ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ РАН
ИНСТИТУТ ИСТОРИИ И АРХЕОЛОГИИ УРО РАН
ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
ПЕРМСКИЙ ОБЛАСТНОЙ КРАЕВЕДЧЕСКИЙ МУЗЕЙ
АДМИНИСТРАЦИЯ ПЕРМСКОЙ ОБЛАСТИ
Посвящается 100-летию О.Н.Бадера
МЕЖДУНАРОДНОЕ
(XVI УРАЛЬСКОЕ)
АРХЕОЛОГИЧЕСКОЕ СОВЕЩАНИЕ
Материалы международной научной конференции
6-10 октября 2003 г.
Пермь 2003

БЬк 63.4 (2)
М 432
Печатается по решению редакционной коллегии материалов международной научной
конференции
Редакционная коллегия:
А.Ф. Мельничук (отв. редактор)
Г.П.Головчанский (зам. редактора)
д.и.н., проф. А.М.Белавин
С.Н.Коренюк
А.С.Жуковский (отв. секретарь)
д.и.н., проф. Г.Н.Чагин
Международное (XVI Уральское) археологическое совещание: Материалы
международной научной конференции 6-10 окт. 2003 г. - Пермь:, 2003. - 268 с.
ISBN 5-7944-0393-4
В сборнике публикуются материалы Международного (XVI Уральского)
археологического совещания, которое состоялось в г.Перми 6-10 октября 2003 г. Сборник
рассчитан на археологов, историков, этнографов, краеведов, учителей, студентов
исторических факультетов и всех любителей древней истории.
© Пермский государственный университет, 2003
© Институт археологии РАН
© Институт истории и археологии УрО РАН, 2003
ISBN 5-7944-0393-4	© Коллектив авторов, 2003

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
3
О.Н.БАДЕР В РОССИЙСКОЙ АРХЕОЛОГИИ
Васильев И.Б. (Самара)
ВОСПОМИНАНИЯ О ВСТРЕЧАХ С ОТТО НИКОЛАЕВИЧЕМ БАДЕРОМ
Мне посчастливилось на протяжении более десяти лет, правда эпизодически, встречаться с Отто
Николаевичем. Естественно, в данной небольшой статье невозможно даже кратко рассказать о них. Может
быть, когда-нибудь.
Первая встреча произошла, когда в Уфе в 1969 году проходила «Сессия по этногенезу башкир». Мы с
башкирскими археологами В.Горбуновым и В.Ивановым, тогда студентами Башкирского государственного
университета, стояли у входа в здание, где проходила сессия, и увидев Отто Николаевича в своем традиционном
берете, который шел на открытие, дружно поздоровались: «Здравствуйте, Отто Николаевич!» Он подошел, пожал
нам, студентам, руки и спросил: «Где мы с Вами встречались?». Я ответил: «Мы знакомы с Вами по лекциям
Галины Ивановны Матвеевой и по фотографиям». Он сказал: «Спасибо».
В этот его приезд в Уфу мы успели с ним и Г.И.Матвеевой съездить на восток Башкирии в Ашу, где в
пещере один из студентов БГУ нашел кости древних животных. Человека не нашли, но кости, которые мы
отправили в Москву палеонтологу В.И.Громову, вызвали у него интерес и пополнили палеонтологическую
карту Южного Урала как «Ашинская пещера». Но самое главное - мы общались с Отто Николаевичем целый
день и он много рассказывал о своей учебе в МГУ, работе в разных организациях в Москве, в Перми, экспедициях
на Оке и в Крыму.
По приглашению О.Н.Бадера в августе 1969 г. я поехал на раскопки стоянки Сунгирь. Это была одна из
моих первых экспедиций - до этого я был лишь на практике с Г.И.Матвеевой в Башкирии на памятниках эпохи
железа и бронзы. Здесь же познакомился с методикой раскопок памятников каменного века, более того -
палеолита. Работал, естественно, «на лопате», но раскопки зачистками и иногда косым «спицинским штыком»
I) фиксация каждой находки на крупномасштабных планах горизонтами по 5 см и, что самое главное, Отто
Николаевич подробно объяснял, как читать мельчайшие изменения структуры культурного слоя в плане и
профиле, что очень помогло мне в дальнейшей работе. Он много рассказывал об истории открытия Сунгирьской
стоянки, о раскопках, о находке первого погребеня. Еще до находки знаменитых «сунгирьских мальчиков»
(один из которых при дальнейшем изучении М.М.Герасимовым оказался девочкой), он показывал на два охристых
пятна и говорил, что здесь будет что-то интересное. Там и нашли это погребение. К сожалению, мне нужно
было возвращаться в Уфу, и на расчистке этого уникального захоронения побывать не удалось. Отто Николаевич
позднее показал уже его монолит в подвале Института археологии. Ну что же, не удалось, так не удалось, но до
сих пор, читая лекции по археологии студентам, выступая перед школьниками и краеведами, я рассказываю об
этом - одном из наиболее интересных палеолитических памятников России, Европы, Мира не по книжкам, а
предметно, посмотрев, покопав, потрогав, послушав О.Н.Бадера. Рассказывая студентам и об одном из
крупнейших археологов - Отто Николаевиче, о его отношении к археологии, к своим коллегам, к ученикма (и
\ ченикам учеников - своим археологическим детям и внукам, как он нас называл), я показываю слайды и
фотографии, снятые на Сунгире, в Каповой, в Жигулях, говорю не о мифической фигуре, а о живом человеке с
его удачами и неудачами, с трудностями в жизни, оптимисте, учителе почти всех Урало-Поволжских археологов
О.Н.Бадере.
На следующий день после защиты диплома в БГУ в 1973 году, мы с моим отцом, Васильевым Борисом
Александровичем, на УАЗике уехали в Капову пещеру. Там работала экспедиция Отто Николаевича и
одновременно снимался научно-популярный фильм «Встреча с далеким земляком». Нам повезло, Моснаучфильм
привез громадную передвижную электростанцию, проложили кабели и осветили пещеру, так как ее не освещали
ни до, ни после этого, рисунки отмыли от копоти и грязных лап посетителей пещеры. Отто Николаевич с грустью
показывал широкую серо-коричневую полосу, приблизительно на уровне плеча человека (широкую потому, что
посетители были разного роста, а они шли по пещере в фонарями или факелами в одной руке, а другой рукой
они держались за стену пещеры на уровне плеча). Но это не беда, говорил Отто Николаевич. Хуже, что многие
посетители оставили на стенах пещеры свои невежественные визитные карточки: «Вова», «Руслан», «Маруся».
Отго Николаевич рассказывал, что поверх рисунков за которыми и полезли в пещеру посетители, но не увидели
их, была надпись (к счастью не нацарапанная, а написанная углем) «Мы из Читы». Отто Николаевич много
рассказывал о Каповой пещере и ее открытии, о других пещерах, о пещерной живописи Франции, Италии,
Испании, об открытии мустье, раскопках Волчьева Грота в Крыму, об открытии исследовании Балановского
могильника на Волге и о многом другом.
Мы довольно часто встречались на разных студенческих и «взрослых» конференциях. Сейчас все и не
вспомнишь: Уфа, Курган, Пермь, Москва, Самара и др.. А так он меня считал своим археологическим внуком (
У\ учился в Башкирском государственном университете у Галины Ивановны Матвеевой, а она - в Перми у Отто
Николаевича), он очень много рассказывал о учебе в МГУ, о жизни до войны, о первых месяцах войны (он ушел
добровольцем в Московское ополчение, но по приказу Сталина всех немцев с фронта отправили в ссылку, всех,
будь то немецкий коммунист - доброволец или наш, русский немец, предки которого не одно поколение жили
в России и который считает ее, а не Германию своей Родиной), о работе в годы войны в Магнитогорске и

Материалы международной научной конференции
Тагиле, где он с женой Марией Александровной и маленьким Колей Бадером исследовали одну из интереснейших
неолитических стоянок Урала - Полуденку. До сих пор помню его слова: «Когда один копаешь стоянку, то
понимаешь ее совсем не так, как если раскапываешь с большой экспедицией» Кроме того, ему нужно было
каждый день ходить за 12 километров отмечаться в милиции как высланному. В 1946 году Отто Николаевичу
разрешили уехать из Тагила, но в Москву не пустили, и он выбрал Пермь. И хотя он очень переживал, что не
пустили в Москву, а только в Пермь. Для него это была большая неприятность и он очень переживал это, а
уральской археологии повезло. Здесь, в Пермском (тогда еще Молотовском) университете, он организовал
Камскую археологическую экспедицию (в зоне строительства Камской ГЭС), археологический кружок, кабинет
археологии, руководил созданием музея, создал Пермскую (Бадеровскую) школу археологии, из которой вышли
такие видные археологи, как В.Ф.Генинг, В.А.Оборин, В.П.Денисов, Б.Г.Тихонов, В.А.Могильников,
Н.Л.Мажитов, Г.И.Матвеева и др. Он рассказывал о самых разнообразных событиях, серьезных и смешных, но
всегда очень интересных. Например, как нашли уникальную серебряную Сасанидскую чашу, из которой коми-
хозяйка кормила поросят и с удовольствием поменяла на купленный в сельпо цинковый тазик. О том, как он
насыпал в рот Володи Оборина, спящего на спине с открытым ртом, ложку соли и в ответ на возмущенный
вопль Оборина «Какая сволочь мне соли насыпала», он ответил «Это не сволочь, это я». Всего здесь не написать.
Хочу лишь заметить, что всегда он ни один вопрос не оставлял без ответа и обстоятельно, интересно, доходчиво
отвечал, рассказывал, поправлял. Обладая отличной памятью и наблюдательностью он, я думаю, мог бы
вспомнить если не каждый день, то каждый месяц своей жизни. Особенно он любил общаться со студентами,
был не один раз на студенческих конференциях, выступал при обсуждении докладов. Например, в Кургане на
Уральской студенческой археологической конференции, обсуждая доклад одного из студентов, он сказал
примерно следующее «Доклад хорош, аргументирован, с выводами согласен. Советую то-то. Но вот здесь на
плане памятника у Вас две горизонтали сходятся в одну. А они не могут сходиться, только или сближаться или
обрываться. Учтите это в дальнейшем».
Только после смерти Сталина, в 1953 году, Отто Николаевичу разрешили вернуться в Москву, и в 60-е-
70 годы он реализует как полученные ранее материалы, так и новые. Он публикует фундаментальные
монографии «Поселения турбинского типа в Среднем Прикамье», «Балановский могильник», «Древнейшие
металлурги Приуралья», «Бассейн Оки в эпоху бронзы», «Сунгирь. Верхнепалеолитическая стоянка»,
е Верхнепалеолитическая стоянка Сунгирь» (в соавторстве с В.Н.Сукачевым и В.И.Громовым), «Капова пещера»,
«Памятники балановской культуры» (в соавторстве в А.Х.Халиковым) и др. Эти работы до сих пор являются
настольными книгами археологов Волго-Уралья, используются студентами и аспирантами. Но к сожалению,
молодежи их трудно достать, а в библиотеках часто они так потрепаны, что с ними трудно работать, их нужно
переиздавать.
В 70-х годах было принято решение о строительстве Нижнекамской ГЭС, и соответственно, выделены
средства на проведение охранно-спасительных работ в зоне затопления. Начальником экспедции, естественно,
был назначен О.Н.Бадер, имеющий большой опыт работы на Камской ГЭС. Выделены они были, но перечислили
деньги только в августе, когда взрослые археологи уже закончили полевой сезон или были в отпусках. А я был
свободен, планов не было, а желание поработать было. По поручению Отто Николаевича, по рекомендации
Галины Ивановны, мы с моим приятелем Мишей Поповым, поехали в разведку. Разведку провели, выбрали два
объекта: Бачки-тау и Какры-куль. Затем подъехала группа студентов БГУ. Так начиналась Нижнекамская
экспедиция, которая дала много интересных материалов. В ней начинали свою научную археологическую жизнь
многие работающие сейчас в Уфе и Самаре археологи - В.Горбунов, В.Иванов, Н.Рутто, М.Обыденов,
А. Выборнов, Н.Овчинникова и др. Отто Николаевич крайне внимательно относился к работе экспедиции, читал
все научные отчеты и расспрашивал о условиях работы, жизни в экспедиции, присутствовал на всех докладах и
сообщениях о работе в ней и т.д.
Он ко всему относился очень внимательно. Например, когда мы с Г.И.Матвеевой в 1973-74 гг.
доследовали могильник у с.Съезжее, который был в то время для Поволжья находкой неожиданной и вызывал
много споров и вопросов, первый, кто живо откликнулся и выступил на нашем докладе на секторе ИА - был
< >гго Николаевич. Да и вообще, все новые материалы мы, когда это было возможно, обсуждали с Отто
Николаевичем. А так как он жил рядом с Институтом на ул. Дмитрия Ульянова, а я, в основном, останавливался
в доме аспирантов и стажеров, через улицу от его дома, мы часто шли от института до дома, обсуждая самые
различные проблемы. Отто Николаевич любил общаться. Ни в Институте археологии, ни в экспедиции, ни на
конференциях он никогда не был один, с ним часто беседовали и седовласые, окружали молодые археологи,
особенно студенты. Он был на Первой Самарской (тогда Куйбышевской) конференции в 1976 году, которая
. <'-дожила начало серии Куйбышевских (Самарских) и Оренбургских конференций по неолиту и бронзе. В
\ чбышеве он был много раз, неоднократно выступал перед студентами в Педагогическом институте (ныне
энверситете).
У Отто Николаевича была мечта: найти палеолит в Жигулях. Он говорил - мустьерский остроконечник
. ть, позднепалеолитическая стоянка в Овраге Подпольщиков есть, полуостров Тунгуз есть, наконец, палеолит
;гь вокруг - на Оке, на Урале, даже на Печоре - палеолитический человек не мог не жить в Жигулях. В 1970
оду он приехал в Самару искать палеолит. В двух наиболее крупных самарских пещерах - Братьев Греве и
. : епана Разина - были проведены раскопки. В пещере Братьев Греве, раскопки которой проводились под
р\ ководством Г.И.Матвеевой, палеолит был не найден, но на значительной глубине у входа обнаружено очажное
пятно, которое по углю (С-14) было датировано эпохой мезолита, а в верхнем слое найдены прекрасные орудия
бронзового века. Меня Отто Николаевич отправил с разведкой в «Жигулевскую кругосветку». Удалось

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
5
обследовать несколько десятков гротов, навесов, несколько небольших пещер, осмотрены памятники более
поздних эпох. Палеолит не нашли. Наиболее интересным оказалось местонахождение костей пещерного медведя
у с.Зольное, несколько ящиков которых мы отправили в Ленинград палеонтологу Н.К.Верещагину, и, как
О.Н.Бадер потом сообщил, это одно из наиболее крупных местонахождений пещерного медведя в России. А
ведь пещера была взорвана и мы раскапывали ее самую дальнюю часть. Большое количество костей медведя
здесь понятно - медведи уходят умирать как можно дольше в глубь пещеры. А человек жил в приустьевой ее
части. То есть, может быть он и жил в этой пещере, но ее взорвали.
Палеолита в Жигулях не нашли. Отто Николаевич считал, что это является результатом непрочности
мела и доломита, из которых сложены Жигулевские горы; приустьевые части пещер, гроты, где и жил человек,
давно осыпались и культурные остатки погребены под многометровыми слоями породы. Утешая нас,
«жигулевских разбойничков», как он нас называл, он шутил: «Не нашли - целее будут. Через 100 лет Вы (он
имел в виду археологов, которые занимаются послепалеолитическими эпохами) все раскопаете, а палеолит
спокойно будет лежать и ждать исследователей». Да и вообще, он говорил: «Я в Крыму обследовал 70 пещер,
гротов и навесов и только в 7 нашел палеолит, вот когда исследуете 70 и не найдете, тогда и будете расстраиваться.
А пока - рано».
О работах О.Н.Бадера в Самарской области и серьезно и не серьезно можно рассказывать много. Как
он беседовал с лесниками Жигулевского лесничества и советовал составить карту пещер и учил как ее грамотно
сделать. Как он рекомендовал на постоянно осматривать склоны Постникова оврага (Оврага подпольщиков),
особенно когда его будут засыпать для улучшения планировки Самары, и говорил: «Когда снесут дома и очистят
склоны - Вы там палеолит когда-нибудь обязательно найдете». И много другое.
Заканчивая, хочу сказать, что общение с этим умным, эрудированным, интеллигентным человеком,
классическим представителем первых русских послереволюционных археологов, оставило сильное впечатление,
принесло большую пользу всем, кто с ним общался. Жаль, что у меня не было с собой диктофона и многое из
бесед с ним потеряно. Не было и видеокамеры, только фотоаппарат. На в целом в памяти он остался как будто
мы расстались не почти 25 лет назад, а лишь вчера.
Выборнов Л.Л. (Самара)
О.Н.БАДЕР И ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ КАМСКОГО НЕОЛИТА
Естественное в настоящее время разделение специалистами сосудов из плотной глины с примесью
песка и рыхлых горшков с органикой на памятниках Прикамья в конце 40-х гг. еще требовало серьезного
обоснования. Наличие Левшинской стоянки не позволяло этого сделать в силу смешанности материалов. Поэтому,
исследование таких «чистых» памятников как Боровое озеро1, Хуторская, Кряжская позволили О.Н.Бадеру и
его ученику В.П.Денисову впервые на достоверной основе поставить вопрос о выделении самобытной
неолитической культуры Прикамья. Это был своеобразный прорыв, так как в сопредельных регионах (Зауралье,
Волго-Окское междуречье) неолитические культуры были уже обозначены, а Приуралье оставалось «белым»
пятном на археологической карте Евразии.
С накоплением источников, О.Н.Бадер сумел достаточно аргументировано очертить территориальные
границы новообразования, включая Нижнее Прикамье и Прибелье. Попытки других исследователей
( А.Х.Халиков, Г.Н.Матюшин) классифицировать эти памятники как волго-камские и прибельские не увенчались
успехом (Выборнов А.А., 1984).
В конце 60-х гг. XX в. в неолитоведении наметилась тенденция к выделению специалистами более
крупных таксономических единиц, чем археологическая культура, и в первую очередь - историко-культурная
область.
В некоторой степени (отмечая, что это дело будущего) солидаризировался с ней и О.Н.Бадер, намечая
r рамках волго-камской историко-культурной области своеобразные группы (культуры) чусовского, Соликамской,
нижнего Прикамья, бассейна Белой и в Коми АССР.
Время показало справедливость осторожности О.Н.Бадера. Современные методы сравнительного
анализа керамического инвентаря свидетельствуют о возможности выделения не историко-культурной области
с входящими в нее культурами, а культуры с локальные вариантами (А.А.Выборнов, 1992).
Выстроенная О.Н.Бадером периодизация камской неолитической культуры со временем
корректировалась (И.В.Калинина, 1979; Р.С.Габяшев, 1978; А.А.Выборнов, 1979). Так, материалы стоянки
Боровое озеро 1, относимые к первому этапу близки хуторским развитой фазы камского неолита. Однако,
О.Н.Бадер неоднократно (1963; 1973; 1978) отмечал, что даже на древнейших поселениях типа Боровое озеро
I керамика не выглядит примитивной, и позволяет предполагать, что со временем будут обнаружены и более
ранние стоянки. Прогноз исследователя полностью подтвердился в результате выявления таких памятников как
Зиарат (Выборнов А.А.), Усть-Букорок (А.Ф.Мельничук ). Усть-Шижма (Наговицын Л.А.), что позволило
ыдслить ранненеолитический пласт камской культуры (А.А.Выборнов, 1988). Что же касается заключительного
>гапа (левшинского или чернашкинского ), то спор об энеолитическом его возрасте (О.Н.Бадер, 1978;
А.А.Выборнов, 1979) принял несколько иной оттенок. Утверждая, что металлические изделия на левшинских
памятниках отсутствуют, следует все же признать наличие контактов лесных охотников Прикамья (особенно в
кэжной его части) - стоянки Непряха (В.П.Денисов), Русский Азибей (Р.С.Габяшев), Сауз II (А.А.Выборнов) -
w лесостепными скотоводами раннеэнеолитической поры.

Материалы международной научной конференции
Гипотеза О.Н.Бадера об автохтонном генезисе камской культуры нашла свое подтверждение в
результате многолетних целенаправленных изысканий памятников позднего мезолита и раннего неолита в
Среднем и Верхнем Прикамье (А.Ф.Мельничук, 2001).
Одной из наиболее спорных сторон изучения неолита Прикамья было соотношение камской
(гребенчатой) культуры с памятниками щербетьского типа с накольчатой керамикой.
Если одни исследователи считали последние наиболее ранними и объединяли с камскими материалами
в одну волго-камскую культуру (А.Х.Халиков, 1969), то другие выделяли их в особую группу периода развитого,
атоипозднего неолита (Р.С.Габяшев, 1978; ГусенцоваТ.М., 1981). В этом плане позиция О.Н.Бадера отличалась
достаточной четкостью. Он полагал, что накольчатые памятники все же являют собой самостоятельную культуру
юго-западного происхождения. Был даже предложен термин «средневолжская» культура в целях четкого
обособления этих материалов (О.Н.Бадер, 1981). Этот термин с уточненным понятием был заимствован
некоторыми исследователями (И.Б.Васильев, А.А.Выборнов, 1988) как наиболее приемлемый для понимания
соотношения этих культурно-хронологических групп. Подтвердились наблюдения О.Н.Бадера и о том, что
накольчатая посуда в Прикамье неоднородна и неодновременна (А.А.Выборнов, 1992) и ее соотношение с камской
культурой представляет весьма сложный процесс (А.А.Выборнов, 2000). Именно в этом плане (культурно¬
хронологическое сосуществование в различных проявлениях камской, ямочно-гребенчатой и накольчатой групп
в Прикамье) можно солидаризироваться с позицией О.Н.Бадера об историко-культурной области Волго-Камья.
ЛИТЕРАТУРА
Бадер О.Н. Древнейшая история Прикамья. 1963.
Бадер О.Н. Волго-Камская этнокультурная область эпохи неолита// МИА. №172. Л., 1973
Бадер О.Н. Хронологические рамки неолита Прикамья и методы их установления //КСИА. № 153. М,
19 78.
Бадер О.Н. Некоторые итоги и перспективы изучения каменного и бронзового веков Урала // Вопросы
air еологии Урала. Свердловск. 1981.
Васильев И.Б., Выборнов А.А. Неолит Поволжья. Куйбышев. 1988.
Выборнов А.А. Металл и левшинская керамика - один комплекс ? // Древняя история Поволжья.
Куйбышев. 1979.
Выборнов А.А. Культурная принадлежность неолита Нижней Белой // Проблемы изучения каменного
вока Волго-Камья. Ижевск. 1984.
Выборнов А.А. Гребенчатая неолитическая керамика лесного Волго-Камья// Проблемы изучения
археологической керамики. Куйбышев. 1988.
Выборнов А.А. Неолит Прикамья. Самара. 1992.
Выборнов А.А. Неолит Прикамья ( некоторые итоги изучения) // Российская археология: достижения
XX и перспективы XXI вв. Ижевск. 2000.
Габяшев Р.С. Хронология неолита Нижнего Прикамья // КСИА. № 153. М., 1978.
Гусенцова Т.М. К вопросу о неолите Камско-Вятского междуречья // КСИА. № 157. М., 1981.
Калинина И.В. Гребенчатая и другие группы неолитической керамики Прикамья // АСГЭ. Вып.20. Л.,
1<*79.
Мельничук А.Ф. Поздний мезолит Среднего Приуралья и проблема происхождения камской
неолитической культуры // XV Уральское археологическое совещание. Оренбург. 2001.
Халиков А.Х. Древняя история Среднего Поволжья. М., 1969.
Голдина Р.Д. (Ижевск)
О.Н.БАДЕР И УРАЛЬСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ
Археологи Урала в этом году отмечают столетие со дня рождения выдающегося отечественного
исследователя Отто Николаевича Бадера. С его именем связано создание на Урале провинциальной,
жизнеспособной археологической школы, которая функционирует более 50 лет. За это время ученики О.Н.Бадера:
11 А.Оборин, В.Ф.Генинг, Г.И.Матвеева, Н.А.Мажитов и другие смогли создать свои собственные научные школы
различных научных центрах Урала.
С Отто Николаевичем Бадером мне довелось увидеться в жизни лишь несколько раз. Впервые это было
959 г., когда он приехал на завершающие раскопки Турбинского I могильника. Помню, что это было для
*1 его кабинета праздничное событие. Все было вымыто, выскоблено, вычищено, ненужное - спрятано. Все
орались в ожидании. Стремительно входит О.Н.Бадер - небольшого роста благообразный старичок, очень
)-ергичный, с короткими седыми волосами, седой бородкой клинышком, греческим носом, серыми глазами -
красивое интеллигентное лицо. Кроме того, О.Н.Бадера отличала своеобразная манера при разговоре склонять
немного голову, как бы подчеркивая внимание к собеседнику, и очень яркая, удивительно точная и образная
речь. Это был образец интеллигентности. Его ученики говорили, что Отто Николаевич даже в бане, где человек
предстает совсем обнаженным и беззащитным, не терял своей интеллигентности. В археологическом кабинете
Пермского госуниверситета он был чем-то вроде спустившегося с неба сверхчеловека и его авторитет был

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
1
непререкаем. Собственно в поле мне с ним работать не привелось - лишь мельком мы встречались на раскопках
легендарного Турбинского I могильника в окрестностях г.Перми в 1959 г. и летом 1960 г. при исследовании
Бойцовских поселений на Средней Каме. Но там он был недолго, приехав с небольшой инспекционной проверкой.
Пожалуй, больше впечатлений оставила встреча 1974 г. в Кургане, где состоялась очередная студенческая
Урало-Поволжская конференция. Ее основным организатором в этом году была тогда преподаватель Курганского
педагогического института Тамила Михайловна Потемкина - очень обаятельная и увлеченная наукой женщина.
Я привезла на эту конференцию четырех своих самых первых и поэтому дорогих для меня студентов-археологов
I курса: Л.Макарова, Г. Анонову (Журавлеву), Р.Кабирова, С.Киселеву. Доклады всех были отмечены дипломами.
О.Н.Бадеру был уже 71 год, но он был очень энергичен, присутствовал на всех заседаниях, выступал с
доброжелательной оценкой студенческих докладов. На меня огромное впечатление произвело его выступление
на заключительном заседании конференции о перспективах уральской археологии. Он говорил очень вдохновенно
и красиво. Честно говоря, мне удалось в жизни слышать не многих, столь одаренных ораторов. Студенты были
все им очарованы. О.Н.Бадер помог мне в решении вопроса о проведении следующей Урало-Поволжской
археологической конференции в 1974 г. в Ижевске, Удмуртском университете. Эта конференция в значительной
мере способствовала формированию научной школы археологов Удмуртии.
Последняя наша встреча с О.Н.Бадером состоялась в 1978 г., когда я пришла попроведать его в больнице
в Москве во время моей командировки. Он был уже тяжело и неизлечимо болен. Я нашла его сидящим на
скамейке в скверике больницы. Он очень похудел, и сострадание не оставляло меня ни на секунду. Он был бодр
и строил многочисленные планы на будущее. В частности, он был увлечен идеей экспедиции по пути Ермака в
Сибирь. Примерно определял, как построить маршрут, кого пригласить, что копать. Но, увы, его планам уже не
суждено было сбыться. Мы тепло расстались, но больше уже никогда, к сожалению, не увиделись.
О.Н.Бадер был удачливым полевиком, что очень важно для археолога. Велики его заслуги в области
изучения палеолита. Он первым высказал предположение об освоении Урала древним человеком в ашель-
мустьерское время (1947), наметил пути возможного проникновения людей на Урал, исследовал
палеогеографические условия и особенности материальной культуры этого времени. О.Н.Бадером были изучены
такие уникальные памятники палеолита как Островская стоянка на р.Чусовой (самый северный в то время
палеолитический объект), а также Каповая (Шульганташ) пещера в Башкирии, единственная в нашей стране,
содержащая великолепные образцы полихромной живописи (1947; 1948; 1960; 1965; 1967).
Честь открытия эпохи мезолита на Урале также принадлежит О.Н.Бадеру. В 1947-48 гг. он, исследуя
Нижнеадищевскую стоянку на р.Чусовой, обратил внимание на необычную микролитоидность части ее
каменного инвентаря. Этот комплекс, отличающийся малыми размерами каменных изделий, был отделен им от
остального инвентаря, и впервые были определены характерные варианты каменных орудий эпохи мезолита
Приуралья (1951).
В начале 50-х гг. под руководством О.Н.Бадера были открыты и исследованы на Средней Каме Кама-
Жулановская стоянка (1954), Ольховско-Первомайская, Барская Пристань, Заозерская. В 1951-1952 гг. им же
было раскопано одно из мезолитических поселений Верхней Камы - Огурдино в Усольском районе (1960;
1966). Полученные материалы позволили О.Н.Бадеру довольно убедительно идентифицировать каменную
индустрию эпохи мезолита и, хотя в большинстве своем это было произведено лишь типологически, дальнейшие
исследования подтвердили его предвидение.
Значителен вклад О.Н.Бадера в изучение на Урале и нового каменного века (неолита). В 1947-1948 гг.
он открыл и исследовал на р.Чусовой стоянку Боровое Озеро 1, в 1950 г. - стоянку Боровое Озеро II, в 1947 г. -
обследовал Верхнеадищевскую стоянку. Большие раскопки были проведены им в 1947-1951 гг. на поселении
Бор I (1953). В 1951 -1952 гг. он раскопал стоянку Базов Бор в устье р.Иньвы, где были выявлены и неолитические
остатки (1953; 1954).
В эти же годы накопление материала по неолиту шло и в Среднем Прикамье. В 1952 г. О.Н.Бадер
исследовал Сенную стоянку в Частинском районе. Интересные материалы были получены О.Н.Бадером и
А.И.Чистиным в 1954 г на Первомайском поселении в Осинском районе. Неолитический комплекс был
обнаружен в 1959-1960 гг. О.Н.Бадером на поселении Бойцово I напротив с.Частые (1961). В 1949 г. им был
исследован оригинальный памятник эпохи неолита - Писаный камень на р.Вишере, где обнаружены не только
наскальные изображения: фигуры лосей, медведей, рыб, соболей, людей, сцены охоты человека на зверя, ловли
рыбы, камлания шамана, схема-карта этого микрорайона - но и под скалой - культурный слой с находками
неолитической посуды, а также каменные и костяные изделия (1954).
О.Н.Бадером успешно были решены многие проблемы эпохи неолита. В частности, им обоснованы
хронологические рубежи неолита - V - середина III тыс. до н.э. (1978), разработана трехступенчатая
периодизация этой эпохи: I - боровоозерский, II - хуторской, III - левшинский (переходный к энеолиту) этапы.
В последующем работа с неолитическими материалами привела его к мысли о близости материалов поселений
Боровое Озеро I и Хуторского к необходимости отнесения их к одному этапу - хуторскому. Интуиция
исследователя, основанная на превосходном знании малейших особенностей материальной культуры, позволила
предположить О.Н.Бадеру о грядущем открытии в Прикамье памятников ранненеолитической поры и о
заполнении лакуны между поздним мезолитом и неолитом. Это предположение со временем оправдалось. Такие
памятники появились: Усть-Букорок, Мокино и другие.
С деятельностью О.Н.Бадера и его учеников связан настоящий бум открытий поселений эпохи энеолита
в Прикамье. За 13 лет работы (1947-1959 гг.) ими было раскопано 55 поселений этого времени, около 30000
кв.м культурных слоев и 163 жилища (1961). Опираясь на эти уникальные материалы, О.Н.Бадер обосновал

Материалы международной научной конференции
выделение энеолитической культуры в Прикамье, назвав ее турбине кой. Он относил.эту культуру к эпохе бронзы,
разработал ее хронологию, разделив эти древности на 2 этапа: гаринский и борский; выделил два локальных
варианта - чусовской и осинский; рассмотрел вопросы развития хозяйства и происхождения культуры. В
дальнейшем анализ металла турбинских могильников позволил Е.Н.Черных доказать разновременность их
материалов и гаринско-борских поселений (1970). Сейчас термин «1урбинские» по отношению к последним не
используется, а гаринско-борские материалы уверенно сопоставляются с эпохой энеолита.
О.Н.Бадер раскопал уникальный Балановский могильник эпохи энеолита, оставленный пришлым
населением - северными индоевропейцами, еще не разделившимися прото-балто-славяно-германцами или
гтротобалтами. Материалы этого памятника явились основой для выделения особой балановской культуры (1950),
им была выполнена ее подробная характеристика (1961,1963), позднее - совместно с А.Х.Халиковым разработана
четырехступенчатая периодизация культуры: балановский этап (первая половина II тыс. до н.э.), атликасинский
(XV-XIV вв. до н.э.), ошпандинский (XIII-XII вв. до н.э.) и хулаеючекий (XI-IX вв. до н.э.) (1976).
Среди уникальных объектов, исследованных О.Н.Бадером - известнейшие Турбинские I, II могильники,
расположенные напротив устья р.Чусовой. В 1958-60 гг. он раскопал на первом 4251 кв.м площади, около 100
захоронений, собрал сотни единиц уникального инвентаря, что явилось одной из мощных составляющих частей
источников для решения сейминско-турбинской проблемы.
О.Н.Бадер был выдающимся археологом поистине энциклопедических знаний и интереса. За пределами
предложенного краткого перечня его основных исследований остались многочисленные материалы раннего
железного века, раннего и позднего средневековья, которыми он щедро делился со своими учениками. Благодаря
его неуемной энергии, пунктуальности и трудолюбию уральская археология с 50-х гг. занимает одно из достойных
мест в отечественной науке.
Дубова К А. (Москва)
О.Н. БАДЕР, СЕДОЙ УРАЛ, ПАЛЕОЛИТИЧЕСКИЙ СУНГИРЬ И АНТРОПОЛОГИЯ
Каждый из нас по-своему воспринимает окружающий мир и людей, с которыми привелось встречаться.
-п этого общения остаются разные воспоминания - они могут быть в виде живописных картин, ярких фраз,
лрасочных рассказов. Мне посчастливилось быть знакомым со многими большими учеными и замечательными
тюдьми, и было бы неправдой сказать, что Отто Николаевич Бадер являлся для меня человеком, который
перевернул всю жизнь или заставил на многое посмотреть другими глазами. Но очень недолгое общение с ним
во время двух экспедиций - на Урал и во Владимирскую область на Сунгирь - основало в душе целый неведомый
ранее мир, в котором бесконечно далекая древность тесно связана с современностью. Познание же этого мира,
хотя и заполнено большим количеством рутинной работы приносит большую радость открытия. Но начать,
видимо надо с начала.
В программу подготовки студентов на кафедре антропологии Биолого-почвенного факультета МГУ до
сих пор входит археологическая практика. Многие годы ее организовывала и проводила чудесный человек и
замечательный преподаватель Мария Степановна Акимова. В 1968 году состояние ее здоровья уже не позволило
/{слать это, и она обратилась с просьбой к Отто Николаевичу взять в экспедицию хотя бы часть студентов
нашего курса. Курс наш и следующий отличались от предшествующих и последующих. Дело в том, что в 1966-
! 967 гг. (а археологическая практика проводилась на после второго курса) проходила очередная реформа среднего
образования - 11-летка сменялась 10-леткой. Поэтому одновременно оканчивали школу учащиеся десятых и
одиннадцатых классов, т.е. поступающих в вузы было в два раза больше, чем в обычные годы. Практически все
вузы значительно увеличили число мест на первых курсах. Конкурс, тем не менее, оказался очень большим.
Например, в 1966 г. на нашем биофаке необходимо было сдать все четыре конкурсных экзамена на 5, и только
по сочинению достаточно было получить положительную оценку. В результате образовался конкурс поступающих
и на кафедру антропологии, чего не было многие годы. Всего на кафедру нас приняли 11 человек. Для справки
скажу, что обычно ранее (да и сейчас) на кафедре специализируется не более 3-4 человек, бывают годы, что и
один студент. Конечно, взять такое число студентов не археологов, да еще и девушек (на нашем
антропологическом курсе, в отличие от следующего, был всего один молодой человек - И. Николенко, да и тот
па третьем курсе ушел в академический отпуск), в экспедицию вряд ли кто согласился бы.
О.Н. Бадер дал согласие на участие в практике пяти «антропологинь». Не скажу, чтобы все студентки
:лремились поехать именно в археологическую экспедицию. Интересы были разные: кто-то уже определился и
?сшил заниматься проблемами, больше связанными с морфологией человека, медициной или спортивной
птропологией, кто-то заранее боялся полевых условий, которые предполагали некоторую бытовую
неустроенность, жизнь в палатках и прочее. Имя Отто Николаевича тогда нам, интересовавшимся больше
отологией и медициной, не было известно ничем, кроме того, что нам кратко рассказывала М.С. Акимова,
' спевшая прочитать только палеолит на лекциях по археологии СССР. Мое большое желание поехать просто в
археологическую экспедицию (даже неважно на север, на юг, на запад или восток!) было предопределено: еще
и детстве, начитавшись «Мифов Древней Греции» Куна и посетив на раз Египетский зал Музея изобразительных
искусств им. А.С. Пушкина я только и мечтала принять участие в каких-нибудь раскопках.. Сокурсницами -
Фалиной Рыкушиной, Светланой Ефимовой, Татьяной Нестеренко и Еленой Саяпиной, - к которым я
присоединилась, двигали, наверное, похожие причины.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
9
Первое посещение Института археологии не оставило в памяти ярких впечатлений. Негромко говорящий
типично профессорского облика невеликого роста Отто Николаевич, кроме того, что перечислил предметы и
одежду, которые необходимо взять в экспедицию, наверняка, нам многое рассказывал и о тех памятниках, которые
мы будем раскапывать. Но, к своему стыду, должна сказать, что надо мной, видимо, довлела сама мысль, что
едем на раскопки. Тому, что это будет на Урале, что едем до Перми, что будем работать в экспедиции самого
О.Н. Бадера,... значения почти не придавалось. Тем более, что Пермь была тогда закрытым городом и даже
упоминать ее в прессе не рекомендовалось, и поэтому название этого населенного пункта совсем ни о чем не
говорило. Мне даже думается, что если бы мы тогда собирались в экспедицию, например, в Перу или на Аляску
отношение было бы такое же: неважно куда - главное копать и что-то найти. Об экспедиционной романтике, в
тот год еще 22-24-х летние, мы ничего не знали. Видимо, в этом же была причина и того, что дорога до Перми
совсем не запомнилась.
Встретил нашу пятерку на вокзале В. Оборин. Затем нас поселили на несколько дней до отъезда в поле
в университетское общежитие. Первым ярким впечатлением было посещение Пермского университета, кабинета
археологии. Конечно, нигде, кроме Москвы и курортов, не бывши ранее, обращаешь внимание, в общем-то, на
мелочи. Прежде всего, удивило, что здание находится в непосредственной близости от главного
железнодорожного вокзала города - Перми II. Небольшое по сравнению с МГУ здание университета понравилось
своим внешне уютным видом, ухоженным садиком перед главным входом, лестницей. А внутри все было очень
похожим на студенческий учебный быт и в Москве: отнюдь не вчера сделанный ремонт, дореволюционные (во
всяком случае, так казалось) экспозиционные шкафы до потолка, доски-щиты с объявлениями на стенах. Книжно¬
столовые лабиринты археологического кабинета, заведующий кабинетом В.А. Оборин, другие молодые и не
очень археологи, с большим пиитетом относящиеся к Бадеру, находки, кое-где лежащее экспедиционное
оборудование - то, что сохранила память. Сам Отто Николаевич был тоже неотъемлемой частью науки,
обитавшей в стенах кабинета. Он спокойно и основательно обсуждал с коллегами текущие научные проблемы,
говорил о своих планах на полевой сезон 1968 года, о новых исследованиях и публикациях. Здесь же в кабинете
мы познакомились с некоторыми пермскими участниками экспедиции - палеозоологом Ириной Кузьминой,
студентами-археологами Людмилой Михайловой, Александром Мурыгиным, Борисом Чемериским, Алексеем
Гассом и другими. В Перми же к экспедиции присоединился студент истфака МГУ Алексей Юрасовский,
приехавший на Урал вместе с Бадером.
Отъезд в поле также был очень будничным. Не было ни суеты вокруг экспедиционной машины, ни
погрузки в нее лопат, спальников, продуктов, раскладушек и других необходимых вещей. Мы с рюкзаками
просто сели в обычный «сидячий поезд» (вагон с сиденьями, как в самолете), идущий на север в сторону Кизела,
и доехали до станции «Усьва». Пройдя несколько километров по одноименной речке и поднявшись вверх на ее
высокий берег, мы оказались на древней террасе, где и разбили лагерь. Основную часть тяжелых вещей -
палатки, лопаты, какие-то необходимые продукты (ближайший населенный пункт оказался не ближе 5 км от
стоянки) несли молодые люди. Были у нас и специальные емкости для воды, т.к. лагерь находился вблизи реки,
но на высоте метров 200 от нее. Отто Николаевич шел наравне с нами, также нес небольшой рюкзак. Нелишне
будет упомянуть, что здесь же мы отмечали и 65-летие ученого, изготовив торт из печенья и распив одну на всех
бутылку красного вина.
Раскапывали пещерную стоянку, известную как Белые столбы. Больше всего поражало тогда, что пещера
находится так высоко над рекой. Очень трудно, плохо зная историческую географию, представить себе, что
реки не всегда текут по одному руслу, что высота гор в наши дни отличается от таковой в древности, что
природные условия тысячи лет назад и сейчас в одном и том же месте также рознятся между собой. Именно об
этом и в целом о древнейших насельниках Урала были беседы в короткие июньские вечера у костра. Отто
Николаевич очень образно говорил о похолоданиях, потеплениях, древних миграциях, просвещая нас,
антропологов, знавших в большинстве историю только в том объеме, в котором ее дает средняя школа. Сейчас,
по прошествии стольких лет, мне трудно точно сказать, что мы узнали об истории Приуралья тогда, а что
значительно позднее почерпнули из книг. Но навели нас на чтение этих книг, а в некоторых случаях и на
направление исследований именно экспедиционные беседы с Бадером.
После Белых столбов мы переместились через г. Александровск по узкоколейке до пос. Талого, а оттуда
до п/л Анюша, стоящего на речке Чаньве. Все три населенных пункта были тесно связаны с системой ГУЛАГа.
Поселок-лагерь Анюша (именно так расшифровывается сокращение п/л) представлял собой небольшой поселок
при лагере не самого строго режима. В поселке жила часть обслуживающего лагерь персонала, а также бывшие
заключенные, которым некуда было уезжать. В этом месте к нам присоединились краевед Коновалов, который
многие годы участвовал в экспедициях Бадера, его сын и еще несколько студентов-историков из ПГУ. Там
раскопки велись в двух гротах. Один мы прозвали «Черные кости» за то, что дым от разведенного в нем костра
шел не наружу, а внутрь грота. Поэтому, работая в глубине его, мы вынуждены были слегка «коптиться». Свод
этого грота, как и многих других, обвалился еще в древности. Его остатки представляли собой огромные
каменные глыбы, поэтому культурный слой, включавший не только кости вымерших животных, но и кремневые
орудия, приходилось некоторые время почти «выковыривать» между камнями.
Второй грот - Близнецова или Радужный - был более богат находками. Именно там у меня задрожали
руки, когда около его стенки в палеолитическом культурном слое я нашла нижнюю челюсть свиньи. По общей
морфологии кости и не особо крупным размерам зубов, пока не видно их целиком, челюсть очень сходна с
человеческой. В этом же гроте, сидя на большом камне у входа в него, Отто Николаевич с увлечением рассказывал
нам, как палеолитический мастер сидел на этом камне и, умело владея сложной техникой обработки кремня,

Материалы меэюдународной научной конференции
изготавливал орудия, скопление которых мы нашли около того же камня. Здесь же чудеса археологического
чутья были продемонстрированы Коноваловым. Когда мы, аккуратно расчистив не один десяток сантиметров
ку зьтурного слоя на одном из участков раскопа, отчаялись найти хоть какой-либо обломок кремня, практически
в том же месте он, проработав те 10 мин, что мы были на перерыве, обнаружил пару очень хорошо обработанных
орудий.
Не помню, чтобы Отто Николаевич как-то очень назидательно учил нас делить раскоп на квадраты,
тчищать все на одном уровне. Он без всяких хитростей сказал нам и более опытным участникам работ в самом
канале, что надо делать, а мы это выполняли. Конечно же, это не означает, что мы работали без ошибок, которые
исправлялись также просто. Самое ценное и интересное было, как Бадер рассказывал нам о своем видении
жизни наших далеких предков, как они могли изготавливать орудия, выбирать место для жилья. Благодаря этим
рассказам, люди верхнего палеолита (да и других, более поздних эпох) не стали казаться некими ничего не
знающими и не умеющими варварами. Наоборот они предстали весьма талантливыми, обладающими многими
достойными качествами, которых не хватает нашим современникам. Может быть, профессионалы-археологи с
усмешкой прочтут эти строки, но не стоит забывать, что кафедра антропологии находится на Биологическом
факультете.
На следующий, 1969 год Отто Николаевич пригласил всех антропологов, проходивших практику на
Урале, на раскопки крупной палеолитической стоянки около г. Владимира - Сунгирь. Раскопки там велись уже
много лет, и в задачи летнего сезона входило определение границ стоянки, чем мы и занимались. Июнь оказался
не очень удачным для работ: часто днями шел дождь, что при глинистой почве сильно задерживало раскопки.
Но площадь за месяц работ была вскрыта большая. По прошествии тридцати с лишним лет могу сказать, что
гем летом мы были свидетелями того как организуется и работает настоящая большая экспедиция. Конечно, у
Вадера были помощники-заместители, но двигателем всего механизма был именно Отто Николаевич. Он
аккумулировал всю информацию, собранную за день, определял в какую сторону расширять раскоп, где
необходимо увеличить число рабочих, а где можно обойтись их малым количеством. В течение рабочего дня он
; с один раз подходил на все раскапываемые участки, беседовал со многими из нас. Как мне представляется, он
'ьш по настоящему демократичен. Он был одинаково уважителен со всеми - своими ровесниками, студентами,
юфером, рабочими. Со всеми разговаривал спокойно, не повышая голос. И в то же время твердо требовал
пределенного порядка в экспедиции, не поощряя пьянства и излишнего веселья после отбоя.
А вот в день археолога собралось более 50 человек (основной состав был 20-30 чел.), все веселились от
души и у костра, и всю оставшуюся ночь. И было посвящение в археологи, и пели песни, в том числе с
Владимиром Сидоровым «По степи зноем раскаленным...». Да, собственно об этой экспедиции можно было
бы написать отдельно не одну страницу воспоминаний.
Самым сильным огорчением до сих пор остается тот факт, что через пару недель после нашего отъезда
с Сукгиря (мне и Галине Рыкушиной надо было ехать в командировку в обезьяний питомник в Сухуми для
сбора материала к курсовой работе) было обнаружено то самое знаменитое двойное погребение детей. А мы-то
старательно зачищали следы солифлюкции (слово, впервые услышанное и даже понятое именно на Сунгире),
подметали и до почти полированного состояния зачищали нижние челюсти и кости конечностей мамонтов для
«киношников», снимавших документальный фильм о раскопках, радовались находкам мелких обломков кремня.
Одним словом - определяли границы стоянки. А в нескольких метрах от нас оказалось уникальная находка!
Надо сказать, что и Отто Николаевич ни один раз перед нашим отъездом предлагал нам остаться...
Можно спросить, а при чем же тут антропология? Хочу сказать, прежде всего, что участие в экспедиции,
которые организованы такими большими людьми, каким был Отто Николаевич, не просто дает возможность
понять, как надо проводить раскопки. Хорошо известно, что в полевых условиях у всех проявляются как самые
хорошие качества, так и недостатки. Сам человек имеет возможность проверить, на что он способен, особенно
эсли экспедиция проходит не в санаторных условиях, а именно в полевых. Кроме того, студенту-биологу такая
экспедиция дает возможность прочувствовать, что человек - существо социальное. Это же даже не сразу осознать
можно, что ты ходишь по той же земле, по которой люди ходили многие тысячи лет назад, держишь в руках,
найденные тобой же орудия, сделанные те же тысячелетия назад! Биологическое образование дает возможность
понять, как много общего между животным и человеческим миром, а археологическая практика - хотя бы
частично окунутся в мир предков и увидеть, человек все-таки значительно отличается от животных. Кстати
сказать, мне представляется, что малые ныне возможности для участия археологов и этнологов в научных
обсуждениях совместно с антропологами значительно обедняют все исследования. Опыт показывает, что
комплексность делает все работы значительно более выигрышными. Поэтому и более тесное сотрудничество
антропологии, археологии и этнологии уже на стадии подготовки специалистов весьма благоприятно сказалось
бы на всех трех дисциплинах, а также на объективности познания биологических и социальных закономерностей
истории человечества.
В заключение необходимо отметить, что поколение наших учителей, блестящим представителем
которого был Отто Николаевич, понимало и эту проблему, привлекая для своих исследований данные указанных
паук.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
11
Зимина МЛ. (Москва)
ОТТО НИКОЛАЕВИЧ БАДЕР
О.Н.Бадер родился 29 июня 1903 г. в с. Александровском Гадячского уезда Полтавской губернии.
Юношеские годы его прошли в Смоленской губернии близ г.Белого, где отец многие годы служил
лесничим. Он рано, еще в школьные годы, заинтересовался историей и уже в гимназии организовал
первое в городе краеведческое общество, а 1924 г. участвовал в работе 1-го Всероссийского съезда
краеведения.
В 1922-1926 гг. О.Н.Бадер учился на археологическом отделении факультета общественных наук 1-
го Московского государственного университета, в это же время на кафедре антропологии изучал
антропологию, палеоэтнологию, этнографию. Это дало ему возможность впоследствии использовать в
своих исследованиях междисциплинарный подход. Его сокурсниками были А.В Арциховский, А.Я.Брюсов,
П.А.Дмитриев, Л.А.Евтюхова, А.П.Смирнов, М.Е.Фосс и др. Они образовали археологический кружок,
который вел В.А.Городцов. Среди его преподавателей- Д.Н.Анучин, В.А.Городцов, В.В.Бунак, Б.А.Куфтин,
Б.С Жуков. О.Н.Бадер принимал участие в археологических экспедициях В.А. Городцова, Б.С. Жукова,
М.В.Воеводского. Будучи специалистом - археологом в музейном отделе Главнауки Наркомата просвещения,
планировал археологические исследования, разрабатывал методику учета археологических памятников и
составления археологических карт, организовывал археологические отделы в ряде областных и районных
музеев - Вязниковском, Дмитровском, Загорском, Кимрском, Нижегородском и др.
О.Н.Бадер, сам будучи романтиком, начинал свою работу в романтический период развития
археологической науки. Деятельность его в предвоенные годы, впрочем, также, как и в послевоенные,
была широка и многогранна. В 1926- 1941 гг. он научный сотрудник, а с 1931 г. - ученый секретарь
Института и Музея антропологии при МГУ, ученый секретарь «Антропологического журнала». Он
читает лекции и руководит специализацией на кафедре антропологии, периодически читает лекции на
оторическом факультете МГУ и руководит практикой студентов. В 1936-1939 гг. он также читал курс
зрхеологии и руководил практической подготовкой студентов-археологов на Высших музейных курсах.
В 1933 - 1941 гг. О.Н.Бадер - научный сотрудник, а с 1937 г. - ученый секретарь МОГАИМК
позднее ИИМК АН СССР, ныне Институт археологии РАН). В 1937 г. О.Н.Бадеру присвоена ученая
степень кандидата исторических наук. С середины 30-х годов он является постоянным членом
Четвертичной Комиссии Академии Наук СССР.
Несколько лет О.Н.Бадер являлся председателем Археологической комиссии Московского научно-
исследовательского бюро краеведения и председателем комиссии по истории Москвы. Работа в московских
комиссиях и археологические исследования в Москве и Московской области занимали особое место в
жизни Отто Николаевича.
Много времени он посвящал методике археологических разведок и еще в 20-х годах разработал
и опубликовал инструкцию, которая прилагалась к Открытым листам,, дававшим право на производство
археологических разведок. О.Н.Бадер, сам будучи прекрасным полевиком, многих своих учеников
обучил искусству нахождения археологических памятников, особенно каменного века, не имеющим,
подобно курганам и городищам ярких внешних признаков.
В 20-х - 30-х гг. О.Н.Бадер вел обширные полевые работы, возглавляя несколько экспедиций -
Окскую, Чувашскую, Крымскую, Азово-Черноморскую Института антропологии МГУ и крупнейшую
экспедицию МОГАИМК на строительстве канала Москва-Волга. Проводя археологические разведки по
берегам Волги и ее притокам - Оке, Клязьме, Проне, Ветлуге, Каме и др., он прошел без малого две
тысячи километров, открыв при этом многие десятки разновременных памятников. Он обследовал находки
палеоантропологических материалов на р. Сходне и близ Хвалынска, исследовал мезолитические и
неолитические поселения на Верхней Волге и мустьерские стоянки Чагарак, Волчий Грот и мезолитическую
стоянку Буран Кая в Крыму, открыл десятки позднемезолитических и неолитических местонахождений на
Крымской яйле и исследовал наскальную живопись Каменной могилы в Приазовье.
В предвоенные годы круг научных интересов О.Н.Бадера чрезвычайно широк и многообразен.
Основываясь на материалах обследованных и раскопанных памятников, он изучал проблемы
антропогенеза, пытаясь проследить переход от неандертальца к человеку современного типа на территории
Восточной Европы, разрабатывал периодизацию Крымского мустье и мезолита, определяя специфику
материальной культуры древнего населения. Опираясь на исследованные неолитические памятники Верхнего
' [оволжья Волго-Окского междуречья, занимался вопросами, связанными с выявлением новых культур (в
частности, Балахнинской, совместно с М.В Воеводским) и их периодизацией, а также выделением локальных
хозяйственно-культурных типов. Исследуя поселения эпохи бронзы, он выделил поздняковскую культуру.
Лзучая материалы памятников поздняковской, срубной и фатьяновской культур, пришел к выводу о
зарождении мотыжного подсечного земледелия в эпоху бронзы, с одной стороны, и скотоводческо-
земледельческом хозяйстве фатьяновских племен, с другой стороны. В эти же годы раскапывал Балановский
могильник, давший в последствии название балановской культуре.
В первые дни Великой Отечественной войны О.Н.Бадер вместе с другими ополченцами МГУ
ушел на фронт. Но в конце 1941 г. его как немца по национальности отозвали с фронта и направили в

Материалы международной научной конференции
с ройармию в г. Нижний Тагил. Затем он работал в Магнитогорске, Свердловске, Нижнем Тагиле. В
i 044-1946 гг. работал в штате Тагильского краеведческого музея, где организовал археологический отдел
и Краеведческое общество. В 1946 г. О.Н.Бадер был награжден медалью «За доблестный труд в Великой
Отечественной войне».
С 1946-1955 гг. О.Н.Бадер доцент Пермского государственного университета, где, помимо курса
археологии, читал историю первобытного общества и этнографию, вел несколько специальных курсов,
создал кабинет археологии и студенческий кружок. В 1947 г. он созвал I Уральское археологическое
совещание. Позже был одним из организаторов Уральской четвертичной комиссии, и ее ученым
секретарем.
В 1947-1958 гг. О.Н.Бадер руководил Камской археологической экспедицией в зоне строительства
Камской гидроэлектростанции. В эти годы он открыл целый ряд археологических памятников, в их числе
палеолитическую стоянку в гроте Медведь камень, начал раскопки палеолитической Островской (имени
Галицкого) стоянки на р.Чусовой, исследовал мезолитические стоянки Нижне-Адищевскую, Огурдинскую
и цр., неолитические поселения Полуденка и Боровое озеро I, Ермаково городище. Раскапывая такие
крупные поселения эпохи раннего металла как Бор I, Боровое озеро И, где было вскрыто большое
количество жилищ, он разработал методику раскопок жилищ. Наряду с другими памятниками, О.Н.Бадер
исследовал Турбинский могильник, по материалам которого, а также поселений гарино-борского типа
была выделена турбинская культура, памятники ананьинской культуры (могильник Скородум и др.).
В 1954 г. стараниями О.Н.Бадера был открыт музей археологии в Пермском государственном
университете с научным хранилищем, насчитывавшим около полутора тысяч вещей. В эти годы началось
сложение его археологической школы. Среди учеников О.Н.Бадера-В.А.Оборин, В.Ф.Генинг, В.П.Денисов,
f И.Матвеева, Ю.А.Поляков, А.Д. Вечтомов, Н.А.Мажитов, Б.Х.Кадиков и др.
В 1955 г. О.Н.Бадер возвратился в Москву и стал старшим научным сотрудником ИИМК АН
ССР. В 1956-1959 гг. заведовал камеральной лабораторией Института, читал курс лекций по каменному
зеку на кафедре археологии исторического факультета МГУ, руководил специализацией студентов и вел
археологический кружок. Для студентов, специализировавшихся в области каменного века, организовывал
юнолнительные лекции и занятия, которые вели Г.Ф.Дебец, В.И.Громов и др. В 1970-1973 гг. исполнял
■ юязанности заведующего сектором неолита и бронзы.
В последующие годы О.Н.Бадер по-прежнему руководил работами Камской, затем Боткинской
т Нижнекамской экспедиций. С 1957 г. начал работы на палеолитической стоянке Сунгирь под
Взадимиром, в 60-е -70-е г.г. обследовал пещерные памятники в горных районах Среднего и Южного
Урала, в 1960- 1974 гг. возглавлял изучение Каповой пещеры, прославившейся настенной живописью
времен палеолита, сравнимой с пещерными росписями Западной Европы.
В 1964 г. О.Н.Бадер защитил докторскую диссертацию ’’Древнейшая история Прикамья ( от
первоначального заселения Урала до железного века)”. В этой работе он подвел итоги археологических
исследований Урала в палеолите, мезолите, неолите, бронзе.
В 1966-1972 гг. О.Н.Бадер являлся заместителем председателя научно-методического совета по
охране памятников истории и культуры при Министерстве культуры СССР, руководил одновременно его
археологической секцией, в то же время и был членом нескольких комиссий: Четвертичной комиссии
Отделения наук о земле АН СССР и советской секции Международной ассоциации по изучению
Четвертичного периода (INQUА), Комиссии по изучению геологии и географии карста АН СССР, Уральской
археологической комиссии, председателем межсекторальной Урало-Сибирской группы Института
археологии, членом редколегии журнала ’’Советская археология” и пр.
О.Н. Бадер был членом Итальянского института истории и проистории во Флоренции и Общества
доисторической археологии в Арьеже. Он выступал с докладами на археологических и спелеологических
конференциях в Венгрии, Италии, Югославии, Чехословакии. Работы его неоднократно публиковались
"г рубежом.
С 1957 г. О.Н.Бадер непрерывно проводил раскопки на стоянке Сунгирь совместно с Владимиро-
Суздальским музеем-заповедником и Геологическим институтом АН СССР. В результате получены
пеннейшие сведения о стратиграфии, палеоантропологии, материальной культуре памятника. Одним из
самых ярких и знаменательных событий, как в исследовании памятника, так и в научной деятельности
О Н.Бадера, было открытие в 1967 г. погребения двух подростков эпохи верхнего палеолита на стоянке
■Сунгирь.
О.Н.Бадер был прекрасным полевым работником. Неутомимый исследователь, он открыл и
следовал сотни разновременных археологических памятников в Подмосковье, Верхнем и Среднем
Сзолжье, Крыму, Прикамье, Приуралье, материалы которых ввел в научный оборот.
Научная деятельность О.Н.Бадера широка и разнообразна тематически и территориально. Его
г пересовали многие проблемы истории древнейшего населения нашей страны, охватывая различные
риоды от палеолита до раннежелезного века. Особого внимания заслуживают работы по изучению
амятников эпохи бронзы. Им раскопаны многие могильники и поселения фатьяновской и балановской
лльтур. Он выделил балахнинскую, фатьяновскую, балановскую, поздняковскую, турбинскую культуры.
Л! исследовал памятники ананьинской и дьяковской культур и много внимания уделял проблеме
лногенеза финно-угорских народов. Одним из первых он исследовал мезолитические стоянки в Верхнем
Човолжье, Крыму и Приуралье, неолитические стоянки в Волго-Окском междуречье, Верхней Волге, на

Международное (XV4 Уральское) археологическое совещание
13
Урале, палеолитические стоянки в Крыму, на Клязьме и Урале. Мировую известность принесли ему
открытия на вехнепалеолитичнской стоянке Сунгирь и в Каповой пещере.
О.Н.Бадер спас огромное количество памятников разного времени, которым грозило разрушение,
затопление, безвестность. Он был одним из первых, кто начал охранные раскопки в зонах строительства
каналов, гидростанций и водохранилищ и продолжал их всю свою жизнь. Интерпретация памятников,
исследованных Отто Николаевичем, с течением времени и дальнейшим накоплением новых знаний
может изменяться, но не изменится вес и значение добытых им материалов.
О.Н.Бадер, будучи прекрасным организатором, постоянно вел научно- организационную и научно-
методическую работу, в рамках которой организовал и провел несколько зональных и всесоюзных
конференций по охране памятников, разрабатывал вопросы охраны археологических памятников и
экспозиции их под открытым небом. Благодаря его трудам и заботам был создан музей на палеолитической
стоянке Сунгирь.
Он участвовал в организации конференций по четвертичной геологии и палеолиту, в том числе
’’Международного симпозиума по стратиграфии и периодизации палеолита Восточной и Центральной
Европы “ во Владимире на стоянке Сунгирь и в Москве в 1963г.
За свою долгую научную жизнь О.Н.Бадер опубликовал более 400 работ. Первая его работа
увидела свет в 1927 г., последняя - в 1978 г. В основе монографий и статей О.Н.Бадера всегда лежали
разнообразные материалы, полученные в результате его многочисленных экспедиций.
Везде и всюду Отто Николаевич уделял большое внимание научно - популяризаторской работе.
Постоянно писал статьи в научно-популярные журналы и газеты, читал лекции и доклады. Он наряду с
В.А.Обориным - автор популярной книги “На заре истории Прикамья” (1958).
Много времени и сил О.Н.Бадер посвятил педагогической работе. Он был талантливым
педагогом, требовательным и терпеливым, внимательным и заботливым, культивировавшим и поощрявшим
самостоятельность и дававшим проявить ее в экспедициях. Многие его ученики работали и работают во
многих научных учреждениях и ВУЗах Москвы, Санкт-Петербурга, Киева, Петрозаводска, Перми,
Екатеринбурга и других городов нашей страны.
О.Н.Бадер был обаятельным человеком, деликатным и вместе с тем ироничным, внимательным и
благодарным слушателем и занимательным рассказчиком с удивительным чувством языка.
Всю свою жизнь Отто Николаевич посвятил археологии. Это был подвижник и романтик,
заражавший этим окружающих. Он был чрезвычайно любознателен, ему были интересны материалы и
памятники любого времени и территории. Его жизнь и научная деятельность являют собой пример
самоотверженного служения любимому делу.
Лычагина Е.Л. (Пермь)
О.Н. БАДЕР И НЕОЛИТ ПЕРМСКОГО ПРЕДУРАЛЬЯ
Изучение неолита Среднего Прикамья началось еще в конце XIX века, когда была открыта стоянка у
железнодорожной станции Левшино. Однако долгое время это поселение оставалось практически единственным
широко известным памятником эпохи неолита в нашем регионе.
Прорыв в накоплении источников и их изучении произошел в конце 1940-ых - 1950-ых гг., когда были
исследованы классические памятники, характеризующие Камскую неолитическую культуру. Основной вклад в
эту работу внес О.Н. Бадер и сотрудники, организованной им же, Камской Археологической Экспедиции (КАЭ).
В эти годы были опубликованы материалы таких стоянок, как: Хуторская [Денисов 1960], Боровое Озеро I
[Бадер 1951], Кряжская [Денисов 1961]. Неолитические комплексы были исследованы и на многих многослойных
поселениях [Бадер 1961].
Титанические усилия первых послевоенных десятилетий позволили О.Н. Бадеру создать первую
периодизацию неолита Прикамья [Бадер 1970]. По мнению Бадера, ранненеолитических памятников на
территории Прикамья в тот момент открыто не было, что автор связывал с запоздалым развитием. Поэтому
первый этап относился уже к развитому неолиту.
Этот этап Бадер назвал Боровоозерским (по ст. Боровое Озеро I) и датировал концом IV тыс. - серединой
III тыс. до н.э. Бадер считал, что для данного этапа характерны: полуяйцевидные сосуды закрытой формы,
орнаментированные гребенчатым штампом. При этом основным узором являлась “шагающая гребенка”. Для
каменного инвентаря Боровоозерского этапа характерны: листовидные наконечники стрел, двусторонне
обработанные ножи, резаки. Микролитическая техника, столь характерная для мезолита Предуралья, на
памятниках этой группы отсутствует.
Следующий этап Бадер назвал Хуторским и датировал серединой - второй половиной III тыс. до н.э. Он
тоже относился к развитому неолиту и отличался от предыдущего, прежде всего появлением ямочной
орнаментации на посуде, а вместе с ней, и большим разнообразием, и сложностью узоров. В каменном инвентаре
дл я Хуторского этапа характерно абсолютное преобладание отщеповой техники. Особо следует отметить наличие
на памятниках Хуторского типа длинных подчетырехугольных домов с нишами и рядом очагов вдоль центральной
линии. В таких жилищах, по мнению Бадера, могло проживать 25-30 человек [Бадер 1970].
Третий, Левшинский этап, Бадер отнес к позднему неолиту и датировал концом III - началом II тыс. до
н.э. Для этого этапа характерны: круглодонные сосуды с цилиндрическим верхней частью, венчики без наплыва,

4
Материалы международной научной конференции
ямки по венчику сосуда, узор в виде “решетки”. В кремневом инвентаре появляются наконечники стрел вытянуто¬
треугольной формы, характерные для бронзового века.
Работая дальше над периодизацией неолита Прикамья, О.Н. Бадер в конце 1970-ых гг. уточнил свою
схему [Бадер 1978]. В новой периодизации Бадер предполагал скорое обнаружение ранненеолитических
памятников, которые, по его мнению, должны иметь каменную индустрию, сходную с материалами
позднемезолитических памятников типа ст. Заозерье.
В отличие от предыдущей периодизации, автор разделил неолит Прикамья на два этапа - развитый и
поздний неолит. Бадер посчитал, что различия между Боровоозерским и Хуторским этапами незначительны и
объединил их в один - Хуторской.
Там же Бадер коснулся проблемы соотношения керамики с гребенчатой и накольчатой орнаментацией
сосудов. По его мнению, накольчатые комплексы сосуществуют с гребенчатыми комплексами, и доживают до
энеолита [Бадер 1978]. Но гребенчатые и накольчатые комплексы относятся к разным культурам и, сосуществуя,
не сливаются в единое целое. В целом же неолитическая культура с накольчатой керамикой - локальная культура
обширного ареала, связанная с юго-западными областями.
В своей последней работе, вышедшей уже после смерти, Бадер подвел некоторый итог изучения неолита
Прикамья и Предуралья. По его мнению, предложенная Халиковым периодизация Волго-Камского неолита,
предусматривавшая появление памятников с гребенчатой керамикой на основе более ранних поселений с
накольчатой посудой, не могла быть принята из-за отсутствия стратиграфических обоснований, а также
относительно позднего возраста комплексов с накольчатой керамикой, бытующих в Волго-Камье до эпохи ранних
металлов включительно [Бадер 1981].
Бадер считал, что правы Габяшев и Третьяков, которые рассматривали комплексы с накольчатой
керамикой как принадлежащие к особой культуре развитого и позднего неолита. В районе Волго-Камья эта
керамика пришлая. Исследователь предлагал назвать ее Волго-Камской или средневолжской неолитической
культурой с накольчато-прочерченной керамикой. Появление же металла на Левшинской стоянке О.Н. Бадер
оассматривал как привнесение, не успевшее отразится на неолитическом облике культуры [Бадер 1981].
Исследования, проведенные в Среднем Прикамье в 1980-90-ые гг., показали правомерность основных
заводов О.Н. Бадера. В частности, были обнаружены ранненеолитические памятники, кремневый инвентарь
которых действительно имеет много общего с поздним мезолитом региона [Мельничук 2001].
Изучение памятников с накольчатой керамикой показало их не местное происхождение. В Среднее
Прикамье носители этой посуды проникли, скорее всего, с территории Средней Волги и Нижней Камы в позднем
неолите [Лычагина 2002,а].
Периодизация неолита Прикамья, дополненная ранним этапом, также не вызывает возражений
[Лычагина 2002,6]. Изменения касаются только общего удревления датировок, связанного с получением
абсолютных дат на некоторых памятниках Прикамья и Северо-Востока Европы.
Таким образом, мы можем констатировать, что работы О.Н. Бадера лежат в основе современных
представлений о Камской неолитической культуре и неолите Среднего Прикамья в целом.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Бадер О.Н. Стоянки Нижнеадшцевская и Боровое Озеро I. // Материалы и исследования по археологии.
Ха22, 1951.
2.	Бадер О.Н. Поселения у Бойцова и вопросы периодизации среднекамской бронзы./Ютчеты Камской
(Боткинской) археологической экспедиции. М., 1961, с. 110-272.
3.	Бадер О.Н. Уральский неолит.// Каменный век на территории СССР, М., 1970.
4.	Бадер О.Н. Хронологические рамки неолита Прикамья и методы их установления.// Краткие
Сообщения Института Археологии (КСИА), 1978 вып.153.
5.	Бадер О.Н. Некоторые итоги и перспективы изучения каменного и бронзового веков Урала.// ВАУ
Ха!5, Свердловск 1981, с.47-51.
6.	Денисов В.П. Хуторская неолитическая стоянка.// Ученые записки, т. XII вып. У Труды Камской
Археологической Экспедиции вып. III. Пермь. 1960. с.34-72.
7.	Денисов В.П. Кряжская неолитическая стоянка.// Отчеты Камской (Боткинской) археологической
жспедиции. М., 1961, с.6-22.
8.	Лычагина Е.Л. Взаимосвязи населения Среднего Предуралья с обитателями Средней Волги в эпоху
п олита.// Проблемы древней и средневековой истории Среднего Поволжья. Казань, 2002а, с.36-39.
9.	Лычагина Е.Л. Неолит Пермского Предуралья./Ючерки археологии Пермского Предуралья. Пермь,
. *«Ю2б, с.52-68.
10.	Мельничук А.Ф., Бординских Г.А., Мокрушин В.П., Дегтярева М.И., Лычагина Е.Л. Новые
нозднемезолитические и ранненеолитические памятники в Верхнем и Среднем Прикамье.// Археология и
нография Среднего Приуралья. Березники, 2001, с. 142-162.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание	15
Макаров Л. Д. (Ижевск)
О.Н.БАДЕР И СЛАВЯНО-РУССКИЕ ДРЕВНОСТИ ВОЛГО-УРАЛЬСКОГО РЕГИОНА
Выдающийся советский археолог Отто Николаевич Бадер (1903-1979 гг.) оказался на Урале в годы Великой
Отечественной войны, куда, будучи ополченцем, был сослан в числе многих тысяч советских немцев. В одном из
отрядов Тагиллага возникла “малая академия”, в которой представители разных наук делились своими знаниями с
товарищами по несчастью. В числе наиболее популярных лекторов, судя по отзывам слушателей, был и
археолог О.Н.Бадер, с увлечением рассказывавший о раскопках археологических памятников (Книга памяти, 1994,
с.96,161,162,278,291). В свободное от работы время он проводил археологические исследования памятников
Урала (Бадер О.Н., Оборин В.А., 1953, с. 182-186). После окончания войны О.Н.Бадер работает в краеведческом
музее Нижнего Тагила, а с 1946 г. становится доцентом Пермского университета. И лишь в 1955 г. ему разрешили
вернуться в Москву, где он работал в Институте археологии АН СССР.
Наряду с публикациями первобытных материалов Отто Николаевич исследовал и русские памятники.
Так, будучи сотрудником Тагильского музея, он раскапывал в 1946 г. Ермакове городище нар.Тагил. Удалось выявить
особенности укреплений (глубокий ров, земля из которого была “выброшена не внутрь, а наружу, а по концам рва
оставлены на площадку два проезда”), относительно мощный слой, “остатки глинобитных сооружений, вероятно,
избяных печей”, что позволило сделать вывод, “что здесь были поставлены избы, существовавшие не один десяток
лет”. О.Н.Бадер, не останавливаясь на описании вещей, пишет только, что “культурные остатки - позднерусские,
XVII, а может быть и XVIII в.”, и ссылается при этом на посещение городища П.С.Палласом в 1780 г., когда оно
уже было археологическим памятником, “имело современный нам вид и было известно среди населения как
“Ермакове городище””. Поэтому он допускал, “что исследуемое сооружение действительно принадлежит Ермаку,
представляя собой остатки укрепленного “стана на реке Тагиле” близ устья р.Баранчи, где Ермак после тяжелого
волока из Серебрянки в Баранчу строил новые большие лодки”, и который “некоторое время представлял собой
опорный пункт на пути в Сибирь” и “был первым русским укрепленным городком в Сибири” (Бадер О.Н., 1948,
с.81). Итоги исследований Ермакова городища подробно изложены автором в обобщающей работе (Бадер О.Н.,
1953, с.315-318).
В процессе исследования городищ по Ветлуге и Унже О.Н.Бадер обратился и к русским материалам ряда
памятников (Спасское, Троицкое, Русенихинское, Ухтубужское, Рапоновское, Сизеневское, Шангинское и
Петряевское городища), датировав их первой половиной - серединой II тыс. н.э. О.Н.Бадер пришел к выводу,
что «более поздние памятники относятся к началу II тысячелетия, а вернее ко всей первой половине его; эта дата
предусматривает возможность частичного сосуществования позднейших городищ с раннерусскими поселениями»
(Бадер О.Н., 1951, с. 155). Он отмечает, что «с севера, через Устюг из Новгорода и Ростово-Суздальской земли
русские уже в конце XII и начале XIII вв. появились на Вятке, в районе Хлынова, ...при этом русские уже застали
там, в районе Хлынова и Котельнича чудь, вотяков и черемис» (Там же, с. 156-157). Знаменательным является
заключение ученого о смешенном составе населения, оставившего владимирские и костромские курганы (Там же,
с. 156). Он считал что «Вероятно Унженский край начал заселятся русскими уже в XIII в.,... процесс заселения
русскими был постепенным и протекал не как смена населения, а как смешение марийцев с русскими...
Проникновение русской этнической струи в Поветлужье... началось... вряд ли раньше XIV в.... с запада на восток
- с Унжи через водораздельные леса на Ветлугу. При этом заселена была сначала верхняя часть Поветлужья...
Первоначально русское земледельческое население, вероятно, просачивалось на Ветлугу очень медленно... со
второй половины XVI в. начинается интенсивное заселение Поветлужья русскими» (Там же, с. 157-158). В
прошедшие с тех пор полвека существенных сдвигов в изучении проблем русской колонизации Унженско-
Ветлужского края так и не произошло, что еще раз делает публикацию В.А.Оборина
чрезвычайно важной и для современных исследователей. За этот период на Унже исследовались только
Поповское (Ухтубужское) городище и могильник конца I тыс. н.э. (А.Е.Леонтьев и Е.А.Рябинин), в низовьях
Ветлуги изучались преимущественно древнемарийские памятники, хотя получены и древнерусские материалы
(Г. А. Архипов, Т.Б.Никитина и др.), а в верховьях реки в разведке обнаружено новое древнерусское селище Подолиха
(Л.Д.Макаров, Д.А.Салангин).
Работая на протяжении последующих 10 лет в Пермском университете, Отто Николаевич сумел
организовать обширные исследования разновременных памятников Урала. Еще в ноябре 1946 г. возник
археологический кружок, а в феврале 1947 г. организована Камская археологическая экспедиция. В том же году
О.Н.Бадером было отдано в печать руководство по археологии Прикамья для студентов и краеведов, в котором автор
поставил задачу систематического изучения русских поселений Урала, в т.ч. городков Строгановых, памятников
похода Ермака, ранних монастырей, рудников и первых заводских поселков (Бадер О.П., 1950, с.85). Вспоминая
эти годы, ученый писал: “С самого начала работ КАЭ разработка разделов археологии среднего и позднего
железного века была поручена наиболее активным и перспективным студентам...; средний железный век
(гляденовская, харинская, ломоватовская культура) разрабатывался В.Ф.Генингом, поздний железный век (родановская
культура, русские памятники) - В.А.Обориным)”. И вот “с 1949 г. разведочные работы ведутся силами уже достаточно
подготовленных пермских студентов-археологов” (Бадер О.Н., 1968, с.3,5). Уже в этом году В.Генинг обследовал
место находки византийской серебряной чаши Х-ХП вв. у д.Пеняхино, где выявил следы “запаханного рва (?)”,
нескольких жилищ, а также шлаки, крипу, фрагменты родановской, булгарской (?) и славянской керамики, он
выяснил также, что ранее здесь находили замки, жернов, серебряную витую гривну. В.Оборин обследовал
состояние строгановского Орла-городка XVI-XVII вв., Т.Медведева осмотрела городище Джукетау на Нижней Каме,

Материалы международной научной конференции
I
г л? известны находки древнерусской керамики (Бадер О.Н., 1951, с.93-95).
О.Н.Бадер весьма прозорливо допускал вероятность обнаружения древнерусских памятников,
предшествовавших присоединению Перми Великой (не позднее середины XV в.), в районе Чердыни. Пока же он
отметил поселения, возникшие не ранее XVI в. и обследованные отрядами КАЭ - Троицкое городище в Чердыни,
Вильгортское и Искорское селшца, Пыскорский монастырь, Никольскую (Осинскую) слободу. Ученый дал подробную
информацию об итогах первых раскопок Орла-городка, проведенных отрядом КАЭ в 1952 г. под руководством
В А.Оборина. Всего было зафиксировано несколько построек двух хронологических периодов, укладывающихся в
рамки второй половины XVI-XVII вв. и сопровождавшихся большим количеством находок керамики и вещей
русского и коми-пермяцкого происхождения. Автор подчеркивает, что именно Орел-городок явился исходным
пунктом отправки дружины Ермака в 1581 г. для начала освоения Сибири, следами движения которой являются
Ермаковы городища на рр.Серебрянка и Тагил (Бадер О.Н., 1953а, с.86-87).
Подробно описаны О.Н.Бадером работы КАЭ нескольких последующих полевых сезонов. Так, в 1953
г. были продолжены раскопки Орла-городка (3 раскопа площадью св. 1000 кв.м): доисследованы постройки усадьбы
резчика по кости второй половины XVI -начала XVII в., фундамент храма XVII в.; начато исследование хором
Строгановых; раскопано несколько жилищ и производственных построек. Получен богатейший вещевой материал
русского населения с элементами культуры местных коми-пермяков. В ходе разведки в Среднем Прикамье
выявлено 4 памятника с русскими находками (Бадер О.Н., 1957, с.57-58). В 1954 г. завершались многолетние
исследования в зоне строительства Камской ГЭС и разворачивались работы в зоне строительств Боткинской
ГЭС. На Кыласовом (Анюшкар) городище родановской культуры обнаружены “славянские вещи: обломок
новгородской гривны, киевские трехбусинные кольца, костромские коньки, шиферные овручекие пряслица и
тр.'\ Были завершены раскопки Орла-городка - последние перед его затоплением. Удалось расчистить на
протяжении 50 м фундамент свайной оборонительной стены с каменной забутовкой, а также деревянные
сооружения, изгороди, углежогные ямы и остатки домниц. Все эти сооружения сопровождались находками XVII в.
i [амже, с.61,70-71).
С 1956 по 1960 г. исследованиями КАЭ по-прежнему руководил О.Н.Бадер, работавший уже в
ИИ МК - ИА АН СССР и привлекавший для работ в Прикамье сотрудников своего института и студентов МГУ
(Бадер О.Н., 1968, с.4). Появившиеся в эти годы публикации с описанием русских памятников написаны им в
соавторстве с В.А.Обориным, которому и принадлежат разделы о гляденовской и более поздних культурах,
вк !ючая и русскую. В числе таких публикаций описание раскопок русской Ново-Никольской слободы XVI-XVII
вь. (Осинское городище), проведенных в 1956 г. В.Ф.Генингом (Бадер О.Н., Оборин В.А., 1960, с.31-32), а также
соответствующие разделы в книге “На заре истории Прикамья”, где рассмотрены археологические данные о
древнерусских материалах в Прикамье в IX-XV вв., но особенно подробно рассказано о раскопках Орла-городка
(Бадер О.Н., Оборин В.А., 1958, с.220-233). Таков вклад крупнейшего советского археолога Отто Николаевича
Бадера в исследование славянорусских памятников Урала и Прикамья. В моей памяти, несмотря на скоротечность
встреч с ним, навсегда сохранился образ глубоко интеллигентного, эрудированного и мудрого человека - истинного
Учителя, заложившего основы уральской археологической школы.
Матвеева Г. И. (Самара)
ВОСПОМИНАНИЯ О О.Н.БАДЕРЕ
Моя учёба в Пермском, тогда Молотовском, университете, началась с лекции Отто Николаевича Бадера.
Помню, как солнечным утром 1-го сентября в маленькую угловую аудиторию на втором этаже лёгкой
стремительной походкой вошёл темноволосый человек с профессорской бородкой и внимательными серыми
глазами. Он достал из своего объёмистого портфеля стопочку небольших листочков в четверть тетрадной
с гранички и, не заглядывая в них, начал читать лекцию о предмете археологии, об археологических памятниках
методах их исследования.
Читал Отто Николаевич блестяще. Его лекции были настолько содержательны и интересны, что никогда
не возникало столь знакомого каждому студенту желания сбежать с лекции. Казалось, что вместе с ним мы
побывали на сотнях памятниках разных эпох. Сообщая о них, он знакомил нас с историей отечественной
археологии. Кроме курса археологии он читал нам, в течении трёх лет, историю первобытного общества и
основы этнографии, позднее спецкурсы по каменному и бронзовому векам, а также археологию Средней России,
а три года я пропустила только одну лекцию О. Н. Бадера, когда ездила искать Громатухинское городище,
конспекты лекций О. Н. Бадера сохранились у меня по сей день.
Благодаря стараниям О.Н. Бадера в Молотовском университете с 1948 года была введена специализация
ю археологии. Огромную роль в осуществлении её сыграл археологический кружок, заседания которого
проходили регулярно каждую пятницу, на них заслушивались и обсуждались доклады, отчёты студентов о работе
экспедиции, выступления, приезжавших иногда в Молотов, археологов из других городов: К. В. Сальникова,
: Я. Крижевской, В. Ф. Генинга и других.
Уже на первом занятии О. Н. Бадер предложил всем студентам, желающим специализироваться по
фхеологии выехать с ним в ближайшее воскресенье на Чусовую, чтобы познакомиться со стоянками Бор I,
Боровое озеро I и II. Сам он уехал в д. Гари уже в субботу и утром ждал нас на противоположном берегу р.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
17
Чусовой. Мы решились форсировать Чусовую с местными деревенскими ребятами на старой рассохшейся
лодке. На глазах Отто Николаевича лодка пошла ко дну. К счастью год был засушливый, Чусовая сильно обмелела
и нам пришлось довольно долго брести до берега по пояс в воде. Отто Николаевич весело смеялся и назвал
наше кораблекрушение крещением археологией.
О. Н. Бадер вывозил нас на памятники довольно часто, не только летом, но и зимой. Мы побывали с
ним на Левшинской стоянке, на Галкинском городище, Турбинском могильнике и на стоянке Талицкого. Отто
Николаевич во время этих выездов всегда молодел, оживлялся, пел песни своих студенческих лет, а главное,
очень интересно рассказывал о пройденных им многокилометровых маршрутах и об исследованных памятниках:
мустьерских стоянках Крыма, Балановском могильнике, Поздняковском поселении эпохи бронзы. Его главные
открытия: Сунгирь, Капова Пещера были ещё далеко впереди, но те памятники, о которых он нам рассказывал,
были важными страницами отечественной археологии.
Отто Николаевич был замечательным педагогом. Он учил не только археологии, своим личным примером
он прививал студентам умение быть отзывчатым и внимательным к людям. Будучи очень занятым человеком,
О. Н. Бадер находил время ответить на письмо любого краеведа и даже двенадцатилетнего школьника из с.
Кама-Жулановку, заинтересовавшегося археологией.
Когда мы учились на последнем курсе О. Н. Бадер был уже в Москве, но он не забыл о нас и разослал
письма в управления культуры многих областей Советского Союза с предложением предоставить нам работу в
музеях. Именно благодаря одному из этих писем я, после окончания университета, стала директором
краеведческого музея в городе Троицке Челябинской области.
У О. Н. Бадера было совершенно особое отношение к студентам. Он всегда здоровался, подавал им
руку, знал имена всех и называл только на Вы.
* * *
Он умел внимательно выслушать студента, помочь ему советом. Вообще он был замечательным
собеседником, умел не только говорить, но и слушать. Его отличал исключительный такт, интеллигентность,
деликатность. Я никогда не видела Отто Николаевича раздражённым, грубым. Даже когда слова и поступки
какого-либо человека возмущали его, он парировал весьма корректно и сдержано.
Летом в экспедициях и во время выездов на памятники О. Н. Бадер носил белый парусиновый или
полотняной костюм и соломенную шляпу. Несмотря на то, что он часто находился в раскопе, его костюм оставался
безукоризненно чистым, на нём невозможно было найти не единого пятнышка. Он был исключительно аккуратен
во всём.
К моему великому сожалению мне не пришлось поработать в экспедициях О. Н. Бадера: в студенческие
годы мы очень много времени проводили в разведках по Каме. Кроме того, меня привлекали эпохи раннего
железа и средневековья и я работала в отряде В. А. Оборина. Когда О. Н. Бадер приезжал в Самару искать
палеолит в Жигулях, он поручил мне вести раскопки в пещере братьев Греве,. а сам со студентами нашего
университета обследовал окрестности с. Ширяева. Лишь спустя много лет после окончания университета, в
1974 году, он пригласил меня в Крым, чтобы вместе с ним исследовать разрушающуюся палеолитическую
стоянку Чокурча, рядом с пещерной стоянкой, известной под тем же названием. Мы зачищали стенки вырытых
под гаражи котлованов и траншей, снимали профили, собирали кремневые остроконечники, скребла и отщепы.
Каждое утро мы шли из гостиницы по поднимающейся в гору тропинке. Отто Николаевич был бодр и легко
преодолевал подъём. Когда я отметила это, он сказал, что давление у него как у семнадцатилетнего и добавил,
что врачам не нравится только его кровь. Видимо уже тогда подкрадывалась к нему тяжёлая неизлечимая болезнь,
с которой он так героически боролся, продолжая работать чуть ли не до последнего дня жизни. В Крыму на
стоянке Чокурча я впервые воочию познакомилась с палеолитом, больше на палеолитических памятниках мне
работать не приходилось и я очень благодарна О. Н. Бадеру за возможность поработать на мустьерской стоянке.
Отто Николаевич был оптимистом. В самые мрачные дни Великой Отечественной Войны сосланный
на Урал только за то, что он, немец, в первый же месяц войны пошёл защищать от врагов землю, на которой
родился и жил, Отто Николаевич написал стихотворение, в котором выразил твёрдую веру в то, что тёмные
тучи рассеются, справедливость восторжествует и он снова сможет вернуться к любимой науке. И его надежды
оправдались, мечты сбылись.
Отто Николаевич был весёлым и жизнерадостным человеком. Он любил пошутить, необидно разыграть
кого-нибудь. Тогда его глаза становились по-мальчишески задорными и озорными. Он мог рассказать какую-
нибудь смешную историю, случившуюся с кем-нибудь из его знакомых или с ним самим.
Отто Николаевич удивительно любил природу и искренне восхищался ею, любил землю, и она отвечала
ему взаимностью, щедро раскрывая ему свои древние тайны. Отто Николаевич любил поэзию. Он сам писал
стихи и даже довольно большие поэмы. Все они так или иначе были связаны с археологией, отличались
искренностью, выражали самые сокровенные мысли и чувства автора. Когда в 1970 году О. Н. Бадер приезжал
в Самару и обследовал Жигулёвские пещеры вместе с первыми студентами только что открывшегося Самарского
университета, которых называл в шутку жигулёвскими разбойничками, он посвятил им только что написанную
песню. До сих пор сохранили восторженные и тёплые воспоминания о О. Н. Бадере ныне, уже седеющие,
«жигулёвские разбойнички». Отто Николаевич, несмотря на свои 67 лет, был весьма бодр и энергичен, ходил по
Жигулям не отставая от молодёжи. Когда отряд обследовал пещеры около пос. Зольного, приехал какой-то
молодой журналист. Он сидел внизу, у подножия горы, и предложение	О. Н. Бадера подняться вверх,
чтобы посмотреть пещеру, журналист проигнорировал. Тогда бывшая в экспедиции студентка из Уфы Руфина

Материалы международной научной конференции
h Юнусова решила подшутить над нерадивым журналистом. Она спустилась сверху, из пещеры и сообщила, что
нашли кости пещерного медведя. Услышав об этом Отто Николаевич по-юношески легко вскочил и поднялся
вверх к пещере, а журналист так и остался сидеть внизу Руфина долго потом извинялась за ложную информацию
перед Отто Николаевичем, а он весело смеялся в ответ.
Отто Николаевича нет с нами уже почти четверть века, но кажется, что мы расстались с ним только
вчера, так свежи в памяти воспоминания об этом удивительном человеке, который научил любить археологию,
природу, людей, быть отзывчатым и внимательным к ним.
Я благодарна судьбе за то, что она послала мне на заре жизни такого замечательного учителя.
Мельникова О. М. (Ижевск)
ПЕРМСКАЯ НАУЧНАЯ ШКОЛА АРХЕОЛОГОВ О.Н.БАДЕРА
Научная школа - часто встречающаяся характеристика историографического процесса. Однако при
всей кажущейся очевидности содержания этого понятия в историографии исторической науки специальные
схоларные исследования - большая редкость. Историография археологии в этом смысле не является
исключением. При изучении историографической проблематики в археологии часто используется термин
«научная школа», однако содержание и объем этого понятия не исследователями не обосновываются.
Это касается и оценки коллектива археологов, созданного О.Н.Бадером в Пермском университете в
• 946 гг. Научная традиция уже давно именует его научной школой. Об этом писал Д.А.Крайнов в юбилейной
статье к 70-летию О.Н.Бадера. На это указывал в целом ряде работ В.А.Оборин. Н.О.Бадер, характеризуя
пермский период жизни ученого, писал о том, что в Пермском университете складывается уральская
археологическая школа. Авторы издания «Пермский университет в биографиях ученых (1916-2001 гг.)» в статье,
i освященной О.Н.Бадеру, характеризуют его как основателя пермской школы археологов.
Но при этом важной познавательной задачей является не только констатация в научной традиции этого
объединения археологов как научной школы, но обоснование того, почему, коллектив, созданный О.Н.Бадером
с [ерми, действительно являлся научной школой.
Для этого эффективен междисциплинарный подход. Сочетание познавательных возможностей
науковедения и историографии позволяет решить эту проблему. В науковедении абстрактная модель научной
школы характеризуется следующими чертами: 1)это коллектив ученых (принадлежность к одному научному
У'реждению необязательна); 2)в рамках такого коллектива под руководством лидера научной школы
осуществляется деятельность в трех основных направлениях: а) разработка конкретных проблем по
исследовательской программе, в основе которой лежат идеи главы научной школы; б) подготовка молодого
поколения исследователей; в) организация и координация общих усилий; г) утверждение особых норм
взаимоотношений между членами научной школы.
Системный характер научной школы, фиксируемый науковедением, позволяет избрать системный подход
в качестве плодотворного способа рассмотрения в конкретно-научном исследовании. Для этого необходимо
выявить генетические и субординационные связи элементов в структуре научной школы, проанализировать
механизм, управляющий коллективом, оценить взаимозависимость вкладов его членов, выявить процесс
расширения сторонников идей, определить вопросы длительности существования научной школы.
Насыщение теоретической модели научной школы конкретным содержанием требует привлечения
историографических источников, многие из которых прежде никогда не применялись. Они таковы. 1) Самой
многочисленной группой являются труды археологов, 2) диссертации, 3) подготовительные материалы
(черновики, наброски, отстраненные варианты текста, выписки), 4) черновики неопубликованных рукописей,
5 ) тексты лекционных курсов, 6) корректуры, 7) документы личного происхождения (дневники, письма, мемуары,
автобиографии, анкеты), 8) учебные программы по общепрофессиональным и специальным курсам и семинарам,
с-) периодическая печать, как научная так и общественно-политическая и популярная, 10) библиографические
обзоры, 11) материалы конференций, 12) делопроизводство научных и учебных учреждений, 13) статистические
материалы. Эти разнообразные источники в процессе изучения пермской научной школы археологов мне удалось
'обнаружить в архиве кабинета археологии ПГУ, музее истории ПГУ, ГАПО, ГАСО, ЦГА УР, частных архивах.
Значимым элементом в структуре научной школы выступает лидер научного коллектива. О.Н.Бадер
- казался в Перми в силу драматических исторических обстоятельств. Через постановку познавательных задач;
а к воспитатель нового поколения исследователей и организатор научного коллектива, он включил своих учеников
разработку исследовательской программы, отражавшей потребности науки и общества. Этому во многом
хособствовали личные качества О.Н.Бадера - научная интуиция, богатство и глубина идей, организационные
способности, контактность, умение видеть и формулировать научную проблему, потребность и способность к
с творчеству, к совместной работе с коллегами и учениками, обсуждению, развитию и критическому осмыслению
а й, методов, результатов, обладание педагогическим даром.
Последнее обстоятельство чрезвычайно важно, потому что обучение и преподавание - это иной, чем
« следование, вид деятельности. Они редко сочетаются в одном лице. Обучение у такого ученого давало
тудентам нечто большее, чем только знания, целиком определяясь личностью О.Н.Бадера, его умом,
исследовательским талантом, ценностной ориентацией, нравственными качествами. Он стимулировал в учениках

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
19
самостоятельность и независимость мышления - необходимые компоненты научного творчества. Обладая
критическим талантом, который, будучи соединен с терпимостью, О.Н.Бадер предоставлял ученикам
возможность самостоятельно пересматривать его собственную научную позицию. Ученики становились в
процессе такого обручения интеллектуальными партнерами учителя.
Эти личные качества О.Н.Бадера, сформировавшиеся еще до войны, во многом способствовали тому,
что процесс становления научной школы в ПГУ был весьма динамичным. За короткий срок - всего один учебный
год - ему удалось создать эффективные организационные формы, в которых происходило развитие коллектива
- кружок «Археология Урала», специализацию по археологии, кабинет археологии, КАЭ. В 1954 г. к нему
добавился музей археологии. Исследовательская программа была обозначена уже на первом уральском
археологическом совещании в апреле 1947 г. Совещание смогло консолидировать вокруг исследовательской
программы О.Н.Бадера все научные силы общества - ученых, краеведов, музейных работников, студентов и
школьников. Не случайно ученый совет ПГУ в мае 1947 г. подчеркивал, что «археологическая секция под
руководством О.Н.Бадера должна быть особенно положительно отмечена по своей четкой целеустремленности,
ясности задач и перспектив еще и потому, что она представляет собой зародыш настоящей научной школы, к
созданию которой должен стремиться каждый научный работник». По существу это первое упоминание о
коллективе, созданном О.Н.Бадером в Перми, как о научной школе.
Стремление О.Н.Бадера к формированию высокопрофессионального коллектива археологов выразилось
в продуманной системе подготовки кадров. Об этом свидетельствуют сохранившиеся записки ученого,
датируемые 7 января 1952 г.: «Исследовательская работа студента делает высшее образование особенно
полноценным. Научная работа в высшем учебном заведении необходима потому, что она - обязательный элемент
подготовки молодого специалиста. 1. Научно- исследовательская работа по специальности. Применение
марксистско-ленинской методологии. 2. Обучение студентов самостоятельной работе над источниками. 3. Связь
научной работы студентов с практикой (у нас с работами КАЭ и краеведческим музеем). 4. Строить
взаимоотношения со студентами на принципах товарищеского сотрудничества (осознание себя членом научного
коллектива). 5. Публикация лучших студенческих работ. 6. Тесная связь научного студенческого общества с
другими кафедрами (история СССР, геология, ботаника, зоология, химия). Связь теоретического преподавания
: практикой как средство сэкономленного времени. Более рациональное использование времени в вузе откроет
чного резервов для научно-исследовательской работы. Ставить на кафедре студенческие доклады. Привлекать
студентов. Регулярно обсуждать работы студентов. Равномернее распределять нагрузку. Второй день для
самостоятельной научной работы студенчества». По существу этот своеобразный педагогический манифест
выдающегося ученого, который он воплощал на практике.
Все это способствовало очень быстрому взрослению учеников и реализации исследовательской
программы - накоплению обширного источниковедческого материала, выработке важных методических приемов
толевой практики (в особенности раскопок поселений), созданию целостной концепции культурно-исторического
развития региона от палеолита до эпохи русской колонизации Прикамья. Ее изложение нашло отражение в
работе О.Н.Бадера «Археологические памятники Прикамья» (1950) и его многочисленных статьях того времени.
Ценно и то, что студенты также выступали авторами научных работ. В письме к О.Н.Бадеру 23 января 1952 г.
Г.С. Пассек писала по этому поводу: «Пишите Вы и Ваша молодежь к нам в «Краткие сообщения». В 1951 году
мы выпустим 6 номеров (вып. 36-41) - это 70 печатных листов!»
Неудивительно поэтому то, что ученики О.Н.Бадера во время и учебы в ПГУ и после ее завершения в
значительной своей части стали востребованными как профессиональные археологи. Так, В.Н.Белицер, обсуждая
с О.Н.Бадером свои предстоящие планы, писала: «В будущем году я непременно приеду в Коми-Пермяцкий
округ и в Зюздинский район. Мне бы хотелось установить с Вами более тесную связь. Может быть, Вы бы
имели это в виду и прикомандировали ко мне 1-2 студентов. Дебец говорит, что у Вас очень хорошие ребята».
В одном из писем к О.Н.Бадеру уфимский краевед П.Ищериков писал: «Глубокоуважаемые Мария
Александровна и Отто Николаевич! Хорошо знаю о Вашей непомерной занятости и не смею, поэтому,
претендовать на Ваши большие письма; уже из Вашего краткого сообщения о проделанной Вами археологической
работе в прошлом году - голова кругом идет; поистине Вы - богатырь в науке; и как Вас хватает еще на работу
з университете?! Как Вы все же со всем справляетесь и в то же время радуете своими замечательными
публикациями!».
Созданная О.Н.Бадером в ПГУ научная школа явилась авангардной научной школой - таким сообществом
ученых, которое продуцирует концептуальные события довольно высокого ранга, отвечавшие критериям
научности, достоверности, силы, убедительно решавшее такие проблемы, относительно которых содержание
■бщезначимого фонда знаний было в то время недостаточным. Преимущество программы и ее аппарата были
столь убедительны, количество возможных точек приложения программы столь велики, что новое знание быстро
включилось в общезначимый фонд знаний, программа быстро завоевала сторонников. В своей последующей
самостоятельной работе многие ученики О.Н.Бадера первоначально ориентировались принципы
исследовательской программы, организационный и исследовательский опыт, унаследованные в ПГУ. На основе
.гого многим из них впоследствии удалось создать собственные научные школы, генетически связанные с
пермской научной школой О.Н.Бадера.

20
Материалы международной научной конференции
Мельничук А. Ф., Чурилов Э.В. (Пермь)
О.Н. БАДЕР И ИЗУЧЕНИЕ КАМСКОГО МЕЗОЛИТА
О. Н. Бадеру принадлежит заслуга выявление первых достоверных мезолитических памятников на территории
Верхнего и Среднего Прикамья. Ему и его ученикам в ходе активных работ Камской экспедиции Пермского
госуниверситета в зоне строительства водохранилищ удалось открыть яркие мезолитические стоянки с микролитическим
инвентарем (Нижнее Адшцево, Огурдино, Камо-Жуланоьо, Отховско-Первомайская и др.).
С накоплением источников по мезолиту Прикамья О.Н. Бадер в конце 50-х гг. XX в. определил характерные
черты раннеголоценовых памятников региона, наметил их периодизацию и проблему их происхождения. Наиболее
полно эти взгляды на мезолит Прикамья исследователь впервые изложил в книге «На заре истории Прикамья», в
которой был конкретно поставлен вопрос о южном влиянии на формировании микролитической культуры камского
мезолита (Бадер О.Н., Оборин В.А., 1958). Это мнение было более конкретизировано в обобщающей статье по
каменному веку Урала в 1960г.: «микролитический характер камского мезолита не вытекает из местного палеолита
и его трудно объяснить иначе, как этническим сдвигом мезолитических племен из области Прикаспия, Поволжья,
Причерноморья к северу в Среднее Поволжье и Приуралье» (Бадер О.Н.. 1960. С. 98).
Хронологически рамки существования памятников эпохи с микролитическим инвентарем ъ Среднем
Приуралье О.Н. Бадер определял в пределах VII-IV тыс. до н.э. В развитии камского мезолита он первоначально
видел три этапа (огурдинский, камо-жулановский, нижнеадшцевский), но впоследствии отнес микролитическим
комплексы типа стоянки Камо-Жуланово к нижнеадшцевскому периоду.
Наиболее ранняя стадия развития культуры мезолитического населения Среднего Приуралья
характеризовалась О.Н. Бадером материалами крупнейшего мезолитического поселения в Прикамье - Огурдино
(VII-VI тыс. до н.э.), где отмечалось сочетание классических микролитических комплексов с находками выемчатых
трапеций, пластин с усеченным ретушью концом, боковых ретушных резцов. Эти находки исследователем
рассматривались как архаичные элементы в мезолите Прикамья. Памятники со стандартным микролитическим
инвентарем были отнесены к более позднему времени (VI-IV тыс. до н.э.) и соотнесены с материалами стоянок типа
Нижнее Адшцево. Выделяя два этапа я развитии мезолита Среднего Приуралья, О.Н. Бадер справедливо отмечал,
что уточнение их периодизации дело будущих исследований и «наиболее полные формы мезолитической культуры
Прикамья остаются еще неизвестными}) (Бадер О.Н., 1966.С. 198).
Обращаясь к вопросам происхождения и формирования мезолитической культуры в Среднем Приуралье,
О.Н. Бадер выдвинул гипотезу о доогурдинском этапе, представленном, видимо, автохтонной уральской
мезолитической культурой, возникшей «на местной палеолитической основе». Он предполагал ее макролитический
характер только на этапах непосредственно близких к палеолитической эпохе. Яркими примерами памятников этого
периода в Волго-Камье он считал стоянки типа Ильмурзино и Постников овраг. (Бадер О.Н., 1966.С. 204).
Открытие мезолитических памятников в Печоро- Вычегодском бассейне, Нижнем Прикамье и Южном
Приуралье, близких к камским памятникам по характеру кремневого инвентаря, позволило О.Н. Бадеру отнести их
к области камской мезолитической культуры или этнокультурной общности (Бадер О.Н., 1966. С.201).
В некоторых своих работах О.Н. Бадер попытался решить проблему финала мезолитических древностей и
генезиса неолита в Прикамье. Он опирался на материалы стоянок Заозерье и Барская Пристань, которые, по его
мнению, отражали позднейший пласт мезолитических поселении в регионе. По О.Н. Бадеру комплексы стоянок
типа Заозерье и Барская Пристань приближают «материальную культуру этих стоянок к неолитической и делает
правдоподобной гипотезу о формировании камской неолитической культуры на базе более ранней местной
мезолитической культуры (Бадер О.Н., 1963. С.20). К сожалению, материалы этих памятников не были опубликованы.
В дальнейшем О.Н. Бадер писал, что материалы по мезолиту Среднего Приуралья пока не позволяют провести
преемственную связь с последующими памятниками камского неолита с гребенчатой керамикой (Бадер О.Н.. 1973.
С. 105).
В своих последних трудах О.Н. Бадер отказался от своей гипотезы о микролитическом характере перехода
от палеолита к мезолиту, предполагая, однако, автохтонную трансформацию материальной культуры
позднепалеолитического населения в мезолитическую. Несколько он изменил точку зрения на формирование
мезолитических микролитических памятников Среднего Приуралья, считая, что они развивались в процессе
(внедрения южных культурных элементов, возможно, связанного с вхождением Южного Урала в прикаспийский
мезолитический ареал и с этническими сдвигами в северном направлении, в область Среднего Урала» (Бадер О.Н.,
! 981. С.46-47).
В целом труды О.Н. Бадера до сих пор являются основополагающими при изучении мезолита Среднего
Приуралья. Многие наблюдения исследователя нашли подтверждение на новых материалах по мезолиту региона,
! юлученных в ходе археологических работ в 80-90-хх гг. XX в. Так гипотетический «доогурдинский этап» вь!разился
в памятниках финала плейстоцена - раннего голоцена типа Горная Талица (Э.Ю. Макаров, А Ф. Мельничук, П.Ю.
Павлов), материалы которых явно послужили определенной основой сложения памятников огурдинского типа. О.Н.
ьадер, перед своей кончиной, познакомившись с материалами стоянки Горная Талица, в одном из писем сообщал,
что материал этого памятника явно носит сложный переходный характер от позднего палеолита к мезолиту. Новейшие
исследования Огурдинского мезолитического поселения (А.М. Белавин, Е.Л. Лычаглна, А. Ф. Мельничук) показали
правоту О.Н. Бадера в выделении огурдинского этапа в мезолите Среднего Приуралья. Кроме того, в регионе
выделены новые мезолитические стоянки и местонахождения этого хронологического периода - Шумково (В.П.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
21
Денисов, Г.Т. Ленд, Э.В. Чурилов)., Еранино (А.Ф. Мельничук), Пыскор (Г.П. Головчанский).
В последние десятилетия накоплен новый выразительный материал по классическим стоянкам типа Нижнее
Адищево с стандартным микролитическим инвентарем - Новожилове, Монино (А.Ф. Мельничук), Усть- Урол (В.
П. Денисов).
Новейшие исследования (А.Ф. Мельничук) подтверждают мнение О. Н. Бадера о наличии в Среднем
Приуралье позднейшего мезолитического пласта типа стоянки Заозерье, который явно имеет генетическую
преемственность с ранними памятниками камского неолита с гребенчатой посудой.
Мищенко О. П. (Нижний Тагил)
ПАМЯТНИКИ НА ВЕРШИНАХ ГОР В РАБОТАХ О.Н.БАДЕРА, Н.П.КИПАРИСОВОЙ
И А.И. РОССАДОВИЧ
Первые сведения о находках археологических материалов на вершинах гор в Среднем Зауралье относятся
к XVIII в. В настоящее время на данной территории зафиксировано более трех десятков подобных памятников
и местонахождений. Сведения о некоторых из них мы находим в трудах О. Н. Бадера, Н. П. Кипарисовой и А.
И. Россадович.
В результате археологических разведок и раскопок 40-х гг. XX в. О. Н. Бадером был исследован ряд
археологических памятников на вершинах гор. В 1944-1945 г. О. Н. Бадер проводил работы на вершине горы
Голый Камень (окраина Нижнего Тагила). Коллекция, полученная им, составила около 400 экз. Согласно описи,
большинство находок - фрагменты керамики и кости, в том числе кальцинированные. Тогда же были найдены
глиняное пряслице и ружейный кремень.
О. Н. Бадером были проверены некоторые данные более ранних источников. Вслед за Д. П. Шориным
и И. Я. Кривощековым О. Н. Бадер придерживался мнения, что на вершине Медведь-Камня в районе Нижнего
Тагила было жертвенное место, аналогичное Голому Камню. О. Н. Бадер допускал существование известного
по преданиям святилища на горе Нижнетуринский Шайтан.
О. Н. Бадер определял исследованные памятники на вершинах гор как святилища. Их характерными
признаками он считал отсутствие поселенческих комплексов у подножий скальных шиханов на вершинах гор,
локализацию культурных остатков только на вершине, незащищенность скал от погодных условий, значительную
удаленность от скал источников воды.
В 1946 г. раскопки на горе Голый Камень были продолжены Н. П. Кипарисовой, в результате чего
коллекция находок значительно увеличилась (около 2,5 тыс. экз. по описи). Помимо фрагментов керамики были
найдены фрагменты костяных наконечников стрел, орудия из кости, два пряслица - глиняное и каменное,
металлический стерженек с отверстием. Сведения о результатах раскопок были опубликованы в 1948 г., в сборнике
I Уральского археологического совещания (Кипарисова, 1948).
Определяя характер памятника на вершине горы Голый Камень как святилище, Н. П. Кипарисова пишет,
что предположить существование здесь какого-либо другого памятника невозможно по характеру самого места,
на котором находятся археологические остатки. Очень небольшая, неудобная, неровная скалистая площадка на
вершине не могла служить ни местом поселения, ни местом погребения. На культовый характер памятника, по
мнению Н. П. Кипарисовой, указывает и характер находимых вещей (прежде всего обожженные кости человека),
и традиция местного населения Урала и Приуралья располагать жертвенные места на возвышенных местах
(Кипарисова, 1948).
В 50-70 гг. Нижнетагильским краеведческим музеем велись широкие работы по археологическому
обследованию территории Тагильского Зауралья под руководством А. И. Россадович. В ходе этих работ было
выявлено несколько памятников и местонахождений, связанных с вершинами гор.
Разведка 1954 г. в районе пос. Малая Лая выявила местонахождение на вершине Сокольей горы. Согласно
паспорту памятника в коллекции 31 находка. А. И. Россадович выделила жертвенный комплекс раннего железного
века, состоящий из 14 фрагментов керамики и более поздний комплекс - 7 фрагментов кружальной керамики
XVII-XVIII вв. и выдолбленная каменная чашечка со следами копоти и огня на внутренней поверхности.
К 1977 г. относится сообщение А. И. Россадович о находках наконечников стрел на вершинах гор
Пихтовой под Нижним Тагилом и Деляночной в районе пос. Баранчинский. Исследования на горе Пихтовой
(Пихтовке) проводились в 1958-1959 гг. Согласно описям и коллекциям, на вершине горы Пихтовой было найдено
108 предметов. Среди них украшение из светлого металла (подвеска), железный и костяной наконечники стрел,
две плитки с пришлифованной поверхностью (одна из них - точильный камень) и 83 фрагмента керамики.
Были найдены шлаки. В ходе работ на вершине горы было найдено 20 костей. Первоначально поверхность
площадки была усыпана мелкими фрагментами кальцинированных костей.
В 1960 г. А. И. Россадович провела разведку на вершине горы Синей (пос. Баранчинский). Раскопками
здесь была вскрыта площадь 57 м2 Комплекс находок с Синей горы насчитывает 1894 экз. Исследования выявили
несколько объектов, которые, возможно, являются отдельными культовыми комплексами. Это локализованные
тем или иным образом серии находок. В составе таких комплексов были обнаружены бронзовая бляшка с
изображением близнецов, медная бусина, металлический перстень, фрагменты керамики, кости животных,
медные шлаки. А. И. Россадович также упоминает о находках каменного зооморфного изображения и глиняных

Материалы международной научной конференции
72
заготовках для птицевидных изображений. В коллекции этих вещей нет. В полевой документации упоминаются
находки костяных наконечников стрел. На Синей горе было найдено каменное грузило-скребло.
В 1960 и 1977 гг А. И. Россадович исследовала памятник на вершине Голого Камня. Раскопки 1977 г.
Дали коллекцию 225 экз.; в основном это фрагменты керамики и кости.
Исследования на горе Деляночной были проведены А. И. Россадович в 1970-1971 гг. Небольшая
коллекция (54 экз.) представлена в основном фрагментами керамики (34 экз.), несколькими колотыми костями,
фрагментом зуба животного и каменным скребком. Интересной находкой является медный рыболовный крючок,
который сделан из двухмиллиметровой проволоки прямоугольного сечения.
А. И. Россадович о святилищах в Зауралье сообщает, что последние обычно находились на высоких
горных вершинах и береговых мысах. Эти площадки были иногда каменистые. При раскопках здесь
фиксировались кострища. Среди находок присутствуют капли меди, плавильные шлаки, части тигельков с
кусками меди. А. И. Россадович считала, что наряду с обрядами жертвоприношения на вершинах гор попутно
производилась плавка меди (Россадович, 1962). Характерной чертой слоя на святилищах А. И. Россадович
считала присутствие в нем большого количества мелких обожженных косточек и обилие целых и колотых
крупных костей (Россадович, 1959).
В Тагильском Зауралье О. Н. Бадером, Н. П. Кипарисовой и А. И. Россадович были исследованы 7
археологических памятников на вершинах гор. В работах, посвященных этим исследованиям, Авторами
выдвигаются положения, определяющие культовый характер памятников. Основными моментами выступают:
этнографически подтвержденная традиция расположения святилищ местного населения на возвышенных местах;
приуроченность к скалам и отсутствие у подножия их поселений и стоянок; непригодность верхних площадок
скал для жилья (размер по площади вполне достаточный для исполнения ритуальных действий и слишком
ограниченное пространство для проживания; подчеркнутая незащищенность от погодных условий); отсутствие
непосредственно у скал источников воды; характер находимых вещей (своеобразным индикатором служат мелкие
фрагменты обожженных и кальцинированных костей; находки костей человека; своеобразный набор предметов
и др.).
Ошибкина С. В. (Москва)
ЗАМЕТКИ О КАМСКОЙ И ДРУГИХ ЭКСПЕДИЦИЯХ О.Н.БАДЕРА
Как известно, научные интересы О.Н. Бадера были чрезвычайно разнообразны, а его экспедиционные
исследования в различных регионах Восточной Европы начались еще в 30-е годы, когда он был еще совсем
молодым ученым. Остановлюсь только на двух моментах деятельности О.Н. Бадера, уже в начале обозначивших
круг его будущих научных интересов, что и привело впоследствии к значительным достижениям.
В 1936 году О.Н. Бадер возглавил Азово-Черноморскую экспедицию ИИМК Украинской Академии
Наук, по ходу работ которой вместе с директором Мелитопольского Музея Н.И. Соболем и другими участниками
экспедиции обследовал широко известный памятник древности в Приазовье - Каменную могилу. Этот холм из
песчаниковых плит, известный также под названием Красные могилы, находится на низкой пойме реки Молочной.
Первые упоминания о нем относятся к 1778 года, когда во время турецких войн А.В. Суворовым здесь был
оставлен пост из 14 казаков для охраны почтового тракта. При составлении перечня памятников древности в
Причерноморье академик П.И. Кеппен описал бугор из плит в правобережье Молочной. В 1890 году холм был
обследован Н.И. Веселовским, который обратил внимание на рисунки, выбитые на стенах и потолках
расчищенных от песка пещер, среди которых можно было отличить изображения козлов и лошадей. Выяснилось,
что холм не курган и не место погребений (Михайлов, 1994). Для изучения этого памятника О.Н. Бадером была
предпринята расчистка от песка ходов, пещер и гротов, выявлены и описаны рисунки, в том числе изображения
>а потолках и нижних поверхностях лежащих песчаниковых плит. В публикации итогов исследований О.Н.
Бадером представлены детальные описания рисунков, техника их выполнения. Видовой состав изображенных
-кивотных выполнен В.И. Громовым, по мнению которого здесь представлена только дикая фауна, среди которой
некоторые фигуры похожи на мамонтов. В то время О.Н. Бадер считал, что рисунки Каменной могилы или
часть из них, по стилистическим особенностям могут быть сопоставлены с искусством периода солютре-мадлен
Средиземноморья, Северной Африки и Франко-Кантабрии. В наше время рисунки на плитах Каменной могилы
читают более характерными для неолита, хотя среди них присутствуют изображения разных эпох, вплоть до
редневековья. Важным остается тот факт, что уже в начале своей деятельности О.Н. Бадер обращался к
проблемам первобытного искусства, что можно видеть по другим его работам раннего периода и что привело
последствии к открытию и фундаментальным исследованиям в Сунгире и Каповой пещере.
Обращаясь к деятельности О.Н. Бадера в Пермском университете и Камской экспедиции можно
ч помнить, что начало его исследований в Приуралье относится еще к 1931 году, в полевом сезоне которого
ч «ходили разведки по р. Вятке. В 1970 году была организована Вятская экспедиция Институга археологии
\Н, которой мне пришлось руководить. Перед выездом экспедиции в Кировскую область, О.Н. Бадер подарил
нче с дарственными надписями фотографии, на которых он с лопатой в руках занимается зачисткой обрыва на
лысу берега Вятки у села Тюм-Тюм, где спустя почти 40 лет мне удалось обнаружить большой могильник
;зслинской культуры. На одной из упомянутых фотографий, имеющей вид пейзажной съемки, рукой О.Н. Бадера
написано - «священная марийская роща Керяматы» (последнее неразборчиво), подпись, Вятка.И действительно,

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
23
еще во время работы Вятской экспедиции в 1970-1983 годах можно было видеть сохранившиеся традиции
марийского народа, когда все население большого села и окрестностей Уржума повседневно носило
национальную одежду, а в окрестностях сохранялись подобные мольбища и священные деревья. Очевидно, в
30-е годы этнографические подробности жизни местного населения живо интересовали и О.Н. Бадера, что
открывает и другие стороны его научной деятельности и характера исследователя.
В 1954 году среди группы студентов истфака МГУ мне пришлось работать в Камской экспедиции О.Н.
Бадера и тогда же познакомиться с его учениками, впоследствии известными учеными - В.Ф. Генингом, Г.И.
Матвеевой, Н.А. Мажитовым, В.А. Могильниковым и многими другими. В то время Камская экспедиция
представляла собой своего рода школу кадров, специалистов по археологии Уральского региона. Создание
такой школы и воспитание многих учеников нескольких поколений, безусловно, является важной стороной
научной деятельности О.Н. Бадера. В то время им было организовано сплошное обследование берегов Камы.
Многие помнят разведочные маршруты, нередко бесполезные из-за отсутствия археологического опыта у
студентов, но всегда оставлявшие впечатления о прекрасной природе региона и интересных встречах с людьми.
В Прикамье, точнее в бассейн р. Вятки, мне пришлось вернуться, как уже сказано, в 1970 году. Хотя
основной задачей были поиски разрушающегося азелинского могильника Тюм-Тюм, на что, собственно, были
выделены средства Обществом охраны памятников г. Кирова. Предполагались также разведочные работы по р.
Вятке и притокам. В этой связи О.Н. Бадер неоднократно со мной беседовал, его волновал вопрос о возможных
находках памятников палеолита, поскольку регион оставался вне действия последнего оледенения и мог быть
заселен. В свое время О.Н. Бадер интересовался работами в северном Приуралье и находками В.И. Канивца
таких памятников как Бызовая и другие, что получило отражение в статьях о человеке в природном окружении
после отступления ледника (Бадер 1974). На Вятке ранее были известны находки мамонтовой фауны, можно
было надеяться на открытие стоянок. В 1982 году в окрестностях с. Тюм-Тюм, в стене оврага образованного
паводком, на глубине более 4м от поверхности был обнаружен слой с остатками костей животных, отщепов и
следами кострища. Масштабные исследования в это время были невозможны. Однако, прогнозы О.Н. Бадера о
возможном существовании древних стоянок в регионе оказались правильными и, скорее всего, подтвердятся в
будущем.
ЛИТЕРАТУРА
Бадер О.Н., 1941. Древние изображения на потолках гротов в Приазовье // МИА. №2.
Бадер О.Н., 1974. Человек, его культура и природная среда северного края европейской ойкумены в
верхнем палеолите // Первобытный человек и природная среда. М.
Михайлов Б.Д., 1994. Петроглифы Каменной могилы на Украине. Запорожье.
Ремезовская Т.Б. (Пермь)
О.Н.БАДЕР И ОХРАНА АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО НАСЛЕДИЯ ПРИКАМЬЯ
Круг научных интересов Отто Николаевича Бадера достаточно широк и весьма существенное внимание
уделялось им вопросам охраны и популяризации археологического наследия. Его книга, изданная НИИ
краеведческой и музейной работы в 1938 г. «Археологические памятники, их охрана и методы первичного
изучения» была одной из первых публикаций по данному вопросу в нашей стране[1].
Время его работы в Молотовском университете совпало с периодом, когда в масштабах всей страны
реально формировалась система охраны культурного наследия. В соответствии с постановлением СМ СССР
№ 3898 от 14.10.1948 г. «О мерах улучшения охраны памятников культуры» в 1949-50 гг. проходило первое
общегосударственное выявление и учет археологических памятников. Контроль за охраной и использованием
памятников истории и археологии на территории РСФСР был возложен на Комитет по делам культурно-
просветительных учреждений при СМ РСФСР (далее Комитет), а выполнение конкретных мероприятия на
местные органы. Однако, не только в Прикамье, но и в стране в целом, это мероприятие столкнулось с рядом
сложностей.
Первое из распоряжений Комитета, от 24.11.1948 г., предполагало, что в областных и городских отделах
культурно-просветительской работы имеются списки памятников, которые необходимо лишь оформить и выслать
в Комитет в кратчайшие сроки. Однако, в апреле 1949 г., Комитет был вынужден отметить неудовлетворительное
выполнение распоряжения и установить новые сроки для составления списков первичного учета и утверждения
их облисполкомами (до 22.04.1949 г.). В течение мая - июня 1949 г. на все памятники должны были быть
составлены паспорта, 1 экземпляр которых представлялся в Комитет [2]. При этом в штате областного отдела
культурно-просветительской работы был лишь один инспектор, занимающийся, кроме других обязанностей,
памятниками истории и археологии (с января 1950 г. эту должность занимала М.В. Портнягина) [3]. Вероятно,
шалогичная ситуация существовала в стране в целом. Поэтому, в инструкции, утвержденной 20.04.49 г.,
рекомендовалось привлекать к выявлению памятников и паспортизации научных сотрудников музеев,
преподавателей и студентов вузов, учителей, краеведов и др.[4]
Музейная сеть Молотовской области в этот период состояла из 8 музеев, в большинстве которых было
по одному специалисту с высшим образованием (при штате в 3 человека) - он же, как правило, и директор. О

24
Материалы международной научной конференции
квалификации людей, которым пришлось заниматься охраной памятников по долгу службы, свидетельствует
такой факт: только директор Кунгурского музея А.К. Воронихин в отчете за 1949 г. отметил, что в музее создана
картотека по всем известным ему памятникам культуры [5], но «никаких описаний, фотографирования и прочее
не сделано, т.к. по положению для этого необходимо иметь открытый лист по форме № 3 из ИИМК им. Марра
АН СССР, а музей его не имеет»[6]. Осинский же музей провел в августе 1949 г. экспедицию для паспортизации
исторических и культурных памятников. Были сняты планы, вычерчены профили и сфотографированы 19
городищ р-на (в то время как открытый лист у сотрудников музея отсутствовал, а областной отдел культурно¬
просветительской работы никак не отреагировал на данный факт)[7]. Реально оценивая свои возможности,
директора музеев считали, что только для обследования памятников археологии требуется 2-3 года [8].
Неудивительно, что Комитету пришлось еще дважды переносить сроки проведения паспортизации по всей
стране: сперва до 1.08.1949 г. [9], а затем до 01.10.49 г. [10] и даже при продлении сроков ряд паспортов был
заполнен не на основе фактических данных, а с рассказов и литературы [11].
Таким образом, основная проблема заключалась в отсутствии квалифицированных кадров. Поэтому
создание Камской археологической экспедиции и формирование пермской археологической школы можно
отнести к практической работе по охране культурного наследия.
0.	Н. Бадер с первых дней учебы прививал своим ученикам навыки самостоятельной работы. Студенты
3-4 курсов уже были специалистами, способными провести выявление и учет археологических и исторических
памятников в Молотовской области. Так, летом 1949 г. было проведено 4 экспедиции: I Верхнекамский отряд
в составе студентов-археологов 3 курса В.А. Оборина и В.П. Денисова в течение 30 дней обследовал памятники
по р. Каме от впадения в нее р. Вишеры до устья р. Иньвы [12]. II Верхнекамский отряд в составе студентов
истфака Володиной С.В. (3 курс), Соколовой З.П. (2 курс) и студента 3 курса геофака Октябрьского Б.К. работал
в Добрянском и Пермско-Ильинском районах [13]. Осинский район обследовал Среднекамский отряд, в который,
кроме студентов 3 курса Белоусова В.А. и Сальникова Н.В., вошел научный сотрудник Осинского музея Петровых
Ф.И. [14] Генинг В.Ф., студент-археолог 3 курса, Чубарова Р.В., студент-археолог 4 курса и Вечтомов А.Д.,
студент 2 курса юридического факультета, в составе Вишерского отряда исследовали течение р. Вишеры в
Красновишерском и Чердынском р-нах (39 дней.) [15]. В результате этойработы было составлено 109 паспортов
[16], присланных в Комитет все же с опозданием - только к концу года [17].
Работа по выявлению и обследованию памятников продолжалась и в следующие полевые сезоны. Так,
летом 1950 г. студенты университета и пединститута на средства Отдела по делам культурно-просветительской
работы при облисполкоме провели обследование памятников Кунгурского, Березовского, Пермско-Сергинского,
Соликамского, Пермско-Ильинского, Черновского, Частинского, Чермозского, Оханского, Бардымского и
Чердынского р-нов, и работу по подписанию охранных обязательств колхозами и учреждениями, на территории
которых находились памятники [18].
В августе 1950 г. определилась территория водохранилища. Практика показывала, что силами КАЭ в
сезон можно было вскрывать 7-8 памятников [19], а всего в зоне затопления их было известно 84. Областной
отдел культурно-просветительской работы просил Комитет организовать летом 1951 г. выезд археологов из
Москвы [20]. Однако, Комитет распорядился провести все работы силами КАЭ, за счет свертывания других
исследований [21]. Поэтому к выявлению и первичному учету памятников О.Н. Бадер начал привлекать
сотрудников музеев области, оказывая им методическую поддержку. В помощь краеведам в 1950 г. в Молотовском
книжном издательстве вышла книга О.Н. Бадера «Археологические памятники Прикамья и их научное выявление.
Пособие для начинающих археологов и краеведов». В доступной форме были изложены история вопроса, краткий
обзор древнейшей истории края и методы первичного выявления памятников. С помощью О.Н. Бадера открытый
лист по форме 3 на право разведок археологических памятников в Кунгурском, Кишертском, Березовском,
Суксунском, Ординском и Юго-Осокинском районах получил директор Кунгурского музея А.К. Воронихин
[22]. Директор Чердынского музея И.А. Лунегов на основании Открытого листа по форме 2 провел в сентябре
1950 г. разведку в окрестностях Редикора [23]. Работа не получила дальнейшего продолжения, вероятно потому,
что среди сотрудников музеев в то время не было людей со специальным образованием, и, к тому же, в 1953 г.
)гровгдение археологических работ музеями области (в ущерб построению отделов советского периода) было
отмечено как существенный недостаток в работе и фактически запрещено [24].
Вопросы охраны памятников разрабатывались О.Н. Бадером и после его перевода в Институт археологии
АН СССР в 1955 г. В 1974 г. под его редакцией вышел сборник сообщений Научно-методического совета по
охране памятников Министерства культуры СССР «Вопросы охраны, классификации и использования
археологических памятников», который открывала статья Отто Николаевича [25].
ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА
1.	Бадер О.Н. Археологические памятники, их охрана и методы первичного изучения. - М., Наркомпрос
;^СФСР, 1938.-62 с.
2.	ГАПО.	Ф.	р-928.	Он.	1.	Д.	273. Л. 32.
3.	ГАПО.	Ф.	р-930.	On.	1.	Д.	51. Л. 49; Ф. р-928. On. 1. Д. 24. Л. 4.
4.	ГАПО. Ф. р-928. On. 1. Д. 275. Л. 46-49.
5.	ГАПО.	Ф.	р-928.	On.	1.	Д.	6. Л. 141.
6.	ГАПО.	Ф.	р-928.	On.	1.	Д.	6. Л. 5.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
25
7.	ГАПО. Ф.	р-928.	On.	1.	Д. 14. Л. 116.
8.	ГАПО. Ф.	р-927.	On.	1.	Д. 56. Л. 5.
9.	ГАПО. Ф.	р-927.	On.	1.	Д. 275. Л. 26.
10.	ГАПО.	Ф.	р-927.	On.	1.	Д.275.	Л.	42.
11.	ГАПО.	Ф.	р-927.	On.	1.	Д. 56.	Л.	8.
12.	ГАПО.	Ф.	р-927.	On.	1.	Д. 273.	Л.	18.
13.	ГАПО.	Ф.	р-927.	On.	1.	Д.273.	Л.	12.
14.	ГАПО. Ф.	р-927.	On.	1.	Д.	273	Л.	28.
15.	ГАПО. Ф.	р-927.	On.	1.	Д.	273	Л.	39.
16.	ГАПО.	Ф.	р-927.	On.	1.	Д.273.	Л.	116.
17.	ГАПО.	Ф.	р-927.	On.	1.	Д.275.	Л.	56-58.
18.	ГАПО. Ф.	р-927.	On.	1.	Д.	273	Л.	59.
19.	ГАПО. Ф.	р-927.	On.	1.	Д.	276.	Л.	34.
20.	ГАПО. Ф.	р-927.	On.	1.	Д.	273	Л.	73; ГАПО. Ф. р-927. On. 1. Д. 276. Л. 34.
21.	ГАПО. Ф. Р-927. On. 1. Д.276. Л.25.
22.	ГАПО. Ф. р-927. On. 1. Д. 273 Л. 81.
23.	ГАПО. Ф. р-927. On. 1. Д.273. Л. 23, 86.
24.	ГАПО. Ф. р-927. On. 1, Д. 56. Л. 123.
25.	Бадер О.Н. Вопросы учета, охраны и использования археологических памятников//Вопросм охраны,
классификации и использования археологических памятников [сборник статей. Под ред. О.Н. Бадера]. - М.,
“Знание”, 1974. - С. 4-12.
Сериков Ю. Б. (Нижний Тагил)
ВКЛАД О.Н. БАДЕРА В АРХЕОЛОГИЮ ТАГИЛЬСКОГО ЗАУРАЛЬЯ
В Нижнем Тагиле О.Н. Бадер пробыл около 5 лет - с 1942 г. по 1946 г. Археологические исследования
местностей Нижнего Тагила О.Н. Бадер смог начать не ранее 1943 г. Хотя уже в 1942 г. он обследовал глиняный
члрьер кирпичного завода (в районе которого и находился трудовой лагерь, где содержался О.Н. Бадер), в котором
неоднократно находили кости плейстоценовых животных. За 4 года наблюдений (1942-1945 гг.) были установлены
глубина находок (6-9 м) и слои, содержащие кости мамонта, шерстистого носорога и дикой лошади (Бадер
О.Н., 1953, с.ЗЗ 1-333). В 1943 г. О.Н. Бадер побывал на Горбуновском торфянике, где собрал подъемный материал
на Гой Береговой стоянке. В следующем году он продолжил изучение коренного берега Горбуновского торфяника
и рядом с Гой Береговой стоянкой ему удалось обнаружить новый памятник, который был назван Второй
(Южной) Горбуновской стоянкой (Бадер О.Н., 1953, с.342-344). В Нижнетагильском музее хранится небольшая
коллекция керамики из сборов О.Н. Бадера. Сохранилась даже этикетка, написанная его рукой.
1944 год можно считать началом активной работы О.Н. Бадера по археологическому изучению
Тагильского края. В этом году он начинает широкие исследования неолитического поселения Полуденка I и
жертвенного места на шихане Голого Камня. На жертвенном месте в 1945-1946 гг. О.Н. Бадером было вскрыто
20 кв. м, получена коллекция находок из 323 предметов (Бадер О.Н., 1953, с.336-339; Кипарисова Н.П., 1948,
.49-51) . Более широкие по масштабу и продолжительности раскопки он провел на Полуденке I. В трудных
чсловиях 1944-1946 гг. О.Н. Бадер при активной поддержке Нижнетагильского горисполкома, треста
«Тагилстрой» и краеведческого музея смог организовать исследования этого памятника. За 3 года раскопками
было вскрыто 375 кв. м площади поселения, изучены остатки двух неолитических жилищ (Бадер О.Н., 1947;
1948; 1949). Коллекция находок хранится в фондах Нижнетагильского музея. На основании данных раскопок
О.Н. Бадер впоследствии выделил полуденский этап в развитии уральского неолита (Бадер О.Н., 1970, с. 162).
В 1945 г. в небольшом гроте на склоне горы Медведь-Камень О.Н. Бадер обнаружил и в следующем
иоду исследовал раскопками палеолитическую стоянку. Несмотря на то, что кроме костей плейстоценовых
животных (дикая лошадь, северный олень, шерстистый носорог, первобытный бык) и единственного кремневого
осколка в гроте ничего больше найдено не было, это был первый палеолитический памятник на восточном
склоне Среднего Урала (Бадер О.Н., 1948а, с.12-13; 1953, с.319-321; Сериков Ю.Б., 1999, сЛЗ).
Также к 1946 г. относятся рекогносцировочные раскопки Ермакова городища. На основании этих
исследований О.Н. Бадер предположил, что городище использовалось в качестве русского опорного городка на
пути в Сибирь в конце XVI и в XVII в. (Бадер О.Н., 1953, с.315-318).
За время нахождения в Нижнем Тагиле О.Н. Бадер скрупулезно фиксировал все сообщения об
археологических находках в окрестностях города. Данные о старых находках он записывал, а свежие сообщения
не откладывая, проверял. Обобщив результаты раскопок предшественников и своих собственных, а, также
добавив сведения об отдельных находках, в 1953 г. О.Н. Бадер опубликовал статью об археологических
памятниках Тагильского края, которая и в наше время остается востребованной (Бадер О.Н., 1953).
Следующие исследования на территории Тагильского Зауралья О.Н. Бадер провел спустя 28 лет в 1974
г. Годом ранее автором доклада на р. Сосьве в Гарях был открыт самый северный на восточном склоне Урала
палеолитический памятник. В 1974 г. он был обследован совместно с О.Н. Бадером. На стоянке было вскрыто
43 кв. м, собрано 19 каменных изделий палеолитического облика (Бадер О.Н., Сериков Ю.Б., 1981).
Последний раз в Нижнем Тагиле О.Н. Бадер побывал в 1977 г. на VI Уральском археологическом

Материалы международной научной конференции
о
ювещании, которое и было организовано после десятилетнего перерыва по его инициативе и при его участии.
В научном архиве Нижнетагильского музея-заповедника хранится 22 рукописных работы О.Н. Бадера.
16 из них относятся к годам его пребывания в Нижнем Тагиле. 1943-им годом датируются 3 его работы: «К
вопросу о первоначальном заселении Урала и Волго-Камья человеком» (24 с.), «Художественное панно
«Жертвенное место эпохи бронзы на Горбуновском торфянике» (1 с.) и «Волчий грот - нижнепалеолитическая
стоянка в Крыму» (7 с.). К 1944-1945 гг. относятся газетные статьи о раскопках неолитической стоянки Полуденки
I, планы экспедиционных работ по археологии Тагильского региона, экспозиционные планы археологического
отдела музея, текст лекции «Происхождение человека», текст экскурсии «Древний грот на Медведь-Камне под
Тагилом». В эти же годы О.Н. Бадером подготовлены рукописи работ: «Пещеры как архивы по истории
первобытного общества» (1 с.), «Жертвенное место на Голом Камне» (8 с.), отчет о раскопках стоянки на р.
Полуденке (4 с.), «Неолитическая стоянка на р. Полуденке» (12 с.), «Новый тип неолитических поселений на
Урале» (14 с.) и «Памяти Тагильского краеведа С.Н. Топоркова» (3 с.). В 1946 г. О.Н. Бадером написана статья
«Археологические исследования на Урале в 1946 г.» (4 с.), а в 1947 г. - «Отчет о раскопках древней стоянки на
берегу р. Полуденки близ Н.Тагила» (7 с.).
В послевоенные годы О.Н. Бадер продолжал сотрудничество с Нижнетагильским музеем, в результате
чего в научном архиве оказалось несколько его рукописей: «Черты первобытной истории Среднего Зауралья»
(черновой вариант его статьи «Археологические памятники Тагильского края») (191 с.), «Стоянка Талицкого»
(71 с.) и тезисы доклада «Балановская культура» (2 с.). Следует подчеркнуть, что многие черновые разработки
О.Н. Бадера, хранящиеся в научном архиве Нижнетагильского музея, со временем были им доработаны и
опубликованы (см. список печатных работ О.Н. Бадера). Единственным исключением является статья «Стоянка
Талицкого». К сожалению, в статье отсутствуют рисунки, хотя сноски на них в тексте имеются.
Шестнадцатилетнее сотрудничество с Нижнетагильским краеведческим музеем О.Н. Бадер подытожил в 1958
г. оригинальной рукописью «Мои работы по археологии (1942-1958)» (8 с.).
Два его последних посещения Нижнего Тагила в 1974 и 1977 гг. также оставили след в научном архиве
музея. В 1977 г. О.Н. Бадер представил в архив «Отчет о работе на VIУАС в Н.Тагиле» (5 с.), а в 1979 г. в архив
попал черновик статьи «Гаринское палеолитическое местонахождение на р. Сосьве», написанной совместно с
автором доклада (14 с.).
После переезда в Пермь, а затем и в Москву тема Урала занимала одно из основных мест в научном
ворчестве О.Н. Бадера. Присутствовали в ней и материалы Тагильского края. В основном это касалось
единственного достаточно изученного раскопками памятниками - поселения Полуденка I.
Однако для археологии Нижнего Тагила важен и другой аспект. Первые археологические исследования
в Нижнем Тагиле были проведены в 1837 г. И.М. Рябовым (Бадер О.Н., 1953, с.311). После революции Нижний
Тагил приобрел широкую известность в археологических кругах благодаря многолетним раскопкам Д.Н. Эдинга
на Горбуновском торфянике. Археологические работы своих предшественников в трудные годы войны продолжил
О.Н. Бадер. Своими исследованиями местных памятников он сохранил интерес к археологии Тагильского края.
Эти исследования после его отъезда из Нижнего Тагила продолжила, прежде всего, Н.П. Кипарисова, которая
дополнила самую объемную работу О.Н. Бадера своими материалами (см. статью Н.П. Кипарисовой «Новые
данные об археологических памятниках Тагильского края») (Кипарисова Н.П., 1956). Позднее в Нижнем Тагиле
с успехом работали и другие археологи: А .Я. Брюсов, В.М. Раушенбах, В.Ф. Старков. В настоящее время
исследования археологических памятников в Нижнем Тагиле и его окрестностях продолжает ученик О.Н. Бадера
Ю.Б. Сериков. Именно благодаря всем этим работам древние памятники и материалы Тагильского Зауралья
имеют широкую известность в археологических кругах не только Урала, но и России.
Сидоров В. В. (Москва)
СУДЬБА ГИПОТЕЗЫ КАМСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ ФИННОВ (УРОКИ О.Н. БАДЕРА)
«Памятник надо любить, и тогда он многое может открыть, в том числе неожиданное», - как-то говорил
О.Н.Бадер. И к неожиданным открытиям он был готов. Общение с памятником само ставит вопросы. Те
памятники, которые он исследовал, подталкивали к проблеме происхождения финских народов. Возможно, это
началось с городищ, которые все коллеги называли финно-угорскими. Или с массово проявившихся в разведках
1926 г. стоянок ямочно-гребенчатого неолита, который как раз в эти годы Айлио определил как источник
финно-угорских народов. Или - лапоноидные черты погребенных в Языково. О.Н.Бадера не привлекали
социологические построения, восходящие к вульгаризированному марксизму, поиски исторических
закономерностей археологических эпох, соотношения их и стадиальности социально-экономического развития.
Важнее была сама ткань истории, которая проявляется в общении, в накоплении и передаче опыта, в
специфических для разных этносов формах сохранения культуры.
Основная направленность исследований О.Н.Бадера - этногенетические реконструкции по материалам
археологии. Эта тема в 50-60 гг. была популярна, и не он один работал в этом направлении. Она связана также
с теоретическими дискуссиями о природе этноса, археологической культуры, их соотношении. О.Н.Бадер не
теоретизировал на эту тему, но на практике - принимая археологическую культуру как след этноса - прослеживал
генетическую связь культур, сопоставляя ее с построениями лингвистов. В то же время - это никак не
иллюстрация археологией схемы глоттогенеза, к чему со временем пришел А.Х.Халиков. О.Н.Бадер не отрывался
от реалий археологических, которые позволяли соблюсти сопоставимость масштабов лингвистической и

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
27
археологической классификации.
Основной показатель этноса - язык как средство общения и накопления опыта. Из этого следовало, что
именно история языков наиболее интегрировано отражает историю народов, что определяло приоритет
лингвистики в выяснении этногнеза. Родство финских языков с угорскими и сомадийскими и вхождение их в
алтайскую ветвь неизбежно ставит вопрос о генетической связи финских этносов с Сибирью. Где-то должна
быть материализованная в археологических источниках эта связь. Она могла проявляться только как след
миграции, направленной с востока. Присутствие фактора антропологических соответствий подтверждало, что
это именно переселение людей, а не культурное влияние, заимствования. Вопрос во времени миграции.
Что может предложить историческая лингвистика для воссоздания генезиса финских народов? Она
может показать степень родства языков и выстроить на его основе генеалогическую схему, дав тем самым
относительное время. Попытка глоттохронологии перевести его в календарное не состоятельна, но ее расчеты
можно принять как количественное выражение лингвистического времени. Методологический дефект
исторической лингвистики заключается в том, что развитие языка воспринимается как естественно-исторический
процесс, а не как социальное явление. Существенно однако, что за распадом языковых единств лингвисты
видят вполне материальные разрывы связей, которые могут выражаться в миграциях. Миграционная гипотеза
глоттогенеза как ветвления праязыка (генеалогического древа) требует поиска археологической параллели в
виде наблюдаемых археологически миграций, причем на достаточно большие расстояния. На поиски таких
миграций, которые вели бы к распаду единств, историческая лингвистика ориентирует археологию. Что собой
представляли такие миграции, лингвисты не задумываются (или предлагают совершенно нереалистичные
картины, экстраполируя в древность явления из иных исторических ситуаций). Но археология в состоянии
воссоздавать действительность с привязкой ко времени и месту. Правда, в большинстве работ мы встречаемся
с использованием клише, заимствованного у тех же лингвистов.
Общность, в том числе этническая, - социальная среда циркуляции информации. Она может быть
обнаружена археологическими методами по материальным следам реализации информации. Распад общности
-это результат территориального отрыва части ее с прерыванием связей с родственными группами. Это возможно
только как результат миграции на такое расстояние, которое кладет предел поддержанию родственных связей.
Следовательно, моменты распада языковых единств должны фиксироваться как миграции части археологической
общности и образования на новой территории новой археологической культуры.
Помехой исторической интерпретации оказывается определение археологической культуры на основе
соответствия эталонному комплексу - как набора признаков. Попытка использовать это сугубо инструментальое
определение археологической культуры для выявления этнических общностей проявляется в поисках среди
археологических признаков таких, которые можно принять за этноразличительные. В таком подходе сказывается
применяемое многими этнографами определение этноса тоже как набора признаков. Но признаки могут
многократно измениться, а этнос остается, поскольку в его основе не различение, а передача традиций,
построение культуры на основе уже существующей.
В каких хронологических пределах искать миграцию, которая могла принести с востока пра-финский
язык? Историческая лингвистика отводит не более 3-4 тысячелетий, полагая, что для времени существования и
распада каждого пра-языка достаточно 500 лет (Напольских). Правда, это предположение находится в
противоречии с этнографическими реалиями - гораздо большей длительности сохранения языков изолятов.
Одна из слабостей миграционной гипотезы в том, что вне языковых реконструкций оказывается
культурно-хронологический пласт аборигенов территории, куда направлена миграция. Они объявляются
непознаваемыми. Миграции же крупных общностей настолько заметны, что пропустить такое событие не легко.
Дефицит реальных миграций, выявляемых археологически, заставляет принимать за них гораздо менее
масштабные события и явления - заимствования отдельных элементов культуры, диффузии идей, инфильтрации
малых групп, привносящих новые элементы культуры. Это можно обнаружить в работах В.В.Седова.
Один из методов выявления субстратов - анализ топонимов. Он позволяет выделять хронологические
языковые пласты, в некоторых случаях выстраивать их относительную хронологию. И именно этим методом
была предпринята попытка выделения до-финно-угорского пласта топонимов в Волго-Окском бассейне
(Б.С.Серебренников). Количество наблюдений ничтожно, трактовка их спорна, но эта гипотеза была воспринята
О.Н.Бадером как фиксация факта. Из него следовало, что непосредственно распространению финских языков
предшествовало существование на этой территории иноязычного населения. И если ретроспекция позволяет
прослеживать генетическую связь от средневековых финноязычных народов на какую-то временную глубину,
то перерыв в такой преемственности будет обозначать момент миграции предков финнов.
Если преемственность между культурами сетчатой керамики эпохи бронзы и железа доказуема, то
миграцию пра-финнов надо искать ранее. На роль таких мигрантов не могут претендовать культуры шнуровой
керамики, поскольку они - часть среднеевропейских культур, где нет никаких следов финнов. Сомнительна
возможность видеть предков финнов в поздняковской культуре, учитывая ее связь со срубной культурой, входящей
в северо-иранский мир. Абашевская культура, даже с учетом ее распространения за Урал, тоже одна из культур
европейской лесостепи, и никак не связана с Сибирью. В более поздней гипотезе В.В.Напольских (1997) роль
распространителя финского языка отведена сейминско-турбинскому компоненту, который связан с Зауральем
только металлургией, что является достаточно верхушечным элементом культуры. Роль обще-финского пласта,
таким образом, может быть отведена волосовской общности. К тому же появление этой общности
сопровождалось весьма резкой сменой облика культуры - переход от культур ямочно-гребенчатой керамики к
культурам пористой керамики. Изменения произошли не только в керамической традиции, но и в технологии

28
Материалы международной научной конференции
кремня, домостроении, культах. Именно этот разрыв связи О.Н.Бадер принял за смену до-финского населения
финским - в соответствии с гипотезой Б.С. Серебренникова. Из этого следовало, что культуры ямочно¬
гребенчатой керамики финскими не являются и Айлио был не прав.
Попытки примирения гипотез можно видеть в поисках корней культуры сетчатой керамики в поздних
ямочно-гребенчатых комплексах (Д.А.Крайнов), в преувеличении вклада культур ямочно-гребенчатой керамики
в формирование волосовской (В.П.Третьяков, В.В.Никитин принимают локальное явление за гораздо более
общее).
Иная методология исследования глоттогенеза исходит из гипотезы первобытной лингвистической
непрерывности и формирования языков в процессе поляризации вокруг центров. Ее можно назвать
поляризационной. Она не требует дальних миграций, разрывающих общность, - достаточно возникновения
центров культурного притяжения. Такими локально интегрирующими механизмами могут быть экономические
и ритуальные центры, районы, наиболее благоприятные для повышенной плотности населения. Но для неолита
и энеолита таких центров це обнаруживается. Разбить единство может локальное включение инородных
этнических групп, придающих специфику культуре отдельных территорий. Эту методологию можно обнаружить
в работах А.Х.Халикова, который всё ветвление уральской ветви языков увязывает с генезисом культур бронзового
и железного века Среднего Поволжья и Приуралья. Ступени распада пра-языков - их дивергенцию, он^вязывает
с последовательными археологическими культурами. Однако, археологическая культура в том смысле, в каком
выделяются культуры бронзового и железного века Среднего Поволжья и Прикамья, - это еще не следы
этнических общностей, а только группировка археологических источников по степени близости к эталону.
Присутствие у всех финно-язычных популяций монголоидного компонента, убывающего с востока на
<апад, (Мейнандер) тоже требует объяснения. Миграционная гипотеза (Дебец) может быть двух видов. Одна
предполагает отрыв какой-то монголоидной популяции от сибирско-дальневосточной общности, ее миграцию
на запад вплоть до Балтики. Н.Н.Чебоксаров обнаруживал следы монголоидного компонента и у северных
немцев, и у поляков. В дальнейшем по мере инфильтрации европеоидов на север монголоидность как расовый
компонент популяции оказывается в меньшинстве. Связь между происхождением с востока финских языков и
расовых признаков в таком случае уходит к моменту заселения приледниковой зоны в конце палеолита или в
начале мезолита.
Другая миграционная гипотеза предполагает инфильтрацию монголоидных групп в течение тысячелетий
и северную часть европейской лесной зоны, населенной европеоидами. Такую инфильтрацию пытались
проследить А .Я. Брюсов, Н.Н.Гурина, В.П.Третьяков, фиксируя отдельные сибирские элементы в северных
культурах разных эпох. В рамках этой гипотезы распространение монголоидного компонента и уральского
языкового родства не привязывается к конкретной эпохе, а может быть многократным.
Иная гипотеза (Гохман, Якимов) предполагает независимое от монголоидного расового ствола
формирование одинаковых с ним признаков на Урале и распространение их на запад через инфильтрацию
малых групп. Ограничивает возможность использования данных антропологии убеждение в относительно
молодом возрасте формирования расовых признаков. Оно строится на уверенности, что биологическое развитие
идет только через мутации, а значит - сапиенизация должна происходить из одного центра с последующим
расселением Homo Sapiens по Земле, и распад единого человечества на расы в таком случае должен быть моложе
40 тыс.лет. Таким образом, не только лингвисты, но и антропологи требуют от археологии обнаружения миграций,
соответствующих их теоретическим представлениям. Эти же представления заставляют искать в чертах Старого
Сунгирца недифференцированность расовых признаков ( ). В терминологии этой концепции широколицесть,
прямые волосы, лопатовидные резцы, эпикантус оказываются «псевдомонголоидными признаками».
С проблемами этногенеза финских народов О.Н.Бадер столкнулся с самого начала своей работы. В
публикации погребений стоянки Языково (1936) он подчеркнул корреляцию археологических и
антропологических построений. Существенно, что языковские погребения относились к волосовской культуре
сейчас это может быть подвергнуто сомнению).
Позднее, при исследовании стоянки им.Талицкого, О.Н.Бадер обратил внимание на сибирские черты
ее комплекса. Здесь он снова подошел к возможному истолкованию источника происхождения-финских народов.
Осложнило понимание использование О.Н.Бадером геохронологической шкалы В.И. Громова, не совместимой
с современным представлением о ритме оледенений и трансгрессий Каспия.
Стоянки Балахнинской низины, впервые давшие основание для выделения по археологическим
источникам локальной общности, сопоставимой с племенем (Воеводский, Бадер), явили набор признаков,
которые он в дальнейшем узнавал в камских материалах, что и послужило источником возникновения гипотезы
чолосовско-турбинского единства. Отсутствие дат заменялось логикой: если финский компонент - показатель
происхождения с востока, то связь волосовской и турбинской общностей может быть показателем именно такого
происхождения, распространения на запад из Прикамья. Это тем более оказывалось убедительно, что
Фиксировались им связи неолита и энеолита по обе стороны Урала - основание для определения финно-угорского
линства. Совпадение схемы глоттогенеза и генезиса археологических культур волго-уральского региона убедило
многих. Слабость этого построения заключалась в том, что сама хронологическая (и генетическая)
последовательность культур турбинской и волосовской взята из той же схемы глоттогегенеза, какую призвана
подтверждать. Восточное происхождение волосовской культуры, а значит место ее как пра-финской, было
принято большинством, и археологами Урала и Ср.Поволжья рассматривается как доказанный факт.
Существовала и иная система этногенетических построений, наиболее полно проведенная
А.Я.Брюсовым. Описанный им процесс сегментации и заселения лесной зоны культурами ямочно-гребенчатой

