/
Автор: Томас Д.
Теги: литература литературоведение художественная литература рассказы романы эссе английская литература избранные произведения
ISBN: 5-352-00045-1
Год: 2001
Текст
Дилан
ТОМАС
ПРИКЛЮЧЕНИЯ
СО СМЕНОЙ
КОЖИ
/ JStk
Dylan
THOMAS
1914 - 1953
Дилан
ТОМАС
Приключения
со сменой кожи
Санкт-Петербург
Издательство «Азбука-классика*
2001
УДК 82/89
ББК84.4Вл
Т56
Перевод с английского В. Британишского,
О. Волгиной, А. Егорова, М. Зенкевича,
С. Золотцева, М. Калинина, А. Колотова,
Ю. Комова, М. Кореневой, Э. Новиковой,
А. Парина, А. Сергеева, Е. Суриц, Арк. Штейнберга
Оформление серии Вадима Пожидаева
Томас Д.
Т56 Приключения со сменой кожи / Пер. с англ.— СПб.: Аз-
бука-классика, 2001.— 672 с.
ISBN 5-352-00045-1
Впервые в России публикуется столь полный том избранных произведе-
ний знаменитого английского пиателя и поэта Дилана Томаса. В него вошли
романы, рассказы, эссе, отрьшки из писем, пьеса и стихотворения. Значитель-
ная часть переводов на русском языке публикуется впервые. Многие из них
специально подготовлены для этого сборника.
© В. Британишский, перевод, 1976
© О. Волгина, перевод, 2001
© А Егоров, перевод, 2001
© М. Зенкевич, перевод, 1977
© С. Золотев, перевод, 1976, 2001
© М. Калинин, перевод, 2001
© А Колотое, перевод, 2001
© Ю. Комов, перевод, 1988, 2001
© М Коренева, перевод, 1980, 2001
© Э. Новикова, перевод, 2001
© А Парин, перевод, 1981
© А Сергеев, наследники, перевод, 1976,1977
© Е. Суриц, перевод, 1999, 2001
© Арк. Штейнберг, наследники, перевод, 1977,2000
© Ю. Комов, составление, статья, 2001
ISBN 5-352-00045-1 © «Азбука-классика», 2001
ПРОЗА
Портрет
художника
в щенячестве
ПЕРСИКИ
Травянисто-зеленый фургон с зыбко выведенным
«Дж. Джонс, Горсхилл» стал на булыжной мостовой
между «Чистой Каплей» и «Заячьим Следом». Был позд-
ний вечер апреля. Дядя Джим, в черной воскресной
паре, белой жесткой рубашке без воротничка, в гром-
ких новых сапогах и клетчатой кепке, крякнул и слез
на мостовую. Выдернул туго плетенную корзину из ку-
чи соломы в углу и взвалил на плечо. Я слышал визг
и видел, как завитой розовый хвостик мелькнул из
корзины, когда дядя Джим распахивал дверь «Чистой
Капли».
Он сказал:
— Я на минутку.
Народу там было полно. У самой двери сидели две
толстые женщины в ярком, одна со смуглым ребеноч-
ком на руках. Увидев дядю Джима, они потеснились на
скамейке.
Он опять сказал:
— Я мигом,— так рявкнул, будто я с ним спорил.—
А ты чтобы тихо сидел.
Та, которая без ребенка, подняла руки. Сказала гром-
ко: «Ах, мистер Джонс» — и расхохоталась. И вся затряс-
лась, как желе.
И дверь прихлопнула голоса.
Я сидел на оглобле, один, в узком проулке, и через
боковое окно заглядывал в «Заячий След». Половину
10
Портрет художника в ирнячестве
окна закрывала цветная створка. Я видел половину дым-
ной, таинственной комнаты, там четверо играли в кар-
ты. Один — огромный, темный, с закрученными уси-
щами и на лбу — кудря; рядом — бледный старичок,
тощий, лысый, и щеки вобрал в рот; у других двоих —
лица в тени. Они пили все из больших темных кружек,
ни слова не говорили, щелкали картами, чиркали спич-
ками, пыхали трубками, и грустно глотали, и трясли
колокольчик — заказывали еще, молча, на пальцах, хму-
рой тетке в чем-то цветастом и в мужской кепке.
Проулок вдруг, с маху, стемнел, тесней сомкнул сте-
ны, ниже нахлобучил крыши. Я сидел в темном про-
улке чужого города, и тот — темный, большой — был
уже великаном в клетке, плывшей сквозь облака, а от
лысого старичка остался только темный бугорок с бе-
лым верхом; две белых руки метали из угла невидимые
карты. И кто-то мог подкрасться ко мне со стороны
Юнион-стрит, на войлочных подошвах, с ножом.
Я позвал: «Дядя Джим, дядя Джим»,— тихонько, что-
бы он не услышал.
Я попробовал насвистывать, но когда перестал, ока-
залось, что свист шипением отдается у меня за спиной.
Я слез с оглобли и приник к прищуренному окну; бе-
лая рука рванула вверх оконную раму; я на мостовой
и картежники за столом были так друг от друга близ-
ко, что не разобрать, с какой стороны стекла медлен-
но опустила створку эта рука. Меня вырезало из ночи
цветным квадратом. История, которую я сочинял в теп-
лой укромности своей постели, когда сонный полноч-
ный Суонси обтекал и баюкал наш дом, вдруг обруши-
лась на меня, грохоча по булыжникам. Я вспомнил де-
мона из этой истории, с когтями, крылами, он летучей
мышью льнул к моим волосам, когда я гнался по горам
и долам Уэльса за высокой, мудрой, драгоценной и
Персики
И
царственной девочкой из католической школы. Я пы-
тался вспомнить ее настоящее имя, ее истинные длин-
ные голени в черных чулках, и смешки, и накрученные
на папильотках кудряшки, но на меня летели страш-
ные крылья, и волосы ее и глаза теряли цвет, погаса-
ли, как травянистая зелень фургона, ставшего уже тем-
но-серой горой между стен.
И все это время старая, ширококостая, безответ-
ная, безымянная кобыла стояла не шевелясь. Не била
копытом булыжник, не грызла удила.
Я назвал ее умницей и потянулся на цыпочках, чтоб
потрепать ее за уши, но тут дверь «Чистой Капли»
распахнулась, яркий свет охлестнул, ослепил меня и
всю мою историю сжег. Меня одолевал уже не страх —
только обида и голод. Две толстые тетки прохихика-
ли из густого шума и уютных запахов: «Спокойной вам
ночи, мистер Джонс». Ребеночек спал, свернувшись
калачиком, под скамьей. Дядя Джим чмокнул обеих
в губы.
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи!
— Спокойной ночи!
И снова стало в проулке темно.
Он вывел кобылу задом на Юнион-стрит, кренясь
к ее боку, костеря ее за безответность, охлопывая по
ж)рде, и мы с ним оба забрались в фургон.
— Все пьянь цыганская заполонила,— сказал он, ко-
гда мы покатили, гремя, сквозь подрагивающий строй
огней.
Он пел гимны разнеженным басом до самого Горс-
хилла и дирижировал ветром посредством хлыста. Он
даже не трогал поводья. Вдруг на ухабистой дороге,
где живая изгородь хватала за уздечку кобылу и тыка-
лась в наши кепки, дядя шепнул: «Тпр-ру», и мы вста-
12
Портрет художника в щенячестве
ли, он зажег трубку, подпалил темноту и показал мне
свое красное, пьяное, длинное лицо лиса — торчащие
баки, мокрый, чуткий нос. Белый дом с единственным
озаренным окном сиял в поле на скате за дорогой.
Дядя шептал кобыле: «Спокойно, спокойно, девоч-
ка», хоть она и не думала дергаться, потом голос вдруг
прорезался, он кинул мне через плечо:
— Тут палач жил.
Он снова пустил лошадь, и мы с грохотом покатили
сквозь режущий ветер. Дядя ежился, натягивал на уши
кепку; а кобыла была как тяжко трусящая статуя, и
никаким демонам моих историй, беги они рядом, тес-
нись вокруг, надсаживайся в крике, не заставить бы ее
встряхнуть гривой или ускорить ход.
— Что бы ему миссис Джизус повесить, — сказал
дядя.
Между гимнами он по-валлийски ругал кобылу. Бе-
лый дом, свет, скат уплыли назад, провалились во мрак.
— Там теперь никто не живет, — сказал дядя.
Мы въехали на хутор Горсхилла, и мостовая звене-
ла, и пустующие черные денники всасывали звон, и он
делался полым, и мы встали в полом кругу темноты,
и кобыла была полая, и дом в глубине двора, там не
жил никто, только торчали на палках две морды из
тыкв.
— Беги к Энни, — сказал дядя. — Будет тебе суп
горячий и картошка.
Он повел косматую, полую статую в стойло; цок-
цок-цок к мышкам в дом. Я бежал к дому и слышал,
как гремели засовы.
Дом был одной стороной черной раковины, и чут-
кой скважиной зияла сводчатая дверь. Я толкнул эту
дверь и, спасшись от ветра, вошел в коридор. Я как
будто вошел в штормовую полую ночь, я крался вдоль
Персики
13
отвесного берега бухты. Потом дверь в конце коридо-
ра отворилась, я увидел тарелки на полках, лампу, сия-
ющую на длинном, покрытом клеенкой столе, вышив-
ку «Готовься предстать пред Господом» над камином,
фарфоровых улыбающихся собак, темный ларь, часы
на полу, и я влетел в кухню и в объятия Энни.
Вот это была встреча! Часы вызванивали полночь,
пока Энни целовала меня, а я стоял посреди сверкания
и звона, как сбросивший маскарадные лохмотья ска-
зочный принц. Только что дрогнувший, маленький, не
помня себя от страха, я крался черным ущельем, в
нелепом новом костюмчике, зажав школьную кепку
в кулак, и в пустом животе екало, сердце бухало заве-
денной бомбой, — жалкий сочинитель, сам не свой,
завяз, заплутал в собственной сказке и об одном меч-
тал: поскорей бы домой; и вот я — царственный пле-
мянник, по-городскому нарядный, меня привечают, це-
луют, я дивно помещен в самом центре своих историй
и слушаю, как мое появление возвещают часы.
Она мне ванну сделала с горчицей, горячий чай,
велела надеть носки двоюродного брата Гуилима,
дядин старый пиджак, от которого пахло кролика-
ми и махоркой. Суетилась, квохтала, кивала, мазала хлеб
маслом, рассказывала: Гуилим все учится на священни-
ка, тетя Рейч, а ведь ей девяносто, упала животом на
косу.
Тут ввалился, как черт, дядя Джим — лицо крас-
ное, мокрый нос, и трясутся волосатые руки. Он ша-
тался. Налетел на край буфета, встряхнул сцены коро-
нации на тарелках, поддал ногой прыснувшего из-за
ларя тощего кота. Дядя был выше Энни вдвое. Он мог
бы спокойно носить ее под пальто и вытаскивать, ко-
гда надо, — маленькую, темнокожую, беззубую горбу-
нью с ломким, тягучим голосом.
14
Портрет художника в щенячестве
— И как это ребенка столько на холоду продер-
жать, — сказала она ворчливо, с опаской.
Он сел в лишь ему отведенное кресло — искале-
ченный трон одного неудалого барда, — пыхнул труб-
кой, вытянул ноги, пустил облака под потолок.
— Так и насмерть простыть недолго,— сказала Энни.
Она обращалась к затылку дяди, а дядя кутался в
облака. Кот пробирался обратно. Я сидел за столом,
я все доел, и в кармане своего пиджака я нашел пус-
тую бутылочку и какой-то белый баллончик.
— Ну, скорей беги спать, — шепнула Энни.
— А можно я на поросят посмотрю?
— Завтра, завтра, детка.
И я сказал «спокойной ночи» дяде Джиму, он по-
вернулся, улыбнулся, покивал из-за дымных туч, я поце-
ловал Энни и зажег свечку.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Я взбирался по ступенькам; у каждой был свой го-
лос. Пахло трухлявым деревом, сыростью и зверьем.
Всю жизнь, всю жизнь я пробирался как будто по длин-
ным сырым переходам, всю жизнь я взбирался в тем-
ноте по ступенькам, один. Я постоял на сквозняке, на
площадке у двери Гуилима.
— Спокойной ночи.
Пламя свечки впрыгнуло в комнату, где так тускло
светила лампа, и всколыхнуло занавески; вода в стака-
не на круглом столике возле постели, наверно, вздрог-
нула, когда я прикрыл дверь, и стала плескаться о
стенки. Под окном был ручей; пока я спал, он пле-
скался как будто о нашу стену всю ночь напролет.
— Можно я на поросят посмотрю? — спросил я у
Гуилима утром. Полый дом уже меня не пугал; сбегая
Персики
IS
вниз завтракать, я наслаждался запахом дерева, новой
весенней травки, тихого, запущенного двора с грязно-
белой развалюхой-коровником, с пустыми открытыми
денниками.
Гуилиму было почти двадцать, он был высокий, сам
тощий, как палка, а лицо лопатой. Гуилимом в самый
бы раз вскапывать огород. Голос у него был низкий и
ломался надвое, когда Гуилим волновался, и он сам
для себя пел песни басом и дискантом, всегда на один
и тот же тоскливый мотив гимна, и он сочинял гимны
в риге. Он рассказывал про девчонок, они все мерли
от любви. «Накинула веревку на дерево, а веревка ко-
роткая оказалась,— рассказывал он.— Всадила ножик
себе в грудь, а ножик тупой оказался». Мы сидели с
ним на соломе в полумраке затворенного денника. Он
ерзал, подняв палец, наклонялся ко мне, и скрипела
солома.
— Прыгнула в ледяную воду, раз — и сиганула,—
он лез губами прямо мне в ухо, — бултых, и крышка.
Свинарник был в дальнем углу двора. Мы просле-
довали туда — Гуилим в черном облачении, несмотря
на будний день, я в саржевом костюмчике с залатан-
ным задом — мимо трех обыскивавших грязный булыж-
ник кур и кривого колли, который спал, не закрыв
свой единственный глаз. С развалившихся служб съез-
жали гнилые крыши, стены зияли дырами, ставни бол-
тались, облупилась штукатурка, ржавые гвозди торча-
ли из отставших, искореженных досок; тощий вчераш-
ний кот умывался, устроясь между битых бутылочных
горлышек на самом верху мусорной кучи, сладко-во-
нючим конусом тянувшейся к покалеченной кровле.
Второго такого хутора не было по всей нашей Богом
забытой стране, второго такого же нищего, невозмож-
ного, великолепного, как этот остров грязи и мусора,
16
Портрет художника в гценячестве
трухи и щебня, где старые чумазые куры чесались и
несли мелкие яйца. Утка подавала голос из корыта в
заброшенном свинарнике. А молодой человек с кудря-
вым братишкой через загородку разглядывали свинью,
которая, обмакивая в грязь соски, кормила поросят.
— Сколько их тут?
— Пять. Эта сука одного сожрала,— сказал Гуилим.
Они барахтались, толкались, вертелись, плюхались
то на спинку, то на брюшко, визжали, тыкались в ма-
теринские соски пятачками, а мы их считали. Их было
четыре. Мы сосчитали опять. Четыре поросенка, четы-
ре голых розовых закорючки торчали кверху, а пятач-
ки внизу жадно припадали к хрюкающей от наслаж-
дения и боли свинье.
— Она, наверно, еще одного сожрала, — сказал я,
подобрал скребок, ткнул в свинью, развел слипшиеся
щетинки. — А может, лиса через загородку залезла.
— Нет, это не лиса и не свинья,— сказал Гуилим.—
Это папаша.
Мне представилось, как дядя, высокий, красный, ко-
варный, держит в обеих ручищах извивающегося по-
росенка, вонзается ему в ножку зубами и с хрустом
отгрызает ее; он перегибается через загородку свинар-
ника, а ножка торчит у него изо рта.
— Неужели дядя Джим поросят ест?
В эту самую минуту он стоял за рушащимся сараем
и, по колено в пере, отжевывал живые головы кур.
— Он его на выпивку пустил, — прошипел Гуилим
самым своим проникновенным, порицающим шепотом,
устремив взор к небесам. — На прошлом Рождестве
овцу на плечи и — десять дней не просыхал.
Свинья привалилась поближе к скребку, сосунки
визжали в накрывшей их темноте, бились под ее ва-
ликами и складками.
Персики
17
— Пошли, я тебе мою часовню покажу,— сказал
Гуилим. Он уже забыл про загубленного поросенка и
завел рассказ про города, в которых побывал палом-
ником, про Нит, и Бриджент, и Бристоль, и Ньюпорт,
где озера, и парки с аттракционами, и светлые, пе-
стрые, бурлящие соблазнами улицы. Мы шагали прочь
от свинарника и обездоленной свиньи.
— Я на каждом шагу с актрисами знакомился,— рас-
сказывал Гуилим.
Часовня Гуилима была старой ригой, последней пе-
ред полем, стлавшимся до самой реки. Она возвышалась
над хутором, стоя на грязном скате. В ней была одна це-
лая дверь с тяжелым замком, но по обе стороны такие
щели, что свободно можно войти. Гуилим вынул связку
ключей, нежно встряхнул, каждый примерил к замку.
— Самый шик, — сказал он. — Я их в Кармартене
ухватил у старьевщика.
В часовню мы вошли через щель.
Пыльный фургон с вымаранным краской именем и
крестом из белил на боку стоял посредине.
— Мой амвон, — сказал Гуилим и величаво на него
взошел, переступив через сломанное дышло. — Ты на
сено садись, только учти, тут мыши,— сказал Гуилим.
Потом он снова добыл из недр самый проникно-
венный свой голос и возгласил к небесам, обсижен-
ным нетопырями стропилам и клочьям паутины:
— Господи, благослови меня и благослови этот день,
благослови Дилана и Твою часовню отныне и вовеки.
Аминь. Я тут кое-что здорово усовершенствовал.
Я сидел на сене и смотрел, как проповедует Гуи-
лим, и слушал, как поднимается, ломается, опадает до
шепота его голос, вдруг плывет валлийским распевом,
заливается победно, диковато и нежно. Солнце сквозь
щель натекало на его молитвенные плечи, он говорил:
18 Портрет художника в гценячестве
— О, Господи, Ты всегда и везде, Ты в росе на заре
и в вечернем морозе, в городах и весях, в проповед-
нике и грешнике, в могучем ястребе и воробье. Ты
видишь наши сердца и утробы. Ты нас видишь, когда
солнце зайдет. Ты нас видишь, когда на небе ни звез-
ды, и в могильной тьме, и в глубоких-глубоких глуби-
нах. Ты всечасно за нами следишь, Ты нас видишь и
по темным углам и на широких просторах, и под одея-
лом, когда мы громко храпим, и в страшной черной
тени, в страшной черной тени. Все-то Ты видишь. О Гос-
поди, Ты прямо, ей-богу, как кот.
Он разомкнул и уронил руки. Часовня в риге вся
затихла, пробитая лучами насквозь. Некому было вскри-
чать «Аллилуйя» или «Благословенно имя Господне».
Я был еще мал и влюблен в тишину. Снаружи крякну-
ла утка.
— А теперь сбор пожертвований,— сказал Гуилим.
Он вылез из фургона, покопался в сене под ним и
протянул мне помятую жестянку:
— У меня нет настоящей кружки.
Я сунул в жестянку два пенни.
— Обедать пора, — сказал он, и мы без единого
слова прошагали обратно к дому.
Когда мы все доели, Энни сказала:
— Ты уж вечером-то костюмчик хороший надень.
Который в полосочку.
Вечер готовился торжественный, потому что мой
лучший друг Джек Уильяме из Суонси приедет на ма-
шине со своей богатой матерью и все две недели ка-
никул Джек будет жить тут вместе со мной.
— А где дядя Джим?
— На базаре он,— сказала Энни.
Гуилим соорудил из своего носа поросячий пята-
чок. Мы-то знали, где дядя. В пивной сидит, на плечах
Персики
19
телка, из карманов — по поросенку и на губах бычья
кровь.
— А эта миссис Уильяме — она очень богатая? —
спросил Гуилим.
Я сказал, что у нее три автомобиля и два дома, и
я прилгнул.
— Она самая большая богачка во всем Уэльсе, она
раньше мэршей была, — сказал я. — Мы в зале будем
пить чай?
Энни кивнула.
— И у нас большая банка персиков, — сказала она.
— Эта старая банка с Рождества в буфете стоит, —
сказал Гуилим,— Мамаша ее все для такого случая при-
берегала.
— Такие вкусные персики, — сказала Энни. И по-
шла наверх наряжаться.
Зала пахла нафталином, мехом, и сыростью, и зат-
хлостью, и гнилыми цветами. Два стеклянных ящика
на деревянных козлах тянулись вдоль окон. Заросший
огород приходилось разглядывать в просветах между
ног у лисьего чучела, над головой куропатки, из-за
испятнанной красной краской грудки вальдшнепа. Еще
ящик — с фарфором и оловом, побрякушками, брош-
ками и фестончиками — приткнулся к кривоногому сто-
лику; на лоскутной скатерти — лампа, Библия с за-
стежками, большая ваза, в которую влезла, очевидно
собираясь купаться, женщина, закутанная до бровей, и
фотография в рамке: дядя Джим, Энни и Гуилим улы-
бались горшочку с папоротником. На каминной полке
было двое часов, несколько собак, медные подсвечни-
ки, пастушка, мужчина в килте и подцвеченный сни-
мок Энни — высокая прическа, груди наружу. Были тут
стулья — вокруг стола и по всем углам, прямые, гну-
тые, крашеные, мягкие, и у каждого на спинке кружев-
20
Портрет художника в щенячестее
ная салфеточка. Фисгармония пряталась под белой ла-
таной простыней. Камин завален — медные щипцы, сов-
ки, кочерги. Залу редко пускали в ход. Энни чисти-
ла и блистала ее раз в неделю, но все равно ковер
выпускал серое пыльное облако, едва на него сту-
пишь, и пыль слоем лежала на стульях, и клубья ваты,
грязное черное нутро, длинный черный конский волос
перли из расщелин дивана. Я подул на стекла, чтоб
посмотреть фотографии. Гуилим, коровы и замки в
горах.
— Давай переодевайся, — сказал Гуилим.
Я хотел ходить в моем старом костюме, как поло-
жено человеку в деревне, и чтобы были в навозе и
при каждом шаге чавкали мои сапоги, и смотреть, как
телятся коровы, как их покрывает бык, и сбежать в
балку, промочить ноги, орать: «Эй ты, блин горелый!» —
и распугивать кур, и разговаривать соответственным
голосом. Но я пошел наверх и надел тот костюмчик
в полосочку.
Из своей комнаты я услышал, как во двор въехал
автомобиль. Джек Уильяме со своей матерью.
Гуилим снизу кричал:
— Они! В «даймлере»!
Я бросился вниз их встречать, лохматый, с незавя-
занным галстуком.
Энни в дверях говорила:
— Добрый вечер, добрый вечер, миссис Уильяме.
Заходите, заходите, пожалуйста. Какая сегодня погода
чудесная! Вы хорошо ведь доехали? Сюда, миссис Уи-
льяме, сюда, осторожно, ступенька.
На Энни было черное блестящее платье, от него
пахло нафталином, как от чехлов в зале; переобуться
она забыла, и тапочки у нее были все в дырках и за-
ляпаны грязью.
Персики
21
Она суетилась, бежала впереди миссис Уильяме по
тому каменному переходу, она вертела головой, квох-
тала, дергалась, извинялась, что такой маленький дом,
все поправляла волосы грубой, короткопалой рукой.
Миссис Уильяме была высокая, плотная, с мощной
грудью, толстые ноги вздувались над остроносыми туф-
лями; снаряжена она была как мэрша, как корабль,
и она вплыла вслед за Энни в залу.
Она сказала:
— Ах, миссис Джонс, милая, из-за меня, пожалуйс-
та, не беспокойтесь.
Она вытащила из сумочки кружевной платочек
и вытерла стул, прежде чем сесть.
— У меня, понимаете ли, абсолютно нет времени,—
сказала она.
— Ах, что вы, ну хоть чашечку чая-то выпейте,—
сказала Энни, и она отодвинула от стола стулья так,
что уже совсем невозможно было пройти и миссис Уи-
льяме сидела зажатая со своей грудью, своими кольца-
ми, сумочкой, а когда Энни открывала буфет, она уро-
нила Библию и поскорей обтерла с нее пыль рукавом.
— С персиками, — сказал Гуилим. Он стоял в две-
рях, не снимая шапки.
Энни сказала:
— Сними шапку, Гуилим, и поухаживай за миссис
Уильяме.
И она переставила лампу на спеленатую фисгармо-
нию, разложила белую скатерть с чайными пятнами
посредине, накрыла — ложечки, чашечки — стол на
пятерых.
— Не стоит из-за меня хлопотать, моя милая,— ска-
зала миссис Уильяме. — Ах, какая прелестная лисич-
ка. — И палец ее просверкал в сторону стеклянных
ящиков.
22
Портрет художника в щенлчестве
— Это настоящая кровь, — сказал я Джеку, и мы
забрались на диван у стола.
— Ну прямо, — сказал он. — Красные чернила.
— Ой, в ботиночках! — сказала Энни.
— Не топчи диван, Джек, будь умницей.
— А не чернила — так краска.
Гуилим сказал:
— Позвольте вам предложить кекса, миссис Уиль-
яме?
Энни загремела чашками:
— В доме ни кусочка кекса. Забыли заказать в лав-
ке. Ох, миссис Уильяме!
Миссис Уильяме сказала:
— Пожалуйста, чашечку чая, и всё.
Она вся взмокла, пройдя от машины пешком. Пуд-
ра размазалась. Сверкая кольцами, миссис Уильяме ути-
рала лицо.
— Три кусочка, — сказала она. — И я не сомнева-
юсь, Джеку будет у вас очень хорошо.
— И даже отлично. — Тут Гуилим сел.
— Вы уж отведайте персиков, миссис Уильяме, они
очень вкусные.
— А как же, целую вечность хранились.
Снова Энни на него загремела чашками.
— Персиков не надо, спасибо,— сказала миссис Уи-
льяме.
— Ах, попробуйте, миссис Уильяме. Хоть один возь-
мите. Со сливками.
— Нет, нет, миссис Джонс, — сказала миссис Уиль-
яме. — Еще груши или там пышки — я бы с удоволь-
ствием, а персики я терпеть не могу.
Мы с Джеком смолкли на полслове. Энни смотрела
вню, на свои тапочки. Одни часы на камине кашлянули,
ударили. Миссис Уильяме кое-как поднялась со стула.
Персики
25
— Ах, время летит! — сказала она.
Она протиснулась среди мебели, стукнулась о бу-
фет, прогремела брошками и побрякушками и чмокну-
ла Джека в лоб.
— У, надушилась, — сказал он.
Она меня потрепала по голове.
— Ну-ну, чтоб вести себя как следует.
Энни она шепнула на ухо:
— И учтите, миссис Джонс, чтобы простая, здоро-
вая пища. Вы его мне не балуйте.
Энни ее повела из залы. Сейчас она двигалась мед-
ленно.
— Уж я постараюсь, миссис Уильяме.
Мы слышали, как она сказала: «Ну, всего вам хоро-
шего, миссис Уильяме» — и спустилась по ступенькам
закрыть за ней дверь. Во дворе взревел автомобиль,
потом рев ослабел и умолк.
Мы с Джеком съезжали на заду в заросшую балку,
мы орали, мы казнили своими томагавками кусты ку-
маники, мы плясали и пели. Мы тормозили, останав-
ливались, мы обшаривали заросли по берегам ручья.
Где-то там, наверху, сидел одноглазый, мертвоглазый,
мрачный, коварный Гуилим, и он заряжал свои ружья
на хуторе Висельника. Мы пробирались, продирались
сквозь заросли, по сигнальному свисту мы кидались в
траву и там отсиживались, затаясь, выжидая, когда скрип-
нет сучок или хрустнет условно куст.
Я сидел на корточках, весь горя, один, я отбрасы-
вал антрацитовую тень, и джунгли Горсхилла кишели
дикой, немыслимой птицей и рыбой, она летала и пры-
гала, скрытая под цветами о четырех стеблях с коней
ростом, и был ранний вечер в балке под Карматеном,
и мой друг Джек Уильяме, невидимый, был рядом, и
все мое юное тело меня обхватывало, как раззужен-
24
Портрет художника в гценячеате
ный зверь, — коленки в ссадинах, бухающее сердце,
глубь и жар между ног, в ладонях щекотка пота, ко-
торый сбегал по желобкам за ушами, шарики грязи
между пальцами, глаза в глазницах, перехваченное гор-
ло, сумасшедше зудящая кровь — а память уже порха-
ла, и плавала, и прыгала, готовая запустить в меня
когти. Там тогда, играя в индейцев в тот вечер, я себя
чувствовал самым центром живой истории, которую
сочиняло мое тело. Я не выдержал, вскочил и снова
бросился сквозь отчаянно царапающуюся куманику.
Джек крикнул:
— Я тебя вижу! — и побежал за мной.— Паф! Паф!
Ты убит!
Но я был молодой, и живой, и громкий, хоть по-
корно рухнул на землю.
— А теперь ты меня убей, что, слабо? — крикнул
Джек. — Считай до ста.
Я закрыл один глаз, и я видел, как он затопал у,
верхнему полю, а потом на цыпочках спустился обрат-
но и полез на дерево, и я досчитал до пятидесяти,
я подбежал к тому дереву и убил карабкающегося по
нему Джека:
— Ну, падай!
Он отказался падать, я полез за ним, мы уцепились
за верхние ветки и смотрели на нужник в углу поля.
Гуилим сидел на стульчаке со спущенными штанами.
Маленький, черный. Он шевелил руками и читал книгу.
— Мы тебя видим! — крикнули мы.
Он подтянул штаны и сунул книгу в карман.
— Мы тебя видим, Гуилим!
Он вышел в поле.
— Где же вы?
— На небе! — крикнул Джек.
— Летаем! — крикнул я.
Персики
25т
Мы раскинули руки, как крылья.
— Ну тогда вниз летите!
Мы качались и смеялись в ветвях.
— Ах, птички какие, — сказал Гуилим.
Куртки на нас были разодраны, носки мокрые, баш-
маки облеплены грязью; лица и руки были зеленые от
мха и темные от коры, когда мы спустились к ужину
и взбучке. Энни в тот вечер не очень ярилась, только
обозвала меня обормотом, сказала, что и не знает, как
она будет теперь в глаза миссис Уильяме глядеть, а
Гуилим мог бы уж присмотреть за нами. Мы строили
Гуилиму рожи, насыпали ему соли в чай, но он сказал
после ужина:
— Можете зайти в часовню, если хотите. Перед
самым сном.
Он зажег свечу на амвоне. Маленький огонек в боль-
шой риге. Нетопырей уже не было. Тени вверх тор-
машками свешивались со стропил. Гуилим был уже не
мой двоюродный брат в воскресном костюме, а кто-то
высокий, чужой, похожий на лопату в плаще, и с глу-
боким-глубоким голосом. Солома была живая. Я думал
про эту проповедь: за нами следят, следят за сердцем
Джека, примечают каждое слово Гуилима, и мой ше-
пот — «смотри-ка, там глазки» — запомнится навсегда.
— А теперь я буду принимать исповедь, — сказал с
фургона Гуилим.
Мы стояли с Джеком, без шапок, в кругу свечи, и
я чувствовал, как дрожит Джек.
— Ты первый. — Палец Гуилима, такой яркий, буд-
то он его поджег на свече, был устремлен в меня, и,
подняв голову, я шагнул к амвону.
— Ну, исповедуйся, признавайся, — сказал Гуилим.
— В чем признаваться-то?
— Что делал, самое плохое.
26
Портрет художника в щенячестве
Из-за меня выпороли Эдгара Рейнольдса, потому что
я у него стащил домашний урок, я воровал у мамы из
сумочки; я воровал из сумочки у Гуиннет; за три по-
сещения библиотеки я украл там двенадцать книг и
выбросил в парке; я выпил стакан своей мочи, чтобы
узнать, какая она на вкус; я бил собаку палкой, пока
она не упала на землю, и она лизала потом мою руку;
я подглядывал с Дэном Джонсом в замочную скважи-
ну, как моется их работница; я порезал перочинным
ножом коленку, вымазал кровью платок и сказал, что
кровь из уха, и притворялся больным и пугал маму; я
спустил брюки и так показался Джеку Уильямсу; я смот-
рел, как Билли Джонс насмерть забивал голубя кочер-
гой, и я хохотал и потом блевал; мы с Седриком Уи-
льямсом прокрались в дом к миссис Сэмюельс и зали-
ли ей простыню чернилами.
Я сказал:
— Ничего я плохого не делал.
— Давай, давай исповедуйся, — сказал Гуилим. Он
хмурился.
— Не могу! Не могу! — сказал я.— Ничего я плохо-
го не делал.
— Исповедуйся!
— Не буду я! Не буду!
Джек заплакал. Сказал:
— Я хочу домой.
Гуилим открыл дверь часовни, и мы прошли за ним
во двор, мимо черных, кособоких сараев, к дому, и
Джек всю дорогу ревел.
Лежа вместе в постели, мы с Джеком исповедова-
лись друг другу в грехах.
— Я тоже у матери из сумочки воровал. Там у нее
фунтов этих!
— Сколько взял?
Персики
27
— Три пенни.
— А я один раз человека убил.
— Ври больше.
— Святой истинный крест. Я ему прямо в сердце
стрельнул.
— А как его фамилия?
— Уильяме.
— Кровь текла?
Ручей плескался как будто о стены дома.
— Как из резаного поросенка,— сказал я.
У Джека высохли слезы.
— Не нравится мне твой Гуилим, он псих.
— Нет, не псих. Я у него в комнате как-то кучу
стихов нашел. И все к девушкам. Он мне потом их
показывал — так девчонок всех имена он на Бога пере-
менил.
— Шибко верующий.
— Ничего не верующий, он с актрисами водится.
С Корин Грифит знаком.
Мы оставили дверь открытой. Я люблю, когда дверь
на ночь закрыта, по мне лучше привиденье увидеть,
чем знать, что кто-то может войти к тебе в спальню;
а Джек хотел, чтоб было открыто, и мы бросили мо-
нету, и выиграл он. Мы слышали, как громыхнула вход-
ная дверь и шаги протопали по коридору на кухню.
— Это дядя Джим.
— Он какой?
— Он — как лис, он ест поросят и цыплят.
Пол был тонкий, мы слышали каждый звук, скрип
кресла неудалого барда, громыхание тарелок, голос Эн-
ни: «Ночь давно на дворе».
Я сказал:
— Он пьяный.
Мы затаились, надеясь услышать ссору.
28
Портрет художника в гцепячестве
Я сказал:
— Может, он тарелки швырять начнет.
Но Энни только тихонько журила его:
— Посмотрел бы ты на себя, Джим.
Он что-то ворчал.
— Одного поросенка не досчитались,— сказала Эн-
ни. — Ох, Джим, и как ты так можешь? У нас ничего
уже нет, как нам теперь вывернуться?
— Деньги, деньги, деньги!
Я понял — он трубку зажег.
Тут голос у Энни стал такой тихий, что мы ни слова
не могли разобрать, а дядя сказал:
— Дала она тебе эти тридцать шиллингов?
— Это они про твою мать, — сказал я Джеку.
Энни долго говорила что-то тихим голосом, и мы
ловили слова. Она сказала «миссис Уильяме», и «авто-
мобиль», и «Джек», и «персики». Она, по-моему, плака-
ла, на последнем слове голос у нее дрогнул и оборвался.
Снова скрипнуло кресло под дядей Джимом,— на-
верно, он стукнул по столу кулаком, и мы услышали,
как он заорал:
— Я ей покажу персики. Персики, персики! Много
о себе понимает! Персиками брезгует! К черту ее авто-
мобиль, к черту сынка! В грязь нас втоптать хочет!
— Не надо, Джим, не надо, детей разбудишь!
— И разбужу, к черту разбужу, и покажу им, где
раки зимуют!
— Джим, Джим, ну Джим!
Дядя Джим сказал:
— Гони ты его взашей, или я сам его выгоню. Пусть
колбаской катится к своим трем вонючим домам.
Джек натянул одеяло на голову и рыдал в подушку:
— Не хочу слушать, не хочу, не хочу. Я маме напи-
шу. Она меня заберет.
Персики 29
Я вылез из постели и закрыл дверь. Джек не стал
больше со мной разговаривать, и я уснул под шум
голосов внизу, он скоро стал глуше.
Дядя Джим с нами не завтракал. Когда мы спусти-
лись, башмаки Джека были начищены, курточка зачи-
нена и поглажена. Энни дала Джеку два крутых яйца,
а мне одно. Она меня не ругала, когда я стал тянуть
чай из блюдца.
После завтрака Джек пошел на почту. Я взял с
собой одноглазого колли погонять вместе кроликов
в поле наверху, но он только лаял на уток, принес мне
рваный башмак с плетня и, виляя хвостом, лег на кро-
личью нору. Я бросал камешки в покинутый утиный
садок, колли ко мне трусил, возвращая палку.
Джек потихоньку спускался в балку — руки в кар-
манах, шапка на одном глазу. Я бросил колли, обню-
хивавшего кротовину, и залез на то дерево, на углу
поля с нужником. Джек внизу, подо мной, один играл
в индейцев, сам продирался сквозь заросли, сам себя
находил за деревьями, сам от себя таился в траве. Один
раз я ему крикнул, но он притворился, что не слышит.
Он играл один, молча, остервенело. Я смотрел, как он
стоит — руки в карманах — и раскачивается, как Кел-
ли1, в грязи на берегу ручья. Сук подо мной надломил-
ся, кусты снизу взметнули ко мне зеленые головы, я
крикнул: «Падаю!» — но брюки меня спасли, я качался,
цеплялся — волшебная, немыслимая минута, — но Джек
на меня и не взглянул, и минута прошла. Я бесславно
слез на землю.
Под вечер, после молчаливой трапезы, когда Гуи-
лим читал Библию, или сочинял гимны девушкам, или
хЭлшет Ке.пли (1898-1979) — знаменитый американский клоун, на-
чинавший как гимнаст. Здесь и далее прим. иерее.
30
Портрет художника в щенячестве
В ГОСТЯХ У ДЕДУШКИ
Среди ночи я был вырван из сна, где длинными
змеями извивались хлысты и лассо, где несло по гор-
ным тропам кареты, где кони ветром летели над как-
тусами, и я услышал, как старик за стенкой кричит:
«Тпр-ру!» и «Н-но!» — и цокает языком по нёбу.
Я в первый раз гостил у дедушки. Доски пищали,
как мыши, когда я влезал в постель, а мыши в стене
скрипели, как доски, будто там на них наступает кто-
то еще. Была теплая летняя ночь, но вздувались зана-
вески, и ветки стучались в окна. Я натянул на голову
В гостях у дедушки 51
I i
простыню и скоро снова с грохотом скакал по страни-
цам книги.
— Тпр-ру, милые! — кричал дедушка. Голос сейчас
у него был совсем молодой и сильный, а язык — на
крепких таких подковках, а из спальни дедушка сделал
широкий луг. Я подумал — надо поглядеть, не заболел
ли он, не поджег ли постель, потому что мама сказала,
что он курит трубку под одеялом и пусть я сразу бегу
на помощь, если ночью почую гарь Я на цыпочках
пошел к его двери сквозь темноту, я натыкался на
мебель и со стуком опрокинул подсвечник. Я увидел
в комнате свет и перепугался, а когда я открыл дверь,
дедушка кричал: «Н-но!» — громко, как бык с мега-
фоном.
Он сидел торчком на постели и покачивался из
стороны в сторону, будто постель продвигалась по крем-
нистой дороге; свитые края покрывала были вожжи;
невидимые кони стояли в тени за горевшей возле по-
стели свечой. Поверх байковой ночной рубашки он
надел красную жилетку с большими медными пугови-
цами. Переполненная трубка тлела в его усах, как ма-
ленький стог на шесте. Он увидел меня, руки вырони-
ли вожжи, тихие, синие, легли на постель, постель
затихла на ровной дороге, цоканье он заглушил, и встали
неслышно кони.
— Случилось что, а, дед? — спросил я, хоть про-
стыни не горели. Лицо дедушки в мерцании свечи бы-
ло как прикнопленное к темноте лоскутное одеяло
все в козлиных бородках.
Он ласково смотрел на меня. Потом загасил труб-
ку, рассыпав искры, под влажный свист черенка, и за-
орал:
— Нечего мне вопросы задавать! — Помолчал и спро-
сил с хитрецой:
32
Портрет художника в гценячеапве
— У тебя кошмары бывают, парень?
Я сказал:
— Нет.
— Бывают, бывают.
Я объяснил, что проснулся оттого, что он орал на
лошадей.
— А я что говорю? Объедаться не надо на ночь.
Где это видано, чтоб в спальне лошади были?
Он порылся под подушкой, вытащил звякающий
мешочек, развязал осторожно тесемки. Положил мне
на руку золотой, сказал: «Пряник купи». Я сказал ему
«спасибо» и «спокойной ночи».
Закрывая за собой дверь, я слышал, как он громко,
весело кричит: «Тпр-ру!» и «Н-но!» — и качается на тряс-
кой дороге постель.
Утром я проснулся оттого, что ретивые кони не-
слись по мебелью загроможденной долине и большие,
хмурые люди, сразу на шести конях верхом, охлесты-
вали их горящими простынями.
Дедушка за завтраком сидел весь в черном. После
завтрака он сказал:
— Ночью ветер ревел как полоумный, — сел в крес-
ло у огня и стал делать шарики из глины для обжига.
Потом он взял меня с собой гулять, по улицам Джонс-
тауна и в поля вдоль Лланстефанской дороги.
Кто-то, с гончей, сказал: «С добрым вас утречком,
мистер Томас» и, когда оба они, одинаково тощие, ис-
чезли в низкорослом лесу, куда им запрещало входить
объявление, дедушка сказал:
— Слыхал, как к тебе обращаются? Мистер!
Мы шли мимо низких домишек, и все, кто стоял
навалясь на плетень, поздравляли дедушку с чудным
утром. Мы прошли рощу, полную голубей; рубя кры-
льями ветки, они взлетали на самые макушки. Под ти-
В гостях у дедушки
33
хие их голоса и шумный, ошеломленный лёт дедушка
выговорил так, как кричат с другого конца поля:
— Услыхал бы ты ночью этих птах, небось разбудил
бы меня, — мол, по деревьям лошади скачут.
Мы еле плелись назад, дедушка устал, и тот, то-
щий, вышагивал из запретного леса, неся на руке зай-
ца — нежно, как руку девушки в меховой шубке.
За день до отъезда меня возили в Лланстефан на
маленьком, хилом, запряженном в двуколку пони. Де-
душка будто бизоном правил — так туго натягивал вож-
жи, так яростно щелкал хлыстом, так безбожно распу-
гивал игравших на дороге мальчишек, так лихо рас-
корячась стоял в своих гетрах и клял норовистость
и прыть едва ковылявшего пони.
— Поберегись! — кричал он у каждого поворота и
натягивал вожжи, надсаживался, потел, как резиновой
дубинкой размахивал хлыстом. А когда бедное живот-
ное одолевало угол, дедушка поворачивался ко мне
с нежной улыбкой:
— Выдюжили, парень!
Мы добрались до стоявшего на взгорке Лланстефа-
наг и дедушка поставил двуколку под вывеской «У Эд-
винсфорда^. потрепал пони по морде, угостил его са-
харом и сказал:
— Ты маленький, слабенький пони, Джим, где уж
тебе таких дюжих малых возить.
Дедушке дали крепкого пива, а мне лимонаду, и он
расплатился с миссис Эдвинсфорд золотым из звякаю-
щего мешочка; она спросила его про здоровье, а он ска-
зал, что Ллангадок для легких пользительней. Мы ходи-
ли смотреть на кладбище и на море, посидели в леске
под названием Дубки, постояли на эстраде среди леска,
где на Иванову ночь пели приезжие и где из года в год
выбирали мэром местного дурака. На кладбище дедушка
2 Д. Томас
54
Портрет художника в щенячестве
постоял, показал на литые ворота и надгробья с ангела-
ми, на деревянные простые кресты и сказал:
— Никакого смысла нет здесь лежать.
Домой возвращались мы бешено. Джим опять был
бизоном.
В последнее утро я поздно очнулся от снов: по
лланстефанским водам плыли парусники, длинные, как
пароходы; небесные хоры в Дубках, в облачении бар-
дов, но в куртках с медными пуговицами, на каком-то
странном валлийском пели песни отплывавшим матро-
сам. Дедушки за завтраком не было, он рано встал.
Я бродил по полям с новой рогаткой, стрелял чаек
над Toy и грачей на деревьях в саду у пастора. Теплый
ветер задувал с тех мест, где еще держалось лето;
утренний туман поднимался с земли, плавал между вет-
вями, прятал всполошенных грачей. На ветру и в ту-
мане мои камешки взлетали легко, как градины в пере-
вернутом вверх тормашками мире. За все утро я не
сбил ни одной птицы.
Я сломал рогатку и пошел обедать через пастор-
ский сад. Когда-то, дедушка мне рассказывал, пастор
купил трех уток на Кармартенской ярмарке и вырыл
для них посреди сада пруд; но они уходили к сточной
канаве под рушащимся крыльцом и плавали и крякали
там. Дойдя до конца садовой тропы, я глянул в дыру
плетня и увидел, что пастор прорыл через декоратив-
ные камни туннель между сточной канавой и прудом
и крупными буквами написал: «Дорога к пруду».
Утки по-прежнему плавали под ступеньками.
В доме дедушки не было. Я пошел в сад, но нет,
и там не было дедушки, он не разглядывал там дере-
вья. Я крикнул человеку, который налегал на лопату
в поле за нашим плетнем:
— Вы не видали моего дедушку?
В гостях у дедушки
35
Не переставая копать, он кинул через плечо:
— Видел я его, он в куртке своей.
Грифф, парикмахер, жил в соседнем доме. Я крик-
нул ему в открытую дверь:
— Мистер Грифф, вы моего дедушку не видели?
Он выскочил в одном жилете.
Я сказал:
— Он в своей выходной куртке.
Я не знал, важно это или нет, но дедушка только
по ночам надевал свою куртку.
— Дедушка был в Лланстефане? — встревожился
мистер Грифф.
— Мы туда ездили вчера на двуколке,— сказал я.
Он бросился в дом, и я слышал, как он там говорит
по-валлийски, и он снова вышел — в своем белом ха-
лате и с цветной полосатой тросточкой. Он зашагал
по деревенской улице, а я побежал рядом.
Мы остановились возле дома портного, и он крик-
нул: «Дэн!» — и Дэн-портной шагнул из дверного про-
ема, в котором он сидел совсем как индийский жрец,
только на голове — котелок.
— Дэй Томас надел свою куртку,— сказал мистер
Грифф, — и он был в Лланстефане.
Пока Дэн-портной разыскивал плащ, мистер Грифф
шагал уже дальше.
— Уилл Эванс! — крикнул он возле плотницкой. —
Дэй Томас был в Лланстефане, и он надел свою куртку.
— Сейчас Моргану скажу,— крикнула плотничиха
из стучащей, свистящей тьмы.
Мы останавливались возле лавки мясника, и у дома
мистера Прайса, и мистер Грифф выкрикивал свое со-
общение, как городской глашатай.
Мы собрались все вместе на площади Джонстауна.
У Дэна-портного был велосипед, у мистера Прайса —
36
Портрет художника в щенячестве
двуколка. Мистер Грифф, мясник, Морган-плотник и я
залезли в шаткую двуколку и затряслись в сторону
Кармартена. Портной нам прокладывал путь, и так гу-
дел, будто мы спасаемся от разбойников или пожара,
и старушка в конце улицы бросилась от калитки в дом
как ошпаренная. А еще одна женщина махала боль-
шим платком.
— Куда мы едем? — спросил я.
Дедушкины соседи были торжественны, как стари-
ки в черных шляпах и сюртуках на подступах к ярмар-
ке. Мистер Грифф покачал головой и пробормотал:
— Вот не думал я, что Дэй Томас снова такое от-
мочит.
— Да уж, после того-то раза,— печально сказал мис-
тер Грифф.
Мы тряслись дальше, одолели Холм Конституции,
загрохали вниз, в Ламмас-стрит, а портной все звенел,
и от него с визгом спасалась собака. Когда мы цокали
по булыжникам к мосту через Toy, мне вспоминалась
дедушкина ночная езда, сотрясавшая постель и стены,
мне виделась куртка, лоскутная голова в мерцании све-
чи — улыбка и лохмы. Вдруг портной повернулся на
сиденье, велосипед качнулся, запнулся.
— Я вижу Дэя Томаса! — крикнул портной.
Двуколка загрохотала по мосту, и я увидел дедуш-
ку: куртка сияла пуговицами под солнцем, на дедуш-
ке были тесные черные выходные брюки и высокая
пыльная шляпа — я ее видел в шкафу на чердаке,—
он в руке держал старый мешок. Он с нами поздоро-
вался.
— С добрым утром, мистер Прайс, — сказал он, —
и мистер Грифф, и мистер Морган, и мистер Эванс.
Мне он сказал:
— С добрым утром, малец.
В гостях у дедушки
37
Мистер Грифф устремил в него свою цветную трос-
точку.
— Интересно, что это вы делаете в Кармартене на
мосту среди бела дня, — сказал он строго, — в парад-
ной куртке и своей старой шляпе?
Дедушка не ответил, он только наклонил к речно-
му ветру лицо, и борода у него плясала и колыхалась,
будто он говорит, а он смотрел, как по берегу чере-
пахами ползли рыбаки, неся на себе свои плетеные
лодчонки.
Мистер Грифф поднял усеченную эмблему своего
ремесла:
— И куда же, интересно, вы собрались с этим ста-
рым черным мешком?
Дедушка сказал:
— Я иду в Ллангадок, чтоб меня там похоронили.
И он следил, как лодчонки-панцири тихо соскаль-
зывают на воду, а чайки сокрушаются над полной ры-
бы водой так же горько, как простонал мистер Прайс:
— Но ты же не умер еще, Дэй Томас!
Дедушка минутку подумал, потом он сказал:
— В Лланстефане лежать нету смысла. В Лланга-
доке земля удобней. Сколько хочешь ногами дрыгай —
в море не угодишь.
Соседи обступили его. Говорили:
— Вы же не умерли, мистер Томас.
— Зачем вас хоронить?
— Никто не собирается вас хоронить в Лланстефане.
— Поехали домой, мистер Томас.
— Там крепкого пивца выпьете.
— С пирожком.
Но дедушка твердо стоял на мосту, и мешок при-
жимал к себе, и смотрел на бегущую воду, на небо,
как уверенный в своей правоте пророк.
38
Портрет художника в tu/гнячестяе
ПАТРИЦИЯ, ЭДИТ И АРНОЛЬД
Маленький мальчик на маленьком заднем дворе —
невидимый поезд, гуимдонкский скорый — прошур-
шал до сияния начищенными колесами по крошкам
для птиц, по вчерашнему снегу, выпустил бледный и
тоненький, как дыхание, дымок в серое холодное не-
бо, посвистел под бельевой веревкой, смел собачью
миску у остановки Прачечная и шипел, затихая, вращая
поршнями, пока няня опускала жердину, отшпиливала
пляшущие одежки, выказывала под мышками темные
пятна и кричала через забор:
— Эдит, а Эдит, поди-ка сюда, что скажу.
Эдит влезла на две бочки по ту сторону забора,
крикнула в ответ:
— Здесь я, Патриция, — и ее голова подскочила
над битым стеклом.
Он дал задний ход, отвел своего «Летучего Валлий-
ца» от прачечной к угольной яме, изо всех сил нажал
на тормоз — на молоток у себя в кармане. Служители
в мундирах повыскакивали с горючим; он сказал пару
слов откозырявшему кочегару, и поезд снова двинулся
в путь, обогнул Китайскую Стену в колючках против
кошек, прошел заледенелыми реками водостоков и по-
мчал по туннелю в угольной тьме. Но сквозь взвизги
и сквозь свистки он все время внимательно слушал,
как Патриция и соседкина, миссис Льюис, служанка
болтали, когда им полагалось работать, и его маму об-
зывали миссис Тэ и грубо говорили про миссис Лэ.
Патриция сказала:
— Миссис Тэ до шести не придет.
А соседская Эдит ответила:
— Старуха моя, миссис Лэ, на Низы подалась, мис-
тера Роберта вызволять.
Патриция, Эдит и Арнольд 39
— Опять загулял,— прошептала Патриция.
— Загулял, убежал, ухилял, — крикнул мальчик из
угольной ямы.
— Смотри у меня, изваляешься — убью,— рассеян-
но уронила Патриция.
Она и не подумала его удерживать, когда он по-
лез на кучу угля. Преспокойно встал наверху — Хозяин
Угольной Горы, — подпирая головой крышу, и слушал
их взволнованный говор. Патриция чуть не плакала,
Эдит ревела в три ручья, покачиваясь на ненадежных
бочках.
— А я на угольной куче стою, — сказал он и подо-
ждал гнева Патриции.
Она сказала:
— Не хочу я его видеть, сама иди.
— Нет, обязательно, обязательно пойдем вместе, на-
до же убедиться.
— Не хочу я убеждаться.
— Я не могу, не могу, Патриция, ну пойдем.
— Иди сама, он тебя ведь ждет.
— Ну, Патриция!
— А я лицом на углях лежу,— сказал он.
— Нет уж, сегодня твоя очередь. А я знать ничего
не хочу. Буду думать, что он меня любит, и все.
— Ох, ну ладно тебе, Патриция! Ты идешь или нет?
Мне надо послушать, что он скажет.
— Ладно. Через полчасика. Я тебя кликну.
— Иди скорей ко мне,— сказал мальчик.— Я чума-
зый, как Господь знает кто.
Патриция подбежала к угольной яме:
— Что за выражения! А ну немедленно слазь!
Бочки заскользили, Эдит исчезла.
— Чтоб больше я такого не слышала. Ой! А кос-
тюмчик-то! — И Патриция поволокла его в дом.
40
Портрет художника в щенячестве
Она велела ему переодеться тут же у нее на глазах.
— А то мало ли...
Он снял брючки, прыгал вокруг нее, кричал:
— Погляди на меня, Патриция!
— Веди себя как следует, — сказала она, — а то в
парк не возьму.
— Значит, я пойду в парк!
— Да, мы все пойдем, я, ты и соседская Эдит.
Он оделся поаккуратней, чтоб ее не сердить, попле-
вал на руки, пригладил волосы. Она, кажется, не за-
мечала, ни какой он аккуратный, ни какой он тихий.
Стискивала свои большие руки, смотрела вниз, себе на
брошку. Крупные, плотные руки-грабли, мощные паль-
цы и плечи широкие, мужские.
— Ну какой я? Удовлетворительный? — спросил он.
— Надо же, какое длинное слово, — сказала она и
любовно его оглядела. Подняла, усадила на комод.—
Ну вот, ты теперь с меня ростом.
— Только помоложе, — сказал он.
Он знал: сегодня такой день, когда все на свете
может случиться. Например, снегу навалит столько,
что можно кататься с горки. Американские дядюшки,
хоть дядюшек у него не было, возьмут и заявятся с
револьверами и сенбернарами. Или загорится лавка Фер-
гюссона и все кульки порассыплются по мостовой. И он
нисколько не удивился, когда она склонила тяжелую,
черно-гладкую голову ему на плечо и шепнула в во-
ротник:
— Арнольд, Арнольд Мэтьюз.
— Ну-ну, будь хорошей девочкой,— сказал он и про-
вел пальцем ей по пробору, подмигнул себе самому в
зеркало за ее спиной, оглядел платье у нее на заду. —
Ты плачешь?
— Нет.
Патриция, Эдит и Арнольд
41
— Нет, плачешь, я же чувствую — мокро.
Она утерла глаза рукавом.
— Смотри не говори никому, что я плакала.
— Скажу, всем-всем скажу — и миссис Тэ, и миссис
Лэ, и полисмену скажу, и Эдит, и папе, и мистеру
Чэпмэну, скажу: Патриция плакала у меня на плече,
нюни распустила, два часа ревела, целый чайник на-
плакала. Ну конечно, я никому не скажу.
И только он, Патриция и Эдит отправились в парк —
повалил снег. Вдруг крупные хлопья стали падать на
голую горку, и небо нахмурилось, как в сумерки, хотя
всего было три часа дня. Другой какой-то мальчик,
где-то у домов, громким криком встречал первые хло-
пья. Миссис Оки Эванс открыла окно в фонаре своего
«Вешнего Луга», высунула голову, руки — собралась,
что ли, снег ловить? Он обреченно ждал, когда Пат-
риция скажет: «Домой давай живо, снег!» — схватит
его за шкирку и поволочит домой, пока ноги не про-
мочил. Наверно, Патриция не заметила снега, думал
он, стоя на горке,— хоть снег валил сплошняком, хлес-
тал ее по лицу, нахлобучкой ложился на черную шляп-
ку. Он боялся слово сказать, чтоб она не очнулась,
пока они заворачивали за угол на дорогу к парку. От-
стал, чтоб снять шапку и набрать снегу в рот.
— Шапочку-то надень,— обернулась Патриция,— На-
смерть хочешь простыть, да?
Заправила ему шарфик в пальто, сказала Эдит:
— Будет он тут под снегом стоять, как думаешь?
Придет, нет? Ко мне по средам всегда бегал — снег не
снег, дождь не дождь.
Кончик носа у нее покраснел, щеки горели, как
угли, она на снегу была красивей, чем летом, когда
мокрые волосы свисали на лоб и по спине располза-
лась горячая полоса.
42
Портрет художника в гценячеапве
— Придет,— сказала Эдит.— Как-то в пятницу жуть
что творилось, а он тут как тут. Куда он денется, не-
куда ему идти, он всегда здесь. Бедный Арнольд!
Она была беленькая, чистенькая, в пальто с мехо-
вым воротником и в два раза меньше Патриции. Ша-
гала через густой снег так, будто за покупками шла.
— Чудесам не будет конца! — громко сказал он сам
себе. Вот Патриция ему разрешила гулять под снегом,
вот он в компании двух взрослых девушек вышагивает
в буран. Он сел на дорогу.
— А я на санках сижу,— сказал он.— Покатай меня,
Патриция, я эскимос.
— А ну давай вставай, лодырь, или сейчас же до-
мой пойдешь.
Он понял, что это она шутит.
— Любимая Патриция, прекрасная Патриция,— ска-
зал он, — ну потяни меня, я на заднице покатаюсь.
— Еще одно нехорошее слово, и я скажу, сам зна-
ешь кому.
— Арнольду Мэтьюзу!
Патриция и Эдит тесней прижались друг к дружке.
— Он все замечает, — шепнула Патриция.
Эдит сказала:
— Не хотела бы я на твою работу.
— Ой,— сказала Патриция, схватила его руку и сжа-
ла в своей.— Да я его ни на какие сокровища не про-
меняю!
Он по гравийной дорожке бежал к главной аллее
парка.
— Я баловник! — кричал он. — Я баловник! Патри-
ция меня балует!
Скоро парк весь станет белый. Уже замутились де-
ревья вокруг фонтана и пруда, и в облаке скрылось
училище на поросшей утесником горке.
Патриция, Эдит и Арнольд
45
Патриция и Эдит по крутой тропке взбирались к
навесу. Запретным газоном он скользнул мимо них, на-
ткнулся на голый куст — удар, колючки,— но ничего,
он во весь голос орал, невредимый. Теперь девушки
переговаривались печально. Под заброшенным наве-
сом они встряхнули пальто, осыпав снег на скамейки,
и уселись рядком, под окном кегельного клуба.
— Мы в самый раз пришли,— сказала Эдит.— В та-
кой снег минута в минуту мудрено явиться.
— Можно я тут поиграю?
Патриция кивнула.
— Только тихонько играй. И поосторожней со
снегом.
— Снег, снег, снег! — И он выгреб его из желоба
и скатал снежок.
— Может, он на работу устроился...— сказала Пат-
риция.
— На работу? Арнольд?
— Вдруг он вообще не придет?
— Придет, обязательно. И давай не надо, Пат-
риция.
— Письма-то захватила?
— В сумочке они у меня. Ты сколько получила?
— Нет, это сколько ты получила, Эдит?
— Не считала.
— Дай хоть одно поглядеть, — сказала Патриция.
Он уже притерпелся к этой их болтовне. Сидят,
две старые дуры, под заброшенным навесом, плачут
неизвестно из-за чего. Патриция читала письмо и ше-
велила губами.
— Он и мне так говорил, — сказала она. — Что я
его звездочка.
— А начинал: «Сердце мое»?
— «Сердце мое» — всегда.
44
Портрет художника в щеяячеапве
Эдит зарыдала по-настоящему, в голос. Он стоял со
снежком в руке и смотрел, как она раскачивается на
скамейке, уткнувшись в мокрое пальто Патриции.
Похлопывая Эдит по плечу, гладя ее по голове,
Патриция говорила:
— Вот явится, я ему скажу пару ласковых!
Кто — «вот явится»? Он высоко запустил своим снеж-
ком, и снежок упал с высоты очень тихо. Плач Эдит
отдавался в пустом парке тоненьким, жидким свист-
ком, и, не желая иметь ничего общего с этими дурами,
устроясь подальше — вдруг кто-нибудь явится, взрос-
лый, например, в сапогах по бедро или ядовитый маль-
чишка постарше, — он насыпал снеговую кучу у сетки
теннисного корта и запустил в нее руки, как пекарь.
Он раскатывал, он месил снег, лепил из него булки и
приговаривал: «Вот как это делается, леди и джентль-
мены».
Эдит подняла голову, сказала:
— Нет, пообещай мне, Патриция, что ты с ним не
допустишь грубостей. Все тихо-мирно.
— Писать «сердце мое» и мне и тебе, — взвилась
Патриция. — А туфли он снимал с тебя, было такое?
И дул тебе на пальцы и...
— Нет, перестань, не надо, молчи! — Эдит прило-
жила руки к щекам.— Да, было,— сказала она.
— Эдит кто-то надул, — сказал он сам себе, фырк-
нул и ушел на другую сторону навеса. — Эдит ходила
на базар.— Он расхохотался громко и вдруг замер: мо-
лодой человек без пальто сидел на угловой скамейке
и дул себе на лодочкой сложенные ладони. В белом
шарфе и клетчатой шапочке. Увидел мальчика и над-
винул шапочку на глаза. Руки у молодого человека
были синие, и желтые кончики ногтей.
Он поскорей побежал обратно к Патриции.
Патриция, Эдит и Арнольд
45
— Патриция! Там человек!
— Где?
— С другой стороны навеса. Без пальто и вот так
руки греет.
— Арнольд Мэтьюз, Арнольд Мэтьюз, ты тут, мы
знаем! — крикнула Патриция, и долгая минута прошла,
и молодой человек, приподнимая шапочку и улыбаясь,
появился из-за угла и оперся о деревянный столб.
Брюки синего лоснящегося костюма расширялись
книзу; плечи были высокие, твердые, острые по кра-
ям; сверкали остроносые лаковые ботинки; и торчал
красный платочек из нагрудного кармашка; он не по-
бывал под снегом.
— Вы, оказывается, знакомы,— сказал он громко,
оглядывая красноглазых девушек и мальчика, застыв-
шего с разинутым ртом возле Патриции, с полными
карманами снежков.
Патриция встряхнула головой; боком, на один глаз
сползла шляпка.
— Поди сюда и сядь, Арнольд Мэтьюз, ты нам от-
ветишь на кое-какие вопросы,— сказала она тем своим
голосом, каким разговаривала в день стирки, и попра-
вила шляпку.
Эдит вцепилась ей в плечо:
— Патриция! Ты пообещала. — Она кромсала носо-
вой платок. По щеке катилась слеза.
Арнольд сказал тихо:
— Скажите мальчонке, пусть побежит куда-нибудь,
поиграет.
Он побежал за навес, а когда вернулся, услышал,
как Эдит говорит. «У тебя на локте дырка, Арнольд»,
а молодой человек стряхивает с ботинок снег и раз-
глядывает сердца и стрелы на стене за головами у
Эдит с Патрицией.
46
Портрет художника в щенячестве
— С кем ты гулял по средам? — спросила Патри-
ция. Она держала в корявых пальцах письмо Эдит, при-
жимала к забрызганному воротнику.
— С тобой, Патриция.
— С кем ты гулял по пятницам?
— С Эдит, Патриция.
Мальчику он сказал:
— А вот ты, сынок, можешь слепить снежок с фут-
больный мяч?
— И с два даже мяча могу.
Арнольд повернулся к Эдит:
— Ты откуда знаешь Патрицию Дэвис? Ты же в
Бринмилле работаешь.
— Нет, теперь в Гуимдонкине,— сказала она.— Я еще
тебя не видела, не сказала. Сегодня сказать хотела, да
вот... узнала. Как ты мог, Арнольд? В мой выходной со
мной, а по пятницам — с Патрицией!
Снежок превратился в низенького снеговика с гряз-
ной скособоченной головой, зато он ему отдал свою
шапку. И снеговик курил карандаш.
— Я никого не хотел обидеть,— сказал Арнольд.—
Я вас обеих люблю.
Эдит взвизгнула. Мальчик прыгнул, и снеговик рух-
нул с разбитой спиной.
— Не ври, как это так — обеих? — крикнула Эдит
и замахнулась сумочкой на Арнольда. Сумочка расстег-
нулась, пачка писем вывалилась на снег.
— Слабо тебе подобрать, — сказала Патриция.
Арнольд не шелохнулся. Мальчик разыскивал свой
карандаш в останках снеговика.
— Выбирай, Арнольд Мэтьюз. Выбирай прямо сейчас.
— Я или она, — сказала Эдит.
Патриция повернулась к Арнольду спиной. Эдит
застыла с открытой, болтающейся на локте сумоч-
Патриция, Эдит и Арнольд
47
кой. Метель, налетев на пачку, ворошила верхнее
письмо.
— Ну, вы обе,— сказал он,— обе с катушек долой.
Сядьте, поговорим. Ну не плачь ты, Эдит. Сотни муж-
чин любят не по одной женщине, неужели не читала?
Нельзя же так, Эдит. Ну, будь умницей.
Патриция разглядывала стрелы, сердца, старые име-
на. Эдит смотрела, как треплет письма метель.
— Я выбираю тебя, Патриция, — сказал Арнольд.
Патриция все стояла к нему спиной. Эдит открыла
рот, чтобы закричать, но он приложил палец к губам.
И что-то шепнул, беззвучно, чтоб не услышала Пат-
риция. Мальчик видел — он уговаривал, успокаивал
Эдит, но та все равно завизжала, выскочила из-под
навеса и побежала по тропке, и сумочка била ее по
бедру.
— Патриция,— сказал Арнольд,— повернись ко мне.
Я все сказал. Я тебя выбираю, Патриция.
Мальчик присел на корточки и нашел свой каран-
даш, насквозь проткнувший снеговику голову. Разогнулся
и увидел Патрицию с Арнольдом под ручку.
Снег ему промочил карман, таял в ботинках, заби-
рался за воротник.
— Ох, ну на кого ты похож? — Патриция к нему
бросилась, взяла за руки,— Весь до ниточки!
— Просто немножечко снега,— сказал Арнольд, вдруг
оказавшийся один под навесом.
— Ну да, немножечко снега, он как льдышка хо-
лодный, и ноги хоть выжимай. Сейчас же идем домой!
Все трое стали карабкаться по тропе к главной ал-
лее, и Патриция оставляла под валящим снегом боль-
шие, как лошадиные, следы.
— Смотри, вон наш дом! И крыша белая!
— Скоро, скоро придем, моя рыбка.
48
Портрет художника в щенячестве
— Я лучше на улице останусь, буду снеговика ле-
пить, такого, как Арнольд Мэтьюз.
— Ш-ш! Мама ждать будет. Надо идти домой.
— Ничего она не будет. Она с мистером Робертом
загуляла. Загуляла, убежала, ухиляла!
— Ты прекрасно знаешь, что мама пошла по мага-
зинам с миссис Партридж, и нечего сочинять разные
глупости.
— А вот Арнольд Мэтьюз сочиняет. Сказал, что лю-
бит тебя больше Эдит, а сам ей что-то шептал у тебя
за спиной.
— Клянусь, это неправда, Патриция. Я совсем не
люблю Эдит.
Патриция остановилась.
— Не любишь Эдит?
— Нет, говорю тебе, я тебя люблю. Я совсем ее не
люблю. Ох ты, Господи! Да что ж это такое! Ты не
веришь? Я тебя люблю, Патриция. Эдит мне — никто
Ну просто я с ней встречался. Я же всегда в парке
— А ей говорил, что любишь.
Мальчик оторопело стоял между ними. Почему Пат-
риция так рассердилась? Лицо красное, глаза сверка-
ют. Грудь ходуном. Сквозь дырку в чулке он видел
длинные черные волоски. Ну и ножища. Я весь с эту
ногу, — он думал. — Мне холодно. Я чаю хочу. У меня
в ширинке снег.
Арнольд медленно пятился по тропе.
— Я ей должен был сказать, а то бы она не ушла.
Я должен был, Патриция. Ты же видела, она какая.
Я ее ненавижу! Честное слово!
— Р-раз! Р-раз! — крикнул мальчик.
Патриция отвесила Арнольду одну оплеуху, другую,
дергала его за шарф, колотила локтями. Она избивала
его и орала не своим голосом:
Патриция, Эдит и Арнольд
49
— Я тебе покажу, как обманывать Эдит! Свинья ты
эдакая! Поганец! Я тебе покажу, как сердце ей разби-
вать!
Он заслонял от нее лицо, пятился, шатался.
— Патриция! Патриция! Не бей меня! Люди смотрят!
Когда Арнольд упал, две женщины с зонтиками вы-
нырнули из-за куста под валящим снегом,
Патриция стояла над ним:
— Ей врал и мне будешь врать? Вставай, Арнольд
Мэтьюз.
Он встал, поправил шарф, утер глаза красным пла-
точком, приподнял шапочку и побрел к навесу.
— А вы? — Патриция повернулась к любопытным.—
Постыдились бы! Две старые карги, снежком играются.
Те метнулись за свой куст.
А они с Патрицией, взявшись за руки, пошли снова
к главной аллее.
— Я же снеговику шапку оставил! — вспомнил он.—
Мою любимую шапку!
— Беги скорей. Семь бед — один ответ. Уж мокрее
мокрого.
Он еле нашел свою шапку под снегом. В углу под
навесом сидел Арнольд и читал письма, которые вы-
валила Эдит, медленно переворачивал мокрые листы.
Арнольд его не видел, и он, стоя за столбом, не стал
мешать Арнольду. Тот внимательно читал каждый лист.
— Что-то долго ты ее отыскивал, — сказала Патри-
ция. — А молодого человека там не видел?
— Нет, — сказал он. — Он ушел.
Дома, в теплой гостиной, Патриция ему опять ве-
лела переодеться. Он держал руки у огня, и скоро им
стало больно.
— У меня руки подгорели, — сказал он. — И ноги,
и лицо.
50
Портрет художника в щенячестве
Она его утешила и потом сказала:
— Ну? Вот видишь. Все прошло, ничего не болит.
Не сразу сказка-то сказывается. — Она суетилась, что-
то прибирала в гостиной. — Все сегодня наплакались
всласть.
ДРАКА
Я стоял в конце спортивной площадки и бесил мис-
тера Сэмюэлса, который жил сразу же за высокой ог-
радой. Мистер Сэмюэлс еженедельно жаловался, что
школьники запускают яблоками, мячами и камнями в
окно его спальни. Он сидел в шезлонге посреди свое-
го ухоженного садика и пытался читать газету. Я был
от него в нескольких метрах. Я играл с ним в глядел-
ки. Он притворялся, что не замечает меня, но я знал,
что он знает, что я тут стою, спокойно и нагло. То и
дело он поглядывал на меня из-за газеты и тогда ви-
дел, что я тихо, строго и одиноко смотрю на него —
глаза в глаза. Я решил уйти домой, как только он сдаст-
ся. К обеду я все равно опоздал. Я почти его победил,
газета дрожала, он пыхтел, но тут незнакомый маль-
чишка, неслышно подкравшись, стал толкать меня вниз
с горы.
Я запустил ему в лицо камнем. Он снял очки, спря-
тал в карман пальто, снял пальто, аккуратно развесил
на ограде и на меня бросился. В пылу схватки я огля-
нулся и увидел, что мистер Сэмюэлс газету свою сло-
жил на шезлонге, стоит и нас наблюдает. Только зря
я оглянулся. Незнакомый мальчишка дважды мне на-
костылял по затылку. Мистер Сэмюэлс аж подпрыгнул
от радости, когда я рухнул у ограды. Я повалялся в
пыли, потный, избитый, истерзанный, потом вскочил
Драка
51
и, приплясывая, боднул мальчишку в живот, и мы по-
катились, сцепившись. Сквозь мокрые ресницы я ви-
дел, что у него хлещет из носу кровь. Это я заехал
ему по носу. Он вцепился мне в воротник и таскал
меня за волосы.
— Так! Наддай ему! — орал мистер Сэмюэлс.
Мы оба на него глянули. Сжав кулаки, он прыгал
по саду. Но тут сразу замер, кашлянул, поправил па-
наму, пряча от нас глаза, повернул нам спину и пота-
щился к своему шезлонгу.
Мы швыряли в него камешками.
— Я ему покажу «наддай»,— сказал мальчишка, ко-
гда мы бежали через площадку от воплей мистера
Сэмюэлса вниз, по ступенькам, и опять в гору.
Мы вместе пошли домой. Я восхищался его разби-
тым носом. Он сказал, что глаз у меня, как крутое
яйцо, только черного цвета.
— В жизни не видел такой кровищи, — сказал я.
Он сказал, что у меня самый великолепный подби-
тый глаз во всем Уэльсе, может даже во всей Европе.
Спорим — Танни1 и не снился такой подбитый глаз.
— А у тебя вся рубашка в крови.
— Из меня иногда ведрами хлещет.
На Уолтерс-роуд мы встретили стайку студенток, и
я сдвинул шапку набекрень и понадеялся, что глаз у
меня с козье вымя, а он распахнул пальто, чтоб они
полюбовались на кровавые пятна.
Я был хулиган весь обед, и безобразник, не лучше
беспризорника с Песков, и я совершенно забыл о при-
личиях, и я сидел над саговым пудингом молча, как
Танни. В тот вечер я шел в школу с повязкой на глазу.
1 Джеймс Джозеф Танни (1897—1978) - знаменитый американский
боксер-тяжеловес. В 1926 г. — чемпион мира по боксу.
52
Портрет художника в щенячестве
Найдись в доме черная шелковая лента, я шел бы ве-
село, отчаянно, как тот капитан из книжки, которую
читала сестра, а сам я тайно читал ночами, с фонари-
ком, под одеялом.
По дороге мальчишка из плохонькой школы, где
родители могут ничего не платить, крикнул мне: «Одно-
глазый!» — хриплым, взрослым голосом. Я — ноль вни-
мания, пошел дальше, посвистывая и вперив здоровый
глаз в летние облака, в недоступной оскорблениям вы-
си проплывавшие над Террас-роуд.
Математик сказал:
— Я вижу, мистер Томас на задней парте пере-
напряг зрение. Надеюсь, не над домашним заданием,
джентльмены.
Громче всех хохотал мой сосед по парте Гилберт Рис.
— Я после уроков тебе ноги обломаю! — сказал я.
Взвыв, он заковыляет к кабинету директора. В шко-
ле — мертвая тишина. Швейцар подает на подносе за-
писку. Директор просит прощения, сэр, но не могли
бы вы тотчас прийти? «И как вас угораздило сломать
этому мальчику ногу?» — «Ах, несчастье моей жизни!
Боль — адская!» — вопит Гилберт Рис. «Надавил не-
удачно,— скажу я.— Не рассчитал своей силы. Прошу
меня извинить. Но, право же, это пустяшное дело.
Позвольте мне вправить эту ногу, сэр». Быстрая мани-
пуляция, треск кости. «Доктор Томас, сэр, к вашим
услугам». Миссис Рис — на коленях: «Как мне вас бла-
годарить?» — «Что вы, что вы, сударыня! Мойте ему
уши каждое утро. Повыбрасывайте его линейки. Слей-
те красные и зеленые чернила в сортир».
На уроке рисования мистера Троттера мы рисовали
голых девушек, подложив листки под бумагу с изобра-
жением вазы, и потом передавали по ряду. У некото-
рых девушки снабжались довольно странными деталя-
Драка
53
ми, у других — русалочьим хвостом. Гилберт Рис ри-
совал исключительно вазу.
— Как вы насчет женских ножек, сэр?
— Не слышу!
— Можно взять у вас острый ножик, сэр?
— Что бы ты стал делать, если б у тебя был мил-
лион фунтов?
— Купил бы «роллс-ройс», «бугагги» и «бентли» и
гонял по двести километров в час.
— А я бы гарем купил и там держал гимназисток.
— А я бы дом купил, как у миссис Котмор-Ричард,
и даже в два раза больше, и крикетное поле, и фут-
больное поле, и свой гараж с механиками и с лиф-
том.
— И клозет, больше, чем... чем картинная галерея,
с бархатными толчками и золотыми цепями, и...
— А я бы сигареты курил с наконечниками из на-
стоящего золота...
— А я бы купил железную дорогу, специально для
четвертого «А», и больше бы никого не пускал.
— И Гилберта Риса тоже.
— А ты где дальше всего был?
— В Эдинбург ездил.
— А мой папа был во время войны в Салониках.
— Это где, Сирил?
— Сирил, ты лучше расскажи нам про миссис Пус-
си Эдварде!
— А мой брат говорит, что он все умеет.
Я дал непростительную волю фантазии и малень-
кими буковками снизу листка написал: Пусси Эд-
варде.
— Шухер!
— Прячь картинки!
— Спорим, борзая прибежит быстрей лошади.
54
Портрет художника в utewivectme
Все любили уроки рисования, кроме мистера Трот-
тера.
Вечером, перед тем как идти в гости к моему но-
вому другу, я сидел у себя в комнате возле печки и
листал свои тетрадки, исписанные стихами. На облож-
ках у них значилось: «Опасно, не трогать». По стенам
у меня висели: Шекспир, Уолтер де ла Map, выдран-
ный из папиного рождественского книжного обозре-
ния, Роберт Броунинг, Руперт Брук1, Стаей Омонье2,
некто с бородой, как потом выяснилось — Уитьер3,
«Надежда» Уоггса и аттестат воскресной школы, ко-
торый я, терзаясь стыдом, мечтал запрятать подаль-
ше. Стихи, напечатанные в колонке «Вестерн мейл» —
«Уэльс день за днем», я прилепил к зеркалу, чтоб крас-
неть от стыда, но острота ощущения притупилась. Я на-
писал на этом листке наискось, с лихими загогулинами,
похищенным гусиным пером: «Промах гения». И меч-
тал кого-нибудь к себе залучить. «Заходите-заходите.
Простите, не убрано. Садитесь. Нет, не сюда! Стул
сломан!» — и усадить гостя так, чтобы он случайно
увидел стихи. «Нарочно тут прилепил, чтоб краснеть
от стыда». Но никто не заходил ко мне, кроме мамы.
Идя к его дому в ранних осенних сумерках по со-
лидному, обсаженному деревьями опустелому деловому
кварталу, я читал отрывки из своих стихов и слышал
собственный голос, под аккомпанемент моих стучащих
наклепок, очень тоненько и чуждо воспарявший в по-
чтенную вечернюю тишь.
1 Руперт Брук (1887-1915) - английский поэт-баталист, погиб на
войне.
2 Стаей Олюнье (1887— 1929) — английский писатель-новеллист.
ъ Джон Гринлиф Уитьер (1807-1897) - американский поэт-або-
лиционист.
4 Джорд Фредрик Уотте (1817-1904) - английский живописец.
Драка
55
Мой разум — бредень,
В нем разом вязнут
Соблазна бредни,
Греха фантазмы,
Я свой бредень подсеку,
Выберу одну тоску.
Выгляни я из окна на эту улицу, я увидел бы маль-
чика, в алой шапочке и больших сапогах вышагиваю-
щего по мостовой, и подумал бы: «Кто же это такое?»
А будь я, глядя так из окна, юной девушкой с лицом
Моны Лизы и смолистыми волосами, легшими на щеки
наушниками, я бы под купленным в отделе готового
платья подростковым костюмчиком угадал мужское за-
горелое тело и волосатую грудь, и уж непременно бы
на ее месте я окликнул его, зазвал: «Не хотите ли
чашечку чая? коктейль?» — и в красивой, тяжелыми
шторами затененной гостиной, увешанной знамениты-
ми репродукциями, среди сияния книг и бутылок вина,
я слушал бы голос, читавший «Зеленый псалом».
Мороз, устав
От лютости, над прахом трав
Скорбел. В недоброй вышине
Латала траур назло мне
Луна, водя из мглы во мглу луча иглу.
Мороз шептал.
Сторонник тайн и покрывал,
От синих звезд таить не мог
Он одиночества итог,
Пророческих не прятал слез икуху моему примерз.
Мороз риал
От злых ветров и грустных скал,
Что в черной глубине земной
56
Iloptnpem художника в щенячеспш
В подножье году гений мой
Положит новизну миров и зелень свежих снов.
Мороз в тоске
Строгал метель на верстаке,
Но, проходя, из-за угла
Ревниво даль подстерегла,
Как он из ночи рукава ссыпал в мою тоску слова.
«Смотрите! Незнакомый мальчик идет, как принц!» —
«Нет-нет! Как волк! Видите, какой размашистый шаг!»
И соседняя колокольня поднимает трезвон в мою честь.
Прахом стану в злой
Чаще немоты
И слепой звездой
Кану с высоты,—
читал я. Молодой человек с женщиной под ручку вы-
нырнули из подворотни. Я срочно положил свои стихи
на музыку и, проходя мимо них, уже напевал. Небось
хихикают теперь, прижавшись друг к другу кошмарны-
ми телами. Ишь, меломан, чересчур возвышенный, шибко
интеллигентный. Я громко, пронзительно присвистнул,
лягнул какую-то магазинную дверь и оглянулся через
плечо. Парочка испарилась. Мой пинок пришелся по
«Тополям». Ну и где же ваши вшивые тополя, а, мис-
тер? Всего груда камней, миссис «Ферма», справа от
ваших окон. Нет, как-нибудь ночью я напишу тут «Жо-
па» огромными буквами на воротах.
На ступеньках «Люндхерста» стояла женщина с ши-
пящим шпицем, и, поскорей сунув шапку в карман, я
проскочил мимо. Ну вот уже и дом Дэна «Дружба»,
весь в гулком громыхании нот.
Дэн был композитор и поэт. До двенадцати лет
написал семь исторических романов, играл на рояле и
Драка
57
на скрипке. Его мама вышивала картины гарусом, брат
служил в конторе на пристани и классно играл на
рояле. Тетя держала в первом этаже частную школу,
а отец писал музыку для органа. Все это он мне рас-
сказал, пока шел тогда со мною вместе домой — крово-
точа, выпендриваясь перед гимназистками, салютуя
мальчишкам в трамвае.
Мать моего нового друга открыла дверь, с мотком
шерсти в руке. Дэн в верхней гостиной, услышав, что
я пришел, приналег на темп.
— А я и не слышал, как ты звонил, — сказал он,
когда я вошел. И с размаху, топыря обе пятерни,
налетел на клавиатуру в заключительном бурном ак-
корде.
В комнате был восхитительный кавардак: шерсть,
бумаги, открытые ящики, туда напихано-навалено черт-те
что вперемешку, дорогая мебель вся поцарапана и на
люстре — жилетка. Я бы жил и жил в этой комнате,
писал бы, дрался, разливал бы чернила, за полночь
пировал с друзьями, потчевал их шоколадным моро-
женым, крем-брюле и шарлоткой от Айнона.
Он мне показал свои книги и свои семь романов.
Романы все были про битвы, осажденные крепости
и королей. «Ранние опыты»,— пояснил он.
Он позволил мне подержать скрипку, и она по-ко-
шачьи взвизгнула под моим смычком.
Мы сидели на диване у окна и разговаривали, будто
сто лет знакомы. Кто победит: «Лебеди» или «Шпоры»?
Когда у девчонок рождаются дети? У кого выше рей-
тинг за прошлый год — у Арнота или у Клэя?
— Там на дороге мой папа — тот, высокий, руками
размахивает.
На трамвайных путях разговаривали двое. Мистер
Дженкин будто пытался плыть вдоль рельс, он как бы
58
Портрет художника в гценячестве
брассом рассекал воздух и отпихивался ногами, а по-
том, прихрамывая, задирал одно плечо.
— Может, он драку описывает, — предположил я.
— Или рассказывает мистеру Моррису про калек, —
сказал Дэн. — Ты на рояле умеешь?
— Аккорды умею, а мелодию — нет,— сказал я.
Мы стали играть в четыре руки.
— Ну и чья же это соната?
Мы создали доктора Перси — величайшего в мире
автора пьес для исполнения в четыре руки, и я был
Пол Америка, пианист, а Дэн был Виоло де Гамбо.
Я читал ему тетрадь, исписанную стихами. Он слушал
глубокомысленно, как мальчик девяноста лет, склонив
голову набок, и очки подрагивали на распухшем носу.
— Это называется «Искажение», — сказал я.
В стекло вплывают вместе, став
Одним, пять красных из-за слез
Шаров, пять солнц. Бледнее трав
Стекло. Пять солнц в одном и врозь.
Они, беззвучные, скользят —
Красно-бледно-светло-темно, —
Их пять в одном, и все одно из слитых из пяти в одно.
Восход, расплющенный в закат,
Пять мертвых в саване одном,
В предсмертных корчах за стеклом,
Раздельны, спаяны, круглы,
Красны, из-за соленой мглы
Слез. Тонут впятером.
И гибнут разом. А потом
Единственному из пяти дано взойти.
Трамвайный звон улетал мимо дома, к морю, или
дальше, к затону. Никогда еще и никто так не слушал.
Школа исчезла, оставя по себе на холме Маунт-Пле-
Драка
59
зант разящую сортирами, мышами и раздевалкой дыру,
а «Дружба» сияла во тьме неведомого города. В тихой
комнате, которая была мне знакома издавна, сидя на
пестрых грудах гаруса, одноглазый и распухлоносый,
мы отдавали должное нашим талантам. Будущее стла-
лось за окнами, и через Синглотнский парк, над голо-
вами влюбленных, уплывало в дымный, вымощенный
стихами Лондон.
Миссис Дженкин заглянула, включила свет:
— Ну вот, так уютней. Не кошки же вы.
Свет спугнул будущее, и мы прогрохотали сонату
доктора Перси.
— Нет, это что-то! Прекраснее не бывает! Громче,
Америка! — орал Дэн.
— Оставь мне басов-то чуть-чуть! — орал я, но тут
нам стали колотить в стенку.
— Это наши Кэри. Мистер Кэри — китобой,— ска-
зал Дэн.
Мы для него играли колоссальную, оглушительную
вещь, пока миссис Дженкин не прибежала наверх с
шерстью и спицами.
Когда она ушла, Дэн сказал:
— И почему человек должен вечно стыдиться соб-
ственной матери?
— Ну, может, с годами пройдет,— сказал я, но я в
этом сомневался. На днях, гуляя еще с тремя мальчи-
ками после школы по Главной улице, я увидел маму с
миссис Партридж возле кафе «Кордоума». Я знал, что
она при всех остановит меня и скажет: «Смотри не
опаздывай к чаю», и мне захотелось, чтоб Главная ули-
ца разверзлась и поглотила меня. Я любил ее, и я от
нее отрекся. «Давайте на ту сторону перейдем,— ска-
зал я,— там у Гриффита на витрине такие матросские
сапоги!» Но в витрине рядом с рулоном твида всего-
60
Портрет художника в щенячестве
навсего скучал в своем спортивном костюме одинокий
манекен.
— До ужина еще полчаса. Что делать будем?
— Может, кто дольше стул на весу продержит? —
сказал я.
— Нет, лучше давай газету издадим. На тебе лите-
ратурная часть, на мне музыка.
— А какое название?
Он написал: «Газета..., редакторы Д. Дженкин и
Д. Томас» на крышке выдвинутой из-под дивана шляп-
ной картонки. Д. Томас и Д. Дженкин звучало б рит-
мичней, но он был хозяин дома.
— Может, «Мейстерзингеры»?
— Нет, чересчур музыкально, — сказал я.
— Тогда — газета «Дружба»?
— Нет, — сказал я. — Я-то в «Гланриде» живу.
Отставив картонку, мы написали: «„Громобой", ре-
дакторы Д. л^кин» — мелом на листе ватмана и ват-
ман прикнопили к стене.
— Хочешь, комнату нашей работницы посмотрим? —
спросил Дэн.
Мы, шепчась, двинулись на чердак.
— Как ее зовут?
— Гильда.
— Молодая?
— Нет, лет двадцать—тридцать.
Кровать была не убрана.
— Мама говорит, работницу всегда унюхаешь. — Он
понюхал простыню: — Абсолютно ничего не унюхива-
ется.
В шкатулке у нее оказалась фотография: молодой
человек в гольфах.
— Ее ухажер.
Драка
61
— Давай ему придадим усы.
Но тут внизу задвигались, голос крикнул: «Ужи-
нать!» — и мы убежали, оставив открытой шкатулку.
— Надо бы как-нибудь ночью вместе спрятаться у
нее под кроватью, — сказал Дэн, когда мы входили в
столовую.
Мистер Дженкин, миссис Дженкин, тетя Дэна и его
преподобие мистер Беван с миссис Беван сидели за
столом.
Мистер Беван произнес молитву. Когда он встал,
мне показалось, что он как сидел, так и сидит, до того
он был коротконогий.
— Благослови нашу вечерю,— сказал он так, как если
бы питал глубокое отвращение к пище. Но едва отзвучал
«аминь», он набросился на холодное мясо, как пес.
У миссис Беван, мне показалось, были не все дома.
Она смотрела на скатерть, растерянно перебирала нож
и вилку. Будто не могла решиться, с чего начать: с
мяса или со скатерти.
Мы с Дэном наслаждались, глядя на нее. Он пнул
меня ногой, и я рассыпал соль. В суматохе мне удалось
капнуть ему на хлеб уксусом.
Все, кроме мистера Бевана, смотрели, как миссис
Беван задумчиво водит ножом по краю тарелки, а мис-
сис Дженкин сказала:
— Вы же любите холодную телятину, я надеюсь?
Миссис Беван улыбнулась ей и, ободренная, присту-
пила к еде. У нее были серые волосы и серое лицо.
Может, вся она сплошь была серая. Я взялся было ее
раздевать, но, дойдя до нижней байковой юбочки и
темно-синих штаников до колен, разум мой содрогнул-
ся. Я не осмелился даже расстегнуть ей высокие бо-
тинки, чтоб проверить, серые ли у нее ноги. Она под-
няла взгляд от тарелки и игриво мне улыбнулась.
62
Портрет художника в гценячестве
Я покраснел и повернулся к мистеру Дженкину, ко-
торый спрашивал, сколько мне лет, Я ответил, но год
себе набавил. Зачем я тогда врал? Я сам удивлялся.
Потеряю, например, шапку и найду у себя в комнате,
а если мама спросит, где нашел, скажу: «На чердаке»
или «Под вешалкой». Было такое острое ощущение в
том, чтоб вечно быть начеку и, рассказывая, например,
содержание фильма, которого не смотрел, не заврать-
ся и не спутать Джека Холта с Ричардом Диксом.
— Пятнадцать и три четверти,— сказал мистер Джен-
кин.— Очень точный возраст. Я вижу — среди нас ма-
тематик. Поглядим, удастся ли ему справиться с этой
нехитрой задачкой на сложение.
Он доел свой ужин и выложил на тарелку спички.
— Это же не ново, папа, — сказал Дэн.
— Нет, я с огромным удовольствием! — своим
самым лучшим голосом сказал я. Я хотел еще сюда
прийти. Тут было лучше, чем дома, не говоря1 уж об
этой ненормальной.
Когда я не справился со спичечной задачкой и мис-
тер Дженкин мне показал, как это делается, я благо-
дарил и просил показать снова. В лицемерии почти
такая же радость, как во вранье: стыдно и сладко.
— А ты о чем говорил на улице с мистером Мор-
рисом? — спросил Дэн. — Мы тебя видели сверху.
— Рассказывал ему, как мужской хор Суонси испол-
нял «Мессию». А что?
Мистер Беван не мог больше есть — объелся. Впе-
рвые с начала ужина он обвел нас глазами. То, что он
увидел, кажется, не порадовало его.
— Как занятия, Дэниел?
— Да ничего.
— Ничего?
— То есть спасибо, очень хорошо, мистер Беван.
Драка
63
— Молодежи следовало бы поучиться выражать свои
мысли.
Миссис Беван хихикнула и попросила добавки.
— Можно добавки, — сказала она.
— Ну а у вас, молодой человек, математическая жил-
ка, как я погляжу?
— Нет, сэр,— сказал я.— Я люблю английский язык.
— Он поэт,— сказал Дэн и, кажется, насторожился.
— Собрат по перу,— уточнил мистер Беван и оск-
лабился.
— Мистер Беван опубликовал несколько книг,— ска-
зал мистер Дженкин,— «Прозерпина», «Психея».
— «Орфей»,— вставил резко мистер Беван.
— И «Орфей». Вы покажите мистеру Бевану что-ни-
будь из своих стихов.
— У меня с собой ничего нет, мистер Дженкин.
— Поэт, — сказал мистер Беван, — должен носить
свои стихи в голове.
— Да я их прекрасно помню, — сказал я.
— Почитайте-ка мне самое последнее. Мне всегда
интересно.
— Ну и компания,— сказала миссис Дженкин,— Поэ-
ты, музыканты, проповедники. Нам не хватает только ху-
дожника, правда?
— Последнее вам, боюсь, не понравится,— сказал я.
— Полагаю,— сказал мистер Беван с улыбкой,— мне
самому об этом лучше судить.
— «Ненависть и похоть»,— сказал я, мечтая умереть
и глядя на зубы мистера Бевана.
Тоскою скотской опален,
Увы, не в силах побороть
Твоих нашептов, плоть,
Я без раскаянья прижму
64
Портрет художника в гценячестве
К груди манящий, бедный прах,
И страстно пылу моему
Ответит мертвый блеск в глазах.
Под шорох шелковый костей
Я в трупе похоть разбужу,
Я лаской успокою жуть.
Бей, мертвое, черное, злое, бей меня, бей.
Дэн успел лягнуть меня по бедру в паузе, перед тем
как мистер Беван сказал:
— Влияние очевидно. Конечно же, «Бей, бей, бей
в холодные серые* скалы, о море!»
— Хьюберт знает Теннисона вдоль и поперек,— ска-
зала миссис Беван.— Буквально вдоль и поперек.
— Можно мы пойдем наверх? — спросил Дэн.
— Только не мешайте мистеру Кэри.
И мы тихонько прикрыли за собой дверь и кину-
лись наверх, зажимая рты руками.
— Ну и ну! — сказал Дэн. — Видал мордочку его
преподобия?
Мы изображали его так и эдак и еще слегка
подрались на ковре. Снова у Дэна пошла из носу
кровь.
— Ерунда, я в секунду могу прекратить. Она у меня
течет по заказу.
— Расскажи про миссис Беван. Она сумасшедшая?
— Еще какая. Сама не знает, кто она. Хотела вы-
броситься из окна, а он никакого внимания не обра-
тил, и она прибежала к нам и все рассказала маме.
Постучалась и вошла миссис Беван.
— Не помешаю?
— Что вы, что вы, миссис Беван.
— Хочется чуть-чуть отвлечься,— сказала она. И усе-
лась в кучу шерсти на диване у окна.
Драка
65
— Душно, правда? — сказал Дэн. — Может, я окно
открою?
Она глянула на окно.
— Мне нетрудно открыть, если хотите, — сказал
Дэн и подмигнул мне.
— Разрешите, я его для вас открою, миссис Беван,—
сказал я.
— Приятно, когда окно открыто.
— Притом такое чудное, высокое окно.
— И такой приятный ветерок с моря.
— Лучше не надо, детки, — сказала она. — Просто
я посижу и подожду своего мужа.
Она поиграла шерстяными мотками, взяла спицу,
тихонько потыкала ею в ладонь.
— А мистер Беван долго у нас пробудет?
— Просто я посижу и подожду своего мужа.
Мы еще с ней поговорили про окна, но она только
улыбалась, и разматывала шерсть, и один раз залезла
тупым концом длинной спицы себе в ухо. Скоро нам
надоело на нее смотреть, и Дэн стал играть на рояле.
— Моя Двадцатая соната,— сказал он.— Она посвя-
щена Бетховену.
А в полдесятого мне уже надо было домой.
Я попрощался с миссис Беван, она помахала мне
спицей и сидя сделала реверанс, а внизу мистер Бе-
ван протянул мне для пожатия холодные пальцы, и
мистер и миссис Дженкин сказали, чтоб я прихо-
дил еще, и молчаливая тетя мне подарила батончик
«Марса».
— Я тебя провожу чуть-чуть, — сказал Дэн.
Снаружи, из теплой ночи, с мостовой, мы посмот-
рели на озаренное окно гостиной. Оно одно освещало
улицу.
— Смотри! Она!
3 Д. Томас
66
Портрет художника в щенячестве
Лицо миссис Беван было прижато к стеклу, крюч-
коватый нос расплющился, губы стиснулись, и мы бе-
жали всю дорогу до Эверзли-роуд — на случай если
вдруг она прыгнет.
На углу Дэн сказал:
— Я тебя должен оставить. Мне еще сегодня скри-
пичное трио заканчивать.
— Я работаю сейчас над большой поэмой,— сказал
я. — Про принцев, волшебников и всякое такое.
И мы пошли по домам — спать.
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ КАШЛИК
Однажды под вечер, в том самом августе, который
был особенно ослепителен и горяч, за несколько лет до
того, как я понял, что счастлив, Джордж Хупинг, кото-
рого мы прозвали Кашлик, Сидни Эванс, Дэн Девис
и я на крыше грузовика катили на побережье. Гру-
зовик был шестиколесный, высокий, и очень удобно
было с него плевать в крыши обходящих машин и бро-
саться яблочными огрызками в женщин на обочине.
Один огрызок угодил пониже спины мотоциклисту, тот
прянул вбок, мы оцепенели, и у Джорджа Хупинга по-
белело лицо. Если мы его собьем, спокойно рассуждал
я, пока мотоциклиста заносило на изгородь, это — на-
смерть, и меня вырвет на брюки, и, может, Эванса то-
же, и всех нас арестуют и повесят, только Джорджу
Хупингу ничего не будет, потому что он без яблока.
Но грузовик пролетел мимо, мотоциклист врезался
в изгородь, встал, пригрозил нам вслед кулаком, и я
ему помахал фуражкой.
— Зря махал, — сказал Сидни Эванс. — Теперь он
узнает, из какой мы школы.
Необыкновенный Каишик
67
Сидни был умный, смуглый, деловой, и у него был
бумажник и кошелек.
— Считай, мы уже не в школе.
— Меня попробуй отчисли,— сказал Дэн Девис. Он
не собирался переходить в следующий класс: решил
податься к отцу в овощную лавку — деньги зарабаты-
вать.
У всех у нас были рюкзачки, кроме Джорджа Ху-
пинга — ему мать дала бумажный сверток, и сверток
все время разваливался, — и еще по чемодану. Я свой
чемодан прикрыл плащом: там были инициалы «Н. Т.»
и каждому понятно, что это чемодан моей сестры. Мы
везли в грузовике две палатки, ящик с провизией, еще
ящик с чайниками, ложками, ножами и вилками, керо-
синовую лампу, примус, одеяла и простыни, граммо-
фон, три пластинки и скатерть, которую нам дала мать
Джорджа Хупинга.
Мы ехали на две недели в Россили, в поля над
пятимильным плавным лукоморьем. Сидни и Дэн там
уже были прошлым летом, вернулись черные, пона-
брались выражений, без конца рассказывали про тан-
цы ночью у костра, про песни в постелях до зари, про
то, как пристарковатые девчонки из училища под го-
гот мальчишек нагишом загорали в скалах. А Джордж
пока больше чем на одну ночь из дому не отлучался.
Да и то, как он однажды признался мне в выходной,
когда дождь лил ливмя и делать было нечего, и мы
торчали в бане и до посинения гоняли его морских
свинок вдоль лавок — и то не далеко уехал, гостил в
Сент-Томасе, в трех милях, у тетки, которая видела
сквозь стены и знала, что миссис Хоскин готовит на
обед.
— Далеко еще? — спросил Джордж, тайком запи-
хивая поглубже в сверток подтяжки и носки и прово-
68
Портрет художника в щенячестве
жая жадным взглядом зеленые поля, убегающие вдаль
так, будто наш грузовик — и не грузовик вовсе, а плот
с мотором на океанских волнах. Джорджа буквально
от всего тошнило, даже от лакричных лепешек и шер-
бета, и только я один знал, что летом он носит под-
штанники, на которых вышита красными нитками его
фамилия.
— Далеко-далеко, — сказал Дэн.
— Тысячи миль,— сказал я.— Россили в Соединен-
ных Штатах. Мы устроимся на скале, которую колышет
на ветру.
— Прикрепим ее к дереву.
— Кашлик на такое дело пожертвует свои подтяж-
ки,— сказал Сидни.
Грузовик взвыл на повороте.
— Оп-ля! Чувствуешь, Кашлик? На одном колесе! —
А под нами, за полями и фермами, пуская на дальнем
краю пушистый пароходный дымок, уже рассверкалось
море.
— Видал, море внизу как сверкает, а, Дэн? — сказал я.
Джордж Хупинг притворился, что не замечает
скользкого крена нашей крыши, устрашающей мало-
сти моря в далеком низу. Вцепившись в поручни, он
сказал:
— А мой папа кита видел.
Он начал уверенно, но моментально сник. Надтрес-
нутый дискант, в потугах нас убедить, сломалгя в не-
равной борьбе с ветром. Я понял — он сочиняет что-
то такое, чтоб у нас волосы встали дыбом и прокля-
тый грузовик встал бы как вкопанный.
— Твой отец травник — А дымок на горизонте ку-
черявился белым фонтанчиком, и кит его выпускал
через нос, свой черный нос, нос накренившегося па-
рохода.
Необыкновенный Каишик
69
— И где он его держит, а, Кашлик? В бане?
— Он его в Мадагаскаре видел. У него клыки —
вот как отсюда до... до...
— Как отсюда до Мадагаскара!
Но крутой подъем прервал начатый рассказ.
Джордж забыл о подвигах папаши — нудного малень-
кого человечка в ермолке и альпаковом пиджачке, день-
деньской, бубня, простаивающего в набитой травами
лавке, где страдающие радикулитом старцы и попав-
шие в беду девицы в сумраке ждали его консульта-
ций — и, не отрывая глаз от несущейся на нас грома-
ды, ухватился за меня, за Дэна.
— Скорость пятьдесят миль!
— Тормоза отказали, Кашлик!
Как он метнулся от нас, как вцепился обеими рука-
ми в поручни — он тянул, он дрожал, он ногой пинал
стоящий сзади ящик — и он провел грузовик за пово-
рот, мимо каменного забора, вверх, по более пологому
склону, к воротам развалющей фермы.
Сразу, от самых ворот вниз, к пляжу, сбегала тропа.
Был прилив, и мы слышали плеск моря. Четыре маль-
чика на крыше — высокий, смуглый, с правильными
чертами и речью, хорошо одетый, светский человек;
с красными цевками, торчащими из обтрепавшихся, ко-
ротких рукавов, рыжий нескладеха; сутулый очкарик
с зачаточным брюшком, вечно развязывающимися шнур-
ками, невероятной походкой; и тощий, быстрый, ма-
ленький, вечно перепачканный, кучерявый — увидели
впереди свой новый дом на две недели: густые, кол-
кие изгороди — вместо стен; вместо сада — море; сор-
тиром — зеленый овраг, и в самой середке — истре-
панное ветром дерево.
Я помогал Дэну разгружаться, пока Сидни рас-
плачивался с водителем, а Джордж бился с калит-
70
Портрет художника в щенячеапве
кой, заглядевшись на отделенных ею уток. И грузовик
укатил.
— Давайте построим палатки возле дерева! — ска-
зал Джордж.
— Поставим,— сказал Сидни, отпирая для него ка-
литку.
И мы их поставили — в уголку, от ветра подальше.
— Кто-то должен разжечь примус,— сказал Сидни,
и, после того как Джордж обжег себе пальцы, мы
уселись возле спальной палатки и говорили про авто-
мобили и радовались, что мы на воле, вместе; мы ле-
ниво наслаждались, и все мы помнили, что море пле-
щет о скалы совсем близко внизу и потом откатывает
и катит вдаль, а завтра мы будем купаться, играть в
мяч и, может быть, мы встретим трех девочек. Стар-
шая — для Сидни, самая некрасивая — для Дэна, самая
младшая — для меня. Джордж, разговаривая с девоч-
ками, разобьет очки. Слепой как крот, он будет вы-
нужден уйти и наутро скажет: «Простите, что вас бро-
сил, я одно дело вспомнил».
Был шестой час. Папа с мамой кончили пить чай;
убрали со стола тарелочки со знаменитыми замками.
Папа с газетой, мама с моим носком в неясной сизой
дымке уплывали наискось влево, в гору, на какую-то
дачу и оттуда слушали дальние детские возгласы над
теннисным кортом и думали о том, где и что делает
их сын. А я был сам по себе, с друзьями, в поле, жевал
былинку и говорил: «Демпси сделает его одной ле-
вой» — и думал про то, как огромный кит, которого
никогда не видел отец Джорджа, взбивает морскую
гладь или горой уходит вниз, под воду.
— Спорим, я первый поле перебегу!
Мы с Дэном побежали по коровьим лепешкам,
Джордж пыхтел сзади.
Необыкновенный Кашлик
71
— Пошли к морю.
Сидни — в защитных шортах, как воин — провел
нас через плетень с одного поля на другое, ниже, в
лес и, по вереску, на опушку, к краю обрыва, где дра-
лись возле палатки двое здоровенных малых. Один
другого, я видел, укусил за ногу, ловко, свирепо они
надавали друг другу по морде, один увернулся, другой
наскочил, уложил его ничком. Я узнал Паяльника и
Черепушку.
— Привет, Паяльник, Черепушка! — сказал Дэн.
Черепушка завел руку Паяльника за спину, разок-
другой ее дерганул и, улыбаясь, поднялся.
— Привет, ребята! Привет, Кашлик! Как твой папаша?
— Спасибо, хорошо.
Паяльник лежа щупал ушибленные кости.
— Привет, ребята! Как ваши папаши?
Они были больше и хуже всех в школе. Каждый
божий день они ловили меня до уроков, совали в му-
сорную корзину и корзину ставили учителю на стол.
Иногда мне удавалось выбраться, иногда нет. Паяль-
ник был тощий, Черепушка толстый.
— Мы разбили лагерь на Баттонс-филд, — сказал
Сидни.
— А мы тут курс лечения проходим,— сказал Чере-
пушка.— Ну, как наш Кашлик? Дает ему папа пилюли?
Мы собрались на берег — Дэн, Сидни, и Джордж,
и я, — мы хотели побыть вместе, друг с другом, бро-
дить, орать у самого моря, бросать в волны камешки,
вспоминать разные приключения и наживать новые,
чтоб потом было еще о чем вспоминать.
— Мы с вами,— сказал Черепушка.
Он взял под ручку Паяльника, и они пошли за на-
ми, передразнивая разлаженную походку Кашлика и
охлестывая прутиками траву.
72
Портрет художника в щенячестве
Дэн спросил с надеждой:
— Вы сюда надолго, Паяльник и Черепушка?
— На две недели, как отдать, Дэвис, Томас, Эванс
и Хупинг.
Мы дошли до Мьюслейда, бросились на песок, и
я стал его собирать и просеивать между пальцев, а
Джордж сквозь свои двойные линзы смотрел неотрыв-
но на море, и Сидни и Дэн ссыпали ему на ноги пе-
сок, а Паяльник и Черепушка сидели рядом, как двое
стражников.
— Мы хотели было в Ниццу податься,— сказал Па-
яльник, и он ее срифмовал с чечевицей и ткнул Чере-
пушку под ребра, — но здесь воздух для цвета лица
пользительней.
— Почище, чем травки, действует, — сказал Чере-
пушка.
В восторге от своего поразительного остроумия, они
снова боролись, кусались, бросали друг другу в глаза
песком, пока не полегли от смеха, и Черепушка стал
утирать кровь из носа бумажной салфеткой. Джордж
лежал укрытый песком по пояс. Я смотрел, как море
медленно скользит прочь и над ним ссорятся чайки,
а солнце начинает смирно сползать к закату.
— Гляньте на Кашлика,— сказал Паяльник.— Прав-
да, необыкновенный? Из песка растет! У Кашлика не-
ту ног.
— Бедный Кашлик, — сказал Черепушка. — Самый
необыкновенный мальчик на свете.
— Необыкновенный,— сказали они хором.— Необык-
новенный, необыкновенный, необыкновенный.
И они сочинили песню и дирижировали своими пру-
тиками.
— Он не мо-жет плавать.
— Он не мо-жет бегать.
Необыкновенный Кашлик
73
— Он не мо-жет учиться.
— Не мо-жет мяч гонять.
— Не мо-жет в лапту играть.
— Не мо-жет писать.
Джордж стряхнул с себя песок:
— Могу!
— Плавать можешь?
— Бегать можешь?
— Мяч гонять можешь?
— Отстаньте вы от него, — сказал Дэн.
Они, сопя, вплотную на нас надвинулись. Море убе-
гало уже во всю прыть. Мрачным голосом, грозя паль-
цем, Паяльник сказал:
— Ну, по всей правде, Кашлик, ты необыкновен-
ный? Очень даже необыкновенный? Говори — да или
нет?
— Без всяких — да или нет? — сказал Черепушка.
— Нет,— сказал Кашлик.— Я могу плавать, и могу
бегать, и я умею играть в крикет. Я никого не боюсь.
Я сказал:
— Он в прошлом году был вторым в классе.
— О! Значит, он необыкновенный. Нет? Был вто-
рым, может и первым заделаться. Хотя это ж чересчур
обыкновенно. Кашлик пусть остается вторым.
— Ответ получен, — сказал Черепушка. — Кашлик
необыкновенный!
И опять они запели.
— Он отлично бегает,— сказал Дэн.
— Это еще доказать надо. Мы вот с Черепушкой
сегодня все Россили пробежали. Черепушка не даст
соврать.
— До последнего сантиметрика.
— Может, Кашлик тоже пробежит?
— И пробегу, — сказал Джордж.
74
Портрет художника в щенячеапве
— Ну валяй.
— Не хочу.
— Необыкновенный Кашлик не может бегать,— пе-
ли они, — не может, не может, не может.
Три девочки, все милые, все в белых коротеньких
брючках, держась за руки, появились из-за скал. Руки,
ноги и шеи у всех у них были шоколадного цвета. Они
улыбались, и я видел сверкание зубов. Они ступили на
песок, и Паяльник с Черепушкой заткнулись. Сидни
пригладил волосы, встал, небрежно сунул руки в кар-
маны и шагнул к девушкам, а те, стоя тесно рядыш-
ком, коричневые, золотые, не слишком внимательно
любовались закатом, теребили шарфики и улыбались
друг дружке. Сидни остановился перед ними, оскла-
бился:
— Привет, Гуинет! Ты меня не узнаешь?
— Ах, скажи-ите,— шепнул Дэн у меня над ухом и
комически откозырял Кашлику, все не отрывавшему
глаз от убегавшего моря.
— Какой сюрприз! — сказала самая высокая девоч-
ка. Легкими, летающими жестами, будто раздавала цве-
ты, она представила Пегги и Джин. Я прикинул: без
толстой Пегги — кривоватые ноги, стрижка под маль-
чика — я могу легко обойтись, она явно для Дэна;
Сиднина Гуинет, роскошная штучка лет аж шестнад-
цати, неприступна и безукоризненна, как девица из ма-
газина Бена Эвана; а вот Джин, застенчивая, кудрявая,
с соломенными волосами, создана для меня. Мы с Дэ-
ном медленно двинулись к девочкам.
Я выдал два замечания: «Помни, Сидни, двоежен-
ство запрещено» и «Простите, не успели подать вам
прилив».
Джин улыбнулась, ввинчивая пятку в песок, а я при-
поднял кепку:
Необыкновенный Кашпик
75
— Привет!
Кепка свалилась к ее ногам. Я нагнулся, и три куска
сахара высыпались у меня из кармана.
— Я лошадь кормил,— сказал я и покраснел, пото-
му что все три девочки расхохотались.
Можно было расшаркаться, широко метя песок кеп-
кой, послать им непринужденный воздушный поцелуй,
назвать сеньоритами и наверняка заставить их улыб-
нуться. Или, например, стать в отдалении, это даже луч-
ше, волосы мои развевал бы ветер, хотя ветра в тот
вечер не было и помину, и, окутанный тайной, я бы
разглядывал солнце, гордо не удостаивая девочек ни
единым словом. Но конечно, у меня горели бы уши,
и внутри меня сосала бы пустота, внутри меня пере-
полняли бы голоса, гудели, как в раковине. «Скорей,
скорей что-нибудь им скажи, пока не ушли!» — надса-
живался бы самый настойчивый голос, нарушая томи-
тельное молчание, пока я стоял бы, как Валентинов
на краю ослепительной невидимой песчаной арены.
— Правда, тут здорово! — сказал я.
Я обращался к одной только Джин. Вот она лю-
бовь, думал я, когда она кивнула головкой, откинула
кудри, сказала:
— Лучше даже, чем в Портколе.
Паяльник и Черепушка были два бандита из ночно-
го кошмара. Я про них забыл, когда мы с Джин стали
подниматься в скалы, но я оглянулся, чтобы прове-
рить, не цепляются ли они снова к Джорджу, не де-
рутся ли между собой, и увидел, как Джордж скрыва-
ется за утесом, а они внизу разговаривают с Сидни и
с девочками.
1 Рудольф Валентино (1895-1926) — американский актер, кинозвез-
да, тип «латинского любовника», рокового соблазнителя.
76
Портрет художника в щенячестве
— Тебя как зовут?
Я сказал.
— Валлийское имя, — сказала она.
— Вот у тебя имя красивое.
— Ну! Самое обыкновенное.
— Я тебя увижу еще?
— Если хочешь.
— Конечно хочу! Можно завтра утром вместе пой-
ти купаться. Или орлиные яйца искать. Здесь орлы
водятся, ты знала?
— Нет,— сказала она.— А кто этот красивый маль-
чик, высокий и брюки грязные?
— Вовсе он не красивый, это Паяльник. Он в жизни
не моется, не причесывается и вообще хулиган и врун.
— А по-моему, он красивый.
Мы пошли на Баттонс-филд, я показал ей наши
палатки изнутри, дал яблоко из запасов Джорджа.
— Мне бы сигаретку,— сказала она.
Уже стемнело, когда пришли остальные. Паяльник и
Черепушка оба держались за ручку с Гуинет, Сидни шел
с Пегги, а сзади, посвистывая, руки в карманах, шел Дэн.
— Вот это парочка, — сказал Паяльник. — Сидят
наедине и хоть бы за ручки взялись. Тебе лечиться
надо, — сказал он мне.
— Эдак род людской переведется! — сказал Чере-
пушка.
— Ой, да ну тебя! — сказала Гуинет. Она его отпих-
нула, но она хохотала, и она ничего не сказала, когда
он облапил ее.
— Не развести ли нам огонек? — сказал Паяльник.
Джин всплеснула руками, как актриса. Я знал, ко-
нечно, что ее люблю, но мне абсолютно не нравилось
все, что она говорила и делала.
— А кто будет разводить?
Необыкновенный Кантик
V
— Пускай он, у него получится. — И она ткнула в
меня пальцем.
Мы с Дэном собрали хворост, и к тому времени,
когда совсем стемнело, у нас уже трещало пламя.
В спальной палатке, прижавшись друг к другу, сидели
Паяльник и Джин. Ее золотистая головка была у него
на плече. Рядом шушукались Черепушка и Гуинет. Бед-
ный Сидни держал за руку Пегги.
— Теплая компашка, а? — сказал я, глядя, как Джин
улыбается огненной тьме
— Потяни меня за палец, — сказал Дэн.
Мы сидели у костра на краю луга. Совсем далеко,
отступив, еще шумело море. Мы слушали голоса ноч-
ных птиц: «У-у! У-у!»
— Не люблю я этих сов. Глаза могут выцарапать! —
сказал Дэн, чтобы не слышать тихого говора в палат-
ке. Хохот Гуинет проплыл по ставшему вдруг из чер-
ного лунным лугу, но Джин, сидя с этим чудовищем в
теплой укромности, молчала и улыбалась. Я знал: ее
ручка в руке Паяльника.
— Ох эти женщины, — сказал я.
Дэн сплюнул в костер.
Мы, старые, одинокие, чуждые желаниям, сидели
в ночи, когда в световой круг призраком вошел Джордж
и так стоял, дрожа, пока я не сказал:
— Где ты был? Куда запропастился? Чего дрожишь?
Паяльник и Черепушка выглянули из палатки.
— А, Кашлик, привет' Как твой папаша? Ты где это
шлялся? Где тебя носило?
Джордж Хупинг еле стоял на ногах. Я протянул
было руку — его поддержать, но он ее оттолкнул.
— Я пробежал Россили! До последнего сантимет-
рика! Вы говорили, я не могу, а я пробежал! Я все
время бежал!
78
Портрет художника в щенячестве
В палатке поставили на патефон пластинку. «Нет,
нет, Наннет».
— Все время бежал? В темноте, а, Кашлик?
— И — спорим — побыстрей вас бежал! — сказал
Джордж.
— Это уж точно,— сказал Паяльник.
— Ты что думаешь, мы десять километров бежа-
ли? — сказал Черепушка.
Пластинку сменили на «Чай для двоих».
— Слыхали? Вот это да! Вот это необыкновенно!
Я ж говорю — необыкновенный Кашлик. Всю ночь бе-
жать!
— Необыкновенный, необыкновенный, необыкновен-
ный Кашлик! — сказали они в один голос.
Как один человек о двух головах, они тянулись из
палатки во тьму следом за собственным гоготом. А ко-
гда я опять оглянулся на Джорджа, он лежал навзничь
и крепко спал в высокой траве и пламя подбиралось
к его волосам.
НУ ПРЯМО ЩЕНКИ
Забившись от ветра под железнодорожную арку, я
одиноко смотрел на далеко убегавший в ранние сумер-
ки грязный песок — несколько мальчишек, две-три то-
ропливых парочки на берегу, — когда двое молодых
людей как из-под земли выросли рядом и спички, чирк-
нув, озарили лица под кепками в крупную клетку.
У одного была симпатичная физиономия: брови,
смешно спешащие к вискам, глаза темные, теплые, глу-
боко посаженные, простодушные, и пухлый, мягкий
рот. У другого - боксерский нос и тяжелый подборо-
док в рыжей щетине.
Ну прямо щенки
79
Мы смотрели, как выбегают из маслянистого моря
мальчишки. Голоса взрывались под гулкой аркой и та-
яли. Потом скрылись из виду парочки. Влюбленные
исчезли за дюнами, лежали теперь среди мятых жес-
тянок и бутылок ушедшего лета, овеваемые старой
бумагой, и поблизости не осталось ни единой разум-
ной души. Незнакомцы жались по стенке, глубоко за-
сунув руки в карманы, посверкивали сигаретами и смот-
рели, наверно, в загустевавшую над пустынным песком
темноту, а может, у них были закрыты глаза.
Сотрясая наше прибежище, громыхнул наверху по-
езд. Над берегом вслед исчезающему составу слете-
лись кучевые дымные облака — пустотелые огромные
птицы на рваных, черных, как туннели, крыльях — и
тотчас лениво рассыпались; сквозь воздушное сито про-
сеялась сажа и ссыпала на песок искры, на полпути
заглатываемые влажной тьмой. Прошлой ночью бы-
стрые маленькие оборванцы гнулись тут и цеплялись
за шпалы, и прошлепал пять километров вдоль рельс
одинокий торжественный мусорщик с мятым мешком
из-под угля и железной клюкой. Теперь они спали,
подоткнутые рогожей, на запасном пути, на платфор-
ме с углем, сунув головы в корзины, с соломой в бо-
родах, или валялись на свалке у пивной «Фишгард»,
где доплясываются до каталажки любители денатура-
та и женщины кулями тряпья застревают в дверях и в
проемах сочащихся стен и ждут сутенеров или пожар-
ников. Ночь разгулялась вовсю. Ветер переменился.
Стал накрапывать дождик. Отступал вслед за морем
песок. Мы стояли в зябком, зыбком укрытии и слыша-
ли задушливое бормотание города, маневры товарня-
ков, сирену на пристани, дальнюю перекличку осипших
трамваев, сиротливый собачий лай, неопределимые зву-
ки: цоканье по железу, скрип отдаленного дерева, хло-
80
Портрет художника в щенячестве
панье двери там, где заведомо не было дома, закаш-
лявшийся, как овца, мотор на горе.
Высеченные из камня сквозной арки, две курящие
статуи в кепках, без воротников — смотритель, свиде-
тель,— стояли рядом со мной, без пути, без дела, на
краю хлещущей, почти зимней ночи. Я подержал спичку
так, чтоб и они увидели мое лицо в нервных театраль-
ных тенях, глаза, таинственно запавшие на пугающей,
наверно, бледности, чтоб мой юный облик всколыхнул
их воображение: пусть призадумаются, кто я такой, по-
ка я тут ломаю себе голову над тем, каким их ветром
сюда занесло.
Почему молодой человек с тихим лицом, с бровями
прирученного черта, стоит как зажавшее в зубах свет-
ляка каменное изваяние? Такому бы ласковую подруж-
ку, чтоб журила, таскала бы плакать вместе в кино, и
детишек, скачущих на Родни-стрит по веселой кухне.
Зачем стоять и молчать под аркой кошмарной ночью
отжившего гнусного лета, когда девушки ждут, гото-
вые вспыхнуть и загореться, в ночном кафе Раббиотти,
а в баре «Прибрежный» играют в кегли и полыхает
камин, и там та смуглая нежная девочка с разного цве-
та глазами, и открыты все биллиардные, и только в
одну, на Главной улице, не пускают без галстука, и в
запертых парках ждут крытые пустые эстрады, а через
забор перемахнуть пара пустяков?
Где-то в ночи направо били башенные часы, били
много раз, я не сосчитал.
А этому, в двух шагах от меня, — ему бы горланить
на улице, подпирать по забегаловкам стойки, хвастать-
ся, ругаться и драться, шушукаться на скачках с букме-
керами. Вот что ему бы шло. Зачем же ежиться тут
рядом со мной и с этим печальным типом, слушать,
как мы дышим, как шуршит море, и ветер гонит
Ну прямо щенки
81
сквозь арку песок, и звякает цепью пес, и стонет ту-
манный горн, и где-то за тридевять земель прогро-
мыхивает трамвай? Зачем смотреть, как вспыхивает
спичка, вырывая из темноты мальчишеское присталь-
ное лицо, и маяк величаво поводит лучом, — зачем,
когда дрогнущий, мокнущий город, пабы, клубы, при-
тоны, арки близ променада кишат друзьями и недру-
гами? Играл бы себе при свечке в очко на дровяном
складе.
В низких домиках усаживались ужинать под грохот
радио, дочкин хахаль дожидался за стенкой. У сосе-
дей читали газету и разжаривали остывшую с обеда
картошку. Повыше играли в карты. На самой горе при-
нимали гостей, неплотно задернув в гостиной шторы.
А с остывшего края этой веселой ночи в мой слух
натекало море.
Один из незнакомцев сказал неожиданно высоким,
ЗВОНКИМ ГОЛОСОМ:
— И чего мы тут не видели?
— Арку говенную,—- сказал другой.
— А ведь холодно, — сказал я.
— Да, не очень уютно, — сказал высокий голос то-
го, невидимого теперь, с приятным лицом. — Приходи-
лось бывать в отелях и поприличней.
