Annotation
Вторая мировая война – одна из самых популярных тем в истории
человечества, но книг рассматривающих эту войну комплексно – все
еще немного. Мифы, порожденные войной, являются неизбежным и
неотъемлемым элементом ее истории. Разбирая и опровергая мифы,
известные историки Сергей Переслегин и Владислав Гончаров,
рассказывают самую полную историю Второй мировой войны.
Это новое, переработанное и дополненное издание бестселлера
Сергея Переслегина «Вторая мировая война», однако главная задача
осталась той же: показать войну как «приключения стратегии», набор
связанных друг с другом сюжетов, каждый из которых мог иметь свои
альтернативные варианты.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
Сергей Переслегин, Владислав Гончаров
Предисловие авторов
Часть первая. Европейский пролог
Сюжет первый: кто и почему?
Сюжет второй: от Версаля до Глейвица
Короны на мостовых
Крушение Антанты
Тройственная коалиция
«Мир для нашего поколения»
Отступление первое. Парадоксы блицкрига[17]. Кто
изобрел блицкриг?
Измор и сокрушение
Инструменты блицкрига
Технология блицкрига
Танки – для бедных?
Танки и моторизованные войска
Теория и практика
«Никогда не сдавайся!»
Блицкриг и контр-блицкриг

Сюжет третий. Блицкриг в Европе
Польша
Скандинавский плацдарм
«План Манштейна»
Чудо в Голландии
Бросок к морю
Дюнкеркское «чудо»
Падение Франции
Эндшпиль
Сюжет четвертый: «Северный Гамбит» против «Морского
Льва»
Операция «Катапульта»
Главный конкурент
Тень Вильгельма Завоевателя
В тупике
Кеннет макси – реальность β
«Северный гамбит» – реальность γ
Сюжет пятый: «Барбаросса» – планирование поражения
Средиземноморская стратегия в исполнении Италии
«Последняя шпага Англии»
Миф «Барбароссы»
Ливия и Балканы
Критская катастрофа
Часть вторая. Война ОКХ
Сюжет шестой. Несостоявшийся разгром (план Бунича –
Суворова в действии)
В тупике
Миф о превосходстве РККА
Миф о «превентивном ударе»
Миф о «мировой революции»
1914-й и 1941-й
Сюжет седьмой: первые дни Восточного фронта
Минско-Белостокский котел
Танковое сражение за Дубно-Броды
Обратная сторона блицкрига
Эвакуация

Сюжет восьмой: Смоленское сражение
Итоги первой недели кампании
60 свободных дивизий
«Тенденция к позиционности»
«Дальнейшее наступление я считаю опасным»
Сюжет девятый: Умань и Киев – катастрофа ЮгоЗападного фронта
Умань
Киев и Ельня
Поворот на юг
С открытым флангом
Катастрофа
Утерянная победа
Сюжет десятый: позиционный тупик на Северо-Западе
Осторожность Риттера Фон Лееба
Финны и Карельский фронт
Таллинский переход – миф и реальность
Ленинград и Тихвин
Блокада
Альтернативы «Искре»
Сюжет одиннадцатый: Москва – агония «Барбароссы»
Последний шанс
Вяземский котел
Затухание операции
Рывок на Москву
Катастрофа и оргвыводы
Бросок на Вязьму
Пат
Сюжет двенадцатый: Альтернативы «Барбаросса»
Первый удар
Иное небо
Альтернативная реальность β – южное направление
Альтернативная
реальность:
γ
–
северное
направление

Часть третья. Схватка империй
Сюжет тринадцатый: «Ты в моих руках, Африка!»
Япония вступает в игру
Стратегическая ситуация к началу 1942 года
От Бонапарта до Роммеля
Сен-Жан-д'Акр XX века
«Даже если бы он был сверхчеловеком…»
Интермедия в Ираке
Мальта: краеугольный камень средиземноморского
театра
Операция «Крусейдер»
Падение Сен-Жан д'Акра
Искусство затянуть поражение
Швертпункт Средиземного моря
Сюжет четырнадцатый: блицкриг на Тихом океане
Casus Belli
Восточная стратегия Черчилля
«Если только все японские стратеги не сойдут с ума»
«Не поддаваться на провокации!»
Тихоокеанский Глейвиц
Южные моря: диспозиция
Южные моря: движение сил
Перл-Харбор
Уэйк: несостоявшаяся битва авианосцев
Крушение Британской империи
Голландская Ост-Индия
Война без альтернатив
Сюжет пятнадцатый: последний шанс Германии
Оборона или наступление?
Выбор цели
1941 год: крымский тупик
1942 год: крымское «окно возможностей»
Отступление второе. Керченская катастрофа
Май 1942 года: альтернативы
Последнее наступление

Сюжет шестнадцатый: единственный шанс Японии
«…И наши поразительно бесплодные победы»
Над пропастью поражения
Рейд Дулиттла
Миттельшпиль
Коралловое море
Атолл Мидуэй
Сюжет семнадцатый: Сталинград!
Стратегическая оборона
Прорыв
Неамбициозный генштабист
Котел
Двойная игра Манштейна
«Зимняя гроза»
«Малый Сатурн»
Операция «Кольцо»
Искусство стратегического отступления
Сюжет восемнадцатый: война закончилась
здравствует война!
Конец блицкрига
Последнее наступление
Финал в Африке
Эндшпиль
На пути к следующей мировой
Часть четвертая. Технологии войны
Тезис первый. Об истории и ее уроках

–

да

Отступление: об альтернативности истории
Тезис второй: о войнах, мифах, вероятностной истории и
способах упаковки информации
Тезис третий. Страницы учебника
I. Зачем это делается?
II. Как это делается?
III. Что лежит в основе?

Эпилог. Долгая ночь накануне Троянской войны (военные
диалоги)[259]
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34

35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71

72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108

109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145

146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182

183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219

220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256

257
258
259
260
261
262
263

Сергей Переслегин, Владислав
Гончаров
Вторая мировая война
© Переслегин С. Б., Гончаров В. Л., 2024
© ООО «Яуза-каталог», 2024
Памяти Руслана Исмаилова.

Предисловие авторов
9 мая 1945 года Вторая мировая война ушла в историю. В течение
нескольких последующих лет она превратилась в средство
конструирования этой истории, в инструмент для создания мифов – и
остается им до сих пор.
Мифом стала даже дата окончания войны. Дело в том, что первый
раз капитуляция Германии была подписана 7 мая 1945 года в городе
Реймсе – с условием, что боевые действия будут прекращены к утру 9
мая. Помимо представителей США и Великобритании, документ
подписал и советский представитель при союзном командовании
генерал Суслопаров (правда, сделал он это без санкции из Москвы, на
свой страх и риск).
Однако Сталин заявил протест, и Реймсская капитуляция была
официально объявлена «предварительной» – какой она фактически и
являлась по сути своих условий. После этого в ночь с 8 на 9 мая в
Берлине
состоялась
официальная
церемония
подписания
безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Только теперь
сопротивление прекращалось немедленно (то есть тогда же, когда это и
было предусмотрено в Реймсе). Подписи под актом были поставлены в
23:30 по берлинскому (то есть среднеевропейскому) времени. В
Москве, находящейся значительно восточнее Берлина, стрелка часов
уже миновала полночь, и наступило утро 9 мая. В этой связи Европа
празднует День Победы 8 мая, а Россия и страны бывшего Советского
Союза – 9-го, по своему поясному времени.
Настоящая книга отличается от многих тысяч работ о самой
великой мировой войне только в одном: авторы признают
неразрывное единство «документа» и «мифа» – и анализируют
прошлое, опираясь на это единство.
Нет, речь идет не о том, чтобы уравнять документ и легенду, факты
и мифологию либо же заменить историю одним из мифов. Цель этой
книги в другом: рассмотреть сопровождающие войну мифы как
неизбежный и неотъемлемый элемент ее истории, понять их
происхождение и – что гораздо важнее – степень обратного
воздейстивия мифов на историю войны. Мы подробно разберем

некоторые мифы, проверим их «на прочность» по документам и даже
поэкспериментируем с их созданием.
Важно понимать, что миф невозможно создать на пустом месте.
Для его возникновения всегда должны существовать какие-то
предпосылки – иногда настолько веские, что миф следует
рассматривать как альтернативную версию истории и изучать его
содержание настолько же тщательно, насколько мы пытаемся вскрыть
ход событий по документам. Авторам знакомы случаи, когда попытка
на основе реальных событий и фактов создать заведомый «фейк»,
имеющий целью исключительно умственный эксперимент (или
розыгрыш), приводила к неожиданному открытию: придуманные
события имели место в действительности!
Более того, бывало, что заведомо конспирологическая теория
внезапно получала документальное подтверждение: не что было
именно так – но что действительно происходило нечто подобное… а
главное – столь же невероятное в общепринятом восприятии. Наиболее
известным примером такого «сбывшегося мифа» является провокация
японского нападения на Перл-Харбор, которую мы разберем в
соответствующей главе.
Наконец, не является секретом, что история – это в первую очередь
интерпретация. Один и тот же набор фактов можно уложить поразному, создав разные трактовки и сделав из них противоположные
выводы. Историки, в первую очередь военные, знают это особенно
хорошо. Еще в начале 1950-х адмирал Исаков в предисловии к переводу
американского сборника документов «Война на Тихом океане» отмечал
парадоксальный на первый взгляд факт: «В наши дни под большое
сомнение ставится общепринятое утверждение о „проверке
временем“, согласно которому с течением лет исторические
исследования все более приближаются к истине по мере накопления
новых данных… Во многих случаях более ранние научные публикации по
Второй мировой войне относительно объективнее освещают
события» – ибо содержат более свежий взгляд, не подверженный
последующим трактовкам и искажениям.
Кроме того, ценность самых ранних публикаций еще и в том, что
они излагают ту картину, которая виделась участникам событий, – то
есть наиболее адекватно отражают Реальность, в которой эти люди
существовали. А без максимально полной реконструкции Реальности

невозможно понять причины решений и действий людей, в ней
существовавших…
Ни для кого не секрет, что история не только «сюжетна», но и
«личностна». Любые исторические события не только образуют
стройную цепь причинно-следственных связей – они неотделимы от
характеров людей, которые эту историю творили. Зачастую суть тех или
иных событий невозможно понять, не создав психологического
портрета их ключевых участников. При этом крайне опасно
оперировать предубеждениями, «заглядывая в конец учебника»
и отталкиваясь в своих оценках от уже известного финала событий.
Так, быстрое падение британской крепости Сингапур в феврале
1942 года было в немалой степени обусловлено неудачными
действиями командира 22-й австралийской бригады Гарольда Тейлора,
который под натиском японцев раз за разом отводил свои батальоны без
приказа и регулярно терял управление войсками. Возникает соблазн
представить его безответственным и некомпетентным трусом,
уверенным, что чин бригадира спасет его от трибунала.
Среди британцев такие командиры действительно были –
достаточно вспомнить бригадира Никольсона, в мае 1940 года после
лишь двух дней сопротивления сдавшего в Кале свежую 30-ю пехотную
бригаду, или же кэптена Бойер-Смита, который в апреле 1941 года
прямо нарушил приказ адмирала Каннингема: со своими крейсерами
двигаться в греческий порт Каламата для эвакуации отошедших туда
британских войске. Но кэптен повернул обратно, мотивировав это
наличием в море итальянских линкоров – которые в это время на самом
деле отстаивались в Таранто. Единственным наказанием ему стало
списание на береговую должность до конца войны. Бригадир
Никольсон, напротив, был объявлен героем, – ибо в период поражений
стране требовались герои. Он наказал себя сам, покончив
самоубийством в немецком плену: выбросился из окна.
Однако вернемся к бригадиру Тейлору. Обращение к его
биографии рисует совершенно иной портрет. Ученыйхимик, доктор
наук, крупный специалист в области судебной медицины, в годы
Первой мировой он проявил себя храбрым офицером – но в 1942-м
оказался непригоден к командованию боевым соединением в
экстремальной обстановке, где требовались железные нервы… либо
изрядная доля равнодушия к людям и ситуации. Зато в японском плену,

в условиях куда более экстремальных, но не требующих быстрого
принятия решений, Тейлор проявил себя с самой лучшей стороны:
организованная им школа помогла пленным солдатам мобилизовать
свои внутренние силы и перенести тяготы жизни за колючей
проволокой…
Итак, любое историческое событие можно трактовать едва ли не
противоположным образом: нерешительность принять за трусость,
трусость превратить в героизм, а героя обвинить в трусости. И
созданная один раз трактовка впечатывается надолго, чтобы
подвергнуть ее сомнению, приходится прикладывать неизмеримо
большие усилия.
***
Мы не ставим перед собой задачи рассказать в одной сравнительно
небольшой книге обо всей Второй мировой войне. Сделать это
невозможно, а немногочисленные попытки как-то «уложить» всю войну
под одну обложку, в том числе и предпринятые такими
профессионалами, как Курт Типпельскирх и сэр Бэзил Генри Лиддел
Гарт, привели лишь к появлению неудобочитаемых томов
энциклопедического формата.
Представляемая вашему вниманию книга представляет собой
набор очерков, в которых события 1939-1945 годов рассматриваются
как «приключения стратегии»[1]. Для очередного издания текст книги
был кардинально переработан и существенно дополнен. В ней
появилось несколько новых глав, были добавлены иллюстрации и
карты, полностью изменилась структура и концепция Приложений.
Однако главная ее задача осталась той же: показать историю войны как
набор связанных друг с другом сюжетов, каждый из которых мог иметь
свои альтернативные варианты. Вдобавок большинство из этих
сюжетов к настоящему времени обросло мифами, предубеждениями и
просто неверными или предвзятыми трактовками, затеняющими суть
событий. Разобраться в этой сути, распутав цепочку событий, –
занятие, вполне достойное Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро или Ниро
Вульфа.

Книга рассчитана в первую очередь на читателя, лишь в общих
чертах знакомого с военной историей вообще и «эпохой тоталитарных
войн» в частности. Да, конечно, Вторая мировая входит в школьный
курс истории, про нее пишутся романы и снимаются фильмы – и
хорошие, и плохие. Вспомним советский «Караван PQ-17»: в огромной
зале идет совещание высших руководителей Третьего Рейха.
Присутствуют Гитлер, Геринг, Редер и Шнивинд. И все! Ни
стенографистов, ни адъютантов, ни порученцев. «Рейхсмаршал,
включите, пожалуйста свет. А гросс-адмирал пусть пойдет и нарежет
бутерброды!»…
Впрочем, этот фильм, снятый по роману Валентина Пикуля, в свою
очередь написанному по мотивам известного исследования Дэвида
Ирвинга, – далеко не худший вариант. «Перл-Харбор» и «Спасение
рядового Райана» также претендуют на роль аутентичных пособий по
истории Второй мировой войны. Как и более старое «Средиземноморье
в огне», где английский эсминец уходит, «изрядно пощипанный, но не
побежденный», получив столько прямых бомбовых попаданий, сколько
хватило бы, чтобы три раза пустить ко дну весь британский
Средиземноморской флот. Что это, как не мифы, – или, если угодно,
альтернативная история, при этом принимаемая большинством как
абсолютно реальное прошлое.
И тут мы впрямую подходим к спорам вокруг недавнего фильма
«Двадцать восемь панфиловцев» – о правомерности изображения в
художественном произведении событий, заведомо противоречащих
документально подтвержденным фактам. Казалось бы: художественный
кинофильм не обязан следовать документам! Однако очень многие
восприняли показанное на широком экране как равноправную
альтернативу, которая способна заместить изложение реальных
событий и едва ли не попасть в учебники истории. И нельзя сказать, что
такое опасение совсем не имеет под собой оснований…
Впрочем, мы смеем надеяться, что даже искушенный знаток
Второй мировой, старательно обозначающий самолеты «Мессершмитт»
буквенным индексом «Bf» и знающий, каким шагом вперед была
замена танка Pz. IIIG на Pz. IIIJ, также сможет найти в наших очерках
немало пищи для размышлений.
Авторы исходят из того, что история принципиально
альтернативна. Далеко не всегда Текущая Реальность складывается из

самых вероятных событий. Неосуществленные варианты, возможности,
не ставшие явью, продолжают существовать – образуя «подсознание»
исторического процесса, «дерево вариантов» того Настоящего, в
котором мы живем. В ходе событий это «историческое подсознание»
неизбежно воздействует на его участников, подталкивая их к принятию
тех или иных решений. Именно поэтому максима «история не имеет
сослагательного наклонения» не только бессмысленна, но и глупа.
Живая история всегда сослагательна, вероятностна – ибо любой ее
актор обладает свободой воли и всегда делает выбор лишь одной из
набора доступных ему альтернатив. Но он действует под воздействием
той картины событий, которая стоит перед ним в момент выбора, а не
видится просвещенному историку много лет спустя.
Но и сейчас все неосуществленные возможности продолжают
воздействовать на нас, образуя контекст – а может, и бэкграунд
окружающего нас мира. И, конечно, невозможно понять суть стратегии,
а тем более разобраться в ее приключениях – или злоключениях? –
оставаясь вне контекста, в котором существовала мысль полководца –
причем еще тогда, когда наше Настоящее было лишь одним из
альтернативных вариантов Будущего.
В некоторых случаях нам придется, следуя примеру шахматистов,
вести анализ сразу на двух стратегических «досках», сличая Текущую
Реальность с той, которая возникла бы, если…

Часть первая. Европейский пролог

Сюжет первый: кто и почему?
Век – это не обязательно сто лет. Принято считать, что XIX
столетие началось в 1789 году, а закончилось в 1914-м, залпами Первой
мировой войны. Следующий век, XX, занял всего 77 лет – до падения
Советского Союза, рожденного Первой мировой войной. Но в этот
исторически короткий период уместились три мировые войны, две
научно-технические и несколько социальных революций, выход
человечества в космос и овладение ядерным оружием.
Период, иногда называемый «веком тоталитарных войн», – это
расцвет индустриальной фазы развития цивилизации, а также начало ее
гибели. Индустриальное производство всегда кредитно: деньги на
строительство завода расходуются раньше, чем этот завод даст (а тем
более продаст) свою продукцию. Поэтому индустриальная экономика
не знает «застойных» равновесных решений: она либо расширяется,
либо сталкивается с катастрофическим кризисом неплатежей – что мы
можем наблюдать сейчас. Вот почему индустриальные государства
непрерывно борются – сначала за рынки сбыта, потом (желая сократить
производственные издержки) – за источники сырья.
Если мир поделен, первоочередной задачей является вовсе не его
новый передел – хотя в рамках национальных государств проблема
контроля над рынками стоит достаточно остро. Но важнее другое:
поиск
экономического
пространства,
пока
свободного
от
индустриальных отношений. Такое пространство необходимо мировой
экономике для того, чтобы сделать очередной шаг развития.
«Эпоха тоталитарных войн» стала разрешением нестерпимого
противоречия между конечностью земной поверхности и постоянным
расширением мировой экономики. Каждая из войн позволяла «на
законных основаниях» поглотить и уничтожить огромный объем
индустриальной продукции.
Глобальная война сама по себе явилась хотя и негативным, но
огромным рынком. Умело играя на нем, Соединенные Штаты Америки
за четыре года превратились из должника в мирового кредитора.
Глобальная война приносила огромные разрушения, причем не только в
физическом, но и в информационном пространстве: промышленная

продукция не только расходовалась (боеприпасы) или уничтожалась
(сооружения), но и стремительно устаревала морально.
Тотальные
войны
играли
роль
высокотехнологичного
дезинтегратора промышленности.[2] Эти войны в значительной мере
способствовали прогрессу – и не только «негативному» – в
производстве вооружений. Значительно повысив связность мира[3], они
поставили под сомнение такую форму организации общества, как
национальное государство. Если Первая мировая вызвала подъем
национальных государств Европы (а заодно и вспышку
злокачественного национализма), то Вторая как минимум внешне
обозначила противостояние между группой националистических
государств и союзом «интернационалистических» держав, стремящихся
распространять свои ценности и свое влияние далеко за пределы
государственных границ и национальных ареалов.[4]
Второй
составляющей
конфликта
стало
столкновение
цивилизаций, а по сути – форм структурирования общества и
управления им. Великобритания и США, материалистические,
рациональные, демократические, меняя политические конфигурации,
воюют то с оккультной, магической цивилизацией Германии (по
М. Бержье, «нацизм – это магия плюс танковые дивизии»), то с
коммунистическим Советским Союзом, взявшимся из подручных
материалов строить «царство Божие на Земле», то с синтоистской
Японией, опирающейся на лозунг «Дух сильнее плоти» и бросающей
против лучшей в мире противовоздушной обороны отряды
«камикадзе». Рационализм как форма бытия сражался с
иррационализмом, комфорт – с воинской славой. Когда американский
авианосец «Йорктаун» было необходимо срочно отремонтировать,
чтобы бросить его в решающее сражение, то среди поврежденного
оборудования, замена которого была признана жизненно необходимой,
оказался автомат по производству газированной воды.
Можно найти и еще одну составляющую – столкновение
стратегий.
Сражались морские державы против сухопутных. Сражался
советско-германский стиль ведения войны, с его акцентом на красоту
операции, с англо-саксонским, опирающимся на превосходство в
ресурсах и высшую «большую стратегию», искусство выигрывать мир.

«Эту картинку можно раскрашивать в разные цвета».[5] Не
нужно только искать в тоталитарных войнах XX столетия борьбу добра
против
зла,
цивилизации
против
варварства,
безоружных
демократических государств против готовых к войне безжалостных
агрессоров.
В современной картине мира Второй мировой войне отводится
роль «наглядного урока», рассказывающего о неизбежности поражения
бесчеловечной фашистской Германии, дерзнувшей поднять руку на
«свободные народы». Этакий Дж. Р. Р. Толкиен в голливудсконовозеландской проекции.
Увы, все обстоит гораздо сложнее. По сути, все три цивилизации,
сражавшиеся между собой во Второй мировой войне, одинаково
неприемлемы для современного человека.
Гитлеровская Германия – это национализм и
антисемитизм в самых грубых, первобытных формах, это
борьба с университетской культурой и костры из книг, войны
и расстрелы заложников.
Сталинский Советский Союз представляется системой,
отрицающей гуманизм ради цели и тяготеющей к
средневековым социальным импринтам (вплоть до
инквизиции и крепостного права).
Для демократического Запада, «владеющего морем,
мировой торговлей, богатствами Земли и ею самой»,
типичны отвратительное самодовольство, национальный и
социальный расизм[6], абсолютизация частной собственности,
стремление к остановке времени и замыканию исторической
спирали в кольцо.
С другой стороны, Рейх – это гордый вызов, брошенный
побежденным торжествующему победителю, квинтэссенция
научно-технического
прогресса,
открытая
дорога
человечества к звездам. СССР – уникальный эксперимент по
созданию социальной системы с убывающей энтропией,
вершина двухтысячелетней христианской традиции, первая
попытка создать общество, ориентированное на заботу о
людях и их личностном росте. Наконец, Запад вошел в

историю как форпост безусловной индивидуальной свободы –
материальной и духовной.
Безоговорочный успех одной из этих цивилизаций
является бедой для человечества, гибель любой из них –
невосполнимая потеря. И, анализируя события Второй
мировой войны, надлежит всегда об этом помнить.[7]
Победа антигитлеровских сил опиралась на неоспоримое
материально-техническое превосходство на поле боя в сочетании с
количественным перевесом – и это обстоятельство вытекало из самой
логики Второй мировой войны как конфликта цивилизаций.
Завершающая стадия войны стала первым, но не последним примером
применения на практике «доктрины Дуэ», предусматривающей отказ от
борьбы армий (где всегда «возможны варианты») в пользу методичного
и совершенно безопасного для сильнейшей стороны уничтожения
городов. Города Европы по сей день не до конца залечили раны,
нанесенные бомбардировками и обстрелами 1943-1945 годов.[8]
С чистыми руками в этой войне не воевал никто.
Захватывая города и земли, гитлеровцы устанавливали режим
жесточайшего террора и немедленно разворачивали программу
уничтожения евреев, цыган, душевнобольных (поголовно) и всех
остальных (выборочно). Советские войска принесли в Европу марксизм
в сталинской интерпретации, борьбу с «врагами народа», массовые
депортации и грабеж собственности в невиданных пределах. Англичане
и американцы несли освобожденным народам «дивный новый мир»,
густо замешанный на двоемыслии, уничтожающий любую «цветущую
сложность», в котором последним аргументом всегда оказывалось
насилие – в том числе культурное и экономическое. Пожалуй, один
лишь Д. Маршалл, начальник штаба американской армии, не
справившийся со своими военными обязанностями, оказался на высоте
положения – как политик, разглядев в мертвой Франции и истекающей
кровью Германии будущих архитекторов единой Европы.

Сюжет второй: от Версаля до Глейвица
Короны на мостовых
Первая мировая война завершилась масштабной социальной и
культурной
катастрофой.
Австро-Венгрия
прекратила
свое
существование. Оттоманская империя распалась, была оккупирована и
раздергана на куски. Германия лишалась восточных провинций,
Эльзаса и Лотарингии, выдала победителям флот, уничтожила авиацию,
ликвидировала военное производство. Россия утратила социальную
целостность, на ее просторах бушевала революция. Франция была
полностью обескровлена, Великобритания потеряла финансовую
независимость. Даже Соединенные Штаты, сравнительно слабо
пострадавшие от войны, оказались неготовыми к неизбежному
послевоенному экономическому кризису: их ждали голодные «марши
ветеранов» на Вашингтон.
Европа голодала. Пришедшая из Юго-Восточной Азии эпидемия
гриппа-испанки унесла новые миллионы человеческих жизней. Все
происходило буквально по предсказанию Энгельса: «Крах такой, что
короны дюжинами валяются по мостовым, и нет никого, чтобы
поднять эти короны…»
В этой ситуации все зависело от того, смогут ли правящие элиты
предложить своим народам внятный формат существования, объяснив,
во имя чего были принесены военные жертвы, и какая есть гарантия
того, что глобальная война не повторится.
Первый «ход» был за союзниками. В Версале, Сен-Жермене,
Трианоне, Нейи и Севре были заложены основы нового
демократического миропорядка, основанного на идее демократии,
суверенитета народов и права наций на самоопределение. Много
писали и сейчас пишут о грабительском характере Версальского
мира, – но ирония судьбы заключается в том, что державыпобедительницы и их лидеры действительно стремились к
справедливому миру. Увы, Европа издревле представляла собой
кипящий «котел народов», структурируемый наднациональными
империями. Провести в ней этнически обоснованные границы было
невозможно. Необходимость как-то учитывать императивы военной и

экономической безопасности вновь создаваемых государств «возводила
эту невозможность в квадрат». Руководство союзников сплошь и рядом
отступало от принципов справедливости, руководствуясь своими
симпатиями и антипатиями, – а зачастую и обыкновенной местью. Как
ни странно, это скорее пошло на пользу делу: в совсем справедливо
устроенной Европе новая глобальная война вспыхнула бы уже в
середине 1920-х.[9]
Советская Россия оказалась вне Версальского миропорядка. Она не
стала ни победителем, ни проигравшим, она вообще оказалась вне
пространства привычной политической игры. Плохо ли, хорошо ли, но
правительство Ленина претворило итоги Великой войны в грандиозное
революционное строительство: создавался не режим, даже не
государство, а совершенно новая культура. Эта культура, основанная на
глубочайшем социальном перемешивании, «включении в историю» тех
социальных слоев, которые испокон веку существовали вне мировых
событийных потоков, придании едва ли не эсхатологического смысла
человеческой деятельности, была в начале XX века, в эпоху
«революции масс» (по Ортеге-и-Гассету), очень и очень притягательна
для многих.
Германия была разбита на полях сражений, но предпочла этого не
заметить. Версия об «ударе в спину» – со стороны собственной социалдемократии или трусливых австрийцев болгар и турок – появилась еще
до окончания Парижской конференции. Подписывая Версальский
договор, немцы не скрывали, что делают это, лишь подчиняясь силе.
Было очевидно, что рано или поздно, но одна из величайших культур
Европы найдет возможность противопоставить этой силе свою.
Наконец, на политическую арену Европы вышли Соединенные
Штаты, впервые проявившие в годы войны свои возможности.
Версальский мир был подписан под диктовку Великобритании, – но
американский истеблишмент, отказавшись ратифицировать систему
мирных договоров, сразу же дал понять, что старый миропорядок будет
пересмотрен.
По крайней мере две державы (Италия и Япония), формально
отнесенные к категории победительниц, не получили в Версале того, на
что они рассчитывали, и перешли в категорию «обиженных».
Изначально нежизнеспособным образованием стала Югославия: власть
в этой многонациональной и мультикультурной «мини-империи»

союзники передали сербскому правящему дому, проигнорировав
интересы и остальных наций, включая хорватов, которые эту
Югославию первоначально и создавали. Румыния и Венгрия с самого
начала имели взаимные территориальные претензии. Польша,
пользуясь благоволением победителей (в первую очередь Франции),
сразу же захватила обширные территории Литвы, Украины и
Белоруссии, в процессе их колонизации предвосхитив те методы,
которые позднее будут использованы нацистами на территории самой
Польши… Даже Чехословакия, изначально имевшая репутацию мирной
и неагрессивной (хотя в 1918-1919 годах ее войска успели всласть
пограбить на территории России), получила населенную немцами
Судетскую область – что было залогом неизбежного будущего
столкновения с Германией. Одновременно она втянулась в
вооруженный конфликт с Польшей из-за Тешинского горнорудного
района.
Если до войны Европа была «рабочим пространством» одного,
хотя и очень серьезного взаимного конфликта[10], то теперь очагов
войны оказалось несколько десятков.
С сугубо формальной точки зрения наименее разрешимой была
проблема Восточной Пруссии. Отделенная от остальной территории
Германии Данцигским (или Польским) «коридором», эта область
обладала отрицательной связностью. Германия не могла ни отказаться
от данной территории, ни защищать ее в рамках «позиционной игры на
мировой шахматной доске». «Данцигская проблема» стала гарантией
будущей европейской войны.

Крушение Антанты
Стремление Германии к возвращению в число великих
европейских держав сталкивалось с желанием обессиленной Франции
сдержать мир в рамках Версальских соглашений. Великобритания,
которая «не имела постоянных союзников, но имела постоянные
интересы», пыталась ограничить влияние Франции на континенте, для
чего тайно помогала Германии – вернее, закрывала глаза на нарушение
Версальских ограничений.
Убедившись в разобщенности Европы и ослаблении воли
Великобритании, выразившемся в лозунге «Десять лет без войны»,

Соединенные Штаты организовали в конце 1921 года мирную
конференцию в Вашингтоне.
Это событие стало одним из ключевых в подготовке к будущей
войне. Прежде всего был разорван англо-японский союзный договор.
Для США это снимало риск возможной «войны на два фронта» с двумя
сильнейшими морскими державами мира, а для Великобритании
означало существенное ослабление положения империи на Дальнем
Востоке. Намекая на возможность кассации военных долгов, Белый
Дом заставил британцев согласиться с паритетом морских вооружений.
Для флотов великих держав (США, Великобритании, Японии, Италии и
Франции) была принята формула 5: 5: 3: 1,75: 1,75, которой должны
соответствовать размеры морских сил.[11] Сразу же после подписания
Вашингтонских соглашений[12] конгресс США принял билль о
взыскании с Франции и Великобритании военных долгов в полном
объеме, а государственный секретарь Ч. Хьюз официальной нотой
объявил о неучастии США в европейской Генуэзской конференции.
Эта конференция была историческим шансом для Европы, но
заявление германского министра иностранных дел Ратенау о том, что
«здесь нет ни победителей, ни побежденных», было встречено
лидерами союзников ледяным молчанием. В ответ «державы-изгои» –
Германия и Советская Россия – подписали в Рапалло договор о
сотрудничестве. Это соглашение предоставляло Советам новейшие
военные и промышленные технологии. Германии оно давало
возможность скрыть от союзнической Контрольной комиссии часть
программ ремилитаризации страны. Позже обе стороны будут
конструировать свою историю в том духе, что эти соглашения не
сыграли особой роли в форматировании потока событий, – но тогда, в
1922 году, никто не сомневался в значимости произошедшего.
Считается, что ведущую роль в перевооружении Германии сыграли
Адольф Гитлер и руководимая им партия. Вклад нацистов
действительно трудно преуменьшить, но их деятельность имела столь
очевидный успех лишь потому, что основывалась на прочном
фундаменте, заложенном во времена рейхсвера и Веймарской
республики.
Союзники, ограничив численность германской армии мизерной
цифрой 100 000 человек, попали в неочевидную западню. Дело в том,
что немцы получили возможность предъявить ко всем желающим

поступить на военную службу самые жесткие требования, отсеивая
только первоклассный «человеческий материал». Острая нехватка
ресурсов не то что для наступательной – для оборонительной войны с
Польшей и Чехословакией вынуждала командиров всех степеней
отказываться от столь характерного для армии шаблона, в любой
ситуации изыскивать малейшие тактические шансы, учиться
переигрывать противника за счет искусства ведения боя. Не будет
преувеличением сказать, что именно из-за союзных ограничений
немецкая армия выработала свой специфический стиль ведения войны,
получивший название «блицкриг».
Рейхсверу не хватало танков и авиации. Эта проблема постепенно
преодолевалась: в Германии активно развивалась гражданская авиация,
одновременно запрещенные Версалем многомоторные самолеты
проектировались и строились в Голландии и в России (соглашение в
Рапалло!). Роль танков на учениях первоначально играли автомашины и
трактора, иногда даже велосипеды. Это выглядело смешно, – но если
французская армия училась взаимодействию с танками главным
образом на парадах, то немцы использовали для боевых тренировок
любую возможность. И в этом отношении трактора и велосипеды
оказали немецкой армии больше практической пользы, чем две или три
тысячи «Рено FT», находившиеся на вооружении французов.
К концу десятилетия события входят в фазу нарастания. США, а за
ними и страны Европы вступают в экономический кризис невиданных
до сих пор масштабов. Франклин Рузвельт, придя к власти, вынужден
раскрутить маховик военного производства. Начинается массовое
строительство тяжелых крейсеров и эсминцев, в разы увеличивается
производство самолетов – как военных, так и гражданских. Растет
производство боеприпасов. Резкий рост государственных заказов
вызывает цепную реакцию: нужны сталь, алюминий, тротил, двигатели,
бензин… Экономика страны медленно и мучительно выходит из
кризиса, хотя и очень дорогой ценой.
С 1933 года Соединенные Штаты были заинтересованы в большой
европейской войне. Только война способна окупить затраченные
ресурсы и превратить экономические потери в капитализацию
территории страны.

Тройственная коалиция

На Германию кризис оказал столь же сильное воздействие, как и на
США. В начале 1933 года к власти приходит НСДАП, предлагающая
внятный рецепт выхода из экономического и политического тупика.
«Победа – это воля, – перефразирует Гитлер маршала Фоша. –
Германия должна вооружиться, разорвать Версальский договор,
вернуть потерянные земли и вновь обрести статус великой державы.
А для всего этого надо избавиться от евреев».
Необходимо понимать, что нацисты смогли прийти к власти только
в результате своеобразного «коалиционного соглашения». Двумя
другими сторонами была германская армия и крупный германский
капитал, промышленный и финансовый.
Каждая из этих сил нуждалась в остальных партнерах. Нацисты
обладали массовой поддержкой, деловые круги контролировали
финансы и промышленность, военные владели силовым аппаратом
рейхсвера и обладали традиционным влиянием в элите общества –
отставные генералы занимали посты «силовых» министров, входили в
руководство большинства политических партий, часто становились
канцлерами, а фельдмаршал Гинденбург с 1925 года являлся
рейхспрезидентом.[13]
Ни одна из этих сил не могла ни взять, ни тем более удержать
власть в одиночку при противодействии остальных. Коалиция же
позволяла обеспечить достижение общих целей: внутренней
стабильности и развития внешней экономической экспансии,
прерванной поражением Германии в Первой мировой войне.
Армии Гитлер обещал возрождение и реванш, а также «жизненное
пространство» на Востоке. Новые сельскохозяйственные территории
уже не играли существенной роли в экономике, но психологически
владение ими было крайне важно для германской военной элиты,
значительная часть которой происходила из крупных землевладельцев.
Крупный капитал получил от Гитлера гарантии от революционной
национализации, а также обещание всемерно содействовать
дальнейшему расширению его влияния в Европе и мире, в том числе и
силовым путем.
Безусловно, приоритетность указанных целей, а также взгляды на
методы их достижения у описанных группировок сильно различались.
Это вызвало борьбу внутри коалиции, не закончившуюся даже с
началом Второй мировой войны. В любом случае представления об

однородности и «тотальности» нацистского государства сильно
преувеличены. Но столь же преувеличено и мнение том, что цели
нацистов были только их целями и не разделялись другими ведущими
политическими силами Германии.
Другое дело, что и военные, и промышленники изначально
рассматривали Гитлера как младшего партнера в коалиции. Их
коробили и популизм, и плебейство национал-социалистов; наконец, и
те и другие предпочли бы осуществлять собственную власть через
своих прямых представителей (какими являлись Гинденбург и
Шлейхер, а позже – Аденауэр), а не делегировать ее сомнительному и
непредсказуемому союзнику.
Именно отсюда ведут свое начало как «военная», так и
«гражданская» оппозиция нацистам. Но и та и другая выступали не
против целей нацистов – военные и промышленники пошли на
сотрудничество с НСДАП из-за совпадения целей.
Союз армии с нацистами обеспечило именно высшее руководство
рейхсвера: командующий сухопутными войсками генерал-полковник
Курт фон Хаммерштейн-Эквордт, начальник Войскового управления
(Труппенамт) Курт фон Шлейхер и командующий 1-м военным
округом (Восточная Пруссия) генерал-лейтенант Вернер фон Бломберг.
Двое из них впоследствии стали жертвами нацистов – но это не
снимает с них вины за последствия их глупости, властолюбия и
беспринципности.
Особую роль сыграл фон Шлейхер. Когда в апреле 1932 года
прусской полицией были получены доказательства подготовки
нацистскими военизированными формированиями вооруженного
мятежа, генерал Вильгельм Грёнер, занимавший одновременно пост
военного министра и министра внутренних дел в кабинете Брюнинга,
издал приказ о запрещении СА и СС. Его заместитель Шлейхер также
подписал этот приказ, – но одновременно при поддержке Гинденбурга
начал кампанию против приказа, а также впрямую против Грёнера. При
этом своей карьерой Шлейхер был обязан именно Грёнеру; теперь же
он организовал «вотум недоверия» своему давнему покровителю и
непосредственному начальнику. Против Грёнера и его приказа
выступил Хаммерштейн-Эквордт, командир 2-й дивизии Федор фон
Бок и командир 3-й дивизии Герд фон Рунштедт.

Эта беспрецедентная кампания в итоге привела к отставке Грёнера
и всего правительства Брюнинга. Указ о запрете СА и СС был отменен,
1 июня 1932 года новым канцлером стал Франц фон Папен. Военным
министром в организованном Папеном «кабинете баронов» оказался
Шлейхер, получивший таким образом свои «тридцать сребреников», а
на его прежнюю должность был назначен генерал Адам.
Новое правительство не пользовалось популярностью, а сам Папен
за согласие возглавить его даже был исключен из своей партии Центра.
Тем не менее 20 июля правительство Папена совершило акт на грани
военного переворота – в нарушение Конституции оно объявило о
роспуске социал-демократического правительства Пруссии. При этом
Берлин был объявлен на военном положении, а функции
исполнительной власти здесь были переданы командующему 3-м
военным округом генералу Герду фон Рунштедту – вновь в числе
«спонсоров» прихода нацистов к власти мы видим будущее
командование вермахта.
Очевидно, что целью переворота была «зачистка» прусской
полиции – той самой, что полгода назад обнаружила подготовку
нацистов к вооруженному мятежу. В итоге антинацистски настроенный
шеф прусской полиции Зеверинг был отправлен в отставку, а социалдемократы, не желая ссориться с генералами, в очередной раз трусливо
проглотили пощечину.
Можно предполагать, что прусский переворот стал репетицией
общегерманского переворота, к которому вели дело военные при явном
содействии рейхспрезидента Гинденбурга. Гитлеру и нацистам в этом
сценарии, как мы уже отмечали, отводилась роль младшего союзника –
так же, как позднее это было в Испании с фалангой.
Но не получив массовой поддержки, военные не решались вывести
войска на улицы. Поэтому Шлейхер начал переговоры с Гитлером об
условиях вхождения нацистов в правительство. Гитлер сразу
потребовал себе пост канцлера. Шлейхер не захотел идти на столь
большую уступку и поэтому начал параллельные переговоры с лидером
левого крыла НСДАП Грегором Штрассером. Именно контакты со
Штрассером (а также с руководителем штурмовиков Рёмом) через два
года определили судьбу генерала…
В последних числах ноября правительство Папена ушло в
отставку, после чего Шлейхер сам занял вожделенный пост

рейхсканцлера. Однако позиции его уже пошатнулись –
неуступчивостью генерала оказались недовольны как нацисты, так и
военные. Политический кризис в стране ширился. В конце января фон
Бломберг посетил Гинденбурга и от имени рейхсвера потребовал
создания коалиции с широким участием нацистов. 28 января под
давлением Гинденбурга Шлейхер подал в отставку, а на следующий
день он вместе с Хаммерштейн-Эквордтом и начальником
Центрального управления министерства рейхсвера генералом фон
Бредовым предложил Гинденбургу назначить Гитлера рейхсканцлером.
[14]

Это произошло 30 января 1933 года. Военным министром в новом
правительстве Гитлера стал фон Бломберг, но уже 1 февраля генерал
фон Бредов был смещен со своего постаи заменен генералом Вальтером
фон Рейхенау, известным своими симпатиями к нацистам. В октябре
1933 года генерал Адам был отправлен на должность командующего 7м военным округом, а вместо него начальником Войскового управления
стал генерал Людвиг Бек – известный тем, что еще в 1930 году, будучи
командиром полка в Ульме, взял под защиту трех младших офицеров,
отданных под суд за агитацию против участия армии в подавлении
возможного нацистского мятежа.
1 февраля 1934 года Хаммерштейн-Экворд был также отправлен в
отставку, а должность главнокомандующего сухопутными силами занял
генерал Фрич. Шлейхер более не занял никаких военных постов и 30
июня 1934 года был убит во время «Ночи длинных ножей» вместе с
Эрнстом Рёмом, с которым поддерживал активные контакты уже с 1931
года.
Таким образом, нацисты пришли к власти в Германии при прямом
участии армии. Однако итоговый расклад оказался не таким, на какой
рассчитывало руководство рейхсвера. Как позднее жаловался Эрих фон
Манштейн:
«Травля армии, в которой такие личности, как Геринг,
Гиммлер и Геббельс, по-видимому, играли главную роль, в
конце концов принесла свои плоды. Военный министр фон
Бломберг – хотя, очевидно, и невольно – в свою очередь
способствовал пробуждению недоверия у Гитлера, слишком
усердно подчеркивая свою задачу „приблизить армию к
националсоциализму“».

Итак, германский генералитет был недоволен тем, что фон
Бломберг слишком активно сдает позиции армии, не пытаясь бороться
за доминирование в коалиции. Это усугублялось тем, что нацисты
начали формирование собственного рода войск – военно-воздушных
сил, которые ранее Германии были запрещены. Шефом «Люфтваффе»
стал Герман Геринг – то есть эта структура изначально представляла
собой нечто вроде «альтернативных» вооруженных сил, причем сил
элитных. Кроме собственно авиации, в состав «Люфтваффе» входили
многочисленные наземные структуры – в том числе боевые,
включавшие в себя зенитные полки и дивизии, обеспечивающие
противовоздушную (а впоследствии и противотанковую) оборону
армейских соединений. К началу войны «Люфтваффе» составляли
около четверти всей численности вермахта, на их содержание уходило
более трети военного бюджета.
Военные постепенно оттеснялись на вторые и даже третьи роли в
коалиции. Одной из причин такой ситуации стали внешнеполитические
успехи Гитлера. И во время кризисов вокруг Австрии и Чехословакии
военное руководство каждый раз сомневалось в успешности
задуманного и опасалось реакции стран Запада. Но каждый раз Гитлер
добивался своих целей, а Запад шел на уступки – и с каждым этим
шагом политическое влияние вермахта падало, а Гитлера и НСДАП –
росло.
Естественно, генералы были недовольны, – но ни на одном из
этапов этого процесса никто из них не попытался разорвать эту
коалицию, хотя бы в форме добровольной отставки. Не потому, что
военные не решались выступить против целей Гитлера, а потому, что
иных целей у них не было.
Но нацисты демонстрировали больший успех в достижении этих
же целей, отчего их популярность в германском народе все более
крепла. Выступить против них значило бы пойти против воли
Германии. Поэтому все недовольство и все разговоры о мятеже
оставались «кухонными» вплоть до 1944 года – да и тогда военные
проявили удивительную для германских офицеров нерешительность…
В свою очередь, Гитлер был последователен в выполнении
представленной его партией программы: весь конфискованный
еврейский капитал фактически целиком пошел на модернизацию
армии. В стране был наведен порядок, практически искоренена

преступность. При этом за шесть лет нацистам действительно удалось
поднять реальный уровень жизни, что обеспечило им безграничную
поддержку населения.
Другое дело, что к 1939 году резервы дальнейшего экономического
роста (а также конфискованные у евреев средства) оказались
исчерпаны. Экономическая ситуация переставала улучшаться, а через
некоторое время она неизбежно должна была ухудшиться вновь. Это
означало, что Рейх был кровно заинтересован в войне – причем в войне
не «ростовщической», а впрямую грабительской.
Германия вновь ввела воинскую повинность, начала официально
создавать танки и самолеты. Страна готовилась к войне, – но вот
времени для этой подготовки остро недоставало. И по сей день многие
историки критикуют руководство «Люфтваффе» за отсутствие
внимания к созданию серийного стратегического бомбардировщика.
Однако в тех условиях, в которых реально развивалась немецкая
авиация, жизненно необходимы были истребители для завоевания
превосходства в воздухе, и тактические бомбардировщики,
прокладывающие дорогу наземным войскам. Без этого у вермахта не
было особых шансов даже в войне против коалиции второстепенных
европейских держав. А без тяжелых бомбардировщиков вести войну в
Европе было вполне реально. Германия принимала свое решение в
условиях острой нехватки ресурсов, и прежде всего времени.

«Мир для нашего поколения»
Для Советского Союза кризис имел противоположное содержание:
у страны появилась надежда преодолеть многолетнее отставание в
промышленном и технологическом развитии. Принимается программа
индустриализации страны и начинается отсчет пятилеток. Очень много
написано на тему, что пятилетние планы на самом деле никогда не
выполнялись. Так ведь они и не были рассчитаны на выполнение!
Сталинский режим был похож на гитлеровский и в том отношении, что
умел мобилизовать людей, заставляя их решать заведомо
неразрешимые задачи. Этим можно (и нужно) было гордиться, но
привычка работать в условиях кризиса с некоторых пор стала играть
отрицательную роль – оказалось, что нормально функционирующая, не

требующая ежечасных подвигов экономика с определенного этапа всетаки работает лучше.
Тем не менее экономические успехи, достигнутые Советским
Союзом к середине 1930-х годов, были весьма впечатляющими. В эпоху
индустриализации вошла страна, способная в самом лучшем случае
воевать с Польшей. Из этой эпохи вышла военная и промышленная
держава первого класса, сразу вступившая в мировое технологическое
соревнование.
А вот во Франции и Великобритании уныло тянулась вторая
подряд программа «Десять лет без войны». Франция, впрочем, в
свободное время и за счет свободных ресурсов медленно строила
колоссальную
и
совершенно
бессмысленную
в
эпоху
механизированных войн линию Мажино, название которой вскоре
станет нарицательным.
К середине десятилетия война начинает «стучаться в двери». В
1931 году Япония начинает аннексию Маньчжурии, два года спустя она
вместе с Германия покидает Лигу Наций. В 1934 году Япония
денонсирует Вашингтонский договор. 26 февраля 1935 года Германия
формально отбрасывает Версальские ограничения на развитие
вооруженных сил. 3 октября того же года Муссолини из Сомали и
Эритреи вторгается в Эфиопию. Летом 1936 года военный мятеж в
Испании перерастает в гражданскую войну «общеевропейского»
масштаба, в которую оказываются так или иначе втянуты практически
все ведущие страны Европы, а ее поля сражений постепенно
превращаются в испытательный полигон для новейших вооружений
Италии, Германии и СССР. В том же году Германия дает весомую
пощечину Франции, беспрепятственно введя свои войска в
демилитаризованную Рейнскую область. В следующем году году
конфликт Японии и Китая окончательно перерастает в большую войну.
28 января 1938 года США принимает новую программу
вооружений, 11-12 марта Гитлер присоединяет Австрию, в течение
месяца Великобритания и США признают «аншлюс». Осенью этого же
года вспыхивает Судетский кризис, ставший первым видимым актом
новой большой войны в Европе. Германия провела его артистически –
особенно если иметь в виду, что ее танковые силы были еще не в
состоянии проводить операции крупного масштаба, а мощь

«Люфтваффе» в значительной мере создавалась геббельсовской
пропагандой.
Впрочем, союзники, также не готовые к войне, находились в
сложном положении. Формально Германия, требуя плебисцита в
населенной немцами Судетской области, действовала в рамках
версальских традиция «самоопределения» и политики приоритета прав
человека. Ее притязания, поддержанные референдумом, смотрелись
вполне легитимно.
Но Чехословакии не повезло: она являлась союзником не только
Франции, но и Советского Союза, с которым имела договор о военной
помощи. Поэтому война за Чехословакию неизбежно означала
коалицию Франции и СССР.
Невилль Чемберлен привез в Лондон «мир для нашего поколения»,
но события продолжали катиться под гору. Весной 1939 года Франко
занимает всю территорию Испании, эта страна также оказывается вне
Лиги Наций. Одновременно Германия возвращает себе Мемель
(литовскую Клайпеду), оккупирует остатки Чехословакии и
предъявляет Польше требование вернуть Данциг. Для Великобритании
и Франции создается нетерпимая ситуация, но они продолжают борьбу
дипломатическими методами. 22 марта появляется совместное
заявление о помощи Бельгии, Голландии и Швейцарии в случае
агрессии. 27 апреля Великобритания принимает закон о всеобщей
воинской повинности. В ответ на это на следующий день Германия
разрывает соглашение с Великобританией об ограничении морских сил
и денонсирует германо-польский договор о ненападении. 19 мая
заключается франко-польский военный союз. А 23 августа Гитлер
обеспечивает себе тыл, подписав соглашение в Москве, известное как
«Пакт Молотова – Риббентропа».
Этот документ играет ключевую роль при конструировании ряда
общепринятых версий истории – на наш взгляд, совершенно
незаслуженно. Мы уже проследили, хотя и конспективно, политику
великих держав в межвоенный период и можем сформулировать
некоторые важные выводы.
Во-первых, политика Германии в этот период была
последовательна и ясна: при всех правительствах страна стремилась
освободиться
от
Версальских
ограничений,
создать

конкурентоспособную армию и вернуть утраченное положение в
Европе. Нацистский режим выделяется на общем фоне лишь темпами
наращивания военной мощи (количество наконец перешло в качество) и
социально-националистической риторикой.
Во-вторых, кроме Германии в европейской войне были
заинтересованы также Соединенные Штаты Америки и Советский
Союз. Для США война была удобным способом возложить на Европу
издержки экономического кризиса 1929 года, а для СССР – важным
шагом в «собирании» российских земель. Менее очевидно, что
польская правящая элита (уже принявшая участие в расчленении
Чехословакии) также стремилась к агрессивной войне – по крайней
мере, рассматривала подобную возможность как допустимую.
В-третьих, ремилитаризация Германии в неявной форме
поддерживалась не только Советским Союзом, но и Соединенными
Штатами… а также Британией.
На этом фоне политика Великобритании и Франции выглядит
чрезвычайно странной. Главные бенефициары Версаля, по итогам
Первой мировой они стали гегемонами Европы и были кровно
заинтересованы в сохранении status quo как в Европе, так и во всем
мире. Любая война была им невыгодна. Тем не менее они допустили
новое возвышение Германии, а в итоге сдали нацистам Чехословакию –
оплот и витрину стабильности в Восточной Европе.
Однако необходимо помнить, что гегемонов не может быть два.
Вся международная политика интербеллума пронизана соперничеством
Англии с Францией, а за пределами Европы – также и с Соединенными
Штатами. Ремилитаризация Германии была выгодна Британии, стране,
«не имеющей постоянных союзников, но имеющей постоянные
интересы». Не имея флота, немцы не могли впрямую угрожать
островной державе – зато постоянная угроза для Франции привязывала
последнюю к Британии, причем в качестве младшего, зависимого
партнера.
Вдобавок Гитлер до последнего момента весьма прозорливо не
высказывал претензий на Западную Европу, ограничиваясь
требованием «жизненного пространства» на Востоке, – а Восточная
Европа была сферой влияния Франции. Британские интересы
распространялись в первую очередь на Балканы, которые сами успешно
создавали главную угрозу своей стабильности.

Труднее всего понять позицию Франции. Некоторые связывают ее
с усталостью после Первой мировой, которая принесла стране слишком
большие потери, подорвав ее волю и лишив энергии. Отчасти это
действительно так, но куда более важным фактором явилась
внутренняя политика. Во Франции были сильны левые партии, и
традиционные элиты прилагали поистине невероятные усилия, чтобы
не допустить реального прихода к власти социалистов, а то и
коммунистов. Этим объясняются метания как во внутренней, так и во
внешней политике Франции – от почти заключенного союза с СССР до
фактической поддержки Франко в Испании и концлагерей для
республиканских беженцев.
Наконец, нельзя забывать и ненависть англо-французских элит к
большевизму, о котором не уставала говорить советская пропаганда.
Другое дело, что на практике эта ненависть куда больше проявлялась у
внешне более «левых» французов – в том числе и потому, что Франция
была куда больше связана с антибольшевистскими движениями и
режимами, а многие французы серьезно пострадали от отказа
большевиков платить царские долги. Англичане же смотрели на
ситуацию прагматично: «ничего личного, только бизнес», всегда
готовые иметь деловые отношения там, где это приносит выгоду, – и
готовые продать ту самую веревку, о которой говорил Ленин именно по
поводу торговли с Британией.
***
Мы видим, что летом 1939 года война была уже неизбежна. Вопрос
стоял лишь, в какой политической конфигурации она начнется. В этих
условиях соглашение 1939 года было жизненно необходимо Германии и
очень выгодно СССР. Оно позволяло им отсрочить (а в некоторых
Реальностях – предотвратить) прямое столкновение между ними, при
этом минимальной ценой расширив свои сферы влиянии, в первую
очередь за счет сферы влияния Франции.
Тем не менее западные державы всерьез полагали, что Советский
Союз не подпишет это соглашение, а современные демократически
настроенные историки по сей день считают, что он был не вправе его
подписывать. Даже Джордж Оруэлл, считавший Сталина изменником

мировому рабочему делу, с некоторым удивлением вспоминал, как был
шокирован известием о подписании Пакта.
Если говорить о моральной стороне вопроса, то разве не с
Гитлером Чемберлен и Даладье чуть раньше заключили договор о
разделе Чехословакии – куда более грязный, нежели пакт Молотова –
Риббентропа, да к тому же бесполезный как с политической, так и с
прагматической точек зрения? Однако мы видим, что Советский Союз
судится с других позиций: даже противники Сталина (такие, как
Оруэлл) искренне ожидали от него идеалистического поведения – и
были возмущены тем, что большевики повели себя как все.[15]
25 августа, через день после заключения российскогерманского
договора, британское правительство предоставило Польше гарантии
территориальной целостности и заключило договор о военном союзе в
случае агрессии. Поезд давно ушел, и этот запоздавший жест был
обыкновенной истерикой слабого человека и бездарного политика
Невилля Чемберлена, который наконец-то понял, что его обманули. В
своем роде эти обязательства уникальны – никогда еще ответственный
министр Его Величества не произносил подобного:
«…в случае акции, которая явно будет угрожать
независимости Польши и которой польское правительство
сочтет жизненно важным оказать сопротивление своими
национальными вооруженными силами, правительство Его
Величества сочтет себя обязанным немедленно оказать
польскому правительству всю поддержку, которая в его
силах».
По букве и духу этого документа вопрос о вступлении
Великобритании в войну должно было решать правительство Польши!
В тот же день умный и проницательный Д. Ллойд-Джордж обратил
внимание Чемберлена на это обстоятельство и заметил: «Я считаю
ваше сегодняшнее заявление безответственной азартной игрой,
которая может кончиться очень плохо».
30 августа в Польше была объявлена мобилизация. На следующую
ночь немецкие уголовники, переодетые в польскую военную форму,
захватили радиостанцию в Глейвице и выкрикнули в эфир несколько
антигерманских лозунгов. Как говорил Гитлер своим генералам: «Я дам

повод к развязыванию войны, а насколько он будет правдоподобным,
значения не имеет».[16]

Отступление первое. Парадоксы блицкрига[17]. Кто изобрел
блицкриг?
Когда заходит речь о германской стратегии начального периода
войны, традиционно появляется термин «блицкриг», а за ним – слова
«танки» и «танковая война». Между тем, блицкриг имел слабое
отношение к стратегии и весьма опосредованное – к собственно
танкам и их боевому применению.
По сути самого термина, блицкриг – это быстрая, молниеносная
война, целью которой является разгром противника до того, как он
сможет использовать весь имеющийся у него военный потенциал.
Однако сама идея подобной войны никаким новшеством не была:
в любой войне любой участник всегда желал бы опередить противника
в развертывании и разгромить его как можно быстрее. Таким образом,
под термином «блицкриг» должен пониматься не просто желаемый
результат, а некая теория, позволяющая добиться этого результата.
Собственно говоря, на стратегическом уровне под блицкригом
понимается стремление закончить войну как можно быстрее, пока
противник
не
успел
завершить
мобилизацию
армии
и
промышленности. Это было ясно еще до Первой мировой, «План
Шлиффена» по сути был планом блицкрига. Уже в подготовленном
Альфредом фон Шлиффеном в 1909 году служебном наставлении для
германской армии «Основные принципы командования войсками»
говорилось:
«Характер современного ведения войны отличается
стремлением к более полному и быстрому решению. Призыв
всех способных носить оружие, масса современных
вооруженных сил, трудности продовольствия их, расходы,
сопряженные с военным положением, перерыв в торговле и
сношениях, промышленности и земледелии и при этом
готовая к бою организация армии и бы строта, с которой она
сосредоточивается, все это заставляет быстро кончать войну».
[18]

Опыт Первой мировой подтвердил то, что уже было известно:
географическое положение Германии обеспечивает ей весьма высокую
вероятность войны на два фронта, причем затяжной, – а для затяжной
войны у Германии не хватает ресурсов. Поэтому боевые действия
должны быть завершены в предельно короткий срок, для чего в первый
удар следовало вложить максимум сил и средств – не только военных,
но и психологических. В этом смысле для Германии блицкриг – это не
теория и не благое пожелание, а жизненная необходимость, граничное
условие, без соблюдения которого война не принесет результата и в
итоге окажется проиграна.

Измор и сокрушение
Надо сказать, что над проблемой быстрой войны задумывались и в
других странах. Опыт Первой мировой, пусть и в разной степени,
оказался печален для всех ее участников, поэтому во всех странах
теоретики начали размышлять о том, как минимизировать расходы и
потери, а главное – социальный эффект от последних. На некоторое
время стала популярна идея малочисленных профессиональных армий.
Однако всем было ясно, что если противник на нее не пойдет, а
выставит на поле массовое, пусть в среднем гораздо хуже оснащенное и
обученное войско, справиться с ним не удастся. И тогда в самом
лучшем случае придется вновь прибегать к всеобщей мобилизации, а в
худшем – подписывать капитуляцию.
Впрочем, для большинства великих держав подобные рассуждения
были простым теоретизированием – Британия, США и Япония,
получившие от Великой войны максимум для них возможного и
защищенные морем от нападения противника, готовились к грядущему
противостоянию в океанах, не особо заботясь о будущем сухопутной
войны.
Франция,
победившая,
но
морально
подавленная
колоссальными потерями, ушла в глухую оборону, надеясь отсидеться
за линией Мажино. Итальянцы могли сколь угодно теоретизировать о
воздушной мощи, а поляки – мечтать о Речи Посполитой от можа до
можа, но все эти построения являлись лишь абстракциями, которые их
авторы были бессильны осуществить.
Но оставался еще Советский Союз. В 1920-х годах в советской
военной теории шла ожесточенная борьба между двумя

стратегическими
концепциями
будущей
войны:
«стратегией
сокрушения» и «стратегией измора». Сторонником первой был
начальник Штаба РККА, впоследствии заместитель наркома обороны
М. Н. Тухачевский, сторонником второй – начальник кафедры военного
искусства академии имени Фрунзе бывший генерал-майор
А. А. Свечин, по характеристике комиссара этой академии
Р. Муклевича – «самый выдающийся профессор академии».
Тухачевский, развивая теорию революционной войны и
завороженный германской военной мыслью, заявлял, что будущую
войну следует вести наступательно, с задачей быстрого разгрома
противника и с расчетом на восстания в его тылу. Естественно, для
решительного успеха в наступлении требовалось использовать все
новшества военной техники – авиацию, танки, автотранспорт, а также
более экзотические боевые средства, в итоге так и не вышедшие из
стадии разработок.
В противовес ему Свечин, ориентируясь на печальный опыт
Первой мировой и Русско-японской войн, доказывал, что для России с
ее обширными территориями, плохими коммуникациями и богатыми,
но трудно собираемыми людскими и природными ресурсами выгоднее
всего будет война на истощение, где новые боевые средства, при всем
их значении, не сыграют решающей роли. Как он сам писал в
автобиографии 1937 года:
«В своем труде „Стратегия“ я резко высказывался против
бонапартистских
тенденций
в
военном
искусстве,
высказывался против увлечений, которые предполагали, что
новая военная техника сводит к нулю оборону и
благоприятствует молниеносному наступлению (что теперь
является признанным даже в Германии), и очень
неуважительно отзывался о стратегическом понимании
Людендорфа и германской школы…
М. Н. Тухачевский, которого я неоднократно изобличал
на диспутах (1927 г.), в литературе, на лекциях и в
совещаниях, выступил с обвинением старых специалистов в
реакционности и в том, что они являются проводниками
пораженческого движения и буржуазной агентурой в Красной
армии».[19]

В 1931 году Свечин был арестован по делу «Весна». Вряд ли он
имел какое-то касательство к заговору – даже если тот был чем-то
большим, нежели салонная болтовня старорежимных военспецов. В
том же году М. Н. Тухачевский становится заместителем наркома
военно-морских сил, председателем Реввоенсовета и начальником
вооружений РККА. Казалось бы, победа в споре определена. Но ровно
через год Свечина освобождают из заключения, и он получает
назначение в Разведывательное управление Штаба РККА. Осенью 1936
года он получает воинское звание комбрига, всего через два месяца
становится комдивом, а вскоре опять оказывается профессором вновь
воссозданной академии Генерального штаба.
Тухачевский был арестован в мае 1937 года, Свечин – в декабре,
пережив своего оппонента всего лишь на год. Кто из них выиграл спор?
На первый взгляд, победителем стал Тухачевский – формально
советская военная теория продолжала основываться на «стратегии
сокрушения», требовавшей развития воздушных и механизированных
сил. Страна пела о победе «малой кровью, могучим ударом». Однако
политическое руководство рассматривало ситуацию совсем по-другому
– именно во второй половине 30-х был сделан упор на создание
промышленной базы глубоко в тыловых районах страны, развернулось
усиленное строительство заводов-«дублеров» на Урале и в Сибири.
Именно на эти площадки летом и осень 1941 года были эвакуированы
промышленные мощности с запада страны, что позволило не только не
снизить военное производство, но даже увеличить его в рекордно
короткий срок, – ведь оставшиеся в Москве и Ленинграде части
предприятий продолжали выпуск продукции.
«Стратегия измора немыслима, когда содержание миллионов
солдат требует миллиардных расходов», – писал фон Шлиффен в
своих «Каннах». Но вот стратегия измора встала против стратегии
сокрушения – и выиграла.
Когда советские историки писали о «провале блицкрига», они
имели в виду именно стратегический итог кампании 1941 года, а вовсе
не утрату вермахтом способности проводить широкомасштабные
маневренные операции. В этом смысле поворотным пунктом Второй
мировой войны стал не Мидуэй, не Эль-Аламейн и не Сталинград. Им
стало 6 декабря 1941 года – дата начала советского контрнаступления
под Москвой. С этого момента и для советского руководства, и для

германского командования итог войны был предопределен, оставался
лишь вопрос: когда и какой ценой?

Инструменты блицкрига
Итак, со стратегией блицкрига все ясно – она относилась скорее к
области экономики и геополитики, нежели к собственно способам
ведения боевых действий. А как же с тактикой? В конце концов – кем и
когда впервые был рожден этот термин и что он под собой
подразумевал?
Вот что пишет по этому поводу современный историк:
«Впервые этот термин появляется в журнале „Deutsche
Wehr“ в 1935 году в статье, которая рассматривает
перспективы
выигрыша
войны
государствами,
не
обладающими достаточной сырьевой базой. В следующий раз
он появляется в „Militar-Wochenblatt“ в 1938 году, однако до
начала Второй мировой войны это слово используется редко».
[20]

Однако позволим себе не поверить этому утверждению, поскольку
в журнале «Война и революция» за тот же 1935 год уже можно найти
следующий пассаж:
«Техническое совершенствование танка позволило также
приступить к организации совершенно нового рода войск –
самостоятельных механизированных бронетанковых частей.
Этот новый род войск, так же как и авиация, способствовал
распространению всем известных и излюбленных буржуазией
теорий о малых бронетанковых армиях, о молниеносной
войне одними воздушными и механизированными силами».
[21]

Таким образом, в 1935 году термин «молниеносная война» уже
был распространен настолько, что в кругах военных специалистов мог
считаться общеизвестным. Авторство его выяснить вряд ли удастся, но
можно констатировать, что определение «блицкриг» родилось в

германской военной литературе первой половины 1930-х годов –
возможно, еще до прихода к власти нацистов.
Собственно, маневренной войной немцы заинтересовались гораздо
раньше. Уже в докладе перед высшим командованием германской
армии 18 февраля 1919 года – еще до Версаля! – Ганс фон Сект,
бывший начальник турецкого Генштаба и будущий руководитель
германского «Труппенамт», так сформулировал задачи подвижных сил:
«Для операций на больших пространствах, свойственных природе
кавалерии, ей требуется поддержка пехоты, потому что без последней
огневая мощь кавалерии заметно падает… Эти пехотные
подразделения, предназначенные для поддержки действий кавалерии,
должны быть маневренными и использовать автомобильный
транспорт… Разнообразие задач, лежащих перед кавалерийской
дивизией, требует наличия мобильной, но эффективной артиллерии…
В таких операциях на обширных территориях, когда тыл остается
далеко позади, очевидно, что важную роль будут играть средства связи
– особенно беспроводной».[22]
Уже в 1921-1923 годах под контролем Секта было подготовлено
наставление «Управление и взаимодействие родов войск в бою»,
ставшее главным руководством в подготовке нового германского
рейхсвера. Этот документ рассматривал будущую войну как
маневренную, а наступление – как единственный способ добиться
победы.
В отечественной литературе приоритет разработки тактики
маневренной войны традиционно отдавался трудам советских военных
теоретиков 1920-х годов – в первую очередь В. К. Триандафиллову с его
«теорией глубокого боя». Однако Владимир Кириакович, создавая свою
теорию в конце 20-х годов, рассматривал общие вопросы прорыва
вражеской
обороны
с
комплексным
использованием
всех
существующих боевых сил и средств, одним из которых назывались
танки. Лишь в следующем десятилетии «глубокому бою» суждено было
превратиться в «глубокую операцию» и войти в Полевой устав Красной
армии 1936 года. Только теперь танки и подвижные войска официально
были признаны одним из главнейших элементов операции,
способствующих достижению успеха. Впрочем, даже тогда теория
глубокой операции куда больше внимания уделяла взаимодействию
родов войск, нежели собственно действиям подвижных сил.

Безусловно, наиболее знаменитым теоретиком именно подвижной
войны стал Гейнц Гудериан. Вот только если внимательно просмотреть
его работу «Внимание, танки!», опубликованную в 1937 году (и сразу
переведенную в нескольких странах мира, в том числе и в СССР),
обнаруживается, что, собственно, про тактику бронетанковых сил он
пишет не очень много. Да, Гудериан отмечает необходимость
«моторизации хотя бы только тех стрелковых частей, которые
должны находиться в постоянном взаимодействии с танковыми
соединениями, наподобие того как это рекомендует полковник де
Голль». Он пишет о вариантах взаимодействия танков с пехотой,
совершенно справедливо отмечая, что:
«пехоте, во всяком случае, должно быть ясно, что
танковая часть не освобождает ее от обязанности драться
самой; танки могут только значительно облегчить задачу
тяжелого пехотного боя, часто же – лишь сделать возможным
ведение последнего».
Некоторое внимание Гудериан уделяет и тактике моторизованной
пехоты:
«Задача пехоты или, еще лучше, моторизованных
стрелков – незамедлительно использовать влияние танковой
атаки для быстрейшего движения вперед и своими
собственными действиями завершить овладение участком,
захваченным танками, и очистить его от противника».
Наконец, Гудериан рассматривает взаимодействие танков с
другими родами войск – в первую очередь с артиллерией, особо
отмечая перспективность появления артиллерии на бронированных
лафетах. При этом опять-таки со ссылкой на полковника де Голля!
В целом книга Гудериана представляет собой обзор современных
ей зарубежных (в первую очередь французских) взглядов на боевое
использование танков. Она не содержит каких-либо оригинальных
мыслей, теорий или умозаключений – все они были приписаны
Гудериану позднее. Опять-таки, вот что пишется про блицкриг сейчас:

«В основе идеи блицкрига лежит использование маневра,
а не уничтожения как главного способа достичь победы. Для
этого проводятся операции при тесном взаимодействии всех
родов войск. При этом главный удар наносят танки при
поддержке моторизованной пехоты, мобильной артиллерии и
авиации поля боя. Такая тактика требует высокой
подвижности войск, специальной службы снабжения,
надежной
связи
и
децентрализованной
структуры
командования. Немецкие войска, использовавшие тактику
блицкрига, избегали прямых столкновений, предпочитая
нарушать коммуникации и окружать войска противника,
предоставляя уничтожение котлов артиллерии и авиации».[23]
А теперь сравним это описание – безусловно, справедливое – с
упомянутым выше наставлением рейхсвера 1923 года:
«Ситуации замешательства и неопределенности – это
норма для маневренной войны. Обычно в тех случаях, когда
воздушная
разведка
оказывается
безрезультатной,
информацию о противнике можно получить только в ходе
непосредственного контакта… Командир на месте несет
особую ответственность. Он не должен принимать решения,
основываясь на тщательной, отнимающей много времени
разведке. Он должен отдавать приказы в запутанной ситуации
и может предполагать, что враг не больше готов к сражению,
чем он сам».
Как видим, здесь сказано практически то же самое, только другими
словами. Более того, устав фон Секта обращает внимание не только и
не столько на схему действий, требующуюся для маневренной войны,
сколько на общие принципы действий в этой войне, в итоге
формирующие то, что ныне принято именовать «драйвом».
Почему же именно Гудериан прославился как создатель танкового
блицкрига? Очевидно, лишь потому, что ему впервые в истории
довелось успешно применить эту технологию войны на практике. Не
удалось бы – великим танковым теоретиком ныне считался бы де Голль,
«Быстроходный Шарль». А если бы война пошла совсем по-другому,
возможно, Гудериан стал бы немецким национальным героем в роли

лидера сопротивления французской оккупации, а затем сделался бы
президентом Германской республики…

Технология блицкрига
Таким образом, блицкриг являлся не теорией и не стратегией – в
первую очередь он был технологией. В чем же состояла эта технологи,
кого можно назвать ее автором и как рождался опыт ее практического
применения? И вот здесь мы сталкиваемся с удивительными
разногласиями среди историков и даже военных.
Все согласны, что на оперативно-тактическом уровне блицкриг
обеспечивается действиями подвижных войск – танками и
мотопехотой. Уже цитировавшийся нами Александр Больных
формулирует их так:
«Войска наносят удар как можно быстрее, прямо с
марша. Атака ведется на узком фронте как можно более
крупными силами… Целью первой атаки является прорыв
вражеского фронта. Через брешь немедленно проходят
свежие силы, которые развивают наступление, обходя
главные позиции врага. Такая тактика имеет целью вывести
танковые подразделения за линию фронта, чтобы они могли
перерезать вражеские коммуникации.
Сразу за ударной группировкой следуют силы
поддержки, которые состоят в основном из моторизованной
пехоты. Их задачей является ликвидация оставшихся узлов
сопротивления противника, расширение прорыва вражеского
фронта, закрепление флангов… Еще раз подчеркнем
принципиальное отличие тактики блицкрига от всех
остальных методик: пехота поддерживает действия танковых
частей, а не наоборот! После прорыва фронта ударная
группировка продолжает мчаться вперед, имея целью
окружить как можно более крупные силы противника».[24]
В принципе, изложение совершенно верное – за исключением того,
что задачей мотопехоты является удержание не горловины прорыва (с
этим вполне справится обычная пехота), а ключевых пунктов

(«шверпунктов») в глубине вражеской обороны, до которых простая
пехота еще не враз доберется.
А теперь зададим вопрос: при чем же здесь танки? В описанной
схеме основную задачу выполняет подвижная пехота на автомашинах
или бронетранспортерах, перехватывающая коммуникации противника
и организующая кольцо блокады вокруг окруженной группировки.
Танки нужны лишь для штурма узлов сопротивления противника в
глубине его обороны, когда их успели вовремя занять резервы. Кроме
того, танки, благодаря их высокой проходимости, активно
используются для обхода локальных позиций и заслонов, которые
обороняющийся выстраивает на пути вражеского наступления. Все эти
действия, как правило, производятся при поддержке спешенной
мотопехоты.
Иногда приходится слышать, что остановить танковый удар
чрезвычайно просто – достаточно перехватить ключевые дороги, по
которым движутся вражеские танковые колонны, и удерживать их
достаточно долго – до подхода резервов. Увы, «танковая дорога»
(«панцерштрассе») – это вовсе не шоссе, по которому наступают
танки, а в первую очередь линия питания наступающей группировки,
где движутся бесчисленные колонны автомобилей с топливом,
продовольствием и боеприпасами.
Конечно, танкам тоже удобнее двигаться по шоссе – так
расходуется меньше топлива, менее изнашиваются гусеницы; наконец,
так просто быстрее. Однако, в отличие от колесного транспорта, танки
способны двигаться и по пересеченной местности, иначе они ничем бы
не отличались от бронеавтомобилей.
При этом отметим важную деталь: в первом периоде войны
непосредственно для прорыва обороны немцы старались танки не
применять. Штурм осуществлялся пехотными подразделениями,
желательно – даже не принадлежащими к моторизованным частям. Эта
пехота могла поддерживаться штурмовыми орудиями, которые по
немецкой классификации к танковым войскам не относились. Танки
полагалось вводить в «чистый прорыв».

Танки – для бедных?

Встречается утверждение, что тактика блицкрига, как и его
стратегия, была рождена бедностью – отсутствием у немцев хороших
танков. Дескать, если бы были у немцев в 1935 году «Тигры», никакие
блицкриги никаким Гудерианам и в голову бы не пришли. Увы, это
всего лишь развитие любимой немецкой легенды, объясняющей
обидные поражения блестящего и непобедимого вермахта. После
сетования на мороз, распутицу и плохие дороги «битые немецкие
генералы» очень любят перечислять, чего у них не было, – при этом,
как правило, забывая перечислять, что у них было из того, что
отсутствовало у их противников.
Как правило, стенания о бедности и плохой оснащенности
вермахта подкрепляются «наглядной» цифрой, кочующей из книги в
книгу: на 22 июня 1941 года Красная армия имела 23 тысячи танков, а
вермахт – всего 3,5 тысячи. Авторы, приводящие эти цифры, забывают
упомянуть (а чаще просто не знают), что первая включает все
советские танки, а вторая – те машины, которые числились только в
танковых дивизиях и лишь на Восточном фронте. Без штурмовых
орудий, САУ и отдельных танковых батальонов (а были у немцев и
такие). В реальности советское превосходство в количестве
бронетехники было гораздо менее значительным – примерно 12 тысяч
боеготовых пушечных танков во всех западных военных округах
против порядка 5 тысяч пушечных танков у немцев и их союзников.
Но гораздо важнее то, что германская армия вторжения (даже без
союзников) имела 600 тысяч автомобилей, а РККА во всех западных
военных округах – лишь 150 тысяч машин. Проще говоря, против 7
тысяч «лишних» советских танков немцы выставляли 450 тысяч
«лишних» автомобилей. Эти машины не только обеспечивали вермахту
несравненно более высокую маневренность – они давали возможность
лучшего снабжения войск боеприпасами и продовольствием, тем
самым усиливая их мощь как в обороне, так и в наступлении. Гораздо
лучше иметь пушку и десять грузовиков со снарядами, нежели десять
пушек и один грузовик со снарядами на всех.
От немецких мемуаристов часто приходится слышать жалобы на
то, что далеко не вся германская артиллерия была оснащена
механической тягой, и значительную часть пушек приходилось возить
по старинке, лошадьми. Между тем, в начале 40-х годов еще не у
каждой пушки лафет был вообще пригоден для буксировки

автомобилем или трактором – не говоря уже о том, что в
сельскохозяйственной стране корм для лошадей отыскать проще, чем
топливо для машин. Да и передвигаются по грязи лошадки не в пример
лучше грузовиков.
Именно поэтому зимой 1941/42 года под Москвой гужевая тяга для
немцев неожиданно стала основной, а оставшиеся без горючего,
поврежденные либо просто вмерзшие в грязь танки и грузовики
пришлось бросать на дорогах, после чего они частично пополнили
ряды Красной армии. Между прочим, лошадей у вермахта на
Восточном фронте к началу войны тоже было больше – два миллиона
против одного миллиона у Красной армии.
Итак, мы видим, что немцы имели сравнительно мало танков
отнюдь не от бедности. Нет, они просто не делали ставку на одни лишь
танки, обеспечивая боевую силу и подвижность механизированных
войск другими видами техники. У Гудериана если об этом и говорится,
то вскользь, между строк. Между тем, еще в 1931 году советский
теоретик танковых войск К. Б. Калиновский отмечал, что моторизация
важнее механизации (т. е. оснащенности танками):
«Вообще получается, как это ни странно, что
моторизованное
соединение…
оснащенное
соответствующими
средствами
разведки,
обладает
самостоятельностью большей, чем подобного рода
механизированное соединение… [Но] с точки зрения
наступательных возможностей наступательная способность
механизированного
соединения
выше,
чем
моторизованного…
Способность удерживать местность у моторизованного
соединения полная, а у механизированного соединения эта
способность
будет
равна
почти
нулю,
сила
[25]
механизированного соединения – в движении и в огне».
Вот мы и добрались до главного назначения танков: они
обеспечивают усиление моторизованной пехоты при операциях в
глубине обороны противника, но при этом не способны к
самостоятельным действиям. Поэтому процитированное выше
утверждение о том, что «пехота поддерживает действия танковых
частей, а не наоборот» является ошибочным. Пехота важнее танков,

именно танки используются для ее поддержки, а не наоборот. Опыт
Второй мировой войны наглядно показал, что отсечение танков от
пехоты ведет к неизбежному провалу танковой атаки. При том, что
пехота без танков при наличии должных способностей командования и
необходимого превосходства в силах способна выполнить весь спектр
боевых задач – просто медленнее, с большими усилиями и более
высокими потерями.
Изначально танки были созданы как раз для поддержки пехоты. И
таковая поддержка остается их главной задачей и по сей день. Да,
поначалу немцы старались не использовать танки непосредственно в
прорыве обороны противника, предпочитая вводить их в уже готовый
прорыв – но и в советских уставах 30-х годов четко разделялись
функции непосредственной поддержки пехоты (НПП) и танков
дальнего действия (ДД). Первые входили в состав танковых
батальонов, придаваемых пехотным соединениям, вторые – в состав
танковых дивизий и корпусов, предназначенных для введения в
прорыв; их использование для «допрорыва» обороны уставами
допускалось, но не одобрялось.
Немцы же, ориентируясь на опыт 1918 года, полагали свою пехоту
вполне способной прорвать вражескую оборону и без танков, используя
тактику «штурмовых групп», – естественно, при активной поддержке
авиации и артиллерии. Для крайних случаев у них существовали
дивизионы штурмовых орудий – полный аналог танков НПП. В ходе
кампании на Востоке, столкнувшись с необходимостью раз за разом
прорывать прочную оборону, немцы постепенно наращивали
количество штурмовых и самоходных орудий в пехоте, а с 1943 года
были вынуждены начать создание специальных танковых частей НПП –
тяжелых танковых батальонов. Эти батальоны состояли из танков
«Тигр», они придавались пехотным (а не моторизованным!) дивизиям и
корпусам и должны были усиливать немоторизованную пехоту как в
обороне, так и в наступлении.

Танки и моторизованные войска
Попробуем же сформулировать общие принципы тактики
танковых (точнее сказать, мотомеханизированных) войск, как они
проявились в ходе войны:

1. Подвижные (мотомеханизированные) части предпочтительно
вводить в чистый прорыв, минимизируя их потери при преодолении
вражеской обороны.
2. Подвижные части захватывают не территорию, а ключевые
пункты в тылу противника, – желательно там, где они не обороняются
или слабо защищены.
3. Эффективность подвижных войск достигается хорошей
разведкой и связью, которые определяют правильный выбор цели,
неожиданность и быстроту в ее захвате, а также связь с авиацией –
выполняющей в данном случае функции тяжелой артиллерии.
4. Мало просто захватить ключевой пункт – надо еще его удержать.
Для этого подвижное соединение, во-первых, должно иметь
достаточное количество пехотного наполнения, а во-вторых –
артиллерийскую поддержку.
5. Успех подвижных сил следует как можно скорее закрепить
переброской в захваченный «шверпункт» дополнительных сил, а также
обеспечением их коммуникаций – то есть закреплением за собой
занятой территории.
Нетрудно заметить, что во всех описанных выше случаях,
ключевую роль в закреплении достигнутого успеха играет пехота.
Особенно же важна ее роль в окончательном блокировании
коммуникаций окруженной группировки и пресечении ее путей отхода.
Даже в эпоху моторов пехота продолжает оставаться основной
боевой силой сухопутной армии. Именно она обеспечивает достижение
окончательного результата любой операции – закрепление
достигнутого успеха и физическое уничтожение живой силы
противника. Ни танки, ни авиация, ни кавалерия, ни артиллерия на это
не способны – ни тогда, ни сейчас.
Танки могут несколько усилить пехотную оборону, но их главное
качество – подвижность – в обороне бесполезно. Здесь они в лучшем
случае будут выполнять роль самоходной артиллерии, с учетом же ТТХ
танков 30-х годов – легкой и слабо защищенной. Конница для обороны
также вынуждена спешиваться, то есть в оборонительном бою
кавалерийская дивизия будет представлять собой пехотный полк с
соответствующей артиллерийской поддержкой.

Уже в 20-е годы, при сохранении кавалерии, роль основных
подвижных сил начала отводиться моторизованной пехоте,
передвигающейся на автомашинах. Уже в ходе Второй мировой войны
к ним добавились бронетранспортеры. Такой пехоте требовалось
сопровождение моторизованной же артиллерией – это предъявляло
дополнительные требования и к разработчикам артиллерийских систем,
поскольку большинство пушечных лафетов времен Первой мировой не
имели соответствующего подрессоривания и были приспособлены
лишь для небыстрого перемещения на конной тяге.
Впрочем, как уже упоминалось выше, в немецкой концепции
блицкрига роль артиллерии поддержки отводилась штурмовой авиации
– в первую очередь знаменитым пикирующим бомбардировщикам
«Юнкерс» Ju.87 «Штука». Правда, уже в 1940 году выяснилось, что
пикировщики в полной мере эффективны только против достаточно
крупных объектов: кораблей, мостов, пунктов тыловой дислокации
войск и штабов (со всеми сопутствующими службами), позиций
береговой и полевой артиллерии, крупных долговременных
укреплений. Даже борьба с танками (особенно движущимися) требует
от пикировщиков очень высокой подготовки пилотов и в итоге
оттягивает непропорционально большие ресурсы. А против отдельных
огневых точек (в том числе противотанковых пушек), пехоты в
рассыпанном строю, а тем более окопавшейся, пикирующие
бомбардировщики оказались бессильны.
Забегая вперед, напомним, что в ходе войны задача действий
непосредственно на поле боя или в ближнем тылу противника перешла
к горизонтальным самолетам-штурмовикам, в роли которых часто
использовались обычные тяжелые истребители. Они действовали с
горизонтального полета на предельно малой высоте, поражая
противника бортовым стрелковым оружием и россыпью мелких бомб
либо реактивными снарядами.
Для борьбы с бронетехникой такие самолеты начали оснащать
более мощными пушками: 30- и 37-мм в Германии, 23- и 37-мм в СССР,
40-мм в Англии; американцы попытались поставить на свой
двухмотороный «Гризли» даже 75-мм пушку. Правда, очень быстро
выяснилось, что пушки в громоздких подкрыльевых контейнерах резко
ухудшают аэродинамику самолета и приводят к низкой точности
стрельбы, поэтому эффективнее использовать реактивные снаряды.

После Второй мировой функции штурмовиков во многом приняли на
себя вертолеты, однако в конце 1960-х в американской армии вновь
возродились «ганшипы» – тяжелые самолеты, оснащенные пулеметами
и артиллерией для борьбы с наземными целями в условиях слабой ПВО
(т. е. против партизан в джунглях.
Таким образом, опыт войны привел немецкое командование к
пониманию необходимости оснащения танковых соединений более
мощной артиллерией – в том числе за счет сокращения количества
танков. В идеале эта артиллерия была самоходной, базирующейся на
танковом шасси.
Танк, родившийся в годы Первой мировой как средство прорыва,
оказался крайне полезным средством сопровождения подвижной
пехоты (и кавалерии) в глубине вражеской территории. Поскольку во
вражеском тылу не ожидалось встречи с хорошо организованной и
подготовленной обороной, главным для танка дальнего действия
(англичане именовали его крейсерским) была дальность хода и
подвижность,
определявшиеся
не
только
табличными
характеристиками, но и надежностью машины. До войны считалось,
что высокая скорость отчасти сможет послужить и защитой от
вражеского артиллерийского огня. Это оказалось верным, но именно
для действий против слабой и наскоро организованной обороны, где
плотность противотанковых орудий было незначительна.
При отсутствии необходимости прорывать подготовленную
оборону крейсерским танкам не требовались тяжелые орудия. Главной
их целью должны были стать либо отдельные огневые точки, либо
танки, которые противник имел возможность перебросить к месту боя
быстрее всего. Для борьбы с теми и другими, по взглядам 30-х годов,
вполне хватало 37-мм пушки или даже 20-мм автомата – именно
такими орудиями оснащалась пехота того времени в качестве
противотанковых. Таким образом, даже Pz. II с его 20-мм пушкой
(напомним – автоматической) и высокой надежностью являлся вполне
подходящей машиной для маневренной войны даже по меркам конца
30-х годов. Да, он никак не был приспособлен к прорыву вражеской
обороны, но тогдашняя тактика немецких танковых войск этого и не
предусматривала.

В мае 1940 года «двоечка» оказалась бессильной против
французских пехотных танков с их незначительной скоростью, но
мощной броней. Однако та же тактика блицкрига подразумевала, что
танки с танками не воюют. Пользуясь своим преимуществом в
маневренности и управляемости, немецкие танковые подразделения
должны были уходить от прямого столкновения с вражескими танками,
против которых выбрасывался заслон из противотанковых пушек на
механической тяге. Для штурма отдельных вражеских опорных пунктов
немецкие танковые дивизии имели собственную полевую артиллерию
75-мм калибра, а также «артиллерийские» танки – Pz. IV, оснащенные
короткоствольной пушкой такого же калибра. Это казалось
достаточным – и в большинстве случаев на первом этапе войны
действительно было достаточным.
Пехотным танком (они же танки НПП) по довоенным
представлениям надлежало иметь солидную защиту, мощное
вооружение (пулеметы и короткоствольные пехотные орудия,
желательно – во множественном числе) при невысокой скорости и
сравнительно небольшой дальности хода. На практике достичь таких
качеств оказалось гораздо сложнее, ибо усиление брони и установка
мощного вооружения требовали значительного утяжеления машины,
для чего был нужен мощный двигатель, а главное – принципиально
новая ходовая часть, значительно усиленная по сравнению с
традиционными моделями.

Теория и практика
Надо сказать, что не только в 20-е годы, но и много позже, вплоть
до Второй мировой войны, многие военные теоретики продолжали
считать, что танки вполне способны действовать в прорыве и тылу
врага без поддержки пехоты; моторизация пехоты все еще
рассматривалась ими в основном как средство быстрой переброски по
собственным тылам, а действия в глубоком вражеском тылу оставались
прерогативой кавалерии.
Вот что по этому поводу писали советские военные теоретики:
«Стадия развертывания оперативного маневра рисуется в
следующем
виде.
Механизированные
соединения,

стратегическая конница (1-й эшелон оперативного маневра),
устремляющиеся в прорыв вместе с мощной штурмовой и
бомбардировочной авиацией, встречными столкновениями
ликвидируют подходящие пешком, на автомобилях
оперативные резервы противника.
Дезорганизация тыла противника – узлов управления,
снабжающих
баз…
производится
рейдирующими
механизированными
соединениями
и
стратегической
конницей, сопровождаемыми десантами с воздуха.
Одновременно войсковые соединения (второго эшелона
оперативного маневра) развертывают маневр на автомобилях
(автомобильный маневр), поданных из состава авторезерва
главного командования…»[26]
Обратим внимание – речь идет не о моторизованной пехоте, а об
обычной пехоте, временно посаженной на транспорт, выделенный из
состава РГК. Во многом именно теория глубокой операции, а вовсе не
блицкриг, стала порождением бедности – недостаточного уровня
моторизации войск, когда из массы армии предполагалось выделять
автономный кулак, по своей подвижности многократно превосходящий
основные силы. Задачей этого кулака являлся не удар по уязвимым
точкам вражеской тыловой структуры с последующим перехватом
коммуникаций, а «размягчение» самой обороны вкупе с
противодействием вражеским подвижным резервам, перебрасываемым
к месту прорыва из тыла либо с других участков фронта.
Именно такими виделись действия механизированных сил творцам
теории «глубокой» операции. Необходимость существования чисто
моторизованных сил ставилась под сомнение – через пять лет уже
упоминавшийся нами выше Ф. Новослободский в своей статье
повторял то же самое:
«Войска, обладавшие только средствами оперативной
подвижности, не имевшие в бою преимуществ перед
обыкновенными, вызывали бы лишь ненужные расходы.
Придача оперативной подвижности любому войсковому
соединению может быть осуществлена путем перевозки
специальными автотранспортными отрядами».

Проще говоря, моторизация пехоты – отдельно, танки – отдельно.
Если мы не имеем средств на полную моторизацию, хотя бы в
масштабах объединения, тогда отдадим приоритет танку как средству,
дающему реальное и решительное превосходство, пусть лишь в
определенном месте и в определенный момент. Между прочим, это
один из вариантов все того же принципа Гудериана «Klotzen nicht
Kleckern!» – «Бейте, а не шлепайте!», сиречь не пытайтесь достичь
успеха везде, а сосредотачивайте максимум наличных средств и
ресурсов в одном месте, где вы чувствуете себя наиболее сильными.
В данном случае Советский Союз, не имевший к началу 1930-х
годов вообще никакой автомобильной промышленности, не мог даже
надеяться соперничать с крупнейшими армиями мира по уровню
моторизации. Но использование танков давало шанс уравновесить это
отставание достижением преимущества в другой области, поэтому нет
ничего удивительного в том, что советская военная теория сделала
основной упор на танки, а не на подвижную войну, сиречь блицкриг.
Хотя, как мы убедились, еще на рубеже десятилетий Калиновский
прекрасно понимал суть блицкрига, сформулировав ее гораздо яснее,
чем Гудериан.
Впрочем, спор о том, кто же был истинным «отцом» теории
блицкрига – Гудериан, Фуллер, де Голль или Калиновский, – не имеют
особого смысла, ибо надо учитывать одну важную вещь: на поле боя
войска руководствуются не книжной теорией, а практическим опытом,
полученным в ходе предыдущих боевых действий.
История не знает случаев, когда те или иные теоретические
достижения позволяли добиться решающего перевеса над
противником. Даже введение технических новинок давало эффект
только тогда, когда сопровождалось технологической возможность
применения подобных новинок в массовом порядке. Что с того, что
дредноутную схему линейного корабля придумал в 80-х годах XIX века
русский инженер Степанов, если впервые она была использована
англичанами двадцать лет спустя? Первые многомоторные
бомбардировщики были спроектированы и построены в России и
Италии, но на ход боевых действий Первой мировой войны это не
оказало ровным счетом никакого влияния и волнует сейчас только
любителей искать родину слонов в своем Отечестве.

Зато реактивные истребители, причем второго поколения, впервые
массово применил Советский Союз, сразу же добившись весомого
влияния на ход боевых действий в Корее. И это при том, что
технический приоритет в создании и применении реактивной авиации,
безусловно, принадлежит немцам, а превосходство в общем количестве
реактивных машин к началу 1950-х годов бесспорно держали
Соединенные Штаты Америки.
Точно так же приоритет в изобретении блицкрига и приоритет в
применении этой тактики на поле боя вполне может принадлежать
разным людям и разным армиям. Более того, часто случается так, что,
придумывая одну вещь, изобретатель создает совсем другую. Один из
пионеров электрического освещения, русский ученый Лодыгин,
вообще-то разрабатывал вертолет – разведывательный геликоптер с
электромотором, питаемым с земли по кабелю. По его мысли, такое
устройство должно было заменить на войне привязные аэростаты,
используемые для наблюдения за противником. А электрическая
лампочка предназначалась всего лишь для освещения кабины аппарата
– но именно благодаря ей имя Лодыгина осталось в истории…
Вот и Гейнц Гудериан, в середине 1930-х годов пропагандируя
необходимость создания танковых войск, представлял себе танковую
войну совершенно не той, какой она оказалась пять-семь лет спустя.
Внимательно читая его книгу «Внимание: танки!», с удивлением
обнаруживаешь, что пишет он о совершенно другой войне – вовсе не
той, что в реальности вела Германия. Бессмысленно искать в этой
работе описание той тактики танковых войск, какую вермахт
использовал в своих победоносных наступлениях 1939-1942 годов. Ее
там просто нет.
Куда более развернуто оперативных приемов и принципов
танковых действий Гудериан касается в своей послевоенной работе
«Танки – вперед!», хотя и здесь скорее склонен обсуждать
организационные, нежели теоретические моменты. Он не говорит даже
тех элементарных вещей, что мы изложили выше. Конечно, можно
заподозрить, что «Быстроходный Гейнц» чего-то недоговаривал, чтобы
не облегчать жизнь потенциальному противнику, но, судя по всему,
многие вещи просто казались ему самоочевидными, не требующими
специального подчеркивания. Это вообще очень распространенная

ситуация: специалист ведет речь для специалистов и опускает
элементарное, а дилетант видит в этом пропуске особый смысл.
Следует оговориться, что блицкриг никогда и нигде не был
сформулирован в виде единой теоретической доктрины. Это позволяет
отдельным исследователями утверждать, что блицкрига как явления не
было вообще – а немецкие победы были либо случайностью либо
следствием крайне низких боевых качеств их противников.
Действительно, с военной теорией в Германии 1930-х годов
вообще все обстояло очень плохо. Генералитет старой школы (к
которой принадлежали Гальдер и Браухич) стремился воевать без
риска, главным фактором победы считая превосходство германской
армии в уровне организации и в боевых качествах солдат. Именно
поэтому Гальдер жаловался, что «солдат нынче не тот».
Сторонники танков (их можно условно назвать «молодой школой»)
пропагандировали маневренную войну. В ней мотомеханизированные
войска обеспечивали не только успех операций на окружение, но и
быстрый разгром противника с быстрым завершением кампании.
Отметим, что в быстротечной операции высокий уровень организации
был особенно важен: любая рассинхронизация приводила к нехватке
какого-либо ресурса и в итоге к поражению. Но высокие
организационные качества германской армии и германских штабов
были настолько очевидны, что никто не стал бы их специально
прописывать в военной теориии и военной доктрине…
Однако существовала и третья сторона: нацистское политическое
руководство. Находясь в конфликте со «старым генералитетом» (ниже
мы подробнее остановимся на причинах этого конфликта), оно
неизбежно должно было обратить внимание на «молодую школу». Но
куда важнее то, что Гитлер как политик очень боялся войны на измор –
впрочем, мы видели, что от нее предостерегал еще сам Шлиффен. И
когда сторонники «танковой войны» предложили такое средство,
Гитлер их активно поддержал.
Следует учесть, что произошло это довольно поздно – только в
начале 1940 года, в ходе подготовки плана войны против Франции.
Лишь по ее итоговому плану, известному как «план Манштейна»,[27]
танковые войска, объединенные в танковую группу Клейста, стали
главным инструментом разгрома противника в Бельгии.

Таким образом, блицкриг представлял собой выражение немецкого
стиля войны, помноженного на новейшие теории танковых действий.
Но не менее важно, что он являл собой представление о войне,
существовавшее у нацистов как революционной партии: победу должен
обеспечивать
быстрый
натиск,
подавляющий
противника
психологически. Ведь именно так Гитлер добился своих
внешнеполитических (а затем и военных) успехов в Австрии,
Чехословакии, Польше: оппоненты (англичане и французы) оказались
растеряны и деморализованы действиями Германии, в результате не
решились дать им отпор – хотя стратегически имели такую
возможность.
Французская кампания показала правоту Гитлера (и «молодых
генералов»): подвижная танковая война обеспечивает быструю победу
даже над противником, превосходящим численно и не уступающим
технически. Здесь можно сказать, что такой результат был достигнут в
первую очередь за счет использования маневренных сил. Однако мы
имеем два примера, когда победа была одержана исключительно
действиями по принципам блицкрига: Норвегия и Крит.
В Норвегии англо-французские силы имели явное преимущество и
в морских, и в сухопутных силах. ОКХ было против этой операции,
считая ее безнадежной. Гитлер был вынужден планировать
«Везерюбунг» с помощью «конкурирующего ведомства», ОКВ. Он
пошел на огромный риск – и выиграл.
Справедливости ради надо признать, что окончательную победу в
Норвегии обеспечил успех на Западном фронте, вызвавший эвакуацию
англо-французских войск. Но факт остается фактом: немцы смогли
высадить десант и закрепить за собой плацдарм в условиях полного
господства противника на море. Да, германский флот понес
существенные потери – но потери британского флота оказались не
меньше, а при таких условиях победа стороны, выполнившей свою
задачу, является неоспоримой.
Следующим примером «чистого блицкрига» стал Крит в мае 1941
года. И вновь эта операция планировалась без участия ОКХ, силами
ОКЛ (Главное командование «Люфтваффе»). И опять задача выглядела
нерешаемой: британцы не просто господствуют на море – у немцев
вообще нет флота, за исключением пары-тройки итальянских
миноносцев. При этом силы противника на Крите вдвое превосходят

все, что немцы могут собрать для высадки с воздуха, к тому же
немецкие войска могут перебрасываться не сразу, а малыми порциями.
О превосходстве в технике говорить просто бессмысленно:
британские войска имели многочисленную зенитную и береговую
артиллерию и хорошо оснащались автотранспортом, у них были даже
пушечные танки «Матильда». Парашютисты могли противопоставить
всему этому лишь минометы и 37-мм противотанковые пушки,
бессильные против 60-мм английской брони. Немцы имели лишь
превосходство в воздухе, но по британским отчетам (не мемуарам и не
позднейшим документам) воздействие «Люфтваффе» на сухопутные
войска было в основном психологическим.
И тем не менее безумная операция увенчалась успехом.
Британское командование было подавлено в первую очередь
психологически: сначала оно ожидало высадки с моря, затем не смогло
вовремя сосредоточить против парашютистов достаточных сил, потом
постоянно запаздывало с принятием решения – и шаг за шагом
отступало. Войска оказались деморализованы этим отступлением, в
итоге превратившимся в бегство.[28]
Блицкриг, которого не существовало, победил.

«Никогда не сдавайся!»
Требования, сформулированные еще Сектом в наставлении 19211923 годов «Управление и взаимодействие родов войск в бою»,
подразумевали необходимость для офицера (а также солдата и унтерофицера) обладать не просто рядом определенных знаний, а также
неким набором привычек и навыков. Эти привычки и навыки можно
было отработать только на практике, механическое заучивание уставов
и наставлений (не говоря уже о теоретических работах) здесь не
помогало.
Точно так же боевая реальность вносила коррективы в уже
набранный на учениях опыт. И если мы еще можем проследить
изменения организационной структуры под влиянием опыта боевых
действий, то изменение личного (в том числе и плохо вербализуемого)
опыта солдат и офицеров отследить крайне трудно. Можно лишь
констатировать, что тактика блицкрига была гибкой и постоянно

менялась как под воздействием полученного опыта, так и под влиянием
обстановки.
Увы, чтобы руководство Красной армии до конца осознало
ограниченность возможностей танков и определило оптимальный
баланс пехоты, транспорта, артиллерии и бронированных машин, также
требовался боевой опыт. Причем приобретенный не в специфических
условиях Испанской войны, конфликта на Халхин-Голе или боев по
прорыву линии Маннергейма, а в обстановке классических
маневренных действий.
Соответственно полученному опыту менялась и структура
танковых войск. Это происходило как в вермахте, так и в Красной
армии. И в обоих случаях изменения были однонаправленными –
уменьшалось количество танков, увеличивалась относительная
численность артиллерии, транспорта и возимой пехоты. Очень часто
встречается мнение о том, что недостаток танков в немецких танковых
дивизиях сильно снижал их боевые качества. Однако в моторизованных
дивизиях у немцев танков вовсе не имелось, но почему-то никто не
воспринимает их как «неполноценные». Наличие или отсутствие
танков значительно влияло лишь на возможность выполнения
наступательных задач, причем в достаточно узком диапазоне условий.
К примеру, как уже указывалось выше, для прорыва хорошо
организованной обороны в первом периоде войны немцы свои танки
старались не применять. В позиционной обороне танки также играют
минимальную роль – для нее гораздо важнее общая численность войск,
артиллерийская поддержка и масштабы подвоза боеприпасов.
Последний критерий, кстати, является универсальным – наличие еды,
патронов и снарядов гораздо важнее числа солдат, пушек и танков.
Иногда приходится слышать, что главным условием успешного
блицкрига была хорошая связь и что именно поэтому возможность
вести молниеносную войну «по немецкому образцу» – по крайней мере
в первый период Второй мировой – имели только сами немцы.
Заметим, что этот тезис сам по себе уже противоречит легенде о
«бедности» вермахта, которая якобы помешала оснастить его тем или
иным видом оружия или снаряжения. Но, как мы уже отмечали выше,
никогда не бывало, чтобы какая-то техническая или теоретическая
новинка могла бы сама по себе переломить ход войны.

Любая попытка сделать ставку на «чудо-оружие» в ущерб
остальным видам вооружений либо боевой подготовке неизбежно
приводила к провалу. Исход противостояния всегда определялся общим
техническим уровнем вооружения и оснащения, а также ресурсами
сторон. В случае же их примерного равенства на первый план выходили
подготовка войск и военное искусство противников.
Точно так же и исход каждой отдельной операции определялся
комплексом факторов, из которых наиболее значимыми являются общая
численность войск, их техническое оснащение и система управления.
Даже связь является лишь одним из элементов системы управления
войсками, весьма важным, но мало что решающим вне комплекса
остальных. И что с того, что штаб 6-й немецкой армии получил
известие о начале советского наступления под Сталинградом уже через
полчаса, если начиная с 20 ноября 1942 года немцы не имели
информации о состоянии своих коммуникаций!
Немецкое командование могло получать полную информацию о
положении на участке прорыва – но в течение некоторого времени оно
не знало и не могло знать, что творится в его собственном тылу, как
далеко продвинулись прорвавшиеся советские войска, куда они
направляются и какова их численность. И все это время наступающие
части Красной армии могли действовать по первоначальному плану, не
скованные необходимостью реагировать на непредусмотренные
действия противника. Таким образом, связь отходила на второй план,
заменяясь «домашними заготовками», помноженными на инициативу.
Да, в основу теории (точнее, практики) блицкрига было положено
именно умение воспользоваться одним из факторов – тем, в котором
атакующий имел преимущество над противником. Немцы верили в свое
умение управлять войсками и сделали ставку именно на него – в
сочетании с огромной подвижностью, позволявшей реализовать
преимущество в управляемости в наиболее короткий срок. По
умолчанию предполагалось, что противник, не успев реализовать свои
возможности и преимущества, будет морально подавлен первыми
поражениями и не просто утратит инициативу, но и лишится самой
воли к победе.
Эти предположения блестяще оправдались во время Французской
кампании – хотя многие немецкие генералы считали французов крайне
опасным противником. Они опасались, что быстрого успеха против

французской армии достичь будет крайне сложно – тем более что
вермахт не имел преимущества ни в численности войск, ни в
количестве танков и автотранспорта, ни в численности и качестве
авиации. Вдобавок французские танки заметно превосходили немецкие
по качеству защиты, а зачастую – и по мощности пушек.
Встречный бой 16-го немецкого танкового корпуса с 3-й и 4-й
французскими легкими механизированными дивизиями под Анну 13
мая 1940 года принес немцам огромные потери. Некоторые историки
даже уверяют, что французы выиграли его «по очкам», забывая, что в
итоге поле боя все же осталось за немцами. Более того, на этом поле (и
в брошенных ремонтных базах) немцами было захвачено множество
французских танков, числившихся не потерянными в бою, а лишь
поврежденными.[29]
Но самое важное: ситуации на главном направлении – южнее
Седана – этот бой никак не изменил. Зато он научил немецких
генералов в дальнейшем избегать столкновений танков с танками,
памятуя о том, что немецкие танковые войска предназначены (и
оптимизированы!) совсем для другого. К сожалению, этого до сих пор
не понимает большинство военных историков, упорно сравнивающих
количество танков, калибр их пушек и толщину брони… Ну а
эффективное использование немцами зенитных орудий в качестве
мобильного противотанкового резерва при отражении английского
контрудара под Аррасом заставило союзников отказаться от попыток
перехватить инициативу даже там, где у них – как выяснилось потом –
были вполне реальные шансы на успех.
В ходе Французской кампании «туман войны» одинаково окутывал
обе стороны. Но активными действиями немцы сумели не только
перехватить инициативу – они смогли убедить противника в своем
преимуществе даже там, где соотношение реальной численности и
качества противостоящих сил такого преимущества не обеспечивало.
Таким образом, главной целью блицкрига стал не собственно разгром
противника, а создание у него впечатления, что любая инициатива
заранее обречена на неудачу – то есть надо либо уходить в глухую
оборону, либо сдаваться.
Что можно было противопоставить этой тактике? По сути, лишь
одно – «никогда не сдаваться!», как гласит подпись к известной
карикатуре с цаплей, проглотившей лягушку. Жертве блицкрига следует

не просто продолжать сопротивление, но сопротивляться активно,
сковывая инициативу противника и заставляя его отвлекать внимание и
силы от тех мест, где он имел наибольшее позиционное и ситуативное
преимущество. Конечно, если не учитывать заявления демагогов о том,
что чрезмерно высоким потерям следует предпочесть сдачу в плен – а
затем «пить баварское»… Правда, французы предпочли сдаться, а
потом все равно оказались в числе победителей («Как, и они здесь?» –
воскликнул Кейтель на подписании капитуляции). Но вывела их в
победители отнюдь не судьба, а отчаянное сопротивление тех, кто
предпочел глупую, бессмысленную и неэффективную борьбу разумной
и осмысленной трусости…
Увы,
тактика
активного
сопротивления
повсюду
при
невозможности добиться решающего успеха хоть в каком-то месте,
неизбежно выливается в многочисленные, часто разрозненные
контратаки, зачастую проводимые без решающего превосходства в
силах или против уже укрепленной противником позиции. Такие
действия ведут к значительным потерям, кажущимся совершенно
неоправданными. Действительно, если для успешного прорыва
вражеской обороны требуется трехкратное превосходство – чему учат
студентов на любой военной кафедре, – то не лучше ли вместо
бесплодных и дорогостоящих атак уйти в глухую оборону, заставив
противника нести аналогичные потери в атаке наших позиций?
Здесь мы сталкиваемся с еще одним парадоксом блицкрига,
ускользающим от понимания многих исследователей. Оборона всегда
подразумевает передачу права хода противнику – то есть утрату
инициативы. Таким образом, противник получает дополнительное
преимущество, причем отнюдь не абстрактное, а самое что ни на есть
практическое. Не скованный необходимостью реагировать на наши
действия, он может без помех сосредоточить максимум усилий на
выбранном им направлении главного удара. После чего, даже при
отсутствии общего превосходства в силах и средствах, враг без проблем
совершает прорыв в нужном ему месте. В итоге наши войска,
старательно избегавшие неоправданных потерь и не атаковавшие без
надежды на успех, несут еще более высокие потери при поспешном
отходе либо же оказываются в окружении. Те самые войска, которые
мы так жалели и тщательно сберегали, избегая бесплодных контратак…

Да, тактика активного сопротивления опытному, а вдобавок
численно и технически превосходящему противнику неизбежно влечет
огромные потери, но эти потери все равно будут меньше, нежели при
полном разгроме, который так же неизбежно последует, если отдать
врагу право первого хода.
Беда в том, что в последние два-три десятка лет в общественное
сознание усиленно внедряется мысль о том, что человек несет
ответственность лишь за последствия своих действий – но не за
бездействие. Тем более что в информационном мире представление о
вещи и ее образ в сознании человека значат неизмеримо больше,
нежели сама эта вещь или событие. В этом мире не составляет
большого труда (хотя почитается за важное умение) найти тысячу
причин, по которым действие не могло быть совершено, – даже в тех
случаях, когда за бездействие предусмотрена уголовная или служебная
ответственность.
При этот как-то само собой подразумевается, что мирозданием
управляют некие мудрые законы[30], которые в отсутствие
противодействия им сами обеспечат оптимальное развитие событий.
Любая попытка противодействия этим законам мироздания скорее
приведет к ухудшению ситуации, нежели к ее улучшению.
Оправданием для активных действий может восприниматься
стремление к личному успеху на локальном уровне – но никак не
сверхличностная цель. И тем более не «счастье всего человечества».
«Дон-Кихот благороден – но все же смертельно опасен» (Александр
Городницкий).
В итоге оказывается, что человек, не исполнивший своего долга,
но добившийся личного успеха (хотя бы на страницах своих мемуаров),
воспринимается как победитель и образец для подражания – даже если
его сторона потерпела поражение. Общее поражение отделяется от
личного успеха, причинно-следственная связь между ним и
невыполнением долга рвется, объявляясь недоказуемой. Логика при
этом обычно оказывается крайне проста:
1. Если высший командир потерпел неудачу, то его приказы были
неверны и глупы.
2. В таком случае и приказ, отданный нашему «локальному»
победителю, был также глуп и бессмысленен.

3. Соответственно, его выполнение привело бы к еще большему
ухудшению ситуации.
4. Напротив, мы видим, что отказ от выполнения приказа привел к
пусть локальному, но все же успеху (вновь – хотя бы только на
страницах мемуаров).
5. Вывод: совершенно очевидно и убедительно доказывается
фактами, что отказ умного подчиненного от выполнения приказа
глупого начальника был совершенно правилен.

Блицкриг и контр-блицкриг
Но вернемся к блицкригу. Мы увидели, что одним из важнейших
факторов успеха молниеносной войны являлось психологическое
воздействие на противника. Но не менее важной была и
сбалансированность структуры войск, оптимизированность ее под
выполнение определенных задач в определенных условиях.
В связи с этим часто возникает вопрос: если немцы
экспериментальным путем, на основе боевого опыта пришли к некому
«золотому сечению» танковой дивизии, подобрав для нее оптимальное
соотношение танков, пехоты, артиллерии и транспорта, то почему в
танковых войсках Красной армии такое соотношение до самого конца
войны достигнуто так и не было?
Действительно, даже советский механизированный корпус 19441945 годов, по общей численности приближаясь к немецкой танковой
дивизии, имел заметно больше танков, но в то же время меньше
артиллерии, меньше транспорта, а значит, и менее развитые тыловые
службы. Понятно, что автомобилей в армии не хватало – даже после
того, как со второй половины 1943 года в войска начали массово
поступать ленд-лизовские «Студебеккеры». Однако почему же нельзя
было сократить выпуск танков и за счет этого увеличить выпуск
грузовиков?
В конце 30-х годов один танк Т-26 по стоимости соответствовал
семи гражданским грузовикам ГАЗ-ААА, то есть 10 тысяч «двадцать
шестых» можно было «конвертировать» только в 70 тысяч грузовиков.
Да и то лишь теоретически, поскольку в производстве техники
ограничивающую роль играет не только и не столько цена, сколько
количество рабочих рук, станочный парк, объем производственных

помещений, наконец, возможности смежников по поставкам того или
иного оборудования. Так, опыт Горьковского автозавода в 1943 году
показал, что вместо одного легкого танка Т-70 (или самоходной
установки СУ-76 на его базе) можно было изготовить только три
грузовика. В 1942 году советской промышленностью было выпущено
12 тысяч легких танков – то есть, очень упрощая, можно считать, что
вместо них имелась возможность построить 36 тысяч грузовиков.
Кроме того, было изготовлено 13,5 тысячи средних и 2,5 тысячи
тяжелых танков. Считая средний танк по 6 грузовиков, а тяжелый – по
10-12, и напрочь забыв о том, что производство тяжелой гусеничной
техники можно перевести на производство легкой колесной техники
лишь с огромным трудом и большими потерями времени, мы получим в
общей сложности 150 000 грузовиков, которые можно было бы
произвести за 1942 год, полностью отказавшись от выпуска танков.
Причем отказавшись не только на этот год, но и на всю будущую войну
– ибо при обратном налаживании выпуска танков практически все
пришлось бы начинать с нуля…
Что бы нам дала такая реструктуризация производства военной
техники? За весь 1942 год Красная армия имела в своем составе (считая
и потери) 470 000 единиц автотранспорта – в основном грузовых
автомобилей. Таким образом, отказываясь от производства танков и от
танковых войск вообще, мы бы смогли улучшить подвижность своей
армии всего на треть – и все равно бы не приблизились к немецкому
уровню моторизации.
Очевидно, что результат не оправдывал затрат. Более того,
существует правило: если ты не можешь ликвидировать превосходство
противника в какой-либо области, следует не пытаться любой ценой
сократить его. Лучше сделать ставку на создание собственного
превосходства в другой области и навязать противнику соперничество
там, где ты будешь сильнее. Советский Союз был сильнее Германии в
масштабах танкового производства[31] – и постарался полностью
использовать это преимущество, переведя «моторизованную» войну в
плоскость войны «танковой».
Эта война имела свои особенности. Созданные в 1942 году новые
советские танковые и механизированные корпуса не были
приспособлены к длительным автономным действиям в тылу
противника – то есть их можно было облегчить, значительно уменьшив

численность артиллерии и личного состава. Таким образом сильно
облегчалось управление соединениями – немаловажный фактор при
отсутствии у командиров достаточного опыта маневренной войны.
Зато большое количество бронированных машин придавало
танковым и механизированным корпусам Красной армии высокие
ударные качества, позволяя использовать их как для допрорыва
вражеской обороны, так и в качестве мобильных противотанковых
резервов. Большое количество танков в корпусе (свыше 200) позволяло
посадить на броню треть, а то и половину своей мотопехоты – таким
образом, не только отпадала необходимость в значительной части
автотранспорта, но вдобавок ударный кулак стрелкового корпуса
становился гораздо более маневренным, нежели немецкая танковая
дивизия, обретая более высокую проходимость.
Безусловно, этот маневр ограничивался пределами автономности
танка – боезапасом и дальностью хода по пересеченной местности.
Однако быстро выяснилось, что появление большого количества
советских танков даже в оперативном тылу противника вызывает
моральный эффект не меньший, чем появление немецкой танковой
дивизии во французском или советском тылу в 1940 и 1941 годах.
Конечно, быстро выяснились и недостатки советских танковых
корпусов. Одним из главных оказалась их невысокая автономность, в
результате чего танковые части сплошь и рядом оказывались в
немецком тылу без топлива и боеприпасов. Однако в случае развала
немецкой обороны на исход сражения это уже не влияло, тем более что
у немцев обнаружилось еще одно слабое место.
На протяжении всей войны немецкие командиры всегда были
склонны сильно преувеличивать численность противника. Особенно же
сильно эта особенность стала проявляться в период неудач. Для
немецких военных, свято уверенных в своем качественном
превосходстве над любым противником, психологически было гораздо
проще объяснить свое поражение многократным количественным
перевесом врага. В результате мощь прорвавшихся в немецкий тыл
танковых группировок тоже преувеличивалась, а за этим следовала
избыточная реакция – против таких группировок сплошь и рядом
бросались подвижные резервы, которые с гораздо большим эффектом
можно было использовать в другом месте.

В итоге немецкие танкисты получали Железные и Рыцарские
кресты и возможность для написания хвастливых мемуаров, но
сражение при этом оказывалось проигранным. И происходило это
именно потому, что танковые резервы вермахта вместо выполнения
своей основной задачи регулярно занимались тем, что в шахматах
именуется «пешкоедством».
Не будем забывать, что советский танк, в отличие от немецкого,
был дешевым расходным материалом. Вдобавок численность личного
состава в подобных отрезанных группировках, как правило, была
весьма незначительной. Разгромить их было несложно, но при этом
упускалась возможность использовать танки для «запечатывания»
прорыва.
Очевидно, что для действий на стратегическую глубину ни
танковые, ни механизированные корпуса образца 1942-1943 годов не
годились. Поэтому с лета 1942 года советское командование начало
формировать специальные танковые армии, состоявшие как из
танковых, так и из пехотных соединений. Средством передвижения для
последних должен был стать автотранспорт армейского подчинения –
как и планировалось теоретиками середины 30-х годов.
Все неудачи или неполные успехи танковых армий формирования
1942 года с лихвой окупились действиями 3-й танковой армии в январе
– феврале 1943 года. Пройдя за полтора месяца около 300 километров,
60-тысячная армия в ходе трех последовательных операций захватила
100 тысяч одних только пленных.
Потери армии также оказались весьма высоки – безвозвратно было
потеряно 300 танков и около 15 тысяч человек (четверть от
первоначального состава армии и порядка 20 % от всех прошедших
через нее людей). Однако эти потери не шли ни в какое сравнение с
масштабами достигнутых успехов: до сих пор ни одна советская армия
не достигала подобных результатов, и даже победа под Сталинградом
стала результатом совместной деятельности нескольких фронтов. Более
того, чтобы остановить 3-ю танковую армию и отбросить ее из района
Харькова, немцам пришлось ввести в бой 2-й танковый корпус СС –
элитное соединение, превосходящее ее по всем параметрам, включая
количество танков и численность личного состава. Именно тут вермахт
впервые в массовом количестве использовал новейшие танки «Тигр».

Летом 1943 года советские танковые армии, в соответствии с
полученным опытом, были переформированы по новым штатам,
обеспечивающим им более высокую подвижность. Теперь они стали
практически полным аналогом немецких моторизованных (танковых)
корпусов. Аналогов немецких танковых групп (танковых армий)
советское командование не формировало – отчасти все из-за той же
нехватки автотранспорта, отчасти потому что осознавало трудности с
управлением столь сложными войсковыми объединениями.[32] Иногда
помимо танковых армий отдельные фронты формировали подвижные
или конно-механизированные группы, состоявшие из нескольких
танковых или механизированных корпусов, усиленных пехотными и
кавалерийскими соединениями.
В целом советский вариант блицкрига отличался от немецкого
более упрощенной структурой подвижных объединений, меньшим
количеством артиллерии в подвижных войсках и в целом гораздо
меньшей их автономностью. В то же время нехватка артиллерии
отчасти компенсировалась ударной мощью танков, а сравнительно
малая автономность – заметно более высокой подвижностью в
оперативной глубине вражеской обороны. В результате там, где
немецкий танковый корпус оказывался
скован пуповиной
«панцерштрассе», советская танковая армия получала гораздо большую
свободу действий, пусть и на сильно меньший период. Более того,
советскому варианту блицкрига оказалось гораздо труднее что-то
противопоставить – именно из-за сокращения разрыва между танковой
группировкой и наступающими за ней пехотными соединениями, а
также из-за отсутствия чрезмерно длинных и крайне уязвимых
коммуникаций.
Конечно, при этом глубина наступательных операций Красной
армии оказывалась заметно меньше, чем у вермахта в эпоху
«Барбароссы», а их результат выглядел гораздо скромнее. Но и эпоха
«молниеносной войны» к этому времени уже отошла в прошлое…

Сюжет третий. Блицкриг в Европе
Польша
Вопреки распространенному мнению, в сентябре 1939 года
Германия не была по-настоящему готова даже к борьбе с Польшей – не
то что к войне на два фронта. Немецкие стратеги ориентировались в
своих планах на 1944 год, в крайнем случае – на 1942-й. К началу
войны в Европе основу немецкого бронетанкового парка составляли
танкетки Pz. I и Pz. II, на фоне которых даже чехословацкая легкая
машина, известная под германским индексом 38(t), производила
благоприятное впечатление. Танков Pz. III и Pz. IV было очень мало.[33]
Не хватало авиации. Хотя армия сравнительно давно перешла на
воинскую повинность, преодолеть «болезни роста» при развертывании
стотысячного рейхсвера в миллионное войско не удалось, и
боеспособность
пехоты
оценивалась
как
недостаточно
удовлетворительная.
Через несколько дней после начала войны с Польшей Ф. Гальдер,
начальник Генерального штаба сухопутных сил (ОКХ), запишет в своем
дневнике: «Той пехоты, которая была у нас в 1914 году, мы даже
приблизительно не имеем». Впрочем, Гальдер всегда отличался
известным пессимизмом, а вдобавок те же самые слова про свою
пехоту могли бы сказать командующие противников Германии. Однако
кроме немцев, резкого ухудшения качества своих войск (и в первую
очередь их стойкости) по сравнению с Первой мировой не осознал
никто – более того, этот фактор упускается из анализа даже
современными историками.
Германия могла выставить на поле боя 98 дивизий, из которых 36
были практически не обучены и недоукомплектованы. Эти последние
(без танков и почти без авиации) составляли Западный фронт, который
должен был оборонять рубежи Германии (в частности, промышленный
район Рура) от предполагаемого наступления союзников, силы которых
оценивались в 80-90 полнокровных дивизий.
Все, что могло активно сражаться, вермахт направил в Польшу,
обеспечив себе на Востоке превосходство в силах – значительное, но не
решающее. Обычно историки оценивают его в 62 дивизии против 39,

1,6 миллиона человек против 1,0 миллиона, 6000 артиллерийских
орудий против 4300. Однако по моторизованным войскам и авиации
преимущество вермахта было более значимым: 2800 танков против 870,
2000 самолетов против 407. Фактически на Востоке оказались все
германские танки и самолеты.
Понятно, что Германия должна была добиться решающих успехов
против Польши до того, как союзники преодолеют сомнительной
ценности укрепления «линии Зигфрида» вдоль западной границы и
выйдут к Рейну. То есть в коалиционной войне задача польской армии
сводилась к тому, чтобы сохранить боеспособность в течение
ближайших двух недель.
К этой очевидной картине соотношения сил добавлялись несколько
не вполне очевидных факторов. В 1914 году обе стороны могли
рассчитывать на безусловный нейтралитет Бельгии и Голландии. В
1939 году Бельгия, формально остающаяся нейтральной, была связана с
Францией и Великобританией сетью соглашений и по расчетам ОКХ
вполне могла пропустить союзные войска через свою территорию. Это
создавало на Западе дополнительную интригу: при таком раскладе
моторизованные части союзников могли охватить правый фланг
германской армии и опередить ее с выходом к нижнему течению Рейна.
С другой стороны, неопределенной оставалась позиция Советского
Союза – интерес которого к Восточной Польше был вполне очевиден.
Увы, польское командование исповедовало самый опасный для
слабейшей стороны принцип: все прикрыть и ничего не отдать. Оно
собиралось защищать всю территорию страны, включая выходящий к
морю «Данцигский коридор», а против Восточной Пруссии при
благоприятных обстоятельствах – наступать.
Нам, знающим «конечный результат», этот план представляется
безумием. Он и являлся таковым, но в безумии все же имелась своя
система. Польша находилась под сильным влиянием французской
военной школы, которая исходила из принципиальной недопустимости
разрывов в линии фронта. Поляки прикрыли свои фланги морем и
Карпатами и полагали, что смогут удержаться на такой позиции
довольно долго: считалось, что немцам потребуется по крайней мере
две недели, чтобы сосредоточить артиллерию и осуществить
локальный тактический прорыв. Столько же времени будет необходимо
союзникам для того, чтобы перейти в наступление на Западном фронте

– имея решающее превосходство над противником! В итоге маршал
Рыдз-Смиглы счел общий оперативный баланс положительным для
себя.
В свою очередь, немцы исходили из того, что война должна быть
короткой (блицкриг). За две недели польская армия должна быть
полностью уничтожена, а страна оккупирована. Этот план строился на
широком использовании авиации, и прежде всего – пикирующих
бомбардировщиков, на которые возлагалась задача «проложить дорогу»
подвижным соединениям.
Немцы не использовали танки для усиления пехотных дивизий.
Почти вся гусеничная бронированная техника была сосредоточена в
пяти корпусах – 14-м, 15-м, 16-м, 19-м и горном. Эти соединения
должны были найти слабые места в обороне противника, преодолеть ее
с ходу и выйти на оперативный простор, обходя фланги польских
армий. В дальнейшем предполагалось решительное сражение на
окружение и уничтожение, причем пехотные корпуса должны были
действовать против фронта противника, а подвижные части – атаковать
его с тыла.
Вся эта концепция до начала войны ни разу не была проверена на
практике и смотрелась не слишком убедительно. Даже немецкое
военное руководство сомневалось в ее действенности, свидетельством
чему – выделение 10-й танковой дивизии из состава 19-го танкового
корпуса в «непосредственное подчинение» командующего группой
армий «Север», а также создание отдельной танковой группы «Кемпф»,
не включенной в состав танковых корпусов.
Некоторую пользу немцам принесло привходящее обстоятельство:
в сентябре 1939 года отмечалась 25-я годовщина сражения под
Танненбергом, где в 1914 году Людендорф окружил и уничтожил
большую часть 2-й русской армии генерала Самсонова. В этой связи
немцы имели возможность перебрасывать войска в Восточную
Пруссию под предлогом участия в намечающихся торжествах.
Решающее сражение началось в первый же день войны. Часто
пишут, что поляки не закончили сосредоточения. Это верно – но немцы
также не завершили мобилизацию, да и не могли они решить эту задачу
в столь краткий срок.
Сразу же выяснилось, что располагать войска в «Данцигский
коридоре» было самоубийством: южный фланг армии «Поморже» был

глубоко охвачен наступающими немецкими частями, причем армия,
зажатая между Западной и Восточной Пруссией, не имела пространства
для маневра и могла лишь замереть, как кролик перед удавом, оставаясь
на занимаемой позиции.
К 3 сентября «Данцигский коридор» был перерезан, немецкие
войска в Западной и Восточной Пруссии образовали единый фронт.
Теперь группа армий «Север» могла действовать против
стратегического фланга и тыла польских войск, развивая наступление
вдоль Вислы.
Еще более остро развивался кризис на юге, где немецкие танковые
части форсировали Варту. Армия «Краков» была отброшена на северовосток, армия «Лодзь» охвачена с обоих флангов, резервная армия
«Прусы» внезапно атакована на своих тыловых позициях, армия
«Познань», так и не вступившая в бой, отсечена от основных сил.
Уже к 4-5 сентября польская армия утратила управление и была
рассечена на отдельные очаги сопротивления. Тем не менее она
продолжала отчаянно сражаться – в то время как немецкая пехота не
демонстрировала чудеса храбрости. Это, однако, не имело уже никакого
значения: оказалось, что Польше нечего противопоставить новой
немецкой военной доктрине, воплощенной в танковых дивизиях и
бомбардировочных эскадрильях.

Ход боевых действий в Польской компании 1939 года.

В отличие от своих солдат, польское руководство отнюдь не явило
чудес храбрости. Президент Польши Игнатий Мосьцицкий покинул
столицу уже 1 сентября. 5 сентября за ним последовало правительство
страны. 7 сентября главнокомандующий польской армией маршал
Рыдз-Смиглы перенес свою штаб-квартиру в Брестскую крепость, а
уже 10-го отбыл из нее на юг. 15 сентября главнокомандующий
оказался в Коломые на румынской границе, где собралось и остальное
руководство страны.
Ни страной, ни армией они уже давно не управляли, а с некоторого
момента и не пытались это делать. Командование отдало войскам
приказ «держаться до конца». Войска по мере сил это и делали; там же,
где ни сил ни желания не было – разбегались или сдавались в плен.
Послевоенные польские историки приложили все усилия для того,
чтобы воспеть героев и забыть о разбежавшихся. Это создает несколько
искаженное представление об уровне и масштабах реального
сопротивления польской армии в сентябре 1939 года. В результате мы
хорошо знаем названия героически сражавшихся соединений и имена
их командиров, но слабо представляем, где были остальные соединения
польской армии вместе с их командованием. Вот пример:
«Германские войска с 18 сентября начали атаки против
Модлина… С 24 сентября началась систематическая
авиационная и артиллерийская подготовка штурма Модлина.
Нехватка боеприпасов, продуктов и медикаментов вынудила
командующего гарнизоном генерала Томме 29 сентября
капитулировать».[34]
Простите, это как? Крупнейшая крепость, которая по определению
снабжена всем необходимым на много месяцев осады, капитулирует
через 10 дней после подхода к ней противника, через 5 дней – после
начала бомбардировки, и еще до начала штурма!
Впрочем, воспевать было что: все же Варшава отчаянно
оборонялась почти три недели, с 9 по 28 сентября, организованное
сопротивление последних войск на косе Хель прекратилось 2 октября,
оперативная группа «Полесье» капитулировала после ожесточенных
боев только 6 октября. Но все рассказы о том, что отдельные батальоны
сражались вплоть до зимы, – безусловный миф. Уже со второй недели
операции немцы начали переброски войск на Западный фронт. На

востоке их интересовал только Львов: необходимость отдать его
Советскому Союзу, перешедшему границу Польши 17 сентября,
вызвала крайнее неудовольствие генералов. Гальдер называет
оставление Львова «днем позора политического руководства».
«Удар в спину», который Советский Союз нанес Польше, до сего
дня вызывает справедливое негодование поляков, но надо заметить, что
война была проиграна ими на две недели раньше. К 17 сентября
настала стадия «post mortem»: Польское государство было уничтожено,
и речь шла только о дележе «польского наследства».
Заметим здесь, что совместные действия Германии и СССР,
положивших конец «уродливому детищу Версальского договора» (как
выразился Молотов, повторив слова Пилсудского о Чехословакии),
нашли некоторое понимание даже на Западе. «Во всяком случае, создан
Восточный фронт, на который Германия не осмеливается напасть» –
так оценил создавшуюся ситуацию прагматичный Черчилль.
И в любом случае англо-французское военное руководство не
сделало для помощи Польше ничего. Коалиционной войны, на которую
рассчитывал Рыдз-Смиглы, не состоялось. Все польские жертвы
пропали даром, но что еще важнее – для участников игры стало
очевидно, что каждый сражается сам за себя.

Скандинавский плацдарм
Победа вермахта в Польше резко изменила ситуацию в Европе.
Прежде всего германские солдаты ощутили доверие к своему
руководству, а генералы – к новому способу ведения войны. Западные
союзники оказались в ситуации, которой всеми силами стремились
избежать: им предстояла прямая вооруженная схватка с Германией. В
свою очередь, Советский Союз получил временную свободу действий в
Северной и Восточной Европе, которой давно добивался.
В последующие месяцы все воюющие стороны развернули борьбу
за так называемый «скандинавский плацдарм». Сторон этих было не
две, а три, и мотивация, которой они руководствовались, была
совершенно различной.
Гитлер до самого последнего момента не предполагал, что
Великобритания и Франция, так легко сдавшие Чехословакию, начнут
войну из-за Польши. В течение 10-12 дней над Рейхом висела тень

стратегической катастрофы – тем более грозная, что вывести из боя
части и соединения, перемалывающие польскую армию на Варте и
Бзуре, не представлялось возможным.
Однако Франция и Англия не выступили, фактически повторив то,
что совершили в Мюнхене. Да, немцы и англичане развернули друг
против друга морскую войну, но эта война была в первую очередь
экономической, более всего соответствуя современным санкциям и
контрсанкциям. Война еще не стала мировой, в ней участвовало всего
три державы, и у многих оставалась надежда на быстрое завершение
конфликта.
Отделавшись легким испугом, Гитлер 6 октября предложил созвать
мирную конференцию. Однако эта инициатива была публично
отклонена Западом. Тогда Гитлер принял решение сокрушить оборону
союзников во Франции, причем сделать это как можно быстрее – пока
военные руководители противника не извлекут надлежащих выводов из
Польской кампании и не воплотят эти выводы в новые
организационные и тактические схемы.
Фюрер отчаянно торопил командование вермахта, требуя
немедленно начать наступление на Западе. Но вермахт также нуждался
в паузе для реорганизации, к тому же погода осенью 1939 года не
способствовала действиям авиации. Начало операции непрерывно
переносилось, к началу января 1940 года это стало уже походить на
сцену из фарса, когда бандит десять раз подряд заносит дубину над
головой ничего не замечающего добропорядочного горожанина, но
всякий раз что-то мешает ему нанести удар.
Союзники не обращали особого внимания на действия немцев,
считая свой фронт непреодолимым. Они и в действительности
занимали очень сильную позицию, опирающуюся на долговременные
укрепления линии Мажино. Целая группа армий оставалась в резерве,
имея задачей ликвидацию любых «неизбежных на войне
случайностей».
Со своей стороны, англо-французы полагали, что германская
приграничная линия Зигфрида также труднопреодолима – во всяком
случае, ее штурм будет сопровождаться значительными потерями. Все
надежды они возложили на блокаду Германии, то есть опять же на
экономическую войну. Но блокада оказалась не вполне герметичной:
Германия была окружена нейтральными державами, которые

собирались получить преференции со своего нейтралитета. Особенно
это касалось стран Скандинавии, весьма неплохо нажившихся на
торговле с Германией в Первую мировую.
Черчилль считал, что этого допустить нельзя. Уже 19 сентября он
обратил взор к Норвегии, предложив нарушить ее нейтралитет
постановкой минных заграждений в ее территориальных водах. С этого
дня начинается предыстория короткой и бурной Норвежской кампании
1940 года.
Финляндия
Советский Союз воспользовался предоставленной ему свободой
действий для расширения своих границ в Европе. Осенью 1939 года он
официально аннексировал восточную часть Польши (Западную
Украину и Западную Белоруссию), а одновременно застолбил важные
стратегические позиции в странах Прибалтики. Бывшие лимитрофы,
внезапно утратившие связь с традиционными покровителями,
оказались в панике, их руководство сочло за лучшее пойти на уступки
Сталину и дать разрешение на размещение советских военных баз. В
ноябре началась Финская война.
Безусловно, Сталин решал задачу «собирания» потерянных в
революционные годы земель Российской Империи.[35] Но и
определенные стратегические резоны в его действиях также были.
Разумеется, сами по себе Финляндия или Эстония не представляли для
Советского Союза серьезной угрозы. Однако события 1918-1920 годов
показали, что в случае войны их территории будут использованы
любым возможным противником СССР, а при ослаблении России
финны не упустят возможности отщипнуть от нее кусочек.
Особую проблему представляла близость к границе второго
крупнейшего промышленного и политического центра страны –
Ленинграда. В свое время Петру Великому пришлось предпринять
немало усилий, дабы как можно дальше отодвинуть границу от своей
столицы. Однако в 1812 году, присоединив Финляндию по итогам
последней войны со шведами, Александр I широким жестом подарил ей
«Старую Финляндию» – территорию Выборгской губернии, после чего
таможенная граница прошла в 30 верстах от Петербурга. Царь был

настолько неосторожен, что по ту сторону границы, за рекой Сестрой,
оказалась даже территория Сестрорецкого оружейного завода! Чтобы
решить эту коллизию, уже Александру II пришлось пообещать в обмен
на три квадратных версты территории завода передать Великому
княжеству Финляндскому выход к Баренцеву морю с селом Печенга. В
то время обещание выполнено не было – но финны о нем не забыли и в
1920 году потребовали его исполнения уже у большевиков…

Изменения русско-шведской границы с начала XIV века и до войн
1808-1809 годов (Ордин, 1889).
В то, что Финляндия присоединится к любой антироссийской
коалиции, никто не сомневался, включая самих финнов: значительная
часть военного бюджета страны, оставшегося от строительства линии
Маннергейма, была потрачена на создание системы крупнокалиберных
береговых батарей на выходе из Финского залива. Ее основой стали
батареи, оставшиеся от русской морской крепости Петра Великого. К
концу 1920-х годов здесь насчитывалось около тридцати орудий
калибром 203-254 мм и полсотни 152-мм орудий, прикрывавших все
шхеры южного побережья Финляндии. Кроме того, имелось два 305-мм
орудия на острове Эрэ и два таких же на мысе Ристиниеми. Уже в
первой половине 30-х на островах Макилуото и Куйвассаари были
возведены две башенные двухорудийные 305-мм батареи с дальностью
стрельбы 42 км, полностью перекрывавшие огнем Финский залив в
районе острова Найссаар.
Подобные батареи были совершенно бесполезны при обороне
прибрежных шхер (здесь куда более полезными оказались бы мины,
противокатерная артиллерия и береговые укрепления), но зато надежно
запирали советский флот в Финском заливе. Вдобавок их строительство
координировалось с возведением таких же батарей с эстонской стороны
на южном берегу залива. Наконец, на флоте хорошо помнили
«Кронштадтскую побудку» – когда английские катера и самолеты
атаковали главную базу Балтийского флота с расположенной совсем
рядом территории Финляндии.
Однако если стратегически действия СССР и были обоснованы, то
политическое их обеспечение оказалось ниже всякой критики, а
тактическое воплощение обернулось серьезными проблемами, что,
кстати, еще раз подтверждает, что подготовка к этой войне началась в
самый последний момент.
Сначала Красная армия пыталась решить задачу силами одного
Ленинградского военного округа. Она с ходу атаковала финскую
оборону, умело вписанную в лесистоболотистое бездорожье
Карельского перешейка, и без того крайне малопригодного для
действий больших масс войск, особенно зимой. В дальнейшем обе
стороны воевали в Карелии лишь в теплое время года.[36]

План перекрытия Финского залива объединенными силами
Финляндии и Эстонии.
Наступление остановилось. В Финляндию пошел поток военной
помощи с Запада – не слишком большой, но психологически очень
важный. У. Черчилль приветствовал расширение войны, считая, что
теперь под флагом содействия военным усилиям Финляндии удастся
поставить под свой контроль Норвегию. Одновременно англофранцузское руководство начало разрабатывать планы атаки
нефтепромыслов Баку своей авиацией с Ближнего Востока, а советское
командование в ответ даже начало планировать налеты дальних
бомбардировщиков на Александрию! И те и другие планы были
достаточно безумными и в итоге не осуществились, хотя все еще могут
дать почву для буйного воображения любителей альтернативной
истории.
К счастью для СССР, приготовления союзников осуществлялись
медленнее, нежели наращивание советских армий на Карельском

перешейке. Тем временем, начиная с 1 февраля 1940 года, советские
войска начали медленное перемалывание финской обороны по всему
фронту, действуя в первую очередь артиллерией и штурмовыми
группами. Финны были уверены, что только на 30-километровом
центральном участке между озерами Куолемаярви и Муоланярви
русские атаковали 16 дивизиями[37] при поддержке сотни
артиллерийских батарей и 500 самолетов! По их докладам, за десять
дней было отбито три массированных советских наступления.
В действительности войска 7-й армии Кирилла Мерецкова,
действовавшей от Финского залива до озера Вуокса, имели своей
главной задачей изматывание противника, втягивание в бой его
резервов и «размягчение» финской обороны. Так, в укрепузле
Суммакюля, который в декабре 1939 года не удалось взломать даже с
помощью тяжелых танков КВ и СМК, силами 100-й стрелковой
дивизии[38] 50-го стрелкового корпуса наконец-то были захвачены
«миллионные» доты № 44 и № 45 – по финской индексации Sk-1 и Sk2, уничтожены еще несколько долговременных сооружений.
Однако главный удар был нанесен только в полдень 11 февраля.
Ему предшествовала артиллерийская подготовка по всему фронту
длительностью 2,5 часа: в этот день советские войска на Карельском
перешейке выпустили 230 тысяч снарядов – то есть 10 эшелонов
боеприпасов!