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
29
керамики мог вести к формированию «первобытной языковой непрерывности». Волосовскую культуру он
рассматривал как одну из культур ямочно-гребенчатой керамики, отличающуюся некоторым своеобразием
керамики и типов орудий. Пестрота археологического материала, находимая на большинстве исследованных
многослойных стоянок, соответствует и пестроте этнических связей, то есть отражает этнографическую
реальность. Каждую из выделявшихся им культур он рассматривал как культуру минимальной этнической
общности - племени. Только в последней статье делается попытка противопоставления волосовской культуры
ямочно-гребенчатым. Он считал исходной территорией этой культуры Нижнюю Оку, откуда она отделяет
(сегментирует) группы. В качестве прото-финнов он рассматривает, культуры ямочно-гребенчатой керамики
(в его концепции волосовская культура - только одна из них).
И.К.Цветкова, как и А.Я.Брюсов, не затрагивала вопроса о широкой волосовской общности. Для нее
это была одна из локальных культур. Но если А.Я.Брюсов, как последовательный автохтонист, пытался возводить
ее происхождение к местному мезолиту и рассматривать их как параллельно существующую с гребенчато¬
ямочными, то И.К.Цветкова не могла игнорировать данные стратиграфии, и вынуждена была повторить вывод
Б.С.Жукова о последовательном существовании их. Но в таком случае ей пришлось искать доказательства
происхождения волосовкой культуры от ямочно-гребенчатой. Проблему волосовско-турбинской общности от
Прибалтики до Камы она не замечала.
Западные варианты волосовской общности долго оставались не известны. Культуры ямочно-гребенчатой
керамики были выведены из числа предковых по отношению к финнам.
Работы, показавшие параллельное существование гаринских и борских культур, также подрывали
стройную гипотезу. Отделился от волосовской тематики материал Турбинского могильника. Он оказывается в
центре другой проблемы - сейминско-турбинского феномена (основные публикации - О.Н. Бадера, но
историческое место его начинает проясняться только с работ Е.Н. Черныха, нацеленных на наиболее
специфический компонент этой культуры - металлургию).
Постепенно накапливался материал по западным волосовским группам и появились датировки. Большие
раскопки Верхневолжской и Рязанской экспедиций не сопровождались адекватными публикациями: материал
их вводился в научный оборот только на уровне обобщений и частных тем. Памятники Прибалтики и Ловати (
работы И.А.Лозе, Л.В. Ванкиной, А.М.Микляева) рассматривались как продолжение нарвской культуры.
Волосовские элементы в них оставались на заднем плане. Да их трудно было сравнивать с волосовскими из-за
отсутствия полноценных публикаций.
Наличие волосовского материала в Центральной Мещёре еще можно было понять в пределах
сегментационной концепции А.Я.Брюсова. С трудом допускался - как исключение - волосовский характер
части материала Языкова и Борани, определенный еще Б.С.Жуковым. Волосовский облик Модлоны смотрелся
как загадочный казус. Волосовский материал на Западной Двине казался уже невероятным. Но это - только с
позиций сегментационной концепции.
Существенным прорывом здесь стала статья А.Л.Никитина «Существовала ли волосовская культура?»
Вопрос был поставлен остро и логично: если западные памятники с пористой и раковинной керамикой древнее
восточных, то как может западная происходить от восточной? А.Л.Никитин отметил серию устойчивых различий,
позволивших ему высказать предположение о том, что сходство двух волосовских культур - прибалтийско-
верхневолжской и средневолжской случайное, что они не родственны. Но из этого должен был следовать вывод
о том, что волосовская культура не могла быть источником финской основы культур Восточной Прибалтики.
В.П.Третьяков, отметив у А.Л.Никитина ряд неточностей в определении волосовской культуры, выступил
«В защиту единства волосовской культуры». В представлениях В.П.Третьякова о волосовской культуре тоже
достаточно много ошибок. Сколько-нибудь чистыми комплексами волосовской культуры он не располагал,
оперируя такими же мешанными коллекциями, как А.Я.Брюсов. Применение к ним расчетов индексов
родственности, которым он занимался последние годы, не продуктивно.
Д.А.Крайнов рассматривал волосовскую культуру Волго-Окского междуречья безо всякой связи с
другими регионами. Прото-финскими он считал культуры ямочно-гребенчатой керамики, происхождение которых
связаал с миграцией с севера, основываясь на датировке керамики Черной Речки в работах Н.В.Лобановой
(1981, 1997). К этой же точке зрения начинает присоединяться А.В.Уткин (2002). Волосовская культура
рассматривается как происходящая непосредственно от верхневолжской (несмотря на хронологический разрыв
между ними в тысячу лет) и как культура европеоидов. Он противопоставляет антропологические типы льяловцев
(с явными элементами монголоидности) и волосовцев (европеоидов). Правда, связать волосовцев по данным
антропологии с верхневолжской культурой невозможно - единственное погребение, относимое Д.А.Крайновым
к верхневолжским, не имеет стратиграфической привязки. Второй скачок через тысячелетия - это попытки
связать генезис сетчатой керамики непосредственно с культурой ямочно-гребенчатой керамики. Основание -
наличие в обеих ямочной орнаментации и неровной поверхности некоторых поздних неолитических сосудов,
которую он принимал за сетчатую (в нерско-нерльском локальном варианте, некоторые сосуды типа редкоямочной
керамики). Дата их искусственна подтягивалась к бронзовому веку.
Исследователи западных памятников волосовского типа - усвятской культуры (А.М.Микляев) и культуры
пиестиня (Лозе, Ванкина) не знакомы с волосовскими древностями Волго-Окского междуречья, а восточные
знали только по публикациям с весьма схематическими иллюстрациями. Естественно, что особого сходства
они не видели.
Дальнейшее накопление материала по средне-волжской волосовской культуре потребовало от
В.П.Третьякова и В.В.Никитина существенно видоизменить концепцию Бадера-Халикова. Становление

*0
Материалы международной научной конференции
волосовской культуры стало рассматриваться ими как результат смешения балахнинской и волго-камской
неолитических культур. Они отметили присутствие в известных им волосовских древностях наследия ямочно¬
гребенчатого неолита (совпадение с концепцией И.К.Цветковой, но только здесь конкретизирован
трансформировавший культуру фактор). Становилось не ясно, которая из них является прото-финской, но
предпочтение отдается культурам ямочно-гребенчатой керамики, поскольку далеко не все они испытали хоть
какое-то влияние камского неолита. Фактически здесь происходило возвращение к концепции Айлио, а значит
-	отказ от гипотезы О.Н.Бадера. Но эта гипотеза требует искать корни пра-финского единства далеко за пределами
среднего неолита.
Иной подход к проблеме генезиса финской общности в работах М.Г.Косменко. Распространение
финского языка в Финляндию и Карелию он рассматривает как результат миграций бронзового и железного
века. Первый эпизод - приход населения с сетчатой керамикой, который он связывает с расселением из Волго-
Окского междуречья в середине П тыс. до н.э. (но в таком случае требуется доказать его пра-финскую природу).
Он не учитывает, что сетчатая орнаментация появляется впервые не здесь, а в Прибалтике, распространяясь в
пределах той же зоны, где ранее бытовала волосовская керамика. Сама же Прибалтика не могла быть источником
возникновения финского комплекса, под которым я понимаю здесь сочетание проявлений признаков генетических
связей уральских народов . Смена типа керамики при изменении хозяйственно-культурного типа (а в этот
момент идет усвоение производящего хозяйства и металлургии) не обозначает смены населения.
Второй эпизод - распространение керамики ананьинского типа, которое М.Г.Косменко видит в появлении
сосудов со сложной гребенчатой орнаментацией. Следует обратить внимание на то, что орнаментация эта
полностью совпадает с греометрическими мотивами, которые появляются на сетчатой керамике по всей лесной
зоне гораздо раньше - в эпоху бронзы, под влиянием поздняковской культуры. Поздняковские элементы -
вовсе не доказательство ассимиляции местного населения мигрантами из лесостепи - это показатель внутренних
связей в пределах той общности, которая во второй половине П тыс.до н.э. фиксируется сетчатой керамикой.
Поздняковская культура со всем набором срубных элементов имеет весьма локальное распространение в долине
Оки, где она была ассимилирована местным населением. После чего, усвоенные элементы ее культуры (а не
люди поздняковской культуры) свободно мигрируют в пределах зоны, охваченной связями и на более ранних
' апах. Новый элемент только делает видимыми эти связи, но не создает их.
Сибирскую прародину финнов В.В.Напольских (1997) попытался найти в источнике сейминско-
\рбинского металла. Его представления о механизмах этногенеза и глоттогенеза достаточно далеки от
существующих в этнологии (Сидоров,2000). Не касаясь предыстории пра-финнов, протекавшей в Западной
Сибири, остановимся на механизме экспансии носителей пра-финского языка и финнизации народов лесной
зоны в концепции Напольских. Он представляет этот процесс как завоевание всей лесной зоны небольшой, но
исключительно активной группой, которая сумела навязать свой язык численно намного превосходившему
населению, к тому же состоявшему из полностью не зависимых друг от друга общин и племен. Сейминско-
турбинская общность не оставила заметного следа ни в чем, кроме металлурги». Соответственно, только в
сфере культурной терминологии, связанной с ней, - пласт языка, не входящий в его основу, - и могла проявиться
эта лексика, что никак не соответствует языковой ассимиляции.
Реальностью стала картина волосовеко-турбинской общности от Прибалтики до Камы. В ней, однако,
i аринско-борские древности вовсе не являются исходными. Наоборот, они значительно позднее западных.
Общность возникла в результате экспансии из Валдайского озерного края - это вовсе не было формирование
пра-финского единства, но было проявлением интеграции в пределах этого единства, существовавшего гораздо
раньше. Характерно, что в следующем периоде интеграции, связанном с освоением производящего хозяйства,
-	в период распространения сетчатой керамики - в общность оказывается не включены Прикамье и Северо-
Восток.
Полагаю не лишним отметить здесь, что О.Н.Бадер наиболее реалистично подошел к определению
масштабов общностей, проявляющихся как археологические культуры и локальные варианты. Так, впервые
сопоставление локального варианта и культуры племени было проделано на материалах балахнинских стоянок
Воеводский,Бадер, 1936). В дальнейшем локальные культуры (совпадающие по масштабам с балахнинской) с
культурами отдельных племен пытался связать А.Я.Брюсов, но небрежность в отборе материала делала
выделенные культуры - чисто локальными группировками, содержание которых оставалось произвольно. Его
последователи (Цветкова, Раушенбах), а также Н.Н.Гурина потеряли эту связь, и очерчиваемые ими культуры
не сопоставимы ни с какими этнологическими реалиями. Более строго проведено О.Н.Бадером разделение
камских стоянок на локальные варианты и они сопоставлены именно с культурами племен. Таким образом, мы
подходим к выделению субъекта исторического процесса, каким является не этнос, АК, а именно племя - ЛВ.
гремление выжать из археологического источника максимум этнографической конкретики показывает, что
\Н.Бадер воспринимал археологический материал именно как палеоэтнографический, отражающий не общие
аконы стадий развития человечества, а образ жизни, культуру - не как АК, а как след этнической культуры.
Но и культура ямочно-гребенчатой керамики - это не пра-финское единство. Она не была включена в
олосовскую культуру в бассейне Даугавы, Верхней Волги и Средней Оки. Допустимо ее включение только в
восточных районах (балахнинская) и на Севере (моложский вариант, карельская культура), и то не на раннем
капе. Т.о., культура льяловского типа не была интегрирующим фактором.
Следовательно, время пра-финского единства надо искать гораздо глубже. Не подходит ни ранний неолит,
ни мезолит в это время нет никаких миграций с востока.. Как и в неолите, лесная зона разделена между тремя
крупными общностями. Они взаимодействуют, не чужды друг другу, но единства не составляют. Остается

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
31
возможность найти его только в эпоху заселения Приледниковья. И здесь придется снова обращаться к стоянке
Галицкого, но также вспомнить Усть-Камскую культуру, часть материалов которой (Лобач, Камское Устье)
М.Ш.Галимовой датирована - по геологическим основаниям - плейстоценом, и отнюдь не финалом. Необходимо
отметить, что она входит в пласт культур иеневско-аренсбургского круга. Именно им и надо искать источник в
палеолите Сибири.
Подведем итоги. Финнизации населения лесной зоны в результате расселения в энеолите людей из
Прикамья не получилось. Миграция имела противоположную направленность. Тем не менее интегрированы в
волосовско-турбинскую общность оказались именно предки финских народов. Последующая этническая история
включает проникновение на эту территорию и ассимиляцию этносов, которые не могли быть финскими.
Следовательно, в поисках прародины финнов надо идти гораздо дальше в глубь тысячелетий. О.Н.Бадер показал
возможность палеоэтнографического подхода к археологическим источникам, а значит выделения субъектов
исторического процесса - племён. Эта методика применима к любой археологической эпохе, по которой есть
достаточное количество и разнообразие источников. Нехватка источников заставляет заменять их концепциями,
почерпнутых из других наук. При этом важно соблюсти меру в определении масштабов явлений, описываемых
этими концепциями. Перенос моделей исторической лингвистики в археологию и обратно не удачен именно
из-за несоблюдения масштабов.
Юбилейный доклад требует отмечать заслуги и вклад и не замечать ошибок, то есть рассматривать
юбиляра как покойника. Я не могу подходить к своему учителю с подобных позиций - и не спорить с ним.
Старостин П.Н. (Казань)
ВСПОМИНАЯ ОТТО НИКОЛАЕВИЧА
С Отто Николаевичем Бадером я познакомился в конце 1962 года в г. Москве. Ему нужно было отослать
Халикову А.Х. текст статьи, и кто-то из сотрудников Института археологии сказал Отто Николаевичу, что приехал
аспирант из Казани и занимается в архиве. О.Н.Бадер быстро нашел меня в читальном зале, передал рукопись.
;а меня произвела впечатление его собранность, бодрость, какая-то внутренняя энергия. В разговоре Отто
иколаевич поинтересовался темой моей работы и пожелал «успехов на именьковском поприще».
Позднее я принимал участие почти на всех Уральских археологических совещаниях и встречался с
'.Н.Бадером. Эти совещания были очень полезной школой для молодых археологов. Секционных заседаний
никогда не проводилось, поэтому можно было подробно узнать, где проводились полевые исследования, какие
памятники были открыты; можно было поговорить со всеми исследователями. На совещаниях нередко
вспыхивали острые дискуссии. Особенно остро дискутировались проблемы ананьинской общности на IV
Уральском совещании в конце 1964 г., проходившем в г.Перми. Исследователи не пришли к какой-либо точке
зрения, но совещание привлекло внимание многих молодых ученых к этой теме. Кое-кто из участников совещания
«перегибал палку» (грозил уехать с совещания). На это Отто Николаевич спокойно ответил: «Вы нас не пугайте
своим отъездом.» Постепенно обстановка успокоилась, и все участники уехали с хорошими впечатлениями и
)арядом оптимизма на новые научные поиски.
В конце 60-х годов начала работать Нижнекамская археологическая экспедиция АН СССР, начальником
которой был О.Н.Бадер. Татарский отряд этой экспедиции возглявлял А.Х.Халиков (1968 г.), а с 1969 по 1971 гг.
- я. В 1972 году работами отряда руководил М.Г.Косменко. В это время я больше узнал Отто Николаевича: в
течение года удавалось встречаться с ним по нескольку раз. При встречах шел деловой разговор. О.Н.Бадер не
вмешивался в детали проведения работ. Финансирование экспедиций было четко организовано
Институтом археологии. Начальники отрядов составляли графики работы, финансирования и отчетности. Это
очень дисциплинировало проведение экспедиций и давало возможность работать в полную силу.
Прошло время, и сегодня мы хорошо осознаем, что в те годы были открыты очень важные в научном
ч ношении материалы по эпохе мезолита (исследования М.Г.Косменко), неолита и энеолита (работы
>> С.Габяшева), эпохи средневековья (работы Е.П.Казакова). После завершения полевого сезона Отто Николаевич
просил представить краткий отчет о работе отряда. Это не были вызовы на ковер. Отчет высылался по почте.
Иногда с Отто Николаевичем удавалось поговорить по телефону.
О.Н.Бадер поддерживал инициативу публикации научных отчетов по экспедициям. Удалось организовать
три выпуска отчетов Татарского отряда Нижнекамской археологической экспедиции. К сожалению, многие
материалы, полученные в это время, оказались неопубликованными (материалы стоянок «Золотая Падь»,
лубовогривских стоянок, средневековых памятников). Прошло время. Нижнекамское рукотворное море
значительно изменило ландшафт региона: ушли под воду обширные площади лугов и пахотных земель, были
зренесены многие населенные пункты. В настоящее время решается вопрос о повышении уровня
одохранилища Нижнекамской ГЭС. Думаю, что опыт работы конца 60-х -начала 70-х годов XX столетия может
ыть широко использован.
Отто Николаевич с большим уважением относился к молодым исследователям (студентам и аспирантам).
С.Габяшев, как только заходит разговор об О.Н.Бадере, всегда затрагивает данную тему. Отто Николаевич
имел широкий кругозор, знал многие вещевые материалы.
В 1976 году комиссия Президиума Академии наук СССР проводила очередную проверку Института
я зыка, литературы и истории Казанского научного центра. Возглавлял данную комиссию известный филолог

32
Материалы международной научной конференции
Н.А.Баскаков. Заместителем Председателя Комиссии был О.Н.Бадер. Комиссия не искала «черных
пятен», но были конкретные деловые замечания. Комиссия отметила, что коллектив ИЯЛИ им. Г.Ибрагимова
плодотворно трудится по завершению фундаментальных многотомных работ, таких как: «История татарской
литературы», «Археологическая карта Татарской АССР», «Татарский фольклор». Несмотря на занятость
проверкой и возраст, Отто Николаевич выбрал время, чтобы посмотреть оригинальный памятник археологии в
Тетюшском районе на правом берегу реки Волги «Сюкеевский взвоз». Он осмотрел остатки древнего поселения,
ознакомился с вещевыми находками, собранными в осыпях. Отто Николаевич не стал делать каких-то выводов,
но заметил, что в научном плане данный объект заслуживает особого внимания: нужны его исследования. После
этой поездки «Сюкеевский взвоз» серьезно исследовала М.Ш.Галимова. Она пришла к заключению, что данный
памятник - это стоянка-мастерская эпохи позднего палеолита-мезолита.
О.Н.Бадер, несмотря на солидный возраст, активно работал, был отзывчивым, жизнерадостным
человеком, ценил юмор. Мне запомнился его рассказ о том, как он с сотрудниками в 70-е годы прошлого столетия
добирался до Каповой пещеры на грузовой автомашине. Когда подъезжали к г.Казани, показалась автозаправочная
станция. Было уже около 18.00 часов. Заправщик (мужчина) уже завершал рабочий день. Отто Николаевич стал
его уговаривать, что в Казани он долго жил, и вот в родном городе нет возможности заправить автомашину.
Заправщик спросил его: «Как твоя фамилия?» Отто Николаевич подумал и сказал: «Бадыр». Заправщик, перебирая
ключи, попросил: «Покажи паспорт». Отто Николаевич передал паспорт заправщику. Тот долго перелистывал
его, затем сказал: «Молодец! Ты меня не обманываешь. Я заправлю твою машину!» Юмор Отто Николаевича
был очень деликатным. Он знал границы юмора, хорошо представлял его меру, всегда стремился не обидеть
собеседника.
Отто Николаевич Бадер переписывался со многими казанцами, в том числе с Н.Ф.Калининым,
А.Х.Халиковым, Р.С.Габяшевым и другими археологами. Значительная часть писем хранится в архиве Института
языка, литературы и искусства Академии наук Татарстана. О.Н.Бадер уделял большое внимание сохранению
археологического наследия. Эту проблему он затрагивал на многих научных конференциях.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
33
КАМЕННЫЙ ВЕК СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Бадер Н О. (Москва)
СУНГИРЬ, ПОСЕЛЕНИЕ И КУЛЬТУРА (МЕТОДЫ АНАЛИЗА МАТЕРИАЛА)
Поселение открыто в 1955 году. За 16 полевых сезонов вскрыта площадь около 4500 кв. метров. Коллекция
насчитывает 80000 единиц хранения. По материалам поселения опубликовано пять монографий, однако работы
далеко не завершены.
Расширение объема информации требует системного анализа фактов, позволяет оценить
информативность разных групп источников, возможности исторической реконструкции в палеолите. Оценивая
возраст, длительность существования, характер поселения Сунгирь и его историко-культурную принадлежность
мы сталкиваемся с широкой группой источников, общими вопросами палеолитоведения.
Культурный слой мощностью 80 см. лежит в брянской ископаемой почве (интерстадиал валдайского оледенения).
Во время последнего похолодания слой был сильно нарушен солифлюкцией и морозобойными клиньями.
Сползание по склону проходило блоками, в разных частях склона эти процессы проходили различно.
23 из 26 радиокарбоновых дат по костям мамонта и северного оленя охватывают время от 28800 до 26000 лет
до н.вр. и образуют три группы. Сегодня сделаны сотни датировок близких Сунгирю памятников. Дата 28-26
тыс. лет н.вр. соответствует его археологической характеристике и геологическому положению. Судя по остаткам
материальной культуры, разброс дат в 2500 -3000 лет это валидность датировки, а не продолжительность
существования памятника.
По оценке специалистов, палинологические спектры образцов из полости костей из культурного слоя,
взятых для датирования, характеризуют изменения климата в конце интерстадиала и хорошо согласуются с
полученными абсолютными датами. Если это так, Сунгирь это большое постоянное поселение,
просуществовавшее с некоторыми перерывами 8500 лет.
Археологическая характеристика поселения не укладывается в эту схему. На исследованной площади
зафиксировано два больших скопления материала (раскоп 2 и раскоп 3), шесть скоплений крупных костей,
порядка сорока кострищ, 25 очажных ям. Четыре скопления костей достаточно четко оконтурены и могут быть
определены как легкие наземные жилища. Скорее, это производственные площадки, может быть с навесами.
Сегодня можно сказать, что перед нами единый археологический комплекс. Анализ распределения массового
материала, в том числе отходов производства, по площади поможет в реконструкции поселения. Такая работа
ведется и Сунгирь дает для этого хорошую возможность.
Девять радиокарбоновых датировок погребений по костям мужчины, мальчика и девочки варьируют от
19000 до 27000 лет до н.вр. Погребения в могилах 1 и 2, это сложный погребальный комплекс из пяти
захоронений, сделанных на поселении. Могилы расположены в трех метрах друг от друга в аналогичных
стратиграфических условиях, одинаково ориентированы. Погребения выполнены по одному обряду, скорее
всего, на памяти одного поколения людей.
По данным археологии, поселение Сунгирь - стойбище охотников на мамонта и северного оленя. Место
поселения не случайно. Стада двигались вдоль Клязьмы, Для охоты было выбрано место их переправы через
Сунгирь. Судя по большому количеству черепов оленя со сброшенными рогами, охота была сезонной. Скопления
материала могут быть остатками разных посещений, разных стойбищ. Четких стратиграфических и культурных
признаков для их расчленения пока нет. Это могли быть остатки стойбищ и одной общины, которая приходила
сюда сезонно.
Близкую картину рисуют нам данные этнографии о жизни нганасан и юкагиров - охотников на северного
оленя. 25000 лет назад сунгирцы жили в близких природных условиях, вели похожий образ жизни, могли
широко перемещаться в определенном регионе вслед за сезонными передвижениями стадных животных.
Поселения костенковско-стрелецкой культуры, Сунгирь, Бызовая, Крутая Гора на Печоре, Гарчи, Заозерье на
Чусовой, могут быть определены сегодня как памятники селетского типа в приледниковой зоне Русской Равнины.
Всесторонний системный анализ культуры этих поселений, памятников соседних регионов предстоит еще
провести.
База данных материальной культуры поселения Сунгирь будет использована при его реконструкции.
Задача историко-культурной реконструкции требует провести такую работу на всех памятниках и должна
выполняться по единой программе, коллективно.
Баранов М.Ю. (Екатеринбург)
СТРАНИЦА ИЗ ИСТОРИИ ПОЛУДЕНСКОГО ПОСЕЛЕНИЯ
(развитие археологической методики и расцвет краеведения)
С именем О.Н. Бадера неразрывно связано изучение Полуденского поселения, проводившееся в
тяжелейших условиях военного времени, и заслуга выделения полуденской культуры.
Начало изучению полуденских древностей положили раскопки неолитического холма на р. Полуденка
в 1837 году преподавателем Выйской гимназии Иродионом Матвеевичем Рябовым (Рябов, 1855), а также первый

34
Материалы международной научной конференции
опыт обобщения археологических памятников в Округе Нижнетагильских заводов, произведенный главным
кассиром Нижнетагильского завода Дмитрием Петровичем Шориным (Шорин, рукопись). Планомерным
археологическим исследованиям О.Н. Бадера на поселении предшествовали работы на Полуденских холмах,
располагавшихся на неолитическом поселении Полуденка I. Сначала летом 1924 г. тагильским краеведом С.Н.
Топорковым на малом холме проведена разведка (Топорков, 1924), затем, осенью того же года хранителем
Тагильского музея С.А. Словцовым этот холм полностью раскопан (Словцов, 1924а, б). В архиве
Нижнетагильского музея-заповедника хранится ряд документов, ярко характеризующих означенные работы, а
также уральское краеведческое движение начала XX века в целом. Прослеживается постепенный переход от
археологии древностей к осознанным и целенаправленным исследованиям, снабженным научной основой и
вооруженным полевой методикой, выработанной далеко не сразу. При рассмотрении указанных работ можно
заметить различия при постановке целей, методики и мотивации, а как следствие, и конечного результата раскопок
разных авторов.
В 1914 году С.Н. Топорковым снят план Полуденских холмов, что произошло, вероятно, под влиянием
В .Я. Толмачева, приезжавшего в Тагил и побывавшего на Полуденке (Топорков, 1935).
В «Протоколе разведки...» от 10 июля 1924 г. приведено краткое топографическое описание местности,
расположение холмов относительно друг друга, приведены размеры малого холма, повреждения поверхности.
Далее идет описание методики разведки: «повели с трех сторон, т.е. с юга, севера и запада, канавами,
перпендикулярно одна другой, шириной ? метра докапываясь до основания кургана». Кратко описывает строение
насыпи холма. О нахождении 200 «черепков посуды с разнообразными рисунками» говорит вскользь, не уточняя
условий нахождения.
Отмечает лишь «два осколка ручной мельницы», каменный топор, кварцевый наконечник стрелы, две
железные вещички и древесный уголь. В конечном итоге по результатам раскопок не делается никаких выводов
(Топорков, 1924).
Позднее С.Н. Топорков интерпретирует разрезанный объект как сторожевую насыпь. Также пишет, что
раскопку кургана произвел по поручению местного общества краеведения, хотя в первом документе об этом ни
слова (Топорков, 1935).
Документация А.Н. Словцова более обширна и представлена четырьмя рукописными документами
1(. ловцов, 1924а, б). 1. Заявка на Открытые листы, адресованная в Москву, в Главное Управление Научными,
Научно-Художественными и Музейными Учреждениями. В ней А.Н. Словцов просит о высылке Открытых
листов на имя Ф.К. Францева на проведение работ на Горбуновском торфяника и на свое имя - «относительно
кургана и городища на р. Полуденке. Так как предпринимаемые раскопки являлись первыми опытами автора,
А.Н. Словцов заручился на случай необходимости поддержкой членов УОЛЕ, в частности Н.Н. Бортвина.
2.	К Заявке прилагался «План раскопок Чудского кургана и городища по р. Полуденке». В документе
расписаны планируемые подготовительные работы: определение размеров объектов, крутизны их склонов,
расстояния от кургана и вала до р. Полуденки, описание состояния поверхности, фотографирование вала и
кургана. При раскопке кургана и вала предполагалось «перерезать его поперек... двумя траншеями, сходящимися
в центре», производя отбор проб «для определения состава земли пробы через 1 дм углубления». Причем ведение
траншейного метода предполагалось только до появления первых находок, «интересного материала как-то:
бревен, свай, камней», затем «траншеи должны быть оставлены и должна сниматься вся площадь с зарисовкой
и фотографированием взаимного расположения предметов». Предусматривалась следующая методика раскопок:
«... вынимать землю большими комьями и осторожно разрушать глыбы с краев руками, что дает возможность
сохранить в целом виде глиняный сосуд или в крайнем случае черепки одного сосуда в надлежащем порядке.»
Планировался сбор всего материала: «маленькие черепки, осколки костей, угли и прочие предметы». В случае
отсутствия материала «будет сделано несколько штолен по разным направлениям от центра и с боков». «Но,
;удя по небольшой высоте кургана и по тому признаку, что он расположен не на вершине горы, нельзя
предполагать что этот курган сторожевой, а поэтому есть основания надеяться на находки.»
Приступая к раскопкам малого Полуденского холма, А.Н. Словцов полагал, что это погребальное
сооружение. Скорее всего, такое убеждение сложилось под влиянием статьи И.М. Рябова, трактовавшего
раскопанный им большой холм как погребальный курган с остатками кремации (Рябов, 1855).
3.	Далее следует «Раскопка кургана на р. Полуденке». Даны топографические привязки, оговорено, что
обследование проведено силами слушателей Тагильского Горнозаводского Техникума. Раскопкам предварял
подробный осмотр местности, описаны два холма, повреждения на них, кладоискательские ямы на поселении,
1 ^следован береговой вал реки Полуденки, проведены пробные раскопки старых отвалов. Составлен акварельный
сш памятника. До начала работ были сброшены отвалы, затем приступлено к снятию вершины холма «по
ризонтальным площадям». О траншейной системе вскрытия насыпи А.Н. Словцов отзывается как о
тщническом приеме».
Приведена своеобразная «история исследований» памятника: «Относительно большого кургана ...
шествует мнение среди тагильских археологов, что он раскопан местным любителем-археологом Шориным;
другой стороны Кривощеков в своем словаре ссылается на Записки УОЛЕ, из которых вытекает, что курган
; аскопан проф. Анучиным (по слухам, так что и это - не наверное).»
4.	Результаты полевых работ изложены в «Протоколе раскопки кургана в верховьях р. Полуденки, 208
- еартал дачи Нижне-Тагильского завода Уральской области». Перед началом работ произведен опрос местных
жцгелей на предмет обнаружения аналогичных археологических объектов. Приведен перечень обнаруженных

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
35
находок со следующей системой координат: ... 0,1 м, северо-восточный угол; центр; центр, ближе к востоку;
центр, немного к югу... с указанием глубины залегания находки в десятых долДх метра. В процессе раскопок
собрано более 300 черепков.
Интерпретация раскопанного холма дана А.Н. Словцовым в последовавшей вскоре рукописи (Словцов,
1925) «...эти предметы встречаются по всей высоте кургана от дерна до грунта и без всякой локальной связи,
гак что, по указанию профессора А. А. Спицина, эти курганы есть ничто иное, как остатки становищ». Вероятно,
А.Н. Словцов после раскопок получил письменную или личную консультацию профессора Петербургского
университета А.А. Спицына, одного из руководителей Археологической комиссии.
По свидетельству О.Н. Бадера, в Нижнетагильском музее хранилась небольшая коллекция керамики с
холма, нож и массивный полированный клин (ныне утрачены), а также план местности 1924 г., две фотографии
и объяснительный текст к экспозиции вещей с Полуденки, авторство которых принадлежит, скорее всего, А.Н.
Словцову: «Это остатки древнего селения, представлявшего круг из шалашей, обращенных выходами внутрь.
Все отбросы кухни и домашнего обихода выбрасывались на средину, и с течением времени накопилась куча,
напоминающая курган» (Бадер, 1953. с. 327). Часть керамики была передана А.Н. Словцовым в Музей этнографии
я Санкт-Петербурге.
Итак, налицо ряд различий в подходах к археологическим исследованиям:
1.	Изменяется отношение к встречаемым объектам. Если в первом случае мотивация проста - решил и
раскопал, то во втором случае работам предшествовал заказ Открытого листа, проведено предварительное
изучение доступных источников и методическое планирование работ;
2.	Различна методика полевых работ: 1 - закладка траншей без особых целей, руководствуясь личным
интересом; 2 - попытка учесть характер памятника, понять его внутреннее строение.
3.	Разнится отношение к археологическому материалу: 1 - о нахождении черепков посуды говорит
вскользь, реакцию вызывают лишь яркие находки; 2 - обращается внимание на незначительные артефакты,
проводятся замеры их положения.
4.	Интерпретация памятника: 1 - без особых раздумий принята версия местного населения о сторожевой
насыпи; 2 - предложена, хотя и неверно, версия о жилищном характере образования насыпи холма, получившая
>гласку в статье и музейной экспозиции.
Отличие работ А.Н. Словцова, по всей вероятности можно связать с консультациями членов УОЛЕ, а
акже то, что автор обучался в Петербургском университете и имел общение с профессором А.А. Спицыным.
Контакты с Петербургским университетом подтверждаются и тем, что часть коллекций с Полуденского холма
.сказалась в Санкт-Петербурге.
Конечно, подход и методика проведения полевых работ А.Н. Словцова далеко не безупречны, но ряд
таких новшеств как снятие слоя по горизонтали, замеры местоположения и предполагавшаяся зарисовка
артефактов, а также использование фототехники свидетельствуют о наметившемся переходе к качественно
новому уровню раскопок, и как следствие, их большей информативности.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1.	Бадер О. Н. Археологические памятники Тагильского края // Ученые записки Пермского ун-та, Т. VIII,
вып. 2. 1953.
2.	Рябов И.М. Несколько слов о древностях, находящихся Верхотурского уезда в округе Нижнетагильских
заводов // Пермские губернские ведомости. 1855. № 28.
3.	Словцов А.Н. а Протокол раскопки кургана в верховьях р. Полуденки, 208 квартал дачи Нижне-Тагильского
завода Уральской области. Нижний Тагил, 1924. Архив Нижнетагильского Музея-Заповедника. Рукопись.
Ф. 2. О. 1. Ед. хр. 5.
4.	Словцов А.Н. б Раскопка кургана на р. Полуденке 21 сентября 1924 года. Нижний Тагил, 1924. Архив
Нижнетагильского Музея-Заповедника. Рукопись. Ф. 2. О. 1. Ед. хр. 5.
5.	Словцов А.Н. Следы пребывания в окрестностях Тагила человека эпохи неолита. Нижний Тагил, 1925.
Архив Нижнетагильского Музея-Заповедника. Рукопись. Ф. 2. О. 1. Ед. хр. 4.
6.	Топорков С.Н. Доисторические памятники близ Тагила // Тагильский рабочий. 8ЛХ.1935 г. Архив
Нижнетагильского Музея-Заповедника. Ф. 2. On. 1. Ед. хр. 12
7.	Топорков С.Н. Протокол по раскопкам кургана на р. Полуденке 1924 г. Архив Нижнетагильского Музея-
Заповедника. Рукопись. Ф. 2. О. 1. Ед. хр. 2.
8.	Шорин Д.П. О древностях в окрестностях Нижне-Тагильского завода Пермской губернии. Архив
Нижнетагильского Музея-Заповедника. Машинописная копия, фотокопии. Ф. 10. О. 10. Ед. хр. 3.
Березина Н. С. (Чебоксары)
О	НЕКОТОРЫХ ИТОГАХ ИЗУЧЕНИЯ МЕЗОЛИТА ЧУВАШСКОГО ПОВОЛЖЬЯ
Чувашское Поволжье территориально занимает положение между устьем реки Суры и устьем реки
Свияги и включает высокое правое нагорье, сложенное лессовидными суглинками, и низкое левобережье,
* ложенное аллювиальными и флювиогляциальными песками. Все известные памятники и местонахождения

36
Материалы международной научной конференции
приурочены к пойме Волги и ее притокам.
Целенаправленное изучение мезолита в Среднем Поволжье было начато в конце 1950-х годов А. X.
Халиковым, который обнаружил Русско-Луговскую II стоянку в 1956 г. и несколько других памятников в
Марийской АССР (Халиков А.Х., 1960). Отметим, однако, что отдельные стоянки, позже определенные как
мезолитические, такие, как Савиновская, Монастырский хутор, Воскресенская, Яндашевская были известны
здесь и ранее. Позднее П.Н. Старостиным, Е.П. Казаковым, Р.С. Габяшевым, М.Г. Косменко, М.Ш. Галимовой
и др. были открыты и исследованы памятники мезолита в устье Камы и бассейне р. Свияги.
В 1970-80-х годах идет изучение мезолита в Марийском Поволжье, где учеными Никитиным В.В.,
Шикаевой Т.Б., Шадриным А.И., Соловьевым Б.С. и др. открыты и изучены несколько десятков памятников
мезолита, такие как Дубовское 13, Удельно-Шумецкое 12, Мольбище 1, Нижняя Стрелка 1 и др. В настоящее
время на археологическую карту Марийского края нанесено более полутора сотен памятников этого времени
(Никитин В.В., 1993).
Таким образом, памятники мезолита на территории Среднего Поволжья изучены относительно хорошо,
а Чувашское Поволжье - белое пятно на археологической карте Поволжья (первые и последние раскопки
мезолитической Яндашевской стоянки были проведены в 1927 г., почти 80 лет назад).
На территории Чувашского Поволжья памятники мезолита целенаправленно никто не изучал. За
исключением Яндашевской стоянки все известные к настоящему времени памятники и местонахождения
мезолита были известны по разведкам и подъемному материалу. В 1926-27 гг. палеоэтнологический отряд
Средне-Волжской экспедиции под руководством П.П. Ефименко начал работу в Чувашии. Маршрут их
экспедиции проходил по р. Цивиль, с севера на юг. В ходе работ была раскопана Яндашевская стоянка. Два
других памятника неолита, подвергшихся раскопкам находятся около г. Цивильска в местности «Шелом» и
«Близ старой пристани» (Ефименко П.П., 1929). Был обследован целый ряд неолитических памятников в нижнем
течении р. Суры, между г. Ядриным и д. Иваньково.
В июле - августе 1966 г. на территории Чувашской АССР была проведена археологическая разведка
Казанского ИЯЛИ им. Т. Ибрагимова под руководством младшего научного сотрудника ИЯЛИ Старостина
П И. (Старостин П.Н. 1966). Маршрут экспедиции проходил по правому берегу рек Большой и Малый Цивиль
и по берегу правого притока Среднего Цивиля. Им были открыты новые мезолитические памятники: стоянка
«Селекционная станция», Цивильское место первичной обработки кремня и Чиганарское местонахождение.
В 1970-90-х годах Марийской археологической экспедицией Марийского научно - исследовательского
института языка, литературы и истории им. В.М. Васильева под руководством Никитина В.В. проводились
археологические разведки на территории Чувашии. Так, в 1989 году разведочным отрядом под руководством
А И. Шадрина, н.с. МарНИИ обследовалось левобережье и островная часть Волги, в районе устья р. Парат. Им
было выявлено 5 мезолитических стоянок (на островах Чебоксарского водохранилища) - Паратское IV поселение,
Паратская VI стоянка, Паратское IX поселение, Паратское XI поселение и Паратская XXI стоянка (Никитин
В В. 1993). В 1991 г А. И. Шадрин провел раскопки Паратской XI стоянки, где в береговом обрыве острова
были видны котлованы полуземлянок.
В конце 90-х гг. автором работы было проведено обследование участков сохранившейся левобережной
поймы Чувашского Поволжья и выявлены памятники с мезолитическим комплексом кремневого инвентаря
Мукшумские 1, 6, 7, 13, 14, 16, 19 стоянки (Березина Н.С. 2002, 2003). В 2002 и 2003 гг. были проведены
стационарные исследования двух мезолитических памятников Мукшумские 14 и 18 стоянки.
Яндашевская стоянка в 1927 г. открыта и исследована П.П. Ефименко. Располагается на мысу первой
надпойменной террасы левого берега р. Цивиль, правого притока Волги. Общая величина раскопанной площади
свыше 65 кв. м. Исследователями относится к культурной группе памятников с наконечниками постсвидерского
тип а. Характеристика кремневого комплекса опубликована (Ефименко П.П., Третьяков П.Н. 4968).
Автором в 2000,2003 гг. было осбледовано место расположения памятника. К сожалению, сегодня на
ггом месте - мысовидном выступе террасы - располагается небольшая деревня и перспектив дальнейшего
исследованя памятника нет.
Стоянка «Селекционная станция». Располагается на правом берегу р. Малый Цивиль, на невысоком
«срмском поднятии. Поверхность памятника распахивается. Подъемный материал предаставлен крупными
золами, отщепами. Старостин П.Н. отмечал здесь: «...весьма архаичное орудие, изготовленной из крупного
>:>.ола, имеющее тесловидную форму. Спинка орудия вогнутая, рабочий край оформлен довольно грубо и
примитивно. Рассматриваемый предмет, по крайней мере» относится к мезолитическому времени» (Старостин,
А>8).
Цивильское место первичной обработки кремня. В 1966 г. открыто и обследовано П.Н. Старостиным,
на площади 150x200 м было собраны отщепы, сколы, призматический нуклеус и заготовка крупного массивного
лсребла (Старостин, 1968).
Автором в 2000 и 2001 гг. был обследован район расположения памятника. Он расположен на высоком
поднятии образованном пермской складкой и примыкающим к ней песчаным останцем древней аллювиальной

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
31
террасы левого берега р. Цивиль. Пермские породы содержат кремнистый пласт и имеют естественные выходы
по «макушкам» этого поднятия, к которым и приурочены местонахождения обработанного кремня. Нами
выделено еще 2 пункта находок кремневых орудий и заготовок. В восточной части этого поднятий расположен
небольшой карьер местного значения по добыче известняка.
Среди большого количес гва подъемного материала нами найден карандашевидный нуклеус с негативами
от микропластин, пластина с ретушью и концевой скребок на пластине, выполненные из дымчатого прозрачного
кремня и найденные вместе (рис.2,7 7-19). В небольшом количестве имеются микропластины.
Большую серию представляют нуклеусы, среди которых можно выделить несколько групп:
одноплощадочные, площадка которых подработана поперечными сколами; дисковидные нуклеусы, снятие сколов
с которых производилось радиально от краев ядрища к центру; протопризматические нуклеусы с параллельным
принципом скалывания; многогранные нуклеусы, иногда имеющие несколько площадок, где скалывание отщепов
происходило беспорядочно. Скалывание происходило жестким способом, отбиванием.
Здесь так же найдены отбойники (5 шт.) - кварцитовые гальки с оббитыми поверхностями. Острия не
найдены. Резцов мало (5 шт.), они выполнены на углу орудий, иногда подправлены мелкой ретушью.
Весь кремень свидетельствует о наличии здесь кремнеобрабатывающей мастерской. Примитивные
формы нуклеусов и техника первичного расщепления дает возможность предположить об использовании этих
естественных выходов кремня с эпохи палеолита.
Чиганарское местонахождение. Открыто в 1966 г. П.Н. Старостиным. Найдена одна небольшая
трапеция и кремневые отщепы.
Паратские IV, IX, XI поселения, VI XXI стоянки. Располагаются на островах Чебоксарского
водохранилища. Открыты и обследованы в 1989 г. А.И. Шадриным. В 1991 г. на Паратском XI поселении им
проведены раскопки. Раскопом в 64 кв. м вскрыты сохранившиеся от разрушения остатки двух полуземлянок
Поселение занимает северный край острова в его центральной части и представлено 10 жилищными впадинами,
где в береговом обрыве острова были видны котлованы полуземлянок. Кремневыйкомплекс орудий опубликован
(Никитин, 1996).
Мукшумская 6 стоянка. Культурный слой стоянки почти полностью разрушен, в обрыве берега заметны
остатки 2 построек. Всего собрано 255 каменных предметов, из них 114 шт. отнесены к отходам производства.
Нуклевидных кремней в коллекции 26 шт., в основном, небольших размеров и сильно сработанных, которые
служили иногда отбойниками.
Пластин 65 шт., призматических с четкими гранями - 33 шт., из них с ретушью - 6 шт. На пластинах
выполнены острия - 4 шт. (рис.2. 12,13,14,16), ножи - 2 шт., скребки.
Скребков на отщепах - 25 экз. По их форме и по характеру обработки рабочего края их можно разделить
на 5 групп: дисковидные (с ретушью на 2/3 периметра)- 2 шт., боковые - 4 шт., концевые, на удлиненных
отщепах - 6 шт., с высокой спинкой - 2 шт., на отщепах случайной формы -12 шт. Скобелей 14 шт., они выполнены
на плоских отщепах и ножевидных пластинах. Имеют вогнутые края или выщербины обработанные мелкой
односторонней ретушью. Резцы - срединные и на нуклевидных кремнях - 5 шт. 3 острия выполнены на граненных
отщепах с обработкой уплощающей двусторонней или крутой ретушью граней (рис. 2: 11,15).
Деревообрабатывающие орудия представлены 3 целыми и 4 обломками тесел. Все они выполнены из
окремнелого известняка, часть - с желобчатым рабочим краем
На стоянке найдено 24 фрагмента лепной керамики. Керамика собрана в воде на протяжении более 30
метров. Орнаментальные узоры состоят из 3 элементов: гребенчатого, ямочного и прочерченного. Несмотря на
наличие керамики неолитического возраста, кремневый комплекс носит, в общем, мезолитический облик.
Вероятно, подъемный материал имеет смешанный характер, т.к. радом располагаются неолитические памятники
с аналогичной керамикой.
Мукшумская 7 стоянка. Под обрывом и в воде, с площади 25x8 м был собран подъемный материал,
состоящий из 3064 предметов, из них 1968 отнесены к отходам производства. В коллекции имеется 26 нуклеусов
и нуклевидных кремней, сильно сработанные и небольших размеров, которые служили для скалывания пластин
и отщепов. Многие нуклевидные кремни имеют ретушь и следы сработанности на гранях и выступающих
частях и служили самостоятельными орудиями: ретушерами, отбойниками и скребками.
Самой многочисленной группой кремневых орудий являются пластины (765 шт.), их размеры от 9 до
80 мм, ширина от 2 до 16 мм. На них изготовлены острия - 4 шт., ножи - 8 шт., скребки - 1 шт., резцы на углу
пластин и срединные - 20 шт.
Скребков на отщепах - 84 шт. По форме и по характеру обработки рабочего края среди них можно
выделить 7 групп: концевые на удлиненных отщепах - 14 шт., дисковидные - 10 шт., мелкие, обработанные
ретушью по всему периметру - 2 шт., с приостренным рабочим краем - 2 шт., боковые - 21 шт., с высокой
спинкой - 6 шт., на осколках случайной формы - 29 шт.
Скобелей 12 шт., они выполнены на плоских и граненных отщепах, имеют одну или две, редко больше,
сторон оформленных ретушированными выемками или небольшим прогибом. Резцов 38 шт., они выполнены

Материалы международной научной конференции
38
ча углу отщепов, нуклевидных кремнях и совмещенные со скребками.
Деревообрабатывающие орудия в коллекции представлены 8 целыми и 18 обломками, выполненные
из окремнелого известняка и диорита. Для окончательной шлифовки лезвий орудий и для первичной подправки
их на стоянке использовали плотный мелкозернистый песчаник темно - зеленого цвета.
Мукшумская 13 стоянка. Собрано 800 предметов, из них 389 отнесены к отходам производства.
Нуклеусов и нуклевидных кремней - 62 шт., в основном мелкие, сработанные до предела, служили для скалывания
пластин и отщепов. Отбойниками служили гальки и сколы с валунов кристаллических пород - 8 шт.
Пластин всего 229 шт., размеры от 10 до 65 мм, шириной 3 до 25 мм., среди них с ретушью - 55 шт. На
пластинах изготовлялись все острия - 5 шт. (рис 2, 8-10), скребки - 19 шт., скобели - 12 шт., ножи на крупных
пластинах с обработкой односторонней ретушью по одному или двум краям. - 3 шт., резцы на углу пластин - 4
шт. Относительно большой процент орудий изготовленных на пластинах 54 % (сравнивая только морфологически
выдержанные типы).
Скребков 69 шт., по форме и характеру обработки рабочего края можно выделить 5 групп: на кусках
случайной формы - 45, боковые - 8, концевые на удлиненных отщепах - 12, с приостренным рабочим краем -
1.	Скобелей 13 шт., выполнены на плоских и граненных отщепах. Резцов 26 шт., выполнены на отщепах и на
углу пластин и нуклевидных кремней.
Следует отметить группу орудий выполненных на мелких чешуйках и сегментах - 5 шт., обработанных
по нескольким граням мелкой односторонней ретушью.
Деревообрабатывающие орудия (1 целый экземпляр и 3 обломка) выполнены из окремнелого известняка.
Целое тесло с трапециевидной спинкой и пришлифованным лезвием.
Мукшумская 14 стоянка. В 2002 г. автором проведены раскопки, изучено одно жилище на площади
115 кв.м. Коллекция стоянки насчитывает 5820 каменных предметов, из них 725 орудий, 588 пластин без
вторичной обработки, 121 нуклеусов и нуклевидных кремней, 16 кварцитовых и гранитовых галек.
Каменное сырье, использовавшееся на стоянке - местное. Это красноватых и коричневых оттенков
желвачный кремень, встречающийся в четвертичных отложениях правобережья Волги и розовых и голубых
о I генков пластовой кремень, встречающийся в пермских отложения. В единичных экземплярах встречен
ымчатый кремень. Нуклеусы в основном мелкие, сильно сработанные, многоплощадочные. Все найденные
нуклеусы служили для скалывания отщепов.
Пластин, в том числе обломков и сечений - 815 шт. (14% от общего числа кремневых предметов).
Среди них большинство микропластин до 6 мм и средних до 12 мм. Длина пластин больше ширины. Значительная
часть пластин без вторичной обработки. Мелкая регулярная ретушь встречена на 30 пластинах и сечениях.
Общий индекс орудий на пластинах 240 орудий из 725 изделий (34%) со вторичной обработкой и следами
износа.
Острия представлены 37 экземплярами, 31 из которых выполнены на пластинах и 6 - на отщепах,
сверла выполнены на трехгранных удлиненных отщепах, жало и боковые грани которых подправлены крутой
ретушью. На пластинах выполнены наконечники, проколки. Все острия обработаны односторонней, редко
тухсторонней крутой мелкой ретушью. В коллекции имеется наконечник стрелы на пластине, жало и черешок
которого подправлены крутой односторонней ретушью со спинки.
Многочисленные скребки (261 экз.) выполнены почти все на ощепах и кусках случайной формы, за
исключением двух концевых на пластине. Преобладают скребки мелких и средних размеров, концевых боковых
форм. Рабочий край скребков редко обработан регулярной ретушью, а если она имеется то крутая. Имеется
группа мелких скребков вставлявшихся в рукоять.
Скобелей относительно немного (86 экз.). В основном они изготовлены на отщепах и осколках, имеют
небольшую выемку диаметром до 1 см или вогнутое лезвие обработанные крутой ретушью или со следами
я:<носа.
Резцы невыразительны. Имеется 20 экз. на углу пластин и сечений и 13 - на углу отщепов. Все резцы
простые угловые, со сколами нанесенными от излома.
Рубящих орудий и их обломков - 35 экз., это стамески, тесла, долота. За исключением двух, все
подработана шлифовкой, некоторые полностью. В коллекции имеются 2 обломка лезвий заслуживающих
внимания. Первое - от крупного долота из диорита ширина лезвия 4 см, прямое, хороши ошлифованное и
« полированное. Второе - от тесла из окремнелого известняка с вогнутым лезвием, так же хорошо отполировано.
Мукшумская 19 стоянка. Здесь собрана коллекция каменных предметов -1806 шт, из них 805 отнесены
отходам производства. Из 5 нуклеусов, 3 - служили для скалывания пластин, негативы от них размером от 13
с Я7 мм шириной от 1,5 до 8 мм. Нуклеусы имеют правильную призматическую и конусовидную формы.
Пластин - 950 шт., из них правильных призматических с четкими гранями - 689 шт., из них с ретушью
108 шт. На пластинах изготавливали: все острия - 22 шт. (рис.2. 4-7), скобели - 4 шт, скребки - 10 шт., ножи
-I шт., резцы - 54 шт. Эта стоянка заметно выделяется среди других обилием пластин, в том числе ножевидных,
, также большим количеством резцов, выполненных в основном на углу пластин. Подавляющее большинство

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
55
Рамки издания не позволяют подробно изложить и остановиться на других метрических показателях и
провести их анализ, а также сделать сравнительный анализ полученных данных по разным поселениям. Даже
изложенные выше три критерия-признака показывают различия в использовании приемов расщепления.
Подробный анализ всех признаков (мною учтено 18) позволит определять: 1 )мощность силового импульса;
2)способ его нанесения; 3)комбинирование разных способов приложения силового импульса; 4)комбинирование
различных технических приемов, используемых при расщеплении кремня с примерно одинаковым по мощности,
но разным по исполнению силовым импульсом.
Для отщеповых индустрий весьма интересно установить материал использованных отбойников. При
изучении коллекций необходимо фиксировать весь комплекс макро- и микропризнаков, которые сохраняются
на проксимальных концах сколов, для того, чтобы по итогам исследования можно было бы сделать наиболее
полный анализ с учетом всех зафиксированных признаков и определить материал отбойников.
Задачей таких исследований является:
I	Определение материала отбойника использованного при расщеплении - а)твердый камень (кремень,
кварцит); б)»мягкий» камень (песчаник, сланцы и др.); в)рог.
2)	определить используемые приемы при расщеплении: а)использовали только один материал отбойника;
б)использовали сочетание твердого и мягкого (камень или рог) отбойника; в)использование какого отбойника
является характерным или доминирующим для конкретного памятника.
3)	какие технические приемы в оформлении ударных площадок нуклеусов были использованы:
а)горизонтальная подправка (в плоскости ударной площадки); б)вертикальная подправка края карниза ударной
площадки; в)оформление плоскости ударной площадки одним или несколькими сколами; г)приемы подправки
поверхности скалывания и края площадки нуклеуса.
Рыжкова О. В. (Нижний Тагил)
ИССЛЕДОВАНИЕ II БЕРЕГОВОЙ СТОЯНКИ ГОРБУНОВСКОГО ТОРФЯНИКА
II	Береговая стоянка находится на высоком, скалистом мысу северо-восточного берега Горбуновского
торфяника, в 1,75 км к юго-западу от пос. Чащино Пригородного района Свердловской области.
Памятник открыт в 1944 г. О.Н. Бадером (Бадер, 1953, с. 344). В 1948-1949 гг. стоянку исследовала
археологическая экспедиция ГИМа под руководством А.Я. Брюсова, им было раскопано 39 кв. м. (Брюсов,
1948; Брюсов, 1949). В 1991-1992 гг. исследование II Береговой стоянки продолжила О.В. Рыжкова. Раскопки
проводились за счет хоздоговора на строительство автотрассы Серов-Свердловск.
Площадь стоянки около 800 кв. м, раскопками 1991-1992 гг вскрыто 112 кв. м. Находки залегали сразу
под дерном в слое красно-коричневого суглинка мощностью до 0,3 м и подстилающем его на некоторых участках
слое светло-коричневого, пылевидного суглинка, мощностью 0,1 -0,2 м. Материком являлась сильно разрушенная
скальная порода или крупнозернистая супесь различных оттенков, от серо-зеленоватого до коричневатого.
При раскопках выявлены материалы мезолита, неолита, энеолита и раннего железного века. Коллекция
находок из раскопов 1991-1992 гг. содержит 16875 экземпляров, в том числе 3005 фрагмента керамики, 13822
изделия из камня и отходов их производства, 14 изделий из глины, медную пластинку, 11 кусочков охры, талька,
слюды и кости животных, среди которых определимыми оказались зуб и кости лося (определения выполнил
Ч.А. Косинцев).
Керамическая коллекция состоит из трех разновременных комплексов. Неолитический комплекс
представлен посудой кошкинского, басяновского и боборыкинского типов. Выделено около 20 сосудов. Сосуды
представлены очень фрагментарно, иногда по 1-2 фрагмента. Все они выполнены из глины с примесью дресвы,
слюды, талька. Внешняя и внутренняя поверхности хорошо заглажены, цвет обжига - коричневатый. На многих
венчиках на внутренней стороне заметен характерный наплыв, иногда он украшен волнистой линией. Вся
неолитическая керамика орнаментирована отступающей палочкой. Орнамент, чаще всего, состоит из
чередующихся одинарных или сдвоенных прямых и волнистых горизонтальных линий.
Более многочисленен энеолитический комплекс, включающий 1 сосуд липчинского типа и более 30
сосудов аятского типа. В тесте характерны примесь талька, слюды, дресвы, иногда - охра. Венчики прямые или
слегка отогнутые наружу, имеют приостренные, округлые или подпрямоугольные края. Орнамент выполнен
гребенчатым штампом. Орнаментальные композиции состоят из горизонтальных прямых или наклонно
расположенных линий, зигзагов, ромбов, ромбических сеток и т.д. Основание венчика многих сосудов
декорировано ямочными вдавлениями.
Комплекс керамики раннего железного века включает фрагменты от 3 сосудов. В тесте двух сосудов
содержится дресва, они украшены семечковидными вдавлениями при переходе шейки в тулово. Еще один сосуд
с сильно отогнутым венчиком, примесью талька в тесте, украшен оттисками гребенчатого штампа.
Наиболее представительной является коллекция изделий из камня. Типологически изделия из камня
распределяются следующим образом: нуклеусы - 130, расколотые нуклеусы - 16, нуклевидные куски - 45,
чебристые пластины - 39, пластинки без ретуши - 4823, пластинки с ретушью - 77, резцы - 68, резцы-резчики
11.	резчики - 33, острия - 30, скребки - 113, скобели - 1, отщепы с краевой ретушью - 24, шлифованные
орудия - 6, обломки шлифованных орудий - 233, отбойники - 6, ретушеры - 5. заготовки орудий - 18, точильные
камни - 15, наковаленка- 1, молот- 1, наконечники стрел-21, ножи-3, каменные грузила - 10, подвески-2,
расщепленная галька - 17, прочие камни - 94.

56
Материалы международной научной конференции
Определить точно хронологическую принадлежность всех изделий из камня довольно сложно. Но, по-
видимому, наибольший процент их следует отнести к эпохе мезолита. Это, прежде всего, находки из
голокаменского сырья (7580 экз.), которое для Тагильского Зауралья является своеобразным индикатором
мезолитической эпохи (Сериков, 1988). Мастерская по добыче этого сырья - Голый Камень - находится в 8 км
от И Береговой стоянки. В мезолитический комплекс следует включить большинство изделий из кремнистых
сланцев, халцедона, яшм, горного хрусталя (нуклеусы, пластины, резцы, резчики, острия, скребки). Данный
комплекс имеет хорошие аналогии с материалами среднезауральских мезолитических памятников (Сериков,
2000).
Наконечники стрел, большая часть шлифованных орудий, шлифовальные плиты, отщепы
туфопорфирита, орудия и заготовки орудий из белого и молочного кварца, а также отщепы и чешуйки из этого
сырья, подвески связаны, вероятнее всего, с керамикой аятского типа. Не исключено, что какая-то часть названных
изделий могла появиться на стоянке в эпоху неолита. Следует отметить так же, что отнесение шлифованных
орудий и их обломков, шлифовальных плит к поздним эпохам достаточно условно, так как они могли применяться
и в мезолитическое время. Сериков Ю.Б., исследуя мезолитические памятники, установил, что рубящие
шлифованные орудия пристутсвуют практически на всех однослойных или стратифицированных памятниках
(Сериков, 2000, с.131).
Относительно места II Береговой стоянки в системе археологических памятников Горбуновского
торфяника отметим следующее. С момента заселения берегов палеоозера древние охотники и рыболовы
устраивали здесь как долговременные, так и сезонные поселения и кратковременные стоянки, что определялось
спецификой их хозяйственной деятельности. Для каждой из эпох, материалы которых выделены на II Береговой
стоянке, на Горбуновском торфянике выявлены базовые поселения (Серый Камень - для мезолитического, I и,
возможно, VI Береговая - для аятского времени). Многочисленность мезолитического комплекса находок,
большая их концентрация в слое светло-коричневого пылевидного суглинка на участке, размером 5 х 4 м,
содержащем пятна прокала, углистые вкрапления, не исключает возможности существования здесь легкого
сезонного наземного жилища. Таким образом, в мезолите на месте II Береговой стоянки вполне могло
существовать сезонное поселение охотников и рыболовов. Для более поздних эпох II Береговую возможно
интерпретировать как кратковременную стоянку. Не исключено, что на протяжении той или иной эпохи данная
стоянка посещалась в течение нескольких раз.
Савченко С.Н. (Екатеринбург)
ВКЛАДЫШЕВЫЕ НАКОНЕЧНИКИ СТРЕЛ В ШИГИРСКОЙ КОЛЛЕКЦИИ СВЕРДЛОВСКОГО
ОБЛАСТНОГО КРАЕВЕДЧЕСКОГО МУЗЕЯ
Шигирская коллекция СОКМ, собранная в результате добычи золота.в XIX - XX вв. на Шигирском
торфянике в 90 км к северу от г Екатеринбурга, насчитывает свыше 3000 предметов из кости, рога, дерева,
керамики, металла и других материалов. Костяных наконечников стрел разных эпох насчитывается свыше 1200.
Среди них выделяется серия составных наконечников с оправой из кости и пазами для вкладышей. В ряде
изделий в пазах сохранились остатки темного клеящего вещества и сами вкладыши - микропластинки, как
правило, без ретуши.
По форме оправы вкладышевые наконечники подразделяются на игловидные, плоские узкие
симметричные и асимметричные с одним или двумя пазами, однокрылые без шипов или с шипом на конце
крыла. Характер обработки насадов, количество и расположение пазов подволяют выделить варианты типов
вкладышевых наконечников.
Значительная часть этих изделий орнаментирована, причем нередко это довольно сложные композиции,
которые являются не орнаментом, а скорее специфическими рисунками, несущими сложную информацию.
Аналогии с материалами раскопанных памятников, датированных методами естественных наук, позволяют
отнести вкладышевые наконечники к эпохе мезолита. Сравнение с подобными изделиями из сопредельных и
отдаленных регионов позволяет выделить как довольно широко распространенные типыг так и типы и варианты,
специфические для Уральского региона.
Сериков Ю. Б. (Нижний Тагил)
О	СЛЕДАХ ЖИЛИЩ ИЗ КОСТЕЙ МАМОНТА
НА ГАРИНСКОЙ ПАЛЕОЛИТИЧЕСКОЙ СТОЯНКЕ
Местонахождение костей мамонта в с. Гари на р. Сосьве было известно уже в начале XX в. В 1973 г. на
местонахождении были найдены первые каменные изделия эпохи палеолита (Сериков Ю.Б., Арефьев В.А.,
1974). Раскопки 1974 г., проведенные совместно с О.Н. Бадером, показали, что культурный слой памятника
полностью размыт (Бадер О.Н., Сериков Ю.Б., 1975).
Местонахождение костей и кремня вытянуто узкой полосой под обрывом 7-8-метровой поймы на правом
берегу Сосьвы. Кости и кремень залегают на глубине 5-5,5 м от кромки обрыва. На склоне они лежат до самой
воды и уходят в воду. Стратиграфия памятника следующая. Сверху лежит гумусированный слой толщиной до

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
57
)А м. Под ним до глубины 4 м идет светло-коричневый суглинок. Он подстилается толщей плотного, сырого и
зязкого серо-голубоватого глинистого алеврита. Мощность алеврита неизвестна, но более 3 м (Бадер О.Н.,
Сериков Ю.Б., 1981). Алеврит пронизан мерзлотными клиньями, в заполнении которых залегают кости. В пяти
клиньях вместе с костями найдено 7 каменных изделий. Кремень встречается на протяжении 200 м, кости -
около 230 м. С севера и юга местонахождение ограничено двумя глубокими логами, которые защищают стоянку
с напольной стороны. В 300 м к северу от местонахождения находится так называемый Белый Яр -
куполообразное вздутие берега, сложенное из туфовидных белых известняков. Белый Яр протянулся на 750-
770 м. В центральной части высота Белого Яра достигает 25-30 м, к краям - постепенно выполаживается.
Следует подчеркнуть, Что кости и кремень на местонахождении залегают двумя скоплениями. Диаметр северного
скопления около 15 м, южного - около 20 м. Расстояние между скоплениями 150 м. Всего в Гарях найдено не
менее 5 тыс. костей мамонта, 510 каменных изделий и несколько десятков изделий из бивня (отщепы) и кости.
Особо следует подчеркнуть находки произведений искусства - зооморфную личину из межпозвонкового диска
мамонта и орнаментированное ребро.
Большое количество костей, низкий уровень их залегания, а также наличие напротив местонахождения
старого русла Сосьвы, дало автору повод определить местонахождение как типичное «кладбище» мамонтов
(Сериков Ю.Б., 1982). Однако расширение географии поисков, которое было предпринято, начиная с 1995 г.,
привело к открытию в районе Гарей новых местонахождений плейстоценовой фауны. На 2002 г. известно уже
12 таких местонахождений. Восемь из них представляют типичные «кладбища» мамонтов. Но все они коренным
образом отличаются от Гаринского «кладбища».
Выявленные местонахождения занимают крутые излучины реки, тогда как Гаринская стоянка находится
на прямом участке реки. Новые местонахождения имеют значительную протяженность, в среднем 1,5-2,5 км. В
Гарях кости животных залегают на протяжении 230 м. Ни одно из новых местонахождений не дает такого
количества костей как Гари. В Гарях найдено не менее 5 тыс. костей, тогда как на самом крупном из новых
местонахождений - Евалге - за 7 лет собрано немногим более 500 костей. На других местонахождениях
количество костей колеблется от 200 до 100. Все кости на новых местонахождениях залегают рассеянно и ни
разу не образовывали скопления и завалы, подобно тем, что были зафиксированы в Гарях в первые годы
обследования. Значительно различается и фаунистический состав местонахождений. В Гарях фиксируется
абсолютное преобладание костей мамонта - 98,5%. При этом преобладают крупные нерасколотые кости,
вносятся они к молодым и полувзрослым мамонтам. Кости крупных мамонтов встречаются значительно реже,
роме костей мамонта на стоянке встречены единичные кости шерстистого носорога, медведя (череп), северного
11еня (обломки рогов), сайги (зубы), дикой лошади и пещерного льва (хвостовой позвонок). Общее количество
костей перечисленных животных - около 70. Совсем иная картина на новых местонахождениях. На Евалге
встречены кости шерстистого носорога, мамонта, дикой лошади, северного оленя, сайги, бизона, медведя, волка,
1ебедя, щуки. Причем преобладают кости шерстистого носорога - 36%, затем идут кости мамонта - 31,5% и
юшади - 20%. На Лыжином мысу также преобладают кости шерстистого носорога - 36%, а костей мамонта и
шкой лошади соответственно 28% и 22%. Кости с ОЛП представлены мамонтом (43%), носорогом (27,5%) и
юшадью (26%). Следует также отметить, что на шести местонахождениях найдены каменные изделия: Евалга
7 экз., Рычкова - 6 экз., Гари II - 5 экз., Лыжин мыс, Балакина и Артюшка - по 1 экз. Отсюда можно сделать
вполне обоснованное заключение, что местонахождение костей и кремня в Гарях не является «кладбищем»
мамонтов.
В настоящее время набирается уже достаточно свидетельств, на основании которых можно сделать
предположение о поселенческом характере памятника. В пользу этого говорят его небольшая протяженность,
защищенность с напольной стороны глубокими логами, наличие по соседству Белого Яра - замечательного
наблюдательного пункта, с которого на километры просматривается окружающая местность, большое количество
костей плейстоценовых животных, абсолютное преобладание среди них костей мамонта, значительная и
разнообразная коллекция каменных и костяных изделий, наличие произведений искусства.
Есть данные, позволяющие говорить о существовании на памятнике жилых сооружений из костей
мамонта. Это, прежде всего, два скопления костей и каменных изделий. Следует отметить еще два интересных
факта. В разные годы в районе южного скопления были вымыты 2 целых черепа мамонтов, молодого и взрослого.
Раскопки мерзлотного клина в этом же месте выявили стоящие рядом (впритык друг к другу) на ребре три
левых лопатки и таза мамонта, а также двух бивней, нижней челюсти, крестца, нескольких длинных костей и
позвонков мамонта и множества ребер. Можно допустить, что в морозобойную трещину сползла часть обкладки
цоколя жилища. В этом же клине найден палец носорога с глухим отверстием, зооморфная личина и отщеп
сургучной яшмы.
Чрезвычайно интересными находками являются берцовые кости мамонта и носорога, на дистальном
онце которых пробиты глухие отверстия диаметром 5,3 и 4 см. Еще на одной берцовой кости мамонта с торца
поделано каналовидное отверстие диаметром 4,6 см и глубиной 13 см. На Урале подобные изделия не известны,
;о они хорошо представлены на верхнепалеолитическом поселении Межиричи на Украине, где входили в состав
конструкций жилищ из костей мамонта. При раскопках этих жилищ была найдена серия вкопанных бедренных
•остей мамонта с глухими дырами. По реконструкции, эти кости служили для придавливания шкур, покрывающих
хилище, к его обкладке при помощи согнутой пружинистой палки. Нижние концы палок были воткнуты в
.;емлю, а верхние вставлялись в глухие отверстия и придавливали кости к шкуре (Пидопличко И.Г., 1976, с. 107,
;09, 116-119). Следует также подчеркнуть, что подобные кости с глухими дырами употреблялись только при
строительстве жилищ в Межиричах, ни в одном позднепалеолитическом жилище на территории Украины они

58
Материалы международной научной конференции
больше не применялись (Пидопличко И.Г., 1976, с. 116). Что касается кости мамонта с канальным отверстием,
то, скорее всего, эта кость являлась частью вертельной перекладины. Подобная вертельная перекладина в
Межиричах состояла из бедренной и вставленной в торцовое отверстие лучевой кости мамонта (Пидопличко
И.Г., 1976, с. 121-125). Интересно также отметить, что в Гарях, как и в Межиричах, некоторые лучевые кости
мамонта использовались в качестве ударного оружия.
Таким образом, в настоящее время Гаринское местонахождение можно рассматривать как
палеолитическое поселение. Это самый северный в Зауралье памятник, расположенный на 59° 25° с. ш. По
количеству находок ему нет равных на территории Среднего Зауралья. Комплекс Гарей является и самым
представительным, он содержит не только каменные и костяные изделия, но и редкие для Урала произведения
искусства. Некоторые материалы позволяют предполагать и наличие на нем жилищ из костей мамонта.
Палеолитические памятники реки Сосьвы имеют уже девять радиоуглеродных дат. Три из них относятся
к Гаринскому поселению- 15150+280 лет (СОАН-4462), 16320+250 лет (СОАН-4461) и 16700+240 лет (СОАН-
4842).
Синицын А.А. (С.-Петербург)
СТОЯНКА ТАЛИЦКОГО В КОНТЕКСТЕ ПАЛЕОЛИТА УРАЛА, ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ,
СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Работа выполнена в рамках проекта РФФИ № 02-07-90435
В палеолитической части научного наследия О.Н. Бадера ст. Талицкого всегда занимала особое место.
Подготовка к публикации феноменальных материалов Сунгиря и Каповой пещеры хотя и отодвинула на второй
план его интерес к проблематике связанной с интерпретацией ее материалов, но в общей системе его
представлений о палеолите Урала, Восточной Европы и Северной Евразии именно она, а не Сунгирь и Капова,
всегда имели первостепенное значение.
Со времени своего открытия и до настоящего времени, значение Островской ст. им. М.В. Талицкого
определяется проблемой ее отнесения к Восточно-европейской или Сибирской культурным областям верхнего
палеолита. Поскольку до относительно недавнего времени облик верхнего палеолита Урала определялся во
многом, именно ст. Талицкого, коллекция которой остается до сих пор самой многочисленной и
представительной, то вопрос о ее видовой атрибуции, автоматически определял решение вопроса об атрибуции
палеолита Урала в целом.
Значение этой проблемы и участие в ее решении ведущих специалистов привело к тому, что все
логически возможные точки зрения были востребованы: ст. Талицкого принадлежит Восточно-европейскому
(А.Н. Рогачев), Сибирскому (М.В. Талицкий, О.Н.Бадер, З.А. Абрамова, А.А. Формозов, Г.П. Григорьев) кругу
культур верхнего палеолита, или относится к особому Уральскому палеолиту (Т.И. Щербакова, П.Ю. Павлов),
отличному как от Европейского так и Сибирского по ряду существенных особенностей, достаточных для его
выделения в особую культурно-историческую зону. Поскольку возможность четвертого варианта решения
вопроса было представить достаточно сложно, дискуссия, получила развитие в направлении расширения круга
аргументов и детализации сравнительно-типологического анализа. Проблема была конкретизирована в двух
направлениях:
-	“очищена” от таких неопределенных понятий как Европейский и Сибирский палеолит и сведена к
сужению круга аналогий: городцовской археологической культуре Восточной Европы, еще уже - материалам
Городцовской стоянки (Костенки 15) с одной стороны; и материалам верхних слоев ст. Красный Яр с другой;
-	уточнена в ближайшем контексте. При том, что высокая степень сходства сравниваемых материалов,
сомнению, практически не подвергается, а оценка его значения позволяет сохраняться всем высказанным ранее
точкам зрения, не подвергается сомнению и их специфика: Костенки 15, и городцовская культура в целом,
никак не являются “типичными” Европейскими памятниками; Красный Яр по многим признакам не имеет
аналогий в Сибирском палеолите, а коллекция ст. Талицкого выделяется среди Уральских памятников не только
по количественным, но и по качественным показателям. Все они “нетипичны” в контексте своего ближайшего
окружения, хотя, будь они расположены недалеко друг от друга в любом из крупных регионов, их культурное
сходство сомнения бы не вызывало, несмотря на хронологические различия.
Очевидным становится недостаток логической базы современной археологии палеолита, при которой
для объяснения подобного сходства возможными остаются две модели: культурная и хозяйственная. Обе они
явно неадекватны сложившейся ситуации: то есть оказываются неспособными объяснить высокий уровень
сходства археологического материала в условиях слишком большого хронологического и территориального
разрыва памятников.
Новые материалы по палеолиту Восточной Европы, Сибири и, особенно, Урала, полученные в последнее
десятилетие, а также коррективы, внесенные в традиционные представления на основе их интерпретации,
позволили наметить новые, во многом неожиданные, направления в объяснении сходства-различия инвентаря
палеолитических памятников.
Во-первых, оказалось, что “европейский” компонент Сибирского палеолита не ограничивается

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
59
остававшимися долгое время уникальными комплексами Мальты, Бурети, Голубой. Особенно выразительно он
представлен на ранней поре верхнего палеолита: Усть-Каракол, сл. 8-11; Ануй 1 на Алтае с выраженным
ориньякским компонентом; в меньшей мере, памятники Кара-Бомского пласта в целом. На среднем и позднем
этапе он не столь выразителен за счет количественного преобладания памятников “классического” Сибирского
палеолита, но представлен во всех регионах: Черноозерье 2, Шикаевка 2 в Западной Сибири, Тарчиха на Енисее,
Ушлеп 3, 5 на Алтае и пр.
Во-вторых, при определенных допущениях, оказалось возможным найти аналогии памятникам Кара-
Бомского пласта в материалах ряда индустрий начального верхнего палеолита Европы, по крайней мере, на
уровне компонентов индустрий. Также возможным оказалось отнести городцовскую культуру к афонтовскому
пути развития.
Наконец, в третьих, открытия на Урале, в первую очередь ст. Заозерье возраста более 31 тыс. с
оригинальным инвентарем, имеющим сходство по отдельным компонентам с Костенковскими памятниками
начальной поры верхнего палеолита, заставило по-новому оценить проблему качественного своеобразия
палеолита Урала.
В целом, современная ситуация может быть охарактеризована двумя моментами: выделением пласта
доориньякских памятников времени начального верхнего палеолита на огромном пространстве, по крайней
мере, от Центральной Европы до Забайкалья. Отличительной их особенностью является высокая вариабельность,
или отсутствие устойчивости типологического состава и невозможность выделения локальных вариантов, тем
более, археологических культур. Второй особенностью является увеличение числа кросс-континентальных
аналогий - увеличении числа памятников, сходных по ряду существенных показателей, но отстоящих друг от
друга на огромные расстояния.
Наиболее выразительным примером является живопись Каповой пещеры с выраженными признаками
чадленской стилистики. В материалах ст. Талицкого особое место занимают раскрашенные плитки, категория
находок, редко встречающаяся в палеолите, ближайшей аналогией которым являются плитки значительно более
поздней ст. Обере Клаузе в Германии. Их значение, вдобавок, определяется тем, что роспись и раскраска в
палеолите ассоциируются обычно с настенным искусством. Сам факт переноса техники монументального
искусства на предметы мобильного, заслуживает особого внимания, и, скорее всего, является культурным
показателем.
Связка Костенки 15 - ст. Талицкого - Красный Яр в современных условиях не кажется исключительным
злением, хотя и остается без приемлемого объяснения.
СиницынаГ.В. (С.-Петербург)
СЫРЬЕ КАК ИСТОЧНИК РЕКОНСТРУКЦИИ ВЫДЕЛЕНИЯ ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ
КОМПЛЕКСОВ ФИНАЛЬНОГО ПАЛЕОЛИТА - РАННЕГО МЕЗОЛИТА ВАЛДАЯ
Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ № 02-06-80497
Одной из задач современного изучения культур финального палеолита - раннего мезолита Валдая
является выявление специфики материальной культуры памятников и границ распространения археологических
олыур.
Наряду с традиционным сравнительно-типологическим анализом археологических материалов, который
составляет основу любого археологического исследования, анализ материалов с точки зрения ориентации (или
специализации) населения на избирательное использование доступных ресурсов дает обнадеживающие
результаты. Наиболее показательным, в этом плане, является выявленная на материалах многослойных стоянок
закономерность связи ряда археологических культур со строго определенными видами кремневого сырья.
На территории Восточной Европы: в Литве, на Украине, в Белоруссии в настоящее время выделены
стоянки технокомплекса бромме. Для каждой из групп восточного бромме установлено наличие своеобразных
элементов. Так, техника расщепления стоянки Красноселье 5 (Белоруссия) отличается получением более тонких
пластин, чем на стоянках бассейна Припяти (Украина) и подольской культуры (истоки Волги). В данном случае,
необходимо установить, чем объясняется своеобразие: культурной традицией, качеством используемого сырья
пли является хронологическим показателем.
А.Н. Сорокиным установлено преобладание в рессетинской культуре высококачественного кремня,
: 1тце сиреневого цвета, а в материальной культуре стоянок свидерского круга - М.Г. Жилиным установлено
реобладание черного кремня. Наряду с этим явлением доминирования одного виды сырья, для других культур
.■незолита (иеневской, памятников типа Вышегоры I) характерно использование любого подручного сырья,
возникает вопрос, чем обоснована такая зависимость: культурной традицией или же является хронологическим
указателем. Другими словами: для каких культур и с какого времени проявляется доминанта определенного
да сырья в условиях широких возможностей его выбора.
На стоянке Ланино I, представляющей собой памятник многократного заселения, было установлено
использование древним населением 11 видов кремневого сырья, что, в совокупности с типологическим анализом,
явилось основанием для расчленения материала на 8 хронологических этапов. По наличию высокачественного
сиреневого кремня, и специфики морфологии изготовленных из него орудий было высказано предположение о

nO
Материалы меэюдународной научной конференции
наличии на памятнике комплекса рессетинской культуры, хотя типичные рессетинские наконечники в материалах
стоянки представлены тогда не были. Они были найдены в результате дальнейших раскопок, что можно считать
свидетельством перспективности метода определения культурной атрибуции археологического материала по
сырьевой базе в дополнение к типологическому составу.
Изучение сырьевой базы многослойной стоянки Вышегора I в истоках Днепра позволило выявить среди
11 групп кремневого сырья комплекс свидерской традиции на темно-сером кремне и специфический комплекс,
сходный с материалами гренской культуры, основанный на местном пестроцветном и коричневом кремне.
Перспективным кажется выделение здесь комплекса на сиреневом кремне, несмотря на то, что орудия,
выполненные из него единичны, а отходы производства отсутствуют. Месторождения сиреневого волжского
кремня находятся не менее чем в 200 километрах от истоков Днепра. Его наличие на стоянке является прямым
свидетельством связей древнего населения и позволяет наметить пути его распространения.
Сорокин Л.Н. (Москва)
О КУЛЬТУРОГЕНЕЗЕ В МЕЗОЛИТЕ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
Традиционная для литературы модель образования археологических культур, базирующаяся на идее
контактов населения и известная как «контактная», в мезолитоведении сформулирована Л.В. Кольцовым.
Выведенная им «закономерность образования мезолитических культур как результат сложения их комплексов»,
подкрепленная по верной оценке самого автора «далеко нематематической формулой» (Кольцов, 1979), сводится
к обычному суммированию составляющих элементов. При таком примитивном понимании генезиса
археологических культур эта «материализация» идеи является стандартным отражением механического смешения
разнородных материалов, а никак не механизмом возникновения археологических культур.
Доказательство слияния индустрий должно базироваться не на присутствии находок разных культур в
одном месте, а на наличии в комплексах «метисных» изделий и технологий, иначе «находок-маркеров». Случаев
совместного залегания находок в одном месте или слое, постоянно фиксируемых археологически, недостаточно
для вывода о взаимодействии людей, ибо механическое смешение артефактов под воздействием глобальных
природных, в первую очередь, почвенных процессов происходит объективно: без участия человека. Реальность
такова, что даже если идея о «находках-маркерах» ошибочна, это все равно не отменяет объективности действия
феномена натурации (Сорокин, 2000, 2002). Смешение материалов под воздействием глобальных почвенных
процессов закономерно из-за того, что приоритеты выбора мест жительства в каменном веке у всех были
одинаковы, и артефакты всех живших в разное время на одной и той же территории людей неизбежно
смешивались. Так происходила не только «метисация», но и дублирование материалов. Следовательно,
закономерность состоит не в «сложении признаков разных культур вместе при доминанте одной из них»
(Кольцов, 1979), а в объективности механического смешения артефактов под воздействием природных процессов.
Своеобразный «природный замысел» - натурация, - итог которого внешне сходен с плодами контактов людей,
происходит без их непосредственного участия. Именно натурация является основной причиной «метисации»
инвентаря и «поликультурности» многих археологических культур. Непредвзятый анализ источников показывает,
что натурация, а не аккультурация служит основным механизмом образования синкретизма - «кривого зеркала
этнокультурных процессов» мезолита (Сорокин, 2000, 2002).
Характерно, что подъемный материал, который и послужил Л.В. Кольцову основой «закономерности
сложения археологических культур», действительно часто обладает синкретическими признаками, и эти
«комплексы» повторяются в массовом порядке. Но материал ими обладает потому, что он смешанный и
подъемный. Неважно, что часть его получена путем раскопок. Любой раскопочный материал, полученный без
его пространственной фиксации традиционным способом - по условным горизонтам, литологическим слоям
или вертикальными зачистками, - а иначе до начала 1980 годов не копалось, все равно является подъемным,
так как его структура уничтожена в ходе этих раскопок.
Совершенно очевидно, что возникновение новых признаков и, как итог, - образование новой
археологической культуры - стандартно происходит без заимствования извне, в результате внутренней эволюции.
Эта «трансформационная» модель как нельзя лучше подходит, например, к объяснению генезиса всех так
называемых «постсвидерских» индустрий широко распространенных в мезолите на территории Восточной
Европы.
Орудийный набор любого первобытного коллектива складывался не в результате того, что кто-то где-
то у кого-то заимствовал те или иные вещи и начинал их использовать. Это итог наследования, усвоения и
развития традиций конкретных обществ каждым новым поколением у своих родителей и через них опосредовано
- всех предков. Сказанное не исключает возможности заимствования от соседей тех или иных предметов и
навыков их изготовления, а означает вспомогательную функцию подобных контактов. Этнография, дающая
примеры контактов и заимствований, не является доказательством их реального существования в мезолите, так
как все они относятся к обществам, хоть и «диким» с точки зрения европейской цивилизации, но на самом деле
находящимся на достаточно высокой ступени общественного развития. Разветвленные системы обмена
австралийских аборигенов (Берндт Р. и К., 1981) к мезолиту не применимы потому, что плотность населения в
Австралии, служившая там основой «института обмена», значительно выше той, которая была в европейском
мезолите. Вот почему «контактная гипотеза» не может быть «нормой генезиса археологических культур» эпохи

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
61
каменного века.
Когда говорят о заимствовании изделий, создается впечатление, что древние люди занимались
своеобразным собирательством и то там, то тут подбирали микролиты, наконечники стрел и другие предметы
и включали их в собственный обиход. Это более чем странно само по себе, во-первых, и логически не объяснимо,
во-вторых. Если что-то заимствовалось, то не в виде микролита, наконечника или клинка топора, рукоятки,
оправы или муфты. Все эти чудеса с «собиранием» возникают в голове археолога, который общается не с
«живой» материальной культурой, а с объектами, существенно трансформированными временем, с фрагментами,
по которым можно лишь приблизительно догадываться о некогда существовавшем артефакте и его функции.
Здесь достаточно вспомнить два эпизода, первый - с костенковскими наконечниками, которые выдающийся
отечественный трасолог С.А. Семенов интерпретировал как проколки (Семенов, 1957). А второй - с 222
трапециями Г'иржево, 82,6% которых - по мнению Г.Ф. Коробковой - использовались «в домашнем производстве
для разделки мяса, обработки дерева, кости и рога, первичной выделки шкур и их прокалывания, срезания
дикорастущих трав и злаков», а не в качестве наконечников стрел (Сапожникова, Сапожников, 1986). Из-за
того, что мы имеем дело с частями реальных вещей, и создается иллюзия, будто древние жители обменивались
чем-то вроде вкладышей или наконечников. На самом деле они могли заимствовать друг у друга только целые
предметы в виде костяных, деревянных и роговых оправ с полным набором вставленных в них вкладышей. И
если мы не находим их комплектно, то не было и заимствований. К настоящему времени раскопано достаточное
число торфяниковых стоянок, чтобы говорить об этом со всей очевидностью. Реальность такова, что достоверных
фактов заимствований археологический материал не дает. А дает он многочисленные примеры того, как
мезолитические изделия встречаются вместе с керамикой, и исследователи упорно твердят о переживании
традиций, хотя речь должна идти о простом механическом смешении разновременных материалов. Но даже
если заимствования были, они не могли из-за их эпизодичности привести к радикальному изменению облика
культуры, тем более, постоянному сложению любых новых.
Очевидно и другое: территория археологической культуры - это абстракция, гносеологическая категория,
как и само понятие «археологическая культура» (Захарук, 1976), а не ареал с жесткими границами. Ее нужно
воспринимать как географическое пространство, в пределах которого популяция жила по сезонному циклу.
Население Восточной Европы в мезолите было столь малочисленно, что вполне правдоподобна ситуация, когда
некая группа обитала на летней стоянке, зимнего стойбища не было, и наоборот. Фактически это «временная
последовательность разных форм пространственной организации производственного коллектива». Границы
археологических культур этого времени, следовательно, должны неизбежно совпадать с ареалами годичных
циклов. Причем археологическая картина - это результат наложения друг на друга изменявшихся во времени
маршрутов кочевого населения. Фактически, это спроецированная на карту история, спрессованная
последовательность разновременных событий, а не отражение одновременной заселенности территории и
параллельно бытовавших групп населения. Т.о., ареал археологической культуры каменного века - это размах
пространственного колебания популяции в пределах кормовой территории, который мог перекрываться ареалом
другой популяции, но в целом никак не мог контролироваться. Этого просто некому было делать. Данное
обстоятельство со всей очевидностью приводит к пониманию археологической культуры как гносеологической
категории пространственно-временной связи ископаемых материалов.
В тех случаях, когда ареалы пересекались, а из-за малочисленности обитателей окраины ойкумены и
необъятных пространств Восточной Европы это было крайне редко, люди, скорее всего, воевали друг с другом,
а не кидались в объятия (Поршнев, 1979). Наличие документальных свидетельств военных столкновений
подтверждает вывод о специфике реального взаимодействия людей. Поэтому многочисленные реконструкции
контактных зон, базирующиеся на случаях совместного залегания находок, чаще всего результат массового
природного механического смешения вещей, а не «продукт» взаимодействия этносов, хотя абсолютной изоляции
людей быть, безусловно, не могло.
Повсеместный синкретизм не подкрепляется ничем, кроме случаев сочетания находок разных культур
в одном месте, он недостаточен для образования новой культуры, хотя избыточен для механического смешения
материалов и массовых археологических мифов о контактах населения, контактных зонах и пр. «Контактная»
гипотеза не учитывает роли глобальных природных процессов в трансформации археологических источников
и приводит к неверной интерпретации этнокультурных процессов эпохи каменного века. Модель «сложения»
археологических культур не верна по своей сути. Эволюционная модель соответствует историческим реалиям,
отражает экономический базис древнего общества, а, значит, ближе к объяснению прошлой действительности.
Таким образом, в дискуссии о генезисе т.н. «постсвидерских» культур пора поставить если не точку, то повернуть
ее в русло теоретического осмысления стандартных археологических понятий. И делать это нужно, опираясь
не на «правило сложения культур», а исключительно на экономику древних обществ и данные надежных
источников.
ЛИТЕРАТУРА
Берндт Р.М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев. М. 1981.
Захарук Ю.Н. Археологическая культура: категория онтологическая или гносеологическая? // Восточная
Европа в эпоху камня и бронзы. М. 1976.
Кольцов Л.В. О характере сложения раннемезолитических культур Северной Европы // СА. 1979. № 4.
Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М. 1979.

62
Материалы международной научной конференции
Сапожникова Г.В., Сапожников И.В. О функциях геометрических микролитов (по материалам стоянки
Гиржево) // Исследования по археологии Северо-Западного Причерноморья. Киев. 1986.
Семенов С.А. Первобытная техника // МИА. №54. М-Л. 1957.
Сорокин А.Н. Парадоксы источниковедения мезолита Восточной Европы // ТАС. Тверь. 2000. Вып. 4.
Т. 1.
Сорокин А.Н. Мезолит Жиздринского полесья. Проблема источниковедения мезолита Восточной
Европы. М. 2002.
Ставицкий В.В. (Пенза)
“НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ” В ЛЕСНОЙ ЗОНЕ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
В VII тыс. до н. э. племена обитавшие на территории Передней Азии освоили навыки ведения
производящего хозяйства, что привело к коренной перестройке социально-экономической структуры древнего
общества, которая и получила название «неолитической революции». На территории лесной зоны переход к
производящему хозяйству осуществился значительно позже в эпоху ранней бронзы, однако распространение
«неолитической» терминологии на лесные археологические культуры побуждало исследователей к поиску общих
черт в хозяйстве и материальной культуре племен севера и юга. Первоначально была предпринята попытка
доказательства того, что зачатки производящей экономики были известны и ряду неолитических племен лесной
зоны, однако не получили у них широкого распространения. После того, как стала ясна бездоказательность
аргументов, приводившихся в пользу выше изложенного утверждения, был выдвинут тезис о том, что в эпоху
неолита на территории лесной зоны не было необходимости перехода к производящей экономике, поскольку
богатая природа широколиственных лесов и без того обеспечивала местное население всем необходимым. Была
также разработана концепция асимметричного ответа лесного населения на изменения произошедшие в среде
южных племен, согласно которой северные племена переходят в неолитическую эпоху к оседлому образу жизни
не на основе земледелия, а на основе развития комплексного присваивающего хозяйства, при возрастающей
роли рыболовства. При этом подчеркивалось, что в тогдашних условиях избранная лесным населением стратегия
экономического развития являлась наиболее оптимальной и никоим образом не свидетельствует о их социальной
отсталости. В качестве доказательства данного утверждения приводились примеры возросшей численности
неолитического населения лесной зоны в сравнении с мезолитическим временем. В итоге практически
повсеместное признание получила точка зрения о том, что в результате новых достижений в развитии
комплексного присваивающего хозяйства и перехода к оседлости на основе рыболовства, которое
сопровождалось совершенствованием техники изготовления каменных и костяных орудий, а также
распространением глиняной посуды, своеобразная «неолитическая революция» свершилась и на территории
лесной зоны.
Однако исследования последних лет ряда торфянниковых стоянок, в слое которых хорошо сохраняются
органические остатки, показали, что система хозяйствования, выработанная мезолитическим населением в
раннее неолитическое время оставалась практически неизменной. Так по мнению М.Г. Жилина и А.В.
Энговатовой, уже мезолитическое население Ивановского озера вело комплексное хозяйство лесных рыболовов
и охотников умеренной зоны, которое дополнялось собирательством. (Жилин, Энговатова 1998, с.94-95).
Остеологические материалы торфянниковых стоянок свидетельствуют о том, что интенсивное занятие рыбной
ловлей не является прерогативой неолитических племен, а получает широкое развитие еще в мезолитическую
эпоху. Например, на стоянке Ивановское 7 максимум находок костей рыбы
связан именно с мезолитическими слоями (Сычевская 1998, с.88). Причем находки обломков пироги,
фрагментов весел, поплавков и челноков для плетения сетей, остатков вершей (Лозовский, Рамсеер 1997, с.69),
рыболовных грузил для сетей (Ошибкина 1987) свидетельствуют, что мезолитическому населению были известны
все основные снасти и приемы рыбной ловли, которые впоследствии использовало неолитическое население.
По-видимому, еще в эпоху мезолита был сделан первый значительный шаг к оседлому образу жизни.
Это произошло в то время, когда из основных объектов охоты выпали стада мигрирующих животных,
преследование которых требовало постоянных перемещений. Так, например, на территории Марийского
Поволжья уже в мезолите появляются поселения с долговременными жилищами, количество которых на одном
памятнике иногда достигает 12 (Никитин 1996, с. 13). С другой стороны, на ряде территорий лесной полосы и
ранненеолитическое население продолжает вести достаточно подвижный образ жизни, о чем свидетельствует
единичность стационарных сооружений на исследованных памятниках данного времени (Ставицкий 1999). По
наблюдениям М.Г. Жилина и А.В. Энговатовой, стратегия расселения ранненеолитического населения ничем
принципиальным не отличается от предшествующей эпохи (Жилин, Энговатова 1998, с.94-95).
Второй крупный шаг в сторону оседлости на основе рыболовства, вероятно, был сделан уже в развитом
или даже позднем неолите, когда увеличившиеся коллективы начали испытывать недостаток в окружающих их
охотничьих ресурсах. Так, например, остеологические материалы Сахтышских стоянок свидетельствуют, что
заметное увеличение доли рыбы в рационе питания происходит в волосовское время (Козловская 1997).
Нельзя не отметить того, что все основные приемы обработки камня, включая шлифовку и сверление,
были освоены еще в эпоху мезолита, а в неолите только получили более широкое распространение. Среди

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
63
наиболее важных неолитических изменений в технике изготовления каменны'х орудий явился постепенный
отказ от производства составного охотничьего вооружения, в основе которого лежало изготовление
микролитических вкладышей. Вместо этого широкое распространение получают кремневые наконечники стрел
и копий, изготовленные на отщепах и обработанные сплошной двусторонней ретушью. Отказ от изготовления
составных орудий сопровождался постепенной деградацией индустрии изготовления ножевидных пластин, на
смену которой в лесной зоне приходит отщеповая индустрия. Теперь для изготовления кремневого инвентаря
широко используются отщепы, полученные попутно при производстве крупных рубящих орудий и наконечников
копий.
Указанные изменения, вряд ли, можно отнести к разряду революционных, поскольку составное
вооружение по своим функциональным качествам мало чем уступало монолитным наконечникам, а в чем-то и
превосходило последние. Кроме того, наконечники копий в большинстве лесных культур получают широкое
распространение только в средненеолитическое время. Не случайно, что на территории Волго-Камья
пластинчатые изделия составляли конкуренцию отщеповым вплоть до позднего неолита.
Таким образом необходимо признать, что переход от мезолита к неолиту в лесной зоне осуществлялся
не в революционной, а в эволюционной форме. Если «революция» и имела место, то произошла она раньше в
позднемезолитическую эпоху, когда совершился переход от специализированной охоты на мигрирующих
животных к комплексному охотничье-рыболовному хозяйству. Именно эта мезолитическая революция
подготовила тот демографический рост населения, который фиксируется археологами в неолитическое время.
Причем подобное увеличение численности в значительной мере было обусловлено не совершенствованием
орудийного комплекса и способов добывания пищи, а более благоприятными экологическими условиями,
наступившими в период атлантического оптимума. Увеличение продуктивности биоценозов, уменьшение
морозного периода ослабило давление со стороны неблагоприятных факторов и устранило препятствия для
роста населения в рамках существующей системы хозяйствования. Распространение многоярусных
широколиственных лесов и многократно возросшая биологическая емкость ландшафтов объективно
способствовали и переходу к большей оседлости населения. Повышение оседлости, в свою очередь,
стимулировало увеличение рождаемости, поскольку этнографическими исследованиями фиксируется
взаимосвязанность данных факторов (Козловская 1999).
Имеющиеся в нашем распоряжении данные пока не позволяют установить в какое именно время были
достигнуты предельные величины численности неолитического населения, обусловленные ограниченностью
природных ресурсов. Судя по тому, что волосовские племена выходят за пределы территории лесной зоны и
появляются в Самарском Заволжье (Овчинникова 1998), возможно, что именно к финалу неолита стал сказываться
фактор перенаселенности. Возможно, что этими же причинами вызвано увеличение рыбного рациона в питании
волосовских женщин. Не исключено, что экологическое равновесие между количеством населения и объемом
природных ресурсов могло регулироваться и непосредственно членами первобытных общин, путем геронтоцида
или ограничения рождаемости. Так, например, на волосовских могильниках появляется рунений, погребенные
в которых имеют черепа, проломленные тупыми предметами. Примеры искусственной регулировки численности
населения дают и многочисленные этнографические исследования. Тем более, что избранная населением лесной
зоны стратегия развития присваивающего хозяйства требовала неукоснительного соблюдения экологического
равновесия между численностью населения и окружающими биоресурсами.
Щербакова Т.И. (С.-Петербург)
К ВОПРОСУ О ЕДИНОВРЕМЕННОСТИ КУЛЬТУРНОГО СЛОЯ
СТОЯНКИ ТАЛИЦКОГО (ОСТРОВСКОЙ)
Не каждому археологическому памятнику в нашей стране уделялось столько внимания со стороны
разных исследователей как с Островской стоянке или стоянки имени Талицкого, названной в память погибшего
на фронте в 1942 г. Михаила Васильевича Талицкого. Раскопки с небольшими перерывами проводились здесь
с 1938 по 1952 г., после чего место стоянки было затоплено водами Камского водохранилища, рднако осмысление
материалов этого местонахождения продолжалось и продолжается разными поколениями археологов на
протяжении вот уже полувека. Одна из последних работ под названием “Относится ли стоянка Талицкого к
сибирскому палеолиту ?”, вышла в 2001 г. (Григорьев, 2001). Такой пристальный интерес к Островской стоянке
с самого начала был вызван своеобразием ее каменной индустрии и пограничным положением между двумя
большими географическими регионами /сибирскими и европейским/. К тому же долгое отсутствием на Урале
аналогичных по численности и характеру залегания комплексов, с неизбежностью “заставляло” исследователей
обращаться именно к этим материалам. В 80-90 -гг. положение значительно изменилось. В Уральском регионе
был открыт целый ряд палеолитических памятников, в том числе in situ, но на фоне этих новых материалов и
новых версий вопрос о роли и месте стоянки Талицкого в пространстве верхнего палеолита Урала и
сопредельных территорий по-прежнему остается актуальным . В настоящем сообщении хотелось бы еще раз
привлечь внимание к структуре культурного слоя стоянки Талицкого, что представляется весьма важным сразу
в нескольких аспектах. Прежде всего, это связано с прочно устоявшимся в литературе положением о том, что
культурный слой стоянки был образован в результате двух- или трехкратного посещения этого места группой
охотников в течение нескольких сезонов, причем, не только летнего, но и осенне-зимнего. Это положение
последовательно развивалось О.Н.Бадером начиная с 40-х гг. и вошло практически во все его публикации,

64
Материалы международной научной конференции
касающиеся стоянки Талицкого (Бадер, 1947, 1948, 1955, 1960, 1964, 1965, 1974). Но мало кому известно, что в
своей последней неопубликованной рукописи “Палеолит Урала” Отто Николаевич кардинально пересмотрел
свои прежние взгляды и выводы. В этой работе, ретроспективно оценивая полевые материалы в их полном
объеме, он впервые со всей очевидностью говорит о единовременности культурного слоя стоянки Талицкого и
единстве всего комплекса находок Однако эти заключения
О.Н.Бадера в силу разных причин так и не были опубликованы, тем самым не составив альтернативу
его предыдущим утверждениям. Представляется крайне важным, чтобы эта информация стала доступной
археологам, особенно молодым, входящим в проблематику палеолита Урала.
Обращаясь к истории вопроса, следует отметить, что первым описал явление расслоения культурного
слоя, выраженного на стоянке четкой очажной линзой средней мощностью 7-12 см, местами до 20 см,
М.В.Талицкий (Талицкий, 1939; 1940). В пределах раскопа 1939 г., расположенного в пониженной части
памятника ближе к реке, им была установлена непрерывность нижней границы очажной линзы , тогда как
верхняя оказалась неровной, прерывистой и местами разделялась на две - три тонкие прослойки. М.В.Талицкий
выделил восемь таких прослоек, назвав их “кострищами”. Все они располагались в восточной части раскопа
1939 г., частично перекрывая друг друга. Аналогичная картина наблюдалась и М.П.Грязновым в раскопе 1942
г., непосредственно примыкающему к раскопу М.В.Талицкого. В своем отчете М.П.Грязнов характеризует эти
расслоения как результат размыва культурного слоя паводковыми водами уже после того как стоянка была
покинута ее обитателями (Грязнов, 1942). Сопоставляя описание “кострищ”, сделанное М.В.Талицким, и
описание раслоений очажного слоя, сделанное М.П.Грязновым, становится очевидным, что оба исследователя
наблюдали одну и ту же картину, но по разному интерпретировали ее (Щербакова, 1985 ;1994). О.Н.Бадер
также сталкивался с эпизодами расслоения очажного слоя, в частности, на линии V/кв. 6, которые, вероятно,
убедили его в неоднократности посещения человеком места стоянки (Бадер, 1960). Однако Отто Николаевич
всегда подчеркивал, что разделение каменного инвентаря по очажным /культурным/ горизонтам невозможно и
рассматривал весь компллекс материалов как единый.
Оценивая общий характер культурного слоя Островской стоянки по результатам раскопок всех ее
иследователей : М.В.Талицкого, М.П.Грязнова, О.Н.Бадера, и опираясь на геологические заключения
В.И.Громова, следует окончательно признать единовременность формирования культурного слоя стоянки,
характеризуемой как сезонное поселение охотников на северного оленя. Расслоения очажной линзы, выраженные
в большей степени в пониженной части поселения, ближе к реке, явились следствием размыва верхних частей
культурного слоя паводковыми водами. В целом же культурные остатки были достаточно быстро захоронены
аллювиальными отложениями, что во многом способствовало хорошей их сохранности. Уже после захоронения
культурный слой, вместе со всей толщей включающих его отложений, неоднократно подвергался разрушающим
действиям других природных факторов, в частности, карстовым просадкам и деятельности подземных вод.
(Громов, 1948 ; Грязнов, 1942 ; Бадер, 1950).
Шорин А. Ф., Велъбой М.А.,Захаров 77.В., Мякотина С.В. (Екатеринбург)
СТРАТИГРАФИЯ И ПЛАНИГРАФИЯ НЕОЛИТИЧЕСКИХ КЕРАМИЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ
КОКШАРОВСКОГО ХОЛМА (ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК 1995,1997,1998 ГГ.)
Кокшаровский холм находится в Верхнесалдинском районе Свердловской области в 0,7 км к востоку
от бывшего Второго поселка Басьяновского торфопредприятия на мысу южного берега Юрьинского озера.
Расположен в центре значительного по площади (не менее 40000 кв.м) Юрьнского поселения, жителями которого
был, видимо, и насыпан. Холм - искусственное земляное сооружение высотой чуть более 1 м в южной пологой
его части и до 3,5 м в северной, где прослеживается береговой уступ. Диаметр холма около 40 м. Насыпан в
неолитическое время по крайней мере в три приема. Трактуется нами как культовый комплекс- святилище. Как
и на Юрьинском поселении, на холме представлены все типы керамики, известной в Среднем и Южном Зауралье
в эпоху неолита: кошкинская, басьяновская (вариант боборыкинской), кокшаровско-юрьинская (козловская),
полуденская.
Анализу подвергнуты стратиграфическое и планиграфическое распределение этих типов керамики в
культурных слоях холма, связь их с культовыми объектами (таких вскрыто более 10), фиксируемыми в различных
частях памятника. Анализ таблиц 1,2 (см. табл. 1,2) показывает следующие тенденции в распределении
отмеченных типов неолитической керамики по основным слоям и пространственным частям холма. Явную
тенденцию тяготения к нижним слоям холма (6,6а,8) в его центральной части имеют фрагменты басьяновского
типа (58,9%). Да и большая их часть сосредоточена в центральной (85,2/54,1%), а не периферийной части
памятника (14,8/9,4%) (см. табл.2). Это свидетельствует о раннем возрасте посуды басьяновского типа в
культурных слоях святилища. Кошкинская керамика также имеет четко выраженную тенденцию тяготения к
среднему (3) и нижним (6,6а,8) слоям холма (соответственно (51,6 и 28,4%), нежели к верхнему (2) - 7,4% как
в центральной, так и периферийной части холма (верхние слои 20,21 - 34,4%, нижние слои 22,24 - 65,6%).
Причем, в центральной части холма ее практически в два раза больше (табл. 2), чем в периферийной (65,4/37
против 34,6/19,6%). Кошкинское население, таким образом, также, видимо, принимало участие в сооружении
холма уже на раннем этапе. Но проживало оно на Юрьинском поселении относительно долго, т.к. объект 5, где
встречены перевернутые вверх дном кошкинские сосуды, сооружен на материке, но в южной периферийной

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
чо
• Таблица 1
Распределение неолитической керамики разных культурных типов по основным стратиграфическим слоям Кокшаровского холма
тип
слой
кошкинская
басьяновская
ко кшаровско-юрьинская
кокшаровско-полуденская
полуденская
кол-во
%
кол-во
%
кол-во
%
кол-во
%
кол-во
%
Центральная часть холма
2 (верхний)
108
20,0
./7,4
29
15,3
^/8,3
234
28,8
./1з,2
21
36,8 ./^
98
32,8
./"8,5
3(средний)
278
51,6
^/^19,1
49
25,8
432
53,1
^/24,4
32
56,2 ./^
158
52,8 ./
^/з,7
6,6а,8 (нижние)
153
28,4
./К),7
112
58,9
/^31,9
147
18,1 ./
//з
4
7,0
2,5
43
14,4 ./"^
./3,7
ВСЕГО
539
/Й56
190
^/351
813
/Т*767
57
./161
299 ^/^
.-<151
Восточная периферийная часть холма
20,21 (верхние)
98
34,4
^/6,7
27
81,8
110
29,3
^/6,2
16
25,8
^^9,9
89
27,2 ./"^
./"7,7
22.24 (нижние)
187
65,6
^/12,8
6
18,2
^/*1,7
266
70,7
^^15,1
46
74,2 ./
.^28,6
238
72,8 ./^
./'20,7
ВСЕГО
285
33
./$51
376
/Tf67
62
./Ш
327 ./
./151
Примечание: вторая цифра в графе «Всего» соответствует общему количеству фрагментов керамики данного типа, найденных как в
непотревоженных, так и переотложенных слоях холма. То же в графе «%».

Материалы международной научной конференции
Таблица 2
«
Распределение неолитической керамики разных культурных типов по центральной и восточной периферийной частям холма
44 х тип
кошкинская
басьяновская
кокшаровско-
юрьинская
кокшаррвско-
полуденская
полуденская
пространство4/
холма
кол-во
%
кол-во
%
кол-во
%
кол-во
%
кол-во
%
центр холма
539
65,4 /"
190
85,2
813
68,4 /^
57
47,9 /^
299
47,8 /^
/^37,0
^/54,1
/^46,0
55,4
/26,0
восточная
285
34,6 /^
33
14,8 /"
376
31,6 /^
62
52,1 /^
327
52,2 /^
периферия холма
^/19,1
^/ 9,4
/^21,3
/^38,5
/^28,4
824 /^
223 /^
1189 /^
119 /^
626 /""
ВСЕГО
/1456
/^151
/1767
^/161
/П51
Примечание: в графе «Всего» в знаменателе указано общее количество фрагментов керамики данного типа, найденных как в
непотревоженных (их количество указано в числителе, в том числе и в графе «%»), так и переотложенных слоях холма.
40
40

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
67
асти холма, а фиксация культового объекта 12 с двумя перевернутыми вверх дном кошкинскими сосудами
началась уже в среднем слое 3 (объект до материка не исследован). Примерно ту же тенденцию
стратиграфического и планиграфического распределения в культурных слоях холма’имеет керамика кокшаровско-
юрьинскоро типа (см. табл. 1 и 2). Перевернутые вверх дном кокшаровско-юрьинские сосуды отмечены в объекте
3, возведенном в центральной части холма в нижнем слое 6, и в объекте 7, зафиксированном в восточной
периферийной части, но в нижнем слое 22. Иначе в центральной части холма распределяется по культурным
слоям керамика полуденской культуры. Она имеет четко выраженную тенденцию тяготения к среднему (3) и
верхнему (2) слоям святилища (соответственно 52,8 и 32,8%). И ее мало (14,4%) в нижних (6,6а,8) слоях
памятника (см. табл.1). «Странное» на первый взгляд распределение полуденской керамики в восточной
периферийной части холма, где она явно тяготеет не к верхним (20,21), а нижним (22,24) слоям (соответственно
27,2 и 72,8%), имеет свое логическое объяснение, причем в пользу более позднего, а не раннего участия
полудеНских групп населения в ритуальных действиях, проводимых на святилище. Холм «рос» от центра к
периферии, поэтому большое количество самой поздней на святилище полуденской группы керамики в
периферийной части памятника даже в нижних его слоях вполне объяснимо. Кстати, как видно из таблицы 2,
полуденская керамика более равномерно распределена по центральной и восточной периферийной частям холма
(соответственно 47,8/26,0 и 52,2/28,4%), нежели керамика других неолитических культур. Кошкинские,
басьяновские и кокшаровско-юрьинские фрагменты явно в большем количестве сосредоточены в центральной,
нежели периферийной частях святилища (табл.2). Косвенным свидетельством относительно позднего времени
появления полуденского населения на Кокшаровском холме является тот факт, что до сих не зафиксйрован ни
один ритуальный объект с сосудами полуденской культуры.
Выводы
Таким образом, анализ стратиграфического и планиграфического распределения неолитической
керамики разных культурных типов на Кокшаровском холме позволяет зафиксировать, во-первых, относительно
более поздние хронологические позиции полуденской культуры в системе неолитических древностей Зауралья.
Во-вторых, кажется следует констатировать достаточно ранний в неолите возраст недавно выделенного в рамках
боборыкинских древностей басьяновского типа керамики (Шорин, 2000). В этой связи проблема формирования
<'классической» боборыкинской культуры как поздненеолитической получает новое звучание. В-третьих,
основными группами населения, создавшими Кокшаровский холм и проводившими здесь какие-то культовые
.ействия, являлись кошкинские и кокшаровско-юрьинские. Именно керамика этих типов явно доминирует в
культурных слоях холма (см. табл. 1 и 2), тяготея все же не к верхним (2,20, 21), а среднему и нижним (3, 6, 6а,
's, 22, 24) слоями святилища. Именно сосуды этих двух культурных типов зафиксированы внутри или рядом с
культовыми объектами холма (кошкинские - 5,12; кокшаровско-юрьинские - 3,7). Басьяновским, возможно,
является объект 13, т.к. развал басьяновского сосуда, правда без дна, лежащий на боку (не перевернутый вверх
дном), зафиксирован в 80 см от указанного объекта. В-четвертых, среди доминирующих на холме групп
населения: кошкинских и кокшаровско-юрьинских, особое место занимали, видимо, все же последние. Только
среди кокшаровско-юрьинской посуды встречаются сосуды, орнаментированными зооморфными налепами.
Сейчас зафиксировано уже более 30 фрагментов таких сосудов, причем один целый обнаружен в культовом
объекте 7.
ПРИМЕЧАНИЕ
Шорин А.Ф. Стратиграфия и керамические комплексы Кокшаровского холма в Среднем Зауралье //
Российская археология. 2000. № 3. С. 88-101
ЮдинА.И. (Саратов)
ПОЗДНИЙ КАМЕННЫЙ ВЕК НИЖНЕГО ПОВОЛЖЬЯ
Поздний каменный век в Нижнем Поволжье представлен несколькими неолитическими культурами с
близкими морфологическими и технико-типологическими характеристиками комплексов керамики и каменных
орудий. Раскопки нижневолжских неолитических стоянок с сохранившимся культурным слоем и использование
естественнонаучных методов при обработке материалов были начаты в 80-е годы прошлого столетия. По мере
исследования новых памятников, в том числе предшествующего времени - мезолитических, все явственнее
[фоявляется их несомненное родство в рамках неолитической общности (Юдин, 2003), основанное на единстве
происхождения и постоянных контактах населения, которое было вынужденно периодически перемещаться в
пределах региона в силу нестабильных природно-климатических условий в южной части Нижнего Поволжья
(Барынкин, 2002).
Географические границы нижневолжской общности определяются пока еще недостаточно четко,
особенно в восточной части, но совершенно точно, что это степная зона Нижнего Поволжья и полупустынные
оайоны Северного и Северо-Западного Прикаспия. Нижневолжскую неолитическую культурную общность во
избежание излишнего терминологического усложнения удобнее всего рассматривать в рамках трех
неолитических культур: орловской (Юдин, 1995), джангарской (Кольцов, 1987) и сероглазовской (Козин, 2002).
Эти три культуры имеют свои региональные особенности, и в то же время составляют единый культурный блок

68
Материалы международной научной конференции
с комплексом присущих только ему культурных черт, значительно отличающих его от культурных образований
окружающих регионов. Реперных памятников в культурах немного, но они имеют хорошую стратиграфию
(Джангар, Варфоломеевка) или содержат однокультурные комплексы (Орловка, Каиршак 3, Тентексор).
Ранний неолит изучен недостаточно и известен в южной части региона: памятники типа Ту-Бузгу-
Худук в джангарской культуре и памятники типа Кугат-Кулагайси в сероглазовской культуре. Керамика и камень
достаточно близки между собой и в обоих случаях обнаруживают генетическую связь с поздними
мезолитическими материалами.
Родство культур и единство их происхождения наиболее наглядно проявляются на этапе среднего
неолита, где достаточно материала для проведения сравнений. Для керамики всех трех культур характерны
следующие признаки: плоскодонность трех основных форм сосудов (плюс наличие немногочисленных
круглодонных чаш), примесь толченой ракушки и органики в тесте глины, прочерченно-накольчатый
геометрический орнамент. Для всех культур присущи единые тенденции в развитии морфологических признаков
керамики: со временем увеличивается количество профилированных форм, становятся разнообразнее формы
венчиков, появляется гребенчатый орнамент на позднем этапе. Каменная индустрия также подвержена единой
эволюции. Основным сырьем являлся кремень, основной заготовкой -микропластина. В процессе развития
общности увеличивается среднее значение размеров пластин и орудий на них, обедняется набор геометрических
микролитов, увеличивается доля орудий на отщепах. Общие тенденции развития не исключают локальных
вариантов культурных различий, которые позволяют говорить о самостоятельных культурах в рамках одной
общности и имеют тенденцию к увеличению на позднем этапе неолита. Эти различия хорошо заметны на среднем
этапе неолита, но здесь намеренно акцентируется внимание на общих, объединяющих признаках. Проведенные
сопоставления показывают, что, имея какую-то общую генетическую основу, вероятно еще с мезолитического
времени, культуры нижневолжской общности на протяжении неолита, несмотря на контакты населения,
развивались независимо и к раннему энеолиту, на основании формального сравнения технико-типологических
характеристик материального комплекса, можно говорить о фактическом распаде общности. Дальнейшая судьба
нижневолжской общности связана с кругом культур мариупольской раннеэнеолитической области, зарождение
основных черт которой хорошо прослеживается на Варфоломеевской стоянке (Юдин, 1998).
Варфоломеевская стоянка занимает совершенно особое место среди памятников неолита Нижнего
Поволжья, так как она включает наиболее информативный комплекс материалов, позволяющих получить
сведения о разных сторонах жизнедеятельности неолитического населения. Кроме отмеченного массового
материала, на стоянке известны остатки жилищ, погребения, жертвенники, многочисленные предметы искусства
и культа, большое количество костей животных и рыб. Здесь же обнаружены кости овцы, свидетельствующие о
зарождении производящего хозяйства в позднем неолите. Ряд фактов позволяет предполагать начало активной
доместикации лошади во второй половине V тыс. до н.э.
Особенно примечателен тот факт, что среди керамики есть небольшая серия, на которой отмечается
влияние южного неолита, но совершенно отсутствуют какие-либо заимствования от окружающих лесостепных
неолитических культур. В то же самое время племена средневолжской (волго-уральской) культуры подвергались
сильному орловскому культурному воздействию (Юдин, 2000). Есть все основания полагать, что отмеченные
черты нижневолжско-прикаспийских традиций на поздней елшанской керамике во второй половине VI тыс. до
н.э. (Мамонов, 2000), указывают на достаточно раннее проникновение орловских культурных новаций в
лесостепь, что и привело к сложению там накольчатого комплекса керамики.
Хронологические рамки общности определяются второй половиной VI тыс. до н.э. - рубежом V-IV
тыс. до н.э. Вероятно, ранний этап общности на каком-то отрезке времени был синхронен елшанской культуре
Среднего Поволжья, во всяком случае, А.Е.Мамонов отмечает, что между елшанскими и средневолжскими
стоянками существенного хронологического разрыва не было (Мамонов, 2002). Проблема происхождении самой
елшанской культуры остается остро дискуссионной, не в последнюю очередь ввиду ее очень раннего возраста,
что странно выделяет ее среди других неолитических культур Европы. Представляется, что материалы Нижнего
Поволжья многое прояснят в этом вопросе, но пока это сделать затруднительно, так как, к сожалению, ранний
неолит этого региона пока практически не изучен, а в северной, степной части, вообще неизвестен. Ранние
памятники южной зоны типа Кугат-Кулагайси и Ту-Бузгу-Худук имеют не только много общего между собой,
но и обнаруживают определенное сходство с точечно-накольчатой (тычковой) керамикой Волго-Донской
лесостепи (Ставицкий, Хреков, 2003) и елшанской. Возможно это только стадиальные черты сходства, но не
исключена возможность их происхождения в результате культурного импульса с территории Нижнего Поволжья.
По крайней мере, автохтонный характер местного неолита не подвергается сомнению всеми исследователями;
допускается возможность существования самостоятельного очага возникновения неолитических культур для
Нижнего Поволжья (Выборнов, 2000), а Северной Прикаспий уже давно считают основной территорией
формирования накольчатой керамики (Кольцов, 1987).
В этом плане интересна точка зрения Н.С.Котовой о том, что первая глиняная посуда* появляется в
междуречье Волги и Дона в результате заимствования навыков ее изготовления у населения Малой и Передней
Азии. Наиболее яркий комплекс признаков, заимствованных в Анатолии, отмечается у населения
ракушечноярской культуры, а по мере удаления от Нижнего Дона число признаков уменьшается (Котова Н.С.,
2002). Интересно, что при проведении сравнения нижневолжского неолита с культурным окружением,
наибольшее сходство по многим параметрам обнаружилось именно с ракушечноярской культурой (Юдин, 2000).
В этом случае, степи Нижнего Поволжья могли являться промежуточным звеном в процессе распространения
традиции изготовления керамики с Нижнего Дона на территорию Восточной Европы.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
69
Неолит Нижнего Поволжья также представлен стоянками лесостепной зоны в северо-западной части
региона (Прихоперье), отличающихся коренным образом от степных. Стоянки Прихоперья включают комплексы
с точечно-накольчатой керамикой, накольчатой и накольчато-гребенчатой керамикой среднедонского типа,
ямочно-гребенчатой и дронихинской керамикой. Все культуры и культурные типы памятников локализованы в
донском бассейне и их функционирование связано с традициями лесостепного неолита среднедонского региона
(Ставицкий, Хреков, 2003). Нижневолжские культурные традиции здесь проявляются очень слабо и на
периферийных памятниках.
ЛИТЕРАТУРА
Барынкин П.П., 2002. Культурно-хозяйственная традиция и экологические процессы степного Поволжья
в период 10-5 тыс. лет назад // Вопросы археологии Поволжья. Самара. Вып. 2. С. 53-55.
Выборнов А.А., 2000. Хронологические аспекты изучения неолита Поволжья // Хронология неолита
Восточной Европы (тез. докл.). СПб. С. 16.
Козин Е.В., 2002. Неолит Северного Прикаспия: автореф. дисс.... канд. ист. наук. Ижевск.
Кольцов П.М., 1987. Неолит Северо-Западного Прикаспия: автореф. дисс.... канд. ист. наук. М. С. 16.
Котова Н.С., 2002. Неолитизация Украины. С. 76-77.
Мамонов Е.А., 2000. Хронологический аспект изучения елшанской культуры // Хронология неолита
Восточной Европы (тез. докл.). СПб. С. 51-52.
Мамонов Е.А., 2002. Новые материалы Ильинской стоянки в Самарской области // Историко¬
археологические изыскания. Самара. Вып. 5. С. 154-157.
Ставицкий В.В., Хреков А.А., 2003. Неолит - ранний энеолит лесостепного Посурья и Прихоперья.
Саратов. С. 13-14.
Юдин А.И., 1995. Неолит и энеолит степного Заволжья: автореф. дисс.... канд. ист. наук. М.
Юдин А.И., 1998. Орловская культура и истоки формирования степного энеолита Заволжья // Проблемы
древней истории Северного Прикаспия. Самара. С. 83 - 105.
Юдин А.И., 2000. Культурные контакты и связи населения Нижнего Поволжья в неолитическое время
Ч Нижне-волжский археологический вестник. Волгоград. Вып. 3. С. 44-45, 47-48.
Юдин А.И., 2003. Нижневолжская культурная общность эпохи неолита: проблемы формирования,
контактов и эво-люции // Чтения, посвященные 100-летию деятельности ВАСИЛИЯ АЛЕКСЕЕВИЧА
ГОРОДЦОВА в Государственном Историческом музее (тез. конф). М. С. 33-36.

Материалы международной научной конференции
Л:\
ЭПОХА РАННЕГО МЕТАЛЛА И БРОНЗЫ СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Алаева И.П. (Челябинск)
ОСОБЕННОСТИ ПЛАНИГРАФИИ ПОДКУРГАННЫХ ПЛОЩАДОК СРУБНО-АЛАКУЛЬСКИХ
МОГИЛЬНИКОВ ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ
Традиционно, рассматривая памятники зоны взаимодействия срубной и алакульской культуры,
исследователи ограничивались указанием на смешанный характер комплексов, и распределением признаков по
культурам. В категорию “новообразований” привычно относились только сосуды синкретичных традиций, другие
обрядовые характеристики в этом плане практически не исследовались. На современном этапе, необходим
анализ внутренней логики исходных традиций, выявление их изменений, выделение и изучение новообразований,
которые могут быть внешне представлены исходными признаками культур, но, по сути, иметь совершенно
другие принципы существования и даже места применения.
Предметом данного исследования были выбраны особенности планиграфии подкурганного пространства
срубно-алакульских могильников, в частности характеристика количества и размещения ям на погребальной
площадке.
На сегодняшний день в пределах Южного Зауралья исследовано 26 могильников (около 75 курганов),
имеющих отношение к взаимодействию срубной и алакульской культур. Все могильники можно разделить на
два периода, к раннему этапу можно отнести лишь 12 курганов из 9 могильников, к “классическому” этапу
принадлежит большая часть, курганы из 24 исследованных могильников.
Количество ям на подкурганной площадке.
По количеству размещения ям на площадке кургана явное преимущество за многомогильными
гоми зексами, в которых насчитывается от 3 до 15 ям - подобные курганы составляют 65 % от общего количества
ку рганов. Причем среди них доминируют комплексы, имеющие на могильном поле от 3 до 7 ям (50 %), большое
количество погребений от 8 до 15 ям содержали лишь 15 % насыпей. Отдельную группу (15 %) представляют
курганы, на площадках которых размещены два погребения: захоронение взрослого в центре и рядом могила
ребенка.
Анализ материалов многомогильных комплексов позволил сделать предположение, что многочисленные
захоронения характерны для памятников с почти абсолютным преобладанием детских могил и, как правило,
минимальным количеством захоронений взрослых (чаще всего по одному на весь курган) (мог. Спасское-1,
К.2, К.З, К.4; мог. Система-4, К.1, К.2;мог. Ильясский 1, К.З; мог. Калмыцкая молельня-1, К.4; мог. Хабарное 1,
К. 15 и др.). Такая ситуация подтверждает давнюю идею К.В.Сальникова о существовании специальных детских
могильников алакульской культуры. Нужно отметить, что курганов с исключительно детскими захоронениями
зафиксировано не было, одна могила с захоронением взрослого присутствовала всегда, причем размещенная в
центре площадки и служившая, должно быть, организующим, патронирующим началом.
Материалы комплексов с количеством ям от 2 до 8 ям (среди которых преобладают памятники с 5
могилами) иллюстрируют тип памятников, характеризующихся преобладанием захоронений взрослых:
В целом, для срубно-алакульских памятников Южного Зауралья можно с уверенностью говорить о
сущее гвовании особых “детских” и “взрослых” курганов.
Захоронения под отдельными насыпями встречаются в срубно-алакульской контактной зоне довольно
часто и составляют около 20 % от общего количества курганов. Интересно отметить, что в некрополях первого
перио ла функционирования срубно-алакульской зоны одиночные захоронения под отдельной курганной насыпью
неизвестны. Ко второму периоду относится 13 таких курганов из 9 могильников, в целом составляющие ? часть
всех курганов в исследованных могильниках.
Почти все одиночные захоронения имеют четкое культурное определение - в 12 из 14 случаев, одиночные
курганы принадлежали алакульской культуре. (Система-1, К. 14, Система-2, К.7, Макан-2, К.1, Акмулла-1, К.5,
К.7, К 8, Михайловский-2, К.1, Калмыцкая молельня, К.5, Мало-Кизильский-2, К.5, Спасское-2, К.2, К.З). Два
кургана, возможно, принадлежали к срубной культуре, но они были сильно разрушены в результате ограбления
и содержали лишь неорнаментированные фрагменты керамики. (Система 2, К.6, Утяганское-1).
Такой большой процент (20 %) захоронений под отдельной насыпью, причем преимущественно
погребений алакульской культуры делает эту традицию определенным новообразованием срубно-алакульской
коытаь гной зоны. В признаках лесостепной алакульской культуры доминирующими являются многомогильные
ком г ыксы, как собственно и в признаках срубной культуры. Вероятно, в увеличении одно культурных
Г:г<ор«*нений под одной насыпью мы наблюдаем стремление к ограждению от смешения этнокультурных'
погребальных традиций и сохранению “чистоты” обрядов, применимых для взрослых.
Размещение могильных ям на подкурганном пространстве.
Треди курганов “классического” этапа: 14 - имеют лишь одну могильную яму на подкурганной
г и;гл * с, 6 - курганов с захоронением взрослого и ребенка, 38 - многомогильных комплексов.
; 1ланиграфическая организация многомогильных курганов укладывается в несколько типов: 18
ксов организовано по канонам круговой планировки, 13 - по законам линейной и 6 остаются
- чм с, лелимыми. Таким образом, можно признать относительное равновесие двух систем организации
л г *к\г а иного пространства (линейного и кругового).

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
71
Планиграфия подкурганного пространства заслуживает отдельного обсуждения. По-видимому,
I ассмотрение линейного и кругового принципа организации ям только как наследие традиций срубной и
алакульской культур можно считать определенным штампом. Невозможно отрицать существование внутренней
логики принципов организаций подкурганной площадки.
Как оказалось, различие планировок довольно четко связывается с возрастным составом погребенных:
одиночные погребения связаны исключительно с захоронениями взрослых, круговая планировка образуется
при размещении преимущественно детских могил вокруг погребения взрослого, и линейная осуществляется
при захоронении нескольких взрослых, детские могилы, в этом случае выбиваются из “линии” и тяготеют к
могилам взрослых. Выделение многими исследователями группы площадок с “хаотичными, бессистемными”
планировками видится нам неправомерным, вероятно, все же определенный порядок в расположении погребений
был. В пользу этого может свидетельствовать то, что на отдельных участках подкурганного пространства
фиксируются группы погребений с микропланировкой, выражающих идею кругового или линейного
расположения могил.
Тот факт, что среди могил, принадлежащих взрослым, на подкурганной площадке наблюдается
стремление к некоторому “равноправию”, доказательством чему является применение линейного, рядового
расположения захоронений, образующих “центр” только среди детских могил, свидетельствует об отсутствии
выраженной социальной стратификации в срубно-алакульском обществе.
Таким образом, для срубно-алакульской контактной зоны мы можем говорить об особенных канонах
размещения ям на подкурганной площадке, относящихся к категории новообразований. Среди них, можно
отметить разделение курганов на те, где практически все захоронения являются детскими и те, где преобладают
взрослые, тенденцию индивидуализации захоронений взрослых (причем большей частью с алакульской
принадлежностью), отсутствие принципа подчиненности в размещении взрослых могил и концентрация детских
захоронений вокруг одного из захоронений взрослых.
Большов С.В. (Йошкар-Ола)
АБАШЕВСКО-СЕЙМИНСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ (К ВОПРОСУ О ДАТИРОВКЕ
ВОЛГО-ВЯТСКОЙ ГРУППЫ АБАШЕВСКИХ МОГИЛЬНИКОВ)
Большинство исследователей абашевской культурно-исторической общности признают более поздний
арактер абашевских могильников Волго-Вятского междуречья (ВВМ) в сравнение с могильниками Волго-
Сурского междуречья (ВСМ) (Халиков А.Х., 1961, с. 226; Пряхин А.Д., 1977, с. 56-57). Группа абашевских
могильников ВВМ находится на достаточном удалении от Волги (до 100 км и более). В то время как абашевские
могильники Правобережья находятся в непосредственной близости к Волге (отдельные из них не более чем в
' 0 км). По-видимому, в период нахождения в Правобережье абашевцы осуществляли контроль за главной водной
артерией края - Волгой. Что же заставило их покинуть важную как в стратегическом, так и в хозяйственном
отношении территорию и перейти в малопригодное для их хозяйственной модели ВВМ? Можно предположить
только один вариант - абашевцы были вытеснены из ВСМ более мощными в военном отношении племенами.
О чем, собственно, свидетельствуют такие абашевские могильники как Пепкино, отдельные курганы
\башевского и Алгашинского могильников, где находятся коллективные могилы воинов, а в костяках обнаружены
ейминские наконечники стрел. Названные могильники расположены в ВСМ. Казалось бы, ответ на вопрос кто
вытеснил абашевцев из Праваобережья Волги прост. Необходимо только определить, кому могли принадлежать
наконечники стрел, найденные в абашевских костяках? Первоначально А.Х. Халиков связывал их с племенами
эалановской культуры и предположил, что абашевцы с правого берега Волги были вытеснены именно
балановцами (Халиков А.Х., 1966, с. 35). Но если внимательно проанализировать материалы балановских
могильников, то увидим, что подобные наконечники стрел в них практически не встречаются. В балановском
могильнике их найдено всего четыре. Они имеют определенное сходство с наконечниками стрел из Пепкино,
мо при этом у них менее выраженные шипы и у двух из них более грубая обработка. Следует отметить, что
найдены они либо в коллективных погребениях, либо в женских могилах. Еще один наконечник стрелы подобного
типа найден в Атликасинском кургане, но у него обломано и перо и черешок (Бадер О.Н., 1963, с. 188, 223).
Возможно, что их нахождение в балановских могильниках объясняется тем же, что и в Пепкино. Наконечники
стрел, подобные обнаруженным в Пепкино, известны в чирковских памятниках: Юринская стоянка,
Васильсурское и Кубашевское поселения и др. (Соловьев Б.С., 2000, с. 221). Есть основания связывать их с
валиковой керамикой и в целом с сейминско-турбинским феноменом. Аналогичные наконечники стрел
встречаются и в Сейминском могильнике, от которого они, в общем, и получили свое название. Восточное
управление бытования сейминских наконечников стрел дает и Синташта, где они известны значительными
сериями совместно с наконечниками стрел треугольной формы без черешка. Но у черешковых наконечников
,грел из Синташты наряду с треугольной формы черешком появляется и незначительно округлый черешок,
более округлым становится и перо (Генинг В.Ф., Зданович Г.Б., Генинг В.В., 1992, с.217). Вероятно, здесь
Фиксируется дальнейшее развитие наконечников стрел сейминского типа. Совместное бытование черешковых
наконечников с треугольной формы пером и шипами и наконечников стрел треугольной формы без черешка
отмечено в Сейме. В доно-волжском абашевском могильнике Селезни-2 наконечники стрел треугольной формы
найдены в погребении вместе с наконечником копья с ромбическим стержнем, боковым ушком и манжетой.

72
Материалы международной научной конференции
Подобные наконечники копий, как отмечают авторы публикации материалов Селезни-2, найдены в Сейминском
и Решенском могильниках (Пряхин А.Д,, Моисеев Н.Б., Беседин В.И., 1998, с. 17). Наконечник копья из Селезни-
2 наиболее соответствует наконечникам разряда КД-30(Черных Е.Н., Кузьминых С.В., 1986, с. 84). Кроме
отмеченного авторами сходства наконечника копья из Селезни-2 с сейминским и решенским наконечниками, у
него присутствует манжета, как и у копий разряда К Д-30.
Как считает А.Д. Пряхин курган Селезни-2 соответствует периоду развитого-частично позднего этапа
доно-волжской абашевской культуры и предшествует «Покровскому» времени (Пряхин А.Д., Моисеев Н.Б.,
Беседин В.И., 1998, с. 30). Можно сделать предположение, что примерно этим же временем следует датировать
Пепкинский могильник и отдельные курганы Абашевского и Алгашинского могильников, в которых встречены
костяки с сейминскими наконечниками стрел. Эти памятники, по-видимому, фиксируют момент вторжения
сейминско-турбинских племен на территорию средневолжских абашевцев.
Важное значение для синхронизации сейминско-турбинских и абашевских могильников имеют бронзовые
ножи с ромбической пяткой (НК-14), обнаруженные в Турбинском, Сейминском и Решенском могильниках.
Данный разряд ножа считается наиболее типичным для уральского очага абашевской общности (Черных Е.Н.,
Кузьминых С.В., 1989, с. 101). Подобные ножи найдены и в сейминско-турбинском могильнике на Средней
Волге, недалеко от устья р. Ветлуги (Соловьев Б.С., 2001, с. 96). В Подонье аналогичные ножи встречаются в
могильниках развитого этапа абашевской культуры (Пряхин А.Д., Моисеев Н.Б., Беседин В.И., 1998, с. 13).
Другим моментом в синхронизации средневолжских абашевских могильников с сейминскб-турбинскими
памятниками является керамика. В могильнике Решное известно шесть сосудов: четырем из них мы находим
близкие аналогии в абашевских могильниках ВВМ. Следует подчеркнуть, что эти сосуды являются
оригинальными для средневолжской абашевской культуры. Острореберному неорнаментированному сосуду из
Решенского могильника имеется аналогия в абашевском Туруновском могильнике. Отличие сосуда из Туруново
заключается лишь в том, что он имеет менее выраженную шейку, по остальным характеристикам они очень
близки. Другой сосуд из Решного - обычной горшковидной формы, но с вогнутым дном. Этот признак не
характерен для средневолжских абашевских сосудов. Но он известен на сосуде из кургана 3, погребение 2,
могильника Пеленгер I. Еще один сосуд с округлым туловом, без выраженной шейки и с приостренным венчиком
из Решенского могильника также находит единственную аналогию в могильнике Пеленгер I, в погребении
кургана 36.
Все вышеизложенное дает возможность предположить существование волго-вятской абашевской группы
в период развитого этапа доно-волжской абашевской культуры и в конце существования сейминско-турбинского
феномена.
ЛИТЕРАТУРА
Бадер О.Н. Балановский могильник. Из истории лесного Поволжья в эпоху бронзы. М., 1963.
Генинг В.Ф., Зданович Г.Б., ГенингВ.В. Синташта. Археологические памятники арийских племен Урало-
Казахстанских степей. Челябинск. 1992.
Пряхин А.Д. Погребальные абашевские памятники. Воронеж. 1977.
Пряхин А.Д., Моисеев Н.Б., Беседин В.И. Селезни-2. Курган доно-волжской абашевской культуры.
Воронеж. 1998.
Соловьев Б.С. Бронзовый век Марийского Поволжья. Йошкар-Ола. 2000.
Соловьев Б.С. Находки сейминско-турбинского времени в Марийском Поволжье // Древности Поволжья
и Прикамья. АЭМК. Вып. 25. Йошкар-Ола. 2001.
Халиков А.Х. Памятники абашевской культуры в Марийской АССР // Абашевская культура в Среднем
Порволжье. МИА. № 97. М., 1961.
Халиков А.Х., Лебединская Г.В., Герасимова М.М. Пепкинский курган (абашевский человек). Тр. МАЭ.
Т. III. Йошкар-Ола. 1966.
Черных Е.Н., Кузьминых С.В. Древняя металлургия Северной Евразии (сейминско-турбинский феномен).
М., 1989.
Васильев И. Б. ( Самара)
НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ САМАРСКОЙ ЭНЕОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ В
ЛЕСОСТЕПНОМ ВОЛГО-УРАЛЬЕ
Доклад посвящен некоторым проблемам изучения самарской энеолитической археологической культуры
(САК), входящей в мариупольскую культурно-историческую область (МКИО) степного и лесостепного Поволжья,
Подонья и Причерноморья. В связи с тематикой конференции, особое внимание уделяется месту САК в неолите
и энеолите лесного и лесостепного Волго-Уралья, ее соотношения с местными нео-энеолитическими культурами
и ее роли в развитии более северных неолитических культур.
В неолите лесного, степного и лесостепного Волго-Уралья прослеживаются три основные традиции. В
лесном Волго-Камье местную линию развития представляет камская АК (или КИО) с остродонной яйцевидной
керамикой с гребенчатым орнаментом, примесью песка в глине (Бадер, 1970). В степном Волго-Уралье, включая

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
73
современные пустынные районы Северного Прикаспия, местными являются культуры с круглодонной на раннем
и плоскодонной на развитом и позднем этапах неолита, накольчато-прочерченной орнаментацией, примесью
дробленой раковины и растительных остатков в глине (Васильев, Выборнов, 1986, 1988, 1998; Васильев,
Выборнов, Козин, 1986, 1989; Козин, 1986, 1987, 2002; Козин, Комаров, 1998; Юдин, 1987, 1988, 1991, 1995,
] 998 и др.). В лесостепном Волго-Уралье процесс развития неолитических культур был более сложным. Наиболее
ранним здесь является население елшанского типа или культуры с остродонной и плоскодонной слабо
орнаментированной керамикой, украшенной прочерченными ямками и наколами, примесью раковины, органики,
железистых соединений. В этой керамике сочетаются как местные, так и юго-восточные, закаспийские традиции
(Васильев, Пенин, 1977; Васильев, Выборнов, 1988; Мамонов, 1988,1995, 1999,2000). К более позднему времени
относится средневолжская неолитическая культура с накольчато-гребенчатой остродонной и плоскодонной
керамикой с различными примесями, сочетающая местные - лесостепные, северные - камские традиции
(Васильев, Выборнов, Габяшев, Моргунова, Пенин, 1980; Васильев, Выборнов, 1988; Выборнов, 1988, 1992,
2000). Именно на основе северного - камского, и местного - лесостепного и южного - степного неолитического
населения и складывается САК, которая органично сочетает как местные, так и южные культурные черты. Ни в
местном средневолжском, ни в северном, ни в южном неолите, ни в любых других культурах на соседних или
более далеких территориях по отдельности мы не найдем истоков всего сложного и яркого комплекса САК.
Можно лишь предположить определенные юго-западные импульсы, по-видимому, из Приазовья* а также
значительное усиление культурных контактов на территории степи и лесостепи Восточной Европы в период
перехода неолита к раннему энеолиту, что собственно и привело к сложению МКИО вообще и САК в частности.
Самарская АК открывает энеолит Среднего Поволжья. Она была выделена в 70-е годы XX века после
открытия и исследования могильников у с.Съезжее (Васильев, Матвеева, 1976, 1979), Липовый овраг
(Васильев, 1985), стоянок Виловатовской (Васильев, Выборнов, Габяшев, Моргунова, Пенин, 1980), Ивановской
(Моргунова, 1980), Турганикской (Моргунова, 1984, 1995) и др.
Территория распространения памятников САК - это в основном лесостепное и частично степное
Поволжье и Приуралье (Самарская, Оренбургская, Ульяновская, северная часть Саратовской области, южные
зайоны Башкирии). Южнее располагается территория прикаспийской культуры МКИО, западнее - нижнедонской
ультуры Среднего и Нижнего Подонья (Синюк, Кияшко, Котова) МКИО, еще западнее, в Причерноморье -
лово-днепровской культуры МКИО (Даниленко, 1974) или позднего этапа днепро-донецкой культуры (Телегин,
: 968).
Судя по наличию поселений с культурным слоем, племена САК вели оседлый образ жизни, со
скотоводческой специализацией хозяйственной деятельности. Большую роль в хозяйстве играла лошадь,
встречены костные остатки крупного и мелкого рогатого скота. Находки гарпунов свидетельствуют о
рыболовстве, кости диких животных - об охоте. Никаких следов земледелия не встречено. Следует отметить,
что сохраняются они чрезвычайно плохо, и наличие земледелия у племен самарской культуры не исключено.
Для САК характерно наличие бескурганных могильников с индивидуальными и коллективными
окрашенными погребениями, С и СВ ориентировка; использование в отдельных случаях камня в погребальном
обряде; еще неолитическая традиция отсутствия керамики при костяках и наличие ее на жертвенных площадках
вместе с костями животных; богатый и разнообразный инвентарь, включающий: крупные и маленькие каменные
тесла, костяные вкладышевые кинжалы, гарпуны, большое количество бус и других украшений из раковины,
кости, зубов животных, наличие прямоугольных пластин из клыка кабана с поперечными насечками
(мариупольского типа», фигурки лошадей, быков, уток из кости и клыка кабана. В погребениях наблюдаются
явные следы обряда «порчи вещей». Сосуды имеют яйцевидную, котловидную, чашевидную и близкую к
баночной форму с округлым, небольшим вогнутыми или уплощенным дном, примесью дробленой раковины в
глине. «Визитной карточкой» самарской керамики является появление своеобразного оформления венчика -
«воротничка». Часть керамики имеет ямочно-жемчужные пояски на шейках. Орнаментированы сосуды зубчатым
штампом, часто в технике «шагающей» или «отступающей» гребенки, характерны также прочерченные фигуры
- овалы, меандры, ленты, заполненные гребенчатым орнаментом в «шагающей» или «отступающей» технике.
Открытие Съезженского могильника и выделение САК послужило ключом для понимания
раннеэнеолитического пласта степи и лесостепи Восточной Европы и выявления области, названной по первому
и наиболее известному памятнику мариупольской культурно-исторической областью (МКИО) (Васильев, 1979,
1980, 1981). В настоящее время эта позиция естественно с некоторыми индивидуальными подходами принята
большинством специалистов по энеолиту Восточной Европы (Мерперт, Телегин, Синюк, Кияшко, Шапошников,
Кузьмина, Котова, Дергачев, Моргунова, Юдин и др.).
А.И.Юдин, поддерживая идею о выделении МКИО, считает, что переход от неолита к раннему энеолиту
(прикаспийская АК) наиболее четко прослеживается на материалах Варфоломеевской стоянки и что именно в
материалах данного памятника новые черты органично сочетаются со старыми (Юдин, 2003). Керамика, как и
ранее, имеет примесь дробленой раковины, внешняя поверхность подлощена, а на внутренней имеются следы
сглаживания. А.И.Юдин присоединяется к предположению В.Н.Даниленко (1974) о том, что неолитические
наплывы на внутренней стороне сосуда в энеолите трансформируются в воротнички на внешней стороне венчика.
Выделена даже постмариупольская культура в лесостепной Украине с вытянутыми погребениями
(Ковалева, 2001), которые еще В.А.Городцов считал древнейшими подкурганными погребениями металлического
периода Южной России. И.Ф.Ковалева объясняет генезис этих погребений связью с нео-энеолитическими АК
днепро-донецкой и мариупольской КИО. Для погребального обряда характерны следующие черты: ориентация
в восточном секторе, использование камня, отсутствие обычая ставить керамику в погребения, примесь

Материалы международной научной конференции
74
хфобленой раковины в глине, отсутствие шнуровой орнаментации, наличие медных изделий, выделяемых
Н.В.Рындиной в постмариупольский очаг металлообработки, который она рассматривает как результат
повторного выноса из западного ареала Балкано-Карпатской металлургической провинции (Рындина, 1998).
В проблематике энеолита важное место занимает выяснение роли южных и северных компонентов в
сложении энеолитических культур Волго-Камья и Волго-Уралья, а также взаимоотношения степных, лесостепных
и лесных культур, их хронология и синхронизация.
Материалы САК не однородны. Еще при раскопках Виловатовской стоянки в 1977-79 гг. было замечено,
что кроме классической самарской керамики типа Съезженского могильника (Васильев, Выборнов, Габяшев,
Моргунова, Пенин, 1980) в ее материалах имеется небольшая группа керамики с гусеничным и веревочным
орнаментом, который совершенно не характерен для ранне-энеолитических культур МКИО, но распространен
в культурах позднего энеолита (поздней средне-стоговской, репинской АК). В дальнейшем подобные материалы
в большем количестве были выявлены при раскопках стоянок в Самарской и Оренбургской областях (Моргунова,
1984, 1989, Бахарев, Овчинникова, 1991; Овчинникова, 1991; Барынкин, Козин, 1995; Васильев, Овчинникова,
2000), что позволило Н. Л .Моргуновой выделить в САК два этапа: ранний - съезженский и поздний - ивановский
(Моргунова, 1989).
На ранне-энеолитическом, съезженском этапе население САК сосуществует с поздненеолитическим
населением камской культуры поздних периодов (чернашкинского или левшинского (Бадер, 1973) или
русскоазибейского (Габяшев 1976, 1978; Васильев, Габяшев 1982). Факт сосуществования неолитйческих и
энеолитических культур объясняется неравномерностью развития населения степной и лесостепной зон. На
юге население уже перешло на энеолитическую стадию развития, для которой было характерно установление
обширных культурных связей, производящее хозяйство, появление первого металла и т.д. На севере в условиях
определенной изоляции продолжают жить поздне-неолитические коллективы (Васильев, Габяшев, 1982).
Подобные процессы сосуществования новых и пережиточных групп населения на разных территориях лесостепи
Восточной Европы (русско-аибейский, черкасский, александрийский, засухский типы) хорошо известны
(Васильев, Синюк 1985). Проблему сосуществования северных неолитических и энеолитических племен камско-
'/ральского облика и южных ямно-полтавкинского типа эпохи бронзы подробно рассматривал К.В.Сальников
» ' 962) Несмотря на ряд спорных вопросов (например, об отнесении Криволучского погребения к лесному,
ральскому кругу памятников, некоторое омоложение датировок, предположение наличия у ямно-полтавкинских
иемен земледелия и др.) вывод автора о возможности сосуществовании на одной или, скорее, сопредельных
территориях населения эпохи неолита, энеолита и бронзы - представляет большой интерес.
В северных районах лесостепного Волго-Камья и Приуралья нам неизвестны материалы ранней САК.
На стоянках у с. Давлеканово, на р. Деме, судя по данным Г.Н.Матюшина, энеолитические материалы выделенной
им т.н. агидельской АК (Матюшин 1982), залегают над материалами, близкими камской АК. Несмотря на
нечеткость, характерную для работ Г.Н,Матяшина, энеолитическая керамика вполне узнаваема - это материалы
второго, ивановского этапа САК. Приблизительно такую же стратиграфию дает стоянка Муллино на р.Ик. Здесь
над слоем камской АК залегают материалы, близкие материалам второго (ивановского) этапа САК, находящие
аналогии на стоянках Виловатовской, Гундоровской, Ивановской, Чесноковской, Лебяжинской I и III и др.,
расположенных в более южных районах лесостепного Волго-Уралья. Можно предположить, что на втором
этапе развития САК лесостепные районы Волго-Уралья были полностью заняты населением, оставившим данную
АК. Именно на этом этапе происходит переход населения лесостепного Волго-Уралья на новую, энеолитическую,
ступень развития, с производящим скотоводческим хозяйством.
Таким образом, в определенный период лесостепные районы Волго-Уралья являются территорией
распространения САК, а в лесной зоне продолжает существовать камская АК на позднем, левшинском или
чернашинском этапе развития (Бадер, 1973). Юг лесостепного Волго-Уралья является местом контактов этих
двух синхронных, но стадиально различных (камской неолитической и самарской энеолитической) культур. Их
взаимодействием объясняется появление в нижнем течении р.Камы, на границе лесной и лесостепной зон
памятников русско-азибейского типа (Габяшев, 1976, Васильев, Габяшев, 1982).
Памятники русско-азибейского типа характеризуются в первую очередь новой для камской АК
профилированной керамикой, часто имеющей ямочно-жемчужные пояски на шейках сосудов и оформление
венчиков сосудов в виде воротничков. При этом увеличивается процент орнаментации сосудов «шагающей
гребенкой», появляется больше крупных ножевидных пластин и т.д. Памятники типа Русско-Азибейской стоянки
располагаются, в основном, на левобережной части нижнего течения р.Камы и на ее левых притоках. В настоящее
время здесь известно более 30 памятников (Габяшев, 1976). Можно предполагать, что именно здесь, в
лесостепном Волго-Уралье, происходили основные контакты населения энеолитической САК и поздней
неолитической камской АК. Наиболее северным пунктом находки воротничковой керамики на Каме является
поселение Непряха, исследованное В.П.Денисовым (1981). Вверх по течению Волги воротничковая керамика
известна на позднекамских и ямочно-гребенчатых стоянках Марийского Поволжья (Халиков, 1969; Никитин,
978).
На юге население САК уже имеет производящее скотоводческое хозяйство, на севере же памятники
русско-азибейского типа дают остеологический материал, свидетельствующий о присваивающей хозяйстве
(Петренко, 1984). Наиболее северным свидетельством появления производящего хозяйства в это время,
возможно, являются погребения телят на Гулькинской стоянке (Збруева, 1960). Г.Н.Матюшин считает, что
производящее хозяйство появляется в неолите, если не в мезолите Приуралья (Матюшин, 1976, 1982, 1996).
Однако, учитывая наличие слоев энеолита и эпохи ронзы на опорных памятниках (Давлеканово и Муллино), а

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
75
также методические подходы Г.Н.Матюшина к археологическим исследованиям, к этим предположениям следует
относиться критически. Вслед за Г.Н.Матюшиным к раннему неолиту относит появление производящего
хозяйства Н.Л.Моргунова (1995). В принципе, первое появление производящего хозяйства на севере лесостепи
Волго-Камья в неолите возможно, но нуждается в доказательстве раскопками чистых неолитических памятников
или хотя бы чистых неолитических слоев.
Другой важной проблемой изучения энеолита Восточно-Евразийской степи и лесостепи, является
культурно-хронологическое соотношение мариупольской и хвалынско-среднестоговской КИО в целом, самарской
и хвалынской АК в Волго-Уральской лесостепи в частности. Подробно эта проблема автором доклада недавно
рассматривалась (Васильев, 2002), поэтому остановимся на нескольких важных моментах. К настоящему времени
имеются данные стратиграфических наблюдений. Так на стоянке Кумыска в Саратовской области материалы
хвалынской культуры четко залегают выше материалов прикаспийской культуры МКИО (Юдин, 1999). Эти
наблюдения за соотношением культур МКИО и ХСКИО подтверждаются прекрасно стратифицированным
Раздорским поселением (Кияшко, 1987, 1994), где над слоем ракушечно-ярской неолитической АК
последовательно залегают слои нижнедонской энеолитической культуры МКИО, среднестоговской культуры
ХСКИО (с отдельными фрагментами хвалынской керамики), затем константиновской и репинской АК. Подобная
стратиграфия наблюдается в лесостепном Подонье - на стоянках Университетская, Черкасская и др. (Синюк
1971,1980,1986), в Приазовье и Подонье - Каменная могила, Средний Стог, Стрильча Скеля, Собачки, Вовчок
идр. (Бодянский, 1956, 1959, 1961; Добровольский, 1929, 1954, 1959; Даниленко, 1969, 1974, 1986; Телегин,
1968 ,1974, 1992; Котова, 1964, 1994, 2002 и др.).
Стратиграфические наблюдения на поселениях можно дополнить данными стратиграфического
соотношения основных погребений Мариупольского могильника, для которых была характерна вытянутая поза,
и впускных скорченных погребений, совершенных явно позднее в данном могильнике (Макаренко, 1933; Столяр,
1953,1955). Причем именно в впускных погребениях находились медные браслеты, соответствующие инвентарю
памятников ХСКИО.
Соотношение раннего энеолита, представленного культурами МКИО, и развитого энеолита (ХСКИО)
определяет основную, «генеральную линию» развития неолитических и энеолитических культур восточно¬
европейской степи и лесостепи. При этом она совсем не исключала возможносет частичного сосуществования
поздненеолитических и мариупольских; мариупольских и хвалынско-среднестоговских; хвалынско-
среднестоговских и позднее-энеолитических материалов. Более того, существование «пережиточных» культур
в рамках более поздних АК было весьма характерным явлением в лесостепи.
Развитие лесостепных культур было самобытным, ярким, достаточно динамичным. В отдельные
периоды наблюдался и обратный процесс воздействия северных культур на их южных соседей. Более того,
имели место и прямые проникновения северного населения на юг, в лесостепь и степь, причиной чего, по-
видимому, было как саморазвитие и перенаселение, так и изменение климатических условий. Примером этого
процесса, в частности, является распространение гребенчатого орнамента в эпоху неолита на юг, в лесостепь и
степь, вплоть до Нижнего Дона. Не случайно, заметив сходство части ракушечноярской керамики и камской
гребенчатой керамики, О.Н.Бадер называл стоянку Ракушечный Яр - «камской колонией на Нижнем Дону».
Подобные материалы известны и на Среднем Дону, и их не объяснить только прямым развитием среднедонской
неолитической культуры (Синюк, Котова). Процесс проникновения северного населения на юг, в лесостепь,
имел место и в эпоху ранней бронзы (в волосовско-гаринское время для лесной зоны, в период распространения
ямной КИО для степи и юга лесостепи). Подобный процесс наблюдался и в период финальной бронзы, когда с
севера и с северо-востока из лесного Волго-Уралья в лесостепное Поволжье переселилось население
маклашеевской и черкасскульской АК (Васильев, Иванов, 1979; Колев 2000).
Таким образом, роль южных культур в истории населения лесостепного и лесного Волго-Уралья была
различной в отдельные периоды, и в целом достаточно велика. Распространение здесь производящих форм
хозяйства; включение местного населения в широкую систему западных, южных и, в некоторой степени,
восточных связей; появление первых медных изделий и способствование возникновению собственной
металлургии меди; воздействие, которое приводило к появлению новых культур, и многие другие достижения
в значительной степени явились результатом импульсов с юга. В то же время, не следует считать все новое, что
появилось в жизни нео-энеолитических культур Волго-Уралья, привнесенным извне с юга. Развитие лесных и
лесостепных культур было самобытным. В благоприятных условиях лесов, наполненных зверем, птицей,
грибами, ягодами, орехами и т.д., на берегах рек и озер с массой рыбы и моллюсков, долгое время люди полностью
или почти полностью обеспечивали себя продуктами присваивающего хозяйства и значительное время не
нуждались в производящем хозяйстве.
В заключение следует отметить, что в докладе рассмотрены далеко не все основные проблемы САК. За
пределами доклада остались проблемы хронологии, экономических и социальных отношений, религиозных
представлений, демографии, соотношения с другими культурами МКИО, взаимодействие с культурами востока
и юго-востока и другие. Во многом их исследование затруднено недостатком материала. Следует отметить, что
само открытие и выделение самарской энеолитической культуры на территории, где до середины 70-х годов
археология начиналась практически с эпохи бронзы, а именно с ямной АК, имело важное значение для понимания
процессов, происходивших в нео-энеолитическое время всей Евразии.