— В «Савой» бы сейчас, — отозвался другой.
Мы долго молчали.
— И часто ты тут стоишь? — спросил приятный.
У него, похоже, так и не ломался голос.
— Нет, в первый раз. Иногда я под Бринмиллской
аркой стою.
— А старый пирс не пробовал?
— В дождь не очень-то там постоишь.
— Ну, я думал под балками.
— Нет, никогда там не был.
82
Портрет художника в и^енлчестве
— Том каждое воскресенье под пирсом,— сказал мор-
дастый обиженно,— а мне ему в бумажке обед таскать.
— Опять поезд, — сказал я. Он раскатился над на-
ми, громыхнул аркой, пронзил нас взвизгом колес, ог-
лушил, ослепил искрами, смял жуткой тяжестью, так
что очнулись мы уже сплюснутые и черные в арочной
братской могиле. Провалившись во тьму, город лишился
голоса. Трамваи дотренькались до немоты. Море вти-
хую отстирывало пятна доков. В живых оставались мы
трое.
Один сказал:
— Нет, без дома это не жизнь.
— Так у вас дома нет? — спросил я.
— Почему, есть, конечно.
— И у меня есть.
— А я живу возле Гуимдонкинского парка,— сказал я.
— Том и в темном парке любит посидеть. Говорит,
сов слушает.
— У меня знакомый есть, он в деревне жил, под
Бриджендом,— сказал Том,— так там во время войны
строили укрепления и всех птиц перепортили. Этот
мой знакомый говорит, кукушку и петуха из Бриджен-
да всегда отличишь. Кукушка вообще невесть что не-
сет, а петух кричит: «Кухерхерку!».
— Херку! — оживилась арка.
— Тебе-то зачем под аркой торчать? — сказал Том.—
Дома тепло. Занавески задернул и сиди себе уютно у
огонька. Сегодня по радио Грейси1. Чем шляться под
луной.
— Я не хочу домой, не хочу у огонька. Мне там
делать нечего, я не хочу ложиться спать. Я люблю так
стоять и ничего не делать, в темноте, один.
1 Грейси Фшдз (1880-1946) - популярная певица 1930-х гг.
Ну прямо щенки
83
И правда. Я был ночной одинокий бродяга. Я лю-
бил слоняться за полночь, в дождь, когда выцвели
окна, а я один, живой, бреду по безлюдью, по лосня-
щимся рельсам на пустой Главной улице, под огром-
ной, пригорюнившейся над дрогнущим шпилем луной.
Никогда я так живо не чувствовал себя частицей всего
обрушившегося на меня мироздания, никогда меня так
не распирала любовь, и гордость, и жалость, и печаль,
и я был не только я, я в себе чувствовал сразу все —
живую землю, на которой я был призван страдать,
чужие миры, Марс, Венеру, Паяльника и Черепушку, и
все они были во мне — далекие китайцы, надменные
девушки и сговорчивые, и солдаты, громилы, полицей-
ские, и капризные, бдительные покупатели старых книг,
и злые оборвыши, попрошайничающие возле мрея, и
гордые, неподступные павы, длинноного плывущие из
модных лавок в колыхании шелков, сквозь сверкание
стекла и стали. Я набредал на развалины в богатом
квартале, я заходил в пустые гостиные, застывал на
лестнице, смотрел сквозь выбитые окна на море, или
я ни на что не смотрел, или смотрел, как один за
другим гаснут на улице фонари. Или я заходил в не-
достроенный дом, где застряло между стропилами не-
бо, где хоронятся кошки и голым скелетом спальни
бренчит ветер.
— Вот вы говорите,— сказал я,— а сами почему не
дома?
— Я не хочу домой, — сказал Том.
— И я не то чтобы очень,— сказал его приятель.
Вспыхнула спичка, их головы качнулись, расплылись
по стене, зыбкие тени быков и балок стали больше,
стали меньше. Том начал свой рассказ. Я задумался еще
об одном незнакомце, который, бредя по песку мимо
арки, вдруг услышит звонкий голос откуда-то из дыры.
84
Портрет художника в гценячестве
Я думал про этого человека, как он от страха при-
гнется, отпрянет, как обманывающий финтом футбо-
лист кинется сквозь шершавую тьму к огням за полот-
ном, и я пропустил начало рассказа и вспомнил про
голос Тома уже на середине фразы.
— ...к ним подошли и говорим: «Какая прекрасная
погода». А уж чего там прекрасного. Вокруг ни души.
Мы спросили, как их звать, они спросили, как нас. Ну
мы, значит, идем. Уолтер им травит про веселую ве-
черинку в Мельбе, про то, что там творилось в жен-
ской уборной. Теноров выкуривали как крыс.
— Ну и как их звали? — спросил я.
— Дорис и Норма, — сказал Уолтер.
— И мы пошли к дюнам,— сказал Том.— Уолтер с
Дорис, я с Нормой. Норма работала в прачечной. Идем,
разговариваем, то-се, и всего-то несколько минут мы
шли, а я уже чувствую, Господи, что по уши влюбился
в девчонку, хоть она вовсе не красавица.
Он ее описал. Я отчетливо ее себе представил. Круг-
лое, милое лицо, веселые карие глаза, добрый теплый
рот, густая стрижка, толстые ноги, широкий зад, яв-
ные с первых слов Тома, чинно поплыли по песку —
платье в горошек под промозглой моросью, на крас-
ных руках модные перчатки, золотой поясок, за кото-
рый заткнут газовый платочек, синяя сумка; письма,
бутерброды, билет на автобус, шиллинг.
— Дорис — та красивая была, — сказал Том. — На-
рядная, подтянутая, острая вся, как нож. Мне было
двадцать шесть. Я в жизни пока не влюблялся, иду
вдоль Tov по песку, глазею на Норму и пальцем не
смею перчатки ее коснуться. А Уолтер уже обнимает
Дорис.
Они укрылись в дюнах. На них тотчас свалилась
ночь. Уолтер подступался к Дорис, лапал ее, шутил, а
Ну прямо щенки
85
Том сидел рядом с Нормой и, расхрабрившись, держал
ее руку в холодной перчатке и поверял все свои тай-
ны. Сколько ему лет, какая у него работа. Вечерком
он любит посидеть за хорошей книжкой. Выяснилось,
что Норма любит танцы. Совпадение: он тоже. Оказа-
лось, что Норма и Дорис сестры. «Вот бы никогда не
подумал. Ты такая красивая, я тебя люблю».
Кончилась ночь рассказов под аркой. Началась ночь
любви среди дюн. Арка выросла до неба. Рядом, зата-
ясь во тьме, молчал город. Я своднически подгляды-
вал из-за куста, как Том кладет руку на грудь Норме.
«Нет, не надо!» Уолтер и Дорис тихо лежат рядом.
Слышно, как муха пролетит.
— И что интересно, — сказал Том, — скоро мы все
уселись в кружок на песке и улыбались друг дружке.
А потом тихо сдвинулись по песку в темноте, без еди-
ного слова. И Дорис лежала со мной, а Норма была с
Уолтером.
— Зачем же было меняться, если вы полюбили ее? —
спросил я.
— Сам не понимаю, — сказал Том. — Каждую ночь
все думаю, думаю.
— Это в октябре было,— сказал Уолтер.
И Том продолжал:
— Мы их до июля, считай, не видели. Я не мог
поглядеть в глаза Норме. А тут они обе на нас подали
на отцовство, а мистеру Льюису, мировому судье, во-
семьдесят лет, и он глухой как тетерев. Приложил к
уху трубку, а Норма и Дорис показания давали. Потом
давали показания мы, и он совсем запутался. В конце
концов покачал головой, ткнул в нас трубкой и гово-
рит: «Ну прямо щенки!»
Вдруг я вспомнил, как холодно. Стал растирать за-
коченевшие пальцы. Господи! Всю ночь проторчать на
86
Портрет художника в гценячеапве
холоде. Слушать длинный, несуразный рассказ студе-
ной, арочной, арктической ночью.
— И что потом? — спросил я.
Уолтер ответил:
— Я женился на Норме, а Том на Дорис. Мы обязаны
были поступить с ними по-честному, верно? Вот Том и не
хочет домой. Всегда только под утро домой приходит.
А я уж с ним за компанию, чтоб не скучал. Он мой брат.
Мне было до дому десять минут бегом. Я поднял
воротник, натянул на уши шапку.
— И что интересно,— сказал Том,— я люблю Нор-
му, а Уолтер не любит Норму и не любит Дорис. У нас
двое прекрасных парней. Я своего назвал Норман.
Мы пожали друг другу руки.
— Ну пока,— сказал Уолтер.
— Я всегда где-нибудь тут,— сказал Том.
— Покедова бонжур!
Я выскочил из-под арки, махнул через Трафальгар-
террас и дунул вверх по крутой улице.
ТАМ, ГДЕ ТЕЧЕТ ТОУ
Мистер Хамфриз, мистер Роберте и мистер Томас-
младший постучали в дверь небольшой виллы мистера
Эмлина Эванса под названием «Лавенгро»1 ровно в де-
вять часов вечера. Затаясь за кустом вероники, они
выжидали, пока мистер Эванс проследует в шлепанцах
из домашних недр и одолеет задвижки и засовы.
Мистер Хамфриз был школьный учитель, высокий
блондин, заика, автор не принесшего славы романа.
1 Лавенгро — имя героя романа Джорджа Генри Борроу (1803-1881)
«Лавенгро, ученый, цыган, священник» (1851).
Там, где течет Toy
87
Мистер Роберте, веселый, потасканный, не первой
молодости господин, страховой агент, по должности
прозываемый труполовом, среди друзей был известен
как Берке и Хэр1, валлийский патриот. Одно время он
отправлял важную должность в пивоваренном деле.
Мистер Томас-младший, в данный момент безработ-
ный, вскорости предполагал отправиться в Лондон —
делать карьеру свободного журналиста в Челси. Бу-
дучи гол как сокол, он смутно рассчитывал, что харч
заменят ему женщины.
Мистер Эванс открыл дверь, фонарный луч про-
шелся вдоль подъездной дорожки, осветил гараж, ку-
рятник, решительно миновав шушукающийся куст, и
трое друзей выскочили оттуда с грозным криком: «Впус-
кайте! ОПТУ!»
— Пришли за подрывной литературой, — заикнув-
шись, объявил мистер Хамфриз и, салютуя, выкинул
руку.
— Хайль! И мы, между прочим, знаем, где ее ис-
кать, — сказал мистер Роберте.
Мистер Эванс отвел фонарик.
— Заходите, ребятки. Холодно. Выпьете по рюмашке.
У меня, правда, только померанцевая настойка,— при-
бавил он.
Они сняли пальто и шляпы, сложили внизу на пе-
рила и, переговариваясь вполголоса, чтоб не разбу-
дить двойняшек Джорджа и Селию, прошли за мисте-
ром Эвансом в его кабинет.
— А иде хроза морей, мистер Эванс? — произнес
мистер Роберте под кокни. Грея руки у камина, он с
1 Уильям Берке — преступник, казненный в Эдинбурге в 1829 г. за
похищение и убийство людей и продажу трупов. Уильям Хэр — его
пособник.
88
Портрет художника в щенячестве
улыбкой удивления, хоть каждую пятницу посещал этот
дом, обозрел чинные ряды книг, изысканное откидное
бюро, переводившее комнату в ранг кабинета, свер-
кающие напольные часы, фотографии детей, застыв-
ших в ожидании птички, домашнее, прочное, восхити-
тельное, такое забористое вино в пивной бутыли, при-
корнувшего на протертом ковре кота. — Не чуждая
буржуазности?
Сам он был бездомный холостяк с прошлым, в дол-
гу как в шелку, и ему доставляла удовольствие сладкая
зависть к одомашенным, женатым друзьям и возмож-
ность их подначивать запанибрата.
— На кухне,— сказал мистер Эванс, раздавая стаканы.
— Единственное достойное место для женщины,—
с душой произнес мистер Роберте— За одним исклю-
чением.
Мистер Хамфриз и мистер Томас расставили стулья
у камелька, и все четверо со стаканами в руках распо-
ложились рядышком. Помолчали. Исподтишка погля-
дывали друг на друга, потягивали винцо, вздыхали, ку-
рили сигареты, которые мистер Эванс извлек из ша-
шечной коробки, и мистер Хамфриз кивнул разок на
часы, подмигнул и приложил к губам палец. Но вот
гости чуть-чуть согрелись, настойка подействовала, они
забыли про холод и мрак за окном, и мистер Эванс
сказал, подавляя тайную дрожь восторга:
— Жена через полчаса ляжет. Тут и поработаем.
Принесли свое?
— И орудия в том числе.— Мистер Роберте похло-
пал себя по карману.
— А пока — кто промолвит одно слово, тот что? —
спросил мистер Томас.
Мистер Хамфриз опять подмигнул:
— Тот ее и съест!
Там, где течет Toy
89
— Я ждал сегодняшнего вечера, как ждал, бывало,
мальчишкой субботы, — сказал мистер Эванс. — Мне то-
гда давали пенни. И я на всю сумму покупал леденцы.
Он был коммивояжер, продавал резину — резиновые
игрушки, спринцовки, коврики для ванных. Иногда мистер
Роберте, поддразнивая, называл это торговлей для бед-
ных. «Нет, нет и нет! — говорил мистер Эванс— Посмот-
рите мои образцы, сами убедитесь». Он был социалист.
— А я на свой пенни покупал, бывало, пачку «Синде-
реллы», — сказал мистер Роберте, — и курил на бойне.
Сладчайший дымок на свете. Теперь их что-то не видать.
— А помните старого Джима? Сторож на бойне? —
спросил мистер Эванс.
— Ну, это уже после моих времен. Я не такой зе-
леный юнец, как вы, ребятки.
— Вы-то старый, мистер Роберте? Вспомните про
Дж. Б. Ш.1
— Нет, такое мне не грозит, я неисправимый потре-
битель в пищу зверей и птиц,— сказал мистер Роберте.
— А цветы вы тоже потребляете?2
— Э! Вы, литераторы, что-то шибко умно для меня
говорите. Пожалейте бедного старого мародера.
— Ну так вот, он на пари запускал руку в ящик с
потрохами и оттуда вытаскивал крысу с переломанной
шеей — и всего за кружку пива.
— Зато же и пиво тогда было!
— Стоп, стоп, стоп! — Мистер Хамфриз постучал
по столу стаканом. — Не распыляйтесь, нам все эти
1 Джордж Бернард Шоу родился в 1856-м и умер в 1950 г., но дей-
ствие происходит раньше 1934 г. (отъезд Томаса в Лондон), т. е. Шоу
еще не достиг своего сказочного долголетия.
2 «Зверь, цветок и птица — скоро все уснут» — строки популярного
гимна из книги «Старые и новые гимны». Автор — Сэбин Барин-Гулд
(1834—1924) — религиозная писательница.
90
Портрет художника в щенячестве
истории пригодятся,— сказал он.— Занесен ли в ваши
анналы этот анекдот про скотобойню, мистер Томас?
— Я его запомню.
— Не забывайте, пока все — исключительно при-
стрелка, говорим наобум, — сказал мистер Хамфриз.
— Да, Родрик1,— быстро сказал мистер Томас.
Мистер Роберте заткнул уши.
— Непосвященным это непонятно! — сказал он.—
Я дико извиняюсь, конечно. Мистер Эванс, у вас не
найдется, например, пугача? Хочется попугать некото-
рых, чтоб поменьше своей образованностью щеголяли.
Я вам, кстати, никогда не рассказывал, как я читал на
конференции о становлении Лондона лекцию «Пре-
одоление темноты». Ну, доложу я вам! Я толковал все
время про Джека Лондона, а когда мне намекнули, что
я уклонился от темы, я ответил: «Положим, это моя
темнота, но разве мы ее не преодолели?» Им было
нечем крыть. Миссис Дэвис сидела в первом ряду, по-
мните миссис Дэвис? Еще читала эту первую лекцию
про У. Дж. Лока2 и посредине сбилась. Сказала: «У са-
мар Вратарии»3.
— Стоп, стоп, стоп! — простонал мистер Хамфриз.—
Приберегите это на потом!
— Еще померанцевой?
— Как шелковая скользит, мистер Эванс.
— Как грудное молочко.
— Скажете, когда хватит, мистер Роберте? Как?
— Слово из трех букв, но означающее вопрос. Спа-
сибо! Я это на спичечном коробке вычитал.
1 Один из романов Тобайаса Джорджа Смоллета (1721-1771) назы-
вается «Приключения Родрика Рэндома», что можно условно перевести
как «Приключения Родрика Наобума».
2 Уильям Джон Лок (1863-1930) - английский романист.
3 Ранний роман Лока (1895) называется «У врат Самарии».
Там, где течет Toy
91
— Почему бы, например, их не пустить под комик-
сы? Весь прилавок бы разнесли, чтобы узнать, что Дафна
делала дальше, — сказал мистер Хамфриз.
Он прикусил язык и с опаской вгляделся в лица
друзей. Дафной звали ту самую соломенную вдову в
Манслтоне, по чьей милости мистер Роберте утратил
и свою репутацию, и свою важную должность в пиво-
варенном деле. Он имел обыкновение отсылать ей на
дом бутылки бесплатно, он купил ей посудную горку,
подарил сто фунтов и кольцо своей матери. Она же
в ответ устраивала пышные пиршества, на которые
никогда его не приглашала. Но только один мистер
Томас заметил имя и поспешил сказать:
— Нет, мистер Хамфриз, туалетные рулоны тут боль-
ше бы подошли.
— Когда я бывал в Лондоне,— сказал мистер Ро-
берте, — я останавливался на Полмер-грин у четы по
фамилии Армитидж. Он был садовник. Так они каж-
дый божий день оставляли друг другу послания на
туалетной бумаге.
— Когда садовник продает свою родину? — сказал
мистер Эванс. — Когда продает настурции.
Он всегда себя чувствовал чуть-чуть не на своем
месте во время этих посиделок у него в доме, и он
опасался, что миссис Эванс вот-вот неодобрительно
нагрянет из кухни.
— Часто приходилось использовать, например: «Ми-
лый Том, не забудь, к чаю придут Уоткинсы» или «Ми-
лой Пегги на память от Тома». Мистер Армитидж был
приверженец Мосли1.
1 Сэр Освальд Эрналд Мосли (1896-1980) — английский политичес-
кий деятель. В 1936 г. основал фашистскую партию (в 1940 г. — запре-
щена), с 1940 по 1943 г. отбывал наказание в тюрьме. В 1948 г. возглавил
праворадикальное движение.
92
Портрет художника в щенячеапве
— Бандиты! — сказал мистер Хамфриз.
— Нет, кроме шуток, а вот что делать с обезличи-
ванием индивидуальности? — спросил мистер Эванс.
Мод была еще на кухне. Он слушал, как она гремит
тарелками.
— Отвечая вопросом на вопрос, — мистер Роберте
положил ладонь на колено мистера Эванса, — какая
уж сейчас индивидуальность? Массовый век порожда-
ет массового человека. Машина производит робота.
— В качестве своего раба,— отчеканил мистер Хамф-
риз.— Заметьте: не своего хозяина.
— Вот именно. То-то и оно. Тирания механизмов,
мистер Хамфриз. А расплачиваться за все живому че-
ловеку.
— Кому еще налить?
Мистер Роберте перевернул свой стакан вверх дном.
— У нас в Лланелли это означало: «Я тут любого
уложу одной левой». Но, если серьезно, мистер Эванс
прав: старомодный индивидуалист сейчас — как квад-
ратный гвоздь в круглой дырке.
— И никаких гвоздей! — сказал мистер Томас.
— Возьмите хотя бы наших национальных — как на
той неделе выразился Наблюдатель — недолидеров.
— Возьмите их себе, мистер Роберте, мы уж как-
нибудь нашими крысами обойдемся, — сказал мистер
Эванс и нервно хохотнул.
Кухня затихла. Мод управилась с хозяйством.
— Наблюдатель — Nom de plum Бэзила Дорс-Уи-
льямса, — сказал мистер Хамфриз. — Кто-нибудь знал?
— Nom de guerre1. Видели, как он разделал Рэмзи
Мака? «Овца в волчьей шкуре»?
1 Nom de plum — литературный псевдоним. Nom de guerre — псев-
доним, кличка, этимологически — боевая кличка (фр.)
Там, где течет Toy
93
— Знаю я его! — скривился мистер Роберте— И бле-
вать я на него хотел.
Миссис Эванс услышала последнюю ремарку, входя
в комнату.
Это была тощая женщина с горестными морщина-
ми, усталыми руками, остатками прекрасных темных
глаз и надменным носом. Женщина незыблемая, она
однажды в сочельник полтора часа выслушивала мис-
тера Робертса, описывавшего свой геморрой, и, не про-
тестуя, позволяла ему характеризовать последний как
«гроздья гнева». В трезвом виде мистер Роберте к ней
адресовался «сударыня» и ограничивал свою речь те-
мами погоды и насморка. Он вскочил, уступая ей свой
стул.
— Нет, благодарю вас, мистер Роберте,— сказал она
жестким, четким голосом.— Я сейчас же иду спать. Не
выношу этот холод.
Иди-ка ты спать, дурнушка Мод1,— подумал мистер
Томас.
— Не хотите ли немного согреться, миссис Эванс,
перед тем как нас покинуть? — сказал он.
Она покачала головой, кисло улыбнулась друзьям
и сказала мистеру Эвансу:
— Прибери за собой, прежде чем лечь.
— Спокойной ночи, миссис Эванс.
— Мы позже двенадцати не засидимся, Мод. Я обе-
щаю. Самбо я выпущу.
— Спокойной ночи, сударыня.
Спи покрепче, воображала.
— Я не буду больше вас беспокоить, господа,— ска-
зала она.— То, что оставлено от померанцевой на Рож-
1 Мистер Томас, конечно, вспомнил Мод, красавицу, героиню поэмы
Альфреда Теннисона «Мод» (1855).
94
Портрет художника в и(енячестве
дество,— в обувном чулане, Эмлин. Зря ее не лейте.
Спокойной ночи.
Мистер Эванс поднял брови и присвистнул.
— Фью, ребятки! — Он сделал было вид, что обма-
хивается лопастью галстука. Но рука застыла в возду-
хе. — Она привыкла к большому дому, — сказал он. —
Со слугами.
Мистер Роберте вытащил карандаши и вечные перья
из бокового кармана.
— Где бесценные манускрипты? Темпус фугает1.
Мистер Хамфриз и мистер Томас, положив на ко-
лени блокноты и вооружась карандашами, следили за
тем, как мистер Эванс открывает дверцу напольных ча-
сов. Под качающимися гирями, перевязанная голубой
лентой, лежала пачка бумаги. Мистер Эванс ее поло-
жил на стол.
— Внимание,— сказал мистер Роберте— Где мы оста-
новились? У вас зафиксировано, мистер Томас?
— «Там, где течет Toy», — сказал мистер Томас. —
Роман из провинциальной жизни. Глава первая: крат-
кое описание города, доки, трущобы, пригороды и про-
чее. С этим мы разобрались. Название, на котором мы
остановились: «Глава первая. Социальная жизнь горо-
да». Глава вторая будет называться «Частные судьбы»,
и мистер Хамфриз предложил следующее: «Каждый
соавтор избирает один персонаж из одной из социаль-
ных групп или общественного слоя и представляет чи-
тателю его краткую историю до того момента, с кото-
рого мы начинаем наше повествование, то есть до зимы
сего года». Эти биографии персонажей, далее рассмат-
риваемых как главные действующие лица романа, и со-
ставят вторую главу. Есть вопросы, господа?
Видоизмененное tempus fugit — время бежит (лат.).
Таи, где течет Toy
95
Мистер Хамфриз полностью согласился со своим
предложением. Его герой был школьный учитель с
тонкой душой и передовыми взглядами, недооцени-
ваемый и теснимый.
— Вопросов нет, — сказал мистер Эванс. В его ве-
дении был пригород. Он шуршал бумажками и выжи-
дал, когда можно будет начать.
— Я ничего еще не написал, — сказал мистер Ро-
берте. — Все в голове. — Он избрал трущобы.
— Лично я, — сказал мистер Томас, — стою перед
выбором: официантка или шлюха?
— Почему б, например, не официантка и шлюха в
одном лице? — предложил мистер Роберте— Или, мо-
жет, нам каждому взять по нескольку персонажей?
Я бы про члена муниципалитета написал. И про гетеру.
— Кто их выдумал, мистер Хамфриз? — спросил мис-
тер Томас.
— Греки.
Мистер Роберте толкнул локтем мистера Эванса и
шепнул:
— Я вот придумал тут себе вводную фразу. «На
шатком столике, в углу загроможденного, бедного жи-
лища, незнакомец мог разглядеть в трепещущем свете
огарка, воткнутого в бутылку из-под джина, надтрес-
нутую чашку, наполненную кремом или блевотой».
— Да будет вам, Тед, — засмеялся мистер Эванс. —
Она же у вас записана.
— Нет, честное слово! Только что припорхнула! Вот
так-с— Он прищелкнул пальцами,—А кто читал мои за-
писи?
— Сами-то вы что-нибудь уже написали, мистер
Томас?
— Пока нет, мистер Эванс. — Он сочинял всю не-
делю историю про кота, который прыгнул на женщи-
96
Портрет художника в щенячестве
ну в ту минуту, когда она умирала, и превратил ее в
вампира. Он дошел до того места, когда женщина,
живая и невредимая, взята гувернанткой к детям, но
не постигал, как ее всадить в роман.
— Мы ведь не обязаны полностью исключать фан-
тастику, правда? — спросил он.
— Минуточку, минуточку! — сказал мистер Хамф-
риз. — Давайте лучше придерживаться рамок реализ-
ма. А то мистер Томас понапустит нам в роман сплош-
ных Синих Птиц, пока мы с вами и ахнуть не успеем.
Итак, по порядку. У кого-нибудь уже есть биография
персонажа? — У него в руке была его биография, на-
писанная красными чернилами. Бисерным, четким,
интеллигентным почерком.
— Персонаж у меня, собственно говоря, готов,—
сказал мистер Эванс. — Только вот не все записано.
Придется в бумажки заглядывать и кое-что сочинять
по ходу пьесы. Ужасно смешная история.
— Тогда, конечно, вы начинайте, — сказал разоча-
рованно мистер Хамфриз.
— Биографии смешные у всех,— сказал мистер Ро-
берте. — Лично моя — на смех курам.
Мистер Хамфриз сказал:
— Тут я позволю себе с вами не согласиться. Жизнь
этого мифического общего знаменателя, среднего че-
ловека,— уныла, как стоячая вода, мистер Роберте. Ка-
питалистическое общество превращает его в клубок
подавляемых нервов и вялых привычек под божест-
венным символом среднего класса — под котелком.— Он
быстро отвел глаза от бумажек на ладони. — Непре-
станный труд ради хлеба с маслом насущного, пугало
безработицы, мелкотравчатые претензии, ложь супру-
жеских лож. Супружество, — сказал он и стряхнул на
ковер пепел,— это узаконенная моногамная проституция.
Taxi, где течет Toy
97
— Тпр-ру! Тпр-ру! Приехали!
— Мистер Хамфриз сел на своего конька.
— Боюсь, — сказал мистер Эванс, — что я не смогу
тягаться в красноречии с нашим другом. Пожалейте
бедного любителя. Мне заранее стыдно за свой скром-
ный опус.
— Ну а я все равно думаю, что жизнь обыкновен-
ного человека в высшей степени необыкновенна, — ска-
зал мистер Роберте— Взять, например, мою...
— Как секретарь,— сказал мистер Томас,— предла-
гаю послушать мистера Эванса. Надо постараться за-
кончить «Toy» хотя бы до весны.
— А мое «Завтра-завтра-завтра»1 опубликовали ле-
том, в самую жару, — заметил мистер Хамфриз.
Мистер Эванс кашлянул, глянул на огонь и начал:
— Зовут ее Мэри, но это не настоящее имя. Я так
называю ее потому, что это реальная женщина, а мы
же никого не собираемся тут выводить. Она живет в
доме под названием «Бельвью». Название, конечно, из-
менено. Название виллы остается открытым, мистер
Хамфриз. Я выбрал Мэри в качестве действующего ли-
ца потому, что история ее жизни — маленькая траге-
дия, притом не без проблесков юмора. Что-то, знаете,
чуть ли не в русском духе. Мэри — сейчас она Мэри
Морган, хотя была Мэри Филлипс до того, как вышла
замуж, но это уже потом, это оставим на закуску — не
была девушкой скромного происхождения, не выросла
под сенью котелка, как вы да я. Как я во всяком слу-
чае. Я родился в «Тополях», сейчас я в «Ловенгро». От
котелка к котелку. Правда, кстати, о разоблачениях
1 Знаменитая фраза Макбета: «Мы вечно шепчем: „завтра-завтра-за-
втра"». Макбет, V, 5- Надо полагать, мистер Хамфриз написал литератур-
ное исследование под таким названием.
4 Д. Томас
98
Портрет художника в щенячестяе
мистера Хамфриза — хотя лично я первый приветст-
вую его взгляды, — должен заметить, что изучать ха-
рактер среднего человека не менее увлекательно, чем
копаться в изысканных неврозах какого-нибудь поэта-
блумсберийца.
— Напомните мне, чтоб я не забыл пожать вашу
честную руку, — сказал мистер Роберте.
— Это вы воскресные газеты читаете! — сказал мис-
тер Хамфриз изобличительно.
— Вы еще успеете обсудить подобные темы,— ска-
зал мистер Томас. — Когда бык бывает полководцем?
Можно ли обуть обывателя? Но что же Мэри?
— Мэри Филлипс... — продолжал мистер Эванс,—
еще раз интеллигенция меня перебьет, и я вам предо-
ставлю слушать рассказ мистера Робертса про его опе-
рации, мой приговор кассации не подлежит,— жила в
Кармартене, точно где, не скажу, и отец ее был вдо-
вец. Денег у него была уйма, и он пил как сапожник,
но при этом оставался джентльменом. Ну-ну! Оставим
классовую борьбу, я вижу, она уже тлеет. Он проис-
ходил из очень хорошего почтенного семейства, но
заливал за галстук, этим все сказано.
Мистер Роберте сказал:
— Охота, рыболовство, пьянство.
— Нет, он был не то чтобы в полном смысле слова
такой помещик, но и не нувориш. Не какой-нибудь Фил-
липштейн, хоть я не антисемит. Вспомним Эйнштейна и
Фрейда. И среди христиан тоже бывают плохие люди.
Он был именно, как я определяю, с вашего позволения,
конечно, из породы крепких хозяев, наживших хорошее
состояние, и он, грубо говоря, его тратил.
— Ликвидировал.
— У него была единственная дочь, то есть Мэри, и
она была настолько строгих правил, что не выносила
Там, где течет Toy
99
его в пьяном виде. Каждый вечер, когда он приходил
домой, а приходил он всегда в пьяном виде, она запи-
ралась у себя и слушала, как он метался по дому, звал
ее и бил посуду — иногда. Но именно что иногда, а
ее он ни разу в жизни пальцем не тронул. Представьте
ее: лет так восемнадцать, в полном соку, ну, конечно,
не кинозвезда, совершенно не тип мистера Робертса,
и она страдала, возможно, эдиповым комплексом, но
отца своего она ненавидела и стыдилась.
— И какой же это, интересно, мой тип, мистер
Эванс?
— А то вы сами не знаете, мистер Роберте? Мистер
Эванс имеет в виду тех, кого вы затаскиваете к себе,
чтоб показать коллекцию марок.
— Я бы попросил тишины, господа,— сказал мис-
тер Томас.
— Я па-апрашу, асспада, — сказал мистер Ро-
берте— Так это произносится. Мистер Томас опасает-
ся, очевидно, что его заподозрят в якшании с просто-
народьем.
— Обижаете, мистер Роберте,— сказал мистер Хам-
фриз.
— И вот мисс Филлипс влюбилась в одного моло-
дого человека, которого я здесь назову Марк Дэвид, —
продолжал мистер Эванс, уставясь в огонь, пряча глаза
от друзей, адресуясь к сгорающим образам, — и она
сказала отцу: «Отец, мы с Марком хотим обручиться.
Я его как-нибудь приглашу к нам ужинать, а ты дол-
жен обещать, что явишься трезвый». Он сказал: «Я
всегда трезвый», — но он не был трезвый, когда это
говорил, а попозже он ей обещал. «Если ты нарушишь
свое слово, я тебя никогда не прощу»,— сказала Мэри.
Марк был сын богатого фермера из соседнего ок-
руга, такой буколический Валентино, ежели, конеч-
100
Портрет художника в щенячестве
но, вы в состоянии себе представить подобное. Она
его пригласила ужинать, и вот он приходит — кра-
сивый, волосы напомажены салом. Слуг отпустили.
Мистер Филлипс в то утро отправился на торги и еще
не возвращался. Она сама открывает дверь. Зимний
вечер.
Вообразите сцену. Строгая, благовоспитанная сель-
ская девушка, вся из комплексов и фобий, надмен-
ная, как герцогиня, застенчивая, как доярка, открыва-
ет дверь возлюбленному и видит его в угольно черном
дверном проеме, робкого и прекрасного. Это у меня
записано.
Будущее ее висело в тот вечер на волоске. «Вой-
дите», — говорит она. Они не целуются, но он, по ее
желанию, склоняется и припадает губами к ее руке.
Она проводит его в дом, который для этого случая
убирали и чистили, показывает ему горку с валлий-
ским фарфором. За неимением портретной галереи,
показывает ему в гостиной снимки матери и фотогра-
фию отца, высокого, юного, трезвого, в снаряжении
для охоты на выдр. И все это время, гордо демонстри-
руя свои богатства, пытаясь доказать Марку, чей отец
мировой судья, что и она не лыком шита и годится
ему в невесты, она с трепетом ждет появления отца.
«О Господи, — молила она, когда они сели за холод-
ный ужин,— только бы он пришел в потребном виде».
Вы можете сколько угодно называть ее снобкой, но
не следует забывать, что жизнь сельского дворянства,
ну или почти дворянства, издавна обусловлена тотем-
ными правилами и подчинена своеобразным фетишам.
За ужином она рассказывает ему о своем родословном
древе и надеется, что ему пришлась по вкусу еда. Ко-
нечно, лучше был бы горячий ужин, но она не риск-
нула показать ему слуг, старых и грязных. Отец не
Там, где течет Toy
101
хотел их прогонять, потому что они издавна были при
нем. Вот вам пример аристократического консерватиз-
ма в несколько неожиданном социальном срезе. Коро-
че говоря (я придерживаюсь сути дела, мистер Томас),
они уже почти отужинали, разговор стал более дове-
рительным, она почти забыла про отца, и тут распахи-
вается входная дверь и в прихожую вваливается мис-
тер Филлипс, пьяный в стельку. Дверь столовой при-
открыта, и они его прекрасно видят. Не берусь описать
вихрь чувств, проносящихся в душе у Мэри, пока отец
ее шатается и хрипло бормочет в прихожей. Он был
огромный, да, я забыл сказать — чуть не два метра,
чуть не сто килограмм. «Живо! Живо под стол!» — шеп-
чет Мэри, тянет Марка за руку, и они скорчиваются
под столом. Что перечувствовала бедная Мэри в эти
минуты, нам не дано узнать.
Мистер Филлипс входит, никого не видит, садится
за стол и приканчивает ужин. Обе тарелки вылизал.
И они под столом слышат, как он чертыхается и ры-
гает. Как только Марк начинает дергаться, Мэри шеп-
чет: «Тс-с!»
Покончив с едой, мистер Филлипс выходит из ком-
наты. Они видят его ноги. Потом он кое-как взбирает-
ся по лестнице, пересыпая свою речь в разных паде-
жах словом, вгоняющим Мэри под столом в дрожь.
Слово из трех букв.
— Берусь догадаться с трех попыток,— сказал мис-
тер Роберте.
— И вот они слышат, как он входит к себе в спальню.
Они с Марком вылезают из-под стола и садятся пе-
ред своими пустыми тарелками. «Уж и не знаю, как
оправдываться, мистер Дэвис», — говорит она чуть не
плача. «Ничего особенного,— говорит он, будучи, без-
условно, терпимым юношей. — Ну был человек на яр-
102
Портрет художника в гценячестве
марке в Кармартене. Я сам недолюбливаю тех, кто кап-
ли в рот не берет». — «Пьянство превращает мужчину
в мерзкое животное»,— говорит она.
Он говорит, чтоб она не беспокоилась, все хорошо,
и она. предлагает ему фрукты. «Что вы теперь о нас
подумаете, мистер Дэвис? Я никогда его таким не ви-
дела».
Этот маленький эпизод сблизил их, скоро они уже
улыбались друг другу, ее раненое самолюбие было по-
чти исцелено, как вдруг мистер Филлипс распахивает
свою дверь и, сотрясая дом, всей своей стокилограм-
мовой тушей низвергается вниз по лестнице.
— Уходите! — нежно крикнула Мэри. — Пожалуйс-
та, уходите, пока он не вошел!
Но времени уже не было. Мистер Филлипс, в чем
мать родила, стоял в прихожей.
Снова она потянула Марка под стол и зажмурилась,
чтоб не видеть своего отца. Она слышала, как он ша-
рит под вешалкой, ищет зонтик, и поняла, что он
хочет делать. Он собрался во двор, чтоб уступить зову
природы. «О Господи,— молила она,— помоги ты ему
найти этот зонтик и выйти! Только не в прихожей! Не
в прихожей!» Он орал и требовал зонтик. Она открыла
глаза и увидела, как он тянет на себя дверь. Сорвал с
петель, поднял плашмя над головой и шагнул в тем-
ноту. «Скорей! Скорей, пожалуйста! — сказала она.—
Оставьте меня, мистер Дэвис». И она его вытолкала
из-под стола. «Пожалуйста, уходите,— сказала она,—
Больше мы никогда не увидимся. Оставьте меня наеди-
не с моим позором».
И она расплакалась, и Марк выбежал из дому. И она
сидела под столом всю ночь.
— И все? — сказал мистер Роберте— Очень трога-
тельная история, Эмлин. Как вы на нее набрели?
Там, где течет Toy
ЮЗ
— Как это — все? — сказал мистер Хамфриз.— Еще
совершенно неясно, каким образом Мэри Филлипс по-
пала в «Бельвью». Мы ее оставили под столом в Кар-
мартене.
— По-моему, этот Марк глубоко противный тип,—
сказал мистер Томас. — Я бы на его месте не оставил
девушку в таком положении, а вы, мистер Хамфриз?
— Под столом! Прелестная деталь! Положеньице.
Перспектива,— сказал мистер Роберте,— иначе выгля-
дела в те времена. Узкое пуританство отжило свой
век. Вообразите под столом миссис Эванс. Ну и что
же дальше? Она умерла от судорог?
Мистер Эванс отвернулся от огня, чтобы сделать
ему внушение:
— Вам хорошо хихикать, но на самом деле подоб-
ный катаклизм не мог не оставить глубокий след в
душе такой гордой, тонко чувствующей девушки, как
Мэри. Не то что я отстаиваю столь тонкие чувства,
сам базис этой ее гордости, конечно, уже устарел. Но
социальная система, мистер Роберте, в данном случае
ни при чем. Я рассказываю реальный эпизод, и соци-
альные построения к делу сейчас не относятся.
— Вы поставили меня на место, мистер Эванс.
— Так что же было дальше с Мэри?
— Не злите его, мистер Томас, а то он вам голову
откусит.
Мистер Эванс вышел, чтоб принести еще померан-
цевой, и, вернувшись, сказал:
— Что было дальше? О! Мэри, конечно, ушла от
отца. Сказала, что не простит, и не простила, и пере-
бралась в Кардиган, к своему дяде, такому доктору
Эмиру Ллойду. Между прочим, он тоже был мировой
судья, причем получил свое место уже почти в семь-
десят пять лет — запомните возраст — благодаря раз-
104
Портрет художника в щенячестее
нообразным маневрам и дружеским связям. Один из
самых старых его друзей был Джон Уильям Хьюз —
имя изменено, — лондонский торговец сукнами, кото-
рый имел дом по соседству. Помните, что вам говорил
старый валлиец Эванс? Валлиец всегда возвращается в
родимый Уэльс помирать, пощипав этих кокни и набив
кошелек.
И вот его единственный сын — Генри Уильям Хьюз,
молодой человек тонкого воспитания,— с первого взгля-
да влюбляется в Мэри, а она забывает Марка и свой
позор под столом и тоже в него влюбляется. И нечего
на меня смотреть с такими кислыми минами, пока я не
успел еще даже начать,— это будет вовсе не любовная
история. Тем не менее они решают пожениться, и Джон
Уильям Хьюз дает согласие, потому что дядя Мэри —
один из самых почтенных людей в округе и у отца есть
деньги, которые достанутся Мэри, когда он умрет, а он
для этого старается вовсю.
Свадьбу решают спокойно справить в Лондоне. Все
готово. Мистер Филлипс не приглашен. Мэри получи-
ла свое приданое. Посаженый отец — доктор Ллойд.
Беатрис и Бетти Хьюз — подружки невесты. Мэри от-
правляется в Лондон с Беатрис и Бетти и останавли-
вается у одной своей родственницы, Генри Уильям Хьюз
поселяется в квартире над отцовской лавкой, а нака-
нуне свадьбы в Лондон приезжает доктор Ллойд, пьет
чай с Мэри и обедает с Джоном Уильямом Хьюзом.
Интересно бы, кстати, знать, кто платил за обед. Да-
лее доктор Ллойд отправляется к себе в гостиницу.
Утруждаю вас этими скучными деталями, чтобы вы убе-
дились, что дело шло тихо-мирно. Все как положено,
все действующие лица на своих местах.
На следующий день, уже перед самым венчанием,
Мэри со своей родственницей, имя и характер которой
Там, где течет Toy 105
нас абсолютно не волнуют, и эти две сестрицы — обе
страхолюдные и тридцатилетние — с нетерпением ждут,
когда же объявится доктор Ллойд. Минуты бегут, М>
ри плачет, сестрицы злятся, родственница мешается у
всех под ногами, а доктора все нет и нет. Наконец
родственница звонит в гостиницу, и там говорят, что
он не ночевал. Да, нам известно, говорят, что доктор
собирается на свадьбу. Нет, постель не смята. И вы-
сказывается предположение, что он, может быть, до-
жидается в церкви.
Счетчик тикает, это нервирует Бетти и Беатрис, и
в конце концов сестрицы, родственница и Мэри едут в
церковь. Перед церковью толпа. Родственница высо-
вывается из такси и просит полицейского вызвать ста-
росту, и староста говорит, что доктора Ллойда нет,
но жених с шафером дожидаются. И тут вообразите
чувства Мэри, когда она видит волнение на паперти
и полицейского, который выводит ее отца. У мистера
Филлипса из карманов торчат бутылки, и, главное во-
обще непонятно, как он проник в церковь.
— Последняя соломинка,— сказал мистер Роберте.
— Беатрис и Бетти говорят: «Не плачь, Мэри, поли-
цейский же его вывел. Вот видишь? Он упал в канаву!
Плюх! Не принимай близко к сердцу, скоро все обойдет-
ся, ты станешь миссис Хьюз». Но родственница говорит:
«Ты не можешь венчаться без мистера Ллойда», и Мэри
улыбнулась сквозь слезы — тут бы каждый расплакал-
ся,— и в этот момент полицейский, другой, еще...
— Еще! — сказал мистер Роберте.
— ...еще полицейский пробивается сквозь толпу и
передает в церковь какое-то сообщение. Джон Уильям
Хьюз, Генри Уильям Хьюз и шафер выходят к поли-
цейскому, машут руками и показывают на такси, где
Мэри сидит с сестрицами и этой родственницей.
106
Портрет художника в щеняюстве
Джон Уильям Хьюз подбегает к такси и кричит в
окно: «Доктор Ллойд умер! Венчание придется от-
менить». Генри Уильям Хьюз подходит следом, откры-
вает дверцу и говорит: «Отправляйся домой, Мэри.
Нам надо в полицию». — «И в морг», — добавляет его
отец.
И такси отвезло несостоявшуюся невесту домой, и
сестрицы рыдали горше, чем она сама, всю дорогу.
— Печальный конец,— сказал мистер Роберте с одоб-
рением. Он налил себе еще померанцевой.
— Это пока не конец,— сказал мистер Эванс— По-
тому что свадьба была не отложена. Она вообще не
состоялась.
— Но почему же? — сказал мистер Хамфриз, ко-
торый слушал с мрачным, непроницаемым видом, да-
же когда мистер Филлипс свалился в канаву. — Поче-
му из-за смерти доктора все сорвалось? Разве на нем
свет клином сошелся? Любой бы его с радостью за-
менил.
— Дело не в смерти доктора, а в том, где и как он
умер, — сказал мистер Эванс. — А умер он в постели,
в номерах, в объятиях дамы определенного сорта. Да-
мы легкого поведения.
— Обалдеть! — сказал мистер Роберте. — В семьде-
сят пять лет! Я рад, что вы нас попросили запомнить
его возраст, мистер Эванс.
— Но как Мэри Филлипс попала в «Бельвью»? Этого
вы нам не объяснили, — сказал мистер Томас.
— Хьюзы не хотели, чтоб племянница человека, умер-
шего при таких обстоятельствах...
— Хотя и лестных для его мужского достоинства,—
вставил, заикаясь, мистер Хамфриз.
— ...вошла в их семью, и она вернулась к отцу, и
тот сразу переменился. О! У нее в те времена был
Там, где течет Toy 107
характерец! И однажды ей встретился на жизненном
пути коммивояжер, торговавший фуражом и зерном,
и ойа всем назло вышла за него замуж. И они стали
жить в «Бельвью». А когда ее отец умер, выяснилось,
что он все завещал на часовню, так что Мэри ничего
не досталось.
— Как и ее супругу. Чем, вы говорите, он торго-
вал? — спросил мистер Роберте.
— Фуражом и зерном.
После этого мистер Хамфриз прочитал свое жиз-
неописание, длинное, обстоятельное и в изящном
слоге, а мистер Роберте рассказал историю из жиз-
ни трущоб, которая в книгу быть включена не
могла.
Мистер Эванс глянул на часы:
— Двенадцать. Я обещал Мод не позже двенадца-
ти. Где кот? Я его должен выпустить. Он рвет подуш-
ки. Мне-то не жалко. Самбо! Самбо!
— Да вот же он, мистер Эванс, под столом.
— Как бедняжка Мэри, — сказал мистер Роберте.
Мистер Хамфриз, мистер Роберте и мистер Томас
взяли с лестничных перил свои пальто и шляпы.
— Эмлин, ты знаешь, который час? — крикнула сверху
миссис Эванс.
Мистер Роберте толкнул дверь и выскочил.
— Иду-иду, Мод, я только скажу «спокойной ночи»
Спокойной ночи! — сказал мистер Эванс громко.— В пят
ницу, ровно в девять,— шепнул он.— Я отделаю свой
рассказ. Вторую главу кончим и перейдем к третьей.
Спокойной ночи, друзья.
— Эмлин! Эмлин! — кричала миссис Эванс.
— Спокойной ночи, Мэри,— сказал мистер Роберте
закрытой двери.
И три друга пошли по дорожке.
108
Портрет художника в щенячеате
КОГО БЫ ТЫ ХОТЕЛ ВЗЯТЬ С СОБОЙ?
На Дуге заливались по деревьям птицы; мальчишки
бренчали велосипедными звонками, шпарили по кру-
тым горкам вниз, стращая устроившихся на припеке
кумушек; девчушки катали в колясках сестренок и бра-
тишек, все в ярких бантиках, нарядные, летние; на
детской площадке приготовишки, бледные, шалые,
счастливые, катались на качелях, летели визги «Ой,
падаю!», «Эй, покачай!» — утро было пестрое, буйное,
как в праздник или в день важных состязаний, и мы
с Рэймондом Прайсом, в тренировочных штанах, с не-
покрытыми головами, с рюкзаками и тросточками, пеш-
ком устремлялись к Голове Червя. Мы шагали в ногу
по фешенебельным кварталам, сметали со своего пу-
ти юнцов в белых брючках со стрелочкой и пижонис-
тых куртках, долголягих девиц, с полотенцами через
плечо, в пластмассовых темных очках; мы огрели трос-
точкой почтовую тумбу, врезались в воскресную тол-
пу, поджидавшую автобус на Гауер, и шагали через
чужие корзинки с едой, ничуть не опасаясь в них вля-
паться.
— Пешком, что ли, ходить разучились,— сказал Рэй.
— Лень-матушка,— сказал я.
Мы на большой скорости шагали по шоссе на Скет-
ти, и рюкзаки били нас по спине. Мы колотились во
все калитки, благословляя на вольном своем ходу тех,
кто засел в душной неволе. Свежим ветром промчали
мы мимо мужчины — в конторско-полосатых брюках,
с поводком в руке,— свистевшего на повороте. Стря-
хивая шумы и запахи города каждым взмахом руки,
втаптывая их в гудрон каждым бодрым, раскрепощаю-
щим шагом, мы слышали, как женский голос крикнул
нам: «Пат и Паташон», потому что Рэй был длинный и
Кою бы ты хотел взять с собой?
109
тощий, а я маленького роста. Из экскурсионного авто-
буса к нам рванулись флажки. Рэймонд пыхтел углуб-
ленно трубкой и так быстро шагал, что не помахал,
даже не улыбнулся в ответ. А я думал про то, кого же
я упустил среди машущих, мимо проносящихся жен-
щин. Не будущая ли моя любовь сидела там в бумаж-
ной шапочке, сзади, у самой двери? Но, сойдя со зна-
комых путей, свернув к берегу, я забыл и лицо ее,
и ночью сотканный голос, глотнув деревенского воз-
духа.
— Тут воздух совсем другой. Дышать можно. Как в
деревне, — сказал Рэй. — И море чувствуется. Дыши да-
вай. От никотина очищает.— Он сплюнул на ладонь: —
Серость городская въелась.
Он вобрал плевок в рот, и мы зашагали дальше,
высоко задрав головы.
Мы отошли уже на три мили от города. Домики на
две семьи (при каждом крытый железный гараж, ко-
нура на задах, скошенный лужок, где — кокос на шес-
те, где — куст, как павлиний хвост) становились все
реже и реже, мы выходили к полям.
Рэй остановился и вздохнул, он сказал:
— Минутку, я трубку набью, — и он так подносил
к ней спичку, будто вокруг бушует шторм.
Разгоряченные, потные, мы улыбались друг другу.
Этот день уже сблизил нас, как прогульщиков: мы убе-
гали, мы нагло, мы гордо сматывались с городских улиц,
где нам самое место, в неведомые края. В этом был
вызов судьбе, наверно,— шагать вот так под солнцем,
и ни тебе сверкания витрин, и стрекот косилок боль-
ше не глушит голоса птиц. Птичий помет плюхнулся
на живую изгородь. Фунт презрения городу. Невиди-
мая овечка где-то сказала: «М-мэ!» Хотела показать этим
городским. Я не вполне оценил ее мысль.
110
Портрет художника в гценячестве
— Двое путников в диком Уэльсе, — сказал Рэй, и
он подмигнул, и грузовик с цементом прогрохал мимо
к площадке для гольфа. Рэй меня шлепнул по рюкза-
ку, распрямил плечи: — Ладно, потопали.
И мы еще ускорили шаг.
Несколько велосипедистов у обочины пили сок из
бумажных стаканов. Я разглядел пустые бутылки в кус-
тах. Парни все были в фуфайках и шортах, девчонки —
в открытых теннисках и мужских серых брюках, ско-
лотых снизу булавками вместо зажимов.
— Хочешь подсажу, лапуша, место есть, — сказала
мне девчонка на велосипеде с коляской.
— Будь здорова, дорогая, я надолго уезжаю,— ска-
зал Рэй.
— Здорово ты ее,— сказал я, и мы зашагали прочь,
а парни начали петь.
— Ох, хорошо! — сказал Рэй. На первом подъеме
пыльной дороги среди вересковых полей он, защищая
глаза ладонью и дымя, как паровоз, ткнул тростью
вдаль — на кучки деревьев, прогалы моря. — Это там
Оксвич, только его не видно. Хутор. Крышу видишь?
Да нет, не там — там, на мой палец смотри. Да, вот
где жизнь!
Мы бок о бок вышагивали по самой середке шоссе,
и Рэй видел зайца.
— Даже не скажешь, что город рядом. Прямо глушь.
Мы тыкали пальцами в птиц, когда знали названия,
а не знали, так сами придумывали. Я видел чаек и
ворон, хоть вороны эти были, вполне возможно, гра-
чи, а Рэй уверял, что, пока мы идем и поем, над нами
носятся ласточки, и стрижи, и жаворонки.
Он остановился нарвать травы:
— Соломки будут. — И он сунул их в рот, к своей
трубке.- Небо синющее! Уф! Представляешь? Я гнию
Кого бы ты хотел взять с собой?
111
в конторе, а здесь такое. Зайцы, поля, хутора. Сейчас
на меня поглядеть, и не скажешь, чего я натерпелся!
Я на все согласен — коров пасти, землю пахать.
Отец, сестра и брат у него умерли, а мать сидела
с утра до вечера в каталке, скрюченная артритом. Он
был на десять лет меня старше. Лицо в морщинках,
костистое, узкое, извилистый рот. Верхней губы у него
не было вовсе.
Мы были одни на длинной дороге, по обе стороны
убегали в тряскую дымку поля, и мы шли, шли по
солнцепеку, и нам уже хотелось пить. Нас сморило,
но мы не сбавляли шаг. Скоро велосипедисты нас обо-
гнали — трое парней, три девчонки и та, с коляской,—
они хохотали, бренчали, кричали:
— Марафонцы!
— Еще увидимся, как обратно поедем!
— Вас подвезти?
— Черепахи!
И промчали. Осела пыль. Смутно протренькали гу-
дочки в лесу по бокам вперед убегавшей дороги. Ди-
кий простор в шести с чем-то милях от города стлался
вдаль, и нигде ни души, и, зайдя за деревья, привалясь
к стволу, дымя что есть мочи назло комарью, мы рас-
суждали как мужчина с мужчиной на подступах к мес-
ту, куда годами не ступала нога человека.
— Помнишь Парри Кудрявчика?
Я только позапозавчера его видел в бильярдной,
но даже когда я думал о нем, его лицо таяло в красках
нашей прогулки, в сизой белизне дороги и вереска, в
зелени, сини полей и лоскутьев воды, а дурацкий го-
лос растворялся в гомоне птиц и в непонятном безвет-
ренном шелесте.
— Интересно, что он сейчас делает. Ему бы по-
больше на воздухе быть. Типично городской малый.—
112
Портрет художника в щенячестве
Рэй помахал трубкой лиственному небу, — Взять нас.
Да я вот это все на Хай-стрит не поменяю.
Взять нас: мальчишка и юнец — лица под нанос-
ным загаром бледные от городской духоты, — задыха-
ясь, сбившись с ног, остановились под вечер на дороге
через тополиную рощу, — и я проницал непривычную
радость в глазах Рэя и невозможную нежность в своих,
и Рэй, дивясь и вглядываясь, восставал против очевид-
ного и перечеркивал собственную судьбу, а во мне
набухала такая любовь, что меня мучительно распи-
рало.
— Да уж, взять нас,— сказал я.— Еле плетемся. До
Червя двенадцать миль. Трамвайчик услышать не хо-
чешь? А, голубь лесной? На улицах сейчас выкликают
спортивные новости. Купите, купите газету! Кудрявчик
твой небось гоняет шары. Ну, надо пошевеливаться.
Вверх, вверх по дороге, из лесу вон, и за нашими
спинами уже грохотал двухэтажный автобус.
— Это на Россили, — сказал я.
Оба сразу мы подняли трости.
— Ты зачем автобус остановил? — сказал Рэй, когда
мы усаживались наверху. — Мы же весь день пешком
решили.
— Ты, что ли, не останавливал?
Мы сидели спереди — будто еще двое водителей.
— Осторожней на рытвинах! — сказал я.
— У тебя колесо бьет,— сказал он.
Мы развязали рюкзаки, вынули бутерброды, крутые
яйца и паштет, мы по очереди пили из термоса.
— Ты дома не говори про автобус,— сказал я.—
Как будто мы весь день пешком. У-у, вон он, Оксвич.
Кажется, что недалеко, да? Мы бы бороды отрастить
успели.
Автобус обогнал взбиравшихся в гору велосипедистов.
Кого бы ты хотел взять с собой?
из
— Взять на буксир? — крикнул я, но они не расслы-
шали. Та, с коляской, плелась в хвосте.
Мы разложили на коленях провизию, и мы совсем
забыли править, предоставив водителю у себя в каби-
не внизу гнать нас куда ему вздумается по сумасшед-
шим ухабам, и назад убегали: оплаканные дождями ча-
совни, линялые ангелы; у холмов, от моря подальше,—
розовые дачки (жуть, я думал, вот бы где я не стал
жить, потому что среди деревьев и трав я себя чувст-
вую как в клетке, хуже даже, чем среди уличной тол-
чеи под частоколом дымящих труб), бензонасосы, скир-
ды и возчик на ломовике, вросший в кювет под обла-
ком мух.
— Так только страну и увидишь.
На узком крутом подъеме двое пеших с рюкзаками
шарахнулись от автобуса под укрытие ограды, вобрали
животы, распялили руки.
— Вот бы и мы с тобой так.
Мы радостно оглянулись на тех, приплюснутых к
ограде. Они выкарабкались на дорогу, снова поползли,
как улитки, мигом сделались крошечными.
У въезда в Россили мы нажали на кондукторскую
кнопку, остановили автобус и бодро, пружинисто про-
шагали несколько сотен шагов до деревни.
— Довольно быстро добежали, — сказал Рэй.
— Рекорд установили, — сказал я.
Хохоча — на скале над длинным-длинным золотым
пляжем, — мы показывали друг другу Голову Червя
так, будто кто-то из нас слепой. Был отлив. Мы пере-
шли по склизким камням, и вот мы, ликуя, стояли на
ветру, на вершине. Тут была немыслимая трава, нас на
ней подбрасывало, и мы хохотали, скакали, вспугивая
овец, бегавших, как козлы, вверх-вниз по выбитым тро-
пам. Даже в такой тишайший день тут бушевал ветер.
114
Портрет художника в гценячестве
На самом верху змеистого, бугристого утеса чайки ту-
чей —- я в жизни не видел их столько — рыдали над
свежими утратами и вековечным пометом. В этом мес-
те мой голос был подхвачен, увеличен, преображен в
гулкий крик, ветер образовал вокруг меня раковину, и
во всю ширь, во всю высь опрокинулись синие неося-
заемые своды неба, и шелест крыльев был здесь как
гром. Я стоял расставив ноги, подбочась, ладонь — ко-
зырьком у глаз, как Рэлли1 на какой-то картинке,— и
был как будто один-одинешенек в тот эпилептический
миг в страшном сне, когда ноги растут и врастают в
ночь, сердце бухает так, что соседей разбудишь, и ды-
хание ураганом несется сквозь безразмерную комнату.
Я не был жалкой точечкой на вершине, между небом
и морем, нет, я был громадный, как дышащий небос-
креб, и только Рэй в целом свете мог тягаться со мной
дивным ревом, и я ему крикнул:
— Почему бы нам тут не поселиться навеки? На веки
вечные? Дом построить, черт побери, и королями зажить!
Рев влетел в клёкот чаек, и они понесли его к мысу
под барабанный бой крыльев; Рэй гарцевал, нависая
над хлипким краем утеса, и размахивал тростью, закли-
нающей пламя и змей; и мы припали к земле, к пру-
жинистой, чайками побеленной траве, к камням в ове-
чьих катышках, костях и перьях, мы лежали на самой
крайней точке Косы. Мы так долго не шевелились, что
грязно-серые чайки поуспокоились и некоторые при-
саживались с нами рядышком.
Потом мы прикончили нашу еду.
— Другого такого места нет,— сказал я. Я уже сно-
ва был почти моего собственного размера, сто пятьде-
1 Сэр Уолтер Рэлли (1552-1618) - фаворит королевы Елизаветы,
поэт, воин, исследователь новых земель.
Кого бы ты хотел взять с собой?
115
сят два сантиметра, сорок с чем-то килограммов, и
голос мой уже не взмывал в увеличительную высь.—
Мы в открытом море. И Червь двигается, да? Давай его
в Ирландию направим. Йетса увидим, ты к камню Бларни
приложишься1. В Белфасте сражаться придется.
Рэю на краю утеса было не по себе. Он не желал
наслаждаться — греться на солнышке, или на бок по-
вернуться, в пропасть заглянуть. Нет, он норовил сесть
прямо, как на стуле, и он не знал, куда девать руки.
Играл своей нудной тросточкой и ждал, когда день
пойдет по правильной колее, Червь пустит тропы,
а над отвесными кручами вырастут перильца.
— Да, диковато тут для комнатной крысы.
— Сам крыса. А кто автобус остановил?
— А то ты не рад, что остановили! Еще шли и шли
бы, как Феликс2. Да ты просто прикидываешься, что
тебе тут не нравится. Сам небось плясал.
— Два раза подпрыгнул.
— А-а, ясно, тебе мебель не подходит. Нехватка ди-
ванов и кресел, — сказал я.
— Строишь из себя деревенского, а корову от ло-
шади не отличишь.
Мы стали переругиваться, и скоро Рэю полегчало —
он отключился от скучной реальности вольного мира.
Если бы вдруг сейчас пошел снег, он бы не заметил.
Он весь ушел, он втянулся в себя, и на утесе он был
в темноте, как за закрытыми ставнями.
Двое гигантов, оравших на птиц, затихли в траве —
маленькие, едва слышные ворчуны у себя в норке.
1 Blarney — букв.: красноречие (англ.). Каждый, кто поцелует камень
Бларни в стене замка Бларни в Ирландии, обретает дар красноречия.
2 Кот Феликс — герой популярного мультфильма 1920-х гг. Его
многочисленные приключения сопровождает фраза, ставшая крылатой:
«А Феликс шел и шел».
116
Портрет художника в гценячеапве
Я уж знал, что сейчас начнется, когда Рэй голову
опустил, задрал плечи, и получилось, что у него нет
шеи, и он выдохнул воздух, не размыкая зубов. Он
уставился на свои пыльные белые туфли, и я понял,
что он представляет себе: ноги мертвеца в постели —
и сейчас он заговорит про брата. Иной раз, когда мы,
навалясь на ограду, смотрели футбол, я замечал, как
он разглядывал свою руку: он ее истончал, раздевал
от мышц, делал бесплотной, он видел перед собой
руку Гарри — кожа да кости. Если он хоть на минутку
отключится, если оставить его одного, если он опус-
тит глаза, перестанет сжимать твердую природную ог-
раду или свою горячую трубку — сразу он угодит в те
страшные комнаты, будет таскать тряпки и миски, при-
слушиваться к колокольчику.
— В жизни не видал такой уймы чаек,— сказал я.—
А ты? Такая уйма чаек. Вот попробуй их сосчитай. Ви-
дишь, там две подрались. Ой, смотри, как куры, в воз-
духе друг друга клюют! На что спорим — победит ко-
торая больше. У, носатая! Не завидую ее сегодняшнему
ужину — кусочек ягнятины и мертвая чайка.— Я сам себя
послал подальше за эту свою «мертвую». — В городе
утром весело было, да? — сказал я.
Рэй смотрел на свою руку. Теперь его было не ос-
тановить.
— В городе весело было? Все в летнем снаряже-
нии, улыбки и смех. Детишки играют, все довольны,
прямо куда там. А я отцу встать не давал с постели,
когда он зайдется. Силком в постели держал. Я бра-
ту простыни два раза в день менял — все в крови.
Я видел — он худеет, худеет. Под конец его одной
рукой можно было поднять. А жена к нему не захо-
дила, потому что он ей кашлял в лицо. Мама не хо-
дячая, мне и еду сварить, и с ложечки их покормить,
Кого бы ты хотел взять с собой?
117
простыни менять, отца в постели силком держать,
когда зайдется. Не очень-то будешь тут жизни радо-
ваться.
— Но ты же любишь ходить, ты так радовался.
Смотри, какой изумительный день, Рэй. Насчет бра-
та — это кто спорит. Ну давай осмотримся. Давай спу-
стимся к морю. Может, мы пещеру найдем с доисто-
рической живописью, напишем про нее статью, кучу
денег огребем. Давай спустимся.
— Брат меня подзывал колокольчиком. Он только
шепотом мог говорить. Говорил: «Рэй, погляди на мои
ноги. Со вчерашнего не похудели?»
— Солнце садится. Давай спустимся.
— Отец думал, я его хочу убить, когда я ему встать
не давал с постели, силком держал. Я держал его, когда
он умирал, а он хрипел. Мама на кухне, в своем кресле,
была, но она поняла, что он умер, и стала кричать, се-
стру звать, а сестра — в больнице. Мама кричит, Гарри у
себя в колокольчик звонит, а я не могу к нему подойти,
а отец мертвый в постели лежит.
— Я к морю спускаюсь. Ты идешь?
Он вылез из своей норы на свет Божий и пошел
за мной через вершину и дальше, по круче вниз. Бурей
взметнулись чайки. Я цеплялся за острые, сухие кусты,
но я выдирал их с корнем, опора под ногами у меня
посыпалась, место, за которое я ухватился рукой, по-
далось; я снова пополз вверх по черной плоской ска-
ле, отворачивающей от моря маленькую, как у Червя,
головку в нескольких гибельных шагах от меня, и, весь
мокрый от летящей воды, я поднял глаза и увидел Рэя:
он падал, и за ним был ливень рушащихся камней. Ему
удалось приземлиться со мною рядом.
— Я уж думал — мне каюк,— сказал он, когда пере-
стал дрожать.— Вся жизнь промелькнула перед глазами.
118
Портрет художника в гценячестве
— Вся-вся?
— Ну почти. Я лицо брата, ну вот как твое сейчас,
видел.
Мы стали смотреть, как садится солнце.
— Как апельсин.
— Помидор.
— Аквариум с золотыми рыбками.
Мы наперебой изощрялись в описании солнца. Мо-
ре ударялось о нашу скалу, лизало нам брючины, жа-
лило щеки. Я снял ботинки, и взял Рэя за руку, и сполз
на животе так, чтоб пополоскать ноги в море. Потом
Рэй тоже сполз, и я держал его, пока он обмакивал
ступни.
— Ладно, пошли,— сказал я и потянул его за руку.
— Нет! — сказал Рэй. — Это так изумительно.
Я только чуть-чуть их еще в воде подержу. Тепло, как
в ванне.
Он брыкался и фыркал, колотил, как сумасшед-
ший, свободной рукой по скале, изображая, будто он
тонет.
— Не надо меня спасать! Тону! Тону!
Я тянул его за руку, он вырывался, и он смахнул со
скалы ботинок. Ботинок мы выудили. Он был весь пол-
ный воды.
— Ничего, зато удовольствие получил. Я с шести
лет в море не плескался. Ты себе не представляешь,
как мне хорошо.
Он забыл про отца и брата, но я же знал, что, как
только пройдет его радость от теплой, буйной воды,
он снова вернется в тот страшный дом, где худеет,
худеет брат. Я сто раз слышал про то, как умирал
Гарри, и сумасшедшего отца знал не хуже, чем самого
Рэя. Я каждый крик, каждый хрип и кашель их знал,
каждую судорогу.
Кою бы ты хотел взять с собой?
119
— Теперь я раз в день обязательно буду плескать-
ся, — сказал Рэй. — Каждый вечер буду спускаться на
песочек и долго-долго плескаться. До колен буду мок-
нуть. А если кому смешно — мне плевать.
Он притих на минуту и сосредоточенно думал.
— Я просыпаюсь утром, и мне просто жить неохо-
та, в субботу разве что, — сказал он потом. — Или ко-
гда я к вам прихожу словарь у тебя попросить. Я про-
сто мертвый. А теперь я буду просыпаться и думать:
«Сегодня в море плескаться пойду». Дай-ка я еще об-
макнусь.
Он закатал мокрые брючины и скользнул по скале
вниз.
— Держись!
Он обмакнул ноги в море, и я сказал:
— Это скала на краю света. Мы совершенно одни.
Все тут наше, Рэй. Кого хочешь, можно сюда звать,
кого хочешь — прогнать. Кого бы ты хотел взять сюда
с собой?
Ему было не до ответа, он брызгался, фыркал, пых-
тел так, будто голова у него под водой, пускал по воде
круги, лениво шарил по ней ногами.
— Кого бы ты сюда взял?
Он вытянулся, как мертвец, ноги застыли в воде,
рот над краем уступа, рука вцепилась в мою лодыжку.
— Я бы хотел увидеть здесь сейчас Джоржа Грея,—
сказал я.— Он из Лондона, а теперь на Норфолк-стрит
перебрался. Ты его не знаешь. Вот удивительный тип,
я таких в жизни не встречал, чуднее даже, чем Оскар
Томас, а уж куда, кажется, чудней. Джорж Грей ходит
в очках, но стекол в них нет, одна оправа. Пока вплот-
ную не подойдешь, не догадаешься. Он чем только не
занимается. Кошек лечит. И каждое утро мотается ку-
да-то в Скетти, одной женщине помогает одеваться.
120
Портрет художника в щенячеате
Она старуха, вдова, он говорит, и сама не может одеться.
Не знаю, откуда он ее взял. Он всего месяц как в
городе. И вдобавок он бакалавр искусств. И ты бы по-
смотрел, что у него в карманах! Пинцеты, ножницы
для кошек, записи разные. Он мне читал кое-что из
этих записей, про свои должности в Лондоне. Он спал
с одной теткой из полиции, и она ему платила. Прямо
в мундире в постель ложилась. В жизни такого чудака
не встречал. Я бы его сюда взял. А ты? Кого бы ты
хотел здесь сейчас увидеть, а, Рэй?
Рэй снова стал двигать ногами, окунал их, брыкал-
ся, пускал по воде круги.
— А еще хорошо бы с нами был Гуилим, — сказал
я.— Я тебе про него рассказывал. Он бы прочел морю
проповедь. Самое милое дело, ведь кругом — никого.
«О закат мой возлюбленный! О суровое море! Сжалься
над моряками! Сжалься над грешниками! Сжалься над
Рэимондом Прайсом и надо мной! О! Вечер нисходит
как облако! Аминь. Аминь». А ты бы кого хотел, Рэй?
— Я бы хотел, чтоб мой брат был сейчас с нами, —
сказал Рэй. Он забрался на уступ и вытирал ноги.—
Я бы хотел, чтоб Гарри был тут. Чтоб он сейчас, в эту
минуту, был на этой скале.
Солнце почти зашло, переполовинилось стемнев-
шим морем. Море снизу брызгалось холодом, и я ви-
дел его таким существом: ледяные рога, с хвоста те-
чет, морда зыбкая, и сквозь плывут, плывут рыбы. Ве-
тер на крутом вираже вылетел из-за Головы Червя,
продувал наши летние рубашки, и море стало накры-
вать нашу скалу, скалу, уже населенную друзьями, жи-
выми и мертвыми, накрывать быстро-быстро, напере-
гонки с темнотой. Поднимаясь, мы не говорили ни
слова. Я думал: «Стоит рот открыть, и мы оба скажем:
„Поздно, поздно!"»
Старая Гарбо
121
По пружинной траве, по колючкам мы бежали, мы
нырнули в ту нашу нору, где Рэй говорил про кровь,
и дальше, дальше, по шуршащим уступам, по зазубрен-
ным плоскостям. Мы стояли у начала Червя и смотре-
ли вниз, хоть оба могли сказать и не глядя: «Прилив».
Был прилив. Склизкие камни, по которым мы пере-
брались, исчезли. На материке, в сумраке, какие-то фи-
гурки нам делали знаки. Семь светлых фигурок прыга-
ли и кричали. Наверно, те велосипедисты.
СТАРАЯ ГАРБО
Мистер Фарр аккуратно, брезгливо переступал по
узким темным ступеням. Не глядя и не осксшьзаясь, он
знал, что коварные мальчишки набросали по темным
углам банановую кожуру, и когда он доберется до убор-
ной, толчки будут засорены и нарочно оборваны цепи.
Он помнил тот день, когда было коричневым выведе-
но «Мистер Фарр — кое-что без фар», и тот день, ко-
гда в раковине плавала кровь — ничья, судя по опро-
сам. Вверх по лестнице скакнула мимо девчонка, вы-
била из рук у него газету, не извинилась, и он обжег
окурком губу, пока дергал неподдающуюся дверь убор-
ной. Я изнутри опознал стук, возмущенное жужжанье,
дробь лакированных маленького размера ботинок, лю-
бимые его ругательства — страстно-нутряную ругань как
привыкшего думать во тьме шахтера,— и я его впустил.
— Вы всегда запираете дверь? — спросил он, бро-
саясь к кафельной стенке.
— Ее заело, — сказал я.
Мистер Фарр передернулся и застегнулся.
Он был главный репортер, великий стенографист,
заядлый курильщик, горький пьяница, бодряк с круг-
122
Портрет художника в щенячестве
лым лицом и брюшком и рытвинами на носу. Когда-то,
подумал я, оглядывая его в уборной газеты «Toy ньюс»,
он щеголял, наверно, тонкими манерами, важной по-
ступью, оттеняемой тросточкой, носил цепочку от ча-
сов поперек живота, золотой зуб, а то и бутоньерку
из собственного сада в петлице. Теперь же любое по-
ползновение на отточенный жест, едва зародясь, увя-
дало. Он щелкал пальцами, смыкая большой с указа-
тельным, а видели вы только облезлые ногти в нико-
тинных пятнах и трауре. Он мне протянул сигарету
и тряхнул плащом в расчете на дребезжание спичек.
— Вот зажигалка, мистер Фарр,— сказал я.
К нему стоило подлизаться. Через него шел весь
важный материал, иногда убийства, скажем, когда То-
мас О'Коннор отделал жену бутылкой — но это еще
до меня,— забастовки, самые смачные пожары. Я дер-
жал сигарету, как он,— знаменем скверных привычек.
— Ну и словцо на стене, — сказал он. — Смотри.
Какая гадость. Всему свое время и место.
Подмигнув мне, пригладив лысину, будто мысль лез-
ла оттуда, он сказал:
— Это мистера Соломона дела.
Мистер Соломон был наш редактор и ярый мето-
дист.
— Наш старик Соломон,— сказал мистер Фарр,— лю-
бого младенца пополам рассечет исключительно шутки
ради.
Я улыбнулся:
— О, безусловно!
Необходимо было ответить как-нибудь так, чтоб под-
черкнуть мое презрение к мистеру Соломону, которо-
го я не испытывал. Это был разговор мужчины с муж-
чиной, великий миг, самый роскошный с тех пор, как
я три недели назад сюда поступил. Подпирая плечом
Старая Гарбо
123
растресканный кафель, попыхивая сигаретой, улыба-
ясь, чертя ботинком узоры на мокром полу, я пре-
давался злословию с влиятельным стариканом. А мне
бы сейчас писать рецензию на «Распятие» или, сдвинув
набекрень новую шляпу, продираться в субботне-рож-
дественской городской суматохе в надежде на свежий
несчастный случай.
— Пошел бы разок со мной, — медленно выгово-
рил мистер Фарр.— Сходили бы в «Фишгард», за дока-
ми, понаблюдать, как матросы в баре гужуются. Мо-
жет, сегодня? В «Лорде Джерси» девочки есть недо-
рогие. А-а, нравится «Вудбайн»? Я только их и курю.
Руки он мыл, как мальчишка, стирая грязь бумаж-
ным полотенцем, гляделся в зеркало над раковиной,
подкручивал усы и смотрел, как они мгновенно опадают.
— Пора трудиться,— объявил он.
Я вышел в коридор, а он остался, прижимая лоб к
стеклу и пальцем обследуя кустистые ноздри.
Было около одиннадцати, время какао и русско-
го чая в кафе «Ройяль» над табачной лавкой на Глав-
ной улице, где продавцы, писаря, юнцы, работающие
в фирмах своих папаш или отданные в учение к бир-
жевикам и адвокатам, ежеутренне сходились потре-
паться. Я протискивался сквозь толпу, мимо футболь-
ных болельщиков, заезжих ходоков по лавкам, зевак,
одиноких хмурых оборвышей, мокнущих под дождем
по углам людных улиц, матерей с колясочками, старух
в черном, с брошками и оборками, элегантных девиц
в мерцающих макинтошах и забрызганных чулках, изящ-
ных маленьких ост-индцев, напуганных слякотью, де-
ловых людей в мокрых гетрах, — сквозь грибной лес
зонтов. И все время я отделывал фразу, которую не
напишу никогда. Я вас всех до единого вставлю в рас-
сказ.
124
Портрет художника в щенячестве
Миссис Констабл, красная, увешанная свертками, как
бык вывалившись из «Вулворта», заметила меня:
— Я сто лет не видала твою маму! Ух! Суетня рож-
дественская! Флорри привет! Пойду в «Модерн», ча-
шечку чая выпью! Ой! Где моя кастрюлька?
Я видел Перси Льюиса, который в школе залеплял
мне волосы жвачкой.
Кто-то длинный неотрывно созерцал дверь шляпной
лавки, твердо, незыблемо выдерживая натиск толпы.
Неприменимые к делу хорошие новости роились вокруг,
пока я дошел до кафе и стал подниматься по лестнице.
— Что прикажете, мистер Шаафер?
— Как всегда, какао и кекс.
Молодые люди почти все уже были в сборе. Кто-то
с легкими усиками, кто-то в бачках, с завивкой, кто-то
беседовал, зажимая губами витую пахитоску. Светлые
брюки в полосочку, крахмальные воротнички и даже
один дерзкий котелок.
— Садись сюда, — сказал Лесли Берд. Он был в
ботинках от Льюиса.
— В кино был на неделе, а, Томас?
— Был. В «Центральном». «Ложь во спасение». Изу-
мительная вещь! Конни Беннет просто потрясающая!
Как она в пенной ванне лежит, а, Лесли?
— По мне, явный перебор пены, старичок.
Родные широкие гласные сужены, расшатывающий
валкую фразу семейный акцент обуздан и укрощен.
В верхнем окне универмага напротив продавщицы
в униформах, стоя стайкой, пили чай. Одна помахала
платком. Не мне ли?
— Там эта черненькая опять, — сказал я. — Глаз на
тебя положила.
— Они, когда в форме, все миленькие,— сказал он.—
А поглядишь на них, как причепурятся,— кошмар. Я ко-
Старая Гарбо
125
гда-то имел дело с одной медсестричкой, в халатике —
просто персик, сплошная изысканность, нет, без шу-
ток. И вот встречаю ее на набережной, при полном
параде. Как подменили. Дешевый стандарт.
А сам тем временем искоса поглядывает в окно.
Девушка опять помахала, отвернулась и захихикала.
— Нет, не ахти, — сказал он.
Я сказал:
— А крошка Одри смеялась, смеялась, смеялась.1
Он вынул серебряный портсигар.
— Презент. Моему дяде, уверен, это раз плюнуть.
Настоящие турецкие, прошу.
Спички были особенные.
— Из «Карлтона»2, — сказал он.— Там за стойкой
девочка — очень даже ничего. И себе на уме. Ты тут
в первый раз? Чего ж ты теряешься? Джил Моррис,
между прочим, тоже будет. Мы по субботам, как пра-
вило, заглядываем пропустить по стакашке. А в «Мел-
бе» сегодня — танцы.
— Извини, — сказал я. — Я уже с нашим старшим
репортером условился. В другой раз как-нибудь, Лес-
ли. Пока!
Я выложил свои три пенса.
— Привет, Кэсси.
— Привет, Ханнен.
Дождь кончился, Главная улица сверкала. По трам-
вайным путям шагал приличного вида господин, высоко
держа транспарант, свидетельствовавший о том, что он
боится Господа. Я риал: мистер Мэтьюз, несколько лет
назад спасенный от зеленого змия; теперь он что ни ве-
1 Ходячая фраза 1930-х гг., пущенная в оборот благодаря не совсем
приличному анекдоту.
2 «Карлтон-клуб» — аристократический лондонский клуб.
126 Портрет художника в щенячестве
чер с молитвенником и фонариком бродит по городу.
Мистер Эванс-Продукт скользнул в боковую дверь «Дуб-
ровки». Три машинисточки пробежали на ленч — кру-
тые яйца и йогурт, — овеяв меня лавандой. Не сделать
ли крюк, мимо нотного магазина, глянуть на старика с
пустой разбитой коляской? Он всегда там стоит, за пенс
снимает шапку и подпаляет себе волосы. Впрочем, это
дешевый трюк, рассчитанный на молокососов, и я мах-
нул напрямик, мимо трущоб, именуемых Стрэндом, мимо
зазывной итальянской лавчонки, где юные сынки бди-
тельных родителей снабжаются жвачкой, чтобы отбить
спиртной запах перед последним трамваем. И — по уч-
режденческим узким ступеням — в репортерскую.
Мистер Соломон орал в телефон. Я ухватил:
— Вам это пригрезилось, Уильяме!
Он брякнул трубку.
— Вечно ему грезится разная ерундовина,— кинул в
пространство мистер Соломон. Он никогда не ругался.
Я кончил заметку о «Распятии» и отдал мистеру Фарру.
— Общие места и сплошная вода.
Через полчаса Тед Уильяме, в костюме для гольфа,
скользнул в дверь, показал нос в спину мистеру Соло-
мону и тихо устроился в углу полировать ногти.
Я шепнул:
— За что он тебя разделывал?
— Я выехал на самоубийство — трамвайный кон-
дуктор, некто Хопкинс, — а вдова меня задержала и
угостила чашечкой чая. Только и всего.
Он был страшно обаятельный и скорей похож на
девушку, чем на мужчину, который мечтает о Флит-
стрит, в летний отпуск бродит возле «Дейли экспресс»
и рыщет по кабакам в поисках знаменитостей.
Суббота после обеда — мой выходной. Был уже час,
пора уходить, но я не уходил. Мистер Фарр хранил
Старая Гарбо
127
молчание. Я изображал бурную деятельность, что-то
чиркал на бумаге, набросал, впрочем без сходства, гра-
чиный профиль мистера Соломона и наглого мальчиш-
ку-наборщика, фальшиво насвистывавшего в телефо-
не-автомате. Я написал свою фамилию, потом: «Репор-
терская, „Тоу-ныос", Южный Уэльс, Англия, Европа,
Земля»1, потом список своих ненаписанных книг:
«Страна отцов», «О разных аспектах валлийского наци-
онального характера», «Восемнадцать, автобиография
провинциала», «Жестокие девы, роман». Мистер Фарр
на меня не смотрел. Я написал: «Гамлетх Мистер Фарр,
упорно расшифровывавший стенограмму совещания, ко-
нечно, не мог забыть. Вот мистер Соломон шепнул,
навалясь ему на плечо: «Уточнить с Дэниелсом». Пол-
второго. Тед предавался грезам. Я очень долго натя-
гивал пальто, так и эдак повязывал шарф.
— Некоторым даже отдыхать и то лень, — вдруг
сказал мистер Фарр. — В шесть, в «Лампах», в заднем
баре,— не переставая писать и не оборачиваясь.
— Гулять? — спросила мама.
— Угу. Договорился. К чаю меня не жди.
Я пошел в «Плазу».
-г- Пресса,— кинул девушке в тирольской шляпе и
юбке.
— На этой неделе уже два репортера наведывались.
— Экстренное сообщение.
Она меня проводила к месту. В образовательном
фильме у меня на глазах рассада пускала ростки, они
сплетались, как руки и ноги, уводя мою мысль к де-
шевым женщинам и морякам по притонам. Вот где
1 Ср. Дж. Джойс «Портрет художника в юности»: Стивен Дедалус,
приготовительный класс, Клонгоус Вуд Колледж, Сэллинз, графство Кил-
дэр, Ирландия, Европа, Земля, Вселенная (адрес героя, написанный им
самим).
128 Портрет художника в щенячестве
можно поживиться хорошей дракой и поножовщиной;
Тед Уильяме как-то нашел возле Моряцкой миссии гу-
бу. Губа была с усиками. Ростки колыхались, плясали
на моросящем экране. Будь наш Toy приморским го-
родом покрупней, в подвале устроили бы особые за-
льчики и крутили порнуху. Жизнь картошечек благо-
получно пришла к концу. И я попал в американский
колледж и танцевал с дочкой ректора. С героем по
фамилии Линкольн, высоким, с отличными зубами брю-
нетом, я сразу без сожаления расстался, и девушка,
обнимая его тень, нашептывала мое имя, и студенче-
ский хор в купальниках и бескозырках мелодически
объявлял меня молодцом и героем, и мы с Джеком
Оаки мчали по прериям, и толпа выносила нас с рек-
торской дочкой под переливчатый занавес, прихлоп-
нувший нас на таком поцелуе, от которого у меня го-
лова кружилась и глаза ничего не видели, когда я вышел
из кино под бьющий свет фонарей и вновь собравший-
ся с силами дождь.
Целый час я мокнул в толпе. Разглядывал очередь
возле «Эмпайра», кадры из «Ночей Парижа», думал про
длинные ноги хористок, которых видел на днях гуляв-
ших под ручку по зимнему блеску, про их невероятные
лица. Губы были как багровые шрамы, я их берег для
так и не начатой первой страницы «Жестоких дев»,
волосы — как вороново крыло, как серебро; макияж
и духи отдавали шоколадно-душным востоком, и глаза
были — как озера. Лола де Кенуэй, Бэбз Курси, Рамона
Дэй останутся со мной навсегда. Пока я не умру легкой
смертью от истощающего недуга, сказав отрепетиро-
ванное последнее слово, они всегда будут брести со
мной рядом, напоминая мне мою погибшую юность на
сгинувшей Главной улице, в вечернем сиянии витрин,
когда из баров катило пение и местные сирены сидели
Старая Гарбо
129
в закусочных, держа на коленях сумочки и позванивая
серьгами. Я постоял у витрины Чичисбеев — сплошная
невинность: вонючие бомбы, чертики, масочки Чарли;
все, что поувлекательней, запихано внутрь, но войти
я боялся, представив себе, как меня станет обслужи-
вать миссис Чичисбей, усатая дама со всевидящим взо-
ром, или тощая, с бульдожьим лицом девица, которую
я видел однажды: она подмигивала и от нее пахло
тиной. Я купил в киоске жвачку. На всякий случай.
Задний зал «Трех ламп» кишел старичьем. Мистера
Фарра не было. Привалясь к стойке между каким-то
делопроизводителем и адвокатом, я потягивал пиво и
жалел, что меня не видит папа, хотя, с другой сторо-
ны, было неплохо, что он сейчас в гостях у дяди А. в
Абервоне. Он бы, конечно, заметил, что я уже не маль-
чик, но он бы нервничал из-за того, как я держу си-
гарету, как сдвинул шляпу, он расстроился бы, увидев,
как я жадно сжимаю кружку. Я наслаждался вкусом
бело-пенного, буйного пива — оно сразу меняло мир
за темным стеклом, наклонно кидалось к губам и со-
лью обжигало язык по дороге в желудок.
— Еще разок, мисс— Она была сильно немолодая.—
А вы со мною не выпьете, мисс?
— На работе не могу. А так — спасибо.
— Что вы, что вы.
Может, это предложение выпить с нею попозже, обо-
ждать у черного хода, пока она выйдет, и потом брести в
ночь, по променаду, по песку, к мягким дюнам, где пароч-
ки под плащами любятся и любуются на маяк? Толстая,
некрасивая, волосы в сеточке рыжие, с сединой. Сдачу
мне выдала, как мать дает деньги на кино своему сыноч-
ку, и я с ней не пошел бы гулять, хоть ты меня озолоти.
Мистер Фарр сбежал с Главной улицы, яростно от-
вергнув шнурки и спички, спасшись от нищих, обшар-
5 Д. Томас
130
Портрет художника в щенячестве
панных толп. Он-то знал, что бедные и больные, нищие
и отверженные окружают нас плотной стеной, и глянь
только дружески, шевельни сочувственно пальцем — и
тебе несдобровать, ты погиб, и вечер, считай, загублен.
— А-а, вы, значит, по части пивка? — раздалось у
меня над ухом.
— Добрый вечер, мистер Фарр. Нет, это я так. А вы
что будете? Жуткий вечер, — сказал я.
Укрывшись от дождя и зудящей улицы в надежном
месте, где его не достанут нищета и прошлое, в ком-
пании солидных людей, он лениво принял в руки ста-
кан и поднял на свет.
— То ли еще будет,— сказал он.— Вот погоди, до
«Фишгарда» доберемся. Твое здоровье! Увидишь, как
моряки гужуются. А девушки в «Джерси»! Ух! Не пойти
ли в нули чуть проветриться?
Мистер Эванс-Продукт влетел через боковую дверь,
скрытую за шторкой, шепотом заказал выпивку и за-
глотнул тайком, прикрываясь полой пальто.
— Еще,— сказал мистер Фарр.— И полкружки для
его светлости.
Бар был чересчур высококлассный, чтоб в нем по-
чувствовать Рождество. Надпись гласила: «Дамы не об-
служиваются».
Мы оставили мистера Эванса подзаряжаться даль-
ше в его палатке.
Дети орали на Козьей, наглый мальчишка тянул ме-
ня за рукав: «Дяденька, подай денежку!» Огромная тет-
ка в мужской фуражке торчала в дверях, шикарная
девица возле зеленого уличного сортира напротив «Карл-
тона» нам подмигнула. Мы вошли, нырнули в музыку,
все тут было увешано шарами и лентами, чахоточный
тенор оккупировал рояль, хваленая барменша Лесли
Берда кокетничала с юнцами, те выгибались, просили
Старая Гарбо
131
разрешения глянуть на ее подвязки, предлагали джин
с лимоном, прогулки под луной, свидания в кино. Мис-
тер Фарр усмехался в свой стакан, я с завистью смот-
рел на юнцов, а она, польщенная, шлепала их по ру-
кам, извивалась, уклонялась и, победная, гордая, под-
девала пальцами кружки.
— Эхе-хе,— кряхтел довольный мистер Фарр,— уж
и гульба нынче будет!
Другие юнцы — с зализанными волосами, коренас-
тые, бледные, скуластые, кое-кто в оспинах, с прова-
лившимися глазами, с заскорузлыми руками, в пронзи-
тельных галстуках, двубортных пиджаках и брюках клеш,
шумные, под мухой — теснились у рояля, подпевали
солирующему тенору с впалой грудью. Эх! Присоеди-
ниться к этому валкому хору, пятить грудь, орать, и
чтоб меня называли «пижоном», «стилягой», а я бы строил
барменше глазки, острил, крутил бы с нею любовь,
которая кончится пшиком среди пивных кружек и гряз-
ных стаканов.
— А ну их, говноедов певучих, пошли,— сказал мис-
тер Фарр.
— Надсаживаются, елки-палки, — сказал я.
— Ладно, пора куда-нибудь еще.
И мы потащились по Стрэнду, по той стороне, где
морг, через утонувший в фонарном сиянии проулок,
где рыдали дети, укрытые тьмой, и мы добрались до
двери «Фишгарда», и тут кто-то укутанный, как мистер
Эванс, скользнул из дверей, мимо нас, зажав в перчат-
ке не то бутылку, не то штоф. В баре было пусто.
Старик с трясущимися руками сидел за стойкой, уста-
вясь на свои карманные часы-луковицу.
— С праздничком, папаша.
— Привет, мистер Эф.
— Каплю рома, папаша.
132
Портрет художника в щенячестве
Красная бутыль протрепетала над двумя рюмками.
— Исключительная вещь, сынок.
— Глаза на лоб полезут, — сказал мистер Фарр.
Я держал голову высоко, незыблемо, никакому мо-
ряцкому рому было не пронять мое брюхо. Лесли Берд,
несчастный, со своим портвейном мелкими глоточка-
ми, бедняга Джил Моррис, каждую субботу подводя-
щий заплывшие глаза, — посмотрели бы они на меня
сейчас, в этом темном низком зальце, обклеенном ше-
лушащимися боксерами.
— Той же вещи, папаша, — сказал я.
— А где сейчас вся честная компания? В «Ривьеру»
пошли?
— В заднем кабинете. Гулянка у них, в честь дочки
миссис Протеро.
В заднем кабинете, под отсыревшим королевским се-
мейством, на голой скамье сидели в ряд женщины в чер-
ном и хохотали и рыдали над пивными кружками. На
лавке напротив двое мужчин в тельняшках, ценя чувства
дам и смакуя питье, покачивали головами. А на отдель-
ном кресле посреди комнаты громче всех хихикала и ры-
дала старуха в завязанном под подбородком чепце, в пе-
рьевом боа и белых теннисных тапочках. Мы подсели на
скамью к мужчинам. Один красной рукой тронул кепку.
— По какому это случаю, Джек? — спросил мистер
Фарр. — Познакомься, это мой коллега, мистер Томас.
Это Джек Стифф, санитар из морга.
Джек Стифф сказал по секрету:
— Вон там эта — миссис Протеро. Мы ее Гарбо про-
звали, потому как совсем не похожа — гляньте. Ей с час
назад из больницы сообщили, миссис Уинифред сюда
сообщение принесла: дочка ее вторая умерла родами.
— И младенец, девочка, тоже мертвая,— сказал вто-
рой, рядом.
Старая Гарбо
133
— Вот старушки все в сочувствии, скинулись на не-
малую сумму, и сейчас она на это дело гуляет и всех
потчует. Нам уже, считай, пинты по две перепало.
— Ну дела!
Ром в духоте взыграл, но голова у меня была ясная,
как стеклышко, я мог до утра написать десять книг и,
как бочонок, прокатить барменшу из «Карлтона» бе-
режком по-над всей нашей Toy.
Перед новой аудиторией женщины взрыдали отча-
янней, похлопывали миссис Протеро по рукам и колен-
кам, поправляли на ней чепец, превозносили покойни-
цу дочку.
— Вам налить, миленькая миссис Протеро?
— Выпейте со мной этого пивка, уж здесь отмен-
ное пивко!
— Обожаю!
— Ну! Помянем нашу дорогую Маргошу!
— Эх, была б она сейчас с нами, спела бы нам «Тип-
перери», голос-то у нее был дай бог, голос — будь
здоров.
— Ах, не надо, не надо, миссис Харрис!
— Мы же вас ободрить желаем. Где наша не пропада-
ла, а, миссис Протеро! Давайте споем, миленькая вы наша.
— Луна, сияя, над горой вставала,
Садилось солнце над седой волной,
Когда тебя я, милый, провожала,
Когда прощалася навек с тобой,—
пела миссис Протеро.
— Это дочки ее песня любимая,— пояснил друг Дже-
ка Стиффа.
Мистер Фарр стучал меня по плечу. Его рука падала
медленно, с дальней высоты, тонкий птичий голос несся
с жужжащего круга на потолке:
134
Портрет художника в щенячеапве
— А теперь пора глотнуть свежего воздуха.
Зонты, чепцы, белые теннисные тапочки, бутылки,
заплесневелый король, поющий санитар из морга, «Тип-
перери» — все слилось в задней комнате; два малень-
ких человечка, мистер Фарр и его брат-близнец, про-
вели меня по ледяному катку до двери, и воздух ночи
накинулся на меня. Ночь вдруг заявила свои права.
Стена упала, сбила с меня котелок, брат мистера Фар-
ра провалился сквозь мостовую. Буйволом надвигалась
еще стена, и — надо б ему поправиться, сынок, глото-
чек перцовочки, глоточек коньячку? О-о-о, мамочки!
Клин клином вышибай!
— Ну как? Лучше?
Я сидел в плюшевом кресле, которого раньше не
видел, потягивал какую-то нафталинную муть и вникал
в спор Теда Уильямса с мистером Фарром. Мистер Фарр
утверждал:
— Ты сюда ходил смотреть на матросов.
— Нет,— говорил Тед.— Я местный колорит изучал.
На стенах были надписи: «Лорд Джерси», «Пред-
лаг.: вздуть Томаса», «Кто спорит — тот дерьма не сто-
ит», «Не ругаться, так вашу мать», «Дамам вход воспре-
щен, кроме дам».
— Смешной кабак, — сказал я. — Надписи — да?
— Ну как? Отпустило?
— Я в полной норме.
— Там для тебя девочка хорошенькая. Смотри —
глазки тебе строит.
— Но она же без носа!
Питье мое мигом претворилось в пиво. Стучал
молоточек: «Внимание! Внимание!» Председатель, без
воротничка и с сигарой, просил мистера Дженкинса
исполнить «Лилию Лагуны».
— По ходу заявок,— сказал мистер Дженкинс.
Старая Гарбо
135
— Внимание! Внимание! Выступает Катя Севастополь-
ская. Что, Катя, будешь петь?
Катя спела национальный гимн.
— Мистер Фред выступает со своей обычной поха-
белью.
Надтреснутый баритон портил хор. Опознав в нем
свой собственный, я его потопил.
Девушка из Армии Спасения, увертываясь от рук
двоих пожарников, им всучала плакат.
Молодой человек, с ослепительным носовым плат-
ком на голове, в щегольских черных с белым штиблетах,
из которых торчали голые, носками не защищенные
пальцы, плясал, покуда весь бар не взвыл от восторга.
Тед хлопал у меня над ухом:
— Вот это стиль! «Нижинский ночного мира». Чем
не тема! Может, он мне даст интервью?
— Держи карман, — сказал мистер Фарр.
— Зачем портить мне настроение?
Ветер с доков надрывал улицу, буйствовала в бухте
драга, исходил гудком на подступе пароход, подсека-
лись и кренились фонари, но вот снова застлало ды-
мом пятнистые стены, над женской скамьей сочились
Мария с Георгом, и Джек Стифф шептал, как клешней
заслоняя рукой лицо:
— А Гарбо слиняла.
Веселые, грустные женщины жались друг к дружке.
— Внучка миссис Харрис напутала. Дочка Старой Гар-
бо целехонька, это ребеночек мертвый родился. Ну и ста-
рухи хотят свои деньги обратно, а как ее найдешь? — Он
облизал руку.— Я-то знаю, куда она подалась.
Его друг сказал:
— В пивную за мостом.
Женщины вполголоса изобличали миссис Протеро:
врунья, гулящая, безотцовщину наплодила, воровка.
136
Портрет художника в гценячеате
— Подцепила — сами знаете что.
— И не лечится.
— Татуировку сделала: Чарли с усиками.
— Три с полтиной мне задолжала.
— Мне — два десять.
— На зубы копила.
— А мне шиллинг шесть пенсов — на черный день
берегла.
И кто это знай подливал в мой стакан? Пиво ли-
лось у меня по щекам, натекало за шиворот. Рот на-
полнился слюной. Скамья плыла, каюта «Фишгарда» кре-
нилась. Мистер Фарр медленно уходил вдаль; теле-
скоп перевернулся, лицо мистера Фарра дохнуло на
меня широкими волосатыми ноздрями.
— Мистера Томаса сейчас стошнит!
— Осторожно, ваш зонтик, миссис Артур!
— Голову ему подержите!
Последний трамвай улязгивал восвояси. У меня не
осталось пенни на проезд.
— Здесь сойдете. Поосторожней.
Холм на подступах к родному дому, вертясь, под-
хватил меня и взмыл до небес. Все уже легли. Я влез
в беснующуюся постель, и обойные озера слились и
сглотнули меня.
Воскресный день был тихий, правда колокольня Свя-
той Марии за милю от нас трезвонила у меня в голове
еще долго после того, как отошла обедня. Зная, что ни-
когда больше в рот не возьму спиртного, я до обеда ва-
лялся в постели и ворошил в памяти зыбкие очертания
и дальние звуки вечернего города. Просмотрел газеты.
Все новости были в то утро плохие, только одна ста-
тья — «Господь был любитель цветов» — меня пробрала
до слез сочувствия и восторга. Я отклонил рождествен-
ский филей с тремя кочешками брюссельской капусты.
Старая Гарбо
137
Вечер я просидел в парке, один, перед пустой эст-
радой. Поймал подкинутый ветром шарик оберточной
бумаги, расправил на коленке и набросал три первых
стиха обреченной поэмы. Пес уткнулся в меня под го-
лым деревом, на холоду, — потерся о мою руку.
— Ты мой единственный друг,— сказал я ему.
Он со мной оставался до темноты, внюхивался, че-
сался.
В понедельник утром, терзаясь стыдом и ненавис-
тью, не решившись снова в них заглянуть, я разорвал
статью и поэму, забросил на шкаф обрывки, а в трам-
вае, по дороге в редакцию, говорил Лесли Берду:
— Жалко, тебя в субботу не было с нами!
Во вторник, под вечер — то есть в самый сочель-
ник,— я с взятой взаймы полкроной вошел в заднюю
комнату «Фишгарда». Джек Стифф сидел в одиночест-
ве. Женская скамья была устлана газетами. С лампы
свисали гроздью воздушные шары.
— Привет!
— С праздником!
— А где же миссис Протеро?
Рука у него была теперь перевязана.
— А? Вы не знаете? Она все деньги прокутила. За мост
снесла, в «Радость сердца». Подружек никого не пригла-
сила. А ей больше фунта собрали. Много спустила сразу,
пока еще не узнали, что дочка не померла. И после этого
в глаза им взглянуть не посмела. Ну, вздрогнем. А в поне-
дельник в пивнушке уже остальное прикончила. С бана-
новой лодки увидели, как она по мосту шла и посередке
остановилась. Но не поспели они.
— С праздником!
— Тенниски к горбылю прибило.
Ни одна из подруг Старой Гарбо не пришла в тот
вечер.
138
Портрет художника в гценячестве
Когда, долгое время спустя, я показал свой рассказ
мистеру Фарру, он сказал:
— И всё вы напутали. Всех перемешали. Тот юно-
ша в носовом платке танцевал в «Джерси». Фред Джонс
пел в «Фишгарде». Ну да ладно. Сегодня надо в «Не-
льсона» сходить, выпить по рюмашке. Там одна девоч-
ка показывает, куда ее укусил матрос. И там один по-
лицейский был знаком с Джеком Джонсоном1.
— Я их всех до единого вставлю в свой рассказ,—
сказал я.
В ЖАРКУЮ СУББОТУ
Молодой человек в тельняшке, усевшись поближе
к пляжным кабинкам, оглядывая вылезавших оттуда
коричневых и белых женщин и стайки хорошеньких
девушек с бледными вырезами и ожогами на лопатках,
осторожно и некрасиво красными пальцами ступавших
по острым камням, широкой зазубренной линией вы-
вел на песке крупную женскую фигуру. Голая девчуш-
ка выскочила из воды, пробежалась по женщине, от-
ряхнулась, оставила ей два больших мокрых глаза и
пупок на пяткой припечатанном животе. Он свою жен-
щину стер, вычертил пузатого мужчину, девчушка и
по нему пробежалась, тряхнула кудряшками, подарив
ему ряд пуговиц и еще линию капель — как бы струй-
ку в стиле детских рисунков — между длинных, с на-
липшими ракушками ног.
Среди всей этой кутерьмы — женщин, детишек,
влажно и вяло подставлявшихся пронзительному со-
лнцу, хлопотавших над кульками, сооружавших замки,
1 Джек Джонсон (1878—1946) — знаменитый американский боксер.
В жаркую субботу
139
обреченные мгновенной погибели из-за перемещений
по пляжу других пикникующих, среди воплей моро-
женщика, злобно-ликующих выкликов волейболистов,
взвизгов по пояс зашедших в море девиц — молодой
человек сидел одиноко, и неотвязно, как тень, стерег-
ла его злая судьба. Тихие мужья, засучив брюки, мотая
подтяжками, брели по приплеску, женщины в плот-
ных черных выходных платьях, шлепали по воде и хо-
хотали, находя забавными собственные ноги, псы гоня-
лись за камешками, и гордый мальчик рассекал волны
своим надувным тюленем. Молодому человеку в его
пустыне праздничная суббота под грубым солнцем
преподносилась глянцевой, фальшивой открыткой. Рез-
вые семейства с ведерками, лопатками, зонтами, бу-
тылками, снедью; блаженно страждущие девицы с кре-
мом для загара в сумочках; бронзовоторсые юнцы и
снедаемые завистью юнцы бледные, в жилетах; тонень-
кие, белые, волосатые, жалостные ноги тихих мужей,
загребающие воду; толстенькие, кудрявые, острижен-
ные, скорчившиеся детки, до потери сознания наслаж-
дающиеся грязным песком, трогали его, он думал горь-
ко в своей отверженности, до жалости, до забытых
уколов стыда; отрезанный от общего праздника, наве-
ки обреченный компании собственных бзиков, за пре-
делами высокой, обычной, потной, солнцем раззужен-
ной власти и глупости летней плоти, он поймал мячик,
который поддал битой маленький мальчик, и поднял-
ся, чтоб его отбить.
Мальчик его приглашал в игру. Дружелюбное се-
мейство стояло поодаль, лохматые женщины, заткнув-
шие платья в спортивные штаны, босые мужчины в
рубахах, детишки в трусиках, ушитых майках. Он с го-
речью подал мяч отцу семейства, который стоял с би-
той у ворот из шапок. «Одинокий волк играет в мяч»,—
140
Портрет художника в щенячестве
пронеслось у него в мозгу, пока он взмахивал битой.
Гоня мяч в сторону моря, мимо раздевающихся жен-
щин, подмигивая на скаку, он споткнулся о замок, уго-
дил во влажное кольцо змеящихся девушек, промочил
ноги, выгреб мяч из волны, и счастье вернулось в об-
наглевшее тело, он крикнул: «Лови!» — мамаше за
шапками. Мяч стукнул мальчишку по голове, отскак-
нул. Среди бутербродов, одежек мамаши и дядюшки
пасли разрезвившийся мяч. Лысый в рубахе навыпуск
паснул не туда, колли понес мяч к морю. Включилась
мамаша. Мяч высоко взлетел над ее головой. Другой
дядюшка, в панаме, послал его псу, тот с ним уплыл
за черту досягаемости. Молодого человека потчевали
бутербродами с яйцом и зеленью, теплым пивом, он си-
дел вместе с одним папашей и дядюшкой на «Ивнинг
пост», пока море не подобралось к их пяткам.
Снова один, маясь от жары и печали, потому что
ту лихую минутку, когда он нагло валялся и носился
среди незнакомцев, как мяч, он подумал, умчало море,
он добрел по пляжу до места, где на ящике с надпи-
сью «Мистер Мэтьюз» проповедник стращал отупев-
ших женщин геенной огненной. Ящик обсели маль-
чишки с рогатками. Оборванец ничего не собрал в свою
шапку. Мистер Мэтьюз тряс ледяными руками, ругал
праздник, клял лето со своего валкого амвона. Он взы-
вал к новому теплу. Злое солнце его пропекло до
костей, а он застегивал ворот. Тощие некормленые
мальчишки с запавшими нахальными глазами, болтая
нараспев, теснились вокруг Панча и Джуди. Он их пре-
зирал. Он возмущался девчонками, которые пудрились
и причесывались в исподнем, и скромницами, благора-
зумно переодевавшимися под полотенцами.
Пока мистер Мэтьюз ниспровергал град порока, из-
гонял голопузых, пляшущих вокруг мороженщика со-
В жаркую субботу
141
рванцов и заслонял голые загорелые девичьи бедра
черным своим плащом («Долой! Изыдите! — орал он.—
Ночь близка»), тоскующий молодой человек стоял —
как тень, стерегла его злая судьба — и думал про пляж
Портколс-Кони, где друзья качаются сейчас с девочка-
ми на палубе «Гиганта», мчатся на «Поезде призраков»
по туннелю скелетов. Лесли Берд еле удерживает в
охапке кокосы. Бренда и Герберт стреляют в тире.
Джил Моррис потчует Молли крепким коктейлем в
«Эспланаде». Только он здесь — слушает мистера Мэ-
тьюза, отставного алкаша, призывающего тьму на ве-
череющие пески, — и деньги жгут ему карман, и сго-
рает суббота.
А ведь звали его, но он от тоски всех отверг. Гер-
берт, в низком красном спортивном авто с гонимой
волнами нимфой на радиаторе, заезжал за ним, но он
сказал: «Не в настроении, старичок. Побуду один, ти-
хонечко. А ты уж там порезвись. Пей, смотри, помень-
ше». И вот он ждет, когда закатится солнце, стоит в
печальном кружке нудных женщин, уставившихся на
край неба над головой пророка, и все бы отдал, чтоб
вернуть утро. Эх! Сорить деньгами на ярмарке, сидеть
в сверкающем зале с рюмкой дорогущей влаги, с ту-
рецкой сигаретиной, травить девочкам новейший анек-
дот и смотреть, как солнце в окне за пыльными паль-
мами низится и повисает над пляжем, над лежаками,
вдовицами, инвалидами, причепуренными субботними
женами, нарядными девочками в перманенте и с не-
взрачными очкариками, над важными невинными бало-
ванными мальчиками, и шпицами, и кружащими вело-
сипедистами. Роналд плывет себе на «Леди Мойре»,
закладывает за галстук в душном салоне с компанией
из Брюнкифрюда и думать не думает о том, что его
друг мается на пляже, один-одинешенек, не имевши
142
Портрет художника в щенячестве
маковой росинки во рту, хотя уже шесть, и вечер уныл,
как часовня. Всех, всех приятелей унесли собственные
их удовольствия.
Он подумал: поэты дружны со своими стихами; по-
сещаемый видениями человек не нуждается больше
ни в ком; суббота тяжелый день; пойду-ка я домой,
сяду у себя в комнате возле печки. Но был он никакой
не дружный со стихами поэт, он был молодой человек
в приморском городе, в жаркий выходной, с двумя
фунтами в кармане. И какие уж тут видения! Два фун-
та в кармане, мелкое тело, ногами на замусоренном
песке; спокойствие — удел старичья. И он двинулся
дальше, через железнодорожную насыпь, к трамваю.
Он фыркнул, глядя на цветочные часы в Виктория-
гарденс.
— Ну и что теперь делать пижону? — спросил
вслух, заставя сидящую на скамье против белокафель-
ного сортира юную женщину улыбнуться и опустить
на колени книжку.
Каштановые волосы собирались у нее в высокий
старомодный пучок со свисающими кудрями, из кото-
рого росла и никла к уху роза от Вулворта. К белому
платью на груди пришпилен красный бумажный цве-
ток, кольца-браслетки — базарного пошиба. И — абсо-
лютно зеленые, небольшие глаза.
Одним холодным, внимательным взглядом он охватил
все особенности ее внешности. Но от ее невозмутимости,
от того, что улыбка, посадка головы — все говорило о том,
как она полагается на свою безмятежность и явную стран-
ность, обезвреживающие любой самый наглый взгляд, у
него задрожали пальцы. Платье было длинное, и глухой
ворот, но она будто голая сидела на ноздреватой скамей-
ке. Улыбка свидетельствовала о жарком, томящемся, без-
упречном теле под ситцем, и она безвинно ждала.
В жаркую субботу 143
Какая красивая,— он подумал, в уме складывая сло-
ва, а глазами лепясь к ее волосам и белой коже,— как
красиво она меня ждет, хоть сама не знает, что ждет,
и я ей никогда не скажу.
Он стоял и смотрел. Доверчивой девочкой перед
камерой, она сидела и улыбалась, сложив руки, слегка
склонив голову, так что роза ласкала ей щеку. Она
принимала его восхищение. Единственной необыкно-
венной, ей нравился его долгий взгляд, и она упива-
лась его глупой любовью.
В рот ему залетали мошки. Он позорно бежал. У ворот
оглянулся — в распоследний раз на нее посмотреть. Рез-
кость и неуклюжесть его ухода ее ошарашили, она расте-
рянно смотрела ему вслед. Подняла руку, будто подозвать
хотела. Если бы он помешкал, она бы его, наверно, оклик-
нула. Заворачивая за угол, он слышал ее голос — ее сто-
кратно размноженный голос, выговаривающий его сто-
кратно размноженное имя за кустистым забором.
Ну и что делать дальше оплошавшему пижону? Мо-
лодому влюбленному кретину? — спрашивал он молча
свое отражение в недобросовестном зеркале пустого
зала «Виктории». Обезьянья мерзкая физиономия — с
ленточкой «Босс лучшее в мире пиво» на лбу — ему
вернула его дурацкую ухмылку.
— Явись сюда гордая Венера,— сказали арбузно-крас-
ные губы,— я бы заказал уксусу, чтоб ее подкислить.
— Она бы повышибла мою виноватость, сгладила
бы мою застенчивость; и чего я не остановился, с ней
не заговорил?
— Ты видел в парке сомнительного достоинства
уличную девку,— язвило отражение,— дитя природы,
да-с! Или ты не заметил капли росы у нее в волосах?
И хватит пялиться в зеркало, я ж тебя знаю как об-
лупленного.
144
Портрет художника в и^енячестве
Новое лицо, вспухшее, вислогубое, взошло у него
над плечом. Он оглянулся на слова бармена:
— Ну что? Родная-любимая обманула? Вид у вас! Ну
буквально, скажу я вам, смерть на свадьбе! Нате выпей-
те, мы угощаем. Сегодня пиво бесплатно. Нашармач-
ка.~ Он поддел пальцем кружку.— Притом наивысшей
марки. Исключительно. И без презренного металла. Да
что это вы? Как единственный уцелевший после кораб-
лекрушения, и даже не вполне уцелевший. Ну, ваше
здоровье! — И сам выпил пиво, которое нацедил.
— Можно мне кружечку пива?
— Это вам что — трактир?
На полированном столике посреди зала молодой
человек, окунув палец в пиво, изобразил круглую де-
вичью голову, взбил вокруг желтую пену кудрей.
— Грязь! Пачкотня! — крикнул бармен, выбежал из-
за стойки, стер голову сухой тряпкой.
Защищая пачкотню шляпой, молодой человек по-
ставил подпись в углу стола и смотрел, как сохнут и
блекнут буквы.
В открытое эркерное окно, за ненужным, песком за-
несенным полотном, он видел черные точки купальщи-
ков, усеченные кабинки, карликов, прыгающих возле
Панча и Джуди, крошечный религиозный кружок.
С тех пор как он слонялся и гонял мяч в этой пустыне
многолюдства в поисках оправдания отчаянию и обще-
ства, которое сам же отринул, он успел обрести истин-
ное счастье и утратить его в ту жуткую, дикую минуту
между «Для джентльменов» и цветочными часами. По-
старев, помудрев, но не сделавшись от этого лучше, он
бы вглядывался в зеркало, спрашивая, как открытие и
потеря пометили его лицо, какие тени наложили в под-
глазьях, какие вычертили у губ складки, кабы не знал
заранее, что ему ответит кривое отображение.
В жаркую субботу
145
Бармен присел рядом, сказал фальшиво:
— Ну, выкладывайте-ка все-все. Мне вечно плачут
в жилетку.
— Да что рассказывать. Вот увидел в Виктория-гар-
денс девушку. А заговорить не посмел. Она такая бы-
ла! Господи Боже ты мой!
Устыдившись своей трепливости даже в столь глу-
бокой любовной тоске, притом что ее спокойное лицо
витало перед ним, а улыбка укоряла и прощала, моло-
дой человек совратил свою девушку на скамейке, бро-
сил в опилки и плевки и тотчас же снова прифрантил,
слушая соображения бармена:
— Я их сам очень уважаю. Ни одну, бывало, юбку
не пропущу. А счастье жизни вот тоже упустил. Туда-
сюда пятьдесят красотуль, а печку дома забросил.
— Мне, пожалуй, то же самое.
— Такое же — хотите сказать?
Бармен нацедил кружку, выпил сам, нацедил еще.
— Я с гостями всегда пью. Чтоб общаться на рав-
ных. Да-а, мы с вами, значит, два разнесчастных холос-
тяка. -«- Он снова сел.— И ничем вы меня не проймете,
все изведал, — сказал он. — Я в этом самом баре, вот
как вас сейчас, двадцать хористок из «Эмпайра» видел,
и все пьяные в стельку. Ох, девочки! Эхма!
— А сегодня их не будет?
— Нет, на этой неделе тут только малый, который
женщину распиливает пополам.
— Приберегите для меня половиночку.
В невидимое многоточие ввалился пьяный, бармен
предупредительно бросился к нему поднести кружку.
— Сегодня бесплатно. Нашармачка. Вы же на солн-
це были.
— Ага, весь день,— сказал пьяный.
— То-то, я смотрю, загорели.
146
Портрет художника в щенячеапве
— Нет, это я перепил. Весь день пью.
— Суббота истекает,— шепнул молодой человек в
свой стакан.— Прости-прощай, волшебный день,— ду-
мал он; с интересом, которого не мог себе простить,
разглядывая пляжных безмернозадых дам и носатых
паучьеногих господ с телескопами на цветных карика-
турках, расклеенных по стене под смакующим пиво
фокстерьером; и, в присутствии веселого бармена и
пьяного в мятой кепке, он стер погасающий день. Над-
винул на глаза шляпу, свесившаяся прядь защекотала
веко. И беглым, сторонним взглядом, не упустив ниче-
го: ни чуть различимой косой ухмылки, ни едва уло-
вимого жеста, намечающего в воздухе образ его поги-
бели, — окинул буйноволосого малого, кашляющего в
кулак и попыхивающего опиумной папироской.
И пока пьяный к нему устремлял неподатливые сто-
пы, неся свое достоинство, как полный стакан, предпо-
ложим, на расходившейся палубе, а бармен за стойкой
причмокивал, попивал и посвистывал, он покраснел, ус-
мехнулся, стряхнул с себя мнимую тайную муку, сменил
траурную шляпу на лихой котелок и прогнал жеманно-
го чужака. Став, слава Богу, снова собой, в привычном
мире, облекающем его, как вторая плоть, он сидел —
печальный, довольный — в жалком зальце захудалой
гостиницы на морском берегу захолустного городишки,
где чего только не могло случиться. Мрачный внутрен-
ний мир оказался совершенно не нужен под жадным
напором Toy, когда самые обыкновенные, самые небы-
валые люди влетали сюда и вползали, в одежде шумов
и красок, оторвавшись от своих домов, уродских стро-
ений, фабрик, сияющих лавок, кощунных часовен, вок-
залов, ныряющих переулков, кирпичных тупиков, под-
валов и дыр в заборах — от общих диких городских
понятий. Пьяному наконец удалось до него добраться.
В жаркую субботу
147
— Положите руку, вот сюда. — Он повернулся и
похлопал себя по заду.
Бармен присвистнул, оторвался от пива и смотрел,
как молодой человек щупает у пьяного штаны на заду.
— Ну, чего ущупали?
— Ничего.
— Вот именно что ничего. Ничего. Ничего вы и не
ущупаете.
— Да как же вы сидите? — ахнул бармен.
— На том и сижу, что доктор оставил,— сказал пья-
ный сердито. — Задница у меня была не хуже вашей.
Работал в Даули под землей, и случился со мной конец
света. И сколько, думаете, мне за мою пропащую зад-
ницу отслюнили? Четыре шиллинга три пенса. Два
шиллинга полтора пенса за дольку. Дешевле свинины.
Девушка из Виктория-гарденс вошла в бар с двумя
подружками: одна светлая, совсем молоденькая, почти
такая же красивая, как она, а другая средних лет, оде-
тая под девочку. Все три сели за столик. Его любимая
девушка заказала три портвейна и три джина.
— Правда, погода исключительная? — сказала сред-
них лет.
Бармен сказал:
— Небо как шелк.— Без конца улыбаясь и кланяясь,
он расставлял перед ними напитки. — А я уж думал,
мои принцессы куда почище подались,— сказал он.
— Где уж почище-то без тебя, красавчик,— сказала
молоденькая.
— Чем тут не «Ритц», не «Савой»? Один гарсон чего
стоит, а? — сказала девушка из Виктория-гарденс и по-
слала ему воздушный поцелуй.
Молодой человек у окна, ошарашенный ее явлением
в темнеющей комнате, принял поцелуй на свой счет и
залился краской. Его подмывало броситься прочь отсю-
148
Портрет художника в щенячестве
да, через чудотворящий парк, к себе, зарыться головой
в подушку и ночь напролет лежать и трястись одетым,
удерживая этот голос в ушах и эти зеленые глаза под
своими зажатыми веками. Но только больной, недораз-
витый мальчик убежал бы от собственного счастья,
плюхнулся в навидавшуюся срама постель и рыдал бы,
уткнувшись в пухлую грудь мокрой подушки. Он вспом-
нил свой возраст, свои стихи и не сдвинулся с места.
— Огромное спасибо, Лу,— сказал бармен.
Значит, ее имя Лу, Луиз, Луиза. Уж не испанка ли она,
или француженка, или цыганка? Но он мог назвать улицу,
откуда происходил этот голос; и он определил, где жи-
вут ее подружки по хромоте, по припаданию гласных;
и ту, что постарше, звали миссис Эмералд Франклин, и
ежевечерне она наблюдалась в «Арфе Сиона», потягивала
портвейн, осматривалась, поглядывала на часы.
— Мы на пляже слушали Мэтьюза — насчет геен-
ны. Долой то, долой се, а сам, бывало, до завтрака
назюзюкивался, — сказала миссис Франклин. — Это ж
нахальство какое надо иметь!
— А сам все глазами ест девок, да я уж скорей
нашему Рамону Наварро за стойкой поверю, — сказала
молоденькая.
— Тэк-с! Я получил повышение! Совсем недавно я
был Чарли Чейз,— сказал бармен.
Миссис Франклин, не снимая перчаток, подняла пус-
тую рюмку и тряхнула, как колокольчик.
— Все мужчины крокодилы,— сказала она,— и нас,
бедных девушек, обманывают.
— Мистер Франклин в первую очередь, — сказал
бармен.
— Но кое-что, между прочим, он верно говорил,—
сказала миссис Франклин.— Если таскаешься по пляжу
после отбоя — пеняй на себя. Это ж Содом и Гоморра!
В жаркую субботу
149
Молоденькая расхохоталась:
— Послушайте эту Савонаролу! А кого, интересно,
я видела в среду возле музея с черномазым?
— Он индус,— сказала миссис Франклин.— И кста-
ти, из университета. Все люди братья, независимо от
цвета кожи, но негритянской крови у нас в роду пока
еще не было.
— Ох ты Господи! — сказала Лу. — Ну хватит вам,
девочки. Сегодня у меня день рождения. Праздник.
Будем петь-веселиться. Мяу-мяу! Поцелуйтесь! Эмералд,
Марджори! Помиритесь! — Она смеялась, она улыба-
лась обеим. Подмигнула бармену, и тот до верху налил
рюмки.— Ну! За ваши синие глаза, гарсон! — Молодо-
го человека в углу она не замечала.— И за дедушку! —
сказала она, улыбаясь покачивающемуся пьяному. — Ему
сегодня двадцать один. Ага! Вот и улыбнулся!
Пьяный отвесил глубокий, рискованный поклон, под-
нял шляпу, споткнулся о камин, но полная кружка у
него в руке была незыблема, как скала.
— За самую красивую девушку в Кармартене!
— Тут у нас Гламорган, дед,— сказала Лу.— Вы, ка-
жется, не в ладах с географией. Ой, посмотрите, какой
вальс отмачивает! Стаканы! Ой! Сейчас все раскокает!
А если побыстрей?.. Чарльстончик нам, пожалуйста!
Пьяный танцевал, высоко держа кружку, пока не
рухнул, не пролив притом ни единой капли. Он лежал
у ног Луизы на пыльном полу и преданно, блаженно
ей улыбался.
— Упал,— говорил он.— А бывало, пока у меня кое-
что еще было, как черт отплясывал.
— Он зада лишился, когда ангел вострубил, — по-
яснил бармен.
— Когда же это он зада лишился? — уточняла мис-
сис Франклин.
150
Портрет художника в щенлчестее
— Когда Гавриил вострубил в Даули.
— Наивностью моей хотите воспользоваться?
— И рад бы, миссис Эмералд. Эй, ты, сдвинься-ка
с блевотины!
Пьяный вертел спиной, изображая вилянье хвостом,
и рычал у ног Лу.
— Кладите голову ко мне на колени. Устраивайтесь
поуютней. Пусть он тут полежит,— сказала она.
Он моментально уснул.
— Меня присутствие разной пьяни не устраивает.
— Тогда сам иди — знаешь куда.
— Жесто-окая миссис Франклин.
— Ладно, лучше делом займись. Вон молодого че-
ловека в углу обслужи, у него аж язык на плечо.
— Жесто-окая!