Укрепрайоны Суммакюля и Суммаярви.

Основные усилия 7-й армии были вновь сосредоточены в полосе
50-го стрелкового корпуса, однако на этот раз успеха добилась его 123-я
стрелковая дивизия полковника Алябушева, действовавшая справа от
100-й, по другую сторону озера Суммаярви против одноименного
укрепленного узла. Следуя за огневым валом, ее бойцы при поддержке
танков смогли ворваться на высоту 65,5 и захватить один из
сильнейших дотов линии Маннергейма – Sj-4 «Поппиус»,
расположенный в 5 км к востоку от «миллионника» Sk-2.
Одновременно правый фланг дивизии преодолел замерзшее болото
Мунасуо и захватил два небольших дота в роще «Молоток». К вечеру
дивизия продвинулась через дефиле более чем на километр, заняв еще
три финских дота.
Хотя на других участках наступление в этот день не было удачным,
к утру 12 февраля между озером Суммаярви и болотом Мунасуо в
финской обороне образовалась брешь в два километра. Мерецков
тотчас же использовал этот успех, бросив в прорыв части 7-й и 90-й
стрелковых дивизий, чуть позже – 84-ю дивизию и половину 10-го
танкового корпуса. Это парировало все попытки финских контратак:
уже к вечеру 13 февраля оборонительный узел Суммаярви был
полностью взят, глубина прорыва составила до пяти километров.
15 февраля под угрозой обхода фланга финны были вынуждены
оставить укрепузел Суммакюля. Русские взяли Ляхде, глубина прорыва
достигла уже 10 км при ширине 8 км. На следующий день введенная в
прорыв подвижная группа 10-го танкового корпуса ворвалась на
железнодорожную станцию Кямаря в 15 км от прежнего фронта, что
вынудило финнов оставить район Лейпясуо к востоку от участка
прорыва. 17 февраля 123-я дивизия вышла ко второй полосе обороны и
финское командование под угрозой окружения начало отвод войск со
всей линии Маннергейма западнее озера Муоланярви.
Задержаться на второй полосе финнам не удалось: в следующие
четыре недели советские войска вышли к Выборгу, одновременно
преодолев замерзший Выборгский залив и перерезав шоссе на
Хельсинки. Финская армия не была разгромлена и уничтожена, успев
отойти к северу, но все современные финские историки сходятся на
том, что продолжать эффективное сопротивление она уже не могла. В
итоге финнам был предложен «достойный мир»: Финляндия остается

независимой, но Карельский перешеек и город Выборг целиком отходят
к России.
До сих пор среди историков не утихают споры: насколько неудачи
советских войск в Зимней войне были вызваны их низкими боевыми
качествами и плохим управлением, а насколько – условиями местности.
Действительно, Карельский перешеек плохо годился для блицкрига,
особенно зимой. Прорывать хорошо организованную долговременную
оборону в сильно пересеченной местности с ярко выраженным
моренным рельефом и обилием речек, озер и болот, в том числе не
замерзающих даже зимой, – задача крайне сложная. Ситуация
усугублялась тем, что все коммуникации наступающей группировки
проходили через миллионный город, второй по величине
промышленный центр страны, то есть не могли использоваться на
полную мощность.
Оставались непрямые действия: наступление севернее Ладожского
озера, где у финнов не было укреплений, – либо атака с помощью флота
со стороны Финского залива при активном участии авиации.
Первый вариант был опробован сразу же, как только
застопорилось наступление на Карельском перешейке, и оказался в
буквальном смысле слова гибельным. Дело в том, что приграничная
местность в Карелии имела крайне плохую связность с советской
стороной, и весьма хорошую – с финской. Это объяснялось
историческим развитием данного района – с XIX века он служил
источником леса для финской бумажной и деревообрабатывающей
промышленности, здесь активно прокладывались дороги – но только с
финской стороны. В результате финны имели возможность, не
дожидаясь сосредоточения советских войск, бить их по частям,
свободно перебрасывая свои силы вдоль границы – чего советская
сторона сделать не могла. В сочетании с лучшим знанием финнами
местности и тактическими ошибками советских командиров это
привело к цепи болезненных поражений Красной армии.
Оставался еще один вариант. Казалось бы, что мешало
советскому командованию воспользоваться абсолютным
преимуществом на море и в воздухе? Осенью, до ледостава,
на Финском заливе было достаточно времени, чтобы
атаковать непосредственно Хельсинки – как воздушным, так
и морским десантом. Такая операция могла быть

стремительной и смертоносной: ночью из Кронштадта
выходят десантные корабли, утром с аэродромов
поднимаются самолеты, над Хельсинки раскрываются
парашюты – и уже в час дня депутаты финского
национального собрания под угрозой обстрела города с
крейсера «Киров» и линкоров «Марат» и «Октябрьская
революция» передают власть новому правительству
Финляндии. К вечеру собирается Лига Наций, на вопросы
которой Советский Союз резонно отвечает, что находится в
мире и дружбе с законным финским правительством.
Увы, все имевшиеся к тому моменту в распоряжении ВВС РККА
транспортные самолеты (около 200 ТБ-3) могли одновременно поднять
лишь одну воздушно-десантную бригаду – 3 тысячи человек с легким
вооружением и снабжением на несколько дней боев. В свою очередь,
два старых линкора и один новый крейсер выглядят не слишком
мощной силой для быстрого подавления тяжелых береговых батарей,
прикрывающих подходы к Хельсинки, – о них мы уже упоминали
выше. На практике за несколько декабрьских обстрелов 254-мм батареи
Сааренпя на острове Койвисто (Бьерке) советские линкоры смогли
вывести из строя только одно из шести орудий и повредить второе.
Впрочем, главная трудность была бы не в батареях – в декабре
1939 года советские канонерки уже не боялись свободно ходить под
обстрелом финских 254-мм орудий батареи Сааренпя. Моряки
убедились, что финские артиллеристы вообще не способны никуда
попасть, хотя общепринято, что угодить с берега в корабль на порядок
легче, чем с корабля в орудие на берегу. Однако северное побережье
Финского залива прикрыто плотной россыпью шхер, служащих
лучшим противодесантным заграждением. Чтобы подойти к
материковому побережью, надо пройти длинным и извилистым
шхерным фарватером, который знают только местные лоцманы.
Линкоры в данном случае окажутся бесполезны – а мелкие суда будет
вынуждены преодолевать множество узостей, каждую из которых легко
перекрыть минами и кинжальным огнем легких орудий.
Таким образом, оба «обходных» варианта кампании против
Финляндии при ближайшем рассмотрении (и даже опробовании)
оказываются совершенно неосуществимыми. Это наглядно показывает,
что не всякая альтернатива, даже кажущаяся внешне весьма разумной,

осуществима на практике. Беда лишь в том, что для стороннего
наблюдателя эта неосуществимость может оказаться весьма и весьма
неочевидной…
Норвегия
Однако ни победы, ни поражения советских войск в Финляндии не
влияли на проблему блокады Германии. «Скандинавский плацдарм»
оставался так же критически важен и для немцев, и для западных
союзников. В этих условиях нейтралитет Норвегии (да и Швеции) для
обеих сторон оказался не более чем досадной дипломатической
помехой.
Для устранения этой помехи Англия и Франция воспользовались
Зимней войной и предложили Финляндии военную помощь.
Финляндия от нее очень благоразумно отказалась – вполне осознавая,
что к моменту получения этой помощи русские уже выйдут к берегам
Ботнического залива. 13 марта финны подписали мир, и повод для
военной интервенции исчез. Но причины для нее никуда не делись. О
международном праве уже никто не задумывался: ни демократические
страны, ни тоталитарная Германия.
Следует особо отметить, что для Германии операция в
Скандинавии одновременно носила характер отвлекающей. Она
подтверждала, что командование вермахта рассматривает предстоящую
борьбу на Западе как позиционную и ищет альтернативных выходов из
тупика.

Авианосец «Глориес».
9 апреля 1940 года германское командование начало одну из самых
блестящих своих операций, в которой основную роль играли флот и
авиация, обеспечившие высадку десантов во всех ключевых точках
Норвегии. «Но Кристобаль Хозевич успел раньше»: британский флот с
десантом уже вышел в море, но немцы опередили противника
буквально на считаные часы. Это сделало Германию агрессором, но
обеспечило ей победу. Попутно германская армия захватила Данию,
потеряв двух человек убитыми и десять ранеными. Датская армия не
собиралась никому сопротивляться: когда рано утром германские
парашютисты приземлились в крепости Маснедё, они обнаружили
здесь только гражданского бригадира Генри Шмидта с двумя
призывниками[39]… и той самой одной винтовкой на троих! Впрочем, у
антикварного «Ремингтона» образца 1867 года все равно не было
патронов. Сама крепость, прикрывавшая проход через пролива
Сторстреммен, имела две 120-мм гаубицы в бронированных башнях,
четыре 120-мм морских орудия, четыре 37-мм противодесантные
пушки и 12 пулеметов. Но незадолго до войны она была поставлена на
консервацию и закрыта на ключ.

«Шарнхорст» ведет огонь по «Глориесу».
Давно готовившаяся высадка союзников в Скандинавии была
проведена с минимальным запозданием. В Нарвике состоялось
избиение немецких эсминцев, в районе Тронхейма и в окрестностях
Нарвика высадились сильные англо-французские контингенты. Как
неизбежный элемент случайности – огнем буквально в упор норвежцы
умудрились потопить в Осло-фьорде тяжелый крейсер «Блюхер».[40]
Вообще, вся Норвежская операция выглядит цепью блестящих
успехов и необъяснимых провалов обеих сторон. Уже в ее финале, уже
при эвакуации Нарвика 8 июня немецкие линейные крейсера
«Шарнхорст» и «Гнейзенау» умудрились после двухчасовой погони
утопить британский авианосец «Глориес» – тоже в девичестве
линейный крейсер. Отсутствие наблюдения за морем (погода была
прекрасной) помешало командиру авианосца кэптену Ойли-Хьюзу
вовремя обнаружить противника, а ссора с начальником авиагруппы
коммандером Хотом – поднять для атаки немецких кораблей свои
торпедоносцы.[41] В итоге все пять «Суордфишей» вместе с тридцатью
истребителями так и ушли на дно вместе с бывшим «белым слоном».
Два эсминца сопровождения были также потоплены, но одному из них

в самый последний момент удалось всадить торпеду в корму
«Шарнхорста», выведя из строя два винта из трех.

Гибель авианосца «Глориес» 8 июня 1940 г.

Момент гибели авианосца «Глориес».
Тяжелые бои в центральной Норвегии продолжались до начала
мая, а в северной – до июня, но к тому времени Норвежский театр
превратился во второстепенный. Немцы достигли своих целей в
Скандинавии, но очень дорогой ценой. Флот Германии на некоторое
время фактически был приведен в небоеспособное состояние. Только в
Нарвике кригсмарине потеряли 10 эсминцев, еще один эсминец был
потоплен авиацией в Тронхейме, легкий крейсер «Кенигсберг» – в
Бергене, легкий крейсер «Карлсруэ» – подводной лодкой у
Христиазунда; и это помимо упомянутого выше «Блюхера». Линейный
крейсер «Шарнхорст» после попадания торпеды с эсминца «Акаста»
полгода ремонтировался в Акиле. И все-таки потери британского флота
оказались даже больше, чем у противника. Помимо авианосца ко дну
пошли два легких крейсера («Эффингем» и «Керлью»), девять
эсминцев и шесть подводных лодок.
К началу мая 1940 года немцы заняли всю южную, наиболее
населенную часть Норвегии, ее важнейшие порты и воздушные базы
(за исключением Нарвика). Норвежская кампания еще не закончилась,
но все возможности «вступительной игры» оказались исчерпаны.
Теперь дело было за Западным фронтом.

«План Манштейна»
10 января 1940 года, когда Мерецков готовил свое решающее
наступление на Карельском перешейке, Гитлер изучал сводки погоды
на Западе, а союзники строили планы для действий в Финляндии и
Норвегии, произошел необычный инцидент, имевший далеко идущие
последствия. Самолет с офицером связи 2-го воздушного флота,
вылетевшим из Мюнстера в Бонн для выяснения неких
малозначительных деталей немецкого плана наступления на Западе,
заблудился в метели, потерял ориентировку и приземлился в
нейтральной Бельгии. Да, так бывает не только в плохих шпионских
детективах.

Норвежская кампания 1940 года (апрель – июнь).
Так случилось, что офицер связи в звании майора имел при себе
детальный план всей будущей операции. Уничтожить документ не
удалось, он попал в руки бельгийских контрразведчиков и вечером того
же дня был передан французам и англичанам. Проверка, проведенная
немецкими спецслужбами, подтвердила утечку: план войны на Западе
оказался рассекречен. Таким образом, его требовалось как-то менять.
Попавший к бельгийцам «осенний» план 1939 года, известный как
«План ОКХ», представлял собой ухудшенную версию плана
Шлиффена. Вновь, как в 1914 году, главный удар наносился через
Бельгию силами группы армий «Б». Но в 1905 году, готовя свой план,
начальник германского Генерального штаба Альфред фон Шлиффен
считал, что удар через Бельгию будет для противника полной
неожиданностью. Поэтому он рассчитывал, что заходящее правое
крыло немецких войск достигнет в Бельгии и Северной Франции
решающего успеха раньше, нежели противник организует контрманевр
в Лотарингии или в Арденнах.
Теперь же противник был готов к подобному развитию событий.
Французское командование ожидало немецкого наступления в Бельгии
и имело с бельгийцами предварительную договоренность о
согласовании действий в случае нарушения Германией нейтралитета
Бельгии. Собственно, 1-я французская группа армий и была создана на
случай необходимости быстрого вступления крупными силами на
бельгийскую территорию.
Тем не менее в ОКХ рассчитывали, что Бельгию удастся захватить
до того, как союзники успеют оказать ей помощь.
Далее предполагалось продвижение на юго-запад «в пределах
возможного». План не предусматривал разгрома противника – речь шла
только о получении позиционных преимуществ и прикрытии Рура.
Согласно распространенной легенде, Эрих фон Манштейн,
начальник штаба группы армий «А», счел такую цель недостаточной и
настоял на иной оперативной идее – атаке через Арденны в
направлении Седана. Действительного автора этого плана определить
крайне сложно – ясно лишь, что им был не Манштейн; точнее, не
только Манштейн. По некоторым пометкам и наброскам на

оперативных картах можно предположить, что впервые вопрос о
«серповидном ударе» через район Арденн поставил сам Гитлер.
В литературе «план Манштейна» обычно противопоставляют
«плану ОКХ» – но в действительности речь идет о двух «эхо-версиях»
одного и того же замысла. И там и там предполагался удар в обход
линии Мажино – только с помощью маневра, «зеркального»
Шлиффеновскому.
Дело в том, что план действий союзников тоже имел недостатки.
Глубокое выдвижение крупных французских сил в Бельгию неизбежно
создавало брешь между северным и восточным крыльями союзников. В
течение нескольких дней эта брешь обеспечивалась только растянутой
до предела 9-й армией генерала А. Корапа, пересеченной местностью
Арденн и рекой Маас; лишь затем сюда должны были подойти свежие
соединения. Весь вопрос состоял в том, успеют ли немцы
воспользоваться относительной слабостью французских войск в
Арденнах быстрее, чем эта слабость будет преодолена. Если немцы
успевали, тогда армии Корапа угрожал разгром, а немецкие подвижные
соединения выходили в тыл 1-й группе армий союзников.
В течение осени и зимы ОКХ колебалось между двумя
оперативными схемами, склоняясь к компромиссу, который, как
известно, хуже любой из альтернатив. Инцидент 10 января побудил
германское командование полностью отказаться от «Плана ОКХ».
К тому времени Манштейн был снят с поста начальника штаба
группы армий «А» и назначен командовать армейским корпусом. Это
ни в коем случае не было понижением: в германской армии
оперативное командование было почетнее и статуснее штабного. По
традиции любой вновь назначенный командир корпуса доложен был
приниматься Гитлером для личной беседы. В ходе этой беседы
Манштейн изложил Гитлеру суть своего оперативного замысла. Фюрер
германской нации обнаружил в этом замысле сходство со своими
представлениями, а главное – почувствовал, что представления
Манштейна о стиле ведения войны не похожи на представления
«старых генералов» и во многом совпадают с его собственными.
Возможно, Гитлер увидел в Манштейне свои черты: энергичного,
умеющего быстро схватывать суть и обладающего даром убеждения.
Это его настораживало, но в то же время привлекало.

Гитлер активно использовал Манштейна и его план в качестве
тарана против ОКХ. Гальдеру пришлось смириться с неизбежным и
приложить все силы к совершенствованию новой схемы развертывания,
по которой направление главного удара смещалось в полосу группы
армий «А». Итоговый план операции против Франции получил кодовое
название «Гельб» – «Желтый».

Чудо в Голландии
Утром 10 мая 1940 года, когда Германия начала боевые действия
против Голландии, Бельгии и Франции, соотношение сил выглядело
следующим образом:
На северном участке фронта вермахт имел 29 дивизий (в том
числе 3 танковых и 2 моторизованных) против 58 дивизий союзников –
16 французских, 9 английских, 23 бельгийских и 10 голландских. Но
бельгийское руководство отказалось пропустить англо-французские
войска на свою территорию до немецкого нападения, поэтому в первые
дни наступления немцам могли противостоять только бельгийские и
голландские дивизии. Впрочем, они все равно имели общее численное
превосходство над наступающими.
В центре 45 немецких дивизий (7 танковых и 3 моторизованных)
были аккуратно сосредоточены против 16 французских.
На линии Мажино 17 дивизий группы армий фон Лееба
имитировали готовность атаковать укрепленные позиции, занимаемые
49 французскими и 1 британской дивизиями.
Немцы не потеряли даром семь месяцев, прошедших между
Польской и Французской кампаниями: в наступлении на западе
участвовали уже не отдельные танковые корпуса, а полнокровная
танковая группа – правда, все же не получившая статус армии.
Группа армий «Б», невзирая на малочисленность, атаковала
Голландию и Северную Бельгию. Воздушно-десантные войска общей
численностью в 4 парашютных батальона и один посадочно-десантный
полк были несколькими группами выброшены возле Дордрехта, в
Роттердаме и вокруг Гааги. Эта высадка имела сразу две цели:
захватить мосты через Маас и нижнее течение Рейна для быстрого
продвижения 9-й танковой дивизии, а также дезорганизовать

управление страной и войсками противника, появившись в сердце его
обороны, в «Крепости Голландия».
Обе цели были достигнуты лишь частично. Высадка рядом со
столицей вызвала панику в Гааге и истерический страх перед
нацистской «пятой колонной». Но из трех аэродромов, являвшихся
целью немецких парашютистов, захватить удалось только два, причем
ни один из них полноценно использовать для переброски по воздуху
подкреплений немцы так и не смогли. При этом высаженные
десантники понесли серьезные потери и были частично рассеяны. Но
самыми тяжелыми оказались потери в транспортных самолетах:
голландские истребители устроили им настоящую бойню.
Высадка в районе Дордрехта и Роттердама оказалась более
успешной: парашютистам удалось захватить все четыре намеченные
цели: мосты в Мурдейке, Дордрехте и Роттердаме, а также аэродром
Ваалхавен на южной окраине Роттердама.
Но далее случилось то, чего следовало ожидать: голландцы
перебросили сюда резервы, а затем, пользуясь многократным
превосходством в силах, контратаковали десантников и рассекли их на
четыре отдельные группировки. Наиболее успешно действовала
немецкая группировка в Роттердаме, куда прибыл сам командующий 7й воздушно-десантной дивизией генерал-лейтенант Курт Штудент.
Здесь десантникам удалось захватить весь остров Иссельмонд,
лежащий между протоками Лек (нижнее течение Рейна) и Ауде-Маас. В
то же время на мостах в Мурдейке и возле Дордрехта, а также в самом
Дордрехте
парашютисты
фактически
были
блокированы
превосходящими голландскими силами.
Однако на борьбе с десантами голландская армия потеряла время,
и что важнее – была вынуждена задействовать резервы, включая
Легкую дивизию, свое единственное моторизованное соединение. В
результате уже вечером 11 мая передовые части 9-й танковой дивизии
вошли в голландский город Бреда – который должен был стать
конечным пунктом англо-французского продвижения по плану «ДильБреда». Сутки спустя немецкие танки соединились с десантниками
капитана Прагера, удерживающими мост через Маас у Мурдейка.
Теперь Голландия была полностью отрезана от Бельгии и от войск
союзников, ее система обороны начала распадаться.

В 16 часов 13 мая 9-я танковая дивизия достигла Роттердама,
форсировав Ауде-Маас по захваченным у Дордрехта мостам. Утром 14
мая немецкое командование в Роттердаме предъявило голландцем
ультиматум с требованием капитуляции – угрожая в случае отказа
бомбардировкой северной части Роттердама и других крупных
голландских городов.
На самом деле войска дали заказ на прицельную бомбардировку
голландских позиций в Роттердаме по южному берегу Ньиве-Мааса, а
голландцы, в свою очередь, уже были готовы на капитуляцию и лишь
тянули время. Но Геринг вместо дефицитных пикировщиков выделил
для атаки 54-ю бомбардировочную группу, укомплектованную не
самыми новыми двухмоторными бомбардировщиками Не.111P – вместо
оборонительных позиций противника они просто бомбили центр
города.
Увы, эффект от бомбардировки превзошел все ожидания: плотно
застроенный старыми деревянными домами, центр Роттердама
вспыхнул как спичка. Борьбы с пожарами не велось из-за повреждения
водопровода, а также потому, что их очаг располагался прямо в зоне
боевых действий.
После этого Голландия сразу же капитулировала, не дождавшись
подхода 7-й французской армии, а бомбардировка Роттердама стала
символом террористической войны и нацистских преступлений. При
этом с точки зрения международных конвенций она была вполне
законной: город оборонялся, основные районы поражений совпадали с
передним краем голландских войск.
Голландская операция стала воплощением блицкрига – и
одновременно продемонстрировала, что «совы не то, чем кажутся». С
военной точки зрения операция почти провалилась: десанты в районе
Гааги были нейтрализованы и находились в преддверии разгрома.
Судьба десанта в Дордрехте висела на волоске: голландцы уже
подтянули резервы и готовились его уничтожить. Десант в Роттердаме
не смог полностью выполнить свою задачу – обеспечить переправу
через Ньиве-Маас.
И все это на фоне огромных потерь, которые понесла немецкая
авиация – самый дорогой и самый эффективный род войск. В боях а
Голландию «Люфтваффе» потеряли 315 машин. Потери в транспортных
самолетах достигали 40 %: было повреждено или уничтожено 162

«Юнкерса» Ju.52.[42] Всего же с апреля по конец июня 1940 года
германские ВВС потеряли 242 транспортные машины.[43] И все это –
ради почти неудачной операции!
Но это «почти» является ключевым. Голландцы капитулировали
раньше, чем воздушно-десантная операция, казалось бы, должна была
потерпеть поражение. Но почему должна? Десанты выполнили
главную задачу: немецкие танки дошли до Роттердама всего за трое
суток. Никто не помешал бы им пересечь Ньиве-Маас, если бы
голландцы отказались капитулировать: мосты находились под
пулеметным обстрелом, но бронированным машинам он был не
страшен, а противотанковой артиллерии у голландцев остро не хватало.
Высаженные
с
воздуха
войска
оттянули
на
себя
непропорционально большую часть голландских резервов – включая
главный из них, Легкую дивизию. Это само по себе обеспечило успех
немцев. Паника, вызванная внезапным появлением парашютистов,
привела к истеричному поиску коллаборационистов и «неизвестных
снайперов». Это дезорганизовало тылы, отвлекло войска, а в итоге
привело к аресту и убийству чрезмерно «бдительным» офицером
коменданта Дордрехта подполковника Муссерта – одного из тех
голландских командиров, что сохранил ясную голову и действовал
максимально адекватно.
Все это тоже было частью блицкрига, его неотъемлемыми
«поражающими факторами». Но измерить эти факторы очень тяжело,
часто они выглядят случайностями, которых могло и не быть;
в результате конечный итог воспринимается как игра случая, а не
результат чьих-то целенаправленных действий.
Однако итог этих «случайностей» был вполне однозначным: к 14
мая 18-я германская армия оказалась полностью высвобождена и могла
быть
развернута
против
англо-франко-бельгийских
войск.
Соотношение сил во Фландрии резко изменилось и теперь
превосходство союзников в силах обеспечивалось только бельгийской
армией.

Кампания в Голландии, май 1940 года.

Бросок к морю
В отличие от голландцев, бельгийские войска с самого начала
войны проявили себя очень плохо: они теряли управление, разбегались
при виде противника, отступали без согласования с союзниками.
Французы даже жаловались на их мародерство. В первый же день
войны 75 высадившихся на планерах немецких десантников захватили
форт Эбен-Эмаэль, прикрывающий и мосты через канал Альберта.
Форт был построен в 1930-е годы, целиком укрыт под землей, имел
бронированные огневые точки и гарнизон в 1200 человек, но,
«ослепленный» выводом из строя наблюдательных приборов и
броневых башен, капитулировал на вторые сутки войны. Другие
штурмовые группы воздушных десантников захватили мосты через
канал Альберта и реку Маас, открыв войскам 18-й армии путь вглубь
Бельгии.

Фронт бельгийцев оказался прорван в первый же день
наступления, их войска оставили крепостной район Льежа бросились в
бегство, мешая организованному продвижению англо-французских
войск к реке Диль. C 13 по 15 мая в районе городка Анну (к югу от
Брюсселя и северо-восточнее Жамблу) развернулось первое в мировой
истории танковое сражение: 2-я и 3-я французские танковые дивизии
кавалерийского корпуса генерала Приу вступили во встречный бой с 3й и 4-й танковыми дивизиями вермахта. Французские танки с их
толстой броней неплохо показали себя в прямых схватках, но
выяснилось, что на поле боя гораздо важнее удобство наблюдения за
врагом, наличие радиостанций, а также трехместная башня с
командиром, свободным от необходимости одновременно стрелять из
пушки. Французы считают это сражение своей победой – и
действительно, основную массу своих танков они потеряли не на поле
боя, а подбитыми и захваченными противником после конца сражения.
Чуть менее года спустя точно такая же картина повторится и на
Восточном фронте…
Однако все эти успехи немцев, в широких масштабах
применивших «стратегию чуда», не имели никакого стратегического
значения, они лишь привлекали к себе 1-ю группу армий и удерживали
все внимание союзного командования. Главные события происходили
южнее – в лесистых Арденнах.

Танковое сражение при Жамблу.
Наступление в Арденнах осуществлялось по совершенно иной
тактической схеме: «против лома нет приема». Танковая группа
Клейста – корпуса Гудериана, Рейнгарда и Гота – за три дня преодолела
узкие дороги Арденн (нейтралитет Люксембурга никто уже всерьез не
рассматривал), отбросила армию Корапа к Маасу и нащупала стык
между 2-й и 9-й армиями союзников: по иронии истории, он оказался в
районе Седана. К утру 14 мая немцы уже обеспечили себе плацдарм на
западном берегу Мааса, а к исходу следующего дня обогнали в
движении на запад последние части французов и вышли на
оперативный простор.
С этого момента для немцев более серьезной проблемой в
развитии операции стали трения между собственными командными
инстанциями, нежели сопротивление союзников. Англо-французское
командование лишь 16 мая отменило марш-маневр в Бельгии и
приступило к безнадежной задаче: спасти то, что еще можно было
спасти.

Прорыв танковой группы Клейста к Ла-Маншу 15-25 мая 1940
года.
Однако на каждом из этапов немцы выигрывали еще несколько
очков темпа, раз за разом наращивая свое превосходство. Уже днем 19
мая авангарды 41-го и 19-го танковых корпусов прорвали оборону 23-й
британской дивизии по недостроенному Северному каналу – союзное
командование не успело укрепить другими войсками этот последний
рубеж на пути к морю. На следующий день вырвавшаяся вперед 2-я
танковая дивизия заняла Альбер и Амьен, а ее разведывательные
отряды вышли к морю у Аббвиля. Войска союзников оказались
рассечены пополам.

Первый этап Французской кампании 1940 года.
Танковый контрудар под Аррасом 21 мая на короткое время вызвал
кризис немецкой обороны – преодоленный усилиями командира 7-й
танковой дивизии Эрвина Роммеля. Но в итоге англичане и французы
отступили на прежние позиции, понеся огромные потери в танках – в
первую очередь от огня вовремя развернутых немцами 88-мм зениток и
105-мм гаубиц 78-го артиллерийского полка.

Дюнкеркское «чудо»
И по сей день эвакация британских войск из Дюнкерка считается
неким чудом, которое стало возможным лишь благодаря «стопприказу» Гитлера. По одной версии, фюрер специально остановил
танковые части Гудериана, не желая напрасно губить «расово близких»
британских солдат. В рамках другого мифа Дюнкерк – первое

стратегическое поражение Гитлера и блестящая победа англичан,
сохранивших свою армию.
Приказ об остановке танковой группы Клейста на рубеже канала
Дюнкерк – Шельда был отдан вечером 24 мая, а отменен вскоре после
полудня 26 мая, то есть действовал менее двух суток. Даже в немецких
документах приводятся разные его мотивы – от условий местности и
желания избежать потерь в танках до соперничества между
командующими группами армий «А» и «Б» фон Рундштедтом и фон
Боком.[44] Приказ возлагал задачу уничтожения Дюнкеркской
группировки на фон Бока, а танки Клейста подчинялись фон
Рундштедту.
Но историки обычно упускают другой момент: начальник штаба
ОКХ Гальдер недооценивал окруженные в Дюнкерке силы – в то время
как Гитлер переоценивал их.[45] Поэтому желание фюрера переложить
на авиацию уничтожение чересчур сильной окруженной группировки
выглядит логично – хотя и противоречит принципам блицкрига…
Однако Дюнкерк был не просто бегством с огромными потерями в
людях и в технике: его эвакуация вывела из кампании значительную
часть сил союзников, став одной из важнейших причин поражения
Франции. Называть его победой может только пропагандист,
уверенный, что его аудитория готова в нужный момент отключить мозг
и повторять: «война – это мир», «свобода – это рабство». Даже
Черчилль, скрипя зубами, буркнул, что «войны не выигрываются
эвакуациями».
Иногда приходится слышать, что длительная оборона Дюнкерка
была невозможна из-за неудобной гавани и отсутствия подготовленных
укреплений. Действительно, в районе Английского канала высота
приливов составляет несколько метров, и гавани устроены так, что суда
могут входить во внутренний бассейн только во время прилива. Однако
исходно в распоряжении отрезанной союзной группировки имелись
Булонь и Кале – куда более удобные порты, вдобавок имевшие мощную
систему оборонительных фортов. Достаточно сказать, что главным
пунктом снабжения британских войск на континенте служил именно
Кале, а не Дюнкерк.
Булонь была неожиданно атакована авангардами 2-й немецкой
танковой дивизии вечером 22 мая, а уже сутки спустя отправленные для
ее защиты британские войска (около 4500 бойцов Уэльской бригады)

получили приказ на эвакуацию. После их ухода французы сдались – это
случилось утром 24 мая. Город, окруженный кольцом фортов,
оборонялся менее трех суток.
Для обороны Кале британское командование 22-23 мая высадило
здесь в поддержку французам (гарнизон города и части 21-й пехотной
дивизии) крупные силы: 3-й танковый полк 1-й танковой дивизии,
территориальный пехотный батальон королевы Виктории и 30-ю
гвардейскую бригаду, командир которой бригадир С. Н. Никольсон с 24
мая принял командование обороной города.
Для штурма Кале Гудериан направил 10-ю танковую дивизию. Уже
утром 24-го она атаковала город, заняв аэродром Марк и форт Ньёлэ.
Бригадир Никольсон доложил своему командованию, что удерживать
город больше невозможно – и в ожидании разрешения на эвакуацию
отвел свои войска к порту, оставив главный рубеж обороны. Однако
Черчилль под давлением французского руководства (и раздраженный
постоянным стремлением своих генералов эвакуироваться за Канал)
отдал приказ сражаться до конца. Получив его, Никольсон просто
сдался.
Оборона Кале также продлилась 2,5 суток. Немцы взяли в плен
около 20 000 человек, в том числе до 5 тысяч англичан, – таким
образом,
число
пленных
заметно
превысило
численность
штурмовавшей город 10-й танковой дивизии.
Мы уделили столь много внимания Булони и Кале, потому что их
захват наглядно демонстрирует технологию блицкрига: быстрая атака
подвижных частей, начатая с ходу, одними авангардами – без
подготовки, без подтягивания тылов и даже без артиллерии (в Кале
тяжелая корпусная артиллерия прибыла из-под Булони только утром 26
мая). Такая атака ошеломляет противника, убеждает его в
превосходстве атакующего, заставляет растеряться и делать ошибки, и
в итоге – парализует его волю. Кроме того, хотелось бы развеять миф о
низкой стойкости французских войск как о главной причине
поражения: мы видим, что именно британское командование постоянно
оглядывалось назад и готовилось к бегству, – а в Кале бригадир
Никольсон сдался уже после того, как все французское руководство
обороной погибло в бою.
Но Дюнкерк обладал важнейшим преимуществом на Кале и
Булонью: расположенный в низменной местности, он прикрывался

рекой Изер и двумя линиями судоходных каналов, между которых
лежала сеть малых дренажных каналов. Каждый из этих каналов
являлся не только противотанковым рвом, но и серьезным
препятствием для пехоты.
Тянувшиеся на восток и на запад гладкие песчаные пляжи
позволяли судам грузиться и разгружаться во время отлива практически
в любом месте побережья, а малое расстояние до британских портов
давало возможность организовать надежное снабжение обороняющихся
войск.

Развертывание союзных войск к востоку от Дюнкерка на 31 мая
1940 года, фронт по каналу Бреге-Фюрн. Двойными линиями
обозначены дороги, сплошными – сеть каналов (судоходных и
дренажных) вокруг города.
Таким образом, при желании и должной организации обороны
Дюнкерк можно было удерживать долго, причем заведомо более

слабыми силами, чем у противника: напомним, что с сентября 1944
года немцы обороняли его в полном окружении и капитулировали
только вместе со всей Германией.
В свою очередь, оборона Дюнкерка позволяла оттягивать заметную
часть немецкой группировки от наступления на Францию. Ослабить же
осаждающие силы немцы не могли: тогда британцы могли перебросить
в Дюнкерк свежие силы и использовать его как плацдарм для удара в
спину армиям, наступающим на Францию.
«Чудом Дюнкерка» стала именно быстрая эвакуация Британского
экспедиционного корпуса – без тылов, транспорта и тяжелого
вооружения, а также без части союзников: на последних французов, в
ночь на 4 июля занимавших рубеж прикрытия эвакуации, транспортов
не хватило…
В итоге уже 2 июня фон Бок записал в своем дневнике:
«Путь
отступления
англичан
выглядит просто
неописуемо Множество транспортных средств, орудий,
бронемашин и войскового имущества свалено кучей на
небольшом участке. Видно, что англичане намеревались коечто поджечь, но впопыхах не успели… Здесь всего хоть
завались, запасов хватит на целую армию; у такой голытьбы,
как мы, только слюнки текут».[46]
Разведывательный отдел 18-й пехотной дивизии в своем отчете за
4 июня рисовал ту же картину, пусть и более сдержанно:
«До утра 4 июня противник вел сильный артиллерийский
огонь, демонстрируя готовность сопротивляться любой
ценой. Затем он внезапно прекратил стрельбу. В наших рядах
в этот исторический момент тоже царило странное
спокойствие. Наши солдаты после больших усилий спали
буквально на земле.
Майор Хробек первым понял, что произошло. С
рассветом уставшие солдаты были погружены в грузовики.
Дюнкерк лежал безжизненный. Улицы были заполнены
сгоревшими автомобилями и брошенными броневиками.
Здания по обе стороны улицы были разрушены».[47]

Британия умыла руки. Противостоящие немцам силы были
серьезно ослаблены: после капитуляции Голландии и Бельгии Франция
фактически осталась одна.

Падение Франции
Второй этап кампании во Франции, обозначенный как операция
«Рот», поначалу развивался очень тяжело. Это было логично – хотя
после быстрой победы на первом этапе кампании выглядело
неожиданно.
Теперь, после вывода из войны Бельгии и Голландии, эвакуации
британского экспедиционного корпуса и разгрома 1-й группы
французских армий, соотношение сил на фронте резко изменилось.
Даже без учета голландских и бельгийских войск с театра исчезло
полмиллиона солдат: 100 тысяч бойцов (в основном французов),
потерянных в Кале, Булони, Дюнкерке и Лилле, а также до 400 тысяч (в
основном англичан), эвакуированных с континента.
Немцы наконец-то получили общее превосходство в силах, однако
оно не было подавляющим. А французские войска наконец-то
оправились от первоначального шока, сосредоточились, теперь они
сражались за свой собственный дом. Предстояло еще одно жестокое
сражение.
Наступление немецких войск началось рано утром 5 июня 1940
года – на второй день после эвакуации последних войск из Дюнкерка. В
полосе группы армий «Б» основной удар с плацдарма у Амьена
наносила танковая группа Клейста.
К 9 июня после ожесточенных боев группа армий «Б» преодолела
оборону французской 10-й армии, вышла к Сене и повернула на запад,
прижав к морю 10-й французский корпус вместе с 51-й британской
дивизией. Эти войска сдались уже 12 июня. Восточное крыло 3-й
группы армий держалось упорнее, но уже 8 июня оно начало отход к
Парижу, а танки Клейста форсировали Марну у Шато-Тьерри.
Одновременно группа армий «A» прорвала позиции 4-й французской
армии у Шалон-сюр-Марна и двинулась на юг. 14 июня Париж был
сдан без боя. Французское правительство бежало в Бордо.
10 июня, когда все уже было кончено, Италия наконец решила
«выполнить союзнический долг» и нанести Франции удар в спину.

«Мне нужно несколько десятков убитых, чтобы сесть за стол
переговоров», – цинично объяснял Муссолини.
После сдачи Парижа у французов не оставалось ни резервов, ни
боевого духа для сдерживания немецкого продвижения. Фронт был
прорван сразу в нескольких местах, и уже 17 июня немцы вышли к
Луаре. Тем временем 14-15 июня в наступление перешла и группа
армий «C» на линии Мажино. Она прорвала линию и отрезала 2-ю
французскую группу армий, капитулировавшую 22 июня.
19 июня немцы форсировали Луару – последний рубеж на пути в
Южную Францию. 22 июня в Компьенском лесу на встрече Гитлера и
генерала Хюнтцигера было подписано перемирие – по требованию
Гитлера это произошло в том же музейном вагоне, в котором было
подписано перемирие 1918 года. Официально военные действия
закончились 25 июня.
Франция пала, три пятых ее территории (включая все
Атлантическое побережье) оккупировались Германией, на остальной
территории создавалось дружественное немцам правительство Виши –
признанное, однако, большинством стран мира, включая США и СССР.
За полтора месяца кампании общие потери союзников убитыми и
ранеными составили около 400 тысяч человек, еще 2 миллиона попало
в плен. Немецкие войска потеряли 160 тысяч человек, из них 45 тысяч –
убитыми и пропавшими без вести.

Эндшпиль
После трудной кульминации началось «доигрывание» первого
этапа войны. Такое «доигрывание» всегда выглядит необъяснимо и
непонятно легким.
Союзные войска окончательно оставили Норвегию 10 июня,
Франция капитулировала 24-го. Между этими двумя датами Советский
Союз закончил свою игру в Прибалтике: с 14 по 16 июня Литве, Латвии
и Эстонии были предъявлены ультиматумы о вводе дополнительных
частей Красной армии. Ультиматумы были приняты, затем последовало
то, что ныне называется «цветными революциями», – хорошо
организованные массовые демонстрации, смена правительств и новые
выборы. Уже в начале августа 1940 года все три прибалтийские
республики присоединилась к СССР.

Следующей наступила очередь Румынии. 26 июня Молотов
предъявил румынскому послу в Москве Г. Давидеску ультиматум с
требованием вернуть Советскому Союзу Бессарабию и Северную
Буковину, занятые румынами в 1918 году. Когда немецкий посол
Шуленбург попытался прозондировать ситуацию, ему было впрямую
заявлено, что в случае отказа от ультиматума советские войска начнут
наступление.
Требование вернуть Бессарабию (территорию между Прутом и
Днестром) было вполне законным. Румыния захватила эту территорию
в самом начале 1918 года, затем в начале марта после короткой войны с
Советской Россией подписала договор с обязательством ее вернуть, –
но тут же под сурдинку Брестского мира отказалась его выполнять. При
этом суверенитет Румынии над Бессарабией не был признан даже
Лигой Наций.
Сложнее было с Северной Буковиной: эта территория никогда не
принадлежала России, была населена украинцами и до Первой мировой
войны вместе с Галицией относилась к землям Австрийской короны
(Цислейтании). Однако руководство союзников почему-то решило
передать ее не Польше, а Румынии. В любом случае провозглашенный
в Версале принцип права наций на самоопределение давал основания
требовать присоединения этой территории к Украине – кстати, именно
на основе этого принципа уже после войны к Украинской ССР была
присоединена Закарпатская Украина (Подкарпатская Русь), ранее
принадлежавшая к землям Венгерской короны (Транслейтании), а
потом ставшая частью Чехословакии.
Таким образом, по итогам кампании 1940 года вермахт, применив
стратегию блицкрига, одержал грандиозную победу. Однако Советский
Союз добился еще больших успехов – используя стратегию силового и
политического давления, но стараясь по возможности избегать
использования прямой военной силы и связанных с этим потерь.
Однако по существу закончилась только дебютная стадия игры.
Это может показаться парадоксальным – но произошедшие «размены»
устраивали не только Германию, но и остальных игроков, оставшихся
за «мировой шахматной доской».

Сюжет четвертый: «Северный Гамбит» против
«Морского Льва»
Операция «Катапульта»
До сих пор события на огромном театре военных действий – от
мыса Нордкап до Северной Африка и от Ла-Манша до Буга –
подчинялись логике двух великих стратегов прошлого. В соответствии
с предначертаниями фон Шлиффена вермахт сокрушил Францию,
удержал за собой Восточную Пруссию, обеспечив целостность
Восточного фронта, и сохранил Италию в качестве союзника. В
согласии с замыслами сэра Джона Фишера Великобритания
пожертвовала Польшей и Францией для того, чтобы, использовав свое
безусловное превосходство на море, блокировать Германию на
европейском континенте.
Интересно, что такая ситуация для 1939-1940 годов была крайне
маловероятна, а вот в 1914-1915 годах складывалась естественно.
Правильно и последовательно выполняя «план Шлиффена», Германия
выводила Францию из войны: в этом случае в 1914 году союзники не
могли бы противопоставить движению германского правого крыла
ничего реального. За это немцы должны были заплатить тяжелым
поражением Австро-Венгрии и возникновением кризиса на Востоке. В
лучших мечтах Шлиффена линия Восточного фронта устанавливалась
по линии Западного Буга – но и рубеж Сана и Вислы вполне устраивал
старого фельдмаршала. Со своей стороны англичане, не встречая
серьезного противодействия, блокировали германский флот в
Гельголандской бухте и начинали стратегическую блокаду Германии.
Но теперь старые наработки кончились. Штабам и командующим
надо было учиться импровизировать.
К июлю 1940 года Германия достигла всех заявленных (и
реалистичных) целей войны, нуждалась в мире и готова была за этот
мир заплатить. Гитлеровское руководство искренне полагало, что
англичане тоже заинтересованы в скорейшем окончании войны и
пойдут на мирные переговоры – если только предварительные условия
не покажутся им слишком жесткими.

Но Гитлер не собирался требовать от Англии ничего, кроме
признания создавшегося status quo. Согласно воспоминаниям немецких
офицеров, собранных Лиддел-Гартом в конце 1940-х, еще в конце мая
1940 года, посетив штаб Рунштедта, фюрер заявил о желании
заключить разумный мир с Францией, «после чего откроется
прекрасная возможность для урегулирования отношений с
Великобританией».
«Он вверг нас в состояние шока, с восторгом заговорив о
великой Британской империи, о целесообразности ее
существования и о цивилизации, которую именно она дала
миру. Пожав плечами, он заметил, что методы, которыми
создавалась империя, нередко были грубоватыми, но ведь
известно, что, „когда лес рубят, обязательно летят щепки“. Он
даже сравнил Британскую империю с католической церковью,
заявив, что они обе – необходимые элементы стабильности в
современном мире. Он сказал, что хочет от Британии только
одного – ее признания положения Германии на континенте.
Возвращение потерянных немецких колоний, конечно,
желательно, но вовсе не обязательно. Он даже был готов
предложить Британии военную помощь, если у нее появятся
какие-нибудь трудности. Он заметил, что колонии были
прежде всего вопросом престижа, но не были удержаны во
время войны, и, кроме того, кое-что Германия может создать в
тропиках.
В завершение он отметил, что его цель – заключение
мира с Великобританией на тех условиях, которые она сочтет
для себя приемлемыми».[48]
Британия, представленная
правительством У. Черчилля,
находилась в очень сложном положении. Говоря языком предыдущей
войны, «лучшая шпага» (то есть французская армия) была выбита из ее
рук. Британские войска потерпели жестокое поражение на континенте,
а «славная эвакуация» из Дюнкерка с оставлением не только техники,
но и союзников, реальное настроение армии отнюдь не подняла –
именно поэтому для объяснения ее успешности пришлось применять
методы, достойные оруэлловского Министерства Правды.

Увы, Британия уже не являлась истинной повелительницей морей.
Два десятилетия экономии урезали некогда великий флот
Великобритании до такого состояния, что он, хотя и превосходил
Кригсмарине,[49] но был уже не в состоянии прикрыть все уязвимые
точки Империи – над которой лишь по привычке еще не заходило
солнце.
По сути, Уинстон Черчилль стоял перед выбором: мир с
Германией,
подчеркивающий
позор
поражения,
ставящий
Великобританию в унизительное положение младшего партнера Рейха,
но позволяющий еще на какое-то время сохранить в целости
империю, – или институционализация войны, превращение ее из
ограниченной в мировую, в борьбу до победного конца, где на одной
чаше весов будет не только целостность империи, но и физическое
существование британской нации. Но зато на другой чаше окажется
существование Британии как мировой державы.
Потомок герцогов Мальборо не колебался. Рано утром 3 июля 1940
года, когда в германском командовании только начиналось неспешное
обсуждение грядущего вторжения в Англию, которое, «возможно,
вообще не потребуется», командующий британским соединением «Н»
(то есть «Гибралтар») адмирал Соммервилл предъявил командующему
французскими морскими силами в северо-африканской базе Мерс-эльКебир
адмиралу
Жансулю
ультиматум:
либо
немедленно
присоединиться к его эскадре и поднять на кораблях британские флаги
– либо затопить французские корабли. Ультиматум был отвергнут, и
эскадра Соммервилла открыла огонь по кораблям бывшего союзника.
В этом сражении Королевский флот достиг большого успеха: был
уничтожен линкор «Бретань»; линкор «Прованс» и линейный крейсер
«Дюнкерк» получили тяжелые повреждения и оказались выведены из
строя на год. Погибло 1397 французских моряков, еще 351 человека
французы потеряли ранеными. Кроме того, через пять дней в
западноафриканском порту Дакар «Суордфишами» с авианосца
«Гермес» был тяжело поврежден еще один французский линкор –
новейший «Ришелье», формально еще даже не вступивший в строй.
Еще несколько французских кораблей (включая линкоры «Париж» и
«Курбэ») было захвачено в британских портах, как сейчас принято
писать – «почти без пролития крови».

Правительство Черчилля не просто пошло на военное
преступление – оно записало себе в актив акт неслыханного
вероломства. Но французский флот перестал быть «неопределенной
силой», способной оказать влияние на ход вооруженной борьбы на
море.[50] Черчилль в прямом и в переносном смысле «сжег корабли»:
теперь он обязан был победить в войне – под угрозой приговора людей
и суда истории. Акция в Мерс-эль-Кебире (операция «Катапульта»)
определила готовность Великобритании сражаться до конца.

Гибель линкора «Бретань» в Мерс-эль-Кебире.

Главный конкурент
И все-таки: почему Черчилль принял решение сражаться? Для нас,
«заглянувших в конец учебника» и знающих итог, оно выглядит весьма

очевидным. Но летом 1940 года оно вовсе не являлось таковым.
Британский премьер мог рассчитывать на успех, только зная, что за его
спиной будет стоять еще более великая держава: Соединенные Штаты
Америки.
В 1940 году Соединенные Штаты не были союзником Британии в
том смысле, как это воспринимается сейчас. Напротив, с конца XIX
века они являлись одним из главных ее конкурентов, а после 1918 года
стали конкурентом единственным – и гораздо более опасным, чем
Германия (которая вплоть до середины 1930-х англичанами серьезно не
воспринималась).

Операция «Катапульта». Атака Мерс-эль-Кебира британским
флотом 3 июля 1940 года и прорыв линейного крейсера «Страсбург»
в Тулон.
Соединенные Штаты претендовали на все традиционные зоны
британского влияния вне Европы, но при этом стремились действовать
не военной, а экономической силой – в то время как после предыдущей
мировой
войны
экономические
возможности
Британии
катастрофически ослабли. В 1920-х годах военные аналитики всерьез

рассматривали возможность британо-американской войны на море. С
начала 1930-х отношения двух великих держав, старой и молодой,
приняли более дружественный характер, однако противоречия никуда
не делись. Так, в Лондоне по традиции благосклонно относились к
Японии, даже несмотря на ее растущие амбиции на Тихом океане и в
Азии, – в то время как Штаты уже вовсю готовились к грядущей войне
с Японией за Тихий океан.
Осенью 1934 года Британия даже вела с Японией секретные
переговоры относительно заключения пакта о ненападении – при
условии получения «удовлетворительных гарантий японской
сдержанности в Китае». И это на фоне официального заявления Японии
о выходе из Вашингтонско-Лондонской системы ограничения морских
вооружений! Такой пакт явился бы не просто плевком в лицо
Вашингтону, но и прямой угрозой Америке. А перед этим в апреле 1934
года заместитель главы Консервативной партии Фишер заявлял: «Самая
последняя вещь в мире, на которую мы можем рассчитывать, – это
поддержка Америки».
Президент Рузвельт был буквально взбешен сведениями о
подготовке англо-японского пакта. 9 ноября он писал Норману
Х. Дэвису, главе американской делегации на Лондонской морской,
напоминая, кто хозяин в британском доме:
«Саймон[51] и некоторые другие тори должны помнить,
что если Великобританию хотя бы заподозрят в том, что она
предпочитает играть с Японией, а не с нами, то в интересах
американской безопасности я буду вынужден напрямую
обратиться к общественным настроениям в Канаде,
Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке, дабы эти
Доминионы ясно осознали, что их будущая безопасность
связана с нами, с Соединенными Штатами».
Эта фраза хорошо иллюстрирует цели и интересы Соединенных
Штатов. Им было невыгодно крушение Британской империи, которое
неизбежно отозвалось бы катаклизмами по всему миру. Штаты играли
на ослабление империи – готовясь постепенно ставить под свой
контроль ее владения. Контроль не военный – экономический. Великий
политик Франклин Делано Рузвельт старался играть роль доброго
дядюшки, прекрасно понимая, что «добрым словом и револьвером

можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом» – или
просто револьвером. Главным противником для Рузвельта оставались
Япония и Германия, но схватиться с ними он собирался лишь когда для
этого придет время. Пока же его задачей было сохранить в целостности
Британскую империю – свою будущую добычу…
Еще в середине 1930-х американский Конгресс, где были сильны
позиции изоляционистов, принял «Акт о нейтралитете», запрещавший
любые поставки оружия воюющим странам в военное время. Однако
это оказался довольно необычный нейтралитет: так, с 1937 года
Америка активно продавала оружие в Китай, ведущий войну с Японией
– а в ноябре 1939 года была принята поправка, разрешавшая торговлю
оружием с Англией и Францией, но за наличные деньги и по особой
лицензии. Наконец, 30 августа 1940 года, в разгар «Битвы за Англию»,
когда Британия оказалась в тисках морской и воздушной блокады,
президент Рузвельт согласился передать Черчиллю 50 старых
четырехтрубных эсминцев. Но даже не за деньги, а в обмен на аренду
английских баз в Канаде (Ньюфаундленд), на Багамах и в Карибском
море. Черчилль был возмущен, но иного выхода у него не оставалось:
Королевский флот испытывал острейшую нехватку противолодочных
сил. Рузвельт открыто мотивировал нарушение законов о нейтралитете
тем, что если Британия капитулирует, подобно Франции, то контроль
Соединенных Штатов над базами в Атлантике сможет предотвратить их
попадание в руки немцев.
Лишь весной 1941 года, когда Британия все-таки удержалась, в
Соединенных Штатах был принят Акт о лендлизе, полностью
противоположный Акту о нейтралитете. Теперь администрация
Рузвельта провела через Конгресс закон, позволяющий в огромных
масштабах снабжать оружием ту воюющую страну, защита которой
соответствует интересам США. При этом оружие поставлялось
бесплатно: в «аренду», с условием возвращения оставшегося обратно
после войны.
Одновременно и уже в прямое нарушение нейтралитета
американские военные корабли организовали патрулирование Западной
Атлантики для поиска там немецких рейдеров и подводных лодок.
Американские войска оккупировали датскую Исландию, сменив там
англичан (в 1944 году на организованном США референдуме датскоисландская уния будет расторгнута). Для юридического обоснования

этой политики, несовместимой даже с самыми либеральными
представлениями о нейтралитете, Ф. Рузвельт изобрел новый термин:
«невоюющее государство».
Таким образом, к началу 1941 года в мире осталось четыре великие
державы, политика которых могла определить дальнейший ход войны:
Германия, США, СССР и Япония. Три из них в войне пока не
участвовали – но конфликт Японии с США был очевиден и
воспринимался неизбежным еще с начала 1920-х годов. Не определил
свою позицию в мировой войне только Советский Союз, уже
собравший от своего неучастия все возможные преференции.
Германия оказалась не готовой к столь быстрому и не
отвечающему ее замыслам развитию политических событий. 19 июля
1940 года Гитлер зачем-то выступил с мирными предложениями,
которые на следующий день были отвергнуты Великобританией –
причем даже не Черчиллем, а лордом Галифаксом.

Тень Вильгельма Завоевателя
После поражения в Западной Европе Великобритания могла
действовать только в политическом пространстве, да еще совершать
редкие и в то время по большей части безрезультатные воздушные
налеты на германскую территорию. Рейх, получивший преимущество в
войне, под угрозой потери этого преимущества был обязан атаковать.
В принципе, существовало три способа борьбы с Англией.
Первый – прямое вторжение на Острова. Такую операцию за всю
историю удалось осуществить лишь однажды, когда норманны
Вильгельма Завоевателя разгромили англосаксов при Гастингсе и
захватили королевство. Провалов было гораздо больше: буквально за
месяц до Гастингса неудачную высадку в Англии осуществил
норвежский конунг Харальд Суровый, разгромленный при
Стэмфорбридже[52]; аналогичные операции планировали, всерьез
готовили, но так и не осуществили Филипп II Испанский, Людовик XV,
французский Конвент, а затем Наполеон I.
Второй путь – «периферийная стратегия», то есть нанесение удара
по опорным пунктам и коммуникациям Британской империи, прежде
всего на Средиземном море. Этот план также связывают с именем
Наполеона, хотя целью Египетского и Сирийского походов была не

столько Великобритания, сколько трехсотмиллионный Восток.
«Периферийную стратегию» имел в виду и Шлиффен.
Наконец, третьей возможностью была изоляция Британии от
союзников, в том числе потенциальных, а также континентальная
экономическая блокада. Этот замысел тоже принадлежал Наполеону,
который двенадцать лет с похвальной настойчивостью и с
катастрофическими результатами проводил его в жизнь.
Немцы честно попытались использовать все три схемы, начав с
первой.
Впрочем, вплоть до первых чисел июля 1940 года высшее
немецкое руководство вообще не было озабочено проблемой войны с
Англией. Ситуация, когда все другие противники исчезнут, оказалась
для Германии неожиданной. Соответственно, не было подготовлено
никаких планов ведения операций против Британских островов, все
пришлось начинать с нуля. Только 2 июля Франц Гальдер записывает в
своем дневнике: «характер операции – форсирование большой реки».
Именно в окрестности этой даты находится первая «критическая
точка»,
в
которой
соприкасаются
совершенно
различные
последовательности событии – Текущая реальность и множество ее
альтернатив.
Битва за Англию, видимо, является наиболее любимой
альтернативой не только у любителей истории, но и у
профессиональных военных – во всяком случае, после сражения при
Ватерлоо. Само по себе это обстоятельство косвенно подтверждает, что
историческая ткань летом – осенью 1940 года была очень непрочной:
крайне трудно определить, насколько близки англичане были к
поражению, а немцы – к победе.
Оперативная обстановка была трудна для обеих сторон. Опыт боев
на континенте показал, что даже лучшие британские части не способны
противостоять вермахту в открытом бою. Вывезенные из-под Дюнкерка
дивизии, лишившиеся танков, транспорта и артиллерии, не говоря уже
об ополченцах «домашней гвардии», имели в бою мало шансов на
успех. Практически, если бы немцам удалось высадить на Островах
достаточно крупные силы и наладить хоть какое-то их снабжение,
судьба Англии была бы решена.[53] Вся проблема была в этом «если»…

Британский флот господствовал на море в той же степени, в
которой вермахт превосходил англичан на суше. Да, он не мог
прикрыть все Острова целиком. Да, он вряд ли бы смог даже сорвать
десантирование первой волны. Но чтобы блокировать плацдарм и
нарушить всякое снабжение войск, не говоря уже о доставке через ЛаМанш подкреплений, кораблей у англичан должно было хватить. Или
нет?..
Дополнительную интригу в этот сюжет вносила авиация. До сих
пор у пилотов «Люфтваффе» было не слишком много возможностей
атаковать британские корабли – но все выпавшие им шансы германские
летчики реализовали блистательно. Теперь главные силы «Хоум Флита»
вынуждены были базироваться на Оркнейские острова, на
недосягаемый для «Юнкерсов» и «Хейнкелей» крайний север театра
военных действий. Это спасало их от атак с воздуха – но и увеличивало
время реакции.
Рискни немцы использовать для поддержки высадки ядро своего
флота, они получали шанс примерно на сутки захватить господство в
Ла-Манше. Правда, через сутки об этом «ядре» пришлось бы забыть. С
другой стороны, за эти сутки можно было успеть оградить район
высадки минным коридором, форсирование которого потребовало бы
какого-то времени и потерь. Эти мины появляются в целом ряде
альтернативных вариантов высадки в Англии, но вообще-то надо иметь
в виду, что немцы отнюдь не обладали неисчерпаемым запасом мин. А
то, что было, находилось на складах, причем большей частью – в
балтийских портах.
В результате обе стороны считали, что решающим будет вопрос о
господстве в воздухе. Сумеют Королевские военно-воздушные силы
(RAF) удержать небо над Южной Англией и Ла-Маншем – высадка не
состоится или будет сорвана. Не сумеют – тогда немцы найдут тот или
иной способ обмануть «Хоум Флит» и выиграть несколько дней для
консолидации плацдарма. А в «игре», когда день над проливом
безоговорочно отдан немцам, они как-нибудь наладят снабжение –
пусть даже ночью Ла-Маншем будут владеть англичане.
Очень большие трудности вызывал вопрос с моментом начала
операции. Понятно, что англичанам жизненно требовалось время на
переформирование своих войск, создание новых соединений,
организацию оснащения частей и создание надежной обороны. Но и

немцам, не имеющим летом 1940 года ни планов вторжения, ни
переправочных средств, ни необходимого для десантирования
снаряжения, также требовались месяцы на подготовку.
В этой обстановке и началась история виртуальной операции, в
Текущей Реальности получившей название «Морской лев».

В тупике
Большинство как военно-исторических аналитиков, так и
конструкторов альтернативных Реальностей считают единственно
возможной ту идеологию вторжения, которая возобладала в германском
руководстве летом 1940 года. Иными словами, рассматриваются
различные оптимизированные версии все того же «Морского льва».
Например, Кеннет Макси, автор и редактор целой серии исторических и
альтернативно-исторических трудов[54], считает, что немцам просто
следовало ускорить подготовку операции и начать вторжение уже 13
июля.
А теперь – ВНИМАНИЕ!
До сих мы вели анализ только в логике текущей реальности – то
есть тех событий, которые известны нам по учебникам истории,
документам и свидетельствам очевидцев. Однако начиная с этой главы
нам придется время от времени оперировать альтернативными
реальностями: придуманными или реконструированными событиями,
которые могли бы произойти, но не произошли (или, во всяком
случае, – не произошли с нами).
Поскольку версий Реальности много, и некоторые из них выглядят
не менее правдоподобно, нежели обыденная действительность
(впрочем, существует мнение, что правдоподобие не входило в число
приоритетных задач Конструктора – или Конструкторов – текущей
реальности), то возможны ошибки восприятия и даже определенная
дезориентация в исторических / не вполне достоверных /
вымышленных событиях. В этой связи нами приняты следующие меры:
• Все страницы, посвященные альтернативным реальностям, будут
отмечены соответствующим предупреждением.

• Все Реальности, рассматриваемые в книге, обозначены буквами
греческого алфавита и цифрами (буквенный код для обозначения
миров-отражений впервые ввел писатель Андрей Лазарчук в романе
«Солдаты Вавилона», в заключительной части трилогии «Опоздавшие к
лету»), реальностью, принятой по умолчанию, считается текущая – α.
• Все цитаты и фрагменты, взятые из других текстов, будут
оформлены соответствующим образом. Также особо будут оформлены
дискуссионные
реальности
–
своеобразные
«альтернативы
альтернативам», приводимые для иллюстрации многовариантности
событий.
• Взаимоотношения Реальностей и точки ветвления изображены на
чертежах, прилагающихся к главам, содержащим рассказ об
альтернативных Реальностях.[55]
В действительности предложенное Кеннетом Макси изменение
Реальности едва ли возможно. Даже если начать подготовку сразу после
Дюнкерка, то есть еще до полного разгрома Франции и ее капитуляции,
даже если каким-то образом создать за неделю план, а за месяц обучить
войска и снабдить их необходимым снаряжением, – все равно нельзя
ускорить приведение в порядок и сосредоточение высадочных средств.
А средства эти придется использовать бельгийские, голландские и
французские – потому что своих у Германии практически нет. И тем
более невозможно в течение считаных недель организовать
проектирование и постройку специальных десантных паромов и
тяжелых планеров. При самых благоприятных условиях Германия не
могла быть готова к вторжению раньше конца сентября.
Но главной проблемой было даже не время. «Морской лев» во всех
своих версиях остается сугубо армейской операцией: авиация
рассматривается как род вооруженных сил, прокладывающий дорогу
пехоте и изолирующий участок боевых действий от кораблей
противника; что касается флота, то его роль все инстанции стремятся
свести к минимуму. Между тем, война с англичанами на их территории
армейской операцией быть не может, и ход событий в Текущей
Реальности это полностью подтвердил.
Итак, на начало июля перед германским руководством стоят
следующие задачи:
• В области сухопутных сил – сформировать из наличных сил
«армию вторжения», обучить части и соединения тактике десантных

операций (то есть провести их через учебные лагеря) и сосредоточить
на побережье.
• В области высадочных средств – собрать по бельгийским,
голландским, датским, немецким, французским портам и каналам
любые плавсредства, мало-мальски пригодные для форсирования ЛаМанша, оборудовать их для погрузки и выгрузки войск и техники, а
также найти моряков для их обслуживания.
• В области морских сил – разработать план прикрытия плацдарма,
интенсифицировать ремонтные и достроечные работы на боевых
кораблях «Кригсмарине», сосредоточить мины на Западном ТВД.
• В области авиации – перебазировать авиацию на французские и
бельгийские аэродромы, любой ценой захватить господство в воздухе
над Ла-Маншем и Южной Англией, создать тяжелый десантный
планер.
Проблемы англичан были, может быть, существеннее, но не
требовали столь активной и результативной деятельности:
• Переформировать свои войска, создать систему оборонительных
позиций на побережье и стратегические рубежи сопротивления внутри
страны.
• Легкими силами флота поддерживать господство на море, в том
числе и в Английском канале, быть готовым к использованию главных
сил «Хоум Флита» против германского плацдарма.
• Авиации – препятствовать сбору высадочных средств противника
в портах Ла-Манша (У. Черчилль: «Первой линией нашей
противодесантной обороны являются порты противника»).
• Любой ценой сохранить аэродромы в Южной Англии.
Такое понимание сторонами своих задач привело к колоссальной
воздушной «Битве за Англию», в которой «Люфтваффе» пытались
открыть дорогу силам вторжения.
Об этой битве написаны буквально сотни книг, и едва ли найдется
такой любитель военной истории, который забыл историческую фразу
Черчилля: «Никогда еще столь многие не были обязаны столь
немногим». В Текущей Реальности англичане одержали в боях над
Южной Англией стратегическую победу, но эта победа была
обусловлена неправильной подготовкой Вторжения.
В течение июля и в первых числах августа стороны прощупывали
друг друга: немцы переносили зону базирования авиации к западу, а

англичане отрабатывали тактику централизованного управления
истребителями с использованием радарных станций оповещения. На 13
августа немцы назначали «День Орла». Но «воздушного блицкрига» не
получилось. Впервые немцы столкнулись с противником, готовым
сражаться до конца и не испытывающим чувства обреченности.[56]
Бои сразу же приняли ожесточенный характер. Обе стороны в
отчетах завышали свои результаты, что крайне мешало адекватной
работе планировщиков.[57] «Люфтваффе» несли тяжелые, неслыханные
потери. Медленно, очень медленно невидимая черта, обозначающая
«рубеж сопротивления», смещалась к северу и западу. Англичане еще
могли компенсировать потери в машинах, но были уже не в состоянии
покрывать потери в пилотах. Эскадрильи RAF огрызались, они
вынудили немцев перейти от тактики «свободной охоты»
к эскортированию бомбардировщиков, однако ситуация над ЛаМаншем и аэродромами Южной Англии постепенно ухудшалась.

ПВО Великобритании в августе 1940 года.
В начале сентября Гитлер, до этого в деятельность авиации
практически не вмешивавшийся, совершенно неожиданно приказывает
прекратить уничтожение английских аэродромов и сосредоточиться на
бомбардировках английских городов. Это решение фюрера германской
нации в исторической литературе практически не обсуждается. Но по
своему значению оно являлось ключевым – и гораздо более
загадочным, нежели известный «стоп-приказ», якобы спасший
британский экспедиционный корпус под Дюнкерком.
Считается, что террористическими ударами по крупным городам
Гитлер пытался заставить Англию капитулировать. Но в рамках
нацистской картины мира англичане относились к арийцам, на которых
методы устрашения должны были оказывать обратное воздействие –
укреплять волю народа к сопротивлению и его решимость сражаться.
Насколько можно судить, Гитлер относился к расовой теории очень
серьезно. Кроме того, в Первую мировую войну он долгое время
находился именно на британском участке фронта и национальную
психологию англичан вполне себе представлял. Да и разгром авиации,
который казался уже не за горами, был бы куда более серьезным
аргументом в пользу окончания войны, нежели бомбардировки
городов…
Судя по всему, Гитлер к началу сентября понял, что Вторжения не
будет. И удары по Лондону были предприняты, чтобы замаскировать
первое стратегическое поражение, понесенное Рейхом. Или же просто
осуществлялись в качестве мести, а не для достижения какой-то цели.
Как бы то ни было, борьба за господство в воздухе кончилась,
вместо нее началась, по выражению А. Васильева, «этакая доктрина
Дуэ для бедных в исполнении средних бомбардировщиков без
нормального истребительного сопровождения». Эта стадия «Битвы за
Англию» сошла на нет к концу октября.[58]
Но вернемся немного назад. Пока в воздухе над Ла-Маншем и
Англией шли упорные бои, а пехотные части, предназначенные для
высадки, тренировались на полосе препятствий, командование ОКХ
пыталось согласовать с руководством «Кригсмарине» план десантной
операции. Моряки настаивали на предельно узком фронте высадки,
штаб вермахта справедливо указывал, что подобная операция не имеет

шансов на развитие: «все равно что пропустить высаживающиеся
войска через мясорубку».
Вечером 28 июля, еще до «Дня Орла» и начала решающей фазы
воздушной войны, Франц Гальдер получает ожидаемый уже неделю
ответ из штаба ВМС. Начальник штаба Руководства войной на море
(РВМ) адмирал Отто Шнивинд сообщает, что никакой погрузки войск
прямо с побережья быть не может (хотя англичане именно это
проделали в ходе эвакуации Дюнкерка), а на десантирование первого
эшелона войск понадобится не 12 часов, а 10 дней. Взбешенный
Гальдер говорит, что «это делает бессмысленным все предыдущие
расчеты и невозможной – саму операцию». Действительно, позиция
Шнивинда похожа на откровенный саботаж: флот не хочет участвовать
в акции, которая грозит ему огромными потерями.
Грейфенберг, начальник оперативного отдела штаба ОКХ,
отправляется в Берлин, где находится Главное командование флота
(ОКМ), и получает еще более обескураживающее заявление: сделать
ничего нельзя, высадочных средств не будет и к маю следующего
года[59], прикрыть район высадки от английских кораблей флот не
может, о широком фронте, включающем Корнуолл и залив Лайм, не
должно быть и речи, невзирая ни на какие приказы фюрера.

План форсирования Ла-Манша. Ситуация на 28 сентября 1940
года.
После этого руководство вермахта потеряло к вторжению всякий
интерес. Конечно, если бы британская авиация была бы полностью
сокрушена к середине августа, а «Люфтваффе» перешли бы к ударам по
портам, мостам и дорогам, операцию постарались бы реанимировать.
Но в целом высшие командные инстанции Рейха отказались от
стратегии высадки в Англии еще до того, как определился исход
сражения в воздухе. Начался поиск других путей продолжения войны.

Кеннет макси – реальность β
Как мы уже отмечали, Кеннет Макси вносит в планирование
английской кампании два основных изменения. Во-первых, он ускоряет
начало подготовки, сдвигая ее примерно на месяц (решение о
вторжение принято 24 мая, а не 13 июля, директива № 16 подписана 7
июня, а не 16 июля, «День Орла» назначен на 8 июля вместо 13
августа). Во-вторых, в этой альтернативной реальности Гитлер

приказывает командованиям родов войск найти между собой
компромисс. Об этом ходе мы еще поговорим в дальнейшем.
Конечно же, приготовления к высадке велись немцами с
недопустимой медлительностью. Однако составление сетевого графика
указывает на ряд ключевых моментов, которые практически
невозможно перенести. Так, только к концу августа в полном объеме
восстанавливается железнодорожное и речное сообщение между
Германией и побережьем Ла-Манша. К этому же сроку (и никак не
ранее) будут готовы транспортные самолеты и планеры для
существующих воздушно-десантных сил. Баржи и подвесные моторы
требовали для их доставки восемь недель, то есть даже в версии Макси
могли быть готовы лишь в сентябре. Восемь недель при полном
напряжении сил требовалось для перебазирования авиации. Хуже всего
дело обстояло со сбором транспортных судов и экипажей для них.
Что же касается «компромисса», то организация проектного
взаимодействия между родами войск была главной задачей подготовки
вторжения, и вряд ли ее можно было решить формальным приказом –
хотя бы даже и самого фюрера.
«Альтернатива» К. Макси интересна лишь с одной точки зрения:
в ней немцы – хорошо или плохо. – но всерьез готовят высадку, а не
ждут первого же удобного повода, чтобы отказаться от нее (как это
произошло в Текущей Реальности).
Конечно, не в июле и не в августе, но в конце сентября операция
«Морской Лев» вполне могла состояться. Немцы высадились бы в
Англии и даже удержали бы плацдарм – хотя ожесточенность боев в
районе Дувра и в заливе Лайм напомнила бы участникам о Вердене, а
современным историкам о Сталинграде. При этом ожесточеннейшие
бои шли бы не только на суше, но и на море, – за снабжение плацдарма.
Некоторые историки всерьез считают, что главной силой в ней стали бы
британские линкоры, однако узкие моря (narrow seas) являются весьма
неудобным местом для кораблей крупнее эсминца: здесь слишком
скован маневр, близость баз противника позволяет активно действовать
торпедным катерам, а малые минные заградители (в том числе
импровизированные) имеют возможность каждую ночь выставлять
активные минные заграждения в новых местах. Для борьбы с катерами
и десантными баржами линкорные орудия бесполезны: здесь
потребуются такие же быстроходные катера с зенитными автоматами

калибром 20-40 мм, а для их поддержки – эсминцы, миноносцы,
патрульные суда с радарами, прожекторами и орудиями калибра 76-120
мм. Увы, как раз эсминцев и прочих эскортных судов у Британии в этот
момент остро не хватало: они требовались для сопровождения конвоев
и борьбы с подводными лодками, причем на всех морях планеты;
отвлечение их в Ла-Манш автоматически приводило к росту потерь
торгового флота и ухудшению снабжения Британских островов.
По этой причине противодействие сначала высадке десанта, а
затем его снабжению было весьма сложной задачей для британского
флота, а главное – отвлекало его от выполнения других задач. И это не
говоря уже о неизбежных потерях, в том числе в главном – в
подготовленных экипажах.
В этих условиях кризис операции наступает в ноябре, через шестьвосемь недель после ее начала. Вариантов два: либо немцы,
сосредоточив какое-то количество сил и ресурсов, сумеют вырваться на
оперативный простор, либо плацдарм оказывается заблокирован и
постепенно начнет задыхаться от нехватки снабжения.
Надо признать, что за немцев играет лучшее качество их войск. К
1940 году британская сухопутная армия была исключительно
профессиональной, а большинство населения не имело никакой
военной подготовки. Поэтому, за исключением некоторого количества
кадровых войск, вторжению должно было противостоять наспех
набранное и торопливо обученное ополчение. Трудно предсказать его
боевой дух, – но его боевые качества в любом случае были бы весьма
низки, обернувшись огромными деморализующими потерями.[60]
В случае успеха и «вскрытия» плацдарма немцы могут
рассчитывать на захват собственно Англии. Но понесенные потери в
людях, технике, неизбежные ограничения по снабжению, ожесточенное
сопротивление англичан на своей земле – все это вряд ли даст им
возможность уничтожить британскую армию путем окружения или
предотвратить ее отход на север, в Шотландию. Блицкриг уже не
получился: британская армия, ее командование и все общество за пару
месяцев успели привести себя в порядок, трудно ожидать от них новой
полосы деморализации.
В результате кампания на островах затягивается надолго. При этом
коммуникации германского экспедиционного корпуса на Островах
остаются под непрерывным воздействием легких сил британского

флота, а также авиации. Да, долго это продолжаться не сможет – и тут
решающую роль окажет позиция США.
Как мы помним, быстрое крушение Британской империи не в
интересах Соединенных Штатов. Тем более не в их интересах – захват
Германией Британских островов, последнего (и надежного) плацдарма
в Европе. Наконец, если вся промышленная мощь Британии попадет
немцам, Германия усилится настолько, что сможет угрожать
Соединенным Штатам даже через океан, а при этом перед
американцами встанет задача быстрого установления контроля и
наведения порядка в бывших британских колониях по всему миру, что
также потребует огромных ресурсов, причем быстро.
В этих условиях вступление США в европейскую войну
неизбежно. Вряд ли оно возможно до ноября-декабря 1940 года:
в Америке слишком силен изоляционизм, даже заключенное в начале
сентября соглашение «эсминцы – базы», несмотря на свою очевидную
выгоду, встретило недовольство Конгресса. Чтобы общество и
политики осознали все масштабы опасности, требуется некоторое
время. Однако это случится никак не позднее марта 1941-го – когда
закон о ленд-лизе был принят в Текущей Реальности.
Таким образом, мы получаем для принятия решения «коридор»
в три месяца – и неизбежно должны учитывать время, необходимое на
подготовку армии для переброски в Европу, пусть даже такая
подготовка начнется до официального принятия политического
решения. Таким образом, итоговая судьба Британии в любом случае
будет зависеть от того, насколько хорошо ее граждане станут сражаться
на своей земле…
В случае, если Острова удается удержать, американцы переносят
центр тяжести всех своих усилий в Старый Свет. Они будут
базироваться на Ирландию и северную Шотландию, в 1944 году вместо
«Оверлорда» состоится освобождение Англии, далее последует
высадка в Дании и на севере Германии. Вторая мировая война
затянется, возможно, она закончится компромиссным миром, а не
полным разгромом Германии, – это будет сильно зависеть от позиции
Советского Союза.
Так или иначе, при осуществлении классического варианта
«Морского Льва» блицкриг оказывается маловероятен, а задержка
темпов операции не позволяет немцам добиться полной победы.

Неполная же победа для них, как мы знаем по опыту Второй мировой, в
нашей Реальности (α) всегда равносильна поражению. Однако даже
такой исход может кардинально изменить расклад сил на другом конце
земного шара – в Тихом океане, о чем мы поговорим чуть позже…

«Северный гамбит» – реальность γ
Таким образом, операция, которая могла бы и в самом деле
вывести Великобританию из войны (по крайней мере, обеспечить
немцам захват всех Британских островов, что действительно бы
затруднило «включение» США в европейскую войну) носит куда более
сложный характер. Главное ее свойство – сохранение принципов
блицкрига, то есть быстрое выполнение задачи.
Один из вариантов такого плана был разработан нашей группой
(С. Переслегин, А. Васильев, Ф. Дельгядо и Р. Исмаилов) в 2000 году
при подготовке русского издания второго тома исторических
альтернатив, вышедшего в Англии под редакцией Кеннета Макси
(«Упущенные возможности Гитлера»). В главе, посвященной
альтернативам 1940 года, английский историк предлагал частный
вариант своей версии «Морского Льва», которой был посвящен первый
том этого издания («Вторжение»). Вновь реконструировать эту
Реальность нам было неинтересно, и в качестве альтернативы
появилась оперативная схема, названная нами «Северный гамбит».
В этой версии германское командование с самого начала
отказывается понимать высадку в Англии как чисто армейскую
операцию по «форсированию большой реки» – именно в этом и
заключается изменение Реальности. По большому счету, происходит то
же, что случилось при подготовке операции «Везерюбунг»: руководство
ею передается с уровня ОКХ на уровень ОКВ – Главного командования
вермахта. При этом в любом случае придется создавать специальный
орган управления операцией, некий аналог будущей советской Ставки
ВГК.
В известном смысле «Морской Лев» продолжал существовать, но
теперь как «тень» основной операции, ее информационное прикрытие.
Используются все мелкие детали и усовершенствования, позволяющие
ускорить ее подготовку: своевременно выдается заказ на строительство
тяжелых планеров, десантных паромов и танкодесантных барж,

проводится инвентаризация портов Европы и собственно германского
побережья на предмет поиска пригодных для операции плавсредств,
силы «Люфтваффе» сосредотачиваются к побережью Ла-Манша и
Северного моря.
При всем этом немецкое Верховное командование уже к концу
июля приходит к пониманию того, что обеспечить готовность войск к
операции раньше конца сентября не удастся никакими человеческими и
нечеловеческими усилиями. Массовую постройку десантных барж и
спроектированных в «Люфтваффе» паромов типа «Зибель» удастся
наладить хорошо если к концу года, то есть они все равно будут
использованы лишь на этапе развития операции.
Поэтому фюрер, ранее «продавивший» десантную операцию в
Норвегии, завершившуюся внезапным успехом, приказывает
осуществить высадку в Англии «поздней осенью 1940 года – в дни
туманов и штормов на Ла-Манше», приурочив ее активную фазу к
президентским выборам в США и к празднованию годовщины
Октябрьской революции в СССР.
– Подготовка должна быть завершена к 1 ноября.
Высадка будет проведена на широком фронте – от Корнуолла
до
Фолкстоуна,
управление
сухопутными
силами
осуществляет штаб группы армий «А» Рундштедта, общее
руководство возлагается на командование ОКЛ – то есть на
Геринга и Иешоннека.
Пауза. Фюрер слегка улыбнулся.
– И, наконец, последнее. При проведении весеннего
наступления во Франции отвлекающие операции в Дании и
особенно в Норвегии себя оправдали. В связи с этим я
предлагаю предварить английский десант активными
действиями на севере океана – в Исландии.
Гитлер резко поджал губы, улыбка испарилась, короткий
нервный вздох дал понять слушателем, что монолог
диктатора окончен, а с ним и все дебаты о невозможности
операции.
Понятно, что такая сложная многосторонняя стратегия требовала
для своего обеспечения как минимум активизации действий итальянцев
на Средиземном море (что достигается операцией немецких спецслужб

против маршала Бадольо), а также смены командования
«Кригсмарине», не готового рисковать всем германским надводным
флотом ради одной операции.[61]
Кстати, этих кораблей было гораздо больше, чем Шивиндт называл
Гальдеру. В германских портах стояло немало эсминцев, миноносцев и
вспомогательных судов времен Первой мировой войны и еще более
ранних лет, использовавшихся в качестве учебных и вспомогательных.
За три месяца их можно было привести в состояние, позволяющее
выйти в открытое море – хотя бы один раз. Можно было резко ускорить
ремонт поврежденных в Норвежской кампании «Шарнхорста» и
«Гнейзенау», довести до боеспособного состояния стоящие на
достройке линкор «Бисмарк» (пусть и без системы управления огнем) и
тяжелый крейсер «Принц Ойген».
Наконец, вермахт захватил в 1940 году значительную часть
норвежского и голландского флотов и установил фактический контроль
над датским флотом. Боевые возможности всего этого антиквариата не
следует преувеличивать, но его вполне можно было использовать для
обеспечения десантной операции.
Боевой корабль, каким бы устаревшим он ни был, всегда имеет
преимущество перед гражданским – и в живучести, и в скорости.
Японцы активно перестраивали свои устаревшие эсминцы и
миноносцы в быстроходные десантные транспорта и с успехом
использовали их в первой фазе войны на Тихом океане. По их примеру
то же самое начали делать и американцы. Позднее те же немцы
переоборудовали даже совершенно устаревших «голландцев»,
бронепалубный крейсер «Гельдерланд» и броненосец береговой
обороны «Герцог Хендрик», в суда ПВО «Ниобе» и «Ариадне»,
оснастив их радарами и мощными 105-мм зенитками.
Понятно также, что лишнее время предоставило «Люфтваффе»
возможность внести в свои действия по завоеванию господства в
воздухе некоторые элементы тактической игры. В сентябре и октябре
проводятся две имитации вторжения с переключением действий
германской авиации на дороги и узлы сухопутных коммуникаций. В
течение октября в норвежском Тронхейме сосредотачиваются все
корабли будущего Полярного флота Германии – причем во всех случаях
при этом имитируется вынужденность данных действий в связи с
налетами английской авиации.

Первыми в море вышли датский броненосец «Нильс
Юэль» и норвежский эсминец «Тайгер». Уже в море их
команды узнали, что корабли направляются в Рейкьявик со
специальной
дипломатической
миссией.
Вероятно,
большинство моряков решило, что речь идет о переходе на
сторону союзников.
Утром
следующего
дня
Тронхейм
покинула
транспортная подводная лодка U-139, сопровождающий ее
транспорт начал движение двенадцатью часами позже. Целью
этой
группы
кораблей
(соединение
А4)
были
демонстрационные действия в районе острова Ян-Майен.
Никакого смысла в захвате Ян-Майена не было, именно
поэтому склонный к парадоксам фюрер и решил высадить
там небольшую десантную группу. «Подводники» должны
были действовать ночью. В темноте им предстояло
преодолеть полосу прибоя, собраться на берегу и скрытно
захватить пирс, к которому утром будет швартоваться
транспорт с двумя десантными ротами.
(– Это невозможно, – сказал командир лодки. – Группа
погибнет во время ночной высадки на берег.
– Вы что, считаете, что спасательные шлюпки могут
быть использованы только днем и в идеальную погоду? –
удивился Аренс, бывший командир лайнера «Бремен»
коммерческого флота, произведенный в контр-адмиралы и
назначенный командующим десантным соединением).
1 ноября в 23:00 порт покинули линкоры. Цилиакс
предупредил экипажи, что речь идет об очередных учебных
стрельбах, которые будут совмещены с испытаниями
маневренных свойств «Бисмарка» и «Принца Ойгена»
и продлятся не более суток.
В действительности 2 ноября корабли берут курс на Исландию.
В Исландии и на Фарерских островах широко применяются
десанты с «летающих лодок» – не только флот, но и авиация Рейха
используются в этой операции с максимальной нагрузкой. Резервов не
выделяется: ни в портах, ни на аэродромах в решающие дни не
оставалось ничего.

Высадив часть войск в Рейкьявике, лайнеры «Бремен» и «Европа»
в сопровождении Полярного флота Германии направляются на юговосток. 7 ноября, в день «D», они появляются на рейде ирландского
города Корк.
Ночью
7
ноября
жители
города
Пензанса,
расположенного на полуострове Корнуолл, километрах в
тридцати от мыса Гуэннап, были разбужены очередной,
третьей за последние полтора месяца имитационной
выходкой немцев, которые, по-видимому, всеми силами
старались отвлечь внимание от района Рейкьявика. После
«демонстраций» в сентябре и октябре в Корнуолле никто – от
командующего обороной округа до последнего сапера,
дежурящего возле заложенного под аэродромные сооружения
фугаса, – уже не верил в возможность высадки. 7-я
парашютная дивизия выполнила свою задачу и почти не
понесла потерь на этом этапе операции.
Для Черчилля и Айронсайда высадка также оказалась
полнейшей неожиданностью, и в течение какого-то времени
они были склонны даже рассматривать ее как некий
отвлекающий маневр. Лишь к середине дня, когда стало ясно,
что немцы ведут боевые действия почти по всей южной
оконечности Англии – от мыса Лизард до Ярмута, когда в
Корнуолле и на побережье залива Лайм уже обозначился
явный успех атакующих, которые соединили тактические
плацдармы в оперативные и начали проникновение вглубь
английской территории, когда попытка Портсмутской
флотилии обстрелять плацдарм и уничтожить высадочные
средства обернулась гибелью двух эсминцев, попавших под
удары пикирующих бомбардировщиков из Шербура, когда
выяснилось, что английские истребители отсутствуют в
воздухе, несмотря на прямые обращения Черчилля к
Даудингу,
–
только
тогда
высшее
руководство
Великобритании убедилось, что оно имеет дело с серьезной
операцией противника.
С началом Битвы за Южную Англию совпало резкое
осложнение политической обстановки в Ирландской
Республике. В два часа дня Дублин неожиданно в

ультимативной форме потребовал вывода британских войск
«с территории единой и неделимой Ирландии». В 4 часа стало
ясно, что в Эйре происходит военный переворот. И еще двумя
часами позже Черчилль узнал, что этот переворот поддержан
высадкой в порту Корк немецких войск.
[…]
17 ноября, на десятый день высадки и на второй день
шторма на Ла-Манше Рундштедт перешел в решительное
наступление. Пехотные корпуса 3-й и 6-й армий охватывали
Лондон. Танковый корпус Гота, введенный под Солсбери в
«чистый» прорыв, уже вечером следующего дня овладел
Оксфордом и мостом через Темзу.
Двадцатого числа фон Рундштедт отдал последнее в ходе
Английской кампании оперативное распоряжение: «Оборона
противника разваливается. Приказываю, не отвлекаясь на
лондонскую группировку врага, преследовать английские
войска в общем направлении на Бирмингем».
Итак, удары одновременно наносятся в разных местах.
Захватываются Исландия, Фарерские острова (хотя бы временно),
Ливерпуль (последняя цель десантной группы Аренса). Ирландия
присоединяет британский Ольстер и становится сателлитом Рейха.
Высадка морского десанта происходит на очень широком фронте – и
именно в тот момент, когда основные силы английского флота
разбросаны между Гренландией и Норвегией, пытаясь перехватить
неожиданно вышедшие в море немецкие корабли.
В такой ситуации немцы имеют возможность организовать
быстрое наращивание своих сухопутных войск на плацдарме и нанести
с него быстрый удар. Англичане просто не смогут организовать
организованный отход армии на север: Острова будут потеряны
целиком.
В США неизбежно наступает политический кризис, вызванный
провалом анти-изоляционистской внешней политики. В Конгрессе и в
прессе поднимается вопрос о законности третьей подряд баллотировки
Рузвельта. В результате президент, даже если он не будет смещен, все
равно хотя бы временно утрачивает свободу действий (как утратил ее
Дональд Трамп) и становится заложником противостоящего
политического крыла – в тех условиях это будут не глобалисты, а

изоляционисты. Интересно, что их основным аргументом будет
опасность на Тихом океане: пока Рузвельт поддерживал исторически
враждебную Британию, не менее враждебная Япония расширяет свою
сферу влияния на Тихом океане и угрожает американским
Филиппинам…
Таким образом, США отказываются от активности в Старом Свете.
Нацистская Германия устанавливает полное господство в Западной
Европе – и оказывается очень близко к полной победе во Второй
мировой войне…
Реалистичен ли такой вариант? С военной точки зрения – вполне.
В миниатюре такие операции Германия уже проводила – и будет
проводить их в ближайшем будущем.
…В реальной военной истории примеров успешного
проведения абсолютно бредовых операций можно отыскать
более чем достаточно. И дело вовсе не в том, что «небывалое
бывает», а в том, что общепринятое представление при
внимательном рассмотрении очень часто оказывается
поверхностным и не соответствующим реальности. Нельзя
высаживать войска прямо с транспортов на необорудованное
побережье? Но позвольте, японцы в 1941-1942 годах только
этим и занимались! Нельзя проводить караван из сотни барж
через пролив, где водятся вражеские эсминцы? Но на один
эсминец придется по десятку барж, к тому же их еще нужно
найти в темноте – а радиолокатор при умелой постановке
помех покажет еще несколько сот барж и линкор в придачу…
Более того, с лета 1943 года одним из расхожих сюжетов
ночных боев вокруг Соломоновых островов стала погоня
американских эсминцев за конвоями из японских десантных
барж, – и далеко не всегда американцы выходили из них
победителями.
Да, операция, в которой одни и те же силы без
возвращения на базу проводят одну за другой сразу несколько
высадок в разных местах, выглядит чем-то фантастическим.
Но ведь в изложенной альтернативе немцы высаживали
разные подразделения, находившиеся на борту огромных
лайнеров. Между тем, японцы иногда умудрялись высаживать

одни и те же войска – с острова на остров, от разгрузки до
новой погрузки.
Куда более значительную проблему представляет
снабжение высадившихся частей – особенно на отдаленных
плацдармах. Но здесь сразу же вспоминается «Токийский
экспресс» на Гуадалканал или снабжение Севастополя с
помощью эсминцев и подводных лодок. Да, в том и другом
случае операции закончились поражением, но исключительно
из-за того, что продолжались они по несколько месяцев.
Немцы же должны захватить Англию за несколько недель.[62]
Но для того, чтобы решиться на такой ход, во-первых, требовалось
снова пойти на колоссальный риск. Для подобных действий, как писал
по сходному поводу великий шахматист А. Алехин, нужно «мужество,
но и ослепление». А немцам – после Французской кампании – уже
было что терять. И, во-вторых, немецким командующим пришлось бы
отказаться от очень многих своих убеждений.
Но тогда они бы перестали быть немцами.

Разработанный ОКХ план операции «Морской Лев».

Сюжет пятый: «Барбаросса» – планирование
поражения
Средиземноморская стратегия в исполнении Италии
В Текущей Реальности вермахт приступил к разработке
альтернативных планов давления на Англию уже летом 1940 года – еще
до того, как окончательный определился провал «Морского Льва».
Очень соблазнительным казался захват Гибралтара. Помимо
огромного морального значения, такая победа привела бы к
стратегической изоляции Средиземноморского театра военных
действий: Британия утрачивала возможность держать в Гибралтаре
флот, способный быстро выдвинуться на любой из этих двух ТВД и
решить там исход сражения. Снабжать Ближний Восток пришлось бы
вокруг Африки, посылка подкреплений на Мальту еще более
затруднялась, да и само значение Мальты как форпоста в центре
Средиземного моря значительно снижалось.
Для штурма Гибралтара требовалась тяжелая артиллерия, отборная
пехота, а главное – разрешение Франко пропустить войска через свою
территорию. Каудильо Испании был обязан расплатиться за помощь,
оказанную ему Гитлером и Муссолини во время гражданской войны.
Но он понимал, что подобный шаг означает войну с Великобританией,
которая для Испании – при ее огромном побережье и совершенно
недееспособном флоте – оказалась бы фатальной. Так что, выражаясь
шахматным языком, Гибралтар был косвенно защищен именно
господством Великобритании на море.
Франко дипломатично потребовал за свое содействие Марокко и
Оран, – зная, что Гитлер сочтет это абсолютно неприемлемым. В свою
очередь Гитлер рассматривал Испанию как один из каналов получения
Германией стратегически важных грузов и не хотел втягивать ее в
войну и зону английской блокады. Наконец, Гитлер хорошо изучал
историю кампаний Наполеона и должен был помнить, что именно
французское вторжение в Испанию открыло Англии возможность
новых операций на континенте. Поэтому вежливый ответ каудильо если
и не устроил фюрера, то не был совершенно для него неприемлем. На

этом Гибралтарская стратегия Рейха, в сущности, и закончилась – хотя
разработка операции «Феникс» продолжалась в ОКХ вплоть до конца
1942 года.
И Франко, и Гитлер оказались в плену забавного оптического
обмана. Британский Гранд Флит «образца 1914 года» имел
возможность, сосредоточив в Северном море превосходящий
противника дредноутный флот, направлять на второстепенные театры
военных действий целые эскадры устаревших броненосцев и
крейсеров.
Но «Хоум Флит» 1939 года, дитя политики экономии и целой серии
международных соглашений об ограничении морских сил, уже не имел
такого количества старых кораблей для второстепенных действий. Он
уже не мог одновременно прикрывать Острова от вторжения, океан от
немецких рейдеров, Средиземное море от итальянского флота, да еще
вдобавок к этому блокировать испанское побережье. Для этого ему
физически не хватало боевых единиц.
В соответствии с принципами стратегии, согласно которым
расширение
пространства
конфликта
выгодно
владеющему
инициативой, вовлечение Испании в войну летом или осенью 1940 года
было бы выгодно только Рейху.[63] Как и в случае с отказом немцев от
прямой высадки на английское побережье, Британию спасло уже не
владычество над морем, а память об этом владычестве.
Другое дело, что захват Гибралтара был важным, но не решающим
шагом. Более надежным средством давления на Англию являлась атака
на Египет: овладение им давало контроль над Суэцким каналом, выход
в Палестину и далее на нефтеносный Средний Восток. Поскольку
премьер-министр Ирака Рашид Али готовил выступление против
британцев, да и остальные арабские правители были настроены
достаточно прогермански (точнее – антибритански), такая операция
выглядит не просто обоснованной, но и весьма перспективной.
Потеря Египта, возможно, не стала бы для Великобритании
фатальной, но катастрофически ухудшала положение правительства
Черчилля. Не исключено, что в этом случае сэру Уинстону не удалось
бы сохранить кресло премьера. Это, разумеется, не означало, что к
власти в обязательном порядке приходили сторонники соглашения с
Гитлером. Летом – осенью 1940 года таких в Великобритании было уже
немного, и существенных постов они не занимали. Историки обычно

указывают на лорда Галифакса и «кливденскую клику», но
политический вес бывших «умиротворителей» после сентября 1939
года значительно снизился, а их позиции существенно изменились (не
говоря уже о том, что прогерманская направленность теневой
политической тусовки, собиравшейся в замке Кливден, сильно
преувеличена).
Теперь Германия угрожала «постоянным интересам» Англии, и это
понимал весь британский истеблишмент. То есть мир с немцами стал
бы признанием тотального военного поражения, угрожающего не
только физическому существованию нации, но и коренными интересам
ее элиты. Но вот падение Египта такой угрозы еще не создавало.
Однако падение кабинета Черчилля с неизбежностью ослабляло
военные усилия Великобритании. Следует признать, что политического
деятеля сравнимого масштаба в стране просто не было – их было мало
и во всем мире (Рузвельт, Сталин, Гитлер… и все). Так что, добившись
отставки Черчилля, Рейх уже одерживал стратегическую победу.
Судя по всему, король Георг VI это понимал. Поэтому он
использовал бы свои прерогативы в интересах сэра Уинстона, нарушив
целый ряд неписаных соглашений между ветвями власти. Такие
действия могли привести к политическому кризису в Англии (его
нельзя называть «конституционным», потому что конституции там нет
до сих пор), но в данном случае исследование альтернативной
политической Реальности завело бы нас слишком далеко, поэтому
придется прервать эту линию анализа.
Потеря нефти Среднего Востока была для Британской империи
серьезной, но не фатальной проблемой. Со своей стороны, немцы
получали бы важный источник ресурсов. Правда, он имел весьма
слабую связность с территорией Рейха – немцам пришлось бы
пользоваться услугами итальянского танкерного флота. Однако тут
вступали в действие политические последствия: после замены
британцев на немцев Турция однозначно становилась союзником
Германии, у нее просто не было другого выбора. А это уже ухудшало
геополитическое положение Советского Союза на юге и создавало
угрозу советскому Закавказью.
Возможность достижения в 1940 году далеко идущих результатов в
Восточном Средиземноморье особых сомнений не вызывает. Но здесь
также вмешались политические факторы: Средиземное море было

вотчиной Муссолини, который летом и осенью 1940 года был отнюдь
не готов призвать на помощь немецкие войска. В то же время ОКХ
было категорически против «периферийной стратегии», позиция ОКВ
никого не интересовала, а Гитлер на «египетском варианте» настаивать
не стал.
Немцы рассчитывали, что итальянцы сами захватят господство на
Средиземном море и в его окрестностях – все возможности для этого
были. К осени 1940 года Средиземноморский флот адмирала
Каннингема имел в своем составе старый авианосец «Игл», 4 линкора,
9 крейсеров и 26 эсминцев. Правда, в Гибралтаре базировалось
соединение «H» вице-адмирала Джеймса Сомервилла, предназначенное
для действий как в Центральной Атлантике, так и на Средиземном
море. Оно имело непостоянный состав; в июле 1940 года в него входил
новый авианосец «Арк Ройял», линейный крейсер «Худ», два старых
линкора, два легких крейсера и 11 эсминцев. В сентябре один из этих
линкоров («Вэлиант») вместе с авианосцем «Илластриес» и двумя
крейсерами ПВО были направлены через Средиземное море в
Александрию на подмогу Каннингему. Но пока сохранялась угроза
вторжения на Британские острова, соединение Сомервилла могло быть
использовано в Восточном Средиземноморье только при самой крайней
ситуации.
Италия также имела 6 линкоров, из них два новейших. В
остальном же ее флот существенно превосходил английский: 8 тяжелых
и 14 легких крейсеров, 97 подводных лодок, 62 эсминца и 65
миноносцев. Правда, итальянцы не имели авианосцев, но вся
центральная часть Средиземного моря перекрывалась сухопутными
самолетами с баз в Южной Италии, Ливии и на Додеканесских
островах. Собственно, Британии авианосцы здесь требовались именно
для компенсации этого преимущества.
Еще более значительным превосходством на Средиземноморском
ТВД обладали итальянские сухопутные войска. «Силы Западной
пустыни» генерала Уэйвелла (7-я танковая дивизия, 4-я индийская
пехотная дивизия и 11-й гусарский моторизованный полк) в Египте
летом 1940 года составляли 36 тысяч пехотинцев и 65 танков, еще 27
тысяч британских солдат размещались в Палестине. Кроме того, одна
пехотная бригада (7-я индийская), насчитывавшая около 5000 человек,
была направлена в Египет в сентябре 1940 года.

К этим цифрам можно прибавить еще около 18 тысяч солдат в
Восточной Африке и 22 000 – в Кении, которая служила своеобразной
перевалочной базой между Метрополией и ее владениями в Азии и на
Тихом океане, а также не то прибавить, не то вычесть 30-тысячную
египетскую армию. Королевские ВВС имели в Египте и Палестине 168
самолетов, в Адене, Кении и Судане – еще 85 самолетов.
По данным английских историков, кочующим из книги в книгу,
итальянцы имели в Северной и Восточной Африке 415 тысяч человек, а
с туземными формированиями – до 600 тысяч. Эти фантастические
цифры взяты из отчетов британской разведки, которая отчаянно
преувеличивала силы противника.[64] Впрочем, итальянская разведка
страдала тем же самым – по ее данным, британцы имели в Египте 160
000 солдат.
В действительности у маршала Родольфо Грациани, с августа 1940
года руководившего итальянскими войсками в Северной Африке,
имелось 216 000 человек, 200 танков и около 300 самолетов 5-й
воздушной эскадры. Эти войска делились примерно пополам: 5-я армия
генерала Гарибольди (8 дивизий) была развернута на западе против
французских владений, в то время как против Египта разворачивалась
10-я армия генерала Марио Берти из трех корпусов (7 дивизий и
механизированная группа Малетти).
В Восточной Африке (Эритрея, Итальянское Сомали и
оккупированная Эфиопия) находилась группировка под командованием
вице-короля герцога д'Аосты численностью около 130 000 человек.
Здесь имелось 63 легких танка, 129 бронеавтомобилей и 150 боевых
самолетов. Главными проблемами д'Аосты было полное отсутствие
связи с Метрополией, а также низкое качество войск: регулярных
дивизий здесь было всего две, а основную часть сил составляли
колониальные и полицейские части из местного населения. Впрочем, в
Ливии итальянские войска тоже в значительной мере набирались из
местных арабов, боеспособность которых была ниже, чем у собственно
итальянских частей. Об этом не следует забывать при дальнейшем
анализе событий.
В течение всего лета 1940 года стороны ограничивались
беспокоящими действиями, причем за этот период англичане потеряли
150 человек, итальянцы же – около 3000. 13 сентября они наконец
перешли в некое подобие наступления, продвинулись на 80 километров

(то есть прошли около половины «ничейной пустыни», разделяющей
позиции сторон) и принялись за постройку цепи укрепленных лагерей
и подведением к ним водопровода. Тем временем немцы вальяжно
готовили вторжение на Острова – полагая, что итальянцы находятся на
волосок от овладения Египтом. Все понимали, что с утратой
Александрии и Порт-Саида британский флот будет вынужден покинуть
Средиземное море…
Однако британское руководство в Лондоне справилось с шоком
поражения, перевело экономику на военные рельсы и приступило к
расширению масштабов войны. Уинстон Черчилль с его любовью к
демонстративным проявлениям активности перебросил в Африку из
Метрополии три танковых полка, в том числе почти все оставшиеся
танки «Матильда». А Эндрю Каннингем, последний из великих
английских адмиралов, готовился перенести войну во вражеские
воды, – учитывая, что первые боевые столкновения на море
итальянский флот проиграл.
28 октября 1940 года итальянцы зачем-то напали на Грецию,
которая, хотя и была настроена проанглийски, хранила твердый
нейтралитет. Эта операция обернулась внезапным поражением.
Итальтянские войска, не имея решающего превосходства в силах и
подвижности, наступали в сложной гористой местности против
стойкого противника, защищавшего свою территорию и занимавшего
специально подготовленную укрепленную позицию. Уже в начале
ноября итальянцы были отброшены в Албанию, командующий армией
снят, а начальник Генерального штаба подал в отставку.
Тем временем адмирал Каннингем с помощью единственного
авианосца «Илластриес» нанес удар по главной итальянской военноморской базе Таранто. Для современного читателя, знающего о
решающей роли авианосцев в войне на море, слышавшего о ПерлХарборе, Филиппинах и Окинаве, в этом нет ничего удивительного. Но,
во-первых, база Таранто находилась под прикрытием почти всей
итальянской базовой авиации. Во-вторых, самолеты, базировавшиеся
на «Илластриесе», принадлежали к поколению 1920-х годов.
Торпедоносец «Суордфиш», биплан с полотняной обшивкой, развивал
максимальную скорость 246 км/ч (для примера – американский
«Девастейтор», который также считался устаревшим, давал почти на
100 километров в час больше[65]). Правда, «Суордфиш» отличался

необычайной маневренностью, но в боевых условиях ему это мало
помогало. Прикрывали эти ударные машины истребители «Си
Гладиатор», тоже бипланы, уступавшие «Мессершмитту» в скорости в
полтора раза. Словом, нужно было быть гением либо сумасшедшим,
чтобы с такими силами атаковать укрепленную базу противника.
11 ноября 1940 года с палубы авианосца «Илластриес» были
подняты торпедоносцы – всего 21 самолет. Они нанесли удар по
итальянским кораблям в Таранто и ценой потери лишь двух машин
вывели из строя три линкора противника.[66] Хотя даже после этого у
итальянцев все равно оставался известный перевес в силах, вопрос о
господстве на море был решен раз и навсегда.
Удар по Таранто имел меньший резонанс, чем Трафальгар, но
последствия этих морских операций соизмеримы. После 11 ноября
лишь германская авиация могла создавать Каннингему известные
трудности, но уж никак не итальянский флот.[67]
Пока итальянцы претендовали на господство на Средиземном
море, необходимость в обязательном порядке удерживать сразу все три
ключевые точки Средиземного моря – Мальту, Гибралтар,
Александрию – была скорее обременительна для британского флота. Но
после успеха в Таранто огромное значение приобрела Мальта –
островкрепость, лежащий на полпути между Сицилией и Тунисом, база
британских эсминцев и подводных лодок. Любой конвой,
направляемый из Италии в Африку, оказывался под ударом
базирующихся на Мальту ударных соединений из легких крейсеров и
эсминцев.
Тяжелое поражение на море немедленно отозвалось на суше. 22
ноября греки перешли в контрнаступление в Албании, смяли
сопротивление итальянцев и захватили огромное количество военного
имущества.
8 декабря Уэйвелл, получивший решающее превосходство в танках
(теперь у него было 275 машин, включая «Матильды»), нанес удар в
Египте. Британские механизированные войска прошли через
промежуток между итальянскими укрепленными лагерями в пустыне и
на следующее утро ударом с тыла взяли лагерь Нибейва. В тот же день
были взяты лагеря Туммар-Вест и Туммар-Ист, итальянским войскам
оказались отрезаны пути отхода.

Уже 11 декабря число итальянских пленных достигло 26 тысяч
человек при 400 орудиях. 6 января пала Бардия (еще 15 тысяч
пленных), 22 января – Тобрук (20 тысяч пленных). Всего за два месяца
британского наступления только пленными итальянцы потеряли 133
000 солдат, в то время как потери англичан составили 500 убитых, 55
пропавших без вести и 1373 раненых. Помимо плохого качества
итальянских войск (в первую очередь туземных) это объясняется
неразворотливостью итальянского командования: перебрасывая
резервы (армию Гарибольди) с запада на восток Ливии, маршал
Грациани тут же бросал их в бой, позволяя противнику бить их по
частям.
Нельзя сказать, что германское командование взирало на полный
провал средиземноморской стратегии своего союзника с олимпийским
спокойствием. В начале января 1941 года на совещании в Бергхофе
Гитлер заявил: «Необходимо во что бы то ни стало предотвратить
потерю Ливии», – и распорядился послать в Ливию… «заградительный
отряд» (Sperrverband Libyen) из трех противотанковых дивизионов и
трех моторизованных батальонов! Лишь месяц спустя этот отряд был
развернут в 5-ю легкую дивизию, имевшую 165 танков. Чуть позже в
Ливию была отправлена 15-я танковая дивизия, обе они составили
танковый корпус «Африка» под командованием Эрвина Роммеля, ранее
командовавшего 7-й танковой дивизией.
Больше руководство ОКХ выделить для Африки не смогло. Более
того, еще 11 декабря Гитлер известил ОКВ об отмене подготовки к
операции «Феникс» – штурму Гибралтара. Теперь все силы и ресурсы
Германии направлялись другую сторону: 18 декабря была подписана
Директива № 21 о подготовке к операции «Синявин»…

«Последняя шпага Англии»
28 июля 1940 года гросс-адмирал Редер, которому полагалось быть
полностью загруженным делами по «Морскому Льву», представил
А. Гитлеру памятную записку «Соображения по России»:
«Военные силы русской армии следует считать
неизмеримо более слабыми, чем наши, имеющие опыт войны.
Захват района до линии Ладожское озеро – Смоленск – Крым

в военном отношении возможен, и из этого района будут
продиктованы условия мира. Левый фланг, который прорвется
через прибалтийские государства, за короткий срок установит
контакт с финнами на Ладожском озере. С занятием
побережья и Ленинграда сила сопротивления русского флота
рухнет сама собой».
Редер даже полагал, что эту операцию можно провести осенью
1940 года, – очевидно, вместо высадки в Англии.
К этому «оперативному плану» не стоило бы относиться серьезно,
если бы автор его играл чуть меньшую роль в операции «Морской
Лев».[68] Понятно, что Редер был готов бросить германские сухопутные
части в любую авантюру, лишь бы отвлечь внимание фюрера от
«своих» кораблей. К несчастью для Рейха, идеи гросс-адмирала
встретили признание и понимание в ОКХ.
Как ни странно, первоначально высшее командование сухопутных
сил (и сам Гитлер) рассматривали агрессию против СССР не как
самостоятельную кампанию, но как эпизод в борьбе с Англией.
Соответственно, ни о какой борьбе не на жизнь, а на смерть поначалу
речь не шла: мы видим, что условия мира предполагалось диктовать на
основе линии Ладожское озеро – Смоленск – Крым, то есть очень
близко к линии Брестского мира 1918 года.
Здесь имеет смысл заострить внимание на одной любопытной
аберрации восприятия, которая часто возникала (и по сей день
возникает) у лидеров Запада, когда им приходится иметь дело с
Россией. Гитлер, а до него Наполеон рассматривали Россию как
азиатское государство. Не следует понимать это в уничижительном для
нас смысле – просто европейские правители и завоеватели исходили из
того, что их «разборки» не касаются России или касаются ее в
минимальной степени. Соответственно, наличие у России позиции по
отношению
к
европейским
делам
воспринималось
как
инспирированное другой державой, «внеевропейской», но играющей в
Европе свою игру, – Англией.
Тем самым, война против России воспринималась как удар по
Англии. Считалось, что как только русское руководство поймет, что
война обойдется его стране достаточно дорого, оно поменяет свою
ориентацию на антианглийскую и присоединится к очередной
«континентальной блокаде». Коварный Альбион лишится последнего

союзника на континенте и осознает бесперспективность войны. Эти
рассуждения, конечно, упрощены, но в целом война с Россией
рассматривалась и Гитлером, и Наполеоном в одном ключе.
Штаб сухопутных сил был только рад вернуться от
остроконфликтной, рискованной, требующей согласованной работы
трех независимых командований операции в Англии в пользу
классической сухопутной стратегии, для которой имелись наработки
великого Шлиффена.
Все немецкие оперативные схемы были построены в
предположении о развертывании германских войск на территории
Восточной Пруссии, Польши (генерал-губернаторства) и Румынии.
Выяснилось, что театр военных действий носит воронкообразный
характер, расширяясь к востоку, а размеры России исключают даже
теоретическую возможность ее оккупации за одну кампанию. Впрочем,
в рамках представлений о России как о платном союзнике
Великобритании, этого и не требовалось.
Первый из предложенных ОКХ военных планов был, пожалуй,
наиболее интересным из всех наработок по будущей «Барбароссе».
Предполагалось нанести главный удар на Москву силами «группы
танковых армий» из 16 танковых и 34 пехотных дивизий. Нужно иметь
в виду, что это были еще дивизии образца 1940 года с 324 танками в
каждой, то есть непосредственно на Москву должны были наступать
более 5000 танков.
Эта оперативная схема была отвергнута сразу: немцы не имели
средств управления для организации такого амбициозного
объединения, как группа (!) танковых армий. Сомнительной
представлялась и возможность наладить снабжение исключительно
мощной
подвижной
группировки,
пользуясь
единственной
железнодорожной магистралью.
В августе 1940 года свой план представил «специалист по России»
генерал Маркс, начальник штаба 18-й армии. Маркс предлагал нанести
два удара – на Москву и на Киев. Он же одним из первых обратил
внимание на неизбежный разрыв между смежными флангами
наступающих группировок. Разрыв этот вызывала лишенная дорог и
прорезанная реками с болотистыми поймами «Припятская дыра». По
мнению Маркса, русские могли сосредоточить силы в Припятских
болотах и контратаковать фланги наступающих немецких частей. Этого

предполагалось избежать быстрым продвижением вперед с
установлением тесной связи германских оперативных группировок на
левом берегу Днепра.
Лоссберг, курирующий проект от ОКВ, предложил добавить
самостоятельную группу армий на севере, поставив ей задачу
взаимодействовать с финнами. Зоденштерн, начальник штаба
Рундштедта, предложил очень красивый асимметричный план,
предусматривающий стратегические «Канны» всей европейской
России. Грандиозный охват осуществляла группа армий «Север» (21
танковая и моторизованная, 46 пехотных дивизий), наступающая через
Даугавпилс на Смоленск. Ей навстречу двигалась через Киев группа
армий «Юг» – 9 подвижных, 37 пехотных дивизий. В центре
намечались сковывающие действия.
Этот красивый план восходил к замыслу Фалькенгайна и
Людендорфа, планировавших операции на Восточном фронте в 1915
году. В известной мере он опирался на опыт Польской кампании 1939
года. Генштаб отверг замысел Зоденштерна, исходя из трудностей
управления (вновь всплывает «группа танковых армий») и вычурности
движения северной группировки: вследствие нехватки в Восточной
Пруссии места для развертывания 67 дивизий, войска двигались на
восток, затем смещались к северу, освобождая место для второго
эшелона, а на заключительном этапе поворачивали на юг.
Всех этих трудностей можно было избежать, организовав крупную
десантную операцию в Прибалтике[69], но такая возможность немецким
военным руководством вообще не рассматривалась.
Как бы то ни было, план Зоденштерна впервые обратил внимание
гитлеровского руководства на естественный оборонительный рубеж
Западная Двина (Даугава) – Днепр и проблемы, которые этот рубеж
создает.
3 сентября 1940 года планированием русской кампании занялся
генерал Фридрих Паулюс, назначенный первым обер-квартирмейстером
Генерального штаба ОКХ. К концу октября он представил в ОКХ
докладную записку «Основы русской кампании». Генштаб отработал
задачу за месяц, и 5 декабря план «Отто» был представлен Гитлеру,
который через две недели подписал Директиву № 21 на стратегическое
развертывание плана «Барбаросса».

Сведения о противнике, его войсках, а особенно – резервах, были
совершенно недостаточными. Паулюс верно угадал состав первого
русского стратегического эшелона, оценив его в 125 пехотных дивизий
и 50 подвижных бригад. Это примерно соответствовало 170 счетным
дивизиям, которые реально разворачивала на западной границе Красная
армия, но число «предполагаемых» танков и самолетов отличалось от
реальных цифр в разы, а про второй стратегический эшелон
планирующие инстанции ОКХ вообще не имели представления.
Три проведенные Паулюсом штабные игры убедительно
продемонстрировали, что даже при самых благоприятных
предположениях о противнике (представляющих собой грубую ошибку
планирования, да еще и сделанную в опасную сторону) наличных
германских сил все равно не хватает. Ни о каком форсировании линии
Западная Двина – Днепр не могло быть и речи, поэтому требовалось во
что бы то ни стало одержать решительную победу к западу от этого
рубежа. Паулюс решил достичь этой цели одновременным
наступлением по всему фронту.
Интересно заметить, что при ограниченных размерах Франции и ее
превосходной дорожной сети немцы выстроили кампанию 1940 года
как две последовательные операции. Предложение Манштейна достичь
всех стратегических результатов одним решительным ударом было
признано авантюрой и отклонено. Теперь же, в 1941 году, Паулюс
рассматривает полный разгром СССР в рамках одной операции как
дело возможное и даже необходимое. Не принимаются в расчет ни
огромные расстояния, ни бездорожье, ни русское сопротивление на
оккупированных территориях (пусть и пассивное).
Безусловно, важным основанием для такого решения было
существенное улучшение технического оснащения германской армии (в
значительной мере осуществленное за счет французских и английских
трофеев), а также увеличение количества автотранспорта в танковых и
моторизованных дивизиях (в первых – за счет сокращения количества
танков). Кроме того, германское командование прекрасно понимало,
что у него есть серьезное преимущество в развертывании – какого не
имелось перед началом Французской кампании.
Еще одним фактором была уверенность в том, что качество
русских войск будет хуже, чем французских. Это убеждение во многом
стало результатом собственной немецкой пропаганды, оно

базировалось как на опыте Первой мировой, так и на утверждениях
фюрера, еще в «Майн Кампф» назвавшего Россию «колоссом на
глиняных ногах»…[70]
Операцию предполагалось начать 15 мая 1941 года.

Миф «Барбароссы»
Одним из мифов Второй мировой войны является оценка плана
«Барбаросса». Интересно, что в этом советские, немецкие и англоамериканские историки проявляют трогательное единодушие.
Двенадцатитомная советская «История Второй мировой войны» мягко
журит немецкие замыслы за авантюристичность, но эта критика
отнесена не столько к технической стороне плана, сколько к самому
решению Гитлера напасть на СССР.
Апостериори самоубийственность этого решения очевидна. Но
даже в рамках той информации, которую имел Гитлер летом 1940 –
весной 1941 года, операция «Барбаросса» должна квалифицироваться
как стратегическая ошибка. Германия не только связывала свои войска
на Востоке, в лишенной дорог местности, откуда части и соединения
при всем желании невозможно было быстро вытащить, но и лишалась
экономического «окна в мир». Из нейтрального Советского Союза (или
через него) немцы могли получать любые необходимые им для войны
материалы. В условиях войны что-то можно было взять бесплатно
(план «Ост»), зато об остальном надо было забыть. Англо-американская
блокада Германии становилась абсолютной.
Приходится слышать, что Гитлер боялся сырьевой зависимости от
СССР. Но торговые отношения образуют взаимные зависимости, о чем
фюрер германской нации, надо полагать, догадывался. Разговоры о
«звериной ненависти», которую Гитлер питал к СССР, вообще не
относятся к делу: политика Германии всегда была сугубо прагматичной,
и «расовая теория» совершенно не помешала заключению союза с
японцами или румынами, стоящими в списке «недочеловеков»
значительно ниже русских.
Судя по всему, решение на «Барбароссу» имело три обоснования.
Первое – иррациональный страх Гитлера перед Англией, заставлявший
его, как уже упоминалось выше, стремиться лишить ее всех, даже

потенциальных союзников. Сам фюрер неоднократно говорил, что
Россия является последней надеждой Черчилля.
Второе обоснование «Барбароссы» – в полной уверенности
Гитлера в скоротечности кампании и возможности быстрого
налаживания эксплуатации захваченных территорий.
Третье обоснование сегодня весьма популярно у историковревизионистов – в первую очередь германских, но в последнее время к
ним присоединился и ряд отечественных. Сторонники этого объяснения
заявляют, что, не начни Гитлер войну против СССР, Сталин сам бы
напал на Германию в ближайшее время. Не вдаваясь в рассмотрение
этой версии, отметим, что ее широко использовал в пропаганде
Геббельс, но сам Гитлер такого объяснения своему решению не давал
ни разу.
Все это вовсе не значит, что войну с Россией немцы не могли
выиграть. Но, выиграв ее, Германия не получала желаемого мира. Даже
захватив Европейскую часть СССР, она вынуждена была держать там
значительную часть своих вооруженных сил и тратить на освоение
оккупированных территорий ресурсы Рейха – вместо того чтобы
бросить их против других противников.[71]
Словом, даже в случае победы Германия проглатывала кусок,
который была не в силах переварить. При этом такое с ней однажды
уже происходило: в 1918 году, когда Брестский мир и захват Украины
не привели к высвобождению желаемого количества сил для Западного
фронта.
В остальном считается, что немецкий генералитет, имеющий опыт
современной войны, создал идеальную схему развертывания, что в
значительной мере предопределило катастрофические для советских
войск итоги Приграничного сражения и всего первого периода войны.
Немецкие мемуаристы активно обсуждают ошибки Гитлера на
втором этапе кампании, но практически не касаются плана
«Барбаросса». Исключение составляет Э. Манштейн, однако и он
ограничивается лишь намеком на неадекватность германского
развертывания.
В действительности же план «Барбаросса» был не настолько
хорош, как это принято считать. Главный удар наносился на
центральном направлении, где на фронте в 500 километров
разворачивались 48 дивизий, из которых 10 подвижных.

Вспомогательное наступление на Киев в полосе 1250 километров
обеспечивали 49 дивизий (7 подвижных). В указанное число входят
войска союзников, прежде всего, румынские, количество которых на
фронте со временем будет нарастать. На севере развертывалась группа
в размере двух армий (29 дивизий, из них 5 танковых и
моторизованных), которым вообще не была поставлена осмысленная
оперативная задача.
Подобное «равномерное и пропорциональное» развертывание не
обеспечивало сосредоточения максимальных усилий ни на одном из
направлений. Более того, если бы самая сильная из немецких групп
армий – группа «Центр» – быстро выигрывала операцию на окружение
и уничтожение советских войск в Белоруссии и продвигалась к
Смоленску, оба ее фланга повисали бы в воздухе, – причем правый был
бы открыт для любых контрударов из района Припятской «дыры»,
которую ни занять, ни контролировать было нечем.
Предполагалось закончить уничтожение основных сил русской
армии к 20-му дню войны, когда передовая линия наступления вермахта
протянется от Пярну через Псков, Великие Луки, Оршу, Мозырь, далее
по побережью Днепра. На этой позиции предусматривалась
двадцатидневная пауза, затем – окончательное наступление на Москву,
в ходе которого предполагалось уничтожить последние 30-40 русских
дивизий. Впрочем, эта фаза кампании в плане вообще не
прорабатывалась.
Говоря о «Барбароссе», часто упоминают рубеж Архангельск –
Астрахань. В действительности, ОКХ не планировало продвижения
дальше Москвы. Фраза о позиции «Архангельск – Астрахань»
принадлежит Гитлеру, который считал эту линию оптимальной для
проведения мирных переговоров, поскольку так русская стратегическая
производственная база на Урале оказывается в зоне досягаемости
немецкой авиации.
Это даже трудно корректно прокомментировать. Какими
аэродромами на линии Архангельск – Астрахань немцы предполагали
воспользоваться? Как обеспечить эти аэродромы горючим и
боеприпасами? Какие самолеты планировалось использовать для
подавления Урала – с учетом того, что географически более простая
задача разрушения английских городов оказалась «Люфтваффе» не по
силам. И это не удивительно: немецкая авиация создавалась как

средство воздушной поддержки на поле боя, а не как инструмент
воздействия на экономический и демографический потенциал
противника в рамках доктрины Дуэ. Речь шла, конечно, только о
демаркационной линии между фашистской Европой и азиатской
Россией. К этому сугубо политическому вопросу ОКХ отношения не
имел.

Ливия и Балканы
Пока руководство вермахта «медленно и
методично»
прорабатывало различные варианты плана войны против СССР, на
Западном фронте вновь началась «странная война». Разница в том, что
если в зиму 1939-1940 годов немцы выигрывали оперативное время, а
союзники его теряли, то теперь все обстояло строго наоборот.
Англичане оправились от катастрофы во Франции и в Норвегии. Они
захватили господство в Средиземном море и разгромили итальянцев в
Северной и Восточной Африке. Италия из стратегического ресурса
Рейха превратилась в основную его слабость. По мере того как
впечатление от немецких побед проходило, Великобритания,
обеспечившая (по крайней мере, временно) целостность своей
империи, становилась центром притяжения для всех антифашистских и
антигерманских сил в мире.
Операция «Катапульта» привела к тому, что вишистская Франция
потеряла флот, а с ним и колониальную империю, которую при
активной помощи англичан постепенно прибирали к рукам сторонники
генерала де Голля. Потеряв колонии, флот, армию, а с ними и какоелибо международное влияние, Петэн перестал быть субъектом
международных отношений, с позицией которого – например, с
заявленным нейтралитетом, – кому-либо требовалось считаться.
Иными словами, Великобритания блистательно выиграла осеннезимнюю кампанию 1940 года, а потерявший темп наступления Рейх
убедительно продемонстрировал миру шахматную истину: «имеющий
преимущество обязан атаковать под угрозой потери этого
преимущества».
После разгрома армий Грациани в Ливии и тяжелых поражений в
Греции Муссолини перестал пытаться «сохранить лицо» и обратился к
Гитлеру с просьбой о срочной помощи. Со своей стороны, немецкое

командование пришло к выводу, что на Средиземноморском ТВД надо
что-то делать, – причем речь шла уже не о решающей победе, а о
восстановлении престижа.
Как уже упоминалось выше, с марта 1941 года в Ливию начали
прибывать немецкие подвижные части. Позднее они были объединены
в танковый корпус «Африка» под командованием генерал-лейтенанта
Эрвина Роммеля – одного из самых умелых и удачливых танковых
командиров Рейха. Но из-за господства британцев на Средиземном
море коммуникации с Северной Африкой работали плохо, основные
силы корпуса (из двух дивизий) могли прибыть в Триполи только к
концу мая.
Не дожидаясь сосредоточения сил, Роммель сразу же перешел в
наступление, используя автомобили «Фольксваген», чтобы обозначить
якобы продвигающие в глубокий тыл англичан танковые колонны.
Английская 8-я армия оказалась совершенно не готова к возобновлению
сражения в Киренаике и потерпела тяжелое поражение. К 11 апреля
англичане были отброшены обратно за египетскую границу, в руках у
них остался только Тобрук, который Роммелю не удалось взять с ходу.
Главные силы гитлеровской Германии в это время уже
развертывались против России – за исключением 12-й армии и 1-й
танковой группы, перед которыми была поставлена задача разгромить
Грецию, столь не вовремя оказавшуюся в лагере противников
Германии. Операция получила кодовое название «Марита».
В этот момент случилось событие, на первый взгляд имевшее шанс
изменить Текущую Реальность. 25 марта 1941 года премьер-министр
Югославии Д. Цветкович подписал в Вене договор о присоединении
страны к Тройственному союзу. Это вызвало недовольство в стране и
массовые демонстрации в Белграде, несколько министров в знак
протеста подали в отставку. В ночь на 27 мая генерал авиации Душан
Симович, бывший начальник Генштаба, снятый с этого поста в январе
1940 года за антинемецкие настроения, совершил военный переворот.
Принц-регент Павел Карагеоргиевич был отстранен от власти, королем
Югославии объявлен 17-летний Петр II, пост премьера занял сам
генерал Симович.
Первым на переворот отреагировал Лондон – Черчилль отправил
Симовичу пафосное послание, в котором писал: «Ранним утром этого

дня югославская нация обрела свою душу». Увы, Германия тоже
отреагировала мгновенно: в ставке Гитлера было созвано экстренное
совещание руководства вермахта. «Фюрер решил, не ожидая
возможной декларации о лояльности нового правительства, сделать
все приготовления для того, чтобы уничтожить Югославию в
военном отношении и как национальную единицу», – констатирует
протокол совещания. Уже в 14:30 Гитлер подписал Директиву № 25 о
подготовке вторжения в Югославию.
Но целью переворота было вовсе не стремление Симовича
выступить против Германии. Наоборот, он хотел лишь избежать
участия Югославии в войне.[72] Поэтому утром 27 марта новый
министр иностранных дел профессор Нинчич посетил германского
посла фон Хеерена и сообщил ему, что новое правительство не
собирается выходить из Тройственного союза.
Хотя многие заговорщики были связаны с британской разведкой,
генерал Симович запланировал хитрый маневр: избежать войны,
заручившись поддержкой Советского Союза как нейтральной державы.
Уже 28 марта он сообщил советскому послу о желании закупить у
СССР военные материалы. На следующий день руководство
Коммунистической партии Югославии (сразу же легализованной
правительством Симовича) сообщило в Москву о том, что новые власти
будут проводить как антинемецкий, так и антибританский курс и хотят
союза с СССР.
30 апреля эта же информация поступила напрямую от югославских
властей – они уточнили, что не хотят принимать британскую помощь,
опасаясь втягивания страны в войну. Более того, за военнополитический союз и военную помощь правительство Симовича готово
было пойти на любые условия, «вплоть до некоторых социальных
изменений, осуществленных в СССР». 3 апреля в Москве начались
советско-югославские переговоры, причем югославская сторона сразу
заявила, что будет не против ввода в страну советских войск.
Москва была ошеломлена и растеряна таким напором: ей
набивалась в союзники страна, помочь которой было крайне трудно.
Наркоминдел в своем отчете грустно констатировал, что СССР может
оказать Югославии только морально-политическую поддержку, но не в
силах предотвратить возможное германское вторжение. Более того, на
официальных переговорах югославам сообщили, что СССР не против

сближения Югославии с Британией и даже считает это
«целесообразным».
Одновременно Молотов встретился с германским послом
Шуленбургом и заявил ему, что готовящийся договор о дружбе с
Югославией не направлен против Германии, что Югославия не хочет
войны и не выходит из Тройственного пакта, но в финале беседы дал
понять, что СССР примет меры для ее защиты.
В действительности таких возможностей Советский Союз не имел.
Поэтому Сталин отверг предложенный югославами формат военного
союза и согласился лишь на договор о дружбе – в последний момент
согласившись на формулировку: «В случае, если одна из
Договаривающихся Сторон подвергнется нападению со стороны
третьего государства, другая Договаривающаяся Сторона обязуется
соблюдать политику дружественных отношений к ней».
Договор, датированный 5 апреля, был подписан в 3 часа ночи на 6
апреля. Через полтора часа германская армия атаковала Югославию с
территории Болгарии и Венгрии[73], а итальянская – из Албании.
Югославская армия не успела ни сосредоточиться, ни мобилизоваться,
и была разгромлена за 12 дней, успев только нанести поражение
итальянцам. Хорватия объявила о своей независимости. Англичане
высадились в Греции, но к концу апреля вынуждены были
эвакуироваться с большими потерями.
Мы видим, что никаких альтернатив, серьезно изменяющих
Текущую Реальность, события в Югославии не дают. Они даже не
отсрочили начало «Барбароссы» – вермахт использовал те же войска,
что уже были направлены на Балканы для наступления на Грецию.
Единственной альтернативной Реальностью, в рамках которой
переворот Симовича мог сыграть существенную роль, является так
называемая «Реальность Суворова-Резуна» – в которой Советский Союз
с весны 1941 года в нарушение Пакта о ненападении сам готовил
вероломную агрессию против Германии.
Однако германское вторжение в Югославию являлось нарушением
Пакта 1939 года, в котором говорилось: «Правительства обеих
Договаривающихся Сторон останутся в будущем в контакте друг с
другом для консультации, чтобы информировать друг друга о
вопросах, затрагивающих их общие интересы» (статья III) и «Ни одна
из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-нибудь

группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против
другой стороны» (статья IV).
После заключения договора о дружбе югославский вопрос
впрямую затрагивал интересы Советского Союза, а германское
нападение на эту страну было косвенно направлено против СССР.
Германия обязана была как минимум провести консультации с
Советским Союзом – но впрямую уклонилась от них. После этого
СССР имел полное право разорвать Пакт от ненападении и действовать
против Германии по своему усмотрению. В любом случае после столь
грубого нарушения Пакта ничего вероломного в подготовке войны с
Германией уже не было.
Захват Греции обеспечил Италии возможность коммуникаций с
Додеканесскими островами через Коринфский канал, а Германии –
аэродромы в Центральном Средиземноморье. С помощью этих
аэродромов, в частности, поддерживался воздушный мост на Ближний
Восток в ходе короткой кампании в Ираке и Сирии в мае – июне 1941
года. Кроме того, владение Эгейским морем обеспечило «Оси»
усиление политического давления на Турцию.
В целом владение Грецией и Балканами не слишком усиливало
Рейх и отвлекало довольно много войск. Однако присутствие здесь
англичан принесло бы немцам куда больше вреда. Но англичане еще
оставались на Крите…

Критская катастрофа
В последнюю декаду мая немецкие десантники убедительно
продемонстрировали, что «Морской Лев» был вполне возможен: при
полном господстве противника на море авиация и сухопутные силы
вермахта успешно провели десантную операцию по овладению Критом.
[74]

Решение на операцию «Меркурий» было принято только 25 апреля,
для нее выделялись 7-я воздушно-десантная и 5-я горнострелковая
дивизии вермахта (причем горные стрелки приняли участие далеко не в
полном составе). Для переброски войск было выделено 550
транспортных самолетов и 60 планеров, прикрывал операцию 8-й
воздушный корпус.

Вопреки мнению, распространенному в послевоенной литературе с
подачи англичан, высадка на Крите увенчалась полнейшим успехом.
Британцы сумели эвакуировать лишь половину своего 32-тысячного
контингента, союзные греческие войска были просто брошены на
острове. Немцы захватили свыше 30 тысяч пленных ценой потери 4000
десантников убитыми и пропавшими без вести и еще 2500 ранеными.
Кроме того, англичане потеряли три крейсера и шесть эсминцев, ряд
кораблей (включая авианосец «Формидейбл») получили серьезные
повреждения. С учетом того, что обороняющийся имел на острове
вдвое больше войск, чем все высадившиеся силы, такой результат
операции можно назвать блестящим. Правда, существует легенда, что
после этого Гитлер запретил проведение масштабных воздушнодесантных операций ввиду неоправданно высоких потерь. Однако
буквально полгода спустя немцы начали планировать новый
воздушный десант, на этот раз на Мальту. Куда важнее, что в это же
самое время немцы потеряли во время первого же боевого похода свой
новейший и лучший корабль – линкор «Бисмарк».
В оценке Критской операции помимо вопроса о достижениях
важен и вопрос о целях. Зачем вообще была нужна немцам эта
операция, что она им могла дать – и что дала?
На этот счет существуют совершенно противоположные точки
зрения. Одна из них считает эту операцию бессмысленной: ведь все
коммуникационные и операционные линии, использовавшиеся
сторонами в Восточном Средиземноморье, проходили либо к западу,
либо к востоку от острова. Крит располагается между Афинами и
Тобруком – но снабжать немецко-итальянские войска в Африке через
Афины никто не пытался, да и Тобрук к маю 1941 года пока что
оставался в руках противника. По большому счету, успех Критской
операции мог быть в полной мере использован лишь при
осуществлении так называемой «Средиземноморской стратегии» – а
она уже была отвергнута ради плана «Барбаросса»…
В итоге остров оставался под контролем немцев вплоть до самого
конца войны – союзники на стали тратить силы и время на это
«стратегическое захолустье». В самом крайнем случае действия
британской авиации с критских аэродромов могли парироваться
«Люфтваффе», обладавшими куда более развитой сетью аэродромов в

материковой Греции, на островах Эгейского архипелага и на
итальянских Додеканесских островах.
Получается, что Рейх променял целый род войск на совершенно
ненужный ему остров в Средиземном море.[75] Вдобавок принято
считать, что операция против Крита привела ко многим важным
последствиям – в частности, к отказу от штурма Мальты.
Однако в 1940 и 1941 годах британское командование
отнюдь не считало Крит ненужной игрушкой. Еще весной
1940 года союзники строили планы захвата Крита силами
французов из Сирии. Сразу после нападения итальянцев на
Грецию, 29 октября Черчилль телеграфировал Идену,
находившемуся на тот момент в Хартуме вместе с генералом
Смэтсом: «…Следует предпринять все усилия, чтобы
утвердиться на Крите. Надо пойти на риск, чтобы получить
этот ценный приз». Чуть позже он напомнил Идену и Смэтсу,
что контроль над Критом станет залогом безопасности Египта
и следует приложить любые усилия для недопущения сюда
противника (в тот момент – итальянцев). Черчилль мечтал
превратить бухту Суда на северном берегу острова во вторую
Скапа-Флоу и обещал перебросить в эту точку все возможные
воздушные силы из Метрополии.
Зачем Черчиллю понадобилась еще одна Скапа-Флоу на
Средиземном море? Да, Крит находился в стороне от
основных итальянских коммуникаций с Северной Африкой, –
но в том районе англичане уже имели Мальту. Зато Крит
позволял немцам контролировать как проход в Эгейское море,
так и широтные коммуникации в Средиземном море между
Египтом и Мальтой. Вдобавок он мог послужить трамплином
для захвата Кипра и броска на Ближний Восток. Последнее у
немцев не получилось, однако владение Критом обеспечивало
им контроль над Эгеидой и относительно безопасный проход
морских конвоев из Адриатики через греческие воды в
Тобрук, Дерну и Бенгази – или же возможность воздействия
на коммуникации в эти пункты, если они будут находиться
под контролем англичан.
Первые
английские
строительные
части
были
доставлены на Крит еще в ноябре 1940 года, они сразу же

приступили к расширению старого и постройке нового
аэродрома в Гераклионе, а также посадочной площадки в
Ретимноне. Это делалось довольно быстро: аэродром в
Гераклионе использовался как промежуточный для
переброски авиации в Грецию. Для обороны создаваемого
«авиаузла» в ноябре из Египта были переброшены
британские пехотные части – два батальона 14-й пехотной
бригады.
Уже к концу 1940 года на Крите насчитывалось 3380
британских и 3733 греческих солдат, однако последние имели
только 659 винтовок – правительство Метаксаса боялось
вооружать критян из-за их нелояльности существующему
диктаторскому режиму. В феврале 1941 года на Крит прибыл
еще один батальон 14-й бригады, при этом количество
греческих войск уменьшилось до 2,5 тысячи. Одновременно
велись активные работы в бухте Суда, чтобы приспособить ее
к приему и обслуживанию всех типов кораблей до линкора
включительно. Здесь была создана мощная ПВО, позднее
сюда же были переброшены специальные части морской
пехоты из состава MNBDO (Mobile Naval Base Defence
Organisation – «Мобильной организации обороны военноморских баз»).
Если бы Черчиллю удалось создать на Крите «вторую
Скапа-Флоу», положение немцев в материковой Греции и
итальянцев на Додеканесских островах неизбежно
ухудшилось. Таким образом, главной целью Критской
операции по сути был не столько захват острова, сколько
предотвращение английского контроля над ним.
Да, вплоть до 1945 года англичане больше не проявляли интереса к
Криту. Зато осенью 1943 года, после капитуляции Италии, они
высадились на островах Додеканесс – и получили болезненный
контрудар от немцев. На Родосе, где немцы имели семитысячный
гарнизон, им сразу же удалось разоружить итальянцев. Затем немцы
фактически повторили Критскую операцию, но на этот раз с
преимущественным участием флота. 3 октября комбинацией
воздушного и морского десантов при поддержке авиации с Крита
немецкие войска заняли остров Кос, взяв в плен полторы тысячи

англичан. 12 ноября последовал такой же удар по Леросу, где немецкие
десантники высаживались с моря (на быстроходных десантных баржах)
и с воздуха. Им удалось повторить критский триумф: после четырех
дней тяжелейших боев остатки британского гарнизона капитулировали.
В плен сдалось 4000 человек, еще свыше тысячи погибло. Немцы
потеряли в десять раз меньше – 520 солдат убитыми и утонувшими.
Командующий 9-й британской армией генерал Уилсон докладывал
Черчиллю: «Лерос пал после отчаянной борьбы, в которой решающим
стало превосходство противника в воздухе». Итак, залогом победы
стало владение Критом. Другое дело, что после поражения в
Югославии осенью 1944 года немцам пришлось отводить свои войска
из Греции, где без боя высадились англичане. В такой обстановке
разбросанные по Эгейским островам немецкие гарнизоны уже никого
не интересовали, и в активных операциях против них не было смысла,
они капитулировали только с окончанием войны.
Была ли альтернатива высадке на Крите? Не лучше ли
было весной 1941 года использовать те же силы
парашютистов и авиации на Кипре, в Ираке или Сирии?
Однако перелом в Ираке наступил еще до того, как в Греции
удалось подготовить аэродромы и собрать достаточно
горючего для обеспечения операции, а действия подобных
масштабов на в несколько раз большем расстоянии
потребовали бы еще больше ресурсов. 6 мая была снята осада
авиабазы Хаббания, 18 мая английские войска начали
наступление на Багдад, завершившееся бегством 28 мая
иракского премьера Рашида Али Гейлани и подписанием
перемирия 31 мая. Немецкие самолеты в Дамаске появились 8
мая, но только 16 мая им удалось осуществить первый налет
на Хаббанию.
На первый взгляд, весьма заманчивой целью был Кипр. В
мае 1941 года гарнизон этого острова составляли 7-й
австралийский кавалерийский полк (подполковник Логан), 1й батальон Шервудских лесничих, батальон «С» специальных
сил (коммандос), батальон киприотов и подразделения
полевой артиллерии. Но удержать этот остров из-за его
удаленности было бы куда сложнее, нежели Крит: снабжать
его на удалении в 1000 км от материковой Греции и в

условиях полного господства противника на море можно
было только по воздуху, а для прикрытия от вражеской
авиации на Кипре пришлось бы постоянно держать мощное
воздушное соединение. Главное же – захват Кипра имел
смысл только в связи с дальнейшими немецкими операциями
на Ближнем Востоке.
Британское наступление в Сирии началось только 8 июня. 21 июня
британские войска взяли Дамаск, 3 июля – аэродром Пальмира, и лишь
9 июля сумели на прибрежном участке прорвать фронт южнее Бейрута.
Принять участие в этих действиях немецкие силы никак не могли – к
этому времени они уже были задействованы в «Барбароссе».
По сути, немцам в мае 1941 года был доступен только
один вариант действий: ограниченная по времени операция с
решительным результатом, который противник не имел бы
возможности сразу «отыграть» обратно. Объектом такой
операции могли стать только Крит или Мальта. На две таких
операции немцы уже не имели ни сил, ни времени.
Но Мальта была готова к обороне, там находились
хорошо обученные войска, а командиры не были
деморализованы бегством с материка. Сам остров имел
превосходные укрепления, а его размеры позволяли
обороняющимся сразу же подтянуть все свои войска к
любому месту высадки – то есть даже в случае захвата
аэродрома немцы не имели времени на прием посадочного
десанта. Таким образом, без высадки с моря при масштабном
участии итальянского флота операция давала не слишком
большие шансы на успех. Увязывать же свои планы с
итальянцами весной 1941 года немцы не имели никакого
желания, да и времени у них на это элементарно не было, ибо
через восемь недель после высвобождения войск в Греции
начиналась кампания «Барбаросса».
Наконец, возникает вопрос: а чем вообще блокированная
итальянцами Мальта лучше Крита? Блокировать последний у
немцев не было никаких возможностей, даже при тесном
взаимодействии с итальянцами. Контроль же англичан над
Критом фактически ставил под удар не только коммуникации

«Оси» с Ливией, но и угрожал как Додеканесским островам,
так и материковой Греции. Чтобы парировать действия
британской авиации с аэродромов Крита, немцам пришлось
бы держать в Греции как минимум аналогичную по силам
воздушную группировку. В свою очередь, контроль над
Эгейским морем и архипелагом Додеканесс впрямую влиял
на позицию Турции. Словом, не подлежит сомнению, что в
случае выбора Мальты и даже успешного ее захвата
последующие историки корили бы немецкое командование за
удивительное невнимание к Криту…
И все-таки именно из-за операции «Марита» (а вовсе не из-за
действий против Югославии) еще 30 апреля Гитлер был вынужден
отсрочить начало нападения на СССР на пять недель. Слишком много
времени требовалось для высвобождения 1-й танковой армии, слишком
много танков требовало ремонта.