76
Материалы международной научной конференции
Виноградов Н.Б. (Челябинск)
КУЛЬТУРНАЯ ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ
В литературе сложилось представление о двух полярных вариантах смены археологических культур.
Первый - взрывообразный, крайне непродолжительный по времени. В этом случае типологические черты
предшествующей культуры в минимальной степени передавались последующей. При втором - эволюционном
варианте, один комплекс признаков постепенно сменяется другим и у исследователей есть возможность
типологически отследить эти изменения, наблюдать промежуточные состояния трансформации одной культуры
в другую.
Явная преемственность в материальной культуре предшествующей и последующей культур -
непременное условие для выводов о генетической преемственности. Проблема культурной преемственности в
археологии - одна из важнейших. Ее решение в большинстве случаев решается применением традиционных
методов археологической науки типологическим и стратиграфическим. При отсутствии типологических
признаков перехода и стратиграфической неопределенности проблема родства и преемственности пары
анализируемых археологических культур решается отрицательно и, как правило, исследователи выводят более
позднюю культуру из другой территории путем миграции или вынуждены разорвать культуры во времени. По
данным А. А.Бобринского при любых миграциях носителей определенной модели гончарства в первую очередь
меняется сырье, затем происходят изменения в орнаментации сосудов и технике ее выполнения. И лишь в
последнюю очередь меняется способ формообразования. По одной из распространенных в отечественной
историографии версий поздний бронзовый век в степном и лесостепном Южном Зауралье представлен рядом
последовательно сменявших друг друга генетически родственных культур - алакульской, федоровской,
алексеевской. В основе этого утверждения лежит тот же типологический фактор. При всей очевидной реальности
существования этих вариантов культурной трансформации в древности пользоваться ими необходимо с крайней
осторожностью. На самом деле типологические критерии порой достаточно условны и не могут применяться
прямолинейно при их разнообразной интерпретации.
Исследователи, в том числе и отечественные (В.А.Шнирельман на примере проблемы интерпретации
керамических ареалов), неоднократно обращали внимание коллег на это обстоятельство.
Условно признаки культуры могут быть сгруппированы по двум уровням. Признаки первого уровня
привычны для операционных действий археологов: планировка и архитектура поселений, детали погребального
обряда, форма и орнаментация керамики; типология и классификация металлических предметов и т.д. Признаки
второго уровня иллюстрируют различного рода консервативные традиции (в первую очередь технологические
и идеологические). Их особенностью является меньшая скорость трансформации, передача из поколения в
поколение, относительно малая вероятность заимствования. По именно они способны сохранить генетические
корни культуры или указать на них исследователям. Наиболее ярким примером подобных традиций может
служить способ формообразования в гончарстве (Бобринский А. А.). Так, формовка сосудов с использованием
текстиля, впервые зафиксированная в степном мире средней бронзы в сев ер о кавказской и нижневолжской
катакомб но и среде, перешла затем в гончарство населения, оставившего памятники синташтинского типа
Южного Урала, а позднее - в петровское и собственно алакульское гончарство. Основой для сопоставления в
этом случае является именно технологическая традиция. Думается, что подобное возможно найти и при анализе
признаков погребальной обрядности. Так, большой интерес среди исследователей вызывает обычай населения,
оставившего в Южном Зауралье памятники синташтинского типа, помещать детали двухколесных повозок и
упряжи коней в погребальные камеры некоторых могильных ям. Трактовка этих остатков как свидетельство
существования в синташтинском обществе страты воинов-колесничих не бесспорна. Не отрицая определенной
связи этого обычая с социальной структурой степного населения Волго-Уралья, можно предположить, что эти
остатки могут иллюстрировать в первую очередь конкретный миф, связанный с особенностями перемещения
души. В этом случае следует признать зарождение этого мифа в степях Предкавказья и Нижнего Поволжья в
ямное время, расцвет его в катакомбном мире и постепенное угасание в модифицированном виде в синташтинско-
потаповско-власовской, а позднее - в алакульской среде. Единственное, что можно в этом случае утверждать
определенно, так это бытование сходных редакций этого мифа в родственной среде массива степных племен
между Уралом и Доном.
Творческое предвидение М.П.Грязнова, еще в начале 70-х годов прошлого века предположившего
использование в андроновской погребальной обрядности объемных антропоморфных изображений («кукол»)
вскоре блестяще подтвердилось. В 1980г. при исследовании погребения 2 кургана 3 могильника Кулевчи VI
наблюдения за планиграфией предметов погребального инвентаря и взаиморасположением пятна
кальцинированных костей и вещей на полу погребальной камеры позволили автору этого доклада сделать вывод
о наличии здесь первоначально двух «кукол» с помещенным внутрь их кальцинированным прахом погребенных.
Кулевчинское погребение явилось своеобразным «ключом», позволившим увидеть подобные же погребения и
в других федоровских могильниках Южного Зауралья и Северного Казахстана. Разработка этой идеи представляет
большой интерес, поскольку снимает один из основных аргументов противников генетического родства
носителей алакульской и федоровской кулыур в Южном Зауралье.
Таким образом, процедура исследования культурной преемственности на материалах археологии должна,
по возможности, сочетать как типологическую, так и иные доказательные процедуры (исследования
консервативных технологий и фиксация идеологических соответствий).

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
11
Вискалин А.В. (Ульяновск)
НОВЫЕ ЭНЕОЛИТИЧЕСКИЕ ПАМЯТНИКИ С ТЕРРИТОРИИ УЛЬЯНОВСКОГО ПОВОЛЖЬЯ
До недавнего времени представление об эпохе энеолита на территории Ульяновского Поволжья давали
лишь материалы Гулькинской стоянки. Ситуация изменилась после обнаружения и исследования автором в
последние годы на Свияге и Барыше нескольких новых поселений энеолитической поры.
Елшанкая 11 стоянка находится в 4 км к югу от одноименного села Ульяновского района Ульяновской
области на пойменной террасе левого берега реки Свияга. В 1999-2001 гг. она раскопана на площади 248 кв. м.
в результате чего выявлено 2 разновременных слоя: неолитический и энеолитический.
Энеолитические находки залегают на глубине 0,5-0,6 м и образуют несколько скоплений вокруг очагов
и хозяйственных ям. В их число входят обломки лепной посуды - 600 и костей - 175, изделия из камня - 271,
медное шило квадратного сечения.
Посуда изготовлена из глины с обильной примесью органических волокон и толченой раковины.
Реконструировано 15 круглодонных горшков с прямыми и отогнутыми наружу венчиками, гофрированными по
краю насечками и пальцевыми вдавлениями. Венчики лишь 2 сосудов имеют слабое утолщение по краю.
Поверхность посуды снаружи и изнутри покрыта штриховкой. Украшением служат оттиски зубчаты* и гладких
штампов, шнура, узелка, челюстного орнаментира, овальные ямки, образующие горизонтальные ленты, елочку,
ромбы, треугольники. На 2 - 3 сосудов орнамент отсутствует.
Коллекция каменного инвентаря насчитывает 59 предметов с вторичной обработкой. Ее характеризует
сочетание орудий на крупных и средних пластинах, с орудиями на отщепах (скребки подквадратной формы с
приостренными кончиками, ножи, свёрла, проколка). Единично представлен иволистный наконечник дротика,
молот с кольцевым желобком, шлифованное долото.
Керамика и кремень стоянки находят многочисленные параллели в поздненеолитических и
энеолитических древностях лесного Волго-Камья (поздние новоильинско-красномостовские, юртиковские,
, аринско-борские), но все же связывать их происхождение с кругом памятников лесного энеолита
преждевременно. Во-первых, для керамики энеолитического комплекса Елшанской 11 стоянки не характерны
такие «лесные» черты, как утолщения-наплывы на венчиках, шагающая гребенка и др. Во-вторых, в керамике и
кремне памятника более ярко проявляются степные традиции производства (качественный обжиг,
юнкостенность, раковинная примесь, штриховка поверхности, гофрировка горловины, использование
веревочного, зубчатого и ямчатого орнамента, наличие неорнаментированных сосудов, обилие крупных пластин),
что свидетельствует о сложности культурных процессов, протекающих в пределах волго-уральской лесостепи
во второй половине III тыс. до н. э.
Ховринское поселение находится вблизи от одноименного села Вешкаймского района Ульяновской
области, на дюнах правого берега реки Барыш. Оно обнаружено в начале 90-х гг. и раскопано в 1994 и 1999 гг.
на площади 866 кв. м. Энеолитические остатки залегают в буроватом песке на глубине 0,2 - 0,3 м. На площади
около 40 га выявлено свыше 2 десятков жилищных западин, из которых 5 изучено. Это прямоугольные
полуземлянки с изолированным выходом и смещенным от центра очагом, углубленные в грунт на 0,5 - 0,9 м,
площадью от 20 до 40 кв. м.
На площадке вокруг жилищ выявлено свыше 30 ям и других хозяйственных объектов, в том числе, 2
погребка, мастерская по обработке песчаника и кварцита, ритуальный комплекс, состоящий из прямоугольной
ямы размерами 2 х 1,2 м и трех открытых очагов. Очаги заполнены жжеными костями, а в заполнении ямы
найден медный нож.
Керамика, насчитывает свыше 2000 обломков от 50 сосудов из глины с обильной примесью растительных
волокон. Среди них встречаются как круглодонные, так и плоскодонные формы с разнообразными венчиками
' прямые, т- и г-образные, воротничковые, с плечиками, с налепным валиком). Посуда украшена оттисками
губчатого штампа, веревочки, аммонита, метаподия, а также всевозможными ямками, наколами, прочерченными
линиями, образующими горизонтальные, вертикальные и косовертикальные полосы, шевроны, заштрихованные
треугольники, зигзаги, сетку.
Каменный инвентарь насчитывает более 3 тыс. предметов из кремня, кварцита, песчаника, кремнистого
сланца, том числе 466 орудий, изготовленных исключительно из отщепов. Это скребки прямоугольной и
треугольной формы, ножи, сверла и проколки с оттянутым жалом, скобели, наконечники копий и стрел
(листовидные, треугольные с вогнутым основанием, подтреугольно-черешковые, ромбические и др.), абразивные
и шлифовальные плитки, выпрямители древков стрел, сланцевое тесло с желобчатым лезвием, молоток из
розового кварцита, грузики для сетей с проточенными канавками и сверленые сланцевые подвески.
Наиболее примечательную категорию находок составляют изделия из меди (массивное* тесло с
желобчатым лезвием, крупный черешковый нож саблевидной формы, 2 пластинки, 2 шила, рыболовный крючок,
бляшка-нашивка с пуансонным орнаментом), а также следы металлургического производства (капли меди, следы
ч)шлаковки и медные корольки на стенках сосудов), найденные во всех 5 жилищах и свидетельствующие о
широком знакомстве обитателей поселка с металлургией;
Давая оценку культурно-хронологического положения Ховринского поселения, следует отметить
наличие в его материалах нескольких компонентов, образующих органически единое целое. С одной стороны,
ряд черт керамики и кремня Ховринского поселения находит параллели в поздневолосовских древностях

78
Материалы международной научной конференции
Среднего Поволжья конца III - начала II тыс. до н. э., а с другой - в материалах пережиточного неолита
лесостепного Поднепровья второй половины III тыс. до н. э. Комплексы поздней днепро-донецкой культуры
(тип Засуха и Пустынка) также содержат плоско-круглодонную посуду с примесью органики, воронковидными
горловинами, плечиками, налепными валиками, косовертикальной штриховкой на шейках, орнаментом на основе
оттисков крупных наколов треугольной, квадратной, ногтевидной формы, витого шнура, а также изолированные
подквадратные жилища, треугольные наконечники стрел, грузила с кольцевым желобком. На существование
тесной связи между обитателями Ховринского поселения и населением лесостепного Поднепровья в конце III
- начале II тыс. до н. э. указывает и комплекс металлических изделий, находящих параллели среди изделий
трипольской и гумельницкой культуры энеолитической поры.
Григорьев С.Л. (Челябинск)
МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО ЭПОХИ БРОНЗЫ В БАШКИРСКОМ ПРИУРАЛЬЕ
Настоящее исследование является частью большой работы, посвященной изучению металлургии эпохи
поздней бронзы Северной Евразии. Основным источником для данной работы послужили шлак и руда. В общей
сложности было сделано 92 минералогических анализа шлака с помощью микроскопа в отраженном свете, 18
визуальных определений руды и 125 спектральных анализов. Подавляющее число исследованных образцов
сконцентрировано в среднем течении реки Белой, что обусловлено, вероятно, лучшей рудной базой этого региона.
Уже сам по себе этот факт заставляет настороженно относиться к тому, что основой металлургии этого региона
были месторождения в медистых песчаниках, поскольку последние распространены гораздо шире. Мало
вероятно и то, что именно в этот регион привозили руду из других мест, например из Каргалинских рудников.
Мы, конечно, можем предполагать, что жители этих мест специализировались в Приуралье на плавке руды,
однако и в этом случае более вероятно использование местных рудных источников.
Абашевская металлургия
Проанализированные шлаки, относящиеся к абашевскому времени, были обнаружены на поселениях
Береговское, Тюбяк, Урняк, Баланбаш. Не исключено отнесение к этому периоду и шлаков с поселений Юмаково
I, III и Чишмы, где, наряду с абашевским присутствует и срубный материал, поскольку характер срубного шлака
несколько иной.
Абашевский шлак представлен либо черными рыхлыми сажистыми кусками (Береговское, Юмаково
III), либо плоскими лепешками с закраинами, идентичными синташтинскому шлаку (Юмаково I, Тюбяк, Чишмы),
либо бесформенными, изредка уплощенными, кусками пористого тяжелого шлака (Юмаково I, Тюбяк, Урняк).
Образование рыхлого сажистого шлака может быть связано с плавкой довольно чистой окисленной
руды из силикатных пород, главным образом малахита, смешанного с углем. Наиболее вероятно, что плавка
велась в плавильных чашах, и дутье осуществлялось через слой угля сверху. Атмосфера плавки была
окислительная, флюсы не использовались, температуры были не слишком высокие - от 1050 до 1200°С, а
длительность плавки невелика. В результате, нормальный шлаковый расплав почти не формировался, шлак
был очень вязким и очень быстро остывал. Много меди переходило в куприт, большие потери и в виде корольков.
Сохранялось и много непереработанной руды.
Большая часть шлаковых лепешек получена при плавке руды, происходящей из ультраосновных пород.
Шлаки этой формы характерны для синташтинских памятников. В целом, эта технология и сырьевая база тоже
идентична той, которую мы наблюдали на синташтинских городищах в Зауралье (Григорьев, 2000), с той лишь
разницей, что доля использования вторичных сульфидов здесь была несколько выше. Это объясняется, по-
видимому, характером минералов верхней зоны месторождений в Приуралье. Шихта весом 500-1000 г
помещалась в печь, хотя в данном случае не исключено и использование плавильных чаш, обнаруженных на
поселениях в Башкирии. Плавка велась в условиях восстановительной атмосферы при температурах,
колебавшихся в промежутке 1200-1400°С. Образовывался жидкотекучий оливиновый шлак, формировавшийся
на слитке металла. Отделение металла от шлака происходило почти полностью. Остывание происходило довольно
медленно. Вес слитков колебался в пределах 50-130 г.
Некоторое количество бесформенных шлаков является результатом плавок первого типа, однако здесь
в плавку поступали окисленные руды из силикатных пород, причем породы было существенно больше, чем
обычно. В результате образовывалось и больше шлака, но фаялитовая кристаллизация прошла довольно слабо.
Поэтому использовалось довольно интенсивное дутье, что приводило к росту температуры до 1300°С и усилению
окислительной атмосферы. В результате, потери меди в виде меди, куприта и иных минералов, например
делафоссита, здесь тоже довольно значительны. В одной из групп шлаков с поселения Тюбяк, несмотря на
плавку руды из кварцевых пород, этого не происходит. Несмотря на высокие температуры, сохраняется
восстановительная атмосфера и незначительны потери металла, хотя и выше, чем при плавке руды из
ультраосновных пород. В целом, технология этой группы идентична синташтинской.
Таким образом, для абашевской культуры Приуралья мы можем принципиально говорить о двух
основных схемах металлургического процесса. Первый мы условно назовем абашевским, а второй
синташтинским. В принципе, традиция абашевская является технологически более ранней, чем синташтинская.
Однако наряду с наиболее общей динамикой есть и конкретные исторические ситуации. Нам известны и более
поздние шлаки на Атасу, Каргалах и в Оренбуржье, насыщенные купритом.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
79
Срубная металлургия
Шлаки срубного времени обнаружены на поселениях Аитово, Байгильдино, Верхнебиккузино, Сасыкуль,
Юмаково II. Большая часть материала, как и в предшествующее время, приурочена к среднему течению Белой,
хотя есть находки и в других частях Башкирии, за исключением севера.
Шлаки отличаются следующими характеристиками. Шлаки поселения Верхнебиккузино представлены
лепешками, идентичными синташтинским. Они получены при плавке окисленных руд и вторичных сульфидов
из ультраосновных серпентинизированных пород и технологически идентичны синташтинским шлакам и второй
группе абашевских шлаков, описанной выше. Некоторые различия с предшествующим временем заметны лишь
в том, что здесь доля сульфидных руд чуть выше и несколько чаще встречаются включения халькопирита.
Сходные характеристики и у четырех образцов с поселения Аитово и одного образца с Юмаково II.
Прочие образцы срубного шлака представлены бесформенными тяжелыми кусками. В этой серии
выделяются лишь несколько образцов с Аитово, которые насыщены порами и более легкие. Почти все эти
шлаки получены при плавке окисленных руд и вторичных сульфидов из силикатных пород, но в большинстве
образцов с Юмаково II присутствовала и примесь серпентинитов. Поэтому не исключено, что в данном случае
разрабатывались кварцевые жилы в ультраосновных породах. Иногда в плавку поступала и примесь
халькопирита. Атмосфера плавки была чаще восстановительная, хотя есть образцы с признаками окислительной
атмосферы. В силу силикатного расплава и отсутствия применения флюсов, шлак был более вязким, остывал
намного быстрее, что вело к большим потерям металла, хотя встречаются образцы и с незначительными потерями.
Температуры колебались обычно в пределах 1200-1400°С, лишь два образца дали повод допускать несколько
более высокие температуры. Таким образом, принципиально эти шлаки мало чем отличаются от
минералогической группы II, выделяемой для синташтинских и абашевских шлаков. Видимо и технология
была достаточно близка синташтинской технологии (Григорьев, 2000). Плавка проводилась в течение
относительно продолжительного времени. Все компоненты неплохо переработаны. Вместе с тем, в области
высоких температур плавка велась не слишком долго. После прекращения дутья шлак застывал очень быстро.
Не исключено, что, как и в синташтинской металлургии, плавка велась непосредственно в печи.
Таким образом, в целом можно сделать вывод о том, что в срубное время сохраняется прежняя рудная
база. Шире применялись вторичные сульфидные минералы. В принципе, совместное использование вторичных
сульфидов и оксидов позволяет вести плавку более успешно, поскольку соединение серы сульфида и кислорода
оксида приводит к восстановлению меди и упрощает процесс. Однако о целенаправленной компоновке шихты
из этих минералов говорить нельзя, поскольку в рудных включениях наблюдались их ассоциации. В целом,
технология очень близка той, которая применялась на синташтинских городищах, но несколько шире
использовались руды из силикатных пород. Данная технология близка алакульской, что, впрочем, неудивительно,
поскольку^ в основании формирования срубной и алакульской культур лежала синташтинская.
Межовская металлургия
Шлаки межовского времени обнаружены на трех поселениях: Новобарятино, Новокизганово и
Юкалекулевское. В какой-то степени, в рамках этих материалов можно рассматривать и шлак с поселения
Какрыкуль, материалы которого определялись как относящиеся к культуре курмантау. Памятники со шлаками
межовской культуры находятся на севере Башкирии, за исключением Новобарятино.
Шлаки межовской культуры, как правило, бесформенные, однако многие образцы были очень
кидкотекучими, в результате, образовывали шлаковые лепешки. Однако они отличались от синташтинских
лепешек, сформировавшихся на слитке металла. Лепешкообразные шлаки поселения Юкалекулевское явно
сформировались в углублении, но не на слитке металла. Следовательно, этот шлак был излит в какое-то
углубление. Шлаки Новокизганово, судя по микроструктуре, тоже были излиты.
Шлаковые лепешки с поселения Новобарятино, напротив, сформировались в печи и не изливались.
Технологически этот шлак близок синташтинской традиции, однако отличается от нее тем, что в плавку поступал
халькопирит.
Все шлаки получены при плавке руды из силикатных пород, вероятно из кварцевых жил. Важной
особенностью является то, что практически все эти плавки осуществлялись при использовании сульфидной
руды - халькопирита и вторичных сульфидов. Это становится в данный период достаточно типичной ситуацией.
Вероятно, экзотермальная реакция выгорания серы привела к тому, что эти шлаки сформировались при очень
высокой температуре 1300-1400°С, хотя не исключены и более высокие температуры. Лишь в тех образцах, где
использовались окисленные руды и вторичные сульфиды, фиксируются более низкие температуры.
Технология тигельной плавки реконструируется лишь для наиболее северных межовских памятников,
менее подверженных прежней срубной традиции, восходящей, в свою очередь к синташтинской. В
предшествующее время подобная технология известна для памятников Западной Сибири.
Спектроаналитические исследования шлака позволили заключить, что выделенные Е.Н. Черныхом
группы МП и ТК могут быть не связаны с месторождениями в медистых песчаниках и Таш-Казганом. Последняя
группа сформировалась в результате легирования мышьяком. Существование более поздней группы ВК с
повышенными концентрациями сурьмы и мышьяка, напротив, объясняется не легированием, а использованием
первичных сульфидных руд, обогащенных этими элементами.
Таким образом, в подавляющем большинстве случаев выделяемые химико-металлургические группы
отражают легированность металла и тип месторождения (окисленное или сульфидное). Указывать на конкретное
месторождение или даже на крупный район, где оно располагалось, эти группы не могут.

80
Материалы международной научной конференции
Губин А. С. (Казань)
КЕРАМИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС XIII АЛЕКСЕЕВСКОГО СЕЛИЩА.
ТИПОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
Племена срубной культуры приходят в Закамье с Самарского и Ульяновского Заволжья в середине И
тыс. до н.э. и к концу XV в. эта территория оказывается плотно заселенной. Возникают мощные поселения,
курганные могильники. За продолжительную историю изучения срубных древностей, основной интерес
исследователей был направлен именно на погребальные памятники, в то время как поселениям уделялось гораздо
меньше внимания. Однако материал с памятников этого типа представляет не меньший интерес, чем с
некрополей. В данном случае речь идет о керамике.
В августе 2002 года, автором проводились охранно-спасательные работы на XIII Алексеевском селище,
расположеном в Алексеевском районе Республики Татарстан. В ходе раскопок был получен керамический
материал представляющий значительный интерес. В отличие от материалов с других поселений Закамья, 50%
керамики имеет богатый орнамент, на венчиках по ребру имеются насечки, что типично для ранних форм
посуды. На других поселениях орнаментированная керамика имеет гораздо меньший процент орнаментации,
либо орнамент вообще отсутствует.
В ходе камеральной обработки, керамика XIII Алексеевского селища была условно разделена на
несколько видов: венчики орнаментированные; венчики неорнаментированные; керамика орнаментированная;
керамика с расчесами гребенчатого штампа; керамика неорнаментированная. Каждый из видов рассматривался
в свою очередь по нескольким признакам: техника нанесения орнамента; техника лощения. После обработки
были получены следующие результаты.
В большинстве случаев сосуды орнаментировались гребенчатым штампом, изнутри стенки
заглаживались травой или щепкой, реже, лощение выполнялось пальцами в процессе изготовления сосуда, так¬
же заглаживание стенок сосуда с внутренней стороны производилось тем-же штампом, что использовался для
нанесения орнамента, ангоб наносился очень редко.
На втором месте по массовости стоит орнамент выполненный ямочными вдавлениями. Внутренние
стенки так-же, как и в первом случае, заглаживались травой или щепкой, реже лощение происходило в момент
формирования сосуда, иногда использовался гребенчатый штамп.
Далее идет техника нанесения орнамента прочерченными линиями и комбинирование приемов. В первом
случае стенки заглаживались травой или щепкой, либо лощение происходило во время формирования сосуда.
Гребенчатый штамп применялся редко, в единичных случаях использовался ангоб. Для керамики, где
использовалось сочетание орнаментальных приемов, лощение происходило при формовке сосуда; либо
применялся гребенчатый штамп. Реже стенки заглаживались травой или щепкой. На некоторых венчиках
присутствуют, как предпологает автор, пиктографические символы, слабо нанесенные полым костяным
инструментом, или прочерчены. Изнутри керамика подобного типа заглажена травой или щепкой, либо залощена.
Неорнаментированные венчики в большинстве случаев с внутренней стороны заглажены травой или
щепкой, в одинаковых пропорциях присутствует лощение, либо использован гребенчатый штамп.
Керамика с расчесами гребенчатого штампа (орнаментальный прием или утилитарное значение ?) на
внешней стенке, чаще всего заглажена изнутри этим-же штампом, затем идет техника лощения, заглаживание
травой или щепкой, в единичном случае применен ангоб.
Неорнаментированная керамика в большинстве случаев с внутренней стороны залощена, либо имеет
следы заглаживания, гораздо реже присутствуют следы гребенчатого штампа.
Сравнительный анализ с материалами других поселений показывает, что несмотря на общие признаки
в изготовлении, некоторые различия имеются. Например, как уже отмечалось выше, меньшее количество
орнаментированной керамики. Керамика с Торецкого селища (р. Малый Черемшан, Алексеевский район РТ),
как и с XIII Алексеевского селища, в основном орнаментирована гребенчатым штампом, но лощение стенок
выполнено пальцами. Чуть реже использовалась щепка, следы травы отсутствуют. Гребенчатый штамп для
заглаживания стенок использовался так-же редко. Орнамент выполненный ямочнымй вдавлениями, так-же
распространенный на керамике XIII Алексеевского селища, в материалах Торецкого селища единичен.
Орнаментальные компазиции в виде елочки, немногочислен на керамике XIII Алексеевского селища, тогда как
на керамике Торецкого селища он стоит на втором месте по массовости, и выполнен не прочерченными линиями
и не зубчиками гребенчатого штампа, а его ребром (спинкой). Внутренние стенки такой керамики залощены
при формовке сосуда пальцами, гребенчатый штамп, трава или щепка не использованы. Ангоб отсутствует на
всей керамике Торецкого селища, в отличие от материалов XIII Алексеевского селища.
Основная масса неорнаментированной керамики XIII Алексеевского селища сравнительно с керамикой
другого срубного селища, Горкинского (Алексеевский район РТ), в большинстве случаев залощена. На
материалах Горкинскоко селища в большей степени присутствуют следы обработки щепкой, техника лощения
использовалась гораздо реже.
Подводя итоги исследования материалов XIII Алексеевского селища хотелось бы отметить следующие.
Орнаментированная керамика занимает половину от всей, что отличает этот памятник от других срубных
поселений. Несмотря на общие технические приемы при изготовлении посуды, различие в их использовании
по сравнению с другими памятниками присутствуют. Примечателен тот факт, что неорнаментированная керамика

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
81
реконструируется как посуда баночного типа. Орнаментированная керамика относится к посуде горшковидных
форм, орнамент нанесен аккуратно, не смазан. При изготовлении посуды, в качестве отощителя теста использован
шамот, других примесей нет. По сравнению с материалами других срубных поселений, керамику XIII
Алексеевского селища отличает именно аккуратность изготовления, сближая её с погребальной керамикой.
Возможно на поселении {5аспологалось гончарное производство посуды для ритуальных целей.
Епимахов А.В. (Челябинск)
АТРИБУТЫ ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ СПЕЦИАЛИЗАЦИИ В ПОГРЕБАЛЬНЫХ
ПАМЯТНИКАХ УРАЛА ЭПОХИ БРОНЗЫ
Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ (проект № 02-01-00479а/Т)
Погребальная обрядность, являясь одним из основных источников по истории социальных отношений
и структур древних обществ, нередко рассматривается исследователями едва ли не в качестве «зеркала» социума.
Ситуация не представляется столь однозначной (Епимахов А.В., Ражев Д.И., 2003), чему вовсе нетрудно найти
подтверждения при анализе конкретных материалов. Однако это обстоятельство вовсе не избавляет от изучения
погребений, просто в качестве альтернативы необходимо рассматривать возможность использования
селективного принципа формирования конкретного некрополя. До доказательного принятия одной из версий
(«селекция» либо «могильник = социум») обсуждение роли и статуса выделяемых групп социально-погребальной
структуры (Ольховский В.С., 1997, 1999), видимо, следует признать преждевременным.
Объектом настоящей публикации стали погребения бронзового века с признаками производственной
:пециализации. Следует признать, что среди специалистов нет единого мнения по поводу критериев выделения
акой группы. Расхождения связаны, прежде всего, с количеством производственного инвентаря (Бочкарев
ТС.. 1978; Смирнов Ю.А., 1983). Наиболее ярко эта часть погребений выделяется за счет атрибутов металлургии
л металлообработки. Исследователи исходят из общего посыла о том, что данная отрасль в силу самой специфики
производства требует высокой степени специализации, что, в конечном итоге, должно было отразиться в
социальной структуре. С другой стороны, по этнографическим данным и письменным источникам хорошо
известно «особое» (позитивное или негативное) отношение основной части населения к кузницам и металлургам,
которые нередко включены в космогонический цикл.
Базовой территорией анализа было избрано Зауралье, для которого достаточно хорошо установлена
стратиграфическая последовательность культур бронзового века. Кроме того, общепризнанным фактом является
наличие у местного населения собственной металлургии (Черных Е.Н., 1970; Виноградов Н.Б., 1995; Григорьев
С .А., 2000; Зданович Г.Б., 1997). Этот вывод в значительной степени опирается на результаты раскопок поселений,
нашей же задачей было рассмотрение того, как эта отрасль отражена в ритуальной (в данном случае
погребальной) сфере.
Ямные древности активно изучаются на сопредельной приуральской территории (Моргунова Н.Л., 2002,
Богданов С.В., 1999 и др.), где есть пример погребения литейщика, датируемый III тыс. до н.э. (Черных Е.Н.,
Исто К., 2002). Для Зауралья подобные комплексы нам не известны. Абашевские поселения, включая зауральские
Мало-Кизильское и Серный Ключ (Сальников, 1967; Борзунов В.А., Бельтикова Г.В., 1999; Епимахов, 2002),
демонстрируют несомненное наличие собственной металлургии, однако в погребальной обрядности эта
(специализация» не реализована вовсе. Это заключение с полным основанием может быть распространено на
абашевские некрополи по обе стороны Уральского хребта (Горбунов В.С., 1986, 1992).
Массово металлургия представлена и на синташтинских укрепленных поселениях. Именно для этой
фуппы памятников имеются сведения по интересующему нас вопросу. Синташтинские некрополи обнаруживают
довольно многочисленные свидетельства металлургии (руда, сопла, сплескки) и металлообработки (заготовки
литейных форм, песты, «терочники»). В общей сложности эти «атрибуты» имеет примерно каждое пятое
погребение. Количественно металлургия представлена значительно «беднее» металлообработки (примерно 1 :
4). Вторая группа, впрочем, не выглядит абсолютно однородной - вероятно, ее состав отчасти оказался расширен
*а счет включения каменных предметов, широко используемых в быту (оселки, абразивы).
Есть несколько интересных моментов, требующих комментария. Во-первых, рассматриваемые группы
инвентаря практически не сочетаются в рамках одних комплексов. Единичные примеры обратного (например,
Л-1) не меняют сути вывода, поскольку относятся к коллективным захоронениям. Во-вторых, довольно сложно
щть однозначную оценку контекста находок. Так, сопла выявлены в погребениях мужчин и сочетаются оружием
\ др\ гими характерными категориями инвентаря (СШ; Солнце II, курган 5, м.я.1). Однако руда встречена не
-олько в этой половозрастной группе, но также в женских и даже детских могилах (Каменный Амбар-5, курган
I, м .я.12; курган 4, м.я. 1 и др.). Причем речь идет либо об одиночных погребениях либо о коллективных детских,
ио избавляет от сомнений по поводу принадлежности данной половозрастной группе. Таким образом, по
материалам погребений оказывается невозможно увязать атрибуты металлургической специализации с
конкретной группой в половозрастной структуре синташтинского общества.
Культуры поздней бронзы (срубная, алаукльская, федоровская) ныне изучены очень широко, однако их
погребальная обрядность не позволяет выделить интересующие нас комплексы. Это, естественно, не обозначает

82
Материалы международной научной конференции
полной «деградации» производства, следы которого имеются на многих из раскопанных поселений. Более того,
итоги раскопок срубного поселения Горный (Каргалы. Т. IJ, 2002) убеждают в наличии специализированных
поселений, но в погребально-ритуальной сфере такие сведения отсутствуют.
Финальные века бронзового века на рассматриваемой территории изучены ныне явно в недостаточном
объеме. Не останавливаясь на проблемах интерпретации поселений, отметим, что небольшие по числу насыпей
могильники и одиночные курганы содержат минимальное число погребенных, которые за редким исключением
снабжены только керамической посудой. Таким образом, производственная специализация индивидов в
погребальной сфере не овеществлена.
Гипотетически могут быть выдвинуты следующие варианты объяснений выявленной динамики. Во-
первых, мог измениться социальный статус кузнецов и металлургов. В результате могли формироваться
«альтернативные» формы погребальной обрядности. В этом случае приходится погружаться в сферу домыслов,
поскольку материалы отсутствуют de facto. Во-вторых, экстенсивный характер развития экономики в конечном
итоге повлек расширение зоны металлопроизводства и смещение центров в район Центрального Казахстана.
Стоит, правда, отметить, что и для этой территории для периода поздней бронзы нам не известны погребальные
комплексы с соответствующими атрибутами (см. например, Ткачев А.А., 2002). Третья версия опирается на
предположение о поэтапной десакрализации процесса получения и обработки металла. В результате слой,
связанный с этой сферой, перестает дифференцировать себя от остального населения. Наименее вероятной
нам представляется первая гипотеза, поскольку исчезновение погребений «специалистов» происходит на общем
фоне снижения комплексности общества. Судя по материалам погребальной обрядности, социумы периода
поздней бронзы выглядят менее стратифицированными, более гомогенными. Такому заключению в целом не
противоречат результаты раскопок поселений. С нашей точки зрения, этот процесс базируется на экстенсивном
тренде развития экономики и общества в постсинташтинский период (Епимахов А.В., 2003), реализованном в
радикальном расширении ойкумены на счет территории Казахстана лесостепного Притоболья и др.
Ломан ВТ (Караганда)
ОБЩНОСТЬ КУЛЬТУР ПЕРЕХОДНОГО ВРЕМЕНИ ОТ ЭПОХИ ПОЗДНЕЙ БРОНЗЫ
К РАННЕМУ ЖЕЛЕЗНОМУ ВЕКУ
Как известно, территория культур валиковой керамики была впоследствии занята ранними кочевниками
евразийских степей — скифами, савроматами, саками и другими, в культурах которых прослеживается ряд
общих элементов. Считается, что эти элементы начали складываться ещё в эпоху бронзы, у населения «валиковой»
общности. Так, по мнению Т.М.Потёмкиной (Потёмкина, 1985. С.274,291), С.Я.Зданович (Зданович С.Я., 1984.
С.96), Г.Б.Здановича (Зданович Г.Б., 1988. С. 114) наблюдается явная связь в*форме и орнаментации посуды
между саргаринско-алексеевской культурой и культурами раннего железного века Казахстана. Ранее об этом
писали К.В.Сальников (Сальников, 1951. С.118), С.С.Черников (Черников, 1954. С.49) и др.
Выделение в Нижнем Поволжье керамики нурского типа (Агапов, Васильев, 1976. С. 121) позволило
высказать предположение о существовании там «самостоятельного культурного пласта финальной бронзы»
(Качалова, 1985. С.47).
Материалы памятников, исследованных экспедицией Карагандинского госуниверситета дают
возможность говорить о подобном явлении и в Центральном Казахстане. Это, прежде всего, поселение Донгал
(Каркаралинский район Карагандинской области), керамика которого была выделена в особый тип (Ломан,
1987), характеризующийся рядом признаков, которые нелишне здесь напомнить:
1	- расположение орнамента главным образом по шейке сосуда, в отличие от саргаринско-алексеевской
керамики, спецификой которой «являются свободная от орнамента шейка и преимущественное нанесение рисунка
по плечу сосуда» (Зданович С.Я., 1984. С.87);
2	- наличие узких, прямоугольных или треугольных в профиле валиков;
3	- помещение большинства валиков под самым краем устья сосуда, в 0,5 см,-иногда в 1 см от него,
тогда как саргаринско-алексеевские валики чаще помещались в основании шейки (Зданович С.Я., 1984. С.93);
4	- наличие у части сосудов венчиков с бортиками;
5	- широкое использование гончарами собственных пальцев в качестве орнаментира (защипы,
вдавления);
6	- украшение сосудов налепными наклонными валиками.
Керамика подобного типа, названного донгальским, была также обнаружена на поселениях Баян-
Аульское, Джасыбай 1, Джасыбай 4 (материалы раскопок карагандинских археологов; не опубликованы) в
Павлодарской области, поселения Кент — в Карагандинской (Варфоломеев, 1987. Рис. 4:4; 5), а при обращении
к публикациям прежних лет — в материалах поселения Тагибай-Булак (Маргулан, 1979. Рис. 174) в Павлодарской
области, Усть-Нарым, Мало-Красноярка, Трушниково — в Восточно-Казахстанской (Черников, 1960. Табл.
XXX: 7, 10; XLI: 15, 16; LVI: 3; LVII: 14, 22; LVII1: 2, 3; LX: 3), Елизаветинского прииска - в Акмолинской
(Оразбаев, 1958. Табл.ХИ: 3,8-13,15,17,18).
Сходство элементов орнамента и анализ приёмов отбора исходного сырья и составления формовочных
масс (Ломан, 1991) показывают, что донгальская керамика является результатом эволюции керамики саргаринско-

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
83
алексеевской.
Конкретизация других, помимо керамики, культурных особенностей памятников донгальского типа —
дело будущего. Тем не менее, уже сейчас можно говорить о своеобразии донгальского домостроительства по
сравнению с тем же саргаринско-алексеевским (Зданович С.Я., 1983). Всего нами было исследовано 7 жилищ
на двух поселениях (Донгал и Кент). Сюда же можно добавить жилище поселения Тагибай-Булак с близкой
конструкцией (Маргулан, 1979. Рис. 170).
Итак, площадь саргаринско-алексеевских жилищ — 200-400 кв.м, донгальских — 50-80 кв.м;
-	стены первых — деревянные или плетнёвые, у вторых в основании кладка из каменных плит;
-	саргаринско-алексеевские очаги — в виде пятен прокала и вымосток из глины и камня, в ямах или на
полу, а донгальские представляли собой многоугольник из 5-6 невысоких каменных плит, слегка вкопанных на
ребро (в жилище всегда один очаг);
-	в отличие от многокамерных саргаринско-алексеевских жилищ донгальские обособлены друг от друга,
хотя и расположены очень тесно — на расстоянии 0,5-0,8 м.
Вместе с тем, следует отметить и некоторые общие черты:
-	внутренняя облицовка стен каменными плитами;
-	прямоугольная в плане форма;
-	коридорообразные выходы. Правда, донгальские имеют ещё тамбур, расположенный перпендикулярно
к основному коридору; в целом выход напоминает в плане букву «Г».
Благодаря исследованиям последних лет, ареал распространения донгальской керамики можно
значительно расширить: она выявлена на территории Семиречья, (Григорьев Ф.П., 1998. Рис. 1: 1-8; Марьяшев,
Горячев, 2001. Рис. 5,7-9) в Семипалатинской области (Ермолаева и др., 1998. Рис. 2), и на Алтае (Кирюшин,
Иванов, Удодов, 1990. Рис. 5; Иванов Г.Е., 1993. Рис. 5: 15-23). В южные пределы этого ареала входят и стоянки,
которые обследовал А.Н.Бернштам в Киргизии, в 60-70 км к западу от Бишкека (МИА. 1950. №14. Табл. XXX-
XXXII). На севере Казахстана наиболее близка донгальской и нурской керамика поселения Кеноткель X,
находящегося в 40 км к югу от Кокшегау (Хабдулина, 1994. Табл. 62, 63).
По всей видимости, памятники с керамикой обиточненского типа на западе и донгальского на востоке,
с нурским и кеноткельским типами между ними, очерчивают границы общности степных культур, относящихся
ко времени, переходному от эпохи поздней бронзы к раннему железному веку.
Общность эта, несомненно, являлась результатом эволюции общности культур валиковой керамики и
именно на её основе развилась впоследствии общность культур скифо-сарматского мира.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Агапов С.А., Васильев И.Б. Новые поселения срубной культуры в Куйбышевском Заволжье // Очерки
истории и культуры Поволжья. Куйбышев, 1976.
2.	Варфоломеев В.В. Относительная хронология керамических комплексов поселения Кент//Вопросы
периодизации археологических памятников Центрального и Северного Казахстана. Караганда, 1987.
3.	Григорьев Ф.П. Древняя история Алматы // Проблемы изучения и сохранения исторического наследия.
Алматы, 1998.
4.	Ермолаева А.С., Ермоленко Л.Н., Кузнецова Э.Ф., Тепловодская Т.М. Поселение древних металлургов
VIII-VII вв. до н.э. на Семипалатинском правобережье Иртыша // Вопросы археологии Казахстана. Алматы,
Москва, 1998. Вып.2.
5.	Зданович Г.Б. Бронзовый век Урало-Казахстанских степей. Свердловск, 1988.
6.	Зданович С.Я. Поселения и жилища саргаринской культуры // Поселения и жилища древних племен
Южного Урала. Уфа, 1983.
7.	Зданович С.Я. Керамика саргаринской культуры // Бронзовый век Урало-Иртышского междуречья.
Челябинск, 1984.
8.	Иванов Г.Е. Два поселения эпохи поздней бронзы в степном Алтае //Культура народов евразийских
степей в древности. Барнаул, 1993.
9.	Качалова Н.К. Периодизация срубных памятников Нижнего Поволжья // Срубная культурно¬
историческая общность. Куйбышев, 1985.
10.	Кирюшин Ю.Ф., Иванов Г.Е., Удодов В.С. Новые материалы эпохи поздней бронзы степного Алтая
// Проблемы археологии и этнографии Южной Сибири. Барнаул, 1990.
11.	Ломан В.Г. Донгальский тип керамики // Вопросы периодизации археологических памятников
Центрального и Северного Казахстана. Караганда, 1987.
12.	Ломан В.Г. Особенности гончарной технологии эпохи поздней бронзы Центрального Казахстана //
КС ИА. 1991. Вып.203.
13.	Маргулан А.Х. Бегазы-дандыбаевская культура Центрального Казахстана. Алма-Ата, 1979.
14.	Марьяшев А.Н., Горячев А.А. Поселения эпохи бронзы в верховьях ущелья Тургень и на плато Асы
// История и археология Семиречья. Алматы, 2001. вып.2.
15.	Оразбаев А.М. Северный Казахстан в эпоху бронзы // Труды Института истории, археологии и
этнографии АН КазССР. 1958. Т.5.
16.	Потемкина Т.М. Бронзовый век лесостепного Притоболья. М., 1985.

84
Материалы международной научной конференции
17.	Сальников К.В. Бронзовый век Южного Зауралья // МИА. 1951. До 21.
18.	Труды Семиреченской археологической экспедиции «Чуйская долина» // МИА. 1950. №14.
19.	Черников С.С. Поселения эпохи бронзы в Северном Казахстане // КСИИМК. 1954. Вып. 53.
20.	Черников С.С. Восточный Казахстан в эпоху бронзы // МИА. 1960. № 88.
21.	Хабдулина М.К. Степное Приишимье в эпоху раннего железа. Алматы, 1994.
Комиссаров С.Л. (Новосибирск)
ВЕЛИКИЙ НЕФРИТОВЫЙ ПУТЬ (КАК ИСТОРИОГРАФИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА)
Сама идея «Великого нефритового пути» была впервые высказана в отечественной историографии после
открытия белонефритовых колец в Прибайкалье (глазковская культура) и на Урале (сейминская общность).
Тогда А.С. Уваров и В. А. Городцов предположили их происхождение из окрестностей Кашгара как единственного
известного в то время источника необходимого сырья. Однако после открытия прибайкальских месторождений
белого нефрита В.А. Городцов [1927] пересмотрел прежнюю концепцию и в качестве отправной точки
распространения на запад нефритовых изделий назвал именно глазковскую культуру. Эта идея получила развитие
в работах С.В. Киселева, который полагал, что прибайкальский нефрит мог передаваться не только на запад, но
и на юго-восток, в древнейшие центры шан-иньской культуры. При этом по проторенным путям
распространялись и другие культурные достижения, например, «лучшие образцы сейминско-самусьской бронзы».
Таким образом, «впервые в истории “Нефритовый путь” связал Дальний Восток с Европой, достижения
уральских и сибирских мастеров оказали стимулирующее влияние на бронзоволитейное производство одной
из великих цивилизаций древнего Востока» [Киселев, 1965, с. 52].
Данное положение было в дальнейшем поддержано Л.Р. Кызласовым, который писал о возникновении к
середине II тыс. до н .э. «еще до конца не разгаданного явления» - Великого нефритового пути эпохи бронзы,
который шел из Сибири на запад и имел еще один восточный отрезок, ведший в шан-иньский Китай (см., напр.
[Кызласов, 1992, с. 11-13]). М.Ф.Косарев [1970] полагал, что в обменных операциях той эпохи принимали
участие в качестве посредников племена Обь-Иртышья: глазковцы поставляли на запад нефрит и другие каменные
орудия, получая в обмен высококачественную бронзу. О возможности заимствования нефрита с востока на
запад в сейминскую эпоху писали Е.Н. Черных и С.В. Кузьминых [1987; 1989], а с юга на север - Н.Л. Членова
[1972], а также Д.Ф. Винник и Е.Е. Кузьмина [1981]. Гипотеза о существовании «Нефритового пути» (правда,
применительно только к хотанскому нефриту), который предвосхитил будущие маршруты Великого Шелкового
пути, активно обсуждается и в китайской научной литературе [Ян Бода, 1989; 1998] (см. также: [Лубо-Лесниченко,
1994, с. 211-213].
Однако О.Н. Бадер, публикуя материалы Турбинского и Сейминского могильников, весьма сдержанно
отнесся к идее трансконтинентальных контактов. С одной стороны, он не мог не отметить практическое тождество
турбинских находок с нефритовыми кольцами глазковской культуры, которое может служить указанием «на
направление далеких восточных, возможно, опосредствованных связей», в круг которых он, тем не менее, не
счел возможным включить своеобразные нефритовые украшения государства Шан-Инь [Бадер, 1964, с. 137-
139]. С другой стороны, со свойственной ему тщательностью О.Н. Бадер организовал (практически впервые)
минералогическое изучение некоторых образцов. И хотя полных аналогий среди контрольных образцов
обнаружено не было, он предположил наиболее вероятным «местное уральское происхождение» турбинского
нефрита. Тот же вывод он повторил и при публикации коллекций из Сеймы [Бадер, 1970, с. 120].
По поводу же возможности вертикальных связей А.П. Окладников [1953] еще 50 лет назад высказал
мнение о том, что вряд ли можно говорить о прямых заимствованиях как с юга на север, так и наоборот, поскольку
туркестанский (хотанский) нефрит заметно отличается от прибайкальского по цвету (имеет сероватый оттенок);
также отмечаются различия в обработке камня (разная техника сверления). В настоящее время обсуждение
данной проблемы остановилось на том же уровне, как в китайской, так и в российской историографии. Очевидно,
новый импульс в разработке вопроса о меридиональных направлениях «Нефритового пути» может дать только
тщательное минералогическое изучение образцов со всех указанных территорий.
Коренюк С.Н. (Пермь)
ЖИЛИЩА ЕРЗОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ
В 50-70-е гг. XX в. работами Камской археологической экспедиции была выявлена и исследована группа
поселений эпохи поздней бронзы, стратиграфия и материал которых позволили О.Н. Бадеру выделить особый
Ерзовский комплекс предананьинского времени. Последующее изучение памятников этого времени привело
В.П. Денисова к мысли о выделении их в самостоятельную ерзовскую культуру [Бадер, 1961; Денисов, 1967].
На протяжении последних десятилетий были открыты и исследованы новые памятники, отнесенные к
ерзовской культуре. Хронологические рамки ерзовской культуры в результате последних исследований
ограничиваются XIV-X вв. до н.э.
Постройки изучены на десяти памятниках ерзовской культуры - поселения Бойцово II, Ерзовка I, Елово

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
85
I,	Заозерье IV, Заосиново VI, Заюрчим I, Сосновка IV, Старушка III и Шумковском - материалы которых освещены
в печати лишь в небольшой степени [Бадер, 1961; Денисов, 1960,1961; Коренюк, 1984,1989; Коренюк, Оборин,
1988; Коренюк, Мельничук, 1992].
Поселения Ерзовской культуры расположены на береговых террасах р. Камы и ее притоков. Большинство
памятников было разрушено пахотой или ежегодным размывом берега. Очертания жилищных впадин выделялись
в песчаном или супесчаном культурном слое более темным заполнением. Подстилающим или материковым
слоем чаще всего служили песок или глина.
Наибольшее количество жилищ (10) выявлено на Заюрчимском I поселении, которое раскапывалось с
перерывами с 1957 по 1999 г.г. Из 26 зафиксированных построек 25 использовались длительное время. Жилище
Сосновского IV поселения, скорее всего, было сезонной или хозяйственной постройкой (малые размеры и
мощность культурного слоя, отсутствие очага).
Постоянные жилища Ерзовской культуры можно разделить на два типа: наземные и полуземлянки (10 из
26). Самые глубокие (Елово I, жил. 8, Заюрчим I, жил. Зе, 8е) достигают 0,8-1 м. У наземных построек при
выравнивании обычно углубляется одна из сторон.
По форме выделяется 3 вида сооружений. Преобладают однокамерные прямоугольные постройки (15 из
26-58%). 6 сооружений состояло из двух камер, соединенных коридором (Ерзовка, жил. 2; Елово I, жил. 10;
Заюрчим I, жил. 4е, 8е, 9е; Заосиново VI, жил. 2). Подобные жилища типичны для предшествующей гаринско-
борской культуры [Денисов, 1967, с. 47].
На третьем этапе Ерзовской культуры появляются дома с «тамбуром» (Ерзовка, жил. 1, Старушка III,
жил. 1), которые можно трактовать, как двухкамерные постройки со смежным соединением жилого помещения
с меньшим хозяйственным. «Тамбур» несколько уже основной части, менее утоптан и почти не насыщен
находками.
Жилище 10 Еловского I поселения (23е), две части которого соединились коротким и широким коридором,
представляет собой переходный тип.
По площади все долговременные постройки делились на четыре группы:
a)	- малых размеров (до 48 кв. м) - Елово I, жил. 8; Шумково, жил. 2;
b)	- четыре средних жилища площадью 90-120 кв. м - Елово I, жил. 9, 10; Заосиново VI, жил. 2; Заозерье
IV, жил. 1;
c)	- наиболее значительная 58% от общего количества сооружений - площадью 150-220 кв. м;
d)	- три крупные постройки (270-300 кв. м - Заосиново VI, жил. 1; Заюрчим I, жил. Зе, 8е).
Дно всех построек выравнивалось, пол в основном был уплощенным, иногда с легким уклоном в сторону
реки. Жилая часть была обычно на 0,1 м глубже хозяйственной. Стены котлована полого или почти вертикально
(60%) опускались ко дну.
У большинства жилищ сохранились остатки слабоуглубленного выхода в виде коридора (42%). Выходы
располагались без определенной системы. В углу или в середине стены. Ориентировка их по сторонам света
неустойчива, чаще всего северная и юго-восточная, так как господствующее направление ветров в Пермской
области юго-западное, а затем западное [Коренюк, 1990, с. 85]. Выходы, направленные на юго-запад вели либо
к реке, либо в сторону другого жилища.
Интерьер не отличался большим разнообразием. Его основу составляли очаги, которые служили
источником тепла и света и являлись необходимейшей принадлежностью жилого помещения.
В двух постройках очаги не зафиксированы (Заюрчим I, жил. Зе; Елово I, жил. 8), но, судя по
распространению в слое большого количества обожженной глины и сланца, очаги были разрушены после
прекращения функционирования жилищ. По особенностям технологического решения очаги можно разделить
на три типа:
1)	- очаги в виде чашевидной или корытовидной формы, углубленные в подстилающий слой на 20-30 см.
В жилище 3 Ерзовского поселения стены и дно очажной ямы имели глинобитную облицовку.
2)	- простые грунтовые очаги округлой формы, фиксирующиеся в плане как пятно прокала, - наиболее
древний вид очага, но еще достаточно распространенный (29%).
3)	- наиболее распространенный в Прикамье тип, представляющий собой глинобитную площадку округлой
(49%) или прямоугольной (51%) формы.
Основание очага могло быть также выложено из плит песчаника (Шумковская стоянка). Там же
зафиксированы очаги дугообразной формы, сложенные из круглых камней устьем к северному выходу. Средняя
толщина глинобитной подушки 10-30 см, но время от времени очаг мог обновляться (о чем свидетельствуют
прослойки золы смешанные с жженой глиняной крошкой) в результате чего мощность площадки составляет до
65 см (Ерзовка, очаг № 3, жил. 2).
Чаще всего в жилище располагалось один-два очага, реже больше (в жилище 3 Шумковской стоянки -
пять; в жилище 4 Заюрчимского I поселения - четыре). Расположение очагов специфично для каждого жилища.
Чаще всего они находились в центре, либо со смещением по длинной оси постройки (соответственно, 47 и
23,5%). По пять очагов зафиксировано у стены и в углу. В одном жилище могли функционировать очаги разных
типов, имея, вероятно, разное назначение.
Почти столь же обязательным элементом интерьера были в ерзовских жилищах хозяйственные ямы. Они
зафиксированы в 15 жилищах. Преобладают ямы округлой в плане формы (56%), реже встречаются
прямоугольные (27%). Конусовидное (13,3%), плоское (20%), а чаще чашевидное дно их углублялось в
подстилающий слой до 0,73 м (71 е № 1). В среднем глубина ямы составляла 0,2-0,3 м. Ямы располагались у

86
Материалы международной научной конференции
стены или в центре близ очагов. В заполнении их чаще всего встречались фрагменты керамики, кремень, изредка
кусочки шлака.
Вдоль стен построек встречались канавки, заполненные углестым слоем. Возможно это были остатки
сгоревших стен, рухнувших внутрь постройки. В жилище 3 Шумковской стоянки зафиксированы две пары
канавок вдоль продольных стен. Этот факт, а также выделение среди очагов ранних и поздних, свидетельствует
о процессе перестройки жилища.
Формообразование жилища всегда происходит в определенных условиях в процессе взаимодействия
человека и среды. Человек стремиться приспособить окружающий его мир к своим потребностям так, чтобы
это могло обеспечить осуществление трудовой деятельности [Викторова, 1984, с. 13]. Древнее жилище, в основе
которого лежала выраженная веками целесообразность формирующих элементов, было консервативно и тесно
связано с формами семьи.
Начиная с XIV века до н.э. (Ерзовская культура) происходит четкое хозяйственное обособление большой
патриархальной семьи. В постройке площадью до 100 кв. м., при минимальной жилой площади 3-4 кв. м.,
проживало около 25 человек-три поколения родственников [Генинг, 1970, с. 117]. Увеличение состояния семьи
могло, вероятно, привлечь к перестройке жилища (Шумковская стоянка, жил. 3).
Постройки, независимо от размеров, имели либо срубную, либо каркасно-столбовую конструкцию стен,
так как легкие шалашевидные постройки вряд ли могли служить защитой от холода в условии суровогауральского
климата.
О горизонтальном расположении кровли свидетельствуют канавки, образованные, как считал В.Ф. Генинг,
в результате проседания почвы под тяжестью сруба [Генинг, 1959, с. 164]. В.Д. Викторова предполагает, что
канавки имели, очевидно, дренажное значение, а кроме того, из них брали землю для оформления завалинок и
укрепления основания сооружения. Завалинка была важна при наземном характере постройки, т.к. земляной
пол очень холоден, а при завалинке в избе теплее и не сквозит [Голдина, 1985, с. 89]. Сруб частично с внешней
и внутренней стороны укреплялся вертикальными столбами, которые служили, вероятно, и опорой крыши. Для
коми-пермяков XIX века характерна двускатная крыша на самцах. У коми-зырян крыши были по преимуществу
односкатными. По мнению Н.В. Белицер, срубной технике у коми предшествовала столбовая [Белицер, 1954, с.
200]. Углы построек укреплялись при этом вертикальным столбом с продольным пазом, и в этом случае каркас
стен служил опорой крыши.
Вопрос о высоте помещения считается одним из принципиальным для реконструктивного сооружения.
Существует мнение, что ее главными критериями являются рост человека и назначение постройки. С .Я. Зданович
полагает, что при открытых очагах и широком использовании дерева, перекрытие должно было располагаться
на расстоянии не менее 3 метров от пола [Зданович, 1983, с. 173]. Учитывая уровень развития орудий труда,
можно предположить, что высота построек была 2-3 м.
В одной из стен устраивался выход. Направление в заветренную сторону, а также коридор или «сени»,
устраиваемые перед ним, служили для сохранения тепла внутри жилища. Для создания микроклимата служили
также очаги. Они возникают как простые грунтовые кострища, приобретая со временем все новые архитектурные
элементы.
Яма позволила локализовать пламя, вероятно в ней было удобнее готовить или обжигать керамику.
Глинобитная подушка приподнимала пламя, позволяя освещать большую площадь. Обожженная глина,
песчаник или галечник дольше сохраняли тепло. Древнейшая форма очага была округлая, позднее его стали
заключать в прямоугольную раму, деревянную в глиняной обкладке. Определенный интерес представляет
появление в жилище, помимо основных центральных очагов, пристенных и угловых очагов. Возможно здесь
имеет место процесс дифференциации очагов, выделение из их числа специализированных - производственных,
культовых и т.д. Наиболее частым было расположение очагов вдоль длинной оси, смещенной к одной из стен.
У противоположной, вероятно, находились нары - лежанки. Пол в этих местах был несколько выше, тогда как
в остальной части он сильно утоптан.
Анализ развития домостроительных традиций в Прикамье обнаруживает единую линию строительной
техники населения Средней Камы в эпоху финальной бронзы - раннем железном веке. На I этапе Ерзовской
культуры наряду с двухкамерными полуземлянками, сохранившими в своем устройстве традиции гаринско-
борской культуры, зафиксированы также двухкамерные постройки со смежным соединением частей.
Промежуточным между двумя этими типами было жилище 10 Еловского поселения с очень широким и коротким
переходом. Двухкамерные постройки, соединявшиеся коридором на территории Южнотаежного Прикамья
совершенно исчезают уже к рубежу X-IX вв. до н.э. В ананьинское время их сменяют жилища с пристроем Г-
образной и Т-образной формы [Коренюк, 1990, с. 83]. Также к началу железного века постройки заметно
«вырастают» из земли. Если в эпоху поздней бронзы полуземлянки составляли около 40% от количества
изученных жилищ, то среди ананьинских построек их только 25%. Также постепенно изменялись пропорции
постройки. Для раннего этапа Ерзовской культуры характерны подквадратные углубленные сооружения.
Гляденовского дома превышает ширину почти в два раза [Поляков, 1967].
Происходит постепенная унификация жилых построек. Основным, а с гляденовского времени
единственным, является прямоугольный дом с бревенчатыми стенами срубной или каркасно-столбовой
конструкции с одним-двумя выходами. Внутри располагались один-два очага, две-три хозяйственные ямы, вдоль
стен находились нары-лежанки.
Жилище традиционно потому что в основе его лежит выработанная поколениями целесообразность

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
87
формирующих его элементов. Поэтому бревенчатый прямоугольный дом остается основным типом построек в
ломоватовской и родановской культурах [Голдина, 1985, с. 90], а многие конструктивные элементы
прослеживаются в традиционном жилище коми [Белицер, 1954, с. 174-200].
ЛИТЕРАТУРА
Бадер О.Н. Поселения у Бойцова и вопросы периодизации среднекамской бронзы // Отчеты Камской
(Боткинской) археологической экспедиции. М. 1962. Вып. 2.
Белицер В.И. Очерки по этнографии народа коми XIX - начало XX в. М. 1954.
Викторова В. Д. Обоснование программы археологического исследования поселений//Древние поселения
Урала и Западной Сибири. Свердловск. 1984 г
Генинг В.Ф. История населения Удмуртского Прикамья в пьяноборскую эпоху. Часть I. // Вопросы
археологии Урала. Ижевск. 1970. Вып. 10.
Генинг В.Ф. Осинское городище // Отчеты Камской (Боткинской) археологической экспедиции. М, 1959.
Вып. 1.
Голдина Р.Д. Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье. Иркутск. 1985.
Денисов В.П. Итоги изучения памятников эпохи бронзы в Прикамье // Вопросы археологии Урала.
Свердловск. 1961. Вып. 1.	<•
Денисов В.П. К истории населения Прикамья в эпоху бронзы // Из истории Урала. Свердловск. 1960.
Денисов В.П. Культуры эпохи поздней бронзы в Верхнем и Среднем Прикамье и их роль в формировании
ананьинской культуры // Ученые записки Пермского госуниверситета. Пермь. 1967. №148.
Зданович С.Я. Поселения и жилища саргаринской культуры // Поселения и жилища древних племен
Южного Урала. Уфа. 1983.
Коренюк С.Н. Жилища раннеананьенских поселений южнотаежного Прикамья // Взаимодействие древних
хультур Урала. Пермь. 1990.
Коренюк С.Н. Комплексы эпохи поздней бронзы Заюрческого I поселения // Актуальные проблемы
исторической науки. Пермь. 1989.
Коренюк С.Н. Работы в Еловском районе Пермской области // Археологические открытия 1982 года. М.,
.984.
Коренюк С.Н., Мельничук А.Ф. Заосиновское VI поселение в урочище. «Красава». // Материалы по
лрхеологии Южного Урала. Уфа. 1992.
Коренюк С.Н., Оборин В.А. Работы Камской экспедиции // Археологические открытия 1986 года. М.
1988.
Поляков Ю.А. Итоги изучения памятников гляденовской культуры в Верхнем и Среднем Прикамье //
Ученые записки Пермского госуниверситета. Пермь. 1967. №148.
КоролевЛ.И. (Самара)
ГРУНТОВЫЕ ПОГРЕБЕНИЯ ДОПОЗДНЯКОВСКОГО ВРЕМЕНИ С НИЖНЕЙ МОКШИ
В 1998 году при исследовании поселения Широмасово II расположенного в нижнем течении реки Мокши
на границе Мордовии и Рязанской области было выявлено два грунтовых погребения эпохи бронзы. Они
приурочены к краю первой надпойменной террасы левого берега Мокши. Погребения весьма примечательны и
заслуживают подробного описания.
Погребение 1 было зафиксировано в предматериковом слое светло-серого песка в виде узкой ямы,
сориентированной по оси ЮЗ-СВ с небольшим отклонением к В. Она имела крутые, но не вертикальные стенки,
округленные углы с СВ края и четко выраженные с ЮЗ, составляла в длину 195 см, в ширину 75 см, глубиной
>т уровня светло-серого песка до 32 см. Костяк отсутствовал, но судя по очень тонкому тлену коричневатого
оттенка в средней и СВ частях ямы и по отсутствию углей, было совершено трупоположение. Около СВ и ЮЗ
краев ямы на расстоянии 120 см один от другого располагались два сосуда, оба лежали на боку и были раздавлены
грунтом. В засыпи могильной ямы был собран кремневый и керамический инвентарь, но в нижней части ямы
иные находки, кроме сосудов 1 и 2 отсутствовали.
Сосуд 1 имеет в примеси песок, снаружи коричневый с легким красноватым оттенком, с внутренней
стороны и в изломе темно-серый. Толщина стенок 0,7-0,8 см, венчик утолщен до 1,2 см, дно плоское диаметром
7 см, диаметр венчика 13,2 см, высота сосуда 9 см. Орнаментирован коротким гребенчатым штампом по срезу
венчика - частыми оттисками, под венчиком тем же штампом нанесен поясок, ниже которого, в верхней половине
гулова гребенчатые оттиски составлены в ромбы.
Сосуд 2 красновато-коричневый снаружи, черный изнутри и в изломе, в примеси песок. Толщина стенок
.),6-0,8 см, дна до 1 см, толщина венчика 0,9 см, высота сосуда 22,7 см, диаметр венчика 20,6 см. Дно округлое,
,лабо уплощенное, венчик с отгибом наружу и слабо выраженным желобком, плечики округлые выделены
слабо. Орнаментирован оттисками короткого гребенчатого штампа по срезу венчика и по верхней трети тулова,
где они составлены по 3-4 отпечатка по диагонали. Ниже по тулову также есть полузатертые еще в процессе
орнаментирования оттиски. На поверхности сохранились расчесы тем же гребенчатым штампом.
Погребение 2 было выявлено на фоне светло-серого песка, но четкие границы могильная яма приобрела

88
Материалы международной научной конференции
на уровне материка. Яма была ориентирована по оси ССВ-ЮЮЗ и имела следующие размеры: длина 254 см,
ширина 117 см, глубина 91 см. С ВЮВ стенки была обнаружена ступенька глубиной до 35 см. Почти в центре
ямы вверх дном располагался сосуд. В ЮЮЗ части на дне ямы был отмечен тлен коричневатого цвета.
Сосуд характеризуется темно-серым с коричневым оттенком цветом, наличием песка в примеси, тонкими
стенками 0,3 см, венчиком с треугольным утолщением с внешней стороны до 0,7 см. Дно плоское толщиной 0,6
см, диаметром 5,6 см Венчик имеет диаметр 12,2 см, стенки округлые и плавно переходят в днище. Сосуд
полностью орнаментирован. По утолщению венчика оттиски составлены в горизонтальную елочку, под венчиком
выполнен поясок из вертикальных оттисков штампа, двойной такой поясок нанесен по придонной части. По
тулову такие пояски перемежаются с горизонтальным зигзагом. Аналогичная керамика была получена и из
культурного слоя поселения. Для нее характерен резкий переход от венчика к тулову, утолщенные или желобчатые
венчики, орнаментация ромбическими штампами и гребенкой составленной в горизонтальные пояски, зигзаг,
ромбы.
Отмеченные признаки рассмотренных погребений находят близкие аналогии в погребальном обряде
грунтового могильника поздняковской культуры Фефелов Бор. Здесь четкая фиксация ям также была возможной
на фоне материкового песка. Ямы нередко имели большие размеры и закругленные углы. Не представляется
необычной в этом плане и ступенька второго погребения из Широмасово 2, и СВ - ССВ ориентировка могильных
ям (Попова Т.Б., 1988, с. 112). Отсутствие костяков в представленных погребениях объясняются особенностями
песчаного грунта неблагоприятного для сохранения костных останков. Следует заметить, что раскопки поселения
Широмасово II не дали остеологического материала за исключением кальцинированных обломков костей.
Отсутствие следов сажи и угольков позволяет предположить обряд ингумации. Судя по довольно узкой яме и
небольшому расстоянию между сосудами погребения 1, а так же, расположению почти в центре ямы сосуда из
второго погребения, костяки могли лежать на боку в скорченном положении. Хотя в первом случае не исключен
вариант детского погребения. Широмасовские сосуды также находят близкие аналогии среди керамики из
могильника Фефелов Бор. Так, сосуд 1 формой и орнаментом из составленных в ромбы оттисков гребенки,
наличием пояска из оттисков того же штампа по бордюру и венчику, аналогичен банке из погребения 35 (Попова
Т.Б., 1988, с. 120, рис. 5:7). Сосуд 2 крупными размерами, профилировкой, орнаментом близок сосуду из засыпи
погребения 47 (Попова Т.Б., 1988, с. 124, рис.7:4). Сосуд из погребения 2 небольшими размерами, утолщенным
венчиком, пропорциями, плотной орнаментацией находит определенное сходство с небольшой банкой из
погребения 33 Фефелового Бора (Попова Т.Б., 1988, с. 120, рис.5:9). Значительная близость в размерах, форме,
сочетании мотивов орнамента обнаруживается и при его сопоставлении с баночным сосудом погребения 25
ШагарскогО могильника (Каверзнева Е.Д., Фоломеев Б.А., 1998, с. 17, рис. 5: 2).
Касаясь хронологии новых материалов, отметим указание на возможный предпоздняковский возраст
погребений 35 и 47, керамика которых имеет столь явные черты сходства с сосудами погребения 1 Широмасово
2 (Попова Т.Б., 1988, с. 136). В плане уточнения их культурно-хронологической позиции необходимо рассмотреть
и другие аналогии. Весьма примечательная керамика содержится в материалах поселения Воймежное 1
расположенного в Шатурском районе Подмосковья. Сосуды обладают S-видной профилировкой. Есть венчики
с желобками. Орнаментированы частыми отпечатками гребенки составленной в ромбические мотивы, т.е. вполне
соответствуют широмасовской посуде. Показательно, что ромбические мотивы полностью соостветствуют банке
погребения 1, а профилировка - горшковидному сосуду того же погребения (Алешинская А.С., Воронин К.В.,
Лаврушин Ю.А. и др., 1997, с.70, рис. 86: 8,10-11). Эта керамика определена авторами как шагарская, в тоже
время отмечено ее сходство с иванобугорской (с.71). Керамика с желобчатыми венчиками и ромбическим
орнаментом широко распространена в иванобугорской культуре (Синюк А.Т., 1996, с.73, рис.13: 2, 5). Есть
определенное сходство и в профилировке сосуда 2 из погребения 1 с иванобугорскими поселения Мастище 1
(Синюк А.Т., 1996, с.73, рис. 13:3,6). Прямые аналогии в профилировке, формах венчиков, орнаменте керамики
иванобугорской культуры находит и посуда, извлеченная из культурного слоя поселения Широмасово. В тоже
время нельзя не отметить столь же близкое сходство широмасовской посуды с керамикой примокшанского
типа. Для нее характерны примесь песка, нередки желобчатые венчики, пышная орнаментация, в том числе
ромбическими ямками и гребенкой плотно составленной в ромбы (Степанов П.Д., 1955). В настоящее время
она широко известна в Примокшанье (Шитов В.Н., 1992; Ставицкий В.В., 2001; Челяпов В.П., 2003).
Примокшанская керамика была обнаружена В.П.Челяповым и в насыпи курганов поздняковского могильника
Лебяжий Бор в низовьях р. Мокши (Челяпов В.П., 1996). Эта линия аналогий позволяет с одной стороны
соотнести широмасовские погребения с ранним этапом примокшанских материалов, не имеющих признаков
катакомбного воздействия (Ставицкий В. В., 2001). С другой - объясняет столь высокое сходство с иванобугорской
керамикой, с которой примокшанская генетически связана и позволяет синхронизировать рассмотренные
погребения с материалами предшествующими появлению поздняковской культуры (Попова Т.Б., 1960).
Марков С. С. (Челябинск)
КЕРАМИЧЕСКИЕ КОМПЛЕКСЫ МОГИЛЬНИКОВ ЭПОХИ ПОЗДНЕЙ БРОНЗЫ СТЕПНЫХ
РАЙОНОВ ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ
Погребальные памятники степных районов Южного Зауралья традиционно атрибутируются
исследователями как срубно-алакульские или срубные с примесью алакульскйх черт (Григорьев С.А., 2000, с.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
89
296; Кузьмина Е.Е., 1994, с.41; Сальников К.В., 1967, с.271; Стоколос В.С., 1972, с. 50-53 и др.). Как правило,
такая атрибуция основывается на анализе погребальной обрядности и керамических комплексов. При анализе
керамики из срубно-алакульских могильников обычно разделение ее на несколько групп: чисто алакульские и
срубные сосуды, смешанная в различной степени посуда (Рутто Н.Г., 1987; Стоколос В.С., 1972). Однако до сих
пор керамика обсуждаемых памятников не рассмотрена во всей совокупности и не определено соотношение
культурных компонентов. В данной работе предлагается попытка общего описания керамики из срубно-
алакульских могильников Южного Зауралья.
Выборка представлена 126 сосудами из 16 могильников степных районов Южного Зауралья, которые
традиционно определяются как срубно-алакульские. В выборку вошла алакульская или срубно-алакульская
керамика, которая составляет от 60 до 95 % всей керамики могильников. Срубные сосуды не обсчитывались.
В качестве примесей к тесту использовались песок, слюда, тальк, органика, дресва, шамот. Наиболее
частыми элементами рецептур выступают тальк и песок (50% и 50% соответственно). Менее широко
представлены шамот (17,6%), дресва (13,7%), слюда (11,8%). Большинство сосудов имеют достаточно ровные
и хорошо заглаженные поверхности, встречается лощение. 20% сосудов имеют расчесы на внешних или
внутренних поверхностях.
Керамика исследуемых памятников большей частью представлена сосудами приземистых пропорций
с соотношением высоты к наибольшему диаметру по тулову тяготеющим к 0,7-1.
Вся совокупность керамики разделяется на баночную и горшечную. Количество баночных сосудов
немногочисленно и составляет всего 3,6%. Столь небольшое количество банок в выборке объясняется тем, что,
как правило, банки с трудом поддаются культурной идентификации и большая их часть характеризуется
признаками срубной культуры, для которой баночные сосуды характерны в принципе.
Горшки разделяются на группы по вариантам перехода от шейки к тулову на уступчатые (56,4%),
ребристые (7,1%) и плавнопрофилированные (6,3%). Необходимо отметить, что в исследуемой выборке велик
процент сосудов со сглаженным уступом (28,6%) и сглаженным ребром (8,7%). Сосуды с уступом или
сглаженным уступом характеризуются высокой прямой или слегка отогнутой шейкой итуловом слабо раздутым
или близким к коническому. Реже в пределах указаной группы встречаются сосуды с низкой прямой или слегка
отогнутой шейкой. Также несколько особняком стоят сосуды с чрезвычайно приземистыми пропорциями, сильно
раздутым туловом и широкой горловиной, как правило, также имеющие уступ или сглаженный уступ. Сосуды с
ребром имеют отогнутую шейку, тулово чаще слабо раздуто или коническое. У некоторых сосудов ребро тяготеет
к середине высоты, что характерно для раннесрубной керамики. Плавнопрофиоипрванные сосуды по основным
показателям формы не отличаются от сосудов с уступами. Для них характерна высокая прямая шейка, как
правило, сильно раздутое тулово.
Такие детали формы как закраины и поддоны не привязаны ни к одной группе. Поддоны встречены у
шести сосудов, а закраины у 14 сосудов (11,1%).
Техника орнаментации керамики схожа у всех групп. Преобладают оттиски плоского штампа (39,7 %),
средней и крупной гребенки (36,5%). Реже встречаются элементы выполнены^ протащенной гребенкой или
щепой (21,4%) и разнообразные оттиски палочек или полых трубочек (14,3%), уголковые оттиски штампа (4,7%).
Орнамент покрывает в абсолютном большинстве только верхнюю часть сосуда. Среди орнаментальных
схем преобладают: верх шейки+верх тулова (30,2%), верх шейки+плечо (низ шейки)+верх тулова (14,3%), верх
шейки+все тулово (4,8%), плечо (3,2%). По классической алакульской трехзональной схеме орнаментировано
только 3,2% керамики (4 сосуда). Однако почти половина сосудов (40,2%) имеют свободную от орнамента зону
внизу шейки, что является классическим алакульским признаком. Остальные орнаментальные схемы встречаются
менее чем на трех процентах керамики. Велика доля неорнаментированных сосудов (23,8%).
Характерной особенностью описываемой выборки является нарушение зональности орнаментации,
которая проявляется в “наползании” орнамента из одной зоны в другую.
Отличается разнообразием набор элементов орнамента. Всего зафиксировано 50 элементов, однако
частота их использования сильно разнится. Так наиболее часто используются многорядные и однорядные
зшзаги, встретившиеся на 75% и 16,5% сосудов, равнобедренные треугольники вершиной вверх (18,9%) и
вниз (15,1%). Для шейки наиболее характерны такие элементы как однорядные и многорядные зигзаги,
равнобедренные косозаштрихованные треугольники вершиной вниз, ромбы и ряды наколов. На плече наиболее
часто встречаются равнобедренные косозаштрихованные треугольники вершиной вверх и вниз, зигзаги,
вертикальные оттиски гребенчатого штампа, ряды наколов. Верх тулова декорировался треугольниками вершиной
вниз, многорядными зигзагами, меандровидными фигурами.
В качестве разделителей зон абсолютно преобладают горизонтальные линии (48,4%), гораздо реже
встречаются каннелюры, пояски наколов и уголковых вдавлений штампов, однорядные зигзаги. Достаточно
характерной особенностью выборки является отсутствие разделителей между зонами(13,5% сосудов).
Если анализировать данную выборку на предмет культурной идентификации, то необходимо отметить,
ч го основу керамической традиции составляет алакульский компонент. Он проявляется в преобладании сосудов
с \ ступом, наличии неорнаментированной полосы по шейке, использовании в орнаментации преимущественно
зигзагов, равнобедренных треугольников. В технологии, несомненно, алакульской компонентой является частая
встречаемость в примесях талька и слюды. Однако несомненно, что анализируемая выборка не сопоставима с
чистыми алакульскими комплексами. Часть характеристик можно отнести к срубным влияниям. Это примеси
песка и кварцевой дресвы в тесте, расчесы по тулову; небрежность и асимметричность орнаментации; некоторые
формы, где уступ или ребро тяготеют к середине высоты сосуда. Другие признаки отличающие керамику степных

90
Материалы международной научной конференции
районов Южного Зауралья от керамики типа Алакульского могильника но не находящие аналогов в срубных
комплексах, по всей вероятности свидетельствуют о местной специфике развития алакульской керамической
традиции. Такими признаками можно считать очень приземистые пропорции посуды, частую невыделенность
ребра или уступа, а также плавнопрофилированность тулова. В орнаментации это частая встречаемость средней
и крупной гребенки и небольшой удельный вес протащенного гребенчатого штампа; небольшое количество
сосудов с классической трехзональной схемой и преобладание керамики схемы шейка+верх тулова; чрезвычайное
разнообразие элементов орнамента.
Таким образом, можно утверждать, что в степных районах Южного Зауралья в условиях взаимодействия
срубной и алакульской культур складываются специфические керамические традиции. Доминантой в них является
алакульский компонент, однако, довольно специфичный. Среди причин этого можно назвать во-первых - срубные
влияния, во-вторых - локальную специфику развития алакульской культуры.
Моргунова Н.Л., Турецкий М. А. (Оренбург, Самара)
ПЕРИОДИЗАЦИЯ И ХРОНОЛОГИЯ ЯМНОЙ КУЛЬТУРЫ ПРИУРАЛЬЯ (ПО ДАННЫМ
КОМПЛЕКСНОГО ИЗУЧЕНИЯ ШУМАЕВСКИХ КУРГАНОВ)
Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ (проект N9 03-06-80305)	*
Шумаевские курганы располагались к юго-западу от г.Оренбурга, на I надпойменной террасе р. Иртек,
правого притока Урала. Они исследовались экспедицией ОГПУ в 2000-2002 гг. Группа состояла из II Одиночного
Шумаевского кургана (И Шум. OK), I и II Шумаевских курганных могильников (I ШМ, II ШМ). Всего
исследовано 16 курганов, из которых 9 содержали по одному (все основные) погребению ямной культуры.
Насыпи курганов отличались по своим размерам (диаметр от 12-14 м до 34-44 м, высота от 0,2 -0,3 м
до 2-3 м). Погребальный обряд достаточно стандартен и вполне соответствует представлениям о ямном комплексе
Приуралья и Среднего Поволжья, которые сложились в результате исследований предшествующих лет
(Моргунова, Кравцов, 1994). Для Шумаевских курганов характерны полусферические насыпи со смещением
вершины к северу, кольцевые рвы, определенные параметры размеров ям, деление ям по форме на простые и со
ступеньками, использование органического сырья и охры в оформлении погребальных камер, широтная
ориентировка могил и погребенных, положение последних скорченно на спине или на правом боку, малое
число или полное отсутствие погребального инвентаря. Биоморфный анализ остатков органического сырья в
разных местах могильных камер, проведенный А.А. Гольевой, позволил уточнить степень использования и
виды использовавшегося сырья. Если ранее мы могли лишь визуально констатировать наличие растительных
подстилок или покрывал, то на примере Шумаевских курганов показано значительное разнообразие
использования растительного сырья в погребальном ритуале. Установлены не только виды растений, но и
показано, что из трав плелись циновки, которыми застилали дно могил, завешивались стены, застилались
ступеньки, покрывались погребенные, травой набивались подушечки под головы. На подстилках обнаружены
следы органики животного происхождения, возможно от истлевшей кожаной или шерстяной одежды.
Практически полное отсутствие инвентаря или невозможность установления его точной даты, как
правило, создают значительные трудности в разработке периодизации и хронологии ямной культуры.
Аналогичная ситуация наблюдалась в Шумаевских курганах, все погребения которых оказались безинвентарными
или ограбленными. Использование методов естественных наук в комплексе с археологическими позволило
выделить три этапа функционирования некрополя в ямно-полтавкинское время.
К I хронологическому горизонту эпохи ранней бронзы отнесены 3 кургана I ШМ (№3,2 и 4).
Палеопочвоведческие исследования, проведенные О.С. Хохловой, позволили установить, что они сооружались
в близкий хронологический интервал. Радиоуглеродное датирование подтвердило их более древний возраст,
который в калиброванном значении составил от 3400 до 2600 лет до н.э., что позволяет отнести данную группу
к репинскому (раннеямному) горизонту. Все элементы погребальной обрядности, отмеченные выше, характерны
для этой группы.
II	хронологический горизонт составил 5 курганов (II OK; II ШМ). Они были насыпаны в среднем на
300-400 лет позднее, чем курганы I группы. Отличия отмечены и в антропологических материалах; Согласно
14С датам калиброванный возраст курганов установлен в интервале 2900-2300 лет до н.э., что позволило
соотнести их с развитым этапом ямной культуры. Погребальный обряд стандартен. Совпадением всех признаков
обрядности выделяются 2 кургана, увеличенные размеры насыпей и погребальных камер которых дополняются
размещением в могилах деревянных колес от повозок. Все остальные особенности захоронений свидетельствуют
как о культурной и хронологической их близости, так и о культурной преемственности с предшествующей
хронологической группой.
III	хронологический горизонт эпохи средней бронзы (полтавкинско-катакомбное время) в Шумаевских
курганах представлен одним курганом (d - 33 м, h - 1,5 м)> Он был возведен на 30(М00 лет позднее, чем
курганы II группы, в интервале 2600-2000 лет до н.э. Несмотря на более поздние разрушения основного
захоронения, были установлены следующие его признаки: курган со рвом, широтная ориентировка могильной
ямы, обилие охры, травяные циновки, положение погребенной на правом боку. Эти данные и технологический
анализ керамики показали культурную близость кургана ямным комплексам предшествующего времени.
Выводы.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
91
1.	Комплексная методика изучения курганов ямной культуры с применением радиоуглеродного
датирования позволит в будущем обосновать особенности ее развития на каждом этапе.
2.	Опыт изучения Шумаевских курганов показал перспективность использования палеопочвенного
метода и биоморфного анализа органических веществ для более полной реконструкции погребальной обрядности
и выявления ее специфики и динамики на том или ином этапе эволюции культуры.
3.	Детализация погребальной обрядности ямных комплексов Шумаевских курганов согласно трем
выделенным хронологическим горизонтам свидетельствует об их культурном единстве, которое по своему
содержанию может быть определено как «ямное».
4.	Находки колес и деталей повозок в Шумаевских курганах свидетельствует о конвергентном развитии
колесного транспорта у степного населения Восточной Европы в эпоху ранней бронзы.
Никитин В.В. (Йошкар-Ола)
КУЛЬТУРЫ ПОРИСТОЙ КЕРАМИКИ ВОЛГО-КАМЬЯ ЭПОХИ РАННЕГО МЕТАЛЛА (К ВОПРОСУ
О ВОЛОСОВСКО-ТУРБИНСКОЙ ОБЩНОСТИ)
В позднем неолите волго-камского бассейна на рубеже IV-I1I тыс. до н.э. складывается обширная волго-
камско-уральская общность с характерными признаками материальной культуры, относящаяся к фидно-уграм
(Халиков А.Х.)
Исходя из культуроопределяющих характеристик волго-камской неолитической культуры, её границы
доходят до устья реки Оки на западе и смыкаются с аналогичными образованиями верхневолжской культуры
имеющей на развитом этапе те же культурные элементы, что и волго-камская.
Здесь очевидно искусственное разделение (по географическому признаку) культурообразующего
процесса в пограничной зоне тайги и широколиственного леса, происходившего в раннем неолите,
сместившегося в развитую пору неолита в широколиственную зону, которая в V тыс. до н.э. заселяется племенами
с гребенчато-ямочной (или ямочно-гребенчатой) посудой: реки Волга, Ока, Сура, районы Примокшанья, Карелии,
Прибалтики; образовавшихся на базе местных мезолитических культур. Всем культурам характерны крупные
поселения с жилищами четырёхугольных форм, что не даёт оснований для применения их как
культуроопределяющего признака.
Резко отличается облик посуды (в формах технологии и орнаментике), существенные отличия
наблюдаются в облике кремневого инвентаря. В отличие от носителей гребенчатой традиции в украшении
посуды, у племён с гребенчато-ямочной посудой широко применяется приём двухсторонней струйчатой ретуши,
присутствуют совершенные формы наконечников и шлифованные по всей поверхности деревообрабатывающие
орудия. Особенностью их расселения можно считать кустовое (групповое) размещение посёлков. Восточная
граница племён изготовлявших гребенчато-ямочную посуду не уходит за пределы реки Вятки. Волгокамские
племена не продвигаются западнее реки Илети. Период развитого и позднего недлита (рубеж V-IV-IV тыс. до
н.э.) проходит в различного рода контактах носителей двух гончарных традиций.
В позднем неолите в контактной зоне Волго-Камья сформировались и развивались два основных
культурных массива: камская (хуторская) на востоке и балахнинская (льяловская) на западе). Камская культура
без каких-либо серьёзных внешних влияний перерастает в новоильинскую, в свою очередь,, послужившую
основой для последующего культурного образования - гаринско-борского (или турбинского по О.Н. Бадеру)
эпохи раннего металла.
Эволюционное развитие населения этого региона можно представить как этапное, т.е. условно говоря
можно считать и новоильинское и гаринско-борское население прямыми потомками носителей камской
неолитической культуры, испытавшим определённое воздействие уральского населения на стадии позднего
неолита и раннего металла.
Западнее р. Вятки и устья р. Камы в позднем неолите обитают племена балахнинской (льяловской)
культуры, в какой-то степени перенявшие элементы материальной культуры лесостепного населения
(неолитической культуры с накольчатым орнаментом) и контактирующими с поздненеолитическими камскими
племенами. Эти контакты были достаточно регулярными и прочными. В итоге таких взаимоконтактов
формируются протоволосовские, а затем и волосовские поселения (рубеж IV-TII тыс. до н.э.), существующие
вплоть до эпохи раннего металла (меди) (Никитин В.В. 1991).
На грани неолита-энеолита элементы материальной культуры достаточно близки в формальных
признаках посуды и кремневого инвентаря. В то же время наблюдаются различия в устройстве жилищ (в
Прикамье большие вытянуто-четырёхугольные, в Среднем Поволжье меньших размеров, приближающихся к
квадратным). Хозяйственная деятельность населения, хотя и основана на присваивающих видах, но приоритеты
ла определённый вид были различны. Волго-камское население больше ориентировано на охотничью
деятельность, а средневолжское - на рыболовство, что ярко выразилось в наборе кремневого инвентаря, особенно
р классе метательных орудий и орудий деревообработки.
Появление металлообработки, изначально под влиянием уральского населения, а впоследствии на базе
местных медистых песчанников, одновременно в Прикамье и на Средней Волге ещё больше сблизило
формальные признаки обеих культур, позволившие ставить вопрос о волосовско-турбинской общности (О.Н.
Бадер, 1953; А.Х. Халиков, 1958), без особого анализа характера такой общности (А.Х. Халиков объединяет их

92
Материалы международной научной конференции
по материальной культуре как близкие группировки). Судя по контексту работ, оба исследователя, под общностью
культур имели в виду общность этнического порядка, образовавшуюся на основе камского неолита.
Кроме того А.Х. Халиков отметил существенную роль волго-окского населения в формировании
волосовской культуры на всей территории. Влияние волго-окских (ямочно-гребенчатой посуды) племён в
формировании культур пористой керамики на грани неолита-энеолита везде просматривается от Прикамья до
Прибалтики при участии носителей гребенчатой традиции в украшении посуды (Бадер О.Н. 1953,1961; Брюсов
А .Я. 1952; Витенкова И.Ф. 2002, Гаврилова И.В. 1980;Жульников А.М. 1999; Зимина М.П. 1981,1993; Крайнов
Д.А. 1987; Лобанова Н.В. 1986, 1991; Наговицын Л.А. 1987; Неприна В.И. 1976; Никитин В.В. 1991, 1996;
Ошибкина С.В. 1978; Панкрушев Г.А. 1978; Ставицкий В.В. 1999; Стоколос В.С. 1988; Третьяков В.П. 1972,
1979,1990; Третьяков П.Н. 1966; Формозов А.А. 1959; ФоссМ.Е. 1959; Халиков А.Х. 1958,1960,1969; Цветкова
И.К. 1953, 1963; Янитс Л.Ю. 1959), или на основе культур с гребенчатым (или гребенчато-накольчатым)
орнаментом (волго-камская, верхневолжская, днепродонецкая, нарвская, сперингс), что позволяет рассматривать
культуры пористой керамики эпохи раннего металла в рамках широкой общности близких (или родственных)
культур лесной зоны Восточной Европы. В предварительном плане эту общность возможно рассматривать как
языковую, разобщённую впоследствии продвижением культур боевых топоров на рубеже III и II тыс. до н.э.
Внутри этой (языковой) общности могут проявляться (на определённых этапах) различия в материальной
культуре и способах ведения хозяйства ( в связи с изменением климатических условий), а в силу значительной
подвижности населения могут появляться и расовые признаки не характерные для определённого этноса, но
возможные внутри отдельной племенной группы.	*
Археологические материалы (особенно для периода каменного и меднокаменного века), к
сожалению не дают достаточного материала для убедительных этнических построений и любые наши
привязки определённых культур к конкретным народам будут оставаться на уровне гипотез. Вот на таком
гипотетическом уровне и остаётся волосовско-турбинская этническая общность (как финно-угорская), хотя
как видно из изложенного выше, можно расширить её географические рамки, на запад и северо-запад,
включив сюда все известные культуры пористой керамики эпохи позднего неолита - раннего металла.
Проблема этногенеза культур каменного века Европейской части России остаётся, как и прежде,
актуальной и требует специальной программы изучения, где господствующую роль должны исполнить
антропологи. В настоящее время мы можем говорить лишь о культурно-хозяйственной общности в зоне
широколиственных лесов племенных объединений, возможно, говорящих на близкородственных финно-угорских
языках. Вероятно, носители неолитических культур с гребенчатой керамикой украшения посуды принадлежали
к угорской языковой группе, а ямочно-гребенчатой - к финской. На рубеже неолита - раннего металла в куяыурах
населения с пористой керамикой должны присутствовать угорский и финский компоненты с доминантой того
или другого в зависимости от степени участия носителей гребенчатой или ямочно-гребенчатой гончарной
традиции и других элементов культуры ближайших соседей.
ЛИТЕРАТУРА
Бадер О.Н. 1953. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции. Уч. зап. ПГУ. Т. IX.
Вып. 3.
Бадер О.Н. 1961. Поселения турбинского типа в Среднем Прикамье. МИА. № 99. М.
Брюсов А.Я. 1952. Очерки по истории племён Европейской части СССР в неолитическую эпоху. М.
Витенкова И.Ф. 2002. Памятники позднего неолита на территории Карелии. Петрозаводск.
Гаврилова И.В. 1980. Об особенностях памятников волосовского типа в костромском Поволжье// КСИА.
№ 161.
Жульников А.М. 1999. Энеолит Карелии. Петрозаводск.
Зимина М.П. 1981. Неолит бассейна р. Меты. М.
Зимина М.П. 1993. Каменный век бассейна реки Меты. М.
Крайнов Д.А. 1987. Волосовская культура// Эпоха бронзы лесной полосы СССР// Археология СССР.
М.
Лобанова Н.В. 1986. Неолитические памятники с ямочно-гребенчатой керамикой на территории Карелии.
Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. М.
Лобанова Н.В. 1991. Культурно-территориальное членение и периодизация неолитических памятников
с ямочно-гребенчатой орнаментацией керамики// Хронология и периодизация археологических памятников
Карелии. Петрозаводск.
Наговицын Л.А. 1987. Новоильнская, гаринско-борская и юртиковская культуры// Эпоха бронзы лесной
полосы СССР. Археология СССР.
Неолит лесной зоны. 1986// Неолит Северной Евразии. Археология. М.
Неприна В.М. 1976. Неолит ямочно-гребенчатой керамики на Украине. Киев.
Никитин В.В. 1991. Медно-каменный век Марийского края. Йощкар-Ола.
Никитин В.В. 1996 Каменный век Марийского края. Йошкар-Ола. Труды {у!арАЭ. Т. IV.
Ошибкина С.В. 1978. Неолит Восточного Прионежья. М.
Панкрушев Г.А. 1978. Мезолит и неолит Карелии. Ч. И. Неолит. Л.
Ставицкий В.В. 1999. Каменный век Примокшанья и Верхнего Посурья. Пенза.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
93
Стоколос В.С. 1988. Культуры эпохи раннего металла Северного Приуралья. М.
Третьяков В.IX 1972. Культура ямочно-гребенчатой керамики в лесной полосе Европейской части СССР.
X
Третьяков В.П. 1979. Варианты волосовских древностей// СА. № 1.
Третьяков В.П. 1990. Волосовские племена в Европейской части СССР в Ш-П тыс. до н.э. Л.
Третьяков П.Н. 1966. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.-Л.
Формозов А.А. 1959. Этнокультурные области на территории Европейской части СССР в каменном
веке. М.
Фосс М.Я. 1959. Древнейшая история севера Европейской части СССР// МИА. № 29. М.
Халиков А.Х. 1958. Неолитические памятники в Казанском Поволжье. МИА. № 61.
Халиков А.Х. 1960. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья
в эпоху неолита и бронзы. Тр. МарАЭ. Т. I. Йошкар-Ола.
Халиков А.Х. 1969. Древняя история Среднего Поволжья. М.
Цветкова И.К. 1953. Волосовские неолитические племена// Тр. ГИМ. Вып. XXII. М.
Цветкова И.К. 1963. Стоянки балахнинской культуры в области нижнего течения Оки// МИА. № 110.
Янитс Л.Ю. 1959. Поселения эпохи неолита и раннего металла в приустье р. Эмайыги. Таллин.
Обыденнова Г.Т. (Уфа)
ОСНОВНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ ВОЛГО-УРАЛЬСКОЙ АРХЕОЛОГИИ В ИЗУЧЕНИИ
ЭПОХИ БРОНЗЫ В XX ВЕКЕ
Изучение памятников эпохи бронзы, в отличие от более ранних эпох в Волго-Уралье с самого начала
характеризуются стабильной интенсивностью археологических исследований. В 20-30-е годы археологические
работы в Волго-Уралье проводились А.В.Шмидтом, В.В.Гольмстен, В.А.Городцовым, М.Г.Худяковым. Открытие
[рхеологических памятников, позволило вплотную подойти к проблемам культур эпохи бронзы. Были введены
< научный оборот материалы ряда памятников, ставших в последующем времени реперными в хронологических
построениях бронзового века - Турбинский могильник (1500-1300 лет до н.э.) и Левшинская стоянка (2000 лет
ио н.э.). Но при этом, надо сказать, что знания о культурах бронзового века были еще фрагментарными и
скудными, многие уголки региона оставались по-прежнему неизученными. Именно в это время был
сформулирован тезис о своеобразии памятников лесной, лесостепной, степной зон, и зональность становится
определяющим фактором в изучении конкретных археологических культур. В Прикамье стало возможным
выделение культуры типа Турбинского могильника и Луговской стоянки, в степной зоне Урала - андроновской
и срубной культур, в Среднем Поволжье и Приуралье - абашевской культуры. Исследованиями О.А.Кривцовой-
Граковой, К.В.Сальникова - андроновских и срубных памятников; В.Ф.Смолиным, П.А.Дмитриевым,
Н.Н.Бортвиным - абашевских была создана источниковая основа для первых аналитических разработок эпохи
бронзового века Волго-Камья и Приуралья. При этом необходимо заметить, что если в Зауралье большее
внимание исследователей сосредоточивалось на изучении поселенческих памятников, то в Приуралье - на
исследовании могильников [1]. Именно в предвоенный период предпринимаются первые попытки их культурной
и хронологической интерпретации. В 1934 г. вышла обобщающая работа А.В.Шмидта “Очерки по истории
северо-восточной Европы в эпоху родового общества”, в которой впервые археологические материалы эпохи
бронзы Волго-Камья рассматривались с позиций социально-экономической истории [2]. Активно начатые
систематические археологические изыскания в регионе в довоенный период были прерваны Великой
Отечественной войной.
Особым периодом в изучении памятников бронзового века следует признать период с 1945 до середины
60-х годов. Отличительной особенностью данного этапа являются одновременные процессы накопления
археологических источников и создания обобщающих работ по конкретным культурам и конкретным
территориям [3]. Открытие основных культур бронзового века региона - андроновской, срубной, луговской,
приказанской, благодаря исследованиям К.В.Сальникова, В.М.Раушенбаха, В.Н.Чернецова, А.В.Збруевой,
А.Х.Халикова, П.П.Ефименко, дало возможность исследователям приступить к более углубленной разработке
основных проблем истории населения бронзового века Волго-Уралья. К середине 50-х годов определилась
необходимость выделения лесных культур Урала, связанных со срубно-андроновским миром, произошло
вычленение из андроновского массива черкаскульской культуры, а из срубного - приказанской, разрабатывались
проблемы происхождения и миграции культур, уделялось внимание изучению хозяйства населения эпохи бронзы,
на увеличившейся Источниковой базе археологических материалов разрабатывались вопросы периодизации и
хронологии каждой культуры.
К середине 60-х годов одним из основных становится вопрос о выделении культурных компонентов в
составе археологических культур и создание общей схемы бронзового века Волго-Уральского региона. Эти
задачи были реализованы в исследованиях К.В.Сальникова “Очерки древней истории Южного Урала” и
А.Х.Халикова “Древняя история Среднего Поволжья” [4]. В этих работах в законченном виде были
сформулированы первые концепции истории населения Урало-Поволжья в эпоху бронзы на долгие годы
определившие направления археологических исследований в регионе. Касаясь проблемы происхождения
южноуральских культур бронзового века, К.В.Сальников выдвигает динамичную концепцию, в которой отчетливо
прослеживаются как автоххонистские, так и миграционистские тенденции. Первые выражены в его взглядах на

94
Материалы международной научной конференции
формирование абашевской и андроновской культур, генезис которых он рассматривает как продукт эволюции
местных (волго-уральских для абашевской и зауральских, западно-сибирских, для андроновской) культур эпохи
неолита-энеолита [5]. Вторая отчетливо представлена во взглядах исследователя на проблему появления на
Южном Урале носителей срубной (покровский этап), черкаскульской и курмантаусской культур, которые, по
его мнению, пришли на Южный Урал и в Приуралье вследствие внутренних, в масштабах Урало-Поволжского
региона, миграций 6.Еще более сложную картину этнокультурных процессов в Среднем Поволжье в эпоху
бронзового века представляет А.Х.Халиков. Основным содержанием этих процессов исследователь полагал
взаимодействие местных племен эпохи раннего металла с пришлыми, в результате которого эпоха бронзы в
регионе закончилась установлением этнокультурной доминанты двух групп населения приказанского и
поздняковского. В это же время на этой территории появляются носители чирково- сейменской культуры, а
восточнее на территории Приказанского Поволжья складывается приказанская культура на ее раннем,
займищенском этапе.
Начиная с середины II тыс до н.э. в этнокультурной карте Среднего Поволжья появляется новый
компонент - племена срубной, абашевской и поздняковской культур, под давлением которых чирково-сейменские
племена уходят в Верхнее Заволжье.
Таким образом, к середине 60-х годов в историографии бронзового века Урало-Поволжья основной
выступает концепция этнокультурных процессов, согласно которой местные культуры, сложившиеся на основе
волго-камской неолитической и энеолитической культуры - волосовская в Среднем Поволжье^ абашевская в
Приуралье и гаринско-борская в Прикамье - испытали воздействие со стороны срубной культуры, результатом
чего явилось формирование на указанной территории различных культур позднего бронзового века,
определивших культурную мозаику региона в последующую историческую эпоху.
В 70-е годы интенсивные археологические работы в Самарском Поволжье выявили новые памятники
раннего и развитого бронзового века, в том числе ямной, абашевской и срубной культур. Они объективно сыграли
большую роль в пересмотре многих положений этнокультурной истории Волго-Уральского региона в эпоху
бронзы. Прежде всего, это коснулось проблемы хронологии и периодизации культур бронзового века Волго-
Уралья. Было установлено, что ареал абашевских древностей охватывал не только лесные районы Среднего
Поволжья и Приуралья, но и включал в себя лесостепные районы региона, непосредственно гранича и
соприкасаясь с ареалом степных культур Восточной Европы. Выяснилось также, что к числу последних в
междуречьи Волги и Урала относятся памятники полтавкинского этапа срубной культуры, сложившиеся, в свою
очередь, в результате взаимодействия ямных и катакомбных племен [7]. Кроме того, было выяснено, что кроме
полтавкинских в формировании поволжской срубной культуры существенную роль внесли и абашевские племена,
на ранних этапах своей истории предшествовавшие срубным, практически на всей территории последних,
включая и Приуралье [8]. Одновременно новый подход к периодизации культур бронзового века был предложен
Е.Н.Черныхом. За основу им были взяты особенности металлических изделий и их связь с определенными
горно-металлургическими центрами Евразии. К 70-м гг. относятся попытки хронологической дифференциации
памятников бронзового века в Волго-Уральском регионе (Н.К.Качалова, Г.Б.Зданович, В.Ф.Генинг, Е.Е.Кузьмина
и др.). Интенсивное накопление источниковедческой базы по срубным древностям в лесостепной зоне Урало-
Поволжья способствовало ее плодотворному смыслению - по отдельным территориям региона были предложены
схемы периодизаций (Морозов Ю.А., Обыденнова Г.Т., Васильев И.Б. и др.). В 90-е гг. В.С.Горбунов развивает
хроностратиграфическую и этнокультурную модели среднего бронзового века лесостепной части Волго-Уралья
[9]. По его мнению миграции носителей абашевской культуры на восток привели к сложению на Южном Урале
двух вариантов абашевской культуры - баланбашской в Приуралье и синташтинской в Зауралье. Вследствие
чего, в лесостепи утверждается абашевский хозяйственно-культурный тип, который именно и определил
хозяйственный облик раннесрубных племен региона, восходящий к абашевцам. О.В.Кузьмина, соглашаясь с
В.С.Горбуновым о роли абашевцев в формировании раннесрубного населения, вносит некоторые коррективы в
характеристику этнокультурной ситуации региона [10].
Для исследователей, занимавшихся проблемами позднего бронзового века Урало-Поволжья, основным
предметом были проблемы этнокультурного соотношения приказанской и черкаскульской культур (А.П.Смирнов,
К.В.Сальников, А.Х.Халиков, А.В.Збруева, М.Ф.Обыденнов, А.Ф.Шорин, Л.П.Хлобыстин, В.П.Денисова и т.д.).
Точка зрения Халикова А.Х. о распространении поздненприказанской (маклашеевской) культуры от Ветлуги до
среднего течения р.Белой, включая некоторые районы Среднего Прикамья, была подвергнута критике.
Характеризуя этнокультурную ситуацию в Волго-Уралье в конце бронзового века, исследователи очень
противоречивы в подходах и оценках культурно-типологической картины и Волго-Камья и Приуралья в
переходную эпоху от бронзового к раннему железному веку. Одним из отрицательных моментов в развитии
современной волго-уральской археологии, особенно в части, касающейся бронзового века, является нарастающий
разрыв между темпами накопления полевых материалов и крайне медленными темпами его исторического
осмысления. Наиболее перспективным в развитии последнего видится системный и комплексный подходы.
Необходимы разработки типологических классификаций и хронологических шкал для всего бронзового века
Волго-Уральского региона.
ЛИТЕРАТУРА
1 Обыденное М.Ф., Тувалбаева А.Р. История изучения бронзового века на Урале. 1920 - сер.1960-х гг.:

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
95
Учебн. пособие. Уфа, 1998. С.23.
2	Шмидт А.В. Очерки по истории северо-восточной Европы в эпоху родового общества // Изв.ГАИМК.
Вып. 106. М.-Л., 1932.
3	Калинин Н.Ф., Халиков. А.Х. Поселения эпохи бронзы в Приказанском Поволжье // МИА. 1954.
№42; Кривцова-Гракова О.А. Степное Поволжье и Причерноморье в эпоху поздней бронзы // МИА. 1948. ?46;
Мерперт Н.Я. Срубная культура Южной Чувашии /7 МИА. 1962. № 111; Он же: Материалы по археологии Среднего
Заволжья // МИА. 1954. №42; Он же: Из древнейшей истории Среднего Поволжья // МИА. 1958. №61; Очерки
древней и среднгевенковой история народов Среднего Поволжья и Прикамья // МИА. 1952. №28; Сальников
К.В. Бронзовый век Южного Зауралья // МИА. 1951. №21. С.94-152; Он же: Древнейшие памятники
историиУрала. Свердловск, 1952 и др.
4	Сальников К.В. Древнейшие памятники истории Урала. Свердловск, 1952. С.51-85.
5	Сальников К.В. Очерки древней истории Южного Урала. М., 1967; Халиков А.Х. Древняя история
Среднего Поволжья. М., 1969.
6	Мерперт Н.Я. Из древнейшей истории Среднего Поволжья // МИА. 1953. №61.
7	Мерперт Н.Я., Качалова Н.К., Васильев И.Б. О формировании срубных племен Поволжья // Срубная
культурно-историческая общность. Куйбышев 1985. С. 17.
8	Горбунов В.С. История абашевской культуры в бассейне р.Белой. Автореф. дисс. канд. исъ наук. М.,
1977. С. 19-21.
9	Горбунов В.С. Бронзовый век Волго-Уральской лесостепи. Уфа, 1992.
10	Кузьмина О.В. Абашевская культура в Самарском Поволжье // История Самарского Поволжья с
древнейших времен до наших дней. Самара, 2000.
Обыденнова ГТ., Шутелева И.А., Щербаков Н.Б. (Уфа)
МЕСТО МУРАДЫМОВСКОГО ПОСЕЛЕНИЯ В СИСТЕМЕ ПАМЯТНИКОВ
БРОНЗОВОГО ВЕКА БАШКИРСКОГО ПРИУРАЛЬЯ
Изучение Мурадымовского поселения - памятника бронзового века Башкирского Приуралья
необходимо рассматривать в контексте создания Источниковой базы данного периода в регионе. 1960-1990-е
гг. стали в Волго-Уральском регионе временем наиболее интенсивного исследования археологических
памятников, в том числе бронзового века.
Однако, следует отметить, что из 810 известных в регионе поселенческих памятников стационарно
исследовано только 64 (7,9%), при этом лишь незначительное число изучено методикой сплошных площадей
(Тюбяк, Таналык, Усманово). Следствием этого стала неполная информативность археологических объектов и,
соответственно, ограниченность в интерпретации и осмыслении полученных материалов. Поэтому в настоящее
время одной из важнейших задач в археологии бронзового века Волго-Уралья является создание серии реперных
поселенческих памятников, исследованных методикой сплошных площадей, с применением методов
естественных наук.
Мурадымовское поселение было открыто в 1990 году экспедицией Башкирского научного центра Уро
РАН под руководством к.и.н. А.Х.Пшеничнюка. Систематические, планомерные археологические раскопки
памятника начинаются с 1999 г., проводятся экспедицией Башкирского государственного педагогического
университета (руководитель к.и.н. Г.Т.Обыденнова). Также в работе на памятнике приняли участие: геодезическое
исследование памятника было проведено к.г.н. Г.Т.Турекешевым (г.Уфа), остеологический материал обработан
- д.б.н. А.Г.Петренко (г.Казань), почвоведческий анализ - к.б.н. УНЦ РАН Р.Р.Сулеймановым. В течение трех
сезонов полевых работ было вскрыто три жилищных впадины, межжилищное пространство между двумя из
них, заложено семь раскопов, общая вскрытая площадь поселения составила 1576 м. кв. (что является примерной
половиной площади памятника). Мурадымовское поселение расположено в 2,5 км севернее с. Мурадымово
Аургазинского района Башкирии, относится к группе памятников Демско-Уршакского междуречья долины
р.Белой. Памятник находится на первой надпойменной террасе правого берега р.Уршак, в 0,2 км к востоку от ее
современного русла. Поселение расположено на возвышенности (высота от подошвы около 1,5 - 2,0 м) и занимает
площадь 6 га. Часть площадки поселения хорошо задернована, и используется для выгона скота. На поверхности
памятника зафиксированы 6 впадин площадью - от 260 кв.м до 300 кв.м, глубиной (0,25-0,4 м). Площадь
поселения с северо-востока на юго-запад окружена валом, шириной 1,7 - 3,2 м., высотой 1,4-1,5 м.
Археологические раскопки поселения предваряла топографическая (полярная) съемка поверхности
дамятка, сопровождающаяся промером высот (через 20м) по всей поверхности памятника. В дальнейшем все
раскопы привязывались к снятому топографическому плану и аэрофотосъемке. Поселение раскапывалось
вручную - на вынос грунта за пределы границ памятника. Раскопы разбиты при помощи теодолита и компаса на
квадраты 2x2 м и имеют арабскую индексацию. Исследование памятника проводилось в соответствии с
требованиями.
Вскрытые жилищные впадины имеют сходную стратиграфию: стратиграфическая шкала представлена
четырьмя слоями, погребенная почва залегает на глубине и имеет мощность. Данные почвенного анализа

96
Материалы международной научной конференции
позволяют представить экологическую среду исследуемого периода. Памятник был сформирован на древней
лугово-черноземной почве, протекающая р.Уршак придала почве поемный характер. Химический анализ
погребенных почв свидетельствует о прохождении ими лугово-степного процесса почвообразования. Верхние
культурные слои характеризуются более тяжелым механическим составом, легкие и средние суглинки
перемешаны с золой. Возможно, зольные горизонты были преднамеренно засыпаны суглинками для
предотвращения развеивания и размыва золы, утепления и закрепления стенок жилища (об этом свидетельствует
обсыпка жилищ только с южной стороны, по направлению преобладающих на Южном Урале ветров). Анализ
культурного слоя показал повышенное содержание фосфатов, что свидетельствует о характере его формирования.
Межжилищное пространство характеризуется тремя слоями, не смотря на практически отсутствующий
культурный процесс в образовании горизонтов, также характеризуется повышенным содержанием валового
фосфора, что говорит о деятельности человека, хотя менее значительной, чем в жилищах. При вскрытии
котлована (№5), расположенного в юго-западной части памятника, была выявлена постройка I. Котлован имел
ориентировку север-юг, после вскрытия очертания котлована имели ориентировку по линии северо-запад -
юго-восток. Размеры постройки 128 м х 12,5 м, что составило общую площадь 350 кв.м. Глубина от современной
поверхности раскопа составила 1,10-1,25м, углубленность в материке 0,2-0,4 м, с западной, северной и восточной
стороны прослежены четко выраженные борта постройки, по внутреннему краю которых прослеживаются
столбовые ямы, развалы сосудов встречены в северо-западном и юго-западном углах борта в углах постройки
были обнаружены развалы сосудов. В северной, западной и южной частях постройки прослеживается ступень.
В центре жилища прослеживается колодец, по периметру которого прослеживается скопление камней, к северо-
западу от колодца прослеживаются два очага. Система столбовых ям ориентирована по линии север-юг.
Постройка имеет два выхода: с юго-западной и юго-восточных сторон, последний направлен в сторону постройки
II. Постройка II (впадина №6), расположено в юго-восточной части мыса, юго-восточный край котлована окружен
валом, высотой 1,45 м. и шириной 1,5 м. После вскрытия, очертания котлована имели ориентировку по линии
северо-запад - юго-восток. По всему периметру борта котлована были прослежены остатки столбовых
конструкций, часть из которых располагалась в известняковой линзе. При зачистке пола Постройки II было
выявлено три осевых линии столбовых ям, расстояние между которыми составляло 0,7 - 0,9 м. В юго-западной
части Постройки был обнаружен колодец, стены которого были покрыты остатками дерева. Рядом с колодцем
находится хозяйственная яма, стенки и дно которой были выложены известняковой галькой.
Каменный инвентарь Постройки представлен немногочисленными изделиями (обломок каменной
кувалды, несколько кремневых отщепов, несколько обработанных камней со следами сколов) и рядом каменных
булыжников и обломков плитняка небольших размеров, расположенных на разной глубине залегания. В ряде
случаев были обнаружены скопления камней и костей. Основной костяной инвентарь состоит из целого ряда
проколок, а также нескольких амулетов из зубов животных и подвески в виде кольца. Также было обнаружено
несколько обработанных костей, полированных костяных трубочек и несколько альчиков. В керамическом
материале постройки удалось выделить несколько групп посуды, как по форме, так и по орнаментальным
мотивам. Наряду со срубной керамикой, часто в одном слое, залегает и алакульская керамика, о чем могут
говорить несколько развалов сосудов с характерным алакульским ребром, имеется керамики и с заметным
андроноидным влиянием. Способы нанесения орнамента также различны, от протащенной гребенки до
прочерченных орнаментальных композиций щепой или костью. Часть керамики заглажена пучком травы или
щепой, исследованный керамический материал дал возможность соотнести формы сосудов с орнаментальными
мотивами. Межжилищное пространство дало как керамический так и костяной материал.
Кроме вещевого инвентаря Постройка II дала также и антропологический материал, представленный
двумя детскими костяками, предположительно в возрасте 8,5 мес. - 1,3 г., захороненных в традиционном для
срубной культуре положении. Костяки были обнаружены в юго-восточной и северо-восточной части Постройки,
рядом с одним из них обнаружен погребальный сосуд. Постройка III (впадина №5), ориентированная по линии
С - Ю, имела площадь около 312 кв.м и располагалась в северо-восточной части площадки поселения, подходя
вплотную к его краю, возможно обрамленному небольшим валом. Средняя заглубленность от поверхности
раскопа составляет около 1,2м. Постройка имела выход, расположенный в западной части и обрамленный рядом
столбовых ямок. Заглубленность самого жилища в материк около 0,45 м. В северо-восточном углу Постройки
обнаружена каменная выкладка из небольших камней. У восточной стенки расположен погреб, имевший две
сохранившиеся ступени, выложенные деревянными плахами, около западной стенки расположен колодец.
Вещевой материал Постройки представлен каменным, костяным, керамическим и бронзовым комплексами.
Керамика в своем большинстве срубная. Подробный анализ остеологического материала всех построек был
произведен д.б.н. А.Г.Петренко. Согласно полученным результатам, на поселение занимались разведением
крупного рогатого скота и лошадей, наличие костей кулана подтверждает выводы, сделанные почвоведом к.б.н.
Р.Р.Сулеймановым, о остепненном характере ландшафта площадки памятника в эпоху бронзы.
Таким образом, исходя из полученных результатов, можно сделать вывод, что Мурадымовское поселение
относится к развитому бронзовому веку и принадлежало носителям срубной культурно-исторической общности.
Население которого занималось придомным пойменным скотоводством и охотой. Наличие двух детских
захоронений представляется возможным отнести к «неординарным», но по ориентировке и инвентарю,
сопровождавшем погребенных, их можно сопоставить с подкурганными захоронениями срубной культуры.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
97
Панина С.Н. (Екатеринбург)
ПОСЕЛЕНИЕ БАРХАТОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ ФИНАЛЬНЛЙ БРОНЗЫ
В ГОРНО-ЛЕСНОМ ЗАУРАЛЬЕ (ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК ПАМЯТНИКА ПАЛАТКИ II).
Ареал распространения памятников бархатовской культуры традиционно локализуется в пограничной
зоне южной тайги и северной лесостепи Притоболья, в нижнем течении рр. Исети, Пышмы и Туры.
Впервые выделил особый тип керамики финальной бронзы К.В.Сальников на материалах разведок и
раскопок на Южном Урале [1967, с.389-391], назвав ее флажково-жемчужной.
В.Ф.Генинг на IY Уральском археологическом совещании предложил термин «бархатовская» керамика
по названию поселения Бархатовское-Заречное. Через 20 лет современные исследователи бархатовских
памятников В.И.Стефанов и О.Н.Корочкова обосновали необходимость выделения самостоятельной
бархатовской культуры [Стефанов В.И., Корочкова О.Н., 1984]. Исследователи датируют ее XI-VIII вв. до н. э.
Сегодня раскопано уже более полутора десятка памятников бархатовского типа [ Стефанов В.И.,
Корочкова О.Н., 1984, 1991; Матвеев А.В., Бурлина Т.В.,1990 и др.]. Среди памятников - городища Миасское
I, Красногорское, поселения Ново-Шадрино II, YII, Заводоуковское X (материалы неопубликованы),
представительные коллекции керамики с памятников Бархатово-Заречное, Поспелово I и др.
Экспедиция Свердловского областного краеведческого музея в 1983, 86-87, 89-90 гг исследовала
бархатовское поселение на многослойном памятнике Палатки И.
Памятник расположен на левом берегу р. Исеть в 1,5 км вверх по течению от пос. Палкино на нижней
наклонной площадке западной оконечности острова среди болот (Железнодорожный район г. Екатеринбурга).
Высота площадки над уровнем поймы от 0,5 м на юге и юго-востоке до 2 - 2,5 м на западе и северо-западе.,
Бархатовское поселение локализовано в восточной и центральной части памятника, возможно, оно
частично разрушило аятский поселок, который расположен в северо-западной части нижней площадки острова
(Палатки II).
Раскопаны два жилища и хозяйственная постройка. Жилища реконструируются как полуземлянки
подпрямоугольной формы размерами 5,8 х 4,8 и 5,8 х 6,4 м. Оба жилища сгорели от пожара. Первая постройка
ориентирована С-Ю, очертания котлована в слое прослеживаются четко, благодаря углистому заполнению
жилища со следами сильного прокала. Центральна и южная часть жилища нарушена поздними ямами,
которые могли разрушить главный очаг и вход в жилище. В северной части, примыкая к стене фиксировался
обугленный жердевой настил к которому примыкал небольшой очажок, обложенный камнями. Почти полное
отсутствие находок рядом с настилом и очагом позволяет предположить, что это, по-видимому, спальное место
и очаг использовался для его обогрева. В жилище найдены три развала бархатовских сосудов. Характер
разрушения сосудов и компактность залегания обломков позволяет предположить, что они были вкопаны в
пол жилища. В юго-восточной части жилища , рядом с прокалом найдена массивная каменная плита с
зашлифованной углубленной поверхностью (куранты), положенная рабочей стороной вниз. Расположение
развалов сосудов и плиты локализуется в центральной части жилища вокруг поздних ям, что косвенно
подтверждает версию о местонахождении основного очага.
В западной части жилища, в прокале, было найдено грузило из туффита подпрямоугольной формы со
сглаженными углами и отверстием, просверленным в центре размерами 12 х 9,5 х 1,8 см. Грузило с обеих
сторон покрыто орнаментом, который наносился при помощи глубоких и мелких, длинных и коротких насечек.
Каждая сторона грузила разбита на четыре сектора длинными и глубокими линиями. Характер насечек,
несимметричное расположение их внутри секторов позволяет предположить, что грузило, возможно, являлось
древним промысловым календарем.
Второе жилище было ориентировано на СЗ-ЮВ, имело коридорообразный выход у СЗ угла. Ю-В
часть жилища нарушена поздней ямой подпрямоугольных очертаний. Западная часть бархатовского жилища
прорезает аятское сооружение, которое, им было частично разрушено. Очаг бархатовского жилища находился
в центре, имел подпрямоугольную форму и был обмазан глиной.
Вокруг очага, как и в первом жилище, было зафиксировано 5 развалов довольно крупных сосудов
бархатовского типа, часть из которых также как и в первом жилище была вкопана в пол сооружения.
Рядом с очагом на полу жилища была найдена фигурка женщины в длинной одежде. Статуэтка
представляла собой глиняный подпрямоугольный брусок со скругленными углами, с четко обозначенной в
верхней части тулова грудью, без головы, рук и ног. Аналогичная фигурка женщины, но меньших размеров,
разбитая на части, была найдена за пределами жилища на поселении Палатки II в верхних слоях памятника на
территории сосновых лесопосадок. Возможно, когда в середине 50-х гг плугом поднимали целину под
лесопосадки, еще одно сооружение бархатовской культуры было уничтожено, фигурка оказалась в
переотложенном слое.
Обе находки имеют аналогию с глиняной фигуркой без головы, найденной В.М.Раушенбах на
Березовом мысу, но в отличие от последней бархатовские статуэтки неорнаментированы.
В жилище и за его пределами найдены глиняные бусины и заготовки к ним.
Керамика бархатовского типа, найденная на поселении серовато-оранжевого цвета с короткой отогнутой
шейкой, округлым венчиком, раздутым в верхней части туловом и маленьким плоским дном, часто эти сосуды
кривобоки. Большая часть сосудов внушительных размеров, высотой до 40см, но встречаются и маленькие ,

98
Материалы международной научной конференции
высотой до 10 см. Орнамент наносился в верхней части сосуда по шейке, перегибу и плечикам. Обязательным
элементом орнамента служит редкий поясок, или два пояска с жемчужинами наружу или внутрь сосуда, ряды
наклонных линий, зигзаг одинарный или двойной, елочка. Орнамент наносился небрежно, тонкими резными
линиями. Почти на всех сосудах прослеживается вертикальный поясок, разрывающий круг узора. Это «пустая
зона», лесенка, смещение верхней зоны орнамента в нижнюю или наоборот.
Третье сооружение, по-видимому, наземное, круглой формы, Большая часть его занимала глубокая
хозяйственная яма на дне которой был найден сосуд бархатовского типа. Вторая, наземная часть была оконтурена
неглубокой канавкой и столбовыми ямками, расположенными по окружности. Сооружение могло использоваться
в качестве погреба.
Поселение бархатовской культуры, раскопанное в верховьях Исети , по-видимому, было
долговременным, с утепленными зимними жилищами. Население занималось охотой, рыболовством,
использовало в хозяйстве лошадь (на дне второго жилища были найдены фрагменты эмали зубов лошади).
Глиняные фигурки женщин и их локализация у очага (в первом случае) доказывает существование
культа хранительницы домашнего очага в XI-YIII вв до н.э. у населения бархатовской культуры в горно¬
лесном Зауралье.
Грузило - промысловый календарь демонстрирует глубокие астрономические и биологические знания
древних носителей бархатовской культуры.
Обращает на себя внимание и умелое обращение с камнем. Это - каменная обкладка очага,
использование курантов из местного гранита, изготовление грузила из местного туффита и умелая гравировка
по камню.
Поселок был уничтожен пожаром внезапно, большая часть инвентаря осталась в жилищах. Палатки II
не единственное поселение бархатовской культуры в верховьях Исети. Бархатовская керамика и глиняные грузила
в форме песочных часов или нитяных катушек найдены также на поселении Нижняя Макуша, памятниках
Исетского озера.
ЛИТЕРАТУРА:
Матвеев А.В., Бурлина Т.В. Бархатовская керамика Красногорского городища.//Древняя керамика
Сибири. Новосибирск, 1990.
Сальников К.В. Очерки древней истории Южного Урала. М, 1967.
Стефанов В.И., Корочкова О.Н. Поселения заключительного этапа бронзового века на р.Тобол.//Древние
поселения Урала и Западной Сибири. Свердловск, 1984.
Корочкова О.Н., Стефанов В.И. Заключительный этап бронзового века в Тюменском Притоболье (краткая
характеристика комплексов бархатовской культуры).// Проблемы поздней бронзу и перехода к эпохе железа на
Урале и сопредельных территориях. Тезисы докладов. Уфа. 1991
Рафикова Я. В. (Уфа)
К ВОПРОСУ О КАМЕННЫХ КОНСТРУКЦИЯХ В СРУБНО-АЛАКУЛЬСКИХ
ПОГРЕБАЛЬНЫХ ПАМЯТНИКАХ ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ
Использование камня при сооружении надмогильных и могильных конструкций в срубно-алакульских
погребальных памятниках Южного Урала специалистами обычно рассматривается как алакульский признак
(РуттоН.Г., 1982,с.26; 1987,с.45; 1995, с.50; 2000, с.13;ОбыдённовМ.Ф., Обыдённова Г.Т, 1992, с. 146; Рафикова
Я.В., 2001, с.ЗЗ 1,333). Некоторое разнообразие в интерпретацию этого вопроса было внесено Ю.А. Морозовым,
объяснившим каменные перекрытия восьми срубных могил Старо-Ябалаклинского могильника реминисценцией
абашевских традиций и эквивалентом дерева (Морозов Ю.А., 1991, с.78).
Недавно было высказано мнение, что каменные конструкции срубно-алакульских погребальных
памятников Южного Зауралья связаны с кожумбердынской и западноалакульской культурными традициями,
поскольку алакульские комплексы с каменными конструкциями в лесостепи Южного Зауралья не известны
(Марков С.С., 2002, с.70-72). Нужно отметить, что в отличие от кожумбердынских, в памятниках
западноалакульской культурной группы подкурганные каменные конструкции “исключительно редки” (Ткачёв
В.В., 2000, с.31).
По нашему мнению, вопрос о каменных сооружениях в срубно-алакульских погребальных комплексах
не так прост, как может показаться на первый взгляд и нуждается в подробном изучении. Рассмотрим
погребальные памятники с намогильными и могильными каменными конструкциями на территории Зауралья.
На данный момент мы располагаем сведениями о 10 раскопанных в западной части Зауралья срубно-
алакульских памятниках с надмогильными каменными конструкциями. Они представлены несколькими типами:
каменными оградами в насыпи курганов (6), которые, в свою очередь, различаются по размерам и форме
(округлой, овальной или прямоугольной), конструктивным особенностям (плиты и камни поставлены на ребро,
плашмя, просто набросаны, цветовая кладка), каменными выкладками в насыпях курганов (2), каменными
насыпями курганов (1) и плоскими каменными выкладками без насыпи (1). Анализ материалов показывает,
что комплексы сооружены примерно в одно время, если и есть хронологические различия то они, по нашему

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
99
мнению, незначительны.
Во всех случаях, где это зафиксировано, оградки в насыпях сооружены на уровне погребённой
поверхности. Самой крупной по размерам и масштабности является каменная крепида к. 1 II Михайловского
могильника. Каменными глыбами, преимущественно плитчатой формы лежащими наклонно к насыпи,
первоначально было обложено основание кургана. Диаметр сооружения 18 м, ширина каменной конструкции
доходит до 2,5 м, высота наиболее крупных камней достигала 1,2 м (Рафикова Я.В., 2001, с. 104, 109). Оградки
округлой формы из каменных плит положенных плашмя, кое-где внахлёст были расчищены под насыпями к. 1
Ишкуловского и к.4 I Ивановского могильников (Мажитов Н.А., 1965, с.37; Рутто Н.Г., 1995, с.42, 55). В первом
случае наблюдались бреши в западной и восточной частях конструкции. Диаметр и ширина обеих оград
одинаковы - 10 и около 1,5 м. Каменная ограда близкой к овалу формы цистовой кладки с входом в юго-
западной части была выявлена под насыпью к.1 I Ильясского могильника (Любчанский И.Э., Иванова Н.О.,
1996, с.90-91). Её размеры приблизительно 3,5 х 5 м.
“Каменные крепиды прямоугольной формы” (определение автора раскопок), были обнаружены в
курганах 1 и 2 I Наровчатского могильника (Григорьев С.А., 2000, с.296-298). Сооружения сильно различались
по размерам и внешнему виду: в к. 1 размеры конструкции около 6 х 8 м и контуры её достаточно чётки, в к.2
сооружение меньших размеров, примерно 2,5 х 3 м, камни расположены кучно, практически вплотную к
центральной могиле и сооружение имеет сходство с выкладкой.
Каменные выкладки на первоначальной поверхности насыпей зафиксированы в 2-х случаях: в к.1
II Селивановского могильника выкладка располагалась в северной части насыпи; а в насыпи к.2 IV Ивановского
могильника “было встречено много камней”, более точной информации о расположении камней нет, но судя по
плану профиля кургана можно предположить наличие каменной выкладки в юго-западной части насыпи
(Рафикова Я.В., 2001, с.179; Рутто Н.Г., 1995, с.43; Пшеничнюк А.Х., 1974, с.19).
Курган с каменной насыпью известен в одном случае - к.2 Казанкинских курганов, так же как и
плоская каменная выкладка квадратной формы - IV Бекешевского могильника (Рутто Н.Г., 1995, с.49; Морозов
Ю.А., Пшеничнюк А.X, 1976, с. 11-12).
Количество могил в рассмотренных комплексах распределяется следующим образом: по 1 могиле
обнаружено в четырёх сооружениях, по 2 и 5 - в двух курганах в каждом случае, по одному кургану содержали
6 и 14 могил. Могильные сооружения - прямоугольные простые земляные ямы, только в одном случае в яме
находился деревянный сруб (к.2 Казанкинских курганов). В некоторых случаях ямы перекрывались деревом,
известно два факта перекрытия могил деревом и камнями (п.1 к.1 II Михайловского могильника и к.2
Казанкинских курганов) и один случай перекрытия каменной плитой (IV Бекешевский), из-за нарушенности
можно только предположить, что ещё в одном случае могила перекрывалась деревом и каменными плитами
(к.1 Ильясского). В большинстве одиночных погребений покойники находились скорченно на левом боку,
единично - на правом, головой ориентированы в северный сектор. Имеются два случая, отступающих от этих
правил. В одном (IV Бекешевский) - костяк находился на спине с согнутыми ногами, ориентирован головой на
ЮЮВ, по мнению автора раскопок, покойник был захоронен в полусидячем положении (Пшеничнюк А.Х.,
1972, с.28). В другом случае (п.З к.2 IV Ивановский) в могиле расчищен неполный костяк человека - позвоночник,
тазовые кости, рёбра, левая рука, нижняя челюсть - всё в анатомическом порядке и ориентирован головной
частью на 3. Кроме одиночных, обнаружено 6 парных погребений, в одном случае оба костяка находились на
правом боку (к. 1 I Ильясский), а в остальных - на разных боках, лицом друг к другу (к. 1 II Селивановский). В
последнем кургане известно единственное во всей группе коллективное погребение (4 детских костяка).
Керамическая коллекция рассматриваемых комплексов представлена в основном срубно-алакульскими
сосудами. Кожумбердынские аналогии, на наш взгляд, очень незначительны и просматриваются в форме и
орнаментации единичных сосудов (Рутто Н.Г., 1995, рис. 1,7,9; Любчанский И.Э., Иванова Н.О., 1996, рис.9, II,
1; Григорьев, 2000, рис.23,3). Достаточно своеобразный, на наш взгляд, керамический комплекс происходит из
к. 1 И Михайловского могильника и включает как традиционную керамику, так и экземпляры, которые, по нашему
мнению, находят параллели среди посуды древнеземледельческих культур и являются “варварским подражанием”
им (Рафикова Я.В., 2001, с. 104-112).
Могильные каменные конструкции представлены в основном каменными перекрытиями ям. В
рассматриваемой зоне каменные перекрытия известны как в памятниках, где смешение срубно-алакульских
традиций представлено достаточно органично (Ильясский 1, в какой-то степени Агаповка II), так и в смешанных
памятниках, с более сильной срубной составляющей - Туишево, Александровский, к.2 III Комсомольского
могильника. В Ильясском I могильнике 11 перекрытых каменными плитами могил ни по размещению на
подкурганной площадке, ни по размерам и инвентарю не отличались от погребений, в которых перекрытие
отсутствовало. В могильнике Агаповка II из 12 могильных ям только 2 перекрыты каменными плитами. Могилы
располагались в западной поле кургана, погребальный обряд и инвентарь этих могил типично срубные. В
Тушлевском могильнике из 25 могил только одна была перекрыта каменными плитами (п.8 к.6), в ней обнаружен
сосуд с уступчиком. В к.2 III Комсомольского могильника из 5 погребений одно, со срубно-алакульским сосудом
и южной ориентировкой костяка, было перекрыто плитами.
В рассматриваемой зоне имеются также срубные комплексы, относимые нами к завершающей поре
Покровского времени, где над некоторыми могилами зафиксированы каменные перекрытия - II Тавлыкаевский,
Лаимберды. Некоторые сосуды из погребений этих могильников имеют признаки, присущие лесостепному
алакулю, кожумбердынские и западноалакульские проявления не зафиксированы. Во II Тавлыкаевском
могильнике каменные перекрытия над могилами обнаружены в 5 случаях и только в одном погребении в

100
Материалы международной научной конференции
инвентаре наряду со срубными фиксировались несомненные алакульские черты (п. 1 к.2). В исследованном в
2001-2002 гг. могильнике Лаимберды каменными плитами было перекрыто 9 могил - только в двух могилах
найдены срубно-алакульские сосуды.
В срубно-алакульских памятниках башкирского Зауралья, в отличие от более восточных территорий
(Челябинская обл., материалы готовятся к печати: Ак Мулла, Песчанка и т.д.) каменные ящики и облицовка
каменными плитами могильных ям пока неизвестны. Имеется единственное погребение к.7 II группы курганов
IV Тавлыкаевского могильника, где стенки могилы были обложены каменными плитами. На западной ступеньке
нарушенной могилы найдены только фрагменты сосудов, причём поражает тщательность изготовления керамики
- фрагменты тонкостенные, очень хорошо залощенные, орнамент нанесён очень аккуратно и чётко. Формы
сосудов близки к острорёберным, вернее нечто среднее между ребром и уступом. Ближайшую аналогию керамика
рассматриваемого погребения находит в сосуде из единственного погребения к.8 срубного I Тавлыкаевского
могильника (Морозов Ю.А., 1984, рис.3,17). По всем характеристикам рассматриваемая керамика более всего
близка к алакульской, но такие морфологические признаки как отогнутая шейка, острорёберность, сплошная
орнаментация верхней части сосудов отличают её от классического алакуля. Дать однозначную интерпретацию
этого материала пока не представляется возможным.
По поводу использования камня в срубно-алакульских погребальных комплексах Южного Зауралья
можно выдвинуть несколько версий:
1)	Использование камЦя зависело от естественно-географических условий обитания населения.
Практически все перечисленные памятники находятся в непосредственной близости от Уральских гор,
изобилующих камнем. В качестве примера традиции широкого использования камня, возникшей именно из-за
его природного изобилия, можно привести довольно крупную группу погребальных памятников срубной
культуры развитого этапа на территории Подонцовья и Северо-Восточного Приазовья. В этой группе имеются
и каменные панцири, и оградки, и ящики, и перекрытия (Клименко В.Ф., Усачук А.Н., Цымбал В.И., 1994). Как
показал Р.А. Литвиненко, наибольшая концентрация погребальных сооружений с каменными конструкциями
отмечалась в районах, расположенных в непосредственной близости от открытых природных выходов камня и
“использование дерева или камня зависело от природно-географических условий обитания населения”
(Литвиненко Р.А., 1992. С. 44). Широкое применение камня зафиксировано и для жилых конструкций срубной
культуры данного региона (Горбов В.Н., 1989).
2)	Если объяснять каменные конструкции срубно-алакульских курганов кожумбердынским влиянием
или заимствованием, то возникает вопрос: почему кожумбердынская посуда не представлена в них более
значительными в количественном отношении сериями? К этому можно также добавить и то, что в рассмотренных
срубно-алакульских памятниках сооружения представлены как одиночными так и многомогильными
комплексами, в то время как для кожумбердынских курганов с оградами и просто оградок преобладающим
является наличие одной могилы.
3)	Каменные конструкции (ограды, перекрытия, облицовка камнями стен могилы, и т.д.) в конце
эпохи средней и начале поздней бронзы на рассматриваемой территории Зауралья известны у племён абашевской
культуры: XIII Баишевский могильник к.З - двойная каменная ограда (Яминева С.А., 1996, с.37), кк.1 и 2 IV
Баишевского могильника - (Обыдённов М.Ф., Обыдённова Г.Т., 1996, с.20, 26), реже синташтинской культур
(Новопетровский курган; Сунгатов Ф.А., 1995, с.60). Причём, каменные сооружения к.З XIII Баишевского
могильника и по сей день поражают своей монументальностью, чёткой формой, гармоничностью и красотой.
Вполне возможно, что срубно-алакульское население, обитавшее на рассматриваемой территории, видя величие
и монументальность этих сооружений, а может и предполагая генетическое родство с населением, оставившим
курганы с каменными конструкциями, также стало сооружать подобные конструкции в своих погребальных
памятниках.
Накопленных материалов недостаточно, чтобы сделать однозначные выводы. Ясно одно - на данный
момент вопрос о каменных конструкциях в срубно-алакульских памятниках требует дифференцированного
подхода в каждом случае.
Сидоров В.В. (Москва)
ПОСЛЕДНЯЯ ИНТЕГРАЦИЯ КУЛЬТУР ФИНСКИХ НАРОДОВ (К ВОПРОСУ О УСЛОВИЯХ
ФОРМИРОВАНИЯ КУЛЬТУР СЕТЧАТОЙ КЕРАМИКИ)
Распространение модификации керамической традиции нередко воспринимается как показатель
миграции людей, разнесших эту новацию.
Так, М..Косменко видит в появлении сетчатой керамики в Карелии доказательство «миграционного
потока» из Волго-Окского междуречья. При этом делается попытка определить состав мигрантов по
соотношению количества признаков разных керамических традиций, проявившихся в модифицированной
керамике. Но признаки керамики, в том числе орнаментальные системы - это только небольшая часть знаковых
систем и представлений, бытовавших в обществе, и судить по вырванному из контекста информационному
блоку о системе как целом рискованно.
Если археологическая культура рассматривается как след этнической общности, мы должны при

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
101
изучении ее исходить из свойств этноса. Этнос не является набором признаков - это система сохранения и
передачи инфрпмации, и главное его свойство - устойчивость связей. Признаки могут меняться, а связи -
остаются. В середине П тыс.до н.э. по всей лесной зоне практически одновременно происходила трансформация
облика археологических культур, формирование общности культур сетчатой керамики, но единого центра, откуда
происходило распространение этого типа керамики, не было.
Каковы же условия этого процесса? До начала П тыс.до н.э. Большая часть лесной зоны была
интегрирована распространением культур с пористой керамикой, составившим волосовскую общность от
Прибалтики до Приуралья. Оно началось с Валдая ок.5000 л.н., где традиция пористой керамики уходит к
раннему неолиту. Рассселение протекало неравномерно, отдельные группы просачивались далеко от Валдая.
Местами население с ямочно-гребенчатой керамикой было включено в состав формирующейся общности, но
волосовская общность формировалась и там, откуда группы с ямочно-гребенчатой керамикой (льяловские)
были изгнаны полностью или где их никогда не было. Кроме валдайского - интегрирующего - компонента, и
местами - ямочно-гребенчатого (ассимиляция завершилась до серед. Ш тыс. до н.э.), в волосовскую общность
вошли нарвская культура и отдельные группы верхне-днепровской. На периферии волосовской общности
сохранялись находившиеся под ее влиянием аборигенные группы, которые приобрели к середине Ш тыс. до
н.э. ряд волосовских признаков. Это относится к гаринско-борским группам, чужъяёльской культуре^культуре
асбестовой керамики Карелии и Финляндии. Влияние волосовской культуры на население лесо-степи было
слабое, его с трудом можно уловить только в иваново-бугорской культуре. За Окой они оказываются только в
привычных озерных ландшафтах бассейна Цны.
В серед. Ш тыс. до н.э. вглубь волосовской территории проникают отдельные группы верхнеднепровской,
дальнейшая их судьба не ясна - это сугубо локальное явление, зафиксировано только на Ивановском торфянике
Ивановская 4). В конце Ш тыс. до н.э. - первая миграционная волна культур шнуровой керамики. Это
распространение групп волынской культуры на Восточную Прибалтику, появление отдельных групп с территории
Среднеднепровской культуры в Подмосковье (могильники Ханёвский, Ивановогорский, Новлянский и Новое).
На рубеже Ш-П тыс. миграция идет с верхнего Днепра («лапчатая керамика»), ассимиляция пришлых групп
появляется в виде дубровичской культуры. Следом - опять с Днепра - распространяется группа,
формировавшая на ЮВ волосовского ареала имеркскую культуру. Происходит распространение фатьяновской
1 балановской культур. Фатьяновская не пререживает 1 четв. П тыс. до н.э., хотя успевает вступить в контакт с
башевской. Ассимиляция фатьяновской культуры порождает шагарскую культуру. Балановская культура
шествует дольше, смешиваясь с локальной группой поздневолосовской сультуры (тип Вымужской стоянки).
)ю смешение определяется Б.А.Соловьевым как чирковская культура. Б.А.Соловьев, по-моему, недооценивает
значимость абашевского компонента в составе чирковской. Поздний этап ее - результат полной интеграции
иолосовской и абашевской культур - очерчен им искусственно. То, что он принимает за результат такой
интеграции - хорошо узнаваемая т.н «фатьяноидная» керамика, синхронная фатьяновской, в которой ярко
проявляются признаки архаичной абашевской.
Взаимодействие абашевской и фатьяновской проявляется по многим признакам. Имеются также
элементы катакомбной культуры. Наиболее северные катакомбные находки - на Оке (Ибердус, Колтово).
(ейминско-турбинский компонент проявляется только в металлургии и отражает не столько этническую
миграцию, сколько деятельность профессионалов-литейщиков, связанных с абашевской культурой. Керамика,
•. ним связанная, как раз и определяется как поздняя (по Соловьеву) чирковско-сейминская. Стратиграфически
на синхронна поздним фатьяновским комплексам и предшествует поздняковским.
Последней по времени группой мигрантов ок.16 в.до н.э. стала поздняковская культура. Вскоре после
ее появления по всей лесной зоне распространяется сетчатая керамика, в облике которой можно узнать
шрковские, поздняковские и в меньшей мере волосовские черты.
Сама сетчатая керамика впервые появляется в Прибалтике ок.18 в.до н.э. Здесь она включила
компоненты культуры пористой керамики, к которой добавлена довольно большая примесь волынской шнуровой,
керамика эта бытует одновременно с тонкостенной пористой и керамикой типа Абора. Это же сочетание
онаруживается далее на восток - на Валдае. Дальше распространения прибалтийской сетчатой керамики не
обнаруживается. Но в Волго-Окском междуречье проявляется сетчатая керамика с пористым тестом абашевского
»ида, хотя большая часть ее имеет орнаментацию, восходящую к поздняковской и чирковской керамике. Имеется
сосуд фатьяновский по форме и технологии, но с сетчатым туловом (Воймежная). Большая серия сетчатых
сосудов по технологии соответствующая «фатьяноидной», но с сетчатой (штапмповой) фактурой выделена на
: юянке Сулать 1. Всё это показывает, что появление сетчатой керамики в ВОМ может быть датировано 16-15 в.
ю н.э., после ассимиляции фатьяновских, чирковских и поздняковских групп. Таким образом, нет необходимости
выделении дополнительного этапа в чирковской культуре - мы видим прямую трансформацию волосовской в
:тчатую в момент интеграции в культуру пришлых групп - фатьяновской, балановской и абашевской.
чеимиляция поздняковской культуры началась уже вслед за ассимиляциеей их - прямого контакта между
фишлыми группами шнуровиков и поздняковской культуры отсутствует, но его хорошо видно в случае с
ьтурами сетчатой керамики или уже частично ассимилированными шнуровиками и абашевцами.
Четры поздняковской и чирковской керамики оказываются рассеяны по всей области формирования
\-шлур сетчатой керамики, совпадающей с территорией волосовской общности. Вне ее остаётся бассейн Днепра,
лс\ по-видимому, возобладало влияние культур шнуровой керамики. Не затронуло распространение сетчатой
лоамики и бассейн Камы и Северо-Восток - территорию пермского этнического массива, существенно
л ;ичающегося от финского (Напольских).