Когда миссис Франклин обратила внимание барме-
на на молодого человека, Лу, близоруко щурясь, оки-
нула взглядом комнату и увидела, как он сидит против
света у окна.
— Мне бы очки, — сказала она.
— Ничего, перебьешься, до утра забудешь про
очки.
— Нет, честно, Марджори, я же понятия не имела,
что тут кто-то есть. Вы уж извините меня, вы, в углу.
Бармен включил свет.
— Да будет lux in tenebris1.
— О! — сказала Лу.
Молодой человек боялся шелохнуться — разбить этот
длинный луч ее взгляда, эти чары, осенившие их од-
ним сияющим лучом, спугнуть ее молчание. И он не
стал скрывать любовь в своем взгляде, потому что ей
ничего не стоило ее разглядеть, как ей ничего не сто-
Свет во тьме (лат.).
В жаркую субботу
151
ило перевернуть у него в груди сердце и заставить
бухать, перекрывая и бойкие голоса подружек, и дре-
безг стаканов, которые бармен блистал, не упуская ни-
чего, и уютный храп пьяного. «Меня ничто не может
задеть. Пусть себе усмехается этот бармен. Хихикайте
себе в рюмочку, миссис Франклин. Я всем расскажу,
ничего не тая, да, я как дурак пялюсь на Лу, да, она
моя любимая, она моя радость. Любовь! Любовь! Нет,
она не дама из общества, у нее простецкие нотки в
голосе, и пьет она как сапожник. Но — Лу, я твой, ты
моя, Лу. Довольно рассуждать о ее безмятежности и
тщиться уложить эту прелесть в тесное русло слов.
Она моя — и все». Уверенно, не стыдясь, он ей улыб-
нулся. И хоть он ко всему был готов, от ее ответной
улыбки у него опять затряслись, как тогда в саду, паль-
цы, его бросило в жар и оборвалось и покатилось
сердце.
— Хэролд, а ну налей рюмочку молодому челове-
ку,— сказала миссис Франклин.
Бармен вытянулся с тряпкой в одной руке и с пере-
ливающейся рюмкой в другой.
— Оглох, что ли? Налей, тебе говорят, молодому
человеку рюмку!
Бармен прижал тряпку к глазам. Он рыдал. Он ути-
рал театральные слезы.
— А я думал, у нас премьера и мы в королевской
ложе сидим, — сказал он.
— Он не оглох, он сдурел,— сказала Марджори.
— Мне снилась очаровательная трагикомедия под
названием «Любовь с первого взгляда, или Еще одна
тщетная предосторожность». Действие первое проис-
ходит в кабачке у моря.
Обе подружки Лу постучали себя по лбу.
Лу, не переставая улыбаться, спросила:
152
Портрет художника в щенячестве
— Ну а где происходит второе действие?
Голос был нежный, такой в точности, какой он во-
ображал до этих шуточек с фамильярным барменом и
вульгарными женщинами. Он увидел умную, тонкую де-
вушку, которую не испортит никакая дурная компания,
и тонкость — ее самая суть — прорвется сквозь все на-
ружные заграждения. Не успел он так подумать, подыс-
кать формулу ее нежности, трусливо бежать под сень
слов из реальной комнаты со своей любовью посреди-
не, как вдруг сразу очнулся и увидел в шести шагах от
себя прелестное тело, и вместо безмятежного образа в
сверкании им же созданных лат увидел хорошенькую
девушку, которую надо взять и не отпускать. Надо не-
медленно завоевать ее. Он встал и двинулся к ней.
— А ко второму действию я уже проснулся,— ска-
зал бармен. — И решил на свой билет послать милую
старую мамочку. Мерцание огней. Лиловый бархат лож.
Блаженство! Форменное очарование!
Молодой человек сел за соседний с нею столик.
Хэролд, бармен, склонясь над стойкой, приложил
руку к уху.
Пьяный перевернулся во сне, угодив головой в бле-
воту.
— Давно надо было пересесть,— шепнула Лу,— Надо
было еще в саду со мной заговорить. Робость одолела?
— Дикая робость, — шепнул молодой человек.
— Шептаться публично весьма неприлично. Я ни зву-
ка не слышу,— сказал бармен.
По знаку молодого человека — щелчок пальцев, го-
нящий официанта, во фраке, с устрицами, стремглав
через блистающий зал,— бармен наполнил бокалы порт-
вейном, джином и пивом.
— Мы с незнакомыми не выпиваем, — сказала мис-
сис Франклин.
В жаркую субботу
153
— Какой же он незнакомый? — сказала Лу.— Разве
ты незнакомый, Джек?
Он бросил на стол фунтовый билет:
— Я угощаю!
Вечер, который увядал, не успевши расцвесть, по-
мчался под хохот прелестных, остроумнейших женщин
и анекдоты бармена, которому бы на сцене выступать,
и Лу очарованно улыбалась и помалкивала у него под
боком. Успокоилась, отдыхает, думал он, набродилась,
как я набродился, намаялся по темным закоулкам празд-
ника. Вечер их облетал, кружил, и они сидели в серд-
цевине, близкие и похожие. Город, море, последние ис-
катели приключений соскользнули во тьму, растаяли, и
осталась одна только эта яркая комната.
Время от времени тьма запускала в бар припозд-
нившегося гуляку, и, грустно выпив, он удалялся. Мис-
сис Франклин, потная, красная, каждому на прощание
салютовала рюмкой. Хэролд им в спину строил грима-
сы. Марджори демонстрировала длинные белые ноги.
— Никто не любит нас так, как мы, — сказал Хэ-
ролд.— Может, я закрою, чтоб рвань эта не являлась?
— Лу ожидает мистера О'Брайена, хоть это неваж-
но,— сказала Марджори.— Это ее дружок-папашка из
Ирландии.
— Вы любите мистера О'Брайена? — шепнул моло-
дой человек.
— С чего ты взял, Джек?
Он себе представил мистера О'Брайена: остроум-
ный, высокий, средних лет господин, тронутая седи-
ной волнистая шевелюра, пятнышко усиков над верх-
ней губой, сверкающее обручальное кольцо, мешки под
зоркими глазами, китовым усом подбитый светский ще-
голь,— ужасный возлюбленный Лу мчит к ней сейчас
напролом по безветренным улицам в служебном авто.
154
Портрет художника в щенячестве
Молодой человек сжал кулак на столе посреди пустых
бутылок, в горячей глубине руки укрывая Лу.
— Я угощаю! — сказал он. — Еще! Наливайте пол-
ней! Миссис Франклин сачкует!
— Отродясь я не сачковала!
— Ох, Лу,— сказал он,— как мне хорошо с тобой!
— Гули-гули! Послушайте голубочков!
— Пусть поворкуют,— сказала Марджори,— ворко-
вать я тоже умею. Гули-гули!
Бармен удивленно озирался. Поднял руки ладоня-
ми кверху, голову склонил к плечу:
— Да у нас тут полно птиц!
— Эмералд сейчас яичко снесет,— сказал он, когда
миссис Франклин вся затряслась на стуле.
Бар оживлялся. Пьяный проснулся и убежал, оста-
вя кепку в бурой луже. Он осыпал с волос опилки.
Маленький старый круглый краснорожий весельчак
сидел напротив молодого человека и Лу, которые дер-
жали руки под столом и дотрагивались друг до друга
коленками.
— Какая ночь для любви! — говорил старикашка. —
В такую вот ночь Джессика смылась от богатого ев-
рея. Откуда это — знаете?
— «Венецианский купец»,— сказала Лу,— но вы же
ирландец, мистер ОЪрайен.
— А я готов был поклясться, что вы высокий и с
усиками, — сказал молодой человек строго.
— Что мы предпочитаем, мистер ОЪрайен?
— Коньячок с утра пораньше, миссис Франклин.
— Я ведь тебе не описывала мистера ОЪрайена. Да
ты грезишь! — шепнула Лу.— Ах, если б эта ночь ни-
когда не кончалась!
— Только не здесь. Не в баре. В какой-нибудь ком-
нате, где большая кровать.
В жаркую субботу 155
— Кровать в баре,— сказал старикашка.— Прости-
те, что подслушал, но я всегда о таком мечтал. Вы
только подумайте, миссис Франклин.
Бармен выскочил из-за стойки:
— Пора и честь знать, джентльмены и все остальные!
Трезвые незнакомцы отбыли под хохот миссис Фран-
клин. Погасли лампы.
— Лу, ты меня не потеряй.
— Я ж тебя за руку держу.
— Сожми — крепче, крепче, чтобы больно.
— Лучше шею ему сверни, — сказала миссис Фран-
клин во тьме. — Не в обиду ему будь сказано.
— Марджори руку ударила,— пропела Марджори.—
Пошли из этой тьмы. Хэролд как тать в ночи,
— А эта девушка наш проводник.
— Давайте — берем по бутылке каждый и едем к
Лу, — сказала Марджори.
— Я оплачиваю, — сказал мистер ОЪрайен.
— А теперь ты меня не потеряй,— шепнула Лу.—
Держись за меня, Джек. Они не засидятся. Ох, мистер
Христос, хоть бы нам одним остаться — ты да я.
— Правда? Ты да я?
— Ты да я да мистер Месяц.
Мистер ОЪрайен открыл дверь бара:
— Погружайтесь в «ролло, девочки. А джентльме-
ны позаботятся о лекарстве.
Молодой человек ощутил на губах летучий поце-
луй, и Лу выскочила следом за Марджори и миссис
Франклин.
— Как насчет скинуться на спиртное? — сказал мис-
тер О'Брайен.
— Глядите, что я в сортире нашел, — сказал бар-
мен.— Сидит на толчке и поет.— Он вышел из-за стойки
с повисшим у него на руке пьяным.
156
Портрет художника в щенячеапве
И все погрузились в машину.
— Первый пункт — дом Лу.
Молодой человек, на коленях у Лу, видел смутный,
кружа убегавший назад город, дымно-синие промельки
жужжащих, ощетиненных доков, разбег светающих, на
глазах все длиннее вытягивающихся бедных кварталов,
подмигивающие витрины, гаснущие одна за другой. Пах-
ло духами, пудрой и телом. Он случайно задел локтем
пышный бюст миссис Франклин. На бедрах ее, как на
перине, перекатывался пьяный. Его подбрасывало и
трясло на бренной женской плоти. Груди, ноги, жи-
воты, руки согревали и нежили его. Сквозь ночь, к
постели Лу, к немыслимому завершению погасающего
праздника, их промчало мимо черных домов и мостов,
мимо какой-то станции в облаке дыма, по крутой улоч-
ке, озаренной тусклым фонарем и забранной в верх-
ней части перильцами, и вынесло на пустырь, где по-
среди кранов, стремянок, столбов, балок, тачек и груд
кирпича стояла одинокая многоэтажка.
К жилищу Лу вели крутые, сбивчивые, бесконеч-
ные ступеньки. Перед запертыми дверями сушилось на
перилах белье. Миссис Франклин, карабкаясь в хвосте
со своим пьяным, угодила ногой в ведро, откуда вы-
скочил ликующий кот. Лу провела молодого человека
за руку по коридору с фамилиями на дверях, чиркнула
спичкой, шепнула:
— Это будет недолго. Потерпи. Будь поласковей с
мистером О'Брайеном. Вот. Сюда. Заходи сперва ты.
Ну, будь гостем, Джек!
Она снова его поцеловала — на пороге своего дома.
— Это залог.
Включила свет, и он гордо шагнул с нею вместе к
ней в комнату, которая ему не будет чужой, и увидел
широкую кровать, граммофон на стуле, притаившийся
В жаркую субботу
157
в углу умывальник, газовую горелку, запертый буфет
и ее фотографию в картонной рамке на комоде без
ручек. Тут она ест и спит. Лежит всю ночь на дву-
спальной кровати, бледная, в локонах, спит на левом
боку. Когда он с ней навсегда останется вместе, он не
позволит ей спать. Чтоб не видела снов. Чтоб никогда
не лежал с ней и не любил ее другой мужчина. Он
расправил пятерню на ее подушке.
— Надо же! Жить на верху Эйфелевой башни! —
сказал, вваливаясь, бармен.
— Ну и лесенка! — сказал мистер О'Брайен.— Зато
когда уж дойдешь — уютно и мило.
— Это кому повезет дойти! — сказала миссис Фран-
клин.— Я лично чуть концы не отдала. Старый зараза
тонну весит. Да ложись ты на пол и дрыхни. Старый
зараза! — сказала она нежно. — Как зовут-то тебя?
— Эрни. — Пьяный поднял руку, защищая лицо.
— Никто не собирается тебя кусать, Эрни. Эй, дай-
те ему виски глотнуть! Осторожно! Куртку не облей!
Завтра выжимать ее будешь. Задерни ты шторы, Лу.
Глаза б мои не смотрели на этот проклятый месяц.
— Что, грустные мысли навевает, миссис Франклин?
— А я люблю месяц, — сказала Лу.
— Какой же юный влюбленный не любит луну,—
сказал мистер О'Брайен и с неотразимой улыбкой по-
трепал молодого человека по руке. У самого у него
рука была красная и волосатая. — Я с одного взгляда
понял, что Лу и этот юноша созданы друг для друга.
По глазам увидел. Ах ты Господи! Не такая уж я старая
калоша, чтоб не разглядеть у себя под носом любовь.
Что скажете, миссис Франклин? Вы заметили? А вы за-
метили, Марджори?
В долгой паузе Лу вынимала из буфета рюмки, буд-
то не слыша мистера О'Брайена. Задернула шторы,
158
Портрет художника в и^енячестве
изгнала луну, села на краешек кровати, поджав под
себя ноги, оглядела, как постороннюю, себя на фото-
графии и сложила руки, как тогда, при первой их встре-
че в саду, еще до поклонения молодого человека.
— Тихий ангел пролетел, — сказал мистер О'Брай-
ен. — Все как воды в рот набрали! Может, я сказал
что-то не то? Эх, пить будем, гулять будем, однова
живем! Интересно, для чего я понакупил этих чудес-
ных блестящих бутылочек?
Бутылки открывали. Пустые ставили на камин. Вис-
ки лилось рекой. Хэролд и Марджори в задравшемся
платье сидели вместе в одном кресле. Миссис Фран-
клин, покоя на коленях голову Эрни, пела «Невесту
пастушка» хорошо поставленным нежным контральто.
Мистер О'Брайен отбивал такт ногой.
Я хочу обнять Лу, думал молодой человек, глядя,
как мистер О'Брайен топает и улыбается, а бармен
подминает Марджори. Голос миссис Франклин сладко
журчал в комнате, где им бы лежать с Лу в белой
постели, без этой хохочущей компании, наблюдающей,
как они тонут. Вместе идти ко дну, с одним камнем
на одном прохладном, сросшемся теле, падать в бе-
лое, пустое море, чтоб никогда уж не всплыть. Сидя
с ним рядом на их брачном ложе, так близко, что
слышала, как он дышит, она была от него дальше, чем
до того, как они познакомились. Тогда у него было
все, кроме ее тела, сейчас она два раза поцеловала
его — и все исчезло, кроме этого вступления. Быть
поласковей с мистером О'Брайеном. Железной рукой
стереть эту старую обволакивающую улыбку. Ниже,
ниже погружать. Топить Хэролда с Марджори, бро-
сить их, как китов, к ногам мистера О'Брайена.
Хоть бы уж свет погас. В темноте они с Лу могли
бы залезть под одеяло и притвориться мертвыми. Кому
В жаркую субботу
159
они нужны — мертвые, недвижные, беззвучные? Пусть
себе орут на головокружительной лестнице, пусть ты-
чутся во тьме по тесным, заставленным коридорам и
вываливаются в ночь и рыщут среди кранов, стремя-
нок, среди тоскливых развалин. В сочиненной тьме раз-
давался уже голос мистера О'Брайена: «Лу! Ты где?
Ответь! Лу! Лу!» — и полое эхо в ответ: «Ау!» — а ее
губы в прохладном ущелье постели тайком ласкали
другое имя, и он чувствовал, как они шевелятся.
— Очень даже мило спела, Эмералд, и слова
ничего. Н-да-с, пастушок что надо, — сказал мистер
ОЪрайен.
Эрни на полу завел песню грубым, хриплым голо-
сом, миссис Франклин зажала ему рот, он стал лизать
и нюхать ее ладонь.
— Ну а наш юный пастушок — как? — сказал мис-
тер ОЪрайен, тыча рюмкой в молодого человека.—
Может, он и петь горазд не хуже, чем строить куры?
А? Попроси-ка его по-хорошему, девочка, и он нам спо-
ет, как соловушка.
— Джек, ты петь умеешь?
— Как ворона, Лу.
— Может, он и стихи декламировать не умеет? Что
за юноша, который не может попотчевать свою даму
стишками? — сказал мистер ОЪрайен.
Лу достала из комода книжку в красном переплете
и протянула молодому человеку.
— Может, нам почитаешь оттуда? Второй том в шляп-
ной картонке. Что-нибудь убаюкивающее. Уже двена-
дцатый час.
— Только чтобы про любовь,— сказал мистер ОЪрай-
ен.— Другого и слушать не хочу.
— Что-нибудь нежное,— сказала миссис Франклин.
Она отняла у Эрни руку и глянула в потолок.
160
Портрет художника в щенячестве
Молодой человек прочел про себя, помешкав на ее
имени, дарственную надпись на форзаце первого тома
собрания сочинений Теннисона: «Луизе от ее учитель-
ницы воскресной школы мисс Гуиннет Фарб. Господь
на небесах всех нас хранит».
— Только про любовь, учтите.
Молодой человек стал читать вслух, сощурив один
глаз, чтоб не плясали строчки, «Выйди в сад, Мод».
И когда дошел до четвертого стиха, голос окреп:
Я фиалке сказал: мне известен тот,
С кем не будет она скучать.
Но когда же уймется танцующий сброд?
Устала она танцевать.
Ночь минет вот-вот, и луна зайдет,
И будет восход опять,
Уже слышится проба утренних нот,
И небо устало спать.
Я розе сказал: рассвет голубой
Входит в окна, допито вино,
Не вздыхай, юный лорд, и смирись с судьбой:
Быть с тобой ей не суждено.
Но со мной, о роза, со мной, со мной,
Со мной, я знаю давно.
Когда чтение кончилось, Хэролд вдруг сказал, све-
сив голову через ручку кресла, взъерошенный, с крас-
ным от помады ртом:
— Мой дедушка видел лорда Теннисона — он та-
кой маленький был и горбатый.
— Нет,— сказал молодой человек.— Он был высо-
кий, с длинными волосами и с бородой.
— Ты что, его видел?
— Меня тогда еще на свете не было.
— А дедушка видел. Он был горбатый.
В жаркую субботу
161
— Алфред Теннисон — да никогда!
— Лорд Алфред Теннисон. Маленький и горбатый.
— Ну, это другой какой-то был Теннисон.
— Это у тебя другой. А тот был знаменитый поэт
и горбатый1.
Лу на их чудесном ложе, ожидая только его, из
всех мужчин — красивых, уродов, юных, старых, из боль-
ших городов и тесных уголков, обреченных погибе-
ли, — опустила голову, послала ему воздушный поце-
луй и забыла руку в ручье света на одеяле. Он, только
он видел эту совершенно прозрачную руку, пальцы,
ладонь в световых прожилках.
— А вы у мистера О'Брайена поинтересуйтесь, ка-
кой был этот лорд Теннисон, — сказала миссис Фран-
клин. — Вот вы нам скажите, мистер О'Брайен: горба-
тый он был или же нет?
Никто, кроме молодого человека, ради которого
она сейчас жила, которого ждала, не замечал легких
любовных жестов Лу. Она приложила свою просве-
ченную руку к левой груди. Приложила палец к губам.
— Это как посмотреть,— сказал мистер О'Брайен.
Молодой человек снова сощурил один глаз, потому
что кровать накренилась, как корабль. Тошнотворный,
горячий шторм, взвихренный сигаретой, расколыхал ко-
мод и буфет. Вовремя сощурив глаз, он умерил качку,
но оставалось глотнуть свежего воздуха. Шатаясь, как
на палубе, он дошел до двери.
— Уединение — на втором этаже в конце коридо-
ра, — сказал мистер О'Брайен.
На пороге он обернулся к Лу и улыбнулся такой
улыбкой, чтоб всей компании стала очевидна его лю-
1 Маленьким и горбатым был Александр Поп (1688— 1744), которого,
впрочем, никак не мог видеть дедушка Хэролда.
б Д. Томас
162 Портрет художника в щенячестве
бовь, и Лу под завистливым надзором мистера О'Брай-
ена тоже улыбнулась и сказала:
— Ты только недолго, да, Джек? Смотри. Только
недолго.
Теперь все они знали. За один вечер взошла лю-
бовь.
— Я мигом, моя радость,— сказал он.— Я сейчас.
Дверь закрылась за ним. Он уперся в стену кори-
дора. Чиркнул спичкой. Их три осталось. Вниз, цепля-
ясь за липкие, тряские перила, качаясь на шатких сту-
пенях, больно ударив ногу о ведро, мимо тайных шу-
мов за дверями, пробираясь, спотыкаясь, чертыхаясь,
он вдруг услышал, как щемящий голос Лу его торо-
пит, зовет, говорит с ним так жарко, так безоглядно,
что, несмотря на тьму, и спешку, и боль, он, ошелом-
ленный, остановился как вкопанный. Здесь, на гнию-
щих ступенях, в нищем доме, она обрушила на него
страшащий поток нежных слов. В уши ему из ее уст
горячей лавой лилось: «Скорей, скорей! Нельзя терять
ни минуты. Милый, любимый, счастье мое, беги ко мне,
спеши, свистни, отвори дверь, кликни меня, уложи
меня. Мистер О'Брайен ко мне пристает».
Он вбежал в темную пещеру. Сквозняк задул свечу.
Он ввалился в комнату, где черной грудой на полу шеп-
тались какие-то двое, и в ужасе кинулся вон. Помочился
в глухом конце коридора, бросился обратно, к комнате
Лу, оказался в конце концов на немом участке лестницы
на самой верхотуре. Протянул руку — перила сломались,
можно было сверзнуться, лететь беспрепятственно до
самого низу гулкой, узкой шахтой, и эхо, вторя его воп-
лю, повыманило бы из щелей спящие семейства и шеп-
чущихся, перепуганных, бессонных полуночников. Он за-
плутал под самой крышей, он ощупывал сырые стены и
вот нашарил дверь. Нашел ручку, рванул от души, но
В жаркую субботу
163
она осталась у него в руке. Нет, Лу вела же его по более
длинному коридору. Он вспомнил, сколько было две-
рей: с каждой стороны по три. По лестнице с оборван-
ными перилами он сбежал этажом ниже, повел рукой
по стене. Сосчитал: три двери. Открыл третью, шагнул
во тьму, нашарил слева выключатель. Во вспышке уви-
дел: кровать, комод без ручек, буфет, газовая горелка,
умывальник в углу. Ни бутылок. Ни стаканов. Ни фото-
графии Лу. На кровати гладкое красное одеяло. Он не
помнил, какого цвета было одеяло у Лу.
Не погасив света, он открыл вторую дверь, незна-
комый голос сонно окликнул: «Кто тут? Том? Ты? За-
жги свет». Он увидел полоску под следующей дверью,
остановился, прислушался. Женщина из второй комна-
ты еще кричала.
— Лу, где ты? — крикнул он.— Ответь! Ответь!
— Какая тебе еще Лу? Никакой тут нету Лу,— ска-
зал мужской голос из темно зияющей первой двери у
начала коридора.
Он сбежал еще этажом ниже, нащупал расцарапанной
рукой четыре двери. Одна открылась, высунулась голова
женщины в ночной рубашке. Пониже — голова девочки.
— Где тут живет Лу? Вы не знаете, где живет Лу?
Женщина и девочка смотрели на него молча.
— Лу! Лу! Ее зовут Лу! — слышал он собственный
крик.— Она тут живет, в этом доме! Вы не знаете, где
она живет?
Женщина схватила девочку за волосы, втащила в
комнату. Он не отпускал дверь. Женщина высунула ру-
ку, швырнула ему связку ключей. Дверь захлопнулась.
Молоденькая, в шали, с младенцем, стала на пороге
в двери напротив и схватила его за рукав, когда он
пробегал:
— Какая Лу? Ты мне ребенка разбудил.
164
Портрет художника в гценячестве
— Я не знаю фамилию. Она с миссис Франклин и
мистером О'Брайеном.
— Ты мне ребенка разбудил.
— А ты бы вошел, в постели поискал,— сказал муж-
чина из тьмы за спиной у молоденькой.
— Он мне ребенка разбудил.
Он кинулся по коридору, зажимая мокрой рукой
рот. Упал на перила последнего пролета. Снова ему
слышалось, как Лу шепчет, зовет, просит вернуться, и
первый этаж вздыбился, как набитый трупами лифт,
навалился на перила. Скорей, скорей! Я не могу, я не
хочу ждать, мы губим нашу брачную ночь.
По сгнившим, невозможным ступеням он, переба-
рывая тошноту, добрался до коридора, где оставил
свет в последней комнате. Свет погас. Он постучался,
шепнул ее имя. Он колотил в дверь, он кричал, пока
женщина в ночной рубашке и шляпе тростью не вы-
толкала его из коридора.
Он долго ждал на лестнице, хотя любви уже ждать
не приходилось и на постель не приходилось надеять-
ся, его ждала только собственная, черт-те где, и све-
тающий день, чтобы все это вспоминать. Вокруг, уго-
монясь, укладывались, засыпали всполошенные жиль-
цы. И он шагнул на пустырь, под кренящиеся краны.
Свет одинокого, ржавого и жалкого фонаря цедился
на груды щебня, щепки, труху, которые были когда-то
домами, где маленькие, почти незнакомые, вовек не-
забвенные люди этого подлого городишка жили, лю-
били, и умерли, и навсегда пропали.
Приключения
со сменой кожи
I
УДАЧНОЕ НАЧАЛО
1
В то раннее утро, в январе 1933 года, на всей улице
не спал только один человек, но из всех он был самым
тихим. Назовем его Самюэль Беннет. На нем была мяг-
кая фетровая шляпа, которая лежала рядом с крова-
тью на случай, если два взломщика — мужчина и жен-
щина — вернутся за оставленной сумкой.
В полосатой пижаме, тесной под мышками и разо-
рвавшейся между ног, он босиком спустился по лест-
нице шестикомнатного дома своих родителей и от-
крыл дверь в столовую. В комнате стоял резкий запах
вечерней отцовской трубки. Окна были наглухо закры-
ты, шторы задернуты, задняя дверь заперта, и взлом-
щице-ночи неоткуда было пробраться. Вначале он бес-
покойно вгляделся в знакомые мерцающие углы ком-
наты, как будто опасался, что члены семьи тихо сидят
здесь в темноте, затем зажег от свечки газовую лампу.
Его глаза, все еще полные сном о недоступных жен-
щинах и собственном грехопадении, слипались, но он
разглядел, как спит перед остывшим камином Тинкер,
шпиц со старушечьим личиком, а стрелки каминных
часов — под черное дерево, с парой гарцующих лоша-
дей — показывают без пяти два. Он замер и прислу-
шался к звукам в доме: бояться было нечего. Семья
наверху безмятежно сопела и похрапывала. Он слы-
шал, как в кладовке под портретами драматических
актеров с автографами и возбуждающими зависть сва-
168
Приключения со сменой кожи
дебными фотографиями подруг спала сестра. В самой
большой спальне с окнами на поле, называемое зад-
ним, отец во сне просматривал счета за месяц, а мать
шуровала в бесчисленных кухнях. Он закрыл дверь:
теперь его никто не побеспокоит.
Но все звуки мертвого или спящего темного раннего
утра, глубокое дыхание трех невидимых родственни-
ков и шумная старая собака могли перебудить соседей.
К тому же шипение газовой лампы могло привлечь к
его присутствию в столовой в этот час внимание мис-
сис Проберт, соседки, похожей на козлицу в ночной
рубашке и с бигуди на бодливой голове, ее франто-
ватого сына-торговца с вытатуированной на растущем
животике часовой цепочкой и туберкулезного жильца
с раскрытым зонтом и тазом в руках. Волны дыхания
спящей семьи могли докатиться до стены дома напро-
тив и выгнать наружу Бакстеров. Он убавил газ и по-
стоял минуту под часами, прислушиваясь к спящим и
представляя миссис Бакстер, выбирающуюся голышом
из своей вдовьей постели в траурной набедренной по-
вязке.
Вскоре ее изображение погасло, и, недовольная,
она снова забралась под одеяло к своему верному зер-
кальцу; все предметы постепенно вернулись на привыч-
ные места, как только он перестал бояться, что эти
знакомые ему с рождения незнакомцы проснутся и спус-
тятся с кочергами и свечками вниз.
А вот и нескончаемая лента моментальных снимков
матери, прислоненная к вазе на подоконнике. Фото-
граф из-под черного покрывала снял ее на Чэпл-стрит
и проявил снимки, пока она разглядывала термосы и
курительные принадлежности в витрине ближайшего
магазина, желая доброго утра хозяйственным сумкам,
выходным дамским костюмам и шляпкам в форме цве-
I Удачное начало
169
точного горшка или ночной вазы на аккуратно завитых
головах. Она шла вниз по улице, мимо витрин, полная,
спокойная, уверенная, погруженная в свои заботы, сжи-
мая сумочку и сторонясь домохозяек, изнемогающих
под тяжестью кошелок с провизией на целую неделю,
заглядывая в зеркальные двери мебельных магазинов.
«Ваши фотографии готовы». Увековеченная в мгно-
вении, она всегда теперь идет за покупками меж хрус-
тальной вазой с искусственными цветами и коробкой
со шпильками, винтиками, пуговицами, пустыми фла-
кончиками от шампуня, катушками, липучкой для мух
и сигаретными пачками. Без малого в два часа ночи
она торопилась по Чэпл-стрит на фоне фетровых шляп
и непромокаемых плащей «барберри», движущихся на-
встречу друг другу, зонтов, раскрытых месяц назад с
первыми каплями дождя, размытых лиц, которые ни-
когда не будут узнаны, и призраков в торговом центре
раздавшегося, словно затонувшего, города. Он почти
слышал, как стучат по трамвайным рельсам ее туфли.
Он почти видел круглый металлический значок «Об-
щества миссис Россер» под пастельным шелковым шар-
фом и бабушкину камею в вырезе малинового вязаного
джемпера.
Раздался звон — часы пробили два. Самюэль про-
тянул руку и взял пленку — полоску снимков. Затем
он порвал ее на кусочки. Мертвое, спокойное лицо
матери полностью уцелело на одном клочке, и он ра-
зорвал его на щеки, глаза и подбородок.
Шпицу приснился кошмар, и он зарычал, оскалив
мелкие зубы. «Лежать, Тинкер. Спи, малыш». Он сунул
обрывки в карман пижамы.
На камине возле часов стояла фотография сестры
в рамке. Он уничтожил ее одним движением, разорвав
застывшую улыбку и скомкав стриженую головку, он
170 Приключения со сиеной кожи
отправил к чертям женскую школу с длинноногими
новичками в черных штанишках; девчонки с мускулис-
тыми ногами, которые прыскали в ладошку, пробегая
через ворота, когда он шел мимо, были разодраны в
кармане его пижамы; они исчезали в подъезде и ло-
жились по частям напротив его сердца. Стенли-роуд,
где находится женская школа, никогда больше о нем
не узнает. «Иди к черту, Пегги,— прошептал он се-
стре. — Со всеми своими стройными длинными нож-
ками, с танцами для юных либералов, с дружками, ко-
торых ты приводила к нам на воскресный ужин, и
Лайонелом, с которым ты целовалась в подъезде. Те-
перь он юрисконсульт. Когда мне было одиннадцать,
а тебе семнадцать, я слышал из своей спальни, как ты
играла „Пустынную песню". Все люди мира остались
внизу».
Большинство исторических листков на столе было
уже исчеркано и загублено фиолетовыми чернилами
отца. Куском угля из остывшего камина Самюэль ис-
черкал их еще раз, с силой надавливая на уголь поверх
аккуратных исправлений, прорисовывая на полях ноги
и груди, замазывая имена и даты. История лжет. Взять
хоть королеву Елизавету. Так — продолжаем,— теперь
вот Элис Филлипс: ее надо засунуть в кустарник. Она
была дочкой директора школы. Или взять старого Бен-
нета и прогнать его по коридорам, набить ему рот
юбилейными датами, облить чернилами его крахмаль-
ный воротничок и забить зубы — глубоко назад — в
его чопорную лысую нудную башку, использовав при
этом его собственную указку Дам-по-рукам. А еще хо-
рошо бы пропустить мистера Николсона через его тел-
луровую кислоту — пока у него фалды не отвалятся,
и сказать мистеру Парсону, что его жену видели вы-
езжающей из «Компаса» на закорках у пьяного матроса,
/ Удачное начало
171
с заткнутыми за подвязки купюрами. Ей-богу, правда,
это же уже История.
На последнем листке он несколько раз написал свое
имя под гигантским трехногим, но булавочным таким
человечком. На верхнем листке он не начеркал ниче-
го. На первый взгляд не было никаких следов вмеша-
тельства. Затем он выбросил уголь в камин. Облачком
взвилась зола и опустилась на спину шпицу.
Если бы он закричал теперь в потолок, в темный
кружок от лампы, в трещины и линии, образующие
всегда одни и те же лица и фигуры — двух бородатых
мужчин, гонящихся за зверем по кромке горы, и коле-
нопреклоненную женщину с лицом, опущенным до зем-
ли («Придите и посмотрите, как Самюэль Беннет раз-
рушает дом своих родителей на Мортимер-стрит за
Стенлиз-Гроув!») — ему никогда бы не позволили вер-
нуться. Миссис Бакстер (только задумайтесь об этом
под своими холодными простынями), мистер Бакстер,
ходивший на службу в «Харбор траст», тоже никогда
не вернется. Миссис Проберт Честнатс, ваш козел ус-
какал, оставив в постели волосатое пространство; а
мистер Белл, снимающий комнату, всю ночь кашля-
ет под своим зонтом; и ваш сын не может уснуть, он
все пересчитывает мужские получулки номер три и
одиннадцать-три, перепрыгивая при этом через отбро-
шенные одеяла. Самюэль беззвучно кричал: «Прихо-
дите и посмотрите, как я уничтожаю улики, миссис
Россер, выгляньте из-под вашей сеточки для укладки
волос».
Я смотрел на раздевающуюся тень на шторах, стоя
под фонарным столбом у молочного магазина, и вы
скрылись под навесом и появились снова — стройная,
черная и с горбом. Я — единственный посторонний на
Стенлиз-Гроув, кто знает, что вы — черная женщина
172
Приключения со сиеной кожи
с горбом. Мистер Россер, женатый на верблюдице, и
все вы — психи за опущенными шторами, — придите
посмотреть, как я бесшумно бью фарфор, чтобы ни-
когда больше сюда не возвратиться.
«Тише,— сказал он себе,— во разошелся».
Он открыл дверцу серванта с фарфором. Самые
лучшие в мире тарелки сияли рядами, ива возле зарос-
шего замка, корзины цветочков, венчающие увитые
фруктами и цветками цитаты из Библии. Одну полку
загромождали супницы, другую — салатницы, полоска-
тельницы для пальцев, всевозможные подставочки для
хлебцев с надписями, мелкие блюдца и чашечки с осо-
быми выемками для усов.
Чайный сервиз с золотыми каемками оказался хруп-
ким, как печенье. Он расколол два блюдца разом, и
выгнутая рогом крышка чайника разломилась у него в
руках. За пять минут он расправился со всем набором.
«Придите, дщери Мортимер-стрит, и посмотрите на ме-
ня,— шептал он в опустевший сервант,— придите, блед-
ные девицы, работающие по дому, мерящие шагами
тротуар у магазинов с дорогими запахами, накручиваю-
щие прямые ломкие волосы в своих комнатах на самом
верху, придите, девицы, в чьих жилах вместо крови
течет соленая водичка». И я представил себе девушек
из офиса, которые стучат в дверь костяшками паль-
цев, чтобы вызвать Мистера или Мадам на стеклянную
веранду, вот они — усердные светлые малышки, кото-
рые никогда не забираются слишком высоко. И если
прокрасться по переулку, что за почтой, можно услы-
шать их болтовню: «А он говорит, а я говорю, а он
говорит, и тут я ему говорю». И беспристрастные муж-
ские голоса мягко соглашаются с ними.
Я знаю — накрывшись простынями по самые чел-
ки, они спят и видят, как бы упорхнуть далеко-далеко
I. Удачное нашло
т
с храпящей Стенлиз-Гроув. Берил Джи венчается в ря-
бой церкви с Палатой Коммерции. Миссис Цепь Мэра,
Мадам Треуголка, Леди Канапе — а я бью супницы в
серванте под лестницей.
Вот крышечка выпала из его рук и разлетелась вдре-
безги. Он замер в ожидании звуков их пробуждения —
там, наверху. Но никто даже не завозился. «Это Тин-
кер»,— произнес он вслух, но резкий звук собственно-
го голоса бросил его опять в тишину. Его пальцы по-
холодели и онемели, и он понял, что не сможет взять
и разбить очередную тарелку. «Что ты делаешь? — на-
конец спросил он себя скучным, бесцветным голосом,—
оставь улицу в покое. Дай ей поспать».
И он закрыл дверцу серванта.
«К чему этот пафос? Даже собака не проснулась.
Пафос»,— повторил он.
Пора было поторапливаться. Эта выскользнувшая
крышка так напугала его, что стоило немалых усилий
разорвать найденные в ящике стола счета и рассыпать
их под диваном. Испортить рукоделие сестры оказа-
лось не под силу, салфетки и чехольчик для чайника
были жесткие, как резина. Но он все-таки разодрал их
и затолкал в дымоход.
«Это такая мелочь,— подумал он,— я ведь должен
еще разбить окна и набить стеклом диванные подуш-
ки». Он посмотрел на свое круглое лицо в зеркале под
Моной Лизой. «Но ты этого не сделаешь, — прогово-
рил он, отворачиваясь, — побоишься шума». Он снова
повернулся к своему отражению. «Нет. Ты побоишься,
что она порежет себе руки». Он подпалил на газу край
маминого зонтика и почувствовал, как слезы стекают
со щек за ворот пижамы.
Даже в самый первый момент раскаяния и стыда
он не забыл высунуть язык и провести им по слезной
174
Приключения со сменой кожи
дорожке. Еще плача, он произнес: «Они соленые. Они
очень соленые. Прямо как в моих стихах».
С дрожащей свечой он поднялся наверх в темноту,
прошел мимо чулана к себе и заперся изнутри. Вытя-
нув руки, он нашарил стены и кровать. Доброе утро
и прощайте, миссис Бакстер. Его окно, выходящее на
ее спальню, было раскрыто в безветренное, беззвезд-
ное утро, но он не слышал ни одного вздоха. Все дома
безмолвны. Улица как зарытая могила. Россеры, и Про-
берты, и Беннеты в целости и сохранности, каждый в
своей отдельной тишине. Его голова коснулась подуш-
ки, но он знал, что уже не уснет. Его глаза закрылись.
«Придите в мои объятия, потому что я не смогу
уснуть, девицы, спящие в своих мансардах и кладовках
по всем сторонам площади, в красных домиках с ок-
нами в нишах, с видом на деревья за оградой. Я знаю
ваши жилища как свои пять, как любую прядь волос
вашего затылка на фотографиях, где вы в обнимку с
соседом. Я больше не усну. Завтра, вернее, сегодня я
уезжаю поездом в семь пятнадцать, с десятью фунтами
в кармане и новеньким чемоданом. Кладите свои гну-
тые булавки ко мне на подушку, в шесть тридцать
будильник погонит вас раздвигать шторы и разжигать
камины, пока все остальные домашние не спустятся
вниз. Спускайтесь скорее, дом Беннетов тает. Я слышу
ваше дыхание, слышу, как ворочается во сне миссис
Бакстер. Ого, вон уже и молоко ставят под дверь!»
Он так и заснул в шляпе и со стиснутыми кулаками.
2
Родственники проснулись еще до шести. Он слы-
шал сквозь сон их возню на лестнице. Они, должно
быть, в халатах, нечесаные и с мутными глазами. Пегги
/. Удачное начало 175
наверняка нарумянила щеки. Родственники вбегали и
выбегали из ванной, не задерживаясь для умывания,
ворчали, сталкиваясь на узкой лестнице, и поспешно
собирали его вещи. Он погрузился глубже, чтобы вол-
ны снова сомкнулись над его головой и городские ог-
ни снова засияли и завертелись в глазах гуляющих жен-
щин из прошлого сна. С расстояния, как с другого бе-
рега, до него доносился голос отца:
— Ты положила губку на место, Хильда?
— Разумеется,— отвечала она с кухни.
«Только бы не заглянула в сервант»,— молился Са-
мюэль среди женщин, прогуливающихся и раскачива-
ющихся, как фонарные столбы. Они-то точно никог-
да не доставали из серванта лучший фарфор для завт-
рака.
— Ладно, ладно. Я только спросил.
— Где же его новая расческа?
— Что ты кричишь, вот она. Как я тебе ее дам, если
ты на кухне? Эта расческа с его инициалами — С. Б.
— Я знаю его инициалы.
— Мама, зачем ему столько теплого белья? Ты же
знаешь, он его не носит.
— Сейчас январь, Пегги.
— Она знает, что январь, Хильда. Соседям можешь
не сообщать. У нас ничего не горит?
— Только мамин зонтик,— сказал Самюэль из-за за-
пертой двери.
Он оделся и сошел вниз. Газ в столовой снова за-
жгли. Мать варила для него яйцо.
— Мы позже позавтракаем, — сказала она, — тебе
нельзя опаздывать на поезд. Хорошо спал?
— Этой ночью взломщики не приходили, Сэм,— ска-
зал отец.
Мама принесла яйцо.
176
Приключения со сменой кожи
— Нельзя же их ждать каждую ночь.
Пегги с отцом уселись перед пустым камином.
— Что думаешь делать, когда приедешь туда, Сэм? —
спросила Пегги.
— Подыщет себе хорошую комнату,— понятно, не
в самом центре. И не связывайся с ирландскими до-
мовладелицами.— Мать отряхивала его воротник, пока
он ел.— Приедешь, сразу устраивайся, это очень важно.
— Я устроюсь.
— Не забудь проверить, нет ли клопов под обоями.
— Хватит уже, Пегги. Сэм сумеет отличить чистую
комнату от грязной.
Он представил, как стучится в дверь дома в самом
центре, открывает ему ирландская домовладелица.
«Доброе утро, мадам. Есть у вас дешевая комната?» —
«Для тебя дешевле, чем солнечный свет, дорогуша».
Ей будет не больше двадцати одного. «Там есть кло-
пы?» — «По всем углам, слава Богу». — «Я снимаю ее».
— Я знаю, что делаю,— сказал он матери.
— Такси Дженкинса еще не пришло,— сказала Пег-
ги.— Может, у него прокол.
Если он сейчас не уедет, они все это заметят.
«Я перережу себе горло осколком фарфора».
— Не забудь позвонить миссис Чэпмен. Передай ей
большой привет, когда будешь на Сорок второй.
— Завтра же позвоню ей, мама.
У дома остановилось такси. Уголки занавесок при-
поднялись, должно быть, по всей улице.
— Не забудь бумажник. Только не клади его вместе
с носовым платком. Мало ли когда тебе захочется вы-
сморкаться.
— Заодно облагодетельствуешь кого-нибудь,— ска-
зала Пегги. Она поцеловала его в лоб. Не забыть бы
в такси вытереться.
/ Удачное начало
177
— Ты целуешь сейчас редактора «Тайме»,— произ-
несла мама.
— Не совсем так. Пока, да, Сэм? — сказал отец.—
Осторожно на ступеньках. — И отвернулся.
— Прямо завтра утром и напиши нам. Сообщай все
новости.
— И вы тоже сообщайте. Пора, мистер Дженкинс
уже трубит.
— Это ты у нас трубишь,— съязвила Пегги.— И на
Мортимер-стрит новостей не бывает.
«Погодите, лицемеры. Погодите, пока огонь добе-
рется до салфеточки с нарисованными цаплями».
Он сошел вниз погладить Тинкера.
— Давай-ка поторопись, вечно ты носишься с этим
старым блохастым псом. Уже семь с лишним.
Пегги распахнула дверь такси. Отец пожал руку.
Мать поцеловала в губы.
— Прощай, Мортимер-стрит,— произнес он, и ма-
шина тронулась. — Прощай, Стенлиз-Гроув.
Через заднее окошко он увидел трех незнакомцев,
машущих ему вслед. Он задернул занавеску.
3
Все купе были заняты, и поэтому он ехал со своей
сумкой в уборной. Он прочитывал одну за другой стра-
ницы записной книжки и тут же вырывал их. На нем
было коричневое твидовое с иголочки пальто, корич-
невый выходной костюм, белая крахмальная сорочка,
шерстяной галстук с булавкой и черные начищенные
ботинки. Свою коричневую шляпу он положил в ра-
ковину. Вот и адрес миссис Чэпмен, сразу после теле-
фона мистера Хьюсона, который должен был предста-
вить его человеку из газеты, а под ним адрес Литера-
178
Приключения со сменой кожи
турного института, наградившего его целой гинеей за
участие в стихотворном конкурсе «Вильям Шекспир на
Могиле Неизвестного Солдата». Он вырвал страницу.
Теперь — написанные красными чернилами имя и ад-
рес поэта, приславшего ему благодарность за цикл со-
нетов. И страничка с именами тех, кто мог оказаться
полезным.
Дверь туалета приоткрылась, и он захлопнул ее ногой.
— Прошу прощения.
Слышно, как она извиняется. Она могла бы подер-
гать за ручку любого туалета в поезде, и в каждом
будет сидеть, подперев ногой дверь, человек в верх-
ней одежде, одинокий и потерянный в этом длинном
доме на колесах, путешествующий в безоконном без-
молвии со скоростью 60 миль в час туда, где он нико-
му не нужен, где никогда он не почувствует себя дома.
Ручку снова подергали, и Самюэль слегка покашлял.
Во всей записной книжке он оставил только пос-
леднюю страницу. Под изображением длинноволосой
девушки, танцующей на адресе, было написано: «Лю-
силь Харрис». Человек, с которым он познакомился на
бульваре, сказал, когда они, сидя на скамейке, смотре-
ли на ноги проходящих: «Она славная. Я ее знаю. Она
самая лучшая, она о тебе позаботится. Позвони ей, как
приедешь. Скажешь, что ты друг Остина». Эту стра-
ничку он положил в бумажник между двумя фунтовы-
ми банкнотами.
Остальные листки он собрал с пола и, скомкав,
бросил между ног в унитаз. Затем спустил воду. Вли-
ятельные имена, полезные номера и адреса, которые
могли бы столько значить, отправились по клокочуще-
му круглому морю прямо на рельсы. И вот уже на
расстоянии мили они перелетают через рельсы и из-
городи в поля, проносящиеся мимо, словно молнии.
/. Удачное начало
179
С домом и вспомоществованием покончено. У него
есть восемь фунтов плюс десять шиллингов и адрес
Люсиль Харрис. «Многие начинали и похуже,— сказал
он вслух. — Но я, невежественный, ленивый и сенти-
ментальный врун, не заслуживаю лучшего».
Ручку снова подергали.
— Вы там наверняка приплясываете,— сказал он
из-за запертой двери.
Звук шагов затих вдалеке.
«Как только доберусь, — решил он, — первым де-
лом возьму пива и черствый бутерброд. Я отнесу их
за столик в углу, смахну шляпой крошки, а книгу при-
слоню к графинчику. Я должен представить в деталях
только самое начало. Дальнейшее выяснится само со-
бой. Я просижу там до полудня, невозмутимый и спо-
койный, шляпа на коленях, в руке стакан, с виду ни
на день не моложе двадцати, буду как бы читать, на-
блюдая уголком глаза за деловитым одиночеством пью-
щих, беспокойных людей у стойки. За другими столи-
ками будет полно народу. Там будут женщины, завле-
кающие всех кого не лень поверх остывшего кофе,
безымянные старики с табачной пылью на щеках, тря-
сущиеся над чаем; тихие мужчины, напряженно жду-
щие следующего поезда, на котором никто не при-
едет; женщины, собирающиеся удрать на поезде в Сент-
Айвс, или в Ливерпуль, или еще куда-нибудь, хотя
прекрасно понимают, что никуда не побегут, они пьют
чай, говоря себе: „Я могла бы уехать двенадцатичасо-
вым, но подожду еще четверть часа". Или это.будут
женщины из деревни, с дюжиной запущенных ребяти-
шек, или девушки из магазинов, конторские девушки,
уличные девки, люди, которые не придумали ничего
получше того, что есть,— словом, все несчастные или
счастливые в цепях, смущенные приезжие в этом при-
180
Приключения со сменой кожи
вокзальном буфете городка, который я изучил от кор-
ки до корки».
В дверь забарабанили.
— Эй, вы, — раздалось с той стороны. — Вы там
сидите уже несколько часов.
Он повернул кран с горячей водой. Струя холодной
воды ударила в раковину прежде, чем он успел выхва-
тить шляпу.
— Я директор компании, — произнес он, но голос
прозвучал слабо и неубедительно.
Когда шаги снова затихли, он взял сумку и вышел
в коридор. Стоя перед купе первого класса, он уви-
дел, как кондуктор и еще один мужчина подошли к
двери уборной и замолотили в нее. За ручку они не
дергали.
— С самого Нита,— сказал мужчина.
Теперь поезд шел медленнее, покинув пустынные
земли, он нырнул в коридор фабрик, проехал, пыхтя,
и городские платформы, и высокие дома с разбитыми
окнами, и грязные дворы, где пляшет на веревках ниж-
нее белье. Дети в окнах никогда не махали вслед по-
ездам. Для них поезда были все равно что ветер.
Когда поезд остановился под огромной стеклянной
крышей, перед дверью уже стояла толпа.
4
— Бутылку пива, пожалуйста, и бутерброд с вет-
чиной.
Он отнес их на столик в углу, смахнул шляпой крош-
ки и просидел там до полудня. Он пересчитал деньги:
8 фунтов 9 шиллингов и пенни, примерно на три фун-
та больше, чем он когда-либо видел. Некоторые полу-
чают столько за неделю. Ему этого должно хватить на
/. Удачное начало
181
всю жизнь. За соседним столиком сидел пухлый гос-
подин средних лет, с шоколадным родимым пятном
на щеке и еще одним на подбородке, как будто с по-
ловиной бороды. Едва Самюэль прислонил свою книж-
ку к бутылке, как от стойки отделился молодой чело-
век.
— Привет, Сэм.
— Привет, Рон. Рад тебя видеть.
Это был Рональд Бишоп, живший в Креснт, что
у Стенлиз-Гроув.
— Давно в Лондоне, Сэм?
— Только что приехал. Как делишки?
— Нормально. Мы, наверное, ехали в одном поез-
де. А дела ничего. Ты-то здесь зачем, Сэм?
— Да у меня тут есть чем заняться. У тебя все по-
старому?
— Ага.
Им всегда было не о чем разговаривать.
— Где остановился, Рон?
— Привычек не меняю — Стрэнд-Палас.1
— Думаю, еще увидимся.
— Давай завтра в баре в полвосьмого.
— Отлично.
— Договорились, не забудь.
— Не бойся.
Оба забыли об уговоре сразу же.
— Пока, увидимся.
— Будь умницей.
Когда Рональд Бишоп ушел, Самюэль тихо сказал
в свой стакан: «Это удачное начало. Если я сейчас выйду
отсюда и поверну за угол, то окажусь снова на Сорок
второй. Маленькие Проберты будут играть в больницу
1 Фешенебельная лондонская гостиница на улице Стрэнд.
182 Приключения со сменой кожи
у Стога Сена. Единственный незнакомец поблизости —
бизнесмен с покрасневшим лицом, пытающийся про-
честь нечто на своих ладонях. Нет, вот еще идет жен-
щина в меховом пальто; она собирается сесть рядом
со мной. Да... Нет, нет. Проходя, она обдает меня все-
ми своими запахами: одеколон, пудра и постель.
Женщина присела через два столика от меня, скрес-
тила ноги и припудрила нос.
Уже заигрывает. Теперь она делает вид, что не за-
мечает своих голых коленок. В комнате рысь, леди.
Застегните пальто. Она гремит ложечкой о блюдце,
чтобы привлечь мое внимание, но, когда я начинаю
с серьезным видом смотреть на ее руку, она так не-
винно и нежно глядит на свои колени, как будто дер-
жит на них младенца». Ему понравилось, что она не
нагличает.
«Дорогая мама,— писал он пальцем на обратной сто-
роне конверта, поглядывая на женщину между неви-
димыми фразами,— сообщаю тебе, что доехал хорошо
и сейчас выпиваю с уличной девкой в буфете. Потом
напишу, ирландка она или нет. Ей лет тридцать во-
семь, муж ушел пять лет назад из-за ее выходок. Ее
ребенок в приюте, она навещает его через воскресе-
нье. Она говорит ему, что сильно занята в шляпном
магазине. Не думай, что она заберет все мои деньги,
потому что мы понравились друг другу с первого взгляда.
И не воображай, что я разобью свое сердце, пытаясь
переделать ее, потому что, воспитанный в убеждении,
что Мортимер-стрит — это сама добродетель, я нико-
му такого не пожелаю. Да я и не хочу ее переделы-
вать. Мне она не кажется грязной. С ее работой много
уходит на чулки, поэтому нашу маленькую комнату в
Пимлико первую неделю буду оплачивать я. Сейчас
она идет к стойке за новой чашкой кофе. Надеюсь,
/. Удачное начало
183
ты отметишь, что платит она сама. Все в этом буфете
несчастливы, кроме меня».
Когда она вернулась за свой столик, он разорвал
конверт и уставился на нее с серьезным лицом — это
продолжалось целую минуту по бовриловским часам.1
Один раз она подняла глаза, но тут же отвела их. Она
постучала ложкой по краю чашки, потом щелкнула
замком на сумочке, наконец медленно повернула к не-
му личико и снова быстро перевела взгляд на окно.
«Она, должно быть, новенькая,— подумал он с вне-
запной жалостью, но не перестал пялиться. — Я дол-
жен подмигнуть?» Он надвинул свою тяжелую, мокрую
шляпу на один глаз и нарочито подмигнул: его лицо
исказилось, а зажженная сигарета почти достала до
тупого кончика носа. Она защелкнула сумочку, сунула
два пенни под блюдце и выскочила из зала, ни разу
не поглядев на него.
«Она оставила кофе,— подумал он. И еще: — Боже
мой, она покраснела».
Удачное начало.
— Вы что-то сказали? — зыркнул на него человек
с родимым пятном. В тех местах, где его лицо, слегка
помятое и небритое, не было коричневым, оно было
красным и багровым, словно его хитрость преврати-
лась в невыносимое раздражение кожи.
— Я сказал: «Чудесный денек».
— Первый раз в городе?
— Да, только что приехал.
— И как вам здесь нравится? — Он не проявлял,
задавая этот вопрос, ни малейшего интереса.
— Я еще не выходил со станции.
1 Часы с рекламным знаком Bovril — фирменное название пасты —
экстракта из говядины для приготовления бульона или бутербродов.
184
Приключения со сменой кожи
Женщина в меховом пальто сейчас, должно быть,
говорит полицейскому: «Мне только что подмигивал
невысокий мальчик в мокрой шляпе».
«Но сейчас-то дождя нет, мадам». Это заткнет
ей рот.
Он положил шляпу под стол.
— Тут есть на что посмотреть,— сказал его собе-
седник. — Если вас это интересует. Музеи, картинные
галереи. — Он пробегал про себя список развлечений,
отвергая их всех до единого.— Музеи,— сказал он по-
сле долгой паузы.— Один в Южном Кенсингтоне, Бри-
танский музей, один на Уайтхолл, с оружием. Я там
везде бывал.
Теперь все столики были заняты. Холодные, напря-
женные люди убивали время, пялясь в чай или на ча-
сы, изобретая ответы на вопросы, которые не будут
заданы, оправдывая свое поведение в прошлом и бу-
дущем, при этом они топили настоящее, как только
оно делало первый вдох, лгали и сожалели, пропуска-
ли все поезда в кошмаре своих мыслей, одинокие на
этом людном вокзале. По всему залу умирало время.
И опять все столики, кроме одного рядом с Самюэлем,
опустели. Толпа одиночек удалилась, как похоронная
процессия, оставив на газетах пепел и заварку.
— Когда-то ведь вам придется выйти со станции, —
возобновил мужчина ненужный разговор. — Если вы
хотите что-то увидеть. Так уж полагается. Нехорошо
так вот приехать на поезде, посидеть в буфете и уе-
хать, а потом говорить, что видел Лондон.
— Я пойду, пойду, совсем скоро.
— Правильно,— сказал мужчина,— не пренебрегай-
те Лондоном.
«Этот разговор так утомляет его, — подумал Самю-
эль, — что он уже начинает терять терпение».
/. Удачное начало
185
Он снова огляделся: у стойки суетились — как у
гроба — плакальщицы, вокруг кипятильника — кучка
пьющих виски, официантки апатично разносили кар-
тонные пирожные и сдачу мелочью.
— С другой стороны, всегда трудно выбираться из
постели, — сказал мужчина. — Но тебе нужно про-
гуляться, понимаешь, когда-то нужно сдвинуться с
места. Так все делают, — добавил он неожиданно и
страстно.
Самюэль взял еще бутылку пива у девушки, похо-
жей на Джоан Кроуфорд.
— Это последняя. Выпью и пойду,— сказал он, вер-
нувшись за столик.
— С чего ты взял, что мне интересно, сколько ты
выпьешь? Сиди здесь хоть целый день.— Мужчина снова
разглядывал свои ладони, раздражаясь все больше.—
Разве я сторож брату моему?
Рональд Бишоп все еще стоял у стойки.
«Мортимер-стрит настигла меня, — с горечью поду-
мал Самюэль,— даже в споре с хиромантом из привок-
зального ресторана». Спасения не было. Но не спасе-
ния хотел он. Мортимер-стрит была безопасной щел-
кой в стене, где можно спрятаться от ветра в чужой
стране. Он хотел приехать и попасться. Рональд был
похож на фурию со сложенным зонтиком. Придите,
миссис Россер, в бежевом салфеточном пальто и фор-
менной шляпе на кудрявой голове, выкрикивайте меж-
ду столиками провинциальные новости, будто это ставки
в висте. Мне не укрыться от вашего гнева даже на
одиноком утесе среди птиц; клювом, раскрытым как
хозяйственная сумка, вы будете кромсать и щипать ме-
ня, пока я не свалюсь к рыбам в море».
— Терпеть не могу, когда суют нос куда не следу-
ет,— сказал мужчина и поднялся. По дороге к стойке
186
Приключения со сменой кожи
он задержался у столика, где сидела ирландская про-
ститутка, и выгреб из-под блюдца монетки.
«Стой, вор!» — тихо сказал Самюэль. Никто его не
услышал. У официантки — муж-туберкулезник, кото-
рому не хватает на лечение. И двое детишек, Тристрам и
Ева. Он быстро переменил имена. Том и Мардж. Он
подошел и подсунул под блюдце шестипенсовик как
раз к приходу официантки.
— Он упал на пол.
— Правда?
Возвращаясь к столику, он видел, как официантка
разговаривает с тремя мужчинами у стойки и кивает в
его сторону. Один из них — Рональд Бишоп. Другой —
человек с родимым пятном.
Ладно, ладно! Если бы он не переколотил фарфор,
то следующим же поездом вернулся бы назад. Оскол-
ки уже вымели, но слезы еще льются по всему дому.
«Мама, мама, он засунул мое вышивание в дымоход»,—
слышался ему плач сестры в свистке кондуктора. Цап-
ли, цветочные корзинки, пальмы, мельницы, Красные
Шапочки погибли в огне и саже. «Дай ластик, Хильда,
я сотру уголь. Теперь я лишусь своего места. Другого
ждать не приходится». «Мой чайник, мой голубой сер-
виз, мой бедный мальчик». Он не стал смотреть на
стойку, где неслышно издевался над ним Рональд Би-
шоп. С первого взгляда официантка догадалась, что
он крадет медяки из жестянок слепых, а их самих за-
водит на проезжую часть. Человек с родимым пятном
сказал, что он показывал неприличную открытку по-
сетительнице в шубе. В перестуке чашек ему мерещи-
лись осуждающие родительские голоса. Он уставился
в книгу, хотя строчки шатались и наползали друг на
друга, будто слезы покинутого дома катились за ним
по рельсам и втекали в эту жаркую подозрительную
I. Удачное начало
187
комнату и — по пропитанному чаем воздуху — в его
глаза. Но образ оказался неудачным, и книга была вы-
брана ради окружающих. Он не мог ни понять, ни
полюбить ее. «Мои счета». «Мои салфеточки». «Моя си-
ненькая тарелка».
Рональд Бишоп вышел на платформу.
— Увидимся, Рон.
Рональд вспыхнул и сделал вид, что не узнал его.
«Одно приятно,— сказал себе Самюэль,— я не знаю,
что со мной может приключиться». Он улыбнулся офи-
циантке за стойкой, и она виновато отвела взгляд, как
будто он застукал ее за кражей из кассы. «Не так уж
я невинен, если разобраться,— подумал он.— Я не жду,
что выберется из угла старый, замшелый Фейджин, от
которого разит характером и историями, и поведет
меня в свой огромный, шумный, отвратительный дом,
никакая Нэнси не будет дразнить мое воображение на
кухне, полной салфеток и манящих, неубранных кро-
ватей. Я не рассчитываю, что хор падших женщин в
плюшевых одеждах и разрекламированных бюстгаль-
терах запоет и запляшет вокруг маленьких столиков,
как только я войду в Лондон, бренча медяками, невин-
ный как Копперфильд. Мне хватит пальцев одной ру-
ки, чтобы пересчитать соломинки в моих волосах».
«Тише! Я тебя знаю, — сказал он, — ты, ты — зло-
употребляющий Терпением, шпион замочных скважин,
хранитель обрезков ногтей и ушной серы, ты — изны-
вающий по силуэтам в Ракитниковом тупике, ищущий
бедра в библиотеке Любимых классиков, Сэм-с-Паль-
чик, подглядывающий из своего окошка в ветреные
дни».
— Я совсем не такой, — сказал он, глядя, как воз-
вращается к столику и усаживается напротив человек
с родимым пятном.
188
Приключения со сменой кожи
— Я думал, ты ушел, — сказал человек. — Ты же
сказал, что уйдешь. Ты тут уже целый час.
— Я все видел, — сказал Самюэль.
— Я знаю, что видел. Как мог ты не видеть, раз
смотрел на меня? Не то чтобы я нуждался в этих двух
пенсах, у меня в доме полно мебели. Три комнаты,
набитые до потолка. У меня хватило бы стульев, что-
бы усадить весь Паддингтон. Два пенса есть два пен-
са, — сказал мужчина.
— Но это были ее два пенса.
— Сейчас у нее есть шесть пенсов. Четыре пенса
чистой прибыли. И какой тебе убыток в том, что она
думает, будто ты пытался стянуть ее чаевые.
— Это были мои шесть пенсов.
Мужчина поднял руки. Его ладони оказались сплошь
покрыты чернильными расчетами.
— И они толкуют о равенстве. Какая разница, чьи
это были шесть пенсов? Они могли быть мои или чьи
угодно. Уже хотели звать заведующую, но я был кате-
горически против.
Они помолчали несколько минут.
— Решил, куда направишься отсюда? — произнес
наконец мужчина. — Когда-нибудь придется двигаться.
— Я не знаю пока, куда пойду. Ни малейшего пред-
ставления. Я поэтому и приехал в Лондон.
— Погоди. — Мужчина сделал паузу.— Во всем
есть свой смысл. Должен быть какой-то предел. Ина-
че как бы мы тогда жили, так ведь? Каждый знает,
куда он направляется, особенно если он приехал на
поезде. Иначе он бы и не садился в поезд. Это эле-
ментарно.
— Люди бегут.
— Ты что, сбежал?
— Нет.
/. Удачное начало 189
— Тогда и не говори, не говори так. — Его голос
дрогнул. Он взглянул на свои ладони, испещренные
записями, затем мягко и спокойно произнес: — Давай-
ка разберемся с самого начала. Люди, которые приез-
жают, должны куда-то идти. Они должны знать, куда
направляются, иначе мир сойдет с ума. Улицы запол-
нятся блуждающими людьми, не так ли? Блуждающи-
ми без цели и вступающими в бесполезные споры с
теми, кто знает, куда идет. Меня зовут Эллингем, я
живу на углу Сьюэлл и Прейд-стрит, я торгую мебе-
лью. Все просто, разве не так? Незачем усложнять ве-
щи, если у тебя голова на плечах и ты знаешь, кто ты
такой.
— Я Самюэль Беннет. Я нигде не живу. И нигде не
работаю.
— Куда ты собираешься пойти? Я не сую нос в твои
дела, я ведь объяснил, чем занимаюсь.
— Я не знаю.
— Он не знает, — сказал мистер Эллингем. — Не
думай, что ты сейчас нигде не находишься. Ты же не
можешь назвать это место «нигде», правильно? Это жи-
вое место.
— Мне просто было интересно, что может про-
изойти. Я как раз обсуждал это с самим собой. Я при-
ехал, чтобы увидеть, что со мной случится. Я не хочу
торопить события.
— Он обсуждал это с самим собой. С двадцатилет-
ним мальчишкой. Сколько тебе лет?
— Двадцать.
— Ну вот. Обсуждать такой вопрос с мальчишкой,
которому только-только исполнилось двадцать. И че-
го же ты ждешь?
— Не знаю. Наверное, какие-то люди подойдут ко
мне и заговорят. Женщины, — сказал Самюэль.
190 Приключения со сменой кожи
— Почему они должны с тобой заговорить? Поче-
му я должен с тобой разговаривать? Ты никуда не на-
правляешься. Ты ничего не делаешь. Ты не сущест-
вуешь.
Но Самюэль не сдавался — ни духом, ни телом. Ему
незачем прятать глаза — иначе растает покрытая мра-
мором стойка, с девушек позади него слезет одежда
и потрескаются все чашки на полках.
— Кто-нибудь должен подойти,— сказал он. Затем
он подумал о своем удачном начале. — Кто-нибудь, —
повторил он без особой надежды.
Клерк из Креснта, живущий через десять домов от-
сюда; холодная, заурядная дама из Бирмингема, спуг-
нутая его подмигиванием; кто-нибудь, кто-нибудь; свя-
щенник из Вэллиса, в тяжелом запое, с карманной Биб-
лией, вшитой в расческу; отдыхающая пожилая
продавщица из магазина фланели и ситца, где гудит
на счетах сдача. Люди, в которых он никогда не нуж-
дался.
— Кто-нибудь, ну, разумеется, все эти знаменитос-
ти: Джанет Гейнор, — сказал мистер Эллингем, — Ма-
рион Дэвис, и Кей Френсис, и...
— Вы не так поняли. Я не таких людей имел в ви-
ду. Я не знаю, чего жду, но уж точно не этого.
— Скромно.
— Дело не в скромности. Я в нее не верю. Просто
вот он я, и я не знаю, куда пойти. И не хочу знать, в
какую сторону двигаться.
Мистер Эллингем перегнулся через стол, так что
стали видны суммы на его ладонях, и, мягко теребя
Самюэля за воротник, взмолился:
— Не говори, что не хочешь знать, куда пойдешь.
Пожалуйста. Ты хороший мальчик. Не волнуйся так.
Не нужно усложнять. Ответь на один вопрос. Только
/. Удачное начало 191
не торопись. Подумай.— Он сжал в руке чайную лож-
ку. — Где ты будешь сегодня ночевать?
— Не знаю. Где-нибудь да буду, только не там, где
я выберу, потому что я не намерен выбирать.
Мистер Эллингем положил согнутую ложку.
— Чего ты хочешь, Самюэль? — прошептал он.
— Я не знаю. — Самюэль потрогал нагрудный кар-
ман, где лежал бумажник. — Я знаю, что хочу найти
Люсиль Харрис, — ответил он.
— Кто такая Люсиль Харрис? — Мистер Эллингем
взглянул на него. — Он не знает, — сказал он. — Боже
мой, он не знает!
За соседний столик сели мужчина и женщина.
— Но ты обещал, что с ним разделаешься,— сказа-
ла женщина.
— Ладно, разделаюсь, — отвечал мужчина. — Будь
спокойна. Пей свой чай. Не беспокойся.
Они очень долго жили вместе и стали похожи друг
на друга, у них были одинаковые сухие, сморщенные
лица и обкусанные губы. Женщина почесывалась, пока
пила, пока прихватывала серым ртом край чашки, пока
трясла ее.
— Ставлю два пенса, что у нее есть хвост,— не-
громко сказал Самюэль, но мистер Эллингем не заме-
тил их появления.
— Точно, — сказал Самюэль. — У всех свои причу-
ды. И она сплошь покрыта шерстью.
Самюэль засунул мизинец в горлышко пустой бу-
тылки.
— Все, сдаюсь, — сказал мистер Эллингем.
— Но вы не поняли меня, мистер Эллингем.
— Я понял, я все понял, — сказал он громко. Пара
за соседним столиком умолкла. — Ты не хочешь торо-
пить события, так? Тогда я потороплю их. Нельзя при-
192
Приключения со сменой кожи
ходить куда-то и разговаривать, как ты сейчас со мной.
Люсиль Харрис. Люси да Монк!
Мужчина и женщина зашептались.
— И это всего в половине второго,— сказала жен-
щина. Она как крыса трясла свою чашку.
— Пойдем. Нам пора. — Мистер Эллингем отодви-
нулся от стола.
— Куда?
— Какая тебе разница. Это я тороплю события, по-
нимаешь?
— Я не могу вытащить палец из бутылки, — сказал
Самюэль.
Мистер Эллингем взял чемоданы и поднялся.
— Что это за бутылочка? Бери ее с собой, сынок.
— К тому же еще отец с сыном,— сказала женщи-
на, когда Самюэль проследовал за ним.
Бутылка оттягивала ему палец.
— Куда теперь? — Его голос заглушал грохот вок-
зала.
— Иди за мной. И сунь руку в карман. Глупо вы-
глядишь.
Они поднялись вверх по улице, и мистер Эллингем
сказал:
— Не приходилось мне встречать человека с бу-
тылкой на пальце. Еще никто не носил бутылку на
пальце. И зачем только ты совал туда палец?
— Я только хотел попробовать. Я смогу снять ее с
мылом, не беспокойтесь.
— Никому еще не приходилось снимать бутылку
при помощи мыла, вот все, что я имею в виду. Это
Прейд-стрит.
— Скучная, правда?
— Лошади ушли в прошлое. Это моя улица. Сью-
элл-стрит. Скучная, правда?
П. Полным-полно мебели
193
— Как улицы в моем городе.
Мимо них промчался мальчишка и закричал мисте-
ру Эллингему:
— Эй, Моисейчик!
— Это двадцать третий. Видишь, написано двад-
цать три? — Мистер Эллингем отпер парадное. — Тре-
тий этаж, первая дверь направо.
Он постучал три раза.
— Мистер Эллингем, — сказал он, и они вошли.
В комнате было полно мебели.
II
ПОЛНЫМ-ПОЛНО МЕБЕЛИ
1
Каждый сантиметр комнаты был заставлен мебелью.
Стулья стояли на кушетках, стоявших в свою очередь на
столах, зеркала, размером почти с дверь, вплотную при-
слоненные к стенам, отражали бесконечные холмы из
письменных столов и стульев, перевернутых вверх нож-
ками; буфеты, туалетные столики, комоды, снова зерка-
ла, пустые книжные шкафы, умывальники, серванты.
Там была тщательно заправленная двуспальная кровать
с подвернутыми простынями, стоявшая на двух столах,
поставленных один на другой; там были электрические
лампы и абажуры, подносы и вазы, унитазы и раковины,
загромождавшие собой кресла, которые стояли на сер-
вантах, столах и кроватях и доставали до потолка. Един-
ственное окно, выходящее на дорогу, виднелось сквозь
резные ножки перевернутых буфетов. Стены за зеркала-
ми изобиловали картинами и пустыми рамами.
7 Д. Томас
194
Приключения со сменой кожи
Мистер Эллингем взобрался по горе матрасов в ком-
нату и там исчез.
— Прыгай сюда, парень.
Его голос доносился из-за кухонного шкафа, увешан-
ного коврами; пробравшись внутрь, Самюэль увидел
мистера Эллингема, который сидел на стуле, водружен-
ном на кушетку, удобно облокотившись на плечо статуи.
— Жалко, что здесь нельзя готовить,— сказал мис-
тер Эллингем. — Хотя здесь полно плит. А это моро-
зильная камера. — Он показывал в угол. — Под спаль-
ным гарнитуром.
— Рояль у вас есть?
— Должен быть. Наверное, в другой комнате. Она
положила на него ковер. А ты умеешь играть?
— Я подбираю. Вы бы сразу догадались, что я иг-
раю. Другая комната такая же, как эта?
— Есть еще две комнаты, но, я думаю, рояль за-
перт. Все-таки здесь полным-полно мебели, — сказал
мистер Эллингем, озираясь с отвращением.— Сколько
бы я ни говорил: «Уже достаточно», она всегда твер-
дит свое: «Еще масса свободного места». В один пре-
красный день она просто не сможет войти, вот что
будет. Или выйти. Не знаю, что и хуже. Иногда это
действует на нервы, вся эта мебель.
— Она ваша жена, мистер Эллингем?
— Тогда она поймет, что всему должен быть пре-
дел, Чувствуешь себя пойманным в капкан.
— Вы здесь спите?
— Наверху. На высоте двенадцати футов. Я прове-
рял. Проснувшись, я могу дотронуться до потолка.
— Мне нравится эта комната,— сказал Самюэль.—
Думаю, это лучшая комната из всех, что я видел.
— Я потому и взял тебя. Я знал, что тебе понра-
вится. Подходящее гнездышко для человека с бутыл-
II. Полным-полно мебели
195
кой на пальце, а? Я же говорил, что ты не такой, как
все. Не каждый вынес бы подобное зрелище. Чемода-
ны не растерял?
— Они там, в ванне.
— Ты приглядывай за ними. Я уже лишился дива-
на. Еще один гарнитур, и я останусь без кровати. А что
бывает, когда приходит покупатель? Я тебе скажу. Он
останавливается еще в дверях и, пораженный, убегает.
Купить можно только то, что окажется наверху, ты
понимаешь?
— Можно попасть в другие комнаты?
— Можно,— сказал мистер Эллингем.— Она, к при-
меру, просто бросается туда вперед головой. А я уже
потерял интерес к другим комнатам. В них можно жить
и умереть, и никто не заметит. Там есть отличный
чиппендейловский гарнитур. Просто до потолка.— Он
пристроил другой локоть на журнальный столик.—
Я здесь теряюсь. Поэтому я и хожу в вокзальный бу-
фет; там одни стулья да столы.
Самюэль сидел на своем насесте, качая бутылкой и
барабаня ногой по стенке ванны, возвышающейся над
грудой матрасов. Ковер позади него, широко и плоско
висящий в воздухе безо всякой видимой опоры, опасно
нес на спинах вытканных птиц огромный глиняный кув-
шин. Высоко над головой, у самого потолка, кресло-
качалка балансировало на ломберном столике, тонкие
ножки которого опирались на возвышающийся среди
подушек и каминных решеток сервант с широко от-
крытой зеркальной дверцей.
— Вы не боитесь, что все рухнет? Посмотрите на
это кресло. Небольшой толчок, и оно свалится.
— Не стоит проверять. Конечно, я боюсь,— ска-
зал мистер Эллингем. — Открываешь ящик здесь —
там падает умывальник. Нужно быть юрким, как змея.
196
Приключения со сиеной кожи
Ты ничего не хотел бы купить из того, что лежит
наверху?
— Мне многое здесь нравится. Но у меня нет денег.
— Ну да, откуда у тебя деньги. Это правильно. День-
ги у других.
— Мне нравится большой кувшин. Туда можно спря-
тать даже человека. Есть у вас мыло для моего пальца?
— Мыла здесь, конечно, нет; здесь одни раковины.
И ванну нельзя принять, хотя их тут пять. Зачем тебе
кувшин, в который можно спрятать человека? Я не
встречал никого, кто хотел бы спрятать человека в
кувшине. Считается, что этот кувшин для всего велик.
Почему ты хочешь найти Люсиль Харрис, Сэм?
— Я не собирался прятать там кого-либо. Я имел в
виду, что это было бы возможно. Один человек гово-
рил мне о Люсиль Харрис, мистер Эллингем. Я не знаю,
почему я хочу найти ее, просто это единственный лон-
донский адрес, который у меня остался. Остальные я
спустил в унитаз еще в поезде. Пока ехал.
— Прекрасно, прекрасно. — Мистер Эллингем по-
ложил руку на толстую белую шею обнаженной ста-
туи и сжал пальцы.
Открылась дверь на лестничную площадку. Вошли
два человека и, не говоря ни слова, полезли через
матрасы. Первая — толстая, приземистая женщина с
испанским гребнем в волосах, с наштукатуренным, как
стена, лицом — неожиданно нырнула в угол позади
Самюэля и исчезла между двумя колоннами стульев.
Должно быть, она приземлилась на диванные подуш-
ки или кровать, поскольку не раздалось ни звука. Вто-
рым пришедшим оказался высокий молодцеватый муж-
чина с застывшей улыбкой и большими, как у лошади,
но удивительно белыми зубами, его блестящие свет-
лые волосы были туго завиты и напомажены — запах
II. Полным-полно мебели
197
разносился по всей комнате. Мужчина стоял в двер-
ном проеме на пружинном матрасе и подпрыгивал.
— Ладно, Роуз, не дуйся,— сказал он,— я знаю, где
ты.— И, сделав вид, что только что заметил Самюэля,
произнес: — Бог мой, вы там наверху как птичка. До-
нальд прячется где-то здесь?
— Я не прячусь, — отозвался мистер Эллингем. —
Я за статуей. Знакомьтесь, Сэм Бениет, Джордж Ринг.
Джордж Ринг поклонился и взлетел на фут, спру-
жинив на матрасе. Он и мистер Эллингем не видели
друг друга. Женщину с испанским гребнем не видел
никто.
— Надеюсь, ты извинился за комнату перед мисте-
ром Беннетом. — Ринг сделал несколько прыжков по
направлению к невидимой статуе.
— Совершенно не за что извиняться, — сказал Са-
мюэль. — Я никогда не видел такой уютной комнаты.
— Но это ужасно. — Джордж Ринг подпрыгивал все
быстрее и быстрее. — Очень мило с вашей стороны,
что вы назвали эту комнату уютной, но посмотрите на
беспорядок. Представьте, каково здесь жить. У вас ка-
кая-то штука на пальце, вы заметили? Угадываю с трех
попыток. Это бутылка. — Подпрыгивая, он тряс кудря-
ми и смеялся.
— Ты еще ничего не знаешь, — послышался голос
мистера Эллингема. Грузные скачки столкнули ковер
на журнальный столик, и мистер Эллингем оказался
словно в другой, нижней комнате.— Ты ничего не зна-
ешь про него. Погоди. Что ты скачешь, Джордж? Нор-
мальные люди не начинают скакать, как мячики, когда
входят в комнату.
— Чего это я про вас не знаю? — Еще один пры-
жок — и Джордж Ринг, стоя прямо под Самюэлем,
потянулся к нему кудряшками.
198
Приключения со сменой кожи
— Во-первых, он не знает, куда идет. А во-вторых,
он ищет незнакомую девушку по имени Люсиль.
— Почему вы ее ищете? — Голова Джорджа Ринга
коснулась ванны. — Вы видели ее фото в газете?
— Нет, я ничего про нее не знаю, я просто хочу с
ней встретиться, она — единственный человек в Лон-
доне, кого я знаю по имени,
— Теперь вы знаете еще двоих, так ведь? Вы уве-
рены, что не влюблены в нее?
— Конечно уверен.
— Думаю, она для вас что-то вроде Святого Грааля.
Понимаете, о чем я? Некий идеал.
— Прекрати, большой котенок,— сказал мистер Эл-
лингем.— Помоги мне выбраться отсюда.
— Вы первый раз в Лондоне? Я испытывал то же
самое, когда приехал сюда. Много лет назад. Мне ка-
залось, что я должен что-то найти здесь, не могу объ-
яснить. Где-то за углом. Я искал не переставая. Я был
таким наивным. И чувствовал себя рыцарем.
— Вытащите меня отсюда,— просил мистер Эллин-
гем. — Мне кажется, будто на меня обрушилась вся
комната.
— Я так ничего и не нашел.— Джордж Ринг засме-
ялся, вздохнул и погладил бок ванны. — Может, вам
повезет. Вы завернете за угол и встретите ее. Люсиль.
Люсиль. У нее есть телефон?
— Да. Номер записан у меня в книжке.
— Это упрощает дело. Выходи, Pop. Я точно знаю,
где ты. Извините, она не в настроении.
Самюэль тихонько качался на своей коробке посре-
ди мебели. Это самая набитая барахлом комната в Анг-
лии. Сколько сотен домов втекло сюда, деревянным
потоком влились столы и стулья, через окна прилете-
ли на веревках сундуки и буфеты и расселись, как
II. Полным-полно мебели
199
птицы. Другие комнаты, за заваленной дверью, долж-
но быть еще выше и темнее этой, там черным, немым
призраком возвышается в саване из ковров запертый
рояль, и Роуз, с гребнем, похожим на нос корабля,
бросается в эту темноту и лежит всю ночь тихо и
неподвижно там, куда смогла пробраться. Сейчас она
лежит, бездыханная, на затонувшей между колоннами
стульев кровати, погребенная заживо, мягкая, толстая
и одинокая.
— Пора покупать гамак, — сказал Джордж Ринг. —
Я больше не могу спать под всей этой мебелью.
Может, на ночь комната заполняется людьми, ко-
торые не могут увидеть друг друга; они растягивают-
ся под стульями, под диванами, дремлют на голово-
кружительной высоте поднятых столов и просыпаются
каждое утро с криками «Землетрясение, землетрясе-
ние!».
— Буду спать как моряк.
— Скажи Роуз, пусть выходит. И вытащи меня от-
сюда, — сказал из-за заваленного столика мистер Эл-
лингем. — Я хочу есть.
— Она не в духе, Дональд. Ей до смерти нужна
японская ширма.
— Вы слышите, Самюэль? Разве в этой комнате труд-
но уединиться? Здесь можно делать все что угодно,
я никто ничего не заметит. Я проголодался. Я хочу за-
кусить у Дейси. Вы остаетесь ночевать?
— Кто? — спросил Самюэль.— Я?
— Можете спать в других комнатах, если уверены,
что потом оттуда выберетесь. Кроватей здесь хватит
на целый гарем.
— Гарем. — Джордж Ринг произнес это как-то по-
другому.— Роуз, дорогая, у нас появилась компания.
Вылезай же, я тебя представлю.
200
Приключения со сменой кожи
— Спасибо, мистер Эллингем, — сказал Самюэль.
— У вас правда нет никаких планов? — Джордж
Ринг подпрыгнул, и на мгновение его благоухающая
голова оказалась на одном уровне с Самюэлевой. Мельк-
нула широкая, яркая, лошадиная улыбка — и голова
исчезла.— Насчет ночевки и всего остального. Я ду-
маю, это необычайно смелое решение. Вы можете встре-
титься с самыми разными людьми — «Он попался раз-
бойникам», вы знаете это стихотворение сэра Генри
Ньюболта?
— «Он швырнул свой пустой револьвер под откос»,—
произнес Самюэль.
День беспечно двигался к неизбежному концу, в
темной комнате, полной мебели, он ляжет с гроздью
жен в кровать, напоминающую воронье гнездо, или
будет укачивать их в гамаке под потолком.
— Отлично, отлично! Какое счастье встретить че-
ловека, интересующегося поэзией. «Голоса замерли, и
уснули холмы». Разве не прекрасно? Голоса замерли.
Я могу читать стихи часами, правда, Дональд? Мне не
важно, какие это стихи, они мне все нравятся. Помни-
те это: «Здесь есть кто-нибудь? — Путник спросил».
Где бы вы поставили ударение, мистер Беннет? Могу
я называть вас Сэм? Вы бы сказали «Здесь есть кто-
нибудь» или «Здесь есть кто — нибудь»?
— Это ненормально, — сказал мистер Эллингем. —
Не видеть сидящего перед тобой. Я не жалуюсь, про-
сто мне ничего не видно. Вот и все. Будто меня и нет
в комнате.
— Не мешай, Дональд. Мы с Сэмом решаем необы-
чайно важный вопрос. Конечно, ты — в комнате, не
воспринимай все так болезненно.
— Думаю, я сделал бы ударение на каждом сло-
ве, — сказал Самюэль.
П. Полным-полно мебели
201
— Но разве вы не находите, что тогда строка за-
звучит довольно монотонно? «Здесь есть кто-нибудь? —
Путник спросил»,— пробормотал Джордж Ринг и про-
шелся по матрасу, склонив голову набок. — Я чувст-
вую, что где-то нужно сделать главное ударение.
«Хорошо бы остаться одному в комнате рядом с
роялем, — мечтал Самюэль. — Одному, посреди этого
склада, лежать на всех кроватях по очереди, откры-
вать серванты и шарить в них, глядеться в темные
зеркала».
— Почему это я все болезненно воспринимаю*
Джордж Ринг? — спросил мистер Эллингем. Он попы-
тался встать, но тут на его стул свалилась статуя.—
Помню, как-то раз я выпил сорок девять кружек «Ги-
несса» подряд и вернулся домой на крыше автобуса.
Человек, которому такое по силам, не будет все вос-
принимать болезненно. Я ехал на самой крыше, а не
во втором этаже.
«Или пусть комната будет как кладбище, где повсю-
ду невидимые мертвецы вздыхают, и храпят, и занима-
ются любовью в сервантах, и валяются, пьяные в стель-
ку, в пустых ваннах. И вдруг теплое тело нырнет в
дверь и пролежит в моей кровати всю ночь без имени,
без звука».
— Сорок девять кружек пива — это свинство, — ска-
зал Джордж Ринг.
— Шел дождь,— ответил мистер Эллингем.— Кро-
ме того, я никогда не лезу в бутылку. Я могу спеть или
чуть-чуть потанцевать, но никогда не озверею. Помо-
гите мне, Сэм.
Самюэль снял ковер со столика и оттолкнул ста-
тую. Она лежала меж ног мистера Эллингема. Он мед-
ленно возник перед ними, протирая глаза, как будто
только что проснулся.
202
Приключения со сменой кожи
— Говорил я, что здесь капканы. Пойдешь к Дейси,
Джордж?
— Ты же знаешь, мне придется остаться здесь. Толь-
ко я умею поладить с Роуз, когда она в одной из своих
фаз. Видишь ли, Роуз, ты такая бесшабашная, в тебе
девяносто процентов беса и десять — рассудка. Ты же
актриса, поэтому тебе кажется, что ты можешь про-
вести весь день под грудой мебели. Я досчитаю до
пяти...
Самюэль проследовал за мистером Эллингемом к
двери.
— Пять, шесть, семь,— считал Джордж Ринг. Мис-
тер Эллингем оглушительно хлопнул дверью, и осталь-
ные цифры потонули в грохоте рушащейся мебели.
Они спустились по ступенькам в холл, пахнущий
капустой, и вышли на серую улицу.
— Похоже, это было кресло-качалка, — сказал Са-
мюэль.
— Заведение миссис Дейси за углом, вон там, ви-
дите рекламку «Кэдбери»?
2
Витрина у миссис Дейси была выбелена изнутри, и
на ней накорябано — «Высший класс».
— «Сыозан Дейси, лицензия на продажу табачных
изделий», — прочел Самюэль вслух. — Это еще и ре-
сторан?
— Скажи ей об этом. — Мистер Эллингем открыл
дверь. Зазвонил колокольчик.— Раньше это так не на-
зывалось. — Он держал дверь ногой, и колокольчик
все звякал. — Таких женщин одна на тысячу.
Из служебной двери в конце помещения вышла
высокая, худая, величественная женщина со сложен-
U. Полным-полно мебели
203
ными перед собой руками. На ней было черное платье
до пят со строгим белым воротничком, и голову она
несла прямо, будто боялась расплескать содержимое.
«Господи, спаси остальных девятьсот девяносто девять».
Но она улыбнулась, и взгляд стал острым и легким;
скука сбежала с ее рта, оставляя его жестоким и счаст-
ливым.
— Снимите шляпу за дверью, — сказала она.
Колокольчик умолк.
— Уже лучше. От вашего шума и мертвый бы про-
снулся.— Она говорила очень ясно, раздельно и четко,
как классная дама.
— Дела идут, миссис Дейси? Это мой новый друг,
Сэм Беннет. Два пирожка и два кофе, пожалуйста.
Чем занимается Полли?
— Ничем хорошим,— ответила миссис Дейси, про-
ходя за стойку. Вокруг нее колыхалось огромное пла-
тье.— Вы из провинции? — спросила она через плечо,
поворачивая кран медного кофейника. — Как вам наш
Моисейчик?
— Это я. — Краска залила половину лица мистера
Эллингема.
— Я не совсем из провинции. — Самюэль объяснил
ей, откуда приехал. — Мы познакомились с мистером
Эллингемом на вокзале. Я собираюсь переночевать в
его квартире.
— Скорее я переночевала бы в урне,— сказала она.
Кофе .с молоком был густым и безвкусным. Они
перенесли чашки в кабинет, и Самюэль рукавом смел
со стула крошки. Шляпа уже куда-то исчезла. Пыль у
его ботинок скаталась в комочки.
— У вас бутылка на пальце.
— Все обращают внимание. Может, снимете ее, Сэм?
От нее ни красоты, ни пользы, простая бутылка.
204
Приключения со сменой кожи
— У меня палец распух, мистер Эллингем. Сейчас
она сидит гораздо туже.
— Дайте-ка разгляжу вас получше.— Миссис Дейси
надела очки в стальной оправе на цепочке. — Он же
еще ребенок.
— Мне двадцать.
— Моисейчик, приемный папаша. — Она осторож-
но прошла к служебной двери и позвала: — Полли,
спускайся. Полли, Полли!
Девичий голос отозвался откуда-то сверху.
— Зачем, мама?
— Спускайся и сними джентльмену бутылку с
пальца.
— Похоже, это какой-то русский композитор.—
В дверях стоял Джордж Ринг. — У вас шикарные одеж-
ды, вы похожи на убийцу.— Он сел рядом с Самюэлем.
— Не смог уговорить Роуз сдвинуться с места. Бу-
дет лежать весь день и злиться. Ну, рассказывайте,
что тут происходит.
— Мы все об этой бутылке,— сказал мистер Эллин-
гем. — И почему он не сунул палец в стакан или еще
куда-нибудь? Не понимаю, зачем совать свой палец в
первую попавшуюся дырку. Непостижимо.
— Для тебя все непостижимо. Ты не способен по-
нять даже малейшего проявления оригинальности. На-
верное, ужасно тяжело не иметь воображения. Это
как с чувством юмора.
— Я только сказал, что необходимость таскать на
пальце бутылку из-под пива, которое ты только что
выпил, представляется мне чем-то вроде ночного кош-
мара. Ничего другого я в виду не имел.
Самюэль слышал, как спускается по ступенькам дочь
миссис Дейси. Затем он увидел на двери руку. За се-
кунду, пока девушка открывала дверь, он перемерил
II. Полным-полно мебели
20е)
на нее сотню лиц, заставил ее ходить и говорить как
каждая из его любовных масок, он одарил ее золотис-
тыми и черными волосами, он знал, что она будет
смуглой и молочно-белой. Приди, Полли, и принеси
чайник в своих белых, тонких, загорелых, широких ру-
ках, посмотри, я жду тебя, как гренадер или калиф в
пропахшем мышами кабинете.
— Это как в кошмарном сне, когда играешь на би-
льярде, а кий начинает гнуться, — продолжал мистер
Эллингем.
Вошла бледная, с длинным лицом, девушка в очках.
Цвет ее волос не совпадал ни с одним из придуманных
Самюэлем — они оказались темными и тусклыми.
— Пойди помоги ему снять бутылку,— сказала мис-
сис Дейси.
Полли присела на стол и взяла его руку:
— Больно? Я никогда этого раньше не делала.
— Надеюсь, больше никогда и не придется,— вста-
вил мистер Эллингем. — Пусть у меня нет воображе-
ния. И слава Богу, что я такой, какой есть без всяких
штуковин на пальце.
Полли склонилась над рукой Самюэля, и он стал
смотреть в вырез ее платья. Она поняла это, но не
отстранилась и не прикрыла вырез рукой. Она подня-
ла голову и посмотрела ему прямо в глаза.
«Я всегда буду это помнить,— подумал он.— В 1933-м
девушка стаскивала бутылку с мизинца на моей левой
руке, а я смотрел ей в вырез платья. Это продлится
дольше всех моих стихов и невзгод».
— Я не могу ее снять, — сказала она.
— Отведи его в ванную и попробуй с мылом,— по-
советовала миссис Дейси своим сухим, отчетливым го-
лосом. — Имей в виду, это всего лишь бутылка.
Они встали из-за стола, и Джордж Ринг сказал:
206 Приключения со сменой кожи
— Кричи, если понадобится помощь, я примчусь в
мгновение ока. Это очень опасная особа, а, милочка?
Маленький Джордж не рискнул бы идти туда с тобой
в одиночку.
Полли повела его наверх.
— Я не жалуюсь, — говорил мистер Эллингем, — я
только пытаюсь формулировать. У него бутылка на паль-
це, а у меня зуб в пирожке. Я не хочу сказать, что
что-то не так...
Его голос растаял где-то внизу.
3
Потрепанные занавески в ванной были задернуты,
дабы отгородиться от сырого угасающего дня; резино-
вая уточка плавала в неполной купели. Когда Полли
заперла дверь, начали петь птицы.
— Это птички,— Она положила ключ в вырез пла-
тья. — Не пугайся.
Под потолком висели две клетки. Но Самюэль вы-
глядел испуганным оттого, что она повернула ключ и
спрятала его там, где ему не хотелось бы его искать,
а не оттого, что комната вдруг стала похожа на огром-
ный лес и тени переплелись на зеленых занавесках.
— Интересное место для разведения птиц.
— Это мои пташки.— Полли пустила горячую воду,
и птицы запели еще громче, как будто услышали во-
допад.— Мистер Эллингем, когда приходит сюда мыть-
ся по средам, говорит, что они насмехаются над ним
и бросают в него ягоды все время, пока он моется. Не
думаю, что он моется подолгу. А вас он тоже смешит?
Он думал, что она улыбнется, поворачиваясь к не-
му, но ее лицо оказалось спокойным и серьезным, и
тогда он сразу разглядел, что она красивее всех тех
II. Полным-полно мебели
207
девушек, что он создал в своем воображении, пока
она открывала дверь, там, внизу. Он перестал дове-
рять ее красоте из-за ключа. Он помнил, как ответила
миссис Дейси на вопрос мистера Эллингема: «Ничем
хорошим». Он не думал, что она кинется обниматься.
Это было бы совсем другое дело. Но если она попы-
тается сунуть его голову в воду, он позовет Джорд-
жа Ринга, и тот примчится как конь, ржущий и наду-
шенный.
— Я заперла дверь только потому, что не хочу,
чтобы Джордж Ринг сюда входил. Он со странностя-
ми. Брызгает духами, знаете ли, свое нижнее белье.
Мы зовем его Мимолетное Облако.
— Не стоило класть ключ туда, куда вы его поло-
жили, — сказал Самюэль. — Я мог бы повалить вас и
выудить его. Окажись я таким человеком.
— Плевать.
Хотя бы она улыбнулась, говоря это. Но она выгля-
дела так, будто ей действительно плевать, повалит он
ее на пол или сядет на край купели и дотронется
своей бутылкой до утки. Утка описывала круги в не-
свежей, грязной воде.
— Тебя как зовут?
— Сэм.
— А меня Мэри. Но они зовут меня Полли. Для
краткости.
— Не намного короче.
— Абсолютно одинаково.
Она села рядом на краешек ванной. Он не знал, о
чем говорить. Была запертая дверь, как он часто пред-
ставлял в своих историях, лежа в кровати на Морти-
мер-стрит, и был теплый спрятанный ключ, и девушка,
способная на что угодно. Только ванная комната долж-
на была оказаться спальней, а девушка — без очков.
208
Приключения со сменой кожи
— Сними очки, Полли.
— Если хочешь. Только я не смогу глядеть вдаль.
— Тебе незачем глядеть вдаль. Комната совсем ма-
ленькая. Меня видишь?
— Конечно вижу. Ты же рядом. Я теперь тебе боль-
ше нравлюсь?
— Ты красивая, Полли.
— Красотка Полли,— сказала она, не улыбнувшись.
«Ну,— сказал он себе,— вот ты, вот она, и на ней
нет очков».
— На Сьюэлл-стрит ничего не случается.— Она взя-
ла его руку и положила палец с бутылкой к себе на
колени.
«Вот ты, и твоя рука у нее на коленях».
— Там, откуда я приехал, тоже ничего не случает-
ся. Я думаю, все происходит там, где нас нет. С дру-
гими может случиться все что угодно. Так говорят.
— Мужчина, снимавший комнату через дверь от мо-
ей, вот так перерезал себе горло,— сказала она.— Пе-
ред завтраком.
В первый с рождения день свободы Самюэль сидел
с беспутной девчонкой в запертой ванной над чайной
лавкой, грязные занавески были задернуты, а его рука
лежала на ее коленях. Но он ничего не чувствовал.
«Господи,— подумал он,— дай мне почувствовать хоть
что-нибудь, почувствовать то, что я должен наконец-
то ощутить, ведь что-то происходит, а я сижу тупой
и бесстрастный, как человек в автобусе. Дай мне вспом-
нить все мои фантазии. Я сжимаю ее в объятиях, мое
сердце бьется рядом с ее сердцем, ее тело дрожит,
рот приоткрылся, как цветок. Лотос Озириса открыл-
ся солнцу».
— Послушай этих старых птичек, — сказала она, а
он увидел, что горячая вода льется через край купели.
IL Полным-полно мебели
209
«Я, наверное, импотент»,— подумал он.
— Почему он перерезал себе горло, Полли? Из-за
любви? Если бы я страдал от любви, я бы напивался
бренди, виски и мятным ликером и этой штукой, ко-
торую делают с яйцом.
— Мистер Шоу сделал это не из-за несчастной люб-
ви. Я не знаю, из-за чего. Миссис Бентли говорила, что
кровь была повсюду, повсюду, часы были залиты кро-
вью. На полке он оставил маленькую записку, где го-
ворилось только, что он собирался сделать это с ок-
тября. Смотри, вода сейчас протечет прямо на кухню.
Он завернул кран. Птицы сразу замолчали.
— Может, он правда любил. Может, он любил те-
бя, Полли, но не признался в этом. Любил на рассто-
янии.
— Бог с тобой, он был хромой. Профессор кислых
щей. Сколько тебе лет?
— Двадцать.
— Неправда.
— Ну почти.
— 'Неправда.
Потом они молча посидели еще какое-то время,
его рука покоилась на ее коленях. Свою бледную руку
она опустила в воду. Птицы снова запели.
— «Бледные руки, что я люблю...»
— Это «Неподалеку от Шалимара».1 Правда, Сэм?
Ты любишь мои руки? Это очень интересно. — Она
уныло посмотрела на длинную плавучую водоросль и
устроила волну. — Здесь кажется, что уже вечер.
— Вечер в деревне. Птицы поют, и вода. А мы си-
дим на берегу реки.
1 Стихотворение Лоренс Хоуп (наст, имя Аделия Флоренс Ннколсон,
1865-1904).
210
Приключения со сменой кожи
— Устраиваем пикник.
— А потом мы снимем одежду и искупаемся. Ну и
замерзнем же! Ты услышишь всех рыбок, которые пле-
щутся вокруг.
— Еще я слышу сорок седьмой автобус. Люди едут
домой пить чай. А без одежды холодно, да? Потрогай
мою руку, она как снег, только не такая белая. «Блед-
ные руки, что я люблю»,— начала она петь.— Любишь
ли ты меня всю?
— Не знаю. Я никогда ничего такого не чувство-
вал. Я вообще никогда ничего не чувствую, пока все
не кончится и не станет слишком поздно.
— Сейчас еще не поздно. Еще не поздно, Сэм. Мы
одни. Полли и Сэм. Я поплаваю с тобой, если хочешь.
В старой грязной речке с уткой.
— Ты когда-нибудь улыбаешься, Полли? Я ни разу
не видел твоей улыбки.
— Ты знаешь меня всего двадцать минут. Я не люб-
лю много улыбаться, мне кажется, серьезной, как те-
перь, я выгляжу лучше.— Она сделала печальными глаза
и рот. — Я трагическая актриса. Я плачу, потому что
мой возлюбленный мертв.— Ее глаза медленно напол-
нились слезами. — Его звали Сэм, и у него были зеле-
ные глаза и каштановые волосы. Он был невысокого
роста. Милый, милый, милый Сэм, он умер. — Слезы
покатились по щекам.
— Не плачь, Полли. Пожалуйста, не плачь. Не рас-
травляй себя. — (Но она была безутешна.) — Не надо,
Полли, красотка Полли.— Он обнял ее за плечи. И по-
целовал в щеку. Щека была теплая и мокрая.— Никто
не умер, Полли, милая.
Она плакала, со стоном произнося его имя, отдава-
ясь придуманной утрате, пытаясь разорвать глубокий
вырез платья, откидывала волосы и поднимала мокрые
II. Полным-полно мебели
211
глаза к клеткам с птицами и потрескавшимся небесам
потолка.
— У тебя отлично получается,-- сказал он, в отчая-
нии тряся ее за плечи.— Никогда не видел, чтобы так
хорошо плакали. Остановись, Полли, пожалуйста, по-
ка ты еще можешь остановиться.
«Человеческое тело на девяносто восемь процен-
тов состоит из воды»,— подумал он. Полли Дейси со-
стояла из соленой воды на все сто. Она сидела рядом
с ним, как наводнение в переднике.
— Я сделаю все, что ты захочешь, если только ты
перестанешь. Ты же себя потопишь.
Она вытерла глаза рукой:
— Я же не на самом деле умирала от горя, дурачок.
Я это только изображала. Так что ты собирался сде-
лать? Все что угодно? Я могу изобразить, что я счаст-
лива, потому что на самом деле мой возлюбленный не
умер. Военное ведомство допустило ошибку.
— Все что угодно. Я хотел бы, чтоб ты была счас-
тлива, завтра. Нельзя же делать такие переходы.
— Мне это ничего не стоит. Я могу делать все по
очереди. Я могу рожать ребенка и при этом быть ху-
дой, или...
— Побудь тихой. Тихой леди, сидящей у водоема,
Полли.
— Ладно, если ты со мной искупаешься. Ты обе-
щал.
Она поправила прическу.
— Где?
— Прямо здесь. Ты первый, давай. Ты же не мо-
жешь нарушить обещание,
«Джордж Ринг, — прошептал он, — мчись сюда и
скажи ей какую-нибудь гадость через дверь. Она хо-
чет, чтобы я в костюме и с бутылкой на пальце сел в
212
Приключения со сменой кожи
грязную воду в полутемной ванной с издевающимися
надо мной птицами».
— У меня новый костюм, — сказал он.
— Так сними его, дурачок. Я не хочу, чтобы ты
купался в одежде. Слушай, я закрою чем-нибудь окно,
и ты сможешь раздеться в темноте. Потом я тоже
разденусь. И искупаюсь с тобой. Сэм, ты боишься?
— Не знаю. Может, просто снимем одежду, а в
воду не полезем? Ну, то есть если мы, конечно, вооб-
ще собираемся раздеваться. Здесь жутко холодно, Пол-
ли. Жутко холодно.
— Ты боишься. Боишься лежать со мной в воде.
Ты не успеешь замерзнуть.
— Какой в этом смысл. Я не хочу никуда лезть.
Давай посидим здесь, и ты побудешь немного счастли-
вой, Полли.
Он не мог пошевелить рукой, Полли зажала бутыл-
ку ногами.
— Ты не будешь бояться. Мы с тобой одного воз-
раста. — Она приблизила свой рот к его уху. — Как
только ты залезешь в воду, я сразу же прыгну туда
за тобой. Можешь представить себе, что я та, кого
ты любишь, если я тебе не очень нравлюсь. Можешь
называть меня любым именем. — Она впилась ногтями
в его руку. — Дай мне твое пальто. Я занавешу им
окно.
— Темно, как в полночь,— сказала она, повесив паль-
то, и в зеленом свете, пробивавшемся сквозь занавес-
ки, ее лицо стало русалочьим. Затем зелень исчезла,
и он услышал, как она возится.
«Я не хочу утонуть. Я не хочу утонуть на углу Сыо-
элл и Серк-стрит», — прошептал он, задыхаясь.
— Ты раздеваешься? Я не слышу. Скорее, скорее,
Сэм.
//. Полным-полно мебели
213
Он снял пиджак и стащил через голову рубашку.
«Разгляди меня получше в темноте, Мортимер-стрит,
посмотри, чем я занимаюсь в Лондоне».
— Мне холодно, — сказал он.
— Сейчас я тебя согрею, тебе будет очень тепло,
Сэм. — (Он не смог бы сказать, где она, но слышал,
как она двигается в темноте и звенит стаканом.) —
Я дам тебе бренди. Тут в аптечке есть бренди. Я дам
тебе большой стакан. Только пей залпом.
Голый, он перекинул ногу через край купели и до-
тронулся до ледяной воды.
«Приходите посмотреть на Самюэля Беннета, импо-
тента с Мортимер-стрит, угол Стенлиз-Гроув, трясуще-
гося от страха умереть в холодной воде, в темноте,
у Паддингтонского вокзала. Я потерялся в столице, вмес-
те с резиновой уткой и невидимой девушкой, наливаю-
щей бренди в стаканчик от зубных щеток. Птицы свих-
нутся в такой темноте. Недолгий выдался у них денек,
Полли».
— Я уже плаваю.
— Я тоже раздеваюсь. Ты слышишь? — мягко спро-
сила она. — Это шуршит мое платье. Теперь я снимаю
нижнюю юбку. Все, я разделась. — Холодная рука до-
тронулась до его лица. — Это бренди, Сэм. Сэм, доро-
гой, пей скорее, и я заберусь к тебе. Я буду любить
тебя, Сэм, я буду любить тебя. Пей — и дотронешься
до меня.
Он ощутил стакан в своей руке, поднял его и вы-
пил содержимое.
— Черт! — сказал он отчетливым, спокойным голо-
сом. — Черт побери!
И тут к нему слетели птицы и ударили его копы-
тами в голову, осторожно — между глаз, и грубо — в
каждый висок, и он опрокинулся на спину. И только
214
Приключения со сменой кожи
птицы пели под водой, и море кишело перьями, кото-
рые лезли ему в нос и рот. Утка, огромная как ко-
рабль, плыла по капле воды размером с дом и ловила
его дыхание, хлеставшее из разбитых кровоточащих
губ, как пламя или водяной смерч. Накатила волна брен-
ди с птицами, и мистер Эллингем, голенький как мла-
денец, ехал на гребне, а родимое пятно было радугой,
и Джордж Ринг вплывал брассом в открытую дверь,
и три миссис Дейси скользили высоко над залитой
землей.
Темнота утонула в ослепительном шаре, и птицы
наконец замолчали.
4
Голоса доносились до него откуда-то издалека,
они бродили по туалетам в скоростных поездах, мча-
щихся по жидким рельсам, ныряли с неимоверно
высокого потолка в холодное" море в гигантской ку-
пели.
— Все видят то же, что и я? — Этот голос принад-
лежал человеку по имени Эллингем, который спал под
грудой мебели.— Он, похоже, купается.
— Не заставляй меня смотреть, Дональд, он же со-
вершенно голый.
«Я знаю его, — подумал Самюэль. — Это Джордж
Ринг, конь».
— Счастливый Сэм. Он пьян, Джордж. Так-так-так,
и он так и не снял бутылку с пальца. Где Полли?
— Посмотрите сюда,— сказала миссис Дейси.— Сю-
да, на полку. Он выпил весь одеколон.
— Видно, пить хотел.
Ни к чему не приделанные руки протянулись к не-
му и вытянули на поверхность.
Ш. Четыре заблудите dyuat
215
— Он эксцентричный, — сказал мистер Эллингем,
когда они положили его на пол, — и больше я ничего
не имею в виду. Я не утверждаю это. Я не осуждаю.
Я только хотел сказать, что другие люди напиваются
в более подходящих местах.
Птицы снова запели в электрических сумерках, и
Самюэль тихо уснул.
III
ЧЕТЫРЕ ЗАБЛУДШИЕ ДУШИ
1
Он еще раз погррился в зеленую воду и всплыл,
голый, опираясь руками на двух женщин,— облеплен-
ный водорослями рот набит обломками ракушек, — и
увидел всю свою несчастную жизнь, она стояла перед
ним, содрогаясь, невредимая и непотопляемая, в ко-
ричневых волнах бренди. Она была похожа на жур-
нальный столик.
Он хотел что-то сказать, но теплая струя захлест-
нула его.
— Чай,— говорила миссис Дейси.— Очень сладкий
чай каждые пять минут. Я постоянно отпаивала его,
но это не пошло пока ему на пользу.
— Не лей столько соевого соуса, Джордж, он за-
бьет вкус яйца.
— Я не буду,— сказал Самюэль.
— Послушайте птиц. Ночь оказалась у них такой
короткой, Полли.
— Послушайте птиц, — отчетливо произнес он, и
обжигающее питье залило ему язык.
216
Приключения со сменой кожи
— Они отложили яйцо,— заметил мистер Эллингем.
— Может, попробуем кока-колой? Вряд ли она по-
вредит, после того как он пил чай, и устрицу прерий1,
и ангостуру2, и Оксо3, и все остальное.
— Я вливала чай пинтами, — воодушевленно про-
должала миссис Дейси. — Но все полезло обратно, и
сахар, и все остальное.
— Он не хочет кока-колы. Дай ему капельку масла
для волос. Я знавал человека, который впрыскивал се-
бе ваксу в вену.
— Знаешься со всякими свиньями.
— Он пытается сесть, бедняжка.
Самюэль пробился в сухое пространство и теперь
рассматривал комнату и миссис Дейси, как бы соеди-
нившуюся чудесным образом в одну длинную женщи-
ну, обнимающую своими черными шелковыми руками
дверной проем, и Джорджа Ринга, изогнувшего дугой
свои волосы, и улыбку над ржавым краном, и смирен-
ного мистера Эллингема над собой.
— Полли пропала, — сказал он.
Он наконец понял, почему эти трое в ванной каза-
лись ему такими большими и далекими. «Я лежу на
полу и смотрю вверх»,— сказал он себе. Но все осталь-
ные тоже это слышали.
— Под одеялом, — сказал мистер Эллингем. — Ты
все еще голый.
— Вот отличная мокрая губка.— Джордж Ринг при-
ложил ее и расправил.— Подержи на лбу. Вот так. Ну
как, лучше?
— Одеколон применяют наружно,— проговорила
миссис Дейси без всякого осуждения.— Ну и наподдам
1 Народное средство от похмелья.
2 Фирменное название ароматной горькой настойки.
3 Бульон из кубиков.
Ш. Четыре заблудите души
217
же я Полли. Наподдам ей в ухо, как только она рас-
кроет свой рот.
Мистер Эллингем покачал головой.
— Виски — это я могу понять. Но одеколон! Им ду-
шат носовые платки. Никто не душит носовые платки
виски.— Он посмотрел вниз на Самюэля: — Я не душу.
— Нет, Сэм, не надо сосать губку.
— Видно, красная курочка показалась ему что хлеб
с молоком, — сказал мистер Эллингем.
Они собрали брошенную в ванной комнате одежду
и постепенно одели его.
Он и не пытался снова заговорить, пока, одетый и
приведенный в вертикальное положение, трясся на пло-
щадке темной лестницы. Джордж Ринг и мистер Эл-
лингем взяли его под руки и подвели к вершине этой
петляющей могилы. Миссис Дейси, единственная пла-
кальщица, шуршала шелком сзади.
— Это был бренди из аптечки,— сказал Самюэль,
и они вступили в шероховатую, землистую тишину сту-
пенек.
Кто-то повесил табличку «Закрыто» на окне, даже
не выходившем на улицу.
— Денатурат — это занудство,— высказался мистер
Эллингем.
Они усадили Самюэля в кресло за стойкой, и он
слышал, как голос миссис Дейси взывал к Полли в
темноте и грязи других этажей и пещерах этого пья-
ного дома. Но Полли не отзывалась. Она, должно быть,
в своей спальне, рыдает об исчезнувшем Сэме у окна
с видом на бесцветную, медленно исчезающую улицу
и высокие обветшалые дома, или изображает в кухне
родовые муки, корчась и подвывая у переполненной
раковины, или представляет, что счастлива, в сыром
углу на лестнице.
218
Приключения со сиеной кожи
— Дурачок.— Длинноногий Джордж Ринг сидел на
столе и улыбался Самюэлю с дикой застенчивостью. —
Ты мог потопнуть. Потопнуть,— повторил он, лукаво
глядя из-под тонких бровей.
— Хорошо, что оставил дверь открытой, — сказал
мистер Эллингем. Он закурил сигарету и глядел на
спичку, пока она не обожгла ему палец. — Мне так
кажется. — Он сунул палец в рот.
— Наша служанка всегда говорила «потопнуть»,—
пояснил Джордж Ринг.
— Но я видел, как Полли запирала дверь. Она по-
ложила ключ в вырез платья.— Самюэль, сидевший за
неясной стойкой, говорил с трудом.
Слова вырывались в спешке, затем возвращались и
исчезали, скатываясь в кислые кусты под языком.
— Она положила его в вырез платья,— говорил он,
делая пару после каждого слова, чтобы развязать-
ся со следующим. Теперь в зале было почти совсем
темно.
— И «колидор». Это вместо «коридор». Тем не ме-
нее, дорогой, когда мы поднялись, дверь была откры-
та. Ни ключа, ни Полли.
— Только мальчик в купели, — сказал мистер Эл-
лингем. — И часто с тобой такое, Сэм? Вода доходила
тебе до подбородка.
— И грязь!
— Это не моя грязь. Кто-то уже мылся в этой воде
до меня. Она была холодная,— ответил Самюэль.
— Да, да. — (Самюэль видел, как кивает головой
мистер Эллингем.) — Это меняет дело. Боже мой, тебе
надо было залезать туда прямо в одежде, как все ос-
тальные.
— Полли исчезла,— сказала миссис Дейси. Она про-
шла сквозь стену и стояла за стойкой рядом с Самк»
Ш. Четыре заблудшие дуиш
219
лем. Ее шуршащее платье коснулось его рук, и он
резко отдернул их. «Я прикоснулся к могиле»,— сказал
он сам себе, то есть парню, оцепеневшему в его крес-
ле. Ледяная рука покойника опустилась на его щеку,
выстуживая из него кратковременный сон. — «Гроб вле-
тел прямо в мою сидячую кровать».
— Оо-ох, — застонал он.
— Все еще мерзнешь, малыш? — Миссис Дейси скло-
нилась над ним, заскрипев, как дверь, и провела мате-
ринской рукой по его волосам и рту.
Весь день не хватало света, даже на рассвете и
в полдень, только близкое искусственное освещение
спальни и ресторана. Весь день он сидел в маленьких
помещениях, в ванной и путешествующем туалете, в
мебельных джунглях и заставленной лавке, где никто
не обращался к нему, кроме этих голосов, говорящих:
«Ты выглядел таким беззащитным, Сэм, когда лежал
там холодный и белый».
— Где был Моисей, когда погасла свечка, миссис
Дейси?
«Как херувим с картины итальянского примитивис-
та, только с бутылкой на пальце».
— В темноте. Как сейчас.
— Что с тобой сделала Полли, эта маленькая
шлюшка? — спросил опрятно-женственный голос мис-
сис Дейси.
Мистер Эллингем поднялся:
— Не хочу слушать. Не говори, Сэм, даже если есть
что сказать. Не надо объяснений. Он лежал там в ку-
пели, отравленный, в половине пятого. Это я еще могу
перенести.
— Мне нужно уйти, — сказал Самюэль.
— Отсюда?
— Уйти.
220
Приключения со сменой кожи
«От невидимой ободранной дыры в стене, от этого
птичника и бродячего зверинца, от магазина холодной
воды — на улицы, которые не запираются. Я не хочу
спать с Полли в ящике. Не хочу лежать в подвале с
отсыревшей женщиной, пьющей политуру. Лондон во-
рожит повсюду, мне нужно выйти, мне нужно идти.
Миссис Дейси вся состоит из холодных пальцев».
— Хорошо, выйдем. Сейчас шесть часов. А ты мо-
жешь идти, сынок?
— Идти могу, только что-то с головой.
Миссис Дейси, невидимая, гладила его волосы. «Ни-
кто этого не видит, а миссис Сьюзан Дейси, лицензия
на продажу табачных изделий, гладит своими ящери-
цами мои волосы». И он расплакался.
— Неприятное зрелище. Ты идешь, Сью?
— Смотря куда вы идете.
— Глотнуть воздуха на Эджвер-роуд. Должен же
он все посмотреть. Стоило приезжать из провинции,
чтобы пить одеколон в ванной комнате.
Они все вышли, и миссис Дейси заперла дверь.
Шел сильный дождь.
2
— Забавно,— сказал Джордж Ринг.
Держась за руки, они прошли по Сьюэлл-стрит до
Прейд-стрит.
— Обожаю дождь.— Он тряхнул прилипшими куд-
рями и протанцевал по тротуару.
— Мое новое коричневое пальто осталось в ван-
ной, — сказал Самюэль, и миссис Дейси накрыла его
своим зонтиком.
— Да ладно, ты ведь не из тех, кто надевает в
дождь пальто, а? Хватит танцевать, Джордж.
III. Четыре заблудшие души
221
Но Джордж Ринг все приплясывал на тротуаре в
летящих струях дождя и увлекал за собой остальных;
против воли они пустились танцующим бегом под фо-
нарными столбами, моросящими светом; миссис Дейси,
черная, как дьякон, с шуршанием и скрипом скакала
через лужи, мистер Эллингем на обочине, топоча, ла-
вировал между сточными канавами, Самюэль, со зве-
нящей головой, скользил, едва касаясь земли.
— Осторожно, люди! — крикнул мистер Эллингем
и потащил их, еще танцующих, на скользкую мосто-
вую. Пойманные фарами в круг и преследуемые гудка-
ми и сиренами машин, они топтались на месте, но
потом вскочили на тротуар, резво уцепившись друг за
друга, их мокрые холодные лица сияли.
— Где огни, где огни, Джордж? Полегче, малыш,
полегче.— И мистер Эллингем, одна нога в грязи, ска-
кал, как кролик, и дергал Джорджа Ринга за руку,
заставляя его танцевать еще быстрее. — Это все Сэм
виноват,— сказал он, подскакивая, и голос его был от
дождя высоким и звонким, как у юноши.
— Смотри на Лондон, летящий за мной, автобусы
и светлячки, зонты и фонарные столбы, сигареты и
глаза за водяной завесой, я танцую с тремя незна-
комцами под дождем на Эджвер-роуд! — кричал Са-
мюэль скользящему вокруг него мальчику. Невесомый
и податливый, как костюм из перьев, он держал-
ся за их руки, и зонтик трепыхался над ними, как
птичка.
Миссис Дейси, холодная и серьезная, ничего не ви-
дящая сквозь запотевшие очки, прыгала рядом.
И Джордж Ринг, с мокрыми волосами, вздымающи-
мися и опадающими, как прибой, пел: «Мы орехи со-
бираем и боярышника цвет, Дональд, миссис Дейси,
Джордж и Сэм».
222
Приключения со сменой кожи
Когда они остановились у «Антилопы», мистер Эл-
лингем прислонился к стене и закашлялся до слез.
Кашляя, он не вынимал сигарету изо рта.
— Не бегал лет сорок, — произнес он; платок бе-
лел, как флаг, у его губ, и плечи ходили ходуном. Он
ввел их в бар, где три молодые женщины, сняв туфли,
сидели у электрического камина.
— Три виски. А тебе что, Сэм? Рюмку киви?
— Он тоже будет виски,— сказала миссис Дейси.—
Смотрите, к нему вернулся цвет лица.
— Киви — средство для обуви,— прошептала одна
из девиц и склонилась, хихикая, к каминной решетке.
Ее большой палец неожиданно показался в дырке на
чулке, как любопытный нос, и она снова захихикала.
«Этот бар находился в Лондоне. Дорогая Пегги,—
писал Самюэль пальцем по стойке,— я выпиваю в „Анти-
лопе" на Эджвер-роуд с мебельным торговцем, владе-
лицей чайной, тремя молодыми женщинами и Джорд-
жем Рингом. Я должен описывать все очень четко, по-
тому что вокруг шумят, а одеколон, который я выпил
в ванной, еще действует. Я чувствую себя хорошо, но
не знаю, надолго ли».
— Что ты делаешь, Сэм? Рисуешь? Похоже, у ме-
ня в груди целое кладбище. Кха-кха, — сказал мистер
Эллингем, сердясь все больше после каждого кха-
канья.
— Не кашель доконал его, — заметила девица. Все
ее пухлое тело тряслось от хихиканья.
«Все очень банально»,— писал Самюэль.
Мистер Эллингем опьянел с одной порции виски.
Все его лицо, за исключением родимого пятна, по-
бледнело.
— Вот мы, — начал мистер Эллингем, — четыре за-
блудшие души. И где мы очутились.
Ill Четыре заблудите души
223
— А в «Антилопе» очень мило,— отозвался Джордж
Ринг.— В отдельном кабинете несколько настоящих гра-
вюр со сценами охоты.— Он улыбнулся Сэму и быстро
пробежал по стойке длинными прямыми пальцами, буд-
то по клавишам рояля. — Я весь — ритм. Во мне как
будто бурлит поток.
— Я имею в виду мир. Это всего лишь его крошеч-
ная часть. Здесь все хорошо, время течет размеренно,
ты задергиваешь шторы и знаешь, чего ожидать. Но
взгляни на мир. Ты, с твоими потоками,— продолжал
мистер Эллингем.
— Нет, этот ритм и впрямь так и рвется из меня. —
Джордж Ринг отбивал одной ногой чечетку и прищел-
кивал языком.
— И вот куда нас забросило. Посреди улиц, домов,
людей, машин.
Девица потрогала вылезший палец. «Помолчи». Ее
подружки хихикали, закрывая лица руками, и глядели
сквозь щелочки на мистера Эллингема, подзуживая друг
друга возгласами «Симпатяга», «Вот те на» и «Лентяйка
Минни выходит замуж», а Джордж Ринг притопывал
узким желтым ботинком из оленьей кожи и постуки-
вал по стойке. Они закатили глаза, кто-то проговорил
«держите меня!», и снова захихикали и зашушукались.
— Я оборонялся пятьдесят лет, — говорил мистер
Эллингем. — И поглядите на меня. — Он снял шляпу.
— Вот волосы,— прошептала девица в рваном чулке.
Его серенькие волосенки поредели на макушке, они
уже не росли на висках, зато теперь лезли из ушей.
От шляпы у него на лбу появился глубокий белый след.
— Все мы обороняемся с утра до ночи, миссис Дей-
си. Круговая оборона. — У него были коричневые зу-
бы. — Ни чувств, ни долга — ничего, все мы отврати-
тельные психи. Посмотрите на Сэма. Красивый, невин-
224
Приключения со сменой кожи
ный мальчик с кудряшками, большими глазами и всем
прочим. Что он делает? Посмотрите на его чертову
бутылку.
— Не выражайтесь,— сказала женщина за стойкой.
Она была похожа на герцогиню, скачущую на лошади;
говоря, она медленно вздымалась и опускалась.
— Галопом,— сказал Самюэль и покраснел под ука-
зывающим на него испачканным пальцем мистера Эл-
лингема.
— Вот именно. Всегда у него нужное слово на нуж-
ном месте. Галопом! Я говорил вам, что все люди сума-
сшедшие. Они сами не знают, куда несутся, и потом
не понимают, как там оказались. Все, чего они хотят,—
это любовь, пиво и сон.