Часть вторая. Война ОКХ

Сюжет шестой. Несостоявшийся разгром (план
Бунича – Суворова в действии)
В тупике
Стратегическое пространство войны неумолимо расширялось.
Если в сентябре 1939 года конфликт носил достаточно локальный
характер, то в апреле-мае 1940 года огонь войны охватил Европу, а
после вступления в войну Италии – Средиземное море.
С этого момента рисунок борьбы усложняется. Во-первых, на
какое-то, пусть недолгое, время ведущим субъектом войны становится
Бенито Муссолини. Он немедленно распространяет военные действия
на Балканский полуостров и на Северную Африку. Это дает
Великобритании, ранее обреченной на пассивную оборону, подходящие
объекты для атаки.
Проблема значения вступления Италии в войну настолько
интересна, что есть смысл рассмотреть ее подробнее.
Для Рейха это решение Муссолини означало моральную
поддержку – правда, сильно запоздавшую. Большое положительное
значение имел итальянский флот, четвертый в мире. После вывода
Франции из войны и нейтрализации французских военно-морских сил
«Ось» получила шанс захватить господство в Средиземном море,
создать прямые угрозы Гибралтару, Мальте, Египту и косвенную –
британской метрополии. Расширились возможности для оказания
давления на Турцию.
С другой стороны, армия фашистской Италии оказалась не готова к
современной войне. Стране не хватало военного снаряжения.
Итальянские танки могли соперничать разве что с японскими, а
самолеты, несмотря на все усилия Муссолини в 30-е годы, по своим
характеристикам уступали даже польским. Средств ПВО остро не
хватало. Но главное – управление войсками не отвечало даже
требованиям Первой мировой войны.
В стране не было нефти, а поскольку Италия немедленно попала
под английскую блокаду, единственными источниками углеводородов

для нее остались Плоешти и Баку, – причем доставка нефти из этих
месторождений была сопряжена со значительными трудностями.
Наконец, Италия имела значительную по своим размерам и крайне
уязвимую африканскую колониальную империю. Это расширяло
пространство, контролируемое «Осью», но одновременно создавало в
геополитической позиции фашистского блока множество слабых
пунктов.
Для Британии вступление Италии в войну означало появление
нового противника в критический момент наибольшей слабости
страны. Обстановка на Средиземном море резко усложнилась.
Возможно, именно угроза со стороны итальянского флота вынудила
Черчилля на операцию «Катапульта», политически самоубийственную.
Однако теперь у Великобритании появляется «игра» против
неустойчивой и растянутой итальянской геополитической позиции в
Ливии и Эфиопии. Вырисовывается стратегия блокады Апеннинского
полуострова – тем более что Италия не обеспечивает себя
стратегическими материалами, а большая часть ее коммуникаций
является морскими. Но возможность нанести по ним удар отвлекает
Королевский флот, авиацию и наиболее боеспособные армейские части
на Средиземноморский ТВД, ослабляя оборону Англии. Таким образом,
стратегическая обстановка резко усложняется: обе стороны получают
новые и неожиданные возможности ценой возникновения целого ряда
трудностей.
По-видимому, оценка факта вступления Италии в войну зависит
прежде всего от того, как сможет режим Муссолини распорядиться
своим флотом. Если Италия захватывает господство на Средиземном
море, возникшие у «Оси» стратегические слабости не могут быть
использованы Великобританией, – напротив, у нее возникают
проблемы с удержанием Египта и Суэцкого канала. Если же, как это и
произошло в Текущей Реальности, море захватывают англичане, то
Рейх ничего, кроме головной боли, от нового союзника не получает. Он
вынужден отвлекать танки на Грецию, авиацию – на Крит, и это
накануне начала «Барбароссы»! Более того, Гитлеру приходится
спасать итальянцев в Ливии, а для этого направить сюда две танковые
дивизии, ресурсы для их снабжения и авиацию для прикрытия с
воздуха морских коммуникаций Африканского корпуса.

Если бы Гитлер собирался продолжать операцию «Морской лев»,
эти действия имели бы огромное значение, отвлекая британские
ресурсы от Метрополии. Однако высадка в Англии уже отменена – то
есть ослабление английских сил здесь происходит впустую!
Таким образом, с осени 1940 года война развивается так, как
выгодно не Гитлеру, а Черчиллю. С весны 1941 года Рейх начинает
сменять Италию на Средиземном море. Отныне Италия становится
младшим партнером Германии и утрачивает всякую стратегическую
самостоятельность. Вермахт одерживает крупную и уже совершенно
ненужную ему на данном этапе победу в Югославии и Греции[76],
получив в качестве «трофея» враждебную территорию, лишенную
всякого экономического значения и слабо связанную с остальной
«европейской крепостью». Вытаскивание с Балкан застрявших там
дивизий стало одной из причин задержки Русской кампании.
Устранение Италии со стратегического горизонта вовсе не
означало, что военные усилия «Оси» отныне будут подчинены единой
логике. В действительности, для Германии стратегия раздвоилась:
с весны 1941 года можно говорить о двух совершенно отдельных
войнах. Одну будет вести высшее командование сухопутных сил
(ОКХ) – в России. Руководство другой войной сосредоточит в своих
руках верховное командование вооруженных сил (ОКВ) – эта война в
основном будет идти на Средиземном море и в Африке.
Проблема заключалась в том, что и ОКХ, и ОКВ одинаково
считали себя наследниками Большого Генерального штаба Германии и
высшей руководящей инстанцией. ОКВ пользовался доверием Гитлера
(собственно, эту структуру и следует рассматривать как личный штаб
диктатора), но в распоряжении ОКХ находились реальные пехотные и
танковые дивизии, которых у ОКВ не было и которые оно могло
получить только после длительных переговоров и нескольких прямых
приказов фюрера.
Для полноты картины уточним, что «все, что летает»
принадлежало рейхсмаршалу авиации Герингу и управлялось высшим
командованием «Люфтваффе» (ОКЛ), а «все, что плавает» –
соответственно, гросс-адмиралу Редеру и Главному командованию
морских сил (ОКМ). ОКМ конфликтовало с ОКЛ в той же степени, в
которой ОКХ соперничало с ОКВ. По мере роста проблем на море
командование подводными силами (Дениц) получит известную

самостоятельность, после чего в Рейхе развернется еще одна
внутренняя интрига: подводные силы против надводных.[77]
Весной 1941 года средиземноморская стратегия (стратегия ОКВ)
зашла в тупик, а попытка развернуть крейсерскую войну против
Британии (стратегия ОКМ) обернулась гибелью в первом же боевом
походе новейшего линейного корабля «Бисмарк».[78] Обстоятельства
благоприятствовали «войне ОКХ», первым тактом которой должен был
стать быстрый разгром России в ходе операции «Барбаросса».
Из этого следует неожиданный вывод – инициатором агрессивной
войны против СССР стало именно руководство сухопутными силами
(Das Heer), а вовсе не нацистская верхушка, не Главное командование
вермахта и даже не Геринг с его «Люфтваффе». Между тем, после
войны именно руководители ОКХ сумели избежать виселицы, а затем
устроиться на службу новым хозяевам…

Миф о превосходстве РККА
Анализ действий на Восточном фронте первым делом упирается в
вопрос о соотношении сил сторон. Следует заметить, что усилиями
политической пропаганды (сначала немецкой, затем «западной», а в
итоге поддержанной рядом отечественных историков и множеством
публицистов) была создана весьма устойчивая Реальность,
альтернативная Текущей. В ней слабый, малочисленный и скудно
снабжаемый вермахт ведет неравную, но героическую борьбу против
могущественной Красной армии, оснащенной любыми мыслимыми и
немыслимыми видами вооружений в практически неограниченных
количествах.
Это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Часто
приходится встречать людей (внешне даже вроде бы неглупых),
которые невероятно удивляются, узнав, что на 22 июля силы вермахта,
сосредоточенные
против
СССР,
численно
превосходили
противостоящую им группировку Красной армии. Более того, этому
факту не верят, относя его к разряду советской пропаганды.
В действительности даже по данным, собранным Михаилом
Мельтюховым[79], отнюдь не склонным преуменьшать мощь Красной
армии (и начинавшим как сторонник теории В. Суворова), для
операции «Барбаросса» Германия выделила силы общей численностью

в 155 расчетных дивизий, 4 050 000 человек, 43 812 орудий и
минометов, 4408 танков и САУ, 3909 самолетов. Кроме того, союзники
Германии (Румыния, Финляндия, Венгрия и Словакия) направили
против СССР около 40 расчетных дивизий – порядка 800 тысяч
человек, 5750 орудий и минометов, 350 танков и 880 самолетов.
То есть в общей сложности войска «Оси» насчитывали примерно
195 дивизий, 4 850 000 человек, 4800 самолетов, около 50 тысяч орудий
и минометов и порядка 4750 танков. В действительности Мельтюхов
занизил количество танков у союзников Германии примерно на две с
половиной сотни машин, использовав устаревшие цифры из советской
«Истории Второй мировой войны». Кроме того, он не учел численность
зенитной артиллерии «Люфтваффе», данных по которой не приводят
даже немецкие источники, – хотя именно к ней принадлежали те самые
88-мм орудия, ставшие лучшим средством борьбы с советскими Т-34 и
КВ. Кроме того, в своих последующих расчетах Мельтюхов вычел из
германской группировки 26 дивизий – 500 000 человек, 6700 орудий и
350 танков, поскольку к началу немецкого наступления эти силы еще не
были развернуты на границе.
По расчетам Мельтюхова, немецкой ударной группировке
противостояли 190 советских дивизий, имевших в общей сложности 3
262 851 человека, 59 787 орудий, 10 743 самолета (из них 9100
исправных) и 15 687 танков (из них 12 898 исправных). Заметим, что
сюда включены все силы, находящиеся в западных округах, – РККА,
РККФ и НКВД, включая тыловые и учебные структуры[80], а также
силы 2-го стратегического эшелона, еще только прибывавшие в
тыловые районы приграничных округов. На этом фоне исключение
Мельтюховым из расчета аналогичных немецких соединений
позволило ему оправдать итоговый вывод о том, что «оказалась
опровергнута версия о полном численном превосходстве противника».
Что такое «полное» численное превосходство и чем оно отличается от
частичного (или любого другого), автор не поясняет.
На самом деле мы видим, что только группировка германских
войск как минимум на четверть превосходила по численности
советскую, а с учетом союзников Германии это превосходство
становится полуторным. Можно рассуждать о том, что румынские
войска по своим боевым качествам значительно уступали немецким,
однако Красная армия тоже имела в своем составе национальные части

и даже соединения, подготовленные (и мотивированные) значительно
хуже, чем основная масса войск. Но это ведь ни для кого не служит
поводом исключать представителей «нацменьшинств» из общего
состава РККА.
Очевидно, что по артиллерии силы сторон были примерно равны:
на вооружении РККА в целом состояло больше 50-мм минометов,
имеющих весьма сомнительную боевую ценность, в то же время за
Германию не учтена артиллерия зенитных частей «Люфтваффе». Кроме
того – и об этом не стоит забывать, – эффективность артиллерии
зависит в первую очередь не от количества стволов, а от наличия
боеприпасов и возможностей их подвоза. Имея в несколько раз больше
автотранспорта (о чем см. ниже), немцы могли выпустить во столько же
раз больше снарядов.
В сущности, советская сторона значительно превосходит
противника лишь по двум формальным показателям – по числу танков
(13 тысяч против 5 тысяч) и самолетов (9100 против 4800). Как мы
видим, превосходство серьезное, но не десяти-, не пяти- и даже не
трехкратное. При этом надо учесть, что большинство советских
самолетов относилось к устаревшим моделям и заметно уступало
германским машинам. Этот факт не отрицают даже «ревизионисты»,
стремясь лишь доказать, что это отставание было не столь
значительным – подумаешь, скорость на 100 км/ч меньше, нет
радиостанции, нет даже стартера на двигателе и для запуска эскадрильи
приходится выстраивать ее в линейку, по очереди объезжая все машины
на специальном автостартере… Ведь все эти факторы очень трудно
формализовать в конкретных сравнительных цифрах боеспособности, а
значит, есть возможность просто их игнорировать или объявить
незначительными.
Впрочем, именно самолеты старых моделей как раз и были
относительно боеспособны. Самолеты новых марок боеспособными не
были вообще, поскольку начали поступать от промышленности
буквально в июне, и к концу месяца для них просто еще не было
обученных пилотов. Так что рассказ о превосходстве советской авиации
– не более чем миф: реально советская авиация не имела
существенного численного превосходства и неизмеримо отставала по
реальным боевым качествам. Да, буквально в течение пары месяцев, до

конца лета 1941 года, ситуация должна была кардинально измениться,
но эта Реальность так и осталась неосуществленной.
Сложнее разобрать вопрос с танками. 5 тысяч против 13 – это,
конечно, не 3,5 тысячи против 23 тысяч, о чем нам твердили Бунич и
Суворов. Но превосходство налицо – причем, исходя из табличных
данных о толщине брони, калибре пушек, превосходство именно
качественное. Да, давно известно, что табличные данные далеко не
отражают реального качества боевых машин. Тем не менее очевидно,
что в танках (отметим – не в танковых войсках) Красная армия имела
заметный перевес и просто обязана была им воспользоваться.
Но
одновременно
Германия
имела
еще
больший
–
четырехкратный! – перевес в количестве автотранспорта, то есть в
мобильности своих войск (не только моторизованных). Этот перевес
был огромен не только в относительных, но и в абсолютных цифрах:
600 000 против 150 000. Именно он, а даже не общее превосходство в
численности, обеспечивал германской армии на Востоке главное
оперативное преимущество.
По сути, Советский Союз не имел ни малейшего шанса выиграть
первый такт войны, если эта война будет маневренной. Немецкая армия
могла развивать и питать свой прорыв на в несколько раз большую
глубину. То есть даже при равенстве в боевых соединениях немецкое
наступление на одном участке неизбежно достигало значительно
большего результата, чем «симметричное» советское – на другом.
Преимущество же в количестве «возимой» пехоты позволяло немцам
гораздо более успешно осуществлять маневренные операции против
флангов противника, быстрее перебрасывать войска с одного участка на
другой для создания локального преимущества, а также парирования
действий противника.
Однако и задачи сторон в кампании «Барбаросса» были
совершенно различны. Советскому Союзу требовалось удержать линию
обороны если не по новой, то хотя бы по старой границе. Затяжная
война для России была и привычна, и выгодна – исходя из большего
количества ресурсов, как природных, так и человеческих. Напротив,
Германии требовалось полностью вывести СССР из войны, желательно
– в течение одной кампании. Затяжную войну Германия выдержать не
могла, и Гитлер об этом знал.

По сути, в предстоящем противостоянии одна из сторон была
изначально обречена играть от обороны, а другая – от наступления.
Исходя из этого и следует анализировать кампанию 1941 года со всеми
ее вариантами.

Миф о «превентивном ударе»
Но здесь необходимо прервать описание операций Текущей
Реальности и коснуться недавно сотворенного мифа об агрессивных
замыслах Советского Союза и об оборонительном характере войны со
стороны Германии. И. Бунич, В. Суворов и ряд других авторов (из
которых в положительном смысле выделяется упомянутый выше
М. Мельтюхов) опубликовали на эту тему не одну тысячу страниц.
Этот миф очень трудно опровергнуть, поскольку он нигде и никак
не доказывается. Представьте себе, вам говорят, что «Камаз» – это на
самом деле такой боевой вертолет, построенный в секретных
лабораториях КГБ и предназначенный для борьбы с афганскими
моджахедами и чеченскими сепаратистами. Вы отвечаете, что никогда
не видели, чтобы «Камаз» поднимался в воздух. Вам возражают: никто
и не должен такое видеть – эта способность «Камаза» является
совершенно секретной. Вы говорите, что шоферы «Камазов» подняли
вас на смех, когда вы поинтересовались летными и боевыми данными
этой машины. Вам отвечают, что шоферы являются тайными агентами
российских спецслужб и тщательно скрывают свое участие в операциях
против Афганистана и Чечни. И так далее…
Вы, конечно, можете математически доказать, что «Камаз» не
способен подняться в воздух на собственных двигателях, однако это
доказательство что-то значит лишь для того, кто сам разбирается в
аэродинамике. Но ему-то как раз и не надо доказывать, что грузовики
не летают!..
С моделью Бунича – Суворова ситуация аналогична. Не найдено
никаких документов, свидетельствующих о подготовке Советским
Союзом наступательной войны с Германией? Значит, эти документы
засекречены! Единственная бумага, в которой упоминается хотя бы
возможность превентивной войны на Западе, – записка Василевского –
датирована маем 1941 года. Но ведь немцы начали разрабатывать план
«Барбаросса» почти на год раньше? Не важно: гитлеровские стратеги

просто играли на картах, а вот советская военщина действительно
намеревались на них напасть. Но не успела, поскольку готовились ко
«Дню-М», 6 июля, а немцы, в последний момент осознав опасность,
собрались с силами и атаковали раньше, 22 июня.
Но почему 6 июля? По любой логике, войну следовало начинать
как можно раньше – в мае, в конце апреля: европейские дороги уже
вполне проходимы для автомашин, длина светового дня достаточна, и
впереди полгода идеальных погодных условий для наступательной
войны. Налицо имелся также великолепный повод к войне –
упомянутая ранее гитлеровская агрессия в Югославии, впрямую
нарушавшая систему германо-советских соглашений.
Немцы, как известно, планировали начало наступления на
середину мая, но их задержали Балканы. А что задержало Сталина?
Чтение записки Василевского, занимающей три страницы?
В действительности проблемы «кто на кого напал» не существует.
В апреле 1940 года вооруженные силы Рейха атаковали Норвегию. Это
справедливо было квалифицировано как преступление против мира,
хотя англичане даже не пытались скрыть, что у них был свой план
оккупации Норвегии, да еще и расписанный по датам. Потому что план
– это одно, а политическое решение о начале войны – это совершенно
другое.
Но даже с технической точки зрения Советский Союз не мог
внезапно напасть на Германию, даже если соответствующее
политическое решение было бы принято И. Сталиным. Как и в Первую
мировую войну, темпы развертывания советских войск в западных
приграничных военных округах отставали от скорости сосредоточения
немецких частей на восточной границе Рейха. Это отставание вызвано,
во-первых, особенностями начертания транспортной сети в
приграничных районах, и, во-вторых, географической протяженностью
Советского Союза. Проще говоря, в период сосредоточения войск
каждую советскую дивизию нужно было перевезти на большее
расстояние, нежели немецкую, причем в распоряжении советского
командования было меньше дорог, а качество их было несравнимо
хуже.
Конечно, можно попытаться сосредоточить войска до объявления
войны и нанести удар по неотмобилизованному, ничего не
ожидающему Рейху. Но немецкая разведка достаточно свободно

чувствовала себя в приграничных областях СССР, которые, напомним,
еще недавно были Польшей и Румынией и у которых велся
оживленный обмен населением с оккупированными Германией
территориями. Немецкая разведывательная авиация совершала
постоянные полеты над советской территорией. В таких условиях
скрыть сосредоточение миллионной армии невозможно, а немцы,
получив сведения о том, что русские наращивают свою группировку на
западе, отреагировали бы адекватно, то есть просто ускорили бы свое
развертывание.
И вновь решающими факторами оказывается начертание железных
дорог и «плечо» переброски. При любом варианте сосредоточения
немцы успевают на две недели раньше. Эта разница в темпах
развертывания – величина постоянная.
Заметим, кстати, что между 22 июня и 6 июля ровно две недели.
Если бы не было Балкан и немцы выдержали бы «контрольный срок»
нападения на СССР – 16 мая, Бунич и Суворов писали бы про 1 июня.
Кстати, обосновать эту дату значительно легче, чем печально
знаменитый «День М». Первый день лета и, опять-таки, воскресенье…

Миф о «мировой революции»
Однако альтернативная реальность Бунича – Суворова существует,
и с ней приходится считаться. Кратко изучим также аргументацию
авторов в пользу того, что Сталин действительно собирался напасть на
Германию, Румынию и всю Западную Европу.
Уже отмечалось, что формальных доказательств авторы не
приводят. Среди архивных документов отсутствует план наступления
на Германию с визой Сталина, нет и соответствующих приказов на
развертывание войск. Планы наступательной войны в Западной Европе
не прорабатывались в ходе военных игр: действия в Восточной Европе
на таких играх всегда ограничивались приграничными районами,
причем – по обе стороны от границы. Не велась дипломатическая
подготовка к большой агрессивной войне. Единственный реальный
документ, содержащий какие-то контуры наступательного плана –
«записка Василевского», – означает лишь, что Генштаб, как ему и
положено, отрабатывал среди многих прочих и такой вариант тоже.[81]

С косвенными доказательствами дело обстоит немногим лучше.
Среди аргументов В. Суворова много места занимают, например,
длинные рассуждения о «врожденной агрессивности» советской
военной техники. Большая часть этих рассуждений выдает простое
незнание вопроса: так, В. Суворов упорно именует колесно-гусеничные
танки «автострадными» и утверждает, что они специально
проектировались для захвата Западной Европы. В действительности
эксперименты с колесно-гусеничным приводом некоторое время велись
во всех странах мира, включая Чехословакию. Это было вынужденным
техническим решением, вызванным низким ресурсом первых
гусеничных лент. Предполагалось, что танки будут добираться до поля
боя на колесном ходу, а перед боем «надевать» гусеницы.
Такая архаичная схема исчезала, как только промышленность
осваивала производство стальных траков с ресурсом, сравнимым с
ресурсом двигателя. Исчезла она и в РККА.[82] Аналогичным образом
дело обстоит с «самолетами-шакалами», сиречь легкими и простыми в
производстве фронтовыми бомбардировщиками, которые стремились
строить именно страны не с самой мощной авиапромышленностью…
Впрочем,
делить
вооружение
на
«оборонительное»
и
«наступательное» – абсурдно само по себе.
Виктор Суворов пытается доказать, что доктриной советской
армии конца 1930-х – начала 1940-х годов было наступление, но здесь
он ломится в открытую дверь. Этого никто никогда не скрывал, это
зафиксировано в уставах, многократно прописано в мемуарной
литературе. Другой вопрос, что от наступательной военной доктрины
до решения вести агрессивную войну – дистанция огромного размера.
Да и не готова была РККА 1941 года к такой войне…
Суворов рисует перед читателями картину совершенно
несообразной военной машины – всепобеждающей при наступлении и
почти бессильной в обороне. Ничто не ново под луной: «Генералквартирмейстер поддержал соображения генерала Кюля весьма
настойчиво и указал в особенности на то, что для проведения
наступления сил достаточно, но при отступлении они могут
отказать». По поводу этой истории, произошедшей с германской
армией в начале сентября 1914 года, советский военный аналитик
Михаил Галактионов ехидно замечает: «Это какой-то анекдот. Армия
истощена до такой степени, что отступать не может, а может

держаться, лишь наступая. Если такие выражения были допущены в
той тяжелейшей обстановке, это еще можно понять, но приводить
их всерьез теперь – значит смешить людей».
А теперь рассмотрим политическую целесообразность и
возможную стратегическую логику советского наступления на
Германию летом 1941 года, чтобы прикинуть возможные оперативные
последствия «Грозы».
Для
«историков-демократов»
1990-х
годов
глобальная
агрессивность сталинского Советского Союза была очевидна сама
собой и не требовала доказательств. Между тем, вся политика Сталина
легко укладывается в концепцию «собирания русских земель». Он
устанавливает контроль над Прибалтикой, ранее принадлежащей
Российской империи. Делит с Германией Польшу – опять-таки
претендуя в основном на бывшие владения России.[83] Воюет с
Финляндией – также входящей в состав царской России.
Спорить с тем, что такое «собирание» представляло собой акты
агрессии, не приходится. Но заметим – во всех случаях речь шла о
землях, исторически связанных с Россией. Нападению предшествовала
активная дипломатическая подготовка (в Прибалтике она даже
заменила военные действия). Ничего похожего на «внезапное, без
объявления войны» нападение, преследующее решительные цели типа
«мировой революции» и «установления в Западной Европе сталинского
режима». Даже в случае с Финляндией имели место долгие,
мучительные (и безрезультатные) переговоры, затем – обвинение в
инциденте со стрельбой в Майнила, и только через несколько дней –
нападение. Заметим, что за эти дни на границе успела произойти еще
пара инцидентов со стрельбой, но они в печать уже не попали…
Нет никаких оснований считать Сталина сторонником идеи
«мировой революции» (в отличие, например, от Троцкого или, отчасти,
Ленина). Всю свою жизнь Сталин боролся с революцией, с деятелями
революции, с революционными методами управления экономикой, а
вдобавок никогда не отличался стремлением к авантюрам.
Сравнивая внешнюю политику Гитлера и Сталина, мы видим, что
первый раз за разом готов пойти на предельный риск в надежде на
благоприятный исход (Рейнская область, Австрия, Чехословакия,
Польша, Норвегия, Крит), – в то время как второй не рисковал никогда
и ни при каких обстоятельствах. Все политические и военные успехи

Сталина 1939-1940 годов – это победы безусловно сильнейшего над
слабейшим. СССР и Финляндия. СССР и Латвия. СССР и Румыния.
Даже боевые действия против Польши РККА начала только тогда, когда
польская армия уже развалилась и ни о какой обороне не могло быть и
речи.
За этот период только один раз не удалось избежать «настоящей»
войны – в Финляндии. И Сталин остался верен себе: масштабы войны
предельно ограничиваются, первоначально речь идет об использовании
войск только одного округа. Сопротивление финнов ломает
первоначальные планы, война разрастается, возникает угроза
вступления в нее великих держав. В результате вместо «Финляндской
социалистической республики» Сталин ограничивается Карельским
перешейком – представим себе, что в октябре 1939 года Гитлер
заключает с Польшей мир, получив лишь «Данцигский коридор»…
В. Суворов много и проникновенно пишет, сколь сложны были
цели, поставленные перед советской армией в Финляндии. «Ни одна
армия в мире не смогла бы проявить себя лучше…» В
действительности, как мы отмечали выше, ничего уникального в
операции Финляндии не было. Сложности – да, были, но в 1944 году
задача, на выполнение которой зимой 1939/40 годов потребовалось три
с половиной месяца, была решена за две недели.
Но даже если военные профессионалы и считали финскую
кампанию РККА заслуживающей восхищения, Сталин вряд ли вдавался
в тонкости. Он видел, что войну с трехмиллионной Финляндией
Красная армия смогла выиграть только значительным напряжением сил.
Вряд ли этот результат обнадежил его настолько, чтобы решиться
внезапно напасть на армию, справедливо признанную сильнейшей в
мире.
И еще один вопрос. А что, собственно, «товарищ Сталин»
выигрывал от большой войны, будь она даже сверхудачной? Когорту
«сталинских полководцев» рядом с вождем?

1914-й и 1941-й
Стратегически начертание границы в 1941 году почти не
изменилось по сравнению с 1914 годом. Как и прежде, Восточная
Пруссия глубоко охватывала с фланга стратегическую позицию русских

войск в Польше. Опыт Первой мировой войны показал, что
продвижение за Вислу при необеспеченном правом фланге невозможно,
поэтому, конструируя наступательную кампанию за Советский Союз,
придется выделить силы на вспомогательную операцию против
Кенигсберга.
Главный удар во всех «наступательных» схемах наносится на юге.
Виктор Суворов делает стратегической целью Плоешти – при этом
центр тяжести оперативного построения советских войск сдвигается к
Днестру. В принципе, советское командование показало в 1944 году, как
это делается. Мощная танковая группировка сосредотачивается к югу
от Тарнополя, на западном берегу Днестра, и наносит удар в южном
направлении: на Яссы – Бырлад – Галац. Вспомогательное наступление
на Бырлад ведется из района Измаила. Подобная операция приводит к
разгрому румынской армии и, вероятно, к политическому кризису в
Румынии. Как убедительно показал М. Мельтюхов, весной 1940 года
подобные планы действительно прорабатывались и были готовы к
исполнению.
Кстати, две маленькие детали. Первая: план войны с Румынией в
1940 году обнаружен и опубликован М. Мельтюховым – как
выяснилось, его никто не уничтожал и не скрывал в абсолютно тайном
спецхране. Точно так же никто не уничтожал плана войны с
Финляндией – более того, его существование не скрывалось даже в
советское время. Напротив, он жестко критиковался историками и
мемуаристами за преувеличение боевых возможностей Красной армии.
А вот план нападения на Германию 6 июля 1941 года как сквозь землю
провалился!..
Вторая деталь: и апрельский план 1940 года, и план ЯссоКишиневской операции 1944 года почти идентичны и предполагают
действия против вражеской армии в Бессарабии. Остальную
территорию Румынии они захватывают весьма ограниченно.
Однако пока Красная армия занимается разгромом Румынии (в
1944 году на это потребовалось 10 дней, но в 1941 году подвижность
РККА гораздо меньше, соответственно, ниже будут и темпы операции),
вермахту предоставлена полная свобода действий в Польше и Галиции.
В результате вермахт – даже в не слишком удачной группировке
«Барбароссы» – имеет все шансы разгромить советские войска

Западного и правого крыла Юго-Западного фронта и выйти в тыл
группировке, наступающей на Галац – Плоешти.
Ничего хорошего в таком варианте не проглядывает, поэтому
наиболее продвинутые авторы-«суворовцы» переносят главный удар на
Люблинское направление (при вспомогательном наступлении на
Кенигсберг – Гданьск), ограничиваясь на румынском фронте лишь
демонстрацией.
Эта
стратегическая
конструкция
выглядит
вполне
жизнеспособной, поскольку творчески скопирована с российского
стратегического плана 1914 года (вариант «А»). Так как «суворовское»
наступление на Плоешти приводит к быстрой катастрофе при любых
разумных действиях сторон, имеет смысл рассматривать в дальнейшем
только «люблинскую» версию активной стратегии за СССР.
В стратегических ролевых играх по Второй мировой войне можно
было увидеть, как это происходит на самом деле.
– Скажите, фельдмаршал, что вам, военному
руководству, нужно от политического руководства, чтобы наш
удар по России был действительно неотразим?
– Превентивный удар со стороны России. Лучше всего –
на фронте группы армий «Юг».
– Думаю, это я смогу вам устроить…
(Из
предвоенного
«Германии»)

совещания

руководителей

Известно, что если одной рукой потянуть противника на себя,
заставив его «открыться», то удар второй рукой получается
ошеломляющим. Во всяком случае, если уж возникла необходимость
принять бой с сильным противником, то лучше делать это на своей
территории. Особенно же если противник уступает в маневренности.
Виктор Суворов образно и подробно писал о колоссальной боевой
силе советских танковых корпусов образца 1941 года. В
действительности же они производили впечатление лишь количеством
танков – 1024. Но только по штату, который практически никогда не
достигался. Это при том, что немцы, имея реальный опыт танковой
войны, к 1941 году вдвое сократили число танков в дивизии – в том
числе и из-за проблем с управляемостью войск.

Можно лишь с ужасом думать о том, что случилось бы, если бы
советские мехкорпуса – громоздкие, неуправляемые, перегруженные
танками, страдающие от нехватки пехоты и, особенно, от не
развернутых служб снабжения[84], действительно перешли бы в
наступление и вырвались в Польшу и Румынию. Тыловые органы
застряли на советской территории. Наведенные переправы непрерывно
атакуются с воздуха. Танки оторвались от пехоты (которой в корпусах и
так было очень мало) и остались без горючего, смазочных материалов,
боеприпасов. Небоевые потери бронетехники превысили все
возможные и невозможные нормативы: вдоль всех обочин Галиции
громоздятся брошенные экипажами машины. Собственно, нечто
подобное уже происходило с германской армией во время вступления в
Австрию в 1938 году, – но тогда не было войны, был лишь парадный
марш…
А немецкая 1-я танковая группа в своем естественном
наступательном движении в направлении Луцка выходит в глубокий
тыл подвижной группы Юго-Западного фронта…
Это был бы разгром советских войск, беспримерный в российской
истории.
Впрочем, в Текущей Реальности получилось немногим лучше.

Сюжет седьмой: первые дни Восточного
фронта
Если стратегические аспекты в развертывании плана «Барбаросса»
были отработаны штабом ОКХ недостаточно (или совсем плохо), то
оперативные факторы были учтены гораздо лучше, а тактические
моменты были весьма хороши. «Барбаросса» был плохим планом
тотальной войны (а другая в сложившейся обстановке была
неизбежна), но превосходным замыслом первого ошеломляющего
удара, полностью соответствовавшего принципам блицкрига. Сдержать
этот удар Красная армия не могла. Весь вопрос состоял в том, смогут ли
советские войска и их командиры оправиться от первоначального шока.
Немцы планировали внезапность и в полной мере достигли ее.
Приграничное сражение было выиграно ими в первые же часы.
В рамках развертывания «Барбаросса» гитлеровское командование
организовало две совершенно отдельные операции на уничтожение –
севернее и южнее реки Припять. Обе эти операции принесли немцам
решительный успех. Тем не менее боевые действия на правом и левом
флангах стратегического фронта развивались по разным сценариям.
Несколько упрощая, можно сказать, что в полосе Юго-Западного
фронта произошло грандиозное встречное танковое сражение, не
имеющее аналогов в военной истории. Севернее Припяти Красная
армия была разгромлена совсем легко, здесь битвы не было. Была
бойня.

Минско-Белостокский котел
Развертывание к северу от Припяти содержало некоторый элемент
хитрости. Хотя главный удар немцы собирались нанести по войскам
Западного фронта[85], сосредоточенным западнее Белостока (3-я, 10-я,
4-я армии, 11-й, 6-й, 13-й, 14-й механизированные корпуса), свои
лучшие танковые соединения они развернули против Северо-Западного
фронта. Здесь против 8-й и 11-й армий[86] генерал-полковника
Ф. Кузнецова действовали две немецкие полевые армии и две танковые
группы. В первые же часы войны 56-й танковый корпус Эрих фон

Манштейна нашел брешь между смежными флангами 8-й и 11-й армий
и прорвался к Каунасу. Танковая группа Г. Гота вырвалась к Неману и с
ходу форсировала его.
Уже было сказано, что вермахт достиг полной внезапности – по
крайней мере, на оперативно-тактическом уровне. В результате первые
часы войны на направлении главных ударов немецкие войска
действовали в пустоте. Те советские части и соединения, которые
встречались им на пути, не имели боевых приказов и вынуждены были
действовать в соответствии с предвоенными планами развертывания из
«красных пакетов» – зачастую уже не соответствующими реальности.
Сведений о противнике не имелось, обеспечения флангов и поддержки
с воздуха – тоже.
С другой стороны, из описания начальных кампаний Первой
мировой войны мы уже могли убедиться, что войска сторон могли
несколько первых дней двигаться по вражеской территории, вообще не
встречая противника. Более того, ни в Польше в 1939-м, ни на Западе в
1940-м не было ожесточенных боев за линию самой границы – если не
считать таковыми быстрый захват немцами ряда стратегических мостов
в Бельгии и Голландии. На начальном этапе войны борьба везде велась
за выигрыш позиции, а не за территорию.

Действия в полосе Западного фронта с 22 июня по 9 июля 1941
года. «Минский котел».
Еще в 3:07 командующий Краснознаменным Балтийским флотом
адмирал Филипп Октябрьский сообщает в Генштаб о подходе со
стороны моря большого количества неизвестных самолетов. В 3:10
начальник Генерального штаба Г. К. Жуков дает разрешение встретить
самолеты огнем ПВО. В 3:30 штаб Западного военного округа
докладывает о налете немецкой авиации на города Белоруссии, в 3:33
такое же сообщение приходит из Киева, в 3:40 – из Вильнюса. Только
после этого Жуков разбудил Сталина, который велел немедленно
собирать Политбюро. В 4:30 вызванные лица явились в Кремль. К
этому времени немецкие войска уже перешли государственную границу
на всем протяжении, операция «Барбаросса» преодолела первую
«критическую точку» и вступила – уже! – в фазу нарастания. И. Сталин

приказывает Молотову немедленно связаться с германским
посольством. Около 5 часов утра Политбюро узнает, что Германия
объявила Советскому Союзу войну.
Только в 5:25 командующий Западным Особым военным округом
отдает приказ «поднять войска и действовать по-боевому», в 6:10
аналогичный приказ передается 8-й и 11-й армиям Прибалтийского
Особого военного округа, ставшего Северо-Западным фронтом.
В 7:15 в округа передается директива наркома обороны
С. К. Тимошенко. Впрочем, эта директива вряд ли способствовала
организации усилий сражающихся на границе войск: «немедленно
обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на
прорвавшиеся части противника и уничтожить их».
К этому времени связь между Москвой и округами еще
действовала, но в Западном округе связь с армиями уже была
эпизодической, а через некоторое время оказалась потеряна
окончательно. К середине дня 22 июня распад связи на Западном
фронте приобрел общий характер: фронты не знали положения в
армиях, армии потеряли представление о действиях своих корпусов.
Через день-другой корпуса Западного фронта «потеряют» свои
дивизии.
Только в 9:45, через пять с лишним часов после начала немецкого
наземного наступления, командующий Северо-Западным фронтом
генерал-полковник Ф. Кузнецов принимает решение силами 3-го и 12го механизированных корпусов атаковать и разгромить каунасскую
группировку противника – то есть 4-ю танковую группу Гепнера. 3-й
танковой группе Г. Гота, наступающей на стыке Северо-Западного и
Западного фронта, то есть в наиболее уязвимом для группировки
советских войск в Прибалтике и Белоруссии направлении,
предоставлялась полная свобода действий.

Действия в Прибалтике с 22 июня по 9 июля 1941 года.
Директива дошла до войск лишь к вечеру. В течение дня
начальники на местах пытались что-то сымпровизировать, в результате
чего 12-й мехкорпус оказался рассредоточенным на площади 50 на
90 км, причем его дивизии поделили между собой стрелковые корпуса.
11-я армия разваливалась под ударами немецких войск, 8-я потеряла с
ней связь. Между смежными флангами Северо-Западного и Западного
фронтов нарастал разрыв.
Быстро ухудшалась обстановка на Западном фронте, где
контратакующие (непонятно кого, непонятно в каком направлении) 22-я
и 30-я танковые дивизии попали под массированные удары немецкой
авиации и понесли огромные потери. К 10 утра германская авиация
завоевала господство в воздухе. Внезапными ударами по аэродромам
Прибалтийского, Западного и Киевского военных округов было
уничтожено на земле 728 самолетов (в том числе 528 – в полосе
Западного военного округа). Всего же за первый день войны потери
советской авиации составили 1200 машин.
Оценивая угрозу, которую создают тылам фронта вражеские
войска, вырвавшиеся за Неман, командующий Западным фронтом

Д. Павлов приказывает 21-му стрелковому корпусу восстановить
положение. Но дивизии корпуса разбросаны, да и находятся в ста с
лишним
километрах
от
указанного
командующим
района
сосредоточения.
Если на северном фланге Западного фронта нависала катастрофа,
то положение на юге штаб фронта оценивал как удовлетворительное.
Предполагалось, что 4-я армия (с которой с утра не было связи)
сражается на рубеже Бреста. В действительности же здесь наступала 2я танковая группа Гудериана. Обтекая сражающийся Брест, она
устремились на восток, намечая глубокий обход южного фланга
советских войск в Белоруссии.
К вечеру Генеральный штаб (оставшийся без начальника, так как
Жуков отбыл на Юго-Западный фронт) счел, что достаточно
разбирается в обстановке, чтобы приказать Западному и СевероЗападному фронтам разгромить «сувалкинскую группировку
противника», то есть 3-ю танковую группу, и к исходу 24 июня овладеть
городом Сувалки.
Ф. Кузнецов первоначально игнорировал этот приказ, продолжая
пытаться сосредоточить что-либо реальное против 4-й танковой группы
Гепнера. Однако к концу дня Гот подошел к Вильнюсу, и дальше делать
вид, что угрозы левому флангу фронта не существует, было уже
затруднительно. Кузнецов пробует повернуть 3-й и 12-й
механизированные корпуса против Гота и отдает приказ «не дать
противнику уйти за Неман».
3-я танковая группа, однако, не собирается уходить за Неман.
Напротив, Г. Гот продолжает двигаться на восток, постепенно
склоняясь к югу. К утру 24 июня разрыв между смежными флангами
Кузнецова и Павлова составляет 120 км, причем в этот разрыв
втягиваются значительные германские силы.
На южном фланге Западного фронта Гудериан занимает
Барановичи.
12-й механизированный корпус Северо-Западного фронта
оказывается втянут во фронтальные бои с пехотой противника за
Шауляй. 3-й корпус раздергивают между каунасской и неманской
немецкими группировками (4-й и 3-й танковыми группами). В
результате, получая противоречивые приказы, корпус стоит на месте,
где его никто не трогает. А 6-й и 11-й мехкорпуса Западного фронта

бросаются в решительную атаку с непонятной целью. Зачем-то они
переходят в наступление на Гродно, словно нарочно выбирая наиболее
бессмысленное оперативное направление. Под ударами авиации
корпуса просто растаяли.
На этом активные действия советских войск в Приграничном
сражении севернее Припяти закончились. 8-я армия отходит к Риге, 11я – на Свенцины. 56-й механизированный корпус Манштейна через 4
дня и 5 часов после начала операции выходит к Западной Двине в
районе Даугавпилса (Двинска) и с помощью диверсантов из
«Бранденбурга» захватывает мосты. 3-я танковая группа без особых
проблем продвигается по шоссе Вильнюс – Минск. По мере движения
на юг она выходит из полосы Северо-Западного фронта, оказываясь в
глубоком тылу Западного фронта, при этом оба командующих
фронтами просто теряют ее из вида.
27 июня 3-я танковая группа с севера, а 2-я танковая группа с юга
подошли к Минскому укрепрайону и перерезали магистраль Минск –
Смоленск. На следующий день танки Гота ворвались в горящий Минск,
где соединились с дивизиями Гудериана.
Минское сражение закончилось окружением 3-й, 10-й, части 13-й
армии, разгромом 4-й армии[87] и мехкорпусов Западного фронта; 328
898 человек попали в плен, противник захватил 3332 танка и 1809
орудий. Это, разумеется, немецкие данные, но «какая-то доля правды в
этом есть».[88] По отечественным данным, безвозвратные потери
Западного фронта (убитыми и пропавшими без вести) с 22 июня по 9
июля 1941 года составили 341 073 человека, санитарные (ранеными и
больными) – 76 717 человек.

Танковое сражение за Дубно-Броды
Боевые действия в полосе Юго-Западного фронта носили
совершенно иной характер. С самого начала наступление фон
Рундштедта не заладилось. Здесь пехотные корпуса не смогли с ходу
прорвать пограничную оборону советских войск, а после подхода
передовых частей 6-й и 26-й армий завязались ожесточенные бои за
Раву-Русскую и Перемышль. Правда, на направлении главного удара до
поры до времени у немцев все шло по плану: уже к 10 часам утра
огневые точки Владимир-Волынского укрепленного района были

блокированы, танки фон Клейста прошли укрепрайон насквозь и
вышли на оперативный простор, развивая наступление на ВладимирВолынский, Луцк, Раздехов.[89]
Однако в середине дня части 14-й танковой дивизии, обошедшей
Владимир-Волынский с юга, наткнулись сначала на передовые части
22-го мехкорпуса, а затем на полнокровную противотанковую бригаду
К. Москаленко, успевшую развернуться в оборонительные порядки.
Эффект прямого наступления танков, двигающихся в походных
порядках, на позицию противотанковой бригады был закономерным: по
данным Москаленко, немцы оставляют на поле боя 70 горящих машин.
Понятно, что эту цифру надо разделить как минимум на два, причем
какая-то часть потерь не была безвозвратной. Однако тот факт, что 14-я
танковая дивизия остановилась, показывает, что немцы действительно
понесли тяжелые и непредвиденные потери. Они теряют темп
наступления и оказываются принужденными до конца дня вести бои за
Владимир-Волынский. Прорыв на Луцк оказался ликвидирован в самом
начале.
На южном фланге наступающей группировки противотанковой
бригады не оказалось, но и там наступление остановилось,
столкнувшись с контратакой 15-го механизированного корпуса. В
центре – в направлении на Берестечко – особого сопротивления
советских войск не было, но здесь 11-й танковой дивизии предстояло
преодолеть заболоченный район реки Стырь с крайне малым
количеством дорог, что ограничивало скорость продвижения.
В целом Юго-Западный фронт выдержал первый удар противника
и сохранил целостность обороны – за исключением узкого участка
вдоль реки Стырь, где прорывалась 11-я танковая дивизия. На
аэродромах было потеряно 180 самолетов. Это огромная цифра, но не
сравнимая с потерями Западного фронта. Во всяком случае, авиация
ЮЗФ сохранила боеспособность, она могла поддерживать войска и, во
всяком случае, их прикрывать. Немецкие документы и воспоминания
пестрят жалобами на господство в воздухе советской авиации и на
отсутствие своих самолетов. И правильно: авиация должна атаковать
противника, а не висеть над своими войсками, тем более над
наступающими танками. Прикрываются с воздуха лишь мосты, а также
узлы коммуникаций и железнодорожные станции.

Да, на стыке обороны 6-й и 5-й армий и на левом фланге 5-й армии
танки Клейста глубоко вклинились в советскую оборону, но у
командования ЮЗФ были все шансы закрыть прорыв: в первый день
войны элитные механизированные корпуса фронта большей частью не
участвовали в боях и сохранили свою ударную силу.
Для понимания дальнейшего необходимо принять во внимание ряд
стратегических факторов.
Во-первых, Сталин исходил из того, что Германия может вести с
Советским Союзом только пространственно ограниченную войну. Это
значит, что Гитлер не может ставить перед войсками решительных
задач типа захвата Москвы и оккупации всей территории страны (или
хотя бы ее европейской части). Предполагалось, что наиболее
реалистичным планом действий для Германии станет отторжение
Украины (по опыту 1918 года) и захват побережья Черного моря. В
рамках таких представлений (вполне разделяемых Генштабом) именно
равнины Украины, удобные для действий сколь угодно больших масс
танков и пехоты, должны были стать главным театром военных
действий.
Исходя их этого предположения, РККА развернула южнее Припяти
свою сильнейшую группировку в составе четырех армий ЮгоЗападного фронта и одной 9-й отдельной армии (позже она будет
преобразована в Южный фронт). Здесь же были сосредоточены и
наиболее боеспособные механизированные корпуса.
Во-вторых, донесения, полученные Ставкой из штаба ЮгоЗападного фронта, звучали успокоительно. Действительно, на фоне
полной потери управления в Западном военном округе и развала
обороны 11-й армии на Северо-Западе обстановка южнее Припяти
выглядела вполне благоприятной. К этому надо прибавить, что
советская разведка не смогла вскрыть состав гитлеровской
группировки, сосредоточенной против 5-й армии. Предполагалось, что
речь идет примерно о пяти дивизиях.
В-третьих, фон Рундштедт рискнул сосредоточить 1-ю танковую
группу на тесном и неудобном участке – в Сокальском выступе.
Поскольку наступление на флангах – южнее Радзехова и у ВладимирВолынского – было задержано упорной обороной и контрударами,
продвижение частей фон Клейста на Берестечко привело лишь к

вытягиванию на восток «оперативного мешка», в котором находились
немецкие танковые войска.
В этих условиях Генеральный штаб РККА приказывает штабу
Юго-Западного фронта перейти к активным действиям:
«Прочно удерживая государственную границу с
Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении
на Люблин силами 5-й и 6-й армий, не менее пяти
механизированных корпусов, и всей авиации фронта
окружить
и
уничтожить
гурппировку
противника,
наступающую
на
фронте
Владимир-Волынский,
Крыстынополь, и к исходу 24.6 овладеть районом Люблин…»
То есть Генштаб предполагает устроить 1-й танковой группе самые
настоящие «Канны» и сразу же перехватить инициативу – по крайней
мере, южнее Припяти. И в принципе этот план соответствовал
обстановке.
К сожалению, воевать пришлось в конкретной ситуации июня 1941
года. Сразу же выяснилось, что механизированные корпуса находятся
не там, где нужно. Их предстояло собрать, развернуть, создать систему
снабжения хотя бы горючим и боеприпасами. И это в условиях, когда
управлять войсками по радио командование не умеет,[90] проводная
связь постоянно рвется, а связь с помощью посыльных приводит к
неустранимому запаздыванию в управлении.
А немцы стоять на месте не собирались.
Кроме того, опытный и умелый фон Рундштедт пока ввел в
действие лишь часть своих сил и имел все возможности наращивать
мощность своего наступления.
Все это было понятно командованию Юго-Западного фронта.
Начальник штаба фронта генерал М. Пуркаев (если верить позднейшим
мемуарам начальника его оперативного отдела и будущего маршала
Баграмяна), был категорически против наступления:
«…завтра мы на этом направлении в лучшем случае
сможем собрать против десятка вражеских дивизий менее
семи наших. О каком же немедленном наступлении может
идти речь? […] Следует иметь в виду и то, что ни армейских,

ни фронтовых тылов у нас, по существу, пока нет – они еще
не отмобилизованы и не развернуты.
Получается, что подойти одновременно к месту
сражения наши главные силы не могут. Корпуса будут,
видимо, ввязываться в сражение по частям […] произойдет
встречное сражение, причем при самых неблагоприятных для
нас условиях».
Далее в общепринятой версии Текущей Реальности следует
хрестоматийная коллизия: корпусный комиссар Вашугин, член
Военного Совета фронта (то есть фронтовой комиссар) объясняет
военспецу Пуркаеву про «моральный фактор» и значение приказов – и
штаб ЮЗФ принимается выполнять заведомо невыполнимую директиву
Москвы.
В
действительности
никто
не
сомневался
в
необходимости контрудара – спор шел только о его
направлении и сроках: Жуков требовал организовать удар как
можно быстрее, штаб фронта хотел сначала сосредоточить
максимум сил. Обе стороны имели для этого свои резоны.
Однако, увы: для последующих историков в подобной
ситуации неправ всегда будет тот, чье решение обернулось
неудачей, – даже если противоположное решение тоже
приводило к поражению, причем, вполне возможно, более
жестокому.
Отсюда вытекают два постулата, неявных, но крайне
важных для методологии исторического анализа.
Во-первых: любой историк, вне зависимости от его
отношения к тому, что принято называть «альтернативкой»,
использует методы альтернативной истории – хотя бы для
оценки тех или иных действий или решений.
Во-вторых: любой историк должен уметь правильно
пользоваться этими методами – то есть учитывать не только
те следствия, которые очевидны (или кажутся таковыми) с
позиций Текущей Реальности, но и те решения, которые
очевидны с позиций того времени и текущей, из которой
вполне могла вырасти новая реальность. Хороший,
профессиональный историк обязан уметь ставить себя на

место людей, о действиях которых пишет, представлять себе
не только мотивы их решений, но и возможные последствия
неслучившегося.
В любом случае о наступлении на Люблин (то есть на северозапад) уже с 23 июня речи не шло и идти не могло: это была слишком
большая глубина для войск, лишенных армейских и фронтовых тылов.
М. Кирпонос занялся более простой и, с точки зрения командования
фронта, более насущной задачей – развертыванием шести мехкорпусов
(4-го, 8-го, 15-го, 22-го, 9-го, 19-го) против флангов 1-й танковой
группы с целью атаки навстречу друг другу: с севера на юг и с юга на
север.
Старый фельдмаршал Альфред фон Шлиффен был бы недоволен:
действия против глубокого тыла группы армий «Юг» Кирпонос
заменил обычным ординарным фланговым ударом. В этом смысле
директива Ставки была глубже и интересней фронтового приказа. Но
она была невыполнима – причем не только из-за неразрешимых
проблем со снабжением войск (механизированные корпуса не могли
отрываться от баз снабжения более чем на дневной переход), но и по
соображениям времени и расстояния. Слишком разбросаны были
корпуса, слишком много требовалось времени, чтобы сосредоточить их
в полосе 5-й и 6-й армий и нацелить на Люблин. Первая танковая
группа выходила на тылы Юго-Западного фронта гораздо быстрее,
поэтому
контрударные
группировки
поневоле
приходилось
сосредотачивать на внутренних флангах армий, ограничивая глубину
наступления десятками километров. Впрочем, для двустороннего
охвата танковой группы Клейста хватало и этого.
Весь вопрос заключался в том, удастся ли вовремя сосредоточить
механизированные корпуса на исходных позициях и затем заставить их
действовать более или менее согласованно. Обеспечить такую
согласованность трудно даже в игре на картах. В Текущей Реальности
получилось примерно следующее.
Сразу же выяснилось, что северная группировка (9-й, 19-й, 22
мехкорпуса) с сосредоточением запаздывает. Это не удивительно,
поскольку 22-й мехкорпус одной своей дивизией был втянут в бой у
Владимир-Волынского, второй – осуществлял форсированный марш к
Ковелю согласно предвоенному плану прикрытия границы, в то время
как третья дивизия все еще выбиралась из болота, куда ее завел

неудачливый командир. 9-й и 19-й мехкорпуса находились в районе
восточнее Ровно, более чем в полутораста километрах от границы.
4-й мехкорпус смог выделить против южного фланга Клейста
только три батальона, так как остальные силы корпуса командарм-6
Музыченко, вопреки прямому указанию штаба фронта, отвлек на
решение частных задач своей армии.[91]
8-й мехкорпус вторые сутки находился в непрерывном движении.
Сначала он, выполняя приказ командования 26-й армии, начал
сосредотачиваться юго-западнее Львова. Затем его перенаправили на
северо-восток, в распоряжение 6-й армии. Музыченко, найдя корпус,
нацелил его на Яворов и Перемышль, то есть снова направил на югозапад. На следующий день корпус был повернут на Броды – далеко к
северо-востоку от Львова, не говоря уже о Перемышле…
Таким образом, утром 23 июня против 1-й танковой группы мог
действовать только один корпус – 15-й механизированный. Он и
сражался в течение всего дня с 11-й танковой дивизией вермахта,
причем выдвигавшаяся следом 16-я немецкая танковая дивизия
прорвалась к Берестечко и к концу дня начала охватывать фланг 15-го
мехкорпуса.
На следующий день в сражении участвовали уже два
механизированных корпуса – 15-й с юга и 22-й с севера. 8-й мехкорпус
все еще был на марше, а на 4-й уже махнули рукой: далее он действует
к северу от Львова и пытается закрыть тактический прорыв немцев на
Немиров.
22-й мехкорпус получает приказ наступать в направлении
Владимир-Волынского и бросает в атаку две оставшиеся у него
дивизии. Атака терпит полную неудачу, но и Клейсту никак не удается
сбить со своих позиций части 1-й противотанковой бригады
К. Москаленко. Сопротивление подвижных советских войск (а также
окруженных в 4-м укрепрайоне 122-й и 87-й стрелковых дивизий) на
левом фланге германского прорыва обошлось 1-й танковой группе в
сотню выведенных из строя (хотя бы временно) танков и в пару дней
темпа.
Однако положение на левом крыле 5-й армии продолжало
ухудшаться. 14-я танковая дивизия вермахта нащупала открытый фланг
22-го мехкорпуса и, обойдя его и позиции 1-й противотанковой
бригады, вырвалась к Луцку. За ней двигались резервы.

Группировка сил сторон в полосе Киевского военного округа и
Приграничное сражение на Юго-Западном фронте.
25 июня командование фронта неожиданно перебрасывает 22-й
мехкорпус на север, поскольку авиаразведка усмотрела наступление
противника от Бреста на Ковель «силами не менее пяти пехотных
дивизий при поддержке двух тысяч танков».[92] Корпус выбывает из
игры до 28 июня, когда вновь сосредотачивается на Ровненском
направлении.
Командующий 5-й армией Потапов, озабоченный мнимой
опасностью на своем правом фланге, тем не менее отчаянно пытается
закрыть реальную дыру между Луцком и Берестечко, ориентируя туда
части 9-го и 19-го мехкорпусов. Хотя этим соединениям и ставятся
активные задачи, в сущности, о наступлении речь уже не идет. Части,
действующие против северного фланга группы Клейста, смогли только
несколько задержать немцев на рубеже реки Стырь и лишили их
возможности развивать успех в северном направлении.
К югу от Луцка обстановка ухудшалась с каждым часом. Клейст
бросил в образовавшийся узкий прорыв все свои резервы. 13-я танковая
дивизия вермахта развернулась на широком фронте от Дубно до Луцка,

выбросив разведку в направлении Ровно. К исходу 25 июня 9-я
танковая дивизия все еще вела бои с 15-м мехкорпусом у Радзехова, но
11-я танковая дивизия, наконец-то преодолев болотистый район и
линию реки Иква (правый приток Стыри), заняла Острог, а 16-я
танковая дивизия, также пересекшая Икву у Дубно, повернула на юговосток и подошла к Кременцу, угрожая выйти в тыл советским войскам,
сражающимся в Львовском выступе. Фактически передовые немецкие
танковые дивизии уже вырвались из «бутылочного горлышка» на
оперативный простор, и следующим этапом сражения становилась
борьба за их коммуникации.
Тем временем к Берестечко подходят части 57-й и 75-й немецких
пехотных дивизий, второго эшелона 48-го мехкорпуса группы Клейста,
сменяя танковые части, которые немецкое командование стремилось
как можно быстрее протащить вперед – через узкий коридор,
подвергающийся непрерывным атакам с обоих флангов.
Рисунок сражение определился: немецкие танки пытаются
расширить прорыв в районе Луцка по фронту и в глубину; советские
мехкорпуса поочередно (по мере подхода) атакуют с юга, постепенно
сдвигая ось атаки на восток; немецкие пехотные дивизии, пользуясь
тем, что в мехкорпусах РККА недостаточно пехоты для закрепления
занятых позиций, обходят наступающие советские группировки с тыла,
отрезая их от баз снабжения.
Непрерывные бои пяти с половиной тысяч танков в треугольнике
Луцк – Ровно – Броды продолжаются более недели. Сражение
изобилует кризисами и проявлениями паники то с одной, то с другой
стороны. Клейст издает приказ: «Расстреливать за бегство от русских
танков». Такая прославленная часть, как 11-я танковая дивизия
вермахта с опытом боев во Франции и Югославии, бежит, бросая
разведке 43-й танковой дивизии 19-го мехкорпуса сотню мотоциклов,
десятки исправных танков. Командир батальона В. Архипов пишет, что
подобное морально-психологическое состояние немецких войск он
наблюдал лишь много позже – после Сталинграда.
Постепенно центральным пунктом операции становится город
Дубно, через который проходят коммуникации по крайней мере двух
немецких танковых дивизий – 11-й и 16-й. С севера в направлении на
Дубно 27 июня атакуют части 19-го мехкорпуса, с юга на следующий
день к нему прорывается подвижная группа 8-го мехкорпуса.[93]

Сражение за Дубно. Действия контрударных группировок ЮгоЗападного фронта 23-28 июня 1941 года.
Тем временем масса немецкой пехоты, следующая за 13-й и 14-й
танковыми дивизиями, уже заполняет пространство по правому берегу
Иквы между Луцком и Ровно, угрожая окружением вырвавшимся
вперед советским танковым частям, не сопровождаемым пехотой. В
результате 28 июня части 19-го мехкорпуса отходят обратно к Ровно, а
на следующий день оставляют этот город.
Тем временем прорвавшаяся к Дубно группировка 8-го мехкорпуса
29-30 июня оказывается блокирована и окружена превосходящими
немецкими силами, включая части 1-й и 16-й танковых дивизий,
развернутые обратно на запад. Остальные мехкорпуса южной
группировки к этому времени уже в значительной мере утратили свою

ударную силу, израсходовав ее на малоуспешные контратаки с юга
через болотистую местность в междуречье рек Стырь и Иква. Здесь
немцы для прикрытия своих коммуникаций сумели в считаные дни
создать прочную пехотную оборону, хорошо оснащенную
противотанковыми средствами – вплоть до новейших 50-мм пушек,
способных с близкого расстояния поражать даже броню тяжелых КВ.
Повторяется ситуация танкового сражения у Жамблу в мае 1940 года:
тяжелые советские танки раз за разом достигают успеха в лобовых
атаках, но оказываются беспомощными в глубине обороны противника;
немецкие танки, пользуясь радиосвязью, лучшим обзором из машины и
гораздо большим удобством работы экипажа, каждый раз выигрывают
поле боя за счет маневра. Потери сторон сравнимы – но итоговый счет
будет зависеть от того, за кем останется поле боя вместе с подбитыми
машинами…
29 июня немцы заняли Львов, и командование Юго-Западного
фронта, предполагая, что Клейст повернет на юг, приняло решение (на
сей раз поддержанное Москвой) – отвести войска на линию «старых
укрепрайонов»
(Тернополь,
Проскуров,
Черновцы).
Импровизированная группа Лукина, как может, закрывает прорыв в
районе Острога. Приграничное сражение южнее Припяти закончилось.

Контрудар 8-го механизированного корпуса на Дубно 27-28 июня
1941 года.
Не следует преуменьшать масштабы поражения, понесенного ЮгоЗападным фронтом в приграничном сражении. 23 июня приказ о
наступлении был получен шестью механизированными корпусами,
насчитывающими 167 533 человек и 3846 танков, из них 271 КВ и 537

Т-34. Через две недели, 7 июля, на линию укрепрайонов удалось
отвести всего 805 танков. Общие потери личного состава всех шести
корпусов (убитыми и ранеными) достигали 25-30 % первоначального
состава, или 40-50 тысяч человек. К этому моменту Юго-Западный
фронт потерял в общей сложности 231 207 человек, в том числе 165 452
– безвозвратно.
Но 1-й танковой группе Э. фон Клейста так и не удалось выйти на
оперативный простор. В ближайшие недели она продолжала
наступление в направлении Киева узкой «кишкой», тратя множество
усилий на обеспечение флангов. Операция группы армий «Юг»
потеряла темп, геометрия ее наступления была необратимо нарушена.
Это имело огромное значение для всего советско-германского
стратегического фронта.

Обратная сторона блицкрига
Анализируя сражение на Западной Украине, поневоле задаешь
вопрос: почему оно все-таки было проиграно? Надо иметь в виду, что
руководство операцией со стороны немецких командных инстанций
было далеко не идеальным:
…Рундштедт и Клейст были настолько увлечены
собственными замыслами, что попросту «пропустили»
сражение. Они рассматривали его не как кульминацию
стратегического развертывания, а как досадную помеху
быстрому продвижению своих танковых дивизий к Житомиру
и Киеву, – ошибка, непростительная для адептов немецкой
школы военного искусства.[94]
Безразличное отношение командования на местах к
величайшему во всей предшествующей истории танковому
сражению разделяли высшие инстанции. Ф. Гальдер с
олимпийским спокойствием фиксирует в своем дневнике
«твердое и энергичное руководство» противника, «тяжелые
бои», «крайне нежелательную» угрозу Дубно с юго-востока.
Однако штаб ОКХ подчеркнуто соблюдает прерогативы
командования группой армий «Юг» и не вмешивается в ход
событий. Оперативные резервы сухопутных сил остаются

нетронутыми, командование сухопутных сил не ставит и
вопроса о привлечении дополнительных сил авиации.
Со своей стороны, Рундштедт также не считает
необходимым вносить какие-либо коррективы в рисунок
операций. Между тем, хотя 1-я танковая группа и наступает
не на самом очевидном из возможных направлений, ее
действия остаются совершенно прямыми: танки рвутся на
Луцк, Дубно, Житомир и далее – к Киеву. Столь прозрачный
замысел недолго остается секретом для командования ЮЗФ:
при всех совершенным Кирпоносом ошибках и путанице с
направлением Брест – Ковель, механизированные корпуса
РККА исправно концентрируются против немецкого
танкового клина. Огромное влияние на ход немецкого
наступления оказывает 1-я противотанковая бригада
Москаленко: двойная попытка лобового наступления на ее
позиции стоит Клейсту времени и нескольких десятков
танков.
Считая своей главной задачей быстрейшее продвижение
на восток, Клейст стремится как можно скорее протащить
дивизии через «бутылочное горлышко» у Дубно и перенести
базу снабжения вперед. Это провоцирует кризис: какое-то
время существует реальная угроза удара 8-го и 19-го корпусов
по тылам танковой группировки. Пытаясь ее ликвидировать и
в то же время не допустить потери времени, Клейст делает то
же, что Кирпонос: вводит войска в бой поэшелонно.[95]
Стратегически действия группы армий «Юг» довольно быстро
свелись к прямому наступлению по директрисе Луцк – Ровно –
Шепетовка – Житомир – Киев. Ничего неожиданного такой рисунок
операции не содержал, в течение нескольких дней командование ЮгоЗападного фронта разобралось в обстановке и в дальнейшем
реагировало на действия противника тактически негибко, но
стратегически вполне адекватно. Уже в первые дни войны выявилась
«тенденция к позиционности» южнее Припяти.
С оперативной точки зрения обе стороны заслуживают только
упреков, причем к немцам, которые имели заранее выстроенную
атакующую группировку, проработанный план операции и не должны
были ежеминутно решать прямо на местности вопросы обеспечения

взаимодействия войск, претензий даже больше. Ведь танковые дивизии
вермахта, имеющие лучшую выучку и накопленный боевой опыт, а
также куда лучше оснащенные транспортом (то есть подвижной
пехотой), тактически явно превосходили механизированные соединения
РККА.
Сражение (собственно, оба сражения – севернее и южнее Припяти)
выявило полное банкротство советской воздушной и германской
стратегической разведки. Господство в воздухе, захваченное
«Люфтваффе», было не настолько абсолютным и всеобъемлющем,
чтобы сделать невозможной работу воздушной разведки. При этом
советское командование не только регулярно «теряло» немецкие
танковые корпуса, но и столь же регулярно обнаруживало крупные
массы пехоты и танков противника там, где их не было и быть не могло.
Воздушная разведка оказалась не в состоянии вскрыть атакующие
группировки противника, установить местонахождение его частей,
характер и глубину обороны, расположение тылов. Соответственно, оно
не могло информировать об обстановке ни тактическое командование,
ни штабы армий, ни руководство фронтов. Справедливости ради
отметим, что точно такая же ситуация была и у французов в кампании
1940 года, то есть здесь играли роль не только какие-то специфические
недостатки РККА, но и общие проблемы нехватки опыта действий в
современной войне.
С другой стороны, для немцев полной неожиданностью оказались
тактико-технические характеристики советских танков Т-34 и КВ, уже
больше года как запущенных в серийное производство и в массовом
количестве находящихся в войсках. Не имели немцы и реального
представления о количестве советских танков и авиации в
приграничных округах. Почти ничего не знали они о резервах РККА.
Заметим, что во всех случаях ошибка разведки была в «опасную
сторону», то есть давала недооценку боевых возможностей противника.
Основной и очевидной проблемой РККА была совершенно
неадекватная задачам организация связи и управления. Создав «чудо
света» – самые большие в истории танковые корпуса, советское
командование плохо представляло, как руководить маршем, и прежде
всего боем такой армады. Вдобавок «…8-й мехкорпус имел 858 танков
восьми (!) разных типов. Из этого количества 171 танк был оснащен
двигателями В-2 и В-2К и они нуждались в дизтопливе. Остальные

танки имели карбюраторные двигатели и требовали бензина (по
меньшей мере трех марок). Бронетехника корпуса имела на вооружении
пять модификаций орудий калибров 37 мм, 45 мм, 76 мм. Приданные
артполки включали также 122-мм гаубицы, 152-мм пушки и гаубицы.
Кроме вышеперечисленного, в рамках утвержденных штатов в состав
корпуса должна была входить собственная авиация!».[96]
Другой не менее важной проблемой была перегруженность
советского мехкорпуса танками при недостатке пехоты и артиллерии и
совершенно
необеспеченных
тылах.
Интересно
сравнить
механизированный корпус «образца 1941 года» и советскую танковую
армию 1944 года.
В мехкорпусе по штату имелся 1031 танк, 36 000 человек, 172
орудия, 186 минометов, около 5000 автомобилей и 1679 мотоциклов. В
реальности даже лучше всего оснащенные корпуса имели от 800 до
1000 танков, 30-32 тысячи человек и весьма ограниченное количество
транспорта (2-3 тысячи машин), которого не хватало даже на перевозку
артиллерии, не говоря уже о мотопехоте. Среди старых машин
радиостанции имелись только на командирских танках, дальность их
действия составляла (на практике) чуть больше 10 километров.
Танковая армия середины 1944 года насчитывала 55-60 тысяч
человек, 500-900 танков и САУ, 650-700 орудий и минометов, свыше
7600 автомашин – при том, что далеко не все ее части считались
моторизованными. В управлении войсками использовалось более 800
радиостанций – что признавалось совершенно недостаточным.
Различие очевидно, даже если не учитывать разницу в боевом опыте
бойцов и командиров.

Эвакуация
Итак, уже к первым числам июля 1941 года советские войска
севернее Припяти были разгромлены и уничтожены. Южнее Припяти
они потерпели серьезное поражение и были принуждены к обороне с
опорой на укрепленные районы. Немцы блестяще выиграли первый
этап кампании против России. Гитлер даже считал, что вся эта
кампания «выиграна в течение четырнадцати дней».
Настало время перейти в наступление войскам второго
стратегического эшелона. 29 июня в войну вступила Финляндия.

1 июля армия «Норвегия» открыла боевые действия в Заполярье. На
следующий день 11-я германская армия и подчиненные ей румынские
войска преодолели государственную границу в Молдавии и начали
продвигаться к Одессе и Первомайску.
Пока гитлеровские армии рвались к Даугавпилсу и Пскову,
уничтожали советские войска под Минском и Белостоком, отражали
контрудары механизированных корпусов на Западной Украине,
наступали на Мурманск, Ленинград и Одессу, советский Генеральный
штаб без особого внешнего блеска осуществил сложнейшую
стратегическую операцию.
Речь идет о грандиозном акте перебазирования промышленности
из европейской части России на восток. Уже 29 июня было принято
решение о вывозе из угрожаемой зоны 11 авиационных заводов. Два
дня спустя началась эвакуация из Ленинграда 10 предприятий
наркомата боеприпасов и из Мариуполя броневого стана местного
металлургического комбината. Вскоре к списку добавилось еще 26
предприятий.
Перевозка промышленности на восток, протекавшая одновременно
с мобилизацией и перевозкой войск в западные районы страны, была
организована образцово. Дело дошло до того, что 20 июля ГКО обязал
наркома авиационной промышленности установить очередность
эвакуации цехов заводов, чтобы в течение всей процедуры
перебазирования сохранить производство согласно плану. Всего в
течение трех военных месяцев было перемещено 1360 крупных
предприятий – главным образом военных.[97]
Для того чтобы оценить масштаб работы, следует учесть, что
каждое предприятие следовало демонтировать, станки и прочее
оборудование упаковать, погрузить в эшелоны, перевезти на две-три
тысячи километров, выгрузить, снова смонтировать. При этом,
несмотря на удары авиации противника, разрушенные рельсовые пути
и базовые станции, в следовании составов должен соблюдаться
абсолютный порядок, иначе завод будет потерян: часть его
оборудования прибудет Магнитогорск, часть в Куйбышев, а что-то
вовсе застрянет в Москве или будет отправлено на фронт – в руки
наступающих немецких частей.
Процедура была осуществлена практически идеально, что
свидетельствует о колоссальной заранее проделанной подготовке и

позволяет понять, чем же занимался Генеральный штаб в те месяцы,
когда стало ясно, что оборонительные операции против Германии не
сулят успеха, а к проведению в крупном масштабе наступательных
действий Красная армия не готова.
В сущности, эта грандиозная переброска, в значительной степени
обесценившая немецкие успехи на поле боя, – гораздо более красивая и
значимая стратегическая операция, нежели «суворовское» наступление
на Плоешти. Но, как всегда, «когда хорошо сражавшийся побеждает, у
него не оказывалось ни славы ума, ни подвигов мужества».

Сюжет восьмой: Смоленское сражение
Не было ясно, какую оперативную цель мы
преследовали, в чем же за ключался смысл всех этих
боев.
Э. фон Манштейн.
– Спросите лучше у Лукина, в чьих руках
Смоленск!
А. Гитлер.
Дефекты развертывания плана «Барбаросса» начали проявляться
еще до того, как закончилось Приграничное сражение.
Правильно построенная операция обычно развивается сама собой,
почти не требуя интеллектуальных усилий от ответственных
командиров. Успех главного удара обеспечивает дальнейшее нарастание
событий, причем отдельные неудачи на вспомогательных направлениях
лишь способствуют гармоничному течению операции. Дело сводится, в
основном, к борьбе с естественным «трением Клаузевица»: «Тайной
военного искусства является вести дальше наступление там, где оно
идет вперед, не тормозить катящегося шара, но без помехи дать ему
двигаться по наклонной плоскости».[98] Казалось бы, после таких
побед, которые вермахт одержал в Белоруссии и на Украине, «шар»
будет катиться вперед достаточно свободно.
Однако изначальный план толком не ориентировал исполнителей
даже в направлении движения шара. Практически в рамках
«Барбароссы» перед войсками была поставлена одна конкретная
«двуединая задача»: разбить Красную армию в западных районах
страны и выйти к линии Западная Двина – Днепр. К первым числам
июня вермахт выполнил эту задачу в полосе двух групп армий из трех.
И?..

Итоги первой недели кампании

В последних числах июня 1941 года ситуация на Востоке была
следующей. Корпус Манштейна задержался на плацдарме у Двинска,
подвергаясь разрозненным, но настойчивым ударам советских войск,
подтянутых с разных сторон. У фон Лееба, командующего группой
армий «Север», были все основания не требовать от Манштейна
двигаться дальше: оба фланга и тыл 56-го моторизованного корпуса
оказались открыты. На севере 41-й моторизованный корпус отставал
почти на 160 километров, а пехота 16-й армии все еще переправлялась
через Неман. На юге 3-я танковая группа Гота замкнула котел у Минска.
В промежуток между Даугавпилсом и Молодечно выдвигалась 9-я
армия, но ее движение было достаточно медленным.
В центре продолжались бои за Минск и Минский укрепрайон.
Добивание окруженных русских войск оказалось неожиданно трудным
делом, поглотившим практически все пехотные дивизии 4-й армии и
оперативно связавшим 3-ю и 2-ю танковые группы.
Смежные фланги групп «Центр» и «Юг», как и ожидалось,
оказались разделены Припятскими болотами. Южнее Припяти 1-я
танковая группа в тесном взаимодействии с 6-й полевой армией
захватила Ровно. Далее линия фронта круто сворачивала на восток – к
Львову и Дрогобычу. Еще дальше к югу венгерский корпус и 11-я
германская армия с подчиненными ей румынскими войсками (3-я и 4-я
армии) все еще ведут бои на линии границы.
Главное командование сухопутных сил было довольно: полной
тактической внезапности удалось добиться. Вопреки опасениям
планирующих инстанций, советские войска не пытались отойти вглубь
страны – они яростно сражались за каждый рубеж, при любой
возможности переходя в контратаки. В этом для вермахта были как
положительные, так и отрицательные стороны. Поскольку инициатива
на фронте прочно удерживалась Германией, а игра шла пока полностью
под ее диктовку, всякая прочно обороняющаяся или контратакующая
дивизия могла считаться «выигранной фигурой» – наряду с уже
окруженными, расчлененными и уничтоженными.
К началу июля 1941 года гитлеровцы «выиграли» советские армии
прикрытия, к середине месяца они окончательно снимут их с доски. Но
за этот успех пришлось заплатить несоразмерную (с точки зрения
немцев) цену: только группа армий «Центр» и только убитыми потеряла
к 30 июня 8886 человек: удельные потери уже превышали «норму»

французской кампании вдвое. Причем следует заметить, что это были
не просто «условные солдаты» – это была элита элитных войск:
танкисты, саперы, бойцы и командиры передовых подразделений.
При всех достижениях немцев в конце июня – начале июля уже
можно говорить о кризисе оперативного маневра. Центр вырвался
вперед – к Березине, оба фланга отставали, причем ни ОКВ, ни ОКХ,
ни командующие группами армий не предпринимали никаких мер,
чтобы выправить положение.
На северо-западе сложилась обстановка, чреватая «естественной»
остановкой наступления на линии Западной Двины. Удары танковых
клиньев рассекли оборону советской 11-й армии, которая, разваливаясь,
откатилась к Невелю. К северу 8-я советская армия более
организованно, выполняя приказ командующего фронтом, отошла к
Риге. Между армиями возник разрыв, который удалось прикрыть
силами 5-й воздушно-десантной бригады и 21-го мехкорпуса. С востока
подходила не тронутая в Приграничном сражении 27-я армия.
Этих мер не хватило бы для спасения фронта, поскольку
Манштейн уже находился на восточном берегу Двины. Казалось, никто
и ничто не мешает ему сбить не успевшую развернуться 27-ю армию,
ударив главными силами на Остров и Псков, а одновременно бросить 3ю механизированную дивизию по правому берегу реки на Крустпилс и
Ригу, чтобы обеспечить переправу 41-му моторизованному корпусу
Рейнгардта. Но фон Лееб распорядился сначала собрать 4-ю танковую
группу вместе и подтянуть к реке пехотные части. Лишь 2 июля
Манштейн получил разрешение наступать на Резекне – Остров – Псков.
Группа «Север» определилась со своими планами на следующий этап
кампании.
Если фон Лееб ориентировал свои операции на северовосток, по
директрисе Тильзит – Ленинград, то группа «Юг» склонялась к югу. 1-я
танковая группа прорывалась от Ровно к Бердичеву, 17-я армия вслед за
отступающими войсками 26-й и 12-й советских армий продвигалась от
Львова к Проскурову.
Фон Бок оказался в наиболее сложном положении. Оперативная
пустота перед фронтом группы армий «Центр» тянула ее к востоку – на
Смоленск. Но продолжающиеся бои в Минском котле пока связывали 4ю армию Клюге, а на обоих флангах зияли дыры – причем на юге, в
Припятском районе, все еще находилась 5-я армия русских, не

разбитая, выдержавшая Приграничное сражение и ни разу не
отступившая без приказа.

60 свободных дивизий
К середине июля для продолжения наступления немецкое
командование могло использовать не более 60 свободных дивизий. Это
считалось достаточным: по мнению Гальдера, у РККА осталось на
фронте только 46 еще не разбитых дивизий.
В реальности дело обстояло для вермахта несколько
хуже. Красная армия развернула группу армий резерва
Главного командования – 74 дивизии в трех эшелонах.[99]
Учитывая недоукомплектованность советских войск, можно
считать, что советская сторона выставила силы,
эквивалентные 55-60 «расчетным дивизиям».[100] Итак,
фактически на фронте оказались равные силы. При этом
стратегический баланс оставался пока в пользу немцев: их
резерв в виде сил, высвобождавшихся после решения задач,
связанных с уничтожением окруженных группировок,
прибывал на фронт быстрее, чем советское командование
могло мобилизовать новые дивизии. Это означает, ко всему
прочему, что немцы должны были себе позволить
оперативную паузу. Советские войска от такой паузы не
получали, в сущности, ничего, кроме возможности чуть
лучше организовать стационарную оборону (то есть, если
наступление окажется удачным, то советская сторона теряла
большее число дивизий окруженными). Вермахт же
приобретал множество плюсов: успевали отдохнуть танковые
и мотострелковые соединения, оставалось больше времени
для планирования операции, можно было получить более
точную разведывательную информацию. (В середине июля
германская разведка обнаруживает развертывание армий
резерва противника. Уже после начала сражений второй фазы
кампании.) При первоначальном планировании оперативная
пауза была признана необходимой, и на нее отводилось целых
20 дней. (Точнее говоря, срок перехода ко второй стадии был

назначен не позднее сорокового дня от начала кампании.) Но
немецкие генералы зачем-то торопились выиграть войну!
Группа армий «Центр» докладывала, что для продолжения
наступления ей нужна пауза всего в семь дней (кстати, она не
получила и этой недели).[101]
Немцы, конечно, вели борьбу за выигрыш темпа, но довольно
странными методами. В действительности им требовалась
перегруппировка по всему фронту. На севере 16-я и 18-я армии уже
начали мешать друг другу, на юге продолжение наступления в
сложившейся группировке – уже уясненной командованием ЮгоЗападного фронта, – не сулило реального успеха. В центре откровенно
не хватало войск.
Операции ускорились бы, если наряду с перегруппировкой в
линию были бы введены резервы ОКХ, а на их место переброшены
свежие дивизии из Европы. За время, которое понадобилось бы на
проведение указанных мероприятий, высвободились пехотные дивизии,
ведущие бои в Прибалтике, в Белоруссии, в Молдавии и на Западной
Украине, а Верховное командование могло бы определиться с целями и
планами на второй «такт» кампании.
И опять – внимание! На середину июля немцы еще не знают, что
они будут делать за линией Западная Двина – Днепр. В тексте плана
«Барбаросса», как мы уже указывали, этот этап войны не
рассматривается; присутствует лишь указание, что «решение должно
быть принято позже». Это «позже» уже наступило, но командные
инстанции продолжают хранить молчание.

Смоленское сражение.
«Здесь руководство вермахта во второй раз совершило
ошибку, допущенную при планировании операции „Рот“
(завершающая фаза Французской кампании), – оно посчитало,
что война уже выиграна и дальнейшие действия
представляют собой прочесывание территории на предмет
уничтожения разрозненных сил противника. Вспомним,
однако, что и во Франции немцы столкнулись с тем, что
противник сумел организовать новую линию обороны,
прорвать которую „с наскока“ не удалось.
Во
всяком
случае,
вместо
обоснованной
и
запланированной паузы развернулась серия сражений,
центральным из которых, несомненно, является Смоленское.
Начавшееся 10 июля, оно продолжалось по 10 сентября и
определило ход и исход всей операции „Барбаросса“. В
рамках кампании Смоленская битва должна рассматриваться
как генеральное сражение, от исхода которого зависела судьба
всей войны. Если немцы выигрывали ее быстро (к началу
августа), перед ними действительно вновь оказывалась
„пустота“, столь благоприятная для наступления танковых
соединений. Проигрыш означал остановку половины всех сил
вермахта, что немедленно приводило к заметному ухудшению
позиции обеих фланговых группировок и масштабному
кризису на всем протяжении фронта. В Текущей Реальности
немцы выиграли операцию, но медленно и с большими
потерями. В результате группа армий „Центр“ потеряла
возможность вести осмысленные наступательные действия –
перед ней уже была готова и занята войсками следующая
линия обороны, не уступавшая предыдущей».[102]
Это оставляло шансы обеим сторонам.

«Тенденция к позиционности»

Определив направление главного удара противника, советское
командование предпринимает отчаянные усилия для того, чтобы
создать прочный фронт если не по Березине, то по Днепру. В районе
Смоленска и западнее развертывались пять новых армий – 22-я, 19-я,
16-я, 20-я, 21-я, а также остатки 13-й и 4-й армий (всего в первом
эшелоне 24 дивизии, еще несколько соединений подошли позднее). В
тылу, за Десной, формировалась резервная группа в составе 24-й и 28-й
армий – 19 дивизий. В первом приближении этих сил было достаточно,
чтобы закрыть дыру на Березине и боями отойти к Смоленску, где
занять устойчивую оборону.
Цели вермахта менее понятны. 2-я и 3-я танковые группы в составе
28 дивизий (из которых 9 танковых и 6 моторизованных) собирались
наступать на восьмисоткилометровом фронте в общем направлении на
восток – что предопределяло очаговый характер сражения. В известной
фразе Браухича – «основным является не овладение пространством, а
уничтожение сил русских»[103] – уже лежит отрицание оперативного
маневра. Не будет преувеличением сказать, что немецкие войска не
столько начали сражение, сколько были втянуты в него инерцией
движения на восток. Операция началась 10 июля и развивалась на трех
изолированных оперативных направлениях – Великолукском,
Смоленском и Рогачевском.
Советское руководство проиграло первый этап борьбы и не
строило больших иллюзий относительно исхода второго. Пока
немецкие танковые группы оставались на ходу, противопоставить им
было нечего. Но руководство Генштаба РККА уже в начале июля
прекрасно отдавало себе отчет в том, что немцы неожиданно для себя
уяснили лишь к концу этого месяца: всю Россию, даже всю
Европейскую Россию танки за одну кампанию на гусеницах не
пройдут. Моторесурс кончится раньше.
Это создавало шансы для советской стороны – тем более что
взаимодействие между танковыми группами и полевыми армиями
оставляло желать лучшего. Кроме того, одни танковые группы были
мало пригодны для удержания территории, а именно эту задачу им
пришлось бы решать в случае оперативного кризиса под Смоленском.
Здесь необходимо сказать, что современная военная литература
скептически относится к стратегическому таланту советских
полководцев, особенно когда речь идет о 1941 и 1942 годах. Однако

если это вполне применимо к руководству Западного фронта, то, как мы
уже видели, командование Юго-Западного фронта очевидных ошибок
не совершало. Вопрос с командованием Северо-Западного фронта мы
пока оставим в стороне. Но в любом случае советское командование
действовало не хуже, а зачастую и гораздо лучше, чем британское и
французское в аналогичной ситуации мая – июня 1940 года.
Впрочем, это касается именно руководства армиями и фронтами.
На уровне верховного руководства войсками претензий к действиям
советского командования практически нет: оно действовало едва ли не
лучше немецкого. Как мы отмечали выше, уже 22 июня принимается
важнейшее решение о перебазировании промышленности на восток. В
последующие дни советский Генштаб, действуя в сложнейшей
обстановке полного развала связи и управления, организует
осмысленную рокировку сил на центральный участок фронта и
намечает резервные позиции сопротивления по линиям Нарва – Луга и
Нелидово – Брянск.
К середине июля стало ясно, что немецкое наступление утратило
единую руководящую линию и идет по трем расходящимся
направлениям: на Ленинград, Москву и Киев. Это создавало
предпосылки к стратегической изоляции немецких групп армий,
дроблению их сил и – в перспективе – к остановке продвижения в глубь
советской территории. Заметим, что и Ф. Гальдер отмечает в своем
дневнике возникшую на Восточном фронте «тенденцию к
позиционности».
В этих условиях принципиальное значение обретали два
географических района, которые немцы считали «неудобными» для
ведения подвижных операций. На севере – Валдайская возвышенность,
протянувшаяся от Невеля и Великих Лук к Валдаю и далее к верховьям
Волги. На юге – район, образованный течениями двух притоков Днепра
– Припяти и Десны: от Новоград-Волынского, где все еще держалась 5я армия, до Чернигова и Конотопа.

«Дальнейшее наступление я считаю опасным»
Первый этап Смоленского сражения продолжался с 10 по 20 июля
и сопровождался новыми громкими немецкими успехами. На севере 57й танковый корпус отбросил 22-ю советскую армию и взял Великие

Луки. Однако, как и все прямые удары, это наступление имело лишь
ограниченный успех: советские войска закрепились восточнее города
фронтом на юг. Практически 22-я армия образовала то, что в учении об
операции называется «удаленной фланговой позицией», блокировав
любые попытки 3-й танковой группы продвинуться в северном или
восточном направлении. К концу августа немцам удастся справиться с
22-й армией, но это уже не будет иметь решающего значения.
В центре дела у немцев шли значительно лучше. Они легко
преодолели сопротивление советских армий и вышли на оперативный
простор: к 16 июля 3-я танковая группа ударом с севера захватила
Ярцево, 2-я завязала бои за Смоленск, обходя его с юга.
Вспомогательный удар под Могилевом привел к окружению части 13-й
армии, остатки которой откатились к югу.
В этих условиях Гудериан уже 16 июня продвинулся в район
Ельни, заняв выгодное исходное положение для удара на Москву. Гот
ориентировал свою танковую группу на Ржев, чтобы, во-первых,
ликвидировать сложное положение на своем северном фланге (а при
случае – окружить и уничтожить 22-ю советскую армию вместе с
подошедшей к ней 29-й), а во-вторых – с юга выйти к Валдайской
возвышенности, создавая угрозу не только Москве и сосредоточенным
вокруг нее силам, но и Северо-Западному фронту.
Такое решение вполне отвечало обстановке. Однако фон Клюге,
которому в этот момент были оперативно подчинены обе танковые
группы[104], повернул Гота на юг, чтобы заняться уничтожением
окруженной Смоленской группировки. Клюге можно понять, но
произошло именно то, на что надеялось советское командование:
немецкие подвижные соединения потеряли свободу маневра. Темп
операции мгновенно упал, и возникла возможность парировать
отдельные тактические угрозы, которых было не так уж много.
Немедленно начались атаки советских войск – в центре, в общем
направлении на Смоленск, и на флангах. С 20 июля группа армий
«Центр» переходит к обороне по всему внешнему фронту окружения.
Советский удар на Смоленск силами подтянутых резервных армий
имел весьма ограниченный успех. Хотя удалось пробить «коридор»
к окруженным войскам 16-й и 20-й армий, но этот «коридор» был узким
и простреливался насквозь. Кроме того, пробивавшаяся к котлу с юга
28-я армия в свою очередь попала в окружение.

Значительно более опасными для немцев оказались действия на
крайних флангах, где 22-я армия атаковала 57-й армейский корпус в
общем направлении на Великие Луки и поставила его в крайне тяжелое
положение. Тем временем на юге 21-я советская армия взяла Рогачев и
Жлобин, а кавалерийская группа Петровского начала охватывать
южный фланг группы армий «Центр», уже давно висящий в воздухе.
Немцы парировали эти контрудары, использовав дивизии,
высвободившиеся под Минском, а также резервы ОКХ. Но к концу
июля эти резервы уже истаяли, будучи введенными в бой по частям для
решения тактических задач в различных точках Смоленского сражения.
Хуже распорядиться своим резервом было просто нельзя. В известной
степени он оказался просто «снят с доски». Почти как советские армии
прикрытия.
Итак, немцы добились новых крупных успехов, продвинувшись на
170-220 километров. Но теперь подвижные части вермахта
окончательно оказались связанными совершенно не адекватными им
задачами по блокированию окруженных войск. Наступать на восток
было уже некому.
Сражение под Смоленском потеряло всякую форму. Советские
армии пытались деблокировать окруженную группировку, это не
привело к дальнейшим успехам, но заставляло противника все более и
более расходовать свои силы. Причем речь шла о наиболее ценных
кадрах элитных дивизий. Потери в танках во 2-й и 3-й танковых
группах составили 60-70 % их списочного состава. Остро проявилась
проблема с моторесурсом. Только одной 3-й танковой группе срочно
требовалось 300 новых моторов. В распоряжении же тыловых служб
ОКХ имелось только 400 моторов, причем их еще требовалось
доставить к линии фронта.
4 августа генерал-фельдмаршал фон Бок, командующий группой
армий «Центр», заявил Гитлеру, прибывшему на Восточный фронт:
«Дальнейшее наступление группы армий „Центр“ я считаю, мой
фюрер, опасным и предлагаю в сложившейся обстановке занять
прочные позиции, чтобы переждать русскую зиму».[105]
К началу августа план «Барбаросса» уже прекратил свое
существование. Слишком много времени потеряли гитлеровские войска
под Смоленском, под Таллином, на рубеже реки Луги, в районе Киева,

где 1-я танковая группа завязла в русской обороне, так и не сумев
превратить тактические успехи в оперативные.
«Крупнейшее наступление вермахта захлебнулось… С
точки зрения немецкого военного искусства кампания была
безоговорочно проиграна – поскольку первоначальный план
был опровергнут, а для создания нового не было времени».
[106]

К середине июля Главное командование вермахта выходит из
анабиоза и осознает, что три группы армий Восточного фронта ведут
три совершенно различных сражения с совершенно различными
целями, а сама операция «Барбаросса» окончательно приняла вид
наступления по расходящимся направлениям. 30 июня, еще до начала
Смоленского сражения, Гитлеру приходит в голову мысль повернуть
соединения Гота и Гудериана на север. Это, однако, означало отказ от
всякой активности в направлении на Москву, с чем не могли
согласиться ни руководство ОКХ, ни командующий группой армий
«Центр» фон Бок.
19 июля появляется на свет «Директива № 35», ориентирующая
танковые соединения фон Бока на Валдайскую возвышенность, – Гот,
двигаясь на Ржев, действовал в духе этой директивы. Однако 23-го
числа из ниоткуда возникает дополнение к этой директиве, полностью
меняющее ее характер и ставящее операции на Восточном фронте с ног
на голову. Теперь предполагается каким-то образом объединить
Гудериана (ведет бои под Смоленском и Ельней) с Клейстом (начинает
прямое наступление на Киев с узкого плацдарма между Житомиром и
Бердичевом) под общим руководством штаба 4-й армии и направить эту
группировку на Ростов и далее на Кавказ, «вплоть до Баку». Армия
Гота отправлялась на север, а группе армий «Центр» (где, как легко
видеть, оставались лишь 9-я и 2-я армии без подвижных войск[107])
предписывалось взять Москву.
Эту директиву без лишних слов отменили, и 12 августа выходит
новый документ, нацеливающий войска группы «Центр» на Москву, –
то есть фиксирующий сложившееся положение дел как должное.
Приказ, впрочем, остается на бумаге, поскольку наличные войска фон
Бока втянуты в Смоленское сражение. В этих условиях у фюрера

германской нации возник план одной из самых грандиозных операций
Второй мировой войны.

Сюжет девятый: Умань и Киев – катастрофа
Юго-Западного фронта
Умань
К началу Смоленского сражения обстановка на фронте группы
армий «Юг» выглядит следующим образом.
6-я армия занимает позицию фронтом на восток – север – северовосток от Сарн до Новограда-Волынского и далее до Житомира.
Южнее, в «бутылочном горлышке» между Житомиром и Бердичевом,
наступает на восток 1-я танковая группа. 17-я армия прикрывает ее
правый фланг, развертываясь на линии Проскуров – Черновцы фронтом
на юго-восток. 11-я армия вместе с подчиненными ей румынскими
войсками медленно продвигается к Днестру, причем до 12 июля ей не
удается форсировать его. 4-я румынская армия развернута вдоль Прута,
она еще не перешла государственную границу. Советская оборона
сохраняет свою целостность, но ее резервы исчерпаны. Оказать ей
помощь Ставка не может, так как все ресурсы поглощает начавшееся в
районе Смоленска решающее сражение.
Командующему Юго-Западным фронтом М. Кирпоносу нечего
противопоставить врагу, кроме жесткой обороны и постоянной
активности 5-й армии, упорно атакующей «бутылочное горлышко». Со
своей стороны и командующий группой армий «Север» фон Рундштедт
не может предложить никакой оперативной идеи, кроме наступления
танковой группы Клейста, которая должна же когда-то выйти на
оперативный простор. Как и под Смоленском, на юге немецкие войска
ведет в сражение не оперативный план, пусть даже самый неудачный, а
простая инерция движения на восток.
В последующие дни трудности обеих сторон лишь усугубляются.
1-я танковая группа на узком фронте наконец-то выходит к Киеву – и с
разгона увязает в подготовленной позиционной обороне Киевского
укрепленного района. Клейст оказывается в очень сложном положении:
вся его группа сосредоточена в длинном и узком «мешке», свобода
маневра отсутствует полностью, оба фланга находятся под давлением
неприятеля. Но прямая угроза Киеву связывает руки руководству Юго-

Западного фронта. Нет времени, чтобы правильно выстроить
контрнаступление против войск Клейста, нет свободных резервов.
К этому времени фон Рундштедт окончательно понимает, что его
план быстро взять Киев и примкнуть между Гомелем и Черниговом к
южному флангу группы армий «Центр» полностью провалился. В
условиях лесисто-болотистой закрытой местности, изрезанной
несчетными притоками Припяти, протекающими в этом районе с юга
на север, 6-я армия вермахта не может реализовать свои преимущества
в силе и подвижности против 5-й армии Юго-Западного фронта. Брать
Киев танками Клейста нельзя, это может сделать только пехота. Но
скорость ее продвижения под Киевом не превышает километра в сутки.
С другой стороны, эти бои сковывают лучшие силы ЮгоЗападного фронта, что дает Рундштедту надежду отыскать слабое место
в боевом построении русских. И тогда командующий группой «Юг»
поворачивает 1-ю танковую группу на юг. Это означает, что отныне
группа армий «Центр» должна сама решать собственные проблемы:
выигрывать Смоленское сражение и одновременно как-то прикрывать
гомельскую «дыру». Но ценой отказа от единой стратегии всей военной
кампании Рундштедт получает шанс наконец-то достичь реальных
тактических успехов на собственном участке фронта.
К югу от Белой Церкви танковая группа Клейста наконец-то
выходит на оперативный простор и начинает быстро продвигаться на
юг, в направлении Николаева. Навстречу ей с запада устремляется 17-я
армия, наконец-то прорвавшая фронт между Жмеринкой и Винницей.
2 августа в районе города Первомайск немецкие войска соединились.
Возник так называемый Уманский котел, в который попали 6-я и 12-я
армии. По немецким данным, в плен попало свыше 100 тысяч солдат,
захвачено 217 танков и 858 орудий. Поражение 6-й и 12-й армий
действительно было полным, но приводимые в немецких источниках
цифры вызывают сомнение. Во всяком случае, поэт Евгений
Долматовский, непосредственный участник боев под Уманью, в своем
литературно-историческом исследовании «Зеленая Брама» утверждает,
что к началу августа в обеих армиях физически не было столько людей
и техники.

Киев и Ельня

Успех Уманской операции отнес еще дальше к югу главную
оперативную линию группы армий фон Рундштедта. Советские войска
отходили за Днепр, однако оставив за собой крупный плацдарм в
районе Одессы. 4-я румынская армия блокировала этот плацдарм и
начала наступление на город, но успеха не имела и вошла в Одессу
только после эвакуации ее гарнизона – 16 октября 1941 года.
Киев уже к началу боев за Умань был обойден на несколько сотен
километров с севера и на несколько десятков километров с юга. 29
июля, сразу после прорыва 1-й танковой группы на Первомайск,
Г. К. Жуков ставит вопрос о стыке Западного и Юго-Западного
оперативных направлений. Начальнику Генштаба было ясно, что вести
одновременно два сражения – за Смоленск и за Киев – в условиях
полной потери инициативы на фронте Красная армия не может. В
действительности, как мы увидим, этого не могла позволить себе и
победоносная на тот момент гитлеровская армия.
«…наиболее слабым и опасным участком наших фронтов
является Центральный фронт. Армии, прикрывающие
направления на Унечу, Гомель, очень малочисленны и
технически слабы. Немцы могут воспользоваться этим
слабым местом и ударить во фланг и тыл войскам ЮгоЗападного Фронта. […] ЮЗФ необходимо целиком отвести за
Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов
сосредоточить резервы не менее пяти усиленных дивизий.
– А как же Киев? – спросил И. В. Сталин…»
«Киевская катастрофа» многократно реконструирована и подробно
описана историками с обеих сторон фронта. Но и сейчас трудно дать
однозначную оценку решениям, принятым «на высшем уровне» в июлеавгусте 1941 года. Зная конечный результат, мы вправе утверждать, что
упрямство Сталина, требовавшего во что бы то ни стало удержать
столицу Украины, привело к одному из самых тяжелых поражений во
всей российской военной истории. Стратегическая и оперативная
ошибочность решения «держать Киев» очевидна. Но вот на уровне
«большой стратегии» появляются варианты…
«– Киев придется оставить. На западном направлении
нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации

ельнинского выступа. Этот плацдарм противник может
использовать для удара на Москву.
– Какие там еще контрудары, что за чепуха? – вспылил
И. В. Сталин. – Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?»
Это был последний доклад Г. К. Жукова на посту начальника
Генерального штаба. Он отправляется командовать Резервным фронтом
– проводить обещанное наступление под Ельней. Начальником
Генерального штаба становится заместитель наркома обороны
Б. М. Шапошников, покинувший эту должность ровно год назад по
состоянию здоровья.[108]
Продолжается Смоленское сражение. Южный фронт в составе 9-й,
18-й и переданных сюда же остатков 12-й и 6-й армий вместе с левым
крылом Юго-Западного фронта отходят за Днепр. Операции группы
армий «Юг» окончательно теряют форму и рассыпаются под действием
центробежных сил: 4-я румынская армия атакует Одессу, 11-я
германская наступает на Херсон, Каховку, Никополь, 1-я танковая
группа через Кривой Рог развертывается веером на Кременчуг –
Днепропетровск – Запорожье. 17-я армия занимает позиции по Днепру
между Каневым и Черкассами, 6-я армия осаждает Киев и оказывает
давление на 5-ю армию ЮЗФ, прикрывающую направление на Десну и
находящуюся в контакте с 21-й армией Центрального фронта.
Несколько упрощая, можно сказать, что два советских фронта –
Юго-Западный и Южный – обороняются в излучине Днепра. Западный
и Центральный фронты участвуют в Смоленском сражении. СевероЗападный фронт сражается по линии реки Луга, озер Ильмень и
Селигер. В отличие от немецких войск он более-менее сохраняют
локтевую связь.
И все-таки ситуация на юге осложняется для Красной армии с
каждым днем. Немцам удается вбить клин между 37-й армией,
защищающей Киев, и 5-й армией, действующей на Десне. Захваченный
23 августа плацдарм у села Окуниново не имел принципиального
значения (наступать сколько-нибудь крупными силами из этого
«медвежьего угла» при слиянии Днепра и Десны немцы не собирались,
да и не могли), но тактические угрозы смежным флангам армий двух
фронтов были достаточно серьезны.

Поворот на юг
Решающие события произошли 20-24 августа. В эти дни
германский фюрер принял решение, позволяющее, по его мнению,
избежать явно наметившегося позиционного тупика на Восточном
фронте, и довел его до исполнителей.
Сутью оперативной идеи было повернуть на юг все правое крыло
группы армий «Центр», то есть 2-ю полевую армию и 2-ю танковую
группу. 2-я армия наносила вспомогательный удар от Днепра к Десне
восточнее Чернигова, имея задачу совместно с войсками Рейхенау,
действующими с окуниновского плацдарма, разгромить упрямую 5-ю
советскую армию.
Задача Гудериана была много сложнее. Его танковая группа, все
корпуса которой были втянуты в бой, должна была выйти из сражения,
развернуться на юг и, выставив фланговое охранение из тех сил,
которых не жалко, начать быстрое продвижение в общем направлении
на Ромны – в глубокий тыл силам Юго-Западного фронта.
Гудериан, нацеленный в тот момент на Москву, с трудом
представлял: как, находясь в контакте с противником, выполнить столь
сложный маневр – вообще-то не рекомендуемый любыми
руководствами по вождению войск. Он резко протестует и вылетает в
Ставку, чтобы лично объяснить фюреру невозможность операции.
Вновь мы видим, как один из создателей блицкрига боится
использовать его на практике.
Разговор Гитлера и Гудериана проходил за закрытыми дверьми.
Что и как было сказано – об этом мы можем судить только по заметкам
Гудериана, который в этом вопросе немногословен. Но из кабинета
фюрера командующий 2-й танковой группой вышел в твердом
убеждении в возможности и необходимости операции. Этого резкого
изменения позиции Гальдер, также выступавший против наступления
на юг (и никогда не понимавший принципы блицкрига), Гудериану не
простил.
19 августа, на сутки раньше, чем Гитлер принял решение, и за пять
дней до его беседы с Гудерианом, Г. К. Жуков с поста командующего
Резервным фронтом, предупреждает Ставку: «Возможный замысел
противника: разгромить Центральный фронт и выйдя в район

Чернигов, Конотоп, Прилуки ударом с тыла разгромить армии ЮгоЗападного фронта».

Действия Брянского фронта в августе-сентябре 1941 года.
В этих условиях Ставка создает Брянский фронт во главе с
А. Еременко, поставив перед ним задачу обеспечить стык Западного и
Юго-Западного оперативных направлений. 24 августа, в день, когда
Гитлер убеждал Гудериана повернуть танки на юг, состоялся разговор
по прямому проводу между Сталиным и Еременко:
«– У аппарата Сталин. Здравствуйте! У меня к Вам
несколько вопросов:
1. Не следует ли расформировать Центральный фронт, 3ю армию соединить с 21-й и передать в ваше распоряжение

соединенную 21-ю армию? Я спрашиваю об этом потому, что
Москву не удовлетворяет работа Ефремова.
2. Вы требуете много пополнений людьми и
вооружением…
3. Мы можем послать вам на днях, завтра, в крайнем
случае послезавтра, две танковые бригады с некоторым
количеством КВ в них и два-три танковых батальона; очень
ли они нужны вам?
4. Если вы обещаете разбить подлеца Гудериана, то мы
можем послать еще несколько полков авиации и несколько
батарей РС. Ваш ответ?
– Здравствуйте! Отвечаю.
1. Мое мнение о расформировании Центрального фронта
таково: в связи с тем, что я хочу разбить Гудериана и,
безусловно, разобью, то направление с юга надо крепко
обеспечивать. А это значит – прочно взаимодействовать с
ударной группой, которая будет действовать из района
Брянска. Поэтому прошу 21-ю армию, соединенную с 3-й
армией, подчинить мне…
Я очень благодарен вам, товарищ Сталин, за то, что вы
укрепляете меня танками и самолетами. Прошу только
ускорить их отправку. Они нам очень и очень нужны. А
насчет этого подлеца Гудериана, безусловно, постараемся
задачу, поставленную вами, выполнить, то есть разбить его».
Через двадцать четыре года А. Еременко напишет в своих
мемуарах:
«Как видно из этих переговоров, Ставка не знала об
обстановке на фронтах и предприняла расформирование
Центрального фронта, оборонявшего тот участок, на который
противник переносил направление главного удара.
Мы согласились со всеми предложениями Ставки, хотя
управление 21-й армией было крайне затруднено ввиду ее
большой удаленности».
26 августа Гудериан захватывает мост через Десну к северу от
Шостки. Киевская операция вступает в фазу нарастания.

С открытым флангом
К концу августа фланги 6-й и 2-й немецких армий сомкнулись.
Теперь весь стратегически важный район Десна – Припять оказался в
руках противника. Командарм-5 М. Потапов загнул правый фланг,
бросив 15-й стрелковый корпус на защиту Чернигова. 5-я советская
армия, избежавшая поражения и в Приграничном сражении, и в первой
фазе Киевской операции, оказалась в тяжелом положении.
Дальше – от Чернигова до Новгород-Северского – фронт был
открыт. 28 августа там начала формироваться 40-я армия: две
стрелковые дивизии, одна из которых была в боях с 22 июня, а другая
формировалась на месте из свежих необстрелянных подкреплений,
остатки 10-й танковой дивизии (без танков), практически
уничтоженный в боях под Киевом 2-й воздушно-десантный корпус.
От Новгород-Северского линия фронта круто сворачивала на север.
Там действовал Брянский фронт. В полосе от Шостки до Рославля
располагались 13-я и 50-я армии, включающие 16 стрелковых и 2
кавалерийские дивизии. В следующие дни фронт будет усилен
четырьмя стрелковыми, двумя кавалерийскими дивизиями, двумя
танковыми бригадами и двумя отдельными танковыми батальонами,
четырьмя авиационными полками.
2-я танковая группа в составе 5 танковых, 3 моторизованных,
одной кавалерийской дивизии и моторизованного полка «Великая
Германия» скользила на юг. В своем движении она выходила в тыл
Юго-Западному фронту, но подставляла войскам Еременко открытый
фланг.
Теперь все зависело от того, кто будет действовать быстрее. По
обычной военной логике Брянский фронт, имея примерно 27 дивизий
против семи, должен был выйти на тылы Гудериана раньше, чем 2-я
танковая группа дойдет до Ромн. При сложившемся соотношении сил и
оперативных факторов у Ставки были некоторые основания надеяться,
что «Гудериан и его группа будут разбиты вдребезги».
Дополнительной проблемой была 1-я танковая группа. В конце
августа она была «потеряна» разведкой Юго-Западного фронта и
представляла собой опасную и неопределенную величину.
Гудериан движется на юг, оставляя против Брянского фронта один
корпус. Всю полосу от Почепа до Новгород-Северского (более 100 км)

какое-то время прикрывает единственная 29-я моторизованная дивизия
и спешно собранные разрозненные части.
Операция балансирует на грани разгрома, и отношения в
гитлеровском руководстве резко обостряются. Гальдер просит фон Бока
не удовлетворять требований Гудериана о возврате ему
механизированных частей его группы, втянутых в Смоленское
сражение. 29 августа Гальдер записывает в своем дневнике: «Сейчас
фронт на юге держат в основном 3-я танковая и 10-я моторизованная
дивизии, которые слишком удалены друг от друга. Такая обстановка
сложилась на участке группы Гудериана, который сам планировал эту
операцию и сам во всем виноват». Гальдер, похоже, даже сожалеет о
«бесцельности и хаотичности» наступления Еременко: «Я считаю
неверным, что надо оказывать помощь Гудериану… [который] взял
неподобающий тон по отношению к фельдмаршалу фон Боку».
31 августа развернулось сражение в районе Трубчевска, где шесть
дивизий Брянского фронта при поддержке 250 танков пытались
прорвать фланговое прикрытие Гудериана. В своих мемуарах Еременко
насчитает на этом участке свыше шестисот танков врага – хотя во всей
2-й танковой группе их было на этот момент 533, и три четверти ее сил
были развернуты к югу от Десны.
Стык 13-й и 21-й армий теоретически прикрывала 40-я армия.
Реально на 60-километровом фронте успела развернуться единственная
дивизия – 293-я стрелковая. По мнению А. Еременко, высказанному
после войны, этих сил было вполне достаточно, чтобы остановить
наступление 2-й танковой группы.
К сожалению, Гудериан действовал не в стиле Еременко. Его танки
смяли дивизию Лагутина и, сбивая не успевшие развернуться остатки
2-го воздушно-десантного корпуса, быстро наступали на юг. 40-я армия
растаяла – к началу сентября она существовала только на картах Ставки
и командования Брянского фронта.
Гудериан не исполняет приказов фон Бока. Тот пытается
отстранить сверхинициативного генерала от командования, жалуясь на
него по всем инстанциям, до Гитлера включительно.
6 сентября 2-я полевая армия Вейхса форсирует Десну. Ставка
переподчиняет 21-ю армию командованию Юго-Западного фронта, что
в создавшейся обстановке разумно, но уже бесполезно.

Кирпонос получает разрешение отвести полуокруженную 5-ю
армию на восток – но, как всегда, слишком поздно. Брянский фронт
продолжает наносить хаотичные неорганизованные удары. Немецкие
части прикрытия отходят, продолжая удерживать коммуникационную
линию главных сил 2-й танковой группы, проходящую через Почеп и
Стародуб. 10 сентября Гудериан захватывает Ромны, находящиеся в 250
километрах южнее Почепа и в 200 километрах восточнее Киева.
«Борьба за темп» немцами выиграна, и на этом Киевское сражение, по
сути, заканчивается. Начинается агония Юго-Западного фронта.

Катастрофа
«Здравствуйте,
товарищ
Кирпонос,
товарищ
Бурмистренко и товарищ Тупиков. Вашу телеграмму о
занятии противником Ромны и поэтому о необходимости
скорейшего отхода Ставка Верховного Главнокомандования
получила… Нет сомнения, что занятие Ромны создает
известное гнетущее настроение, но я уверен, что Военный
совет фронта далек от этого и сумеет справиться с эпизодом у
Ромны».
Пожелав командованию ЮЗФ «творческих успехов», маршал
Б. М. Шапошников потребовал разгромить конотопскую группировку
противника, причем войск с Киевского УР не снимать. Правда, он
пообещал «содействие» Брянского фронта.
10 сентября утром с просьбой разрешить немедленный отход
фронта в Ставку обращается маршал Буденный, которого немедленно
отстраняют от должности. Вечером 11 сентября в разговоре с
командованием Юго-Западного фронта Верховный предписывает снять
все что возможно из Киевского УР для противодействия Гудериану,
разрешает начать оборудование тылового рубежа по реке Псел.
Одновременно Сталин информирует Кирпоноса о разногласиях между
Буденным и Шапошниковым и выносит вердикт Ставки: «Киева не
оставлять и мостов не взрывать без разрешения Ставки».
Гудериан в ответ на новое наступление Брянского фронта снимает
со своего открытого фланга еще полторы дивизии и бросает их на юг.
Тем временем 1-я танковая группа Клейста, обманувшая советскую

разведку всех уровней, скрытно сосредотачивается на захваченном у
Кременчуга плацдарме за Днепром и 12 сентября начинает наступление
на юг, прорывая фронт в первые же часы операции.
Вечером 13 сентября начальник штаба Юго-Западного фронта
Тупиков докладывает в Ставку:
«Положение войск фронта осложняется нарастающими
темпами:
а) Прорвавшемуся на Ромны, Лохвица и на Северный
Подол, Хорол противнику пока, кроме местных гарнизонов и
истребительных отрядов, ничего не противопоставлено, и
продвижение его идет без сопротивления. Выбрасываемые на
это направление 289-я и 7-я дивизии будут только 14.9 и то
лишь с оборонительными задачами воспрепятствовать
обороной узлов Пирятин, Прилуки удару по неприкрытым
тылам войск фронта.
б) Фронт обороны Кузнецова взломан окончательно, и
[21-я] армия фактически перешла к подвижной обороне. 187я, 219-я, 117-я стрелковые дивизии после боя в окружении
представляют остатки.
в) Армия Потапова также не может стабилизировать
фронт и ведет подвижную оборону. В стык с 37-й армией
прорвался на Кобыжча противник.
г) 37-я армия сопротивляется более устойчиво, но и у нее
обстановка нарастает не в ее пользу.
д) Началось перемешивание тылов 5-й и 21-й армий…»
Донесение заканчивалось словами: «Начало
катастрофы дело пары дней».[109]

понятной вам

Уманская и Киевская катастрофы.
Реакция Ставки последовала незамедлительно, уже в 5:00 14
сентября:
«Командующему ЮЗФ, копия Главкому ЮЗН.
Генерал-майор Тупиков представил в Генштаб
паническое донесение. Обстановка, наоборот, требует
сохранения исключительного хладнокровия и выдержки
командиров всех степеней. Необходимо, не поддаваясь
панике, принять все меры к тому, чтобы удержать занимаемое
положение и особенно прочно удерживать фланги. Надо
заставить Кузнецова и Потапова прекратить отход. Надо
внушить всему составу фронта необходимость упорно
драться, не оглядываясь назад, необходимо выполнять
указания тов. Сталина, данные вам 11.9. Шапошников».

15 сентября маршал Шапошников еще раз скажет о «мираже
окружения», который «охватывает прежде всего Военный совет ЮгоЗападного фронта, а затем командующего 37-й армией». В этот
момент авангарды Гудериана уже находятся в 60 км восточнее штаба
фронта и в 200 км восточнее Киева, где оборонялась 37-я армия.
Клейст наступает медленнее, преодолевая сопротивление, но
неуклонно. 13-го числа его танки перерезали последнюю
железнодорожную магистраль, находившуюся в распоряжении ЮгоЗападного фронта.
Создается впечатление, что лишь 14 сентября обстановка
представилась новому главкому направления (с 12 сентября)
С. Тимошенко в истинном свете. Увы, именно вечером этого дня
передовые отряды 3-й танковой дивизии из группы Гудериана и 9-й
танковой дивизиим из группы Клейста встретились у Лохвиц. И только
16-го, после устного разговора с Шапошниковым, Тимошенко устно же
приказал полковнику Баграмяну, вылетавшему в расположение штаба
Юго-Западного фронта в Прилуках, передать Кирпоносу разрешение на
отход.
Увы,
командующий
фронтом,
загипнотизированный
предыдущими категорическими требованиями, просто не поверил
этому известию и потратил на согласование со Ставкой последние
сутки, которые у него были. Вечером 17 сентября Ставка издала
официальный приказ об оставлении Киева. Однако было уже поздно.
На этот раз у немцев получилось настоящее сражение на
уничтожение. Фронт был рассечен на пять котлов – частично еще до
замыкания основного кольца. «Кажется, у противника большая
неразбериха», – пишет Ф. Гальдер. Организованное сопротивление
закончилось 26 сентября. Немцы, по их данным, захватили 665 тысяч
пленных, 3718 орудий, 884 танка. По советским данным, такого
количества людей в составе фронта просто не было вовсе, а в
окружение попали 452 700 человек (без учета железнодорожных войск
и, видимо, ряда тыловых организаций) и 510 орудий (без учета
артиллерии 21-й армии).
Судя по всему, немцы хватали всех, кто хоть отдаленно походил на
военнообязанного, а кое-где имел место неоднократный учет одних и
тех же пленных. Во всяком случае, 2-я танковая группа вместе со 2-й
армией группы «Центр» числят на своем счету всего 39 342 пленных, в
то время как группа Клейста – 227 719, а 6-я армия – 212 355. Наконец,

132 985 пленных числятся взятыми силами группы армий «Центр» в
«сражении за Гомель» с 21-й армией – в которой к началу октября
насчитывалось только 80 тысяч человек.[110] Опять же, справедливости
ради следует признать, что в 1945 году у советских войск появились те
же самые проблемы: в плену оказывались даже те, кто форму не носил
и оружия не держал.

Утерянная победа
Вполне возможно, что Киев стал крупнейшей победой Германии за
всю войну, даже за обе Мировых войны – по крайней мере, он делит это
место с Вяземской катастрофой октября 1941 года. Ошибки советского
командования вполне очевидны, как и достижения гитлеровцев. Тем не
менее, как уже отмечалось выше, все не так просто.
Целый ряд немецких генералов вообще осуждают решение фюрера
на проведение Киевской операции, считая его ошибкой. По их мнению,
в августе 1941 года была реальная возможность развернуть
наступление на Москву. Но в этом случае группа армий «Центр»
полностью повисала в воздухе и должна была решать важнейшую
стратегическую задачу войны самостоятельно. Подобная ситуация
противоречит основам военного искусства. Да и чисто формально: чем
в тот момент располагал фон Бок? Группа Гота связана под Великими
Луками. 9-я армия сражается под Смоленском. 2-ю полевую армию при
любом решении, принятом командованием, оперативная пустота в
районе Десны потянула бы на юг.
Для наступления на Москву остаются 4-я полевая армия и 2-я
танковая группа. По мере продвижения к Москве их силы бы
неизбежно отвлеклись – и опять-таки на открытый южный фланг. В
результате к Москве подошло бы, в лучшем случае, два-три армейских
и один-два танковых корпуса. Нет ни малейших оснований полагать,
что у Гудериана с оборонительным районом Москвы получилось бы
лучше, чем у Клейста с Киевским укрепрайоном. 2-я танковая группа
завязла бы в обороне советской столицы, потеряв подвижность. Из
такой схемы развития событий неизбежно вырисовывается только один
вариант: успешное советское контрнаступление под Москвой, причем
не в декабре, а уже в сентябре.

Гитлер был, безусловно, прав в своем решении. Он наладил
взаимодействие двух групп армий, добился грандиозной военной
победы, которая на широком протяжении отбросила фронт за Днепр,
создала условия для проведения операций против Крыма и Донбасса.
Но главное – Киевская битва высвободила как минимум 2-ю полевую
армию, что стало важной предпосылкой осеннего наступления на
Москву. После Киева оперативная и стратегическая обстановка на
Восточном фронте для немцев резко улучшилась.
Оставив Киев в начале августа 1941 года, советские
войска, вероятно, избежали бы окружения, но и помогли бы
немцам наладить взаимодействие групп армий «Юг» и
«Центр» без таких экстраординарных мер, как поворот
Гудериана на юг. С учетом общей обстановки на ЮгоЗападном направлении, большей подвижности войск
вермахта, «потери» советской разведкой 1-й танковой группы,
уйти от тяжелого поражения на левобережной Украине было
невозможно. В любом случае к началу сентября Южный и
Юго-Западный фронт были бы отброшены за Днепр, а 5-я
армия разгромлена совместными усилиями 6-й и 2-й
немецких армий – собственно, это произошло еще до
Киевской катастрофы. За это время 2-я танковая группа,
лишенная необходимости совершать на гусеницах рейд до
Лохвицы и обратно, разгромила бы войска Брянского фронта,
захватила Орел и прорвалась к Туле.
В таком варианте событий Московская битва началась бы
несколько раньше, чем в Текущей Реальности, – не в конце, а
в середине сентября. Зато исходно она проходила бы в более
выгодных для вермахта условиях. Конечно, в этом варианте
развития событий группа армий «Юг» продвинулась бы не
так далеко и понесла бы чувствительное поражение под
Ростовом уже в октябре 1941 года. При этом немцы не смогли
бы одновременно окружить Южный фронт и прорваться в
Крым в конце октября. К исходу кампании линия фронта на
юге проходила бы по Сивашу и где-то между рубежами рек
Миус и Молочная. Но вполне вероятно, что Москве это уже
не помогало…

На одной чаше весов – больше полумиллиона пленных и
крупнейшая в военной истории катастрофа. На другой – значительный
выигрыш темпа (как минимум в две недели) и незначительное, почти
неуловимое изменение глобального стратегического баланса в пользу
антигитлеровской коалиции. Что перевешивает?

Сюжет десятый: позиционный тупик на
Северо-Западе
Осторожность Риттера Фон Лееба
Мы оставили группу армий «Север» в первых числах июля, когда
56-й моторизованный корпус Манштейна захватил Даугавпилс, 41-й
моторизованный корпус Рейнгарта взял Екабпилс (Крустпилс) и
форсировал Западную Двину, 18-я полевая армия преследовала 8-ю
советскую армию, отходящую к Риге, а 16-я продвигалась к Западной
Двине вслед за 4-й танковой группой. Последняя армия не имела в
сложившейся обстановке определенной задачи и, скорее, мешала
развертыванию операций за Западной Двиной, чем способствовала
наступлению.
2 июля группа армий «Север» возобновила наступление и сразу же
всеми участвующими в операции войсками вырвалась за Двину.
Произошло это благодаря неразберихе, царящей в штабе СевероЗападного фронта, где как раз происходила смена командования: 4 июля
вместо Ф. Кузнецова фронт возглавил П. Собенников, ранее
командовавший 8-й армией.[111] По официальной советской версии,
руководство «неправильно поняло» директиву Ставки от 29 июня и
начало отступление на Псков. Приказ на отход был отдан еще
Ф. Кузнецовым 30 июня. 1 июля он был отменен новым начальником
штаба фронта Н. Ватутиным, а самому фронту поставлена активная
задача – ликвидировать плацдармы противника у Круспилса и
Даугавпилса.
Правда, если учитывать реальное соотношение сил, то
становится ясно, что выполнить эту задачу соединения
фронта не имели ни малейшего шанса. Поэтому возникает
вопрос: а не был ли изначальный приказ Кузнецова в данной
обстановке наиболее осмысленным? С третьей стороны, этот
приказ исходил из возможности развертывания четырех
свежих дивизий прибывающего в полосу фронта 41-го
стрелкового корпуса на рубеже старых укрепрайонов в районе

Острова уже 2-3 июля – в реальности же корпус не сумел
сделать это и к 5-7 июля.
Пока командование решает, должны ли армии наступать, отступать
или вести жесткую оборону, войска находятся в движении и не готовы к
выполнению ни одной из этих задач. Приказ приходит в корпусные и
дивизионные штабы только в ночь на 2 июля, он требует от 8-й и 27-й
армий начать активные действия утром в 10:00. Но 4-я танковая группа
перешла в наступление на пять часов раньше, сбила
перестраивающиеся для атаки части Северо-Западного фронта и к
исходу дня прорвалась к Резекне.
Штаб Прибалтийского фронта вновь потерял управление своими
армиями, которые опять отступали по расходящимся направлениям,
открывая дорогу на Псков. Немецкий прорыв развивается очень
быстро: 4 июля Рейнгардт захватывает мосты через реку Великую, 6-го
взят Остров, 10-го – Псков.
В возникшей – достаточно простой – оперативной обстановке фон
Лееб сделал все ошибки, какие только были в его силах. Прежде всего,
он поворачивает 18-ю армию на Таллин. Это означает, что дважды
разбитая 8-я советская армия, в силу инерции откатывающаяся в
Эстонию, неожиданно получит возможность сыграть историческую
роль: целых полтора месяца она будет отвлекать треть пехотных
дивизий группы армий «Север» от сколько-нибудь осмысленных
боевых задач.
В оправдание решения фон Лееба обычно ссылаются на значение
Таллина как передовой базы Балтийского флота. Но этот флот ничем не
мешал ни группе армий «Север», ни плану «Барбаросса». К середине
июля он находился под постоянным наблюдением с воздуха и к тому же
был практически блокирован активными минными постановками.
Единственное, что пытался сделать Балтфлот, – это прервать немецкие
перевозки через Рижский залив, но и то крайне неудачно: советским
эсминцам не удалось перехватить ни одного немецкого конвоя.
В рамках логики, заложенной в развертывание операции
«Барбаросса», немцам было желательно, чтобы советские корабли
оставались в Таллине как можно дольше. То есть этот участок
следовало просто оставить в покое. Конечно, при стремительном
продвижении группы армий «Север» на восток, 8-я армия в Эстонии
приобрела бы все выгоды удаленной фланговой позиции. Поэтому

отвлечение каких-то сил на ее блокаду было неизбежно. Но все-таки не
целой немецкой армии – трех корпусов с усилением!
Состояние 8-й советской армии не являлось для немцев секретом.
Конечно, на Таллиннском плацдарме она могла быть усилена, но не
радикально: свободных сил на северозападе у советского командования
не было. Да и доставка их в Таллин была сопряжена со значительными
трудностями и потерей времени. В этих условиях фон Лееб имел все
основания надеяться, что в том маловероятном случае, если советские
войска все-таки перейдут в наступление с Таллинского плацдарма,
когда основные силы группы армий выдвинутся к востоку от Чудского
озера, оставленные в Прибалтике обсервационные части (скажем, 58-я
и 291-я дивизии) решат проблему своими силами. Во всяком случае
риск здесь был неизмеримо меньше того, на который пошел Гудериан,
поворачивая свою танковую группу на Ромны с практически открытым
левым флангом.
Таким образом, исключив из своих операций 18-ю армию, фон
Лееб дал некоторый простор для инициативы остальным войсковым
соединениям, которые, войдя в сложную пересеченную и достаточно
бедную дорогами местность на границе Прибалтики, начали мешать
друг другу. В итоге пользы эта инициатива не принесла. 16-ю армию
командующий группой «Север» сначала задерживает у Даугавпилса,
чтобы прикрыть стык с группой армий «Центр», которому в тот момент
совершенно ничего не угрожало.

Наступление группы армий «Север» на Ленинград с 10 июля по
середину сентября.
Когда же сил на направлении главного удара стало откровенно не
хватать, фон Лееб решил, что 4-я танковая группа потеряет слишком
много сил и времени в борьбе за Псковский укрепленный район.
Поэтому он приказал 56-му моторизованному корпусу развернуться
вместо Пскова на Опочку – как бы меняя оперативную линию с
ленинградского направления на московское. Имелся в виду не то обход
Пскова с юга, не то выдвижение к Великим Лукам с севера и
дальнейшее следование на Валдай.
Поскольку болота и леса междуречья Великой и Ловати не
способствовали ни первому, ни второму маневру, да и сил для скольконибудь серьезных действий было выделено недостаточно, операция
была отменена и 56-й корпус возвращен на Псковское направление.
Однако и там ему была поставлена самостоятельная задача: в то время
как 41-й мотокорпус Рейнгардта наступал на Ленинград через Лугу,
Манштейн должен был прорваться через Новгород к Чудову.
Распыление сил принесло свои плоды. Ни та ни другая
группировка успеха не имели – и для итога уже не важно, было ли
причиной этому героическое сопротивление советских войск, спешно
построенная усилиями тысяч ленинградцев Лужская оборонительная
линия или же условия местности. В середине июля корпус Манштейна
неожиданно был атакован под Сольцами двумя потрепанными
дивизиями 11-й армии (183-й и 21-й танковой) и двумя свежими
дивизиями (70-й и 237-й) из резерва Северного фронта, в чье ведение
переходил Лужский рубеж.[112] В результате Манштейн попал в котел –
первым из немецких генералов на Восточном фронте, – и о дальнейшем
наступлении на Новгород ему пришлось забыть. 19 июля фон Лееб
прекратил наступление до подхода 16-й армии и восстановления связи
корпуса Рейнгардта с 18-й армией.
Левее операции группы армий «Север» разворачивались медленно,
хотя и методично. 22 июля 18-я немецкая армия перешла в наступление
и рассекла 8-ю армию, обороняющуюся в Эстонии, на две группировки:
10-й стрелковый корпус отходил к Таллину, 11-й – к Нарве. Заметим,
что 4-я танковая группа, выдвинувшаяся к реке Луге в ее среднем
течении, не предприняла никаких попыток выхода последнего из

Эстонии через Нарву, который в итоге 11-го стрелкового корпуса без
проблем выскочил из очевидного «мешка».
Казалось бы, после захвата Пярну и Тарту уже ничто не мешало
фон Леебу оставить в покое Таллин, блокированный с суши и с моря, и
окончательно переставший быть оперативным фактором. Тем не менее
прямое наступление главных сил 18-й армии на столицу Эстонии
продолжается.
Размеры плацдарма сокращаются, в результате немецкие атаки
приобретают все более лобовой характер. Соответственно, возрастает
сопротивление 10-го корпуса 8-й армии и отрядов моряков, брошенных
на защиту города. Поскольку немцы потеряли преимущество в
подвижности, оборона носит упорный и устойчивый характер. Немцам
приходится брать город грубой силой, и суточные потери сторон сразу
становятся соизмеримы.
Таллин не только продержался до 28 августа – он был эвакуирован
морем, пусть и с серьезными потерями. Этот сюжет оброс мифами и
далее мы остановимся на нем более подробно. Затем последовало
сражение за и без того уже блокированные острова Моонзундского
архипелага. Их зачисткой вплоть до конца октября занимался весь 26-й
армейский корпус 18-й армии – 61-я и 217-я пехотные дивизии с
корпусными частями. Таким образом, ни о каком блицкриге на СевероЗападе речи не шло: действия здесь развивались в классическом стиле
Первой мировой. Отчасти это было вызвано очень неудобными
условиями местности. Манштейн, единственный, кто пытался играть в
блицкриг, сам умудрился загнать свои войска в котел под Сольцами.
Фронт по реке Луга также стабилизировался: немцы остановились
здесь на целых три недели. Только 8 августа они перешли в
наступление с плацдармов у Кингисеппа (Ивановское и Большой
Сабск), занятых еще в начале июля. 10 августа возобновилось немецкое
наступление на Лугу и Новгород. В течение нескольких дней Лужская
линия обороны была прорвана на севере и на юге.
На севере района не было пространства для маневра – фланг
упирался в море, все дороги вели в одном очевидном направлении – на
Ленинград. На юге, где немцы наносили главный удар, им отчаянно не
хватало сил, и прежде всего – пехоты. Как только противник развернул
наступление на Новгород, советское командование 12 августа начало
силами 11-й, 27-й и только что сформированной между ними 34-й

армий исключительно опасное для гитлеровцев наступление в обход
озера Ильмень с юга. Продвижение достигло 60 километров, начал
вырисовываться глубокий охват фланга 56-го моторизованного корпуса,
наступающего на Новгород. Над Манштейном вновь замаячила угроза
окружения.
Теперь руководство ОКХ отреагировало крайне нервно. Оно
спешно приказало снять из-под Новгорода и Луги две моторизованные
дивизии и направить их на ликвидацию кризиса под Старой Руссой.
Более того – оно перебросило сюда элитный 8-й авиакорпус и 39-й
моторизованный корпус из группы Гота, жизненно необходимый у
Смоленска. В итоге 56-й моторизованный корпус оказался раздерган, а
его место на правом фланге наступления на Ленинград занял 39-й
моторизованный корпус, так и не возвращенный Готу.
Такое массирование соединений, пусть и запоздавшее, привело к
разгрому 34-й советской армии[113] и наконец-то создало условия для
дальнейшего наступления группы армий «Север». Уже 18 августа был
захвачен Новгород, на следующий день части 39-го мотокорпуса
выходят к железнодорожной магистрали Ленинград – Москва в районе
Чудова. Одновременно 41-й мотокорпус наступает непосредственно на
Ленинград, его поддерживают свободные от боев за Таллин соединения
18-й армии. Связь между этими операциями обеспечивается
наступлением от Чудова к Киришам.
Именно здесь по всем военным законам должен состояться
главный удар с дальнейшим развитием наступления по берегу Волхова
к Свири на соединение с финской армией. Но в действительности
немецких войск в этом районе почти нет – основные силы повернуты
на Ленинград и для окружения 48-й армии. По сути, в конце августа
фон Лееб ведет одновременно три наступления – на Таллин, на
Ленинград и «как бы на Москву» южнее озера Ильмень в районе
Старой Руссы с участием части сил 56-го танкового корпуса. Не
приходится удивляться тому, что операция постепенно выдыхается.