102
Материалы международной научной конференции
В Карелии и Каргопольском крае сетчатая керамика появляется тоже 6к. 15 в. Ей предшествует асбестовая
и гладкостенная. Фатьяновское влияние сюда не доходит.
Наиболее восточная культура с сетчатой посудой - приказанская. В ее основе присутствует
поздняковский компонент, но не он является источником этой новации. Включение приказанской культуры в
общность культур сетчатой керамики ставит вопрос о роли в ее сложении волосовской культуры.
Почему происходит столь резкая трансформация культур волосовской общности, так что они перестают
быть архелогически узнаваемы? В первую очередь - произошла трансформация хозяйственно-культурного
типа, а с ней - коренные изменения в быту. Скотоводство становится основой хозяйства. Кроме того, широкое
применение уральской меди вытеснило из культуры кремневе технологии. Даже если на памятнике не найден
металл и следы литья бронзы, это великолепно читается по распространению эрзац-орудий, примитивной техники
раскалывания, хотя отдельные орудия остаются весьма качественными. - вытеснение металлургией традиции
каменной техники, что ликвидировало значительный сектор культуры. Сохранившееся употребление орудий
отражают акультурацию в этой сфере.
Всё это вовсе не обозначает смены этноса, а только изменение его признаков. Трансформированный
быт потребовал также изменения облика бытовых предметов, часть которых заимствуется вместе с навыками
производящего хозяйства у разных этнически чуждых групп, ни одна из которых не может быть прото-финской.
Распространение заимствованных признаков происходит по всей территории общности, гораздошире реального
распространения пришлых групп. Эти новации повторяют существовавшие с середины Ш тыс. до н.э. системы
родственных связей. При этом некоторые заимствованные элементы оказываются трансформированными под
воздействием традиционных для аборигенов стереотипов (сплошное покрытие сосуда орнаментом). Сама
технология орнаментации сетчатой поверхностью могла восходить к верхне-днепровской культуре (лапчатой
ямке), но это вопрос не принципиальный.
Третий фактор - интеграция чуждых этнических групп, разных в разных частях территории. Он
расшатывал устойчивость традиций, создавая источник для выбора вариантов новаций, обслуживающих новые
формы быта и хозяйства.
Все эти факторы проявляются как распространение новаций, действовали по всей территории бывшей
волосовской общности, отражая существование пронизывающих ее связей. Для этого вовсе нет необходимости
предполагать миграции - достаточно уже тех, которые действовали в волосовское время.
Соловьев Б.С. (Йошкар-Ола)
НОВЫЙ СЕЙМИНСКО-ТУРБИНСКИЙ МОГИЛЬНИК В ВОЛГО-КАМЬЕ
Возникшая в начале прошлого столетия после открытия Сейминского могильника и Бородинского клада
сейминско-турбинская проблема в течение длительного времени оживленно дискутировалась в российской,
советской и зарубежной археологической литературе (см. работы О.Н. Бадера, В.С. Бочкарева, В.А. Городцова,
М. Гимбутас, М.Ф. Косарева, С.В. Кузьминых, В.И. Матющенко, В.А. Сафронова, А.М. Тальгрена, Е.Н Черных,
Н.Л. Членовой, А.В. Шмидта и многих других исследователей). Однако, в конце XX в., особенно после выхода
в 1989 г. монографии Е.Н. Черных и С.В. Кузьминых “Древняя металлургия Северной Евразии”, обобщивших
изучение сейминско-турбинских древностей, интерес к последним заметно упал. Во многом, это объясняется
чрезвычайно медленным пополнением Источниковой базы и, в первую очередь - почти полным отсутствием
новых погребальных памятников. Скорее исключением является известный с 1987 г. и исследуемый в настоящее
время екатеринбургскими археологами западносибирский могильник Сатыга XVI, к сожалению, пока не
введенный в научный оборот.
В этой связи, представляет интерес открытие нового сейминско-турбинского некрополя в лесной полосе
Среднего Поволжья. После исследованного в 1975-1976 гг. О.Н. Бадером на нижней Оке и до сих пор
неопубликованного Решенского могильника, он является вторым западным европейским могильником подобного
типа, изученным документированными раскопками. Памятник, расположенный в 4 км к северо-востоку от пос.
Юрино на размывающемся Чебоксарским водохранилищем высоком дюнном в.схолмлении надпойменной
террасы левого берега р. Волга, недалеко от современного устья ее левого притока - р. Ветлуги, открыт Е.Г.
Шалаховым, в 2000-2002 гг. собравшим коллекцию кремневых и медно-бронзовых изделий. В 2001, 2002 гг.
автором на месте находок вскрыто около 300 кв. м, расчищены четыре могилы, перерезавшие культурный слой
(темно-коричневый песок), содержавший кремневые изделия, неолитическую накольчатую, поздневолосовскую
и атликасинскую керамику.
Захоронения, ориентированные параллельно р. Волга, совершены в прямоугольных ямах на глубине
40-65 см от современной поверхности. Погребение 1, располагавшееся на юго-западном склоне дюны,
выделяется признаками, нетипичными для сейминско-турбинской погребальной обрядности. Зафиксированная
на глубине 45 см могильная яма (200x160-190 см) с уптисто-зольным заполнением толщиной 20 см по периметру
имела следы деревянного каркаса в виде широкой углистой полосы. Плохо сохранившийся костяк лежал у юго-
восточной стенки, вероятно, на спине, судя по зубной эмали - черепом на северо-восток (азимут 35°). Под
тазовой костью сохранился тонкий кожаный тлен, на ее верхней поверхности найден бронзовый сейминско-
турбинский нож, на котором лежал кусок бересты, скорее всего, - остатки древесного покрова могилы, В северо-
западной половине могильной ямы располагалось овальное углисто-зольное пятно с мелкими пережженными
косточками и следами прокала в нижней части.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
103
Могилы 2-4, не содержавшие костяков, выявлены в 15-20 м к северо-востоку от погребения 1. Они
образовывали ряд, вытянутый с юга на север вдоль гребня дюны. Погребение 2 зафиксировано на материке на
глубине 35 см от дневной поверхности в виде вытянутого с запада на восток серого прямоугольного пятна
(170x60 см, толщина 3-4 см), у юго-восточного края на темной гуммированной прослойке острием на запад
лежал бронзовый сейминско-турбинский пластинчатый нож. Погребение 3, располагавшееся в 2,5 м к югу от
предыдущего, представляло собой, обозначившееся на глубине 40 см дно прямоугольной могильной ямы (190x76
см). По продольной оси ее серого гуммированного заполнения толщиной 4-5 см, у западного края острием на
северо-запад лежал бронзовый нож с ромбическим завершением черенка. Судя по расположению ножа, яма
была ориентирована с юго-запада на северо-восток. Погребение 4, находившееся в 1,8 м к югу от могилы 3,
прослежено на материке в виде вытянутого по линии запад-восток серого прямоугольного гуммированного
пятна (164x60 см, толщина 3 см), не содержавшего находок. У северо-западной стенки раскопа 2002 г., в
нижнем горизонте темно-коричневого песка на глубине 40 см найден направленный острием на запад бронзовый
нож с ромбическим завершением черенка. Скорее всего, данная находка является остатками неглубокой могилы,
очертания которой в культурном слое проследить не удалось.
В коллекции, состоящей из 19 единиц (15 происходят из разрушенных, 4 - из достоверных и условных
погребений), выделяются две группы: т. н. “евразийская” и собственно сейминско-турбинская. Первая (10 экз.)
включает медно-бронзовые ножи: с листовидным клинком и ромбической пяткой фигурного черенка (4 экз.), с
перекрестьем, перехватом и ромбическим оформлением черенка (1 экз.), с листовидным клинком и узким
черенком (1 экз.), плоское тесло, кованый наконечник копья с ребристым листовидным пером и разомкнутой
втулкой, четырехгранный пробойник, кремневый треугольно-черешковый наконечник стрелы; вторая (9 экз.) -
орнаментированные кельты (2 экз.), пластинчатые ножи с треугольно-листовидным клинком без выделенного
черенка (1 экз.) или с подпрямоугольным черенком и слабо намеченными плечиками (3 экз.), кремневые
треугольно-усеченные наконечники стрел (2 экз.), кремневый нож-вкладыш.
“Евразийская” серия находит ближайшие аналогии в характеризующихся абашевскими проявлениями
лесостепных позднеабашевских, Покровских, синташтинско-потаповских материалах (Синташта, Утеевка,
Потаповка, Селезни 2, Кондрашкино, Утеевка и др.); сейминско-турбинская - в основном в окских сейминско-
турбинских коллекциях (Сейма, Решное). Расположение Юринского могильника в ареале средневолжской
абашевской культуры, предполагает присутствие в коллективе, оставившем памятник, представителей местного
“лесного” абашева. Во всяком случае, часть средневолжских (по мнению ряда исследователей - позднейших)
абашевских комплексов содержит предметы, близкие юринским: Олгаши (нож с ромбическим завершением
черенка), Абашево, Малый Кугунур (ножи с листовидным клинком и узким черенком), Пепкино (кремневый
треугольно-черешковый наконечник стрелы).
В целом, Юринский могильник отражает существование в лесном Поволжье на рубеже среднего -
позднего бронзового веков пришлого, неоднородного по своему составу, населения. Кем бы ни были
представители “евразийского” компонента - на наш взгляд, они являлись носителями лесостепных
позднеабашевских и синташтинско-потаповских культурных традиций - налицо высокий уровень связей между
сейминско-турбинским ядром и “инкорпорантами”. Об этом свидетельствует не только равное соотношение
“евразийских” и сейминско-турбинских изделий, но и их размещение на площади могильника, в частности, -
наличие в смежных могилах 2 и 3, входящих в ряд, очевидно, оставленный семейным кланом, пластинчатого
ножа с прямоугольным черенком и ножа с ромбическим завершением черенка. В 2001 г. в разрушенной части
памятника были найдены остатки синкретического сейминско-”евразийского” погребального или жертвенного
комплекса, состоявшего из пластинчатого ножа, кельта, плоского тесла, ножа с ромбической пяткой.
К сожалению, несоответствие традиционных - XVII-XVI до н. э., некалиброванных - XVIII-XIV вв.
до н. э. и калиброванных - XXIII- XVI вв. до н. э. дат по С14 культур среднего - начала позднего бронзового века
восточной Европы затрудняет объективность абсолютной датировки Юринского могильника..
Ставицкий В. В. (Пенза)
СЕЙМИНСКО-ТУРБИНСКИЙ ФЕНОМЕН И ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЧИРКОВСКОЙ
КУЛЬТУРЫ
К настоящему времени среди исследователей утвердилась точка зрения о трех основных компонентах
сложения чирковской культуры: волосовском, балановском и «валиковом» (западносибирском). По мнению
А.Х. Халикова, Б.С. Соловьева, В.В. Никитина ведущая роль в формировании чирковских древностей
принадлежала волосовскому населению, по мнению В.П. Третьякова - балановскому. Однако еще при раскопках
Васильсурского городища А.Х. Халиковым и Е.А. Халиковой была выделена группа сосудов, в орнаментации
которых использовались мотивы не известные ни на балановской, ни на волосовской посуде. Это усложненные
узоры в виде заштрихованных в разных направлениях треугольников, группы косых линий и оттисков с
чередующимся наклоном, разделенные вертикальными отрезками, треугольники с бахромой по краям,
своеобразные валики, сформированные с помощью вдавлений и защипов. К перечисленным особенностям
следует еще добавить, что у ряда данных сосудов имелись желобчатые венчики, также не характерные ни для
волосовских, ни для балановских древностей.
Следует отметить, что сосуды подобного облика отсутствуют на поселениях раннего этапа чирковской

104
Материалы международной научной конференции
культуры, а наиболее представительная коллекция подобной керамики была собрана на Юринской стоянке, где
она является самым распространенным типом посуды. Появлению данной группы посуды было найдено
объяснение в процессах гибридизации керамических традиций волосовской и балановской культур, а
перечисленные выше черты были признаны типично чирковскими. Подобное заключение базировалось на
наличие некоторого сходства форм и пропорций вытянутых балановских сосудов второй группы четвертого
слоя Васильсурского городища и чирковских сосудов второй группы третьего слоя. При этом к чирковским
сосудам были отнесены и все балановские сосуды третьего слоя (Халиков А.Х., Халикова П.А., 1963), что
конечно усиливало впечатление в пользу возможной трансформации балановских форм сосудов в чирковские.
Отсутствие, в имевшихся на то время источниках, близких аналогов подобным сосудам среди материалов других
культур делало предположение о генетической связи сосудов данных групп достаточно убедительным. Однако
в свете новых данных, накопленных за последние годы, оно уже не представляется столь бесспорным, как
ранее.
В результате исследований на территории степной и лесостепной зон Д.Я. Телегина, В.Н. Даниленко,
А.Т. Синюка и др. было установлено, что горшковидные сосуды с высокими желобчатыми венчиками появляются
на территории Днепро-Донского междуречья еще в эпоху раннего энеолита. Впоследствии подобные сосуды
получают широкое распространение в керамике репинской культуры и, в качестве наследия последней,
продолжают свое развитие в керамике иванобугорской и абашевской культур. По справедливому замечанию
Б.С. Соловьева, абашевская и чирковская посуда имеют между собой весьма отдаленное сходство, которое
прослеживается только в отдельных формах и некоторых общих мотивах орнамента. К разряду единичных
относятся случаи совместного залегания керамики данных культур. Значительно больше общих черт имеется
между формами чирковских сосудов и посудой иванобугорской культуры. Практически полные аналоги
последние находят в сосудах Юринской стоянки с усложненном орнаментом, имеющими внутренне ребро и
высокий, отогнутый наружу желобчатый венчик. Причем нередко на сосудах обеих культурных групп имеются
небольшие воротничковые утолщения на венчике, а его верхних край косо срезан вовнутрь или наружу (Соловьев
Б.С., 2000; Синюк А.Т., 1996). Кроме того, в Нижнем Примокшанье на поселении Широмасово 1 В.В.
Гришаковым было раскопано два соединенным переходом жилища, в одном из которых была найдена
фатьяновско-балановская керамика атликасинского типа, в другом иванобугорская, но не классическая, а
несколько трансформированная, близкая по своим формам юринской посуде (Гришаков В.В., Ставицкий В.В.
2002). Следовательно, фатьяновско-балановские племена вступали в тесные контакты не только с волосовским
населением, но и с иванобугорским.
Заслуживает внимания также тот факт, что сосуды иванобугорского типа были обнаружены в группе
вытянутых захоронений Шагарского могильника, антропологические материалы которых, по мнению Л.Т.
Яблонского, находят ближайшие аналогии среди погребений Баланоского могильника с атликасинской
керамикой. Причем скорченные захоронения шагарского могильника, по мнению того же исследователя, наиболее
близки балановским захоронения средиземноморского антропологического типа.
Необходимо отметить, что при наличие общих форм сосудов, иванобугорские мотивы орнамента заметно
отличаются от чирковских. Наиболее популярными мотивами на иванобугорских сосудах являются ромбические
узоры, выполненные оттисками зубчатого и плоского штампа, что для чирковской керамики Марийского
Поволжья не характерно. Сложная орнаментация сосудов Юринской стоянки находит ближайшие, а в ряде
случаев и практически полные аналогии в керамике вольско-лбищенского типа, для которой также характерны:
сформированные вдавлениями и защипами валики, заштрихованные треугольники, обрамленные бахромой,
разнообразные ряды коротких оттисков штампа, ограниченные длинными гребенчатыми отпечатками и другие
геометрические построения (Васильев И.Б., 1999).
Следует отметить, что территория Верхнего Посурья является своеобразной контактной зоной для
западного иванобугорского населения и восточного вольско-лбищенского. Не случайно здесь в керамике ряда
поселений (Подлесное 4, Бессоновка, Екатериновское городище) зафиксированы гибридные сосуды, имеющие
типичные иванобугорские формы, но украшенные в вольско-лбищенских традициях. Вероятно, районы Посурья
являлись одной из исходных территорий, с которой осуществлялась, в след за первой балановской, вторая волна
миграций лесостепных племен на территорию Марийского Поволжья. По видимому, материальная культура
данных племен и предопределила в значительной мере облик чирковской культуры на завершающих этапах ее
развития.
Наличие лесостепного небалановского компонента в чирковской культуре позволяет иначе взглянуть и
на валиковую группу чирковской керамики, западносибирское происхождение которой используется в качестве
аргумента генетической связи чирковских и сейминских древностей. Иванобугорские и особенно вольско-
лбищенские памятники имеют достаточно тесную связь с культурами катакомбного круга: среднедонской
катакомбной и полтавкинской. Между тем валиковая орнаментация получает достаточно широкое
распространение на поздней катакомбной керамике, откуда она заимствуется иванобугорским населением (Синюк
А.Т. 1996). Данный элемент орнамента фиксируется и на отдельных сосудах полтавкинской культуры. Вместе с
тем, на полтавкинской керамике широко распространены композиции из горизонтальных и вертикальных рядов
шагающей гребенки (Васильев И.Б., Кузнецов П.Ф. 1986), столь характерные для валиковой группы чирковской
керамики. При исследованиях автора на Средней Мокше поселения Новый Усад 4 помимо фатьяновской керамики
была выявлена группа валиковой посуды, украшенной оттисками зубчатого штампа, которые на ряде сосудов
образовывали горизонтальные и вертикальные ряды шагающей гребенки. На одном сосуде имелись налепные
ручки с отверстиями. Форма сосудов типично полтавкинская, в верхней части тулова некоторых сосудов

Меэюдународное (XVI Уральское) археологическое совещание
105
фиксируются уступы, аналогичные полтавкинским (Ставицкий В.В. 1992). А.В. Вискалиным и Н.В.
Овчинниковой (2003) на поселении Ховрино, расположенном в Ульяновском Посурье исследовано волосовское
поселение, в керамике которого фиксируется катакомбное влияние. Имеются здесь и сосуды с валиковой
орнаментацией. Перечисленные выше факты, позволяют выдвинуть предположение, что образование валиковой
группы чирковкской керамики могло быть связано не только с влиянием кротовской культуры, но и с воздействием
со стороны культур катакомбного круга, отдельные группы которых могли быть вовлечены в фатьяновско-
балановское движение на территорию Среднего Поволжья. В пользу подобной возможности свидетельствует и
накопление ряда новых фактов о процессах фатьяновско-катакомбного взаимодействия (Синюк А.Т. 1996; Хреков
АА. 2002).
Фадеев В. Г. (Самара)
АНАЛИЗ НЕКОТОРЫХ СТРУКТУР ОРГАНИЗАЦИИ I и II ХВАЛЫНСКИХ МОГИЛЬНИКОВ
Осенью 1987 года в 100 метрах в югу от всхолмления, на котором располагался Хвалынский I
энеолитический могильник, раскопки которого в 1977 - 1978гг. производились под руководством С.А. Агапова,
И.Б. Васильева и В. И. Пестриковой, ими же был обнаружен и исследован Хвалынский II энеолитический
могильник. Материалы изученных территориально соседствующих могильников показали свою близость, а
иногда и идентичность.
Характер близости материалов - хронологический, стадиальный, этнический, временной или другой
- возможно имел отражение и в социальной организации, которая опосредованно выразилась во всей
совокупности материалов и погребальных обрядах I и II Хвалынских могильников. Сравнительный анализ
элементов погребальных обрядов двух могильников, в их реконструируемой части, поможет понять взаимосвязь
двух могильников.
Человеческое общество, развиваясь, постоянно видоизменяет свои социальные системы. Одной из
древнейших являлась система половозрастных групп, основывающаяся на естественном половозрастном
разделении обязанностей внутри общества, главным критерием социального статуса являлся реальный возраст.
С зарождением и развитием права наследования половозрастная структура начинает деформироваться
и постепенно растворяется в новой развивающейся структуре, основанной на иерархии сословных групп, главным
критерием становится не реальный возраст, а социальный статус, часто наследованный.
Основным методом реконструкции половозрастной структуры обществ, оставивших два могильника,
явился корреляционный анализ половозрастных данных и археологической классификации погребений внутри
двух погребальных комплексов.
Для анализа из материалов двух могильников была выделена группа сопоставимых по сохранности
погребений из I Хвалынского могильника - 73 погребения из II Хвалынского могильника - 36.
Для сравнительного анализа между группами и отдельными погребениями, при отсутствии строгого
стандарта в погребальном обряде, введен условный цифровой показатель, который дает возможность выразить
характеристику погребального обряда в абсолютных числах. За единицу принимается использование в
погребальном обряде таких основных признаков, как охра, медь, украшения, керамика, орудия, кость и знаки
социального престижа (каменные топоры с цапфами, скипетры, гривны из клыка кабана, молот-рог). Их сумма
в погребениях конкретной половозрастной группы, деленная на количество входящих в нее костяков, дает
представление о ритуально-обрядовой насыщенности погребений каждой группы, выраженной в абстрактном
(условном) цифровом показателе. Данное преобразование дает возможность сравнивать различные
половозрастные группы между собой по единому критерию.
При анализе элементов погребального обряда II Хвалынского могильника для каждой возрастной группы
обнаруживается закономерность повышения и понижения уровня насыщенности ритуально-обрядовыми
признаками погребений в зависимости от возраста. Так, престижными среди детских возрастных групп являются
погребения детей до 1 года. Они выделяются богатством и разнообразием украшений в виде бус, подвесок,
пронизей из раковин, в одном случае из меди; употреблением при захоронении большого количества охры, в
четырех случаях обнаружены развалы сосудов, в двух - кости животных. В переводе на абсолютные числа - это
2,7 единицы на один костяк и, по-видимому, свидетельствует об особом отношении к этой категории детей
внутри данной общины.
У умерших в возрасте до 10 лет количество элементов погребального обряда в захоронениях снижается
до 2,0 единиц.
Подростковая группа в могильнике представлена тремя захоронениями умерших в возрасте от 10 до 17
лет. Все погребения совершены по обряду вторичного захоронения. Количество элементов погребального обряда
в группе снижается до 1 единицы.
Следующая возрастная группа 20-40-летних мужчин объединяла в себе все самые престижные
погребения, выделяющиеся разнообразием и богатством инвентаря и украшений. Погребальные костюмы
большинства погребенных были богато расшиты подвесками, пронизями из раковин и кости. В погребениях
этой группы сосредоточено примерно 70% всего металла могильника в виде височных колец, бус, подвесок,
слитков, служивших украшениями. Необходимо отметить и качественный уровень в составе погребального
инвентаря, это, прежде всего - явные знаки социального престижа: 5 гривен - подвесок из клыка кабана и

106
Материалы международной научной конференции
кости, молот-рог и скипетр. Социальная значимость захороненных находит свое отражение и в абсолютных
числах и составляет в среднем 3,4 единицы на одного погребенного.
Следующая половозрастная группа мужчин от 40-50 до 60 лет характеризуется постепенным
обеднением погребального обряда в соответствии с увеличением возраста погребенного. При этом
независимо от возраста сохраняется поза, ориентировка, а также удельное количества орудий в погребении.
Напротив, количество украшений, охры, керамики в погребениях значительно уменьшается с увеличением
возраста. На костях этой группы появляются ритуальные травмы черепа (от 1 до 3).
Изменение в возрастной группе от 40 до 55 лет качества погребальных обрядовых регламентаций
находит свое отражение и в условных показателях: в возрасте 40-55 лет в среднем на одного погребенного
приходится 1,4 единицы против 3,4 единиц в предыдущей группе.
Возможно, что определенное сокращение фиксируемых атрибутов социальной значимости
указывает не на снижение социального статуса, а на переход из группы максимально социально активных в
области производства и репродуцирования в группу хранителей «традиций», «знаний», «опыта», наконец,
«иждивенцев».
Из Хвалынского I могильника для сравнительного анализа была отобрана группа мужских и детских
захоронений - всего 73.
Первая половозрастная группа - дети до 1 года. Основные черты те же, что и у аналогичной в
Хвалынском II могильнике, но все 4 ребенка сопровождались орудиями. Условный показатель также очень
высок и составляет 3,25 единиц.
Вторая половозрастная группа - дети от 1 года до 10 лет - характеризуется в отличие от подобной в
Хвалынском II могильнике наличием поляризации внутри группы по насыщенности погребального обряда.
Данная поляризация отражена и территориально: погребения, тяготеющие к восточной части могильника,
отличаются большим разнообразием и богатством элементов погребального обряда; детские погребения западной
и северо-западной части могильника преимущественно безинвентарны. Условный показатель составляет 1,7
единиц.
Третья возрастная группа - умершие в возрасте 10-16 лет. В отличие от Хвалынского II могильника,
где аналогичная группа представлена тремя вторичными захоронениями, данная группа, как и предыдущая, по
основным показателям нормативна, поляризация сохраняется, впервые в двух случаях появляется металл.
Условный показатель погребального обряда снижается до 1,6 единиц.
Четвертая возрастная группа - юноши 17-20 лет. Традиции захоронения нормативны. Условный
показатель 2 единицы.
Пятая возрастная группа - мужчины в возрасте 20-30 лет. В отличие от аналогичной в Хвалынском II
могильнике, условный показатель которой очень высок и составляет 3,4 единицы, данная группа обладает
средним для I Хвалынского могильника показателем, равным 2 единицам. Таким образом, престижные
возрастные группы в могильниках не совпадают, что, по-видимому, является весьма важным различием
социальных структур обществ, оставивших эти могильники.
Следующая, шестая возрастная группа (30-40 лет). Уровень престижности погребального обряда,
отражаемый условным показателем составляет также 2 единицы, то есть сохраняется средним.
В следующей группе 40-50-летних мужчин этот количественный показатель чуть поднимается до 2,4
единиц, в то время как в Хвалынском II могильнике после 40 лет он начинает падать до 1,4 единицы. В
погребениях стариков 60-70 лет насыщенность погребального обряда снижается до 0,5 единицы.
Дополнительно хочется отметить, что в последних возрастных группах сохраняется характерная для
Хвалынского I могильника поляризация погребений, особенно заметная на фоне появления ряда «ярких» -
захоронений. Данная группа включает в себя отдельные погребения 6,7 и 8 возрастных групп и не имеет четких
возрастных границ. Она выделяется особым погребальным инвентарем, таким как: медь - в 6 случаях; явные
символы престижа - кольцо, топор с цапфами, скипетр, 2 клыка кабана, 2 флейты; здесь сконцентрирована
большая часть керамики среди мужских костяков. Такое явление свидетельствует о наличии иных, чем возраст,
кр!ггериев стратификации погребального обряда.
На основе проведенного анализа некоторых структур организаций двух могильников представляется
возможным сделать вывод о наличии социальных институтов, основанных на критерии реального возраста в
обществах, оставивших их, однако институты эти имели определенные различия.
Структура Хвалынского II могильника выглядит достаточно стройной и строгой, особенности
погребального обряда могильника во многом определяются отношением умершего к той или иной возрастной
гру ппе. Реальный возраст является основным критерием стратификации погребального обряда, но на ее уровень,
видимо, оказывали некоторое влияние родственные, либо функциональные, либо другие, никак не разрушающие*
возрастную систему, факторы.
В Хвалынском I могильнике из-за сильной поляризации погребений внутри возрастных групп структура
менее стройна и более размыта. Это проявляется в отсутствии четких границ особенностей погребального
обряда, в 5 из 9 возрастных групп уровень погребального обряда остается неизменно средним.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
107
Халяпин М.В. (Оренбург)
О ЮЖНОЙ ГРАНИЦЕ РАСПРОСТРАНЕНИЯ УРАЛЬСКОЙ АБАШЕВСКОЙ КУЛЬТУРЫ
Работа выполнена при поддержке РГНФ (проект N9 02-01-00478а/В)
История изучения памятников абашевской культуры на Южном Урале насчитывает уже достаточно
продолжительный период времени. Еще в начале ХХ-го века был найден ряд бронзовых предметов, в том числе
и украшения, атрибутировать которые правильно удалось только позднее, после раскопок в 1925 г. Абашевского
могильника, когда стало ясно, что речь идет о выделении новой археологической культуры (Смолин В.Ф., 1928).
Предположение о наличии памятников абашевской культуры на Южном Урале было высказано в 1928 г., когда
был опубликован, как абашевский, Верхнее-Кизыльский клад (Bortvin N.N., 1928). Позднее на Южном Урале
была исследована представительная серия погребальных и поселенческих абашевских памятников, в результате
чего постепенно удалось очертить ареал их распространения. В специальных обобщающих работах была дана
характеристика материалов абашевской культуры на Южном Урале (Сальников К.В., 1950; 1954; 1957; 1965;
1966; 1967; Горбунов В.С., 1977; 1986; 1992; Кузьмина О.В., 1992; 1999; 2000).
Уже достаточно давно высказано мнение о своеобразии уральских материалов абашевской культуры, в
связи с чем было предложено их выделение в качестве отдельной баланбашской культуры (Смирнов А.П., 1957).
Постулируя концепцию абашевской культурно-исторической общности, А.Д. Пряхин предложил рассматривать
материалы абашевской культуры на Южном Урале в качестве самостоятельной археологической культуры в
рамках выделяемой им общности (Пряхин А.Д., 1974; 1976; 1977).
Анализируя памятники уральской абашевской (баланбашской) культуры, авторы, как правило, оперируют
материалами современного Башкортостана, которые размещаются в лесостепной полосе, что, в общем-то,
неудивительно, так как именно лесостепь являлась привычной экологической нишей для обитания абашевского
населения. В этой связи представляют интерес новые абашевские материалы, полученные в последние годы в
результате работ археологической экспедиции Оренбургского госпедуниверситета (ОАЭ).
На настоящий момент в Оренбуржье известно 12 археологических памятников уральской абашевской
культуры, которые располагаются в подзоне северной степи (рис. 1), смыкаясь с массивом лесостепных
памятников Башкортостана. Наиболее значительное скопление абашевских памятников фиксируется в бассейне
|). Самары, в основном, в левобережье правого притока - р. Ток. Наряду с широко известным грунтовым
(бескурганным) могильником у Никифоровского лесничества (Васильев И.Б., Пряхин А.Д., 1979), здесь
исследована и серия поселенческих комплексов. Абашевские материалы найдены на I Ивановском, Токском и
II Сухореченском поселениях (Моргунова Н.Л., Порохова О.И., 1989). Разведочными работами открыты 1
Пушкинское поселение, Карьяповское поселение и бескурганный могильник, находившийся на энеолитическом
поселении. К сожалению, памятники около с. Карьяпово, располагавшиеся на соседних песчаных дюнах,
практически разрушены. Подъемный материал с территории некрополя представлен разрозненными
человеческими костями, фрагментами посуды, каменными предметами, медными бляшкой-розеткой и пронизью.
Костяные и каменные орудия, а также многочисленные фрагменты абашевской керамики происходят с
территории Карьяповского поселения.
Остальные абашевские памятники Оренбуржья связаны с бассейном р. Урал.
В левобережье р. Сакмары, правого притока р. Урал, у подножия Губерлинских гор, около с. Ибрагимово,
исследовано несколько погребальных памятников, содержавших разнокультурный материал. Абашевские
захоронения раскопаны в 4 курганах III Ибрагимовского курганного могильника (Денисов И.В. и др., 2001).
Насыпи земляные, округлые в плане, диаметром от 7 до 16 м и высотой от 0,13 до 0,5 м. В кургане 4 над
центральной частью насыпи зафиксирован каменный «панцирь». На подкурганной площадке присутствуют
одна или две могилы. Ямы неглубокие, прямоугольных очертаний, ориентированные по линии СВ-ЮЗ.
Погребение Ибрагимово III2/2 совершено на уровне древнего горизонта в прямоугольном каменном сооружении.
Характер ингумации установить сложно, так как все могилы разрушены, хотя, исходя из сохранившихся in situ
костей нижних конечностей взрослого индивида в погребении 1/1, можно предполагать вытянутую на спине
позу и ориентировку костяка головой на СВ. В могилах присутствуют кости крупного и мелкого рогатого скота.
Инвентарь представлен абашевской керамикой, каменными черешковыми наконечниками стрел, серебряными
и бронзовыми нашивными бляшками, рифлеными и реберчатыми пронизями, миниатюрной очковидной
подвеской и золотой желобчатой височной подвеской в полтора оборота. III Ибрагимовский курганный могильник
пока является самым юго-восточным памятником уральской абашевской культуры.
Интересная группа памятников исследуется с 1997 г. экспедицией ОАЭ в среднем течении р. Салмыш,
правого притока р. Сакмары.
В I Белозерском курганном могильнике раскопано 3 из 13 курганов, расположенных на первой над¬
пойменной террасе левого берега старицы р. Салмыш (Халяпин М.В., 2000). Насыпи уплощенные, диаметром
12-16 м и высотой от 0,3 до 0,6 м. Подкурганные сооружения представлены мощными каменными кольцами из
поставленных на ребро массивных плит. В центральной части, как правило, располагались одна или две крупные
могилы. В двух курганах, на периферии, под каменными выкладками, обнаружены камеры небольших размеров.
Надмогильные и внутримогильные конструкции представляли собой каменные выкладки, ящики, иногда
сооруженные на уровне древнего горизонта. Ямы прямоугольной формы со скругленными углами, незначительно
углубленные в материк. Погребальные сооружения ориентированы по линии СЗ-ЮВ. Практически все

108
Материалы международной научной конференции
захоронения разрушены, поэтому реконструировать способы обращения с телами умерших не удалось. В одном
случае можно предполагать захоронение по обряду трупосожжения, совершенного на стороне. В ряде случаев
на дне ям были зафиксированы остатки органических подстилок, мел и охра. Отмечено практикование огненных
ритуалов, встречались находки остатков жертвоприношений и заупокойных тризн в виде отдельных костей
животных. Погребальный инвентарь представлен глиняной посудой и бронзовыми украшениями: пронизями,
желобчатыми височными подвесками в 1,5 или 2 оборота. Один из сосудов был отремонтирован посредством
бронзовой скобы.
В 13 км южнее I Белозерского могильника, ниже по р. Салмыш, у подножия горы Березовой, близ с.
Буланово, открыт комплекс из поселения и бескурганного некрополя эпохи бронзы (Халяпин М.В., 2001; 2002;
Моргунова Н.Л., Халяпин М.В., 2002; 2003). На II Булановском поселении с момента начала работ раскопано
около 650 кв. м площади. Тремя раскопами вскрыты материальные остатки двух культурных слоев: уральской
абашевской культуры среднего бронзового века и срубной культуры позднего бронзового века. В отличие от
поселка срубного времени абашевский пока еще изучен слабее. Кроме керамики с абашевским временем
достаточно уверенно можно связать пока только находку бронзового витого перстня.
В могильнике у горы Березовой с начала работ раскопано более 620 кв. м. площади, исследовано 9
погребений, 2 каменных вымостки, 1 каменная ограда и 3 жертвенных комплекса. Все исследованные
погребальные комплексы некрополя у горы Березовой стратиграфически подразделяются на три
хронологических горизонта.	*
Ранний период функционирования могильника связан с соответствующим ранним слоем поселения и
представлен мощной каменной оградой овальной в плане формы, сооруженной в позднеабашевское время.
Единственное центральное захоронение в ограде было ориентировано на 3 и сопровождалось оригинальным
сосудом. С уровня древней дневной поверхности происходят находки представительной серии абашевской
керамики, а также бронзового ножа, сочетающего в себе типологические признаки ножей катакомбного и
абашевского круга.
Вторая хронологическая группа погребений, наиболее яркая и представительная, совершена в
предсрубное время. Зафиксированы случаи прямой вертикальной стратиграфии с абашевскими материалами.
Погребения этого времени с уникальным для Степного Приуралья инвентарем сейминско-турбинского облика
были обнаружены впервые, среди прочих комплексов было исследовано богатое захоронение литейщика
(Халяпин М.В., 2001).
Третья хронологическая группа материалов представлена пока одним жертвенным комплексом срубной
культуры.
Самым южным памятником уральской абашевской культуры в Степном Приуралье является Родниковое
поселение (Порохова О.И., 1984), расположенное в 70 км западнее г. Оренбурга, в правобережье среднего течения
р. Урал. Родниковое поселение является на сегодняшний день одним из наиболее изученных в Оренбуржье
многослойных бытовых памятников, общая вскрытая площадь которого составила более 1200 кв. м. Значительная
коллекция абашевской керамики найдена в одном горизонте с петровской керамикой.
Исходя из анализа погребально-поминальной практики, керамического и вещевого комплекса материалы
абашевской культуры из Степного Приуралья следует датировать позднеабашевским временем, синхронизируя
их с поздними абашевскими памятниками Башкортостана, такими, например, как II Ахмеровский, Береговский,
III Красногорский, Русско-Тангировский, Тугаевский и др. Проанализировав материалы абашевской культуры
Среднего Поволжья и Южного Урала, О.В. Кузьмина проследила динамику развития абашевского культурного
комплекса, что позволило ей синхронизировать позднеабашевские некрополи с Турбинским могильником
(Кузьмина О.В., 1999; 2000).
Полученные в последние годы работами ОАЭ новые данные позволяют говорить о продвижении
абашевского населения на позднем этапе глубоко в степь, вплоть до р. Урал (Халяпин М.В., 1998; 2000; 2001).
Находки последних лет позволяют предполагать наличие контактов в Степном Приуралье между абашевским и
позднекатакомбным населением (Халяпин М.В., 2001; 2002; Моргунова Н.Л., Халяпин М.В., 2003).

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
109
РАННИЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Бернц В. А. (Ижевск)
ЗАБОРЬИНСКИЙ МОГИЛЬНИК IV В.Н.Э. И ЕГО МЕСТО В АРХЕОЛОГИИ ПРИКАМЬЯ
Памятник занимает место на вершине слабо выраженного холма коренного берега р.Кырыкмас высотой
до 25 м, находится в центре деревни, вблизи здания начальной школы (снесено в 1990-х гг.). Вся площадка
могильника занята усадьбами и огородами, здесь же проходит грунтовая дорога, линия ЛЭП. Памятник известен
с 1893 г., когда в работе А.А.Спицына “Приуральский край” были опубликованы первые сведения о находках
человеческих костей около часовни д.Заборье. Позднее, в 1920-х гг. при постройке здания начальной школы,
находили человеческие кости и бронзовые вещи.
Изучение могильника началось в 1983 г. разведочным отрядом Камско-Вятской археологической
экспедиции под руководством Н. Л .Решетникова, который в 10 м от здания начальной школы заложил разведочную
траншею, где на глубине 0,2 м было зафиксировано 3 погребения. Захоронения были датированы IV в.н.э. и
отнесены к мазунинской археологической культуре.
Исследования памятника были продолжены в 2002 г., когда на двух раскопах было изучено 27 погребений
(нумерация могил продолжает нумерацию 1983 г.). Общая площадь раскопок составила 273 м2.
На раскопе I (площадь 164 м2) были зафиксированы очертания 17 могильных ям, нескольких поздних
ям и столбиков, служивших, вероятно, опорами для изгороди или забора; одна из поздних ям нарушает погребение
№10. На раскопе выявлено очертание поздней траншеи, которой нарушены погребения №№ 4, 5, 6, 13. На
раскопе II (площадь 109 м2) зафиксированы очертания 10 захоронений, часть из которых (№№ 22,23,24,25,27)
нарушена сохранившимися тумбочками фундамента школы.
Практически все погребения имели подпрямоугольную в плане форму (часто с закругленными углами),
отвесные стенки, плоское дно. Одна могила (№19) имела расширение в южной половине, пять могил
(№№23,25,26,28,29) - скошенные торцы (один или оба), захоронение №15 - скошенные стенки. Все погребения
отличались меридиональной ориентировкой: С-Ю - 6 захоронений (одно с отклонением к 3), СВ-ЮЗ - 6, ССВ-
ЮЮЗ- 15.
Из 27 захоронений 5 были пустыми (кости и вещи отсутствуют), в 10 могилах погребальный инвентарь
не зафиксирован (кости сохранились) и лишь в 12 ямах умершие были погребены вместе с инвентарем. В 9
случаях зафиксированы остатки погребальных конструкций - дощатых настилов, иногда с верхними
перекрытиями. В могиле №23 умерший, возможно, был захоронен в ящике.
Все захоронения индивидуальные, за исключением могилы №4, в которой обнаружены взрослый и,
возможно, подросток. Умершие были уложены, как правило, вытянуто на спине, руки вдоль тела, головой в
северном направлении: на С - трое умерших, на СВ - пятеро, на ССВ - тринадцать. Исключение составляют
погребения №28 и №29. В могиле №28 умерший был уложен вытянуто на спине, руки вдоль тела, левая нога
согнута вправо (соприкасалась с правой бедренной костью чуть выше колена), головой на Ю. В погребении
№29 умерший был уложен вытянуто на спине, руки вдоль тела, левая нога согнута вправо (колени соприкасались),
головой на ССВ.
Погребальный инвентарь найден в 12 погребениях (№№13-16, 22-24, 26-30). В двух могилах
присутствует только по одной категории инвентаря: стеклянные бусы (№16) и железный нож (№23). В двух
захоронениях обнаружены фрагменты головных уборов. В могиле №24 головной убор лежал слева в области
груди. Он представлял собой кожаный ремешок шириной 2,0-2,5 см, длиной не менее 35 см, украшенный
круглыми бронзовыми бляшками-накладками и, по одному краю, некрупными бронзовыми пронизками. В
погребении №29 на ногах погребенного расчищены две бронзовые височные подвески (одна на правой бедренной
кости, другая - на костях голени правой ноги), стеклянные бусы, стеклянный многочастный бисер и бронзовая
накладка, которые, скорее всего, являются остатками головного убора, брошенного на ноги умершей (?) перед
засыпкой могильной ямы. Вероятная длина головного убора 70-80 см.
В 8 могилах расчищены жертвенные комплексы (ж/к), уложенные либо у головы (справа - 2 случая,
слева - 1 случай), либо у ног (справа - 4 случая, слева - 1 случай). В состав жертвенных комплексов входило от
2 до 11 категорий инвентаря. Преобладают украшения: бронзовые височные подвески (8 ж/к), стеклянные бусы
(8 ж/к), бронзовые бабочковидные фибулы (5 ж/к), бронзовый и железные браслеты (5 ж/к), стеклянный бисер
(4 ж/к), бронзовые перстни (3 ж/к), гривны (2 ж/к), подвески (2 ж/к), накладки (2 ж/к), пронизки (1 ж/к), цепочка
с бронзовой подвеской (1 ж/к). Орудия труда представлены железными шильями (5 ж/к; одно в деревянном
футлярчике) и железным ножом (1 ж/к). В 4 случаях под вещами обнаружены фрагменты бересты, вероятно, ют
коробочек, куда были уложены вещи; в погребении №24 под вещами найдено хорошо сохранившееся дно
берестяной коробочки с отверстиями по краю.
Пояса обнаружены в 5 захоронениях, еще в 2 погребениях наличие поясов можно предполагать: в
могиле №14 в области левого плеча расчищена железная пряжка, в могиле №26 - поясная накладка из раковины,
лежавшая справа в области таза.
Поясные наборы состояли из раковины и бронзовых накладок (погребение №22), раковины, бронзовых
накладок и железных наборных наконечников (погребения №№13,15), раковины (1 или 2 экз.), бронзовых
накладок, раковины и железных наборных наконечников (погребения №№24,30). Общее количество раковин

по
Материалы международной научной конференции
на одном пояса колеблется от 1 до 3 экз. Основой поясов была кожаная лента шириной 4,0-5,0 см, длиной 95,0-
115 см (в погребении №22 длину пояса определить сложно, так как наконечник не обнаружен).
Все пояса лежали вытянуто вдоль тела умерших, от плеча (локтя) к колену (стопе), либо справа (3
пояса), либо слева (2 пояса). Два пояса с количеством раковин более 1 экз. лежали справа вдоль тела погребенного:
в погребении №24 (2 раковины) одна раковина лежала в области таза, вторая - у колена, в могиле №30 (3
раковины) две раковины обнаружены на плечевой кости, одна - у бедренной кости (ближе к колену).
В погребении №22 на левом плече обнаружены фрагменты кожаных ножен с фрагментами железного
ножа, украшенные бронзовыми накладками. Очевидно, ножны были прикреплены к поясу, который был уложен
слева вдоль тела погребенного.
Обувные наборы зафиксированы в 2 погребениях. Они представляли собой узкие, шириной 2,0-3,0 см,
кожаные ремешки, украшенные бронзовыми накладками, железными пряжками и железными наконечниками.
Кроме вышеперечисленного, на могильнике найдены железная пряжка, железный нож, фрагмент
железной вещи и 5 костяных наконечников стрел (погребение №14), бронзовая бляшка-накладка, железное
шило и бронзовая сюльгама (погребение №29).
Памятник датируется IV в.н.э. и относится к мазунинскому этапу чегандинской культуры пьяноборской
культурно-исторической общности, на что указывает погребальный инвентарь (в частности, железные с
бронзовой обмоткой и бронзовые височные подвески в виде знака вопроса средних размеров^ диаметром
кольца 3,0-3,5 см, бронзовые бабочковидные фибулы, раковины, кожаные ножны с бронзовыми накладками,
бронзовые поясные накладки) и некоторые элементы погребального обряда (такие, как наличие в погребениях
вытянутых вдоль тела умерших кожаных поясов и жертвенных комплексов). Не вызывает сомнений тот факт,
что исследованные погребения Заборьинского могильника оставлены местными племенами, носителями
традиционной культуры, характерной для территории Удмуртского Прикамья.
Богданов Л. В. (Ижевск)
К ИСТОРИОГРАФИИ ПРОБЛЕМЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ И ЭТНИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
ОБЪЕКТОВ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ В ПРИКАМЬЕ
Первым исследователем, связавшим памятники Прикамья I тыс. н.э. с историческими событиями эпохи,
а конкретно с вторжением гуннов в Восточную Европу, был А.В.Шмидт, выделивший группу памятников
“харинского” типа. Объединение памятников Верхнего Прикамья (харинские) и низовьев р. Белой (бахмутинские)
в одну группу позволило ему говорить об их близости и общем финно-угорском происхождении (Шмидт А.В,
1929, с. 16-25). А.П.Смирнов, не разделяя взгляды А.В.Шмидта на пришлое происхождение этого населения,
также отмечал “харинский период” как переходный и оказавший несомненное воздействие на сложение самого
населения и его культур. По его мнению, погребальный инвентарь курганов Качки и Харино “свидетельствует
о приходе на Каму новых этнических групп сарматских племен” (Смирнов А.П., 1952, с.80).
Если А.П.Смирнов прямо не связывал появление новых иноэтничных элементов с событиями эпохи
великого переселения народов (ВПН), то О.Н.Бадер, поддерживая основные положения А.В.Шмидта, говорил
о том, что “появление харинских времен в Прикамье связано с тем грандиозным движением, в которое пришли
племена степного юга в эпоху великого переселения народов”, усматривая сходство керамики харинских
памятников с керамикой “западно-сибирского и гуннского типа” (Бадер О.Н., 1953, с.75). Памятники,
объединенные А.В.Шмидтом в “камско-бельскую” группу трактовались О.Н.Бадером как свидетельство
проникновения харинских племен из степей Южного Приуралья вдоль западных склонов Урала (Бадер О.Н.,
1953, с.76). По его мнению, миграция была облегчена “свершившимся к тому времени сдвигом к северу
ландшафтных зон” и связана с наступлением засушливого периода. Определяя этническую принадлежность
пришельцев, О.Н.Бадер предполагая, что “в харинских племенах есть основания видеть представителей угорской
этнической группы” (Бадер О.Н., 1953, с.77). Большое внимание данному вопросу уделял В.А.Оборин. Он
считал, что угорский этнический компонент лег в основу ломоватовской культуры на ее харинском этапе (Бадер
О.Н, Оборин В.А., 1958, с.141).
Точку зрения о сарматской принадлежности харинских могильников Прикамья (Качка, Харино и др.)
подвергал критике В.Ф.Генинг, считая, что эти памятники оставлены угорским населением, переселившимся в
Приуралье из Западной Сибири и Зауралья (ГенингВ.Ф., 1959, с.208; 1961, с.35) и послужившим катализатором
для складывания в III в. на всей территории Прикамья новых археологических культур. Противоположную
точку зрения по отношению к позиции В.Ф.Генинга занял Н.А.Мажитов. Признавая наличие угорского
компонента в составе населения прикамского региона, он категорически отрицал возможность какого либо
проникновения угров извне. При этом он полагал, что “Западное Приуралье угры заселили еще задолго до
первых веков нашей эры” (Мажитов Н.А., 1968, с.74-83).
Дискуссионность вопроса о происхождении археологических культур Прикамья в 1950-60-е гг.
объясняется не только наличием противоположных точек зрения на развитие местного населения, которые
условно можно назвать “миграционной” и “автохтонной”, но и относительной прямолинейностью в подходе к
анализу материала со стороны оппонентов и, соответственно, в реконструкциях. Изучение хода дискуссии
показывает также, что до начала 1970-х гг. она велась при отсутствии достаточно прочной источниковедческой

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
111
базы и взгляды исследователей менялись по мере накопления ими новых материалов.
Расширившаяся с конца 1960-х - начала 1970-х гг. источниковая база заставила исследователей
пересмотреть свои взгляды на вопросы этнической истории прикамского региона. Так, В.Ф.Генинг изменил
свою трактовку периода 1II-V вв. как времени массового притока иноэтничного населения в Прикамье,
характеризуя теперь этот этап как “дальнейшее развитие местного населения, сопровождавшееся значительными
внутренними перегруппировками и перемещениями”. При этом, хотя им и подтверждался приток в Приуралье
различных племен неуральского происхождения, В.Ф.Генинг относил этот процесс уже к V в. н.э., признав
свою прежнюю точку зрения ошибочной (Генинг В.Ф., 1972, с.221 -222). При характеристике этнической ситуации
в Прикамье в эпоху великого переселения народов В.Ф.Генингом отмечалось также, что “в процессе
взаимоассимиляции преобладающими остаются пермские элементы (ломоватовская, поломская, отчасти
неволинская АК и др.)” в Северном Прикамье, а в Южном “преобладающими оказываются пришлые
племена”(Генинг В.Ф., 1990, с.26). Можно констатировать, что до недавнего времени события ВПН связывались
исключительно с гуннским движением в Восточную Европу и соответствующими компонентами в составе
местного населения (сарматы, угры, тюрки, западно-сибирское население), следовательно и внимание
исследователей обращено преимущественно на роль этих компонентов.
В настоящее время открываются более широкие возможности для интерпретации этих материалов.
Так, В.Ф.Генинг отмечал аналогии украшениям из Тураево в круге причерноморских изделий и их сходство с
Черняховскими. Группу, оставившую памятник, он определял как оторвавшуюся от гуннов перед нашествием
на причерноморские степи в 370г., и отмечал их близость к именьковскому кругу памятников (Генинг В.Ф.,
1976, с.104-108). А.Х.Халиков писал, что “не исключено, что они были оставлены тюркоязычными племенами
западносибирского и северо-среднеазиатского происхождения, сдвинутые с места гуннским нашествием”,
отождествляя позже их и с самими гуннами (Халиков А.Х., 1971, с.31). Г.И.Матвеева отмечала сходство
погребального обряда Тураевского могильника с княжескими погребениями пшеворской культуры (Матвеева
Г.И., 1986, с. 158-172). Р.Д.Голдиной предполагалось сарматское либо славянское происхождение тураевцев
(Голдина Р.Д., 1996, с.27). С.Г.Боталов интерпретировал курганные комплексы могильников типа Тураевский,
Кудаш как доказательство наличия более значимой группы “военизированного населения”, своеобразной местной
фужины (Боталов С.Г., 1999, с. 156). И.Ю.Пастушенко определяет основу этой дружинной группировки как
‘готские или этнически близкие им племена” (Пастушенко И.Ю., 1998, с Л 87-188). С.Р.Волков, выделяя группу
памятников по присутствию в них комплекса защитного вооружения (Первомайский, Тюм-Тюм, Худяковсий,
Суворовский, Тарасовский, Нивский, Кудашевский, Тураевский могильники), на основании анализа
содержащихся в погребениях шлемов, обратил внимание на европейское происхождение группы населения,
оставившей эти памятники (Волков С.Р, 1996, с. 187-188).
По мнению Р.Д.Голдиной “фиксируется по меньшей мере три волны миграций в Прикамье”. Первые
две из них связаны с гото-славянским миром (1-я - конец III - начало IV вв., 2-я - конец IV-V вв.), население
оценивается ею как цротославянское, прошедшее по Волге до Южного Прикамья и бассейна Вятки. Третья
волна связана с перемещением из Зауралья части населения саргатской культуры, вызванным столкновением
саргатцев с гуннами и уходом на новую территорию. Пришлое население третьей волны определяется как ею
преимущественно угорское (Голдина РД., 1999).
Таким образом, впервые связь памятников Прикамья с историческими событиями эпохи отмечена в
работах исследователей начиная с 1920-х гг., и ранние этногенетические реконструкции носили достаточно
прямолинейный характер (“автохтонная” и “миграционная” теории). В вопросе об этнической принадлежности
населения существуют определенные разногласия. Так, местное население в разные годы определялось как
угорское либо финно-пермское, а пришлое связывалось с тюрками, сарматами, сармато-аланами, уграми,
палео сибирцами, саками-усунями. Со временем, с 1970-х гг., благодаря появлению новых данных, позиции
оппонентов (представляющих “автохтонную” и “миграционную” концепции) сближаются. С 1980-х гг.
фиксируется и активно разрабатывается второе направление продвижения пришлого населения в Прикамье
(гото-сарматский круг древностей). Появляются новые возможности в области этнических реконструкций:
помимо ставших уже традиционными методов этнографических параллелей, антропологического и
лингвистического анализов широко используются новые методики (например, металлографический анализ
материала).
Губайдуллин А.М. (Казань)
О ФОРТИФИКАЦИИ ГОРОДИЩ РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА ПОВОЛЖЬЯ '
Статья написана при поддержке гранта №01-1.16-171 Академии наук РТ И Фонда НИОКР
Оборонительные сооружения древности играли значительную роль в истории и материальной культуре
различных народов. По ним можно судить об уровне развития экономики и технических навыках населения их
создавших. Также определяется и уровень военной и военно-инженерной мысли, ступень в ее эволюции.
Возможно проследить и влияние в этой области со стороны окружающего мира или его отсутствие.
Рассмотрение укреплений городищ раннего железного века, расположенных на довольно значительной
территории, позволит выявить пути их развития, различия и сходства в конструкциях и типах. В результате

112
Материалы международной научной конференции
многолетних исследований, проведенных в Поволжье, накоплен значительный материал по данной теме. Здесь,
в большей мере, рассматриваются памятники, расположенные в среднем течении р. Волги и ее притоков. Они
относятся к различным археологическим культурам, имеющим свои корни, эволюцию и контакты.
Соответственно, различными являются и некоторые типы городищ, а также их оборонительные линии и
внутривальные (и другие) конструкции.
Для наиболее всестороннего анализа, в первую очередь, необходимо рассматривать природно¬
географические условия различных территорий, на которых расположены группы тех или иных памятников.
Важным является и выяснение топографических особенностей городищ и окружающей их местности.
Расположение поселений на высоких участках берега несомненно служит их лучшей защите. Точка же
зрения о вынужденном переходе населения с низко находящихся стоянок на возвышенности, обусловленного
увеличением влажности и подъема уровня вод, не может быть признана убедительной. Их колебание не могло
быть столь значительным. Некоторые стоянки эпохи неолита, например, были выявлены на высоких мысах,
вплоть до 40-50 м. Здесь, пожалуй, можно говорить о влиянии (и все, что с этим связано) каких-то новых,
изменившихся условиях в карте расселения различных племен, увеличения их численности и др. В то же время,
утверждение о появлении первых укрепленных поселений в средней полосе только в раннем железном веке
является неверным. Необходимо учитывать и то, что на пустом месте ничто никогда не возникало. Видимо,
здесь имели место какие-то дополнительные факторы в виде влияния извне, пусть даже опосредованного,
заимствования и «вливания» в какой-либо форме.
По данным К.А. Смирнова городища Верхней Волги по своему расположению подразделяются на две
группы - находящиеся над крупной водной магистралью и хорошо видимые с воды и находящиеся на мелких
притоках в системе оврагов. Какую-либо закономерность здесь проследить трудно. Примерно также
располагаются укрепленные поселения Среднего Поочья. На севере региона они сосредоточены в районе
современного г.Касимова, Великого озера или тяготеют к р.Ока. На юге значительная их часть расположена
вдоль р.Оки или ее правых притоков. Многие из этих памятников находятся в пограничье лесной и лесостепной
зон, прикрывая внутренние пространства вдоль степных коридоров. Однако, здесь нельзя говорить о какой-то
согласованности действий и, тем более, централизации в плане обороны, т.к. это характерно лишь для
государственных образований.
В отличие от вышеприведенных поселений, городища ананьинской общности устраивались по берегам
только крупных рек (преимущественно Волги и Камы) или в устьях небольших речек и ручьев, впадающих в
них. По данным В.Н. Маркова, исключение составляет только один памятник (Кирюшкин городок), находящийся
в 1,5 км от Камы.
Планировка укрепленных поселений данных регионов также в большей или меньшей мере различна.
На Верхней Волги к III в. до н.э. мысы занимаемые городищами начинают ограждаться линиями из 2-3 рядов
валов, которые (схема 2/2) устраиваются не только с напольной стороны, но и вдоль подножья и по склону.
Иную планировку имеют памятники Среднего Поочья. Некоторые укрепленные поселения городецкого
времени состоят из двух частей - т.н. «цитадели» и «предместья» (например, Кривельское II и Марьинское).
Варьирует и количество валов и рвов (от схемы 1/1 до 3/3). Довольно разнообразны и типы городищ. Не смотря
на то, что большинство их относится к мысовым, имеется и определенное количество поселений, расположенных
на останцах, холмах, дюнах, примыкающих одной стороной к обрыву или краю террасы и сложномысовые.
Этого, однако, не скажешь о памятниках ананьинской общности. Они более просты по устройству и
расположению.
Дерево-земляные оборонительные конструкции Верхней Волги и Среднего Поочья, в основном, сходны.
Здесь использовались тыновые стены по валу и краю мыса, ряды обмазанного глиной плетня и т.н. «жилые
стены». Кроме того, на некоторых памятниках городецкого времени фиксируются наклонные надолбы. На
ананьинских же городищах выявлен только частокол и ряды плетня с грунтовой присыпкой.
Следует полагать, что население, оставившее вышеприведенные памятники, не существовало
изолировано от окружающих территорий. На Верхней Волге, по мнению К.А. Смирнова, сказывалось влияние
балтских племен. В Среднем Поочье, особенно в южной его части, несомненно прослеживаются заимствования
со стороны среднедонской группы так называемой «скифообразной» культуры. Возможно, какие-то
заимствования (традиции?) имели место и на территории распространения ананьинских памятников; какие и
откуда - вопрос дальнейших исследований.
Гуцалов С.Ю. (Челябинск)
ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ СИТУАЦИЯ В СТЕПЯХ ЮЖНОГО УРАЛА В КОНЦЕ VI-V ВВ. ДО Н.Э.
Одной из задач археологических исследований является выявление этнических процессов,
происходивших в древности. В скифо-сарматской археологии с конца 40-х гг. XX столетия аксиоматически
закрепилось мнение Б.Н. Гракова о том, что в Южном Приуралье в конце VI-V вв. до н.э. обитали известные
по античным источникам племена савроматов. Однако, накопление данных полевых исследований привело к
тому, что в конце 70-х гг. ушедшего столетия К.Ф. Смирнов предположил существование на территории
Приуралья, в районах, граничащих с Нижним Поволжьем савроматов, восточнее их - дахо-массагетского массива
племен, а еще восточнее - исседонов (1980). Однако, представляется, что ситуация была еще сложнее. На

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
113
сегодня в Южном Приуралье выявлено несколько районов, обладающих сложным культурным и, скорее
всего, этническим обликом. Это позволило автору ранее высказать мысль о присутствии в регионе не
менее 3-х этнических компонентов, в том числе - скифского. При этом, ведущую роль в процессах
этнокулыурогенеза в Западном Казахстане в VI-I вв. до н.э. играли скифы (Гуцалов 1998). Раскопки последних
двух лет в Западно-Казахстанской области Республики Казахстан представляют значительный интерес в плане
решения вышеназванной проблемы.
В 2002 г. отрядом ЗККАЭ под руководством М.Н. Сдыкова и А.А. Бисембаева исследовались
курганы воинско-жреческой элиты древних кочевников на крайнем востоке области у с. Лебедевка, и на
могильнике Кырыкоба II недалеко от излучины р.Урал в 80 км от г.Уральска. Наряду с такими общими
обрядовыми признаками, как захоронения в сложных склепах, возведенных из сырцового кирпича,
ритуальные захоронения лошади у края могильной ямы головой на север, данные некрополи по целому
ряду элементов погребального ритуала отличаются друг от друга.
Так, в захоронениях у Лебедевки в качестве деревянных подкурганных сооружений фиксируются
только бревенчатые накаты, ямы отличает простота форм, а среди ориентировок покойников характерна
западная, и один раз отмечена северная.
В то же время, деревянные подкурганные сооружения в могильнике Кырыкоба II -шатрового
типа со столбовыми конструкциями, как под курганом, так и в могильной яме; зафиксирована могила с
дромосом. Кроме того, в ходе раскопок наших коллег в 2001 г. в данном могильнике было раскопано т.н.
«святилище огня». Из ориентировок погребенных здесь известны, пока, южная и юго-восточная.
Поиск аналогов обрядовым сооружениям из Лебедевки и Кырыкоба II привел к отдаленным друг
от друга регионам. Так, лебедевские погребальные комплексы имеют наибольшую близость с памятниками
савроматской (блюменфельдской) культуры Нижнего Поволжья VI-IV вв. до н.э., для которых, в качестве
деревянных; подкурганных конструкций, характерны только деревянные накаты; наблюдается простые могильные
ямы и абсолютное господство западной ориентировки погребенных (Очир-Горяева 1988). Близкие параллели с
культурой древних кочевников Поволжья имеются и в заупокойном инвентаре. Так, костяной вток из
кургана № 1 могильника Лебедевка III имеет наибольшее сходство с аналогичной находкой из могильника
Блюменфельд в Нижнем Поволжье (Смирнов 1964).
Курганы же Кырыкобы, как в обряде, так и в инвентаре, имеют наибольшее сходство с памятниками
кочевников Приаралья VII-VI вв. до н.э., в 1-ю очередь из могильника Уйгарак. Это сходство проявляется в
наличии: 1) деревянных столбовых конструкций, как подкурганных, так и могильных; 2) «святилищ огня»;
3) коллективных захоронений на погребенной почве; 4) южного сектора ориентировок (Вишневская 1973).
Приаральские параллели кырыкобинским находкам есть и среди предметов материальной культуры -
единственный аналог парадному мечу, обломки которого были найдены в основном погребении кургана
№ 18, имеется в могильнике Тагискен (Итина 1992).
Кроме того, следует заметить, что вещевой набор, как из-под Лебедевки, так и из Кырыкобы,
указывает на скифское направление культурных связей кочевников Приуралья. Если в Кырыкобе, своеобразным
этнокультурным маркером являются бронзовые нащечники из комплектов конской узды, то в Лебедевке,
таковыми являются: бронзовое зеркало «ольвийского типа», золотые подвески, нашивные бляшки в виде голов
оленей от женского головного убора. Данное наблюдение показательно в плане престижности культурных связей
западноказахстанских номадов со Скифией в указанное время.
Анализ материалов раскопок курганов древних кочевников из лебедевских могильников и курганов
Кырыкобы, показал наличие различных векторов их культурных, а значит, этнических, связей. Причем
рассматриваемые памятники не соприкасаются с регионами-донорами, а находятся на значительном
удалении от них в окружении других этнокультурных массивов. Хотелось бы обратить внимание на то, что
достаточно сильное приаральское влияние на территории Уральского левобережья наблюдается в курганах у
оз. Челкар, в то же время в таких могильниках как Алебастрово 1,11 и Барбастау I-III наблюдается
сходство с савроматской (блюменфельдской) культурой Нижнего Поволжья. Примерно такая же ситуация
наблюдается и среди памятников бассейна Илека, где курганы кочевой элиты такие как, скажем, Бесоба,
Сынтас - в верховьях реки, имеющие в обряде явные массагетские параллели, непосредственно граничат
с курганами могильника Танаберген II, где ощущаются влияние культуры кочевников Нижней Волги.
Аналогичная картина просматривается и в зоне к северу от р. Урал в ее среднем течении. В погребальных
памятниках данного региона заметно большее сходство с памятниками Нижнего Поволжья. Однако и здесь
имеются погребальные комплексы, в которых наблюдается сильное приаральское влияние: к. 3 мог-ка
«Алебастрова гора» у Оренбурга, а также целый ряд погребальных памятников в могильниках Березки и
Новоберезовский на территории Самарской Луки (Мышкин, Скарбовенко, Хохлов 2000, с.71-84).
Все вышеизложенное позволяет предполагать мозаичную этнокультурную карту южноуральских
степей в конце VI-V вв. до н.э. Данный факт, в принципе, необходимо связывать с процессами освоения
кочевниками новых земель в середине-конце VI в. до н.э. Причем хронологический приоритет в освоении
пастбищных пространств Южного Урала, безусловно, принадлежал скифам Северного Кавказа и
Причерноморья, а племена приаральских номадов, мигрировали на рассматриваемую территорию лишь в
конце VI в. до н.э., в результате военного давления Ахеменидов.
ЛИТЕРАТУРА
Вишневская 1973. Вишневская О. А. Культура сакских племен низовьев Сырдарьи в VII-V вв. до н.э. по
материалам Уйгарака. М.

1)4
Материалы международной научной конференции
Гуцалов 1998. Гуцалов С.Ю. К проблеме генезиса культуры кочевников Южного Приуралья VII-II вв.
до н.э. (методологический аспект) // Урал в прошлом и настоящем. Екатеринбург.
Итина 1992. Итина М.А. Ранние саки Приаралья // Степная полоса Азиатской части СССР вскифо-
сарматское время. М.
Мышкин, Скарбовенко, Хохлов 2000. Мышкин В.Н., Скарбовенко В.А., Хохлов А.А. Кочевники
Самарского Поволжья во 2-й половине I тысячелетия до н.э. // Раннесарматская
культура: формирование, развитие, хронология: материалы IV международной конференции «Проблемы
сарматской археологии и истории». Вып.1. Самара.
Очир-Горяева 1988. Очир-Горяева М.А. Савроматская культура Нижнего Поволжья VI-IV вв.до н.э.:
Автореф. канд. ист. наук. Л.
Смирнов 1964. Смирнов К.Ф. 1964. Савроматы. Ранняя история и культура сарматов. М.
Зимина О.Ю. (Тюмень)
К ВОПРОСУ О ДАТИРОВКЕ ДРЕВНОСТЕЙ ПЕРЕХОДНОГО ВРЕМЕНИ ОТ БРОНЗОВОГО К
РАННЕМУ ЖЕЛЕЗНОМУ ВЕКУ НА ТЕРРИТОРИИ НИЖНЕГО ПРИТОБОЛЬЯ
Проблема интерпретации и культурной принадлежности древностей рубежа бронзового - железного
веков Нижнего Притоболья до настоящего времени остается не выясненной. К настоящему времени лишь
небольшой части памятников было определено место в отношении их культурной принадлежности и времени
бытования. Так, например, памятники левобережья Тобола в нижнем течении р. Туры были включены в ареал
распространения' гамаюнской культуры и выделены в тюменский локальный вариант, который характеризуется
своими отличительными особенностями - удаленностью от основного ареала и обособленностью, а также
рядом своеобразных признаков в организации поселений и декоре посуды. [Борзунов, 1992, с. 122-123] Однако,
часть материалов по-прежнему остается вне научного оборота и не получила должного внимания. Во многом
это определяется тем, что большинство этих материалов представлено лишь небольшими разведочными сборами,
а также отсутствием целенаправленных исследований.
Определенную роль в изучении древностей рубежа бронзового - железного веков могут сыграть
памятники, расположенные на правобережье Тобола. Одним из таких памятников является городище Карагай
Дул-1, который на основании сходства планировки и некоторых сходных черт в облике посуды с Андреевскими
городищами 5 и 7 тюменского варианта гамаюнской культуры, был отнесен к переходному времени от бронзы
г железу. Городище Карагай Аул-1 представляет собой комплекс из двух площадок с кольцевой планировкой,
каждая из которых ограничена рвом и валом с расположенными по периметру укреплений наземными
постройками. Охарактеризовать культурную принадлежности памятника на данном этапе исследования
представляется достаточно сложным. Из построек на обеих площадках городища получены два различных по
облику керамических комплекса.
Один комплекс, приуроченный к площадке овальной формы, представлен круглодонными горшками с
приземистым туловом и широкими горловинами. В керамическое тесто добавлялся шамот, в некоторых сосудах
заметна примесь талька. Невысокие шейки имеют утолщение в основании. На шейке, как правило, наносились
горизонтальные, наклонные линии или сетка. Переход к тулову оформлен ямочными вдавлениями, часто в
шахматном порядке. Зона плечиков украшена взаимопроникающими зонами, заштрихованными лентами,
наклонными оттисками, разделенными рядами неглубоких наколов. В большинстве случаев наклонными
описками украшена внутренняя поверхность горловины. Редко сосуды украшались разреженными вдавлениями
оттисков лопаточки. Чаще орнамент выполнен гребенчатым или волнистым штампом. Наиболее близкие
аналогии этот керамический комплекс обнаруживает с материалами иткульской культуры, а именно, со вторым
типом иткульской посуды. Второй тип иткульской посуды считается более ранним. Основные элементы
орнаментации, подтвержд!ающие эти выводы: это сдвоенные ряды ямок - как типичный элемент еще более
ранней гамаюнской культуры, и сложные элементы орнаментальной композиции, наиболее характерные для
орнамента зауральских культур эпохи бронзы. [Бельтикова, 1977, с. 125].
Считается, что основное население гамаюнской культуры приходит в Тагильско-Свердловский район
и Южное Зауралье во время формирования иткульской культуры около VIII - VII вв. до н.э. и проживает на
одной с ней территории. [Бельтикова, Борзунов, Корякова, 1991, С. 103]. При этом ареал иткульских памятников
ие распространяется на восток далее р.Тобол [Бельтикова, 1977, с. 125; Бельтикова, 2002, с. 145]. Отдельные
сосуды, сходные по облику с иткульскими, встречаются на памятниках восточных территорий (Инберень 6 -
на Иртыше, Чича 1 - Барабинская лесостепь), что, по мнению основного исследователя иткульской культуры
Г/В.Бельтиковой, являлось следствием прямых контактов «иткульского населения с этой зоной, причем уже на
папе формирования иткульского очага». [Бельтикова, 2002, с. 151]
Исследования на правом берегу Тобола несколько расширяют ареал распространения иткульской
льтуры и, на наш взгляд, материалы городища Карагай Аул-1 свидетельствуют о том, что отдельные коллективы
осваивали правобережье Тобола.
И, вероятнее всего, освоение происходило также на раннем этапе. Возможно, это было смешанное
. маюно-иткульское, по аналогии с населением Андреевского 7 городища. Однако, характерен тот факт, что на
памятниках правобережья Тобола, по крайней мере, расположенных на берегах р.Тап, не встречается крестовая
> ехника орнаментации посуды, а близкая к иткульской керамика орнаментирована либо гребенчатым штампом,

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
115
1ибо фигурно-штампованной змейкой.
Последние исследования в этом районе позволили получить небольшую серию радиоуглеродных дат
на городище Карагай Аул-1. Серия абсолютных дат, полученная из наземной постройки (2840±30 л.н. СОАН-
49251), межжилищного пространства (2695±75 л.н.СОАН-4616), вала (2625±65 л.н. СОАН-4617) и из ямы с
внешней стороны рва (2635±35 л.н.СОАН-4615) в целом подтверждает предварительные датировки.
Из четырех определений абсолютного возраста памятника у трех дат доверительные интервалы
совпадают в пределах конца VIII - начала VII вв. до н.э., что, в целом, сопоставимо с относительными
датировками иткульской культуры. Совпадения доверительных интервалов отмечены у дат, связанных с
фортификационной системой овальной площадки городища. Собственно постройка, вернее, исследованная ее
часть, датируется более ранним временем - первой половиной IX в. до н.э. При этом одним из объяснений
такого различия в датах могло бы быть то, что первоначально поселение могло быть неукрепленным, а спустя
некоторое время, когда рядом возникло новое поселение, его территория была огорожена валом и рвом. Такое
объяснение напрашивается в связи с различием керамических комплексов двух площадок этого городища.
Однако, ряд обстоятельств препятствует такого рода объяснению на данном этапе исследования. Вторая площадка
городища имеет круглую конфигурацию, жилища расположены по периметру укреплений и несколько построек
в центре площадки. Огорожена системой из двух валов и рва между ними. Керамический комплекс имеет
отдельные черты характерные для баитовской керамики, но в целом облик посуды, полученной на второй
площадке городища Карагай Аул-1, отличается от баитовского [Матвеева, 1989; Зимина, 2003* с.50-52].
Доверительные интервалы дат из исследованной постройки - 2830±25 л.н. СОАН-4613 и 2745±30 л.н. СОАН-
4614 совпадают: в одном случае - с датой из постройки овальной площадки и укладывается в рамки первой
половины IX в. до н.э., во втором случае лежит в пределах конца IX - начала VIII вв. до н.э.
Таким образом, исследования, проводимые в последнее время на правобережье Тобола,
свидетельствуют о том, что на этой территории на рубеже бронзового - железного веков обитали коллективы,
близкие по облику материальной культуры гамаюно-иткульским (характер организации жилой среды поселков
и облик посуды) однако, не использовавшие крестовый штамп в оформлении посуды). Они достаточно близко
сосуществовали другим населением, культурная принадлежность которого нами пока не определена, в период
IX - VII вв. до н.э. Подтвердить либо опровергнуть эти выводы может увеличение числа радиоуглеродных
определений, которое позволит выстроить более убедительную колонку дат, либо ряд датирующих вещей,
которые, к сожалению, до настоящего времени не были найдены.
Кайдалов А. И, Шилов С.Н., Маслюженко Д.Н. (Курган)
АВАРИЙНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ УСТЬ-УТЯТСКОЕО ГОРОДИЩА-1 («ЗМЕИНАЯ ГОРКА») В
КЕТОВСКОМ РАЙОНЕ КУРГАНСКОЙ ОБЛАСТИ
Исследования проведены при поддержке гранта ФЦП «Интеграция науки и высшего образования России на
2002-2006 годы»
Курганский областной краеведческий музей совместно с Курганским госуниверситетом в 2002 году
проводили аварийные исследования на Усть-Утякском-1 городище «Змеиная горка». Усть-Утякское-1 городище
находится в Кетовском районе Курганской области в 0,7 км восточнее поселка Усть-Утяк и 18,6 км к югу от
города Кургана. Памятник занимает подтреугольный, выступающий в пойму, мыс правой коренной террасы
реки Утяк. С трех сторон окружен поймой р. Утяк. Высота памятника от уровня воды -18м. Вал шириной по.
основанию до 10 м высотой до 1,5 м имеет 4 небольших выступа с внешней, напольной стороны. Концы вала,
опираясь в крутые склоны мыса, огораживают площадку 45x27 м. Ров и въезд на площадку, а также жилищные
впадины не фиксируются. Общая площадь всего городища, включая его укрепленную часть и неукрепленное
селище, составляет около 1840 кв. м.
На памятнике были заложены 2 раскопа. Раскоп №1 был заложен на внутренней укрепленной площадке
городища, его юго-восточной части на краю крупной промоины. В ходе исследования раскопа №1
стратиграфически выявлено наличие двух культурных слоев. Коллекция находок с раскопа № 1 городища
Усть-Утяк-1 насчитывает 3096 единиц. Ее основу составляет, как и на любом поселении, керамика и кость.
Металлические, каменные и глиняные вещи не многочисленны.
Керамический комплекс включает 1863 фрагмента, из которых было выделено 207 сосудов. Они
разделяются на три хронологические группы: ранняя бронза (XX-XVII вв. до н.э.) - ташковской культурой
(0.2 %); переходное время от поздней бронзы к раннему железному веку (VIII-VII вв. до н.э.) -. бархатовские,
гамаюнские, гамаюно-иткульские, лозьвинские (?) материалы, а также фрагменты, орнаментированные
«псевдоверевочкой» (78 %); развитое средневековье (IX-XI вв.) - керамика бакальской культуры (11,8 %).
Материал нижнего слоя представлен керамикой гамаюнского, гамаюно-иткульского, барха!товского,
позднеирменского и близкого к лозвинскому (?) типов (78 %). К нему же относятся и большинства изделий из
кости - наконечники стрел и их обломки, трубка, проколки и пр., а также каменные орудия (пест, тёрочники,
1. Определения выполнены в лаборатории геологи и палеоклиматологии кайнозоя ОИГГиМ Л.А.Орловой, за
что автор выражает ей глубокую признательность.

116
Материалы международной научной конференции
обломок дротика и др.). Среди общего материала были найдены оригинальные керамические рыболовные (?)
грузила позвонкововидной цилиндрической формы. Одно «грузило» орнаментировано по краю утолщения
поясками кольцевых вдавлений.
Данный материал находит широкие аналоги в комплексах памятников культур Урала и Западной
Сибири времени перехода от поздней бронзы к раннему железу (XI-VII вв. до н.э.) (Борзунов В.А., 1993;
Стефанов В.И., Корочкова О.Н., 1984; Кокшаров С.Ф., 1993; Матвеев А.В., 1993).
Верхний слой содержит многочисленные фрагментами костей и средневековую керамику бакальской
культуры (11,8 %), орнаментированной резной и ямочной техникой. Сосуды украшены наклонными насечками
по венчику, горизонтальной елочкой и перекрещивающимися нарезками, пояском круглых ямок по шейке.
Из индивидуальных находок этого времени следует отметить железный черешковый нож. Материал датируется
IX-XI вв. (Потемкина Т.М., 1964).
Отметим, что в ходе раскопок городища Усть-Утяк-1 были найдены отдельные фрагменты керамики
ташковской культуры ранней бронзы. К этому же времени относятся и около 20 глиняных грузил с раздвоенными
концами и их обломки. Вероятно, в эпоху ранней бронзы (XIX-XVII вв.до н.э.) здесь располагалась стоянка
ташковских охотников и рыболовов (Ковалева В.Т., 1988).
Кроме того, на различных глубинах обнаружены многочисленные следы металлобработки,
как правило, в виде следов ошлаковки на керамических фрагментах. В основном они относятся к слою перехода
от поздней бронзы к раннему железному веку, но в одном случае отмечены и на бакальской керамике.
На площади раскопа 1 были исследованы сооружения, относящиеся к двум периодам (культурно¬
хронологическим горизонтам).
Прежде всего, это остатки наземного сооружения подпрямоугольной в плане формы, которое
зафиксировано по остаткам столбовых ямок. Размеры: 3,52x3,2-3 м. Общая площадь 11,3 кв. м. Для ее постройки
была использована столбовая конструкция, состоящая из сдвоенных несущих столбов, расположенных по
периметру сооружения. Наличие строенных ямок от столбов, расположенных по одной линии, позволяет
предположить их основную несущую функцию и соответственно наличие двухскатной крыши. Выявлена группа
ямок, расположенная в форме трапеции - возможно остатки несущих столбов рамы свето-дымового
отверстия. Внутри площадки сооружения и за ее пределами зафиксированы ямки от столбов, выполнявших
поддерживающую или подпирающую функцию. Явных следов очага не прослежено. В пределах жилища,
недалеко от юго-западного угла свето-дымового отверстия, расчищены три скопления костей, а также развал
и отдельные фрагменты керамики эпохи средневековья. Там же найдены железный нож и несколько каменных
и глиняных изделий. По всей видимости, данное сооружение относится к эпохе средневековья (бакальская
культура).
Сооружение 2, вероятно, является более ранним и принадлежит к периоду перехода от финальной
бронзы к раннему железному веку. Частично уходит в южную стенку раскопа №1. Размеры выявленной
части составляют 4,7 х 5,8 м. Расчищены остатки конструкции в виде обугленного бревна и жерди,
расположенных перпендикулярно друг к другу. Жилище имело очаг, смещенный к северо-западу от
предположительного центра. Очаг имел форму подовальной ямы размерами 0*6 х 0,4 м, слегка углубленной
в материк на 20 см. В заполнении ямы обнаружены углистые вкрапления, фрагменты керамики, часть которой
ошлаковано. С западной стороны ямы расчищен развал сосуда. Еще два развала располагались на
небольшом расстоянии соответственно к северу и югу от очага. Раскоп № 2 был заложен в 7 м к северо-западу
от вала городища в западной части посада. В ходе исследования в раскопе № 2 следов строений не
зафиксировано. Насыщенность находками не велика по сравнению с раскопом № 1. Керамический комплекс
включает 98 фрагментов, из которых было выделено 5 сосудов. Данная керамика в большинстве датируется
временем перехода от поздней бронзы к раннему железному веку, а также возможно поздним средневековьем.
По всей видимости, первичное заселении территории мыса произошло в раннем бронзовом веке
носителями ташковской культуры, однако данный слой уничтожен позднейшей деятельностью. Гораздо
более информативны в этом отношении слои переходного времени от поздней бронзы к раннему железному
веку (VIII-VII вв. до н.э.: гамаюнская, гамаюно-иткульская, бархатовская и лозьвинская (?) керамика, небольшие
коллекции черкаскульской и ирменской керамики) и средневековья (IX-XI вв.: бакальская группа керамики,
при этом памятник является наиболее южным для данной культуры в Тоболо-Исетье). Любопытно, что залегание
подобных групп керамики в рамках различных слоев на одном памятники имеет аналоги в северных районах,
так в частности на Зотинском IV городище (Борзунов В.А., 1993). Обращает на себя внимание сходство
некоторых внутренних и внешних условия сложения и развития культур в исследованные периоды.
В результате археологических работ, проведенных на городище УстьУтякское-1 в 2002 году, можно
констатировать, что памятник представляет интерес с точки зрения изучения культурогенеза различных групп
населения лесостепного Зауралья на протяжении сравнительно большого временного промежутка. В тоже время
выбор высокого мыса для заселения в эти эпохи говорит в пользу определенного сходства экологических условий
и этногенетических процессов на территории лесостепи южной части Западной Сибири. В этом отношении
городище Усть-Утяк-1 требует дальнейших исследований, способствующих и дальнейшему спасению
территории памятника от природного и антропогенного разрушения.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
117
Косинцев П.Л., СамашевЗ.С. (Екатеринбург, Алма-Ата)'
ЛОШАДИ ИЗ МОГИЛЬНИКОВ СКИФСКОГО ВРЕМЕНИ КАЗАХСКОГО АЛТАЯ
В 1997-2001 годах были исследованы под руководством З.С. Самашева 6 курганов могильника Берель
и 1 курган Бурхтарма, около поселка Берель Катонкарагайского района Восточно-Казахстанской области
Республики Казахстан. Курганы относятся к единому из вариантов назырыкской культуры и датируются IV-II
вв.до н.э. Всего в 6 курганах было найдено 24 лошади. Среди них выделяется курган 11, в котором была линза
многолетней мерзлоты, содержащая 13 трупов лошадей.
Обобщенные результаты изучения скелетов приведены в таблице. Во всех курганах, вероятно, и в Тар-
Асу II погребены только жеребцы, наличие меринов среди них, строго не доказано. В самом богатом кургане 11
все лошади, кроме одной, были старыми и очень старыми; по высоте в холке они относятся к группам (Витт,
1952) «среднего роста» (8 особей) и «ниже среднего роста» (5 особей); по массивности скелета (Браунер, 1916)
к группам «средненогие» (4 особи) и «полутонконогие» (4 особи). По подбору лошадей среди исследованных
курганов отличается курган 18, где выделяется относительно породистый тонконогий жеребец 6-7 летнего
возраста. В остальных курганах также есть по 1 не старой особи, а в кургане 31 - полувзрослая особь. Все эти
особи можно считать конями собственного седла погребенных. В кургане 11 таких коней, вероятно, не было.
Наименее породистой была лошадь из кургана Tap-Асу II. Она не могла даже нормально ходить, так как у нее
был продольный перелом копыта. На костях всех животных, кроме одного, отсутствуют патологические
изменения, кроме возрастных. У всех особей старше 15 лет в разных степенях, в зависимости от возраста, идет
процесс окостенения связок между ребрами и позвонками и между позвонками, особенно поясничного отдела.
Рассматривая в целом выборку лошадей из скифского курганов Казахского Алтая, следует отметить
зве особенности. Первая - высокая доля старых особей - 18 из 24 или 75%. Вторая заключается в том, что
здесь, исключая, возможно 1 особь, отсутствуют породистые лошади. В других алтайских могильниках этого
времени породистые лошади составляют от 10 до 60% (Витт, 1952; Цалкин, 11952; Васильев, 2000).
Таблица. Характеристики лошадей из могильников Берель и Tap-Асу II
№ кургана
№ лошади
Пол
Возраст (годы)
Высота
в холке (см)
Показатель
толстоногости
11-1
жеребец
15-20
128-136
?
11-2
Жеребец
Старше 25
128-136
* ?
11-3
Жеребец
Старше 25
136-144
средненогая
11-4
Жеребец
Старше 25
136-144
?
11-5
Жеребец
Старше 25
128-136
средненогая
1-6
Жеребец
Старше 25
128-136
полутонконогая
11-7
Жеребец
15-20
136-144
средненогая
11-8
Жеребец
15-20
136-144
?
11-9
Жеребец
12-15
128-136
?
11-10
Жеребец
15-20
136-144
полутонконогая
11-11
Жеребец
15-20
136-144
полутонконогая
11-12
Жеребец
Старше 30
136-144
средненогая
11-13
Жеребец
Старше 25
136-144
полутонконогая
18-1
Жеребец
6-7
136-144
тонконогая
18-2
Жеребец
15-20
136-144
полутонконогая
18-3
Жеребец
20-25
136-144
средненогая
18-4
Жеребец
Старше 25
136-144
?
31-1
Жеребец
Около 20
136-144
средненогая
31-2
Жеребец
3,5-4
136-144
средненогая
32-1
Жеребец
7-8
136-144
полутонконогая
34-1
Жеребец
Старше 25
128-136
полутонконогая
34-2
Жеребец
12-14
128-136
полутонконогая
36-1
Жеребец
7-8
136-144
полутонконогая *
Тар-Асу II
Жеребец
Старше 20
128-136
полутонконогая

Материалы международной научной конференции
Краева Л.А. (Оренбург)
1:8
РЕЗУЛЬТАТЫ ТЕХНИКО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА КЕРАМИКИ ИЗ
РАННЕСАРМАТСКИХ ПОГРЕБЕНИЙ ШУМАЕВСКИХ КУРГАНОВ
Работа выполнена при поддержке РФФИ проект № 03-06-80305, РФФИ (Урал) проект N9 01-06-96026
Технологическому исследованию было подвергнуто 23 сосуда из раннесарматских погребений первого
и второго Шумаевских могильников (Моргунова, 2000, 2001, 2002).
Анализ технологии керамики проводился при помощи микроскопа марки МБС-10 по методике А.А.
Бобринского (Бобринский, 1978, 1999).
Полученные данные позволили дать общую характеристику гончарства сарматского населения,
оставившего свои погребения в Шумаевских курганах.
Гончары использовали в качестве основного исходного пластичного сырья (ИПС) глины и ил. Наиболее
массовой была традиция отбора ожелезненных “жирных” глин (53%). Кроме нее существовали традиции
использования слабоожелезненной (13%) и неожелезненной (4%) “жирных” глин, а также ожелезненной
“тощей”(26%) глины. Из ила был изготовлен всего один сосуд (4%).
Выделено 12 подвидов ИПС, которые происходят из разных районов добычи. Добыча ила и глин с
естественной примесью раковины была связана с водоемами (Бобринский, Васильева, 1998; Васильева, 1999).
В качестве искусственных добавок к ИПС гончары использовали органические (навоз, выжимку из
навоза, органический раствор) и минеральные (шамот, кость, дресва, изготовленная из талька и гранито¬
гнейсовых пород) материалы.
Для смешивания с искусственными примесями глины и ил брались во влажном состоянии, следов
специального отмучивания сырья не было обнаружено. Минеральные добавки дробили. Кость предварительно
обжигали. Навоз брали во влажном состоянии.
Зафиксировано использование девяти рецептов формовочных масс: ил+шамот+органика (4%),
) лина+шамот+навоз (17%), глина+шамот+выжимка (13%), глина+шамот+органический раствор (13%),
глина+шамот+органика (9%), глина+кость+навоз (13%), глина+кость+навоз+шамот (17%),
i л ина+шамот+выжимка+дресва тальковая (9%), глина+шамот+органический раствор+дресва гранито-гнейсовая
(9%). Преобладала продукция группы гончаров, которые готовили формовочные массы по рецептам
глина+шамот+навоз и глина+кость+навоз+шамот. Носители традиции добавления в качестве отощителя кости
использовали только ожелезненные “жирные” глины. По материалу прослежено, что традиции добавления кости,
шамота, тальковой дресвы были устойчивыми, т.е. передавались из поколения в поколение.
При конструировании посуды доминировала традиция изготовления начинов по донно-емкостной
программе. По емкостно-донной и донной программам было изготовлено только по одному сосуду. Все начины
были составными.
Донно-емкостные начины изготавливались лоскутным и спирально-жгутовым способами. Наиболее
массовым было использование лоскутного налепа, в рамках которого существовали три разновидности
наращивания “строительных элементов”. Емкостно-донный начин наращивался из жгута (коротких жгутов?)
по спирали. При конструировании донного начина в качестве “строительных элементов” использовался жгут
или лоскуты, наращивание которых производилось по спирали.
При изготовлении полого тела наиболее массово представлены спирально-лоскутный и спирально¬
лоскутный с элементами спиралевидности способы конструирования. Полое тело сосуда из Шумаево II 9/17
конструировалось путем навивания жгута (коротких жгутов?) по спирали. У сосуда из Шумаево II 3/9 полое
тело было изготовлено смешанным способом (жгуты по кольцу + ленты по кольцу). При лепке крупных сосудов
использовался зональный налеп.
На верхних частях плеча сосудов конструировались небольшие парные кольцевые ручки-”ушки”, парные
“ушки”-налепы, налепы-шишечки. Все они не имели функционального назначения, а служили элементами декора.
Крепились они путем примазывания к внешней поверхности сосуда. У двух сосудов на верхнем крае венчика
пальцем гончара был оформлен слив. У сосуда 2 из Шумаево II 9/14 была сформована ножка.
Гончарами использовались 4 приема формообразования: выдавливание пальцами; формы-модели;
скульптурная лепка на плоскости; выбивание колотушкой.
Гончары, составляющие рецепты формовочных масс в которые входила кость, в качестве приема
формообразования всегда применяли выбивание.
Существовало 3 способа обработки поверхностей сосудов: заглаживание, лощение, полировка мягким
материалом. Заглаживание было ручным и производилось пальцами гончара, тканью, кожей, шкурой животного
с густым волосяным покрытием (овчиной?).
Особенностью исследованной керамики является небольшое число орнаментированной посуды - всего
22 %. Орнамент наносился обычно по плечам сосудов чаще всего в технике прочерчивания, а также накалывания,
вдавления, лощения. Общим признаком, который сближает посуду из Шумаевских курганов с керамикой из
других сарматских могильников, является оформление каннелюры или валика на переходе от плеча к горлу.
Сосуды обжигали в кострищах. Большинство сосудов испытало на себе кратковременное воздействие
температур каления. Сосуды из Шумаево II9/4 с. 2 и 9/6 были обожжены неравномерно и в основном испытали

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
119
воздействие температур ниже 450?С. Сосуд из Шумаево II9/12 мог обжигаться в каком-то более совершенном
обжиговом устройстве. Кроме того, он подвергся дополнительно специальной обработке - обвариванию.
У населения, оставившего свои погребения в Шумаевских курганах, существовала сложная структура
гончарного производства.
При корреляции морфологических групп керамики и информации о технологии их изготовления были
выделены следующие особенности: 1) полной зависимости между формой сосудов и рецептами формовочных
масс нет. Отмечено, что больший процент рецептов с костью падает на круглодонную посуду, но связать их
только с этой группой керамики нельзя. Традиция добавления в глину дресвы связана с плоскодонной посудой;
2) группы керамики не связаны с каким-либо одним способом конструирования. Более однородно выглядит
круглодонная посуда, которая имеет сходные способы лепки. Донно-емкостный спирально-жгутовой начин
характерен только для плоскодонной керамики; 3) вся керамика со слабо- и среднеуплощенным дном обжигалась
при непродолжительном воздействии температур ниже 650?С.
Гончарство основной группы населения, находилось на уровне архегончарства.
При изучении керамики было выявлено несколько особенностей: 1) для исследованной группы населения
характерно помещение в погребения только лепной посуды. Отсутствие импортной круговой керамики,
возможно, объясняется отсутствием связей со Средней Азией или достаточным количеством изделий
собственного гончарного производства; 2) помещение посуды в могилу не зависело от пола и возраста
погребенного. Связь между размещением посуды и формой могильной ямы также отсутствует; 3) некоторые
сосуды использовалась в быту, прежде чем были положены в могилу. Нагары, зафиксированные на большей
части сосудов могут быть связаны не только с варкой пищи, но и могли образоваться при обжиге посуды. Для
того чтобы говорить о пищевом происхождении нагаров необходимо специальное их изучение. Как показали
результаты эксперимента на выявление низкотемпературного обжига, 6 сосудов не выдержили длительного
воздействия воды, поэтому в них могли хранить только сыпучие продукты; 4) обычно в могилу ставили по
одному сосуду, только в четырех погребениях находилось по два сосуда, а с погребением Шумаево II 9/14
связано три сосуда. При сопоставлении технологии изготовления сосудов из одного погребения было установлено,
но они изготавливались разными гончарами, у которых были свои навыки в изготовлении посуды.
11римечательно, что нет ни одного сосуда из числа полностью исследованных, технология изготовления которого
полностью бы совпала по всем ступеням гончарного производства с другим сосудом. Что может
свидетельствовать о широко разветвленной системе домашнего производства керамики и пестром составе
населения; 5) при сравнении керамики двух хронологических групп (IV в. до н.э. и конца IV в до н.э. - первой
половины II вв. до н.э.) были установлены следующие общие черты: использование одинаковых рецептов
формовочных масс (глина+намот+выжимка), конструирование осуществлялось по траектории близкой к
спиралевидной, в качестве “строительных элементов” выступали короткие жгуты, применялись формы-модели,
поверхности заглаживались тканью и плохо выделанной кожей. Наряду с этим есть и существенные отличия.
Гак, только для посуды ранней хроногруппы характерны использование донного начина, “припудренность”
внешней поверхности сосудов сухим навозом, орнамент в виде пиктограмм.
Полученные данные технико-технологического анализа были привлечены для решения вопросов
историко-культурного характера.
Зафиксированное разнообразие в субстратных и приспособительных навыках труда указывают как на
постоянно происходившие процессы смешения в прошлом изучаемого населения, так и на неоднородность
населения на момент изготовления посуды. Исследованный материал показал наличие процесса смешения
между носителями традиции составления формовочной массы по рецепту глина+шамот+органические добавки
и носителями традиции - глина+кость+навоз, что привело к появлению поколения гончаров, изготавливающих
свою посуду из формовочной массы глина+шамот+кость+навоз. Носители традиции глина+шамот+кость+навоз
контактировали с носителями традиции глина+тальк+шамот+органика.
На всех ступенях гончарной технологии прослеживаются наряду с господствующей неоднородностью
и общие черты трудовых навыков, что говорит о сложившейся собственной системе гончарства, в формировании
которой участвовали носители разных традиций.
Разнообразие рецептов формовочных масс, особенности лепки круглодонной посуды, использование
при конструировании форм-моделей наряду с существованием разных способов скульптурной лепки, широкое
распространение лоскутного налепа и преобладание донно-емкостных начинов, использование в качестве
"строительных элементов” лоскутов различных форм и размеров, заглаживание поверхностей сосудов кожей -
все эти особенности также характерны для изготовления посуды из других могильников раннесарматского
времени (Краева, 1999,2000,2002). И, следовательно, вписываются в общую систему гончарного производства
сарматских племен.
Красноперов Е. В. (Ижевск)
ВРЕМЯ БЫТОВАНИЯ И ОБЫЧАЙ УКРАШЕНИЯ ДЕРЕВЯННЫХ СОСУДОВ
МЕТАЛЛИЧЕСКОЙ ОРНАМЕНТАЦИЕЙ
Традиция украшения и ремонта деревянных сосудов металлической орнаментацией имеет широкую
лгеографию», а время ее существования растягивается от неолита-эпохи бронзы до развитого средневековья. В

120
Материалы международной научной конференции
оформлении этой посуды неразрывно связаны две традиции - металлические обкладки венчика и стенок сосуда
и зооморфная пластика - деревянная и металлическая, в оформлении ручек или имитация сосудом тела или
части тела животного.
Существующие материалы позволяют говорить на данный момент об истоках этой традиции в эпоху
неолита. Деревянные сосуды этого периода выполнены с деревянными зооморфными ручками, 'которые
изображают исключительно «мифологических» животных. (Погорелое С.Н., 2002, с. 162).
Деревянная посуда с металлической орнаментацией зафиксирована на позднем этапе культуры
многоваликовой керамики (КМК) и катакомбной культуры. В Бородинском кладе, относящемся к XV в. до н.э.
содержались бронзовые оковки края деревянного сосуда. В катакомбной культуре подобные находки происходят
из могильников Павловского, у хутора Верхнеянченко и других (Пятых Г.Г., 1984, с. 147-149).
Следует выделить несколько моментов, связанных со временем первоначального функционирования
деревянных сосудов.
Во-первых, деревянные сосуды чашевидной формы уже в XVI-XV вв. до н.э. обладали культовыми
функциями (Березанская С.С. идр., 1986, с.60; Ковалёва И.Ф., 1983,с. 11; Погорелов С.Н., 2002, С. 162). Об этом
говорят их находки в погребениях с признаками культово-символического характера, а так же содержимое
некоторых сосудов - уголь и охра. Наиболее распространённой формой сосуда была чашевидная с небольшим
плоским дном.
Во-вторых, оковка сосудов фиксируется уже у носителей КМК, но как обычай закрепляется в срубное
время на территории Северного Донца, Подонья, Орельско-Самарского междуречья, Поднепровья, Поволжья.
В качестве материала оковки используется бронза.
В-третьих, сосуды располагаются, преимущественно, в богатых погребениях, что говорит об их ценности
и использовании деревянных сосудов социально значимыми группами населения - жрецами и военными
вождями, также связанными с культовой сферой. Ещё одним фактом в пользу ценности деревянной посуды
служат случаи их ремонта.
В-четвёртых, это «прерогатива» мужских погребений высокого ранга, за исключением женских
жреческих погребений, а в скифо-сарматское время еще и женщин-воинов.
Затем данный обычай фиксируется у носителей культур так называемого киммерийского круга. Наиболее
престижным металлом, хотя еще и наряду с бронзой, становятся золото, серебро, электрон.
От культур «киммерийского круга» обычай оковки сосудов и обычай размещения сосудов с
металлической орнаментацией в погребениях распространился на обширных пространствах. Западной границей
распространения явились степь и лесостепь Северного Причерноморья, северной - Южное Приуралье, южной
-	Северное Предкавказье и восточное Приаралье, восточной - Алтайский край, не включая Горно-алтайскую
область. В пределах этой огромной территории основными носителями обычая явилось ираноязычное население.
С III-II вв. до н.э. наблюдается процесс общей схематизации в культурах кочевников. Эти тенденции
отразились и в оформлении деревянных сосудов. Сарматские сосуды из погребальных памятников II в. до н.э.
-	III в. н.э., сохраняя морфологические признаки (формы чаши, кружкообразного кубка; зооморфные ручки),
имеют более «бедную» металлическую орнаментацию, представленную прямоугольными и треугольными
обкладками венчика.
В конце IV-V вв. н.э. определяется ряд регионов, в которых зафиксированы деревянные сосуды с
металлической орнаментацией - Приуралье и Поволжье. До середины I тыс. н.э. подобные сосуды фиксируются
в джетыасарской культуре на территории восточного Приаралья (Левина Л.М., 1996, с.204-205).
Обычай зародился и получил развитие в воинско-жреческой, аристократической среде, в которой были
созданы наиболее совершенные изделия, и которой был доступен основной престижный материал - медь, бронза,
золото, серебро, электрон. Формируется несколько основных функций использования этих сосудов. • .
Деревянная посуда, несомненно, использовалась в быту. С развитием деревообработки и исчезновением
обычая оковки сосудов эта функция стала главенствующей. Однако для сосудов с металлической орнаментацией
можно выделить ряд других функций.
Во-первых, данные деревянные сосуды имели военно-культовую функцию, являясь атрибутом воина и
охотника и способствуя усилению его боевых качеств (зооморфные, полиморфные изображения, имитация
черепа врага и т.д.).
Во-вторых - социально-культовую, маркируя аристократические погребения, являясь знаковой вещью,
престижно-значимой ценностью в погребениях.
В третьих - обрядово-культовую функцию. Обкладки украшались изображениями в зверином стиле,
что связано с магическими представлениями, и использовались в культовой сфере, иногда являя собой, в
семантическом плане, тело животного - жертву.
Кроме деревянных, оковки найдены на керамических, стеклянных, металлических, сосудах из рога.
По-видимому, металлические оковки и скрепы выполняли, помимо случаев ремонта, культовую функцию.
На территорию Приуралья данный обычай был привнесён позднесарматскими дружинными
группировками на рубеже IV-V вв. В могильниках V-VII вв. сохраняются сарматские традиции изготовления
подобных сосудов: округлотелость, зооморфные ручки, металлические оковки (м-ки Тураевский, Верх-Саинский,
Веслянский I, Курманаевский и т.д.). Этот обычай сохраняется, хотя и #трансформированном виде, в могильниках
VII-XII вв. (м-ки Мыдлань-Шай, Варнинский и т.д.). По венчику сосуды украшаются пластинками-зажимчиками,
а ручка, в ряде случаев оковывается или обжимается металлической пластиной. За отсутствием своих источников

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
121
зеребра, оковки вырезались из монет.
Деревянная посуда с металлической орнаментацией встречается также на территориях
восточноевропейских кочевников - в аварских, булгарских, хазарских погребальных памятниках.
ЛИТЕРАТУРА
Березанская С.С., Отрощенхо В.В., Чередниченко Н.Н., Шарафутдинова И.Н., 1986 Культуры эпохи
бронзы на территории Украины. Киев.
Ковалёва И.Ф., 1983 Погребальный обряд и идеология ранних скотоводов. Днепропетровск.
Левина Л.М., 1996 Джетыасарская культура. М.
Погорелое С.Н., 2002 Культовая деревянная посуда из торфяниковых памятников Среднего Зауралья /
: ВАУ, вып.24. С. 151-164
Пятых Г.Г., 1984 О происхождении деревянной посуды срубной культуры Поволжья // СА, №2. С. Мб-
153.
Любчанский И.Э. (Челябинск)	*
ПРОБЛЕМНЫЕ ВОПРОСЫ АРХЕОЛОГИИ УРАЛЬСКИХ СТЕПЕЙ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ I
ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ Н.Э.
Археологические памятники первой половины I тысячелетия н.э. на южном Урале и в прилегающих
районах Волжско-Казастанского региона интенсивно исследуются уже более 50-ти лет. Первоначально интересы
исследователей были сконцентрированы на археологических памятниках Южного Приуралья (территория
Башкортостана и Оренбургской области), а так же Западного и Центрального Казахстана. Несколько позже,
после организации Челябинского госуниверситета и создания Урало-Казахстанской археологической экспедиции,
‘ ачинается последовательная изучение степей Южного Зауралья и сопредельных территорий.
Свой вклад в накопление археологического материала исследуемого периода внесли К.В. Сальников,
Ь С. Стоколос, Н.А. Можитов, А. X. Пшеничнюк, П.Ш. Рязапов, В.А. Иванов, А.Д. Таиров, С.Г. Боталов, С.Ю.
Гуцалов, В.П. Костюков, А.В. Епимаков, Ф.А. Сумгатов, и автор этих строк. В научный оборот были введены
материалы археологических исследований 60-70х годов, которые ранее обнародованы не были.
Проведенные исследования позволяют очертить совокупность проблем, решение которых поможет
расширить наше представление по материальной культуре, этно-исторической карте и этнокультурной ситуации
на южном Урале в эпоху поздней древности (первая половина I тыс. н.э.).
На сегодня создано обширная источниковая база региона и сопредельных* территорий, что позволяет
проводить сравнительно-типологический анализ нижневолжских, уральских и казахстанских материалов для
выявления возможной их вариабельности. Для решения этой проблемы необходим статистико-комбинаторный
анализ и создание компьютерной базы данных с возможностью анализа полученных результатов. Он позволит
охарактеризовать сходство и различие в элементах материальной культуры разных этно-исторических общностей.
Решение этих проблем открывает различные пути для разрешения некоторых спорных вопросов,
связанных с отдельными категориями погребального инвентаря (мечи, луки, пояса, керамика и др.), архитектурой
и архитектоникой отдельных сооружений (например, комплексов курганов с «усами»), и позволяет
сконцентрировать усилия на разработки типологических рядов и уточнения хронологии существования
археологических памятников, но уже не в локальной взаимосвязи, а в большом пространственном охвате от
Нижнего Поволжья на западе до Алтая на востоке.
Общеизвестно, что все степные народы Южного Урала, начиная с эпохи бронзы контактировали и
взаимодействовали с народами лесостепной и степной зон. Не составили исключение и кочевые племена
ральских степей первой половины I тыс. н.э. На текущий момент остается очень много спорных вопросов по
проблемам взаимодействия и взаимовлияния кочевого и оседлого населения Южного Урала. Поднимаются
вопросы с одной стороны о роли степного компонента в формировании лесных и лесостепных культур Южного
Урала (турбаслинской, харинской, ломоватовской), с другой, о роли позднесаргатского населения в процессе
сложения «кочевых империй» первой половины I тыс. н.э. урало-казахстанских степей.
Этнополитическая ситуация в рассматриваемый хронологический период тесным образом связана с
событиями в центрально-среднеазиатском регионе. Южно-уральские материалы заставляют предполагать
частие уральских кочевников в обще-евразийсдшх геополитических событиях данного периода, что выводить
исследователей за рамки узко-региональной проблематики и позволяет всерьез решать и вопросы формирования
' Местных по письменным источникам государств: Канпоя, Алании, Тюркских, Каганатов. Картографирование
памятников, выявление их специфических особенностей, корреляция данных погребального обряда с
^мятниками сопредельных территорий позволяет очертить круг памятников относящихся к «иранскому» и
1юркскому» миру, а, следовательно, и приблизиться к разрешению дискуссии по вопросу о времени
гюркизации» районов Южного Урала.

122
Материалы международной научной конференции
Маратканов С.Н. (Ижевск)
К ВОПРОСУ ОБ ОДНОМ ТИПЕ КЛЕВЦОВ АНАНЬИНСКОЙ
КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ ОБЛАСТИ
Одно йз самых ярких составляющих комплекса вооружения ананьинского война, безо всякого сомнения,
являются «клевцы». Правда ананьинские клевцы по своим морфологическим признакам гораздо ближе к чеканам,
чем собственно к клевцам. Но утвердившийся в науке термин обязывает нас использовать именно его.
К рассматриваемому типу относятся биметаллические клевцы с железным, плоским или
подромбическим в сечении бойком, и обухом.
Первоначально клевцы этого типа были обнаружены в погребениях 8/10/11, G, Ананьинского
могильника, с территории которого происходит так же и находка подобного клевца. Эти предметы обычно
датировались VI-V вв. до н.э. (Кузьминых 1983, с. 142).
Новые исследования археологов позволяют по новому взглянуть на этот тип вооружения.
При датировании бронзовых и биметаллических клевцов внимание исследователей обращается, прежде
всего, на некоторые элементы оформления этого оружия. Обычно это головка хищной птицы в углу между
втулкой и бойком. Этот фрагмент декора клевца ранее датировался VI в. до н.э. Последние работы археологов
позволяют удревнить эту дату. Объёмное изображение птичьей головки характерно и для клевцов VII вв. до н.э.
(Горелик 1993, с. 55), соответственно дата ананьинских клевцов должна быть пересмотрена.
Аналогичные клевцы были найдены в кургане 84 могильника Угайрак, датированном второй половиной
VIII - первой половиной VII вв. до н.э.(Коренюк 2000, с. 33) в кургане 23 могильника Сакар-Чага 6 (Яблонский
1996, с. 43), в Перкельском (рубеж VII-VI вв. до н.э.) и Гунделеновском могильниках, на горе Сулак (Кузьминых
1983, с. 142; Горелик 1993, табл. XXVIII-80, 101), в погребении из Имирлера в Анатолии (вторая половина VII
в. до н.э.), подобный предмет экспонируется в музее Метрополитен в Лондоне (начало VI в. до н.э.), ([Горелик
1993, табл. XXVIII-84, 114), известны находки из д. Боровой в Зауралье (Древняя история... 2000, рис. 9 -22) и
из Орехово в Луганской области (Иванчик. 2001, с. 47, рис. 22-11).
Таким образом, наиболее приемлемой датой для этого типа клевцов в Ананьинском могильнике является
VII вв. до н.э., а возможно и его первая половина.
Находка из Боровой, учитывая низкий уровень развития железоделательного производства
зауральского населения, может быть объяснена только прочными торговыми связями со Средним Приуральем,
а не местным производством. В принципе, предметы данного типа, в могильниках Сакар-Чага 6 и Угайрак так
же могут быть связаны с торговлей, так как по материалам Ананьинского могильника очень чётко фиксируется
сако-ананьинские связи. Однако, подобное объяснение не работает в случае с Северным Кавказом. Кобанско -
ананьинские связи, чрезвычайно тесные, относятся не к прикамскому ананьино а только к синкретичному
поволжскому варианту. Единственным предметам вооружения в Ананьинском могильнике, увязываемым с
Северным Кавказом, будет находка бронзовой рукояти кинжала, однотипной с кинжалом из погребения 55
Старшего Ахмыловского могильника и погребения у с. Яхабхега (Венгрия). Ещё менее вероятна связь ананьино
: Анатолией.
Распространение этих предметов четко показывает их трансевразийский характер, и не позволяет
рассматривать их как продукцию именно ананьинских ремесленников. Они как бы «окантовывают»
кочевнический пояс Евразии. Вероятно этот тип клевцов является кочевническим типом оружия, но ни как не
ананьинским, тем более что в ананьино они известны только в одном (эпонимном) памятнике.
Данное направление развития военного дела лесостепного, в своей основной массе, населения всецело
связана с проникновением «восточного», степного населения в их среду. Данная восприимчивость к «восточному»
оружию, в ущерб развития собственного комплекса вооружения (более инновационного, который нашёл своё
полное воплощение только в средневековье - клевец из Большой Тоябы, копья из погребений 714 и 925 Старшего
Ахмыловского могильника, наконечники копий из Мольбищенского и Акозинского могильников) связана, по
нашему мнению, во-первых с «остаточными» традициями сейминско-турбинского населения, «восточного» по
своему происхождению; во-вторых, сложившейся на тот момент военной ситуацией (постоянные столкновения
с «восточными» кочевниками прорывающимися на запад); в-третьих прочными связями с южным населением
(саки), которое впитало эти традиции, вероятно, несколько раньше ананьинского населения.
Мельничук А. Ф. (Пермь)
О ЭТНИЧЕСКОМ СОДЕРЖАНИИ ГЛЯДЕНОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ
ВЕРХНЕГО И СРЕДНЕГО ПРИКАМЬЯ
В конце 1 тыс. до н. э. на основе памятников ананьинской культурной общности (среднекамский
вариант) происходит сложение своеобразной гляденовской культуры, что хорошо документируется
археологическими материалами (Гляденово, Юго- Камск, Скородум, Половинное 1, Усть -Сылва, Протасы).
Памятники гляденовского типа занимают обширное географическое пространство (Среднее и Северное

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
123
Приуралье), что позволяет, учитывая культурно-хозяйственную специфику гляденовского населения северо¬
таежных и южно - таежных зон (присваивающая и производящая экономики), выделить Гляденовскую
культурную общность (ГКО - Р. Д. Голдина, И.О. Васкул). Однако несмотря на повышение статуса гляденовской
культуры до общности, исследователи, изучающие ранний железный век Приуралья (Р.Д. Голдина, Э.А.
Савельева, И.О. Васкул), продолжают развивать взгляды А.П. Смирнова, Ю. А. Полякова, В. Ф. Генинга, А.Х.
Халикова, рассматривая памятники этой культурной системы как прапермские (восточно- финские). Лишь в
области бассейна р. Печоры, по О.И. Васкулу, наблюдаются определенные кулайские элементы, особенно на
гляденовских памятниках типа Пидж, которые могут свидетельствовать о включении каких- то небольших
зауральских групп (самодийцы или угры?) в процесс формирования северных памятников ГКО.
Правда, в последнее время появились взгляды на этническую историю Верхнего и Среднего Прикамья
(А.М. Белавин) не только реанимирующие известные позиции А.Ф. Теплоухова и А.Х. Халикова по этногенезу
населения Среднего Приуралья в эпоху средневековья (вопрос о угорской принадлежности ломоватовской и
родановской культур), но и распространяющие их на период раннего железного века (идеи о угорской
принадлежности камско - вятского варианта ананьинской и гляденовской АК).
Однако появление аргументированного исследования С.К. Белых о прародине пермян, где автор на
основе метода лингвистической палеонтологии убедительно выделяет пермский праязыковой экологический
ареал, именно в области существования гляденовской культуры Среднего Приуралья, вынудило последователей
«) горской» концепции А.Ф. Теплоухова внести коррективы в свои взгляды. Используя мнение А.Х Халикова о
том. что область расселения пермских финнов в эпоху позднего средневековья располагалась, в бассейне р.
Вычегды и Вятки, А.М. Белавин и И.В. Бочаров вынуждены были искусственно расчленить ГКО на северные (
вычегодско -печорские ) прапермские и южные (прикамские) угорские памятники, что привело к явным
противоречиям. Согласно исследованиям О.И. Васкула именно на северных гляденовских памятниках
прослеживаются ярко кулайские элементы (угро- самодийские?), в то время как в Среднем Приуралье они
крайне редки (Гляденово). В дальнейшем в бассейне р. Печоры на базе гляденовской культуры при участии
западно- сибирских компонентов формируются памятники типа Бичевник и Ванвиздино, которые можно
рассматривать как угорские или самодийские. В ареале камских гляденовских памятников ничего подобного
не происходило. Наоборот гляденовское население начинает осваивать бассейн р. Обвы и среднее течение р.
Сылвы (Громотуха, Ломотино, Стрелка), где до сих пор сохранились пермские гидронимы. Именно в районе г.
Перми и в нижнем течении р. Чусовой и Сылвы происходил процесс формирования классической гляденовской
посуды с резной орнаментацией (Усть-Сылва, Винный Завод, Турбино, Конец Гор, Усть- Громотуха, Култаево,
Половинное 1). К сожалению сторонники «угорской» принадлежности памятников раннего железного века
Среднего Приуралья до сих пор не могут объяснить сохранение в области проживания современного татаро -
башкирского населения пермского гидронима крупной реки Тулвы, в бассейне которой распространен целый
пласт позднеананьинских и гляденовских (осинские) памятников. Безусловно, только с ананьинским и
гляденовским населением связано наименование этого гидронима, так как из бассейна р. Тулвы прапермское
население в конце 1 тыс. до н.э.- в 1 половине 1 тыс. н.э. постоянно мигрирует на север - бассейн р. Юг
(финский гидроним), район г.Перми, нижнее течение р. Чусовой. Кстати, ко второй половине 1 тыс. н. э
территории, включавшие бассейны рр. Тулвы, Юга, Нижней и Верхней Мулянки опустели, что явно связано с
проникновением сюда инородного кочевого этноса тюрко- угорского происхождения. В настоящее время в
столь обширном ареале выявлено лишь одно случайное кочевое захоронение с комплексом предметов конца
IX- X вв. и керамикой постпетрогромское типа (Мало -Никольское) тюрко - угорское принадлежность которого
не вызывает сомнений. Связывать Гляденовское костище с вогульско - остяцким святилищем, разрушенным в
XVI в. Трифоном Вятским, как показали исследования последних лет (А.Н. Лепихин, А.Ф. Мельничук) нет
оснований, так как гляденовский культовый центр прекратил свою деятельность ближе к середине 1 тыс. н. э.
Лингвистический анализ, проведенный С.К. Белых, показывает, что прапермское население проживало именно
в области Среднего Прикамья , а не Северного Приуралья (общепермские названия дуба, липы, вяза, меда,
пчелы и т.д.). Остальные территории (Нижняя Кама, Вятка, Северное Приуралье) связаны с эндопермским
этническим массивом. Кстати, значительный пласт пермский топонимов отмечен Л.Ш. Арслановым в Икско -
Бельском междуречье, который исследователем связывается с памятниками пьяноборского культурного круга.
Крайне интересно происхождение слова волк у финно - пермских народов (удмурты -ч<кион»; коми -«коин»),явно
имеющее древнеиранское происхождение. Формирование этого термина в прапермской среде могло происходить
в ананьинскую эпоху в связи с поступлением в Среднее Приуралье образов волков с хищно оскаленной пастью
из савромато -сарматского мира. Недаром на Гляденовском костище собрана самая представительная коллекция
медно - бронзовых изображений канисовых в Евразии (до 600 экз.).
Таким образом, основное этническое ядро гляденовской культуры в Среднем Приуралье нам
представляется прапермским. Отдельные проявление западно -сибирских (кулайских) элементов в материалах
Гляденовского костища не несут существенной этнической нагрузки, так как гляденовские керамические
комплексы не имеют ничего общего с зауральскими (угорско - самодийскими?).

124
Материалы международной научной конференции
Мокрушин В. 77. (Пермь)
РАСКОПКИ ГОРОДИЩА ЕРМАШИ НА ТЕРРИТОРИИ г. ПЕРМИ
В 2002 г. по договору с ООО «Лукойл - Пермнефтеоргсинтез» отрядом Камской археологической
экспедиции Пермского госуниверситета осуществлялись научные изыскания в черте Индустриального района
областного центра. Исследования производились в створе сооружаемого газопровода, прокладываемого по
коренному правому берегу р. Пыж, левого притока р. Верхняя Мулянка, и пересекающего городище Ермаши,
занимающее подтреугольный выступ размерами 150x100м. С востока исторический памятник ограничен
обширной дуговидной выемкой с задернованными склонами, а с запада - огромным логом, крутые, почти
лишенные древесной растительности склоны которого подвержены сильной эррозии. Верховья лога и дуговидной
выемки много лет тому назад оказались полностью засыпанными при прокладке подземных коммуникаций.
При этом имевшиеся оборонительные сооружения подверглись полному уничтожению, а рельеф окружающей
местности претерпел кардинальные преобразования.
Оконечность мыса гордища - наиболее высокая точка во всей округе (более 38м над рекой). Поэтому
тут установлен триангуляционный пункт. На удалении 12-15м от него с востока на запад протянулась полоса
строительного отвода шириной до 24м. В ее пределах бульдозерами уже частично был снят растительный слой,
сгруженный к южной границе отвода в валы высотой до Зм.
Общая величина изученной нами площади составила 1599 кв. м. В результате работы техники тут во
многих местах в образовался темно-бурый наброс с комками суглинка. Под ним, большинстве случаев, шел
пахотный горизонт, насыщенный культурными остатками (в основном раннего железного века). Ниже залегал
непотревоженный древний культурный слой, мощность которого могла достигать 70см. На самом дне
фиксировалась однородная темно-серая реликтовая почва. Она вмещала лишь редкие находки древних
культурных остатков и при высыхании становилась весьма плотной. Не преобразованные в результате
человеческой деятельности однородные однотонные отложения сырой оранжевой пластичной материковой глины
содержали в своих верхах довольно много битого кварцита. Среди находок попадались и отдельные очень
сильно патинированные хорошо выраженные предметы палеолитического возраста.
Как выяснилось, восточный борт городища сильно разрушен, вероятно в XVIIIb. при добыче медистого
песчаника для ЕгошихинскоПо завода. Здесь обнаружен штрек шахты, уходивший на глубину до 4м и имевший
ровные стенки, очень четко выделявшиеся на фоне мягкой материковой супеси. Выстилавший его сверху черный
мягкий перемешанный грунт вмещал обломки деревенской посуды, а также керамики раннего железного века.
Вскрыто несколько глубоких обширных (более 2,6м в поперечнике) ям с черным рыхлым заполнением.
В них засвидетельствованы многочисленные фрагменты гончарных горшков XVIII - Х1Хвв., кости животных,
а в одной - даже материал современного происхождения (обрывок шланга, кусок провода и др.). В разных
местах обнаружен еще целый ряд менее крупных вкопов примерно этого же времени. В них иногда отмечались
круглые^ыхлые пятна темного или коричневого оттенка, образовавшиеся на месте сгнивших столбов.
На уч. C-CII/104-105. выявлен глубокий, почти квадратный в плане погреб XVII-XVIIIbb., величиной
около 3,3x3,4м. В нем засвидетельствованы остатки глинобитной печи в виде пласта с находками крупных и
мелких блоков плитняка, вперемешку с большими кусками красно-кирпичной обожженной глиняной обмазки.
Ниже зафиксирован черный гуммусированный слой с вскаплениями коричневого суглинка, а в нем - железный
наконечник стрелы. Дно земляного котлована выстилала желто-коричневая супесь, а у его стенок, особенно с
западной стороны, хорошо прослеживались ровные коричневые полосы древесного тлена.
Еще два аналогичных погреба расчищены частично. В одном из них под толстым завалом шел мощный
углистый слой с большим количеством рассыпанного обуглившегося зерна. Судя по свему, стоявшую сверху
постройку уничтожил сильный пожар, а найденные в котловане многочисленные фрагменты глиняной кухонной
утвари XVIIb. - зачастую очень сильно деформированы под воздействием высокой температуры. На шейках
большинства гончарных изделий - характерные широкие канеллюры. На дне погреба устроен ледник в виде
глубокого прямоугольного вкопа.
Остальные сооружения датируются I тысячелетием до н. э. В их числе обширный желтый зольник, в
северной половине сектора CVI-CVIII/121-123. С запада к нему примыкал очаг. Первоначально на его месте
была зафиксирована крупная рассыпчатая линза пепла, изобиловавшего комочками обожженной глины и
вмещавшего мелкие коричневатые пятна прокала. Сверху она имела бледно-желтый оттенок, а в основании
становилась совсем светлой. С запада, севера и юга ее окружали вымостки из рыжего, довольно плотного,
пластичного материкового суглинка, вмещавшего гуммусные включения. Через 5см вымостки увеличились
чуть ли не в два раза. Линза пепла также довольно сильно расширилась к западу и северу. Со всех сторон ее
охватывала овальная площадка, сложенная углистым суглинком, изобиловавшим мелким гравием,
растрескавшимся от огня. Рядом найдены обломки безворотничкового сосуда.
При разборке очага находок не встречено, но выявлены две овальные темно-коричневые очень мягкие
линзы. С запада к ним примыкало пятно бледно-желтой золы. Обращает на себя внимание, что однородная
темно-серая почва под очагом растрескалась, очевидно, в большой мороз, когда тут тут раз за разом разводили
очень сильный огонь.
Объекты, подобные описанным выше, фиксировались много раз. С ними обычно связаны овальные
прокалы кирпично-красного-цвета, величиной до 110см. В двух случаях через весь прокал, в длину тянулась

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
125
зигзагообразная черная полоса. После прокапывания стало ясно, что это, скорее всего, трещина, образовавшаяся
на глине в сильный холод при неоднократном проогревании данного участка до высокой температуры.
Особый интерес вызывает крупная овальная культовая яма. На глубине 30-50см в ней отмечены довольно
внушительный валун, несколько больших костей животных (включая челюсть), пряслице, значительное число
обломков лепной керамики. Ниже (гл. 55см) найдена костяная псалия, украшенная мордой медведя. Чашевидное
дно ямы, впритык к западной стенке, было плотно выстлано костями животных, преимущественно целыми,
составлявшими три обособленные комплекса.
В процессе работы получен очень богатый вещевой инвентарь.
Розанова Л.С.,. Терехова Н.Н (Москва)
КУЗНЕЧНЫЕ ТРАДИЦИИ У ПОЗДНЕАНАНЬИНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ СРЕДНЕГО ПРИКАМЬЯ
Работа подготовлена при прддержке РФФИ, проект №01-06-80322
В настоящее время достаточно хорошо изучены материалы, характеризующие кузнечное производство
раннеананьинского (VII-VI вв. до н. э.) населения средневолжского региона. Установлено, что знания о новом
металле ананьинцы получили в результате контактов с кавказским миром. Однако, как показали аналитические
данные, передачи технологических приемов обработки черного металла, характерных для кавказских кузнечных
традиций, не произошло. Местные мастера, осваивая новый металл, ограничивались простыми приёмами его
пластической обработки. Секреты, которыми владели кавказские мастера,, связанные с улучшением рабочих
качеств изделий, ананьинским кузнецам остались не известными.
Археологические материалы свидетельствуют, что в конце VI в. до н.э. население Среднего Поволжья
покидает места своего обитания. По поводу причин ухода, направления передвижения и дальнейшей судьбы
л ого населения существуют различные точки зрения (А.Х.Халиков, В.А.Иванов, В.Н.Марков и др.), в том
числе и такая, что по крайней мере часть населения попала в Среднее Прикамье.
В свете вышесказанного большой интерес представляют материалы из памятников позднеананьинского
населения Среднего Прикамья.
Коллекция железных изделий с этой территории в количестве 55 экз. была любезно передана С.Н.
Чпренюком для металлграфического исследования.
Материалы происходят из таких памятников, как Ерзовское селище; Заюрчимское I поселение;
Люсиновское V поселение; Еловское поселение; Калиновское городище; Гремячинское поселение; Першинское
I городище; селище Скородум. Первые два памятника являются наиболее ранними и относятся к VIII-VI вв. до
н. э., остальные укладываются в хронологические рамки V-III вв. до н. э.
Коллекция включает следующие категории железных изделий: ножи (23 экз.), шилья (24 экз.), топоры-
кельты (3 экз.), псалии (1 экз.), неопределенные предметы (4 экз.).
В результате проведенного исследования установлено, что основная масса исследованных изделий
изготовлена в простых технологиях: из железа или малоуглеродистой сырцовой стали без каких-либо приемов
по улучшению рабочих качеств. Только восемь предметов (6 ножей и 2 шила) были откованы йз специально
полученной стали путем цементации полос-заготовок. Все шесть ножей были подвергнуты термической
обработке, причем во всех случаях это твердая закалка на мартенсит. Четвертая часть изделий как железных,
а к и стальных была откована из пакетированных заготовок, или металла вторичного использования. Этот факт
фиксируется даже на миниатюрных изделиях: небольших ножичках и шильях.
Подчеркнем, что орудия, изготовленные из цементованной стали с последующей термообработкой,
происходят из памятников датированных V-III вв. до н. э., т.е. относятся ксреднему и позднему хронологическому
зтапам среднекамской группы ананьинских памятников.
По косвенным данным, полученным в результате микроскопического исследования кузнечных изделий,
ч-ожно полагать, что металл происходит из руд различного типа. В большинстве случаев железо отличается
ппкими показателями микротвердости феррита и присутствием включений нитридов железа, что характерно
:ля металла, получаемого из руд гематитового типа.
В то же время фиксируется группа изделий с показателями микротвердости феррита, характерными
дня металла, получаемого из болотных руд.
Суммируя полученные данные, можно заключить, что в налаживании местного металлургического
производства выходцы из средневолжского региона, по всей видимости, сыграли определенную роль,
j ехиологические же особенности обработки черного металла из памятников Среднего Прикамья: цементация
•а гс* го во к, пакетирование поковок, твердая закалка, не характерные для средневолжского кузнечного
производства, связаны с иными культурными традициями.

126
Материалы международной научной конференции
Овсянников В. В. (Уфа)
ПЕРИОДИЗАЦИЯ ПОЗДНИХ КОМПЛЕКСОВ ШИПОВСКОГО МОГИЛЬНИКА НА Р. БЕЛОЙ
Шиповский могильник, расположенный в среднем течении р. Белой, стал известен благодаря
исследованиям А.Х. Пшеничнкжа. Он им был отнесен к памятникам кара-абызской культуры и датирован в
рамках IV в. до н. э. - III в. н. э. В 1993-1994 гг. исследования некрополя были продолжены В.В. Овсянниковым
и В.Н. Васильевым. Был заложен раскоп XIII площадью более 2000 кв. м., где было исследовано 280 погребений.
Материал погребений дает довольно узкую дату III- начало IV вв. н. э.
Раскоп XIII является наиболее крупным на могильнике. Благодаря этому удалось проследить некоторые
особенности планиграфии могильника. На площади раскопа погребения были расположены неравномерно.
Основная масса погребений (более 90%) была сосредоточена в северо-восточной части раскопа. Погребения
были сосредоточены в нескольких компактных и хорошо выделяемых группах. В свою очередь группы или
ряды погребений образуют несколько участков. Очертания участков выявляются по свободному пространству
между группами погребений (от 4 до 8 м). Определение границ участков облегчается сосредоточением между
ними детских погребений. Социальная интерпретация планиграфии этого участка могильника остается за
рамками работы. Определение абсолютных хронологических рамок участков затруднено небольшим процентом
взаимовстречаемости датирующих предметов в погребениях. Поэтому абсолютные даты для отдельных
комплексов и групп погребений устанавливаются по мере возможности. Основной задачей этой работы будет
определение относительной хронологии и выявление этнографических особенностей участков на основе анализа
погребального обряда и инвентаря.
Наиболее ранними на раскопе XIII являются участки I, II, А и Б. Они расположены в юго-западной
части раскопа. Материал этих участков укладывается в IV хронологический период (Н-Ш вв.), выделенный
А.Х. Пшеничнюком на материалах Охлебининского могильника. На этих участках найдены вещи,
встречающиеся на предыдущих этапах кара-абызской культуры: костяная лопаточка, зеркаловидные поясные
бляхи и грифоновидные поясные накладки, украшения пьяноборских типов. Вместе с ними здесь встречены и
предметы, которые начали использоваться в последующее время: бронзовые и железные пряжки с подвижными
язычками и прямоугольными щитками, римская шарнирная фибула второй половины II в. н.э., височные подвески
раннемазунинского типа. Появляются вещи и элементы погребального обряда неизвестные ранее в кара-абызских
захоронениях. Это - височные подвески из железной кольчужки и биконические пряслица, встречаемые в
позднесарматских курганах. Появление глиняной посуды убаларского облика, остатков поминальной пищи,
амулетов из заячьих костей можно объяснить контактами с убаларским населением.
На участках А и Б выявлены некоторые особенности обряда ритуального разрушения могил. Большая
часть ограбленных погребений сильно нарушена. Вероятно, грабители не знали точного расположения могил,
поэтому в ряде случаев сильно потревожены стенки могильных ям. Следовательно, «грубо» разрушенные
погребения являются более ранними, по отношению к тем, что ограблены «аккуратно». На то, что ограбление
происходило значительно позже момента погребения, указывают два парных мужских захоронения на участке
А (кстати на остальных участках традиция погребения двух взрослых в одной могильной яме не встречается,
тогда как в других раскопах с погребениями рубежа эр, подобные случаи есть). Стратиграфические наблюдения
позволяют говорить, об одновременности помещения двух умерших в одну могилу. Однако в обоих случаях
разрушению подвергнут лишь один костяк из двух. Это говорит о том, что грабители не подозревали о наличии
парного захоронения и удовлетворились грабежом одного костяка. В погребении на участке Б прослежен яркий
пример одновременности разрушения нескольких погребений. Здесь в грабительском вкопе, частично
нарушенного мужского захоронения найден женский череп, попавший сюда из другого ограбленного погребения.
С этнокультурной точки зрения на этом хронологическом этапе фиксируются контакты кара-абызского
населения с тремя этническими группами населения - поздними сарматами, мазунинским населением и
носителями убаларского типа. Наименее выражены контакты с мазунинцами, их характеризует лишь находки
височных подвесок в двух погребениях. К поздним сарматам с большой долей увереннцсти можно отнести
женское погребение 111 на участке I. В остальных погребениях позднесарматские вещи (височные подвески)
встречаются вкупе с традиционными кара-абызскими. Более интенсивными выглядят контакты с убаларским
населением. Они выражаются в появлении керамической посуды в погребениях. Примечательно, что посуда
встречается только в женских и детских погребениях. На этом этапе все три культурных компонента ни разу не
пересеклись в одном комплексе. Все они рассредоточены по отдельным погребениям и не составляют
обособленных групп на могильнике. Погребения с инокультурным инвентарем не нарушают общую структуру
кладбища, а следовательно люди в них захороненные при жизни являлись членами рода, которому принадлежал
этот участок могильника. Мужские захоронения на этом этапе не содержат каких-либо инокультурных вещей.
В целом культурные контакты на этом этапе можно интерпретировать как брачные связи кара-бызского населения
с тремя этническими группами, появившимися в III в н.э. в среднем Прибелье.
В следующий хронологический период выделяются пять участков, расположенные к северо-востоку
от описанных выше. Это участки В, Г, Е., Ж, К. Общая дата участков определяется серединой III - серединой IV
вв. н.э. Хронологически показательными для этих участков являются бронзовые пряжки с массивной рамкой и
язычком с уступчиком. Последняя деталь свидетельствует о дате не ранее середины III в. н.э. Фигурные поясные
накладки, датирующиеся по мазунинским комплексам III в., и поясные накладки с кольцами, появляющиеся в

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
127
Прикамье в IV в., так же выступают в качестве хронологического репера, причем вторые происходят с крайних
северо-восточных участков (Е и К). На участке Е. найдены две фибулы конца III-IV вв. н.э. Из коллективного
погребения на участке К происходит фрагмент бронзового орнаментированного зеркала с центральной петелькой,
датирующийся второй половиной III в.
Материалы раскопа XIII показывают, что рост могильника и процесс образования новых участков шел
с юга на север. Исходя из этот среди погребений III-IV вв. можно выявить более ранние и более поздние
участки. Наиболее ранним из них является участок В, который непосредственно примыкает к участку А.
Погребения первого участка не отличаются богатством. Обращает на себя внимание и небольшое количество
инноваций. В поздний этап этот участок выделен по находкам фигурных поясных накладок и глиняной посуде
переходного убаларско-именьдяшевского типа.
Далее к нему примыкают участки Г и Е. Они занимают центральное положение на раскопе и полностью
исследованы. Эти участки заполнялись практически одновременно. Поэтому некоторые различия в инвентаре
и погребальном обряде можно отнести к этнографическим особенностям, оставивших их групп кара-абызского
населения. Только на участке Г встречены погребения с остатками поминальной пищи и глиняной посудой.
Здесь же найдены нетрадиционные для кара-абызских женских погребений пояса с бронзовыми пряжками. На
этом участке сосредоточено абсолютное большинство погребений с браслетами. В богатых женских погребениях
отсутствуют височные подвески. Погребения же с типично кара-абызскими подвесками отличаются бедностью
инвентаря.	*
На участке Е. инвентарь женских погребений традиционен для предшествующих этапов кара-абызской
культуры: отсутствие пряжек (они встречены только в мужских захоронениях), наличие блях и подвесок,
вырубленных из бронзовых зеркал, бронзовая гривна. Для мужских погребений этого участка характерно наличие
большего количества наконечников стрел, чем на участке Г (7-11 стрел, против не более 5).
В целом же погребальный обряд обоих участков является традиционным для кара-абызских погребений:
одиночные захоронения, где костяки уложены на спину в вытянутом положении, головой на север и северо-
запад. Вероятно, участок Г оставлен родовой группой связанной брачными отношениями с иноэтничным,
скорее всего убаларским населением. На участке Е. наличие иноэтничных черт выражено слабее.
Наиболее поздними в раскопе XIII являются участки Ж, И, К. Здесь найдено большинство вещей,
имевших хождение в IV в. На этих участках сильнее прослеживается влияние южной кочевой среды. Это находки
вещей позднесарматского облика: пинцетов, удил, зеркала, топора, оселка и наконечников стрел.
Общие признаки кара-абызского погребального обряда сохраняются и на этих участках. Однако
прослеживается тенденция разнобоя в ориентировке погребений в пределах одного участка. Часть погребений
объединена не в ряды, а в компактные группы. Нередко в эти группы кроме взрослых, включены и детские
погребения. Здесь же встречены два коллективных погребения женщин с детьми. Подобный обряд до сих пор
не встречен на кара-абызских некрополях. Участки И и К выглядят не заполненными. На них между группами
погребений оставлено значительное пространство. Вероятно, эти участки относятся к финальному периоду
существования Шиповского могильника. Разведочные траншеи показали, что эти участки не имеют продолжения.
Материалы исследований 1993-1994 гг. на Шиповском некрополе позволили поднять верхнюю границу
существования кара-абызской культуры до сер. IV в. Таким образом, целесообразно выделить V хронологический
период (сер. III- сер. IV вв.) в истории кара-абызского населения.
Планиграфический анализ раскопа XIII позволяет проследить процесс появления культурных инноваций
v позднекара-абызского населения. В конце IV хронологического периода (Н-Ш вв.) возникают тесные контакты
с убаларским населением. Судя по тому, что убаларские черты в основном фиксируются в женских погребениях,
это могли быть брачные связи. На протяжении V периода эти связи значительно усиливаются. Можно говорить
о возникновении в это время смешанных кара-абызско-убаларских групп населения. Этот вывод согласуется с
наблюдениями А.Х. Пшеничнюка над культурным слоем Шиповского городища. Здесь им выделена гибридная
группа керамики с кара-абызско-убаларскими чертами, которая начинает преобладать в верхних культурных
слоях городища.
К концу существования Шиповского некрополя в среде кара-абызского населения усиливается влияние
культуры поздних сармат. Это связано с появлением в III-IV вв. в среднем течении р. Белой большой группы
сарматского населения, оставившего Салиховские, Ахмеровские и Дербеневские курганные могильники.
Эти выводы имеют важное значение для определения исторической судьбы кара-абызского населения.
Функционирование Шиповского могильника до середины IV в. ставит под сомнение утверждение об участии
кара-абызского населения в сложении мазунинской культуры. На позднем этапе своего существования кара-
абызская культура испытывала влияние трех этнических групп: мазунинской, убаларско-имендяшевской и
позднесарматской. Среди них связи с мазунинским населением выглядят как самые слабые. Наиболее
интенсивные контакты древнего населения Шипово происходят с убаларско-имендяшевскими племенами, что
приводит к образованию смешанного населения. Логично предположить, что позднекара-абызское население
могло участвовать в сложении памятников имендяшевского типа, а через них и в турбаслинской культуре. Однако
материалов иллюстрирующих этот процесс пока недостаточно. Поэтому приходится ограничиться лишь этим
гипотетическим предположением.

128
Материалы международной научной конференции
Петров Л.Н. (Екатеринбург)
ОХОТА И ЖИВОТНОВОДСТВО У НАСЕЛЕНИЯ ПОСЕЛЕНИЯ СЕРНЫЙ КЛЮЧ
Работа выполнена по проекту РФФИ № 02-04-49431
Цель работы: охарактеризовать промысловую и животноводческую деятельность населения городища
Серный Ключ на реке Уфа.
Местонахождение Серный Ключ находится в Нязепетровском районе Челябинской области на правом
берегу реки Уфа в 600 метрах от поселка Новострой (56,02 с.ш,, 59,34 в.д.). Раскопки проводились в 1981г.,
1990-1993 годах экспедицией под руководством В.А.Борзунова (Борзунов, 1998). Изученные остатки
позвоночных животных хранятся в Зоологическом музее Института экологии растений и животных УрО РАН
под №306.
Кости всех животных имеют одинаковый цвет и степень фоссилизации, что свидетельствует об их
одном времени накопления. Комплекс костных остатков связан главным образом с деятельностью населения
гамаюнской, и иткульской культур и, в меньшей степени, с петрогромской культурой (первая половина позднего
голоцена). Накопление всех остатков животных связано с жизнедеятельностью человека. Об этом
свидетельствуют многочисленные следы механической обработки костных остатков (более 8°/о) и найденные
артефакты.
Охота жителей городища Серный Ключ, как и в других памятниках позднего голоцена Среднего Урала,
носила мясное направление (табл. 1). Основными промысловыми видами была косуля, лось и северный олень.
Доминирующей в этой группе являлась косуля. На долю ее костных остатков приходится 66,2%, лося - 30%,
северного оленя - 3,8%. Почти такое же соотношение остатков диких копытных отмечается и для памятников
Зотинское 1-4 и Березки 5в (табл. 2). В отличие от Серного Ключа данное соотношение для поселения Иткуль
1 и Малый Вишневый 1 несколько иное - более 90% остатков принадлежат косули, менее 9% - лосю и около
1,5% - северному оленю. Это обусловлено либо особенностью географического расположения, либо спецификой
промысла населения на указанных памятниках.
Население городища Серного Ключа охотилось на копытных в течение всего года. В основном на
взрослых животных. Разделку добытого зверя производили на месте стоянки, то есть тушу приносили либо
целиком, либо большими частями. Об этом свидетельствует анализ костных остатков копытных по элементам
скелета (табл. 3).
Животноводческая деятельность жителей поселения Серный Ключ была связана с разведением лошадей,
коров (КРС), овец и коз (МРС). Доминирующим видом среди домашних животных была лошадь. На долю ее
костных остатков приходится 86,3%. В табунах преобладали взрослые и старые животные - 77%, доля молодых
и полу взрослых - 23%. Многочисленным видом был крупный рогатый скот -11,5%. Меньше всего разводили
мелкий рогатый скот - 2,2%.
Данный памятник имеет самую большую долю остатков лошади и аномально низкое содержание костей
крупного и мелкого рогатого скота среди остальных поселений первой половины позднего голоцена Среднего
Урала (таб. 4).
Таким образом источниками накопления палеозоологического материала была промысловая и
животноводческая деятельность человека. При этом охота играла более значимую роль в жизни населения,
нежели разведение домашних животных. Так на долю остатков промысловых видов приходится 76%, а домашних
лишь 24%.
Преобладание промысла над животноводством отмечается не для всех памятников первой половины
позднего голоцена Среднего Урала. Так на поселениях Зотинские 1 -4, Малый Вишневый 1 доминируют остатки
домашних животных, а в Березках 5в количество костных остатков обоих групп животных практически одинаково
(табл. 1).
Таким образом, основным занятием населения городища Серный ключ, помимо «промышленной»
деятельности (выплавка металла), была охота на диких копытных, главным образом косули, и разведение лошади.
Автор крайне признателен за оказанную помощь в выполнении работы к.б.н. Косинцеву П.А., и
сотрудникам музея ИЭРиЖ УрО РАН.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
129
Таблица 1. Соотношение (%) основных групп позвоночных животных поселения Серный Ключ и других
памятников Среднего Урала первой половины позднего голоцена
Группы
Серный
ключ
Иткуль 1
Малый
Вишнневый 1
Березки 5в
Зотинские
1-4
Дикие копытные
74,3
58,6
12,1
46,2
17,4
Домашние копытные
23,8
35,7
83,5
49,1
81,6
Пушные виды
1,3
0,8
0,5
3,1
0,6
Птица, рыба
0,4
2,7
3,5
1,4
0
Собака
0,2
2,2
0,4
0,2
0,4
Количество остатков,
экземпляров.
7099
1201
2570
1132
887
' Таблица 2. Соотношение количества (экз.) и (%) костный остатков диких копытных поселения Серный
Ключ и других памятников Среднего Урала первой половины позднего голоцена
Вид
Серный ключ
Иткуль 1
Малый
Вишневый 1
Березки 5в
Зотинские
1-4
Абс.
%
Абс.
%
Абс.
%
, Абс.
%
Абс.
%
Косуля
3494
66,2
664
94,3
281
96,5
403
77
111
72
Лось
1587
30
31
4,4
24
8,3
115
2
42
27,4
Северный олень
197
3,8
9
1,3
6
0,2
5
1
1
0,6
Сумма
5277
100
704
100
294
100
523
100
154
100
Таблица 3: Соотношение (%%) отделов скелета диких и домашних копытных Серного Ключа.
Отделы скелета
Косуля
Лось
Лошадь
Череп.
17
15,3
19,3
Кости осевого скелета
(позвонки, ребра, грудина).
26,4
14,1
11,6
Кости поясов конечностей
(лопатка, таз).
11,65
6,23
27,73
Кости дистального отдела конечностей (бедрен¬
ная, берцовая, плечевая, локтевая, лучевая).
13,46
43,99
26,9
Кости проксимального отдела конечностей
(пясть, плюсна, фаланги пальцев).
31,52
20,34
14,47

130
Материалы международной научной конференции
Таблица 4. Соотношение количества (экз.) и (%) костный остатков домашних копытных поселения
Серный Ключ и других памятников Среднего Урала первой половины позднего голоцена
!
Вид
Серный ключ
Иткуль 1
Малый Вишн-
невый 1
Березки 5в
Зотинские 1-
4
Абс.
%
Абс.
%
Абс.
%
Абс.
%
Абс.
%
Крс
194
11,5
132
31
591
27,5
130
23,4
152
21
Мрс
36
2,2
23
5,4
377
17,5
82
15
38
5,3
Лошадь
1460
86,3
274
63,6
1177
55
344
61,6
534
73,7
Сумма
1690
100
429
100
2145
100
556
100
724
m
100
СавельевН.С. (Уфа)
ФОРМИРОВАНИЕ ИТКУЛЬСКОГО МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОГО ОЧАГА В СВЕТЕ КОЧЕВНИЧЕСКИХ
МИГРАЦИЙ РАННЕСКИФСКОГО ВРЕМЕНИ
1.	Наступление эпохи раннего железа и становление номадизма как основного хозяйственного уклада
в степной зоне Евразии привело к значительному усилению миграционного фактора в этнокультурной истории
народов как степного пояса, так и всех прилегающих территорий. Этому во многом способствовало и постепенное
затухание культурных образований лесостепи эпохи бронзы, их сегментация и разрушение системы в целом.
2.	Географическое положение гор Южного Урала, рассекающих Евразийский степной пояс надвое,
развитая речная сеть, усложненный ландшафт с большим количеством благоприятных экологических ниш
(горные и речные долины, межгорные котловины и т.д.), предопределили сложность этнокультурного состава
населения региона и зависимость этнокультурной динамики от миграций степных кочевников. Особенно
отчетливо это прослеживается в Зауралье - естественном северо-западном рубеже азиатских степей.
3.	Южная, остепненная часть зауральских предгорий была полностью интегрирована в степную зону,
являлась ее продолжением и при определенных обстоятельствах способствовала сохранению «реликтовых»
групп кочевого населения (Saveliev N., 2003; Савельев Н.С., 2003). Северная, таежная часть предгорий,
изобилующая крупными озерами и непосредственно граничащая с открытыми лесостепными пространствами,
несмотря на доминирование горизонтальных, широтных связей, так же испытывала значительное влияние мира
кочевников.
4.	Кыштымский озерный край, вытянутый вдоль восточного склона Южного и, частично, - Среднего
Урала, испытывал на себе влияние более южных, степных культур еще с рубежа II-I тыс. до н.э;, что выразилось
в проникновении раргаринского населения (Обыденнов М.Ф., Шорин А.Ф., 1995) и значительной концентрации
карасукского оружия (Членова Н.Л., 1976; Исмагил Р., 2000). Южными связями определялось также сложение
и все дальнейшее существование иткульской культуры и функционировавшего на ее основе металлургического
очага (Бельтикова Г.В., 1993; Савельев Н.С., 20006).
5.	В настоящее время на востоке Южно-Уральского региона выявлен достаточно значительный пласт
кочевнических памятников, относящихся к раннескифскому времени. Работа по их изучению и комплексному
анализу только еще начинается (см.напр. серию работ А.Д.Таирова). Судя по особенностям погребального обряда,
это население было достаточно разнородным и, видимо, принадлежало различным миграционным волнам (ср.
Савельев Н.С., 2000а).
6.	Для эпохи раннего железа начальный этап проникновения азиатских кочевников в Южное Зауралье
и озерные предгорья маркируется, наряду с иными типами (ямы простые прямоугольные, дромосные и т.д.), и
ранними подбойными погребениями (Варна, к.2. п.2, к.4, Шатрово к. 1 п.2, Путиловская Заимка I к.4, Иртяш 14
к.2 п.З), нижняя дата которых, несомненно, относится к VII веку до н.э. (Таиров А.Д., 2000; Гаврилюк А.Г.,
Таиров А.Д., 2002). Появление данных памятников на Южном Урале связано с началом общего процесса
мшраций номадов из Центральной Азии, вероятно - из Синьцзяна (Ковалев А.А, 1998; Шульга П.И., 1999).
Можно сказать, что в это время контакты между пришлыми кочевниками и постмежовским населением только
начали устанавливаться, вероятно, начинают формироваться и отдельные металлургические центры.
Свидетельством этому являются находки на ряде иткульских памятников (Иткульское I и Иртяшское I городища,
Шаманиха, Мыс Толстик, Палатки) архаичных бронзовых втульчатых и черешковых наконечников стрел, их
литейных форм и костяных матриц, хотя их общее количество крайне невелико (около 10 экз.). Иные
свидетельства контактов кочевников с иткульским миром в столь раннее время отсутствуют.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
131
7.	Судя по случайным находкам и единичным погребениям, кочевники данной волны проникали далеко
в Зауральскую лесостепь, часть из них, вероятно, оседала (Прыговские курганы: Шарапова С.В., 1997). Находки
литейных форм бронзовых ножей без выделенной рукояти на Средней Исети (Степная полоса Азиатской части
СССР, 1992), видимо, свидетельствуют о попытках создания металлургических центров и на этой территории.
Возможно, что именно с проникновением этих кочевников связацо распространение клевцов и чеканов в
ананьинском мире Приуралья (ср.: Денисов В.П., Коренюк С.Н., 2001), архаичных «муфтовых» акинаков (Аргаяш,
Варшавское, Баландино), кинжалов с прорезным крышевидным перекрестьем (Мариинское, Рассвет,
Юкаликулево), а также бронзовых кинжалов т.н. нурманбетского типа и^лизких к нему (Иртяш-14, Бобровка,
Ананьинский и Котловский могильники).	\
8.	Ко второй миграционной волне в пределах раннескифскопх времени могут быть отнесены
многочисленные погребения в простых неглубоких овальных и подпрямоугольных могильных ямах под
каменными курганами с главенствующей ориентировкой погребенных в З-СЗ направлении (Савельев Н.С., 2000а-
б; Таиров А. Д., 2002). Под насыпью курганов часто возводились каменные кольца-к)>^пиды. Единично известна
кремация (Манхар-2), значительное распространение имел обычай сожжения перекрьггцй (Александровский I,
Елантау, Манхар-1-2 и т.д.) и положение головы погребенных на камень-«подушку». Большая часть таких
погребений не может быть датирована ранее VI века до н.э., поздние же, в основном - в горных долинах Ирендыка,
доживают примерно до конца IV века (Савельев Н.С., 20006; 2003).
К отличительным особенностям инвентаря относится наличие бронзовых зеркал с центральной петлей
(как правило, без бортика по краю), грубых плоскодонных сосудов и сосудов с трубчатым носиком-сливом,
сочетание черешковых и втульчатых бронзовых наконечников стрел при доминировании последних, большое
количество «тальковой» керамики в относительно поздних (с V века до н.э.) комплексах.
При несомненном сходстве с более ранними, данные памятники имеют весомые отличия от них и
являются составной частью тасмолинской общности Центрального и Северного Казахстана, относясь к ее
развитому этапу. Вопросы происхождения тасмолинских памятников трактовались в основном с позиций
автохтонизма (см. напр. Хабдулина М.К., 1994), хотя данные о значительной роли юго-восточного вектора в
период сложения этой культурной общности вполне очевидны (Литвинский Б.А., 1972; Исмагил R, 2000).
9.	Бурное развитие, а, по сути - сложение иткульского металлургического очага как единой системы,
происходит именно в VI веке до н.э. Именно в это время появляются специализированные поселения металлургов,
значительно расширяется территория очага, большинство ранних, «сакских» вещей также может быть отнесено
к этому времени.
Более того, к настоящему времени в ареале иткульской культуры (от оз.Аргази на юге до оз.Куртугуз на
севере) выявлено около 15 погребений, которые могут быть связаны непосредственно с иткульским населением
(Савельев Н.С., 2002). Являясь для него явно привнесенными (о существовании биритуализма в иткульской
среде наглядно свидетельствуют материалы могильника Куртугуз, где наряду с грунтовыми зафиксированы,
вероятно, и следы «воздушных» погребений), по характерным признакам они прямо связаны своим
происхождением с «развитыми тасмолинскими» памятниками Южного Зауралья, э первую очередь - предгорной
зоны.
'10. Переселение части кочевников в VI веке до н.э. на иткульскую территорию и, видимо, их значительная
интеграция с общинами металлургов, привели к формированию своеобразного «сакско-иткульского симбиоза»,
подчиненного в своем развитии исключительно степной динамике.
11.	Резкое изменение этнокультурной обстановки конца VI-V вв. до н.э. в Южном Зауралье, вызванное
приходом новой волны кочевников (Сибай, Альмухаметово, Черниговский, Обручевка, Новый Кумак и т.д.)
привело к ряду негативных последствий для уже устоявшейся системы. Большая часть «сакского» населения
оказывается изолирована в горных районах Ирендыка и Крыкты, оставшиеся в степи подвергаются ассимиляции
(см. напр. часть погребений Нового Кумака и Биш-Убы), иткульский металлургический очаг, возможно - под
военным давлением, полностью переориентируется на удовлетворение потребностей «савромато-сарматского»
населения, его границы расширяются до максимальных размеров, фактически происходит «выкачка» цветного
металла, что постепенно, после кратковременного «взлета», приводит к его угасанию.
12.	Оказавшись оторванными от степи, наиболее северные «тасмолинцы» частично растворяются в
иткульской среде, частично продолжают существовать в качестве каких-то небольших дискретных образований
в крайней западной части Зауральско-Западносибирской лесостепи и впоследствии в качестве субстрата, наряду
с кочевниками раннепрохоровского времени, становятся основой формирования западного варианта саргатской
историко-культурной общности.
Шилов С. Я., Рябинина Е. А. (Курган)
л	, •
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС КУРГАНА 2 МОГИЛЬНИКА ГЛАДУНИНО - 1
САРГАТСКОЙ КУЛЬТУРЫ
В 1998 году экспедицией Курганского госуниверситета были раскопаны курганы №1 и № 2 могильника
Гладунино -1 в Белозерском районе Курганской области. В ходе исследования получены разнообразные данные
по материальной культуре, а также погребальному обряду саргатской культуры, датирующийся в рамках с IV
В. ДО н. Э. ПС> IV В Н. Э.	■•••• V / ■
Комплекс кургана № 2 датируется IV - I вв. до. н. э. и включал 3 погребения (погребение № 3 с

Материалы международной научной конференции
) >2
сидячим захоронением относится к энеолиту и здесь не рассматривается), окруженными по периметру кургана
двумя кольцевыми замкнутыми рвами. Центральным и основным в кургане является погребение № 1. При его
сооружении погребальная площадка была окружен^нервым рвом. В заполнении первого рва обнаружен
полностью реконструируемый развал сосуда гамаюно - иткуйьского облика IV в. до н. э
Погребение № 1 было обнаружено в центре кургана. Северная часть могилы ограблена. В результате
сохранились лишь кости ног умершего, которые найдены в южной церазграбленой части могилы. Погребённый
был захоронен на спине головой на северо-северо-запад. В восточной части могилы фиксировался обширный
слой темного органического тлена - остатки подстилки. Инвентарь могилы состоял из фрагментов трех
орнаментированных сосудов, бронзовой литой полусферической бляшки - застежки с массивной плоской петлёй
на обороте с остатками груботканной материи и шерстяными волокнами - фрагменты одежды. Кроме того, в
могиле найдены железный сильно коррозированный кинжал с прямым перекрестьем и серповидным навершием,
находившийся в истлевших деревянных ножнах, покрытых толстым слоем мела, с остатками кожаной обмотки
рукояти, а также остатки колчана с бронзовыми втульчатыми/и железными черешковыми стрелами. Колчан
крепился к поясу крючком с остатками кожаного ремешка в петле. По составу инвентаря и по наличию сосуда
гамаюно - иткульского облика во рву погребение датируетс^в рамках IV-III вв. до н. э.
В погребение № 2 была захоронена умершая в вонзаете не менее 40 лет. Кости рук, грудной клетки,
позвоночника и таза не сохранились. Женщина захоронена ^ытянуто на спине, головой на север. Дно могильной
ямы посыпано слоем мела. Поверх него найдены остаткй кожаной подстилки (?), кошмы (?). В районе груди
погребенной обнаружены следы угля. Вокруг черепа зафиксирован темный органический слой - остатки
головного убора из шерсти (?). Выше обнаружены три круглодонные, орнаментированных сосуда, кости м. р. с.
и обломки коррозированного железного ножа с остатками охры (?).
По окружности черепа было расчищено 26 золотых нашивных бляшек трех типов, сделанных из тонкой
фольги и две серьги (золотая и серебряная), составлявшие при жизни умершей ее головной убор. В области
шеи полукругом было расчищено ожерелье, состоящее из 6 сердоликовых бусин, около 160 штук стеклянных
бусин различных форм с внутренней позолотой и мелкой золотой пуговицы.
В районе таза зафиксирована темно-коричневая кожаная прослойка - остатки пояса крупной
коррозированной бляхой с орнаментом. Внутри пояса были найдены остатки браслета из бронзовых и стеклянных
бусин и половина недолитой бронзовой бляхи, выполненной в зверином стиле, с изображениями волков,
верблюдов и неизвестного животного (Рябинина, 2001). Несмотря на недолив, бляха имеет следы использования
яля ношения в виде остатков кожаного шнурка.
В нижней части могилы, у берцовых костей, был найден осколок бронзового зеркала лицевой стороной
вниз в берестяном чехле. Рядом с зеркалом располагались два пряслица (каменное и глиняное),
неорнаментированный сосудик и глиняная толстостенная курильница, изготовленная специально для погребения.
Еще одна курильница, но уже со следами использования найдена в ногах погребенной.
По сопутствующему инвентарю погребение датируется II - I вв. до н. э., предметы находят аналоги в
саргатских памятниках этого времени (Тютринский, Сидоровка, Абатский) (Матвеева Н.П., 1993; Матющенко
В.И., Татаурова Л.В., 1997).
Можно выделить следующие признаки погребальной обрядности данного курганного комплекса. При
сооружении центральной могилы погребальная площадка была оконтурена кольцевым замкнутым рвом. Очистки
площадки, срезания грунта не зафиксировано. Погребение № 2 было впущено в подкурганное пространство
уже сооруженный кургана, после этого курган был обнесен внешним рвом № 2. При этом ров практически
полностью совпадал по контурам с предыдущим, что говорит о том, что первоначальная насыпь или погребальное
сооружение находилось в пределах площадки ограниченной рвом № 1. На внешней границе позднего рва
обнаружены четыре ямы - ниши, Ориентированные по промежуточным сторонам света, и возможно играющие
какую-то роль в обряде.
Интерес представляет факт ограбления только верхней части могилы № 1 (содержавшей голову и
грудную клетку), что возможно связано с его ритуальным характером при сооружении могилы № 2, причем
грабеж совершался уже после сооружения насыпи, и грабители не видели очертаний пятна. Это также может
быть связано с впускным погребением № 2.
Могилы № 1 и № 2 сооружались в виде подпрямоугольных ям с отвесными стенками, при этом
погребение № 2 имело заплечики по периметру. Размеры ям значительно превышали размеры тела погребенных,
особенно в погр. № 2. Размеры и глубина периферийного впускного погр. № 2 больше размеров центральной
могилы. Дно могил в обоих случаях покрывалось какой-то подстилкой: в погребении № 1 - судя по
сохранившимся остаткам волокон шерсти и кожаному тлену - это был мех. В погребении № 2 обрядовые
действия были несколько сложнее: помимо кожаной подстилки, на которой покоилась погребенная, дно могилы
было посыпано мелом, ее грудная клетка - углем, рукоять ножа - охрой. Погребенные были захоронены вытянуто'
на спине.
Следы возможного перекрытия могилы фиксируются в виде древесного тлена вокруг центрального
погребения № 1. Над самой могилой его следов не обнаружено, что, видимо, связано с ограблением. Также не
найдено перекрытия над погребением № 2, что может объясняться тем, что оно находилось выше сохранившегося
уровня насыпи.
По снабжению инвентарем погребение № 2 превосходит центральную могилу (даже если учесть факт
ее ограбленности) и четко указывает на половые различия захороненных и их вероятные занятия. Для погр. №

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
133
1 характерны предметы вооружения, для погр. № 2 - украшения и ритуальные предметы, без всяких признаков
оружия. Умершие были захоронены - воин из центрального погребения в одежде из груботканой материи,
которая вероятно застегивалась на пояс с круглой бляшкой; костюм женщины из второго погребения
реконструируется по остаткам толстого пояса с крупной бляхой-пряжкой, головному убору из шерстяной ткани,
расшитому по юэаю-згшешш1 бляшками, драгоценным серьгам и ожерелью из бусин. Интерес в данном
погребении представляет егочехожесть по расположению золотых изделий и отсутствию вооружения с
погребением в Шикаевском кургане. Досыпка курганной насыпи производилось после каждого захоронения.
Следов надмогильных конструкций не выявлено из-за распаханности курганной насыпи. Остатки поминальных
тризн найден^ в насыпи и во рву.
КоМшЦкс данного кургана представляет собой двойное неодновременное захоронение мужчины - воина
и женщину, вероятно связанной с выполнением обрядов, и занимавших достаточно высокое место в обществе.
Погребальный обряд демонстрирует признаки характерные как для всей саргатской культуры в целом - наличие
рвов, устройство^могил, набор инвентаря; так и особенности характерные конкретно для притобольного ее
варианта ^кульркий сосуд, отсутствие лука, плохая сохранность перекрытий, примесь песка в тесте сосудов,
северная ориентйровка погребенных.
/
Черных ЕМ. (Ижевск)
НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ АНАНЬИНСКОЙ «ПОСЕЛЕНЧЕСКОЙ АРХЕОЛОГИИ»
Материалы древних поселений располагают большими познавательными возможностями. Учитывая
множественность факторов, влияющих на формирование поселения как системы элементов, обладающих
пространственными характеристиками, обращение к их всестороннему изучению вознаграждает археологов и
историков массовостью и разнообразием конкретных сюжетов для реконструкции древних общественных
структур (Массон В.М., 1976; 1996). Ананьинская КИО, занимавшая в 1 тыс. до н.э. огромные пространства
между Волгой и Уралом, в свете последних исследований предстает как сложное историко-культурное явление
(Марков В.Н., 1988; Кузьминых С.В., 2000), всесторонняя оценка которого еще впереди. Вместе с тем в
современном ананьиноведении накоплена колоссальная по объему информация, позволяющая обратиться к
специальному анализу отдельных компонентов этой макросистемы. Ананьинские поселения по причине их
повсеместной распространенности, массовости, изученности раскопками представляют одно из таких звеньев.
В настоящее время известно около 500 поселений, обладающих различной таксономической ценностью и
определяющих характер источниковой базы для углубленного исследования различных сфер жизнедеятельности
оставившего их населения. Не смотря на количественную представительность и в общем-то неплохую
«охваченность» раскопками, эта категория памятников АКИО так и не стала предметом специального
рассмотрения. Книга А.Х.Халикова (1977) была последней попыткой представить суммарную характеристику
ананьинских поселений (и то лишь для раннего этапа). Эта работа со всей отчетливостью показала слабые
стороны ананьинской «поселенческой» археологии. Степень изученности поселений АКИО (как укрепленных,
idiK и открытых) позволяет очертить круг проблем, настоятельно требующих внимания от сегодняшних
исследователей.
1.	Наблюдения за культурно-историческими особенностями отдельных мезорегионов АКИО убеждают в
существовании определенной специфики поселений каждого из них, что продиктовано природно-
климатическими особенностями, хозяйственной ориентацией, взаимодействием с соседями. Для выявления
данной специфики первостепенное значение приобретает необходимость картографирования, типологии и
пространственного анализа поселений. Принимая во внимание изменчивость границ АКИО во времени и
пространстве, следует предвидеть несовпадение полученных карт, но они должны послужить надежный
основанием для обоснованных суждений о структуре и динамике расселения ананьинцев.
2.	Группировка ананьинских поселений - еще один аспект, не получивший должного внимания со стороны
исследователей. После работ А.Д.Вечтомова (1968), высказавшего весьма продуктивную идею об отражении
в ней (группировке. Е.М.) племенной и фрдтриальной организации населения, дальнейшее развитие данного
тезиса остается одним из наиболее перспективных. Современный методический арсенал археологической
науки вполне готов к реализации данного направления исследований. Имеется и хорошая теоретическая
основа для подобных разработок в виде методов пространственного анализа (центральных мест,
потенциальных экономических зон и т.д.). Такая работа выполнима как на локальном (отдельные
микрорайоны), так и региональном уровне (т.н. «локальные варианты» АКИО). В распоряжении местной
науки имеются территории, изученные сплошным обследованием, внутри которых возможно установление
дистанционных связей между поселениями с целью выявления их социально-экономического содержания.
3.	Степень изученности ананьинских поселений позволяет ставить как самостоятельную и задачу типологии,
причем не только на топографо-функциональном уровне (по внешним формальным признакам).
Систематизация укрепленных поселений возможна с учетом особенностей изученных оборонительных
систем, планировки, характера жилищ и наличия артефактов хозяйственного, производственного, культового
классов, функционального использования. Такой уровень должен максимально приблизить исследователей
к исторической действительности и обусловленности поселенческой сферы АКИО и, следовательно, к ее

Материалы международной научной конференции
социально-экономической составляющей.
4.	Вполне назревшей представляется задача социальной интерпретации поселений и жилищ АКИО. Имеется
и надлежащая база дляJшa^xJiccлeдoвaний. Прежде всего, это сами поселения, раскопанные большими
площадями. Во-вторых, наличие обобщающих работ по ананьинскому домостроительству (Халиков А.Х.,
1977; Коренюк/З.Н., 1990; Черньг^Е.М., 1992; 1996; 1999; 2002). Обозначены морфологические,
конструктивно-Агсанировочные особенности жилищ, их локальное своеобразие и разнообразие функций.
Сооружения изучены во всем ареале AlQiO, на разнохарактерных памятниках (постоянных и сезонных,
укрепленных и открытых, административных центрах и рядовых поселках). Более 30 жилищ изучено на
многослойном Зуе^оключевском 1 городище в Удмуртском Прикамье, где стратиграфико-планиграфическая
ситуация позволяет ставить задачи относительной хронологии сооружений, динамики строительных
традиций и	ка, безусловно, имевших место на протяжении функционирования
5.	По-прежнег	:ма дальнейшего уточнения хронологии ананьинских поселений.
В силу отсу ^	д	:ной вертикальной и горизонтальной стратиграфии большинства
из них, более предпочтительным ^ыглядит путь детализации керамической шкалы, разработанной
Ашихминой Л.И. (1985). Не смотря на коррективы, предложенные В.А.Ивановым (1978, 1982),
В.Н.Марковым (1988, 1997) и В.П.Мокрушиным (1990, 2001), остается ощутимой недостаточность
публикаций массовых керамических коллекций с надежно стратифицированных памятников.
6.	С исследованием ананьинских поселений, как сейчас представляется, связана и проблема генезиса святилищ,
прежде всего, костищ гляденовской культуры (Корешок С.Н.,1988; Мельничук А.Ф., Лепихин А.Н.,1997).
Многообразные объекты, связанные с остатками семейной и общинной религиозной практики (жертвенные
ямы, вымостки, очаги, канавки и рвы, собственно специализированные постройки), составившие
специфическое признаковое пространство святилищ рубежа н.э., впервые появляются в культурных
напластованиях поселений позднего периода ананьинской культуры. Здесь безусловный интерес
представляет публикация материалов раскопок позднеананьинских святилищ Верхнего Прикамья на
Половинном I поселении и Гляденовском городище, Среднего Прйкамья (Гремячанское поселение) и Зуево-
Ключевского I городища - в Нижнем Прикамье.
Еще один аспект, на котором хотелось бы задержать внимание, - методический. Как правило, публикационная
деятельность археологов Прикамья, оставляет методику раскопок поселения как бы «за кадром». Между
тем, надежность и достоверность используемых для исследовательских целей материалов определяется не
только надежностью камеральных методов, но и прозрачностью и обоснованностью методов полевого
исследования культурного слоя. Противоречивость культурно-хронологических построений в современном
ананьиноведении во многом проистекает из-*за того, что раскопки поселений (как правило, многослойных)
до последнего времени велись без должного внимания к структуре культурного слоя и точной фиксации в
нем находок (не только керамики, но зачастую и датирующих вещей). На наш взгляд, назревшей выглядит
необходимость обсуждения данной проблемы в рамках полевого симпозиума. В отечественной науке
накоплен положительный опыт публичного обсуждения методики исследования поселений каменного века,
распространение его в уральской археологии раннего железного века могло бы стать хорошим стимулом
дтя новых разработок в области «поселенческой археологии».
С ананьинских поселений раннего железного века происходят многочисленные и весьма разнообразные
изделия, выполненные из камня. К сожалению, каменный инвентарь АКИО, в отличие от костяного и
металлического, до сих пор почти не привлекал внимания исследователей. Массовости каменных орудий, а
главное, серийность отдельных видов убеждают в том, что каменная индустрия в раннем железном веке, несмотря
на явный упадок, все же оставалась востребованной в различных сферах жизнедеятельности ананьинцев. Задачей
настоящей работы явилось исследование коллекции каменных изделий, обладающих сходными
морфологическими признаками, определение функционального назначения которых «а priori» вызывает
затруднения. Анализируемые предметы происходят из культурного слоя Зуевоключевского I городища,
расположенного в правобережье удмуртского течения р.Камы. Выборка включает 33 предмета, изученных
Iрасологическим методом*. 28 изделий характеризуются сходством формы - она либо округлая, либо близка
кругу или овалу; близкими размерами - от 3,5 до 9,3 см в диаметре и напоминают внешне диски.-Четыре
предмета имеют форму плиток - прямоугольную и подквадратную, одно изделие - форму цилиндра.
Трасологический анализ.
Среди представленных орудий есть как специально обработанные, так и природные желваки-опоки. В
качестве материала использовали песчаник, известняк, опоку, розовый' кварц и окаменелое дерево. Круглую
Форму придавали точечной техникой в виде поперечных сколов, нанесённых по периметру в вертикальном
направлении, края сколов сверху заглаживались абразивом. Природные желваки по периметру тоже
подправлялись абразивной техникой. Трасологический анализ данной коллекции затруднен из-за окатанности,
ананьинско
Черных Е.М., Медведева Т.Л. (Ижевск)
КАМЕННЫЕ ДИСКИ С ЗУЕВОКЛЮЧЕВСКОГО I ГОРОДИЩА

135
Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
наплывов и корочек вторичного происхождения. По определению геоморфолога А.В.Сергеева в процессе
инфильтрации атмосферных осадков сквозь дерново-карбонатные слабопроницаемые супесчанные почвы,
вымываемый гумус выпадал в осадок вокруг орудий по типу конкреций. В результате этого на двух дисках
следы износа не определяются, на одном с осторожностью можно говорить о функциях скобеля по твердому
материалу с начальными признаками изнашивания, на остальных орудиях следы изнашивания сохранились на
отдельных участках. Выделяется большая группа инструментов, использовавшихся для абразивной обработки
различных материалов - всего 17 однофункциональных и 2 комбинированных. На 6 изделиях обрабатываемый
материал\?з-за повреждений определить затруднительно, функция восстанавливается по следам изнашивания.
На 7 экз. правили плоские металлические лезвия и затачивали острия (иглы, шилья). 2 абразива использовали
для снятия нагард с петельных форм после плавки. Еще 2 каменных плитки прямоугольной формы применяли
как оселки, поверхности их источены, местами проявляется металлический блеск. Среди комбинированных
орудий выделены: 1) наковаленка-абразив; 2) абразив для остроугольных предметов - молоточек для ковки
железных" изделий после отжига с 2 торцевыми рабочими поверхностями. Для молоточка взяли гальку и
искусственно уплощили торцы. С железообработкой связаны и наковаленки для обработки мелких металлических
изделий (3 шт.), дест и плитка для растирания рудоносных пород, а также 2 комбинированных орудия: 1) гладилка
для тонких металлических полос - подставка-наковаленка для выглаживания фольги; 2) пест для рудьь- плитка
для растирания рудоносных пород. Среди других категорий выделен отбойник, 2 лощила для керамики и плитка
для растирания краски (?).
Таким образов, основная масса каменных дисков связана с разными отраслями железообрабатывающего
производства - 20 из 33 экз. Другие инструменты использовали для обработки керамики (лощила), камня
'абразивы и отбойник), краски, кости (абразивы), то есть в домашнем производстве. Можно проследить
некоторую связь между материалом, формой и функцией: желваки опоки плоско-йыпуклого сечения
/потреблялись как лощила для керамики, наковаленки, песты и плитки для растирания руды, то есть для операций,
:де не важна форма орудия и обработка заготовки минимальна. Плоские плитки и диски, как искусственные,
гак и природной формы, применялись для абразивной обработки, разглаживания фольги, ковки металлических
предметов и как наковаленки.
Подавляющая часть предметов происходит с той части городища, которая использовалась в
озяйственно-бытовых целях. Восемь предметов, в том числе, связанных с металлообработкой, происходят из
аполнения и с пола ананьинских жилищ. Тринадцать дисков обнаружены на площади святилища, причем среди
них есть орудия, не имеющие следов износа, но достаточно представительна группа инструментов,
применявшихся для обработки металлических изделий, их ковки, заточки и выглаживания фольги. ** Авторы выражают глубокую признательность д.и.н. Г.Ф.Коробковой (ИИМК. г. Санкт-Петербург) за
помощь в идентификации изделий.