— С первым я согласна, — отозвалась миссис Дей-
си.— Не обращайте на него внимания,— посоветовала
она женщине за стойкой. — Он философ.
— Называющий всех отвратительными, — прогово-
рила женщина, вздымаясь. — Соринки в чужом глазу
замечает.
«Берет барьер», — лениво подумал Самюэль, и она
снова опустилась на невидимое седло.
— Она проскачет за ночь несколько миль,— сказал
он пустому стакану.
— Людей интересуют и другие вещи. — Джордж
Ринг для красивости возвел глаза к потолку. — Музы-
ка,— сказал он,— и танцы.— Он танцевал на цыпочках
и дирижировал.
— Секс, — добавил мистер Эллингем.
— Секс, секс, секс, всегда ты об этом, Дональд.
Тебя, наверное, травмировали или еще что-нибудь.
— Секс, — прошептала молодая женщина у огня.
— С сексом все нормально, — сказала миссис Дей-
си. — Можете оставить секс в покое.
Ш. Четыре заблудшие души
225
— Конечно, меня не травмировали. Меня подавля-
ли пятьдесят лет.
—• Не трогайте секс. — Женщина за стойкой пере-
шла на карьер. — И религию. — Она чисто берет ба-
рьер и ров с водой.
Самюэль достал из бумажника фунт и указал на
полку с виски. Он еще не решался заговорить со ска-
чущей женщиной с гигантской фальшивой грудью и
длинными молочно-белыми булками вместо рук. Его
горло еще пылало, жаркий воздух комнаты горячил
через ноздри мозг, и все слова схватывались на кон-
чике его языка, как хворост, политый бензином; он
видел трех молодых женщин, мерцающих у металли-
ческих поленьев, и трое его новых друзей орали и
неестественно жестикулировали рядом с ним, как лю-
ди из плоти и крови, изображающие в кино узников,
навеки обреченные представлять свое ничтожество в
драматической манере.
Он сказал себе: «Миссис Антилопа, разливающая вис-
ки словно четыре оскорбления, думает, что секс и по-
стель одно и то же. Акт любви есть постельный акт
по своей сути; „Падай!" — вскрикивают пружины, и
она рушится вместе с лошадью и всем остальным. Я ви-
жу ее лежащей, как бревно, в кровати и слушающей
с ненавистью и отвращением совершенные голоса за-
зубренных простыней».
Он почувствовал себя старым, мудрым и неустой-
чивым. Его внезапная мудрость оказалась такой тяже-
лой, что он вцепился в стойку и вскинул руку, как
человек, схваченный морем и подающий сигнал бедствия.
— Можно,— сказала миссис Дейси, и комната захи-
хикала, как девица.
«Теперь я понял, — думал Самюэль, выбираясь на
поверхность со своим грузом, — что означает „столп
8 Д. Томас
226
Приключения со сменой кожи
церкви". Длинная, холодная миссис Дейси, способная
подпереть Вифезду1 макушкой своей высеченной го-
ловы или заморозить взглядом черных, как навозные
жуки, грешников, которые скребутся позади нее». Бе
шутка ударилась об крышу.
— У тебя лихорадка, Сэм.— Мистер Эллингем под-
нял бумажку и держал ее на окрашенной солнцем ла-
дони.
— Это адрес Люсиль Харрис,— объяснил Самюэль.
— Почему бы вам не позвонить ей? Телефон навер-
ху, на лестнице, — показал Джордж Ринг. — Рядом с
дамским туалетом.
Самюэль раздвинул занавеску и начал восхождение.
— Рядом с дамским туалетом. — Голос донесся из
тонущей комнаты.
Он прочел инструкцию над телефоном, опустил два
пенни, набрал номер и хотел произнести: «Миссис Хар-
рис? Я друг Остина».
— Ничей я не друг. Я сам по себе,— шептал он в
гудящую трубку. — Я — Лопо, изгой. Слоняюсь по но-
чам в компании сов и убийц. Слишком умен, чтоб уха-
живать, — громко сказал он в трубку.
Она не ответила, и он прошаркал вниз по ступень-
кам, отдернул рывком занавеску и вошел в ярко осве-
щенный бар широким шагом.
Троица девиц исчезла. Он посмотрел, не остались
ли на решетке их туфли, но и они исчезли. Люди
ничего не оставляют.
— Ее не было дома,— сказал он.
— Мы слышали,— сказал мистер Эллингем.— Слы-
шали, как ты разговаривал с ее совой.
1 Купальня у Овечьих ворот в Иерусалиме — место излечения
больных.
Ш. Четыре заблудшие дуиш
227
Стоя посреди комнаты, печальный и свирепый, как
человек, держащий помилование в своей руке, он под-
нял стакан и пристально поглядел на него. Затем сде-
лал выбор и выпил.
— Пойдем смотреть окрестности, — сказал он. —
Возьмем такси, Сэм заплатит. Поедем в Вест-Энд ис-
кать Люси.
— Я знал, что она вроде Святого Грааля, — вос-
кликнул Джордж Ринг, когда все они оказались в тем-
ноте такси, с грохотом мчащегося сквозь дождь.
Самуэль ощутил руку миссис Дейси на своем ко-
лене.
— Четыре вооруженных рыцаря — это восхититель-
но. Заедем сначала в «Гейспот», потом в «Чериох», по-
том в «Нептун».
— Четыре заблудшие души.
Рука корчилась от боли на его бедре, пять сухих
рыбешек, умирающих на одежде.
— Марбл-Арч,1— пояснял мистер Эллингем.— Отсю-
да по ночам разлетаются эльфы.
У толпы, спешащей под дождем, видно, не было
ни плоти, ни крови.
— Парк-Лейн.2
Толпа скользила мимо капота и стекол, смешивая
во внезапной вспышке лица, лишенные черт, жидкие
тела; исчезала в потоке света из высокой двери, веду-
щей в недра богатого ночного Лондона, где все жен-
щины носят жемчуга и терзают свои ручки иглами.
Машина выхлопнула газ.
— Слышите, как стреляет шампанское?
1 Триумфальная арка, служившая ранее в качестве главного въезда
в Букингемский дворец.
2 Улица в лондонском Вест-Энде, известная своими фешенебельными
гостиницами и особняками.
228
Приключения со сменой кожи
«Мистер Эллингем слышит шум в моей голове»,—
думал Самюэль, вжавшись в угол, подальше от пальцев.
— Пиккадилли.1 Проедемся по маршруту Эллинге-
ма. Это «Ритц». Зайдем поесть селедки, Сэм?
— «Ритц» закрыт навсегда. Вге официанты мычат,
прикрывшись руками. «Густав, Густав, — кричал чело-
век в оперной шляпе, — он взял не ту вилку». Он но-
сит галстук на резинке. А женщина в вечернем платье
с вырезом, таким глубоким, что виден бриллиант в
пупке, перегнувшись через стол, оттянула его галстук-
бабочку и потом отпустила ее на место.
— Грязные богачи,— сказал он.— Мое место среди
изгоев и нищих.
— Мощно и неистово Самюэль Беннет разоблачит
все притворство общества в своем последнем романе
«В недрах».
— Пиккадилли-Серкус.2 Центр мироздания. Видишь
человека под фонарем, который ковыряет в носу? Это
премьер-министр.
3
«Гейспот» напоминал угольный подвал с баром в
одном конце, несколько углекопов танцевали со сво-
ими мешками. Самюэль качался у двери между миссис
Дейси и Джорджем Рингом, все еще ощущая испуг
своим бедром. Он не отваживался посмотреть вниз,
опасаясь увидеть на штанине непростительный отпе-
чаток своего ужаса в такси.
— Как космополитично,— прошептал Джордж Ринг.—
Посмотрите на этого черного.
1 Одна из главных улиц центральной части Лондона.
2 Площадь в центральной части Лондона, одна из главных достопри-
мечательностей столицы.
Ill Четыре заблудшие души
229
Самюэль стер ночь со своих глаз и увидел черных
мужчин, танцующих со своими женщинами, закру-
чивая их среди зеленых плетеных стульев, между иг-
ровыми автоматами и русским бильярдом. Некоторые
женщины были белые, они курили во время танца.
Женщины жеманничали и озирались, равнодушные к
танцу, будто руки, обнимавшие их, обнимали тела дру-
гих женщин; взглядами они тянулись к входящим; сре-
ди жарких телодвижений они вели себя так, будто
занимались любовью с мужчиной и глядели через его
плечо на свое отрешенное неудовлетворенное лицо в
зеркале.
Мужчины были из себя сплошь сверкающие зубы и
дрыгающиеся зады, узкобедрые и широкоплечие, в дву-
бортных пиджаках в тонкую полоску и глянцевых вы-
лизанных ботинках, без возраста и морщин, в ожида-
нии котлов с мясом, гордые и молчаливые, дружелюб-
ные и голодные, в прокуренном подвале, над которым
был центр Вселенной; они дергались под звуки бара-
бана и рояля, на котором в четыре руки играли, ше-
веля губами, бледные мальчики.
Пробираясь с Джорджем Рингом сквозь танцующих
к бару, Самюэль увидел игральный автомат и поставил
пенни на лимон. Выскочила монетка в один пенс и
шестипенсовик.
— Не знаешь, кто выиграет «Дерби»,1 Сэм? — спро-
сил мистер Эллингем у них за спиной.
— А наш поэт — счастливчик,— присвистнул Джордж
Ринг.
Миссис Дейси, за полминуты нашедшая себе парт-
нера, такого же высокого, как и она, танцевала с ним
в сигаретном дыму, возвышаясь, как часовня. Его лицо
Ежегодные скачки лошадей.
230
Прикаючения со сменой кожи
было напудрено, чтобы скрыть шрам, тянувшийся от
угла глаза до подбородка.
— Миссис Дейси танцует с человеком-бритвой,—
сказал Самюэль.
В этом выражении он соединил и шрам, и дыхание
Лондона, уловить которые долго собирался.
Посмотри-ка на присутствующих женщин без ниж-
него белья, они сидят за плетеными столиками в вин-
ных парах и очаровывают, поджидая, не войдет ли,
пошатываясь, деревенский простофиля с пучком сена
и всеми своими сбережениями или розовощекий ста-
ричок с бутоньеркой, у которого дома жена, веселая,
как мешок картошки. Посмотри на танцы черных бри-
твенных королей с оскалами людоедов, которые со-
трясают грудь и кровь своих партнерш под заикание
барабанов, одетые змеями в этих потрепанных, пропах-
ших потом джунглях под мокрой мостовой. И на зави-
того мальчика, танцующего как девочка, и на двух му-
жеподобных официанток.
Мистер Эллингем заказал четыре стакана белого
вина.
— Пойдемте. Он заработал эту штуку на пинболе.1
Ты могла бы привести сюда свою тетушку, Моника? —
спросил он у девушки в галстуке-бабочке, разливаю-
щей им вино.
— Только не мою тетушку,— сказал Самюэль.— Те-
тушку Морган Понт-Нёф-Воэн в штиблетах с резинка-
ми.— И добавил: — Она не пьет.
— Покажи Монике бутылку. У него бутылка на пальце.
Самюэль засунул руку поглубже в карман куртки.
— Зачем ей смотреть на какую-то дурацкую бутыл-
ку. — У него пробежали мурашки по груди, он просу-
1 Игра на бильярде-автомате.
III. Четыре заблудшие души
231
нул два пальца правой руки между пуговиц на рубаш-
ке, и они коснулись голого тела.— Майки нету,— про-
тянул он удивленно, но девушка уже отвернулась.
— Здесь просто воскресная школа,— говорил мис-
тер Эллингем. — Уже попробовал вина, Сэм? Эта ло-
шадка не годится для работы. Только попкой вертеть
умеет. Сюда хоть жену священника приводи.
Это он о миссис Котмор-Ричардс, росточком че-
тыре фута один дюйм, с визжащими окорочками в
чулках.
— Обычное церковно-приходское собрание, — ска-
зал мистер Эллингем. — Видишь эту танцующую жен-
щину? Она словно в ларь с мукой падала. Это племян-
ница управляющего банком.
Женщина с мертвенно-белым лицом, проходя, улыб-
нулась им из объятий пухлого парня.
— Привет, Моисейчик.
— Привет, Лола. Смотри, как выделывается. Дума-
ет, что она — Звезда Добродетели.
— Она проститутка, мистер Эллингем?
— Она маникюрша, Сэмми. Тебя заусенцы не бес-
покоят? Не стоит верить всему, что видишь, особенно
в темноте. Все здесь сплошное притворство. Видишь
этого Казанову в кругу голубок? Когда он последний
раз прикасался к женщине, у него еще была соска
во рту.
Самюэль огляделся. Джордж Ринг в углу радостно
ржал в компании нескольких женщин. Пронзительные
голоса скрежетали в перекрестном шуме барабанов.
— Последний раз я видела Люси побитой,— гово-
рила женщина с искусственными зубами и в лисьих
мехах.— Ее ухажер сказал, что работает аптекарем.
— Люсиль,— подхватил Джордж Ринг, нетерпели-
во потряхивая кудрями. — Люсиль Харрис.
232
Приключения со сменой кожи
— У него была платяная щетка. В маленькой сумочке.
— Знаю я таких аптекарей, — заявила женщина в
живописной шляпке.
— Он говорил не о Люси Уэйкфилд,— сказала третья.
— Люси Уэйкфилд сейчас в Физерсе с парнем из
Круч-Энда, — обронила танцевавшая рядом племянни-
ца управляющего банком. Парень, с которым она тан-
цевала, улыбался, закрыв глаза.
— Может, у него кожаный ремень в этой сумоч-
ке, — предположила женщина в мехах.
— Через сто лет будет то же самое, — вздохнула
женщина в шляпке. Она отхлебнула белого вина, рас-
ставила ноги, как старый мул у пруда, и перевела ды-
хание.— Они льют сюда масло для волос...
Все это было неправдой. Они говорили как жен-
щины у него на родине, которые, надев мужские шля-
пы, таскали пустые бутылки в плетеных рыбных корзи-
нах в пункт стеклотары «Циркуль».
— ...Это помогает от перхоти.
Он никак не ожидал, что женщины из ночного
клуба под мостовой могут петь под звучание струн,
как сирены, а их опасные подведенные глаза фиалко-
вого цвета будут вытворять такое с его пуговицами.
Если снять с Лондона покрывало, на котором кино-
проектор показывает все компании значительными и
развратными, то останутся только эти женщины. Жен-
щины с поношенными лицами и шутовскими языками,
которые будут пререкаться, сидя на корточках над ос-
танками своих матерей, будто они только что верну-
лись в объятиях коренастых парней с эмблемами Уэльса
с футбольного матча в Манелли. Женщины за столи-
ками, которых он увидел в завлекающих позах, когда,
ошеломленный, вошел сюда из темноты, были скучны-
ми, как сестры, красноглазые и отупевшие от насмор-
Ш. Четыре заблудшие души 235
ка; такие будут чихать, целуясь, или икать, рассуждая
о хороших манерах в темных ловушках гостиничных
спален.
— Отличное место, — сказал он мистеру Эллинге-
му.— А мне казалось, вы говорили, что это плебейское
заведение, типа забегаловки.
— Сам ты забегаловка. Они здесь не любят, когда
их называют плебеями. — Мистер Эллингем наклонил-
ся к нему и говорил одним только уголком рта.— По-
тому что они и есть плебеи. Обычный дешевый рес-
торан,— прошептал он.— Это только разогрев. Скоро
они поснимают одежду и станцуют «хулу», тебе понра-
вится.
— Никто не знает Люсиль, — подошел Джордж
Ринг.— Вы уверены, что она не Люси? Здесь есть одна
хорошенькая.
— Нет, Люсиль.
— «Она жила там, где Голубкин Ключ журчал». Иног-
да Вордсворт нравится мне больше Уолтера де ла Ма-
ра. Вы знаете «Тинтернское аббатство»?
Миссис Дейси возникла у плеча Самюэля.
— Малыш не танцует?
Он вздрогнул от прикосновения ледяной руки к
его шее. Не здесь. Не сейчас. Ужасная безликая Ви-
фезда мучила его своими пальцами. Он вспомнил, что
она держала зонтик, даже когда танцевала.
— У меня сестра в Тинтерне, — сказал мужчина у
них за спиной.
— Тинтернское аббатство1.— Надувшись, Джордж
Ринг даже не обернулся.
— Не в аббатстве, она работает официанткой.
1 Живописные руины католического аббатства XII—XIV вв. в графст-
ве Монмутшир.
234
Приключения со сменой кожи
— Мы говорили о поэме.
— Она не из этих чертовых монашек,— продолжал
мужчина.
Музыка кончилась, но два парня на маленькой сце-
не еще шевелили губами и руками, отбивая такт в ти-
шине. Мистер Эллингем потряс кулаком:
— Повтори, что ты сказал, и я тебе так врежу.
— Я из тебя пар-то повыпущу.— Он сам пыхтел и
отдувался. Изо рта у него пахло гвоздикой.
— Сейчас, сейчас. — Миссис Дейси нацелила зон-
тик.
— Никто не имеет права поносить и оскорблять
монахинь,— сказал мистер Эллингем, когда железный
наконечник ткнулся в его жилетку.
— Пар-то повыпущу,— повторил мужчина.— Я ни-
когда не оскорбил ни одну монахиню. Я ни с одной
даже не разговаривал.
— Сейчас, сейчас. — (Зонтик пронесся у его глаз,
но он увернулся.) - Еще раз дыхнешь,— вежливо про-
говорила миссис Дейси,— и я воткну его тебе в глотку
и там открою.
— У вас насилие не вызывает отвращения? — спро-
сил Джордж Ринг. — Я всегда был ужасным пацифис-
том. Одна капля крови, и мне противно. Потанцуем?
Он положил руку на талию Самюэля и, танцуя, по-
вел его от бара. Оркестр снова заиграл, хотя ни одна
из пар не прекращала танца.
— Но мы же оба мужчины,— удивился Самюэль.—
Это вальс?
— Вальс они здесь не исполняют, это я так само-
выражаюсь. Смотрите, вон еще двое мужчин танцуют.
— Я думал, это девушки.
— Мой друг принял вас за девушек,— громко ска-
зал Джордж Ринг, когда они оказались рядом. Самю-
Ш. Четыре заблудшие души
23%
эль глядел на пол, стараясь следовать движениям
Джорджа Ринга. Раз, два, три, поворот.
— Пойдем наверх, посмотришь, какая у меня ши-
карная плита.
Раз, два, три, кружимся, притоп.
— Полли Дейси из этого типа девушек, правда? Она
сумасшедшая?
«Я легкий как пушинка, — думал Самюэль. — Кру-
жусь, снова кружусь, теперь на носочках, встряхиваю
бедрами».
— Не так грузно, Сэм. Ты как слоненок. Когда она
еще ходила в школу, то запускала мышей в почтовый
ящик, и они сжирали все письма. Еще она проделыва-
ла штуки с мальчиками, которые мыли посуду. Я не
смогу этого выговорить. Их крики разносились по все-
му дому.
Но Самюэль уже не слушал. Он кружился, сбиваясь
со своего собственного ритма, среди летающих ног,
наклонялся и пятился, подпрыгивал на одной ноге и
вертелся, волосы падали ему на глаза, а бутылка вра-
щалась. Он вцепился в плечо Джорджа Ринга и откач-
нулся от него, потом снова навалился.
— Не маши бутылкой. Не маши, говорю. Осторож-
но. Сэм, Сэм!
Рука Самюэля описала полукруг, и невысокая жен-
щина упала. Падая, она обхватила его ноги, и он увлек
за собою Джорджа Ринга. Еще один мужчина повалил-
ся, успев схватиться за юбку партнерши. Треск разры-
ваемой ткани, и она рухнула между ними, головой во
вздыбленные животы и руки.
Самюэль лежал смирно. Его рот упирался в куд-
ряшки на затылке женщины, упавшей первой. Он вы-
сунул язык.
— Слезьте с моей головы, у вас ключи в кармане.
236
Приключения со сменой кожи
— Нога!
— Ладно. Запросто. Оп-ля.
— Меня кто-то лижет, — взвизгнула самая нижняя
женщина.
Потом две девушки из-за стойки стояли над ни-
ми—и пинали, и хлопали, и тянули их за волосы.
— Это все вот он наделал. Он треснул ее по го-
лове. Я видела, — сказала племянница управляющего
банком.
— Откуда у него бутылка, Лола?
Девушка с галстуком-бабочкой потянула Самюэля за
воротник и показала на его левую руку. Он попытался
засунуть бутылку в карман, но чья-то рука, похожая на
черную боксерскую перчатку, крепко в нее вцепилась.
Широкое черное лицо нависло над ним, таращась. Он
различал только белки глаз да зубы.
«Я не хочу, чтобы мне резали лицо. Не режьте мой
открытый рот. Бритвы идут в ход только в книжках.
Не давайте ему читать книжки».
— Сейчас, сейчас. — Он услышал голос миссис
Дейси
Черное лицо отдернулось после тычка раскрытым
зонтом., и руку Самюэля отпустили.
— Вышвырни его отсюда, Моника.
— Он танцевал, как макака, вышвырни его.
— Если вы его вышвырнете, можете вышвырнуть
и меня вместе с ним, — сказал мистер Эллингем, сто-
явший у бара. Он выставил кулаки. К нему подошли
двое мужчин.
— Не разбейте мои очки.
Никаких очков не было.
Они открыли дверь и выбросили его на лестницу.
— Чертовы монашки! — донесся крик.
— Теперь ты.
Ill Четыре заблудшие души
23?
— И старушку не забудьте. Осторожней с ее зон-
тиком, Доди.
Самюэль приземлился ступенькой ниже мистера Эл-
лингема, за ним, держась за зонтик, вылетела миссис
Дейси.
4
— Такой непродолжительный визит, — сказал мис-
тер Эллингем. Он подставил под дождь ладонь с та-
ким видом, будто высовывал ее в окно, сидя в комна-
те. У его головы по тротуару хлюпали чьи-то ботинки.
Мокрые брюки и чулки касались полей его шляпы.—
Только вошли и вышли. А где Джордж?
«Они меня раскачивали», — подумал Самюэль.
— Это напоминает мне моего старика.— (Лица мис-
сис Дейси не было видно под зонтом, похожем на
личную грозовую тучу на веревочке.) — Вошли и вы-
шли. Вошли и вышли. На него раз посмотрят — и тут
же выгоняют, не задумываясь.
— А «Гейспотъ? Туда нельзя, старина — Самюэль впол-
не серьезно подмигнул в темноту.
— Ты еще и с грузом. Размахиваешь бутылкой. На
меня раз посмотрели и выгнали.
— Он носил с собой маленькую книжечку с видами
мест, куда не мог поехать, и по субботам он туда от-
правлялся.
«Дурак, дурак, дурак»,— сказал себе Самюэль.
Лестница внезапно осветилась, открылась дверь, и
вышел Джордж Ринг. Он вышел осторожно и нето-
ропливо, под приливы музыки и голосов, затихнувших,
как только рассеялся дымный луч, вышел и встал на
одну с миссис Дейси ступеньку, грива его кудрей зо-
лотилась в свете, падавшем из окошка над дверью, —
238
Приключения со сменой кожи
божество или кентавр, явившееся из преисподней под
обыкновенный дождь.
— Они там разозлились не на шутку,— сказал он. —
У миссис Кэвенэх разорвалась юбка, под которой ни-
чего больше не было надето. Боже мой, там внизу
какой-то Древний Рим, она надела мужские брюки, и
теперь у нее ноги точь-в-точь как у паука. Черные и во-
лосатые. Почему вы сидите под дождем?
— Это безопасно,— ответил мистер Эллингем.— Под
дождем безопасно и приятно. Это приятно и разум-
но — сидеть под дождем на лестнице. Здесь нельзя
сшибить женщину бутылкой. Видите звезды? Это Арк-
тур. Это Большая Медведица. Это Сириус, видите, та-
кой зеленый. Венеру я вам не покажу. Хотел бы я быть
дома. Хотел бы лежать в кровати под потолком. Хотел
бы я лежать, как Роуз, под креслами.
— Кто, в конце концов, полез в драку? Пойдемте
лучше в «Чериох».
— Это вопрос чести.
Они поднялись на улицу. Сначала Джордж Ринг, за
ним мистер Эллингем, потом Самюэль и миссис Дейси.
Она прятала его руку в своей.
— Не беспокойся. Прижмись ко мне. Замерз? Ты
весь дрожишь
— В «Чериохе» все пройдет.
«Чериох» оказался плохо освещенной, старой но-
рой с крошечными огоньками. В темноте открой шкаф,
где колышется на сквозняке, берущемся неизвестно
откуда, ветхая одежда, пахнет нафталином и отсырев-
шим мехом, и разгляди горящую лампу, пылающие све-
чи и играющий граммофон.
— Ты уже натанцевался, — сказал мистер Эллин-
гем. - Тебе требуется пространство. Типа Хрустально-
го Дворца.
Ш. Четыре заблудшие tywu 239
Миссис Дейси все еще держала Самюэля под руку.
— Со мной ты в безопасности. Ты мне симпатичен.
Если мне кто симпатичен, я его не выпущу.
— И никогда не имей дела с женщиной, жен-
щиной, которая не может подняться.— Мистер Эллин-
гем указывал на женщину, сидевшую в кресле перед
пинбольным столом с нарисованными на нем катера-
ми. Та действительно постоянно пыталась подняться.
Она порывисто двинула плечами.— Нет, нет, сначала
ноги.
— Когда-то здесь был коровник,— сказал Джордж
Ринг,— и на полу лежала настоящая солома.
Миссис Дейси никогда его не выпустит. Самюэль
видел блеск симпатии за стеклами ее очков и во рту,
твердом и изогнутом, как мышеловка. Ее холодная ру-
ка крепко держала его. Если он вырвется и побежит,
она загонит его в угол и откроет зонтик у него в носу.
— И настоящие коровы, — добавил мистер Эл-
лингем.
Танцующие и пьющие мужчины и женщины каза-
лись старшими братьями и сестрами тех, кто пил и
танцевал в «Гейспоте», только не было ни одного чер-
ного. У них были темно-зеленые лица, лица цвета мор-
ской волны, с нарисованной зыбью у рта и волосами,
которые как лишайник охватывали подбородки; крас-
ные и пурпурные, синевато-серые, полузатопленные,
тускло-коричневые и липко заштукатуренные лица —
с глазами цвета фиолетовых чернил или губами как
жирный сыр, с розовыми щеками, розовыми веками,
розовыми, как живот новорожденной обезьянки; лица
табачно-желтые — с горчичными, крапчатыми глазами,
как ржавчина, выступившая на побелке, лица с черны-
ми волосами, масляно блестевшими среди пергидроля,
со щетиной цвета печенья с коринкой, с шеями как
240
Приключения со сменой кожи
судки, наполненные молотым перцем; а головы их —
это головы-моркови, головы-желтки, птичьи головы,
головы лысые, как крысы.
— Здесь одни белые,— сказал Самюэль.
— Соль земли, — сказал мистер Эллингем.
Грязная соль земли. Пьяные, как свиньи. Видели
когда-нибудь обезьяну, танцующую как человек? По-
смотрите на этого царя зверей. Видите его? Съевшего
свои губы. Улыбающегося. Проводящего медовый ме-
сяц у ее ног.
Рассказы
ПОСЛЕ ЯРМАРКИ
Ярмарка закончилась, в ларьках с кокосовую скорлупу
выключали свет, и деревянные кони неподвижно за-
стыли в темноте в ожидании музыки и стука механиз-
ма, чтобы вновь потрусить вперед. Во всех киосках
один за другим гасли газовые рожки, и маленькие кар-
точные столики затягивались парусиной. Толпа отпра-
вилась домой, и в окнах фургонов засветились огни.
Никто не заметил девушки. Одетая в черное, она
стояла прислонясь к карусели, ей было слышно, как
по опилкам проследовали последние шаги и вдали за-
мерли последние голоса. Потом, совершенно одна на
опустевшей ярмарке, в окружении деревянных конских
фигур и дешевых ярмарочных лодок, она принялась
искать место, где бы устроиться на ночлег. И тут, и
там приподнимала она парусину, затягивавшую кокосо-
вые скорлупки ларьков, и вглядывалась в теплую тьму.
Внутрь она боялась ступить, и, когда по засыпанному
стружками полу пробегала мышь, или трещала пару-
сина, или порыв ветра заставлял ее пуститься в пляс,
она убегала и снова пряталась около карусели. Один
раз она наступила на дощатый настил, бубенцы на шее
лошади зазвенели и смолкли; она не смела вздохнуть,
покуда все не затихло и тьма не забыла про звон бу-
бенцов. Потом она бродила в поисках постели, загля-
дывая повсюду, в каждую гондолу, в каждую палатку.
Но нигде, нигде на целой ярмарке не было для нее
244
Рассказы
места, где бы устроиться на ночлег. В одном месте
было слишком тихо, в другом — возились мыши. В уг-
лу палатки Астролога была солома, но, когда девушка
прикоснулась к ней, она зашевелилась; девушка опус-
тилась рядом с ней на колени и протянула руку: на
своей руке она почувствовала руку младенца. Теперь
уже места не было нигде, так что она медленно по-
вернула к фургонам, обступавшим ярмарку, и обнару-
жила, что во всех, кроме двух, не было света. Она
повременила, сжимая свою пустую сумку и размышляя,
в какой из них постучаться. Наконец она решила по-
стучать в окошко маленького обшарпанного фургона,
стоявшего поблизости от нее, и, встав на цыпочки,
заглянула туда. У печки сидел самый толстый человек,
какого ей доводилось видеть, и жарил кусок хлеба.
Она три раза стукнула по стеклу, потом спряталась в
тени. Она слышала, как он подошел к лестнице и крик-
нул сверху:
— Кто там? Кто? — (Но не осмелилась ответить.) —
Кто там? Кто? — снова крикнул он.
Она засмеялась при звуках его голоса, который был
так же тонок, как он — толст.
Он услышал ее смех и повернулся к тому месту, где
ее укрывала тень.
— Сначала стучитесь, — сказал он, — потом пряче-
тесь, потом смеетесь.
Она вступила в световой круг, зная, что ей больше
не нужно прятаться.
— Девушка, — сказал он, — входи, да вытри ноги.
Он не стал ждать, а удалился в свой фургон, и ей
ничего не оставалось, как последовать за ним по сту-
пенькам в его тесную каморку. Он уже снова уселся и
жарил тот же кусок хлеба.
— Вошла? — спросил он, так как сидел к ней спиной.
После ярмарки
245
— Закрыть дверь? — спросила она и, не успел он
ответить, закрыла.
Она села на кровать и стала смотреть, как он жа-
рит хлеб, пока тот не подгорел.
— Я могу поджарить лучше вас,— сказала она.
— Не сомневаюсь, — сказал Толстый Человек.
Она наблюдала, как он положил обугленный хлеб
на стоявшую рядом тарелку, взял еще один ломоть и
опять стал держать его перед печью. Хлеб подгорел
очень быстро.
— Давайте я вам поджарю, — сказала она.
Он тут же протянул ей вилку и буханку.
— Нарезай, — сказал он, — жарь и ешь.
Она села на стул.
— Погляди, какую ты яму сделала на моей посте-
ли,— сказал Толстый Человек,— Кто ты такая, чтобы
являться и превращать мою постель в яму?
— Меня зовут Энни, — сказала она ему.
Вскоре весь хлеб был поджарен и намазан маслом,
она поставила еду на середину стола и пододвинула
два стула.
— Я буду есть на постели, — сказал Толстый Чело-
век. — А ты — тут.
Когда они закончили ужин, он подался со своим
стулом назад и через стол уставился на нее.
— Я — Толстый Человек, — сказал он. — Родом из
Триорки, Гадалка рядом с нами — из Абердера.
— Я не с ярмаркой,— сказала она.— Я из Кардиффа.
— Есть такой, — согласился Толстый Человек. Он
спросил, отчего она оттуда уехала.
— Деньги, — сказала Энни.
Потом он рассказал ей о ярмарке и о местах, где
он побывал, и о людях, с которыми встречался. Он
сказал ей, сколько ему лет и какой у него вес, и назвал
246
Рассказы
имена своих братьев, не забыл сообщить, как назовет
своего сына. Он показал ей картинку бостонского пор-
та и фотографию матери, которая занималась под-
нятием тяжестей. Упомянул, что летом гостит в Ир-
ландии.
— Я всегда был толстый, — сказал он, — а теперь
вот я — Толстый Человек; по толщине со мной неко-
му тягаться.
Он поведал ей про сезон страшной жары в Сици-
лии и про Средиземное море.
Она сказала ему про младенца в палатке Астролога.
— Опять звезды,— сказал он.
— Младенец умрет, — сказала Энни.
Он отворил дверь и вышел во тьму. Она огляделась
вокруг, но не шелохнулась, спрашивая себя, не отпра-
вился ли он за полицейским. Еще одно задержание
полицией ей совсем ни к чему. В открытую дверь она
смотрела в неприветную ночь, пододвинув стул побли-
же к огню.
— Задержат, так хоть в тепле, — сказала она. Но,
заслышав приближение Толстого Человека, она задро-
жала, а когда он стал, словно живая гора, подниматься
по ступенькам, прижала руки к своей тощей груди.
Сквозь темноту она увидела, что он улыбается.
— Видишь, что наделали звезды,— сказал он, вно-
ся на руках младенца от Астролога.
После того как она побаюкала младенца, прижимая
его к себе, а он поплакал ей в платье, она рассказала
Толстому Человеку, как испугалась его ухода.
— Какое мне дело до полицейского?
Она сказала, что полиция ее ищет.
— Что ты такого сделала, чтобы тебя искала полиция?
Она не ответила, лишь крепче прижала ребенка к
своей иссохшей груди. Он увидел ее худобу.
После ярмарки
247
— Надо питаться, Кардифф,— сказал он.
Потом ребенок раскричался. От тихого всхлипыва-
ния его голос дошел до визга, разразившись бурей
отчаяния. Девушка качала дитя на коленях, но ничто
не могло его унять.
— Прекрати это! Прекрати! — говорил Толстый Че-
ловек, а слезы текли еще сильнее. Энни осыпала мла-
денца поцелуями, но он все вопил.
— Надо что-то сделать, — сказала она.
— Спой ему колыбельную.
Она начала петь, но ребенку не понравилось, как
она поет.
— Осталось только одно, — сказала Энни, — надо
покатать его на карусели.
Неуверенно ступая, она спустилась по лесенке — руч-
ка ребенка обвила ее шею — и побежала к опустевшей
ярмарке. Толстый Человек, пыхтя,— следом за ней.
Меж ларьков и палаток она добралась до центра
ярмарки, где стояли в ожидании деревянные лошадки,
и взобралась в седло.
— Заводите мотор, — крикнула она.
Было слышно, как в отдалении Толстый Человек
раскручивал старый механизм, приводивший в движе-
ние лошадей, весь день скакавших деревянным гало-
пом. Она услышала судорожный гул мотора, настил
под ногами лошадей загрохотал. Она увидела, как
Толстый Человек поднялся рядом с ней, дернул ка-
кую-то ручку и залез в седло самой маленькой лошад-
ки. Когда карусель пришла в движение, сначала мед-
ленно, потом набирая скорость, ребенок на груди у де-
вушки перестал плакать и захлопал в ладоши. Ночной
ветер трепал его волосы, музыка звенела в его ушах.
Круг за кругом неслись деревянные лошади, заглушая
свист ветра цокотом копыт.
248
Рассказы
Так их и обнаружили люди из фургонов, Толстого
Человека и девушку в черном с ребенком на руках, —
под музыку шарманки, которая звучала все громче и
громче, они неслись круг за кругом на своих механи-
ческих скакунах.
ВРАГИ
В зеленых полях долины Джарвис длилось утро. В са-
ду, у края дорожки, Оуэн выпалывал сорняки, и бороду
его трепал и рвал ураган, мир зелени и трав ревел под
ногами. Грач потерялся в небе. Он звал подругу, подру-
га не откликалась, и с горестно разинутым клювом грач
полетел на Запад. Оуэн распрямил плечи и обратил к
небу глаза и увидал темные взмахи крыльев, перекры-
вающие алое солнце. На кухне, пронизанной сквозняка-
ми, его жена, не в силах сдержать печаль, склонялась
над супом. Некогда, в прошедшие дни, в долину спу-
скались только стада; мальчишки сбегали сверху, кри-
ком собирали коров и уводили доить на фермы, но чу-
жеземец не проникал сюда. Оуэн в своих одиноких
странствиях пришел сюда летним вечером, когда коро-
вы уже улеглись на землю, а разделявший долину над-
вое ручей говорливо перекатывался по гальке. Здесь, по-
думал Оуэн, я выстрою дом, не дом, а домик — в саду
посреди долины. И тем же извилистым путем, по тем
же холмам он возвратился к себе в деревню, к расспро-
сам жены. Так посреди зеленых полей встал маленький
дом, была расчищена земля и посажен сад, окружен-
ный низким забором, чтобы не забредали коровы. То
было в начале года. Прошли лето и осень, сад зацвел
и умер, иней лег на траву. Оуэн наклонился к дорожке.
Враги
249
Ветер отдувал верхушки бурьяна и каждому листу
давал пророческий глас. Оуэн старательно выдирал
траву. Взрывая землю вокруг, взлетали корни, насеко-
мые суетились в обнаженных земляных лабиринтах, но,
погибая, не оставляли на его пальцах даже следа. Он
убивать их устал и еще больше устал истреблять сорня-
ки. Взлетали вверх корни, и погибали задешево зеле-
ные их верхушки.
Погрузив взор в хрустальную глубину, миссис Оуэн
забыла про закипевший суп. Шар потемнел, но вспых-
нул, когда в него вошла радуга; он раскалился до со-
лнечного жара и, вновь застыв арктическою звездой,
сиял из складок ее платья, где она бережно держала
его. Чаинки в утреннем чае сказали ей о приходе темного
незнакомца, что же ей расскажет хрустальный шар?
Взлетали корни. Скрюченный червяк, схваченный
грубыми пальцами, слепо извивался на солнце. Внезап-
но все потайные углы долины наполнились ветром,
голосами корней, дыханием дольних небес. Не только
мандрагора кричит — свой выкрик есть у каждого ко-
решка, и каждый выдранный стебель плакал, как ре-
бенок. В деревне за холмом ветер неистовствовал, в
садах на бельевых веревках плясало белье. Женщины,
несущие во чреве, склоняясь над дымящимися лоханя-
ми, ощущали непривычные толчки. В их жилах, кос-
тях, тесноте плоти жизнь продолжалась с отдельным
календарем и климатом, подобно календарю тесной
долины, замкнувшей дом в кольцо зелени.
Шар, как отверстая могила, отдавал миссис Оуэн
своих мертвецов. Она смотрела на губы женщин и на
волосы мужчин, когда те входили в пятно на поверх-
ности хрустального мира. Вдруг образы унеслись прочь,
и перед нею встали пустые очертания холмов. По тро-
пам в невидимую долину спускался человек в черной
250
Рассказы
шляпе. Сделай он еще несколько шагов, он бы упал к
ней в подол.
— Поверху идет человек в черной шляпе! — крик-
нула она в окно.
Оуэн улыбнулся и продолжал полоть сад.
В этот момент преподобный мистер Дэвис заблу-
дился. Блуждал он все утро, теперь заблудился окон-
чательно и встал в растерянности под деревом у края
холмистой гряды. В ветвях свистел мощный ветер, мо-
гучая серо-зеленая земля тревожно колебалась у него
под* ногами. Куда он ни оборачивался, холмы рвались
вершинами к небу; где бы ни пытался укрыться от
ветра, его гнала тьма. Чем дальше он шел, тем непо-
нятней становился пейзаж, вздымаясь до чудовищной
высоты и опадая в долину размером с ладонь. Деревья
перемещались, как люди. По странному совпадению
он вышел к краю долины, когда солнце было в центре
небес. От края до края горизонта раскачивался широ-
кий мир, а он стоял под деревом, глядя вниз. В саду
посреди полей стоял домик. Вокруг бушевала долина,
ветер набрасывался на него с кулаками, но дом стоял.
Мистеру Дэвису почудилось, будто громадной птицей
домик перенесен из деревни и брошен в центре буй-
ной Вселенной.
По пути через скалистые уступы по склону холма
мистер Дэвис исчез из шара. Место его черной шляпы
заняла туча, под ней прошел древний призрак, зыбкое
видение со звездами, вмерзшими в бороду, и полуме-
сяцем вместо улыбки. Но мистер Дэвис не знал об
этом. Он исцарапал руки о камни. Он был стар, утро
опоило его своим вином, но из порезов сочилась обык-
новенная кровь.
Оуэн, не выпускавший кричащих стеблей из рук,
не поднимавший глаз от земли, не знал о переменах
Враги
251
в хрустальном шаре. Услышав пророчество о прише-
ствии черной шляпы, он улыбнулся, как улыбался
всегда истовой вере жены в силы тьмы. Он обернул-
ся на ее оклик и, не стирая улыбки, вернулся к яс-
ному зову земли. «Плодитесь, плодитесь», — говорил
он червям, копошившимся в развороченных ходах.
Он разрезал коричневых червей надвое, с тем чтобы
обрубки размножались и расползались по саду и за
пределами сада, заражая собой поля и скот на паст-
бищах.
Но мистер Дэвис не знал об этом. Он видел боро-
датого юношу, усердно трудившегося в саду, видел
как будто нарисованный дом, где бледная молодая жен-
щина прижала лицо к стеклу. Сняв черную шляпу, он
представился пастором из деревни милях в десяти по
соседству.
— Вы весь в крови,— сказал мистер Оуэн.
И правда, руки мистера Дэвиса были окровавлены.
Перевязав порезы, миссис Орн усадила его в крес-
ло у окна и налила крепкого чая.
— Я видела вас наверху, — сказала она, и он спро-
сил, как она могла видеть, ведь склоны холмов высоки
и начинаются далеко отсюда.
— У меня хорошие глаза, — ответила она.
Он ей поверил. В жизни он не видал таких, как у
нее, глаз.
— Здесь тихо,— сказал он.
— У нас нету часов,— отозвалась она, накрывая стол
на троих.
— Вы очень добры.
— Мы всегда добры к тем, кто к нам приходит.
Многие ли приходят сюда, в одинокий дом посреди
долины, подумал он, но не спросил, боясь услышать
ответ. Жуткая женщина, думал он. Наверное, она лю-
252
Рассказы
бит не свет, а тьму. Слишком старый, чтоб вызнавать
тайны тьмы, в черном костюме, с худыми руками, пере-
бинтованными незнакомкой, он чувствовал себя совсем
стариком. Утренние ветра могли сдуть его, как пушин-
ку, нежданные сумерки — ослепить. Дождь протечет
сквозь него, как сквозь привидение. Седой, усталый,
он сидел у окна, почти что неразличимый на фоне
стекол и белой обивки кресла.
Когда была готова еда, вошел, не вымыв лица и
рук, мистер Оуэн.
Когда все трое сели к столу, мистер Дэвис спросил:
— Я благословлю трапезу?
Хозяйка дома кивнула.
— Благослови наш хлеб, Господь Всемогущий,— на-
чал Дэвис.
Мистер и миссис Оуэн закрыли глаза.
— Благодарим Тебя за щедрость, которую Ты явил
нам.
Мистер и миссис Оуэн беззвучно шевелили губами.
Не слыша слов, он знал, что его молитва не была их
молитвой.
— Аминь, — произнесли они вместе.
Оуэн с достоинством приступил к еде, склонившись
к тарелке, как раньше склонялся к рыдающим стеб-
лям. За окном, покрытое кожей зеленых трав, лежало
бурое тело земли с набухшей грудью холмов; ветер
остужал ее звериный жар, солнце пило полевую росу;
творящая сила потом проступала из древесных ство-
лов; на дальнем берегу зёрна песка плодились и мно-
жились катящимся через них морем. Язык прикасался
к грубой пище, и жесткая поверхность мяса была пол-
на смысла, и поднести еду ко рту было не простым
жестом. Дэвис с внезапным удовлетворением отметил,
что миссис Оуэн сидела с открытой шеей.
Враги
253
Она склонилась к столу, но зубья вилки в ее руке
бродили по краю тарелки. Она не ела, ибо подпала
под власть древних сил, и не отваживалась поднять
голову, ибо глаза ее сделались зеленого цвета. Свист
говорил ей о направлении ветра в долине, форма те-
ней на скатерти — о том, какой путь прошло солнце.
О, если бы она могла взять прозрачный хрустальный
шар и рассмотреть, как длинными языками тень насту-
пает на зимний свет! Но тьма сгущалась в ее сознании,
поглощая окружающий свет. Слева от нее появился
призрак. Со всею силой она вбирала невесомый свет,
витавший вокруг него, и переливала в себя.
Мистер Дэвис, как человек, которого несет в клю-
ве птица, ощутил пустоту в жилах и в сладкой лихо-
радке заговорил о том, как он блуждал между холмов,
как было холодно на ветру и как холмы вырастали и
опадали вновь. Он потерялся и, по его словам, оты-
скал темное укрытие от жестокого ветра, но темнота
страшна, и он пошел опять по холмам, а утро швыря-
ло его, как щепку в море. Куда он ни поворачи&ал,
всюду его или выдувало на открытые пространства,
или пугали узкие тени. Некуда податься старому чело-
веку, горько заключил он. Он любит свой приход и
деревни поблизости, но эти холмы — они то уходят
из-под ног, то будто подкидывают тебя в воздух. Он
любит Бога и из любви к Богу полюбил темноту, где
в старину молились Невидимой Тьме. Но ныне все гор-
ные пещеры полны видений и голосов, которые на-
смехаются над ним за то, что он стар.
«Он темноты боится,— подумала миссис Оуэн.— Лас-
ковой темноты».
А Оуэн подумал с улыбкой: «Ему страшны земляной
червь и древесное умножение, его страшит живая, жир-
ная жизнь земли».
2#
Рассказы
Они взглянули на старика и увидали, что тот стал
почти бестелесен. Лоскутный свет из окна обрамлял
ему голову рваным нимбом.
Вдруг мистер Дэвис встал на колени и начал мо-
литься. Он не понимал, откуда взялся холод у него в
сердце, что значит охвативший его страх, но, помо-
лясь о спасении, он всматривался в затененные глаза
миссис Оуэн и в улыбающиеся глаза ее мужа. Ошелом-
ленный, стоял он коленями на коврике возле стола и
всматривался в темное сознание и темное коренастое
тело. Пристально, не отрываясь, смотрел и молился,
как молится окруженный врагами Старый Бог.
ДЕРЕВО
Над домом, из которого виднелись вдалеке холмы
Джарвиса, поднималась башня, где дневные птицы
могли вить себе гнезда, а совы — летать вокруг по
ночам. Если смотреть из деревни, свет в окошке на
башне горел, как светлячок, но в комнате под во-
робьиными гнездами редко зажигали свет; некраше-
ный потолок был сплошь затянут паутиной; отсю-
да можно было видеть холмистую местность на двад-
цать миль вокруг; пыль по углам хранила тайну следов
когтей.
Ребенок знал дом от крыши до погреба; знал лу-
жайку неправильной формы и хижину садовника, где
буйно разросшиеся цветы рвались из своих горшков;
но ему не удавалось найти ключа от двери в башню.
Дом менялся от его настроения, и, по его желанию,
лужайка становилась морем или небом — чем угодно.
Когда лужайка была унылым водоемом в милю длиной
Дерево 255
и он плыл по волнам под парусом на сорванном цвет-
ке, садовник тоже, бывало, выходил из своей хижи-
ны. Он тоже ломал себе прутик и пускался под пару-
сом. Оседлав садовую метлу, он летел, куда бы ни
пожелал ребенок. Он знал все истории от сотворения
мира.
— Вначале,— говорил он,— было дерево.
— Какое дерево?
— Дерево, на каком свистит черный дрозд.
— Коршун, коршун! — кричал ребенок.
Подняв, бывало, глаза, садовник смотрел на дерево
и видел на суку громадного коршуна или парящего на
воздушном потоке орла.
Садовник любил Библию. Когда солнце опускалось
и сад заполнялся людами, он садился, бывало, со све-
чой у себя в хижине и читал о первой любви, наслаж-
дался легендами о яблоках и змеях. Но больше всего
он любил историю о смерти Христа на древе. Деревья
образовали вокруг него ограду, и о смене времен года
он судил по оттенкам коры и по ходу сока в покрытых
землей корнях. Его мир двигался и менялся вместе с
током весны по веткам, убиравшей их наготу; его Бог
рос, как дерево, из похожей по форме на яблоко зем-
ли, даруя цветение детям своим и позволяя срывать
своих детей с их мест зимним ветрам: зима и смерть
прилетали на одном ветре. Он сидел, бывало, у себя
в хижине и читал о распятии, вглядываясь в зимние
ночи поверх уставленного горшками подоконника. В та-
кие ночи,, думал он, бывало, любовь гаснет и многие
из ее детей исчезают.
Своей игрой ребенок преображал взлохмаченные
ветрами лужайки. Садовник называл его по имени ма-
тери, и сажал к себе на колени, и говорил с ним о
чудесах Иерусалима и рождении в яслях.
256
Рассказы
— Сначала была одна деревня, Вифлеем,— шептал
он на ухо ребенку перед тем, как из сгущавшейся тьмы
раздавался звонок, приглашавший к чаю.
— Где Вифлеем?
— Далеко,— говорил садовник,— на востоке.
На востоке поднимались холмы Джарвис, укрывав-
шие солнце, с деревьями, вытягивавшими из трав луну.
Ребенок лежал в постели. Он глядел на лошадку-
качалку — ему хотелось, чтобы у нее выросли крылья,
чтобы, сев верхом, он мог помчать в арабское небо.
Но шторы колыхали ветры Уэльса, и на неприбранной
площадке под окном трещали сверчки. Игрушки были
мертвы. Он заплакал, потом перестал, не ведая при-
чин для слез. Ночь была ветреная и холодная, ему под
одеялом было тепло; ночь была огромная, с гору, а
он — мальчик в своей постельке.
Закрыв глаза, он пристально вглядывался в крутя-
щуюся тьму, более глубокую, чем тьма в саду, где в
одиночестве стояло первое дерево, на котором при-
лепились воображаемые птицы, дерево было в огне.
Он думал о первом дереве, посаженном так близко от
него, словно это его друг поселился в саду, и под
веками слезы вновь набежали ему на глаза. Он осто-
рожно выбрался из постели и на цыпочках подошел
к двери. Лошадь-качалка прянула вперед на своих по-
лозьях, напугав ребенка, так что он — бесшумно — по-
бежал назад к постели. Ребенок посмотрел на лошадь —
теперь она стояла спокойно; ступая опять на цыпочках
по ковру, он пробрался к двери, повернул ручку и
выбежал наружу. Двигаясь вслепую, на ощупь, он до-
брался до лестницы и посмотрел сверху вниз — он
увидел, как сонм теней заколыхался по углам, услышал
их гулко колеблющиеся голоса, нарисовал в воображе-
Дерево
257
нии их глазницы и тощие руки. Но они были малень-
кие, загадочные и бескровные, не закованные в неви-
димую броню, а окутанные тканями, тонкими, как па-
утина; пока он будет спускаться, они станут перешеп-
тываться между собой, трогать его за плечо и свистеть
ему в ухо — тс-с-с. Он пошел по лестнице и вытянул
перед собой руку, похлопывая пустоту, полагая, что
ощутит, как у него под пальцами, словно крадучись,
возникнет сухая, бархатистая голова и, будто туман,
застрянет у него под ногтями. Но там ничего не было.
Он открыл дверь, и тени выскользнули в сад.
Когда он очутился на тропинке, страхи покинули
его. Луна уже лежала на неполотых грядках, и иней
покрыл траву. Наконец он подошел к освещенному
дереву на дальнем конце гравиевой дорожки, еще бо-
лее древнему даже, чем такое чудо, как свет: под его
корой спят мокрицы, а его ветви торчат в стороны от
ствола, словно застывшие руки женщины. Ребенок при-
коснулся к дереву; оно склонилось, словно от его при-
косновения. Он увидел, что самая яркая на небе звезда
льет ровный свет над первой башней для птиц, свер-
кая лишь на безлистых ветвях, стволе и расползаю-
щихся корнях дерева.
Ребенок не усомнился в дереве. Он прочел ему мо-
литвы, стоя коленями на почерневших сучьях, которые
ночной ветер бросил на землю. Потом, содрогаясь от
любви и холода, он побежал через лужайку назад, к
дому.
В восточной части графства жил идиот, который
бродил по округе, прося подаяния. Он просил хлеба
то на ферме, то в доме вдовы. Приходской священник
отдал ему костюм, и тот болтался на его голодных
ребрах и плечах, развеваясь на ветру, когда он тащил-
9 Д. Томас
258
Рассказы
ся по полям. Но глаза у него были раскрыты так ши-
роко, а шея — так не тронута деревенской грязью, что
никто не отказывал ему в просьбах. И когда он просил
воды, ему давали молока.
— Ты откуда?
— С востока,— говорил он.
Так что они понимали, что это идиот, и давали ему
поесть за то, что он вычистит двор.
Когда он с граблями склонялся над кучей навоза и
потоптанного зерна, он слышал, как в его сердце раз-
дается голос. Запустив руку в сено, предназначенное
для скота, он ловил мышь и, погладив ее по мордочке
рукой, отпускал.
Весь день мысль о дереве не покидала ребенка;
всю ночь оно стояло в его снах, как стояла звезда над
своей поляной. Как-то утром, примерно в середине
декабря, когда вокруг дома проносился ветер с самых
дальних холмов и снег темных часов не сходил с лу-
жаек и крыш, он побежал к хижине садовника. Садов-
ник занимался починкой найденных им грабель. Не
говоря ни слова, ребенок сел у его ног на ящик с
семенами и стал смотреть, как он связывает зубья про-
волокой, понимая, что так их все равно не удержишь.
Он посмотрел на башмаки садовника, мокрые от снега,
на заплаты на коленях его брюк, на незастегнутые пу-
говицы его пиджака, на складки живота под его фла-
нелевой рубашкой в заплатах. Он посмотрел на его
руки, трудившиеся над золотыми узлами проволоки,—
это были твердые, загорелые руки, с пятнами грязи
под поломанными ногтями и пятнами от табака на кон-
чиках пальцев. Пока он снова и снова связывал желез-
ные зубья, хотя и понимал, что они сидят непрочно,
трясутся на ручке и соскакивают, черты лица садовни-
Дерево
259
ка приняли решительное выражение. Ребенок испугал-
ся силы старика, его грязи, но, глядя на его длинную,
густую бороду, без всяких пятен, белую, как руно, он
вскоре успокоился. Борода была бородой апостола.
— Я помолился дереву,— сказал ребенок.
— Всегда молись дереву, — сказал садовник, поду-
мав о Голгофе и рае.
— Я молюсь дереву каждую ночь.
— Молись дереву.
Проволока лопнула.
Поверх оранжерейных цветов ребенок показывал
на дерево, единственное из деревьев в саду, на кото-
ром не было ни одной снежинки.
— Бузина,— сказал садовник, но ребенок, подняв-
шись с ящика, закричал так громко, что неисправные
грабли с грохотом полетели на пол.
— Первое дерево. Первое дерево, про какое ты
мне рассказывал. Вначале было дерево, сказал ты. Я слы-
шал,— кричал ребенок.
— Бузина, не хуже других, — сказал садовник, по-
нижая голос, чтобы позабавить ребенка.
— Самое первое из всех,— сказал ребенок шепотом.
Вновь успокоенный голосом садовника, он улыб-
нулся через окно дереву, и вновь проволока обвилась
вокруг поломанных зубьев грабель.
— Бог растет в странных деревьях, — сказал ста-
рик. — Его деревья находят отдохновение в странных
местах.
Пока он вел рассказ о двенадцати остановках на
крестном пути, дерево ветвями приветствовало ребен-
ка. Голос апостола поднимался из глубин просмолен-
ных легких.
И они вознесли его на дерево, и пронзили ему гвоз-
дями живот и ноги.
260
Рассказы
Ствол бузины заливала кровь полуденного солнца,
окрашивая кору.
Идиот стоял на холмах Джарвиса, глядя вниз на
безукоризненную долину, с вод и трав которой под-
нимались и разлетались утренние туманы. Он видел,
как испаряется роса, как глядятся в ручей коровы и
темные тучи улетают, заслышав гимн солнцу. Солнце
ходило по краю блеклого, водянистого неба, точно
леденец по поверхности воды в стакане. Он изголо-
дался по свету, когда на его губы упали первые капли
почти невидимого дождя; он надергал травы и, поже-
вав ее, ощутил на языке зеленый вкус. Так что во рту
у него разливался свет; свет звучал и в его ушах, и вся
долина с таким чудным названием была владением све-
та. Он знал про холмы Джарвиса; их гряда возвыша-
лась над косогорами графства и была видна на много
миль вокруг, но никто не говорил ему про долину,
лежащую у подножия холмов.
— Вифлеем, — сказал идиот, обращаясь к долине,
перекатывая звуки слова и сообщая ему все великоле-
пие валлийского утра. Он братался с окружающим его
миром, пригубляя воздух, как пригубляет свет, соеди-
няясь с ним, новорожденное дитя. Восходя испарения-
ми от всего этого обилия трав и деревьев и длинного
рукава реки, жизнь долины вливала в него новую кровь.
Ночь иссушила жилы идиота, рассвет в долине напол-
нил их вновь.
— Вифлеем,— сказал идиот, обращаясь к долине.
У садовника не было для ребенка подарка, так что
он вытащил из кармана ключ и сказал:
— Это ключ от башни В сочельник я открою тебе
ту дверь.
Дерево
261
До наступления темноты они с ребенком подня-
лись по лестнице на башню, ключ повернулся в замке,
и дверь, точно крышка тайного ларца, открылась и
впустила их. Комната была пуста.
— А где секреты? — спросил ребенок, пристально
вглядываясь в обросшие пылью балки и паучьи углы,
в свинцовые переплеты окна.
— Хватит и того, что я дал тебе ключ, — сказал
садовник, считавший, что у него в кармане вместе с
перьями птиц и семенами цветов хранится ключ от
вселенной.
Секретов не оказалось, и ребенок заплакал. Снова
и снова обследовал он пустую комнату, взметая пыль,
в поисках не имевшей своего цвета потайной двери,
простукивал голые стены в ожидании глухого звука
комнаты, спрятанной в башне. Он смахнул с окна па-
утину и сквозь пыль смотрел на снежный сочельник.
Мир холмов уходил вдаль, в замкнутое небо, и верши-
ны холмов, которых он никогда не видел, карабкались
вверх, навстречу падающим снежинкам. Перед ним про-
стирались леса и утесы, бескрайние моря голой земли
и новый прилив горного неба, пробегавший по чер-
ным пляжам. На востоке вырисовывались очертания
безымянных горных созданий и заросшая деревьями
лощина.
— Кто это? Кто это?
— Это холмы Джарвиса, — сказал садовник, — что
стоят от начала.
Он взял ребенка за руку и увел его от окна. Ключ
повернулся в замке.
В эту ночь ребенку спалось хорошо; была сила в
снеге и тьме; была несмолкавшая музыка в молчании
звезд; тишина — в стремительном ветре. И Вифлеем
был ближе, чем он ожидал.
262
Рассказы
В рождественское утро идиот вошел в сад. Его воло-
сы были мокры, а осыпанные снежинками драные баш-
маки облеплены грязью. Уставший от долгого пути с
холмов Джарвиса и ослабевший от голода, он сел под
бузиной, под которую садовник прикатил бревно. Сжав
руки и выставив их вперед, он увидел разоренные клум-
бы и бурьян, бурно разросшийся по краям дорожек. Над
красным плющом, словно дерево из стекла и камня,
вздымалась башня. Потянул свежий ветер и накинулся
на дерево; идиот запахнул ворот пиджака вокруг шеи,
поглядел на свои руки и увидел, что они сложены в мо-
литве. Потом его охватил страх перед садом: кусты —
это его враги, и деревья, образовавшие аллею, спускаю-
щуюся вниз, к воротам, в ужасе подняли руки вверх.
Место было слишком высокое, сверху вниз глазевшее на
высокие холмы; место было слишком низкое — он дро-
жал на оперенных плечах новой горы. Разъяренный ти-
шиной, ветер здесь неистовствовал, пробуждая еврей-
ский голос в ветвях бузины; тишина билась здесь, как
человеческое сердце. И, сидя под этими грозными хол-
мами, он услышал, как внутри у него воскликнул голос:
— Зачем ты привел меня сюда?
Он не мог сказать, зачем он сюда пришел; что-то
велело ему прийти и вело его, но он не знал, кто это
был. Людской говор поднимался от садовых грядок, и
с небес низвергался дождь.
— Оставьте меня в покое, — сказал идиот, слегка
отстранясь от неба рукой. — Дождь хлещет меня по
лицу, ветер хлещет меня по щекам.
Он побратался с дождем.
Так ребенок и нашел его: укрывшись под деревом,
он с божественным терпением сносил пытку непого-
дой, с развевающимися во все стороны волосами, с
печальной улыбкой, застывшей на губах.
Посетитель
263
Кто был этот незнакомец? В глазах у него полыхали
огни; из запахнутого пиджака высовывалась голая шея.
И все же он улыбался, сидя в лохмотьях под деревом
в день Рождества.
— Вы откуда? — спросил ребенок.
— С востока,— ответил идиот.
Садовник не соврал, и тайна башни была всамделиш-
ным секретом: это темное, жалкое дерево, что сверкало
лишь по ночам, было первым деревом из всех.
Он опять спросил:
— Вы откуда?
— С холмов Джарвиса.
— Станьте у дерева.
Все еще улыбаясь, идиот встал спиной к бузине.
— Раскиньте руки, вот так.
Идиот раскинул руки.
Ребенок что есть мочи побежал к хижине садовни-
ка и, вернувшись по затопленной водой лужайке, уви-
дел, что идиот не двинулся с места и стоит вытянув-
шись в струнку, спиной к дереву, и улыбаясь.
— Давайте, я привяжу вам руки.
Идиот почувствовал, как проволока, которой не уда-
лось скрепить грабли, сомкнулась вокруг его запястий.
Она врезалась в его тело, из порезов на дерево, алея,
падала кровь.
— Брат,— сказал он. На ладошке у ребенка он уви-
дел серебряные гвозди.
ПОСЕТИТЕЛЬ
Его руки устали, хотя всю ночь они лежали поверх
простыней на постели, и он поднимал их, чтобы толь-
264
Рассказы
ко поднести ко рту и к своему обезумевшему сердцу.
Вены тянулись, как болезненно синеватые ручьи к бес-
цветному морю. Рядом с ним струился пар от моло-
ка в треснувшей чашке. Он чувствовал аромат утра и
знал, что петухи во дворе запрокидывали назад го-
ловы и выкликали солнце. Чем были эти простыни
на нем, если не погребальными простынями мертво-
го? Чем были эти часы с деловым голосом, тикающие
между фотографиями матери и умершей жены, если
не голосом давнего врага? Время милосердно поз-
воляло солнцу освещать его постель и безжалостно
вызванивало уход солнца, когда приближалась ночь, и
ему еще больше не хватало алого света и прозрачного
тепла.
Райанон ухаживала за мертвым и подносила трес-
нувший край чашки к мертвым губам. То, что билось
под этими ребрами, не могло быть сердцем. Сердца
не бьются в мертвых. Когда он лежал, готовый к пос-
леднему испытанию измерительной ленточкой, Райа-
нон вскрыла его грудную клетку ножом для книг, вы-
рвала сердце и вложила часы. Он слышал, как она
сказала в третий раз: «Чудесное молоко, выпей». И,
чувствуя, как оно течет, оставляя кисловатый привкус
на языке, а ее рука поглаживает его лоб, он пони-
мал, что не мертв. Он был живым человеком. Миля
за милей месяцы перетекали в годы, завершая иссяк-
шие дни.
Сегодня Каллаган присядет рядом и поговорит с
ним. В глубине сознания он слышал, как спорили го-
лоса Каллагана и Райанон, пока он не заснул, ощущая
вкус крови слов. В руках была усталость. Он рассмат-
ривал свое вытянутое, бледное тело, замечая ребра,
пронзавшие кожу. Его руки держались за другие руки
и подбрасывали мяч высоко в воздух. Теперь это были
Посетитель
265
мертвые руки. Он мог ворошить ими волосы, или сло-
жить их неподвижно на животе, или спрятать их в
ложбинке на груди Райанон. Неважно, что он делал с
ними. Они были так же мертвы, как стрелки часов, и
двигались как заведенные.
— Закрыть окна, пока солнце не станет теплее? —
спросила Райанон.
— Мне не холодно.
Он мог бы сказать ей, что мертвые не чувствуют
ни холода, ни тепла, солнце и ветер никогда не про-
никнут сквозь его оболочку. Но она бы безобидно рас-
смеялась и поцеловала его в лоб и сказала бы ему:
«Питер, что печалит тебя? Однажды ты встанешь на
ноги». Однажды он пройдет по холмам Джарвиса при-
зраком мальчика и услышит, как люди скажут: «Вот
идет призрак Питера, поэта, умершего задолго до сво-
их похорон».
Райанон заботливо укрыла его плечи, поцеловала,
пожелав доброго утра, и унесла треснувшую чашку.
Человек с кистью провел цветную борозду под со-
лнцем и раскрасил кольца, обводившие круг солнца.
Смерть шла в человечьем обличье с косой, но в тот
летний день ни один живой стебель не будет скошен.
Больной все ждал и ждал своего посетителя. Пи-
тер ждал Каллагана. Его комната — это мир внутри
мира. И он сам вмещал в себя целый мир, летящий по
кругу, и в нем тоже вставало солнце и садилась луна.
Каллаган был западным ветром, и Райанон сметала оз-
ноб западного ветра, подобно ветру с Таити.
Рука дотянулась до головы и замерла, камень на
камне. Никогда еще голос Райанон не был таким да-
леким, как в тот миг, когда уверял его, что кислое
молоко было чудесным. Кем же была она, если не
возлюбленной, исступленно взывавшей к своему люби-
266
Рассказы
мому сквозь покров гроба? Кто-то в ночи вывернул его
наизнанку и опустошил, оставив одно фальшивое серд-
це. Под доспехами ребер оно было чужим, как было
чужим биение крови в ступнях. Его руки не могли
больше ни совершать движения, ни обвиться вокруг
девушки, чтобы защитить ее от ветра или грабителей.
Не было ничего больше под солнцем, кроме его соб-
ственного имени, а поэзия стала лишь словесной стру-
ной, натянутой на прутике для фасоли. Он лепил гу-
бами крохотный шарик звука, придавая ему некую форму,
и выговаривал слово.
Мертвые не ждали до завтра. Невыносима мысль,
что после еще одной ночи, проснувшись, жизнь снова
пустит свои ростки, словно цветок, прорастающий сквозь
щели гробовой крышки.
Вокруг него была просторная комната. Лживые по-
добия женщин, вставленные в рамы, рассматривали
его. Вот лицо матери, пожелтевший овал в рамке из
старинного золота, поредевшие волосы. А рядом с ней
умершая Мэри. Каллаган дул изо всех сил, но стены
вокруг Мэри никогда не рушились. Он думал о ней,
прежней, помнившей своего Питера, милого Питера,
и глаза ее улыбались.
Он вспомнил, что не улыбался с той самой ночи,
семь лет назад, когда сердце его так содрогнулось, что
он упал на землю. Невероятный закат солнца напол-
нял его силой. Над холмами и крышами плыли полные
луны, и после весны наступало лето. Как бы он жил,
если бы Каллаган не смахнул сети с мира одним дуно-
вением, а Миллисент не одарила бы его своей прелес-
тью? Но мертвым не нужны друзья. Он щурился над
опрокинутой крышкой гроба, встретив взгляд воско-
вого человека, застывшего и бесстрастного. Он снял
монетки с мертвых век и узнал свое лицо.
Посетитель
267
«Плодитесь под картонными крышами, — кричал
он, — покуда я не смету ваши карточные домики од-
ним рыданием, исторгнутым из моих легких». Когда
пришла Мэри, не было ничего между чередой дней,
кроме восторга, которым он ее окружил. Его дитя во
чреве Мэри убило ее. Он почувствовал, как тает тело,
и люди, которые были когда-то легче воздуха, прохо-
дили, подкованные железом, сквозь него и над ним.
Он закричал: «Райанон, Райанон, кто-то подбросил
меня и ударил в грудь. Кровь сочится по капле во
мне». «Райанон!» — кричал он.
Она поспешила наверх и, одну за другой, вытерла
слезы на его щеках рукавом платья.
Он лежал тихо, пока утро зрело и превращалось в
достойный полдень. Райанон входила и выходила, и
ее платье, когда она склонялась над ним, пахло кле-
вером и молоком. С непривычным удивлением он сле-
дил за ее бесстрастными движениями по комнате, за
скольжением ее рук, когда она смахивала пыль с мерт-
вого лица Мэри в рамке. Он подумал, как удивленно
мертвые следят за движениями живых, угадывая гря-
дущий расцвет под трепетной кожей. Должно быть,
она напевает, переходя от камина к окну, расставляя
вещи по местам, или тихонько жужжит, как пчела за
работой. Но стоит ей заговорить, или засмеяться, или
задеть ногтем тонкий металл подсвечника, звякнувший
колокольчиком, или комнате стоит внезапно напол-
ниться птичьим гамом — он снова заплачет. Так сладко
было смотреть на замершие волны белья на постели
и ощущать себя островом, затерянным в южном море.
На этом острове роскошных и невиданных растений
зерна рождали плоды, свисавшие с деревьев, а те, что
были не больше яблок, морские ветры сбрасывали на
землю и превращали в убежища летних личинок.
268
Рассказы
И, задумавшись об острове, затерянном где-то в
южных далях, он вспомнил о воде и почувствовал
жажду. Платье Райанон шелестело, это было похоже
на нежное журчание воды. Он подозвал ее к себе и
коснулся выреза платья, ощутив воду на своих руках.
«Воды»,— попросил он и стал рассказывать, как в дет-
стве лежал на скалах и его пальцы повторяли прохлад-
ные очертания озерной глади. Она принесла воду в
стакане и держала стакан на уровне его глаз, чтобы
он видел комнату сквозь преграду воды. Он не стал
пить, и она отставила стакан в сторону. Он мысленно
погрузился в прохладу морских глубин. Теперь, летним
днем, сразу после полудня, ему опять хотелось, чтобы
воды сомкнулись над ним, но чтобы он стал не остро-
вом, поднявшимся над водой, а зеленым уголком на
дне и чтобы рассматривал там плывущие стены пеще-
ры. Он подумал о каких-то бесстрастных словах и со-
чинил строчку об оливковом дереве, которое росло у
озера. Но дерево было древом слов, а озеро рифмо-
валось с другим .словом.
— Садись, почитай мне, Райанон.
— Сначала поешь,— сказала она и принесла еду.
Было невыносимо думать, что она спускалась на
кухню и своими руками готовила ему пищу. Она ухо-
дила и возвращалась с едой так же просто, как ветхо-
заветная дева. Ее имя не значило ничего. От него ве-
яло холодом. Она носила странное имя, похожее на
библейское. Такая женщина омывала тело, снятое с
креста, и ее прохладные, умелые пальцы прикасались
к зияющим отверстиям, как десять благословений. Он
мог бы крикнуть ей: «Постели душистой травы мне
под руки. Твоя слюна будет мне благовонием».
— Что тебе почитать? - спросила она, присев на-
конец рядом с ним.
Посетитель
269
Он покачал головой, не слушая, что она читала, и,
пока звучала ее речь, он не замечал ничего, кроме
интонаций голоса.
— Как образ в зеркале, как тени, что бродят по воде,
Как сон, как резвый смех ребенка,
Как голос голубя лесного, как музыка вдали1.
Она дочитала до того места, где червь забрался на
лист ландыша.
Смерть снова отступила от его тела, и он закрыл
глаза.
Никуда не деться ни от боли, ни от силуэтов смер-
ти, занятых своим привычным делом, даже во мраке
опущенных век.
«Разбудить тебя поцелуем?» — спросил Каллаган. Его
рука остудила руку Питера.
«И все прокаженные обменивались поцелуями»,—
сказал Питер и задумался — а что же он имел в виду?
Райанон увидела, что он больше не слушал ее, и
вышла на цыпочках.
Каллаган, оставшись один, наклонился над крова-
тью и расправил нежные кончики пальцев над глазами
Питера.
— Настала ночь, — сказал он. — Куда мы сегодня
отправимся?
Питер снова открыл глаза, увидел расправленные
пальцы и свечи, рдеющие, словно головки маков. Страх
и благословение снизошли на комнату.
«Не надо задувать свечи,- подумал он.— Пусть бу-
дет светло, еще светлее. Фитиль и воск никогда не
должны иссякнуть. Пусть целый день и целую ночь
Уильям Блэйк. «Тэль» (из «Пророческих книг». Перевод С.Мар-
шака).
270
Рассказы
три свечи, словно три девушки, рдеют над моей по-
стелью. Пусть эти три девушки оберегают меня».
Первый огонек взметнулся и погас. Над вторым и
третьим огоньками Каллаган вытянул серые губы. В ком-
нате стало темно.
— Куда мы сегодня отправимся? — повторил он, но
не стал ждать ответа, сбросил с кровати простыни и
поднял Питера на руки. Его плащ, влажный и душис-
тый, был совсем близко — у лица Питера.
— О, Каллаган, Каллаган, — сказал Питер, прижи-
маясь губами к черной ткани. Он чувствовал движения
тела Каллагана, его мышцы, то напряженные, то рас-
слабленные, покатую линию плеч, удары ступней по
бегущей земле. Он прятал лицо от дуновения ветра,
который пробивался сквозь слои глины и известковой
почвы. Только когда ветви деревьев стали царапать
его спину, он понял, что обнажен. Чтобы не закри-
чать, он впился губами в потную складку кожи. Калла-
ган тоже был обнажен, как младенец.
Разве мы обнаженные? У нас есть кости и органы,
кожа и плоть. На твоих волосах ленточка крови. Не
бойся. Вокруг твоих бедер повязка из вен. Целый мир
начинал атаку, маршируя мимо них, ветер срывался в
никуда, сметая плоды битвы под луной. Питер услы-
шал пение птиц, но это были не те песни, которые
птицы на подоконнике его спальни извлекали из своих
гортаней. Эти птицы были слепые.
— Разве они слепые? — сказал Каллаган.— Глаза их
вмещают миры. Их трели белые и черные. Не бойся.
Скорлупа их яиц скрывает сияющие очи.
Внезапно он остановился, в его объятиях Питер был
легче перышка, он тихонько поставил его на зеленую
выпуклость тверди. Долина внизу устремлялась все даль-
ше со своей ношей деревьев-калек и трав, вдаль, где
Посетитель 271
из мрака спускалась на пуповине луна. Со всех сторон
в рощах трещали ружья, и дождем сыпались фазаны.
Но вскоре ночь затихла, угомонив капканы упавших
прутьев, которые щелкали под ногами Каллагана.
Питер, вспомнив о больном сердце, приложил руку
к груди, но не почувствовал никакой телесной прегра-
ды. Кончики пальцев вздрагивали, прикасаясь к бегу-
щей крови, но вены были невидимы. Он был мертв.
Теперь он знал, что мертв. Призрак Питера кружил
незримо вокруг призрака крови, опускался на твердь
и удивлялся распаду ночи.
— Это какая долина? — спросил голос Питера.
— Долина Джарвиса, — ответил Каллаган. Но Кал-
лаган тоже был мертв. Ни одна косточка, ни один
волосок не устояли перед неумолимо наступающим хо-
лодом.
Это не долина Джарвиса.
Это обнаженная долина.
Луна, удваивая и умножая силу своих лучей, осве-
щала кору, и корни, и ветви деревьев Джарвиса, де-
ловитых насекомых в роще, очертания камней и черных
муравьев, снующих под ними, гальку в ручьях, волшеб-
ную траву, неутомимых могильных червей под стебля-
ми. Из нор на склонах холмов вышли куницы и крысы
с побелевшей от луны шерстью, они спаривались и
пробивались вперед, туда, вниз, перегоняя друг друга,
чтобы впиться зубами в горла овец и быков. Чуть поз-
же животные падали, опустошенные, на землю, а ку-
ницы убегали прочь, вслед за ними все мухи, подняв-
шись с навоза на полях, хлынули, словно туман, и осели
на склонах. Оттуда, из обнаженной долины, исходил
запах смерти, раздувающий ноздри гор на лице луны.
Теперь падали овцы, и мухи кидались на них. Куницы
и крысы дрались за мясо и падали одна за другой со
272
Рассказы
свежими ранами — приманкой для овечьих блох, вы-
глядывающих из шерсти. Питер уже потерял счет вре-
мени, когда мертвых, собранных до последней косточ-
ки, подхватил ревущий шквал ветра и засыпал землей,
а жирные мухи скатились в траву. Теперь червь и жук-
могильщик распутывали волокна костей животных, тру-
дились над ними вдохновенно и неторопливо, и сор-
ные травы прорастали сквозь глазницы, и цветы проби-
вались из-под исчезнувших грудных клеток, и лепестки
сияли всеми оттенками умирающей жизни. И поток
крови струился по земле, вскармливая травинки, вли-
ваясь в посеянные ветром семена, держа путь прямо
к устам весны. Вдруг все ручьи стали алыми от крови,
два десятка вен, вьющихся по двадцати полям, густых
от запекшейся гальки.
Питер в призрачной оболочке кричал от восторга.
Оживала обнаженная долина, оживала его обнажен-
ность. Он видел потоки пульсирующей воды, видел ро-
стки цветов, встающие над мертвыми, видел, как сте-
бли и корни множились, набирая силу с каждым глот-
ком пролитой крови.
И иссякли ручьи. Прах мертвых вознесся над вес-
ной, и уста захлебнулись. Прах покрыл воды, словно
потемневший лед. Свет, всевидящий и стремительный,
застыл в лучах луны.
— Жизнь — в такой обнаженности, — насмехался
Каллаган рядом, и Питер знал, что он показывал при-
зрачным пальцем вниз, на мертвые ручьи. Он все го-
ворил, а та оболочка, в которую облеклось сердце
Питера во времена осязаемой плоти, отражала удары
ужаса, и жизнь вырвалась из гальки тысячей жизней
и, защищенная телом мальчика, выскользнула из чре-
ва. Ручьи снова пустились в путь, и свет луны, торже-
ственный и чистый, засиял над долиной и, пробудив
Посетитель
273
от зимы кротов и барсуков, выманил их в бессмертное
полночное время мира.
— Заря занимается над холмом, — сказал Каллаган
и поднял невидимого Питера на руки. Рассвет наяву
занимался вдали над зарослями Джарвиса, все еще об-
наженными под закатной луной.
Пока Каллаган мчался по кромкам холмов, сквозь ро-
щи и над ликующей землей, где деревья мчались за ним
вслед, Питер не мог сдержать восторженный крик.
Он слышал смех Каллагана, подобный раскатам
грома, его подхватывал ветер и возвращал вместе с
эхом. В ветре метался крик, а под земной оболоч-
кой — смятение. То над корнями, то над верхушками
диких деревьев он и его странный спутник мчались,
чтобы обогнать петуха. Огибая падающие стены света,
они с криком взмывали ввысь.
— Я слышу петуха,— воскликнул Питер, и просты-
ни на кровати поднялись до его подбородка.
Человек с кистью провел красную борозду на вос-
токе. Призрак кольца, обводившего круг луны, слился
с облаком. Он провел языком по губам, которые, как
по волшебству, покрылись плотью и кожей. Во рту
был удивительный привкус, как будто прошлой ночью,
триста ночей назад, он выжал головку мака, выпил сок
и заснул. Он едва улавливал вечное бормотание Кал-
лагана. С рассвета до сумерек он говорил о смерти,
видел мотылька, пойманного свечой, слышал смех, ко-
торый не мог быть просто звоном в ушах. Опять про-
кричал петух, и какая-то птица просвистела, словно
коса по колосьям.
Райанон вошла в комнату — о нежная обнажен-
ная шея!
«Райанон, — сказал он, — возьми меня за руку, Рай-
анон».
274
Рассказы
Она не слышала его, но стояла над кроватью, не
сводя с него глаз, в которых была только печаль и ни
капли надежды.
«Возьми меня за руку,— сказал он. И потом: — За-
чем ты закрываешь мне лицо простыней?»
ЛИМОН
Однажды рано утром, в шипении дуговой лампы,
молчаливым, точным движением Доктор, одетый в ха-
лат и резиновые перчатки, пришил голову кота к шее
цыпленка. Уродливая тварь покачивалась на ножках в
стеклянной клетке. Она слепо всмотрелась сквозь щел-
ки глаз и, уперевшись ногой в правую стенку клетки,
качнулась влево.
Еще: взять кобеля, изменить ему пол, и он завоет,
как сука в течку, и станет в недоумении обнюхивать
слепых щенят. Одна такая собака с пересаженными
яичниками скулила в отдельной клетке. Доктор при-
ложил ухо к стеклу, чтобы не пропустить изменение
тона. Солнце рвалось в окна лаборатории, и весенний
ветер окрашен был в цвета солнца. Под никому, кроме
него, не слышимую мелодию Доктор переставлял склян-
ки и пузырьки с жизнью. Странные создания лежали
тихо. Новорожденные химеры в кроличьих клетках вос-
торженно втягивали ноздрями стерильный воздух. За-
втра хорек у окна поднимет голову, сейчас он неуклю-
же прыгал на солнце.
Холм был величиной с гору. Дом на вершине горы
вздымался, как новый холм, комнат в нем было без
числа, в одной жили совы, соломенные подстилки в
погребе кишели ползучими паразитами, которые пло-
JIlLMOH
275
дились и жирели, как кролики. Люди передвигались
по дому словно призраки, между столов, сталкивались
лицом к лицу в коридорах и в страхе, боясь увидеть
новых уродов, закрывали глаза или, столпившись в ог-
ромной зале, спрашивали друг друга об именах вновь
рожденных. Один за другим они исчезали, но их сме-
няли новые: женщина с младенцем у груди, слепой из
внешнего мира. Ключи были у всех.
Мальчик носил имя Дома. Порождение Дома, но-
сившего то же имя, что холм, он забавлялся с тенями
в коридоре и спал по ночам в высокой комнате, отре-
занной от звездного света, но остальные жители Дома
спали не укрываясь от луны. Чайки кричали с моря,
гудел прибой в южном, терявшемся в песке ветре...
спали не закрывая глаз.
Каждое утро Доктор просыпался с птицами. Вста-
вало из цветной воды солнце, день набухал, как бро-
дившая в кувшинах закваска, и набирал силу, подобно
времени, пронизанному сиянием и оседающими хло-
пьями зимнего света. Однажды утром он, как обычно,
отошел от клетки с хорьком и обернулся к застеклен-
ной жизни. С бесчеловечным спокойствием, немысли-
мым на устах того, кто пил молоко женщины, он при-
стально вглядывался в детенышей, жавшихся к сам-
кам, в уродов, которые трепетали, впервые открывая
глаза, в грудастых птиц, в смятении разевавших клю-
вы. Он был — сила и нож, он изваял стеклянную руку
с венами, пришил ее к плоти, прирастил под жаром
неверного света, и на стеклянных пальцах выросли стек-
лянные ногти. Жизнь текла в его пальцах, бурлила в
нагреве кислот и на поверхности отваров го трав. В ты-
сячах порошков таилась смерть; под его взглядом пар
застывал, как изваяние, как распятие, он овладел ве-
ликими тайнами Земли, и в кабинете, в Доме на вер-
276
Рассказы
шине холма («смотри, — сказал он, — на лбу лягушки
клеймо, а раньше не было»), тайна материи теряла
свою таинственность.
Единственной тайной был Дом. Все происходит в
ножевых лучах света; слепые руки мальчика ощупыва-
ют стены коридора светлым движением, хотя послед-
ний огарок дымит на верху лестницы и даже полоски
под запертыми дверями внезапно гаснут. Мальчик Нант
не один. В тревоге он слышит шорох, шелест рук и
халата.
— Чья это рука? — тихо спросил он, в панике упал
на темный ковер и громко крикнул: — Не отвечай!
— Твоя! — ответила темнота, и Нант замер.
Смерть устала ждать Доктора. Вечность оказалась
слишком длинна.
Во сне я был этим мальчиком, я неподвижно стоял
один, зная, что я один, и голос — мой, и темнота —
не смерть солнца, а темный свет, отраженный глухой
стеной коридора. Я протянул руку, рука превратилась
в дерево.
В то утро в шипении лампы Доктор с рассвета го-
товил новую кислоту, мешал раствор круговыми дви-
жениями ложки и наблюдал за окраской колбы, потом
убавил жар и колба обесцветилась, как вода. Сильней-
шая из кислот жгла воздух, но между пальцами текла,
как сироп, и не обжигала. Молча и осторожно он под-
нял колбу и приоткрыл дверцу клетки: свежее молоко
для кота. Он налил молоко в блюдце. Тварь с головой
кота подползла ближе. Во сне я был котоголовым, я
выпил кислоту и уснул, проснулся в смерти и, позабыв
сон, вошел в иное бытие мальчиком, плачущим в тем-
ноте. Рука опустилась и больше не была деревом, а я,
как крот, торопливо полз от света к свету. На краткое
слепое мгновение я стал кротом с руками ребенка и
Лимон
2Л
пробивался, не зная, вверх или в глубину, сквозь зем-
лю Уэльса. Я знал, что сплю, когда меня разбудила
вдруг жестокая тьма, не сглаженная ни единым про-
светом в тупиках Дома. Не у кого было спросить со-
вета. Доктор, незнакомец в белом халате, творивший
логику новых дней в птичьей башне, был моим един-
ственным другом. Нант помедлил и побежал к нему в
башню. Поднявшись по винтовой лестнице и шаткой
стремянке, он подошел к указателю на Лондон и на
Солнце. Он перешел в мой сон, а я в его, и мы, как
братья, вместе бежали вверх.
Цепочка с ключом опоясывала мне тело. Я отом-
кнул дверь и, как обычно, увидал Доктора в белом
халате, неотрывно смотревшего в стеклянные стены
клеток. Он улыбнулся, не замечая, что я миллионы
мгновений жду от него улыбки.
— Я напоил его кислотой, — сказал Доктор. — Он
умер.
А через несколько минут мертвая курица встала, по-
терлась о стекло по-кошачьи, и я увидел кошачью го-
лову. Смерть длилась десять минут.
От моря нахлынула буря, неся в черной густоте
ливень и двенадцать ветров, сгоняющих с небесного
лика горных птиц. Черная буря, плакальщица, с воем
перевернула морское дно и плоские камни. Грохот,
молния, град камней, словно послед, струились из ее
чрева; в безумии близкого тумана приближался Чер-
ный, Отверженный, в пламени морского свечения, с
распятием из застывшего пара, близился в накидке из
ливня. Безжалостная кислота, набирающий силу шторм,
яростный оттенок безумия, единственный, осквернен-
ный, каменнорукий, близкий, ближний...
Таков был мир вне стен Дома.
278
Рассказы
Но тень и паутина были внутри, раздвоенные отпе-
чатки в пыли, и тени с птичьими клювами в руках
женщины ничем не отбрасывались, лишь пенные кони
моря вгрызались в холмы, как лисы, и то, что властно
держало Нанта и Доктора, кость конского черепа, бык
и Отверженный, сошедшие со стены пещеры, — все
это было Дом и мир Дома.
Доктор меня не видел, и вскоре я, Доктор моего
сна, нездешний логик, создатель птиц, всецело погло-
щенный слежением за едкими отварами и тоской о
забытьи, поднес ложку ко рту. Уже началась буря, с
первым моим глотком раскатился гром, а когда я упал,
молния перечеркнула ветер.
— В башне мертвец,— сказала женщина своему спут-
нику у входа в центральную залу.
— В башне мертвец, — откликнулось из углов эхо,
наполнив Дом голосами. Прошли секунды, наполнив
залу людьми, которые протискивались и спрашивали
имя нового мертвеца.
Нант стоял рядом с Доктором. Доктор был мертв.
В проходе к башне десятидневной смерти плясала жен-
щина. Мужские руки лежали у нее на плечах. Прошли
секунды, и девушки, обнаженные до пояса, танцуя, ок-
ружили ее; четыре шага приближали их к двери, че-
тыре шага в танце относили обратно. В длинной про-
сторной зале танцем они оплакивали умершего. Это
был неровный танец, слепой, почти мертвый, за ним
последовал танец забвения и детей — танец печаль-
ных, обнаженных до пояса девушек, дурмана и сна,
танец бессонной яви. У моих ног лежал мертвый Док-
тор. Я встал на колени, провел по его груди, пытаясь
нашарить колбу, но мертвые пальцы не разжимались.
Голос произнес рядом: «Разожми ему руку», я на-
клонился, и другой голос тихо сказал: «Не надо».
Лимон
279
— Не слушайся его! — Слушай меня! — Разожми
руку! — Не надо!
С размаху я ударил кулаком в темноту, откуда слы-
шались голоса, и вновь рука стала деревом.
К полудню буря усилилась. До темноты башня со-
дрогалась и черепица слетала с крыши. Шторм насы-
лали: море, морское дно, корни леса. Но вот все за-
глушил гром, который затопил два несогласных голоса,
в глаза сверкнула из окна молния, изломанный огнен-
ный хвост. А те всё танцевали в сгустившихся сумер-
ках, в порывах неутихающей бури, танец вел полуоб-
наженных девушек к дверям — торжественный, риту-
альный танец о смерти, пришедшей в дом.
Раздался, перекрывая гром, голос:
— Предайте мертвых земле. Смерть не вечна, ее
удел — дни, она не смерть, а сон сердца.
Предайте мертвых земле — так говорил голос мо-
ему сердцу и, замирая, вечно звучал. Ветром буря унес-
ла голос вдаль, и колыбельный напев дождя пробудил
спорящие голоса. Они вернули меня к руке и колбе.
Я разогнул застывшую руку, разжал пальцы, поднял
питье к губам. Меня обожгло стеклом, в дверь засту-
чали, люди закричали за дверью. В поисках мертвого
тела они хотели войти. Мое детское сердце разрыва-
лось. Я быстро оглядел стол и, увидав на тарелке ли-
мон, быстро проколол кожуру и вспрыснул кислоту
внутрь. Грохот черных голосов, стук кулаков в дверь
сорвали петли. Мертвец остался лежать, а я протис-
нулся сквозь толпу незнакомцев и, не заботясь об их
добыче, помчался по коридору, прижимая лимон к
груди.
Мы с Нантом были братьями в лишенном рассудка
мире, вдали от пограничных деревень, от моря, что
держит в ладони Англию, вдали от надменных шпи-
280
Рассказы
лей, от вечных могил у их подножия. Как один чело-
век, с одним лицом и одним телом, мы побежали по
переходам и залам, не видя теней, не слыша злобных
выкриков. В пустых комнатах не было места злу. В мрач-
ных углах мы высматривали дьявола, но в закоулках и
углах видели знакомые тайны. Мы мчались дальше, нас
разрывала пульсирующая кровь, у груди дремала кровь,
едкий плод, вздувшаяся опухоль с тонкой кожурой.
Нант бежал по Дому один. Расставшись с ним, я унес
половину боли и страха и шел своим путем, путем
света, загорающегося над холмом, над черной доли-
ной. Мой брат прошел до конца, по ступеням камен-
ных лестниц вбежал в последнюю башню и, прило-
жив губы к щеке, тронул грудь. С прикосновением стих
шторм.
Ножницами, висевшими на веревке, заменявшей пояс,
он взрезал лимон.
Выпили сок.
Буря поднялась с новой силой.
Смерть вошла в стены Дома.
МЫШЬ И ЖЕНЩИНА
1
На карнизах психиатрической лечебницы сидели
птицы и хором славили приход весны. Сумасшедший
из комнаты наверху взвыл по-собачьи, но не спугнул
их, и трели не смолкли, когда он протиснул руки
сквозь решетку окна над гнездами и вцепился в небо.
Ветер разносил запах свежести вокруг белого здания
и парка. Деревья рядом с лечебницей простирали над
оградой зеленые руки и тянулись к большому миру.
Мышь и женщина
281
В парке сидели больные и смотрели то на солнце,
то на цветы, то в одну точку, кто-то степенно прогу-
ливался по дорожкам, слушая, как с резким хрустом
перекатывался гравий под ногами. Детям в ситцевых
платьицах разрешалось играть на лужайках в тихие
игры. Здание казалось таким приветливым, как будто
всю жизнь в нем царило только добро и светлые чув-
ства. В центральной комнате сидел ребенок, рассек-
ший себе сустав большого пальца ножницами.
Возле главной дорожки, которая вела от дома к
воротам, девочка, подняв руки, подзывала птиц. Тщет-
но манила она воробьев легкими движениями пальцев.
— Похоже на весну, — сказала она. Воробьи вос-
торженно зачирикали, затем смолкли.
Снова послышался вой из комнаты наверху. Сума-
сшедший вплотную прижался лицом к оконной решетке.
Широко открывая рот, он лаял на солнце, вслушиваясь
в интонации голоса с беспощадной сосредоточеннос-
тью. Уставившись невидящими глазами на зелень пар-
ка, он слышал, как кружатся годы и тихо бредут назад.
И вот уже не было парка. Железные решетки распла-
вились от солнца. Подобно цветку, трепетала и рас-
крывалась иная комната.
2
Проснувшись затемно, он удерживал сон у самого
краешка мозга, перелистывая снова и снова все, о чем
грезил, покуда каждый мельчайший символ не напол-
нялся грузом присущего ему смысла. Но были и сим-
волы, которые он не мог вспомнить, они возникали и
ускользали слишком стремительно, заглушённые ше-
лестом листьев, жестами женских рук, околдовавших
небо, шумом дождя и жужжанием ветра. Он помнил
282
Рассказы
овал ее лица и цвет ее глаз. Она что-то говорила, но
он помнил лишь тембр ее голоса. Снова и снова она
устало перебирала слово за словом, и одно за другим
они падали вслед за листьями и на языке ветра объ-
ясняли, чей собрат брюзжал по-стариковски в оконных
стеклах.
И было семеро женщин в неистовой пьесе какого-
то грека, все на одно лицо, все с короной неистовых
черных волос. Одна за другой они вытанцовывали од-
но и то же па и исчезали. Одно за другим, к нему
оборачивалось все то же лицо, нестерпимо измучен-
ное все тем же страданием.
Сон изменился. Там, где были женщины, тянулась
аллея деревьев. И деревья склонялись друг к другу и
сплетали руки, превращаясь в черную чащу. Теперь он
сам, нелепый в своей наготе, уходил все дальше в лес.
Он наступил на сухую ветку и почувствовал ее укус.
Опять возникло ее лицо. В этом сне он видел толь-
ко ее усталое лицо и ничего больше. Изменчивые по-
дробности сна, и изменчивость неба, и колья деревьев,
и зубастые прутья — все это было механикой ее бреда.
Печать недуга на ее лице не была следствием греха.
Скорее недуг был в том, что она никогда не грешила
и никогда не жила праведно.
Он зажег свечу на столике из сосновых досок возле
кровати. От пламени свечи по комнате заплясали тени,
по углам извивались причудливые тела. Тогда он ус-
лышал стук часов. До этих пор он был глух ко всему,
кроме ветра за окнами и внятных зимних звуков ноч-
ного мира. Но вот ровное тиканье превратилось в стук
чьего-то сердца, словно кто-то прятался в его комна-
те. Он больше не слышал ночных птиц. То ли плач
их тонул в грохотанье часов, то ли они так озябли
на ветру, что теперь только вздрагивали, нахохлив-
Мышь и женщина
283
шись. Он вспомнил темные волосы женщины среди
деревьев и то, как семеро женщин вытанцовывали од-
но па.
Ему уже не хватало сил внимать голосу разума. Бие-
ние иного сердца звучало в груди. Убаюканный, он
подчинялся ритму сна. Много раз он вставал, когда
падало солнце, и в шальном мраке под звездами спе-
шил к холму и чутьем узнавал ветер, ворошивший его
волосы. Крысы и кролики с того громоздкого холма
выходили во тьму, и тени исцеляли их от света суро-
вого солнца. Темноволосая женщина тоже выступала
из тьмы, срывала сотнями звезды и открывала ему тай-
ну, вознесенную и сияющую в ночном небе выше всех
планет, которые толпились за шторами.
Он опять засыпал и просыпался с восходом. Он
одевался, а в дверь царапался пес. Он впускал пса, и
тот прижимался влажной мордой к его ладони. Для
середины зимы погода стояла жаркая. Дул ветерок, но
не мог остудить пронзительность зноя. Стоило открыть
окно спальни, и в неровных лучах солнца четкие ли-
нии света начинали пронизывать его образы.
Он ел и старался не думать о женщине. Она под-
нялась из глубин тьмы. Теперь он снова ее утратил.
Она утонула, умерла. В сверкающей чистоте кухни, среди
белых шкафчиков, олеографических изображений ста-
рух, медных подсвечников, тарелок на полках, звуков
чайника и часов он оказался в ловушке между верой
в нее и отрицанием ее. Теперь он упорно искал линии
ее шеи. Чаща ее волос нависала над темной поверх-
ностью. Он узнавал ее плоть в нарезанном хлебе; а
весенние воды несли ее кровь, которая еще струилась
в руслах загадочного тела.
Но другой голос твердил, что она умерла. Она бы-
ла женщиной из неистовой повести. Он заставил себя
284
Рассказы
вслушаться в голос, твердивший, что она мертва. Умерла,
жива, утонула, воскресла. Два голоса перебивали друг
друга у него в мозгу. Невыносима была мысль о том,
что последняя искра в ней угасла. Она жива, вскрик-
нули оба голоса.
Поправив простыни на постели, он увидел стопку
бумаги и сел за стол, зажав карандаш в руке. Над
холмом пролетел ястреб. Кричали морские чайки, па-
рившие за окном на расправленных неподвижных кры-
льях. Крыса-мать в норке на склоне холма, рядом с
норами кроликов, вскармливала детеныша, а солнце
взбиралось все выше и выше в облака.
Он положил карандаш.
3
Однажды зимой, поутру, когда петух на садовой
дорожке пропел последний раз и затих, та, которая
так долго пребывала с ним, явилась во всей юной кра-
се. Она плакала о свободе и просила не звать ее боль-
ше к нему в сны. Не будь ее в самом начале, то и
начала бы не было. Он был совсем мальчиком, и уже
тогда она умещалась у него в животе и ворочалась в
мальчишеских бедрах. И вот у него родилась она, пре-
бывавшая с ним с самого начала. И стали жить в его
доме пес, мышь и темноволосая женщина.
4
Эта рукопись передо мной совсем не пустяк, думал
он. Это сказание о творении. Это повесть о рождении.
Он дал начало кому-то другому. Существо родилось не
из чрева, но из души и круговерти мыслей. Он пришел
в эту хижину на холме, чтобы существо у него внутри
зрело вдали от человеческих глаз. Он понимал, о чем
Мышь и женщина
285
в последнем сне прокричал ветер, подхвативший жен-
ский крик. Дай мне родиться, прокричал он. И роди-
лась женщина. Она облечена в его плоть, и он наде-
лил ее жизнью, которая даст ей поступь, голос и песню.
И еще он знал, что в этой стопке бумаги она создана
совершенной. В карандашном грифеле таился прори-
цатель.
Он поел и прибрал на кухне. Он вымыл последнюю
тарелку и огляделся. В углу возле двери виднелось
отверстие, не больше монеты в полкроны. Он нашел
квадратик жести, взял гвозди и заколотил отверстие,
и ничто теперь не могло ни войти туда, ни выйти на-
ружу. Потом он натянул куртку, дошел до холма и на-
правился к морю.
Осколки воды взмывали над стеной прибоя и ру-
шились в расщелины скал, оседая в бесчисленных за-
водях. Он спустился к полукругу пляжа, и горки раку-
шек не рушились, когда он ступал по ним. Чувствуя,
как бьется сердце в груди, он свернул туда, где скалы
повыше лихо взбирались вверх, к траве. Там, у подно-
жия, обернувшись к нему лицом, стояла она и улыба-
лась. Брызги волн задевали ее обнаженное тело, и
пена морская вскипала, едва коснувшись ее ног. Она
подняла руку. Он подошел к ней.
5
Прохладным вечером они гуляли в саду за домом.
Она ничуть не утратила красоты, спрятав наготу под
одеждой. Обутая в домашние туфли, она ступала так
же легко, как босыми ногами. Она шла, величаво под-
няв голову, и голос ее звенел чисто, как колокольчик.
Он шагал рядом по узкой тропинке и слушал друж-
ный, слаженный гомон чаек. Она показывала на птицу
286
Рассказы
или на куст, разглядев неожиданную прелесть в кры-
льях и листьях, в унылом шипении волн на гальке и
зарождении жизни в сухих ветвях деревьев.
Как тихо, сказала она, когда они стояли, вглядыва-
ясь в море и в темноту, сошедшую на землю. Здесь
всегда так тихо?
Если только прилив не приносит шторм. Мальчиш-
ки играют за холмом, влюбленные бродят по берегу.
Поздний вечер превратился в ночь так внезапно,
что там, где стояла она, встала тень под луной. Он
взял за руку эту тень, и они вместе побежали к дому.
Ты был одинок без меня, сказала она.
В камине зашуршала зола, осыпаясь на решетку,
он отпрянул к спинке кресла, испуганно заслонившись
рукой.
Как легко тебя испугать, сказала она, а я ничего не
боюсь.
Но, поразмыслив над своими словами, она снова
заговорила, на этот раз негромко.
Когда-нибудь я могу остаться без рук, без ног, не
смогу ходить и дотрагиваться до тебя. Не будет сердца
под моей грудью.
Посмотри, вот миллион звезд, сказал он. Они чер-
тят узор в небе. Это узор букв, составляющих слово.
Однажды ночью я подниму глаза и прочту это слово.
Но она поцеловала его и развеяла все страхи.
6
Сумасшедший вспоминал интонации ее голоса, он
слышал снова и снова шуршание ее платья, видел пу-
гающий изгиб ее груди. Его собственное дыхание гро-
хотало в ушах. Девочка стояла на скамейке и подзы-
вала воробьев. Где-то мурлыкал ребенок, поглаживая
Мышь и женщина
287
черные опоры деревянной лошадки, которая вскоре
заржала и улеглась.
7
В первую ночь они спали рядом, обнимая друг дру-
га в темноте. При ней тени в углу присмирели, выров-
нялись, утратив былое уродство. И звезды заглядыва-
лись на них, отражаясь в их глазах.
Завтра расскажешь, что тебе снилось, сказал он.
Мне приснится то же, что всегда, сказала она. Хо-
жу по узкой полоске травы то вперед, то назад, пока
ступни не сотрутся до крови. Семеро моих двойников
шагают то вперед, то назад.
И мне это снится. Семь — магическое число.
Магическое? — повторила она.
Женщина лепит восковую фигурку, в грудь вонза-
ет булавку, и человек умирает. Кое-кто одержим бе-
сом, но говорит ему, как поступить. Девушка умирает,
а ты видишь, что она ходит. Женщина превращается
в холм.
Она склонила голову ему на плечо и заснула.
Он поцеловал ее в губы и провел рукой по волосам.
Она заснула, но он не спал. Не смыкая глаз, он
пристально смотрел в темноту. Теперь его захлесгьюал
ужас, и над черепом смыкались топкие воды.
Это я одержим бесом, сказал он.
Она встрепенулась при звуке голоса, а затем голова
ее вновь замерла, и тело вытянулось вдоль складок
прохладной постели.
Я одержим бесом, но я не говорю ему, как посту-
пить. Он поднимает мою руку. Я пишу. Слова прорас-
тают и начинают жить. Стало быть, она — бесовская
женщина.
288
Рассказы
Она что-то проворковала и прильнула еще ближе
к нему. Ее дыхание согревало ему шею, а ступня ле-
жала на его ноге, словно мышка. Спящая, она была
прекрасна. Такая красота не могла быть порождением
зла. Господь, к которому его так влекло одиночество,
создал ее и дал ему в подруги, как Еву — Адаму, со-
творенную из ребра Адама.
Он снова поцеловал ее, и она улыбнулась во сне.
Господь со мной рядом, сказал он.
8
Он засыпал не с Рахилью1 и просыпался не с Лией.2
Бледность рассвета лежала на ее щеках. Он легонько
прикоснулся к ним кончиками пальцев. Она не шевель-
нулась.
Но женщина не являлась ему во сне. И волосок
женщины не слетал с неба. Господь спустился на об-
лаке, а облако обернулось змеиным гнездом. Мерзкое
шипение змей возвращало звук воды, и он снова тонул.
Все глубже и глубже он падал, под зеленой зыбью,
среди пузырьков, исторгнутых рыбьими ртами, все глуб-
же и глубже, к костистому дну морскому.
Потом вдоль белой шторы все шли и шли люди с
единственной целью говорить безумные речи.
Что нашла ты под деревом?
Я нашла летчика.
Да нет, под другим деревом?
Я нашла колбу с зародышем.
Да нет, под другим деревом?
Я нашла мышеловку.
1 Рахиль в Библии — дочь Лавана, жена Иакова, мать Иосифа и /
Вениамина. I
2 Лия — старшая дочь Лавана, первая жена Иакова.
Мышь и женщина
289
Он стал невидимкой. У него не осталось ничего,
кроме голоса. Он долетел до конца сада, и голос увяз
в клубке радиоантенн и истек кровью, словно был ося-
заем. Люди в шезлонгах слушали, как репродукторы
твердили:
Что нашла ты под деревом?
Я нашла восковую фигурку.
Да нет, под другим деревом?
Он мало что мог припомнить, кроме обрывков фраз,
поворота плеча, внезапного взлета или падения слога.
Но постепенно весь смысл целиком втискивался в его
мозг. Он мог истолковать любой символ из своих снов
и брался за карандаш, чтобы все они встали ровно и
четко на бумаге. Но слова не приходили. Вот будто
послышалось царапанье бархатных лапок под полови-
цей. Но когда он насторожился и замер, оттуда не
донеслось ни звука.
Она открыла глаза.
Что ты делаешь? — спросила она.
Он положил лист бумаги и поцеловал ее, потом
они оделись.
Что тебе снилось ночью? — спросил он, когда они
поели.
Ничего. Я просто спала. А тебе что снилось?
Ничего, ответил он.
9
Сотворение свершалось с истошным визгом в клу-
бах пара над чайником, в лучах света, строившего гри-
масы на посуде и на полу, который она подметала, как
девочки подметают пол в кукольном домике. В ней
удавалось разглядеть только прилив и отлив созида-
ния, только безбрежное течение жизни в беспечном
10 Д. Томас
290
Рассказы
движении мышц от лопатки до локтя. Он не мог объ-
яснить, объятый ужасом, когда истолковывал символы,
зачем море устремляет край каждой волны к благодат-
ным и неизменным звездам, а уныло плывущей луне
мерещится и не дает покоя конец пути.
В тот вечер она придавала форму его образам. Она
излучала свет, и лампа тускнела рядом с ней, хранив-
шей живой огонь, и все поры ее руки источали сияние.
И теперь в саду они вспоминали, как впервые бро-
дили по этим тропинкам.
Ты был одинок без меня.
Как легко тебя испугать.
Она ничуть не утратила красоты, спрятав свою на-
готу. Он засыпал рядом с ней, но, лишь познав ее
внешний облик, он испытал облегчение. И вот, сорвав
с нее одежды, он уложил ее в травяную постель.
10
Мышь дожидалась такого конца. Прищурив глаза, она
бесшумно кралась под стеной кухни по проходу, замусо-
ренному клочками обгрызенной бумаги. Осторожно сту-
пая крошечными мягкими лапками, она пробиралась на
ощупь в темноте, царапая коготками доски. Она поти-
хоньку прокладывала себе путь между стенами, пищала
на слепящий свет в щелях и прогрызала квадратик
жести. Лунный луч медленно просачивался в логово, где
мышь, совершая свой разрушительный труд, упорно про-
бивалась к свету. Последняя преграда рухнула. И вот —
на чистых плитах кухонного пола тихо стояла мышь.
11
I
Тогда, ночью, он рассказывал о любви в Эдемском;
саду. 1
Мышь и женщина 291
Сад, где поселился Адам, простирался далеко на
восток. Ева была создана для него, из него, кость от
костей его, плоть от плоти его. Они были нагими,
совсем как ты на морском берегу, но Ева уступала тебе
в красоте. Они вкушали пищу с дьяволом и увидели,
что они наги, и прикрыли свою наготу. В своих невин-
ных телах они впервые увидели зло.
Так, значит, ты увидел зло во мне, сказала она,
когда я стояла нагая. Я одинакова, обнаженная или
одетая. Зачем ты спрятал мою наготу?
Нельзя на нее смотреть, сказал он.
Но ведь это красиво. Ты сам говорил, что красиво,
сказала она.
Нельзя на нее смотреть.
Ты говорил, у Евы было невинное тело. И ты го-
воришь, что нельзя на меня смотреть. Зачем ты спря-
тал мою наготу?
Нельзя на нее смотреть.
12
Добро пожаловать, сказал дьявол сумасшедшему.
Обрати свой взор на меня. Я расту на глазах. Смотри,
как я умножаюсь. Видишь мой печальный эллинский
взгляд? Жажда рождения отражается в моих черных
глазах. Эх, славно потешился.
Я — приютский мальчик, обрывающий птицам кры-
лья. Вспомни распятых львов. Кто знает, не я ли от-
ворил двери гробницы, чтобы Христос выбрался на
свободу?
Но сумасшедший уже не раз слышал это приветст-
вие. С того самого вечера через день после любви в
саду, когда он сказал, что нельзя смотреть на ее наготу,
он слышал, как это приветствие звенело в скользящем
292 Рассказы
дожде, и видел, как слова приветствия вспыхивали в
море. Когда первый слог зазвенел в ушах, он уже знал,
что нигде нет спасения и мышь выйдет наружу.
Но мышь уже вышла.
Сумасшедший закричал на кивающую девочку, ко-
гда наконец целый сонм птиц на ветке придвинулся
ближе к ней.
13
Зачем ты спрятал мою наготу?
Нельзя на нее смотреть.
Тогда зачем, да нет, под другим деревом?
Под этим нельзя, я нашел восковой крест.
И пока она спрашивала его, без обиды, но смущен-
но, почему же возлюбленный находил ее наготу не-
чистой, он слышал, как разорванные строки старой
погребальной песни врываются в ее вопросы.
Тогда зачем, твердила она, да нет, под другим де-
ревом?
Он услышал свой ответ. Под этим нельзя, я нашел
говорящую колючку.
Реальные предметы вытесняли нереальные, и, ко-
гда птица заводила песню, он слышал, как дрожали
связки в глубине птичьей гортани.
Она ушла, и в ее прощальной улыбке застыл во-
прос. Она шагнула за край холма и скрылась в полу-
мраке, где хижина стояла словно еще одна женщина.
Но она возвращалась десятикратно, в десяти разных
обличьях. Она дышала прямо ему в ухо, проводила
тыльной стороной руки по его пересохшим губам и за-
жигала лампу в хижине за целую милю отсюда.
Тьма густела, пока он пристально разглядывал звез-
ды. Ветер кромсал новую ночь. Совсем внезапно птица
Мыть и женщина
293
вскрикнула над деревьями, и филин, изголодавшийся
по мышам, ухнул где-то в лесу в миле отсюда.
Наступил разлад между биением сердца и зеленым
Сириусом, восточным оком. Он прикрыл рукой глаза,
пряча звезду, и тихо пошел на свет, горевший в дале-
кой хижине. И слились все стихии — ветра, огня и
моря, любви и ухода любви, — и сомкнулись в кольцо
вокруг него.
Он ждал, что увидит ее у огня, увидит ее улыбку
и складки платья, но ее не было. Он подошел к лест-
нице и окликнул ее по имени. Он заглянул в пустую
спальню и звал ее в саду. Но она ушла, и все волшеб-
ство ее присутствия покинуло дом. И все тени, кото-
рые, как он думал, были изгнаны ее приходом, толпи-
лись теперь по углам и женскими голосами бормотали
что-то друг другу. Он подкрутил фитиль лампы. Под-
нимаясь наверх, он слышал, как голоса по углам ста-
новились все громче, пока не стали отдаваться по все-
му дому и не заглушили ветер.
14
Весь в слезах и с тупой болью в сердце, он заснул
и пришел наконец туда, где его отец восседал в нише,
высеченной в облаке.
Отец, сказал он, я исходил весь мир в поисках пред-
мета, достойного любви, но я отверг его и теперь иду
от города к городу, оплакивая свое уродство, слыша
свой голос в голосах коростелей и лягушек, узнавая
свое лицо в загадочных лицах зверей.
Он протянул руки, готовый к тому, что слова по-
льются из старческих уст, скрытых под седой бородой,
заледеневшей от слез. Он умолял старика сказать что-
нибудь.
294
Рассказы
Говори со мной, твоим сыном. Вспомни, как мы
читали великие книги на террасе. А ты, бывало, наиг-
рывал песенки на ирландской арфе, и дикие гуси, словно
семеро гусей Вечного Жида, взмывали с пронзитель-
ным клекотом в воздух. Отец, говори со мной, твоим
единственным сыном, блуждающим по травяным лу-
жайкам маленьких городков, среди звуков и запахов
большого города, в пустыне, поросшей колючками, и
в глубоком море. Ты же мудрый старик.
Он умолял старика говорить, но, подойдя ближе и
вглядевшись в его лицо, он узнал следы смерти на
губах и на веках и мышиное гнездо в спутанном клубке
заледеневшей бороды.
Не было сил лететь, но он летел. И кровь была
жидкой, как у невидимки, но он и был невидим. Он
рассуждал и в то же время безрассудно грезил, созна-
вая свою слабость и безумие полета, но не было сил
превозмочь себя. Словно птица, он летел над полями,
но вскоре птичье тело исчезло, и он стал летучим
голосом, распахнутое окно манило взлетавшими зана-
весками, как будто пугало подзывало мудрую птицу
беспорядочными взмахами, и в распахнутое окно он
влетел и опустился на постель рядом со спящей де-
вушкой.
Проснись, девушка, сказал он. Я твой возлюблен-
ный, я прихожу по ночам.
Она проснулась от его голоса.
Кто звал меня?
Я тебя звал.
Где ты?
Я на подушке, возле твоей головы, и говорю тебе
на ушко.
Кто ты?
Я голос.
Мышь и женщина
295
Тогда перестань говорить мне на ушко, прыгай ко
мне на руку, чтобы я могла потрогать и пощекотать
тебя. Прыгай ко мне на руку, голос.
Он тихо лежал, согревшись на ее ладони.
Где ты?
В твоей руке.
В которой?
В руке у тебя на груди, в левой. Не сжимай ку-
лак, а то раздавишь меня. Разве не чувствуешь, как
я согреваю твою руку? Я у самого основания паль-
цев.
Поговори со мной.
У меня было тело, но я всегда оставался голосом.
Воистину я есть голос, я прихожу к тебе по ночам, я
голос на твоей подушке.
Я знаю тебя. Ты тот тихий голосок, который мне
не велено слушать. Голосок речист по ночам, но мне
нельзя его слушать. С ним шутки плохи. Не приходи
сюда больше. Ты должен уйти.
Но я твой возлюбленный.
Мне нельзя слушать, сказала девушка и внезапно
стиснула руку.
15
Он мог пойти в сад, не замечая дождя, и зарыться
лицом в сырую землю. Прижимаясь ухом к земле, он
слышал огромное сердце, под почвой и травой, на-
прягшееся перед разрывом. Во сне он кого-то просил:
подними меня выше. Теперь во мне всего десять фун-
тов. Я уже легче. Шесть фунтов. Два фунта. Мой по-
звоночник просвечивает сквозь грудную клетку. Сек-
рет той алхимии, которая извлекала позолоченное мгно-
вение из робкого всплеска зыбких чувств, был утерян,
296
Рассказы
как ключ от двери теряется в мелколесье. Секрет за-
блудился в ночи, и смятение последнего безумия пе-
ред могилой зверем набрасывалось на мозг.
Он исписывал стопку бумаги, не ведая, что пишет,
страшась слов, которые глядели на него теперь и не
могли быть забыты.
16
Вот и все об этом: была рождена женщина, не из
чрева, но из души и круговерти мыслей. И он, давший
ей выход из тьмы, любил свое творение, и она любила
его. Но вот и все об этом: с человеком приключилось
чудо. Оно понравилось ему, но он не смог его удер-
жать, и чудо прошло. А вместе с ним жили пес, мышь
и темноволосая женщина. Но женщина ушла, а пес
околел.
17
Он закопал пса в конце сада. Покойся с миром,
сказал он мертвому псу. Но могила оказалась недоста-
точно глубока, а нависший край берега кишел крыса-
ми, и они прогрызли саван из мешковины.
18
Он видел, как по городским тротуарам небрежно
ступала женщина, ее упругую грудь облегало пальто,
к которому пристали редкие стариковские волоски,
белые на черном фоне. Он знал, что она жила только
сегодняшним днем. Ее весна умерла вместе с ним. По-
сле лета и осени, порочного времени между прожи-
той жизнью и смертью, настанет час увядающих чар
зимы. Он, постигший все тонкости каждой из четырех
причин и разгадавший все четыре в каждом земном
Мъпиь и женщина
297
символе, нарушит хронологию времен года. Зима не
должна наступить.
19
Представь теперь древнее изображение времени:
его длинная борода выбелена египетским солнцем, его
босые ноги омыты Саргассовым морем. Смотри, какую
трепку я задал старикану. Я остановил его сердце.
Оно треснуло, как ночной горшок. Нет, это не дождь
барабанит. Это сочится кровью треснувшее сердце.
Паргелии1 и солнце сияют в одном и том же небе
рядом с расколотой луной. Кружится голова от гонки
солнца за луной и догоняющего луну свечения несмет-
ных звезд, и я мчусь наверх, чтобы снова прочесть о
любви одного человека к женщине. Я скатываюсь ку-
барем вниз, чтобы увидеть, как в стене кухни зияет
отверстие не больше монетки в полкроны, а на полу
отпечатались мышиные лапки.
Представь теперь древние изображения времен го-
да. Ворвись в ритм движения древних чисел, в тороп-
ливую рысь весны, в легкий галоп лета, в печальную,
неспешную поступь осени и шарканье зимы. Придер-
живай, шаг за шагом, неуклонное превращение бега в
ковыляющую походку на журавлиных ногах.
Представь солнце, иные образы которого мне не-
ведомы, кроме пробитого яблочка на ветхой мишени
и расколотой луны.
20
Мало-помалу хаос унялся, и предметы окружающе-
го мира больше не были изъяты из своей оболочки,
Ложные солнца.
298
Рассказы
чтобы принять очертания его мыслей. Нечаянный по-
кой снизошел на него, и снова послышалась музыка
созидания, трепещущая в кристальных водах, от свя-
щенной грани неба до влажного края земли, где взды-
малось море. Медленно наступала ночь, и холм тянул-
ся к еще не взошедшим звездам. Он перелистал стоп-
ку бумаги и на последней странице написал твердой
рукой:
21
И умерла женщина.
22
Это было достойным убийством. В нем рос герой во
всей своей праведности и силе. Так получалось, что он,
родивший ее из тьмы, должен отослать ее обратно.
И так получалось, что она должна была умереть, не
узнав, какая небесная десница сразила и низвергла ее.
Он спускался с холма медленными шагами, как в
торжественном шествии, с улыбкой, обращенной к хму-
рому морю. Он вышел на берег и, чувствуя, как бьется
сердце в груди, повернул туда, где скалы повыше бес-
страшно взбирались вверх, к траве. Там, у подножия,
обернувшись к нему лицом, лежала она и улыбалась.
Морская вода невесомо текла над ее наготой. Он при-
близился к ней и провел кончиками ногтей по холод-
ной щеке.
23
Изведав последнюю печаль, он стоял в комнате у
распахнутого окна. И ночь была островом в море тай-
ны и смысла. И голос из ночи был голосом покоя.
И лик луны был ликом смирения.
Мышь и женщина
299
Он постиг последнее чудо перед могилой и тайг.
ну, которая удивляет и сплачивает небо и землю.
Он знал, что оказался бессилен пред оком Божьим
и оком Сириуса, пытаясь сберечь свое волшебство.
Женщина открыла ему, как удивительна жизнь.
И вот теперь, когда наконец он постиг ликование и
восторг крови в деревьях и измерил глубину заоб-
лачного колодца, он должен закрыть глаза и уме-
реть. Он открыл глаза и посмотрел на звезды. Мил-
лионы звезд выписывали буквы одного и того же
слова. И слово из звезд было ясно начертано в
небе.
24
Мышь выбралась из норки и одиноко стояла на
кухне посреди сломанных стульев и разбитой посу-
ды. Ее лапки застыли на фигурках птиц и девушек,
которыми был расписан пол. Как можно тише она
вползла обратно в норку. Как можно тише она про-
биралась между стенами. В кухне не осталось ни
звука, кроме звука мышиных коготков, царапавших
доски.
25
На карнизах психиатрической лечебницы все еще
чирикали птицы, и сумасшедший, прижавшись к ре-
шетке окна над гнездами, лаял на солнце.
Невдалеке от центральной дорожки девочка, встав
на скамейку, подзывала птиц, а на квадратной лужайке
танцевали три старухи, взявшись за руки, кокетливо
морщась от ветра, под музыку итальянского органа,
что доносилась из большого мира.
Весна пришла, сказали санитары.
300
Рассказы
МОРСКАЯ ДАЛЬ
Лето было в разгаре. Посреди пшеничного поля
лежал мальчик. Он был счастлив, оттого что не надо
было работать в такую жару. Он слышал, как над ним
шумели колосья, раскачиваясь из стороны в сторону,
а заливистый гомон птиц долетал с веток деревьев,
заслонивших дом. Раскинувшись на спине, он глядел
в синеву небесной тверди, что терялась за краем пше-
ничного поля. После теплого утреннего дождя в воз-
духе носился кроличий и коровий запах. Он потянулся,
как кот, и положил руки под голову. Его то подхва-
тывали волны, и он плыл по золотистому пшеничному
морю, взмывая до небес, как птица; то перешагивал в
семимильных сапогах через поля; то свивал гнездо на
шестом из семи деревьев, манивших к себе протягивая
руки из слепящей зелени холма. Потом он становил-
ся косматым мальчишкой, нехотя вставал на ноги, не-
спешно выбирался из колосьев и шел к полоске реки
у склона холма. Он опускал пальцы в воду и представ-
лял, что поднимает морскую волну, которая перекаты-
валась через камни и пригибала водоросли; его паль-
цы упирались в дно, как десять крепостных башен,
увеличенных толщей воды, и премудрая рыбка, виляя
хвостом, вплывала и выплывала через крепостные во-
рота. И пока рыбка проплывала через ворота над галь-
кой и зыбким дном, он придумывал сказку об утонув-
шей принцессе из рождественской книжки. Ее плечи
были изломаны, а две рыжие косички натянулись, как
струны скрипки, на согнутой шее; она запуталась в
рыболовной сети, и рыбий оркестр наигрывал на ее
волосах. Он забыл, чем кончалась сказка, если вообще
был конец у сказки без начала. Ожила ли принцесса
снова, всплыв, как русалка, из сети, или принц из дру-
Морская даль
301
гой сказки натянул ее косички на изогнутой плечевой,
кости, как на арфе, и целую вечность нащрывал смер-
тельно заунывные мелодии для придворных у себя в ко-
ролевстве? Мальчик бросил камень, и тот запрыгал по
зеленой воде. Мимо прошмыгнул кролик, и мальчик
запустил камнем ему вслед. Рыбка охотилась на мошек,
и жаворонок взметнулся стрелой из зеленых зарослей.
На свете не бывало лучшего лета от сотворения вре-
мен года. Он не верил в Бога, но Бог вдохнул в это
лето синий ветер и зной и поселил голубей в роще у
дома. Над безымянными холмами вдалеке больше не
возвышались трубы, только деревья стояли, как жен-
щины и мужчины, насыщаясь солнцем; не было ни
вышек, ни угольных вагонеток, только безымянная даль
и семь деревьев на холме. Он не мог придумать слова,
чтобы сказать, как прекрасно лето, или воркование
голубей в роще, или ленивые колосья, которые гну-
лись от едва заметного ветра с моря, от устья реки.