Финны и Карельский фронт
Как уже говорилось, Финляндия начала войну 29 июня. Ее ЮгоВосточная армия наступала в лесах и озерах Карельского перешейка.
Вторая армия, Карельская, действовала между Ладожским и Онежским

озером. Далее к северу действовал 3-й финский армейский корпус,
подчиненный германской армии «Норвегия», включающей в себя еще
два немецких корпуса – 36-й и горнострелковый.
По плану «Барбаросса» армия «Норвегия» должна была овладеть
Мурманском с его незамерзающим портом. Перед финскими войсками
была поставлена достаточно неопределенная задача – содействовать
захвату Ленинграда продвижением по обе стороны Ладожского озера.
Политическое положение Финляндии было очень сложным.
Участие в войне было обусловлено как событиями 1939-1940 годов, так
и военной и экономической зависимостью Финляндии от Германии.
Кроме того, советская авиация 25 июня бомбила финскую территорию.
[114]

Финляндское руководство, отличавшееся изрядной болтливостью,
в начале войны неоднократно заявляло, что заинтересовано в полном
уничтожении России Германией, в исчезновении Петербурга и в
создании новой границы как минимум по линии Невы, Ладожского и
Онежского озер и Беломорканала.
Иногда приходится слышать утверждения, что Карл Густав
Маннергейм, командующий финской армией и бывший генераллейтенант Российской империи, выступал против войны с Россией, а
когда она разразилась, всячески саботировал активные действия, и в
частности – стремился не проводить операций против Ленинграда и
Мурманской железной дороги. О последнем он сам пишет в своих
мемуарах – но, как известно, язык (а также перо) даны политику для
того, чтобы скрывать свои мысли. Более того, в своем воззвании к
финской армии Маннергейм прямо провозгласил, что целью
наступления являются «свобода Карелии и Великая Финляндия».
В любом случае финские операции на фронте советских 23-й и 7-й
армий четко делятся на два этапа. За два месяца наступления финны
дошли до старой государственной границы 1939 года. Затем под
Ленинградом они остановились на линии Карельского укрепрайона, для
штурма которого не имели ни войск, ни тяжелой артиллерии. А вот в
Карелии, где такого укрепрайона не было, они продолжили
наступление и в сентябре, к концу месяца, вышли на рубеж реки Свирь
и даже форсировали ее.
2 октября финны заняли Петрозаводск, через который проходила
Мурманская (Кировская) железная дорога. Эта нитка длиной свыше

1000 километров, построенная китайцами в 1915-1916 годах, теперь
держала на себе весь Карельский фронт. Перед самой войной было
начато строительство соединительной ветки от Архангельска до
станции Беломорск (Сорока), с введением которой Мурманск получал
связь с остальной страной, минуя Петрозаводск. Зимой 1941/42 годов,
после замерзания Белого моря, эта линия какое-то время обеспечивала
единственную коммуникацию с союзниками.
***
Возникшая в Карелии линия фронта просуществовала до середины
лета 1944 года без существенных изменений, но нет никаких оснований
говорить о том, что Финляндия «демонстрировала лояльность бывшей
метрополии». Весной 1942 года финны даже попытались проявить
некоторую активность под Ленинградом, однако затем перешли к
тактике выжидания. Маннергейм не отказывался принять участие в
планируемом немцами наступлении на Ленинград в августе 1942 года,
но обусловил его успехом немецких действий. Поскольку такое
наступление сорвалось, финны тоже не пошевелили пальцем «для
общего дела». На Ладоге активность проявили только «Люфтваффе»,
организовавшие здесь собственную военную флотилию (!) из паромов
типа «Зибель». Единственной осмысленной операцией этой флотилии
стал рейд для захвата маяка Сухо в южной части Ладоги 22 октября,
окончившийся разгромом и потерей сразу четырех паромов из 16.
Причем два парома были захвачены относительно целыми, один из них
позднее введен в строй Балтийского флота как ДК-51.
Но в плане альтернативной истории для нас интересно
даже не это. Считается, что во время войны Финляндия
продолжала оставаться демократическим государством: у нее
существовал
многопартийный
парламент
(правда,
недовольные войной парламентарии быстро оказывались за
решеткой) и свободная пресса (правда, подвергаемая жесткой
цензуре). Наконец, в состав финляндского руководства входил
лидер социал-демократической партии Вяйно Таннер.
Словом, имел место уникальный случай: против

тоталитарного сталинского режима выступило воплощение
добра и демократических ценностей.
Тем не менее, именно демократическая Фин ляндия
осуществила на оккупированной ею территории Карелии
единственный в своем роде опыт воплощения антиутопии – в
духе романа норвежской писательницы Карин Бойе
«Каллокаин», написанного буквально за пару лет до событий.
Не успевшее эвакуироваться население Карелии было
разделено на «соплеменных» и «несоплеменных» жителей.
Первых (к ним в первую очередь относились православные
карелы) оставили в покое, зато вторым было уделено особое
внимание. Значительную их часть, признанную наименее
«лояльной», просто поместили в концентрационные лагеря,
что само по себе уже являлось вопиющим нарушением
признаваемых Финляндией международных конвенций.
Остальное же «несоплеменное» население было
поставлено под постоянный надзор и контроль со стороны
финских властей. Причем речь идет не о простых «внешних»
ограничениях типа комендантского часа, запрещения
передвигаться между населенными пунктами без пропусков
или периодических облавах. Нет, финны с протестантской
пунктуальностью занялись тотальной регламентацией быта и
личной жизни людей – вплоть до составленного в конце 1941
года оккупационной администрацией списка имен, которыми
следует называть новорожденных при крещении в церкви.
Были, например, строжайше запрещены… танцы. За любое
отступление от правил следовало наказание – штраф, порка
либо отправка в концлагерь.
Это имело целью не месть и не стремление к тотальному
уничтожению или порабощению «нефиннов» – просто
финская администрация[115] считала, что таким образом
приобщает нецивилизованных «рюсся» к европейскому
порядку и культуре. Можно подозревать, что в случае победы
Финляндии подобный эксперимент по социальному
упорядочению общества был бы постепенно перенесен и на
самих финнов…

По условиям местности германская армия «Норвегия» была
вынуждена наступать на нескольких изолированных направлениях.
Горнострелковый корпус действовал в направлении Мурманска и
Полярного. 36-й армейский корпус с 6-й финской пехотной дивизией
пытался продвинуться на Кандалакшу, 3-й финский корпус наступал
двумя колоннами через Кестеньгу и Ухту на Лоухи и далее на Кемь.
Карельская армия частью сил обозначила свое присутствие в районе
Ругозера, севернее Медвежьегорска. Сплошного фронта не было, а у
немецких войск отсутствовал опыт действий в лесах и тундре.
Вдобавок сказалось почти полное отсутствие дорог, хотя бы грунтовых,
по советскую сторону границы.
В результате выйти к Мурманской железной дороге нигде так и не
удалось. Постепенно наступление заглохло: у Лоухи к середине августа,
на кандалакшском направлении немцы предприняли последнюю атаку
в сентябре, но за две недели сумели продвинуться лишь на полтора
десятка километров.
Горнострелковый корпус напрягал все усилия, чтобы продвинуться
к Мурманску, его поддерживал немецкий 5-й воздушный флот. Но здесь
немцам не удалось ни захватить реальное преобладание в воздухе, ни
выйти войсками на оперативный простор – слишком ограниченны были
возможности для маневренной войны, которую немцы умели вести
лучше всего.
Последняя попытка преодолеть оставшиеся 50 километров,
прорвавшись к Мурманску по кратчайшей дороге, была предпринята 7
сентября. Однако контрударом Полярной дивизии с 15 по 29 сентября
германские войска были отброшены на исходное положение по рубежу
реки Западная Лица. На ней фронт и стабилизировался до осени 1944
года – хотя в устье реки у немцев остался плацдарм на восточном
берегу, а в апреле 1942 года советским войскам удалось отбросить
противника на десяток километров за Большую Лицу в ее верхнем
течении.
На северном стратегическом фланге германские войска завязли в
советской обороне, не сумев решить ни одной из стоящих перед ними
задач. Штаб ОКХ взирал на это с олимпийским спокойствием, а Гитлер
в своем приказе возложил ответственность за поражение на условия
местности.[116]

– С течением войны значение Мурманска уменьшалось –
налаживались линии снабжения через Иран и через Дальний Восток.
Но в 1941-1942 годах роль Севера в поставках снабжения была очень
велика. В случае потери Мурманска снабжение пришлось бы
переключить на один Архангельск, но, во-первых, этот порт зимой
замерзает, во-вторых, удлиняется маршрут, а в третьих – заняв
Кольский залив, немцы бы смогли использовать его для атак против
конвоев, идущих вокруг Кольского полуострова и через горловину
Белого моря. Таким образом, Мурманск и Кировская железная дорога
на участке Мурманск – Медвежьегорск следовало рассматривать как
цели стратегического значения, по масштабам равные если не Москве и
Ленинграду, то, во всяком случае, Донецку, Ростову-на-Дону или
Сталинграду. И остановку наступления вермахта следует расценивать
как тяжелое стратегическое поражение Германии.

Боевые действия в Карелии и Заполярье летом и осенью 1941 года.

Между тем, стратегическое положение советских войск в
Заполярье было очень тяжелым. Их линия снабжения имела «плечо»
свыше тысячи километров и проходила не перпендикулярно, а
параллельно линии фронта. Для того чтобы если не уничтожить
Карельский фронт, то хотя бы сильно усложнить его снабжение, немцам
было достаточно прервать эту линию в одной-единственной точке. Как
всегда в местности, бедной дорогами, исход операции зависел от
контроля над несколькими важными пунктами. Именно поэтому боевые
действия на севере должны были вестись в логике горной войны, то
есть представлять собой маневренные операции сравнительно
небольших по численности боевых групп. В Первую мировую войну в
итальянских Альпах немцы наглядно продемонстрировали под
Капоретто, как это делается.
Цель, поставленная перед войсками Н. Фалькенхорста,
оправдывала любой риск. В конце концов, трудно придумать более
благодарную задачу для воздушных десантников, нежели захват
ключевых пунктов на железной дороге, пролегающей параллельно
фронту на расстоянии 100-200 километров от нее. Особенно если по
этой дороге идет непрерывный поток военных материалов. Однако
даже попытки использовать нестандартный маневр для выхода из
позиционного тупика немецкое командование здесь не предприняло, – а
о блицкриге никто и вовсе не думал…

Таллинский переход – миф и реальность
Судьба 8-й армии, отрезанной от основных сил и прижатой к
побережью Финского залива в районе Таллина, должна была стать
печальной. Однако в итоге именно ей было суждено сыграть ключевую
роль в судьбе Ленинграда и в кампании 1941 года на Северо-Востоке.
«Потому что в кузнице не было гвоздя»
Сама по себе оборона укрепленных анклавов, особенно
приморских, является средством против стратегии маневренной войны:
она разменивает войска на время, заставляя противника терять темп,

расходовать силы и ресурсы на блокаду, – даже при том, что при
падении анклава обороняющие его войска обречены на гибель или
пленение. Штурм таких анклавов сокращает время их существования,
но неизбежно отвлекает превосходящие силы и полностью
противоречит всем понятиям «блицкрига».
Недаром начиная с 1944 года немцы сами начали активно
использовать тактику создания подобных анклавов, именуя их
«фестунгами». Особенное значение приобретали приморские фестунги,
которые теоретически имелась возможность снабжать по морю – хотя
бы малыми катерами и подводными лодками. Между прочим, одним из
немецких фестунгов, продержавшихся до самого конца войны, стал
Дюнкерк.
Первым советским фестунгом стала Брестская крепость,
следующим – Либава. В обоих этих случаях оборона была
вынужденной, однако в удержании Таллина имелся военный смысл.
Контроль за Таллином вместе с гаванями Виртсу, Рохукюля и Палдиски
(Балтийский
порт)
обеспечивал
сухопутный
«хинтерланд»
Моонзундских островов, блокировал противнику возможность прохода
через Моонзундский пролив, а также (вместе с батареями Нейсаара и
Осмуссаара) и через горло Финского залива. Эта позиция дополнялась
военно-морской базой на Ханко, не дававшей финнам возможность
выхода в Балтику даже с помощью закрытого шхерного фарватера.
Выше мы уже описывали проблему развертывания и снабжения
группы армий «Север» на территории Прибалтики. Занятие северной
Эстонии и Моонзундского архипелага позволяло решить ее, используя
для снабжения группы армий по морю не только Ригу, Виндаву и
Либаву, но и Таллин вместе с Палдиски – а также Пярну, Виртсу и
Хаапсалу, висящие на той же самой железнодорожной сети,
«горлышко» которой проходило через район станции Тапа. Наконец,
пока советский Балтийский флот находился в Таллине и Палдиски, а
также в Моонзундском проливе, оставалась опасность его набеговых
действий на коммуникациях в Балтике.
Именно эти проблемы более всего беспокоили Гитлера:
прибывший 3 июля в штаб группы армий «Север» адъютант фюрера
полковник Шмундт заявил фон Леебу, что главная его задача – захват
Таллина и Ленинграда, дабы обезопасить немецкие коммуникации в
Балтике от действий советского флота.

К 20 июля 1941 года три дивизии 10-го стрелкового корпуса (10-я и
16-я стрелковые, 22-я мотострелковая НКВД) насчитывали 20 870
человек, 64 орудия полевой и гаубичной артиллерии[117], 19
противотанковых пушек, 5 танков Т-26, 32 танкетки Т-38 и Т-27, 13
бронеавтомобилей, 546 автомашин, 4069 лошадей. Вместе с 47-м
корпусным артполком и корпусными тылами численность армейских
частей и учреждений Наркомата обороны вряд ли превышала 25 тысяч,
а к 20 августа сократилась до 15 тысяч. К этому же времени общая
численность войск и структур флота (включая тыловые службы и
учреждения вплоть до складов) в районе Таллина и Палдиски
составляла 21 600 человек, ополчение, городская милиция и прочие
службы НКВД насчитывали еще порядка 5 тысяч.[118] Таким образом,
максимальная оценка численности всех «силовых структур» (включая
сюда вольнонаемных сотрудников) составляет 41 600 человек.[119]

Оборона Таллина в августе 1941 года.
Наступление на Таллин вел 26-й армейский корпус генерала
артиллерии Альберта Водрига из состава 18-й германской армии.

Правее него на Тарту против 11-го стрелкового корпуса наступал 1-й
армейский корпус (93-я и 254-я пехотные дивизии). Поначалу немецкое
командование не ожидало здесь серьезного сопротивления – в своем
приказе от 6 июля Водриг так оценивал ситуацию:
«Позиции противника южнее Чудского озера прорваны
танковыми дивизиями при Острове. Поэтому, скорее всего, не
будет устойчивого сопротивления противника между Латвией
и Эстонией. Предполагаются только его слабые силы.
Ожидается оборона Таллина и его военно-морской базы… 26й корпус (с 61-й и 217-й дивизиями) поворачивает на запад и
север для рассеивания противостоящих сил противника в
Эстонии и их уничтожения в портах Пярну, Таллина и
Балтийском».
Однако предполагавшееся легким наступление заняло целых семь
недель. При этом германское командование провело рокировку сил:
вместо 26-го против Таллина был направлен вновь сформированный в
составе 18-й армии 42-й армейский корпус генерала инженерных войск
Вальтера Кюнтце. В него вошли 61-я и 217-я пехотные дивизии, а после
10 августа приказом фон Лееба передана 254-я дивизия. Фон Кюхлер
поначалу протестовал, однако командующий группой армий «Север»
был непреклонен: фюрер требовал быстрейшего занятия Таллина,
который по всем планам уже надлежало захватить.
Первоначально советское руководство Эстонии предлагало
отводить к Таллину всю 8-ю армию. Штаб армии разделял эту идею,
однако против нее резко выступил Жданов, а также руководство
Северного фронта. Начальник штаба фронта генерал Никишев отвечал:
«Рассуждение в отношении собирания войск к Таллину является
ошибочным. Если это сделать, то за ним должны следовать
результаты в Греции и на севере Франции», – то есть впрямую
предупреждал об опасности повторения Дюнкерка. В итоге приказом от
1 августа врио командующего 8-й армией генерал-майор Любовцев
предписал отходить на Таллин только 10-му стрелковому корпусу.
5 августа новый командующий армией генерал-лейтенант Пшенников
изменил этот план – по его замыслу, оба корпуса должны были
отступать на восток, а оборона Таллина возлагалась на береговые
подразделения флота. Но было уже поздно: в этот день немцы

перерезали шоссе из Таллина на Нарву, а на следующий день вышли к
берегу Финского залива.
Тем не менее оборона Таллина продлилась еще три недели. И эти
недели стали критическими для битвы за Ленинград. 12 августа, после
нескольких дней тяжелых боев, войска 16-й немецкой армии прорвали
Лужский рубеж на его северном фланге. Уже 21 августа передовые
части 41-го моторизованного корпуса вышли к Красногвардейску
(Гатчине), завязав бои за Красногвардейский укрепленный район.
Правее 25 августа 39-й моторизованный корпус занял Любань, а 29-го
его передовые части вышли к Колпино, обкладывая Ленинград с юговостока. На следующий день 20-я моторизированная дивизия вышла к
Неве в районе Ивановского и завязала бои за Мгу – важнейший узел
дорог, являющийся оперативным центром всей позиции к югу от
Ладожского озера, который оказался прикрыт только ротой саперов и
сводным отрядом майора Лещева без артиллерии. Тем не менее, за
город развернулись ожесточенные бои, станция Мга несколько раз
переходила из рук в руки. Лишь к исходу 31 августа немцам удалось
окончательно закрепиться в городе, перерезав Кировскую железную
дорогу – последнюю магистраль, связывавшую Ленинград с остальной
частью. Запоздалая попытка отбить Мгу силами 1-й дивизии НКВД
успеха уже не имела.
Однако наступление на Ленинград велось только танковыми и
моторизованными частями: пехота 16-й армии осталась далеко позади,
сначала взламывая Лужский рубеж, а затем занимаясь окружением 28-й
армии. Тем временем дивизии 26-го армейского корпуса 18-й армии
застряли
в
нижнем
течении
Луги,
выдавливая
отсюда
многострадальный 11-й стрелковый корпус. На юге 56-й
моторизованный корпус был занят отражением советского наступления
под Старой Руссой.
Именно в этот момент фон Леебу крайне пригодились бы три
пехотные дивизии 42-го корпуса, но они увязли в штурме Таллина,
взятие которого фюрер признал столь же важным, как и взятие
Ленинграда. Благодаря обороне Таллина в кузнице не оказалось гвоздя.
Город Ленина был спасен.
Эвакуация: неудача и успех

Постепенная эвакуация Таллина началась уже с первых чисел
августа.[120] Однако приказ на оставление города и вывоз 10-го
стрелкового корпуса был отдан только 27 августа. Уже вечером этого
дня начался отвод войск с позиций и их посадка на суда. Сюда же
грузились армейские тылы, береговые части Балтийского флота,
советские учреждения. Вывоз армии из осажденной крепости –
сложнейшая задача: требуется одновременно грузить войска и
удерживать рубежи прикрытия эвакуации. Кроме того, желательно
привести порт в негодность – уничтожить все, что невозможно
эвакуировать, максимально затруднив противнику использование
гавани. Утром 28 августа на фарватерах Таллинского порта было
затоплено 8 судов и плавсредств, в том числе плавбаза подводных лодок
(бывший минный заградитель) «Амур» (3600 тонн), транспорты
«Марс» (1293 брт) и «Гамма» (696 брт).[121]
Из приведенных ранее подсчетов следует, что к 28 августа в
Таллине и Палдиски оставалось не более 25-30 тысяч военнослужащих
армии и флота (включая все тыловые структуры и учреждения).
Подготовленный план эвакуации учитывал погрузку 21 750 военных (из
них 3900 – в гавани Палдиски). Посадка на транспорты велась под
прикрытием огня корабельной артиллерии. Тем не менее на транспорты
удалось погрузить 20 400 военных и порядка 10 000 гражданских – и
это при том, что транспорты «Тобол», «Аусма» и «Скрунда» из-за
обстрела противником Купеческой гавани вынуждены были прекратить
погрузку раньше времени и ушли недозагруженными. Цифры
показывают, что отвод войск с фронта и их эмбаркация прошли
достаточно организованно: через полгода британцы в Сингапуре
продемонстрируют, как может быть по-другому.[122]
Противник не имел в Финском заливе серьезных военноморских
сил. Вопреки последующим утверждениям советских историков, здесь
не было немецких подводных лодок, а финские субмарины и торпедные
катера активности не проявляли. Но к этому времени финны уже
успели перекрыть фарватеры залива несколькими линиями мин: только
до 8 августа здесь было выставлено 575 мин и 20 минных защитников.
Кроме того, выйдя на берег Финского залива, немцы сразу же начали
разворачивать здесь артиллерию калибром 105 и 150 мм – 929-й и 511-й
тяжелый дивизионы, а также 502-ю береговую батарею (два 170-мм

морских орудия). К действиям против советских кораблей
подготовились пикировщики 8-го воздушного корпуса Рихтгофена.

Оборона Таллина на 25 августа 1941 года.
Таллинский переход считается крупнейшей неудачей советского
флота, чуть ли не разгромом; некоторые особо продвинутые аналитики
даже сравнивают его с Цусимой. Всего из Таллина вышло порядка 225
различных кораблей, судов, катеров и мелких плавсредств – причем их
количество и поименный состав «ни в одной из известных публикаций
не названы» (Р. А. Зубков). Около сотни из них составляли боевые
корабли и катера – в том числе крейсер «Киров», лидеры «Минск» и
«Ленинград», десять эсминцев (из них четыре старых «Новика»), 13
подводных лодок, три миноносца типа «Ураган», а также 10 базовых,
20 вспомогательных и 27 катерных тральщиков. В составе четырех
конвоев находилось 9 крупных вспомогательных судов (ледоколы,
плавбазы, спасательные суда и т. д.), 20 больших транспортов и танкер;
однако большинство судов представляли собой небольшие портовые
средства, буксиры и самоходные баржи.
Всего к 30 августа до Кронштадта добралось 107 кораблей и судов,
еще некоторое количество оказалось повреждено и выбросилось на
берег у островов Гогланд, Лавенсаари и Вайндло. Из 20 транспортов
было потеряно 18, из 4 спасательных судов – 2, из двух ледоколов –
один, также погибли танкер № 12, плавмастерская «Серп и Молот»
и штабное судно «Вирония», из остальных крупных судов уцелела
только плавбаза «Ленинградсовет» (1287 тонн).
Из крупных боевых кораблей (свыше 250 тонн) погибло пять
эсминцев (в том числе все четыре «Новика»), два миноносца, две
подводные лодки и 425-тонная канонерка «И-8» (бывший
«Кронштадт»). Все они погибли на минах. Кроме того, было потеряно
пять боевых катеров, 240-тонный сторожевик «Топаз» и два
вспомогательных тральщика. Таким образом, говорить о разгроме
флота не приходится, а вот потери в транспортных судах
действительно были огромны.
И все-таки большинство эвакуированных уцелело. По
официальным опубликованным данным, в Кронштадт было доставлено
18 тысяч военнослужащих; эта цифра неявно включала в себя экипажи
боевых кораблей.[123] В закрытых послевоенных изданиях общая цифра
погибших колебалась около 9-10 тысяч, опять же – без явных
уточнений, учитываются ли здесь гражданские. С 1990-х годов цифра

погибших выросла до 11 тысяч, а некоторые авторы увеличивали ее до
14, 16 или даже 18 тысяч.

Гавань Таллина после захвата немцами 1 сентября 1941 года.
По данным А. В. Платонова, из Таллина и Палдиски было
вывезено 28 900 человек (без учета экипажей кораблей и судов).
Р. А. Зубков на основании собственных подсчетов увеличивает эту
цифру до 32 640 человек – в том числе 8670 солдат, 11 730 моряков,
около 300 вольнонаемных служащих флота и около 12 000 гражданских
лиц.[124]
При этом из 20 400 эвакуированных военных, по оценкам
командования флота, сделанным по свежим следам, погибло около 8000
человек. Р. А. Зубков увеличивает эту цифру до 8900 человек (1740
солдат и 7160 моряков); потери эвакуированных гражданских лиц, по
его оценкам, составили 4630 человек[125], то есть общие потери

эвакуированных в Таллинском переходе составили 13 530 человек, еще
1581 человек погиб в экипажах кораблей и судов.

Штабное судно (бывший круизный лайнер) «Вирония» (2026 брт),
на котором в ночь на 29 августа погибло свыше 2500 человек
эвакуированных и команды. Это стало крупнейшей трагедией
Таллинского перехода.
Таким образом, хотя о разгроме флота речи не идет, потери в
Таллинском переходе действительно оказались огромны – не менее
40 % от числа эвакуированных. Основной причиной гибели боевых
кораблей стали мины, в то время как около 60 % транспортов погибли
от атак вражеской авиации. Кроме того, одно судно было уничтожено
береговой артиллерией, другое – финским торпедным катером и еще
пять погибли при столкновениях, уворачиваясь от воздушных атак.
Принято обвинять в огромных потерях командующего Балтийским
флотом адмирала Трибуца, который стянул все эскадренные тральщики
для обеспечения прорыва боевых кораблей, оставив на проводку
транспортов совершенно недостаточные силы. Однако мы видим, что
большая часть потерь транспортов пришлась на атаки с воздуха,
предотвратить которые Трибуц не был в силах: маршрут перехода
проходил за пределами радиуса действия советской истребительной
авиации из Кронштадта или с Ханко.[126] Более того, часть потерь на

минах в действительности стала следствием атак авиации. Так, ледокол
«Кришьянис Вальдемарс» подорвался на мине, потому что вышел из
протраленной полосы, уклоняясь от бомб. Штабной корабль «Вирония»
был атакован авиацией у мыса Юминда и потерял ход, уже ночью на
помощь ему было выслано спасательное судно «Сатурн» – и оба
погибли на минах. Основные потери на минах (возле мыса Юминда)
пришлись на первую ночь перехода: днем 29 августа караван добивала
вражеская авиация.
Мы видим, что главной проблемой адмирала Трибуца стала острая
нехватка тральщиков. Однако, как ни странно это звучит, она была
естественной: вплоть до осени 1939 года советский Балтийский флот
был заперт в восточной части Финского залива и не нуждался в
большом количество тральных сил. Лишь в 1940 году зона его действия
внезапно расширилась на все Балтийское море, а гражданский флот
неожиданно прирос флотами Латвии и Эстонии. Протяженность
морских коммуникаций увеличилась на два порядка – количество
тральных сил за год было невозможно увеличить на столько же. Из
малых
гражданских
судов
торопливо
переоборудовались
вспомогательные тральщики, но для них не хватало ни оборудования,
ни обученных экипажей; вдобавок основная масса таких судов имела
скорость 5-6 узлов и была совершенно не приспособлена для боевой
службы.
Другой серьезнейшей проблемой стало отсутствие сплаванности
гражданских судов. Большинство мобилизованных пароходов, даже
перечисленных в военные транспорты, ранее принадлежали
Эстонскому гражданскому пароходству. Их экипажи не имели
соответствующей подготовки и не были обучены держать строй при
проходе через узкие протраленные фарватеры, особенно ночью.
В этих условиях обвинения Трибуца в «отсутствии единого
руководства операцией» выглядят странно. Главной его ошибкой стал
выбор для движения центрального фарватера, который оказался
наиболее заминирован противником. Но северный фарватер пролегал
вдоль самой опушки шхер, здесь корабли подвергались наибольшей
опасности от ночных атак торпедных катеров, а возможно, и подводных
лодок. Южный фарватер активно использовался до середины августа,
но после выхода немцев к побережью Финского залива и установки ими

береговых батарей на мысе Юминда он был сочтен слишком опасным.
Как позднее признавал сам Трибуц:
«…Скорее можно говорить, как о более выгодном
варианте, о прорыве по так называемому южному фарватеру,
который проходил между берегом и южной кромкой
поставленного врагом минного заграждения. В июле – августе
здесь было интенсивное движение, и мы вначале считали
наиболее вероятным маршрутом нашего прорыва именно этот
путь, хотя в навигационном отношении он весьма сложен. За
него говорило прежде всего то обстоятельство, что до
середины августа по нему прошло свыше 220 транспортов в
обоих направлениях, и лишь один из них был потоплен.
Однако этот вариант, к сожалению, отпал после выхода
вражеских войск на побережье залива у Кунды. 12 августа
Военный Совет Северо-Западного направления приказал этот
фарватер закрыть, а взамен изыскать и оборудовать новый,
вне досягаемости береговой артиллерии противника.
Может быть, мы виноваты в том, что не убедили
главнокомандующего войсками в нецелесообразности
закрытия южного фарватера. Но тут необходимо учитывать
два обстоятельства. Во-первых, мы не знали, из чего исходит
главком, издавая свой приказ. Не подтащил ли противник к
Кунде береговую артиллерию настолько сильную, что она не
пропустила бы ни одного нашего судна? Мы могли думать все
что угодно; штаб же направления располагал более
достоверными сведениями. Во-вторых, у военных людей, да
еще в военное время, не особенно-то принято доказывать
вышестоящему военному органу, прав он или не прав, приказ
есть приказ, его нужно выполнять. К этому можно добавить,
что и обстановка была не та, когда можно опротестовывать
решения».

Общая схема Таллинского перехода.
На неправильный выбор маршрута наложилось множество
непредсказуемых и случайных факторов. Командование флотом не
хотело заранее проводить траление фарватера, чтобы противник не
успел поставить на нем новые мины. Поэтому траление было назначено
на вечер 27 августа – однако в этот день в Финском заливе внезапно
разыгрался семибалльный шторм, в который работа тральщиков
бесполезна. На следующее утро уже при выходе из Таллина
выяснилось, что большинство катерных тральщиков не имеют тралов –
они утратили их в ходе предыдущих тралений, а получить со складов
новые не успели, поскольку приказ на переход был отдан внезапно.

Немецкие и финские минные постановки в Балтийском море в
1941 году.
Однако командующий флотом сделал то, что должен был сделать в
первую очередь: обеспечил спасение боевого ядра флота, погрузил
практически все оставшиеся в Таллине войска и доставил большую их
часть в Кронштадт.
Даже такой результат означал полный провал планов Гитлера и
фон Лееба. Балтийский флот не потерял боеспособности и как
минимум сохранил значение fleet in being. Поэтому уже в следующем
месяце в преддверии падения Ленинграда немцы были вынуждены
собирать специальный «Балтийский флот» во главе с линкором
«Тирпиц», чтобы предотвратить ожидаемый прорыв советского флота в
Швецию. В критический момент целый армейский корпус был
выключен из штурма Ленинграда и понес серьезные потери:
в последние дни осады Таллина немцы ежедневно теряли от 500 до 800
человек убитыми и ранеными![127] В итоге большая часть таллинского
гарнизона все же была вывезена – и пополнила гарнизон Ленинграда.

Размен сил на время в очередной раз помог советскому
командованию избежать поражения. Более того, сражение за Эстонию
на этом не завершилось. К 26 августа западнее Таллина войска
Балтийского оборонительного района, прикрывавшие пролив Мухувяйн, еще удерживали позиции в районе станций Поливере и Лихула в
20-25 км от побережья. Лишь 29 августа, после оставления Таллина,
начался отвод войск к гавани Рохукюля для эвакуации на остров
Хийумаа, и к Виртсу – для эвакуации на остров Моон и далее на
Сааремаа.
Только 2 сентября советские войска оставили Виртсу – последний
населенный пункт на материковой территории Прибалтики. Но
основная часть 42-го немецкого корпуса так и осталась в Эстонии,
готовясь к штурму Моонзундских островов.

Ленинград и Тихвин
Овладение Таллином позволило фон Леебу вновь активизировать
наступление на Ленинград. 7 сентября 20-я моторизированная дивизия
с частью сил 12-й танковой дивизии захватила Синявино. 8 сентября
она вышла к побережью Ладожского озера у Шлиссельбурга и рассекла
Ленинградский фронт пополам, отрезав 42-ю и 55-ю армии от 54-й и
52-й. Началась блокада Ленинграда. Однако Шлиссельбургскую
крепость, лежащую на острове в сотне метров от берега, советским
войскам удалось удержать, что предопределило неудачу попыток
немцев форсировать Неву в верхнем течении.
Ставка, понимая, что на Северо-Западном направлении назревает
катастрофа (масштабами и последствиями превосходящая Киевскую),
приказала деблокировать город. Войска 54-й армии возглавил маршал
Кулик. Сентябрьские бои 54-й армии описывались многократно, но
всегда невнятно. В итоге все закончилось тем, что Кулику удалось
продвинуться на несколько километров и выйти на берег Черной речки.
Тем временем все пространство между нею и Невой было превращено
немцами в сплошной укрепленный район, который удалось преодолеть
только в 1943 году.
До середины сентября фон Лееб штурмовал Ленинград со стороны
Пушкина и Урицка – там, где был достигнут первоначальный успех. 15
сентября части 41-го моторизованного корпуса при поддержке 58-й

пехотной дивизии смогли выйти к побережью залива между Стрельной
и Володарским, захватив конечную станцию городского трамвая – этот
эпизод ярко показан в советском сериале «Блокада». Продвигаясь
дальше в западном направлении, немцы заняли Петергоф вместе с
дворцовым комплексом, выйдя на рубеж Английского пруда. Однако на
восточном фланге наступления 41-го мотокорпуса у Пулковских высот
наступление остановилось. Здесь наступил позиционный тупик:
лучшие части группы армий «Север» перемалывались в прямых атаках
на наиболее защищенный сектор обороны города.
Тем временем части 8-й советской армии, укрепившейся на
Ораниенбаумском плацдарме, постоянно создавая фланговую угрозу
для немецких войск. Еще 11 сентября командование Ленинградским
фронтом принял маршал Жуков. В следующую неделю немецкое
наступление окончательно захлебнулось.
Более того, даже прорыв внешнего оборонительного обвода
города, маловероятный сам по себе, не сулил фон Леебу ничего, кроме
боев на уничтожение в большом городе, прекрасно к таким боям
подготовленном.
«На улицах и перекрестках были возведены баррикады и
противотанковые препятствия общей длиной 25 километров,
построено 4100 дотов и дзотов, в зданиях оборудовано более
20 тысяч огневых точек. Заводы, мосты, общественные
здания были заминированы и по сигналу взлетели бы на
воздух – груды камней и железа обрушились бы на голову
вражеских солдат, завалы преградили бы путь их танкам.
Гражданское население, не говоря уже о солдатах и
матросах, готовились к уличным боям. Идея борьбы за
каждый дом […] ставила целью уничтожение вражеской
армии».[128]
Конечно, ситуация в сентябре 1941 года была критической для
защитников Ленинграда. Корабли Балтийского флота готовили к взрыву
и уничтожению. Было опасение, что город падет со дня на день. Однако
дни проходили – а решительного успеха немцев видно не было.

Боевые действия на подступах к Ленинграду в сентябре 1941 года.
Здесь в операцию вмешался фактор времени – после Киевского
сражения германское командование не могло уже откладывать
решающее наступление на Москву. В 20-х числах сентября ОКХ
забрало у фон Лееба остатки 4-й танковой группы (в ней осталась
примерно половина первоначальных сил), чтобы перебросить ее в
полосу группы армий «Центр».
Наступление под Ленинградом окончательно остановилось.
Немецкие мемуаристы хором приписывают это уходу танковых войск –
якобы таким образом Гитлер отобрал у них победу. Однако именно
немцы всегда избегали использования танков для лобового штурма
вражеских позиций, тем более сильно укрепленных. А пространства
для какого-либо маневра подвижными силами под Ленинградом уже не
оставалось.
Пусть Ленинград и был «самым большим в Европе лагерем
военнопленных», но этот «лагерь» продолжал производить военную
продукцию, обеспечивал действия трех армий и Балтийского флота и
по-прежнему приковывал к себе группу армий «Север».
До середины сентября все предыдущие действия фон Лееба были
обусловлены
либо
первоначальной
схемой
стратегического

развертывания, либо инерцией наступательного движения, либо же
инициативой командиров отдельных корпусов. Исключение составляет
Таллинская операция, которая являлась вполне самостоятельной,
курировалась лично фюрером, но была полностью ошибочной.
В октябре 1941 года фон Лееб впервые за всю кампанию
попытался провести осмысленный оперативный маневр. Начни его
немцы месяцем раньше – он вполне мог бы привести к падению
Ленинграда и грандиозной немецкой победе на Севере. Сильный удар
вдоль реки Волхов – на Тихвин и далее на Свирь – позволил бы
немецким войскам соединиться с финскими к востоку от Ладожского
озера. Линия снабжения по Ладоге, названная впоследствии «Дорогой
жизни», единственная магистраль, позволяющая снабжать если не
город, то хотя бы фронт, была бы немедленно потеряна. Это означало
полный разгром Ленинградского фронта.

Немецкое наступление на Тихвин, 16 октября – 10 ноября 1941
года.
Однако к этому моменту из подвижных соединений в группе армий
«Север» остался только крайне ослабленный 39-й моторизованный
корпус. Лееб собрал на Волхове все резервы, до которых мог
дотянуться, вновь оголил стык с группой армий «Центр» (что, как мы
увидим в следующем сюжете, имело очень далеко идущие последствия)
и всетаки прорвал советскую оборону по Волхову.
Но наращивать успех было нечем. 8 ноября немецкая ударная
группировка, вытянувшись на добрую сотню километров, овладела
Тихвином. Большего немецкие войска сделать не могли.
Огромным напряжением сил советское руководство быстро
построило железнодорожную ветку, идущую к Новой Ладоге в обход
Тихвина. 12 ноября войска Ленинградского фронта перешли в
контрнаступление и в первых числах декабря отбили город. Немцы
начали поспешное отступление. К Новому году фронт вновь
стабилизировался на реке Волхов.

Блокада
На начало сентября 1941 года в Ленинграде оставалось около 2 500
000 человек гражданского населения, в том числе 400 000 детей. Еще
около 500 000 человек входили в состав Ленинградского фронта. Таким
образом, через Ладогу нужно было снабжать около 3 000 000 человек.
Возможно, и больше – за лето в район Ленинграда было эвакуировано
огромное количество беженцев из Прибалтики и Белоруссии, которых
подсчитать было невозможно. Часть из них успели вывезти на восток
до замыкания кольца, часть осталась в городе. Вдобавок городу и
фронту требовалось горючее и сырье для многочисленных
ленинградских заводов, работающих на оборону.
Ладожское озеро, крупнейшее в Европе, с глубинами до 200
метров, сравнимо с небольшим морем. Весной и осенью судоходство
затруднено из-за жестоких штормов.[129] В период ледостава и
вскрытия льдов переправа через Ладогу невозможна.
С учетом всех факторов, за период с 12 сентября по 1 января в
город удалось доставить 45 685 тонн продовольствия, или примерно

415 тонн в день. В пересчете на одного человека это соответствует
«нормам» снабжения Варшавского гетто. Так что, говоря о «самом
большом концентрационном лагере в Европе», немцы были не столь
далеки от истины.
Руководство города пошло на страшный шаг. Оно приняло
решение «распределять продукты питания так, чтобы затраты
человеческой энергии за трудовой день были в какой-то мере
восстановлены, по крайней мере для той категории рабочих, труд
которых решал судьбу обороны». Остальные обрекались на
медленную голодную смерть.
Солдаты в окопах получали 2593 калории ежедневно. Это меньше
«мирной» нормы для взрослого мужчины (3000-3500 калорий), но
сравнимо с пайками личного состава внутренних районов страны –
2822 калории. В тылу Ленинградского фронта паек составлял 1605
калорий. Рабочие получали 1087 калорий – втрое меньше
необходимого. Дети до 11 лет – 684 калории, служащие – 581 калорию
иждивенцы – 466 калорий. Приведенные нормы являются условными:
«…мясо отпускалось редко, чаще всего его заменяли другими
продуктами: яичным порошком, консервами, студнем из бараньих
кишок, растительно-кровяными зельцами. Были и такие дни, когда ни
мяса, ни жиров население не получало вообще».
За блокаду, по советским официальным данным, умерли от голода
641 803 человека. С учетом смертности среди эвакуированных и
смертности новорожденных цифра возрастает до миллиона человек,
что согласуется с западными источниками.

Дорога жизни зимой 1941-1942 годов.
В этой связи даже в советское время иногда говорили, что
Ленинград следовало сдать, что его оборона представляет собой одно
из преступлений сталинского режима. Сегодня эта мысль повторяется
чаще и чаще.
Однако вряд ли группа армий «Север» смогла бы наладить
снабжение трехмиллионного города, даже если бы такая задача была
перед ней поставлена. Впрочем, она и не ставилась – Гитлер обещал

передать территорию Ленинграда финнам, а у тех нужного количества
продовольствия просто не было. Более того, точно такая же картина,
как в Ленинграде, наблюдалась и в его пригородах, занятых немцами, –
всеобщий голод и смерть. Под оккупацией она была особенно жуткой.
Что же касается чисто военных последствий сдачи Ленинграда
(добровольной – в целях спасения мирных жителей, или вынужденной,
если бы фон Леебу удалось замкнуть второе кольцо к востоку от
Ладожского озера), то положение Советского Союза после этого
становилось отчаянным.
Прежде всего, в плен попадает 500 000 солдат Ленинградского
фронта – катастрофа, превосходящая Минскую и соизмеримая с
Киевской. Уничтожается Балтийский флот. Резко ухудшается
положение Карельского фронта. После этого немцы разворачивают 16ю и 18-ю армии от Малой Вишеры к Пестово, прикрывая фланги
финскими войсками.
Если сдача города происходит до середины сентября, немцы,
разумеется, не будут перебрасывать 4-ю танковую группу под Вязьму, а
направят ее на Валдай. Далее, в зависимости от оперативной ситуации
на Северо-Западном фронте, эта группа может наступать либо на
Калинин, либо, что гораздо выгоднее, на Рыбинск и Ярославль. В
последнем случае немцы глубоко обходят Москву с северовостока и
перерезают железнодорожную линию, идущую на Архангельск и далее
вдоль Белого моря к магистрали Петрозаводск – Мурманск. Это ставит
Карельский фронт в критическое положение. Вряд ли при таком
развитии событий Мурманск удержится и на Севере не разразится еще
одна катастрофа.
Битва за Москву в этом случае будет происходить в значительно
более благоприятных для немцев условиях, нежели это было в Текущей
Реальности.

Альтернативы «Искре»
К середине ноября на Севере окончательно установился
позиционный фронт. Поскольку трагичность положения Ленинграда
была очевидна, сразу же начались попытки прорвать блокаду. Делалось
это на самом очевидном и самом укрепленном из всех возможных

направлений, преимущество которого заключалось лишь в одном: оно
выводило с юговостока самым кратчайшим путем к Неве и Ленинграду.
Сегодня эти места выглядят так же, как и 80 лет назад.
Низменная болотистая равнина, ровная как стол, над которой на
10-15 метров поднимаются Синявинские высоты – укрепленные
немцами и превращенные ими в наблюдательный пункт и ключевую
оборонительную позицию. Над всей местностью господствует
«мрачная громада 8-й ГРЭС, дававшая врагу не только отличные
возможности для наблюдения, но и превосходные условия для
оборудования огневых позиций с надежными убежищами в подземных
этажах». В 1941 году в глубине вражеской обороны, не более чем в
тысяче метров от линии берега, возвышались два огромных кургана из
шлака, накопленного за 10 лет работы ГРЭС. Сейчас курганы исчезли,
но песчаные карьеры впереди них, где немцы установили минометные
позиции, сохранились, как и эстакады, идущие с обеих сторон к зданию
ГРЭС и поднимающиеся до его высоты. На них также стояли пушки и
тяжелые минометы.
«Есть еще на левом берегу между двумя песчаными
карьерами перекресток дорог. Солдаты зовут его „паук“. Это
страшное место, в атаках и контратаках обе стороны
стараются обойти его. Оно никем не занято, но и наши, и
немецкие тяжелые батареи пристреляли его и накрывают с
абсолютной точностью. Очень уж четкий ориентир».[130]
Переправа через Неву была возможна только в темное время суток
– днем ни одна лодка не могла пересечь пятисотметровую реку.
Кюхлер, сменивший фон Лееба на посту командующего группой
армий «Север», прекрасно понимал, что наступление начнется здесь.
Он приложил все усилия, чтобы «перенасытить» позиции в
«бутылочном горлышке» пехотой и артиллерией. А со времен Первой
мировой было ясно, что атака таких позиций ведет к огромным потерям
– и они вовсе не гарантируют результат…
Но существовал ли иной вариант действий? В блестящем
романе Анатолия Злобина «Самый далекий берег» как
эвентуальная возможность описывается фантастическая
операция, проводимая с Ораниенбаумского плацдарма.

Действительно, оперативное направление Ораниенбаум –
Луга – Псков выводило советские войска на коммуникации
группы армий «Север». Именно поэтому, не сумев вовремя
ликвидировать
Ораниенбаумский
плацдарм,
немцы
подвергали свою блокадную линию опасности. Если вместо
наступления через Неву сосредоточить силы 67-й армии и
Невской оперативной группы на плацдарме, то при поддержке
всей артиллерией Балтийского флота есть шансы прорвать
здесь фронт достаточно малочисленного левого крыла 18-й
армии.
В разгар контрманевра Кюхлера, направленного на
отражение внезапной угрозы, переходит в наступление
Северо-Западный фронт ударом из района Старой Руссы
через озеро Ильмень и далее – в обход хорошо укрепленного
немцами Новгорода – прямо на Псков. Пользуясь
преимуществом в подвижности, немцы, конечно, не
допустили бы разгрома группы армий «Север» – по крайней
мере, в 1941 и 1942 годах. Но удержать при этом позиции под
Ленинградом и южнее Ладожского озера они бы уже не
смогли.
Конечно, эта операция чересчур умозрительна, содержит слишком
много «если» и слишком рассчитана на удачу. Исследуя события
первого периода Великой Отечественной, никогда не стоит забывать,
что тактические умения советских войск в то время сильно уступали
тактическим умениям противника. Если что-то могло пойти не так –
оно бы обязательно пошло. Поэтому сложные многоступенчатые
наступательные операции, тем более против еще не обессиленного
противника, вплоть до конца 1942 года советскому командованию
удавались в лучшем случае наполовину.

Задачи Волховскому и Ленинградскому фронтам по директиве
Ставки ВГК № 005822 от 17 декабря 1941 года.
Тем не менее зимой и весной 1942 года Ставка попыталась
осуществить нечто подобное в несколько упрощенном (и более
надежном) варианте. Увы, при этом с совершенно негодными
исполнителями. Ею был запланирован двойной удар на Любань – это не
стратегические фланги немецкого позиционного фронта на севере, но
хотя бы и не очевидное всем, в том числе и противнику, «бутылочное
горлышко» под Синявином.

2-я ударная армия, возглавляемая бывшим заместителем наркома
внутренних дел Г. Соколовым, пошла в атаку. «Люди боялись
потеряться, тянулись друг к другу, путали боевые порядки,
скучивались, создавая тем самым выгодные цели для ударов
артиллерии и авиации противника. Значительно лучше в смысле
реакции на местность выглядели лыжные батальоны. К сожалению,
их личный состав плохо владел лыжами». (К. Мерецков).

Оборона Ленинграда в 1942 году и Любанская операция.
Соколова сменил генерал Н. Клыков, армия в составе 7 дивизий и 6
отдельных бригад форсировала Волхов и начала продвигаться к
Любани. Однако расширить прорыв не удалось, поэтому к весенней
распутице армия оказалась в мешке глубиной более 70 км – и при этом
шириной у основания менее 10 километров. Вдобавок в местности без
дорог она утратила всякую подвижность.
Впрочем, у немцев также не хватало ни сил, ни подвижности,
чтобы ее уничтожить. Периодически им удавалось перехватывать
коридор у Мясного Бора, но раз за разом советские войска расчищали
его вновь. Командующий Ленинградским фронтом генерал Хозин,
которому в этот период были подчинены и армии Волховского фронта,
отвод 2-й ударной армии запретил.
Безусловно, у Хозина имелись свои резоны – с севера, от станции
Погостье начала наступление на Любань 54-я армия. К концу января
расстояние между ней и ударной группировкой 2-й ударной армии
сократилось до 25 километров. Таким образом, немцы на Волхове тоже
оказались в мешке. Увы, в этот мешок вела полноценная железная
дорога – в то время как ко 2-й ударной удалось провести лишь полевую
узкоколейку, по которой вагонетки можно было тащить лишь
слабеньким паровозом либо вовсе толкать мускульной силой.
Ориентируясь на опыт немцев в Демянском котле, советское
командование считало положение 2-й ударной армии достаточно
устойчивым. Однако у СССР не было такого количества транспортной
авиации, какое имелось у Германии. К концу мая 1942 года 2-я ударная
еще была способна удерживать фронт по периметру «мешка», но у нее
подходили к концу боеприпасы, а в войсках начался голод. Стало ясно,
что армию придется эвакуировать. Увы, сделать это оказалось не так уж
просто: немцы перешли в наступление и не только в очередной раз
перехватили коридор у Мясного Бора, но и начали постепенно сжимать
«мешок». Вскоре был потерян последний аэродром у поселка Финев
Луг. Новый командующий 2-й ударной армией генерал А. Власов не
справился с управлением войсками, которые беспорядочно
откатывались к основанию котла, где еще недавно находился питающий
его «стебель».

В конце июня коридор к окруженным войскам на некоторое время
удалось вновь пробить и через открывшийся проход вывести те остатки
армии, которые еще не утратили способность к передвижению.
Остальные погибли (в большинстве – от голода) или попали в плен.
Генерал Власов, на поиски которого было специально выслано
несколько разведгрупп, предпочел сдаться немцам и получил
печальную известность как командующий «Русской Освободительной
Армией» (РОА).
В январе 1943 года состоялась операция «Искра»: советским
войскам ударом с двух сторон наконец-то удалось перехватить
«бутылочное горлышко» у самого берега Ладоги. Уже через пару
месяцев через пробитый коридор была проложена железнодорожная
ветка, а через Неву перекинут свайный мост. Но к этому моменту война
была уже безоговорочно проиграна немцами на других фронтах.

Сюжет одиннадцатый: Москва – агония
«Барбароссы»
Решающим сражением Второй мировой войны стала битва за
Москву. Эта битва, продолжавшаяся более шести месяцев, подвела
черту под замыслом разгромить Советский Союз в ходе одной
скоротечной кампании и поставила Рейх перед военной катастрофой.
Московскую битву можно рассматривать как попытку вермахта
«переиграть» не вполне удачное Смоленское сражение, которое
началось как решающая битва войны, а закончилось неопределенным
результатом, оставляющим шансы обеим сторонам.
В Смоленском сражении противостоящие армии сохраняли за
собой возможность стратегического маневра (что и было
продемонстрировано поворотом 2-й армии и 2-й танковой группы на
юг). Теперь же игра шла ва-банк. Развертывание было отнесено на 150200 километров к востоку. Ставкой стала Москва – крупнейший
экономический, политический и транспортный узел Советского Союза,
центр позиции всего Восточного фронта. Если немцы захватывают ее в
1941 году, у них все основания с оптимизмом смотреть в будущее. Если
же Москва удержится, вермахт окажется перед перспективой вести
зимнюю кампанию на совершенно непригодных для этого выдвинутых
и угрожаемых с фланга позициях.
В наше время приходится читать, что никакой битвы под Москвой
не было, а немецкое наступление остановилось «в силу естественных
причин».[131] Иногда даже утверждают, что сражение было «проиграно
советскими войсками вследствие бездарного командования».[132] В
действительности оперативный баланс к исходу Московской битвы
сложился в пользу СССР, а само сражение обладало ярко выраженной
сюжетностью: обе армии напрягали свои последние силы, обстановка
менялась
самым
кардинальным
образом,
военное
счастье
сопутствовало то одной, то другой стороне. Можно говорить не об
одной, а о четырех взаимоувязанных операциях, различающихся
задачами сторон, результатами боев и их рисунком.

Последний шанс

Новое наступление было, по мнению Гитлера и руководства ОКХ,
единственным выходом из складывающегося предкризисного
состояния.
К сентябрю 1941 года политическое положение Рейха ухудшилось.
Япония начала рассматривать военную обстановку на Восточном
фронте как не вполне благоприятную для Германии. Итальянский
Генштаб неофициально высказывался в том смысле, что немцы
переоценили свои возможности. Турция решила сохранять нейтралитет.
В Германии росло пока что не высказываемое вслух недовольство
затянувшейся войной на Востоке.
Гитлеру необходима была победа, и победа громкая. На Восточном
фронте оставалась лишь одна цель, достижение которой сулило
должный психологический эффект.
Решающее сражение подготавливалось в неблагоприятной для
немцев обстановке. Речь шла об отчаянной попытке преодолеть
тенденцию к образованию в России позиционного фронта, тактическим
успехом выйти из стратегического кризиса. Решение, как показывает
опыт истории, крайне опасное.
Разумеется, для советских войск обстановка в начале сентября
также была крайне неблагоприятна. Война представляет собой «игру с
ненулевой суммой»: обе стороны могут одновременно выиграть – и, что
бывает гораздо чаще, одновременно проиграть.
Директива № 35, ориентирующая германские войска на «разгром
группы армий Тимошенко», была подписана 6 сентября, то есть еще до
того, как положение на стратегических флангах Восточного фронта
окончательно определилось. Гитлер, впрочем, считал, что все
необходимые условия для начала решающего наступления в центре
выполнены. Действительно, к началу сентября положение советских
войск под Ленинградом оценивалось как «крайне тяжелое», а на юге –
как «трагическое», и можно было рассчитывать, что в последующие
недели оно только ухудшится. Во всяком случае, фланги группы армий
«Центр» могли отныне считаться обеспеченными.
Немцам следовало спешить. 22 сентября в Северном полушарии
заканчивается астрономическое лето, через две-три недели после этой
даты русские грунтовые дороги станут непроходимыми. С начала
кампании прошло три месяца, постепенно советские войска и их
командование набирались опыта современной войны. Вермахт еще

обладал качественным превосходством (в известной мере он сохранит
его как минимум до начала 1944 года), но воевать ему становилось все
труднее.
В этой обстановке трудно осуждать гитлеровское военное
руководство за его решение преждевременно начать сражение в центре
стратегического фронта. Но это решение означало, что группы армий
опять не будут взаимодействовать друг с другом – вернее, что все
взаимодействие сведется к усилению группы армий «Центр» фон Бока
переброской нескольких дивизий с флангов.
На подготовку операции у фон Бока и главы ОКХ фон Браухича
было меньше месяца – причем почти до середины сентября было
неясно, успеет ли к началу сражения армия Гудериана. На ее место
срочно перебрасывалась 4-я танковая группа из-под Ленинграда, для
усиления этой группы предназначался 40-й корпус резерва ОКХ (2-я и
5-я танковые дивизии). Дополнительно в состав группы армий «Центр»
был введен 27-й армейский корпус, переброшенный из Франции.
Гудериан все-таки успел перевезти свои танки из-под Лохвиц к
Брянску и даже настоял, чтобы его армия перешла в наступление на два
дня раньше, нежели остальные войска: генералу был важен каждый час
хорошей погоды.
Включение 2-й танковой группы в боевую линию расширило
фронт наступления до 600 километров и существенно подняло
настроение фон Бока. Никогда еще в его руках не сосредотачивалось
столько войск – почти 2 миллиона солдат, 79 дивизий (в том числе 14
танковых и 8 моторизованных), 14 000 орудий и минометов, 1390
самолетов, 1700 танков, корпус ПВО.
К началу операции удалось пополнить пехотные дивизии до 90 %
штатной численности. С танками тоже обстояло относительно
благополучно: 1700 единиц в четырнадцати дивизиях – по 120 танков
на дивизию при штате в 147 или 209 машин. Но на 22 июня фон Бок
имел 1967 танков в семи танковых дивизиях.
С советской стороны против группы армий «Центр» действовали
советские войска трех фронтов, опирающихся на две заранее
подготовленных линии обороны (Ржевско-Вяземскую и Можайскую,
2250 км противотанковых рвов, 1000 дотов и дзотов). В составе
фронтов насчитывалось 1 250 000 человек, 7600 орудий, 990 танков,
936 самолетов.

План сражения в ухудшенном виде повторял Смоленск.
Немецкое командование предполагало нанести рассекающие удары
по обе стороны шоссе Вязьма – Москва и окружить в районе Вязьмы
основные силы Западного фронта. Глубина наступления не превышала
120 километров. Гот и фон Бок пытались нацелить войска хотя бы на
Гжатск – но эта идея не получила одобрения в ОКХ. В сущности,
немцы уже отказались от блицкрига и идей «глубокой операции».[133]
Соединениям Гудериана была поставлена отдельная, не связанная
с общим замыслом сражения задача – во взаимодействии со 2-й армией
захватить Орел.
В целом немецкое развертывание под Москвой было результатом
претворения в жизнь плана «Барбаросса» и страдало всеми его
скрытыми пороками. Но надо сказать, что советские войска, которые
прикрывали основными силами направления Вязьма – Москва и Брянск
– Москва, также были построены в логике первых дней войны.

Вяземский котел
30 сентября, в ясное солнечное утро, танковая группа Гудериана
перешла в наступление, обходя Брянск с юга. Днем раньше советские
войска сами вели активные действия в полосе 2-й танковой группы,
наткнулись на изготовившегося к атаке противника, понесли большие
потери и отошли, не успев или не сумев организовать оборону.
К полудню Гудериан вышел на оперативный простор. Резервы
Еременко находились в районе Брянска, задержать немецкие танки
было нечем. 1 октября в час дня взят Севск, находящийся в 60
километрах восточнее исходной линии фронта. 3 октября 2-я танковая
группа, пройдя за 72 часа 200 километров, занимает Орел, который, по
мнению командующего Брянским фронтом генерала Еременко,
находился «за пределами района, отводимого Брянскому фронту».
«Когда гитлеровцы вошли в город, то, по свидетельству
Гудериана, там ходили трамваи. В руки врага попал без боя важный
административный центр, крупный узел железных и шоссейных дорог,
ставший базой для дальнейших действий немецко-фашистских
войск», – пишет Еременко, возлагая вину за сдачу Орла на военного
коменданта города.

Как бы серьезно ни выглядела обстановка на юге, главный удар
фон Бок наносил в полосе Западного фронта. 3-я танковая группа
нанесла удар через Белый Холм, реку Днепр на Вязьму. Прорыв
развивался настолько успешно, что Гот даже стал опасаться, что
противник заранее отошел на тыловые позиции. Четвертая танковая
группа столь же легко преодолела оборону на стыке 24-й и 43-й армий и
тоже начала быстро продвигаться вперед. Воспользовавшись этим
прорывом, перешла в наступление и 2-я армия Вейхса: она обошла с
севера Брянск, соединившись восточнее города с левофланговыми
дивизиями группы Гудериана.
4 октября Гитлер заявил по радио, что на Восточном фронте
началось последнее решающее наступление и что «Красная армия
разбита и уже восстановить своих сил не сможет». Это может
показаться неправдоподобным, но именно из речи фюрера советское
руководство узнало о начале операции «Тайфун». «С Западного и
Резервного фронтов таких данных в Генеральный штаб не
поступало…» (К. Телегин, член Военного Совета Московского округа).
[134]

Утром 5-го пришли данные авиаразведки: колонна танков и
мотопехоты длиной до 25 километров движется по шоссе от СпасДемянска на Юхнов, советских войск перед ней нет.
К. Телегин не поверил, послал летчиков во второй раз, в третий
(«выберите лучших из лучших!»). Немцы заняли Юхнов и в
последующие дни, 6 и 7 октября, очень близко подошли к победе в
войне, замкнув кольцо окружения под Вязьмой. Дорога на Москву была
открыта. Как вспоминал Г. К. Жуков:
«Проехав до центра Малоярославца, я не встретил ни
одной живой души. Город казался покинутым. Около здания
райисполкома увидел две легковые машины.
– Чьи это машины? – спросил я, разбудив шофера.
– Семена Михайловича Буденного, товарищ генерал
армии…
– Ты откуда? – спросил С. Буденный.
– От Конева.
– Ну, как у него дела? Я более двух суток не имею с ним
никакой связи. Вчера я находился в штабе 43-й армии, а штаб

фронта снялся в мое отсутствие, и я сейчас не знаю, где он
остановился.
– Я его нашел на 105-м километре от Москвы, в лесу
налево, за железнодорожным мостом через реку Протву. Тебя
там ждут. На Западном фронте, к сожалению, значительная
часть сил попала в окружение.
– У нас не лучше, – сказал С. Буденный, – 24-я и 32-я
армии отрезаны. Вчера и сам чуть не угодил в лапы
противника… – В чьих руках Юхнов?
– Сейчас не знаю. На реке Угре было до двух пехотных
полков, но без артиллерии. Думаю, что Юхнов в руках
противника.
– Ну а кто же прикрывает дорогу от Юхнова на
Малоярославец?
– Когда я ехал сюда, кроме трех милиционеров в Медыни
никого не встретил».
6 октября Ставка дала разрешение на отвод Западного, Резервного
и Брянского фронтов, но это уже не имело значения. В двух котлах под
Вязьмой и Брянском оказались 7 полевых управлений армий из 15, 64
дивизии из 95, 11 корпусных и армейских танковых полков из 13, 50
артиллерийских бригад из 62. В сводке германского командования
сообщалось о захвате 663 000 пленных, 1242 танков, 5412 орудий.
Опять же, отечественные данные содержат другие цифры: 514 338
человек безвозвратных и 143 941 санитарных потерь, причем за весь
период сражения, то есть с 30 сентября по 5 декабря 1941 года.
Тем не менее очевидно, что советская группировка на Московском
направлении практически уничтожена, потеряв до половины своего
состава. Остальные войска были деморализованы и в ближайшие дни
не могли оказать серьезного сопротивления. Казалось, все кончено. Но
именно в эти дни немецкое наступление резко потеряло темп.
Тому были и объективные, и субъективные причины. Две недели
продолжалась ликвидация «котлов». Хотя говорить об особой
стойкости советских войск не приходится (немецкие командиры,
описывая бои начала октября, в один голос говорят о «симптомах
разложения» Красной армии), но все же окруженные армии трех
советских фронтов привлекли к себе более 60 % немецких сил. Две
недели – не бог весть какое время, но на эти дни немцы были

вынуждены прекратить наступление с решительными целями,
поскольку их наспех выстроенная система коммуникаций обеспечивала
продвижение войск только на исходную глубину операции – на 150200 км. Чтобы двигаться дальше, необходимо было протянуть линии
снабжения через Брянск и Вязьму. А для этого требовалось не только
очистить города, но и привести их в относительный порядок. Опять
происходил размен сил на время – по очень дорогому курсу, но это и
входило в понятие «за ценой не постоим».
Далее, Москва действительно была крупнейшим узлом
коммуникаций, центром всего Восточного фронта. Это означало, что в
любой момент времени через этот город перебрасывались какие-то
воинские части. В той критической обстановке, которая сложилась в
начале октября 1941 года, все они были направлены на фронт.
Наконец, испортилась погода. Это приковало к земле немецкую
авиацию, действующую с грунтовых аэродромов, в то время как
советские самолеты продолжали взлетать с бетонных дорожек, которых
в Москве и под Москвой было очень много. Обстановка в воздухе для
защитников Москвы сразу улучшилась – тем более что продолжающие
действовать эскадрильи «Люфтваффе» были почти целиком
привлечены к добиванию окруженных под Вязьмой и Ржевом
группировок.
Жалобы на распутицу стали общим местом в мемуарах немецких
военачальников, посвященных битве под Москвой. Гитлеровские
генералы с редким единодушием подчеркивают, что именно дожди и
слякоть остановили их победное продвижение, и даже не замечают, что,
по сути, расписываются в профессиональной безграмотности. А как
иначе можно назвать недоучет погодных факторов при планировании и
проведении операции? Или руководство вермахта только в середине
октября выяснило, что осенью в средней полосе России идут дожди, а
зимой выпадает снег и наступают холода?
Однако что Германии еще оставалось делать? Свертывание
наступления и переход к позиционной обороне, по сути дела, означали
бы провал кампании 1941 года. В случае же продолжения активных
попыток маневренной войны у немцев еще оставались шансы на
выигрыш «Барбароссы». Другое дело, что эти шансы уже были
вероятностными – то есть сильно зависели от неопределенных
условий, не включающих свои действия или действия противника.

Вяземское окружение 1-14 октября 1941 года.
Во всяком случае, с наступлением дождливой осени немецкие
подвижные войска оказались привязаны к немногим дорогам с твердым
покрытием. Даже в июне Гот жаловался, что русские грунтовые тракты
непригодны для колесных машин французского производства.[135]
Можно ли удивляться тому, что в разгар осени они стали
непреодолимым препятствием и для немецких танков с их узкими
гусеницами? А когда ударил мороз и разбитые дороги покрылись
льдом, выяснилось, что сила сцепления траков с поверхностью
недостаточна даже для преодоления легкого подъема.

Затухание операции
Г. К. Жуков, при всех своих недостатках как человека и
военачальника, отличался твердым характером и умением делать
практические выводы, чувствовать ситуацию.[136] К середине октября
он понял, что по условиям погоды противник может вести только
очаговые действия, которым можно противостоять, выбрасывая на
танкоопасные направления небольшие, но стойкие части. А такие
части, имеющие опыт боев, привыкшие укрываться в складках
местности, способные использовать явное преимущество в
подвижности, которое в условиях осенней распутицы Т-34 приобретал
над Pz. III и Pz. IV, на четвертом месяце войны уже имелись.
Сам Гудериан пишет по итогам столкновения 24-го
механизированного корпуса с танковой бригадой М. Катукова:
«Тяжелые бои оказали свое воздействие на наших
офицеров и солдат. И это было не физическое, а душевное
потрясение, которого нельзя было не заметить. И то, что наши
лучшие офицеры в результате последних боев были так
сильно подавлены, было поразительно».
Но основной причиной, остановившей продвижение немцев под
Москвой, была не распутица, не героическая оборона советских войск,
даже не искусные действия Г. Жукова, минимальными средствами

препятствующего «шару свободно катиться по наклонной плоскости», а
ошибки, допущенные немецким командованием.
В ряде источников говорится, что после Вязьмы гитлеровским
руководством овладела эйфория: генералы сочли, что теперь можно
расправиться с Советами «как угодно». В действительности
эксцентрический характер операций во второй половине октября имел
ту же причину, что и несогласованность действий армий вермахта в
июле. Как уже говорилось, Московская битва – это «Барбаросса»
в миниатюре. «Тайфун» был отличным планом первого удара, но вот
дальнейшее течение операций просматривалось в нем очень смутно и
было предметом обсуждения. Такое обсуждение, как всегда,
закончилось компромиссом, соединяющим неприятное с бесполезным
и возлагающим на наступающие армии неразрешимые задачи.
Так, Гудериану, выдвинувшемуся восточнее Орла, было приказано
ликвидировать окруженные войска Брянского фронта, овладеть ударом
с востока городом Брянском и одновременно вести «усиленную
разведку» в направлении Болхова, Мценска и Тулы. Браухич,
полностью потеряв чувство реального, дополнительно пожелал, чтобы
2-я танковая группа также овладела Курском, а потом продвинулась в
сторону Воронежа. Гитлер, в свою очередь, послал танковую группу на
Рязань. Несколько позднее Ф. Гальдер направит Г. Гудериана на
Горький, на что начальник штаба 2-й танковой группы ответит: «Сейчас
не май, и мы не во Франции».[137]

Ход боевых действий на Московском направлении с 30 сентября по
14 ноября 1941 года.
Полевым армиям предписывалось продвигаться на Калугу и
Гжатск. 3-ю танковую группу переориентировали на Калинин, Торжок
и Осташков – на соединение с группой армий «Север», которая к этому
моменту также начала переброску своих основных сил к Волхову,
готовя наступление на Тихвин. 4-й танковой группе следовало
окружить Москву с севера и в дальнейшем продвигаться на Рыбинск и
Ярославль.
Группа армий «Центр» развертывала веерообразное наступление в
условиях распутицы, и ее ударные соединения быстро теряли
пробивную силу. К середине октября наступление потеряло
руководящую идею и было обречено на быстрое или медленное
затухание.
Но пока еще оно продолжалось. 11 октября взята Медынь, 12-го –
Калуга. 14 октября 1-я танковая дивизия 41-го моторизованного
корпуса группы Гота ворвалась в Калинин. Но в этот день фон Лееб
официально заявил, что 16-я армия группы «Север» не может
продвинуться навстречу Готу ввиду труднопроходимой местности,
завалов на дорогах и минных полей. В действительности Лееб в эти дни
планировал Тихвинскую операцию, и требования руководства ОКХ и
фон Бока о прикрытии стыка групп армий наступлением на Валдай
казались ему неуместными.
Теперь фон Боку ничего не оставалось, кроме как прекратить
наступление на Торжок, приобретающее характер опасной и
бессмысленной авантюры, и вернуть 3-ю танковую группу на
Московское направление. Ценой этого решения был разворот 9-й армии
фронтом на север. Теперь на нее ложилась задача обороны стыка
армейских групп. Это означало, что для наступления на Москву 9-я
армия задействована не будет.
Но и 2-я танковая группа потеряла свободу маневра, вынужденная
оказывать содействие то 2-й полевой армии (которую «тянуло» к югу –
на Курск и Воронеж), то 4-й полевой армии, наступающей на Москву.
Занятие Курска (2 ноября) исчерпало возможности войск Вейхса. 2-я
армия остановилась и начала готовиться к зимовке.

Фон Бок понимал, что наступление остановилось, причем не в
силу сопротивления противника – в середине октября Москву могли
защищать 8-10 дивизий, – а вследствие нарушения взаимодействия
германских войск. Он записывает в своем дневнике:
«В общей сложности все это можно оценивать только как
ничто. Расчленение боевых порядков группы армий и
ужасная погода привели к тому, что мы сидим на месте. А
русские выигрывают время для того, чтобы пополнить свои
разгромленные дивизии и укрепить оборону, тем более что
под Москвой в их руках масса железных и шоссейных дорог.
Это очень скверно!»

Рывок на Москву
19 октября в Москве введено военное положение. Идет
непрерывная переброска на фронт дивизий из Средней Азии, Дальнего
Востока, Сибири. Формируются новые 16-я, 5-я, 43-я, 49-я, 35-я армии,
восемь танковых и две механизированные бригады. К 22 октября
немецкая разведка уже насчитывает в районе Москвы 38 стрелковых, 8
кавалерийских, 2 танковые дивизии и 17 танковых бригад. Эти цифры
несколько завышены, но тенденция угадана верно. В этих условиях фон
Бок остановил наступление, чтобы дать войскам передышку и
перегруппировать свои части для новой стратегической операции.
Новое немецкое наступление планировалось «с листа» – не было
ни времени, ни сил на подробный анализ ситуации и поиск
оперативных возможностей. Части и соединения вводились в бой по
мере готовности. Формально датой возобновления сражения было
назначено 15 ноября, но в реальности 4-я армия переходила к активным
действиям 18 ноября, а дивизия СС «Райх» – только 19-го.
Новые планы были достаточно обширными: вновь речь идет о
Рыбинске, Ярославле и Горьком, об огромном «кольце» в районе
Москвы, – но никто не сомневается в нереалистичности этих замыслов.
В действительности у немцев просто нет сил на двойной охват
гигантского города, да и проблемы со снабжением 2-й танковой группы
остаются крайне острыми. В результате фон Бок просто направил все

три танковые группы прямо на Москву с двух направлений: через Тулу
– Каширу и через Клин – Солнечногорск.
Развертывание «Барбароссы» достигло своей кульминационной
точки.
На 15 ноября 1941 года на Восточном фронте действовали 9
немецких, 2 румынские, 2 финские армии, некоторое число
итальянских, венгерских и словацких войск, а также 4 немецкие
танковые группы, в ближайшее время переименованные в танковые
армии. Рассмотрим эти силы с севера на юг:
• Армия «Норвегия» ведет безрезультатное и давно потерявшее
надежду на успех сражение в районе Мурманска.
• Финские вооруженные силы (2 армии) обеспечивают блокаду
Ленинграда с севера и поддерживают фронт на реке Свирь.
• 18-я армия блокирует Ленинград с юга и запада.
• 16-я армия наступает на Тихвин.
• 9-я армия фронтом на север прикрывает фланг группы армий
«Центр» и обеспечивает какую-никакую связь между войсками Лееба и
фон Бока.
• 4-я армия – единственная – готовится к наступлению на Москву.
Ее поддерживают 2-я, 3-я и 4-я танковые группы, вымотавшиеся до
предела.
• 2-я армия обороняется под Воронежем.
• 6-я армия наступает на Харьков.
• 17-я армия вместе с Итальянским и Венгерским корпусами
наступает на Ворошиловград.
• 1-я танковая группа действует в Донбассе, пытаясь прорваться к
Ростову. Здесь же находится 4-я румынская армия.
• 11-я немецкая армия, в командование которой в сентябре вступил
Э. Манштейн, вместе с подчиненной ей и 3-я румынская армия только
что овладела Керчью и начала штурм крепости Севастополь.
Таким образом, естественное развитие событий, заложенное в
директиве «Барбаросса» привело немецкие войска к следующему
оперативному балансу: на направлении главного удара действует лишь
одна общевойсковая армия из четырнадцати расчетных (считая все
венгерские, словацкие, итальянские контингенты за одну армию).[138]
Правда, к наступлению на Москву привлечены три танковые группы из
четырех, но в конкретных условиях зимних боев за укрепленные линии

обороны и, в перспективе, за миллионный город это не компенсировало
нехватку пехоты. Да и танков в танковых группах оставалось немного.
У Гудериана, например, всего 150. Другое дело, что неисправные танки
постоянно вводились в строй и число боеготовых машин в танковых
соединениях постоянно «плавало», никогда не опускаясь до нуля.
Зимой, в условиях холода и короткого светового дня,
использование танков было сопряжено с огромными трудностями.
Ночью немцы не наступали. Утром надо было завести капризные, не
рассчитанные на русские холода моторы машин. Попытки прогреть
двигатели танков продолжались несколько часов, в течение которых
направление грядущей атаки становилось очевидным даже слепому и
глухому. Потом следовала попытка наступления, причем танки
практически не могли покинуть дороги с твердым покрытием – они
вязли в снегу. А затем наступала ночь, и наступление прерывалось до
следующего утра.
9-я армия смогла оттеснить советские войска к Волге, где и
перешла к обороне, исчерпав свою роль в решающей битве. 3-я
танковая группа начала продвигаться к Клину. 4-я танковая группа за
трое суток боев продвинулась лишь на 4-6 километров. 19-го Гепнер
ввел в действие 40-й и 46-й моторизованные корпуса на стыке
Западного и Калининского фронтов. Это принесло успех: 23 ноября
немцы заняли Клин и Солнечногорск, а 25-го форсировали Истринское
водохранилище. Бои шли уже на непосредственных подступах к
Москве, но об охвате советской столицы не было и речи.
На юге Гудериан, армия которого связывает активный и пассивный
участки немецкого фронта (4-ю и 2-ю полевые армии), пытается взять
Тулу и одновременно, во исполнение приказа фон Бока, наступать к
Кашире. 2-я танковая группа ведет очаговые бои на пяти разных
направлениях – от северо-западного до южного. Тула держится, а это
означает, что наладить снабжение своих дивизий, действующих к
востоку от города, Г. Гудериан не может.
Гальдер вновь пытается направить войска на Ярославль и Горький.
Фон Бок отвечает ему, что «будет рад любому успеху в любом
направлении».
3-я танковая группа, левый фланг которой все более и более
растягивался по мере продвижения вперед, достигла канала Москва –
Волга и переправилась на восточный берег в районе Яхромы, где была

остановлена. Попытка форсирования канала на широком фронте была
сорвана, так как он замерз лишь частично, а русские, в распоряжении
которых остались плотины, открыли шлюзы Истринского
водохранилища. К этому времени в 3-й танковой группе осталось всего
77 танков.
4-я танковая группа 1 декабря заняла Красную Поляну[139] – ныне
это уже почти окраина Москвы, 27 километров от Кремля, башни
которого немецкие офицеры теперь видели в бинокли.
1-3 декабря пехотные соединения 4-й полевой армии пытались
пробиться к Москве в районе Звенигорода и Наро-Фоминска. Фронт
был «почти прорван», немцы дошли до деревни Бурцево в 30 км от
Москвы, но здесь были остановлены контрударом и вынуждены отойти
на исходные позиции.

Сосредоточение советских войск к Москве в октябре – ноябре
1941 года.
К первым числам декабря все немецкие части вольно или невольно
перешли к обороне. Но приказ на наступление не отменен, поэтому то
здесь, то там продолжаются попытки прорыва, уже явно утратившие

руководящую мысль. Вновь возникают разрывы с группами «Север» и
«Юг». А в резерве у фон Бока – ни одной дивизии.[140] В довершение
всего определился кризис на стратегических флангах: фон Лееб
проиграл Тихвинскую операцию, а армия Клейста была отброшена от
Ростова.
Германия теряла стратегическую инициативу. И в этих условиях
Г. Жуков ввел в сражение две свежие армии.

Катастрофа и оргвыводы
Линия фронта группы армий «Центр» представляла собой
изломанную двойную дугу. Она тянулась от Осташкова через Калинин
и канал Москва – Волга к Московской окружной дороге, вновь
склонялась к западу и примерно на меридиане Клина круто
поворачивала на юг. Южнее Оки боевые действия носили очаговый
характер, и сплошной линии обороны не было вообще: войска
располагались в районе Тулы, Ясной Поляны, Серебряных Прудов,
Михайлова. Далее к югу 2-я армия прикрывала направление на Курск.
Полноценное железнодорожное снабжение наладить пока и не
удалось: немецкие паровозы не подходили для русской колеи,
трофейных оказалось недостаточно, а перешивка даже основных
магистралей на европейскую колею только началась. Войска остались
без горючего и боеприпасов, а главное – без теплого обмундирования.
[141] На 16 декабря в боевом составе 6-й танковой дивизии 3-й танковой
группы числилось 180 солдат, в 7-й – 200 солдат.[142] 2-я танковая
группа имела 40 исправных танков.
Оперативная
обстановка
благоприятствовала
советскому
контрнаступлению с решительными целями. Удар с севера на Клин
угрожал 3-й и 4-й танковым группам немедленным уничтожением,
войска Гудериана уже находились в оперативном «мешке», и надо было
приложить усилие, чтобы найти такое направление наступления, при
котором горловина затягивалась не сразу.
Но советские войска зимой 1941 года еще не были способны к
маневренным наступательным действиям – для этого у них не было ни
опыта, ни достаточного количества техники. Именно поэтому самой
крупной танковой частью Красной армии на этот момент была танковая

бригада, предназначенная только для тактических действий на глубине
не более пары десятков километров.
Контрудары под Москвой наносились не по флангам, а против
фронта наступающих немецких группировок. Это дало германскому
командованию возможность сохранить группу армий «Центр», которой
угрожало уничтожение.
8 декабря немецкие армии на Восточном фронте окончательно
переходят к обороне. Гитлер требует упорно сражаться на рубежах,
занимаемых войсками. Отныне командир дивизии не имел права
изменить фронт без санкции высшего командования. Этим
утрачивалось одно из главных преимуществ германской армии –
подвижность, гибкость, инициативность командиров всех степеней. Но
фюрер считал – и, наверное, справедливо, – что если сейчас разрешить
группе «Центр» отход, войска побегут, и остановить их будет уже
невозможно.
«Привезли около 80 человек, сорок из них с
обморожениями 2-й и 3-й степени… От усталости люди
падают там, где они стоят… Саперы взрывают танки и
зенитные орудия… Тыловые части… поджигают оставленные
деревни. Пламя освещает ночное небо…
В танки заправили по 50 литров горючего, достаточно
гранаты, чтобы все запылало. Кверху поднимается столб огня
высотой в метр… Измученные лошади не могут больше
тащить повозки и околевают… На дороге то и дело валяются
ящики с боеприпасами, ящики со снарядами… Они лежат уже
горами… Разбитые машины. Рассыпанные патроны…
совершенно опустившиеся фигуры бродят повсюду в
непристойном виде, как бродяги, как последняя сволочь…
Маленький городок был буквально забит машинами,
танками и броневиками, целыми и изуродованными.
Грузовики, штабные машины, автобусы стояли в каждом
дворе. Мотоциклы и велосипеды валялись целыми сотнями. У
дорог и в снежных полях вокруг города торчали десятки
брошенных орудий… Жители… рассказали мне, какие свалки
разыгрывались на дороге из-за мест в машинах. Немецкие
пехотинцы заставляли танкистов переливать бензин из танков

в транспортные машины, чтобы на них могло уехать как
можно больше людей». (К. Симонов).

Контрнаступление советских войск под Москвой. 5 декабря 1941 –
10 января 1942 года.
Кризис развивался на севере и на юге. 9 декабря Жуков
категорически запретил ведение фронтальных боев, потребовав
организовать оперативный маневр. Но группировка войск не отвечала
такой схеме маневра, и сражение с обеих сторон продолжалось в силу
инерции предыдущих распоряжений. В полночь 16 декабря в
соединения 2-й, 4-й, 9-й армий, 2-й танковой армии ушла телеграмма
фон Бока, запрещающая отход с занимаемых позиций: «Подкрепление в
ближайшее время не ожидается, – писал командующий группой
армий. – Действительности нужно смотреть в глаза».
Это был последний приказ фон Бока на посту командующего
группы армий «Центр». 19 декабря на его место был назначен «Умный
Ганс» – Ганс Гюнтер фон Клюге. Затем последовали «оргвыводы»: фон
Браухич уволен в отставку, а должность главнокомандующего
сухопутными силами Гитлер для надежности взял на себя.
Своих постов лишились также командующие группами армий
«Север» и «Юг». Фельдмаршал фон Лееб также отправился в отставку,
замененный
генерал-полковником
Георгом
фон
Кюхлером.
Фельдмаршал Рундштедт был заменен командующим 6-й армией
фельдмаршалом фон Рейхенау, но затем «реабилитирован» и назначен
командующим на Западе. Впрочем, через полтора месяца Рейхенау
умер от кровоизлияния в мозг, и на его место был назначен фон Бок.
В качестве нового главкома Гитлер отдал приказ «о выжженной
земле». Отход разрешался только по приказу и при наличии тыловой
позиции. Во время отхода все населенные пункты, оставляемые
немецкой армией, подлежали уничтожению.
«Оргвыводы» продолжались. 25 декабря Гудериан подал в
отставку, которая была немедленно принята. Э. Гепнеру повезло
меньше – за отвод 20-го корпуса он 4 января снят с поста и изгнан из
армии без права ношения мундира. 15 января Модель сменил Штрауса
на посту командующего 9-й армией. 4-ю армию после ухода Г. Клюхера
возглавил А. Кюблер, но 21 января он, как не справившийся с
обстановкой, передал руководство Г. Хейнрици. Через 10 дней новый
командующий напишет в своем донесении, что в батальонах осталось
примерно по два офицера, двенадцать унтер-офицеров и шестьдесят

солдат. «Отмечаются нервные припадки». Недокомплект в группе
армий «Центр» достиг 381,5 тысячи человек. Подчеркнем: это был
некомплект боевых войск, идущих на острие удара, несущих на себе
всю тяжесть боя.

Положение противника в полосе Западного фронта на 5 января
1942 года с указанием железных дорог, перешитых на европейскую
колею.

Хуже всего обстояло дело с подвижными войсками. С декабря по
январь их потери увеличились еще на 947 единиц, и теперь в
шестнадцати танковых дивизиях оставалось в сумме 140 исправных
машин. Кроме того, вермахт потерял свыше 100 тысяч автомашин и
около 200 тысяч лошадей. Покрыть эти потери в короткий срок не
представлялось возможным. На ближайшие несколько месяцев
Германия утратила способность к проведению маневренных операций.

Бросок на Вязьму
Отдадим должное «старому» и «новому» командованию вермахта.
В сложнейших условиях зимы, к которой немецкие войска не были
подготовлены ни технически, ни физически, ни психологически, в
условиях неожиданной потери инициативы и ввода в бой противником
все новых и новых дивизий, они сумели изыскать возможность
стабилизировать положение.
С другой стороны, советские войска начали контрнаступление под
Москвой, не имея решающего численного превосходства, – а возможно,
не имея численного превосходства вовсе. К 6 декабря 1941 года
действовавшие против шести немецких армий (9-я, 4-я и 2-я полевые,
2-я, 3-я и 4-я танковые) войска Калининского и Западного фронтов
вместе с наступавшим на Елец правым крылом Юго-Западного
фронта[143] (3-я и 13-я армии и ударная группа генерала Костенко)
насчитывали 1 021 700 человек – меньше, чем к началу операции
«Тайфун». Понятно, что потери группы армий «Центр» за октябрь и
ноябрь также были велики, – но ведь не миллион человек!
Другое дело, что понесенные немцами потери в первую очередь
коснулись боевых частей. Огромные тылы, предназначенные для
обеспечения
бесперебойного
питания
наступающей
армии,
практически не пострадали. Но теперь эти тылы работали «вхолостую»
и оказались скорее обузой, чем подмогой, – ведь теперь их самих
пришлось выводить из-под удара!
Советские войска имели безусловное превосходство в
бронетанковой технике и ощутимое – в авиации. Сохранявшееся
превосходство немецких войск в автотранспорте сводилось на нет
невозможностью полноценно использовать его в зимних условиях, при

бездорожье и в ситуации отступления. Зато советские войска, лучше
приспособленные к ведению зимней войны (здесь сказался и опыт
Финской
кампании),
в
новых
условиях
неожиданно
продемонстрировали более высокие тактические качества. В целом же
создается впечатление, что начиная с конца декабря обе стороны делали
всё, что было возможно в их положении и в создавшихся условиях.
К концу декабря фронт временно стабилизировался по линии Оки.
15 января в 21:00 в штаб группы армий «Центр» ушла наконец
директива об отводе войск на новый оборонительный рубеж восточнее
Ржева, Гжатска, Юхнова. Смысл оперативного решения состоял в том,
чтобы выстроить оборону, опирающуюся на узлы дорог и городские
центры. В условиях зимы немцы могли удерживать такие бастионы, как
Ржев, неопределенно долго, – а пока узлы связности позиции
оставались в их руках, любое наступление Красной армии было
сопряжено с риском. Немецкие войска оказывались в лучших условиях
как для отдыха личного состава, так и для быстрой перегруппировки
сил.

Положение сил Западного фронта на 25 января 1942 года.
«Приказ о выжженной земле» выполнялся неукоснительно,
поэтому у советских армий, не имеющих, кстати, опыта глубоких
наступательных операций и преследования противника, по мере
продвижения вперед нарастали трудности – тем более значительные,
что именно в эти месяцы РККА переживала кризис военного
снаряжения. Не хватало боеприпасов, прежде всего артиллерийских

снарядов. Все сложнее и сложнее становилось снабжать в условиях
снежной зимы оторвавшиеся от железных дорог войска.
В приказах Ставки масштабы операций неизменно нарастают: речь
идет уже не о контрударах, а об общем генеральном наступлении с
целью окружить и разгромить основные силы группы армий «Центр».
Как обычно, приказ об общем наступлении командующие на местах
понимают буквально: как два месяца назад немецкая армия, так сейчас
Красная армия действует по расходящимся направлениям и ведет три
независимых сражения – под Ленинградом, под Москвой и в Донбассе.
Впрочем, главным все-таки остается центральное направление, где
Жуков отчаянно гонит вперед свои армии, надеясь, пусть и на самых
последних усилиях, дотянуться до Вязьмы – ключевого пункта обороны
всей группы армий «Центр». Если падет Вязьма, коммуникации группы
армий окажутся перехваченными.
Конечно, это не значит, что вся группа армий «Центр» сразу же
окажется в котле. Сил создать внутреннее, а тем более внешнее кольцо
окружения у советских войск нет и взяться им неоткуда. Однако,
лишившись снабжения, немцы будут вынуждены оставить свои
позиции и спешно пробираться на запад – по бездорожью, без
снабжения и боеприпасов, имея на плечах советские войска, пусть
столь же ослабевшие, но хотя бы исправно получающие снаряды и
патроны.

Прорыв 33-й армии к Вязьме 20-31 января 1942 года.
Жуков прекрасно осознавал, что силы его солдат также
практически исчерпаны. Формально обе противостоящие друг другу
под Москвой стороны имели огромную численность, но фактически
большая часть войск полностью лишилась подвижности и в
значительной мере утратила боеспособностью. На этом фоне даже
небольшая соломинка, брошенная на чашу весов, могла переломить
спину верблюду. И Жуков пошел ва-банк: он приказал 33-й армии
генерала Ефремова, нашедшей брешь в немецкой обороне, двигаться к
Вязьме, не обращая внимания на фланги и тылы. «Армия, подобно игле,
вонзалась в тело противника, но этот укол для него не был
смертельным». (Б. М. Шапошников).
К 31 января силы армии Ефремова (численностью в одну
полнокровную дивизию) растянулись в полосе длиной примерно 80 км
и занимавшей до 30 км по фронту. С юга ее поддерживал 1-й
гвардейский кавалерийский корпус Белова, в тяжелых боях сумевший
перевалить через немецкую оборону по Варшавскому шоссе и выйти в
незащищенный тыл противника – пусть даже немцам удалось сразу же

закрыть за ним «двери». С севера навстречу Ефремову двигался 11-й
кавалерийский корпус Калининского фронта, тоже далеко
оторвавшийся от основных сил наступающей группировки фронта – 29й и 39-й армий.
Наконец, 29 января 1942 года советское командование вытащило
из рукава тот же туз, что и немцы восемью месяцами раньше, –
воздушно-десантные войска. Началась Вяземская воздушно-десантная
операция: постепенная, в несколько приемов высадка 4-го воздушнодесантного корпуса в лесах вокруг разъезда Угра на железной дороге
Вязьма – Брянск, в 40 км к югу от Вязьмы. Фактически главный
«швертпункт» группы армий «Центр» оказался обложен с трех сторон.
9 февраля штаб 4-й танковой армии докладывал командованию группы
армий «Центр»:
«Фронт, построенный для охранения города Вязьма,
автострады и железной дороги западнее Вязьма, который
почти сплошь имеет соприкосновение с противником,
составляет в настоящее время около 120 км. Здесь в
распоряжении танковой армии кроме обозных частей
имеется:
9 отчасти очень слабых пехотных и стрелковых
батальонов, 5 батальонов охранения с несколькими тяжелыми
орудиями и небольшой, отчасти неподвижной артиллерией.
Два лыжных батальона переводятся сюда маршем.
В противоположность этому до сих пор отмечены
следующие силы противника:
На севере: группа Горина[144] в составе 18, 24 и 82-й
кавалерийских, 107-й моторизованной дивизий. Последняя
имеет даже 7 танков [в] 52 тонны, которые в настоящее время
являются неподвижными ввиду нехватки горючего.
На юге и юго-востоке:
8-я парашютная бригада[145] в составе четырех
батальонов.
1-й гвардейский кавалерийский корпус (Белов) с 1-й, 2-й
гвардейскими кавалерийскими дивизиями, 57-й, 41-й
кавалерийскими
дивизиями
и,
возможно,
согласно
донесениям агентов, еще 2-я гвардейская танковая бригада,

основные части 338-й, 113-й, 329-й стрелковой дивизий и
тылы 160-й дивизии, 250-й воздушно-десантный полк. Кроме
того, имеются неконтролируемые группы партизан.
При приблизительной оценке пехотные силы этих
соединений должны составлять около 12 000 человек. По
сравнению с этим численность наших пехотных соединений
(без обозных частей) составляет 7000 человек.
Это численное соотношение сил является для нас
неблагоприятным. Русские силы являются значительно более
подвижными в зимних условиях и имеют отличных связистов
и разведчиков, которые в своей стране очень быстро
ориентируются и информируют о наших медленно
осуществляемых передвижениях войск.
Этот
недостаток
не
может
быть
полностью
компенсирован тем, что русские имеют очень мало
артиллерии. Но несмотря на это, возможно, что отдельные
группировки противника будут разбиты одна за другой. Для
этого необходимо однако помешать русским переброску
новых сил и снабжение воздушным и сухопутным путем.
Согласно имеющимся до сих пор неоднократным донесениям,
русские, главным образом воздушным путем (десант) в
районе вокруг Луги, а также сухопутным транспортом через
Богородицкая, постоянно получают подкрепление людьми и
предположительно и различной матчастью.
4-я танковая армия со своими силами не в состоянии
пресечь этот приток в корне, так как обе базы подвоза
находятся далеко за пределами ее участка.
Поэтому следует убедительно требовать, чтобы армия
как можно скорее приняла на себя эту задачу. С другой
стороны, достаточное охранение района вокруг Вязьма
ставится под вопрос, а окончательное очищение этого района
вообще является невозможным».[146]
Итак, судьба группы армий численностью в миллион человек
зависела от того, сумеют ли 12 тысяч красноармейцев – десантников и
кавалеристов – без артиллерии преодолеть оборону 7 тысяч немецких
солдат. Вряд ли еще когда-нибудь в истории войн исход подобной
кампании решался столь незначительными силами!

Зачастую приходится слышать резкие и жесткие обвинения в адрес
Г. К. Жукова, бросившего армию Ефремова к Вязьме с открытыми
флангами и тем самым обрекшего его на гибель. Но командующий
Западным фронтом был обязан сделать все возможное, чтобы
использовать открывшийся ему редчайший шанс добиться успеха
одним даже не ударом – уколом. И этот шанс находился именно здесь, у
Вязьмы. Если город будет взят, противнику станет уже не до чьих-то
флангов, его единственной задачей будет уцелеть. Поэтому приказ
Жукова Ефремову от 30 января – «Ваша задача под Вязьмой, а не в
районе Износки» – в данной ситуации можно считать полностью
адекватным. К сожалению, генерал Ефремов его не понял…

Пат
22 января 1942 года соединения 9-й немецкой армии при
поддержке 8-го авиакорпуса нанесли удар западнее Ржева и сомкнули
свою разорванную линию обороны. 48-й механизированный и 23-й
армейский корпуса, на какое-то время окруженные в районе Оленино,
были деблокированы. Напротив, северные коммуникации 29-й
советской армии оказались перерезаны. У армии оставался еще выход
на юг, к 39-й армии, – но та сама испытывала огромные трудности со
снабжением. 5 февраля 1-я танковая дивизия и наступавшая ей
навстречу с запада кавалерийская бригада СС «Фегеляйн»
окончательно замкнули кольцо вокруг 29-й армии.
Тем временем на юге утром 3 февраля 20-я танковая и 17-я
пехотные дивизии немцев сумели с двух сторон прорваться к Износкам
и перерезать коммуникации восточной (ударной) группы 33-й армии.
Тем не менее эта группа численностью в неполную стрелковую
дивизию (9580 человек) продолжала активные действия под Вязьмой
вплоть до конца марта, а окончательно уничтожить ее немцам удалось
лишь в середине апреля. Генерал Ефремов застрелился. Уцелела лишь
одна дивизия, которая вместо того, чтобы прорываться на восток,
отошла на запад – в район действий группы Белова (1-й гвардейский
кавалерийский и 4-й воздушно-десантный корпус). Возможно, если бы
Ефремов вместо попыток прорыва отвел все свои дивизии туда, он бы
спас армию – хотя бы на какое-то время, до лета, когда немцы всерьез

принялись за ликвидацию обширных «партизанских районов» в своем
тылу, выделив для этого целых 9 дивизий, включая две танковых.
К концу февраля немцы окончательно ликвидируют кризис в
полосе группы армий «Центр». Хотя наступление Красной армии
продолжалось в течение всего марта и большей части апреля, но
видимых результатов оно уже не принесло. Точнее, главным, пусть и
неочевидным результатом этих бесплодных позиционных боев стало
откладывание на пару месяцев генерального летнего наступления 1942
года – операции «Блау».
Зимой 1941-1942 годов немцы избежали тотальной катастрофы на
Восточном фронте. Однако для плана «Барбаросса» это не имело
никакого значения. Концепция молниеносной войны была мертва.
Танковые войска понесли такие потери в технике, что на несколько
месяцев полностью перестали быть подвижными.
При этом после окончательного перевода германской экономики на
военные рельсы и начала тотальной мобилизации общая численность
войск «Оси» на Восточном фронте существенно увеличилась – к 1 мая
1942 года здесь находилось 178 немецких дивизий и 8 бригад – 5 400
000 человек, 3200 танков и САУ, 2800 боевых самолетов и свыше 51
тысячи артиллерийских орудий.[147] Таким образом, немцы увеличили
численность своих вооруженных сил на Востоке почти в полтора раза,
это была самая большая армия, собранная ими против Советского
Союза. При этом численность войск союзников Германии, несмотря на
прибытие итальянского экспедиционного корпуса, уменьшилась до 800
тысяч – финны и румыны несколько сократили свои войска,
действующие на фронтах.
В целом группировка сил «Оси» составляла почти 6 200 000
человек. Противостоявшие им советские войска, по данным «Истории
Второй мировой войны», насчитывали к маю 1942 года 5 100 000
человек, 3900 танков, 45 000 орудий и минометов и около 2200
самолетов. Дэвид Гланц повышает численность советских войск на 5
мая до 5 450 000 человек. Но если даже прибавить к ним силы
действующих флотов и оборонявшие Москву части войск ПВО страны,
все равно общая численность советских войск на Восточном фронте
составит 5,5-6 миллионов и будет меньше численности войск «Оси».
Однако при общем увеличении численности вермахта на Востоке и
сохранении прежнего уровня его оснащенности транспортом степень

моторизации подвижных сил неизбежно сокращалась. Весной 1942
года, чтобы обеспечить минимальную мобильность группе армий
«Юг», придется окончательно «раздеть» танковые и моторизованные
дивизии групп «Север» и «Центр». В новых танковых армиях резко
возросла доля пехоты, – таким образом, увеличив свои возможности в
обороне, они в значительной степени утратили способность к
маневренным действиям на большую глубину. Из четырех танковых
армий способность к маневренным действиям фактически сохранили
только 1-я и 4-я. Фактически 2-я и 3-я танковые армии уже больше
никогда не действовали в качестве танковых, превратившись в обычные
полевые, просто оснащенные некоторым количеством бронетехники.
Это был пат. Вермахт утратил и количественное, и в значительной
степени качественное превосходство над Красной армией. В то же
время советские войска не имели ни сил, ни опыта для проведения
операций с решительными целями.
Что им не взять – понятно детям,
Но не поймешь, возьмет ли наша.
В последний раз за все столетье
Застыли в равновесье чаши…
(А. Немировский)
Отныне речь могла идти только о затяжной войне. А такую войну
Германия в 1942 году была вести не в состоянии. Слишком она
отставала по экономическим возможностям, выпуску вооружений и
мобилизационным резервам от коалиции Великобритании с Советским
Союзом, к которой 8 декабря 1941 года присоединились и Соединенные
Штаты Америки.
Можно отыскать много способов провести советское
контрнаступление под Москвой гораздо лучше – по крайней мере, не
так прямо и безыскусно. Можно также долго удивляться, почему оно
вообще оказалось осуществимо, – при таком-то соотношении сил!

Общий ход советского контрнаступления под Москвой, декабрь
1941 – апрель 1942 года.
Но это, по сути, уже не важно. Александра Алехина как-то
спросили, почему он предпочел в один ход выиграть фигуру за пешку и
потом довольно долго «дожимать» противника в эндшпиле, вместо того
чтобы изначально разбить противника изящной пятиходовой
комбинацией. Великий шахматист пожал плечами. «Видите ли, –

ответил он, – я вообще-то полагал, что, оставшись без фигуры и какойлибо компенсации за нее, мой партнер сразу же сдастся…»

Сюжет двенадцатый: Альтернативы
«Барбаросса»
Мы дошли до конца истории «войны ОКХ» – молниеносной
кампании, продолжавшейся ровно полгода: со дня летнего по день
зимнего солнцестояния. Бои последней декады декабря и начала января
в логике «Барбароссы» являются уже стадией «post mortem» – а
«генеральное наступление» РККА зимой 1942 года, как и немецкие
контрудары под Вязьмой и Ржевом, лежат в плоскости затяжной
тотальной войны. Она не имела ничего общего ни с крупнейшей
наступательной операцией вермахта, ни с замыслами руководства ОКХ
– которое, напомню, вообще-то рассматривало всю русскую кампанию
как эпизод в войне против Англии.
Развертывание операции «Барбаросса» стало началом конца
Третьего Рейха. Но и Советский Союз понес летом и осенью 1941 года
тяжелые, невосполнимые потери. Были моменты, когда страна
находилась на грани полного военного поражения. В июле под
Смоленском, в сентябре под Киевом и под Ленинградом, в октябре под
Москвой вермахт был на волосок от решающей победы.
В этой связи естественны два вопроса.
Во-первых: мог ли Советский Союз отразить наступление
противника, не доводя немецкие войска до Пулковских высот, Красной
Поляны, Тулы и нижнего течения реки Дон?
И во-вторых: существовала ли у немцев стратегия, позволяющая
им добиться разгрома Советского Союза в 1941 году и вывода его из
войны не позднее весны 1942 года?
Ответы на эти вопросы крайне мифологизированы и как минимум
отягощены послезнанием. Но без попытки разобраться в них, отделить
возможное от невозможного, нельзя понять суть трагедии 1941 года.

Первый удар
Исходные условия

Летом 1941 года вермахту удалось добиться полной внезапности.
Дезинформационная акция, объясняющая развертывание войск в
Восточной Пруссии, Польше и Румынии «отвлекающим маневром
перед вторжением в Англию», увенчалась успехом (заметим в скобках,
что доля истины в этой дезинформации наличествовала: ОКХ
действительно рассматривало войну на Востоке как прелюдию к
решающей битве на Западе).
Однако «утечек» информации на всех уровнях было довольно
много, да и советская войсковая разведка кое-что видела, а службы
радионаблюдения четко фиксировали возрастание трафика работы
германских радиостанций в мае и июне с резким прекращением
переговоров 19-20 июня.
Соответствующие выводы делались. Во всяком случае,
командование Балтийским флотом уже в мае 1941 года озаботилось
прикрытием Моонзундских островов и Финского залива. 19 июня на
флоте объявлена готовность № 2, что подразумевает непрерывную
авиаразведку и отправку в море корабельных дозоров.
18-19 июня руководство приграничных военных округов также
получило распоряжение о повышении боевой готовности, а главное –
переводе штабов округов на заранее оборудованные КП фронтов с
защищенными линиями связи. В Прибалтийском военном округе за
несколько дней до начала войны начинается развертывание полевых
штабов, принимаются меры к охране аэродромов, навешивается
колючая проволока. В полосе будущего Юго-Западного фронта войска
начали занимать укрепленные районы, артиллерия под предлогом
учений выводилась из казарм и разворачивалась по полигонам.
Только командующий Западным Особым военным округом
Д. Г. Павлов проявил очевидное разгильдяйство, оставшись в Минске
вопреки полученному из Москвы 18 июня ясному и однозначному
приказу – перенести свой штаб на уже оборудованный командный
пункт фронта в Обуз-Лесны, где имелись защищенные линии связи.
Невыполнение этого приказа стало основной причиной нарушения
связи штаба фронта с войсками в ночь с 21 на 22 июня.
В целом предмобилизационные мероприятия советских войск
были, конечно, совершенно недостаточными, но проводились они вовсе
не на энтузиазме отдельных командиров и в тайне от собственного
войскового начальства, как об этом было принято писать ранее в рамках

мифа 1960-х годов об умных генералах и глупом Сталине. Эти
действия, однако, заметно ослабили эффект первого удара.
С другой стороны, часто утверждается, что инициатива наркома
военно-морского флота Н. Г. Кузнецова уберегла корабли Балтийского и
Черноморского флотов от уничтожения внезапной немецкой атакой в
первые часы войны. Однако такой атаки немцы попросту не
планировали и не проводили – ограничившись минно-заградительными
операциями.
Таким образом, вырисовывается очевидная альтернатива, в
которой советское высшее военное и политическое руководство еще в
конце зимы или начале весны принимает решение о том, что война
летом 1941 года неизбежна, то есть начинается в мае или июне.
Заметим, что это вовсе не простое решение, и для его принятия
недостаточно просто внимательнее относиться к поступающим всю
весну разведывательным данным, нежели это было в Текущей
Реальности. Это означает, что и так уже перенапряженная экономика
страны и далее активно переводится на военные рельсы, что неизбежно
вызовет повышение уровня социального недовольства. Если война
начнется, все мобилизационные меры в одночасье окажутся
оправданными в глазах людей. А если немцы не нападут?..
При этом начатая в 1940 году кардинальная реформа армии[148] и
ее перевооружение новой техникой должны закончиться лишь к 1942
году, и, даже прилагая все усилия, быстрее реформу не завершишь.
Война в 1941 году Советскому Союзу крайне невыгодна, и если есть
шанс ее избежать, надо приложить все усилия для использования этого
шанса. Поэтому Сталин должен решить, хотя бы для себя: стоит ли
рассчитывать на этот шанс?
Отражение 1: план «Матадор»
Ровно полгода спустя та же ситуация неопределенности
повторится с британскими войсками в Малайе. Еще в октябре 1940 года
на совещании высшего имперского командования на Дальнем Востоке
была высказана мысль о том, что лучшим вариантом обороны Малайи
станет вторжение в Сиам с захватом порта и авиаузла в Сингоре, а
также аэродрома в Паттани. Вдобавок это давало возможность занять

оборону в самом узком месте Малаккского полуострова – на перешейке
Кра у самых границ Бирмы.
План превентивного вторжения в Сиам был разработан штабом
командующего британскими силами на Дальнем Востоке маршала
авиации сэра Роберта Брук-Попхэма к концу августа 1941 года и
получил кодовое обозначение «Матадор». Предполагалось силами
наиболее мощной 11-й дивизии 3-го индийского корпуса из района
Джитра и Крох (северо-западная часть Малайи) Сингору, Яла и
Паттани. Вспомогательный удар вдоль побережья Сиамского залива из
района Кота-Бару наносила 8-я бригада 9-й индийской дивизии. При
этом половина британских войск оставалась в качестве резерва в
центре и на юге полуострова.
Главной проблемой плана «Матадор» стал порядок действий.
Следует ли дожидаться высадки японских войск в Сиаме – или лучше
нанести удар первыми, до появления японцев? Однако осенью 1940
года с Сиамом был заключен договор о ненападении. Таким образом,
превентивный удар стал бы не только актом агрессии, но также
испортил бы репутацию Британии.
Однако после высадки японского десанта английские войска вряд
ли смогут занять удобные оборонительные позиции. В лучшем случае
они сумеют перекрыть дороги на тайской территории и на некоторое
время задержать продвижение противника. Как позднее писал в своем
отчете
командующий
британскими
войсками
в
Малайе
генераллейтенант Артур Персиваль:
«Непосредственные преимущества продвижения в
Южный
Сиам,
если
оно
окажется
практически
осуществимым, были очевидны. Это позволило бы нам
встретить врага на пляжах, вместо того чтобы позволить ему
высадиться без сопротивления и занять Сингору – небольшой
порт с хорошей якорной стоянкой всего в пятидесяти милях
по прямой от нашей границы. Кроме того, в Южном Сиаме
имелось два хороших аэродрома – один около Сингоры и
один в Паттани южнее. Их занятие оказалось бы очень
полезным для наших военно-воздушных сил; напротив, если
бы японцы захватили их, они смогли бы приблизить свою
авиацию к Малайе, что позволило бы им нанести большой
урон нашему судоходству в Малаккском проливе».

Таким образом, решение на проведение операции «Матадор»
являлось политическим и должно было приниматься в Лондоне. Однако
Черчилль не хотел давать такое разрешение заранее и ждал прояснения
обстановки. Жалобы генерала Персиваля очень похожи на жалобы
советских генералов:
«Казалось маловероятным, что мы когда-либо получим
необходимое разрешение вовремя. Но что еще хуже,
правительство Сиама объявило о своем строгом нейтралитете
и намерении противостоять любым войскам, которые войдут
в их страну. Поэтому нам пришлось учитывать вероятность
некоторой задержки в достижении нашей цели».
Более того:
«Иногда
подготовка
к
„Матадору“
мешала
оборонительным работам и вызывала дальнейшую их
задержку. Именно по этим причинам, когда разразилась
война, оборонительные сооружения были обустроены не до
конца, хотя была проделана большая работа».
Но Персиваль продолжил подготовку операции «Матадор»
в уменьшенном масштабе – силами одной 11-й индийской дивизии,
самой мощной из имевшихся в его распоряжении.
«Перед 11-й индийской дивизией стояла двойная задача:
готовиться двигаться вперед – либо встать и сражаться на
границе. Это очень походило на задачу, которая выпала на
долю наших полевых сил в Бельгии в 1939 году. В таких
обстоятельствах
план
„превентивного“
наступления,
естественно, выглядел более привлекательным – и, как
таковой, получил больше внимания».
Мы видим, что в аналогичных условиях перед войсками встают
аналогичные проблемы – в том числе политические. В итоге Персиваль
так и не получил разрешения на проведение «Матадора», 8 декабря
1941-го японцы успели высадить десант в Сиаме, заняв аэродромы в
Сингоре и Паттани, а затем активно использовали их в ходе Малайской

кампании. 11-я индийская дивизия перешла границу Сиама только
после японского нападения, столкнулась с противником и отступила, не
сумев даже задержать его.
15 февраля 1942 года, через два месяца после начала кампании, 75тысячная британская группировка капитулировала перед 40-тысячной
армией генерала Ямаситы…
Отражение 2: «Записка Василевского»
С другой стороны, не нужно так уж глубоко вникать в мышление
гитлеровских полководцев, чтобы ответить на естественный вопрос
Сталина: «Зачем?» Необходимость обезвреживания Восточного фронта
в рамках войны на Западе обосновывалась Шлиффеном, эту проблему
немцы активно обсуждали в межвоенный период. А главное – что еще
мог предпринять вермахт летом 1941 года? Операцию против Англии
следовало начинать раньше – в апреле или в мае. На Средиземном море
немцы овладели Критом, но затем остановили все операции. В этой
логике «война ОКХ» вычислялась однозначно.
Увы, эта однозначность обозначилась лишь в начале июня.
Собственно, именно тогда Гитлером и было принято окончательное
решение – какое уже нельзя откатать обратно, были названы
конкретные сроки «Барбароссы». Предсказать за оппонента его
будущие решения – это уже высший пилотаж политического анализа.
Собственно, к таковому и относились полученные из Токио донесения
Рихарда Зорге, журналиста и великолепного аналитика, «одного из тех,
кто по капле воды может сделать вывод о существовании океанов».
Увы, в Москве прекрасно знали, что среди источников Зорге в Японии
нет и не может быть тех, кто имеет доступ к информации подобного
уровня. Соответственно, возникало законное подозрение, что Зорге
передает слитую из Берлина дезинформацию.
То, что противник не просто может, но должен активно
распространять дезинформацию, было очевидно и Сталину. Но он
также понимал, что дезинформация может исходить и от англичан –
жизненно заинтересованных в советскогерманской войне и очень часто
работавших «втемную».[149] Разведывательные донесения из Европы
были переполнены «белым шумом», называя не просто разные даты

якобы готовящегоя немецкого нападения, но и разную конфигурацию
ударных группировок, взаимоисключающие направления ударов.
Впрочем, большинство из них сходились на том, что главной целью
Германии станет Украина, – как мы знаем, в действительности целью
немцев был удар на Москву.
Тем не менее аналитическая работа велась и в Генеральном штабе
Красной Армии. Судя по всему, для заместителя начальника Генштаба
генерал-майора А. М. Василевского пазл сложился на майские
праздники 1941 года. Заключив, что война может начаться в любой день
(это ведь нам еще повезло, что германский Генеральный штаб затянул
переброску 1-й танковой группы с Балканского полуострова в Польшу,
и начало кампании 1941 года пришлось задержать до конца июня) и что
менять дислокацию армий прикрытия уже поздно, он пытается
набросать эскиз упреждающих действий. Так появляется знаменитая
«Записка Василевского».
Особо отметим: Василевский исходит из того, что ускоренное
развертывание советских войск на границе само по себе станет для
немцев поводом к войне – как это было очевидно по опыту Первой
мировой. Поэтому никаких планов «первого удара» его записка не
содержит.
Однако начальник Генерального штаба Жуков колеблется, а у
Сталина идея Василевского о «превентивном ударе» поддержки не
находит. Оба явно полагались на оборону (отсюда – интенсивная
подготовка эвакуации промышленности), одновременно надеясь, что
немцы все-таки еще не приняли окончательного решения. Судя по
всему, и Сталин, и Жуков прекрасно понимали, что торопливо
подготовленное наступление столь громоздкими соединениями, какими
являлись советские армии прикрытия, лишено всяких шансов на успех.
[150]

Но если менять схему развертывания было поздно, то время на
подготовку обороны в масштабах округов, армий, корпусов, дивизий,
наконец, полков и батальонов еще оставалось. И вполне можно
представить себе ситуацию, в которой советское руководство,
формально продолжая демонстрировать дружественные отношения с
Германией, развертывает в первой половине мая полномасштабную
мобилизацию, одновременно активизировав подготовку приграничных
округов к войне, хотя бы даже не затрагивающую территории, лежащие

непосредственно на границе. А ведь это как минимум дает возможность
непосредственно перед вражеской атакой занять оборонительные
позиции и, главное, подготовить авиацию к отражению первого
воздушно удара противника.
При внимательном рассмотрении деятельности советского
военного и политического руководства, а также командования особых
военных округов в июне 1941 года, неожиданно обнаруживаешь, что
значительная часть предполагаемых «альтернативных» действий,
направленных
на
улучшение
предвоенной
ситуации,
в
действительности уже была осуществлена – пусть не полностью и не
до конца. Просто многие из них остались неочевидными, не выглядели
элементами цельной мозаики.
Вдобавок в 1960-х годах большинству военных мемуаристов
казалось гораздо более удобным переложить свою личную вину в
поражении на Сталина, который якобы не давал им возможности
проявить инициативу. Интересно, что те из командиров, кто в первые
дни и недели войны показал себя с наилучшей стороны, не испытывали
необходимости в оправданиях – напротив, они всячески подчеркивали,
что о надвигающейся войне знали прекрасно, к ней готовились, никто
их не дезориентировал и инициативу не сковывал. «Единственное, чего
мы не знали, – это точной даты нападения» (К. Н. Галицкий,
командир 24-й Самаро-Ульяновской «Железной» дивизии).
«Стратегическая внезапность в обороне»
Стратегическая схема, в которой советские войска, не нанося
первого удара, приводятся в полную боевую готовность и ожидают
немецкого нападения, упоминается в романе Сергея Анисимова
«Вариант „Бис“» и подробно рассматривается у Василия Звягинцева в
романе «Одиссей покидает Итаку». Там она названа «Стратегическая
внезапность в обороне»:
«С трехкилометровой высоты в утренней мгле на фоне
сплошных лесов не сразу заметны плывущие внизу,
километром ниже, ровные, как нарисованные на целлулоиде
планшетов, девятки „Ю-88“ и „Хе-111“. А потом, как на
загадочной картинке, где, когда присмотришься, ничего,

кроме основного рисунка, уже не увидишь, все поле зрения
заполнили идущие, как на параде, бомбардировщики.
Взблескивают в восходящем солнце фонари кабин, туманятся
круги винтов, за плитами бронестекла-флинтгласса сидят
молодые, бравые, прославленные в кинохрониках „Ди Дойче
вохеншау“ герои сокрушительных ударов по Лондону,
Нарвику, Варшаве, Афинам, Роттердаму, двадцатипяти- и
тридцатилетние обер-лейтенанты, гауптманы и майоры,
кавалеры бронзовых, железных и рыцарских крестов всех
классов и категорий, готовые к новым победам и очередным
наградам.
Четко идут, умело, красиво. И – без истребительного
прикрытия. А зачем оно? Не курносых же „ишаков“ бояться,
что спят сейчас внизу и которым не суждено больше взлететь.
Восемьсот должно их сгореть прямо на стоянках немногих
действующих, давно разведанных, вдоль и поперек заснятых
аэродромов. Еще 400 будут сбиты в воздухе пятикратно
превосходящим противником.
Так все и было.
Поэтому, надо думать, первое, что испытают герои
„люфтваффе“, успевшие увидеть пикирующие на них „Ишестнадцатые“ и „Чайки“, – удивление. Искреннее и даже
возмущенное. Так ведь не договаривались! […]
Сто шестьдесят первый авиаполк – 62 истребителя, 162-й
– пятьдесят четыре, 163-й – пятьдесят девять, 160-й –
шестьдесят: вся истребительная авиадивизия неслыханного
после двадцать второго июня состава (в ходе войны дивизии
были меньше, чем сейчас полки) обрушилась на
бомбардировщики второго воздушного флота, нанося свой
внезапный и страшный удар. И много, наверное, проклятий
прозвучало в эти минуты в эфире в адрес своих авиационных
генералов, господа бога и самого фюрера из сгорающих в
пламени авиационного бензина и дюраля уст героев
„люфтваффе“.
Наверное, происходящее можно сравнить только с тем,
что должно было произойти не с немецкими, а с советскими
ВВС в это утро, когда пылали забитые рядами самолетов

аэродромы, и те, кто не был убит сразу, еще во сне, в
отчаянии матерились, глотая слезы бессильной ярости, или
пытались взлететь под огнем, зачастую даже с
незаряженными пулеметами.
[…]
Еще садились опаленные огнем истребители первого
эшелона, а навстречу им уже шли скоростные
бомбардировщики „СБ“ и пикировщики „Пе-2“ под
прикрытием „Чаек“, на две тысячи метров выше – „Ил-4“, а с
превышением еще в километр – три полка „ЛаГГов“ и
„МиГов“.
Все дальнейшее происходило как на плохих учениях, где
заранее расписаны победители и побежденные.
Взлетевшие
на
прикрытие
своих
избиваемых
бомбардировщиков „Мессеры“ в упор наткнулись на волны
„СБ“ и ввязались в бой с „Чайками“. Известно, что
„Мессершмитт“ превосходит „Чайку“ в скорости на
полтораста с лишним километров, но тут бой диктовался
скоростями „СБ“, и верткие бипланы, по маневру явно
переигрывая немцев, при необходимости легко уходили под
защиту огня своих бомбардировщиков.
И пока воздушная карусель, стреляющая, ревущая
моторами и перечеркнутая сверху вниз дымом горящих
машин над самой землей медленно (триста пятьдесят
километров в час) смещалась к западу, группы „Ил-4“ и
„ДБЗф“ почти незамеченными проскочили выше и накрыли
бомбовым ковром аэродромы, где только что приземлились
остатки первой волны немцев.
Всегдашней слабостью германского командования, что
кайзеровского, что гитлеровского, оказывалось то, что оно
легко впадало в состояние, близкое к панике, при резком,
непредусмотренном изменении обстановки.
Вот и сейчас торопливые команды снизу заставили
повернуть свои истребители на парирование новой
непосредственной
опасности.
Воздушное
сражение
происходило на весьма ограниченном театре, и маневр
силами не составлял труда. В иных обстоятельствах это могло

быть и плюсом для немцев. Не исчерпав и половины своего
запаса горючего, „Мессершмитты“ повернули на запад, к
своим базам, рассчитывая на значительный выигрыш в
скорости. И успели перехватить бомбящие с горизонта „Илы“.
Ловушка сработала. С высоты на немцев обрушились
„МИГи“ и „ЛаГГи“, как раз те самолеты, которые
превосходили „мессеров“ по своим тактико-техническим
данным, и вдобавок с полным боезапасом.
[…]
Мотопехота на грузовиках и бронетранспортерах,
забившая все прифронтовые дороги, огневые позиции
открыто стоящей артиллерии, танковые колонны – такая цель,
что лучше и не придумать. И потери сухопутных войск, еще
даже не успевших вступить в боевое соприкосновение с
частями Красной армии, оказались для немцев немыслимо
большими.
[…]
К вечеру немцы почти не летали, даже на поддержку
своих штурмующих границу и избиваемых с воздуха войск.
А на ночь у него было и еще кое-что. Тоже из других
времен. Собранные по всем учебным полкам и аэроклубам
две сотни „У-2“ и „Р-5“. Опять же по совету Маркова. Пять
групп по сорок машин для непрерывного воздействия по
ближним тылам осколочными бомбами и просто ручными
гранатами.
Вот примерно с семнадцати часов 22 июня и начало
проясняться то, что история все-таки перевела стрелку.
[…]
К исходу дня, судя по картам, немцам нигде не удалось
захватить стратегическую инициативу, в отдельных местах
они продвинулись на пятнадцать-двадцать километров, но это
и предполагалось, зато в других точках фланги атакующих
соединений подвергались непрерывным ударам и потери
вражеских вторых эшелонов были тяжелыми.
Нигде наши войска не побежали и не были окружены, от
самой границы немецкая пехота вынуждена была развернуть
боевые порядки в полном соответствии со своими уставами,

то и дело натыкаясь на плотный заградительный огонь
артиллерии, залегая и местами даже окапываясь. Тем самым
все графики выполнения ближайших и последующих задач
оказались сорванными в самом начале.
И если бы гитлеровский генштаб к вечеру первого дня
боев посчитал темпы продвижения и потери, соотнес их с
расстоянием до Москвы или хотя бы Смоленска, то,
возможно, пришел бы к оптимальному решению оттянуть,
пока не поздно, армию вторжения назад, за линию границы и
выдать все случившееся за крупный пограничный конфликт.
Как это сделали японцы при Халхин-Голе. Пожалуй, так было
бы лучше для всех.
[…]
Первая сводка Совинформбюро, переданная после обеда,
почти дословно повторяла ту, что прозвучала и в прошлой
реальности. Почти на всем протяжении госграницы наши
войска успешно дают отпор агрессору, имеются
незначительные вклинения противника на советскую
территорию, полевые части Красной армии выдвигаются
навстречу врагу, чтобы разгромить и уничтожить.
Единственным отличием этой сводки от той была степень
достоверности информации. Там была сплошная ложь, здесь
– чистая правда».[151]
А теперь зададим вопрос: сколько дней должны непрерывно
находиться в воздухе советские истребители, чтобы угадать момент
вражеского воздушного удара? Существует аксиома: наносящий удар
первым получает инициативу. В воздушной войне эта инициатива еще
более ценна, так как самолеты невозможно поднять в воздух
одномоментно (тем более если на всю эскадрилью у нас один
автостартер) и держать их там бесконечно долго в ожидании
противника. А вернувшись для новой заправки, машины на какое-то
время полностью теряют боеспособность. Поэтому во всех воздушных
кампаниях фактор неожиданности (и даже случайности) всегда играл
огромную роль.
Вдобавок сторона, начинающая войну первым ударом, получает
дополнительные бонусы, так как до этого удара противник вдобавок
еще и скован в своих возможностях – например, он не может вести

воздушную разведку территории противника либо просто организовать
упреждающий удар.
В. Звягинцев использует в своем романе ход, допустимый в
художественном произведении, но «закрытый» для исследователя
альтернативной реальности, – он заранее знает о моменте немецкой
атаки. Поэтому для нас сконструированная им реальность может быть
использована лишь как некий эталон: вот что могло бы произойти в
идеальной ситуации, от которой и следует отталкиваться при
определении результатов тех или иных действий.
Между тем, ни Звягинцев, ни Анисимов не питают особых
иллюзий относительно боеспособности РККА июня 1941 года. В обоих
романах немцы все-таки прорывают советскую оборону в Белоруссии и
на Украине – хотя далеко не сразу и очень дорогой ценой. Но все равно
«Барбаросса» окончательно ломается уже к осени 1941 года.
Дальнейший ход войны в общем и целом напоминает текущую
реальность, только сюжет «Освобождения» развертывается гораздо
быстрее и с меньшей кровью.
Наиболее интересная альтернатива 1941 года изложена в романе
Сергея Буркатовского «Вчера будет война», впервые опубликованного в
2008 году.[152] По сути это прямая антитеза предыдущим «романам про
попаданцев» и попыткам переиграть историю, размышление о путях
развития истории и о возможности на них повлиять, а также весьма
ядовитая критика современной военно-исторической мифологии.
Сталин и Гитлер почти одновременно получают информацию из
будущего – но информацию искаженную, содержащую все
современные мифы о 1941 годе. Однако Гитлер воспринимает ее
буквально – и честно стремится избежать тех ошибок, за которые его
после войны упрекали «битые немецкие генералы». В частности, он
отказывается от «поворота на Киев» – вместо этого стремясь захватить
Москву до холодов.
Напротив, Сталин (играющий в произведении роль резонеракомментатора) догадывается, что полученная им информация искажена.
Убедившись, что Гитлер этого не понимает и слепо следует
«рекомендациям из будущего», Сталин дает этим мифам пройти
проверку до конца. Фактически он применяет принцип дзю-до:
позволяет немцам дойти до Москвы, а сам собирает на юге силы для
контрудара во фланг… Некоторое время ситуация балансирует

буквально на волоске (автор умело нагнетает сюжетное напряжение),
но в итоге немецкое наступление с необеспеченными флангами всетаки завершается «Сталинградом» уже в декабре 1941-го…
Реальность альтернативы
И все-таки роман Буркатовского – это не вполне самостоятельная
альтернатива, а в большей степени полемика с альтернативами,
основанными на послезнании. Полемика изящная, с яркими живыми
персонажами, внезапными поворотами сюжета. Но «зависимая», не
рассматривающая самостоятельные альтернативы. Нам же важно
попытаться найти оперативное решение, возможное в той тяжелейшей
обстановке лета 1941 года, которая сложилась после действительно
внезапного нападения вермахта.
Это решение приходится основывать на однозначном признании
превосходства противника – психологически признать такое
превосходство до начала боевых действий было бы очень сложно.
Следствием такого признания должен стать сознательный переходе к
обороне. Причем не по линии границы, а с оставлением территории и
отводом всех сил на максимально удобные позиции. Психологически
это было еще сложнее…
Прежде всего войскам заранее назначаются пути отхода и
промежуточные узлы сопротивления. Механизированные корпуса
используются для коротких частных контрударов против флангов
наступающего противника. Основная задача этих контрударов – не
столько остановить противника и нанести ему серьезные потери,
сколько прикрыть отход армий первой линии.
Рубежом отхода назначается позиция Западная Двина – Днепр
(Рига – Даугавпилс – Витебск – Могилев – Рогачев – Припять – Киев –
Одесса). Остатки механизированных корпусов отводятся за рубеж
сопротивления, составляя подвижные группы фронтов. Армии второго
стратегического эшелона закрывают разрывы в линии фронта, армии
третьего эшелона формируют оперативные резервы.
Если противнику на тех или иных направлениях удается упредить
советские войска с выходом к рубежу сопротивления, захватить мосты
и форсировать Двину или Днепр (как это в Текущей Реальности

удалось Манштейну под Двинском), то армии второго эшелона
получают задачу ликвидировать плацдармы действиями против
флангов прорвавшихся ударных группировок противника – в то время
как авиация и диверсионные группы прилагают все усилия к
уничтожению стратегически важных мостов и магистральных
железных дорог в тылах этих группировок.
В таком сценарии вермахт будет вынужден надолго задержаться
перед линией Западной Двины. На форсирование этой оборонительной
позиции уйдет не менее двух недель, а скорее, месяц. За это время
будет подготовлен следующий рубеж сопротивления.
Выигрыш времени и сил может быть потрачен на то, чтобы
совместными усилиями Балтийского флота, Ленинградского военного
округа и авиации резерва Верховного Главнокомандования быстро
вывести из войны Финляндию – или, по крайней мере, нанести ей
значимое поражение. Для этого надо прорваться в глубь страны,
захватить Хельсинки и развернуть авиацию в центральной Финляндии,
создав фланговую угрозу для германской армии «Норвегия».
На Балтике советское командование не позволяет немцам
добиться выдающегося успеха, каким стала постановка
поздно вечером 21 июня двух минных заграждений в устье
Финского залива – «Корбета» и «Апольда». По докладу
командующего Балтийским флотом вице-адмирала Трибуца
наркому
ВМФ
Кузнецову,
этими
заграждениями
(выставленными с финских баз и при участии финского
флота), «в течение одних суток противник почти парализовал
деятельность флота в Финском заливе, на сегодня нельзя
выслать в море ни один корабль без риска».
На первый взгляд, в этом сценарии спланированного отступления
от советских войск не требуется особенных подвигов, а от
командования РККА – проницательности и военного таланта. По сути,
речь идет лишь о выполнении уставных требований и элементарном,
даже ученическом, соблюдении основных правил и положений
теоретической стратегии.
Однако не будем забывать, что даже в вермахте, военные умения
которого очевидны и не нуждаются в доказательствах, единственным
военачальником, способным эффективно проводить отступательные

операции, считался Вальтер Модель. Успешно наступать умели многие,
а успешно отступать – только один…
Именно с этой точки зрения «альтернативы» 1941 года, в которых
оперативный баланс смещен в пользу СССР, прямолинейны, очевидны
даже неспециалисту, – но малореалистичны, а по этой причине
неинтересны.

Иное небо
Однако значительно большей фантазии и изворотливости требует
поиск альтернативных реальностей, выгодных Рейху. Прежде всего, ни
«строгое выполнение Уставов», ни следование законам стратегии
Германию не спасает. Ее могут спасти только худшие действия
советского командования и меньшая храбрость советских солдат – но
базовым (пусть и не всегда очевидным) правилом альтернативной
истории является принцип: нельзя считать исторических персонажей
глупее (а также подлее и аморальнее), чем они были в реальности.
Любому действию следует хотя бы попытаться найти рациональное
объяснение (впрочем, этим правилом обязан руководствоваться любой
историк, иначе он перестает быть историком). Именно поэтому мы не
рассматриваем в качестве реальной альтернативу С. Буркатовского, где
Гитлер совершает не свои ошибки, а ошибки последующих
комментаторов.
Конечно, если мы начнем строить версию, в которой Гитлеру
способствует еще большая удача, что в реальном 1941 году, – и при
этом германские военачальники не делают грубых ошибок, ОКХ не
теряет полтора месяца оперативного времени на обсуждение
перспектив второго этапа кампании, германские оккупационные власти
прилагают усилия не к уничтожению комиссаров, евреев, цыган и
прочих «недочеловеков», а к налаживанию элементарного
взаимодействия с населением и организации хозяйственного организма
на захваченных советских территориях. Ну а если при этом советское
командование еще и повторит все ошибки, совершенные им в летней и
осенней кампании в Текущей Реальности, то в такой версии войну за
Германию можно без особых проблем выиграть даже в рамках
«Барбароссы».

Но подобная «игра в одни ворота» порождает Реальность с очень
низкой достоверностью. Такая Реальность тоже очевидна – и тоже
неинтересна.
Конечно, никто не заставлял фон Бока на пустом месте растратить
все темпы, выигранные им на первом этапе Московской битвы.
Сильный, властный, уверенный в себе командующий погасил бы
тлеющий конфликт между Клюге и Гудерианом, заставил бы 4-ю
полевую армию сомкнуть фланги со 2-й танковой группой и приложить
все возможные и невозможные усилия к захвату Тулы. На севере фон
Бок мог добиться хотя бы минимального взаимопонимания с фон
Леебом – то есть развития операций 16-й армии в направлении
Калинина.
Не подлежит сомнению, что в Текущей Реальности командующий
группой армий «Центр» отнесся к обеспечению своего левого фланга
совершенно наплевательски, ограничившись первым «нет» со стороны
фон Лееба; высшие же инстанции вообще самоустранились от решения
проблемы взаимодействия армейских групп.
В новых же условиях можно было рискнуть бросить 4-ю танковую
группу вперед – прямо на Москву. Но вот здесь уже велик фактор
удачи. Если бы танки Гепнера подошли к Москве 16 октября, в день,
когда в Москве царила паника и началась неуправляемая эвакуация
советских учреждений (ни днем раньше и ни днем позже!), очень
может быть, что 4-я танковая группа захватила бы советскую столицу –
подобно тому, как группа Гудериана без боя овладела Орлом.
Война на этом не закончилась бы, но положение советских войск
на центральном участке фронта стало бы очень тяжелым. Немцы
захватывают
московские
бетонные
аэродромы,
овладевают
центральным транспортным узлом Европейской России. Группа армий
«Центр» приобретает все преимущества операций по внутренним
линиям, что позволит разрешить в свою пользу кризис в районе
Калинина и будет способствовать продвижению 2-й танковой группы
на восток. Тем не менее, естественное развитие событий и в этой
версии приводит к установлению позиционного фронта. Но – в районе
Москвы.
Эта локальная «альтернатива» рассмотрена в рассказе Н. Перумова
«Железо из крови». Вероятно, в той же военной логике
разворачиваются события в романе А. Лазарчука «Все, способные

держать оружие» (в сокращенном варианте – «Иное небо»), где после
захвата Москвы 2-я танковая группа наступает на Котлас. Война
заканчивается включением европейской России в состав Рейха, Сибирь
остается независимым русским государством – но все равно со
временем начинает играть все большую роль в мировых делах.[153]
Джеймс Лукас в своей «Операции Вотан»[154] также переигрывает
Московскую битву, причем делает это с эпическим размахом. Создается
«группа танковых армий», объединяющая все четыре танковых группы
Восточного фронта. Командующим этой армадой (свыше 4000 танков в
17 танковых дивизиях и 13 моторизованных дивизий, «Лейбштандарт»
плюс по крайней мере 12 пехотных дивизий) назначается генерал
«Люфтваффе» Кессельринг – поскольку снабжать его группу во время
наступления автор предлагает по воздуху, привлекая для этого всю
транспортную авиацию Рейха, не исключая полуэкспериментальные
самолеты Me.321A-1, Go.42 и Ju.322.
Далее Лукас одновременно проводит четыре операции –
Ленинградскую, Вяземскую, Брянскую и Киевскую, что требует от 2-й
и 4-й танковых групп как минимум раздвоиться. Но этого автору мало.
Он еще и предполагает, что все четыре танковые группы можно будет
собрать под руководством Кессельринга уже к 28 сентября.
Правда, Лукас признает, что «некоторые соединения подойдут
позже и составят второй эшелон группы танковых армий» – читай,
окончательно забьют все дороги, по которым осуществляется питание
операции. Впрочем, мы забыли, что снабжать продовольствием,
горючим и боеприпасами 42 дивизии, из которых 30 танковых и
моторизованных, должны 1000 самолетов германской транспортной
авиации. Два вылета в день, на каждую машину в среднем по полторы
тонны, – 3000 тонн в сутки при самом оптимальном раскладе, без
отсутствия кагого-либо «трения» и без учета неизбежного выхода
самолетов из строя. Напомним, что для одной армии Паулюса, сидящей
в глухой обороне, требовалось минимум 600 тонн в сутки…
Наступление осуществляется в обход Москвы с юга: группа
танковых армий развертывается на фронте от Тулы до Курска и
наступает через Орел и Воронеж на Горький. Продвигаясь по
бездорожью – ибо все дороги в этом районе стремятся к Москве – по
200 километров в день в сухую погоду и по 20 км во время распутицы,
преодолевая «шаблонные атаки русских», войска Кессельринга к концу

октября выходят к Волге, за десять дней овладевают всем Волжским
промышленным районом. Ныне это – «опорный каркас России»,
состоящий из девяти городов-миллионников, но и в 1941 году немцы
должны были столкнуться со сплошной городской застройкой, удобной
для обороны.
Затем группа танковых армий поворачивает на Москву, чтобы
взять ее с востока. Далее следует восстание в России и приход к власти
«военной хунты» во главе почему-то с генералом Власовым.[155]
И апофеоз:
«Нашему и еще двум другим батальонам было приказано
покинуть бронетранспортеры и сесть в пассажирские вагоны.
Нас сопровождали русские офицеры, многие с царскими
кокардами… Через несколько часов мы добрались до
московского западного вокзала и маршем прошли в центр
города. Здесь уже находились части группы армий Бока, а на
Красной площади отряд СС взрывал могилу Ленина. В
сумерках множество прожекторов осветило флагшток над
Кремлем, и мы, тронутые до глубины души, увидели, как на
его верхушке развевается немецкий военный штандарт…»
Серьезно относиться к такой «альтернативе», конечно, нельзя.
Приходится согласиться с мнением комментатора, который продолжает
операцию «Вотан» вполне естественным контрударом советских войск
против флангов наступающей немецкой группировки.
Думается, что исход этого наступления абсолютно ясен.
Условия для него можно считать идеальными – немцы
залезли в такой «мешок», который любой командующий
противника видит лишь в сладких снах. Если исходить из
темпов реального наступления в декабре 1941 года, то обе
ударные группировки встретятся друг с другом не позже чем
через две недели, а скорее всего – через одну. Произойдет это
чуть западнее Ефремова и Ельца – как раз в том районе, где
размещается штаб командующего группой танковых армий.
Снег, обгорелые стены домов, выкрашенные в белый
цвет русские «тридцатьчетверки», автоматчики в белых
полушубках – и сутулая фигура немецкого генерала с

поднятыми руками. Господин Кессельринг, ну нельзя же быть
столь неосторожным!..
Броска от Горького через Владимир на Москву не будет –
вместо этого группа танковых армий повернет назад, пытаясь
прорваться обратно, на запад. Но до этих заслонов еще надо
будет дойти – по бездорожью, без зимней одежды, при
катастрофической нехватке горючего и боеприпасов.
Огромные расстояния сыграют гораздо большую роль, чем
слабые заслоны советских войск, ошеломленных невиданным
успехом и не научившихся еще по-настоящему строить
внутреннее кольцо окружения.
Десять лет спустя в своей книге «Воспоминания
солдата» Гейнц Гудериан посвятит много прочувствованных
слов преступному дилетантизму Гитлера, вопреки мольбам
опытных генералов бросившему цвет немецкой армии в этот
бессмысленный рейд, на верную смерть в заснеженных
Муромских лесах…
Интересно, что «группа танковых армий» в 1941 году
действительно была создана – причем еще в середине июня, до
нападения на Советский Союз. Она именовалась 2-й танковой армией и
включала в себя 2-ю и 3-ю танковые группы, а также 1-ю
кавалерийскую дивизию. Штаб армии должен был координировать
действия Гота и Гудериана, облегчая работу командованию группы
«Центр».
Но, как и следовало ожидать, на практике управление танковой
армией оказалось чересчур сложным, а приказы обеим танковым
группам все равно отдавались напрямую из штаба фон Бока. В итоге к
середине июля танковая армия была расформирована, после чего
совершенно забыта историками Второй мировой.[156] Более немцы не
пытались формировать объединения подобного уровня исключительно
из подвижных соединений.

Альтернативная реальность β – южное направление
В 1990-х годах один из авторов этой книги принимал участие в
двух больших стратегических военных играх по мотивам Второй

мировой войны. «Точкой ветвления» в обоих случаях был апрель 1941
года – то есть предполагалось, что операция «Марита» уже состоялась,
но решение о высадке на остров Крит еще не принято. Обе игры были
выиграны немецкой стороной, причем избранная победителями
стратегия, на наш взгляд, достойна рассмотрения.
В обеих версиях войны немцы отказываются от концепции «войны
ОКХ». Кампания против СССР рассматривается как рискованное и
опасное мероприятие, требующее напряжения всех сил Рейха и участия
всех видов вооруженных сил. Это означает построение сложной
операции, включающей военные действия против Англии в общий
контекст войны на Востоке (а не наоборот, как это было в Текущей
Реальности).
В игре 1993 года первый удар немцы нанесли на
Средиземном море – но атаковав не Крит, а Кипр, и создав
там аэродромы подскока. Опираясь на Кипр, они перешли в
наступление в Египте и сумели перебросить некоторые
(первоначально символические) силы в Ирак, где началось
антибританское восстание Рашида Али Гейлани. Создав
«челнок» Кипр – Западная Пустыня, эскадрильи
«Люфтваффе» непрерывно бомбили Александрию. В
результате к середине мая 1941 года устойчивость британской
обороны в Египте оказалась нарушенной. Условия
благоприятствовали
достижению
взаимопонимания
с
правительством Виши, в результате чего германская группа
армий «Средиземноморье» получила не просто аэродромы
подскока, но полноценные базы в Сирии. В дальнейшем эта
группа армий будет развернута против советского Закавказья,
а ее коммуникационные линии частично переориентируются
на Абадан.
План «Барбаросса» подвергся полной переработке и в
новой редакции получил название «Молот Ведьм». Главный
удар наносила группа армий «Юг» через территорию
Молдавии с форсированием Днестра и выходом в глубокий
тыл
армиям
советского
Юго-Западного
фронта.
Вспомогательные удары были ориентированы на Сарны и на
Одессу – Николаев.

Группа армий «Центр» развертывалась от Бреста до
Восточной Пруссии – то есть занимала полосу, которая в
Текущей Реальности была разделена между фон Боком и фон
Леебом. Задачей этой армейской группы было отвлечение на
себя максимальных сил противника, чего предполагалось
достичь наступлением, которое велось примерно в той же
конфигурации, что и при осуществлении «Барбароссы», но
меньшими подвижными силами.
Группа армий «Север» сосредотачивалась в Финляндии и
Норвегии, имея задачу демонстрировать наступление на
Ленинград, и любой ценой взять Мурманск или хотя бы
перерезать Мурманскую железную дорогу (эта задача была
выполнена воздушным десантом на Медвежьегорск).
Начало операции удалось сдвинуть на 10 мая – не в
последнюю очередь благодаря тому, что 1-я танковая группа
перевозилась в район Ясс, а не к Люблину. Организация
взаимодействия ударных группировок облегчалась общим
концентрическим движением немецких войск, не исключая
группы армий «Средиземноморье». Проблема стыка групп
«Юг» и «Центр» в районе Припятских болот разрешалась на
первом этапе медленностью продвижения армий фон Бока в
Белоруссии, на втором – импровизированной 5-й танковой
группой (созданной из 2-й танковой дивизии резерва ОКХ,
некоторых частей 2-й танковой группы и охранных дивизий,
подчиненных фон Рундштедту).
Интересно, что и в этой операции наблюдался довольно тяжелый
кризис, связанный с нехваткой войск для второго этапа операций и
возникшей вследствие этого тенденции к позиционности. Немцам
удалось разрешить свои проблемы во многом благодаря господству в
воздухе и очень удачным действиям в Закавказье.
Но, опять же, напомним: использовать случайность как базу для
анализа истории не только «неспортивно», но и ненаучно – это как
подгонять результаты эксперимента под требующиеся выводы.
Случайности, безусловно, случаются; их роль требует разбора, их
наличие (и даже неизбежность) необходимо учитывать при анализе, на
них можно даже базировать последующие альтернативы. Но историк
должен всячески избегать опоры на случайности. Случайность нельзя

использовать для прогнозирования событий – и с очень большой
осторожностью стоит объяснять то, что может иметь другие
объяснения.
Военные могут рассчитывать на случайную удачу с недостаточно
высокой степенью вероятности. Но оправдан такой расчет будет лишь
при условии, что отсутствие удачи, недостижение цели не приведет к
катастрофе.[157] Иногда город может быть взят ротой, а всего одна
лишняя дивизия или даже полк – обеспечить успешное окружение
группы армий. Военный обязан идти на риск, удача улыбается смелым
– но она не обязана делать это постоянно.