136
I
Материалы международной научной конференции
СЕВЕРНАЯ ЕВРАЗИЯ В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
А бдулова С. И. (Пермъ)
1СВОПРОСУ О ВОЗМОЖНОСТИ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЦЕНТРА ПО ПРОИЗВОДСТВУ
СТЕКЛЯННЫХ БУС В ВЕРХНЕМ ПРИКАМЬЕ
Приступа*} к рассмотрению данного вопроса, прежде всего, необходимо отметить, что еще совсем
недавно цсе бусы, (находимые в Прикамье принято было считать привозными. И хотя З.А. Львовой было
высказано предположение о существовании в Верхнем Прикамье собственного центра производства стеклянных
бус в эпоху средневековья (Львова 3. А., 1961, с. 231 - 239), в научной литературе такое мнение еще не утвердилось.
К настоящему моменту в связи с анализом накопившихся материалов раскопок некоторых средневековых
памятников Верхнего Прикамья (Рождественское городище и могильник, селище и могильник Телячий Брод,
могильник Огурдино, селище Володин Камень, городище Анюшкар, селище и могильник Степаново плотбище,
Чашкинское II селище и др.), мы считаем возможным вновь поднять этот вопрос.
Прямых свидетельств наличия производства бус пока не обнаружено. Под прямым доказательством в
данном случае подразумеваются раскопанные сооружения, которые интерпретируются как стеклодельные
мастерские. Следует, правда, отметить, что такие мастерские обнаружить всегда достаточно сложно. Несмотря
на регулярное исследование археологами памятников, раскопан все-таки небольшой процент территории всех
памятников. А открытие стеклоделательной мастерской даже при раскопках очень большого масштаба - дело
случая. Кроме того, следует отметить, что, по мнению некоторых исследователей, например В.Б. Деопик,
стеклоделательные мастерские, как огнеопасные, в период средневековья обычно выносились за черту поселения
(Деопик В.Б., 1963, с. 146).
Тем не менее, на данный момент в нашем распоряжении имеются некоторые свидетельства возможности
существования собственного производства бус в Верхнем Прикамье.
В 1997 году при раскопках под руководством А.М. Белавина Рождественского городища (лев. бер. реки
Обва) было обнаружено несколько фрагментов оплавленной стеклянной массы голубого цвета. Наиболее
большой фрагмент имел размеры около 3 X 4 X 5 см. Данные фрагменты были интерпретированы как отходы
от производства или, скорее всего, неиспользованные при производстве материалы. Следует отметить, что с
данного же памятника происходит наибольшая коллекция бус из исследованных нами.
Следующим свидетельством наличия практически любого производства являются находки бракованных
предметов. Если говорить о бусах, .то обнаружены следующие бракованные экземпляры.
Среди подъемного материала на селище Степаново плотбище (лев. бер. реки Кама) в 2000 году (отряд
КАЭЭ под руководством А.В. Данича) обнаружена синяя стеклянная многочастная зонная бусина из трубочки,
сделанной техникой навивки стеклянной массы на стержень. Бусина имеет запаянное отверстие. К сожалению,
раскопки на данном памятнике практически невозможны, так как культурный слой селища активно размывается
водами Камы и большую часть года находится под водой, территория его обнажается лишь осенью. К настоящему
времени памятник почти полностью разрушен. Следует отметить, что на соседнем могильнике Степаново
плотбище ежегодно обнаруживается достаточно большое количество бус. Во всяком случае, размеры коллекции
бус с этого памятника намного больше коллекций, происходящих с других Верхнекамских средневековых
памятников, за исключением только Рождественского городища.
Второй бракованный экземпляр обнаружен при раскопках в 2003 году под руководством Н.Б. Крыласовой
селища Телячий Брод (правый берег реки Усьва). Данный экземпляр представляет собой неправильной формы
бусину, изготовленную техникой навивки стеклянной массы на стержень, сильно оплавленную, со следами
деформации. Бусина имеет бирюзовый цвет, на ее поверхности располагаются расплывшаяся нить красного
цвета и капля - потек черного цвета. Бусина явно представляет собой испорченную заготовку.
Данный памятник (селище Телячий Брод) интересен также своим достаточно специфичным набором
бус. Наиболее распространенными типами бус на памятнике являются следующие: зонные одночастные бусы
(синие и черные), выполненные техникой навивки и черные зонные и бочонкообразные бусы из глухого
непрозрачного стекла с орнаментом в виде наложенных белых спиралевидных линий (волнистых или
зигзагообразных). Оба эти типа практически всегда выполнены крайне небрежно: они имеют неровные, не
заглаженные стенки, отлично прослеживаются следы технологических операций, четко видны следы
деформаций, орнамент очень неравномерный, линии часто смыкаются, пересекаются, образуют углы,
поверхность бус не заглажена. При изготовлении зонных бус часто ограничивались простым навиванием (от
однократного до трехкратногр) толстой стеклянной «нити» (2 - 4 мм в диаметре) на стержень, без последующих
операций. Если на первый взгляд эти бусы кажутся похожими на аналогичные бусы, распространенные в
других регионах, то при внимательном обследовании возникает ощущение, что они являются весьма небрежно
выполненными подделками, подражающими импортным образцам. Подобных экземпляров не встречено пока
более нигде из изученных нами памятников. На наш взгляд данные обстоятельства являются косвенными
свидетельствами того, что на памятнике могла существовать мастерская, пытающаяся обеспечить местный
спрос на бусы.
Итак, приведенные выше обстоятельства, на наш взгляд подтверждают возможность существования
на территории Верхнего Прикамья в эпоху развитого средневековья собственного центра производства бус,

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
137
работавшего вероятно на местный рынок. В этом плане наиболее перспективными для изучения несомненно
являются Рождественское городище и селище Телячий Брод.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Деопик В. Б. Классификация и хронология аланских украшений VI-X вв. //МИЛ - № 114 - 1963 - с. 122 -
148
2.	Львова 3. А. К вопросу о происхождении стеклянных бус в некоторых районах Восточной Европы в VIII-
Xвв. //Исследования по археологии СССР - Л.: изд-во Лгу, 1961 - с. 231 - 239
Асылгараева Г.Ш. (Казань)
СИНТЕЗ ОСТЕОЛОГИЧЕСКИХ ДАННЫХ ПРИ РЕКОНСТРУКЦИИ ХОЗЯЙСТВЕННОЙ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БУЛГАРО-ТАТАРСКОГО НАСЕЛЕНИЯ СРЕДНЕГО ПОВОЛЖЬЯА
Сообщества людей, независимо от времени и места их проживания, неотделимы от окружающей их
природы. А ее хозяйственное освоение как нельзя ярче выражается во взаимосвязи человека с природой через
литание.
Возможность изучения системы питания в плане культурно-исторических реконструкций еще более
увеличивается при исследовании хозяйственных особенностей давно минувших эпох, когда еще отсутствуют
нужные письменные источники, а связь традиционной системы питания с социальной и культурной жизнью
«юдей является важным историко-этнографическим источником.
Казань, как памятник археологии; уникальна тем, что является практически единственным болгарским
городом, имеющим непрерывную историю своего развития от небольшого укрепленного поселения до
« 'временного города. На материалах Казани исследователям предоставляется уникальная возможность изучения
процесса возникновения и развития производящего хозяйства булгарского города при превращении его из
небольшого военно-торгового поселения в болгаро-татарский город периода Золотой Орды, затем в столицу
Казанского ханства и впоследствии в русско-татарский город в составе единого Российского государства.
Остеологические материалы, полученные при раскопках Казанского кремля, имеют две основные
особенности: одна - исключительная массовость, другая - тщательный послойный отбор костных остатков
археологами. Неравномерная насыщенность костными остатками различных слоев является основным
показателем различий в жизненной активности городского населения древней Казани, что, в свою очередь,
свидетельствует о большей или меньшей степени заселенности города в разные хронологические периоды.
По исследованиям видовой морфологии остеологического материала из археологических раскопок было
выяснено, что основными сельскохозяйственными животными Казанского кремля с XI по XXI вв. были крупный
рогатый скот, лошадь и мелкий рогатый скот. Костные остатки домашней свиньи появляются в остеологическом
материале, начиная с золотоордынского времени, но в очень небольших количествах.
При раскопках Казанского кремля нами прослежено значительное преобладание костей домашних
сельскохозяйственных животных по сравнению с дикими животными по всем слоям. Это позволяет уверенно
констатировать тот факт, что охотничье-промысловая деятельность в жизни городского населения не имела
большого значения.
Прослеженное по остеологическому материалу изменение характера основных направлений
животноводства в различные исторические периоды времени тесно связано с влиянием антропогенного (в
основном, социального) и природно-климатического факторов и подтверждает выделение пяти временных
периодов: «домонгольский» период - XI в. - первая половина XIII в.; «золотоордынский» период - вторая
половина XIII в. - первая половина XV в.; «ханский» период - с середины XV в. до 1552 п; «русский» период -
вторая половина XVI-XVIII вв. и «современный» период - XIX-XX вв.	.
Животноводство «домонгольского» периода характеризуется Молочно-мясным направлением
скотоводства, мясо-шерстным направлением в овцеводстве. В «золотоордынский» период в скотоводстве и
овцеводстве преобладает ярко выраженное мясное направление. «Ханский» период характеризуется мясо¬
молочным направлением скотоводства, а овцеводство имеет преимущественно мясную направленность. Для
русского» периода характерно молочно-мясное направление скотоводства и мясо-гшерстное развитие
пщеводства. В «современный» период скотоводство имеет мясное направление, а овцеводство - мясо-шерстное,
коневодство во все периоды существования Казанского кремля и Волжской Булгарин имело ведущую.роль в
«ясном питании населения, но в основном лошади использовались в военно-оборонительных целях и в сельском
сняйстве в качестве рабочих упряжных животных.
Морфологические исследования массового остеологического материала животных из. городского
'селения дали нам возможность ввести в научный оборот такой показатель, как «коэффициент дроблености»,
который позволяет изучить социальный статус населения, проживавшего на исследуемой территории в
спределенный исторический отрезок времени.
Эволюционные, видовые и возрастные изменения морфологии костей скелета за тысячелетний отрезок

138
Материалы международной научной конференции
времени позволили дифференцировать породные особенности животных:
Г16 крупному рогатому с^оту наличие двух породных групп: «лесного» древнерусского типа, мелкого и
низкорослого, с небольшими стержнями рогов, с высотой в холке 100,0-105,0 см и «степного» южного типа,
грубокостного, с хорошо развитымирогами, либо комолого, с высотой в холке 110,0-115,0 см (иногда до 125,0
см);
Мелкий рогатый скот представлецл'акже дву^г породными группами - мелкой «лесной», с высотой в
холке 61,0-65,0 см, близкой к аборигенным^линнотощехвостым овцам и «южной», среднеазиатского типа; с
высотой в холке 66,0-75,0, близкой по экстерьеру к «черкасской» и «гиссарской» породам, описанных
Н.П.Чирвинским и М.У.Мансуровой;
Лошади, как и другие домашние животные, за рассматриваемый период времени имели два породных
типа: «леснбй>г низкорослый с высотой в холке 128,0-136,0 см, по индексу тонконогости преимущественно
«полутонконогий», и «степной» среднерослый, с высотой в холке 136,0-144,0 см, с индексом тонконогости
«полутонконогая» и «средненогая».
Среди породных групп у всех видов сельскохозяйственных животных происходило стихийное
скрещивание, что приводило к появлению метисных групп животных, хорошо приспособленных к
климатическим условиям данного региона.
Анализируя остеологические материалы из раскопок Казанского кремля за период с 1995 по 2000 гг., мы
смогли проследить изменения в составе стада сельскохозяйственных животных округи, в пищевых предпочтениях
населения города, сделать выводы о хозяйственном и экономическом укладе, торговых и культурных связях,
религиозных отношениях за значительный исторический период жизни его населения в течение нескольких
столетий.
Археологические раскопки, проводимые на территории Республики Татарстан, дают нам новые
остеологические материалы из селищ для дополнительных морфологических исследований. Перед нами встают
новые научные задачи обобщения археозоологических материалов «село-город» и обоснования
животноводческой деятельности булгаро-татарского населения в развитии за значительный исторический период
времени, что может оформиться в научный труд об истории животноводства татарского народа с момента
образования средневекового государства Волжская Булгария до современности.
Белавин А.М. (Пермь)
АСКИЗСКИЕ ПРЕДМЕТЫ В ПЕРМСКОМ ПРЕДУРАЛЬЕ
Древнехакасское государство, объединившее в IX-XIII вв. народы Саяно-Алтайского нагорья от Иртыша
до Байкала, оставило яркий след в истории Евразии. В археологии это государство представлены выразительным
и легко различимым материальным комплексом аскизской археологической культуры, которая принадлежала
прямым предкам современного хакасского народа.
Отличительной особенностью аскизских древностей служит широкоег распространение железных
изделий характерной формы, часто украшенных инкрустацией и аппликацией из серебра, меди и, реже, золота.
Эти изделия использовались, как украшения сбруи коня и снаряжения воина-всадника и обычно объединены в
наборы общим узором. Изделия эти настолько своеобразные, что легко опознаются среди комплекса
традиционных украшений иных культур.
В последнее десятилетие XX столетия аскизские древности в силу своей выразительности и заметности,
как это справедливо отмечает И.Л. Кызласов, выделены в материалах средневековых археологических культур
на огромной территории Евразии - от Прииртышья до Подунавья. Аскизские древности представлены по
меньшей мере в 10 древнерусских городах и селищах, практически во всех булгарских поселениях, на поселениях
буртас, древней мордвы, в материалах чепецкой археологической культуры.
Вероятно, в Волжской Булгарии имелись постоянные древнехакасские поселения - фактории,
дипломатические представительства, торговые кварталы. Исследования К.А. Руденко убедительно
демонстрируют влияние аскизских традиций на производство в Волжской Болгарии изделий поясной и упряжной
гарнитуры [Руденко 2001]. Таким образом, аскизские изделия из Предуралья, вслед за Руденко, можно разделить
на две сюжетно-стилистические группы - собственно аскизскую и камскую. Последняя связана с производством
изделий аскизского типа и по аскизским мотивам мастерами Волжской Булгарии.
После выявления большого количества аскизских и подобных им изделий в материалах Волжской
Булгарии и чепецкой археологической культуры возник вопрос о возможном наличии аскизских предметов и в
материалах средневековых памятников Пермского Предуралья. Даже беглый просмотр коллекции Теплоуховых,
материалов селища Телячий Брод, городищ Рождественского, Кыласово, Городищенского и Саломатовского
показал наличие в них предметов поясной и упряжной гарнитуры из железа, выполненных в аскизской традиции.
Таким образом, стало понятно, что проблема взаимодействия древних хакасов с Восточной Европой'в полной
мере касается и Пермского Предуралья.
В материалах Рождественского городища обнаружено 39 предметов, в коллекции Рождественского
могильника 1 предмет, относящихся к аскизским. Аскизские поясные накладки (единичные находки) известны
в материалах городищ Анюшкар, Соломатовское и Городищенское. Пряжка и поясная накладка аскизского
типа найдена на селище Телячий Брод.
Аскизские предметы представлены обломками и целыми железными гфяжка^и, накладками, крючком,

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
139
привесом, ^еталя^и седла и упряжи. Часть этих предметов имеет прямые аналогии с собственно аскизскими
изделиями, <1арть(с изделиями булгарских мастеров по аскизским мотивам.
ВесьмгКрригинальным предметом, впервые встреченным в Пермском Предуралье, является крюк для
продергивания седельных ремней и для шнуровки, найденный на Рождественском городище. Абсолютные
аналогицему изв^Ьтны среди аскизских древностей и среди находок на Золотаревском комплексе, в Новгороде,
Новогрудкоудшгородище Слободка, где они, по мнению И.Л. Кызласова являются свидетельством пребывания
аскизских всадников.
Таким образом эстонские материалы из Пермского Предуралья указывают не только на торговые связи
с Булгагией, но и на пребывание собственно эскизов в Прикамских землях. В XI-XII вв. эскизы могли бывать на
Рождественском городище и других населенных пунктах Прикамья в составе торговых караванов или с
собственными торговыми или военно-дипломатическими миссиями.
Белорыбкин ГН. (Пенза)
ПРИКАМСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ЗАПАДНОМ ПОВОЛЖЬЕ
т
Волжская Булгария оказывала огромное влияние на племена, проживавших на окраинах государства.
Одни входили в ее состав и их украшения и вещи встречаются на территории этого государства, другие оставались
самостоятельными, но на их территории встречается множество булгарских изделий. Часть из них
изготавливалась булгарскими мастерами, часть - местными кустарями.
Особенно интересен тот факт, что изделия распространенные на одной окраине появлялись на другой.
06	этом, в частности, свидетельствует такие прикамские вещи в Западном Поволжье, как костяные гребни с
изображением коня, трубчатые, бутыльчатые и трапециевидные привески.
Наряду с этим необходимо отметить практически полное отсутствие в регионе прикамской посуды с
примесью толченой раковины. Наиболее западные находки фрагментов этой посуды встречаются в долине
Р Свияги и в марийском Поволжье. На Суре и Мокше этой посуды нет.
Распространение прикамских древностей на территории проживания мордвы объясняется, на наш взгляд,
:ем, что все эти племена и народы относились к финно-угорскому миру и имели общие традиции и духовную
культуру. Об этом свидетельствует и тот факт, что контакты населения Западного Поволжья и Прикамья
' > шествовали задолго до возникновения Волжской Булгарии. Распространялись как сами вещи, так и технологии.
Появились вещи-подражания и вещи, выполненные в определенном стиле. Среди них в первую очередь
необходимо выделить'распространение с 3-4 веков нагрудных блях, поясов поломской и неволинской культур,
а также височных колец с грузиками и колец с шишечками в 6-7 веках. В конце I тыс.н.э. из Прикамья стали
проникать поясные наборы ломоватовской культуры.
Большой интерес представляет история распространения серебренных кольцевых застежек с крылатой
иглой. Появившись в 6 веке на р.Цне в Западном Поволжье, они стали распространяться по всему региону, а в
7	веке появились в Прикамье, но не получили там дальнейшего развития. Б 9 веке они пропали и в Западном
Поволжье, а в 11 веке снова появились в Прикамье, а также в Прибалтике.
Если до возникновения Волжской Булгарии подражания изготавливали местные кустари, то в период
существования государства сюда переселялись, вероятно, и сами ремесленники с одной финской территории
на другую. Примером могут служить ювелирные молоточки с зооморфными бойками, встречающиеся как в
Западном Поволжье, так и в Прикамье. Это обусловлено в первую очередь тем, что эта среда была более
приспособлена к традициям финно-угорских ремесленников.
Подобная практика массового изготовления племенных украшений приезжими мастерами была
саспространена не только на территории проживания мордвы, но и в марийском Поволжье.
Те же самые процессы мы наблюдаем и на территории расселения славян, попавших под влияние
русского государства. Племенные украшения начинают производиться в массовом количестве и с разной
те пенью сложности: от простых копий до сложнейших композиций.
Постепенно племенные украшения на территории Западного Поволжья, как и на территории Прикамья
заменяются массовыми общебулгарскими украшениями. При этом необходимо отметить, что в Прикамье чаще
встречаются высококачественные ювелирные изделия, а в Западном Поволжье - имитационные изделия из
низкопробного металла. Вероятно такая ситуация отражает интенсивность торговых контактов с этими
краинами, которые были соединены между собой водным Камским торговым путем и сухопутным путем из
лулгара в Киев.
Белых С. К. (Ижевск)
НЕКОТОРЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ТЮРКСКОГО ЭТНОКУЛЬТУРНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ИСТОРИИ и
КУЛЬТУРЕ УДМУРТСКОГО НАРОДА
Существенную роль в истории пермских народов (коми и, в особенности, удмуртов) сыграли их
многовековые связи с тюркским миром. Различные аспекты этнокультурных контактов пермян с тюрками

140
Материалы международной научной конференции
\же давно привлекают вншйгпп^язьп^едов, этнографов, историков, археологов, представителей других
дисциплин. Принимая во внимание то, чтб в рамках настоящей доклада невозможно сколько-нибудь подробно
остановиться на всех этих аспектах, я все\же вкратце остановлюсь на некоторых важнейших результатах и
последствиях этих связей для истории и культуры удмуртов.
В настоящее время большинство исследователей считает возможным прямо связывать начало пермско-
тюркских контактов с проникновением в/середине - второй половине VIII в. [Казаков 1992:5] в Среднее
Поволжье и Нижнее Пр1>цсамье тюркоязь/чного булгарского населения, к началу X в. создавшего здесь первое
в регионе государственное образованиС -Волжскую Булгарию. Принято считать, что одним из последствий
этих взаимоотношений стало^усЗоеНие пермскими языками определенного количества булгарских
(древнечувашских) лексических заимствований: в коми языках их насчитывается около 30, в удмуртском -
по разным подсчетам от примерно 160 до более чем 400.
В то же время некоторые исследователи предпринимали и предпринимают попытки удревнить начало
пермско-тюркских контактов. Более/30 лет назад В.И.Алатырев и В.И.Лыткин впервые поставили вопрос о
наличии в пермских языка?^дак_на^Ь1ваемых «древнетюркских» лексических заимствований. И.В.Тараканов,
восприняв идеи В.И.Алатырева и В.И.Лыткина, основательно их переработал и в итоге стал главным и, на
сегодняшний день, практически единственным разработчиком уже довольно известной гипотезы о наличии в
пермских языках «древнетюркских» добулгарских заимствований.
Тема гипотетических контактов пермян с какими-то тюркоязычными группами в добулгарскую эпоху
вызвала живейший интерес и у части археологов. Среди археологов, занимающихся проблемами этнической
истории Волго-Уральского региона, наиболее последовательно отстаивал гипотезу о реальности таких
контактов А.X.Халиков. Однако, попытки вышеупомянутых ученых удревнить время начала пермско-тюркских
контактов не находят поддержки у большинства их коллег, т.к. на поверку все их аргументы оказываются как
минимум спорными, а в ряде случаев и совершенно ошибочными. Таким образом, традиционная точка
зрения, согласно которой начало контактов пермян с тюрками следует связывать с появлением около VIII в. в
Среднем Поволжье и Нижнем Прикамье булгарских племен, по сей день представляется наиболее вероятной
и приемлемой. Во всяком случае на этом сходятся выводы и археологов, и лингвистов, и этнографов, и
историков. Мне остается лишь добавить, что сам по себе поиск языковедами, археологами и другими учеными
следов контактов древних пермян с тюрками в добулгарское время не выглядит столь уж бессмысленным
(см. интересную попытку такого рода в [Напольских 1995]), однако такой поиск требует обязательной
разработки строгих научных критериев, позволяющих отличать эти следы от последствий более поздних
контактов между тюрками и пермянами. До сего дня такие критерии не разработаны.
Взаимодействие средневековых пермян с проникшими в Среднее Поволжье и Нижнее Прикамье в VIII
в. тюрками-булга^ами неплохо прослеживается по археологическим данным. Понятно, что Волжская Булгария
более значимое и ощутимое культурное, экономическое и политическое влияние оказывала на южных пермян
- предков удмуртов. Тем не менее влияние это достигало и предков верхнекамских и вычегодских коми, о чем
свидетельствуют, в частности, находки булгарских изделий, датируемые Х1:ХШ вв., на археологических
памятниках Перми Вычегодской, элементы мусульманского обряда погребения в слоях XI-XIII вв.
пшятшоъродановскои и «сылвенской» культур Верхнего Прикамья и т,п.
Обнаруженное на археологических памятниках чепецкой культуры ГХ-ХШ вв. значительное количество
булгарских изделий позволило сделать вывод о том, что в XII-XIII вв. Волжская Булгария была для предков северных
удмуртов основным торговым партнером. После разгрома Булгарского государства монголо-татарским нашествием
намечается отток булгарского населения с коренных земель на сопредельные территории, в том числе и на земли
предков удмуртов. Присутствие булгар в бассейне р. Чепцы подтверждается находкой намогильного камня с
булгарской эпитафией, датируемой 1323 годом, в д.Гордино Балезинского р-на Удмуртии и некоторыми
другими данными. По мнению некоторых исследователей, в этот период весьма вероятно появление на удмуртских
землях булгарских факторий по сбору пушнины.
Булгарская эпоха стала поворотным моментом в истории пермских народов, а взаимоотношения пермян
с булгарами имели для первых далеко идущие последствия. Прежде всего речь здесь идет о будгарском влиянии на
пермян как факторе, способствовавшем дивергенции прапермской этнолингвистической общности. Еще в начале
XX в. финский языковед Ю.Вихманн первым сформулировал идею о решающем значении булгарских
(древнечувашских) заимствований в пермских языках как критерия для определения некоторых хронологических
датировок в истории пермских народов, - идею, которая впоследствии стала в финно-угорском языкознании
практически общепринятой и общепризнанной. Учитывая тот факт, что в пермских языках существует целая
группа общих для них булгарских заимствований, финский ученый пришел к совершенно обоснованному выводу
о том, что на момент проникновения булгар в Среднее Поволжье и Прикамье во 2«й половине I тыс. н.э. и начала
их контактов с предками удмуртов и коми, эти последние еще составляли этнически единое целое, т.е. прапермская
этнолингвистическая общность еще продолжала существовать. В результате, часть булгаризмов (чувашизмов - по
Вихманну) была заимствована еще в общепермский язык-основу. Указав же на то, что число лексических булгаризмов
в удмуртском языке качественно (на порядок) выше, чем в коми, Ю.Вихманн попытался объяснить столь
существенное различие тем историческим обстоятельством, что в несколько более позднее время предки коми
начали переселяться на север, вследствие чего, якобы, произошло локальное разобщение праудмуртских и
пракоми племен, пракоми утратили связь со своими южными соседями и булгаризмы перестали попадать к ним
[Wichmann 1903:145].	; ,
Сам Вихманн никак не объяснил причин переселения предков коми на север. ;Тем не менее его

141
Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
		ц
«миграционная теория» доя^ила до наших дней и по-прежнему без рассуждений принимается большинством
языковедов не подвергаясь^ к сожалению, критическому осмыслению и анализу. Лишь сравнительно недавно
К.Редеи попытался объяснит^ переселение предков коми в более северные районы и их отделение от предков
удмуртов вытесненцемудерв^лх с прежней этнической территории булгарами [Redei 1986:28,31]. Весьма вероятно,
что бунтарское давление сыграло какую-то роль в начале миграций предков коми-зырян на рубеже I-II тыс. н.э. в
северо-западном направлении в бассейн Вычегды и Печоры. В таком случае данные миграции могут и должны
рассматриваться как часть/миграццонных процессов, приведших к разрыву в самом конце I тыс. н.э. относительно
компактного доселе ядра щрапермскрй этнолингвистической общности, археологическим аналогом которой следует,
ло-видимому, считать совркупность.близких друг другу археологических культур Верхнего Прикамья и бассейна
р.Чепцы - ломоватовскои,\неволщской и поломской (V-IX вв.). В эту эпоху различные группы прапермян
мигрируют на значите л ьные^раестояния от своей прародины. Результатом этих миграций стало то, что в начале
II тыс. н. э. пермские племенные группировки расселились на огромной территории от Вычегды и Печоры на севере
до Нижней Камы на юге, от р. Юга и Вятско-Ветлужского междуречья на западе до Урала на востоке. Бесспорно
такое широкое расселение пермян не могло не вести к тому, что те их группы, которые проживали на разных
концах общепермского этнического ареала не имели прямых контактов между собой и все более отдалялись друг
от друга в культурном и языковом отношении. Однако, любые соседние племенные группы пермян по-прежнему
сохраняли тесные связи и максимальную близость друг к другу, говорили на максимально сходных диалектах.
Таким образом сами по себе данные миграции еще не вели к окончательному распаду общепермского единства,
они лишь значительно расширили этническую территорию пермян и породили ситуацию, в которой общепермское
единство перешло в качественно новую, финальную свою фазу - фазу диалектного и этнокультурного континуума
непрерывности в пространстве) [Белых 1995; 1998; 1999:272-274]..
Данный континуум начал разрушаться под воздействием того обстоятельства, что приблизительно с XI-
XII вв. северная и южная части общепермского этнического массива стали тяготеть к разным полюсам: северные
аепмяне (предки коми) все более и более интегрировались в социально-экономическую структуру сначала
древнерусских княжеств, позднее - Московского государства, в то время как южные пермяне (предки удмуртов)
v;i авались в сфере политического, экономического, культурного и прочего влияния тюркского мира. Окончательную
ле точку в разделении прапермян на пракоми и праудмуртов поставила христианизация предков коми в XIV-XV вв
Белых 1998].
Следует, очевидно, полагать, что в дальнейшем, т.е. в позднебулгарскую эпоху, эпоху Казанского ханства и
«более позднее время, связи предков коми-зырян и коми-пермяков с тюрками если и не прервались полностью,
то были сведены к минимуму. Об этом свидетельствует, в частности, то обстоятельство, что в современных
коми языках, по всей видимости, отсутствует сколько-нибудь заметный слой «собственных» кыпчакских (татарских и
башкирских) заимствований. Практически все подобные тюркизмы, имеющиеся в коми языках, попали в них через
русское посредство. В то же время контакты предков удмуртов с тюрками продолжали оставаться весьма тесными и
всесторонними. Отсюда в удмуртском языке имеются сотни, а в некоторых периферийно-южных диалектах -
тысячи татарских лексических заимствований. Вообще говоря, сравнительный анализ данных пермских языков
показывает, что почти все наиболее заметные и значимые отличия между удмуртским и коми языками могут быть
тегко объяснены сильным тюркским (булгаро-чувашским и кыпчакско-татаро-башкирским) этнокультурным
влиянием на удмуртский язык, и таким же мощным русским влиянием на языки коми.
Все вышеперечисленные факты говорят о той чрезвычайно значительной роли какую сыграли тюркские
соседи в истории и культуре удмуртского народа.
ЛИТЕРАТУРА:
Белых С.К. 1995. Следы общепермского праязыкового континуума в удмуртском и коми языках// Финно¬
угроведения, № 2. Йошкар-Ола.
Белых С.К. 1998. Пермские истоки этногенеза удмуртского народа (проблема распада прапермской
общности). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук (на правах рукописи). Ижевск.
Белых С.К. 1999. К вопросу о локализации прародины пермян // Пермский мир в раннем средневековье.
Ижевск.
Казаков Е.П. 1992. Культура ранней Волжской Болгарии. М.
Напольских В.В. 1995.0 «древнетюркских» заимствованиях в удмуртском языке // Финно-угроведение.
КЬ 3-4. Йошкар-Ола.
Redei К. 1986. Zu den indogermanisch-uralischen Sprachkontakten / Osterreichische Akademie der
W issenschaften. Philosophisch-historische Klasse. Sitzugsberichte. Bd. 468; Wien.
Wichmann Y. 1903. Die tschuwassischen Lehnworter in den permischen Sprachen. Helsingfors.

142
Материалы международной научной конференции
\	Вязников А.М. (Ижевск)
СЕЛЬСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ БАССЕЙНА Р.ЧЕПЦЫ IX-XIII ВВ.
(ECTECTBEHlHQJEOrPAOH^CKAH СРЕДА, ОСОБЕННОСТИ ТОПОГРАФИИ И РАЗМЕРЫ)
Бассейн р.Чепцы занимает/северного часть Камско-Вятского междуречья. Река Чепца длиной 524 км,
является левым, самым крупным притокомрРятки. Площадь ее бассейна составляет 19126 кв.км.
Правый берег р.Чепцы, как (правило, крутой, обрывистый. Высота его над долиной местами доходит до
80-90 м. Почти отвесные обрывы встречаются у дд. Солдырь, Адам, г.Глазова. Местность на правобережье
изрезана оврагами, образующими Цюжество мысов, стрелок, возвышенностей, удобных для обитания.
Левобережье Чепцы более низменное/частичйо заболоченное, но с выраженной террасностью. Река имеет
свыше 60 притоков, причем левые притоки длиннее, долины их хорошо разработаны, так же как и сама долина
р.Чепцы. Правые притоки короче, долины их глубокие и узкие, течение рек быстрое, поэтому они менее
извилистые.
Климат рассматриваемого района умеренно-континентальный с ярко выраженной сезонностью времен
года. Преобладают дерново-подзолистые суглинистые почвы, пригодные для земледелия, но для получения
урожая требующие правильной агротехники. Бассейн Чепцы входит в зону южной тайги с преобладанием елово¬
пихтовых лесов с характерным составом лесной промысловой фауны.
В пределах рассматриваемой территории на данный момент известно 33 селища, датировка которых
укладывается в рамки IX-XII1 вв.
Естественно-географические факторы в древности имели огромное, в подавляющем большинстве
случаев первостепенное значение при выборе места поселения. Одним из наиболее важных факторов,
определяющих выбор места для поселения в различные эпохи являлся фактор наличия естественного водного
источника. Этому требованию отвечают практически все селища рассматриваемого района, тяготеющие к
наиболее крупным водным артериям, среди которых выделяются рр.Чепца и ее притоки - рр. Лекма и Пызеп II.
На правобережье р.Чепцы известен 21 памятник. На левобережье выявлено 12 памятников, причем наибольшее
их число - вдоль р. Лекмы. Селища располагаются либо непосредственно по берегам рек (Качкашурское,
Подборновское, Гординское, Нижнебогатырское I, II и т.п.), либо в некотором удалении от них (от нескольких
сот метров до нескольких километров - селища Гурдошурское, Удмуртский Караул, Весьякарское,
Заболотновское и т.п.), но в этом случае обязательно наличие вблизи поселения какого-либо другого, более
мелкого водного источника. (Солдырские I, III, Гурдошурское, Турайское II и др.).
Не менее важным условием выбора места поселения было наличие более или менее ровной площадки,
возвышающейся над заливаемой паводковыми водами поймой. Большое количество селищ рассматриваемой
территории располагается на мысах, часто образованных ограничивающими их оврагами (17; 51,5%). Причем,
около половины мысовых селищ характеризуется близостью к поймам рр.Лекма и Чепца (Кушманские II, III,
Уканские I, II, Тылысское II), и имеют среднюю высоту над уровнем поймы 2-4 м. Но среди них встречаются и
селища, расположенные на довольно высоких мысах от 10-12 м (Кушманское I, Жабинские I, II).
Часть мысовых селищ расположена в некотором удалении от поймы крупных рек. Высота их колеблется
от 3-4 (Гурдошурское, Удмуртский Караул) до 7-12 м (Ежевские I, II, III; Тылысское I). Некоторые селища
располагаются на высоких коренных террасах (Старбзянкинское). Другая часть селищ (12; 36%) располагается
на прибрежных террасах, занимая либо их склоны (Адамские I, И), либо подножие, край террасы (Заболотновское,
Нижнебогатырские I, II) либо ровные площадки на вершинах террас (Печешурское, Турайское I). Средняя
высота селищ, расположенных на террасах - 2-4 м, около половины из них характеризуется близостью к пойме
(Турайское I, Нижнебогатырские I, II и т.п.).
Имеется ряд селищ (3; 9,1%), расположенных прямо на берегу р.Чепцы, в ее пойме - либо на склоне,
достаточно круто спускающемся к реке (Гординское), либо на острове, образованном старицей реки Чепцы и ее
современным руслом (Качкашурское), или на ровной площадке берега (Подборновское). Но во всех случаях
имеется крутой обрывистый берег, который, очевидно, препятствовал затоплению поселений во время паводков.
Часть селищ (2; 6%) занимает возвышенные участки поймы в некотором удалении от берега (Ванегуртское,
Турайское II).
Таким образом, все рассмотренные поселения расположены на более или менее удобной для проживания
и обеспечения жизнедеятельности местности. Судя по топографии селища занимают склоны, обращенные
практически во всех случаях к югу, с отклонениями на запад и восток, либо ровные, равномерно прогреваемые
солнцем площадки. Многие из них имели пологие спуски в пойму рек, где располагались луга, которые могли
использоваться для выпаса скота и заготовки сена. Рядом с селищами, по-видимому, имелись участки, на^которых
могли располагаться пахотные земли, охотничьи и бортные угодья, а значительную часть окружающей поселение
территории занимали хвойные леса, использовавшиеся в строительстве и в качестве топлива.
Площадь поселений (по объективным причинам) определяется с трудом. Чаще всего размеры
неукрепленных поселений определяются по интенсивности распространения культурных остатков (керамики,
отдельных вещей, костей и т.д.), а иногда по границам культурного слоя, выделяющегося более темной окраской.
Тем не менее, площадь почти всех рассматриваемых памятников известна. Она колеблется в пределах от 300 до
20000 кв.м. (0,03-2 га). Условно селища можно разделить на три группы: малые - до 1 тыс. кв.м.; средние - 1-
10 тыс. кв.м.; крупные - 10-20 тыс. кв.м. К первой группе относятся три селища (Гурдошурское, Удмуртский

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
143
Караул, Тылысское И). Вторая группа - самая многочисленная (22 памятника). Средний показатель площади
данной группы - окЬло 60001св.м. К третьей группе относится 5 памятников (Кушманские И, III, Старозянкинское,
Жабинское 1,ЭЗабофотновское).
Мощност^ культурной) слоя памятников, вследствие тех же причин, также определяется с трудом и
достаточно условна\ Культурны^ напластования некоторых селищ, расположенных под современными селениями
(Печешурское, ЕжевЪкие I, II, Й1), зачастую вообще не подлежат определению или очень незначительны. Этот
показатель, как и площаДьгДбвольно сильно колеблется, в среднем от 0,15 до 0,7-0,8 м. Прослеживается, хотя и
не всегда, определенная взаимосвязь между площадью памятника, характером культурного слоя и
топографическим положением.
Так, абсолютное большинство памятников третьей группы располагаются на мысах высотой до 4 м и
имеют мощность культурного слоя от 0,15 до 0,3 м. Селища первой группы расположены на мысах высотой до
4 метров и имеют более выраженный культурный слой в среднем 0,4-0,5 м.
Поселения второй группы располагались как на мысах, так и террасах, причем террасный вариант
присутствует только в' этой группе. Культурный слой селищ имеет мощность 0,2 и 0,3 м. Среднее значение
площади - 6,5 и 5,5 тыс. кв.м.
Селища второй группы, расположенные непосредственно на берегу, в пойме (селища Качкашурское,
Подборновское, Гординское), имеют культурный слой свыше 0,3 м. Площадь их колеблется от 3 до 10 тыс. кв.м.
Какие-либо данные о жилых и хозяйственных постройках на селищах отсутствуют, что обусловлено их
слабой изученностью и неудовлетворительной сохранностью слоя. Можно лишь предполагать, что
планировочная структура селищ определялась характером естественного рельефа местности - конфигурацией
мыса или участка террасы. Выяснение этого возможно лишь при дальнейшем изучении памятников.
Боталов С.Г. (Челябинск)
НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИСТОРИИ ЗАУРАЛЬСКИХ УГРОВ
По известному мнению ряда авторов, караякуповские памятники IX-X веков лесостепного Урала, как
ч аналогичные им нижнекамские комплексы, связаны с угро-мадьярским населением. Учитывая тот факт, что
омплексы типа Болыне-Тиганского могильника появляются в Прикамье в своем законченном облике в IX веке,
хотя, в отЛичие от зауральских, здесь они не имеют своих культурных истоков, следует предположить, что
караякуповские (мадьярские) комплексы появляются в этих районах Татарстана в период движения на запад.
Этот этап, как известно, падает на последнюю четверть IX века. Интересен тот факт, что динамика движения
древневенгерского населения фиксируется, в определенной степени, в пределах Татарстана. В рамках этого
региона крайнее восточное положение занимают наиболее ранние комплексы Болыне-Тиганского могильника
ПХ-Х века), крайнее западное - наиболее поздние раннеболгарские комплексы Болыне-Тарханского,
Танкеевского и др. могильников X-XI веков, в материалах которых прослеживаются яркие черты
древневенгерского культурного облика.
Особую точку зреия по этому вопросу, как известо, имеет Н. А. Мажитов. В его изложении
караякуповская культура принадлежит средневековым башкирам. Как нам представляется, до сегодняшнего
дня эти две точки зрения - угро-мадьярская и тюрко-башкирская существуют автономно, хотя и та и другая
содержат в своей сути рациональную основу. Наша точка зрения по данному вопросу, уже намеченная ранее, не
примиряет, но своеобразно интегрирует все приведенные представления.
Итак, миграционный импульс угро-самодийского населения из степных и лесостепных районов
Западной Сибири привел к появлению в VI веке в бассейне рек Белой, Ика и Камы памятников кушнаренковско-
караякуповского облика в нерасчлененном виде. В последующий период (VI—VIII века) здесь идет активное
взаимодействие пришельцев с местным бахмутинским и турбаслинцским населением. В Зауралье данный
импульс приводит к перегруппировке лесостепного угорского населения юго-западной Сибири и Южного
Зауралья (кашинско-прыговские и позднесаргатские комплексы) и смешения его с угро-самодийскими племенами
•есных районов Южного Зауралья и Западной Сибири (макушинско-потчевашские памятники), что приводит к
формированию к VIII веку караякуповской культуры второго этапа. Основным районом этих памятников являются
ландшафтно схожие зоны мясогутовской и причелябинской лесостепи, расположенные по обеим сторонам
Уральского хребта.
Расширение этого ареала происходит в VIII—IX веках в меридиональном направлении вдоль предгорной
полосы Приуралья (Стерлитамакские, Ишимбаевские курганы) и Зауралья (Хусаиновские, Бекешевские I и II,
Иаровчатские, Муракаевские курганы). Вероятно, эта динамика очерчивает ареал сезонных кочевых циклов
аиного населения. Кроме того, в период VI—VIII веков в степных районах Южного Урала начинается активное
взаимодействие кушнаренковско-караякуповского населения с тюркскими кочевниками, оставившими здесь
памятники селенташского типа (Султантемирский, Нижнедавлетовский, Баишевские, Кайнсай, Селенташ,
г ;антау и др.).
На следующем этапе (VIII—IX века) начинается продвижение кимако-кыпчакского стросткинского
населения из районов Прииртышья. По своему этнокультурному облику это племена, относящиеся к кругу
гюркизированного угорского населения юго-западной Сибири.
Это обстоятельство, вероятнее всего, с одной стороны, усилило процесс тюркизации южно-уральского

i 44
Материалы международной научной конференции
лесостепного населения, с другой - привело к движению караякуповских племен на запад и переселению части
его в нижнее Прикамье (Больше-Тигановский мбгильник).
Данные перемещения в конечном своеМч результате приводят к резкому оттоку угорского
(караякуповского) южно-уральского населения, и сложЬцию здесь к X веку памятников синеглазовского типа
(Синеглазовские, поздние курганы КаЬанаевского, Лдгеревского, Миракаевского и др. могильников),
характеризуемых комплексами, в которыжисчезает традиция установки в могилу керамической посуды, и
появляются характерные предметы «сростюш^кого^хблика» (удила с перекрученными восьмерковидными
окончаниями, с костяными псалиями в виде «сапожка» или «ласточкиного хвоста», трехлопастные бронебойные
наконечники и др.).
Проникновение кимако-кыпчакского населения на Южный Урал и уход мадьяр, вероятно, звенья единого
этнополитического процесса. В письменных источниках это событие отразилось в сведениях Абул-Гази. В легенде
об Огуз-хане указывается на то, что для усмирения взбунтовавшихся народов - урусов, олаков, маджари и
башкурт - Огуз-хан посылает мдадшего сына Кыпчака. Это событие, по сведениям Масуди, относится к началу
X века. Обращает внимание то, что мадьяры (маджары) упоминаются в связке с башкирами (башкурт). Этот
факт отнюдь не случаен. Ал Масуди, упоминая о племенах мадьяр и башкорт в Причерноморье, говорит о них
также в едином контексте. Константин Багрянородный также, приводя список венгерских племен Паннонии X
века, в одном ряду помещает мадьяр (медьяр) и башкирские племена - дьярмат, генах, кеси (юрмат, еней, кеси).
Приводимые данные позволяют предполагать, что башкорт и мадьяр были весьма близкими в
этнокультурном плане племенными объединениями, что позволяет говорить о схожести их материальйых культур.
Следовательно, караякуповская культура на каком-то этапе могла с равным успехом принадлежать и первым и
вторым. Однако, с мадьярским исходом, на смену собственно караякуповским комплексам приходят уже
упоминавшиеся памятники X-XI веков. На Урале это комплексы Синеглазово, Каранаевского, Лагеревского
могильников, а также Житимакские, Муракаевские, Тавлыкаевские, Идельбаевские, Колычевские курганы. В
Западном Казахстане к этому кругу относятся курганы Атпа II (к-н 2), Болгарка I, Эмба, Турбаза (к-н 1), Уркач
I. В возникновении их А. А. Бисембаев склонен усматривать влияние со стороны угорского и башкирского
ареалов. Вероятнее всего, в этот период возобновляется функционирование Урал о-Аральской пастбищно-кочевой
системы, в рамках которой и складывается ареал этнического объединения башкорт.
Таким образом, мадьярский исход кардинально изменил этническую карту южно-уральского региона.
Угорская культурная доминанта к X веку постепенно уступает место тюркскому господствующему влиянию на
лесостепное и степное население Южного Урала. Не случайно, что с этого времени в письменных источниках,
касающихся народов Восточной Европы, постепенно исчезает этноним мадьяр и ему на смену приходит описание
народа или страны башкорт, баскарт, башкир (Ал Масуди, Ал-Балхи, Ибн Фадлан, Ал Идриси).
Однако, угорская компонента полностью не исчезает как этническая составляющая населения Южного
Урала. Вероятнее всего, отток угорско-мадьярского населения из уральской лесостепи приводит к новому этапу
переселения в эти районы лесного зауральского угорского населения петрогромско-макушинского и
позднебакальского (лыбаевского) типов, которое к X-XI векам занимает более северные лесные и лесостепные
районы Среднего и Южного Зауралья (Серный Ключ, Иткуль, Смолино, святилище Ужовый Остров III,
Малышево), где встречена характерная керамика с крупногребенчатым и ложношнуровым штампом. Западная
миграция этого населения приводит к появлению вначале в Мясогутовской лесостепи и бассейне реки Уфы
комплексов мряслимовского типа (Мряслимовские, поздне Каранаевские, Идельбаевские, Муракаевские
курганы), и затем памятников чияликского типа в низовьях рек Камы и Белой, которые существуют здесь до
XIV века.
Таким образом, вероятнее всего с X века в пределах Южного Урала сосуществовали и активно
взаимодействовали два этнических ареала: южный (лесостепь, степь) - тюркокультурный (башкирский, кимако-
кыпчакский) и северный (лес, лесостепь) - угорский (протомансийский, чудской).
Васильев Д.В. (Астрахань)
МУСУЛЬМАНСКИЕ МАВЗОЛЕИ ЗОЛОТОЙ ОРДЫ КАК АРХИТЕКТУРНЫЕ
И ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ПАМЯТНИКИ
Погребальный обряд хорошо отражает пути распространения ислама по территории Золотой Орды.
Вехами на этих путях являются такие погребальные памятники, как мавзолеи (“дюрбэ”, “кэшэнэ”, “мазар”). До
наших дней сохранилось большое количество либо целых, либо обнаруженных в ходе археологических раскопок
остатков мавзолеев практически на всей бывшей территории Золотой Орды. Наша задача - описать известные
нам золотоордынские мавзолеи, находящиеся на территории России, а также выявить некоторые их общие
черты. На основании анализа более чем 50 мавзолеев, известных на территории Северного Кавказа, Вольской
Булгарии, Южного Урала, Нижнего Поволжья, мы предприняли попытку составить типологию золотоордынских
мавзолеев. При этом мы опирались на опыт Г.А. Фёдорова-Давыдова, Л.Т.Яблонского и Э.Д. Зиливинской.
Группу А составляют мавзолеи однокамерные. Отделы выделяются по форме плана. Отдел 1 составляют
квадратные в плане мавзолеи. Тип А1-1 - мавзолей квадратный однокамерный без портала; Тип А1-2 - мавзолей
квадратный однокамерный с узким арочным порталом, т. е. ширина портала меньше фасада здания; Тип А1-3
мавзолей квадратный однокамерный с широким и глубоким (шире или равно ширине фасада) порталом-

Международна {XVI Уральское) археологическое совещание
145
иештаком. Отдел 2 Ьоставляют мавзолей однокамерные многоугольные в плане. Известно два типа - тип А2-1
-	мавзолей многоугольный в плане, однокамерный, без портала и тип А2-2 - мавзолей многоугольный в плане
с узким порталом. Группу Б составляет двухкамерные мавзолеи. Отделы здесь выделяются по форме плана.
Отдел 1 - прямоугольйые^цух^амерные мавзолеи. Тип БЫ - мавзолей двухкамерный прямоугольный без
портала; Тип Б1-2 - мавзолей двухкамерный прямоугольный с узким арочным порталом; тип Б1-3 - мавзолей
двухкамерный прямоугольный в плане с широким пештаком; Тип Б1-4 - мавзолей двухкамерный прямоугольный
в плане с пештаком, составляющим одно целое с зиарат-ханой. Отдел 2 - с расположением помещений вдоль
фасада. Известен лишь один мавзолей подобного вида. Он относится к типу Б2-2 - двухкамерный мавзолей с
помещениями, расположенными вдоль фасада, с узким арочным порталом. Разумеется, эта типология мавзолеев
является далеко не полной, поэтому нуждается в доработке и развитии. На наш взгляд, в ней заложены
возможности для расширения и для выделения новых типов. В частности, мы исключили из типологии мавзолеи
сложные - со множеством помещений, пристроенных к пештаку, гур-хане и зиарат-хане, превратившиеся в
более сложные сооружения, с мечетями, худжрами и т.п. Однако, надо сказать, что и в основе планов этих
мавзолеев (например, мавзолей №1 в Мохшах или мавзолей Ходжи-Ахмеда Ясеви в Туркестане) лежит одна из
описанных нами в типологии традиционных планиграфических схем.
Преобладающими типами золотоордынских мавзолеев являются однокамерные. Квадратные без портала
-	14 мавзолеев в нашей выборке - (распространены они, преимущественно в Поволжье - Болгар, Увек, Водянское
и Селитренное городища), единичный образец имеется на Северном Кавказе. Не менее распространёнными
являются мавзолеи квадратные, однокамерные, с узким порталом - 14 мавзолеев в нашей выборке.
Распространены они, преимущественно, в зоне влияния Волжской Булгарин - в Среднем Поволжье, в Мохшах
и на Южном Урале, в Башкирии. Однако, имеются они и на Селитренном городище на Нижней Волге, около
Царёвского городища и, опять в виде единичного образца, - на Северном Кавказе. Довольно распространены из
однокамерных мавзолеев квадратные с мощным порталом-пештаком- 6 мавзолеев в нашей выборке. Мавзолеи
такого типа имеются на Северном Кавказе, Нижнем Поволжье и на Южном Урале. Прямоугольные двухкамерные
мавзолеи с зиарат-ханой, произошедшие, на наш взгляд, путём развития мавзолеев типа А1-3, пештак которых,
мощный и глубокий, трансформировался в зиарат-хану, представлены на территории Золотой Орды довольно
хорошо, но лишь на Нижней Волге, в Мохшах, на Северном Кавказе и на Южном Урале. На территории Волжской
оулгарии их не обнаружено. Единичный образец двухкамерного мавзолея с мощным пештаком, пристроенным
. зиарат-хане, обнаружен на Водянском городище. Многоугольные мавзолеи встречаются преимущественно на
Северном Кавказе и лишь два обнаружено в Нижнем Поволжье. Мавзолеи типов Б1-2 и Б2-2 можно считать
исключениями, поскольку они известны лишь в единичных экземплярах (один - в Болгаре, один - в Мохшах).
Интереснейшим регионом оказывается в данном ракурсе Северный Кавказ. Здесь представлены
[фактически все известные типы мавзолеев. Возможно, это связано с тем, что распространение архитектурных
традиций надмогильных сооружений шло в Золотую Орду именно через Северный Кавказ, из Закавказья.
Конечно, нельзя отрицать и влияние традиций среднеазиатской архитектуры на Улус Джучи. Так, например,
башенки” - трёхчетвертные колонны по углам двухкамерных мавзолеев Северного Кавказа, Укека, Нижнего
Поволжья имеют истоки в традиционной архитектуре Хорезма, где они являются рудиментами оборонительных
башен по углам сельской или городской усадьбы. В целом же, вопрос о распространении архитектурных традиций
на территории Золотой Орды нуждается в более пристальном специальном рассмотрении. Мы надеемся, что
наша работа окажет помощь будущим исследователям этой проблемы.
Как показывают результаты сравнительных исследований, обнаруживается заметное стилистическое
сходство архитектуры золотоордынских мавзолеев с архитектурой культовых зданий стран Ближнего и Среднего
Востока. Единство канонизированных принципов объемно-планировочной организации культовых зданий,
способствовавшее распространению общности в их архитектуре, коснулось и Золотой Орды, но золотоордынская
архитектура обладала и чертами локального своеобразия. В Золотой Орде архитектурная традиция предстает в
синкретичном виде. Мы можем проследить пути проникновения архитектурных традиций в Золотую Орду из
Северного Ирана и Малой Азии с одной стороны, и с территории Средней Азии - с другой. Надо отметить, что
в эпоху заката золотоордынской культуры происходит обратный процесс, что связано с оттоком золотоордынских
мастеров - строителей в более спокойные области, где их знания и умения были востребованы.
Обратим внимание на некоторые особенности погребального обряда. В результате проведённых
исследований захоронений в мавзолеях Золотой Орды нами были выявлены признаки, характерные для
большинства мусульманских захоронений. Однако, лишь в половине исследованных захоронений сочетаются
два основных признака мусульманизации, выделенных Е.А. Халиковой - поворот лица на Мекку и отсутствие
р.сщей. И такая тенденция наблюдается не только на некрополях, удалённых от городских центров ислама, но и
э городах. Именно в мавзолеях, расположенных на мусульманских городских некрополях встречаются
захоронения с нарушениями мусульманской погребальной обрядности: наличие оружия, монет, одежды в ч
погребениях, налицо признаки принадлежности погребённых к высшим сословиям. Имеются и отклонения от
канонической мусульманской позы погребённых. Подобного рода отклонений от мусульманского погребального
дбряда практически нет лишь в захоронениях мавзолеев Болгарского городища, где мусульманский погребальный
юряд утвердился ещё с доордынских времён.
Это явление, на наш взгляд, связано с тем, что захоронения в мавзолеях принадлежат социальной
.прослойке знати, представителям высших сословий общества, декларативно принявшим ислам, но сохранявшим
^зязь с кочевыми традициями и языческими верованиями. Эти люди по своему происхождению и социальному

146
Материалы международной научной конференции
положению были связаны с кочевой степью и в силу дуализма социально-политического устройства государства
были вынуждены принять ислам и часть времен^ проводить в перекочёвках, часть - в городах. Оседанием
кочевой знати объясняет находки языческих и “полуязыческих” захоронений в мусульманских мавзолеях Л.Т.
Яблонский. Однако, на наш взгляд, наличие запхоронеций знатных людей в мавзолеях нельзя объяснить лишь
процессами оседания кочевников, поскольку мавзолей как надмогильное сооружение характерен не только для
оседлых культур и не является “маркером” оседлости. Скорее, это признак победы в степях официального
ислама, связанного с государственной властью и насаждаемого “сверху”, признак поддержки верхушкой общества
централизаторской политики ханов и связанной с нею исламизации.
Герман Е. Ф. (Ижевск)
МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ЛИЦЕВЫЕ ПОКРЫТИЯ ВОЛГО - КАМЬЯ
ЭПОХИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
История Волго-Камья второй половины I - начала II тыс. н.э. - одна из сложных и до сих пор не
разрешенных проблем современной отечественной науки. В это время в регионе протекали сложные
этнокультурные процессы, толчком для которых послужило Великое переселение народов, сыгравшие
значительную роль в сложении современного населения края.
Далеко не последняя роль в решении стоящих перед исследователями вопросов принадлежит анализу
погребальной обрядности различных этнических и культурных групп. Погребальный обряд, как явление всеобщее
и в то же время строго локальное, является ценнейшим источником для изучения этнической, социальной,
экономической, духовной сфер жизни общества.
Погребальные лицевые покрытия - одна из категорий материальной и духовной культуры населения
Волго-Камья. Они очень разнообразны и встречаются практически на всей территории Земного шара, но в
разное время и в различных вариациях. Погребальные лицевые покрытия Прикамья состояли, как правило, из
двух частей: металлической, и подкладки под нее, состоявшей из сплошного куска ткани, преимущественно
шелка, или другого материала. В связи с накоплением материалов вопросы их типологии, хронологии, времени
появления в регионе, этнической принадлежности требуют научного осмысления.
Тема использования металлических погребальных лицевых покрытий в научной литературе является
недостаточно изученной не только в Прикамско-Поволжском регионе, но и в целом в Евразии. Существует
масса публикаций, в которых только упоминаются погребальные лицевые покрытия, а что касается их
функционального назначения и тем более этнической принадлежности - таких единицы. Наиболее часто они
встречаются применительно к истории Северного Причерноморья, Прикамско-Поволжского региона и Венгрии.
Данная черта погребального обряда зафиксирована не только археологически, но и этнографически.
По этнографическим данным выделяются две основных точки зрения на значение данного обычая: с одной
стороны - это страх, боязнь вредоносного взгляда покойного и запаха изо рта, который считался вредным для
здоровья живых; с другой стороны - почитание покойного, просьбы защиты и покровительства.
Использование лицевых покрытий с целью разделения мира мертвых и живых людей, по-видимому,
характерно для раннего этапа развития общества. Маски как отражение анимистических верований и характерное
проявление культа предков используются на более поздней стадии развития общества, когда погребальный
обряд подчеркивал социальную роль человека. Смена представлений о роли лицевых покрытий в погребальном
обряде обусловлена изменениями в общественном сознании.
Хронологически обряд использования металлических погребальных лицевых покрытий по их типам
можно условно разделить на два периода: VI-VIII и IX-XII вв. ц. э., где вторая половина VIII и рубеж IX в.
являются переломными.
Типология в определенной степени отражает особенности хронологического распространения,
использования металлических погребальных лицевых покрытий в Прикамье, а также развитие и трансформацию
обряда.
Хронологически выявляется ряд этапов:
-	появление данного обряда в VI в., что связано, скорее всего, с приходом иноэтнического
(ираноязычного?) населения в Прикамье и широкое его распространение в VII-VIII вв.;
-	исчезновение обряда в связи с уходом основной массы носителей обряда (угров и венгров), и, как
следствие, попытка оставшейся части населения (только знакомого с обрядом) трансформации и переосмысления
данного обычая во второй половине VIII - начале IX в.;
-	новый этап, сопровождающийся появлением вновь созданной обрядности и нового типа металлически!
погребальных лицевых покрытий (личины), который широко распространился среди ломоватовско-родановских
племен IX-XII вв. и населения Волжской Болгарии, связанного с появлением переселенцев с Верхней Камы;
-	принятие ислама в начале X в. обусловило исчезновение, обряда появления металлических
погребальных лицевых покрытий среди неболгарской части населения Волжской Болгарии.
Следует отметить интересный факт, что на Верхней Каме отсутствует данный элемент погребальной
обрядности, то есть металлические погребальные лицевые покрытия.
Обычай использования в погребальном обряде лицевых покрытий, по мнению ряда исследователей,

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
147
мог появиться ^независимо у разных народов на сходных стадиях исторического развития. Возникновение его
обусловлено существованием близких религиозных представлений, которые обычно складываются у народов,
проживающих в входных географических условиях.
Погребальные лицевые покрытия характерны для различных групп прикамского и сибирского населения
зпохи средневековьк и нового времени: финских, угорских, самодийских, тюркских и других. Здесь следует
отметить, что на религиозные представления угров и финнов значительно повлияли иранцы. Эта линия хорошо
прослеживается в мифологии финно-угорских народов, где космогонические мифы развивались в традициях,
восходящи^ к иранским дуалистическим мифам.
НамТтредстав^ется, что решение вопроса об этнической принадлежности масок в памятниках Прикамья
следует рассматривать в тесной связи с их ролью в погребальном культе, что, вероятно, позволит уточнить
место лицевых покрытий среди этно- и культуроопределяющих признаков. Вместе с тем ясно, что считать их
1ИПИЧНО угорской этномаркирующей чертой нельзя. Скорее всего, данный элемент погребальной обрядности
был привнесен в среду прикамских племен новыми группами населения, появившимися в регионе в ходе великого
переселения народов. Последние были, вероятнее всего, ираноязычны, так как именно в этой среде (Северное
Причерноморье и Средняя Азия) и фиксируется данный обычай непосредственно перед гуннским нашествием
на запад, а также некоторое время спустя, возможно, до сложения Первого тюркского каганата. Только в
последствии, уже утвердившись на территории Прикамья, он был воспринят угорским населением и перенесен
как в Паннонию и Карпаты, так и на восток - в Сибирь.
На данной стадии результаты исследования позволяют поставить ряд вопросов. Например, чем
объяснить отсутствие данного элемента погребального обряда на территории поломской культуры (VI-IX вв.),
. вязанной общим происхождением с ломоватовской (V-IX вв.) и неволинской (V-VIII вв), а также у населения
Верхней Камы родановского времени. Или, чем определено использование частью населения Волжской Болгарии
наглазников и нагубников (Большетиганский могильник), а не уже широко распространившихся личин.
Голдина Р.Д., Пастугиенко ИЮ. (Ижевск)
ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ СООРУЖЕНИЯ ВЕРХ-САИНСКОГОI ГОРОДИЩА
Одним из интереснейших памятников пермского Приуралья является Верх-Саинское I городище. Оно является
и одним из наиболее полно изученных укрепленных поселений региона.
Верх-Саинское I городище находится в 250 м к востоку от бывшей д.Сая, в 1,5 км к северо-западу от д.Шаква
Березовского района Пермской области на левом берегу р.Саи, правого притока р.Шаквы правого притока р.Сылвы.
Памятник расположен на мысу высотой 26 м, образованном левым коренным берегом р.Саи и глубоким
залесенным логом. Площадка имеет подтреугольную форму, площадь 15 тыс. кв.м. Поверхность относительно
ровная, несколько поката к стрелке мыса. С напольной стороны городище защищено дугообразным валом длиной
250 м и высотой 3-4 м и слабозаметным рвом. Со стороны лога и реки, по краю площадки, прослеживается
не значительное возвышение высотой 0,3-0,5 м и шириной до 1,5 м - остатки сильно оплывшего вала. Склоны городища
остаточно круты и задернованы. На стрелке мыса, в нижней его части, имеется небольшой карьер для добычи
камня-плитняка.
Городище было обнаружено в 1950 г. В.Ф.Генингом. В 1980-1992 гг. памятник исследовался Камско-
Вягской археологической экспедицией Удмуртского университета под руководством Р.Д.Голдиной. За это время
вскрыта площадь 10676,5 кв.м, на которой изучены 19 жилищ и 229 хозяйственных ям, а также оборонительные
вооружения на протяжении 200 м.
1оселение относится к типу мысовых городищ с кольцевой системой оборонительных сооружений. Оно несколько
сличается от традиционных памятников данного типа, так как стрелка мыса оформлена в виде прямого угла.
11аличие замкнутой линии валов нельзя считать традиционным для Прикамья, так как исследователями отмечается
их отсутствие в ананьинскую эпоху, а факт появления таких городищ в регионе регистрируется лишь с пьяноборского
времени, часть из них функционирует и позже. Общее количество укрепленных поселений в Сылвенско-Иренском
поречье равно 36, но 11 из них никогда не обследовались специалистами археологами и известны лишь по
поминаниям местного населения и краеведов, еще 3 осматривались только до революции, одно уничтожено, то
. л, в 15 случаях мы не имеем достоверной информации о характере оборонительных сооружений. Из 21
клавшегося памятника 11 являются типичными мысовыми городищами с валами, насыпанными лишь с напольной
юроны, а оставшиеся 10 несколько выпадают из характерной для Прикамья картины: Верх-Саинское I и Кокуй
леют кольцевую оборонительную систему; Елкинское, Ломотинское, Подкаменное, Ермакове, Кунгурское И, Усть-
•ч чкинское помимо напольных укреплений имеют дополнительные валы со стороны оврагов, ограничивающих
лощадки памятников, и, как правило, скальные .обрывы к реке. У городищ Лобач и Якшевитовского I,
неположенных на останце и выступе коренной террасы, полукольцевые валы слегка заходят на скальные обрывы
сренного берега, то есть для восьми случаев просто не было необходимости в валах по почти вертикальному
лальному обнажению. Таким образом, 10 городищ имели практически замкнутую систему обороны, что составляет

148
Материалы международной научной конференции
ч7,62% от 21 или 27,77% от 36 утепленных поселений. Эти цифры сопоставимы лишь с данными по пьяноборским
памятникам удмуртского Прикамья, саргатским памятникам Западной Сибири й аланскому варианту салтово-
маяцкой культуры на Среднем Дону. В более позднее время укрепления данного типа характерны для детинцев и
замков средневековых государств Восточной Европы. Истоки усложненной фортификации на поселениях эпохи
раннего железного века, по крайней мере для зауральского и западносибирского региона, исследователи видят в
заимствованиях из Восточного и Южного Приаралья и связанных с ним культур.
Основную оборонительную функцию выполнял напольный вал. Землю для его насыпки брали за площадкой городища,
в результате чего образовалось углубление шириной около 7 м, полого спускающееся от «поля» к подошве вала.
Непосредственно вдоль последнего проходит небольшой «ров» шириной 1,75-2,25 м и глубиной 0,25-0,35 м от
уровня материка, в роли которого в данном случае выступало дно углубления. Если же считать глубину рва от уровня
древней дневной поверхности, то она достигала 1,15-1,35 м. Дно его плоское, стенки наклонные. Судя по размерам,
ров не имел серьезного значения для обороны городища, его главной функцией было создание перепада высот и
добыча грунта для насыпи вала. Берма отсутствовала, и насыпь вала начиналась непосредственно от внутреннего
края рва, имея уклон 45-60 градусов. На самом краю террасы, но не доходя до нее, оконечность насыпи загибалась
в сторону площадки поселения. Вал имел в основании ширину 4-4,75 м, высоту -1 м. Его тело было сложено из
глины с включением мелкой известняковой крошки, перемежающейся гумусированными прослойками. Учитывая
перепад высот между подошвой вала и максимальной глубиной рва, общая высота вала достигала 2,3-2,5 м. Вдоль
насыпи со стороны площадки зафиксированы два почти параллельных ряда столбовых ямок, идущих вплоть до
места изгиба вала. Расстояние между столбами 1,25-1,5 м. Скорее всего, это остатки крепежа внутренней стороны
насыпи вала в виде плетня или стенки из горизонтально уложенных бревен, закрепленных столбами,
расположенными в шахматном порядке. Крайне незначительное количество находок в насыпи вала позволяет
отнести создание вала к начальному периоду функционирования памятника, бронзовые поясные накладки
харинского типа датируют его концом V-VI вв.
Судя по сравнительно малой степени оплывания вала, укрепление в данном виде существовало не так долго.
Вероятно, стена была сожжена или разрушена после нападения. После этого напольная система обороны была
реконструирована - вал был досыпан, его высота увеличилась на 0,5 м, ширина в основании достигла 5-5,5 м. Ров
не был очищен и практически полностью заплыл в период между созданием и реконструкцией
оборонительной линии. Таким образом, общая высота вала увеличилась незначительно и составляла 2,3-2,75 м. По
верху насыпь вала была укреплена частоколом, от которого прослеживаются следы столбовых ямок, сами же столбы,
скорее всего, вбивались в грунт, после того как устанавливались в специально вырытую по гребнювала канавку.
Последний строительный горизонт фиксируется достаточно четко, он представлен позднейшей подсыпкой
насыпи вала. Определить размеры насыпи вала в этом случае достаточно сложно, так как именно после этой
реконструкции она достаточно интенсивно подвергалась эрозии и разрушению в ходе земляных и
сельскохозяйственных работ. Ширина насыпи в основании вала 14-15 м, но с учетом «клина смыва», можно
предположить, что в действительности она составляла 11-12 м. Высота нала достигала 2,5-3 м, что давало перепад
высот в 3,5-4 м. Учитывая, что сохранившийся вал и сейчас на некоторых участках имеет такую высоту, в древности
атакующим было необходимо преодолеть не менее чем 4,5-5 метровый вал и какие-то дополнительные сооружения
в виде стены или частокола по его гребню, что было весьма сложно.
Одновременно с реконструкцией напольного вала шло создание оборонительной линии по краю площадки,
обращенному к реке и оврагу. Здесь в рамках одного строительного этапа выделяются две фазы. Судя по всему
временной разрыв между ними минимален. Возможно, что строительство укреплений вдоль склонов мыса было
прервано экстраординарными событиями, например набегом врага или пожаром, и возобновлено сразу же по
его завершению. Вдоль края террасы склон городища был подрезан, сделался круче, грунт, полученный при этом,
шел на выравнивание площадки перед эскарпом. Она становилась почти горизонтальной. Почти навеем протяжении
изученной части оборонительной системы данного направления отмечены остатки своеобразной канавки, идущей
перед насыпью вала со стороны реки, чаще она перекрыта в ходе реконструкции насыпи. Ее очертаниям размеры
весьма аморфны: ширина колеблется в интервале 20-50 см, глубина -10-30 см, профиль овальный или уплощенный,
изредка конический. Возможно, это остатки углубления для установки деревянного (скорее всего, из плах)
крепления внешней части насыпи, защищающего ее от осыпания. В этом случае можно говорить о наличии на
фазе А бермы
шириной 1-2 м. На второй стадии ширина основания насыпи вала была увеличена, в том числе и за счет бермы,
чю привело к ее полной ликвидации. На выровненной поверхности укладывались лежни из бревен^ жердей, веток,
закрепленные вбитыми в землю колами, а сверху они были засыпаны землей, в которой содержится;довольно
значительное количество находок фрагментов керамики, костей животных, вещей. Впоследствии этот слой подвергся
воздействию огня, скорее всего, в результате пожара. Эскарп зафиксирован достаточно четко,5 его угол составлял
30-40°, высота колеблется 0,85-1,25 м, что в сочетании с высотой насыпи (50-85 см) составляло перепад в U5-l ,8 м,
что при естественной высоте и крутизне склона являлось серьезным препятствием для нападающих.
Вдоль оврага склон был незначительно эскарпирован. Угол наклона склона после его подрезки составлял

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
149
U-50°. Несколько отступя от края эскарпа, располагалась масса столбовых ямок, основной функцией которых
было крепление лежней, причем они относятся к двум первым строительным периодам. Особо выделяется ряд
крупных столбовых ям, расположенных в линию, вытянутую параллельно склону, вероятно, это остатки деревянной
стены столбовой конструкции. В своей нижней части она была присыпана грунтом. С внешней стороны насыпь
примыкала к эскарпу, создавая перепад высот до 2 м, с внутренней - она выравнивала понижение площадки
городища, доводя ее до горизонтального уровня, это упрощало защитникам задачу обороны городища. С учетом
С1ены, которая должна была возвышаться на некоторую высоту над насыпью, преграда была достаточно
значительной. После разрушения этой линии обороны, ее общая схема была изменена, прежняя насыпь сохранялась
с тем же двухметровым перепадом высот, а за ней, на расстоянии около 2 м, был насыпан новый вал, шириной в
основании 2-2,5 м и высотой до 1 м.
Первоначально, когда валы защищали площадку поселения лишь с напольной стороны, въезд располагался в
северо-западном ушу городища и прикрывался лишь напольным валом. Позднее, когда были насыпаны валы по
всему периметру площадки, в насыпи вала был создан проем шириной 3,5 м. Проезд от осыпания защищали
■шахи, установленные в канавку, идущую вдоль внешнего края насыпи, и частокол вдоль одного из торцов проема
вала. Продолжала эту своеобразную стенку изгородь, перекрывавшая вход на эскарпированный участок
склона, она состояла из горизонтально уложенных между парами столбов плах или жердей. Попав на площадку
городища, посетители упирались в стену, перекрывавшую прямую дорогу на поселение, в силу чего следовало
повернуть на 90 градусов и двигаться вдоль стен в обратную сторону по коридору шириной 2,5-3 м, а затем после
очередного поворота под прямым унтом между насыпью напольного вала и стенами стоящих вплотную друг к другу
сооружений 20 и 21. Таким образом, въезд был оформлен практически в виде классического серпантина,
характерного для городской, замковой и крепостной фортификационной архитектуры средневековых государств
Европы. Судя по размерам столбов, складывающих основу его стен, он мог быть перекрыт сверху помостом, на
котором было возможно размещение защитников городища. Последние для обороны могли использовать и крыши
сооружений расположенных в непосредственной близости от валов. Так вполне вероятно, что въезд прикрывало
1акже и сооружение 13, расположенное справа от проема в насыпи вала. При перестройке проем в насыпи вала
стал уже, он сократился до 2 м, и угол поворота в этом месте стал несколько круче, что усложняло проникновение
;а памятник. Таким образом, можно констатировать факт наличия достаточно сложной системы
оборонительных сооружений, защищавших Верх-Саинское I городище.
Головчанский Г.П., Скорнякова С.В. (Пермь, Березники)
РОДАНОВСКИЙ КОМПЛЕКС ГОРОДИЩА ПЫСКОР
(по материалам раскопок 2002 г.)
В 2002 г. Камская археологическая экспедиция ПермГУ проводила исследования на территории
известного еще с XVI в. городища древних коми-пермяков. Из результатов работ В.А.Оборина, В.П.Денисова,
И Е.Соколовой, полученных в 1949 - 1993 гг. следовало, что городище, находящееся на высоком мысу (до 40 м.
кал уровнем р.Камы), почти полностью разрушено оползнями, и родановские вещи находятся в переотложенных
слоях.
Раскоп 2002 гг. был заложен на краю обрыва мыса, в местах, подверженных наибольшему разрушению
береговой абразией. В результате были обнаружены культурные напластования, относящиеся к родановскому
времени (IX-XIV вв.), частично разрушенные русским могильником XVI-XVII вв.
Из обнаруженных объектов выделяются три жертвенные ямы.
Жертвенная яма №1 была зафиксирована четко на глубине 0,34 м от условного нуля. Она представляет
собой чашеобразное углубление в груцте, уходящее на глубину до 1,76 м. Заполнение ямы - черный жирный
суглинок с вкраплениями серой супеси, темно-серой супеси, рыжей глины и многочисленных костей животных.
Па глубине 0,90-1,02 м в заполнении ямы обнаружена группа из 8 крупных камней; в центре группы находится
наиболее крупный камень (0,2x0,15x0,08), заключенный в своеобразное кольцо из меньших по размеру камней
(галечник, без следов обработки). В непосредственной близости от камней найдены черепа и нижние челюсти
коров. Мелкие кости, которыми была забита яма (их счет идет на тысячи), мы не описываем.
В яме были сделаны следующие находки: медная пластина, точильный камень, лимонная бусина, фрагмент
бронзовой грушевидной подвески, фрагмент бронзовой бусины-пронизки, фрагмент сердоликовой бусины,
костяной четырехгранный наконечник и т.д., которые позволяют датировать яму X-XIV вв. Обнаруженные
оещи принадлежат родановской культуре.
На дне жертвенника обнаружены очертания столбовых ям: две из них округлой формы диаметром 0,09 м
фиксируются на глубине 1,66, и уходят в материк на глубину 1,86 и 1,91 м соответственно. В этом же квадрате
обнаружена яма овальной формы, 0,1x0,2 м, зафиксирована на глубине 1,69 м и прослежена до глубины 1,81 м
шг условного нуля. Еще одна столбовая яма округлой формы с диаметром 0.06 м зафиксирована соседнем квадрате
:.а глубине 1,16 от условного нуля, и прослежена до глубины 1,24 м.
В юго-восточной оконечности ямы образована небольшая ступенька, начинающаяся на глубине 1.16 м

150
Материалы международной научной конференции
от условного нуля и языком уходящая на юго-восток на расстояние до 1,05 м от округлого контура ямы. В ней
находится углубление подпрямоугольной формы(0,55х0.5 м), ориентированное с северо-востока на юго-запад,
зафиксированное на глубине 1.16 м от условного нуля. Заполнение углубления составляет темно-серый суглинок
с мелкими костями животных. Глубина этой ямы - 0,35 м от уровня фиксации.
Заполнение ямы костями, особым образом расположенные камни позволяют предположить ритуальное
назначение ямы, и определить ее как жертвенную яму. К сожалению, яма уходит в обрыв и частично утрачена
для изучения.
Жертвенная яма №2 имеет овальную форму, частично уходит в юго-западную стенку раскопа. Яма
частично разрушена русскими погребениями.
В северо-восточной части ямы был обнаружен столбик, состоящий из сложенных галек. Гальки впервые
зафиксированы на глубине 0,3 м от условного нуля. Диаметр столбика - около 0.35 м, и не изменяется до конца
- до глубины 1,10 м от условного нуля. По законам физики сам по себе столбик существовать не мог (гальки
неминуемо должны были осыпаться, так как их ничего не связывает), из чего следует сделать предположение,
что столбик выкладывался по мере заполнения ямы культурными напластованиями. В непосредственной близости
от столбика, сложенного из галек, найдены фрагменты черепа лошади (в том числе нижние челюсти).
Большинство предметов, обнаруженных в яме (например, фрагмент украшения, изготовленного путем напаивания
медного ушка к булгарскому дирхему), носят следы ритуальной порчи: они оплавлены либо разломаны на части
(еще в качестве примера можно привести сплавившийся комок медных и серебряных украшений, либо фрагменты
монетовидной бронзовой пластины, разломанной, по всей видимости, на 4 части (найдено 2 фрагмента).
Интересна также находка бронзовой трубочки, содержащей внутри кость птицы - вероятно, своеобразной
окольцовки. Характерно, что среди прочих вещей, был найден обломок тигля.
Найденные вещи и описанный столб из гальки позволяют предположить, что яма №2 связана с
религиозными ритуалами, и скорее всего, является жертвенной. Возможно предположить также, что ритуалы,
совершаемые в этой яме, имели отношение к металлургическому производству.
Фотография аверса и реверса обнаруженного в яме фрагмента украшения, описанного выше, была
направлена на экспертизу в Государственный исторический музей. Экспертизу проводил старший научный
сотрудник Отдела нумизматики ГИМ, к.и.н. Фомин А.В.
В основе украшения лежит монета желтого металла, по мнению А.В.Фомина, имитирующая дирхем
булгарской чеканки. На аверсе справа читается имя правителя: «Му’мин б. ал-Хасан», слева - вероятно, «Булгар».
Дата - 360-370 года Хиджры (970-980 гг. н.э.). На реверсе в центре - знак в виде буквы «А» - распространенная
булгарская тамга, которая, впрочем, обычно изображалась в перевернутом виде. Сочетание вышеописанных
элементов в одной подлинной монете представляется эксперту сомнительным. По мнению А.В.Фомина, мы
имеем дело с подделкой под булгарский дирхем, причем сделанной сразу для подвески, а не для денежного или
нумизматического обращения. Однако авторы не вполне согласны с таким заключением: изящная чеканка самой
монеты не согласуется с грубым бронзовым ушком, напаянным на нее.
Яма №3 имеет округлую форму, с северной и юго-восточной сторон разрушена русскими погребениями.
Изначально она фиксируется единым пятном с погребением 7 на глубине 0,28 м от условного нуля.
В яме было сделано (без учета фрагментов родановской керамики) 4 находки -точильный камень,
обработанная кость с циркульным орнаментом, бронзовый бубенчик и череп хищной птицы. Находка черепа
птицы (с учетом находки кости птицы в бронзовой окольцовке в жертвенной яме №2) позволяет предположить
существование некоего ритуала, связанного с хищными птицами, и трактовать яму №3 как культовую.
Теперь попытаемся охарактеризовать вещи по категориям. При этом мы выберем один из самых простых
методов классификации - по материалу, из которого изготовлены вещи.
Изделия из металла.
Изделия из желтого металла. К данной категории относится 1 предмет - уже описанный фрагмент
украшения, изготовленного из дирхема.
Изделия из белого металла. К данной категории относятся:
Серебряная подвеска (фрагмент височного кольца) с зернью. Подобные подвески известны, они были
распространены на территории древнего Булгара, и изредка встречаются на родановских памятниках. Серебро
с большим содержанием меди.
Фрагмент шумящей подвески, состоящей из колоковидной подвески и трех звеньев. Подобные подвески
характерны для родановской культуры.
Серебряная поясная накладка в виде 8-лепесткового цветка, с зернистой поверхностью. Серебро плохого
качества, с большой примесью меди.
Изделия из бронзы. К этой категории относится 37 предметов, представляющие собой различные
украшения и предметы костюма: фрагменты шумящих подвесок, накладки, пуговицы, пряжки. Изделия из бронзы
хорошо характеризуют материальную культуру родановского городища Пыскор.	,
Из бронзовых изделий выделяются: фрагменты шумящих грушевидных подвесок, иногда с
сохранившимися бронзовыми звеньями цепи, иногда - нет. Обнаружена подвеска в форме «гусиной лапки» с
крестом на лицевой и оборотной стороне. Найдено 2 спиралевидные подвески. Обнаружено 4 бронзовые поясные
пряжки различных форм и размеров, из них однозначно интерпретировать как родановскую можно только
одну. Найдены 2 фрагмента ритуально разломанной монетовидной пластины. В родановском слое найдена
щитовидная накладка, не имеющая пока аналогов на родановских памятниках. Встречаются также бронзовые

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
151
пуговицы, найден ряд бронзовых дувухсостовных бусин и их фрагментов, бронзовые бубенчики и пронизки.
Особо выделяется бронзовый предмет колоковидной формы, представляющий собой, по всей вероятности,
бракованную отливку украшения. Хорошо видны заусенцы. Из предметов, возможно связанных с
металлургическим производством, следует также отметить бронзовый слиток. В жертвенной яме №2 обнаружен
комок спекшихся бронзовых и серебряных вещей, среди которых выделяются фрагмент монетовидной бляшки,
а также аналогичная описанной булгарской подвески (фрагмента височного украшения), но сильно пострадавшая
в огне подвеска.
Изделия из железа К родановским вещам относятся наконечники стрел - ромбовидной формы, на круглом,
слегка заостренном черешке. Также к ним можно отнести железные ножи с плоской спинкой и слегка
закругленным на конце и прямым лезвиями. Всего было сделано 12 находок ножей и фрагментов ножей. Находки
ножей также описывает в своем отчете Н.Е.Соколова, и находки 2002 г. близки находкам 1993 г. Особо следует
отметить находку двух железных, вероятно, булгарских замков, обнаруженных в родановском слое.
Изделия из кости представлены в коллекции 10 предметами: костяным фрагментом остроги, костяным
манком, четырехгранным, ромобовидным в разрезе наконечникм, фрагментом костяного изделия с шипом,
возможно, также фрагментом остроги; костяным изделием с просверленным отверстием, фрагментом
обработанной кости с циркульным орнаментом, обработанной костяной втулкой и двумя астрагальными
амулетами.	*
Изделия из стекла. К данной категории относятся бусы и пронизки, а также фрагмент стеклянного сосуда.
Стеклянное сильнопатинированное горлышко от сосуда было обнаружено на глубине 0,20 от условного нуля.
Количество патины свидетельствует о древности сосуда. Происхождение стеклянного сосуда (он вряд ли был
местного производства) остается загадкой.
Изделия из камня: к данной категории относятся точильные бруски, пряслица и грузики, а также бусины
из сердолика.
Изделия из керамики. Среди общего количества находок большую часть занимала керамика. Родановский
комплекс представлен фрагментами более 400 сосудов. Из них - 162 фрагмента венчиков, 2'донышка. Диаметр
:осудов определялся лишь по 143 экземплярам венчиков из 162, Самыми распространенными диаметрами
были 27, 23, 22, 21, 25, 29, 28 см. Наиболее узкий диаметр сосуда равен 9 см, наиболее широкий - 35 см.
122 венчика имеют плоскую форму, округлая форма венчиков зафиксирована у 29 экземпляров, и 11
венчиков заостренной формы.
Сосуды были изготовлены без использования гончарного круга, имели чашевидную форму, при
изготовлении сосудов в глину добавляли песок, раковину, слюду или растительные примеси. Примесь раковины
обнаружена у 57,5% из общего числа фрагментов с примесью, песка - 41,25%, слюды - 4%, фрагменты с
растительной примесью составляют 8,75%. Среди общего числа керамики с примесью есть фрагменты, имеющий
смешанный тип примесей. Всего фрагменты с комбинациями примесей составляют 8,75% от общего числа.
Толщина стенок сосудов колеблется в пределах 3-7 мм, чаще всего в отличие от стенок венчик немного
толще - 4-9 мм, шейка сосудов примерно равна по толщине стенке сосудов - 3-6 мм. Самый толстый венчик
достигал 13 мм.
Среди форм сосудов выявлены: открытые широкие чаши без шейки и широкогорлые сосуды с длинной
шейкой и отогнутым наружу венчиком.
Родановская керамика богато орнаментирована. Из 162 фрагментов венчиков 36 фрагментов имеют на
внутренней поверхности технический декор, 57 фрагментов украшено защипами, 28 имеют зубчатый орнамент,
26 - насечки.
Для стенок характерна гребенка (52,5%) и декор шнуром (7,4%). Зубчатый орнамент встречен у 3,1%
сосудов. Среди сочетаний орнаментов заслуживают внимание шнур и подковка (0,6%), шнур и штамп (0,6%), а
также насечка и полый чекан (0,6%). Встречен экземпляр, у которого наряду со шнуровым орнаментом в стенке
есть отверстие. Из 162 фрагментов венчиков 103 имеют орнамент. В целом этот комплекс соответствует как
паврятскому, так и рождественскому этапам родановской культуры, и хронологически распространяется на IX-
XV вв. Родановская керамика была распространена по всей площади раскопа во всех слоях (включая заполнения
могильных ям), наибольшей концентрации достигая в жертвенных ямах.
Комплекс предметов, найденный в культурном слое городища Пыскор, характерен для северного варианта
родановской культуры XI-XII вв. н.э. Подобные предметы: спиралевидные пронизки, грушевидные подвески,
бронзовые бубенчики, монетовидные бляхи были обнаружены во время раскопок Мелехинского могильника
(Чердынский район Пермской области) и Огурдинского могильника, расположенного в 12-ти км. южнее
городища Пыскор, также на берегу р.Камы. Предметы концентрируются в выявленных и описанных выше
ждановских ямах.
На основании полученных данных, учитывая, что изучению подверглась только периферийная часть
амятника, можно заключить, что Пыскорское городище входило в число наиболее развитых городищ
родановской культуры, и по своему значению не уступало таким городищам, как Рождественское и Анюшкар,
"ыло связано с Камским торговым путем, о чем свидетельствуют находки вещей, принадлежащих иным
рхеологическим культурам. Время существования памятника, по всей видимости, затрагивает весь период
V шествования родановской культуры - IX-XIV вв. Особый интерес представляет выявленный ритуал принесения
м жертву изделий из металла, вероятно, связанный с металлургическим производством.

152
Материалы международной научной конференции
Дойпикова И. В. (Оренбург)
ДАТИРОВКА И ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ СРЕДНЕВЕКОВЫХ КУРГАНОВ
СО РВАМИ МОГИЛЬНИКА ШУМАЕВО I
В числе исследованных курганов могильника Шумаево I, расположенного на первой надпойменной
террасе левого берега реки Иртек (на юго-западе Оренбургской области), к эпохе средневековья относятся
курганы со рвами (курган 5, курган 6). Они располагались в восточной части памятника и до раскопок
представляли собой округлые земляные насыпи, покрытые степной растительностью. Курган 5 достигал высоты
О, 4 м, в диаметре -18 м, курган 6 был высотой 0, 8 м и диаметром 21 м. Первоначальные размеры рвов
зафиксированы на уровне погребенной почвы. Рвы курганов имели форму концентрических кругов с разрывами
- перемычками, ориентированными с небольшим отклонением, по сторонам света. Дно резко поднималось к
перемычкам, стенки были крутыми.
В результате изучения почв О. С. Хохловой было отмечено, что рвы с более отвесными стенками очень
быстро были заполнены разнородным материалом из сооруженной к тому моменту рыхлой курганной насыпи.
Это могло произойти в первые годы (не более двух десятков лет). Рвы с более пологими стенками и менее
крутой насыпью были заполнены материалом постепенно, и в них сразу же начался процесс почвообразования.
Также важно отметить, что в процессе сравнения палеопочв всех курганов могильника Шумаево I и Шумаево
II было установлено, что курганы со рвами появились на данной территории после периода жесточайшей засухи,
по климатическим условиям характеризовавшейся уменьшением увлажнения на 100 мм по сравнению с
современным временем.
В заполнении рвов на различных глубинах встречались кости крупного рогатый скота, мелкого рогатого
скота, овцы, кость верблюда, птицы, рыбы, шесть черепов лошадей. Все черепа лошадей принадлежат
полувзрослым особям в возрасте от двух до трех лет (определения Н. В. Росляковой). Важно отметить, что
один целый череп лошади, найденный в заполнении рва кургана 5, имеет пробоину в теменной части, что
подтверждает, наряду с другими данными, ритуальный характер захоронения костей животных во рвах.
Сопоставление размеров рвов, состава их заполнения с высотой насыпей курганов, позволяет
предполагать, что первоначально земляная насыпь курганов была заключена в пределах внутреннего
пространства рва и занимала только подкурганную площадку.
Единый погребальный обряд, который был зафиксирован в исследованных курганах, а также данные
почвоведческого анализа, позволяют считать, что эти погребения были совершены в короткий промежуток
времени. Их характеризует наличие рва, ограничивающего полы земляной курганной насыпи, округлой формы
и имеющего перемычки по сторонам света; расположение в центре подкурганной площадки единственной
могильной ямы, длинной осью вытянутой по линии юго-запад - северо-восток; ориентация погребенного головой
на северо-восток. Антропологические данные следующие - в кургане 6 был захоронен взрослый мужчина
монголоидной расы, а в кургане 5 - пожилая женщина типично монголоидной расы (определения А. А. Хохлова).
Материалы комплексов представлены предметами вооружения: наконечники стрел, фрагмент накладки
лука; конской упряжи: стремена, удила; предметами быта: фрагмент железного ножа; принадлежностями одежды:
фрагменты шелковой ткани и ткани простого плетения; украшениями: золотая серьга в виде знака вопроса с
длинным перевитым стержнем, бронзовые бляхи. Аналогии наконечникам стрел - срезням в виде вытянутой
лопаточки со слегка закругленной верхней ударной гранью, и «пламевидному» наконечнику стрелы с костяной
втулкой известны в погребениях Южной Сибири и Южного Урала, которые исследователи относят к кругу
кыпчакских памятников [3, с. 156; 4, с. 90]. Бронзовая бляха с симметричным оформлением концов, седельные
железные пластины, находит себе место среди инвентаря каменского этапа аскизской культуры. Погребальный
инвентарь позволяет датировать погребения второй половиной XIII в. н. э. - первой четвертью XIV в н. э.
На Южном Урале погребения золотоордынского периода, с северной ориентировкой человека, без коня,
исследователи связывали с пришедшими сюда с востока, вместе с монголами, какими-то сибирскими кочевыми
племенами, хотя и не выделяли их из общей массы кыпчакских памятников региона [5, с. 156, 1, с. 68]. На юге
Западной Сибири средневековые курганы со рвами хорошо известны на территории Кузнецкой котловины
(Шабаново - 8, Сапогово - 1 и др.), более того, здесь они являются самой многочисленной группой погребальных
памятников эпохи средневековья. Эти курганы со рвами датируются концом I началом II тыс. н. э. [2, с. 110]. По
общим этнокультурным показателям исследованных курганов со рвами могильника Шумаево I и курганов на
территории Кузнецкой котловины возможно курган 5 и курган 6 связывать с тюркоязычными племенами в
конце I тыс. н. э., входившими в конфедерацию кимако-кыпчакских племен.
Таким образом, материалы средневековых курганов могильника Шумаево I раскрывают взаимосвязи
памятников Южной Сибири и Южного Урала.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
153
ЛИТЕРАТУРА
1.	Иванов В. А., Кригер В. А. Курганы кыгтчакского времени на Южном Урале (XIII - XIV вв.). М., 1988.
2.	Илюшин А. М. Средневековые курганы со рвами в Кузнецкой котловине (хронология и этнокультурная
принадлежность) // Этнокультурные процессы в Южной Сибири и Центральной Азии в I - II тысячелетии н. э.
Кемерово, 1994.
3.	Костюков В. П. Тюркские поминальные комплексы на Южном Урале // Этнокультурные процессы в Южной
Сибири и Центральной Азии в I - II тысячелетии н. э. Кемерово, 1994.
4.	Кызласов И. Л. Кыпчаки и восстания енисейских племен в XIII в. // СА, №2, 1980.
5.	Федоров-Давыдов Г. А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов. М., 1966.
Жуковский Л. С. (Пермь)
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ГОРНОЗАВОДСКИХ ЦЕНТРОВ УРАЛА
История Урала и, в частности, Прикамья XVIII-XIX вв. напрямую связана с появлением и развитием
здесь металлургических предприятий. Поэтому вопросы истории горнозаводских центров издавна привлекают
внимание специалистов различного профиля. До недавнего времени большинство исторических исследований
по данной теме базировалось на данных, полученных из архивных материалов. Но как показал опыт исследования
исторических городов Прикамья, письменные источники не всегда являются полными и исчерпывающими.
Данное обстоятельство способствовало развитию комплексного историко*археологического исследования
уродов и строгановских поселений Прикамья.
В отношении истории горнозаводских центров подобные исследования немногочисленны.
Археологическое изучение данных объектов в Пермской области только начинает развиваться. На данный момент
решаются задачи по локализации на местности и обследованию современного состояния памятников
индустриального наследия, выясняются перспективы их археологического исследования.
Горнозаводской центр как таковой подразделяется, во-первых, на производственный комплекс, куда входят
плотина и территория, занимавшаяся ранее производственными и вспомогательными постройками. Второй
* оставляющей является поселение, возникавшее одновременно с заводом. Указанные части могут находиться в
разной степени сохранности, а порой и доступности для проведения археологических изысканий. Так, некоторые
предприятия в том или ином виде продолжают действовать до сих пор (Нытвенский, Лысвенский заводы),
некоторые горнозаводские центры оказались частично затоплены при сооружении Камской ГЭС.
Большинство горных заводов закрылось еще в XVIII-XIX вв. Это прежде всего относится к
медеплавильным предприятиям (Таманский, Курашимский, Бымоский и др.). Поселения при них в подавляющей
массе оказалось вдали от крупных торговых и транспортных путей, превратившись в села. Соответственно,
крупного строительства, серьезно влияющего на сохранность культурного слоя XVIII-XIX вв., на их и собственно
заводской территории не проводилось. Железоделатльные заводы просуществовали дольше и дали начало
небольшим городам Пермской области (Нытва, Всеволодо-Вильва, Пашия).
Таким образом, для создания точного представления о современном состоянии и сохранности культурных
с.тэев данных памятников Нового времени необходимы археологические разведки.
В 2002 г. автором были обследованы Аннинский, Бизярский и Курашимский медеплавильные заводы.
Поселения каждого из них до сих пор сохранились в виде сел, и их состояние можно охарактеризовать как
аварийное (застроены). Но сравнивая степень разрушения культурного слоя от сельской застройки с городской,
можно надеяться, что на данных памятниках напластования находятся в удовлетворительном состоянии.
Обследование производственных зон медеплавильных заводов дало следующие результаты
Аннинский медеплавильный завод и монетный двор (1760-1806 гг.У
Находится в центре современного с. Аннинска, в пойме р. Бабки, левом притоке р. Сылвы.
Обследование его показало, что из всех заводских сооружений сохранилась плотина длиной ок. 350 м, шириной
подошвы 30, по верху 10 м, высотой 14 м. Она в данный момент прорвана (по рассказам местных жителей в
60-х гг. XX в.). Верхняя часть плотины, сложенная из шлака от медеплавильного производства,^ данный момент
частично разрушается, шлак изымается и используется для укрепления дорог, дворов.
Остатков промышленных построек на территории завода зафиксировать не удалось. Через
промышленную зону» проходит грунтовая дорога, пересекающая реку вброд. На месте заводских строений
расположены деревянный дом, огороды, крупные тополя.
Подъемный материал представлен шлаками, фрагментами неполивной гончарной керамики, кованым
юздем и фрагментом гжельского фаянса нач. XIX в. Отсутствие обнажений берега не позволило установить
■ ратиграфию и мощность напластований.
Бизярский медеплавильный завод (1741-1863 гг).
Находится в центре пос. Бизяр, на левом берегу р. Бизярка. Правый берег имеет значительный угол
Даты по: Черноухов А.В. История медеплавильной промышленности России XVII-XIX вв. Свердловск, 1988.

\54
Материалы международной научной конференции
склона, поэтому использовался только для отгрузки сюда шлаков. Из заводских сооружений лучше всех
сохранилась плотина длиной 250 м, шириной у подошвы 24 м, по верху 8 м, высотой 12 м. В данный момент
она прорвана (по словам местных жителей, в 60-х гг. XX в). В месте прорыва плотины зафиксированы остатки
конструкций из бревен мощностью до 30 см., укреплявших сооружение. Площадка «промышленной зоны»
сравнительно ровная, за исключением ям, из которых местные жители берут шлак для укрепления дорог и
дворов. В местах такого разрушения культурного слоя зафиксированы остатки деревянных сооружений. По
площадке завода проходят грунтовые дороги, причем одна из них подсыпана шлаком, а другая пересекает р.
Бизярка вброд. Заводская территория не застроена и используется как выгон. Мощность культурного слоя в ее
пределах составляет 1,0-1,2 м. Подъемный материал состоит из шлаков, кованого гвоздя, железного клинышка,
точила, поливной и неполивной русской керамики и фрагмента фарфоровой столовой посуды. Подобный
материал хорошо известен по раскопкам в гг. Перми, Кунгуре и др. и датируется первой половиной XIX- первой
половиной XX вв.
Курашимский медеплавильный завод (1740-1862 гг). Находится в центре пос. Курашим на реке
Курашимка.
Сохранилась плотина завода длиной 100 м, шириной по верху 8 м, высотой от подошвы около 10 м и
заводской пруд. В к. XIX-XX вв. на плотине стояла мельница, с существованием которой связана перестройка
в центральной части сооружения. От нее сохранился вешняк. В недавнем прошлом плотина пережила еще одну
трансформацию, в результате которой слив воды из пруда происходит через ж/б конструкцию, внедренную в
тело плотины. Указанные перестройки не повредили основание сооружения, укрепленного деревянными'
конструкциями из мощных'(до 45 см) бревен.
Территория завода частично застроена складскими сооружениями. Мощность культурного слоя была
прослежена по многочисленным обнажениям размываемого берега Курашимки и по ямам, откуда местные
жители изымали шлак. В разных местах она составляет от 0,8 до 1,5 м. В районе плотины на глубине около 1м
в обнажении зафиксированы бревна, которые могут быть остатками заводских сооружений.
Подъемный материал с территории завода состоит из шлаков от медеплавильного производства,
кованых гвоздей различного размера и фрагментов поздних фарфоровых чашек к. XIX - н. XX вв.
Завьялов В. И. (Москва)
КЛИНКОВОЕ ОРУЖИЕ ДРЕВНИХ ПЕРМЯКОВ
Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ, грант 01-06-80322
Оружие является неотъемлемой частью материальной культуры общества. От того, насколько
эффективным оно было, зачастую зависела жизнь человека. Именно поэтому, как считают многие исследователи,
при изготовлении предметов вооружения применялись наиболее передовые для конкретного исторического
периода достижения кузнечной техники.
Важным показателем оружия являются его технико-технологические характеристики: материал, из
которого изготовлен предмет, способы упрочнения лезвия и проч. В конечном итоге именно мастерство кузнеца
определяло эффективность оружия. Данная работа ставит задачей рассмотреть технико-технологические
характеристики оружия древних пермяков (поломская и ломоватовская археологические культуры).
В настоящее время изучение инвентаря из железа и стали невозможно без применения
археометаллографического метода, позволяющего реконструировать технологические схемы изготовления
кузнечных поковок. Данные археологической металлографии позволяют ответить на вопросы о качестве
продукции, о знаниях, умении, квалификации мастеров, возможном месте изготовления предметов и т.д.
Разумеется, без данных аналитических исследований наши знания об оружии будут неполны и неточны.
Во второй половине I тысячелетия н.э. профессиональное клинковое оружие (мечи, сабли, кинжалы)
играло существенную роль в жизни населения Прикамья. Это было обусловлено нестабильностью ситуации в
этом регионе, постоянно подвергавшемуся натиску степных племён.
Клинковое оружие у древних финно-угров входило за очень редким исключением в мужской комплекс
предметов, символизируя мужскую сферу деятельности. Мечи и сабли встречаются в поломских и ломоватовских
погребениях. Но позднее, со стабилизацией обстановки в регионе, значение этого вида оружия резко падает. В
захоронениях чепецкородановского времени (X-XIV вв.) сабли, мечи и кинжалы на прикамских памятниках
почти не встречаются (Шутова, 2001, с. 123).
Этнографические данные говорят о большом значении клинкового оружия в ритуальной -практике
прикамских финно-угров. По свидетельству исследователей конца XIX - начала XX в., удмуртские гадатели
(туно) использовали сабли и кинжалы при совершении некоторых важных обрядов - при переходе на жительство
в новый дом, при выборе жрецов в Великую куалу или Луд (Шутова, 2001, с. 124).
Для аналитического исследования предметы вооружения были отобраны из коллекций Мокинского,
Варнинского, Поломского и Калашниковского могильников.
Исследованные мечи представлены прямыми двулезвийный клинками, ромбическими в сечении.
Металлографические анализы показали широкий диапазон сырья, используемого для изготовления этого вида

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
155
оружия: от кричного сильно засоренного шлаками железа до высокоуглеродистой стали почти свободной от
шлаковых включений.
Палаши можно считать переходным видом оружия от двулезвийного меча к сабле. Палаши в отличие
от мечей имели прямые однолезвийные клинки. Но в отличие от сабель клинок палаша был практически прямым.
Технология изготовления палашей не отличалась особой сложностью. Они отковывались из кричного железа
или подвергались цементации.
К саблям отнесены однолезвийные слабо изогнутые клинки с обоюдоострым концом. Этот тип оружия
в исследованной коллекции выделяется условно. Отличия сабель от вышеописанных палашей незначительны:
они заключаются, прежде всего, в более заметной изогнутости клинка и положении черенка относительно клинка
- у палашей он прямой, его центральная ось продолжает ось клинка, а у сабель ось черенка опущена под
небольшим углом вниз. Все металлографически исследованные сабли изготовлены по единой технологической
схеме - выковке предмета из кричной заготовки с последующей сквозной цементацией.
Кинжалы в большинстве случаев представлены ножами крупных размеров (с клинками от 20 см и
более). Среди них выделяются два типа. К первому отнесены однолезвийные клинки с долами, ко второму -
клинки без долов. Кинжалы отковывались или из цельностальных, или из пакетных заготовок.
Особо следует остановиться на кинжале конца IV - первой половины V в. из Варнинского могильника.
По форме он отличается от вышеописанных экземпляров - это обоюдоострое оружие. При металлографическом
анализе и на клинке, и на черенке обнаружена структура стали (феррит с перлитом и феррит с цементитом).
Содержание углерода составляет 0.5-0.7% на клинке и превышает 1% на черенке. Металл хорошо*прокован,
структура гомогенна. Такая структура у изделий из прикамских памятников середины I тысячелетия н.э. крайне
редка. В качестве аналогий можно привести мечи из памятников азелинской культуры (Терехова и др. 1997,
с. 143). Сходство структур, хронологическая близость и функциональное назначение предметов (боевое оружие)
делают весьма возможном предположение о происхождении исследованного кинжала из того же
производственного центра, что и азелинские мечи.
Проведённое металлографическое исследование значительно расширяет наши представления о.
древнеудмуртском оружии. Судя по технологии изготовления, большинство из исследованных предметов
профессионального клинкового оружия (мечи, палаши, сабли, кинжалы) могло быть продукцией
лревнеудмуртских кузнецов. Основным приёмом его изготовления была выковка из железа или сырцовой стали.
В качестве приёма, упрочняющего лезвие, применялась цементация. Интересно отметить, что ни на одном из
доследованных предметов клинкового оружия не обнаружены сварные конструкции. Хотя с рубежа VIII-IX вв.
н.э. технологическая сварка активно осваивается пермскими кузнецами (Завьялов, 2002, с. 108). Вероятно, в
рассматриваемое время мастера ещё не умели проводить наварку больших объёмов металла. Распространённым
приёмом улучшения боевых качеств оружия была термообработка. Среди клинкового оружия выделяются
импортные образцы, откованные из твёрдой, хорошо прокованной (литой?) стали.
ЛИТЕРАТУРА
Завьялов В.И., 2002. Железный инвентарь поломской культуры (по материалам Варнинского
археологического комплекса) // КСИА. Вып.213.
Терехова и др., 1997. Терехова Н.Н., Розанова Л.С., Завьялов В.И., Толмачёва М.М. Очерки по истории
древней железообработки в Восточной Европе. М.
Шутова Н.И., 2001. Ритуальные функции железных предметов в традиционной культуре удмуртов //
Древние ремесленники Приуралья. Ижевск.
Игнатьева О.В. (Пермь)
ИЗ ИСТОРИИ ФОРМИРОВАНИЯ КОЛЛЕКЦИЙ ПЕРМСКОГО ЗВЕРИНОГО стиля
Предметы пермского звериного стиля можно встретить сейчас в коллекциях крупнейших музеев нашей
страны и за рубежом. Большинство из этих собраний было передано в музеи из частных коллекций,
сформировавшихся в течение XIX - начала XX века.
Так основу коллекции пермского звериного стиля в Государственном Эрмитаже составило собрание
:рафа С. Г. Строганова, в Государственном Историческом Музее - собрание П. И. Щукина, в Пермском областном
краеведческом музее - собрания А.Е. и Ф.А. Теплоуховых и В.А. Волегова.
История формирования коллекций пермского звериного стиля неотделима от истории русской
рчеологии, которая испытывала на себе влияние европейской науки и культуры: «Отношение к вещи как
• с горическому источнику зародилось лишь в эпоху Возрождения, когда в европейскую культуру взрывообразно
тгоргались монументальные и портативные древности античности: нехристианские (т.е. свободные от
мифологической функции), не государственные, но воплощающие исчезнувшую культурную традицию,
изведенную в новый общественно-эстетический идеал. На смену мифологической, историко-эпической,
историко-политической функции древностей пришла функция историко-познавательная...»[Лебедев Г. С. 1992,
: ' 6].

156
Материалы международной научной конференции
В России активный интерес к историческим древностям появляется в XVIII веке в связи с
преобразовательной деятельностью Петра I. Ориентируясь на европейскую культуру, где существовалик этому
времени частные коллекции древностей, прежде всего античных, Петр I сделал сбор древностей в России
государственной заботой. Среди близких друзей Петра был и Н. Витсен, издавший в 1692 г. в Амстердаме книгу
«Noord - en Oost Tartarien», в которой были рисунки находок из сибирских курганов, вошедших в дальнейшем
в археологическую коллекцию Петра I: «Эти находки - начальная точка отсчета исторического пути
отечественной археологии». [Лебедев Г.С. 1992, с. 26].
Особую роль в разыскании археологических древностей сыграл указ Петра I о собирании коллекций
для Кунсткамеры от 13 февраля 1718г.
Если в поле зрения европейской науки первоначально попали античные древности, то в русской
археологии сначала возник интерес к сибирским и уральским находкам, а затем уже и к античным коллекциям.
Предметы пермского звериного стиля стали рассматриваться в качестве художественных произведений
или артефактов науки с XIX века. Можно сказать, что также как и в европейской культуре в свое время произошло
«открытие» первобытного искусства, так и исследователями нашего края было «открыто» культовое литье
Прикамья. Ведь, видимо, из поля зрения аборигенного населения предметы пермского звериного стиля не
исчезали никогда. Время от времени в связи с распашкой полей, работы в огородах, весенних паводков крестьяне
находили эти предметы, но они не имели для них никакой ценности, поэтому культовое литье или переплавлялось,
или, например, могло храниться в семье в качестве детских игрушек, передаваться, таким образом, из поколения
в поколение.
Большую роль в привлечении внимания к находкам пермского звериного стиля сыграла «биармийская ч
теория», которая была чрезвычайно популярна в XVIII - XIX веках. Поскольку достоверных сведений для
подтверждения данной теории не было, археология стала рассматриваться как средство для разыскания
«подземной Биармии». Именно с этой целью в Прикамье проводятся первые археологические раскопки Верхом
в 1818 -1820 гг. по просьбе графа Н.П. Румянцева. Им же были приобретены для графа несколько древних
предметов, в числе которых чудской идол.
С Биармией связывали находки пермских древностей и первые коллекционеры пермского звериного
стиля. В подражание государственным собраниям, возникали частные светские коллекции. В 1829 г. академик
П.И. Кеппен перечислил в своем дневнике, какие перемены заметил он за 19 лет поездок по России, в том
числе: «Везде в более крупных городах можно уже встретить людей, занимающихся собиранием и сохранением
местных предметов, ценя их иногда слишком высоко. Вследствие этого приобретение древностей становится
более затруднительным». [ Цит. по: Формозов А.А. 1986, с 140].
Что касается коллекций пермских древностей, то здесь очень важную роль сыграл граф С.Г. Строганов,
который увлекался археологией и являлся первым председателем Археологической Комиссии.
В Архиве ИИМК хранится письмо гр. Строганова к управляющему пермскими имением В. А. Волегову
(1851 г.), в котором он обращается с просьбой покупать и присылать найденные археологические древности, в
особенности, предметы пермского звериного стиля («чудские идолы»). С этого письма и начинается одна из
известных в буду щем коллекций пермского звериного стиля - коллекция гр. Строганова.
Один из первых исследователей пермского звериного стиля профессор Московского университета С. Ешевский
отмечал: «Из частных собраний Пермских древностей, самое значительное, по числу и особенно по достоинству
заключающихся в нем предметов бесспорно, собрание графа С. Гр. Строганова». [ Ешевский С. 1859, с. 136]
С. Ешевский публикует несколько предметов пермского звериного стиля из своей коллекции и пишет, что « в
самой Пермской губернии находится очень много древностей в руках частных лиц и по заводам». [Ешевский С.
1859, с. 136]. Исследователя беспокоит, что большая часть находок пропадает для науки, поэтому он высказывает
мысль о необходимости издавать все известные коллекции древностей, что и делает сам.
С 30-х годов XIX в. начинает свою собирательскую деятельность и В.А. Волегов, об этом
свидетельствует описание П.И. Мельниковым предметов, находящихся в селе Ильинском, относящееся к 1841
году. В.А. Волегов составлял альбом с рисунками древностей, в котором содержались сведения о местах и
обстоятельствах находок.
После смерти В.А. Волегова часть коллекции пермского звериного стиля была приобретена Й. Р.
Аспелиным. В архиве ИИМК находится письмо генерал-губернатора Финляндского княжества председателю
Императорской Археологической Комиссии от 1873 г.: «Финляндский уроженец Магистр Философии Иван
Аспелин занимался в течение двух лет на счет стипендии от Финляндской администрации ученым исследованием
старинных курганов и других памятников древности в губерниях Тверской, Пермской, Казанской и Вятской.
При этом исследовании Аспелин собрал разные предметы из кости, дерева, камня и недрагоценных металлов с
целью передать оные в здешний археологический музей. Часть оных куплена им у туземных жителей на сует
выданного ему путевого пособия, часть же им самим раскопана в вышеозначенных местах». [Архив ИИМК, ф.
№ 1, дело № 4, 1873, л.1].
Привезенные Аспелиным в Финляндию предметы пермского звериного стиля были опубликованы им,
а сейчас хранятся в Национальном музее Финляндии (финно-угорская коллекция, более 20 предметов, по
сведениям, предоставленным современным финнским исследователем Pirjo Uino).
Интерес к пермскому звериному стилю со стороны финнских ученых на протяжении всего XX столетия
был достаточно активным (А. Тальгрен, Я. Аппельгрен-Кивало и др.). Последняя из работ, вышедшая в
Финляндии и посвященная данной теме, это книга Eero Autio «Kotkat, Hirvet, Karbut» (2000 г.).
После создания Археологической Комиссии более пристальное внимание стало уделяться находимым

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
157
на государственных землях древностям, это коснулось также и находок пермского звериного стиля. Так в архиве
ИИМК хранятся документы, раскрывающие имя еще одного частного коллекционера пермских древностей
Береженцева. Он в течение ряда лет приобретал для себя предметы старины, о чем стало известно Императорской
Археологической Комиссии. В 1894 г. Береженцев был вынужден передать свою коллекцию за вознаграждение
в государственную собственность, 37 предметов пермского звериного стиля из этого собрания были переданы
в Эрмитаж. [Архив ИИМК, ф. № 1, дело № 95, 1894, л. 28-29]
Одна из крупнейших коллекций пермского звериного стиля была собрана А.Е. и Ф.А. Теплоуховыми.
А.Е. Теплоухов был выходцем из крепостных Строгановых, закончив обучение в Германии, получил
вольную и стал главным лесничим и управляющим пермским имением гр. Строгановых. В 1868 г. С.Г. Строганов
обращается к А.Е. Теплоухову с просьбой предоставлять ему наиболее интересные из находок пермских
древностей, считая их очень важными в научном отношении.
В коллекцию А.Е. Теплоухова вошла часть собрания В.А. Волегова, но большая часть пополнялась
через многочисленных посредников:
«Заинтересовавшись археологией, А.Е. привлек к делу собирания древностей лесничих, народных учителей,
передовых крестьян. Торговцы-прасолы везли ему любопытные «штучки» из самых далеких и глухих местностей.
Теплоухов не жалел денег для покупки интересных предметов, много переплачивая продавцам. Находчик
опрашивался по возможности подробнее; его показания записывались и хранились». (Шмидт А.В. 1526, с. 75)
После смерти А.Е. Теплоухова коллекция пермских древностей перешла в руки Ф.А. Теплоухова, который
пошел по стопам отца, получил образование в лесной академии и был лесничим в имении Строгановых. Ф.А.
Теплоухов продолжил собирать археологическую коллекцию: «Отец Федора Александровича пользовался в
деле собирания предметов услугами подчиненных ему лесных смотрителей;.Ф.А. отменил этот способ, находя
его нежелательным для служебных отношений, но с удовольствием пользовался услугами своего личного
знакомого окружного лесничего И .Я. Кривощекова, который не только приобретает для него много вещей, но и
собирает ценные сведения о местах находок и о городищах в верховьях рек Камы и Чусовой.
Затем немало поступило в коллекцию предметов от народных учителей, а также от нескольких
официальных лиц и частных лиц, но наиболее ценные предметы коллекции приобретены Федором
Александровичем от Ильинских торговцев и промышленников, имевших сношения с верховьями Камы, Иньвы
и других рек...Чтобы скупщики имели понятие о том, что нужно приобретать, Ф.А. иногда знакомил йх со
соей коллекцией и настаивал на записывании ими мест находок». [ Остроумов И.Г. 1905, с. 6]
В 1890 г. археологическая коллекция Теплоуховых содержала уже около семи тысяч предметов и на VII
археологическом съезде в Москве была признана лучшей, а на Всероссийской X промышленной выставке в
Нижнем Новгороде коллекция была удостоена золотой медали.
В 1890-х гг. сильно возрос интерес к доисторическому прошлому Прикамья, возникает Научный музей
в Перми, где был и отдел археологии. В последствии в этот музей будет передана коллекция Теплоуховых.
1898 г. - в г. Чердыни возникает археологическое общество, поставившее своей задачей проведение
археологических раскопок в крае, сбор и запись находок, был при обществе создан и музей, где также на
данный момент имеется большая коллекция пермского звериного стиля.
Много было сделано в деле приобретения предметов пермского звериного стиля А. А. Спицыным, ими
пополнялись коллекции Эрмитажа и Исторического Музея. А.А. Спицын подготовил к изданию и каталог
коллекции Теплоуховых, а также подробное описание находок пермского звериного стиля в своей работе
Шаманские изображения».
После событий 1917 года все частные коллекции были переданы в государственные музеи и на
протяжении всего XX столетия пополнялись случайными находками и предметами, найденными в результате
археологических поисков. Но поскольку все-таки большая часть предметов пермского звериного стиля это
сдучайные находки, то хочется отметить вклад первых коллекционеров и собирателей, благодаря которым имеется
сейчас возможность изучать древнее искусство Прикамья.
ЛИТЕРАТУРА
гшевский С. Заметка о пермских древностях//Пермский сборник. Кн. 1. - М., 1859.
козлов В.П. Колумбы российских древностей. М., 1981.
Лебедев Г.С. История отечественной археологии. СПб., 1992.
Осгроумов И.Г. Ф.А. Теплоухов. Пермь, 1905.
Спицын А.А. Шаманские изображения. ЗОРСА. Т. VIII, вып. 1. Спб., 1906.
Формозов А.А. Страницы истории русской археологии. М., 1986.
Шмидт А.В. Изучение доисторического прошлого Предуралья и его задачи//Экономика. 1926, № 5.
Изосимов Д.А. (Пермь)
НОВЕЙШИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ЧАНЬВИНСКОЙ (ВОГУЛЬСКОЙ) ПЕЩЕРЕ
Чаньвинская пещера расположена на территории Пермской области, в пределах г. Александровска, в 14
ьм к северу от поселка Анюша, в бассейне р. Яйвы - правого притока р. Чаньва в карстовой полости скального

158
Материалы международной научной конференции
выступа, на высоте 10 м над уровнем реки. Пещера состоит из двух гротов, первый грот, где расположен памятник,
имеет длину 42,5 м, ширину 27 м и высоту 18 м.
Своеобразная ландшафтная обстановка этого региона издавна привлекала внимание исследователей и
ученных. В то же время, можно выделится лишь четыре этапа официальных исследований этого комплекса.
Впервые культовый комплекс в Чаньвинской (Вогульской) пещере научно описан академиком И.И.
Лепехиным в 70-х годах XVIII в. В ходе исследования, автором переданы уникальные описание вогульского
святилища и культовых объектов, расположенных у правой (западной) стены пещеры.
В 1893-1894 гг. стационарные раскопки жертвенного места начались под руководством члена Пермской
ученой архивной комиссии С.И. Сергеева. (Сергеев, 1895; Теплоухов, 1895).
Работы, проведенные у правой (западной) и предвходовой части пещеры позволили ему собрать
достаточно большую коллекцию: предметы религиозного культа, украшения, предметы вооружения, домашней
утвари и уникальный монетный материал. (Теплоухов, 1895). Кроме богатого вещественного материала, введены
в научный оборот уникальные данные по стратиграфии и планиграфии, выявлено ряд культовых объектов, в
том числе так называемые «огнища». (Сергеев, 1895. С.39-42)
В 1965 г Л. А. Балашенко и Е.П. Близнецовым памятник был, подвергнут шурфовке. (Балашенко, 1965) В
процессе исследования выявлены культурные напластования эпохи энеолита (новоильинская культура).
Материальная культура представлена многочисленными фрагментами керамики, костными остатками. В ходе
работ автором раскопок также выявлено ряд объектов, которые представляли собой остатки очагов.
К сожалению, у нас нет информации о взаиморасположении артефактов в слое, так как при раскопках
XIX в. детальная фиксация не производилась, однако по описаниям С.И. Сергеева и разведочных работ Л.А.
Балашенко и Е.П. Близнецова, мы можем предположить, что находки тяготели к костеносному слою,
насыщенному углистыми линзами - «огнищами» в у правой (западной) стороны пещеры.
С 2002 - 2003 гг. официальные исследования пещеры было продолжено.
В ходе охранных исследований 2002 г., автором статьи, в пределах пещеры, были выделены наиболее
крупные грабительские вкопы, в то же время установлено, что вся площадка памятника перекопана, нетронутой
осталась лишь небольшая предвходовая часть пещеры. В центре предвходовой части зафиксирован шурф 2x2
м. При визуальном осмотре, у северной стенки, в отвале обнаружен орнаментированный венчик керамики
датируемый эпохой средневековья, костяное орудие со сверленым отверстием и кочедык. (Изосимов, 2003)
В 2003 году работы продолжены, был разбит разведочный раскоп, шурф, собран подъемный материал.
Разведочный раскоп площадью 16 кв. м. был заложен в нетронутой, предвходовой части пещеры. В процессе
раскопок зафиксирована следующая стратиграфия:
1.	Слой черной земли с включениями щебня и камней. 0 - 0,05 м.
2.	Слой светло - коричневой супеси, с вкраплениями желтого песка 0,05 - 0,30 м.
3.	Слой темно - коричневой супеси 0,30 - 110 м
4.	Скальный материк.
Стратиграфию отчасти затрудняет обилие известняковых глыб (обвальных отложений), встречающихся
на всей глубине раскопа. В процессе раскопок не было зафиксировано ни каких деталей.
Коллекция находок, собранных в ходе раскопок 2003 года, составляет 6 предметов. Наибольший интерес
представляет наконечник стрелы (фрагмент гарпуна?) зафиксированный на глубине 16 см под большой
известняковой глыбой. Наконечник имеет шестигранное сечение. Длина 14 см, ширина - 1,5 см. На левой
стороне, орудие имеет небольшие пропилы. Три остальных предмета представлены фрагментами костей со
следами сработанности и лощения, среди данной категории предметов интерес представляет зафиксированный
на глубине 0,05 м. фрагмент черепной коробки со следами пропилов по кругу. Вне раскопа в подъемном материале
найдены два фрагмента керамики, один из которых фрагмент венчика. Керамика имеет примесь раковины в
тесте. В целом керамика датируется эпохой раннего железного века.
Шурф разбитый в глубине пещеры у правой (западной) стороны пещеры не принес остатков материальной
культуры, был собран лишь небольшой остеологический материал, который представлен в основном
плейстоценовой фауной.
В целом, на основании находок С.И. Сергеева, теоретических разработок Ф.А. Теплоухова, исследований
второй половины XX в. проведенных Л.А. Балашенко и местным краеведом Е.П. Близнецовым, и новейших
исследований сделаны следующие выводы: представленный культовый комплекс является сложным
археологическим объектом, начало существования, которого относится к эпохе плейстоцена. Далее следует
комплекс энеолита, однако на сегодняшний день, нет полных оснований, приурочить данный комплекс к
культовому объекту.
Основной комплекс, который датируется в пределах Х-ХШ вв., когда пещера стала функционировать как
культовый объект древнемансийского населения, которое имело тесные связи с племенами родановской культуры.
По данным И.И. Лепехина Чаньвенская пещера действовало, как вогульское святилище и в XVIII в., так в ее '
пределах находились деревянные идолы, которым приносили культовые дары.
Исследования последнего времени позволяют говорить о том, что культурные напластования в
Чаньвинской (Вогульской) пещере уничтожены грабительскими раскопками и несанкционированными работами
археологический комплекс утерян. По словам представителя местной администрации на территории г.
Александровска и его окрестностей встречаются экспедиции из других областей, в том числе из г. Санкт-
Петербурга. Так часть коллекций из Чаньвинской (Вогульской) пещеры представлена в экспозициях

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
159
Березниковского, Соликамского музеев и хранилищах музея поселка В. Яйва. Достаточно большая часть
неопубликованных материалов храниться в администрации г. Александровск в архиве местного краеведа Е.П.
Близнецова, долгое время занимавшийся раскопками в группе Чаньвинских пещер.
Анализ этих материалов, надеемся, поможет реконструировать материальную и духовную культуру
честного населения и выявить общую идею развития данного региона.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Балашенко Л.А. Отчет разведках на р. Чаньва в Кизеловском районе Пермской области в июле - августе
1965 г. Архив КА ПГУ
2.	Изосимов Д.А. Отчет об археологической разведке в пригородной зоне и окрестностях г.Александровска
Пермской области в двгусте 2002 г. Архив КА ПГУ. Пермь. 2003.
3.	Мельничук А.Ф. Природно-археологические комплексы на территории Пермской области и проблемы их
охраны и использования.//Экологические основы стабильного развития Прикамья. Материалы научно
практической конференции. Пермь, 2000.
4.	Сергеев С.И. О пещерах на р. Яйве и ее притоках, Соликамского уезда, Пермской губернии// Пермский
край. Пермь, 1895. Т.З.
5.	Теплоухов Ф.А. Древности, найденные в Чаньвенской пещере, Соликамского уезда // Пермь, 1895. Т.З.
6.	Теплоухов Ф.А. Несколько слов о костях животных, добытых С.И. Сергеевым при раскопках в Чаньвенской
пещере// Пермь, 1895. Т.З.
7.	Шавшуков Н.Е. Хронологический календарь// Город Александровск и пригородная зона. Путеводитель по
краеведению и туризму. Александровск. 2001.
Казаков Е.П. (Казань)
ДИНАМИКА РАЗВИТИЯ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ УГОРСКИХ КУЛЬТУР УРАЛО-ПОВОЛЖЬЯ
ЭПОХИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
Одной из трудно решаемых и в то же время насущной является проблема связи археологических
материалов с этносом. Это в полной мере относится к выявлению угорских культур Урало-Поволжья эпохи
средневековья. Следует сказать, что отрицательную роль в этом отношении оказали методические подходы
решения исторических проблем. Многие годы, да нередко и сейчас, исследователи придерживались автохтонной
теории, при которой предполагалось, что современные народы проживают на данной территории с самой
глубокой древности. Другой подход заключается в том, что в результате разных причин народы вынуждены
были мигрировать, осваивая или завоевывая «новую Родину», как, например, это происходило в истории мадьяр.
Угорские народы, занимавшие в начале средневековья огромную территорию в 800 тыс. км2 по обе
стороны Урала, в основной своей массе не имели прочной оседлости, не занимались земледелием. Это относится
не только к кочевникам степи и лесостепи, но и в определенной мере к племенам лесной зоны.
Судя по археологическим материалам, сильные угорские племенные объединения в начале средневековья
занимали лесостепь Южного Зауралья, Западной Сибири и сопредельные территории. Эпохальные военно¬
политические события в Центральной Азии приводили к массовым миграциям в западном направлении. Так
было в гуннское время, но особенно явственно прослеживается это в эпоху тюркских каганатов. В середине VI
в, на обширной территории от Вычегодской тайги до Южного Приуралья появляются новые элементы в прежних
культурах или возникают новые. Среди них: ванвиздинская, ломоватовская, поломская, неволинская,
кушнаренковская культуры. Несмотря на расположение их в разных природно-климатических зонах, они имеют
много общего. Такие проявления культуры, как лепная круглодонная гребенчато-шнуровая керамика с примесью
талька или раковины в тесте; святилища («клады» художественного металла); культовые поделки «пермского
звериного стиля»; почитание шкуры животного (медведя на севере, коня - на юге); погребальные маски,
связанные с глубокими идеологическими представлениями, и многое другое, несомненно, сридетельствуют об
угорской принадлежности их носителей.
Одним из примечательных достижений археологии средневековых угров Урало-Поволжья стало
открытие и изучение памятников постпетрогромской и чияликской культур (Казаков, 1987) с лепной крупюдонной
керамикой, украшенной гребенчато-шнуровой орнаментацией. Истоки этих культур следует искать в уральском
регионе, скорее всего, в среде протомансийских этнических групп. Достаточно полно фиксируется
происхождение постпетрогрома, несомненно связанного с петрогромскими комплексами Среднего Урала:
плавильные места Голый Камень, Синяя гора, могильники Исетский, Аякский. Последний, датированный второй
половиной VI-VII вв. н.э., содержал керамику (цилиндрическая шейка с орнаментированным скосом по венчику,
веревочные оттиски по шейке и гребенчатые по верхней части тулова и пр.), которая лишь в конце X в. появилась
; ui Волге. Принесли ее на запад угры с непрочной оседлостью. Они оставили подкурганные погребения в бассейне
г Сылвы (Усть-Кишерть, Селянино Озеро), Северной Башкирии (Мрясимовский, Каранаевский и др. некрополи).
В некоторых захоронениях отмечены и монеты концаХ в. В конце X-XI вв. специфичная по форме, орнаменту,
раковинной или тальковой примеси постпетрогромская керамика в массе встречается практически на всех

160
Материалы международной научной конференции
домонгольских поселениях Волжской Болгарии. Особенно много ее в торговых округах и столичных центрах
(Елабужское городище, Измерское селище, Билярское, Муромское городища, бассейны р. Була и Кубня и др.).
Находки такой посуды отмечены на святилище Чумойтло и могильниках бассейна р. Чепцы Удмуртии, а также
в Кировской области. Отмечены они и в памятниках Оренбургской области.
Таким образом, угорское население с подобной керамикой в указанное время занимало обширные
районы Урало-Поволжья. В Волжскую Болгарию постоянно проникали новые переселенцы из приуральских
районов. Здесь они подвергались булгаризации, о чем свидетельствует массовое появление гибридных форм
посуды. По форме, композиции орнамента она полностью повторяет постпетрогромскую керамику. Сохраняется
скос по венчику, круглодонность. Однако примесь раковины заменяется песочной, вместо веревочных линий
по шейке проведены резные линии, а гребенчатые оттиски по верхней части тулова заменены резной волной.
Постпетрогромская культура на данной территории, как предшествующая кушнаренковская, так и
последующая - чияликская, оставлена уграми с непрочной оседлостью с VII по XIV вв. н.э., проживавшими на
обширных пространствах лесостепи Урало-Поволжья. Лишь в XIV-XV вв. н.э., судя по материалу
Такталачукского, Азметьевского и других некрополей чияликской культуры, остатки их были тюркизированы и
приняли мусульманство, войдя в состав современного тюркоязычного населения региона. Хронологические
границы постпетрогромской культуры определяются в пределах конца Х-ХН вв. н.э. Письменные источники
времени монгольских завоеваний также говорят о проживании угров рядом с волжскими болгарами. Юлиан
встретил их в двух днях пути от г. Биляра. Плано Карпини пишет, что после завоевания Волжской Булгарии
монгольское войско продвинулось дальше на север, покорив Великую Венгрию - страну Баскарт и придя в
страну «Паросситов».
Корчагин П.А (Пермь)
АРХЕОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ УСАДЕБНЫХ ПОСТРОЕК
ПЕРВОЙ ТРЕТИ XVIII В. ПОСЕЛКА ЕГОШИХИНСКОГО ЗАВОДА - ПЕРМИ
4 мая 1723 г. на р. Егошихе в полуверсте от ее впадения в Каму по указу Петра I началось возведение
казенного медеплавильного завода. Это строительство было частью глубоко продуманной акции правительства,
направленной на решение экономических и финансовых проблем страны (напомним, что в петровскую эпоху
начинается медное монетное обращение). Предприятие возводилось по плану, утвержденному В.Н. Татищевым,
управлявшего в 1720-1722 г. всеми горными заводами Урала. За лето и осень были построены заводская плотина
длиной 25 сажен, 6 плавильных печей, рудные амбары, кузница, угольный сарай и некоторые другие сооружения.
В ноябре 1723 г. была проведена первая плавка, а к январю 1724 г. строительство завода было успешно завершено.
Поселение находилось в чрезвычайно удачном с точки зрения развития транспорта и торговли месте:
чуть ниже слияния Чусовой и Камы - двух главных водных артерий Урала. По Каме сплавлялись грузы с западного
склона Уральского хребта, по Чусовой - с восточного. С 30-х гг. XVIII в. в Егошихинском заводе стала бурно
развиваться торговля, чему способствовал указ 1732 г., позволявший населению заводских поселков вести
беспошлинную торговлю сельскохозяйственными продуктами и другими товарами. С возникновением Пермского
горного округа, включающего Егошихинский, Мотовилихинский, Пыскорский, Висимский, Верхний и Нижний
Юговские заводы, Егошихинский поселок приобрел заметные административные функции. Поскольку его он
оказался в центре большого промышленного района, в нем в 1734 г. было размещено Егошихинское (Пермское)
горное начальство (берг-амт), где сосредоточилось управление округом [1]. В ведении горного начальства
находились не только производственные вопросы, но и продовольственное и хозяйственное снабжение
предприятий округа. Выгодные подряды на поставки муки, руды и пр' привлекали частных торговцев, которые
находили удобным селиться в поселке. А с осени 1735 г. началась прокладка дороги от Егошихинского завода
до Пыскорского, хотя между ними «летом водою, а зимой по льду» имелся «свободный проезд»[2]. Эта дорога
должна была связать Егошиху со старой «государевой» Сибирской (Бабиновской) дорогой, поскольку проезд в
Сибирь еще оставался обязательным через Верхотурскую таможню.
Очерк «О древнем и нынешнем состоянии Перми Великой» очень точно фиксирует то место центра
сельской округи, которое занимал Егошихинский завод в третьей четверти XVIII в.: «многие в торговле
упражняющиеся люди привлечены были сюда для поселений и произвождения оной,’к чему приклонились и
коренные жители; и так построены были лавки для содержания нужных товаров, учредились многолюдные
съезды окрестных поселян, которые на торжище привозили домашние земледельческие произведения, а на
оном покупали вещи, потребные для себя и домоводства; здесь также приставало множество судов, идущих
Камою в Волгу и далее с приготовленными себе нужными припасами»[3]. Не будучи формально городским
населенным пунктом Егошихинский поселок на деле уже отправлял основные городские функции, прежде
всего, функцию центра земледельческой округи.
Согласно «Манифесту для обнародования Горного Устава...» (проекта В.Н. Татищева, написаннь/й от
имени императрицы) заводские поселения считались горными городами «где мы особливо для пользы заводской
и купечества Посад под властию Сибирскаго Магистрата учинить повелели... им собственную свою Ратушу,
Бурмистров и Советных мужей...», т.е. Егошиха среди прочих заводских населенных пунктов получала статус
горного города [4]. Хотя Устав и не был конфирмован, все его положения исполнялись на практике. А в
«Ведомости селам, которые приписаны с Кунгурского уезда в ведомство заводское и каликое число душ и в
каком расстоянии от заводов» Егошиха прямо названа городом [5].