Не было слов, чтобы назвать небо, и солнце, и лет-
нюю землю: птицы были красивы, и пшеница была
красива.
Он прошел по несказанно красивому полю и под-
нялся на холм. Дрозды устремлялись к солнцу, а под
безгрешной зеленью деревьев умирала сказка о прин-
цессе. В тот день не было ненасытного моря, которое
втянуло бы ее за косички; море схлынуло и пропало,
оставив холм, пшеничное поле и укрытый от взглядов
дом; ростом с первое невысокое деревце, она слезла
с седьмого и стояла перед ним в рваном ситцевом
платье. Ее голые загорелые ноги были в сплошных
царапинах, рот в засохших пятнах от ягод, ногти были
черными и обломанными, а из прорезиненных башма-
ков торчали кончики пальцев. Она стояла на холме,
который был не больше дома, а поле внизу и блестя-
302
Рассказы
щая лента реки уменьшились, словно холм стал горой,
поднявшейся над одинокой былинкой и каплей воды;
деревья, как истлевший хворост, окружали ферму; а
вершины Джарвиса и Кадера, заметные со всех концов
Англии, возвышались над ними и были как кочки и
тени камней в тихом, пустом дворе вдалеке. Мальчик
стоял в первой тени и видел, как где-то внизу иссяка-
ла река, колосья втягивались назад в почву, сто дере-
вьев вокруг дома укорачивались до черенков и четыре
угла желтого поля стягивались в квадрат, уместивший-
ся под его ладонью. Он видел, как разноцветное граф-
ство съеживалось, словно пиджак после стирки. По-
том новый ветер взвился из грошового глотка воды у
кромки речной капли, раздувая поле у холма до его
прежних размеров, и колосья выпрямились, как преж-
де, и одинокий саженец, заслонявший дом, стал рас-
щепляться на сотню деревьев. Все случилось за пол-
секунды.
Снова стая дроздов взлетела клином с верхних ве-
ток; не было конца черному треугольному полету птиц
к солнцу; от холма до солнца беззвучно вырастал кры-
латый мост; и тут снова подул ветер, на этот раз с
бескрайнего настоящего моря, и переломил хребет мос-
та. Бестолковые птицы дождем посыпались вниз, как
куропатки.
Все случилось за полсекунды. Девчонка, в рваном
ситцевом платье, села на траву скрестив ноги; откуда
ни возьмись наяву налетел ветер, задрал ее платье, и
до самого пояса она оказалась смуглой, как желудь.
Мальчик, до сих пор робко стоявший в первой тени,
увидел, как изломанная праздничная принцесса умерла
во второй раз, а деревенская девчонка заняла ее место
на ожившем холме. Кого напугала стайка птиц, слетев-
ших с деревьев, и внезапная оторопь солнца, от кото-
Морская даль 305
рой река, и поле, и даль стали ничтожно малы у под*
ножия холма? От кого он услышал, что девочка рос-
том с дерево? Она могла бы встать вровень со столь
же чужими, украшенными цветами девчонками на вос-
кресных пикниках в долине Уипет.
«Что ты делала на дереве? — спросил он, сконфу-
женный своим молчанием и ее улыбкой, и совсем сму-
тился, когда она повернулась и примятая зеленая тра-
ва распрямилась под загорелыми ногами. — Ты искала
гнезда?» — спросил он и сел рядом. Но на примятой
траве в седьмой тени его первый страх перед ней воз-
ник опять, как солнце, вернувшееся из моря, куда оно
кануло, и обжег его глаза до самого черепа и поднял
волосы дыбом. Пятна на ее губах были пятнами крови,
а не засохшим соком ягод, и ногти были не сломаны,
а косо заточены, десять черных лезвий ножниц, гото-
вых отсечь его язык. Но стоило ему закричать изо всех
сил и позвать своего дядюшку из дома, укрытого от
взглядов, она бы тотчас смогла создать неведомых жи-
вотных, выманить кармартенских1 тигров из леса в ми-
ле отсюда, заставить их прыгать вокруг него и кусать
его за руки; она бы из воздуха сотворила горластых
неведомых птиц, чтобы их свист заглушил его крики.
Он тихо сидел слева от нее и слышал, как в ее сердце
тонули все летние звуки; каждый лист дерева, чья тень
падала на них, теперь вырастал до человеческих раз-
меров, и шпангоуты лодки вытянулись каналами, а ре-
ки раздались вширь, как громадный корабль; мох на
дереве и кольцо заостренной травы у основания ство-
ла ложились бархатным покровом на зелень цветущих
окрестных лугов, обнесенных живой изгородью. Там,
на земном шаре холма, где деревья доставали до не-
1 Кармартен — юго-западное побережье Уэльса.
304
Рассказы
бес, стерегущих ненастье в разгаре погожего лета, она
склонилась над ним, чтобы сквозь гущу рыжих волос
он не увидел ни пшеничное поле, ни дядюшкин дом;
а небо и гребень дальней горы были точками света в
ее зрачках.
Это смерть, сказал себе мальчик, удушье и судо-
рожный кашель, и тело набито камнями... и сводит
лицо, как от гримас, которые строишь перед зерка-
лом. Ее рот был в дюйме от его губ. Она водила длин-
ными указательными пальцами по его векам. Это сказ-
ка, сказал он себе; мальчик приехал на каникулы, и
его поцеловала ведьма верхом на метле, слетевшая с
дерева на холм, который раздувался, как злая лягушка;
она гладила его глаза, и прижималась грудью к нему,
и любила его, пока он не умер, а потом утащила его
внутри себя в лесное логово. Но сказке, как и всем
сказкам, пришел конец, пока она целовала его; теперь
он был мальчиком в девичьих объятиях, и холм стоял
над настоящей рекой, а вершины и деревья на них,
обращенные к Англии, стали такими, какими их знал
Джарвис, когда бродил там целых полвека со своими
возлюбленными и лошадьми сто лет назад.
Кого напугал ветер, вылетевший из пучка света, в
котором разбухали неприметные окрестности? Оско-
лок ветра под солнцем был как вихрь в пустом доме;
он превратил углы в горы и наводнил чердаки тенями,
которые вламывались через крышу; он мчался сотней
голосов по окрестным руслам, один голос громче дру-
гого, пока не сорвался последний голос, и дом напол-
нился шепотом.
«Откуда ты пришел?» — прошептала она ему на ухо.
Она убрала руки, но все еще сидела близко, колено
меж его ног, рука на его руке. Кого напугала загорелая
девчонка ростом с местных девчонок, таких же чужих
Морская даль
305
и бледных, которые рожали детей, не успев выйти
замуж?
«Я пришел из долины Аммана»,— сказал мальчик.
«У меня есть сестра в Египте, — сказала она, — ко-
торая живет в пирамиде...» Она притянула его ближе.
«Меня зовут пить чай», — сказал он.
Она подняла платье до пояса.
Если она будет любить меня, пока я не умру, поду-
мал мальчик под седьмым деревом на холме, который
менялся каждые три минуты, она проглотит меня и
утащит, и я буду греметь у нее внутри, пока она убе-
гает в лесное логово, в древесное дупло, где дядюшка
никогда не найдет меня. Это сказка о похищенном маль-
чике. Она вонзила нож мне в живот и разворотила
весь желудок.
Она прошептала ему на ухо: «Я буду рожать детей
на каждом холме; как тебя зовут, Амман?»
День умирал; лениво, безымянно смещался на за-
пад, минуя насекомых в тени; минуя холм, и дерево, и
реку, и пшеницу, и траву, приближая вечер, вырастав-
ший из моря; летел дальше, уносимый из Уэльса вет-
ром с редкими синими крупинками, ветром, где сме-
шались сны и зелья; вслед за схлынувшим солнцем и
дальше к серому, стенающему берегу, где птицы из
Ноева ковчега скользили мимо с ветками в клювах и
один завтрашний день за другим громоздился над осе-
давшими песчаными замками.
И вот, когда день уже умирал, она поправила одеж-
ду, пригладила волосы и перекатилась на левый бок,
не замечая низкое солнце и сумрачные пространства.
Мальчик просыпался и, затаив дыхание, погружался в
еще более странный сон, в летнее видение, которое
наплывало быстрее единственной черной тучи, повис-
шей уцелевшей точкой в башенном луче света; прочь
306
Рассказы
от любви он шел сквозь ветер, пронизанный вертля-
выми ножами, сквозь пещеру, полную телесно-белых
птиц, шел к новой вершине и замирал, как камень,
под падучими звездами, заколдованный ворожбой мор-
ского ветра, суровый мальчик, разгневанный посреди
сельского вечера; он распрямился и с высоты холма
сказал суровые слова в лицо миру. Любовь отпускала
его, и он шагал, подняв голову, через пещеру между
двух дверей в неприступные покои, откуда виден был
недобрый земной пейзаж. Он дошел до последних пе-
рил перед бездной пространства; земля катилась по
кругу, и он видел ее насквозь, видел каждый пласт от
плуга, и звериный след, и людские тропы, видел, как
вода дробится на капли и вздымается гребнем, и опе-
ренье рассыпается в пыль, и смерть идет своим че-
редом, оставляя присущую ей печать, и, покинутая
во времени, тень ложится на ледяные поля, и берега
опоясывают морскую пучину, и по яблокоподобному
шару тянутся стальные перила до дверей, за которы-
ми — жизнь. Он видел под черной вмятиной от боль-
шого пальца человеческого города окаменелый отпе-
чаток пальца того создания, которое некогда жило на
полянах; видел скрытый травой след окрестностей, ос-
тавленный в окаменелом клевере, и целую руку забы-
того города, затопленного под Европой; он охватывал
взглядом след от ладони до предплечья империи, об-
рубленного, как у Венеры; от плеча до груди, от прош-
лого до бедренной кости, от бедренной кости сквозь
мрак до первого отпечатка на западе между тьмой и
зеленым Эдемом; и сад не был затоплен ни в эту ми-
нуту, ни вовеки веков в недрах Азии, на земле, что
катилась дальше и пела, пока начинался вечер. Когда
Бог уснул, он поднялся по приставной лестнице и уви-
дел, что комната в трех прыжках за последней пере-
Морская даль
307
кладиной была покрыта крышей и выстлана полом из
живых страниц книги дней; страницы были садами, а
сложенные слова — деревьями, и Эдем вырастал над
ним до Эдема, и Эдем прорастал вниз до Эдема сквозь
овраги земли к бесконечному шествию веток, и птиц,
и листьев. Он стоял на откосе не шире трепетного
пространства мира, и два полюса целовались у него за
плечами; мальчик, спотыкаясь, шагал вперед; словно
Атлант, возвышался над недобрым пейзажем; шел сквозь
пещеру ножей и растоптанные заросли времени к хол-
му на скудном клочке поля меж оснований облачной
арки, где было не счесть садов.
«Проснись»,— сказала она ему на ухо; недобрые числа
распались в ее улыбке, и Эдем канул в седьмую тень.
Она велела посмотреть ей в глаза. Он думал, что глаза
у нее карие или зеленые, но они были как море сини-
ми, в черных ресницах, и густые волосы были черны.
Она потрепала его по волосам и крепко прижала его
руку к своей груди, чтобы он знал, что сосок ее серд-
ца был красным. Он посмотрел ей в глаза, но они
оказались круглыми стеклышками солнца, и он отпря-
нул к прозрачным деревьям, которые видел насквозь;
ей было дано превращать каждое дерево в длинный
кристалл и рассеивать дымкой рощу у дома. Она на-
звала свое имя, но он забыл его, не успев дослушать;
она назвала свой возраст, но он не знал это число.
«Посмотри мне в глаза»,— сказала она. Оставался лишь
час до глубокой ночи, всходили звезды, и округлилась
луна. Она взяла его за руку и понеслась, задевая дере-
вья, по склону холма, по росе, по зацветшей крапиве,
сквозь полынную завязь, из безмолвия к свету солнца,
туда, где море шумело и билось о песок и камни.
Весь холм в завесе деревьев: между полей, к кото-
рым подступали окрестности, и стеной моря, ночной
308
Рассказы
рощей и пятнами пляжа, пожелтевшего от солнца, среди
пшеницы, уходившей под землю на десять иссушен-
ных миль, на позолоченной пустоши, где расщеплен-
ный песок захлестывал скалы,— затаенные корни хра-
нили холм вне времени. Два прожектора над холмом:
запоздалая луна освещала семь деревьев и солнце чу-
жого дня катилось над водой к сумятице переднего
плана. Сыч и морская чайка над холмом: мальчик слы-
шал голоса двух птиц, пока коричневые крылья раз-
двигали ветви, а белые крылья бились о морские вол-
ны. «Не гоняйся за сычом, не играй с огнем». Теперь
чайки, парившие в небе, влекли его дальше по тепло-
му песку, к воде, где его обнимали волны и пена мор-
ская окружала его, распадаясь, как ветер и цепь. Де-
вочка взяла его за руку и потерлась щекой о его плечо.
Он был рад, что она рядом, потому что от принцессы
ничего не осталось, а безобразная девочка преврати-
лась в дерево, а страшная девочка, которая повергла
окрестности в оцепенение границ и выкрала его из
любви в заоблачное жилище, стояла одна в кольце
лунного света и семи теней за ветвистой завесой.
Утро выдалось неожиданно жарким и солнечным.
Девочка в ситцевом платье прижалась губами к его
уху. «Мы убежим с тобой к морю»,— сказала она, и ее
груди запрыгали вверх и вниз, когда она понеслась
впереди него, и ее волосы бешено развевались, пока
длилась гонка до кромки моря, созданного вовсе не
из воды и мелкой гремящей гальки, которая рассыпа-
лась миллионами осколков там, где иссякшее море на-
ступало все ближе. Вдоль полоски выброшенных во-
дорослей, от горизонта, где распластанные птицы плы-
ли, как лодки, с четырех сторон света, вскипая над
ложем морской травы, плавясь в восточных глубинах
и тропиках, преодолевая ледяные холмы и китовые
Морская даль
309
пучины, узкие русла заката и восхода, соленые сады и
косяки сельди, водоворот и скалистую заводь, выплес-
киваясь из горного ручья, стекая по водопадам, бело-
лицым морем людским, в пугающем смертном сонме
волн, море всех столетий, выпадавшее градом еще до
Христа, которого мучил ветер грядущей бури, разли-
валось по бесконечному пляжу, и голоса всего мира
сопровождали его.
«Вернись! Прошу тебя, вернись!» — Мальчик звал
девочку.
Она побежала дальше, не касаясь песка, и затеря-
лась в море. Теперь лицо ее стало белой каплей воды
в стелющемся ливне, а руки и ноги ее были белы как
снег и сливались с белой стеной прибоя. Теперь серд-
це в ее груди звенело алым колокольчиком над вол-
нами, выцветшие волосы окаймляли водяную пыль, а
голос ее покачивался на окостенелой плоти воды.
Он закричал снова, но она смешалась с толпой,
которая то наступала, то отступала. Бесстрастная луна,
вовек не сходившая со своей орбиты, притягивала люд-
ские приливы. Их медленные морские жесты были от-
точены, гладкие руки манили, головы высоко подня-
ты, глаза на лицах-масках устремлены в одном направ-
лении. Где же искать ее в море? В белом, неприкаянном,
коралловоглазом. «Вернись! Вернись! Милая, выйди ско-
рее из моря». В торжественном шествии волн. Коло-
кольчик у нее в груди звенел над песком.
Он бежал к желтому подножию дюн, оглядывался
назад и звал: «Выйди скорее из моря». Из некогда зе-
леной воды, где плавали рыбы, где дремали чайки, где
блестящие камни скрежетали и качались на весах зе-
леного дна, когда по торговым путям пыхтели кораб-
ли, и одичавшие безымянные животные наклонялись
и пили соль. Среди расчетливых людей. Где же искать
310
Рассказы
ее? Море скрылось за дюнами. Увязая в песке, он шел
по песчаным цветам, как мальчик, ослепленный солн-
цем. Солнце пряталось у него за плечами.
Однажды жила-была сказка, нашептанная голосом
воды; она ловила эхо деревьев, росших позади пля-
жа в золотистых низинах, выцарапывала слова на ство-
лах, чтобы явились голосистые птицы и звери и рину-
лись в солнечное сияние. Мимо него пролетел ворон
от просвета в Потопе к слепой башне ветра, дрожа-
щей в грядущем гневе, как пугало, сколоченное из
ненастья.
«Жили-были»,— сказал голос воды.
«Не играй с огнем»,— сказало эхо.
«Она звонит в колокол по тебе над морем».
«Я сыч и эхо; ты никогда не вернешься».
На холме, заслонившем горизонт, стоял старик и
строил лодку, и на всех трех палубах и смолистых
досках свет, косо падавший с моря, очерчивал тень,
похожую на священную гору. А с неба, из оврагов и
садов, по белому склону, возведенному из перьев, с
пестрых гребней и пригорков, из пещер в холме сте-
кались зыбкие очертания птиц, и зверей, и насекомых
и спешили к прорубленной двери. Голубка с зеленым
лепестком в клюве повторяла полет ворона. Начинал-
ся прохладный дождь.
ШЕСТЕРКА СВЯТЫХ
Шестеро Уэльских Святых сидели и молчали. День
клонился к закату, первый накал обсуждений остывал
вместе с уходящим солнцем. Весь день они говорили
только об одном — об исчезновении священника из
Шестерка святых
ЗП
прихода Ларегиба, и вот теперь, когда наступающий в
комнате сумрак приобрел видимые очертания и цвет,
их языки устали и в головах у них гудели голоса, они
дожидались наступления темноты. С первыми призна-
ками ночи они встанут из-за стола, приведут в надле-
жащий вид свои шляпы и улыбки и выйдут на улицы,
полные порока. Там, где под фонарями улыбаются жен-
щины, где обещание старой болезни копошится на кон-
чиках пальцев девушек в темных подворотнях, Шесте-
ро пройдут, шаркая ботинками по тротуару, мечтая о
женщинах, улыбающихся на весь город, и о любви,
которая исцеляет. Женщины подплывают к мистеру
Длубу1 в облаке волос и задевают его чувствительное
место. Женщины кружатся вокруг мистера Чальтсона.
Он прижимает их к себе, переплетает их призрачные
конечности со своими, не испытывая ни любви, ни
страсти. Женщины снова движутся с грацией кошек и
удаляются в темноту переулков, где мистер Вазсит,
завидуя их раскосой красоте, церемонно поклонится и
расшаркается. Мистеру Хартсу их омытые кровью кра-
соты кажутся пагубой для трепещущих глаз, в любом
обличье, полногрудые и мохноногие, женщины дви-
жутся к плотской резне. Он увидел красные ногти и
задрожал. В изгибающихся чревах нет другого смысла,
кроме как смерть плоти, которую они облегают, и от
контакта со смертью он съежился, а его мужской нерв
натянулся. Толкая и щипля, посыпая солью старые лю-
бовные раны, мистер Стожетокс провел воображае-
мую атаку на девственность. Будто здесь и сейчас, он
вспарывал женщин и, целуя, кусал их губы. Злорадст-
вуя, глядел на них мистер Олзба. Женщины спадали с
х Имена «Шестерки Святых» являются анаграммами шести человечес-
ких пороков — зависти, злобы, жестокости, алчности, страха и блуда.
312
Рассказы
острого клинка, и сердце у него внутри улыбалось,
когда они поднимались, чтобы перевязать свои раны.
Для шестерки джентльменов святая жизнь была свя-
зана с постоянной эрекцией. Вошла с письмом мисс
Мевенви.
Мистер Чальтсон вскрыл конверт. В нем лежал пря-
моугольный листок бумаги, похожий на банкноту. Это
было письмо от миссис Амабел Оуэн, и оно было на-
писано задом наперед.
Она вложила недоброжелательность в изгибы и
крючки букв; раздвоенное копыто, вилы и змеиное жало
сами собою высовывались из слов, а сами слова пьяно
валились на строчки с вертящегося пера.
Она, как и Питер-поэт, писала о долине Джарвиса.
С той только разницей, что за каждым голым деревом
она видела еще более голый призрак и призраки про-
шлой весны и лета, а он видел дерево как статую, без
всяких призраков, кроме собственного, который по-
свистывал, лежа на ложе болезни, да катался среди
волн пшеницы.
«Здесь, в долине, — писала миссис Оуэн, — мы с
мужем живем тихо, как две мышки».
Мистер Длуб подумал, что, склоняясь над этим пись-
мом, она ощущала тяжесть своей груди на чернильно-
черной руке.
Верягли святые господа в призраков?
«В оковах из дыма и железа, свисающих с их ко-
нечностей, они могут накапать смертоносного пасле-
нового сока мне в уши», — думал мистер Хартс.
— Может, она носит под сердцем будущего вампи-
ра? — высказался мистер Олзба.
«Преподобный Дейвис из Ларегиба, — писала она
своим секретным почерком,— еще какое-то время по-
живет у нас».
Шестерка святых
313
Втиснувшись в тряскую позозку, запряженную по-
теющим пони, и переехав более ровную дорогу, веду-
щую к нижним холмам, Шестеро Святых отправились
на поиски миссис Оуэн. Мисс Мевенви, неудобно зажа-
тая между мистером Длубом и мистером Стожетоксом,
думала о своих неприкрытых ногах и о руке мистера
Стожетокса, которая давила ей на поясницу. Мисс Ме-
венви молила Бога, чтобы луна не зашла за тучи, тогда
темнота скроет в тесной повозке блуждание святых
рук к пущему удовольствию мистера Длуба.
Вдруг повозка наскочила на валун.
— Вот и приехали,— сказал мистер Хартс, слишком
напуганный, чтобы предаваться размышлениям о кончи-
не своего хрупкого тела, когда оно покатится с кручи.
— Вот и приехали, — сказал мистер Вазсит, думая
печально, что смерть ходит одна-одинешенька, а
знакомая плоть мисс Мевенви находится от него так
близко.
Пока повозка раскачивалась на одном колесе, а по-
ни, удерживая почти всю эту тяжесть лишь задними
ногами, скреб передними копытами воздух, мистер Длуб
глубоко запустил руку под юбку мисс Мевенви, а мис-
тер Стожетокс, радуясь нависшей угрозе, изо всех сил
вонзил пальцы ей в спину, так что костяшки заныли,
а невидимая плоть покраснела от боли. Мистер Чальт-
сон, крепко прижимая к себе свою фаллическую шля-
пу, сгребал все, до чего мог дотянуться. Вдруг мистер
Олзба навалился на один бортик. Пони поскользнулся
на мокром торфе, негромко заржал и рухнул.
— Боже правый! — воскликнул старый Вьюбол, из-
возчик, он покатился, как седобородый голыш, наби-
рая скорость и зарываясь в изобилующий утесами лу-
жок. Одним тугим темным комом вся остальная ком-
пания перевалилась через борт.
314
Рассказы
— Это кровь? Кровь? — кричала мисс Мевенви, по-
ка они падали. Мистер Длуб ухмыльнулся и крепче
сжал ее руками.
Внизу на траве старый Вьюбол тихо лежал на спи-
не. Он глядел на зимнюю луну, с которой ничего не
случилось, и на спокойное поле. Когда шесть пастор-
ских шляп и один вымазанный чепец повалились к его
ногам, он перевернулся на бок и увидел тела своих
пассажиров, сыплющихся на него как костлявая небес-
ная манна.
Второй раз наступила темнота. К тому моменту, как
спряталась луна, Шестеро Святых добрались до подно-
жия гряды холмов, отделяющих долину Джарвиса от
ничейных земель. Деревья на этих холмах были выше
всех других деревьев, виденных ими по дороге от того
злосчастного лужка, а также зеленее и стройнее на-
саждений в городских парках. В каждом дереве скры-
вался сумасшедший. Хотя они этого не знали, видя
перед собой только полные здравого смысла деревья
на широкой спине поросшего травами холма. Холмы,
весь день сутулившиеся в круге солнечного света, те-
перь распрямились — навстречу небу — сотней прямых
линий, восходящих к облакам, и одной застывшей те-
нью, закрывающей луну. Двигаясь вдоль земляных вла-
дений, химическая кровь человека, которую вытянул
из него непримиримый ветер, смешивалась с облаком
пыли, поднятой святыми джентльменами, как шестер-
кой старых коней. Пыль толстым слоем лежала на их
черных ботинках; она скрипела в бороде старого Вью-
бола, серая как вода, между рыжим и белым; пыль
клубилась над лакированными ботинками мисс Мевен-
ви и въедалась в трещинки на ее пятках. Путники по-
стояли, с трепетом глядя на вершину холма. Затем они
поправили шляпы. Один за другим, в такой дали от
Шестерка святых
315
звезд, начали они свое восхождение. Корни у них под
ногами вскрикивали голосами прорастающих деревьев.
Каждому участнику экспедиции слышался среди вет-
вей свой странный голос. Они достигли вершины хол-
ма, и перед ними раскинулась долина Джарвиса. Мисс
Мевенви слышала запах клевера в траве, но мистер
Стожетокс чуял только дохлых птиц. Шесть гласных
было в языке ветвей. Старый Вьюбол слышал листья.
Листья льнули друг к другу, сентиментально шелестя
о деньках, когда прилетают аисты и оставляют под
кустами детишек. Шестерка Святых опускалась с хол-
ма, а извозчик спустя какое-то время повернул по тем-
ным следам назад.
Но прежде, чем они узнали, где находятся, и преж-
де, чем застонало под ними десятое поле Джарвиса,
и прежде, чем миссис Орн разглядела их плоть и
кровь в большом шаре на своем столе, неожиданно
опустилось утро; луга, окруженные дубами, стояли зе-
ленее морских волн, когда в рассветных лучах насту-
пило временное затишье, и потом они полегли под
ветром, пришедшим с юго-запада; все птицы Уэльса
собрались на древних сучьях, а с ферм, расположен-
ных на невидимой стороне холма, слышался петуши-
ный крик и блеянье овцы. Лес перед ними, кроваво
мерцающий в центре, обжигал, как шпанские мухи;
словно пучок полумертвых цветов и ветвей, торчащий
из земли, тянулся он к вершинам холмов, а они крот-
ко склонялись, прислушиваясь к цветам и поднимаю-
щимся ядам. Трава была тяжелой от росы, хотя каж-
дая капля разбивалась об острые листья, трава покор-
но стлалась под ногами, это было женское смирение
перед напором мужчины, лежащего в просыпающем-
ся утеснике среди ребер холма, наполовину поросше-
316
Рассказы
го вереском, — эти контрастные пятна, золотые и зе-
леные, составленные из наклонных карьеров, пересе-
кали богатое графство и общинные земли. И это бы-
ло раннее утро, и весь мир был влажным, когда муж
прорицательницы, нелепый, в бриджах с расстегну-
той ширинкой и с большим зонтом, припасенным для
дня отдохновения или шабаша, вышел из дома и пе-
ребрался через камни, чтобы встретить святых пут-
ников.
Когда он кланялся, борода его моталась из стороны
в сторону. «Ваше святейшество»,— обращался мистер
Орн к каждому из шестерых. Они были разбиты и
помяты, подошвы их башмаков волоклись по земле
как черные, залепленные грязью крылья, и Шестеро
отвечали весьма учтиво. Мистер Оуэн поклонился мисс
Мевенви, и, увидев взметнувшуюся из незастегнутых
штанов рубашку, она вспыхнула и сделала глубокий
реверанс.
В небольшой гостиной, где миссис Орн предска-
зывала кровавое пришествие, Шестеро зябко сгруди-
лись у огня, где пели свою песню два чайника. Старый,
одетый в лохмотья мужчина приволок какую-то ло-
хань.
— Где горчица, мистер Дейвис? — спросила прори-
цательница из своего кресла в самом темном углу ком-
наты.
Обнаружив ее присутствие. Шестеро Святых обер-
нулись и увидели большой шар, внутри которого все
двигалось; ужасающий комок зла, зеленый, как глаза
женщины, и более темный, чем тени под набрякшими
нижними веками, он извивался на размытой линии хол-
мов в гранях хрустальной сферы. Прорицательница была
маленькой и хрупкой, с пухлыми руками и ступнями,
на лбу у нее поблескивал завиток, она была одета во
Шестерка святых
317
все лучшее, черное, холодное и блестящее, на ней
была брошь ее матери из слоновой кости и белый, как
кость, браслет, шестеро обернувшихся святых показа-
лись ей шестью прочными пнями, обрубками конеч-
ностей ужасного, чахнущего внутри нее человека, и
она раскачивалась перед его глазами, двенадцатью его
ясными глазами и властью глазеющей Шестерки.
Ее чрево, и горло, и волосы.
Ее зеленые глаза ведьмы.
Ее роскошный браслет.
Родинки на ее щеках.
Ее юная кожа.
Косточки ее ног, ее ногти и большой палец.
Шестеро стояли перед ней и ловко ощупывали ее,
как старец Сусанну, и глядели мимо нее туда, где ре-
шительно ворочался нерожденный восьмимесячный мла-
денец.
Старик вернулся с горчицей.
— Это преподобный мистер Дейвис из Ларегиба,—
сказала миссис Орн.
Шестеро Святых потерли руки.
— Это Шестеро Уэльских Святых.
Мистер Дейвис поклонился, снял с огня чайники,
наполнил кипятком до половины жестяную лохань и
всыпал туда горчицу. Мистер Орн, внезапно возник-
ший за его плечом, подал ему желтую губку. Сбитый
с толку желтой водой, оставшейся на ложке, сочащей-
ся губкой в руке и тишиной в гостиной, мистер Дей-
вис, дрожа, повернулся к святым джентльменам. В его
ушах зазвучал не подвластный времени голос, и какая-
то рука проникла сквозь его закутанное плечо и клю-
чицу и легла ему на сердце, нестерпимый жар натолк-
нулся на плотный призрак. Мистер Дейвис опустился
на колени в пустынной маленькой гостиной, и отлете-
3/5 Рассказы
ли в сторону святые носки и ботинки. «Я, Дейвис, омы-
ваю их ноги, — бормотал серый слуга. И чтобы не за-
быть, сумасшедший старик напоминал себе: — Я, Дей-
вис, бедный призрак, смываю шесть грехов в воде и
горчице».
Свет был в комнате, целый столп света и священ-
ное еврейское слово. На часах и в черном пламени,
свет давал выход внутреннему миру, и очертания мис-
тера Дейвиса, меняющиеся вместе с бесшумными из-
менениями очертаний света, искажали его последнее
человеческое слово. Слово росло, как свет. Он испы-
тывал любовь и желание к последнему темному свету,
превращающемуся из его воспоминаний в желтое мо-
ре и лодку на черенке от ложки. В мире любви, через
захлестывающие воспоминания, он передвинул улыбку
одного любовника на губы другого, капризного и жес-
токого, спавшего со смертью и умершего, не успев одеть-
ся, затем он медленно превратился в озаренное лицо
и горнило смерти. Дотронувшись до лодыжки мистера
Длуба, его призрак, который трудился изо всех сил,—
теперь призрак состоял из трех частей, и его мужест-
венность иссякла, как живительная сила в палке под
лохмотьями огородного пугала,— вскочил, чтобы взять
в жены Марию; двуполое ничто, неосязаемый герма-
фродит верхом на кастрированной смерти, слуга Бо-
жий, серого цвета, взобрался на мертвую Марию. Мис-
сис Орн, тонко чувствующая всякую нечестивость, уви-
дела внутренним глазом, что круглый и в то же время
безграничный земной шар, созревая, загнивает; круг,
очерченный не ее ведьмовскими чарами, разрастался
вокруг нее; безукоризненный круг все ширился, при-
нимая форму поколения. Мистер Дейвис прикоснулся
к его краям, и появилось потомство Охотников на лю-
дей, и круг распался. Это был мистер Длуб, рогатый
Шестерка святых 319
мужчина, отец ублюдков, это он перепрыгнул через
разорванный круг и рука об руку с серым призраком
стал целовать божественное изображение, пока небе-
са не растаяли.
Святая Пятерка ничего не заметила.
Долговязый мистер Чальстон выставил правую но-
гу, и мистер Дейвис омыл ее, осторожно пробуя рукой
горячую воду, обволакивающую прозрачную кожу, Бо-
жий слуга омыл и левую ногу; он вспомнил беднягу
Дейвиса, бедного призрачного Дейвиса, человека из
костей и воротника, завывающего с религиозного хол-
ма, где суть завивается в бесконечность и звучит не-
высказанное слово, и, вспоминая Ларегиб, деревню с
чахлыми домами, он крепко схватился за эти тучные
воспоминания, эти остатки плоти, неряшливо висящие
на нем, и безусловные желания и схватил последний
старческий волосок на своем черепе, и тут вселенная
расщепила Дейвиса, и призрак, не знающий ни жела-
ний, ни зависти, невредимый, возник из частиц.
Святая Четверка ничего не заметила.
Это был мистер Вазсит с рыжими бакенбардами,
это он воззвал из темноты к духу Дейвиса: «Как пре-
красна миссис Амабел Оуэн, будущая мать, носящая во
чреве новое поколение, прекрасна от зубов до паль-
цев на ногах. Моя улыбка — красная дыра, и пальцы
на ногах моих длинны, как на руках». Он вздохнул за
спиной Марии, и у него перехватило дыхание, когда у
зернистой кромки круга он увидел, как прекрасна она,
повернувшаяся к нему в центре земли, наполненном
материнской лаской. Из корней земли, тонкие, как де-
ревья, и белее, чем бурлящая пена, поднялись ее вы-
сокие спутники. Когда девственница и колдунья сли-
лись в одно, над двойной могилой мертвый Дейвис и
мертвый Вазсит воскликнули завистливо: «Как прекрасна
320
Рассказы
Мария Амабел, очарованная дева, от головы до ступа-
ющих по могиле ног».
На час раньше ветер с далекого моря задул солнце,
и опустилась черная ночь. Часы отрицали наступление
тьмы.
Мистер Хартс боялся темноты больше, чем кто-ли-
бо на свете. Широко раскрытыми белыми глазами смот-
рел он, как загорается лампа в гостиной. Что раскры-
лось бы при свете красной лампы? В углу мышь играла
с молочным зубом, крошка-вампир моргал у него на
плече; на постели, где лежала длинная женщина, ки-
шели пауки.
«Вдруг прекрасная миссис Оуэн окажется скелетом
с червяками внутри? Ах, Господи, направь гнев Свой
на этих мелких тварей и собак размером с большой
палец». Миссис Оуэн подкрутила фитиль.
И, тайно просунув руки между секунд в час, в жизнь,
где не остается времени как такового, шли в темноте
мистер Хартс и призрак Дейвиса. Была ли ночная тра-
ва мертва и пробивался ли дух травы, который зеленее
ниагарского дьявола, сквозь черноту, как цветы про-
биваются сквозь трещины гробовых досок? Ничего, что
не было бы призраком хоть наполовину, не двигалось
кругом. И когда священник увидел, как вываливаются
из смертного строя похороненные им землевладельцы,
щеки его разрумянились сильнее, чем когда-либо преж-
де, и он заплясал по цветочной орбите на последнем
длинном ларегибском акре, и увидел тогда, как похо-
роненные травы прорастают сквозь новую ночь и ле-
тят на ветру с холма. «Где лица западных звезд и где
затылки восточных?» — спрашивали его мертвые при-
хожане.
— Гнев Господень,— кричал мистер Хартс, и голос
его был как тень, пустяк, и вполовину не похожий на
Шестерка свшых
321
человеческий, он корчился в его тени, косо легшей
на холм в двух ладонях от меня.
— Вниз, вниз, — мистер Хартс хлестал по острым
стеблям,— вниз, вы, лысые девицы из Мертира.
Он хлестал в такт шагающему эху. «Ах, ах, ох, ах», —
вскрикивал голос Иерусалима, и Мария — с луны, ар-
кой вставшей над холмом, — погналась, как волчица,
за вопящими священниками.
— Полночь, — определила миссис Оуэн. Часы про-
неслись вместе с ветром.
Мистер Олзба выставил правую ногу и левой потро-
гал воду. Вместе с призраком Дейвиса он протиснулся в
узкий мирок; в его волосах остались испражнения птиц,
сидевших на сучьях подлых деревьев; протащив при-
зрак сквозь темные густые лощины, он перепрыгнул
через усаженные шипами кусты и помочился против
ветра. Он зашипел на изнывающих от жажды мертве-
цов, кусавших губы, и бросил им сушеную вишню, он
свистнул, сунув в рот пальцы, и как горностай восстал
Лазарь. И когда из его могилы появилась девственни-
ца верхом на белом осле, он поднял свою обветшалую
руку и пощекотал ослиное брюхо, пока осел не взре-
вел и не сбросил Марию пожирателям мертвечины и
ссорившимся воронам.
Мистер Стожетокс ничего не заметил.
Его мир качался на сломанной ноге; расколотое и бри-
твенно-острое море, зеленый, насквозь пронзенный
остов, начиненный глазами, красное море, как одна боль-
шая воронка, по краю которой ползут мертвые корабли,
боль, бегущая по хрящам и костям, разорванный лоскут,
вылущенные и пузырящиеся менструации, эластичное ис-
течение глубокой, бритой, запачканной и обрезанной
ножницами, с застывшей слизью, распиленной и утыкан-
ной шипами плоти, терзаемой непрекращающейся мукой.
И Д.Томас
322
Рассказы
Словно распятая, проворачиваясь на гвоздях, безна-
дежно болталась в вялом пространстве земля, в каж-
дой стране — по развенчанному пустомеле, каждое море
вздернуто на дыбу. Чем же исцелит ее раны жестокий
Стожетокс, протащивший через бесконечную муку дух
Дейвиса?
Ржавчиной, да солью, да уксусом и спиртом, да ядом
анчарного дерева, да уксусом скорпиона, да губкой,
распухшей от водянки.
Шестеро Святых поднялись.
Они взяли по стакану молока с подноса, принесен-
ного мистером Оуэном.
— Не окажут ли нам святые джентльмены честь
остаться на ночь?
За маленькой уютной стеночкой в миссис Оуэн ше-
велилась новая жизнь. Она улыбнулась мистеру Дей-
вису, в этот раз уголки ее рта интимно сморщились;
мистер Оуэн улыбнулся через плечо, и, застигнутый
этими двумя улыбками, мистер Дейвис почувствовал,
как его губы растягиваются. Они разделили эту непо-
стижимую улыбку, а Шестеро стояли за ними.
— Мое дитя,— сказала из своего угла миссис Оуэн,—
превзойдет величием всех великих.
— Твое дитя — это мое дитя,— сказал мистер Оуэн.
И мистер Дейвис, снова сбитый с толку, опустился
на колени для молитвы и похлопал женщину по руке.
Он возложил бы руки на складки ее платья, от бедра
до бедра, благословляя через хлопковый саван неро-
дившееся дитя, но, из страха перед властью ее глаз,
сдержался.
— Твое дитя — это мое дитя, — сказал мистер
Дейвис.
Его призрак сошелся с девственницей, с призраком
девственницы, который после всех порывов мужней
Карта любви
323
любви остался нетронутым, как цветок в чашке с мо-
локом.
Но мистер Орн расхохотался, он хохотал, откинув
голову, над сбившимися тенями, над маслом в чистой
стеклянной лампе. Значит, есть еще семя, мешающее-
ся с жаром, в старческих железах. Значит, есть еще
жизнь в древних чреслах. Отец ослиных челюстей и
верблюжьих блох с мохнатыми ножками, мистер Дей-
вис раскачивался у него перед глазами как в тумане.
Струя воздуха из легких мистера Оуэна могла бы унес-
ти старика под небеса.
— Это твое дитя,— сказала миссис Орн, и она улыб-
нулась тени между ними, тени евнуха, вписавшейся
между изгибами их плеч.
Тогда мистер Дейвис снова улыбнулся, понимая, что
это его тень. А мистер Орн, которого волновали не
тени, а кровь, пульсирующая в его венах, улыбнулся
им обоим.
Святые джентльмены окажут им честь и останутся
на ночь.
И Шестеро обступили троих.
КАРТА ЛЮБВИ
«Здесь, — говорит Сэм Риб, — обитают двугорбые
звери». Он указывает на карту Любви, все пространст-
во которой занимают моря, острова, какие-то стран-
ные континенты с темными пятнами лесов по краям.
Двугорбый остров, через который проходит линия эк-
ватора, прогибается от прикосновения его пальца,
морщится, как пораженная кожа на теле человека; ок-
ружающее остров море, кровавого цвета, волнуется,
324
Рассказы
приходит в движение. Крохотные зерна, выносимые
морским приливом, рассыпаются по гулкому побере-
жью; песчинки множатся; сменяют друг друга времена
года; лето в своем родительском гневе спускается к
осени и первым уколам зимы, покидает остров, выпус-
кает из пещер на свободу четыре главных ветра.
«Здесь,— говорит Сэм Риб, погружая пальцы в хол-
мы маленького острова,— обитают первые звери люб-
ви». И здесь потомство первой любви соединяется, он
знает это, с травами, которые вылизывают свои моло-
дые побеги, с их собственным дыханием и соком, пи-
тавшими первые ваоды; это — любовь, но, пока не
наступит весна, она не услышит и слова в ответ от тех
былинок, что появятся потом.
Бесс Риб и Рубен замечают зеленое море вокруг
острова. Оно проникает в расселины и трещины, бе-
жит, как ребенок, по своей первой пещере. Под по-
верхностью моря замечают они каналы, выписанные
как на плане, каналы соединяют первый остров зверей
с заболоченными континентами. Студенистые растения
бесстыдно вылезают из болот, кипят в траве яды, сте-
кающие с пера, в болотах идет спаривание, — дети
краснеют.
«Здесь, — говорит Сэм Риб, — властвуют две бури».
Он чертит пальцем слегка расплывчатые треугольники
двух ветров и рты двух угловатых херувимов. Бури пе-
ремещаются в одном направлении. По одной ползут
они через мерзкую топь — в тени собственных дождей
и снегопадов, в звуке собственного дыхания,— предвку-
шая новую боль. Бури, как дети, девочка и мальчик,
идут через беснующийся мир, через шторм на море,
волочащийся под ними, сквозь облака, распадающиеся
в своем движении на множество лоскутков и пристально
вглядывающиеся в холодную стену ветра.
Карта любви
325
«Возвращайтесь, призрачные блудные сыны, в ла-
бораторию отца своего, — произносит с пафосом Сэм
Риб,— и ты, упитанный телец, возвращайся в пробир-
ку». Он указывает на меняющие свой лик земли; чер-
нильные линии каждой бури пересекают глубокое
море и следующую трещину между мирами влюблен-
ных. Херувимы дуют усерднее; ветры двух беснующих-
ся бурь и водяная пыль единого моря несутся, обгоняя
друг друга; бури останавливаются на пустынном берегу
двух соединившихся территорий. Две беззащитные ба-
шенки покоятся на двух-сердцах-в-зерне миллионов
песчинок, которые смешиваются — так об этом говорят
стрелы на карте — и образуют единую опору. Но чер-
нильные стрелы отбрасывают их назад; две слабеющие
башенки, мокрые от любви, дрожат от ужаса первого
слияния, и две бледные тени несутся над землей.
Бесс Риб и Рубен поднимаются на холм, что смот-
рит каменными глазами на полосатую долину; затем,
держась за руки, напевая, сбегают они с холма вниз,
снимают башмаки в мокрой траве первых двадцати лу-
гов. В долине обитает дух, который является, когда
все холмы и деревья, все скалы и потоки уже погре-
бены под западной смертью. Здесь — первый луг, где
сумасшедший Джарвис сто лет назад сеял семя свое в
живот плешивой девушки, которая пришла из дале-
кой страны и лежала с ним в муках любви.
Здесь — четвертый луг, место чудес, где мертвый
может подняться, шатаясь, из могилы или падшие ан-
гелы сражаться над водой потоков. Укрывшийся глуб-
же в почву долины, чем слепые корни, что сменяют
друг друга в прорытых ими и до них норах, дух чет-
вертого луга встает из тьмы, обнажая бездну и мрак
во всех сердцах, что идут через долину опять и вновь
от границ горной страны.
326
Рассказы
На десятом и главном лугу Бесс Риб и Рубен стучат
в дверь хижины и спрашивают, где находится первый
остров, окруженный холмами любви. Они стучат с чер-
ного хода и получают невнятный ответ.
Босые, рука об руку, бегут они через оставшиеся
десять лугов к воде Идрис, где ветер пахнет морскими
водорослями и долиной и дух мокр от дождя. Но спус-
кается ночь, рука лежит на бедре, и блики плывущего
с реки тумана откуда-то издалека тянут за собой новые
миражи, все ближе и ближе. Контуры острова, окру-
женного стеной тьмы, возникают в полумиле вверх по
реке. Тихо, ступая на цыпочках, Бесс Риб и Рубен схо-
дят к ласковой воде. Тень острова растет на глазах,
они разжимают пальцы, скидывают легкие одежды и,
обнаженные, мчатся к реке.
Вверх по реке, вверх по реке,— шепчет она.
Вверх по реке,— вторит ей он.
Вода увлекает, несет их вниз по реке, но они от-
биваются от течения и плывут к медленно вырастаю-
щему острову. Тогда ил поднимается со дна реки и
лижет ноги Бесс.
Вниз по реке, вниз по реке,— кричит она и отби-
вается от грязи.
Рубен, опутанный водорослями, борется с их серыми
головками, что захлестывают его руки, и следит за ее спи-
ной, удаляющейся к берегу, где долина выходит к морю.
Но пока Бесс плывет, вода щекочет ее, охватывает,
обнимает.
Любовь моя! — кричит Рубен, возбужденный при-
косновением воды и водорослей.
И когда стоят они, обнаженные, на двадцатом лу-
гу, — Любовь моя, — шепчет она.
Первый страх отталкивает их друг от друга. Мок-
рые, как были, натягивают они одежду.
Карта любви
327
Через луга, — говорит она.
Через луга к холмам, к холму-дому Сэма Риба, как
слабеющие башенки, бегут дети; их больше ничто не
связывает; они смущены, сбиты с толку грязью и крас-
неют при первом прикосновении туманной островной
воды.
«Здесь обитают, — говорит Сэм Риб, — первые зве-
ри любви». В прохладе нового утра дети слушают, бо-
ясь даже шевельнуться. Он опять касается прогибаю-
щегося холма, который возвышается над островом, и
отмечает движение перекрещивающихся каналов, со-
единяющих болото с болотом, зеленое море с морем
более темным и все холмы любви и острова в одну
территорию. «Здесь смешиваются травы, и луг, и пес-
чинки, — говорит Сэм Риб, — и разделенные воды со-
единяются сами и их соединяют». Солнце — с травой
и лугом, песок с водой, а вода с зеленой травой,— все
это переплетается, и соединяют все это ради рожда-
ющей и защищающей земли. Сэм Риб соединяется с
зеленой женщиной, как Большой Дядя Джарвис со
своей плешивой девушкой, соединяется он с мягкой
водой ради рождения и защиты ребенка, который крас-
неет за него. Он замечает, что болотистые континенты
лежат так близко к первому зверю, перевернувшемуся
на спину, как и круг сдвоенных зверей под таким же
высоким холмом, как холм Большого Дяди, что нахму-
рился прошлой ночью и оделся камнем. Камни холма
Большого Дяди режут детям ноги; следы и башмаки
навеки потеряны в траве первого луга.
Рассматривая холм, Бесс Риб и Рубен сидят тихо.
Они слышат, как Сэм говорит, что спуск с холма пер-
вого острова мягок, как шерсть, и гладок, как лед под
санками. Они вспоминают, как легок был спуск про-
шлой ночью.
328
Рассказы
«Спокойный холм,— говорит Сэм Риб,— становится
бешеным при восхождении». Пересекая холм юных, идет
белая тропа камня и льда, со следами скользивших
здесь ног или детских санок, несшихся вниз; на шаг в
сторону — другая тропа, красного камня и крови, с
трещинками следов поднимающихся детей, взбирается
вверх. Спуск мягок, как шерсть. Потерпишь неудачу на
первом острове, и холм восхождения оденется, укро-
ется острым камнем.
Бесс Риб и Рубен, ни на мгновение не забывая о
горбатых валунах и мелких камешках в траве, повора-
чиваются навстречу друг другу в первый раз за этот
день. Сэм Риб уже создал ее и будет творить его,
будет формировать, и созидать, и разыскивать остров
и там растворяться в едином порыве. Он опять гово-
рит им о грязи, но это не пугает их. И серые головки
водорослей разрываются и никогда не набухнут опять
в руках пловца. День восхождения окончен; пройден
первый спуск, холм на карте любви, в руках у детей
две ветви — каменная и оливковая.
Призрачные блудные сыны возвращаются этой
ночью в покой холма, через пещеры и залы взбегая
на крышу, опуская звездную кровлю, зажав в руках
счастье. Перед ними раскинулась полосатая долина;
трава ее двадцати лугов дает скоту корм; ночью жи-
вотные движутся за изгородью и пьют теплую воду
Идрис. Бесс Риб и Рубен бегут вниз с холма, и неж-
ные камни тихи под их ногами; все быстрее бегут
они по боку Джарвиса, ветер в волосах, запахи моря
проникают в их трепещущие ноздри с севера и юга,
где нет моря, и, достигнув первого луга и края до-
лины, они замедляют бег, находят свои башмаки, ак-
куратно лежащие в раздвоенном коровьем следу в
траве.
Карта любви
329
Они застегивают пряжки на башмаках и бегут по
стелющимся травам.
Здесь — первый луг,— говорит Бесс Риб Рубену.
Дети останавливаются, лунная ночь продолжается,
из окружающей тьмы раздается голос.
Вы — дети любви, — говорит голос.
Где ты?
Я — Джарвис.
Кто ты?
Здесь, мои дорогие, здесь, за изгородью с мудрой
женщиной.
Но дети бегут от голоса за изгородью.
Здесь — второй луг.
Они останавливаются, чтобы перевести дыхание, и
ласка с шумом пробегает у их ног.
Держи крепче.
Я буду держать тебя крепко.
Держитесь крепче, дети любви, — говорит голос.
Где ты?
Я — Джарвис.
Кто ты?
Здесь, здесь, лежу с девой из Долджелли.
На третьем лугу человек Джарвис лежит, любя зе-
леную девушку, и он продолжает любить ее дух и
пахнущее молоком и маслом дыхание, когда называет
их детьми любви. Он любит хромоножку на четвер-
том лугу, и ее вывернутые ноги увеличивают эту лю-
бовь, и он проклинает наивных детей, которые на-
шли его с возлюбленной, у которой стройные ноги,
на пятом лугу, ограничивающем четвертую часть всех
лугов.
Рядом с Джарвисом девушка из Тигровой бухты, и
ее губы отпечатывают красное, разбитое сердце на его
горле, и это — шестой луг, где пронеслась буря и где,
330
Рассказы
избегая молота ее рук, он видит их невинность, два
цветка, раскачивающиеся в свином ухе. «Роза моя»,—
говорит Джарвис, но седьмая любовь исчезает в его
руках, и пальцы тщетно пытаются схватить ее, удер-
жать язву Гламоргана под восьмой изгородью. Святая
женщина из монастыря Храма Божьего Сердца прислу-
живает ему девятый раз.
И дети на главном лугу кричат так, что голоса их
поднимаются вверх, вверх и, отражаясь от десяти сфер
полночного мира-за-изгородью, падают вниз.
Это ночь ответов, когда эхо одинокого голоса скорб-
но вторит двухголосому вопросу, звенящему в воздухе
ударами вверх, вверх и вниз.
«Мы, — говорят они, — это Джарвис, Джарвис под
изгородью, в объятиях женщины, зеленой женщины,
женщины, плешивой как уличный торговец, Джарвис
на бедрах монахини».
Они считают, как часто любили, а дети слышат
это. Бесс Риб и Рубен слышат десять оракулов, кото-
рые осторожно окружают их. Через оставшиеся луга,
навстречу шепоту последних десяти возлюбленных,
навстречу голосу стареющего Джарвиса, сероволосые
в предрассветных тенях, спешат они к Идрису. Ост-
ров сияет, лепечет вода, в каждом порыве ветра —
движение тела, оставляющее след на ровной глади
реки. Он снимает ее легкие одежды, и она складыва-
ет руки как лебедь. Обнаженный юноша стоит на ее
плечах; она оборачивается и видит, как он ныряет в
рябь ее следов. Сзади них из звука возникают голоса
отцов.
Вверх по реке,— зовет Бесс Риб,— вверх по реке.
Вверх по реке,— отвечает он.
И только теплая вода карты перехлестывает этой
ночью через первый остров зверей, белый под луной.
Платье
331
ПЛАТЬЕ
Они неотступно преследовали его два дня по всему
графству, но у подножия холмов он от них улизнул и,
притаившись под золотым кустом, слышал их крики,
когда они, спотыкаясь, спускались вниз, в долину. Из-
за дерева на гребне холма он смотрел на поля внизу,
куда они ринулись, точно собаки, тыча палками в жи-
вые изгороди, и тихонько заскулил, когда внезапно с
весеннего неба упал туман и скрыл их от его глаз. Но
туман был ему как мать, набросившая ему на плечи,
где порвалась рубашка и кровь запеклась на лопатках,
плащ. Туман грел его; питьем и едой лежал туман на
его губах, и он улыбался под его роскошной мантией,
как кот. С обращенной к долине стороны холма он
направился туда, где деревья росли гуще. Они могли
бы вывести его к свету и огню и тарелке супа. Он
подумал об углях, которые могли потрескивать в ка-
мине, и о молодой матери, которая стояла там одна.
Он подумал о ее волосах. Какое гнездо получилось бы
из них для его рук. Пробежав меж деревьев, он очу-
тился на узкой дороге. В какую же сторону пойти:
навстречу луне или от нее — прочь? Из-за тумана по-
ложение луны было неизвестно, но на краешке неба,
где туман рассеялся, были видны склонения звезд. Он
пошел на север, где были звезды, бормоча песенку, у
которой не было мелодии; он слышал, как чавкали,
увязая в топкой земле и высвобождаясь из нее, его
ноги.
Теперь настало время собраться с мыслями, но, ед-
ва он начал приводить их в порядок, в склонившихся
над дорогой деревьях ухнула сова, и он остановился и
подмигнул ей, заметив в ее крике родственную мелан-
холию. Скоро она упадет вниз камнем и схватит мышь.
332
Рассказы
На миг он увидел птицу — сидит на своей ветке и
ухает. Потом, испугавшись ее, поспешил дальше, но
не прошел в темноте и нескольких ярдов, как с новым
криком сова улетела. Жалко зайчишку, подумал он,
выпьет хорек его кровь. Дорога спускалась к звездам,
и оставленные позади деревья, и долина, и память о
бог знает чем померкли.
Он услышал шаги. Из тумана, сверкая дождинками,
выступил старик.
— Доброй ночи, сэр, — сказал старик.
— Для сына женщины нет ночи, — сказал сума-
сшедший.
Старик свистнул и почти бегом поспешил к придо-
рожным деревьям.
Пусть псы узнают, ухмыльнулся сумасшедший, ка-
рабкаясь вверх по склону холма, пусть псы узнают.
И хитрый как лис вернулся назад, к тому месту, где
скрытая туманом дорога расходилась на три стороны.
— К черту звезды,— сказал он и пошел в темноту.
Мир под его ногами был шаром; когда он бежал,
шар подпрыгивал, падал; деревья поднимались вверх.
Вдалеке завизжала собака браконьера, попав лапой в
капкан, и, услышав это, он побежал быстрее, думая,
что враги настигают его.
— Пригнитесь, ребята, пригнитесь, — крикнул он,
но голосом человека, который мог показывать на упав-
шую звезду.
Вспомнив — внезапно, — что он не спал с самого
побега, он перестал двигаться. Теперь струи дождя,
уставшие хлестать по земле, разлетались в своем па-
дении во все стороны и летели по ветру, как песчин-
ки, которые сыплет по ночам в глаза песочный чело-
век. Если бы ему повстречался сон, это была бы де-
вушка. Две последние ночи он мечтал об этой встрече,
Платье
333
пока шел или бежал по пустынному графству. «Ляг»,—
скажет она и постелет ему свое платье, чтобы он мог
прилечь, и сама ляжет рядом с ним. Даже тогда, когда
он мечтал и у него под ногами шуршали сучки дере-
вьев, как будто шуршало ее платье, в полях кричали
его враги. Он бежал и бежал, все дальше оставляя по-
зади сон. Иногда светило солнце, иногда — луна,
а иногда под черным небом он тузил изо всех сил и
подбрасывал вверх ветер, пока сам не сдвинулся с места.
— Где Джек? — спрашивали в саду — там, откуда
он сбежал.
— Высоко в горах, с ножом мясника, — отвечали
с улыбкой. Но ножа при нем не было — запущенный
в дерево, он так все еще и дрожит там. В голове у
него не было никакого смятения. Он бежал и бежал,
стеная во сне.
А она, сидя в доме одна, шила себе новое платье.
Это было яркое деревенское платье с цветами на кор-
саже. Еще несколько стежков — и оно готово, можно
надевать. Оно ляжет ей на плечи как влитое, и на ее
грудях распустятся два цветка.
Когда по утрам в воскресенье они с мужем будут
выходить, чтобы погулять по полям или до деревни,
парни станут улыбаться ей, прикрывшись рукой, а то,
что платье будет облегать ей живот, вызовет пересу-
ды среди всех вдовых женщин. Она накинула на себя
это новое платье и, покрасовавшись у зеркала, увиде-
ла, что оно еще красивее, чем она себе представляла.
В нем ее лицо выглядело бледнее, ее длинные воло-
сы — темнее. Она решила, что платье будет с глубо-
ким вырезом.
На улице — в ночи — собака задрала морду и за-
выла. Она поспешно отвернулась от своего отражения
и поплотнее задернула шторы.
334
Рассказы
Там — в ночи — искали сумасшедшего. Говорили,
что у него зеленые глаза и что он женат на настоящей
леди. Говорили, что он отрезал ей губы, потому что
она улыбалась мужчинам. Его забрали и увезли, но он
украл на кухне нож, зарезал сторожа и удрал в пус-
тынные долины.
Он издалека увидел свет в доме и доковылял до
сада. Он ощупью нашел — а не увидел — окружавшую
его низкую ограду. Ржавая проволока царапала ему ру-
ки, и мокрая, жуткая трава облепляла колени. А как
только он проник в сад, садовое воинство с головками
цветов на плечах — все эти обретавшие плоть неуда-
чи — кинулось ему навстречу. Он вновь разодрал паль-
цы в кровь, хотя прежние раны еще сочились. Чело-
век кровавых деяний, он пробился из вражеской тьмы
на ступени.
— Пусть в меня не стреляют,— произнес он шепо-
том. И открыл дверь.
Она сидела посреди комнаты. Ее волосы небрежно
рассыпались по плечам, и три пуговицы у ворота пла-
тья были расстегнуты. Отчего так завыла собака? Ис-
пуганная ее воем, она качалась в своем кресле, раз-
мышляя о слухах, доходивших до нее. «Что стало с
той женщиной?» — задавала она себе вопрос во время
качания. Она не могла представить себе женщины без
губ. «Что сталось с женщиной без губ?» — задавалась
она вопросом.
Дверь отворилась бесшумно. Он вошел в комнату,
пытаясь улыбнуться, протянул руки.
— А, ты вернулся,— сказала она.
Потом развернула кресло-качалку и увидела его.
Кровь была даже под его зелеными глазами. Она при-
жала пальцы к губам.
— Не стрелять,— сказал он.
Сорочка
335
Но от движения руки ворот ее платья разошелся,
и он, в изумлении, не сводя глаз, глядел на ее широ-
кий белый лоб, ее испуганные глаза и рот и — затем
вниз — на цветы ее платья. От движений руки платье
плясало на свету. Она сидела перед ним вся усыпанная
цветами.
— Сон, — сказал сумасшедший. И, опустившись на
колени, положил ей на колени свою вконец заморо-
ченную голову.
СОРОЧКА
Он позвонил. Никакого ответа. Ушла. Он повернул
в замке ключ.
В закатных лучах холл был полон теней. Они слива-
лись в один почти осязаемый образ. Снимая пальто и
шляпу, он глядел по сторонам, чтобы в свете, идущем
из гостиной, можно было не замечать этого образа.
— Есть кто дома?
Тени смущали его. Она бы вымела их прочь, как
выметала назойливую пыль.
Камин в гостиной почти потух. Он сел у огня. Руки
у него замерзли. Ему хотелось, чтобы языки пламени
осветили углы комнаты. По дороге домой он увидел
сбитую автомобилем собаку. Вид крови взволновал его.
Ему захотелось опуститься на колени и потрогать паль-
цем круглую кровавую лужицу посреди дороги. Кто-то
потянул его за рукав и спросил, не стало ли ему плохо.
Он запомнил, что звук и напор чужого голоса погаси-
ли в нем первый импульс. Он пошел прочь от крови,
перед его глазами все мелькали запачканные колеса и
все сочилась чернота под капотом той машины. Ему
336
Рассказы
хотелось тепла. Уличный ветер исполосовал его кожу
между большими и указательными пальцами.
Она бросила свое шитье на ковре возле ведерка с
углем. Это была нижняя рубашка. Он поднял рубашку
с пола и потрогал ее, ощущая, как желтая ткань будет
облегать ее грудь. В то утро он видел ее голову, обер-
нутую платьем. В своей наготе она казалась ему высту-
пающим из света созданием из хны и кожи. Он выпус-
тил рубашку из пальцев, и она снова упала на пол.
Почему, думал он, его не отпускало видение той
красной, раздавленной собаки? До этого ему не случа-
лось видеть мозг живого существа, вылетевший из че-
репа. От последнего собачьего взвизга и от внезапного
хруста ребер ему сделалось дурно. Он мог бы убивать
и кричать, как ребенок, который давит в пальцах чер-
ного таракана. Тысячу ночей назад она лежала рядом
с ним. В ее объятьях он подумал, что руки ее состоят
из костей. Он тихо лежал рядом с ее скелетом. Но на
следующее утро она встала во всей своей порочной
плоти.
Он побил ее, чтобы спрятать свою боль. Он хлестал
ее по щекам — пока они не начали гореть, — чтобы
прекратить конвульсии в собственной голове. В тот раз
она рассказала ему о смерти своей матери. Чтобы
скрыть следы болезни на лице, матери приходилось но-
сить маску. Ему казалось, что эта болезнь, как саранча,
облепила его лицо, лезет к нему в рот, бьется на веках.
В комнате становилось все темнее. Он слишком ус-
тал, чтобы расшевелить умирающий огонь, и послед-
ний язык пламени погас на его глазах. Потянуло новым
холодком наступающей ночи. Он различил на кончике
языка привкус боли умирающего пламени и сглотнул
его. Боль слилась с его сердцем, и этот стук вытеснил
все остальные звуки. Вся боль проклятого существа.
Сорочка
337
Боль человека, об голову которого разбили бутылку,
и боль коровы, от которой убегает теленок, и боль
собаки пронзили его от ноющих волос до израненных
ступней.
Силы вернулись к нему. И он, и мокрый теленок,
и человек с порезанным лицом, и собака на нетвердых
ногах поднялись разом, единым красным телом и моз-
гом, чтобы противостоять дьявольскому зверю. Он по-
чувствовал угрозу в том, как щелкнули его пальцы,
когда она вошла.
Он увидел, что на ней были ее желтая шляпка и
платье.
— Что это ты сидишь впотьмах? — спросила она.
Она прошла в кухню, чтобы разжечь плиту. Он под-
нялся с кресла. Вытянув перед собой руки как слепой,
он двинулся за ней. Она держала в руке коробок. Пока
она доставала негодную спичку и чиркала ею о короб-
ку, он закрыл за собой дверь.
— Сними платье, — сказал он.
Она не расслышала его и улыбнулась.
— Сними платье,— сказал он.
Она перестала улыбаться, достала хорошую спичку
и зажгла ее.
— Сними платье,— сказал он.
Он подошел к ней, руки все еще как у слепого.
Она нагнулась над плитой. Он задул спичку.
— Ты что? — спросила она.
Губы его шевелились, но он не произнес ни звука.
— Да что с тобой? — спросила она.
Он ударил ее по лицу, несильно, ладонью.
— Сними платье, — сказал он.
Он услышал, как зашуршало платье над ее головой
и как она испуганно всхлипнула от его прикосновения.
Незрячими руками он методично обнажал ее тело.
338
Рассказы
Он вышел из кухни и закрыл за собой дверь.
Единый образ из теней в холле распался. Повязы-
вая шарф и поправляя поля шляпы, он не мог разгля-
деть в зеркале своего лица. Там было слишком много
лиц. У каждого из них были какие-то его черты и тор-
чащий, как у него, клок волос. Он поднял воротник
своего пальто. На дворе стояла промозглая зимняя ночь.
По дороге он считал фонари. Он толкнул дверь и
шагнул в тепло. В баре было пусто. Женщина за стой-
кой улыбнулась ему, крутя в пальцах две монетки.
— Холодно сегодня, — сказала она.
Он выпил виски и вышел.
Он брел под усиливающимся дождем, продолжая
считать фонари, но их число стремилось к бесконечно-
сти. Бар на углу был пуст. Он прошел со стаканом в
зал, но и там никого не было.
В «Восходящем солнце» было пусто.
Он не слышал шума машин на улице. Он вспомнил,
что по дороге ему не встретилось ни души. В отчая-
нии одиночества он закричал:
— Где же вы, где вы?
И тогда он услышал шум машины, окна вспыхнули
в свете фар. Из дома на углу до него донеслось пение.
В баре было полно народу. Женщины смеялись и
кричали. Они проливали вино себе на платья и зади-
рали подолы. Девушки танцевали на опилках. Какая-то
женщина схватила его за руку и потерлась лицом об
его рукав и, взявши его ладонь в свои, положила ее
себе на горло. Он ничего не слышал, кроме голосов
смеющихся женщин и выкриков танцующих девушек.
Затем неуклюжая женщина, вся из углов и седалищ,
заколыхалась ему навстречу. Он увидел, что комната
полна женщин. Медленно, продолжая смеяться, они
обступили его.
Детство, Рождество, Уэльс
339
Задыхаясь, он прошептал какое-то слово и почув-
ствовал, как та же самая боль свернулась, как молоко,
у него в животе. Перед его глазами стояла кровь.
И тогда он тоже расхохотался. Он запустил руки
глубоко в карманы пальто и хохотал им прямо в лицо.
Его рука нащупала в кармане нечто мягкое. Он вы-
тащил руку, зажавшую эту мягкость.
Смех оборвался. Комната замерла. Застывшие и при-
тихшие женщины стояли, не сводя с него глаз. Он
поднес руку к лицу. В ней была мягкая тряпка.
— Кому нужна женская сорочка? — сказал он.— Сме-
лее, дамы, смелее, кому нужна женская сорочка?
Послушные и кроткие, неподвижно стояли женщи-
ны со стаканами в руках, пока, откинувшись на стойку,
он махал с громким смехом окровавленной тряпкой
перед их лицами.
ДЕТСТВО, РОЖДЕСТВО, УЭЛЬС
Одно Рождество, в те годы под боком у примор-
ского городка, теперь так слилось с другими, так за-
тихло, кроме разве дальнего говора, какой я слышу,
бывает, перед тем, как усну, что я не могу уж припо-
мнить, шел ли снег шесть дней и ночей подряд, когда
мне было двенадцать, или двенадцать дней и ночей,
когда мне было шесть лет.
Те Рождества катятся все к предателю-морю, как
дрогнущая луна, круто сваливавшаяся по небу к нам
на улицу; и замирают у самого уреза льдистой, острой,
морозящей рыбу воды, а я зарываюсь руками в снег и
выкапываю что попадется. Рука входит в белый, пыш-
ный, колоколами звонящий шар каникул у края кол-
340
Рассказы
дующего, колядующего моря, и наружу выходит мис-
сис Протеро с пожарными.
Это было в сочельник вечером, и я был в саду у
миссис Протеро, вместе с ее сыном Джимом поджидая
кошек. Шел снег. На Рождестве всегда идет снег. Де-
кабрь в моей памяти бел, как Лапландия, только без
северных оленей. Зато есть кошки. Терпеливые, око-
ченевшие и безжалостные, закутав руки в носки, мы
ждем кошек, чтобы побить их снежками. Вкрадчи-
вые, длинные как ягуары, страшные, усатые, полоса-
тые, брызгая слюной и рыча, они бочком, тишком пе-
релезут через белый забор, и тут-то мы с Джимом, в
меховых шлемах и мокасинах — ястребы-охотники с
дикого Гудзона, что на Мамблс-роуд, — метнем наши
смертельные снежки прямо в ошарашенную зелень их
глаз.
Мудрые кошки и не думают являться. Мы так зата-
ились, отважные эскимосы, арктические снайперы, в
оглушительной тишине вечных снегов — вечных, с са-
мой среды,— что даже не слышим первого вопля мис-
сис Протеро из ее вигвама в глубине сада. А если и
слышим, он отдается в наших ушах дальним кличем
нашего врага и жертвы — сибирского кота соседей.
Но вот вопль стал громче. «Пожар!» — голосит миссис
Протеро, и она бьет в обеденный гонг.
И мы бежим по саду с нашими снежками в руках
к дому; и дым в самом деле валит из столовой, и гонг
клокочет, и миссис Протеро предрекает погибель, как
городской глашатай в Помпеях. Это почище, чем все
кошки Уэльса, выстроившиеся рядком на заборе. Мы
бросаемся в дом, вооруженные снежками, и замираем
на пороге плавающей в дыму комнаты.
Что-то горит, честь честью. Может быть, это мис-
тер Протеро, который всегда засыпает после обеда с
Детство, Рождество, Уэльс
341
газетой на лице. Но он стоит посреди комнаты и го-
ворит: «С праздником вас!» — и побивает дым шлепан-
цем. «Вызывай пожарных!» — орет миссис Протеро, ко-
лотя в обеденный набат.
— Вызовешь их, — говорит мистер Протеро, — на
Рождестве-то.
Огня не видно, только клубы дыма, и посреди них
стоит мистер Протеро и, как бы дирижируя, машет
шлепанцем.
— Что-то надо делать, — сказал я.
И мы побросали в дым все наши снежки — по-мо-
ему, в мистера Протеро мы не попали — и бросились
из дому к телефонной будке.
— Давай заодно и полицию вызовем, — сказал
Джим.
— И «скорую помощь».
— И Эрни Дженкинса, он любит пожары.
Но мы вызвали только пожарную бригаду, и скоро
приезжает пожарная машина, и трое здоровенных муж-
чин в шлемах вносят в дом шланг, и мистер Протеро
как раз успевает выскочить, пока шланг не включили.
Такого громкого сочельника, конечно, нет больше ни
у кого. А когда пожарные уже выключили шланг и
стоят в сыром дыму, сверху спускается Джимина те-
тя — мисс Протеро — и в них всматривается. Мы с
Джимом тихонько стоим и ждем, что она им скажет.
Она всегда попадает в самую точку. Она оглядела тро-
их высоких пожарных, стоящих среди дыма и пепла в
своих сияющих шлемах, и сказала: «Не желаете ли че-
го-нибудь почитать?»
Много-много-много лет тому назад, когда еще по
Уэльсу бродили волки и птицы, красные, как флане-
левое исподнее, трепетали над лирным изгибом хол-
мов, когда мы пели и нежились день-деньской и ночь
542
Рассказы
напролет в пещерах, пахнущих влажным воскресным
вечером в деревенской зале, и отваживали англичан
и медведей челюстью дьякона, еще до автомобиля, до
велосипеда, до кобылы с лицом оскорбленной прин-
цессы, когда нас несли на хребтах неседланные, весе-
лые горки, — все шел и шел снег. Но тут маленький
мальчик говорит: «А в прошлом году тоже шел снег.
Я слепил бабу, а брат ее толкнул, а потом я его толк-
нул, а потом мы пили чай».
— Нет, это не тот снег,— говорю я.— Наш снег не
так вот просто-напросто лили с неба из ведер с бели-
лами, он стлался шалью из-под земли, он выплывал,
он вытекал из древесных стволов, и побегов, и веток;
и все крыши за ночь порастали нежным и снежным
мхом, белый плющ мигом обегал все стены, и немое,
штормовое, белое крошево рождественских открыток
обрушивалось на входящего во двор почтальона.
— А почтальоны тогда были?
— С моросящими глазами и с вишенкой вместо но-
са, они прохрустывали к двери и колотили в нее ва-
режкой. Но дети только и слышали что колокольный
звон.
— Значит, почтальон, выходит, тук-тук-тук стучал
в дверь, а она звенела?
— Вовсе нет, эти колокола были у детей в голове.
— А у меня только гром иногда в голове, а коло-
кола никогда.
— Но это были церковные колокола.
— У них в голове?
— Нет, нет и нет, на белоснежных, глаз выколи,
звонницах их раскачивали епископы вместе с аистами.
И они вызванивали свою весть забинтованному городу,
и мороженому в барашках сахарных сливочных гор, и
хрустящей корочке моря. Все церкви как будто гудели
Детство, Рождество, Уэльс
343
от радости у меня под окном; и медные петушки ку-
карекали про Рождество у нас на воротах.
— Лучше еще про почтальонов.
— Почтальоны как почтальоны, они любили ходь-
бу, и собак, и Рождество, и снег. Молотили в двери
синими костяшками...
— А у нас черный такой молоточек...
— ...и потом стояли на половике в маленьких про-
дувных сенях, и сопели, пыхтели, и выдували в сени
призраков, и переминались с ноги на ногу, как малень-
кие мальчики, когда им надо по-маленькому.
— А потом подарки?
— Потом подарки, рождественские подарки. А за-
коченелый почтальон, цветя алой розой меж глаз, звон-
ко скользит по блестящему, гладкому, как чайный под-
нос, накату. Он загребает заледенелыми сапогами, как
граблями. Он качает своим мешком, как замерзший вер-
блюд горбом, головокружительно, на одной ноге он
нацеливается на поворот, поворот его подхватывает,
и — нет почтальона!
— Теперь про подарки.
— Были подарки полезные: мохнатые, поглощаю-
щие, как бездна, полости из старых кучерских дней, и
варежки для громадных лентяев; полосатые шарфы из
чего-то вроде шелковистой резины, которые можно
было вытянуть до самых галош; шотландские береты
с наушниками, похожие на лоскутные грелки для чай-
ников, и кивера размером на кроликов, и шапочки для
жертв племен, ходящих по скальпы; тетушки, которые
всегда носили шерсть на голое тело, дарили усатые,
колючие фуфайки, вызывавшие удивление, как вооб-
ще у тетушек еще сохранилось тело; а однажды я
получил даже маленькую вязаную торбу от тетушки,
которая, увы, более не ржет среди нас. И книжки без
544
Рассказы
картинок про мальчиков, которым не велели кататься
на коньках у фермера Джайлса на пруду, а они не
послушались и утонули; и книжки, которые разъясня-
ли все про осу, умалчивая только — зачем.
— Лучше про бесполезные подарки.
— Были, были целые горы разноцветных «уйди-уй-
ди», и свернутый флаг, и накладной нос, и фуражка
кондуктора, и машинка, которая штамповала билетики
и звенела в звонок; рогатка ни разу не попадалась;
однажды, по странной ошибке, которую никто так и
не смог объяснить, попался маленький томагавк; и цел-
лулоидная утка, которая, если ее сожмешь, издавала
неутинейший звук, мяукающее «мму-у», которое ско-
рей могла бы произвести воображала-кошка, возомни-
вшая себя коровой; и альбом, где я мог выкрасить
траву, и деревья, и зверей каким душа пожелает цве-
том и где тем не менее небесно-лазоревая овца щипа-
ла багрец травы под радужноклювыми остро-горчич-
ными птицами.
— И тянучки, ириски, леденцы, марципаны. И пол-
чища оловянных солдатиков, которые пусть не могли
сражаться, зато всегда сияли и были стойкими. И го-
ловоломки, ребусы, сложи-картинки, и доступные иг-
ры для юных конструкторов с подробнейшим руковод-
ством.
— Ох! Доступные для Леонардо да Винчи! И свис-
ток, чтоб будить соседских собак, чтобы те в свою
очередь лаем будили своего старика хозяина, а он ко-
лотил тростью нам в стену и со стены срывалась кар-
тина.
— И пачка сигарет: суешь одну штуку в рот и ча-
сами стоишь на углу, дожидаясь, когда появится ста-
рая дама, станет ругать тебя за курение, а тут ты с
ухмылкой и съешь свою сигарету.
Детство, Рождество, Уэльс
545
— А дяди у нас тогда были в гостях?
— Дяди всегда бывают на Рождестве. Те же самые
дяди. А рождественским утром я со своим собакопо-
будным свистком и сахарной сигаретой, выискивая
местного значения новости, обшаривал город и всегда
находил мертвую птицу у белой почты или у забытых
качелей; иногда совершенно погаснувшую зарянку.
Вброд расходясь от обедни, алея жаром алкогольных
носов и ветром зацелованных щек, мужчины и жен-
щины, все как один альбиносы, хохлили вопиюще чер-
ное, залубеневшее оперенье, обороняясь от безбожни-
ка ветра.
В каждой зале с газовых рожков свисала омела;
рекой лились херес и пиво; кошки урчали, подлажи-
ваясь к огню; огонь же плевался, предвидя бородатые
анекдоты и будучи не в ладах с кочергой.
Несколько крупных мужчин сидели в зале без во-
ротничков, почти наверное дяди, испытывая новые си-
гары, пытливо отводя на отлет руку, возвращая сигару
губам, кашляя и снова ее отстраняя, как бы в ожида-
нии взрыва; и некоторые мелкие тети, не требующие-
ся на кухне и, если честно, нигде, сидели на краешках
стульев, неустойчивые, ломкие, боясь расколоться, как
поблеклые чашки и блюдца.
Мало кто попадается в такие утра на занесенной
улице: у старикашки в серо-буро-малиновом котелке и
желтых перчатках ничто не отнимет его моциона до
белых зеленых насаждений — ни первый день Рожде-
ства, ни день Страшного суда; а то двое дюжих пар-
ней, пыхтя трубками, без пальто, в хлопающих шар-
фах, топают молча к сирому морю, чтоб нагулять ап-
петит или кольца пускать, а может, ведь кто же знает,
чтобы войти в воду и идти, идти, пока ничего не ос-
танется, только два вьющихся дымных облака от нега-
346
Рассказы
симых трубок. А потом я бреду домой, я чую запах
чужих ужинов, запахи подливки, птицы, и коньяка, и
пудинга, и птичьей начинки льнут к моим ноздрям, но
тут из забитого снегом проулка выходит мальчишка,
ну вылитый я, во рту сигарета с пламенеющим кончи-
ком, лиловый отсвет в карем глазу, весь наглый, как
воробей, и сам себе усмехается.
Я ненавижу его всей душой, я уже подношу свой
собачий свисток к губам, чтоб сдунуть его с лица Рож-
дества, но вдруг он, лилово мигнув, подносит к своим
губам свой свисток и свистит так заливисто, резко, так
восхитительно громко, что вздувшиеся от гуся, жую-
щие лица приникают к своим разукрашенным окнам
по всей эхом охнувшей, оробелой, белой улице. У нас
на ужин индейка и пудинг с пламенем, а после ужина
дяди сидят у огня, расстегнутые на все пуговицы, те-
ребят влажными лапищами цепи от часов и, покряхтев,
засыпают. Матери, тети и сестры мечутся с подносами
взад-вперед. Тетя Бесси, уже дважды напуганная за-
водной мышью, постанывает в углу и восстанавливает
силы померанцевой. Тете Дози пришлось принять три
аспиринины, зато тетя Ханна, не враг красненького,
стоит на снежном дворе и распевает, как крутогрудый
дрозд. Я надуваю воздушные шары, чтобы посмотреть,
надолго ли их хватит; и когда они лопаются, а лопа-
ются они всегда, дяди вскакивают и негодуют. Пыш-
ным густым вечером, когда дяди сопят, как дельфины,
и валит снег, я сижу среди гирлянд и китайских фо-
нариков, жую финики и, честно следуя руководству
для юных конструкторов, конструирую крейсер, но он
в результате почему-то скорее похож на мореходный
трамвайный вагон.
Или я выхожу, поскрипывая новенькими сапожка-
ми, в белый свет, я иду к прибрежной горке, я захожу
Детство, Рождество, Уэльс
347
за Джимом, и Дэном, и Джеком, и мы топаем по тихим
улицам, оставляя огромные, глубокие следы на неви-
димой мостовой.
— Люди, наверное, думают, что это гиппопотамы!
— А что ты будешь делать, если увидишь, как по
нашей улице идет гиппопотам?
— Я его — бабах! — переброшу через забор и столкну
с горки, а потом я пощекочу его за ухом, и он будет
вилять хвостом.
— А если два гиппопотама?
Могучие, ревучие гиппопотамы с лязгом и грохотом
шествуют сквозь буран, когда мы идем мимо дома мис-
тера Даниэля.
— Давайте сунем мистеру Даниэлю в почтовый ящик
снежок.
— Давайте напишем ему «Мистер Даниэль — выли-
тый спаниель» — по всему лужку.
Или мы идем на белый берег.
— А рыбы видят, когда идет снег?
Тихое небо с единственной тучей уплывает к морю.
А мы — полярные путешественники, ослепленные сне-
гом, затерянные в горах, и большие собаки в пышных
подгрудках, неся на ошейниках фляги, с ленцой, трус-
цой взбираются за нами и лают: «Excelsior1. Мы воз-
вращаемся домой по бедным улицам, где детишки ро-
ют красными голыми пальцами израненный колесами
снег и свистят нам вслед, и свист тает, и мы идем в
гору, в крик чаек и вой пароходов там, во взвихренной
бухте. А потом, за чаем, ласковы воспрянувшие дяди;
и торт-мороженое посреди стола сияет, как мрамор-
ный склеп. И тетя Ханна прослаивает чаек ромом —
ведь это бывает один раз в году.
Все выше (лат.).
348
Рассказы
И каких только страшных историй не рассказыва-
ется у камелька, когда газовый рожок булькает, как
водолаз. Привидения, как совы, рыщут в нескончае-
мой ночи, и я боюсь оглянуться через плечо; в нашем
заповедном местечке под лестницей, где тикает газо-
мер, прячутся звери. А как-то, помню, мы выходим, рас-
певая колядки, на летучую улицу без единой лунной
лучины. В конце длинной дороги гравиевая тропка сво-
рачивает к большому какому-то дому, и мы, топча те-
мень и спотыкаясь, идем по этой дорожке, и каждый
боится, каждый на всякий случай зажал камень в руке,
и все мы так храбры, что не произносим ни звука.
Деревья издают особенный звук на ветру, как будто
противные и, возможно, перепончатоногие люди со-
пят в дуплах. Мы подходим вплотную к черной грома-
де дома.
— Что мы им выдадим? «Весть благую»?
— Нет, — сказал Джек. — «В небесах и на земле».
Считаю до трех.
Раз, два, три, и мы запели, и голоса высоко взле-
тели, но кажутся дальними в глухой, снежно-ватной
тьме вокруг дома, в котором никто не живет из наших
знакомых. Мы стоим, прижавшись друг к дружке, у са-
мой у темной двери.
В небесах и на земле
Славьте все Царя Царей...
И тут слабый, пересохший голос, как голос того,
кто долго молчал, начинает нам подпевать; слабый,
сухой, ломкий голос по ту сторону двери; слабый, су-
хой голос сквозь замочную скважину. И когда мы ос-
танавливаемся на бегу, то оказываемся возле нашего
дома; зала прекрасна и ярко освещена; играет пате-
фон; воздушные шары проплывают над простуженно
Путь обратно
549
кашляющими рожками; все опять хорошо, и на весь
город сияет Рождество.
— Может, это был призрак, — сказал Джим.
— Может, тролль, — сказал Дэн, он вечно читал.
— Пошли глянем, может, у них еще осталось же-
ле, — сказал Джек. И мы пошли, и мы глянули.
Рождественская ночь не обходится без музыки. Один
дядя играет на скрипке, двоюродный брат поет «Глаза
любимой», а другой дядя поет «Сыны отваги». В ма-
леньком доме тепло.
Тетя Ханна, перейдя на померанцевую, поет песню
про бедное сердце и смерть и еще другую, из которой
вытекает, что ее сердце — как гнездышко пташки; и
потом опять все смеются; и потом я иду спать. В свое
окно я вижу луну и нескончаемый дымный снег, и во
всех окнах на нашем холме огни, и в долгую, медленно
падающую ночь поднимается музыка. Я прикручиваю
газ и ложусь в постель. Говорю несколько слов густой
и святой темноте — и сразу засыпаю.
ПУТЬ ОБРАТНО
Рассказчик
Главная улица была студеной, белой, с доков шпа-
рил разнузданный ветер, ибо лавчонки и лавки, стояв-
шие прежде дозором вдоль моря, теперь, разбомблен-
ные, стали склепами в снеговой облицовке, без крестов
и оград, и не могли защитить город. Собаки осторож-
но, как по воде кошки, так, будто на лапах у них пер-
чатки, переступали по исчезнувшим зданиям. Мальчишки
дрались, носились, кричали ясно и звонко на выкошен-
ной аптеке, на лавке сапожника, а девчушка в отцо-
350
Рассказы
вой шапке запускала снежком в продрогший, покину-
тый сад, где некогда жил и тужил Принц Уэльский.
Ветер несся по улице с охапкой подобранных в порту
беспризорных, осипших гудков. Я видел спеленутую гор-
ку, высунувшуюся из города, чего она никогда себе
прежде бы не позволила, заснеженные поля вместо
крыш на Мильтон-террас. Мерзлые, сизогубые, красно-
носые, с авоськами и зонтами, в шарфах, ботах, вареж-
ках и галошах, зашоренные, как ломовики, напялив на
себя все, кроме разве кошачьих попонок, женщины
топтались на этой малой Лапландии, в прошлом се-
рой, убогой улице, толклись, толкались, хвостались,
вожделея горячего чая, когда я начал свои розыски в
холодном Суонси тем проклятым февральским непро-
спавшимся утром. Я пошел в гостиницу «Доброе утро».
Швейцар не ответил. Я для него был всего-навсего еще
один снеговик. Он не знал ведь, что я ищу кого-то после
четырнадцатилетней разлуки, и даже бровью не повел.
Так бывает. Он стоял, ежился от холода и наблюдал
сквозь гостиничную стеклянную дверь, как с неба сибир-
ским конфетти соскальзывают снежинки. Бар только от-
крылся, но уже один посетитель отдувался и пыхтел у
стойки, зажав в своей варежке полную пинту окоченелой
воды Toy. Я опять поздоровался, и официантка, драившая
стойку так рьяно, будто это драгоценнейшее, редкое блю-
до валлийского фарфора, сказала первому посетителю:
Официантка
Кино смотрела в Енисейском мистер Гриффите ну
и снег вы неужели на велосипеде у нас в понедельник
трубы прорвало...
Рассказчик
Пинту крепкого, пожалуйста...
Путь обратно
351
Официантка
Аж прям озеро целое налило яйцо захочешь сва-
рить обувай сапоги резиновые с вас шиллинг четыре
пенса пожалуйста...
Посетитель
Прямо гибель для меня этот холод, вот тут так
болит...
Официантка
...и восемь пенсиков вам сдачи это все ваша печень
мистер Гриффите опять небось какао себе позво-
лили...
Рассказчик
Я вот думаю, не помните ли вы случайно одного
моего друга? Он всегда ходил в этот бар сколько-то
лет тому назад. Каждое утро в это приблизительно
время.
Посетитель
Вот тут болит. Прямо не знаю, что бы я делал без
бандажа...
Официантка
Звать-то как его?
Рассказчик
Томас-младший.
Официантка
Тут как собак нерезаных Томасов этих куда ни зай-
дешь Томасы понатыканы правда мистер Гриффите а
из себя-то он какой?
352
Рассказы
Рассказчик (раздумывая)
Лет семнадцати-восемнадцати...
Официантка
...Мне вон тоже когда-то семнадцать было...
Рассказчик
...рост выше среднего. То есть выше среднего для
Уэльса, в нем сто шестьдесят пять с половиной санти-
метров. Толстые, пухлые губы; нос картошкой; кудря-
вые темные волосы; один передний зуб сломан в ре-
зультате игры в кошки-собаки на Мамблс-роуд; гово-
рит как-то странно: свирепо; напористо; что-то вечно
на себя напускает; лопни, но держи фасон, в таком
роде; опубликовал стихи в «Геральд оф Уэльо; напи-
сал про представление «Электры» на открытом возду-
хе, в Скетти, в саду у миссис Берти Перкинс; жил на
Нагорье; надутый юнец, дешевый провинциальный пи-
жон в актерском галстуке крупной вязки, перевязан-
ном из сестриного шарфа, которого она все никак не
могла доискаться, и крикетной майке, выкрашенной в
бутылочный цвет; болтливый, честолюбивый, псевдо-
грубый, претенциозный юнец; да, и прыщавый.
Официантка
Ну и слова и зачем он-то вам сдался я б в его
сторону и не глянула... а вы, мистер Гриффите? Да-а>
всяко бывает. Помню, раз пришел один с обезьяной.
И не то чтобы тебе итальянец. По-валлийски чесал
что твой проповедник.
Рассказчик
Бар понемногу наполнялся. Белоснежные деловые
пуза вжимали в стойку цепочки от часов; черные де-
Путь обратно
353
ловые котелки, дымясь и белея, кивали замшившимся
зеркалам и отпечатлевались в них рождественскими
пудингами в глазировке. Зал носил из конца в конец
металлические звуки коммерции.
Первый голос
Ну и как вам погодка?
Второй голос
Как ваши трубы, мистер Лыоис?
Первый голос
Мне двойного...
Второй голос
Аналогично...
Официантка
Вот, пожалте вам...
Посетитель
Кажется, я припоминаю малого, которого вы опи-
сали. Второго такого — надо надеяться — быть не мо-
жет. Он репортером работал. Я встречал его, бывало,
в «Трех лампах». (Доверительно.) Сильно за галстук
закладывал.
Рассказчик
А что теперь собой представляют «Три лампы»?
Посетитель
Ничего ровным счетом. Их нет. Что поделать. По-
мните Бена Эванса магазин? Это буквально соседний
дом. Бена Эванса тоже нет...
12 Д. Томас
354
Рассказы
Рассказчик
Я вышел из гостиницы в снег и пошёл по Главной
улице, мимо белых сглаженных пустырей, где столько
всего прежде было. Эддершо-мебелыцик, Велосипеды
Карри, Одежда Донегола. Доктор Шолл. Лучшие кос-
тюмы у Симпсона, Аптека Смита, Склады Лесли, Ме-
бель от Апсона, Принц Уэльский, Рыба Такера — раз-
бомбленная, снегом придавленная, несуществующая
улица. Мимо дыры в пространстве, засосавшей Моска-
тельные Товары, по Замковой, мимо мнящихся, пом-
нящихся витрин — Крауч-ювелир, Сукна, Бортон, Дэ-
вид Эванс, кафе Кардома, Самые низкие цены, банк
Ллойда,— и ничего. И — на Соборную. Здесь-то и бы-
ли «Три лампы», и старый Мак диктаторствовал в уг-
лу. И мистер Томас-младший, которого я искал, стаи-
вал здесь каждую пятницу после получки с Фредди
Фарром, Биллом Лейтемом, Клиффом Уильямсом, Гли-
ном Лаури, молодец молодцом, лихо сдвинув набек-
рень шляпу, в этом престижном, пижонском святи-
лище изысканных, истасканных, исконных жрецов
Вакха.
В глубине слышны шумы бара.
Старик репортер
Помнишь, как я в первый раз тебя в морг привел,
а, Томас? Он, ребятки, в жизни трупа не видывал, кро-
ме старого Рона в одну субботнюю ночь. «Если хочешь
стать настоящим газетчиком, — я ему говорю, — надо,
чтобы тебя знали в определенных кругах. Надо заде-
латься persona grata в морге»,— я ему говорю. Так он
даже позеленел, ей-богу.
Первый молодой репортер
А теперь зарделся, смотрите...
Путь обратно
355
Старик репортер
Вот приходим мы туда, и что бы вы думали? В мор-
ге маляры слегка освежают сей храм покоя. Стоят на
стремянках и шлепают по потолку. Томас их не видит,
он воззрился на столы, а тут один маляр, гулко так,
басит сверху: «С добрым вас утречком». Томас весь за-
трясся и выскочил как ошпаренный. Уморительно!
Официантка (в глубине)
Хватит с вас, мистер Роберте. Слыхали, что я говорю?
Звуки легкой возни.
Второй молодой репортер (вяло)
Мистер Роберте в своем репертуаре.
Старик репортер
Надо отдать должное этому заведению, вышибают
тут очень культурненько...
Первый молодой репортер
А вы видали, как Томас-младший мяч гонял в Ветче
и пенделя забивал?
Второй молодой репортер
А как он в Маннесман-холле орал: «Отличный удар,
сэр!» — когда кучка вдребезги пьяных шахтеров толк-
лась на поле, как стадо бегемотов в посудной лавке!
Первый молодой репортер
Какой сегодня материал собрали, а, Томас?
Старик репортер
Глянем-ка в твой блокнот. «Был в Британском ле-
гионе: нуль. Был в больнице: одна сломанная нога.
356
Рассказы
Аукцион в „Метрополе". Позвонить мистеру Бейнону.
Ленч: пинта и мясной пирог в „Синглтоне" с миссис
Джайлс. Благотворительный базар в часовне Вифса-
иды. Загорелся дымоход на Тонтайн-стрит. Пикник
воскресной школы на Уолтер-роуд. Репетиция „Мика-
до"...» — что и говорить, все так и просится на первую
полосу...
Рассказчик
Снег глушил голоса четырнадцатилетней давности,
они висели, убитые, над руинами, а я шел сквозь зяб-
кое зимнее утро по разоренному центру, где некогда
мой юный знакомец, резвый как воробей, выклевывал
из города лакомые черточки, изюм новостей, звонкую
мелочь и чепуху. Недалеко от «Ивнинг пост» и фраг-
мента замка я остановил человека, лицо которого по-
казалось мне издавна смутно знакомым. Я сказал: про-
стите, не скажете ли вы мне...
Прохожий
Да?
Рассказчик
Он глянул из-под своих защитных шарфов и снеж-
ной нахлобучки, как эскимос с нечистой совестью. Я ска-
зал: не скажете ли вы мне, быть может, вам прихо-
дилось знавать молодого человека по имени Томас-
младший. Он работал в «Пост», носил иногда пальто
клетчатой изнанкой наружу, так что на нем можно
было играть в гигантские шашки. Еще у него была
деревянная нога, и она у него болела...
Прохожий
Как это — болела деревянная нога?
Путь обратно
357
Рассказчик
И фетровая шляпа на макушке, с павлиньим пером,
и он нарочно сутулился, как заправский репортер, да-
же на встречах Баффало.
Прохожий
А, этот! Он мне полкроны задолжал. Так я и не
видал его со старых дней Кардомы. Он тогда был ни-
каким не репортером, только что кончил гимназию.
Он, и еще Чарли Фишер — Чарли теперь отпустил
усы, — и Том Уорнер, и Фред Джейнс хлебали кофе и
вечно обсуждали разное-всякое.
Рассказчик
И что это было, например?
Прохожий
Музыка, поэзия, живопись, политика, Эйнштейн и
Эпштейн, Стравинский и Грета Гарбо, смерть и рели-
гия, Пикассо и девочки...
Рассказчик
А еще?
Прохожий
Коммунизм, символизм, Брэдман, Брак, муниципали-
тет, свободная любовь, бесплатное пиво, убийство, пинг-
понг, Микеланджело, честолюбие, Сибелиус и девочки...
Рассказчик
И все?
Прохожий
Еще — как Дэн Джонс принялся за оглушительную
симфонию, Фред Джейнс пишет сногсшибательную кар-
358
Рассказы
тину, Чарли Фишер выловил убийственную форель,
Верной Уоткинс и Томас-младший пишут умопомрачи-
тельные стихи и как они ошарашат Лондон, ко всем
чертям его размалюют...
Рассказчик
Ну а потом?
Прохожий
Под шипение окурков в кофейных опивках, под
звяканье, звон и бормотание утра юные олухи, говоря
про Эмиля Яннингса, Карнера, Дракулу, мучительность
брака, карманные деньги, море Уэльса, лондонские звез-
ды, Кинг Конга, анархию, шахматы, Томаса Элиота и
девочек... У, ч-черт, холодно!
Рассказчик
И он поспешил дальше, в балладный снег — ни
всего доброго, ни до свиданья, — спеленутый своими
зимними шарфами, как на собственном острове глу-
хоты, и я понял, что он, может быть, вовсе и не ос-
танавливался, не рассказывал о еще одном этапе раз-
вития того юнца, след которого я выискивал. Кафе
Кардома сровняло со снегом, и голоса любителей ко-
фе, начинающих поэтов, художников, музыкантов —
запорошило непрошеным летом снежных комьев и
лет.
А я пошел по Колледж-стрит мимо помнящихся,
мнящихся лавок, Джонс, Ричарде, Хорн, Пиротехни-
ка, Сигары, Часовня Уэсли — и ничего... Мои розыски
направили меня вспять, через паб, газету, кафе, к
школе.
Школьный звонок.
Путь обратно
359
Учитель
А-а, да, как же, я его помню, помню,
хоть не берусь утверждать, что узнал бы:
годы никого не молодят ведь, не красят,
из мальчиков вырастают именно такие мужчины,
как естественно было предвидеть,
правда порою сбивают с толку усы,
и не так-то легко примирить свою память
о недоумытом мальчонке, безутешно потеющем над
уроком,
с многодетным, свирепым, бряцающим орденами май-
ором
или разведенным бухгалтером;
и трудно понять, как кудлатый юнец,
мечтавший покорить современников, полагаясь един-
ственно на
неоспоримое право честного состязания по плев-
кам в длину,
теперь управляет собственным банком.
О да, мне запомнился тот, кого вы хотите найти:
мальчик как мальчик, не лучше, не способней, не
благовоспитанней;
зевал, ставил кляксы, гремел доской, обменивался
шпаргалками с отпетой галеркой;
халтурил, прогуливал, хныкал, ленился, бесился,
носился, лягался, брыкался,
ныл, жульничал, привирал, сквернословил, был
неискренен, юлил, напускал на себя
вид непонятой добродетели и праведного негодо-
вания, и весьма натурально притом;
обреченно и хмуро — за мелкие прегрешения —
подчинялся муштровке сержанта Гратча
по прозвищу (как находчиво!) Птичка,
регулярно был оставляем после уроков,
360
Рассказы
во время алгебры отсиживался в сортире; будучи
новичком, был брошен старшими учениками
в кусты у спортивной площадки
и бросал новичков в кусты у спортивной площадки,
когда сам стал старшим учеником;
шушукался на молитве,
протаскивал контрабандой
неподобающие слова в освещенные временем тексты,
помогал погубить ревень директора школы,
был тридцать третьим по тригонометрии
и, разумеется, издавал Школьный альманах.
Рассказчик
Актовый зал разорен, и обуглены гулкие коридоры,
где он ленился, носился, бесился, зевал громадными,
свежими, новыми днями, дожидаясь звонка, чтобы со-
рваться во двор: школа на Маунт-плезант изменила ли-
цо и повадку. Скоро, говорят, от той школы, которую
он знал и любил, останется только учащенный ток его
крови — и ничего больше: стерлись имена в актовом
зале, на всем деревянном и рухнувшем сгорели выре-
занные инициалы. Но имена остаются. Какие имена
мертвых он помнит? Кого из мертвых, удостоенных По-
четной доски, он знал в то давнее время? Имена мерт-
вых в живом сердце и в живой голове останутся на-
всегда. Из всех этих мертвых — кого же он знал?
Погребальный колокол.
Голос
Эванс К. Д.
Хейнс Д. С.
Роберте А. Л.
Томас X.
Бейнс У.
Путь обратно
361
Баззард Ф. X.
Бир Л. Д.
Бакнелл Р.
Тайфорд Д.
Вэгг И. Э.
Райт Г.
Рассказчик
И я пошел вниз с ослепшей от снега горы, в вих-
ре гагачьего пуха, и море хлестало и колотилось, и
прохожих, как вспоротые перины, волокло за мной
и навстречу. Увязая по щиколотку во вспенившей го-
род туче, я пробрался на пластом растянувшуюся Га-
уэр-стрит и мимо растаявших зданий прошел на дол-
гую Эленс-роуд. Мои розыски опять повели меня к
морю.
Негромкий шум моря.
Рассказчик
Только две живые души стояли на променаде, не-
далеко от памятника павшим воинам, разглядывая под-
брасываемые кристаллы моря: мужчина в жеваном шар-
фе и жалкой шапчонке и сердитый, невнятной выдел-
ки пес. Мужчина дрожал от холода, хлопал в синие
ладоши, ожидая, кажется, знака от моря или от снега;
пес же рявкал на погоду, не отрывая красных глаз от
Мамблс-хед. Но когда мы с его хозяином заговорили,
пес сразу сбавил тон и уставился на меня, найдя нако-
нец истинного виновника метели. Мужчина говорил,
обращаясь к морю. Годами — неважно, какая погода,
в белый день ли, темно ли — он всегда приходит смот-
реть на море. Он помнит всех стариков и мальчишек,
всех собак, которые приходили смотреть на море, но-
сились по песку или останавливались над самой водой,
362
Рассказы
как над дикой огромной перекатной глубинной бом-
бой. Он помнит влюбленных, уходивших любиться в
дюны, и мужеподобных женщин с широким шагом,
орущих на своих спаниелей, как укротитель на тигров,
и слоняющихся мужчин, чья единственная работа —
наблюдать неусыпный, великий труд моря. Он сказал:
Человек на променаде
А-а-а, да-да, я хорошо его помню, только вот я не
знал, как его зовут. Ни про кого из мальчишек с пляжа
не знаю, как зовут. И они не знают, как зовут меня.
Лет четырнадцати-пятнадцати, говорите, в маленькой
красной шапочке. И всегда играл вон у того ручья.
Любил слоняться под арками, говорите, проказил на
рельсах, орал на бедное море. Шлялся по дюнам, смот-
рел, как танкеры, и баржи, и лодки выходят из доков.
Хотел убежать в море, он говорил. Уж я-то знаю. В суб-
боту под вечер, бывало, подходил к самому морю, ко-
гда оно далеко отступало, и слушал туманные горны,
хотя не было видно судов. А воскресными вечерами
толокся со своими дружками на променаде и приста-
вал к девушкам.
Хихиканье.
Девушка
А мамочка-то твоя знает, где ты? А ну уходи. Вот
навязался.
Другая девушка хихикает.
Девушка
Ты ничего не говори, Хетти, ты же только его по-
ощряешь. Нет уж, это вам спасибо большое, мистер
Нахал, за ваш дикий выговор и папашину шляпу! Ни
в какие дюны никакой прогулки не будет. Что ты ска-
Путь обратно
Зв
зал? Ой, ты только послушай его, Хет, какие слова!
Нет, никакими я лунными тропами ни с кем не побре-
ду, ясно, и я не совращаю малолетних. Видела я, как
ты в школу шел по Террас-роуд: ранец, красная шап-
чонка — все, что положено. А ты видел меня в... ну
знаете! Хетти, надень очки! Хетти Харрис, да ты сама
хороша. Ах, шел бы ты уроки учить! Нахал! Хетти,
зачем же ты ему позволяешь! У-у-ух! Вот наглость!
Ну ладно, только до конца променада, если хочешь.
Но не дальше, учти...
Человек на променаде
Да-да, я хорошо его помню. Я узнал бы его из ты-
сячи...
Рассказчик
И сейчас еще на выбеленном берегу дальние звон-
кие крики мальчишек, неразличимо вобравшие голос
того мальчика, которого я искал, скользили по зеркалу
вод и, отразившись, бомбардировали снежками друг
друга и небо. А потом я пошел дальше, от моря прочь,
по Бринмилл-террас и Гланбридан-авеню, мимо того
места, где держал когда-то бакалею Берт Трик и у
себя на кухне, над вареньем и бланманже, грозил по-
гибелью правящему классу. А там уж я свернул к до-
мам и лавкам Нагорья. Отсюда откуда-то начал свой
путь тот, кого я выискивал в прошлом.
В глубине звуки старого пианино перед сеансом кино.
Первый голос
Здесь была когда-то паршивенькая киношка, там
он восторженно гикал, поощряя индейцев — охотни-
ков за скальпами — вместе с Джеком Бассетом, и от-
бивал ладоши, аплодируя конокрадам.
364
Рассказы
Рассказчик
Джекки Бассет убит.
Третий голос
Здесь была лавка миссис Фергюсон, она прода-
вала лучшие в мире пробки и грошовые кульки, на-
битые сюрпризами и конфетами, смахивающими на
клей.
Первый голос
На поле за Куимдонкином эти Марри гоняли его и
всех кошек.
Второй голос
Давно погасли костры, которые жгли разбойники
Робин Гуда, запекая в золе картошку — пищу богов.
Третий голос
А вон за тем холмом он, одинокий охотник, под-
стерегал волков (или кроликов) и краснокожих пле-
мени сиу (они же братья Митчеллы).
На фоне затихающего фильмового аккомпанемента
слышны детские голоса, хором твердящие названия
графств Уэльса.
Первый голос
В Мирадорской школе он научился читать и пи-
сать. Кто хуже всех плел салфетки? Кто, аккуратно и
неизменно, каждый божий день лил воду в галоши
Джойс? Вечерами, когда дети вели себя хорошо, им
вслух читали про Макса и Морица, когда же они вели
себя плохо — они одиноко сидели в пустынном клас-
се, слушая дальние унылые, страшные звуки поздних
уроков музыки.
Путь обратно
365
Детские голоса умолкают. Урок музыки
продолжается в глубине.
Рассказчик
И я пошел дальше, через белый Колок, в Куимдон-
кинский парк, и все сыпался снег, и, внезапно смягчив-
шись, ветер принялся перебирать ребячьи тоскливые,
помнящиеся ноты. Сумерки замыкали парк, как снег,
только другой, темней, скоро зазвенит колокольчик в
знак того, что сейчас запрут ворота, хоть в парке и
нет ни души. Только сторож белыми кругами обходит
пруд, на котором нет сейчас лебедей. Я побрел с ним
рядом, топча белый саван дорожек, мимо захоронен-
ных клумб и пушистых, угнетенных и оглушенных сне-
гом, забывших про щебет деревьев, задавая ему свои
вопросы. Он сказал:
Сторож
А-а, да-да, как сейчас его помню. Перелезет, быва-
ло, через ограду бассейна и пугает бедных лебедушек.
Носился, как козлик, по газонам, там, где ходить за-
прещается. Срезал с деревьев ветки. Вырезал на ска-
мейках слова. Рвал декоративный мох, кромсал геор-
гины. Дрался на эстраде. Или взберется на вяз и меч-
тает наверху, как сова. Жег костры в кустах. Мял траву.
Да-да, я хорошо его помню. По-моему, он был очень
счастлив. Я узнал бы его из тысячи.
Рассказчик
Мы дошли до последних ворот. Сумерки наступали на
нас, на город. Я спросил: «И что же теперь с ним сталось?»
Сторож
Он умер.
366
Рассказы
Рассказчик
Сторож сказал:
Звенит колокольчик.
Сторож
Умер... Умер... Умер... Умер... Умер... Умер.
ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ
Было шесть часов, зимний вечер. Мелкий, тощий
дождик тусклой моросью одевал фонари. Длинно,
желто мерцали тротуары. Пища галошами, в плачущих
котелках и шляпах, молодые люди вываливались из
офисов на колкий ветер, домой.
— Всего, мистер Мейси.
— Тебе не со мной, Чарли?
— У-уф! Свинская погодка!
— Спокойной ночи, мистер Суон.
И большие черные круглые птицы-зонтики уноси-
ли солидных господ вверх, на одетые фонарным све-
том холмы, под защиту каминов, в тепло и укром-
ность, к шлепанцам, женам, именуемым Мамочками,
к старым, нежным, блохастым псам и к журчанию
радио.
Офисные девицы, под ручку, вея запахом пудры,
духов, и мокрых волос, и шляпок, догоняли шелестя-
щий трамвай и взвизгивали, забрызгав чулки или по-
скользнувшись на керосинно-радужных лужах.
Две продавщицы в витрине раздевали манекены.
— Ты куда сегодня?
— Не знаю. Как Артур. Ну вот, порядок...
— Осторожно, Эдна, трусики ей не порви...
Преследователи
ЗЯ
И еще в одной витрине спустились ставни.
Мальчишка-газетчик стоял у двери и сообщал но-
вости — никому, совсем ТИХО:
— Землетрясение. Землетрясение в Японии.
На его лохмотья стекала с застрехи вода. Он рабо-
тал в своем собственном дождевом бассейне.
Тощую, длинную девушку вымыло из ювелирного;
сморкаясь в платок, она медленно закрывала стальные
ставни длинным крюком. И будто вся с головы до пят
плакала в сером дожде.
Мужчина и женщина молча, оба в черном, вынесли
из цветочной лавки венки в пахучую смертную тьму за
оконным светом. И погас свет.
Ребенок с древним лицом сидел в коляске перед
винной лавкой, тихий, промокший до нитки, и осто-
рожно озирался.
Я не помню другого такого грустного вечера. Мо-
лодой человек прошел мимо, приобняв девушку, и рас-
хохотался; она тоже захохотала, прямо ему в гладкое,
гадкое лицо. Вечер стал еще грустней.
Мы с Лесли встретились на углу Крымской. Мы с
ним, в общем, ровесники: нам было больше, чем надо,
меньше, чем надо, лет. Лесли был со свернутым зон-
тиком, он им никогда не пользовался, только иногда
в чужие двери звонил. Он изо всех сил отпускал усы.
На мне была предательская клетчатая шапочка, сдви-
нутая по-субботнему набекрень. Мы поздоровались офи-
циально:
— Привет, старик.
— Привет, Лесли.
— Ты минута в минуту.
— А как же, — сказал я. — Минута в минуту.
Пухлая светловолосая девушка, пахнув мокрым кро-
ликом, даже в такой жуткий вечер стесняясь, просе-
368
Рассказы
менила мимо на высоких каблучках. Каблучки стучали,
подошвы хлюпали.
Лесли присвистнул, тихо, восторженно.
— Не отвлекаться, — сказал я.
— И не говори! — сказал Лесли.
— А вообще-то она толстая.
— Нет, я люблю, когда они в теле, — сказал Лес-
ли. — Пенелопу Боган помнишь? Вот это да!
— Да ну тебя. Эта старая корова с Парадиз-аллеи?
Каковы наши ресурсы, Лес?
— Шиллинг и один пенс. У тебя?
— Шестипенсовик.
— Куда же теперь? В «Компас»?
— Попасемся в «Мальборо».
— Попасемся в «Мальборо».
Мы шли к «Мальборо», увертываясь от зонтичных
спиц, и нас охлестывали, хлопая, наши плащи, фонари
помечали нас дымными пятнами, и мокрые, взвихрен-
ные нечистоты, отходы, отбросы города, обрезки, объ-
едки, окурки скакали, стекали, льнули к водостокам,
и костляво гремели и чихали трамваи, и, как увязнув-
ший в тумане филин, ухал в бухте пароход, и Лесли
сказал:
— А потом чего делать будем?
— Кого-нибудь будем преследовать.
— Помнишь, как мы ту старушенцию преследо-
вали по Китченер-стрит? Она еще сумочку уро-
нила?
— Зря ты ей не отдал.
■ — Да там и было-то — кусок хлеба с вареньем.
— Приехали, — сказал я.
В «Мальборо» было холодно и пусто. На мокрых
стенах плакаты: «Не петь», «Не танцевать», «Не играть
в азартные игры», «Не торговать».
Преследователи
369
— Ты пой,— сказал я Лесли,— а я станцую, а потом
мы сыграем в очко и я продам свои подтяжки.
Девица за стойкой, с золотыми волосами и двумя
передними золотыми зубами, как у богатого кролика,
дула себе на ногти и полировала их на черной тряпоч-
ке. Она глянула на нас, когда мы вошли, потом снова
стала обдувать свои ногти и безнадежно полировать.
— И не скажешь, что суббота, — сказал я. — При-
вет, мисс. Две пинты.
— И фунт из кассы, — сказал Лесли.
— Давай твои средства, Лес, — шепнул я, а вслух
сказал: — Ни за что не скажешь, что субботний вечер.
Никто не блюет.
— Никто и не будет блевать,— сказал Лесли.
В этой облезлой, рыжей комнате, может, вообще
никогда никто не напивался. Дельцы, потягивая вис-
ки с содовой, потчевали портвейном с лимоном кра-
шеных веселых девиц; завсегдатаи по углам кисли,
важничали, балдели, сочиняли свое прошлое, были
богаты, чтимы, любимы; непутевые бабушки, в мусор-
но-черном, поквохтывали и клевали; влиятельные ни-
чтожества изменяли землю; компания в серьгах терза-
ла больное пианино, и оно ныло, как шарманка, заво-
димая под водой, пока жена хозяина не объявляла:
«Хватит». Кто-то входил, уходил, но больше уходили.
Мастеровые забредали на кружку-другую; иногда бы-
вали драки; и вечно что-то шло: перепалки, разборки,
хохот, шепот, взрывы гнева, веселья, вспышки злобы,
любви; и чушь, тишь, мир, и тихий ангел в полете
рассекал пьяный дух пошлой нигдешности тупого го-
рода, оторопевшего в конце железнодорожных путей.
Но сегодня это была самая грустная комната на свете.
Лесли тихонько сказал:
370
Рассказы
— Может, она нам поверит в кредит по одной?
— Погоди, — сказал я. — Пусть она сперва оттает.
Но девица за стойкой услыхала и посмотрела на
меня. Она посмотрела прямо сквозь меня, сквозь всю
мою недолгую судьбу, до самой до той постели, где я
родился, а потом покачала своей золотой головой.
— Сам не знаю, в чем дело,— сказал Лесли, когда
мы шли под дождем по Крымской, — только у меня
сегодня прямо тоска.
— Это самый грустный вечер на свете, — сказал я.
Мокрые, одинокие, мы остановились поглядеть на
кадры в витрине кино, которое мы называли Страс-
тюшник. Неделю за неделей, годами, годами сидели
мы там на жестких стульях в моросящей, уютной, пор-
хающей тьме, сперва с конфетами и орешками, тре-
щавшими вместо немых выстрелов, а потом с сигаре-
тами: особый дешевый сорт, от которого глотатель
огня закашлялся бы насмерть. «Пошли поглядим на
Толмедж Львиное Сердце,— сказал я,— и... на Бири с
камелиями,— сказал я,— и на Мэри Гиш, и на Лилиан
Пикфорд»1.
Мы оба расхохотались.
— О, где ты, наша утраченная юность, — сказал я.
Мы побрели дальше, шлепая по лужам, нарочно
обрызгивая прохожих.
— Ты почему зонтик не открываешь? — спросил я.
— А он не открывается. Попробуй.
Мы вместе пробовали, и зонтик вдруг вздулся, спи-
цы пробили взмокший шелк; ветер пустил клочья в
1 Шутка основана на том, что спутаны имена и роли знаменитых
актеров 1920 гг.: Норма Топмедж играла Даму с камелиями (в одноимен-
ном фильме 1927 г.), Уоллес Бири - короля Ричарда (в фильме «Робин
Гуд», 1922 г.), Пикфорд, звезду экрана, звали Мэри, не менее яркую звез-
ду Гиш звали Лилиан.
Преследователи
371
пляс; зонтик бился на ветру, как загубленный огром-
ный математический какой-то птенец. Мы пытались его
закрыть: новая коварная спица прорвалась сквозь по-
калеченные ребра. Лесли поволок его за собой по тро-
туару, как будто он его подстрелил.
Девочка по имени Далей мчалась в Страстюшник,
она хмыкнула: «Привет», но мы ее остановили.
— Произошла ужасная вещь,— сказал я ей. Она бы-
ла такая дура, что даже когда ей было шестнадцать,
мы сказали ей, что, если съешь мыла, волосы станут
виться, и Лес украл кусок мыла из ванной, и она его
съела.
— Знаю,— сказала она.— У вас зонт сломался.
— Нет, вот тут ты ошибаешься,— сказал Лес— Это
вообще не наш зонт. Он с крыши упал. Пощупай,—
сказал он.— Ты убедишься, что он упал с крыши.
Она осторожно потрогала зонтик за ручку.
— Там кто-то стоит и бросается зонтиками, — ска-
зал я. — Возможно, это опасно.
Она начала хихикать, но сразу осеклась и встрево-
жилась, когда Лесли сказал:
— Ничего не известно. Дальше могут быть трости.
— Или швейные машинки,— сказал я.
— Ты погоди тут, Далей, а мы посмотрим,— сказал
Лесли.
Мы заторопились дальше по улице, обогнули бу-
шующий угол и тут припустили бегом.
За кафе Рабиотти Лесли сказал:
— Зря мы так поступили с Далей.
Больше мы к этой теме не возвращались.
Мимо скользнула мокрая девушка. Без единого сло-
ва мы за ней пошли. Она не спеша, длинноного, про-
шла по Инкермана, через Парадиз-пассаж, и мы шли
за ней по пятам.
372
Рассказы
— Не пойму, зачем ходить за людьми,— сказал Лес-
ли. — Бзик какой-то. Ни к чему не ведет. Ну дота-
щишься ты за ними до дому и потом хочешь заглянуть
в окно, посмотреть, что они там делают, а шторы опу-
щены почти всегда. Уверен, никто, кроме нас, этим не
занимается.
— Неизвестно, — сказал я. Она свернула на дугу
Святого Августа — в большую подсвеченную туман-
ность. — Все вечно за всеми ходят. Как мы ее назо-
вем?
— Гермион Уэдерби,— сказал Лесли. Имена он да-
вал всегда без осечки. Гермион была легкая, тощая и,
как длинная влюбленная учительница гимнастики, шла
сквозь жалящий дождь.
— Неизвестно. Никогда не знаешь, что обнаружит-
ся. Может, она живет в огромном доме со своими се-
страми...
— Сколько их?
— Семь. И все жаждут любви. И когда она прихо-
дит домой, все они переодеваются в кимоно и лежат
по диванам и только и ждут, чтоб кто-то вроде нас к
ним зашел, и они будут вокруг нас стрекотать, как
скворцы, и нам тоже дадут кимоно, и мы не уйдем из
этого дома до самой смерти. Там, может быть, так
красиво, тепло и шумно, как в теплой ванне с пти-
цами...
— Очень мне нужны твои птицы в ванне,— сказал
Лесли. — Может, она горло себе перережет, если
шторы не задернут. Мне все равно — лишь бы инте-
ресно.
Она прошлепала за угол, на улицу, где вздыхали
ухоженные деревья и сияли уютные окна.
— Мне только старых перьев в ванне не хватало,—
сказал Лесли.
Преследователи
373
Гермион направилась к тринадцатому номеру по
Буковой.
— Можно и буки разглядеть, — сказал Лесли, — ес-
ли перископом обзавестись.
На тротуаре напротив, под пузырчатым фонарем,
мы ждали, пока Гермион откроет дверь, а потом на
цыпочках перешли через дорогу, прошли по гравие-
вой тропке и очутились на задах дома, у незанавешен-
ного окна.
Мать Гермион, толстая добрая курица в фартуке,
встряхивала на плите сковородку.
— Есть хочется, — сказал я.
— Ш-ш-ш!
Гермион вошла на кухню, и мы метнулись к углу
окна. Она оказалась старая, чуть не все тридцать, тем-
но-мышиного цвета короткая стрижка, печальные боль-
шие глаза. Роговые очки, твидовый строгий костюм и
белая блузка с аккуратным галстуком. Она как будто
вовсю старалась выглядеть как фильмовая секретарша,
которой достаточно снять эти свои очки, призаняться
волосами, расфуфыриться в пух и прах — и тут же она
превратится в сногсшибательную диву, и ее шеф, Уор-
нер Бакстер, ахнет, влюбится и женится на ней; но
если бы Гермион сняла очки, она не смогла бы отли-
чить Уорнера Бакстера от электромонтера.
Мы стояли так близко к окну, что слышали, как
скворчит картошечка.
— Как тебе было на службе, детка? Ну и погода,—
сказала мать Гермион, занятая сковородкой.
— А ее как зовут, Лес?
— Хетти.
Все в этой жаркой кухне, от грелки на чайнике и
старинных часов до киски, которая урчала, как чай-
ник,— все было добротное, скучное и на своем месте.
374
Рассказы
— Мистер Траскот был просто кошмарен, — сказа-
ла Гермион, влезая в шлепанцы.
— Где ж ее кимоно? — сказал Лесли.
— Вот тебе чашечка чудного чая, — сказала Хетти.
— Все у них чудное в их старой дыре,— проворчал
Лесли. — И где эти семь сестер, как скворцы?
Дождь припустил сильней. Он обрушился на чер-
ный задний двор, на уютную конуру — Гермионин дом,
и на нас, и на спрятанный, обеззвученный город, где
и сейчас еще в гавани «Мальборо» подводное пианино
вызвякивало «Типперери» и веселые хнойные женщи-
ны повизгивали в свой портвейн.
Гермион с Хетти ужинали. Двое утопленных маль-
чиков с завистью на них смотрели.
— Полей кетчупом-то картошечку, — шепнул Лес-
ли; и ей-богу, она полила.
— Неужели так ничего нигде и не происходит? —
сказал я. — Во всем мире? По-моему, «Всемирные но-
вости» — сплошная фальшивка. Никто никого не уби-
вает. И нет больше никаких грехов, и любви, и смер-
ти, жемчугов, разводов, и норковых шубок, и вообще,
и никто не подсыпает мышьяк в какао...
— Поставили бы для нас хоть музыку, что ли,—
сказал Лесли.— И потанцевали бы... Не каждый вечер
двое парней смотрят на них в окно. Ведь точно — не
каждый!
По всему зыблющемуся городу неприкаянные, утоп-
ленные человечки, которым нечего тратить и некуда
пойти, стоят в карауле под мокрыми окнами, и ничего
не происходит.
— У меня уже началось воспаление легких, — ска-
зал Лесли.
Урчат огонь и киска, старинное время утиктакивает
наши жизни. Хетти с Гермион убрали со стола и спе-
Преследователи
375
рва молчали довольно долго, спокойные, надежно ук-
рытые в своей освещенной коробке, а потом посмот-
рели друг на друга и медленно улыбнулись.
Они тихо стоят на своей пристойной, урчащей кух-
не и друг на друга глядят.
— Будет что-то интересное,— совсем неслышно шеп-
нул я.
— Сейчас начнется, — сказал Лесли.
Мы уже не замечали мерзкого хлещущего дождя.
Улыбки будто приклеены к лицам двух тихих, мол-
чащих женщин.
— Сейчас начнется.
И мы слышим, как Хетти говорит негромко, таин-
ственно:
— Принеси альбом, детка.
Гермион открывает шкаф и вытаскивает оттуда боль-
шой стылого цвета семейный альбом и кладет на се-
редину стола. А потом они с Хетти садятся за стол,
рядышком, и Гермион открывает альбом.
— Это дядя Элиот, который умер в Порткоуле, у
него спазм был, — сказала Хетти.
Они с любовью разглядывают дядю Элиота, но нам
его не видно.
— Это Марта-шерстяная-лавка, ты ее не помнишь,
свихнулась на шерсти, вечно шерсть, шерсть, шерсть;
велела — похороните ее в кофте вязаной, такой лило-
вой, но муж ни в какую. Он в Индии был. А тут твой
дядя Морган,— сказала Хетти,— из кидуэлльских Мор-
ганов, помнишь? — стоит на снегу.
■ Гермион переворачивает страницу.
— А это Майфони, ни с того ни с сего, помню,
тронулась. Когда кормила. А это твой двоюродный брат
Джим, священником был, пока не дознались. А вот и
наш Берил, — сказала Хетти.
376
Рассказы
Но все время она говорила так, будто повторяла
урок: любимый урок, затверженный наизусть.
Мы поняли, что они с Гермион просто ждут.
И вот Гермион опять переворачивает страницу. И по
таинственным их улыбкам нам ясно, что того-то они и
ждали.