Альтернативная реальность: γ – северное направление
Игра 1998 года обстоятельно описана в статье «Операция
Шлиффен», опубликованной в том же сборнике «Иные возможности
Гитлера», что и работа Дж. Лукаса.[158]
Логика плана войны была изложена в памятной записке,
составленной зимой 1941 года Э. Манштейном:
«Достижение стратегической цели кампании –
разгрома Советского Союза и вывода его из войны, как
военной и экономической (в идеале – и политической) силы –
затрудняется,
прежде
всего,
размерами
русской
территории.
Следует считаться с четырьмя возможными планами
действий русских.
1. Превентивная война с наступлением:
а) на Бухарест-Плоешти;
б) на Люблин, далее на Будапешт-Вену с поворотом на
Бухарест-Плоешти, либо на Берлин;
в) на Варшаву с поворотом на Кенигсберг или на Данциг;
г) на Варшаву с дальнейшим движением на Лодзь и
Берлин;
д) наступление против Финляндии (возможно, в
координации с англичанами, действующими против Северной
Норвегии).

Наступления могли быть поддержаны воздушными и
морскими (прежде всего, на Черном море: в Румынии,
Болгарии или Турции) десантами.
2. Оборона по линии старых укрепрайонов.
3. Оборона по линии Западная Двина – Днепр.
4. Глубокое отступление на линию промышленных
районов: Ленинград, Москва, Харьков, Ростов-на-Дону.
Стратегический план должен обеспечить безусловный и
быстрый разгром противника вне зависимости от того,
какой план будет им избран. Это подразумевает глубокий
обходный маневр с выходом в тыл „линии промышленных
районов“.
Поскольку для двойного охвата не хватает сил,
единственной возможностью остается асимметричное
„шлиффеновское наступление“.
Желательность скоординировать в операции действия
армии и флота приводит к выбору левого (северного) фланга,
как ударного.
Таким образом, следует нанести главный удар в
Прибалтике.
Действующая там группа армий „Север“ (при
поддержке прикрывающей ее правый фланг группы армий
„Центр“) должна разгромить войска противника на СевероЗападе, захватить Ригу и Двинск, войти в районе Новгорода
в соприкосновение с финскими войсками и далее развернуть
наступление на Ярославль, Казань, Горький, обходя Москву с
востока.
Такой план сулит быстрый и полный успех, однако:
1. удар из Финляндии на Ленинград и далее на Новгород
не обеспечен достаточным количеством сил и средств, что
может привести к соединению войск союзников в районе Мги
и потере оперативного времени;
2. Перед группой армий „Север“ стоит задача с боем
преодолеть оборонительную линию Западной Двины в
нижнем течении, что также может привести к серьезным
задержкам;

3. (и главное) развернуть в Восточной Пруссии
количество войск, потребных для операции „Шлиффен“, не
представлялось возможным.
Исходя
из
этого,
предлагается
произвести
развертывание на территории противника – в ходе
Сааремской, Пярнуской и Рижской десантных операций
[…]».
Предварительная директива фюрера по плану «Альтернатива»
была отдана одновременно с началом югославской кампании. Это
означало, что у ответственных исполнителей оставалось лишь
несколько недель, чтобы выполнить колоссальный объем намеченных
мероприятий:
«Я решил немедленно после завершения операции на
Балканах начать наступления „Гиперион“, „Морской Лев“ и
„Блау“.
Целью развертывания „Гиперион“ является дальнейшее
оказание помощи итальянскому союзнику, а также
отвлечение внимания Англии и России на Средиземноморский
регион. Предусматривается проведение „непрерывной
операции“ против Мальты и Тобрука, с развитием на
Александрию и Суэц. Командование на местах должно
уяснить, что в течение весны-лета 1941 года резервы
противника, находящиеся в Северной Африке, на Островах и
на Ближнем Востоке, должны быть скованы любой ценой
вплоть до самого существования экспедиционного корпуса.
Общая координация действий вооруженных сил „Оси“
на Средиземном море возлагается на рейхсмаршала Геринга.
Целью развертывания „Морской Лев“ является
стратегическая дезинформация командования Красной
армии. Я один несу ответственность за решение,
граничащее с безумием: высадить на английском побережье
войска группы армий „Запад“, несмотря на то что
практически вся авиация и большая часть флота Рейха, в
том числе высадочные средства, будут в последующие дни
задействованы на Востоке. В течение месяца или двух
войскам
генерал-фельдмаршала
Листа
придется

рассчитывать только на самих себя и удерживать плацдарм
при недостаточном снабжении и в условиях вероятного
превосходства противника в воздухе. Если какая-то армия в
мире и сможет сделать это, то только армия Великой
Германии.
Целью наступления „Блау“ является развертывание на
территории Латвии и Эстонии войск специальной
Десантной Группы армий, захват мостов через Западную
Двину, соединение частей и соединений, наступающих с
прибалтийских плацдармов, с корпусами группы армий
„Север“, дальнейшее продвижение к Пскову и Новгороду,
установление взаимодействия с войсками немецко-финской
группы армий „Финляндия“ и, в конечном итоге, занятие
выгодного оперативного положения для последующего
осуществления плана „Шлиффен“.
Верховное главнокомандование оставляет за собой
принятие решения о вступлении в силу директивы
„Шлиффен“».
Организационно
директива
«Альтернатива»
предусматривала выделение из состава группы армий «Запад»
и войск в Германии специальной Десантной Группы армий,
базирующейся на Кенигсберг, Данциг, Киль. Войска этой
армейской группы при поддержке основных сил Океанского
флота Германии, отдельного воздушного флота и воздушнодесантных войск должны были овладеть островами
Моонзундского архипелага и районом города Рига.
(Действиям в Эстонии отводилась вспомогательная роль).
Таким образом, Десантная Группа армий развертывалась
на территории противника, захватывая оперативные центры
позиции (Рига и Саарема) и прорывая в первый же день
операции линию обороны по Западной Двине.
Группировка
войск
на
Карельском
перешейке
усиливалась за счет 18-й германской армии, перевозимой из
Германии.
Считалось, что Десантная Группа армий войдет во
взаимодействие с Группой армий «Север» в районе Шауляя. В

ходе общего наступления северного крыла немецкие войска
встретятся с финнами в районах Нарвы, Луги, Новгорода.
В дальнейшем предполагалось наступать в рамках
исходной идеи плана «Шлиффен» – на Рыбинск и Ярославль
с обходом Москвы с северо-востока; финская армия
прикрывала операцию продвижением в направлении
Архангельска.
Взаимодействие войск левого крыла (группы армий
«Финляндия», «Десантная», «Север») обеспечивалось
подчинением их общему начальнику – командующему
Северным Оперативным направлением.
На группу армий «Центр» была возложена задача
прикрытия южного фланга СОНа, чего рекомендовалось
достичь наступлением в направлении на Минск, Витебск.
Группа армий «Юг» выполняла самостоятельный
шлиффеновский маневр на правобережной Украине. На
втором этапе наступления эта армейская группа должна была
развернуть наступление на Курск – Воронеж, прикрываясь с
юга румынскими и венгерскими войсками.
Впоследствии
фюрер
резко
возражал
против
распространенного утверждения, что план «Альтернатива» не
имел аналогов в военной истории. В интервью советскому
журналу «Новый мир» он заявил, в частности: «Основная
идея была прямо и непосредственно взята у Наполеона.
Великая Армия, приковав внимание противника к Булонскому
лагерю,
форсированным
маршем
устремилась
на
территорию Германии, где и развернулась из походного
порядка в боевой, попутно окружив в Ульме авангардную
армию Мака. Никто в Генштабе не верил, что удастся
скрыть от Сталина подготовку войны на Востоке. Поэтому
понадобился „Морской Лев“ – если что-то и могло убедить
русское командование в том, что мы надолго завязли на
Западе, то только реальная высадка на английской
территории. После нее все предостережения агентурной и
общевойсковой
разведки
относительно
„Блау“,
„Альтернативы“ и „Шлиффена“ воспринимались как

очевидная дезинформация. Пишут, что русские „не смогли
обнаружить немецкий десантный флот на Балтике“.
Конечно же, его обнаружили, и не один раз. Поверить не
смогли…»
На 30 апреля 1941 года вооруженные силы «Оси»
в Европе были развернуты следующим образом.
Южное Оперативное направление (зона ответственности
«Гиперион»):
Общее руководство осуществляет рейхсмаршал авиации
Г. Геринг. Направление включает италогерманскую группу
армий «Средиземноморье» под командованием генералполковника Э. Роммеля (Африканский корпус, воздушнодесантный корпус, итальянская африканская армия, 51-й
корпус из состава 2-й армии, 18-й горный корпус из состава
12-й армии), итальянский флот, авиационные соединения.
(Задействованные немецкие войска: 2 воздушно-десантные, 2
горные, 2 пехотные, танковая и моторизованная дивизии).
Западное
Оперативное
направление
(зона
ответственности «Морской Лев»):
Общее руководство и тактическое командование Группой
армий «Запад» (1-я, 7-я, 15-я армии, танковая группа
«Нормандия»: 24 пехотные, 2 танковые, моторизованная
дивизии) осуществляет генерал-фельдмаршал В. Лист.
Восточное
оперативное
направление
(зона
ответственности «Припять»):
Общее руководство и тактическое командование Группой
армий
«Юг»
осуществляет
генерал-фельдмаршал
Г. Рундштедт.
Группа армий «Юг» (Г. фон Рундштедт): 17-я армия (5
пехотных, 3 легких, 2 горнострелковых, 2 охранных дивизии),
11-я армия (11 пехотных дивизий), 1-я танковая группа (8
пехотных, 3 танковых, 3 моторизованных дивизии),
румынская армия, венгерский корпус.
Группа армий «Центр» (Ф. Бок): 4-я армия (12 пехотных
дивизий), 12-я армия (12 пехотных дивизий), 3-я танковая

группа (4 пехотных, 2 танковых, 3 моторизованных дивизии),
4 дивизии непосредственного подчинения.
Всего задействовано немецких войск: 52 пехотных, 3
легких, 3 горных, 6 охранных, 4 танковых, 4 моторизованных
дивизии.
Северное
оперативное
направление
(зона
ответственности «Альтернатива»):
Группа армий «Финляндия» (В. Лееб): 18-я германская
армия (6 пехотных дивизий), норвежский горный корпус (2
горные дивизии), 61 корпус, финская армия.
Десантная Группа армий: 8-я армия (4 пехотные
дивизии), 3-я армия (12 пехотных, две танковые,
моторизованная дивизии), 6-я армия (4 пехотных, танковая
дивизия).
Группа армий «Север» (Г. Клюге): 16 армия (12
стрелковых дивизий), 9-я (9 пехотных дивизий, 3 охранные
дивизии), 2-я армия (12 стрелковых дивизий), 2-я танковая
группа (4 танковых, 3 моторизованных дивизии), 4-я танковая
группа (4 танковых, 3 моторизованных дивизии).
Всего задействовано немецких войск: 64 пехотных, 2
горные, 9 танковых, 5 моторизованных дивизий.
Таким образом, немецкое командование привлекло к
нанесению главного удара 139 пехотных, 3 легких, 6 горных,
9 охранных, 2 воздушно-десантные, 19 танковых, 15
моторизованных дивизий. Практически это было все, что
имелось в распоряжении Германии, включая внутренние,
охранные и оккупационные войска, тыловые службы. Данные
источников расходятся относительно того, какая часть из
перечисленных
дивизий
и
корпусов
существовала
преимущественно на бумаге: в первой половине 1941 года
ОКХ формировал 58 дивизионных, 16 корпусных и 4
армейских штаба, все они были включены в оперативное
расписание (и, соответственно, вошли в приведенную выше
таблицу). Как отмечал В. Браухич: «часто балансировка
поддерживалась не в реальном, а в информационном
пространстве – там, где не хватало войск, распускались слухи
об их наличии и создавались высшие штабы, имитирующие

боевую работу соединений дивизионного состава; вместо
танков использовались раскрашенные в камуфляжные цвета
„фольксвагены“; роль недостающих эсминцев и легких
крейсеров успешно выполнили шаланды, боты, сейнера,
баркасы и прочая плавающая мелочь, сыгравшая в Северном
море знаменитый „Вальс Отражений“».
По сути, эта Реальность объединяла сразу три стратегии Рейха:
«Морского льва», так называемую «Средиземноморскую стратегию»
и войну против Советского Союза, но не в варианте «Барбаросса», а с
переносом центра тяжести на северный фланг. Сама кампания состояла
из двух этапов.
На первом немецкие войска, пользуясь внезапностью
(внимание противника полностью привлечено к Англии и к
Средиземному морю – в любой действительности начало
сражения за Британские острова, безусловно, убедило бы
советское командование, что этим летом войны не будет)
захватывают 11-12 мая 1941 года острова Моонзундского
архипелага, Ригу и мосты через Даугаву, Тарту, Пярну.
Время для переброски войск с Ближнего Востока было
выиграно с помощью современных методов логистики, а
также за счет использования турецкой железной дороги. Здесь
вопрос упирался в политическую волю турецкого
правительства,
а
также
в
величину
«бакшиша»
[159]
ответственным турецким чиновникам.
Вынеся развертывание на территорию Прибалтики,
немецкие войска образуют единый фронт на севере, идущий
от Ладожского озера к Новгороду и Великим Лукам, далее к
Смоленску и к Днепру.
На втором этапе кампании захватывается район Валдая,
откуда две танковые группы направляются в обход Москвы с
северо-востока – с выходом к Ярославлю, затем – к Казани,
группа армий «Юг» выходит к нижнему течению Дона и реке
Воронеж, обозначая наступление к средней Волге. Возникшая
оперативная конфигурация лишает Советский Союз
возможности эффективно продолжать войну, следовательно,

может быть поставлен вопрос о пристойном и приемлемом
для обеих сторон мире.
***
Обе игры закончились успехом Германии, однако показали, сколь
на самом деле была сложна задача, поставленная перед исполнителями
плана «Барбаросса». Даже при действительном напряжении всех сил
Рейха, при идеальном стратегическом плане, учитывающем все
реальные возможности противника и нейтрализующем его контригру,
при привлечении к операции всех сил флота (включая «Бисмарк»,
который, разумеется, ни в игре 1994 года, ни в игре 1998 года в
крейсерство накануне войны с Россией не отправлялся), при
использовании опасных и сильнодействующих средств для обеспечения
внезапности, выиграть войну удалось лишь за счет ошибок противника.
Заметим, что в обеих играх главной из этих ошибок советского
командования стало упорное желание действовать активно – в рамках
идей Виктора Суворова. Таким образом, они тоже использовали
«ошибки комментаторов». При осторожных и оборонительных
самостоятельных действиях советской стороны подобного успеха за
Германию добиться не удается ни при каких условиях.

Часть третья. Схватка империй

Сюжет тринадцатый: «Ты в моих руках,
Африка!»
Япония вступает в игру
Между 6 и 8 декабря 1941 года характер событий решительно
изменился. Советские войска перешли в контрнаступление под
Москвой, на флангах Восточного фронта они захватили инициативу
еще раньше. Это означало, что для Германии вопрос, как выиграть
мировую войну, сменился вопросом – как ее не проиграть.
В конфликт вступила Япония, атаковавшая Перл-Харбор,
высадившая десанты на Филиппинах и в Малайе. Конгресс
Соединенных Штатов Америки почти единогласно выступил за
объявление войны Стране Восходящего Солнца. Но на следующий день
Гитлер, «выполняя союзнические обязательства», первым заявил, что
Рейх находится в состоянии войны с США.
Это было одно из самых неожиданных решений фюрера.
Иногда его объясняют надеждой Гитлера на то, что Япония, в свою
очередь, атакует советский Дальний Восток, чем затруднит переброску
сибирских дивизий на Восточный фронт. Однако если у фюрера
действительно имелись какие-то иллюзии относительно поведения
союзников по «Оси», то, надо думать, поступки Муссолини осенью
1939 года способствовали их развеянию.
Справедливости ради стоит сказать, что посол Японии честно
проинформировал руководство Рейха об условиях советско-японского
договора апреля 1941 года. Да и без этого договора было очевидно, что
Японская империя, обеспечив себе тыл в Маньчжурии и после этого
решившись на запредельно рискованную войну на юге Тихого океана,
не заинтересована в открытии «второго фронта». Кроме того, наличные
японские силы физически не были способны одновременно вести
войну со всеми остальными великими державами: Китаем (она шла
фактически с начала 1930-х годов), Соединенными Штатами,
Великобританией и СССР.

Часто говорят, что акт Гитлера носил чисто формальный характер:
США все равно рано или поздно объявили бы Германии войну. Это,
конечно, верно – но весь вопрос в том, «рано» или «поздно»?
Изоляционизм в Штатах был очень силен, единогласия депутатам
Конгресса хватило ровно на один день. Необходимо помнить, что на тот
момент войны в Европе и на Тихом океане рассматривались
большинством американцев как совершенно не связанные между собой
(в декабре 1941 года они и на самом деле не были связаны).
Возможность и даже необходимость воевать с Японией сомнений не
вызывала. Но что касается Германии, то сталинский Советский Союз
был в Америке немногим более популярен, нежели гитлеровская
Германия, – да и Великобритания во влиятельных вашингтонских
кругах рассматривалась как конкурент, а не как союзник. Франклину
Делано Рузвельту пришлось бы приложить немалые усилия к тому,
чтобы побудить конгрессменов втянуть страну, уже воюющую на Тихом
океане, в европейские дела. Объявив 8 декабря 1941 года войну США,
Гитлер, бесспорно, способствовал усилиям Рузвельта.
Конечно, шаг Гитлера можно рассматривать как форму
политического «пиара». Смотрите: Германия, схватившаяся не на
жизнь, а на смерть с одной великой державой, находящаяся в состоянии
войны с другой, сама объявляет войну третьей. Выглядит эффектно, но
по существу лишено смысла.
Самую необычную версию предлагает немецкий историк
Себастьян Хаффнер. По его мнению, Гитлер уже 6 декабря
1941 года, то есть в день, когда началось советское
контрнаступление под Москвой, понял, что он переоценил
возможности Рейха и что война с Россией проиграна. С
другой стороны, было понятно, что Великобритания
обескровлена. Оставшихся у нее сил хватало только на
оборону. Вероятно, в перспективе ресурсов Англии хватило
бы для наступления против Италии – но не для серьезной
борьбы в Европе.
А это означало, что Германия будет разгромлена и
оккупирована Советским Союзом. Гитлер, подписавший
директиву «Мрак и Туман», известный «Приказ о
комиссарах» и распоряжение «Об особой подсудности в зоне
„Барбаросса“», ожидал от «большевистских орд» ответной

жестокости. Единственной надеждой была возможность чтото получить для Германии, играя на противоречиях между
союзниками. Но тогда Рейху нужно было обеспечить
равновесие сил, найти противовес Советскому Союзу. И
возник уникальный в военной истории поступок: «объявление
войны как зов о помощи».[160]
Красивая версия – хотя, вероятно, слишком сложная для
политического «цирка». Впрочем, Гитлер мог не просчитывать все эти
тонкости и балансы сил, а сделать неожиданный ход, просто
доверившись своей великолепной интуиции.
Как бы то ни было, решение фюрера связало в единый мировой
кризис две войны, до того момента различные по рисунку, замыслу,
логике, инструментам, театрам боевых действий и акторам влияния.
После 8 декабря 1941 года сражались между собой все пять великих
империй, образующих геополитическую карту своего времени.
Германия и Япония атаковали Великобританию, Советский Союз и
Соединенные Штаты Америки.
В 1942 году военные действия охватили весь мир. И это была уже
совсем другая война.

Стратегическая ситуация к началу 1942 года
Стратегическое положение Советского Союза было, пожалуй,
самым простым. Первый натиск немцев был отбит, промышленность
завершила развертывание (на Урале, вне досягаемости неприятельской
авиации) и наращивала производство военного снаряжения. В этих
условиях СССР очевидно избегал поражения, а при условии
длительной войны в коалиции с Англией и Америкой неизбежно
одерживал победу. Возможности политического использования этой
победы определялись в основном тем, насколько она будет быстрой и
масштабной для СССР.
Великобритания стояла перед неразрешимыми военными и
политическими проблемами. Метрополия все еще ожидала вторжения.
Империя была атакована на Дальнем Востоке и на Средиземном море,
восстание на Среднем Востоке подавлено с трудом и не до конца. В

Индии, несмотря на жестокие репрессии, только влияние Ганди
сдерживало всеобщее восстание.
В подобной обстановке трудно предложить какую-то позитивную
стратегию. Британия не сомневалась, что по окончании войны она
будет находиться в лагере победителей, – но справедливо опасалась
оказаться там в качестве младшего партнера. Оставалось надеяться на
неожиданную и громкую победу, но руководство страны не
представляло, где и как можно будет ее одержать.
Соединенные Штаты только приступили к развертыванию своих
сил. Они также не знали, где и как будут одержаны решающие
победы, – но в итоговой победе не сомневались, несмотря на полную
потерю инициативы и совершенно неожиданную утрату контроля над
Тихим океаном.
Американская
стратегическая
концепция
была
проста:
поддерживать равновесие между Европой и Азиатско-Тихоокеанским
регионом, чтобы войны на Западе и на Востоке закончились
одновременно, и притом не раньше, чем американские силы с
решающим эффектом вступят в войну на обоих театрах военных
действий.
Япония не собиралась участвовать в тотальной мировой войне и
не имела для этого сил. Ее стратегическая линия сводилась к тому,
чтобы обменять достигнутые к весне 1942 года результаты (Индонезия,
Филиппины, Малайя) на мир, который был бы лучше довоенного хотя
бы в одном отношении – в отношении обеспечения Японии нефтью и
продовольствием.
Наконец, Германия. Поражение на Восточном фронте было очень
тяжелым, но, по мнению высшего руководства Рейха, не носило
фатального характера. Советский Союз был не менее обескровлен
предшествующими боями и потерями, так что шансы на выгодный
исход на Востоке еще сохранялись. Американцы смогут развернуть
силы в Европе только через два-три года – если они вообще сумеют
создать масштабную сухопутную армию и перебросить ее через океан.
За это время необходимо вывести из войны Советский Союз или
Великобританию. Может быть, даже обоих.
Если же это не удастся, надо, по крайней мере, продержаться до
прихода американцев и ссоры между союзниками, – а что такая ссора

произойдет, Гитлер был совершенно уверен. Собственно, в этом фюрер
не ошибся, хотя ни Рейху, ни ему лично это уже не помогло.
В возникших условиях необходимо было стабилизировать
положение на Восточном фронте и организовать новое наступление,
хотя в декабре 1941 года нельзя было ответить на вопрос: где, какими
силами и с какими целями вермахт вновь сможет наступать?
Превосходство в численности утрачено, остается только превосходство
в подвижности, но и оно уменьшилось. Имеющиеся ресурсы
приходится распределять между всеми войсками – то есть на каждую
дивизию их в среднем приходится меньше, чем к началу «Барбароссы».
Армий на фронте хватает – но былую подвижность они уже потеряли.
Возможностей вести быструю маневренную войну сразу на всех
направлениях командование на Востоке уже не имеет, ему нужно
выбирать какое-то одно, а на остальных переходить в оборону. А это
значит, что вместо молниеносной войны придется вести затяжную
коалиционную войну.
Выводов из этого следует два. Во-первых, отныне придется делать
упор не на оперативное, а на тактическое искусство. Теперь немцам
придется выигрывать сражения не грандиозным марш-маневром
сравнительно небольших, но высокомобильных соединений, с
перехватом вражеских коммуникаций глубоко в тылу, а
«переигрыванием» противника на тактическом уровне. Фактически это
означало возврат к уровню Первой мировой войны. Если русские будут
воевать так же, как они воевали в ту войну, у немцев имелся хороший
шанс даже при численном превосходстве русских, которого Сталину
достичь пока не удалось.
Однако к началу 1942 года значительная часть кадровых солдат
вермахта уже была выведена из строя. Качество личного состава
существенно просело, пусть и оставалось достаточно высоким. По
сути, кадровая довоенная РККА погибла, но выполнила свою задачу:
вермахт «сточился» об нее. Теперь вставал вопрос: какая из сторон с
большей эффективностью сможет обучить новых солдат?
Неявным следствием из сказанного выше была необходимость
кардинальной реорганизации танковых войск. Теперь вместо
крейсерских танков немцам требовались пехотные – не
предназначенные для дальних рейдов, но зато хорошо защищенные и
вооруженные, способные прорывать оборону врага и бороться с его

танками. Уже в апреле 1942 года состоялись испытания двух
прототипов нового тяжелого танка прорыва Pz. IV «Тигр»; в конце лета
на фронт прибыли первые опытные образцы этой машины – и не куданибудь, а под Ленинград, где никакого применения танковых войск не
предполагалось. В мае был выдан заказ на проектирование
универсального среднего танка Pz.V «Пантера», в сентябре прототип
был выведен на испытания – силуэтом он удивительно напоминал Т-34
образца 1942 года…
Вывод второй – союзники Германии должны были увеличить свои
воинские контингенты в России. Румыны должны были вновь
отправить на русский фронт как минимум две армии, венгры – как
минимум одну. Финнов следовало побудить к более активным
действиям, а Муссолини убедить развернуть итальянский
экспедиционный корпус до полноценной армии, направив в его состав
лучшие моторизованные и танковые соединения. Качеством
итальянских танков никто не обольщался – а вот автотранспорт и
артиллерия у «макаронников» были вполне приличными даже по
немецким меркам. Фактически, как и у англичан, до определенного
момента итальянская армия в Метрополии (но не колониальные войска
в Африке!) была полностью моторизованной. Однако для согласия
Муссолини отправить войска на Восток требовалась победа в Африке, а
для этого следовало активизировать действия немецких сил в
Киренаике.
Очевидно, что высадку в Англии отныне следовало считать
абсолютно невозможной, но в распоряжении германского флота
находилось почти все побережье Франции. В блицкриг войну немецкие
адмиралы могли только мечтать о столь идеальных стартовых условиях
для подводной войны. То есть необходимо было увеличить выпуск
подводных лодок.
После контрнаступления советских войск под Москвой немецкая
большая стратегия выстроена на компромиссе между желаемым и
возможным. В 1942 году вместо линейной и ясной «войны ОКХ»
Германия будет вести гораздо более сложную и многофакторную
«войну ОКВ». В России, Норвегии, в Атлантическом океане, на
Средиземном море и в Африке. Такая война требует хорошего
стратегического мышления, по определению многовариантна и вообще
гораздо интереснее любителям альтернативной истории…

От Бонапарта до Роммеля
Боевые действия в Северной Африке навсегда останутся
связанными с именем Эрвина Роммеля, наиболее знаменитого
танкового командира Второй мировой войны. Правда, возникает
вопрос: следует ли считать его еще и лучшим? Но факт остается
фактом: в течение двух лет Роммель, с изумительным искусством
используя совершенно недостаточные силы, оспаривал господство
союзников в Ливии и даже угрожал Египту и странам Среднего
Востока.
ОКХ всегда относилось к войне в Африке как к сугубо
политическому мероприятию, связанному с необходимостью оказать
помощь итальянскому союзнику, – в 1942 году за эту помощь
Муссолини придется расплачиваться целой армией, которая будет
отправлена на русский фронт, где и погибнет первой же зимой почти
целиком. Соответственно, Гальдер рассматривал каждый батальон,
отправляемый в Африку, как потерянный для войны с Россией.
На самом деле ОКВ тоже не относились к этому театру военных
действий достаточно серьезно. Немцам понадобилось более полугода
на то, чтобы хотя бы обозначить свои цели в Средиземноморье.
Понятно, что завоевание для Муссолини «Африканской империи»
в составе Ливии, Египта, Судана, Эфиопии, Сомали (а заодно и Адена)
не входило в список приоритетных задач германского командования. Но
контроль над Средиземным морем на 8000 миль удлинял путь
английских судов из Индии на Британские острова, что было
эквивалентно уменьшению используемого союзниками тоннажа в
несколько раз. Ни во Вторую мировую войну, ни даже в Первую
германские подводные лодки и мечтать не могли о таком результате.
Вторым призом была нефть. В 1941 году Ближний Восток еще
далеко не приобрел того значения, которое ему предстоит сыграть в
военных конфликтах второй половины XX столетия. Тем не менее в
Ираке и иранском Абадане добывалось 11 миллионов тонн нефти
ежегодно. Примерно столько же давали скважины Плоешти, но их
продукцию Рейху приходилось до поры до времени делить с
итальянцами. Великобритания пережила бы потерю иракской нефти, но
экономическое положение Германии от ее получения заметно
улучшилось бы. Главное же – возникала новая коммуникационная

линия, позволяющая питать операции на Среднем Востоке, а при
необходимости – в Индии или в Закавказье.

Театр Северо-Африканской кампании.
Наконец, укрепление позиций «Оси» в Леванте способствовало бы
сохранению контроля правительства Виши над Сирией и Алжиром.
Сами по себе проблемы маршала Петена вряд ли волновали
руководство Рейха, но генерал де Голль, ставший лидером «Свободной
Франции» и получивший прямую поддержку Великобритании,
медленно и методично брал под свою руку (то есть вручал сэру
Уинстону) французские заморские территории. Поскольку отношения
Германии с правительством Виши складывались вполне благополучно,
речь шла о том, кто будет контролировать Французскую колониальную
империю.
Если добавить к вишистским владениям итальянские притязания,
японские замыслы и протектораты Рейха, вырисовывается территория,
сравнимая с Британской колониальной или Американской
неоколониальной империей времен их расцвета. Это, конечно, не
мировое господство, но значительный шаг в нему – и почти
несомненная победа в мировой войне (в которой, напомним, в начале
1941 года еще не участвуют ни СССР, ни США). А ключевой позицией,
захват которой гарантирует дальнейшие приобретения, оказывается
Египет – Александрия и Суэц.
Для руководства ОКХ, приученного в послеверсальские годы
считать деньги и дивизии, подобные размышления лежат за границами
рационального мышления – в области фантазий, химер и эмоций. ОКВ
и сам Гитлер смотрели на мир более широко. Но, может быть, именно

поэтому они с большой настороженностью относились к африканской
авантюре Муссолини и были совершенно не готовы развертывать на
Средиземноморском театре значительные германские силы.
В отличие от многих историков, упрекающих Гитлера за то, что тот
не понял значения Египта как важнейшего звена Британской империи и
«ключа» и Ближнему и Среднему Востоку, фюрер германской нации,
несомненно, помнил о судьбе египетского похода Бонапарта.
Египетская операция 1798-1799 годов не была спланирована
Директорией. Бонапарт готовил ее сам, кампания на Востоке была его
любимым предприятием. Бурьенн передает его слова: «Европа – это
кротовая нора! Здесь никогда не было таких великих владений и
великих революций, как на Востоке, где живут 600 миллионов людей».
Безусловно, 28-летний генерал не мог не сравнивать себя с
Александром Великим. Завоевание Египта он полагал шагом к
завоеванию Азии и к созданию собственной империи, в которой
Франции, по сути, была уготована лишь роль маленькой Македонии.
Бонапарт образцово провел кампанию. Летом 1798 года Египет
был завоеван маленькой 29-тысячой армией.[161] Весной 1799 года
французы атаковали Сирию, захватили Эль-Ариш и Яффу, но не смогли
взять ключевой (оказывается, «ключей» может быть много!) крепости
Сен-Жан д'Акр, тогдашней палестинской столицы, которая с помощью
союзных Константинополю англичан постоянно получала по морю
подкрепления и военное снаряжение.[162]
Одной из важнейших причин ожесточенного сопротивления Акры
стало известие о том, что Наполеон приказал расстрелять 4 тысячи
пленных защитников Яффы, для охраны которых у него просто не
хватало солдат. Этот случай катастрофически подорвал репутацию
Наполеона на Востоке. Он демонстрирует, что неэтичные действия
невыгодны, какими бы соображениями они ни оправдывались.

Египетская экспедиция 1798-1801 годов.
После двух месяцев осады во французском войске разразилась
эпидемия чумы, и Бонапарт отдал приказ отходить из Палестины в
Египет. Позднее, уже на Святой Елене, он писал:
«Если бы Акр был взят, французская армия кинулась бы
на Дамаск и Алеппо и в одно мгновенье была бы на
Евфрате… Шестьсот тысяч христиан присоединились бы к
нам, и как знать, что бы из этого вышло? Я дошел бы до
Константинополя и до Индии; я изменил бы лицо мира!»
Так небольшая крепость – или же небольшая ошибка? – смогла
изменить ход истории. Если бы не Акра, не только Египетская
кампания, но и все дальнейшие события имели шанс пойти совсем поиному:
«Да, если бы я овладел Сен-Жан д'Акром, я надел бы
тюрбан; я одел бы свою армию в широкие шаровары и сделал
бы из нее священный отряд… Я завершил бы войну с турками
при посредстве арабов, греков и армян. Вместо побед в
Моравии я мог бы сделаться императором Востока и вернулся
бы в Париж через Константинополь».
Однако здесь в игру вступил другой фактор: господство на море.
В ходе всей Египетской кампании Наполеона британский флот
продемонстрировал классическую форму владения морем по Мэхэну –
и все преимущества такого владения (ранее на Средиземном море тоже
показал российский флот в ходе Архипелагской экспедиции 1769-1774
годов). Да, Нельсон упустил французский флот на пути к Египту. Но,
быстро явившись на место высадки Наполеона, уже 1-3 августа 1798
года в битве при Абукире он уничтожил французскую эскадру адмирала
де Брюэ. С этого момента британцы полностью блокировали
коммуникации Бонапарта, так что в Египет удавалось прорваться лишь
отдельным судам.
Несмотря на разгром высаженного англичанами в Абукире 18тысячного османского корпуса Саида Мустафыпаши, внезапно
оказалось,
что
положение
победоносной
армии
трагично.

Единственное, что оставалось Бонапарту, это бросить свои войска в
Египте. 22 августа 1799 года, чуть более года спустя после высадки в
Египте, Бонапарт отбыл во Францию, предоставив честь капитуляции
генералу Клеберу.[163]
Однако Клебер показал себя мастером блицкрига. Когда
командование британского флота внезапно отказалось от уже
подписанного соглашения о почетной капитуляции французов (с
вывозом их во Францию), он нанес неожиданный удар, разгромил
османские войска и вновь установил полный контроль над Египтом.
Уже проигранная кампания продлилась еще на два года – до августа
1801-го.[164] Правда, Клебер этого уже не увидел: 14 июля 1800 года он
был убит мусульманским фанатиком Солиманом эль-Халаби, после
него армию возглавил генерал Мену де Бюсси.
Таким образом, Египетский поход Бонапарта доказал, что
завоевание Востока имеет своим непреложным условием достижение
безусловного господства на Средиземном море. Причем – с учетом
длины коммуникационных линий – это условие было необходимым, но
не достаточным.
Следовало учесть и невысокую боеспособность итальянских
войск. До войны Гитлер мог питать иллюзии по поводу того, что
фашистский режим изменил к лучшему характер итальянского солдата,
но первые же столкновения итальянцев с французами поставили все на
свои места. Это означало, что положение в Восточной Африке далеко
не прочно, вернее, оно прочно, пока этим вопросом всерьез не займутся
англичане.

Боевые действия в Северной Африке с сентября 1940 по февраль
1941 года.
Кроме того, излишне активные действия немцев в Африке и на
Ближнем Востоке могли привести к росту напряженности между
союзниками по «Оси», а в начале 1941 года Италия еще
рассматривалась Гитлером как существенная военная и политическая
сила. (Напомним, что в 1914 году отказ Италии выполнить свои
обязательства перед Тройственным Союзом стал одним из решающих
факторов, обеспечивших конечную победу Антанты.)
Постепенно, однако, становится ясно, что Италия не в состоянии
вести эффективную борьбу за Средиземное море и Северную Африку.
После Таранто немцам пришлось направить на Сицилию 10-й
авиакорпус. После краха итальянского наступления в Греции ОКВ (на
сей раз в тесном контакте с ОКХ) разрабатывает операцию «Марита».
Наконец, в феврале 1941 года, когда армия Грациани окончательно
потерпела поражение, а англичане захватили Бенгази, для действий в
Северной
Африке
начинает
формироваться
моторизованный
«заградительный отряд» – правда, его еще нужно было как-то
перебросить в Ливию.
Есть все основания считать, что командующим в Африку ОКХ
послало «генерала, которого не жалко». В начале 1941 года Э. Роммель
еще не был Роммелем, «лисом пустыни» с репутацией лучшего тактика
Второй мировой войны. Он храбро сражался во время Первой мировой,
как и почти все офицеры Рейхсвера. Во время французской кампании
Роммель неплохо командовал 7-й танковой дивизией, обратил на себя
внимание военного руководства и журналистов, но, конечно, его
достижения были не столь впечатляющи, как у того же Манштейна или
Балька, не говоря уже об элите бронетанковых войск Великой Германии
– Гудериане, Готе или фон Клейсте.
Казалось бы, самостоятельное командование на отдельном – и
очень важном – театре военных действий, предполагающее к тому же
самое широкое применение подвижных соединений, следовало вручить
кому-то из этих заслуженных генералов. Вдобавок с маршалами и
герцогами, традиционно командующими итальянскими войсками,
заслуженным военачальникам, победителям Польши и Франции,

общаться было бы гораздо легче, нежели мало кому известному
вчерашнему командиру дивизии.
Надо полагать, в начале февраля 1941 года в ОКВ еще не был
решен вопрос, будет ли вообще в Африку послано что-то, кроме никому
не известного генерала и отряда в половину дивизии, который только к
маю будет развернут до полутора дивизий и лишь в неопределенном
будущем превратится в полноценный корпус.

Сен-Жан-д'Акр XX века
Роммель вылетел в Триполи 12 февраля 1941 года. Через два дня
немецкий транспорт доставил туда разведывательный батальон и
противотанковый дивизион. Придав этим силам «танки», сделанные из
автомобилей марки «Фольксваген» (которых в Африке было
предостаточно), Роммель отправляет свой корпус на фронт – и сразу же
останавливает наступление англичан. 11 марта, когда прибывает первое
боеспособное подразделение – танковый полк 5-й легкой дивизии, –
Роммель решает перейти в общее наступление.
На его подготовку потребовалось время, но, как оказалось,
задержка лишь увеличила шансы немцев на успех. Достигнув в начале
февраля 1941 года Эль-Агейлы в заливе Сидра (Сирт), англичане
решили, что сражение закончено. Командующий армией «Нил»
О'Коннор от правился в отпуск. 7-ю бронетанковую дивизию,
сыгравшую главную роль в завершившейся операции, отвели на отдых
в Египет, ее место заняла 2-я бронетанковая, не имеющая боевого
опыта. Уэйвелла и австралийских ветеранов срочно перебросили в
Грецию, заменив их некомплектной 9-й пехотной дивизией. Но главное
– никто в английской армии не ожидал активных действий от немецкоитальянской коалиции.
2 апреля Роммель бросил в атаку 50 танков (все, что у него было) и
две свежие итальянские дивизии при поддержке 10-го воздушного
корпуса. В первый же день наступления немцы взяли Аджедабию.
Генерал-лейтенант Филип Ним, командовавший армией в отсутствие
О'Коннора, растерялся и выпустил из рук управление войсками.
Роммель в точности повторил предыдущий маневр англичан: он
бросил 5-ю легкую дивизию и сводную итальянскую мотобригаду
«Санта-Мария» через пустыню, чтобы выйти к морю восточнее Дерны

и отрезать британские войска в районе Бенгази. Но Ним решил, что два
отряда противника, действующие изолированно друг от друга, – это две
сильные группировки, осуществляющие охватывающий маневр.
Поэтому уже 3 апреля он приказал оставить Бенгази, куда немцы без
боя вошли утром следующего дня.
Вечером 5 апреля, преодолев за три дня 300 км пустыни, немцы
вышли на прибрежное шоссе возле Эль-Мехили, где располагалась
британская тыловая база. Англичане, австралийцы, индийцы торопливо
отходили, чтобы не оказаться в котле. О'Коннор срочно вернулся из
отпуска, но это не помогло: 6 апреля вблизи Мартубы его автоколонна
налетела на передовой отряд 5-й легкой дивизии. Немцам удалось
захватить все высшее британское военное руководство в Африке: Нима,
О'Коннора и сопровождавшего его Джона Комба, бывшего командира
мобильного «Отряда Комба», буквально накануне произведенного в
бригадиры и отправленного с О'Коннором в качестве специалиста по
танковой тактике.
Ничего удивительного в этом не было. В условиях маневренной
войны, когда боевые порядки сторон перемешивались, образуя
«слоеный пирог», нередко случалось, что штабы и старшие командиры
попадали под удар или даже оказывались в руках противника. Вот
теперь ситуация поменялась зеркально: теперь британские войска
откатывались вдоль побережья, оказывая слабое сопротивление.

Первое наступлениие Роммеля, март – июнь 1941 года.
На следующий день итальянская 132-я танковая дивизия «Ариэте»
при поддержке шести немецких танков атаковала британскую базу в

Эль-Мехили. К утру 8 апреля защищавшая ее 3-я индийская
моторизованная бригада капитулировала, немцы взяли 3000 пленных –
в том числе бригадира Вогана и командира 2-й танковой дивизии
генерал-майора Гамбье-Перри, а также много автомашин и месячный
запас снабжения танковой дивизии. Вечером того же дня немецкая 5-я
легкая дивизия заняла Дерну, соединившись здесь с передовыми
частями дивизии «Брешия». Внезапно оказалось, что кадровые
итальянские механизированные войска неплохо воюют!
Однако окружить британскую группировку восточнее Бенгази не
удалось. Пользуясь тем, что немцы отвлеклись на штурм Эль-Мехили,
9-я австралийская пехотная дивизия генерал-майора Лесли Мурсхеда
успела проскочить вдоль берега – хотя ее 15-й батальон вместе с
командиром и штабом тоже попал в плен. 2-я танковая дивизия понесла
большие потери при прорыве из окружения: ее 3-я танковая бригада
была разгромлена, а ее командир бригадир Реджинальд Римингтон
раненым попал в плен. 7-я пехотная дивизия находилась в тылу, а
частью была направлена для осады оазиса Джарабуб, поэтому уцелела,
но повлиять на события не смогла.
К 8 апреля 9-я австралийская дивизия уже перекрыла прибрежное
шоссе (Виа-Бальбия) у Акроме в 25 км к западу от Тобрука. Небольшая
группа британских войск удержала Эль-Адем к югу от Тобрука. Но
Роммель рвался вперед – хотя у немецких танкистов кончались
боеприпасы, бензин и вода, а итальянская пехота еще не подтянулась.
Только что прибывший командир 15-й танковой дивизии генералмайор Генрих фон Притвиц получил приказ: собрать моторизованную
колонну из разведывательных, противотанковых, пулеметных и
артиллерийских подразделений, которые еще могли двигаться вперед,
обойти Тобрук по пустыне и блокировать путь из него на восток.
Одновременно 5-я легкая дивизия двинулась к Тобруку с юго-запада, а
дивизия «Брешия» – с запада.

Генерал-лейтенант Филип Ним (в центре), генерал-лейтенант сэр
Ричард О'Коннор (за его плечом), генерал-майор Ричард Гамбье-Перри
(справа) и бригадир Джон Кумб (слева) на немецком аэродроме перед
отправкой в Италию, начало апреля 1941 года.
Роммель надеялся, что ему удастся отрезать и разгромить
основные силы противника в Тобруке и на плечах остальных дойти до
Александрии. 10 апреля он издал приказ, в котором целью наступления
был объявлен Суэцкий канал. На следующий день авангарды его
дивизий атаковали Тобрук с трех сторон: 5-я легкая с востока,
«Брешия» с запада и группа Притвица – с юго-запада.
Однако Черчилль приказал удерживать Тобрук любой ценой и при
любых обстоятельствах. По счастью, сюда успели отойти основные
силы 9-й австралийской дивизии и часть 7-й танковой дивизии. В итоге
общая численность гарнизона составила 36 000 человек[165] – больше,
чем вся немецко-итальянская ударная группировка. В Тобруке имелись
большие запасы снабжения и некоторое количество танков, в том числе
трофейных итальянских. В результате атака 11 апреля оказалась

неудачной, а генерал фон Притвитц, назначенный командиром
атакующих сил, был убит при рекогносцировке.
Тем временем 13 апреля капитулировала Бардия, обойденная
передовыми немецкими отрядами еще три дня назад. Роммель приказал
собрать еще один мобильный отряд и бросил его на Мерса-Матрух. В
этот же день он запросил у ОКХ разрешение продолжить наступление
до Суэцкого канала.
12 апреля были взяты Эс-Солум и приграничный форт Капуццо.
Передовой батальон 5-й легкой дивизии захватил проход Хальфайя. За
две недели Роммель прошел 800 километров. Но сил для дальнейшего
наступления просто не хватило: на холмах за проходом Хальфайя
немцы были остановлены заслоном из частей 7-й танковой дивизии.
Тем временем Тобрук продолжал держаться, отвлекая и без того
немногочисленные немецкие войска. История крепости Сен-Жан д'Акр
начала повторяться – меняя мировую историю…

«Даже если бы он был сверхчеловеком…»
Оставить Тобрук без внимания Роммель не мог. Англичане имели
господство на Средиземном море и могли снабжать крепость сколь
угодно долго. У них была возможность перебросить в Тобрук – в
дополнение к 9-й дивизии, 18-й бригаде и полусотне танков – еще парудругую соединений, если бы они были под рукой. Это означало, что
Тобрук становился неопределенной фланговой угрозой. По мере
продвижения в Египет крепость все более угрожала коммуникациям
итало-немецких войск.
Но пытаясь осаждать Тобрук, Роммель сразу же терял
преимущество в подвижности. Силы, сосредоточенные в крепости,
превосходили всю немецкую группу «Африка», – в то время как на
границе Ливии и Египта оставалась британская армия «Нил». С 11 по
16 апреля Роммель все-таки попытался взять Тобрук, но успеха не
имел, вдобавок потеряв 16 из 38 остававшихся у него танков.
Пока происходили все эти события, итальянское командование в
Северной Африке обратилось в Рим с жалобой на немецкого союзника.
Рим, в свою очередь, пожаловался на Роммеля в Берлин, в результате
чего в Ливию срочно вылетел генерал Паулюс, направленный
Гальдером, «чтобы помешать этому солдату окончательно сойти с ума».

Паулюс не отличался сильным характером, и Роммель, подмявший
под себя итальянских генералов старше его возрастом и чином, легко
подчинил будущего «Эмилия Павла». Подчинил настолько, что
представитель ОКХ санкционировал второй штурм Тобрука.
Роммель атаковал ночью, и к рассвету 1 мая прорвал внешний
рубеж обороны Тобрука. Танки устремились к порту, но попали на
минное поле, в результате из 40 вновь отремонтированных машин была
потеряна почти половина. Австралийцы под командованием генерала
Мурсхеда храбро сражались против меньшего по численности
противника, итальянцы же неохотно шли атаку.
К 3 мая немцы захватили часть внешнего рубежа обороны
крепости, но овладеть ею оказались не в состоянии. Расстроенный
Паулюс отбыл в Берлин, запретив новые попытки штурма. 12 мая в
Александрию прибыл конвой WS-58 «Тайгер», направленный по
просьбе Уэйвелла, командующего теперь британскими войсками в
Египте. Адмиралы и генералы возражали против посылки конвоя, пока
не устранена опасность вторжения на Британские острова, но Черчилль
сумел настоять на своем. 57 танков и 10 самолетов ушли на дно вместе
с огромным транспортом «Эмпайр Сонг» (9228 брт), подорвавшимся на
мине у Мальты 9 мая, но остальные 238 прибыли в Африку. Здесь были
почти все «Матильды», которые на тот момент имела английская армия.
Уэйвелл решил, что пора переходить в наступление. Это решение,
несомненно, было правильным, но генерал допустил типичную
английскую ошибку: перед большим наступлением он решил провести
маленькое, чтобы «изучить обстановку и захватить выгодные исходные
позиции». В результате операции «Бренвити», проведенной 15-16 мая,
Роммель уяснил не только планы противника, но и рисунок его
наступления, а главное – что наступление будет поддержано танками.
Противопоставить «Матильдам» с их толстой броней можно было
лишь 88-мм зенитки, как это практиковалось еще во Франции. 88-мм
буксируемое зенитное орудие было дорогим и имело весьма заметный
силуэт, зато могло стрелять прямой наводкой на 2,5-3 километра, при
этом имея крайне высокую бронепробиваемость. У Роммеля имелось
всего 12 таких пушек.[166] Однако поскольку фронт в районе ЭсСоллума был узким, а единственная танкодоступная дорога проходила
через перевал Хальфайя, зенитки удалось разместить на наиболее
вероятном направлении вражеской атаки.

К началу сражения Роммель имел вместе со всеми подкреплениями
около 100 танков, половина из них находилась в районе Тобрука. Для
проведения наступления (операция «Бэттлэйкс» – «Секира») Уэйвелл
развернул на границе с Ливией 200 пушечных танков.

Операция «Бэттлэйкс» 15-17 июня 1941 года.
Марш английских войск на сближение с неприятелем начался
вечером 14 июня и продолжался всю ночь. Танкисты хотели атаковать с
хода, еще до рассвета, но высшие инстанции приказали ждать, пока
подойдет 25-фунтовая буксируемая артиллерия и станет достаточно
светло для того, чтобы она могла открыть огонь. Увы, пушки застряли в
песках, и утром «Матильды» пошли в атаку одни. Они сразу же попали
в одну из подготовленных артиллерийских ловушек, и командир успел

передать лишь единственное сообщение: «Они разносят мои танки на
куски».
До вечера англичане потеряли половину своих танков, а Роммель
успел перебросить из-под Тобрука находящийся там танковый полк.
Силы уравнялись, и на следующий день немецкий Африканский корпус
перешел в контрнаступление, угрожая открытому флангу англичан 5-й
легкой дивизие, и атакуя его позиции 15-й танковой.
На четвертый день операции армия «Нил» отошла на исходные
позиции, потеряв половину своих танков – 98 машин (из них 65
«Матильд»). Немцы безвозвратно потеряли 12 танков; еще около 50
машин были повреждены – однако боя осталось за немцами, поэтому
их удалось отремонтировать. Кроме того, позднее была
отремонтирована и часть оставшихся на поле боя английских танков.
В июле армия «Нил» была усилена 30-м армейским корпусом и
переименована в Восьмую, ее командующим стал генерал-лейтенант
Алан Каннингем, брат адмирала Каннингема. Однако неудача летнего
контрнаступления стоила должности генералу Уэйвеллу. Он был
отправлен на Дальний Восток, замененный в должности главы
Ближневосточного
командования
генерал-лейтенантом
Клодом
Окинлеком. Свою деятельность новый командующий начал со
следующего исторического приказа:
«Существует реальная опасность, что наш друг Роммель
станет для наших солдат колдуном или пугалом. О нем и так
уже говорят слишком много. Он ни в коем случае не
сверхчеловек, хотя он очень энергичен и обладает
способностями. Даже если бы он был сверхчеловеком, было
бы крайне нежелательно, чтобы наши солдаты уверовали в
его сверхъестественную мощь.
Я хочу, чтобы вы всеми возможными способами развеяли
представление, что Роммель является чем-то большим, чем
обычный германский генерал. Для этого представляется
важным не называть имя Роммеля, когда мы говорим о
противнике в Ливии. Мы должны упоминать „немцев“, или
„страны Оси“, или „противника“, но ни в коем случае не
заострять внимание на Роммеле.
Пожалуйста, примите меры к немедленному исполнению
данного приказа и доведите до сведения всех командиров, что

с психологической точки зрения это дело высочайшей
важности».
Теперь в распоряжении Окинлека имелось 6 дивизий и около 770
танков – в том числе новые крейсерские «Крусейдеры» и недавно
начавшие поставляться американские «Стюарты». Поддержку с воздуха
обеспечивали свыше 700 самолетов. Кроме того, в Тобруке находились
9-я австралийская дивизия и 32-я танковая бригада.

Интермедия в Ираке
Пока в Северной Африке стороны совершали марши из Египта в
Ливию и обратно, вермахт разгромил Югославию, Грецию и
британские войска на Балканах. Обстановка на Средиземном море
менялась по мере того, как линия развертывания эскадрилий
«Люфтваффе» смещалась дальше и дальше к югу. К концу апреля 1941
года германский воздушный «зонтик» накрывал почти всю восточную и
центральную часть Средиземного моря.[167]
Возникло множество новых возможностей, но на их реализацию
уже не хватало времени: 15 мая должна была начаться операция
«Барбаросса». Хотя 30 апреля Гитлер и принял решение отложить
Восточную кампанию на пять недель, значительно снизив свои шансы
на успех в России,[168] это не меняло ситуацию кардинально.
Руководство ОКВ заметалось, стараясь в считаные дни определить
стратегические приоритеты и наметить контуры предстоящих
операций.
В это время на самой границе досягаемости германской авиации (и
в зоне, на которую у германского командования не имелось никаких
готовых планов), внезапно происходят события, которые могли бы
изменить ход истории, пустив его по одной из альтернативных веток.
Однако, к несчастью для немцев, антибританский мятеж Рашида Али
Гейлани в Ираке оказался для них полной неожиданностью.
Бои в Ираке начались 1 мая 1942 года, уже на следующий день
иракцы перекрыли британцам поставки нефти в Хайфу. 6 мая немцы
получили согласие французских властей на транзит через Сирию
военной помощи иракцам и на размещение здесь авиации «Оси». С 9
мая в вишистскую Сирию начали перебрасываться немецкие самолеты

спешно сформированного воздушного командования «Ирак»
(бомбардировочная и истребительная эскадрильи, а также 12
транспортных «Юнкерсов» Ju.90).
Уже 11 мая на аэродром Мосула прибыли первые три немецких
бомбардировщика,
на
которые
были
нанесены
иракские
опознавательные знаки. Внезапно немцам удалось перебросить мостик
к ближневосточной нефти, а британские владения в Египте и
Трансиордании оказались окружены с двух сторон.
15 мая в Багдад прибыла группа германских советников под
руководством майора «Люфтваффе» Акселя фон Бломберга. Однако тут
в дело вмешалась случайность: транспортный «Юнкерс» с немецкими
офицерами был обстрелян иракцами с земли из винтовок, и одна
случайная пуля убила майора фон Бломберга. До прибытия нового
главы штаба его работа оказалась парализована, что сказалось на
действиях иракских войск – они были слишком медленными и
нерешительными.
В итоге немцы успели помочь иракцам только авиацией и
поставками оружия из Сирии. В то же время британское командование
использовало все свои ресурсы – и в первую очередь авиацию,
базировавшуюся на авиабазы в Шуйбе и Хаббании. Из Индии морем в
Ирак была направлена пехотная бригада, а из Хайфы через пустыню –
конная бригада, к 19 мая достигшая Хаббании. На следующий день
британская кавалерия заняла Эль-Фаллуджу, 27 мая началось
наступление обеих бригад на Багдад, а 29 мая Рашид Али вместе с
немецкой миссией бежал из страны через Иран. Ничем помочь ему
немцы не смогли.
Германия не смогла использовать внезапно открывшееся окно
возможностей из-за острой нехватки свободных ресурсов. Основные
силы вермахта уже разворачивались для начала операции
«Барбаросса» – удара по Советскому Союзу. Все воздушные силы,
которые временно удалось задержать на Средиземном море, проводили
последние приготовления для операции «Меркурий» – воздушной
высадки на остров Крит.

Мальта: краеугольный камень средиземноморского театра

«Меркурий» исчерпал весь запас времени, которым располагала
Германия в Средиземноморье. В последующие месяцы превосходство
«Оси» в воздухе становится иллюзорным: в июне фокус усилий
германского войска смещается с Юга на Восток, и эскадрильи
«Люфтваффе» перебазируются для содействия плану «Барбаросса».
Северо-Африканский театр перестает быть связан с «основным»
сюжетом немецкой стратегии и переходит в подчинение другого сюжета
– «вспомогательного». Этот сюжет так же интересен, но развивается по
совершенно другим законам и поэтому должен рассматриваться
отдельно от первого. В первую очередь в нем резко повышается
значение Мальты – небольшого острова, расположенного ровно на
половине пути между итальянским портом Реждо-ди-Калабрия и
Триполи.
Остров Мальта лежит в том самом месте, где пересекаются как
исторические морские пути, так и главные коммуникации
Средиземного моря: британские от Гибралтара в Александрию – и
итальянские из портов Южной Италии в Триполитанию; кроме того,
неподалеку находится выход из Адриатики и морской путь из Италии в
Грецию. Напомним, что Египетский поход Наполеона начался с
быстрого и внезапного захвата Мальты. Немцам такое не удалось…
Британские историки справедливо называют Мальту «островомкрепостью» и «островом-героем». В 1941-1942 годах англичане
используют ее как главную морскую и воздушную базу в центре
Средиземного моря. За июнь 1941 года на Мальту перебрасывается
свыше 140 самолетов. Этого было бы недостаточно, чтобы прикрыть
остров от немецкого вторжения при поддержке 8-го воздушного
корпуса, но позволяло закрыть самые острые проблемы и давало
возможность проявлять активность в периоды отсутствия на Сицилии
сколько-нибудь значимых сил германской авиации.
В последующие месяцы Каннингем сосредоточил на Мальте 10-ю
флотилию подводных лодок и соединение «К» в составе двух легких
крейсеров и двух эсминцев.[169] Мальтийские ударные соединения
немедленно приступили к активным действиям на коммуникациях
немецко-итальянских сил в Северной Африке; одновременно они
прикрывали эсминцы и быстроходные транспорта, доставляющие
продовольствие, горючее и боеприпасы в Тобрук.

Положение Мальты на коммуникациях «Оси».

С июля до декабрь 1941 года (когда на Сицилию будет переброшен
воздушный корпус «Люфтваффе») легкие силы с Мальты,
поддержанные бомбардировщиками и торпедоносцами RAF,
контролировали пространство между Ливией и Сицилией. Так, в ночь
на 9 ноября ударное соединение «К» полностью разгромило шедший в
Ливию итальянский конвой, потопив все 7 транспортов общей
вместимостью 39 055 брт. Ко дну пошло несколько десятков танков,
было уничтожено большое количество бензина для 10-го воздушного
корпуса. 2 тяжелых крейсера и 10 эсминцев, сопровождавших конвой,
не смогли отбить атаку, поскольку итальянцы не имели радиолокаторов,
которыми были оснащены британские корабли. Два итальянских
эсминца («Фульмине» и «Либеччио») были потоплены. За лето и осень
итальянский торговый флот потерял треть своего тоннажа, а в
Северной Африке у стран «Оси» сложилось напряженное положение с
горючим для танков и «авиации пустыни».[170]
Германские военачальники на Средиземноморском ТВД (Роммель
и Кессельринг) требовали хоть что-нибудь сделать с островом.
Периодически в ОКВ начинали планировать десантную операцию на
Мальту, но делали это весьма неуверенно. Сздается впечатление, что
командные инстанции были готовы уцепиться за любой повод, чтобы
отменить высадку. Таким образом, органический дефект в позиции
итало-германских сил в Северной Африке сохранялся, что делало
поражение группы «Африка» вопросом времени.
Связанные с Мальтой сюжеты будут разобраны чуть ниже.

Операция «Крусейдер»
В течение пяти месяцев – с июня по ноябрь 1941 года – в Западной
Пустыне продолжалось затишье. За это время силы Роммеля возросли
до 4 штатных танковых полков (три в 14-й танковой дивизии и один в
5-й легкой), теперь у него было около 170 танков. Для усиления статуса
Роммеля Верховное командование переименовало 5-ю легкую дивизию
в 21-ю танковую – отчего бронетехники в ней не прибавилось. Кроме
того, Роммелю удалось из «подручного материала» сформировать на
месте «Африканскую дивизию» – позже 90-ю пехотную.

С сентября 1941 года Роммель являлся командующим танковой
группы «Африка» – фактически пятой по счету в вермахте, остальные
четыре действовали на Восточном фронте. В состав группы входил
германский Африканский корпус (DAK) генерал-лейтенанта Людвига
Крювеля и 21-й итальянский армейский корпус генерала Энеа
Наварини.
Формально
Роммель
подчинялся
итальянскому
генералгубернатору Ливии Этторе Бастико, в ведении которого также
находился 22-й моторизованный корпус генерала Гастоне Гамбара.
Если германское руководство, озабоченное в этот период
исключительно проблемами в России, не сделало для усиления
Африканского корпуса почти ничего (разве что завершило перевозку
тех сил, которые были обещаны Роммелю еще при его назначении в
феврале), то Черчилль настоял на переброске в Египет очень
значительных сил. Четыре бронетанковых бригады получил Окинлек,
одну – Мурсхед (она предназначалась для удара из Тобрука навстречу
наступающим английским войскам). В крепости английская 70-я
дивизия сменила 9-ю австралийскую. Три новые моторизованные
пехотные дивизии резко увеличили ударную силу 8-й английской армии
перед новой наступательной операцией, получившей название
«Крусейдер».
К ноябрю месяцу Роммель имел около 170 немецких и 146
итальянских танков против 710 танков Окинлека (еще около 500
находились у англичан в пути, составляя резерв). В воздухе дело
обстояло не лучше – 120 немецких и 200 итальянских машин против
700 самолетов англичан. У Роммеля было достаточно итальянской
пехоты, но по боевым качествам она сильно уступала немецкой, а
нехватка автотранспорта и топлива не позволяла использовать ее в
подвижных операциях.

Известная фотография Роммеля на совещании в штабе
подчиненного ему 21-го итальянского корпуса 21 ноября 1941 года, в
разгар сражения за Сиди-Резег. Слева от него сидит командир корпуса
генерал Наварини.
Окинлек предполагал одним корпусом сковать противника с
фронта, другим обойти его фланг, разгромить подвижные части и во
взаимодействии с гарнизоном Тобрука уничтожить Африканский
корпус, который англичане справедливо считали костяком италонемецких сил в Африке. План этот внешне выглядит вполне
рационально,
но
англичане
не
озаботились
организацией
взаимодействия трех группировок, к тому же использовали
значительную часть танков для поддержки пехоты.
Внезапность была обеспечена полностью. Роммель, занимавшийся
подготовкой к штурму Тобрука и сосредоточивший в районе крепости
свои ударные части, не получил информации о начале движения
обходящей группировки противника. К тому же после сильнейшей бури

немецкие аэродромы были залиты водой, и с размокших полос не мог
взлететь ни один разведчик.

Размещение немецко-итальянских сил на 17 ноября 1941 г.,
накануне британского наступления.

План британского наступления (операция «Крусейдер»).
К вечеру 18 ноября 1941 года англичане завершили охватывающий
маневр и повернули на север, постепенно расширяя фронт наступления.
Роммель начинает контрманевр, но в условиях отсутствия воздушной
разведки не представляет себе реальную группировку противника. Тем
не менее контрудары, нанесенные вслепую, имели успех и остановили
продвижение Окинлека[171], поставив 4-ю и 7-ю танковые бригады
англичан в критическое положение.

Операция «Крусейдер», ноябрь 1941 года.
22-23 ноября были последовательно разгромлены оказавшиеся на
пути атакующих танков штаб 4-й английской танковой бригады и штаб
Африканского корпуса. В обоих случаях командующие избежали плена,
поскольку были заняты проведением атаки на других участках, но
потеря офицеров оперативного отдела и радиостанций вызвала,
естественно, нарушение управления войсками.
На следующий день Крювель со своей боевой группой неожиданно
ворвался в расположение тылов английской и южноафриканской
дивизий, учинив там полный разгром. Он, однако, промедлил с
развитием успеха и дал англичанам возможность организовать оборону.
Вечером Крювель одержал блестящую победу, прорвав фронт
противника, разгромив английскую дивизию, захватив свыше 3000
пленных, но эта победа стоила ему и Роммелю 70 танков из 150 и всех
полученных в предшествующие дни преимуществ.
Тем не менее командующий 8-й армией Каннингем подвел итоги
шести дней сражения, обнаружил, что в 30-м корпусе из 500 танков
осталось 70 исправных, и решил отказаться от продолжения операции.
Окинлек потребовал ее продолжить – и 26 ноября отстранил
Каннингема от командования, передав 8-ю армию своему начальнику
штаба Ритчи. Командующий британскими войсками в Египте был,

несомненно, прав – даже сейчас 30-й корпус был сильнее всей танковой
группы Роммеля, а к британцам вскоре должны были подойти новые
подкрепления.
Роммель, интуитивно ощущая колебания противника, попытался
склонить часу весов в свою пользу сумасшедшим броском к Египту –
100 километров за 5 часов. Это было блестящее решение, которое
позволило бы сразу выиграть сражение за Северную Африку, – но
только если бы у Роммеля было горючее, если бы после потери
радиостанций Африканского корпуса работала связь, если бы
итальянцы продвинулись вперед по открытой территории и захватили
британские склады.

Наступление Окинлека в Киренаике 18 ноября – 31 декабря 1941
года.
Немецкий контрудар провалился. Роммель, у которого осталось 60
танков, был вынужден отвести их назад, но все-таки попытался
атаковать противника у Тобрука, где сложилась критическая ситуация.
В ночь на 26 ноября новозеландская дивизия при поддержке 90 танков
«Матильда» прорвала оборону немцев и соединилась с гарнизоном
Тобрука. За ней двинулись подкрепления. К концу дня превосходство
англичан в танках достигло 5: 1 (7: 1 по пушечным машинам), и для
разгрома всего Африканского корпуса вполне хватило бы одной
британской дивизии – к примеру, той же новозеландской. Однако к 1
декабря это соотношение улучшилось до 3: 1, так как англичане
понесли очередное поражение: одна из новозеландских бригад была
окружена и разгромлена.

Снова из Каира прилетел Окинлек, распорядившись о посылке на
фронт подкреплений в размере двух дивизий и о продолжении
операции. До 7 декабря Роммель удерживал занимаемые позиции, но в
этот день – узнав, что в России разразился тяжелейший кризис и ни о
каких подкреплениях до конца года не может быть и речи, – он принял
решение оторваться от противника и отступать в Ливию.
Англичане выиграли операцию «Крусейдер». За следующий месяц
они ликвидировали изолированные итальянские гарнизоны в Бардии и
некоторых других пунктах и вновь продвинулись в Триполитанию до
Эль-Агейлы, где уже находились в феврале 1941-го. Стоило им это 500
танков и почти всех ветеранов 8-й армии.

Падение Сен-Жан д'Акра
18 декабря и 5 января в Африку под охраной итальянских линкоров
были проведены два конвоя, которые доставили много топлива и
боеприпасов, а также четыре свежие танковые роты – около сотни
машин. Вдобавок к началу января 1942 года с Восточного фронта в
Южную Италию был переброшен 2-й воздушный флот. Начав удары по
Мальте, он сразу же затруднил действия Королевского флота и
Королевских ВВС на морских коммуникациях Роммеля.

Наступление Роммеля под Эль-Газалой 26 и 27 мая 1942 года.
Восстановив танковую составляющую группы «Африка», 21
января Роммель нанес удар по выдвинутым вперед английским
позициям. Через день в его штаб прибыл итальянский военный
министр, требуя немедленно прекратить эту авантюру, но к этому
времени англичане уже быстро отступали на восток. К началу февраля
Роммель вновь по традиции взял Бенгази, а 8-я армия отошла к АльГазале, сдав без боя большую часть Киренаики. Здесь фронт
стабилизировался до конца мая 1942 года.
Все это время Кессельринг, отчаявшись получить санкцию на
десантную операцию против Мальты, начинает бомбардировки
острова. Британское соединение «К» гибнет на минном поле в районе
Триполи, соединение «В» несет большие потери. Теперь на линиях
снабжения танковой армии «Африка» действуют в основном подводные
лодки, а вскоре и они уходят в Александрию.

Черчилль, понимая, что на Средиземноморском театре назрел
кризис, требует от Окинлека перейти в наступление под угрозой
отстранения от командования. В этих условиях 26 мая 1942 года
начинается новое наступление Роммеля. Формально немецкоитальянские силы превосходят противника – 9 дивизий против 7,5, но
итальянские дивизии по-прежнему имеют мало транспорта, а
британские – более многочисленные тылы. На фронте британцы имели
некоторое превосходство в пехоте (110 тысяч против 90 тысяч), однако
«Оси» удалось добиться двукратного превосходства в воздухе – правда,
за счет итальянских самолетов, составлявших более половины ее
воздушной группировки.
По танкам соотношение сил примерно такое же, как в операции
«Крусейдер»: англичане – 850 машин плюс 420 в резерве, Роммель –
230 итальянских танков и 330 немецких, из которых 50 – легкие. В
артиллерии перевес также был на стороне англичан.

План немецкого наступления на Тобрук, май 1942 года.
Роммель использовал ту же схему, что и Окинлек полугодом
ранее, – сковывающий удар в центре и охватывающее движение на
открытом фланге. Первоначальный успех был полным, и Африканский

корпус повернул к морю, чтобы окружить 13-й английский корпус.
Однако здесь немецкие танкисты столкнулись с американскими
танками «Генерал Грант», вооруженными 75-мм орудием в корпусе, а
главное – имевшим 50-мм броню. Даже для новых «троек» с их 60-мм
броней и 50 мм длинноствольным орудием[172] он являлся серьезным
противником, а легким танкам оказался вообще не по зубам. В
результате за один бой немцы потеряли треть имевшихся в наличии
танков.

«Котел» под Эль-Газалой.
На третий день операции Роммель приказал перейти к обороне на
крайне ненадежной позиции – в тылу у неприятельской укрепленной
линии. Практически Африканский корпус был блокирован, подвергался
ударам с земли и с воздуха и, по мнению англичан, со дня на день
должен был капитулировать.
Роммель сознавал масштаб риска. Чтобы выиграть войну в Африке
англичанам было достаточно прикрыться от Африканского корпуса
минными полями и танками «Грант», а основными силами атаковать
итальянцев, которые ни в коем случае не выдержали бы этого удара.
Роммель, однако, считал, что Ритчи не рискнет начать наступление на
фронте, не ликвидировав «котел» у себя в тылу. И действительно, раз за
разом английские танки небольшими группами атаковали укрепленные
немецкие позиции. За неделю Роммель проделал проход в минных
полях, разгромил частными контрударами две английские бригады,
захватил в плен 4 артиллерийских полка.
Танковые силы англичан таяли. К 6 июня из-за боевых потерь и
поломок вышло из строя более 200 танков. 11-го Роммель перешел в
наступление и сразу же «поймал» две английские танковые бригады,
зажав их между своими атакующими соединениями и уничтожив
перекрестным огнем.
Английская оборона в Киренаике развалилась, началось
неуправляемое отступление частей и соединений к египетской границе.
14 июня командующий 8-й армией Ритчи под угрозой окружения отдал
приказ оставить линию Газала. Черчилль потребовал удержать хотя бы
Тобрук; Окинлек, повинуясь приказу, распорядился оставить в
крепости полторы дивизии и 70 танков.[173] Но подготовка крепости к
новой обороне производилась в спешке, ее укрепления обновить не
успели – никто и подумать не мог, что Тобрук придется защищать еще
раз. Когда немецкие и итальянские артиллеристы занимали огневые
позиции у Эль-Адема, они обнаружили запас своих снарядов,
оставленных здесь в ноябре.
18 июля танки Роммеля вышли к морю восточнее Тобрука. Город
был окружен. Однако немецкие войска быстро проследовали на запад,
вызвав у гарнизона уверенность, что в ближайшие дни им ничто не
угрожает.

Однако ночью немецкие танки повернули назад, а в 5:20 утра 20
июня пикировщики нанесли удар по оборонительному периметру
крепости. В 8:30 немецкие танки преодолели периметр, устремившись
к порту Тобрука. Утром следующего дня генерал Клоппер сдался с 35
000 человек и всем военным снаряжением.[174] Теперь 80 % транспорта
армии «Африка» составляли трофейные английские автомобили.
Сен-Жан д'Акр пал. Роммелю был вручен фельдмаршальский
жезл, но командующий германскими войсками в Африке лучше других
понимал, что потерянный на осаду Тобрука год вернуть уже не удастся.
С каждым днем союзники становились все сильнее и на море, и на
суше, и в воздухе. Пока еще эскадрильи Кессельринга способны
нейтрализовывать Мальту, но долго это не продлится.

Искусство затянуть поражение
Еще ничего не было решено. Англичане отходили от границы
Ливии в Египет – по-прежнему имея втрое больше танков и 4 свежих,
нетронутых дивизии. Роммель потратил три дня на то, чтобы убедить
итальянское командование разрешить ему продолжить преследование.
Ритчи пытается закрепиться на позициях у Мерса-Матрух.
Окинлек отстраняет его от командования, разбирается в состоянии
армии и приказывает отходить еще дальше на восток, к Эль-Аламейну
– оборонительной позиции, зажатой между морем и впадиной Каттаро,
непроходимой для бронетехники. Он берет на себя огромную
ответственность, потому что Эль-Аламейн – последняя оборонительная
позиция перед Каиром и Александрией. Если 8-я армия потерпит
поражение здесь, она будет отброшена за Нил.

Последнее наступление Роммеля на хребет Алам-Хальфа, август
1942 года.
30 июня Роммелю оставалось 100 километров до Александрии. В
Каире жгли архивы. Английский флот ушел в Красное море. Сражение

за Египет достигло своей кульминации.
В ударной группировке Роммеля оставалось несколько тысяч
человек и 60 танков, горючего не было, люди были измучены до
последней степени, как и их командующий. И Роммель останавливается
– только на один день, – чтобы дождаться итальянцев и наладить хоть
какое-то снабжение. За этот день Окинлек успел организовать какую-то
оборону и привести свои дивизии в порядок.
К 5 июля наступление немцев остановилось. В «Африканском
корпусе» оставалось около 30 танков, и англичане, имея около 400
единиц бронетехники, перешли в ответное наступление.
Это может показаться неправдоподобным, но Роммель отразил эту
атаку. Показательны потери сторон за 21 июля – 118 английских танков
против 3 немецких. В итоге к концу месяца обе стороны все еще
оставались на своих позициях.

Завершение кампании в Ливии. Наступление Монтгомери в ноябре
1942 – январе 1943 года.
Потом будет еще одно наступление Роммеля в конце августа,
которое сменившему Окинлека Монтгомери удалось отбить, хотя и не
без труда. Постепенно англичане научились обороняться при трех- или
четырехкратном превосходстве своих сил, и положение Африканского
корпуса сразу стало тяжелым. Проведенная в сентябре попытка
диверсионного рейда на Тобрук (с целью вывести из строя его порт) не
увенчалась успехом и привела к потере старого крейсера и двух новых
эсминцев.

Следующий раз британцы перешли в наступление в октябре, когда
у Монтгомери было уже шестикратное превосходство в танках,
четырехкратное в пехоте и тройное в воздухе. За две недели
непрерывных боев им удалось прорвать оборону противника. Роммель,
однако, ускользнул от охватывающего маневра и начал отход. Шансов у
него уже не было никаких, но пока что англичане очень дорого платили
за свое продвижение вперед – вновь к тем же позициям, к Тобруку и
Бенгази. Однако время работало на них.
8 ноября английские и американские войска высадились в Алжире.
Это, правда, была французская территория – но союзники договорились
не считать Францию независимым государством.[175] Высадке толком
никто не препятствовал, тем не менее потери погибшими и
пропавшими без вести составили 2000 человек. Но зато американцы
смогли провести репетицию масштабной десантной операции в
условиях, близких к полигонным. Этот опыт впоследствии сыграл
огромную роль.
Теперь танковая группа «Африка», уже переименованная в
танковую армию, оказалась зажата между двух группировок, каждая из
которых была многократно сильнее ее. Авиация союзников
господствовала в воздухе, снабжение итало-немецких частей в Африке
почти прекратилось. Однако Роммелю удалось затянуть войну на этом
театре военных действий еще на полгода и даже нанести союзникам
несколько обидных поражений. Африканская кампания завершились
лишь в мае 1943 года, когда остатки войск «Оси», лишенные всякого
внешнего снабжения и утратившие внутреннюю связность, были
вынуждены капитулировать в Тунисе.

Швертпункт Средиземного моря
Средиземноморские альтернативы после «Барбароссы»
Выше мы сосредоточились в основном на периоде побед
«Африканского корпуса» – значительно менее подробно задержавшись
на его поражении и окончательной капитуляции. Это объясняется
полным отсутствием всякого стратегического рисунка в сумятице боев
конца 1942 – начале 1943 года. После того как попытка Роммеля с ходу

прорвать английскую оборону под Эль-Аламейном и разгромить 8-ю
армию потерпела неудачу, у немецко-итальянских войск в Африке не
осталось шансов на успешное продолжение борьбы.
Кампания 1798-1799 годов повторялась вновь: Роммель, как и
Клебер, мог отдавать какие-то распоряжения, действовать, добиваться
успехов, даже очень громких и красивых, – но стратегически его
положение было проиграно. Правда, ему удалось избежать кинжала
фанатика, но спустя чуть более года после возвращения домой
фельдмаршалу все равно пришлось принять яд…
После операции «Торч», когда к 8-й британской армии
присоединилась 1-я американская, а авиация союзников получила
преобладание на всем ТВД, у Роммеля исчезли даже шансы нанести
противнику серьезный урон. С другой стороны, действия союзников,
стратегически вполне обоснованные, представляли собой такое
надругательство над основами оперативного искусства, что, право же,
разбирать подробно их нет ни необходимости, ни желания.
В действиях на Северо-Африканском ТВД ярко проявились все
особенности англо-саксонского стиля военного искусства, сводящегося
к уничтожению противника за счет многократного превосходства в
силах, а особенно же – в средствах ведения вооруженной борьбы. В
конце концов Монтгомери научился защищаться от Роммеля и даже
наступать на него, имея пятикратный перевес. Всех способностей
Роммеля, который несомненно, был лучшим тактиком Второй мировой
войны, хватило лишь на то, чтобы затянуть сопротивление. Бои в
Африке интересны и поучительны именно этим: искусство стратегии (у
Роммеля – граничащее с магией) оказалось бессильно перед машинной
войной, опирающейся на превосходство в ресурсах и экономике (а у
американцев – и в умении выстраивать логистику).
В этой связи следует задать вопрос: могли бы немцы выиграть
Африканскую кампанию на ее ранней стадии – если не в 1940-м (когда
вмешательство Гитлера в африканскую стратегию Муссолини было
маловероятно по политическим соображениям), то хотя бы в 1941 году?
Понятно, что, сосредоточив в Киренаике полномасштабную
танковую группу – под командованием Роммеля, Гудериана или Гота, –
командование ОКВ могло ждать от нее быстрых и решительных
результатов. Но, во-первых, откуда взять эту танковую группу? До
начала операции «Барбаросса» это, конечно, не было проблемой. Но

планировалась кампания в России, и к февралю 1941 года вопрос о
войне с Советским Союзом был уже принципиально решен. Идея же
извлечь целую танковую группу из состава войск, действующих летом
– осенью 1941 года на Восточном фронте, здравой не представляется.
Да, эти войска могли принести победу в Африке. Но с другой стороны,
5-я легкая и 15 танковая дивизии, будь они задействованы на
Восточном фронте, вполне могли бы оказаться той соломинкой, которая
ломает хребет верблюду. Такой подвижный корпус, к примеру, мог бы
нанести удар на стыке 12-й и 18-й армий – на Черновцы – Проскуров
или на Жмеринку, что резко ослабило бы устойчивость Юго-Западного
фронта в Приграничном сражении и могло привести к «эхо-варианту»
минского котла. Справилось бы советское командование с
одновременными катастрофами на севере и на юге?
Проблема в том, что в германской армии (после 22 июня 1941 года)
лишних войск не осталось, и любая дивизия, отправленная в Африку,
была отчаянно нужна в других местах, прежде всего на Востоке.
Встают и другие вопросы.
Во-вторых: как переправить эту танковую группу в Африку?
В третьих: как ее там снабжать?
Мальта и Крит
Единственным вариантом действий, спасающим Африканский
театр после отказа от штурма Гибралтара и принятия решения на
«Барбароссу», выглядит атака против Мальты. Действительно,
ликвидация британского форпоста в центре Средиземного моря, на
кратчайшем пути из Италии в Африку, не только бы облегчила
коммуникации италонемецких войск в Ливии. Одновременно она бы
сделала невозможным сквозную проходку британских конвоев через
Средиземное море (по образцу «Пьедестала») – какими угодно силами
и с любыми потерями.
Операцию против Мальты можно проводить в двух вариантах:
вместо высадки на Крит или же после нее, в конце 1941 или в начале
1942 года.
Высадка на Мальте вместо Крита ничего неосуществимого не
представляет: те же силы высаживаются с воздуха на Мальте и без

проблем захватывают ее. Британский гарнизон Мальты уступает
гарнизону Крита вдвое, поэтому справиться с ним не составит труда, –
хотя, конечно, не имея возможности для отхода, англичане будут
сражаться отчаянно и потери в десантных войсках могут оказаться даже
больше, чем при высадке на Крите.
Отказ немцев от Крита оставляет в руках Британии великолепную
гавань в бухте Суда, которую Черчилль мечтал превратить во «второй
Гибралтар», а также два аэродрома.

Мальта на коммуникациях «Оси» осенью 1942 года.
Это дает британскому флоту возможность господствовать в южной
части Эгейского моря, а самолетам перехватывать конвои, идущие из
Южной Италии в Бенгази, даже эффективнее, чем делала это авиация с
Мальты.
Господство у берегов Пелопоннеса будут провоцировать
британское командование на операции против материковой Греции или
хотя бы греческих островов – по образцу атаки острова Кастеллоризо в
феврале 1941 года. И все-таки до второй половины 1943 года контроль
англичан над Критом принесет странам «Оси» меньше вреда, чем
контроль над Мальтой.

Можно ли было взять Мальту после Крита – в конце 1941 или
начале 1942 года?
Операция «Геркулес»
Операция против Мальты получила кодовое название «Геркулес»
и разрабатывалась с ноября 1941 года. Главной ее проблемой было
отсутствие «хозяина» – подготовка планов высадки велась как в ОКХ,
так и в ОКЛ, а также командованием итальянского флота. Главным
инициатором операции был создатель немецких воздушно-десантных
войск, командир 11-го воздушного корпуса генерал-лейтенант Курт
Штудент. Чтобы избежать неприятных неожиданностей, как это
случилось на Крите, Штудент организовал тщательную фоторазведку
острова и его оборонительных сооружений – позднее он утверждал, что
немцы «знали калибр и сектор обстрела каждого орудия».
В операции задействовалось в общей сложности 500 транспортных
самолетов «Юнкерс» Ju 52, 300 легких планеров DFS 230 и 200
больших планеров «Гота» Go 242 для перевозки техники.
Предполагалось также использовать 20 планеров Me.321 «Гигант»,
способных поднимать 25-тонные танки. Кроме того, 200 транспортных
самолетов (SM.75, SM.81 и SM.82) предоставляла Италия.
Предполагалось, что из-за небольшого расстояния от Сицилии каждый
самолет сможет делать до 4 вылетов в день.
С воздуха высаживались целых три дивизии: немецкие 7-я
парашютная и особая посадочно-десантная (которую еще требовалось
сформировать), а также одна итальянская парашютная дивизия. Общая
численность десантников, перебрасываемых по воздуху, составляла
около 30 000 человек.
Эти силы должны были занять пляж в заливе Марсашлокк на юговостоке острова между мысами Делимара-Пойнт и Бенхиза-Пойнт, а
также аэродромы в этой части острова. В случае неудачи при захвате
аэродромов посадка планеров планирорвалась также на пляжах.
Затем на захваченных пляжах высаживался морской десант – 30-й
итальянский корпус (две дивизии) в первой волне, 16-й (три дивизии) –
во второй. Всего итальянский десант достигал 70 тысяч человек и полк
из 27 самоходок. Кроме того, немцы планировали высадить с помощью

итальянских десантных судов специально организованный батальон,
вооруженный трофейными танками «КВ» – их предполагалось
использовать для подавления огневых точек.
Эти силы очевидно были избыточными. Британцы имели на
Мальте 4 пехотные бригады (15 батальонов), а также артиллерийские и
прочие части при поддержке десятка танков и 24 полевых 25-фунтовых
(87-мм) орудий на заранее подготовленных позициях. Кроме того,
береговая оборона острова имела 19 тяжелых орудий (калибром 305406 мм) и 130 орудий среднего калибра (от 120 до 234 мм), 112 зениток
и 114 зенитных автомата, но лишь часть этой артиллерии могла
стрелять по наземным целям.
Общая численность гарнизона Мальты в 1942 году достигала 26
000 человек – это было меньше, чем на Крите, где находилось свыше 40
тысяч человек, в том числе 32 тысячи британцев[176]. Правда, на Крите
войска были хуже подготовлены, вдобавок половина их эвакуирована из
Греции, где потеряла часть снаряжения. Но и германские парашютисты
в 1942 году были подготовлены гораздо лучше, а главное – лучше знали
обстановку, имели при себе тяжелое вооружение. На Крите у немцев
совершенно не имелось подходящих средств для высадки с моря,
вдобавок против них был задействован весь британский
Средиземноморский флот, включая линкоры. Здесь же десантные
средства были, а линкоров не было.
Таким образом, включение в состав воздушного десанта еще одной
немецкой дивизии выглядит избыточной перестраховкой. Но именно
из-за необходимости сформировать эту дивизию операция постоянно
откладывалась: Герингу такая идея не нравилась и он ее всячески
саботировал – не выступая против операции «Геркулес» впрямую.
Напротив, ярыми сторонниками операции были Роммель и
главнокомандующий германскими войсками в Италии и Греции
фельдмаршал Альберт Кессельринг.
В конце концов она была одобрена на встрече Гитлера и
Муссолини в апреле 1942 года и назначена на середину июля – чтобы
успеть провести подготовку. Эта задержка сыграла роковую роль: в мае
затишье на Восточном фронте кончилось, и он потребовал привлечения
новых сил авиации.
Зато в Африке Роммель 26 мая начал новое наступление (операция
«Тесей»). 21 июня он захватил Тобрук, 28-го – Мерса-Матрух. За месяц

в плен попало 50 тысяч британских солдат – почти половина 8-й армии.
Казалось, Египет беззащитен и для его захвата требуется лишь
скорость.
Поэтому 22 июня Роммель через атташе Ринтелена обратился к
Муссолини, попросив его отложить высадку на Мальте, – чтобы всю
подготовленную для этого авиацию бросить на поддержку
Африканского корпуса.
На следующий день Гитлер дал согласие – заявив, что «богиня
успеха дает генералам только один шанс». Но на этот раз чутье
изменило фюреру: шанса на успех в Египте у Роммеля не было…
***
Таким образом, мы приходим к выводу: операцию против Мальты
следовало проводить либо вместо Критской (это решение имеет свои
оборотные стороны), либо весной 1942 года, когда на Восточном
фронте наступило затишье. В последнем случае планирование
операции следовало начинать с ноября-декабря 1941-го, так как
затишье на Востоке было вполне предсказуемым фактором – весеннюю
распутицу никто не в силах отменить. В этом случае нужное
количество авиации отыскивалось без проблем, а без дополнительной
посадочно-десантной дивизии можно было обойтись – 20 тысяч
немецких десантников вполне хватало для захвата плацдарма[177], на
который затем высаживались 70 тысяч итальянских солдат.
Но не исключено, что куда более эффективным способом
закончить войну все-таки была высадка в Англии осенью 1940 года…

Сюжет четырнадцатый: блицкриг на Тихом
океане
Теперь мы вновь возвращаемся в июль 1941 года. В центре
Восточного фронта развертывается Смоленское сражение, на флангах
Рундштедт приближается к Киеву, а Лееб подготавливает поворот 18-й
армии на Таллин. В Западной пустыне продолжается оперативная
пауза. «Свободная Франция» де Голля (то есть Британия) обживается в
Сирии.
Соединенные Штаты Америки все еще остаются в стороне от
общеевропейской войны. Вовсю работает программа «ленд-лиза»,
американские корабли охраняют конвои в Западной Атлантике,
нейтралитет нарушен давно и необратимо, – но Германия предпочитает
этого не замечать.
Сложившееся положение дел устраивает всех, кроме Франклина
Делано Рузвельта, гениального политика, ставшего президентом США
в год кульминации мирового промышленного кризиса. Уже тогда, в
1932 году, он пришел к выводу, что большевики совершенно верно
говорят об «общем кризисе капитализма» и что Мировая война
является единственной реальной альтернативой «советизации» мира.
Рузвельт понимал, в чем притягательность коммунистической
идеи. До сих пор она оставалась единственной внятной концепцией
индустриального общества, которую можно было бы назвать
«справедливой». В православной некогда России справедливость
считали прерогативой дьявола (ибо Господу приличествует
милосердие), но религиозная традиция отнюдь не помешала
«кухаркиным детям» расправиться с «образованными» и присягнуть на
верность новому режиму, который обещал фабрики рабочим, землю
крестьянам, но главное – образование (а с ним и Будущее) всем без
исключения желающим и способным.[178]
«Новый
курс»
Рузвельта
был
попыткой
ответа
на
коммунистический вызов. Но президент знал, что этот ответ
недостаточен. Для того чтобы Соединенные Штаты смогли построить
общество, которое будет если и не более справедливым, то заведомо
более притягательным, чем большевистский «рай чертей в аду», нужно

полностью переформатировать сложившийся после Версаля мировой
порядок.
Британия, вслед за Германией и Францией, должна утратить все
колониальные владения. Это повлечет за собой возникновение целой
системы независимых государств, конкурирующих друг с другом. Им
потребуется оружие и продовольствие. «Оружие и хлеб. Только без
дурацких условий. И по возможности даром. Или в кредит».[179] В
кредит! Им будут нужны большие кредиты. В пересчете на душу
населения много большие, чем Соединенные Штаты предоставили
Великобритании в прошлую войну (за что «Владычица морей»
расплатилась своим флотом) и предоставляют сейчас. Рузвельт давно
решил, что за ленд-лиз Черчиллю придется расплачиваться империей:
ничто не стоит так дорого, как безвозмездная помощь.
Обеспечением этого «мирового долга» станет единая «глобальная
экономика», причем Соединенные Штаты возьмут на себя управление
этим долгом – а следовательно, и всем миром. Тогда и только тогда
«Новый курс» будет завершен.

Casus Belli
Перед президентом Рузвельтом стояли очень сложные
стратегические задачи.
Прежде всего необходимо было добиться вступления США в
войну. Это отвечало интересам страны, было подготовлено всей
предшествующей политикой президента и двумя годами статуса
«невоюющего государства», но сделать решающий шаг самостоятельно
президент не мог: «изоляционисты» немедленно раскололи бы
Конгресс, а с ним и все американское общество, отнюдь не стабильное
и пока еще далекое от процветания.
Следовательно, противник должен был сам напасть на США.
Поскольку Германия от этой чести уклонялась, нужно было найти
другого врага. К счастью, в насыщенном геополитическими
противоречиями мире 1940-х годов это было нетрудно.
24 июля 1941 года японские войска с разрешения правительства
Виши высадились во Французском Индокитае, заняв важную морскую
и воздушную базу Камрань – ту самую «бухту Камранг», описанную у
Новикова-Прибоя в «Цусиме». Конечно, согласие Петэна было

вынужденным, – но все дипломатические приличия были соблюдены
лучше, чем это получилось у США с Исландией.
На следующий день японское правительство информировало США
о причинах ввода войск в Индокитай и предложило Госдепартаменту
нормализовать отношения между странами. В ответ США,
Великобритания и Голландия (именно в таком порядке!) объявили о
замораживании японских активов в своих банках. Показательно, что
территориальную целостность французской колониальной империи
защищали три державы, из которых одна была оккупирована, а другая
за год до того сама напала на эту империю и с тех пор не имела с
правительством Виши дипломатических отношений.
Вмешавшись в подвернувшийся под руку Индокитайский кризис
(который никоим образом не затрагивал интересы США), Рузвельт
продемонстрировал англичанам очередной шаг к формальному
вступлению в войну. Он правильно рассчитал, что в сложившейся
ситуации Великобритания обречена поддержать Белый дом и склонить
к этому голландское правительство в изгнании.
Это была серьезная дипломатическая победа американской
администрации. Длительная работа по разрушению англо-японского
альянса, начатая почти двадцать лет назад на Вашингтонской
конференции, увенчалась успехом: летом 1941 года на повестку дня
была поставлена война между бывшими союзниками. В этой войне
Англия не имела никаких позитивных целей и уже потому не могла
ничего выиграть. Ей предлагался лишь военный риск – все результаты
же должны были достаться американцам. Так что политика Рузвельта в
июльском кризисе носила скорее антибританский, нежели
антияпонский характер.
Тактически обстановка на Дальнем Востоке мгновенно потеряла
устойчивость. Япония покупала нефть в Голландской Ост-Индии и на
Аляске. Рузвельт перекрыл оба канала, вынуждая Японию обратиться к
крайним мерам. Пикантность ситуации заключалась в том, что
оккупация нефтеносных районов (Борнео и Суматра) была невозможна
без
нейтрализации
Сингапура.
Таким
образом,
Япония
провоцировалась на удар по оплоту британского военного и морского
могущества в Тихом океане – объективно выступая в качестве
геополитического союзника Соединенных Штатов.

В Японии обстановку, сложившуюся летом 1941 года,
воспринимали, как критическую. Уйти из Индокитая было уже
невозможно: такой шаг немедленно привел бы к тяжелому
внутриполитическому кризису. Но и воевать одновременно с США и
Великобританией страна была не готова. В течение последующих
месяцев японские дипломаты в США прилагали отчаянные усилия,
чтобы найти какой-то приемлемый для обеих сторон компромисс.
Руководители страны понимали, что надежды почти нет. Но,
оказавшись перед лицом неминуемой войны с двумя сильнейшими
морскими державами мира, лидеры Страны Восходящего Солнца были
готовы схватиться за любую соломинку. В ответ на просьбу посла в
Вашингтоне Номура дать ему «еще какое-то время», МИД немедленно
телеграфировал:
«Нам страшно трудно изменить дату, установленную в
моей телеграмме № 736. Вы должны знать это, но я знаю и то,
что
вы
прилагаете
сверхчеловеческие
усилия.
Придерживайтесь нашей политики и делайте все возможное.
Не щадите никаких усилий, чтобы добиться желательного для
нас решения. Вы не можете и догадываться о причинах, по
которым мы хотим урегулировать японо-американские
отношения к 25-му, однако если в течение ближайших трех
или четырех дней вы сможете закончить ваши переговоры с
американцами, если подписание соглашения может быть
завершено к 29-му (давайте я напишу эту дату для вас
прописью – двадцать девятого), если окажется возможным
обменяться соответствующими нотами, если мы сможем
добиться понимания с Англией и Голландией и, коротко
говоря, если все будет завершено, мы согласны ждать до этого
дня. Но эту дату абсолютно нельзя изменить. После нее
события будут развиваться автоматически».
Объединенный флот, который после сентября 1939 года возглавлял
вице-адмирал (с 15 ноября 1940 года – полный адмирал) Исуроку
Ямамото, в августе 1941 года пополнился двумя новыми авианосцами –
«Секаку» и «Дзуйкаку». Теперь флот насчитывал 6 тяжелых
авианосцев, сведенных в три дивизии, и три легких авианосца (один
находился в достройке – вернее, в перестройке из базы снабжения

подводных лодок). Именно эти корабли должны были, по замыслу
главнокомандующего, сыграть основную роль в надвигающейся войне.
Летом 1941 года Ямамото, как и многие другие японские
руководители того времени, оказался в странном, даже двойственном
положении. По ночам он молился, чтобы Номура привез из Вашингтона
«мир для нашего поколения».[180] Днем Ямамото готовил
Объединенный флот к совершенно неизбежной войне.

Восточная стратегия Черчилля
Запасов нефти Японии могло хватить только на первые шесть
месяцев войны. Поэтому стратегия Японии была практически
предопределена: наступление на Голландскую Ост-Индию и захват
любой ценой нефтяных полей Борнео и Суматры. Но Ост-Индия
контролировалась мощной английской военно-морской базой Сингапур,
до нейтрализации которой ни о каком наступлении на юге Тихого
океана не могло быть и речи. Здесь интересы Японии, как уже
отмечалось, совпадали с интересами США: Рузвельту также было
необходимо при всех обстоятельствах избавить британцев от Сингапура
– их главной опорной точки на Тихом океане.
Рузвельт отдавал себе отчет в том, что атака Сингапура потребует
от японцев обеспечить операционную линию, идущую из Внутреннего
Японского моря в Малаккский пролив. Филиппинский архипелаг, на
который базировался Азиатский флот США, нависал над этой линией с
фланга – тем самым Филиппины становились вероятной целью
японского нападения. При сложившемся соотношении сил это
создавало риск утраты позиций в южном секторе Тихого океана, но
Рузвельт считал его приемлемым.
Американский Комитет начальников штабов, провоцируя Японию
на войну, исходил из того, что чем глубже Объединенный флот втянется
в операции на юге, тем больше он будет ослаблен к началу
американского контрнаступления по линии Гавайи – Мидуэй –
Филиппины. Поскольку такое контрнаступление планировалось на
второй-третий месяц войны, временная потеря Манилы (даже если она
и в самом деле случится) не будет иметь решающего значения.
Великобритания со своей стороны очень хорошо понимала, что
само существование империи зависит от того, удастся ли удержать

Сингапур. По оценкам британского Комитета начальников штабов, для
удержания Малайи и Сингапура без поддержки флота требовалось 6
пехотных бригад и 22 эскадрильи первой линии в составе 336
самолетов. В случае нехватки самолетов численность пехоты следовало
довести до 9 бригад. Однако в Европе свободных войск не было, – то
есть защищать Малайю должны были войска из Индии и Австралии.
Тем не менее к лету 1941 года план КНШ выполнить удалось:
британские сухопутные силы в Малайе были увеличены до 10
пехотных бригад, сведенных в три дивизии: 9-ю и 11-ю индийские, а
также 8-ю австралийскую; 12-я индийская пехотная бригада оставалась
в резерве. Общая численность войск составляла около 90 тыс. человек,
из которых 35 тысяч составляли англичане и австралийцы, 37 тыс. –
индийцы и порядка 15 тыс. было набрано из местных жителей.
Куда хуже дело обстояло с авиацией: летом 1941 года на Дальнем
Востоке имелось всего 180 самолетов первой линии. Правда, эта цифра
продолжала расти: к декабрю 1941 года в Малайе и Сингапуре
находилось уже 362 самолета, из них 233 полностью боеготовых.[181]
Согласно послевоенному отчету командующего британскими войсками
в Малайе генерал-лейтенанта Артура Персиваля Королевские ВВС
имели здесь 141 исправный самолет первой линии (то есть без учета
резерва). Основными машинами являлись истребитель Брюстер
«Буффало» и скоростной двухмоторный бомбардировщик Бристоль
«Бленхейм», в том числе в варианте ночного истребителя;
австралийские авиачасти оснащались американскими средними
бомбардировщиками «Локхид Хадсон».
При этом Малайя обладала развитой аэродромной сетью: здесь
имелось 26 аэродромов, 11 из которых с твердым бетонным покрытием.
Основная часть аэродромов располагалась на севере и на юге (включая
Сингапур). Кроме того, на восточном побережье Малайи размещались
две радиолокационные станции воздушного наблюдения: в Мерсинге и
в Букит-Чунанге; здесь же достраивалось еще пять РЛС. На западном
побережье имелась одна готовая РЛС и достраивались еще две. Еще три
действующих РЛС располагались в Сингапуре.[182]
Главной проблемой британского командования в Малайе являлась
острая нехватка разведывательных самолетов. К началу декабря здесь
имелось только три исправных летающих лодки «Каталина» 205-й
эскадрильи, базировавшейся на аэродроме Селетар в Сингапуре.[183]

Поэтому разведка в Сиамском заливе велась сухопутными «Гудзонами»
1-й и 8-й австралийских эскадрилий из Кота-Бару и Куантана. Именно
нехватка морских разведчиков сыграла решающую роль в
последующей катастрофе.
Ситуация на море была своеобразной. На август месяц 1941 года
флот Его Величества располагал всего девятью боеспособными
линкорами, включая «Нельсон», который из-за ослабления корпуса в
носовой части давал не более 18 узлов хода и опасался вести стрельбу
главным калибром, а также старые линкоры типа «R» и «Куин
Элизабет», в прошлой войне бывшие лучшими кораблями Британии.
Еще шесть линкоров находились на ремонте (в Англии и в США).
Комитет Начальников штабов собирался послать на Тихий океан
четыре линкора типа «R», ремонтирующиеся или занятые на
Атлантике, а также «Бархэм» с «Вэлиантом» со Средиземного моря.
Сэр Дадли Паунд, исполняющий обязанности Первого Лорда
Адмиралтейства, вместо двух последних (которые он считал абсолютно
необходимыми в Александрии) предложил использовать однотипные
«Нельсон» с «Роднеем», а также линейный крейсер «Ринаун». Черчилль
требовал присоединить к ним также авианосец.
Проблема заключалась в том, что «Родней» еще не вышел из
ремонта, «Нельсон» по скорости соответствовал учебному кораблю, а
30-узловой линейный крейсер «Ринаун» имел чересчур тонкую для
линкора броню и слишком слабое вооружение – всего шесть стволов
главного (15-дюймового) калибра. В целом же подобное соединение –
семь старых кораблей трех разных типов, отличавшихся по скорости,
бронированию и калибру артиллерии, – было слишком похоже на
русскую Порт-Артурскую эскадру 1904 года, и его прибытие в
Сингапур стало бы подарком для адмирала Ямамото.
Впрочем, ни Адмиралтейство, ни КНШ не предполагали
перемещать старые линкоры восточнее Коломбо. Считалось, что в
Индийском океане они защитят от японцев английские коммуникации,
а возможно, Индию и Цейлон. Так что у Восточного флота Британии
были все шансы застрять в стратегическом «зазеркалье» – в месте, где
он ничего не защищает и никому не угрожает.
В итоге к декабрю 1941 года до Индийского океана добрался
только «Ривендж»: 1 сентября он вышел из Фритауна на юг с конвоем
WS 10X, 11-го прибыл в Кейптаун, а 23 сентября – в кенийскую

Момбасу. Вдогонку к нему из Метрополии отправился «Рипалс»: 30
августа 1941 года он составе конвоя вышел из Клайда, 3 октября
прибыл в Дурбан, а затем вместе с «Ривенджем» полтора месяца
занимался крайне важным для линкоров делом – проводкой конвоев
между Южной Африкой и Кенией. Лишь 17 ноября он прибыл на
Цейлон, где через 10 дней к нему присоединился «Ривендж».
Но одного быстроходного корабля линейного класса для
Дальневосточного театра было мало. Поэтому 17 октября Черчилль на
заседании Британского Комитета обороны вновь потребовал усиления
Восточного флота. Увы, единственным «свободным» кораблем оказался
недавно вступивший в строй «Принс оф Уэлс» – один из двух наиболее
современных британских линкоров. Сэр Уинстон считал, что он «станет
неопределенной угрозой» и сможет оказывать сковывающее
воздействие на все японские операции к югу от Филиппинского
архипелага.
Адмиралтейство отнеслось к перспективе ослабления Флота
Метрополии без всякого энтузиазма, но спорить с премьером было
невозможно. 24 октября «Принс оф Уэлс» вышел из Клайда под флагом
нового командующего Восточным флотом Томаса Спенсера Вогана
Филлипса, по этому поводу произведенного в полные адмиралы. Путь
на Дальний Восток занял чуть более месяца: 28 ноября линкор достиг
Коломбо, через два дня соединился с «Рипалсом» и 2 декабря прибыл в
Сингапур.
Получить авианосец Черчиллю так и не удалось. Обычно
считается, что на Дальний Восток собирались отправить «Арк Рояйл» и
«Индомитебл». Однако первый безвылазно находился на Средиземном
море, занимаясь переброской самолетов на Мальту, и 14 ноября был
потоплен немецкой подводной лодкой U-81.
«Индомитебл» достраивался в Барроу-ин-Фернессе, только 10
октября был принят флотом и ему требовалось еще не менее месяца для
минимальной подготовки авиагрупп. Нет никаких документальных
свидетельств о том, что авианосец было решено направить на Дальний
Восток. Однако не исключено, что Черчиллю удалось договориться с
Паундом об отправке корабля на юг Атлантики, чтобы в случае резкого
обострения обстановки присоединить к эскадре Филлипса. По крайней
мере, в конце октября «Индомитебл» действительно вышел на юг для
продолжения тренировок пилотов в теплых водах, однако 3 ноября при

заходе в Кингстон на Ямайке умудрился выскочить на мель, получив
серьезные повреждения носовой части.[184] Ремонт в американском
Норфолке продлился до 13 декабря – к этому моменту эскадра
Филлипса уже была уничтожена…
Следует признать, что стратегия Черчилля была довольно тонкой –
и вполне была способна переиграть стратегию Рузвельта. Сэр Уинстон
понимал, что общее командование на Дальнем Востоке с
неизбежностью перейдет в руки американцев. Но если главным
становым хребтом Азиатского флота окажутся британские линкоры,
если при этом Сингапур удастся удерживать до прибытия в ЮгоВосточную Азию основных сил Тихоокеанского флота США, если при
этом будут сохранены остальные «критические точки» – Индия,
Суэцкий канал, Гибралтар, Метрополия, то, возможно, Британская
колониальная империя переживет эту войну.
Первая и главная проблема заключалась в том, что Черчилль
расценивал военные возможности Японии так же низко, как Рузвельт. В
своих замыслах английские и американские руководители отводили
японцам роль объектов, а не субъектов стратегии.
Следующая проблема заключалась в том, что Черчилль
преувеличивал способности своих генералов и адмиралов – в том числе
широту их политического и стратегического кругозора.[185] Так, 1
октября 1941 года главнокомандующий британскими силами на
Дальнем Востоке маршал авиации сэр Брук-Попхэм и командующий
Китайской станцией британского флота вице-адмирал сэр Джеффри
Лейтон внезапно направили в Лондон весьма оптимистичный доклад о
том, что нападения Японии в ближайшее время ждать не следует:
«Сейчас Япония совершенно ясно понимает, что война с
Соединенными Штатами, с Голландией или с нами явится для
нее войной со всеми тремя государствами, а воз можно, еще и
с Россией. Япония в настоящее время сосредоточивает свои
силы против России и не может внезапно изменить эту
ориентацию, направив главные силы на юг. Она, конечно,
способна выслать куда-либо морским путем крупные
экспедиционные силы незаметно для нас. Тем не менее мы
подчеркиваем, что сейчас Япония меньше всего хотела бы
военной кампании на юге…

Следует также принять во внимание, что Япония:
а) не уверена в способности Германии добиться
капитуляции России до начала зимы;
б) не сумеет даже в случае капитуляции России
достаточно быстро отвести свои войска с севера;
в) учитывая неблагоприятные метеорологические и
погодные условия в Южно-Китайском море в ноябре –
январе, вряд ли может думать о начале войны на юге в
течение зимних месяцев».[186]
Более того, британское командование очень боялось…
спровоцировать противника на агрессивные действия. Так, в полдень 6
декабря адмирал Филлипс, только что вернувшийся в Сингапур из
Манилы после совещания с голландским и американским морскими
командующими,
отправил
в
Адмиралтейство
телеграмму,
раскрывающую его видение ситуации:
«Причины для предположения, что „Рипалс“ не должен
присоединиться к „Принс оф Уэлс“ в Сингапуре, в первую
очередь, заключаются в следующем.
A. Наличие двух быстроходных линейных кораблей в
Сингапуре должно вызывать беспокойство Японии, – но будет
рассматриваться ею скорее как угроза возможного набега, чем
как попытка сформировать против нее линию баталии.
B. Добавление одного линкора класса „R“ может создать
впечатление, что мы пытаемся сформировать линию баталии,
но при этом имеем только 3 линейных корабля, таким образом
поощряя Японию [атаковать нас].
По указанным выше причинам я считаю, что если
события не станут критическими, может быть лучше, если
„Ривендж“ останется в Индийском океане, пока к нему не
присоединятся „Ройял Соверен“ и „Рамиллес“, и эти три
корабля смогут прибыть в Сингапур к концу января».
Задним числом мы все прекрасно понимаем, что война начинается
не когда жертва спровоцировала агрессора, а когда агрессор решил, что
ему удобнее всего нанести удар. Однако на практике в стрессовой
ситуации напряженного ожидания человеческая психология работает

совсем по-другому. Мы видим, что страх «спровоцировать нападение
противника» был типичен не только для советского военного
руководства…

«Если только все японские стратеги не сойдут с ума»
Адмирал Ямамото понимал, что США провоцируют его на удар по
Сингапуру и Филиппинам с дальнейшим развитием операций в сторону
Голландской Ост-Индии. Но он имел все основания полагать, что
противники не предвидят размаха и организованности японского
наступления в Южных морях. И еще меньше они ожидают, что война
начнется не с атаки филиппинских аэродромов, а с нейтрализации
Тихоокеанского флота США, отстаивающегося на Гавайских островах в
тысячах километрах к востоку от намечающегося нового театра
военных действий.
В ударе по Перл-Харбору не было ничего неожиданного. За
предыдущие двадцать лет эта оперативная идея несколько раз
проверялась на военных играх и обсуждалась везде вплоть до
иллюстрированных журналов. Однако решение смело атаковать
главную базу противника импонирует лишь дилетанту: профессионал
слишком хорошо знает, почему в реальной жизни оно невыполнимо.
Слишком далеко должно зайти ударное соединение, слишком много
дозаправок в море, слишком много базовой авиации противника,
слишком велики шансы быть обнаруженными – даже не штатными
патрулями, а случайными самолетами или кораблями, следующими из
базы или в базу по каким-то своим делам. Это на военной игре можно
хитрым приемом отвлечь внимание всей команды противника, но в
жизни степеней свободы слишком много…
«…Гавайи и наше побережье меньше, чем прежде,
подвергаются опасности от нападения флота противника –
если только все японские стратеги не сойдут одновременно с
ума, что предполагать трудно».[187]
Кроме этих общих рассуждений была и «тактика». Гавань ПерлХарбора слишком мелководна для использования торпед – они будут
зарываться в ил на дне. Эффективность горизонтального бомбометания

против кораблей была величиной неизвестной, да и не было у
Императорского флота Японии бронебойных бомб. Японцам не хватало
даже истребителей, чтобы одновременно обеспечить прикрытие
авианосного соединения и захват локального господства в воздухе над
Перл-Харбором.
В короткие месяцы, предшествующие началу войны, Ямамото
искал и находил организационные решения этих и многих других
проблем. Минору Гэнда, лучший штабной офицер Объединенного
флота, сумел сбалансировать операцию. Правда, для нее требовалось
привлечь все шесть больших авианосцев и все восемь эскадренных
танкеровзаправщиков. И только самых опытных пилотов, лучших из
лучших. Ямамото буквально «раздел» морскую базовую авиацию и
легкие авианосцы.
Япония начинала войну, не имея в резерве ни одного корабля, ни
одного самолета, ни одного пилота.
Пока летный состав ударного авианосного соединения
тренировался в бомбометании по довольно точно построенному макету
острова Оаху, на котором и располагалась военно-морская база ПерлХарбор, а умельцы из состава технических служб флота приваривали к
406-мм бронебойным снарядам стабилизаторы, а к торпедам
приделывали деревянные «плавники», события продолжали идти своим
чередом.
Рузвельт и Черчилль приняли «Атлантическую хартию»,
рассуждающую о послевоенном мироустройстве. В Японии сменилось
правительство. В России вермахт разгромил под Киевом Юго-Западный
фронт, на севере немецкие войска вышли в Ленинграду, в центре
начали наступление на Москву. 1 ноября 1941 года новый премьер
Тодзио вносит на рассмотрение Кабинета три возможные схемы
действий в связи с нарастанием кризиса. Время уходило, и нефти у
Японии оставалось все меньше. Тем не менее Кабинет, одобряя меры,
принятые для подготовки к войне, настаивает на продолжении
переговоров и дипломатическом решении конфликта.
5 ноября происходит сразу несколько важных событий.
В Вашингтоне Номура передает государственному секретарю
Хэллу проект урегулирования, так называемый «проект Б»,
содержащий максимально возможные для японской стороны уступки.

На словах Номура предупреждает американца об опасности разрыва
переговоров.
В Токио происходит беспрецедентное совещание руководителей
армии и флота в присутствии императора. Два рода войск заключают
официальный договор о взаимопомощи в случае войны! Япония всетаки во многом оставалась феодальной страной…
Военно-морской отдел Ставки приказывает Объединенному флоту
начать подготовку операций против США, Великобритании и
Голландии. Немедленно из Внутреннего Японского моря вышли
авианосцы, предназначенные для удара по Перл-Харбору. Их путь
лежал на остров Эторофу (Итуруп) в группе южных Курильских
островов. Этот район был выбран в качестве зоны ожидания, потому
что на южных Курилах не было населения, а туман, всю зиму стоящий
над островами, препятствовал всякому, даже случайному обнаружению
кораблей.
На следующее утро отдан исполнительный приказ по Южным
морям и начато формирование и развертывание корабельных
соединений.
21 ноября Хэлл в частной беседе с руководителями военного и
военно-морского ведомств США заявил: «Теперь с переговорами
между Японией и США покончено, использованы все средства
дипломатии. Дело в будущем должно быть поручено военным».
26 ноября ударное авианосное соединение под командованием
адмирала Нагумо покинуло Курильские острова. План операции
предусматривал четыре заправки в море и бросок к Гавайским
островам с севера. Все было готово в войне, но радисты флагманского
авианосца «Акаги» все время слушали эфир. Если только Номура и
Хэлл договорятся, операция будет немедленно отменена и корабли
вернутся в Японию.
Но в тот же день Хэлл вручает японскому послу ноту – нестерпимо
грубую даже по американским меркам. Восстановление отношений
возможно только в случае немедленного вывода японских войск из
Китая, разрыва «Антикоминтерновского пакта» между Японией,
Германией и Россией, отказа от поддержки на территории Китая любых
правительств, кроме Гоминдановского. Впоследствии было заявлено,
что в текст ноты вкралась ошибка и следовало читать – Индокитая. Но
документ сделал свое дело – Япония восприняла его как однозначный

разрыв переговоров. 1 декабря в императорском дворце (и вновь в
присутствии императора) Кабинет принимает решение начать войну.
Стратегия кончилась. Началась тактика.
8 декабря японцы достигли такой же полной оперативной и
тактической внезапности, как немцы 22 июня. Но, по крайней мере,
советская разведка не могла свободно читать германские шифры.
Американские же дипломаты получали текст новых инструкций,
присланных Номуре из Токио, даже раньше японского посла. Рузвельт
и Хэлл, провоцируя Японию, отдавали себе отчет о последствиях. Все
свои войны в статусе «модернизированной» державы Страна
Восходящего Солнца начинала внезапным нападением.
Хэлл своевременно предупредил военное руководство о
неизбежности войны. Да, это не было официальным распоряжением, –
но как должен был ответственный военачальник реагировать на
извещение руководителя внешнеполитического ведомства США о
прекращении переговоров и возможности начала войны в самом
ближайшем будущем?
Однако и в ноябре, и в декабре 1941 года Тихоокеанский флот
США функционировал в режиме мирного времени. Это же относилось
к вооруженным силам США на Филиппинских островах и, что уже
совсем удивительно, к британским войскам в Малайе. В ночь на 8
декабря[188] Вашингтон попытался предупредить командующих на
местах о возможных «проблемах» – но извещение носило сугубо
рекомендательный характер, да и «ввиду проблем с непрохождением
радиоволн»[189] получили его не все. То же самое касается сообщения о
разрыве переговоров (получено в Вашингтоне в 4:00 утра по времени
Гавайских островов) – его доставили командующему Тихоокеанским
флотом адмиралу Киммелю лишь через несколько часов после начала
войны.
Японцы достигли внезапности, которой просто не могло быть.

«Не поддаваться на провокации!»
В
период,
непосредственно
предшествующий
началу
Тихоокеанской войны, американцы явили собой образец беспечности,
не имеющий, пожалуй, аналогов в богатой военной истории
человечества. Но японское командование, разумеется, об этом не знало

и на это не рассчитывало. Ямамото предупредил Нагумо, что если
ударное соединение будет обнаружено за трое суток до момента
подъема самолетов, то операция безусловно отменяется. Если только за
сутки, она безусловно осуществляется. В случае контакта с
американскими патрульными силами за двое суток до расчетного срока
начала войны решение было за Нагумо. Даже в сладких снах оба
командующих и представить не могли, что главная база Тихоокеанского
флота США вообще «не увидит» шесть тяжелых авианосцев.
Блестяще организованная американская служба радиоперехвата (с
ней мы столкнемся в следующем сюжете) сообщила адмиралу
Киммелю, что с конца ноября из эфира «пропали» все шесть тяжелых
авианосцев Объединенного флота. Затем последовало предупреждение,
что тяжелые крейсера «Тоне» и «Тикума» тоже куда-то исчезли. С
учетом довольно-таки тревожных новостей, все-таки просачивающихся
из Вашингтона, этой информации было достаточно, чтобы, по крайней
мере, организовать воздушное патрулирование пространства вокруг
Гавайских островов. Киммель даже попытался сделать что-то в этом
роде, но сразу же выяснилось, что «летающих лодок», подчиненных
флоту, для серьезного патрулирования не хватает, а чтобы договориться
с армией, требуется какое-то время. Разговор на эту тему Киммель
отложил до воскресной партии в гольф с генералом Шортом.
Шорт по своим каналам связи получил предупреждение от
начальника штаба армии США генерала Джорджа Маршалла –
посредственного (если не сказать хуже) военачальника, но прекрасного
политика и гениального экономиста, будущего архитектора нового
мирового порядка и творца современной геоэкономики. Маршалл
сообщил о возможности в ближайшие дни неких «провокаций» со
стороны Японии – вновь эти провокации, на которые нельзя
поддаваться! Шорт воспринял эту информацию по-своему и всю
последнюю неделю перед войной собирал свои самолеты на
охраняемых, обнесенных колючей проволокой армейских аэродромах.
Теперь самолеты стояли крыло к крылу – но, по мнению Шорта, были
надежно защищены от шпионов и диверсантов.
Но если высшее командование в Вашингтоне (и сам Рузвельт),
очевидно, не ожидали каких-либо серьезных происшествий на Гавайях,
то филиппинские базы должны были стать объектом удара противника
в любом случае. Этот факт как само собой разумеющийся

рассматривали в своих прогнозах все аналитики межвоенного периода
– в том числе и упомянутые нами выше Денлингер и Гери. Тем
удивительнее, что обстановка в Маниле была еще более благодушной,
чем в Перл-Харборе.
Так же спокойно было в Сингапуре, куда утром 2 декабря прибыли
линкоры адмирала Филлипса. Хотя Британская империя уже два года
находилась в состоянии войны, Сингапур вообще не готовился к
обороне. Попытка Филлипса поставить вопрос о бомбоубежищах, о
светомаскировке, о строительстве укреплений, защищающих Сингапур
с суши, вызвала сначала зевоту, а потом официальный ответ:
бомбоубежища копать нельзя из-за высокого уровня грунтовых вод, для
новых укреплений нет места, а светомаскировку вводить нельзя из-за
кондиционеров.
Махнув на все рукой, Филлипс вылетел в Манилу, где попытался
договориться о взаимодействии с командующим американским
Азиатским флотом адмиралом Томасом Хартом. Харт принял его
радушно и рассказал о своих планах на весну 1942 года: совместные
американо-британские силы в едином строю атакуют Тайвань. Но пока
ни в коем случае нельзя провоцировать японцев на удар!
Справедливости ради: Харт обещал Филлипсу отправить в Сингапур
дивизион старых эсминцев, стоящий в Баликпапане на острове Борнео.
На самом деле к этому моменту адмирал Харт уже получил приказ
организовать повод для войны.

Тихоокеанский Глейвиц
Удивительная беспечность американского командования в
преддверии войны с Японией, которую давно ожидали все, вызывает
закономерное удивление. В свою очередь это удивление дает почву для
конспирологических теорий: американские власти и лично президент
Рузвельт прекрасно знали о готовящемся нападении на Перл-Харбор и
сами спровоцировали его. Президент сознательно сделал так, чтобы
флот и авиация понесли оскорбительно тяжелые потери – ибо лишь
такие потери могли заглушить голоса изоляционистов, обеспечив
поддержку войны народом.
Именно эта конспирологическая версия легла в основу повести
Романа Кима «По прочтении сжечь» (1963), где американская разведка

получает приказ не препятствовать нападению на Перл-Харбор. Ким,
профессиональный разведчик-японист, оценивал ситуацию в свете той
информации, которая у него имелась. Он чувствовал подвох, но не знал,
что реальность была гораздо конспирологичнее любого вымысла.

Тяжелый крейсер «Огаста» и эсминцы в бухте Золотой Рог,
август 1937 года.
Что Япония будет воевать – все знали как минимум с момента
выхода в 1921 году знаменитой книги британского военно-морского
аналитика Гектора Байуотера «Морская мощь в Тихом океане:
исследование американо-японской военно-морской проблемы». Вопрос
был в другом: «Когда Япония будет воевать» (так называлась советская
книга, вышедшая в 1936 году) – и против кого?
Первой целью японцев стала Манчжурия, за ней в 1937 году
последовал сам Китай. Это обеспечило империи источник
продовольствия на континенте, но втянуло ее в затяжную «локальную

войну»: Китай получал (не бесплатно) военную помощь от всех стран
мира, не исключая даже Германии.
Наиболее очевидным из следующих противников виделась
Советская Россия, давний оппонент Японии на Дальнем Востоке и к
середине 1930-х все еще страна-изгой. Война против большевиков не
вызвала бы возражения Британии, – но тут поддержку русским
внезапно продемонстрировали американцы. В июле 1937 года, сразу же
после вторжения Японии в Китай, Владивосток с «неофициальным
визитом» внезапно посетил ядро Азиатского флота США: флагман
адмирала Ярнелла тяжелый крейсер «Огаста» и четыре эсминца. Как
указывалось в отчете советского Тихоокеанского флота по итогам
визита, «при обмене речами адмирал Ярнелл отмечал дружественный
характер визита эскадры и отсутствие препятствий для
установления сердечных отношений между СССР и США… Однако
тон всех офицеров при отметке дружественности визита был
сдержанный и от далеко идущих заявлений, как правило, офицеры
воздерживались». Впрочем, там же отмечалось «много случаев
проявления враждебности со стороны американцев к Японии и
японцам».
Южнее направление экспансии обещало островной империи
гораздо больше ресурсов, и в первую очередь нефть Борнео и Суматры.
Однако попытка их захватить неизбежно вызывала конфликт с
Британией, вооруженные силы которой в Японии оценивались очень
высоко.
В итоге летом 1939 года состоялась «разведка боем», известная на
Западе как «Номонганский инцидент», а у нас – как бои у реки ХалхинГол. Советские войска показали неожиданно высокую боеспособность
(ранее японцы оценивали их весьма низко, как, впрочем, и
американцев); по итогам инцидента армейский Генштаб согласился с
флотом, что война против России не имеет перспектив, то есть
экспансию надо развивать в южном направлении.
Осенью 1941 года подходящий момент настал. Европейская
Голландия была разгромлена, Британия скована войной против
Германии и Италии, с Советским Союзом имелся договор о
нейтралитете… который, впрочем, в случае победы Германии уже
никто не мешал нарушить. В то же время Америка все еще оставалась в
стороне от войны – хотя уже начала программу ленд-лиза. Британские

владения на Дальнем Востоке и нефтяные поля Голландской Ост-Индии
остались практически беззащитными…

Яхта «Исабель» в 1937 году.
В этих условиях Япония была совершенно не заинтересована в
конфликте с Соединенными Штатами: от него она ничего не
выигрывала, только получала совершенно ненужного в данный момент
врага. Напротив, Рузвельту требовалось остановить Японию, пока та
еще не набрала достаточно сил и не обеспечила себе топливную
безопасность. Америке требовалась война, причем война, по сути, ради
собственной безопасности – и безопасности территорий, которые по
итогам распада Британской империи закономерно отходили
Соединенным Штатам (в первую очередь это Австралия).
То есть нападать на Штаты было не в японских интересах. А
Рузвельту, чтобы не стать агрессором, требовалось спровоцировать
такое нападение.
Вечером 2 декабря, после совещания с Рузвельтом, начальник
штаба американских ВМС адмирал Гарольд Старк передал
командующему Азиатским флотом на Филиппинах адмиралу Томасу
Харту распоряжение президента: срочно («в пределах двух дней»)

отправить к южному побережью Индокитая и в Сиамский залив три
небольших судна для проведения «разведывательно-информационного
патрулирования». Обязательным условием была принадлежность судов
к американским ВМС и наличие на них военных команд.
Адмирал Харт прекрасно понял цель приказа. Ему уже было
известно о сосредоточении японских транспортных судов в районе
острова Хайнань. Когда японское десантное соединение двинется на
юг, американские «патрульные суда» окажутся у него на пути – и с
большой вероятностью попадут под удар. Тогда президент получит
желаемый повод для войны. «Это не та часть нашей истории, которой
следует гордиться», – впоследствии констатировал Харт.
Однако быстро снарядить и обязательно оснастить военными
командами сразу три судна было невозможно. Поэтому, дабы исполнить
приказ в срок, Харт отправил к бухте Камрань самый малоценный из
имеющихся у него кораблей – собственную 710-тонную яхту «Исабель»
с четырьмя 76-мм пушками. Яхта вышла в море уже вечером 3 декабря,
а 5-го обнаружила японские корабли. Но осторожные японцы не стали
атаковать приманку, и 6 декабря «Исабель» получила приказ
возвращаться в Манилу. На смену ей вечером следующего дня вышла
150-тонная шхуна «Ланикаи», спешно оснащенная древним 47-мм
орудием и двумя пулеметами; тем временем в Маниле оснащалась
третья приманка – шхуна «Молли Мур».
Однако «Ланикаи» не суждено было сыграть роль наживки.
Японцы нанесли удар раньше – и в другом месте. Утром 8 декабря
спешно назначенный командиром шхуны капитан-лейтенант (и
будущий адмирал) Кэмп Толли[190] получил радиосообщение:
противник атаковал Перл-Харбор!
Следует признать: американское руководство готовилось к войне,
желало ее, по мере сил – провоцировало, даже не останавливаясь перед
тем, чтобы пожертвовать жизнями своих моряков. Не будем осуждать
Рузвельта: противоположная сторона не была ни миролюбивей, ни
гуманней; следует также признать, что все предшествовавшие годы
Соединенные Штаты – в отличие от Британии – были достаточно
последовательны в осуждении японской агрессии.
Но все же гениальный игрок Рузвельт переиграл самого себя. Он
ожидал удара по Филиппинам – Ямамото же нанес удар по ПерлХарбору, в самое сердце американской военной мощи на Тихом океане.

Этот ход спутал все заготовленные карты и на некоторое время
приоткрыл для Японии окно возможностей. Теперь вставал вопрос:
когда оно закроется вновь?

Южные моря: диспозиция
Для японского командования последние дни мира были временем
лихорадочной деятельности. В Тихом океане от Охотского моря на
севере до Южно-Китайского моря на юге, от Гонконга на западе до
Перл-Харбора на востоке развертывался Объединенный флот в составе
18 оперативных соединений, маршрут движения которых был
рассчитан с точностью до минуты, а рисунок взаимодействия был
шедевром оперативной работы адмирала Ямамото Исороку. Сейчас, по
прошествии лет и десятилетий, оперативная обстановка в юго-западном
секторе Тихого океана на 7 декабря 1941 года представляется
следующим образом.
Восточнее Оаху японских кораблей нет, что позднее будет
квалифицировано, как ошибка Ямамото. В действительности
мобильные силы для действий на коммуникации Перл-Харбор – СанДиего японцам было неоткуда взять, развертывание же на этом рубеже
подводных лодок не отвечало доктрине Объединенного флота.
Соединение Нагумо и «Лексингтон» адмирала Фредерика
Шермана идут антипараллельными курсами вне зоны взаимного
обнаружения (впрочем, кажется, обе стороны последнее обстоятельство
устраивает).
Два японских миноносца – «Сазанами» и «Усио» приближаются к
Мидуэю, имея задачу обстрелять остров. На следующее утро эсминцы
донесут о «множественных попаданиях в топливные цистерны и иные
сооружения военного характера». – в то время как американский
гарнизон сообщит о нескольких неприцельных выстрелах с моря, не
причинивших какого-либо вреда.
Для японской операции обстрел Мидуэя носит отвлекающий
характер, но американское руководство, находясь в состоянии шока
после катастроф в Перл-Харборе и Маниле, просто не обратит на него
никакого внимания. Ямамото, со своей стороны, рассматривает вылазку
эсминцев как рекогносцировку с далеко идущими замыслами – в
операциях второго этапа Мидуэю отводится решающая роль.

Большой конвой, вышедший 4 декабря из Хахадзимы,
приближается к острову Гуам. Здесь боя не получится: пяти тысячам
японцев из состава элитных Специальных морских десантных сил при
поддержке четырех тяжелых крейсеров типа «Аоба» и авиации с
Сайпана противостоит 500 человек американского гарнизона,
вооруженных винтовками и легкими пулеметами, – по международным
соглашением, большего здесь не должно было находиться. Захватив
Гуам, японцы получают частичный контроль над коммуникациями,
связывающими Филиппины с центральной частью Тихого океана и
далее – с континентальной Америкой. Параллельно Ямамото займет
острова Гильберта, Тараву, Макин и атолл Кваджелейн. Для этого
окажется вполне достаточно трех миноносцев и двух транспортов.
На якорной стоянке Руотта (Маршалловы острова) собрано
Соединение вторжение «Уэйк», построенное явно по остаточному
принципу: четыре транспорта, два легких крейсера образца 1919 года –
«Тацута» и «Тенрю», шесть эсминцев и один первоклассный (хотя тоже
далеко не новый) лидер – «Юбари».
Уэйк, расположенный на полпути между Гавайскими и
Марианскими островами, контролирует основную коммуникационную
линию из Манилы на восток. Военная база на Уэйке начала строиться
всего год назад, но теперь остров защищает батальон морской пехоты с
батареей из четырех 5-дюймовых орудий и эскадрилья «Уайлдкэтов» на
недостроенном аэродроме. С учетом людского резерва (гражданские
строители и персонал авиакомпании), а также кратного превосходства
береговой артиллерии над корабельной того же калибра оборону
острова можно считать достаточно обеспеченной. Основная проблема
Уэйка – невозможность прямой переброски истребителей из ПерлХарбора через Мидуэй из-за слишком большого расстояния между
островами.
Сложная оперативная обстановка складывается вокруг Филиппин.
Японцы планируют здесь несколько последовательных (с интервалом в
один-два дня) высадок, организованных с двух направлений: с Тайваня
и с островов Палау. Первоочередной целью являются острова Батан и
Камгуин – соответственно в 125 и в 30 милях к северу от острова
Лусон. Единственная цель этих высадок – создание взлетнопосадочных площадок для поддержки следующего этапа вторжения:
десанты в Апари и Вигане на севере Лусона. Далее следуют десанты на

его западном побережье в заливе Лингаен и на восточном побережье в
Ламане и Легаспи, где высаживаются соединения 14-й армии генерала
Хоммы.
Одновременно с действиями севернее Лусона Ямамото
предполагает осуществить операцию, направленную против возможной
активизации американцев или англичан в районе островов Палау.
Воспользовавшись высвободившимся «Рюдзе», он создаст вокруг него
Четвертое соединение внезапной атаки, которому будет ставиться
задача нейтрализовать и затем захватить Давао – американскую
военноморскую базу на острове Минданао на юге Филиппинского
архипелага. Овладение Давао и островом Холо на полпути между
Борнео и Минданао устраняет последнюю коммуникационную линию
Филиппин – на юг, в Индонезию и Австралию. Кроме того, оно дает
удобный плацдарм на пути в Голландскую Ост-Индию.
База в Давао пуста, зато на Борнео американцы держат легкий
крейсер и девять эсминцев, а на Лусоне стоят тяжелый и легкий
крейсера, четыре эсминца, двадцать девять подводных лодок плюс
многочисленные вспомогательные суда. Эти корабли, не исключая и
подводных лодок, не примут участия в обороне архипелага и в
ближайшие дни будут отведены на юг.
Еще одна ударная группировка формируется во Французском
Индокитае с опорой на бухту Камрань, при этом местом формирования
десанта является китайский остров Хайнань. Операцию против Малайи
(операция «Е») обеспечивает 2-й флот вице-адмирала Кондо Нобутаке,
состоящий только из крейсеров и эсминцев. Правда, для боевой
устойчивости Кондо в последний момент получил старые линейные
крейсера «Конго» и «Харуна», однако эти корабли вместе с тяжелыми
крейсерами «Атаго»[191] и «Такао» оставались под его личным
командованием и в десантной операции не участвовали. Общее
командование предназначенными для обеспечения десанта Южными
экспедиционными силами осуществлял контр-адмирал Одзава
Дзисабуро. Его задачей было провести конвой с Хайнаня и обеспечить
безопасность высадки войск 25-й армии генерала Ямаситы в портах
Южного Сиама, а также в Кота-Бару на территории Малайи. Никакой
«линии баталии» японцы выстраивать не собирались, для
противостояния находящемуся в Сингапуре Соединению «Z» адмирала

Филлипса предназначались двухмоторные бомбардировщики флота с
аэродромов Южного Вьетнама.

Южные моря: движение сил
Японские ударные соединения вышли в море 6-7 декабря.
Третье соединение внезапной атаки (эсминец, четыре миноносца и
два транспорта с прикрытием) направлено от Тайваня к Батану. Первое
соединение (легкий крейсер «Натори», два дивизиона эсминцев,
тральщики, эскортные суда и шесть транспортов) продвигается от
Пескадорских островов в сторону Аппари. Второе соединение (легкий
крейсер «Нака», пять эсминцев и шесть транспортов), базирующееся на
Палау, идет к Вигану. Этому соединению предстоит самый длинный
переход.
Операции в Аппари и Вигане будут прикрывать тяжелые крейсера
«Асигара» и «Майя», но 7 декабря эти корабли еще находятся в Мако.
В Палау стоит легкий авианосец «Сехо», еще не вступивший в
строй.
Четвертое соединение внезапной атаки вместе с Соединением
прикрытия («Рюдзе», тяжелые крейсера «Нати», «Хагуро», «Миоко»,
легкие крейсера «Дзинцу» и «Нагаро», 13 эсминцев, 7 транспортов и
вспомогательные суда) имеют задачей не только действия против
Давао, но и обеспечение наступления на Манилу с юга.
73 транспорта, предназначенных для переброски главных сил
армии Хоммы, еще только собираются на Тайване.
Далее к западу действуют Главные силы адмирала Кондо: старые
линкоры «Конго» и «Харуна», тяжелые крейсера «Атаго» и «Такао»,
третий дивизион эсминцев. Это соединение одновременно
обеспечивает дальнее прикрытие как Филиппинской, так и Малайской
операции, что создает теоретические предпосылки для разнообразных
комбинаций союзников, направленных на использование тактической
перегрузки кораблей Кондо.
У побережья Индокитая крейсирует «Текай» в сопровождении
эсминца «Асигара» – авангард Малайского соединения адмирала
Одзавы.
Японские транспорта малайской группы должны разгружаться на
широком фронте от Причуала до Кота-Бару. Их поддерживают легкий

крейсер «Сендай» и 12 эсминцев; минные заградители Одзавы
выставляют барьерное минное заграждение для прикрытия района
высадки. Этот ход усиливают десять подводных лодок, развернутых в
две линии. Ближнее прикрытие конвоя образуют четыре великолепных
тяжелых крейсера класса «Могами» – так называемые «Главные силы
Эскортного соединения».
Этим силам Томас Филлипс вечером 8 декабря противопоставит
свое «Соединение Z»: «Рипалс», «Принс оф Уэлс» и четыре эсминца
сопровождения. В резерве у адмирала останутся силы Китайской
военно-морской станции – три старых легких крейсера и одиннадцать
эсминцев, в основном тоже старых.
Южнее, в Батавии, сосредоточено превосходное легкое
крейсерское соединение голландского адмирала Хельфериха – «Де
Рейтер», «Ява» и «Тромп» при шести эсминцах. Но пока Хельферих
действует изолированно – он участвовал в совещании Филлипса с
Хартом в Маниле, но какие-то конкретные совместные планы
скоординированы так и не были.
Еще южнее – за Малайско-Индонезийским барьером – отдыхают
австралийский и новозеландский флоты: тяжелый крейсер
«Австралия», легкие крейсера «Перт», «Хобарт», «Линдер»,
«Ахиллес», «Мауритиус» и два эсминца.
Забавная оперативная ситуация складывается вокруг Гонконга.
Англичане, не имея ни сил, ни особого желания защищать «Колонию
Британской короны», держат там канонерские лодки постройки едва ли
не прошлого столетия; японцы, не настроенные атаковать город с моря,
отправили в Гонконг старый крейсер («Исудзу») и два антикварных
эсминца.
Наконец, днем 8 декабря покидают Хасирадзиму и смещаются к
востоку линейные силы Объединенного флота, осуществляя таким
образом не вполне очевидное обеспечение рейда Нагумо.

Размещение японских сил в Южных морях на 1 декабря 1941 года.

Перл-Харбор
Операция против Перл-Харбора прошла, что называется, без сучка
и задоринки. В ходе двух последовательных атак самолеты Футиды
потопили пять американских линкоров и повредили еще три, 188
самолетов армии США было уничтожено на аэродромах, еще 159
получили тяжелые повреждения. К вечеру на Гавайях оставалось всего
43 самолета, способных подняться в воздух, – в то время как
соединение Нагумо, потерявшее 9 истребителей, 15 пикировщиков и 5
торпедоносцев, могло использовать для новой атаки почти 300 машин.
Футида настаивал на третьем налете, целью которого должны
были стать доки, склады горючего, мастерские, портовые сооружения –
вся инфраструктура американской военной базы, единственной на
многие тысячи километров. Но Нагумо счел, что он уже причинил
противнику достаточный ущерб, чтобы оставаться в смертельно
опасных водах почти без запаса топлива. Он приказал на полной
скорости отходить к Маршалловым островам.

Несмотря на колоссальные потери в людях и кораблях,
американцы, по существу, отделались испугом – хотя и не очень
легким. Флот понес болезненное поражение, но военно-морская база
продолжала существовать, что давало возможность продолжать войну –
в том числе со временем отремонтировать потопленные линкоры,
исключая разрушенную взрывом «Аризону» и перевернувшуюся
«Оклахому», которую американцы подняли, но не смогли дотащить до
Сан-Франциско. Но что важнее всего – никаких повреждений не
получили авианосцы, главная, как это теперь стало очевидным, сила
войны.
Существует упомянутая ранее версия, что Рузвельт сознательно
спровоцировал удар по Перл-Харбору, предварительно убрав оттуда
авианосцы. Это, конечно, беспочвенная конспирология: и президент, и
его военные советники полагали, что Япония будет атаковать
Филиппины; кроме того, при всем желании Рузвельт не мог определять
дислокацию Тихоокеанского флота – это было прерогативой Киммеля.
Авианосцы, что называется, спасла судьба: каждый из них был 7
декабря занят выполнением своего задания. «Лексингтон» занимался
доставкой армейских самолетов на Мидуэй, «Энтерпрайз» – самолетов
морской пехоты и подкреплений на Уэйк. «Саратога» находилась у
Западного побережья США и шла в Перл-Харбор – в течение всей
войны этот авианосец будет демонстрировать какое-то необъяснимое
умение «случайно» оказываться вне пространства сражения.
«Йорктаун» и «Хорнет», вступивший в строй только 25 октября 1941
года, оставались в Атлантике – причем «Хорнет» физически не мог
прибыть на Гавайи к 8 декабря.