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
161
Именно в это время были созданы планы и перспективные рисунки бурно развивающегося поселения.
Перспективный рисунок, озаглавленный «Егошихинский меди плавильный завод», датируемый 1730-1740-ми
гг., парный ему безымянный план 1740-х гг. [6] и план 1738 г. [7] фиксируют значительное развитие заводского
поселка в сравнении с планом и «першпективой» из «Абрисов...» В. де Геннина[8], обычно датируемых по
рукописи 1735 годом, хотя, скорее всего, они были созданы несколько ранее. Причем, рост кварталов происходил
в основном вдоль берега Камы, что наглядно демонстрирует преобладание транзитно-транспортной функции
населенного пункта над промышленной.
Наличие достаточного количества планов и иконографических материалов позволяет проводить
целенаправленные археологические исследования и соотносить объекты, обнаруженные в раскопках, со
строениями, изображенными на планах второй четверти XVIII в.
В июле 1996 г. по ул. Советской, 5 в кв. 42 исторического центра г. Перми (на территории археологического
памятника поселение Егошихинский медеплавильный завод) был заложен раскоп 1-96(42), в котором были
обнаружены остатки дренажных канав, датируемых серединой XIX в., каменный фундамент конюшен Мешкова
(крупнейшего пермского пароходчика, основателя Пермского университета), которым, очевидно, были
разрушены остатки усадьбы XVIII в., о чем свидетельствуют многочисленные находки этого времени (монеты
второй и третьей четверти XVIII в. и пр.). Однако, кроме участка вымостки из деревянных плах, ведущих,
предположительно к мостику через один из многочисленных слободских ручьев, построек XVIII в.
зафиксировано не было.
В июле 2001 г. там же проводились земляные работы по созданию разворотной площадки для автобусов,
в ходе которой на площади около 2.000 кв.м был снят грунт на глубину от 0,5 до 2,7 м. При нивелировке
площадки были раскрыты и частично разрушены нижние венцы трех деревянных строений. Работы были
остановлены и на месте строительства был заложен раскоп 11-01(42) площадью 236 кв.м. Поскольку
нивелировочные работы на участке не были закончены, относительно ровная площадка раскопа имела небольшой
уклон на север, максимальный перепад высот составлял 1,33 м.
Стратиграфическая ситуация исследовалась по единственно имеющейся юго-восточной стенке раскопа,
где она оказалась чрезвычайно простой: мощный (до 60 см) пласт красно-коричневой глины отделялся от такой
же материковой глины тончайшей прослойкой песка. Эта прослойка на профиле визуально практически не
фиксировалась, а лишь чувствовалась «на отлип» при горизонтальной зачистке квадратов раскопа.
В раскопе были расчищены остатки двух деревянных жилых зданий и одной хозяйственной постройки
XVIII в. Науч. Г’-Ж764-67 в раскоп частично попал трехкамерный дом I (размеры сохранившиеся части 5,1 х
7,4 м), срубленный из бревен диаметром до 25 см [9]. К сожалению, расширять раскоп не было смысла, поскольку
с юго-востока он граничил с траншеей, отрытой для сброса вод, заливавших площадку строительства. Сруб
дома был выполнен способом «в обло» с остатком, внутренние стены врубались «в лапу». Полы в избе были
настланы поземно, из досок шириной около 25 см. В избе они были ориентированы поперек улицы или вдоль
оси здания, а в сенях - перпендикулярно оси.
В пределах стен дома I обнаружены печные изразцы двух видов, что свидетельствует о том, что зимой
отапливались и были постоянно обитаемы обе части дома. Таким образом, схема дома не изба-сени-горница, а
изба-сени-изба, но для ясности будем называть дальнее от улицы помещение по-прежнему горницей. В раскопе
удалось расчистить только избу и сени, горница оказалась уничтоженной при прокладке траншеи. Под западным
углом сруба бал расчищена чугунная чушка в виде усеченного конуса, служившая «попом» для придания
строению устойчивости на зыбкой глиняной почве. Видимо домовладельцу оказалось проще утащить чушку с
завода, нежели найти подходящий камень.
На уч. Ж’-И’/65-67 в метре на северо-восток от дома I располагался хозяйственный амбар, срубленный
из стандартных бревен, который представлял собой почти квадратную бревенчатую постройку (3,6 х 3,5 м),
срубленную способом «в лапу» без остатка. Дверной проем шириной около 80 см ориентирован на юго-восток,
внутрь усадьбы. Судя по следам, оставшимся в нижнем венце, дверная рама была колодной конструкции. Пол
из толстых тесаных деревянных плах шириной 25 см настелен непосредственно на землю по ходу от двери,
поперек улицы. В бревнах боковых стен ближе к лицевой стороне амбара были сделаны врубки в ласточкин
хвост. В одной из них сохранились остатки «иглы» - вертикального бруса, соединяющего венцы. Конек крыши
амбара был ориентирован, как и у жилых зданий перпендикулярно улице.
Дом II располагался на уч. М’-Л765-67 в одну линию с домом I и амбаром в 3,4 мк северо-востоку от
последнего, в этом проеме располагался въезд в усадьбу. Это строение было четырехкамерным, но такой вывод
уверенно можно сделать только на основании плана 1738 г., поскольку большая часть постройки была уничтожена
еще в XIX в. В раскопе расчищена только часть избы, выходившая прежде на проезжую улицу. Достаточно
хорошо сохранились лишь доски полового настила шириной около 25 см, ориентированные поперек улицы.
Характерные внутренняя планировка и взаиморасположение построек, расчищенных в раскопе 11-01 (42),
позволило отождествить раскопанные сооружения с конкретными постройками, изображенными на плане
1738 г. Это подтвердилось при наложение данного плана на современную топооснову. Таким образом, можно,
уверенно датировать найденные постройки началом 30-х гг. XVIII в.
В раскопе был найден представительный набор железных инструментов. Сильно корродированный
лопатный штык размером 34 х 21 см (внешний диаметр штока 5 см) был выкован из железного листа толщиной
5 мм. Как и принято было в XVIII в., лопата еще не имеет загнутых плечиков для упора ноги. Плоский штык
заточен накругло. Топор-колун размером 19 х 9 см (ширина в обушке 5 см) имеет треугольную проушину.
Особый интерес представляет лом длиной около метра, прямоугольный в сечении (4 х 1,5 см), который

162
Материалы международной научной конференции
представлял собой комбинированный инструмент: рабочий конец был заточен как зубило, а на противоположном
конце заметны следы ударов кувалды. Такой лом-зубило использовался для раскалывания и тески каменных
плит. Не исключено, что он мог употребляться и в рудном деле. Аналогичный лом был найден при раскопках в
Верхотурье, между плит фундамента северной стены кремля и датировался 1708 г. Верхотурская находка
отличалась тщательностью изготовления, большей разбитостью торца, квадратным сечением рукоятки и заведомо
принадлежала каменщику.
В северном углу дома I, под полом была найдена вертикально расположенная винная бутылка зеленого
стекла, ее горлышко было снято бульдозером при нивелировке площадки и обнаружилось в отвале неподалеку.
Очевидно, перед нами классический случай мужской заначки XVIII в.
Монеты второй четверти XVIII - начала XIX в. хорошо маркируют период существования зданий
заводского поселка: с 1730-х гг. до грани XVIII-XIX вв., когда началась перепланировка губернской Перми по
новому генеральному плану И. Лемом (1782 г.)[10].
Рядовая застройка заводских поселков сохраняла свой облик еще очень долго, X. Мозель в середине XIX
в. отмечал, что «дома мастеровых почти все имеют одинаковую форму и состоят из избы и одной горницы, или
просто из двух изб, разделенных сенями» [11]. По планам видно, что регулярная планировка уличной сети,
заложенная при основании Егошихинского поселка, была сохранена и при дальнейшем его развитии. При
застройке новых участков выполнялись требования Сенатского указа от 7 августа 1722 г. о строении 1фестьянских
дворов по установленному чертежу [12], узаконившего линейный характер планировки с организацией
двухсторонней застройки улицы вдоль дорог, регламентировавшего однотипность участков, смежность «гнезд»
по два двора, широкие интервалы между гнездами. Стандартизация усадебных участков, оптимизация жилого
пространства домов во второй четверти XVIII в. являлись прогрессивными чертами домостроительства, и в
этом заводские поселки даже опережали некоторые уральские города, в которых подобные новации стали
внедряться только в последней четверти столетия [13].
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Чупин Н.К. Географический и статистический словарь пермской губернии. Т.1. Пермь, 1873. С.463.
2.	Герман И.Ф. Историческое начертание горного производства в Российской империи. Екатеринбург, 1810.
3.0 древнем и нынешнем состоянии Перми Великой//Древняя Российская Вивлиофика. Изд. 2-е. 1711. ч. XVIII.
С.223-224.
4.	Цит. по: Высочайше Утвержденные Доклады и другие сведения о новом образовании Горного начальства и
управления Горных Заводов. 4.1. СПб., 1807.
5.	ГАСО. Ф.24. Оп.1. Д.512. Л.544-547об.
6.	Эти разные документы имеют одинаковый номер: ГАСО, Ф.55. Оп.7.Д.990.
7.	РГАДА. Ф.248. Д.347.
8.	РНБ. Отд. рукописей. Шифр Х1П. Л.284 (550); Геннин В.И. Описание уральских и сибирских заводов. М.,
1937. С.571; Терехин А.С. Пермь: Очерк архитектуры. Пермь, 1980. С.32-33 (вклейка)
9.	Стандарт заготовки строевого леса “пять вершков в обрубе” известный, по крайней мере, с XVI в.
10.	ПОКМ. НВ 2526/10; Терехин А.С. Пермь: Очерк архитектуры. Пермь, 1980. С.32-33 (вклейка)
И. Мозель X. Материалы для географии и статистики России. Пермская губерния. СПб., 1864. 4.2.
12.	ПСЗ. Т.6. №4070
13.	Корчагин П.А. История Верхотурья (1598-1926). Закономерности социально-экономического развития и
складывание архитектурно-исторической среды города. Екатеринбург, 2001. С. 155.
Костюков В.П., Гуцалов С.Ю. (Челябинск)
ЗАМЕЧАНИЯ О РОЛИ «ПАСТБИЩНО-КОЧЕВЫХ СИСТЕМ» В ИСТОРИИ КОЧЕВНИКОВ
СТЕПЕЙ КАЗАХСТАНА
Во многих работах, посвященных номадам казахских степей, высказывается тезис о соответствии
территорий древних и средневековых этнополитических сообществ территориям казахских жузов. Его
теоретической базой служит понятие «пастбгацно-кочевая система» (далее - ПКС), подразумевающее замкнутый,
самодостаточный в хозяйственном отношении регион, обеспечивающий полный цикл сезонных перекочевок.
Согласно предположению, впервые высказанному В.В. Бартольдом, в основе деления казахов натри жуза лежало
хозяйственно-экономическое районирование казахских степей. Отсюда исследователями делается вывод, что и
ранее крупные объединения кочевников казахских степей неминуемо должны были обособляться и осуществлять
свою хозяйственную деятельность в пределах тех же естественно-географических регионов, которые жузы
занимали в XVIII-XIX вв.
Концепция ПКС в рассматриваемом аспекте, на первый взгляд, имеет достаточно высокий логический
ресурс. Колоссальная зависимость системы жизнеобеспечения кочевников от климатического и вегетационного
годового цикла, огромная роль оптимального подбора летних и, особенно, зимних пастбищ, естественность
меридионального направления сезонных перекочевок и ряд других хозяйственных факторов представляются
весомыми аргументами в ее пользу. Несомненна привлекательность концепции в исследовательском плане:
она, зачастую, является единственным инструментом решения, хотя бы в первом приближении, проблемы ареалов

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
163
кочевых народов древности и средневековья. Вместе с тем, «нужность» и видимая корректность концепции не
в состоянии заслонить множества серьезных ограничений на ее использование.
Мы полагаем, что фактор ПКС является лишь одним из условий, определявших процессы этнической
консолидации. На сравнительно крупном отрезке времени он мог сыграть более или менее действенную роль в
процессе сложения этнотерриториальных объединений, но не предопределял его автоматически. Это, в частности,
относится к казахам, имевшим для освоения Восточного Дашта, по выражению В.В.Радлова, «на протяжении
нескольких веков стечение весьма счастливых обстоятельств». Номады казахских степей, пожалуй, впервые в
истории оказались в окружении значительно более сильных соседей, что и стало главным стимулом к более
полному освоению пастбищ и формированию сравнительно регулярных кочевых маршрутов. Но и в этой
ситуации территориальные связи оставались в зачаточном состоянии, а кочевья жузов даже в XVIII в. были
далеки от «классической» схемы. Достаточно обратиться к многочисленным источникам, в которых сообщаются
маршруты перекочевок в места расселения казахских родов, племен и племенных объединений того времени,
чтобы увидеть, насколько радикально, быстро и непредсказуемо, под влиянием самых разных причин они
изменялись и как мало совершавшиеся изменения отвечали абстрактным оптимумам использования пастбищных
угодий. Кочевья казахских жузов были закреплены административно-территориальными реформами только в
первой половине XIX в. В предшествующих временах, по свидетельству такого авторитетного знатока казахской
истории как Ч. Валиханов, «у наших предков постоянных зимовок не было, точно так же как и приуроченных
мест для летних пастбищ».	«
Понятно, что ретроспективное использование концепции ПКС представляется еще более уязвимым.
На наш взгляд, кочевья крупных племенных объединений раннего железного века, раннего и развитого
средневековья ни по амплитудам, ни по направлениям, ни по плотности маршрутов, ни по сосредоточению
зимников вовсе не обязательно должны были совпадать с ПКС казахов XIX в. Во-первых, в принципиальном
плане, мы не видим причин, которые заставляли бы обитателей казахских степей не следовать правилу снижения
трудовых затрат на перекочевки и ежегодно пускаться в тысячекилометровые челночные путешествия от южных
границ до северных ПКС, в то время как, к примеру, в центральной части или на северной периферии ПКС
существовали удовлетворительные условия для зимников. Во-вторых, средневековые исторические источники
содержат множество примеров кочевых циклов, обусловленных политическими и экологическими причинами
и весьма далеких от идеальной схемы использования ПКС. В-третьих, для периодов, не освещенных
нарративными источниками, есть надежные археологические данные, в соответствии с которыми зимники
кочевников локализовались там, где их в ПКС, казалось бы, быть не должно. Все это свидетельствует о том, что
рассматриваемая концепция не учитывает такие факторы, как периодическое увлажнение и усыхание степи,
нагрузка на пастбища, зависящая от демографических и иных процессов, разнообразные экологические,
политические и социальные коллизии.
Преувеличение степени влияния крупных ПКС на этнополитическую интеграцию номадов, как мы
полагаем, не только чрезвычайно упрощает проблему границ кочевых социумов, а тем самым, и проблему
этноисторических реконструкций, но и создает превратное представление о степенц хозяйственной и этнической
стабильности в регионе в последние три тысячелетия.
Крыласова Н.Б. (Пермь)
КАМЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ ИЗ РАСКОПОК ТЕЛЯЧИЙ БРОД НА Р. УСЬВА
Камской археолого-этнографической экспедицией ПГПУ на протяжении ряда лет исследуется
интереснейший памятник XII-XIV вв. - селище Телячий Брод. Это селище площадью более 9 га находится на
невысокой (до 3 м.) дюне в правобережной пойме р. Усьва, правого притока р.Чусовой приблизительно в 1,5 км
к СЗ от г.Чусовой Пермской области (жил. поселок Лисьи Гнезда). Памятник был открыт в 1964 краеведом,
учителем истории из г. Чусовой И.Звегинцевым. В том же году селище было осмотрено Обориным В.А., который
произвел небольшие раскопки. В 1987 и 1989 гг. археологические работы на селище возобновила КАЭЭ ПГПУ
под руководством Белавина А.М. В результате были выявлены производственные и жилые сооружения, собрана
большая и разнообразная коллекция древностей. В 1999 и 2003 гг. работы на селище были продолжены Н.Б.
Крыласовой.
Результаты раскопок селища Телячий Брод представляют значительный интерес, поскольку это один
из немногих известных на территории Пермской области памятников столь позднего времени.
В достаточно обширной коллекции предметов с этого памятника обращает на себя внимание присутствие
большого количества разнообразных каменных предметов и природных камней необычной формы. В этой
категории находок присутствуют и традиционные для нашей территории камни из вымосток, оселки, кресальные
кремни, грузила для сетей, каменные формы для отливки украшений, терочники и пр. Но имеется и ряд
необычных предметов, на которых хотелось бы специально остановиться.
В 1987 и 1989 гг. на раскопе 1 обнаружено два камня шаровидной формы диаметром 4,5 и 5,3 см из
серого галечника с шероховатой поверхностью. На отдельных участках более крупного шара сохранились участки
галечниковой корки. Можно предположить, что правильная шаровидная форма была придана камням
искусственно, хотя прямых свидетельств этого на глаз определить невозможно. Возможно, что данные камни
являются деталями бола. На других средневековых памятниках Прикамья каменные шары не известны, наиболее
широко были распространены глиняные шарики для пращи.

Материалы международной научной конференции
С того же раскопа происходят каменные предметы, которые можно отнести к категории фаллических
символов. В 1987 г. был обнаружен каменный предмет в виде фаллоса. Он изготовлен искусственно из мягкого
серого сланца и имеет форму ромбовидного наконечника дротика с ромбическим сечением, переходящего в
треугольную в сечении шейку, оформленную двумя выпуклыми пбясками. Длина предмета - 7,7 см, наибольшая
ширина-3,2 см, наибольшая толщина - 1,8 см. Поверхность и края предмета заглажены. В 1989 г. на соседних
участках раскопа обнаружен камень в виде вульвы из коричневато-серого галечника. Это камень природного
происхождения, только с одной стороны он был немного подправлен, вероятно, с целью придать ему более
правильную форму. В результате он приобрел форму треугольника со сторонами в 4,5, 4 и 5,5 см; в сечении
камень подпрямоугольный, толщиной 4 см. Камень имеет воронкообразное отверстие диаметром от 3 до 1 см с
шероховатыми внутренними стенками. Эти камни, без сомнения, имели культовое назначение.
При раскопках 2003 г. на раскопе 2 было зафиксировано скопление камней, сложенных горкой вокруг
глубоко врытого в землю столба, забутованного глиной и укрепленного забитыми вокруг колышками. В центре
каменной вымостки находился камень, отличающийся от остальных материалом и правильной формой. Это
камень в виде бруска подквадратного сечения длиной 21,5 см. Ширина граней у основания 5 см, у вершины -4
см. Основание бруска уплощенное, вершина - закругленная, и на ней видны следы искусственной подработки.
Этот камень можно также отнести к категории фаллических. Под каменной вымосткой между столбом и
колышками обнаружен еще один необычный камень красноватого цвета (возможно, из-за пребыванияш огне).
Он также имеет форму бруска с отколотым основанием, длиной 8, шириной 3,3 см. Боковые грани бруска
подтреугольные, сужающиеся к вершине, в основании 3, у вершины 1,5 см. Вершина бруска искусственно
закруглена. На одной из подпрямоугольных граней камня наблюдается подобие личины - улыбающийся рот,
слегка намеченный нос вдоль небольшой выпуклости, глаза. Визуальные наблюдения не позволяют достоверно
судить о том, является эта личина природным образованием, или это дело рук человека. Однако нет сомнения в
том. что этот камень попал в центр сооружения, носящего, вероятно, культовый характер, не случайно.
Еще один камень непонятного назначения обнаружен в яме 12 на раскопе 1. В небольшой яме
чашевидной формы на дне находился развал большого лепного сосуда с сильно закопченными стенками, внутри
которого были помещены мелкие кости и камень. Этот камень из серого сланца имеет форму усеченной пирамиды
с гладкими зашлифованными гранями. Его длина 3,3 см, ширина граней в основании 2,5, у вершины 2 см.
Неподалеку от этой ямы был обнаружен необычный по внешнему виду кусок белого меловидного
камня с кварцитовыми поясками. Возможно, это фрагмент какой-то окаменелости. Это уплощенный камень
округлой формы диаметром около 8 см, толщиной 2-2,5 см.
Большинство из описанных камней, за исключением, может быть, только шаров, носили культовый
характер. В настоящее время сложно абсолютно точно определить конкретное назначение каждого из этих
предметов, однако этнографические материалы свидетельствуют о том, что использование камней необычной
формы в культовой практике не было уникальным явлением. Например, почитание камней зафиксировано у
манси еще в XVIII в. И.Г.Георги, заметившим, что “идолов их составляют странно образованные камни”. О том
же писали на рубеже XIX-XX вв. И.Н.Глушков, А.Каннисто, А.А.Дунин-Горкавич. Камни, найденные при
необычных обстоятельствах, поразившие воображение, часто служили пупыгами - «духами-покровителями».
Считалось, что эти предметы сами «являлись» тем, кого хотели отметить в качестве избранных. Эти духи
выполняли функции покровительства. После смерти мужчины его духи-покровители передавались по наследству.
А при отсутствии наследников пупыги относились в лес, в укромное место или на поселковое святилище[1].
Эта информация как нельзя лучше соотносится с находками с селища Телячий Брод. Имеющиеся на
селище раскопы затронули периферийную часть населенного пункта, на которой располагались
производственные и культовые сооружения. Поэтому, наличие здесь большого количества культовых камней не
случайно.
ЛИТЕРАТУРА
!. Мифология манси. Новосибирск, 2001. С.38-39, 117-120
Мажитов Н.А. (Уфа)
УРАЛЬСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ НА ПОРОГЕ КОНЦЕПТУАЛЬНЫХ НОВИНОК
Пермский государственный университет стоял у истоков современной археологической науки Урала и
такое авторитетное признание за ним утвердилось благодаря энергичной и плодотворной деятельности нашего
первого учителя - выдающегося советского археолога Отто Николаевича Бадера. Независимо от места работы
выпускники Отто Николаевича и их ученики являются коллективными авторами современных взглядов на
зрев! ною и средневековую историю Урала и столетний юбилей - очень хороший повод, чтобы обдумать
гегч пектину развития археологической науки на Урале в XXI веке. Нерешенных проблем в ней непочатый край
* ь :воем сообщении автор хотел бы обратить внимание лишь на некоторые из них.
Современные представления по узловым вопросам археологии, социально-политической и этно-
кv; ыурной истории Урала сложились на заре становления археологической науки и, не претерпевая серьезных
изменений, сохранились до начала XXI века. Но они пришли в противоречие с неизмеримо возросшими по

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
165
объему Источниковыми материалами: Последние требуют решительного пересмотра устоявшихся, на первый
взгляд, мнений в постановке новых проблем.
Из письменных источников, например, XIV-XV вв. нам известно о существовании Тюменского ханства,
правители которого представляли себя как наследники Золотой Орды и временами даже претендовали на трон
Казанского ханства. Другой достоверный факт: в Татышлинском районе Республики Башкортостан, в
непосредственной близости от Южной границы Пермской области два года тому назад найдена могила
башкирского хана Асана - современника падения города Казани в 1552 году. Могила документируется
надмогильной плитой, где арабскими буквами выведены слова «Хан Асан». Эти факты заставляют думать, что
на Среднем Урале в XIII - XVI вв. (может быть и раньше) существовали местные государственные образования
и их правители. Этно-культурный состав населения этих политических образований, очевидно, был очень
пестрым, но в то же время не вызывает особых возражений то, что они имели прямое отношение к истории
башкирского народа. Следующий бесспорный факт: коренным населением Среднего Урала, включая юг Пермской
и Свердловской области, в XVI-XVIII вв. считались башкиры; города Пермь и Екатеринбург возникли на
башкирских землях и вокруг башкирских заводов до выплавке металлургических руд. Это также документировано
письменными источниками.
К сожалению, в историко-археологической литературе по истории Среднего Урала эпоха средневековья
мало обращается внимания на эти моменты, в результате читатель получает искаженную реконструкцию
исторической действительности той поры.
Следующий большой вопрос, требующий особого к себе внимания - т. н. «мадьярская» проблема.
Возможная связь этой темы с происхождением венгерского народа придает ей, на первый взгляд, большую
актуальность и привлекательность, поэтому сама постановка вопроса на многих исследователей оказывает
гипнотическое влияние. Не будучи исключением, автор проанализировал все труды ученых о мадьярах-венграх,
начиная с трудов монаха Юлиана, Плано Карпини и других авторов XIII века и в результате пришел к заключению,
что мнение о пребывании предков мадьяр на территории Урала, в том числе и южной его части, есть миф, пока
неподкрепленный никакими аргументами. Сторонники такого мнения доходят даже до того, что археологические
памятники (чиаликский тип) низовьев р. Белой XIII-XV вв., оставленные башкирами продолжают приписывать
пресловутым уграм - оставшимся на Урале мадьярским племенам. Другой формой попыток утверждения в
/ральской археологии мадьярской проблемы является мнение о мадьярской принадлежности археологических
памятников Южного Урала IX-X вв., в том числе Зауралья (Челябинская область).
Чтобы придать научную видимость своим этническим построениям, эти авторы идут на явную
фальсификацию - южноуральские памятники (кушнаренковская культура) удревняют на одно столетие, чему
противоречат монетные комплексы. В действительности, курганы Южного Урала IX-X вв. и венгры (мадьяры)
страны «Леведия Этелькуза» (IX в.) и Паннонии (X в.) параллельные и не связанные друг с другом явления.
Мадьярский вопрос требует своего решения на иных методических принципах. Здесь мы не можем не
учитывать позицию археологов Венгрии, которые уверены, что предки дунайских венгров IX в. на протяжении,
по крайней мере, V-IX вв. жили в степях Восточной Европы, правее р. Волги. Пока не будут найдены четкие
археологические следы пребывания венгров VIII-IX вв. в стране «Леведия Этелькуза», культуру дунайских
венгров X в. сравнить не с чем. Стремления же уральских археологов отыскать мадьярские корни на Урале на
традиционном уровне следует рассматривать как уход от постановки и решения конкретных вопросов местной
истории. Вышеизложенным я хотел убедить, что для средневековой археологии Урала более актуальными
являются вопросы об этапах проникновения тюркоязычных кочевников из южных и южно-сибирских степей.
Приходится сожалеть, что перспективные мнения в этом плане о пребывании уже в VI-VIII вв. в Западной
Сибири и Кунгурском крае тюркоязычных племен, высказанные в свое время С. М. Ахинжановым и А. X.
Халиковым, остались вне внимания исследователей. Но широкую панораму его решения открывает признание
В. Ф. Генингом принадлежности памятников Тураевского круга на Средней Каме к тюркоязычным гуннам.
Следует помнить, что тураевские курганы, очевидно, не самые ранние тюркские памятники на Урале и, в
частности, в Прикамье. Древнейшие этапы проникновения тюрков в финно-угорскую этническую среду
Прикамья могли иметь место и в более отдаленные века. Заслуживает коллективного обсуждения вопрос о
языке тех, кто в ананьинское время оставил здесь после себя массовые захоронения с ярко выраженными
монголоидными черепами (Луговской могильник). Вопрос непраздный, ибо до сих пор в научной литературе
классические монголоидные черепа приписывали древним тюркам.
Археологам и историкам Урала предстоит заново пререосмыслить степень культурного и социально-
политического влияния кочевых и оседлых цивилизаций древности (скифы, саки, Хорезм, Кангюй) и
средневековья (Тюркский, Кимакский, Хазарский каганаты, государство башкир, Волжская Болгария и Золотая
Орда). Вышеизложенные пробелы возникли отчасти и из-за того, что археология Среднего Урала рассматривалась
изолированно от археологии Прикамья. Другим следствием этой недооценки юга является датировка памятников
и хронология археологических культур Прикамья, которые по сравнению с южными аналогиями кажутся
более удревненными. Такое несоответствие пересматривается практически по всем этапам средневековой
археологии.

S 66	Материалы международной научной конференции
Морозов В. М. (Екатеринбург)
БАКАЛЬСКАЯ КУЛЬТУРА, БАКАЛЬСКИЙ ТИП ПАМЯТНИКОВ: К ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ
В результате изучения группы укрепленных поселений среднего течения реки Исети К.В. Сальников
преимущественно по керамике выделил бакальскую культуру IV-VIII вв. н. э. (Сальников, 1956); позже
хронологические рамки культуры сужены до IV - V вв. н. э. (Сальников, 1961). К этой культуре исследователь
отнес Полевское, Большое и Малое Бакальское, Мыльниковские городища. В результате стационарного
исследования Малого и Большого Бакальских городищ, проведенного Т.М. Потемкиной (Потемкина, 1964), с
учетом данных по некоторым лесостепным памятникам сопредельной территории Западной Сибири
(Пахомовскому могильнику, городищу Кучум-гора), а также на основании их вещевого комплекса и сходства с
прикамскими материалами было предложено передатировать бакальские комплексы (VIII - XIV вв. н. э.) и
отнести их к другой - сылвенской - культуре (Генинг, Овчинникова, 1969). На основе сходства зауральских
памятников с приуральскими Б.Б. Овчинникова предложила объединить комплексы IX - XIV вв. этих регионов
в общий этнокультурный “сылвенский” район. В его пределах выделены приуральская и зауральская
территориальные группы памятников (Овчинникова, 1988).
Несмотря на неоднократно приводимые исследователями доводы, по-прежнему вызывают возражения
предложенные датировка и культурная принадлежность ряда памятников, территория распространения и
этническая принадлежность носителей сылвенской культуры. По новейшим данным, например, Пахомовский
могильник является одним из ранних памятников тюрков собственно Сибирского ханства, также как, видимо,
и городище Кучум-гора (но более поздним по времени). Не касаясь зауральских памятников, прикамские
исследователи на основании работ последних лет в бассейне р. Сылвы пришли к выводу об отсутствии, как
гаковых, сылвенских комплексов на территории Прикамья (Пастушенко, 1993).
Новая ситуация в Прикамье и спорность ряда положений ставят под сомнение целесообразность
сохранения названия “сылвенской” культуры и в Зауралье. В.А. Могильников предложил вернуться к названию
“бакальской” культуры, правда, расширив прежнюю датировку до XV вв. н. э. (Могильников, 1987).
Появление нового материала дало возможность более детально осветить некоторые из проблем. Одна
из них - соотношение памятников саргатской культуры с памятниками 2-й половины I - начала II тыс. н. э. В
..есостепной зоне Зауралья объекты 2-й половины I тыс. н. э. были неизвестны, а памятники IX - XV вв.
относились, как уже отмечалось, к сылвенской культуре. Ситуация изменилась с открытием в 80-х гг. памятников
южно-таежной и лесостепной зон 2-й - начала 3-й четверти I тыс. н. э.: поселений Ипкуль XV (Морозов, Корякова,
Суханова, 1988), Мурино, комплексов с городищ Андреевское XI, у оз. Мелкого и Уфа VI (Борзунов, Морозов,
1994), могильника Байрамгулово (Боталов, 2000). Анализ материала (главным образом, керамики) новых
поселений с использованием имеющихся данных по бакальской (по К.В. Сальникову) и сылвенской (по В.Ф
Г’енингу, Т.М. Потемкиной, Б.Б.Овчинниковой) культурам позволяет довольно определенно говорить о
неоднородности и своеобразии данных комплексов. В них выделяется несколько компонентов (Викторова,
Морозов, 1998; Морозов, Боталов, 2001).
Первый (собственно бакальский) представлен круглодонными сосудами с короткой шейкой; наиболее
характерным элементом орнамента является ромбическая решетка, преимущественно резная и гребенчатая,
наколы и ямочные вдавления. Второй выделен по сосудам с зауженной высокой шейкой, округлым туловом и
красной поверхностью, украшенной «изящными гребенчатыми или шнуровыми узорами». Подобная керамика
была обнаружена на Перейминском могильнике V - VI вв. н. э. Третий включает круглодонные емкости со
слабопрофилированной шейкой, характеризуется фигурными штампами, гребенчато-шнуровой орнаментацией
(в том числе с узорами в виде решетчатых арок и треугольников) и своеобразным оформлением венчика в виде
карниза. По мнению В.Д. Викторовой, “данный комплекс может быть соотнесен с рубежом бытования памятников
молчановского типа и началом становления юдинской культурной общности”. С ним же, видимо, соотносится
вещевой материал из раскопок Большого Бакальского городища, который датирует данную группу VIII - X вв.
н. э. (Викторова, Морозов, 1998).
Предварительная хронология памятников может быть определена по датировкам памятников карымского
и зеленогорского времени в Притоболье - поселения Ипкуль XV, могильников Перейминского, Ипкульского,
Козловского в пределах 2-й четверти - середины I тыс. н. э. (вспомним уточненную К.В. Сальниковым датировку
бакальских комплексов - IV - V вв. н. э.) и вновь открытых в лесостепи селища Мурино и могильника
Байрамгулово V - VI вв.
Наличие предметов позднего комплекса на Малом и Большом Бакальском городище «может быть
объяснено двумя обстоятельствами: во-первых, компрессией слоев различного времени на городищах и наличием
датирующих предметов только позднего времени; во-вторых, долговременностью бытования орнаментальных
традиций, сложившихся в IV - VI вв. н. э.» (Викторова, Морозов, 1998).
С учетом вышеизложенных соображений за лесостепными памятниками IV-VI (-VII) вв/группой
исследователей предлагается сохранить название «бакальских» (или раннебакальских - по С.Г. Боталову: Боталов,
2000). По ряду признаков можно предположить, что оставившее их население с «классической» техникой
орнаментации посуды (1 группа) продолжило “традиции скотоводов саргатской культуры”, чему не противоречит
основная часть костных остатков с Большого Бакальского городища (лошадь, овца). В их среду небольшими
группами, судя по всему, вливалось пришлое (лесное) население. Это было вызвано, видимо, резким увлажнением
гумидной зоны в IV в. н. э. Продвижение этого населения вдоль речных путей привело в V - VII вв. к появлению

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
167
в лесостепи посуды с фигурно-штамповой орнаментацией (на Ишиме - древности подчевашского типа, на
Иртыше - памятники типа Бобровского могильника, на Тоболе - вроде поселейия Ипкуль XV).
Возможно, контакты пришлого и “коренного” населения лесостепи не всегда происходили мирно.
Военные стычки заставляли какую-то часть переместиться на новые места обитания: в горно-лесную часть
Урала (Петрогром, Палатки I, Большие Шарташские палатки) и Среднее Приуралье (памятники неволинской
культуры). Как считает С.Г. Боталов, “население, передвинувшееся вдоль Тобольского бассейна, вероятно, наряду
с постсаргатскими племенами севера лесостепи участвовало в формировании кушнаренковской культуры”.
Рассмотренная керамика бакальских памятников («лесостепной» комплекс) идентична материалам
Кушнаренковского городища и селища, происхождение керамики которых связывалось В.Ф. Генингом с районами
Зауральской и Западно-Сибирской лесостепи (Морозов, Боталов, 2001).
Набиуллин Н.Г. (Казань)
НОВОЕ В АРХЕОЛОГИИ СРЕДНЕВЕКОВОЙ КАЗАНИ
В докладе представлены материалы и результаты, полученные при исследованиях на двух охранно¬
спасательных раскопах на территории Казанского Кремля (рук. экспедиции Ф.Ш.Хузин). На раскопе XIII работы
проводились в связи со строительством автостоянки для государственных машин. На площадке будущего раскопа
XLVIII, расположенного на площади перед зданием Президента. РТ, строительные работы и уничтожение
культурного слоя происходили летом 2001 г., в дни торжественной церемонии вручения Казани Диплома о
включении Кремля в список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО. В авральные сроки удалось провести
лишь спасательные раскопки, только частично покрывающие площадки строек. Ныне сохранилось не более
10-20% культурного слоя памятника.
РаскопХШ 1999-2000 гг. (300 кв. м) расположен в северо-восточной низменной части Кремля. Мощность
слоя достигает 4,5 м; прослежена следующая стратиграфия культурных напластований: слой I (современный,
XIX-XX вв.), слой II (русский, вторая половина XVI-XVIII вв.); слой III (времени Казанского ханства, середина
XV - первая половина XVI вв.). Слой IV (золотоордынский, вторая половина XIII- первая половина XV вв.) и
слой V (домонгольский, конец X- первая половина XIII вв.) по стратиграфической шкале Кремля, в отличие от
сопредельных участков памятника, вскрывавшихся ранее, не зафиксированы. К этим слоям относится только
небольшой переотложенный материал. К золотоордынскому времени относится характерная керамика, а также
гри серебряные монеты 1421-1445 гг. р.Х. (Мухаммад, Болгар), к домонгольскому - керамика, сердоликовая
шарообразная бусинка и др.
Объекты представлены прежде всего такими интересными сооружениями как уличные и дворовые
деревянные настилы (мостовые), существовавшими на этом участке памятника длительное время. Самые древние
из них связываются с напластованиями средних горизонтов Казанского ханства, самые поздние - с верхними
напластованиями русского слоя. Уличные мостовые слоя II в целом направлены по линии северо-запад - юго-
восток и имеют приблизительную ширину 6 м. Мостовые верхнего горизонта обуглены. Мостовые периодически
локально подновлялись. Некоторые подобные объекты слоя III являлись настилами внутри отдельных
самостоятельных комплексов типа усадеб. В комплексах выделяются жилые, хозяйственные постройки, забор,
иногда настил во дворе.
Жилые деревянные постройки - наземные; выделяются погреба. Сохранилось не более двух рядов
бревен, закреплявшихся в обло. Среди них выделяются объекты размерами 5 х 5 м (определяется один
пятистенок”) и несколько меньшие по размерам “пятистенки”- 3,8-4,0 х 3,8-4,0 м. В юго-западных углах
последних выявлены остатки одно- и двухстолпных опечек (1,5 х 1,5 м), закреплявшихся путем врубки лаг в
с гены основного сруба. Следы разнесенной печи прослежены в одном случае; представляет интерес и комплекс
вещевых находок из этого сооружения в виде керамики, бусины, гребня и др. В другом случае прослежены
следы настила из тонких горбыльков, жердей, коры.
Хорошо сохранились подземные части хозяйственных построек (до 7-8 рядов бревен или горбылей,
крепившихся в обло). Обычно они имели средние размеры 3 х 3 м. В сооружении 29 (датируется не точнее чем
слой Н-Ш) хорошо сохранился пол, решенный путем врубки заточенных на концах бревен в стены сруба.
Представляют интерес два сооружения таких же размеров, сложенные из горбылей, наружная сторона которых
была в несколько слоев обложена корой в целях сохранения от доступа влаги. Комплексы ограничиваются
заборами. Обычно это были частоколы, в одном случае - плетень. Хорошо сохранился забор-частокол с
обугленной наземной частью, дневным уровнем восходящий к завершению слоя III (1552 т.1).
Кроме массового материала - неполивной керамики и костей животных, находки представлены
обломками поливной посудой, глиняными игрушками, лощилами, грузилами, пряслицами, железными ножами,
гвоздями, наконечниками стрел, ядрами, подковами и подковками, пряжками, обломками чугунной посуды,
каменными точилами, жерновами, предметами из обработанной кости в виде наконечника стрелы, кочедыка,
украшениями (сердоликовый перстень, бусины). Необходимо отметить большое количество кожи из ханского
г юя III, в том числе из заполнения некоторых объектов. Основная часть фрагментов кожи представляет собой
летали-выкройки, обрезки и обрывки (обычно обуви), что указывают на производственный характер объектов
и в целом района. Интерес представляют находки чехлов для ножей и особенно колчана для лука.
Ценность исследовавшегося участка Кремля состоит в том, что не будучи его центральной, “парадной”

168
Материалы международной научной конференции
частью, а наоборот, в некоторые периоды истории представляя собой своего рода задворки (иногда - практически
свалку), он в целом избежал интенсивной застройки и перестроек. Наряду с естественным процессом сползания
и осыпания Кремлевского холма и другими причинами это обусловило относительно удовлетворительную
сохранность культурного слоя, а также формирование чрезвычайно важных участков его “спокойного залегания”.
Повышенная влажность этого участка стала причиной хорошей сохранности деревянных объектов и в делом
органических остатков. В научном плане это дает уникальную возможность разработки подробной стратиграфии
и хронологии памятника, в своем принципе приближающейся к новгородской шкале древностей.
Раскоп XLVIII2001 г. (540 кв. м) в северной части Кремля был расположен на территории, которая в
историографии рассматривается как политико-административный центр Казани и носит название «Ханский
двор» («Бо бе зело крепок, между палат и каменных мечетей, оплотом великим обточен» - А.Курбский, описание
штурма; «Царев двор» писцовой книги 1565-1568 гг.). Такая локализация «Ханского двора» - своего рода
«цитадели» крепости - и его отдельных элементов находит определенное археологическое подтверждение в
виде остатков мавзолеев знати, фрагментов монументальных зданий и периметра стен двора и др. объектов,
выявленных в разные годы.
В связи с этим чрезвычайно интересен основной объект раскопа - монументальный комплекс
прямоугольных очертаний, расположенный на площади 18 х 23 м (здесь и далее по линиям запад - восток и
север - юг соответственно) и ориентированный сторонами почти по странам света (азимут продольной линии
350 гр.). Сохранился в виде двух ленточных фундаментов шириной 1,6-1,8 м и максимально сохранившейся
высотой до 1,3 м, расположенных на расстоянии 3,8 м друг от друга и выложенных по периметру ям размерами
18 х 11,6 м (южная часть) и 18 х 7,8 м (северная часть). Поверхность площадки будущего фундамента была
снивелирована, укреплена, уплотнена сваями средней длины 50 см и диаметром 15 см. Стенки котлована были
использованы в качестве опалубки, а внутренняя сторона выложена тесаными блоками со средней высотой 20
см (длина и ширина разные), которые были скреплены известковым раствором. Кладки по периметру были
разделены поперечными, и, таким образом, образовались северо-западное, северо-восточное, юго-западное и
юго-восточное помещения размерами 6,6 х 4,4 м, 6,2 х 4,0-4,4 м, 6,8 х 8,4 м, 6,4 х 8,4 м соответственно;
последнее было поделено кладкой по линии запад - восток на две одинаковые части размерами по 6,4 х 3,4 м.
Дневной уровень строительства сооружения фиксируется в слое слоистого пестроцвета Казанского
ханства (III) в виде редких, но хорошо заметных вкраплений известкового раствора. В период функционирования
сооружения в его пределах формируются отложения в виде однородной 10-30 см мощности прослойки
пестроцвета средней плотности с доминированием желто-коричневого цвета, с заметными включениями подзола.
Первоначальное разрушение сооружения во второй половине XVI в. и кратковременный отрезок запустения
фиксируются в слое в виде мелкого известнякового щебня.
Относительно функционального назначения этого далеко не рядового сооружения времени Казанского
ханства, представляющего собой подвальное помещение постройки, пока можно делать лишь весьма осторожные
и предварительные предположения. Мы определяем его как остатки комплекса административного назначения,
которое имеет отношение к резиденции казанских ханов - возможно, «Большой палаты» в «Царевом дворе»
писцовой книги 1565-1568 гг.
Нефедов И.В. (Самара)
МОРДОВСКИЕ ТОПОРЫ СЕРЕДИНЫ I ТЫС. Н.Э.
Топоры являются одной из наиболее часто встречаемых находок в древнемордовских погребениях
середины первого тысячелетия нашей эры. Большинство топоров относится к группе втульчатых топоров -
кельтов.
Долгое время в мордовской археологии господствовала точка зрения , согласно которой мордовские
топоры - кельты не являлись оружием воина, а наоборот , относились к орудиям хозяйственного назначения
(Петербургский И.М., 1975,с.58). Лишь в последнее время кельты стали включать в состав комплекса вооружения
древней мордвы ( Павлихин А.В.,2001,с.67 ). Однако ни типология, ни хронология древнемордовских кельтов
до сих пор не разработаны.
Всего выявлено 66 экземпляра топоров из погребений исследуемого периода. Топоры были обнаружены
в следующих древнемордовских могильниках: Алферьевском, Армиевском I грунтовом, Абрамовском,
Волчихинском, Кошибеевском, Селиксенском, Сергачском «Святой ключ», Старокадомском, Селикса-
Грофимовском, Ражкинском, Тезиковском, Шемышейском. Все топоры делятся по способу насада на категории:
згульчатые и проушные топоры. По форме лезвия формируются типы, внутри которых на основе особенностей
устройства топора выделяются подтипы. В результате проведенной классификации была получена следующая
счема.
Категория I. Втульчатые топоры (64 экз.).
Тип 1. Внешний край лезвия слегка выпуклый. (44 экз.).
Подтип А. Топоры с коротким лезвием (4 экз. ). Размеры : общая длина 10-15 см , ширина лезвия 4-5,5
~м , диаметр втулки 3,5-4,5 см. Отношение длины лезвия к длине втулки 1:0,4 - 1:0,6. Данные экземпляры
датируются (III)IV - V вв.
Подтип Б. Топоры с лезвием, длина которого равна или больше длины втулки (40 экз.). Размеры : общая

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
169
длина 14-18 см, ширина лезвия 4,5-5,5 см, диаметр втулки 3,5-4 см, соотношение длины втулки к длине лезвия
1:0,8 - 1:1,6. Топоры данного подтипа датируются (III)IV - VII вв.
Тип 2. Лезвие топора имеет косо срезанную рабочую грань. (19 экз.).
Подтип А. Лезвие равномерно расширяется к концу (9 экз.). Обычные размеры : общая длина 15-18 см
, ширина лезвия 4-4,5 см, отношение длины лезвия к длине втулки 1:1 — 1:1,4. Топоры датируются (III)IV - VII
зв.
. Подтип Б. Нижний край лезвия слегка оттянут вниз (10 экз.). Нижняя сторона лезвия топора слегка
вогнута. Размеры : общая длина 15-16 см , ширина лезвия 4-4,7 см, диаметр втулки 3,5-4 см, отношение длины
пера к длине втулки 1:1 - 1:1,2. Топоры датируются V - VII вв.
Тип 3. Лезвие топора слегка изогнуто вниз (1 экз.). Размеры : общая длина 12 см , ширина лезвия 2,3 см
, диаметр втулки 2,1 см , отношение длины пера к длине втулки 1:0,8. В отличии от типа 1-2-Б данный тип
топоров имеет примерно одинаковые по длине, равномерно расширяющиеся стороны лезвия. Поскольку данный
экземпляр депаспортизирован, остается ограничить время существования подобного топора хронологическими
рамками бытования самого Абрамовского могильника - V - VII вв.
Категория II. Проушные топоры (2 экз.). Данные топоры не характерны для изучаемого периода, время
их распространения и развития это вторая половина I - первая половина II тыс. н.э. (Святкин С.В.,2001,с.46-47
). Размеры : общая длина 16-17 см , ширина 4,8-4,9 см , диаметр втулки 3,2-3,6 см. Форма указанных топоров
также схожа с формой кельтов : узкое , клиновидное лезвие с равномерно расходящимися сторонами. Обух
округлый , в профиль в форме треугольника, без щекавиц.
Размещение топоров середины I тыс. н.э.
I
II
Всего
1
2
3
А
Б
А
Б
Алф.
-
-
-
1
-
-
1
Арм.
3
4
-
-
-
-
7
Абр.
-
2
2
-
-
-
4
Волч.
-
8
5
3
-
-
16
Кош.
1
9
2
-
-
-
12
Серг.
-
1
-
-
-
-
1
Сел.
-
4
-
-
-
-
4
СтК.
-
7
-
6
1
-
14
СТр.
-
3
-
-
-
-
3
Ражк.
-
1
-
-
-
-
1
Тез.
-
-
-
-
-
2
2
Шемыш.
-
1
-
-
-
-
1
Всего
1
4
40
9
10
1
2
66
Наиболее распространеным типом являлся тип 1-1-Б (64 % от общего числа рассматриваемых топоров
изучаемого периода). Топоры данного типа встречаются повсеместно и применяются на всем протяжении
исследуемой эпохи. Наравне с ними используются топоры типа II-2-A , однако они были гораздо меньше
распространены и неравномерно распределены по мордовским территориям. Самыми ранними , видимо ,
являлись топоры типа I-1-A, которые быстро выходят из употребеления, уступая место более крупным образцам
с длинным лезвием. Приблизительно в V -VI вв. появляются и распространяются новые типы топоров П-2-Б и
3-3. Появляются топоры совершенно новой конструкции - проушные (тип II). Эволюция древнемордвоских
кельтов заключалась в повышении эффективности рабочих свойств лезвия , что проявлялось в оттягивании ,
изгибании лезвия вниз, то есть в увеличении угла между втулкой и рабочей частью. Показателем такого развития
явилось появление таких образцов как 1-3 и 1-2-Б. У топоров последнего типа оттягивание лезвия вниз , и сам
срезанный внешний край лезвия придавали топорам, помимо рубящих , еще и режущие свойства.
Мы полагаем, что топоры рассматриваемого времени (и втульчатые, и проушные) могли применяться в
качестве боевого оружия. Боевому использованию мордовских топоров не мешают ни их размеры, ни их форма.
Подавляющее большинство древнемордовских топоров по своим размерам находятся между группами боевых
и рабочих топоров. Можно смело утверждать, что топоры древнемордовских племен рассматриваемого времени
являлись в большинстве своем топорами универсального, военно-хозяйственного характера. Формой лезвия и
размерами некоторых экземпляров они приближались к боевым топорам, размеры другой части экземпляров и
диаметр втулки делали их похожими на топоры хозяйственного назначения.
Зачастую топор встречается в погребениях вместе с копьем (иногда с дротиком и копьем ). Это
свидетельствует о хорошей оснащенности мордовского воина, который мог вести бой в разнообразных условиях.
Начиная сражение, боец метал копье или дротик во врага, а затем атаковал его с топором в руке. Начинается
рукопашной бой , и здесь наиболее эффективным становится именно топор. Если же воин бился копьем, то в
случае, если оно бывало перерублено или застревало в теле врага, ратник не оказывался безоружным, а продолжал
бой, выхватив свой топор.

170
Материалы меэюдународной научной конференции
ЛИТЕРАТУРА
1.	Бехайм В.,1995.Энциклопедия оружия.Спб.
2.	Горелик М.В., 1993.Оружие Древнего Востока.М.
3.	Кирпичников А.Н., 1966а.Древнерусское вооружение.Вып.1.М.-Л.// САИ.Вып.Е1-36.
4.	Павлихин А.В.,2001 а.Комплекс вооружения племен Верхнего Посурья VI - VII веков // Археология
Поволжья. Пенза.
5.	Петербургский И.М., 1975.Орудия земледелия мордвы в I - начале II тысячелетия нашей эры //
МАЭМ.Вып.48. Саранск.
6.	Святкин С.В.,2001.Вооружение и военное дело мордовских племен в первой половине II тыс.
н.э.Саранск.
7.	Смирнов А.П., 1961.Вооружение савроматов // МИА.№ 101.
8.	Циркин А.В.,1984.Древковое оружие мордвы и его хронология // СА.№ 1.
9.	Циркин А.В., 1987.Материальная культура и быт народов Среднего Поволжья в I тыс. н.э.Красноярск.
10.	Шитов В.Н.Д975.Вооружение мордвы второй половины I тыс. н.э.// МАЭМ.Вып.48.Саранск.
Островский С.Л. (Пермь)
КАМЕННЫЕ ВЫМОСТКИ СЕЛИЩА ТЕЛЯЧИЙ БРОД
Селище Телячий брод расположено в нижнем течении р. Усьва, близ г. Чусовой. Селище датируется
эпохой средневековья и связывается исследователями с юго-восточным вариантом ломоватовско - родановской
общности, это единственное, известное на сегодняшний день, сельское поселение Усьвинской группы
памятников. Памятник открыт в 1964 г. местным краеведом, учителем И. Звегинцевым и в том же году
раскапывался В.А. Обориным. В дальнейшем, в течение нескольких полевых сезонов на памятнике работали
отряды КАЭЭ ПГПУ (ПГПИ) в 1986, 1987, 1989 гг. под руководством А.М. Белавина и в 1999, 2003 гг. - Н.Б.
Крыласовой.
В результате многолетних раскопок получено большое количество разнообразного материала,
позволяющего достаточно четко установить хронологические границы существования памятника - IX-XIII вв.
н.э., определить характер и направление торгово-культурных связей населения Усьвинского микрорайона-
Волжская Булгария, Новгородские земли, Зауралье, а также определить производственную специализацию
селища - бронзолитейное дело. Необходимо отметить, что значительная часть материалов, главным образом из
раскопок 1986 - 1989 гг., наряду с материалами могильника Телячий Брод и Саламатовского I городища была
передана в «музей истории реки Чусовой» где погибла в результате пожара.
Большой интерес представляют встречаемые на территории селища скопления крупных камней, часто
объединенных в выкладки (вымостки) достигающие порой значительной площади. Все вымостки расположены
в культурном слое и отделены им от материка.
Подобного рода сооружения зафиксированы на ряде памятников относящихся к ломоватовской
родановской и чепецкой археологическим культурам. Интерпретация каменных вымосток обычно несколько
различается: они могут быть рассмотрены как остатки печей-каменок, как фрагменты очагов производственного
назначения или как сооружения культового характера. Однако, прежде чем рассматривать каменные выкладки
селища Телячий Брод, стоит остановиться на некоторых особенностях данного памятника. На всей исследованной
территории селища до сих пор не было выявлено никаких следов сооружений, которые могли быть
интерпретированы как жилые. С другой стороны, большинство исследованных сооружений и часть вещевого
материала позволяют говорить о том, что раскопки производились на производственной части селища. Интересно
также, что не все из зафиксированных каменных вымосток имеют следы прокала в слое или воздействия на
камни высоких температур. Кроме того, вымостки различаются по форме, площади и характеру составляющих
их камней. На селище Телячий Брод отмечены вымостки, состоящие из крупных камней, часто «сортированных»
по форме и размеру, из хорошо спрессованной гравийно-галечной засыпки, из смеси гравия и крупных камней.
Плотность некоторых вымосток настолько велика, что сооружения практически не были разрушены при распашке
территории селища во второй половине XX века. Часть вымосток имеет в слое большое количество сырых и
обожженных костей лошади и крупного рогатого скота, скопления фрагментов керамики, железные и бронзовые
предметы. О культовом назначении ряда вымосток позволяет говорить характер вещевого материала,
происходящего из их слоя - это преднамеренно сломанные предметы, зубы и челюсти лошади, амулеты.
На наш взгляд, каменные вымостки селища Телячий Брод следует рассматривать как непосредственную
часть производственных комплексов, имеющую, в большинстве случаев, культовое значение - вероятно в качестве
мест, связанных с оправлением производственных культов и ритуалов. При этом возможно существование
культовых площадок связанных как с одним производственным комплексом, так и площадок, обслуживающих
ряд комплексов. Нельзя отрицать и наличие на селище комплекса культовых сооружений предназначенного
исключительно для производственной зоны, или общего для всего поселения, особенно если рассматривать
селище Телячий Брод как центр бронзолитейного производства, обеспечивавший своей продукцией как минимум

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
171
население Усьвинского микрорайона. Учитывая взаиморасположение каменных в(ымосток, а также известные
опасения древнего населения связанные с любым металлургическим производством, можно предположить,
что комплекс культовых сооружений разделял жилую и производственную части селища.
Пачкалов А.В. (Москва)
ВРЕМЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ГОРОДА САРАЙЧУКА:
НУМИЗМАТИЧЕСКИЕ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ, ПИСЬМЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ
С.П.Толстов полагал, что город был построен в XI в., а может быть и в X в. хорезмийскими колонистами
на пути в Нижнее Поволжье (Толстов С.П., 1958, с. 14). По мнению исследователя, разведочные работы
Хорезмской экспедиции в 1950 г. показали, что нижний культурный слой здесь домонгольский и существенно
не отличается от материалов хорезмийских памятников XI в. С.П.Толстов допускал возможность того, что в XI-
XII	вв. на месте Сарайчука существовал средневековый город Саксин, известный по письменным источникам
(Толстов С.П., 1958, с. 14). Выяснить точное местоположение домонгольского города Саксин, на наш взгляд, не
представляется делом почти невозможным, т.к. письменные источники дают неточные и часто противоречивые
указания на этот счет. Сомнительным представляется и версия В.В.Григорьева, что хазарский город Сарашен,
упоминаемый арабским автором начала X в. Ибн-Даста, зто искаженное Сарайчук (ИИРГО, 1870, с*47).
Версия о существовании Сарайчука в домонгольское время разделялась Г.И. Пацевичем (Пацевич Г.И.,
1956, с. 221). В сводной археологической карте Казахстана 1960 г. также отмечается наличие домонгольского
слоя XI-X1I вв. на этом памятнике (Археологическая карта+, 1960, с. 137). Этот вывод базируется, также как и
> С.П.Толстова, только на данных беглого осмотра памятника Хорезмской экспедицией в 1950 г. Мнение о
домонгольском Сарайчуке встречается также и в научно-популярной литературе (Агапов П., Кадырбаев М.,
* Q79, с. 186, 190-193).
В ходе исследований городища в 1970-1980-е гг. Л.Л.Галкиным был сделан новый вывод: город возник
и XIII в., т.к. более раннего культурного слоя здесь нет вообще (Галкин Л.Л., 1992, с. 74). Действительно, даже
i?j опубликованных материалах Хорезмской экспедиции не видно следов слоя домонгольского времени.
^временные казахские археологи, допуская возможность существования раннесредневекового поселения,
констатируют отсутствие каких-либо слоев до XIII в. (Самашев 3., Кожаков Д., Талеев Д., 1998, с. 240).
Имеется мнение, что Сарайчук был построен ханом Батыем в XIII в. {без ссылки на к.-л.
4CT04HHKH)(Leggett Е., 1885, р. 81). о.Иаков также относил время основания города ко времени правления Батыя,
ссылаясь при этом на Абул Гази (о.Иаков, 1842, с. 61). Однако это сообщение Абул Гази, вероятно, относится в
действительности не к Сарайчуку, а к Сараю, а значит, и не может служить подтверждением существования
города в XIII в. Г.А.Кушаев и 3.Самашев предполагают возникновение Сарайчука в XIII в., а Х.Ховорс и
В Л.Егоров, более детально во 2 половине XIII в. (Кушаев Г.А., 1990, с. 116; Самашев 3., 1998, с. 141; Егоров
В.Л., 1985, с. 124; Howorth Н.Н., 1965, р. 360). А.И.Левшин полагал, что Сарайчук был одной из резиденций
ханов Шейбанидов и, возможно, был основан самим Шейбаном (сыном Джучи)(Левшин А.И., 1824, с. 184-
185). Б.А.Ахмедов, не называя время возникновения Сарайчука, считал, что сын Шейбана Бахадур хан (кон.
XIII	в.) был родоначальником города (на основании только того факта, что Абул Гази и Махмуд ибн Вали
сообщают о переходе территории к востоку от Волги к Бахадуру после смерти хана Менгу-Тимура)(Ахмедов
В А., 1965, с. 152). Ко времени после 1279 г. относил возникновение города саратовский краевед Б.В.Зайковский
(Зайковский Б.В., 1908, с. 42).
И Абул Гази, и неизвестный составитель Родословия тюрков путают Сарай и Сарайчук, и упоминания
последнего в этих источниках, вероятно, следует относить к Сараю. Видимо это же можно сказать относительно
упоминания Сарайчука в Чингиз-наме (Утемиш-хаджи, 1992, с. 97), где город упоминается в связи с событиями
13 в. Древнейшими достоверными упоминаниями города современниками являются - Тосканский аноним (точное
время написания неизвестно, относится к первой половине XIV в.) и сведения Ибн Баттуты (посетил Сарайчук
1333-1334 гг.). Как отметил Е.Ю.Гончаров, самая ранняя археологическая дата, полученная в результате раскопок4
начало XIV в. (Гончаров Е.Ю., 2001, с. 181), однако исследователь считает, что Сарайчук в виде крупного
юртового поселения был основан еще в XIII в.
Среди монет, найденных на городище, монеты XIII в. отсутствуют (исключение составляет дирхем
Токты 1295-1296 гг.), а следующие по времени монеты относятся уже к 721 г.х. (Айтова С.М., Самашев З.С.,
1998, с. 36-37). Настаивая на версии возникновения города в XIII в. нельзя объяснить факт полного отсутствия
монет этого времени на городище, т.к. на соседнем памятнике (городище Ак-тобе, возле Атырау), отмечены
находки раннеджучидских монет. Таким образом, нам представляется вероятным, что Сарайчук возник
приблизительно в 1320-е гг.
Руденко К. А. (Казань)
БУЛГАРСКИЕ ЮВЕЛИРНЫЕ УКРАШЕНИЯ XI-XIV ВВ.:
ПРОБЛЕМЫ ИДЕНТИФИКАЦИИ И ДАТИРОВКИ
t
Булгарские ювелирные изделия это одна из тех тем в средневековой археологии Приуралья которая
привлекала внимание практически всех кто занимался тем или иным вопросом этнических, торговых или
культурных контактов в регионе. Обилие находок серебряных ювелирных изделий в Прикамье и Зауралье

172
Материалы международной научной конференции
сформировало мнение, что большая часть произведений булгарского ювелирного ремесла была импортирована
и находится за пределами собственно булгарской территории, следовательно, изучать их можно по этим находкам
(Белавин А.М., 1992, с.142; Федорова Н.В., 1991).
«Булгарское серебро» в Прикамье. А.М.Белавин причисляет к булгарским практически все серебряные
изделия, выполненные в сканно-зерневой технике (зернь сгруппированная треугольниками, ромбами и городками
(?), крупная зернь используется самостоятельно и окружается сканными кольцами) со вставками из стекла или
полудрагоценных камней, а также с использованием черни, найденные в Прикамье и Зауралье. Кроме того, по
мнению исследователя булгарские изделия отличаются плоской чеканкой и перегруженностью зернью, что
придает им тяжеловесность. Вообще, заключает А.М.Белавин, эти изделия использовались в качестве торгового
эквивалента (Белавин А.М., 1992, с.147).
«Булгарское серебро» в Зауралье. Н.В.Федорова анализируя ювелирные украшения из Зауралья,
пришла к выводу, что в XII в. окончательно оформляется булгарский центр черневого искусства, причем
продукция, которая им выпускалась, включал в себя посуду, щитки для защиты руки от тетивы, украшения.
Этот центр отличали следующие черты: проработка декора по предварительно нанесенному рисунку точечным
чеканом с лица, золочение, черневой фон. Кроме того, использовалась прокладка позолоты по контуру
изображения и черни в линии, которыми расштрихован фон, причем штриховка делалась параллельно контуру
изображения или орнамента.
Композиция декора и некоторые его элементы - сопоставленные волютообразные завитки^эставленная
резервом лоза - заимствуются из исламских прототипов. Почти обязательным орнаментальным мотивом,
присутствующим на большинстве вещей, является плетенка, выполненная очень ровно из двух-трех или четырех
лент, контур которых также пройден точечным чеканом. Внутри этого центра выделяются несколько школ.
Характерные черты булгарской школы сканщиков по Н.В.Федоровой таковы. Основа (щиток) всех
украшений вырезалась из прокованного (или прокатанного) листа (не литого!) серебра. После этого напаивался
сканый и зерневой декор. Сканью обязательно обводился контур изделия, чаще всего двумя нитками в елочку.
Скаными колечками оформлялись отверстия для прикрепления. Зернь укладывалась в линию, пирамидкой,
ромбом или розеткой. Для того, чтобы разнообразить декор, мастера часто сочетали более крупную (3 мм в
диаметре) и более мелкую (около 1 мм) зернь. В отличие от русских и золотоордынских сканщиков, булгарские
мастера никогда не выкладывали сложных узоров из скани. Позолота наносилась после напайки сканого декора,
причем золотился только фон. Характерной особенностью булгарских вещей является квадратный каст для
вставки (стекловидная паста, иногда стекло): очень грубый, часто с неровными краями, обведенный сканым
или зерневым пояском.
Вывод: сравнение указанных категорий изделий из Прикамья и Зауралья показывает совпадение
технологических приемов изготовления, приемов декорации и композиционное сходство, но существенные
расхождения в форме.
Булгарское серебро. Тем не менее, нам известны и собственно булгарские предметы, найденные на
памятниках Волжской Булгарии. Их отличительные черты были описаны А.Ф.Дихачевым еще в конце XIX в.
(Лихачев А.Ф., 1890). Булгарские изделия (опубликованные в археологической литературе и новые находки)
можно разделить на несколько групп.
Первая группа - височные украшения: серьги и кольца-подвески. Встречено три типа колец-подвесок:
трехбусинные без подвесок, трехбусинные с подвесками и трехбусинные с подвесками и объемной вставкой
(птица). Серьги встречены в виде однобусиного кольца, кольца без бусин и в виде знака вопроса. Последние
различаются по форме окончания. Можно рассматривать ажурные и цельные. В последнем случае различаются
металлические граненые, стеклянные и каменные круглые. В нескольких случаях известны окончания из
жемчужин.
Кольца - подвески, как правило, выполнялись из золота, хотя имеются экземпляры изготовленные из
серебра (Именьковский клад). Распространение находок золотых колец-подвесок третьего типа включает
Прикамье, но не известно в Зауралье. Серьги по своей форме довольно универсальны и территориально
распространены довольно широко, в том числе в Прикамье и Зауралье, но булгарские имеют особенность.
Часто они изготовлены из медной основы, которая сверху покрывалась тонкой золотой фольгой. Филигранные
серьги известны только в Булгаре.
Вторая группа - шейно-нагрудные украшения. Они изготавливались в виде цепочки с подвесками в
виде «желудей» и в виде плетеного из спаренных проволок обруча. В первом случае цепочки и медальоны к
ним изготовлены из золота (Спасский клад). Второй вид шейных украшений делался исключительно из серебра.
Изделий такого рода в Уральском регионе практически нет.
Третья группа - украшения рук. Это браслеты и перстни. Браслеты либо плетеные из нескольких
спаренных проволок либо пластинчатые. Последние характерны более для ордынского времени. Ни тех, ни
других в массовом порядке на памятниках Приуралья так же нет. Перстни с чернью и без нее. Эта категория
достаточно стандартна. Основные сюжеты здесь: крин и его варианты, плетенка («узел счастья»), птичка, и
стилизованные растительные мотивы. Характерная композиция: разделенное пополам поле с симметричными
растительными побегами. Такие перстни не характерны для находок вне территории Булгарии. Перстни со
вставками как правило имеют обрамление из крупной зерни.
Имеются и детали конской упряжи изготовленные из серебра с чеканным узором. Они встречены ’грех
типов. Первый - это круглые подвески с ушками-зажимами имевшие отдельное крепление. Сочетаются с ними

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
173
подвески-бубенчики также круглой формы с чеканным узором. Второй тип - цельная подвеска с прикрепленными
пластинчатыми подвесками с чеканным орнаментом. Третий тип - цепочка с подвесками «желудевидной» формы.
Эти изделия также не имеют аналогий в материалах Прикамья и Зауралья.
Таким образом, получается, что комплекс собственно булгарских изделий существует практически
независимо от комплекса ювелирных изделий Прикамья и Зауралья. Все это позволяет предполагать наличие
периферийного ювелирного центра или центров в Прикамье. Для Х-ХН вв. это могли быть районы в бассейне
р. Чепцы (Иднакар?), несколько позже в XIV в. - Пермское Прикамье.
Самигулов Г.Х. (Челябинск)
ЗНАКИ НА КЕРАМИЧЕСКОЙ ПОСУДЕ XVIII-XIX вв. ИЗ КУЛЬТУРНОГО СЛОЯ ЧЕЛЯБИНСКА
В ходе исследований культурного слоя г. Челябинска XVIII-XIX вв., как и на памятниках более раннего
периода, значительную часть материала составляют фрагменты глиняной посуды. Основная часть керамики не
орнаментирована. Орнамент на остальной части глиняной посуды представлен прочерченными или волнистыми
линиями. При этом надо отметить, что орнамент в виде волны большей частью встречается на сосудах поливной
керамики, которая фиксируется в слоях второй половины XIX - начала XX в. Широкое распространение поливной
керамики в слое Челябинска связано с промышленным производством глиняной посуды. Орцрментация
волнистой линией, в данном случае, является, видимо, отражением каких-то стандартов, точнее «моды» в
оформлении посуды.
Но в данном случае хотелось бы обратить внимание на единичные находки, изображения на которых
трудно отнести к орнаменту, как элементу оформления, украшения изделия, хотя бы и несущего семантическую
нагрузку. Предварительно, по материалам г. Челябинска, можно назвать четыре подобных артефакта: два
фрагмента сосудов и два «археологически целых» сосуда.
Фрагмент венчика сосуда чашевидной формы. На внутренней стороне стенки нанесен прочерченный
косой крест.
Фрагмент стенки сосуда. На внутренней стороне - оттиск штампа: десятилучевой солярный знак в
круге. Этот знак можно интерпретировать как «колесо».
Два сосуда с прямыми, немного расширяющимися от дна стенками. Диаметр дна сосудов 18 - 20,5 см,
верхнейй части 24 - 26 см. высота стенок 8—9,5 см. Сосуды, возможно, служили формами для выпечки. На дне
обоих сосудов, с внутренней стороны, перед обжигом были довольно грубо прочерчены четырехконечные кресты
с прямыми перекладинами, вокруг перекрестий выдавлен круг - цата, или терновый венец, между концами
перекладин креста одного из сосудов четыре округлых вдавления.
Датировка фрагментов керамики - XVIII в., сосудов - не позднее середины XIX в.
Солярный знак в виде колеса был распространен широко, в том числе у славян и, в частности, на Руси
(Рыбаков Б. А., 2001,2002). Косой крест как символ бога верхнего мира также был известен у славян (Рыбаков
Б. А., 2002. С. 280-281). Прямосторонние кресты на дне сосудов носят православный характер - на это указывают
изображения цат вокруг средокрестий, а также округлые вдавления между концами перекладин - возможно
имитация шариков на волютах, характерных для некоторых видов крестов-тельников (Винокурова Э.П., 1999.
С. 337-338).
В керамических материалах из слоя XVII-XVIII вв. сельских населенных пунктов Западной Сибири
отмечено использование солярного, вписанного в круг, узора, а также косого и прямого крестов, как элементов
орнаментации сосудов (Воробьев А.А., 2002. С.393-395). Очевидно, в некоторых районах Сибири русские
переселенцы сохранили старые традиции орнаментации посуды.
Косой крест изображен на глиняной льячке из средневекового селища словен новгородских Золотое
Колено (Седов В.В., 1982. С. 65, 86 - табл. XX: 5).
Изображения солярного знака (колеса) на днищах сосудов были отмечены для единичных экземпляров
русской средневековой керамики Прикамья (Белавин А.М., 2000. С. 69; Макаров Л.Д., 2001. С. 112; Оборин
8.А., 1999. С. 293). Оттиски штампа были интерпретированы авторами как клейма.
Солярный штамп и косой крест на фрагментах керамики из слоя Челябинска вряд ли можно трактовать
как клейма. Расположение их на внутренней стороне стенок сосудов позволяет предположить, что эти
изображения скорее, выполняли роль оберегов. Эти изображения, очевидно, еще воспринимались, как «добрые»
знаки и воспроизводились на изделиях, хотя смысл их мог уже не осознаваться. Подобным образом над дверями
вешали подкову, заменившую символ богини плодородия, но с той же целью - отпугнуть злые силы. И хотя
смысл символа (подковы) воспринимался уже довольно абстрактно - «на счастье» - однако подковы над дверями
во многих деревнях висят до сих пор.
Скорее всего, таким же оберегом служили и изображения крестов на донной внутренней части сосудов.
Для того, чтобы считать их элементом формы дня выпечки они слишком грубо сделаны и не объемны, а цаты и
имеющиеся на одном изображении округлые вдавления едва видны и на каравае или куличе не могли отпечататься.
Можно предположить, что изображения этих символов были нанесены на посуду в русле той же традиции, что
и языческие знаки, но переосмысленной в более понятной христианской традиции.
Поскольку автору е приходилось сталкиваться в литературе с описаием подобной «орнаметации» русской
посуды, было бы интересо выяснить: встречались ли подобые находки при исследоваиях слоя других русских
памятиков как поздих, так и средневековых.

174
Материалы международной научной конференции
ЛИТЕРАТУРА
Рыбаков Б.А., 2002. Язычество древних славян. - Москва: «София».
Рыбаков Б.А., 2001. Язычество древней Руси. - Москва: «София».
Воробьев А.А., 2002. Об одном из вопросов изучения славянской орнаментированной керамики
азиатской части России. // Культурология и история древних и современных обществ Сибири и Дальнего Востока:
материалы XLII Региональной археолого-этнографической студенческой конференции. - Омск: Изд-во ОмГПУ.
Винокурова Э.П., 1999. Металлические литые кресты-тельники XVII в. // Культура средневековой
Москвы. XVII век. М.
Седов В. В., 1982. Восточные славяне в VTXIII вв. - М.: «Наука».
Белавин А.М., 2000. Камский торговый путь. Средневековое Предуралье в его экономических и
этнокультурных связях. - Пермь: изд-во Перм. Гос. пед. ун-та.
Макаров Л.Д., 2001. Древнерусское население Прикамья в X-XV вв. - Ижевск: Издательский дом
«Удмуртский университет».
Оборин В. А., 1999. Коми-пермяки. // Финно-угры Поволжья и Приуралья в средние века: коллективная
монография. - Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН.
Суслова С. В. (Казань)
ИЗ ЭТНИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ СИБИРСКИХ ТАТАР
(ПО МАТЕРИАЛАМ ЮВЕЛИРНЫХ УКРАШЕНИЙ)
Археолого-этнографические, искусствоведческие исследования отечественных (Г.П.Васильева, А.Ю.
Заднепровская, М.Г. Крамаровский, Е.Ю. Смирнова, С.В. Суслова, Н.С. Сычова, Г.А. Федоров-Давыдов, Л.А.
Чвырь) и зарубежных (М.Boyer, I. Lehtinen) авторов показывают, что ювелирные украшения - особая категория
этнических культур, которая в силу “нетленности” и ёмкости заключающейся в ней научной информации
представляет собой важный историко-этнографический источник, позволяющий обоснованно иллюстрировать
этапы этнической истории народа: древние и средневековые этнические процессы, ранние и поздние
этнокультурные взаимосвязи.
В фондах Тобольского государственного историко-архитектурного музея-заповедника (ТГИАМЗ)
хранится уникальная коллекция ювелирных украшений, включающая в себя большое количество драгоценных,
порою уникальных предметов, которые в разные периоды истории сопровождали костюм сибирско-татарской
знати. Судя по нашим материалами] и специальным публикациям Е. Ю. Смирновой [2], подобные украшения
были мало известны и весьма редко встречались у основной (сельской) массы сибирских татар, во всяком
случае, в этнографически обозреваемый период времени.
Тобольская коллекция представляет собой достаточно серьезный источник по культурогенезу и
этнической истории сибирских татар и татар в целом, однако она практически не введена в научный оборот.
Некоторые предметы из этой коллекции типологически и функционально связаны с ювелирными украшениями
ханского периода татарской истории и генетически восходят к ювелирному искусству Золотой Орды.
Так, в качестве сибирско-татарских, в коллекции значится любопытная пара сканых серёг. По форме
основного щитка (миндалевидные), характеру подвесок (в виде мелких монет) эти серьги идентичны
этноспецифическим казанско-татарским. По рисунку же скани (мотив многолепестковой розетки) и
особенностям инкрустации самоцветами (отсутствие характерной для казанско-татарской ювелирной традиции
розетки из самоцвета, осыпанного мелкой бирюзой) они сопоставимы с золотоордынскими изделиями.
Сопоставимы они в этом отношении и с ювелирными украшениями (бляхами), венчающими “Казанскую шапку”
- ханскую корону XV-XVI в.в. Некоторое сомнение вызывают русские монеты, прикрепленные к серьгам в
качестве подвесок. Тобольские серьги крупные, их ушко дротовое, что говорит о том, что они использовались
в качестве височных подвесок к головному убору. Подобные крупные серьги (до 15 см.) в период Казанского
ханства были известны и казанским татарам. См, например, «Портрет последней царицы Казанского ханства
Сююмбеки» неизвестного художника. (Копия XVIII века с картины XVII в.). Они крепились к головному убору
вроде сахарной головки и нередко соединялись между собой подбородочными цепочками. Так, в собраниях
А.Ф. Лихачёва в Национальном музее РТ (Казань) хранится массивное позолоченное украшение из двух крупных
миндалевидных подвесок, соединенных цепью, украшенной пятью парами сканых с зернью шариков, висящих
на отрезках цепи. Каждая подвеска состоит из сканой розетки с двумя прикрепленными листовидными
подвесками и большой миндалевидной бляхи, с боков которой прикреплено шесть листовидных подвесок, а к
низу - подвеска в виде двух сканых, с зернью, шариков. К каждой бляхе прикреплена на двух цепочках с четырьмя
листовидными подвесками подобная же миндалевидная бляха, но меньших размеров. Совершенно очевидно,
что центральные детали этого старинного шейно-височного украшения (сканые миндалевидные бляхи)
аналогичны древним тобольским серьгам и серьгам казанско-татарским. До настоящего времени достаточно
крупные миндалевидные серьги с подбородочной цепочкой, тесьмой или лентой сохранились в обрядовой одежде

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
175
} волго-уральских кряшен, известных приверженностью к сохранению в их костюме древнетюркских, кипчако¬
ногайских элементов, у которых они также крепятся к височной части головного убора сурекэ.
Интерес в связи с этими аналогиями представляет украшение, внешне напоминающее ожерелье, и
значащееся в фондах Тобольского музея как шейно-нагрудное. Оно состоит из несомкнутой цепи с восьмью
серебряными монетными подвесками с сердоликовой подвеской-бляхой в центре цепи, к которой прикреплены
три монетки меньшего достоинства. От обычного ожерелья это украшение отличают две цепочки-подвески,
прикрепленные с концов основной цепи. Края цепи с подвесками также прикреплялись к височной части
головного убора, а основная её часть украшала шею и грудь. Подобное оригинальное украшение, вероятно,
бытовало и в Казанском ханстве. Во всяком случае, его видно на рисунке с изображением знатной казанской
татарки в одеждах рубежа XVII-XVIII веков из книги Корнелия де Бруини. В тюрко-монгольском мире имеется
большой круг аналогий, позволяющих отнести это украшение к разряду рассмотренных выше шейно-височных.
Это Нырга у башкир, халхап сырга у каракалпаков, халкаб сирга у узбеков, саукелини сыргасы у казахов, сото
желбурооч у киргизов, тенечир у туркмен. Широко подобное украшение было распространено у ногайцев и у
монгол. Известно оно и крымским татар. Из накосных украшений отметим два круга предметов, связанных
происхождением с различными этническими традициями. Накосники цолбу, чулпы в виде сканых блях,
вплетающихся в косы женщины, были известны всем этнотерриториальным группам волго-уральских татар
(кроме кряшен) и большинству тюркских этносов Евразии - башкирам, узбекам, казахам, киргизам и др., но
сканые лопастной формы преобладали у волго-уральских, преимущественно казанских татар. Серебряные
накосники (куполки-юрточки) - фрагменты девичьего украшения чечбау, чапук - имели широкое
распространение у кочевых в прошлом народов Средней Азии и Казахстана (узбеков, таджиков, киргизов), а
также у ногайцев, астраханских татар - карагашей.
Из нагрудных украшений интересны амулеты, издревле характерные для тюркских и монгольских
этносов Евразии. Они состоят из одного-двух шарнирно соединенных циллиндриков и подвесных блях. Их
носили на груди, на цепочке. В тобольской коллекции имеются весьма ранние (инв. 6836/349) экземпляры,
аналоги которым находим в золотоордынских кладах и в материалах археологических раскопок средневековых
тюрко-кочевнических памятников.
Уникальным экспонатом коллекции является женское шейное украшение айчык. Оно представляет
обой металлическую лунницеобразную пластину. Поверхность пластины сплошь покрыта чеканкой всех трёх
разновидностей, известных в татарском ювелирном искусстве (пуансонная, плоскорельефная и
высокорельефная). Рисунок чеканного орнамента - цветочно-растительный. Мотивы идентичны
золотоордынским, казанско-татарским.
Судя по материалам Российского Этнографического музея, Астраханского историко-архитектурного
музея-заповедника у казанских и астраханских татар в прошлом, вероятно, в близком к ханскому окружению
сословии, бытовали драгоценные ювелирные аналоги сибирской лунннице. Очевидно, этот круг нагрудных
драгоценностей восходит (или даже принадлежал) к элитным украшениям знати постзолотобрдынских татарских
ханств (Казанского, Сибирского, Астраханского), имеющих много общего и в дворцовой архитектуре, и в стиле
придворного костюма. Поздними этнографическими параллелями являются широко распространенные у волго¬
уральских татар и кряшен матерчатые лунницы тамакса, ушитые двумя-тремя рядами монет, низками кораллов
ч снабжённые амулетом в виде раковины-каури.
В целом, рассмотренные нами материалы позволяют назвать сибирско-татарскую коллекцию
чрезвычайно эклектичной, в которой отражена смесь самых различных, преимущественно тюрко-монгольских
наслоений, проявившихся в технико-технологических приемах изготовления украшений, их конструкциях,
формах, в функциональном назначении и способах ношения.
Достаточно ярко вырисовываются древние и средневековые этнокультурные связи сибирских татар
с теми народами Евразии, в этногенезе и культуре которых очевиден кипчако-ногайский компонент. В
Среднеазиатско-Казахстанском регионе - это казахи, киргизы, каракалпаки, дештикипчакские узбеки, в Волго-
Уральском - татары и башкиры, на Нижней Волге и на Кавказе - астраханские татары, ногайцы, а также
отчасти крымские татары (имеется в виду их степная подгруппа). Все эти народы имеют не одну общую страницу
в их этногенезе и этнической истории, в том числе и страницу, связанную с эпохой Золотой Орды, искусство
которой, в частности, в области торевтики, по утверждению известных исследователей (Г.А. Федорова-
Давыдова, М.Г. Крамаровского) связано кроме прочего и с центрально-азиатскими его формами. Этим, вероятно,
в значительной степени, объясняются выявленные в результате анализа монгольские аналогии.
Как показал анализ источника, тесные этнокультурные связи сибирских и казанских татар
наблюдаются в позднезолотоордынский или “ханский” период (середина XV - XVI вв.) йх истории. И это не
случайно. После распада Золотой Орды, как известно, кочевая стихия захлестнула ее некогда мощную и яркую
городскую культуру. И только в оседлых районах - в Крыму (Крымское ханство), в Среднем Поволжье (Казанское
чанство) её наследие было воспринято, продолжало жить и развиваться, постоянно обогащаясь и подпитываясь
традициями местного финно-угорского и славяно-русского населения.
В сибирско-татарской коллекции среди рассмотренных здесь украшений имеется круг предметов
(главным образом амулеты), этнографические аналоги-копии которых имеются у народов Средней Азии и
Казахстана. Очевидно, там они и были изготовлены, а попали в обиход сибиррко-татарской знати с
многократными волнами переселений и при посреднической торговой деятельности, так называемых бухарцев
хорошо известного и значительного этнического компонента в составе сибирских татар.
Известно, что культурное наследие современных этносов или их структурных подразделений

176
Материалы международной научной конференции
представляет собой синтез, а порою и конгломерат культурных традиций давно ушедших с исторической сцены
этнических образований. Это в полной мере относится и к культурному наследию сибирских татар, что ярко
отразилось на материалах уникальной коллекции из фондов ТГИАМЗ.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Этнографические экспедиции автора (сбор устной информации и документальных видеоматериалов)
в местах компактного проживания сибирских татар в уездах бывших Российских губерний: Тобольская
(Тюменский - 1990, Тобольский - 1992, Тарский - 1994); Томская (д.д. Эушта, Тахтамышево, Черноречье,
Барабинка - 1997).
Изучение и атрибуция ювелирных украшений сибирских татар, хранящихся в фондах музеев
Российской федерации: Тобольский государственный историко-архигекрурный музей-заповедник (Тобольск-
1994); Тевризский историко-краеведческий музей (Омская обл. - 1994); Болыиереченский краеведческий музей
(Омская обл. - 1994); Томский государственный объединенный историко-архитектурный музей (Томск -1995);
Этнографический музей Томского государственного университета (Томск - 1995) и др.
2.	Смирнова Е.Ю. Женские украшения сибирских татар конца XIX - первой трети XX века //
Материальная культура народов России. Культура народов России. Том 1. Новосибирск: Наука,1995, с. 216-
229.
Федорова Н.В, Алексашенко Н. А., Ражее Д.И., Брусницина А.Г. (Екатеринбург)
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ЭПОХИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ЗЕЛЕНЫЙ ЯР
НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ
Субарктическая зона Сибири вообще и Западной Сибири в частности исследована недостаточно. Этот
общеизвестный факт, к сожалению, сильно сказывается на степени фундированности научных построений -
будь то этногенез коренных народов Севера, происхождение отдельных видов традиционной экономики или
любые другие. Источниковая база заставляет историков, археологов, этнографов базировать свои выводы на
крайне немногочисленных письменных источниках и ретроспективных цепочках. Средневековый могильник,
обнаруженный нами в 1997 году в 40 км к югу от г. Салехарда, вполне закономерно пробудил надежды хоть в
какой-то степени заполнить лакуны познания этой эпохи.
Но могильник Зеленый Яр интересен еще и следующим:
1.	Это первый обнаруженный и стационарно раскопанный некрополь ранее 18 в. на территории Нижнего
Приобья.
2.	Памятник у поселка Зеленый Яр представляет собой не только могильник, но комплекс прямо и косвенно
взаимосвязанных археологических явлений: остатки металлообрабатывающего действия, собственно некрополь
и остатки, связанные с поминальными ритуалами.
3.	Для него характерна необычно хорошая сохранность погребальных конструкций цз дерева и бересты,
одежд из меха и кожи. Кроме того, в пяти погребениях были обнаружены относительно полные
мумифицированные останки людей.
Именно поэтому мы решились обнародовать предварительные результаты исследований могильника
Зеленый Яр. К настоящему времени на могильнике вскрыты 35 погребения; две постройки, возможно, связанные
с металлобработкой; а также артефакты и объекты поминального комплекса. К сожалению, нам пришлось
закончить стационарные исследования на могильнике раньше, чем мы собирались, т.к. повышенное внимание
к нашим раскопкам со стороны прессы, вызванное находками мумифицированных объектов, спровоцировало
неадекватную реакцию местного населения, относящегося к этнической группе северных ханты. Во избежание
нарастания конфликта мы вынуждены были закончить полевые исследования на могильнике в 2002 г.
Комплекс, связанный с металлобработкой представляет собой остатки сгоревшей постройки
прямоугольной формы, в центральной части которой располагался развал стенок глинобитной печи и большого
количества крупных камней, иногда со следами огня. В культурном слое, связанном с этим комплексом,
обнаружено большое количество керамики и^обломков тиглей, датированных 6-7 вв. н.э. Там же было найдено
несколько фрагментов шлаков, слиток белого металла. Вторая постройка расположена недалеко от первой и,
скорее всего, представляет собой жилую конструкцию.
Собственно некрополь, по-видимому, состоит из двух разновременных частей - могильников 7-10 вв. и
12-13 вв. н.э. К настоящему времени вскрыто 35 погребений, 14 из них могут быть отнесены к более раннему
могильнику, остальные - к позднему. Все могилы грунтовые, совершены в неглубоких (от 20 до 60 см от древней
поверхности) узких ямах. Следов каких-либо надмогильных сооружений не обнаружено. Прослежены
внутримогильные конструкции трех типов. Самый простой - берестяное покрытие и выстилка из бересты по
дну. Второй - более сложный - состоит из деревянных конструкций, которыми обставлены или укреплены
стенки могил, тех же выстилок из бересты внутри погребения, перекрытия из плах или жердей, положенных
продольно на земляную засыпку могильной ямы. Наконец, третий'тип внутримогильных конструкций
представляет собой долбленные саркофаги в форме лодки, но закрытые со всех сторон или берестяной чехол,
сшитый в форме лодки. Эти конструкции перекрывались так же плахами или жердями, положенными на засыпку

177
Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
ямы. Большинство погребений одиночные, по предварительным данным антропологических обследований
принадлежат лицам мужского пола и детям до 7 лет. Зафиксированы две могилы с групповыми (два и три
костяка) захоронениями. Во всех могилах, в которых это удалось проследить, за одним исключением (п. 15,
детское) захороненные лежали в позе «вытянуто на спине», руки положены вдоль туловища или сложены на
костях таза, иногда правая рука положена под таз, ногами к реке (или воде). Однажды было обнаружено
перезахоронение головы, предположительно, из разрушенного погребения. Судя по ширине могильных ям,
взрослые укладывались в могилу предварительно связанными, следы такой перевязки кожаными ремешками
были зафиксированы в нескольких погребениях. Наиболее интересны погребения 15,23,24,25 и 27, в которых
сохранились мумифицированные тела детей от 1 до 2 лет, девочки 7 лет и мужчины 35 - 45 лет и меховые
одежды. При относительной бедности металлического инвентаря, бросаются в глаза многочисленные фрагменты
медных котлов, которые использовали в качестве накладок на лицо, голени и стопы погребенных. Были
зафиксированы некоторые интересные детали погребального обряда, например: кроме связывания тела
покойного, применялось неоднократно зафиксированное обвязывание саркофага прутьями. Стопам погребенных
стремились придать особое вытянутое («балетное») положение, для чего, по-видимому, подрезали сухожилия.
Несколько раз зафиксировано употребление конусов, свернутых из стенок котлов - их ставили под стопами
захороненных. В детских могилах погребенный иногда накрывался шкуркой пушного зверя (соболя или куницы),
снятой чулком.
Большинство погребений взрослых мужчин разрушено. Причем это действие производилось не с целью
грабежа могильного инвентаря, но с целью нарушения целостности верхней половины тела захороненного и
его головы, так как артефакты и их обломки, а также фрагменты черепов и костей погребенных часто
обнаруживались в засыпи грабительского вкопа. Полностью сохранились только четыре погребения,
принадлежащие мужчинам 35-40 лет, причем три из них (1, 10 и 11) относятся к раннему некрополю, и лишь
одно - п. 27 - к позднему. Необходимо отметить, что в погребении 11 была найдена антропоморфная бронзовая
фигурка с изображением кузнечного молотка и клещей у пояса, а п. 27 совершено прямо на месте постройки с
металлообрабатывающим комплексом.
Абсолютную дату пока имеет лишь погребение 27 - 1282 г.н.э. по дендрохронологическому методу
(определение проф. С.Г.Шиятова, Институт экологии растений и животных УрО РАН), остальные датируются
по аналогиям. Так, дата ранней группы погребений устанавливается по щиткам шумящих подвесок
омоватовского типа, железному ножу-скрамасаксу 8-9 вв. н.э. Поздняя часть некрополя может быть датирована
многочисленными фрагментами медных котлов, которые в массе распространились на севере Западной Сибири
мосле 12 в. н.э. и височным подвескам с калачевидным щитком 12-14 вв.
Поминальный комплекс представляет собой обильно насыщенный органикой, золой, угольками,
фрагментами дерева культурный слой, распространенный как в межмогильном пространстве, так и - в основном
- к югу от некрополя на залесенной части террасы. Кроме того, в составе комплекса зафиксированы дары-
приношения, состоящие из сосуда, керамического или металлического, поставленного вверх дном и бронзовых
пли серебряных украшений, положенных около него. Самый ранний набор представлен керамическим сосудом
и серебряным поясным набором 6 в. н.э. В составе остальных - прикамские и булгарские украшения, бронзовая
чаша, серебряное блюдце, керамические сосуды.
Естественно, исследования такого сложного и многообразного по характеру своих остатков
археологического комплекса потребует долгого и комплексного исследования. Так, еще не завершены
антропологические, медико-генетические и другие исследования. Продолжается работа по изучению
мумифицированных останков и самих причин мумификации в условиях некрополя, а также реставрация и
исследование меховых одежд из погребений. Один из мумифицированных объектов готовится к экспозиции в
Музейно-выставочном комплексе Ямало-Ненецкого автономного округа им. И.С.Шемановского.
Хан Н.А. (Москва)
ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ЛОКУСЫ ПЕРМИ В ПЕРИОД СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
Проблема пространственной локализации земель-стран письменных источников всегда находилась в
поле зрения отечественной историографии.
Можно в качестве примера привести длительную дискуссию вокруг локализации страну Вису арабо-
персоязыных авторов !Х - ХШ вв., которая иногда отождествляется с весью, в то время как начиная с
\4.В.Галицкого (1941, с.53), основанного правда, на сообщениях Ауфи историографическая традиция постепенно
стала соотносить страну Вису с верхней Камой.
Традиция локализации стран как показывает изучение историографии, свидетельствует о том, что
подобная процедура основывается на соотнесении по принципу бинарной оппозиции стран: Артания - Вису;
Пермь - Биармия; Югра - Самоядь. Подобная процедура как правило предполагает локализацию первой (одной)
страны, а затем - второй или приведение к тождеству понятий, находящихся в разных письменных традициях
ч которым относится позиция Бирамия (Bjamaland)- Пермь.
Нарративные источники показывают, что топоним “Пермь”, впервые приведенный В.Н.Татищевым в
Степенной книге” 967 г. упоминается только в русских источниках. Слово “пермь” имеет прибалтийско-финское
происхождение, означающее как “земля за рубежом”, “окраина”, а также “бродячих торговцев” (Мельникова
Ь.А., 1986, с.200; Савельева Э.А, 1999, с.299-301), тогда как Bjarnaland, практически только в

178
Материалы международной научной конференции
древнескандинавской литературе (Джаксон Т.Н., 2001, с. 146). Страна Вису представлена только в арабо¬
персидской литературе Х-ХШ-вв.
Высокую оценку в историографии получила деятельность первого пермского историка А.А. Дмитриева
(Оборин В.А., 1990, с.12-13), который сравнивая известие Софийской 1 летописи под 1396 г. (ПСРЛ. Т.6. В.1,
стб.512-514) и сведения из Жития Стефана Пермского локализовал Пермь Великую (Чусовую) в пределах от
озера Чусовое в районе Чердыни, до впадения р.Чусовой - на юге (Дмитриев А.А., 1892, с.65, 66-67).
Р.Чусовая, согласно пермским историкам и ижевским археологам всегда являлась транзитной
магистралью, связывающую Каму с Зауралье. Благодаря ей осуществлялись согласно новым разработкам
A.	М.Белавина не только торговые, но и этнические влияния по обе стороны Большого Урала (Белавин А.М.,
2000, с.162-179).
Сведения Ибн Фадлана позволяют говорить, о Вису как о промежуточной стране на пути в страну
Йюра Локализация Йюры - летописной Югры, куда “старые мужи”, согласно Повести Временных лет, совершали
походы за данью на “Югру и Самоядь”, находящаяся в Приобье в литературе не оспаривается (Фёдорова Н.В.,
2002, с.94-95). На основе сочинения придворного врача Сельджукидов ал-Марвази - автор конца XI - начала
XII вв., сообщавшего о “Черней земле”, восходящее к ал-Гарнати о “Черном море”, Б.Н.Заходер, рассмотрев
топонимию устья Сев.Двины (Морж-гора, Усть-морж) убедительно указал где добывали моржей, кость которого
шла на изготовление рукоятей кинжалов, - булгарские купцы достигали Беломорья именно в этом месте (Заходер
Б.Н., 1967, с.92), поэтому легендарные йаджудж и маджудж ибн Фадлана можно локализовать на побережье
Сев.Ледовитого океана между устьями Сев.Двины и Оби (Путешествие Абу Хамида..., с.20).
Как путь из Булгара к Сев .ледовитому океану следует рассматривать границу между Европой и Азией
намеченную В.Н.Татищевым (1950, с.50-51), когда купцы могли добираться к океану по Каме через Вишеру,
Вогулию и Печору. Именно Печора была источником семги. Поэтому присутствие пермских вещей в большом
Архангельском кладе первой четверти XII в. свидетельствует о присутствии пермян на беломорском побережье
(Носов Е.Н., Овсянников О.В., 1997,, с.148-155).
Проблема относительной локализации стран-земель, расположенных на Северо-Востоке Европы уже
находила вполне приемлемые решения, например, А.П.Смирновым, в то же время, как обращает внимание
Н.А.Макаров (1997, с.21) границы территорий Заволочье, Пермь, Югра остаются неопределенны.
В свое время А.Н.Насонов (1951, с.112) рассматривая проблему локализации Перми новгородской
остановился на верхнем Повычегодье и Верхней Выми, в настоящее время в региональной историографии
практически не оспариваемой, с тем лишь замечанием, что территория Повычегодья поименована Пермью
Вычегодской. При этом получило достаточно четкое разделение ростовских и новгородских владений XII в. на
Сев. Двине (Макаров Н. А., 1997, с.21 -22). Наука располагает пространственной атрибуцией Перми Вычегодской,
Перми Великой (глаголеемой Чусовой) (Савельева Э.А., 1996, с. 18-20; Голдина Р.Д., 1998, с. 114; Белавин А.М.,
2000, с. 142). Таким образом, оборот источника - Жития Стефана Пермского - “Вкруг, да около Перми” (Низов
B.	В., 1996, с.191-196), четко обозначает границы Перми середины - конца XIV в.
Новгородско-княжеские докончания, типичный образец которых сложился уже к 1264 г., что установлено
Академиком РАН В. Л.Яниным (1991, с. 145), в плане географической клаузулы содержат уникальное отступление,
когда в числе податных территорий Новгорода, наряду с топонимом - К(Г)голопермь - перечисляются Заволочье,
Пермь, Печера, Югра. Новгоодские волости - “Заволочье, Тре, Пермь, Печера, Югра” стандартно присутствуют
в договорах Новгорода с князьями начиная с 1264 г. и заканчивая договором Новгорода с королем польским и
великим князем литовским Казимиром 1У (ГВНП, с.132, . 77) от 1471 г. Перечисленные волости В.Л.Янин
отнес к территориям внешенего пояся, “находящиеся под исключительным суверенитетом боярского
Новгорода”(Янин В.Л., 2001, с.83).
В специальной монографии Академик Б.А.Рыбаков, посвященную изучению карт Московского
государства XV - XVII вв., на основании изучения трех общерусских списков конца XIV в. “А се имена тем
землям и царствамъ, еже попленилъ Темир-Аксакъ”; “А се имена живущим около Перми землям и странам и
местом иноязычным”; “А се имена градом русским дальним и ближним” убедительно в частности показал, что
средняя Вятка, населенная вятчанами, входила в состав русских земель (Рыбаков Б.А., 1974, с.9, схема 1), а
чепецкое и камское (в том числе и верхнее), поречье населяло финно-угорское население, локализация которого,
произведенного путем наложения гидрографии источника на современную карту не* оставляет сомнений в
четкости границ Пермской земли конца XIV в. Проанализированный исследователем “этнографический” список,
составлялся при жизни Стефана Пермского или при его участии, пишет Б.А.Рыбаков (1974, с. 12).
Коми-край в XIV в. принадлежал к Москве, справедливо считает А.Л.Хорошкевич (1963, с!51). Изучение
материалов Лопаревского клада 1890 г. Вятской губернии и политико-географическая ситуация, связанная с
переходом “пермских мест устюгских” к Москве в марте 1364 г., (ХанН.А., 2002, с. 161-162) на основе одного
из четырех уникальных сообщений, согласно Б.Н.Флори, Вычегодско(Коми)-Вымской летописи под 6872 г.,
позволяют четко выделить в таком сложном историко-географическом анклаве, как Пермь, три составляющие,
известные нам по соответствующим источникам: “Пермь .Великая” (глаголемая Чусовая), “Пермь вычегодская”
и “пермские месты устюгские”.
Южная и восточная границы последних четко ограничиваются древнерусскими памятниками
средневятского поречья и родановской АК верхокамья. Пермь Вычегодская, очерченная Э.А.Савельевой, в
границах Вишеры, Пинеги, Удоры, верхн.Выми и Сысолы, представлена археологическим культурами Вычегды
и верхней Выми, служившие основой коми-зырянского протоэтноса (Савельева Э.А., 1999, с.299-301).
Родановская АК, изученная Р.Д.Голдиной и В.А.Кананиным (1989, с.3-12), являются основой коми-пермяцкого

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
179
протоэтноса.
Поскольку “новгородские волости обладали статусом особо защищавшим их от любых форм
вмешательства со стороны аппарата княжеского управления” (Янин В.Л., 1995, с. 155), поэтому требование
“закамского серебра” Иваном Калитой в конфликте 1332- 1334 г. вызвало решительный отпор со стороны
новгородцев, отразившийся в новгородском летописании (Приселков М.Д., 1996, с. 36-37). В этой связи можно
с достаточной долей осторожности высказать предположение о требовании великим князем даней, которые
собирались в пределах новгородской податной территории, входящей в число владений внешнего пояса
докончаний. Поэтому нападение новгородцев на Солдор (Сольвычегодск) в 1385 г (Документы по истории
коми, 1958, с.260), является, на наш взгляд, проявлением политической ностальгии и до начала Двинской войны
было не далеко.
С.Герберштейн - западный дипломат первой половины XVI в., пользовавшийся материалами Русского
дорожника и опросными данными, позволяют локализовать Пермь Великую лишь приблизительно от р.Чусовой
до Чердыни:(1988, с. 162-163). Это хронологически последний источник, сведениями которого хотелось бы
воспользоваться.
Таким образом русская Пермь - большой и многообразный историко-географический анклав,
располагался к юго-востоку от Устюга в границах Камско-Вятского междуречья, включая в себя Повычегодье,
Полузье, а также Вятско-Камское междуречье. Это территория к северу от 57-й параллели, совпадающая на
карте региона с левым притоком Вятки р.Кильмезь, отождествляемая до начла XV в.с Пермью письменной
традиции.
ЛИТЕРАТУРА
Белавин А.М. 2000. Камский торговый путь. Средневековое Предуралье в его этнических и
этнокультурных связях. Пермь. 2000. Изд-во Перм.гос.пед ин-та.200 с.
Герберштейн С. 1988. Записки о Московии. М.: МГУ. 430 с.
Голдина Р.Д. 1998. Основные итоги изучения древней истрии коми-пермяцкого народа (по
археологическим данным) // Исследования по археологии и истории Урала. Пермь. С.95-119.
Голдина Р.Д., Кананин В.А. 1989. Средневековые памятники верховьев Камы. Свердловск: Изд-во
Уральского ун-та. 215 с.
Джаксон Т.Н. 2001. AUSTRIGORDUM. Лревнерусские топонимы в древнескандинавских источниках.
М.: Языки славянской культуры. 208 с.
Дмитриев А.А. 1892.0 границах древней Перми Великой // Тр.Пермской уч.архивной комиссии. Вып. 1.
С.63-72.
Документы по истории коми. 1958. // Историко-филологический сборник. Сыктывкар. Вып.4. С. 257-
270.
Заходер Б.Н. 1967. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т.2'. Булгары, мадьяры, народы
Севера, печенеги, русы, славяне. М.: Наука.212 с.
Макаров Н.А. 1997. Колонизация северных окраин Древней Руси в Х1-ХШ вв. По материалам
археологических памятников на волоках Белозерья и Поонежья. М.: Серпантин. 386 с.
Мельникова Е.А. 1986. Древнескандинавские географические сочинения. М.; Л.: Наука. 1986. 230 с.
Насонов А.Н. 1951 “Русская земля” и образование территории Древнерусского государства. М.: Изд-во
АН СССР. 261 с.
Низов В.В., 1996. Епифаний Премудрый о Пермской земле // Христианизация коми края и её роль в
развитии государственности и культуры. (Сб.статей в 2-х томах).Т.1. Сыктывкар. С. 190-198.
Носов Е.Н., Овсянников О.В., 1997. Архангельский клад 1989 г. // Славяне и финно-угры: Археология,
история, культура. СПб. С. 146-157.
Оборин В.А. 1990. Заселение и освоение Урала в конце Х1-ХУП века. Иркутск: Изд-во Иркутского ун¬
та. 168 с.
Приселков М.Д., 1996. История русского летописания. СПб.
Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати, 1971. - Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и
Центральную Европу (1131-1153 гг) / Публ. О.Г.Болылакова, А.Л.Монгайта. М.: Наука ГРВЛ. 135 с.
Савельева Э.А. 1996. Европейский Северо-восток накануне христианизации // Христианизация Коми-
края и её роль в развитии государственности и культуры. (Сб.статей в 2-х томах). Т.1. Сыктывкар. С. 16-27.
Савельева Э.А. 1999. Пермь Вычегодскач // Финно-угры Поволжья и Приуралья в средние века. Ижевск:
УИИЯЛ УрО РАН. 1999. С.299-345.
Талицкий М.В. 1941. К этногенезу коми // КСИИМК. Т.9. С.47-54*
Татищев В.Н. 1950. Избранные труды по географии России. М.: Госиздат.географич.литературы. 248
с-
Фёдорова Н.В. 2002. Западная Сибирь и мир средневековых цивилизаций: история взаимодействий на
торговых путях // Археология, этнография и антропология. 4(12). - С.91-101.
Хан Н.А. 2002. Лопаревский клад золотоордынских монет и денежных слитков XIV в. // РА. 1. С Л 55-
162.
Хорошкевич А.Л. 1963. Торговля Великого Новгорода в XIV -ХУ вв. М.: Наука. 365 с.
Янин В.Л., 1995. Из истории новгородско-московских отношений в ХУ в.// ОИ. 3. С.150-157.

180
Материалы международной научной конференции
Янин В.Л., 1991. Новгородские акты ХП-ХУ вв. Хронологический комментарий. М.: Наука. 384 с.
Янин В.Л. 2001. У истоков новгородской государственности. Вел. Новгород: Новгородский гос. ун-т
им. Ярослава Мудрого. 151 с
Чагин Г.Н. (Пермь)
ТАМГИ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ КОМИ-ПЕРМЯКОВ
На заседании этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии
при Московском университете в 1869 г. П.А.Вологдин отметил: “Знаками, вырубленными на деревьях,
неграмотный пермяк изстари обозначал пределы назначенного в лесу угодья, свои борти и чурки (ульи), деревья,
нужные для хозяйства, и прочее. Те же знаки, начертанные вместо подписи и печати, можно встретить на
расписках и документах”[1]. П.А.Вологдин составил карту бассейна р.Иньва и тамгами обозначил территорию
6 “очень старых древних родов”[2]. К сожалению, эта карта не сохранилась.
При помощи тамг В.А.Оборин реконструировал родовые отношения коми-пермяков на этапе их
разложения. Он выделил 7 групп тамг среди тех, которые были обнаружены на 32 предметах городища Анюшкар,
и посчитал их за знаки родов, представители которых здесь жили. Причем в каждой типологической группе он
увидел еще по 8 вариантов тамг, которые принадлежали семьям родов[3].
Коми-пермяки пользовались тамгами еще в 1960-е гг. В частности, тамги вырезали на жердях изгороди
полей с целью обозначения принадлежности того или иного ее участка конкретному жителю деревни. Жители
многих деревень могли даже реконструировать достаточно архаичные формы знаков.
У коми-пермяков, как и у других народов, самыми древними являлись родовые тамги. С разложением
рода более значимыми становились семейные знаки. Были ли тамги изобразительной формой родового предка-
тотема, судить невозможно из-за отсутствия каких-либо убедительных данных.
Процесс сужения функций родовых знаков и расширения применения семейных знаков был вызван
распадом родовой и ростом семейной собственности. К сожалению, определить временные рамки этого процесса
у коми-пермяков по тамгам не представляется возможным, но некоторые его черты в виде пережитков
наблюдались еще перед коллективизацией. Так, в Гайнском районе однотипные знаки ставились на охотничьи
ловушки, принадлежавшие одной артели охотников.
О семейных тамгах, имеющих общую, естественно, родовую основу имеются более убедительные
примеры. В 25 деревнях Юсьвинского района удалось зафиксировать в 1960-е гг. 87 семейных тамг, называвшихся
юсъ или юсъ лапка (слово юсъ в коми-пермяцком языке означает лебедь). Причем в каждой деревне тамги
имели свою основу, очевидно, идущую от родового знака. Естественно, эти тамги принадлежали родственным
семьям, так как при общей основе они различались только некоторыми деталями. Как сообщали старожилы,
наследник отцовского дома, а им чаще становился младший сын, сохранял отцовскую тамгу в прежнем виде, а
отделившиеся сыновья частично ее видоизменяли.
В 1920-е гг. коми-пермяки старались максимально сохранить и такие черты, свойственные традиции
наследования тамг. Мужчина, принятый в дом жены, пользовался тамгой ее отца. На него распространялось
право пользоваться тамгой и в том случае, если он оставлял дом свекра и заводил свое хозяйство. По наблюдению
В.Н.Белицер, женщины имели свои тамги, но, в отличие от мужчин, они не передавали их по наследству[4],
поскольку они символизировали не общее семейное хозяйство, а конкретное занятие женщин. В основном,
женщины ставили их на гончарную посуду.
Особые тамги использовались для обозначения семейного положения. Так, в д.Кыласово Юсьвинского
района 58-летний глава семьи рассказывал в 1965 г., что его тамга имела форму круга с отходящей вниз линией,
заканчивающейся на конце утолщением. По мере рождения детей к кружку добавлялись новые линии-длинные
и короткие. Линия, символизирующая рождение сына, обязательно заканчивалась утолщейием. Каждый сын,
родивший из родительского дома жить на сторону, получал свою тамгу в виде кружочка только с его линией.
Описываемый вид тамги оказался очень схожим с рисунком литейной формы, найденной на городище
Анюшкар XII-XIV вв., расположенном невдалеке от д.Кыласово. Именно здесь была получена информация о
тамге, отражающей семейное положение. Если заглянуть в содержание рисунка формы, следуя тому же методу,
какой изложен в устной информации, то становится очевидным, что ее владелец имел двух сыновей (две линии
заканчивались утолщением), одну дочь (одна линия без утолщения), четырех внуков (такое количество коротких
черт, расположенных параллельно кругу), одного правнука (маленький кружок поставлен под черточками,
символизирующими внуков).
Наличие семейного знака на литейной форме из городища Анюшкар чрезвычайно интересно. Формой,
возможно, пользовались в металлургическом центре, принадлежавшем главе рода или большой патриархальной
семьи. Сам рисунок, а он полностью соответствует литейной форме, указывал не только на принадлежность
отлитых предметов, но и на взаимоотношения его владельца с людьми, которые жили в его окружении, возможно
еще и его рода, и пользовались отлитыми предметами. Широко применялись тамги для указания имущественного
положения людей. Шэтом случае, как правило, их начертание не связывалось с отцовскими тамгами.
Много интересного открывается в сопоставлении изобразительных форм тамг, их названий и мест
бытования. На основе материала, полученного в 1960-е гг., тамги коми-пермяков по предложенным показателям

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
181
можно разделить на три группы: 1) тамги, запечатлевшие человека, животных, птиц, растения, 2) тамги,
символизирующие бытовые предметы и солярные знаки, 3) тамги, формы которых часто не соотносятся с
реальными предметами, и к тому же они без названий.
Наиболее распространенными названиями тамг первой группы являются следующие: в Кудымкарском
районе - кань (кошачья) лапка, ошпелъ (медвежье ухо), ипъка (женщина); в Юсьвинском районе - юсъ (лебедь),
кай (птица), кон (нога), дзодзог кок (лапка гуся), коин кок (лапка волка); в Кочевском районе - ком (заяц), пелъ
(ухо), змея; в Косинском районе - варыги (коршун), шкурка горностая; в Гайнском районе - кай (птица), поз
(гнездо), птенец, листок. Из названий второй фуппы чаще встречались следующие: в Кудымкарском районе -
пиня пинъ (зуб бороны), шор (ручей); в Юсьвинском районе - ректан (орудие для ткачества), гыр (ступа),
челнок, кузница; в Кочевском районе - куран (грабли), капкан, кляпцы (орудия охоты); в Косинском районе -
пыж (лодка), нюр (болото), шонди (солнце), стрела; в Гайнском районе - ю (река), стрела ядовитая, солнце,
пук.
Коми-пермяки еще в недавнем прошлом знали тамги, которые играли заметную роль в их верованиях.
Рассказывая о тамгах, пожилые люди в деревнях Белюково, Петрунино Юсьвинского района, д.Чажегово
Гайнского района приводили такие примеры. Семейный знак вырезался на доме, чтобы в нем счастливо жилось
людям, а также на ружье, чтобы охота стала удачной, и на лодке, ручке сака, чтобы рыба лучше ловилась.
Верили, что знак, поставленный на лодке, спасет от напастей кульпияна- водяного, а костер, если в него положить
кряжи с тамгами, защитит охотничье становье от вредных духов.
Старожилы с. Архангельское, деревень Савино и Сивашор Юсьвинского района помнили, что в прошлом
семейные знаки ставились на крестах для ограждения могилы от нечистой силы и предотвращения вылета
души умершего из могилы. В гроб клали инструменты, например, кодочик с деревянной ручкой, используемый
для плетения берестяных изделий, а также чашки и ложки с семейными знаками, чтобы они “помогали душе
благополучно жить на том свете”.
Соблюдались и такие обычаи, связанные с верованиями. Старались нанести семейные знаки на домашних
животных для предохранения их от болезней. Чтобы больной человек скорей поправился и не заразил других,
его кормили из чдшки, отмеченной семейным знаком (д.Гаинцово Кочевского района). Девушка, полюбившая
парня, рисовала углем знак его семьи на своих предметах, используемых при обработке льна, конопли и прядении.
Затем загадывала желание, чтобы любимый приснился. После исполнения желания знак убирала. Был и такой
обычай: парень вырезал на дощечке тамгу отца любимой девушки и клал ее под подушку. Увидав девушку во
сне, он тут же посылал к ней сватов (д.Быково Юсьвинского района).
Интересны представления о знаках как о заместителях богов и духов. Жители Кочевского района
изображали знак на межевом столбе и называли его богом земли. Вырезанный знак на ловушках охотники
называли богом зверей.
Как известно, у коми-пермков бытовали разнообразные и очень яркие анимистические представления о
духах, связанных с лесом и полями. Чтобы невидимые существа не принесли людям неприятности, их необходимо
было умилостивить жертвой и знаком, соответствующим их виду. Лешего, хозяина леса, изображали
человекообразным на земле возле грибного места, дров или около покоса. К руке часто прикладывали сено,
щепку, гриб, ягоду (д.Пахомово Юсьвинского района). Полевики - духи полей - находились в подчинении бога
земли. Их обычно изображали в виде идущей фигуры, образованной ломаной линией.
Коми-пермяки возводили в ранг сакрального значения знаки, напоминающие животных и рыб. Так, в
Гайнском районе осенью на земле, а зимой на снегу возле входа в лесную избушку рисовали белку, чтобы
нечистая сила не разогнала дичь. Для избежания встречи с медведем на деревьях оставляли зарубки, которые
назывались ош (медведь). Перед рыбалкой на бересте вырезали челюсть щуки. Верили, что в этом случае рыбалка
станет удачной, так как щука издавна считалась священной. Охранительную функцию выполнял знак,
называемый в Юсьвинском районерукаматери. Чтобы ребенок не болел и вырос послушным, этот знак наносили
на деревянные игрушки.
Жители д.Заречный Пешнигорт Кудымкарского района, когда уходили из дома, оставляли знаки на стенах,
дверях, воротах, так как с ними они олицетворяли присутствие защитительной силы. В этом случае люди не
испытывали какой-либо страх.
Описание сакрального значения знаков содержится в воспоминаниях Е.И.Кудымова, жителя д.Яшкино
Юсьвинского района, записанных в 1964 г.: “Пятно-то бог нам дал, чтобы наши вещи, наша земля не были
гронуты нечистой силой. Около столба у входа на наш покос отец на землю знак наносил, хранителем его
называл. Говорил, что от этого трава вырастет хорошая, ее не выкосит чужой человек. А если кто-либо наступит
на знак, обязательно заболеет”. Вместе с воспоминаниями исследователи зафиксировали и сам знак, который
дочитался в д.Яшкино.
По мнению многих исследователей, тамги - знаки родовой и семейной собственности - служили одним
>!3 источников геометрического орнамента коми-пермяков. Прямые указания на использование тамг хорошо
показала Л.С.Грибова [5]. Необходимость в использовании тамг в качестве орнамента исходила, очевидно, из
стремления иметь оберег на одежде.
Тамги коми-пермяков чрезвычайно интересны для науки еще и тем, что при помощи их передавалась и
закреплялась разнообразная информация. Этот вопрос заслуживает особого изучения, поскольку коми-пермяки
не имели в прошлом письменности на родном языке.

182
Материалы международной научной конференции
ЛИТЕРАТУРА
1.	Труды этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии
при Московском университете. М., 1877. Кн. IV. С.97.
2.	Там же. С.98.
3.	Бадер О.Н., Оборин В.А. На заре истории Прикамья. Пермь, 1958. С.210-212.
4.	Белицер В.Н. Очерки по этнографии народов коми: XIX - начало XX в. М., 1958. С.287.
5.	Грибова Л.С. Декоративно-прикладное искусство коми. М., 1980. С.155-169.
ЯминовА.Ф. (Уфа)
«КЫПЧАКСКИЙ РЕНЕССАНС» XIII-XIV ВВ.: БЫЛЬ ИЛИ ЖЕЛАЕМОЕ?
На сегодняшний день существует большое количество работ исследователей научного и научно-
популярного характера, связанных с исторической судьбой половцев-кыпчаков и нашествием монголо-татар. В
научный оборот внесён значительный корпус нарративных источников и разнообразного археологического
материала круга Золотой Орды. При этом неизменным остаётся тезис большинства учёных о том, что основным
итогом ратного труда монгол (причём - ужасающего, по мнению русских летописцев и заподноевропейских
хронографов, армянских, арабских и персидских авторов!) явился террор по отношению к степной половецко-
кыпчакской аристократии, не коснувшийся при этом жизни огромной массы рядовых кочевников, после чего
происходит чудо - через короткое время завоеватели растворяются в среде побеждённых, которые получают
второе дыхание и становятся базовым этническим, культурным и политическим элементом населения Золотой
Орды (В’.В.Бартольд, Л.П.Зяблин, Г.А.Фёдоров-Давыдов, С.А.Плетнёва, Н.А.Мажитов, Б.Е.Кумеков, В.А.Иванов,
В.А.Кригер, С.М.Ахинжанов, и др.). Особенно применительно к данному случаю мне очень импонирует
лирическое отступление одного уважаемого челябинского коллеги: «Как невозможно вычерпать море, так
невозможно было даже Великому Темучину истребить и изгнать всех кыпчаков из их степей.» (Боталов С.Г.,
2000).
Все исследователи в качестве своих аргументов в первую очередь приводят выдержки из письменных
источников. Набор их, в принципе, стандартен (Плано Карпини, Гильом де Рубрук, Ибн Баттута, Рашид-ад-
Дин, Джувейни, Ибн-ал-Асир, Абулгази и др.) и позволяет присутствие половцев-кыпчаков ощущать вполне
реальным и значительным. Но основным доводом в пользу устоявшегося мнения неизменно остаётся знаменитое
извлечение из сочинения арабского автора ал-Омари! Однако, проведённая своеобразная ревизия популярных
цитат и ссылок на известия арабских и персидских авторов, обосновывающих кыпчакизацию степи в период
второй половины XIII-XIVb., позволила В.П.Костюкову усомниться в корректности их использования в ряде
случаев (Костюков В.П., 1999).
Не меньше вопросов, на мой взгляд, содержится и в работах предшественников, в которых исторические
построения осуществлены на основе анализа археологических материалов. Возьмём, к примеру, классическую
работу Г.А.Фёдорова-Давыдова из которой следует, что большая часть датированных им погребальных
комплексов кочевников относится к золотоордынской эпохе. «Но это не значит, что они оставлены пришлыми
монголами. Эти комплексы относятся к тем же племенам печенегов, торков и половцев, но только попавшим в
зависимость от золотоордынских ханов» (Фёдоров-Давыдов Г.А., 1966. С.З.). А выделенная им IV
хронологическая группа (вторая половина ХГИ-XIV в.) так им и называется - золотоордынский период половцев,
так как пришедшее в степи Дешт-и-Кыпчака монгольское население было сравнительно незначительным (С.247).
Но при этом “.. .происходит трансформация половецкого, гузского и другого старого кочевого населения степей
Золотой Орды и утеря им ряда определяющих этнических черта”. “....Как только эти кочевники попадают
отдельной группой в чуждую им этническую среду, так их этнические признаки и прежде всего курганный
обряд погребений исчезает” (С.248). Однако чуть ниже читаем: “...в то время как в южнорусских степях в
массе, несмотря на монгольское завоевание и те перемещения в степи, которые это завоевание вызвало, они
сохранили все основные черты своего обряда”.
Я тоже считаю себя сторонником положения, что связь между этносом и погребальным обрядом явление
более прочное, несмотря на коллизии XIII-XIV вв. (Яминов А.Ф., 1995,1996,1997,1998,1999). Применительно
к южноуральским материалам согласен и с выводами В.А.Иванова о том, что половцы-кыпчаки в принудительном
порядке были переселены в степи Волго-Уральского междуречья (Иванов В.А., 1988, 1994), с датировками и
этническими привязками ЖПК и ППС С.Г.Боталова Урало-Ишимского междуречья (Боталов С.Г.,1996). Но
несмотря на это всё же остаётся и ряд вопросов:
-	известно, что во все времена целью степных войн являлся захват пастбищ и скота. Монголы ничем не
отличались в эЧюм от своих предшественников и нам известна судьба половцев-кыпчаков и канглов при
завоевании Хорезма, Волго-Уральских степей, Волжской Болгарии, южнорусских степей, Крыма, Венгрии и
т.д. ( по-сути - тотальное истребление). Поэтому насколько после этих губительных последствий возможен
вышеозначенный кыпчакский «ренессанс», позволивший в культурном отношении и при численном
преобладании проглотить монгольский этнос? А монголам зачем надо было оставлять столько мешающих
жить по своим привычкам?
-	если кругом одни кыпчаки, так зачем им сохранять монгол? К тому же сохранилась и часть

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание	183
представителей «своих» властителей, переживших смутный период XIII в. По логике - элементарный дворцовый
переворот и всё, свобода, ан нет... Почему?
-	опять же, раз кругом столько кыпчаков, то сколько же должно быть монгол, способных твёрдой рукой
держать эту массу народа? Соответствует ли истине сведение Рашид-ад-Дина, что Джучи-хану для освоения
новых земель и обустройства его улуса было выделено всего 4 тыс. воинов, хотя только один половецкий хан
Котян обратился к королю Беле с просьбой переселиться в Венгрию со своей 40-тысячной ордой? Мне
представляется, что не так-то легко было удерживать в своей власти кыпчаков. Для этого нужны более
значительные силы монгол.
-	соответствует ли уровень анализа погребальной обрядности кочевников золотоордынского периода
реалиям сегодняшнего дня? Мы хорошо знаем степень изученности памятников кочевников домонгольского
периода, особенно в южнорусских степях. Представляется, что этот дешифрованный набор надо наложить на
кальку набора золотоордынских памятников. По идее, полученная картина должна свидетельствовать, что
погребальный обряд золотоордынского периода должен быть аналогичен в значительной степени захоронениям
домонгольского населения. А как же тогда быть с пресловутой трансформацией этнических признаков кочевников
южнорусских степей в середине XIII в. и что за иная этническая среда, влияющая на них (Федоров-Давыдов
Г.А., 1966. С.248) ? Монголы?
-	можно ли, по прежнему опираясь на описания Плано Карпини и Джузджани о тайне места захоронения
у монгол, придерживаться мнения Г.А.Фёдорова-Давыдова о том, что «сами монголы не оставили мобильников
или отдельных погребений с выраженным специфическим комплексом признаков» (Фёдоров-Давыдов Г.А.,
1966. С.158.)? Ведь сейчас уже известны погребальные памятники, связываемые с монголами. К примеру -
Азнаевский могильник в Башкирском Приуралье (Яминов А.Ф., Гарустович Г.Н., 1999), исследования в
Самарском Поволжье (Васильева И.Н., 2000).
Как видите, вопросов пока немало. Но в этом и суть логики научного поиска и по всей видимости сейчас,
после накопления очередного пласта массового археологического материала (Кузьминых С.В., Обыденнова
] Т., 2002), с.начала нового столетия наступает новый виток анализа такого явления как Золотая Орда и его
номады, требующий ответов на поставленные вопросы.

184	Материалы международной научной конференции
ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА ДРЕВНЕГО НАСЕЛЕНИЯ СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Авраменко С. В. (Оренбург)
НЕИССЛЕДОВАННЫЕ АСПЕКТЫ МИРОВОЗЗРЕНИЯ И РЕЛИГИИ КОЧЕВНИКОВ РАННЕГО
ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА, СТЕПНОГО ПРИУРАЛЬЯ
Пожалуй, наиболее полным и достоверным источником в изучении сарматской культуры являются
курганные захоронения. Правда, извлеченный на поверхность, материал не всегда отвечает ожиданию, порой
не рассказывая, а скорее запутывая исследователя. Цель нахождения тех или иных предметов в погребении,
положение, и нахождение костяка погребенного до сих пор вызывают различные толкования и интерпретации.
Наличие еще каких-либо источников вносит весомую корректирующую функцию.
Единственными известными прямыми приемниками сарматской культуры являются осетины-аланы.
Просматривая предания этого народа - нартский эпос - можно сделать попытку объяснить обрядовые действия
их предков-кочевников. Негативным аспектом, в данном анализе сказаний, можно назвать влияние на осетинскую
духовную культуру мировых религий.
Так культивация христианства привела к некоторому искажению нартского эпоса. Появление
христианских ангелов, в преданиях о нартских героях, вовсе не облегчает понимание структура и без того
запутанного пантеона нартских небожителей. Внес свои коррективы и ислам. С прошествием времени луки в
руках нартских воинов, трансформировались в ружья и пушки. Все эти факторы обязывают к более
внимательному, критическому подходу в работе с источниками.
Похороны и поминки - наиболее устойчивые и консервативные обряды жизненного цикла. Вследствие
своей относительной неизменности эти обряды могут помочь провести аналогию с обрядовой культурой
сарматов и отдельных эпизодов из жизни литературных нартских героев.
В основу ложатся нартские сказания, под различными редакциями, повествующие о героях-нартах.
Нартов нельзя в полной мере соотнести с античными героями древней Эллады. Герои Осетинского эпоса стоят
особняком, они обладают гораздо большими возможностями, нежели героические представители греческой
мифологии. Нарты в меньшей степени зависят от своих богов, которые, порой, выполняют отдельные поручения
героев. В повествовании о Рождении и закалке Сослана, нарта появившегося из камня (не без помощи пастуха,
в роле которого выступает не кто иной, как Уастырджи) мать героя просит небесного кузнеца Курдалагона
закалить своего сына.
« - Закалить надобно Камнерожденного не простой закалкой, а в волчьем молоке!
- Хорошо, согласен - сказал Курдалагон - закалю, пожалуй, камнерожденного, только для закалки
корыто надобно...»
В курганных погребениях раннего железного века встречаются костяки, заключенные в долбленые
колоды, и конструкции напоминающие ящики. Широко распространены скифо-сарматские погребения, где
скелет находится с подогнутыми ногами. Возвращаясь к нартским сказаниям можно найти, что Сослан
камнерожденный при закалке целиком не помещается в корыто « Ведь было корыто короче, чем надо, короче
Сослана на четыре пальца, и Сослан в корыте не смог распрямится, все тело Сослана в молоке лежало, только
лишь колени торчали наружу». Колени и оказались «ахиллесовой пятой» для нартского героя. Существует
несколько версий легенд о причине приведшей к погибели Камнерожденного, неизменным остается лишь орудие
смерти - колесо Балсага. Колесо разрезает нарту ноги в коленных суставах, вследствие чего последний и умирает.
В отдельных курганных захоронениях встречаются костяки, с намеренным отчленением ног ниже коленей и
последующим помещением их в стороне от основного костяка.
Интересен процесс захоронения другого нартского героя - Батраза при попытке помещения в склеп
нарта «Батрадз уперся ногами в склеп и не поддавался...» Многочисленные позы погребенных, раннего железного
века, показывают своеобразный протест перед погребением, их руки и ноги раскинуты, часть скелетов лежит в
яме по диагонали. Их положение в могиле можно сопоставить с действиями нартского героя при его захоронении.
Таким образом, представленные параллели позволят пролить свет на некоторые аспекты погребального
обряда сарматов.
АишхминаЛ.К (Сыктывкар)
О РИТУАЛЬНЫХ НАРУШЕНИЯХ ПОГРЕБЕНИЙ ЭПОХИ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ
^ В БАССЕЙНЕ ВЫЧЕГДЫ (ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ)
Подготовлено при содействии РГНФ (проект № 01-01-00449а)
При исследовании курганных могильщиков эпохи великого переселения народов в бассейне р.Вычегды
зафиксированы нарушения, которые были почти в каждом погребении, причем большая часть вещей во многих
могилах оставалась нетронутой. Если бы эти “раскопки” были бы предприняты грабителями, то, несомненно,
эти вещи были бы извлечены. При раскопках курганных могильников отмечена некоторая аморфность
конфигурации многих погребений после удаления насыпи на первом уровне фиксации. Может быть, это из-за
сыпучего песчаного грунта, но возможна и иная причина. Часть нарушений производит впечатление работы

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
185
грабителей, но в некоторых могилах их пребывание не фиксируется, но, тем не менее, следы нарушений налицо.
В последнем случае эти нарушения за пределы могильной ямы не выходят или почти не выходят и, скорее
всего, связаны с определенными ритуалами.
Трудность исследования состоит в том, что курганные могильники расположены на боровых террасах.
В песчаном грунте кость, за редким исключением, не сохраняется. Удалось зафиксировать лишь незначительные
фрагменты остатков костяков, поэтому основным индикатором всех изменений в погребении является береста
и тлен. При захоронении погребальное сооружение покрывалось или оборачивалось берестой, иногда им служила
берестяная обертка. Именно по состоянию оставшихся фрагментов бересты хорошо прослеживаются все
внутримогильные нарушения.
На поверхности некоторых курганов и даже окружающих их ровиков или ям были хорошо заметны
ямы - “нарушители”. Выделено три вида нарушений могил: 1. Нарушение всего заполнения могильной ямы с
полным разрушением, иногда удалением костяка, частичным или полным извлечением вещей. 2. Фрагментарное
нарушение могил в области черепа (или же передвижение черепа со своего места, возможно, и удаление черепа
из могилы), грудной клетки, стоп, может быть, иногда костей таза и колен. 3. Грабительские вкопы. Особенно
хорошо эти ямы-вкопы прослеживаются в ряде погребений с полной перекопкой грунта и разрушением скелета,
причем грабительские вмешательства явно совершены позднее. Но “работа” грабителей отмечена и в некоторых
погребениях второго типа. Зафиксированы случаи поиска погребений, хорошо прослеживаются
разведывательные траншейки из курганной канавки или ямы по направлению к погребению, от погребения к
погребению. Иногда вещи из погребений оказываются перемещенными из могильной ямы и лежащими на
уровне погребенного подзола (могильник Борганъель) или непосредственно в насыпи кургана (могильник
Вомынъяг).
По ряду погребений воссоздается следующая картина. Головы умерших были обернуты или покрыты
кожей или мехом, а в некоторых погребениях глаза и рот обозначены масками - наглазниками и наротниками.
Умершие были одеты в шубу, на руках меховые кожаные мехом внутрь перчатки, на ногах меховые сапоги, у
мужчин они со вставными сапогами-чулками до колен, изготовленными из ткани и, может быть, кожи. Женские
короткие сапожки перетянуты у щиколоток обувными ремешками с бронзовыми пряжками, мужские - под
коленями и у щиколоток, иногда только под коленями. Вдоль тела с правой стороны вытянут наборный пояс,
изредка пояса находились на талии и были расстегнуты, справа или слева размещали меч. Иногда на месте
правой кисти руки находились бронзовые стержни - деньги. В области шеи могли быть гривны, но они не
всегда находятся на месте. Почти все украшения - в жертвенных комплексах. Значительным перемещениям
подверглись ножи и пояса, так как найдены в разных местах. По-видимому, над ногами погребенных, а, скорее
всего, на крышках погребальных сооружений были установлены железный и бронзовый котлы в могильнике
Борганъель. Изголовье, очевидно, - место размещения деревянной посуды, в некоторых погребениях от нее
остались фрагменты. Лепная глиняная посуда устанавливалась над изголовьем вверх дном на уровне дневной
поверхности, а находки ее в могиле - следствие нарушений погребений.
Нарушения частей скелетов или их полное разрушение, возможно, и с извлечением отдельных черепов
и костей, во многих деталях совпадают с аналогичными нарушениями в Черняховских погребениях с северной
ориентировкой (Сымонович, 1963, с.51), у алан (Флеров, 2000). Возможно, некоторые вещи подвергались ломке
и во время ритуальных нарушений. Это частично прослеживается и по состоянию находок под берестой, обычно
на разломанных вещах береста отсутствует.
Значительный интерес представляют некоторые погребения, отличающиеся от остальных
ориентировкой. На могильнике Борганъель (р.Нившера, бассейн р.Вычегды) все погребенные, за исключением
одного, ориентированы головой на запад по направлению к водоему с небольшими отклонениями в ту или
иную сторону. Всего одно захоронение с иной ориентацией расчищено обнаружено на этом могильнике, и
обнаружено оно под курганом XX. Курган XX представляет собой насыпь подпрямоугольной формы размерами
300x200x10 см, перекрывающую углистую прослойку и могильную яму. Могильная яма фиксируется на уровне
погребенного белесого подзола в виде пятна подпрямоугольной формы размерами 185x75x50 см. Она
ориентирована в направлении ВЮВ-ЗСЗ. Западная часть могилы потревожена ямой и корневищем (?), на дне
ее зафиксированы остатки тлена от одежды и древесный тлен от погребального сооружения. Здесь же найдены
фрагменты бронзовой пряжки, изделий из серебра и бронзы, обломки железного ножа. В восточной части
погребения расчищена лежащая вверх затылочная часть черепа и тлен от плечевых костей. Ниже черепа в
области горла лежала поделка из железа в виде стержня, раздвоенного на конце. По прослеженным остаткам
можно предполагать, что умерший лежал головой на ВЮВ в вытянутом положении, ногами к реке.
Судя по фиксируемым остаткам, он был погребен вниз лицом. О назначении железного предмета с
развилкой можно лишь догадываться, что он мог использоваться как магический предмет с целью защиты от
коварства данного погребенного. Раздвоенный конец означенного изделия имел недостаточную ширину и длину,
|Тобы им “пригвоздить” шею покойника ко дну могилы, но вполне достаточно, чтобы проткнуть ее, защемив
■иейные позвонки, и прижать к земле (?). Достаточно вспомнить о широком применении предметов с расщепами
и деревьев с развилками, применяемых северными охотниками для очищения от скверны. Это погребение явно
гносится к захоронениям “специфических” покойников, которые обычно на общем кладбище не хоронились.
Но, очевидно, бывали исключения. Так, по представлениям коми-зырян иногда живых начинала пугать душа
\ мершего человека, которого при жизни не считали колдуном, и при погребении по отношению к нему не были
предприняты меры предосторожности. Тогда необходимо было вскрыть его могилу, перевернуть покойника

186
Материалы международной научной конференции
лицом вниз, вбить осиновый кол (Терюков, 1990, с. 129),
Еще одно интересное погребение с противоположной ориентировкой в отличии от основной массы
погребений расчищено на другом могильнике Ювана-яг (р.Нившера, бассейн Вычегды) Под курганом VI
обнаружено два погребения. Погребение 1 подпрямоугольной формы, размером 220x90-125 см, имеет
расширение в СВ стороне. Удалось зафиксировать только очертания дна могилы на глубине 20 см от погребенной
почвы (подзола). Яма ориентирована в направлении СВ-ЮЗ. По дну ямы вдоль стенок прослеживается тонкая
углистая полоса, обозначившая контур лодки с обрезанным носом и кормой. Сделанное расширение могильной
ямы в ЮЗ стороне практически повторяет контур носовой части лодки. В пределах ее очертаний весь грунт
перемешан, лишь встречаются крупные куски угля. В СЗ и в ЮВ частях фиксируются углистые полосы и
фрагменты пластинчатой серебряной гривны. Лодка направлена носом на СВ в сторону, противоположную от
водоема. Видимо, и погребенный был ориентирован в этом же направлении. В данном случае, логично было бы
предположение о погребении здесь лица, занимавшего особое положение в обществе. Иная ориентировка и в
захоронении, реконструированного как погребение в “юрте” на могильнике Вомынъяг на верхней Вычегде.
Тело умершего было размещено параллельно реке. Могила также нарушена. Предположительно погребение
принадлежало человеку с очень высоким социальным статусом, совмещавшего функции вождя (военачальника)
и жреца или шамана (Ашихмина, 2000, с. 139-143).
Многие исследователи отмечали увеличение количества нарушенных могил в эпоху великого
переселения народов. Обряд обезвреживания погребенных В.С.Флеров связывает с переходом населения к
оседлости на примере аланских могильников. Безусловно этот обряд был вызван страхом перед усопшими, тем
более, если среди погребений на могильнике невзначай могли оказаться и “специфические” захоронения.
Проанализировав нарушения в безкурганных Черняховских погребениях и отметив, что они редко
выходили за пределы могильной ямы, Э.А.Сымонович предположил, что найти родственникам место могилы
помогали, вероятнее всего, холмики земли и какие-то знаки или сооружения, обозначавшие места захоронений
(1963, с. 51). Так, одно из детских погребений Журавского могильника было окопано прямоугольной канавкой
(Сымонович, Кравченко, 1983, с. 19). Отмечу вероятность этого предположения и для северных курганных
могильников. Вряд ли курганы были очень высокими из-за сыпучести песка. Современная высота насыпей
невелика, всего 10-20 см, единично - 40-60 см. Обнаруженные под некоторыми курганными насыпями
могильников Борганъель и Вомынъяг округлые и прямоугольные ямки соотнесены с коновязными столбами,
установленными у могил, но они, вероятно, были сожжены в момент погребения (Ашихмина, 1988,1992,1994,
2000). На могильниках Борганъель, Юванаяг и Вомынъяг выделяется группа погребений, у которых насыпь
едва превышала размеры могилы и могла быть окаймлена какой-то оградкой типа сруба в 1 - 2 венца,
сдерживавшего насыпь и не позволявшего ей “растекаться” (Ашихмина, 1988, с.5).
Интересны некоторые этнографические материалы. В конце XIX - начале XX в. карелы Олонецкой и
Архангельской 1уберний часто ставили на могилах деревянные столбики круглые или прямоугольные в сечении,
покрытые двумя дощечками, образующими как бы двускатную крышу (Сурхаско, 1985, с. 102). Есть некоторое
сходство в их оформлении с бурятскими, якутскими, алтайскими сложно составными коновязными столбами,
кроме наверший (Сурхаско, 1985; Иванов, 1976, рис. 2,3,10-2; Лельчук, 1976). Возможно, эти столбцы в своей
основе восходят к коновязям (?)
Нередко при погребении, как например, у ливвиков Олонецкого района, водружали только шест, нижний
конец которого упирали в крышку гроба. При дальнейших посещениях могилы этим шестом стучали по гробу,
чтобы “разбудить” покойника. В олонецких деревнях данный обычай продолжает все еще довольно широко
практиковаться, причем на некоторых могилах подобные шесты оставляют даже после установки крестов.
Использование шестов в качестве временной замены намогильных крестов отмечено и среди других
этнографических групп карел. Так, ухтинские (ныне калевальские) карелы отставляют торчать над могилой
жердь, на которой гроб принесли на кладбище. У тихвинских карел при похоронах к ногам покойника опускали
концы жердей - носилок, на которых его принесли, позднее замененных крестом (Сурхаско, 1985, с. 107).
У вепсов для выноса покойника делались специальные носилки из двух еловых жердей. При оформлении
намогильных знаков северные вепсы после погребения в ноги покойного втыкают погребальные носилки, верхние
концы которых возвышались над могилой примерно на метр. Через сорок дней, а ранее на годовщину, они
заменялись крестом. Раньше же крестов не ставили, а стояли палки, пока не сгниют. У нужных и средних вепсов
в ноги покойнику втыкалась одна жердь. После сорочин вместо нее ставили крест, но не всегда. У южных
вепсов крест иногда заменяла можжевеловая палка. На могилах крещеных детей и особенно девушек сажали
кусты можжевельника. По сведениям информаторов намогильные палки устанавливались для поддержания
венков, как собственность покойного (северные вепсы - парные палки), для осуществления связи покойника с
миром живых (южные вепсы) - по палке душа поднимается (Строгальщикова, 1986, с. 65-85). На старых коми-
пермяцких кладбищах встречаются надгробные сооружения в виде плах или брусьев прямоугольного сечения,
верхняя часть которых стесана под углом, а также пни с прибитыми к ним тремя планками. Встречаются и
антропоморфные трехчленные намогильные сооружения-памятники, которые могут быть соотнесены с
профилированными коновязями (Иванов, 1976; Лельчук, 1976; Белицер, 1958, с.329-330; Ашихмина, 1992,
с. 19-21, рис. 4,7).
Столь устойчивое применение шестов, жердей-носилок, столбцов, возможно, свидетельствует о них
как наиболее древнейших намогильных знаках и позволяет предполагать их возможное применение и в эпоху
великого переселения народов местным населением. Они, как и коновязи, очевидно, моделировали вертикальное
пространство и олицетворяли мировое древо, ось вселенной и вместе с ритуальными действиями в погребениях

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
187
на курганных могильниках в бассейне Вычегды отражали взаимосвязь живыё/мертвые в системе древнего
мировоззрения.
ЛИТЕРАТУРА
Ашихмина Л.И. 1988. Погребальный обряд курганного могильника Борганъёль. - Сыктывкар. - 24 с.
(Сер. препринтов «Науч. доклады» / АН СССР, Урал, отд., Коми науч. центр; вып. 191).
Ашихмина Л.И. 1992. Реконструкция представлений о мировом древе у населения Северного Приуралья
в эпоху бронзы и раннего железа. - Сыктывкар. - 32 с. (Сер. препринтов «Науч. доклады» / АН СССР, Урал,
отд., Коми науч. центр; вып. 298).
Ашихмина Л.И. 1994. К реконструкции мировосприятия у населения Вычегды в V - VI вв. //Научный
семинар по теме: “Проблемы изучения духовной культуры древних обществ”. Тез. докл. - Екатеринбург. - С.76-
79.
Ашихмина Л.И. 2000. О специфике отдельных погребений древнего населения Северного Приуралья /
/Коренные этносы Севера европейской части России на пороге нового тысячелетия: история, современность,
перспективы. (Матер. Междунар. науч. конф. Сыктывкар, 17-19 мая 2002 г.). - Сыктывкар. - С. 139-143.
Белицер В.Н. Очерки по этнографии коми //Тр. Ин-та этнографии, новая серия. Т. 45. - Йзд-во АН
СССР, 1958.-393 с.
Иванов С.В. 1976. Якутские коновязи // Материальна культура народов Сибири и Севера. - М.: Наука.
-С. 213-224.
Лельчук Л.Г. 1976. Якутские и бурятские коновязи // Материальна культура народов Сибири и Севера.
М.: Наука. - С. 225-230.
Строгалыцикова З.И. 1986. Погребальная обрядность вепсов //Этнокультурные процессы в Карелии.
Петрозаводск. - С. 65-85.
Сымонович Э.А. 1963. Магия и обряд погребения в Черняховскую эпоху //СА, № 1. - С. 49-60.
Сымонович Э.А.. Кравченко Н.М. 1983. Погребальные обряды племен Черняховской культуры. САИ,
Д1-22.-М.: Наука. - 151 с.
Сурхаско Ю.Ю. 1985. Семейные обряды и верования карел. Конец XIX - начало XX в. Л.: Наука. -172
Терюков А.И. 1990. Похоронно-поминальная обрядность коми-зырян (вторая половина XIX - начало
XX вв.). - Л.
Флеров В.С. 2000. Аланы центрального Предкавказья V-VIII веков: обряд обезвреживания погребенных
Гр. Клин-Ярской экспедиции. T.I. М.: Поли М Egua.-164c.
Базарбаева Г.Л. (Алма-Ата)
АТРИБУТЫ ВЛАСТИ БЕРЕЛЬСКОГО ВОЖДЯ
(ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК КУРГАНА И МОГИЛЬНИКА БЕРЕЛ В КАЗАХСКОМ АЛТАЕ)
Целью настоящей работы ставится попытка анализа предметов, представляющих собой атрибуты власти,
происходящих из погребального комплекса кургана 11 могильника Берел (4-3 вв. до н.э.). Полевые исследования
памятника проводились Восточно-Казахстанской экспедицией Института археологии им. А. X. Маргулана
Министерства образования и науки Республики Казахстан под руководством 3. Самашева в 1998-1999 гг.
^Самашев и др., 1998, 2000,2001).
Не останавливаясь на подробном описании, упомянем лишь о том, что благодаря образованию линзы
ьечной мерзлоты, были получены чрезвычайно ценные, новые материалы, дополняющие и расширяющие
имеющиеся данные о культуре эпохи ранних кочевников.
О том, что погребенные в кургане 11 при жизни занимали высокий статус свидетельствует хотя бы
1акой не полный перечень признаков: большие размеры, сложное архитектурное решение наземного и
вкутримогильного сооружений; неординарный комплекс, состоящий из трехвенцового сруба, колоды с фигурками
грифонов и сфинксов на крышке, сопроводительного захоронения 13 верховых коней рыжей масти в парадном
\ бранстве, большое количество сопроводительной пищи, установленной в двух глиняных, в двух деревянных и
дном роговом сосудах. Ко всем перечисленным выше признакам уместно было бы употребить термин “символы
части”. В контексте исследуемого материала под символом подразумеваем особый код, при помощи которого
предается определенная социальная, значимая информация (Попов, 1996, с. 10).
Обычно, погребения высокопоставленных лиц общества сопровождаются различными атрибутами,
ря помощи которых подчеркивается их особый статус. Среди материалов кургана 11 к таковым, возможно,
вносятся художественно оформленный штандарт и сложный парик* (не исключается и возможное его
А Искусственно созданная прическа из волос

188
Материалы международной научной конференции
отождествление со своеобразным головным убором).
Штандарт представляет собой массивную деревянную скульптуру фантастического существа, в котором
сочетаются такие признаки: тело кошачьего, клюв, крылья, рога, уши, грива. Был обнаружен в заполнении
грабительского лаза. В реконструируемом погребальном комплексе, возможно, возвышался над срубом, в
восточной его части (Самашев. Мыльников, 2003).
Считается, что своеобразным знаком, отличающим представителей того или иного ранга, является
прическа, головной убор (Вадецкая, 1985, с. 13; Соловьева, 1996, с. 41).
В результате первого этапа лабораторно-аналитических исследований определено, что при изготовлении
парика берельского вождя использовался волос и вещество черного цвета. К числу конструктивных элементов
можно отнести жгуты, которые образуют определенную систему. По форме парик берельца отдаленно напоминает
рогатые головные уборы-маски сфинксов, фигурками которых, по-видимому, было расшито погребальное
покрывало колоды.
Сложные по конструкции головные уборы, именно, в “царских” погребениях алтайского субрегиона
явление не редкое. Отметим, что из Пятого Пазырыкского кургана происходит головной убор, в составных
элементах которого также присутствуют жгуты (Руденко, 1951, с. 108).
Исследование смысловой символики рогов отражено в ряде работ специалистов (Акишев, 1984; Рахимов,
1993). По мнению этих исследователей, рога маркируют богоизбранность, подчеркивают царственность земного
владыки.
Возвращаясь к скульптуре грифона, следует добавить, что, видимо, не случайно образ именно этого
фантастического животного был избран для оформления штандарта. Скорее всего, именно этот знак являлся
ключевым в сложном ритуале погребального обряда, а сам анималистический образ, вероятно, был ядром
витиеватой системы мифологических представлений, заключавшихся в пестрой мозаике из антропо-, зоо-,
орнитоморфных персонажей в переплетении с орнаментальными мотивами, выполненных в традициях так
называемого скифо-сибирского звериного стиля и бытовавших у группы населения, жившей на территории
крайнего востока Казахстана.
Возможно, атрибутами может быть маркирована как власть военная, так и власть сакральная (Кисель,
1997, 46). В случае с келермесской секирой, то этот предмет изготовлен из золота, но берельский штандарт
выполнен из дерева и, видимо, выбор именно этого материала был не случайным, а диктовался “запросами”
общества и не может быть объяснен отсутствием или нехваткой золота (территория Казахского Алтая
традиционно считается очагом полезных ископаемых, в т.ч. и золота).
Таким образом, можно допустить, что рассмотренные выше атрибуты, являются знаками,
подчеркивающими его особую значимость и могут свидетельствовать о том, что этот человек был наделен
властью, пронизывающей все сферы общества, т.е. функции власти не разграничивались (военная, сакральная
и др.), а были аккумулированы.
Дальнейшие исследования в этом направлении позволят получить более подробную информацию о
знаках, символизирующих власть.
ЛИТЕРАТУРА
Акишев А. К. Искусство и мифология саков. А-А., 1984.
Вадецкая Э. Б. Таштыкские накосники и прически // КСИА. №184. М., 1985. С. 7-14.
Кисель В. А. Священная секира скифов. СПб., 1997.
Попов В. А. Символы власти и власть символов // Символы и атрибуты власти: генезис, семантика,
функции. СПб., 1996. С. 9-14.
Рахимов Р. Р. Двурогие люди, цари и боги // Кунсткамера. Этнографические тетради. Вып. 2-3. СПб.,
1993. С. 33-42.
Руденко С.И. Пятый Пазырыкский курган // КСИИМК. № 37. М-Л., 1951. С. 106-116.
Самашев З.С., Франкфор А.-П., Ермолаева А.С., Жумабекова Г.С., Гий Э., Сунгагай С., Жетибаев Ж.М.,
Омаров Г.К. Исследование культуры древних кочевников Казахстанского Алтая // Проблемы изучения и
сохранения исторического наследия. Алматы, 1998. С.174-202; Самашев 3., Базарбаейа Г., Жумабекова Г.,
Сунгатай С. Берел. Алматы, 2000; Самашев 3., Фаизов К.Ш., Базарбаева Г.А. Археологические памятники и
палепочвы Казахского Алтая. Алматы, 2001.
Самашев 3., Мыльников В. Деревообработка у древних скотоводов Казахского Алтая (материалы
комплексного анализа деревянных предметов из кургана 11 могильника Берел). Алматы, 2003. В печати.
Соловьева О. А. Символы, символические знаки и знаки власти (на среднеазиатском материале) //
Символы и атрибуты власти: генезис, семантика, функции. СПб., 1996. С. 38-45.
Бординских Г.А. (Соликамск)
ИЗОБРАЖЕНИЕ ВОЙПЕЛЯ НА ПРЕДМЕТЕ ПЕРМСКОГО ЗВЕРИНОГО СТИЛЯ
В 20 км. к северу от г. Соликамска, на берегу р. Мошевицы, в районе Верх-Мошевского I селища* был
найден предмет пермского звериного стиля: трехголовый птицевидный идол с изображением на его груди

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
189
фигуры человека. Крыло и одна голова идола утрачены [1]. Подобных птицевидных идолов известно немало.
Интерес в данном случае вызывает изображение человека; мужчины - война. На его голове шлем, из одежды
четко прорисован только пояс. Правая рука на поясе, левая с месяцем (рогом?) поднята. Прямых аналогов этой
находки пока не найдено. Но все же некоторые параллели провести можно.
Во-первых, фигура человека во многом тождественна подвеска в виде фигурки человека найденным в
Новгороде, бассейнах Камы и Вятки, о. Вайгач и Кинтусском могильнике в Западной Сибири [2]. Во всех
случаях шлем на голове, в ряде случаев наличие рога (месяца). Отличием является наличие на фигурках Перуна
прорисовки одежды (кольчуги?), опускающейся ниже пояса.
Во-вторых, много общего рассматриваемой фигуры с изображениями всадника на бляхах с «охотничьими
сценами». Так же шлем на голове, правая рука на поясе или около него, левая с месяцем (рогом) поднята. Из
одежды чаще всего четко прорисован только пояс [3].
Несомненно, возникает вопрос, кто же изображен на птицевидном идоле. Языческие подвески в виде
фигурки человека большинство ученых считают изображением Перуна и относят их к предметам новгородского
происхождения [4]. Но ряд исследователей указывает на их местное (прикамское) происхождение [5]. Вероятнее
всего это изображение Войпеля. В послании митрополита Симона (1501г.) есть описание этого божества «человек
на коне, трубящий в рог» [6]. Под это описание более всего подходят бляхи с «охотничьими сюжетами». Войпель,
как известно по фольклорным материалам, считался покровителем и защитником коми народа, но вместе с тем
это грозная и карающая сила [7]. Это божество могло разрушать замыслы злых духов и оберегать людей, особенно
в темное время [8].
Название Войпель наиболее верно, по нашему мнению, переводить как богатырь (божество) севера
(ночи), где «Вой» - север (ночь), а «пеля» - обладающий магической силой, богатырь [9].
На главное место в пантеоне богов коми Войпель выдвинулся в XII - XIV вв. Этим временем же
датируются бляхи с «охотничьими сюжетами и подвески в виде фигурки человека [10]. То, что на бляхах и
подвесках изображено местное божество, говорит во-первых география распространения, во-вторых славянское
язычество имеет несколько иную традицию металлических изображений божеств, в частности Перуна. Войпель,
кроме того, что считался божеством ночи, севера, он был покровителем в первую очередь, воинов, вождей
(ламанов), последних в народных преданиях называют слугами Войпеля [11]. Поэтому, чаще всего, например,
бляхи с «охотничьими сценами» находят в богатых погребениях [12]. Войпель не мог не быть и защитником
моего коми народа, т.к. по мифологии от его брака с Зарни инь (Перы и Зарань) пошел коми народ.
Кстати в поздних письменных источниках (XVI в.) Зарни инь (Золотая баба) упоминается всегда вместе
с Войпелем. Напомним, что наиболее устойчивым животным образом Зарни инь является утка. И именно утка
на бляхах с охотничьими сюжетами занимает центральное место среди изображений животных.
Местонахождение подвесок в виде фигурки человека за пределами Прикамья в Новгороде и о. Вайгач
можно объяснить тем, что они попали туда вместе с другими предметами. В западной Сибири дело обстояло
несколько иначе.
У нижнеобских хантов (хурун ен) Кодских княжеств обособленное место занимает культ Мир-сусне-
хума [13]. Благодаря обладанию этим божеством белогорские князья считались первыми среди равных и все
кодские князья обязаны были приносить Мир-сусне-хуму (в конечном счете, белогорскому князю) дары [14]. У
Мир-сусне-хума много общего с Войпелем. Он также покровительствовал воинам (обладатель его считался
непобедимым), также всегда рядом с ним находилась богиня Калтас (Сорни най, Золотая баба).
Многие исследователи не без основания связывают появление культа Мир-сусне-хума и кодского
княжеского рода с миграциями коми, особенно после миссионерства св. Стефана Пермского [15]. большинство
названий кодских городков имеет коми происхождение (Шоркар, Карымкар, Вежакар, Нарыкар и пр.) [16].
Они принесли с собой культ Войпеля, трансформировавшийся в местных условиях в культ Мир-сусне-хума.
Отсюда и появление подвески в виде фигурки человека на Кинтуском могильнике.
Подводя итог, следует отметить, что находка на р. Мошевице позволила по новому интерпретировать
гак называемые фигурки Перуна и бляхи с «охотничьими сюжетами» и прийти к выводу, что все они имеют
местное происхождение и на них изображено местное божество Войпель.
ПРИМЕЧАНИЯ
* Верх-Мошевское I селище было открыто в 1962 году. Среди подъемного материала с этого селища есть
родановская и русская (XVI-XVII) керамика, боевой топор новгородского типа и несколько предметов эпохи
мезолита.
1.	Бординских Г.А. Работы Соликамского музея//АО. 1990. М., 1991. С. 186.
2.Овсянников О.В. Русский Север: культуры и традиции северной тайги и тундры в позднем железном
чеке/УШведы и русский север. Киров, 1997. С.38-39. Оборин В.А. Заселение и освоение Урала в кон. XI - нач.
XVII вв. Иркутск, 1990. С.88.
3.	Лещенко В.Ю. Бляхи с охотничьими сюжетами из Поволжья//СА. 1970. №3. С. 145.
4.	Оборин В.А. Указ. соч. С.88. Макаров Л.Д. Связи населения Прикамья с древнерусскими землями в
конце I нач. II тыс. н.э.//Шведы и русский север. Киров, 1997. С.44.
5.	Бординских Г.А. К вопросу о месте Войпеля в язычестве древних коми-пермяков//Проблемы и
тенденции развития Верхнекамского региона: история, культура, экономика. Березники, 1992. С.85-86.
6.	Послание митрополита Симона в Пермь Великую 22 августа 1501 Г.//АИ.Т.1. СПб., 1841. С. 168.