— Моя сестра Катинка,— сказала Хетти.
— Тетя Катинка, — сказала Гермион. Они склони-
лись над фотографией.
— Помнишь тот день в Эбериствич, Катинка? — ти-
хо спросила Хетти.— Когда мы с хором ездили на про-
гулку?
— На мне было новое белое платье, — сказал но-
вый голос.
Лесли вцепился мне в руку.
— И соломенная шляпа с птичками,— сказал ясный
новый голос.
Губы у Гермион и у Хетти не шевелятся.
— Я всегда любила птичек на шляпе. Только перья,
конечно. Это было третьего августа, мне было двад-
цать три.
— Двадцать три тебе исполнилось в октябре, Ка-
тинка,— сказала Хетти.
— Да, верно, солнышко, — сказал тот голос —
Я же была Скорпион. И мы еще встретили на проме-
наде Дугласа Пью, и он сказал: «Ты сегодня как коро-
лева, Катинка», он сказал, «Ты сегодня как королева»,
он сказал. Почему эти два мальчика заглядывают в
окно?
Мы бежали по гравиевой дорожке за угол дома,
потом по улице, через дугу Святого Августа. Дождь,
грохоча, громил и топил город. Здесь мы останови-
лись перевести дух. Потом пошли дальше сквозь дождь.
На углу Виктории мы снова остановились.
Рассказ
377
— Пока, старик,— сказал Лесли.
— Пока, — сказал я.
И мы пошли каждый своей дорогой.
РАССКАЗ
Собственно, это и рассказом-то не назовешь. Ни на-
стоящего начала, ни конца, да и середина ни то ни се.
И речь всего лишь об однодневной поездке на шараба-
не в Порткоул, до которого, понятное дело, шарабан
так и не докатился. И произошло это во времена, когда
я был возвышенным и куда более симпатичным.
Тогда я жил у моего дяди и его жены. Она, хоть и
приходилась мне теткой, всегда оставалась для меня
женою дяди — отчасти потому, что дядюшка был ог-
ромного роста, громогласный и рыжеволосый и, каза-
лось, заполнял собой все пространство малюсенького
домика — точь-в-точь старый буйвол, втиснутый в загон
зоосада, — а отчасти потому, что сама она была такая
миниатюрная, шелковая и шустрая и так неслышно
скользила на мягких лапках, смахивая пыль с фарфоро-
вых собачек, подавая еду буйволу, расставляя мышелов-
ки, в которые никогда не попадалась сама: стоило ей
юркнуть из комнаты, чтоб тихонько попищать где-ни-
будь в уголке, в укромном гнездышке на соломе, и вы
тотчас забывали, что она вообще здесь была.
Но он-то пребывал там неизменно, не человек, а
пыхтящая, сопящая махина — его подтяжки напряга-
лись, словно тросы, когда он втискивался в узкий про-
ход за стойкой крошечной лавки, смотревшей окнами
на улицу, и дышал шумно, словно целый духовой ор-
кестр. И буйно обжорствовал на кухне, причмокивая
378
Рассказы
над обильным ужином, такой несоразмерный с окру-
жающим, слишком огромный для всего, кроме своих
собственных ботинок — не ботинок, а двух громадных
черных лодок. Когда он ел, дом уменьшался в разме-
рах; он вздымался громадой над мебелью, на крикли-
вой клетчатой лужайке его жилета валялись, словно
после пикника, окурки, корки, капустные кочерыжки,
птичьи косточки, виднелись разводы от подливки; лес-
ной пожар его шевелюры потрескивал между окоро-
ками, на крюках свисавших с потолка. Жена дядюшки
была такая малютка, что ударить его могла, только
встав на стул,— посему каждую субботу вечером в по-
ловине десятого он брал ее под мышки и осторож-
ненько ставил на стул, причем обязательно на кухне,
чтобы она могла треснуть его по голове тем, что под
руку попадется, а на кухне под руку всегда попадалась
фарфоровая собачка. По воскресеньям — и под му-
хой — он пел высоким тенором и завоевал множество
призов.
Впервые о ежегодной поездке я услышал однажды
вечером, когда сидел за стойкой, на мешке с рисом
под одним из дядюшкиных животов, и читал рекламу
моющего средства для овец, потому что больше чи-
тать было нечего. Помещение до краев заполнял мой
дядюшка, — когда вошли мистер Бенджамин Фран-
клин, мистер Уизли, Ной Боуэн и Уилл Сентри, я ре-
шил, что лавка вот-вот лопнет. Казалось, мы все заби-
лись в ящик буфета, где пахло сыром и скипидаром,
махоркой и бисквитами, нюхательным табаком и поно-
шенным жилетом. Мистер Бенджамин Франклин сооб-
щил, что набрал достаточно денег, чтобы нанять ша-
рабан, купить двадцать ящиков светлого эля, да еще
кое-что останется — чтоб всем участникам поездки
подкрепиться при первой остановке, и еще, ему до
Рассказ
379
чертиков надоела слежка, которую установил за ним
Уилл Сентри.
— Целый день, куда ни пойду,— жаловался мистер
Франклин,— он тащится за мной, как одноглазая соба-
ка за пастухом. К моей собственной тени у меня в при-
дачу есть еще и собака. На черта мне какой-то олух,
таскающийся за мной повсюду с замурзанным шарфом
на шее?
Уилл Сентри покраснел и возразил:
— Это масляные пятна. У меня теперь велосипед.
— Ну просто ни минуты уединения, — продолжал
мистер Франклин.— Веришь, прямо-таки прилип ко мне:
боюсь, двинься я внезапно назад, окажусь у него на
коленях. Просто удивительно, что он не ложится по
вечерам в мою постель.
— Жена не позволит, — сказал Уилл Сентри.
Тут мистер Франклин еще больше разозлился, и
они все принялись урезонивать его, приговаривая:
— И что тебе дался этот Уилл Сентри?
— Какой вред от старика Уилла?
— Да он просто за денежками присматривает,
Бенджи.
— Я что, нечестный? — удивленно воскликнул мис-
тер Франклин.
Ответа не последовало, а потом Ной Боуэн про-
изнес:
— Ты же знаешь, что такое комитет. После Боба
Скрипача они не очень-то доверяют новому казначею.
— По-вашему, выходит, я способен пропить деньги на
поездку, как Боб Скрипач? — спросил мистер Франклин.
— Способен, — медленно произнес дядюшка.
— Я подаю в отставку, — сказал мистер Франклин.
— Только денежки сначала отдай, -- вставил Уилл
Сентри.
380
Рассказы
— Кто подложил динамит в водоем для лососей? —
спросил мистер Уизли, но на него никто и внимания
не обратил.
Через некоторое время они преспокойненько игра-
ли в карты в сгущающихся сумерках разогретой, про-
пахшей сыром лавки, и мой дядюшка надувался и тру-
бил всякий раз, когда выигрывал, а мистер Уизли по-
громыхивал, как землечерпалка, и в конце концов я
уснул на благоухающей подливками всхолмленной лу-
жайке дядюшкиного жилета.
Однажды воскресным вечером, вернувшись из Бе-
тезды, мистер Франклин заглянул на кухню, где мы с
дядюшкой поедали ложками сардинки прямо из кон-
сервной банки, потому что было воскресенье и дя-
дюшкина жена все равно не позволила бы нам играть
в шашки. Она тоже была где-то в кухне. Может, при-
тулилась в бабушкиных настенных часах, свесивших ги-
ри и вздыхающих. Через секунду дверь отворилась сно-
ва, и в комнату проскользнул Уилл Сентри, вертя в
руках несгибающуюся круглую шляпу. Оба они уселись
на диванчик, одинаково чопорные, пронафталиненные,
черные в своих костюмах для церкви — прямо как с
похорон.
— Я принес список, — сказал мистер Франклин. —
Все заплатили полностью. Можешь спросить у Уилла
Сентри.
Дядюшка надел очки, обтер усы носовым платком,
размером напоминающим наш государственный флаг,
отложил в сторону ложку, которой только что ел сар-
дины, взял у Франклина список, снял очки, чтоб ви-
деть буквы, а потом не торопясь перебрал все имена
одно за другим.
— Энох Дэвис. Кулаки у него что надо. Никогда не
знаешь, что ему в голову взбредет. Малютка Гервейн.
Рассказ
381
Очень мелодичный бас. Мистер Кадвалладур. То, что
надо. И часы мои ни к чему — он точнее скажет, ко-
гда начинать. Мистер Уизли. Никаких сомнений. Был
в Париже. Увы, он плохо переносит дорожную тряску.
В прошлом году на пути от «Улья» до «Золотого дра-
кона» останавливал шарабан девять раз. Ной Боуэн.
Миротворец. Сладкоречивый, как горлица. Никогда не
спорьте с Ноем Боуэном. Дженнис Лаугор. Этого дер-
жите подальше от денежных дел. В противном случае
приготовьте заранее окно с зеркальными стеклами. И де-
сять кружек пива для сержанта. Мистер Джарвис. Весьма
достойный человек.
— Пытался протащить в шарабан поросенка,—
вставил Уилл Сентри.
— Живи и давай жить другим,— сказал дядюшка.
Уилл Сентри покраснел.
— Синдбад-мореход. Пусть посидит дома. Старый
О. Джонс.
— Откуда это он взялся? — спросил Уилл Сентри.
— Старый О. Джонс ездит всегда,— сказал дядюшка.
Я поглядел на кухонный стол. Банка с сардинами
исчезла. «Вот это да,— сказал я про себя,— дядюшки-
на жена быстротой с молнией поспорит».
— Катберт Джонни Форнайт. Как раз то, что нуж-
но, — сказал дядюшка.
— Он волочится за женщинами, — опять вставил
Уилл Сентри.
— Как и ты, — возразил мистер Бенджамин Фран-
клин,— но только ты проделываешь это в мыслях.
В конце концов дядюшка одобрил весь список; в
какой-то момент он сделал паузу и сказал, перескочив
через одно имя:
— Не будь мы христианской общиной, мы бы уто-
пили этого Боба Скрипача в море.
382
Рассказы
— Можно сделать это в Порткоуле,— ответил мис-
тер Франклин и вскоре после этого поднялся уходить,
а Уилл Сентри следовал за ним на расстоянии не боль-
ше дюйма, и их по-воскресному начищенные ботинки
скрипели по кухонному полу.
И незамедлительно возникла дядюшкина жена —
прямо перед кухонным шкафом, с фарфоровой собач-
кой в руке. «Вот это да,— подумал я про себя опять,—
ты видел когда-нибудь такую женщину, если она во-
обще женщина?» Свет на кухне еще не был зажжен,
и она стояла в перекрещениях теней, и тарелки на
буфете позади нее поблескивали, как белые и розовые
глазки.
— Мистер Томас, если вы исчезните в следующую
субботу,— сказала она дядюшке своим слабым, шелко-
вым голоском, — я уеду домой, к маме.
«Ничего себе, — подумал я, — у нее еще и мама
есть. Ну прямо старая плешивая мышь — а будь их
целая стая, не хотел бы я с ними повстречаться в тем-
ном месте».
— Я или шарабан, мистер Томас.
Я бы сделал выбор без промедления, но дядюшке по-
требовалось почти полминуты, чтобы наконец сказать:
— Ну что ж, Сара, любовь моя, я выбираю шарабан.
Он взял ее под мышки, поднял, поставил на кухон-
ный стул, и она треснула его по голове фарфоровой
собачкой. После этого он снял ее со стула, и тогда уж
я сказал: «Спокойной ночи».
Всю оставшуюся часть недели дядюшкина жена шмы-
гала по дому со своей вездесущей тряпкой для пыли
и шебуршилась по углам, а дядюшка сопел, трубил и
надувался, а я все время старался чем-нибудь заняться,
чтобы не попадаться им под руку. А за завтраком в
субботнее утро, в то самое утро, на которое был на-
Рассказ
383
значен отъезд, я обнаружил на кухонном столе запис-
ку. Вот что в ней говорилось: «В кладовке есть немно-
го яиц. Перед тем как лечь в постель, снимай ботин-
ки». Да, дядюшкина жена ушла, исчезнув с быстротой
молнии.
Увидев эту записку, дядюшка вытащил из кармана
полотнище носового платка, и трубы его издали такой
рев, что тарелки на буфете задрожали.
— Одна и та же история каждый год,— сказал он.
Потом взглянул на меня: — Нет, в этом году есть кое-
что новое. Ты должен поехать со мной, и мне страшно
подумать, что скажут об этом все остальные.
Шарабан подкатил, и, когда все участники поездки
увидели нас с дядюшкой — мы выскочили вдвоем из
лавки, оба наглаженные, начищенные, при полном па-
раде,— они зарычали, как звери в зоологическом саду.
— Вы берете мальчишку? — спросил мистер Бенд-
жамин Франклин, когда мы уже влезли в шарабан. Он
посмотрел на меня с откровенным ужасом.
— Мальчишки — это отвратительно,— проронил мис-
тер Уизли.
— Он за него не платил, — вставил Уилл Сентри.
— Для мальчишки места нет. И потом, их в шара-
банах вечно укачивает.
— И тебя тоже, Энох Дэвис, — ответил дядюшка.
— С таким же успехом можно брать с собой и жен-
щин.
По тому, как было произнесено это слово, стало
ясно, что женщины гораздо хуже мальчишек.
— Уж лучше, чем брать дедушек.
— Дедушки — это тоже отвратительно,— сказал мис-
тер Уизли.
— А что мы с ним будем делать, когда остановимся
подкрепиться?
384
Рассказы
— Я дедушка, — добавил мистер Уизли.
— До открытия осталось ровно двадцать шесть ми-
нут, — заорал старичок в панамке, не глядя на часы.
Про меня они тотчас забыли.
— Молодчина! — закричали они мистеру Кадвалла-
дуру (а это оказался он), и шарабан тронулся в путь
по улице нашего городка.
Несколько хмурых женщин с порогов своих домов
мрачно смотрели вслед удалявшемуся шарабану. Ка-
кой-то малыш помахал нам ручкой, но мать наградила
его оплеухой. Было чудесное августовское утро.
Мы выехали из городка, переехали через мост
и поднимались уже по холму к Стиплхэтскому лесу, и
вдруг мистер Франклин, держа в руках список, громко
закричал:
— А где старина О. Джонс?
— Где старина О.?
— Старина О. остался.
— Без старины О. мы ехать не можем.
И хотя мистер Уизли шипел всю дорогу, мы повер-
нули и поехали обратно в городок, где на пороге «Прин-
ца Уэльского» старина О. Джонс терпеливо ждал, по-
кинутый всеми, с холщовой сумкой в руках.
— Мне вовсе не хотелось ехать, — заявил старина
О. Джонс, когда они втащили его в шарабан, похлопы-
вая по спине, усадили на сиденье и всучили в руки
бутылку,— но я ведь езжу всегда.
И мы покатили через мост, вверх по холму, в зеле-
ных потемках леса, по пыльной дороге, и мимо мелька-
ли ленивые коровы и утки. Вдруг мистер Уизли заорал:
— Остановите омнибус! Я оставил зубы на камине!
— Ну и что? — ответили ему. — Вы же никого ку-
сать не собираетесь. — И ему дали бутылку с соло-
минкой.
Рассказ
385
— А если я захочу улыбнуться? — спросил он.
— Нет, нет, только не вы, — ответили ему.
— Который час, мистер Кадвалладур?
— Осталось двенадцать минут! — прокричал им в
ответ старичок в панамке, и все в один голос начали
поносить его.
Шарабан остановился у дверей «Горной овцы» — ма-
ленькой, неказистой таверны, соломенная крыша кото-
рой напоминала парик, изъеденный стригущим лишаем.
На флагштоке у мужской уборной развевался флаг Сиа-
ма. То, что флаг был сиамским, я знал по сигаретным
коробкам. Хозяин таверны стоял на пороге, приветст-
вуя нас с улыбкой прикинувшегося овечкой волка. Это
был долговязый поджарый мужчина с гнилыми зубами,
сальными завитками на лбу и сверлящим взглядом.
— Какой чудесный летний день! — произнес он и
тронул завиток когтистой лапой.
«Точно так же он обратился к овечке, спустившей-
ся с гор, прежде чем сожрать ее», — подумал я про
себя. Честная компания, блея, высыпала из повозки и
кинулась в таверну.
— Присмотри-ка за шарабаном,— сказал мне дядюш-
ка,— чтоб никто его не увел.
— Да некому тут его увести, — ответил я, — разве
что коровам.
Но дядюшка уже самозабвенно трубил в свой рог
внутри таверны.
Я смотрел на коров, а они на меня. Больше нам
просто ничего не оставалось. Три четверти часа тяну-
лись, как долгая тягучая туча. Солнце бросало свои
лучи на пустынную дорогу, на забытого, никому не
нужного мальчишку и коров с бездонными, как озера,
глазами. Компания в темноте таверны была уже до
того переполнена счастьем, что била посуду. Бретонец
13 Д. Томас
386 Рассказы
из «Лукового Шони», в берете, со связкой луковиц на
шее, подкатил на велосипеде и остановился у дверей.
— Quelle un grand matin, monsieur1,— сказал я.
— Ба, да тут французы! — воскликнул он.
Я пошел за ним по коридору и заглянул внутрь.
Участников поездки я узнал с трудом. У всех изменился
цвет кожи. С лицами из свеклы, ревеня и переспелой
арбузной мякоти, они с гиканьем отплясывали в тем-
ной, застланной дымом комнате, словно чудовищно по-
старевшие сорванцы, а посредине раскачивался дядюш-
ка, состоящий из рыжих усов и множества животов. На
полу лежали разбитый бокал и мистер Уизли.
— Всем налить! — орал Боб Скрипач, избежавший
наказания маленький человек с ясными синими глаза-
ми и пухлой улыбкой.
— Кто обокрал сироток?
— Кто продал собственного малютку цыганам?
— Доверишься старику Бобу — он доведет тебя до
беды.
— Издевайтесь, издевайтесь на здоровье, — усмеха-
ясь, приговаривал Боб Скрипач, — я вас всех прощаю.
Из духоты и галдежа неслись крики:
— Где старина О. Джонс?
— Где ты, старина О.?
— Он на кухне, готовит себе обед.
— Уж про обед-то он никогда не забудет.
— Молодчина.
— Выходи-ка, подеремся!
— Не сейчас, попозже.
— Нет, сейчас, пока я в запале.
— Посмотрите-ка на Уилла Сентри, он прямо под-
метки рвет.
1 Какое прекрасное утро, сударь (искал, фр.).
Рассказ
387
— Посмотрите, какие он кренделя выписывает!
— Посмотрите-ка на мистера Уизли, вон — разлег-
ся барином на полу.
Шипя, как гусь, мистер Уизли поднялся с пола.
— Этот мальчишка нарочно толкнул меня,— сказал
он, ткнув в меня пальцем.
Я предпочел выскользнуть по коридору на дорогу,
к ласковым, добрым коровам.
Время плыло медленно, коровы пялились на меня,
я кинул в них камень, и они, не переставая пялиться,
поплелись прочь. Потом из таверны выкатился дядюшка
и, надуваясь как шар, затрубил в свой рог, и тогда из
дверей с шумом вывалились все остальные. Они выпи-
ли в «Горной овце» все до капли, мистер Уизли выиг-
рал связку луковиц, которую человек из «Лукового Шо-
ни» предложил для розыгрыша в таверне.
— Какой толк в луковицах, если зубы остались на
каминной полке, — сказал он.
Я посмотрел в заднее окошко громыхающего шара-
бана и увидел, как таверна становится все меньше и
меньше. А флаг Сиама на флагштоке у мужской убор-
ной развевался теперь на середине мачты.
«Голубой бык», «Дракон», «Звезда Уэльса», «Кислые
гроздья», «В объятьях пастуха», «Абердовейские коло-
кола» — мне ничего другого не оставалось в этом взбе-
сившемся августовском мире, как запоминать названия
всех таверн, где останавливалась честная компания, и
караулить шарабан. И всякий раз, когда шарабан про-
езжал мимо таверны, мистер Уизли начинал кашлять,
как старый козел, и кричать: «Остановитесь! Я задыха-
юсь, я сейчас умру!» И все мы послушно выходили из
шарабана.
После обеда таверны закрывались, но для участни-
ков поездки это не значило ровно ничего. Всю вторую
388
Рассказы
половину дня они распевали гимны и галдели за за-
крытыми дверьми. Когда в «Пивную Друида» через чер-
ный ход вошел полисмен и уставился на этот хор с
пивными кружками в руках, Ной Боуэн шикнул: «Эй,
тише там! Пивная закрыта».
— Откуда вы приехали? — спросил полицейский за-
стегнутым на все пуговицы, сдавленным голосом.
Ему ответили.
— У меня там тетушка живет, — сказал он. Вскоре
он уже пел вместе со всеми «В чаще лесной».
Но наконец мы все-таки поехали дальше, шарабан
подпрыгивал, дребезжа старческими голосами и бутыл-
ками, и вот подкатил к реке, стремительно несущейся
среди плакучих ив.
— Вода! — завопили все.
— Порткоул! — пропел мой дядюшка.
— А где ослы? — спросил мистер Уизли.
И, пошатываясь, они выбрались из шарабана и с
гиканьем зашлепали по воде — вода была холодная,
прозрачная, бурлящая. Мистер Франклин, пытаясь стан-
цевать польку на скользких камнях, дважды свалился
в воду.
— Не так-то просто,— с достоинством произнес он,
отряхиваясь на берегу.
— Вода холоднющая! — кричал кто-то.
— Чудесная!
— Теплая,, как пуховая перина!
— Тут лучше, чем в Порткоуле!
И сумрак, тепловатый и мягкий, опустился на три
десятка необузданных, мокрых, пьяных, плещущихся в
воде мужчин, забывших обо всем на свете на этом
краю света — в западной части Уэльса.
— Эй, кто там есть! — крикнул в небо Уилл Сентри
пролетавшей мимо дикой утке.
Воспоминание
389
В поисках рома для согрева они остановились у «Гнез-
да отшельника».
— В тысяча восемьсот девяносто восьмом году я
играл за Аберавон,— сказал Эноху Дэвису незнакомец.
— Врешь, — ответил Энох Дэвис.
— Могу показать фотографии,— ответил незнакомец.
— Поддельные, — ответил Энох Дэвис.
— Да у меня дома и форма есть; хочешь, покажу?
— Все краденое.
— Да приятели подтвердят! — в бешенстве закри-
чал незнакомец.
— Подкупленные,— ответил Энох Дэвис.
По дороге домой в темноте, мерцающей бликами
лунного света, старина О. Джонс начал готовить себе
ужин на примусе посреди шарабана. Мистер Уизли от
дыма закашлялся до посинения.
— Остановитесь! Я задыхаюсь, я сейчас умру! — кри-
чал он.
Мы вышли прямо в лунный свет. Таверны поблизос-
ти не было. Вынесли оставшиеся ящики, примус, само-
го старину О. Джонса, поставили все это посреди поля
и сели кружком, пили пиво и пели песни, а старина
О. Джонс готовил пюре и жарил колбасу, и луна про-
плывала над нами. Там-то я и заснул, привалившись к
всхолмленному дядюшкиному жилету, и слышал сквозь
сон, как Уилл Сентри кричал плывущей в небе луне:
— Эй, кто там есть?
ВОСПОМИНАНИЕ
Август, каникулы у моря, концерт для вафельного
рожка с мороженым. Тяжелый удар волны и шелест
390
Рассказы
песка. Торжественные фанфары солнечных зонтов.
Подпрыгиванье и визг купальщиков, входящих в об-
манчивую воду. Подоткнутые платья, закатанные шта-
ны. Дружное согласие весел. Загорелые девочки, про-
казливые мальчишки. Беззвучный гвалт воздушных
шаров.
Я помню: пустотелый шорох морских рассказов
в раковине, которую в течение прекрасной, бесконеч-
ной минуты держала у моего уха мокрая девчушка в
громадном, выданном напрокат купальнике.
Я помню: последнюю мокрую сайку я разделил с
львом и с другом. Смуглый когтистый дикаренок сже-
вал все разом. Неукротимый, как рулет с перцем, сви-
репый, как швабра, жалкий, в парше и коросте, лев
откусывал по-мышиному и икал в горестном сумраке
клетки.
Я помню: человек вроде бейлифа и олдермена, в
котелке, без воротника, держа мешочек арахиса в ру-
ках, с криком «Вперед, ковбои!» на дикой скорости
пролетал в подвесном кресле над запрокинутыми ли-
цами дерзких городских девушек и парней в плечис-
тых пиджаках и остроносых кинжальных туфлях. Ара-
хис свистел в воздухе солоноватыми градинами.
Детвора прыгала и визжала целыми днями у бушу-
ющего или сверкающего, как масло, моря, и паровой
орган одышливо пыхтел вальсами над вытоптанной пло-
щадкой и пустырем, пятнашками и прятками за кон-
сервным заводом.
Мамаши громогласно приказывали розовым надутым
сынкам и дочкам сейчас же бросить эту медузу, отцы
накрывали лица газетами, песчаные блохи прыгали по
листьям салата. Кто-то забыл дома соль.
Из всех лучистых, безоблачных, неугомонно-лени-
вых, небесно-голубых месяцев я помню лучше других
Воспоминание
391
один понедельник в августе, от солнечного восхода
над разноцветным невозмутимым городком до хрипло-
го замирания карусельной музыки и шествия с кероси-
новыми факелами на рыночной площади — от мыль-
ного пузыря до последнего, хрустящего песком на зу-
бах пирожного.
Утром ленивых мальчишек не приходилось звать
подолгу на завтрак, они выкатывались из разворошен-
ных постелей, впрыгивали в жеваную одежду, коша-
чьим движением проводили в ванной у раковины по
лицу и ладоням, не забывая, впрочем, пустить воду из
крана сильной долгой струей, будто бы отмываясь, как
шахтеры; в загроможденной бесценным хламом спаль-
не, встав перед треснувшим зеркалом, обрамленным
пустыми коробками из-под сигарет, пробегали щерба-
тым гребнем по кучерявой шевелюре и через три сту-
пеньки неслись по лестнице, сияя носами и щеками
над волнообразной границей на шее.
Без гама и гомона, без столкновений на лестнице
и прыжков через ступени, причесанные, умытые, на-
драив щеткой и пастой зубы, сестры опережали их.
Как настоящие леди, наглаженные, прилизанные, зави-
тые, гордые пышными платьицами, в радужных бан-
тах, в атласных туфельках, белых, как беленый снег,
безукоризненно аккуратные, глупенькие, они усердно
суетятся с салфетками и салатами в сумбуре кухни.
Они исполнены собственного достоинства. Они добро-
детельны. У них чистые шеи, они не балуются и не
дурачатся, и только младшая сестренка показывает маль-
чишкам язык.
Приходит соседка, жалуется, что у ее матери, древ-
ней дряхлой старушенции в такой же древней, укра-
шенной черешнями шляпке, очередной свих: в такое
чудесное утро ей, видите ли, ни за какие блага ни на
392
Рассказы
минуту нельзя расстаться с семейным альбомом и ва-
зой граненого стекла в прихожей на шкафчике. Будет
тащить все это до трамвайной остановки в руках.
В то утро отец, взявшись залудить термос, сделал
взамен одной старой дырки три новых. Солнце обру-
шилось на масло, и масло безвольно растеклось. Собаки,
вместо того чтобы гулять и драться возле шикарного
мусорного бака на заднем дворе, ловили посреди кух-
ни свои хвосты, утаскивали пляжные шлепанцы, щел-
кали зубами на мух, путались под ногами, валяли по
полу полотенца и широко улыбались, сидя на корзи-
нах с едой.
О, если бы вы прошли по улице вдоль открытых
настежь дверей, вы бы услышали:
— Дядя Оуэн не может найти штопор...
— Под вешалкой он смотрел?..
— Вилли порезал палец...
— А совок взяли?
— Если кто-нибудь не уберет отсюда этого пса...
— Дядя Оуэн говорит, с чего это он должен искать
штопор под вешалкой?..
— Чтоб я еще один раз в жизни...
— Но я же помню, что только что держала перец...
— У Вилли кровь из пальца течет...
— Смотрите, шнурок у меня в ведерке...
— Да поскорее же, поскорей...
— Ну-ка, что у тебя за шнурок в ведерке...
— Я сейчас сам займусь этим псом...
— Дядя Оуэн нашел штопор...
— Вилли закапал кровью сыр...
Шипящие, как стая гусей, трамваи везут нас к
пляжу.
Нас ждали цикады на песке и песок в бисквите,
песчаные мушки на цветках жерухи и бестолковые,
Воспоминание
393
упрямые, благочестивые ослики, недовольные толкот-
ней. Девочки раздевались в хлопающих палатках, и
под прозрачными зонтами статные дамы готовили се-
бя к встрече с жадным бесстыжим морем. Маленькие
голые землекопы рыли каналы; вооруженные совками,
лишенные гордыни малыши строили хлипкие замки;
стройные молодые люди рядом с купальнями свистели
коренастым девицам и нетерпеливым собакам, кото-
рым брошенная палка заменяла аппетитный мосол. Уп-
рямые дядья галдели в тигрово-полосатых шатрах над
теплым пивом, мамаши в черном, словно тряские го-
ры, разгребали сброшенные девочками платья, а до-
чери с пронзительным визгом кидались в насуплен-
ные волны. Отцы, единственный раз в году дорвав-
шись до солнца, дремали минут по сто пятьдесят.
Вообразите только — сто пятьдесят минут на золотис-
том песке!
Лакричные тянучки и валлийские сердца таяли, и
леденцовые карандашики напоминали барбариски из
ревеня.
Поодаль, на ящике из-под апельсинов, в компании
кислых мыслителей и продавца из скобяной лавки с
барабаном в руках сердитый человек выкрикивал о гре-
ховности безделья, а волны накатывались, укачивая ре-
зиновых уточек и отдыхающих клерков.
Я помню требующее упорства и труда увлекатель-
нейшее хобби (или профессию?) — засыпать родню пес-
ком. Помню дивный шорох песка, струящегося из сло-
женных ладоней или ведерка сверху за шиворот; взвизг-
нут, подскочат, отшлепают.
Помню грустного мальчугана, одинокого волка мор-
ских прибрежий, скучающего на отшибе семейного кри-
кета; отвергнутый игрок, он тщетно ждал подачи или
приглашения к чаю.
394
Рассказы
Помню еще запах моря и морских водорослей, мок-
рых тел, мокрых волос, мокрых купальников, запах исто-
ченного кроличьими ходами поля после дождя, помню,
как пахли подброшенные в воздух зонтики и ириски,
соломенный, конюшенный запах горячего, перекопан-
ного, изрытого, утоптанного песка, тошный запах газовых
рожков из-под гудящих пивных навесов субботнего ве-
чера, когда солнце еще сияло вовсю, запах уксуса, ко-
торым сбрызгивали морских петушков, устриц-берего-
вичков, каракатиц. Масляно-жирный, трущобный, зим-
ний дух чипсов в газетных кульках, дыхание кораблей
в оглушенных солнцем доках за дюнами, примелькав-
шейся, смирной морской волны, несущей рыб и утоп-
ленников далеко вдаль, за горизонт, дальше, вниз, к
антиподам, где и медведи-коала, и людоеды-маори, и
бумеранги, и кенгуру подвешены вверх ногами над брыз-
гами ночных звезд.
Заглушая скандал между буйным Панчем и безза-
щитной Джуди, часы отмеряли и отбивали пустое вре-
мя в безлюдном городе. Порой на заблудившейся баш-
не бил колокол, на запасных путях паровоз прочищал
глотку, и надо всем висли стон и брань чаек, ослиный
рев и зов ястреба, звенели губные гармоники и жестя-
ные рожки, крик, смех и пение, гудки буксиров и па-
роходов, щелкали щипчики кондуктора, моторки каш-
ляли в бухте, громом морского прибоя пелись библей-
ские гимны.
«Ах, если бы, ах, если бы, — твердили сами собой
губы снова и снова, пока мы строили из добела раска-
ленного песка темницы, гаражи, камеры пыток, туннели,
склады, ангары для дирижаблей, кухни ведьм, логова
упырей, погреба контрабандистов, жилища троллей,
подземные переходы под тяжкими осыпающимися зам-
ками. — Ах, если бы это могло продлиться вечно, и
Воспоминание
395
ныне и присно. Аминь». Август над всей Землей, от
гипербореев с грифонами до черепаховых, необитае-
мых, коралловых островов.
— Ослики могут ходить по льду?
— Только если их одеть в снегоступы.
Мы обували кроткого печального ослика в снего-
ступы и гнали его, нагруженного пеммиканом и ружья-
ми, галопом в предгорья десятифутовых непроходи-
мых отрогов, в которых жил одержимый золотой ли-
хорадкой, наполовину одичавший старатель.
— А на ледяных островах есть ослики?
— Есть, только специальные.
— Как это специальные?
— Эскимосские. Они помогают эскимосам охо-
титься.
— И на моржей, и на тюленей, и на китов, да?
— Ослики не умеют плавать!
— А эти умеют. Они плавают, как киты, как, вооб-
ще, как знаешь кто...
— Врешь!
— Сам врешь!
И двое мальчишек молча и яростно дерутся в пес-
ке, сцепившись и мелькая в воздухе ногами и трусика-
ми. Потом идут смотреть кукольное представление и
покупать ванильное мороженое.
Криком и гоготом славя незамутненную, бурлящую
радость обыкновенного дня, могучие боги в подтяжках
поверх жилетов пели, сплевывали ягодные косточки,
сдували табачным дымом ос, глотали и глазели, забы-
вали платить, обнимались, позировали перед вылета-
ющей птичкой, хриплые, с радужными подмышками,
моргали, отрыгивали из-за проклятой редиски, наигры-
вали гимны на гребешке и бумажке, обдирали бананы,
почесывались, обнаруживали сухие водоросли в шля-
396
Рассказы
пах, надували и хлопали бумажные мешки, свободные
от всех желаний. Но весь прекрасный берег, чудесный
берег — я помню — был усеян детьми, мальчиками и
девочками, которые играли и кувыркались, обменива-
лись драгоценными камешками, счастливые, может
быть, в последний раз в жизни. «Счастлив, как в дет-
стве» правдивее всего под горячим лучом солнца.
Сумерки приходили, или вырастали из песка и мо-
ря, или оплетали нас, заманивая в доки или спускаясь
с кроваво дымящегося солнца. С днем было поконче-
но, пески внезапно шуршали и выметались морской
метлой холодного ветра, мы собирали совки, ведерки
и полотенца, пустые корзины из-под бутербродов, бу-
тылки, мусор, зонтики, ракетки, мячики и вязанье, а
потом шли — папа, ну пожалуйста! — на голое рыноч-
ное поле.
Днем ярмарка была не нужна. Всем все надоело, все
опротивело. Голоса циркачек скучны, как речь дирек-
тора школы, пушечное ядро не сдвинет с места врос-
ший кокосовый орех, гондолы колеблются механичес-
ки взад-вперед, стена смерти безопасней, чем губерна-
торская карета, деревянные звери дремлют до ночи.
Но вечером... Циркачки, как оперные петухи, при-
ветствуют восходящий месяц. Раз, и два, и десять на
грош! Кокосовые орехи сыплются из подброшенных
опилок, как куропатки из шотландского неба, львино-
головые гондолы враскачку мчатся по сумасшедшим
рельсам, стена смерти нацеливает зубцы развалин, ржа-
ние деревянных лошадей сливается в неумолчный охот-
ничий клич, и в скачке они перелетают рвы легко, как
взнузданные стрижи.
В сумерках подходя с моря к площади, мы, опален-
ные и запыленные, слышали голоса слаще сирен, ог-
лушительно завывавшие над яростью покинутых вод:
Воспоминание
397
— Заходи! Заходи!
В палатке, утонув в складках плоти, самая толстая
женщина в мире шьет себе зимнее пальто и другую
палатку, уставив глазки — смородинки в бланманже —
на очередь хихикающих скелетиков.
—■ Заходи! Заходи! Самая громадная крыса в мире!
Автомобильные гонки среди мокриц!
Здесь скачет самый неукротимый пони, там прыга-
ют самые дрессированные блохи, оседланные, подко-
ванные, резвые, запертые в стеклянный загон.
В суете галерей, сальто-мортале, конюшен карма-
ны прожигались насквозь монетами. Бледные юноши
с напомаженными волосами, черными как смоль бакен-
бардами, окурком, прилипшим к нижней губе, щури-
лись вдоль скошенных стволов и целились в мячики,
танцующие в фонтанах. Углежог около силомера, в
отутюженных необъятных штанах и алой с поперечны-
ми желтыми полосами безрукавке на молнии, брал,
поплевав на ладони, молот и с громом бил по плат-
форме. Колокол звенел победителю.
Возле будки бандит с рваными ушами, косая са-
жень в плечах, нос расквашенной брюквой, спадаю-
щие на глаза волосы, три желтых верблюжьих зуба,
зазывал охотников схватиться на песчаном ринге, а кто
устоит хоть раунд — бесплатная выпивка; жилистые,
самоуверенные, кривоногие, покрытые шрамами, под-
выпившие охотники один за одним входили, напыжив-
шись, и вверх тормашками вылетали вон. Три стесан-
ных верблюжьих зуба по-прежнему торчали из тусклой
желтоватой физиономии.
Мамаши в намокших платьях и растрепанных шляп-
ках, со спутанными прическами, с расползающимися
сумками, истосковавшиеся по глотку портера, с деть-
ми, измазанными вареньем, приклеенными к юбкам, как
398
Рассказы
ракушки, визжали перед кривыми зеркалами, видя свои
конусообразные или цилиндрические туловища с раз-
дутыми огромными головами, а дети радостным во-
плем встречали отражения собственных тел, тающих
и набухающих в Зазеркалье.
Старики в запахе столетнего дождя шаркали у края
неровной толпы, приставали и клянчили, весь их прибы-
ток — пригоршня сырого конфетти. Отважные школь-
ники плотной шайкой, плечом к плечу, в отцовских фет-
ровых шляпах, лихо надвинутых на бровь, подмигивали
и свистели вслед двум девочкам, бредущим под ручку,
всегда одна хорошенькая, другая в очках. В туннелях,
где череп и скрещенные кости, девушки уютно повизги-
вали. Расхрабрясь после пинты, красные и взъерошен-
ные парни, нарушив все правила, вставали в рост на под-
весных креслах. Красотки отшивали матросов.
Ярмарка в жаркой густой ночи, и Лунный человек
на песочно-желтой Луне над шарманками! Лодки-каче-
ли проплывали, как лунные дольки, грифы и драконы
на носах гондол дышали огнем и уксусом. Полночные
всадники каруселей галопировали в волшебном све-
те — охотники верхом на козлах и зебрах кружились
под звездами светлячков.
Поднимаясь к дому по освещенному склону холма,
к тихому дому над бормотанием залива, мы слышали,
как угасала музыка и голоса уплывали в песок, видели,
как меркли огни на площади и в дальнем конце пус-
тыря в шатрах зажигались лампы.
Под сенью
молочного леса
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Первый голос.
Второй голос.
Капитан Кэт.
Первый утопленник.
Второй утопленник.
Рози Пробе т.
Третий утопленник.
Четвертый утопленник.
Пятый утопленник.
Мистер Мог Эдварде.
Мисс Мевенви Прайс.
Джек Блек.
Мать Вальдо.
Вальдо-мальчик.
Жена Вальдо.
Мистер Вальдо.
Первая соседка.
Вторая соседка.
Третья соседка.
Четвертая соседка.
Мать Матти.
Первая женщина.
Вторая женщина.
Третья женщина.
Четвертая женщина.
Пятая женщина.
Священник.
Миссис Огмор-Причард.
Мистер Огмор.
Мистер Причард.
Госсамер Бейнон.
Орган Морган.
Утах Уоткинс.
Миссис Утах Уоткинс.
Оки Милкмен.
Голос.
Миссис Вилли Нилли.
Лили Смолз.
Мэ Роуз Коттедж.
Мясник Бейнон.
Преподобный Эли Дженкинс.
Мистер Пуф.
Миссис Орган Морган.
Мэри Эн Сейлорс.
Дай Брэд.
Полли Гарте р.
Ноугуд Бойо.
Лорд Кат-Глас.
Голос гида.
Миссис Бейнон.
Миссис Пуф.
Миссис Дай Брэд-первая.
Миссис Дай Брэд-вторая.
Вилли Нилли.
Миссис Черри Оуэн.
Черри Оуэн.
Синбад Сейлорс.
Старик.
Эванс, по прозвищу Смерть.
Рыбак.
Голос ребенка.
Бесси Бигхед.
Пьяница.
Под сенью Молочного Леса
403
Тишина.
Первый голос (очень мягко). Начнем с самого
начала: представьте себе — весна, безлунная ночь в
маленьком городке; беззвездная и черная, строгая, как
Библия, тишина улиц, вымощенных камнем; горбатый,
торжественный и пугающий лес, медленно, почти не-
заметно спускающийся к терново-черному тихому, тем-
ному, черному, как ворон, полному рыбы, качающему
лодки и поплавки морю. Дома стоят слепые, как кро-
ты (впрочем, кроты прекрасно видят этой ночью в
вытянутых бархатных глубоких лощинах), или слепые,
как капитан Кэт, там, во мраке, меж водокачкой и го-
родскими часами, магазинами похоронных принадлеж-
ностей и богадельней, убранной траурными вдовьими
повязками. И все жители этого раскачивающегося, пла-
вающего в молчании городка погружены сейчас в сон.
Тише, спят дети, фермеры, рыбаки, лавочники и
прислуга, сапожник, школьный учитель, почтальон и
трактирщик, гробовщик и проститутка, пьяница, порт-
ниха, священник, полицейский, морщинистые старухи
с перепончатыми ногами и опрятные жены. Юные де-
вицы спят в мягких кроватях или витают в мечтах, где
кольца, приданое и подружки невесты, как светлячки,
медленно спускаются вниз по ярусам поющего, словно
орган, леса. Мальчишки видят во сне неведомые земли
и встающие на дыбы ранчо ночи и море Веселого Род-
жера. И антрацитовые статуи лошадей спят в полях,
404
Под сенью Молочного Леса
в хлевах спят коровы, собаки с влажными носами спят
во дворах, кошки дремлют на покатой кровле или ловко
перескакивают, мелькают над верхушками крыш.
Слышно, как ложится роса и как дышит притих-
ший город. Но только вы видите, как, черный и сгор-
бившийся, он быстро и медленно засыпает. И только
вы можете слышать невидимый звездопад и черное-
черное, предрассветное, неуловимое, меняющееся от
каждого прикосновения, темное, полное волнений мо-
ре, на поверхности которого скользят и качаются «Аре-
туза», «Кроншнеп» и «Жаворонок», «Занзибар», «Риан-
нон», «Пират», «Большой Баклан» и «Звезда Уэльса».
Внемлите. Это идет по улицам ночь; это похожий
на церковный гимн, соленый, медленный, музыкаль-
ный ветер на Коронейшн-стрит и Кокл-Роу; это растет
трава на Ларегиб-хилл и ложатся на землю росы; это
звездопад; это сон птиц в Молочном Лесу.
Слушайте. Ночь как в лихорадке, она — маленькая
церковь, торжественно звучащая под детскими чепчи-
ками, над брошечками и в черноте шелкового бомба-
зина, над шнурками ботинок и под стоячим воротнич-
ком с бабочкой; ночь, кашляющая, как козы, наевшиеся
мяты; ночь, колеблющаяся от многократного «Аллилуйя»;
ночь, плавающая в четырехпенсовом пиве, спокойная,
как кость домино; ночь на чердаке Оки Милкмена,
похожая на мышь в перчатках; ночь в булочной Дая
Брэда, висящая в воздухе, словно черная муха. Этой
ночью по Донки-стрит скачет тишина, копыта ее опу-
таны водорослями, она мчится по морщинам булыж-
ной мостовой, мимо стоящих на окнах горшков с па-
поротниками, цитат из Библии и безделушек, фисгар-
монии, благоговейно выскобленных кухонных столов,
тщательно выписанных акварелей, фарфоровых соба-
чек, оловянных чайничков для заварки, с розочками.
Под сенью Молочного Леса
405
Это ночь, осликом пробегающая через уютные комнат-
ки детей.
Смотрите. Ночь неслышно, величественно сколь-
зит в кронах вишневых деревьев на Коронейшн-стрит,
идет через кладбище Бетезды в окружении ветров, в
перчатках, застегнутая на все крючки, и собирает росу;
валяется у «Объятий морехода».
Проходит время. Слушайте. Проходит время.
Подойдем ближе.
Только вы можете слышать дома, спящие на ули-
цах в неподвижной, бездонной, соленой и безмолвной
тишине, окутывающей ночь. Только вы можете видеть
сквозь занавеси спален гребенки и нижние юбки, бро-
шенные на стулья, кувшины и тазики, зубы в стакане,
«Руками не трогать» на стенах и пожелтевшие, встав-
ленные в рамки фотографии умерших людей. Только
вы можете видеть и слышать за веками спящих пере-
селения и страны, и лабиринты, и цвета, и страхи, и
радуги, и звуки, и желания, и полет, и падение, и
отчаяние, и необъятные моря их мечтаний.
С того места, где вы находитесь, можно слышать
их мечты.
Капитан Кэт, отставной слепой морской капитан, спит
на своей койке в похожей на раковину, на игрушечный ко-
раблик, аккуратной, лучшей каюте Шюна-Хауз и грезит о...
Второй голос. ...о морях, которые никогда не
заливали палубы его «С. С. Кидвелли», распластавшего-
ся поперек простыней и скользкой медузой засасыва-
ющего его вниз, в соленую глубину могилы-моря, где
рыбы кусают и щиплют его, обгладывают до костей и
утопленник принюхивается к нему.
Первый утопленник. Помнишь меня, капи-
тан?
Капитан Кэт. Ты — Танцующий Вильяме!
406
Под сенью Молочного Леса
Первый утопленник. Мне оторвало ногу при
Нантакете.
Второй утопленник. Ты видишь меня, капи-
тан? Говорящую белую кость? Я — Том-Фред, Болтун...
когда-то мы были вместе у одной девочки... ее звали
миссис Пробет...
Женский голос. Рози Пробет, Дак-Лейн, три-
дцать три. Поднимайтесь наверх, мальчики, я мертва.
Третий утопленник. Помнишь меня, капи-
тан, я Джонах Джарвис, я плохо кончил, очень приятно.
Четвертый утопленник. АльфредПомерой
Джонс, забияка, родился в Мамблзе, пел, как коноп-
лянка, увенчал тебя как-то бутылкой, татуирован ру-
салками, всегда томим жаждой, как землечерпалка, умер
от водянки.
Первый утопленник. Этот череп рядом с
твоим ухом — череп...
Пятый утопленник. ...кудрявогоБивана. Пере-
дай моей тетке, что это я заложил позолоченные часы.
Капитан Кэт. Хорошо, хорошо, Кудрявый.
Второй утопленник. Скажи моей жене, что
я никогда...
Третий утопленник. ...никогда не делал то-
го, что она мне говорила.
Четвертый утопленник. Да, так и было.
Пятый утопленник. А кто теперь приносит
кокосовые орехи, и платочки, и попугаев МОЕЙ Гвин?
Первый утопленник. Как там наверху?
Второй утопленник. Есть ли ром и закуска?
Третий утопленник. Кошельки и пенсы?
Четвертый утопленник. Концертины?
Пятый утопленник. Поминальный звон?
Первый утопленник. Драки и шишки?
Второй утопленник. Воробьи и маргаритки?
Под сенью Молотого Леса
407
Третий утопленник. Соленая рыбешка в бан-
ках из-под джема?
Четвертый утопленник. Пахта и гончие?
Пятый утопленник. Баюкают ли детей?
Первый утопленник. Кидают ли в воду на
экваторе?
Второй утопленник. А как насчет этих де-
вочек в номерах?
Третий утопленник. Как поживают теноры
в Доулайсе?
Четвертый утопленник. Кто доит коров в
Майсгвине?
Пятый утопленник. Когда она улыбается, по-
являются ли ямочки на щеках?
Капитан Кэт. О, мои дорогие покойники!
Первый голос. Оттуда, где вы находитесь, мож-
но слышать, как на Кокл-Роу весенней безлунной но-
чью мисс Прайс, портниха и владелица кондитерской,
мечтает о...
Второй голос. ...о своем возлюбленном, высо-
ком, как башня с городскими часами, подобном Сам-
сону с золотой, словно смазанной светлой патокой,
гривой, огромными бедрами и пышущем страстью, с
голосом как гром среди ясного неба, но умеющем быть
и немым, с глазами, как две огромные лампы, взгля-
дом, бьющим, как цепом, по самому сердцу и крепко
обнимающим ее девственное, жаждущее быть люби-
мым, горячее, как грелка, тело.
Мистер Эдварде. Мевенви Прайс!
Мисс Прайс. Мистер Мог Эдварде!
Мистер Эдварде. Я — торговец, сходящий с
ума от любви. Я люблю вас больше, чем всю фланель и
ситец, вышивки, тюль, полотно и шерсть, шелк, кретон,
крепон, муслин, поплин, материю на чехлы и саржу во
408
Под сенью Молочного Леса
всемирном Доме тканей. Я пришел, чтобы забрать вас
отсюда в свой торговый центр на холме, где у входа зве-
нят колокольчики. Сбросьте свои крошечные домашние
туфли и уэльскую шерстяную вязаную кофту, я согрею
простыни, как электрическая плитка, и лягу рядом с
вами, словно воскресный большой кусок жаркого.
Мисс Прайс. Я свяжу вам синий, вышитый неза-
будками кошелек, чтобы удобно было носить деньги.
Я растоплю ваше сердце, и кошелек выскользнет незамет-
но из-под пиджака, когда вы будете закрывать магазин.
Мистер Эдварде. Мевенви, Мевенви, прежде
чем мышь прогрызет ящик в комоде, где хранится ва-
ше приданое, вы скажете...
Мисс Прайс. Да, Мог, да, Мог, да, да, да.
Мистер Эдварде. И все колокольчики всех
касс города будут звонить в честь нашей свадьбы.
Перезвон денег и церковных колоколов.
Первый голос. Идем, скользнем вверх, в тем-
ноту, выйдем на текущую, черную, как море, улицу,
качающуюся, как оно,— взад, вперед; сквозь мрак этой
ночи поднимемся наверх на черный, как Библия, душ-
ный чердак над сапожной мастерской Джека Блека,
где, одинокий и свирепый, спит Джек Блек, в ночной
рубашке с подвязками у лодыжек, и мечтает о...
Второй голос. ...погоне за шаловливыми пара-
ми по зеленой, как трава, пахнущей крыжовником дву-
спальной деревянной кровати, похожей на винную бочку,
о порке пьяниц, лежащих в блевотине, о том, как он
прогоняет голых, наглых девок с шестипенсовых вече-
ринок своих кошмаров.
Джек Блек (громко). Фу! (Сотвращением.) Фу!
Первый голос. Эванс, по прозвищу Смерть,
гробовщик...
Под сенью Молочного Леса
409
Второй голос. ...смеется громко и визгливо во
сне и поджимает пальцы на ногах, когда видит, проснув-
шись пятьдесят лет назад, глубокий снег на гусином лугу
позади спящего дома; и он выбегает на луг, где его мать
делает уэльские пирожки в снегу, и захватывает полную
горсть снежинок и смородины и забирается назад в кро-
вать, чтобы съесть их, холодные и сладкие, под теплыми
белыми простынями, пока мать хлопочет, пританцовывая
на снежной кухне, ругаясь из-за пропавшей смородины.
Первый голос. Ав маленьком, с розовыми гла-
зами-окошечками, коттедже, рядом с домом гробовщика,
лежит одинокая, счастливая как в юности, храпящая
добрая глыба мистера Вальдо, охотника за кроликами,
парикмахера, торговца лечебными травами, врачевате-
ля кошек, знахаря, с жирными розовыми руками ладо-
нями вверх на крае сделанного из разноцветных лос-
кутков одеяла; его черные ботинки аккуратно постав-
лены в таз, котелок висит на гвозде над кроватью,
парное молоко и кусок холодного пудинга — под по-
душкой, и, взмокший в темноте, он мечтает о...
Мать.
Сорока-воровка
кашку варила,
деток кормила,
этому дала,
этому дала,
а этому...
Малыш. У-и, у-и, у-и.
Мать. ...не дала.
Жена (вопит). Вальдо! Валь-до!
Мистер Вальдо. Да, Блодвен, любимая.
Жена. О, что будут говорить соседи, что будут
говорить соседи...
410
Под сенью Молочного Леса
Первая соседка. Бедная миссис Вальдо.
Вторая соседка. Единственное, о чем она мо-
лится...
Первая соседка. ...чтобы никогда не быть за-
мужем.
Вторая соседка. Но она вышла замуж.
Первая соседка. То же сделала ее мать.
Вторая соседка. Есть муж для вас.
Первая соседка. Такой же скверный, как отец.
Вторая соседка. А вы знаете, как он кончил?
Первая соседка. Попал в сумасшедший дом.
Вторая соседка. И плакал о своей ма...
Первая соседка. Каждую субботу.
Вторая соседка. Он еще пешком под стол
ходил...
Первая соседка. ...а уже вел себя легкомыс-
ленно.
Вторая соседка. С той миссис Бетти Моррис.
Первая соседка. Наверху в каменоломне.
Вторая соседка. И видел ее ребенка.
Первая соседка. Тот схватил его за нос.
Вторая соседка. О, это заставляет мое серд-
це обливаться кровью.
Первая соседка. Что он станет делать, ведь
все уже пропил?
Вторая соседка. Он продал пианолу.
Первая соседка. И ее швейную машину.
Вторая соседка. Стал подонком.
Первая соседка. Разговаривает с фонарным
столбом.
Вторая соседка. Говорит языком...
Первая соседка. ...далеким от изящного.
Вторая соседка. Бедная миссис Вальдо.
Жена (жалобно). О Вальдо, Вальдо!
Под сенью Молотою Леса
411
Мистер Вальдо. Тише, дорогая, тише. Я те-
перь — вдовец Вальдо.
Мать (вопит). Вальдо, Валь-до!
Малыш. Что, мама?
Мать. О, что скажут соседи, что соседи...
Третья соседка. Черный как трубочист...
Четвертая соседка. Не пропустит ни одно-
го дверного колокольчика.
Третья соседка. Бьет окна.
Четвертая соседка. Выкидывает сумасшед-
шие номера.
Третья соседка. Крадет смородину.
Четвертая соседка. Пишет на заборах га-
дости.
Третья соседка. Его видели в кустах.
Четвертая соседка. Он прогуливал уроки.
Третья соседка. Оставить его без ужина.
Четвертая соседка. Выпороть и запереть в
темной комнате.
Третья соседка. В исправительную колонию
его!
Четвертая соседка. В исправительную ко-
лонию.
Вместе. Дать ему как следует по одному месту.
Другая мать (вопит). Вальдо, Валь-до! Что ты
делаешь с нашей Матти?
Мальчик. Поцелуй меня, Матти Ричарде.
Девочка. А ты дай мне пенни.
Мистер Вальдо. У меня только полпенни.
Первая женщина. Губки стоят пенни.
Священник. Берешь ли эту женщину Матти Ри-
чарде...
Вторая женщина. Дилге Протеро...
Третья женщина. Эффи Бивен...
412
Под сенью Молочного Леса
Четвертая женщина. Лил Глюпот...
Пятая женщина. Миссис Флашер...
Жена. Блодвен Бовен...
Священник. ...в законные супруги, она внушает
страх...
Мальчик. Нет, нет, нет!
Первый голос. Сейчас, в своей белой, как айс-
берг, благоговейно выстиранной и выглаженной кри-
нолиновой ночной рубашке, под ослепительно белы-
ми целомудренными простынями, в нарядной, выли-
занной до блеска спальне в аккуратном и опрятном
Бей-Вью, частном пансионе в верхней части города,
миссис Огмор-Причард, дважды вдова, пережившая мис-
тера Огмора, удалившегося от дел торговца линолеу-
мом, и мистера Причарда, разорившегося букмекера,
который сходил с ума по метелкам, швабрам и щеткам,
приходил в восторг от звука пылесоса, запаха политу-
ры, в шутку глотал дезинфицирующие средства, бес-
покойно ворочается во сне, просыпается там в небы-
тии и слегка подталкивает локтем в бок мертвого мис-
тера Огмора, мертвого мистер Причарда, лежащих, как
призраки, по обе стороны от нее.
Миссис Огмор-Причард. МистерОгмор!Мис-
тер Причард! Пора принять лекарства.
Мистер Огмор. О миссис Огмор!
Мистер Причард. О миссис Причард!
Миссис Огмор-Причард. Скоро вставать.
Скажите мне, что вы должны сделать.
Мистер Огмор. Я должен положить свою пи-
жаму в ящик комода, пижама с метками.
Мистер Причард. Я должен принять холод-
ную ванну, мне это очень полезно.
Мистер Огмор. Я должен надеть свой флане-
левый пояс от ишиаса.
Под сенью Молочного Леса
413
Мистер Причард. Я должен одеться за зана-
веской и не забыть свой передник.
Мистер Огмор. Я должен высморкаться.
Миссис Огмор-Причард. В саду, если можно.
Мистер Огмор. В кусочек папиросной бумаги,
который я потом сожгу.
Мистер Причард. Я должен принять слаби-
тельные соли, они всем полезны.
Мистер Огмор. Я должен прокипятить питье-
вую воду, так как в ней есть микробы.
Мистер Причард. Я должен приготовить свой
чай с травкой, в нем нет танина.
Мистер Огмор. И должен съесть угольный бис-
квит, он мне очень полезен.
Мистер Причард. Я могу выкурить одну тру-
бочку астматической смеси.
Миссис Огмор-Причард. В дровяном сарае,
если можно.
Мистер Причард. И вытереть пыль в гости-
ной и выкупать канарейку.
Мистер Огмор. Я должен надеть резиновые
перчатки и поискать у болонки блох.
Мистер Причард. Мне нужно вытереть пыль
с жалюзи и потом поднять их.
Миссис Огмор-Причард. И прежде чем вы
впустите солнце, помните, оно должно вытереть ноги.
Первый голос. В мясной лавке Бейнона его
дочь Госсамер Бейнон, школьная учительница, во сне —
на бойне, располагающейся в трехкомнатных апарта-
ментах с ситцевыми занавесочками на окнах, — дели-
катно ищет в перьях нахохлившегося цыпленка, тре-
пещущего крыльями, и находит, не удивляясь, малень-
кого косматого проворного человечка с пушистым
хвостом, дремлющего в бумажном возке.
414
Под сенью Молочного Леса
Госсамер Бейнон. Наконец, моя радость...
Первый голос. ...вздыхает Госсамер Бейнон.
И пушистый хвост, грубый и рыжеватый, виляет.
Орган Морган. Помогите!
Второй голос. ...кричит Орган Морган, органист,
в своем сне.
Орган Морган. ...волнение и музыка на Коро-
нейшн-стрит! Все супружеские пары гогочут, как гуси,
и грудные младенцы поют оперу. П. С. Аттила Рис вы-
тащил свой жезл и исполняет каденции насосом; ко-
ровы с Санди-Медоу трубят, как северные олени, и с
крыши Виллы Генделя видно членов Союза социаль-
ного обеспечения матерей, одетых в спортивные брю-
ки и танцующих при луне.
Первый голос. На приморской окраине горо-
да мистер и миссис Флойд, старички, спят тихо, слов-
но мертвые, подталкивая друг друга время от времени
в бок, как будто намекая на что-то, беззубые, соленые
и коричневые, как две копченые селедки в банке.
А еще выше, на Солт-Лейк-Фам, мистер Утах Уоткинс
считает всю ночь овец, похожих на его жену, когда они
прыгают через загородку на холме, улыбаясь и продол-
жая вязать и блеять совсем как миссис Утах Уоткинс.
Утах Уоткинс (зевая). Тридцать четыре, три-
дцать пять, тридцать шесть... сорок восемь... восемьде-
сят девять...
Миссис Утах Уоткинс (блеет).
Одна петля, другая
И две петли еще,
Теперь соединяем...
Первый голос. Оки Милкмен, погруженный в
сон на Кокл-стрит, опоражнивает свои маслобойки на
Ривер-Дэви...
Под сенью Молочного Леса
415
Оки Милкмен (шепчет). Не считаясь с рас-
ходами...
Первый голос. ...и вопит, как похоронная про-
цессия.
Второй голос. Черри Оуэн, соседняя дверь,
подносит большую пивную кружку к губам, но из нее
ничего не льется. Он встряхивает кружку. Она превра-
щается в рыбу. Он пьет из рыбы.
Первый голос. П.САггила Рис медленно под-
нимается с кровати, ему наплевать на то, что уже
ночь, он-то всегда готов предупредить опасность, гро-
зящую кораблям в туман, и вытаскивает из-под крова-
ти свою каску, но глубоко в казематах его сна чей-то
голос шепчет...
Голос (шепотом). Ты пожалеешь об этом утром.
Первый голос. ...и он бегом возвращается в кро-
вать. Его каска плавает в темноте.
Второй голос. Вилли Нилли, почтальон, спя-
щий в верхнем конце улицы, совершает прогулку дли-
ной в четырнадцать миль, чтобы доставить почту, он
делает это каждый день во сне, и сильно и больно
толкает миссис Вилли Нилли.
Миссис Вилли Нилли. Не бейте меня, по-
жалуйста, учитель...
Второй голос. ...хнычет жена ему в бок, но
каждую ночь, с тех пор как вышла замуж, она опаз-
дывает в школу.
Первый голос. Синбад Сейлорс, в комнате над
пивным баром «Объятия морехода», крепко обнимает
влажную подушку, чье тайное имя Госсамер Бейнон.
Монгол ловит Лили Смолз в прачечной.
Лили Смолз. Ух ты, старый монгол!
Второй голос. Старшая дочь миссис Роуз Кот-
тедж, Мэ, отражается розово-белой кожей в очаге, в
416
Под сенью Молочного Леса
башне, в пещере, в водопаде, в лесу и ждет там, очи-
щенная как луковица, мистера Райта, чтобы всплеснуть
над горящими высокими и гулкими дрожащими лис-
тьями как сверкающая форель.
М э Роуз Коттедж (очень четко и мягко, отче-
канивая слова).
Называй меня Долорес,
Как в романах.
Первый голос. Одинокая до самой смерти, Бес-
си Бигхед, приходящая прислуга, родившаяся в работном
доме, пахнущая хлевом, храпит деловито и хрипло на со-
ломенном ложе на Солт-Лейк-Фам и собирает букет мар-
гариток на Санди-Медоу, чтобы положить их на могилу
Гомера Орна, который поцеловал ее однажды в свинар-
нике, когда она этого не ожидала, и который больше ни-
когда не целовал ее, хотя она все время ждала.
И Жестокие Инспекторы слетают в сон жены мяс-
ника Бейнона, чтобы преследовать мистера Бейнона
за продажу...
Мясник Бейнон. ...совиногомяса, собачьих глаз,
человеческих черепов.
Второй голос. Мистер Бейнон, в забрызган-
ном кровью фартуке мясника, бежит, подпрыгивая,
вниз по Коронейшн-стрит с пальцем, не своим собст-
венным, во рту. С честным лицом в своем плутовском
сне, он отрывает ноги у сновидений и...
Мясник Бейнон. ...охотясь за свиными отбив-
ными, яростно расстреливает гусиные потроха.
Орган Морган (высоко и мягко). Помогите!
Госсамер Бейнон (ласково). Мой хороший,
хитрющий.
Первый голос. Сейчас, за веками и тайнами
грезящих, на улицах, убаюканных морем, видны...
Под сенью Молочного Леса
417
Второй голос. ...пикантные подробности и дым
коромыслом, проделки и штучки, кожа и кости, пе-
пел, и кора, и перхоть, и обрезки ногтей, слюна, и
снежинки, и полинявшие перья сновидений, затонув-
шие корабли, и кильки, и раковины, и рыбьи скелеты,
китовый жир, и лунный свет, и соленая рыбешка, по-
данная к столу таинственным морем.
Первый голос. Совы охотятся. Смотрите, над
могильными плитами Бетезды кричит и падает вниз и
хватает мышь, Анну Рис, любимую жену, сова. А на
Коронейшн-стрит, которую только вы одни можете
видеть, в темноте под сводами небесной церкви, пре-
подобный Эли Дженкинс, поэт, священник, ворочает-
ся в глубоком предрассветном сне и грезит о...
Преподобный Эль Дженкинс. ...Айсте-
сводай1.
Второй голос. Всю ночь, под музыку крота
и волынок, облаченный в длинную потрепанную ноч-
ную рубашку жреца, в пивной, почерневшей от наплыва
сутан священнослужителей, он путанно рифмует стихи.
Первый голос. Мистер Пуф, школьный учи-
тель, хочет уснуть, притворяется спящим, следит ко-
варным взглядом из-под ночного колпака и — чш-ш-
ш! — присвистывает.
М и с т е pw П у ф. Убийство.
Первый голос. Миссис Орган Морган, бака-
лейщица, свернулась, серая как мышка, калачиком и
вызывает духов...
Миссис Орган Морган. ...безмолвия.
Второй голос. Она сладко спит под шерстя-
ным одеялом, и храп ревущего Органа Моргана сбоку
для нее не громче паучьего.
1 Фестиваль искусств, проходящий в Уэльсе.
14 Д. Томас
418
Под сенью Молочного Леса
Первый голос. Мэри Энн Сейлорс мечтает о...
Мэри Энн Сейлорс. ...райских кущах.
Первый голос. Она выходит в своем холщо-
вом халате и бежит...
Мэри Энн Сейлорс. ...прочь от холодной,
выскобленной, отремонтированной кухни с картинка-
ми на побеленной стене, как в воскресной школе, и
сельским календарем, висящим над ларем, с копчены-
ми окороками, свешивающимися на крюках с потолка;
она бежит вниз по узеньким дорожкам похожего на
яблочный пирог огорода, ныряя под развешанное мок-
рое белье, цепляясь фартуком за кусты черной сморо-
дины, мимо грядок с бобами и луковичных лунок, ми-
мо помидоров, зреющих у стены, к старику, играюще-
му в саду на фисгармонии, и садится на траву рядом
с ним и лущит зеленый горох, что прорастает сквозь
подол ее платьица, смахивающего росу.
Первый голос. На Донки-стрит, окутанной
сном, Дай Брэд, Полли Гартер, Ноугуд Бойо и лорд
Кат-Глас вздыхают перед рассветом, который вот-вот
наступит, и мечтают о...
Дай Бред. ...гаремах...
Полли Гартер. ...детях...
Ноугуд Бойо. ...да ни о чем.
Лорд Кат-Глас. ...Тик-так, тик-так, тик-так,
тик-так.
Первый голос. Проходит время. Слушайте.
Проходит время. Совы летят мимо Бетезды к церкви
в дубе. И медленно встает рассвет.
Далекий, еле слышный удар колокола.
Первый голос. Идемте к этому холму. Это Ларе-
гиб-хилл, старый как горы, высокий, невозмутимый и зе-
леный, и с этого небольшого каменного яруса, сделанно-
Под сенью Молочного Леса
419
го не жрецами, а Билли миссис Бейнон, вы увидите как
на ладони весь город, спящий перед самым рассветом.
Можно услышать, о чем мечтают украшающие спин-
ку кровати томящиеся от любви деревянные голубки.
Лает во сне собака, отгоняя кого-то от двора фермы.
Город плывет, переливается, как озеро в поднимаю-
щемся тумане.
Голос гида. Менее пятисот душ населяют те
странные улицы и несколько прилегающих к ним пе-
реулков и разбросанные в беспорядке фермы со служ-
бами, что образуют этот малюсенький хиреющий мор-
ской курорт, воды которого лучше было бы назвать
«заводью жизни», не боясь при этом обидеть людей,
живущих здесь, — у них на сегодня имеется собствен-
ное соленое «я». Центральная улица, Коронейшн-стрит,
состоит по большей части из скромных двухэтажных
домиков, многие из них стараются хоть как-то обрести
нарядный вид, одевшись в кричащие цвета, среди ко-
торых особенной популярностью пользуется розовый,
есть несколько зданий с претензией на стиль восем-
надцатого века, но почти все они пребывают в печаль-
ном состоянии ветхости. Хотя мало привлекательного
в этом городишке для взобравшегося на холм отдыха-
ющего, спортсмена или автомобилиста, что бездумно
растрачивают свои субботы и воскресенья, те, кто со-
зерцает эту картину, могут, если уделить этому не-
сколько часов праздного времени, найти в его вымо-
щенных булыжником улицах и крошечной рыбацкой
гавани, в нескольких его любопытных обычаях, в речи
местных жителей что-то от того колоритного чувства
прошлого, которого так не хватает городам и горо-
дишкам, идущим в ногу со временем. Форель, говорят,
кишит в Ривер-Дэви, несмотря на огромное количест-
во браконьеров. Единственная церковь с запущенным
420 Под сенью Молочного Леса
кладбищем не представляет никакого интереса в ар-
хитектурном отношении.
Кричит петух.
Первый голос. Открывается небо и заливает
светом зеленые холмы; встает весеннее утро, поющее
жаворонком, кричащее петухом, гудящее колоколом.
Медленные удары колокола.
Кто бьет в городской колокол, кто, как не капитан
Кэт? Один за другим, заслышав набат, спавшие подни-
маются в это утро, как и во все предыдущие. И уже
виден улетающий медленно вверх снег с дымоходов,
это капитан Кэт, в матросской шапочке и морских бо-
тинках, возвещает о новом дне своим громким —
«Вставайте все!» — колоколом.
Второй голос. Преподобный Эли Дженкинс, в
Бетезда-Хауз, поднимается, еще весь в объятьях сна, об-
лачается в свои черные одежды священника, зачесыва-
ет назад белые поэтические волосы, забывает умыться,
нехотя спускается босиком вниз по лестнице, открыва-
ет входную дверь, встает на пороге и, взглянув на день
и вверх на вечный холм, внимая шуму моря и гомону
птиц, вспоминает свои собственные стихи и читает их
мягким голосом пустынной Коронейшн-стрит, пробуж-
дающейся, открывающей глаза навстречу солнцу.
Преподобный Эли Дженкинс.
Господь мой, я, конечно, знаю —
Есть города получше нашего,
Холмы волшебней, мягче дали
И рощи, под цветами спящие,
Леса есть веселей, весеннее,
И краски птиц куда как ярче;
Цод сенью Молочного Леса
421
Поэты есть, что откровеннее,
В такое утро больше скажут;
Пред Кадер-Идрис, ревущим бурей,
Иль славой Мойл-эрУиддва,
Перед прекрасным Карнед-Лливелин,
Что притчей во языцах стал,
Горами, где Артур мечтал,
Непокоренным Пенмайнмауа,—
Холм Ларегиб — нора крота,
Пигмей перед гигантом.
Пред Саусей, Ди, Дови, Сенни,
Пред Эйду, Идеи, Элед, всем,
Широким Тэффи, свободным Тауи,
Пред водопадом Лливенен,
Пред Гвили, Огром, Неддом, Эли,
Пред До, Клирвен, Клесай и Дилайс,
Господь, малышка — Ривер-Дэви,
И в камышах, как в колыбели.
Пред Керрег-Кеннен, царящим вечно,
Наш Херон-Хэд, конечно, мал,
Морской травой увитый камень,
Одни лишь чайки там кричат;
Молочный Лес совсем уж крошка
Пред рощей Золотой у Гронгара,
Но дайте выбрать мне, и я
Всю жизнь и после буду рад
Бродить меж этих вот деревьев,
По Гузгог-Лейн и Донки-Даун,
И слышать, как поет мне Дэви,
И знать, что город вечно рядом.
Второй голос. Преподобный Дженкинс закры-
вает входную дверь. Его утренняя служба закончена.
422 Под сенью Молочного Леса
Медленные удары колокола.
Первый голос. Сейчас, разбуженная наконец,
вставайте-все-спящие — Полли-уже-поставила-чай, коло-
колом городской башни, Лили Смолз, сокровище миссис
Бейнон, сходит вниз по лестнице, переходит границы
сна, покидая члена королевской фамилии, который всю
ночь гулял и шутил с нею, полной желания, в темноте
Молочного Леса, и ставит чайник на примус в кухне мис-
сис Бейнон, и смотрит на себя в зеркало для бритья мис-
тера Бейнона, перегнувшись над раковиной, и видит...
Лили Смолз.
Вот это личико!
Откуда взялись эти волосы?
Наверное, от старого кота.
Ему вернуть придется их тогда.
Ну и прическа, Боже мой!
Откуда нос такой взяла ты, Лили?
В наследство от отца достался, милый.
Переверни его наоборот!
Так это же мой носик, дурачок.
Да посмотри ты на себя!
Нет, лучше ты!
Немного грима надо.
И вуаль.
Вот это да!
Где улыбаться так ты научилась, Лили?
Неважно.
Ведь никто не любит.
Так ты считаешь.
Кто же в тебя влюблен?
Я не скажу.
Под сенью Молочного Леса
т
Да брось ты, Лили.
Ну поклянись тогда.
Клянусь,
Первый голос. И ласково губы ее почти каса-
ются своего отражения, она шепчет имя, и поверх-
ность зеркала затуманивается.
Миссис Бейнон (громко сверху). Лили!
Лили Смолз (громко). Да, мэм.
Миссис Бейнон. Где же мой чай, девчонка?
Лили Смолз (тихо). Где бы ты думала? В ко-
робке для кошки. (Громко.) Несу, мэм.
Первый голос. Мистер Пуф в здании школы
напротив подает наверх чай миссис Пуф и шепчет,
поднимаясь по ступенькам...
Мистер Пуф.
Вот мышьяк твой, дорогая.
И в печенье зелье положил.
Попугая твоего я задушил.
Плюнул в вазу.
У мышиных норок сыр оставил.
Вот твой...
(скрипит открытая дверь)
...чаек, любимая.
Миссис Пуф. Слишком много сахара.
Мистер Пуф. Ты же не пробовала, доро-
гая.
Миссис Пуф. Тогда слишком много молока.
Мистер Дженкинс уже читал свои стихи?
Мистер Пуф. Да, дорогая.
Миссис Пуф. Значит, пора вставать. Подай мне
очки. Нет, не для чтения, я хочу взглянуть. Я хочу
видеть, как...
424
Под сенью Молочного Леса
Второй голос. Лизи Смолз, сокровище, стоит
внизу на красных коленях, моет парадную лестницу.
Миссис Пуф. Она превратила платье в спор-
тивную юбчонку,— ах, нахалка!
Второй голос. П.С.Аттила Рис, здоровый как
бык, в ботинках, похожих на баржи, бочком выходит
из Хендкаф-Хауз, разъяренный, будто увидел красный
цвет, нахмуренный и взмокший под своей каской...
Миссис Пуф. Он собирается арестовать Полли
Гартер, попомни мои слова.
Мистер Пуф. За что, дорогая?
Миссис Пуф. За детей.
Второй голос. ...и, тяжело ступая, направля-
ется к прибрежной полосе взглянуть, на месте ли еще
море.
Первый голос. Мэри Энн Сейлорс открывает
окно своей спальни над пивным баром и возвещает
небесам...
Мэри Энн Сейлорс. Мне восемьдесят пять
лет три месяца и один день!
Миссис Пуф. Должна сказать, она никогда не
ошибается.
Первый голос. Органа Моргана, сидящего в
окне своей спальни на подоконнике и перебирающего
струны, время от времени перебивает своими криками,
разносящимися над всей Донки-стрит, торговка рыбой;
он видит...
Дай Б р э д. Меня, Дая Брэда, спешащего в булоч-
ную, с развевающимися полами рубашки, запахивающе-
го жилет, на котором нет ни одной пуговицы, поче-
му-то их никто не пришил, нет времени позавтракать,
нет ничего на завтрак, у других есть жены.
Миссис Дай Брэд-первая. Меня, миссис
Дай Брэд-первую, покрытую и перевязанную платком,
Под сенью Молочного Леса 425
в еще не старом корсете, очень удобном, очень милом,
выкидывающую мусор на мостовую прямо под окнами,
чтобы вызвать соседей на ссору. О миссис Сара, не
одолжите ли вы мне немного хлеба, дорогая? Дай
Брэд забыл о хлебе. Какое чудесное утро! Как пожи-
вают ваши фурункулы? Нет ли свежих новостей, по-
болтаем. Послушайте, миссис Сара.
Миссис Дай Брэд-вторая. Меня, миссис
Дай Брэд-вторую, похожую на цыганку, в шикарной
шелковой алого цвета нижней юбке выше колен,—
милые грязные колени, посмотрите на мое тело, про-
свечивающее сквозь юбку, золотистое, как спелая яго-
да; в туфлях на высоких каблуках, один из которых
потерялся, с черепаховым гребнем в жгучих вьющихся
волосах; все, больше никаких украшений, только еле
уловимый запах духов; яркую, стоящую в ленивой позе
в дверях, предсказывающую судьбу по чаинкам, серди-
то смотрящую на солнце, раскуривающую свою трубку.
Лорд Кат-Глас. Меня, лорда Кат-Глас, в ста-
ром сюртуке, принадлежавшем Эли Дженкинсу, и в
брюках почтальона, купленных у старьевщика в Бетез-
де, выбегающего из дверей, выскакивающего из широ-
ких штанов — ну чем не разбойник, — затем поспева-
ющего назад, тик-так.
Ноугуд Бой о. Меня, Ноугуда Бойо, просыпаю-
щегося в прачечной, не ждущего ничего хорошего.
Мисс Прайс. Меня, мисс Прайс, в моем чудном
ситцевом халатике, искусно развешивающую на верев-
ке белье, опрятную, как королек, летящую потом на-
зад в свое уютное гнездышко к баночкам с домашним
вареньем и простоквашей.
Полли Гарте р. Меня, Полли Гартер, под бе-
льевой веревкой в саду, кормящую грудью моего хо-
рошенького новорожденного. Ничто не растет в этом
426 Под сенью Молочного Леса
саду, только белье. И дети. А где же их отцы, моя
любовь? За холмами, далеко. Ну, что смотришь на ме-
ня. Знаю, о чем ты думаешь, бедное, маленькое, мо-
лочное — и больше ничего — создание. Думаешь, что
и тебе не лучше Полли. Ну да ничего. О, разве жизнь
не ужасна, слава тебе Господи!
Одинокий далекий высокий аккорд струнных инструментов.
Первый голос. Сейчас шипят сковороды, чай-
ники и кошки мурлычут в кухне. Весь город, снизу от
Бей-Вью, где миссис Огмор-Причард в волочащейся по
полу рубашке и колпаке щиплет пустой хлеб и при-
хлебывает чай с лимоном, до Боттом-Котгедж, где мис-
тер Вальдо в котелке и детском нагрудничке с жад-
ностью поглощает свое блюдо из капусты и жареного
мяса и копченых селедок и потягивает из соусной бу-
тылки, благоухает морскими водорослями и завтрака-
ми. Мэри Энн Сейлорс...
Мэри Энн Сейлорс. ...благодарит Всевышне-
го, который создал овсяную кашу.
Первый голос. Мистер Пуф...
Мистер Пуф. ...глубоко задумался, жонглируя
омлетом.
Первый голос. Миссис Пуф...
Миссис Пуф. ...ругается, что он высыпал всю
солонку.
Первый голос. Вилли Нилли, почтальон...
Вилли Нилли. ...осиливает последний черпак
черного солоноватого чая и громко кудахчет, дразня
кур, которые бьются в конвульсиях и плачут о смочен-
ных в чае кусочках хлеба.
Первый голос. Миссис Вилли Нилли...
Миссис Вилли Нилли. ...наполненная чаем
до своего второго подбородка, высится и клокочет
Под сенью Молочного Леса 427
над собранием чайников на шипящих конфорках, всег-
да готовая выпустить пар из мешка с почтой.
Первый голос. Преподобный Эли Дженкинс...
Преподобный Эли Дженкинс. ...находит
рифму и макает перо в какао.
Первый голос. Лорд Кат-Глас в своей тикаю-
щей кухне...
Лорд Кат-Глас. ...перебегает от одних часов
к другим, со связкой ключей в одной руке, с рыбьей
головой в другой.
Первый голос. Капитан Кэт в своем камбузе...
Капитан Кэт. ...слепой, но не утративший вку-
совых ощущений, смакует мелкую соленую рыбешку.
Первый голос. Мистер и миссис Черри Оуэн
в своей комнате на Донки-стрит, которая в одно и то
же время является спальней, гостиной, кухней и ван-
ной, садятся за остатки вчерашнего ужина из вареных
нечищеных луковиц и картофельного супа, шкурки
копченой грудинки, зеленого лука и костей.
Миссис Черри Оуэн. Видишь пятно на стене
рядом с портретом тетушки Блоссом? Это твоя работа.
Черри Оуэн довольно смеется.
Ты промахнулся лишь на дюйм.
Черри Оуэн. Я всегда промахивался по тетуш-
ке Блоссом.
Миссис Черри Оуэн. Ты помнишь, что бы-
ло прошлой ночью? Тебя качало, мой мальчик, как
пьяного дьячка, когда ты вошел с большим ведром,
набитым рыбой, и корзиной, полной крепкого порте-
ра. Ты посмотрел на меня и сказал: «Всевышний явил-
ся!» — ты сказал так, потом перешагнул через ведро,
шатаясь и чертыхаясь, и на пол посыпались угри и
бутылки.
428
Под сенью Молочного Леса
Черри Оуэн. Я не поранился?
Миссис Черри Оуэн. Потом ты стащил с
себя брюки и сказал: «Кто хочет драться?» Ах ты, ста-
рая обезьяна.
Черри Оуэн. Поцелуй меня.
Миссис Черри Оуэн. Потом ты пропел «Хлеб
наш насущный», сначала тенором, затем басом.
Черри Оуэн. Я всегда пою «Хлеб наш насущ-
ный».
Миссис Черри Оуэн. Потом ты плясал на
столе
Черри Оуэн. В самом деле?
Миссис Черри Оуэн. Потом свалился как
мертвый.
Черри Оуэн. А что потом?
Миссис Черри Оуэн. Потом ты плакал, как
ребенок, и говорил, что ты бедный пьяный сирота,
которому некуда идти, кроме как в могилу.
Черри Оуэн. Ну а что же я сделал потом, до-
рогая?
Миссис Черри Оуэн. Потом ты опять танце-
вал на столе и говорил, что ты — царь Соломон Оуэн,
а я — твоя миссис Савская.
Черри Оуэн (ласково). А потом?
Миссис Черри Оуэн. А потом я отвела тебя
в кровать, и ты храпел всю ночь, как пивоваренный
завод.
Мистер и миссис Черри Оуэн, довольные, вместе смеются.
Первый голос. Из мясной лавки Бейнона на
Коронейшн-стрит доносится ароматный запах жаре-
ной печенки с луком. Прислушайтесь! В темной ком-
натке за магазином, что служит столовой, мистер и
миссис Бейнон, которым подает их сокровище, с удо-
Под сенью Молочного Леса
429
вольствием переругиваются — это составляет неотъем-
лемую часть их завтрака — между кусками, и миссис
Бейнон кидает под скатерть с кисточками хрящики
своей жирной кошке.
Кошка мурлычет.
Миссис Бейнон. Бен, ей нравится печенка.
Мистер Бейнон. Еще бы, Бесс, это ж ее брат.
Миссис Бейнон (визжит). О, ты слышала
это, Лили?
Лили С м о л з. Да, мэм.
Миссис Бейнон. Мы съели кошечку.
Лили С м о л з. Да, мэм.
Миссис Бейнон. О, ты живодер!
Мистер Бейнон. Опомнись, она хорошо при-
готовлена.
Миссис Бейнон (истерично). Какая разница!
Мистер Бейнон. Вчера мы ели крота.
Миссис Бейнон. О Лили, Лили!
Мистер Бейнон. В понедельник — выдру. Во
вторник — мышей.
Миссис Бейнон визжит.
Лили С м о л з. Ну и ну, миссис Бейнон. Он са-
мый большой врун в городе.
Миссис Бейнон. Да как ты смеешь говорить
так о мистере Бейноне!
Лили Смолз. Это же всем известно, мэм.
Миссис Бейнон. Мистер Бейнон никогда не
лжет. Разве не так, Бен?
Мистер Бейнон. Да, Бесс, никогда. Ну мне
пора, где мой крошечный мясницкии нож, пойду за
собачиной.
Миссис Бейнон. О Лили, Лили!
430
Под сенью Молочного Леса
Первый голос. Вверх по улице — в «Объятиях
морехода» — Синбад Сейлорс, внук Мэри Энн Сейлорс,
потягивает пиво из пол-литровой кружки в залитом
солнцем баре. Корабельные часы, висящие на стене,
показывают половину двенадцатого. В половине две-
надцатого бар открывается. Стрелки часов стоят без
движения на половине двенадцатого уже пятьдесят
лет. В это время всегда открываются «Объятия море-
хода».
Синбад. За тебя, Синбад.
Первый голос. Во всем городе младенцев и
стариков, умытых, уложенных в коляски, похожих на
старые плоскодонные суденышки, вывозят на залитые
солнцем морщинистые булыжные мостовые или на
задние дворики под танцующее на ветру белье и ос-
тавляют там. Плачет ребенок.
Старик. Мне нужна моя трубка, а ему — его бу-
тылочка.
В школе звенит звонок.
Первый голос. Носы вытерты, головы пусты,
волосы причесаны, руки вымыты, уши заткнуты, и де-
ти, крича, бегут в школу.
Второй голос. Рыбаки, переговариваясь, идут
к своим сетям. Ноугуд Бойо выходит в море на ялике
«Занзибар», сушит весла, его медленно несет течением
в покрытый рябью залив, и, лежа на спине в надежно
держащей воде, меж клешнями крабов и сплетениями
водорослей, он смотрит вверх, в весеннее небо.
Ноугуд Бойо (лениво). Не знаю, кто там на-
верху, да мне и наплевать.
Первый голос. Он поворачивает голову и
смотрит вверх на Ларегиб-хилл и видит между зелены-
ми пенными деревьями белых лошадей с разбросанных
Под сенью Молочного Леса 451
на горизонте ферм, где свистят мальчишки, брешут со-
баки, мычат коровы, но все это слишком далеко от
него и от вас, чтобы было слышно. А в городе скрипят
двери открывающихся магазинов. Мистер Эдварде, в ба-
бочке и соломенной шляпе, стоя в дверях Манчестер-
Хауз, примеривает на глазок полосатые фланелевые ру-
башки, саваны и цветастые блузки на проходящих мимо
и мычит себе под нос, прикрываясь ладошкой...
Мистер Эдварде. Я люблю мисс Прайс.
Первый голос. На почте продается патока.
Машина въезжает на рынок, полный птицы и ферме-
ров. Маслобойки стоят на Коронейшн-корнер, как ма-
ленькие серебряные полицейские. И, сидя у открытого
окна в Шюна-Хауз, слепой капитан Кэт слышит все
утро города.
Внизу звенит школьный звонок. Голоса детей.
Топот детских ног по мостовой.
Капитан Кэт (ласково самому себе). Мэгги Ри-
чарде, Рики Рис, Томми Поуэл, наша Салли, малыш
Гервайн, Билли Свонзи с лающим голосом, один из
наследников мистера Вальдо, грязнуля Хемпфри, со-
пливый Джекки... А где же Дики Олби? И мальчики
из Ти-пент? Наверное, у них опять сыпь.
Внезапный плач среди детских голосов.
Капитан Кэт. Кто-то ударил Мэгги Ричарде.
Два против одного, что это сделал Билли Свонзи. Ни-
когда не доверяй мальчишке, который лает.
Взрыв лающего крика.
Ну, что я говорил. Это — Билли.
Первый голос. И голоса детей удаляются.
Далеко: «тук-тук-тук» в дверь.
432
Под сенью Молочного Леса
Капитан Кэт (ласково самому себе). Это Вил-
ли Нилли стучится в Бей-Вью. Тук-тук-тук, очень
мягко. На руках у стучащего козьи перчатки. Кто при-
слал письмо миссис Огмор-Причард?
«Тук-тук-тук» — настойчиво.
Сейчас она осторожно протирает стекло парадной
двери. Каждая ступенька как брусок мыла. Запомните,
ваш номер перчаток двенадцатый. Так старая Бесси
натирала, должно быть, воском лужайку, чтобы птицы
скользили.
Вилли Нилли. Доброе утро, миссис Огмор-При-
чард.
Миссис Огмор-Причард. Доброе утро, поч-
тальон.
Вилли Нилли. У меня для вас письмо с печа-
тью и в большом пакете, по всей вероятности из Билс-
Уэлса. Какой-то джентльмен собирается изучать жизнь
птиц и просит предоставить ему комнату на две неде-
ли, и без ванной.
Миссис Огмор-Причард. Нет.
Вилли Нилли (убеждает). Вы бы и не знали,
что он в доме, миссис Огмор-Причард. Он бы уходил
по утрам на самом рассвете с портфелем, набитым
хлебными крошками, и подзорной трубой...
Миссис Огмор-Причард. И приходил бы
домой когда ему вздумается, весь в перьях. Я не хочу,
чтобы кто-то сидел развалясь на стульях в моих милых
чистеньких комнатках...
Вилли Нилли. Режьте меня на части, он ни-
когда этого не сделает.
Миссис Огмор-Причард. ...и ходил бы по
моим коврам, и чихал на мой фарфор, и спал на моих
простынях...
Под сенью Молочного Леса
433
Вилли Нилли. Ему нужна только отдельная
кровать, миссис Огмор-Причард.
Хлопает дверь.
Капитан Кэт (ласково). И она идет назад в
кухню чистить до блеска картошку.
Первый голос. Капитан Кэт слышит тяжелые
шаги Вилли Нилли на гулких камнях мостовой.
Капитан Кэт. Один, два, три, четыре, пять...
Это около миссис Роуз Коттедж. Что там сегодня? Се-
годня она получила письмо от своей сестры, которая
живет в Горсласе. Как там зубки близнецов?
Он останавливается около здания школы.
Вилли Нилли. Доброе утро, миссис Пуф. Мис-
сис Огмор-Причард не хочет приютить джентльмена
из Билс-Уэлса, потому что он спал бы на ее простынях;
у близнецов сестры миссис Роуз Коттедж в Горсласе
прорезались...
Миссис Пуф. Давайте посылку.
Вилли Нилли. Она для мистера Пуфа, миссис
Пуф.
Миссис Пуф. Неважно. Что там внутри?
Вилли Нилли. Книга под названием «Жизне-
описания великих отравителей».
Капитан Кэт. Это около Манчестер-Хауз.
Вилли Нилли. Доброе утро, мистер Эдварде.
Свежие новости. Миссис Огмор-Причард не хочет дер-
жать птиц в доме, а мистер Пуф уже приобрел руко-
водство, как лучше разделаться с миссис Пуф.
Мистер Эдварде. Есть письмо от нее?
Вилли Нилли. Мисс Прайс любит вас всем
сердцем. Сегодня письмо пахнет лавандой. Цветочное
вино у нее почти все распродано, но сливовый джем
еще есть на прилавке, а сама она вышивает на салфе-
434
Под сенью Молочного Леса
точках розочки. На прошлой неделе она продала три
банки варенья, фунт мятных леденцов, полкоробки
драже и шесть цветных фотографий Ларегиба. Ваша
навек. В конце — двадцать один крестик.
Мистер Эдварде. О Вилли Нилли, лучше ее
нет. Вот мое письмо. Вручи ей его сейчас же.
Медленные шаги по мостовой; приближаясь, они ускоряются.
Капитан Кэт. Мистер Вальдо спешит в «Объ-
ятия морехода». Пинту крепкого портера с яйцом он
уже успел проглотить.
Шаги затихли.
(Ласково.) И ему письмо.
Вилли Нилли. Еще одна повестка в суд по
поводу вашего отцовства, мистер Вальдо.
Первый голос. Быстрые, торопливые шаги по
мостовой, и три ступеньки вверх — в «Объятья море-
хода».
Мистер Вальдо (кричит). Скорее, Синбад.
Пинту крепкого портера. И не нужно яйца.
П е р в ы й г о л о с. Люди уже снуют вверх и вниз
по мощеной улице.
Капитан Кэт. Все женщины в это утро выхо-
дят на солнышко. Уже можно сказать: пришла весна.
Вот идет миссис Черри, ее можно узнать по походке,
она выкидывает ножки, новенькие, прямо первосорт-
ные. Кто там болтает около колонки? Миссис Флойд
и Бойо говорят о палтусе. Что вы знаете о плоской
рыбе? А это миссис Дай Брэд-первая, вальсирующая
вверх по улице, как студень; каждый раз, как ее встря-
хивает, слышится шлеп, шлеп, шлеп. А это кто? Мяс-
ничиха Бейнон со своей любимой черной кошкой, сле-
дующей за ней повсюду, мяукающей и все такое. Вот
Под сенью Молочного Леса 4$5
идет миссис Твенти-Три, важная, солнце встает и са-
дится на ее груди; когда она закрывает глаза — насту-
пает ночь. А это на высоких каблуках, тем же утром,
старшая дочь миссис Роуз Коттедж, Мэ, семнадцати-
летняя и еще ни разу не целовавшаяся, хо-хо, прохо-
дит, молодая и сдобная, под моим окном, направляясь
с козами в поле, она бередит, будит воспоминания. Не
слышу, о чем тараторят женщины у колонки. Об од-
ном и том же все время. Кто беремен, кто кого сгла-
зил, видели Полли Гартер, проветривавшую свой жи-
вот, пора бы и честь знать, видели розовато-лиловую
новую кофту миссис Бейнон, это ее старая серая, пере-
крашенная, кто умер, кто умирает, какой прекрасный
день, ох, о цене на мыльные пузыри!
Издалека доносятся звуки органа.
Орган Морган, с утра пораньше. Уже можно сказать:
пришла весна.
Первый голос. И он слышит, как гремят мо-
лочные бидоны.
Капитан Кэт. Оки Милкмен выезжает на рабо-
ту. Ничего не скажешь, молоко у него свежее, как
роса. Ну почти как роса. Продолжай в том же духе,
Оки, снабжай город водой... Кто-то идет. Сейчас люди
около колонки видят, что кто-то идет, тише, теперь
тише. По утихнувшему шуму можно догадаться, что
это Полли Гартер. (Громко.) Эй, Полли, это ты?
Полли Гартер (издалека). Я, милый мой.
Капитан Кэт. Это Полли Гартер. (Ласково.)
Здравствуй, Полли, моя дорогая, слышишь глупое ши-
пение этих кумушек, когда они толпятся и клюются и
бегут, переваливаясь, прочь? Кто обнимал тебя? Кто из
них, муженьков-гусаков, жаловался в Молочном Лесу
твоим беспокойным материнским рукам и телу, похо-
436 Под сенью Молочного Леса
жему на гардероб, дорогая? Скреби полы в богадельне
для вечера танцев членов Союза социального обес-
печения матерей, окруженных ореолом обручального
кольца, ты одна из тех матерей, которые не станут
вилять пухлой задницей и позволять вальсирующим
кормильцам, седым и брюзжащим, тянущим руки из
уютного дыма «Объятий морехода», похлопывать свои
короткие жирные потные ляжки.
Кричит петух.
Поздненько, петушок, поздненько...
Второй голос. ...уже давно все на ногах. Утром
они заняты, как пчелы.
Звуки органа тонут в тишине.
Первый голос. На залитых солнцем булыжни-
ках гудящей улицы слышен лошадиный топот, цокот
копыт, кряканье, кудахтанье и кулдыканье, щебетание
пичужек, качающихся на ветках, рев ослов на Донки-
Даун. Печется хлеб, хрюкают свиньи, отбивные идут к
мяснику, мычит маслобойка, звенят кассы, кашляют
овцы, брешут собаки, поют пилы. Призывное ржание
и утреннее мычание несется с ферм, где пританцовы-
вают спутанные животные, чайки кричат и носятся
над рекой, звенящей лодочным хором, над морем и
ракушками, разбросанными, как пена, в песке; стреми-
тельно разбегаются лежащие на песке ветви вереска,
кричит кроншнеп, каркает ворон, воркуют голуби,
бьют часы, ревут быки, и яростно гудит школьная
вольница, этот шум похож на болтовню неугомонных
женщин, толкущихся в главной лавке миссис Орган
Морган, где продается все что угодно: сладкий крем,
ведра, хна, мышеловки, сети для ловли креветок, са-
хар, марки, конфетти, свечи, колуны, свистки.
Под сенью Молочного Леса
437
Первая женщина. К миссис Огмор-Причард...
Вторая женщина. «Ля-ди-да...»
Первая женщина. ...приезжает мужчина из
Белс-Уэлса...
Третья женщина. ...с небольшой подзорной
трубой, чтобы наблюдать за птицами.
Вторая женщина. Вилли Нилли сказал...
Третья женщина. Помните ее первого мужа?
Он обходился и без трубы.
Первая женщина. Он подглядывал за ними,
голенькими, через замочную скважину.
Третья женщина. А потом кричал «Ату!».
Вторая женщина. Но мистер Огмор был на-
стоящий джентльмен.
Первая женщина. Хотя он и повесил свою
шотландскую овчарку.
Третья женщина. Видели мясничиху Бей-
нон?
Вторая женщина. Она сказала, мясник Бей-
нон добавляет в фарш собачины.
Первая женщина. Да он ее разыгрывает.
Третья женщина. Теперь вы не посмеете
сказать, что это славный малый...
Вторая женщина. ...а то она подумает, что
он готов ободрать кого угодно и тут же слопать.
Четвертая женщина. Какой гадкий, отвра-
тительный городишко, если подумать.
Первая женщина. Поглядите-ка на Ноугуда
Бойо...
Вторая женщина. ...которому лень утереть
собственный нос.
Третья женщина. Он выходит в море каж-
дый день, а весь его улов за все это время — миссис
Самюэль...
438 Под сенью Молочного Леса
Первая женщина. ...пробывшая неделю в
воде.
Вторая женщина. А кто-нибудь видел жену
Оки Милкмена, до сих пор это не удавалось никому.
Первая женщина. Он держит ее в шкафу
вместе с пустыми бутылками.
Третья женщина. А представляете, у Дая Брэ-
да две жены...
Вторая женщина. ...одна на день, другая на
ночь.
Четвертая женщина. Все мужчины наеди-
не — грубые животные.
Третья женщина. А как Орган Морган, мис-
сис Морган?
Первая женщина. Вы выглядите смертельно
усталой.
Вторая женщина. Он все время только с ор-
ганом и с органом.
Третья женщина. Все вечера до полночи иг-
рает на органе.
Миссис Орган Морган. Музыка доведет ме-
ня до могилы.
Первый голос. На улице солнце рассыпается
брызгами над бурлящим, суматошным городом. Оно бе-
жит через изгороди Гузгог-Лейн, заставляя птиц петь.
Зеленью разливается весна вниз по Кокл-Роу, и гудят
раковины. Ларегиб, часть этого утра, согретый солнцем
и пахнущий дикими плодами, улицы, поля, пески и во-
ды — все тянется навстречу молодому солнцу.
Второй голос. Эванс, по прозвищу Смерть, в
черных перчатках, так усердно давит на крышку гроба,
что сердце его готово выпрыгнуть из груди.
Эванс Смерть (с ожесточением). Где ж твоя
совесть? Лежи спокойно.
Под сенью Молочного Леса 439
Второй голос. Весна волнует школьную учи-
тельницу Госсамер Бейнон, словно ложечка — спокой-
ную гладь воды в стакане.
Госсамер Бейнон (плачущим голосом). О,
что же делать? Я не смогу совершенствоваться, если
буду так волноваться.
Второй голос. Этим ярким утром весна беше-
ным пламенем врывается в Джека Блека, когда он чи-
нит туфли на высоких каблуках для миссис Дай Брэд-
второй, цыганки, но он неумолимо продолжает под-
ковывать их.
Джек Блек (в ритм ударов молотка). Нет
такой ножки, такой ступни, которой бы подходила чу-
десная туфелька.
Второй голос. Солнце и легкий бриз вновь
возвращают море капитану Кэту.
Капитан Кэт. Нет, я возьму мулатку, клянусь
Богом, кто здесь капитан? Вы танцуете джигу, мадам?
Второй голос. Мэри Энн Сейлорс ласково
шепчет про себя, глядя на Ларегиб-хилл из спальни, в
которой она родилась...
Мэри Энн Сейлорс (вслух). Весна на Ларе-
гибе, солнце, и я молода, как прежде, и это земля
обетованная.
Хор детских голосов берет, внезапно и дружно, долгую,
высокую, радостную протяжную ноту.
Первый голос. Ау Вилли Нилли, почтальона,
в его темной и шипящей, сырой, пахнущей чаем, на-
полненной паром, крошечной кухоньке, где булькаю-
щие чайники, выстроенные в ряд, трепещут и притан-
цовывают, миссис Вилли Нилли отпаривает конверт с
письмом мистера Эдвардса к миссис Мевенви Прайс и
читает его вслух Нилли у маленькой полоски весенне-
440
Под сенью Молочного Леса,
го солнца, протиснувшегося сквозь единственное запе-
чатанное окно, в то время как забытые грязные куры
у черного хода плачут и хнычут о любимом черном —
как болото — чае.
Миссис Вилли Нилли. «Манчестер-Хауз, Ла-
региб. Покупайте только у нас: мистер Мог Эдварде
(последний из Туллов), торговец полотном, галанте-
рейщик, мастер-закройщик, костюмер. Вест-эндовские
неглиже, дамское белье, платья дневные, вечерние,
подвенечные, пеленки. Одежда на все случаи жизни.
Недорогие костюмы для работающих в сфере сельско-
го хозяйства. Комплектуйте свой гардероб! Среди на-
ших постоянных клиентов министры по делам рели-
гии и юстиции. Примерка по предварительной записи.
Следите за рекламой — еженедельно — в Тулл-Багл.
Дорогая Мевенви Прайс, моя нареченная на небесах
невеста...
Мог Эдварде. ...я люблю Вас так, что лишь
смерть может разделить нас, и тогда мы будем вместе
на веки вечные. Новая партия лент всех цветов радуги
пришла сегодня из Кармартена. Я хотел бы украсить
одной из них, белой, Ваши волосы, но это невозмож-
но. Мне приснилось прошлой ночью, что Вы, промок-
шая до нитки, сидели у меня на коленях, когда пре-
подобный Дженкинс шел вниз по улице. „Я вижу у вас
на коленях русалку",— сказал он и приподнял шляпу.
Он истинный христианин. Не как Черри Оуэн, кото-
рый, так утверждают, сказал, что Вы крутите задом.
Торговля идет плохо. Полли Гартер купила две под-
вязки с розочками, но она никогда не носит чулок,
спрашивается, какая тогда от этого польза. Мистер
Вальдо пытался всучить мне женскую, но очень боль-
шого размера, ночную рубашку, которую он якобы до-
стал, и мы знаем где. Продал несколько булавок Тому
Под сенью Молочного Леса 441
Сейлорсу, ему нечем было ковырять в зубах. Если так
пойдет дальше, придется идти по миру. Мое сердце в
Вашей груди, а Ваше в моей. Да пребудет всегда с
Вами Господь, Мевенви Прайс, и да сохранит Он Вас
для меня в своем небесном дворце. Но мне уже пора.
Вечно Ваш Мог Эдварде».
Миссис Вилли Нилли. И потом крошечный
штампик: «Покупайте у Mora!!!»
Первый голос. И Вилли Нилли, грохоча вед-
рами, несется назад в трехместную будку под назва-
нием «Палата общин» — позади дома, где куры квох-
чут и озираются в неожиданном весеннем солнцево-
роте...
Второй голос. ...заглушающие все своим гомо-
ном, чайки несутся вниз к причалу, где рыбаки проты-
кают и подпирают небо внизу и пристально вглядыва-
ются в море, полное рыбы, гладкое до самого конца
своего, где оно, покачиваясь, сливается с небом. Зеле-
ные бумажки и золотые монеты, табак, консервиро-
ванный лосось, шляпы с перьями, горшки с рыбьим
жиром, теплые вещи на зиму — все это скачет и пере-
ливается яркими и неуловимыми блестками и прини-
мает форму рыб, когда проходишь по холодным при-
морским улицам. Но синими ленивыми глазами всмат-
риваются рыбаки в ту молочную шепчущую воду без
единой морщинки или рябинки, в море, застывшее,
прежде чем дохнуть жаром огромных драконоподоб-
ных пушек и обрушить на город тайфун.
Рыбак. Слишком бурное сегодня море для рыбы.
Второй голос. И рыбаки благодарят Бога и
моряка, душа которого переселилась в чайку, за удачу
и идут, молчаливые, по вялому мху на вершину холма
от тихого неподвижного моря в «Объятия морехода»,
как дети...
442
Под сенью Молочного Леса
Школьный звонок.
...хлопающие в ладоши и выбегающие стремглав с кри-
ками из школы на грязный двор. И капитан Кэт в сво-
ем окне повторяет ласково про себя слова их песни.
Капитан Кэт (в такт песни).
Джон Крэк, Флосси Снейл, вдвоем,
Ребенка макнули в ведро с молоком,
И спорят теперь Снейл и Крэк,
Оставить ею там иль нет.
Кричит Флосси Снейл, теперь я,
Я выну его из ведра;
Ей Крэк отвечает, потом
В лоб чмокну его — и в ведро.
Джон Крэк, Флосси Снейл, вдвоем,
Ребенка макнули в ведро с молоком
И спорят, оставить его или нет,
Он пьет там, как воду, и портер и эль.
Решили все ж оба, и Флосси и Джон,
Ребенку, ребенку в ведре с молоком,
Полезен, конечно, напиток спиртной.
Долгая пауза.
Первый голос. Ясно слышно, как поет небо
над Молочным Лесом. Это «Весенний шелест*.
Второй голос. Подвыпившая компания распе-
вает на кладбище Бетезды весело, но негромко.
Первый голос. Растения, над голосами, пере-
плетаются, любят...
Второй голос. ...и до хрипоты лают собаки.
Первый голос. Миссис Огмор-Причард извер-
гается в аккуратный носовой платочек и гоняется за
солнечным зайчиком с веником, но даже она не в си-
Под сенью Молочного Леса 443
лах помешать весне: в одной из маленьких чашечек
для ополаскивания рук проросла примула.
Второй голос. Миссис Дай Брэд-первая и мис-
сис Дай Брэд-вторая сидят на улице около своего дома
на Донки-Лейн, одна мрачная, другая аппетитная, как
слива, блаженствующая в лучах яркого новорожденно-
го солнца. Миссис Дай Брэд-вторая вглядывается в
хрустальный шарик, который она хранит в подоле
грязной желтой ночной рубашки,— шарик, такой же
тяжелый, как ее темные бедра, между которых он
болтается.
Миссис Дай Брэд-вторая. Позолоти-ка руч-
ку из хозяйственных денег. А-ах!
Миссис Дай Брэд-первая. Что ты там ви-
дишь, радость моя?
Миссис Дай Брэд-вторая. Вижу перину.
И три подушки на ней. А над кроватью — вышита над-
пись. Не могу прочесть, что там написано, все закрыто
густыми облаками. Вот они уходят. «Бог — это лю-
бовь» — гласит надпись.
Миссис Дай Брэд-первая (радостно). Это
наша кровать.
Миссис Дай Брэд-вторая. Она исчезла.
Солнце вертится как волчок. Кто это идет от солнца?
Это волосатый маленький человечек с огромными ро-
зовыми губами. У него проницательный взгляд.
Миссис Дай Брэд-первая. Это Дай, это
Дай Брэд!
Миссис Дай Брэд-вторая. Тшш. Перина
плывет назад. Человечек снимает ботинки. Стаскивает
через голову рубашку. Бьет себя кулаком в грудь. Он
взбирается на кровать.
Миссис Дай Брэд-первая. А дальше, даль-
ше?
444
Под сенью Молочного Леса
Миссис Дай Брэд-вторая. В кровати две
женщины. Он смотрит на них обеих, наклонив голову
набок. Свистит сквозь зубы. Теперь он обнимает одну
из женщин.
Миссис Дай Брэд-первая. Которую, кото-
рую?
Миссис Дай Брэд-вторая. Больше ничего
не видно. Опять все заволокло облаками.
Миссис Дай, Брэд-первая. Ох уж эти про-
тивные облака, чтоб их разорвало!
Пара. Стихает пение детей.
Первый голос. Все утро поет. Преподобный
Эли Дженкинс, начавший свой утренний обход, стоит
у богадельни и слушает, как Полли Гартер скребет
полы для сегодняшнего вечера танцев профсоюза ма-
терей.
Полли Гартер (напевает).
Я любила парня, его звали Том,
Он был сильный, как медведь, высотою с дом,
Я любила парня, его звали Дик,
Он был толстый, как бочонок, трудно обойти;
А потом любила парня, Гарри звали все его,
Он высокий был и статный, сладкий пирожок;
Но кого во сне я вижу, думаю о ком,
Вилли Ви, малыш мой милый, спит глубоким сном.
Ну конечно, Гарри, Томми, Дик — все были хороши,
Никогда уже, пожалуй, мне не знать такой любви;
Но когда садилась, помню, на колени к Вилли Ви,
Становились явью тут же все девические сны.
А теперь со всей округи парни бегают за мной,
Знают, что земля ложится как перина под спиной,
И когда люблю любого,
Под сенью Молочного Леса
445
Джонни с фермы, Джека с моря,
Пока тешутся они, думаю, что Том, и Дик,
И, конечно, Гарри тоже, были выше и моложе,
И когда лежу я с ними, то мечтаю, ясно вижу
Милого малышку Ви, он не встанет из земли.
Ну конечно, Гарри, Томми, Дик — все были хороши,
Никогда уже, пожалуй, мне не знать такой любви;
Но, когда садилась, помню, на колени к Вилли Ви,
Становились явью тут же все девические сны.
Преподобный Эли Дженкинс. Слава те-
бе, Господи. Мы музыкальная нация.
Второй голос. И преподобный Дженкинс спе-
шит через весь город, со студнем и стихами, навестить
больных.
Первый голос. Город полон, ему тесно, как
цыпленку в яйце.
Мистер Вальдо. Вот идет преподобный...
Первый голос. ...говорит мистер Вальдо из дым-
ного, закопченного окна грязных «Объятий морехода»...
Мистер Вальдо. ...со своим зонтиком и сти-
хами. Налей-ка, Синбад, у меня сегодня разгрузочный
день.
Второй голос. Молчаливые рыбаки наполня-
ют свои кружки.
Синбад. О мистер Вальдо...
Первый голос. ...вздыхает Синбад Сейлорс.
Синбад. Я безумно люблю Госсамер Бейнон. Она
настоящая леди.
Первый голос. А мистер Вальдо, мечтающий
о женщине, ласковой, как Ева, и жестокой, как ишиас,
которая бы разделила с ним похожую на пудинг кро-
вать, отвечает...
Мистер Вальдо. Я не знаю ни одной леди.
446
Пой сенью Молочного Леса
С и н б а д. И если только старуха умрет, разорвите
меня на части, мистер Вальдо, если я не встану на
колени и не скажу мисс Госсамер, скажу...
Голоса детей.
Когда птицы распевают дон-диг-ду,
Все влюбленные встречают весну...
Второй голос. Полли Гартер поет, ползая на
коленях...
Поли Гартер (поет).
Ну конечно, Гарри, Томми, Дик — все были хороши,
Никогда уже, пожалуй...
Дети. Дон-диг-ду.
Полли Гартер. ...любви.
Первый голос. Кончаются занятия в школе.
И капитан Кэт в амбразуре с занавесочками на своей
шхуне, открытой навстречу весенним солнечным пото-
кам, слушает гул детских голосов и рифму, отчеканен-
ную на булыжниках, затихающие постепенно вдали.
Голоса девочек.
Позови мальчишек, Гвинни,
Шум какой от них, противные.
Девочка.
Мальчики, мальчики,
Идите ко мне.
Голоса девочек.
Мальчики, мальчики,
Поцелуйте Гвинни
Или пенни дайте ей,
Дайте пенни Гвинни.
Девочка.
В переулке Гузгог поцелуй меня, дружок,
Или дай мне пенни.
Как тебя зовут?
Первый мальчик. Билли.
Девочка.
Билли, поцелуй меня, дай мне руку
Или пенни отдавай, глупый.
Первый мальчик.
В переулке Гузгог
Поцелую Гвинни.
Нету пенни у меня.
Голоса девочек.
Мальчики, мальчики,
Поцелуйте Гвинни
Или пенни дайте ей,
Дайте пенни Гвинни.
Девочка.
На холме Ларегиб
Поцелуй меня, бежим!
Как тебя зовут?
Второй мальчик. Джонни Кристо.
Девочка.
Джонни Кристо, Джонни Кристо,
Поцелуй меня ты быстро или пенни дай.
Второй мальчик.
На холме Ларегиб
Поцелую тебя, Гвин.
Нету пенни у меня.
448 Под сенью Молочного Леса
ill ii ==дазз=яазп=53=; ■ i as
Голоса девочек.
Мальчики, мальчики,
Поцелуйте Гвинни
Или пенни дайте ей,
Дайте пенни Гвинни.
Девочка.
В Молочном Лесу поцелуй меня
Или дай мне пенни.
Как тебя зовут?
Третий мальчик. Дики.
Девочка.
Поцелуй меня в лесу, Дики.
Или пенни отдавай, слышишь.
Третий мальчик.
Гвинни, Гвинни, не могу
Целовать тебя в лесу.
Голоса девочек. Гвинни, спроси почему.
Девочка. Почему?
Третий мальчик. Мама не велела.
Голоса девочек.
Трус ты, трус, трус,
Дай же пенни Гвинни.
Девочка. Дай мне пенни.
Третий мальчик. Нету пенни у меня, Гвинни.
Голоса девочек.
Бросить в речку его,
Пусть-ка бултыхнется,
Быстро, быстро, Дик-грязнуля,
Ноги в руки,
Под сенью Молочного Леса
449
Мы ДОГОНИМ.
Эй-и-и.
Тс!
Первый голос. И назойливые девчонки хихи-
кают и кружатся вокруг него и визжат, когда сталки-
ваются и падают, а он, громко плача, бежит вниз с
холма, тяжело, прерывисто дыша, и позор горючими
слезами жжет его все время, а торжествующие, похо-
жие на птиц сестры визжат и царапаются, и братья-за-
бияки кричат ему вслед всякие прозвища, они помина-
ют его мать и ругают отца, который бьет падших, раз-
вратных босоногих женщин в лачугах, приютившихся
на холмах. Все это, конечно, шутка, но, освистанный,
слышавший бранные слова в адрес собственной мате-
ри, которой благодарен за луковую похлебку, и смета-
ну, и теплое дыхание, и ее уэльские пирожки, и пло-
дородную, пахнущую рождением кровать, и залитую
лунным светом кухню ее проворных рук, он никогда
не забудет, как шел спотыкаясь, словно слепой, домой
через улюлюкающий конец мира. А его мучители, уже
успев подраться, бегут в кондитерскую на Кокл-стрит,
зажав в руках липкие, как мед, пенсы, чтобы купить у
мисс Мевенви Прайс, которая нахальна и опрятна, как
хвастливая малиновка, а ее маленькие круглые ягоди-
цы плотны, как диванные валики, а глотка огромна,
как зоб, переливающийся всеми цветами радуги, когда
она ест,— купить конфеты с ромом, пьянящую жвачку,
всякую всячину, лакрицу, сладкую до отвращения, ну-
гу, вязкую и вытянутую лентой, как красный резино-
вый язык, лак для девичьих кудрей, средство от кашля
красного цвета, мороженое в вафлях, леденцы, какие
только захочешь, малину и клюкву в сахаре, хлопушки,
застающие врасплох, и духовые инструменты.
15 Д. Томас
450 Под сенью Молочного Леса
Второй голос. Госсамер Бейнон в туфлях на вы-
соких каблуках выходит из школы. Солнце прожигает
хлопковые цветы на ее платье до коробочки сердца, и со-
гревает ее своим дыханием, и свертывается калачиком у
нее на груди, и целует, томно-ласково и неистово, крас-
ные, как ягоды, соски. Взоры деревьев и окон улицы уст-
ремлены на нее, они шепчут «Госсамер» и обнажают ее
грудь так, что становятся видны соски. И она, ослепи-
тельная, обнаженная, проходит мимо «Объятий морехо-
да», единственная женщина в мире каждого мужчины.
Взгляд Синбада Сейлорса покоится на ее бедрах, он не в
силах отвести его, и холодная роса раннего утра, крича-
щего первыми петухами, ложится на его полные благого-
вения мохнатые козлиные руки.
Госсамер Бейнон. Что ж с того, что он
обыкновенный...
Второй голос. ...шепчет она своей девичьей
поре.
Госсамер Бейнон. Хочу проглотить его це-
ликом. Хочу, чтоб он бросил все дела...
Второй голос. ...говорит она обнаженной ма-
тери всего мира, лучистой, из ребра Евы, своей собст-
венной весне.
Госсамер Бейнон. Ведь у него и так уже все
есть.
Второй голос. Синбад Сейлорс пожирает ее
взглядом, когда она проходит мимо, скромная и гордая
учительница, в своем ярком, цветастом платье и шляпе
от солнца, не взглянет, не запоет, не пококетничает,
равнодушная ледяная дочь мясника, ускользающая на-
веки из голодных объятий его глаз.
Синбад Сейлорс. О Госсамер Бейнон, почему
ты так горда?
Второй голос. ...жалуется он своим денежкам.
Под сенью Молочного Леса
451
Синбад Сейлорс. О прекрасная, прекрасная
Госсамер Б., я хочу, хочу, чтобы ты была моей. Ну
почему ты такая образованная.
Второй голос. Она чувствует, как его козлиная
бородка щекочет ее — какое блаженство,— как язык изви-
вающегося пламени, и она, объятая сладким ужасом, бе-
жит прочь от этого неистового, страстного, охватывающе-
го ее пожара и садится в кухне перед тарелкой, доверху
наполненной жареным картофелем и бараньими почками.
Первый голос. В темной, с плотными штора-
ми на окнах, столовой здания школы, пыльной и от-
вечающей эхом, как подвал, мистер и миссис Пуф мол-
ча сидят над холодным серым слоеным пирогом. Мис-
тер Пуф читает, одновременно насаживая мясо на вилку,
«Жизнеописания великих отравителей». Книгу он обер-
нул в обычную коричневую бумагу. Незаметно, между
неторопливыми глотками, он поглядывает иногда на
миссис Пуф, отравляет ее взглядом, потом вновь про-
должает чтение. Он подчеркивает отдельные абзацы
и таинственно улыбается.
Миссис Пуф. Воспитанные люди не читают за
столом...
Первый голос. ...говорит миссис Пуф. Она глота-
ет таблетку, способствующую пищеварению, огромную,
это лошадиная доза, запивая ее мутным гороховым супом.
Пауза.
Миссис Пуф. Некоторые люди воспитывались
в свинарниках.
Мистер Пуф. Свиньи не читают за столом, до-
рогая.
Первый голос. Миссис Пуф с ожесточением
сдувает пыль с разбитого графинчика для уксуса. Он
стоит на пироге в редкой сеточке.
452
Под сенью Молочного Леса
Мистер Пуф. Свиньи не умеют читать, моя до-
рогая.
Миссис Пуф. Я знаю одну, которая умеет.
Первый голос. Одинокий в шипящих лаборато-
риях своих желаний, мистер Пуф успокаивается среди
ржавых баков и больших винных бутылей, проходит на
цыпочках через заросли ядовитых трав, неистово танцую-
щих в тиглях, и замешивает специально для миссис Пуф
ядовитую кашицу, неизвестную токсикологам, которая
будет отравлять, жечь до тех пор, пока уши у нее не от-
падут, как фиги, ноги не станут большими и черными, как
воздушные шары, и пар не выйдет со свистом из пупка.
Мистер Пуф. Тебе лучше знать, дорогая...
Первый голос. ...говорит мистер Пуф и с бы-
стротой молнии окунает ее в кипящий котел, киша-
щий крысами.
Миссис Пуф. Что это за книжка, которую вы
читаете, мистер Пуф?
Мистер Пуф. Это работа по теологии, моя ра-
дость. «Жития великих святых».
Первый голос. Миссис Пуф улыбается. В хо-
лодном воздухе столовой-подвала образуются сосульки.
Миссис Пуф. Я видела, как ты разговаривал со
святой сегодня утром. Со святой Полли Гартер. Она
опять так страдала прошлой ночью. Миссис Орган
Морган видела ее с мистером Вальдо.
Миссис Орган Морган. А когда они замети-
ли меня, то притворились, что ищут птичьи гнезда...
Второй голос. ...говоритмиссис Орган Морган
своему мужу, с ртом набитым рыбой, как у пеликана.
Миссис Орган Морган. Но кто же ходит ис-
кать гнезда, сказала я себе, в нижнем белье, какое было
на мистере Вальдо, и необязательно задирать юбку на
голову, как Полли Гартер. Э, меня не проведешь.
Под сенью Молочного Леса
453
Второй голос. Злые языки острее топора. Она
облизывает губы и опять открывает рот.
Миссис Орган Морган. А ведь если только
подумать о всех тех детях, которыми она успела обза-
вестись, станет абсолютно ясно, что лучше отказаться
от поиска птичьих гнезд; по-моему, это совсем непод-
ходящее занятие для женщины, которая не в состоя-
нии сказать «нет» даже карликам. Помните Боба Спи-
та? Он был почти ребенок, но и он подарил ей двой-
ню. Правда, должна сказать, они милые мальчики, Фред
Спит и Артур. Иногда мне больше нравится Фред, а
иногда — Артур. А кого ты больше любишь, Орган?
Орган Морган. О, конечно Баха. Бах все время
со мной.
Миссис Орган Морган. Орган Морган, ты со-
всем меня не слушаешь. Только орган, все время орган...
Первый голос. И она разражается рыданиями, и
в середине своего соленого завывания ловко поддевает
вилкой небольшого палтуса и заглатывает его целиком.
Орган Морган. И еще Палестрина...1
Второй голос. ...говорит Орган Морган.
Первый голос. Лорд Кат-Глас в своей кухне,
полной времени, сидит на корточках в одиночестве
перед миской с острой наперченной рыбьей чешуей —
из миски питается собака по кличке Фидо — и слушает
голоса своих шестидесяти шести часов, одни на каж-
дый сумасшедший год его века, и нежно смотрит на
черно-белые невозмутимые, мерно стучащие цифер-
блаты, отсчитывающие время мира, медленные часы,
быстрые часы, часы с маятником в такт ударам сердца,
фарфоровые часы, будильники, доставшиеся в наслед-
1 Итальянский композитор, живший в XVI веке, автор хоровой поли-
фонической церковной музыки.
454
Под сенью Молочного Леса
ство от дедушки ходики с кукушкой в форме несуще-
гося Ноева ковчега, часы, журчащие в мраморных ко-
раблях, часы в животах стеклянных женщин, песочные
часы со звоном, часы, подражающие крику совы, часы
с боем, часы-Везувий с черными колокольчиками и ла-
вой, часы-Ниагара, чье тиканье напоминает шум водо-
пада, старые, скрипящие время часы с эбонитовыми
зубцами, часы без стрелок, отстукивающие время, ни-
когда не зная, сколько сейчас на самом деле. Все его
шестьдесят шесть певцов поставлены на разное время.
Лорд Кат-Глас живет в осажденном доме. Каждую ми-
нуту, и ночью и днем, сейчас, таинственный враг со-
бирается ограбить и вытоптать его владения, но он не
застанет его врасплох. Шестьдесят шесть разных вре-
мен в его скользкой, как рыба, кухне свистят, бьют,
тикают, поют и сторожат.
Второй голос. Страсть и ритм, и мыльные пузы-
ри и изумрудный бриз, и треск птичьего хвастовства и те-
ло весны с грудью, полной текущего майского молока,
ничего не говорят этому надменному рыбьеголовому бла-
городному огрызку, кроме приближения племен и фло-
тилий Последнего Черного Дня, которые сожгут и огра-
бят все, от подножия Армагеддон-хилл до его собствен-
ной закрытой на два поворота ключа, с заржавленной
задвижкой, тикающей, покрытой пылью лачуги на дне
города, который потерял голову от колоколов любви.