Уэйк: несостоявшаяся битва авианосцев
Картина большого сражения в Южных морях дополнялась
частными операциями японцев против Гуама и острова Уэйк. Гуам
японский флот захватил совсем легко, а вот высадка на Уэйк
обернулась болезненной неудачей. Оборону атолла обеспечивал
батальон морской пехоты, шесть 127-мм орудий и эскадрилья
«Уайлдкэтов», однако после трехдневных воздушных налетов в ней
осталось всего четыре исправных машины. Тем не менее эти силы
сорвали первую попытку высадки японских войск 11 декабря, нанеся

противнику серьезные потери: японцы потеряли эсминец и около 500
человек. Командир морских пехотинцев майор Деверо отправил в ПерлХарбор телеграмму: «Пришлите еще японцев». Увы, такие пожелания
имеют обыкновение сбываться.
Здесь возникает едва уловимая историческая «развилка». Для
обеспечения второго удара по острову Ямамото выделил неожиданно
большие силы: одну из дивизий соединения Нагумо. Судя по всему, он
предполагал привлечь этой приманкой один или два американских
авианосца, которые, как он знал, находятся где-то рядом.

План Киммеля с использованием Уэйка как приманки, октябрь
1941 года.
В свою очередь адмирал Киммель также собирался использовать
Уэйк в качестве приманки для японцев. Этот план он разработал еще
летом 1941 года, а теперь к атоллу в центре океана было отправлено
авианосное соединение адмирала Флетчера – «Энтерпрайз» с эскортом
и транспортом, на котором находилось подкрепление для гарнизона.
Соединения «Лексингтона» и «Саратоги» обеспечивали операцию,
готовые поддержать Флетчера в случае обнаружения возле Уэйка
японских главных сил.

Увы, движение Флетчера к Уэйку задержалось из-за то, что
соединение
сопровождал
единственный
танкер
«Нечес»
с максимальным ходом не более 14 узлов, а сильное волнение очень
тормозило дозаправку эсминцев. Тем временем Киммель был снят за
разгром в Перл-Харборе – а сменивший его адмирал Пай, не имевший
представления о планах Киммеля, отозвал корабли обратно. Первое
авианосное сражение на Тихом океане было отложено на полгода – до
битвы при Мидуэе.
Справедливости ради, мы не можем спрогнозировать его исход:
японцы имели два ударных авианосца, американцы – три, но
разбросанных по большому пространству. Кроме того, у американцев
имел место острый кризис командования, и все мысли адмирала Пая
были направлены только на одно: не рисковать, избежать боя и
сохранить авианосцы.
23 декабря японцы вновь атаковали Уэйк – это произошло через
несколько часов после того, как Флетчер получил приказ поворачивать
обратно (согласно легенде, адмирал в сердцах сорвал с головы и
растоптал свою фуражку). Теперь против атолла была направлена сотня
палубных самолетов с авианосцев «Сорю» и «Хирю», а японские
крейсера обстреливали остров, держась за пределами дальности 127-мм
береговых орудий. Затем на Уэйк высадились 650 японских морских
пехотинцев из элитных рикусентай – «специальных морских
десантных сил». Первоначально высадку предполагалось осуществлять
с помощью десантных барж «Дайхацу», доставленных на место двумя
специальными патрульными судами, переоборудованными из старых
эсминцев. Но затем, чтобы избежать риска, решили пожертвовать
обоими судами, просто выбросив их вместе с десантом на берег.

Маневрирование американских и японских соединений вокруг Уэйка
21-24 декабря 1941 года.
Сражение за Уэйк было ожесточенным. Высадившийся на югозападный остров Пиль десант был полностью уничтожен в рукопашной
схватке. Однако после того, как японцы заняли аэродром и вышли к
командному пункту Деверо, майор приказал сдаваться.
Уэйк и по сей день остается примером того, как на самом деле
умеют сражаться американцы, – в момент успехов демонстрируя
прекрасные умения и высокий боевой дух, но ломаясь в случае неудачи.
Всего японцы потеряли на острове свыше сотни человек, но в итоге
наземный бой не продлился и шести часов, а весь американский
гарнизон оказался в плену…

Крушение Британской империи

Гавайскую операцию иногда называют «набеговой», иногда
именуют первым генеральным сражением Тихоокеанской войны. В
действительности этот удар был данью традиции: Япония всегда
начинала (и, надо полагать, будет начинать) войны внезапным
нападением на главную военноморскую базу противника – то есть
решением проблемы флангового обеспечения действий на главном
оперативном направлении.
Главная задача японского флота на первом этапе кампании была
совершенно другая: захват Малайского барьера, обеспечение империи
топливом и занятие позиций для следующих операций: против Новой
Гвинеи, островов центральной части Тихого океана и непосредственно
Австралии. В исторических работах это единое сражение обычно
подразделяют на Малайскую, Филиппинскую и Ост-Индскую
операции.

Тихоокеанский театр.
На то, чтобы захватить нефтяные месторождения Ост-Индии, а
также Яву с прилегающими островами, обеспечив бесперебойную

доставку топлива в Метрополию, было отведено 90 дней. Эта цифра
определялась не решением планирующих инстанций, а наличными
запасами горючего и суточной потребностью в нем.
Ямамото справился с задачей даже чуть раньше. – но грандиозное
встречное сражение с участием сухопутных, морских и воздушных сил
четырех держав отнюдь не было легким победным маршем сквозь
Южные моря. В сущности, здесь Объединенный флот выигрывал свою
«Барбароссу», демонстрируя всему миру тончайшее искусство
взаимодействия разнородных сил, оперирующих на огромном
пространстве.
Кампания в Малайе была подчеркнуто сюжетной, она носила
«личностный» характер, в том смысле, что ход и исход событий
определялся не столько соотношением сил, сколько субъективными
факторами и «непредвиденными на войне случайностями». Битва за
Филиппины была не столько выиграна японцами, сколько проиграна
американцами. В Голландской Ост-Индии люди и корабли Страны
Восходящего Солнца встретили отчаянное, массовое, но плохо
организованное сопротивлением.
Высадка в Малайе
Транспорты малайского десанта вышли с Хайнаня 4 декабря. Рано
утром 6-го они вместе с кораблями охранения в совершенно нелетную
погоду были случайно обнаружены австралийским «Хадсоном»,
удивительно точно вышедшим прямо на японские корабли. Летчик
грамотно определил состав эскадры и представивил своему
командованию осмысленный и довольно точный рапорт. Внезапность
оказалась нарушенной в самом начале операции, еще до Перл-Харбора.
Японские офицеры в Индокитае принимали лихорадочные меры, чтобы
рассредоточить свои самолеты и как-то прикрыть их от неизбежного
превентивного удара противника. Корабли охранения сомкнули строй,
готовясь к последнему бою. – ценой своей жизни они должны были
отвлечь флот противника от кильватерной колонны разнокалиберных
транспортов.

Планы японского командования и рубежи выхода к концу первого
этапа войны.

Командующий британскими войсками в Малайе генераллейтенант
Артур Персиваль ждал приказа на проведение заранее запланированной
и подготовленной операции «Матадор», предусматривающей
вторжение в Сиам и занятие местных аэродромов. Он отдал командиру
3-го индийского корпуса приказ привести войска в полную боевую
готовность и ожидать приказа на наступление.
Однако накануне, 5 декабря, британское командование в Малайе
получило из Лондона разрешение начать операцию «Матадор», только
если японский флот проявит намерение высадить десант на юге Сиама
– или же если японские войска уже вторгнутся в любую другую часть
Сиама. Поэтому главнокомандующий всеми британскими силами на
Дальнем Востоке маршал авиации сэр Роберт Брук-Попхэм отказался
отдавать приказ на наступление. Он заявил, что обнаруженные конвои
явно огибают мыс Камао, то есть и движутся не в южную, а в северную
часть Сиама.
Утром следующего дня японская эскадра вновь была потеряна изза плохой погоды. Лишь в 18:48 австралийский «Гудзон» из 1-й
эскадрильи, державшийся максимально низко над водой, обнаружил в
сотне километров от сиамского порта Сингора четыре небольших
корабля. Они выглядели как эсминцы и двигались на юг – в сторону
Малайи. Сообщение об этом достигло штаба Брук-Попхэма около 21
часов, и через полтора часа Брук-Попхэм объявил своим командирам,
что готов отдать приказ «Матадор» – но не сейчас, а на рассвете 8
декабря.
Однако незадолго до полуночи на 8 декабря японские суда начали
выгрузку десанта сразу в трех пунктах: таиландских портах Сингора и
Паттани, а также возле малайского города Кота-Бару. Сиамские войска
сопротивления вторжению не оказали, и японские самолеты,
сосредоточенные в Южном Индокитае, начали перелет на новые базы.
Уже ночь «Гудзоны» с аэродрома Кота-Бару атаковали
разгружавшиеся здесь суда. Транспорт «Авадзисан-мару», на котором
находился штаб 5-й пехотной дивизии генералмайора Такуми Хироси,
был тяжело поврежден и впоследствии затонул, но успел разгрузиться.
Утром 8 декабря английские бомбардировщики нанесли удар по
японским транспортам, разгружавшимся в Сингоре и Паттани, но здесь
уже были встречены японскими истребителями и понесли большие

потери. В итоге первые часы высадки, когда разгружающиеся на
побережье войска наиболее уязвимы, оказались упущены.
Тем временем японцы завершили переброску на захваченные
аэродромы своей авиации, что сразу же обеспечило ей возможность
действовать против территории Малайи. В дополнение ко всему они
устроили несколько налетов на города Малайи – в первую очередь на
Сингапур. Военного эффекта эти налеты не дали, но произвели
ошеломляющее воздействие не только на местное население, но и на
британское командование.
Первые японские налеты показали крайне плохую организацию
британской ПВО – несмотря на наличие радиолокаторов, зенитчики
оказались не готовы к своевременному открытию огня. В результате
англичане, имевшие не сильно меньше самолетов, чем японцы (до 400
самолетов с учетом голландских ВВС), а вдобавок и развитую
аэродромную сеть, стремились в первую очередь обеспечить себе
противовоздушную оборону, и лишь во вторую – вести авиацией
активные действия.
Одновременно японцы атаковали британские аэродромы в
Северной Малайе и добились больших успехов. Было выведено из
строя около 60 машин – больше половины имевшейся здесь у англичан
авиации. Вопреки распространенному мнению, атаковать сразу все
аэродромы противника авиация Ямаситы не могла – в Малайе
англичане имели 22 аэродрома и посадочные площадки, еще 4
располагались на территории острова Сингапур.
9 декабря, сломив сопротивление 11-й индийской дивизии, японцы
заняли район Кота-Бару и вместе с ним – три хорошо оборудованных
аэродрома, тем самым окончательно обезопасив район высадки от атак
с воздуха. Но у англичан оставалось еще соединение адмирала
Филлипса и наземная армия.
Гибель Восточного флота
К началу войны британские силы в Сингапуре и Малайе
составляли около 100 тысяч человек (из них 87 тысяч – в наземных
войсках), причем свыше половины этих сил составляли англичане и

австралийцы. Вплоть до февраля 1942 года в Сингапур постоянно шли
подкрепления – как из Индии, так и из самой Метрополии.
Японцам катастрофически не хватало транспортов, поэтому
Ямасита смог высадить в Малайе едва ли половину этого количества –
три дивизии с минимумом тяжелого вооружения и совершенно
недостаточным количеством боеприпасов, не говоря уже о
продовольствии. В этих условиях японский командующий мог
рассчитывать только на блицкриг – причем блицкриг в его предельной,
«роммелевской», версии.
Британские командиры были уверены, что один англичанин стоит
на поле боя нескольких «япошек». Английская (и голландская)
пропаганда неизменно рисовала японских солдат в виде кривоногих и
близоруких дикарей, пытающихся походить на европейцев.
Справедливости ради следует заметить: японцы (подобно немцам)
были крайне высокого мнения об англичанах. И все-таки он
рассчитывали победить.
Первые же столкновения с армией Ямаситы, ни в грош не
ставившей ни незыблемые постулаты военного искусства, ни
рыцарские правила ведения войны, развеяли все иллюзии. Внезапно
выяснилось, что лучшими британскими солдатами являются индийцы,
а худшими – австралийцы. Последние, правда, были мобилизованы
летом 1940 года: позднее утверждалось, что полтора года для обучения
войск было слишком мало.
В ночь на 8 декабря Сингапур, все еще ярко освещенный,
атаковала японская авиация. Реального ущерба она не причинила (лишь
на аэродроме Тенга было повреждено три «Бленхейма»), но
психологическое воздействие было жутким. Погиб 61 местный житель,
в городе, еще вчера жившем комфортной колониальной жизнью,
вспыхнула паника.
Вдобавок оказалось, что британская ПВО не готова к отражению
вражеских атак: хотя стационарные РЛС обнаружили появление
вражеских самолетов, зенитная артиллерия из-за плохой связи открыла
огонь с большим запозданием, а воздушная тревога для гражданских
лиц была объявлена лишь после того, как командование ВВС
обратилось по этому вопросу к губернатору Сингапура. В боевой
готовности находились всего три самолета «Буффало» из состава 453-й
австралийской эскадрильи, базировавшейся на аэродром Сембаванг, но

даже им разрешение на взлет не было дано – японские самолеты ушли
совершенно безнаказанно.
Разгрузившись на плацдармах, японские дивизии сбили
британские войска с позиций и начали быстро продвигаться на юг.
Понимая, что уже к исходу первых суток войны противник создал
реальную угрозу Сингапуру, что местное командование растерялось и
утратило контроль над событиями, адмирал Филлипс попытался
своими силами спасти Британскую империю от неминуемого распада.
Утром 8 декабря он сообщил Адмиралтейству, что с наступлением
сумерек собирается выйти в море, чтобы 10 декабря атаковать
вражеские корабли и суда в местах высадки десантов.
Днем 8 декабря Филлипс запросил у командующего британскими
ВВС в Малайе вице-маршала авиации Конвея Пулфорда воздушное
прикрытие для британских кораблей в районе от Кота-Бару до Сингоры.
В ответ Пулфорд заявил, что обеспечить воздушное прикрытие не в
состоянии «из-за больших потерь» – на самом деле он просто не желал
рисковать самолетами, считая своей главной задачей прикрытие
Сингапура.
Вечером 8 декабря он Филлипс линейные корабли «Соединения Z»
в отчаянный рейд.

Японские операции в Малайе.
Филлипс подошел к успеху ближе, чем об этом напишут
послевоенные исследования.
Британские корабли не имели прикрытия с воздуха. ВВС
отказались организовать воздушную разведку. Не хватало эсминцев
прикрытия. Штаб в Сингапуре не мог сообщить о противнике ничего,
кроме слухов и легенд. Тем не менее эскадра Филлипса сумела создать
угрозу японским плацдармам и даже вызвала что-то вроде
оперативного кризиса. Получив информацию о движении британских
линкоров, командующий 2-м японским флотом вице-адмирал Кондо
днем 9 декабря приказал командующему высадкой контрадмиралу

Одзаве срочно отводить все успевшие разгрузиться транспорта из
района высадки в бухту Камрань.
Сам Кондо со своими силами («Конго» и «Хиеи» в сопровождении
двух тяжелых крейсеров) чуть было не столкнулся с Филлипсом южнее
острова Пуло-Кондор. Скорее всего, дневной бой новейшего
британского линкора с двумя старыми и плохо защищенными
линейными крейсерами закончился бы печально для последних, – даже
если не учитывать участия «Рипалса».
Уже в темноте, около половины восьмого вечера, соединение
Филлипса разминулось с эскадрой Одзавы (5 тяжелых крейсеров)
буквально на расстоянии 12-15 миль, то есть на предельной дистанции
огня британских орудий. Если бы ночной бой состоялся, он оказался бы
неожиданным для обеих сторон и крайне запутанным. Японские
крейсера были оптимизированы для применения торпед, но им надо
было еще приблизиться на дистанцию такой атаки (до 50 кабельтовых),
в то время как даже одно попадание 356-мм или 381-мм британского
снаряда могло вывести крейсер из боя. Наконец, Одзава имел еще
меньше эсминцев, чем Филлипс, – всего 3; остальные 11 были
отправлены для сопровождения транспортов.
Однако адмирал Ямамото сумел предвидеть и преодолеть этот
кризис. Еще в октябре в Индокитай в дополнение к 3-й воздушной
дивизии (хикосидан) были переброшены две военно-морские
бомбардировочных группы, «Гензан» и «Михоро». В последних числах
ноября, когда возможность своевременного прихода в Сингапур
«Соединения
Z»
стала
реальным
оперативным
фактором,
командующий Объединенным флотом своим приказом перебазировал
торпедоносцы на передовые аэродромы. 10 декабря японская
воздушная разведка обнаружила линкоры Филлипса буквально на
пределе дальности торпедоносцев. 85 самолетов поднялись в воздух.
На момент удара соединение Филлипса находилось в 100
километрах севернее Куантана – крупной воздушной базы,
где на этот момент находилось три английских эскадрильи, в
том
числе
одна
истребительная
и
одна
легкобомбардировочная. По сути, у японцев, не имевших ни
лишнего топлива, ни истребительного прикрытия, не было ни
единого шанса пробиться к английским кораблям, прикрытым
таким «зонтиком». Однако Сингапур не имел никакой связи с

Куантаном – ни по радио, ни по проводам. Более того,
Филлипсу пришлось посылать эсминец, чтобы выяснить, чьи
силы находятся в этом порту: все еще англичане или уже
японцы?
Неразбериха, отсутствие связи и управления, огромные
потери самолетов от воздушных ударов прямо на аэродромах
(при полном численном превосходстве английской авиации
как минимум в первые два дня боев), полностью
парализованная инициатива наземных сил. Да, и добавьте
сюда наличие плана превентивного удара по противнику.
Вам это ничего не напоминает?..
При отсутствии воздушного прикрытия у английских кораблей не
было ни малейшего шанса. Вскоре уходящие самолеты просигналили
английским эсминцам, атаковать которые они не стали: «Мы свое дело
сделали, делайте и вы свое». То есть – подбирайте людей.
Падение Сингапура
Практически на этом кампания в Малайе закончилась, хотя
преследование британской армии и осада Сингапура, укрепленного и
расположенного на острове, заняли еще 6 недель. Каждое сражение
происходило по одной и той же схеме: британские войска занимают
оборонительную позицию на шоссе (как правило, по реке или перед
крупным населенным пунктом); японские войска обходят ее с фланга и
передовыми группами атакуют тылы противника; британцы спешно
отступают из-за потери связи и нарушенного управления.
Связь же пропадала регулярно: внезапно выяснилось, что
британские войска, прекрасно оснащенные радиооборудованием на
уровне вплоть до роты и даже взвода, полностью разучились тянуть
проводную связь. При артобстреле телефонные провода, проложенные
вдоль дорог, быстро рвались, восстанавливать их у англичан не
получалось. Радио же в тропиках, в сырых джунглях оказалось весьма
ненадежным средством связи: радисты постоянно сталкивались с
непрохождением радиоволн по совершенно непонятным причинам.
Хорошо подготовленные и прекрасно (лучше всех в мире)
оснащенные всем необходимым британские войска оказались

беспомощны против японских солдат, которых до того момента никто
(кроме русских) серьезно не воспринимал. Почему так случилось?
Следует признать, что британская армия была поражена глубочайшим
внутренним кризисом, который просто очень долго не прорывался
наружу, в том числе из-за закрытости армии как корпорации.
Осмелимся предположить, что надлом случился еще при Балаклаве,
после знаменитой «атаки Легкой бригады», а Первая мировая армию
лишь добила. В этом случае для флота «Балаклавой», видимо, стал
Ютланд…

Наступление японских войск в Малайе с 8 декабря 1941 по 30
января 1942 года.
Вдобавок ко всему наступление велось по западному берегу
Малайского полуострова. Очень быстро заняв здесь порт Пенанг,
японцы захватили много мелких судов, которые британцы не сумели ни
уничтожить, ни увести. Ямасита активно использовал захваченные
плавсредства для высадки в тылу у противника небольших десантов
численностью до роты или батальона – каждый раз демонстрируя
угрозу окружения и заставляя противника отходить. Британский флот,
имея полное господство в Бенгальском заливе, так и не смог этому
противостоять!
К последним числам января 1942 года японские войска вышли к
проливу Джохор. Британцы отступили в Сингапур – крупнейшую
крепость в Азии, постоянно получавшую пополнения из Индии и
Восточной Африки. Но Ямасита действовал напролом: вечером 8
февраля после продолжительного артобстрела части 5-й и 18-й
пехотных дивизий начали переправу через пролив напротив города
Джохор. К утру на острове Сингапур уже находилось до 13 000
японских солдат и несколько танков.
Повторилась история с Критом: ожидая атак противника через
пролив в других местах, британское командование задержалось с
переброской резервов на участок высадки. Затем последовала череда
маловразумительных и ошибочных движений: следующей ночью
командир 12-й бригады бригадир Пэрис без уведомления
вышестоящего штаба отвел свои части с главной позиции Джуронг.
Чуть позже командующий Западным районом командир 18-й
австралийской дивизии генерал Беннет выпустил инструкцию о
порядке отхода на тыловой рубеж – а командир 22-й бригады Тейлор
истолковал ее как приказ и к утру 10 февраля отступил к шоссе
Вудландс-роад и железной дороге, ведущей к городу Сингапур.

Расположение гарнизона на острове Сингапур на начало февраля
1942 г.
10 февраля 1942 года Черчилль писал генералам Персивалю и
Уэйвеллу:
«Вы должны понять, как мы здесь оцениваем ситуацию в
Сингапуре. Кабинету было доложено, что у Персиваля сейчас
свыше ста тысяч человек, из них тридцать три тысячи
англичан и семнадцать тысяч австралийцев. Сомнительно,
чтобы японцы имели столько солдат на всем полуострове
Малакка… При таких условиях у обороняющихся имеется
значительное численное превосходство над врагом и они
должны были бы в ходе хорошо подготовленного сражения
разбить нападающих. При нынешнем положении нельзя и
помыслить о перемещении наших войск и гражданского
населения. Сражение должно быть любой ценой доведено до
победного конца… Командующие и высшие офицеры должны
гибнуть на поле боя вместе со своими войсками. На карту
поставлена честь Британской империи и британской армии. Я
полагаюсь на вас в том, что не будет допущено никакой
пощады, никакой слабости в любой ее форме…

Вы обязаны продолжать наносить противнику
наивозможнейший ущерб, если необходимо – даже в уличных
боях. Ваши действия, сковывающие силы врага и наносящие
ему потери, могут оказать решающее влияние на операции на
других театрах войны».
В конце концов штурм Сингапура захлебнулся к вечеру 14 февраля
уже на окраине города. Японские войска были до предела утомлены, у
них подходил к концу артиллерийский боезапас, солдаты продолжали
двигаться вперед на воодушевлении, – но усталость уже давала о себе
знать. Как позднее признавал начальник штаба 25-й японской армии
генерал-лейтенант Судзуки, огонь британской артиллерии был
«невообразимо жесток», а атаки пехоты раз за разом натыкались на
пулеметный огонь и сильные контратаки.
В этот момент на помощь Ямасите пришел главнокомандующий
британскими войсками на Дальнем Востоке генерал Арчибальд
Уэйвелл. Утром 15 февраля он отправил Персивалю телеграмму, в
которой разрешал прекратить сопротивление, «когда вы полностью
убедитесь, что оно более невозможно». На собранном в Форт-Каннинге
совещании командиров боевых участков все офицеры дружно
подтвердили, что сопротивление более невозможно.

Общая схема обороны острова Сингапур.
В итоге Персиваль «при единодушным согласии других
участников совещания» принял решение: отправить к противнику
парламентеров для обсуждения условий капитуляции. По словам
генерала Судзуки, он «… раздумывал, что потребуется достаточно
много дней, чтобы захватить эту последнюю линию обороны города…
но в этот момент мне сообщили, что явились парламентеры под
белым флагом с предложением капитуляции».
Вечером 15 февраля на моторном заводе Форда Персиваль лично
встретился с Ямаситой и его штабом. В 18 часов, после 45 минут

переговоров, генерал-лейтенант Персиваль подписал документ о
капитуляции. Лучшая крепость Азии сдалась, не продержавшись и
недели. Только в Сингапуре японская 25-я армия захватила около 80
000 пленных, а всего с начала кампании и до 16 февраля ею было взято
свыше 130 000 пленных; общие безвозвратные потери британских
вооруженных сил в Малайе и Сингапуре составили 138 708 человек.
Сами японцы потеряли убитыми и ранеными всего около 10 000
человек, из них чуть более половины – при штурме Сингапура.
Это было крушение Британской империи.
Падение Филиппин
В отличие от сражения в Малайе, где был свой трагический сюжет
с неожиданными поворотами, кампания на Филлипинах развивались
сравнительно легко. Все было решено в первый же день, когда авиация
Страны Восходящего Солнца под командованием адмирала Цукухара
разгромила американские аэродромы Иба и Кларк на острове Лусон и
захватила господство в воздухе над северной частью архипелага.
Поначалу ничто не предвещало такого результата. В ход войны
вмешалась погода, приковавшая к земле японские самолеты на Тайване.
Ни о какой синхронизации с ударом по Перл-Харбору не могло быть и
речи, часы шли за часами, и оставалось только ждать американских
бомбардировщиков с Филиппин. Сейчас уже никто не скажет, почему
опоздавший на 10 часов японский налет застал американские
«летающие крепости» на земле. То ли в Маниле еще не узнали, что
началась война, то ли, что выглядит более правдоподобным,
американское командование просто просовещалось все эти десять
часов.
Результат, во всяком случае, был впечатляющим: к вечеру на
Лусоне осталось всего три самолета, способных подняться в воздух. В
следующие дни их число увеличилось, но организованные действия
американских воздушных сил против японских сухопутных войск были
сорваны.
Это обстоятельство в известной мере нарушило планы японского
командования, которое рассчитывало на долгую позиционную войну в
воздухе и «ступенчатое» нарастание операции, когда сначала

захватывается остров Кумгаин – только для того, чтобы на один день
разместить на нем гидросамолеты и прикрыть высадку на Апарри,
владение которым позволяло, в свою очередь, атаковать Виган, откуда
самолеты могли надежно контролировать небо над заливом Лингаен,
чтобы…

Генерал-лейтенант Ямасита (третий слева) на подписании
капитуляции.
К началу второго дня войны эти сложные расчеты потеряли смысл.
Некоторое время японское командование пыталось понять, что,
собственно, хотят сделать американцы. Надводные корабли Азиатского
флота США бездействовали, причем самый крупный из них – тяжелый
крейсер «Хьюстон» – ушел на Борнео. Американская авиация также не
проявляла активности, хотя время от времени сообщала об
уничтожении больших неприятельских кораблей (почему-то везло в
этом отношении линейному крейсеру «Харуна», который топили
трижды). Сухопутные части бестолково перемещались в районе

Манилы, приказ о патрулировании и охране побережья отдан не был.
Южный остров Минданао вместе с несколькими аэродромами и
важнейшей базой Давао американский командующий, генерал
Макартур, решил, судя по всему, сдать без боя.
В действительности генерал и сын генерала, наследственный
губернатор Филиппин и фельдмаршал филиппинской армии Артур
Макартур просто переиграл сам себя. В ожидании японского вторжения
(никто не сомневался, что оно случится, и первой его целью считались
Филиппины) Макартур приказал расположить базы снабжения поближе
к побережью, чтобы облегчить логистику войск. Однако оборонять все
побережье, особенно после утраты господства в воздухе, Макартур не
смог. Формально у него имелось порядка 130 тысяч солдат, из которых
31 тысяча была американцами, остальные принадлежали к
филиппинской армии. По общей численности это было как минимум в
два раза больше, чем имелось у генерала Хоммы.
Американцы были сосредоточены вокруг Манилы, филиппинцы
прикрывали побережье. И те и другие показали себя весьма плохо. 10
декабря передовые отряды 14-й японской армии высадились в Апари и
Вигане. Высадка генерала Хоммы заняла много времени и выглядела не
очень убедительно. Однако вскоре японцы обнаружили, что противник
не оказывает никакого сопротивления, и начали быстро продвигаться
вперед. Авангард Хоммы, демонстративно наступающий по главной
дороге, наткнулся на филиппинскую дивизию, которая сразу же
разбежалась, побросав оружие.

Солдаты Саффолкского пехотного полка складывают оружие.
12 декабря японцы высадились в Легаспи на юге Лусона, а 22
декабря – в заливе Лингаен в 180 км от Манилы. Кроме того, 20
декабря японский десант с Палау занял гавань Давао на Минданао, а 24
декабря вышедшая отсюда группа кораблей захватила остров Холо в
архипелаге Сулу, где японцы тут же начали строительство аэродрома –
для блокады Филиппин с юго-запада и дальнейших действий против
голландских владений.
В этих условиях Макартур был вынужден спешно вернуться к
предвоенному
плану
«Оранж-3»,
ранее
объявленному
им
«пораженческим». По этому плану главной задачей являлась защита
входа в Манильский залив и недопущение в него японского флота. Для
этого требовалось удерживать остров Коррехидор и другие укрепления
на входе в залив, а сухопутные войска отводить на расположенный
рядом полуостров Батаан, гористый и удобный для обороны.
2 января 1942 года японские войска вступили в Манилу. К этому
времени все американо-филиппинские войска на Лусоне торопливо
отходили к полуострову Батаан. По первоначальным расчетам,

имевшихся здесь запасов 100-тысячной армии должно было хватить на
полгода. Однако ранее Макартур распорядился основную часть этих
запасов переместить к предполагаемым местам высадок японских
десантов – и вот теперь они были потеряны почти сразу же.
Отход завершился к 6 января. Благодаря быстрому оставлению
Манилы большая часть войск успела проскочить через Сан-Фернандо
до его занятия авангардами 48-й японской пехотной дивизии – японцы
не ожидали столь быстрого отхода американцев и сдачи филиппинской
столицы без боя. На Батаан отошло порядка 100 тысяч солдат, из
которых 20 тысяч были американцами. Их осаждало не более 40 тысяч
человек. Японская армия просто не имела сил для одновременного
проведения сразу трех наступательных операций, поэтому полностью
блокированные Филлипины были отложены до завершения захвата
Малайи и Голландской Ост-Индии.
При этом часть Минданао и острова в центре архипелага (группа
Висаян – Себу, Негрос, Панай, Лейте и Самар) все еще
контролировались американо-филиппинскими войсками бригадного
генерала Уильяма Шарпа. Хомма имел слишком мало сил, чтобы
обеспечить контроль над всеми Филлипинами, даже на Минданао в
руках американцев осталась авиабаза Дель Монте.
Впрочем, это не помешало японскому господству в воздухе над
всем Филиппинским архипелагом. Против американских кораблей мог
действовать не только воздушный флот Цукухары с Тайваня, но и
торпедоносцы, высвободившиеся в Индокитае и Малайе. Авианосцы
«Ударного соединения» адмирала Нагумо в блокаде Филиппин не
участвовали, однако могли выдвинуться с Трука на перехват любого
американского соединения, пытающегося пройти к Филиппинам. Это
было то самое «удавное окружение», о котором когда-то говорил
Линкольн применительно к Южным штатам.
Не имея численного превосходства над противником, Хомма с 10
января демонстрировал атаки на Батаан, американцы их героически
отбивали превосходящими силами, при этом понемногу отступая.
Остальные Филиппины постепенно, остров за островом, перешли в
руки японцев. 10 марта Макартур самовольно оставил свои войска и
отбыл в Австралию[192], передав командование генерал-майору
Уэйнрайту, по этому поводу произведенному в генерал-лейтенанты.

Размещение американских войск на Филиппинах, декабрь 1941
года.

Уже из Австралии Макартур направил в осажденную крепость (на
самом деле – для публикации в прессе) следующую телеграмму:
«Президент Соединенных Штатов приказал мне
прорваться сквозь японские линии обороны и проследовать из
Коррехидора в Австралию с целью, как я понимаю,
организации американского наступления против Японии.
Первейшей задачей его будет освобождение Филиппин. Я
прорвался, и я вернусь».
Никакого приказа президента Макартур не получал – по крайней
мере, такой приказ до сих пор не опубликован.
Лишь после полного захвата Малайского барьера Хомма наконецто получил подкрепления. После этого 4 апреля ему удалось прорвать
главную линию обороны японцев, а 9 апреля 70-тысячный гарнизон на
Батаане капитулировал. Отойти на Коррехидор сумели не все – точнее,
американское командование само отказалось эвакуировать войска,
чтобы не увеличивать количество «ртов» на острове.
Для штурма неприступной, укрытой в скалах подземной крепости
Хомма сумел выделить только две тысячи человек – на большее не
хватало десантных средств. После пятидневной бомбардировки
(морской крепости – полевой артиллерией) вечером 5 мая японцы
высадили на Коррехидоре десант. Высадка под огнем прошла не
слишком удачно, и на неприятельском берегу оказались лишь около
шестисот японских солдат. Ворваться в казематы им, разумеется, не
удалось, отступать было некуда – а вернуться назад, на Батаан, они не
могли за отсутствием неповрежденных плавсредств.

Операция на Филлипинах (декабрь 1941 года – май 1942 года).
В середине дня 6 мая до Коррехидора случайно добрался понтон с
несколькими легкими танками, совершенно бесполезными против
тоннелей и бетонированных укрытий. Узнав об этом, американское
командование во главе с генералом Уэйнрайтом начало совещаться – и
пришло к выводу, что сопротивление бесполезно, поскольку японцы
смогут организовать подобные же высадки и в других местах острова…
Через некоторое время десантники с изумлением услышали по рации,
что начальник американского гарнизона генераллейтенант Мэтью
Уэйнрайт соглашается на капитуляцию.[193]
Творя альтернативную историю, википедия пишет:
«Сражение за Филиппины показало, что легкой прогулки
по Тихому океану у японцев не получится. Лишенные
поддержки с моря и с воздуха, отрезанные от баз снабжения,
американцы неожиданно проявили упорство, которого от них
никто
не
ожидал.
Американские
солдаты
продемонстрировали, что способны сражаться не только в
комфортных условиях, как о них думали раньше. Бои на
Филиппинах продолжались и тогда, когда пали Гонконг,
Малайя, Сингапур, Голландская Индия».
В действительности все было строго наоборот: именно успешные
кампании в Малайе, Голландской Ост-Индии и на Филиппинах, где
японские войска разгромили численно превосходящего противника и
захватили свыше 300 тысяч пленных, убедили японцев в своей
непобедимости. Если лучшие солдаты противника сломались столь
быстро, значит дальнейшие операции будут более легкими. Увы, уже
летом 1942 года выяснилось, что это не так…

Голландская Ост-Индия
Наступление против Нидерландской Ост-Индии началось почти
одновременно с действиями в Малайе и на Филиппинах. Уже в 5:30
утра 13 декабря конвой с войсками для высадки в нефтеносных районах
Борнео вышел из бухты Камрань. Вновь японцы продемонстрировали

блистательную, почти фехтовальную технику использования
корабельных соединений: хотя силы, выделенные для атаки гаваней
Мири и Серия, включали только три эсминца в сопровождении
патрульного корабля (тоже эсминца, но устаревшего), на всем маршруте
было организовано «косвенное прикрытие» – появлялись и исчезали
легкий крейсер «Юра», гидроавиатранспорт «Камикава Мару»,
исполняющий обязанности авианосца, эсминцы «Фубуки» и «Сагири»,
тяжелые крейсера «Кумано» и «Судзуя» из отряда Куриты.
Высадка произошла утром 16 декабря, сопротивления она не
встретила. Британское Борнео, оперативный центр Южных морей,
точку пересечения оперативных силовых линий великих держав,
оспаривающих друг у друга господство над Тихим океаном, японцы
захватили без боя. Однако нефтеперерабатывающий завод и все
оборудование промыслов оказалось уничтоженным. Английский
губернатор отдал соответствующий приказ 8 декабря – задолго до
выхода в море десантных транспортов и даже до разрешения в пользу
Ямаситы и Кондо оперативного кризиса в Малайе!
Это паническое решение оказалось единственным удачным ходом
англичан за всю кампанию.
Далее последовали еще несколько высадок на Британском Борнео,
но в голландские владения война пришла только 11 января следующего
года – одновременными высадками на острове Таракан у северовосточной оконечности Борнео и в Манадо на севере ветвистого
острова Целебес. Оба десантных соединения действовали из Давао,
главной задачей вновь был захват аэродромов, во втором случае японцы
впервые применили для этого воздушный десант из парашютных
частей флота.
Следующий месяц японцы, опираясь на эти пункты, вели две
параллельные кампании по захвату Целебеса и окончательному
установлению контроля над Борнео. Одновременно на востоке, на
самом краю оперативного пространства, они овладели важными
передовыми базами Рабаул и Кавиенг в архипелаге Бисмарка. С
каждым днем японцы все обстоятельнее «обживали» Южные моря. В
начале января союзники создали объединенное австралийскобританоголландско-американское
командование
сухопутными,
воздушными и морскими силами в юго-западной части Тихого океана
(ABDA). Однако оно оказалось похожим на лебедя, рака и щуку:

австралийцы стремились сохранить силы для обороны своей
территории, в то время как британцы были более всего озабочены
охраной конвоев в Сингапур, которые японцы атаковать и не пытались.
Активнее всего действовали американские корабли: в ночь на 24 января
они пытались помешать высадке японцев в Баликпапане на восточном
побережье Борнео, а 18 февраля вместе с голландскими крейсерами
атаковали японское десантное соединение в проливе Бадунг к востоку
от Явы.
Увы, если первый бой был относительно удачным (американцы
прибыли аккурат к моменту разгрузки транспортов),[194] то попытка
сорвать десант на остров Бали провалилась. Союзники опоздали к
месту высадки на сутки и прибыли, когда транспорты уже ушли.[195]
Несмотря на огромное превосходство (три голландских крейсера и семь
голландских и американских эсминцев против четырех японских
эсминцев), в суматошном ночном бою они понесли тяжелые потери:
голландский эсминец «Пит Хейн» потоплен, крейсер «Тромп» серьезно
поврежден и ушел на ремонт в Австралию, американский «Стюарт»
также получил серьезные повреждения и был поставлен в плавучий док
в Сурабае, где позднее захвачен японцами и введен в строй как
патрульный корабль № 102. У японцев тяжелые повреждения получили
эсминцы «Митисио» и «Осио», также отправленные на ремонт в
Метрополию. Эти два сражения стали первыми ночными боями
эсминцев на Тихом океане.
К концу января в японском флоте появились первые признаки
усталости. Непрерывные активные боевые действия измотали людей,
все больше делалось мелких, но досадных ошибок, росли случайные
потери. Ямамото, увидев, что наступление начало терять форму, вновь
использовал свою главную ударную силу – «Кидо Бутай», Ударное
Авианосное соединение адмирала Нагумо. Правда, как и против Уэйка,
оно использовалось не целиком, а только по одной или две дивизии. 2022 января две дивизии (четыре авианосца) поддержали операцию
против Рабаула, а одна 23 января устроила погром авиации союзников
на острове Амбон – самой крупной воздушной базе в западной части
Голландской Индии, а месяц спустя (19 февраля) две дивизии атаковали
Порт-Дарвин на севере Австралии.
Использование «Кидо Бутай» позволило резко активизировать
операции в Южных морях, – но со стратегической точки зрения оно

было серьезной ошибкой. Во-первых, проявилась опасная тенденция
разбивать соединение Нагумо на части (авианосцам 2-й дивизии,
задержавшимся у Уэйка и прибывшим в Метрополию только к новому
году, настоятельно требовался отдых). Во-вторых, в водах, окружающих
Яву, для элитных летчиков Объединенного флота не оказалось
значимых целей. В результате корабли то отстаивались на островах
Палау, то бесцельно шатались в путанице островов и проливов.
Палубную авиацию использовали для бомбардировок наземных
аэродромов и объектов, она поддерживала десантные операции и вела
воздушную разведку в интересах армейского командования.

Кампания в Южных морях. Декабрь 1941 года.
Но во всяком случае поддержка авианосного соединения вернула
японскому наступлению темп. С каждым днем кольцо оперативных
соединений вокруг Явы стягивалось все сильнее. К середине февраля

обстановка Голландской Ост-Индии стала критической для союзников.
Малайская операция завершалась, Сингапур был близок к капитуляции,
это давало возможность использовать Малайское соединение адмирала
Одзавы для следующей операции, против острова Суматра. Здесь
требовалось захватить нефтеперегонные заводы в Палембанге в центре
южной части острова – причем так, чтобы противник не успел
уничтожить их, как случилось на Борнео.
14 февраля 1942 года, за день до падения Сингапура и
одновременно с прибытием кораблей Одзавы, японцы выбросили в
Палембанге воздушный десант. Удар был нанесен в нужный момент и в
нужном месте. На этот раз использовались армейские парашютисты. В
бою против многократно превосходящего противника они понесли
серьезные потери, но захватили аэродром Палембанг-1 и два
нефтеперерабатывающих завода на другом берегу реки Муси, сохранив
их от уничтожения. К моменту прибытия морского десанта
(поднявшегося вверх по реке на баржах «Дайхацу») англо-голландские
войска уже бежали из города к порту Оостхавен (Телукбетунг) для
эвакуации. О том, что противника можно остановить или хотя бы
задержать, никто не думал: это стало еще одним следствием падения
Сингапура.
На восточном фланге 3 февраля был взят остров Амбон, а 21
февраля – Тимор, где тоже использовались парашютисты флота (на этот
раз довольно сумбурно). Это позволило завершить изоляцию Явы с
обеих сторон. В ночь на 28 февраля к северу от Сурабаи наконец-то
состоялось первое полномасштабное морское сражение этой войны,
известное как бой в Яванском море. Здесь была разгромлена последняя
организованная морская сила союзников на театре – сводная эскадра
адмирала Доормана. Эта победа обеспечила успешную высадку на Яве.
1 марта японцы добили осколки союзной эскадры и высадили еще один
десант на западной оконечности острова, 5 мая пала Батавия, 8-го –
Сурабая, 10-го – Чилачап. Малайский барьер был прорван, первая
кампания в Южных морях закончилась.
Итоги этой кампании лучше всего выражаются фразой, слегка
переиначивающей известный афоризм Черчилля: «Никогда еще столь
многое не было отдано столь немногим». Объединенный флот
выполнил свою первую задачу, предоставив империи необходимую для
дальнейшего ведения войны ресурсную базу. Отныне Япония

господствовала в западном и южном секторах Тихого океана и
угрожала Австралии. Однако время работало против нее.

Война без альтернатив
Весьма характерно, что на первом этапе Тихоокеанской кампании
практически отсутствуют исторические «развилки» (если не считать
довольно случайной неудачи с первой высадкой японцев на островом
Уэйк, которая не повлияла на основной ход событий). Объединенный
флот провел свою версию «Барбароссы» почти идеально. Мицуо
Футида мог сетовать на отсутствие у Нагумо воображения и должного
«самурайского духа», но в действительности выдвинутое положение
Ударного авианосного соединения было рискованным.
Нагумо мог предполагать, что воздушным силам противника на
Гавайях нанесен непоправимый урон, но он не мог знать этого
наверняка. Между тем, его соединение представляло слишком большую
ценность: потеря даже одного или двух авианосцев была бы
невосполнима. Откровенно говоря, нет никакой гарантии, что сам
Футида, окажись он на месте Нагумо и ощутив всю тяжесть
ответственности, принял бы иное решение. А предположение, что на
мостике «Акаги» мог стоять не Нагумо, а сам Ямамото или, например,
Одзава, заводит нас слишком далеко: в феодальной по своей сути
Японской империи такая возможность на первом этапе войны была
полностью исключена.
Да, союзники наделали множество ошибок и существенно
облегчили японцам решение их задач. Можно гадать, что произошло,
если бы генерал Персиваль в Малайе сражался лучше, если бы
Сингапур продержался дольше, если бы голландские и британские
войска решили цепляться за южную Суматру или если бы конвой
«Хьюстона» сумел доставить подкрепления на остров Тимор за
несколько дней до японского десанта… Но все эти альтернативы
остаются локальными и не влияют на итоговый результат кампании –
как не повлияла на высадку в Баликпапане отчаянная и успешная атака
американских эсминцев.
Надо иметь в виду, что после нейтрализации Тихоокеанского флота
в Перл-Харборе кампания в Южных морях – быстрее или медленнее, с
бо́ льшими или меньшими потерями – в любом случае выигрывалась

японской стороной, захватившей господство на море. Ни США, ни
Великобритания на тот момент не располагали силами, способными
кардинально переломить ситуацию. Поэтому хотя мы и можем
варьировать различные события, на конечном итоге кампании это не
отражается, и альтернативной реальности не возникает.
Великобритания заведомо проигрывала в Южных морях уже
потому, что вообще не была субъектом Тихоокеанской войны. Война
эта развивалась помимо воли бывшей «владычицы морей». Адмирал
Филлипс был единственным человеком, не желавшим это признать, и
его гибель (при том, что эсминцами охранения были спасены четыре
пятых экипажей «Рипалса» и «Принца Уэльского») стала естественным
завершением этого сюжета.
Однако Япония также была субъектом лишь стратегии, но не
геополитики. В политическом пространстве действия руководства
Страны Восходящего Солнца были просчитаны Рузвельтом с начала и
до конца, так что здесь тоже нет никаких развилок. Рузвельт добился
своего – голосование в Конгрессе по вопросу о вступлении в войну
было практически единогласным. Цена, правда, оказалась значительно
выше, нежели предполагал президент.
Рузвельт справедливо считал, что для Японии вступление в войну
с США само по себе является актом национальной катастрофы. Но
стараниями Ямамото, Нагумо, Футиды и других японских адептов
«стратегии чуда», начало войны на Тихом океане обернулось «Днем
Позора» Соединенных Штатов Америки. Утром 8 декабря не только
японцы, но и американцы столкнулись с реальной угрозой разгрома и
полной утраты позиций в мире. Такова была «стратегическая поправка»
Ямамото к геополитическому плану Рузвельта: вместо заранее
заготовленной «маленькой победоносной войны» сложная Игра с
шансами (и рисками) для обеих сторон.
Но даже если бы Рузвельт полностью отдавал себе отчет в уровне
опасности, едва ли он принял бы другое решение. В 1941 году перед
Соединенными Штатами стоял единственный выбор: сменить
Британию на месте «мировой державы» – или медленно деградировать,
прозябая от одного экономического кризиса до другого. Другими
словами, с США могло произойти все то, что в Текущей Реальности
случилось с Англией. Стойкость американской нации проявилась
именно в том, что в данной критической ситуации власть в стране,

далеко выходящая за рамки и без того немалых президентских
полномочий, была сосредоточена именно в руках Рузвельта.
Подобный расклад сюжетов не оставляет места альтернативам.
***
После того как Гитлер объявил войну США, пространство войны
оформилось окончательно. Боевые действия охватили весь мир. Пять
враждующих Империй полностью развернули свои силы. Дебютная
стадия геополитической Игры закончилась. На мировой шахматной
доске обозначилась позиция миттельшпиля.

Сюжет пятнадцатый: последний шанс
Германии
Зимой 1942 года вермахт проявил то, что предыдущим летом
продемонстрировала Красная армия, – несмотря на болезненный и
ошеломляющий удар, он сумел вернуть себе стойкость в обороне.
Московская битва была нокаутом, и оперативная обстановка на
Восточном фронте долгое время граничила с полной и тотальной
катастрофой.
По крайней мере, в одном отношении Гитлер был прав: к тому
моменту, когда командующие на местах сориентировались в ситуации и
уяснили масштабы советского контрнаступления, решение о
стратегическом отходе уже запоздало. Страдающие от недостатка
горючего и теплых вещей, потерявшие подвижность войска просто
замерзли бы в снегу. Инстинктивное решение Гитлера – при всех
обстоятельствах держать населенные пункты, превратив их в каркас
Восточного фронта, – избавило солдат и офицеров группы Армий
«Центр» от участи, постигшей в 1812 году Великую армию Наполеона.
Но и цена была велика.
Зимой 1941 года Гитлер требовал от войск невозможного. Фюрер
беспощадно уволил из армии всех старых военачальников,
осмеливавшихся возражать или просто «иметь суждение». На
освободившиеся места пришли офицеры с богатым практическим
боевым опытом, но с недостаточной оперативной подготовкой. После
Московской битвы в немецком военном искусстве возник разрыв
между тактикой и стратегией, и в дальнейшем он будет только
нарастать. В результате вновь обретенная непревзойденная стойкость
пехоты окажется для Германии только средством затянуть войну. Снова
и снова Рейх будет добиваться отличных тактических результатов – но
никогда уже они не сложатся в цельную стратегическую «картинку».
Ганс Гюнтер Клюге по прозвищу «умный Ганс», принявший
группу армий «Центр», был хитроумнее, изощреннее и, вероятно,
умнее Федора фон Бока. Но фон Бок умел видеть за отдельными

сражениями войну, Клюге же полагал, что вся война складывается из
отдельных сражений.
В целом уровень руководства вермахтом упал. Более того,
поражение под Москвой изменило весь стиль отношений между
командными инстанциями гитлеровской армии. Отныне инициативе
отдельных военачальников были установлены четкие пределы. Уже
упоминалось, что, начиная с середины декабря 1941 года, командиров
корпусов и дивизий лишили права самостоятельно принимать решения
о перемещении войск с занимаемых позиций. Это подорвало
мобильность немецких войск в еще большей мере, чем нехватка
автотранспорта.
Конечно, действительность была сложнее. Даже после
декабрьского «разгрома генералов», учиненного Гитлером, в
германской армии осталось немало полководцев, обладающих
оперативными способностями и умеющими отстаивать свою позицию.
Вальтер Модель (кстати, один из выдвиженцев Гитлера), отреагировал
на очередное указание сверху вопросом: «Мой фюрер, кто командует
9-й армией? Я или вы?»
Эрих фон Манштейн обладал умением убедительно разъяснять
собственную точку зрения на ситуацию, – а, надо сказать, Гитлер был
более восприимчив к разумной аргументации, нежели это изображается
в послевоенных немецких мемуарах. На Манштейна Гитлер обратил
внимание еще в феврале 1940 года, всегда слушал его очень
внимательно – до тех пор, пока генерал-фельдмаршал к началу 1944
года не закусил удила в своем откровенном стремлении к должности
начальника Генштаба ОКХ и не начал лгать фюреру в глаза. Роммель
просто игнорировал не устраивающие его распоряжения, справедливо
полагая, что дальше Африки не пошлют.
Проблема заключалась, во-первых, в том, что после Московской
битвы доля подобных полководцев в германской армии снизилась.
Рундштедт, фон Бок, Гудериан, Гот, Гепнер создали эпоху в военном
искусстве, они были главными исполнителями всех выдающихся
кампаний вермахта. Не из-за того, что называют «военным талантом», а
из-за индивидуальности, инициативы и умения ощущать связь тактики
с оперативным уровнем или даже стратегией.[196] Пришедшие им на
смену офицеры яркой индивидуальностью не отличались – не случайно
2-я танковая армия навсегда осталась в истории «группой Гудериана», и

вряд ли многие вспомнят сейчас, кто командовал ею после 1941 года.
[197]

Управленческая проблема, с которой столкнулась германская
армия зимой 1941 года, регулярно возникает в современном бизнесе. На
первом этапе, когда происходит рост предприятия и оформление
принадлежащего ему сектора рынка, максимального успеха достигают
инициативные, энергичные и умные сотрудники. Но когда рост
прекращается, неизбежно начинается борьба за снижение издержек.
Вводятся «продвинутые» формы отчетности, дисциплина и
субординация.
Теперь
карьерный
успех
обеспечен
только
исполнительным посредственностям, причем зачастую умело
дезинформирующим начальство. Понятно, что в случае кризиса или
(что бывает очень редко) начала новой фазы роста, новые работники
оказываются несостоятельными.

Кампания в Южных морях. Январь – апрель 1942 года.

Заметим в этой связи, что как только у Германии возникли шансы
возобновить наступление на Восточном фронте (то есть буквально
спустя месяц-два после отставки) Гот назначается командующим 4-й
танковой армией, фон Бок получает группу армий «Юг», Рундштедт
возглавляет командование на Западе. Но испортившему отношения со
всеми командными инстанциями Гудериану места в новом штатном
расписании вермахта уже не нашлось. Позже, в марте 1943 года, когда
для германской армии уже наступила стадия «post mortem», фюрер
назначит Гудериана генеральным инспектором бронетанковых войск,
придав его должности все черты «кризисного управляющего»…
Во-вторых, всякое согласование требовало времени. Даже зимой
1941-1942 годов, когда наступление РККА не отличалось ни гибкостью,
ни быстротой, это создавало немцам свои проблемы. Но за 1942 год
советские войска дорогой ценой обрели опыт маневренных операций, а
в следующем году они получили адекватный инструмент для
проведения таких операций – танковые армии однородного состава.[198]
Развал Восточного фронта в 1944 году был обусловлен не только
материальным, техническим и численным превосходством русских
(которое в реальности было не столь велико), но и параличом
механизма управления вермахтом.
В-третьих, поступая по-своему, инициативные полководцы сплошь
и рядом нарушали формальный приказ. Это могло стоить им
должности, а иногда и жизни (примером тому – дело графа фон
Шпонека[199]); сверх того, в армии возникла своего рода «коррупция»,
когда приказы нарушаются повсеместно со всеобщего молчаливого
одобрения.
Впрочем, все перечисленные проблемы касались будущего, а в
конце декабря 1941 года не было никакой уверенности в том, что
группе армий «Центр» удастся зацепиться за укрепленные города и
удержать фронт.
Хотя состояние советских войск было далеко не блестящим, повидимому, существовала даже не одна, а несколько выигрывающих
стратегий за РККА. Г. Жуков перепробовал их по очереди. Сначала он
попытался любой ценой захватить район Вязьмы – правильно
определив центр связности немецкой группировки и узел ее
коммуникаций. Однако к тому моменту, как советские войска достигли

Вязьмы, обе стороны были уже предельно обессилены. А ведь исход
боев за Вязьму определял судьбу всей группы армий «Центр»! В
который раз «столь многое зависело от столь немногих»…
Немцам удалось отстоять район Вязьмы, после чего Жуков
правильно определяет следующую ключевую точку – Ржев,
обеспечивающий позицию, с которой немцы могли угрожать новым
летним наступлением на Москву.[200] Теперь он раз за разом бросает
свои войска на штурм этого бастиона. Но советские войска еще не
умеют прорывать сильную и хорошо организованную позиционную
оборону. Повторяется «Ковельский тупик», увенчавший осенью 1916
года победоносный Брусиловский прорыв: многомесячные бесплодные
атаки на уже стабилизировавшуюся позиционную оборону.
Но наступление на Ржев случится лишь летом 1942 года. Пока же
зимнее наступление на Вязьму захлебывается, многократные попытки
повторить его в той же группировке ведут только к росту потерь.
Немцы получают возможность укрепления своей обороны, возведения
тыловых укрепленных позиций, приведения в порядок своих войск.
Постепенно становится ясно, что РККА проиграла важнейший
темп, и напряжение под Москвой разрядилось. Создается впечатление,
что теперь советское наступление играет на руку немцам. Гитлер
считает, что у него еще есть шанс выиграть мировую войну. 12 февраля
ОКХ отдает «Предварительные распоряжения о ведении боевых
действий на Восточном фронте». Спустя полтора месяца, 28 марта, у
фюрера происходит совещание по вопросам планирования летней
кампании. Четвертого апреля появляется директива ОКВ за № 41:
решение на осуществление стратегической наступательной операции
«Блау».
Однако есть серьезные основания считать, что в
отсутствие давления советских войск на центральном
направлении восстановление боеспособности германских
соединений проходило бы быстрее. Скорее, следует
предполагать, что в таком случае дивизии группы «Центр»
уже к началу апреля 1942 года будут готовы к новым
операциям или к переброске на юг, в полосу операции «Блау».
Но в Текущей Реальности силы группы армий «Центр»
вплоть до начала лета оказались скованы «затухающими
операциями» советских войск на Вяземском и Ржевском

направлениях. Против одной только кавалерийской группы
Белова, оказавшейся в глубоком немецком тылу, германскому
командованию к началу июня пришлось сосредоточить 9
дивизий, в том числе силы, прибывшие из Западной Европы.
В другой ситуации все эти войска отправились бы на юг,
усилив группировку, предназначенную для наступления на
Сталинград. Таким образом, именно из-за продолжающихся
упорных боев западнее Вязьмы, под Ржевом и на Юхновском
направлении немцам пришлось отложить генеральное летнее
наступление на полтора-два месяца – до начала июля.
Здесь требуется уточнение: да, в бесплодных попытках
наступать советские войска действительно несли потери
бо́ льшие, чем потери противника. Но откажись они от этих
попыток – враг получит возможность высвободить силы для
активной маневренной операции, в которой наши потери
окажутся гораздо большими. Представим, что было бы, если
бы операция «Блау» действительно увенчалась успехом…
Бесплодные действия Жукова, которые сейчас многие
считают ошибочными и неоправданными (если не сказать –
преступными), вновь лишили Германию шансов на победу.

Оборона или наступление?
Московская битва и последующие месяцы бесплодных
позиционных боев создали на фронте некий баланс, нарушить который
было крайне сложно как советской, так и германской стороне. Один из
законов стратегии утверждает, что при правильной «игре» равные
положения всегда преобразуются в равные же.
В этой ситуации советский Генштаб решил перейти к
стратегической обороне, предоставив противнику возможность
истратить свои козыри в антипозиционном наступлении. Высшее
руководство РККА справедливо полагало, что время работает на СССР:
с каждым месяцем заводы выпускали все больше боевой техники, а
войска на фронте и в тылу обретали опыт современной войны.
С решением Ставки перейти к стратегической обороне формально
согласились все, но командующие фронтами, и прежде всего
С. Тимошенко, высказали ряд «оговорок» относительно уже

запланированных и подготовленных ими наступательных операций. В
результате был принят компромисс, который, как известно, хуже любой
из альтернатив.
При общем оборонительном замысле летней кампании 1942 года
ряд фронтов получили активные задачи, причем не увязанные в какойлибо единый замысел. Войскам Брянского фронта предписывалось
освободить Курск. Юго-Западный фронт должен был наступать на
Харьков, а затем совместно с Южным фронтом овладеть Донбассом и
выйти на рубеж Днепра. От Крымского фронта требовалось разгромить
противника на полуострове. Частные наступательные операции задачи
также на войска Западного, Калининского и Северо-Западного фронтов.
Но были ли позиции сторон действительно равными? По
численности личного состава стороны на Восточном фронте
действительно практически сравнялись. Советская стороны несколько
уступала противнику по числу танков, по артиллерии силы были
примерно равны. Немцы имели существенное превосходство в авиации
– 2800 самолетов против 2200, даже не учитывая ВВС германских
сателлитов. При этом мощь германской авиации усиливалась хорошей
подготовкой пилотов и высокой оснащенностью вспомогательной
техникой, которая позволяла немецкому самолету совершать в разы
больше вылетов, чем мог сделать советский. Но главное – никуда не
исчезло (хотя и заметно сократилось) превосходство в оснащении
автотранспортом,
дававшее
вермахту
значительно
большую
маневренность.
Таким образом, исходные положения сторон не просто не являлись
равными – они были несимметричными. Советские войска были просто
вынуждены вести активные наступательные действия: только таким
образом можно было распылить внимание противника и отвлечь его
резервы, помешав их сосредоточению для крупной маневренной
операции, в которой немцы имели бы заведомое превосходство. А то,
что такая операция будет начата, никто не сомневался. Вопрос
заключался в другом – где?
И здесь крылась другая слабость советской позиции: она имела
пункт, который требовалось оборонять в любом случае, – Москву. И
транспортное, и экономическое, и политическое значение столицы
вынуждало советское руководство вне зависимости от группировки и

распределения сил противника держать на центральном участке фронта
непропорционально большую долю своих сил. Из 3600 км советскогерманского фронта (от Азовского моря до Онежского озера) на
центральный участок (от Холма до Орла) приходилось 1550 км, или
43 %, при этом здесь находилось 36 % стрелковых и 52 % танковых
соединений действующей армии. Напротив, вермахт имел на этом
участке лишь 28 % пехотных и 39 % имевшихся у него танковых и
моторизованных соединений.
Невозможность снимать войска с Московского направления
приводила к неизбежному решению наступать здесь – просто чтобы не
дать противнику возможность снять отсюда свои войска. Отсюда и
происходят многочисленные Ржевские наступательные операции
вплоть до печально известной операции «Марс».
Возможно, наиболее эффективным решением со стороны
советского командования было проведение генерального летнего
наступления именно на центральном участке фронта. Увы, на
организацию операции такого масштаба не хватало ни опыта, ни
времени. К маю 1942 года и на севере под Ленинградом, и на юге в
Крыму, и под Харьковом уже были начаты операции, которые теперь
требовалось продолжать.

Выбор цели
Гитлеровское руководство находилось в еще более сложном
положении. Германия должна была наступать: только в этом случае у
нее оставался шанс не проиграть войну. Но наступать одновременно
на всем фронте вермахт уже не мог из-за нехватки сил и падения
мобильности войск. Требовалось выбрать одно стратегическое
направление.
На севере предпосылкой любой серьезной операции было
овладение Ленинградом. Предыдущий год показал всю сложность этой
задачи. Кроме того, короткое северное лето и многомесячная распутица
ограничивали
время
операции,
а
удручающее
бездорожье
препятствовало развертыванию сил. Немецкие солдаты называли
Северо-Западное направление «задницей мира».
Группа армий «Центр» сильнее всего пострадала зимой. Кроме
того, германское командование понимало, что именно под Москвой

сосредоточены основные резервы советских войск.
Оставалось южное направление. 28 марта была окончательно
сформулирована основная цель кампании 1942 года – завоевание
нефтяных месторождений Кавказа и Закавказья. Предварительным
условием большого летнего наступления было признано упрочение
положения в Крыму и на Левобережной Украине. Это решение
командования ОКХ предвещало сложную для обеих сторон
вступительную «игру» под Керчью и под Харьковом.
Далее предполагалось полностью овладеть Донбассом и выйти к
Ростову-на-Дону. С этого момента немецкая оперативная мысль
раздваивалась. Группа «Б»[201] должна была наступать на восток,
отбросить советские войска за реки Дон и Волгу и овладеть городами
Воронеж, Сталинград, Астрахань. Группа «А» резко сворачивала на юг
и развертывала движение на Кавказ. Таким образом, решающим этапом
летней кампании было создание прочной стратегической позиции на
юге, проходящей по Кавказскому хребту, побережью Каспийского моря,
нижней Волге, реке Дон.
С этой позиции предполагалось продолжить наступление в южном
направлении: преодолеть Кавказ, захватить нефтяные месторождения
Баку и через Армению вступить в Иран. Туда же, навстречу группе
армий «А», должны были, по мысли ОКВ, наступать войска
Э. Роммеля, которые лишь к концу июня вышли на границу Египта и
Ливии. Предполагалось, что танковая армия «Африка» разгромит
английские войска в Египте, форсирует Нил и Суэцкий канал, выйдет в
Палестину и в перспективе овладеет всем Ближним Востоком во
взаимодействии с войсками, наступающими из России. Понятно, что
вопрос о «питании» этого грандиозного наступления танками,
авиацией, людьми, боеприпасами и, главное, горючим никто не
обсуждал.
Но трансконтинентальные клещи – еще не всё! Соединившись и
перегруппировавшись, немецкие войска должны были из районов
Закавказья и Ближнего Востока двинуться на Британскую Индию и
через западные отроги Гималаев выйти в долину Инда, чтобы
встретиться с японскими войсками, наступающими из района Бирмы.
Британский историк Бэзил Генри Лиддел-Гарт оценивает этот план
довольно высоко: «немцы были ближе к успеху, чем это кажется после
полного и катастрофического провала». Нам же представляется, что

замысел ОКВ вообще не заслуживает рассмотрения. Он продуман хуже,
чем даже развертывание «Барбароссы», и лишь подтверждает кризис
оперативной составляющей немецкого военного искусства. Среди
причин, делающих невозможным наступление на Индию через
гималайские перевалы, укажем лишь одну, не самую важную, –
недостаточную «высотность» танковых моторов.
Даже если рассматривать ту часть операции, которая лежала в
пределах физических возможностей немецких солдат – то есть первый
этап общего наступления на юге, – вырисовывается неадекватность
немецкого плана как по имеющимся силам, так и по общим принципам
стратегии. Германия наступала на стратегическом фланге, при этом
направив против центра позиции меньшую часть сил. Москва с ее
коммуникационной сетью оставалась в распоряжении советского
командования, и по мере продвижения вермахта на юг и на восток
значение этого фактора должно было только возрастать.

План германского командования на лето 1942 года (по директиве
от 5 апреля).

Допустить такого руководство ОКХ не могло, в результате под
Москвой все-таки пришлось оставить свыше трети всех танковых сил.
Поэтому здесь было запланировано второе летнее наступление –
операция «Оркан» («Ураган»). Первоначально она планировалась как
двусторонний охват левого крыла Западного фронта (49-я, 50-я, 10-я и
16-я армии) в выступе у города Киров с последующим продвижением
на Калугу и Тулу, но была сорвана начавшимся советским
наступлением на Ржев. В итоге к августу она выродилась в операцию
«Вирбельвинд» («Смерч») – односторонний удар по южному фасу
Кировского выступа. Таким образом, мы видим, что обстановка
вынуждала и немецкую сторону к активным действиям на Московском
направлении, а ржевское наступление советских войск сорвало
серьезные планы противника.
В конечном итоге оказывалось, что немцы своими лучшими (из
оставшихся) дивизиями втягиваются в промежуток между Волгой и
Черным морем, рассчитывая в идеальном случае получить взаимно
блокированную позицию, совершенно непригодную для развития
наступления. В случае же, если русские войска сохраняли серьезные
плацдармы за Волгой и Доном, позиция оказывалась для немцев
односторонне блокированной.[202]
Проблема снабжения наступающих группировок в донских степях
не решалась и на этапе планирования даже не ставилась. То же
относится и к проблеме ходового ресурса немецких танков с их узкими
гусеницами.

План летнего немецкого наступления 1942 года (по трофейной
карте, захваченной во время контрудара на Садовое 30 сентября 1942
года).
Кроме того, для прикрытия все время удлиняющихся флангов
группы армий «Б» Гитлер решил привлечь войска союзников: румын,
венгров и итальянцев. Политическим давлением на сателлитов он

добился своего. Но теперь, как и в армии поздней Римской империи,
судьба наступающих дивизий вермахта была поставлена в прямую
зависимость от стойкости союзных воинских контингентов.[203]

1941 год: крымский тупик
В связи с новыми стратегическими инициативами ОКВ резко
изменилось значение Крыма. Осенью 1941 года отвлечение для
операций на полуострове целой армии (даже двух – если считать 3-ю
румынскую), скорее можно расценивать как серьезную ошибку.[204]
Пока фон Бок готовил наступление на Москву, а группа армий «Юг»
развертывала первые операции на Левобережной Украине и в
Приазовье, задача овладения Крымом не должна была даже ставиться.
Одного армейского корпуса в составе двух-трех дивизий было
совершенно достаточно для того, чтобы блокировать Перекоп и
прикрыть направления на Херсон, Каховку и Мелитополь.
Если бы дислоцированные в Крыму силы перешли в серьезное
наступление и опрокинули этот заслон (на что требовалось немало
времени и сил), группа армий «Юг» была бы только рада контрударом
под основание выступа отрезать их от полуострова и разгромить на
открытой местности, – как это сделала в 1920 году Красная армия с
войсками Врангеля. Кстати, в 1941 году нечто подобное и произошло во
время октябрьского наступления Южного фронта на реке Молочной. В
целом же подобное наступление, маловероятное само по себе,
создавало проблемы только тому, кто его вел.

Прорыв 11-й немецкой армии в Крым 17-30 октября 1941 года.
Оперативная карта Крымского фронта.
Атаковав Крым, немецкое командование добилось внушительной
победы, заставило советское командование эвакуировать Одессу и
заранее нейтрализовала возможные действия против тылов группы
армий «Юг». Но цена этому – отвлечение от главных задач двух армий
(включая 3-ю румынскую) – была чрезмерной. 11-я армия могла решить
в пользу фон Рундштедта кризис под Ростовом. Еще более
рациональным было бы перебросить ее к северу, создав между Орлом и
Курском сильную группировку в составе 2-й танковой, 2-й полевой и
11-й полевой армий. Такая группировка могла бы обеспечить
хронически слабый стык групп армий и способствовать быстрому
продвижению Гудериана на Тулу – Рязань. Поскольку Манштейн
развернул наступление на Перекоп в 20-х числах сентября, как раз в то
время, когда части 2-й танковой группы завершали Киевскую
стратегическую операцию, немцы имели достаточно времени для
«рокировки» 11-й армии.

После месяца почти непрерывного штурма, понеся весьма
серьезные потери, Манштейн одержал решительную победу.[205]
Получив в разгар сражения дополнительный армейский корпус, 26
октября он прорвал фронт у Ишуня и начал быстро продвигаться на юг.
Географические особенности Крыма таковы, что очень легко
удерживать два «входа» на полуостров – Перекопский перешеек на
Сиваш на севере и Ак-Монайские позиции, отделяющие Керченский
полуостров от собственно Крыма на востоке. Но если только противник
прорывается через любую из этих позиций, остановить его уже
невозможно, – до самого побережья идет ровная как стол равнина без
каких-либо естественных препятствий. Крымские горы представляют
собой очень плохой, а главное – бессмысленный оборонительный
рубеж. Они вытянуты параллельно единственной дороге, идущей вдоль
побережья, прорыв в любом месте позволяет эту дорогу перехватить. В
то же время тут нет экономически значимых объектов, которые стоило
бы защищать: местность вдоль Южного берега Крыма почти
исключительно курортная. После преодоления Перешейков Крым
захватывается практически мгновенно, это демонстрировалось
несколько раз: в 1918-м, 1919-м, 1920-м, 1941-м и 1944-м. Удержаться
можно только на двух позициях: на Ак-Монае и в Севастополе.
Советское командование не успело сосредоточить у Ишуня всю
Приморскую армию, 16 октября эвакуированную из Одессы, – в
результате второй эшелон и тылы армии были застигнуты немцами на
пути к фронту и оказались разгромлены. Остатки армии отступали по
расходящимся направлениям: частью на Керчь, частью – через
Крымские горы на побережье и затем в Севастополь.
Армия Манштейна в свою очередь наступала на трех
направлениях: по обоим шоссе от Симферополя на Севастополь и на
Алушту, а также отдельно – через Джанкой на Феодосию и Керчь, где
советское командование не смогло удержать Ак-Монай (хотя
оборонительные сооружения строились тут с сентября).
Главная база Черноморского флота имела хорошую оборону с моря
(вплоть до двух четырехорудийных 305 мм башенных батарей), – но не
с суши. Однако войска Приморской армии, имеющие богатый боевой
опыт, стали костяком обороны крепости. 11 ноября Э. Манштейн начал
штурм Севастополя, но уже 21 числа оно выдохлось. Стало ясно, что
предстоит долгая осада.

Одержав тактическую победу, 11-я армия осложнила свое
положение. Теперь она была оперативно скована боями в Крыму. В
этом суть допущенной немецким командованием ошибки: оставив
Крым в руках Красной армии, оно могло тремя дивизиями
контролировать размещенную в Крыму дюжину советских дивизий
(пусть даже треть из них представляла собой ополченческие
формирования без транспорта и артиллерии). Теперь же четыре
«счетных» дивизии Приморской армии, имевшие в сумме около 25
тысяч человек (вместе с тылами, местным гарнизоном и моряками – до
55 тысяч), приковывали к себе всю 11-ю армию (8 дивизий в трех
корпусах), а также два корпуса 3-й румынской армии. Результат,
достигнутый такой дорогой ценой, сводился к некоторому ограничению
возможностей Черноморского флота и сокращению радиуса действия
советской стратегической авиации. С точки зрения «войны ОКХ» игра
не стоила свеч.
Но «задача ОКВ» 1942 года, то есть наступление на Кавказ,
требовала безусловного овладения Крымом. Ведь теперь бывшая
группа армий «Юг», разделенная на группы «А» и «Б», уходила на
восток – за Дон и на юг – за Кубань. В этих условиях Крым становился
плацдармом, выводящим советские войска в глубокий (а не в ближний)
тыл наступающих немецких группировок.
С другой стороны, Крым был для немцев кратчайшей дорогой на
Таманский полуостров и далее на Кавказ. Во всяком случае владение
им позволяло создать еще две операционные лини для питания
операций группы армий «А», которые в противном случае висели на
единственной железнодорожной ветке, ведущей из Ростова на юг.
Первую из этих линий обеспечивала железная дорога Николаев –
Перекоп – Джанкой – Керчь. Вторая проходила по морю вдоль берега
Крыма и после занятия Севастополя становилась относительно
безопасной – по крайней мере, для малых транспортных судов.
Наконец, захват Севастополя позволял использовать его порт для
переброски снабжения из Румынии на больших судах румынского
гражданского флота.
Обе стороны понимали изменившееся значение Крыма, поэтому
взятие Севастополя было признано германским командованием
важнейшей предпосылкой к выполнению плана «Блау». В то же время
советская Ставка Верховного Главнокомандования считала наступление

в Крыму одной из первоочередных задач весенне-летней кампании
1942 года.
Такое столкновение планов привело к встречной Крымской
стратегической операции, которая продолжалась более полугода.

1942 год: крымское «окно возможностей»
Отвлекающий десант – есть такой в морском
уставе.
Отвлекающий десант – верный путь к
посмертной славе…
А. Жигулин.
Сначала крупного успеха добилась советская сторона. В последних
числах декабря 1941 года она провела одну из самых успешных
морских десантных операций за всю Вторую мировую войну –
Керченско-Феодосийскую.
Эта операция стала не первой – японские высадки в Малайе и на
Филиппинах состоялись в том же месяце, но чуть раньше. Однако она
стала первой десантной операцией союзников. Подчеркнем: речь идет
не просто о высадке войск, но о десанте на обороняемое противником
побережье, причем в двух классических вариантах: с захватом порта и
последующим использованием его для быстрой разгрузки транспортов
– и с высадкой на необорудованном берегу с медленным наращиванием
сил.
Безусловно, советский флот полностью господствовал на театре
военных действий. Однако точно так же в воздухе над Крымом
господствовала немецкая авиация; вдобавок на Азовском море
начинался шторм и ледостав. В целом условия для проведения
десантной операции были очень тяжелыми, и ее успех требовал
хорошей организации – в первую очередь со стороны флота.

Керченско-Феодосийская десантная операция 26 декабря 1941
года – 2 января 1942 года.
Десантные действия на Азовском море и в Керченском проливе
были организованы из рук вон плохо. Некоторым оправданием
руководству Азовской флотилии и Керченской ВМБ служат
отвратительные погодные условия, крайне малое время на подготовку,
отсутствие специальных высадочных средств и собственной морской
пехоты, из-за чего высаживать на голый берег пришлось
неподготовленные армейские части. Дополнительной проблемой стало
взаимодействие с армейскими командирами, многие из которых просто
не считали нужным выполнять распоряжения моряков.
Действия
Черноморского
флота
можно
назвать
удовлетворительными: при накладках с отрядом высадки «Б» отряд
высадки «А» действовал достаточно четко и по плану. А основной
принцип военного искусства гласит: правильно принятое решение

повышает вероятность успеха – даже если будет хромать организация
его исполнения.
Даже перенос основной высадки в Феодосии на трое суток позже
сыграл положительную роль. Плохо организованная высадка с малых
судов на побережье Азовского моря и в Керченском проливе в ночь на
26 декабря сыграла роль отвлекающей, оттянув на себя внимание и
резервы командования немецкого 42-го армейского корпуса. Несмотря
на крайне тяжелые условия высадки, крайне недостаточную десантную
подготовку и практически полное отсутствие средств для выгрузки
техники, высаженные части не только закрепились на берегу, но и
начали активные действия. В частности, высадившаяся в бухте
Булганак группа полковника Леонтьева и майора Левковича при
поддержке трех танков Т-26 начала наступление на Керчь и была
остановлена лишь на окраине поселка Аджимушкай случайно
оказавшейся здесь батареей 88-мм орудий. Причем немецким
артиллеристам пришлось отбивать атаку с винтовками в руках…
В итоге к 29 декабря десанты севернее Керчи, не получив
подкреплений и снабжения, оказались отброшены к берегу и
блокированы. Десант в Камыш-Буруне смог закрепиться на косе, занял
часть промзоны в районе порта и даже смог перехватить рокадную
коммуникацию между обороняющимися немецкими батальонами. Увы,
его продвижение также остановилось из-за прекращения снабжения:
командование Керченской военно-морской базы в критический момент
решило, что десант уничтожен.[206]
Однако немецкое командование не имело представления о
численности высаженных сил, а главное – о тяжелом положении, в
котором они оказались. Взятый в плен на одном из участков высадки
советский офицер смог обмануть допрашивающих, уверяя, что на
Азовском побережье высажено 20-25 тысяч человек. Поэтому
Манштейн поспешил бросить на Керченский полуостров все свои
подвижные резервы: 4-ю румынскую горную бригаду и 8-й
кавалерийский полк, моторизованный полк «Корне» и два немецких
моторизованных противотанковых дивизиона (173-й и 52-й). Сюда же
из Феодосии был направлен 2-й батальон 97-го пехотного полка – в
результате чего оборона города оказалась серьезно ослаблена.
Рано утром 29 декабря Черноморский флот внезапно высадил
десант прямо в Феодосии. Это был редкий в военной истории случай,

когда главные силы десанта высаживались непосредственно в занятый
противником порт. Штурмовая группа на катерах захватила причалы с
расположенными на них огневыми точками, после чего сюда началась
выгрузка передового отряда прямо с боевых кораблей – крейсера
«Красный Кавказ» и эсминцев. Десантники заняли гавань и
близлежащие высоты, после чего в захваченный порт вошли
транспорта. Это обеспечило быстрое наращивание сил на захваченном
плацдарме.
Сразу же возникла реальная угроза окружения 42-го армейского
корпуса. Реализовать эту возможность не удалось: командир корпуса
генерал фон Шпонек реагировал мгновенно. Утром 29 декабря, сразу
же вслед за известием о высадке русских в Феодосии и захвате
десантом порта, он оценил соотношение сил и отдал войскам приказ
отходить из Керчи, одновременно свернув антенну радиостанции
своего штаба. Манштейн был взбешен, он приказал начать
расследование и отправил фон Шпонека под суд, фактически за
спасение корпуса.
При этом далее сам Манштейн совершил ключевую ошибку.
Получив 30 декабря сообщение о появлении на северной окраине
Феодосии советских танков[207], он дал привычный до рефлекса ответ –
приказал бросить против них пикировщики. В результате ценнейшие
Ju.87, вместо того чтобы бомбить разгружавшиеся в Феодосии
советские транспорты, два дня подряд атаковали крошечные танкетки
Т-38 из 79-го танкового батальона, выгруженные с транспорта «Жан
Жорес». Против порта были направлены только горизонтальные He.111
и Ju.88, 30 и 31 декабря достигшие минимальных результатов: ими был
уничтожен один «малый охотник», у причала потоплен транспорт
«Красногвардеец» (погибло 60 лошадей) и поврежден транспорт
«Георгий Димитров», взорвалась часть уже выгруженных на пирс
боеприпасов.
Теперь ни о каком наступлении немцев на Севастополь не могло
быть и речи. Над 11-й армией возникла вполне реальная угроза полного
разгрома.[208]
К счастью Манштейна, наращивание сил Красной армии на
феодосийском плацдарме шло медленно. В Керченском проливе
начался ледостав, а порт Феодосии лежал слишком близко к линии
фронта и подвергался постоянным атакам немецкой авиации. К тому же

командующий Кавказским фронтом Д. Т. Козлов оказался не тем
человеком, который был способен к быстрым импровизированным
действиям.
В результате Манштейн успел перебросить из района Севастополя
почти все свои наличные силы и 14-15 января нанес удар в стык 44-й и
51-й армий. 18 января он вновь взял Феодосию, а советские части
отошли на Ак-Монайские позиции в самой узкой части Керченского
полуострова. Потеря Феодосии привела к тому, что в распоряжении
высадившихся войск оставался только один порт для питания
операции. Новые десантные операции, проведенные в Евпатории и
Судаке, окончились провалом из-за невозможности наладить
взаимодействие с сухопутными войсками.[209]

Отступление второе. Керченская катастрофа
Есть в неудачном наступленье
Несчастный час, когда оно
Уже остановилось, но
Войска приведены в движенье.
Еще не отменен приказ,
И он с жестоким постоянством
В непроходимое пространство,
Как маятник, толкает нас.
Константин Симонов.
Особенности
географии
Крыма
делают
его
очень
труднодоступным извне. На севере он отделен от материка
мелководным Сивашем и узким Перекопским перешейком, не зря
носившим такое название. Впрочем, наличие здесь еще со времен
античности системы укреплений ничуть не помешало ни захвату
Крыма Россией в XVIII веке, ни высадке англичан и французов в 1854
году в Евпатории, а в 1855-м – в Керчи, ни штурму перешейка
красными войсками в 1919 и 1920 годах, ни взятию его немцами в
октябре 1941-го.
С востока Крым отделяется от Тамани и Кавказа еще лучше –
Керченским проливом (длиной 40 километров и шириной от пяти до

пятнадцати) и Керченским полуостровом, который в самом узком своем
месте – у основания, северо-восточнее Феодосии, – имеет ширину 18
километров.
При этом во всем Крыму за пределами Ишуньских позиций есть
только три места, которые имеет смысл оборонять. Это Севастополь,
Феодосия и Керчь – вместе с промышленным районом и гаванью
Камыш-Бурнуна. Все другие пункты Крыма не имеют ни
экономического, ни стратегического значения, в них нет даже
приличных закрытых гаваней.
После оставления в ночь на 18 января 1942 года Феодосии
советские войска отошли на полтора-два десятка километров восточнее
и заняли оборону в самой узкой части полуострова, на так называемых
Ак-Монайских позициях. Еще в августе-сентябре 1941 года силами
народного ополчения здесь был вырыт грандиозный противотанковый
ров, перекрывающий весь перешеек. Оборону этой линии усиливали
несколько десятков бетонных дотов и большое количество деревоземляных укреплений.
Для командующего 11-й германской армией Э. Манштейна
создавшаяся ситуация таила смертельную угрозу. Манштейну
приходилось вести боевые действия на двух фронтах – на АкМонайских позициях и вокруг крепости Севастополь. При этом между
ними не имелось ни одной фронтальной оборонительной позиции, за
которую можно было бы зацепиться в случае вынужденного отхода.
Стоило русским прорвать фронт и выйти в Крымские степи – и 11-ю
армию могло спасти лишь быстрое бегство.
С другой стороны, Севастополь и Керченский полуостров для
советских войск имели очень плохую связность. Оба они снабжались
по морю, причем и так уже с большим напряжением сил (для
переброски войск и снаряжения в Керчь пришлось ослабить снабжение
Севастополя). Маневрировать между двумя театрами советское
командование не могло, а для Манштейна такой маневр не представлял
труда. Немцы могли снять войска с одного фронта и перебросить их на
другой – даже при общем превосходстве противника в численности
создав на нужном направлении решающий перевес.
Рассматривать в этих условиях сколь-нибудь серьезную высадку
советского десанта на Крымском побережье между Севастополем и
Феодосией мы не будем – тем более что с марта из-за увеличившегося

светового дня и полного господства в воздухе над Крымом немецкой
авиации она окончательно сделалась невозможной.
Вторую половину января и почти весь февраль на полуострове
царило затишье – советские войска собирали силы для наступления.
Проблемой было то, что до окончательного установления ледового
покрова в Керченском проливе (между Еникале и косой Чушка)
наладить регулярную переправу войск здесь оказалось крайне
затруднительно. Зато зима оказалась холодной, поэтому в феврале через
пролив удалось организовать ледовую дорогу.
О том, какое значение придавалось Советским командованием
крымскому направлению, говорит хотя бы то, что еще в конце январе
Ставка ВГК направила в штаб Крымского фронта своего представителя
– заместителя наркома обороны, начальника Главного политического
управления армейского комиссара 1 ранга Льва Мехлиса. Именно на
этого сталинского любимца обычно и принято возлагать
ответственность за дезорганизацию работы командования фронта и
остальные ошибки, приведшие к одному из двух крупнейших
поражений Красной армии в 1942 году.
Однако при ближайшем рассмотрении ситуации выясняется, что
все было не так просто. Мехлис уже имел опыт налаживания работы
тыла Волховского фронта – причем командующий фронтом Мерецков
крайне высоко оценивал его работу.
Прибыв Керчь 20 января, Мехлис сразу же развил бурную
деятельность. Он начал бесконечные дрязги с командующим фронтом
генерал-лейтенантом Д. Т. Козловым, которого сразу же оценил
достаточно низко («зажравшийся барин из мужиков»). В этом, кстати,
все мемуаристы с ним согласны: они характеризуют Козлова
«безвольным» и утверждают, что Мехлис помыкал им как хотел. Тем не
менее сам Мехлис почему-то не просто активно требовал замены
Козлова, а просил, чтобы вместо него на должность комфронта
прислали… К. Рокоссовского! Именно по этому поводу Сталин позднее
сказал знаменитую фразу: «Вы просите у нас кого-то вроде
Гинденбурга. Но Гинденбургов у нас нет».
Лишь в марте 1942 года (а не сразу, как об этом пишет
С. Штеменко) Мехлису удалось добиться смещения начальника штаба
фронта генерал-майора Толбухина и замены его генерал-майором
Вечным. Впоследствии Толбухин станет маршалом, а Вечный, уже

известный своими военноаналитическими работами, останется в
истории лишь как организатор выпуска уникального 24-томного
«Сборника материалов по изучению опыта войны».[210] Керченские
события поставили крест на его военной карьере, но представляется,
что для роли начальника штаба он все же был более приспособлен,
нежели Толбухин.
В целом все события на Керченском полуострове с января по май
1942 года носят весьма «личностный» характер, тесно связаны с
разными людьми, а их оценки – с оценками этих людей. Это означает,
что ход событий в самом деле зависел от людей и от принятых ими
решений, а их конечный итог не был предопределен. Действительно,
несколько раз ситуация буквально висела на волоске, готовая
склониться в ту или другую сторону: в целом на войне такое случается
нечасто, а тут подобные развилки сконцентрировались в одном месте и
на ограниченном отрезке времени.
Увы, по тем же «личностным» причинам сражение за Керченский
полуостров оказалось крайне мифологизированным – причем свои
усилия здесь приложили обе воюющие стороны. Миф этот дотоле
остается настолько ярким, что мы остановимся на нем подробнее и
попытаемся отделить правду от легенды.
Всего к концу февраля на Керченском полуострове удалось
сосредоточить 11 стрелковых и 1 кавалерийскую дивизию, а также 3
стрелковые и 3 танковые бригады – 199 танков, в том числе 36 КВ и 20
Т-34. В тылу, на Тамани, находились еще две стрелковые дивизии и 79
танков Т-26. Общая численность советских войск на Керченском
полуострове составляла 150-170 тысяч человек, а также порядка 25 000
лошадей и 7000 автомашин.
Увы, согласно донесениям Мехлиса, значительную часть этих
войск составляли представители кавказских народов, при этом
грузинские и азербайджанские части имели крайне низкую
боеспособность, а их бойцы зачастую даже не знали русского
языка[211]. Мехлис раз за разом требовал, чтобы вместо кавказцев
присылали русское пополнение – или хотя бы слали «политбойцов»,
знающих кавказские и русский языки. Увы, более качественных
подкреплений у Ставки для Крыма не нашлось.
В целом идея опираться при прорыве укрепленных позиций на
узком участке фронта на количество бойцов, а не на их качество, была

крайне неудачной. В этой ситуации гораздо более эффективно было бы
обратное: штурмовать позиции врага небольшим количеством наиболее
подготовленных войск, которые не будут в атаке мешать друг другу. Для
большего эффекта их можно построить в два эшелона, периодически
сменяющих друг друга, – именно так осенью 1941-го Манштейн
атаковал советскую оборону на Перекопском перешейке, подобную же
тактику регулярной смены эшелонов в 1945 году будут использовать
советские войска в Берлинской операции.
Тем не менее наступление Крымского фронта началось 27 февраля
1942 года, одновременно с наступлением войск Севастопольского
оборонительного района. Велось оно лишь силами двух армий – 51-й и
44-й. Восемь дивизий при поддержке трех танковых бригад атаковали
северный участок Ак-Монайских позиций, занимаемых четырьмя
немецкими и одной румынской дивизиями. В ночь с 27 на 28 февраля
обстрел позиций противника под Феодосией вели крейсер «Молотов»
и линкор «Парижская Коммуна».

Противотанковый ров на Ак-Монайском перешейке, немецкая
схема.
Начавшиеся весенние дожди и болотистая местность западнее АкМоная мешали использовать технику, танки вязли в раскисшей
болотистой земле почти по самые башни – эту картину красочно описал
побывавший в эти дни на Крымском фронте Константин Симонов:
Нам в первый день не повезло:
Дождь рухнул с неба, как назло,
Лишь только, кончивши работу,
Замолкли пушки, и пехота
Пошла вперед. А через час
Среди неимоверной, страшной
Воды, увязнувший по башню,
Последний танк отстал от нас.
Однако «предчувствие поражения», столь убедительно переданное
писателем в «Разных днях войны», является аберрацией послезнания:
на самом деле в этом наступлении советским войскам удалось добиться
пусть тактических, но все же хоть каких-то успехов.
Удар был нанесен севернее селения Кой-Ассан и пришелся по
расположенной на левом фланге немецкой обороны 1-й румынской
дивизии:
А дальше мертвые румыны,
Где в бегстве их застиг снаряд,
Как будто их толкнули в спину,
В грязи на корточках сидят.
Румынская дивизия была полностью разгромлена, советские
войска заняли деревню Джантора и продвинулись на десяток
километров вдоль берега Сиваша до селения Киет. В ближайшие дни
немцам удалось «запечатать» прорыв, но они потеряли здесь четыре
артиллерийских дивизиона, в том числе один 88-мм зенитный,
брошенную позицию которого описал Симонов:

Среди развалин Джантары,
Вдоль южной глиняной ограды,
Как в кегельбане для игры,
Стоят забытые снаряды.
Следующее наступление, предпринятое 13 марта, вылилось в
череду тяжелых кровопролитных боев со значительными потерями с
обеих сторон. Результаты оказались невелики, при этом советские
войска потеряли 157 танков – правда, из них лишь около 30
безвозвратно. В этот раз советское наступление также поддерживалось
силами флота, однако ночные артобстрелы берега по площадям, пусть
даже и с участием линкора и крейсеров, были малорезультативными.
Использовать же крупные надводные корабли (от эсминца и больше)
днем, когда их огонь приносил бы максимальный результат,
командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский не
разрешал, опасаясь потерь от вражеской авиации.
20 марта Манштейн силами свежей 28-й легкопехотной и только
что прибывшей из резерва ОКХ 22-й танковой дивизии нанес из района
Кой-Ассана контрудар на Корпечь. Его целью было выйти к побережью
Азовского моря и отрезать силы 51-й армии генерала Львова,
находящиеся в киетском выступе.
Однако немецкий удар не достиг никаких результатов: пехота
отстала от танков и залегла на нейтральной полосе под уничтожающим
огнем артиллерии 51-й армии с закрытых позиций. Отчет командира
22-й танковой дивизии сухо сообщает, что после полудня в тылу у
наступающих частей пришлось развернуть заградительные отряды.
Никогда ранее немцы не использовали свои подвижные войска
столь бездарно – для лобовых атак на укрепленные позиции при
высочайшей плотности фронта. Из 142 танков дивизии оказалось
потеряно 110 – правда, часть из них еще при марше к фронту по
раскисшим дорогам. Безвозвратно было утрачено 32 танка, из них 8
захвачены советскими войсками в исправном состоянии! Немецкие
солдаты прозвали 22-ю танковую «дивизией Одеколон» – «прибыла из
Франции и сразу же испарилась», а Манштейн с фон Боком долго
решали: как объясняться перед фюрером за внезапное поражение?
В итоге 22-ю танковую дивизию пришлось вывести в тыл на
переформирование, а командование Крымского фронта, в свою очередь,

осознало, что в условиях распутицы пытаться наступать по болотам
вдоль берега Сиваша не имеет смысла. Поэтому направление ударов
было переориентировано: следующее наступление, начавшееся 9
апреля, велось уже на южном фасе образовавшегося в феврале выступа
и имело целью захват Кой-Ассана с последующим выходом на
Феодосию. Это наступление флотом уже не поддерживалось.
Результатов оно также не принесло никаких и к 12 апреля окончательно
выдохлось, после чего войска Крымского фронта прекратили все
активные действия. Советское командование приступило к
наращиванию сил для нового наступления, которое планировалось на
середину мая…
***
К началу мая на Керченском полуострове сложилась следующая
обстановка. Войска Крымского фронта, в составе уже 16 стрелковых, 1
кавалерийской дивизий, 3 стрелковых и 4 танковых бригад, после
пополнений достигли численности в 250 тысяч человек при 245 танках
(в том числе 41 КВ и 7 Т-34).
Вопреки распространенному мифу, войска фронта были
достаточно эшелонированы: в первой линии находилось только 7
дивизий, еще 4 дивизии – в районе второй линии обороны, а остальные
– далеко позади нее. 157-я стрелковая и 72-я кавалерийская дивизии
вообще располагались в районе тыловой полосы обороны,
проходившей по Турецкому валу. Это было сделано по требованию
прибывшего на полуостров 28 апреля главнокомандующего войсками
Северо-Кавказского направления маршала Буденного. Другое дело, что
завершить эшелонирование и оборудовать для отведенных войск
тыловые позиции до начала немецкого наступления просто не успели.
В который раз противник обыгрывал советское командование
буквально на считаные дни или даже часы!

Неудачная атака 22-й танковой дивизии на Корпечь 20 марта
1942 года. Реконструкция Хилари Дойла по отчету 204-го танкового
полка. Двойная линия в нижней части – железная дорога, справа вверху
– Джантора.

Командование 11-й немецкой армии сосредоточило на перешейке
три армейских корпуса: 30-й и 42-й немецкие и 7-й румынский – 8
пехотных дивизий[212], одну кавалерийскую и одну танковую, а также
моторизованную бригаду, отдельный 213-й пехотный полк и два
дивизиона штурмовых орудий. Наступление поддерживалось 8-м
воздушным корпусом в полном составе.
Точная численность немецких войск остается неясной – и
Манштейн, и последующие немецкие историки предпочли ее не
сообщать. В некоторых отечественных источниках встречаются
утверждения, что советские войска вдвое превосходили противника –
то есть у немцев было всего 125 тысяч человек. Безусловно, столь
низкая цифра неправдоподобна даже с учетом понесенных немцами
потерь. По числу соединений (11 расчетных дивизий плюс корпусные и
армейские части, а также наземные силы «Люфтваффе») можно
предположить, что численность войск противника составила до 200
тысяч человек. Всего у Манштейна в Крыму имелось около 300 тысяч
солдат – но часть из них осталась под Севастополем, хотя осаждающая
крепость группировка была ослаблена до предела. С учетом потерь 22й танковой дивизии против Ак-Монайских позиций было развернуто
около 150 танков и САУ.
Таким образом, советские войска имели численное преимущество,
но не слишком существенное. В условиях узкого Ак-Монайского
дефиле и крайне плотного фронта в сочетании с низкими боевыми
качествами «кавказских» дивизий оно превращалось в недостаток.
Именно этот недостаток и использовал Манштейн, планируя главный
удар в полосе 63-й горнострелковой дивизией 44-й армии,
отличавшейся ненадежностью личного состава, о чем немцам было
хорошо известно от множества перебежчиков.
В первых числах мая советская разведка наконец-то получила
информацию о немецких планах. 7 мая вопросы, связанные с
отражением предполагаемого наступления противника, обсуждались на
заседании Военного Совета фронта. Однако советское командование
уже не успело ничего сделать. На рассвете 8 мая германские войска
начали операцию «Охота на дроф», нанеся удар по силам 44-й армии
вдоль побережья Черного моря.
Несмотря на общее численное превосходство советских войск, на
узком участке фронта, где велось наступление, немцам удалось создать

локальный перевес в силах – 3 пехотных и одна танковая дивизии 11-й
армии против двух советских. На побережье Феодосийского залива, в
нескольких километрах за линией обороны советских войск со
штурмовых мотоботов (позднее немцы использовали их при переправе
через Северную бухту Севастополя 28 июня) высадился тактический
десант численностью до батальона. Ему сопутствовал успех: десант не
только дезорганизовал ближний советский тыл, но и смог захватить дот,
служивший
опорой
всего
приморского
узла
обороны.
Бомбардировщики приданного 11-й армии 8-го авиакорпуса
господствовали над полем боя, а советские самолеты в воздухе почти не
появлялись.
К исходу дня советская оборона была прорвана. На участке
шириной в 5 километров немецкие дивизии продвинулись на 8
километров в глубину – при такой плотности фронта и этого оказалось
достаточно. В прорыв вошли танки, поначалу задержанные старым
противотанковым рвом, вырытым здесь еще в октябре 1941 года.
9 мая погода испортилась и с запозданием на сутки появившаяся
над полем боя советская авиация ничем не смогла помешать
наступающим немецким частям. Попытка контрудара по флангу
наступающей группировки из-за потери связи и дезорганизации
управления войсками тоже провалилась. Единственным, что как-то
сдерживало продвижение немецких войск, были контрудары танковых
бригад – наиболее мобильных и умелых частей из всего, что имелось в
распоряжении советского командования.
Утром 10 мая Ставка приказала отвести войска Крымского фронта
на Турецкий вал. Однако к этому моменту немецкие ударные части,
оказавшись восточнее Парпача, повернули на север и вышли в район
дислокации советских резервов. Резервы были разбиты, так и не
развернувшись в боевые порядки, часть из них поспешно отошла на
восток, а часть очутилась в котле. Утром 11 числа штаб Крымского
фронта окончательно утратил связь со штабами 47-й и 51-й армий,
причем основные силы 47-й армии оказались в плотном окружении на
побережье Сиваша в районе Арабатской стрелки.
Тем временем флот практически продолжал бездействовать – если
не считать периодических ночных обстрелов одним-двумя эсминцами
побережья Феодосийского залива. Смысла в ночной стрельбе 130-мм
калибром по площадям не было никакого, тем более что большинство

этих налетов проводилось с 12 по 14 мая, когда линия фронта
отодвинулась уже далеко на восток. Единственной дневной акцией
флота стал смехотворный обстрел 11 мая двумя катерными
тральщиками Азовской флотилии немецких войск в районе Ак-Моная.
Не исключено, что поддержка с моря в районе Феодосийского
залива в критические дни 9-10 мая могла бы переломить ситуацию.
Противник наступал по побережью плотными порядками, по которым в
дневное время легко было нанести массированный артиллерийский
удар с привлечением не только крейсеров, но и 305-мм орудий линкора
«Парижская Коммуна». Истребители с аэродромов в Керчи еще могли
организовать прикрытие этой корабельной группы, так что риск потерь
оказывался не так уж велик.
Кроме того, мелководье залива сильно затрудняло уничтожение
крупных кораблей даже в случае нанесения им тяжелых повреждений –
сев на грунт, линкор или крейсер не терял боеспособности, а при
успешном исходе боев за этот район вполне мог быть поднят вновь, как
это произошло на Балтике с линкором «Марат» и недостроенным
крейсером «Петропавловск».[213]
Но ничего этого сделано не было. Попытка командования фронтом
12 мая организовать оборону Турецкого вала силами отходящей 44-й и
51-й армий не увенчалась успехом, причем из-за глупой случайности –
в ночь на 13 мая передовые части немецкой 50-й пехотной дивизии
прорвались через вал, смешавшись с отступающими советскими
войсками.
Попутно заметим, что от Ак-Моная до Турецкого вала – 50
километров. То есть темп продвижения передовых частей 11-й армии
составлял 10 км в сутки: не так уж и много для движения в прорыве. По
сути, задержать противника советскому командованию помешала
именно многочисленность своих войск, к тому же неделю назад
передислоцированных в тыл и еще не успевших освоиться на новом
месте.
13 мая немцам удалось прорвать тыловую позицию, смешавшись с
беспорядочно отходящими за Турецкий вал советскими войсками и
тыловыми частями. К исходу 14-го немецкие танки вышли к окраинам
Керчи. Началась спешная и неуправляемая эвакуация города и
оставшихся войск через пролив на Тамань, проходившая под
постоянными атаками германской авиации.

В этих условиях выполнить поступивший из Ставки ВГК приказ
об организации обороны Керчи по типу севастопольской было уже
невозможно. 15 мая Керчь пала, остатки советских войск отступили на
полуостров восточнее города. Лишь 16 мая командование
Черноморского флота наконец-то решилось на дневное использование
корабельной артиллерии – в этот день лидер «Харьков» обстреливал
скопления войск противника в районе селений Узунлар и Дуранде.
Вывоз остатков войск с полуострова продолжался до 20 мая.
Потери советских войск по К. Типпельскирху составили 150 000
человек только пленными, 1113 орудий, 255 танков, 323 самолета.
Напомним, что к началу немецкого наступления 8 мая на Керченском
полуострове было 250 000 человек и всего 245 танков – немцы явно
считали «танками» все, что попалось им на глаза, в том числе и давно
уничтоженные машины.
Более того, только с 14 по 20 мая Черноморский флот перевез на
восточный берег Керченского пролива 120 тысяч человек, а всего до 21
мая, по отчету Козлова, было эвакуировано 140 тысяч человек, включая
30 тысяч раненых. При этом многие бойцы переправлялись
самостоятельно и не вошли даже в эту статистику. Кроме того, удалось
вывезти некоторое количество снаряжения и артиллерии, в том числе
25 гаубиц, а также почти всю реактивную артиллерию – 47 установок.
Официальный справочник Кривошеева называет следующие
потери Крымского фронта на Керченском полуострове в мае 1942 года:
176 566 человек, в том числе 162 282 убитыми и пропавшими без вести.
Как мы видим, даже число спасенных раненых здесь занижено как
минимум в два раза – 14 тысяч против 30 тысяч. В то же время общее
число потерь сильно завышено – с учетом числа эвакуированных они
должны были составить 110 тысяч человек. Эта нестыковка вызвана
тем, что приведенные Кривошеевым данные о потерях были
предоставлены в Москву 19 мая – еще до окончательного подсчета всех
эвакуированных и даже до завершения самой эвакуации. Более того,
часть из оставшихся под Керчью войск (до 10 тысяч человек) укрылась
в Аджимушкайских каменоломнях, где организованное сопротивление
продолжалось до сентября.
20 мая вместо Крымского фронта был сформирован СевероКавказский фронт. Его командующим стал Семен Михайлович
Буденный. По числу общих потерь советских войск поражение под

Керчью схоже с разразившейся неделю спустя и куда более известной
Харьковской катастрофой.

Прорыв левого фланга Ак-Монайских позийций у горы Ас-Чалуле и
место высадки немецкого десанта утром 8 мая 1942 года.
В первых числах июля пал Севастополь. Крым был потерян
полностью. Главное из поставленных ОКХ условий для перехода
вермахта в общее наступление на Сталинградском и Кавказском
направлениях было выполнено. Впрочем, 11-я армия в этом
наступлении принять участие не смогла – в ходе лобовых штурмов

Севастополя она буквально «сточилась до ушей» и была
расформирована. Ее остатки во главе с командующим отправились под
Ленинград, где немецкое командование планировало решающее
наступление на город. Однако наступление так и не состоялось: вместо
этого Манштейну пришлось отражать очередную попытка советских
войск прорвать кольцо блокады.

Май 1942 года: альтернативы
По сравнению с Крымской стратегической операцией, сражение
под Харьковом носило более сложный, маневренный характер, и шансы
на успех были у обеих сторон. Утром 12 мая советские войска перешли
в наступление, действуя в обход столицы восточной Украины – с
Волчанского и Барвенковского плацдармов. Наступление имело успех,
и положение 6-й немецкой армии сразу же стало критическим.
Северная группировка продвинулась на 18-25 километров, южная –
даже на пятьдесят. Почти «гудериановские» темпы операции!
В этой сложной обстановке германское командование оказалось на
высоте положения. Не обращая внимания на мольбы полевых
командиров о помощи, ОКХ и руководство группы армий «Юг»
занялись сосредоточением резервов против основания Барвенковского
выступа. Немецкое наступление началось 17 мая в 5:30 утра. Уже к 8:00
танковая группировка Э. Клейста прорвала оборону 9-й армии и вышла
в тыл наступающих армий Юго-Западного фронта.
Маршал Тимошенко игнорировал опасность и продолжил
наступление на Харьков, введя в бой «эшелон развития успеха» –
танковые корпуса. Со своей стороны фон Бок также расширил
операцию: он нанес удар на Изюм с севера – навстречу танкам Клейста.
Надо также отдать должное Тимошенко и командованию ЮгоЗападного фронта. Уступая противнику в подвижности, оказавшись в
тяжелой оперативной ситуации, они пытались вырвать у врага победу в
«темповой игре»: ход на ход. 19 мая отдается приказ развернуть
атакующую группировку на 180 градусов и разгромить Клейста,
прикрываясь в информационном пространстве тем, что Харьковская
операция якобы продолжается.
Но 22 мая немцы переходят в наступление с рубежа Северного
Донца, отбрасывая советские войска на юг и восток и в итоге замыкая

кольцо. В итоге Барвенковский выступ был уничтожен, по
официальным немецким данным, захвачено 240 000 пленных, 2026
орудий, 1249 танков. Заметим, что эти цифры были записаны в дневник
фон Бока еще 30 мая – то есть до окончательного завершения операции
и подсчета трофеев. Тем не менее позднее они не изменились. По
отечественным данным, потери в этой операции составили 277 190
человек, в том числе безвозвратные – 170 958 человек.

Керченская катастрофа, май 1942 года.
С другой стороны, в период с 5 мая по 28 июня 1942 года, то есть
за время Керченской, Харьковской и Купянской операций на юге,
ликвидации «мешка» 2-й ударной армии на северо-западе и боев за
Рамушевский коридор у Демянска общие потери вермахта, по
немецким данным, составили 131 849 человек.
***

Поражения под Керчью и под Харьковом оказались не только
схожи по масштабам. Их роднит и то, что они не были предопределены
изначально. Оба родились из успехов, достигнутых Красной армией
зимой 1941/42 года, в обоих случаях маятник успеха долгое время
склонялся то в одну, то в другую сторону. Наконец, оба поражения
были вызваны ошибками командования не только фронтов, но и
центральных планирующих органов. В обоих случаях существуют
вполне реалистичные альтернативы, в которых даже при неизменном
составе сил сражения заканчиваются победой советской стороны –
создавая острый кризис для вермахта.
Однако по своим масштабам поражение на Керченском
полуострове оказалось значимее Харьковского – оно привело к более
тяжелым последствиям. Избавившись от фланговой угрозы, Манштейн
развернул штурм Севастополя. Город пал к началу июля. Общие потери
советских войск в Севастополе за весь период обороны составили
порядка 90 000 человек, 622 орудия, 26 танков, около 150 самолетов.
[214] Но куда важнее была утрата опорного пункта, долгое время
отвлекавшего на себя одну из лучших немецких армий Восточного
фронта и в итоге перемоловшего значительную часть ее боевого
состава.
Героическая 250-дневная оборона Севастополя не имеет никаких
сюжетных развилок. Судьба города полностью зависела от исхода
сражения за Керченский полуостров: поражение Крымского фронта
автоматически предопределяло падение крепости. Другое дело, что
имелась возможность оттянуть это падение на неопределенный срок –
возможно, до нового успеха в Крыму.
Несмотря на отчаянные усилия Манштейна, главной причиной
падения Севастополя стали не успехи немцев, а нехватка снабжения.
Отвлечение значительной части транспортов Черноморского флота в
марте-апреле 1942 года на снабжение фронта под Керчью не позволило
создать в Севастополе должный запас снабжения, в первую очередь
снарядов и патронов.
С мая из-за увеличившегося светового дня (и занятия немцами
аэродромов под Керчью) тихоходные гражданские пароходы уже не
могли совершать рейсов в Севастополь, не подвергаясь дневным атакам
немецких самолетов. Увы, на Черном море имелось всего шесть
быстроходных транспортов со скоростью до 15 узлов – это были

пассажирские теплоходы типа «Абхазия». К 1942 году их осталось в
строю только три[215] – и все три были потеряны при снабжении
Севастополя в июне. Имелись еще боевые корабли: эсминцы и
подводные лодки. Они активно использовались при снабжении
Севастополя – и постепенно выходили из строя, изнашивая силовые
установки.[216]
Но что, если бы Севастополь смог продержаться дольше? Ведь
такую возможность давало не только более удачное течение обстановки
на фронтах или увеличение транспортных возможностей флота. И
опять мы переходим в «личностную» плоскость – причем в ту область,
когда причиной ключевых решений становятся не оперативные, а
психологические факторы.
Утром 30 июня 1942 года адмирал Ф. С. Октябрьский запросил
разрешение
вывезти
на
эвакуацию
командного
состава
Севастопольского оборонительного района. Эвакуировать предлагалось
весь командный состав от командиров полков и выше: в исходный
список вошли 155 человек – половина от армии, половина от флота.
Дальнейшее командование обороной возлагалось на генерал-майора
П. Г. Новикова – командира 109-й стрелковой дивизии, обороняющейся
на мысе Херсонес. Сталин после некоторого раздумья дал разрешение.
В итоге уже вечером 30 июня с Херсонеса транспортными самолетами
было вывезено 232 человека, той же ночью на подводных лодках Л-23 и
Щ-209 – еще 170 человек.
Октябрьского можно понять: он хотел спастись, но не хотел это
делать в одиночку. Эвакуация командного состава имела смысл и
оправдание – всегда желательно спасти хотя бы наиболее опытные и
ценные кадры. Однако поскольку решение принималось мгновенно,
генералы и полковники не имели ни времени, ни возможности
нормально передать командование. Более того, многие из них,
испытывая угрызения совести, подобно Октябрьскому также давали
своим заместителям разрешение эвакуироваться позднее.

Харьковская катастрофа.

Интересно сравнить эти действия с поступком командующего
австралийскими войсками в Малайе генерала Гордона Беннета: 15
февраля при капитуляции Сингапура он официально передал
командование своему заместителю, а сам в сопровождении нескольких
офицеров штаба вопреки приказу Персиваля бежал на Суматру на
заранее подготовленном катере. В целом свидетельства о падении
Сингапура очень схожи с воспоминаниями о падении Севастополя –
вплоть до автоматчиков, охранявших от толпы солдат пирсы, с которых
велась погрузка получивших разрешение на эвакуацию.
В Сингапуре таких счастливчиков набралось 3000, в Севастополе
число получивших разрешение на эвакуацию командиров в итоге
выросло до 2000 человек.[217] Это стало настоящей катастрофой:
остатки армии, отходившие из города на полуостров Херсонес,
внезапно лишились управления! Именно из-за возникшей неразберихи
и паники в ночь на 2 июля, еще до подхода противника, был взорван
комплекс подземных
укреплений 35-й башенной батареи,
расположенный на перешейке между бухтами Казачья и Голубая. А
ведь батарея перекрывала противнику доступ на Херсонес и могла
служить узлом нового рубежа обороны; наконец, в подземельях
находились люди, в том числе раненые…
Причиной произошедшего было полное отсутствие подготовки к
оставлению Севастополя.[218] А ведь еще 23 мая командующий ЮгоЗападным направлением маршал Буденный приказал объявить
гарнизону Севастополя, что эвакуации не будет. Приказ выполнен не
был: руководители СОР предпочли сунуть голову в песок. В результате
эвакуация комсостава – вполне осмысленная и оправданная – тоже
заранее подготовлена не была.
Если бы адмирал Октябрьский и командующий Приморской
армией генерал Петров выполнили приказ Буденного, ситуация в
Севастополе оказалась бы совершенно иной. Имея свыше месяца на
подготовку, нетрудно было заранее проработать порядок замены
командиров, при котором войска не теряли управления. В результате
после оставления города Севастополя (это случилось 30 июня) остатки
СОР организованно отходили на полуостров Херсонес, используя
естественные оборонительные рубежи, которые тоже никто не мешал
укрепить заранее.

Даже в нашей реальности организованная оборона Херсонеса
продержалась еще трое суток после окончания эвакуации. Первая
попытка немцев прорваться на полуостров 3 июля была отбита:
обороняющимся даже удалось захватить два немецких танка. Оборона
полуострова рухнула лишь утром 5-го, после чего в плен попало
несколько десятков тысяч советских бойцов.
Если бы эта оборона была подготовлена заранее, лучше
организована и велась более существенными силами, был шанс
затянуть ее хотя бы на неделю, а то и на две. Во-первых, это давало
возможность эвакуировать с полуострова больше людей. Но главное –
любая задержка со взятием Севастополя оттягивала переброску 11-й
армии под Ленинград. А это, в свою очередь, увеличивало шанс на
успех прорыва блокады в ходе Синявинской операции уже в августе
1942 года. Что уже рушило все стратегические планы немецкого
командования.
Враг вступает в город, пленных не щадя,
Оттого, что в кузнице не было гвоздя
Керчь, Севастополь и Херсонес могли стать тем гвоздем, которого
не хватило в кузнице вермахта летом 1942 года. Но не стали…
***
Таким образом, Германия пусть и с трудом, но смогла вернуть себе
стратегическую инициативу на Восточном фронте. 28 июня 1942 года
группа армий «Юг» перешла в общее наступление на всем своем
фронте южнее Курска. Началась операция «Блау».

Последнее наступление
Первоначально операция «Блау» проходила как будто бы удачно:
оборона Брянского фронта в очередной раз оказалась прорвана, 3 июля
замкнулось кольцо окружения в районе Старого Оскола, 6 июля немцы
форсировали Дон в районе Воронежа.

Ставка бросает под Воронеж четыре армии (в том числе 5-ю
танковую[219]), заставляя противника втянуться здесь в затяжные бои.
Южнее немецкие войска свободно скользят в большой излучине Дона,
но Воронеж продолжает держаться – и это заставляет противника не
только терять время, но и отвлекать подвижные части 4-й танковой
армии к северу от направления главного удара.[220]
Правильно оценив геометрию немецкого наступления, Ставка
отводит армии за Дон. Немцы одерживают оперативную победу, 23
июля 1942 года вторично захватив Ростовна-Дону, ворота к Кавказу.
Общий прорыв достиг в глубину 400 километров – но на этот раз, в
отличие от 1941 года и даже от недавних боев в Крыму и под
Харьковом, пленных было немного.
В конце июля – начале августа казалось, что немцы находятся на
пороге победы, а Советский Союз стоит перед лицом тотального
поражения. Донбасс был потерян. Связь с Кавказом могла отныне
осуществляться только через Каспийское море и Волгу. По всему
фронту отмечалось резкое падение боеспособности войск,
изверившихся в своих возможностях остановить врага.
Но с выходом немецких войск в большую излучину Дона элемент
неожиданности был полностью исчерпан. Цели противника
определились: Кавказ и Сталинград. И Ставка, понимая, что быстрое
наступление на Кавказе невозможно по причинам плохой транспортной
связности, начинает грандиозную рокировку резервов под Сталинград.
Издается знаменитый приказ № 227 – «Ни шагу назад», в нем Сталин, в
частности, прямо указывал, что Советский Союз уже не имеет
превосходства над противником в людских ресурсах.
23 июля ОКВ отдает Директиву № 45. В полном соответствии с
первоначальным замыслом операции «Блау» перед гитлеровскими
войсками ставятся одновременно две цели: Сталинград и Кавказ. Вновь
оперативные линии немецких группировок расходятся: между
смежными флангами групп армий «А» и «Б» возникает разрыв,
который постоянно увеличивается.
К осени фронт немецкого наступления растягивается на 2700
километров, связь между группами армий «А» и «Б» пропадает
окончательно: ее обеспечивает находящаяся в районе Элисты
единственная 16-я моторизованная дивизия, разбросанная на
трехсоткилометровом фронте. Оперативная плотность войск уже втрое

ниже нормы, принятой при наступлении, и темпы продвижения
непрерывно падают.
Тем не менее, к концу августа 4-я танковая армия выходит к
внутреннему обводу обороны Сталинграда, а группа армия «А»
продвигается к Краснодару, Майкопу, Туапсе. Занят Моздок, начато
наступление на Орджоникидзе. В начале сентября немецкие войска
форсируют Терек, к этому же времени относится «величайшее
достижение военного альпинизма» – флаг со свастикой, поднятый над
Эльбрусом.
Танковые дивизии теряют темп за темпом, неделями ожидая
горючего, которое им доставляют в бидонах на ослах.[221] Гитлер
снимает Листа и лично берет на себя командование группой армий «А»,
которое теперь осуществляется по радио из Берлина и Восточной
Пруссии.
В ноябре 1-я танковая армия, скованная в оперативном «мешке»,
невероятным усилием вытягивается к югу, достигая пригородов
Орджоникидзе. Но большего группа армий «А» сделать не могла.
Что же касается группы армий «Б», то она всеми силами втянулась
в борьбу за Сталинград. В городских боях преимущество немцев – в
тактике, в подвижности, в маневре, в искусстве взаимодействия родов
войск – полностью обесценивается. Напротив, начинают «играть»
русские козыри: нешаблонность мышления, презрение к опасности,
умение воевать «без правил». К началу октября немцы продвигаются к
Тракторному заводу, местами выходят к Волге. Темпы продвижения
заставляют вспомнить Первую мировую – 400 метров за 12 дней
непрерывных боев. Подвижные соединения немцев (300 танков)
перемалываются в тактических боях за городские кварталы
Сталинграда и в отражении советских атак севернее города.
Последнее стратегическое наступление вермахта на Восточном
фронте остановилось.

Сюжет шестнадцатый: единственный шанс
Японии
«…И наши поразительно бесплодные победы»
К началу весны 1942 года стратегическая обстановка на Тихом
океане была сложной для всех участвующих в игре сторон.
Британская империя проиграла войну и утратила все
возможности сохранить свою позицию на мировой шахматной доске;
падение Сингапура было знаком судьбы, предвещающим ее гибель. Но
Великобритания оставалась значительной политической и военной
силой, она продолжала сражаться против стран «Оси» – и от исхода
этого сражения зависело как минимум то, какую форму обретет
послевоенный процесс деколонизации.
С потерей Малайи оперативное положение Британии резко
ухудшилось. Прежде всего ее корабли были отброшены не только из
Тихого, но и из восточного сектора Индийского океана. При этом
японские войска, контролирующие Индонезию и Малаккский
полуостров, создавали угрозу одновременно Австралии и Бирме.
Поскольку зимой 1942 года англичане понесли серьезное поражение
еще и в Киренаике, Британия перешла к обороне на всех фронтах, и ее
стратегия на 1942 год носила чисто негативный характер.
Весной 1942 года Королевские военно-воздушные силы нанесли
первый массированный удар по территории Германии. В ночь на 30 мая
1046 бомбардировщиков разрушили 600 акров площади Кельна –
мрачный рекорд, который продержался почти два года. Позднее
самолеты «Соединения 1000» обрушились на Эссен и Бремен.
Налеты привели к серьезным потерям среди гражданского
населения, но никакого военного значения не имели. Это понимали и
сами англичане: подсчитав потери по итогам трех рейдов (116
четырехмоторных
бомбардировщиков),
они
расформировали
«Соединение 1000» и вернулись к более традиционным схемам
использования стратегической авиации.
Соединенные Штаты Америки реализовали основную идею своего
стратегического плана (использование японского флота и немецкой

армии для разрушения Британской империи), но запредельно дорогой
ценой. Флот США утратил господство на Тихом океане, мировая
система коммуникаций, непременное условие высокой эффективности
американской экономики, начала разваливаться. Связь между Западным
побережьем Америки и Австралией была поставлена под угрозу, а само
это побережье находилось под угрозой рейдов японских авианосных
соединений. Создалась непосредственная угроза Аляске, Алеутским
островам, Панамскому каналу.
Франклин Рузвельт понимал, что он уже обеспечил своей стране
безусловное преимущество в «эндшпиле» мировой войны. Но на доске
еще разворачивался «миттельшпиль» – и, называя вещи своими
именами, положение США на Тихом океане было безрадостным.
Пока что американское руководство сменило командование
Тихоокеанского флота, поручив этот важнейший пост человеку, никогда
в жизни не стоявшему на палубе авианосца, – подводнику Честеру
У. Нимицу. Человеку, прекрасно понимавшему законы не только
стратегии, но и политики, а также – психологию войны. Под его
спокойным и ненавязчивым управлением флот провел первые свои
успешные операции – рейды против Кваджелейна и Рабаула.
Американские ударные соединения использовали тактику «бей и беги»,
малоэффективную, но безопасную. В эти рейды никто не вкладывал
стратегического содержания – важно было поднять настроение людей.
В дальнейшем, однако, окажется, что набеги американских авианосцев
на оборонительный периметр противника имели далеко идущие
последствия.
К 8 марта 1942 года Япония полностью выполнила свой план
войны. За 90 дней непрерывного наступления она овладела
оборудованными базами и аэродромами в Сингапуре, Давао, Маниле,
Манадо, Кендари, Амбоине, Купанге, Сурабае, Батавии и Палембанге, а
также Рабауле и Кавиенге, на островах Новая Ирландия и Новая
Британия. В последний день этого срока были высажены десанты в Лаэ
и Саламауа на северо-восточном побережье Новой Гвинеи, где тут же
началось строительство аэродрома. В руки островной империи
перешли Филиппинские острова, Малайя, почти вся Голландская ОстИндия, целый ряд тихоокеанских архипелагов. Объединенный флот
захватил господство в западном секторе Великого океана и создал

стратегические угрозы Аляске, Гавайским островам, Австралии,
Индии.
Далее последовали затухающие операции по «добиранию»
результатов наступления. Они велись практически без противодействия
противника. В марте завершился окончательный захват Голландской
Ост-Индии – была занята Северная Суматра. В последний день месяца
японские крейсера обстреляли остров Рождества и высадили на нем
десант. Десантники захватили несколько десятков пленных и полный
транспорт фосфатов, после чего с разочарованием убедились, что
почвы острова непригодны для строительства аэродрома. Операцию
пришлось свернуть, а гарнизон эвакуировать. Это был первый за всю
войну
случай
совершенно
непрофессиональной
работы
разведывательного отдела Главного морского штаба Японии.
В конце марта были оккупированы Андаманские острова, позднее,
уже в июне, заняты расположенные рядом Никобарские острова.
Собственно, захват этой позиции преследовал сугубо вспомогательные
цели – прикрывая с запада Сингапур и Малаккский полуостров, а с юга
продолжая фланг фронта в Бирме, она составляла последнее звено
оборонительного периметра на западе. Сама Бирма была занята к
началу мая в ходе отдельной кампании, ведущейся 15-й армией.
Японские войска оказались на границах готовой восстать Индии.
На восточном фланге 30-31 марта был занят остров Бугенвилль –
самый северный из группы Соломоновых островов, где имелось
несколько аэродромов, а в апреле завершено установление контроля над
северным побережьем Новой Гвинеи. Этот огромный гористый остров,
заросший джунглями и совершенно непроходимый для войск, стал
прочным элементом оборонительного периметра – но и столь же
крепким барьером на пути к Австралии.
Но при всех своих успехах Япония ни на шаг не приблизилась к
цели войны – обеспечению безопасности Метрополии и
бесперебойному снабжению ее нефтью. Более того, оказалось, что за
Империю теперь трудно даже сформулировать позитивную стратегию.
Страна Восходящего Солнца уже получила больше, чем рассчитывала
сохранить после войны. Она была бы только рада обменять
захваченные земли на мир с США и новый союз с Великобританией
(выгодный обеим сторонам), но после Перл-Харбора ни о каком
компромиссном мире не могло быть и речи.

Япония была принуждена продолжать войну, в которой она уже не
могла ставить перед собой сколько-нибудь разумные задачи. Но
наступление требовалось продолжать под угрозой потери
преимущества. Поэтому генеральные штабы флота и армии начали
планирование следующих операций – плохо представляя их конечную
цель.

Над пропастью поражения
В рождественские дни 1941 года состоялась межсоюзническая
конференция «Аркадия», на которой было принято решение об
объединении военных усилий США, Великобритании и СССР против
Германии. Фронт в Европе признавался главным, ресурсы для Тихого
океана должны были выделяться по «остаточному принципу». Это
означало, что Соединенные Штаты не окажут Японской империи
любезности в виде генерального морского сражения в Западном секторе
Тихого океана.
В рамках «операций первого этапа», то есть действий против
Малайи, Филиппин и Индонезии, новую стратегию англосаксонских
народов можно было только приветствовать. Однако она естественным
образом превращала локальную «войну за нефть» в мировую войну на
уничтожение, к которой Япония не была готова и которую толком не
планировала. По сути, Рузвельт «пропускал ход» на Тихом океане,
предоставляя Ямамото «атаковать под угрозой потери достигнутого
преимущества».
Командующий Объединенным флотом знал, что с 1943 года в
США начнут вступать в строй новые корабли: тяжелые авианосцы
серии «Эссекс», легкие авианосцы типа «Индепенденс» (в спешном
порядке переоборудуемые из почти законченных постройкой легких
крейсеров типа «Кливленд»), тяжелые крейсера типа «Балтимор»…
Линкоры типа «Саут Дакота» уже находились на достройке; их
завершение полностью компенсировало урон, нанесенный флоту США
в Перл-Харборе. А вслед за «Дакотами» со стапелей должны были
сойти «Айовы»…
Японский флот тоже должен был пополниться кораблями, но
далеко не в таком количестве. В постройке находились линкоры
«Мусаси» и «Синано» и авианосец «Тайхо».

Таким образом, японцам было необходимо добиться победы в 1942
году.
Со своей стороны США должны были учитывать возможность
быстрого крушения Восточного фронта. Это поставило бы под удар
весь замысел Ф. Рузвельта, основанный на поддержании «баланса»
сражений в Европе и на Тихом океане.
При любом раскладе победителей и побежденных Соединенные
Штаты Америки стратегически проигрывали, если до очередного
«Версаля» они не успевали проявить себя важнейшим в экономическом
и военном отношении участником коалиции. Чтобы сыграть
намеченную роль в послевоенном регулировании, вооруженные силы
США должны были принять активное участие в войне в Европе, при
этом исключив Великобританию и Советский Союз из числа акторов
войны на Дальнем Востоке.
Рузвельт предпочел бы, чтобы решающие события на обеих ТВД
разыгрались в 1943-1944 годах. Но он должен был иметь запасной план
на тот случай, если вермахт в 1941 году повторит судьбу Великой армии
Наполеона 1812 года. После Перл-Харбора и потери Филиппин
опасность представлял и обратный вариант: победа Германии под
Москвой или на Волге и выход СССР из войны представляли собой
опасность другого рода.
В конце концов, при всем неоспоримом моральном, экономическом
и политическом превосходстве антигитлеровской коалиции, она могла и
проиграть. Вероятность такого исхода событий была не слишком
велика, но она существовала, и прежде всего потому, что над Америкой
все еще нависала «тень» экономического кризиса 1929 года. В ином,
нежели Великобритания или Советский Союз, смысле, но США также
шли к победе по единственному пути над пропастью поражения.
Таким образом, Рузвельт тоже остро нуждался во впечатляющей
победе на Тихом океане в 1942 году.
Сложившаяся оперативная ситуация привела стороны к
грандиозному
генеральному
морскому
сражению,
ставшему
закономерным итогом «столкновения стратегий» и очень интересной
«вступительной игры».

Рейд Дулиттла

Решение об этой операции принимал президент Рузвельт. Он и
сделал первый ход, организовав неожиданный налет на территорию
японской Метрополии. Проблема заключалась в том, что в тот момент
Штаты еще не имели военных баз, с которых их наземные самолеты
могли достичь Японии. Использование же против Токио авианосных
бомбардировщиков при радиусе действия палубного «Доунтлесса»
в 200 миль было бы чистым самоубийством.
Полковник ВВС США Д. Дулиттл предложил нанести удар,
разместив на авианосцах тяжелые армейские бомбардировщики В-25
«Митчелл». Двухмоторные самолеты не могли вернуться обратно на
палубу – поэтому, отбомбившись, они должны были тянуть до
аэродромов Китая либо же садиться в СССР и интернироваться. Более
того, до взлета всех «Митчеллов» подъем истребителей был
невозможен, поэтому авианосец «Хорнет» с самолетами Дулиттла
сопровождал еще один авианосец – «Энтерпрайз», обеспечивавший
воздушное прикрытие. Совершенно безумная операция, обрекающая на
гибель все соединение бомбардировщиков (возможно, вместе с
экипажами) и вдобавок ставящая под удар два ценнейших корабля –
ради чисто психологической цели.
Рейд Дулиттла, состоявшийся 18 апреля 1942 года, не причинил
серьезного ущерба японским городам края Канто, но инициировал
длинную цепочку событий, которые в конечном итоге привели к
столкновению главных сил Объединенного флота Японии и
Тихоокеанского флота США.
Тем временем весной 1942 года японское морское командование
предприняло ряд действий, направленных на достижение мирного
соглашения между Россией и Германией. Эта инициатива, однако, не
была услышана ни по одну, ни по другую сторону фронта. В СССР
справедливо полагали, что Германия должна признать себя
побежденной. Что же касается Рейха, то по мере того как ужасы
«русской зимы» оставались позади и армии, растянутые на огромном
фронте от Крыма до Мурманска, вновь обретали боеспособность,
высшее руководство гитлеровского Рейха все более склонялось к идее
решить все проблемы Восточного фронта новым наступлением.
Отпала последняя возможность ограничить размах войны.

Миттельшпиль

Весной 1942 года штаб Объединенного императорского флота
столкнулся с той же проблемой превращения выигранного сражения в
выигранную войну, которую безуспешно пыталось разрешить
гитлеровское руководство на втором месяце «войны ОКХ».
Недостатка в предложениях не было.
Западный вариант
Аналитики Минори Гэнды склонялись к тому, чтобы нанести удар
по самому слабому звену неприятельской коалиции, – которым,
несомненно была Англия. Предполагалось захватить Цейлон,
уничтожить британский Восточный флот или отбросить его в
Средиземное море, создать угрозу Индии с юга. Эта операция
органически включала в себя уже наметившееся продолжение
Малайской кампании – 15-я армия Йиды[222] уже с конца декабря 1941
года начала действия против Бирмы. Разгромив в январе-феврале
противостоящие английские части, 8 марта, в день капитуляции Явы,
Йида вошел в пустой Рангун.
Занятие Бирмы создавало прямую угрозу Индии. Операция против
Индии согласовывалась с планами германского командования в
кампании 1942 года (о чем Гэнда мог догадываться) и представляла
собой естественное развитие той «разведки боем», которую авианосцы
Нагумо провели в начале апреля в Бенгальском заливе.
К недостаткам «цейлонского варианта» можно было отнести то
обстоятельство, что Тихоокеанскому флоту США предоставлялась
свобода действий, а сама операция в Индийском океане в известной
мере «затенялась» остающейся на фланге Австралией: опираясь на
Перт и Порт-Дарвин, союзники могли угрожать если не авианосцам
Нагумо, то танкерам поддержки и транспортам флота вторжения.
Кроме того, план Гэнды слишком многого требовал от армии.
Здесь имеет место первая «вилка» войны на Дальнем Востоке.
Нагумо с шестью авианосцами и четырьмя старыми линейными
крейсерами в точности выполнил поставленную перед ним задачу:
парализовал судоходство в Бенгальском заливе, разрушил портовые
сооружения Коломбо и Тринкомали, потопил все британские боевые
корабли, попавшие в оперативный радиус его авиаразведки (то есть

старый авианосец «Гермес», тяжелые крейсера «Корнуолл» и
«Дорсетшир», эсминец «Тенедос» из состава прежней эскадры
Филлипса и пару вспомогательных судов) и вернулся в Метрополию.
Командующий Восточным флотом Великобритании адмирал
Соммервилл, имевший пять старых линкоров и два новых авианосца, от
боя уклонился, отступив к Мальдивским островам.
В принципе, ничего не мешало Нагумо распространить операцию
к западу от меридиана Коломбо (проблемы со снабжением кораблей
горючим были вполне разрешимы). В этом случае он неминуемо
уничтожал бы Восточный флот – в распоряжении Соммервилла
имелось два отличных авианосца, но со слабыми авиагруппами; для
пяти авианосцев Нагумо («Кага» стоял на ремонте в Метрополии) эти
корабли стали бы легкой добычей.
Обеспечив таким образом господство на море при очень большом
желании (и существенной подготовке) Нагумо имел даже возможность
атаковать британские нефтяные промыслы в Персидском заливе. В
общеимперском масштабе это было не столь уж значимо – как уже
говорилось, в 1942 году Персидский залив еще не стал «мировой
бензоколонкой». Но вот 8-я британская армия, действующая в
Киренаике, снабжалась горючим из Абадана через Аден.
Южный вариант
Тем временем Ямамото прорабатывал различные схемы
развертывания против Алеут и Аляски: если никаких надежд на
«ограниченную войну» не осталось, следовало перенести боевые
действия на самый уязвимый пункт Американской империи. Ямамото
понимал, что как только США теряют господство на море, Аляска
становится территорией с отрицательной связностью, и удерживать ее в
рамках складывающейся «позиционной игры» на Тихом океане
американцам будет очень трудно.
В свою очередь, Морской Генеральный штаб к середине марта
разработал теорию о первостепенной стратегической важности
Австралии, рассматривающую «пятый континент» как плацдарм,
«который противник может использовать, чтобы подготовить и
осуществить контрнаступление против голландской Ост-Индии».

Соответственно, МГШ планировал длинную многоступенчатую
операцию, в ходе которой предполагалось сначала захватить ПортМорсби на южном побережье Новой Гвинеи и Восточные Соломоновы
острова, затем полностью изолировать Австралию от США, установив
контроль над Фиджи, Самоа, Новыми Гебридами, а заодно и
Кокосовыми островами. На последнем этапе должна была состояться
десантная операция против собственно Австралии, причем выбор
направления главного удара – Перт, Дарвин или Таунсвилл –
предоставлялся командованию Объединенного флота.
Кроме того, никто пока что не отменил довоенную доктрину,
предусматривающую переход к обороне на захваченных территориях.
Если захват Восточных Соломоновых островов действительно
укреплял оборонительный периметр империи,[223] то дальнейшее
продвижение на Новые Гебриды, а также на южное побережье Новой
Гвинеи уже выходило за пределы этого периметра. Чтобы обезопасить
новые позиции, требовалось двигаться еще дальше – к Фиджи и Самоа,
брать Новую Каледонию. Но это автоматически включало в новый
рубеж обороны и Северную Австралию. Таким образом, действия на
этом направлении требовали сосредоточения всех сил – и исключали
активные операции на других направлениях.
Восточный вариант
В результате возникновения нескольких альтернативных (и
многообещающих) планов, высшие военные руководители Японской
империи оказались к началу апреля 1942 года в состоянии «взаимно
блокированной позиции»: МГШ был не в состоянии добиться
одобрения своей собственной схемы боевых действий, но он мог
воспрепятствовать принятию альтернативного варианта. В этих
условиях
был
неизбежен
торг
между
командующими,
сопровождающийся потерей времени (опять-таки по образцу и
подобию «Барбароссы»).
Рейд Дулиттла, поставивший под угрозу безопасность императора,
дал Ямамото возможность настоять на претворении в жизнь его
собственного плана, в своей первой конфигурации получившего
название MI. Этот план включал в себя все осмысленное, что было в

алеутском, австралийском и цейлонском вариантах развертывания, но
подчинял частные операции логике генерального сражения с
неприятельским флотом в Центральном секторе Тихого океана.
Спусковым механизмом такого сражения должен был стать захват
атолла Мидуэй, находящегося в центре условного «треугольника»,
образованного Перл-Харбором, Уэйком и Датч-Харбором на Алеутских
островах.
По плану Гэнды, первоначально подготавливалась
операция на Алеутах – в рамках предварительных проработок
по «Северному варианту». Наблюдатели на Атту и Кыску
должны были обязательно увидеть авианосцы, в роли
которых выступали «Рюдзе» и «Дзуйхо». Нимицу давалось
трое суток, чтобы прореагировать. В идеальном случае он
сразу же отправлял на север авианосное соединение.
Тогда
события
развивались
бы
максимально
благоприятно. Вражеские авианосцы прошли бы ровно
полдороги к Датч-Харбору к тому моменту, когда самолеты
Нагумо атаковали бы Мидуэй. Гэнда планировал с размахом,
понимая, что нельзя быть достаточно сильным в решающем
пункте: шесть авианосцев и две штурмовки аэродромов и
оборонительных сооружений Мидуэя. Потом – высадка
СМДЧ. Предполагалось, что один или два батальона морской
пехоты капитулируют сразу, если же нет – десантники
раздавят их. Потому что им будет приказано захватить
аэродром во чтобы то ни стало и невзирая ни на какие потери.
Так действовали саперы Ямаситы в Кота-Бару и
парашютисты в Палембанге.
Далее на аэродром Мидуэя перебрасывалась базовая
авиация, лагуну атолла занимали «летающие лодки» (все
доставлялось на борту авианосцев Нагумо). С этого момента
Гэнда отсчитывал время «главной операции». Последний
шанс – флот против флота. Для обеих сторон.
Ямамото видел начало предстоящего сражения в самой
выгодной для японского флота редакции. Противник обречен
«действовать по обстановке», постоянно отставая в темпе.
Сначала – шесть авианосцев против одного заштатного
аэродрома. Потом – те же шесть авианосцев плюс базовые

самолеты против соединений Хэлси и Флетчера, которые,
скорее всего, еще и будут подходить не одновременно. И
лишь когда американцы, оценив выдвинутое положение
кораблей Нагумо (авианосцы должны будут в ходе операции
переместиться к востоку от Мидуэя), бросят против них
линейные силы, в бой с решающим эффектом вступят
линкоры Объединенного Флота.
Ямамото не сказал Гэнде, что всего этого едва ли
окажется достаточно для выигрыша сражения. Достаточно и
того, что неприятельский флот будет принужден к
возвращению в Перл-Харбор, подобно тому как 28 июля 1904
года пришлось вернуться в Порт Артур русским
броненосцам.
[…]
Захват Мидуэя создавал на Тихоокеанском ТВД
совершенно новую ситуацию. Американский флот обрекался
на пассивность, что в реальных условиях плохо
складывающейся войны должно было послужить причиной
упадка духа противника. Между тем, давление на севере
(Алеуты, Датч-Харбор, Аляска) и на юге (Восточные
Соломоновы острова, Новая Гвинея) нарастало бы.
Обострилась бы и обстановка у Гавайских островов.
Базируя подводные лодки и крейсера на Мидуэе, Ямамото
блокировал бы Оаху, постепенно привязывая к земле – из-за
недостатка горючего – авиацию и флот противника.
С середины июля он стал бы прощупывать оборону
Перл-Харбора, используя американский метод «кусай и
беги»: авианосцы подходят ночью, наносят удар на рассвете и
сразу возвращаются на Мидуэй. К концу месяца Нимиц
начнет получать донесения о концентрации у Мидуэя
десантных транспортов, быстроходных эсминцев, тяжелых
транспортных летающих лодок. Одновременно японские
авианосцы неожиданно исчезнут с якорной стоянки на
Мидуэе: будет организована радиоигра, которая убедит
противника, что они оттянуты к Уэйку, чтобы с решающим
эффектом неожиданно вступить в игру. И вот когда
оперативное напряжение в центральном секторе Тихого

океана станет нестерпимым, когда «флот вторжения» будет
чудиться американским наблюдателям «в любой рыбацкой
лайбе, показавшейся на горизонте», когда Император
выступит по Токийскому радио с торжественным призывом к
миру, который американцам придется интерпретировать как
объявление о начале операции, тогда соединение Нагумо
покинет Трук и направится к северному побережью
Австралии.
Новый удар по Дарвину, сопровождающийся выходом в
море транспортного соединения Второго флота привлечет
внимание противника к пятому континенту и окончательно
дезориентирует его. А корабли Нагумо пройдут Зондским
проливом и во второй и последний в этой войне раз
направятся к Цейлону.
[…]
Речь шла не о набеге – о полном вытеснении английского
флота из Индийского океана, об оккупации Ланки, о блокаде
западной Индии. И на этот раз у Нагумо был бы прямой
приказ атаковать Аден и Абадан. После захвата Коломбо эта
операция уже не стала бы ни фантастической, ни даже просто
рискованной.
Ямамото не загадывал, окажется ли этих средств
достаточно для капитуляции Великобритании. Это не имело
бы отныне значения – английская позиция в Индийском
океане все равно разваливалась полностью, остатки
вражеского флота отбрасывались в Красное, если не в
Средиземное море, а огромный меч, острием которого было
соединение Нагумо, начинал решающее обратное движение…
[…]
Авианосцы возвращались тем же маршрутом: Батавия –
северная или северо-восточная Австралия (в зависимости от
контекста, созданного Четвертым флотом) – Рабаул – Трук –
Уэйк – Мидуэй. Эта перегруппировка предполагалась
медленной: следовало дать американцам время втянуться в
затяжные бои на Алеутском направлении. (Контрнаступление
на севере было для Нимица практически неизбежным ввиду
очевидной необходимости демонстрировать гибнущему

союзнику хоть какие-то активные действия – при том, что
наличие японских сил на Мидуэе препятствовало
развертыванию американского флота к западу от меридиана
Перл-Харбора.)
К началу второго года войны блокада Гавайских
островов должна была вступить в завершающую фазу.
Ямамото не мог предвидеть, что будет планировать
противник – запоздалую и безнадежную попытку вернуть
Мидуэй или прорыв ядра своего Тихоокеанского флота в СанДиего. И в том и в другом случае Нимица ждал разгром,
возвращение флота в Перл-Харбор и бесславная гибель там
остатков корабельных соединений. А на Западном побережье
США в это время спешно снаряжалась бы очередная Вторая
Тихоокеанская эскадра.[224]
МГШ санкционировал операцию – при условии, что еще до атаки
атолла Мидуэй Объединенный флот окажет помощь местному
командованию в Рабауле. Это командование вне всякой связи с
замыслами Токио пришло к выводу о необходимости дальнейшего
продвижения по Соломоновым островам и желательности захвата
Порта-Морсби на южном побережье Новой Гвинеи – на последнем
настаивала армия. И Ямамото, в рамках плана которого демонстрация
давления на Австралию была необходима, согласился поддержать эту
операцию 5-й дивизией авианосцев, временно изъятой из соединения
Нагумо.
В свою очередь, адмирал Нимиц, получивший по агентурным
каналам сообщение о том, что после рейда в Индийский океан
японские авианосцы настоятельно нуждаются в ремонте (что было
правдой), решил, что Тихоокеанский флот имеет возможность
воспрепятствовать явно наметившимся активным действиям легких сил
противника против южного побережья Новой Гвинеи и при везении,
может быть, «поймать» пару-тройку японских крейсеров. В этой логике
ударный авианосец «Лексингтон», накануне вернувшийся в ПерлХарбор для переоборудования, был срочно направлен обратно – в
Южные моря, где уже находился ударный «Йорктаун». Развитие
маневра японской 5-й дивизии авианосцев и американских 16-го и 17-го
оперативных соединений довольно случайно привело к первому в

истории сражению авианосных флотов. Оно состоялось 7-8 мая 1942
года в Коралловом море.