190
Материалы международной научной конференции
7.	Добротворский Н. Пермяки//Вестник Европы. 1883. №3. С.572.
8.	Налимов В.П. Некоторые черты языческого миросозерцания зырян//Этнографическое обозрение. 1903.
№2. С.82.
9.	Плосков И.А. Войпель: наименование и образ//Лингвистика Уралика. Таллинн, 1990. №2. С. 93-97.
10.	Савельева Э.А. Медальоны с восточными мотивами на европейском северо-востоке//Материалы к
этнической истории европейского северо-востока. Сыктывкар, 1985. С. 100-102. Белавин А.М. Камский торговый
путь. Пермь, 2000. С.94.
11.	Жаков К. Чердынское предание “Царь Кор”. Архангельск, 1911. С.6.
12.	Белавин А.М. Указ.соч. С.93-94. Карьелайнен К.Ф. Религия Югорского народа. Томск, 1995. Т.2.
С.137-142.
13.	Карьелайнен К.Ф. Религия Югорского народа. Томск, 1995. Т.2. С. 137-142. Бахрушин С.В. Остяцкие
и вогульские княжества в XVI-XVII вв. Л,, 1935. С.57-59.
14.	Бахрушин С.В. Остяцкие и вогульские княжества в XVI-XVII вв. Л., 1935. С.57-59. Мартынова Е.П.
Очерки истории и культуры хантов. М., 1998. С.62.
15.	Мартынова Е.П. Очерки истории и культуры хантов. М., 1998. С.62.
16.	Очерки истории Коды. Екатеринбург, 1995. С.23-32.
Бражник О. И. (Казань)
ОБРЯД РИТУАЛЬНОГО ОБЕЗВРЕЖИВАНИЯ ПОКОЙНИКОВ
(ПО МАТЕРИАЛАМ ГРУНТОВЫХ ПОГРЕБЕНИЙ ОСИНОВСКОГО IV МОГИЛЬНИКА)
В 2001 г. отрядом АЭ НМРТ производились охранно-спасательные раскопки на Осиновском IV
могильнике в Ставропольском районе Самарской области. В ходе раскопок было выявлено 8 объектов: 7
грунтовых погребений новинковского типа и жертвенно-поминальный комплекс № 1 (ЖПК № 1). В нашем
распоряжении имеются данные для сравнительного анализа по 18 грунтовым погребениям новинковского типа
следующих памятников: Шелехметский II курганно-грунтовой могильник - 13 пп., Новинковский I курганно¬
грунтовой могильник - 1 п., городище Лбище - 2 пп., Малорязанское одиночное погребение и Екатериновское
одиночное погребение.
Особенностью погребального обряда памятников новинковского типа является ритуальное
обезвреживание покойников в различных вариантах. Первоначально, разрушенность захоронений новинковского
типа исследователи объясняли ограблением погребений. Первым о применении ритуального разрушения
погребенных в могильниках новинковского типа высказался Д.А. Сташенков (Сташенков Д.А., 1995. С. 38).
Г.И. Матвеева выделила несколько вариантов ритуального разрушения (Матвеева Г.И., 1997. С. 52). А.В. Богачев
считает, что судить о наличии традиции ритуального разрушения однозначно трудно (Богачев А.В., 1998. С.
50).
Обряд обезвреживания покойников является системой различных действий, направленных на
разграничение мира живых и мира мертвых и включает в себя не только погребальную сторону (действия,
связанные с погребальной камерой, телом погребенного, принадлежавшими ему вещами) но и поминальную
(очистительные ритуалы, принесение жертв, поминание). В материалах грунтовой части Осиновского IV обряд
ритуального обезвреживания покойников присутствует в следующих вариантах:
I. Действия направленные на “ограничение движений умершего”.
1.	У погребенных близко, сведены кости ног, то есть их связывали, что характерно для погребений
новинковского типа в целом. Существовала традиция пеленания усопших, в этом случае ноги близко сведены,
а руки прижаты к грудной клетке, костям таза и бедренным костям.
2.	В двух захоронениях (погребение 1 и 2 раскопа II) Осиновского IV могильника отсутствуют кисти
рук, но оставлены стопы, в одном погребении (погребение 3 раскопа I) наблюдается обратная картина. Обрубание
стоп и кистей рук встречено и в грунтовых и в подкурганных захоронениях новинковского типа.
II.	Действия направленные на нарушение “целостности тела погребенного”.
При этом разрушение могло быть частичным или практически полным. Ритуальное разрушение 1 группы
(по Г.И. Матвеевой), когда костяк лежит в анатомческом порядке и нарушена лишь груднаяжлетка, в раскопанной
части Осиновского IV могильника не встречено. Намеренное разрушение определенной части скелета, по-
видимому, было вызвано представлениями о её сакральности. Чаще всего разрушалась грудная клетка или вся
центральная часть костяка, возможно, воспринимаемая как вместилище души, в то время как череп и кости ног,
фиксирующие ориентировку, оставались не потревоженными. Разрушались и взрослые (мужские и женские) и
детские костяки. Но объем применения обряда был различным, и, вероятно, зависел от социального положения
покойного.
1.	В погребении 1 раскопа I (детское) в наличии только череп и кости ног умершего. Это соответствует
ритуальному разрушению 2 группы (по Г.И. Матвеевой). Но костей разрушенной части скелета не встречено,
поскольку они (скелет принадлежал ребенку) не сохранились под влиянием естественных факторов.
2.	В погребении 3 раскопа II (детское) большая часть костей отсутствует, оставшиеся располагаются
бессистемно на различных уровнях - ритуальное разрушение 3 группы по Г.И. Матвеевой. Ритуальное разрушение
данной группы более характерно для подкурганных центральных погребений взрослых.
3.	В погребении 2 раскопа I (женское) зафиксировано частичное разрушение скелета - отсутствует его

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
191
левая часть, инвентарь и кости смещены, размеры могильной ямы меньше размеров погребенной. Сходная
ситуация встречена в п. 6 грунтовой части Шелехметского II курганно-грунтового могильника.
III.	Действия, направленные на усиление действий направленных на “отделение покойного от мира
живых”
1.	Лицевая часть черепа захороненной в погребении 2 раскопа I раздроблена крупными камнями,
положенными непосредственно на голову захороненной, то есть присутствует ритуальное обезвреживание
покойной с помощью частичной забутовки котлована могильной ямы.
2.	В погребении 3 раскопа I (детское) прослежена мощная, залегающая в несколько уровней
известняковая забутовка, сопровождающаяся скоплением костей животных и дополненная каменной выкладкой
над погребением. Каменная выкладка над погребением и камни в засыпи встречены в грунтовых захоронениях,
однако мощная каменная забутовка в несколько уровней, сопровождающаяся остатками тризны более характерна
для покурганных погребений, захороненные в которых имели более высокий социальный статус по сравнению
с грунтовыми погребениями. (Матвеева Г.И., 1997. С. 62).
IV.	Ритуальное разрушение распространялось и на инвентарь.
Концевая часть наконечника ремня, найденного вне погребений на раскопе II, была обломана в
древности, кроме того, сломы имела рамка изделия. Подобные ритуально разломанные вещи встречен^ в насыпях
новинковских курганов и погребениях Новинковского II могильника.
V.	Очистительные ритуалы.
Для очистительных ритуалов в погребально-поминальной обрядности памятников новинковского типа
использовался мел и уголь. Мел в Осиновском IV могильнике зафиксирован в погребении 2 раскопа I; скопление
угля отмечено в межмогильном пространстве того же раскопа. Мел и другие вещества белого цвета в
представлениях тюркских народов связаны с понятиями о священном цвете, сторонах света, загробном мире.
Мел встречен в пяти погребениях Новинковского II могильника. В могильниках новинковского типа встречены
кострища на уровне древней поверхности, обугленное дерево, угли в большинстве погребений, в Брусянском
IV могильнике обоженные костяки. В грунтовых погребениях угли встречены в 6 случаях из 18 погребений.
VI.	Жертвенно-поминальные обряды и тризна.
На раскопе I встречен жертвенно-поминальный комплекс (ЖПК № 1) в виде челюсти и фрагментов
конечностей МРС в отдельной овальной неглубокой яме. С поминальной обрядностью, тризной связана каменная
выкладка на Раскопе II и сосуды № 1 и № 2, связанные с ней. Частично с выкладкой связан археозоологический
материал. На грунтовой части Шелехметского II могильника встречен подобный “жертвенник”.
Ритуальное разрушение в целях обезвреживания покойника в полном объеме фиксируется в
подкурганных захоронениях, причем мощная забутовка, полное разрушение скелета - в центральных погребениях.
Для рассматриваемого времени ритуальное обезвреживание покойников характерно для салтово-маяцкой
культуры, особенно для Нетайловского могильника.
В целом, по погребальному обряду памятник сходен с известными грунтовыми погребениями
новинковского типа. Своеобразие грунтовых погребений Осиновского IV могильника заключается в более полном
объеме применения обряда ритуального обезвреживания погребенных, наличии сложных конструкций
могильных ям, ярко выраженных элементов тризны.
ЛИТЕРАТУРА
Сташенков Д.А. Новые детали погребального обряда памятников раннеболгарского времени в
Самарском Поволжье. \\ Средневековые памятники Поволжья. Самара, 1995.
Матвеева Г.И. Могильники ранних болгар на Самарской Луке. Самара, 1997.
Богачев А.В. Кочевники Лесостепного Поволжья в V - VIII вв. Самара, 1998. С. 50
Буров Г.М. (Симферополь)
О СЕМАНТИКЕ И НАЗНАЧЕНИИ БРОНЗОВЫХ КУЛЬТОВЫХ ПЛАКЕТОК ПЕРМСКОГО СТИЛЯ
Плоское литье I тысячелетия н. э. в урало-сибирском регионе - уникальный феномен, изучением которого
с конца XIX в. занимаются многие исследователи. Традиционно искусство плакеток рассматривают как массу,
расчленяющуюся только по территориальному принципу, и обычно включают в нее также предметы звериного
стиля (украшения, оружие, орудия). При этом конкретная функция культовых плакеток остается скрытой. По
нашему мнению, они созданы несколькими, отчасти разновременными, художественно-металлургическими
центрами (со своей мифологией), распространявшими продукцию конкретных стилей подчас на одной и той
же территории. Начало выделению их было положено А.А.Спицыным, который соответствующим образом
разместил рисунки плакеток в своем альбоме «Шаманские изображения» (1906). Оно облегчается
использованием эталонных комплексов. Аналитический метод позволяет в настоящее время вести речь о
четырех стилях плакеток в бассейнах Печоры, Вычегды и Камы: западносибирском, печорском, чердынском и
пермском. Первый из них лучше всего представлен коллекцией с р. Сопляс, второй - Уньинским кладом,
третий - находками из поселка Курган.

192
Материалы международной научной конференции
Наиболее распространен пермский стиль VI - VIII вв. (свыше 220 опубликованных изображений). Он
характеризуется в первую очередь Ухтинским и Подчеремским кладами, вещами из Шиховского I (период
профильных изображений ранней, реалистической стадии), Пешковским кладом, находками из Могильникова
и Гарамихи (период распространения фасовых фигур той же стадии), плакетками Подбобыки, Редикора,
Володиного Камня I, Бартыма I, Назаровой I (поздняя стадия, для которой характерна деградация стиля).
Кишертский клад - в основном памятник второго периода ранней стадии, включающий, однако, уже и поздние
плакетки. Именно яркие произведения пермского стиля позволяют отвергнуть выдвинутые ранее гипотезы
(В.В.Чарнолуского, Л.С.Грибовой, Л.В.Чижовой) и по-новому взглянуть на семантику бронзовых изображений
при учете того, что она адекватна важному назначению дорогостоящих плакеток, выпущенных в огромном
количестве.
Главная фигура в искусстве пермского стиля - синкретический персонаж (сулде, по А.А.Спицыну),
который одновременно и лось, и человек, и орел (или филин). Иконография сулде разнообразна. Некоторые из
них включают ипостаси «кричащей» птицы или дракона. Чтобы показать синкретизм, мастера использовали
ряд художественных приемов, например помещали человеческое лицо на груди орла. Сулде, фаллос которого
иногда переходит в ухо ящера, нередко врастает в чудовище. Ящер примыкает к синкретическому персонажу
и вместе с ним отражает распространенную в первобытной религии веру во всеобщую связь в природе. Лось,
как главное промысловое животное, представляет на плакетках всю лесную фауну, хищные птицы символизируют
небесный мир, а ящер - подземный. Исследователи, усматривающие в «арке» из профильных лбсиных голов
изображение небосклона, едва ли правы: эти головы - явное дополнение к человеческим головам в фас,
указывающее на лосиную ипостась сулде. Синкретизм связан с представлением о том, что если магическим
путем к лосям подключить сексуальные силы земли, наземного мира (человека) и неба, плодовитость
промысловых зверей повысится. Эта идея выражена также на других памятниках, в частности на петроглифах
Онежского озера (животные с солярным знаком, соединенные лосиха, ящерица и мужчина).
Сулде часто изображен в окружении промысловых животных и их голов, которые указывает на его
причастность к размножению и возрождению фауны. По-видимому, его человеческая ипостась принадлежит
шаману. Можно думать, что на плакетках ранней стадии, как и на онежских петроглифах, изображены
костюмированные шаманы разного ранга, и некоторые композиции не совсем фантастичны. В них показан
приоритет сулде с орлиной верхней головой по отношению к сулде-лосю, тогда как драконоголовый сулде
имеет самый высокий статус. Семерки сулде могут изображать помощников шамана (духов). Распространенное
в мифологии пермских плакеток число «семь» считалось сакральным, а повторение при колдовстве-усилителем
эффекта.
В период Пешковского клада появилась, а на поздней стадии стала основным сюжетом триада сулде:
отец, мать и сын, занимающий обычно центральное положение в композиции. Показателем пола иногда служит
костюм: длинная юбка - женская одежда, штаны - мужская. На одной плакетке Пешковского клада изображены
муж-сулде со зверем и жена-сулде с плодом в утробе, под которым - еще одно животное. Это свидетельствует
о причастности рассматриваемой композиции к культу плодовитости фауны. Такой сюжет, очевидно, восходит
к изображениям двух одинаковых сулде в профиль и одного в фас. Хотя половой диморфизм здесь не показан
(канон, очевидно, требовал симметрии), перед нами - аналогичная семейная триада: профильные сулде не
только соприкасаются губами и руками, но и (в некоторых случаях) обрели детеныша, выросшего на ухе ящера.
На отдельных плакетках изображены в геральдических позах два медведя с медвежонком посредине, на других
- мы видим солнечный диск и тянущихся к нему зверей: светило, по-видимому, обогащает лес ценными
животными. На ранних плакетках известны сулде-лучьшки (магия удачной охоты), на поздних - колосья пшеницы
(культ плодородия). При переходе к поздней стадии исчезают плакетки с участием орла (теряет свою роль
поклонение небесным силам), но распространяются фигурки ящера (увеличивается значение хтонического
культа).
В.В.Чарнолуский (1965) начал, но не завершил приводимую ниже дешифровку интереснейшей
композиции древнейшего периода из Ныргынды. Съеденное мясо лося, проходя по пищеварительному тракту
человека, разрушается, но, по логике пермских шаманов, лось возвратится к жизни, если его остатки преодолеют
путь вспять через животворящее тело чудовища. Оживающие звери в его утробе выглядят как рыбы, плывущие
к разверстой пасти ящера, из которой выходят лосята (изображены их головы). В верхнем ярусе аналогичный
«конвейер» возрождения составляют «кричащие» птицы, на самом деле не издающие звуки, а выпускающие из
своего клюва ожившие существа (это показано и на ряде других плакеток). Так раскрывается важнейшая функция
ящера и баснословной птицы и находит объяснение частое изображение их с головами на обоих концах тела.
Яркая пиктограмма - плакетка Володиного Камня I, демонстрирующая восстановление ящером промысловой
фауны разных экологических ниш (над ним изображены голова лося, фигурки водоплавающей птицы и рыбы).
Как аналогию отметим, что кеты Восточной Сибири тоже стремились оживить съеденных животных, зарывали
б землю черепа лосей, диких оленей и медведей, а утиные головы бросали в воду.
Таким образом, пермские плакетки связаны с культом размножения животных, колдовством
возрождения, магией охотничье-рыболовческой удачи, земледельческими обрядами. Изображения, очевидно,
использовались шаманами при камлании перед выходом на охоту или после неудачного промысла, при засухе
и т. гг Обычное отсутствие привязных отверстий и данные раскопок в Володином Камне I свидетельствуют, что
плакетки пермского стиля раскладывались на специальном помосте. Они считались нужными только живым
шаманам и поэтому не помещались в могилы.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
193
Васильев Cm. А. (С.-Петербург)
ИСКУССТВО ДРЕВНЕГО НАСЕЛЕНИЯ ВОЛГО-КАМЬЯ В АНАНЬИНСКУЮ ЭПОХУ
(ИСТОКИ И ФОРМИРОВАНИЕ)
На территории АКИО выделяются несколько районов с наибольшей концентрацией находок в зверином
стиле: Средняя Кама, Нижняя Кама, Вятка и Средняя Волга, откуда происходят разные в стилистическом,
художественном и хронологическом плане находки с разными истоками, а также разные категории
предметов без единого и непрерывного развития форм и художественного оформления.
На раннем этапе развития ананьинского искусства звериного стиля (VII-VI вв. до н. э.) половину
материала составляют отдельные яркие, высокохудожественные привозные изделия с изображениями хищных
птиц и животных в динамических позах с Кавказа и Закавказья, Северного Причерноморья и Казахстана, а
также немногие местные копии и подражания им. Не совсем понятен сам процесс появления подобного рода
изделий в АКИО. Многие из них в родной среде являлись частью более крупных предметов или серий однотипных
предметов: бляшек от поясов, конской упряжи, украшений костюма или оружия. Зооморфные пластины от
кавказских поясов могли попадать на Среднюю Волгу уже в поврежденном виде среди мощного потока импорта
кавказских изделий. Уже на Средней Волге, видимо, из сохранившихся фрагментов вырезали украшения,
адаптируя их таким образом к местным формам. Очевидно, что остальные предметы также попадал^ в АКИО
в виде отдельных находок. В отрыве от первоначального контекста они представляли ценность, прежде всего,
с точки зрения художественного исполнения индивидуального изделия, не оказывая при этом значительного
влияния на местное искусство.
В качестве местного ананьинского компонента мы можем выделить существование традиции
изготовления очень простых бронзовых предметов знаково-понятийного характера, наиболее полно
представленных в материалах Ст. Ахмыловского могильника на Средней Волге. В первую очередь, это
антропоморфные фигурки-идольчики и личины, выполнявшие функции неких амулетов. В измененном виле
эта традиция вновь появляется в гляденовское время на Средней Каме и получает развитие в I тыс. н. э. Судя по
материалам, это следует связывать, скорее всего, с заимствованием из-за Урала.
Для периода VI-IV вв. до н. э. можно отметить большое количество отдельных бронзовых ременных
пяшек западного и восточного происхождения в виде голов, когтей и лап животных и грифонов, а также ряд
других изделий скифского, савроматского и тагарского облика, под влиянием которых местные мастера начинают
изготавливать вещи по образцам привозных, сохраняя при этом основную идею. Наиболее сильным в VI -
начале V в. до н. э. является восточный вектор влияния скифского звериного стиля на местное искусство. Это
выразилось, прежде всего, в заимствовании и распространении бронзовых зооморфных чеканов как категории
предметов в восточных районах Волго-Камья. Такие чеканы превратились у ананьинцев в символ, связанный с
определенным социальным положением и властью в обществе. Можно также отметить, что с востока
заимствуются и адаптируются к местной среде как категория предметов поясные зооморфные крючки, толчком
к распространению которых с V в. до н.э. послужили импортные зооморфные крючки другой конструкции со
Среднего Дона. Под воздействием скифского звериного стиля некоторые наиболее распространенные скифские
сюжеты, например летящий олень, переносятся на местные категории вещей (гребни, пряслица, рукояти ножей),
\ казывая на определенные изменения в сознании местного населения. Даже некоторые собственно ананьинские
изделия демонстрируют опосредованное влияние скифского искусства, что особенно хорошо заметно на примере
костяных крючков и рукоятей ножей из вятских памятников. Вятские крючки и рукояти ножей в этой связи
представляют последний этап заимствования и разработки скифских прототипов, и, вероятнее всего, образцами
для них послужили уже не скифские оригиналы, а не дошедшие до нас переходные формы; особенно это
относится к костяным рукоятям ножей. Наибольшей концентрацией находок в зверином стиле этого времени
характеризуются памятники Нижней Камы и Вятки. Лидирующее положение на Нижней Каме занимает
Ананьинский могильник, где среди находок преобладают привозные изделия из разных регионов скифского
мира и подражания им. Материалы вятских памятников не содержат импортов и представляют уже местное
развитие или опосредованное проникновение скифской художественной традиции с юга через нижнекамские
памятники.
В позднеананьинское время процесс переработки многих скифских сюжетов и композиций достигает
своего апогея - это хорошо видно на примере бронзовых бляшек и вятских каменных пряслиц с изображениями
животных, а также гребневидных привесок с головами грифонов. Импортных изделий и копий очень мало.
! ]омимо прямого переноса скифских сюжетов на местные изделия ананьинцы используют и отдельные скифские
художественные приемы для украшения собственных категорий предметов, причем стилистика и композиции в
ряде случаев существенно отличаются от скифских (бронзовые ананьинские секиры и рукоять ножа из
гПиховского могильника). Параллельно с обширным пластом изображений «скифского облика» в Волгб-Камье
существует и местный оригинальный пласт, представленный глиняной антропоморфной скульптурой и
костяными псалиями с головами медведей на концах. Если вопрос о происхождении костяных псалий
хонецгорского типа остается открытым, то глиняные фигурки можно с уверенностью отнести к особенным
формам искусства племен лесной полосы Урала и Сибири, связанного с местными идеологическими воззрениями,
имеющими глубокие корни в нео- энеолитической эпохе.
В некоторых случаях удается определить происхождение не только предметов, но и самих категорий

Материалы международной научной конференции
! Od
\ жественных изделий АКИО. Например, зооморфные чеканы, крючки, рукояти мечей/кинжалов и навершия
чН'ано вполне уверенно отнести к заимствованиям, причем образцами для ананьинских чеканов и рукоятей
кинжалов послужили западно- или южносибирские образцы, а для крючков - донские и южноуральские. Такие
категории вещей как гребни, ложки, кочедыки, лопатки, налобные венчики, пряслица, антропоморфные фигурки,
рукояти ножей, секиры вполне могут считаться местными или общими для народов лесной полосы Евразии.
Однако скифские художественные приемы и стилистика многих образов на них как раз и отражают процесс
интенсивного влияния скифского звериного стиля на местное искусство (пряслица, рукояти ножей, гребни,
секиры, некоторые ножны и т. д.). Это говорит о том, что отдельные категории предметов были целиком
заимствованы извне и получили дальнейшее развитие у ананьинцев, а многие местные - развивались под
влиянием искусства различных регионов скифского мира, перенимая сюжеты, приемы и формы.
Зачастую используемые мотивы и сюжеты (исключая изображения на импортах) также являются
заимствованиями. Мотив хищной птицы-грифона появляется в Волго-Камье в конце VI в. до н. э. вместе с
чеканами и рукоятями кинжалов с головами грифонов. Позднее головами грифонов стали украшать гребни,
секиры, крючки. Мотив кошачьего хищника также можно рассматривать как заимствование, хотя он и не получил
распространения в АКИО (всего четыре находки). До сих пор не совсем понятно, считать ли истоком
происхождения мотива волкообразного хищника в зверином стиле территорию АКИО или более южные районы
лесостепи. Однако все его изображения с территории Волго-Камья, несмотря на локальную специфику в
трактовке, исполнены в духе традиций скифского звериного стиля (отдельные и сдвоенные головы волков на
концах предметов, свернувшийся в кольцо или опустивший голову волкообразный хищник). Фигуры лосей с
подогнутыми ногами на гребнях и бляшках — прямое подражание скифскому летящему оленю, но в местной
интерпретации. Обилие металлических фигурок летящих птиц с распростертыми крыльями в синхронных
кул ьтурах Зауралья и Западной Сибири позволяет предположить, что и этот мотив также был привнесен в Волго-
Камье извне. К несомненно местным мотивам относятся мотив человека (отдельные фигурки и личины) и
медведя (хотя сюжеты с изображениями медведей или копируют скифские образцы или являются их развитием).
Таким образом, наиболее яркие в художественном отношении мотивы, а в особенности сюжеты, представляют
собой реплики скифских и сибирских образцов или являются результатом их локального развития.
В этой связи интересно сопоставить процесс развития ананьинского искусства с основными этапами
скифского культурогенеза. На раннем этапе, когда скифская культура в своем особенном виде полностью еще
не сложилась на всем евразийском пространстве, преобладает роль Северного Кавказа и через него Закавказья
наиболее сильных центров с устойчивыми культурными традициями. Это прослеживается не только по
материалам ананьинского искусства, но и по большому количеству других кавказских импортов. В период
скифской классики, когда формируются основные региональные центры скифской культуры (Южная Сибирь,
Южное Приуралье и Нижнее Поволжье, собственно Скифия и др.), в разных областях АКИО под воздействием
традиций этих центров начинается процесс восприятия иноземных художественных приемов. Культурное
взаимодействие с передовыми для того времени племенными образованиями Евразии привело к выработке и
формированию лишь в отдельных районах АКИО собственных способов оформления художественных изделий
на основе скифских образцов. Таким образом, на протяжении всего своего развития ананьинское искусство
подвергалось постоянному воздействию традиций наиболее сильных скифских художественных центров, но
формирование общего для всего Волго-Камья художественного стиля так и не произошло.
Викторова В.Д. (Екатеринбург)
ПРЯСЛИЦА В МИФО-РИТУАЛЬНОЙ ПРАКТИКЕ НАРОДОВ УРАЛА
В РАННЕМ ЖЕЛЕЗНОМ ВЕКЕ
В различных ландшафтных зонах Урала в раннем железном веке сложились большие общности с
разными формами ведения хозяйства. В горно-лесной полосе Зауралья действовал Иткульский металлургический
очаг, в степях кочевали воинственные скотоводы, у населения ананьинской общности хозяйство было
комплексным.
При неодинаковом образе жизни в каждой общности сформировались различные мифологические
картины мира со специфическими кодами и мифо-ритуальной практикой. Последняя соответствовала
определенным видам деятельности, ибо в традиционных обществах любая деятельность предварялась и, чаше
всего, и завершалась ритуалом.
У металлургов иткульской культуры ведущими кодами текстов мифологической картины мира были
солярный, орнитоморфный, антропоморфный, в мифологии особое место занимали образы горы - центра
л но» 'здания, солнца/огня, движения воздуха. Как образы, так и кодирование вполне объяснимы. Горный ландшафт
с сто жизни и деятельности металлурга: в горах добывали руду, на вершинах гор воздвигали городища,
> с-являли металл и изготовляли предметы из него, на вершинах гор хоронили души металлургов, воплощенные
медные фигурки хищных птиц (Викторова В.Д., 2002).
Один из важнейших следов мифо-ритуальной практики, предваряющей металлургический процесс, -
;;ки «пряслиц» на памятниках иткульской культуры на дне горнов (Бельтикова Г.В., 1988) и на
с ; ллургических площадках рядом с основаниями горнов на Иткульском, Иртяшском, Большегорском
тюдлщах, на горах Думной и Петрогром, на островах Вишневом и Каменные палатки (Викторова В.Д., 2003).
! -. являющее большинство дисков имело средние размеры -диаметр 3-5 см, толщину 5-7 мм. Именно такого

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
195
размера диски Е.М. Берс обозначила как «круги для добывания огня» (1952). Несколько ранее (1948 г.) такое же
назначение пряслиц, найденных на Голом камне, предположила Н.П. Кипарисова.
Эта версия была подтверждена экспериментами Ю.Б. Серикова, где «пряслица» послужили
утяжелителями лучкового снаряда для добывания огня трением (1996).
«Живой огонь», полученный таким способом, должен был, по всей вероятности, гарантировать два
фактора, важнейших для удачной плавки - высокую температуру в горне и достаточный приток воздуха в него.
В соответствии с этими задачами, на ряд дисков с памятников иткульской культуры были нанесены два вида
знаков. Радиальные лучи, прочерченные от центра дисков, по-видимому, ассоциировались с огне*м/солнцем.
Концентрические круги, возможно, воспринимались как бесконечность движения воздушных струй. В радиально¬
концентрическом орнаменте дисков могли сочетаться оба значения.
В мифологической картине мира населения Уральских степей , как и на всем степном пространстве
Евразии, сложился звериный код мифологических текстов. Но это обстоятельство не отразилось на
многочисленных пряслицах из курганов раннего железного века. Как правило, диски не имеют орнамента.
Исключение составляет глиняное пряслице конусовидной формы из женского погребения с набором инвентаря,
характерным для жреческих комплексов. Но и в этом случае знаки, отходящие от окружности, прочерченной
вокруг отверстия, выполнены не в зверином стиле, а похожи на «строчные надписи» (Краева Л.А., Богданов
С.В., 2000). По мнению исследователей (Смирнов К.Ф, 1975, Пшеничнюк А.Х., 1983) диски в курганных
погребениях обычно находили в составе женских наборов и поэтому они были определены как пряслица.
Мифологическая картина мира населения Приуралья по мнению ряда авторов (Збруева А.В., 1952,
Корепанов К.И., 1980), формировалась под большим воздействием скифских образов и иконографических
канонов. И действительно, в металлических изделиях прикладного искусства были задействованы солярный и
вериный коды, а фигуры переданы в манере скифского звериного стиля
Своеобразие мифологической картины мира населения ананьинской культурной общности проявилось,
фежде всего, в представлении оси Вселенной в виде мирового древа, по очертаниям напоминающего
схематичное изображение ели или ее части - ветки с хвоей. (Ахихмина Л.И., 1992).. Следующие специфические
черты мифологического текста - использование антропоморфного кода в глиняной пластике, а также состав
персонажей звериного кода, в особенности, в знаковой системе на пряслицах .По способу кодирования
.оделяются изображения на трех группах пряслиц.
Первая группа дисков орнаментирована солярными знаками. Как и на памятниках иткульских
металлургов, есть два вида знаков - радиальные и концентрические, а также их сочетание. Но полная аналогия
присуща лишь узорам на четырех дисках. Остальным свойственны дополнительные, и даже иные детали:
сдвоенные лучи, лучи в виде орнаментированных полос, лучи-завитки. Как и на иткульских памятниках, пока
единична находка пряслица, орнаментированного с двух сторон спиралью
Вторая группа представлена дисками со знаками зооморфного кода. От влияния скифской иконографии
сохранился способ нанесения некоторых изображений, в основном, хищников в позе, свернувшихся в кольцо,
ь иконографии скифо-сибирского мира выполнены детали зверей - раскрытые пасти, иногда с оскалом зубов,
моделирование деталей завитками.
Первый вариант группы - изображения хищников. Все образы - представители местной фауны,
преимущественно волки, реже встречаются фигуры, в которых сочетаются черты волка и медведя. Каждое
изображение хищников на дисках имело индивидуальные черты. В композиции могла быть одна или две
противолежащие фигуры или персонажи, следующие друг за другом по кругу. Но, что характерно, вокруг
огзерстия завитками, лучами или циркульным узором нанесен солярный знак.
В одном случае по кругу диска следуют изображения голов хищных птиц тоже с солярным знаком
вокруг отверстия.
Второй вариант- композиция изображений хозяев уральских лесов медведя и лося. Звери выполнены
н полусогнутой позе противостояния или движения друг за другом. Изображения, по сравнению с хищниками,
полее схематичны, но образ медведя передан с раскрытой пастью. Скудна и моделировка деталей, лишь в одном
случае бедро лося обозначено завитком.
Третья группа знаков выражена в растительном коде и имеет два варианта. В первом орнамент
представлен в виде радиально расходящихся от центра ветвей хвойного дерева. Второй вариант был выделен
МФ. Обыденновым и К.И. Корепановым (1998), к нему отнесены узоры в ивде ромбов с крючками.
Такое богатство знаков на дисках вызвало большой интерес исследователей и различную трактовку
как сюжетов на них, так и функционального их назначения.
А.В. Збруева определила радиальный, многолепестковый орнаменты на дисках/пряслицах, а также
юр в виде завитков спирали как изображения солнца. В сочетании следующих друг за другом фигур с
шркульным орнаментом и завитками она усмотрела символ движения солнца. Прототипом хищного-зверя
исследователь считала медведя, пробуждающегося от зимней спячки. Эта фигура, по ее мнению, также
олицетворяла солнце. (Збруева А.В., 1952).
После выхода в свет монографии А.В. Збруевой исследователи обратились к семантике знаков на
юяслицах, спустя 40 лет.
Л.И. Ашихмина, рассматривая сюжеты, связанные с изображением мирового древа, к числу находок с
подобным знаком отнесла пряслица, украшенные ветвями хвойного дерева. В модели движения веретена, где
«еревянный стержень - аналог вертикальной оси, а круг пряслица - сочетание солнечного диска с мировым

196
Материалы международной научной конференции
деревом, - автор увидела отражение древних представлений о цикличности рремени и пространства. Важно
замечание Л.И. Ашихминой о том, что на пряслицах иногда отражена календарная символика и записаны
некоторые мифологические сюжеты (1992).
Начиная с 1996 г., выходит ряд работ, посвященных знакам на пряслицах. В тезисах Ю.Л. Гуляевой и
С.Н. Коренюка (1996) большое место уделено обоснованию солярной символики дисков. По мнению авторов,
олицетворением солнца был не медведь, а волк. Композиция в виде движущихся по кругу фигур лося и медведя
был определена как календарная символика. Было выдвинуто предположение об использовании некоторых
дисков в качестве амулетов.
Композицию на пряслице с Елабужского городища К.И. Корепанов расшифровал как вариант
календарных символов, переданных и в зооморфном и в растительном кодах. На одной стороне диска изображены
фигуры медведя, лося и птицы, на другой - символы растений (1996). В последующих работах, написанных
совместно с М.Ф. Обыденновым (1998),а также в своем автореферате докторской диссертации (2000). К.И.
Корепанов, в результате анализа изображений на пряслицах, разнообразил значения солярного, зооморфного,
растительного кодов, проводя основную идею связи знаков солнца с плодородием во всех сферах
жизнедеятельности ананьинского населения.
Серьезное пополнение Источниковой базы дали результаты исследований на Аргыжском городище
(Черных Е.М., Ванников В.В., Шаталов В.А., 2002). К уже опубликованным орнаментированным дискам
прибавилось еще 14 экземпляров. Рассмотрев находки, авторы пришли к выводу, что в ананьинской культуре
вятский вариант является центром пряслиц, орнаментированных в зверином стиле. Назначение подобных
предметов авторами определено как ритуальное.
Следует обратить внимание на пропорции находок дисков с различным кодом и вариантами в различных
памятниках. В самой представительной коллекции с Аргыжского городища они выглядят как 7 с радиально¬
циркульными знаками: 2 , выполненных в зверином коде с изображением хищников; 3 - с фигурами лося и
медведя ; 1 - со знаком мирового древа: 3 - со знаками в виде ромбов с крючками.
Как явствует из публикаций, диски с изображением хвойных ветвей найдены по одному еще на
городищах Конецгорском, Буйском, Елабужском. Композиция с движением лося и медведя - на Елабужском
городище, фрагмент пряслица с лосиными изображениями - на Буйском городище, пряслица с растительным
кодом - на городищах Елабужском и Гремячанском. К сожалению, местонахождение 5 дисков с фигурами
хищников в публикации А.В. Збруевой не обозначено.
Наличие трех кодов и их двух вариантов на пряслицах, а также пропорции находок дисков с различными
значениями на ряде памятников позволяют предположить, что эти артефакты принадлежали к ритуалам,
соотносимым с различными видами деятельности.
Пряслица с 4-7-8 ветвями хвойного дерева/аналога мирового древа могли использоваться в обрядах,
связанных с мифами о строении мира. Они же могли служить амулетами шамана. Находки двух дисков с
подобным орнаментом на памятниках зауральских металлургов - свидетельство контактов населения двух культур
не только в области торговли, но и в духовной сфере.
Версия о том, что в движении по кругу медведя и лося проявляется календарная символика,
представляется вполне убедительной. Для прояснения функциональной принадлежности этих дисков есть смысл
обратиться к предмету с более сложной чередой фигур - к промысловому календарю населения ванвиздинской
культуры (Конаков Н.Д., 1990). Здесь ведущими образами календаря являются также медведь и лось Медведь,
олицетворяющий начало весны, расположен на одной части кольца, а противолежащая на другой стороне фигура
лося, фиксирует начало производственного сезона. Примечательно, что в течение тысячелетия сохранилась не
только сюжетная мифологическая основа, но совпадает и иконография образов. Можно полагать, что один из
календарей относится к ритуальным действиям, посвященным охотничьему промыслу.
О значении этого вида деятельности в ананьинское время свидетельствуют находки на культовом
сооружении III Аргыжского городища. В канаве было обнаружено скопление золы с кальцинированными
косточками - остатками жертвоприношений, подвергнутых действии, «живого огня». Авторы монографии
(Черных Е.М. и др.) интерпретировали второй выход в северной стене святилища как место, через которое
охотники и рыболовы отправлялись после свершения ритуала на промысел.
Можно согласиться с мнением К.И. Корепанова, что календарная символика на диске с Елабужского
городища многозначна, и предположить, что, как и другие пряслица с растительным кодом, его использовали в
ритуалах, посвященных началу и завершению земледельческих работ.
Иное ритуальное назначение имели диски с изображением хищных животных в сочетании с солярными
знаками. Видимо, последний факт - наличие этих знаков вызвало у ряда предшествующих исследователей
восприятие образа волка/медведя как «солнечного». Но, ни в каких мифологических текстах, ни в индо-иранских,
ни в финно-угорских неизвестна подобная «солнечная» фигура. В антропоморфной пластике иткульской
культуры (Алуйский идол) и в культовой пластике кочевников Южного Урала раннего железного века волк -
персонаж нижнего мира.
Можно предложить иную гипотезу роли фигуры волка на диске в мифо-ритуальной практике
ананьинского населения. Земледелие рассматриваемого периода было подсечно-огневым, мотыжным. Огонь
был и незаменимым помощником в расчистке территории под пашню, а мог превратиться в стихию лесного
пожара. Свойство огня с ревом «пожирать» сухостой могло вызвать ассоциацию с хищниками-волками/смертью.
Солярные знаки на дисках в этом случае воспринимаются как знаки огня/солнца с акцентом на первое значение.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
197
3 ритуальных действиях при помощи лучкового сверла с утяжелителем-диском, имеющим подобные знаки,
зажигался «живой огонь», выполняющий две функции - сжечь сухие деревья под пашню и «свернуться» в
границах будущего поля.
Более сложно оказалось определить функции пряслиц с самыми распространенными знаками -
радиальным и циркульным. С одной стороны, вроде есть аналог - использование подобных дисков в ритуалах
перед началом металлургического процесса в иткульской культуре. Но эту функцию можно будет доказать лишь
при нахождении дисков рядом с остатками металлургического производства на ананьинских памятниках.
С другой стороны, если радиальные лучи ассоциируются с солнечными, то циркульный или
спиралевидный знаки соотносимы не только с движением воздуха, но и с движением нити на прялке. В этом
случае диски могли быть обычными пряслицами.
ЛИТЕРАТУРА
Ашихмина Л.И., 1992. Реконструкция представлений о мировом древе у населения Северного Приуралья
в эпоху бронзы и раннего железа. Сыктывкар.
Бельтикова Г.В., 1988. Памятник металлургии на острове Малый Вишневый // Материальная культура
древнего населения Урала и Западной Сибири. Свердловск.
Берс Е.М., 1952. Научный отчет по полевым исследованиям Средне-Уральской археологической
экспедиции за 2951 г. // АКА УрГУ, ф.И, д.12.
Викторова В.Д.,2002. Почему на птицевидных изображениях появились личины // Уральский
исторический вестник, № 8. Екатеринбург.
Викторова В.Д., 2003. «Пряслица» с памятников иткульского металлургического очага // Охранные
исследования на Среднем Урале. Екатеринбург, вып. 5.
Гуляева Ю.Л., Коренюк С.П., 1996. Солярная символика на изделиях ананьинской культуры // Полевой
симпозиум «Святилища и жертвенные места финно-угорского населения Евразии». Пермь.
Збруева А.В., 1952. История населения Прикамья в ананьинскую эпоху // МИА , № 30. М.
Кипарисова Н.П., 1948. Жертвенное место на Голом камне // Первое Уральское археологическое
овещание Молотов.
Корепанов К.И., 1980. Особенности генезиса звериного стиля в прикладном искусстве Среднего
Поволжья и Прикамья в VII-III вв. до н. э. // Скифо-сибирское культурно-историческое единство. Кемерово.
Корепанов К.И., 1996. Языческое культовое место поклонения ананьинской эпохи Елабужского городища
, Полевой симпозиум «Святилища и жертвенные места финно-угорского населения Евразии». Пермь.
Краева Л.А., Богданов С.В., 2000. Сарматские погребения могильника у с.Пятилетка//Археологические
памятники Оренбуржья. Оренбург. Вып IV.
Пшеничнюк А.Х., 1953. Культура ранних кочевников Южного Урала. М.
Сериков Ю.Б., 1996. К вопросу о сакральном и функциональном назначении так называемых пряслиц
V XIII Уральское археологическое совещание. Уфа. 4.1.
Смирнов К.Ф. 1975. Сарматы на Илеке. М.
Черных Е.М., Ванников В.В., Шаталов В.А., 2002. Аргыжское городище на реке Вятке. М.
Гусенцова Т.М. (С.-Петербург)
КЛАССИФИКАЦИЯ КАМЕННЫХ НАКОНЕЧНИКОВ СТРЕЛ ЭПОХИ НЕОЛИТА - РАННЕГО
МЕТАЛЛА ИЗ КУЛЬТОВОЙ ПЕЩЕРЫ «КАМЕНЬ ДЫРОВАТЫЙ» НА Р.ЧУСОВОЙ
Пещера Камень Дыроватый функционировала на протяжении тысячелетий как культовый объект обряда
стрельбы из лука. К изучению культурного слоя пещеры исследователи обращались неоднократно. Наиболее
обширный материал был получен в результате раскопок Н.А.Прокошева в 1933, 1937 гг., который хранится в
Отделе археологии Восточной Европы и Сибири Государственного Эрмитажа. Коллекция из пещеры
представляет собой собрание наконечников стрел из камня, кости, бронзы и железа (свыше 6500 экз.). Эта
самая крупная коллекция наконечников стрел на территории Евразии, происходящая из одного памятника.
Наконечники стрел из пещеры представлены значительными сериями и обладают большой информативностью.
Систематизация огромного массива наконечников стрел призвана способствовать исторической реконструкции
г ультурно-хозяйственных традиций и обрядовой практики древнего населения уральского региона.
В докладе представлена классификация наконечников стрел эпохи неолита - раннего металла (свыше
’ '0 орудий), дано определение их хронологической и культурной принадлежности.
Предлагаемая классификация основана на выделение типов, подтипов и вариантов наконечников
грел в соответствии с их общей формой, пропорциями (соотношением длины орудия и ширины основания),
формами насада и пера, формой сечения заготовки.
Наконечники представлены двумя основными группами - бесчерешковыми, составляющими
большинство и черешковыми. Среди бесчерешковых выделены следующие типы: треугольные; вытянутые с
параллельными сторонами; листовидные; миндалевидные. Черешковые типы: треугольные, листовидные,

198
Материалы международной научной конференции
ямбические; черешковые на пластинах так называемого “постсвидерского” и однотипные “кельтиминарского”
т ипов. Особую группу составляют сланцевые наконечники шлифованные и не шлифованные, с черешком и без
него.
Бесчерешковые наконечники.
Тип I. Наконечники треугольной формы «турбинского типа» - свыше 260 экз. По определению
О.Н.Бадера, к ним относятся «наконечники треугольной формы с усеченным основанием, которые варьируют
по величине, ширине, пропорциям». Оновным сырьем для их изготовления служили серый и черный кремень,
светлый халцедон. Наконечники изготовлены из отщепов, тщательно отретушированы по всей поверхности.
Подтипы треугольных наконечников определены по соотношению их длины и ширины основания, чем больше
разница между ними, тем совершенней пропорции наконечника приближающиеся к “классической” треугольной
форме. Подтип 1. Наконечники низкой формы, приближающиеся к равностороннему треугольнику, имеют два
варианта: а) длина которых превышает ширину основания на 0,2-0,5 см (1,6x1,4; 1,9x1,4 см); б) на 0,6-0,9 см
( 2,4x1,5 см). Основание наконечников обоих вариантов усеченное- прямое, вогнутое, сильно вогнутое,
образующее шипы симметричной и реже асимметричной формы, с узкой глубокой выемкой по типу пропила.
Подтип 2. Наконечники высокой формы, приближающиеся к равнобедренному треугольнику, длина которых
превышает ширину основания на 1,0-1,5 или 1,8 см, (2,8.x 1,4 см). Основание - усеченное, слегка вогнутое,
вогнутое с асимметричными шипами. Небольшая группа наконечников длиной 2,2 - 3,5 см имеет усеченное,
но не прямое, а закругленное основание. Подтип 3. Наконечники узкие из лидита и сланца, шириной основания
не более 1,0-1,5 см. Подтип 4. Наконечники вытянутые с пильчатой ретушью по краям, по форме
приближающиеся к иволистным, длина которых больше основания на 2,0-4,0 см; представлены двумя
вариантами: а) массивные (сечение 5-6 мм ) и уплощенные.
Тип II. Наконечники вытянутые с параллельными сторонами. Наконечники этого типа занимают
1,о численности в коллекции второе место после треугольных - более 200 экз. Сырьем служил кремень различных
цветов - серый, черный, розовый, коричневый, светлый и желтый халцедон. Преобладают целые формы с
сохранившимся или слегка обломленным пером. В качестве заготовки использованы как массивные пластины,
гак и отщепы. Характеризуется соотношением значительно различающейся длины и ширины (напр.,4:1), размеры
их 2,5-4,0 х 1,0-1,6см. Основание: прямое уплощенное или слегка вогнутое, вогнутое заканчивающееся
симметричными или асимметричными шипами по типу плавника рыбы, когда один шип направлен острием в
сторону. Наконечники тщательно отретушированы по всей'поверхности. Выделено два подтипа: 1. Наконечники
параллельными сторонами, идущими от основания на 2/3 или ? длины, заканчивающимися на конце коротким
симметричным острием.
2. Наконечники с фигурно-параллельными сторонами, образующимися за счет слабых выемок по краям
- «перехвата» у основания и утолщения средней части орудия, заканчивающегося тупым пером. В качестве
вариантов имеются: а) наконечники только с утолщением, без «перехвата» и б) наконечники с «перехватом» без
утолщения.
Тип Ш. Листовидные наконечники (около 40 экз.) Отличаются от листовидных классической
формы отсутствием симметрии основания и пера. Основание наконечников узкое( 6-8 мм), прямое, оформленное
крупными фасетками ретуши по типу подтески. Длина наконечников 3,0-5,0 см. Для них характерно сплошное
двустороннее ретуширование поверхности. Сырье - желтый, розовый, коричневый кремень и светлый халцедон.
Тип IV. Наконечники миндалевидной формы Небольшая серия наконечников из кремня различных
цветов, изготовленная на мелких отщепах, длиной 2,0-2,5 см. У них слегка расширенна средняя часть, плавно
переходящая в острие и округлое уплощенное основание. Поверхность орудий тщательно отретуширована.
Черешковые наконечники:
Тип V. Треугольно-черешковые (свыше 40 экз.) Изготовлены из серого, коричневого, розового кремня
и прозрачного халцедона. Поверхность обработана сплошной двухсторонней ретушью. По форме тулова
выделены подтипы: 1) крупные наконечники длиной 3-4 см, черешок которых составляет ? или 1/ 5 часть; 2)
небольшие наконечники, у которых черешок составляет 1/3 или половину длины. По форме основания подтипы
имеют варианты: а) основание треугольника прямое, ровное; б) основание треугольника имеет симметричные
или асимметричные шипы. Удлиненный черешок чаще всего острый; короткий - тупой или округлый.
Тип VII. Листовидно-черешковые. Немногочисленная группа, представленая преимущественно
обломками нижней части. От листовидных бесчерешковых отличаются расширенной средней частью
наконечника, основание которого сужается и переходит в очень короткий приостренный черешок. Наконечники
тщательно отретушированы. Сырье - кремень разных оттенков от серого до черного.
Тип VIII. Ромбические (свыше 20 экз.). Преобладающее сырье серый кремень. Среди них только у 8
орудий классическая форма ромба (4 стороны наконечника равны), длиной 2,5 см. Орудия обработаны сплошной
пли частичной двухсторонней ретушью.
Тип IX. Наконечники на пластинах треугольно-черешковой формы - «постсвидерского типа»
представлены в основном обломками (8 экз.). Сырьем служил серый кремень. Целый экземпляр с длинным
пером (длина пера 3,32 см, черешка-1,7 см), заканчивающийся симметричными выступами с черешком. Ретушь
краевая противолежащая. Черешок отретуширован с обеих сторон.
Тип X. Наконечники на пластинах однотипные - «кельтиминарского» типа.
Представлен двумя подтипами: 1) с коротким пером, направленным влево, отделенным круто
отретушированной выемкой, образующей шип и длинным черешком (1,3x4 см);
2) наконечник с крупным пером направленным вправо, составляющим 2/3 изделия, и коротким

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
199
черешком.
Наконечники из сланца (более 50 экз.) представлены несколькими типами (XI- XIV). Наибольший
интерес представляет тип XI, двусторонне зашлифованные наконечники с ребром по середине, с вогнутым
насадом и симметричными шипами.
В коллекции наконечников стрел пещеры Камень Дыроватый отчетливо преобладают изделия
характерные для эпохи энеолита, имеющие широкое распространение на гаринских, борских и новоильинских
поселениях Прикамья, а также в Турбинском могильнике. Треугольные наконечники, наконечники с
вытянутыми параллельными сторонами более характерны для гаринских поселений Среднего Прикамья
(Бор I, Тюремка и др.); миндалевидные наконечники чаще встречаются на борских поселениях. Наконечники
на пластинах с черешком из кремнистого известняка имеются на поселениях Нижнего Прикамья (типа Сауз
П). Треугольно-черешковые наконечники более известны на поселениях и могильниках эпохи бронзы в Среднем
и Нижнем Прикамье. Вытянутые наконечники с пильчатой ретушью имеются на памятниках эпохи раннего
металла Северного Приуралья. По-видимому, эпохой раннего металла можно датировать наконечники из
сланца с выделенным ребром. К эпохе неолита, с известной долей условности, можно отнести листовидные и
ромбические наконечники, поскольку они также встречаются на гаринских и борских поселениях Прикамья.
Однотипные («кельтиминарские») наконечники на пластинах имеются в материалах неолитических стоянок
Предуралья и Южного Урала.
ДрябинаЛ.Л., Скочина С.Н. (Тюмень)
ОРУДИЙНЫЙ НАБОР СВЯТИЛИЩА ВЕЛИЖАНЫ 2
Способы существования р'азных категорий памятников реконструируются различными методами, в
гом числе и трасологическим методом исследования инвентаря. Функциональный анализ каменных орудий
святилища предполагает выявление специфических операций, производимых в данном месте в определенный
период времени.
Святилище Велижаны-2, обнаруженное разведкой В.Т. Галкина и А.Н. Панфилова в 1987 г.,
исследовалось в 1989-1996 гг. Л.А. Дрябиной. Памятник располагается в Нижне-Тавдинском районе Тюменской
области, на левом берегу реки Иска, в 1,5 км к северо-востоку от д. Велижаны, на мысу высотой около 8м от
-ровня воды, образованном изгибом реки и ручьем Шайтанка. Святилище представляет собой сооружение
диаметром 19м, состоящее из двух рвов, округлых в плане и вписанных один в другой. Внутренний ров,
диаметром 8м, шириной от 1,0м до 2,1м, углублен на 0,2-0,Зм. В центре рва находился столб, от которого по
кругу были расставлены столбы-меты, находящиеся во рву. По краю внутренней части рва располагались ямки,
заполненные охрой. К западу от центрального столба разжигались кострища. В двух-трех метрах от внутреннего
рва размещался внешний ров, глубиной в основном 0,6-0,8м, в некоторых местах до 2,0м. Ров прерывался в
западной, юго-восточной и северо-восточной частях. В нем находились столбы-меты. В северо-западной части
часть рва расширена сооружением, представляющем собой яму с помостом, на который выставлялись сосуды с
жертвенной пищей и охрой. Помост после совершения ритуала сжигался. В северо-восточной части сооружалась
постройка с очагом в центре. В восточной части рва фиксируется яма с кострищем и охрой. Запад маркируется
ямой с углистым заполнением, насыщенным охрой, мелкими кальцинированными косточками, сосудами. Дно
ям, пространство возле них и сооружения заполнены сосудами андреевской, липчинской, шапкульской культур,
охрой, изделиями из глины и камня. К северу от комплекса на площадке, выходящей за пределы мыса, обнаружены
ямы и постройка размерами 3,8x3,6м.
Святилище, по всей вероятности, носило календарный характер, судя по ориентирам столбовых ям с
наибольшим сосредоточением находок и видоизменяющих ров конструкций. Основные ориентиры направлены
на восход и заход «высокой» луны в дни летнего солнцестояния и восход «высокой» и заход «низкой» луны в
дни весенне-осеннего равноденствия. Наиболее значительные ритуалы приурочены к летнему солнцестоянию,
о чем свидетельствует расположение помоста и построек в северо-западной и северо-восточной части комплекса.
Комплекс каменных изделий святилища составляет 164 экз. Они изготовлены из серого, красного,
зеленоватого и бежевого кремня, черного окремненного сланца, светло-коричневого кварцита, бежевого
мелкозернистого песчаника, коричневого крупнозернистого песчаника, зеленого сланца, туфопорфирита, талька,
алевролитов. Большую часть находок составляют отходы: отщепы (65 экз.), сколы (4 экз.), пластинки без ретуши
и следов использования (3 экз.), а также нуклеус и гальки (18 экз.). С помощью трасологического анализа
выполненного бинокулярным микроскопом МБС-10,на святилище было выделено 73 орудия.
К дифференцированному кожевенному делу относится группа скребков (19 экз.), две проколки и
стамеска. Скребки представлены макро и микроскребками размерами от 4,0x3,5x0,7 до 1,6x1,4x0,3 см восновном
эти орудия выполнены на отщепах и нуклевидных сколах, несколько типологически являются концевыми
скребками. Стамеска изготовлена на пластинчатом отщепе (2,Ох 1,5x0,2см) линейные следы дислоцируются на
>глу проксимальной части пластины, рабочая поверхность занимает 4 мм. Проколки сделаны из пластины и
наконечника стрелы.
Комбинированным орудием является нож- стамеска по шкуре на отщепе треугольной формы, где
основание служило лезвием ножа по мясу, а миниатюрным участком вершины обрабатывали кожу. Шлифованный
нож полулунной формы является мясным разделочным.
С охотничьей деятельностью связаны наконечники стрел (6 экз.) иволистной и листовидной форм, они

200
Материалы международной научной конференции
обработаны краевой (1экз.) и сплошной плоской ретушью иногда с намеченным черешком. Три наконечника
были реутилизированы в качестве проколки, ножа и сверла по камню.
Второй представительной группой являются орудия для обработки дерева: скобели (9экз.), резчик,
шлифованные: строгальные ножи (7экз.), обломок долота и стамеска. Резчик и скобели типологически
представлены пластинчатым отщепом, концевыми и круговыми скребками. Строгальные ножи, выполнены из
сланца, их характерной чертой является то, что одна сторона лезвия плоская, другая выпуклая, у некоторых
плоская сторона лезвия оформлена частичной шлифовкой, не выравнивающей рельеф поверхности.
Долото линзовидной в сечении формы, лезвие выпуклое и притуплено (толщиной 0,3см). Стамеска
(1,7x1,6x0,4см), трапециевидной в плане и в сечении формы, лезвие оформлено гранями, образуя вогнутое в
сечении, острое лезвие.
К третьей группе относятся орудия для работы по камню : сверло, абразивы, галька -оселок. Сверло
выполнено на наконечнике стрелы, оно глубоко проникало в обрабатываемый материал, о чем свидетельствуют
характерные следы на всей поверхности изделия. Абразивные плитки изготовлены из песчаников. Оселок сделан
из обломка гальки из алевролита на котором все грани и частично поверхность слома пришлифованы.
В обиходе святилища представлены два терочника, которые имеют вогнутую поверхность со следами
ударных и терочных действий, сверло по керамике из сланца, и изогнутый серп (возможно, для культурных
злаков?). К изделиям неясного назначения относится изделие из пористого талька подпирамидальной в плане и
треугольной в сечении формы, все поверхности, которого заполированы.
Таким образом, на святилище могла происходить обработка шкур, возможно^ связанная с
жертвоприношением. Шкуры жертвенных животных могли подвешивать на столбы, как это делали угры. Тушу,
видимо, разделывали мясными ножами, приносили в жертву и поедали. Деревообрабатывающие орудия
использовались, по всей видимости, для изготовления ритуальных объектов. С деревом производились
разнообразные функции: скобление, строгание, подтесывание и вырезание пазов и др. На святилище эти операции
связаны с обработкой столбов, изготовлением идолов, сооружением помоста и построек. Сверла могли
использовать, вероятно, для изготовления ритуальных предметов. Терочники и серп могли употреблять для
приготовления ритуальной пищи. Оселком можно было, и подправлять лезвия орудий, и высекать огонь.
Около половины всех изделий из камня обнаружено в центральной части святилища, в ямах и возле
них. Значительная часть орудий и отщепов найдена в западной яме, постройке в северо-восточной части и на
помосте, а также в южной части внешнего рва. Каменные предметы залегали на разных глубинах, что говорит
о том, что они употреблялись в определенные периоды проведения ритуалов и оставлялись на месте. Часть их
закладывалась в столбовые ямы во время сооружения святилища после использования и может рассматриваться
как жертва. Как видим, использованные орудия не уносились, а оставались на своем месте, на святилище, что
усиливает их сакральную роль. Большинство орудий, в частности, ножи, скребки, деревообрабатывающие
инструменты, изготовлялись на месте, о чем свидетельствует наличие множества отщепов от шлифовальных
орудий, шлифовальных плиток, нуклеуса. Для некоторых ритуалов, особенно новогодних, связанных с
разжиганием нового огня, сооружением новых построек, требовались новые орудия, и их изготовление являлось
особым обрядом. Другие орудия, например, наконечники стрел, имеющие изначально высокий сакральный
статус, скорее всего, были принесены, и использовались как по назначению в определенных ритуалах, так и во
время подготовки обрядов наделялись другими функциями. Некоторая небрежность орудий, особенно
деревообрабатывающих, связана с тем, что они изготовлялись только для ритуалов.
Таким образом, материалы святилища представлены разнообразными орудиями, относящимися к
разным видам хозяйственной деятельности. Инвентарь можно разделить на две почти равные функциональные
группы: орудия, связанные с кожевенным делом и орудия дня обработки дерева и камня.
Калинина И. В. (С. -Петербург)
ОРНАМЕНТЫ НА МЕЗОЛИТИЧЕСКИХ НАКОНЕЧНИКАХ СТРЕЛ
ИЗ ПЕЩЕРЫ «КАМЕНЬ ДЫРОВАТЫЙ»
В Эрмитаже хранится уникальная коллекция наконечников стрел из культовой пещеры «Камень
Дыроватый» на реке Чусовой. Более 100 мезолитических костяных наконечников этой коллекции имеют
гравированные, покрытые красной охрой орнаменты.
Классификация мотивов, элементов орнаментов, как показал опыт работы с неолитической керамикой,
не помогает определению семантики орнаментов. Можно выделять те или иные повторяющиеся мотивы, рисунки,
знаки-метки, обозначать элементы как «реснички», «шпоры», «уголки» и т. д., или использовать при
классификации цифровые обозначения, но морфология форм не раскрывает семантику. Для понимания семантики
перспективно рассматривать конструктивные особенности орнамента в связи с образными представлениями
данной эпохи. Образ зверя, доминантный образ искусства эпохи палеолита, остается таковым и для эпохи неолита
лесной зоны. В мезолите образ зверя, очевидно, был также определяющим.
При таком научном ракурсе иначе высвечивается предложенная В.Н.Чернецовым интерпретация
некоторых орнаментов на наконечниках стрел из Шигирского торфяника. В.Н.Чернецов рассматривал эти
орнаменты в связи с изучением изображений на Уральских писаницах. В ряде композиций он усматривал
охотничьи засеки и ловчие ямы, подобные устраиваемым манси на горных проходах и по берегам рек - на путях
ежегодных миграций лосей на севере и косуль на юге с западных склонов Урала на восточные. По мнению

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
201
В.Н.Чернецова, некоторые орнаменты на наконечниках «донельзя напоминают изгороди с ямами,
расположенными в проходах. ... изображены даже ответвления загородок». «Гравировка на наконечниках не
имеет характера устоявшегося орнамента и на каждом наконечнике обнаруживаем иной рисунок. Обычно это
волнистые или прямые, или ломанные линии, в том числе ... зигзаги с отростками. Все эти линии вытянуты
вдоль наконечников и имеют на своем протяжении разрывы как бы воротца, в которых размещены различные
фигуры в виде прямоугольников или шестигранников с отростками, неправильных овалов, ромбов и т. д. »
(В.Н.Чернецов, 1971). То есть, композиции писаниц и гравировки на наконечниках В.Н.Чернецов связывал с
охотой. Точка зрения В.Н.Чернецова в настоящее время, с наметившейся тенденцией смещения интересов
исследователей от хозяйственной деятельности к символической, не столь популярна. Однако, хотела бы
подчеркнуть, полагая изображения реальных загородей и ловчих ям, В.Н.Чернецов отрицал повествовательный
или мемориальный характер рисунков. Это не были, по его представлениям, рассказы об охоте: рисунки «имели
обрядовый характер и наносились с целью привлечения добычи в ловушки и для размножения зверей».
«Изображение обеспечивало возможность возрождения зверя». Вместе с тем, В.Н.Чернецов не обратил внимания,
что в архаических представлениях жизнь-смерть тотемного животного взаимосвязаны с воспроизводством жизни
людей. Для рождения ребенка - ‘возрождения рода’ необходима смерть тотемного животного.
Композиции, подобные описанным В.Н.Чернецовым, имеются и на мезолитических наконечниках из
пещеры «Камень Дыроватый». На оборотной стороне одного из наконечников на месте звериных ям изображены
антропоморфные фигуры. В таком KOHTeKcfe в рисунках на наконечниках видятся уже не загородки и ловчие
ямы, а ‘линия (тропа) жизни’. Линия, заканчивающаяся ромбом, присутствует на деревянных изображениях
родовых предков манси (С.В.Иванов, 1970). Извилистая линия, зигзаг по центру внутренней полости священных
узоров хантов - это, по Т.А.Молдановой, признак живого существа (Т.А.Молданова, 1992). Полагаю, что «линия
жизни» в символике традиционного искусства обских угров восходит к образным представлениям эпохи
мезолита, к архаической тотемической концепции «жизни-смерти».
Орнаментами «с линией жизни» не исчерпывается все многообразие рисунков на мезолитических
наконечниках. Вторую группу составляют орнаменты, выполняющие «защитную» функцию, ‘укрепляющие’
наконечник, ‘усиливающие’ его свойства как оружия. Часто вдоль пазов с кремневыми вкладышами наносились
параллельные Закрашенные охрой линии. В коллекции есть наконечник сплошь покрытый такого рода линиями.
Данный орнамент подобно окраске охрой «укреплял» равно «оживлял» наконечник. В образном мышлении
‘защита’, ‘укрепление’, ‘наделение жизненной силой’ - синонимичные понятия. В эту группу входят также
орнаменты, которые рассмотрим несколько подробнее. Лезвия мезолитических наконечников стрел либо
затачивались, либо оснащались кремневыми вкладышами, но в коллекции имеется несколько наконечников с
зубчиками по лезвию. Есть варианты: зубчики по всему лезвию, зубчики по нижней части лезвия наконечника.
Зубчики имеют явно декоративный характер. Вместо заточки лезвия, кремневых вкладышей наносился
замещающий их зубчатый декор, иначе, орнамент - «усиливающий» наконечник. Встречаются экземпляры
наконечников с настоящими зубцами ниже вкладышевых лезвий, но есть и переходные формы от декоративных
зубчиков к зубцам. Последнее заставило обратить внимание на расположенные ниже вкладышевых лезвий ряды
насечек, они различаются по глубине, количеству насечек. Подобные насечки наносились и по краю зубцов
наконечников. Некоторые варианты насечек сближаются с орнаментами, другие напоминают скорее зубчики. В
нескольких случаях ниже паза для кремневых вкладышей вместо насечек нанесен орнамент. То есть, имеем:
зубцы -> зубчики -> насечки -> орнамент. К этой же группе орнаментов относится узор в виде косого креста,
который соответствует, возможно, реальному способу крепления наконечника к древку. Символика косого креста
- знака, известного уже в эпоху палеолита, восходит, полагаю, к образу перевязи, способу скрепления, шву
(И.В.Калинина, 2001). На одном из обломков наконечника стрелы представлены все три разновидности
орнамента, ‘усиливающего’ наконечник, к тому же он окрашен охрой.
Итак, на мезолитических наконечниках из культовой пещеры «Камень Дыроватый» могут быть выделены
две группы орнаментов: орнаменты «с линией жизни» и орнаменты «крепежа» - ‘усиливающие’, ‘оживляющие’
наконечник стрелы. Обе группы орнаментов связаны с архаическими образными представлениями о жизни-
смерти.
Котов В.Г. (Уфа)
СЕМАНТИКА ПРЯСЛИЦ АНАНЬИНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
В материалах ананьинской культуры выделяются богатым декором и насыщенной смысловой нагрузкой
каменные и керамические диски с отверстием в центре, так называемые «пряслица». Само название предполагает
их вероятное использование в качестве маховичка для веретена в прядении. Ю.Б.Сериковым выдвинуто
предположение о вероятном назначении этих дисков в качестве маховичков огневого сверла (Сериков Ю.Б.,
1996). О семантике изображений на пряслицах высказывалась А.В.Збруева, рассматривая их как солярные
изображения (Збруева А.В., 1947; 1952, 131,283).
Все декорированные пряслица условно можно разделить на две большие группы: диски с
геометрическими композициями и с композициями, в которых ведущая роль принадлежит изображениям
животных. В первой группе выделяется ряд предметов, у которых рисунок представляет различное количество
линий, исходящих от центрального отверстия, нередко заключенных в круг. Данная композиция обычно

202
Материалы международной научной конференции
воспринимается как солярная по своему содержанию, о чем свидетельствуют рисунки многоконечных звезд,
вписанных в круг или же образ шестилучевого колеса. В этих изображениях подчеркивается роль отверстия
как символического центра, что особенно хорошо видно на примере двух пряслиц с «крестообразной»
композицией. Возможно, они содержат, в отличие от других «геометрических» изображений на пряслицах,
идею четырех сторон света, что хорошо подтверждается изображением креста из четырех веточек на пряслице
из Конецгорского селища.
Во второй группе солярная символика центрального отверстия в ряде случаев подчеркнута специально
изображением солнечной короны или розетки. Соответственно, следует ожидать, что и здесь мы имеем дело с
образами, связанные с солярной символикой. Например, по нашему мнению, на двух пряслицах изображен
солярный миф: протомы двух противостоящих хищников с длинными мордами (медведей по А.В.Збруевой), на
одном из них облегают отверстие, по краям которого нарисована солнечная корона (Збруева А.В., 1952, табл.
XXV, 9, 11). Подобный хищник присутствует на одной из сторон глиняного пряслица из Прикамья, а на другой
стороне помещен солярный символ (Голдина Р.Д., 1999, рис. 95, 6). Поза свернувшегося хищника является
символической. По логике вещей, изображение животного, вписанного или свернувшегося в круг должно
ассоциироваться с солярной символикой. И в данном случае, сущность этого образа могла заключаться в идее
«окружения», «замыкания» (Дюмезиль Ж., 1990). В этом контексте он перекликается с другим хтоническим
персонажем - гигантским змеем, облегающим землю, например, в Младшей Эдде, или же с чудовищным
гигантом нартовского эпоса, который обладает в некоторых вариантах чертами змея. Он окружает собой огонь,
и герой Сослан-Сосруко этот огонь похищает (Дюмезиль Ж., 1990; Раевский Д.С., 1985, с.118). Этот сюжет
имеет прямое сходство с мифом Вала индоиранской традиции. Согласно этому мифу гигантский змей Вритра/
Вала или олицетворяет собой мировую гору, или опоясывает ее, замыкая живительную воду и солнце-зарю
(зори); герой Индра побеждает змея и освобождает воды и солнце-зарю Ушас (Елизаренкова Т.Я., 1999, с. 171,
172,185; Котов В.Г., 2000). Кроме того, в Ригведе встречается образ мировой горы, на вершине которой обитает
бог Агни и солнце, которое вращается вокруг (РВ, III, 5, 3, 5; X, 1, 6).
На другом диске с Аргыжского городища выгравированы сцены преследования: на одной стороне
медведь гонится по кругу за лосем, а на другой изображены два лося - маленький и большой (Голдина Р.Д.,
1999, рис. 95,4). Аналогом этой сцены является пряслице с Буйского городища со схематическим изображением
двух лосей (Голдина Р.Д., 1999, рис. 95, 5). На пряслице с Пижемского городища хищный зверь с большой
пастью облегает отверстие, а из пасти его торчит голова грифона (по Збруевой В.А.) или же лося, на бедре
помещена голова хищной птицы (Збруева В.А., 1952, табл. XXVI, 9). Эти сцены, по нашему мнению, являются
иллюстрацией к солярному мифу космической охоты урало-сибирских народов - охотник/медведь Манги
преследует лосиху и важенку - мифологические символы Большой и Малой Медведицы. Космическая лосиха
несет на рогах солнце, а охотник/медведь Манги на ночном небе преследует ее, настигает и отнимает Солнце-
наступает день, но Лосиха опять похищает Солнце, наступает ночь и все повторяется сначала (Анисимов А.Ф.,
1959, с. 11-16). Возможно, этот же сюжет присутствует на половинке пряслица с Аргыжского городища, где
изображены три животных, два из которых являются оленями (Збруева В.А*., 1952, табл. XXV).
Совершенно другую мифологическую традицию демонстрирует пряслице с изображением двух
хищников, судя по коротким хвостам, медведям, которые в когтистых лапах держат (солнечный) диск-отверстие
(Збруева В.А., 1952, табл. XXV, 3). Здесь Большая и Малая Медведицы обозначены соответствующими
животными. Возможно, протомы двух хищников на описанных выше пряслицах также являются изображениями
медведей и они также иллюстрируют этот солярный миф. В.А.ЗБруева пришла к выводу, что «в ананьинском
обществе существовал культ солнца и солнце олицетворялось в виде хищного зверя», чаще всего медведя (Збруева
А.В., 1952, с. 132). По ее мнению фигуры зверей, «идущих по кругу», изображают видимое движение солнца по
кругу (Там же). Эта идея хорошо иллюстрируется, изображением головок птиц, расположенных вокруг солярного
символа (Збруева В.А., 1952, табл. XXV, 10). Таким образом, в самом мотиве вечного преследования была
заключена идея безостановочного круговращательного движения солнца, луны, созвездий. Значит,
символический образ преследователя должен быть семиотически тождественен преследуемому животному -
ведь каждый из них в отдельности обозначал один сюжет. Этот процесс «разделения» мифологической сцены
на отдельные составляющие наглядно представлен на примере ряда ананьинских пряслиц (Збруева А.В., 1952,
с. XXVI, 11;ГолдинаР.Д., 1999,рис. 95,1,2,5,7-10). В результате, свернувшийся в кольцо хищник стал обозначать
солярный миф и являлся, поэтому солярным символом - не случайно на пряслицах он стал изображаться вместо
других обозначений солнца (Збруева А.В., 1952, с. 132).
Наверное, не случайно сцены солярного мифа изображены именно на этих предметах. Как показывает
этнография, эти диски были частью лучкового сверла, которое в быту широко использовалось для добывания
огня. Поскольку сам этот процесс, как это описано в Ригведе, индоиранцами воспринимался как ритуал
порождения огня и света, то не случайно важнейшая деталь этого ритуального прибора содержала солярный
декор (Сериков Ю.Б., 1996). Очевидно, огневое сверло символизировало собой мировую/космическую ось, под
которой воспринималась мировая гора в индоиранской традиции. Вращение стержня с диском-маховичком
ассоциировалось в мифологическом мировосприятии с вращающимся вокруг Полярной звезды звездным небом
и движением солнца на небосклоне, а также с центром мира или мировой горой. Эта мифологема нашла
отражение в декоре этих дисков: крест как хтонический символ 4-х сторон света, различные солярные
изображения и солярный (космогонический) миф космической охоты в сибирской (Большая и Малая Медведицы
- в образе лосихи и важенки) и европейской (Большая и Малая Медведицы - в образе медведей).

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание	203
Коренюк С.Н. (Пермь)
ОБРАЗ ВОЛКА-СОБАКИ В ИСКУССТВЕ НАСЕЛЕНИЯ ПРИКАМЬЯ В РАННЕМ ЖЕЛЕЗНОМ
ВЕКЕ
I
Памятники ананьинской и гляденовской культур дают нам очень много редких и уникальных находок,
не имеющих аналогов на других территориях. Особенно известна металлическая пластика Приуралья,
получившая название Пермский звериный стиль. Появившийся в ананьинское время звериный стиль, являлся
культурой элиты ананьинского общества. Одним из наиболее распространенных и популярных сюжетов
звериного стиля Прикамья являлся сюжет волка. При анализе памятников искусства, на которых были бы
представлены канисовые, возникает сложность видовой идентификации изображенного животного - волк или
собака, поскольку морфология этих животных при передаче изобразительными средствами достаточно близка,
тем более что часто можно наблюдать большую или меньшую стилизацию изображений. Однако, поскольку во
многих мифологических традициях собака и волк представляют собой синонимический персонаж [Иванов,
1980; Кубарев, Черемисин, 1987; Новиков, 1998] при интерпретации данных изображений строгое видовое
определение в пределах рода Canis, видимо, имеет второстепенное значение.
Существует множество различных изображений волков. Но условно можно разделить их на три группы:
1) волк изображен полностью; 2) волк изображен свернувшимся в кольцо; 3) мотив головы волка.
В первую группу мы определили изображение, где животное представлено полностью. Для рассмотрения
данного варианта изображений воспользуемся материалами раскопок Гляденовского костища. Фигурки собак
(волков) найдены здесь в весьма значительном, если не сказать в огромном количестве. Тонкое, слегка изогнутое
туловище, длинная шея, острая морда, умеренные уши. Собаки (волки) изображаются в двух видах: или они
стоят с разомкнутой пастью, или же стремительно куда-то несутся - тип собаки сторожащей и собаки гончей. У
первой голова чаще поднята вверх и раскрыта пасть, как бы для лая; у некоторых намечены зубы. Фигуры или
вырезаны из листа меди, или вылиты, или спаяны из проволоки; и только малая часть изготовлена из бронзы и
белого сплава. Некоторые фигурки снабжены сверху ушками для привешивания или проколами для
прикрепления. Ушки позади фигур очень редки, да и то сделаны весьма неаккуратно. Собаки (волки) второго
типа изображены или на бегу, или на скаку (ноги параллельны одна другой или в разные ^тороны, или же
вместе) имеют вытянутые или опущенные массивные хвосты, шеи вытянуты, пасти разинуты. Любопытна
композиция из двух собак, преследующих одна другую. Найдена всего в одном экземпляре. Вторая собака
припаяна к первой. Средние размеры изображения собак 3-4,5 сантиметра, но есть даже 1,5 сантиметра. Всего
фигур собак-волков в коллекции можно насчитать более пятисот [Лепихин, Мельничук, 1997; 1999; Смирнов,
1952; Спицин, 1901]. Подобные фигурки найдены и на Юго-Камском костище. Бронзовая пластинка с фигуркой
стоящей собаки (волка) найдена в погребении 6 (1894 г.) Котловского могильника. Собака изображена припавшей
на передние лапы, с поднятым вверх хвостом. Здесь же находились бляха в виде оскаленной головы медведя и
бронзовая фигурка грифона [Нефедов, 1899, рис. 2, 12, 14].
На рукояти железного короткого меча, найденного в пос. Юг Пермского района Пермской области, по
всей длине ее на обеих сторонах проходит полоска углубления с тремя гравированными профильными
изображениями животных, расположенных в ряд. Нам представляется, что в данном случае мы имеем дело с
изображениями волка, судя по признакам, характерным в зверином стиле для этих животных: оскаленная пасть,
хорошо обозначенный нос, острые треугольные плотно прижатые уши. Животные изображены в позе «готовности
к прыжку». Зооморфное навершие, венчающее пятку рукояти, исполнено в виде двух противостоящих головок
медведей, повёрнутых мордами в противоположенные стороны. Лобные части медведей смоделированы таким
образом, что при взгляде в иной плоскости они обращаются в головы двух хищных птиц, смыкающихся клювами
[Кбренюк, Денисов, 2000, с. 39-42]. По выразительности исполнения выделяется бронзовая рукоять кинжала из
могильника Скородум. Навершие её оформлено в виде головы хищной птицы. На противоположенном конце
рукояти изображён волк с когтистыми лапами и оскаленной пастью, развёрнутой на 180 в сторону навершия.
На лопатке передней лапы волка изображена голова медведя с оскаленной пастью, развёрнутая в том же
направлении.
Ко второй группе мы отнесли изображения волков свернувшихся в кольцо. Такой вариант изображения
хищника очевидно пришел в Прикамье из скифо-сарматского мира. Но у скифов изображался свернувшийся в
кольцо кошачий хищник, а в Прикамье он трансформировался в волка. Распространение они получил в
ананьинское время. Наиболее известными примерами являются бронзовые бляхи в виде свернувшегося в кольцо
волка с Гляденовского и Юго-Камского костищ, Устиновского святилища, Ананьинского могильника,
Турбинского селища. Волк изображался с длинными острыми прижатыми к затылку ушами, вытянутой мордой
и оскаленной пастью, туловище худое и поджарое с большими подогнутыми лапами. Вдоль плеча и шеи идут
ложбинки. Мышцы бедра и плеча переданы завитками, причем у гляденовской бляхи мышцы переданы более
выразительно, это настоящая спираль, кроя блях обработаны путем спиливания граней под углом 45 градусов

204
Материалы международной научной конференции
[Збруева, 1952, табл. IV, 14; Корепанов, 1991, с. 17; Спицин, 1901, табл. VI, 6]. Существует еще один тип
предметов, на которых присутствует изображение свернувшегося в кольцо хищника, в том числе волка - так
называемые «пряслица» или каменные диски с отверстием в центре. «Пряслица» носят культовый характер, в
частности, является средством для разведения «чистого» огня при различных культовых обрядах. Хищник
изображен полностью, в некоторых случаях четко просматриваются только его голова и лапы, также встречаются
изображения сразу двух волков на одной пряслице. У многих четко выражены уши и эубы, также выделены
крупные глаза и закругленный кончик носа. Наибольшее количество таких дисков найдено на Гремячанском
святилище, Пижемском, Буйском, Аргыжском городищах и поселении «Курган» [Корепанов, 1991, с. 19; Спицин,
1893, табл. X].
К третьей группе отнесем мотив головы волка. Вызывают интерес знаменитые ананьинские секиры,
на которых мотив головы волка представлен наиболее выразительно. Известно семь таких предметов [Киржнер,
Арматынская, 1990, с. 256-259; Кузьминых, 1983, с. 144-145; Сенникова, 1999, с. 86-88]. Обух секир выполнен
в видеУскульптурной стилизованной головы волка. Хищник обычно изображён с раскрытой пастью, внутри
которой показаны зубы и выделены большие клыки. Губы переданы спиральными завитками, глаза - в виде
кружочков, обведенных сначала углублённой, а затем рельефной полосой. Уши с завитками в нижней части
либо торчат к верху, либо прижаты к голове. Средняя часть секиры, втулка, как правило, представляет собой
скульптурное стилизованное изображение хищной птицы (орла? ворона?). У секиры из с. Галанове изображение
птицы (совы) присутствует на верхней стороне обуха. О состоянии животного, главным образом хищника,
могут красноречиво свидетельствовать положение ушей и оскал морды [Бергман, 1996, с. 51-53]. Так, для
состояния агрессивности собаки (волка) характерны торчащие уши, сдвинутые друг к другу и вытянутые немного
вперед; демонстрация клыков и сильно обнаженных зубов. У очень обозленного животного мочка носа
приподнята и морда кажется более тупая. Исходя из этих составляющих, можно отметить, что наибольшая
степень агрессивности передана на Сарапульской, Пинежской и Боткинской секирах. Если же опасность
находится далеко и животное только насторожено, то уши не выдвинуты далеко вперед. Состояние угрозы,
готовность защищаться передается тем, что уши не очень плотно прижаты к голове, а зубы оскалены; морда
кажется немного вытянутой. Такое состояние (или намерение) передано на Чердынской и Елабужской
(Пинежской) секирах [Сенникова, 1999, с. 88]. Прообразом ананьинских парадных секир является секира с
мордой волка, изображенная на каменной стеле из Новомордовского могильника, датирующегося VIII в. до н.э.
[Халиков, 1963, рис. 2]. Также нельзя не сказать о бронзовых поясных крючках из Ананьинского могильника,
городища Грохань [Збруева, 1952, с. 168, 173], поселений Скородум и Заюрчим I, и костяных - с Пижемского и
Буйского городищ [Спицин, 1893, табл. IX]. На всех крючках изображены головы волков, иногда двойные, с
оскаленной пастью и большими зубами. Жала всех крючков имеют вид загнутого клюва хищной птицы. Самые
поздние из них сильно стилизованы. Некоторые сделаны в своеобразной манере. Если смотреть в фас, то
видны морды волков, а если смотреть сверху, то завиток сбоку становится глазом у хищной птицы, а сам крючок
- это клюв. Лицевая часть щитка поясного крючка из могильника Скородум оформлена двумя развёрнутыми
друг к другу оскаленными пастями волков. Со стороны шеи животных в противоположенном положении
изображены две головы хищных птиц.
При изображении зверя особо подчеркивалась крупная тяжелая голова с длинными челюстями и
оскаленной пастью, которая всегда выполнялась с особой выразительностью. Для волка характерен яростный
оскал, когда приподнимается кончик носа, вздернутые морщинами верхние губы обнажают клыки. Другим
значимым признаком изображения животного была трактовка ушей. Уши у волка показывались заостренными,
удлиненными, округленными в основании, иногда с углублением внутри. Большое число значительных признаков
в изображении головы волка обусловило моментальную узнаваемость образа и широкое распространение мотива
головы этого зверя [Кубарев, Черемисин, 1987, с. 103-105].
Интересная бронзовая рукоять кинжала из Мурзихинского I могильника, перекрестье и навершие
которого оформлено в виде симметрично расположенных пар голов хищных птиц. На рукояти изображена змея
с головой грифона и голова волка. Изображение волка примечательно тем, что у ’него присутствуют рога
[Беговатов, 1989, с. 248-249]. Фигурка рогатого волка встречена и на Гляденовском костище. Также изображение
головы волка можно встретить на бронзовых бляхах (Заюрчим 1 и др.). Объёмная костяная подвеска в виде
головы волка встречена на Гремяченском святилище.
Учтены четыре бронзовых рукояти ножей в виде голов волков. Происходят они из Ананьинского
могильника, с территории Пермской области (из коллекции Строгановых) и из Елабужского (Чертова) городища
[Арсланов, Корепанов, 1991, с. 21; Кузьминых, 1983]. Эти рукояти свидетельствуют о выработке определенного
стандарта у ананьинских мастеров, ибо аналогичные изображения присутствуют и на костяных рукоятях,
например, с Буйского, Пижемского и Свиногорского городищ [Корепанов, 1991, с. 18; Сенникова, 1998, табл.
III, 6; Спицин, 1893, табл. VIII]. Стилизованные головки собак/волков вырезались на концах костяных псалий,
изготовленных, зачастую, из метоподий медведя (Гремячанское святилище, Свиногорское городище и др.).
Помимо вышеперечисленных групп можно поделить все находки по цели использования, например,

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
205
можно выделить такой тип, как изображения волков на оружии, это в первую очередь Ананьинские парадные
секиры, рукояти бронзовых ножей, кинжалы и т.д. К украшениям на одежде (в данном случае мужской, что
является в какой-то степени оберегом у воина), относятся различные бляшки и поясные крючки. Также
встречаются детали конской сбруи (псалии, бляхи). Можно сказать о вещах, которые носят только культовый
характер - это «пряслица» с изображениями волков с ананьинских святилищ и фигурки волчьих хищников с
Гляденовского и Юго-Камского костищ. В конце VI-III вв. до н.э. образ волка распространился чрезвычайно
широко: он занял ведущее место в искусстве савроматов; изображения волков встречаются у скифов северного
и западного Причерноморья; у тагарцев волк часто изображался на оружии конской сбруе; изображения волка
встречаются и в сакских комплексах Алтая и Казахстана [Кубарев, Черемисин, 1987, с. 103-105]. По мнению
скифологов, данный сюжет проникает в степи Евразии в конце VI в. до н.э. из ананьинского искусства через
посредство савроматских племён [Ильинская, 1976, с. 14; Яковенко, 1969, с. 205-207].
Наиболее близки ананьинским изображения волчьего хищника из скифоидных памятников среднего
Дона (рис. 10), которые в этническом отношении рассматриваются некоторыми специалистами как финно-
угорские [Либеров, 1971, с. 115].
Итак, суммируем признаки, свойственные изображениям волков. Острые длинные клыки в оскаленной
длинной пасти, вздёрнутый кончик носа, заострённые длинные подтреугольные уши, поджарое тело с широкой
грудью и выделенным загривком, хвост «поленом» были приняты в первобытном искусстве для изображения
волков.
ЛИТЕРАТУРА
Арсланов Л.Ш., Корепанов К.И. Археология и топонимия Елабужского края. Елабуга, 1991
Беговатов Е.А. Биметаллический кинжал с зооморфной рукояткой с Мурзихинского могильника // СА,
1989. №2
Бергман Е. Поведение собак. М., 1996
Збруева А.В. История населения Прикамья в ананьинскую эпоху // МИА, 1952. №30
Иванов В.В. Сходные черты в культуре волка на Кавказе, в древней Малой Азии и на Балканах // Кавказ
ч Средиземноморье. Тбилиси, 1980
Ильинская В.А. Современное состояние проблемы скифского звериного стиля // Скифо-сибирский
звериный стиль в искусстве народов Евразии. М., 1976
Киржнер Е.Э., Арматынская О.В. Бронзовая ананьцрская секира из с. Галаново // СА, 1990. №3
Коренюк С.Н., Денисов В.П. Находки мечей Ананьинского времени в Пермском Прикамье // Пермское
Прикамье в истории Урала и России. Березники, 2000
Корепанов К.И. История и культура населения Елабужского края в раннеананьинскую эпоху (VIII-VI
вв. до н.э.). Елабуга, 1991
Кубарев В.Д., Черемисин Д.В./Волк в искусстве и верованиях кочевников Центральной Азии //
Традиционные верования и быт народов Сибири. Новосибирск, 1987
Кузьминых С.В. Металлургия Волго-Камья в раннем железном веке. М., 1983
Лепихин А.Н., Мельничук А.Ф. Гляденовское костище // Каталог коллекций из собрания Пермского
музея. Вып. №3. Пермь, 1997
Лепихин А.Н., Мельничук А.Ф. Гляденовское костище // Каталог коллекций из собрания Пермского
музея. Вып. №4. Пермь, 1999
Либеров П.Д. Этническая принадлежность населения среднего Дона в скифское время // Проблемы
скифской археологии. М., 1971
Нефедов Ф.Д. Отчёт об археологических исследованиях в Прикамье, произведённых летом 1893 и
1894 гг. // МАВГР. М., 1899. Вып. 3
Новиков А.В. Изображения канисовых из Истяцкого клада // Интеграция археологических и
этнографических исследований. Омск, 1998. Ч. II
Сенникова Л.А. Ананьинские секиры в Приуралье // Европейский Север в культурно-историческом
процессе. Киров, 1999
Сенникова Л.А. Археологические исследования П.В. Алабина в Вятской губернии. Археологическое
собрание Вятского публичного музея // П.В. Алабин, Вятка, музей. Киров, 1998
Смирнов А.П. Очерки древней и средневековой истории народов Среднего Поволжья и Прикамья //
МИА, 1952. №28
Спицин А.А. Археологические розыскания о древнейших обитателях Вятской губернии // МАВГР. М.,
1893. Вып.1
Спицин А.А. Гляденовское костище // Записки РИАО. СПб, 1901. Т. 12. Вып. 1-2
Халиков А.Х. Стелы с изображением оружия раннего железного века// СА, 1963. №3
Яковенко Э.В. Клыки с зооморфными изображениями // СА, 1969. №4

206
Материалы международной научной конференции
Кукушкин И.А. (Караганда)
КУЛЬТ ОГНЯ У НАСЕЛЕНИЯ СТЕПНОЙ БРОНЗЫ. (ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ АСПЕКТ)
В эпоху бронзы во II тыс. до н.э. огромную территорию Южного Урала, Западой Сибири и Казахстана
населяли многочисленные пастушеские племена, носители алакульских и федоровских культурных традиций,
объединяемых исследователями в андроновскую культурно-историческую общность. Яркие, самобытные
памятники этого периода свидетельствуют о высоком уровне развития социальной организации и духовной
сферы общества. По мнению целого ряда исследователей, насельники аридной зоны составляли некогда
обширный индоиранский языковой массив, разделившийся в последствии на протоиранскую и индоарийскую
языковые ветви.
Масштабные археологические раскопки на протяжении последних десятилетий ввели в научный оборот
огромный фактический материал, позволивший исследователям внести свои коррективы в проблему
периодизации и хронологии древнейших памятников региона. Значительные успехи достигнуты в области
выявления межкультурных связей, в решении вопросов социально-экономического развития и этнической
истории населения
Последовательное единодушие проявляется в утверждении развитых мировоззренческих основ у племен
андроновского круга и финальной бронзы. Причем, центральное место в древнейших верованиях отводится
культу огня и солнца. Однако, отдельные соображения, высказанные по этому вопросу, как правило, приводятся
только в контексте общих проблем андроноведения и носят исключительно тезисный, констатирующий характер.
Исследователи касающиеся вопросов культа огня и солнца, в первую очередь, опираются на данные
погребального обряда, являющегося основным источником для проведения мировоззренческих реконструкций.
Прежде всего - это обычай кремации умершего, имевший место в среде андроновского населения.
Так, по мнению К.В.Сальникова, когда человек умирал, огонь кремационного костра выступал лучшим
охранительным средством. Вместе с тем сожжение предполагало сопричастие через огонь с самим солнцем,
которое мыслилось источником жизни. При ингумации умершего могли сопровождать символы огня (охра,
красная краска), или, нередко, следь! воздействия самого огня (угли, зола), которые могли символизировать
солнце. Символы солнечного божества повсеместно отмечаются в керамике: кресты, ромбы, круги; в бронзовых
украшениях: крестообразные подвески, округлые бляшки с солярным орнаментом и т.д. (Сальников К.В., 1951,
с. 143-144).
Согласуется с предыдущей точкой зрения позиция К.А. Акишева, неоднократно обращавшего внимание
на вопросы духовной культуры населения степной бронзы. Им отмечается высокая роль культа огня и солнца
в жизни андроновского общества. Обряд кремации умершего выполнял охранно-очистительные функции,
переводил в мир духов. Присутствие в ряде захоронений красной краски, означало по представлениям древних
людей огонь - символ огня и солнца. Сожжение, рассматривалась как возрождение и существование умершего
в новом качестве. (Акишев К.А.,1996, с.290-294; Акишев К.А., Байпаков К.М., 1979, с. 53-54).
Исследование обрядовой стороны погребений с кремацией, позволили М.Д. Хлобыстиной
предположить, что у некоторых андроновских племен, широко практиковавших этот обряд, могли быть
распространены анимистические представления о существовании «души» как материальной субстанции,
сохраняющейся или возрождающейся после сожжения тела. В других регионах, где у андроновского населения
господствовал обряд трупоположения, кремация не была рядовым явлением и применялась к людям,
занимающим значительное общественное положение в своей среде. (Хлобыстина М.Д., 1976, с. 54-56).
На разграничение функций огненных ритуалов в погребальном обряде указывает Е.Е.Кузьмина. Она
считает, что хотя пепел в могилах с трупоположением, угли и зола в насыпи, сожжение площадки над перекрытием
и собственно трупосожжение в могильниках, - все это единое проявление культа огня, но это остатки совершенно
различных обрядовых действий, совершавшихся в разное время и по различным причинам. Зола с
трупоположением - это, вероятно, останки сожженного животного, принесенного в жертву богу, сожженное
деревянное перекрытие или обгоревшая подмогильная площадка - следы очистительных костров, наконец,
кремация самого человека как таковая (Кузьмина Е.Е., 1986, с. 88).
По определению А.Х. Маргулана, языческие религиозные представления наиболее ярко проявляются
у племен финальной бронзы Центрального Казахстана, где в археологических памятниках сохраняются
древнейшая традиция почитания огня и солнца в виде жертвенных кострищ, остатков храмов-святилищ со
следами поколения огню, существовавшей практике очищения огнем погребальных камер, а также наличия в
некоторых погребениях керамики, кусочков угля и охры, символизирующих стихию огня и солнца (Маргулан
А.Х., 1979,с.275-276).
А.И. Мандельштам, сопоставляя материалы погребений с данными древнеиндийских письменных
источников Ригведы и Атхарваведы, отмечает, что в текстах отсутствуют свидетельства о какой - либо связи
трупосожжения с необходимостью освобождения нематериальной души. Нет в ритуале и указаний на страх
перед умершим в качестве побудительного мотива кремации. Посмертная судьба человека мыслилась как переход
на небо к предкам и богам в чисто материальном аспекте, где огонь не только поднимает умершего на небо, но
и возрождает его там. Таким образом, основой обряда трупосожжения выступает, прежде всего, культ огня как
жизненного начала, а также наличие представлений о материальном характере существования человека после
смерти. (Мандельштам А.М., 1968, с. 101,103,105).

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
207
По мнению Б.А. Литвнского культ огня у иранцев входил во многие духовные сферы жизни, но особенно
глубоко он проникал в погребальный ритуал. Предполагается, что существовали верования, связанные с
«огненным барьером», препятствующим возвращению души умершего в мир живых; с другой стороны, огонь
мог рассматриваться как экстатическое средство, помогающее душе вознестись к обиталищу богов (Литвинский
Б.А., 1991, с.82).
М.Ф. Косарев полагает, что появление трупосожений связано с возникновением веры в светлую
возрождающуюся душу. Обряд кремации трупов призван был отделить темную субстанцию от светлой: светлая
душа поднималась вверх, вместе со светлым дымом, тогда как темная оставалась внизу (Косарев М.Ф.,
1991,с. 162).
Согласно мнению С.А. Токарева, погребальный обряд порожден глубокими инстинктивно¬
эмоциональными импульсами, унаследованными от эпохи становления человека. Причем, в основе выбора
такой формы погребального обряда как кремация лежит необходимость быстрого и радикального уничтожения
трупа, способствующая его спиритуализации. Предлагается также не смешивать понятия культа огня, очага и
культа солнца, имеющих различное происхождение (Токарев С.А., 1964, с.22,173,194)
Таким образом, универсальная сущность природы огня, как связывающее звено между жизнью и
смертью, отмечается практически всеми исследователями. Процесс кремации умершего осмысливается как
возрождение в той или иной ипостаси и не вызывает принципиальных возражений. Определенные противоречия
отмечается в тождестве кремационного огня как такового с его дополнительными сакральным функциями, что
видимо, предполагает разноплановость проводимых ритуалов, связанных с использованием огня и
неадекватностью семантической нагрузки.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Акишев К.А., Байпаков К.М. Вопросы археологии Казахстана. - Алма-Ата, 1979. - 160с.
2.	Акишев К.А. Верования //Маргулан А.Х., Акишев К.А., Кадырбаев М.К., Оразбаев А.М. Древняя
культура Центрального Казахстана. - Алма-Ата, 1979.-160с.
3.	Косарев М.Ф. Древняя история Западной Сибири: Человек и природа.-М., 1991.- 301с. 4.Кузьмина
Ь.Е. Древнейшие скотоводы от Урала до Тянь-Шаня - Фрунзе, 1986 - 134 с.
5.	Литвинский Б.А. Семиреченские жертвенники// Проблемы интеграции памятников культуры Востока.
М.,1991.-С.66-87.
6.	Мандельштам А.М. Памятники эпохи бронзы в Южном Таджикистане //МИА. -	1968, № 145.-
184с.
7.Маргулан А.Х. Бегазы-Дандыбаевская культура Центрального Казахстана.- Алма-Ата, 1979. - 316 с.
\8.Сальников К.В. Бронзовый век Южного Зауралья //МИА.-1951,№ 21.- С. 94 - 151.
9.	окарев С.А. Ранние формы религии и их развитие. - М., 1964.- 400с.	.
10.	Хлобыстина 1УЦЦ. К вопросу о «биритуальных» обрядах в андроновских могильниках //Южная
Сибирь в скифо-сарматскую эпоху. - Кемерово 1976.
Ларичев В,Е. (Новосибирск)
СИСТЕМЫ СЧИСЛЕНИЯ ВРЕМЕНИ В СУНГИРИ (РАСШИФРОВКА ЧИСЛОВЫХ ЗНАКОВЫХ
ЗАПИСЕЙ НА МАЛОМ ЖЕЗЛЕ ИЗ ПОГРЕБЕНИЯ ДЕТЕЙ)
1.	Исследования в Сунгири и открытие в пределах поселения двух превосходной сохранности
захоронений - коллективного (детей) и одиночного (взрослого), примечательных уникальной значимости
инвентарем, можно обозначить как звездный час в жизни О.Н. Бадера. Материалы, полученные им в ходе
образцовой тщательности раскопок этих погребальных комплексов, изданы с такой детальностью, что надолго
останутся для археологов, искусствоведов и антропологов исключительной ценности источниками для разной
направленности разработок, в частности, в сфере особо сложной - интеллектуальной и духовной жизни Homo
sapiens sapiens верхнего палеолита Европы.
2.	Подтверждая сказанное, обратимся к малому жезлу из погребения девочки, покрытому строчками
лунок. И тут, предваряя интерпретационную часть доклада, уместно отметить одну из впечатляюще ярких черт
О.Н. Бадера, как ученого - его неизменно живой и глубоко заинтересованный отклик на новые веяния в
археологии, в особенности по части методики анализа неординарных фактов. Речь идет о благосклонном
отношении его к гипотезам появления счета в палеолите, внимания охотника ледниковой эпохе к Небу и светилам,
возможности разработки им первых лунных календарей и нетривиальных оценок пространства. О.Н, Бадер в
последние годы жизни посвятил этим вопросам специальные разработки и был тогда, по существу, единственным
из профессионалов-палеолитоведов, кто всерьез воспринял идеи А. Маршака о фиксации лунных периодов на
объектах искусства малых форм.
3.	Воздавая должное глубине интуитивной прозорливости О.Н. Бадера, рассмотрим числовые записи,
зафиксированные посредством объединенных в группы лунок на поверхности малого жезла. В пределах верхнего
отдела его с отверстием в центре размещаются 8,21 и 9 лунок. С учетом отверстия как особого знака и одиночной
лунки в верхнем левом углу, всего знаков здесь

208
Материалы международной научной конференции
1 (отверстие) + 8 (левый край) + 1 (одиноч. лун.) + 21 (центр) + 9 (прав, край) = 40
На поверхности нижнего отдела (рукоять жезла) размещены 3 строчки, составленные из 20, 4 и 18
лунок. Всего знаков здесь
20	+ 4+18 = 42
Всего на жезле
40 + 42 = 82 знака
4.	Приступая к расшифровке, заметим, что число это высоко календарно значимо. Оно с идеальной
точностью кратно сидерическому (смещение на фоне звезд) обороту Луны:
82 сут. : 27,32 сут. = 3,0014 » 3 сид. лун. мес.
Такое соответствие можно оценить как простую случайность. Это опровергается, однако, тестированием
отдельных строчек, из которых составлен числовой текст. Подавляющее большинство их отражает части именно
сидерического оборота Луны:
[8 + 1 сут.] : 27,32 сут. = 0,3294 » '/ сид. лун. мес.
21	сут. : 27,32 сут. = 0,7686 » ? сид. 3лун. мес.
9 сут. : 27,32 сут. = 0,3294 » '/ сид. лун. мес.
20 сут. : 27,32 сут. = 0,7320 » ? сид. лун. мес.
18 сут. 27,32 сут. = 0,6588 » V сид. лун. мес.
Как видим, тестирование доказывает календарно-астрономический характер всех частей «ррнамента»,
украшающего жезл.
5.	Теперь остается решить главную задачу - реконструировать варианты прочтения всего знакового
текста. Он, прежде всего, позволяет считывать сидерический (звездный) год. Для этого необходимо пройтись
четырежды по всем знаковым строчкам:
82 сут. ? 4 = 328 сут.
Результат этот предельно близок реальной длительности этого своеобразного лунного периода
328 сут. » 327,84 сут.
6.	Та же счетная система позволяет реконструировать счисление времени по Солнцу. Для этого после
четырехкратного прохода по всему тексту жезла следовало дополнить полученный результат строчками знаков
верхнего отдела жезла, но без учета отверстия и одиночной лунки (обычное для древних календарей
факультативное дополнение - интеркалярий):
[82 сут. ? 4]+ 8 + 21+9 сут. = 366 » 365,242 сут.
7.	Изложенное есть свидетельство высокого уровня развития астрономии и календаристики сунгирьцев.
Именно о том догадывался О.Н. Бадер, выдающийся российский археолог.
^	Ленц Г.Т. (Пермь)
КЛАССИФИКАЦИЯ КОСТЯНЫХ СРЕДНЕВЕКОВЫХ НАКОНЕЧНИКОВ ПЕЩЕРЫ КАМЕНЬ
ДЫРОВАТЫЙ (ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ПРОКОШЕВА Н.А., 1937 Г.)
В Государственном Эрмитаже хранится коллекция наконечников стрел, полученная в результате
раскопок пещеры Камень Дыроватый на р.Чусовой Н.А.Прокошевым в 1933 и 1937 гг. В коллекции
представлены каменные, костяные и металлические наконечники разных эпох, начиная с эпохи
мезолита и до позднего средневековья (свыше 6500 экз.). Прокошев и другие исследователи интерпретировали
памятник как пещерное святилище с одним культовым действием - стрельбой в отверстие пещеры.
Массовость и серийность наконечников разных эпох из одного памятника - явление уникальное,
позволяющее проследить изменения в технологических приемах изготовления наконечников, изменения
в хозяйстве и многое другое на протяжении тысячелетий. Коллекция, хранящаяся в Эрмитаже, до
настоящего времени не систематизирована, хотя эта работа назрела давно. В докладе представлена
классификация серии средневековых костяных наконечников из раскопок Н.А.Прокошева 1937 года в
количестве около 1,5 тыс. экз. Из них условно целых 716 экз. (у всех отбит либо кончик острия, либо
насада), 248 сломанных и 410 неопределимых по типам обломков.
При работе с общей коллекцией костяных наконечников, насчитывающей до 5 тыс. экз., были
отмечены некоторые технологические особенности изготовления наконечников, начиная с эпохи мезолита,
которые сохранились на протяжении всего периода функционирования памятника. За редким исключением
наконечники изготовлены из костяной трубки метаподий диких, а позднее домашних копытных животных.
Экспериментально выяснилось, что костяная трубка утилизировалась полностью, а форма наконечника в
целом диктовалась естественными особенностями заготовок - определенных участков кости разных
видов животных. Фактически из одной трубки можно получить практически все типы наконечников, зная
технологию раскола или распила трубки.
При классификации костяных наконечников эти обстоятельства приходится учитывать. Все
наконечники были разделены по действию на три исходные группы: ударные, колющие и режущие и
производных от них бифункциональных: ударно - колющие, колюще-ударные и колюще-режущие. Три
последние определяют все кажущее многообразие средневековых наконечников, рассчитанных либо для
пробивания брони или черепа, либо на нанесение глубоких проникающих ран, либо глубоких резаных
ран.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
209
Определимся с терминологией, тесно связанной с функцией наконечника. Наконечник состоит из
проникающей рабочей части и из части, скрытой либо под обмоткой, - либо в древке - это реликт
черешка- шейка с насадом или один насад. Рабочая часть может совпадать с острием, порой особым
образом заточенного, с пером-головкой, совмещенной с острием или со всем наконечником, если он
сделан с расчетом на полное проникновение в тело жертвы. В последнем случае насад крепится к древку
слабо и древко легко ломается при попытке добыть стрелу из раны. В нашей коллекции у таких
наконечников при ударе о скалу пострадали острия и уцелели насады.
В основу классификации положено выделение типов (на основании геометрических пропорций
рабочей части наконечника и насада), подтипов (по массивности и по основной функции) и вариантов
(по длине наконечника).
По форме насада выделяются два отдела: втульчатые и черешковые.
Черешковые наконечники составляют основу коллекции.
1 тип - томаровидные (155 экз.). Рабочая часть - короткое или укороченное массивное граненое
острие от 1,5 до 5 см, шириной в основании от 0,9 до 2,3 см. Острие подромбического или
подтреугольного сечения. Шейка длинная или укороченная, сохранившая естественный участок кости,
или обструганная на многогранник. Насады в основном клиновидные, различающиеся по длине и
ширине. Встречено всего 13 экз. с пирамидальным насадом ( один с ромбическим сечением, 12 - с
треугольным).
Подтип 1 - массивные, утяжеленные ударно-колющие с коротким острием и удлиненной шейкой
(97 экз.). Вариант 1 (28 экз.)-длинные от 10 до 15 см с коротким острием (1,5 -2 см). Вариант 2(70
экз.) - укороченные за счет шейки в среднем от 7 до 10 см; 1 экз.-около 6 см.
Подтип 2 - облегченные, уплощенные ударно-колющие (58 экз.). Вариант 1 (44экз.)-укороченные
за счет шейки - 7-10 см. Вариант 2 (14 экз.) - короткие, почти без шейки - от 5 до 7 см.
Среди обломков выделены 94 фрагмента томаровидных, которые раскладываются по подтипам
(51 и 43 экз.) но почти неопределимы по вариантам.
Тип 2 - подтреугольные с реликтом черешка или бесчерешковые, граненые на 3-4 грани с
клиновидным насадом (171 экз.). Рабочая часть состоит из острия, иногда с приостряющей подтеской,
я пера - головки. Крепление и обмотка, очевидно, шли до рабочей части. Разница в огранке массивных
наконечников зависит от толщины дорзальной и вентральной (задней и передней) сторон костяной
грубки. По сечению пера выделяются граненые на правильный и неправильный треугольник и
подромбические. Облегченные уплощенные граненые сделаны из латеральных и медиальных (боковых)
сторон трубки.
Подтип 1 (102 экз.). Массивные граненые колюще - ударные. Выделяются наконечники с
правильной трехгранной обработкой пера (33 экз.). Вариант 1 (73 экз.) - длиной 10-15 см. (средний
размер 11-12 см). Длина пера в среднем 6-7 см, у отдельных экземпляров до 10 см, ширина-1,3-2,2
см, толщина 0,9-1,5см. Соотношение длины пера и черешка с насадом примерно 1:1. Вариант 2(29
экз.). Укороченные 5-10 см (средняя длина 7-8 см) при длине пера 3-4см.
Подтип 2 (69 экз.) Облегченные уплощенные колюще-режущие с подтеской лезвия с двух сторон
на четыре грани шириной 1,2-2, 1 см, толщиной до 0,8 см. Вариант 1 (4 экз.) - удлиненные-12-14 см.
Вариант 2( 65 экз.) - укороченные 7-11 см.
Тип 3 - подтреугольные с пирамидальным трехгранным насадом с реликтом черешка или
бесчерешковые (52 целых экз.). Рабочая часть длиннее насада. На острие заточено все перо до шейки,
уходившей под обмотку-получался дополнительный утяжелитель, увеличивавший боевые качества стрелы.
Подтип 1- массивные граненые колюще - ударные (27 экз.). Вариант 1 (22 экз.) длиной 10-15 см. Перо
в основном трехгранного сечения дл. от 6 до 8,5 см заточено на острие, а короткий пирамидальный насад
затуплен дополнительными срезами. Вариант 2 (22 экз.) - укороченные - длиной от 8 до 10 см.
Подтип 2(3 экз.)-уплощенные граненые колюще-режущие длиной до 9 см с реликтом оструганного
черешка с насадом, затупленным подтеской. Острие-лезвие заточено в сечении на неправильный уплощенный
ромб.
Имеется еще 26 массивных острий с отбитым черешком, что свидетельствует об утяжеляющей
обмотке до самого пера.
Тип 4-подтреугольные граненые с шипами с клиновидным насадом, с реликтом черешка
или бесчерешковые (37 экз.).
Подтип 1 (8 экз.) - массивные колюще - ударные с двумя и тремя шипами, сильно повреждены.
Вариант 1(11 экз.) - длинные 12-15 см с треугольным сечением. Вариант 2 (3 экз.) - короткие узкие
длиной до 7-8 см с дополнительной заточкой острия.
Подтип 2 (24 экз.) - уплощенные колюще - режущие с двумя шипами или прямым упором с
шточкой лезвия на подромбическое острие. Вариант 1(20 экз.) - длинные 10-14 см (все поврежденные).
Вариант 2 (4 экз.) - короткие - 7-8 см.
Есть еще 14 массивных обломков, отнесенных к этому типу: два от трехшипных и 12 от
двушипных наконечников.
Тип 5 - подтреугольные с шипами с коротким пирамидальным насадом, притупленным
подтеской (21 экз.). Это массивные двушипные наконечники с вытянуто-треугольным пером с острием,

210
Материалы международной научной конференции
заточенным на трех или четырехгранную пирамиду, с треугольным сечением пера, шейки и насада. По
длине выделяются три варианта: 1 (12экз.)- с длинным пером (от 8 до 13 см) при общей длине от 12
до 17 см-это крупные, массивные, сложной обработки, с дополнительной подтеской острия, граней и
черешка с насадом; 2 (3 экз.) - с коротким пером около 5 см при общей длине 11-12 см; 3(6 экз.) -
укороченные формы от 8 до 11 см с оттянутыми прямыми шипами.
Среди 40 обломков с пирамидальным насадом только один оттрехшипного массивного наконечника,
остальные - от длинных двушипных. Еще у 33 обломков двушипных насад отбит.
Все наконечники с подтреугольной формой пера без шипов рассчитаны на пробивание естественной
или искусственной защиты и нанесение глубоких проникающих ран. Такой наконечник прочно крепился
к древку. Обмотка до основания пера служила дополнительным утяжелителем. У шипастых при попытке
вытащить наконечник, древко обламывалось вместе с насадом, а перо оставалось в ране.
Тип 6 - подромбичсскис ( бипирамидальные) с пирамидальным насадом (86 экз ). По общей
форме очень близки к типу 3. Отличаются заточкой боковых граней до конца насада. Рабочей
проникающей частью является весь наконечник. Короткий насад слабо соединялся с древком, чтобы при
вытаскивании наконечник остался в ране. Утяжелителем здесь служит массивная центральная часть
граненого ромбовидного пера. Острие и насад чаще всего трехгранного сечения. Представлен двумя
вариантами. 1 (44 экз.) - длиной до 15 см (в среднем 12-13 см) с удлиненным острием, дополнительно
ограненным. 2(42 экз.)- длиной 10-14 см (в среднем 11-12 см) с укороченным острием, заточенным на
три или четыре грани с трапециевидным сечением в самой широкой части.
Тип 7 - с «параллельными» сторонами с реликтом черешка или бесчерешковые в основном с
клиновидным насадом (30 экз.). Отличаются от подтреугольных более вытянутым пером. Изготовлены из
распиленной вдоль костной трубки.
Подтип 1 (8 экз.) - колюще - ударные массивные длинные со специальной подтеской острия на
ромб или треугольник длиной 12-17 см при длине пера 8-12 см.
Подтип 2 (22 экз.) - колюще - режущие. Лезвие заточено на уплощенный ромб. Вариант 1(1
экз.)-с длиной пера более 10 см при общей длине более 15 см (часть насада и конец острия отбиты).
Вариант 2 (21 экз.) - с длиной пера менее 8 см при общей длине от 8 до 11см.
Втульчатые представлены тремя наконечниками ударного и ударно - колющего действия.
1	тип (1 экз.) — обломок томара с расширенной фигурной, оформленной четырьмя зубчатыми
выступами, головкой. Длина 2,2 см, диаметр головки 1,6 см, диаметр втулки 1см.
2	тип (2 экз.) - пулевидные конические. Различаются по длине. Вариант 1 - удлиненный с
трехгранной заостренной головкой, длина около 5 см ( острие длиной около 1 см сбито), диаметр втулки
-1,1см, диаметр головки у основания острия 0,8 см. Вариант 2 - укороченный с заточенным на конус
острием длиной 0,6 см, при общей длине 2,6 см. Диаметр втулки 0,9 см, диаметр головки у острия-0,7
см.
Серию средневековых наконечников отличает явное преобладание массивных граненых
наконечников ударно-колющего и колюще-ударного действия. Это боевые наконечники, равно употребляемые
при охоте на крупного зверя, так и в бою. Ареал их распространения широк. Подобные наконечники
находят как в погребениях в колчанах средневековых воинов, так и на средневековых городищах Восточной
Европы и Западной Сибири. Наличие значительного количества (более 120 целых и более сотни
обломков) наконечников с пирамидальным насадом является отличительной особенностью уральского
региона. Традиции пирамидального насада восходят к ананьинской культуре. Особенно широко наконечники
с клиновидным насадом представлены на ломоватовско-родановских памятниках (на костищах, поселениях,
могильниках). На поселениях гораздо реже чем в пещере встречаются массивные и длинные боевые
наконечники.
Матвеева Г. И. (Самара)
ОБРЯД ОБЕЗВРЕЖИВАНИЯ ПОГРЕБЁННЫХ В МОГИЛЬНИКАХ IV-VII ВЕКОВ
В ЮЖНОМ ПРИУРАЛЬЕ И СРЕДНЕМ ПОВОЛЖЬЕ
В III-IV веках в Среднем Поволжье и Южном Приуралье появляются могильники, в которых
значительная часть могил перекопана в древности и костяки погребённых в них людей разрушены полностью
или частично. Самый ранний из этих могильников II Ахмеровский в среднем течении р. Белой датируется
концом III-IV вв на основании находки в одном из погребений фибулы с завитком на конце пластинчатого
приемника (Амброз А. К., 1966; Скрипкин А. С., 1977). Из 31 исследованного в этом могильнике погребения в
19 костяки были разрушены и кости лежали в беспорядке или вообще отсутствовали. В Салиховском могильнике
IV века, расположенном неподалёку от II Ахмеровского из 28 исследованных погребений 12 также были
разрушены в древности. Исследователь этих могильников С. М. Васюткин считал, что разрушение погребений
явилось результатом ограбления (Васюткин С. М., 1977, 1986), однако, с этим невозможно согласиться, т. к. во
многих погребениях с разрушенными костяками встречались вещи, в том числе серебряные и даже золотые. К
тому же над некоторыми погребениями Салиховского могильника находились неразобранные наброски из
камней, а грабительские вкопы не прослеживались.
Вещевой материал из II Ахмеровского и Салиховского могильников типичен для позднесарматских

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
211
погребений, однако многие сосуды не характерны для них и находят аналогии далеко на западе, в памятниках
вельбарской и Черняховской культур (Матвеева Г. И., Трибунский С. А., 2000). Именно в этих культурах был
отмечен обычай разрушения костяков с целью обезвреживания погребённых. Этот обычай впервые появился у
германских племён. В Центральной, Северной и Восточной Европе в конце III века появляются погребения с
отчленёнными конечностями, головой, иногда отсутствует вся верхняя часть туловища или разрушен весь скелет,
а кости лежат в беспорядке (Манчинска М, 1997. С. 207-211). Это было вызвано страхом перед умершими. Тем
же объясняется появление каменных набросок и кладок над могилами. Обряд разрушения костяков с целью
обезвреживания погребённых был распространён и в Черняховской культуре (Сымонович Э. А., 1963).
Для сарматских племён этот обряд не был характерен, но он отмечен Э. А. Рикманом у сарматов
Нижнего Поднестровья и прилегающего Подунавья (Рикман Э. А., 1975, с. 49), которые, видимо, заимствовали
его у живших соседству с ними готов.
Есть основание считать население, оставившее II Ахмеровский и Салиховский могильники, сарматским,
испытавшим влияние готов в Нижнем Поднестровье и Подунавье, т. к. именно там находят аналогии некоторые
особенности погребального обряда этих могильников, не характерные для сарматов Приуралья (наличие камней
в насыпях курганов, почти полное отсутствие подбойных могил и почти полное отсутствие оружия в
погребениях). Их миграция на восток была вызвана второй волной готской колонизации в середине и второй
половине III в н. э.
Ко II Ахмеровскому и Салиховскому могильникам очень близок Старо-Майнский могильник в
Ульяновской области на левом берегу р. Волги, исследованный Е. П. Казаковым. Судя по удалённости могил
друг от друга, он тоже был курганным, но насыпи были смыты водохранилищем. Характер разрушения костяков
свидетельствует о том, что оно совершалось в ритуальных целях, хотя исследователь памятника Е. П. Казаков
считает погребения разграбленными. В погребениях встречены кувшин и миска, находящие аналогии в
сарматских и Черняховских памятниках.
Потомки племён, оставивших II Ахмеровский и Салиховский могильники продолжали жить в Среднем
течёнии р. Белой. Им принадлежат памятники турбаслинской культуры. Это достаточно убедительно было
показано	Ф. А. Сунгатовым (Сунгатов Ф. А. 1988). Однако его гипотеза о миграции салиховского
населения вместе с гуннами в Северное Причерноморье и последующим возвращении их в Приуралье не находит
подтверждений в археологических материалах, т. к. между Салиховским могильником IV века и самым ранним
из турбаслинских Дежнёвским могильником, датирующемся концом IV-V веком практически нет
хронологического разрыва.
Обряд разрушения костяков продолжал сохраняться у турбаслинских племён до конца VII века. Как в
Дежнёвском так и в Турбаслинском могильнике все погребения перекопаны, обычно непотревожены только
кости ног, нередко все кости лежат в беспорядке и даже частично отсутствуют.
В южной части Бельско-Уфимского междуречья турбаслинские племена вступили в контакте населением
мазунинской культуры, где при их участии сформировалась новая бахмутинскаякультура, к ней относятся все
погребения в поздней части Бирского могильника. Почти все они перекопаны и костяки в них разрушены
полностью или частично, однако вещи в большинстве из них сохранились. Н. А. Мажитов считал эти погребения
разграбленными (Мажитов Н. А. 1968), но А. К. Амброз высказал предположение о том, что они перекопаны в
древности с целью обезвреживания враждебных духов иноплеменников после того как сменилось население в
этом районе. Неразрушенность ранних погребений Бирского могильника он объяснял тем, что после прекращения
его функционирования не все погребения сохранили внешние признаки (Амброз А. К. 1980). В. А. Иванов
предполагал, что разрушителями бахмутинских могил были кушнаренковские племена, пришедшие в Приуралье
в конце VI века. Это предположение едва ли верно, т. к. 7 погребений Бирского могильника, содержавшие
кушнаренковские сосуды, были разрушены, как и все остальные погребения поздней части могильника. Скорее
всего, разрушения осуществлялись соплеменниками погребённых, хорошо знавшими их расположение в могиле,
поэтому вкопы чётко вписывались в пределы могилы, причём, главным образом, верхней его части.
В IV веке обряд обезвреживания погребённых распространяется в Прикамье, так в Мокинском
могильнике неразрушенные погребения составляют всего 9 %. Интересно отметить, что по мнению исследователя
могильника Н. В. Кулябиной, он оставлен смешанным населением, в состав которого- входили, наряду с
гляденовцами, мигранты с юга, которым принадлежали памятники типа Салиховского и II Ахмеровского
могильников (Кулябина Н. В. 2000. С. 287).
В конце VIII-X вв обряд обезвреживания погребённых был широко распространён в могильниках
салтово-маяцкой культуры (Плетнёва С. А. 1967. С. 80-88; Флёров В. С. 1984. С. 142-199; 2000), а несколько
раньше в памятниках новинковского типа на Самарской Луке (Матвеева Г. И., 1997).
ЛИТЕРАТУРА
Амброз А. К. 1966. Фибулы юга европейской части СССР I в. до н.э. - IV в. н. э. // Свод археологических
источников, в Д1-30. М.
Амброз А. К. 1980. Бирский могильник и проблемы хронологии Приуралья в IV □ VII вв // Средневековые
древности евразийских степей. М.
Васюткин С. М. 1977. II Ахмеровский курганный могильник позднесарматского времени//Исследования
по археологии Южного Урала. Уфа.
Васюткин С. М. 1986. Салиховский курганный могильник конца IV-V вв. в Башкирии // СА. № 2.

212
Материалы международной научной конференции
Казаков Е. П. 1987. II Старо-Майнский могильник // Археологические исследования в Среднем
Поволжье. Куйбышев. С. 114-119.
Кулябина Н. В. 2000. Некоторые особенности погребального обряда населения Пермского Прикамья в
эпоху раннего средневековья // Российская археология: достижения XX и перспективы XXI вв. Ижевск. С. 284-
288.
Мажитов Н. А. 1968. Бахмутинская культура. М.
Манчинска М. 1997. Страх перед умершими и культ мёртвых у германцев // Stratum. Петербургский
археологический вестник. СПб.
Матвеева Г. И., Трибунский С. А. 2000. О происхождении памятников салиховского типа // Российская
археология: достижения XX и перспективы XXI вв. Ижевск.
Матвеева Г. И. 1987. Могильники ранних болгар на Самарской Луке. Самара.
Плетнёва С. А. 1968. От кочевий к городам. Салтово-маяцкая культура. М.
Рикман Э. А. 1975. Этническая история населения Поднестровья и прилегающего
Подунавья. М.
Скрипкин А. С. 1977. Фибулы Нижнего Поволжья // СА. № 2.
Сымонович Э. А. 1963. Магия и обряд погребения в Черняховской культуре // СА. № 1.
Флёров В. С. 1984. Маяцкий могильник // Маяцкое городище. М.
Флёров В. С. 2000. Аланы центрального Предкавказья. Обряд обезвреживания погребённых. М.
Маслюженко Д.Н., Шилов С.Н. (Курган)
РАЗРУШЕНИЕ МОГИЛ В СИСТЕМЕ ПОГРЕБАЛЬНОЙ ОБРЯДНОСТИ
ЭПОХИ СРЕДНЕЙ БРОНЗЫ
Исследования проведены при поддержки гранта ФЦП «Интеграция науки и высшего образования России на
2002-2006 годы»
Разрушение могил является одним из факторов, препятствующих исследованию погребальной
обрядности любой культуры. В тоже время оно само по себе несет в себе определенные данные о специфике
обрядовых представлений и отношении между двумя мирами, людей живых и мертвых, но продолжающих
оставаться членами сообщества по рождению и праву крови. Судя по данным этнографии, у многих народов
мира разрушение могил носило целенаправленный характер. Оно было одним из элементов погребального
обряда. При этом нам кажется, что полностью сути такого явления отвечает именно термин «разрушение» как
вторжение в некросферу могилы. Название же «ограбление» как более узкое является лишь одним из элементов,
ограничивая проникновение в могилу с целью получения материальной выгоды в виде вещественных ценностей
(артефактов).
В археологии Урала и Зауралья было сделано несколько попыток объяснений сути данного процесса с
применением материалов этнографии различных народов (Зданович Д.Г., 1997; Корочкова О.Н., Стефанов
В.И., 1999; Нелин Д.В., 2000; Шилов С.Н., Маслюженко Д.Н., 2001). В тоже время необходимо учесть, что
этнографы, наблюдая живую культуру архаических групп, в результате имеют гораздо больше информации о
процессе разрушения. При этом она не может быть полностью объективно соотнесена с археологическим
материалом. На данном этапе в результате исследования проблемы было предложено несколько резко
отличных гипотез: разрушение вредоносной силы умершего, перераспределение богатств, борьба между
конкурирующими группами за землю.
По материалам Алакульского и Субботинского некрополей, в целом, относящихся к древностям
алакульской культуры и датированных в рамках конца XVI - XIV ^дв., видно, что процесс разрушения могил
эволюционировал вместе с самим погребальным обрядом. Это эволюция шла от сакрализации самих курганных
комплексов к постепенному их забвению, изменению их статуса в обрядовой сфере общества. Это, на наш
взгляд, связано с привнесенностью в эпоху ранней бронзы самой традиции обряда захоронения в земле на
территорию Зауралья, отсутствие здесь ментальной основы для его развития, стремление местного населения
вернуться к обрядности эпохи камня. В это время в земле погребали лишь узко ограниченный круг людей,
связанных с сакральными функциями (Сериков Ю.Б., 1997). При этом их погребение должно было быть вызвано
кризисным состоянием общества в связи с какими-либо природными или социальными катастрофами
(Шилов С.Н., Маслюженко Д.Н., 2002). По всей видимости, особая роль данной традиции была связана с
двухкомпонентностью формирования алакульских древностей: постсинташтинские, петровские
индоевропейские группы и постэнеолитическое уралоидное население. При этом наблюдаются некоторые
точки соприкосновения между двумя погребальными обрядностями, при отсутствии таковых
невозможно никакое заимствование. По всей видимости, они скрываются в особом восприятии земли как
регенерирующей силы кровнородственной группы, а, следовательно, в социальных особенностях
положения любого погребенного в этой сакрализованной сфере.
По сути, период средней бронзы, совпадающий с бытованием андроновских древностей, есть
время борьбы за влияние в обществе двух начал в погребальной обрядности и в культе умерших. С
одной стороны, это традиция, заложенная ямной и синташтинской культурой, со значительной ролью
курганных комплексов, которая поддерживалась генетически связанными с ними небольшими, жестко

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
213
социально структурированными, группами населения. С другой стороны, это традиционная местная элита, а
самое главное само общество, тяготевшее к возврату к обрядности эпохи камня, что на наш взгляд и произошло
в эпоху поздней бронзы. С течением времени курганным погребальным комплексам придается все меньшее
значение, исчезает определенный пиетет к ним, а, следовательно, и к людям в них погребенным. Усиление
грабежа к концу эпохи бронзы могло быть связано с истощением бронзовых ресурсов (Зданович Г.Б., Шрейбер
В.К., 1988), но сама мысль взять их из могил уже является определенным признаком изменения ментальных
установок, деградации консолидирующей функции курганного комплекса.
Предложенная схема развития мотивов разрушения могил находит свое подтверждение в
материалах Алакульского и Субботинского некрополей. Из раскопанных курганных комплексов эпохи средней
бронзы в Тоболо-Исетском междуречье наиболее ранние исследованы на территории Алакульского
могильника. По особенностям лланиграфии могильника в целом и подкурганного пространства в частности,
а также сопровождающему инвентарю, они могут быть датированы концом XVI - началом XV веков. Как правило,
разрушению подверглись лишь центральные взрослые погребения, причем чаще всего грабительский вскоп
проходит с востока или с северо-востока, реже с юга, иных сторон света не наблюдается. В погребениях
разрушению подвергаются костяки, обязательно разбиваются черепа, при этом значительная часть
бронзовых изделий остается на месте в сильно перемешанном состоянии (обращает на себя внимание
сохранение бронзовых кинжалов). Иногда черепа, а также кости рук в таких погребениях отсутствуют.
При этом разрушители четко знают, в каком месте находится могила, что позволяет, в совокупности с
нахождением костей ног in situ, предположить небольшой срок (не более 25 лет), прошедший со времени сооружения
до проникновения. В тех случаях, когда в кургане две центральных могилы (курган № 18, 20), их разрушение
ттроисходит одновременно, в результате чего часть керамики перемещается из одного погребения в другое. Однако
в ранних курганах ни в коем случае не разрушаются периферийные детские могилы, хотя часто они достаточно
богаты по бронзовому инвентарю. Лишь в одном случае проникновение было осуществлено почти во все
могилы кургана (курган № 25), однако это связано с незавершенностью данного комплекса, возможно вызванного
кризисом группы. На данном этапе доминируют ритуальные причины разрушения могил.
Уже в курганах, завершающих функционирование Алакульского некрополя и относящихся ко второй
половине XV - началу XIV веков, происходит ряд изменений. В частности, это уменьшение количества могил и
их размеров, постепенная деградация круговой планировки, появление черт федоровской керамической традиции.
В тоже время разрушению начинают подвергаться и детские могилы, а во взрослых из бронзовых изделий остаются
лишь небольшие бусины. Одновременно с этим начинают забирать и почти все кости умерших, возможно это
является свидетельством того, что тело умершего выбирали из могилы до его разложения с целью снять с него
украшения. Однако принятие данного предположения за рабочую гипотезу наталкивает нас на еще одно качественное
изменеьше в обряде разрушения могил. Складывается впечатление, что на первом этапе оно, хотя и было достаточно
варварским (в частности, тело умершего в могиле № 25 кургана № 18 было разделено на несколько частей, после
чего грудная клетка оказалась выкинута из могилы, часть костей ног были незатронутыми, а череп вообще
отсутствует), однако связано с принимаемыми обществом действиями. Теперь же оно начинает связываться с
потаенностью вторжения в некросферу. В таких случаях могло действовать не только родственное население,
но и конкурирующие группы, стремящиеся разрушить власть других над землей.
Еще более все эти черты проявляются в материалах Субботинского некрополя, которые могут быть
датированы XIV в. до н.э. Они характеризуются резким уменьшением количества могил в кургане, увеличением
числа федоровских черт в керамике, украшениях и обряде. Одновременно с этим разрушение и здесь уже явному
ограблению подверглись все могилы, включая большинство детских периферийных. Причем в ряде случаев он был
одновременным не только в рамках одного кургана, но и нескольких соседних.
Таким образом, на протяжении трех веков функционирования алакульской культуры сменились стереотипы
восприятия кургана как особого сакрального пространства, одновременно с этим уменьшилась роль самого
подкурганного погребального обряда в обществе. Все это особым образом сказалось и на обряде
разрушения могил, которое является одним из показателей состояния общества.
Перевозчикова С.Л. (Ижевск)
ОБРЯД ОБЕЗВРЕЖИВАНИЯ ПОГРЕБЕННЫХ ПО МАТЕРИАЛАМ МОГИЛЬНИКОВ
НЕВОЛИНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
Одной из интереснейших культур эпохи средневековья в Приуралье является неволинская. Проблемами
истории пермского населения во второй половине I тысячелетия в бассейне р.Сылвы занимались А.В.Шмидт,
В.Ф.Генинг, Р.Д.Голдина и др. (Голдина Р.Д., Водолаго Н.В. 1990. С.4,5). Особый интерес представляют
погребальные памятники, которые представлены 15 курганными и грунтовыми могильниками. В данной работе
были рассмотрены материалы курганной и грунтовой частей Верх-Саинского (В) (всего 320 погребений),
курганной - Бродовского (Б) (107 погребений) и грунтовой - Неволинского (Н) (179 погребений) могильников.
В результате плохой сохранности антропологического материала в захоронениях данных некрополей остатки
костяков или фрагменты костей зафиксированы лишь в 93 погребениях (86,9%) (112 костяков (к)) Бродовского,
175 погребениях (54,7%) (189к) Верх-Саинского и 159 погребениях (88,8%) (161 к) Неволинского могильников.
Изучение погребального обряда позволило выявить костяки, имеющие нестандартное положение (Б -

214
Материалы международной научной конференции
32к (28,6%), В - 24к (12,7%), Н — 11 к (6,8%)). Рассматривая данные случаи,-удалось проследить некоторую
закономерность их расположения, что позволило выделить несколько групп, указывающих на то, что такие
положения костяков не случайны:
1.	Полное разрушение костяка с хаотичным разбрасыванием костей (Б - 13к (11,6%), В - Зк (1,6%), Н
- 9к (5,6%)). В 20 случаях кости были обнаружены на дне могилы, в 5 - в ее засыпи. В Верх-Саинском и
Неволинском могильниках фиксировались не все кости. В основном, это - фрагменты конечностей, грудной
клетки и черепа. Отсутствие в Верх-Саинском могильнике крупных костей, таких как берцовые и тазовые, при
сохранении небольших, говорит о возможном их изъятии из погребения. В Бродовском могильнике представлены
практически все кости, при этом у половины костяков сохраняется расположение голеней и стоп. Вещевой
материал, также как и костный, был разбросан по дну могилы.
2.	Полное разрушение скелета с укладыванием костей компактными кучками. Данная категория
встречена только в Бродовском и Неволинском могильниках (Б - 5к (4,5%), Н - 1 к (0,6%)). В этих захоронениях
представлены все кости хорошей сохранности. По отношению к Бродовскому могильнику данная группа условна,
потому что во всех погребениях выявлены грабительские вкопы, не задевающие костяк. Вероятно, кости были
уложены в общую груду грабителями, а вкоп не был зафиксирован до конца при археологических раскопках.
Инвентарь разбросан по дну могилы.
3.	Разрушение туловища (к определению “туловище” относятся кости грудной клетки, рук и таза).
а)	Разрушение туловища с изъятием костей из могилы. Подобные случаи встречены лишь в Верх-
Саинском могильнике (7к (3,7%)). В одном из захоронений отсутствует нижняя часть грудной клетки при хорошей
сохранности верхней. В другой могиле зафиксированы не все ребра и отделы позвоночника, учитывая
присутствие костей рук, ключицы и череп. Особо следует выделить отделение одной из половин грудной клетки.
Встречено 4 костяка с отсутствующей левой частью грудной клетки и 1 - с правой. При этом обнаружены не
потревоженными позвоночник, ключица и кости руки.
б)	Разрушение туловища без изъятия костей из могилы. Данная категория зафиксирована лишь в Верх-
Саинском и Бродовском могильниках (Б — 11 к (9,8%), В - 6к (3,2%)). У 8 костяков кости рук, таза и грудной
клетки перемешаны, при этом сохранность костей хорошая. У остальных 9 костяков руки не были потревожены.
Ноги у всех умерших зафиксированы вытянуто, в не потревоженном положении. Инвентарь выявлен так, как
положено при нормальном положении тела, за исключением того материала, который должен был бы находиться
в области туловища. Эти вещи перекладывали, в основном, в область ног.
4.	Разрушение верхних и нижних конечностей. Представлены только в захоронениях Бродовского и
Верх-Саинского могильников (Б - Зк (2,7%); В - 5к (2,6%)). В погребениях с данной костяками кости были
или перемещены, или изъяты из захоронения.
5.	Разрушение черепа. Подобные случаи зафиксированы только в Верх-Саинском могильнике (Зк (1,6%)),
в одном из которых череп был преднамеренно раздроблен, в других - кости черепа смещены к тазу.
Необходимо выяснить, в результате чего кости умершего были расположены именно так, а не в
правильном анатомическом порядке. Отсутствие следов грабительских вкопов и наличие погребального
инвентаря свидетельствует о том, что нарушения костяков происходили не в результате действия грабителей
(Голдина Р.Д., Кананин В.А. 1989. С.38,39). Вероятно, мы имеем дело с ритуальным обрядом, в результате
которого живые старались защитить себя от “воображаемого” влияния мертвых, то есть с обрядом
обезвреживания погребенных. Скорее всего, человека, тело которого после смерти преднамеренно разрушали,
относили к разряду “вредоносных”.
В погребениях Верх-Саинского и Бродовского могильников, в отличие от Неволинского, эпифизы
трубчатых костей, а также кости грудной клетки'не были повреждены. Это свидетельствует о том, что тело
умершего не было расчленено сразу же после смерти, а находилось в земле определенное время до истления
мягких тканей с сохранением связок на суставах. Именно в этот период разложения легче всего отделить нужные
части тела, не повреждая остальные.
Обряд обезвреживания погребенных осуществлялся людьми, проводившими раннее процесс
захоронения, скорее всего, родственниками, так как они знали погребенного, его характер.
К “вредоносному” относили только взрослое население. Вероятно, дети в эту категорию не попадали.
При этом, в парных захоронениях (всего 10 погребений) обезвреживанию подвер’гались оба костяка
(зафиксировано 7 погребений).
Основным признаком обряда обезвреживания погребенных является нестандартное положение костей
скелета. Отсутствие дополнительных элементов погребального обряда в виде наличия охры, золы и т.п., каких-
либо особых погребальных конструкций, преднамеренного разрушения инвентаря и наличия “насилия” над
телом умершего в виде воткнутых в него предметов, связывания и т.п. говорит о простоте совершаемого обряда.
Рассмотрев выделенные группы, можно прийти к выводу, что расчленение скелета происходилр разными
способами. Вероятно, это зависело от степени “вредоносности” человека. Наиболее опасным разрушали важные
органы жизнедеятельности - сердце, легкие, голову. Здесь следует подчеркнуть изъятие левой половины грудной
клетки, встречаемое в захоронениях Верх-Саинского могильника. Наименее опасным отделяли стопы ног и
кисти рук (Флеров В.С. 2000. С. 12).
Также можно поставить вопрос о возможном вторичном обезвреживании в случаях, когда существовало
опасение, что принятые раннее меры предохранения не достигали цели. В тех захоронениях, где кости были
хаотично разбросаны по дну могильной ямы или уложены компактными кучками, действительно можно
предположить, что местное население прибегло к последней мере и полностью разрушило костяк.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
231
рыбные ножи, детали упряжи, наконечники стрел (в основном из фондов Тобольского историко-архитектурного
музея-заповедника). Хорошо представлены детали оленьей упряжи, собранные в Западной Сибири в конце
XIX-XX в. у хантов, манси, ненцев, селькупов, коми-зырян. В технологии их изготовления много общего: как в
сравнении между собой, так и с археологическими образцами. На этнографических нащечных или налобных
пластинах чаще отверстия сделаны сверлом с последующим прорезанием фаски по краю, а на археологических
аналогах - только ножом. Предстоит дальнейшая работа по изучению особенностей изготовления упряжи у
перечисленных групп населения как по коллекциям, так и в этнографических экспедициях. Интересно совпадение
формы и приемов изготовления двусторонних гребней с городища Ярте-6 и двух экспонатов, поступивших в
Тобольский музей от ненцев в концеХ1Х - начале XX в. В 1911 г. Л.Р.Шульц с р.Салым привез трехрожковый
наконечник стрелы, который был изготовлен теми же приемами, что и похожие по форме экземпляры с городища
(жертвенного места) Усть-Полуй.
Проведенный сравнительный анализ археологических и этнографических предметов показал
устойчивость некоторых приемов обработки кости во времени, зависимость их от свойств сырья. Вместе с тем,
наметились и некоторые различия в использовании инструментов в косторезном деле. Только начато изучение
художественной резьбы по кости у населения севера Западной Сибири. Эти и многие другие направления
исследования косторезного дела требуют дальнейшей разработки.
Баранов Ю. М., Косинская Л. Л. (Нижний Тагил, Екатеринбург)
МЕТОДИКА ПОСТРОЕНИЯ ТРЕХМЕРНОЙ ВИРТУАЛЬНОЙ МОДЕЛИ НЕОЛИТИЧЕСКОГО
ЖИЛИЩА (ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК ПОСЕЛЕНИЯ БЫСТРЫЙ КУЛЬЁГАН 66)
Жилище 2а поселения Быстрый Кульёган 66 (под Сургутом, Ханты-Мансийский автономный округ)
является частью архитектурного комплекса из двух соединенных переходом полуземлянок, обнесенных
прерывистым рвом. Степень сохранности комплекса оказалась достаточной для реконструкции (на основе анализа
полевых материалов) неолитических сооружений и создания трехмерной виртуальной модели. До недавнего
времени подобные реконструкции выполнялись либо в виде графических изображений, либо макетов,
выполненных из подручных материалов.
Археологическая реконструкция включала следующие этапы:
1.	Анализ стратиграфии и планиграфии археологических остатков, реконструкция вертикальной и
горизонтальной структуры объекта.
2.	Вычленение и интерпретация остатков деревянных конструкций.
3.	Разработка принципиальной реконструктивной модели объекта и ее верификация данными этнографии
и экспериментального моделирования.
4.	Реконструкция отдельных составляющих объекта, его конструктивных узлов и деталей: котлована и
его обшивки, стен, кровли, выходов, нар, очагов, ям, столбов.
5.	Общая графическая реконструкция жилища. Изготовление комплекта чертежей: контуры древних
объектов, рельеф древней дневной поверхности, динамика их по глубине.
ЭТАПЫ КОМПЬЮТЕРНОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ:
1.	Создание сводного плана раскопа на основе полевой чертежной документации.
2.	На основе сводного плана, а также профилей дна и стенок котлована создана компьютерная план-
карта древней поверхности жилища. При этом учтены и ликвидированы наиболее очевидные деформации,
возникшие из-за неточности фиксаций или в результате руинирования и археологизации сооружений. При
традиционных методах реконструкции археологических объектов этот этап либо опускается, либо
осуществляется на эмпирическом уровне.
3.	Построение компьютерной модели древней поверхности жилища. Разработаны геометрические
модели поверхности котлована, рва, жилой площадки, очагов, хозяйственных ям. Несмотря на свой
промежуточный характер, компьютерная модель древней поверхности представляет собой самостоятельный
научный продукт, так как является объектом для анализа, привлекает внимание исследователя ко многим частным
деталям, требующим дальнейшей интерпретации и реконструкции.
4.	Реконструкция основных деталей конструкции постройки. Проведено компьютерное моделирование
отдельных строительных элементов и пространственной каркасно-столбовой конструкции жилища в целом.
5.	Разработка материалов для объектов реконструкции: строительных элементов, деталей интерьера,
участков древней поверхности. Создание карт текстур и многокомпонентных материалов. Проецирование
разработанных материалов на поверхности древних объектов.
6.	Моделирование освещения трехмерной модели жилища - выбор источников света, настройка теней
и атмосферных эффектов. Размещение и настройка съемочных камер.
7.	Визуализация отдельных объектов и внешнего облика модели в целом в виде видеофрагментов и
последовательности растровых графических файлов. Редактирование графических файлов.
8.	Импортирование трехмерных моделей и отдельных объектов жилого комплекса в виде
последовательности файлов в формате виртуальной реальности (для демонстрации в интерактивном режиме).
Компьютерное моделирование носило эвристический характер: на всех этапах прорабатывались
различные варианты, проводился повторный анализ исходной документации, что позволяло не только разрешать
спорные вопросы, но и интерпретировать ранее непонятные детали объекта, вносить изменения в

232
Материалы международной научной конференции
\
Рис. 1. Общий вид каркаса жилища.
Рис.2. Фрагмент внутреннего интерьера жилища

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
233
первоначальную версию археологической реконструкции.
Технические и программные средства, использовавшиеся при разработке:
-	персональный компьютер: процессор - Pentium III 1000; RAM 128 Mb; видеокарта 32 Mb.
-	операционная система Windows-2000;
-	программный комплекс трехмерной графики и анимации 3D Studio МАХ 3;
-	программа растровой графики Photoshop 6.0;
-	программные средства реализации формата виртуальной реальности Deep Exploration (для
демонстрации программных изделий в интерактивном режиме).
Разработанные программные изделия обеспечивают:
-	наглядное интерактивное изображение на экране монитора трехмерной модели жилища (его внешнего
вида, внутреннего устройства, деталей интерьера), представленной в формате виртуальной реальности;
-	визуальный ряд, этапов строительства жилища, представленный в виде последовательности
изображений, как на бумажных носителях, так и в виде графических файлов.
Созданные программные изделия могут стать составной частью виртуального музея, в котором на основе
симбиоза подлинных музейных экспонатов и компьютерной виртуальной реальности может быть создана
принципиально новая музейная экспозиция.
Пользователи подобных виртуальных реконструкций с помощью персонального компьютера и
современных мультимедийных проекционных устройств смогут наглядно представить внешний облик и
устройство неолитического поселения, рассмотреть древние объекты с разных сторон, “зайти” вовнутрь жилища,
ознакомиться с деталями интерьера. При этом они получат исключительно богатый визуальный синтез, который
невозможно достичь посредством традиционных музейных технологий.
Компьютерная модель археологического объекта может широко использоваться в любых
образовательных и просветительных учреждениях (вузах, школах, музеях и т.д.). Через Internet этот виртуальный
мир может быть доступен всем желающим.
На представленных рисунках показаны примеры компьютерной реконструкции жилища. На первом
рисунка изображен обший вид каркаса жилища (рисунок выполнен в линейно-штриховой технике). На втором
фрагмент внутреннего интерьера (полноцветное изображение).
Баранов Ю.М. Курлаев Е.А. (Нижний Тагил, Екатеринбург)
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ КОМПЬЮТЕРНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ В КОМПЛЕКСНОМ
ИЗУЧЕНИИ ИСТОРИИ УРАЛЬСКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
Компьютер прочно занял место во всех отраслях жизни. В своем докладе мы остановимся на опыте
применения компьютерных технологий в исследовании и демонстрации результатов исторических исследований,
включающих в себя создание гипермедийного приложения и моделирование с использованием 3D графики.
Гипермедийное приложение «Зарождение металлургической промышленности на Урале в XVII - начале
XVIII вв.» создано на основе архивных документов, археологических исследований и литературных данных. В
нем рассмотрен ряд аспектов генезиса уральской промышленности (заселение и снабжение края, поиски и
добыча руд, технология, организация и управление производством).
Основные этапы разработки гиперприложения:
создание сценария, разработка перечня компонентов;
составление иерархической структуры тематических разделов, организация гипертекстовых ссылок;
подготовка на основании результатов исследований текста гиперприложения;
структурно-стилистическое редактирование, контроль и экспертиза текста;
преобразование исходного текста в набор HTML-страниц;
разработка навигации и создание системы гиперссылок с целью организации доступа к материалу как
постраничного, так и по разделам;
разработка дизайна гиперстраниц, компоновка и форматирование HTML-текста;
графическое оформление гиперприложения, подбор иллюстративного материала - фотографий, схем,
рисунков;
сканирование иллюстративного материала и цифровое редактирование изображений (с учетом правил
размещения изображений в WWW);
размещение на HTML-страницах компьютерных изображений и видеороликов, демонстрирующих
трехмерные анимированные модели;
тестирование гиперприложения с целью выявления ошибок, оценки скорости воспроизведения,
проверки правильности работы с различными программами просмотра.
Общий объем гиперприложения: в информационных единицах - 215 страниц WEB; в байтах - 20.1
Мб; иллюстраций - 125; видеофрагментов - 13.
Программная платформа пользователя - Windows 98/Ме/2000. Минимальные требования к аппаратным
средствам - персональный компьютер не ниже Pentium/Celeron-200. Используемые браузеры - Microsoft Internet
Explorer или Netscape Communicator.
Нами разработан и применен принципиально новый в отечественной практике метод музеефикации и
демонстрации разрушенных и утраченных памятников истории техники позднего средневековья. Компьютер и

234
Материалы международной научной конференции
Рис.1 Фрагмент чертежа планировки Мазуевского завода 1722 г.
Рис.2 Фрагмент компьютерной модели Мазуевского завода

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание	235
Рис.З Реконструкция доменной фабрики. Привод доменных мехов
Рис.4 Реконструкция молотовой фабрики. Горн, меха, кричный молот

236
Материалы международной научной конференции
информационные технологии позволили объединить в исторической реконструкции конкретного объекта
(Мазуевский завод, начало XVIII века) различные типы и виды источников (чертежи, текстовые описания,
вещественные остатки на местности).
Обратимся непосредственно к опыту реконструкции Мазуевского завода. Сохранились чертеж
планировки (рис.1) и описание завода, в котором приведены размеры плотины и заводских построек, указаны
расстояния их друг от друга. Имеются некоторые сведения о технике строительства (сделаны в заплот, срубом,
крыты дранью), приводится внутреннее устройство цехов (количество печей, молотов, мехов) и инструмент на
каждом рабочем месте.
С помощью трехмерного компьютерного моделирования создан виртуальный образ Мазуевского завода,
включающий окружающий ландшафт и промышленные объекты, максимально приближенные к реальности по
форме и текстуре поверхности. Это позволило создать иной качественный уровень представления и зрительного
восприятия рассматриваемой исторической эпохи. Демонстрация анимированных фрагментов производственных
процессов значительно усиливают эти ощущения.
Разработка компьютерной модели Мазуевского завода 1720 года.
Выполнена графическая реконструкция заводской площадки и окружающего ландшафта. Разработаны
трехмерные модели заводского пруда, плотины с двумя рабочими прорезами и водоводньши ларями,
производственных зданий - доменного, молотового и медеплавильного цехов, кузницы, меховой, «припасного»
сарая, известкового амбара и пр. (рис.2). Проведено моделирование интерьера цехов, разработаны виртуальные
модели технологического оборудования - кричных молотов и горнов, водяных колес, воздуходувных мехов,
доменной печи, литейного двора (рис. 3-4). Разработана анимация некоторых технологических процессов -
ковки под молотом, выпуска и разливки чугуна из доменной печи, работы вододействующих мехов.
Для облегчения полиграфической репродукции графические реконструкции представлены здесь в виде
рисунков, выполненных в\линейно-штриховой технике, однако оригиналы являются полноцветными
изображениями.
Для демонстрации результатов исследования и художественного оформления создан видеофильм
«Мазуевский завод в 1722 г.» (продолжительностью 16 минут), иллюстрирующий историю завода, современное
состояние заводской площадки, превратившейся в археологический памятник, компьютерную реконструкцию
заводского хозяйства.
Этапы создания видеофильма:
разработка сценария видеофильма, раскадровка и составление перечня сцен;
видеосъемка площадки и ландшафта Мазуевского завода;
оцифровка видеоматериала и запись видеоизображения на цифровые носители;
черновой монтаж - сборка видеофильма из отдельных сырьевых видеоматериалов (фрагментов
видеосъемки и визуализированных анимационных иллюстраций компьютерных моделей);
подготовка титров на русском и английском языках;
подбор музыкального сопровождения, синхронизация видеоряда со звуковой фонограммой;
чистовой монтаж видеофильма с наложение спецэффектов, применением видео - и аудиофильтров,
монтажных переходов, вставкой титров;
просчет видеофильма в формате Microsoft AVI с параметрами: стандарт видео - PAL, скорость
воспроизведения - 25 кадров в сек, формат кадра - 720*576, компрессор - MPEG-4.
Создание компьютерных моделей помогает ученым визуализировать объекты исследований и дает
возможность публике погружаться в виртуальную среду исторических эпох. Зритель подобной реконструкции
сможет получить более глубокое понимание истории средневековой техники и технологий, что невозможно
сделать посредством книг или музейных экспонатов.
Мы полагаем, что ^представленные в докладе методы - лишь небольшая часть тех, что могут
использоваться в комплексных историко-археологических исследованиях.
Богаткина О. Г (Казань)
НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ К ИЗУЧЕНИЮ ФАУНИСТИЧЕСКИХ ОСТАТКОВ
ИЗ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ ПРИКАМЬЯ
В результате раскопок археологических памятников, проведенных в 1959 г. В.П. Денисовым в Среднем
Поволжье, был получен обширный материал фаунистических остатков с Заюрчимского I поселения (4444 костных
фрагментов). Этот материал относится к эпохе поздней бронзы - раннему железному веку и до настоящего
времени не исследовался.
Располагаясь в среднем течении р.Кама (левый берег) в 0,3 км к югу от деревни Звереве (правый берег
р.Юрчим) Пермской области, Заюрчимское I поселение находится в ряду целой серии памятников переходного
этапа от бронзы к железному веку (Список..., 1986; Денисов, 1967). Данная специфика обуславливает
актуальность проведенного остеологического исследования, в том числе и с точки зрения прцессов этногенеза
в Среднем Прикамье, где они отличались особой динамичностью (Денисов, 1967).

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
237
Таблица 1. Видовой состав костных остатков млекопитающих из рйскопок Заюрчимского I поселения^
- гляденовская культура (Нв. до н.э.-Шв. н.э.), А - ананьино (VIII-Швв. до н.э.): а - позднее , b - раннее, В -
поздняя бронза (XIV-XIIIbb. до н.э.), Bt = Bos taurus (Бык домашний), ОС = Ovis/Capra (Овца/Коза), Ес = Equus
caballus (Лошадь домашняя), CL = Canis lupus domestica (Собака), L = Lepus (род Зайцы), Cf = Castor fiber
(Бобр речной), Ua = Ursus arctos (^едведь бурый), Mm = Meles meles (Барсук), Mz = Martes zibellina (Соболь),
Ma = Martes martes (Куница лесная), Aa = A Ices alces (Лось), Rt = Rangifer tarandus (Северный олень), ? =
сумма, Un = Unknown (Неопределимые остатки).
G
А
а
b
В
Bt
ОС
Ss
Ес
С1
L
Cf
Ua
Мш
Mz
Ma
Aa
Rt
X
Un
ч
142
32
14
301
2
10
9
1
511
198
435
52
76
722
2
18
11
1
48
4
1369
182
14
42
270
2
8
4
17
537
626
253
38
34
452
10
7
1
31
4
830
649
120 1
40
20
422
1
12
1
1
9
3
629
462
Прежде 'всего, с помощью анализа остеологических остатков животных обозначим типологические
хозяйственно-скотоводческие признаки поселения, функционирующего в ананьинскую эпоху (основная часть
материала относится именно к этому периоду). Итак, эти признаки заключаются в следующем :
1.	Преобладание скотоводства над охотничьим прмыслом (94% костных остатков сельскохозяйственных
животных в остеологической коллекции).
2.	При большом внимании к коневодству лошади были основным источником мясной пищи (56,1%
остатков лошади).
3.	Разведение крупного рогатого скота носило вторичный характер по сравнению с коневодством, но
являлось важным элементом в системе мясного питания (33,8% остатков крупного рогатого скота).
4.	Свиноводство, выращивание овец и коз сопровождали основные направления скотоводческой
деятельности, при этом допускался некоторый уклон в сторону свиноводческой практики.
5.	Охота на лося, северного оленя, медведя, бобра отражает общий масштабный прцесс прмысла этих
зверей на территории Прикамья в данную эпоху.
Перечисленные признаки относятся к характерным, общим для многих памятников ананьинской
культурной общности, которые расположены прежде всего в Среднем Прикамье (Андреева, 1967). При сравнении
этих памятников обращает на себя внимание ряд признаков, которые можно отнести к числу особенных,
отличающих Заюрчимское I поселение (в первую очередь от селищ и поселений) :
1.	Самое малое число находок охотничье-промысловых животных.
2.	В составе стада домашних животных лошадь занимала исключительное по значению место (больше
50% костных остатков всех домашних животных).
3.	Малая доля участия мелкого рогатого скота и свиньи в коллекции (меньше 10% и 6% соответственно)
может означать реально малое поголовье их в стаде.
Данные отличительные признаки можно, на наш взгляд, отнести к числу индивидуальных, которые
могли отражать локальные особенности рассматриваемой культурной общности.
Сравнительный анализ других ананьинских памятников (Андреева, 1967;Вечтомов, 1975), которые
расположены в Верхнем и Среднем Прикамье - Половинное I селище, Гремячанское поселение, Концегорское
селище, Скородум селище и городища : Калиновское, Субботинское, Галкинское,. Алтен-Тау, показывает, что
Заюрчимское I поселение максимально схоже с Половинным селищем. Это подобие может определяться, прежде
всего, их территориальной близостью. Примечательно, что они схожи не по общим, а отличительным признакам
(малое число находок диких животных, доля костных остатков лошади больше 50%, доля МРС и свиней
минимальна). Все это заставляет задуматься - не являлись ли эти селища своеобразными центрами коневодства?
По крайней мере, можно утверждать, что они входили в зону, где коневодческие традиции были особенно
развиты (об этом бесспорно свтдетельствует остеологическая коллекция).
ЛИТЕРАТУРА
Андреева Е.Г. Животные Прикамья ананьинского времени по костным остаткам из археологических
памятников / Учен, записки ПГУ № 148. Пермь, 1967. С.171-196.
Вечтомов А.Д. Работы Пермского отряда. / АО 1974. М., 1975. С.141.
Денисов В.П. Культуры эпохи поздней бронзы в Верхнем и Среднем Прикамье и их роль в формировании
ананьинской культуры / Учен, записки ПГУ № 148. Пермь, 1967. С.29-50.
Список археологических памятников Пермской области (к Своду памятников истории и культуры
РСФСР). Пермь, 1986. С.57.