Полли Гарте р. Никогда уже, пожалуй, мне не
знать такой любви...
Второй голос. ...грустно напевает симпатич-
ная Полли Гартер.
Полли Гартер (поет).
Когда фермеры спускаются на ярмарку с холмов,
Чтобы пить и веселиться и не видеть снов,
Под сенью Молочного Леса
455
Солнце скрыться не успело, обнимают парни смело
Свою Полли, одиноко им на фермах.
И всегда я вспоминаю, прежде чем идти в кровать,
Вилли Ви, беднягу Вилли, из земли ему не встать.
Тишина.
Первый голос. Солнечный, медлительный,
усыпляющий полдень зевает и бродит в забытьи по
дремлющему городу. Лениво лежит море, плеснет о бе-
рег — и опять бездельничает, и рыбы спят в его лоне.
Луга, спокойные как воскресенье, украшенные султана-
ми быки с закрытыми глазами, глубокие лощины с коза-
ми и маргаритками забылись в коротком сне, счастливые
и ленивые. Дремлют молчаливые утиные пруды. Облака
опускаются и укладываются на Ларегиб-хилл. Свиньи
хрюкают в грязевых ваннах луж и улыбаются, фыркая,
своим снам. Они мечтают о желудевом пойле всего ми-
ра, о насаждениях свиных фруктов, о сосках свиномат-
ки, похожих на волынку, о визге и сопении отдающихся
самок во время течки. Они греются на солнце в грязи и
тычутся рылом в любимое свиньями солнце, их хвостики
завиваются, они резвятся и пускают слюни и храпят в
глубоком самодовольном послеобеденном сне. Ослики,
как ангелочки, дремлют на Донки-стрит.
Миссис Пуф. Воспитанные люди...
Второй голос. ...показывая зубы, говорит рав-
нодушная миссис Пуф.
Миссис Пуф. ...не клюют носом за столом.
Первый голос. Мистер Пуф съеживается и про-
сыпается. Пытается изобразить льстивую улыбку — она
выходит печальной и жалкой под прокуренными, жел-
тыми, как яйцо, унылыми моржовыми викторианскими
усами, густыми и длинными, а-ля доктор Криппен.
456
Под сенью Молочного Леса
Миссис Пуф. Ты бы подождал, пока окажешь-
ся в своем свинарнике...
Второй голос. ...говорит миссис Пуф, мелодич-
но, как бритва. Его угодническая, жалкая четверть-улыб-
ка застывает. Тайком, тихо крадется он в свою химичес-
кую каморку и там в шипящих синильной кислотой кот-
лах и склянках, полных до краев сифилисом и «черной
смертью», готовит фрикасе из белладонны, никотина,
жареных лягушек, соли цианистой кислоты и слюны ле-
тучей мыши для своей язвительной сталактитовой ведь-
мы и постоянно чувствует за спиной брюзжание жены с
кочергой и щипцами для орехов в руках.
Мистер Пуф. Прошу прощения, дорогая...
Второй голос. ...шепчет он заискивающе.
Первый голос. Капитан Кэт в своем окне, ши-
роко распахнутом навстречу солнцу и морям с клиппе-
рами, по которым он плавал давным-давно, когда глаза
его были синими и яркими, дремлет и плывет по вол-
нам, с серьгами и бортовой качкой; «Я люблю тебя,
Рози Пробет» — вытатуировано у него на животе, он
грезит о разбитых бутылках в духоте и грязи портовых
притонов, слышит их шум и гам, кутит с продажными
женщинами в каждом грязном порту и обнимает и
опрокидывает на спину полногрудую мертвую. И пла-
чет во сне и плывет.
Второй голос. Голос, который сохранился в
его памяти как самый дорогой, врывается в грезы. Ле-
нивая маленькая Рози с густыми, соломенного цвета во-
лосами, которую он делил с Томом-Фредом, Болтуном
и многими другими матросами, ясно и близко от него
говорит из спальни, где покоится ее прах. В пучинах
и на небесах множество флотилий стали на якорь в
узком и безбрежном мраке, но она говорит с капита-
ном, оставляя Кэта дремать одного. Миссис Пробет...
Под сенью Молочного Леса
457
Рози Пробе т. ...с Дак-Лейн, Джек. Крякни два
раза и спроси Рози.
Второй голос. ...единственная в его бродячей
морской жизни, набитой женщинами как селедкой.
Рози Пробет (ласково).
Какие видел ты моря,
Том Кэт, Том Кэт,
Когда давно, давным-давно
Болтался на волне?
Каких зверей, скажи-ка мне,
В зеленой видел ты воде,
О капитан мой Кэт?
Капитан Кэт.
Открою правду, видел я
Зелено-синие моря,
Моря, что лают, как тюлень,
Китов там пропасть,
Тьма там змей.
Рози Пробет.
Какие пересек моря,
Мой старый китобой,
Моя любовь, мечта моя,
По плачущим седым волнам,
Курс — Фриско и Уэльс?
Капитан Кэт.
Не вру, но так же, как я есть
Том Кэт, твой пирожок,
Ты, Рози, ходишь по земле
И дома меня ждешь,
Как то, что рядом ты со мной,
Когда я захочу,
458
Под сенью Молочного Леса
Так море зелено, как боб,
Как лебедь под луной плывет,
И мне поверь — луна та лает, как тюлень.
Рози Пробе т.
Какие любишь ты моря,
Качают что тебя в волнах,
Скажи мне, повелитель мой,
Мой муж, неистовый прибой,
Мой сладкий, душка,
Мой моряк, мой китобой,
Шпулька, клад,
Я у тебя на животе,
Какое море
Лучше всех?
Капитан Кэт.
Я врать не стану,
Все моря
Отдам за то,
Где ты и я.
Качаемся то вверх, то вниз,
И тонет мой корабль и ты.
Рози Пробе т.
Постучи два раза, Джек,
В склеп
И спроси Рози.
Капитан Кэт. Рози Пробет.
Рози Пробет.
Помни ее.
Она забыта.
Лежит и не чувствует
Земли, что забила ей рог.
Под сенью Молочного Леса
459
Помни меня.
Я забыла тебя.
Я ухожу во мрак вечной ночи.
Я забыла, что когда-то родилась.
Ребенок. Посмотри...
Первый голос. ...говорит ребенок своей мате-
ри, когда они проходят под окном здания школы.
Ребенок. Капитан Кэт плачет.
Первый голос. Капитан Кэт плачет.
Капитан Кэт. Вернись, вернись...
Первый голос. ...взывает он к безмолвным, от-
вечающим эхом коридорам вечной ночи.
Ребенок. Он плачет даже носом...
Первый голос. ...говорит ребенок. Мать спус-
кается с ним вниз по улице...
Ребенок. Нос у него как клубника...
Первый голос. ...говорит ребенок и тут же
забывает об этом. Он видит на середине спокойной
голубой поверхности бухты Ноугуда Бойо, рыбачащего
на «Занзибаре».
Ребенок. Ноугуд Бойо дал мне вчера три пенни,
но я их не просил...
Первый голос. ...говорит ребенок матери.
Второй голос. Бойо выловил корсет на кито-
вых косточках. И это весь его улов за день.
Ноугуд Бойо. Чертова рыбешка!
Второй голос. Миссис Дай Брэд-вторая, цы-
ганка, медленно проплывает в его воображении, вся
одежда ее — только браслет на щиколотке.
Ноугуд Бойо. Она в своей ночной рубашке.
(Просительно.) Не примете ли от меня этот прелест-
ный мокрый корсет, миссис Дай Брэд-вторая?
Миссис Дай Брэд-вторая. Нет!
460 Под сенью Молочного Леса
Ноугуд Бой о. А от яблочка моего откусить не
хотите?
Второй голос. ...предлагает он без всякой на-
дежды.
Первый голос. Она покачивает своей бесстыд-
ной ночной рубашкой, и он, теряя голову, бросается
за ней, а когда приходит в себя, там, в налитом кровью
зрачке его глаза, улыбается и кланяется ему гейша в
кимоно из рисовой бумаги.
Ноугуд Бой о. Я хочу быть хорошим Бойо, но
это просто невозможно...
Первый голос. ...вздыхает он, в то время как гей-
ша встречает его вежливыми ужимками. Земля исчезает,
неслышно уплывает море, и сквозь теплые белые облака,
на которых он возлежит, вкрадчивая, трепетная, тревож-
ная восточная музыка уносит его в японское мгновение.
Второй голос. День гудит вокруг Мэ Роуз Кот-
тедж, как ленивые пчелы вокруг цветов. Почти заснув
в поле около коз, которые блеют и осторожно бодают
солнце, она гадает «любит-не-любит» по одуванчику.
Мэ Роуз Коттедж (лениво).
Любит,
Не любит,
Любит,
Не любит,
Любит! — дурашка-замарашка.
Второй голос. Томясь своим одиночеством, ле-
жит она среди клевера и душистой травы, семнадца-
тилетняя, ни разу еще, хо-хо, не вкусившая наслажде-
ния на этом зеленом ковре.
Первый голос. Преподобный Эли Дженкинс, во
всем черном, в своей прохладной торжественной скром-
ной гостиной, или поэтической комнате, открывает всю
Под сенью Молочного Леса
461
правду «Труду своей жизни» — население, основные про-
мыслы, судоходство, история, топография, флора и фау-
на города, который он обожает,— «Белой книге Лареги-
ба». Портреты знаменитых бардов и проповедников, все
в мехах и шерсти, от косящих глаз до коленных чашечек,
возлежат у него на плечах, тяжелые, как овцы, рядом с
тусклыми акварелями его матери, на которых изображен
бледный, сырой, цвета завядшего салата Молочный Лес.
Мать, держащая в руках коробку из-под свадебного кор-
сажа, с бюстом, похожим на покрытый черной скатертью
обеденный стол, страдает в корсете.
Преподобный Эли Дженкинс. О ангелы,
будьте осторожны там со своими ножами и вилками...
Первый голос. ...молит он. Он не помнит отца
своего, Исаака, который, забыв сан из-за маленькой
слабости, был зарезан случайно, косой до смерти во
время жатвы, когда спал в пшенице в стельку пьяный.
Он растерял все амбиции и умер с одной ногой.
Преподобный Эли Дженкинс. Бедный
папа...
Второй голос. ...скорбит преподобный Эли.
Преподобный Эли Дженкинс. Умереть
от пьянства в сельской местности.
Второй голос. Фермер Уоткинс на Солт-Лейк-
Фам проклинает на холме своих коров, не желающих
давать молоко.
Утах Уоткинс (в ярости). Черт бы вас по-
брал, проклятые молочницы.
Второй голос. Корова облизывает его языком.
Утах Уоткинс. Взять ее!
Второй голос. ...кричит он своему глухому псу,
который скалит зубы и лижет ему руки.
Утах Уоткинс. Бодни его, сядь на него, Мар-
гаритка!
462
Под сенью Молочного Леса
Второй голос. ...орет он корове, которая вновь
облизывает его и мычит ласковые слова, тогда как он не-
истовствует и носится меж своих пахнущих летом неволь-
ниц, лениво бредущих к ферме. В озерах их огромных
зрачков отражается закат. Бесси Бигхед зовет их по име-
нам, которые сама дала им, едва они появились на свет.
Бесси Бигхед.
Пегги, Мегги, Лютик, Неженка,
Опахало,
Теодозия и Маргаритка.
Второй голос. Они наклоняют головы.
Первый голос. Поищите Бесси Бигхед в «Бе-
лой книге Ларегиба», и вы найдете там несколько спу-
танных обрывков и одну потускневшую нить жизни, ак-
куратно и нежно заложенную между страниц, как ло-
кон волос первой ушедшей любви. Зачатая в Молочном
Лесу, родившаяся на гумне, завернутая в бумагу, остав-
ленная на пороге, большеголовая, с грубым голосом,
она росла в ночи, пока давно умерший Гомер Оуэн не
поцеловал ее, когда она этого совсем не ожидала. Те-
перь, при свете дня, она будет работать, петь, доить,
давать ласковые имена коровам и спать до тех пор, по-
ка ночь не высосет ее душу и не выплюнет ее в небо.
При долгом, как жизнь, нежном свете дня осторожно
Бесси доит любимых, с глазами-озерами, коров; на хлев,
море и город медленно опускаются сумерки.
Утах Уоткинс через весь двор орет на ломовую лошадь.
Утах Уоткинс. Галопом, ну, старая развалина!
Первый голос. И огромная лошадь радостно
ржет, как будто он дал ей кусок сахара.
На город уже спустились сумерки. В каждую выло-
женную булыжником ослиную, гусиную и крыжовни-
ковую улицу медленно вползают, наполняют их сумер-
Под сенью Молочного Леса
463
ки; и сумерки, и обычная пыль, и первый ночной тем-
ный снег, и сон птиц медленно текут, плывут сквозь
трепещущую тьму этого места любви. Ларегиб — сто-
лица сумерек.
Миссис Огмор-Причард, с первыми каплями суме-
речного дождя, закрывает наглухо все двери, выходя-
щие к морю, задвигает кипенно-белые шторы, садится,
прямая, как высушенная мечта, на гигиенический стул с
высокой спинкой и погружается в спокойный мягкий
сон. Тут же оба, мистер Огмор и мистер Причард, при-
видения, которые весь день занимались в дровяном са-
рае тем, что придумывали, как бы все-таки извести их
загерметизированную вдовушку, тяжело вздыхают и
бочком протискиваются в ее чистый дом.
Мистер Причард. Вы первый, мистер Огмор.
Мистер Огмор. После вас, мистер Причард.
Мистер Причард. Нет, нет, мистер Огмор. Вы
первый оставили ее вдовой.
Первый голос. И, плача пустыми глазницами,
просачиваются они через замочную скважину и стонут.
Миссис Огмор-Причард. Мужья...
Первый голос. ...говорит она во сне. И язви-
тельная нежность, предназначенная одному из двух
еле волочащих ноги призраков, слышится в ее голосе.
Мистер Огмор надеется, что обращаются не к нему.
Мистер Причард тоже.
Миссис Огмор-Причард. Я люблю вас обоих.
Мистер Огмор (вужасе). О миссис Огмор.
Мистер Причард. О миссис Причард.
Миссис Огмор-Причард. Скоро ложиться.
Ну-ка, что у вас по расписанию.
Мистер Огмор и мистер Причард. Мы
должны взять пижамы из ящика комода, на котором
написано «пижамы», и надеть их.
464
Под сенью Молочного Леса
Миссис Огмор-Причард (холодно). А по-
том вы должны их снять.
Второй голос. Внизу в сумеречном городе Мэ Ро-
уз Коттедж, все еще лежащая среди клевера, слушает, как
жуют козы, и рисует губной помадой круги вокруг сосков.
Мэ Роуз Коттедж. Я легкомысленная. Так
уж, видно, написано мне на роду. Бог покарает меня.
Мне семнадцать лет. Я попаду в ад...
Второй голос. ...говорит она козам.
Мэ Роуз Коттедж. Ну погодите. Я согрешу
прежде, чем вознесусь!
Второй голос. Воображение бросает ее в пре-
исподнюю, она ожидает самого худшего, а козы чав-
кают и злорадно усмехаются.
Первый голос. А на пороге Бетезда-Хауз, пе-
ред закатом, преподобный Эли Дженкинс декламиру-
ет Ларегибу свою поэму.
Преподобный Эли Дженкинс.
Утро каждое, Господь,
Я молюсь — Ты ниспошлешь
Ласку и любовь рабам
И прощенье их грехам.
Вечер каждый на закате
Городу прошу я счастья,
Ночь переживем иль нет —
Каждый раз ищу ответ.
Не святые, не злодеи,
Под молочной леса сенью,
Ты, я знаю, видишь все,
Не суди нас строго, Бог.
Дай увидеть день другой!
Ночью ниспошли покой.
Под сенью Молочного Леса
465
Солнцу шлем мы свой поклон,
В наш опять приди Ты дом.
Первый голос. Джек Блек опять готовится к
встрече в лесу со своим сатаной. Он точит зубы, за-
крывает глаза, залезает в свои религиозные брюки,
штанины которых выстрочены сапожными нитками, и
выходит, освещенный факелом, библейский, мрачный
и радостный, в уже дремлющие сумерки.
Джек Блек. Вперед к Гоморре.
Второй голос. А Лили Смолз поднимается на-
верх в прачечную к Наугуду Бойо.
Первый голос. А Черри Оуэн, трезвый, слов-
но воскресенье и каждый последующий день его не-
дели, спешит, счастливый, что та суббота, напиться
как сапожник, что он делает каждый вечер.
Черри Оуэн. Я всегда говорю, что у нее два
мужа...
Первый голос. ...говорит Черри Оуэн...
Черри Оуэн. ...один пьяница, а другой трезвенник.
Первый голос. А миссис Черри рассуждает
просто.
Миссис Черри Оуэн. И за что мне такое
счастье? Люблю их обоих.
С и н б а д. Добрый вечер, Черри.
Черри Оуэн. Добрый вечер, Синбад.
С и н б а д. Что будешь?
Черри Оуэн. Все, что есть.
Синбад. «Объятия морехода» всегда раскрыты...
Первый голос. ...скорбит Синбад, ему жаль
себя, свое разбитое сердце...
Синбад. ...о Госсамер, раскрой свои!
Первый голос. Тонут сумерки, опускаются в за-
втрашний день. Ночь вступает в свои права. Городок, где
466
Под сенью Молочного Леса
по улицам гуляет ветер, похож на холм окон, и бьющие
волны света от ламп в этих окнах зовут вернуться день и
умерших, которых забрало море. И в этой звенящей тьме
и младенцы, и старики попадают в ласковые сети сна.
Голос первой женщины. Баю-бай, малень-
кий, детишкам спать пора...
Голос второй женщины (напевает).
Высоко на дереве спи, дедулька, спи,
Ветер укачает и навеет сны,
Только сук обломится — колыбельки нет.
И внизу окажутся и усы и дед.
Первый голос. Маленькие девочки прячут неми-
гающих, похожих на попугайчиков старичков в едва осве-
щенных и суетливых углах новой кухни, где под покровом
своей крошечной ночи, не смыкая бусинки глаз, несут они
караул, стерегут, чтобы смерть не застала во сне.
Второй голос. Незамужние девицы, наедине с со-
бой, в торжественных, как у новобрачных, спальнях пуд-
рятся и завиваются для большого танцевального вечера.
Звуки гармоники, чуть слышно.
Они учатся перед зеркалами придавать лицу пре-
зрительные или доброжелательные выражения, адре-
сованные молодым людям, подпирающим в настоящий
момент на улицах углы, освещенные светом фонарей,
ждущим на порывистом ветру того момента, когда они
сами завоют и засвистят.
Звуки гармоники становятся громче, потом опять удаляются.
Первый голос. Пьяницы в «Объятиях морехо-
да» пьют за то, чтобы бал сорвался.
Пьяница. К черту вальсы и прыжки.
Черри Оуэн. Танцы — это против естества!
Под сенью Молочного Леса
467
Первый голос. ...голосом праведника говорит
Черри Оуэн, только что проглотивший семнадцать кру-
жек выдохшегося желтого густого горького валлий-
ского пива.
Второй голос. Тускло мерцает фонарь где-то
на ферме, искорка на склоне Ларегиба.
Звуки гармоники замирают в тишине.
Первый голос. Ларегиб-хилл, — пишет в
своей поэтической комнате преподобный Дженкинс...
Преподобный Эли Дженкинс. «Ларегиб-
хилл, таинственный холм, памятник народу, населяв-
шему его склоны еще до того, как кельты покинули
землю Лета, место, где старые колдуны превращали
цветы в своих жен».
Второй голос. Мистер Вальдо в своем углу в
«Объятиях морехода» поет.
Мистер Вальдо.
В Пембруке, когда был молод,
В башне замка проживал,
И платили мне шесть пенсов,
Драил я колокола.
Шесть холодных жалких пенсов,
Ни фартинга больше нет,
Все, что мог себе позволить:
Три — на водку, три — на хлеб.
Я не знал ножа и вилки
Иль салфетки на груди,
Мне хватало лишь бутылки
И тарелки для еды.
Каково же мне, подростку,
Было в этой нищете,
Я от водки плакал горько,
Мяса я не знал вообще.
468 Под сенью Молотою Леса
Чистил, драил, драил, чистил
В Пембруке колокола,
Жалкого, босого, нищего
Леди на снегу нашла.
«Бедный чистильщик-мальчишка,
Черный, как пиковый туз,
Уж давно, давно не чистил
Колокольчика мой муж.
Встань, идем скорей со мною,—
Покраснев, шепнула мне,—
Не звенит мой колокольчик,
Не звенит мой колокольчик,
Встань, идем скорей со мною,
Не забудь свой инструмент.
Первыйголос. Слепой капитан Кэт забирается на
койку. Он видит в темноте как кошка. По морям своих пус-
тых глазниц плывет он, чтобы встретиться с мертвыми.
Капитан Кэт. Танцующий Вильяме!
Первый утопленник. Все еще танцую.
Капитан Кэт. Джонах Джарвис!
Третий утопленник. Как всегда.
Первыйутопленник. Череп Кудрявого Бивана.
Рози Пробе т. Рози, мир праху ее. Мертвая, она
всеми забыта.
Первый голос. Мертвые выходят в своих празд-
ничных платьях.
Второй голос. Слушайте приход ночи.
Первый голос. Орган Морган идет в церковь
играть на органе. Он видит Баха, лежащего на могиль-
ной плите.
Орган Морган. Иоганн Себастьян!
Черри Оуэн (пьяным голосом). Кто?
Орган Морган. Иоганн Себастьян, великий Бах.
О мой дорогой Бах!
Под сенью Молочного Леса
469
Черри Оуэн. Черт бы тебя побрал...
Первый голос. ...говорит Черри Оуэн, отды-
хавший на могильной плите по пути домой.
Мистер Мог Эдварде и мисс Мевенви Прайс — да-
леко друг от друга, один в центре города, другая на
его приморской окраине — радостно пишут свои каж-
донощные послания, полные любви и желания. В со-
гретой солнцем «Белой книге Ларегиба» есть крошеч-
ные карты островов их желаний.
Мевенви Прайс. О мой Мог, я твоя навеки.
Первый голос. И она окидывает удовлетворен-
ным взглядом свою чистенькую, всегда светлую комнат-
ку, в которую мистер Мог Эдварде никогда не войдет.
Мог Эдварде. Приди в мои объятья, Мевенви.
Первый голос. И он страстно прижимает к
сердцу столь любимые деньги.
А мистер Вальдо, забыв все на свете, в темном лесу
обнимает свою любимую Полли Гартер под взглядами
и трескучими языками соседушек и птиц, на которых
ему наплевать. Он причмокивает яркими красными гу-
бами.
Но не его имя шепчет Полли Гартер, лежа на спи-
не под дубом и отдаваясь ему. На шесть футов в хо-
лодную землю зарыт тот, кого она воспевает.
Полли Гартер (поет).
И всегда я вспоминаю, прежде чем идти в кровать,
Вилли Ви, беднягу Вилли, из земли ему не встать.
Первый голос. Совсем темнеет. Легкий вете-
рок от ленивой воды освежает дыханием улицы под
сводами недремлющего Молочного Леса. Лес, чьи но-
ги-деревья, раздвигаясь, раздваиваются в черных любо-
пытных взглядах охотников за влюбленными,— это со-
зданный Богом сад для Мэри Энн Сейлорс, которая
470 Под сенью Мол&тою Леса
знает, что есть небеса на земле и избранные Его волей
вновь обретают силы на склонах Ларегиба; это празд-
ничная, буйная, без всяких условностей церковь Люб-
ви, а для преподобного Эли Дженкинса — это зелено-
лиственная проповедь невинности людей. Лес, шумя-
щий ветром в кронах, высится, бодрствующий, и
тогда, когда первый весенний день уже скрылся во
мраке.
СТИХОТВОРЕНИЯ
ОТ АВТОРА
Этот день подходит к концу,
А Господь погоняет лето
В лососевом струенье солнца,
В моем потрясенном прибоем
Доме на сколах скал,
Перемешанных с птичьим пеньем,
Плавниками, плодами, пеной,
Перед прыткой подковой леса,
Над песками мокрых медуз
И вдовьих рыбацких крестов,
Над чайками и парусами,
Где люди, черней ворон,
Опускаются на колени,
С облаками в обнимку тянут
Сети заката, а цапли
И гуси почти в небе,
И мальчишки кричат, и ракушки
Говорят о семи морях,
Вечных водах вдали
От девятидневной ночи
Городов, чьи башни взметутся
Под ветхозаветным ветром,
Словно стебли сухой соломы,—
В моем непокойном доме
Я пою для вас, посторонних.
(Хотя песня жжется, вздымает
Мои косолапые звуки,
Как пламя птиц — повернувшийся
К осени лес мирозданья.)
474
Стихотворения
Я пою по хрупким листкам
С отпечатками пальцев моря —
Листки эти скоро сорвутся,
Опадут, как листва с деревьев,
Рассыплются и пожухнут
Ночью на черный день.
В море всосан лосось,
Соскользнуло солнце, немые
Лебеди бьют синеву
В исклеванных ^мерках бухты,
А я сшиваю бессвязные
Явленья, и вы узнайте,
Что я, переменчивый я,
Славлю звезду, оглушенную
Чайками, морем рожденную,
Истерзанную человеком,
Благословлённую кровью.
Вслушайтесь: это же мой
Голос у рыб и обрывов!
Всмотритесь: это же я
Сочиняю мычащий ковчег
Для врученного мне Уэльса —
Белые, словно овцы,
Покорные фермы готовы
Погрузиться в ревущие воды,
Ибо красная ярость и страх
Растопили льды на горах.
Эй, забившиеся под своды
Властные гулкие совы,
Лучи ваших лунных глаз
Озаряют загоны, пронзают
Поросших покоем предков!
Эй, нахохленный голубь,
В сумраке темный, почти
Как наш валлийский язык
От автора
475
Или почтительный грач,—
С ветвей твое воркованье,
Голубой колобродящий голос —
Тоже слава лесам
Для севших в лугах бекасов!
Эй, щебечущий клан,
Разинувший клювы от страха
По осажденным отрогам!
Эй, вбежавший в пятнистый
Свет на седле пригорка
Прыткий заяц, ты слышишь
Гул корабельной стройки,
Топор мой, пилу и молот?
(Песня моя — бессвязный
Грохот и визг, язык мой —
Трухлявый гриб-дождевик.)
Но на изломах мира
Звери глупы и глухи
(Слава звериной природе!)
И спят глубоко и чутко
В лесах по хребтам холмов!
Скирды ферм под напором
Потоков сбиваются в стаи,
Кудахчут, на крышах амбаров
Петухи кричат о войне!
О соседи мои с опереньем,
Плавниками и мехом, спешите
В мой лоскутный ковчег,
Ко мне, безумному Ною:
В глубине колокольца овец
И колокола церквей
Возвещают худой мир,
А солнце садится, и тени
Выстилают мои святыни.
Мы пустимся в путь одни
476
Стихотворения
И вдруг под звездами Уэльса
Увидим кочевья ковчегов!
Над землей, покрытой водой,
Направляемые любовью,
От горы к горе поплывут
Деревянные острова.
Смелей, путеводный голубь!
Вы стали морскими волками,
Синица, лиса и мышь!
Ковчег мой поет на закате,
А Господь погоняет лето,
И потоп до конца процвел.
СБОРНИК «18 СТИХОТВОРЕНИЙ»
ВИЖУ МАЛЬЧИШЕК ЛЕТА
I
Вижу мальчишек лета, гибнут парни
И губят все земные корни,
Не сеют и не жнут, морозят грунт;
Вот в зной, в потопах ледовитых
Морозной страсти, мнут подруг
И топят флоты яблок в злых приливах.
Эти мальчишки света в безрассудстве
Мед сбраживают, будто сусло;
Пальцем-сосулькой в ульях портят воск;
Вот в солнце дня, в холодных путах
Тьмы и сомненья, кормят МОЗГ;
И знак луны для них лишь нуль в пустотах.
Вижу младенцев лета, в плодных водах
Плывут, вершат погоды в лонах,
Пальчиком гнома делят ночь и день;
Вот в глубине тенями чертят
Во чревах твердь своих плотин,
А солнца свет уже им чертит череп.
Вижу мальчишек этих, что созреют
В пустых мужчин и прозябают
Или, резвясь в пылу, калечат воздух;
Вот пыл сердца и пульс огня
Любви и лета вспыхнет в горлах,
О, пульс и пылкость лета в глыбе льда.
478
Стихотворения
II
Но время нужно звать на бой, иначе
Оно, плетясь, влачит нас к ночи,
Где, точные, как смерть, бьем в бронзу звезд;
А сонный сын зимы все зыблет
Колоколов соборных гроздь,
Ночь свою длит, но полночь не замедлит.
Мы — отрицатели, так будем смело
Смерть вызывать из женщин лета,
Живую плоть — из судороги тел,
Яркого червя лампы Дэви1—
Из мертвецов, кто морем плыл;
И плевелы людей — из почвы чрева.
Мы, дети лета, здесь, в круженье ветров,
В зелени трав морских железных,
Смиряем шторм, срываем с неба птиц,
А плащ морей — с земного шара,
Чтобы пустыни задушить,
И рвем венки, бушуя в старых парках.
Весной мы лбы украсим остролистом2,
Хей-хоу! Кровь и сок струится,
Веселых сквайров пригвоздим к деревьям;
Влагу любви осушит смерть,
Родится страсть в безлюбых дебрях.
О, полюсы мальчишеских надежд.
Ш
Вижу, мальчишки лета, вашу гибель.
Личинка-человек бессилен.
1 Шахтерская лампа, изобретенная английским химиком Дэви.
2 Венками из остролиста, по старому английскому обычаю, украшают
себя на Рождество, то есть зимой.
Сборник <18 стихотворений»
479
Мальчишки — соль земли и смерть земли.
Я был отец ваш и предтеча.
Мы — дети камня и смолы.
О, поцелуй двух полюсов при встрече.
480
Стихотворения
Я СУМЕРКИ НАКРУЧИВАЛ НА ПАЛЕЦ
Я сумерки накручивал на палец,
Когда глаза морской волны запали
И времени открылся жадный рот,
Всосал он губкой млечные кислоты
На каждом стержне и запил икоту,
Найдя в сухой груди источник вод.
Он выпил галактическое море
И обнажил сухое дно. А вскоре
К земному шару, что вдали серел,
Послал я сына — малую планету
Из мяса и костей, на нервной нити,
Со склянкой отчей сути на ребре.
Он прянул ввысь и растворился в свете,
Уже на расстоянье я приметил
Пылинок шабаш в солнечных лучах.
Но тут ему в глаза звезда с презреньем
Швырнула горсть песку, и в сновиденье
Он магии наследной пролил часть.
Могила отворилась в полумраке,
У входа встал зловещий призрак рака
И безразлично поглядел окрест.
Зажглись глаза под пленкой катаракты,
И челюстью повел покойник: «Так то...»
На сердце проступил кровавый крест.
Мгновеньям сон исчислил берега и
Пути. Но, мертвецов оберегая,
Сборник «18 стихотворений»
481
Саргассовый могильник сух пока.
Сон омывает ложа меж камнями,
Где пища рыб питается тенями,
Что ищут небо в перископ цветка.
Моя надежда в сумерках ветшала,
Грудное молоко песком шуршало,
А сын, который к свету путь держал,
Уснул, заклятый кем-то или просто.
Во сне ему приснился жуткий остов
И склянку отчей сути отобрал.
Проснись, о спящий, день займется скоро,
Войди в него, как странник входит в город
Родной. Поля, что маками пестры,
Оставь другим сновидцам. Ты заметил,
Как рушатся кругом заборы света?
В саду на ветках выросли миры.
16 Д. Томас
Стихотворения
ПРОЦЕСС,
ВРАЩАЮЩИЙ ПОГОДУ СЕРДЦА
Процесс, вращающий погоду сердца,
Сменяет влажное сухим; луч света
Вторгается в утробный мрак.
Погода тела движет кровь по жилам,
Сменяет утром ночь; и солнцем алым
Вновь светится живущий прах.
Процесс в глубинах глаза приближает
Срок слепоты; рождающее чрево
Жизнь источает и вгоняет в смерть.
Тьма, что порой мрачит погоду глаза,
Присуща свету глаз; морская влага
Бьется о сушу берегов.
Семя, что лесом засаждает чресла,
Даст плод; но часть уже рассеял тщетно
Ветер пустых, бесплодных снов.
Погода в мышцах и костях бывает
Сухой и влажной; мир перед глазами
Движет два призрака: живых и мертвых.
Процесс, вращающий погоду мира,
Сменяет призрак призраком; в незримой
Двойной тени дитя растет.
Процесс луну пересветляет в солнце,
Как платье, плоть сползает с кости старца;
И сердце мертвых отдает.
Сборник *18 стихотворений» 463
УДАРОМ ПЛОТЬ Я СДЕЛАЛ ВОЛЬНОЙ
Ударом плоть я сделал вольной,
А до того во чреве бился мраком,
Бесформен был я, словно волны,
В усадьбе Иорданом лился
И дщери Мнеты1 приходился братом.
Глухой для лета и весны,
Я солнца и луны не знал имен.
Грозу во мне глушил телесный панцирь,
Но мой отец главой своей
Во мне взбивал и звон дождей
В единый сплав, и звезд свинцовых танцы.
Я ведал письмена зимы,
Зов снежной детской кутерьмы,
А рыцарем сестры моей был ветер.
Он адскою росой во мне
По венам прыгал, азиатски весел.
Я стой™* рос и в полдень, и во мгле.
Но все же я и муки ведал:
Костяк лилейный мой хрустел
На дыбе слов, и клинописью веры
Кроилась плоть, как на кресте,
1 Мнета — персонаж, заимствованный автором у английского поэта-
романтика XIX в. В. Блейка: вымышленная последним античная полубо-
гиня, соединяющая в себе черты Афины (богани мудрости) и Мнемозины
(богини памяти), матери девяти муз. Следовательно, брат дочери
Мнеты — поэт.
Стихотворения
Казня строку, и печень жгло без меры,
И спелой ежевикой мозг блестел.
Познало горло жажду раньше,
Чем тело напоил родник,
Где смеси слов с водой не страшно
Собою отражать нечистый лик.
Любовь познал я духом, голод — брюхом,
И жить с дерьмом своим привык.
Мой бренный мир швыряло время
Тонуть — иль дрейфовать в морях,
И невозвратность юных дней созрела
В летучей соли передряг.
Вино сокровищ пил я смело,
Хоть был и прежде не бедняк.
Сын плоти и души, я все же
Не дух и не самец — дух во плоти.
В ничто косою смерти сброшен,
Отцу сумел я донести
Последним вздохом, полным долгой дрожи,
Весть с крестного его пути.
Назвав меня в молитве каждой,
Вы лишь Того восплачьте в ней,
Кто крест перстами создал дважды
Над прахом матери моей.
Сборник «18 стихотворений»
485
ТА СИЛА, ЧТО ЧЕРЕЗ ФИТИЛЬ ЗЕЛЕНЫЙ
Та сила, что через фитиль зеленый в движение цветок приводит,
Ведет и мой зеленый год, взрывается в корнях деревьев,
Та сила — разрушитель мой.
Но нем я, не могу поведать розе,
Что юность связана моя такой же зимней лихорадкой.
Я сила та, что гонит воду через скалы,
Кровь красную струит мою и иссушает говорливые потоки,
Та сила воском делает меня.
Но нем я, рта не открываю венам, молчу о том,
Что на горе из родника пьет тот же рот.
Рука, что кружит воду в луже,
Песок в движение приводит и связывает бьющий ветер,
Что тащит мой окутывающий парус.
Но нем я, не скажу повешенному,
Что липа палача из праха моего сотворена.
И губы времени пиявкой присосались к потоку головы,
И капает любовь и собирается, но кровь пролитая
Ее залижет раны.
Но нем я, не скажу я ветру бури,
Как время небо отмечает вокруг всех звезд.
Но нем я и могиле любимой не скажу,
Что ползает такой же червь в моем гробу.
486
Стихотворения
ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ СДИРАЕТ КОЖУ
Лирический герой сдирает кожу
От кисти до плеча
С моей руки и обнажает каждый
Нерв. Как саранча,
Любовный голод эти нервы гложет.
А череп гонит их к бумаге, книзу,
На скипетре хребта
Покачиваясь, как дремотный призрак.
Неровности листа
Любовной болью заразить он призван.
В груди проходит сердце по границе
(Брег плоти — крови гул)
Нагой Венерой с алою косицей.
Храню тепла посул
В моей обетованной пояснице.
Герой распутал узел нервов голых
И, славя древний грех
Рождения и смерти, поднял голос
Превыше всех.
Воскликнул: «Славься, император-голод!»
Сборник *18 стихотворений»
487
ГДЕ ВОДЫ ЛИКА ТВОЕГО
Где воды лика твоего когда-то
Мой винт вертел — там призрак твой живет,
Из праха завывая, взором тлея.
Где водяные, продышав твой лед,
Вздымали гривы над водой — там суховеи
Икру и водоросли скрыли коркой соли...
Где зелень юности твоей и зелень тины
Свивала ты в тугое вервие —
Там юный рубщик всех узлов и тайных болей
Со смазанными ножницами бродит,
Рубя протоки, что питают бытие,
Пластая влажные плоды до сердцевины.
Часы сверяю по невидимым твоим
Приливам, что крушат совокупленье
Горючих трав. Одна из них — любовь — иссохла.
Но вкруг твоих столпов мелькают тени
Детей, которых опустевшие тела
Их матерей послали плакать в мир дельфиний...
Пускай сухи твои зеницы, как гробницы,
Но не закрыться им, покуда длится чудо
Верховной мудрости небесной и земной.
На ложе у тебя цвести кораллы станут,
А змеи — в гривах волн... пока не канут
Моря надежды нашей, став золой.
488
Стихотворения
БУДЬ РАСПАЛЕН Я
Будь распален я щекотом любви —
Девчонке шустрой, что меня к себе сманила,
Прорвал метелку бы, своей рискуя жилой;
Когда б меня до стона в легких затравил
Телец соблазна, жгучим хохотом бодая,—
Плодов запретных не страшился б и тогда я,
В крови почуяв половодье вешних сил.
Расскажут клетки тела, кто родится,
Мальчишкой иль девчонкой станет плод...
Будь распален я детородной власяницей —
Ни зуд мужской, проросший в зреющую плоть,
Не страшен был бы мне, ни хруст костей крылатых,
Ни лязг штыков, скрестившихся для схваток,
Ни петля, ни топор, ни эшафот.
Кто родился? — ответят пальцы, что на стенах
Рисуют мелом непристойные картинки...
Я не страшился б мускулов любви,
Когда б меня такие пальцы распалили.
Ни жар, пульсирующий в нервных окончаньях,
Меня б не испугал, ни бес в ребре,
Ни бездна в предназначенной могиле.
Когда б меня любовный щекот распалил
Рубцом, стирающим седины и морщины
С того мужчины, в ком давно утрачен пыл
С зубами вместе,— Время и тогда бы
Меня в яслях любви качало б морем крабов,
Сборник «/Я стихотворений»
489
Как бабочку, как бабу, что из пены
Взошла,— лишь с ней бы насмерть я остыл.
Сей мир полубесовский-полумой,
Он бес-дурак, и, пьян змеино-женским ядом,
Как почка, лопаясь, девчонкам дразнит взгляды,
В мой костный мозг он лезет старческой походкой.
Пропах селедкой весь наряд его морской.
И вижу я: он запускает мне под ноготь
Червя, который вскоре станет мной.
Так вот единственный рубец, что распаляет
И на два пола делит племя обезьян;
Из влажной тьмы любви он распрямляет
Наш самый выпуклый насмешливый изъян.
И от груди кормящей до груди любимой
Он шестилапой плотью давит, как дубиной,
Красу, которой и во прахе буду пьян.
Так что же значит он? Нерв смерти оперенный?
Чертополох ли поцелуев исступленный?
Венец терновый для любого из людей,
Чье на распятье тело стало словом дела
Смертельного — от сладости мученья?
Вот щекот, вот рубец, и вот его значенье:
Стань, человек, метафорой моей.
Стихотворения
БЕСПЛОДЬЕ НАШИХ
ЕВНУШЕСКИХ СНОВ
I
Бесплодье наших евнушеских снов
Боится света. Руки черных вдов,
Ночных невест, их тельце
Сжимают на просторе простыни,
Пока в крови навязчиво саднит
Больное сердце.
Такая ночь хребет сломает враз,
Првдет рассвет собрать червш с постели:
Тень девушки с душком скользнет от глаз,
Заметная в потемках еле-еле.
И
Любовь на кинопленке нас манит.
Два одномерных призрака: бандит
И шлюха. Дух наш замер,
Когда в экран вписалась их возня
В норе глубокой на исходе дня
Под носом камер.
Они танцуют в наших черепах,
Отстреливаясь от гнетущей ночи.
Пластмассой след любви фальшивой пах,
Когда театр теней спектакль окончил.
Ш
Да наш ли это мир, где зуд забот,
Что смертным спать спокойно не дает,
Сборник *18 стихотворений» 491
Вращает землю?
Манерность дня заметна и в тени.
В машине солнца гайку отверни,
Малютка гремлин.
Поженим фотографию и глаз.
Ее двуличье — истина простая.
Когда под вечер сон проглотит нас,
Мы верим в то, что мертвые летают.
IY
Таков наш мир! Мы схожи в наготе,
Износим плоть в любовной суете,
А новой не примерим.
Пинками сон поднимет мертвеца,
Увечья спешкой объяснив, как царь
И бог. Прими на веру.
Всем нам кричать придется петухом
И слизывать картанки языком
Со дна тарелки.
Приятельствовать с жизнью> чтобы в час
Последний кто-то смог бы вспомнить нас
Хотя бы мельком.
492
Стихотворения
ОСОБЕННО,
КОГДА ОКТЯБРЬСКИЙ ВЕТЕР
Особенно, когда октябрьский ветер
Мне в волосы запустит пятерню,
И солнце крабом, и земля в огне,
И крабом тень моя легла на берег —
Под перекличку птичьих голосов,
И кашель ворона на палках голых
По жилам сердце деловито гонит
Ямбическую кровь, лишаясь слов.
Вон женщины во весь шумливый рост
Идут по горизонту, как деревья,
Вон бегают по перелеску дети,
В движении похожие на звезд.
Я создаю тебя из гулких буков,
Из шелеста дубов, осенних чар,
Корней боярышника, хмурых гор,
В прибое создаю тебя из звуков.
Над парком беспокойный циферблат;
Часы толкуют время, славят утро
И флюгеру о направленье ветра
Колючими словами говорят.
Я создаю тебя из дольних вздохов.
Трава пророчит: все, что я постиг,
Покроет мокрый изъязвленный снег.
Но ты вдали от злых вороньих криков.
Особенно, когда октябрьский ветер
(Я создаю тебя в канун зимы,
Сборник «18 стихотворений» 493
Когда гремят валлийские холмы)
Молотит кулаками репы берег,
Я создаю из бессердечных слов
Тебя — сердечных сердцу не хватило.
Химическая кровь мне полнит жилы.
На взморье. Среди птичьих голосов.
Стихотворения
КОГДА МОГИЛА
СВЕЖИЙ СЛЕД ВОЗЬМЕТ
Когда могила свежий след возьмет,
За нею время двинется вразвалку,
Спокоен буду я и прям, как прялка,
Любовь, как черепаха в катафалке,
В мой дом вползет.
Я ножницы почувствую виском,
Корнающие краткий век портняжий,
С ее приходом. Перед нею даже
Мертвец бледнел. Она задор мой слижет
Костлявым языком.
Прошу я слезно сердце с головой
Засунуть в грудь мне мертвеца со свечкой,
Ведь кровь перелопаченною речкой
От девушек детей уносит вечно
К большому пальцу. Мой
Наряд воскресный пылен и нелеп.
В глазах — кружки мишеней, как обычно.
Пальто из льда сидит на мне прилично,
Хотя боюсь, что девственницу нынче
Не затащить мне в склеп.
Шагами меря земли Мертвецов,
Девичьей слизью буду причащаться.
Средь евнухов — привал, и в одночасье
Мне кислота оставит отпечатки
В паху и на лице.
Сборник «18 стихотворений»
495
Спросил я, сердца раб и головы:
«Быть черепу распутника разбитым?
Над ним заносят молоток щербатый».
И тут Мертвец, на вешалке забытый,
Сказал: «Увы».
Как ни прискорбно, дамы, господа,
Но кулаки чесать не любит радость;
Экстазы метастаз, крест лихорадок,
И летнее перо в горящий падуб
Скользнет — и ни следа.
Гашу огни на вашей башне, сир!
В потемках страсти радость бьет вас пыльным
Мешком; Мертвец ведет огонь прицельный
Из пестика Адама; в мыслях боль, но —
Таков ваш мир.
Финал по камню башню разметал
(И тем любая башня хижин хуже),
В бессолнечье нога не пляшет даже
(Не плачьте солнцу вслед), дубеет кожа,
И занавес упал.
Свистун накашлял в легкие иглу
Безумцам, ей пронзен был на ветру я.
За нами время гонится, сгорая.
Уроки мертвых вспоминай, воруя
У недотроги мира поцелуй.
496
Стихотворения
ОТ ПЕРВОЙ ЛИХОРАДКИ ЧУВСТВ ДО ПАГУБЫ
От первой лихорадки чувств до пагубы, от сладких
Секунд до тягостной минуты чрева,
От судорог любви до схваток родовых,
Времен младенчества, кормленья грудью,
Когда беспечный рот о голоде не ведал,
Один был мир, один просторный ветер,
Мой мир — он был крещен в потоке молока.
Одним большим холмом были земля и небо.
Один был белый свет, свет солнца и луны.
От первого следа босой ступни, от первых
Движений рук, от первого пушка,
От первых отроческих тайн, предвестий страсти,
И до немого изумленья шютыо
Красное солнце было, сизая луна,
А небо и земля, как две горы, сходились.
Плоть расцвела, резались зубы в крепких деснах,
Кости росли, гул семени мужского
Полнил священный член, кровь клокотала в сердце,
Один был ветер, а теперь четыре ветра
В моих ушах сияли светом звука,
В моих глазах звенели звуком света.
И, желтый, множился песок, и золотые
Зернышки жизнь друг в друге разжигали,
Зеленым был поющий дом.
Матерью сорванная слива зрела долго,
Мальчишка, выпущенный тьмой родного лона
Сборник «18 стихотворений»
497
В родной, как лоно, свет, мужал и рос,
Стал мускулист, мохнат и мудр настолько, чтобы
Расслышать зов бедра и голос, что, как голод,
Зудел в звучащем гвалте ветра и солнца.
Из первого спряженья тел я понял
Людскую речь, чтоб мысли изгибать
По твердокаменным канонам мозга,
Чтоб новой осенить листвой тропинки слов
В садах, покинутых умершими, которых
Уже не греют теплые слова.
Рак времени пожрал их горла, и на гробах —
Лишь имя, там, где черви безымянны.
Я понял свой секрет, познал глагол желанья;
Код ночи у меня стучал на языке;
Многоголосием единство зазвучало.
Одна утроба, ум один рождали этот плод,
Одна питала мать исчадье лихорадки;
Двоилось небо, мысль мою двоя,
Двудольный шар земной, кружась, десятерился;
Несчетные умы питали тот бутон,
Который око мне пронзает;
Юность сгустилась в суть; радугу слез весны
Рассеял летний зной и двадцать знойных лет;
Одним я солнцем, манною одной согрет и сыт.
49$ Стихотворения
ВНАЧАЛЕ
Вначале трехконечная была звезда,
Она — улыбкой светлою через провал лица;
Она — как кости, сук, сквозь воздух, что пускает корни,
Ветвящаяся материя, образующая первое солнце;
И, горящие нулем во всем пространстве,
И небеса, и ад смешались в сюем невообразимом танце.
Вначале был лишь бледный знак,
Трехсложный и ослепительный, как звезда и улыбка;
Потом уж отпечатки на воде родились,
И на луне — клеймо чеканного лица;
Кровь, что касалась креста деревьев, чаши,
Касалась первой тучи и оставляла след.
Вначале поднимавшийся огонь был,
И средь огня, возникшего из искры, стояли все погоды,
Трехглазая, с белками красными та искра, прямая как цветок;
Жизнь поднялась и из морей, валы катящих, ростки дала
И взорвалась в корнях, и из земли и скал
Качала соки скрытые, которык траву ведут.
Вначале было слово, слово,
Которое из твердых оснований света
Изъяло буквы пустоты,
И из туманных оснований жизни
Слою рванулось ввысь, передавая сердцу
Первые черты рождения и смерти.
Вначале был уединенный мозг.
Рассудок заключен был, запаян в мысль,
Сборник «18 стихотворений»
Ш
Прежде чем высь сдалась на милость солнцу;
И до рождения вен, дрожащих в своих ситах,
Кровь брызнула и разбросала навстречу ветрам света
Ребристый подлинник любви.
ПРЕЛОМЛЕН СВЕТ, ГДЕ СОЛНЦА НЕТ
Преломлен свет, где солнца нет,
Где в сердце нет морского прибоя,
Оглашенного ударами боли;
И у призраков падших в глазницах светлячки,
А все, что может светить,
Пропиливает плоть, которой одиночества не скрыть.
Светильник бедер
Юное семя распаляет, а старое испепеляет.
А там, где недвижимо семя,
Сын человеческий восходит к звездной сени,
Светясь, как налившийся плод,
И воск небесных свеч по волосам его плывет.
Горит закат, где очи не глядят.
От головы до пят разбушевавшаяся кровь
Морской волной несется;
Артезианские колодцы неба, не ведая преград,
Исходят гневом гроз; божественна улыбка
Горючих слез, кипящих в их стволах.
Ночь набухает и круглится
Подобно луне чернолицей, за пределом ума.
В теле струится дневное тепло;
Время стужи прошло, штормовыми ветрами
Раздета зима.
Вешняя кисея блестит на ресницах.
Преломлен свет, где затуманен след,
На стеблях дум, благоухающих в дождях,
Сборник *18 стихотворений»
501
Где логика бессильна и мертва,
И, как трава, во взоре прорастает тайна почвы,
И в солнце сочном кровь играет.
И тает сияние в запущенных садах...
502
Стихотворения
ПРИХОДИТ сон
Приходит сон, меня целуя в мозг,
И в нем я с телом расстаюсь. Оно
Приоткрывает глаз, как лунный воск
Блестящий; не скрывает время слез, к
Зениту неба я лечу. Темно
Вокруг. Приблизившись к второй
Земле от звезд, планирую пером
На острия деревьев; вслед за мной —
Мой призрак, в чьих глазах скюзит порой
Взор матери. И плачем мы вдвоем.
«В пространстве сгинул отчий край пустом».—
«Отечества ты прежде здесь достиг.—
«Тогда за мной шли ангелы хвостом,
Прекрасные, в венцах из перьев...» — «То —
Сновидцы; дунь — исчезнут в тот же мш>.
Растаял призрак, материнский взгляд
Потупив. Я по ангельским следам
Вскарабкался на облака, и ряд
Бормочущих могил открыл мне скат.
И я подул в лицо лежавших там.
И воздух закричал, все существа,
В нем сущие, со слога вверх на слог
Запрыгали. Видения едва
Я успевал переводить в слова
И в жесты головы, и рук, и ног.
Сборник «IS стихотворений» 503
————' ■-■—II ' ■"■■ ■■ ■ - ———■' ii. ' 1 гшагггнсетг*—""
По лестнице веков, ступенька — час,
Событья отмеряя без конца,
Взбирался к солнцу призрак с блеском глаз
Безумным, изможден и седовлас.
И в нем узнал я своего отца.
504
Стихотворения
МОЕ РОЖДЕНЬЕ СНИЛОСЬ МНЕ
Мое рожденье снилось мне. В поту, в огне.
Разорвалось оно крутящимся снарядом.
Мотором взвыло, пробурило дрелью мир,
Химеры ада пробудило в нервах века.
Еще бесформенное, мягкое, как червь,
Зашевелилось тельце в чреве, колотя
Податливую плоть. Так солнце бьется
Во мгле, утюжащей и род людской, и травы.
Наследник вен, где кипятился сок любви,
В меня сгущавшийся, как в слиток драгоценный,
Уже своим наследьем правил я и жал
На рычаги, движенье в теле ускоряя.
Во сне, где снилось мне рожденье, я погиб:
По сердцу грянула шрапнель, в разверстых ранах
Плевался ветер кровью; и противогаз —
Намордник смерти — пропускал в меня отраву.
Вновь умерев, я вижу явь: чертополох
Штыков заржавленных созрел в полях, и ржавь
Мне кровь проела; и давно уже истлела
Убитых рать, и мне опять не возродиться.
Но мощь зачатья вновь объяла мой скелет
В земле, и жилы оплели мой дух нетленный.
Мужская сила проросла и оросила
И поразила чрево мукой родовой.
Мое рожденье снилось мне в поту кровавом.
Я в море млека был ^дьбой искупан дважды.
Адам устал бы кровь менять свою, но я —
Творенье новых провидений — солнца жажду.
Сборник «18 стихотворений»
505
МОЙ МИР - СУТЬ ПИРАМИДА
I
Полуотец-Адам, волной зеленой
Проглоченный одним большим глотком,
И полумать-нырялыцик, причащенный
Ее ороговевшим молоком,—
Две тени на гремучей кости в ряд
Засовом соли будущей скрипят.
Полусобрат в следах обморожений,
Как прокаженных айсбергов пастух,
Сородич мой по семени, и тени,
И творогу — в груди кормящей вспух.
Полулюбовь на пустоши сажай,
И — сорный призрак — будет урожай.
Две половины встретились в калеке.
Хромая, достучался он клюкой
Сквозь улицы глубоководный лепет
До сути сна. В могилах — непокой.
Столбом стояли трупы, спящий мир
Визгливым смехом истерзал вампир.
И вновь разрыв, когда кабаньим лесом
Они скользили по мокроте рос,
Сосали сумрак, грызли яд белесый,
Вычесывали гадов из волос.
Крутились буром вместе — а не врозь —
И просверлили ангела насквозь.
Стихотворения
Каков цвет славы? Перьев смерти пестрой?
Дырявил воздух бур двух половин.
И грязный палец неба под наперстком
Поранил. Но к тому, кто двуедин,
Подкрался призрак и ночную тьму
Принес с собой, глаз выколов ему.
П
Мой шр — суть гирамвда. В желтом цвете
Пустыни плачет тряпочный фигляр,
Осыпан солью раненого лета.
В доспехах Гора сквозь скворчащий вар
Плыву я к звездной кости тяжело,
И светит мне кровавое гало.
Мой мир — суть кипарис. В английском доле
Я плоть свою по крохам собирал,
Когда от залпа задымились дула.
Под барабаны мертвых устилал
Солдат кишками землю меж холмов —
Крестцов, кистей, ключиц и черепов.
Мой прах — у иорданского истока,
Мой гроб — кропили воды полюсов.
Во рту моем нашел траву Востока
Моряк, моих искавший берегов.
Но след мой потеряли все равно,—
Пророс я атлантическим зерном.
А двуединый в ракушке — меж створок —
Соединился вновь с самим собой.
Он ловит духов, нюхает мне пятки
И цедит из горящей вилки кровь.
Болтали в небе, как исчез я вдруг,
Едва надел свой ангельский клобук.
Сборник <18 стихотворений» 507
Кто перья смерти по ветру развеял?
Одно приметил я в своей крови.
Страстные чресла славою белеют.
Мой прах не вскормлен, он не знал любви —
Лишь соль рожденья. Тайное дитя,
Сухое море пестую в горстях.
508
Стихотворения
ВСЕХ, ВСЁ И ВСЯ
Всех, всё и вся раздавит тяжкий жёрнов:
Подмостки льда и моря студень жирный,
Каменья смол, земной коры потуги,
Пока покорный сад и город вешний
То в пламени, то в сумраке зловещем
Вращает мать-земля на центрифуге.
О, плоть моя, мой сотоварищ голый,
Морской сосок и завтрашние гланды,
Подкожный червь,— все даром или недаром.
Всех, всё и вся склонил мертвец к соитью,
Худой, как грех, и порист каждой костью.
Любую плоть раздавит тяжкий жёрнов.
Не бойся — такова его работа.
Гвоздем горячим сердце в плоть забито.
Скоба ребра, подобье крови — сгусток.
И мельница ночную мелет жатву
Под стук курка и шелест брачной бритвы.
Слияние двух тел — любви кресало.
О, смертный мой, осколок отчей плоти!
Ты видел тела лестницы и клети,
Где заперт в клетку копьеглазый ворон,—
Костей шарниры, тайны сочленений
(Запястья, пятки, локти и колени)
И шестерни, вращающие взоры.
Все, всё и вся находит в мире пару.
Вот — спариванье призраков, вот вирус
Сборник «ДО стихотворений» 509
Существованья юркнул в матку живо.
Всех тех, кто бродит у рожденья кромки,
Могучий импульс заключает в рамки
И вписывает в круг всемирной жизни.
Ударься в рост, цветок совокупленья!
Затепли в косной плоти искры зренья.
О море, ветры верткие гася,
Неси в горсти горячей крови ямбы,
Заваривай в подводных катакомбах
Крутой отвар для всех, всего и вся,
ИЗ СБОРНИКА «ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ
СТИХОТВОРЕНИЙ»
Я, МНОГОЛИКИЙ
I
Я, многоликий, крадусь в двух плоскостях.
Призрак мой бронзовый жрец сковал из железа.
Два мира — два близнеца.
В рудах раздвоен, крадусь, вижу впотьмах,
Как мой двойник коридор смерти прорезал
Блеском лица.
Из луковицы судьбы вышло перо.
Прыгает по лепесткам влажного мира
Яркая прялка весны.
Из лона глубин ввысь темной горой
Встал человек. Живит алая сырость
Корни сосны.
Из сновиденья судьбы вышел фантом,
Облик всем обликам и смертный — бессмертный,
Мой металлический страж.
Желтая бронза листвы тлела на нем.
Я, сплав мистических роз и экскрементов,—
Дважды мираж.
Смерть — привилегия всех тварей живых,
Башня из белых костей, под небо громада.
Те ж, у кого не видны
Тени их: муж или бык, дьяюл, штрих в штрих
Запечатленный,— зовут черной досадой
Спазм тишины.
lb сборника «Двадцать пять стихотворений»
Вдаль по макушкам лесным с призраком мы
Токами соков бредем, листьев приливы
Скрадывают звук шагов.
Я и жучок-короед слышим из тьмы,
Сидя в стеклянном гнезде на древе крапивы,
Песню ветров.
Смерть — разделенье личин, кружат они
Омутом символов навстречу вращеныо
Стрелок на древних часах;
Ищут чахоточный пляж, чтобы дни
После разлуки отдать долгим теченьям.
Волны как прах.
П
Взобрались на шпиль земли
Сколами горных лугов они, а вдогонку
Послал двенадцать ветров пастырь седой.
Увидеть они смогли,
Как пожирала леса смерча воронка.
Поезд улиток. Бельчат чехарда.
В воду нырнули они.
Муть приосела та дно трупного цвета,
Тронулись трактом морским котик и скат.
Сердце врагу начинил
Страхом распльгочатый лик. Стремительней ветра
Мчался порожний мертвец. Цвел водный ад.
(Смерть подмигнула со дна
Им. Заскрипели замки, и отворили
Кисты спиральных могил пуп и сосок.
В гроте ноздри дотемна
В масках посмертных они хоронили,
Тем очищаясь, а кровь выпил песок.
Выехал черный дозор:
Уродливый офицер, усохший викарий,
Отряд солдатни в репьях, полугнилой.
Птиц несмолкающий хор
Лазарю разбередил под коркою бурой
Язвы, просыпав рассвет с неба золой.)
Прыснул со звонницы брызг
Кругом прибрежной черты мертвого моря
Звон по ушедшим на дно. Те между тем
Стекла соленые вдрызг
Били, с тритоном дрались и в разговоре
Мертвых ловили слова. Каждый был нем.
(Глубоководная ось
Крутит пластинку земли на граммофоне
Моря под яркой иглой молнии. Мгла
Звуков, разбросанных врозь,—
Запись всей жизни твоей, верх какофоний.
И на дорожке к концу ближе игла.)
Ш
Худо личинам пришлось в море большом,
В камерах пыток для рыб. И черепахи
Их покусали. Летел
Череп за ними. В пустом
Гроте наперстка они выли со страху —
Те, кого ангел двойной в камне прозрел.
В поле похмельного сна на дымном холме
Бронзою брызнет в глаза призрак сакральный
Твой, сталь устремив
Гранями грозными в грудь. В тот момент
Гамлет в пять саженей на отцовом коралле,
Как мальчик-с-пальчик, глядит в гулкую даль.
Нз сборника «Двадцать пять стихотворений»
513
Взор полоснут плавники водорослей,
И поплывешь по волнам жалким обломком
Битого морем глухим
Судна из мышц и костей.
Гневное море за миг втянет в воронку
Морок и пламя любви. Свечкою дым.
И в раскаленных клещах моря, знаком
Тёсел — на древе веков делать зарубки,—
Призрак мой был одинок.
Я же накинул клобук
Ветра и вытащил из адамовой зыбки,
Магам всезнающим маг, гадов клубок.
Был человек скорлупой, мертвым крылом,
Мордой, хюстом и хлыстом, шорником бури.
Только лишь море снесет череп-яйцо,
Время его разобьет. Слезы ручьем
Льет вместо миро монах, ибо в лазури
Чаша Грааля летит. Долу — лицо.
Я в маске трупа на бал был приглашен.
Русла владыки людей смрадны до рвоты.
А призрак мой не исчез.
В рудах раздвоенный, он —
Бог первообразов в их водовороте.
Бродят личины мои всхолмьем небес.
514 Стихотворения
ТОТ ХЛЕБ, ЧТО Я ЛОМАЮ
Тот хлеб, что я ломаю, был пшеницей,
Вино лозой цвело в чужой долине,
Поило соком сладкий плод;
Днем человек, а ночью ветер
Валили навзничь хлеб, ломали радость лоз.
Был хмель вина горячей кровью лета,
Переполнявшей шють плодов созревших,
Был этот пышный белый хлеб
Пшеницей на ветру веселой;
Сломали солнца свет, поймали ветер в сеть.
Та плоть, что ты ломаешь, кровь, которой
Даешь творить опустошенье в жилах,
Были пшеницей и лозой,
Питались чувствами живыми;
Мое вино ты пьешь, хлеб уплетаешь мой.
Из сборника «Двадцать пять стихотворений»
515
ИНКАРНАЦИЯ ДЬЯВОЛА
Стал дьявол гоюрящею змеей
В саду, что в сердце Азии разбил сам.
И скользкий грех с блестящей чешуей
По бородатой яблоне ветвился.
Привратник Бог юкруг ходил с ключом
И делал вид, что он тут ни при чем.
Когда над морем облака закрыли
От взора рукотворную звезду,
Сказал мудрец, что боги в том саду
Добро и зло на яблоню привили.
И тут взошла, все высветив окрест,
Луна, черна, как зверь, бледна, как крест.
В раю я видел смену тайной стражи
Священною источника, что даже
Зимой не замерзает; мощь зари
Земной; как серный ад рога восгрет.
Увидел солнце полночи во тьме я
И древнею обманутого змея.
516
Стихотворения
СЕГОДНЯ, ЭТО НАСЕКОМОЕ
Сегодня, это насекомое и мир, что я вдыхаю,
Стали моими символами — локтями отторгнутого космоса,
Временем в столичных развлеченьях и половиной
Дорогого времени безумства, его ловлю я, подбросив фразу,
Верой преисполнившись, и свой рассказ я отделяю чувством,
Обрушивается гильотина ножом кроваво-красным и обоюдоострым,
Отбрасывая голову и хвост — свидетелей свершившегося
Убийства рая и зеленой книги первородства.
Существованье насекомого — чума сюжета.
Это история монстра — змеиного выродка,
Слепца, кольцом ползущего по кругу пламени,
Длину свою измерив на стеночке садовой,
Ломая скорлупу последними ударами рожденья;
Он — земноводное вне кокона,
Задолго до паденья — от любви — сердечной мышцы,
Обретший крылья, осел воскресный, счастливый уже тем,
Что слышит дыханье труб иерихонских в раю.
Сюжет о насекомом много обещает.
Смерть: смерть Гамлета, ночной кошмар безумца,
В воздушных знаках мельницы, стоящей на лошадке деревянной,
Терпенье Иова и Иоанна чудище, обманы зрения,
В Ирландском море грек речет через века:
«Адам, люблю, любовь моих безумцев бесконечна,
Любовник, воспетый в песнях, неизбежно умирает,
А всех легенд герои покоятся на древе сюжетных линий,
Мой крест повествований остался за кулисами историй».
Из сборника «Двадцать пять стихотворений»
517
КОГДА БРАНЯТСЯ ТУЧИ ГРОМОМ
Когда бранятся тучи громом,
Их боги кулаками бьют?
А в дождь сочтут они за труд
Бродить по облаку с огромной
Садовой лейкою в руках?
А радуга — лишь оторочка
На бело-голубых плащах?
По слухам, грудь богов пуста
И сморщена. Сырая ночь, как
Старуха нянька, перестать
Ворчать не может. Боги — камни.
Их перестук — подобье слов.
Так камни говорят веками
На языке всех языков.
518
Стихотворения
ЭТОЙ ВЕСНОЙ
Этой весной звезды плывут вдоль пустоты;
В эту орнаментальную зиму
Нагая погода колотит в землю;
Это лето хоронит птицу весны.
Природа подскажет символ каждой поры
Года, плывущего вдоль четырех сезонов,
Уроки осени: трех сезонов костры,
Четыре птичьих перезвона.
Деревья мне расскажут лето, червь
Расскажет, если сможет, зиму, смерть
И похороны солнца;
Кукушка учит возрожденью жизни,
Уничтоженью — земляные слизни.
Червь знает время лучше, чем часы,
Слизняк ползет — и время вместе с ним;
Что скажет календарь, коль малая букашка
Мне говорит, что минет мир.
Из сборника «Двадцать пять стихотворений»
519
НЕ ТЫ ЛИ МОЙ ОТЕЦ
Не ты ли мой отец, воздетою рукой
Разрушивший мою возвышенную башню?
Не ты ли мать моя, мученье и укор?
Прибежище любви, я — твой позор всегдашний.
Не ты ли мне сестра, чьих злодеяний высь
Лишь с башнею моей греховною сравнится?
Не ты ли брат мой, в ком желанья поднялись
Увидеть мир в цвету с высот моей бойницы?
Не я ли свой отец и свой растущий сын —
Плод женщины земной и продувного шельмы,
Что цвет ее сорвал в песке морской косы,
Не я ль сестра, дарящая спасенье?
Не я ль из вас любой, на грозном берегу,
Где в башенных стенах клюет ракушку птица,
Не я ли вами стал, вдыхая моря гул? —
Ни крыши из песка, ни крепкой черепицы.
Все так, сказала та, что мне давала грудь.
Все так, ответил тот, кто сбил песочный замок.
Как Авраам, он был к моленьям сына глух.
Все перешли в меня, кто скорбен был и жалок.
Я слышал башни крик, разбитой на куски:
Разрушивший меня застыл, к безумью близок!
По вязкому песку выходит мрачный призрак
На зов ее творца из тростников морских.
Не ты ли мой отец среди руин и горя?
Отец твоей сестры, сказал морской тростник.
520 Стихотворения
Кровь сердца, соль земли в себя всосало море,
Оставив пресный люд, что чинно жить привык.
Хранить ли мне любовь среди вселенской зыби,
Под кровлей из ветров, страданиям учась?
Хранить! — звучит ответ, пусть в ней таится габель,
За это все грехи простятся в смертный час.
Из сборника «Двадцать пять стихотворений» 521
ВО ВЗДОХАХ МАЛО ПРОКУ
Во вздохах мало проку, но
Нет горечи. Я горе прочь прогнал
В агонии. Очнувшись, дух забыл
И закричал.
Тот малый прок лишь исподволь поймешь,
Как полегчает. И
Когда не пригубить любви
Поблизости, он будет как
Миг истины в чреде бессрочных бед.
В конце борьбы слабейшего ждет то,
Что хуже смерти.
Вслед боли рана зарастет,
Но в сколах черт
Его лицо — надгробье той, что ждать
Не стала. След от едких слов
Страшней проказы.
Чтобы иголку боли притупить,
Довольно вкрадчивого слова,
И сердцу загорится петь
Под этим солнцем снова.
От ноющей тоски утешат сласти лжи.
Порой пустое слово — панацея, оно
Врачует душу.
Врачует кости, кровь и жилы,
Узлистый мозг и стройность чресл.
От чумки средство — под
Собачьей миской.
Но все ж я предложу вам крошки,
Сарай и мыло.
522
БОЛЬНО В КУКУШКИН МЕСЯЦ
СЛЫШАТЬ ОКЛИК ВРЕМЕН
Больно в кукушкин месяц слышать оклик времен,
Под звенящим безумьем на холме Гламорган.
Зелень ползет по склону к устью ночей и дней.
Время — бешеный егерь — травит моих детей
Сворой борзых, жестокий не прекращая гон,
Юг, надо мною нависший, отбросив ударом подков.
Зимних забав не любят люди деревни. Пруд
Спит подо льдом, не мечен шрамами от конька.
Башенка водокачки, крик колодезных птиц.
Дети запечных сказок, не опускайте лиц!
Раненым зверем зелень пала в лесу, но как
Жгуче в кукушкин месяц миг летних игр все ждут.
Призрак рожков английских в кронах курлычет. Мгла
Кличет всадников белых. Холм в четыре струны
Вместе с морской волынкой речь ведут со скалой,
Ими же оживленной, что апрель-костолом
Изгороди разрушит, разобьет валуны,
Выбьет прыжком внезапным егеря из седла.
По деревням крадутся, кровью отмечен след,
Враз — четыре погоды от четырех полян.
Время в седле долины мчит вперед и вперед.
Жутко смотреть, как ястреб бьет сюю жертву влет.
Ловит в ладони перья золотой Гламорган1.
Миг летних игр зовите — горек весенний свет.
1 Графство в Южном Уэльсе.
lb сборника «Двадцать пять стихотворений»
52$
ВЫПАДАЛ ЛИ ЧАСОК
Выпадал ли часок циркачу
От забот отдохнуть хоть чуть-чуть?
Раньше мог он над книгой всплакнуть,
А теперь матка-время на путь
Отложила личинку ему.
Но без страха глядит он во тьму,
Безоружен и чист перед ней,
Как сородич бесстрастных теней,
Потому что — слепому видней.
524
Стихотворения
НЫНЕ
Ныне
Молчи, ибо
Ожил покойник
В шахте любви,
Пробуривший гранит.
Глупость для злобы — соперник достойный,
И он во прахе сплясать норовит.
Ныне
Молчи, господин,
Держи цепко слово.
Смерти не дакай.
Тебе по нутру,
Как расколол он детей по рецепту
И обезбратил пилою сестру?
Ныне
Молчи, мертвый
Кашлянул сухо.
То это — то и не то.
Это — тень.
Рухнул он наземь с разрухою в ухе.
Красный петух кукарекает день.
Ныне
Молчи, звезды
Падают в бездну.
Гаснут планеты
Во тьме без следа
Из сборника «Двадцать пять стихотворении» 52$
Чарами солнца. Цветочный наездник,
Мчится оно сквозь ничто в никуда.
Ныне
Молчи, тронул
Листья огонь, и
Смертью своей
С волосами до пят
Я околдован. Как ветра ладони,
Крайняя плоть или облака вены.
526
Стихотворения
ЗАЧЕМ ПРОХЛАДОЙ ВЕЕТ ЮГ
Зачем прохладой веет Юг,
А льдом Восток? Нам невдомек,
Пока не истощен исток
Ветров, и Запад ветровой
Всех осеней плоды несет
И кожуру плодов.
Дитя твердит: «Зачем шелка
Мягки, а камни так остры?»
Но дождь ночной и сердца кровь
Его поят и темный шлют ответ.
А дети, молвя: «Где же Дед Мороз?» —
Сжимают ли кометы в кулачках? —
Сожмут, когда ребята полуспят,
Кометы сном пыльнут в глаза ребят,
И души их зареют в полутьме,—
Тут ясный отзвучит ответ с горбатых крыш.
Все ясно. Звезды нас порой
Зовут сопутствовать ветрам,
Хоть этот зов, покуда звездный рой
Вокруг небесных башен держит путь,
Чуть слышен до захода звезд.
Я слышу лад, и «жить в ладу»,
Как школьный колокольчик дребезжит,
«Ответа нет», и у меня
Ответа нет на детский крик,
На отзвук эха, и Снеговика,
И призрачных комет в ребячьих кулачках.
Ih сборника 'Двадцать пять апихотворений» 527
ЛИШЬ БОЛЬ НАЗАД
Лишь боль назад
Она была обильна и цветаста,
Моя причина быть, и вдруг — под корень
Морской косой,
Сад осажденный поквдала роза
О двух полах.
Венерой вплавь под мачтой и на веслах,
По солнцу нос.
Она болит
Во мне. В железе, погнутом на дыбе,
Откупорятся куколки не скоро.
Свинцовый залп.
Она простерлась жезлом Аарона
По-над чумой.
Воды холодной бусинки и рожки
На коже жаб.
Ее уход —
Исход из сада. На ее печатке
Гнев лилий. А на пуповине —
Наследье лет —
Трофей прощенья. Ветер херувимов
Двенадцать крыл
Гравировал на грануле песчинки
Во тьме пустынь.
Куда теперь
Ее уносит море толп? Родитель
528
Стихотворения
Из кесарева лагеря похищен
Его волной.
Детенышей ее лепило лоно
Личин — под крик
Воды. В любви я выкопал могилу.
Как ночь — пуста.
Все ближе мрак.
Кислотный призрак прыгает на плечи.
Но солнечный петух не клюнет кости
Ее, пока
Не прорастет в ней семя смерти. Тихо
Сложи крестом,
Гася цыганский взгляд ее ладоней,
Бессилье рук.
Из сборника «Двадцать пять стихотворений»
529
КОГДА Ж СЛУГА - СИЯЮЩЕЕ СОЛНЦЕ
Когда ж слуга — сияющее солнце —
(Сэр Завтра выбрал цель)
Сумеет вырвать камень времени из мрака
(Туман костлявый, как собака,
Прорвется трубным рыком в плоть),
И мои зерна отряхнуть от праха,
И повернуть стоймя созревший плод.
Сэр Завтра повитухой великанов
(Свидетель — кровь из раны)
Сел с губкой, разрезая чрево моря
(Туман в прыжке
Всосал стежки приливов)
И вам вещая, мастера мои, как странно
Сквозь мясо проходить мужской руке.
Все в мире напряглось для службы солнцу —
Идет обряд огня.
Я ранен лапкой, бархатной и острой,
И камень длиннохвостый
В скрижали на листе моем забит,
Пусть на зубах моих земля скрипит,
Откушенная мякоть омертвела.
Когда ж, мой властелин, сравняюсь я
(Сэр Завтра ставит прочно
Две водяных ступни на ток моих семян)
Хотя б со светом лампы ночью —
Иль вечно жить в туманных облаках,
530 Стихотворения
Где стану я незримым средоточьем
На неуклюжих и земных ногах,
Подобных деревам высоким...
Во мне живущий господин мой, дух,
Твои глаза — два черных чрева,
Исполненные воплем гнева,
Два сладких ада. Ты — как время — глух,
И рев моей трубы тобой отброшен.
Из сборника «Двадцать пять стихотворений»
531
УШИ С БАШЕНОК СЛЫШАТ
Уши с башенок слышат,
Как кто-то стучится в дверь,
Глаза из оконниц видят,
Как руки замок теребят.
Открыть мне или остаться
Скрытым до самой смерти
От посторонних взглядов
В домике на утесе?
Руки, в вас хлеб или яд?
На этой скале в плену
У тесного моря плоти,
В плену у клетки грудной,
Я вовсе не слышу страну
И не различаю горы.
Ни дрозд, ни летучая рыба
Мой не нарушат покой.
Уши с острова слышат
Ветер, быстрый, как пламя,
Глаза мои с острова видят
Корабль, вошедший в залив.
Броситься мне к кораблю,
Чтобы ветер играл волосами,
Или остаться в доме,
Дверь морякам не открыв:
Что у них, хлеб или яд?
Руки на дверь ворчат —
Внять ли настойчивой просьбе?
532
Стихотворения
Корабль бросает якорь,
Открыть ли дверь морякам?
Или жить одному,
Пока не придет смерть?
Руки, ответьте, корабль, ответь,
Что у вас, хлеб или яд?
Из сборника «Двадцать пять стихотворений»
533
РУКА, ЧТО СТАВИТ ПОДПИСЬ
Рука, что ставит подпись, рушит юрод;
Пять пальцев, пять владык, задушат жизнь,
Ополовинят край, удвоят царство мертвых;
Пять королей шлют короля на казнь.
Могущая рука беспомощного карлы,
Подагра пальцы эти судорогой свела;
Гусиное перо убийство покарало,
Каравшее слова.
Рука, что ставит подпись, шлет холеру,
Наступят глад и мор, нахлынет саранча;
Всесильна та рука, что нас хоронит,
Пером черкнув сплеча.
Пять королей, что сеют смерть, не мажут
Целебной мазью ран, к лбам не приложат лед;
Рука, что держит небо, сдержит жалость;
Рука не знает слез.
534
Стихотворения
ВОЗЖЕЧЬ БЫ ФОНАРИ
Возжечь бы фонари, чтоб лик святой,
Плененный восьмигранным странным светом,
Угас, но стал юнцам вдвойне бы ведом,
Решившимся расстаться с чистотой.
Плоть грешная во мраке сокровенном
Предстанет, но обманчивый рассвет,
Грим с женской кожи сняв, под простынею
Грудь мумии засохшей обнажит.
Меня влечет к раздумью сердце, но
В пути оно беспомощно, как разум.
Меня влечет к раздумью пульс, но он
Становится горяч, и время вскачь
Несется, и трава растет до крыш.
Забыв степенность, я штурмую время,
И ветер Африки мне бороду дерет.
Немало лет я внемлю предсказаньям
И в толще лет провижу чудеса.
Мальчишкой в небеса я бросил мяч —
И он еще не прилетел на землю.
Из сборника 'Двадцать пять стихотворений»
535
КАК МЕЧТАЛ УЙТИ Я ПРОЧЬ
Как мечтал уйти я прочь
От раздутой лжи шипенья,
Страхов застарелых стенанья,
Что все надрывней, только ночь
День сменит, за холм упавший в море.
Как мечтал уйти я прочь
От верениц приветствий, теней,
Вкруг витающих, от их
Призрачного эха в книгах,
Громогласья поз и речей.
Как мечтал уйти я прочь, но держит страх;
Из лжи, тлеющей на земле,
Вырвется жизнь, неведомая мне,
И вдруг ослегагг, шипя, юмыв к облакам;
Древний ночной страх, развод
Шляпы с шевелюрой, рот,
Прижатый к телефону,
Чаши смертной не полнят.
Иль смерть мне принять надлежит
В полурутине-полулжи?
536
Стихотворения
И СМЕРТЬ НЕ БУДЕТ ВЛАСТНА
И смерть не будет властна.
И мертвые и голые, те люди в одно сольются
С человеком в ветре и в западной луне;
Когда их кости обглоданы и чисты будут и превратятся в прах,
И на локтях у них и на ногах зажгутся звезды;
И хотя они безумны, рассудок возвратится к ним,
Хотя уйдут они под воду, затем поднимутся опять,
Хотя влюбленные друг друга потеряют, любовь останется;
И смерть не будет властна.
И смерть не будет властна.
И, под изгибами морей
Покоясь долго, они, как те изгибы, не умрут;
И, скручиваясь, как под пыткой, когда дают дорогу силе,
Ремнем притянутые к колесу, они не разобьются;
Вера в их руках порвется надвое,
И зло единорога пройдет сквозь них;
И, разделив концы все, они не разобщатся;
И смерть не будет властна.
И смерть не будет властна.
Не смогут больше чайки кричать у них в ушах,
На берегах ломаться громко волны;
Где веял аромат цветка, цветов не будет,
Что поднимают головы навстречу дождевым ударам;
Хотя они безумны и мертвы, как ногти,
Черты их выбьются в головках маргариток
И разобьются в солнце, пока и солнце вниз не упадет,
И смерть не будет властна.
Из сборника «Двадцать пять стихотворений»
537
ЭТО БЫЛ МОЙ НЕОФИТ
Это был мой неофит.
Мальчик в белой сукровице
Дюжину морей проплыл,
Дней зеленых вереницу
По клепсидре протрубил.
Камень-колокол гремит.
Мой морской гермафродит.
Он — улитка человека,
На горящем судне враз
Сгрыз растресканную деку.
Сексуальный скалолаз
Жуть желаний не таит.
Кто искал укромный кров
Лабиринтами прибоя
В обесчещенном луной
Чреве ракушки рябой и
(Чтоб не кануть в миф иной)
В тине рыбьих городов, кто
Моря масляный покров
Снял на фото, во все поры,
Горем тронутую даль
Для кита, что детским взором
Превращается в Грааль
За вуалью плавников?
Мой апломб затушевал
Он. Прошли косою аркой
Над бегущею водой
538
Стихотворения
Дети дома, дети парка
И вели на пальцах свой
Разговор, что не стихал.
Впереди других шагал
Безголовый мальчик в маске.
На волну любви портрет
Спроецировал он наспех
И безжалостно хребет
Сердцу моему сломал.
«Кто убил мой эпос? Кто
Вырвал из ограды года прут?
С тупой косой, с ножом
Водяным кто ждал прихода
Тени завтрашней в твоем
Заколуке темном?»
Это время.
«Ты пока — никто,— он ответил,—
Зла не держат на таких.
И траву твою не тронут
Нерожденный, неумерший. Кто осмелится?>>
Лишь время умерщвляет плоть мою.
ИЗ СБОРНИКА «КАРТА ЛЮБВИ»
КОГДА ВСЕ ПЯТЬ ПРИРОДНЫХ
ЧУВСТВ ПРОЗРЯТ
Когда все пять природных чувств прозрят,
Пальцы мои забудут зелень злака,
Заметят, как зима лущит подряд
Горсть юных звезд и зерна зодиака
И жнет любовь морозом, как серпом,
Уши услышат: барабанов гром
Гонит любовь на берег злой и грозный,
Зоркий, как рысь, язык, что замкнут в стих,
Горечь лекарств от ран любви вкусит,
Горящий куст любви учуют ноздри.
Во всех краях любви имеет сердце
Свидетелей, чтоб уловить и внять;
Когда ж на чувства сон слепой просгрится,
То сердце чувствует, хоть спят все пять.
540
Стихотворения
МЫ, ЛЕЖА НА ПЕСКЕ
Мы, лежа на песке, глядим на желтый
Тяжелый цвет морской. И нас смешат
Те, что в пустых словесных перещелках
Вдоль по теченью красных рек спешат.
Убиты желтизной и твердь, и море —
Душа и ветер ждут иных цветов,
Глубинных, буйных, словно смерть и море,
Чей сон качают руки берегов.
Приливом юным, лунностью немою
Объят канал. Бесстрастная луна —
Царица бурь песчаных, штормов моря —
Покоем одноцветья нас должна
Уврачевать от всякой водной хвори.
Песок овеян музыкой небес,
Когда спешат песчинки, над домами,
Над золотою цепью гор прибрежных
Создав летучий и сплошной навес.
Мы в ленте золотой лежим и видим
Желток воды и ждем, чтоб ветер вьщул
Песок прибрежья, красный камень утопив.
Но не утолены желанья наши,
И красный камень нам не оттолкнуть,
Пока не схлынет золотой прилив,
Кровь сердца лавой горной ломит грудь!
Из сборника «Kaptna любви»
541
ДАЙ МНЕ МАСКУ
Дай мне маску и стену, от шпионов твоих защити,
От ощеривших очи и очкастые хищные рты,
Блуд и бунт в детских спальнях лица моего сбереги,
Дай мне кляп немоты, пусть не видят нагие враги
Штык-язык за словами беззащитной этой молитвы,
Дай златые уста, сладкой лжи благозвучные ритмы,
Медным лбом дурака, словно дубом и старой броней,
Мой сверкающий мозг заслони от следящих за мной,
Дай слезу пожилого вдовца прицепить на ресницы,
Яд во взгляде укрыть, жестким оком заметить, как враг,
Обманувшись, раскрывшись, в беспомощной лжи обнажится,
Голый рот в обиде кривя или тихо смеясь в кулак.
542 Стихотворения
ОСТРОКОНЕЧНЫ ЖУРАВЛИ
Остроконечны журавли. Как монументы в птичнике.
И каменно застывшее гнездо не сбросит перьев,
Из глыбы высечены птицы; их грубые гортани бьются в гравий,
Протыкая рассыпавшееся небо, они крылом ныряют средь
сорных трав,
На дюйм все в пене. Стучат мелодию обмана остроконечности
тюремной,
Швыряют камни во времена дождей, царящих беззаконно
и льющих вод потоки на святого —
В пору рук плавающих — музыкой серебряною замка
И рта. И оба крика, громких, и их перо срываются — остроко-
нечно — в пропасть.
Эти птицы — журавлики — тебя избрали, они — баллады,
Которые слагаешь, они — полет зимой к колоколам,
Но не летяг они по ветру, не возвращаются, как блудные сыны.
Из сборника «Карта любви»
543
ПОСЛЕ ПОХОРОН
Памяти Анны Джоунз
После всей фальши похорон, всех пышных
Слов, пошлостей ослов и хлопанья ушами,
Успешного тук-тук-тук гвоздя по крепкой крышке
Гроба, прикрытых век, зубов сквозь черный креп,
Слюною смоченных глаз, плаксивых платочков
Утренний звон лопат пробуждает сон,
Потрясает мальчишку, стоящего со сдавленным горлом
Над этой могилой, роняя сухие листья,
И, как звук трубы, исторгает кости из тьмы;
После черствого хлеба поминок и чертополоха
В доме, где чучело рыжей лисы и папоротник ржавый,
Я стою, ради этого поминовенья, один
И скулю, как плакальщик, над мертвой горбатой Анной,
Чье сердце-родник пробило сухой, бесплодный
Углистый грунт Уэльса и утопило солнце.
(Хотя этот образ чудовищно преувеличен
Слепым поклоненьем; ее смерть была тихой каплей;
Она вряд ли хотела бы, чтобы я утопал в потопе
Похвал ее сердцу, она спит глубоко и глухо,
И голос друида не нужен руинам плоти.)
Но, Анны верный бард, зову морей волну
Петь и трубить хвалу добродетели древоязыкой.
Бить, как колокол буя, над гудящими гимн головами,
Пусть клонятся лисьи и папоротниковые дубравы,
Как хор и собор, над любовью души согбенной,
Четыре гтгицы пусть начертят крест.
Ее плоть была мягкой, как молоко, но эта скала,
Эта статуя с гордой грудью и с головой в облака
Вырублена из нее в этой комнате, где мокрые окна,
544
Стихотворения
В траурном доме в этот мрачный год.
Знаю скромные, скорбные руки, которые покорно лежат,
Судорожно сжав свою веру, знаю старый, стершийся шепот
Влажного слова, разум, что сверлил пустоту,
Личико, съежившееся в кулачок от боли;
А статуя Анны — это семьдесят лет из камня.
Этот мрамор омытых дождями рук, этот монументальный
Аргумент, изваяние голоса, жеста, псалмов,
Меня над гробом ее штормит и вечно не даст покоя,
Покуда чучело рыжей лисы не крикнет: «Любовь»,—
И прыгнет папоротник на черный подоконник.
Из сборника «Карта любви»
5*5
СТИХ РАСЦВЕТАЕТ
КЛЯКСОЙ НА ЛИСТЕ
Стих расцветает кляксой на листе,
Текущем в опрокинутое поле
В заплатах малышей, бегущих к школе.
Стихов колодец я забил затем,
Чтоб не скулил утопленник под дверью,
Когда я греюсь в скудной темноте
От лампы молний, всем кукушкам веря
На лиственных постелях. Тень деревьев
Ползет по парку черным словом. Мрак
Сгущается и сковывает память.
В стихах грозит мне смертью каждый знак.
Мне ничего не остается, как
Разматывать по нитке каждый камень.
546
Стихотворения
НЕ ХОТЯТ ТРУДИТЬСЯ СЛОВА
Не хотят трудиться слова третий тощий месяц в утробе
Жирно жрущего тучного года, в моем теле — набитой торбе,
Я свое бесшюдье горько браню, шлю прокшпъе трушю-талату
Взять и отдать—лишь в этом суть, возврапль, что брал на потребу,
Фунты небесной манны вернуть небесной росой небу,
Свыше данное слово швырнуть ввысь, как в слепую шахту.
Красть и тратить людское добро — это значит радовать смерть,
Что сгребет в конце с игральных столов всю валюту, какая есть.
Приход и расход наших дел сочтет и сбросит в дурной мрак.
Сдаться теперь — это значигг платить жадной твари вдвойне.
Древние дебри крови моей вернутся в недра морей,
Если я убожу, не множу сей мир, это плод труда наших рук.
lb сборника <Kapma любви»
СВЯТОЙ, ЛЕТЯЩИЕ К ЧЕРТЯМ
Святой, летящий к чертям:
Расхристан храм на лице небосвода
И отдан хищным пернатым когтям,
Где, парус гребнем согнув, пели воды
Хвалу безветрию, пели утесы,
И звон летел по пескам,
Рожден кольчугой отцовского дома;
Колокола задыхались над верфью органоголосой,
Из циферблата пробитого кашель плескал,
Кровавя цифры и стрелок изломы.
Везувий ангельских перьев отечеством стал,
Безумий шар грозовой, ветролапый, принес он
Оскалом паствы своей невесомой,
Вино в колодцах взбурлило до верха копны
Последней, в гимн обращаясь веселый
И уксус дав на распятье Христовым устам,
Воздав хвалу Ему сонмом завистливых слов, языками горящей войны..,
Блохой упрыгала слава.
Священных рощ свечи блещут листвой,
И опаленному древу нет сладу
С цветами, скрывшими гибнущий ствол.
Лодчонки жабрами выпили сразу
Кровь моря, дикий гремучий раствор
С его пиявками, тиной, планктоном.
Как ветхий колокол, рухнуло небо, собой застывающий воздух тесня,
О, пробудись же во мне, в мути дня
На берег)', что изогнут со стоном.
На ложе болей карболкой пропахшей толпой городской
Небес опора летучая сбита
5(7
548
Стихотворения
И туч надменных верхи,
Дом обветшавший взирает сердито...
В устах Твоих млеко скисло и льет
Потопом, улиц скрывая грехи,
И череп шара земного войною обрит до горящего мозга.
Укрой же город от смерти с высот,
Стропила выше, чтоб кровь из ушей не пошла,
Швырни свой страх, как посланье на камне,
Во мрак безумья промозглый.
Угрозы Ирода меч рассечет,
Летя во мгле марш-бросками,
Во взоре глаз, что угасли почти.
А сердце вьщохлось в смертной агонии уст, перекормленных болью.
Ты рухнул доблестно,-- встань и гляди:
Возникла старая мерзость, и злу
Лихому стало юльно прижиматься, как губке, к Христову челу.
Дыханье молнией врезалось в масло безволья,
И странник-меч перед миром возник.
Кричи же радостно, что повитуха
Из чрева духа нежнейше изъяла Твой крик
Для моря грубого мира, и солнце щелчком
Луча швырнуло Тебя на молчащий по-девичьи остров, где властвует
гром.
Из сборника *Карта любви»
549
КОГДА БЫ ПО МОЕЙ ВИНЕ ХОТЬ ВОЛОС
— Когда бы по моей вине хоть волос
Пал бы с чьей-то головы. Когда бы шар тугой дыханья моего
В канаву шлепнулся и пузыри пустил...
Скорей канаты, словно черви, горло мне обхватят,
Чем хворый хрен любви сыграет на подмостках.
— Собрав азарт всех слов на ринге боя петухов,
Приглажу я лохматые леса рукой в перчатке света.
Танцуй в струе фонтана, время клюй и в нем купайся,
Покуда призрак не прогнулся перед молотом моим
И воздух не распался на кровавые осколки.
— Но если мой приход жесток, по-обезьяньи мерзок,
Швырни меня обратно, в мой жалкий дом. Рука моя
Распутывает тканные тобой завесы. И кровать нам становится
распятьем.
Согнись, коль больно я вхожу, дугою стань или иною
Нелепой формой, чтобы девять месяцев скорее прохромать.
— Не для Христова ослепительного ложа,
Нет, в перламутровом сне среди нежных крупинок и хоров,
Любимая, если б слезы мои смягчили твердокаменность твою;
Лезь из чрева, сын или дочь, выбирайся прочь, прочь, прочь,
Даже когда с тяжких небес рушится дух воды.
— Вот и проснись, чистая радость моя, потайная как пещера,
Из мук и мертвечины, вечной рабыней детства,
О последняя любовь моя, отпрыск доброго дома...
У торящего из могилы свой путь зерна
Есть и голос, и кров, и поэтому ты должна возлечь и рыдать.
550 Стихотворения
— Так покойся, не зная сомнений, звездной крупицей
На груди, насыщенной морями. Не возвратиться
Сквозь волны ожиревших улиц и кости кладбищ.
Покойно тело мое, вместе с гробницей стало оно единой плитой.
И бесконечное начало волшебства полно страданий.
Из сборника «Карта любви» 551
——^"^—' ■■ '"'" ■ ' ill .111 I ^w—^. ,. . ,.
ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА
Двадцать четыре года гонят слезы мне на глаза.
(Хороните мертвых, чтобы в муках не шли в могилу.)
Я рождался скрючившись, как портной, сгибающий спину,
Когда он шьет в дорогу саван смертный
При свете солнца, жадно жрущего плоть.
Разодевшись в прах, я пижоном пускался в путь,
В жилах кровь звенела звонкой монетой,
И к последней цели, к истинной нашей столице,
Я продвигаюсь так долго, как навсегда.
ИЗ СБОРНИКА «СМЕРТИ И РОЖДЕНИЯ»
ПЕРЕЗВОН МОЛИТВЫ
Молитв перезвон, готовых вот-вот прозвучать,
Малыш, идущий спать, и мужчина суровый,
Что по ступеням идет тихо к больной,
Одному все равно, кого во сне он найдет,
Весь в слезах — другой: как смерти любовь отдать?
Зреет во тьме слово — за ответом небесным
Взойдет, как им известно, с земли сонной —
У ложа малыш и мужчина суровый;
Звук, сорваться ютовый, обеих молитв
О любви обреченной, сне безмятежном.
Горем одним взлетит. Кто ж сыщет покой?
Взрослый сникет слезой? Сладко малыш проспит?
Молитв перезвон, готовых вот:вот прозвучать,
Призван живых объять и мертвых. Муж суровый,
Войдя к умиравшей, встретит ее живой.
Любовь ожила, согрета его теплом.
Малыш — ему все равно, кого тронет мольба,—
Утонет в печали, как смерть глубокой,
Сна темным оком увидит он вал водяной,
Что захлестнет и потащит к той, что мертва.
11з сборника «Смерти и рождения»
553
ОТКАЗ ОПЛАКИВАТЬ СМЕРТЬ,
В ОГНЕ, РЕБЕНКА В ЛОНДОНЕ
Никогда, пока человек
Над птицей, зверем, цветком
Правит и покоряет тьму
И говорит с тишиной, тем обрекая свет,
Время пока, словно сон,
Выходит из моря, что рвется, кусая узду,
И я опять восхожу на Сион,
Круглый, как капля воды,
И в синагогу иду, ушко зерна,— никогда
Молиться не стяну звуку пустому
И семя соленое сеять, как ты,
На власяницу, оплакивать я
Девочки жаркую смерть не хочу.
Руку поднять никогда не хотел
На человека — пусть горькую правду несет,
Не над местами святыми глумиться спешу,
Словно бы петь мой удел
Элегии юности, той, что цветет.
Там, глубоко, с первым мертвым
Покоится Лондона дочь, словно друзья
Окружили комочки земли, на темные вены
Легли матери — это воды неумолчность,
Темзы загадка, несущая капли века.
После первой смерти другой никогда еще не было.
5Si
Оашхопшорения
СТИХИ В ОКТЯБРЕ
Под небом мой год тридцатый
Пробудился в звуках от моря до ближнего леса,
От ракушек в пруду до цапли
На дюнах,
А утро звало —
Хоралами волн, и чаек пронзительной песней,
И стуками гарусных лодок о мшистую пристань —
В ту же секунду
Покинуть
Еще не проснувшийся город.
Вместе с птицаш певедми
Птицы крылатых деревьев несли мое юш
Над лошадьми и фермами,
И в осенний
Мой день рождения
Все былые дни на меня низвергались ливнем.
Цапля ныряла в приливе, когда я вышел.
Городок пробудился,
За мною
Ворота его затворились.
Стая жаворонков в бегущей
Туче, и в кустах придорожных посвист
Дроздов, и почти июльское
Солнышко
На плече холма.
Вешний воздух и звонкое пенье нежданно
Влились в утро, в котором бродил я и слушал
Шум дождя
Из сборника «Смерти и рождения» 555
И в дальнем
Лесу завьгоанье осени.
Бледный дождь над заливом
И над морем церковь размером с улитку —
Рожки пронзают туман,
Домик
Сереет, как филин.
Сады же весны и лета цвели небылицей
За горизонтом, под облаком, полным птиц.
Наверно, туда
Уходил
Мой день рожденья, но вдруг —
В край мой из стран блаженных,
Освежая природу и проясняя небо,
Повеяло чудом лета,
Смородиной,
Грушами, яблоками.
И на склоне года я вдруг увидал ребенка,
Который забытым утром шагает с матерью
Сквозь светлые сказки
Солнца
В легендах зеленого храма
По детству дважды родному.
И детские слезы текли по моим щекам.
Этот лес, и река, и море —
Такие же,
Как тогда,
Когда я мальчишкой в затишье летнего зноя
Поверял сюю радость камням, деревьям и рыбам,
И пели тайны
Живые,
Пели птицы и волны.
556
Стихотворения
И там был мой день рождения.
Но погода менялась всерьез, и ожившая радость
Давно ушедшего детства
Запела
В сиянье солнца.
Стал летним полднем тридцатый мой год под небом,
Хотя городок внизу обагрялся кровью октябрьской.
Пусть же сердце
С холма
Поет на границе года.
Из сборника «Смерти и рождения»
557
ЛЮБОВЬ В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ
В больничный покой
Девушка шалою птицей слетела, как с губ
Срывается бред,
Чтоб заслонить ночь дверную пернатой рукой.
Сошла ко мне в куб
Дома нетвердых умом, словно с облака свет.
В архипелаге белых коек палаты мужской,
Огромной, как труп,
Ночью за каждою спинкой темнел силуэт.
Плясала стена
Под проникавшим снаружи неверным лучом,
Бесплотным, как дым,
А одержимая небом лежала со мной —
Наша постель, где слеза
Оставляла следы каждой бродяжки.
Светом с ладони меня напоила она,
С последним глотком
В полную боль наблюдал я рожденье звезды.
558
Стихотворения
К НЕСЧАСТЬЮ ДЛЯ СМЕРТИ
К несчастью для смерти,
Фениксом поджидающей под еще
Не зажженным погребальным костром грехов моих и дней,
К несчастью для этой мрачной бабы,—
Святой, изваянный, но чувственный среди шквального
Царства ушедших, меня осеняет навеки.
Пусть смачный поцелуй не впечатан еще
Холодными устами в мое горящее
Клеймленное чело, которое могло бы ее
Ко мне пристрастить; пусть
Ветры любви еще не пробились
К ледяной обители вожделенья
В погребе жизни моей,— вздыхает она: пусть лиходей
Пронзит ее, как солнечный удар.
Страсть над морем облекла меня виной.
Благословенное мое удачливое тело
В небе, в поединке с любовью пленено и зацеловано
На жерновах угасающего дня.
Тьма нашей глупости затмила напрочь
Холодную высокую звезду, однако
Блаженны призрачные смельчаки:
Каждая пядь их пути, каждый взгляд и рана —
Божья печать; душ высоких обряд
Вершится и единение между светилами.
Никогда существо мое петь не станет
Мрачную святыню, пока бесконечный требник
Не создан из волшебного тела твоего, и не убью я птаху —
Лишь смерть заставит любящих лежать раздельно.
lb сборника •Смерти и рождения» 559
Я вижу чудище в слезах,
Во мгле, рождающей племя людское.
Грива ею и полосатая шкура вселенскую гибель несут.
Новый выношен во чреве минотавр,
Утконос, вскормленный гггичьим молоком.
Видится мне статуя монахини святой, юваянная из мрака,
Символ желания, на которое мне жизни не хватит,
Символ вины, раздвоенья великого и воздержанья
Безмерного. Видится мне еще не пылающий феникс,
Небесный глашатай и вестник, стрела желаний
И отверженности острова моего.
Все в мире — любовь. Но чудовищна и бессмертна
Живая плоть в расцвете своем.
И могила — продолжение рода ее.
Любовь,— говорю тебе,— я удачлив судьбой.
Она меня без проповедей учит
Тому, что и тяга феникса к раю и желанье пребыть
После смерти в обители резной —
Все исчезнет, если не буду благословлен тобой
И не уйду в прохладу твоего смертного сада,
Неся бессмертье в себе, как в небе Христос.
Вот что я познал из природной
Речи глаз твоих; звезды юные на ней со мною говорят,
Лучи вживляя в Христову колыбель.
Терпенье в безнадежности — не дрогни,
Покойся, птица сердца. О, верная моя любовь, помоги мне.
Все, что тебе принадлежит, несет вселенную рожденья.
Земля и сыновья ее — творение твое.
§60 Стихотворения
ГОРБУН В ПАРКЕ
Горбун по парку,
Одинокий сторож,
Среди деревьев бродит, озабочен
С утра, когда откроют доступ
К деревьям и воде, и вплоть до ночи,
Когда звонок закончит день неяркий.
Он черствый хлеб ест на газете просто
И воду пьет из кружки на цепи,
В нее швыряют дети гравий,
Пьет из бассейна, где плывет кораблик,
А ночью в конуре собачьей спит,
Хоть привязать его никто не вправе.
Он рано просыпается, как зяблик,
Как озеро, спокоен на рассвете.
«Эй ты, горбун!» — кричат на дню сто раз
Безжалостные городские дети
И прочь бегут, когда он крик услышит,
Их топот — дальше, тише...
Дразня его и скрючив спину, тоже
Как будто с горбунами схожи,
Они бегут оравой голосистой
Среди зеленого простора,
И, отложив газету, сторож
Железной палкой подбирает листья.
Ночлежник конуры бредет быстрей
Средь нянек и озерных лебедей,
Из сборника «Смерти и рождения» 561
А дети убегают виновато
И с камня прыгают на камень,
Блестя глазами, как тигрята,
А рощицы синеют моряками.
Когда же опустеют все аллеи,
Там мраморная женщина, белея,
Встает перед фонтаном в темноте,
Показывая камня превосходство.
Как будто выпрямив горба уродство,
Она сияет в стройной наготе.
А все деревья запертого сада,
Скамейки, пруд, запоры и ограда,
Вся детвора, вопившая так дико,
Невинная, в цвету, как земляника,—
Все возникает перед горбуном
В собачьей конуре неясным сном.
562
Стихотворения
СМЕРТИ И РОЖДЕНИЯ
В тот вечер подожженных фитилей
Стоит за дверью смерть.
От одного из толики твоих
Друзей бегут стремглав
Последние огни и львы дыханья.
И твой бессмертный друг
Рукой с уже едва заметной тенью
Приветствует тебя.
На зов земли он с миром отойдет,
Не утопив его
В глубокой ране от
Зловещей свадьбы лондонского горя.
В тот вечер подожженных фитилей
В проеме губ твоих
Чужие мертвецы придут — уйдут.
Один из них — сосед
Полярный твой; в его глазах всплывает
Затылок солнца и
Накрапывает кровь его над морем
Мужским. Издалека
Он пришагал к твоим похоронам
И раковинам в рот
По крику положил,
Едва сверкнуло из-под громких век.
В тот вечер подожженных фитилей —
Рождений и смертей —
Прилив влечет своих — чужих,
Ih сборника <Олерти и рождения» 5&
На лондонской волне
К могиле,
Где лежишь на дне. Враг
Заметит, как во мгле
Сторожевой твое мерцает сердце,
И бросит чертов палец солнцу в лоб,
Пока твой друг,
Ломая зодиак,
Встает огромным призраком Самсона.
ЗИМНЯЯ СКАЗКА
Эту сказку зимы
Снежный сумрак слепой над озерной волной
С дальней фермы влечет сквозь поля на плаву и холмы,
Скюзь ладони ковшом,— и скот племенной
Дышит в чуткий холст средь безветренной тьмы.
Звезды холодом жгут,
Пахнет сено в снегу, вещий сыч вопит
Вдали, меж загонов, и мерзлый приют —
Фермерский дом белым дымом овечьим набит;
Нахлобучен клобук,— сказка сложена тут.
Мир состарился, и на звезде
Веры, чистой как хлеб, как складчатый снег,
Свитки пламени, что полыхали везде,
В голове и в сердце его, развернул человек
Истерзанный, сирый, на ферме и в каждой гряде
Полей. И жар камелька
На его островке, средь пурги, в снеговом серебре,
И щель холмов, и насесты, что дремлют пока
Скюзь дворы не прочешет свой вопль петух на заре,
И рассветный люд побредет, оступаясь слегка
Со своими скребками. Скот
Шевельнулся; шмыгнул застенчивый кот-мышедав;
Стучат башмаками доярки; навес небосвод;
К кормушкам метнулись куры стремглав;
Вся ферма проснулась для чистых и честных работ.
Из сборника «Смерти и рождения» 565
Преклонясь, он молился в слезах
О скребке, чугунке, весь в лучинах слепящих лучей,
О чаше, ломте, средь размаха теней впотьмах,
В спеленутом доме, в скольженье ночей,
На гребне любви, покинутый, вверженный в страх.
От гардой тоски он рыдал,
Смутному небу молился, к булыжникам стылым припав,
Чтоб со стоном, по голым мослам, его голод шагал
Вдоль статуи конюшен, стойл поднебесных, канав,
Убогих лачуг, прудовых утиных зеркал,
В теплый, набожный дом,
Куда он тайно должен рухнуть с высот
Своей незрячей любви, в нору, погребенную льдом;
Он горем нагим обожжен, хоть ветр не несет
Сквозь ладони ковшом, ни звука в затишье пустом;
Лишь голод ворон
Напряженный бураном, в разливе хлебной воды,
Взвился над нивой, истаял; стаям — урон.
Но пощадит его огнь безымянной беды,
Когда застывший, как наст, долинами двинется он
В ночь впадающих рек,
Чтоб в затоне беды утонуть, залечь, сжавшись комком
В средоточье желанном, безгрешном, белом как снег,
В нелюдской колыбели, на брачном ложе таком,
Богомольцем отверженным, свет потерявшим навек.
— Дайте юлю мне, бедняку! —
Он вскричал.— Погрузите в любовь, как в елей!
Пусть невеста вберет мою нагую тоску.
Не цвести мне средь белосемянных полей
Или в миг обмирания плоти на полном скаку.
566
Стихотворения
Чу! Поют без конца
В усопших селах певцы. На зерненных крылах,
Чтоб зимнюю сказку прочесть ветром мертвеца,
Летит соловьиха — лесов похороненных прах.
Бормочет в исчахшем ручье водяная пыльца.
Твердит: — Я скачу!
Колокольный, полый, исчахший поток. Трезвонит роса,
Осыпав помол листвяной и лишенную блеска парчу
Погоста снегов. В полых скалах гудят связанных ветром орун голоса.
Время поет в спутанной, мертвой капели снегов. Чу!
Это рука или гуд вдали,
В древней земле, скользнувшей в отверстую дверь,
От гуда, оттуда, в стужу наружу, к хлебу земли.
Как невеста горящая, птица лучится летящая. Верь!
Птица взошла на заре, и груди ее, в багреце, в серебре низошли.
Глянь! Плясуны пускаются вскачь
По снежным пожням, как пыль голубей под луной.
Трупы кентавров, могильные брюха ликующих кляч
Случив, превращают сочашдеся белизной
Стойла в птичники. Мертвый бредет за любовью пугач.
В скалах ветвей филигрань
Взвилась как на трубный сигнал. Дряхлой листвы
Иероглифы пляшут. Нити веков на камнях сплетаются в ткань.
Арфа пыльцы водяной бренчит среди синевы
Складок полей. Для любви встала гггаца давно. Глянь!
Дикие взмыли крыла
Над поникшей ее головой; пернатый летел
Голос нежный сквозь дом, и звучала хвала;
Ликовало паденье: ведь человек захотел
Одиноко пасть на колена в долине, что чашей была,
Из сборника •Смерти и рождения»
Пасть в пелене, в тишине,
У скребка, чугунка, на лучиннослепящем свету;
Птичье небо и голос пернатый манили вдвойне,
И он, за горящим полетом, как ветер взмыл в высоту,
Вдоль незрячих риг и хлевов затишной фермы снежной аране.
Когда погибли дрозды
Как священство* на кольях года, в спелеиутых градках огрэд
И над саваном графств подскочили холш далекой грады,—
Рванул снеговик меж стволов, потерявших зеленый наряд,
Как олень, продираясь рогами сквозь чащу и льды,
Сквозь тряпье и молитвы снизясь, почти
По колена хатаам и в мерзлое озеро — шпсж!
Ночь напролет скитается, бодрствуя, пти-
Ца, сквозь годы и земли, рой енежиых мух, горжцих как пух,
Внемли и гляди: в гусином щипанном море — птичьи пути.
Птица, невеста, небесная твердь,
Сеянцы звезд, ликованье за гранью поля семян
И кончины скачущей плоти, горящая водоверть,
Беда, небеса, небосвод, могила, туман.
В дальней, древней стране дверь ему распахнула смерть.
И на белый хлеб, на горбы
Холмов, на чашу формы птица сошла
К полям на плаву, долу речному, рядом городьбы,
К прудам, где он молил о приходе последнего зла,
О завершенье сказки в доме огней и мольбы.
Танец погиб
На белизне; в поле нет зелени боле, мертвый затих
Певец в оснеженных селеньях желаний, что в глуби глыб
Хлеба прожгли иероглифы птиц золотых,
И на стекле прудов конькобежные очерки рыб
5&
568
Стихотворения
Летучих. Лишился обряд
Соловьихи и трупа клячи-кентавра. Иссох водоем,
Нити веков на камнях до утра трубного спят,
Стихла радость; время хоронит весну, что втроем,
С воскресшей росой и рудой гудела и прыгала в лад.
Вот, уложена птица в псалом
Клироса крыл: не то дремлет, не то умерла.
И был он отпет и обвенчан скользящим крылом,
И сквозь лоно невесты, что все вобрала,—
Женогрудой птицы с небесным челом,—
Его повлекли назад,
К брачному ложу любви, в завихренный затон,
В средоточье желанное, в складки врат
Рая, в тугосплетенный вселенский бутон,
И она расцвела и взмыла с ним в свой снегопад.
Из сборника «Смерти и рождения»
569
НА ГОДОВЩИНУ СВАДЬБЫ
Разверзлось небо над
Неладной годовщиной тех двоих,
Что дружно три года шли
Долгим путем своих клятв.
Сбился любви их путь,
Рвет цепи Любовь, и те, кто ей болен;
Из каждой чреватой бурей
Сизой тучи бьет в дом их Смерть.
Под неверным дождем
Встретились, кого развела любовь:
Ливень в окна сердец их льет,
Дверь в мозгу объята огнем.
Стихотворения
СПАСИТЕЛЬ БЫЛ
Воды обычней,
Правды безжалостней,
Радия реже спаситель был.
Слушать звон нот золотых
К нему под язык
Не знавших солнца детей шли оравы.
Взор сажали желаний рабы
В темницы его безотмычных улыбок.
В пустыне, средь скал
Детский глас возвещал:
Из бесчинств его верных пришлось тюршъ
Покой, среди земли
Громыханий в щелях
Яростных воплей тишь, тишь воцарить.
Человек человека терзал, птиц,
Зверей — спрятан страх в мертвящем дыхании.
Славу слушать в храмах
Его слез. Он грянул —
Вы дрожали под его кудлатой рукой:
Ты, не уронивший
Наземь слезинки лишней
На смерть человечью, волной неземной
Лился на радость, облачной влаге
Щеку подставив: я и ты — нас лишь во мраке.
Два гордых, обок тьмой
Скрытых брата зимой
570
lb сборника «Смерти и рождения» 571
Судному году всё плачутся:
О мы, что не выжав
Вздоха скупого, слыша,
Как рядом разит ближнего алчность,
В укрытье стен небесно-синих стенали,
Льем градом слезы в смутной печали
О том, что сгорбился дом,
Не баюкавший наш сон,
В котором гибли храбро единственные —
Не встреченные. Видим мы в нас
Людей чуждых прах,
Что засыпает понурый тот дом. Пробуждаем
Загнанный в нас нежный послушный шелк,
Простую любовь, которая горы свернет.
572
Стихотворения
НА СВАДЬБУ ДЕВСТВЕННИЦЫ
Средь толп влюбленных, когда в зрачке ее всенощных глаз
Спящим рассвет золотое свое вчера
Застал и взошло из ее лона на небо
Солнце нового дня, одиноко от сна
Чудесная девственность, древняя, как хлебы и рыбы,
Восстала, хоть чуда миг — молнии бесконечность.
Исхоженная верфь Галилеи прячет флот голубей.
Не пылать на подушке, как море бездонной,
Где с ним она обручилась, солнца желаньям.
В зренье и слух сердце ее обратилось. Рот
Сиянья искал. Ласкал дух золотой излученьем
Легкую плоть, под сенью ее век хранил золотой скарб. Спит
Мужчина, где сник огнь, его рук она познала
Солнце иное — крови несравненной ревнивый бег.
Из сборника «Смерти и рождения* 573
РЕМЕСЛО МОЕ,
БОЮСЬ СКАЗАТЬ ИСКУССТВО
Ремесло мое, боюсь сказать искусство,
Совершенствуя, когда спустилась ночь
И молчит все, лишь душа беснуется,
И любовники лежат, обнявшись крепко,
Обхватив руками все их беды,
Я работаю — а свет поет и рвется прочь —
Не из честолюбия, не ради хлеба,
Не для чина иль дешевенькой победы,
На подмостках из слоновой кости где красуюсь,
Но — чтоб заплатили мне простую
Плату сердца, до которого добраться трудно.
Не для гордеца, забыл который
О луне безумной, я пишу
Вот на этих пенистых страницах
И не для великих мертвецов,
Не для соловьев их, песнопений,—
Для любовников, чьи связаны навеки
Руки горем, для любовников,
Которые не платят, не кричат, но обходят стороною
Ремесло мое, боюсь сказать искусство.
574
Стихотворения
ПАНИХИДА ПОСЛЕ АВИАНАЛЕТА
I
Мы сами
Плакальщики
Оплакиваем
На улицах сожженных неуемной смертью
Дитя прожившее лишь несколько часов
С еще не прочерченными губами
Спаленными на черной могильной груди
Соском снаряда, в объятьях огня.
Начнем
Обряд пеньем
Воспоем
Тьму полыхнувшую началом начал
Когда закованный язык лишился зренья
Когда раскололась звезда
На столетья жизни младенца
Восплачем то, что даже чудо не вернет.
Помилуй
Нас помилуй
Нас Твоею смертью ибо веруем в Тебя
Упаси нас от всемирного потопа
Покуда кровь не прорвалась потоком
И прах не запел словно стаи птах
И зернами бомбы не лопнули,—
Смертью Твоей прорасти в наших сердцах.
Плачем пою
Погибель твою
lb сборника ^Смерти и рождения»
575
Плачущую
До первых петухов, под обгорелым тряпьем
Паруса мы поем летучее море
На плоти горя бестелесной.
И лишь любовь еще горит в словах. О, семя
Сынов: из чресел хлынув смыв нагар оно воскресло.
П
Я не ведаю — кто? —
Адам и Ева, священный бык
Или агнец, единственное дитя
Или избранная дева
На своем белоснежье
На алтаре Лондона
Кто из них первым был обречен лечь
Костьми обугленной крохотной жертвы,
О невеста и жених
О Адам и Ева лежащие вдвоем
В невечном затишье своем
Под руинами ставшими надгробьем
Скелетно-белые
В садах Эдема.
Я знаю, что история
С Адамом и Евой не повторится
Немотна моя панихвда
Над убитыми чадами
Над тем дитем
Что стало себе и священником и причтом,
Слово, певчие и речь покрыты
Пеплом от младенческих костей.
Кто был Искуситель-Змей?
Чье грехопаденье и что — солнцеподобный плод,
Из коего — ни мужчин, ни женщин...
Начало грохнулось осколками во тьму
576
Стихотворения
Где пусто как без детей в дому
В джунглях сада дикости вечной.
Ш
В органные трубы и шпили
Залитых светом соборов
В литые пасти флюгеров
Вопящих в схватке с дюжиной ветров
В мертвые куранты, где часы сгорают
Над урной с прахом священных суббот
Над вихревой траншеей заката
И златом дорожек воспетых в реквиемах,
В хлеб испеченный на корню в горящем поле
В зелье жгущее сильнее алкоголя,
Толщи моря
Толщи морские под
Океаном детородного кипенья
Прорвись фонтаном, жизнь, чтоб не смолкать ювек
Слава Слава Слава
Последнему царству грозы дарящей рожденье.
Из сборника *Смерти и рождения»
577
Я ПРОБУДИЛСЯ
Я пробудился — городок разговорился:
Колокола, часы на башне, птахи
Загомонили над крутящейся толпой,
Огонь распутства сник в змеином мире,
Сон был разметан и разграблен,
А рядом разгоняло море
Лягушек, чертенят, приморских шлюх,
А в кущах человек ножом садовым
Срезал рассвет с кровавой шеи дня,
А Времени двойник с горячей кровью
И с каменной библейской бородой
Рубил на части Змея, словно
Последний Змей подобен тонкой ветви,
С него спадала кожа, как листва.
И каждым утром мне везло
Творить в постели божество, добро и зло
После прогулки над водою.
Дыханье смерти пляшет штормовое
От воробьиных туч до мамонта во мгле
На принадлежной всем земле,
Где листья — словно птицы, лодки — утки...
Я слышал, просыпаясь этим утром,
В столбе воздушном голос. Он звучал
Наперекор всем городским шумам.
Не глас пророка, моего потомка —
Кричал приморский городок мой ломко:
Нет Времени в часах, как Бога — в храме.
И раковинами поют мои глазницы,
И чистый лист мой взмыл над островами.
19 Д. Томас
578 Стихотворения
СРЕДИ ЖЕРТВ УТРЕННЕГО НАЛЕТА
БЫЛ аОЛЕТНИЙ СТАРИК
Когда утро едва забрезжило над войной,
Он встал, оделся, из комнаты вышел и умер.
Взрывной волной все двери в домах распахнуло.
Он рухнул на камни, на свой разбитый паркет.
Пусть любимая улочка с траурной черной каймой
Знает, что здесь он на миг задержал рассвет,
Что глаза его были весенние почки и пламя,
Когда со звоном ключи из замков вылетали.
Не ищите обломков жизни в седом его сердце,
Не ждите звона лопаты — уже несется
Небесная скорая помощь, влекомая смертью.
О, спасите его от этой пошлой кареты!
Утро парит на крыльях его столетья,
И сотня аистов села на руку солнца.
Ih сборника <Смерпи и рождения* 579
ТИХО ЛЕЖИ, СПОКОЙНО спи
Тихо лежи, спокойно спи, страдалец с открытой раной
В горле, пылающий и плывущий. Всю ночь звучал горизонт,
Над пустынным морем был слышен звук от кровавой
Раны, обернутой в соленый сырой брезент.
В миле от самой луны мы внимали в молчании скорбном
Звуку моря, рыданию раны, из которой хлестала кровь,
А когда соленый брезент был разорван поющим штормом,
Стоны всех утонувших поплыли по ветру вплавь.
Открой простор, пусть волны бьют по бортам,
Отдай блуждающий корабль ветру открытого моря,
Чтобы мне в дальний путь отплыть, на край моей раны больной.
Мы сльпшли: пела морская волна, соленый брезент бормотал:
Тихо лежи, спокойно спи, спрячь уста свои в горле
Или сквозь всех утонувших веди, и мы пойдем за тобой.
580 Стихотворения
ВИДЕНЬЕ И МОЛИТВА
I
Кто
Ты, тот,
Что рожден
Рядом со мной,
Чей слышу я стон
За соседней стеной,
С птичью кость толщиной? Так
Громко лоно разверзлось, мрак
Смял дух и исшедшего сына.
В комнате кровноединой,
Где зрим времени бег
И сердца тесненье
Людского, приник
В благословенье
К чаду не
Крест, а
Мрак.
Из сборника «Смерти и рождения»
581
Мне
Камнем
Недвижно
Лежать под стон
Матери, скрытой
За стеной в птичью кость,
Повитух чуда внять весть.
С челом насупленно-кислым
Боль "завтра'' роняет, как тернии, гроздь,
Пока ярый младенец имя
Не выжмет мне пламенем,
Крылатых стен не пробьет
Жарким теменем
И чресл его тьма
Не падет
В ясный
Свет.
582
Стихотворения
Я,
Птичья
Лишь треснет
Кость, а заря,
Жаром взъяренная
Небес раскаленного
Князя, впервые зальет
Пришедшее царство его
И деву-мать окропленную —
С костром во рту он рожден,
Ураганом укачен —
Поцелуем его спален,
В блеске его риз,
Я вдруг с плачем
Брошусь из
Тщеты
Тьмы.
Из сборника <Смерти и рождения» 583
Был
Всклове
Солнцев крыл
Его циклоне
Свистящем, я, тот.
Кто слезы у трона,
Людьми осушенного, льет.
Потерян в яростн первой
Его волн; молнии поклоненья
Траурно тлеют в молчанье
Черном: выйдя к пристани
И к тому, кто нашел,
Потерян я вновь.
Его ран жжет
Огонь, мне
Слепит
Крик.
584
Стихотворения
Там,
Где храм,
Я нагой,
В пламенной той
Груди пробудясь,
С ярым буйством столкнусь
Неплененной морской дали,
С вознесеньем паров тлена. Пыли
Заклятой взвихреньем. В капле
Каждой огнь его налит.
Человечьего утра
С тлетворной урны
По спирали
Взлет за грань
Земли
Им
Из сборника «Смерти и рождения»
585
Дар
Адам
Прославлял
Сотворенья,
Новорожденно
Солнце пел океан!
О крылья детей! К ранам
Юношей древних полет
Центробежный из теснин забвенья!
Вечно павших в бою поход
Небесный! Откровенья
Святым! Клонит домой
Мир. Провозвестьем
Зияет боль.
И смертью
Объят
Я.
586
Стихотворения
II
Во имя всех заблудших, довольных
Уделом падали скотским.
Под хор погребальный
Вьючных птиц, груженных
Слизью утопших,
Сизым прахом,
Несущих
Сущий
ДУ*
Земли,
Словно страх,
В перьях черных
И ш клюве золу,
Хоть не из тьмы скорбных
Братьев печали я, — молю:
Радость забилась под сердцем —
В глубиннейшем дне тайная дверца.
lb сборника «Смерти и рождения»
587
Чтоб тот, кто познал луну с солнцем
Теперь в молоке материнском,
Пока рот не вскипел цветеньем,
Под свод мог вернуться
Кровноединый
За птичьей стеной
И лоно.
Давшее
Сей
Воем свет —
Младенца
Для поклоненья —
Ослепительный склеп, ——
Его восхожденью
Вспять отверзлось. Из сердца
Тьмы молю во имя беспутных,
В некрещеных горах заблудших.
588
Стихотворения
Чтоб, вопреки мольбам, их поднять
Рукой, шипами пронзенной,
К раке его вселенской
Раны, вертограду
Капли кровавой,
Он мертвых, как есть,
Оставил,
Терпи,
Спи
В глухом
И темном
Камне — отраде
Слепой скалы. Тверди
Сердца не тронь — бьется
Пусть о пик, нелюбый солнцу,
Липкая пыль мчит в дол, к истокам
Рек в ночи, ниспадающей от века.