Коралловое море
Началось с того, что вице-адмиралу Сигееси Иноуэ, на которого
было возложено общее руководство семью корабельными
соединениями, действующими в районе Новой Гвинеи, пришла в
голову мысль, что два тяжелых авианосца как нельзя лучше подходят
для того, чтобы доставить с Трука в Рабаул 9 (!) истребителей. Контрадмиралы Такага и Хара запросили Токио. Пока шли переговоры, 5-я
дивизия авианосцев вертелась по квадрату со стороной 100 миль.
Силы, предназначенные для захвата Порт-Морсби и острова
Тулаги, состояли из следующих кораблей:
• Транспортное соединение Порт-Морсби – 12 транспортов с
десантниками и армейскими частями (5500 человек).
• Ударное соединение Порт-Морсби контр-адмирала Кадзиоки в
составе легкого крейсера, шести новых эсминцев и одного устаревшего,
переоборудованного в минный заградитель, осуществляющее
непосредственное прикрытие транспортов.
• Соединение вторжения Тулаги контр-адмирала Сима: транспорт,
два эсминца, два минных заградителя.
• Соединение поддержки и Главные силы контр-адмирала Гото:
в районе острова Нью-Джорджия (к западу от Тулаги) маневрировали
тяжелые крейсера «Аоба», «Кунигаса», «Како» и «Фурутака»
(собственно Соединение поддержки), далее к северо-западу находился
легкий авианосец «Сехо» и прикрывающий его эсминец (группа
«Сехо»).
• Соединение прикрытия: два легких крейсера, три канонерских
лодки и база гидросамолетов (поддержка десантной операции).
• Ударное авианосное соединение: 5-я дивизия авианосцев, то есть
«Секаку», «Дзуйкаку», тяжелые крейсера «Хагуро» и «Миоко» и шесть
эсминцев эскорта.
В это время адмирал Фрэнк Флетчер, объединивший под своим
командованием 16-е и 17-е оперативные соединения, занимался
дозаправкой авианосцев в море. Расчетные точки приема топлива у

«Йорктауна» и «Лексингтона» были разные, поэтому корабельные
группы действовали порознь; 4 мая предполагалось объединить их
усилия с англо-австралийской крейсерской эскадрой.
3 мая группа контр-адмирала Симы без помех высадила десант на
маленький остров Тулаги, лежавший в проливе между островами
Гуадалканал и Малаита. Здесь не было никакой базы, имелся лишь
небольшой гидроаэродром, и прекрасная закрытая якорная стоянка,
известная как бухта Пурвис и пригодная для любых кораблей.
Получив от береговых наблюдателей сообщение о движении
японского соединения, австралийцы буквально за несколько часов до
вторжения эвакуировали с острова свой гарнизон – 50 человек.
Интересно, что Флетчер об этом не знал и лишь вечером перехватил
сообщение о вражеских кораблях в гавани Тулаги, которое
австралийский самолетнаблюдатель передал в Таунсвилл.
Флетчер, поддерживая режим радиомолчания, повернул на
сближение с противником. Оба американских соединения начали
быстро удаляться друг от друга, поскольку адмирал Фитч на
«Лексингтоне» ничего об атаке Тулаги не знал. Флетчер, правда,
отправил в точку рандеву обоих соединений танкер «Неошо» со свежей
информацией.
Утром 4-го мая самолеты с «Йорктауна» без предварительной
разведки атаковали Тулаги. Если бы 5-я японская дивизия авианосцев
действовала по первоначальному плану, эта ошибка Флетчера стала бы
для «Йорктауна» последней – он был бы атакован и наверняка
потоплен. Но «Секаку» и «Дзуйкаку» все еще маневрировали
значительно севернее.
Американские пилоты показали очень низкие боевые качества.
Палубные бомбардировщики совершили свыше сотни вылетов, по
докладам пилотов были потоплены крейсер, два эсминца, три
транспорта, три канонерские лодки и несколько небольших судов.
Флетчер «урезал осетра», сделав вывод об уничтожении двух японских
эсминцев, одного транспорта и трех канонерских лодок. В
действительности японцы потеряли лишь старый эсминец «Кикуцуки»
и три тральщика. Высадку сорвать не удалось. Командующий
Тихоокеанским флотом адмирал Нимиц так откомментировал отчет
Флетчера об атаке Тулаги:

«Учитывая, что противодействия авиации по сути не
было, а зенитный огонь практически отсутствовал, расход
боеприпасов, необходимый для вывода из строя указанного
количества
вражеских
кораблей,
выглядит
разочаровывающе».

Малайский барьер и планы японских операций на втором этапе
войны.
Между тем японское командование в Рабауле еще не знало о том,
что корабли Симы атакованы американской палубной авиацией,
поэтому Соединение вторжения начало движение согласно графику
операции. Теперь отставание 5-й дивизии стало уже просто опасным:
японские транспорта шли прямо под удар с воздуха.
Лишь ночью Иноуэ убедился, что складывается критическая
ситуация, и приказал авианосному соединению полным ходом
следовать в Коралловое море. Флетчер же утром повернул на юг и на

следующий день без особых приключений встретился с группой
«Лексингтона».
К исходу 6 мая оперативный баланс оставался нулевым: японские
и американские авианосцы так и не обнаружили друг друга, хотя
временами сближались на 100 миль. К вечеру американский
командующий знал как минимум курс и скорость японского
Транспортного соединения. Хара и Такага, как ни странно, не знали
даже этого. 5-я дивизия авианосцев обошла Восточные Соломоновы
острова с юга и вошла в Коралловое море, чтобы при любом раскладе
оказаться между противником и своими транспортами.
В эти дни в северной части Кораллового моря сложились
необычные погодные условия, оказавшие огромное влияние на ход
сражения – то есть в какой-то мере и на всю последующую историю
войны. Вследствие столкновения холодного и теплого атмосферных
фронтов к югу от Восточных Соломоновых островов возникла
устойчивая зона плохой погоды – обширная, с резко очерченными
границами, вытянутая в широтном направлении. Внутри нее низкие,
тяжелые, насыщенные дождевыми зарядами тучи почти касались воды,
скрывая корабли от всякого наблюдения. По другую сторону почти
вертикальной облачной стены с прозрачного неба сияло солнце.
Соединение Флетчера первым – около часа ночи 7 мая – попало в
облачную зону. Американские авианосцы всю ночь шли на запад –
северо-запад, пытаясь отыскать обнаруженные накануне вражеские
транспорты. Незадолго до рассвета Флетчер выделил английские
крейсера и эсминец «Фаррагут» в отдельную группу под
командованием английского адмирала Крейса, которому была
поставлена задача перехватить противника у южного выхода из пролива
Жомар.
Авианосцы Такаги продолжали крейсировать к востоку от
архипелага Луизиады. В 1:15 был совершен очередной поворот на юг.
Этим маршрутом 5-я дивизия следовала до рассвета.
В 7:30 утра 7 мая самолет-разведчик передал на «Дзуйкаку», что
далеко на юге обнаружил авианосец и крейсер. Хара немедленно
поднял палубную авиацию, которая около 10 утра атаковала противника
– им оказались эскадренный танкер снабжения «Неошо»
и сопровождавший его эсминец «Симс». Они были потоплены, но этот
воздушный удар стоил японцам шести самолетов и пяти часов времени.

Впрочем, на тот момент эскадренный танкер представлял для
американского флота огромную ценность – вспомним выход Флетчера к
Уэйку, прерванный из-за тихоходности «Нечеса».
В 9:50 летчики «Лексингтона», поднятые для атаки Соединения
прикрытия (легкие крейсера «Тацута» и «Тенрю») обнаружила всего в
90 милях от своего авианосца группу «Сехо». Легкий авианосец
получил семь торпед и около 13 бомб. Через четыре минуты после
начала атаки он опрокинулся и затонул. 17-е оперативное соединение
одержало первую неоспоримую победу в Тихоокеанской войне.
К полудню Хара пришел к выводу, что неуловимые американские
авианосцы прячутся в зоне плохой погоды, но лишь в 16:30 он сумел
поднять в воздух авиагруппу – слишком много времени было потеряно
из-за «Неошо». Пока японские пилоты искали противника среди
дождевых шквалов, зашло солнце. Такахаси, командир ударной группы,
приказал возвращаться.
На пути назад его самолеты внезапно были атакованы палубными
истребителями. Уходя из-под удара, японские летчики окончательно
потеряли ориентировку: перед измученными пилотами все время
возникали миражи кораблей, которые исчезали, стоило подойти ближе.
Наконец, обнаружив реальный авианосец, самолет Такахаси пошел на
посадку. Уже над палубой корабля по огромной надстройке с
широченной дымовой трубой он опознал «Лексингтон» и понял, что
группа пытается сесть на американский корабль. Увы, к этому моменту
группа Такахаси уже сбросила свои бомбы и торпеды в море.
Теперь обе стороны понимали, что противник находится где-то
рядом. Увы, опытных пилотов у адмирала Такаги больше не было – из
группы Такахаси вернулись на свой корабль только четыре смертельно
усталых экипажа.
Хара поднял свои разведчики еще до рассвета. Сразу после
восхода солнца в воздух ушла ударная авиагруппа. Ей было приказано
развернуться широким веером, найти и уничтожить авианосцы
противника. Хара понимал, что за вчерашний день американцы
получили перевес в палубной авиации.
Противники поменялись местами: 17-е оперативное соединение
вышло из зоны плохой погоды, а японские авианосцы оказались на ее
кромке. В 7:22 лейтенант Смит, отыскав окно в облачности, обнаружил
«Секаку» и «Дзуйкаку». Тремя минутами позже старшина Канно Кедзо

идентифицировал «Лексингтон» и «Йорктаун». Оба командующих
знали, что они обнаружены. Счет пошел на минуты.
Ударные авиагруппы двигались встречными курсами, но
американцы шли на малой высоте, японцы же – над облаками, поэтому
воздушного боя не случилось. В 9:20 самолеты Такахаси развернулись
для звездного налета на американские корабли, и через 10 минут оба
авианосца горели. «Лексингтон» пострадал очень сильно, «Йорктаун»
же отделался одним попаданием и вскоре уже мог принимать самолеты.
Американские пилоты вновь продемонстрировали слабую боевую
подготовку. Атака была нескоординирована, часть самолетов вообще не
смогла найти японские авианосцы, несмотря на непрерывный и
подробный «репортаж» с самолета Смита. В результате «Дзуйкаку»,
вовремя попавший в дождевой шквал, вообще избежал попаданий, а
«Секаку» получил несколько бомб и на какое-то время лишился
возможности принимать самолеты.
Наступил очередной кризис сражения в Коралловом море. Около
часа дня на «Лексингтоне» взорвались пары бензина, пожары вышли
из-под контроля. «Йорктаун» принял остатки обеих авиагрупп.
Подсчитав оставшиеся самолеты, Флетчер отказался от новой атаки.
Аналогичное решение принял и Хара, получив приказ Иноуэ:
операция по овладению Порт-Морсби отменялась, авианосцам было
приказано следовать на Трук. Ночью, получив первые донесения от 5-й
дивизии, Ямамото отменит приказ Иноуэ и потребует от «Дзуйкаку»
любой ценой найти и добить поврежденный авианосец противника.
«Дзуйкаку» вновь поворачивает на юг и развивает максимальную
скорость, с утра на предел дальности уходят его самолетыразведчики.
Но все это уже никому не нужно. В 8 часов вечера 8 мая
«Лексингтон» пошел ко дну. Уже с утра следующего дня 17-е
оперативное соединение на полном ходу отходило к Перл-Харбору.

Атолл Мидуэй
Подготовка
Первые сведения о готовящейся операции MI американцы
получили в середине мая. Как уже говорилось выше, американцы

достаточно
свободно
читали
японские
шифры.
Система
автоматического шифрования, принятая в Японии, представляла собой,
по сути, две механические пишущие машинки, соединенные «черным
ящиком». Если на одной из них набивали исходный текст, то вторая
печатала шифрованный, и наоборот. Задолго до войны американская
разведка получила в свои руки такой «черный ящик», после этого
работа криптографов сводилась к определению текущих настроек
системы. Другое дело, что не всегда это удавалось сделать вовремя.
Даже не расколов код полностью, криптографы смогли сообщить,
что на этот раз речь идет о генеральном сражении в Центральном
секторе Тихого океана. В этот момент в Перл-Харборе находилось
только два авианосца: «Саратога», получивший случайную торпеду,
ремонтировался на Западном побережье, а у «Йорктауна» после бегства
из Кораллового моря «сели» котлы, корабль нуждался в доковом
ремонте, длительность которого специалисты определяли в три месяца.
Логика генерального сражения означала, что Ямамото атакует
цель, которую Нимиц не сможет не защищать. Речь, таким образом,
могла идти об атолле Мидуэй, Алеутских островах и Аляске или о
Западном побережье США. Вашингтонские аналитики склонялись к
последнему варианту, и навсегда останется загадкой Второй мировой
войны, почему Ч. Нимиц без малейших колебаний принял версию
начальника криптографического отдела флота Д. Рочфорта и настоял на
сосредоточении всех сил в районе атолла Мидуэй. К первым числам
июня на острове были развернуты два поисковых радиолокатора, а
также целая воздушная армия:
• 221-я эскадрилья истребителей (21 «Буффало», 7 «Уайлдкэтов»),
• 240-я эскадрилья пикирующих бомбардировщиков (34
«Доунтлессов»),
• 8-я эскадрилья торпедоносцев (6 «Эвенджеров»),
• 7-й авиакорпус (4 В-26 и 17 В-17),
• 30 летающих лодок «Каталина».[225]
Оборона атолла была возложена на три крепостных батальона
морской пехоты, пять танков, 10 полевых, 16 зенитных орудий и 60
пулеметов. При всем желании разместить на двух маленьких островах
больше войск и техники было невозможно.

Сражение в Коралловом море.
«Йорктаун» встал в док только 27 мая. Нимиц разыграл свой
главный козырь – великолепную организацию производства. Позднее то
же самое будет продемонстрировано с линкором «Саут Дакота» после
сражения у островов Санта-Крус, и вновь обеспечит победу в «пятницу,
13-го». На авианосец было переведено 1400 рабочих, которым
разъяснили ситуацию и попросили закончить ремонт авианосца за 48
часов. Не хватало электроэнергии для сварки, но Нимиц созвонился с
промышленниками, и те отключили от источников почти всех
остальных потребителей, объяснив ситуацию грозовыми дождями.
Ввиду болезни Хэлси, возглавить 16-е оперативное соединение
предстояло Спрюэнсу, никогда ранее не командовавшему авианосцами.

Это ОС было главной ударной силой. Нимиц выдвинул его к северозападу от Мидуэя: маневрируя в этом районе, авианосцы Спрюэнса
естественным образом оказывались на фланге ударного соединения
Нагумо, которое, по расчетам Рочфорта, должно было подойти к
Мидуэю с северо-востока. Кроме того, расположение 16-го ОС давало
возможность совершить при необходимости быстрый маневр в сторону
Алеут и прикрыть Западное побережье – если конечно, японские
авианосцы не обойдут Мидуэй и Гавайи с юга. «Мы все-таки будем
надеяться, что они этого не сделают», – ответил Спрюэнс на вопрос
одного из своих летчиков.
17-е соединение запаздывало, но Рочфорт утверждал, что
«Йорктаун» присоединится к «Хорнету» и «Энтерпрайзу»
одновременно с приближением к Мидуэю главных сил Нагумо.
Развертывание
Развертывание японского флота началось 20 мая: в этот день
транспортные суда вышли из портов Метрополии к Марианским
островам, а в бухте Оминато, что на северной оконечности Хонсю,
бросили якоря первые корабли 5-го экспедиционного флота Хосугая.
Сосредоточение оперативных соединений и боевых групп
продолжалось до 25-го числа.

Алеутская операция.
Для операции MI было выделено три района сосредоточения.
• Транспорта «Соединения вторжения Мидуэй» базировались на
Сайпан. Там же располагалась тральная группа и группа
гидроавиаразведки («Читосе» и «Камикава Мару»), эсминцы
непосредственного охранения, танкеры и суда обеспечения.
• В том же секторе Тихого океана сосредоточилось «Соединение
ближнего прикрытия» адмирала Куриты – четыре тяжелых крейсера
класса «Могами» перешли к острову Гуам.
• На севере, в Оминато, были собраны силы, предназначенные для
вторжения на Алеуты. Основу их составляло «Второе мобильное
соединение» адмирала Какуты в составе авианосцев «Рюдзе» и
«Дзунье» в сопровождении тяжелых крейсеров «Майя» и «Такао».
• Прикрытие операции обеспечивало «Северное соединение» (ТКР
«Нати»), само же десантирование возлагалось на соединения «Атту» и
«Кыска», вместе насчитывающие три легких крейсера и семь эсминцев.

• Наконец, во Внутреннем Японском море ждали приказа главные
силы Флота.
Первыми, еще до завершающей штабной игры, вышли в море
подводные лодки. Согласно плану, десять из них обеспечивали
развертывание на севере, еще десять образовывали завесу между ПерлХарбором и Мидуэем. Предполагалось, что они выйдут на позиции за
сутки до начала сражения и будут информировать Ямамото обо всех
передвижениях американских «Task Forses».
Затем наступил черед авианосцев Какуты. 25 мая «Рюдзе» и
«Дзуйхо» прошли Сангарский пролив и направились строго на восток –
к точке, делящей пополам отрезок «Мидуэй – Датч-Харбор». Этот
маршрут маскировал оперативные замыслы японцев; кроме того,
вплоть до 2 июня оставалась возможность повернуть «Второе
мобильное» не на север, а на юг – к атоллу Мидуэй.
Необходимость в подобном маневре могла возникнуть, если,
вопреки всем ожиданиям, противник сосредоточит свои авианосцы в
окрестностях Мидуэя. Хотя это считалось маловероятным (разведка
указывала, что «Энтерпрайз» и «Хорнет» находятся в районе
Соломоновых островов, а «Саратога» ремонтируется в Сан-Диего;
«Йорктаун» полагали потопленным или тяжело поврежденным), Гэнда
предусмотрел и такой вариант.
Окончательное решение должно было приниматься на основании
данных авиаразведки. В критические дни между выходом японского
флота из своих баз и атакой атолла Мидуэй в задачу «летающих лодок»
с Кваджелейна входило взятие под наблюдение Перл-Харбора.
Дозаправлять разведчики предполагалось в районе рифов ФренчФригейт, для чего в этот район были высланы три подводные лодки
(операция «К»).
Поворот «Второго мобильного соединения» на юг считался
аварийным маневром, который мог быть осуществлен, если операция
«К» зафиксирует выход американского флота из Перл-Харбора. Только
в этом случае предполагалось нарушить радиомолчание и
информировать Нагумо и Какуту о назревающем кризисе.
27 мая Оминато покидали десантные силы. Соединение «Адду»
направлялось непосредственно к цели, остальные же корабли – к
острову Парамушир, чтобы, после того как «Рюдзе» и «Дзунье»

отвлекут внимание противника в южном направлении, спокойно
подойти к архипелагу с запада.
Днем раньше подняли якоря авианосцы 1-й и 2-й дивизий:
«Акаги», «Кага», «Хирю» и «Сорю». Как всегда, их сопровождали
линкоры «Харуна» и «Кирисима», а также «Тоне» с «Тикумой».
Разумеется, маршрут Нагумо не вел прямо на Мидуэй: пройдя пролив
Бунго, корабли повернули на юго-восток, создавая иллюзию движения к
Гуаму и далее – в Южные моря (или, например, к Гавайям, обходя их с
юга). Обозначив этот маневр, авианосное соединение легло на
генеральный курс, ведущий все в тот же условный пункт на полпути
между Мидуэем и Датч-Харбором.
28 мая пришли в движение линейные корабли Объединенного
флота.
«Алеутское соединение поддержки» включало 4 старых линкора
(«Исе», «Хьюга», «Фусо», «Ямаширо»), 2 легких крейсера и 12
эсминцев. Ему надлежало создать позиционный барьер к северовостоку от Мидуэя, перехватить и уничтожить американские линейные
силы, если таковые будут отправлены к Алеутам.
Вице-адмирал Такаси Сиро следовал за авианосцами Нагумо.
Лишь в середине дня 3 июня его корабли должны были свернуть к
северу.
Тем же маршрутом, отставая от «Акаги» на 300 миль, шли главные
силы адмирала Ямамото: новые линкоры «Ямато», «Муцу», «Нагато».
Непосредственную воздушную разведку в интересах этого соединения
осуществлял устаревший авианосец «Хосе». 3 июня им предстояло
повернуть на юг, чтобы «срезать угол» и выйти непосредственно к
Мидуэю, имея 1-ю и 2-ю дивизии авианосцев на своем левом фланге.
«Хией», «Конго», «Текай», «Атаго», «Миоко», «Хагуро»
и авианосец «Дзуйхо» проследовали на восток – юго-восток: Кондо
сосредотачивал свой Второй экспедиционный флот к юго-западу от
Мидуэя.
Транспорта вышли с Сайпана 27 мая, тральщики к этому времени
уже прибыли на Уэйк. Крейсера Куриты, 28 мая покинувшие Гуам,
заняли свое место – в сорока милях к северу от «Соединения вторжения
Мидуэй». Вслед за ними шли гидроавианосцы «Читосе» и «Камикавамару».

Первого июня были приведены в повышенную боевую готовность
воздушные силы на Джалуите, Кваджелейне и острове Уэйк.
Алеутские острова
Первые столкновения генерального сражения на Тихом океане
произошли утром 3 июня в районе Алеутских островов. Авианосцы
Какуты продвигались на север сквозь тяжелый и плотный туман,
который не могли разогнать даже сильные порывы ветра. Шел ледяной
дождь.
Группа самолетов с «Дзунье» (15 «Вэлов» и 13 «Зеро») не смогла
пробиться сквозь шторм и целиком вернулась на авианосец. Группа с
«Рюдзе» – 9 «Кейтов» (из 11 вылетевших) и три «Зеро» – вышла на
цель совершенно случайно, в 8:08 вывалившись из облаков почти над
самим Датч-Харбором, где обнаружили ясную погоду. Американцы
обнаружили противника радаром с базы гидросамолетов «Джиллис»,
но слишком поздно, поднятые по тревоге «Киттихауки» не смогли
сбить ни одного самолета. Зенитная артиллерия сбила один
торпедоносец – американцы отчитались о двух. Результат налета
оказался далеко не блестящим: в гавани было уничтожено 6 «Каталин»,
подожжены нефтяные баки, бомбы попали в госпиталь и в казармы,
убив 25 человек.
Вечером 4 июня Какута предпринял второй налет на Датч-Харбор,
выслав на этот раз 9 торпедоносцев и 11 бомбардировщиков под
прикрытием 11 истребителей. На этот раз японцам удалось
окончательно уничтожить нефтехранилище и всадить несколько бомб в
сидящую на мели плавказарму «Нортвестерн». Японцы опять потеряли
один самолет – на этот раз истребитель. В общей сложности за два
налета погибло 43 американца. На этот раз американский береговой
разведчик обнаружил японское соединение, после чего для его атаки
было выслано несколько сухопутных бомбардировщиков –
двухмоторных B-26 и четырехмоторных B-27. Атака с горизонтального
полета, конечно же, не увенчалась успехом, при этом американцы
потеряли два бомбардировщика, с лихвой перекрыв японские потери.

Развертывание японских сил для операций MI и AL.
В целом операция AL не принесла японцам особого успеха и не
отвлекла внимание Нимица от Мидуэя, но имела серьезный
психологический эффект. Впервые противник атаковал американскую
территорию, да к тому же смог фактически захватить господство в
воздухе над западными Алеутами. Прикрывавшему острова 8-му
оперативному соединению контр-адмирада Теобальда (2 тяжелых, 3
легких крейсера и 11 эсминцев) не удалось перехватить японский
отряд, оно не смогло даже обнаружить противника на подходе.
Береговая авиация оказалась бессильна как против кораблей, так и
против японских самолетов, – американские истребители заявили о
четырех сбитых машинах, в реальности японцы потеряли в воздушных
боях лишь одну. Датч-Харбор, а отчасти и Аляску, охватила паника.
Вот еще один парадокс: операция AL не достигла своих целей и
даже не сыграла роли отвлекающей – ибо от Мидуэя никого не
отвлекла. «С обеих сторон Алеутская операция была состязанием в
глупости» (Пол С. Далл). Тем не менее она создала новую Реальность,

которая в течение года будет привлекать к этому театру внимание не
только военных, но и общественного мнения, а в конце концов
завершится фарсом с эвакуацией Кыски – уникальной в своем роде
операцией, обернувшейся позором для победителя и триумфом
проигравшего.
Ловушка захлопнулась
В тот же день, 3 июня 1942 года, в 9:40 утра по времени Мидуэя
американская «Каталина» обнаружила в 500 милях от острова японское
транспортное соединение. Вечером его безрезультатно бомбили
«летающие крепости», ночью – гидросамолеты с привешенными под
правой плоскостью торпедами. Особых проблем это не создало: танкер
«Акебоно-мару» получил торпеду, но остался в строю.

Передвижение соединения адмирала Нагумо к Мидуэю и обратно
(время – по 9-му восточному часовому поясу).
Непрерывные сообщения о контактах в западной полусфере
склонили Флетчера к мысли, что японские авианосцы все-таки
находятся к западу от Мидуэя. Все сомнения, однако, были разрешены

прямым приказом Нимица. Командующий Тихоокеанским флотом
уверенно сообщил:
«Обнаруженные гидросамолетами с Мидуэя корабли –
это не ударное, повторяю, не ударное соединение противника.
Авианосцы вице-адмирала Нагумо нанесут удар на рассвете 4
июня и подойдут с севера».
Сообщения с транспортов вызвали тревогу в походном штабе
Объединенного флота на линкоре «Ямато». Слишком далеко
обнаружили американцы транспортное соединение, слишком быстро
среагировали. Какое-то время обсуждался вопрос, не нарушить ли
радиомолчание, чтобы сообщить последние новости для Нагумо.
Возобладала, однако, точка зрения, что лучше не демаскировать
линейные корабли включением передатчика. К тому же посчитали, что
Нагумо находится даже ближе к «Дзинцу» и наверняка перехватил
донесение с крейсера.
Но соединение Нагумо шло через зону плохой погоды, а дальность
приема устаревших радиостанций на «Акаги» в дождь была близка к
нулю. Первая и вторая дивизии авианосцев («Секаку» находился на
ремонте, а «Дзуйкаку» был оставлен во Внутреннем Японском море –
не то из-за потерь в авиагруппе, не то в качестве «наказания» за
недостаточную активность в сражении 8 мая) продолжали идти вперед,
ничего не зная о многочисленных контактах японских транспортов с
«каталинами».
Однако японцы лишь подозревали, что противнику что-то стало
известно. Операция MI обеспечивалась, среди прочего, действиями
завесы подводных лодок, которые в случае выхода из Перл-Харбора
американского флота должны были нарушить радиомолчание и
передать сообщение на флагман Объединенного флота. Дополнительно
предполагалось
провести
доразведку
«Жемчужной
Гавани»
с гидросамолетов, заправляемых от подводной лодки (операция «К»).
Однако операция «К» сорвалась, поскольку американские эсминцы по
стечению обстоятельств занимались учениями в точке дозаправки
гидросамолетов. О провале операции «К» на «Ямато» знали. Там,
однако, не знали, что подводные лодки «завесы» молчат не потому, что
американский флот все еще находится в Перл-Харборе, а из-за
опоздания с развертыванием. По различным причинам ни одна

субмарина не прибыла на место вовремя. В результате 16-е и 17-е
оперативные соединения прошли через линию наблюдения
незамеченными!
По мере продвижения на юго-запад погода улучшалась, и в 4:30
утра Нагумо без особых проблем выпустил в небо первую волну
самолетов, предназначенную для атаки аэродромов Мидуэя.
Одновременно с «Тоне» и «Тикумы» были подняты разведчики. Эта
рутинная операция прошла не совсем гладко: два самолета задержались
с вылетом на полчаса из-за технических неполадок. Никто не обратил
на это внимания.
Разведка велась для проформы, кораблей противника не ожидали,
тем более что радиостанции «Ямато» молчали, – а это означало, что
японские оперативные соединения еще не обнаружены противником.
Тем не менее чувство опасности подсказало Нагумо или Гэнде оставить
в резерве половину самолетов с самыми опытными пилотами.
В 5:10 4 июня на «Энтерпрайзе» приняли донесение с
разведывательной «Катилины»: замечен японский самолет. В 5:30
лейтенант У. Чейз, игнорируя все инструкции, доложил открытым
текстом: «Много самолетов идет к Мидуэю, пеленг 320, дистанция
150». А в 5:34 лейтенант Г. Эдди сообщил об обнаружении четырех
неприятельских авианосцев.
Простенькая одноходовая ловушка, сооруженная Нимицем на
основании данных криптоанализа, захлопнулась. 16-е оперативное
соединение развернулось против ветра и начало подъем самолетов.
«Йорктаун» пока еще следовал прежним курсом: Флетчер решил
сначала принять на палубу разведчики.
Радиолокаторы Мидуэя обнаружили противника за 74 километра.
Невероятным напряжением сил американцы успели за 15 минут
поднять в воздух все находящиеся на аэродроме самолеты.
В 6:25 американские истребители неожиданно атаковали строй
японских
палубных
самолетов.
Им
удалось
сбить
два
бомбардировщика, но это было и все: на уничтожение «Буффало» и
«Уайлдкетов» японские «Зеро» потратили всего две минуты.
Теперь аэродромы Мидуэя были пусты, и атака потеряла смысл. В
7:00 командир атакующей волны Томонага информировал Нагумо, что
внезапность не достигнута, и необходим второй налет на сооружения
Мидуэя.

Пятью минутами позже базовая авиация в количестве 10 самолетов
бомбила корабли авианосного соединения. Попаданий не было, домой
вернулись всего 3 самолета.
В 7:45 Нагумо приказал перевооружить самолеты, подготовленные
к удару по американским кораблям, бомбами вместо торпед. А в 7:55
гидросамолет с «Тоне» передал:
«Десять надводных кораблей, очевидно, противника по
пеленгу 10, дистанция 240 миль от Мидуэя, курс 150,
скорость больше 20 узлов».
Это донесение было расшифровано в 7.55 и передано на «Акаги»
с пометкой «6:28».
Последний козырь
В тот момент Нагумо даже не обратил внимания на это донесение.
Лишь через 15 минут он приказал оставить торпеды на тех самолетах,
на которых их еще не успели заменить бомбами. Примерно в это время
японские
авианосцы
были
атакованы
пикирующими
бомбардировщиками «Доунтлесс», подошедшими с юго-востока.
Восемь американских самолетов было сбито, попаданий в корабли не
было.
Нагумо запросил разведчика: что, собственно, за корабли он видит.
«Пять крейсеров и столько же эсминцев», – ответил пилот.

Расположение японских сил на 09:00 3 июня (время по 12-му
западному часовому поясу).
Теперь стало ясно, что опасность исходит от Мидуэя. Но корабли
Нагумо много маневрировали, отбивая атаки, они потеряли строй.
Нужно было консолидировать ордер. Этому, однако, помешала
очередная атака: «Доунтлесссы» и «Летающие крепости» В-17.
Устаревшие «Виндикэйторы» даже не дошли до авианосцев. Их
командир атаковал ближайший обнаруженный корабль противника,
которым оказался линейный крейсер «Харуна». Попаданий не было.
В 8:20, почти через час после первого донесения, пилот разведчика
с крейсера «Тоне» неожиданно передал: «Соединение противника
замыкает корабль, похожий на авианосец».
К этому времени уже все на «Акаги» осознали кризисный характер
ситуации, хотя никто не имел представления о причинах кризиса. Еще
был шанс быстро поднять в воздух самолеты «второй волны», уже не
обращая внимание, вооружены они бомбами или торпедами. Но к этому
времени самолеты Томонаги уже час кружились над своими
непрерывно отбивающими воздушные атаки кораблями, и у них
кончалось горючее. Нагумо приказал опустить подготовленные к взлету
самолеты на ангарную палубу и вновь перевооружить их, а за это время
дозаправить истребители сопровождения. В 8:37 корабли 1-й и 2-й

дивизий развернулись против ветра и всего за 15 минут приняли
первую волну.
В 9:17 Нагумо круто повернул на восток – северо-восток и
увеличил скорость. К этому моменту все командиры авианосцев
доложили о том, что их авиагруппы готовы к взлету.
Теперь противников разделяло около 200 миль. Резкий поворот
Нагумо к северу не был отслежен американцами: самолеты Спрюэнса
безуспешно искали вражеские авианосцы на юго-восточных курсах.
Одна эскадрилья пикирующих бомбардировщиков с «Хорнета»
вернулась домой, вторая совершила посадку на полосу Мидуэя (два
«Доунтлесса» упали в лагуну). Все десять истребителей, выработав
горючее, сели на воду.
Никто и никогда не узнает, как и почему 6-я эскадрилья
торпедоносцев с авианосца «Хорнет», следовавшая тем же курсом, что
и пикировщики, оказалась намного севернее. Она лишилась всякого
прикрытия, но вышла прямо на корабли охранения соединения Нагумо.
Тем временем в 9:20 сначала эсминец прикрытия, а затем «Тоне»
начали ставить дымовую завесу. «Акаги» выпустил в воздух
истребителиперехватчики.
15
медлительных
американских
торпедоносцев слишком далеко – в десяти милях от цели – легли на
боевой курс. Около пятидесяти «Зеро» атаковали их с пикирования, и в
течение нескольких минут американская группа была истреблена.
В 9:36 зенитные орудия «Акаги» прекратили огонь. Но буквально
через минуту с правого борта появились идущие низко над водой
торпедоносцы с «Энтерпрайза». Они тоже шли без прикрытия, но все
же семь самолетов смогли сбросить торпеды. «Кага» блистательно
совершил маневр уклонения. Вновь – ни одного попадания; десять
«Девастейторов» уничтожены.
Следующая группа «Девастейторов» вышли на цель после 10
часов утра. Десять из двенадцати машин было сбито, лишь четырем
или пяти удалось сбросить торпеды – не то по «Хирю», не то по
«Сорю».
К этому времени строй ударного соединения опять распался,
дистанция между кораблями возросла до нескольких миль. Нагумо уже
понимал, что против него действует по крайней мере два авианосца
противника, и считал минуты, оставшиеся до взлета ударной волны.
Перевооружение и дозаправка закончены, самолеты подняты на

полетные палубы, но непрестанные маневры уклонения не дают
авианосцам возможности развернуться против ветра. Последние десять
минут они не могли даже заменять самолеты воздушного патруля.
В 10:20, когда «Зеро» еще добивали последние торпедоносцы,
Нагумо отдал своим эскадрильям приказ «взлетать по мере
готовности». Четырьмя минутами позже первый торпедоносец «Акаги»
оторвался от взлетной палубы. Взлетные интервалы были сокращены
до минимума: через пять минут все самолеты ударной волны должны
были оказаться в воздухе.
Первоначальный замысел операции был настолько удачен, а
подготовка летчиков «флота Гэнды» настолько высока, что даже в это
мгновение – за одну минуту до разгрома, при всех сделанных ошибках
и неточных ходах, при полном провале японской разведки и блестящей
работе американских криптографов – все шансы оставались на стороне
соединения Нагумо. По сути, он уже захватил господство в воздухе.
«Непотопляемый авианосец» Мидуэя выведен из строя; «Хорнет»
почти полностью, а «Йорктаун» и «Энтерпрайз» наполовину истратили
свои авиагруппы, не добившись ни малейшего результата.
У Спрюэнса и Флетчера оставался только один козырь – три
неполные эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Всего 49
машин, из которых 3 совершили вынужденную посадку из-за
неисправностей мотора, а четыре – остались без бомб, ввиду
несанкционированного
срабатывания
бомбосбрасывателей.
Из
оставшихся машин 16 несли половинную бомбовую нагрузку. Между
9:50 и 10:00 были все основания предполагать, что по крайней мере две
из этих эскадрилий вернутся на авианосцы, не обнаружив противника.
Самолеты «Энтерпрайза» уже расходовали неприкосновенный запас
горючего. В течение ближайших минут они должны были или
обнаружить противника или повернуть домой.
И тут в ситуацию вновь вмешалась фортуна – а может быть,
закономерность. Она воплотилась в одиночный японский эсминец,
атаковавший американскую подводную лодку. Капитан третьего ранга
Маккульски предположил, что этот корабль направляется к основным
силам Нагумо, и последовал в ту же сторону. Предположение было
ошибочным – но оно вывело американца на цель. В 10:20 Маккульски
открытым текстом сообщил по радио местоположение японских
авианосцев.

В воздухе не было ни одного японского истребителя – патруль еще
не успел вернуться в зону ожидания после уничтожения
торпедоносцев. Молчали и зенитные орудия. Радаров на японских
кораблях не было, а сигнальщики то ли были увлечены зрелищем
воздушного боя на малых высотах, то ли просто не разглядели
американские самолеты – так уж получилось, что одна эскадрилья
подходила со стороны солнца, а две другие прятались в сгустившейся
облачности.
«Доунтлессы» атаковали с вертикального пикирования. Им никто
не мешал. Обычно, вне всякой зависимости от полученных летчиками
приказов, в подобных случаях все пилоты выбирают одну и ту же цель
– самый крупный вражеский корабль. Так произошло и на этот раз –
однако в облаках две эскадрильи потеряли ориентацию и вышли вместо
«Акаги» на «Кага» и «Сорю».
Четыре авианосца
Авианосцы Нагумо получили не так уж много попаданий –
«Секаку» в Коралловом море пострадал куда сильнее. Но их палубы
были заставлены заправленными и снаряженными самолетами,
повсюду струились заправочные шланги. Бомбы, которые экстренно
снимали, чтобы заменить их торпедами, не успели отправить в боевые
погреба, и они открыто лежали между подготовленными к взлету
машинами. В течение нескольких минут «Акаги», «Кага» и «Сорю»
были полностью охвачены огнем. На «Акаги» раскаленный, лишенный
кислорода воздух с палубы вентиляторами затянуло в машинное
отделение. Все, кто там находился, погибли.
«Хирю», державшийся чуть в стороне, остался невредим.
Казалось, не все потеряно: один «Хирю» против одного авианосца
противника, а пожары ведь можно потушить…
Авиагруппа «Хирю» выполнила взлет за 4 минуты. Командир 2-й
дивизии Ямагути просто сказал своим экипажам: «Вы – это все, что
осталось от Первого воздушного флота».
И
неполная
авиагруппа
«Хирю»
прошла
зонную
противовоздушную оборону, выстроенную американцами. Хотя из 18
бомбардировщиков до цели добрались только семь машин, «Йорктаун»

получил три попадания. Авианосец горел. Наспех отремонтированные
котлы вновь вышли из строя, корабль давал не более 6 узлов, и ни о
каких взлетно-посадочных операциях не могло быть и речь.
Когда остатки авиагруппы «Хирю» (три «Зеро» и пять «Вэлов»)
вернулись на свой авианосец, на его палубу совершил посадку
разведчик, давным-давно запущенный с «Сорю». Усталый пилот
доложил: «Вышло из строя радио, вынужден был вернуться. Три
авианосца противника: „Хорнет“, „Энтерпрайз“, „Йорктаун“».
Ямагути продолжал безнадежную попытку боя одного авианосца с
тремя более крупными и защищенными. В 13:30 он поднял в воздух
свои последние самолеты – 6 истребителей и 10 торпедоносцев.
Пилоты имели приказ атаковать только неповрежденные корабли.
Вновь американцев выручило их поразительное умение бороться
за живучесть. На «Йорктауне» потушили пожары, корабль вновь давал
18 узлов хода. И авиагруппа «Хирю» приняла его за неповрежденный
корабль. Летчики «Хирю» прорвались сквозь истребительный заслон,
выставленный «Энтерпрайзом», и поразили «Йорктаун» двумя
торпедами.
Адмирал Спрюэнс бросил в бой последнее, что у него было, – две
неполных эскадрильи «Доунтлессов» без истребительного прикрытия.
Командующий американским флотом надеялся, что у японцев тоже
кончились истребители.
Ямагути назначил на 17:15 взлет третьей волны, надеясь, что
сумерки дадут его летчикам хоть какой-то шанс выжить. Но вновь, как
и утром, подъем самолетов запоздал, и подготовленные к взлету
машины стали пищей для огня. Полоса удач Спрюэнса продолжалась:
в 17:03 АВУ «Хирю» получил четыре попадания.
Тем временем в 19:13 затонул «Сорю», в 19:25 – «Кага». «Хирю»
боролся за жизнь почти до полуночи. В 23:58 произошел сильный
внутренний взрыв, пожары вновь вышли из-под контроля. Крен
составил 15 градусов, турбины остановились. В 02:13 Ямагути собрал
уцелевшую команду на полетной палубе: «Я один несу
ответственность за гибель „Хирю“ и „Сорю“, – сказал он. – Я
остаюсь на корабле, а вам приказываю покинуть его и продолжать
верно служить его величеству императору».
Командующий 2-й дивизией авианосцев и командир «Хирю»
совершили сеппуку. Чуть позже, в 04:55, был затоплен лишенный хода

«Акаги».
Тем временем уже в темноте Ямамото попытался достать
авианосцы противника броском тяжелых крейсеров соединения Кондо.
Возможно, Хэлси, фанатик авианосцев, и попался бы в эту ловушку, но
Спрюэнс всю жизнь служил на крейсерах и представлял, что могут
сделать тяжелые крейсера типа «Могами» с прикрытием его
авианосцев, да и с самими авианосцами. Не обращая внимание на
почти открытые обвинения в нерешительности, Р. Спрюэнс на полном
ходу вывел корабли из-под возможного удара.
На следующий день для американцев сражение сменилось
обыденной «боевой работой» по уничтожению оставшихся без
воздушного прикрытия японских кораблей. Больших успехов они не
достигли, но тяжелый крейсер «Микума», ночью столкнувшийся со
своим систершипом «Могами», был потоплен, а сам «Могами» получил
5 авиационных бомб, лишился носовой оконечности, но дошел до
Трука.
Соотношение потерь было катастрофическим для Японской
империи. В боях 4 июня и при отступлении 5 июня японцы потеряли 4
авианосца и тяжелый крейсер «Микума», еще один тяжелый крейсер и
2 эсминца были тяжело повреждены. Этой ценой они смогли потопить
только один авианосец и один эсминец неприятеля. Соединение Нагумо
потеряло все свои самолеты – 377 штатных и 36 хранившихся в
разобранном виде на «Акаги» и предназначенных для переброски на
захваченные аэродромы Мидуэя. При этом в сражении Нагумо потерял
только 54 самолета – остальные 259 машин пошли на дно вместе с
потопленными авианосцами.
Спрюэнс и Флетчер потеряли 151 самолет. Из них 14 утонуло
вместе с «Йорктауном» – 2 пикировщика и 2 торпедоносца первой
волны (то есть все, что от нее осталось) и 10 «Доунтлессов» резерва;
остальные успели перелететь на «Энтерпрайз» и далее принимали
участие в сражении вместе с его авиагруппой; еще 137 потеряно в
воздушных боях.

Сражение у атолла Мидуэй. Разведка.

Сражение у атолла Мидуэй 4 июня. Вверху – действия авиации,
внизу – действия соединения Нагумо.
***
4 июня 1942 года в 10:25 по времени двенадцатого пояса к западу
от Гринвича Япония проиграла войну на Тихом океане. Разговор о
новой стратегии Объединенного флота – «стратегии поражения»,
обусловившей послевоенное японское экономическое чудо, а в
известном смысле и постиндустриальный рывок 1990-х годов, – тема
отдельной книги, основным содержанием которой должно стать не
прошлое, а настоящее и будущее.

Сюжет семнадцатый: Сталинград!
«Оперативный приказ № 1
Летняя и осенняя кампании этого года, за исключением
отдельных еще продолжающихся операций и намечаемых
наступательных действий местного характера, завершены.
Достигнуты крупные результаты.
В итоге мощного наступления противник отброшен на
Кавказ и Дон, а центральная часть России в основном
отрезана от районов Кавказа, имеющих жизненно важное
значение для дальнейшего ведения войны. На остальном
фронте были успешно отражены все отвлекающие удары
русских с незначительными для нас потерями. При этом
противнику нанесены громадные людские потери.
Успехи командования и войск, достигнутые в ходе этих
летних и осенних сражений, достойны быть внесенными в
славную летопись войны прошедших лет. Они вселяют
уверенность, что и в последующий период настоящей войны
немецкий народ может в любых обстоятельствах положиться
на свою армию.
Нам предстоит провести зимнюю кампанию. Задачей
Восточного фронта в ней является, за исключением еще
продолжающихся
или
намечаемых
наступательных
операций, – во что бы то ни стало удерживать достигнутые
рубежи, отражать всякие попытки со стороны противника,
прорвать их и тем самым создать предпосылки для
продолжения нашего наступления в 1943 г. в целях
окончательного уничтожения нашего опаснейшего врага.
Подготовка к зимней кампании идет полным ходом. Эту
вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и
своевременно подготовленными.
Сами русские в ходе последних боев были серьезно
ослаблены и не смогут зимой 1942/43 г. располагать такими
же большими силами, какие имелись у них в прошлую зиму.

В отличие от минувшей, эта зима не может быть суровой и
тяжелой. Всем штабам и войсковым командирам вменяю в
обязанность как можно быстрее и тщательнее закончить все
приготовления к зиме, чтобы не только облегчить войскам
выполнение возложенных на них задач, но и создать им
возможно лучшие условия для жизни и боя на весь зимний
период. При этом важно, чтобы никто не надеялся на то, что
все необходимое будет доставлено высшими штабами.
Каждый войсковой командир должен сам себе помогать
всевозможными
импровизациями
и
изыскивать
дополнительные средства и оборудование для облегчения
условий размещения своих войск.
Я в свою очередь позабочусь о том, чтобы посредством
крупных организационных мероприятий усилить боевые
части, сменить в течение этой зимы фронтовых солдат,
непрерывно сражающихся на передовой линии уже на
протяжении полутора лет, и направить их на отдых.
Но я ожидаю от командования и войск, что они вступят в
зимнюю кампанию 1942/43 г. с гордым сознанием
достигнутых успехов, с твердой верой в свои собственные
силы, с непоколебимой волей разбить противника и в этой
зимней кампании везде, где бы он только ни попытался
прорвать наш фронт.
Основные требования:
1. Во что бы то ни стало удерживать зимние позиции.
2. Оборона должна быть повсюду активной, не
позволяющей противнику успокаиваться и вводящей его в
заблуждение относительно наших намерений.
3. В случае атак со стороны противника не отходить ни
на шаг.
4. Местные прорывы немедленно ликвидировать
контратаками и контрударами.
5.
Большие
прорывы
локализовывать,
стабилизировавшиеся участки нашего фронта во что бы то ни
стало удерживать как бастионы, которые облегчат проведение
предпринимаемых контрмероприятий.

6. Отрезанные или окруженные части должны
обороняться до тех пор, пока не подоспеет помощь.
За безусловное выполнение данных требований
командиры несут ответственность непосредственно передо
мной…
Адольф Гитлер»
На последней странице военного дневника Ф. Гальдера, бывшего
начальника Генерального штаба сухопутных сил Германии, стоит
запись без даты:
«В письменных приказах наблюдается все большее
пренебрежение к правильному словоупотреблению. Вместо
продуманных формулировок – различные эмоционально
окрашенные
слова
и
выражения
(„уничтожить“,
„разгромить“, „воспрепятствовать обходу“) даже тогда, когда
это вообще невозможно…»
Гальдер был уволен со своего поста 24 сентября 1942 года. В этот
день он записал в своем дневнике:
«После дневного доклада – отставка, переданная
фюрером (мои нервы истощены, да и он свои поистрепал; мы
должны расстаться; необходимость воспитания личного
состава Генерального штаба в духе фанатической
преданности идее; решимость настойчиво проводить свои
решения также и в сухопутных войсках)».

Стратегическая оборона
Достойное внимания совпадение: германское руководство осенью
1942 года повторяет ошибку, допущенную советским командованием
весной. Дан формальный приказ на стратегическую оборону. Поскольку
цели летней кампании не достигнуты, этот приказ свидетельствует, вопервых, о недостатке сил для ведения крупных операций, во-вторых, о
выявившейся уже к концу августа общей тенденции к образованию
позиционного фронта на юге. Оба эти обстоятельства означали, в

частности, что расположение войск, сложившееся в результате
наступления группы армий «Б» в излучине Дона и группы армий «А»
на Северном Кавказе, не отвечает оперативной реальности.
Немецкие высшие инстанции вроде бы всё это понимают – и тем
не менее, вместо напрашивающейся немедленной перегруппировки
армий южного крыла (даже ценой оттягивания его назад), фюрер
настаивает на том, чтобы войска любой ценой сохраняли достигнутые
позиции, а сверх того, осуществили – при общем переходе к обороне –
несколько наступательных операций.
Практически речь шла о 6-й полевой армии, которая при
поддержке 4-й танковой армии вела уличные бои в Сталинграде, а
севернее города уже в августе вышла к Волге, а также о некоторых
корпусах группы «А», все еще по инерции двигающихся к югу. Иными
словами, приказ просто фиксировал сложившееся положение дел:
распад стратегического маневра «Блау» на ряд частных операций с
невразумительными целями.
К концу октября 1942 года положение немецких войск на южном
крыле Восточного фронта выглядело следующим образом:
• Район Воронежа прикрывает малочисленная 2-я армия. Далее по
реке Дон цепочкой выстроились 2-я венгерская, 8-я итальянская и 3-я
румынская армии, «прослоенные» рядом немецких частей и
соединений. В резерве – несколько дивизий.
• В районе Сталинграда сконцентрированы 6-я полевая и 4-я
танковая немецкие армии, которым поставлена, а в приказе от 17
ноября повторена наступательная задача. Далее в голой степи висит с
открытым флангом 4-я румынская армия. За ней совершенно отдельно
болтается в пустоте 16-я моторизованная дивизия, и лишь через 300
километров – наступающая на юг 1-я танковая армия.
• Через Большой Кавказский хребет к побережью Черного моря и в
Абхазию пытается прорваться 17-я полевая армия, тыл которой
прикрывает оперативная группа «Крым». В резерве всего южного
участка фронта – один румынский (!) армейский корпус.
А где же 11-я армия Манштейна, высвободившаяся после
успешного штурма Севастополя? Ее основные силы, как
имеющие опыт атаки крепостей, срочно переброшены под
Ленинград! Командование вермахта верно себе: хотя главная
задача войны решается на юге, высвободившиеся войска

направляются на север – причем им ставится отдельная
задача, никак не связанная с основной стратегической идеей
наступления «Блау».
В итоге Манштейну, вместо того чтобы штурмовать
укрепления Ленинграда, пришлось отражать очередное
советское
наступление
в
«бутылочном
горлышке».
Наступление было отражено, но на это ушло два месяца,
август и сентябрь; при этом сама 11-я армия куда-то
нечувствительно рассосалась. Больше на советскогерманском фронте она уже не появится…
Первые наброски будущего блестящего удара по слабым пунктам
бесконечной немецкой «блокадной линии» были, вероятно, сделаны
Жуковым и Василевским еще в августе, когда контуры, а также границы
немецкого наступления стали видны невооруженным глазом. Русский
Генеральный штаб получил возможность показать, что он тоже умеет
планировать победы.
По мнению Василевского, обстановка благоприятствовала
проведению крупной двухступенчатой операции, направленной на
полное уничтожение всего южного крыла немецкого фронта. Ставка не
решилась на неординарное предложение лучшего советского стратега
Второй мировой войны – но и принятый «малый» план производил
впечатление.
Сталинградская операция несколько заезжена в советской
мемуарной литературе, поэтому она производит впечатление совсем
очевидной и очень легкой. В действительности немцы, в отличие от
зимы 1941 года, избегали образовывать крупные, обращенные на
восток выступы в линии фронта; их позиции на значительном
протяжении были прикрыты рекой Дон. Разрыв между смежными
флангами групп «А» и «Б» зимой не был опасен, поскольку бездорожье,
холод, отсутствие населенных пунктов – все это предельно затрудняло
оперативный маневр в районе Элисты.
Летом советская армия испытала тяжелый внутренний кризис: не
только солдаты, но и командиры утратили веру в себя. Успешная
оборона Сталинграда и Кавказа несколько подняла настроение войск,
однако при планировании зимней кампании приходилось считаться с
тем, что еще одно поражение, подобное харьковскому, может привести
армию к полному разложению.

Соответственно, многие командиры на местах категорически
высказывались против любых активных действий.[226] По их мнению,
чудом являлось уже то, что войска прекратили беспорядочный отход.
Для того чтобы в этой ситуации решиться на крупное наступление
стратегического масштаба, Ставка Верховного Главнокомандования
должна была глубоко вникнуть в позицию и оценить все те
неустранимые и трудно устранимые слабости, которые образовались в
расположении гитлеровских частей и соединений в процессе
выполнения плана «Блау».

Южный фланг Восточного фронта. Изменение обстановки с 19
ноября по 31 декабря 1942 года. 1 – план немецкого наступления на
осень и зиму; 2 – план немецкого контрнаступления на декабрь
(операция «Зимняя Гроза»); 3 – советский план ноябрьского
наступления (операция «Уран»); 4 – операция «Большой Сатурн»; 5 –
операция «Малый Сатурн».
Планируя операцию «Сатурн», Жуков и Василевский исходили из
следующих предпосылок:
• 1. Противник не имеет на южном крыле фронта резервов
стратегического или хотя бы оперативного масштаба.
• 2. Наиболее боеспособные части противника – 6-я полевая, 4-я
танковая, 1-я танковая, 17-я армии – оперативно скованы тяжелыми
наступательными боями на неподходящей для маневренных действий
местности.
• 3. Осенью-зимой 1942 года немцы не смогут организовать
быстрый маневр крупными соединениями. Такому маневру будут
препятствовать не только начертание коммуникаций, но и приказ
фюрера от 24 октября[227], предписывающий войскам жесткую оборону
неатакованных участков.
• 4. Немецкие войска ведут оборону на местности, бедной
дорогами: коммуникационная линия группы армий «А» неизбежно
проходит через Ростов-на-Дону, а группы «Б» – через Ворошиловград и
Харьков. Причем далее к западу обе линии пересекаются в
Днепропетровске, где расположен единственный вполне исправный
мост через Днепр. Согласно Манштейну, на ноябрь 1942 года
«железнодорожный мост в Запорожье, трасса, ведущая через
Украину (через Николаев – Херсон) в Крым и оттуда через Керченский
пролив, частично не восстанавливались, а частично не были еще
закончены строительством». Это делает положение противника
стратегически неустойчивым.
• 5. Румынские, венгерские, итальянские части занимают
достаточно плотный фронт, в значительной мере прикрытый
естественными рубежами. Однако их оборона слабо обеспечена в
глубину и недостаточно насыщена противотанковыми и зенитными
средствами. Личный состав союзнических контингентов значительно
уступает по уровню боевой подготовки не только вермахту, но и

Красной армии – а относительно румын можно даже говорить о вполне
сложившемся комплексе неполноценности.
• 6. Поэтому, хотя невозможно непосредственно использовать
слабую связь между группами армий «А» и «Б», отсутствие флангового
обеспечения серьезно повлияет на боевую устойчивость 4-й румынской
армии.
При этом следует помнить, что советские войска также
испытывали массу трудностей. Они все еще не имели над противником
существенного превосходства – если имели его вообще. Общепринятые
цифры соотношения советских и германских сил на ноябрь 1942 года
таковы:
По людям – 6,6 миллиона против 6,2 миллиона (1,1: 1).
По артиллерии – 77,8 тысячи против 51,7 тысячи (1,5: 1).
По танкам – 7350 против 5080 (1,4: 1).
По самолетам – 4544 против 2500 (1,3: 1).
Моторизация вермахта (а также 8-й итальянской армии) была
заметно выше, чем у Красной армии. С другой стороны, советские
войска превосходили противника по количеству танков, а главное –
начали в массовом порядке формировать подвижные соединения:
танковые и механизированные корпуса. Пока что такой корпус по
численности пехоты примерно соответствовал половине немецкой
танковой дивизии и имел значительно меньшую автономность – но
всем было ясно, что блицкрига больше не ожидается и маневренные
действия будут проводиться в лучшем случае на оперативную глубину.
А это сразу обесценивало значительную часть качеств немецких
подвижных соединений, по своей структуре оптимизированных для
стратегических маневров.
Вдобавок с точки зрения коммуникаций географическое
начертание фронта от Ладожского озера и до Сталинграда
благоприятствовало советской стороне и было крайне неприятно для
немцев. Южнее Астрахани ситуация менялась, но вермахт здесь имел
слишком мало сил, чтобы воспользоваться своим преимуществом.
Положение немецких войск значительно (но не кардинально)
улучшилось, если бы им удалось летом отбросить советские войска за
Кавказский хребет, а к осени выйти к Волге на широком участке от
Сталинграда до Астрахани и наметить наступление по западному

берегу Каспийского моря. Вот где на самом деле была нужна 11-я армия
Э. Манштейна! Но время для такого маневра ушло.
С другой стороны, если бы Манштейна с остатками его
армии не отправили под Ленинград, блокада, скорее всего,
была бы прорвана уже в августе – с неизбежным для немцев
ухудшением положения на северном участке фронта. Трудно
сказать, не привело ли бы это ухудшение к новым
непредсказуемым последствиям…
Учитывая выгодную оперативную обстановку и слабость обороны
сателлитов Германии, Ставка не стала привлекать к операции крупные
резервы, расположенные в районе Москвы. Это сыграло
положительную роль: внезапность, которая планировалось, была
обеспечена полностью, а сил, уже переброшенных на юг, оказалось
вполне достаточно.
Соотношение сил между Красной армией и вермахтом с его
союзниками на Сталинградском направлении к ноябрю 1941 года было
следующим:
• Личный состав – 1 103 000 против 1 011 500 (1,1: 1).
• Орудия и минометы – 15 501 против 10 290 (1,5: 1).
• Танки – 1462 против 675 (2,2: 1)
• Самолеты – 1350 против 1216 (1,1: 1).
Определенное значение в отвлечении внимания противника
сыграла операция «Марс» – очередное наступление советских войск на
традиционном Ржевском направлении.
Трудно сказать, виной ли тому подготовка «Марса» и связанная с
ней игра советской разведки, либо же немецкие аналитики сделали
свои выводы из распределения резервов Красной армии, или просто
сыграла свою роль слабость 2-й армии, беспокоившая нового
начальника штаба ОКХ К. Цейтцлера, – но противник был убежден, что
ожидаемое крупное русское наступление будет направлено в стык
групп армий «Центр» и «Б».
На сей раз советское командование добилось полной
неожиданности – на стратегическом, оперативном и тактическом
уровнях.

Приказ о переходе в наступление был зачитан войскам Донского
фронта в ночь на 19 ноября. Сталинградский фронт начинал активные
действия на сутки позже, там войска узнали о предстоящих операциях
лишь в ночь на 20-е.

Прорыв
Утром 19 ноября 1942 года выяснилось, что авиация не может
подняться в воздух. Над донскими и волжскими степями стоял густой
туман, к северу от Сталинграда был сильный снегопад. Советские
источники называют погоду неблагоприятной – в действительности она
лишь способствовала внезапности атаки и полной дезорганизации
румынской обороны.
Артподготовка началась в 7:30. К 12 часам дня в центре фронта 5-й
танковой армии продвижение достигло 2-3 километров, но на флангах
атака затормозилась. Командующий армией генерал П. Романенко
принял решение использовать танковые корпуса подвижной группы –
1-й и 26-й – для прорыва тактической зоны обороны противника.
При иной погоде или с иным противником это привело бы к
большим потерям в бронетехнике, загромождению дорог и резкому
падению темпов операции. Но противотанковая оборона румынских
войск, как мы уже упомянули, была весьма слаба.
К концу дня 1-й танковый корпус продвинулся на 18 километров, и
это уже был прорыв. 26-й танковый корпус наткнулся на несколько
очагов сопротивления, но румынская оборона начала терять цельность,
разваливаться, и корпус легко обошел позиции еще сопротивляющихся
частей 3-й румынской армии.
Вечером обе стороны ввели в бой резервы: П. Романенко бросил в
прорыв 8-й кавалерийский корпус, а П. Думитреску – 1-ю румынскую
танковую дивизию, которая на этом прекратила свое существование.
Командир 26-го танкового корпуса А. Родин поступил с этой дивизией
просто: отрезал румынские танки от тылов, а эти тылы включил в свою
танковую колонну.
Командующий наступающей правее 21-й армий И. Чистяков также
использовал свои подвижные корпуса для прорыва обороны, причем
добился большего успеха, чем Романенко, который наносил главный

удар. К вечеру 4-й танковый корпус 21-й армии продвинулся на 35
километров к югу и вышел на оперативный простор.
В этот момент немецкое командование не осознавало всей
опасности складывающейся ситуации. «Наверху», в Ставке фюрера,
господствовало мнение, что 48-й танковый корпус Гейма должен
контрударом остановить русских и отбросить их на исходные позиции.
Но Максимилиан фон Вейхс, возглавляющий группу армий «Б», уже
выражал по этому поводу сомнения, ссылаясь на неясность обстановки
в полосе 3-й румынской армии. Еще ближе к линии фронта точно
знали, что корпус Гейма состоял из двух танковых дивизий – 22-й, в
которой насчитывалось 45 танков, и 1-й румынской, которой уже не
было.
Как бы то ни было, 48-й танковый корпус 20 ноября попытался
контратаковать, но был окружен, его остатки с трудом пробились на
юго-запад. Гейм был отстранен от командования, отдан под трибунал и
сначала приговорен к смертной казни, а потом полностью оправдан за
отсутствием состава преступления.

Оборона 62-й армии в Сталинграде с 13 сентября по 20 ноября
1942 года.
В этот день началось советское наступление против 4-й румынской
армии К. Константинеску. Если на севере у румын имелась какая-то
оборона, то на юге обороны не было вообще. Все немецкие резервы в
районе Сталинграда (то есть тот же 48-й танковый корпус) сражаются
против 5-й танковой и 21-й армий. К сожалению, А. Еременко,
возглавлявший Сталинградский фронт, действовал в своем обычном
стиле и не сумел правильно организовать ввод в бой 4-го
механизированного и 3-го танкового корпусов. В результате глубина
прорыва южнее Сталинграда к концу дня не превышала 12 км.

Неамбициозный генштабист
Существует легенда, что Шлиффен, раздраженный непониманием
и упрощенными трактовками своего величайшего труда «Канны», както в сердцах бросил, что для Канн требуется «не только Ганнибал, но и
Павел». А теперь вспомним, в немецкой транскрипции римский консул
Эмилий Павел именуется Emilius Paulus…
Командующий 6-й полевой армией вермахта генераллейтенант
Фридрих Паулюс оказался на своем посту в известной степени
случайно. С самого начала войны армию возглавлял Вальтер Рейхенау –
убежденный нацист, ни в грош не ставящий военные таланты фюрера
и, кроме того, в равной степени презирающий и ОКХ, и ОКВ. Умный,
изворотливый, решительный, удачливый, он добился того, что
журналисты называли 6-ю армию не иначе как «победительницей
столиц». Коллеги любили его не больше, чем он того заслуживал, но
признавали его незаурядность. В ноябре 1941 года именно Рейхенау
сменил Рундштедта на посту командующего группой армий «Юг»,
причем руководство 6-й армией он сохранил за собой.
Однако 17 января 1942 года Рейхенау неожиданно умирает от
инфаркта. Группу «Юг», как уже говорилось, получает фон Бок, а
руководство 6-й армией переходит в руки ее бывшего начальника штаба
генерала Паулюса, в это время исполняющего обязанности 1-го оберквартирмейстера Генерального штаба сухопутных войск.

До этого дня Паулюс, прилежный и усидчивый штабной работник,
никогда не командовал крупным войсковым соединением. Его
назначение было следствием закулисных интриг в высшем руководстве
вермахта: там считали, что Паулюс, получив необходимый для
продвижения по службе боевой опыт, сменит Гальдера на посту
начальника Генштаба сухопутных сил. Этим была бы обеспечена
некоторая преемственность деятельности ОКХ – и при этом
достигалась уверенность, что совершенно неамбициозный Паулюс не
будет лезть в чужие дела (как любил это делать Манштейн) или
выступать с политическими комментариями (как периодически делал
Гальдер).
Паулюс управлял войсками достаточно грамотно, но «без огонька»,
отличавшего действия Манштейна, Клюге и того же Рейхенау. Будучи
по натуре исполнительным работником, он честно выполнял приказы
фюрера от 24 октября и 17 ноября, то есть до последней возможности
продолжал вести уличные бои в Сталинграде.
К вечеру 20 ноября от Паулюса впервые в жизни потребовалось
самостоятельное решение.
К этому моменту он знал, что 3-й румынской армии, как боевой
силы, уже не существует, а левый фланг 6-й армии глубоко охвачен
противником. Командующий немецкой группировкой в Сталинграде
отдавал себе отчет в том, что на правом фланге 4-й танковой армии
сложилось не менее опасное положение, в результате чего всем
соединениям, оперирующим между Волгой и Доном, угрожает
окружение. Паулюс обращается к Вейхсу (по команде!) с просьбой дать
немедленное разрешение отвести войска за Дон. Вейхс начинает
переговоры с Гитлером, который категорически запрещает покидать
Сталинград. В принципе, это решение фюрера обосновано: именно
подобные приказы «держаться до конца» спасли немецкий фронт под
Москвой предыдущей зимой.
Впрочем, даже если бы Паулюс впервые в своей жизни решился на
самостоятельный поступок, едва ли это бы сильно помогло 6-й армии.
Противник уже проник далеко в ее тыл: в ночь на 23 ноября передовой
отряд 26-го танкового корпуса атакой с выключенными фарами
захватил ключевой мост через Дон в районе Калача. 4-й
механизированный корпус Сталинградского фронта также вел бои в
оперативной глубине, приближаясь к Советскому, через который

проходила единственная железнодорожная магистраль, питающая
немецкие войска в Сталинграде.
Так что речь шла уже не об отступлении, а о прорыве из котла. Но
еще утром 19 ноября 6-я армия при поддержке 4-й танковой своими
лучшими силами наступала на восток, пытаясь пробиться к Волге в
районе Сталинграда. Между тем, как справедливо заметил советский
журналист и военный аналитик М. Галактионов в своей книге о битве
на Марне, «развернуть армию несколько труднее, чем батальон».
Двадцать третьего ноября в 16:00 4-й танковый корпус
А. Кравченко и 4-й механизированный корпус В. Вольского
соединились в районе Советского.

Котел
Отдадим Паулюсу должное: 6-я армия не распалась на
изолированные очаги сопротивления, а организованно отошла в
Сталинград и выстроила круговую оборону. Здесь все-таки сражались
не румыны, да и советские танковые корпуса не были приспособлены
для взламывания обороны без поддержки пехоты, поэтому прорвать
новую боевую линию 6-й армии с ходу им не удалось. К 24 ноября на
южном крыле советско-германского фронта сложилась совершенно
новая ситуация, и обе стороны должны были принять это во внимание.
Здесь перед гипотетическими участниками стратегической игры,
играющими за советское командование, должен встать нелегкий выбор
между двумя возможными стратегическими решениями и одним
естественным.
Во-первых, можно было, предоставив 6-ю армию своей судьбе,
Сталинградскому фронту и приказам фюрера, форсировать Чир силами
5-й танковой и 21-й армий и начать скольжение к юго-западу в пустом
от войск противника пространстве большой излучины Дона.
Во-вторых, возникла возможность превратить «Уран» в «Большой
Сатурн», сразу же распространив наступление на север, где
оборонялась 8-я итальянская армия, которая уступала по своей
боеспособности даже румынским войскам.
И оставалось, конечно, самое простое и естественное: добивать
армию Паулюса. Именно это решение и было принято.

Судя по всему, оно все же было единственным из возможных в тех
условиях. Советские танковые корпуса имеют весьма низкую
автономность – у них нет такого количества транспорта, какое
снабжало немецкие танковые дивизии в зените блицкрига или даже
летом 1942 года. Если даже бросить на их снабжение армейский и
фронтовой транспорт, то его для этого придется сначала подтянуть
(тылы, заметим, у нас и без того отстали), а потом решать вопрос: чем
мы снабжаем остальные войска?
Основные силы Юго-Западного фронта к общему наступлению
пока не готовы и будут готовы лишь через четыре недели – после
завершения сосредоточения 1-й гвардейской армии. Без нее же фронт в
конце ноября с трудом сдержал своим левым флангом немецкое
контрнаступление на реке Чир. Дальнейшие действия фронта нами
будут рассмотрены чуть позже.
Следует помнить, что к концу 1942 года советское командование,
наученное печальным опытом предшествующих полутора лет войны,
было склонно преувеличивать возможности противника и стремилось
не рисковать без необходимости. Из всех вариантов действий,
обещавших успех, оно неизбежно выбирало тот, где успех был бы
гарантирован – пусть и имел меньший масштаб. Уже два-три месяца
спустя ситуация изменится, но это будет уже совершенно другой
сюжет…

Двойная игра Манштейна
11-я полевая армия вермахта так и не начала наступления на
Ленинград. Сначала этому помешало советское контрнаступление в
районе Ладожского озера, потом нехватка боеприпасов. К осени армию
(точнее, ее штаб) перебросили в район Витебска в качестве
стратегического резерва фон Клюге. 29 ноября, когда положение под
Сталинградом
окончательно
определилось,
Гитлер
приказал
немедленно отправить штаб 11-й армии на юг, создав на его основе
командование новой группой армий, получившей название «Дон». В ее
состав вошли остатки 3-й и 4-й румынских армий, 6-я армия, 4-я
танковая армия, смешанная немецко-румынская группа «Холлидт»
(импровизированное соединение, сколоченное из всех частей,
оказавшихся под рукой и не захваченных в орбиту советского

наступления). Реальная свободная ударная сила импровизированной
группы армий была эквивалентна двум армейским корпусам. Правда,
корпусам полноценным.
Перед Манштейном, назначенным командующим группой армий
«Дон», стояло две задачи: восстановить целостность фронта на юге, где
зияла трехсоткилометровая брешь, и деблокировать 6-ю армию. Обе
они были невыполнимы. И Манштейн это понимал.
Но понимал он также и другое – реальных альтернатив у него две.
Либо армия Паулюса закукливается, уходит в глухую оборону и
отдается на заклание, до последнего отвлекая на себя максимальные
советские силы. Либо ей отдается приказ на прорыв.
Какой вариант лучше? Безусловно, для немцев в создавшейся
ситуации более оптимален первый. Он сковывает значительную часть
советских войск и дает возможность восстановить целостность фронта.
Прорыв же целой армии, уже лишившейся значительной части своего
транспорта, через заснеженное пространство протяженностью в пару
сотен километров и под активным воздействием советских войск, пусть
даже только подвижных, не просто приведет к огромным потерям – он
лишит армию управления, превратит ее в стадо беспорядочно бегущих
людей. Даже если большинство из них спасется, армия утратит
боеспособность как минимум на месяц. То, что в такой ситуации тылы
и неисправную технику придется бросить, подразумевается само собой.
Где удастся восстановить фронт в этом случае – предсказать не
возьмется никто.
Однако здесь возникает психологическая трудность: не так-то
просто в открытую заявить, что обрекаешь армию на гибель. Любой
военачальник, который примет такое решение, подвергнется суровому
осуждению коллег. Пусть это осуждение будет иррациональным и пусть
даже офицеры вермахта будут это понимать – клеймо командира,
бросившего камрадов на смерть, останется на таком военачальнике
навсегда. Вспомним, как советское командование в Севастополе не
выполнило требование Буденного: объявить войскам, что эвакуации не
будет.
И Манштейн выбирает иной образ действий. Он говорит Гитлеру,
что считает необходимым армии Паулюса оставаться на месте, а сам
берется пробить к ней коридор – как это было под Демянском. Когда
Гитлер соглашается с этим вполне логичным предложением, Манштейн

связывается с Паулюсом и со вздохом сообщает, что не смог повлиять
на фюрера.
Грязная игра? Безусловно. Но ведь недаром Манштейн так любил
повторять: «Я – джентльмен». Он хорошо знал, что у многих его коллег
на этот счет имеются серьезные сомнения…
Когда приходится читать прочувствованные описания того, как
Манштейн пытался убедить Паулюса самостоятельно принять решение
на прорыв 6-й армии, не знаешь, смеяться или плакать. Манштейн был
непосредственным начальником Паулюса, он имел право отдать ему
приказ. И Паулюс был обязан этот приказ выполнить. Как вообще
можно упрашивать человека сделать одно, а приказывать ему совсем
другое?

Советское наступление под Сталинградом.

К концу ноября «Люфтваффе» организовали воздушный мост по
доставке продовольствия и боеприпасов в «Крепость на Волге». Однако
тяжелых транспортных самолетов (FW-200 «Кондор») у немцев было
крайне мало, и все они были заняты в других местах в качестве дальних
разведчиков. Ну а старые и надежные Ю-52 при самых лучших
обстоятельствах могли обеспечить примерно треть минимальной
потребности 6-й армии. При этом тихоходные и слабо защищенные
«юнкерсы» нуждались в истребительном прикрытии на протяжении
всего маршрута. Сталинградское «кольцо» начало перемалывать не
только сухопутные, но и воздушные силы Германии.
Операция под Сталинградом потеряла темп, но существовала
возможность дать ей новый импульс. В начале декабря все внимание
А. Василевского привлечено к среднему течению Дона, где ЮгоЗападный фронт готовит наступление «Сатурн» – двойной удар по 8-й
итальянской армии с последующим выходом в район Миллерово.
Ставка, напротив, озабочена исключительно судьбой 6-й армии и очень
нервно относится к перспективе прорыва группы армий «Дон»
к Сталинграду.
Манштейн готовит свой контрудар почти демонстративно – судя по
всему, мысли о том, что эта операция увенчается успехом, генералфельдмаршал от себя старательно гнал. Можно себе представить объем
проблем, который возник бы у немцев, если бы группе армий «Дон»
удалось пробиться к котлу Паулюса! Длинная узкая кишка, во много раз
длиннее «Рамушевского коридора» в Демянск, которую придется
удерживать в течение достаточно продолжительного времени от атак
советских войск, – и не только продвижных корпусов, но и всей массы
Донского и Сталинградского фронтов. Пока 6-ю армию наконец-то не
удастся эвакуировать – и то лишь если фюрер даст разрешение на эту
эвакуацию…

«Зимняя гроза»
Следующей альтернативой в этом сюжете является «Сатурн».
Очевидно, для усиления дымовой завесы вокруг своих достаточно
сомнительных действий Манштейн в своих мемуарах «Утерянные
победы» вдруг начинает критиковать советское командование за то, что

оно ограничило операцию на Среднем Дону ближайшими целями и не
распространило ее до Ростова.
И эта аргументация неожиданно попадает на благодатную почву.
Действительно, изначально составленный Василевским план операции
«Сатурн» предлагал удар в строго южном направлении, с выходом к
Ростову. Командующий Юго-Западным фронтом Ватутин обеими
руками ухватился за этот план. Однако в итоге у Ставки все-таки
возобладала осторожность, и наступление было ограничено рамками
«Малого Сатурна» – со сдвигом оси движения на восток и выходом
подвижных частей к Морозовску и Тацинской.
Напомним, что даже при полном напряжении всех сил достичь
указанных целей не удалось и в январе 194З-го. Страшно даже
представить, что бы произошло, когда танковые корпуса ЮгоЗападного фронта «подвисли» бы в пустоте, без горючего и
боеприпасов, не у Морозовска и Тацинской, где это случилось в нашей
Реальности, а на две сотни километров западнее, где выручить их не
было бы уже никаких шансов.
В дальнейшем именно неосторожность Ватутина, командира
блестящего, но со слишком сильной авантюристической жилкой,
приведет к поражению советских войск в февральском броске к Днепру,
сильно осложнит действия Воронежского фронта в оборонительной
фазе Курской битвы, а в конце концов подведет самого Ватутина под
бандеровскую пулю…

Наступление под Сталинградом и положение советских войск к
середине декабря 1942 года.
Однако еще 12 декабря, до начала «Сатурна», немцами запускается
операция «Зимняя гроза». Наступление противника, которое долго
обсуждали в обеих Ставках, о котором едва ли не сообщали по
берлинскому радио, оказалось неожиданным только для одного
человека – командующего Сталинградским фронтом генерала
Еременко. Гот, все еще командующий 4-й танковой армией, прорывает
оборону 41-й советской армии и выходит к реке Аксай. На следующий
день начинается борьба за плацдармы за Аксаем. Группа Гота теряет
темп, ее наступление, стратегически совершенно безопасное для
советских войск, быстро теряет и тактическую перспективу.
Все же Ставка требует от Василевского отложить операцию против
Сталинградской группировки немцев и двинуть 2-ю гвардейскую
армию Р. Малиновского форсированным маршем на юг.

Гот, видимо, уже совершенно не понимая, зачем он это делает и
какую преследует цель, теряя танки и людей, вырывается с плацдарма
на Аксае и одним прыжком продвигается к реке Мышкова. До
Сталинграда остается всего 48 километров, – но группа Г. Гота
охвачена с трех сторон, а перед ней на берегу Мышковы
разворачивается 2-я гвардейская армия. Механизированные корпуса
Сталинградского фронта наконец-то прекращают практику встречных
боев с немецкими танками и приступают вместо этого к планомерному
уничтожению остатков 4-й румынской армии, все еще пытающейся
прикрывать фланги Гота.

«Малый Сатурн»
16 декабря войска Юго-Западного фронта вместе с левофланговой
6-й армией Воронежского фронта нанесли давно ожидаемый удар по 8й итальянской армии и немецко-венгерской группе «Холлидт». В
первый день наступление развивалось медленно – что ничуть не
удивительно, поскольку противник примерно на четверть превосходил
советские войска в численности, а немцы, занимавшие самые
танкоопасные направления, заранее прикрыли свои позиции минными
полями. Но за 1942 год советские войска многому научились, в том
числе и «прогрызанию» обороны. Резервов же для контрударов у
противника не было – все немецкие дивизии и полки были поставлены
в первую линию для армирования фронта союзников.
На второй день операции танковые корпуса нашли или проделали
бреши в минных полях, а на третий день фронт итальянцев на участках
прорыва наконец-то рухнул, увлекая за собой неатакованные участки.
На четвертый день то же произошло и с фронтом группы «Холлидт».
Дивизии 8-й итальянской армии были окружены в 30-тысячном котле в
районе Арбузовки; часть из них, возглавляемая 298-й немецкой
пехотной дивизией, прорвалась на запад к Чертково, где опять попала в
котел. Тем временем, пройдя за 5 дней 240 километров, 24-й танковый
корпус В. Баданова вышел к станции Тацинская. Здесь он перерезал
линии снабжения группы армий «Дон», захватил множество тыловых
складов и аэродром, с которого велось снабжение Сталинграда. В
действие вступило «лучшее средство ПВО» – танки на вражеском
аэродроме.

Теперь немецкому командованию стало уже не до Сталинграда –
думается, от этого с облегчением вздохнул не только Манштейн.
Немецкая ударная группировка срочно отводилась от Мышковы и
разворачивалась на север. В результате советские танковые корпуса,
практически не имевшие пехоты, были остановлены у Морозовской и
Миллерово. Немцам удалось деблокировать окруженный 18-тысячный
гарнизон Чертково, удержать окруженный аэродром в Гартмашевке[228],
а также блокировать танковый корпус Баданова в Тацинской. Но на
дворе был уже не сорок первый год: Баданов, уничтожив склады и
раздавив самолеты на аэродроме, без особого труда прорвал фронт и
вышел из окружения.
8-я итальянская армия буквально «испарилась»: севернее
Миллерова образовалась брешь в сотню километров, которую
прикрывали 298-я пехотная дивизия, 19-я танковая дивизия и срочно
переброшенные сюда разрозненные «боевые группы». Во всей полосе
группы «Дон» и правого крыла группы «Б» на участке 700 километров
находилось не более 18 немецких дивизий.

План операции «Малый Сатурн».
Увы, с тем транспортом, что у них имелся, советские стрелковые
дивизии даже в отсутствие сопротивления противника не могли в день
преодолевать больше 20 километров. На огромном пространстве
правобережья
Среднего
Дона
образовалось
нечто
вроде
«перенасыщенного раствора» – взвесь из перемешанных советских
танковых бригад, отступающих итальянских или румынских частей и
немецких боевых групп. Из этого раствора в ближайшие дни должна
была выкристаллизоваться новая линия фронта – и то, где она пройдет,
зачастую зависело от командира батальона или роты. Управлять таким
сражением было уже невозможно – им никто и не управлял. Ситуация
чем-то напоминала февраль 1942 года под Вязьмой, но теперь в
распоряжении советского командования имелось достаточное

количество боеспособных подвижных частей, их задачей было
отодвинуть внешний фронт уже созданного котла как можно дальше на
запад…
Часто приходится слышать разговоры о возможном
продолжении наступления советских войск с выходом на
Ростов, через который осуществлялось все снабжение группы
армий «А» – в то время как 1-я танковая и 17-я армии все еще
сражались на Кавказе почти в полутысяче километров южнее.
Действительно, от передовых танковых корпусов ЮгоЗападного фронта до Ростова-на-Дону в последних числах
декабря 1942 года оставалось всего 200 километров, причем
на этом пространстве находились лишь отдельные
разрозненные части и подразделения противника.
Но как преодолеть эти двести километров, где взять
горючее, боеприпасы, сопровождающую пехоту. На чем мы,
наконец, будем эту пехоту везти?
Вот и ответ тем, кто оценивает боевые возможности
танковых войск по количеству танков и толщине брони, –
одновременно
на
основе
своего
богатого
опыта
компьютерных игр авторитетно заявляя, что количество
автотранспорта в армии практически не влияет на ее
боеспособность. В описанной ситуации ни броня, ни
вооружение танков, ни даже их количество большой роли не
играли. Танков вообще могло не быть – хватило бы одних
автомашин, а безнадежно устаревший Pz. II здесь стал бы
супероружием. Нужны были колеса, чтобы вовремя достичь
Ростова, и нужна была пехота на этих колесах, чтобы
закрепить за собой занятую территорию, образовав
внутренний и внешний фронты окружения. И того, и другого
нужно было много – чтобы эти фронты оказались крепкими.
Ни того, ни другого у Красной армии еще не было.

Операция «Кольцо»
Тем временем положение 6-й армии ухудшалось день ото дня. В
сложившейся ситуации армия Паулюса представляет собой самый

слабый пункт немецкой позиции. Пока она существует, «Люфтваффе»
будет терять самолеты и экипажи в тщетных попытках наладить
снабжение трехсоттысячной группировки силами самолета с
максимальной грузоподъемностью 2,5 тонны.[229] И при этом группа
армий «Дон» обязана удерживать базовые аэродромы Морозовск и
Тацинская и до последней возможности сохранять плацдармы на
восточном берегу Дона.
Вообще все оперативное построение группы «Дон» в данном
случае привязано к директрисе Тацинская – Калач – Сталинград. Чтобы
вернуть себе некоторую свободу действий, немецкому командованию
следует немедленно убирать с Кавказа группу армий «А» и «отдать» 6ю армию как проигранную фигуру.

Операция «Малый Сатурн».

Это можно было сделать в любой форме – например, приказав ей
начать прорыв. Армия погибла бы в снегах, но процентов 20, а то и все
50 из нее, пусть без тяжелого вооружения, но добрались бы до позиций
группы «Дон». Можно было просто распустив армию, как это сделает в
1945 году Модель, окруженный в Руре с остатками группы армий «Б».
Можно было дать Паулюсу разрешение на «почетную капитуляцию».
Можно было, наконец, просто не делать ничего, списав армию со
счетов и забыв о ней.
На самом деле ни один из этих выходов был невозможен.
У нас на дворе еще 1942 год, а не 1945-й. Германская армия
все еще сильна и боеспособна, а боеспособность эта во
многом держится на чувстве товарищества, хорошо понятном
каждому солдату или офицеру вермахта. «Сам погибай, а
товарища выручай». Каждый солдат должен быть уверен, что
в следующий раз тебя точно так же выручит другой твой
камрад. Поэтому окруженную армию Паулюса приходилось
поддерживать до конца. Когда котлы для немцев станут
обыденностью, такое упорство, конечно, окажется более
невозможным и ненужным, – но это время наступит лишь
полтора года спустя.
Ну и наконец – окруженная армия Паулюса продолжала
удерживать вокруг себя войска целого Донского фронта.
Чтобы создать новую линию обороны, требовалось, чтобы
она делала это как можно дольше.
Со своей стороны, советскому командованию не было
никакого смысла стремиться к скорейшему уничтожению 6-й
армии. Более того, ему следовало смотреть сквозь пальцы на
Ju 52, совершающие посадку на аэродромах Гумрак и
Питомник. Деться войскам Паулюса некуда, армия,
оставшаяся без горючего и пытающаяся при этом совершить
двухсоткилометровый марш по голой зимней степи, погибнет
независимо от того, будет кто-то препятствовать этому маршу
или нет.
Само собой разумеется, «Сталинградскую крепость» уже
с середины декабря следовало рассматривать как большой
самоуправляемый лагерь военнопленных, поручить его

охрану самым обескровленным в осенних боях армиям (62-й,
64-й, 57-й) и срочно перебросить остальные четыре армии
вместе со штабом Донского фронта в большую излучину
Дона.
Далее «Малый Сатурн» превращался в «Большой», а
оперативная «тень» от советского наступления сразу же
достигала Ростова. В общем-то противопоставить этому
плану Манштейну было нечего: ему приходилось защищать
позицию с отрицательной связностью при общем недостатке
в силах.
Вновь Василевский пытается убедить Сталина и Ставку,
что пришло время одним ударом выиграть эту войну, – и
вновь высшие инстанции настаивают на проведении
операции «Кольцо», то есть на расчленении и уничтожении 6й армии в Сталинграде.
Беда в том, что Ставка просто не представляла, какой медведь
попался к ней в капкан. Рокоссовский пишет, что численность
окруженной группировки оценивалась в 84 тысячи человек – реально
же в ней насчитывалось порядка 250 000 (немцы сами так и не смогли
подсчитать точную численность окруженной группировки, колеблясь в
оценках между 200 до 300 тысячами). Соответственно, степень
подвижности
армии
Паулюса
советским
командованием
преувеличивалась в три раза: считали, что она не только способна
прорваться на запад, но и может попытаться совершить рейд по
глубокому советскому тылу, переправившись по льду на восточный
берег Волги.
А боеспособность немецких войск по опыту предыдущих полутора
лет войны было принято оценивать очень высоко. Советские генералы
просто не могли представить, что германские войска могут
превратиться в то, во что 6-я армия превратилась к концу января.
В любом случае советское командование, неоднократно обжегшись
на молоке, теперь старательно дуло на воду. Скорее всего, оно просто
не могло этого не делать.
Со своей стороны, Ставка фюрера отдает «Оперативный приказ
№ 2», в котором группе «Дон» приказано продолжать операции по
освобождению 6-й армии. 31 декабря появляется дополнение,
разъясняющее, что для этого наступления будет сосредоточена

группировка в составе 4 танковых и 3 механизированных дивизий (2-й
танковый корпус СС), которая сможет начать наступление «уже в
середине февраля». Поскольку было предельно очевидно, что 6-я армия
до этого срока не доживет, приказ производил странное впечатление.
Он, правда, разрешил отводить войска с Кавказа. Но – очень медленно.

Искусство стратегического отступления
В начале января 1943 года советские войска перешли в общее
наступление на всех направлениях. Опять начинается распыление сил:
имея реальную возможность разгромить все южное крыло противника,
сосредоточив здесь все наличные ресурсы, Ставка тем не менее
сосредотачивает 22 дивизии при 500 танках и 900 самолетов под
Синявином и превращает «Невский пятачок» в «Невский коридор».
Труднее всего наступать там, где противник знает, что тебе
неизбежно придется наступать. А советское командование в любом
случае должно было организовать деблокаду Ленинграда, и не только
по военным или экономическим, но и по политическим, и даже по
психологическим причинам. «Блокада Ленинграда» – это пощечина
советскому государству и советскому народу. Снятие блокады –
смывание этой пощечины. То, что можно было сносить в 1942 году, в
1943-м терпеть было уже нельзя.
Тем временем в районе Сталинграда медленно и методично
осуществляется ликвидация 6-й армии. К началу февраля бои в
полностью разрушенном городе наконец заканчиваются. Капитулирует
все, что осталось от 6-й полевой армии вермахта: 91 тысяча солдат,
2500 офицеров, 24 генерала и один фельдмаршал. Это звание было
присвоено Паулюсу 30 января и по сути являлось приглашением к
самоубийству – никогда за всю историю Пруссии и Германии немецкие
фельдмаршалы в плен не сдавались.

Обстановка на южном участке советско-германского фронта к
исходу 1942 года.

Паулюс предпочел стать первым. В развалинах Сталинграда и в
степи вокруг нее было подобрано и захоронено 147 000 трупов
немецких солдат и офицеров.
В январе бои в Сталинграде носили уже не столько военный,
сколько
символический
характер.
В
чем-то
Верховный
Главнокомандующий был прав: «Народ очень ждал этой победы».
Стратегически с самого начала 1943 года центр тяжести кампании
переносится к югу от Сталинграда. Поставлена задача силами Южного
(бывшего Сталинградского) и Закавказского фронтов рассечь войска
группы армий «А» и уничтожить их концентрическими ударами на
Ростов и на Тихорецкую.
Этот план был не лучшим из возможных – но и он вполне
обеспечивал разгром немецких групп армий «А», «Дон» и «Б». К
несчастью, Южным фронтом по-прежнему командовал А. Еременко, а
руководство Закавказским фронтом оказалось в руках И. Тюленева,
совершенно неподготовленного к руководству маневренными
операциями.
К. Цейтцлер сумел убедить Гитлера начать отвод войск группы
армий «А» – и это случилось на два дня раньше, чем Закавказский флот
перешел в наступление. Тюленев отхода противника не заметил, более
того, он сразу же потерял управление своими частями, которые
продвигались в свободном от вражеских войск пространстве. За три дня
фронт прошел от 25 до 60 километров, но противника не догнал. Вновь
сказалась разница в моторизованности войск. Ставка информировала
командование Закавказского фронта, что противник планомерно
отходит с Кавказа, сжигая склады и взрывая дороги, что фронт отнюдь
не имеет задачи «выталкивать» немецкие части – напротив, он должен
максимально препятствовать их отступлению, а подвижные войска
необходимо использовать сосредоточенно. «Военный ликбез» в форме
приказов Ставки Верховного Главнокомандования продолжается с
небольшими перерывами до последней недели января 1943-го.
У Еременко дела шли немногим лучше. Снова ВГК, а не
командующий фронтом отдает приказ о формировании подвижных
групп и ставит этим группам задачи на наступление. Впрочем, темп
операции так или иначе потерян, а геометрия ее далека от
совершенства. Да и сил для быстрого овладения Ростовом в
распоряжении Южного фронта было уже недостаточно.

Тем временем в полосу группы армий «Дон» спешно
перебрасывались войска с Запада: полностью переоснащенные
моторизованные (фактически – танковые) дивизии СС «Адольф
Гитлер», «Рейх», «Мертвая Голова», три пехотные дивизии. Из группы
армий «Центр» была переброшена моторизованная дивизия «Великая
Германия». По мере развития операции «Кольцо» Манштейна все
меньше тревожили вопросами о судьбе агонизирующей 6-й армии – и
группа армий «Дон» обретала свободу маневра. 19-24 января 1943 года
под Батайском и Ростовом Манштейну впервые удалось приостановить
зимнее наступление Красной армии.
24 января немецкое командование принимает окончательное
решение эвакуировать группу армий «А» с Северного Кавказа. 1-я
танковая армия отходит через Ростов. У 17-й армии на такой маневр
уже нет времени, и она получает приказ закрепиться на Таманском
полуострове. По другой версии, Гитлер в обязательном порядке хотел
сохранить Таманский полуостров как базу для нового похода на Кавказ
– этим и объясняется отвод 17-й армии и части 1-й танковой армии за
так называемую «Голубую линию».
Не приходится сомневаться, что такое желание у фюрера
действительно было. Одной из причин катастрофического развития
событий на южном крыле Восточного фронта стала попытка
одновременно решить три задачи: деблокировать Сталинград,
закрепиться на Кавказе и при любых условиях удержать Донбасс.
Раздвоение оперативной мысли на первом, наступательном этапе
кампании, на втором этапе обернулось ее растроением. Однако к концу
января речь шла уже об отходе немецких армий за Днепр.
Советское командование в свою очередь поставило войскам в план
наступление на Харьков и Курск, а затем на Полтаву и Кременчуг. В
этих условиях проблема удержания Донбасса должна была
интересовать Гитлера много сильнее, нежели призрачные перспективы
когда-нибудь использовать Таманский полуостров для организации
наступления.
Справедливости ради – немцы смогли выжать из Таманского
плацдарма все возможное. «Голубая линия» приковала к себе три
советских армии – 9-ю, 56-ю и 18-ю, которые можно было бы
использовать на других участках фронта. Немцы смогли наладить
стабильное снабжение 17-й армии через Керченский пролив, построив

здесь подвесную канатную дорогу. Возможно, именно уже созданная
система снабжения (исходно предназначавшаяся для всей группы армий
«А») побудила Гитлера к удержанию Тамани.
В любом случае плацдарм мог сыграть роль только при новом
наступлении на Кавказ. В ситуации весны и лета 1943 года он никуда не
вел и не имел никакого значения. Немцы успели вывести 1-ю танковую
армию с Кавказа буквально в последний момент – 14 февраля 1943 года
Ростов-на-Дону был освобожден. Слишком поздно! Армии противника
вырвались из «оперативного мешка», время для решающей победы на
южном крыле Восточного фронта было упущено. Оборона вермахта на
юге стабилизировалась на двух удобных естественных рубежах: по реке
Миус в Донбассе и по низовьям Кубани и ее горным притокам.
Советское же командование допустило типичную для всех
воюющих сторон ошибку: вместо того чтобы оставить плацдарм в
покое, оно начало его штурмовать. Тактическая логика перевесила
стратегическую: немецкое командование в свою очередь приложило все
усилия для обороны Тамани.
С февраля по май 1943 года Северо-Кавказский фронт пытается
прорвать оборону 17-й армии. Обе стороны бросают на Кубань всю
свободную авиацию. В результате с 17 по 24 апреля 1943 года
происходит грандиозное встречное сражение в воздухе. Затухающие
бои будут продолжаться до первых чисел июня, а потери «Люфтваффе»
превысят 1100 самолетов, причем 800 будет сбито в воздушных боях.
Как и битва за Британию 1940 года, «Кубанская мясорубка» 1943 года
завершится вничью.
Но даже после окончания наступления советское командование
продолжало держать перед «Голубой линией» избыточные силы.
Видимо, здесь играл роль глубинный, иррациональный, но вполне
объяснимый рефлекс: любая советская территория должна быть
освобождена как можно раньше. Однако Тамань не была
самостоятельным участком: положение здесь целиком зависело от
ситуации на южном фланге советско-германского фронта. В течение
полугода оно оставалось стабильным – но как только в конце августа
1943 года «Миус-фронт» был прорван, 17-ю армию сразу же пришлось
эвакуировать в Крым, где она и была уничтожена весной 1944-го.
***

Генеральное
наступление
Красной
армии
постепенно
распространяется к северу. Новой операцией на окружение разгромлена
2-я венгерская армия, отходит 2-я немецкая. Без всякого давления со
стороны противника группа армий «Центр» сдает Ржев –
«краеугольный камень Восточного фронта». Эвакуирован Демянский
«мешок». К середине февраля советские войска повсеместно выходят
на исходный рубеж, с которого вермахт начинал весеннюю кампанию
1942 года.
Стратегическим итогом этой кампании для гитлеровского
командования остались четыре полностью потерянные армии: 6-я
немецкая, 8-я итальянская, 3-я румынская 2-я венгерская. Еще две
армии были разгромлены.
На этом заканчивается история операции «Блау».

Сюжет восемнадцатый: война закончилась – да
здравствует война!
Конец блицкрига
Манштейну все-таки удалось стабилизировать Восточный фронт. В
последний момент вытащив через Ростов-на-Дону 1-ю танковую
армию, он отвел войска за реку Миус, где им удалось закрепиться на
высоком правом берегу. «Миус-фронт» стал краеугольным камнем в
той плотине, которую командующий группой армий (теперь
переименованной в «Юг») возвел на пути наступающих советский
войск.
Заметим, что любое наступление когда-нибудь кончается.
Никакие войска не могут продвигаться вперед бесконечно – в
какой-то момент им приходится остановиться для
налаживания коммуникаций и подтягивания баз снабжения;
наконец, просто чтобы солдаты могли отдохнуть. К февралю
1942 года советское наступление длилось уже полтора
месяца, войска прошли от 300 до 500 километров – и сроки, и
глубина продвижения абсолютно небывалые, доселе
показываемые только немцами.
И все равно положение на левом крыле группы армий «Юг»
оставалась угрожающим для вермахта. Несмотря на предельную
усталость войск, Воронежский фронт приступил к амбициозной
операции «Звезда» – первой в цепи больших наступлений,
предусмотренных замыслом Ставки на начало 1943 года. Три советские
армии – 40-я, 69-я и 3-я танковая – наступали на Харьков и Белгород,
имея целью отбросить Манштейна за Днепр. Юго-Западный фронт уже
наметил
своими
очередными
целями
Днепропетровск
и
Днепродзержинск; в ответ на это командующий Воронежским фронтом
принял решение наступать на Полтаву, Кременчуг. Ставка внесла в этот
план некоторые поправки, облегчающие взаимодействие фронтов, но не
меняющие сути плана.

Однако, создав «Миус-фронт», Манштейн обрел свободу маневра
резервами. Он сумел сосредоточить 1-ю танковую армию, а кроме того,
получил в свое распоряжение только что сформированный танковый
корпус СС – три элитные танковые дивизии, вооруженные в том числе
новейшими танками «Тигр». Получив в свое распоряжение мощный
танковый кулак, Манштейн нанес сильный удар по войскам
Воронежского и Юго-Западного фронтов.
Оба фронта откатились назад, вновь уступив группе армий «Юг»
Харьков и Белгород. Часто приходится слышать, что контрудар
Манштейна сорвал все наступательные планы советского командования
на первую половину 1943 года. Однако, как указывалось выше, инерция
советского наступления все равно должна была исчерпаться.
Собственно говоря, ей полагалось исчерпаться гораздо раньше – как и
японцы в Сингапуре, советские войска двигались вперед лишь на
невероятном драйве, вызванном невиданной доселе чередой побед.
По сути, успех Манштейна в Донбассе стал типичной «утраченной
победой», которая хуже поражения. Свежие ударные резервы (не только
2-й танковый корпус СС Пауля Хауссера) были израсходованы на
пустоту – на отражение наступления, которое и так должно было
прекратиться.
В эпоху блицкрига 1940 и 1941 годов немецкие танковые прорывы
собирали богатый букет трофеев и пленных. В 1942 году трофеев и
пленных оказалось уже сильно меньше – но все-таки танковые войска
занимали территорию, создавали угрозу противнику, ухудшали его
стратегическое положение. Теперь же они были использованы
фактически для зачистки пустого пространства, для ловли
разрозненных советских подвижных групп, которые и без того
находились в тяжелейшем положении из-за нехватки топлива,
боеприпасов, а главное – техники и живой силы. Последний
инструмент блицкрига утек в песок…
Но можно ли было весной 1943 года использовать его иначе?
Единственным участком советско-германского фронта, где могли быть
эффективно использованы мощные танковые силы, оставался северозапад: здесь с помощью танкового корпуса можно было нанести удар по
приладожскому коридору и восстановить кольцо блокады. Вопрос о
сложностях переброски такой массы техники к Ленинграду (а потом
обратно) мы обойдем. Факт в том, что иных вариантов применения

крупных механизированных группировок германского командования на
Восточном фронте в данный момент не было вообще. Германские
танковые войска были предназначены для масштабных прорывов и
операций на окружение – но такие операции требовали большой массы
пехоты, в том числе моторизованной. После Сталинграда вермахт
ощутил острую нехватку пехоты. Блицкриг кончился, танкам следовало
искать новое применение – теперь уже в стратегической обороне.
По сути, Курская битва стала попыткой найти место, где можно
использовать германские танковые войска (оснащенные новой
техникой!) в привычном, традиционном стиле. Но времена блицкрига
ушли безвозвратно…

Последнее наступление
Так или иначе, но к апрелю 1943 года обе стороны перешли к
обороне – если не считать Таманского полуострова, где тяжелые, но
стратегически бессодержательные бои продолжались до мая. Впервые с
начала войны почти на всем Восточном фронте на целых три с
половиной месяца воцарилась тишина.
В прекрасном фильме «Освобождение», снятом в 1970-е годы, эта
ситуация комментируется Ставкой ВГК следующим образом:
– Не могут опомниться после Сталинграда…
– А мы – после Харькова, – заметил товарищ Сталин.
На этот раз не было никаких частных наступательных операций.
Все фронты зарывались в землю, создавая несколько линий обороны.
Ставка ждала наступления противника и точно знала, где оно
произойдет. Понимая, что немцы будут упорно драться за Донбасс,
советское командование пришло к выводу, что ОКХ приложит все
усилия для того, чтобы воспользоваться благоприятной конфигурацией
линии фронта под Курском, где образовался огромный обращенный на
запад выступ – Курская дуга.

Харьковская наступательная операция 2-16 февраля 1943 года).
Если уже само начертание фронта делало операцию «Цитадель»
довольно прозрачной, то промежуток более чем в три месяца между
принятием решения на наступление и его осуществлением
окончательно превратил ее в секрет Полишинеля. О предстоящем
наступлении под Курском шептались в Ровно, Орле, Днепропетровске,
Смоленске, Берлине, даже в Тронхейме. В результате советское
командование не имело никаких проблем с размещением своих
оперативных резервов. В состав Центрального и Воронежского
фронтов с апреля по июль было передано 10 стрелковых дивизий, 10
истребительных противотанковых артиллерийских бригад, 13
отдельных истребительных полков, 14 артполков, 8 полков гвардейских
минометов, 7 отдельных танковых и самоходно-артиллерийских полков
и другие части. Численность личного состава Красной армии за этот
период увеличилась на 782 тысячи человек, в действующую армию
поступило 22 714 орудий и минометов, 5223 танка и САУ, 4360
самолетов.
Манштейн старался всемерно ускорить начало Курской битвы. Он
прекрасно понимал, что сразу после Харькова, когда все советские
резервы израсходованы, а оперативное построение Красной армии на
юге потеряло устойчивость, подвижные соединения группы армий
«Юг» имеют некоторые шансы прорваться к Курску. Правда, для этого
Манштейну требовались новые подкрепления уже в марте – а новых у
Верховного командования еще не было, полученные же Манштейн уже
израсходовал.
Манштейн делал ставку на внезапность и маневренность. Но
Цейтцлер, в полном согласии с Гитлером отложивший наступление до
перевооружения танковых дивизий вермахта новой техникой, теперь
полагался только на силу – понимая под ней не столько численное
преимущество, сколько тактические умения и возможности войск. Он
уже понял, что время блицкрига прошло, и соревнование придется
переводить в тактическую плоскость.

Донбасская и Харьковская оборонительные операции, февральмарт 1943 года.
Беда в том, что немецкие войска на Восточном фронте в целом и на
Курской дуге в частности уже не имели никаких преимуществ над
противником. По количеству танков, самолетов, пехоты и артиллерии
советские войска теперь однозначно превосходили противника.
Вермахт все еще обладал более высокой моторизованностью – но
теперь она могла лишь обеспечить преимущество в тактическом
маневре вдоль фронта, да позволяла лучше снабжать артиллерию. Не
стоит забывать, что в Курской битве германские войска выпустили в
разы больше снарядов, чем советские.
Но все равно немецкому командованию теперь приходилось
рассчитывать в первую очередь на высочайшие боевые качества своей
пехоты и на превосходство новейшей германской техники. Фактически
для немцев повторялась ситуация 1918 года и «Второй Марны» –
последнего германского наступления на Западном фронте. Именно
поэтому Гитлер и высшее руководство вермахта откладывали начало
сражения до поступления в войска этой техники – более ему надеяться
было просто не на что.
К июлю 1943 года в резерве Ставки находилось 1 111 000 человек,
16 782 орудий и минометов, 2688 танков, 663 самолета. Половина этого
резерва входила в Степной фронт, развернутый по основанию Курской
дуги.
5 июля Манштейн перешел в наступление против Воронежского
фронта, а Клюге (точнее, Модель, командующий 9-й армией) атаковал
Центральный фронт. При общем преимуществе в силах и средствах на
стороне советских войск, сражение сложилось для них достаточно
тяжело. Даже в условиях отсутствия стратегической внезапности
немцам все же удалось достичь внезапности тактической, сосредоточив
ударные кулаки на узких участках прорыва и добившись здесь хотя бы
временного и локального, но превосходства.
Но это превосходство было именно временным – на несколько
дней. Несмотря на действительно проявленные немецкими войсками
блестящие боевые качества, наступление постепенно захлебнулось –
сначала на севере (где по условиям рельефа направление главного удара

изначально было более очевидным), затем и на юге. После того как на
юге Ставка ввела в действие войска Степного фронта, а на севере
Брянский и часть Западного фронта сами атаковали периметр
орловского выступа, последнее стратегическое наступление вермахта
на Восточном фронте окончательно остановилось.
С этого момента стратегических альтернатив на Восточном фронте
больше не имелось. Следуюшие без малого два года войны дали
множество локальных сюжетов – но все они сводились к удачному или
неудачному проведению той или иной операции. Отныне война
напоминала «открытый» детектив, исход которого был известен, и вся
интрига заключалась в том, как долго и насколько ловко преступник
будет уворачиваться от неотвратимого наказания.

Финал в Африке
Тем временем в апреле-мае 1943 года окончательно развалилась
оборона «Оси» в Северной Африке. С 6 по 13 мая в Тунисе
капитулировали остатки армии Роммеля – 230 000 человек, из которых
около 130 000 составляли немцы.
Финал Северо-Африканской кампании очень трудно оценить.
Часто приходится слышать, что оборона Африки стала большой
ошибкой германского командования, приведшей к неоправданным
потерям в людях и технике. Однако решение занять и оборонять Тунис,
принятое Гитлером в ноябре 1942 года, затянуло бои в Африке еще на
полгода. Речь вновь шла о размене войск на время: ценой потери 150
000 немецких солдат[230] Гитлеру удалось надолго сковать огромную
армию союзников численностью в 500 000 человек[231], 2000 танков, а
также значительную часть свободного флота и почти всю действующую
в Европе союзную авиацию поля боя. Собственно, потери в авиации
стали для Германии самыми тяжелыми.
Однако последующие события демонстрируют нам то, что могло
произойти уже в декабре 1942 года. Получив абсолютное господство на
море и в воздухе, уже 10 июля союзники высадились на Сицилии –
причем итальянские войска оказали минимальное сопротивление (к
этому времени Италия искала любой повод, чтобы выйти из войны).
Что, если бы это случилось еще в 1942-м? Союзные войска не
измотаны многомесячными боями, то есть оперативная пауза между

операциями может составить не два месяца, а несколько меньше.
Безусловно, в этом случае американские войска еще не получают опыта
наземных боев. С другой стороны – и «африканские» войска «Оси»
после торопливой эвакуации находятся не в лучшей форме, в том числе
и психологически. Кроме того, на острове у Роммеля нет возможности
проводить размашистые танковые операции, как в северо-африканской
пустыне, а на тактическом уровне союзники превосходят немцев во
всех средствах усиления. Немецкие танки просто будут сгорать в
лобовых атаках на английские или американские позиции.
Безусловно, бои за Сицилию в этом случае оказываются куда более
кровавыми и затягиваются не на 6 недель, а на гораздо более долгий
срок. Однако – психологически это важно! – по времени они совпадают
с катастрофой итальянской армии в России. Поэтому Италия, морально
подавленная сразу двумя ударами, может выйти из войны уже к весне
1943 года. Тогда не будет никаких шансов на летнюю переброску
отсюда под Курск немецких танковых соединений – «Цитадель»
проводится (если проводится) в ухудшившихся условиях, отход
немецких войск к Днепру начинается раньше…

Эндшпиль
8 августа 1942 года морская пехота США высадилась на острова
Гуадалканал и Тулаги в группе Восточных Соломоновых островов,
захватив строящийся японцами аэродром. Операция была спланирована
торопливо и при остром недостатке ресурсов, организована не лучшим
образом и привела к тяжелым позиционным боям на стратегически
бессмысленном направлении.
При этом кампания вокруг Гуадалканала оказалась удивительно
интересной, личностной и сюжетной. В ней можно отыскать множество
альтернатив, дающих возможности выигрыша той или другой стороне,
а также доказывающих совершенно противоположные концепции. К
примеру, именно у Гуадалканала состоялся первый на Тихом океане
бой линейных кораблей, причем именно он стал решающим для исхода
всей кампании. При Гуадалканале японцы одержали несколько
впечатляющих морских побед, смогли отыграть потери авианосцев при
Мидуэе и несколько раз получали возможность выиграть всю
кампанию, – но на этот раз им просто не повезло.

Американцы тоже имели возможность провести кампанию лучше
и завершить быстрее. Поэтому главным ее итогом можно считать
затягивание войны как минимум на полгода.
В начале февраля 1943-го японские войска организованно
оставили Гуадалканал. Американцы одержали победу, но крайне
дорогой ценой. Был потерян фактически целый флот общим
водоизмещением 180 000 тонн – 2 ударных авианосца, 6 тяжелых и 2
легких крейсера, 15 эсминцев. Огромными были и потери японцев:
легкий авианосец, 2 линейных крейсера (правда, спущенных на воду
еще до Первой мировой), 3 тяжелых, 2 легких крейсера, 14 эсминцев –
общим водоизмещением 160 000 тонн. Союзники, однако, лишились
наиболее ценных для развития дальнейших наступательных операций
кораблей – тяжелых авианосцев и тяжелых крейсеров прикрытия.
Приходилось ждать, пока в строй вступят «Эссексы», «Аляски» и
«Балтиморы», то есть до лета 1944 года.
Вдобавок японцы продолжали отчаянно цепляться за Соломоновы
острова, используя полученный на Гуадалканале опыт снабжения войск
и ночных боев. Всю весну, лето и осень 1943 года американцам
приходилось продвигаться на северо-запад «лягушачьими прыжками» –
от одного острова к другому. Для этого использовались в первую
очередь легкие силы – крейсера и эсминцы, и их постоянно не хватало.
Поэтому ни о каких серьезных наступательных операциях в других
районах Тихого океана в 1943 году не могло быть и речи. Это означало,
что война на Дальнем Востоке ни при каких обстоятельствах не
завершится ранее начала 1945 года.
Ситуация в Европе развивалась гораздо быстрее. В конце 1942 года
не было никакой гарантии, что немцы вообще смогут восстановить
фронт на востоке. Операция «Торч» коренным образом изменила
соотношение сил в Африке, и было понятно, что выход Италии из
войны не за горами. Это означало, что уже в первую половину 1943
года Германия окажется в безнадежном военном положении и начнет
искать мира на любых разумных условиях.
Таким образом, стратегическая неудача[232] США в битве за
Гуадалканал могла положить предел надеждам Рузвельта на
послевоенное переформатирование мира под эгидой Америки.
Президент, однако, нашел простое и гениальное решение проблемы. На
межсоюзнической конференции в Касабланке (14-24 января 1943 года)

была принята директива о начале воздушного наступления против
промышленных центров Германии, цель которого была определена как
«последовательное
разрушение
и
дезорганизация
военной,
промышленной и экономической системы Германии и подрыв
морального духа немецкого народа, пока не будет решительно
ослаблена его способность к вооруженному сопротивлению». На той
же конференции лидеры коалиции выступили с требованием
безоговорочной капитуляции Германии, Италии, Японии и их
союзников. Это требование лишало всякой дипломатической
инициативы не только Великобританию и СССР, но и любые
политические силы в Германии. Рейх и его европейские противники
были обречены, по словам будущего президента Трумэна, «истреблять
друг друга как можно дольше» – а это создавало необходимые
предпосылки для реализации геополитических замыслов США.
Конференция в Касабланке затянула войну на два года, поскольку
после провала Курского наступления и катастрофы в Африке и на
Сицилии всякие военные перспективы Германии были сведены к нулю.
В реальности положение Третьего рейха в августе 1943 года было хуже,
нежели положение кайзеровского Второго Рейха в ноябре 1918 года.
Правда, вполне возможно, что немецкое высшее командование этого не
осознавало – как не осознавало оно это в 1918 году вплоть до восстания
в Киле. Но это было и не важно – требование безоговорочной
капитуляции в любом случае вынуждало немцев сражаться до конца.
Чего полководцы и политические деятели Рейха так и не поняли
(даже после войны) – что само по себе это требование не содержало в
себе ровным счетом ничего, кроме магии слов. Сама по себе
«безоговорочная капитуляция» в августе 1943 года – когда Франция,
Бельгия, Голландия, Чехословакия, Польша и значительная часть
Советского Союза еще находятся под контролем Германии, а немецкие
вооруженные силы сохраняют способность к сопротивлению – носила
бы совершенно иной характер, чем в мае 1945 года. Удивительно, что
такой тонкий и умный политик, как Гитлер, не пытался использовать
решения Касабланки, выгодные в первую очередь Соединенным
Штатам, для политической игры с Великобританией и СССР.
Во всяком случае, война продолжалась.
В августе 1943 года Манштейн торопливо, но в относительном
порядке отвел свою группу армий за Днепр. Но удержать линию

«Восточного вала» по Днепру ему не удалось. В начале ноября
советскими войсками был освобожден Киев и развернулись бои на
Правобережной Украине.
Летом 1944 года Восточный фронт наконец рухнул. Армии
Третьего рейха откатились за Вислу, где сумели приостановить до зимы
наступление 1-го Белорусского фронта К. Рокоссовского – в основном
из-за огромного перенапряжения советских коммуникационных линий.
Англо-американские союзники наконец-то высадились во Франции и
после нескольких недель мучительных боев на плацдарме вышли на
оперативный простор.
Германия еще способна была огрызаться: ее войска подавили
Варшавское восстание, блокировав все усилия Рокоссовского с ходу
форсировать Вислу; зимнее контрнаступление в Арденнах силами 5-й и
6-й танковых армий создало на Западном фронте крупномасштабный
кризис – существует мнение, что оно даже поставило войска союзников
на грань катастрофы. Со своей стороны Япония пыталась сдержать
генеральное наступление Соединенных Штатов на Тихом океане за счет
превосходства в оперативном искусстве, отчаянной храбрости солдат и
широкого использования летчиков-смертников – последнего ресурса
империи.
Советские войска дорого заплатили за освобождение
Правобережной Украины, еще дороже обошлась Венгрия. Армия и
флот США понесли непропорциональные достигнутым результатам
потери на Сайпане и Окинаве.
Но все это не имело никакого значения и не имело отношения к
тонкому искусству стратегии.
«За потерянное качество у черных нет никакой
компенсации, поэтому дальнейшее, по существу, не требует
особых комментариев. Следует лишь заметить, что белые
вторую часть партии играли далеко не лучшим образом».[233]

На пути к следующей мировой
Рузвельту в значительной мере удалось реализовать в 1941-1945
годах свою стратегию. Иногда приходится читать, что больной и
старый президент в Ялте «уступил русским Европу». Но как можно

уступить то, что тебе не принадлежало? А вот заплатить чужими
деньгами за свою покупку – высший пилотаж для любого политика.
Ялтинская конференция, выстроившая послевоенное устройство
мира по американским геополитическим чертежам, была апофеозом
деятельности Рузвельта на посту лидера Великой Западной
Демократии. Разумеется, он никому не мог доверить ее проведение и
должен был лететь в Ялту сам.
Но стратегические поражения в сражениях за Малайский барьер и
Восточные Соломоновы острова, а также опоздание с открытием
Второго фронта в Европе (в значительной мере вызванное неожиданно
низкими боевыми качествами британской армии, убедительно
продемонстрироваными Роммелем в Африканской кампании 1941-1942
годов) привели в тому, что победа США оказалась не столь полной и
всеобъемлющей, как того хотел президент. И если ему удалось
блистательно разыграть вариант, обеспечивающий разрушение
Британской империи силами стран «Оси», то Советский Союз вышел из
войны в куда лучшем состоянии, чем предполагалось.
Президента Рузвельта это не очень беспокоило. Он полагался на
свою дипломатическую изощренность, хорошие личные отношения со
Сталиным, и не в последнюю очередь на возможности
геоэкономической игры с СССР в рамках «плана Маршалла». Само
собой разумеется, что этот план должен был быть распространен на
СССР – именно в этом состоял «главный вариант» стратегического
замысла Рузвельта на 1945-1948 годы.
Но Рузвельт умер еще до окончания войны в Европе, до атомных
бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, до капитуляции Японии. Для
Черчилля и еще в большей степени для нового президента США
Трумэна советские «большевики» были и оставались орками.
Не то чтобы в конце 1940-х годов Европа всерьез оказалась перед
перспективой военного конфликта между бывшими союзниками, но…
такие альтернативы тоже существуют.[234]
***
В мае 1945 года советская армия была ведущей военной силой
Европы. Конечно, Сталин не имел дееспособного флота, отставал в

развитии ПВО и практически не располагал стратегической авиацией.
Однако фронтовая авиация была готова прикрыть сухопутные войска от
любой атаки с неба[235]; несколько более или менее случайных
воздушных стычек между советскими и американскими истребителями
продемонстрировали это достаточно наглядно.
В 1945 году Соединенные Штаты уже располагали атомным
оружием. Пока это были урановые и плутониевые бомбы первого
поколения мощностью около 20 килотонн, доставляемые к цели с
помощью стратегических бомбардировщиков В-29. Штабные расчеты,
проделанные в 1948 году в ходе проработки плана «Дропшот»,
показывали, что атомная бомбардировка Советского Союза, даже при
самых оптимистических представлениях о ее эффективности, причинит
экономике и вооруженным силам СССР меньший ущерб, нежели
операция «Блау» 1942 года. То есть ядерная война против Советского
Союза оставалась рискованным мероприятием с непредсказуемыми
результатами и последствиями. Поэтому план «Дропшот» не был
реализован.
Началась холодная война, которая растянется более чем на четыре
десятилетия и поставит мир лицом к лицу с реальной перспективой
всеобщего уничтожения. К Карибскому кризису 1962 года Советский
Союз и Соединенные Штаты обладали уже не атомным, а
термоядерным оружием и надежными средствами его доставки –
межконтинентальными ракетами. Был достигнут «стратегический
паритет», и в мире надолго воцарилось «равновесие страха».
Война перешла сначала в экономическую, потом в
информационную и, наконец, в психологическую стадию. В итоге
Советский Союз оказался не в состоянии найти адекватный ответ на
вызов со стороны Западного мира, значительно превосходящего СССР
в экономическом и ресурсном отношении.
Соединенные Штаты вновь насладились победой, которая на этот
раз предоставила им возможность перекраивать не только географию
мира, но и его историю.
Однако законы стратегии, являющие собой одну из форм
положений классической диалектики, не отменял никто, и равные
позиции по-прежнему преобразуются в равные. А это значит,
американская Империя, сменившая Британскую, унаследовала и ее
хронические болезни. Подобно Британии в 1939 году, современные

Соединенные Штаты перегружены обязательствами по всему миру, не
могут внятно обозначить свои цели и не имеют позитивной стратегии.
Следовательно, при всей мощи американских вооруженных сил и всех
возможностях американской экономики, Великая Западная Демократия
обречена на поражение в той «войне нового поколения», которая
развертывается сейчас у нас на глазах.
Но это уже совсем другая история.

Часть четвертая. Технологии войны

Тезис первый. Об истории и ее уроках
В последние годы все чаще проходится задавать себе вопрос: в чем
польза изучения истории в школе?
Раньше, когда господствовали марксистские представления об
историческом процессе, знание событий прошлого помогало
выстраивать схемы развития, часть из которых могла оказаться
достаточно полезной. Сейчас подобная схематизация истории
признается если не вредной, то, по крайней мере, ненаучной.
Считается, что задачей истории является выявление фактов, а не поиск
связей между ними. Такие связи рассматриваются как произвольные
или случайные, а то и вообще существующие лишь в умах
исследователей.
Начнем с того, что никаких «исторических фактов» в природе не
существует. Любой факт подразумевает, во-первых, наличие
наблюдателя, во-вторых – воспроизводимость. Исторические события
невоспроизводимы в принципе, а историк, как правило, не является их
современником и не может рассматриваться в качестве «квантового
наблюдателя». Следовательно, так называемые «исторические факты»
являются на деле контекстными интерпретациями.
Это отнюдь не делает историю наукой второго сорта. Именно
контекстными интерпретациями, а вовсе не фактами, оперируют,
например, астрофизика или палеонтология, а отчасти даже физика
элементарных частиц. Да и насквозь математизированная демография
не чужда работе с интерпретациями.
Но всякое интерпретирование есть построение модели,
схематизация. А это противоречит современной постмарксистской
трактовке исторической науки и, как в подобных случаях говорят
физики, «заметается под ковер». Поэтому современная история
схематизирует нерефлексивно, заставляя школьника или студента
тупо учить интерпретации и верить, что он запоминает факты.
Во-вторых, просто заученная информация о событиях прошлого на
практике совершенно бесполезна. Это, в общем, понимают все, поэтому
такое знание рассматривается как часть «общечеловеческой культуры».
Сразу же хочется спросить, какой именно культуры – их же много? И
почему взрослый образованный и культурный человек может путаться в

таблице Менделеева, не знать законов Ньютона, ошибаться в
элементарных
тригонометрических
образованиях,
не
уметь
дифференцировать и даже испытывать трудности в решении
квадратных уравнений, но при этом обязан знать, кто, кого и когда
разгромил при Грюнвальде и понимать, чем различались между собой
Третья и Четвертая Государственные Думы?
В принципе, на последний вопрос можно ответить, взяв за основу
историю рода и ту естественную связь, которую каждый человек имеет
со своими предками и которая во многом предопределяет его жизнь. Но
как раз локальные истории в круг обязательного чтения культурного
человека не входят.
Давайте договоримся о том, что изучение прошлого имеет смысл
лишь в трех случаях:
• Когда оно интересно изучающему. Здесь, конечно, говорить о
какой-либо «пользе» бессмысленно: кто-то получает удовольствие от
работы, кто-то от спорта, кто-то от компьютерных игр, а кто-то от
чтения первоисточников – историческая литература ничем не хуже
шахматной или художественной, но ведь и не лучше.
• Когда оно прагматически полезно, то есть может быть
использовано в повседневной жизни.
• Когда оно представляет собой неотъемлемую часть онтологии –
совокупности представления человека о сущем.
Здесь надлежит заметить, что требуется длительное изучение и
обязательное моделирование истории, чтобы извлечь из нее
действительные, а не мнимые уроки. Слишком часто исторические
выводы оказываются случайными по своему содержанию. Слишком
любят историки доказывать неизбежность произошедшего. Между тем,
даже при исследовании такой простой (даже счетной) системы, как
шахматная партия, необходимо анализировать не только случившиеся
ходы, но и варианты, иногда – целые деревья вариантов. И очень часто
оказывается, что восхитившие зрителей комбинации удались только изза слабой техники защиты. Или наоборот: успешная защита оказалась
возможной только вследствие ошибок, допущенных при ведении атаки.
Истина возникает только как результат анализа вариантов.
Можно сказать, что та история, которая «не терпит
сослагательного наклонения», не содержит и не может содержать в себе
ничего полезного для сегодняшнего дня.

В первую очередь это относится к военной истории.
Среди многочисленных разделов военной науки выделяются два.
Это, прежде всего, история партий, анализирующая в конечном итоге
жизнь людей – ярких, интересных, занимающих четкую позицию в
отношении характерных для их эпохи исторических процессов. Затем
это военная история, анализирующая наиболее острые конфликты
между
«центрами
силы»
и
самые
последовательные
и
бескомпромиссные способы разрешения этих конфликтов. В известной
пословице «Война – такая же жизнь, только протекающая много
быстрее» заключено много правды. События многих десятилетий – со
всеми социальными, политическими и экономическими проблемами,
противоречиями, трендами, личностными позициями – война сжимает
до нескольких лет, если не месяцев. «Война любит победу и не любит
продолжительности».
Правомочно рассматривать войну как «сублимированную
историю», из которой удалена «вода». Война предельно обостряет все
противоречия, чтобы разрешить их самым жестким из всех возможных
способов, игнорируя социальные условности: «Война – это путь
обмана, дело, противное добродетели. Полководец – агент смерти».
Прагматическая полезность изучения войны определяется
четырьмя основными факторами:
Во-первых, уже упомянутым «ТРИЗовским»[236] характером
войны, ее способностью обострять и быстро разрешать исторические
противоречия, концентрируя исторические события в связанные
обозримые последовательности.
Во-вторых, война, понимаемая как конфликт, при котором
физическое выживание противника не рассматривается в качестве
необходимо граничного условия, представляет собой критический
социосистемный процесс[237] – правда, не базовый, а иллюзорный. Это
означает, что каждому человеку приходится в течение своей жизни
соприкасаться с пространством войны, иногда – в качестве ее актора.
«Хочешь мира – готовься к войне. Хочешь войны – готовься к войне.
Короче, хочешь – не хочешь…» Поэтому личные войны, которые мы
ведем с другими людьми, с бюрократическими системами, с
жизненными обстоятельствами, структурно не отличаются от больших
межгосударственных войн, и в первом приближении подчиняются тем

же законам. А эти законы давно, уже в V столетии до нашей эры,
проанализированы вдоль и поперек.
В-третьих, война всегда представляет собой управленческую
задачу с заведомой нехваткой ресурсов. «Когда наши войска дерутся с
германскими танковыми частями, противотанковых средств хватать не
может». Знание апробированных техник решения таких, формально
некорректных задач может очень помочь в критические моменты
жизни.
В-четвертых, война сюжетна, – что, кстати, вытекает из ее
быстроты, насыщенности противоречиями, ее карнавального характера.
Тем самым она поддерживает существование самых разных
информационных объектов, в том числе высокоорганизованных. Из
этого следует, конечно, что война содержит магическую составляющую
– то есть непосредственное влияние информации на материальный мир.
Понимание такого влияния, не говоря уже о практическом владении
соответствующими технологиями, весьма полезно.
Надо сказать, что военная история предельно конкретна и больше,
чем какой-либо другой раздел истории, опирается на формальные
знания. Вторая мировая война, например, задокументирована вдоль и
поперек, и эти документы в общем и целом надо знать. Кроме того,
необходимо очень хорошо знать географию, в том числе –
экономическую. Желательно также иметь представление об общей
истории – о теориях цивилизаций, о моделях исторического развития,
об историческом контексте, в который вписана данная война. При этом
нужно соблюдать баланс между дедуктивным и индуктивным методом.
Ни в коем случае нельзя идти только от общего к частному в заранее
избранном направлении, игнорируя «неудобные» документы. Но точно
так же недопустимо двигаться только от частного к общему,
абсолютизируя документ и игнорируя контекст. Нахождение такого
баланса представляет собой главную проблему, возникающую при
изучении военной истории.

Отступление: об альтернативности истории
Общее некритическое отношение историков (как официальных,
так и «неофициальных») к традиционно используемым документам и

первоисточникам приводит к появлению мифов, кочующих из книги в
книгу.
Слава богу, сейчас почти прекратили писать об эпидемии чумы в
Афинах во время Пелопонесской войны, но еще в 1990-е годы редкая
публикация, касающаяся античной военной истории, обходилась без
упоминания этого исторического события. Откуда эта «чума» взялась, в
общем понятно. В аутентичном тексте было просто «мор» – слово,
которое обозначает любое инфекционное заболевание, поветрие. В
Средние Века этот термин использовался для обозначения «черной
смерти» (кстати, не только чумы, но и оспы). А уже в Новое Время его
прикрепили к конкретной болезни. Но этот исторически сложившийся
контекст военному историку зачастую неведом, он же узкий
специалист! И откуда ему знать, что реальная эпидемия чумы за
несколько месяцев выкосила бы под корень население Афин, равно как
и спартанскую осадную армию, и на этом бы не остановилась?
Или давно осмеянные данные о численности конного корпуса
Батыя на территории Руси – до миллиона человек. То есть
предполагается, что миллионная конная лавина может совершать
зимние походы в условиях лесостепи? Интересно, авторы этой легенды
предполагали, что лошади найдут себе пропитание, – или они думали,
что в Орде научились организовывать снабжение крупных подвижных
войсковых группировок?
В целом следует признать, что даже серьезные историки сплошь и
рядом очень вольно обращаются с фактами, не задумываясь об их
правдоподобии. И чем дальше в прошлом происходили события, тем
вольнее такое обращение. Так, современный автор, преподаватель и
историк с академической репутацией, ссылаясь на классические труды,
всерьез пишет о монгольских завоеваниях:
«Если город отказывался сдаться, то его ожидало
разрушение. Так, например, Чингис-хан поступил с
непокорным Термезом: он приказал вывести его жителей за
городские стены и там, не разбирая ни пола, ни возраста,
предать их смерти. Каждый воин должен был убить
определенное число мужчин, женщин и детей. В Мерве, по
самым скромным подсчетам, было уничтожено 700 тысяч
человек, хотя некоторые современники говорят о более чем
миллионе погибших. В Нишапуре пощадили только 400

ремесленников,
которые
представляли
определенную
ценность для захватчиков. Всех остальных обезглавили,
головы мужчин свалили в одном месте, а женщин и детей – в
другом. В Балхе завоеватели устроили две массовые резни.
Первая произошла при взятии города, а жертвами второй
стали немногие уцелевшие, которые покинули свои укрытия
после якобы ухода монголов. „И где бы ни оставалась стоять
стена, – пишет историк XIII столетия Джувейни, – монголы
разрушали ее, и во второй раз они стерли все следы
процветания с этой земли“».[238]
Между тем любому студенту должно быть очевидно, что к цифрам
погибших в исторических сражениях (как и к цифрам численности
армий), приводимым их «современниками» (как правило, хронистами,
жившими на десятки лет позже), следует относиться с крайней
осторожностью. В данном случае единственным источником
информации (раз за разом повторяемой в солидных исторических
трудах) является «История завоевателя мира» великого персидского
историка Ала ад-дина Джувейни, – увы, написанная в соседней стране
и через 30 лет после событий.
Джувейни утверждает, что после первого захвата Мерва монголы
уничтожили почти всех его жителей, «за исключением 400
ремесленников»; в живых осталось только 5000 человек. Однако уже
через несколько лет, после нового захвата Мерва пятитысячным
отрядом монголов, в нем опять было перебито 100 000 человек, а в
городе уцелело 4 человека. Но спустя около года здесь уже собрался
повстанческий отряд в 10 000 человек. Монголы были вынуждены
брать город в третий раз – после чего, согласно Джувейни, «в городе и
окрестных деревнях не оставалось и 100 человек».
Такие точные детали (4 человека – не 5 и не 3!) в сочетании с
общими словами и художественностью описания уже должны бы
вызвать некоторые сомнения. Но главное – приведенные цифры
населения Мерва и их регулярное восстановление после очередной
резни выглядят совершенно неправдоподобными для тех, кто имеет
хотя бы минимальное представление об экономике того времени.
Никакой город сам не производит продовольствия и может жить
только за счет излишков от производимого в окрестной сельской
местности. Средневековое сельское хозяйство давало относительно

мало излишков, поэтому крупные города могли существовать только
при наличии очень высоких доходов от ремесла и торговли. Чтобы
прокормить миллион городского населения, требовалась территория с
населением в десятки миллионов человек. Венеция, крупнейший и
богатейший город-государство Европы, на этот момент насчитывала
100 000 человек, Париж – менее 50 000 человек.
Разрушенный и разграбленный город с вырезанным населением
физически не мог возобновить свои доходы всего за несколько лет.
Более того, в военное время пустой город с разрушенными системами
жизнеобеспечения был не только весьма неуютным, но и попросту
непригодным местом для жизни – вряд ли бы нашлось много
желающих переселяться в него из окрестных деревень.
Впрочем, для данного случая у нас имеется тщательное
исследование, сделанное на основе сравнительных археологических
данных. И выясняется, что даже в период расцвета Мерва в XI веке
максимальная численность его жителей не превышала 150 000 человек.
Однако к началу XIII века город уже вступил в период упадка (вместе
со всем Мавераннахром), и его население постепенно сокращалось.[239]
Поэтому 700 000 человек здесь не могло жить ни в коем случае, и
даже рассказ о том, как население Мерва после тотального
уничтожения монголами вновь выросло до 100 000, относится к
области фантастики. Но современные историки продолжают
некритично повторять эти цифры. Мы видим наглядный пример, как
плохая
альтернативная
история
официально
принимается
академической наукой в качестве текущей реальности – просто
потому, что историки (увы!) сплошь и рядом разучились задумываться
над привычными фактами и подвергать их анализу.[240]
Наполеон в своих реляциях об Аустерлицкой битве писал о
«тысячах русских, утонувших в Праценских озерах». У императора
было живое, романтическое воображение, да и пропаганду он
рассматривал в качестве отдельного рода войск. Его совершенно не
интересовало, как могут люди тысячами, мешая друг другу, тонуть в
водоеме глубиной около метра.
До сих пор военные историки, анализируя Восточно-Прусскую
операцию Первой мировой войны, пеняют Ренненкампфу,
командующему 1-й русской армии, за неоказание своевременной
помощи Самсонову. Дело доходит до обвинений в предательстве.