238
Материалы международной научной конференции
Волокитин Л.В., Майорова Т.П. (Сыктывкар)
ПЕТРОАРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В СЕВЕРНОМ ПРИУРАЛЬЕ
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект 01-01-50006 а/С
Существенной стороной адаптивной деятельности первобытного населения той или иной территории
является добыча минерального сырья для производства орудий труда и посуды. Именно поэтому так важны
определение петрографического состава каменного инвентаря и керамики, а также выявление источников сырья,
вероятных путей и способов их достижения.
Начало систематическому исследованию минерально-сырьевой базы древних производств в регионе
было положено в 1999 г. В работе помимо археологов, сотрудников Института языка литературы и истории
Коми научного центра УрО РАН, и сотрудников Института геологии этого же цешра, принимают участие студенты
кафедры геологии Сыктывкарского университета. Изучению подверглись археологических памятники р. Вычегды
и ее притока р. Вымь. Хронологический диапазон привлеченных для этого материалов - эпоха мезолита-эпоха
бронзы. В качестве сравнительного материала использовались отдельные находки раннего железного века и
средневековья. Помимо данных по составу кремня и других горных пород каменных орудий археологических
памятников, а также формовочных масс и исходного глиняного сырья керамики (неолит, энеолит-бронза),
выявлен^ связи между источниками сырья и памятниками различной типологии.
Наиболее доступными визуальными характеристиками кремня (самой массовой составляющей
коллекций изучаемых периодов) являются его цвет и текстурные особенности. Именно цвет кремня чаще всего
указывается археологами при описании инвентаря памятников. В результате изучения кремней из аллювия рек
Вычегды и Выми и просмотра большого количества кремневого материала (более 2500 единиц) с памятников
эпохи мезолита и бронзы, расположенных по берегам этих рек, были выделены десять цветовых разновидностей
кремня, которые для краткости можно сгруппировать в три цветовые гаммы: серую (от черной до светло-серой),
желто-коричневую (от светло-желтой до темно-коричневой), красную (от кирпично-красной до розовой).
Несмотря на определенную условность предложенной цветовой шкалы, ее можно использовать для
характеристики минерального сырья кремневых инвентарей археологических памятников.
Анализ выделенных цветовых типов кремня в коллекциях мезолитических стоянок Парч 1; Парч 2,
жилища 2 и 3 показывает, что кремневый инвентарь этих стоянок по своей цветовой гамме имеет большую
степень сходства как с природным кремнем из косовых отложений р. Вычегды, так и между собой. В то же
время установлена некоторая избирательность в использовании кремневого сырья. Практически не
использовались черная и двухцветная разновидности кремня, доля которых на косах достаточно высока (в
сумме 46%). Отмечено существенное различие кремневого сырья стоянок Парч 1, 2 (парчевская культура,
западная традиция) и Кузьвомын (средневычегодская культура, приуральская традиция).
Среди горных пород некремневого каменного инвентаря памятников Парч 1, 2 и 3 установлено семь
петрографических разновидностей, которые относятся к группам осадочных (песчаники, алевролиты, силициты),
метаморфических (фтаниты, кварциты) и магматических (долерит, андезит, лавобрекчия, условно - жильный
кварц) образований. В коллекции присутствуют 35 артефактов из разнообразных песчаников, в том числе
кварцевых - 23 экз., семь артефактов из алевролитов и по одному-трем артефактам из других типов горных
пород. В качестве отбойников (14 экз.) использовались исключительно твердые породы - песчаники (10 экз.),
вулканиты (2 экз.), кварцит (1 экз.) и жильный кварц (1 экз.). Абразивы (3 экз.) представлены песчаниками.
Взятые для сравнения из коллекций других мезолитических памятников рубящие орудия оказались
изготовленными из песчаников (Ульяново, Курьядор 1), алевролитов и глинистого силицита (Висский 1
торфяник), т.е. из осадочных пород.
Наиболее вероятным источником минерального сырья инвентарей стоянок Парч 1,2 и являлись косовые
отложения правого, противоположного стоянкам берега р.Вычегды, представляющие собой крупнообломочные
остатки размываемых рекой морен и коренных пород. Валуны и галька пород различного состава соответствуют
составу некремневого инвентаря стоянок. Очень высока встречаемость кремня на косах. Присутствуют обломки
кремней неправильной формы и целые кремневые конкреции, редко крупные пластообразные куски кремня.
Их размеры колеблются от 2-3 до 10 см, некоторые конкреции достигают 20-30 и даже 50-60 см. Предполагается
наличие средств водного транспорта у обитателей стоянок Парч 1, 2 для достижения источников каменного
сырья.
В инвентаре (более 1500 ед.) мезолитического памятника Курьядор 1 (средняя Вычегда) выделено 9
цветовых разновидностей кремня. По этому признаку памятник занимает промежуточное положение между
стоянками Парч 1, 2 и Кузьвомын. На основе макро- и микроскопического изучения кремней и некремневых
пород из валунно-галечных отложений террасы, на которой располагались памятники Курьядор 1 и 2, оценена
сырьевая база этого микрорайона. Выявлено сходство коллекций мезолитической мастерской однократного
посещения Курьядор 2 и археологического памятника Ягкодж 4, открытого в 2000 г. в верхнем течении Вычегды.
Более того, располагающаяся вблизи от мезолитической стоянки Кузьвомын мастерская Ягкодж 4, по своему
положению соответствует мастерской Курьядор 2 вблизи стоянки Курьядор 1. В основании террасы залегают
аналогичные описанным на памятниках Курьядор 1,2 валунно-галечные отложения, предполагаемый источник
сырья.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
239
Дана характеристика сырьевой базы каменных индустрий 20 памятников эпохи неолита. Установлено,
что керамика 11 неолитических памятников региона, принадлежащих различным культурам, изготовлена из
сходного сырья при близких параметрах температурного режима.
Комплексное изучение формовочной массы керамики эпохи энеолита-бронзы бассейна Вычегды (Л.Н.
Лысюк, Ю.В. Паршуков) археологическими (в рамках формально-классификационного и историко-культурного
направлений) и физико-химическими (полуколичественный спектральный, дифференциально-термический и
рентгендифрактометрический) методами выявило два навыка отбора исходного сырья.
Анализ каменного инвентаря с семи археологических памятников эпохи бронзы бассейна р. Вымь (42
экз.) выявил петрофонд минерального сырья этой эпохи, который насчитывает 13 типов горных пород и их 14
разновидностей. Его составили следующие группы пород: осадочная (песчаники, алевролиты, метаалевролиты,
метааргиллиты, глинистые сланцы), метаморфическая (сланцы кристаллические, гранито-гнейсы, гнейсы),
интрузивная (гнейсо-граниты, метадолериты), вулканогенная (плагиоклазовый порфирит, туфолава и
пирокластические туфы основного состава). Выявлена связь функционального назначения орудий и их
петрографического состава. Петрофонд горных пород, использовавшихся древними людьми, соответствует
петрографическому составу валунно-галечных аллювиальных отложений р. Вымь, которые и служили
источником минерального сырья для каменных индустрий этой эпохи. Следует отметить, что выявлено несколько
большее разнообразие типов горных пород, нежели на описанных выше памятниках эпохи мезолита. При этом
существенно, что изучение проведено по одной методике, а памятники находятся в одинаковых геологических
условиях.
Несомненно, что население, периодически проникавшее в мезолите-ранней бронзе с юга, юго-запада и
запада на территорию Вычегодского бассейна, как вероятно и на другие территории Северного Приуралья,
относящегося к районам, хорошо обеспеченным выходами кремня и других пород, не имело проблемы с
адаптацией к местному сырью. Согласно проведенному исследованию его источники располагались в
непосредственной близости от мест обитания древних людей, а состав пород инвентарей археологических
памятников соответствует составу природных выходов сырья.
Груздев Д.В. (Ижевск)
ПРОГРАММА ПРОСТРАНСТВЕННОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ОБЪЕКТОВ
Методика создания пространственной модели культурного слоя археологического памятника основана
на формализации и визуализации данных археологических раскопок с использованием технологии цифрового
компьютерного картографирования. Исходная археологическая информация должна содержать полную
характеристику топографии и стратиграфии памятника, его культурного слоя, сооружений и вещевого материала,
зафиксированного на памятнике.
Для формализованного описания археологического материала в созданной программе
пространственного моделирования формируется база данных объектов. База данных содержит описание свойств
объектов в пространственной модели археологического памятника (структура, материал, морфология,
технология, датировка, культурно-историческая принадлежность, функциональная интерпретация объекта и
пр.). Каждый элемент культурного слоя описывается в программе индивидуально с максимально подробным
воссозданием формы и геометрических характеристик.
Основные возможности программы:
1.	создание моделей археологических объектов, то есть пространственного описания объекта
(пространственная оболочка) и формализованного атрибутивного описания свойств объекта;
2.	работа с базой данных (поиск, выборка и группировка по критериям, предварительная статистическая
обработка археологических материалов);
3.	работа с пространственной оболочкой объекта:
3.1.	формирование пространственной формы объекта с использованием процедур параметризации,
описания по априорным сведениям, вращения, модификации равномерной сетки, построения с
помощью изолиний и т.д.;
3.2.	расположение объекта в выбранной точке пространства, выбор угла поворота;
3.3.	визуализация материалов объекта и его физических свойств, выбор прозрачности и фактуры
материалов;
3.4.	построение двумерных разрезов объектов, получение плоскостного изображения, на котором
представлен разрез культурного слоя при произвольном расположении плоскости среза в моделируемом
пространстве;
3.5.	выбор произвольной проекции отображения объекта и положения точки наблюдения;
3.6.	экспорт в пространственный формат используемый для представления модели в Интернете (VRML).
4.	формирование культурного слоя памятника на основе комбинации созданных моделей отдельных
археологических объектов и слоев;
5.	статистический анализ выбранных характеристик объектов;
6.	подключение аналитических модулей в виде отдельных библиотек.

240	Материалы международной научной конференции
Построение и исследование пространственной археологической модели с использованием
разработанной программы обеспечит:
анализ планировки памятника в различные хронологические периоды (пространственно-временная
привязка совокупности археологических объектов);
выделение отдельных археологических комплексов и структурных элементов памятника (формирование
тематических групп разнородных археологических объектов, существовавших синхронно);
определение структуры, состав и динамику развития археологических комплексов и отдельных объектов
(анализ прослоек и напластований, привязка слоев к хронологическим периодам развития памятника);
прогнозирование функционального назначения археологических комплексов.
Таким образом, построение и использование пространственной археологической модели позволит
решить существующие проблемы как при реконструкции и интерпретации культурно-исторических процессов,
так и в сфере сохранения историко-культурного наследия, в поиске новых методик исследования археологических
объектов и в обучающем процессе.
Журавлева Г.Н. (Ижевск)
ДЕМОГРАФИЯ ТАРАСОВСКОГО МОГИЛЬНИКА
Тарасовский могильник I-V вв., расположенный на правом берегу р.Камы в Сарапульском
районе Удмуртской Республики, представляет уникальную возможность для реконструкции
демографической ситуации в период у раннего средневековья. Из 1880 обнаруженных на могильнике
погребений, в 1561 (83,03%) зафиксирован антропологический материал разной степени сохранности: в
1008 могилах определены половозрастные параметры, в 4 - кальцинированные кости, в 5о,” - фрагменты
костей, по которым удалось проследить направление погребенных по сторонам горизонта.
Антропологические коллекции обработаны кандидатом биологических наук Г.В.Рыкушиной .
Захоронения, в основном, индивидуальные, но встречаются и коллективные - от 2 до 7 костяков в одной
могиле. Таким образом, в 1561 погребении обнаружено 1740 костяков, из которых 591 определены как женские,
а 360 - мужские, в остальных — пол не определен.
Возраст определен у 1125 захороненных: 244 погребенных находились в возрасте до 16 лет; 881 - от 17
лет, в двух могилах умершие были в возрасте - 60-70 лет. Дети и подростки составляли 21,54%, взрослые и
старики - 78,46%. Возрастное распределение умерших представлено в таблице:
Распределение умерших по возрастным группам:
Возрастные группы
/
Количество
М
%
Ж
%
неопр.
%
всего
%
Дети: Д1 до 1 года
10
0,88
10
0.89
Д2 1 -4 года
5
0,44
22
1,96
27
2.4
ДЗ 5 - 7 лет
4
0,36
10
0,88
40
3,56
54
4,8
Всего
4
0,36
15
1,33
72
6,4
91
8,09
Подростки: Ш 8 -12 л.
8
0,71
33
2,93
40
3,56
81
7,2
П2 13- 16 лет
14
1,24
43
3,82
11
0,98
68
6.04
Всего
22
1,95
76
6,76
51
4,53
149
13,24
Взрослые: В1 17-29 л.
158
14,04
298
26,49
32
2.84
488
43,38
В2 30- 45 лет
. 110
9,78
121
10,76
20
1,78
251
22,31
В345-60 лет
68
6,04
75
6,67
1
0,09
144
12,8
Всего
336
29,85
494
43,92
53
4,72
883
78.49
Старики старше 60
1 -
1
-
-
-
2
Всего
1
0,09
1
0.09
-
-
2
0.18
Итого
363
32,27
586
52,09
176
15,64
1125
100,0
Во всех возрастных группах женская смертность значительно выше мужской - 52,09% и 32,27%. особенно
среди женщин репродуктивного периода (17-29 лет).
Из 10 захоронений младенцев (до 1 года), 6 были погребены в индивидуальных могилах, и 4 - в
коллективных, чаще всего у ног взрослых. Размеры ям значительно превосходят рост погребенных. Возможно,
захоронения были совершены в гробовищах.
27 умерших находились в возрасте от 1 до 4 лет. 7 из них были захоронен!,! в коллективных,
остальные - в индивидуальных могилах, размеры которых тоже превышали рост умерших.
54 человека (4 мальчика, 10 девочек, и у 40 пол не определен) были погребены в возрасте 5-7 лет,
причем 31 ребенок захоронен в коллективных могилах.
Зафиксировано 149 (13.24%) погребений подростков от 8 до 16 лет. Более 78% на могильнике
составили погребения взрослых. Зафиксировано только 2 случая умерших в возрасте 60-70 лет - мужское

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
241
и женское захоронения. Больше половины всех взрослых умирали в возрасте 17-29 лет. причем, женская
смертность была значительно выше. Люди, дожившие до старческого возраста, видимо, пользовались особым
уважением, о чем свидетельствуют размеры могильных ям: объем вынутого грунта в женской могиле составляет
3 куб.м., в мужской - 2.2 куб.м.
Смертность населения при ТТВ оказывалась зависимой в большой мере и от времени года.
Климатические условия, особенно в конце осени-начале зимы, в конце зимы-начале весны оказывали влияние
на увеличение смертности. В данном случае, видимо, в большей степени при захоронениях ориентировались
на солнце или на естественные значимые преграды. Поэтому, в ранней части могильника (I-III вв.) ориентировка
могил менее устойчива, скорее всего здесь при погребении ориентировались на солнце. В поздней части (III-
V вв.) могилы в основном расположены по направлению ССВ-ЮЮЗ с небольшими вариациями. Именно
в этом направлении от могильника протекает р.Кама.
По материалам могильника определен средний возраст умерших, представляющий их
продолжительность жизни. В среднем, по материалам могильника она составляет 28,6 лет, средний возраст
смерти детей (до 15 лет) - 8,9 лет, средний возраст умерших взрослых (от 16 лет) составляет 33,9 лет.
Женщины жили значительно меньше мужчин: их средний возраст смерти составляет 29,0 лет, средний
возраст мужской смертности - 40,29 лет. Структура реально функционирующего общества была иной. Ее
реконструкция представлена в таблице.
Реконструкция реального количества единовременно
}	живущих в общинах (по материалам могильника)
Возрастные группы
Численность и возрастная структура
Дети Д1 до 1 года
1,54
Д2 1-4 года
19,47
Д? 5-7 лет
10,45
Подростки П1 8-12 лет
15,34
П2 13-1 6 лет
11,35
В^сЬспые В117-29 лег
30,3
В2 30-45 лет
22,56
ВЗ2 45-60 лет
11,9
Старше 60 лет
1,99
Всего
124,09
Журбин И. В. (Ижевск)
)
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ГЕОФИЗИЧЕСКИХ МЕТОДОВ ПРИ МУЗЕЕФИКАЦИИ ОБЪЕКТОВ
АРХЕОЛОГИИ: ОПЫТ И ПЕРСПЕКТИВЫ
Исследования выполняются при финансовой поддержке программы РФФИ-Урал (грант №01-01-
96435р2001урал)
Для понимания процессов исторического развития, анализа взаимодействия культур прошлого и
взаимосвязи их с настоящим необходимо всестороннее изучение и аргументированная интерпретация объектов
историко-культурного наследия. Использование традиционных методов изучения археологических памятников
предполагает разрушение объектов наследия в результате раскопок. Это не согласуется с принципом сохранения
наследия. Следовательно, для обеспечения компромисса между полноценным изучением объектов исторического
наследия и сохранения их для последующих поколений необходимо разработать специализированную
неразрушающую методику исследования:
1.	Разработка методов и технологий археологических разведок - оперативный поиск памятника и определение
границы распространения культурного слоя.
2.	Разработка методов и технологий определения структуры и планировки памятника, построение карты
расположения археологических объектов на его территории.
3.	Разработка методов и технологий реконструкции пространственных характеристик отдельных объектов,
построение их образа по результатам неразрушающих исследований.
Первое направление исследований решает задачу сохранения историко-культурного наследия. На
основании надежной информации о границе распространения культурного слоя могут быть определены зоны
охраны памятника археологии и произведены учет и фиксация их в землеустроительной документации. Это
обеспечивает основу для учета земель историко-культурного назначения в Земельном кадастре и для разработки
наложения обременения и ограничений на собственников и пользователей земельных участков, на которых
расположены объекты археологического наследия. Все эти мероприятия гарантируют объекты историке-

242
Материалы международной научной конференции
культурного наследия от случайного разрушения в процессе любых земляных работ и строительства.
Определение структуры и плакировки памятника неразрушающими методами необходимо, с одной
стороны, для изучения и интерпретации объектов историко-культурного наследия, а с другой - для их сохранения
и музеефикации. С точки рения изучения историко-культурного наследия планировка и структура памятника
позволяет не только провести предварительную историко-культурную интерпретацию памятника в целом, но и
выделить на его территории репрезентативные объекты, целенаправленные раскопки которых позволят уточнить
предварительные выводы исследователя. Таким образом, данный подход предполагает выделение эталонных
для памятника объектов или их комплексов, локальные раскопки этих объектов и сохранение в первозданном
виде всей остальной территории памятника. Следовательно, при минимальных разрушениях культурного слоя
памятника в процессе археологических исследований одновременно решается задача сохранения памятника
как объекта историко-культурного наследия.
Третье направление исследований также позволяет достигнуть компромисса между сохранением и
изучением объектов наследия. На основании данных о планировке возможно выделение объектов особой
ценности и проведение дополнительных неразрушающих исследований с целью реконструкции^ образа и
восстановления их пространственных характеристик. Таким образом, на основании применения неразрушающих
методов и компьютерных технологий обеспечивается сохранение объекта исследования в первозданном виде и
появляется информация для научного анализа и интерпретации.
Все перечисленные подходы к изучению и сохранению историко-культурного наследия связаны между
собой, с точки зрения методики исследований и технологии ее применения. Однако, решение о выборе конкретной
технологии должно приниматься индивидуально для каждого объекта исходя из постановки исследовательской
задачи и оценки органов по управлению и сохранению наследия. Принципиальным моментом является то, что
предложенные подходы, разработанные на основе применения неразрушающих методов исследования и
компьютерных технологий, предоставляют исследователю необходимую информацию для интерпретации
конкретного исторического памятника в целом и отдельных объектов на его территории; анализа роли памятника
в контексте исторического развития региона; взаимосвязи его с другими объектами наследия. Таким образом,
обеспечивается компромисс между изучением и аргументированной интерпретацией объектов исторического
наследия и их сохранением для последующих поколений.
Кроме того, важным преимуществом использования неразрушающих методов для полевых исследований
является их универсальность - то есть геофизические методы могут быть использованы для исследования
различных категорий памятников, датируемых в широком хронологическом диапазоне.
Объектом полевых исследований 2001-2002 гг. являлись группа разновременных археологических
памятников, расположенных на территории историко-культурного и ландшафтного музея-заповедника
«Ирендык» (Баймакский район Республики Башкортостан). Исследования проводились совместно с Главным
управлением государственной охраны и использования недвижимых объектов культурного наследия
Министерства культуры и национальной политики Республики Башкортостан. Цель работы состояла в разработке
эффективной методики исследования культурного слоя археологических памятников геофизическими методами
и рекомендаций по ее применению на памятниках различных типов (земляные курганы и курганные могильники,
поселения эпохи бронзы, круглые земляные ограды, стоянки каменного века, погребальные памятники XVII -
нач. XX вв. и т.д.), расположенных на территории историко-культурного и ландшафтного музея-заповедника
«Ирендык». Электрометрические исследования были проведены на площади более 3700 м2. Результаты
исследований показали, что метод электрометрии решает важные задачи, связанные с определением
местоположения и границ археологических объектов, определяющих планировку; реконструкцией планировки
памятника в целом; восстановлением структуры археологических объектов в культурном слое.
По результатам исследований были сформулированы основные требования к современной методике
изучения и сохранения памятников историко-культурного наследия:
использование неразрушающих методов исследования, то есть обеспечение компромисса между изучением
памятника и сохранением объекта историко-культурного наследия;
адаптивность методики, то есть возможность настройки методов измерений в зависимости от задачи
исследований и параметров расположения объектов в грунте;
высокая точность восстановления границ объектов наследия, их структуры и состава;
возможность пространственной реконструкции отдельных объектов на территории памятников историко-
культурного наследия и построения их пространственно-геометрической модели;
оперативность полевых исследований.
Широкое применение разработанных методов обеспечит сокращение времени и финансовых затрат
при музеефикации археологических памятников историко-культурного наследия.
Иванова М.Г., Степанова Г.Л. (Ижевск)
НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В ИССЛЕДОВАНИЯХ ГОРОДИЩА ИДНАКАР
В результате многолетних систематических исследований древнеудмуртское городище Иднакар IX-
XIII вв. - одно из наиболее исследованных эталонных поселений финно-угорского средневековья. Богатейшие
материалы и результаты исследований отдельных категорий источников методами естественных наук, создали
базу для реконструкции системы жизнеобеспечения и хозяйственной деятельности, многих сторон материальной

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
243
и духовной культуры средневековых удмуртов, способствовали раскрытию особенностей формирования
городища Иднакар в системе укрепленных поселений Прикамья и лесной зоны Восточной Европы.
Огромный информационный потенциал городища поставил перед исследователями задачу создания
единого полиинформативного источника, который может обеспечить возможность постановки и решения новых
научных проблем, а также проверки и оценки полученных результатов. Поэтому работы последних лет были
ориентированы на решение методических и технологических проблем фиксации, компьютерной обработки
полевого материала: выбор и апробирование методик полевых исследований, формата документирования и
технологических приемов компьютерной обработки.
В свою очередь, применение компьютерных технологий в научной обработке материала раскопок
заставило обратить внимание на выработку наиболее четких критериев выделения культурных слоев, поиск и
адаптацию оптимальных для создания источника методик фиксации слоя и находок. Особое внимание было
уделено работе с культурным напластованием городища. Визуальное выделение отдельных слоев на основе
цветности и структуры проверяется результатами лабораторной обработки образцов, которую выполняют
сотрудники лаборатории почвенной экологии кафедры общей экологии и кафедры ботаники и экологии растений
УдГУ А.В. Туганаев, И.А. Глушко и Е.В. Колодкина. В настоящее время на основании данных лабораторного
анализа слоев формируется специальный раздел в базе данных слоев для последующего определения природы
их образования, функциональной направленности и интерпретации.
Ориентация археологических работ на создание универсального источника, внедрение компьютерных
технологий в камеральную и научную обработку материалов городища потребовали и смены отношения к выбору,
фиксации и обработке артефактов и в частности, категорий массового материала. В последние годы работы
применяется методика индивидуальной фиксации находок в едином трехмерном пространстве (Корякова Л.Н.,
1991).
Особенностью исследований последних лет явилось также изменение методики камеральной обработки
полученных материалов. Для обработки и хранения информации, полученной при полевых исследованиях,
использованы специально разработанная БД артефактов (Косарева М.В., Будин А.В., 1999) и ГИС-пакет Mapinfo.
Результатом машинной обработки полевых материалов явилось создание серии тематических цифровых
чарт раскопов, отражающих планиграфические и стратиграфические срезы, на основании которых
разрабатываются их интерпретационные варианты. В результате анализа взаиморасположения слоев культурного
напластования последних лет четко выделены три хронологические стадии, и, что особенно важно, - различные
функции участков исследованной территории: зафиксированы остатки производственного комплекса, связанного
с железоделательным производством, и последующее использование этих участков под жилую застройку.
Преимущество выбранных методик как полевой, так и камеральной обработки материала заключается,
прежде всего, в сохранении большего объема информации, значительное расширение возможностей научной
обработки материалов. Тем не менее, внедрение их в практику - дело чрезвычайно трудоемкое: требует изменения
системы вскрытия и фиксации культурного слоя, находок, что возможно только йри достаточном количестве
специально подготовленных и опытных кадров. И, тем не менее, необходимость поисков путей к наиболее
полному извлечению и сохранению информации археологических объектов, сохранению возможности ее
многопланового использования, стремление к обеспечению перехода количества накопленного археологического
.материала на качественную новую ступень научных изысканий диктует необходимость продолжения работ в
этом направлении. Ближайшие перспективы научной обработки материалов раскопок 1999-2002 г. - тщательный
анализ расположения, хронологическая и функциональная атрибуция слоев, определение планировочной
организации территории исследованных участков, соотнесение полученных за это время материалов с
результатами исследований прошлых лет.
Литвиненко М. Н. (Екатеринбург)
ОБРАБОТКА ДЕРЕВА В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ
(ПО МАТЕРИАЛАМ ПАМЯТНИКА ЯРТЕ VI)
Данная работа является результатом изучения изделий из дерева из коллекции городища Ярте VI
(раскопки А. В. Соколкова в 1990-1992 г., Н.В. Федоровой в 1995-1996 гг.). Городище находится на берегу р.
Юрибей (центральная часть п-ва Ямал) в Ямальском районе Ямало-Ненецкого автономного округа. Оно занимает
мыс, образованный изгибом коренной террасы р. Юрибей. На поверхности в 1990 г. фиксировались остатки
шести жилищ и рва. Авторами раскопок памятник назван городищем, но остается неясным является ли ров
оборонительным. Коллекция находок содержит различные изделия из кости, дерева, железа, бронзы. Памятник
датирован по С14 1010-1275 гг. н. э., по дендрохронологии- 1071-1106 гг н. э. (определение проф. С.Г.Шиятова,
Институт экологии растений и животных УрО РАН).
Городище Ярте VI по многим параметрам является опорным для эпохи средневековья Ямальского
района. Уникальность его заключается в многочисленности и относительно хорошей сохранности артефактов
из самого разного сырья, в том числе около 400 экземпляров из дерева.
Большая часть рассматриваемого материала представлена фрагментами изделий, функцию которых
определить не представляется возможным, но они содержат информацию об орудиях и приемах обработки
дерева. Кроме того, в коллекции представлено несколько групп орудий и детские игрушки.
Для понимания особенностей деревообработки мной был проведен типологический, технологический

4
Материалы международной научной конференции
и грасологический анализ изделий из дерева. Ограниченность публикаций, посвященных изучению деревянных
вещей и отсутствие эталонной базы, вынудили меня провести ряд экспериментов. Часть данных проверена по
этнографическим источникам.
В ходе работы был сформулирован ряд вопросов:
источники сырья на п-ве Ямал;
основные породы дерева и выявление взаимозависимости между сырьем и типом изделий;
набор инструментов, используемых для работы по дереву;
реконструкция приемов обработки древесины;
В тундровой зоне может быть два источника древесины: местная - ивняк и карликовая береза и
привозная. 90 % коллекции представлены хвойными породами, которые не растут на Ямале. Привозить ее
могли с Обской губы (плавник) или из лесотундровой зоны в низовьях Оби.	\
Состав пород древесины следующий: ива, крайне малый процент изделий из лиственных пород (1
гребень, 1 орудие для обработки шкур и 8 неопределимых фрагментов изделий) и предметы из хвойных пород
(90%). Строгих закономерностей в изготовлении какого-то типа изделий из конкретных пород дерева не выявлено.
В ходе определения инструментов для деревообработки мной выделены следы орудия с толстым лезвием
(топор), орудия с тонким лезвием (нож) и сверлящего орудия. Применение такого небольшого набора
подтверждается этнографически. Проведение ряда экспериментов показало, что его достаточно для изготовления
вещей представленных в коллекции
Обработка древесины включала следующие операции: рубка, сучкование, раскалывание, отеска,
сверление или прорезание отверстий, строгание, заглаживание. Рубка практически всегда производилась топором.
Сучкование, раскалывание и отеска могли производится как ножом, так и топором. Для сверления использовался
специальный инструмент с гладким заостренным стержнем (сверло в археологической терминологии, но в
виду широкого использования этнографических материалов, считаю необходимым указать на существенное
его отличие от современного сверла). Прорезание отверстий выполнялось ножом. Заглаживание могло
выполняться несколькими способами. В коллекции присутствует несколько каменных абразивов, есть фрагменты
рога и кости, микроследы на которых, позволяют предполагать, что они использовались в качестве
шлчфвальников. Дерево мягкий материал, “его можно заглаживать также кусочком кожи и другим куском
древесины. Более точная информация об этой операции пока не получена.
Не все стадии обработки легко поддаются определению. Остается неясным происхождение и назначение
небольших участков коротких параллельных друг другу неглубоких надрезов. В литературе этот прием называют
vшабрением», но нигде нет пояснения, чем он выполнялся и для каких целей использовался. Непонятен и процесс
изготовления заготовок с почти идеально плоской стороной. Подобные вещи легко делаются на современных
пекарных станках, но не топором и ножом. Есть и другие вопросы требующие дальнейшей разработки.
Мосин В. С, Никольский В. Ю. (Челябинск)
МИНЕРАЛЬНОЕ СЫРЬЕ ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ В КАМЕННОМ ВЕКЕ
Одной из важных проблем в изучении каменного века любого региона является определение сырьевой
базы древнего населения, происхождение, возможные пути распространения сырья по территории той или
иной археологической культуры, возможности использования того или иного сырья в различные археологические
периоды. На Урале подобные исследования единичны (Сериков, Волокитин), на Южном Урале не проводились
совсем. Вместе с тем существуют различные мнения о способах получения сырья для изготовления орудий - из
плиток яшмы и кремня на месте стоянок, из галечников рек и озер и т.д., вплоть до существования специальных
жепедиций за сырьем в районы “яшмового пояса”. Кроме этого, отдельной проблемой являются разночтения в
названиях пород камня - или яшма, или кремень, или еще что-то. Как правило, большинство исследователей
определяет сырье Южного Зауралья обобщенно - южноуральская яшма, хотя, это далеко не всегда так. Для
анализа в данной работе использовались образцы как из коллекций стоянок каменного века, так и образцы
сырья из района яшмового пояса возле озер Банное, Карабалыкты, Сабакты в Башкирском Зауралье.
В конце палеозоя, после консолидации Уральского складчатого горного сооружения наступило некоторое
время относительного тектонического покоя. Впоследствии, в мезо-кайнозое регион пережил несколько тектоно-
к.шматических этапов, обусловивших трансформацию горного сооружения.
Верхнемезозойско-нижнепалеогеновый этап характеризовался относительной тектонической
стабильностью Урала и медленным погружением Зауралья, обусловившим трансгрессию моря. В это время
был развит теплый или жаркий климат, преимущественно влажный. Первой половине этого этапа отвечает
образование регионального пенеплена и мощной химической коры выветривания. При этом процесс
тэветривания происходил избирательно. Наиболее интенсивно выветривались алюмосиликатные породы
вулканогенные, терригеные, магматические, метаморфические и т.п.) с образованием глинистых кор
выветривания. Кремнистые образования, очень устойчивые к этому процессу, подвергались лишь растрескиваеию
. кавернозности.
Во второй половине этапа начался размыв пенеплена. При этом в условиях указанного выше климата
наиболее быстрому разрушению (растворению, выщелачиванию и т.п.) подвергались карбонатные породы с
образованием различнных карстовых форм рельефа: полостей, пещер, польдв, а также каньонообразных линейно
вытянутых на большие расстояния, так называемых, структурно-эрозионных депрессий, ориентированных в

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
245
субмеридиональном направлении, согласно общеуральским геологическим структурам. Карстовые формы начали
заполняться глинистым и обломочным материалом с возвышенных частей рельефа, в том числе и кремнистым.
Верхнепалеогеновый тектоно-климатический этап характеризовался умеренным и влажным климатом
и общим незначительным поднятием Урала; изменением движений в Зауралье с отрицательных на слабо
положительные. Климат способствовал образованию маломощной коры выветривания каолинит-
гидрослюдистого состава. Тектоника способствовала некоторому оживлению эрозионной деятельности. Речная
сеть на западном склоне наследует мезозойские депрессии. На восточном склоне и в Зауралье фрагменты
долга часто вытянуты в субширотном направлении, препарируя отложения мезозойских рек в местах пресечения
с ними. В это время речная сеть перемывает, наследует и переоткладывает материал более древних образований
и добавляет новый.
Миоценовый этап характеризовался относительным тектоническим покоем4региона и засушливым
климатом с сезонами ливневых дождей. В это время происходил интенсивный плоскостной смыв более древних
рыхлых образований с возвышенных частей рельефа и заполнение ими прилегающих низин. На равнинах
Предуралья и Зауралья были развиты водоемы озерного типа. Речная же сеть западного склона наследовала
верхнепалеог^новые речные артерии.
Последний плиоцен-четветичный этап характеризуется сильным похолоданием и повсеместным
оживлением тектонических движений преимущественно положительного знака. Похолодание вызвало
оледенение с образованием ледниковых и водно-ледниковых отложений на севере. На юге образуются
лерегляциальные отложения. Тектоника способствует перестройке речной сети, принявшей современные
очертания на восточном склоне Урала, на западном - врезание рек в ранее образованные мезозойско-миоценовые)
широкие речные и озерные днища. Плиоценовые и четвертичные отложения: аллювиальные (пойменные и
террасовые), делювиальны^, озерные, эоловые и др. составляют осадочную формацию плиоцен-четвертичых
эрозионных циклов.
Мезозойско-кайнозойские образования полигенеза в процессе описанных выше событий подвергались
неоднократному перемыву, преносу и переотложению, в некотрой степени наследуя материал каждого
предыдущего этапа и дополняясь новым. За описанный выше временной интервал рыхлые образования, а вместе
с ними и кремнистые, естественным образом “растекались” по всему региону вплоть до Предуралья и Зауралья.
Таким образом, можно предварительно говорить о том, что население каменного века Южного Зауралья
использовало в качестве сырья кремневый материал, расположенный в непосредственной близости к местам
стоянок и поселений и происходящий или из размывов отложений древних потоков или из местных коренных
месторождений.
Каздым А. А. (Москва)
КОМПЛЕКСНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В АРХЕОЛОГИИ - ПОДХОДЫ
И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ
Впервые в России комплексное изучение культурного слоя с привлечением геологов и биологов
предпринял при исследовании Льяловской неолитической стоянки (Московская область) археолог Б.С. Жуков в
1920-х годах.
Изучение археологических объектов почвоведами (в основном подкурганных почв) предпринимались
еще в 40-60 годах XIX века. В настоящее время появилось новое направление -археологическое почвоведение
[Дергачева, 1997, Иванов 1978], исследование различных археологических объектов с применением методов,
принятых в почвоведении и палеогеографии. Однако следует отметить, что методы археологического
почвоведения часто практически не затрагивает важнейшую часть исследований - изучение минерального
состава и микростроения КС.
Исследования археологических объектов с применением методов петрографии, литологии и почвенной
микроморфологии в России практически не применяются. Специалистов по исследованию микростроения,
литологических, физико-химических, геохимических параметров культурного слоя, не готовят ни в одном высшем
учебном заведении России.
В настоящее время можно выделить перспективное направление комплексных археологических
исследований - археогеологию [Каздым, 2003], объединяющую различные геологические науки (минералогию,
петрографию, техническую петрографию, литологию, геохимию, геофизику, четвертичную геологию),
географию (ландшафтоведение, землеведение), почвоведение (микроморфологию, химию почв), экологию
(геоэкологию, экологическое почвоведение), также многие точные инструментальные методы.
В настоящее время при изучении КС, фиксируют не только различные находки, но реконструируют
весь комплекс археологического объекта, оценивая длительность существования объекта, освоение
прилежащих территорий, а также решая некоторые частные задачи (использование сырьевой базы,
интенсивность заселения территории). КС урбанизированных территорий (поселений, городищ,
протополисов, городов и поселков), как один из видов техногенного литогенеза, возник с первых шагов
развития человека и широко развит в современной гео-и педосфере, представляя собой специфический
литогенно-почвенный объект, не имеющий природных аналогов [Каздйм, 2000, 2001, 2002]. КС является
зоной интенсивных процессов техногенной седиментации (накопления осадков) и первичного диагенеза

246
Материалы международной научной конференции
(изменения осадков). Совокупность специфических геохимических, физико-химических, микробиологических
особенностей культурного слоя дает возможность формирования ряда аутигенных
(новообразованных) минералов, многие из которых являются индикаторами геоэкологической обстановки,
являются нехарактерными, а иногда не встречаются в горных породах и почвах биоклиматической зоны, в
которой происходило формирование и развитие КС [Каздым, 1999, 2000,2001].
По мнению почвоведов на территории урбанизированных территорий формируется не КС, а
специфические «городские почвы», «урбаноземы» [Строганова, Агаркова, 1992, Строганова, Мягкова,
Прокофьева, 1997, Строганова, 1999], имеющие признаки сходства и различия с естественными почвами.
Не вдаваясь в терминологические, хотелось бы отметить, что исследование “урбаноземов” проводилось
традиционными почвенными методами, с точки зрения классического генетического почвоведения, при этом
почему-то практически не учитывались литогеохимические и петрографические характеристики. При
исследовании подобного рода образований петрографический и микроморфологический методы не только
весьма важен, но часто является практически единственными, способными дать важную информацию
[Каздым, 2000,2001,2002,2003]. «Урбаноземы» представляют собой типичный культурный слой, в ряде случаев
состоящий из строительного мусора (битого кирпича, строительной извести и др.).
«Урбаноземы» существуют в условиях постоянного антропогенного воздействие, происходит
регулярное нарушение, преобразование, срезание, омоложение профиля, привнес различного минерального
и органического материала. Следует отметить, что все вышеперечисленные параметры характерны для
КС. Выделяя диагностический горизонт «урбик», почвоведы не всегда корректно рассматривают вопросы
техногенного седиментогенеза. Образование «урбаноземов» на естественных почвенных горизонтах есть
формирование культурного слоя (техногенный седиментогенез). Различные геохимические и биогеохимические
процессы, происходящие в толще культурного слоя - это процессы первичного диагенеза. Наличие почвенных
горизонтов в толще культурного слоя свидетельствует либо его формировании на остатках естественных
почвенных горизонтах, либо о прекращении функционирования культурного слоя и формировании на
его поверхности "почв. Дальнейшее антропогенное воздействие формирует культурный слой, погребая под
молодыми техногенными отложениями почвы или полностью изменяя их.
Микроморфологические исследования в прозрачных шлифах позволило сделать выводы о том, что
для «городских почв» характерно отсутствие современных проиессов почвообразования [Прокофьева. Седов,
Строганова, Каздым, 2001]. Если процессы почвообразования отсутствуют то имеет ли смысл называть как
древние, так и современные техногенные отложения урбанизированных территорий почвой?
Один из важнейших вопросов археогеологии - это петрографическое, минералогическое и
геохимическое исследование искусственных материалов (керамики, кирпича, шлаков, «зольников»,
строительных материалов, состава металлов). Совокупность методов позволяет установить использование
сырьевой базы, определить некоторые технологические процессы (температуру обжига изделий, применение
различных добавок), отделить (по небольшим фрагментам) местную и привозную керамику, в отдельных
случаях точно установить место изготовления, на основе сравнения местных горных пород с образцами
керамических изделий. Следует отметить, что за последнее десятилетие работы по петрографии керамики
единичны.
Исследования шлаков металлургических производств, в совокупности с различными химическим
и геохимическими методами исследований дает возможность установить использование руд древними
народностями, реконструировать технологический процесс, а также решить различные археологические
задачи. В настоящее время интенсивно проводятся геохимические и микрохимические исследования шлаков
древней металлургии, позволяющие расшифровать технологические процессы, определить сырьевые ресурсы
территории. Большое число работ посвящено исследованию состава металла (меди, бронзы, золота), с
целью установления технологии, района изготовления, определения торговых путей и связей.
Применение геохимических методов дают возможность оценить древнее техногенное воздействие,
определить концентрации химических элементов, возможность миграции элементов, провести
палеоэкологическую экспертизу. Исследование накопления макро-и микроэлементов в культурном слое,
проведение геохимической съемки, перспективной археологически, поможет выделить районы, наиболее
интенсивно подверженные древнему техногенному воздействию. В таких районах обычно повышенное
концентрация ряда химических элементов, характеризующих техногенное воздействие (фосфора, калия, кальция,
меди). Безусловно, что при геохимическом исследовании необходимо сравнивать результаты исследований с
естественным накоплением элементов в горных породах и почвах.
Весьма эффективную роль в археогеологических исследованиях может играть и применение
геофизических методов (электрозондирование, магниторазведка), а также применение георадаров.
Геофизические исследования позволяют обнаружить, оконтурить различные постройки, древние валы, рвы и
другие сооружения. Подобные методы применялись при исследовании Аркаима, что позволило сравнить данные
раскопок и данные геофизических исследований. К сожалению в России, геофизические исследования
археологических объектов пока не нашли достойного применения, и в ряде случаев интенсивно применяются
лишь «черными археологами».
Археогеологии, как совокупность различных научно-естественных методов, важное и перспективное
направление археологических исследований. Применение комплексных археогеологических методов позволяет
более полно исследовать древние памятники, избежать терминологических и фактических ошибок при их

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
247
изучении. Кроме того, в настоящее время необходима подготовка специалистов различных направлений для
работы с археологами, для исследования различных искусственных объектов и предметов.
Каздым Л.Л. (Москва)
МОРФОЛОГИЯ, ПЕТРОГРАФИЯ И МИНЕРАЛОГИЯ
ЗОЛЬНИКОВ ПАВЛИНОВА ГОРОДИЩА
The “ash-pits” of the Pavlinovo, which is a site of ancient settlement, dating back to the early Iron Age (the 5n
century B.C.) located on the bank of the Iset River in Kurganskaya region were explored. The formation of “ash-pits”
is marked to be connected with the warehousing of ash in special pits. Further geochemical and physicochemical
processes promoted the transformation of the ash into the calcium carbonate.
Исследовались морфологические, петрографические и минералогические характеристики “зольников”
Павлинова городища эпохи раннего железного века - 5 век до н.э. (Курганская обл.). “Зольники” представляют
собой сцементированные образования мощностью до 20 см, площадью до 1.5 кв. метров, серого и темно¬
серого цвета, пористые, с включениями углей, мелких фрагментов керамики. В ряде случаев отмечается
плитчатая текстура. Плотность различна, легко режутся ножом, отдельные агрегаты часто рыхлые,
слабосцементированные. По внешнему виду напоминают строительный известковый раствор или цемент.
Ниже представлены описания «зольников».
/“Зольник 1”, раскоп 8, квадрат Д-Е 3’. Представляет собой неправильной формы образование,
вытянутое с юга на север, максимальная длина 130 см, ширина 75 см. Поверхность состоит из плоских
плитообразных фрагментов светло-серого цвета, с порами до 2 мм, реже более. Мощность “плиток” примерно
20 см, реже более. Глубина залегания от дневной поверхности 35 см. Расположен вне жилища. Выделяются 3
основных слоя:
Слбй 1. 0-3 (20) см. Сцементированный, плотный, ломается с трудом, легко режется ножом, на срезе
желтовато-красноватый оттенок.
Слой^2. 3(20)-12(32) см. Рыхлый, влажный, по цвету неоднородный, палево-желтый с красноватым
оттенком, высыхая, приобретает палево-рыжый цвет. Единичные светло-серые включения и охристые пятна.
Фиксируется “зернистая” текстура, мелкие зерна размером 0.1 мм, реже крупнее.
Слой 3. 12(32) см - ниже. Темно-бурый слой, остатки погребенной почвы.
В северо-западной стенке «зольника» 1 фиксируется изменение цвета на серо-палево-красноватый
(вероятно прокал), линзовидный, мощностью от 2 до 12 см, с уменьшением интенсивности красноватого
оттенка к низу.
“Зольник 2”, раскоп 8, квадрат 3-6'. Представляет собой образование треугольной формы (примерно
равнобедренный треугольник), с направлением прямого угла на юг. Поверхность сложена светло-серыми
"плитками” неправильной формы со сглаженной поверхностью, весьма неровной, более размытой, чем на
зольнике 1. Размер 79x80x110 см. Фиксируются единичныевключения мелкой кости. Общая высота примерно
28 см, глубина от поверхности около 38 см. Выделяются 3 основных слоя:
Слой 1.0-2 (10) см. Мощность неоднородна, варьирует от 2 до 10 см. Цвет светло-серый, сцементирован
слабо, легко ломается и режется ножом. Отдельные включения в виде пятен неправильной формы различного
размера заметны и в нижележащем слое.
Слой 2. 2(10)-25 см. Темно-бурого цвета, со светло-серыми включениями. В подошве на границе с
суглинком («материком»), также фиксируются включения темно-серого цвета. С глубины 22 до 25 см
светло-серый до светло-бурого слой. Граница с нижележащим слоем выражена слабо, фиксируется по
увеличению плотности.
Слой 3. 25-30 см. Гумусированный суглинок (погребенная почва). Ниже палево-желтый султанок.
“Зольник 3”, раскоп 8. Квадрат ЖЗ 7'-8\ Представляет собой пятно неправильной формы, округлое.
Цвет неоднородный, светло-палевый с бурыми и темно-бурыми, до черных, пятнами и примазками. В
центральной части фиксируется пятно прокала коричневато-красноватого цвета, размером’примерно 10x7 см,
расположенное в 3-4 см от поверхности зольника. Отмечаются фрагменты тальковой керамики и мелкие кости,
некоторые из которых имеют голубовато-зеленый оттенок. Уровень «материка» (палево-желтого суглинка)
отмечен на глубине около 15 см от поверхности зольника.
Визуальное исследование отдельных фрагментов “зольников” и исследование их с применением
микроскопа МБС-1 и МПС-10 при 30-50-кратных увеличениях показали, что данные образования представляют
собой светло-серую до серой, часто неоднородную по цвету, с темными и черными пятнами и включениями
сцементированную массу. Состоят из отдельных агрегатов, в основном неправильной формы, размером до
первых миллиметров. Характерно наличие пор и микропор, особенно для “зольника 2”, где характерны крупные
идеально круглой формы поры, размером до 2-3 мм. Отмечены микрокристаллические агрегаты, в “зольнике
2” и “3” отмечены фрагменты кости или древесины, полностью замещенные кальцитом. Исследования в
прозрачных шлифах с применением поляризационных микроскопов ПОЛАМ С-111 и ПОЛАМ С-211, показали,
что “зольники” состоят из карбоната кальция (микрокристаллического или пелитоморфного кальцита), кости
и углей. Количество кальцита .(СаСОз) около 70-80% от площади шлифа. Кость сильно разрушена, со
следами растворения, и в большинстве случаев замещена кальцитом, т.е. имеет место процесс карбонатизации
кости, путем замещения фосфата кальция карбонатом кальция. Включения органического вещества (углей)

248
Материалы международной научной конференции
также чаще всего карбонатизированные.
Минералогическое исследование “зольников” проводилось с использованием рентгеновского
дифрактометра ДРОН ЗМ (Си-излучение с Ni-фильтром, диапазон сканирования 5-60°20, скоростью
сканирования 4 град/мин, обработка спектров по программе RFA). Отмечено наличиекальцита (СаСОЗ),
апатита (Са5(Р04)3), бассанита (полугидратированного гипса - CaS040,5H20)
Также применялись методы инфракрасной спектроскопии с использованием KBr-техники на
двухлучевом инфракрасном спектрофотометре ИКС-29.
Исследование “зольников” с применением сканирующего электронного микроскопа AMRAY-18301
(увеличения от 1000 до 10000 раз), позволило установить, что “Зольники” представляют собой как
некристаллические (колломорфные), так и в отдельных случаях микрокристаллические образования. В основном
некристаллические агрегаты “зольников” имеют размытые, сглаженные формы поверхности. Отмечены
следы течений вещества, тяжи, скрепляющие отдельные частицы. Заметны контракционные трещины
отслаивания. Отмечены кристаллические образования щепковидной, реже пластинчатой формы (гипс и кальцит).
Возникновение подобного рода техногенных образований связано с бытовым или ритуальным
складированием золы из очагов или костров в ямах. С течением времени зола (поташ, К2СОЗ), подвергалась
размыву и растворению, из нее удалялся ион калия, который замещался ионом кальция. Калий является
биофильным элементом, легко и быстро усваивается растениями. В условиях недостаточного промывного
7 режима лесостепей и щелочной среды (поташ при взаимодействии с водой образует слабый раствор КОН,
щелочи), происходила аккумуляция карбоната кальция. Кальций поступал из почвенных и грунтовых вод
нижние почвенные горизонты (В и ВС) содержат включения карбонатных конкреций (“журавчиков”),
также карбонатные конкреции и гипсовые щетки характерны для нижезалегающих третичных отложений
(кустанайская свита миоцена, n1). Апатит, вернее карбонат-апатит, является составной частью костей
(карбонатгидроксилапатит).
Таким образом, сочетание древних техногенных, современных геохимических и физико-химических
процессов дает возможность формирования специфических образований не имеющих природных аналогов.
Каздым А.А., Верба М.П. (Москва)
МИНЕРАЛОГИЧЕСКОЕ И МИКРОМОРФОЛОГИЧЕСКОЕ
ИССЛЕДОВАНИЕ КУЛЬТУРНОГО СЛОЯ
(НА ПРИМЕРЕ ПАВЛИНОВА ГОРОДИЩА И СЕЛИЩА БАРСОВА ГОРА)
В настоящее время комплексные исследования культурного слоя (КС) археологических памятников
приобретают все большее значение. Петрографическая и микроморфологическая диагностика, в совокупности
с морфологическими и химическими исследованиями позволяют более детально изучить древнее
антропогенное воздействие на горные породы и почвы.
При исследовании известных археологических памятников - Барсова Гора и Павлиново городище,
расположенных в разных биоклиматических, почвенных зонах и отличных друг от друга по геологическому
строению, ставилась задача уловить черты сходства на микроуровне, с применением методов петрографии и
микроморфологии.
Исследование проводилось в прозрачных шлифах ненарушенного сложения, изготовленных по методике
Каздыма А.А., с применением поляризационного микроскопа ПОЛАМ-211, по стандартным методикам
принятым в литологии, петрографии и микроморфологии.
Барсова гора. Объекты исследований (селища) располагаются на поверхности берегового вала и 2-
ой надпойменной террасе р. Обь. Литологически отложения представлены песками мелкими, пылеватыми,
кварцевого состава, с прослоями суглинков, супесей, включениями мелкого гравия, реже валунов и гальки.
Почвы селища Барсова гора представлены слабодифференцированными дерново-мелкоподзолистыми
иллювиально-железистыми почвами.
КС селищ Барсова гора находится в стадии затухающего функционирования, т.е. деградации культурного
слоя после снятия антропогенной нагрузки и прекращения его развития. Образование культурного слоя
происходит на поверхности древней дерново-подзолистой почвы, вследствие засыпки поверхности при
строительстве жилищ на горизонтах АО, Al, А2В и В. Литологически КС представлен песком мелким, до
пылеватбго, светло-серого, серого, темно-серого, серо-желтого, желтого различных оттенков, ржаво-бурого,
с включениями мелкой и крупной гальки, мелкого и крупного гравия, реже мелких валунов.
Результаты химического исследования КС селища Барсова гора показали повышенное содержание
- умуса (до 3,58 %), поглощенных оснований (кальция, до 2,24 мг-экв/100г почвы), фосфора (до 124 мг/100г
почвы), калия и натрия (соответственно до 2,44 и 1,62 мг-экв/100 г почвы). Для очагов характерно
повышенное содержание гумуса, аномальное содержание фосфора (до 363 мг/100 г почвы), калия, натрия.
Для внутренней части жилищ (нар, межнарового пространства, центральной части жилищ) характерно
повышенное содержание калия и натрия, в ряде случаев на 30 - 50% превышающей фоновые значения. При
исследовании минералогических характеристик КС отмечен однородный минеральный состав, представленный
на 95-97% кварцем. В качестве акцессорных минералов встречаются плагиоклазы, ч^ртопироксены,
халцедон, окатанные обломки различных горных пород. Литогенные отложения КС являются песками

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
249
мелкими и пылеватыми, с размером зерен от 0,1 до 0,25 мм, реже до 0,4 - 0,5 мм. Зерна окатанные,
слабоокатанные, угловато-окатанные, угловатых зерен мало. Для очагов и околоочажного пространства
отмечено, что зерна минералов трещиноваты, в ряде случаев интенсивно разрушены, что связано с
длительным термическим воздействием. Данное наблюдение является важным диагностическим
признаком на микроуровне, позволяющим определять места кострищ и очагов, в настоящее время не доступные
визуальному определению. Также для очагов характерны более мощные гумусо-глинистые пленки на зернах
минералов.
Из новообразований можно отметить органическое вещество своеобразного состава и формы,
не встречающееся в фоновых почвах и характерное для зон интенсивной жизнедеятельности.
Характерно обилие углистых тканей разного размера (от 0,01 до 1 - 2 мм) и форм (микросгустки и с хорошо
выраженным клеточным строением). Их связь с глинистым веществом является определенным маркером
очагов и зон максимально интенсивной антропогенной деятельности. К новообразованиям можно отнести
пленки различного состава (глинисто-гумусового, гумусо-глинистого, глинистого, глинисто-железистого и иного
состава) на зернах минералов. Их мощность может свидетельствовать о более интенсивных процессах,
связанных с деятельностью микробиоты, интенсифицированной древней антропогенной деятельностью.
Характерны гифы грибов, и следы жизнедеятельности почвенной мезофауны.
Микроморфологический метод, практически не применяющийся при исследовании древних культурных
слоев, и примененный при исследовании культурного слоя селища Барсов Гора, сформированного на песках
Западно-Сибирской низменности, позволяет расширить и детализировать признаки, унаследованные от
древнего антропогенного воздействия.
Павлиново городище. По географическим показателям район Павлинова городища расположен
в северо-западной лесостепной подзоне Курганской области, относящейся к юго-западной части Западно-
Сибирской низменности/ На поверхность выходят только четвертичные отложения, представленные
аллювиальными, озерно-аллювиальными, эоловыми отложениями. Наиболее типичные почвы - черноземы
выщелоченные средне-гумусные. Мощность всего почвенного профиля в пределах 1 метра. Для
минерального состава характерны кварц, с содержанием до 50 %, (полуокатанные и угловатые) зерна, полевые
шпаты (плагиоклазами альбит-олигоклазозого ряда), ортоклаз, микроклин, слюды (мусковит, реже биотит),
циркон (около 1%), роговая обманка (около 1%), рутил (единичные зерна), ильменит, магнетит.
Культурный слой сравнивался с естественной почвой, которой характерен (глубина 15-20 см)
коричневато-серый плазменно-песчаный материал. Плазма - глинисто-гумусового состава, изотропная,
микросгустковая. Микросгустки изолированны друг от друга, образуют скопления между песчаными
частицамц. Материал в целом неоструктуренный. В организации глинисто-гумусовой плазмы велика роль
почвенных микроорганизмов. Нижележащий горизонт (40-45 см), имеет иную микроорганизацию глинисто¬
гумусовой плазмы, увеличилась ее распыленность и микродисперсность. Микросгустковость полностью
отсутствует, характерна неоднородность в окраске тонкодисперсного вещества, связанная с различной
интенсивностью прогумусированности. Минералогический состав не изменился. Наблюдается
макроагрегированность с диаметром агрегатов до 1,5-2 см, пленки на песчаных зернах, имеющие тесную связь
с плазменным материалом.
Для верхнего горизонта КС Павлинова городища (27 - 32 см) характерен песчаный материал с низким
содержанием тонкодисперсного вещества. Плазма - в виде гумусо-глинистых анизотропных пленок и
гумусовых темно-серых рыхлых изотропных микросгустков. Распределение песчаного материала в зонах,
обогащенных плазменным материалом, хаотично. Вблизи этих зон и свежих срезов корней встречается
экскременты почвенной мезофауны (клещей). Характерны включения кости. Песчаные зерна полуокатанные,
сглаженно-угловатые, в углублениях зерен толщина глинистой и глинисто-гумусовой плазмы максимальная.
По слабой прогумусированности и наличию анизотропных глинистых пленок можно говорить, что это
погребенный и йереотложенный материал горизонта АВ.
Для нижележащего горизонта (40-45 см) микростроение и состав плазмы, ее цвет и микроорганизация
характерны для погребенного гумусового горизонта черноземной почвы [А]. Горизонт песчано-плазменный,
плазма темно-серого цвета, изотропная, прекрасно оструктуренная. По-характеру гумусовых
микроагрегатов можно предположить условия повышенного гидроморфизма (влажности) при их образовании
в совокупности с дополнительным поступлением органического материала при антропогенном воздействии.
Органический материал в дальнейшем претерпел мощную биогенную переработку. Горизонт пористый,
преобладают изолированные макропоры неправильных форм и тонкие межсгустковые поры. Песчаные зерна
окатанные, с изотропными гумусовыми пленками различной мощности. Характерны включения костей. Для
горизонта (50-55 см) схожесть с вышележащим горизонтом.
Горизонт (78-81 см) характеризуется более буроватым цветом и более тяжелый по гранулометрическому
составу. Тонкодисперсное вещество глинисто-гумусовое, изотропное. В отличие от материала вышележащего
горизонта, хуже выражена ее сгустковость и зернистость. Микросгустки здесь более рыхлые и значительно
меньшие по размеру. В отдельных микрозонах материал схож с фоновой почвой (45-50 см). В отличие от
вышележащих горизонтов песчаные зерна более угловаты по форме, много таблитчатых и прямоугольных
частиц, покрыты изотропными пленками глинисто-гумусового состава. Пленки не связаны с микросгустковым
межскелетным плазменным веществом. Много мельчайших фрагментов костей,
ассимилированных почвенной массой. Горизонт более уплотнен по сравнению с вышележащй^. Встречаются

250
Материалы международной научной конференции
единичные поры-каналы.
Можно сделать вывод, что в КС Павлинова городища гумусовая плазма лучше скоагулированна,
нет связи между глинисто-гумусовым веществом пленок на песчаных зернах и между зернами. Образование
культурного слоя происходило на горизонте АВ древней почвы. По сравнению с фоном в КС нет четко
выраженной макрооструктуренности. Скелет более полиминеральный, с большим разнообразием минералов.
В настоящее время микробиота перерабатывает специфическую органическую тонкодисперсную часть почвы.
Минералогическое и микроморфологическое исследование культурного слоя позволяет установить,
что процессы древнего техногенного воздействия хорошо фиксируются на микроуровне. Несмотря на
различие в биоклиматических условиях развития и функционирования культурного слоя, различного
геологического строения, можно отметить определенные черты сходства в микростроении.
Авторы выражают благодарность начальнику Сургутской археологической экспедиции Сергееву А. С,
зав. археологической лабораторией исторического факультета Уральского Государственного Университета
(УрГУ, Екатеринбург) Стефанову В.И., научному руководителу Зауральской археологической экспедиции, д.
и.п., проф. Л.Н. Коряковой, начальнику Зауральской археологической экспедиции Ковригину А. А. за возможность
участия в полевых работах и сборе .материала.
Каздым А.А., Корякова Л.Н., Сергеев А. С, Стефанов В.И., Ковригин А.А., Корочкова О.А. Берсенева Н.А.
(Москва, Екатеринбург)
ПЕТРОГРАФИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ДРЕВНЕЙ КЕРАМИКИ (НА ПРИМЕРЕ КЕРАМИКИ
ПАВЛИНОВА ГОРОДИЩА И СЕЛИЩА БАРСОВА ГОРА)
Были исследованы прозрачные шлифы (толщиной 25 мкм), изготовленные из фрагментов керамики.
Изготовление шлифов проводилось в шлифовальной лаборатории кафедры петрографии, минералогии
и кристаллографии Российского Университета Дружбы народов по методике Каздыма А.А. Исследование шлифов
проводилось с применением поляризационных микроскопов МИН-8 и ПОЛАМ-211, объективы х 9, 20,40, 60,
окуляры х 6,3; х 10.
Петрографическое исследование керамики Павлинова городища.
В качестве основной минеральной добавки использовались метаморфические горные породы,
вероятнее всего амфиболитовые или тальк-амфиболитовые хлоритизированные сланцы, весьма характерные
для зеленокаменной фации метаморфизма Среднего Урала. Среди минералов отощителя характерны амбфиболы
(актинолит, тремолит), минералы группы талька (тальк, пирофиллит), хлоритоиды, слюды (мусковит, реже
гидробиотит). Также в одном из фрагментов керамики был отмечен минерал турмалин, размером примерно 0,5
см, весьма характерный именно для подобного типа месторождений.
В большинстве случаев заметны следы механического воздействия (дробления), размер отдельных
фрагментов горных пород достигает 0,5 мм. Данные горные породы и минералы (за исключением кварца и
полевого шпата) не встречаются в районе проведения работ. Кварц и полевой шпат в большинстве случаев
представлены округлыми, окатанными зернами и явно унаследованы от местных горных пород (аллювиальные
отложения).
Следует отметить, что в качестве минеральной добавки как в тальковой, так и в бестальковой керамике,
использовался мелкозернистый песок (размер зерен в основном 0,1 - 0,25 мм), аллювиального генезиса
Для глинистой составляющей можно отметить, что это глина монтмориллонит-гидро слюдистого
состава, весьма характерная для поверхностных горных пород места расположения Павлинова городища.
Ряд минералов, в частности минералы группы талька, а также биотит, в определенной степени подвергались
термическому воздействию. Это отмечается по изменение некоторых оптических характеристик данных
минералов.
В качестве органической добавки иногда встречается кость (обр.З, бакальская), а также оптически
неопределимое органическое вещество, шамот, редко уголь.
Для фрагментов керамических изделий без добавления амфоболит-тальковых сланцев в качестве
минеральной добавки характерен мелкозернистый речной песок (размер зерен до 0,25 мм) кварц-
полевошпатового состава. Также аналогичный материал встречается в качестве добавки и в других типах
керамики. В образцах керамики № 8 и 11 отмечен в качестве минеральной добавки фосфоритоносный
кварцевый песок. Учитывая геологическое строение района Павлинова городища, где фосфоритоносные глины
не выходят на поверхность даже в обрывах реки Исеть, можно сделать предположение, что данная .керамика
была изготовлена в другом месте, и следовательно является привозной. Выходы пойменных отложений, в
составе которых может присутствовать фосфоритоносный песок, находиться ниже по течению, в районе развития
второй надпойменной террасы.
Глинистая составляющая по своим оптическим характеристикам практически однотипна во всех
фрагментах керамических изделий, за редким исключением. Однако оптически можно отметить некоторые
отличия в глинистой составляющей саргатской керамики. Температура обжига не превышала 900С, так как
отмечено, что практически не происходит термического изменения таких минералов как тальк, пирофиллит,
мусковит. Цвет керамики зависит от характера обжига (черный цвет - обжиг без доступа кислорода, красный -

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
251
при прямом доступе кислорода, вероятно в открытом пламени). Также черный цвет может является и следствием
добавления органического вещества. Слоистость керамики может зависеть от вторичного обжига или
неравномерности обжига, а также от быстрого охлаждения после обжига>ЛСрасный и коричневатый
цвет слоистой керамики скорее всего связан с вторичным обжигом при использовании гончарных изделий.
Петрографическое описание керамики селища “Барсова гора”. При общем исследовании образцов
керамики было выявлено, что в качестве глинистой составляющей использовался суглинок,
предположительно монтмориллонит-гидрослюдистого состава, в большинстве случаев ожелезненный,
характеризующийся наличием глобул железистых минералов. Цвет керамики красновато-бурый, красный, темно¬
серой, часто керамика слоистая, причем средний слой темно-серый, или черный. Вероятнее всего во всех
образцах керамических изделий глинистая составляющая практически одинакова и представляет собой
суглинок монтмориллонит-гидрослюдистого состава (алеврит-пелит-псаммитовый). Было исследовано 37
фрагментов керамики, а также фрагменты тиглей и шлака.
Отощитель применялся не всегда, в основном это шамот, лишь в отдельных случая мелкая дресва,
предварительно подготовленной (дробленой) горной породы, вероятно анартозита, габбро, габбронорита,
базальта, а также лампрофиров (керсантит). Предположительно они являются гравийно-галечными отложениями
аллювиального генезиса (мелкая галька и гравий), о чем свидетельствует их окатанность. Отмечены единичные
включения кости, а также органическое вещество, в ряде случаев с хорошо выраженной клеточной структурой.
Шамот представляет собой небольшие, большей частью округлые фрагменты размером до 2 мм, в
основном 1-1,5 мм. Состав глинистой составляющей шамота в большинстве случаев в керамических
изделиях. В отдельных случаях отмечено высокое содержание кварца (до 50%). Сложно определить, был ли
проведен предварительный обжиг шамота, но в отдельных случаях (в основном при использовании в качестве
отощителя только шамота), отмечено повышенная рыхлость части материала, что может быть связано не с
обжигом, а только с сушкой изделия (до 300-400 С). В ряде случаев отмечены фрагменты шамота с интенсивно
ожелезненной периферией, с тонким сажистым слоем, что может свидетельствовать об кратковременном
обжиге. В отдельных образцах отмечено повышенное количество кварца в шамоте, что позволяет сделать
предположение об использовании горной породы иного состава (псаммит-алеврит-пелитовой структуры),
вероятнее всего легкого (опесчаненного) суглинка или даже супеси.
В фрагментах многослойной керамики, для центрального, в большинстве случаев черного слоя,
характерна высокая трещиноватость, пористость и более рыхлая структура.
Практически для всех образов можно отметить низкотемпературный обжиг
кратковременный при доступе кислорода (700-750 С). Это отмечено по слабому изменению оптических
констант биотита, и полной неизменности других минералов. Также отмечено, что керамика рыхлая, легко
разрушается, не отмечено прочной связи между глинистой составляющей и минеральными добавками.
Для тиглей характерна изотропная (не воздействующая на поляризованный свет) глинистая
составляющая, стекловатая с многочисленными пузырьками. В определенных зонах отмечены скопления мелких
зерен кварца, т.е. дифференциация материала, что связано с высокой температурой (около 1500С). Часть
зерен кварца оплавлены.
Для шлака характерны черный цвет и изотропность материала. В косом освещении серебристый
оттенок, что связано с сульфидизацией, т.е. образование сульфидов железа при температурном воздействии без
доступа кислорода.
Петрографическое исследование древней керамики позволяет четко определить состав и структуру
глинистой составляющей, определить местный или привозной является керамика, четко определить состав и
процентное содержание отощителя, а также приблизительно установить температуру обжига. Петрографическое
исследование керамики - перспективный и достаточно точный метод комплексного изучения артефактов.
Рыбаков Л. А. (Оренбург)
ЛАНДШАФТНАЯ СПЕЦИФИКА АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ КАРГАЛИНСКОГО
ДРЕВНЕГО ГОРНО-МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОГО ЦЕНТРА
Каргалинские медные рудники расположены в бассейне р. Каргалки, в 60 км северо-северо-западнее г.
Оренбурга. Скопление выработок отмечено на площади около 150 км2. Комплекс рудников состоит из 40
территориально обособленных отводов, расположенных на расстоянии от 0,5 до 5 км друг от друга. Они образуют
полосу длиной почти 50 км, вытянутую с юго-востока на северо-запад.
Каргалинские медные руды образовались в континентальных условиях, в руслах и дельтах древних рек
татарского века пермского периода. Источником рудных растворов служили размываемые реками Уральские
горы. Осадителями меди из растворов были скопления древесных останков в руслах рек, медь консервировала
Структуру деревьев. Вплоть до наших дней в толщах этих отложений сохранилось множество обломков подобных
окаменевших деревьев, что росли здесь 250 миллионов лет назад. Преобладающая форма рудных тел —
извилистые линзы, повторяющие очертания заполненных рудоносным материалом речных русел. Минеральные
залежи— прослойки, гнезда и линзы—распределены по Каргалинскому рудному полю неравномерно. Основной
тип минералов — малахит (до 80-90%), азурит встречается в 10 раз реже малахита, прочие минералы — редкость.
Первые разработки медных рудников Каргалинского древнего горно-металлургического центру (ГМЦ)
начались на рубеже раннего бронзового века в конце IV - начале III тысячелетия до н.э. В эпоху бронзы в Ш-И

252
Материалы международной научной конференции
тыс. до н.э. Каргалинские рудники разрабатывались параллельно с меднорудными месторождениями Кавказа и
Балкан, являясь крайним северо-восточным очагом Циркумпонтийской металлургической провинции,
выделенной известным российским историком металла и археологом доктором исторических наук Е.Н. Черных.
В середине - второй половине II тыс. до н.э. Каргальмггановятся одним из важнейших горнорудных центров
Евразийской металлургической провинции. Ранний период эксплуатации рудников завершился внезапно, в конце
II тыс. до н.э. Возрождение рудников началось в XVIII веке и работы на них продолжались до начала XX
столетия.
Территория рудников за продолжительный период эксплуатации подверглась обширному и
значительному по объемам горнотехническому преобразование рельефа. Антропогенные (горно-технические)
формы рельефа по своей выраженности в современном ландшафте не уступают естественным формам. На
рудниках представлены практически все виды существующих горных выработок. Наиболее значительными
являются шахты доходившие в диаметре до 4-6 м2 при максимальной глубине до 80-90 м. Кроме шахт проходились
дудки - вертикальные выработки диаметром не более 1 м. При неглубоком залегании руда отбиралась из
расчисток, ям и небольших карьеров, наиболее значительные из которых наблюдаются на Паникинском участке.
В склонах оврагов закладывались штольни, сохранившиеся до наших времен на левобережных ярах
Мясниковского и Староордынского оврагов. Относительно устойчивые слои медистых песчаников позволяли
вести работы практически без крепления стенок и кровли.
В отдельных местах рудников еще сохранились вертикальные горные работы. Но чаще всего шахты и
шурфы постепенно заваливаются, превращаясь в воронки диаметром около 8-15 м. и глубиной до 4-5м. Своды
горизонтальных выработок в основном не обрушены, но в ослабленных геологических зонах все же не устояли.
Это приводит к образованию на поверхности провальных форм рельефа - от мало заметных просадок до
протяженных и глубоких слепых отвалов и логов. Два слепых лога над завалившимися подземными галереями
есть на правобережье Стороордынского оврага. В этих логах есть полузасыпанные провалы входы в подземные
галереи. С горными выработками соседствуют различных размеров отвалы добытой рудной породы и
бракованной руды. Высота отвалов достигает 4-5 м, объем 30-70 м3, иногда до 300 м3. Плотность отвалов над
богатыми рудными телами настолько значительна, что на площадях, измеряемых километрами, от естественной
поверхности местности ничего не сохранилось.
В настоящее время Каргалинские древние медные рудники с их многочисленными шахтами, штольнями,
отвалами, древними поселениями, ландшафтами, измененными в результате многовековой деятельности,
представляют ценный памятник природы и культурного наследия. Сохранность некоторых участков
Каргалинского рудного поля позволяет детально изучить этапы развития древнейшей металлургии - от раннего
к позднему бронзовому веку, металлургическое производство Нового времени, а также связанные с ними
изменения окружающей среды.
В 1993 году Институтом степи УрО РАН подготовлен проект ландшафтно-археологического заповедника
«Каргалинские рудники». Проектом предусмотрено введение заповедного режима на наиболее представительных
участках общей площадью 1298 га, расположенные в Октябрьском районе Оренбургской области.
Участок Паника. Площадь 225 га. Одна из наиболее компактных групп старых горных выработок с
крупными отвалами, в которых представлены медные руды и околорудные породы.
Участок Мясниковский. Площадь участка 219 га. Меднорудная толща здесь представлена не только в
отвалах, но и в естественных обнажениях. Среди других участков выделяется особым богатством и разнообразием
растительности. В правобережье обнаружено селище позднего бронзового века.
Участок Старо-Ордынский (‘Торный ”). Площадь 174 га. На участке также есть естественные выходы
оруденелых пород. Обнаружено селище горняков-металлургов эпохи бронзы с производственными площадками
по обогащению руды, плавильными печами и др. Выявлен точно датированный рудник среднего бронзового
века. Исследован посёлок рудокопов середины - второй половины XVIII в.
Участок Сыртово-Каргалинские лески. Площадь 680 га. Представлен малозатронутый
сельскохозяйственной деятельностью приводораздельный ландшафт, встречаются разрозненые отвалы глубоких
шахт Нового времени.
В 1992 г. Каргалинские рудники внесены в специальный кадастр мировых памятников особого историко-
культурного значения ЮНЕСКО. В 1995 г. Указом №176 Президента Российской Федерации объявлены историко-
культурным памятником федерального значения. С 1998 г. в перечень памятников природы Оренбургской области
включены три объекта Каргалинского горнорудного комплекса - Мясниковский меднорудный яр,
Староордынский рудник, Староордынский овраг.
С ал ангина С. В. (Ижевск)
О ФУНКЦИОНАЛЬНОМ НАЗНАЧЕНИИ КОСТЯНЫХ ВЕЩЕЙ НА ПРИМЕРЕ
ТРАССОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
Археологические памятники Прикамья различных хронологических периодов богаты костяными
изделиями. По количественному содержанию их в слоях поселений, это вероятно вторая по массовости категория
вещей после глиняной посуды. Поэтому многие памятники Прикамья (нередко разновременные и
разнокультурные) относили к миру т.н. “костеносных” городищ (Спицын А.А., 1888; 1893; Нефедов Ф.Д., 1899;

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
253
Вараксина Л.И., 1929; Смирнов^А.П., 1938). На настоящий период время “широкого” бытования изделий из
кости в регионе можно означить как XV в. до н.э. - XIV в. н.э., предварительно разделив на два временных
отрезка: XV - III вв. до н.э. - эпоха бронзы и начало раннего железного века и VII/VIII-XIV вв. н.э. - средневековый
период (средневековые древнепермские культуры). Возможно, что отсутствие костяных предметов и/или малое
их содержание в слоях поселений в период с III в. до н.э. по VII н.э. не имеет какой-либо культурно-исторической
подоплеки, а является особенностью формирования физико-химико-геологической и/или археологической среды
памятников этого времени. Долгое время считалось что для периода эпохи бронзы Прикамья не характерно
наличие костяных изделий и, следовательно, их производство. Позднее эти наблюдения опровергли материалы
Н.Л. Решетникова по Нечкинскому поселения и куста памятников у д. Партизаны в Среднем Прикамье.
Традиционно костяные изделия привлекали внимание исследователей в двух аспектах: во-первых, в
этнокультурном - близость облика костяных изделий разновременных культур Прикамья является одним из
доказательств их этнокультурной преемственности (Збруева А.В., 1952; Смирнов А.П., 1952; Бадер О.Н., Оборин
В.А., 1958; Иванова М.Г., 1979; 1985; Иванов А.Г., 1998), во-вторых, уделялось внимание характеру косторезного
производства, его ассортименту и способам использования костяных предметов древним населением региона в
хозяйственной деятельности (наиболее ярко: Збруева А.В., 1952; ИвановаМ.П, 1979; 1985). Традиционная методика
изучения этих предметов предполагает рассмотрение комплекса внешних характеристик (формы и декора)
предметов и соотнесение их с археологическими и этнографическими параллелями. Данные исследовательские
процедуры позволяют, с различной долей вероятности, определить функцию изделий и их место в культуре
древнего населения в функциональном и историческом контексте. Среди совокупности работ наиболее удачными
следует признать разработки этнокультурного контекста прикамских костяных изделий (напр., Иванов А.Г., 1998).
Вероятно, форма и декор изделий достаточно четко отражают комплекс взаимосвязанных культурных признаков
выделяющих археологические финно-пермские культуры Прикамья в среде остальных, их особенности и отличия.
Наиболее дискуссионными являются вопросы функции и назначения костяных предметов. До сих пор остается
неясной функциональное назначение поломско-чепецких “лопаток-гладилок”, костяных “ложек”, идет дискуссия
по поводу функции ананьинских “копалок”, весьма заметно несоответствие функции многих форм наконечников
стрел и т.д. (Вараксина Л.И., 1929; Бадер О.Н., 1937; Збруева А.В., 1952; Иванов А.Г., 1998; Салангана С.В.,
Чаратканов С.Н., 2000). Причиной данных дискуссий, как правило, является не соответствие предполагаемой
функции морфологическому строению изделий, а чаще, полное отсутствие этнографических аналогий и
параллелей (Иванов А.Г., 1998; Салангана С.В.,МараткановС.Н., 2000). Таким образом, изучение костяных изделий
по “традиционной” схеме в контексте их функциональности не достаточно. Поэтому наиболее эффективным
методом для определения функционального назначения вещи, на сегодняшний день, может считаться
трассологический метод, который основывается на определении функции изделий через изучение следов
сработанности на них, образовавшихся от работы. Данная методика разрабатывается с конца 40-х гг. XX вв.
коллективом авторов под руководством В.А. Семенова и Г.Ф. Коробковой (1983). Следует отметить, что костяные
предметы являются “благодатным” материалом для проведения трассологических исследований.
Одним из таких опытов является и данное исследование, в ходе которого было рассмотрено 131 изделие
из Национального музея Республики Татарстан.
Проведенный трассологический анализ выявил следующие категории орудий из кости: предметы
вооружения и охоты - наконечники стрел (28 экз.) и копий (2 экз.), гарпуны (2 экз.); сельскохозяйственные
инстрменты - палки-копалки (3 экз.), мотыга (1 экз.); инструменты для обработки кожи - ножи (8 экз.),
скребки для сдирания мездры и кожи (2 экз.), проколки по коже (8 экз.), кочедык по коже (1 экз.); инструменты
для работы с берестой и лыком (деревообработка) - ножи (4 экз.), кочедыки (14 экз.), лощила (2 экз.), штамп-
орнаментир (1 экз.), проколки (3 экз.), выравниватель (1 экз.); инструменты для работы с глиной - ножи (2
экз.), орнаментиры (1 экз.), лощила (2 экз.); бытовые предметы - заготовки (7 экз.), крюки-держатели (2 экз.),
веретено (1 экз.), дужки (ведра?) (2 экз.), рукояти ( Зэкз.). В И случаях функция предметов не ясна ввиду их
плохой сохранности. В 2 случаях зафиксированы переделы (вторичное использование): палка-копалка-
ориаментир по материалам животного происхождения, наконечник стрелы - нож - проколка по бересте - лыку.
К сожалению не ясна культурно-историческая принадлежность этих изделий (РЖВ или более позднее время).
В целом, при условии, культурно-хронологического единства коллекции, возможно сделать некоторые выводы:
1) население производившее данные изделия было знакомо с простейшими механизмами (напр. точильный
«станок» с моментом вращения); 2) у населения- производителя (при том же условии), судя по разнообразию
форм изделий, при некотором единстве функций, были либо не выработаны еще взгляды на соответствие форм
изделий из кости их функциям, либо предметы изготовлялись и использовались не регулярно, не в качестве
основных инструментов, эпизодически. Автор склоняется ко второй версии. Возможно существовал целый
пласт инструментов из другого более функционального материала (какого-либо металла), а данные изделия
выступали в роли их временных заменителей (по поступлению орудий из металла заменители выбрасывались),
о чем косвенно могут свидетельствовать наличие переделов и несработанность до полного износа большинства
эрудий).

254	Материалы международной научной конференции
Сенаторова Е.М. (Москва)
ЭКОТУРИЗМ КАК ОДИН ИЗ АСПЕКТОВ СОХРАНЕНИЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ОБЪЕКТОВ
^ Сохранение археологических памятников на сегодняшний день-это серьезная проблема. Типичной
становится ситуация, когда уникальный археологический памятник подвергается либо разграблению со стороны
«черных археологов», либо разрушается самими местными жителями, не представляющих реальную ценность
культурного наследия, или разрушается в процессе исследования. Поэтому наряду с созданием археологического
музея стоит развивать и туристическую деятельность. Успешной организации и функционированию туризма
на территории археологического музея-заповедника препятствуют несовершенство нормативно¬
законодательной базы, отсутствие развитой инфраструктуры или недостаток опыта у работников
археологического музея в сфере туристического бизнеса.
В России уже существуют довольно успешные примеры по развитию археологического туризма в
музее-заповеднике. Аркаим, музей-заповедник на Южном Урале, работает уже более 10 лет, и его посещают
около 15 тыс. туристов в год, привлекаемые археологическим памятником. Для любого заповедника
первостепенным моментом в организации туристической деятельности является принятие решения о выборе
предпочтительного типа туризма на его территории.
Важны следующие составляющие удачной организации и дальнейшего развития туризма. Музей-
заповедник должен быть создан таким образом, чтобы посетителям предоставлялась возможность участвовать
в различных программах познавательного, научного и учебного характера. Подобные программы могут стать
основой экологического туризма (экотуризма) или его более специализированного направления археологического
экотуризма.
Именно экотуризм наиболее предпочтительный вариант туристической деятельности в силу своей
специфики. Концепция экотуризма подразумевает соблюдение природо-ориентированных принципов,
предотвращающих возможную деградацию территории. Рациональное использование природных ресурсов
обеспечивает минимальное воздействие на природу, а, значит, туристическая деятельность не приведет к
разрушению самого археологического памятника. Развитие туризма предполагает формирование
инфраструктуры, что в свою очередь может нанести урон природной среде и повлечь утрату исторических
ценностей. Проблема размещения экотуристов может решаться несколькими способами. Во-первых, это
использование реконструированных старых или создание новых баз отдыха. Во-вторых, успешным решение
этого вопроса является использование услуг местного населения. При этом решается не только проблема
размещения, но и соблюдается второй главный принцип этого типа туристической деятельности: активное
вовлечение местного населения в туристический бизнес и, как следствие, повышение его благосостояния.)
Таким образом, экотуризм вливается в социо-экономическую жизнь региона за счет создания дополнительных
рабочих мест для местного населения среди сотрудников музея, продажу продуктов питания и сувениров
приезжим, а также сдачи жилья внаем, а также при развитии остальных необходимых компонентов
инфраструктуры ( прокладывании дорог, работа в сфере услуг).
Одним из самых главных аспектов активного участия населения в туристической деятельности музея-
заповедника является изменение отношения к самому археологическому памятнику: он приобретает реальную
культурную значимость, подкрепленную экономической ценностью.
Экотуризм обеспечивает приток денежных средств, которые позволяют организовывать научные
исследования. Например, в музее-заповеднике Аркаиме наряду с проведением активной научной деятельности
был создан музей под открытым небом (Исторический парк), небольшой музей, хранящий наиболее ценные
экспонаты. На базе музея активно проводятся эколого-образовательные программы для школьников и студентов,
а посетители могут принять участие в изучении древних технологий и т.д.
Постоянному притоку туристов способствует грамотно организованная информационная деятельность:
разработка красочных буклетов, содержащих основные факты о музее, создание информационного центра и
собственного интернет-сайта музея-заповедника. Все эти компоненты являются неотъемлемым условием
развития экотуризма.
,	На территории России огромное количество ценных историко-культурных объектов, находящихся под
угрозой разграбления или полного уничтожения. Таким образом, развитие экотуризма как средства сохранения
редких археологических памятников и повышения общего благосостояния местного населения имеет огромные
перспективы.
Скрипникова М.И., Успенская О.Н. (Москва, Верея)
РЕКОНСТРУКЦИИ ПАЛЕОКЛИМАТА НА ОСНОВЕ СОПРЯЖЕННОГО АНАЛИЗА ПОЧВЕННЫХ
ПРОФИЛЕЙ, ТОРФЯНЫХ ОТЛОЖЕНИЙ И САПРОПЕЛЕВЫХ ТОЛЩ
Хорошо известно, что климатические особенности среды обитания лежали и лежат в основе многих
систем жизнеобеспечения и ритуальных традиций человеческих общностей. Миграции и резкие падения
численности населения нередко также напрямую связаны с колебаниями климата.
Цель исследования состояла в изучении смен климатических периодов с их параллельной подробной
характеристикой и датировкой (начало-конец) для ряда территорий с археологическими объектами.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
255
Задачи исследования включали в себя выбор наиболее подходящих объектов и методов исследования,
радиоуглеродное датирование, поиск критериев достоверности полученных результатов. В задачи работы входило
также выяснение существования корреляции между плотностью населения на какой-либо территории и
благоприятностью климатических условий (оцененных с позиций современных критериев благоприятности).
Критерием для выбора района исследования послужили находки, происхождение или сам факт хорошей
сохранности которых на археологических объектах были производными достаточно необычных, резко
отклоняющихся от современных, климатических условий в прошлом. Изучение палеоклимата в рассматриваемых
случаях было необходимо при исследовании причин возникновения процесса мумификации, образования
ледяных линз в подкурганных погребеьиях, земледелия в высокогорьях. Параллельно определяется степень
участия человека в преобразовании природной среды обитания.
Методология вопроса. Палеопочвы являются наиболее часто используемым, но весьма грубым объектом
для ретроспективного изучения палеоклимата какой-либо территории. Интерпретировать даже один
климатический отрезок голоцена по погребенным почвам весьма сложно в силу 3-х основных причин. Хорошо
известно о широком распространении одного и того же типа почвы в различных географических зонах. В
лесотундре, северной, средней, южной тайге и даже в лесостепи встречаются почвы подзолистого генезиса;
бурые лесные почвы могут формироваться под лесами как в таежном, так и в субтропическом климате.
Варьирование почвенных типов на разных элементах рельефа в пределах одной географической зоны весьма
значительно и его тоже нельзя не учитывать. Так в полупустынной зоне наряду с зональной бурой полупустынной
маломощной почвой часто встречаются почвы дернового генезиса с мощным черноземовидным профилем,
приуроченные к различного рода незначительным понижениям (не более 1 м глубиной). При обнаружении в
погребенном состоянии почв дернового облика (а именно они в силу своего расположения в понижениях чаще
всего погребаются наносами) весьма сложно предполагать существование на изучаемой территории пустынных
условий. И, наконец, повсеместное развитие интразональных почв (болотных, оторфованных, оглеенных,
переходных от дерновых к луговым и заболоченным) также является фактором затрудняющим представление о
климате, в котором формировались эти почвы. Аналитические данные полученные по погребенным профилям
или их частям в силу своей высокой вариабельности смогут лишь в незначительной степени прояснить вопрос
о климате, в котором формировалась почва. Кроме того, диагенетические изменения происходящие в профиле
почвы после ее погребения не позволяют напрямую сравнивать полученные по погребенным профилям
аналитические данные с данными для современных почв сходного облика и генезиса.
Почвы достаточно слабо реагируют на постепенные изменения климата, катастрофические же изменения
климата чаще всего приводят к исчезновению ряда горизонтов в профилях, чем серьезно затрудняют анализ.
Наиболее часто предметом исследования является палеопрофиль погребенный под культурным слоем и
существенно им же измененный. Сопоставление погребенного профиля и почвы, выходящей на дневную
поверхность, дает возможность в самых общих чертах сравнить климат времени функционирования поселения
с современным климатом. Кроме того, далеко не на всех археологических объектах имеются хорошо
сохранившиеся палеопрофиля, чаще всего погребенные почвы представлены фрагментами.
Таким образом, погребенные почвы могут быть использованы для восстановления климата дискретных
периодов. Продолжительность, а также абсолютное время начала и окончания этих периодов не могут быть
определены четко из-за слабой разработанности теории скорости накопления гумуса почвами различного
генезиса.
Поэтому для построения палеоклиматических схем предлагается более широкое использование
болотных и озерных отложений, степень изменчивости которых от климатических колебаний значительно выше,
чем у почв. Радиоуглеродное датирование этих объектов также дает более надежные результаты, чем при работе
с гумусом почв.
Развернутую ретроспективу смены палеоклиматов получают анализируя видовой состав биоты
последовательно накапливающихся в болотах слоев торфа. В основу метода положена зависимость видового
состава растений и водорослей болотной экосистемы от характера климатических условий. Видовой состав
сильно варьирует в зависимости от колебаний температурно-влажностного режима, степени проточности и
трофности водоема, характера антропогенного использования примыкающих в болоту земель и т.д.
Радиоуглеродное датирование слоев торфа, сформированных под влиянием одного- климатического цикла,
позволяет выявить продолжительность этого цикла, а также время его начала и окончания. В отличие от анализа
палеоклимата по почвам, где возможно реконструировать климат только для отдельных периодов на протяжении
которых сформировались палеопочвы, анализ палеоклиматов по болотным отложениям дает последовательную
смену климатических условий за весь период существования болотной экосистемы. Однако, в ряде случаев,
палеореконструкции климата по анализу биоты торфяных толщ, к сожалению, также оказываются весьма
грубыми, поскольку одни и те же болотные ассоциации высших и низших растений соответствуют достаточно
разным климатическим условиям. Например, ассоциации ряда видов сфагнума могут развиваться как на
тундровых болотах с вечной мерзлотой, так и на верховых не мерзлотных болотах тундрового и лесотундрового
пояса. Таким образом, фациальные условия одной климатической зоны, отличающиеся тепловым режимом
(сезонная мерзлота, длительно сезонно-мерзлотные условия, вечная мерзлота), не фиксируются в видовом
составе болотной растительности. Поскольку причины возникновения и длительность мерзлотных условий
являются важной информацией для расшифровки погребальных обрядов многих культур, то палеореконструкции
климата возможно строить, анализируя сапропелевые толщи расположенных вблизи археологических памятников
водоемов. Совокупность организмов, ежегодно отлагающихся на дно водоемов, является наиболее чутким
N

256
Материалы международной научной конференции
индикатором смены климатических условий. Для построения максимально дробной палеоклиматической колонки
палеогеографы используют метод восстановления климатической обстановки по набору экологических групп
водных организмов, обнаруживаемых в отложениях сапропеля.
Методика исследования палеоклиматических смен. Материал отбирается и анализируется в несколько
этапов.
-Отбор проб имеющегося для радиоуглеродного датирования материала (почва, дерево, уголь и т.д.) в
пределах археологического объекта/объектов какой-либо территории.
-Бурение болотных или озерных отложений в окрестностях изучаемого археологического памятника.
-Составление палеоклиматического сценария на основании расшифровки и анализа экологических
ipynn биоты различных горизонтов сапропелевых толщ и/или торфяных отложений.
-Определение радиоуглеродного возраста слоев сапропеля или торфа, сформированного в периоды,
различающиеся основными климатическими параметрами. Определение времени начала и окончания наиболее
контрастных по климату периодов путем радиоуглеродного датирования верхнего и нижнего горизонтов
выделенных слоев органогенных толщ.
-Сопоставление дат, полученных по материалу с археологических памятников (особенно актуально
для памятников со сложной стратиграфией), со временем начала и окончания различных климатических
периодов.
Хохлова О. С. (Пущино)
ПАЛЕОКЛИМАТИЧЕСКИЕ РЕКОНСТРУКЦИИ НА ОСНОВЕ КОМПЛЕКСНОГО ИЗУЧЕНИЯ
ПОЧВ, ПОГРЕБЕННЫХ ПОД КУРГАНАМИ РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА
В ОРЕНБУРГСКОЙ ОБЛАСТИ
Работа выполнена при поддержке гранта РФФИ №02-04-96449-р2002урал
Исследование палеопочв под курганами раннего железного века в Оренбургской области проведено у
с. Покровка Соль-Илецкого района (раскопки Яблонского Л.Т.) и у с. Шумаево Ташлинского района (раскопки
Моргуновой Н.Л.). У с. Покровка изучены палеопочвы курганных могильников Покровка 1,2,7,10, хроносрезы
представлены савроматским (V в. до н.э.), раннесарматским (IV-II вв. до н.э.) и позднесарматским временем (II
в. н.э.). Изученные курганы, их местоположение, даты и погребенные под ними почвы подробно описаны ранее
(Хохлова, Хохлов, 2002; Гольева, Хохлова, 2001). У с. Шумаево - курганные могильники Шумаево 1 и 2 (ШМ),
в которых курганы РЖВ представлены широким хронологическим спектром. Наиболее ранний курган этого
хроноряда - савроматский к.2 Н-го ШМ, относящийся к VI в. до н.э. Затем были сооружены раннесарматские
к.7 1-го ШМ - середина IV в. до н.э. и к.9 Н-го ШМ, который насыпался в два этапа: ранняя насыпь - конец IV-
III вв. до н.э., поздняя насыпь - III - первая половина II вв. до н.э. Палеопочвы этих этапов различались и
изучены отдельно. Позднесарматский к.8 Н-го Шумаевского могильника датирован первой половиной-серединой
II е. н.э. При датировании решающая роль принадлежала археологическим методам, курганы продатированы
Мещеряковым Д.В.
При изучении указанных объектов значительно отличались подходы и методы работы. В могильниках
у с. Покровка палеопочвы, принадлежащие по археологическим данным к одному и тому же хроносрезу, изучены
в нескольких (от 5-9 до 20) курганах, главное внимание уделено статистическим методам. Например, палеопочвы,
отнесенные к позднесарматскому хроносрезу, изучены в 20 курганах и разделены на две группы - с большими
и меньшими признаками растворения карбонатных аккумуляций в профилях. В каждой из выделенных групп
почв (савроматской, в двух группах позднесарматских и современных почвах) детально изучено морфологическое
строение карбонатных аккумуляций (с помощью бинокуляра, оптического микроскопа и сканирующего
оптического микроскопа). Для раннесарматских палеопочв у с. Покровка таких данных нет, но эти почвы изучены
методом биоморфного анализа (Гольева, Хохлова, 2003).
В могильниках у с.Шумаево каждый хроносрез был представлен лишь одной палеопочвой. При этом
могильники располагались на легких супесчано-песчаных отложениях, что обеспечивало развивающимся на
этих отложениях почвам высокую рефлекторность и сенсорность к смене внешних условий. Все палеопочвы
имели определенное и индивидуальное морфологическое строение профиля, что позволило считать, что
особенности строения каждого профиля обусловлены биоклиматическими условиями среды времени
формирования той или иной палеопочвы и уверенно провести палеореконструкции изучаемого хроноинтервала
РЖВ. Рассмотрение и сопоставление данных и выводов, полученных на двух указанных объектах, позволили
дополнить и уточнить наши представления об этом времени, полученные для каждого объекта по отдельности.
Именно эта задача была главной в данной работе.
При сопоставлении хронорядов у с.Покровка и с.Шумаево отмечаем, что хронология памятников РЖВ
различалась. В обобщенном виде хроноряд РЖВ двух объектов представляли палеопочвы, погребенные в
савроматское время в VI и в V вв. до н.э. (2 хроносреза), в ранне сарматское - в середине IV, конец IV-III, III -
первая половина II и II вв. до н.э. (4 хроносреза), в позднесарматское время - во II и П-Ш вв. н.э. (2 хроносреза)
и современные почвы. По свойствам профилей палеопочвы позднесарматского хроносреза у с.Покровка,
отнесенные по археологическим данным обобщенно ко Н-Ш вв. н.э., различались и были подразделены на 2
группы, поэтому мы считали, что всего в позднесарматское время нами изучено 3 хроносреза.

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
257
Итак, основываясь на полученных данных, были проведены палеоклиматические реконструкции РЖВ
Южного Приуралья. Досавроматское время (VIII-VII вв. до н.э.) предположительно было суше современного
времени, но ненамного. Во время существования савроматской культуры климат отличался нестабильностью,
контрастностью, но по условиям увлажнения был вполне пригоден и благоприятен для жизни, было несколько
влажнее, чем в досавроматское, но суше, чем в современное время, хотя различия можно признать
незначительными. Вероятно, с наступлением ранне сарматского времени климатические условия стали влажнее,
чем современные и сохранялись такими до конца III века до н.э. Затем, на рубеже III и II вв. до н.э. или в самом
конце III в до н.э. произошла довольно резкая смена климата в сторону усиления сухости, причем осадков стало
существенно меньше (не менее чем на 50-75 мм в год по сравнению с современным временем). С наступлением
позднесарматского времени, аридный климатический эпизод заканчивается, отмечается усиление увлажнения
и некоторого похолодания.
Изучение сопряженного хроноряда палеопочв РЖВ у с.Покровка и с.Шумаево позволило сделать целый
ряд выводов, которые невозможно было бы получить, изучая эти объекты по отдельности. 1. Хроносрезы РЖВ
двух изученных объектов взаимно дополняют друг друга, делая этот хроноряд дробным, палеоклиматические
реконструкции - обоснованными. 2. Впервые для Южного Приуралья охарактеризован климат досавроматского
времени. 3.Довольно точно, в пределах 50 лет, установлено начало периода ранне-среднесарматского аридного
эпизода (на основании изучения палеопочв двухслойного 9-го кургана II ШМ). 4. Методы палеегпочвоведения
позволяют успешно справляться с задачей определения относительной хронологии курганов в пределах
курганных могильников. Уточнена хронология памятников позднесарматского хроносреза двух изученных
объектов - курган 8 Н-го ШМ сооружен в самом начале II в. н.э., тогда как из 20-ти позднесарматских курганов
у с.Покровка часть сооружена в самом начале этого времени, часть - позже (на 25-50 лет), вероятно и выделение
третьей группы (номера курганов - в нашей прежней работе, Хохлова, Хохлов, 2002). Столь детальная хронология
позволила охарактеризовать и климат позднесарматского времени столь же детально.
В заключение отметим, что практически неизученными в регионе остаются палеопочвы
среднесарматского хроносреза РЖВ, их изучение позволит более обоснованно говорить о климате времени с
начала II в до н.э. до начала II в. н.э.
ЛИТЕРАТУРА
Гольева А.А., Хохлова О.С. Изменение почв, погребенных под курганами ранних кочевников, и
природных условий юга Оренбургской области по данным биоморфного анализа // Археологические памятники
Оренбуржья. Вып.5. Оренбург: Изд-во ОГПУ, 2001. С.138-148.
Хохлова Q.C., Хохлов А.А. Пространственная изменчивость свойств современных и погребенных
голоценовых темно-каштановых почв Южного Приуралья // Почвоведение, 2002. №3. С.261-272
Хохлова О. С., Хохлов А.А., Гольева А.А., Моргунова Я.77. (Пущино, Москва, Оренбург)
ПАЛЕОПОЧВЕННОЕ ИЗУЧЕНИЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ ЯМНОЙ КУЛЬТУРЫ В
ДОЛИНЕ Р.ИРТЕК НА ЮГО-ЗАПАДЕ ОРЕНБУРГСКОЙ ОБЛАСТИ
Изучены палеопочвы курганных могильников Шумаево I, II и современные фоновые почвы в Ю-3
части Оренбургской области. Могильники были расположены на первой надпойменной террасе р. Иртек (приток
р. Урал), и почвы развиты на супесчаных слоистых аллювиальных отложениях. 9 курганов в исследованных
могильниках отнесены к ямному времени. В поле проводится морфологический анализ почвенных профилей,
отбирались образцы. В лаборатории проведено аналитическое изучение почвенных образцов. Кроме этого,
получены радиоуглеродные даты для материалов из погребений (кости, дерево) и палеопочв (гумус, карбонаты).
Проведен биоморфный анализ верхних горизонтов погребенных почв для определения группировок
произраставшей на этих почвах растительности.
Важно подчеркнуть, что нами изучались почвы, погребенные под курганами одной и той же
археологической культуры. Такие почвы в подавляющем большинстве работ по археологическому почвоведению
рассматриваются в целом, как свидетели былого климата той или иной исторической эпохи. Отнесение курганов
и погребенных под ними почв к разным этапам ямной культуры археологическими методами было затруднено,
так как погребения были практически безынвентарными, и можно было ориентироваться лишь на обряд
погребения. Вместе с тем, была изучена достаточно представительная выборка разрезов палеопочв ямного
времени, что позволило заметить значительные отличия в строении их профилей. В поле по этому признаку
курганы и погребенные под ними палеопочвы были разделены на три группы. На самом раннем этапе ямной
культуры (1-ая группа, к которой отнесены три ямных кургана 1-го Шумаевского могильника) почвы имели
четко выраженную языковатую нижнюю границу гумусового горизонта, вскипание от НС1 отмечалось с 32 см
- нижней границы горизонта А1. Уже в горизонте АВса (с 45см) появлялись видимые формы карбонатных
аккумуляций - прожилки, которые ниже переходили в четко оформленную белоглазку и еще глубже,
обнаруживались слои сплошь окарбоначенной супеси (рис.1, I). В палеопочвах, погребенных под курганами
ямного времени 2-й группы, к которой были отнесены И-й Шумаевский одиночный курган и четыре ямных
кургана И-го Шумаевского могильника (исключая курган 7), четкая языковатая граница гумусового горизонта

:58
Материалы международной научной конференции
не отмечается, в нижней половине горизонта АВ просматриваются лишь тонкие неясные языки гумусового
материала. Вскипание от НС1 обнаруживалось с глубины примерно 50 см. В нижней части горизонта АВ, между
гумусовыми языками фиксировалась лишь редкая белоглазка, приуроченная к трещинам, а ниже по профилю -
прерывистые слои окарбоначенной супеси (рис.1, II).
Рисунок 1. Схемы морфологического строения
профилей палеопочв, погребенных в ямное время (1-111)?
и современного чернозема южного (IV).
Условные обозначения: I - первая группа ямных
палеопочв, к.З 1-го ШМ; II - вторая группа, р.4п/01,2 Шум.
OK; III - третья группа, р.7п/01 Н-го ШМ; IV - р.6ф/01
современного чернозема южного. 1 - четкие гумусовые
«языки»; 2 - прерывистые, гумусовые «языки»; 3 -
карбонатные прожилки; 4 - белоглазка; 5 - карбонатная
пропитка; 6 - линия вскипания от НС1; 7 - окарбоначенные
трещины, ходы корней; 8 - на фоне слабой пропитки более
белые пятна; 9 - пятна пропитки, 10 - пятна Тфопитки,
языками уходящие вглубь; 11 - слоистый слабокарбонатный
песок; 12 - слабая карбонатная пропитка; 13 - белесый
оттенок в цвете почвенной массы.
В палеопочве, отнесенной к 3-ей группе, то есть, к
финалу ямной культуры, которая была погребена под 7-м
курганом II ШМ, палево-бурый материал в верхней
половине горизонта АВ довольно сильно прокрашен
гумусом, но еще недостаточно для того, чтобы отнести этот
слой к горизонта А1; более-менее четкие гумусовые языки
сохраняются только в нижней половине горизонта АВ.
Вскипание от НС1 зафиксировано с глубины 55 см. В
палево-буром материале горизонта АВ фиксируются слабовыраженные карбонатные прожилки, они имеют
несколько более четкий вид только вдоль крупных пустот или трещин. Такие прожилки отмечены и по всему
горизонту В 1са, лишь в нижней части этого горизонта появляются фрагменты пропитки и мелкой белоглазки,
последняя опять-таки приурочена лишь к трещинам. Фрагменты сплошь окарбоначенной супеси, языками
уходящие в глубину (зоны промывки), наблюдаются лишь в глубоком горизонте ВДса (рис.1, III). Палеопочва
гретьей группы ямного времени выглядела более «промытой», чем современный чернозем южный (рис.1, IV).
С данными морфологического анализа почвенных профилей совпадают и данные аналитического
изучения. В ямное время в почвах проходили процессы вымывания карбонатов, накопления гумуса, рассоления
и рассолонцевания (вытеснения обменного Na из ППК). Радиоуглеродные даты, полученные по дереву и костям
ьз погребений и гумусу погребенных почв (в статье рассматриваются только калиброванные значения 14С дат),
подтвердили установленный в поле порядок сооружения курганов. Самая ранняя первая группа ямных курганов
продатирована в пределах второй половины IV - первой четверти III тыс. до н.э.(«репинский» этап). 14С-даты,
полученные для курганов второй группы, не выходят за рамки первой половины III тыс. до н.э. Разница в
сооружении курганов первой и второй групп составила в среднем не менее 200 лет. И, наконец, для кургана
третьей группы получена ,4С-дата по гумусу в пределах второй половины III тыс. до н.э. Курган был сооружен
на 300-400 лет позже насыпей второй группы, в «полтавкинское» время.
Проведены палеореконструкции биоклиматических условий для выделенных этапов ямной культуры.
Биоморфный анализ показал усиление антропогенного воздействия на растительный покров, особенно на втором
(развитом) этапе ямной культуры. Период, предшествующий сооружению курганов раннеямного времени
(«репинский» этап), как следует из анализа свойств палеопочв этого хроносреза, 'характеризовался
экстрааридными условиями, приближающимися к современному климату полупустынной зоны (на 50-100мм
суше, чем в современное время на рассматриваемой территории). На рубеже атлантического и суббореального
периодов голоцена (или, по археологической хронологии - в начале «репинского» этапа ямной культуры)
климатические условия поменялись очень контрастно. В целом, природно-климатические условия периода
становления и развитого этапа ямной культуры были благоприятными - с увлажнением, превышающим
увлажнение современного времени примерно на 50 мм, более мягкими и менее контрастными по температурному
режиму. В «полтавкинское» время отмечаются начальные признаки аридизации климата.
Радиоуглеродные даты для карбонатных аккумуляций (КА), полученные впервые для региона и не
использовавшиеся ранее для палеоклиматических реконструкций в археологическом почвоведении, позволили
уточнить выводы о природных условиях ямного времени. При рассмотрении 14С-дат КА для выделенных групп
ямных палеопочв отмечается незначительное уменьшение возраста карбонатов от первой ко второй группе
ямников, разность сопоставима с разностью дат погребения, полученной по гумусу и дереву. Очень существенное
уменьшение радиоуглеродного возраста КА, причем в нижнем горизонте В2, наблюдается в палеопочве третьей
фуппы. Это подтверждает ранее высказанное утверждение о том, что в ямное время от начала к финалу шло
только растворение, вымывание карбонатов, а также можно добавить, что поначалу - слабое и неинтенсивное,

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
259
а затем - очень значительное с растворением, перекристаллизацией и образованием новых КА (в почве третьей
группы - финал ямного времени, «полтавкинское» время). Необходимо отметить, что строение профиля
«полтавкинской» палеопочвы уникально, аналогов ему не отмечено ни в одной из почв изученного хроноряда
(РЖВ, средневековье, современность) в Шумаевских могильниках. То есть, увеличение увлажнения в период,
предшествовавшей времени погребения этой почвы, было действительно существенным и не повторилось во
второй половине голоцена, что совпадает с выводами Лаврушина, Спиридоновой (1995) для климата этого
времени в Южном Приуралье.
Шутелева И А. (Уфа)
НЕКОТОРЫЕ МЕТОДЫ ПРОЦЕССУАЛЬНОЙ АРХЕОЛОГИИ
Процессуальная археология (самоназвание «новая археология»), оформившись в начале 1960-х гг.,
сформировала методологическую систему и некоторые частные методы, которые используются и в настоящее
время, в том числе и постпроцессуалистами. Методологическая основа процессуализма получила название
«теории среднего уровня». Базовым методом стал гипотезно-дедуктивный (Binford, 1968; Trigger, J970), при
котором первоначально выдвигается гипотеза, а затем применяется В.М. Плахин (1986). Новые методы
археологических исследований стали создаваться этим направлением в контексте «археологии поселений». К
таковым методам относятся построения моделей различных контактов населения. «Новая археология» на базе
современной социально-экономической географии (регионики) создала три группы пространственных
археологических моделей.
Модель «центрального места».
Группа населенных пунктов, помещенных на однородную равнину, с учетом максимальной плотности
населения, образует структуру в виде шестиугольной решетки (гексагональная структура размещения). При
у словии равенства спроса на определенный продукт, в системе расселения выделится «центральное место»,
которое явится центром производства. Двигая шестиугольники можно получить варианты модели
«пространственно-оптимизированной» системы расселения - по рыночному обмену, по транспортным связям,
по территориально-административному управлению. Модель тяготения является наиболее простой, она
утверждает, что «степень контактов между двумя пунктами прямо пропорциональна числу их обитателей и
обратно пропорциональна расстоянию между ними» (Крамли, 1985).
Модель «изолированного города», разработана в начале XIX в. И.Г.Тюненом. Данная модель состоит в
следующем: в условиях многоотраслевого хозяйствования, осуществляемого из общего центра, ценность
получаемого продукта каждого вида и затраты на его транспортировку в центр соотносятся, так, что лучшим
вариантом хозяйствования является система концентрических окружностей. Таким образом, «новая археология»,
заимствовав ряд более ранних построений, значительную роль в системе реконструкций уделяет моделям
пространственного анализа.
Щербаков К Б. (Уфа)
ПРОБЛЕМЫ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛОКАЛИЗАЦИИ ПРАРОДИНЫ ФИННО-УГРОВ
Финно-угорской прародиной первоначально считали Алтай, потом территорию между Балтикой и
Уралом, часто район Волго-Окскош междуречья и даже территорию Средней Польши. Основоположник
уралистики М.А.Кастрен считал отправной точкой для поисков прародины-финно-угров Алтай. В 1870-х гг.
финский археолог И.Р.Аспелин пытался найти археологические доказательства гипотезы соотечественника,
выводя в районе Алтая и Саян урало-алтайскую бронзовую культуру. Из этой культуры финно-угры выделились
в северном и западном направлениях (Kastren, 1853, 1869; Aspelin, 1875). Однако в начале XX в. другой
исследователь А.М.Тальгрен доказал полную несостоятельность данной гипотезы, как с археологической так и
с лингвистической точек зрения, утверждая, что уральский бронзовый век никак не мог развиваться из алтайского
(Talgren, 1912, 1928), хотя венгерский исследователь Э.Мольнар в середине XX в. вновь вернулся к гипотезе
М.А.Кастрена и И.Р.Аспелина. Он связывал энеолитическую афанасьевскую культуру (середина III - начало II
тыс. до н.э.) на территории Саян и бассейна р.Енисей с древними уральцами. Шведский исследователь
О.Альмгрен счцтал, что уральская прародина распространялась от Прибалтики до Урала и включала в себя
весь ареал неолитических культур с гребенчатой орнаментацией, которая может служить отличительной
особенностью финно-угорской принадлежности (Almgren, 1905). Подобной точки зрения придерживался и
Айлио (Ailio, 1913). Также эту точку зрения поддерживали некоторые финские лингвисты, например,
О.Койстинен, П.Равила и Ю.Тойвонен, считая, что прародину финно-угров необходимо искать в области
распространения ямочно-гребенчатой неолитической культуры лесной зоны. Д.Ласло несколько уточнил эту
ипотезу, предположив, что истоки уральцев необходимо искать в верхнем палеолите, в Средней Польше, где
позже сформировалась свидерская культура - мезолитическая основа ямочно-гребенчатой керамики. В середине
1 950-х гг. А.Эйряпяя вернулся к гипотезе О.Альмгрена и Е.Айлио, по его мнению истоки финно-угров следует
искать в культуре Кунда в Прибалтике. Похожих взглядов придерживались К.Ф.Мейнандер и Д.Ласло (Аугараа,
1950; Meinander, 1974; Laszlo, 1961).
Ряд отечественных исследователей придерживались той точки зрения, что ямочно-гребенчатые культуры
v

260
Материалы международной научной конференции
северо-востока Европы сохранили финно-угорскую преемственность с неолита до средневековья (А.Я.Брюсов,
1951; Х.А.Моора, Л.Ю.Янитс, 1956; Г.А.Панкрушев, 1978; Н.Н.Гурина, 1961; Н.Н.Чебоксаров, 1952; К.Ю.Марк,
1970). Л.Ю.Янитс полагал, что древнее финно-угорское единство могло распасться примерно в мезолите, а
проникавшее с востока в Прибалтику население было носителем гребенчатой керамики. Это население могло
стать предками прибалтийских финнов. Сперрингс могла принадлежать протолопарскому населению.
Археологический комплекс Кунды со времени его открытия вызвал появление различных точек зрения на его
происхождение, а также на его взаимосвязь с культурой Шигирских торфяников. Р.Индреко полагал, что финно-
угры (потомки Кунды) двигались на восток и дойдя до Урала стали создателями археологической культуры
Шигира (Indreko, 1948).

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
261
СОДЕРЖАНИЕ
О.Н.БАДЕР В РОССИЙСКОЙ АРХЕОЛОГИИ
Васильева И.Б. (Самара) ВОСПОМИНАНИЯ О ВСТРЕЧАХ С О.Н.БАДЕРОМ	3
Выборнов А. А. (Самара) О.Н.БАДЕР И ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ КАМСКОГО НЕОЛИТА	5
Голдина Р.Д. (Ижевск) О.Н.БАДЕР И УРАЛЬСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ	6
Дубова Н.А. (Москва) О.Н.БАДЕР, СЕДОЙ УРАЛ, ПАЛЕОЛИТИЧЕСКИЙ СУНГИРЬ
И АНТРОПОЛОГИЯ	8
Зимина М.П. (Москва) ОТТО НИКОЛАЕВИЧ БАДЕР	11
Лычагина ЕЛ. (Пермь) О.Н.БАДЕР И НЕОЛИТ ПЕРМСКОГО ПРЕДУРАЛЬЯ	13
Макаров Л.Д (Ижевск) О.Н.БАДЕР И СЛАВЯНО-РУССКИЕ ДРЕВНОСТИ
ВОЛГО-УРАЛЬСКОГО РЕГИОНА	15
Матвеева Г.И. (Самара) ВОСПОМИНАНИЯ О О.Н.БАДЕРЕ	16
Мельникова О.М. (Ижевск) ПЕРМСКАЯ НАУЧНАЯ ШКОЛА АРХЕОЛОГОВ О.Н.БАДЕРА _	18
Мельничук А.Ф., ЧуриловЭ.В. (Пермь) О.Н.БАДЕР И ИЗУЧЕНИЕ КАМСКОГО МЕЗОЛИТА ”	20
Мищенко О.П. (Нижний Тагил) ПАМЯТНИКИ НА ВЕРШИНАХ ГОР В РАБОТАХ
О.Н.БАДЕРА, Н.П.КИПАРИСОВОЙ И А.И.РОССАДОВИЧ	21
Ошибкина С.В. (Москва) ЗАМЕТКИ О КАМСКОЙ И ДРУГИХ ЭКСПЕДИЦИЯХ О.Н.БАДЕРА	22
Ремезовская Т.Б. (Пермь) О.Н.БАДЕР И ОХРАНА АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО НАСЛЕДИЯ
ПРИКАМЬЯ	23
Сериков Ю.Б. (Нижний Тагил) ВКЛАД О.Н.БАДЕРА В АРХЕОЛОГИЮ ТАГИЛЬСКОГО
ЗАУРАЛЬЯ	25
Сидоров В.В. (Москва) СУДЬБА ГИПОТЕЗЫ КАМСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ ФИННОВ
(УРОКИ О.Н.БАДЕРА)	26
Старостин П.Н. (Казань) ВСПОМИНАЯ ОТТО НИКОЛАЕВИЧА БАДЕРА	31
КАМЕННЫЙ ВЕК СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Бадер Н.О (Москва) СУНГИРЬ, ПОСЕЛЕНИЕ И КУЛЬТУРА (МЕТОДЫ АНАЛИЗА
МАТЕРИАЛА)	33
Баранов М.Ю. (Екатеринбург) СТРАНИЦА ИЗ ИСТОРИИ ПОЛУДЕНСКОГО ПОСЕЛЕНИЯ
(РАЗВИТИЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ МЕТОДИКИ И РАСЦВЕТ КРАЕВЕДЕНИЯ)	33
Березина Н.С. (Чебоксары) О НЕКОТОРЫХ ИТОГАХ ИЗУЧЕНИЯ МЕЗОЛИТА
ЧУВАШСКОГО ПОВОЛЖЬЯ	35
Вохменцев М.П. (Курган) К ВОПРОСУ НЕОЛИТА ЛЕСОСТЕПНОГО ПРИТОБОЛЬЯ	40
Галимова М.Ш. (Казань) ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ИНВЕНТАРЯ
АЛАН-БЕКСЕРСКОЙ СТОЯНКИ	41
Герасименко А.А. (Нижний Тагил) ЕВСТЮНИНСКИЙ ТИП КЕРАМИКИ НА ПАМЯТНИКАХ
ГОРНО-ЛЕСНОЙ ЧАСТИ СРЕДНЕГО УРАЛА	42
Герасименко А.А. (Нижний Тагил) КЕРАМИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ИЗ ЖИЛИЩА I
НА СТОЯНКЕ ПОЛУДЕНКА I	43
Гладышев С.А., Зенин А.Н., Цыбанков А.А. (Новосибирск) ИТОГИ ИЗУЧЕНИЯ
ПАЛЕОЛИТА МУГОДЖАРСКИХ ГОР (РЕСПУБЛИКА КАЗАХСТАН)	45
Головчанский Г.П., Мельничук А.Ф., Чурилов Э.В. ОГУРДИНСКИЙ МЕЗОЛИТИЧЕСКИЙ
КОМПЛЕКС ПЫСКОРСКОГО ГОРОДИЩА	46
Жилин М.Г. (Москва) РЫБОЛОВСТВО В МЕЗОЛИТЕ ВЕРХНЕГО ПОВОЛЖЬЯ	'	47
Зырянова С.Ю. (Екатеринбург) БОБОРЫКИНСКАЯ КУЛЬТУРАгПРОИСХОЖДЕНИЕ
И ХРОНОЛОГИЯ	47
Калиева С. С., Логвин В.Н. (Сургут) НЕОЛИТИЧЕСКОЕ ПОСЕЛЕНИЕ ПЫХТЫI	48
Карманов В.Н. (Сыктывкар) ПАМЯТНИКИ КАМСКОГО ГРЕБЕНЧАТОГО НЕОЛИТА
НА ЕВРОПЕЙСКОМ СЕВЕРО-ВОСТОКЕ	49
Ковалева В. Т. (Екатеринбург) НЕОЛИТ СРЕДНЕГО ЗАУРАЛЬЯ: РЕАЛИИ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ■	50
Котов В.Г. (Уфо)ПЕЩЕРНАЯ СТОЯНКА БАЙСЛАНТАШ - НОВЫЙ ПАЛЕОЛИТИЧЕСКИЙ
ПАМЯТНИК НА ЮЖНОМ УРАЛЕ	51
Поплевко Г.Н. (С.-Петербург) КРИТЕРИИ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ТЕХНИКИ СКОЛА
КАМЕННЫХ ИНДУСТРИЙ	^	53
Рыжкова О.В. (Нижний Тагил) ИССЛЕДОВАНИЕ II БЕРЕГОВОЙ СТОЯНКИ
ГОРБУНОВСКОГО ТОРФЯНИКА	55

262
Материалы международной научной конференции
Савченко С.Н. (Екатеринбург) ВКЛАДЫШЕВЫЕ НАКОНЕЧНИКИ СТРЕЛ
В ШИГИРСКОЙ КОЛЛЕКЦИИ СВЕРДЛОВСКОГО ОБЛАСТНОГО КРАЕВЕДЧЕСКОГО
МУЗЕЯ	56
Сериков Ю.Б. (Нижний Тагил) О СЛЕДАХ ЖИЛИЩ ИЗ КОСТЕЙ МАМОНТА
НА ГАРИНСКОЙ ПАЛЕОЛИТИЧЕСКОЙ СТОЯНКЕ	56
Синицын А.А. (С.-Петербург) СТОЯНКА ТАЛИЦКОГО В КОНТЕКСТЕ
ПАЛЕОЛИТА УРАЛА, ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ, СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ	58
Синицына Г.В. (С.-Петербург) СЫРЬЕ КАК ИСТОЧНИК РЕКОНСТРУКЦИИ
ВЫДЕЛЕНИЯ ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ ФИНАЛЬНОГО ПАЛЕОЛИТА-
РАННЕГО МЕЗОЛИТА ВАЛДАЯ	59
Сорокин А.Н. (Москва) О КУЛЬТУРОГЕНЕЗЕ В МЕЗОЛИТЕ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ	60
Ставицкий В.В. (Пенза) “НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ” В ЛЕСНОЙ ЗОНЕ
ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ	62
Щербакова Т.И. (С.-Петербург) К ВОПРОСУ О ЕДИНОВРЕМЕННОСТИ КУЛЬТУРНОГО
СЛОЯ СТОЯНКИ ТАЛИЦКОГО (ОСТРОВСКОЙ)	63
Шорин А.Ф., Вельбой М.А., Захаров П.В., Мякотина С.В. (Екатеринбург) СТРАТИГРАФИЯ
И ПЛАНИГРАФИЯ НЕОЛИТИЧЕСКИХ КЕРАМИЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ
КОКШАРОВСКОГО ХОЛМА (ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК 1995, 1997, 1998 ГГ.)	64
Юдин АЖ (Саратов) ПОЗДНИЙ КАМЕННЫЙ ВЕК НИЖНЕГО ПОВОЛЖЬЯ	67
ЭПОХА РАННЕГО МЕТАЛЛА И БРОНЗЫ СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Алаева И.П. (Челябинск) ОСОБЕННОСТИ ПЛАНИГРАФИИ ПОДКУРГАННЫХ
ПЛОЩАДОК СРУБНО-АЛАКУЛЬСКИХ МОГИЛЬНИКОВ ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ	70
Большов С.В. (Йошкар-Ола) АБАШЕВСКО-СЕМИНСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ (К ВОПРОСУ
О ДАТИРОВКЕ ВОЛГО-ВЯТСКОЙ ГРУППЫ АБАШЕВСКИХ МОГИЛЬНИКОВ)	71
Васильев И.Б. (Самара) НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ САМАРСКОЙ
ЭНЕОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ В ЛЕСОСТЕПНОМ ВОЛГО-УРАЛЬЕ	72
Виноградов Н.Б. (Челябинск) КУЛЬТУРНАЯ ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ И
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ	16
Вискалин А.В. (Ульяновск) НОВЫЕ ЭНЕОЛИТИЧЕСКИЕ ПАМЯТНИКИ С ТЕРРИТОРИИ
УЛЬЯНОВСКОГО ПОВОЛЖЬЯ	77
Григорьев С.А. (Челябинск) МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО ЭПОХИ
БРОНЗЫ В БАШКИРСКОМ ПРИУРАЛЬЕ	78
Губин А.С. (Казань) КЕРАМИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС XIII АЛЕКСЕЕВСКОГО
СЕЛИЩА. ТИПОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ	80
Епимахов А.В. (Челябинск) АТРИБУТЫ ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ СПЕЦИАЛИЗАЦИИ
В ПОГРЕБАЛЬНЫХ ПАМЯТНИКАХ УРАЛА ЭПОХИ БРОНЗЫ	81
Ломан В.Г. (Караганда) ОБЩНОСТЬ КУЛЬТУР ПЕРЕХОДНОГО ВРЕМЕНИ ОТ ЭПОХИ
ПОЗДНЕЙ БРОНЗЫ К РАННЕМУ ЖЕЛЕЗНОМУ ВЕКУ	82
Комиссаров С.А. (Новосибирск) ВЕЛИКИЙ НЕФРИТОВЫЙ ПУТЬ (КАК
ИСТОРИОГРАФИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА)	84
Корешок С.Н. (Пермь) ЖИЛИЩА ЕРЗОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ	84
Королев А.И. (Самара) ГРУНТОВЫЕ ПОГРЕБЕНИЯ ДОПОЗДНЯКОВСКОГО
ВРЕМЕНИ С НИЖНЕЙ МОКШИ	87
Марков С.С. (Челябинск) КЕРАМИЧЕСКИЕ КОМПЛЕКСЫ МОГИЛЬНИКОВ ЭПОХИ ’
ПОЗДНЕЙ БРОНЗЫ СТЕПНЫХ РАЙОНОВ ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ	88
Моргунова Н.Л., Турецкий М.А. (Оренбург, Самара) ПЕРИОДИЗАЦИЯ
И ХРОНОЛОГИЯ ЯМНОЙ КУЛЬТУРЫ ПРИУРАЛЬЯ (ПО ДАННЫМ
КОМПЛЕКСНОГО ИЗУЧЕНИЯ ШУМАЕВСКИХ КУРГАНОВ)	90
Никитин В.В. (Йошкар-Ола) КУЛЬТУРЫ ПОРИСТОЙ КЕРАМИКИ
ВОЛГО-КАМЬЯ ЭПОХИ РАННЕГО МЕТАЛЛА (К ВОПРОСУ О
ВОЛОСОВСКО-ТУРБИНСКОЙ ОБЩНОСТИ)	91
Обыденнова Г.Т. (Уфа) ОСНОВНЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ ВОЛГО-УРАЛЬСКОЙ
АРХЕОЛОГИИ В ИЗУЧЕНИИ ЭПОХИ БРОНЗЫ В XX ВЕКЕ	93
Обыденнова Г. Т, Шутелева И.А., Щербаков Н.Б. (Уфа) МЕСТО
МУРАДЫМОВСКОГО ПОСЕЛЕНИЯ В СИСТЕМЕ ПАМЯТНИКОВ БРОНЗОВОГО
ВЕКА БАШКИРСКОГО ПРИУРАЛЬЯ	95

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание	263
Панина С.Н. (Екатеринбург) ПОСЕЛЕНИЕ БАРХАТОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ ФИНАЛЬНОЙ
БРОНЗЫ В ГОРНО-ЛЕСНОМ ЗАУРАЛЬЕ (ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК ПАМЯТНИКА
ПАЛАТКИ И)	97
Рафикова Я.В. (Уфа) К ВОПРОСУ О КАМЕННЫХ КОНСТРУКЦИЯХ В СРУБНО-
АЛАКУЛЬСКИХ ПОГРЕБАЛЬНЫХ ПАМЯТНИКАХ ЮЖНОГО ЗАУРАЛЬЯ	98
Сидоров В.В. (Москва) ПОСЛЕДНЯЯ ИНТЕГРАЦИЯ КУЛЬТУР ФИНСКИХ НАРОДОВ
(К ВОПРОСУ О УСЛОВИЯХ ФОРМИРОВАНИЯ КУЛЬТУР СЕТЧАТОЙ КЕРАМИКИ)	100
Соловьев Б.С. (Йошкар-Ола) НОВЫЙ СЕЙМИНСКО-ТУРБИНСКИЙ МОГИЛЬНИК
ВВОЛГО-КАМЬЕ	102
Ставицкий В.В. (Пенза) СЕЙМИНСКО-ТУРБИНСКИЙ ФЕНОМЕН И ПРОБЛЕМА
ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЧИРКОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ	1 оз
Фадеев В.Г. (Самара) АНАЛИЗ НЕКОТОРЫХ СТРУКТУР ОРГАНИЗАЦИИ
IИII ХВАЛЫНСКИХ МОГИЛЬНИКОВ	105
Халяпин М.В. (Оренбург) О ЮЖНОЙ ГРАНИЦЕ РАСПРОСТРАНЕНИЯ УРАЛЬСКОЙ
АБАШЕВСКОЙ КУЛЬТУРЫ	* 107
РАННИЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Берни, В.А. (Ижевск) ЗАБОРЬИНСКИЙ МОГИЛЬНИК IV ВЕКА Н.Э. И ЕГО
МЕСТО В АРХЕОЛОГИИ ПРИКАМЬЯ	109
Богданов А.В. (Ижевск) К ИСТОРИОГРАФИИ ПРОБЛЕМЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ
И ЭТНИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ОБЪЕКТОВ ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ
НАРОДОВ	110
Губайдуллин А.М. (Казань) О ФОРТИФИКАЦИИ ГОРОДИЩ РАННЕГО
ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА ПОВОЛЖЬЯ	111
Гуцалов С.Ю. (Челябинск) ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ СИТУАЦИЯ В СТЕПЯХ ЮЖНОГО
УРАЛА В КОНЦЕ VI-V ВВ. ДО Н.Э.	112
Зимина О.Ю. (Тюмень) К ВОПРОСУ О ДАТИРОВКЕ ДРЕВНОСТЕЙ ПЕРЕХОДНОГО
ВРЕМЕНИ ОТ БРОНЗОВОГО К РАННЕМУ ЖЕЛЕЗНОМУ ВЕКУ НА ТЕРРИТОРИИ
НИЖНЕГО ПРИТОБОЛЬЯ	114
Кандалов А.И., Шилов С.Н., Маслюженко Д.Н. (Курган) АВАРИЙНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
УСТЬ-УТЯТСКОГО ГОРОДИЩА-1 (“ЗМЕИНАЯ ГОРКА”) В КЕТОВСКОМ РАЙОНЕ
КУРГАНСКОЙ ОБЛАСТИ	115
Кссинцев П.А., Самашев З.С. (Екатеринбург, Алма-Ата) ЛОШАДИ ИЗ МОГИЛЬНИКОВ
СКИФСКОГО ВРЕМЕНИ КАЗАХСКОГО АЛТАЯ	117
Краевая.А. (Оренбург) РЕЗУЛЬТАТЫ ТЕХНИКО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
КЕРАМИКИ ИЗ РАННЕСАРМАТСКИХ ПОГРЕБЕНИЙ ШУМАЕВСКИХ КУРГАНОВ	118
Красноперов Е.В. (Ижевск) ВРЕМЯ БЫТОВАНИЯ И ОБЫЧАЙ УКРАШЕНИЯ
ДЕРЕВЯННЫХ СОСУДОВ МЕТАЛЛИЧЕСКОЙ ОРНАМЕНТАЦИЕЙ	119
Любчанский И.Э. (Челябинск) ПРОБЛЕМНЫЕ ВОПРОСЫ АРХЕОЛОГИИ
УРАЛЬСКИХ СТЕПЕЙ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ I ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ Н.Э.	121
Маратканов С.Н. (Ижевск) К ВОПРОСУ ОБ ОДНОМ ТИПЕ КЛЕВЦОВ
АНАНЬИНСКОЙ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ ОБЛАСТИ	122
Мельничук А. Ф. (Пермь) О ЭТНИЧЕСКОМ СОДЕРЖАНИИ ГЛЯДЕНОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ
ВЕРХНЕГО И СРЕДНЕГО ПРИКАМЬЯ	122
Мокрушин В.П. (Пермь) РАСКОПКИ ГОРОДИЩА ЕРМАШИ НА ТЕРРИТОРИИ Г.ПЕРМИ 124
РозановаЛ.С., Терехова Н.Н. (Москва) КУЗНЕЧНЫЕ ТРАДИЦИИ У	ч
ПОЗДНЕАНАНЬИНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ СРЕДНЕГО ПРИКАМЬЯ	125
Овсянников В.В. (Уфа) ПЕРИОДИЗАЦИЯ ПОЗДНИХ КОМПЛЕКСОВ
ШИПОВСКОГО МОГИЛЬНИКА НА Р.БЕЛОЙ	126
Петров А.Н. (Екатеринбург) ОХОТА И ЖИВОТНОВОДСТВО У НАСЕЛЕНИЯ
ПОСЕЛЕНИЯ СЕРНЫЙ КЛЮЧ	128
Савельев Н.С. (Уфа) ФОРМИРОВАНИЕ ИТКУЛЬСКОГО МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОГО
ОЧАГА В СВЕТЕ КОЧЕВНИЧЕСКИХ МИГРАЦИЙ РАННЕСКИФСКОГО ВРЕМЕНИ	130
Шилов С.Н., Рябинина Е.А. (Курган) ПОГРЕБАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС КУРГАНА 2
МОГИЛЬНИКА ГЛАДУНИНО-1 САРГАТСКОЙ КУЛЬТУРЫ	131
Черных Е.М. (Ижевск) НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ АНАНЬИНСКОЙ
“ПОСЕЛЕНЧЕСКОЙ АРХЕОЛОГИИ”	133

54	Материалы международной научной конференции
Черных Е.М., Медведева ТА. (Ижевск) КАМЕННЫЕ ДИСКИ С ЗУЕВОКЛЮЧЕВСКОГО
I ГОРОДИЩА	134
СЕВЕРНАЯ ЕВРАЗИЯ В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
Абдулова С.И. (Пермь) К ВОПРОСУ О ВОЗМОЖНОСТИ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЦЕНТРА
ПО ПРОИЗВОДСТВУ СТЕКЛЯННЫХ БУС В ВЕРХНЕМ ПРИКАМЬЕ	136
Асылгараева Г.Ш. (Казань) СИНТЕЗ ОСТЕОЛОГИЧЕСКИХ ДАННЫХ ПРИ
РЕКОНСТРУКЦИИ ХОЗЯЙСТВЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БУЛГАРСКО-ТАТАРСКОГО
НАСЕЛЕНИЯ СРЕДНЕГО ПОВОЛЖЬЯ	137
ьезавин А.М. (Пермь) АСКИЗСКИЕ ПРЕДМЕТЫ В ПЕРМСКОМ ПРЕДУРАЛЬЕ	138
Белорыбкин Г.Н. (Пенза) ПРИКАМСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ЗАПАДНОМ ПОВОЛЖЬЕ	139
Белых С.К. (Ижевск) НЕКОТОРЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ТЮРКСКОГО ЭТНОКУЛЬТУРНОГО
ВОЗДЕЙСТВИЯ В ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЕ УДМУРТСКОГО НАРОДА	139
Вязников А.М. (Ижевск) СЕЛЬСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ БАССЕЙНА Р.ЧЕПЦЫ IX-XIII ВВ.
(ЕСТЕСТВЕННО-ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ СРЕДА, ОСОБЕННОСТИ ТОПОГРАФИИ И
РАЗМЕРЫ)	142
Боталов С.Г. (Челябинск) НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИСТОРИИ ЗАУРАЛЬСКИХ УГРОВ	143
Васильев Д.В. (Астрахань) МУСУЛЬМАНСКИЕ МАВЗОЛЕИ ЗОЛОТОЙ ОРДЫ КАК
А РХИТЕКТУРНЫЕ И ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ПАМЯТНИКИ	144
Герман Е.Ф. (Ижевск) МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ЛИЦЕВЫЕ ПОКРЫТИЯ
ВОЛГО-КАМЬЯ ЭПОХИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ	146
Гплдина Р.Д., Пастушенко И.Ю. (Ижевск) ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ СООРУЖЕНИЯ
В Г РХ-С АЙНСКОГО I ГОРОДИЩА	147
I оловчанский Г.П., Скорнякова С.В. (Пермь, Березники) РОДАНОВСКИЙ КОМПЛЕКС
I ОРОДИЩА ПЫСКОР (ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК 2002 Г.)	149
Цойникова И.В. (Оренбург) ДАТИРОВКА И ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ
СРЕДНЕВЕКОВЫХ КУРГАНОВ СО РВАМИ МОГИЛЬНИКА ШУМАЕВО I	152
Жуковский А. С. (Пермь) АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ГОРНОЗАВОДСКИХ
ЦЕНТРОВ УРАЛА	153
Завьялов В.И. (Москва) КЛИНКОВОЕ ОРУЖИЕ ДРЕВНИХ ПЕРМЯКОВ	154
Игнатьева О.В. (Пермь) ИЗ ИСТОРИИ ФОРМИРОВАНИЯ КОЛЛЕКЦИИ
ПЕРМСКОГО ЗВЕРИНОГО СТИЛЯ	155
Изосимов Д.А. (Пермь) НОВЕЙШИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ЧАНЬВИНСКОЙ
1 ВОГУЛЬСКОЙ) ПЕЩЕРЕ	157
Казаков Е.П. (Казань) ДИНАМИКА РАЗВИТИЯ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ УГОРСКИХ
КУЛЬТУР УРАЛО-ПОВОЛЖЬЯ ЭПОХИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ	159
Корчагин П.А. (Пермь) АРХЕОЛОГИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ УСАДЕБНЫХ
ПОСТРОЕК ПЕРВОЙ ТРЕТИ XVIII В.ПОСЕЛКА ЕГОШИХИНСКОГО ЗАВОДА-
ПЕРМИ	160
Костюков В.П., Гуцалов С.Ю. (Челябинск) ЗАМЕЧАНИЯ О РОЛИ “ПАСТБИЩНО¬
КОЧЕВЫХ СИСТЕМ” В ИСТОРИИ КОЧЕВНИКОВ СТЕПЕЙ КАЗАХСТАНА	162
Крыласова Н.Б. (Пермь) КАМЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ ИЗ РАСКОПОК ТЕЛЯЧИЙ БРОД
НА Р.УСЬВА	'	163
Мажитов Н.А. (Уфа) УРАЛЬСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ НА ПОРОГЕ КОНЦЕПТУАЛЬНЫХ
НОВИНОК ■	164
Морозов В.М. (Екатеринбург) БАКАЛЬСКАЯ КУЛЬТУРА, БАКАЛЬСКИЙ ТИП
> 1АМЯТНИКОВ: К ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ	166
Иабиуллин Н.Г. (Казань) НОВОЕ В АРХЕОЛОГИИ СРЕДНЕВЕКОВОЙ КАЗАНИ	167х
Нефедов И.В. (Самара) МОРДОВСКИЕ ТОПОРЫ СЕРЕДИНЫ I ТЫС.Н.Э.	168
Островский С.Л. (Пермь) КАМЕННЫЕ ВЫМОСТКИ СЕЛИЩА ТЕЛЯЧИЙ БРОД	170
Иачкалов А.В. (Москва) ВРЕМЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ГОРОДА САРАЙЧУКА:
НУМИЗМАТИЧЕСКИЕ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ, ПИСЬМЕННЫЕ
ИСТОЧНИКИ	171
Руденко К.А. (Казань) БУЛГАРСКИЕ ЮВЕЛИРНЫЕ УКРАШЕНИЯ XI-XIV ВВ.:
П РОБЛЕМЫ ИДЕНТИФИКАЦИИ И ДАТИРОВКИ	171

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание
265
Самигулов Г.Х. (Челябинск) ЗНАКИ НА КЕРАМИЧЕСКОЙ ПОСУДЕ XVIII-XIX ВВ. ИЗ
КУЛЬТУРНОГО СЛОЯ ЧЕЛЯБИНСКА	173
Суслова С.В. (Казань) ИЗ ЭТНИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ СИБИРСКИХ ТАТАР
(ПО МАТЕРИАЛАМ ЮВЕЛИРНЫХ УКРАШЕНИЙ)	174
Федорова Н.В., Алексашенко Н.А., Ражее Д.И., Брусницина А.Г. (Екатеринбург)
АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ЭПОХИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ЗЕЛЕНЫЙ ЯР
НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ	176
Хан Н.А. (Москва) ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ЛОКУСЫ ПЕРМИ В ПЕРИОД
СРЕДНЕВЕКОВЬЯ	177
Чагин Г.Н. (Пермь) ТАМГИ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ КОМИ-ПЕРМЯКОВ	180
ЯминовА.Ф. (Уфа) “КЫПЧАКСКИЙ РЕНЕССЕНС” XIII-XIV ВВ.:
БЫЛИ ИЛИ ЖЕЛАЕМОЕ?	182
ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА ДРЕВНЕГО НАСЕЛЕНИЯ СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ
Авраменко С.В. (Оренбург) НЕИССЛЕДОВАННЫЕ АСПЕКТЫ МИРОВОЗЗРЕНИЯ И
РЕЛИГИИ КОЧЕВНИКОВ РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА, СТЕПНОГО ПРИУРАЛЬЯ	184
Ашихмнна Л.И. (Сыктывкар) О РИТУАЛЬНЫХ НАРУШЕНИЯХ ПОГРЕБЕНИЙ ЭПОХИ
ВЕЛИКОГО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ НАРОДОВ В БАССЕЙНЕ ВЫЧЕГДЫ (ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ
ЗАМЕТКИ)	184
Базарбаева Г.А. (Алма-Ата) АТРИБУТЫ ВЛАСТИ БЕРЕЛЬСКОГО ВОЖДЯ
(ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК КУРГАНА 11 МОГИЛЬНИКА БЕРЕЛ В
КАЗАХСКОМ АЛТАЕ)	187
Бординских Г.А. (Соликамск) ИЗОБРАЖЕНИЕ ВОЙПЕЛЯ НА ПРЕДМЕТЕ ПЕРМСКОГО
ЗВЕРИНОГО СТИЛЯ	188
Бражник О.И. (Казань) ОБРЯД РИТУАЛЬНОГО ОБЕЗВРЕЖИВАНИЯ ПОКОЙНИКОВ
(ПО МАТЕРИАЛАМ ГРУНТОВЫХ ПОГРЕБЕНИЙ ОСИНОВСКОГОIV МОГИЛЬНИКА)	190
Буров Г.М. (Симферополь) О СЕМАНТИКЕ И НАЗНАЧЕНИИ БРОНЗОВЫХ КУЛЬТОВЫХ
ПЛАКЕТОК ПЕРМСКОГО СТИЛЯ	191
Васильев Спи А. (С.-Петербург) ИСКУССТВО ДРЕВНЕГО НАСЕЛЕНИЯ ВОЛГО-КАМЬЯ
В АНАНЬИНСКУЮ ЭПОХУ (ИСТОКИ И ФОРМИРОВАНИЕ)	193
Викторова В.Д. (Екатеринбург) ПРЯСЛИЦА В МИФО-РИТУАЛЬНОЙ ПРАКТИКЕ
НАРОДОВ УРАЛА В РАННЕМ ЖЕЛЕЗНОМ ВЕКЕ	'	194
Гусенцова Т.М. (С.-Петербург) КЛАССИФИКАЦИЯ КАМЕННЫХ НАКОНЕЧНИКОВ
СТРЕЛ ЭПОХИ НЕОЛИТА- РАННЕГО МЕТАЛЛА ИЗ КУЛЬТОВОЙ ПЕЩЕРЫ
КАМЕНЬ ДЫРОВАТЫЙ” НА РЕКЕ ЧУСОВОЙ	197
ДрябинаЛ.А., Скочина С.Н. (Тюмень) ОРУДИЙНЫЙ НАБОР СВЯТИЛИЩА
ВЕЛИЖАНЫ 2	199
Калинина И.В. (С.-Петербург) ОРНАМЕНТЫ НА МЕЗОЛИТИЧЕСКИХ НАКОНЕЧНИКАХ
СТРЕЛ ИЗ ПЕЩЕРЫ “КАМЕНЬ ДЫРОВАТЫЙ”	200
Котов В.П (Уфа) СЕМАНТИКА ПРЯСЛИЦ АНАНЬИНСКОЙ КУЛЬТУРЫ	201
Коренюк С.Н. (Пермь) ОБРАЗ ВОЛКА-СОБАКИ В ИСКУССТВЕ НАСЕЛЕНИЯ ПРИКАМЬЯ
В РАННЕМ ЖЕЛЕЗНОМ ВЕКЕ	203
Кукушкин И.А. (Караганда) КУЛЬТ ОГНЯ У НАСЕЛЕНИЯ СТЕПНОЙ БРОНЗЫ.
(ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ АСПЕКТ)	206
Ларичев В.Е. (Новосибирск) СИСТЕМЫ СЧИСЛЕНИЯ ВРЕМЕНИ В СУНГИРИ
(РАСШИФРОВКА ЧИСЛОВЫХ ЗНАКОВЫХ ЗАПИСЕЙ НА МАЛОМ ЖЕЗЛЕ ИЗ
ПОГРЕБЕНИЯ ДЕТЕЙ)	207
Ленц Г.Т. (Пермь) КЛАССИФИКАЦИЯ КОСТЯНЫХ СРЕДНЕВЕКОВЫХ
НАКОНЕЧНИКОВ ПЕЩЕРЫ КАМЕНЬ ДЫРОВАТЫЙ (ИЗ КОЛЛЕКЦИИ
ПРОКОШЕВА Н.А., 1937 Г.)	2Й8
Матвеева Г.И. (Самара) ОБРЯД ОБЕЗВРЕЖИВАНИЯ ПОГРЕБЕННЫХ В МОГИЛЬНИКАХ
IV-VII ВЕКОВ В ЮЖНОМ ПРИУРАЛЬЕ И СРЕДНЕМ ПОВОЛЖЬЕ	210
Маслюженко Д.Н., Шилов С.Н. (Курган) РАЗРУШЕНИЕ МОГИЛ В СИСТЕМЕ
ПОГРЕБАЛЬНОЙ ОБРЯДНОСТИ ЭПОХИ СРЕДНЕЙ БРОНЗЫ	212
Перевозчикова С.А. (Ижевск) ОБРЯД ОБЕЗВРЕЖИВАНИЯ ПОГРЕБЕННЫХ ПО
МАТЕРИАЛАМ МОГИЛЬНИКОВ НЕВОЛИНСКОЙ КУЛЬТУРЫ	213

266
Материалы международной научной конференции
Петров Ф.Н. (Челябинск) ИССЛЕДОВАНИЯ ОДИНОЧНОГО МЕНГИРА ЛИСЬИ ГОРЫ
В СТЕПНОМ ЗАУРАЛЬЕ	215
Рафикова Р.З. (Альметьевск) К ВОПРОСУ О МЕСТЕ ЖИЛИЩА В СИСТЕМЕ
ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ НОСИТЕЛЕЙ СРУБНОЙ КУЛЬТУРЫ	216
Сухих В.В. (Екатеринбург) АНТРОПОМОРФНОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ С ПИКУШКИ I:
В ПОИСКАХ МЕСОПОТАМСКИХ ИСТОКОВ ОБРАЗА	217
Трушкова И.Ю., Ванников В.В., Трибунцева Г.А. (Киров) ЭТНОАРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ КУЛЬТОВЫХ ПАМЯТНИКОВ ПРИУРАЛЬЯ	218
Усманова Э.Р., Скрипникова М.И. (Караганда, Москва) КУРГАН-ХРАМ В
КОНТЕКСТЕ ПОГРЕБАЛЬНОЙ ОБРЯДНОСТИ (ПО МАТЕРИАЛАМ МОГИЛЬНИКА
ЛИСАКОВСКИЙ)	220
Федоров В.К. (Уфа) К ВОПРОСУ О КУЛЬТЕ МЕДВЕДЯ У РАННИХ КОЧЕВНИКОВ
ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ	222
Шутова Н.И. (Ижевск) ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВЫХ СВЯТИЛИЩ
КАМСКО-ВЯТСКОГО РЕГИОНА	223
Чемякин Ю.П. (Екатеринбург) ОБРАЗ МЕДВЕДЯ НА ПРЯМОУГОЛЬНЫХ
БЛЯХАХ УРАЛА И ЗАПАДНОЙ СИБИРИ	225
ОбыденноеМ.Ф., Корепанов К.И. ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СТИЛИ ПЬЯНОБОРСКОЙ
ЭПОХИ	227
МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В АРХЕОЛОГИИ
, 1 лексашенко Н.А. (Екатеринбург) ОБРАБОТКА КОСТИ У НАСЕЛЕНИЯ СЕВЕРА
ЛПАДНОЙ СИБИРИ В ЖЕЛЕЗНОМ ВЕКЕ	230
Баранов Ю.М., КосинскаяЛЛ. (Нижний Тагил, Екатеринбург) МЕТОДИКА ПОСТРОЕНИЯ
ТРЕХМЕРНОЙ ВИРТУАЛЬНОЙ МОДЕЛИ НЕОЛИТИЧЕСКОГО ЖИЛИЩА
(ПО МАТЕРИАЛАМ РАСКОПОК ПОСЕЛЕНИЯ БЫСТРЫЙ КУЛЬЁГАН 66)	231
Баранов Ю.М., Курлаев Е.А. (Нижний Тагил, Екатеринбург) ИСПОЛЬЗОВАНИЕ
КОМПЬЮТЕРНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ В КОМПЛЕКСНОМ ИЗУЧЕНИИ ИСТОРИИ
УРАЛЬСКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ	233
Богаткина О.Г. (Казань) НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ К ИЗУЧЕНИЮ ФАУНИСТИЧЕСКИХ
ОСТАТКОВ ИЗ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ ПРИКАМЬЯ	236
Волокитин А.В., Майорова Т.П. (Сыктывкар) ПЕТРОАРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ В СЕВЕРНОМ ПРИУРАЛЬЕ	238
Груздев Д.В. (Ижевск) ПРОГРАММА ПРОСТРАНСТВЕННОГО МОДЕЛИРОВАНИЯ
АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ОБЪЕКТОВ	239
Журавлева Г.Н. (Ижевск) ДЕМОГРАФИЯ ТАРАСОВСКОГО МОГИЛЬНИКА	240
Журбин И.В. (Ижевск) ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ГЕОФИЗИЧЕСКИХ МЕТОДОВ ПРИ
МУЗЕЕФИКАЦИИ ОБЪЕКТОВ АРХЕОЛОГИИ: ОПЫТ И ПЕРСПЕКТИВЫ	241
Иванова М.Г., Степанова Г.А. (Ижевск) НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В ИССЛЕДОВАНИЯХ
ГОРОДИЩА ИДНАКАР	242
Литвиненко М.Н. (Екатеринбург) ОБРАБОТКА ДЕРЕВА В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ (ПО МАТЕРИАЛАМ ПАМЯТНИКА ЯРТЕ VI) .	243
Мосин В. С., Никольский В.Ю. (Челябинск) МИНЕРАЛЬНОЕ СЫРЬЕ ЮЖНОГО
ЗАУРАЛЬЯ В КАМЕННОМ ВЕКЕ	244
Каздым А.А. (Москва) КОМПЛЕКСНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В АРХЕОЛОГИИ-
ПОДХОДЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ	245
Каздым А.А. (Москва) МОРФОЛОГИЯ, ПЕТРОГРАФИЯ И МИНЕРАЛОГИЯ
ЗОЛ ЬНИКОВ ПАВЛИНОВА ГОРОДИЩА	247
Каздым А.А., Верба М.П. (Москва) МИНЕРАЛОГИЧЕСКОЕ И МИКРОМОРФОЛОГИЧЕСКОЕ
ИССЛЕДОВАНИЕ КУЛЬТУРНОГО СЛОЯ (НА ПРИМЕРЕ ПАВЛИНОВА ГОРОДИЩА И
СЕЛИЩА БАРСОВА ГОРА)	248
Каздым А.А., КоряковаЛ.Н., Сергеев А.С., Стефанов В.И., Ковригин А.А., Корочкова О.А.,
Берсенева Н.А. (Москва, Екатеринбург) ПЕТРОГРАФИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ
ДРЕВНЕЙ КЕРАМИКИ (НА ПРИМЕРЕ КЕРАМИКИ ПАВЛИНОВА ГОРОДИЩА
И СЕЛИЩА БАРСОВА ГОРА)	250

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание	267
Рыбаков А.А. (Оренбург) ЛАНДШАФТНАЯ СПЕЦИФИКА АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ
ПАМЯТНИКОВ КАРГАЛИНСКОГО ДРЕВНЕГО ГОРНО-МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОГО
IJEHTPA	251
Салангина С. В. (Ижевск) О ФУНКЦИОНАЛЬНОМ НАЗНАЧЕНИИ КОСТЯНЫХ ВЕЩЕЙ
НА ПРИМЕРЕ ТРАССОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА	252
Сенаторова Е.М. (Москва) ЭКОТУРИЗМ КАК ОДИН ИЗ АСПЕКТОВ СОХРАНЕНИЯ
АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ОБЪЕКТОВ	254
Скрипникова М.И., Успенская О.Н. (Москва, Верея) РЕКОНСТРУКЦИИ ПАЛЕОКЛИМАТА
НА ОСНОВЕ СОПРЯЖЕННОГО АНАЛИЗА ПОЧВЕННЫХ ПРОФИЛЕЙ,
ТОРФЯНЫХ ОТЛОЖЕНИЙ И САПРОПЕЛЕВЫХ ТОЛЩ	254
Хохлова О.С. (Пущино) ПАЛЕОКЛИМАТИЧЕСКИЕ РЕКОНСТРУКЦИИ НА ОСНОВЕ
КОМПЛЕКСНОГО ИЗУЧЕНИЯ ПОЧВ, ПОГРЕБЕННЫХ ПОД КУРГАНАМИ
РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА В ОРЕНБУРГСКОЙ ОБЛАСТИ	256
Хохлова О.С., Хохлов А.А., Гольева А.А., Моргунова Н.Л. (Пущино, Москва, Оренбург)
ПАЛЕОПОЧВЕННОЕ ИЗУЧЕНИЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ ПАМЯТНИКОВ ЯМНОЙ
КУЛЬТУРЫ В ДОЛИНЕ Р.ИРТЕК НА ЮГО-ЗАПАДЕ ОРЕНБУРГСКОЙ ОБЛАСТИ	257
Шутелева И.А (Уфа) НЕКОТОРЫЕ МЕТОДЫ ПРОЦЕССУАЛЬНОЙ АРХЕОЛОГИИ	259
Щербаков Н.Б. (Уфа) ПРОБЛЕМЫ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛОКАЛИЗАЦИИ
ПРАРОДИНЫ ФИННО-УГРОВ	259

Научное издание
Международное (XVI Уральское) археологическое совещание: Материалы международной
научной конференции. 6-10 октября 2003 г.
Материалы конференции публикуются в авторской редакции
ИБ №525
Подписано в печать 23.09.03. Формат 60x84/8
Бум. тип. №2. Печать офсетная. Уел. печ. л. 15,8
Уч.-изд.л.41,9 Тираж 500 экз. Заказ
Редакционно-издательский отдел Пермского университета
614990. Пермь, ул.Букирева, 15
Типография ООО “Форвард-С”
614002 Пермь, ул. Островского, 99