Из сборника ^Смерти и рождения»
589
От века ниспадающая ночь —
Звезда, земля — влекущие
Сонм спящих, чьим языком
Я по морю и суше
В набат бью: слепяща
Его сиянья
Ярь. Знаком.
Нам край.
Дол,
Ходы,
Могилы,
Склепы, своды
Того паденья
Без конца. Меж кормчих
Сонных молит Лазарь скромный —
Ввек ему не пробуждаться:
Смерти край—лишь лоскут размером с ссдодь
590
Стихотворения
И в форме глаза звезда заблудших.
Во имя безотчих, нерожденных
Во имя и не возжелавших
Повитухи-утра
Ни хлопот, ни рук,
Во имя никого,
О, из ныне
Присущих
И из
Ни-
К о г о
Грядущих
Молю: солнце
Алое, праха
Цвета соедини
С серостью могильной. Мраком
Земли муки его осени
В пересудаченный вечер. Аминь.
Ш сборника ^Смерти и рождения»
591
Свернув за угол молитв, загораюсь
В нежданном благословенье
Солнца. Ради проклятых
Я б повернул назад.
Но солнце звонко
Вершит обряд
Крещенья
Небес.
Я
Найден
Пусть опалит.
В купель раны
вселенской погрузит.
Молний блеск оно на крик
Мой шлет. Его ладонь голос
Мой жжет. Растворяюсь в сиянье.
В конце молитвы — солнца бубен.
592
Стихотворения
СВЯЩЕННАЯ ВЕСНА
Встал
Я с постели любви
Той бессмертной больницы, последней заботой повит,—
Вынуть из безнадежного тела
Смерть, что в гибели час,
Над копейной щетиною армии моря промчав,
В наши раны и норы влетела.
Я приветствовал битву, в которую сердца не взял,
И в груди моей черная яма.
Под язык спрятал исповедь, но лики мудрых зеркал
Эта ночь, обращенная в камень,
Била вдрызг. Как святой демиург, перед солнцем я пал.
Нет
Для весны добрых строф,
Если утро взошло го углей погребальных костров,
И на плачущих стенах
Стали мутные слезы холодным и чистым стеклом,
Сердце по небу плавно текло,
Чадом огненных чад начинив разветвленные вены.
В непокойных покоях я пел,
В скорлупе человечьего дома и в лоне матери
Славил солнца удел,
И в жилище священной весны, над землею склоненном,
Но допеть не успел.
Из сборника «Смерти и рождения»
593
ФЕРНХИЛЛ
Тогда, когда я под ветвями яблонь и молод и свободен был,
И счастлив, как зеленая трава, близ домика поющего,
Когда высвечивала звездами лощину ночь,
Мне позволяло время удовольствие взбираться
На искорки в рассветах его глаз,
И гордым принцем яблочного города я меж фургонами царил,
И там один я правил над деревьями, листвою,
Тропинкой с маргаритками и ячменем,
Что вниз бежала, чтоб с потоком света слиться, упавшего,
как плод;
Когда я юн и беззаботен был и знаменит среди амбаров,
Что окружали мой счастливый дюр, когда о ферме, где мой дом,
я пел
Под солнцем, лишь однажды молодым,
Резвиться позволяло время мне, являться
Искрою и милосердием всех сроков,
И, непосредственный, не знающий забот, я был охотником и
пастухом, трубили славно
В мой рог телята, на холмах мне лисы лаяли так ясно,
И воскресение шуршало не спеша
По гальке чудодейственных потоков.
Весь долгий день, пока на небе солнце, прекрасно было все, поля
После покоса, высокие, как дом, и песни труб, легко так,
Мир журчит, играет и смеется,
Зеленый, как трава, горит огонь.
А ночью к звездам вновь
Летел во сне я, ферму уносили совы прочь,
594
Стихотворения
И время все, пока луна на небе, среди конюшен, как в раю,
перелетали
Со стога на стог, почти неслышно, козодои, и вспыхивали
На мгновенье лошади во тьме.
Опять вставал рассвет, и ферма, будто странник, белый
От росы — а на плечах сидит петух,— плыла назад: и залито
Все это было солнцем, все было вновь — Адам и дева,
Песчинкой становилось небо,
И вырастало солнце, окружало каждый день.
Должно быть, ту же видел мир картину после рожденья света,
В самом перюм, вдруг закрутившемся волчком пространстве, и
очарованные лошади рвались
Из ржущих радостно, зеленых их конюшен
В поля, наполненные радостною музыкой.
И, гордый, средь лисиц, фазанов, с веселым домом рядом,
Под облаками, что родились только в лучах немеркнущего вечно
солнца,
Со счастья полным сердцем,
Бегу, не разбирая я дороги;
Желания мои несутся по стогам, что с дом, наверно, высотою,
И беззаботен я: ни в небе, голубые, мои занятья, что позволяет
время
Редко так на всех сюих поющих поворотах, ни песен утра
звонкость,
Когда зеленые и золотые дети
За ними мчат без разрешенья,
Ничто меня там не заботит, в те дни, похожие на белого ягненка,
меня уносит время
Наверх, на чердак, что полон ласточек, в тени моей ладони
И при луне, что, как всегда, выходит
Не для того, чтобы на снах кататься;
Я слышу, время как летит с полей высоких
Ih сборника •Смерти и рождения» 595
И будит ферму, убегая с лишенных детства территорий.
И потому лишь, что я молод и свободен под милосердьем
времени когда-то был,
Теперь живу и увядаю я в его неволе,
Хотя пою в цепях, как будто море.
СБОРНИК «В СЕЛЬСКОМ СНЕ»
В СЕЛЬСКОМ СНЕ
I
Нет, никогда, детка, не бойся и не верь,
В зачарованном сне изъездив сказок страну
Взад и вперед, что из чащи выскочит волк —
В росный год твое сердце съесть в светлом лесу;
Родная, зверь
В белоовечьей шкуре не подберется теперь,
Так сладко блея, так грубо, даю зарок.
Спи, детка, мирный сон твой пусть будет глубок,
Разъезжай в мудрых чарах средь роз и графств
Немудрящих сказок: королем ферм пастух
Не обернется, принцем льдов — свинопас.
Доколь восток
Не вспыхнет, из просватанных и женатых никто
Не прельстит медовое сердце и слух.
И невинной, всаднице, мчащей во весь опор,
Ласками убитой, в чутком долу не лежать, слез
Средь плюмажей не лить. От ведьм на метле
Защитой будь цвет и папоротник сельских грез.
Лесной убор
Тебе, недоступной в крепком и сладком сне спорам
Выводков в камышах. Ни за что на земле,
Пока колокол непреклонный в сон тебя
Не склонит, не верь и не бойся, что в кровь войдет
Чар души деревенской пламя и лед, как бред,
Сборник «В сельском сне»
597
В той скачке вширь и вдоль. Кто в безлюдье, в тиши льнет,
Звонким звеня
Эхом в звездном колодце, утесы будя
Гор под щербатой луной, как не лунный свет?
Простерт холм к ангелам. Птица ночи трубит
В келье меж куп и скитов листвы, славя свое
Древо с малиновым горлом — трех Марий в лучах.
Глаз леса звериный — sanctum sanctorum1 — горячо
Молитву творит
По четкам дождя. Сов набат. Грустный дух скорбит.
Лис с норой — ниц перед кровью. Звезд в лугах
Восход славят сказки. У преклоненных трав
Алтаря — табун небылиц. Больше страшись
Не юлка в блеющей шкуре, не принца, нет,
Клыкастого с жадной фермы, в трясине любви,
Но юра, чей нрав
Росно-кроток. Природа священна: познав
Зелени благо, пребудь в ее лоне, цвет
И песнь — тебе щит в светлом лесу под луной,
Катящей молитву. В тихих чарах усни
В прыткой, как белка, роще, благословенна ты
Под льном, соломой, звездой: по ветру гони
Ты, обет свой
Храня, в четыре страны, но твердо усвой —
Выйдет вор из паутинно-клювастой тьмы,
Меж цепких ветвей верный, бесшумный найдет
Путь, бесшумный, как снег, кроткий, как на шипах роса;
Пока в башне не грянет колокол грозный,
1 «Святая святых» (лат.) — так называлась центральная часть Иеру-
салимского храма, где хранилась «скрижаль Завета» — таблицы с начер-
танными на них заповедями.
598
Стихотворения
Над амбаром сказок на любовь, что я потерял,
Сна не нашлет,
И по расступившимся водам дух не пройдет,—
Неизменно путь он находит, ночью бездонной
От падучей звезды, под которой ты родилась,
Как падает на руно снег, дождь, град, роса —
На сбитую ветром пыль, кочки листьев сонных,
Как из стойл золотых туман плетет чудеса,
Как у нас
В отверстой ране цветет крылатых семян сказ,
Как безмолвный падет мир в безмолвья циклоне.
II
Ночь над стогами, крылья ряженной в ленты птицы,
Великой Рух, оленья упряжка в облаках!
Молитвы пляшущая сага! На гончих ветрах
Хрипло грачи
Читают в черных парящих храмах книги птичьи
Святые! Средь петухов огнем рыжий лис
Пылает! Ночь, птиц прожилки в леса крылатом
Запястье! В кружеве листьев пасторальный ток
Крови! Соловьиных трелей и сказок поток
Над рощей
Чернорукой, в рукавах пушистых, как иней!
Дух долины, разбуженной пеньем, холм
В стихаре кипарисов! Млечных струй дождя
Сказки, бьющих звонко в подойник дюра! Крови
Проповедь! В жилах птичий трезвон! Ловят
Серафимы
Сагу русалок! Предтечи-грачи! Едино
О нем, кто придет огненным лисом, все твердят
Сборник <В сельском сне» 599
В эту ночь, налетит, как подкованный шквал.
Музыки озаренье! Чайку с черной спиной
Колышет волна. На копытах, подбитых луной,
Бесшумно мчит
Пена по плещущим просторам озер. Летит
Музыка стихий чудотворная! Вода,
Твердь, пламя, воздух сбирают в белый обряд
Мою любовь, в кудрях золотых, как солома,
С синими, как неба просвет, глазами. В доме
Осиянном,
В небесной скачке истинна, благословенна,
Она спит так тихо, что все планеты подряд
Небо окрестить могло б, колокол — бить, мертвых
Вор — невольно росой окропить, ночь — взор сомкнуть -
За вращенье Земли в ее сердце святом* Чуть
Слышно, как рос
Разлив послушный к гирляндам цветов, как мороз
И снег нареченный, как облаков легкие
Флот, он, слыша, как в груди ее рана ходит
Вкруг солнца, нареченным — мшюй моей войдет,
Но не рану украсть, взор, блеск волос иль полет —
Сагу молитв
В святотатстве своем и веру похитить
В ночи и бросить ее невозбранно: в скорби
И наготе под своевольным проснется
Солнцем она. Ввек храни обет, милая, свой,
Верь и с рожденья страшись ночи безбрежной той,
Когда придет
Он. Сельский сон с зарей отлетит, и явит восход;
Бессмертна вера твоя, как зов смирённого солнца.
600
Стихотворения
НАД ХОЛМОМ СЭРА ДЖОНА
Холм сэра Джона.
Там, в облаке, полном,
Как парус, горящий ястреб тянет лучами глаз
На виселицу когтей в сумерек сгустках малых птах,
Птиц, в бранчливых кустах
В час
Мглы лебедино поющих, воробьев боевитых,
Блаженно разлит
Над вязов возней в честь ярого тайберна1 гам,
Вдруг искрой промчит, сделав петлю,
Ястреб — цапля святая, что, сгорбясь,
В Тауи рыбачит, застынет косым надгробьем.
Взмах перьев — прах-пух —
Галок черный клобук
Праведно холм надел; удавкой ястреб завис
Над реки плавниками — вновь спешат безответно
Птицы под ветра
Свист.
Щурша в камышах, грустный рыбарь пронзает
Ракушкой мощенный
Мол. «Придите и будьте убиты, чик-чирик»,—
Зло клекочет
Ястреб. Раскрыв листья воды, в пролете псалмов,
Теней, я смерть средь клещеногих рачков-плясунов,
Как буя сигнал,
В ракушке прочитал.
Хвала ястребу в ястребоглазой мгле — висит
1 Тайберн — в старину место публичной казни в Лондоне.
Сборник «Я сельском сне» 601
Фитилем зажженным, змеясь, под клейменым крылом.
Вод и кустов
Птиц
Желторотых пусть благостно льется: «Чик-чирик, пойдем
И умрем».
Без птах блаженных пустеют вязы и галька. Нам
Взгрустнулось вдвоем:
Я, юный Эзоп, басни творю под перезвон
Угреобразных рыб, цапля, в затоне,— гимн святой в честь
Долины дальней
Извито-хрустальной;
Меж белых журавлей на ходулях снуют челны
У пляшущих врат воды, под суд вершащим
Холмом судачим
Мы
С цаплей о вине набатной птиц сбившихся — Бог,
Кем звуку дан
Срок, ради трели в груди спаси их в бездне молчанья,
Ради рулад,
И помилуй. Цапли грусть у вязкой кромки.
В просвете вод и сумерек — перьев кровавых
Метель. В склоненье
Цапли отраженье
Несет улов слез Тауи. Желторотых пичуг
На холме не слыхать,
Лишь травинкой в ладонях сжатых
В ограбленных вязах
Вдруг — уханье сов. Всей музыки — цапля в низинах
Чешуйчатых волн
Бредет по щиколотку; я под плавное пенье
Плакуче-ивой
Реки, чтоб души отплыли сгинувших птиц, до ночи,
В камне, временем стертом, высекаю ноты.
602
Стихотворения
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Под горчичным солнцем,
Над скачкой реки и пляской морских волн,
Где бакланов толпы,
В доме, что стал на ходули и влез на холм,
В гуще клювов и споров,
В могиле залива песчинку этого дня
Он встречает и гонит
Тридцать пятый свой год, что несет волна;
Цапли высятся гордо.
В небе, в пене прилива
Чайки, рыбы мчат по смертной стезе,
Так, как сказано было,
Кроншнепы губят угрей, кишащих в воде,
Близясь к собственной смерти»
И сам рифмач, раскачав свой колокол-дом,
Празднуя день рожденья,
В капкан своих ран стремится своим трудом;
Цапли славят творенье.
В пухе чертополоха
Он песню правит к беде; птицы свеж пуль
Чертят в хищном просторе
В когти смертей; рыбешек стаи плывут
Мимо гробов-останков
Кораблей затонувших, к пастбищам выдр.
Он — в косящемся набок
Доме, в прахе своих трудов, слушает мире
Цапли влачат свой саван,
Сборник «В сельском сне»
603
Ризу реки, чьи волны
Полны пескарей, свивающихся венком,
А далеко в море,
Как знает он, трудясь над вечным концом
Под сенью змеиной тучи,
Дельфины играют в пенном прахе морском,
Тюлени стремглав несутся
Убить, и туг же их густая, липкая кровь
Течет в утробу чью-то.
В пещерном, мрачном
Молчании моря колокол бил вдали.
Тридцать пять ударов
Над руиной и раной, где погибли его любви,
Плывя по звездам падучим.
А завтрашний день рыдает в клетке слепой,
Что будет буйствовать ужас,
Прежде чем цепи расторгнет молот-огонь
И любовь темницу разрушит,
И он исчезнет свободно
В неведомом, славном свете, скользнув под сень
Сказочно доброго Бога.
Ибо тьма — это путь, а свет — это цель.
Небо, которого нету.
Не будет и не было, истинно во веки веков,
И в дремучем пустом небе
Мертвецы, как черника Божьих лесов,
Обильно и густо зреют.
Он, может быть, будет голый
Бродить там средь духов морских берегов
И мертвецов моря,
Мозга костей орлов и амбры китов
И ключиц гусей белых,
604
Стихотворения
С благим, нерожденным Богом и Духом Его,
И душами Его церкви,
Глупец и певец, попавший в Небесный загон
Дрожать в зыбком блаженстве,
Но тьма — это путь долгий.
Он, на ночной земле, одинокий вместе
Со всеми живыми, молит,
Он, который знает, что выдует ветер
Из этих холмов скелеты,
Что будут камни кровоточить, что швырнет
Последний порыв гнева
Корабль и рыбу в высокую бездну звезд,
Он молит, но без веры,
Того, кто свет вечных
И эфироподобных небес, где шалеют души,
Как будто лошади в пене:
О, дай мне в средине жизни оплакать мудрой
Молитвой друидов-цапель
Мой смертный путь, который я должен проплыть,
Рассвет разбился о скалы,
Но хотя мой язык-обломок воплем вопит,
Благословляю и славлю:
Четыре стихии и пять
Чувств, человеческий дух, любовь,
Путь сквозь слизь и грязь
К нимбу и к царствию, что грядет,
Лунных лучей купола,
И моря, что таят нашу кровь и соль
В черном чреве дна
И баюкают сферы в моллюске морском,
И последний щедрый дар,
Сборник «В сельском сне»
т
Что чем ближе я гребу
К смерти, среди обломков и скал,
Тем громче солнца гул
И клыкастого моря ликующий вал;
Обуздываю волну
И с бурей борюсь, а мир кругом
Утреннюю трубит хвалу,
С верой, какой не ведал с тех пор,
Как сказано быть ему,
Слышу, как скачут холмы
В осеннем пышном цветном убранстве,
И жаворонки зари слышны
Громче внезапной весны, и реют громады
Островов, где души людей
Сияют, и среди них — поющие гимн
Ангелы! И все ярче свет
Их очей, отныне с людьми, не один,
Я отплываю в смерть.
606 Стихотворения
■ляп————^—~~»—-р*-*яия——»— i. 11 ■ ■ . —— -агг^апгшждг-ягтггогдидта
ДОБРЫМ В ТУ ТИХУЮ НОЧЬ НЕ сходи
Добрым в тихую ночь не сходи,
Сгорает усталый закат, нить рвется;
Свет умирает — беснуйся, кричи.
Хоть тьма неизбежна, ворчат старики,—
С молнией как словесами бороться —
Добрым в ту тихую ночь не сходи.
С последней волной, у могильной черты
Робкое сердце памятью бьется:
Свет .умирает — беснуйся, кричи.
Небо воспой, солнце схвати,
Жаркое сердце,— нет дна у колодца —
Добрым в ту тихую ночь не сходи.
Горе настигло, глазницы пусты,
Сердце молчит — уходить так непросто,
Свет умирает — беснуйся, кричи.
Благослови, прокляни и прости,
Ты, мой отец, у края погоста.
Добрым в ту тихую ночь не сходи,
Свет умирает — беснуйся, кричи.
Сборных *В сельском сне»
697
ЖАЛОБА
Я был мальчишкой, вдобавок плутом,
И черным прутом от церковных врат
(Старый шомпол вздохнул, подыхая по бабам).
На пальцах я крался в крыжовенных чащах;
Как болтунья сорока, вопил пугач.
И, завидя девочек, обруч катящих
По ослиным выгонам, плавным ухабам,
Я краснел как кумач и пускался вскачь,
А в качельных, воскресных ночах на лугу
Всю луну лобызал мой растленный взгляд.
Эти жены-малютки,— на кой мне ляд!
Их, поросших листвой, я покинуть могу
В смольно-черных кустах, и пускай скулят!
Я стал ветрогоном, притом — вдвойне,
И черным зверюгой церковных скамей
(Старый шомпол вздохнул, подыхая по сукам).
Не тем пострелом, прильнувшим к луне
Фитильной, но пьяным телком, и мой
Свист всю ночь звучал в дымоходах вертлявых;
Городские кровати взывали ко мне,
Повитухи росли в полночных канавах,
И кого бы ни щупал пьяный телок,
Где б ни буйствовал на травяной простыне,
Что б ни делал бы в смольно-черной ночи,—
Мой трепетный след повсюду пролег.
Мужчиной заправским стал я потом
И черным крестом во храме святом
(Старый шомпол вздохнул, без подруг погибая).
608 Стихотворения
Бренди в расцвете! Я пышно басил;
Нет, не котом с весенним хвостом,
Чья мышь — кигоггковая баба любая,
Но бугристым быком, преисполненным сил,
В благодатное лето, в полдневный зной,
Средь пахучих стад. Поостыла вполне
Кровь моя; для чего угодно я мог
Лечь в постель, и хватало этого мне,
Черной, прочной моей душе смоляной.
Я полумужчиной стал поделом,
Как священники остерегали в былом
(Старый шомпол юдохнул над плачевным итогом).
Не телком на цепи, не весенним котом,
Не сельским быком в травостое густом,
Но черным бараном с обломанным рогом.
Из мышьей зловонной норы взвилась
Моя кривляка-душа, и вот
Я дал ей незрячий, исхлестанный глаз,
Клячи сопатой шкуру и стать
И в смольно-черный нырнул небосвод,
Чтоб женскую душу в жены поять.
Ничуть не мужчина я ныне, отнюдь,
Черной казнью плачу за ревущий мой путь
(Старый шомпол юдохнул о неведомой деве).
Окаянный, опрятный, прозрачный, лежу
В голубятне, слушая трезвый трезвон;
В смольно-черном небе душа обрела
Наконец-то жену с ангелочками в чреве!
Этих гарпий она от меня родила.
Благочестье молитвы творит надо мной,
Небеса черный юдох мой последний блюдут,
Мои чресла невинность укрыла в крыла,
Все тлетворные добродетели тут
Мой конец отравляют мукой чумной.
Сборник «В сельском сне»
609
В БЕДРЕ ВЕЛИКАНА
Глоткой, где встретились реки под крики баклана,
В свете чреватой луны над холмом меловым,
Памятной ночью забрел я в бедро великана.
Женщин там видел: бесплодные как валуны,
Спали они или плакали,— стоя в заливе,
Ряской поросшем,— о семени, посланном плыть
К ним по течению. Только безжалостным ливнем
Их имена были стесаны с каменных плит.
И, одиноки в ночи, не успевшей начаться,
Руки ломали и громко стонали они
Птицами о сыновьях, от холма не зачатых.
Тех, кто в покрытые кожей гусиною дни
Таял в проулках любви. Или жарился в медном
Солнцебыке на возу, перегруженном так,
Что облака занозились соломой. Иль в бледном
Лунном молозиве с феями двигался в такт,
Лежа под юбками их тусклоцветными. Или
Мчал на понесшем коне, а теперь в жернова
Зерен своих затянул мою плоть. Раньше были
Все они садом в стране, где не меркнет листва,
Прахом телес свинопаса, пустившего корни
В грязном хлеву, светом чресл распустившего жар
В куче навозной небес, что от копоти черной
Стала, и жалили сотни колючек и жал
20 Д. Томас
610 Стихотворения
В солнечных зарослях их и садовника — с кожей,
Словно коровий язык. Или в дебрях луны
Зыбились шелком они, или, в белые воды без дрожи
Бросившись якорем, рокот озерной струны
Слушали. Или растили невест придорожных
В доме боярышника. В поле зимним постом
Юркий визгливый монашек пугал, и тревожно
Грудь им седая сова осеняла крестом.
Самки скакали, твердели самцы и урчали
В чащах любви, тлели факелы лисьих хвостов.
Птицы и звери в полуночной случке кричали.
В странниках-норках проклюнулись рыльца кротов.
Ерзали жирные девы-гусыни на сене.
Груди их медом полны, но не дремлет гусак.
Крыльями бьет и шипит, заподозрив в измене.
Топнул в ячменной ночи деревянный башмак.
Выпали шпильки ночными жуками, и сена
Скирды забегали. Но на холодной земле
Сказок не спал новорожденный в сеточке вен, а
Только бесплодные женщины в стонущей мгле,
Как валуны. Крик баклана. Целую я в губы
Прах не зачатых. Качается взад он вперед
Маятником часовым. Жизнь уходит на убыль
Трактом, где возят солому, а ржавчина жрет
Папоротник, словно челюсти ножниц садовых.
Срез птичьей ветки струит поэтический сок.
Держат меня в тишине урожайного дома
Те, кому звон воскресенья из мертвых в висок
Сборник «В сельском сне»
611
Бил. Я зеленой любви под конец листопада
Тщусь научиться. С травы над могилою крест
Быстро сотрется навек безо всякой преграды
Солнцем и памятью девы. Из тайных же мест
Вышел бессмертный и мертвый, известный лишь древле,
И прочертил он для женщин под белым холмом
Меридианы любви по садовым деревьям.
Дочери сумерек меркнут бенгальским огнем.
НЕЗАКОНЧЕННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
В ДЕРЕВЕНСКОМ РАЮ
Всегда, когда Он в деревенском раю
(Гот, Кого слушает мое сердце),
Пересекает грудь досточтимого Востока и коленопреклоняется,
Покорный во всех своих планетах,
И рыдает на униженном кресте,
Тогда, с последней стражей и в смехе необузданном зверей и птиц,
И в святопоклоняемой долине,
Где песнью все напоено, что сочиншш некогда — теперь она мертва,—
Где ангелы порхают, как фазаны,
Врезаясь в полчища листвы,
Свет и Ею слезы росою ниспадают
(О рука в руке)
Из глаз пронзенных и неба катаракт,
Оплакивает он и кровь свою, и солнца,
Растворяются и вниз скользят по желобам морщин
Лица: рай слеп и чёрен.
Незаконченные стихотворения
ЭЛЕГИЯ
Он слишком горд был, чтобы умирать,
Разбит и слеп, он встретил смерть лицом,
В тот темный день его окутал мрак —
Старик суровый бился храбрецом
В тенетах тесной гордости своей.
Пусть ему средь тучных отар легко
Спится — ни покой, ни смятенье ввек дней
Бессчетных бег смертный не смутят — высоко
На последнем холме, под крестом и травой,
Любовь его праху. Он тосковал
По материнской груди, в смерти слепой,
Неблагой, забвенья и тлена ее искал,
Земли родной праведного суда. Пусть
Старику забвенья не дано — ему
Да воздастся, я во мраке молил, пусть,
В спальне поникшей, в притихшем дому
У постели слепой до полудня за миг —
И ночи, и света. Мертвых поток
Жилы вздул бедных рук его. Я проник
Его незрячим взором в моря срок.
Старик истерзанный, добрый, больной,
Мне не стьщно признать, что ни Он, ни он
Ввек ни за что дух не покинут мой.
Невинный, он смерти страшился; стон
614
Стихотворения
Лишь только на боль щедрых его костей —
Ненавидевший Бога добрый старик
Бился в тисках гордости жгучей своей.
Всего добра — кол да двор, стопки книг.
Он и в детстве слез не знал. И сейчас
То же: рыдала скрытая рана.
Видел я, как погас свет его глаз.
И все ж под сводом неба светозарным
Слепец везде со мной — во взоре сына
Раскинут луг, хоть беды мира все
Обрушились, как снежная лавина.
Когда ж настала смерть, он, горних сфер
Страшась, сдержать, хоть горд был, слез не смог:
Меж слепоты и смерти, двух ночей,
Застигнут в темный день, их скрыл он. Темный рок!
Пока я жив, он жив в душе моей.
ЭССЕ
ОТРЫВКИ
ИЗ ПИСЕМ
КАК СТАТЬ ПОЭТОМ
Один редактор в приливе самоуверенности пригласил
меня поговорить на эту тему.
Вообразите все другие темы, какие он мог бы пред-
ложить: «Развитие сцены соблазнения у Уоттса-Данто-
на1; «Чарльз Морган — мой любимый литературный ге-
рой», «М-р Т. С. Элиот и долларовый кризис», «Влияние
Лорела и Гарди и Лорела2 на Гарди»3. Как выразил-
ся Фаулер, тот, что сочинил «Английское словоупот-
ребление»4: «Те слова, что человек не мог употреб-
лять, именно и составляли предмет рассмотрения и,
соответственно, отсылок». Но, подобно вздорному са-
пожнику, я должен придерживаться своей первой темы.
Позвольте мне сразу пояснить, что в этих предпо-
ложительно поучительных заметках я не касаюсь Поэ-
зии как Искусства или Ремесла, как ритмически офор-
мленного словесного выражения духовной потребнос-
ти или стремления, но исключительно как средства к
достижению социальной цели, каковой является до-
стижение социального положения достаточно прочно-
1 Уолтер Теодор Уоттс-Дантон (1832—1914) — английский писа-
тель и критик, автор популярного романа «Эйлвин», книги мемуаров,
стихотворного сборника.
2 Стэн Лорел (1890-1965) (наст, имя Артур Стэнли Джефферсон),
Оливер Гарди (1892—1957) — актеры-комики американского кино.
3 Томас Гарди (1840—1928) — английский писатель.
4 Генри Уотсон Фаулер (1858-1933) — знаменитый английский лек-
сикограф, автор «Словаря современного английского словоупотребления».
618
Эссе, отрывки из писем
го, чтобы обеспечить поэту возможность отвергнуть и
исключить всякую нарочитость в речи, одежде и по-
ведении, столь необходимую на ранних стадиях; доста-
точно большого дохода, который удовлетворял бы его
физические потребности, если только он уже не пал
жертвой Порока Стихотворца, или «Исполинского на-
роста»1, и постоянной защиты от страха перед необ-
ходимостью снова писать. Я не намерен задаваться во-
просом: «Хорошая ли вещь Поэзия?», а тем паче на
него отвечать, меня интересует лишь то, «можно ли
из Поэзии сделать Хороший Бизнес?»
Для начала я опишу некоторые из основных типов
тех поэтов, что добились социального и финансово-
го успеха, сопроводив это пояснениями, которые, воз-
можно, необходимы, а возможно, и нет.
Во-первых, хотя и не отдаю ему пальму первенства,
это поэт, который под ярлыком «лирический» прибыл
с государственной службы. Что касается его наружнос-
ти, ее существует два вида. Он либо тощ, если не
сказать плюгав с виду, и лыс с самого своего чересчур
заморочного рождения, с губами столь же полными,
чувственными и притягательными, как куриная гузка, с
глазами-щелками, покрасневшими от чтения в какой-
то мансарде в провинции, когда он был юн и отвра-
тителен, книг на французском языке, которого он не
понимает, с голосом, похожим на царапанье мышиных
когтей по фольге, с прозрачными ноздрями и серым
дыханием; или же это щекастый человек с обильной
растительностью, с изогнутой трубкой и носом, заби-
тым табачной пылью; в его непросыхающих после креп-
кого пива глазах — весь Сассекс2, от его костюмов из
Ироническое название Лондона.
Графство на юго-востоке Англии
Как стать поэтом 619
грубого твида несет псиной, хотя он не выносит собак,
его голос похож на голос ученого эрделя, который
освоил гласные на курсах заочного обучения, и он —
закадычный друг Честертона, которого никогда в гла-
за не видел.
Давайте посмотрим, каким образом добился наш при-
ятель своего нынешнего положения как Поэт, кото-
рый заставил Поэзию приносить Доход.
Занесенный на государственную службу в возрасте,
когда многие из наших молодых поэтов бегут ныне в
Дом радиовещания, теперешний эквивалент Моря, он
сначала пропадает из виду в горах бюрократической
канцелярщины, с которой он в будущем так едко, хотя
и с кислой и кривой ухмылкой, разделается в одном
абзаце своего «Вдоль и поперек моих полок». Через
несколько лет он начинает выглядывать из-за бланков
и досье, среди которых ведет свое размеренное, мы-
шиное существование, подбирая измазанными черни-
лами пальцами сырную корочку тут, упавшую крошку
там. У него необыкновенно чувствительные уши: он
слышит, как открывается вакансия, на расстоянии не-
скольких отделов. И вскоре он узнает, что стихотво-
рение в журнале государственной службы — это если
не ступенька вверх по лестнице, так по крайней мере
шаг в нужном направлении. И он пишет стихотворе-
ние. Разумеется — о Природе; в нем он признается в
своем желании бежать от унылой рутины и предаться
простой жизни работника на ферме; он желает, одна-
ко без шума, просыпаться вместе с птицами; он про-
возглашает, что орало больше подходит его слабым
силенкам, нежели перо; чинный пантеист, он сливает-
ся в одно с родником и в рифму — с ветряком, с
розовозадой молочницей, с краснощеким крысоловом,
620
Эссе, отрывки из писем
с сельскими пастухами, петухами, пепинами, люпинами.
От его стихов веет деревней, полями, цветами, под-
мышками Триптолема1, гумном, кострами, сеном и
больше всего — зерном. Стихотворение печатают. Одно-
го лирического отрывка из его начала будет, пожалуй,
вполне достаточно:
Городских улиц гул
Смолк! И смело
Паутины времен пух
Птицы крыло.
Воздух застыл, как смерть,
Серых камней разлив!
Льется на серого камня твердь
Нежный мотив!
Слышу — из клюва дрозда
Трели летят
В лондонском небе.— Куда? —
Сказать не хотят.
В скором времени после публикации стихотворе-
ния ему начинает кланяться в коридоре некий Хотч-
кисс из отдела внутренних бюджетных поступлений;
сам поэт пишет по уик-эндам, на его счету — два то-
неньких томика, полдюйма о нем самом в «Кто есть
кто» по разделу поэзии или две строчки в тематичес-
ком календаре, честолюбивая жена с челкой и в пла-
тье с вырезом углом, провалившаяся в Слейде2, ма-
ленький автомобиль, неизменно, как бы сам собой, сво-
рачивающий к Сассексу — подобно тому как лошадь
приходского священника однажды, не задумываясь, на-
1 Триптолем — в греческой мифологии любимец Деметры, изобре-
татель плуга и создатель земледелия.
2 «Школа Слейда» — художественное училище при Лондонском уни-
верситете.
Как стать поэтам
621
чинает трусить к пивной, — и неоконченная моногра-
фия о влиянии Бландена1 на живую изгородь.
Во время ланча с господином Сауэрби из таможен-
ного отдела, важной литературной фигурой с ежене-
дельной колонкой в «Уилл оф Линкольн уикли», чье
имя значится в списке редакторов «Шедевров „Двухне-
дельного клуба"» (для всех писателей — книги по сни-
женным ценам и полный комплект сочинений Мэри
Уэбб2 за четверть цены на Рождество), Хотчкисс не-
взначай бросает:
— В вашем отделе, Сауэрби, есть довольно много-
обещающий парень, юный Крибб. Я тут прочел одну
его вещицу, «Я хочу, чтобы кроншнеп».
И имя Крибба передается из уст в уста в узком зло-
вонном кругу.
Затем его просят дать подборку стихов в антоло-
гию Хотчкисса «Новые свирели», удостоившуюся по-
хвал Саррби в «Уилл оф Линкольн»: «Редкий дар созда-
вать врезающиеся в память фразы». Крибб рассылает
экземпляры антологии, старательно выведя на каж-
дом: «Величайшему из ныне здравствующих поэтов с
глубоким почтением»,— двадцати скучнейшим поэтам,
которые все еще делают погоду. Некоторые письмен-
но благодарят его за преподнесенные им дары. Сэр
Томас Найт щедро, хотя и с недоумением пожертво-
вал несколько мгновений, чтобы нацарапать на листке
бумаги с водяным знаком, позаимствованной во время
уик-энда, когда он наносил визит, который никогда не
повторится, одному близорукому — хотя мы не со-
1 Эдмунд Чарльз Бланден (1896—1974) — английский поэт, главная
тема его стихов, проникнутых любовью к английскому сельскому пейза-
жу,— природа.
2 Мэри Глэдис Уэбб (1881—1927) — английская романистка, пользо-
валась популярностью в 1920-е гг.
622
Эссе, отрывки из писем
всем в этом уверены — пэру, послание. «Уважаемый
м-р Крэбб1, — пишет сэр Томас,— благодарю Вас за
полученное мною небольшое подношение. Ваше сти-
хотворение „Ноктюрн с лилиями" достойно Шэнкса2.
Продолжайте. Продолжайте. На вершине есть свобод-
ное место». Тот факт, что его стихотворение называ-
лось «Слушая Делиуса3 у крытого входа на кладбище»,
а вовсе не «Ноктюрн с лилиями», отнюдь не смущает
Крибба, который тщательно подшивает письмо в пап-
ку, предварительно сдув с него перхоть, и вскоре он
уже мучится над собиранием своих стихотворений, со-
ставляя, помилосердствуйте, книгу «Коноплянка и ве-
ретено» с посвящением «Клему Сауэрби, этому волшеб-
нику-садоводу в саду Гесперид».
Книга выходит. Ее появление отмечают не без бла-
госклонности, особенно в Миддлсексе. И Сауэрби, слиш-
ком скромный для того, чтобы рецензировать ее от
себя после столь лестного посвящения, публикует
рецензию под чужим именем. «Этот молодой поэт,—
пишет он, — благо что это так, не настолько „мо-
дернист", чтобы не отдать дань уважения блистатель-
ному источнику своего вдохновения. Крибб далеко
пойдет».
И Крибб идет к издателям. Подписывается договор —
господа из «Ститч энд тайм» подряжаются издать его
следующую книгу стихов при условии, что они полу-
чают права на издание его следующих девяти романов.
Он также ухитряется добиться того, что его время от
времени будут привлекать к чтению рукописей для
1 Джордж Крэбб (1754-1832) - английский поэт.
2 Эдвард Ричард Бакстон Шэнкс - английский писатель, поэт, ро-
манист и критик, наибольшая творческая активность которого приходит-
ся на 1920—1930-е гг. XX в.
3 Фредерик Делиус (1862-1934) - английский композитор.
Как стать поэтом
623
1 Котсуолд — местность в графстве Глостершир.
2 Организовано в 1833 г. англокатоликами, выступало за возвраще-
ние к католицизму.
3 Palais-de — здесь: из разных дворцов (фр.).
624
Эссе, отрывки из писем
женщинам, сладострастной Урсуле Маунтклэр и ма-
ленькой, скромной Фэй Уотерс, добьешься разве что
эфемерной репутации да того, что книга разойдется
быстро. Он вскоре убеждается, что лишь самое ни-
чтожное количество проданных экземпляров и заметки
лишь в самых высоколобых ежемесячных журналах с
весьма ограниченным тиражом воспоследуют за написа-
нием романа, подобно «Внутреннему зодиаку» Ж. X. К. Би-
де, представляющего собой безжалостный анализ
идеологических конфликтов, возникающих из отноше-
ний Филипа Армора, физика-импотента между-
народного ранга, Тристрама Вулфа, бисексуального
скульптора, работающего с тиковым деревом, и жены
Филипа, девственной, но динамичной креолки Тита-
нии, преподавателя по экономике Балкан, и того, как
эти в высшей степени чувствительные персонажи —
столь напоминающие о постсартровском времени —
приходят к глубокому синтезу в совместной работе ра-
ди Единства в клинике ЮНЕСКО.
Крибб не дурак и вскоре догадывается, даже на
ранних стадиях своих изысканий, продираясь с теодо-
литом и в противогазе по самым темным местам Фой-
ла1, что роман, какой ему следует написать,— это ро-
ман, обеспечивающий стабильную, без сенсаций, про-
дажу в провинции и пригородах и касающийся — на
выбор — рождения, воспитания, финансовых удач и
провалов, браков, разводов и смерти пяти поколений
в семье ланкаширских торговцев хлопком. Роман этот,
как он тотчас же смекнул, должен иметь форму три-
логии, а каждый из ее томов — носить солидное уны-
лое заглавие, к примеру «Уклон», «Уток», «Уклад». И он
приступает к работе. Из рецензий на первый роман
1 Крупный книжный магазин в Лондоне.
Как стать поэтом
625
Крибба можно выбрать такое: «Здесь присутствует на-
дежное ремесло в соединении с безупречной обрисов-
кой характера», «Происшествий хоть, отбавляй», «Джерри
Стедимен, его жена Мьюриэл, старый Тобиас Мэтлок
(восхитительная виньетка) и все обитатели „Лум-Хаус"
становятся читателю таким же родными, как собствен-
ная семья», «Эти непреклонные Норткоуты постепенно
захватывают вас», «Его английский язык — словно ман-
честерский дождь», «М-р Крибб — настоящий бульте-
рьер», «Это повествование класса Филис Боттом»1. Ро-
ман имеет успех, и Крибб вступает в почтенный пре-
стижный клуб, выступает с докладом на тему «Деревня
в раннем творчестве Брегга Янга»2 и становится штат-
ным рецензентом, который хвалит каждый второй из
выданных ему романов — («Эта проза мерцает») — и
приглашает каждого третьего из романистов пообе-
дать в «Клубе подобострастия», куда он был незадолго
до этого избран.
Когда выйдет вся трилогия, Крибб, поднявшись как
пена, становится членом упоминавшегося почтенного
комитета, посещает все панихиды по литераторам, впер-
вые по-настоящему мертвым за последние пятьдесят
лет, разрывает старый договор и подписывает другой,
публикует еще один роман, на который падает выбор
«Общества книги», получает от господ из «Ститч энд
тайм» предложение занять должность «в качестве кон-
сультанта», которое он принимает, оставляет государ-
ственную службу, покупает коттедж в Баксе («Никог-
да не подумаешь, что это всего в тридцати милях от
Лондона, правда? Послушай, старик, видишь вон ту
1 Филис Боттом — английская писательница, начала печататься в
первое десятилетие XX в., особым успехом пользовались ее рассказы.
2 Фрэнсис Бретт Янг (1884—1954) — английский романист, получив-
ший признание в конце 1920-х гг.
626
Эссе, отрывки из писем
чомгу?»1 — мимо пролетает скворец), заводит новую
секретаршу, на которой впоследствии женится по той
причине, что она печатает вслепую. Поэзия? Ну, мо-
жет, время от времени сонет в «Санди тайме», как-ни-
будь — небольшой сборничек стихов («Моя первая лю-
бовь, знаете»). Но на самом деле поэзия его больше
не беспокоит, хотя и привела его туда, где он теперь
пребывает. Он добился-таки успеха!
А теперь мы должны на минутку перейти к рассмот-
рению поэта совершенно иного типа — назовем его
Седрик. Чтобы последовать по стопам Седрика (он был
бы только счастлив и никогда бы не обратился в поли-
цию, если только речь не идет о чудовищно зловещего
вида сержанте, которого можно иногда увидеть на ка-
кой-нибудь Мекленбургской площади — чистый Эль
Греко), вам следует непременно от рождения принад-
лежать к среднему классу или же ходить в одну из над-
лежащих школ (которая, разумеется, должна вызывать
у вас отвращение, так как нужно с самого начала обя-
зательно быть непонятым), прибыть в университет с
уже сложившейся репутацией подающего надежды по-
эта и выглядеть, по возможности, кем-то между офи-
цером гвардии и любовницей модного фотографа. Но
каким образом, скажите на милость, можно прибыть с
уже сложившейся репутацией «поэта, на которого сле-
дует обратить внимание»? (В будущем внимательное на*
блюдение за поэтами, возможно, станет таким же по-
пулярным, как наблюдение за птицами. И с полным ос-
нованием можно вообразить, что помещение редакции
«Стихоплета» будет куплено нацией как заповедное
место.) Но этот вопрос находится за пределами данных
Водоплавающая птица.
Как стать поэтом
627
написанных слишком наспех заметок, поскольку следу-
ет допустить, что тот, кто желает избрать Поэзию в
качестве карьеры, всегда знает, как показать — когда
потребуется,— на что он способен. И к тому же руко-
водитель Седрика в колледже приходится лучшим дру-
гом главе школьного пансиона. Итак, перед нами Сед-
рик, уже известный узкому кругу ценителей своими
проникновенными стихами о золотистых руках и ногах,
о листочках на ветвях, сверкающих на солнце брилли-
антами, об амброзии первого застенчивого поцелуя в
изысканно-ажурных лунных пещерах (на самом деле —
в школьной раздевалке), на пороге славы и мира, от-
крытого перед ним, подобно объятиям балетоманов.
Если бы дело происходило в двадцатые годы, пер-
вая книга стихов Седрика, опубликованная, когда он
был еще студентом, могла бы называться «Уреи1 и лют-
ни». Она дышала бы ностальгией по жизни, которой
никогда не было. Она демонстрировала бы пресыщен-
ность миром. (Седрик однажды видел мир из окна
купе — он был нереальным.) Она была бы тщательно
продуманной смесью безвкусицы, ловко состряпанным
многозначным пудингом, с массой слив, понадерганных
у Ситуэллов и прочего люда, близкого Сачевереллу2, лег-
кой оранжерейной какофонией с экзотическими садо-
водческими и эротико-комическими безделушками, из
которых я приведу следующие типичные строки:
Из рога изобилия дождь фаллосов
Льет на алость дворцовых пандусов —
1 Изображение змеи в головном уборе египетских фараонов.
2 Ситуэллы — Эдит (1887—1964) — английская поэтесса, бросившая
вызов принятым поэтическим нормам и выступавшая вместе с братьями
Осбертом (1892—1969), поэтом и романистом, и Сачеверелаом (1897—
1988), поэтом и критиком, за обновление английской поэзии.
628 Эссе, отрывки из писем
Вязь арабесок рассиропил ригодон1;
Гарем Цирцей айвовогрудых тот каскад
Бананов ловит — кружатся они
Под звуки сарабанд в малиновости лун.
После столкновения с университетским начальст-
вом он исчезает, предавшись Черной Меланхолии,—
это человек, который добился своего.
Если бы это происходило в тридцатые годы, загла-
вие его книги вполне могло бы оказаться чем-то вроде
«Я — Фарос2, предупреждаю», а сама она могла бы со-
стоять из стихов двоякого рода. В ней были бы пред-
ставлены рыхлые, неряшливые, вялые каденции, уга-
сающие падения интонации и образы, исполненные со-
циального смысла:
После бессчетных проверок нуждаемости,
с умыслом дотошной зимой
Проведенных по трагедии каждой ограбленной ветки,
Гляди! Ликованье расцвета! Весна весела, как шествие
рабочих
В новый гимнастический зал!
Гляди! Полная занятость цветов!
Или же ее дерзко заполнили бы сленг и язык улиц,
обрывки популярных песенок, стихи под Киплинга, про-
коптевшие блюзы:
Сидим что надо,
Сдавила нас громада,—
Куда идем, я знаю, откуда — не понять,
Слушай, мальчик мой,
Нас не разлить водой,
Сидим на черной бомбе — что тут знать.
Старинный парный танец.
Фаросский маяк, одно из семи чудес света.
Как стать поэтом
629
Социальный смысл! Таков был девиз. Рассуждая за
кофе (Адриан готовит лучший кофе на всем этом не-
цивилизованном острове.— Скажи мне, Родни, откуда
у тебя эти вкуснейшие розовые пирожные? Это тайна?
Ах, скажи, а я дам тебе особенный рецепт, который
привез с Цейлона один полковник^ приятель Бэйзила:
надо взять три фунта сливочного масла и кожуру ман-
го...), он говорил бы о том, что проведет длинные
каникулы там, «где идет настоящая жизнь. Я хочу
сказать, именно настоящая. Вроде долины близ
Ронты1 или где-нибудь вроде того. Я хочу сказать, я
знаю, что там я буду чувствовать себя по-настоящему
ориентированным. Я хочу сказать, человек здесь
просто гниет. Книги, книги. Люди — вот что глав-
ное. Я хочу сказать, надо знать шахтеров». И он про-
водит свои длинные каникулы с Регги в Бонне. За
этим событием следует том болтовни о дорожных
впечатлениях вперемешку с политикой, полностью
оправдавший возложенные на него ожидания, когда,
много лет спустя, он становится секретарем по лите-
ратуре Международного совета по искусству завтра
(МСИЗ).
Если бы Седрик писал в сороковые годы, он, по-
жалуй, оказался бы затянут своего рода «апокалипси-
ческой» трясиной, так что ему из-за деревьев не видно
было б леса, а из-за двери — беса, а называться его
первый сборник мог бы «Громозвучащий макрокосм»
или «Гелиогабал2 в Троицу». Седрик умеет перекрещи-
вать метафоры, размазывать свои клише и вымачивать
1 Город в Южном Уэльсе.
2 Финикийский бог солнца. Так был прозван Варий Авит Бассиан,
ставший римским императором под именем Марка Аврелия Антонина
(218—222), служивший верховным жрецом бога солнца в Эмесе.
Q0 Эссе, отрывки из писем
похищенные символы в прокисшем ослином молоке,
не уступая никому в бойкости и хватке.
Далее — Лондон и рецензии. Разумеется, речь о
рецензировании произведений других поэтов. Делать
это плохо — просто и, хотя и не сразу, выгодно в
финансовом отношении. Набор слов, которые должен
выучить сознательно бесчестный рецензент современ-
ной поэзии, ограничен. Конечно же, направление и
воздействие, сгущая краски, осознание, Zeitgeist1, сфе-
ра влияния, по-оденовски, поздний Йейтс, переходный
период, конструктивизм, схематичный, искусно пере-
сыпанный,— все это будет бесконечно способствовать
тому, чтобы одним махом безоговорочно свести на нет
труд всей жизни любого зрелого и ответственного по-
эта. Основных правил, которые надлежит запомнить,
немного: когда, скажем, пишешь рецензию на две со-
вершенно различные книги стихов, противопоставляй
одну другой так, словно они были исходно написаны
в прямой конфронтации. «После тонких, исполненных
напряжения, тесно спаянных между собой поэтичес-
ких комментариев, почти эпиграмм м-ра А., длинное и
звучное героическое повествование м-ра Б., при всем
богатстве фактуры и излучающей энергию оркестров-
ке, производит странное впечатление пустоты» — вот
пример этого весьма стоящего и облегчающего труд
приема. Решите, тщательно все обдумав, быть твер-
дым приверженцем какого-то одного поэта, независи-
мо от того, нравится вам его поэзия или нет; получай-
те с этого дивиденды; присвойте его себе, запатентуй-
те, создайте рядышком с ним место для себя. Вводите
его имя без всякой надобности в свои рецензии: «Как
поэт, м-р Г., к несчастью, весьма склонен к бахвальству
Дух времени (нем).
Как стать поэтом
631
(в отличие от Гектора Уистла)», «Читая великолепные,
ученые, хотя местами и унылые переводы м-ра Д., мы
замечаем, что тоскуем по холодному пламени и безуп-
речному мастерству Гектора Уистла». Тщательно обду-
майте свой выбор поэта, чтобы исключить браконьер-
ство. Сперва спросите себя: «Не облюбован ли уже
Гектор Уистл кем-то еще?»
Перед тем как самому сказать хоть слово, прочтите
все другие рецензии на книги, которые вы собирае-
тесь рецензировать. Цитируйте стихи лишь тогда, ко-
гда поджимает время; рецензия должна быть о рецен-
зенте, а не о поэте. Постарайтесь не устраивать раз-
носа богатому плохому поэту, если только он не славится
своей жадностью, не умер или не уехал в Америку,
потому что от рецензирования до издания журнала не
такой уж долгий путь и богатый плохой поэт вполне
может выложить на это деньги.
Вернемся к Седрику,— предположим, что в резуль-
тате сопоставлений стихов богатого молодого челове-
ка с оденовскими, оказавшихся явно не в пользу Одена,
ему поручено издание нового литературного журнала.
(Ему, возможно, будет предоставлена и квартира. Если
же нет, он может настаивать на том, что у нового
журнала должно быть просторное помещение. И то-
гда он станет там жить.) Первая проблема Седрика —
как эту штуку назвать. Дело нелегкое, поскольку боль-
шинство названий, не имеющих ровным счетом никакого
смысла — что существенно для успеха нового начина-
ния,— уже пущено в оборот: «Горизонт», «Полемика»,
«Урожай», «Каравелла», «Семя», «Переход», «Пришед-
шее царствие», «Фокус», «Взгляд», «Акцент», «Апокалип-
сис», «Арена», «Цирк», «Кроноо, «Указательные стол-
бы», «Ветер и дождь» — все они разобраны. Слышите,
как зашевелились мозги у Седрика? «Вакуум», «Вулкан»,
632
Эссе, отрывки из писем
«Чистилище», «Веха», «Нужда», «Извержение», «Утроба»,
«Сейсмограф», «Кузнец», «Познание», «Раскол», «Дан-
ные», «Поджоп>. Да, есть! Нашел — «Светотень». Ос-
тальное легко — просто редактирование.
Но давайте — бегло — глянем на некоторые дру-
гие способы превращения поэзии в процветающее
дело.
Провинциальный напор — или подход по принципу
«Равняйсь-на-Рембо-и-жми». Этот вариант нельзя поре-
комендовать с чистым сердцем, так как необходимо,
чтобы были выдержаны определенные условия. Преж-
де чем устремиться в центр литературной жизни и
ворваться в него (что означает, в очень юном возрас-
те, нужные пивные, позже — нужные квартиры, а еще
позже — нужные клубы), у вас уже должен быть со-
бран корпус (в голове надобности нет) неудобовари-
мых и недоступных пониманию стихов. (Как я говорил
прежде, в мою задачу не входит описание того, каким
образом достигаются эти топорные и многословные
экстазы. Харт Крейн обнаружил, что, слушая в подпи-
тии Сибелиуса, может выдавать подобные материи
тоннами. Один мой друг, с восьми лет страдавший
жестокими головными болями, находит, что в любом
случае их писать так легко, что ему приходится завя-
зывать на носовом платке узелки, которые напомина-
ли бы ему, что надо остановиться. Существует немало
способов, а там, где есть желание и состояние легко-
го бреда, всегда найдется и возможность.) И опять
же такой поэт должен обладать конституцией и жаж-
дой пони, употребляющего соль, шкурой гиппопотама,
безграничной энергией, чудовищным самомнением, не
иметь ни стыда ни совести и — что важнее всего —
иметь дом в провинции, куда он мог бы вернуться в
Как стать поэтом
633
случае провала, этого никогда нельзя скидывать со
счетов.
Боюсь, мне придется лишь походя коснуться не-
скольких других разновидностей.
О поэте, который пишет просто потому, что хочет
писать, которому глубоко безразлично, печатается он
или нет, и который может мириться с бедностью и
полным отсутствием признания при жизни, по суще-
ству данного вопроса нельзя сказать ничего ценного.
Он не деловой человек. Потомки не платят.
В высшей степени не рекомендуется также следу-
ющее:
Написание лимериков. Огромный рынок. Ничтож-
ная плата или полное отсутствие.
Стихи для крекеров. Чересчур сезонное дело.
Стихи для детей. Это убьет вас и детей.
Некрологи в стихах. Использованию подлежат
лишь признанные фавориты.
Поэзия как метод шантажа (посредством ску-
ки), Опасно. Тот, кого вы шантажируете, может от-
платить той же монетой, читая вам вслух свою неза-
конченную трагедию о сенбернаре «Фляжка».
И последнее: Стихи на стенах общественных
уборных. Вознаграждение чисто психологическое.
Благодарю вас.
ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ
Д. ТОМАСА КП.Х. ДЖОНСОН
Памела Хансфорд Джонсон, автор известных ро-
манов, а в начале своей литературной карьеры —
талантливая поэтесса. Она первая заметила по-
явление необычайно светлых и лиричных открове-
ний юного барда в изданиях «Поэтический уголок»
и «Рефери», печатавших молодых, еще не признан-
ных авторов. Первая написала незнакомому про-
винциалу, он ответил — так завязался роман в
письмах. Через год — в 1934-м — они встретились
в Лондоне. Оба были полны больших надежд, влюб-
лены, счастливы...
То, каким образом я начинаю это письмо, избавляет
от необходимости обращаться к Вам формально — «ма-
дам», безлико — «г-жа Джонсон» (довольно двусмыс-
ленно, но вовсе неумышленно) или дерзко — «Паме-
ла» (как бы нечаянно)... Если в самом деле «ужасно
страшно» отвечать на письма, то мы оба с Вами похо-
жи на таких страшилищ. Я ведь ответствую частень-
ко — безликими каракулями, ими наделил меня Божень-
ка, они — результат скромного образования. Кстати,
когда станете отвечать на это послание — и пусть от-
вет будет пространный и молниеносный,— не пишите
по указанному адресу: там находится всего лишь до-
мик высокой поэзии, где иногда провожу конец неде-
Отрывки из писем Д. Томаса к П.Х.Джонсон
635
ли. Письмо посылайте по надоевшему провинциально-
му адресу.
Спасибо за присланные стихи. Г-н Нюберг1 пел Вам
сплошные дифирамбы: «Один из немногих утонченных
стилистов» — здесь ни убавишь, ни прибавишь. И все же
нельзя не похвалить «Соловья», из трех стихотворений —
это самое лучшее... Два других мне тоже понравились, но
не настолько... слишком много прилагательных, чересчур
сладко... «Пишу от сердца»,— говорит герой в каком-то
забытом мною романе. А ему отвечают: «Пишите от пи-
щеварительного тракта после сильного рвотного». Не от-
носите только это грубое замечание на свой счет...
Конечно, Вы не старая дева. Но многие из посетите-
лей «Поэтического уголка» таковыми являются и воют
при луне, возжелав партнера. Не могу с Вами согласить-
ся, что большинство стихов, опубликованных в «Рефе-
ри», — хороши. За некоторыми исключениями — они
тошнотворно плохи. Ваши, естественно, относятся к ис-
ключениям. Помните ли стихотворение «1914 год», что
было напечатано недели две тому назад? Помните ли
«Стихи о море»? Не забыли несколько хилых строк об
эфиопской кошке? А как Вам «Голубой эвкалипт», вырос-
ший на прошлой неделе? Вот подлинное испытание вку-
са. Если подобное может нравиться, тогда нравится все.
Трудно представить, что можно обмануться и назвать
«Голубой эвкалипт» хорошим стихотворением. А ведь его
растекшееся бесформье назовут «современным», язык —
«жестким, но эффектным», а отдельные строки, ну, на-
пример, «Серебряное покрывало над белой балюстра-
дой», приведут кое-кого в бешеный восторг.
1 Нюберг Виктор был редактором «Поэтического уголка» в «Санди
рефери», издании, где появились первые стихи Дилана Томаса и Памелы
Джонсон.
636
Эссе, отрывки из писем
На самом деле бесформье — результат абсолютной
просодической беспомощности, язык не только не по-
догнан как следует, язык — просто эрзац, а «расцве-
ченные» строфы похожи на бледно-пунцовые пятна, что
украшают скатерти в десятиразрядных мюзик-холлах.
В очень интересном первом номере «Поэтического угол-
ка», присланного Вами, поясняется, что коль скоро в
течение какой-либо недели поэзии не будет — напеча-
тают лучшие стихи. Вот было бы прекрасно, случись
такое на самом деле. Но показное чествование виршей
(даже не стихов) в качестве поэзии, «претендующей
на художественность», пожалуй, чересчур.
Именно поэтому возражал я против названия «Поэ-
тический уголок». Ведь было время, когда лишь поэ-
тов называли поэтами. Теперь же каждый, кто мало-
мальски знает английский... и может сбрызнуть строки
парой «ярких» образов, слывет пиитом. Он и испраж-
няться-то толком не умеет, а его пускают в публичный
«уголок» (метафора грубая,— надеюсь, Вы не в обиде).
Персонально, конкретно, однако, никого в виду не
имею. Это общий принцип... Слава Богу, и сам я тоже не
«претендую на художественность». Пацифист физичес-
ки и милитарист умственно, не могу удержаться, чтобы
не пнуть дохлую лошадь, не врезать ей со всего маха,
когда все, во что верю, так безбожно извращается.
Я верую в поэзию, а как много поэтов отрицает ее.
Вернемся все же к Вашей поэзии (простите, что
пустился разглагольствовать): видно, что к слову Вы
пылаете страстью и хорошо знаете его. То, как вла-
деете формой, как укрощаете размер, ставит Вас в
ряды лучших из сегодня живущих. И — самое глав-
ное — Вам есть что сказать. Много ли Вы успели на-
писать? Когда Вы пишете? Все это мне интересно
знать, видеть.
Отрывки из писем Д. Томаса к П.Х.Джонсон
637
Больше всего в Ваших стихах мне нравится то, что это
стихи-заявления, не стихи-противоречия, мне нравится,
что Вы — творец, а не разрушитель... Фиксируя, мучи-
тельно подробно, авторские откровения, стихи заполня-
ют журнальные издания, запечатлевают, не оставляя со-
мнения, хаос современности. Порождение хаоса, сами по
себе стихи ничего не значат, но, являясь частью после-
военной бойни, они уходят, угасают, как сраженные сол-
даты. Поэтому суть новой поэзии... можно выразить сле-
дующим образом: да, был ад войны, в нем все смешалось,
и что же, черт побери, с этим делать? Ответ почти очеви-
ден. Но стоит ли писать об этом? Вы громко говорите —
«нет», или, по крайней мере, я надеюсь на такое Ваше за-
явление. Вас это не устраивает, и одно Ваше «неп> стоит
всех превосходных степеней, что у меня под рукой.
Итак, мы с Вами ровесники. Ведь Вы полагаете, что
у нас еще все впереди и не стоит нескромно торопить
события. Чем больше я думаю о своем стихотворении
в «Рефери», тем меньше оно мне нравится: странно
изображать себя этаким западным Иеговой, сидящим
у открытого окна в одной рубашке. Другое дело —
представить себя Аполлоном. Но на самом деле чело-
век я незаметный, правда с непокорной шевелюрой.
Посылаю Вам с этим письмом два моих стихотворе-
ния. Посылаю их Вам, чтобы показать, вернее — в на-
дежде показать, что способен и на большее по срав-
нению с тем, что Вы видели...
После моих яростных наскоков на поэтов «Рефери»,
вероятно, станете придирчиво и скрупулезно анализи-
ровать мои стихи. И все-таки надеюсь, что они Вам
понравятся. В любом случае — сообщите мне...
В один прекрасный день донельзя усталый, в рас-
трепанных чувствах молодой человек станет обивать
638
Эссе, отрывки из писем
порог почтового отделения, громко стеная, выкрики-
вая на ломаном валлийском всего лишь одну печаль-
ную фразу: «Ну почему, во имя Божье и всех анге-
лоподобных клерков, я до сих пор не получил своего
письма?» Его прогонят прочь, но он будет возвра-
щаться вновь и вновь с тем же вопросом, адресован-
ным глухому почтмейстеру и недоброжелательному
Боженьке.
Проблема в том, что последние две недели я живу
как кочевник — несколько дней в самом сердце Уэль-
са, в доме, наводненном крысами, несколько дней —
с эксцентричным приятелем и несколько дней у себя.
Соответственно, письма мне приходят по всем трем
адресам, переправляются, и так до бесконечности. По-
следнее Ваше письмо я получил в субботу. Отвечаю
немедленно и пространно...
Нахожусь в загородном домишке, до города — во-
семь миль, и сотни миль до тех, с кем мог бы говорить
не только о видах на дождь или о силках на зайца.
Дождь идет, пока пишу Вам, мелкий бессмысленный
дождь, прячущий за своей завесой безлюдные поля с
разбросанными по ним кое-где фермами. Я чувствую
запах реки и слышу надоедливый ручеек, что бежит,
кап-кап, мимо моей обители. Передо мной — грубый
камин, ряд фарфоровых собачек, письменный стол, на
котором моя фотография в семь лет: пухлые губы, ры-
жие волосы торчком, широко открытые глаза, — во
мне еще все пусто, как пусто в столе. Рядом на полу —
несколько книг: антология поэзии от Джонсона до Драй-
дена, проза Донна, «Психология безумия». В шкафу
сзади меня — опять книги: Библия... история валлий-
ских замков. Всего лишь пару часов назад на кухню
зашел человек, раскрыл мешок, что принес с собой,
и высыпал на пол восемь изрешеченных тушек зайчи-
Отрывки из писем Д. Томаса к П.Х.Джонсон 639
шек. Он сказал, что охота удалась, показал мне у каж-
дого развороченное брюхо или голову, позволил взгля-
нуть на спрятанного в кармане хорька. С хорьком он
обращался нежно, словно с собственным ребенком.
И глаза его были посажены так же близко, как глазки
этого ужасного зверька в руке...
Потом, когда закончу это письмо, пройдусь по тро-
пинке. Тогда уже стемнеет, в домах фермеров зажгут
лампы, и все усядутся у каминов, глядя на полыхающее
дерево и думая о бог знает каких малостях или вовсе
ни о чем не помышляя, ощущая собственное живот-
ное тепло.
Но даже этот унылый вид, наполненный шумом
всеочищающей воды, составленный из мозаики жал-
ких промокших полей, — лучше, чем индустриальный
пейзаж городишек. По дороге сюда я проезжаю их на
автобусе: каждый город — смердящий гнойник на те-
ле мертвой земли, полмили центральной улицы с офи-
сами, магазином, кинотеатром и пивной. Не увидишь
никого, кроме безобразно милых девчушек в напялен-
ных дешевых беретах, с румянами, размазанными по
щекам, худосочных юношей в кепках, с сигаретами в
испачканных никотином пальцах, женщин, состоящих
из бюста и задницы, прижимающих к себе кошельки
и сверлящих глазами витрины, низкорослых шахтеров,
чей мозг и тело не пощадили болезни,— обычная ис-
тория всех валлийцев, что собираются группками у две-
рей дома призрения. Я прохожу рядами домишек шах-
теров, мимо сотен их — и в окне каждого папоротник
в горшке, — мимо сотен сколоченных на скорую руку
хибар, возведенных благотворительными организация-
ми, чтобы горожане жили и плодились здесь.
Таков весь Уэльс. Один мой приятель, пишущий
нескончаемые и абсолютно нецензурные стихи, начи-
640
Эссе, отрывки из писем1
нает так: «Что ты, Уэльс, как не уставшая старая шлю-
ха?» или «Уэльс, страна моя, Уэльс, ты — свиноматка».
Я не в силах выразить, насколько сильно желание
бежать от всего этого, от стесненности и грязи, от
вечного уродства валлийцев, от всего, что принадле-
жит им, от мелочной опеки матери, которая раздра-
жает, от хихикающей своры родственников. Чем ты
занят? Я пишу. Пишешь? Ты постоянно пишешь. А что
ты знаешь? Ты слишком молод, чтобы писать. (Дол-
жен признать, выгляжу я нередко моложе, чем есть
на самом деле.) И я вырвусь отсюда... в Лондон... Я обя-
зан вырваться, сейчас же, иначе будет поздно. Я бо-
лен, и эта чертова провинция убивает меня.
Со стороны, должно быть, смотрится все это очень
мелодраматично. Не хочу превращать письмо в третье-
разрядную пьеску, где «высокохудожественный» герой
кичится своим превосходством над товарищами и взды-
хает по своему исключительно поэтическому недугу...
Надеюсь, Вы простите налет напыщенности и ту жа-
лость к самому себе, которой увлекся.
Мне в самом деле понравились Ваши рисунки, но на-
бросок с устрицами был чересчур хорош для стихов. Хо-
чется рвать на себе волосы при виде творений академии
Нюберга по производству никуда не годных виршей. Чи-
таю их, откладываю и заставляю себя все забыть. «Посвя-
щение курочке» — одна из лучших вещей, опубликован-
ных в «Рефери» в последнее время, но ее с лихвой компен-
сируют «Васильки» г-жи Арлетг. Ну а теперь, в
довершение всего, женщина-автор «Стихов о море» оказы-
вается помощником редактора. Ну и ну. Никогда больше
не принесу свои пусть самые несостоятельные труды к ню-
бергскому алтарю. Теперь еще крепче прижму их к себе. ^
Но что Вы там пишете о форме? Неужели Вас яШ
ли в заблуждение мои загадочные комментарии. щ^;
Отрывки из писем Д. Томаса к П.Х.Джонсон
641
я подсознательно... написал то, что писать не собирал-
ся. Рифма — конечно же, но с оговорками. У меня та-
кое впечатление, что в последних письмах выступал
защитником формы и шипел по поводу безбрежного
бесформья Эзры Паунда...
Теперь о двенадцати страницах Вашего письма. Две-
надцать, в конце концов, не так уж и много, когда есть
что сказать. Должно быть, Вам доставило неизъяс-
нимое удовольствие столь лестное самоописание с со-
путствующим рисунком, что получил я в последнем по-
слании. Но не говорите, что рисунок передает все в
точности. И откуда это желание выглядеть как все?
Стремление походить на других было бы простительно
обыкновенной пустой вертушке, не обладающей вооб-
ражением, не следящей за своим языком. Но Вы тако-
вой не являетесь. И как личность Вы должны выгля-
деть личностью, должны отличаться от толпы, состав-
ляющей общество. С точки зрения коммерческой и
гигиенической лучше одеваться опрятно, целомудрен-
но. Но я люблю все яркое. И вовсе не выгляжу так, как
остальные, — да я бы и не смог, если даже захотел.
И будь я проклят, коли взбредет мне это вдруг в голо-
ву. Люблю обыкновенные (это Ваше слово) простор-
ные рубахи. И почему бы мне их не любить. Мужская
мода негигиенична и отвратительна. Насколько бы луч-
ше выглядели багряные шелковые рубахи. И не сочти-
те это заявление за художественное позерство, у меня
не хватило бы духу встать в позу. О как же хочется,
коль на то пошло, быть непохожим на тех парней в
полосатых штанах, чьи стоячие жесткие воротнички
натирают язвы, а котелки так туго натянуты на уши...
Разговор с самим собой. Утро... Ну что за день для
дождевых червей! Воскресенье в Уэльсе. Прохожие в
642 Эссе, отрывки из писем
этот выходной выползли из своих муравейников, где
спят и размножаются всю скоромную неделю, облачи-
лись в черные костюмы, налили глаза кровью, запас-
лись выражениями покрепче и проходят теперь пара-
дом мимо моего окна, штурмуют подъем. Отцы пока-
зывают своим застегнутым на все пуговицы чадам вид,
открывающийся с холма: им бы большую зеленую пал-
ку с шипами на конце. Мамаши возлагают животы на
ручки колясок; девчонки рассказывают друг другу не-
винные истории об учительницах в воскресной цер-
ковной школе; мальчишки с напомаженными черепа-
ми грезят кинофильмами и мечтают о дамском белье;
и вся чопорность, вся разбавленная розоватая кровь,
жаркие, соленые страсти и респектабельные сливки
пригородной элитарной накипи бегут вниз по камням,
словно воды реки, текущей в колодец отдохновения,
где плавают, пряча правду, тела задушенных пропо-
ведников, всю жизнь обещавших рай, в который они
не верили, людям, которые туда никогда не попадут.
Жизнь проходит мимо окон, и с каждым разом все
больше ненавижу я это шествие...
Я странно удивился, когда узнал, что Вами написано
лишь 30 стихотворений, — все дело, верно, в кочевом
образе жизни. Да ждет Вас в будущем... труд упорней-
ший, а пока позвольте, как умею, н@ с позиций крити-
ческих бросить взор свой на те слова непорочные, что
сказали. В моем распоряжении восемь Ваших стихотво-
рений, с которыми волен поступать как заблагорассу-
дится. И я намерен этим воспользоваться — подвергну
разбору каждое из них, но не сию минуту, а не спеша,
в деталях,— для такого, пожалуй, и полусотни страниц
не хватит. И помните, Памела, говорю все это не для
красного словца, ну и вовсе не для того, чтобы излить
Отрывки из писем Д. Томаса к П.Х.Джонсон
643
тот сарказм, что, быть может, сжигает мне душу. Я го-
ворю открыто и с единственным желанием — помочь
Вам. Скажите только, нужно ли Вам подобное внима-
ние с моей стороны, не тяготитесь ли Вы им. Но если
нужно, я охотно, даже с удовольствием, подвергну кри-
тическому анализу любое Ваше сочинение...
Позвольте мне здесь, однако, сделать небольшое
отступление и попробовать совершить отчаянный, хоть
и обреченный, вероятно, на неудачу налет на то кредо
простоты душевной, которого Вы придерживаетесь.
Я согласен, что все, что произносим, должно быть по
возможности просто; согласен, что смысл не должен
затеняться туманным сознанием, что все стилистичес-
кие виньетки и изящные обороты должны отступать
на второй план, дабы ясно было значение слова. Но
утверждение о том, что хорошая поэзия должна быть
обязательно бесхитростна, представляется мне неле-
пым... Решительно не понимаю, почему величайшие
истины мира и величайшие вариации этих истин долж-
ны быть просты настолько, чтобы постигал их с лег-
костью самый примитивный разум. Есть вещи — и
весьма достойные, — которые настолько сложны, что
даже создатель их не всегда в состоянии понять, что
творит.
Я преклоняюсь перед простотой Шекспира, легкос-
тью языка «Двенадцатой ночи» и тяжеловесностью «Ко-
риолана». Я обожаю простоту Моцарта и сбивающую
с толку непонятную музыку позднего Скрябина. Но оба
говорят о великом, и почему послание Моцарта, что
усваивается без усилий, ставится выше того, что хотел
сказать Скрябин, послание которого — вещь особая,
требующая расшифровки,— убей меня, не пойму. Все,
видно, по простоте разума человеческого, полагающе-
го, что и вселенский разум должен быть прост...
И СМЕРТЬ НЕ БУДЕТ ВЛАСТНА
Он родился 27 октября 1914 года в небольшом примор-
ском городке Суонси (графство Гламоргеншир, ранее Кар-
мантеншир) в Уэльсе. Умер в 39 лет, 9 ноября 1953-го, —
неожиданно, скоропостижно, хотя все время этого ждал.
Он очень боялся смерти, постоянно думал о ней (как и все
мы, как и другие поэты, но, конечно, очень по-своему),
заглушая этот страх и постоянную душевную боль, кошмар,
становившийся наваждением, он много пил. И много писал.
Впрочем, на поверку оказалось, что, строго подходя к соб-
ственному творчеству, неоднократно переделывая свои про-
изведения, пытаясь довести их до невероятного совер-
шенства, по итогам жизненного пути стал автором лишь
немногим более 100 стихотворений да прозы объемом в
40—50 авторских листов (помимо множества незакончен-
ных вещей, неосуществленных замыслов).
А начиналось все просто. Он рос не очень здоровым
ребенком, страдал хронической астмой и бронхитом, часто
пропускал школу, в которой отец преподавал английский
язык. Это был, кстати, единственный предмет, по которому
юный Томас успевал.
Стихи, по собственному признанию, начал писать в один-
надцать лет. (Его отец также мечтал стать поэтом, но так
и не стал.) Детские опусы полны живости и непосредст-
венности. Интерес к сочинительству испытывал постоян-
ный — был редактором школьной газеты. Отец хотел, чтобы
сын продолжил образование, но Дилан уже в шестнадцать
лет отправился на заработки, он — начинающий репортер
// смерть не будет властна
645
местной газеты «Саус Уэльс дейли пост». Проходит школу
жизни, учится наблюдать и записывать. В этот же период,
наряду с крошечными «информашками» в периодике, переме-
жающимися с обзорами провинциальной хроники, упорно
работает над циклом стихотворений. Они все очень разные,
но трудится он над ними одновременно. Это дается нелегко,
но приносит неизъяснимую радость и удовлетворение.
Творчество пьянит. Оставив на время репортерские за-
писки, пытается стать актером-самоучкой, даже играет на
сцене. Однако это лишь эпизод. Но вот в отдельных пери-
одических изданиях начинают появляться первые публикации
стихов. (Книга его ранней поэзии увидит свет лишь в 1968 го-
ду, когда записные книжки поэта приобретет и затем из-
даст библиотека университета Баффало в США. А затем, что
примечательно, в 1971 году выйдет сборник под названием
«Дилан Томас. Стихотворения», ее подготовит к печати ста-
рый друг поэта Дэниэль Джонс. Он включит в это издание
163 стихотворения, которые они написали совместно с То-
масом в детстве и юности. Джонс отмечает, что Томас в то
время легко относился к их общему увлечению, сочини-
тельство носило стихийный характер, и эти вирши поэт,
естественно, не включал в свои сборники, а тем более в
«Избранное». Но само существование таких ранних произ-
ведений стало своеобразной ловушкой для ряда исследова-
телей творчества Томаса и составителей книг из его поэти-
ческого наследия. Забавный факт биографии поэта, любив-
шего морочить голову друзьям, знакомым, а позднее и
критикам.) В первых поэтических опытах прослеживается
то влияние романтических настроений Колриджа, то ус-
ложненность стиха Хопкинса, то перепевы вселенских мо-
тивов Донна и поэтов метафизической школы. Но проры-
вается — режется — свой голос, требующий простора.
Юноше, взявшему в руки перо, нужны новые территории
.творческого обитания, он смело начинает их освоение.
646
Ю.Колюв
Томас решает все бросить и отправиться в Лондон —
завоевывать столицу. Ему девятнадцать лет. Литературные
встречи и случайные знакомства, потенциальные возмож-
ности, вытекающие из каждодневных общений в богемной
среде, ошеломляют. Но не позволяют расслабиться, често-
любие огромное. Юный валлиец обращает на себя внима-
ние. В конце 1934 года его настойчивость увенчалась успе-
хом — выходит первая книга, «18 стихотворений», она сразу
приносит автору известность (примечательно, что сборник
этот будет полностью, без каких-либо изменений, включен
самим поэтом в первое и последнее прижизненное «Из-
бранное»). Это стартовое выступление оказалось таким зре-
лым, что дает право считать, что именно тогда — как бы
мгновенно — сформировался ранний Томас, поэт, в равной
степени открывавший мир и являвший миру свое «я».
В центре его поэзии на протяжении всего творческого
пути один и тот же глубокий философский вопрос что
побеждает — жизнь или смерть. Люди, животные, расте-
ния — все под небом подвластно силам разрушения. Томас
постоянно подчеркивает: человек гибнет так же, как цве-
ток, как звезды вселенной, как все без исключения жерт-
вы времени. Но снова и снова одерживает верх жизнь: сры-
вают цветы — сажают сады, умирает человек — живут его
дети, внуки. Поколения сменяют одно другое, зажигаются
новые звезды. Все повторяется. Вечное движение.
И поэзия, по мнению Дилана Томаса, отражает этот не-
прерывный «процесс, вращающий погоду сердца» (так назы-
вается одно из его стихотворений первого сборника). Поэ-
зия — это безумие, когда нельзя, просто невозможно го-
ворить спокойно, когда слова рвутся из обычных рамок,
живут тысячью голосов, рифмованных, белых, каких угод-
но. Темы, цели — самые различные. Поэты ищут и находят
своего читателя каждый по-своему. Мир Дилана Томаса по-
ражает, он неожидан для тех, кто входит в него впервые.
И смерть не будет властш
647
Сначала кажется, что все логические связи здесь нару-
шены, что властвует лишь чувственная стихия. Возникают два
противоречивых, сменяющих друг друга ощущения: мир по-
эта все-таки такой же, что и вокруг тебя, но оказывается,
что вещи, смысл которых казался так ясен и понятен, при-
обретают у него дополнительные значения. И, не понимая,
недоумеваешь, но теснее обступают образы, чувствуешь
присутствие самого поэта, и каждый звук, слово наливают-
ся демонической притягательной силой — и возникает не-
объяснимое очарование. Это великая лирика, славящая все
живое вопреки неизбежному биологическому концу.
А читатели — зрители в зале. Свободных мест нет, все
билеты проданы, аншлаг. Аудитория — нетерпение. И вот
на сцену выходит Поэт...
Дилан Томас много и часто выступает с публичными
чтениями своих стихов — иногда в широком кругу почита-
телей, иногда в литературных салонах. (У нас в стране про-
ходили подобный путь и Есенин, и Маяковский.) Читает и
витийствует, нередко в сильном подпитии. Ну что ж, это
неотъемлемая часть, необходимая составная часть той жиз-
ни, что он уготовил себе,— другой не знал, и не надо. Так
он самовыражается.
В годы молодых метаний возникает мимолетный роман
в письмах с будущей известной писательницей Памелой
Хенсфорд Джонсон (которая впоследствии станет женой
одного из славных представителей английской литературы,
Ч. П. Сноу). Их влечет друг к другу — оба юны, деятельны,
творчески одержимы. Только она очень сожалеет, что он
много пьет и даже не считает нужным скрывать это от нее,
он словно бравирует этим. Ей по-женски жаль такого гени-
ального сумасброда.
А Дилан (с валлийского это дословно переводится как
«сын моря»), Дилан Томас шумит, словно необъятный вод-
ный простор, и выкатывает на брега Англии все новые вол-
648 Ю.Комов
ны поэзии. Работает много, при этом целых два года не
имеет постоянного дома — живет то в Лондоне, то в Уэльсе.
В 1936 году выходит в свет новый сборник — «Двадцать
пять стихотворений». И опять история повторяется: стран-
ное, на первый взгляд даже полубезумное воображение,
полумистический мир, который придумывает поэт, открыва-
ет читателю новые горизонты собственного бытия. Простые
и страшные вещи говорит двадцатидвухлетний писатель: все
вокруг словно в траурной рамке, но дышит тем не менее из
скорбных могильных глубин, прорывается «зеленым фити-
лем» жизненного горения к свету надежда. Томас не рыдает
над неизбежным, но хочет жить: трава, выросшая на мо-
гильниках, тянется к солнцу.
Однажды его спросили, пишет ли он для себя или для
других. «И для себя, и для всех,— ответил он.— Моя поэзия
нужна, необходима мне по одной причине: это свидетель-
ство и история той борьбы, что веду с силами мрака, пы-
таясь спасти лучики света... Поэзия моя необходима, нужна
всем именно потому, что она свидетельство и история этой
битвы...»
Ранний Томас — это поэт, чья уверенность в своих си-
лах, вера в правильность того, что говорит, несет миру,
позволяет ему не только смело предлагать, кажется, неосу-
ществимое, выступать в роли никому не известного изобре-
тателя, над чьими работами смеются и называют бредом,
но и утверждать, подниматься в своей необычности (не
имеющей ничего общего с дешевой оригинальностью) над
толпой, которую он завоевывает, не потакая ее вкусам, но
бросая, как бомбы, голые откровения, обнажающие сущ-
ность каждого, одного и всех, в этой огромной массе.
Свои стихи Томас часто называл «заявлениями по доро-
ге к могиле». Всего лишь более ста таких заявлений успел
он сделать. Но это огромный континент на карте борьбы
за жизнь и преодоления смерти, на карте любви.
// смерть не будет властна
649
Уже в 1934-м, готовя к печати первую книгу стихов,
Томас параллельно составлял томик рассказов (написав и
собрав воедино, по крайней мере, шестнадцать из них). Но
книга не увидела свет ни в 1935 году, ни в 1937-м. А в июле
того года он женился — против воли родителей. Его из-
бранница Кэтлин готова была разделить с ним все невзго-
ды, а их хватало: финансовое положение уже признанного
поэта (как часто случается) оставляло желать лучшего.
Долгов было больше чем достаточно. Молодые сразу поки-
нули Лондон, скрылись в домике на берегу моря в рльской
рыбачьей деревушке Ларн (так коротко произносится
длинное на письме название Laugharne), ставшей отныне
постоянным местом жительства их семьи (его частые от-
лучки не в счет). Впрочем, они и вместе путешествовали
нередко, гостили у друзей, скитались в попытках найти что-
нибудь получше. Но всегда возвращались в свой Ларн. Луч-
шие строки поэта рождались здесь. Томас вообще любил
атмосферу тихих приморских городков, особенно в Уэльсе.
В Ларне он и отдыхал, и творил. Здесь все было до боли
знакомо, все поощряло к творчеству. Впечатления, с этим
местом связанные, легко и органично входили в его созна-
ние и оседали на кончике пера. Целый день мог пройти в
неторопливых разговорах о делах насущных с соседями —
за кружкой пива и чего-нибудь покрепче (пил много — глу-
шил не оставлявшие в покое старые болячки: астму и брон-
хит). Праздно, казалось бы, проводит время этот почти за-
конченный алкоголик, любитель поболтать и. пошутить. Но
вот он скрывается в крошечной пристройке за домом — и
кипит работа.
В августе 1939 года увидел свет сборник «Карта любви», в
котором впервые вместе были представлены поэзия и про-
за — шестнадцать стихотворений и семь рассказов, неболь-
ших лирических экспромтов, очень поэтичных, немного сюр-
реалистических. Эти первые своеобразные стихи в прозе
650
Ю.Каиов
(как и последующие работы в жанре новеллы) имели об-
щую географию — родной поэту Уэльс. Главные действую-
щие лица — дети, сумасшедшие, поэты. Фантастические ве-
щи происходят в этих рассказах (иногда случаются даже
страшные истории — почти хичкоковские ужастики), но пе-
ред читателем не какая-нибудь исповедь умалишенного или
же откровение из потока сознания, а огромный континент
воображения, полный желаний — разобраться в сути вещей,
выстрадать и воспринять, открыть и подарить. Такая рож-
далась проза, она ярко вспыхивала, как и стихи.
Впрочем, в жизни все оказывалось не так просто —
коммерческого успеха и доброй критики «Карта любви» не
имела. Может быть, еще и потому, что реальность препод-
носила более шокирующие и вовсе не фантастические сюр-
призы. В Европе началась война. Темы ее хотя и не стали
доминирующими в его творчестве, нашли тем не менее
свое отражение в поэзии. Сам он глубоко переживал, что
его не взяли в армию по здоровью, воспринимал это как
личное оскорбление. Посчитал своим гражданским долгом
заняться общественно полезным делом, не отсиживаться в
деревне. В 1940-м зазвучал по радио его голос, пошли одна
за другой программы, специально подготовленные для Би-
би-си. Он читал стихи, свои и чужие, читал прозу. Его слу-
шали, пересказывали, привыкали к его голосу, любили. Его
полные горечи и ярости выступления находили среди лон-
донцев большую аудиторию. Хотя поэт нарочито отмеже-
вывался от каких-либо пропагандистских акций, передачи,
которые он готовил, имели общечеловеческий смысл и ха-
рактер, взывали к простым истинам. Поэт отказывался от
внешнего изображения горя даже в том плане, как его ри-
сует, скажем, Ветхий Завет. Он не надевал власяницы, не
заламывал рук, не вопил истошным голосом. Он говорил
душевно, размышлял. Иногда казалось, что темы его пере-
дач далеки от смертей и ужасов, что они не имеют к войне,
// смерть не будет властна
651
к бомбежкам никакого отношения, но сердце его и сердца
слушателей, открытые со всех сторон безжалостным вет-
рам гремящего канонадой мира, переполнялись болью.
Для Томаса война тем более несправедлива, кошмарна,
что она не щадит никого. Ни стариков, ни детей. Но дети
становятся ее главными жертвами. Они гибнут, переставая
существовать физически, а если даже и не гибнут, то их
психика изменяется до неузнаваемости. Они играют в вой-
ну, как играли бы в куклы или в прятки. Томас старается
даже не произносить слово «война» — так оно ненавистно.
Но в то же время атмосфера, настроение происходящего
вокруг глобального ужаса передаются четко, сухо и лако-
нично. И одно предельно ясно: для него война — это по-
нятие, которое не должно быть скрыто от грядущих поко-
лений, это вечный огонь на могилах детей, не ставших
взрослыми.
Некоторые английские критики считают, что творчест-
во Томаса в годы войны не отражало всей серьезности
положения, что писатель избирал в качестве объекта пове-
ствования только то, что могло послужить определенно-
го рода сенсацией. «Война для Томаса, во всяком случае
в том, что касается его поэзии, — пишет, например, Ральф
Мод, — это нечто вроде редкой возможности обыграть си-
туацию, когда жертвы — люди необычные...» Далее критик
обвиняет Томаса в том, что он хочет привлечь внимание
аудитории прежде всего к самому себе. Однако творчество
Дилана Томаса не погоня за сенсацией.
У Томаса все как в жизни. И в то же время событие,
преломляясь в его сознании, предстает как бы в ином све-
те — благодаря найденным словам, емким и выразитель-
ным, благодаря богатству лексики (поэтической изобрета-
тельности — да), благодаря искреннему проявлению чувств.
И перед нами не «игрушечные городки» (как пишет кри-
тик), на которые падают бомбы и где убивают их обитате-
652
Ю. Калюв
лей, перед нами не игрушечное — настоящее горе, взаправ-
дашняя, всамделишная война с ее каждодневной смертью,
война жестокая и не умеющая быть другой. Но, конечно
же, это — исследование, это материал из творческой лабо-
ратории писателя. Однако он не ставит опыты механичес-
ки, он пытается и доказать, и решить для себя, что каждое
понятие в мире имеет свою обратную сторону, беспощад-
ную противоположность: охотник — дичь, мечта — дейст-
вительность, жизнь — смерть, все противопоставления, на ко-
торых он, человек и поэт, так любит строить свои сюжеты.
От кошмаров военных лет спасали детские воспомина-
ния. Обыденные и светлые рассказы цикла «Портрет худож-
ника в щенячестве» (1940) поражают оптимизмом и верой
в будущее. Это сказочная, почти волшебная проза, наивная
в чем-то, но неизбывно щемящая, задевающая душевные
струны. (Еще трепетнее, звонче, радостнее Дилан Томас
станет писать позже, когда появится, скажем, его новелла
«Детство, Рождество, Уэльс», которую критика не раз назо-
вет «рождественской классикой».)
Следует отметить, что все новеллы автобиографичны,
все Они — воспоминания, трогательные и смешные Потом
исследователи его творчества будут писать и размышлять
о влиянии на поэта Джеймса Джойса, о явных параллелях
(исходя из названия) с романом классика «Портрет худож-
ника в юности», а сам он признает в связи с этим, что очень
любил рассказы Джойса из сборника «Дублинцы», но боль-
ше прочего очевидно следующее: завораживает искрен-
ность, солнечность слова. Это не игра, дублирующая чьи-то
правила, но порыв души, не звук и ритм сами по себе, но
симфония чувств.
Интересно при этом отметить, что сам Томас, однако,
прозу свою, в отличие от поэзии, главным в творчестве не
считал. Но неизбежно к ней возвращался. Сразу после «По-
ртрета художника в щенячестве» начинает он свой (правда,
И смерть не будет властна
653
так и не законченный никогда и метко названный им самим
«бесконечным») роман «Приключения со сменой кожи».
Всего три части произведения в нашем распоряжении, три
повествования, объединенные одним героем, молодым че-
ловеком, отправившимся из провинции в столицу, чтобы
найти себя, ибо он уверен, что есть у него иное — не как
у других — предназначение. С юмором живописует То-
мас — и это очевидно — свои собственные ощущения от
первых лондонских впечатлений. Он нарочито вводит ге-
роя в абсурдные ситуации, ставит его в неловкое положе-
ние. Он потешается как над наивным юнцом, так и над его
опытными наставниками. Жизнь — театр, в котором чего
только не увидишь, повторяет поэт старую истину, но это
звучит достаточно оригинально и не может не привлечь
внимания.
Зная обстоятельства жизни Дилана Томаса, не можешь
не поражаться его вовсе не наигранной жизнерадостности.
Все у него вроде было легко, а на самом деле давалось с
большим трудом. И на протяжении всего жизненного пути
преследовали финансовые неурядицы, денег всегда катас-
трофически не хватало. Лишь в течение шести лет (1940—
1946; Томас имел твердый заработок: кроме того, что де-
лал передачи на Би-би-си, еще и подвизался в качестве
редактора-сценариста короткометражных фильмов компа-
нии «Стрэнд» в Лондоне. Фирма выпускала тогда по 75 до-
кументальных картин в год, сценарии многих из них Томасу
по долгу службы приходилось фактически переписывать
заново. Опыт этого ремесленничества пригодился позднее:
Томасом был написан (впрочем, по заказу) сценарий худо-
жественной ленты «Доктор и дьяволы». И хотя текст опуб-
ликовали, фильм по нему так и не поставили. Но главное —
эта работа стала для него своего рода разминкой перед
написанием, может быть, самого главного труда жизни —
пьесы «Под сенью Молочного Леса».
654
Ю.Комов
Словом, особо доходными статьями бюджета семья То-
масов похвастаться не могла. Дилан не отчаивался, много
времени весело проводил в лондонских пивных, иногда
пускаясь в загул, а деньги занимал у друзей. Впрочем, его
радиопередачи по-прежнему пользовались успехом. Только
в период 1945—1948 годов Томас сделал их более ста.
А славу поэта умножил — и многократно — сборник
1946 года «Смерти и рождения» (новые двадцать пять сти-
хотворений). Успех был громкий — в первый же месяц рас-
продано рекордное количество экземпляров. Запускается
очередной тираж. И с этого времени Дилан Томас — живая
легенда. Публичные выступления и чтения добавляют мас-
совое поклонение. Его уже величают «народным бардом».
А он, несколько избалованный вниманием читателей и кри-
тики, начинает вести себя все более эксцентрично. Вот как
Дилан сам себя представляет аудитории в это время: в дет-
стве — «маленького роста, худышка с кудрявой головой,
беспорядочно активен, не успевали меня отмыть — вновь
влезал в грязь»; стал взрослым — и вот что вышло: «во-пер-
вых, родом я из Уэльса, во-вторых, большой пьяница, в-тре-
тьих, обожаю все человечество, особенно женщин».
Эта внешняя поза, нарочитая задиристость обманывали
многих, однако не всех. Впрочем, большинство, конечно,
считало, что и его поведение, и его поэзия — это своего
рода вызов, ломка старых понятий и догм. Полагали, на-
пример, и не без оснований, что он наиболее оригиналь-
ный поэт Англии после У.Б.Йейтса и Т.С.Элиота. Его
сложная образность и синтаксис давали повод причислять
поэта ко многим новым модным течениям, движениям, ли-
тературным группам. А он стоял, возвышаясь в толпе собра-
тьев по перу, особняком. «Ни один поэт, пишущий на анг-
лийском языке, не вводил так в заблуждение своих крити-
ков, — пишет один из близких друзей Томаса Верной
Уоткинс— Никто не носил маску анархии так великолепно,
И смерть не будет властна
655
как влитую, пряча под ней лицо подлинной поэтической
традиции».
В том, видимо, и заключается секрет гипнотического
воздействия поэзии и прозы Дилана Томаса, что, пользуясь
новейшими формами (в своем «Поэтическом манифесте»,
написанном в 1951 году, Томас утверждает, что не имеет
права отказываться в поэзии ни от чего: он разрешает себе
-И новые словообразования, и ассонансные рифмы, и сбой
ритма, то есть стремится к максимальному использованию
всех существующих средств выразительности), он говорил
о давно известных вещах, но читатель воспринимал и вос-
принимает его стихи сегодня в другом свете: го, что ауди-
тория знала раньше, оказывается лишь бледной генью не-
ожиданных, потрясающих открытий.
Во всех своих работах Дилан Томас дерзко эксперимен-
тирует, идет напролом так, будто за ним — несметные пол-
чища, армии и армады поклонников, но после победы, ко-
гда нет уже пути назад и все благополучно свершилось,
оказывается, что писатель фактически одинок. Рискованная,
смелая и профессиональная игра Томаса имеет под собой
определенную почву. Литературе Уэльса (а корни творче-
ства Томаса глубоко в ней) всегда была свойственна особая
манера выражения, свой стиль, которые поражают точно-
стью и в то же время необыкновенной красочностью изло-
жения. И в этих рамках, сохраняя верность родному краю,
Дилан Томас удивительно чувствовал тем не менее причаст-
ность всему необъятному миру, всему, что окружает его и
других. «Поэт является поэтом лишь незначительную часть
своей жизни,— писал он,— Все остальное время он просто
человек, в чьи обязанности входит познавать и чувствовать,
в меру своих возможностей, все, что происходит вокруг него
и в нем, дабы поэзия его в момент творчества стала попыт-
кой выражения всего опыта, накопленного человечеством
на этой чрезвычайно любопытной и явно грешной земле».
656
Ю.Колюв
Очевидно, что творчество и поэзия, как главная его со-
ставляющая, для Дилана Томаса не только самовыражение,
но и самоутверждение. Главная тема — собственная эмоци-
ональная жизнь, через которую он откликается (не может
не откликнуться) на общественные явления. Томас всегда
писал себя, но был уверен, что читатель не сможет не
узнать в нем собственное отражение. Ведь и верно, он про-
сто один из них, только говорит и мыслит стихами. И еще —
его очень мучат вопросы бренности людского существова-
ния. Как уже отмечалось, Томас постоянно затрагивает тему
естественного конца человеческой жизни, он давно сми-
рился с мыслью о смерти, о ее неизбежности, но ищет пути
философского восприятия этой трагедии.
Вчитываясь в строки Томаса, понимаешь, как, изнуряя
себя, пытается он осмыслить — через полный распад и па-
дение,— и понять, и уверовать в нечто, что дает мужество
жить и плодить себе подобных, которых — увы — будет
ждать та же участь.
Мир родился в пустоте, говорит писатель, природа со-
здала человека, олицетворение любви, и это была вершина
всего творения. И в этом пафос жизни, который ничто не
перечеркнет.
Приходит вера, идет рядом, оставляет, бросает одного
в пространстве, которое молчит и ловит твое дыхание, не-
насытно ловит и ждет. Но поэт не прячется от этого наваж-
дения, он не скрывается за громкими трескучими фразами;
Томас говорит о себе и за себя, ощущая жизнь, растворяясь
среди многих не с тем, чтобы показать, как одинаковы, под-
чинены единой схеме начало и конец, но с тем, чтобы пове-
дать о личном, о том, что происходит с индивидом, с Одним.
И он не становится сентиментальным — дышит полной гру-
дью, живет. Это два Томаса в одном, большом, необъятном...
Это лирика, а жизнь, конечно, идет своим чередом.
В 1949 году одна из почитательниц его таланта предоста-
// смерть не будет властна
657
вила в распоряжение семьи Томасов (к тому времени растут
уже два сына и дочь) большой дом в той же деревушке с
названием Ларн. Там он проживет последние четыре года
отмеренного ему жизненного пути, оттуда четыре раза от-
правится (первый раз в феврале 1950-го) в «землю обето-
ванную» для многих — в США, где станет читать лекции,
читать стихи.
Популярность его все возрастает. Одни критики назы-
вают Томаса продолжателем английской романтической
традиции (да он и сам не отрицает этого, говорит, что
верит в живучесть романтизма, признается, в частности, в
любви к его лучшим представителям; «Я иду вслед за Блей-
ком, — пишет он в одном из ранних писем 1933 года, — но
он еще так далеко впереди, что лишь ступаю по его сле-
дам»), они противопоставляют его поэзию холодному клас-
сицизму Т. С. Элиота и политической окрашенности стихотво-
рений У. X. Одена, представителя так называемой «оксфорд-
ской школы» поэтов, современников Томаса. Иные, ставя
его в один ряд с этими двумя знаковыми фигурами англий-
ской литературы того периода, говорят о том, что до сих
пор не определили для себя, то ли он гений, то ли созда-
тель «интеллектуальных подделок высочайшего класса». Но
те и другие вновь и вновь обращают внимание на его само-
анализ, постоянно связанный с темой «жизнь или смерть».
Все отмечают мотивы одиночества и временности, бессмыс-
ленности потуг земных, но все склонны согласиться — он
жаждет наслаждаться лучами солнца.
«Однажды, — вспоминает Джон Ормонд, один из его
друзей, — Дилан собрался принять мое приглашение и ос-
таться переночевать у нас, время было позднее, но его же-
на Кэтлин настаивала на возвращении в Ларн, потому что,
как она утверждала, хотела бы подняться утром с чувством
дома, своей маленькой коробочки. На что Томас заметил,
что однажды наступит такое утро, когда все мы будем на-
658
Ю.Комов
холиться в собственных маленьких коробочках и, может
быть, даже отдавать себе отчет, где находимся. „Я умираю
каждый вечер, — признался он. — И когда утром вновь ви-
жу свет — нет лучше подарка"».
Довольно часто отмечают, что Дилан Томас религиозен
в своих произведениях, не будем спорить. Но сколь много
в его стихах и прозе не богобоязненных христианских по-
стулатов, но кричащей языческой природы, буйного кельт-
ского фольклора, мифологии друидов. Балансируя меж-
ду пессимистическими и оптимистическими настроениями,
просто в мистику поэт не впадает. Бог для него — это не
некая последняя инстанция, а собственное ощущение через
вселенский разум. Его Бог — это Природа, Любовь, Жизнь,
а главное — поэт сам в центре этого квадрата, колеса, тре-
угольника, груши, бесконечности форм.
Томас ищет — постоянно — новую землю (точку опо-
ры), необитаемый остров, чтобы предаться там размышлени-
ям, остаться наедине с собой. Такие настроения, определен-
ная отрешенность действительно позволяют говорить о не-
кой философской насыщенности произведений, но стоит ли
искать в них теологические концепции? Ведь даже самые
ярые сторонники того, чтобы считать мастера поэтом ре-
лигиозным, понимая, что подобного рода определение на-
тянуто, вынуждены признавать большое сходство томасов-
ского Бога с Адамом — под Всевышним поэт чаще всего
подразумевает Человека, истинного Создателя.
Об этом и, в частности, о протесте против смирения
(«Добрым в ту тихую ночь не сходи») — шесть стихотворе-
ний его крошечного сборника 1952 года «В сельском сне».
А еще более определенно выразился он в лаконичном пре-
дисловии к последнему своему прижизненному изданию сти-
хов «Избранное, 1934—1952». Томас писал: «Эти стихи, при
всем их несовершенстве, при всех их сомнениях, со всей их
путаницей, написаны во имя любви к Человеку и во славу
// смерть не будет властна
659
Божью, и черт меня побери, если это не так». Поэт привя-
зан к плоти, она заботит его не меньше, чем душа. Томас
словно создает собственную религию, и это очень интересно.
Мир, по Томасу, — гигантская чаша, и каждая капля (ты, я,
он, она) полнит ее до краев. И боги говорят земным языком.
Поэта волнует, сумеет ли он поведать людям, другим-
таким же, свои-их мысли, раскрыть чувства, сможет ли он
жить полно, не существовать прозябая. Люди, пришедшие в
мир благодаря целому ряду случайных обстоятельств, знаю-
щие это и, кроме того, сознающие, что их мгновение кратко
(и остановить его нельзя), тем не менее изменяют этот мир,
активно вмешиваются в его развитие и перечеркивают все
предопределения. И это уже ересь, восстание. В пламени
вселенских костров рождается буйный гимн, когда поэт ут-
верждает: «И смерть не будет властна» (так звучит название
и рефрен одного из ранних стихотворений Томаса). Поэт
причастен миру, он остро ощущает неразрывную связь с
ним. И очень любит жизнь. Для Томаса прекрасно подхо-
дит «характеристика настоящего поэта», данная У. Б. Йей-
тсом: он тот, кто знает, что Гамлет и Лир веселы. «Разве
жизнь не ужасна, слава Тебе, Господи!* — восклицает Пол-
ли Гартер, персонаж пьесы Дилана Томаса «Под сенью Мо-
лочного Леса». Любое произведение писателя — борьба, он
переживает кризис, идет по краю пропасти, смотрит вниз,
но стоит отвести взгляд от первозданной бездонности — и
видишь, как в небе мечутся ласточки.
Итак, смерть не властна над миром, хотя любовь двух
людей всегда находит третьего, не понимая, что он лиш-
ний, и этот третий — смерть. Для Томаса идея непрерыв-
ного возрождения становится определяющей.
«Подлинное будущее английской поэзии, поэзии, кото-
рую можно произносить вслух, выкрикивать на улицах,—
писал Томас, — рождается кровью сердца». Стихи Томаса
становились песнями открытых площадей, не эхом в пустой
660
Ю.Комов
пивной бочке. (Он жестоко высмеивал, например в своем
эссе 1950 года «Как стать поэтом», кабинетных виршепле-
тов, графоманов и бездарей.) Яркий агитатор живого слова,
рождающегося в аудитории, слова, которое поэт сам, из
уст в уста, передавал читателю-слушателю, Томас послед-
него периода жизни — это тот же серьезный исследова-
тель, идущий непроторенными дорогами, но за спиной у
него опыт.
В упомянутом сборнике «Избранное» Дилан Томас со-
брал 89 своих стихотворений и написал к ним поэтическое
вступление «От автора» (с которого книга начинается, хотя
это последнее полностью завершенное стихотворение пи-
сателя, если не считать поэтической части пьесы «Под сенью
Молочного Леса». Правда, в последующие издания «Избран-
ного» редакторы сочтут необходимым включить два его не-
законченных стихотворения — «В деревенском раю» и «Эле-
гия»). Томас как бы подвел итоги жизни творческой и фи-
зической. Он еще раз показал почитателям своего таланта,
как непосредственно и свежо воспринимает мир, как не-
уловима смена пространства и времени в его воображении:
мгновенные песочные часы — не успеваешь поставить, уже
надо переворачивать. Но при всем этом, как ни стремитель-
ны маршруты поэта, как ни секундна остановка в том или
ином месте, в центре фотографии (моментального снимка)
всегда он сам. И теперь — в расцвете сил — он может по-
зволить себе обнародовать стихотворение, требующее объ-
яснения,— это результат опыта, целой серии их, не делаю-
щих, однако, ясной картину. Но как бы глубоко ни было
запрятано смысловое содержание, ключ надо искать в об-
разах.
И старик и ребенок, и здоровый и больной, незнакомец
и родной отец (который скончается 15 декабря 1952 го-
да — Томас тяжело переживал эту утрату), радующийся и
скорбящий, существо разумное и червь — это маска для
II смерть не будет властна 661
самого поэта. Из каждого образа он глядит на мир своими
глазами, он — основание, центр их мыслей и чувств. Имен-
но такого человека, Дилана Томаса — поэта, знали в город-
ке Суонси, где он родился, и в деревушке Ларн, где жил
(и похоронен); таким его приветствовала публика лондон-
ского Сохо, богемного, шумного, чуточку ненормального;
таким его помнили завсегдатаи нью-йоркского Гринвич-
Виллидж: весельчак, который мог стать душой компании,
и одинокая, почти трагическая фигура на радостном карна-
вале жизни. Он общался с окружающими, слушал их речь,
и это могло быть один раз источником новой информации,
другой — фоном собственных размышлений: впечатления
менялись, чередовались образы, их были мириады (в этой
связи нередко говорят об определенном влиянии на поэта
творчества Дж.М. Хопкинса, католического священника и
стихотворца, жившего в XIX веке, чьи стихи, изданные впе-
рвые лишь в 1918 году, поражали обилием образов, насы-
щенностью каждой строки).
В часто цитируемом английской критикой письме к не-
коему Генри Трису поэт объясняет: «... каждое мое стихо-
творение должно стать приютом образов. Я создаю один
образ, хотя «создавать», пожалуй, не то слово; вероятно,
сначала я позволяю образу проникнуть в меня, а затем на-
деляю его всем интеллектуальным и эмоциональным, чем
владею; я позволяю ему оплодотворить другой образ, сде-
лать так, чтобы он вступил в противоречие с первым, со-
ткать из третьего образа, замешанного на двух рожденных,
образ четвертый, самый противоречивый,— и пусть они всту-
пят в схватку на той арене, что я им подыскал. В каждом
образе — зерно собственного разрушения, и мой диалекти-
ческий метод, насколько понимаю, состоит в том, чтобы по-
стоянно возводить пирамиду образов и разрушать ее, покоя-
щуюся на фундаменте первозданной горошины, зернышка,
в котором слиты воедино силы созидания и разрушения...»
662 Ю.Комов
Томас возводит эту рожденную его воображением пи-
рамиду упорно и упрямо. И каждый камень — образ. Но
если в пирамиде египетской все камни гладкие от времени,
плотно пригнанные друг к другу, то камни на горе, к вер-
шине которой стремится поэт, различны по форме, дики и
первозданны. Стихи Томаса могут быть отполированы, мо-
гут быть шершавы. Он работает над словом тщательно,
переписывает каждую строчку бесчисленное число раз (ис-
следователи его творчества насчитывают, например, триста
(!) вариантов знаменитого стихотворения-воспоминания о
детстве «Фернхилл»), владеет словом мастерски и именно
поэтому позволяет себе иногда нарочитые вольности.
Вновь и вновь возникает у поэта желание изобразить такие
человеческие чувства, как горе и радость, любовь, с новых
позиций. Взять стул, перевернуть его вверх ножками, а
сесть на стол. Не ради любопытства. Не ради даже ориги-
нальности или манерничания. Это естественное желание
человека, ведущего себя раскованно и не обращающего
внимания на условности; Это даже не просто жажда иссле-
дователя, стремящегося провести очередной опыт, но
мысль, работающая против течения, иногда не вырываю-
щаяся наружу, но уходящая в глубины сознания.
Поэзия Дилана Томаса во многом противоречива. Про-
изведения, включенные в «Избранное», книгу итоговую,—
это собрание образов, у которых разные лица, а масок не
счесть, и каждый из нас увидит, прочтет их истории по-
своему. Но одно безусловно: автор — большой, великолеп-
ный художник, чье влияние на сегодняшнее поколение поэ-
тов трудно переоценить. После его кончины об этом станут
говорить все. В многочисленных исследованиях, посвящен-
ных творчеству поэта, в его биографиях и воспоминаниях
о нем (напишут и жена, и друзья, и критики) будет воспет
легендарный валлиец, писавший в (и о) своем провинциаль-
ном захолустье, но покоривший Англию и целый мир.
И смерть не будет властна
663
Еще при жизни популярность Дилана Томаса казалась
странной. Писал он не так много, а слава росла с каждым
годом. В Англии, в частности, потому, что многие слушали
его радиопередачи и пластинки с записями стихов, в лите-
ратурных кругах потому, что считали «бунтарем», новато-
ром. В его поэзии отмечали страсть, лиризм, обращали вни-
мание на необычный язык, экспериментальный слог, хотя
Томас не считал для себя обязательным отходить от орто-
доксальных метрических форм английского языка. Впро-
чем, многие коллеги-поэты и критики осуждали его за «не-
понятность» и даже «внутреннюю пустоту» стихов. Другие,
напротив, защищали (на его стороне всегда были такие
мастера, как Эдит Ситуэлл, Стивен Спендер, Уильям Эмп-
сон). Но равнодушных не было. Томас не только ошелом-
лял своей стремительностью, страстностью, лихорадочным
фейерверком слов, но покорял глубокими философскими
раздумьями, способностью придавать слову, в зависимости
от необходимости, одно, два, несколько значений, множить
смысл. Поэт смог в лучших своих работах найти мостик, по
которому он, как канатоходец, непрерывно балансируя,
проходит над тем, что мэтр англоязычной поэзии Т. С. Эли-
от называл «стихами на грани сознания».
Удивительный такт, чувство меры позволяли Дилану То-
масу использовать так называемый ассоциативный метод,
«перемещающиеся рассуждения» Элиота (позволявшие выра-
жать мысль предельно лаконично, хотя часто не вполне
понятно и даже загадочно), и вместе с тем усиливать повест-
вовательную сторону каждого стихотворения. Томас — рас-
сказчик умелый и последовательный. Этот дар особенно
проявился в заключительный период его творчества.
Дилан Томас не успел сделать все, не успел сказать
всего, чем был так полон. Свое последнее произведение
«Под сенью Молочного Леса», которому он дал название
«пьеса для голосов» и над которым работал почти десять
664
Ю.Колюв
лет, писатель завершил за месяц до смерти. Пьеса свиде-
тельствует о том, что Томас вплотную подошел к новому
этапу своего творчества. Сам он утверждал после выхода в
свет «Избранного», что собирается переходить от личной
поэзии к произведениям общественного звучания. Он ста-
новился все более земным, легко выходя из состояния кос-
мичности и космополитичное™ того же Элиота, поднима-
ясь до поэтической мудрости и универсализма Йейтса, двух
корифеев англоязычной музы, с которыми его по праву
ставят в один ряд. Томас брал свой материал в потоке
жизни, черпал полными пригоршнями.
Приютившую его деревушку Ларн он воспел в пьесе
для голосов «Под сенью Молочного Леса», выросшей в са-
мостоятельное крупное произведение из эпизодов неболь-
шой радиопередачи, которую сделал еще в 1945 году. При-
влекающее удивительным лиризмом, искрящееся юмором
(можно в этой связи говорить даже о некоем комическом
оптимизме пьесы), произведение это — образец яркого, со-
чного языка, насыщенного красками родного поэту Уэльса.
Строго говоря, эту работу Дилана Томаса трудно даже на-
звать пьесой в обычном смысле. Перед нами поэтический,
пронизанный солнцем и весенним настроением этюд, напи-
санный рукой большого мастера. Художник изобразил ма-
ленький уэльский городок, окруженный таинственным, но
веселым и полным жизни Молочным Лесом. Это по-особен-
ному звучащее, звонкое описание. Кажется, что Томас на-
писал вещь на одном дыхании, испытывая радость от того,
что видит и передает. Движение в этом рассказе достига-
ется точными языковыми синкопами, определяющими му-
зыкальную канву произведения, создающими неповтори-
мую атмосферу бурного праздника жизни.
Это видение доброго мира простых людей, которым
нравится обитать в крошечном городке, откуда они, воз-
можно, никогда не выезжали. Это видение мира, в котором
// смерть не будет властна
665
нет зла и греха, мира очень человечного, шаткого, чрезвы-
чайно интересного как для его населения, так и для нас.
Может показаться, что пьеса герметически замкнута,
как бы отключена от тревог, болей, проблем большого ми-
ра, что автор просто хочет уберечь милых его сердцу лю-
дей от вторжения чужих и чуждых сил. Это не так. Можно
говорить о том, что вакуумная атмосфера, столь замеча-
тельно воссозданная драматургом (это новое качество То-
маса-поэта), отдает некоторой идиллией, но нельзя не по-
чувствовать, что сама эта идиллия — форма поэтического
вызова разрушительным силам современного мира. Дилан
Томас, без сомнения, утверждает идеалы добра и человеч-
ности.
Пьеса поэта полностью прозвучала по английскому ра-
дио лишь в 1954 году, когда его уже не было в живых. А до
этого в США он читал ее вслух 3 мая 1953-го в местечке
Кэмбридж (штат Массачусетс). Потом, спустя десять дней,
ее читали на голоса, читали, слушали и принимали как ше-
девр, восхищаясь свежестью языка, необычным звучанием.
Следует сказать здесь о неимоверной популярности Ди-
лана Томаса в Америке. Впервые он оказался за океаном,
как отмечалось, в 1950 году (затем был там еще три раза —
в 1952-м и дважды в 1953-м) по приглашению Центра поэ-
зии в Нью-Йорке, в частности его тогдашнего директора,
поэта Джона Бриннина. И Бриннин, и его коллеги по перу
Конрад Айкен, Карл Шапиро и другие стали его горячими
поклонниками, для них, профессионалов, он символизиро-
вал новую волну в литературе, некое «буйное возрожде-
ние». Томас исколесил всю страну, его знали так же хоро-
шо, как Элиота или Фроста: Томас обрел огромный авто-
ритет в университетских кругах, студенческой среде. Для
американской молодежи поэт вообще стал культовой фи-
гурой. Вокруг него слагались легенды, чему особенно спо-
собствовал беспорядочный образ жизни, жажда успеть
666 Ю.Комов
всюду и все испытать. Вел он себя донельзя неприлично —
пьянствовал, беспутствовал. Но его «Избранным» зачитыва-
лись, хотя отмечали, что из уст самого поэта стихи звучат
намного сильнее. Богатая палитра его по-рльски зычного
голоса (который нередко сравнивали со звучанием органа)
производила неизгладимое впечатление. Он действительно
читал завораживающе, и не только свои произведения —
открывал для американцев великого лирического поэта
Англии Роберта Грейвза, других своих соотечественников,
щедро и бескорыстно представлял на суд аудитории стихи
новых друзей-американцев...
Смерть настигла его в Новом Свете, где ему так и не
суждено было увидеть постановку своей пьесы на Бродвее.
В ноябре 1953-го он оставил сей бренный мир, который
воспевал, ушел в тот мрак, который так ненавидел и кото-
рого так боялся. В медицинском заключении значилось:
острое воспаление легких, осложнения на почве хроничес-
кого алкоголизма, воздействие дозы наркотических веществ.
Америка была в шоке, Англия в печали. Он покинул
своих почитателей в расцвете творческих сил, на пике ак-
тивности. С этого момента слова его, которыми он был по-
лон и которыми щедро делился со всеми, стали путешест-
вовать по земному шару, легко пересекая границы. Испол-
нилось заветное желание поэта: смерть, вырвавшая его из
жизни, оказалась не властна над его произведениями.
Ю. Комов
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЗА
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЩЕНЯЧЕСТВЕ
Роман. Пер. Е. Суриц ... 7
ПРИКЛЮЧЕНИЯ СО СМЕНОЙ КОЖИ
Роман. Пер. Э. Новиковой .165
РАССКАЗЫ
После ярмарки. Пер. М. Кореневой .... .243
Враги. Пер. А Колотова 248
Дерево. Пер. М. Кореневой 254
Посетитель. Пер. 0. Волгиной 263
Лимон. Пер. А Колотова 274
Мышь и женщина. Пер. О. Волгиной ... .280
Морская даль. Пер. О. Волгиной 300
Шестерка святых. Пер. Э. Новиковой .... .310
Карта любви. Пер. Ю. Колюва .323
Платье. Пер. М. Кореневой 331
Сорочка. Пер. Э. Новиковой 335
Детство, Рождество, Уэльс. Пер. Е. Суриц . . 339
Путь обратно. Пер. Е Суриц 349
Преследователи. Пер. Е Суриц 366
Рассказ. Пер. А Ларина 377
Воспоминание. Пер. А Колотова .389
ПОД СЕНЬЮ МОЛОЧНОГО ЛЕСА
Пьеса для голосов. Пер. Ю. Колюва ... 399
СТИХОТВОРЕНИЯ
От автора. Пер. А Сергеева 473
СБОРНИК «18 СТИХОТВОРЕНИЙ»
Вижу мальчишек лета. Пер. В. Британишского 477
Я сумерки накручивал на палец. Пер. М. Калинина 480
Процесс, вращающий погоду сердца. Пер. В. Британишского .... 482
Ударом плоть я сделал вольной. Пер. С. Золотцева 483
Та сила, что через фитиль зеленый. Пер. Ю. Колют 485
Лирический герой сдирает кожу. Пер. М. Калинина 486
Где воды лика твоего. Пер. С Золотцева 487
Будь распален я. Пер. С. Золотцева 488
Бесплодье наших евнушеских снов. Пер. М. Калинина 490
Особенно, когда октябрьский ветер. Пер. А Сергеева 492
Когда могила свежий след возьмет. Пер. М. Калинина 494
От первой лихорадки чувств до пагубы. Пер. В. Британишского . . 496
Вначале. Пер. Ю. Колют 498
Преломлен свет, где солнца нет. Пер. С. Золотцева 500
Приходит сон. Пер. М. Калинина 502
Мое рожденье снилось мне. Пер. С. Золотцева 504
Мой мир — суть пирамида. Пер. М. Калинина 505
Всех, всё и вся. Пер. М. Калинина 508
ИЗ СБОРНИКА «ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ»
Я, многоликий. Пер. М. Калинина . 510
Тот хлеб, что я ломаю. Пер. В. Британишского 514
Инкарнация дьявола. Пер. М. Калинина 515
Сегодня, это насекомое. Пер. А Егорова 516
Когда бранятся тучи громом. Пер. М. Калинина 517
Этой весной. Пер. В. Британишского ' 518
Не ты ли мой отец. Пер. С. Золотцева 519
Во вздохах мало проку. Пер. М. Калинина 521
Больно в кукушкин месяц слышать оклик времен. Пер. М. Калинина . 522
Выпадал ли часок. Пер. М. Калинина 523
Ныне. Пер. М. Калинина . 524
Зачем прохладой веет юг. Пер. Арк. Штейнберга 526
Лишь боль назад. Пер. М. Калинина 527
Когда ж слуга — сияющее солнце. Пер. С. Золжцева 529
Уши с башенок слышат. Пер. А Сергеева 531
Рука, что ставит подпись. Пер. В. Британижкого 533
Возжечь бы фонари. Пер. С. Золотцева 534
Как мечтал уйти я прочь. Пер. М. Кореневой 535
И смерть не будет властна. Пер. Ю. Комова 536
Это был мой неофит. Пер. М. Калинина 537
ИЗ СБОРНИКА «КАРТА ЛЮБВИ»
Когда все пять природных чувств прозрят. Пер. В. Бршпанитского . 539
Мы, лежа на песке. Пер. С. Золотцева 540
Дай мне маску. Пер. В. Британишского 541
Остроконечны журавли. Пер. А Егорова 542
После похорон. Пер. В. Британишского 543
Стих расцветает кляксой на листе. Пер. М. Калинина 545
Не хотят трудиться слова. Пер. В. Британишского 546
Святой, летящий к чертям. Пер. С. Золотцева 547
Когда бы по моей вине хоть волос. Пер. С. Золотцева 549
Двадцать четыре года. Пер. В. Британишского 551
ИЗ СБОРНИКА «СМЕРТИ И РОЖДЕНИЯ»
Перезвон молитвы. Пер. М. Кореневой 552
Отказ оплакивать смерть, в огне, ребенка в Лондоне. Пер. Ю. Комова . 553
Стихи в октябре. Пер. А Сергеева 5Я
Любовь в сумасшедшем доме. Пер. М. Калинина 557
К несчастью для смерти. Пер. С. Золотцева 558
Горбун в парке. Пер. М. Зенкевича 560
Смерти и рождения. Пер. М. Калинина 562
Зимняя сказка. Пер. Арк. Штейнберга 564
На годовщину свадьбы. Пер. М. Кореневой 569
Спаситель был. Пер. М. Кореневой 570
На свадьбу девственницы. Пер. М. Кореневой 572
Ремесло мое, боюсь сказать искусство. Пер. Ю. Комова 573
Панихида после авианалета. Пер. С. Золотцева 574
Я пробудился. Пер. С. Золотцева 577
Среди жертв утреннею налета был столетний старик. Пер. А Сергеева . 578
Тихо лежи, спокойно спи. Пер. В. Британигискою 579
Виденье и молитва. Пер. М. Кореневой 580
Священная весна. Пер. М. Калинина 592
Фернхилл. Пер. Ю. Колюва 593
СБОРНИК «В СЕЛЬСКОМ СНЕ»
В сельском сне. Пер. М. Кореневой 596
Над холмом сэра Джона. Пер. М. Кореневой 600
День рождения. Пер. В. Британишского 602
Добрым в ту тихую ночь не сходи. Пер. Ю. Колюва 606
Жалоба. Пер. Арк. Штейнберга 607
В бедре великана. Пер. М. Калинина 609
^ЗАКОНЧЕННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
В деревенском раю. Пер. А Егорова 612
Элегия. Пер. М. Кореневой 613
ЭССЕ, ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ
Как стать поэтом. Пер. М. Кореневой 617
Отрьшки из писем Д.Томаса к П.Х. Джонсон. Пер. Ю. Колюва ... 634
И смерть не будет властна. Ю. Колюв 644
Литературно-художественное издание
ДИЛАН ТОМАС
ПРИКЛЮЧЕНИЯ СО СМЕНОЙ КОЖИ
Редактор Ольга Миклухо-Маклай
Художественный редактор Вадим Пожидаев
Технический редактор Ирина Каряева
Корректоры Татьяна Виноградова, Фаина Флейтман
Верстка Александра Савастени
Директор издательства
Максим Крютченко
ИД № 03647 ot25.12.2000.
Подписано в печать 15.08.2001.
Формат издания 84х100У32. Печать высокая.
Гарнитура «Гарамонд». Тираж 7000 экз.
Усл. печ. л. 35,28. Изд. № 45. Заказ № 1597.
Издательство «Азбука-классика».
196105, CswKT-Петербург, а/я 192.
www.azbookaju
Отпечатано с готовых диапозитивов в ФГУП «Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «АЗБУКА» ПРЕДСТАВЛЯЕТ
в Санкт-Петербурге:
издательство "Азбука"
тел. (812) 327-04-55, факс 327-01-60
в Москве:
представительство издательства "Азбука"
тел. (095) 276-63-05
ООО «ИКГФ Книжный клуб 36,6»
тел. (095) 265-81-93
книготорговое объединение «Оникс»
тел. (095) 150-52-11, (095) 110-02-50
в Челябинске:
ЗАО "Корвет", тел. (3512) 36-75-10
в Новосибирске:
ООО "Топ-книга", тел. (3832) 36-10-28
в Ростове-на-Дону:
ООО "Фаэтон-Пресс", тел. (8632) 65-61-64
в Иркутске:
издательство "Востсибкнига", тел. (3952) 34-42-95
в Волгограде:
ООО "Эзоп", тел. (8442) 37-25-19