Между тем попробуйте как-нибудь на досуге проиграть сражение в
Восточной Пруссии на картах. Вы сразу же обнаружите, что, пока
немцы владеют Летценскими укреплениями и в целом районом
Мазурских озер, организовать взаимодействие 1-й и 2-й армий не
удается даже в игре за столом, – а немцы выигрывают необходимое
количество темпов, используя внутренние операционные линии и
развертываясь против внутреннего фланга любой из русских армий на
выбор. А потом можно поискать подтверждение и в документах.
Узнать, например, что фон Шлиффен рассматривал такой маневр, как
«контрольное решение» для Восточной Пруссии.
Как
ни
странно,
даже
фактология
столь
хорошо
документированного события, как Вторая мировая война, сплошь и
рядом хромает. И это уже не говоря об оценке тех фактов, в
достоверности которых сомнений не возникает!
Конечно, самая «щекотливая» тема – военные потери. Для любой
стороны вполне естественно преуменьшить масштабы собственных
потерь и преувеличить потери противника – а также других союзников,
поскольку это оттеняет наше умение воевать на фоне неумения
остальных. Напротив, потери гражданского населения можно
преувеличить, если это требуется для показа зверств противника и
предъявления к нему послевоенных требований. Наконец, если идет
речь о демографических потерях, желательно доказать, что убыль
населения вызывалась смертностью среди гражданских лиц – а не
неучтенными потерями военных.
Англия и США опубликовали данные о своих военных потерях
еще в начале 1950-х годов – интересно, что эти цифры не подвергаются
сомнениям до сих пор. В Германии (Западной) данные о военных
потерях нацистской Германии были озвучены несколько позже. Самое
интересное: они базировались на единственном сводном отчете конца
1944 года и абсолютно не совпадали с балансовой статистикой
вермахта, но на долгое время были приняты западными историками как
истинные. Лишь полвека спустя Рюдигер Оверманс провел по
косвенным данным выборочное исследование, показавшее, что
официально принятые цифры занижены как минимум в полтора раза.
Однако исследование Оверманса не содержит данных ни о потерях
в отдельных операциях, ни о численности немецких войск в этих
операциях. Самое подробное исследование подобного рода было

сделано в Советском Союзе в конце 1960-х и открыто опубликовано в
1993 году. Знаменитый статистический сборник «Гриф секретности
снят» под редакцией генерала Кривошеева содержит данные и по
численности войск на начало каждой операции, и по потерям в этих
операциях.[241] Причем цифры даны по всем войскам, учитывая тылы, а
не только по боевым частям, в то время как немецкая статистика
старательно не учитывает тылы, наземные формирования
«Люфтваффе», а зачастую и приданные боевым соединением части
РКГ.
Тем не менее, в официальной историографии каждой страны до
сих пор сплошь и рядом используются «традиционные» цифры –
взятые из отчетов и оценок времен войны. Тогда каждая оценивала
численность своих войск по реальному положению дел, а численность
противника – по штатному составу, а во всех донесениях всех сторон
существовала тенденция выдавать предполагаемые общие потери
противника за потери убитыми, а уничтоженная техника противника
определилась по принципу «пиши больше, чего супостатов жалеть», –
но при этом документировалась скрупулезно. Иногда дело доходило до
анекдотов – когда, например, самоходок «Фердинанд» по документам
одними только советскими войсками было уничтожено на порядок
больше, чем их произвела вся промышленность Германии.[242]
Все это довольно очевидно, но возникающая проблема носит
далеко не казуистический и даже не теоретический характер. Она
социально значима.
Общие потери Советского Союза во Второй мировой войне до сих
пор обсуждаются не только в исторической, но и в публицистической
литературе. Хорошо хоть не в Государственной Думе, где уже всерьез
ведутся речи о необходимости уголовного наказания за определенные
оценки некоторых исторических событий – вплоть до «отрицания
победы Советского Союза в Великой Отечественной войне».
Удивительная мысль! Если речь идет именно о Великой Отечественной
войне, в которой Советский Союз воевал с Германией, – то отрицать
победу над Германией невозможно, и никто в здравом уме делать этого
не будет. Сумасшедшие же, пусть даже многочисленные, – дело
психиатров, а не правоохранительных органов.
Если толковать исходную мысль расширительно, то есть говорить
не о Великой Отечественной, а о Второй мировой войне, в которой

воевала антигитлеровская коалиция против блока фашистских держав,
то с уверенностью можно сказать только то, что Советский Союз воевал
на стороне победившей коалиции. Чтобы определить, одержал ли он
победу в общеисторическом смысле, надо сначала сформулировать
критерии такой победы.
Вопрос этот очень сложный, ответ на него зависит от того, что
понимать под победой. Понятно, что фашистский блок войну проиграл:
страны этого блока были полностью или частично оккупированы,
вооруженные силы – разгромлены, промышленность – уничтожена. А
вот ситуация с коалицией победителей далеко не так ясна.
Соединенные Штаты получили от войны все, чего они хотели:
решение экономических проблем, политическое и военное
преобладание в мире, флот, отвечающий «мультидержавному
стандарту». Они выполнили все национальные задачи, которые стояли
перед страной в этой войне, заплатив не слишком большую цену. Они –
несомненные победители.
Британская Империя утратила престиж, выйдя из войны, по
существу, младшим партнером США. Страна потеряла также
господство на море – и по сути утратила империю, хотя юридически
это будет оформлено несколько позже. Наконец, в активе
Великобритании не оказалось даже сколько-нибудь яркой военной
победы. Эль-Аламейн? На Восточном фронте такие сражения
армейского масштаба происходили в 1942-1943 годах едва ли не
ежемесячно. Таким образом, Британия войну однозначно и несомненно
проиграла.
Существует мнение, что Черчилль, прекрасно осознавая
перспективы и возможности своей страны, сознательно
«сдавал» Британскую империю Соединенным Штатам,
обеспечивая условия последующего включения страны в
состав Американской империи на условиях широкой
автономии. Но в таком случае сэр Уинстон становится
английским аналогом генерала Власова, пусть его
коллаборационизм не был таким линейным, трусливым и
примитивным, – и, в конце концов, вполне возможно, что
обеспечил англичанам наилучший из возможных исходов.
Итогового результата это не меняет: величайшая мировая
империя войну проиграла, превратилась в сателлита другой

империи и до сих пор платит за это дань кровью своих солдат,
а также позором своих политиков.
Что же касается Советского Союза, то он одержал в ходе войны
ряд крупных, знаковых побед и смог реализовать основную часть своих
национальных планов – но очень дорогой ценой. В зависимости от
модели исторического развития это можно считать победой, но при
большом желании, подогнав критерии под требуемый результат, можно
оценить и как поражение. По крайней мере, «входить в победившую
коалицию» и «выиграть войну» – отнюдь не синонимы, достаточно
вспомнить Францию. И, во всяком случае, не хотелось бы, чтобы
научное, художественное или иное исследование вопроса о
победителях и проигравших в мировой коалиционной войне,
переносилось в зал суда.
Но, может быть, подразумевается нечто третье – не Отечественная
война, и не Вторая мировая, а, например, разгром фашизма? Тогда все
совсем плохо, поскольку понятие «фашизм» однозначно определить не
удастся, а существующее формальное определение затрагивает, по
существу, только Италию Муссолини. Германия, например,
фашистским государством не была – она была тоталитарной националсоциалистической державой. Тем более сложно отнести к фашистским
государствам полуфеодальную Японию. С другой стороны,
определенные элементы социальной диктатуры можно найти и у странпобедительниц, причем не только у сталинского Союза, но у
Великобритании (чего стоит один режим в Индии!), и у рузвельтовских
(а тем более трумэновских) США.
К сожалению, в данном вопросе истина часто оказывается
функцией от сиюминутных политических пристрастий и потребностей.
Увы, стремление законодательно запретить «неправильные» трактовки
истории в последнее время набирает все большую силу, причем в
первую очередь в государствах, именуемых себя либеральными и
демократическими. Возможно, это связано с общей деградацией
понятий либерализма и демократии, а также самого принципа
«верховенства права» и замены его на старый добрый принцип «закон –
что дышло».[243]
При этом в мире наблюдается и другой процесс, полностью
противоположный, – взрывной рост доступной информации, в первую
очередь благодаря интернету. Речь идет даже не о рассекречивании

каких-либо документов или служебных публикаций, а именно об их
доступности всем интересующимся, платной или бесплатной.
Последнее относится в первую очередь к документам и служебным
материалам, которые после рассекречивания юридически переходят в
«общественное достояние». Наконец, существует множество
исследователей, готовых бесплатно делиться со всеми результатами
своей работы.[244] Главной проблемой ныне стало не найти
достоверную информацию, а не утонуть в море недостоверной,
сориентироваться в «белом шуме» интернета. Однако навыки,
требующиеся для решения этой задачи, не выходят за пределы
университетского курса источниковедения.
Безусловно, следует с осторожностью относиться к цифрам и
фактам, взятым из документов и первоисточников по истории Второй
мировой войны – по крайней мере, они требуют перекрестной
проверки, а зачастую позволяют оценить лишь порядок величины и
уловить тенденцию. Кроме того, как уже говорилось выше, без «взгляда
из той эпохи» невозможно понять, на чем основывались люди,
принимавшие решение о тех или иных действиях, какая картина
виделась им?
С фактической информацией, носящей качественный характер,
ситуация несколько лучше. Число реперных фактов, то есть фактов,
включенных во многие причинно-следственные связи и при этом
одинаково принимаемых всеми участниками конфликта (хотя,
возможно, по-разному ими интерпретируемых) достаточно высоко,
чтобы на основе таких фактов можно было корректно построить
Текущую Реальность.
Для того чтобы извлечь из этого материала максимум
содержащихся в нем смыслов, приходится использовать для анализа
совместно с Текущей и некоторые значимые альтернативные
реальности, описанные в художественной или полухудожественной
литературе или возникающие в стратегических ролевых играх. Именно
это мы и попытались сделать выше.

Тезис второй: о войнах, мифах, вероятностной
истории и способах упаковки информации
Конечно, было бы очень самонадеянно в одном томе пытаться
изложить всю историю Второй мировой войны. Мы лишь
сосредоточились на том, что представляется самым интересным и не
потерявшим своей ценности: мифы и сюжеты, альтернативные
реальности – а также борьба стратегических замыслов в темповой
оперативной «игре».
Вторая мировая война не была ни «последней из войн», ни, тем
более, «войной против войн вообще». В самой минимальной степени ее
следует рассматривать с эмоционально-этических позиций, поскольку в
«эпоху тоталитарных войн» уровень жестокости был высок со всех
сторон. Да, немцы вполне сознательно применили жестокость в своих
целях (в частности, для деморализации противника[245]), но их
преступления еще и более известны, поскольку Германия войну
проиграла.
Иногда появляется и другая крайность – стремление изображать
солдат вермахта как культурных и гуманных защитников Западной
цивилизации от русско-большевистских варваров. Однако не Советский
Союз напал на Германию – активной, ведущей войну, владеющей
инициативой стороной были немцы. И не руководство Красной армии
приняло нормативные документы, предписывающие войскам
совершать военные преступления. Советские солдаты защищали свою
страну и свою землю, и нужно иметь очень много ненависти к России,
чтобы попытаться лишить их законной гордости за великую победу.
Впрочем, нельзя не отметить, что в последнее время борьба с
«героическим дискурсом» советской и российской исторической
литературы вновь становится популярной у некоторой категории
исследователей. Они озабоченны тем, что в противостоянии с
Германией Советский Союз выглядит слишком героически, а
тоталитарный режим так выглядеть не должен.[246]
Все воевавшие страны (кроме США) сполна расплатились по
счетам Второй мировой. Германия была лишена окраинных земель и
расчленена на две части, отошедшие к разным военно-политическим

лагерям. Япония лишилась армии и флота, надолго перестав быть
империей. Италия вышла из числа субъектов мировой политики.
Поражение на выборах 1945 года избавило Черчилля от сомнительной
чести председательствовать при распаде Британской империи – но не
избавило от тягостной участи присутствовать при этом.
Советский Союз, переняв у Германии переходящий вымпел
«Империи Зла» и врага всего либерально мыслящего человечества,
дожил до 1991-го. Затем последовал распад и присоединение
Прибалтики к враждебному лагерю, войны в Закавказье и Центральной
Азии, а затем и на Украине.
Но не следует обольщаться насчет «исторической неизбежности
поражения тоталитаризма» – будь то фашистская Германия или
коммунистический Советский Союз. Если история и учит чему-то, то
это своей вероятности, альтернативности. И нет такой альтернативной
реальности, над которой не сияет своя звезда!
Всякая альтернативная реальность стремится стать Текущей –
превратиться в ту Историю, в которую верит подавляющее
большинство жителей земли. И те Отражения («тени событий»), в
которых Германия выиграла Вторую мировую войну или Советскому
Союзу сопутствовал успех в космической гонке, столь же подлинны,
как наш мир. Они воздействуют на нас, прорываясь из мнимой
Реальности в действительную, в текстах, знаках, снах, ролевых играх.
Верифицируемость истории падает по мере удаления от
текущей Реальности и ее ближайших Отражений; «на краю»
континуума лежат линии событий с нулевой или даже
отрицательной вероятностью (исторический вакуум).[247]
Если аналогия с квантовой теорией поля здесь уместна, то
этот вакуум должен определять структуру континуума. Те
области высокой вероятности, которые мы называем
«историей» (хотя бы и «альтернативной»), – лишь слабая рябь
на поверхности бездонного энтропийного океана. В
некотором смысле, само существование «истории» (и нас, как
ее представлений), определяется процессами в историческом
«вакууме».
Сравнение
альтернативной
реальности
с
бессознательным, а текущей – с сознанием исторического
процесса, видимо, корректно. Как бессознательные импульсы

оставляют свои знаки в сознательной деятельности психики,
так и альтернативные версии означивают себя проекциями на
текущую Реальность. Проекции могут быть почти незаметны
– вроде наличия мелких разночтений в источниках: был или
не был город Львов взят немецкими войсками в 1939 году,
линейный крейсер «Гнейзенау» получил торпедное попадание
20 или 21 июня 1940 года, эскадрилья пикирующих
бомбардировщиков Беста 4 июня 1942 года атаковала и
потопила «Акаги» или «Кага». Однако они могут быть и сколь
угодно велики, представляя собой невозможные или крайне
маловероятные в текущей Версии технические решения,
художественные тексты или социальные структуры. (Иногда
даже целые страны представляют собой метафору
альтернативной реальности.[248] Судьба их печальна:
поскольку само их существование отрицает текущую
реальность, то текущая реальность отрицает само их
существование.)
Как и любая очень сложная система, история не только
устойчива, но и изменчива. Всякое изменение, сколь бы
частным оно ни выглядело, модифицирует вероятности всех
событий и прослеживается во всех подсистемах. Иными
словами, вам не удастся получить самосогласованный и
обладающий собственным поведением мир, в котором
«Аполлон-11» взорвался бы на пути к Луне, но это отразилось
бы только и исключительно на результатах «лунной гонки».
Точно так же, короткое «да», брошенное Гитлером Редеру на
Аббевильском совещании, перестраивает весь контекст
личных отношений в Рейхе, ход мировой войны,
послевоенное развитие науки и техники и так далее – до
политической истории XXIII столетия включительно.
Априори
нелепы
всякие
попытки
изобразить
историческую альтернативу, не уяснив предварительно,
ответом на какой вызов являются ваши построения.
Рейх – тот, который мы знаем, – был обречен проиграть
войну. Но любая альтернативная версия, предусматривающая
победу Германии, должна в обязательном порядке
предусматривать
такие
изменения
в
социально-

психологической структуре нацизма, которые сделали бы
Рейх государством, не менее (а может, и более) адекватным
современным цивилизационным задачам, нежели буржуазнодемократические режимы. Только в этом случае
альтернативная история станет истинной системой.
Настанет день, негадан и не ждан,
когда в стекле возникнет Отраженье,
Тогда весь мир уйдет на задний план
и все зависит лишь от точки зренья…
(М. Трегер)[249]
Если системе мифов соответствует последовательность историй,
каждая из которых в чем-то является подлинной и реальной, а в чем-то
ложной и придуманной, миф становится не предметом обожания или
опровержения, а «строительным материалом» для созидательной
работы. Исторический миф «упаковывает» не только некий рисунок
событий и отношений прошлого, с чьей-то позиции существенный для
понимания настоящего, но и целые вероятностные миры. С их
культурой, искусством, наукой и «памятью сорока веков».

Тезис третий. Страницы учебника
Эта статья и, в известном смысле, вся книга посвящена тем
прагматически полезным технологиям, которые можно извлечь из
изучения истории войн и основных положений военного искусства.
На первый взгляд, трудно представить себе что-либо более
нелепое, нежели схематизация своих собственных текущих жизненных
трудностей через карту, описывающую столкновение армий эпохи
тоталитарных войн. Но не судите опрометчиво – используя военностратегический понятийный аппарат, вы приглашаете к решению своих
проблем многовековой опыт человечества и талант сотен выдающихся
военачальников. Будет поистине странно, если в такой компании вы не
сумеете найти единственно верный ход.
В этой жизни мы все встречаемся с войной.
Когда пытаемся решить задачу при заведомом недостатке
ресурсов. И безразлично, идет ли речь об Ираке, воюющем с
Соединенными Штатами, об ученом, исследующем бесконечную
Вселенную, или о мальчике, который хочет добиться любви первой
красавицы школы.
Когда сталкиваемся с противодействием со стороны свободной
человеческой воли, и обе стороны, или хотя бы одна из них, считают
смерть противника допустимой. Нет, дело здесь не в готовности убить,
а в том лишь факте, что победа в противостоянии остановится в какойто момент дороже человеческой жизни. И опять-таки, не важно, делит
Россия с Америкой Арктику, или правительство Шри Ланки – страну с
«Тиграми освобождения Тамил Илама», либо арабы с евреями –
Палестину. Или же два заместителя – освободившееся кресло
начальника, два научных коллектива – финансирование на важный
проект, две девушки – одного молодого человека. Или даже муж с
женой – мытье посуды.
Когда человек сражается с судьбой, сотканной мощью государства,
силой традиции, истинностью веры или историей Рода.
Когда воюет страна. Поскольку война есть одно из атрибутивных
свойств социосистемы, это происходит довольно часто, и не следует
думать, что современный антракт (более шестидесяти лет без большой
войны) продлится вечно.

Когда воюют внутри страны. Партии, кланы, народы, секты,
правительства.
Понятно, что даже у монаха вряд ли есть возможность прожить
жизнь, ни разу не столкнувшись ни со стратегической задачей, ни с
противодействующей волей, ни с судьбой, ни с реальными войнами –
внешними и внутренними. Каждому придется воевать. Вопрос лишь в
том, хотите ли вы быть субъектом собственных войн или готовы
оставаться их объектом?

I. Зачем это делается?
Стратегический подход как способ повышения пассионарности
Историческая наука относится к теории пассионарности
Л. Гумилева весьма сдержанно, если не сказать больше. С практической
же точки зрения эта теория вполне приемлема и удобна для решения
ряда задач.
По Л. Гумилеву, существуют пассионарии – «люди, обладающие
врожденной способностью абсорбировать из внешней среды энергии
больше, чем это требуется только для личного и видового
самосохранения, и выдавать эту энергию в виде целенаправленной
работы по видоизменению окружающей их среды», то есть творцы и
акторы истории.
Гумилев выделяет 8 уровней пассионарности. Высший (+6,
уровень пророков) – стремление к абсолютному идеалу и готовность
пойти на верную смерть во имя его. Герои с пассионарностью +5
стремятся к идеалу победы и готовы рискнуть своей жизнью, хотя на
верную смерть не пойдут. Пассионарностью +4 обладают борцы,
стремящиеся к идеалу успеха и ограничивающие свой риск расчетом. У
творцов пассионарность составляет +3. Эта категория людей готова
платить своими убеждениями и силами, но не жизнью. Стремятся они к
идеалу красоты и знания. Оценку +2 получают готовые к мгновенному
риску авантюристы, ловцы удачи. Карьеристы, жертвующие покоем
и совестью во имя благополучия, имеют пассионарный уровень +1. На
нуле находятся обыватели, идеалом которых является сохранение
равновесия со средой. Наконец, есть еще люди с отрицательной

пассионарностью, которые могут существовать только за счет отбора
энергии из внешней среды. Пассионарностью -1 обладает человеческий
планктон, в том числе офисный, а -2 характеризует человеческую
нежить, с трудом выживающую в любом, самом развитом и
обеспеченном обществе. По-видимому, в каждом обществе встречаются
все уровни пассионарности, но с разной вероятностью.
Проблема заключается в том, что общество тем больше способно
на свершения, чем выше его средневзвешенная (медианная)
пассионарность. Но общество с высокой пассионарностью практически
неуправляемо, да еще и находится в состоянии внутренней войны – то
есть перегрето с точки зрения социальной термодинамики. И с конца
1960-х годов, с Пражской и Парижской весны, все без исключения
правительства развитых стран приступили к уменьшению
пассионарности своего населения. Этой деятельности всемерно
способствовали энергетический кризис, рост влияния «зеленых»,
Чернобыльская катастрофа, распад СССР и преобразование мира в
однополярный. Пошли десятилетия «устойчивого развития».
Разумеется, все это могло закончиться только значимой
катастрофой – политической, экономической или военной. Или
комбинацией этих вариантов. И управленческие элиты оказались перед
выбором: потерять конкурентоспособность, ориентируя общество – в
момент системного кризиса! – на воспитание субпассионариев, или же
пожертвовать легкой управляемостью и предсказуемостью и создавать
борцов и героев – на случай вполне вероятной войны.
Сам Л. Гумилев считал, что пассионарность задается на
генетическом уровне, причем относится к рецессивным генам. Это
объясняет характер пассионарных волн: мутация, быстрый всплеск
пассионарности, затем медленный спад признака – по мере вымывания
рецессивного гена из популяции. Но, конечно, генетическим
механизмом не объяснить ни механизм быстрого снижения
европейской пассионарности после 1968 года, ни пассионарные
всплески в мировых войнах. По-видимому, кроме генетических
работают и два социальных механизма – отбраковка пассионариев на
ранних ступенях карьеры с оттеснением их на социальную
периферию[250], и кризисное усиление пассионарности. Жанна д'Арк
имела пассионарность +6 и относилась к пророкам – но совершенно не
очевидно, что пассионарность проявилась бы в ней в любой

исторической ситуации. Эпохи «сражающихся царств» не только
требуют полководцев, но и создают их из совершенно обычных людей.
Мышление стратегемами, конечно, не гарантирует быстрого роста
пассионарности. Но рассуждая в категориях войны, принимая войну,
личностный антагонистический конфликт как практически неизбежный
спутник развития, рано или поздно приходишь к пониманию
необходимости рисковать и жертвовать. Временем, силами, деньгами,
убеждениями, а иногда и жизнью. Может быть, изучение технологий
войны и не лучший способ повышения пассионарности, но, по крайней
мере, это общедоступный способ.
Стратегия и протоколы общения
Военное мышление волей-неволей насыщает язык военной
семантикой. Военная семантика подсказывает определенный способ
общения, и это вовсе не язык приказов, вернее, не только язык
приказов.
Общение
современных
людей
крайне
неэффективно.
Коммуникационные структуры эпохи постмодерна перегружены
словами и словоформами, неуправляемы и бессодержательны.
Реальное, смысловое содержание двухчасового разговора может быть
записано на половинке тетрадного листа размашистым почерком, если
это содержание вообще есть.
В целях оптимизации процессов мышления и коммуникации
создан технологический пакет «лингво», ключевым элементом
которого являются «протоколы общения».
Протоколов в настоящее время описано пять, просветленными
людьми эпохи создается шестой. Описываются протоколы (правила)
достаточно просто, но овладеть ими на таком уровне, чтобы они
действительно управляли коммуникацией многих и мышлением
группы, трудно. Военная семантика – фактом своего существования –
задает Административный протокол.
Это непопулярный и неприятный для отдельного человека
протокол, предельно ограничивающий свободу личности. Его базовые
метафоры: «Ты – начальник, я – дурак», «Он старший, он и отвечает»,

«Как принято, так и будем делать», «А если что – читай Устав!».
Рабочая энергия Протокола 1 – подавление чужой воли, агрессия.
Административный
протокол
является
формальным,
логическим, реестровым. Это – типовое положение о конкретной
работе, сделанное с особой тщательностью. В данном протоколе
понятие «убеждение» – не определено. Вместо него определено
понятие «правило».
К административным протоколам относится воинский Устав,
система государственных законов (от Уголовного Кодекса до правил
уличного движения), корпоративные правила и регламенты, служебные
расписания и т. п. Менее очевидно то, что к этому же типу протоколов
относятся все формы регламентов, правила оформления научной статьи
(и вообще язык науки) и даже разнообразные писаные этические
кодексы (клятва Гиппократа и т. п.).
Требования Административного протокола просты и понятны:
• Соблюдайте регламент.
• Подчиняйтесь старшим (Ведущим, Службе Безопасности и т. д.).
• Используйте только разрешенные референции.
• Прежде чем принять решение, нужно выслушать и учесть мнение
всех (традиционно – начиная с младшего по званию).
И в чем смысл, зачем все это надо? Что мы выигрываем, пользуясь
Административным протоколом, что мы им экономим?
Во-первых, время. Во-вторых, эмоции. В реальном мире
приходится выполнять чьи-то распоряжения и добиваться того, чтобы
выполнялись ваши. Наличие Административного протокола резко
снижает
информационное
сопротивление:
приказ
унижает
подчиненного не больше, чем запускающий импульс унижает триггер.
В-третьих, протокол действует в обе стороны, поощряя самодурство
начальника не больше, чем недисциплинированность подчиненного,
обеспечивая, как ни странно это звучит, специфический вид равенства.
Во всяком случае, если в вашей организации действует
Административный протокол, вы точно знаете, за что вы отвечаете, а за
что нет, и можете быть уверены, что в критической ситуации ваше
мнение будет услышано, а ваши интересы – учтены. Если соблюдается
административный регламент конференции – значит, все доклады будут
услышаны и обсуждены, причем интенсивность коммуникации будет

высокой, и вся она будет выстроена вокруг заявленной организаторами
базовой проблемы.
Административный протокол, включая в себя Уставы, эмулирует
опыт предшествующих поколений, что иногда бывает очень полезным.
Не следует переоценивать этот опыт, но надлежит помнить, что
большинство Уставов написано кровью.
Есть такой тренинг, условно он называется «Подводная лодка».
Участникам объявляют, что они находится в отсеке подводной лодки,
который медленно заполняется водой. Выходить можно только по
одному, первый наверняка спасется, последние имеют шансы
погибнуть. Содержание тренинга в том, что нужно установить, в каком
порядке участники выходят. Для поддержания дисциплины есть один
пистолет. Обычно на этом тренинге разыгрываются весьма бурные
сцены. Но если люди владеют Административным протоколом, все
очень просто, поскольку ответ известен с самого начала.
«А в чем проблема? Сначала выходят гражданские лица – дети,
потом женщины, потом мужчины. Дальше порядок понятен: сначала
младшие по званию, при равенстве званий – младшие по возрасту.
Командир (тот, который с пистолетом) покидает отсек последним».
В реальной жизни вы вряд ли попадете на тонущую подводную
лодку, однако приведенная выше формула является прагматически
полезной в очень и очень многих ситуациях.
Наконец, последнее. Административный протокол позволяет
выстраивать отношения с собственными субличностями, страхуя вас от
шизофрении.
То, что война и военная семантика связана с Уставами, приказами
и, следовательно, инсталлирует Административный протокол, вполне
понятно. Менее очевидно, что стратегическое мышление способно
породить и протокол гораздо более высокого уровня. Со времен СуньЦзы, с V века до нашей эры, стратагемы выражаются на
метафорическом языке, что подразумевает владение Метафорическим
протоколом.
Этот протокол построен на понятиях и формулах. Мыслеобраз,
фрактал: «я тебя слышу…», «правильно ли я понял, что…», «я
вижу…», «я буду это думать…» Основная энергия протокола – энергия
познания, энергия совместного мышления, взаимопонимания,
растворения друг в друге, энергия связи с обобщенным Всевышним.

Требования Метафорического протокола:
Визуализируйте мысль, обсуждайте ее сюжет, не брезгуйте
конверсией от мысли, не давайте теме упасть.
Все время фиксируйте промежуточные результаты разговора.
Управляйте метафорами, в конце будьте готовы переписать
полученный результат с метафорического языка на язык более низкого
уровня.
Будьте осторожны – спонтанный коллективный танец может
завести вас в ловушку.
***
Итак, военная семантика дает два уровня протокольности:
Административный и Метафорический. Этого, конечно, далеко не
достаточно, но нужно иметь в виду, что большинство людей не
способны нормально поддерживать даже один-единственный протокол.
В стране слепых и кривой – король.

II. Как это делается?
Стратегирование как схематизация
Все очень просто. Делим лист бумаги на две части. На одной
половине зарисовываем то, чем мы располагаем. Как правило, это
время, выносливость, знания и умения, особые таланты. Все вместе
может эмулироваться временем. В сутках 24 часа, в неделе 7 суток,
рабочие и учебные ритмы большинства из нас недельные. Значит,
имеем в активе максимум 168 часов – «дивизий». Но это –
теоретический максимум. В реальности приходится спать хотя бы по
четыре часа в сутки. Да и двадцатичасовой рабочий день может
выдержать далеко не каждый: дивизий на фронте вроде бы много, но их
боеспособность низка.
Нужно научиться переносить свое состояние на условные войска.
Это позволяет подходить к жизни и деятельности рационально,
экономить силы и добиваться успеха.

Пример из жизни делового человека:
Вы устали так, что жить уже не хочется. Мечтаете о восьми часах
сна, как о манне небесной. Но вы же – волевой человек, и у вас так
много планов, так много дел. Пересиливая себя, напрягая волю и силы,
вы продолжаете что-то делать. Скорее всего, ошибки. Потом
исправляете их – если, конечно, вы не сапер. Потом обнаруживаете, что
тупо смотрите на текст, задачу, экран компьютера (недостающее
вписать) и не можете понять, что там такое.
Не жалеете себя – пожалейте свои виртуальные войска.
Представьте, что вы подходите к командиру дивизии, которая десять
дней не вылезала из боя, и сообщаете ему, что «войскам вновь
предстоят форсированные марши». Иногда приходится поступить
именно так. Тот, кто делает это, должен знать, что он требует от людей
невозможного, и только одно может его оправдать: «Речь идет о судьбе
сражения».
Лучше пять свежих, отдохнувших дивизий, чем дюжина
измотанных. Лучше провести вечер за просмотром видеофильма или
компьютерной игрой, а потом проспать ночь, чем все это время думать,
как хочется спать.
На практике больше 12-16 часов в день работать нельзя. Это
относится не только к основной работе, но и к работе для души, хобби
и т. д. Так что оценивайте свои вооруженные силы в пределах от 70 до
110 дивизий. Семьдесят – кадровые части, еще сорок – резервные, их
боеспособность априори ниже. Ну, на самый крайний случай – еще 30
дивизий народного ополчения. Это когда речь идет о судьбе, жизни и
смерти.
Накопленные вами знания – это артиллерийские дивизии. Но
нужно иметь в виду, что подразумеваются активные, «сильные» знания:
записываете на свой счет одну артиллерийскую дивизию, если в какойто области вы сильны настолько, что можете без подготовки читать
лекции по данному предмету школьникам и студентам непрофильного
вуза, отвечать на вопросы тестов и викторин типа «Что? Где? Когда?».
Если вы можете в какой-то области знания профессионально работать:
читать лекции студентам профильного вуза, писать книги, заниматься
научной деятельностью – припишите себе двухдивизионный
артиллерийский корпус.

Наконец, танковые дивизии – ваши особые умения и таланты. То,
что вы делаете или знаете лучше других, или то, чего, кроме вас, никто
не делает или не знает. Сами определитесь с количеством танков, но
имейте в виду, что 3000 танков (это 11 стандартных дивизий по 270
единиц бронетехники) – это где-то близко к уровню Альберта
Эйнштейна.
Итак, на вашей стороне карты пока что готов список. Скажем, 80
пехотных, две артиллерийские и пять танковых дивизий. Все –
отдохнувшие, сытые, укомплектованные по штату. Удобно сразу же,
прямо на этой стадии, скомпоновать дивизии в двухдивизионные
корпуса, а корпуса – в армии. «Стандартная армия» содержит четыре
корпуса или восемь дивизий, но стандартными они почти никогда не
бывают. Армия – это оперативное соединение, предназначенное для
решения той или иной конкретной задачи.
Как правило, артиллерия используется сосредоточенно, то есть для
решения одной задачи. Танки тоже желательно использовать
сосредоточенно. Нужно только, чтобы они не мешали друг другу.
Вторая половина листа – это ваши отнимающие время
деятельности, ваши проблемы, ваши цели, возможно, силы и средства
ваших противников. То, на что вам придется тратить свое время, свои
силы, свои таланты и свои знания.
А теперь свяжите ваши проблемы, цели и деятельности в единую
схему.
Сугубо формально для этого нужно создать математическое
«пространство» проблем и ввести в этом пространстве «расстояние».
Такую функцию точек А и В, которая всегда неотрицательна,
симметрична (то есть расстояние от А до В равно расстоянию от В до
А) и равна нулю, только если А совпадает с В. Еще для этой функции
должно выполняться «неравенство треугольника»: для любых А, В и С
расстояние между точками А и В меньше или равно сумме расстояний
от А до С и от С до В. Для математика все это проделать несложно.
Всем остальным (и математикам тоже, если им лениво разбираться в
теории семантических спектров В. Налимова) можно порекомендовать
подойти к вопросу интуитивно. Чем теснее связаны проблемы, чем
значительнее успехи и неудачи в отношении одной цели будут прямо и
непосредственно влиять на достижение другой цели, тем ближе вы

размещаете их друг к другу. Чем серьезнее, значимее проблема, тем
больший участок листа она занимает.
Оцените, сколько у противника сил. Это, конечно, интуитивная
задача – но вы же смогли ранжировать проблемы по значимости? А
некоторые из них прямо соотносятся со временем. Например, в
спортивном зале вы проводите 6 часов в неделю, и это позволяет вам
совершенствоваться: повышать силу, выносливость, сбрасывать вес,
наращивать мышцы. Но меняетесь вы сравнительно медленно, и
количество здесь не переходит в качество. Значит, соотношение сил на
фронте где-то 1:1, и проблема «физическое совершенствование»
должна оцениваться в 4-5 дивизий. На карте этот участок занимает
сантиметра два. А вся карта – 30 сантиметров. Значит, у противника на
фронте 50-70 дивизий и наверняка есть резервы.
Итак, лист – с севера на юг прямая, как стрела, линия фронта.
Справа (для определенности) – ваши армии, списком. Слева –
противник: проблемы, цели, трудности, деятельности, уже
ранжированные по значимости, уже отсортированные по взаимной
близости, по связности.
Но прямым фронт был в момент вашего рождения. С тех пор много
что изменилось, и на одних участках вы вырываетесь вперед – какие-то
задачи уже решены, какие-то вот-вот будут решены, – а на других вы
пока проигрываете. Выпустили, издали и продали сборник стихов,
получили 1-й разряд по шахматам, но в институте – одни неприятности,
на работу не устроиться, денег нет, с родителями отношения
напряженные. Первый урок стратегии: такая ситуация является вполне
нормальной, поскольку нельзя быть сильным везде[251]. А если у вас
на всех фронтах полный ажур и благодать, значит, вы просто ставите
перед собой слишком мелкие задачи. Это тяжелейшая жизненная
ошибка, она ведет к бессмысленности существования. Надо менять
стратегию.
Плохо, когда нет денег. Деньги – экономика войны. В том числе и
нашей – игрушечной, модельной войны.
Получили сложную, вероятно, волнообразную линию. Теперь
понятно, где самые серьезные и масштабные проблемы, где самые
острые. Где требуется отдать приказ «Ни шагу назад», а где можно
подумать и о предстоящем наступлении. Где-то, как ни жаль, придется
отступать, отдавая территорию, трофеи, пленных. Второй урок

стратегии: иногда отступление бывает единственным правильным
выбором.
Какие-то из ваших войск уже находятся на фронте: что-то вы ведь
делаете, чего-то добиваетесь, тратите, время, силы… Предварительно
расставьте армии. Что-нибудь осталось? Хорошо, когда на начало
военной кампании в резерве числятся одна-две полнокровные армии.
Планировать лучше всего на год, с детализацией на квартал. С
детства мы живем в учебном цикле «сентябрь – август», и для
планирования он удобнее, чем отсчет с 1 января. Впрочем, дело вкуса.
Итак, приступаем к планированию операций. Прежде всего надо
оценить, насколько серьезны проблемы. Вы должны решить, к какому
типу ситуаций относится ваша нынешняя:
Наилучший вариант – вы владеете инициативой на фронте,
имеете преимущество и, как учил Эммануил Ласкер, должны наступать
под угрозой утраты этого преимущества. Время «бури и натиска»,
стратегия блицкрига. Наступление начинается на наиболее важном
участке и постепенно охватывает весь фронт. Решительные
экономические и политические цели.
Обычный вариант – на фронте примерное равенство, как в силах,
так и в позиции. Где-то вы наступаете, где-то у вас нарастают
проблемы, а линия фронта подается назад. Нужно решать – оборона по
всему фронту для выигрыша сил или же сопряженная с риском попытка
перейти в наступление, по крайней мере, на одном стратегически
значимом участке. Только, ради всего святого, помните, что в стратегии,
как и в ТРИЗе, компромисс заведомо хуже, чем любая из
альтернатив. О том, что бывает, когда, приняв решение на
стратегическую оборону, одновременно проектируют несколько
локальных наступательных операций, можно прочесть выше, в главе
«Последний шанс Германии».
Плохой вариант. На стороне противника перевес в силах,
оперативная ситуация неблагоприятна для вас. Например, прорван
фронт, войска беспорядочно отступают. Очень может статься, что
обороняться уже поздно, и единственная надежда – контрудар, в
который нужно вложить все силы, сняв их отовсюду, откуда только это
возможно. И лишь затем переход к жесткой обороне. Здесь очень важно
не впасть в эйфорию по случаю успеха контрудара и не пытаться сразу
же решить все проблемы на всем фронте. Из стесненных положений,

таких, как тяжелая болезнь, экономическая катастрофа, крупное
жизненное поражение на важном участке фронта, следует
высвобождаться постепенно.
После того как общее стратегическое решение принято, разбиваем
ситуацию на ряд оперативных задач. Прикидываем количество усилий в
конечном итоге, выражающихся через время, которое потребуется для
каждой из них. И, наконец, размещаем войска по фронту. Скорее всего,
выяснится, что армий не хватает. Нужно использовать резерв или
сверхрезерв, чтобы сформировать новые. Но, если держаться в рамках
реальной загрузки, дивизий не хватит все равно. Придется переходить к
армиям, укомплектованным не по штату. С точки зрения планирования
и осуществления операций это удобнее, чем ставить перед армиями
полного состава несколько разных задач.
Конечно, не нужно переходить границ разумного. В студенческие
годы мне как-то пришлось сделать однодивизионную армию – но этого
требовала специфика обстановки. Как правило, 3-5 дивизий в армии
быть должны.
На той стороне фронта задачи группируются в проблемы. На этой
разумно сгруппировать армии во фронты или армейские группы.
Группа армий – ваше высшее оперативное объединение, полностью
отвечающее за ту или иную сторону вашей жизни и деятельности.
Если вы умеете работать со своими субличностями, доверьте им
командование фронтами. Во-первых, оно приобретет субъективный
характер. Во-вторых, у вас освободится время для принятия решений. В
обыденном языке это называется: «а некоторые вещи я делаю
автоматически». В самом деле, вы же не думаете, как сохранять
равновесие при ходьбе. Дифференциальные уравнения тоже можно
решать не думая – или почти не думая.
Карта нарисована. Пора переходить к детальной оценке позиции и
планированию операций.
Рефлексия
Применив стратегический подход, мы, разумеется, анимизируем,
то есть оживляем свои цели, трудности и проблемы. Конечно, если
ваши
сложности
связаны
с
конкретными
людьми,
с

противодействующим разумом, это не вызывает удивления. Но вам
придется анимизировать, например, «английский язык» или «лишние
килограммы» или понятие «социального капитала» – а это выглядит
попросту глупо.
Однако вам нужно победить и реализовать свои цели, а не
произвести на самого себя впечатление умного и образованного
человека, чуждого всякой мистике. Опыт показывает, что ваш условный
противник на игрушечной карте в жизни ведет себя, как самый
настоящий противник – умный, хитрый и изворотливый. Не только вы
ведете войну: наступаете, отходите, перебрасываете силы,
сосредотачиваете войска. Он, Противник, делает то же самое. И не надо
удивляться, если ваша тщательно спланированная операция будет
сорвана, не начавшись, потому что неприятель упредил вас с
развертыванием и перешел в наступление на сутки раньше.
С другой стороны – он отнюдь не сверхчеловек. Он не умеет
читать ваши мысли, его силы могут превышать ваши, но они тоже
ограничены. Его дивизии точно так же, как и ваши, устают от
постоянного перенапряжения. Он тоже может ошибаться. Его можно
«завести» – заставить снова и снова бросать войска на явно
неприступную позицию. Его можно обмануть – вплоть до «заманить
вглубь страны и подождать, пока начнутся великие русские морозы».
Нужно научиться постоянно смотреть на себя его глазами – это
называется рефлексия. Нужно научиться смотреть, как он смотрит на
вас. Нужно научиться его глазами смотреть, как вы смотрите, как он
смотрит на вас, – это называется многоуровневая рефлексия. Нужно
научиться сверху смотреть одновременно на него и на себя. Это
называется «позиция внешнего наблюдателя». Нужно научиться из
иного пространства и времени смотреть на него, на себя и на вашего
внешнего наблюдателя. Это называется «позиция квантового
наблюдателя». Нужно научиться вовремя прекращать наращивание
этажей рефлексии, принимать решение и переходить к деятельности.
Это называется «выход из рефлективной ловушки» и еще
«выстраивание баланса рефлексия-деятельность».
Если бы рефлексия была единственным подарком военностратегического подхода к решению жизненных проблем, этим
подходом уже стоило бы увлекаться. Рефлексия – очень сильный способ
мышления. Некоторые даже считают, что рефлексия, умение увидеть

себя со стороны и управлять позицией, с которой вы смотрите на себя,
это и есть мышление, и другого не бывает.
«Включенная» рефлексия очень сильно меняет жизнь и в чем-то
делает ее менее свободной и менее приятной. Она не одобряет
импульсивные реакции, так называемое «естественное поведение».
Вообще, один из главных секретов войны заключается в том, что надо
заставить противника действовать естественно, а самому
действовать правильно.
Это значит, что если вам предложили бесплатный сыр, вы
начинаете искать мышеловку. Если близкий человек бросил вам в лицо
обидное замечание, вы, вместо того чтобы ответить резкостью, задаете
себе вопрос: кому выгоден этот конфликт? Кто его провоцирует? Уж не
Противник ли? Он ведь заинтересован в любом бессмысленном
конфликте с вашим участием. Но тогда на что он рассчитывает и не
придется ли вам поступить совершенно по-другому?..
Сознание того, что вы поступаете правильно, а не естественно, не
снимает обиду и раздражение. Военное мышление делает вашу жизнь
эффективной, но менее свободной и менее спонтанной. В совокупности
это означает – более напряженной и менее счастливой.
Интересно, что Противник, часто неодушевленный, ведет себя, как
свободный, обладающий волей и собственными целями разум. Может
быть, дело в том, что Противник неразрывно связан с вами и
индуктивно обретает какие-то свойства вашей психики. Конечно, здесь
имеются в виду высокоорганизованные структуры, связанные с личным
бессознательным – ваша «теневая», «негативная» личность, «антиличность». Может быть, Противника порождает коллективное
бессознательное и его организующие структуры – информационные
объекты. Наконец, возможно, причина заключена в том, что война
представляет собой древний динамический сюжет, развивающийся по
своим собственным законам, – и в частности, подразумевающий
обязательное взаимодействие двух конкурирующих разумов. На
практике эти варианты не слишком различаются, а военное мышление
не склонно погружаться в обсуждение причинно-следственных связей,
понимание которых не оказывает влияния на принимаемые решения.
Оценка позиции

Итак, стратегическое мышление проявляет себя в обыденной
жизни через ранжирование проблем и целей и увязывание частных
задач в единый план или проект. Это мышление «по построению»
схематично и геометрично. Оно в обязательном порядке включает в
себя понятие связности как основы оценки позиции. Оно содержит
идею развития, которая проявляется двояко: через метафору времени –
как «счетных дивизий», и через метафору темпа – как такта
преобразования позиции.
«Позиция» есть то, что получилось в результате вашей работы с
условной картой. Это состояние системы «война», вашей личной войны
с Текущей Реальностью, в какой-то фиксированный момент времени.
Позиция характеризуется соотношением сил с учетом их состояния и
связностью.
Позиция тем больше связана, чем быстрее вы можете перемещать
свои силы вдоль линии фронта. Хотя ваши дивизии формальны, они
достаточно инертны. Попробуйте, хорошенько втянувшись в
спортивные
тренировки, резко
бросить их и
направить
высвободившиеся «дивизии» на изучение математики. Боюсь, как
минимум неделю вы уже не будете тренироваться – но еще не будете
учить математику, по крайней мере, не сможете делать это эффективно.
Проще перекидывать войска между близкими проблемами –
например, с математики на физику или вообще с одной учебы на
другую. Труднее осваивать совсем новые формы познания. Совсем
тяжело – новые формы деятельности.
Есть и понятие «отрицательной связности». Например, вас
отчислили из университета, но вы пытаетесь сохранить за собой место
в факультетской сборной команде. Практически речь идет о снабжении
окруженной противником группировки. К чему приводят такие ошибки,
читайте в сюжете «Сталинград». Кстати, это не значит, что,
отказавшись совершить ошибку, вы не сделаете еще большей ошибки…
[252]

Формально связность уменьшают изгибы и разрывы в линии
фронта. Плохо, когда противник вклинился между вашими армиями.
Достаточно плохо и когда вы наступаете в глубину большими силами
на узком фронте – велика вероятность получить контрудар под
основание выступа и попасть в окружение, а быстро вытащить
втянутые в бой и далеко продвинувшиеся войска вам уже не удастся.

Читайте сюжет: «Последний шанс Германии», пятый раздел,
посвященный сражениям 1942 года под Харьковом.
С другой стороны, связность увеличивается, когда вам удается
овладеть важными «шверпунктами», позициями, узлами жизненных
траекторий, удерживание которых позволяет маневрировать силами
гораздо быстрее и свободнее. Нобелевская премия, например, заметно
повысит вашу мобильность. Да и простой второй диплом нередко
оказывается очень полезным при защите трудных позиций. С другой
стороны, не удивляйтесь, если, вылетев из престижного и значимого
для вас института, вы в итоге потеряете и сборную, и многих друзей, и
любимую девушку, и привычный образ жизни – все то, что когда-то
дало вам поступление в этот институт.
Точек максимальной связности – узлов позиции – обычно очень
немного, две-три. Содержанием борьбы на войне является оспаривание
таких узлов, и прежде всего узла максимального ранга – центра
позиции. Вообще война есть борьба за связность. В формальном
физическом пространстве. В пространстве целей. В пространстве
смыслов. Далеко не всегда центр позиции очевиден. Но всегда
овладение им или потеря его означает конец сражения.
Перевес в связности означает возможность мультиплицировать
свои силы, использовать их то на одном участке, то на другом, создавая
локальный перевес, который противник не может парировать,
поскольку его части перемещаются медленнее. В конечном счете
связность можно перевести просто в лишние свободные, «валентные»
дивизии.
Для оценки позиции нужно знать соотношение сил, соотношение
связностей (хотя бы интуитивное), выраженное через «валентные
дивизии» и соотношение угроз центрам связности.
Иногда возникают позиции, в которых для любой стороны
наступление означает уменьшение связности. Такие позиции
называются взаимно блокированными. Но может также случиться, что
по расположению узлов вам наступать выгодно, а противнику – нет. Это
называется односторонне блокированной позицией.
Общее правило состоит в том, что при наличии преимущества
вы должны стремиться к односторонне блокированной позиции, в
противном случае – к взаимно блокированной. И мы вновь отсылаем
читателя к сюжету «Сталинград»!

Операция
Целенаправленное изменение позиции, сопровождающееся
борьбой за связность, называется операцией. Операции бывают
оборонительные и наступательные, но это различие является чистой
формальностью. И в том и в другом случае речь идет о необходимости
добиться своего, навязать противнику свою волю – об акте агрессии.
Для определенности будем рассматривать в этой главе только
наступательные операции – помня о том, что оборонительные
представляют собой их зеркальное отражение.
Как правило, любая позиция устойчива. Поэтому всякая операция
на своем первом этапе должна преодолеть эту устойчивость. В военной
семантике, в языке наступательной операции это называется прорвать
оборону.
Прорвать оборону трудно. Это – тяжелое, кровавое (в реальной
войне), затратное дело. Все преимущества, в том числе системные, – на
стороне Противника. На вас лежит бремя доказательства, за
Противника играют силы Вселенной, склонной к равновесию и
стремящейся всемерно поддерживать того, кто обеспечивает
ситуативую стабильность.
Но равновесие не абсолютно: рано или поздно при достаточно
сильном напряжении фронт будет прорван, и позиция потеряет
устойчивость. В теории оперативного искусства этот момент носит
название первой критической точки, разделяющей затратную фазу и
фазу нарастания операции. Нужно сказать, что многие операции
умирают, не успев вступить в фазу нарастания.
Фаза нарастания – мечта и сказка. Дело в том, что в ней
устойчивым (то есть имеющим тенденцию к постоянному
воспроизводству) фактором является не статическое равновесие
позиции, а динамическая устойчивость операции. Тот есть системные
преимущества оказываются на вашей стороне, за вас играют силы
Вселенной, и у вас получается все. Как говорят шахматисты, «атака
белых развивается сама собой».
Теперь на противнике лежит бремя доказательства того, что он
сумеет восстановить оборону. Он будет всемерно тормозить ваше
наступление – действуя, подчас вроде бы совсем неразумно: теряя силы
только для того, чтобы сбить вас с ритма наступления. И именно это

будет правильной тактикой! По мере продвижения вперед линия
фронта растягивается, связность падает, войска устают. В конце концов
настанет момент, когда факторы, определяющие ваше преимущество,
растают как дым, но наступление еще будет продолжаться – в силу
инерции.
В этот момент начинается формирование новой устойчивой
позиции. Вторая критическая точка разделяет фазу нарастания и фазу
затухания операции.
В фазе затухания вы пытаетесь продолжать и даже наращивать
наступление («ну как же, вчера мы так хорошо продвинулись…») – но
это уже будет усердие не по разуму.
Особо упертые или особо нерефлективные продолжают
наступательные действия день за днем и месяц за месяцем после
прохождения операцией второй критической точки, и в результате
теряют в фазе затухания все преимущества, которые были запасены в
фазе нарастания. Примеров много: русские войска в боях на Стоходе
летом 1916 года, советские войска весной и в начале лета 1942 года,
немецкие войска под Сталинградом осенью того же года. Это если не
вспоминать многочисленных наступлений итальянцев на Изонцо,
англичан на Сомме и под Пашендалем, американцев в Аргоннах и т. д.
и т. п.[253]
Военное дело учит реализму, понимаемому как диалектическое
единство оптимизма с пессимизмом. Самые тяжелые дни затратной
фазы будут легче, когда знаешь, что, если только хватит сил и терпения,
первая критическая точка рано или поздно будет пройдена – и
«отольются кошке мышкины слезки».
Но разве можно знать отсюда —
Вдруг эти наши три версты,
Две с кровью взятых высоты,
Нужны за двести верст, где чудо
Прорыва будет завтра в пять,
Где уж в ракетницах ракеты…
Москва запрошена. Ответа
Нет. Нужно ждать и наступать…

(К. Симонов)
Гораздо менее приятно в фазе нарастания все время помнить, что
впереди – вторая критическая точка и фаза затухания.
В затратной фазе и фазе затухания позиция статически устойчива
или к этому стремится. В фазе нарастания позиция статически
неустойчива, зато операция устойчива динамически. Из этого нетрудно
сделать вывод, что в обеих критических точках мы сталкиваемся с
системной неустойчивостью. Следовательно, в критических точках
любое сколь угодно малое воздействие может привести к сколь угодно
значимым последствиям. И если слабейшая сторона желает не только
сорвать операцию противника, но и слегка разжиться за его счет
оперативным капиталом, необходимо приурочить контрудар к моменту
прохождения противником одной из критических точек.
Увы, никто не знает единого правила, позволяющего достоверно
определить, далеко ли до критической точки, и здесь приходится
постоянно пользоваться интуицией.
При отражении наступления противника со второй критической
точкой особых проблем нет – здесь можно немного опоздать. В самом
худшем случае противник догадается перейти к обороне, и у нас ничего
не получится. Но, скорее всего, он будет действовать естественно, то
есть атаковать до последнего. Поэтому контрудар в момент
прохождения наступления противника через точку кульминации
является не очень сложным и давно известным стандартным приемом.
В книге приводится немало таких примеров. Контрудар под Москвой 6
декабря 1941 года. Немецкий контрудар под Харьковом весной 1942
года, и под тем же Харьковом весной 1943 года.
Гораздо сложнее «поймать» противника на прохождении первой
критической точки. Начнешь чуть раньше – будешь прорывать фронт в
том месте, где противник, сам изготовившийся к наступлению, сильнее
всего. Опоздаешь – попадешь под «паровой каток» операции,
вступившей в фазу нарастания. Но если успеть вовремя… Наглядный
пример такой операции дал Э. Манштейн в мае 1942 года под Керчью.
Строго говоря, к моменту немецкого наступления командование
Крымского фронта уже приняло решение о переходе к жесткой обороне
– но еще не успело его реализовать.[254]
Содержанием операции является сосредоточение сил на
выбранном направлении и синергетический маневр этими силами,

позволяющий их мультиплицировать. Операция должна быть
неожиданной для противника по времени, по месту, по оперативной
схеме. Всякая операция базируется на трех китах – внезапности,
быстроте и силе – и подразумевает неравномерное распределение
войск по фронту (оперативное усиление).
Совершенно особую главу теории операций составляет теория
темпа. Представьте себе, что вы и Противник ведете встречные
операции, направленные против важных узлов связности. Он наступает
в одном месте, вы – в другом. Содержанием такой часто встречающейся
военной ситуации является борьба за темп, за быстроту преобразования
позиции. Темп – это запасенное время, это дивизии, которые вам
удалось выиграть за счет связности или за счет маневра, за счет
возможности прорвавшейся армии создавать одновременную угрозу
нескольким важным пунктам противника и тем самым «считать свои
копейки рублями, а рубли неприятеля – копейками» (Сунь-Цзы).
Важным элементом военного искусства является построение
баланса активного времени. Суть дела очень проста: вы не должны
проигрывать время на второстепенных (для вас) направлениях
быстрее, чем выигрывать его на главном направлении. Общий
баланс темпов должен быть положительным или, по крайней мере, не
отрицательным.[255]
В классической стратегии учение о темпе операции отсутствует и
данное правило записывается, как диалектическое единство двух
формул:
• Нельзя быть лишь достаточно сильным в решающем пункте.
• Сосредоточение сил на главном направлении не следует путать со
скучиванием всех частей в одном углу карты.
Заканчивая разговор об операциях, хотелось бы обратить ваше
внимание, что операция – это всегда неэквивалентное преобразование
позиции, всегда попытка взять от мира больше, чем вам полагается.
Поэтому каждая операция сопряжена с риском, и риск тем больше, чем
больше у вас аппетиты. Если операция, на которую поставлено очень
многое, срывается – не удивляйтесь тому, что последствия могут быть
катастрофическими.
Оперативная геометрия

В заключение раздела – несколько слов о схемах операций.
Здесь, конечно, будет сказано очень мало, но эта статья – не
учебник по оперативному искусству, который вообще еще не написан.
Решая реальные жизненные задачи, мы должны быть озабочены
одним: чтобы наши части и соединения взаимодействовали как можно
лучше, а соединения противника мешали бы друг другу как можно
больше. Это подразумевает ведение операций по сходящимся
направлениям. И в реальной войне, и в игре, и в якобы мирной жизни
немного есть радостей, сравнимых с тем моментом, когда оперативные
соединения, начавшие наступление с совершенно разных участков
фронта, вдруг начинают взаимодействовать между собой в глубоком
тылу противника.
Однако симметричные операции на окружение требуют
превосходства в силах и темпах. Противник, действуя по внутренним
операционным линиям, может сосредоточить максимум сил против
одной из обходящих группировок и разбить ее, а потом повернуться
против второй. Такой маневр успешно осуществил Людендорф в
Восточной Пруссии, его пытался организовать Конрад фон Хетцендорф
в Галиции. Да и на Марне немцы даже при общей нехватке сил были
близки к тому, чтобы выпутаться из трудного положения именно за счет
маневра по внутренним линиям. Во Второй мировой войне образец
действий по внутренним линиям показал на второй стадии
Африканской кампании Роммель, да и действия Манштейна в Крыму
наглядны и показательны.
Последовательные действия против крыльев обходящего
противника требуют удержания за собой оси маневра – прочной и
удачно расположенной позиции, являющейся узлом связности. В
Восточной Пруссии в 1914-м эту роль играли Летценские укрепления, в
Галиции того же времени – Рава-Русская. В Крыму зимой и весной
1942 года связующую для 11-й армии роль играло само изолированное
положение полуострова, когда внутренние коммуникации Манштейна
находились в абсолютной безопасности от ударов противника, в то
время как внешние коммуникации советских войск затруднялись
нехваткой транспортных судов и воздействием немецкой авиации.
Иногда, очень редко, ось маневра может обладать отрицательной
связностью, то есть находиться в окружении противника. Пример – тот
же Манштейн поздней осенью 1942 года, когда он выстраивал свою

стратегию вокруг стремления советского командования удерживать
сталинградскую группировку – обязательно окруженной и обязательно
большими силами.
В отсутствие сил и пространства для двухсторонней операции на
окружение можно использовать асимметричные шлиффеновские
построения: «Пусть крайний справа коснется плечом пролива».
Огромные силы (по плану Шлиффена – пять шестых всего военного
потенциала Германии) сосредотачиваются на трети фронта. Движение
строго геометрично: все время выполняется захождение сильным
крылом. Части противника последовательно оттесняются и
отбрасываются друг на друга, а в конце их ждет бой с перевернутым
фронтом почти у самой границы.
Шлиффеновский план позволяет очень хорошо балансировать
операцию, но он требует огромной подвижности обходящего крыла и
очень четкой дисциплины центра, который должен оставаться на месте,
удерживая ось маневра, и пассивного крыла, которое должно отступить,
потянув противника за собой. Кроме того, по мере развития маневра
сила обходящей группировки падает, она начинает склоняться к центру,
стараясь восстановить плотность фронта. Вот почему шлиффеновское
построение нужно постоянно питать из глубины.
Если выполнить все эти правила, то плану Шлиффена не удастся
противопоставить ничего более конкретного и активного, нежели
жесткая оборона. Во всех остальных случаях опровержением служит
почти шахматный контрманевр «удар по центру обходящего
противника». Действия Наполеона под Аустерлицем или танковой
группы Клейста в Северной Франции в 1940 году наглядно
демонстрируют схему и динамику такого классического контрудара.[256]
В сложной многофакторной оперативной борьбе огромную роль
играет симметрия. Операция проектируется в двух вариантах (условно
– «западном» и «восточном»), причем почти все подготовительные
действия для обоих вариантов одинаковы: одна операция является
зеркальным отражением другой. Выбор осуществляется в последний
момент и в некоторых случаях может быть переигран уже после начала
операции. Динамическая структура подобной операции («Вальс
Отражений») приведена в сюжете «Альтернативы „Барбаросса“». В
стратегической ролевой игре симметризовывались две операции – на
западе, против Англии, и на востоке, против России. В Дании

располагалась Резервная группа армий и тоннаж для ее
транспортировки. В основной версии плана эти войска
десантировались в Прибалтику. В резервной версии – на восточное
побережье Англии к югу от залива Ферт-оф-Форт. Геометрия операции
рассчитывалась таким образом, что время десантирования Десантной
группы армий в обоих вариантах было одинаковым.
Сложные симметричные оперативные схемы могут быть
дополнены «маятником» – систематическим последовательным
движением мобильных сил по театрам военных действий, построенным
таким образом, чтобы всякий раз быть максимально сильным именно в
том месте, где это нужно в данный момент.

III. Что лежит в основе?
Эта короткая часть прагматически бесполезна, но содержит
некоторые «объяснялки» к правилам, изложенным выше, а также часть
элементов онтологии войны. Война рассматривается как произвольный
антагонистический конфликт, в котором выживание одной из сторон не
является необходимым граничным условием. Целью войны является
победа, то есть мир, который лучше довоенного, – хотя бы с вашей
личной точки зрения. В наиболее общей формулировке победой
является мир, расширяющий доступное вам пространство решений.
Стратегия
Понятие стратегии восходит к античному разделению руководства
войсками на две ветви – командование на поле боя (тактика) и
управление маршами, выстраивание движения армии, не находящейся в
соприкосновении с противником. Первую задачу решали тактики,
вторую стратеги.
В наше время стратегией называют искусство выигрывать войны.
В обобщенной теории управления под стратегией понимают
искусство достигать цели, имея заведомо недостаточные для этого
ресурсы.
Наконец, методологическое сообщество (П. Щедровицкий)
называет стратегией искусство менять масштаб управления.

Стратегическая лестница
Факторы военного искусства находятся в иерархической
зависимости, именуемой «стратегической лестницей».
Содержанием войны является бой. Боем занимается первичная
военная наука – тактика, искусство выигрывать бой, в том числе за
счет военной хитрости, оригинальности мышления. В реальной войне
непревзойденным мастером тактики был Эрвин Роммель (смотри
сюжет «Ты в моих руках, Африка»).
На уровне «личных технологий», в сущности, мы имеем то же
самое: умение добиваться своего в остроконфликтных и кризисных
ситуациях. Например, можно сдать экзамен за счет силы – потратить
много времени, то есть счетных дивизий, подтянуть знаниевую
артиллерию, активировать логическое мышление и т. д. А можно
добиться результата за счет тактики – умения сдавать экзамены. Это
подразумевает целый набор специфических приемов:
• умение сделать хорошую шпаргалку – информативную с одной
стороны, удобную для пользования и безопасную – с другой;
• умение произвести выгодное впечатление;
• умение управлять диалогом, вести его в нужную сторону,
незаметно подсказать экзаменатору «удобные» для вас вопросы;
• способность к быстрому моделированию, умение представить
незнакомые ситуации через комбинацию знакомых.
Все
эти
качества
подразумевают
быстрое,
очень
дисциплинированное рефлексивное мышление – в итоге выучить
материал гораздо проще, чем инсталлировать такое мышление у себя.
Но тактические способности пригодятся вам не только за столом у
экзаменатора, но и при сдаче отчета, в кабинете начальника, при
разрешении конфликтной ситуации дома и на работе.[257] Научные и
изобретательские проблемы тоже можно решать не грубой силой, а
тактической хитростью, причем тактические приемы помогут даже там,
где силой справиться просто невозможно. Внимательно изучите
историю физики XX века, и вы найдете множество изощренных
тактических приемов.
Следующей ступенью лестницы является большая тактика
(термин появился в самом конце XX века) – умение втянуть противника
в бой в наиболее неблагоприятной для него редакции, спутать его

карты, погрузить противника в искаженное информационное
пространство. Формально, большая тактика – это управление
динамическими факторами боя. Вторая мировая война в Текущей
Реальности дала мало примеров большой тактики – в отличие от
«альтернатив», которые полны такими примерами. Непревзойденным
мастером этой ступени военного искусства считается Т. Лоуренс,
английский разведчик в годы Первой мировой войны, творец Арабской
революции.
В жизненной стратегии «большая тактика» понимается как
искусство преобразования жизненных ситуаций: конструирование
таких ситуаций, выход из ситуаций, сконструированных для вас,
обострение ситуации – провоцирование тактического столкновения,
боя.
Оперативное искусство – умение выигрывать операции. В
реальной войне мастерами оперативного искусства были гитлеровские
генералы, в частности Гудериан и Манштей, ни выдающиеся советские
военачальники
(К.
Рокоссовский,
А.
Василевский).
Для
профессионального любителя военной истории огромное удовольствие
доставляет также оперативный разбор арабо-израильских войн 1967 и
1973 годов.
В реальной жизни оперативное искусство – умение группировать
частные успехи в общий результат, отдельные решенные задачи – в
разрешенную проблему. Умение вовремя сосредоточить силы,
правильно маневрировать ими, точно схематизировать свои действия,
бороться за темп.
Стратегия – умение выигрывать войну, пусть даже ценой
проигрыша отдельных операций и многих боев. В военной истории
мало примеров столь же сильного и убедительного стратегического
маневра, как решение советского ГКО о перебазировании
промышленности на восток, – см. сюжет 7 «Первые дни Восточного
фронта».
В жизни стратегия – это умение ставить и ранжировать цели.
Большую стратегию – умение выигрывать мир (в некоторых
случаях даже проиграв войну!) – ввели в рассмотрение стратеги англоамериканской школы, они же остаются гроссмейстерами этой области
военного искусства. Мы можем только учиться, как это делается.

В жизни большая стратегия – умение определить свою миссию и
стать соразмерным ей.
Политика – искусство поддерживать выгодный для вас мир. Это
продолжение войны иными, а именно – ненасильственными
средствами. Жизненную политику можно определить как умение
использовать других людей для достижения своих целей. Этикой здесь,
конечно, не пахнет, но хороший политик отнюдь не является
манипулятором. Он просто лидер, обладающий миссией и онтологией.
Экономика – умение поддерживать достаточный уровень жизни в
мирное время и создавать сильную, обеспеченную всем необходимым
армию в военное время. В логике мирного времени – деньги, личный и
семейный бюджет. «Дайте мне хорошие финансы, и я дам вам хорошую
армию». Замечу, что в стратегический подход к жизни «аппаратно
встроена» известная и очень точная пословица: «Деньги – отличный
слуга, но плохой хозяин».
Психология – в частности, социальная психология. К этой же
ступени лестницы относится философия: онтология, гносеология,
аксиология, эпистемология – высшие человеческие ценности. В
древнем Китае все это объединяли понятием «Дао», Путь. «Путь – это
когда народ готов вместе с правителем жить, готов с ним умереть,
когда он не знает ни страха, ни сомнений». Понятно, что на этой
ступеньке военная лестница смыкается с личной: для отдельного
человека в его личной борьбе и для всего общества в глобальных
социальных процессах «Путь» обозначает одно и то же.
Если вы вступаете в антагонистический конфликт с
рефлектирующим свободным разумом, постройте «стратегическую
лестницу» для него и для себя, оцените каждую ступень (например, по
школьной пятибалльной системе) и сравните результаты. Для начала вы
получите неплохой интегральный прогноз результата столкновения –
при сумме показателей 35 у противника и 15 у вас лучше думать не о
войне, а о том, как выйти из нее, потеряв по возможности меньше.
Далее, можно увидеть сильные и слабые стороны – как свои, так и
противника – и построить правильный план войны.

В целом надлежит помнить, что «высокие» факторы сильнее, чем
более низкие, но действуют медленнее, и за ограниченный срок войны
некоторые «высокие» карты просто могут не успеть сыграть.
Принципы стратегии
Принципов военного искусства всего четыре, известны они с эпохи
«Сражающихся царств», если не ранее. В жизненной стратегии они
столь же верны и незыблемы, как и в стратегии военной.
Принцип наименьшего действия гласит, что из всех возможных
стратегий надлежит выбрать ту, при которой минимизируются
собственные потери.
«Сунь-цзы сказал по правилам ведения войны наилучшее
– сохранить государство противника в целости, на втором
месте – сокрушить это государство. Наилучшее – сохранить
армию противника в целости, на втором месте – разбить ее…
Поэтому сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее
из лучшего, лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не
сражаясь.
Поэтому самая лучшая война – разбить замыслы
противника, на следующем месте – разбить его союзы, на
следующем месте – разбить его войска. Самое худшее –
осаждать крепости…

Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую
армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая;
сокрушает чужое государство, не держа свое войско долго. Он
обязательно сохраняет все в целости и этим оспаривает
власть в Поднебесной. Поэтому и можно, не притупляя
оружия, иметь выгоду, это и есть правило стратегического
нападения».
Принцип тождественности утверждает, что равные позиции при
правильных действиях с обеих сторон преобразуются в равные.
Это означает, что во всех значимых случаях, когда силы
противников сравнимы, война выигрывается за счет ошибочных
действий – своих или неприятеля. Мерой нетождественного
преобразования позиции является риск.
Стратегия отнюдь не учит избегать риска. Напротив, риск является
неизбежным спутником борьбы на войне – зачастую, пытаясь снизить
риск, командующий конструирует свое поражение. Пример –
изменения, внесенные Мольткемладшим в план Шлиффена, да и в
значительной степени весь план «Барбаросса».
Иногда используется «стратегия чуда», при которой риск
чрезвычайно велик, но ответственные командиры берут на себя
управление вероятностями. Стратегия чуда формирует Реальности,
чрезвычайно притягательные, но обладающие низкой вероятностью
существования. Нужно иметь в виду, что использование подобной
стратегии подразумевает «игру» с высшими функциями сознания (так
называемый шестой контур Лири-Уилсона[258]) и для современного
человека лежит на грани безумия.
Принцип непрямых действий указывает, что движение к цели
должно осуществляться в пространстве, которое противник не
контролирует и не может контролировать. Суть принципа непрямых
действий – уклоняться от борьбы на войне насколько это возможно,
выигрывать маневром, а не боем. Иногда этот маневр вообще выводит
вас из области конфликта. Согласимся, бессмысленно воевать за нефть
после появления дешевых, мощных и «чистых» двигателей,
работающих на энергии термоядерного синтеза.
В реальной жизни принцип непрямых действий проявляется как
изощренное рефлективное мышление. «Я хочу получить А. Но, если я
буду действовать прямо и начну продвигаться к А, я встречу сильное

сопротивление. Вместо этого я атакую В. Противник не может не
защищать В, он бросит А, и я получу его даром». Иногда это можно
понять и в самом примитивном варианте: чтобы получить девушку,
нужно отказаться от попыток ее завоевать, но достичь таких успехов в
других областях, чтобы она сама начала тебя искать.
«Напасть и при этом наверняка взять – это значит
напасть на место, где он не обороняется; оборонять и при
этом наверняка удержать – это значит оборонять место, на
которое он не может напасть. Поэтому у того, кто умеет
нападать, противник не знает, где ему обороняться; у того, кто
умеет обороняться, противник не знает, где ему нападать.
Тончайшее искусство! Тончайшее искусство! – нет даже
формы, чтобы его изобразить. Божественное искусство!
Божественное искусство! – нет даже слов, чтобы его
выразить. Поэтому он и может стать властителем судеб
противника…
Бывают дороги, по которым не идут; бывают армии, на
которые не нападают; бывают крепости, из-за которых не
борются; бывают местности, из-за которых не сражаются;
бывают повеления государя, которых не выполняют».
Принцип
двух
слабостей
утверждает,
что
одна
некомпенсированная слабость защитима, при наличии же двух
слабостей связность позиции резко падает и позиция становится
стратегически проигранной. Поэтому в любых жизненных конфликтах
нужно стремиться к тому, чтобы не иметь двух и более проявленных и
значимых слабостей. Позиции с одной выраженной слабостью (резкие
конфликты в семье, тяжелая ситуация на работе или в области учебы и
т. п.) защитимы, но должны рассматриваться как «позиции повышенной
опасности». Одна ошибка, возникновение одной «дырки» – и весьма
вероятна жизненная катастрофа. Очень часто этой второй слабостью
оказывается плохое знание противника.
«…если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз,
опасности не будет, если знаешь себя, а его не знаешь, один
раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не

знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться,
будешь терпеть поражение».

Эпилог. Долгая ночь накануне
Троянской войны (военные диалоги)
[259]
– Насколько велика сегодня угроза крупной войны с участием
России?
– Современный мир представляет собой войну всех против всех,
но только в моем определении. В общепринятой семантике войну ведут
только и исключительно суверенные государства. К. Клаузевиц назвал
ее продолжением государственной политики «иными, а именно
насильственными средствами». Можно определить войну и как особое
правовое состояние, при котором действия, абсолютно незаконные в
мирное время, являются вполне легитимными.
Заметим, что все определения в явной или скрытой форме говорят
о том, что состояние войны есть оправдание насилия и убийства. Война
разрешает то, что во время мира строго запрещено, и в этом отношении
может рассматриваться как своеобразный карнавал, «массаракш», мир
наизнанку, праздник непослушания.
Я считаю войну важнейшей гуманитарной технологией,
обеспечивающей саму возможность социального существования вида
Homo Sapiens. Она представляет собой институт, позволяющий
«сбрасывать» вовне агрессию, непрерывно производящуюся в жестко
структурированном обществе. Ничего не поделаешь: крупные приматы
– эволюционные эгоисты, и для взрослого самца каждый другой
взрослый самец – соперник, а самка – добыча. Поэтому существование
в социуме, «в рамках» – это непрерывный и сильный стресс, а
нормальная реакция крупного примата на стресс – агрессия. Кольцо
обратной связи замыкается – агрессия производит агрессию. Вечно так
продолжаться не может. Рано или поздно социальные ограничения
будут сброшены, и та «война всех против всех», о которой я писал
выше, проявится уже не в одобрении убийства, а в череде непрерывных
убийств. Смотри «Повелитель мух» У. Голдинга. Или «Королевскую
битву». Или «Эксперимент».

Но плюсы социального существования настолько велики, что из
вида, являющегося, по сути, нежизнеспособной мутацией, получился
властелин Земного шара и безусловный царь природы.[260]
Следовательно, человеку требовался механизм, утилизирующий
агрессию. Война и стала таким механизмом. Кроме того, она исполняет
роль
социального
лифта,
перемешивающего
излишне
стратифицированное общество, своеобразным «санитаром леса»,
выбраковывающим слабые или больные сообщества и, last, but not least,
одним из источников культуры (говоря языком нашего времени –
новостным поводом).
Кроме того, война выступает как агент развития, причем речь идет
не только о технологическом прогрессе, но и об изменениях в
гуманитарной сфере. В конце концов, современное международное
право выросло из Тридцатилетней войны, а «типовой» Гражданский
кодекс ведет свое происхождение от Кодекса Наполеона.
Возможно ли обойтись без войны? Наверное, да, но для этого
нужно найти другие механизмы сублимации социальной агрессии.
Искусство, трансцендентное познание – это очень не для всех. Спорт и
игры снимают лишь часть напряжения. Может быть, мир «высокой
виртуальности», современный аналог древнеиндийского «покрывала
Майи», искусственная оболочка, находясь внутри которой никаким
экспериментом нельзя доказать ее иллюзорность? Но Станиславом
Лемом было убедительно продемонстрировано, что в таком мире
убийство является настоящим убийством, а значит, и война будет самой
настоящей…
Кстати, Лем предложил еще одну мыслимую возможность:
«бетризация»
–
прививка,
снимающая
агрессивность
на
[261]
физиологическом уровне.
Но мало того, что это лекарство в чем-то
хуже самой болезни, так оно еще и толком не действует! Бетризация
просто разделяет мир на неспособное к агрессии большинство и очень
даже способное к ней меньшинство. И, собственно, это меньшинство
остается Человечеством. Бетризованные же представляют собой
биороботов, не способных к познанию и с трудом способных к
продолжению рода, – то есть в перспективе, на больших временных
дистанциях, модель Лема переходит в общество, описанное Уэллсом в
«Машине времени», а затем – и в мир «Нулевого потенциала» У. Тенна,

где разумные ньюфаундленды содержат людей в качестве домашних
животных.
В XX столетии на войну была возложена еще одна задача:
высокотехнологическая деструкция устарелой промышленности,
финансовое и технологическое переформатирование мира. Получилось
в целом неплохо: сценарный анализ показывает, что в отсутствие обеих
мировых войн (а эти войны – сцепленные конструкции: первая
немыслима без второй, и наоборот) население Земли к 1950 году было
бы меньше, чем в Текущей Реальности с ее десятками миллионов
военных потерь. Кроме того, мы бы слыхом не слыхивали ни об
атомной энергии, ни о космосе, ни даже о пассажирской реактивной
авиации, породившей современный туризм.
Однако мировые войны вызвали острый шок (что неудивительно),
а создание атомного оружия породило общепланетную фобию ядерной
войны. В результате война между ведущими государствами,
носителями культурного и цивилизационного приоритета, оказалось
запрещенной, и запрет этот действовал не только в физическом, но и в
семантическом пространстве. В физическом пространстве в течение 60
лет все военные столкновения аккуратно сливали на мировую
периферию – в «страны, которых не жалко»: Вьетнам, Афганистан,
Мозамбик, Анголу, Алжир, Ирак, Египет, Сирию, Израиль, Иран… В
понятийном мире запретили само слово «война»: даже столкновение
Великобритании и Аргентины за Фолклендские острова с участием
авианосцев, атомных подводных лодок, тяжелых крейсеров и целых
воздушных флотов осталось «вооруженным конфликтом». Россия
также приняла участие в международной игре в придумывание новых
слов для обозначения старых понятий, обогатив международный
политический язык такими перлами, как «удалился со снижением в
сторону моря» (о сбитом вражеском самолете), «присутствие
ограниченного
войскового
контингента»
(об
оккупации),
«интернациональная помощь» (об интервенции), наконец, уже в наше
время, «восстановление конституционного правопорядка» (о войне в
Чечне) и «принуждение к миру» (о войне в Осетии).
Войну вытеснили в социальное бессознательное. Лучше от этого
не стало: «перегретое» общество порождало вспышки бытового
насилия – от погромов (Кондопога – Россия, Париж – Франция), до
спонтанной стрельбы по площадям (Соединенные Штаты Америки).

Собственно, «международный терроризм» можно рассматривать в той
же логике социального «перегрева». Оруэлловская практика («война –
это мир»), впрочем, была достаточно эффективна в том отношении, что
основная социальная функция войны как-то выполнялась, и до конца
XX века ситуация в мире оставалась управляемой.
Разрушение башен-близнецов не только привело к нарастанию в
мире неконтролируемого насилия, но и послужило причиной кризиса
теории «устойчивого развития». Постепенно стало понятно, что в
условиях глобального дефицита ресурсов ожидания бесконфликтного
существования нереалистичны, и здесь нет разницы, действительно ли
ресурсов не хватает – или это только кажется лицам, принимающим
решения.
Это еще не означало поворота общественного сознания к
«классической войне», но порог сопротивления снизился, и война тут
же отвоевала позиции в мировой фантастике. Можно сказать, что в
начале XXI столетия возникло предчувствие войны и началось ее
неосознанное ожидание.
В этот период времени выходят из печати тексты, трактующие,
интерпретирующие, переигрывающие историю самой известной, самой
«знаковой» войны европейского Человечества. Троя трактуется как
конец «серебряного века», «развод Неба и Земли». В общем-то, не
подлежит сомнению, что пожар Илиона стал погребальным костром
первой великой цивилизации на территории современной Европы и
предвестником дорийских «Темных Веков».
С другой стороны, Троянская война положила начало классической
античной культуре.
История повторяется, и далеко не всегда как фарс. Сейчас велики
ожидания не просто войны, а войны «символьной». Я не знаю, какие
формы она примет (мирового конфликта, цепочки локальных войн,
многосторонней войны, где понятия «противник» и «союзник»
размыты до предела, хаотической «насыщающей» террористической
войны или чего-то совсем уж невообразимого), – но предполагаю, что
эта гипотетическая будущая война будет более азартной и
напряженной, чем Первая мировая, и более содержательной, чем
Вторая.
Эта война, вернее, порожденная ею волна высокотехнологичной
деструкции, размонтирует индустриальную фазу развития, поставив

выживших перед выбором – новые «Темные века» или отказ от почти
всех ограничений и убеждений во имя создания «следующей
цивилизации» и когнитивной фазы развития.
Специфика момента заключается в том, что все большее число
социологов, психологов, политиков, публицистов постепенно приходят
к выводу, что без войны – и вызываемого ею толчка в развитии – не
обойтись. Иначе говоря, платить по «счету мясника» придется в любом
случае, так пусть хоть будет за что.
И фазовый конфликт, и конфликт цивилизаций (по Хантингтону), и
борьба за ресурсы, и соревнование постиндустриальных проектностей
– все приводит к неизбежности и, в определенном смысле, к
желательности столкновения между собой крупнейших государств,
носителей моделей Будущего.
Я не жду этого столкновения очень уж рано: «гроздья гнева»
созреют только в следующем десятилетии, и тогда возникнет то
метастабильное состояние, которое Европа помнит по эпохе,
непосредственно предшествующей Первой мировой войне. Тогда
каждый год приносил с собой политический кризис, один из которых –
не первый и далеко не самый значимый – обернулся всеевропейской
войной. Так что «ночь накануне войны» может быть довольно долгой.
Я не жду от войны почти ничего нового. Все будет как всегда: «и
слова, и пули, и любовь, и кровь», и новая Троянская война точно не
станет концом света, хотя вполне может оказаться его началом.
В любом случае, рутина мирной жизни утверждает истинные
цивилизационные ценности, а фейерверк, карнавал войны
уничтожает ценности ложные. Последняя задача не выполнялась
давно, и сегодня необходимость в «аксиологической деструкции»
общества, права и миропорядка более чем назрела.
– Войну можно выиграть, можно и проиграть. Самый
оптимальный вариант – ее предотвратить. Каким образом решает
этот вопрос стратегический паритет?
– Стратегический паритет – не панацея, но, по крайней мере, один
тип войн он может предотвратить. Часто сильный противник нападает
на слабого, чтобы решить какие-то свои внутренние проблемы. При
этом поведение слабого никакого значения не имеет. По И. А. Крылову:
«Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…» По этой схеме Ирак в

1990 году напал на Кувейт; США и Евросоюз в 1999 году – на
Югославию; США в 2003 году – на Ирак. В том же 2003 году я
составил экспертную записку, где указывал, что в определенной
ситуации в подобное же положение может попасть и Россия, которая в
тот
момент
отвечала
всем
«требованиям»
к
жертвам
неспровоцированной агрессии. А уж что администрация Буша
использовала бы в качестве предлога для нападения – недостаточную
демократичность наших выборов, помощь «государствам-изгоям»,
«поддержку международного терроризма» или угрозу территориальной
целостности какой-нибудь Грузии – это по обстоятельствам. За пять лет
ситуация изменилась для нас к лучшему в том отношении, что, хотя до
стратегического паритета с США России еще очень далеко, но и
полностью беззащитной страной, не готовой оказать сколько-нибудь
действенное сопротивление агрессии, она быть перестала. Поэтому
Осетинский конфликт сошел России с рук. Поэтому, кстати, те круги в
США, которые отвечают за реальные проблемы и интересы страны,
превратили вяло текущий уже года два ипотечный кризис в новую
Великую депрессию как раз накануне президентских выборов, чем
обеспечили оглушительную победу Барака Обамы. Кстати, я бы не стал
строить политику РФ из предположения, что первый президент-негр
будет белым и пушистым – тем более что крупные войны США, как
правило, начинали именно при демократах.
Замечу здесь, что войну не всегда нужно предотвращать. Бывают
ситуации, когда конфликт между странами носит содержательный,
проектный характер. В таком случае нередко «ужасный конец
оказывается лучше, чем ужас без конца». В 1941 году Япония напала на
США, хотя сознавала, что это решение, скорее всего, является
самоубийственным. Но у Японии не было альтернативы. Она должна
была либо выиграть битву за Тихий океан, либо проиграть ее, после
этого отказаться от чисто военного способа достижения целей, сменить
приоритеты и стать той Японией, которую мы знаем: мировым лидером
в технологиях. При этом без военного поражения Япония не смогла бы
перестроить экономику и национальную психологию.
В настоящее время в мире формируется ряд конфликтов, в том
числе с участием России, которые «ни по законам логики, ни по
законам эстетики»[262] не могут быть разрешены путем
дипломатических переговоров. Конечно, они не обязательно приведут к

открытой «горячей» войне. Но нужно иметь в виду, что такой исход не
исключается, тем более что война есть продукт решения только одной
стороны, в то время как отсутствие войны возможно лишь при
надлежащим образом организованной коммуникации обеих сторон.
Следует еще добавить, что ядерная эпоха привнесла несколько
особый вид паритета: паритет «неприемлемого ущерба». Владея
оружием массового поражения, слабейший участник конфликта может
– ценой своей гибели – нанести своему сильнейшему противнику
ущерб, с внутриполитической точки зрения неприемлемый. Опыт
Карибского кризиса показал, что стратегия «неприемлемого ущерба»
вполне действенна.[263]
– К 2020 году Президент России Дмитрий Медведев поставил
задачу создать систему единой воздушно-космической обороны
страны. При этом ряд аналитиков утверждает, что создавать ее
следует едва ли не с нуля, ссылаясь на неприкрытость, например,
воздушного пространства на малых высотах. Достаточно ли будет
срока в 12 лет для выполнения данной задачи? Где еще может
поджидать опасность со стороны потенциальных врагов России?
А кто нам собирается дать 12 лет на выполнение данной задачи?
Война обычно начинается до того, как «пришита последняя пуговица
на мундире последнего солдата». Выскажусь проще: наша
противовоздушная или, если хотите, воздушно-космическая оборона
вполне достаточна для борьбы с любым второсортным противником (в
качестве примера беру Иран). Для борьбы с коалицией, включающей
США, она недостаточна и никогда достаточна не будет, поскольку
противник значительно превосходит РФ по атакующему потенциалу и,
главное, инфраструктуре обеспечения этого потенциала – военным
базам. В этих условиях имеет смысл не ставить перед собой заведомо
неразрешимых задач (они и для Штатов с их многомиллиардной ПРО
практически неразрешимы) и сконцентрироваться на доктрине
неприемлемого ущерба. Это, впрочем, не должно мешать создать на
высоких орбитах, в том числе геостационарных, спутниковую
группировку наблюдения и оповещения. Я ничего такого не имею в
виду, но вот ГЛОНАСС вполне подошел бы…
– В этих условиях – какой оборонный комплекс нужен России?

– Армия есть инструмент ведения войны. Армия создается для
войны и бессмысленна в ее отсутствие.
По Сунь-Цзы: «Армия – это воинский строй, командование и
снабжение». В применении к нашему времени – воинский строй есть
структура армии, зафиксированная в уставах и руководствах по
вождению войск, организованность. Командование включает в себя
все формы и методы управления войсками. Снабжение – это денежное
и вещевое довольствие, военное снаряжение, боевая техника.
Оборонный комплекс, поставляющий армии все формы военного
снаряжения и все виды боевой техники, полностью подчинен военному
комплексу, решающему задачу планирования и ведения войны. Иными
словами, вопрос «какой оборонный комплекс нужен России?» лишен
смысла, пока не определено, к какой войне Россия готовится, как она
собирается ее вести и какие цели ставит перед своей армией.

Необходимо согласиться с Клаузевицем и Чжоу Эньлаем, которые
установили неразрывную связь войны и политики: политика есть
форма войны, при которой «удары» лишь обозначаются, война есть
форма политики при отсутствии ограничений на предъявляемые
аргументы. Поэтому военные цели определяются в тесной связи с
политическими. Оборонный комплекс задан на поле стратегий, которое,
в свою очередь, структурируется пространством возможных войн,
порождаемым мировым проектным пространством.

Стороны ведения войны – воинский строй, командование и
снабжение – связываются между собой аналогом геоэкономического
баланса, построенного для анализа процесса развития регионов.
Изменение любого из компонент геоэкономического баланса с
неизбежностью ведет к «сдвижке» остальных, причем по вполне
определенной схеме. Например, если меняются организованности (по
решению высших государственных органов осуществляется реформа
армии), то сначала меняется противолежащий «угол» диаграммы, то
есть ресурсы. Изменение ресурсной составляющей отражается на
системе деятельностей, с которой через некоторое время приходит в
соответствие система потребления.
Вышесказанное верно для любых армий и любых войн – случись
они в эпоху неолита или в XXVII столетии от Рождества Христова. Для
того чтобы ответить на вопросы, касающиеся конкретного периода
начала XXI века, необходимо охарактеризовать это время и
соответствующие ему войны.
Прежде всего отметим, что наиболее развитые государства мира
осуществляют сейчас переход от индустриального способа
хозяйствования к некоторому новому, обозначаемого нашей
исследовательской группой как «когнитивный». Современное
постиндустриальное общество носит все черты переходной эпохи.
Применительно к войне, армии, оборонному комплексу это означает,
что Россия может столкнуться с войнами нескольких типов –
«классическими индустриальными», подобными Второй мировой
войне, или арабо-израильским конфликтам 1967 и 1973 годов,
«классическими постиндустриальными», в качестве примера которых
можно рассматривать протекающую с переменным успехом войну
«прогрессивной общественности» против «мирового терроризма», либо
же принципиально новыми «когнитивными войнами», зарницами
которых были Беслан, «Норд-Ост», Всемирный торговый центр.
Изменение ценности человеческой жизни, и в частности утрата
значительной части ее трансцендентной составляющей, приведет к
высокой эффективности террора. Следовательно, террористические
формы борьбы будут применяться очень широко.
В этих условиях вероятно применение в ограниченных масштабах
тактического и оперативного ядерных боеприпасов, причем в качестве
оружия психологического действия.

По ряду демографических и социальных причин ведущую роль в
войнах нового поколения будет играть молодежь.
– Продукция оборонного комплекса стоит очень дорого, и цена ее
непрерывно возрастает. С этим что-нибудь можно сделать? Можно
ли сегодня создать дешевую и эффективную армию?
– Что такое оборонное производство и сами вооруженные силы в
логике рыночной экономики? Это – естественная монополия, которая
продает услуги. Кому продает? Нам – народу, государству, бизнесу.
Много лет назад Леонид Соболев написал о линейном корабле
российского флота «Генералиссимус граф Суворов-Рымникский»:
«Гигантское и великолепное создание крупной
индустрии двигалось по воде, непрерывно расточая деньги.
Они вылетали из орудий в желтом блеске залпа, стлались по
небу черными вздохами дыма из труб, растирались
подшипниками в текучем слое дорогого заграничного масла,
крошились, как в мясорубке, лопатками мощных турбин.
Деньги таяли в воде, ибо корабль этот, выстроенный для
защиты рублей от долларов и франков, устарел еще до спуска
своего на воду: за время его постройки доллары и марки
отлились в лучшую броню и лучшие орудия, против которых
этот корабль уже не годился…»
Содержание услуги понятно – обеспечение безопасности
покупателя. Нужно иметь в виду, что сейчас, в условиях кризиса
индустриальной фазы развития, вызовы и угрозы, предъявляемые
России со стороны остального мира, усиливаются. В конце концов,
нельзя забывать, что при нарастающем дефиците энергоресурсов – не
важно, существует ли этот дефицит на самом деле или только в
представлениях лиц, принимающих решения, – территория Сибири и
Дальнего Востока России, слабозаселенная, но обладающая огромными
богатствами, представляет собой постоянный соблазн и для мирового
сообщества в целом, и для отдельных стран. Уже раздаются голоса, что,
дескать, эти богатства должны быть интернационализированы.
«Наезды» и «рейдерские захваты» – это не только российская
история 1990-х годов, но и международная практика 2000-х. Примеры
Ирака, да и Ирана ясно это демонстрируют.

Таким образом, услуга востребована.
Кстати, вступление какой-либо страны, например Украины, в
НАТО следует рассматривать в той же логике: с одной стороны, такой
шаг стоит очень и очень дорого. Но с другой – вступить в Североатлантический союз – это самый дешевый способ обеспечить себе
безопасность. Поэтому НАТО представляет собой крупнейшую
транснациональную корпорацию, продающую соответствующие
услуги.
Увы, России такой путь обеспечения безопасности закрыт, и
приходится создавать собственную «систему услуг».
Если мы рассматриваем оборонный комплекс вместе с
вооруженными силами как единую национальную корпорацию,
продающую услуги по обеспечению безопасности, то, во-первых,
становится понятным, почему в этой области происходит
монополизация: создание вертикально интегрированных компаний,
объединенных в систему «сверххолдингов», – естественный путь
выстраивания бизнеса, соизмеримого по своему масштабу с
государственным. Пример энергетиков демонстрирует это со всей
наглядностью.
Что же касается цен, то они будут расти по мере того, как
повышается востребованность услуг. Закон рынка! В сущности, рост
цен на продукцию ВПК лишь отражает высокий уровень мировых цен
на энергоносители, продажу которых ВПК «крышует».
– Военно-стратегический потенциал стран различен, собственно,
как и его задачи. Однако, довольно часто сопоставление оказывается
невозможным – различен как подход к военным действиям (кадровый
вопрос: моральная и тактическая подготовка войск и командования),
так и инструменты войны (вооружение и военная техника). В чем, на
ваш взгляд, ключевая роль в распределении приоритетов при
«укомплектовании» оборонного фактора для страны? И каково
оптимальное соотношение между расходами на закупку вооружений,
НИР/НИОКР, на боевую подготовку войск, на довольствие войск?
– Такое оптимальное соотношение может быть определено только
исходя из внешнеполитических целей страны, соответствующих им ее
военных целей и вытекающей из военных целей стратегии.

Разумеется, в рамках этой стратегии должен выполняться
рассмотренный выше геоэкономический баланс.
Если считать, что Россия участвует в мировом конкурсе
когнитивных государственных проектов (наряду с Японией, США и
Евросоюзом), то есть является мировой державой, озабоченной своим
развитием, своей территориальной целостностью и своим
цивилизационным содержанием, то РФ должна быть готова к
«горячим» войнам на Дальнем Востоке и, вероятно, в Восточной
Европе, а также к террористической и антитеррористической войне на
всей своей территории. В этом случае необходимо совершенствование
ядерного оружия, что подразумевает как закупку вооружений (прежде
всего, ПЛАРБ нового поколения), так и активные НИРы в этой области.
Традиционные институты, в том числе военные, не могут вести такие
НИРы достаточно быстро и дешево, поэтому необходим переход к
системе военных «think tank»'ов и других форм управления познанием.
При любом раскладе изменение форм и методов ведения боевых
действий приведет к быстрому росту стоимости «человеческого
капитала» в армии. Капитализация военнослужащих немыслима без
принципиального улучшения их боевой подготовки. Другой вопрос, что
на это вовсе не нужно «многих» денег. Современная техника позволяет
широко отрабатывать задачи на дешевых и безопасных тренажерах, а
разработанные в последние годы формы стратегических и сценарных
игр дают возможность получения «мирным путем» вполне
действенного боевого опыта.
Все остальное (денежное довольствие, материальное обеспечение
и т. п.) следует развивать только в той степени, в которой это
обусловлено геоэкономическим балансом.
То есть, мой ответ (в рамках сделанных выше предположений о
стратегии): дешевые НИРы, минимум НИОКР и ОКР, виртуализация
боевой подготовки при резком увеличении ее количества и качества –
абсолютный минимум средств на военное потребление – и
возобновление стратегического потенциала страны, прежде всего
ядерного. В денежном выражении формула выглядит примерно так:
80 % средств – возобновление стратегического потенциала страны
(ПЛАРБ, АПЛ, авианесущие корабли, авиация, техника двойного
подчинения)
и
соответствующие
изменения
в
системе
организованностей;

10 % средств на виртуализацию боевой подготовки;
5% средств на реорганизацию НИР;
5% средств на все остальное.
В идеале, конечно, следовать принципу Вини-Пуха: «И того и
другого, и можно без хлеба». Только на практике без хлеба обойтись
трудно, и быть сильным во всех компонентах вооруженных сил
способна только страна-гегемон. Соединенные Штаты Америки.
В России, я полагаю, нужно начать с того, чтобы вспомнить
известную мысль У-Цзы: «Чем армия побеждает? Своей
организованностью». То есть первичной задачей является оптимизация
управления.
Далее, хотелось бы разрешить социальную задачу: молодые люди
не хотят служить в армии – но, во-первых, готовы защищать Родину, вовторых, тратят вполне приличные деньги, чтобы получить те навыки,
которые армия, по идее, дает бесплатно. Нужно переформатировать
армию таким образом, чтобы вся срочная служба, целиком, была
непрерывной боевой и технической подготовкой. И, конечно, военными
играми всех уровней – от решения тактических задач на картах до
реальных маневров с участием крупных воинских частей, включая
корабли ядра флота.
Далее, нужно готовить войска к действиям в условиях «тумана
войны», доведенного до предела: когда не работает связь, когда
выведена из строя вся электроника. В «войне зрячих» побеждает тот,
кто сильнее. В «войне слепых» побеждает та сторона, младшие и
средние командиры которых лучше готовы принимать самостоятельные
решения. Нужно потратить время и силы на разработку концепции
ночного боя в условиях сильной инфракрасной засветки,
радиоэлектронной слепоты, отсутствия связи и спутниковой
информации. Нужно научиться законам такого боя. Нужно понять, как
втянуть противника именно в такой бой.
Подготовка войск к новым типам боевых действий («слепой бой»,
«насыщающее террористическое нападение», «молниеносная война в
условиях сохранения дипломатических, торговых и туристских
отношений», «онтологическая и геокультурная война» и т. д.) ни в коем
случае не может вестись только в рамках армии. Для этого нужно как

можно шире использовать потенциал компьютерных игр, игртренажеров, ролевых игр.
Таким
образом,
первый
шаг
–
создание
теории
постиндустриальных войн и ряда моделей таких войн. Причем нас,
Россию, будут интересовать только асимметричные ответы: каким
наиболее дешевым способом может быть нейтрализована тактика и
стратегия, порождаемая каждой моделью. Второй шаг – новая,
постиндустриальная организация войск. Третий – боевая подготовка,
сдвинутая из чисто военной практики в мирную жизнь и
ориентированная буквально на все возраста и социальные слои. Умение
разумно действовать в «условиях Оруэлла» (когда «война – это мир, а
мир – это война») должно стать всеобщим.
В области военной техники, в том числе – при создании флота и
авиации, «принцип Оруэлла» должен быть доведен до логического
конца. Речь идет о создании вместо индустриального военнопромышленного комплекса интегрированного машиностроительного
комплекса, ориентированного одновременно на оборону и на выпуск
гражданской продукции. То есть в большей или меньшей степени, но
все изделия должны иметь двойное назначение. Подобный идеал,
конечно, недостижим, но стремиться нужно именно к нему.
Заметим здесь, что в современных войнах вновь найдут свое
применение вспомогательные крейсера. Не потребуется даже толком
переделывать их из лайнеров и контейнеровозов – достаточно лишь
снабдить несколькими специальными контейнерами, содержащими
зенитно-ракетный, противокорабельный и противолодочный комплексы
(мы исходим из того, что радиоэлектронное оснащение судов в первом
приближении унифицировано с военными требованиями). Такой «тоже
крейсер», конечно, будет кораблем одноразовым, живущим до первого
серьезного попадания. Но, что интересно, в наше время одноразовыми
оказываются и «настоящие» боевые корабли основных классов. В
Аргентинском конфликте, например, эсминец «Шеффилд» был
потоплен одной ракетой, которая не взорвалась.
– «Оборонка» потихоньку становится частью гражданского
сектора экономики. Существует ли, на ваш взгляд, оптимальное
соотношение производимой продукции в рамках нужд на укрепление
обороноспособности страны к общему производимому продукту?

– В современных условиях различие между «оборонкой»
и гражданской экономикой должно исчезнуть. Причем речь не идет о
том, что страна должна превратиться в единый военный лагерь. Она
должна быть мобилизована и демобилизована одновременно. На мой
взгляд, эта задача решается создаем интегральной машиностроительной
структуры,
являющейся
формальным
Представлением
технологического пакета «Машиностроение» в его современном –
продвинутом – состоянии.
– Мировой экономический кризис не обошел и Россию. За последние
месяцы золотовалютный запас сократился более чем на 70 млрд
долларов. Может ли это каким-то образом отразиться на
безопасности страны?
– Нет. Содержание мирового экономического кризиса сводится к
краху экономики производных ценных бумаг – деривативов. Россия
слабо втянута в деривативную экономику. Я бы сказал, что в нашей
стране происходит не кризис, а имитация кризиса, позволяющая
перераспределить собственность (прежде всего перспективные малые
компании, зависящие от кредитного финансирования) и немного
сократить денежные средства населения. К реальной экономике это
имеет мало отношения, к реальной «оборонке» – тоже. Падение цен на
углеводороды вызвано тем, что в предыдущий период они были просто
переоценены.
– Проблема безопасности, в частности, антитеррористической
безопасности, продолжает оставаться приоритетной для всех
развитых стран. Насколько эта проблема будет актуальна для России
в ближне- и среднесрочной перспективе? И что нужно делать?
– Начнем с того, что далеко не в любой стране проблема
безопасности является приоритетной.
Сейчас принято говорить о «треугольнике управления»:
Любая точка внутри этого треугольника может быть
управленческой позицией, то есть, в данном случае, тем набором
приоритетов, которым руководствуются национальные (мировые,
региональные, муниципальные и т. п.) элиты, решая те или иные
задачи.

Надо сказать, что за последнее десятилетие происходит дрейф
управленческих позиций к «полюсу безопасности». Если в 90-е годы
прошлого века во имя безопасности просто жертвовали развитием, то
сейчас завершается переход к принципу «безопасность ценой всего» –
то есть, в жертву приносится уже комфорт и социальные свободы.
Такая тенденция является свидетельством серьезного кризиса
современной культуры и, хотя это звучит парадоксом, является
довольно-таки опасной для общества.
Происходит такой «дрейф управления» – но к угрозам со стороны
«международного
терроризма»,
«стран-изгоев»,
«китайского
экспансионизма» или «американского империализма» причины
происходящего никакого отношения не имеют.
В течение долгого времени, исчисляемого столетиями, общество
испытывало нехватку информации и образованных людей, способных с
ней работать. В этих условиях возникло представление о
сверхценности образования и об особой значимости соответствующего
социального слоя – интеллигенции. Как следствие, были предприняты
усилия для массовизации этого слоя, и к началу последней четверти XX
столетия эти усилия принесли результаты. В развитых странах мира
появились миллионы и миллионы высокообразованных людей.
И тут выяснилось, что для них нет осмысленных задач. Далее
были возможны четыре выхода:
1. Найти такие задачи или придумать их. Это означало бы
переместить управленческую позицию вплотную к полюсу,

обозначающему «развитие»: развитие ценой всего. Пойти на это
мировые элиты не решились – общество не просто теряло управление,
его динамика становилась совершенно непредсказуемой – со всеми
вытекающими отсюда последствиями. О том, какими могут оказаться
эти последствия, написано у А. и Б. Стругацких в «Далекой Радуге», а
также у американца Д. Симмонса в цикле «Гиперион».
2. Создать для интеллигенции иллюзию деятельности. Этот способ
описан шведским фантастом П. Вале в «Гибели 31-го отдела», а на
практике широко применялся в Советском Союзе. Результат – огромные
экономические
потери,
создание
слоя
высокообразованных
диссидентов, недовольных государственной политикой и при этом
имеющих много свободного времени.
3. Деклассирование «ненужной» интеллигенции: лагеря и
«шарашки». В первой половине столетия такая политика еще была
возможна, но к концу века – вряд ли. Помимо моральной стороны дела
и международного осуждения, необходимо учесть, что именно
интеллигенция пишет историю. Иван Грозный получил свою
репутацию вовсе не потому, что он был самым кровавым из российских
правителей. Просто свои репрессии он обращал против образованного
слоя…
4. Создание системы безопасности и контроля. При этом вы
можете занять деятельностью любое количество людей, поскольку
системы безопасности обладают способностью «размножаться»:
безопасность – контроль за безопасностью – контроль за контролем
безопасности – безопасность контроля за контролем безопасности…
Легко понять, что последняя политика действительно решает
проблему: нужно обладать очень высокой рефлексией мышления,
чтобы понять, что деятельность по обеспечению многоступенчатого
контроля является на самом деле иллюзорной. Общество готово
оплачивать эту деятельность в любых объемах и при любой степени
идиотизма (я устал уже писать в этой связи о системе контроля в
аэропортах…)
Конечно, за все приходится платить конечным пользователям, но
ведь «вопросы безопасности являются приоритетными».
Замечу в этой связи, что, например, в Арабской Республике Египет
ясно осознают, что угроза со стороны террористов в отношении
туристического бизнеса, заставляющая ввести сложную и

дорогостоящую систему охраны отелей, туристских маршрутов, дорог
и т. п., на самом деле просто есть повод для создания большого
количества государственных рабочих мест, которые оплачивает
туристический бизнес (и в конечном счете сами туристы).
Своеобразная форма налога.
Поскольку проблема утилизации образованного населения никуда
не исчезает, а острота ее только возрастает со временем, увеличивается
и количество угроз безопасности. Я склонен предсказать, что эта
тенденция сохранится и в дальнейшем – пока наконец
непроизводительные расходы общества на обеспечение безопасности
не превысят порог устойчивости мировой экономики, что, впрочем,
может произойти уже в следующем десятилетии.
Необходимо учитывать и еще одну составляющую «кризиса
безопасности»: экзистенциальный голод, то есть отсутствие онтологии,
отсутствие внятных трансцендентных представлений о личности, душе,
жизни, загробном существовании, порождает у людей очень сильный
страх смерти. Этот страх, разлитый и среди населения, и среди
правящих элит, является важным психологическим обоснованием
объявления безопасности наивысшим авторитетом.
Наконец, важной является экономическая составляющая: именно
угроза международной (или внутренней) безопасности явилась
формальным оправданием агрессивных действий США в Афганистане
и Ираке, США и Европы в Югославии, Грузии в Абхазии и Осетии,
России в Чечне.
Хотелось бы подчеркнуть: все перечисленные проблемы на самом
деле носят только внутренний характер и не связаны с внешней
угрозой. Другими словами, если бы терроризма не было, его пришлось
бы выдумать. Как пришлось выдумать глобальное потепление,
астероидную опасность, «теорию сверхмалых доз радиации» и т. д.
Если относиться к международному терроризму как к поводу для
повышения расходов на безопасность и построения нормального
полицейского государства, в котором безопасность (достаточно
сомнительная) обеспечивается ценой свободы, то стратегическим
приоритетом является сохранение и поддержание террористической
угрозы на достаточно высоком уровне.
Если действительно стремиться ликвидировать международный
терроризм, если рассматриватькак стратегическую цель именно это, то

задача довольно проста. Необходимо обеспечить три стратегических
приоритета:
1. Полная информационная блокада терроризма. Никакой
информации по осуществленным террористическим актам (в пределах
возможности), во всяком случае – никакой рекламы таким актам.
Никаких действий, продиктованных террористами. Не вступать ни в
какие переговоры при захвате заложников. Это, конечно, жестоко, но
общее количество пострадавших от актов террора не увеличится, а
уменьшится. Пример СССР в обоих отношениях достаточно
показателен – да и израильтян в заложники уже давно никто не
захватывает… И в любом случае нельзя допускать изменения
законодательства и ведомственных правил в результате действий
террористов. Нет большей рекламы террору, чем ситуация, когда
великая держава вводит ряд ограничений для своих или иностранных
граждан под действием шока, вызванного террористической атакой.
Подобные действия должны рассматриваться как прямое и явное
подстрекательство к расширению террористической деятельности.
Повторюсь: основа стратегии антитеррористической борьбы – «не
замечать» террора, при этом крайне жестко реагируя на все его
проявления. Между прочим, именно это имел в виду президент
В. Путин, когда на заре своего правления произнес свой знаменитый
лозунг: «Мочить в сортире».
2. Население должно уметь защищать себя. Это единственная
возможная форма борьбы против настоящего, серьезного террора –
против «насыщающего» террористического нападения, поддержанного
одним из значимых государств. При таком нападении на территории
противника одновременно действуют десятки террористических групп
– смертники, диверсанты, создатели паники, – причем деятельность
этих групп координируется и направляется в реальном времени.
Речь идет, разумеется, в том числе и о праве населения на ношение
личного оружия (для начала, по крайней мере, оружия несмертельного
действия).
3. Жители страны должны обладать онтологией и аксиологией –
более действенными, нежели онтология и аксиология террористов.
Когда-то христиан называли «людьми, которые не боятся смерти».
Замечу, что подъем Руси после монгольского владычества был связан с
действенностью (в условиях того времени) православной онтологии.

Сейчас ответ терроризму нужно искать в идеологической, духовной
плоскости, в том числе во внутренней готовности, в понимании того,
что «есть вещи поважнее, чем жизнь».
Впрочем, еще Сунь-Цзы говорил:
«Бросай своих солдат в такое место, откуда нет выхода, и
тогда они умрут, но не побегут. Если же они будут готовы
идти на смерть, как же не добиться победы? И воины, и
прочие люди в таком положении напрягают все свои силы.
Когда солдаты подвергаются смертельной опасности, они
ничего не боятся; когда у них нет выхода, они держатся
крепко; когда они заходят вглубь неприятельской земли, их
ничто не удерживает; когда ничего поделать нельзя, они
дерутся.
По этой причине солдаты без всяких внушений бывают
бдительны, без всяких понуждений обретают энергию, без
всяких уговоров дружны между собой, без всяких приказов
доверяют своим начальникам.
Только после того, как солдат бросят на место гибели,
они будут существовать; только после того, как их ввергнут в
место смерти, они будут жить; только после того, как они
попадут в беду, они смогут решить исход боя».
Это все необходимые стратегические приоритеты.
Практически фанатизму террориста нужно противопоставить
ответственность свободного человека; отчаянию террориста, готового
умереть за то, что он считает своими убеждениями, – готовность не
только умереть, но и жить, и побеждать за свои ценности.
На уровне чистой тактики хотелось бы получить прибор,
позволяющий отслеживать террориста-смертника по характерным
излучениям мозга (это наверняка можно сделать). Другой вопрос, что
это – опасное лекарство, и нужно следить за тем, чтобы оно не стало
опаснее самой болезни.
– Объявленное грядущее сокращение ВС РФ, безусловно, повлияет
на расстановку сил для выполнения задач как в военной области, так и
по части обеспечения безопасности экономики страны в целом. На ваш
взгляд, каким образом должна определяться численность войск с

точки зрения стратегического планирования ресурсов? Допустима ли в
этом случае оглядка на опыт других стран в подобных процессах? Что
это, тактический ход или осознанная необходимость?
– Как всегда в таких случаях, ответ зависит от того, к какой войне
должна готовиться страна. Например, в случае насыщающего
террористического нападения, да еще с использованием АТ-групп
(аналитический штаб, координирующий действия террористовсмертников) пользы от армии практически не будет, а спецназ в
одиночку не справится. Выход здесь – только в обученном и готовом к
боевым действиям гражданском населении. Причем это население
будет в основном гибнуть. Но террористов по отношению к населению
всегда очень мало, и если каждый встречный становится для них
врагом, на которого приходится потратить внимание и время, они
обречены: в подобной ситуации спецназ сможет действовать
практически свободно. Это, конечно, не вполне обычная война, и война
экстремально жестокая, но она возможна.
При этом следует помнить главное – если гражданское население
не станет сражаться, его потери будут еще более тяжелыми. Недавние
теракты в Бомбее не оставляют на этот счет никаких сомнений.
Если речь идет о крупной войне индустриального типа (с Китаем,
Японией или Европой), то, конечно, нужна значительная по
численности армия мирного времени.
Если речь идет о формальном прикрытии экономики страны от
возможных внешних и внутренних вооруженных нападений, то с этой
задачей лучше всего справятся внутренние войска (в которых Россия
точно не испытывает недостатка).
Для борьбы с таким противником, как США, нужна армия не
столько большая, сколько изощренная в современных и
футуристических войнах, включая геокультурные и онтологические
стратегии. И, разумеется, нужны ядерные силы сдерживания –
достаточные если не для паритета, то, во всяком случае, для
«неприемлемого ущерба».
А в целом ответ на вопрос уже был дан цитатой из У-Цзы. В
развернутом виде она звучит следующим образом:
«У-хоу опросил: „Чем армия побеждает?“
У-цзы
ответил:
„Она
побеждает
организованностью“.

своей

У-хоу снова спросил: „А разве не численностью?“
У-цзы на это ответил: „Когда приказы и предписания
непонятны, когда награды и наказания несправедливы, когда
люди не останавливаются, хотя и ударяют в гонги, когда они
не идут вперед, хотя и бьют в барабаны, пусть будет и
миллион таких людей, какой от них толк?“».
– Существует ли опасность использования в качестве
инструмента войны системоразрушающего оружия как на уровне
террористических вторжений, так и путем элемента массовой
агрессии?
– Да. Такое оружие может быть использовано – и обязательно
будет использовано.
notes

Примечания

1
«Strategy Adventure»; это тот редкий случай, когда английский язык
передает понятие точнее русского – с учетом многозначности термина
adventure, обозначающего и приключение, и авантюру, и свершение.

2
А. И. Неклесса.

3
Вторая мировая война создала транспортную авиацию,
обладающую значительной грузоподъемностью, и «довела» до
практического применения реактивный двигатель. Кроме того,
проблема снабжения крупных воинских группировок на Тихом океане
привела к возникновению логистики, отработке средств связи,
обнаружения (радар) и управления. В 1950-1960-е годы эти факторы,
соединившись, способствовали триумфу пассажирской авиации и
резкому увеличению мобильности населения ведущих стран мира.

4
В этом смысле экспансия Третьего Рейха являлась всего лишь
попыткой увеличения национального ареала до невероятных
масштабов, а проекты порабощения или физического уничтожения
покоренных народов (типа плана «Ост») представляли собой лишь
попытку закрепить
безраздельное доминирование арийского
национального меньшинства на завоеванных территориях. Япония
официально декларировала строительство межнациональной империи
(«Восемь углов света под одной крышей»), но по сути лишь
разворачивала понятие японской нации до масштабов «азиатской
расы». Фактически же поведение япнцев в Китае имело вид именно
национального противостояния.

5
Д. Бронштейн.

6
Презрение
к
«недочеловекам»
роднит
англосаксонскую
цивилизацию с нацизмом. Впрочем, британские корни германского
нацизма не являются секретом для исследователей, а modus operandi
Британский империи в XIX веке до боли напоминает поведение
нацистской Германии – с той разницей, что грубая сила (в виде не
танков, но броненосцев) обычно лишь следовала за экономическим
давлением со стороны «мастерской мира».
При этом викторианская Англия демонстрирует нам высоты и
технического, и культурного прогресса, до сих пор завораживая
воображение имперской эстетикой, строгой и утонченной
одновременно. Оборотной стороной этого прогресса стала
рационализация жестокости: «за ломку машины ломаются кости и
ценятся жизни дешевле чулка» (лорд Байрон). Лишь усилия великого
Дизраэли привели к ликвидации глубочайшего культурного раскола
внутри самой страны, когда элита империи перестала рассматривать
простолюдинов как недочеловеков, признав за ними право
принадлежности к высшей нации. За пределами же своей метрополии
Британия оставляла за собой расстрелянные с моря города и
разрушенные экономики, мало заботясь о законности своих действий и
вполне заслуженно снискав ненависть во всех концах мира.

7
С. Переслегин, «Операция „Шлиффен“» // Иные возможности
Гитлера. М., СПб. АСТ., Terra Fantastica, 2001.

8
Центр
Калининграда-Кенигсберга
все
еще
состоит,
преимущественно, из площадей, а на густозаселенном до войны
острове Кнайпкоф осталось единственное здание, разрушенное, но не
рухнувшее – кафедральный собор XIV века.

9
Правда, вероятнее всего, эта война не приобрела бы таких
масштабов, как конфликт 1939-1945 годов. Не исключено, что в этом
случае «настоящая» Вторая мировая случилась бы еще позже – и при
другом раскладе воюющих сторон.

10
Мы имеем в виду конфликт между Францией и Германской
Империей вокруг Эльзаса и Лотарингии, аннексированных немцами
после войны 1870-1871 годов.

11
Конференция ввела понятие «стандартного водоизмещения», дала
определение основным классам боевых кораблей, установила
предельные для каждого класса водоизмещение и вооружение,
наложила ограничения на темпы замены устаревших боевых единиц,
задала максимальный тоннаж линейного и авианосного флота
державучастниц. Конференция также ликвидировала англо-японский
альянс и существенно ограничила экономические права Японии в
Китае.

12
Их было пять: «Договор четырех держав», распускающий англояпонский союз и формально заменяющий его четырехсторонним
соглашением; «Договор девяти держав», устанавливающий политику
равных прав и «открытых дверей» в Китае; «Трактат о таможенном
тарифе», регламентирующий торговлю великих держав с Китаем;
«Вашингтонское соглашение», согласно которому Япония обязывалась
вывести войска из Шаньдуня, вернуть китайской стороне железную
дорогу Циндао – Цзинань и территорию Цзяочжоу; наконец,
военноморской «Договор пяти держав».

13
Подробнее о взаимодействии нацистской партии с другими
политическими силами Веймарской республики см.: А. Галкин.
Германский фашизм 2-е изд-е. М.: Наука, 1989.

14
См. там же, с. 125-126.

15
По этой причине максимальное возмущение пакт Молотова –
Риббентроппа вызывает у профессиональных пропагандистов, активно
эксплуатирующих понятия морали и общечеловеческих ценностей.
Напротив, спокойнее всего к пакту относились профессиональные
политики правого толка, подобные Черчиллю.

16
Здесь нельзя не отметить, что даже гитлеровской Германии всетаки
потребовалось предъявить стране и международной общественности
хоть какой-то повод к войне, пусть даже явно сфабрикованный и
неправдоподобный. Для нападения на Ирак весной 2003 года
Соединенным Штатам и их союзникам не понадобилась даже такого
шаткого основания.

17
(с) Владислав Гончаров. Статья написана специально для
настоящей книги.

18
Германские основные принципы высшего командования войсками.
Перевод Генерального штаба полковника Батюшина. Варшава, штаб
Варшавского военного округа, 1912. Стр. 6.

19
Александр Свечин. Эволюция военного искусства.
Академический проект; Жуковский: Кучково поле, 2002. С. 16-17.

М.:

20
Александр Больных. Молниеносная война. Блицкриги Второй
мировой: Яуза, Эксмо, 2008. С. 18.

21
Ф. Новослободский. Быстроподвижные войска и их назначение
(По зарубежным взглядам) // Война и революция. 1935 (ноябрьдекабрь). С. 88. Выделение – наше.

22
Цит. по: Дж. Корум. Корни блицкрига.

23
Александр Больных. Молниеносная война, с. 18.

24
Александр Больных. Молниеносная война, с. 20-21.

25
К. Б. Калиновский. Проблема механизации и моторизации
современных армий // Коммунистическая академия. Секция по
изучению про блем войны. «Записки», том 3. М.: Соцэкгиз, 1931, стр.
27-64.

26
К. Б. Калиновский. Проблемы маневренной войны с точки зрения
механизации и моторизации // Красная зве зда, 1930, № 161, 164.

27
Документы ОКХ показывают, что первоначально идея отрезать
войска противника в Бельгии ударом через Арденны принадлежала
именно Гитлеру. Манштейн сформулировал ее независимо от фюрера –
однако его энергия позволила эту идею «продавить».

28
Позднее британские (и не только) историки и публицисты
приложили массу усилий, чтобы найти оправдание столь невероятному
поражению. Было сочинено (вполне сознательно) множество легенд, на
разные лады объясняющих причины неудач британских войск.
Зачастую эти легенды противоречат фактам – но имеют хождение до
сих пор, поскольку удобны. Справедливости ради заметим, что
послевоенные официальные военно-исторические работы этих легенд
не содержат, они описывают события весьма честно и по возможности
беспристрастно. См., к примеру: Gavin Long. Greece, Crete and Syria.
(Australia in the War of 1939-1945. Series 1. Vol II). Canberra, 1953.

29
Так впервые проявился один из главных принципов танковой
войны: безвозвратные потери боевых машин на поле боя играют
малозначительную роль, ибо подбитые танки (причем обеих сторон)
ремонтирует тот, за кем осталось это поле. Поэтому под Прохоровкой
немцы уже активно использовали специальные подрывные команды,
задачей которых было уничтожение подбитых вражеских танков,
оставшихся в немецком тылу или даже на нейтральной полосе. И все
равно основные потери в танках на Курской дуге вермахт понес не в
танковых боях, а в ходе последующего отступления – когда советские
войска захватили множество тыловых ремонтных баз, где скопились
поврежденные танки, не занесенные в списки безвозвратных потерь.

30
Часто персонифицируемые в божестве, именуемом «невидимой
рукой рынка».

31
Не будем, впрочем, забывать, что даже это превосходство
ограничивалось достаточно узкой областью – количеством
выпущенных машин, но отнюдь не их качеством. Советские танки
могли превосходить немецкие по табличным параметрам – но были
заметно менее надежны и ремонтопригодны. Немецкие танки были
значительно более удобны в использовании, имели лучшую
«эргономику», более качественную оптику и радиоаппаратуру, лучшую
внутреннюю баллистику орудий. Однако это в буквальном смысле
дорого обходилось немцам – и по относительной стоимости, и по
трудоемкости
производства
немецкая
техника
(не
только
бронетанковая) была во много раз дороже советской. Войну недаром
называют «торговлей металлом» – в этой торговле Советский Союз
использовал рыночные законы куда более умело и успешно, нежели
Германия, противопоставив массовое производство дешевого товара
штучному производству товара высококачественного.

32
Заметим, что немецкая танковая группа 1940-1941 годов являлась
объединением ниже армейского уровня. Преобразование танковых
групп в танковые армии, произведенное в начале 1942 года,
сопровождалось как минимум формальным усложнением и
расширением их структуры – к примеру, в составе немецких танковых
армий (как и в советских) появились немоторизованные соединения.
Впрочем, первая попытка создать «полноценную» танковую армию
была предпринята ОКХ еще в середине июня 1942 года. Тогда в составе
группы армий «Центр» появилась 2-я танковая армия – объединение из
2-й и 3-й танковых групп, а также 1-й кавалерийской дивизии. Однако
других армейских структур (помимо штаба) в армии создано не было, а
обе танковые группы на практике все равно управлялись штабом
группы «Центр». Поэтому в середине июля 1941 года танковая армия
была расформирована, практически не оставив следов в истории
кампании 1941 года, а в собрании NARA ее документы оказались слиты
с документами 2-й танковой армии формирования 1942 года, поэтому
ускользнули от внимания исследователей.

33
На 1 сентября 1939 года германские танковые войска насчитывали
1445 Pz. I, 1223 Pz. II, 98 Pz. III, 211 Pz IV, 219 35(t), 76 38(t) и 5
штурмовых орудий Stug I – иными словами, из 3277 единиц броневой
техники свыше 80 % представляло собой танкетки и легкие танки.

34
Михаил Мельтюхов. Советско-польские войны. Военнополитическое противостояние 1918-1939 гг. М.: Вече, 2001. С. 275.

35
Западная Украина России никогда не принадлежала, но ее аннексия
формально оправдывалась версальским принципом единства наций и
правом объединения их в одном государстве. Проблема заключалась в
том, что на Западной Украине проживала другая нация, имевшая иную
историю, культуру и даже религию. С другой стороны: а какие у
Сталина были выходы – с учетом того, что Львов никак нельзя было
отдавать Германии? Создать отдельную Западно-Украинскую
Советскую Республику – аналог ЗУНР 1919 года? Но не будем
забывать, что на «версальском» уровне подобные проблемы (как и
следствия из них) в то время просто не изучались.

36
Единственным исключением стала неудачная Медвежьегорская
операция Карельского фронта с 3 по 10 января 1942 года. Она, как и
следовало ожидать, закончилась лишь незначительным вклинением в
финские позиции.

37
При том что на всем Карельском перешейке к этому моменту было
сосредоточено 25 советских дивизий.

38
Позднее – 1-я гвардейская стрелковая дивизия, затем – 1-й
гвардейский Венский механизированный корпус.

39
Их звали Адольф Кернвайн и Олаф Йенсен.

40
То, что «Блюхер» расстреливали старые немецкие 280-мм орудия,
предназначавшиеся для броненосцев типа «Бранденбург», придало
этому событию дополнительную долю иронии.

41
Немцы заметили «Глориес» в 16:46, англичане обнаружили
противника только в 17:00. Однако тревога на авианосце была поднята
только в 17:20, а в 17:32 «Шарнхорст» открыл по нему огонь главным
калибром с расстояния в 135 кабельтовых. Несмотря на предельную
дистанцию стрельбы уже третьим залпом линейный крейсер добился
попадания: в 17:38 его 280-мм снаряд угодил прямо в ангар. Все это
время авианосец шел навстречу противнику и лишь после попадания
развернулся обратно на юго-восток.

42
Правда, в безвозвратных потерях оказалось только 62 самолета,
еще 53 позднее удалось отремонтировать, а 47 машин разобрали на
запчасти.

43
Однако это не уменьшило численности германской транспортной
авиации: за то же время был произведен 401 транспортный самолет.

44
Эту версию озвучивает Гальдер в своем дневнике (запись за 25
мая) – однако Гальдер не любил фон Бока.

45
Гальдер считал, что прижатая к морю группировка противника
насчитывает 45 дивизий, а по расчетам Гитлера (из письма к
Муссолини от 25 мая), их было больше 70.

46
Ф. фон Бок. Дневники 1939-1945. Смоленск: Русич, 2006. Стр. 146.

47
Цит. по: A. J. Barker. Dunkirk. The Great Escape, pp. 204-205.

48
Б. Г. Лиддел Харт. Битвы Третьего рейха. Воспоминания высших
чинов генералитета нацистской Германии. М.: Центрполиграф, 2004. С.
163-164.

49
Кригсмарине – германские военно-морские силы, управляемые
штабом ОКМ во главе с гросс-адмиралом Редером, были
самостоятельным родом войск и подчинялись непосредственно фюреру.
Столь же самостоятельны и независимы были военно-воздушные силы
или «Люфтваффе», управляемые штабом ОКЛ и возглавляемые
Герингом. Штаб ОКХ управлял сухопутными войсками, но считал себя
наследником и правопреемником Большого Генерального штаба
Германской
империи
и
полагал
остальные
командования
подчиненными себе. Для того, чтобы придать действиям родов войск
некоторую согласованность было создано еще одно высшее
командование – ОКВ (во главе с Кейтелем и Йодлем), которое, однако,
не имело ни власти, ни авторитета ни ресурсов и быстро превратилось
в «карманный» штаб А. Гитлера, пытающийся дублировать функции
ОКХ. В результате, любое согласование военных усилий Германии
требовало многодневных совещаний в присутствии фюрера.

50
Формальным обоснованием акции английского правительства о
«нейтрализации» французского флота было опасение, что корабли
могут захватить немцы и использовать их против Великобритании.
Однако условия франко-германского перемирия не предусматривали
выдачу флота; корабли оставались под французской юрисдикцией и
управлялись французскими экипажами. Команды имели приказ
затопить корабли при угрозе их захвата. У англичан не было оснований
сомневаться в том, что этот приказ будет выполнен – в 1942 году, когда
немцы оккупировали территорию вишистской Франции, он и был
выполнен всеми оставшимися в Тулоне кораблями. В действительности
Черчилль стремился к тому, чтобы лишить правительство Петэна
всякой возможности выстраивать свою политическую игру. Обладая
пятым флотом в мире, Виши оставалась великой державой, интересы и
позицию которой пришлось бы учитывать при планировании и
проведении операций. Например, ситуация на Средиземном море
обретала для французов новые степени свободы.

51
Британский министр иностранных дел Джон Саймон.

52
Собственно, именно это сражение обеспечило победу Вильгельму
Завоевателю – англичане потеряли в нем значительную часть своей
конницы, а их армия оказалась сильно утомлена двухнедельным маршброском от Стэмфорбриджа к Гастингсу.

53
Черчилль, которому после «Катапульты» терять было нечего,
продолжил бы сопротивление, опираясь на империю и остатки флота.
Но после потери Британских островов Европа была бы потеряна для
союзников (даже если предположить, что США и в этой Реальности
все-таки вступят в войну) очень надолго.

54
Библиография Кеннета Макси (Kenneth Macksey, 1923-2005)
включает следующие книги: The Shadow of Vimy Ridge. London:
W. Kimber, 1965.
– Armoured Crusader: A Biography of Major-General Sir Percy Hobart.
London: Hutchinson. 1967.
– Africa Korps. New York: Ballantine Books,1968.
– Panzer Division, the Mailed Fist. New York: Ballantine Books, 1968.
– Crucible of Power: The Fighting for Tunisia, 1942-1943. London:
Hutchinson, 1969.
– Tank: A History of the Armoured Fighting Vehicle. London:
Macdonald & Co, 1970.
– Beda Fomm: Classic Victory. New York: Ballantine Books, 1971.
– Anatomy of a Battle. New York: Stein and Day, 1974.
– Guderian: Panzer General. London: Jane's Publishing, 1975
(опубликованоа в США как Guderian: Creator of the Blitzkrieg. New York:
Stein and Day, 1976; третье издание – Guderian: Panzer General. London
and Novato: Greenhill Books and Presidio Press, 1992).
– Kesselring: The Making of the Luftwaffe. New York: David McKay
Company, 1978 (другое издание: Kesselring: German Master Strategist of
the Second World War. London: Greenhill Books, 2000).
– Rommel: Battles and Campaigns. London: Arms and Armour Press,
1979.
– The Tanks: a History of the Royal Tank Regiment, 1945-1975.
London: Arms and Armour Press, 1979.
– The Tank Pioneers. London, New York: Jane's Publishing, 1981.
– A History of the Royal Armoured Corps, 1914-1975. Beaminster:
Newtown Publications, 1983.
– Invasion: The Alternate History of the German Invasion of England
July 1940. Ashcroft: Wren's Park Publishing, 2001 [1980].
– First Clash: Combat close-up in World War Three. New York:
Sterling Publishing, 1985.
– Military Errors of World War II. London: Arms and Armour Press,
1987.

– The Penguin Encyclopedia of Modern Warfare: 1850 to the Present
Day. London: Viking Books, 1991 (with William Woodhouse).
– The Hitler Options: Alternate Decisions of World War II. London:
Greenhill Books, 1995.
– Why the Germans Lose at War: The Myth of German Military
Superiority. London: Greenhill Books. 1999 [1996].
– Without Enigma: The Ultra and Fellgiebel Riddles. London: Sharpe
Books, 2018 [2000].
– The Searchers: Radio Intercept in the Two World Wars. London:
Sharpe Books, 2018 [2003]. Книга «Invasion» и сборник «Hitler Options»
переводились на русский язык как «Вторжение» и «Упущенные
возможности Гитлера», а работа «First Clash» писалась по заказу
канадской армии и посвящена предполагаемой войне между НАТО и
Варшавским договором в конце 1980-х.

55
Схемы временных линий хорошо известны по учебным курсам
специальной теории относительности, в литературе подобные рисунки
впервые применили А. Громова и Р. Нудельман в повести «В Институте
Времени идее расследование».

56
Поляки в 1939 году, союзники весной 1940 года с первых же
боевых столкновений оказались в ситуации, безнадежной в
тактическом, оперативном и стратегическом отношении. Авиационных
частей это касалось в полной мере. Как вспоминает А. де СентЭкзюпери в «Военном летчике» экипажи дальних разведчиков, элиту
авиации, бросали в бой только для того, чтобы Франция «несла потери
не только пленными».

57
«18 августа англичане сообщают о 144 сбитых ими самолетах.
Реально по записям летного состава у них в этот день 69 чистых
побед, но при этом у немцев только 36 самолетов не вернулись на
аэродромы! Со своей стороны немцы уверяют, что они сбили 147
самолетов англичан, при этом записей о победах 58, а у англичан
списано 23 самолета. Но самое удивительное даже не в этом. Все эти
23 самолета – одноместные истребители, а потери в личном составе
(пропавшими без вести и погибшими то есть KIA и MIA), оказывается,
составляют 29 человек… Таким образом, шесть „Спитфайров“ и
„Харрикейнов“ вернулись на базы самостоятельно и совершили
посадку с „мертвыми“ или „пропавшими без вести“ пилотами…»
(А. Васильев, «Люфтваффе и RAF» // К. Макси. Вторжение М.: АСТ,
СПб.: Terra Fantastica, 2001.

58
За июль – октябрь немцы потеряли 845 истребителей, англичане
1172 истребителя. Потери немцев в бомбардировщиках для успеха или
неудачи Вторжения значения не имели.

59
Вопрос с высадочными средствами особенно интересен. После
1918 года все страны мира внезапно потеряли интерес к малым (и
дешевым) моторным судам, непосредственно обеспечивающим
выгрузку войск и техники на необорудованное побережье. Оставшиеся
от Первой мировой десантные баржи и боты были сданы на слом,
переданы гражданскому флоту либо гнили у дальних причалов – как
русские «болиндеры». Объясняя это, историки обычно ссылаются на
экономический кризис и нехватку средств, на боязнь, что авиация легко
уничтожит любое малое судно, и даже на то, что после провала
высадки в Галлиполи военые моряки якобы убедились в
бесперспективности морских десантьных операций. Так или иначе, но
торопливое строительство малых высадочных средств в Англии, США,
Германии начинается лишь в 1939-1940 годах, с началом Второй
мировой войны. Только Япония начала выпуск своих десантных барж
типа «Дайхацу» несколько ранее – в 1935 году. И вообще – даже самая
ограниченная десантная операция будет означать истребление
германских морских сил.

60
В английской литературе принято считать, что ополчение должно
было сражаться исключительно отважно. Это убеждение обычно
подкрепляется речами Черчилля и его мемуарами – то есть готовность
британских граждан умирать за свою страну полагается априорной, не
требующей дополнитиельных доказательств. В действительности
немцы провели репетицию захвата и оккупации Британии на
Нормандских островах – и жители их не проявили желания
противостоять оккупантам.

61
Заметим, что в течение всей войны германскому флоту удавались
лишь быстрые решительные действия. Первая же неудача надводных
сил – «Новогодний бой» 31 декабря 1942 года – вызвала буквально
истерику Гитлера, замену руководства флотом и приказ о сдаче на слом
всех крупных боевых кораблей. Позднее этот приказ был отменен – но
отныне германский надводный флот преследовали сплошные неудачи.
Таким образом, «размен» всего флота на один, но ключевой
стратегический успех был бы несравненно выгоднее медленного
умирания и его, и всего Рейха. Но осознать это и принять
соответствующее решение могло только политическое руководство
страны, причем лишь обладая способностью к нестандартному
мышлению – но у Гитлера эта способность была как минимум до 1942
года.

62
В. Гончаров, комментарии к главе «Северный гамбит» // К. Макси.
Вторжение М.: АСТ, СПб.: Terra Fantastica, 2001.

63
И чем раньше начинать такую операцию, тем для Германии лучше.
Возможности «нажать» на Франко или поторговаться с ним (хотя бы,
предложить тот же Гибралтар после войны) было достаточно. Для
овладения Гибралтаром крупных сил не требовалось (хотя была
необходима дефицитная тяжелая артиллерия). Начало этой операции
отвлекло бы британский флот от Островов – что можно было бы
использовать при организации вторжения как в рамках «Морского
Льва», так и в логике «Северного Гамбита».

64
Интересно, что те же историки отчаянно занижают и без того
невеликую численность британских войск.

65
В сражении у атолла Мидуэй американцы задействовали 41
«Девастейтор», 35 из них были сбиты японскими перехватчиками.
Торпедных попаданий не было.

66
Не потопили (потопить линкор в гавани вообще крайне
затруднительно), но существенно повредили, лишив возможности
принимать участия в боевых действиях в ближайшее время.
«Литторио» был отремонтирован только к марту 1941 года, «Дуилио» –
к концу мая. Хуже обстояли дела с севшим на грунт «Конти ди
Кавуром»: он был поднят лишь летом 1941 года, переведен для ремонта
в Триест, но так никогда более не вступил в строй.

67
Это полностью подтвердилось менее чем через полгода, когда
итальянский флот, попытавшийся провести демонстрацию у побережья
Греции, потерпел очередное жестокое поражение в бою у мыса
Матапан 28-29 марта 1941 года, в одну ночь потеряв три тяжелых
крейсера и два эсминца.
Удивительно, но даже после Матапана некоторые британские
морские командиры продолжали опасаться появления итальянских
кораблей. Например, командир «соединения B» сэр Филип Уэйланд
Бойер-Смит именно так объяснял невыполнение поставленной ему
задачи по эвакуации британских войск из порта Каламата на греческом
Плопонессе 28 апреля 1941 года: «Прикрытия с моря у нас не было.
Таранто находится всего в 20 часах хода отсюда, и если противник
имеет полную информацию, вероятность такой атаки будет
достаточно высока… Под моим командованием находилась
значительная часть легких сил Средиземноморского флота. Их потеря
привела бы к тяжелейшим последствиям, учитывая уже понесенные
потери в крейсерах». В результате в плен к немцам попали 10 тысяч
солдат – 7 тысяч британских и до 3 около тысяч югославов и греков…
Этот пример наглядно показывает роль психологического фактора в
войне: панические настроения, при этом – с нашей точки зрения! –
ничем логически не обоснованные, зачастую могут оказаться гораздо
более сильным оружием, чем реальная вооруженная сила.

68
Записка Редера, конечно, не носила официального характера. Но,
заметим, столь же неофициальной была и пресловутая «записка
Василевского», но основании которой ряд авторов делают далеко
идущие выводы о планах Советского Союза напасть на мирную
дружественную Германию. Увы, на любом уровне рассмотрения Рейх
опережает СССР в подготовке войны…

69
Речь идет о масштабе, сравнимым с высадкой в Англии: флот и
десантные войска захватывают Ригу, мосты через Даугаву, острова
Моозундского архипелага и район Пярну. На подготовленные
плацдармы двумя или тремя волнами перебрасывается войсковая
группировка, состоящая (в разных версиях) из одной-двух армий и
двух-трех подвижных дивизий. Таким образом переброска и
сосредоточение войск происходят быстрее, нежели при использовании
сухопутных коммуникаций. В реальном июле 1941 года немецкое
командование действительно значительную часть снабжения группы
армий «Север» направляло морем через Ригу.

70
Эти настроения произошли от близкого общения Гитлера на заре
своей политической карьеры с белыми эмигрантами-монархистами
типа Шойбнер-Рихтера, убитого рядом с ним во время «Пивного
путча». Именно от русских эмигрантов будущий германский фюрер
воспринял уверенность, что большевики, уничтожив или изгнав цвет
русской интеллигенции, тем самым подорвали жизненные силы нации,
и теперь Россия не представляет собой жизнеспособного организма.
Интересно, что периодически Гитлер отказывался от этой мысли,
выражая восхищение достижениями Сталина – но затем вновь
убаюкивал себя и страну рассуждениями о «недочеловеках». Видимо,
причиной тому была лабильность психики фюрера, а также его
убежденность, что вождь играет более важную роль, чем народ.

71
Фактически именно эта картина мира изображена в известном
фильме «Фатерлянд», снятом по одноименному роману Роберта
Харриса. Другое дело, что в реальном мире документы о состоявшемся
двадцать лет назад массовом уничтожении евреев вряд ли могли
взволновать кого-бы то ни было из американских политиков настолько,
чтобы ради них начинать войну или хотя бы рвать взаимовыгодные
отношения с Рейхом – давно остепенившимся и вполне приличным
государством, общепризнанным лидером Объединенной Европы. Кроме
того, исчезновение нескольких миллионов человек вряд ли могло
произойти настолько бесследно, так что для наивного американского
Кеннеди подобные документы стали бы ужасным откровением.
Признаем, что авторы альтернативных историй – даже самых лучших –
очень часто склонны не только обеспечивать историческим персонажам
послезнение, но и навязывать им в качестве главной мотивировки
общеморальные соображения, причем взятые из другого времени и
иной Реальности.

72
За присоединение к Тройственному пакту Югославии были
обещаны греческие Салоники – и хотя премьер Цветкович согласился
на такой «подарок» далеко не сразу, было очевидно, что его придется
отрабатывать.

73
Четыре месяца назад Венгрия подписала с Югославией договор о
ненападении и премьер-министр Пал Телеки отказался пропускать
германские войска через венгерскую территорию. Тогда приказ о
пропускуе немцев отдал «регент» страны адмирал Хорти – после чего
Телеки застрелился.

74
Следует заметить, что эта операция, вопреки общепринятому
представлению, была не воздушной, а воздушно-морской –
значительная часть сил (в том числе даже танки Pz. III) была
переброшена на Крит по морю еще до завершения операции. При этом
английские крейсера смогли перехватить и рассеять всего один
немецкий конвой – сорвав его переход, но даже не сумев уничтожить;
немецкие безвозвратные потери составили около 500 человек, уцелел
даже сопровождавший караван греческих каиков итальянский
миноносец «Лупо». Еще один конвой, столкнувшись с английскими
крейсерами, благоразумно повернул назад – и никто не стал его
преследовать. Эти эпизоды заставляют сильно усомниться в
способности британского флота обеспечить полную невозможность
пересечения немцами Ла-Манша. Сама же Критская операция в
очередной раз продемонстрировала, что ключевым для исхода любой
операции является не соотношение сил, а морально-психологическое
состояние их руководства. Высаженные на Крите немецкие
парашютисты понесли огромные потери, а в двух из четырех пунктов
высадки были фактически разгромлены – несмотря на поддержку
якобы всемогущих «Люфтваффе». На протяжении всей операции
британские войска имели численное превосходство над противником –
правда, к моменту отдачи приказа на эвакуацию оно сократилось с
пятикратного до всего лишь двукратного. Причем маршрут отступления
был выбран самый неудачный из возможных: через горный хребет на
южный берег Крита, малонаселенный и совершенно не
приспособленный для посадки войск на суда. Между тем никто не
мешал британскому командующему, генералу Фрейбергу, отвести свои
силы на восток острова, где имелась прекрасная гавань с широким
пирсом в Гераклионе, куда швартовались даже крейсера. Судя по всему,
над Фрейбергом довлело психологическое ощущение незащищенности
северного берега Крита, обращенного к завоеванной немцами Греции.

75
Заметим, что в рассмотренных выше стратегических ролевых
играх по мотивам Второй мировой войны германское командование
неизменно начинало с того, что отменяло Критскую операцию.

76
Уточним: ненужную только в рамках выбранной в данный момент
стратегии. Через несколько лет стратегия Германии поменяется
(вынужденно для нее) – и Балканы вместе со Средиземным морем
вновь обретут важное значение, а вместе с ними – и позитции,
завоеванные весной 1941 года. Другое дело, что теперь эти позиции
уже будут сугубо оборонительными.

77
При этом в Рейхе был еще относительный порядок в
подчиненности и соподчиненности командных инстанций. В Японии,
например, армия вела войну в Китае, а флот – в Юго-Восточной Азии,
причем порядок их взаимодействия определялся специальным
письменным соглашением, подписанным сторонами в присутствии
императора. Поскольку по каждому мелкому вопросу готовить
очередное соглашение не было ни сил, ни времени, ни возможности,
флот завел у себя сухопутные силы и строил для своих нужд танки.
Армия, в свою очередь, заказала для собственных нужд несколько
авианосцев.

78
Конечно, все обстояло не так просто. «Бисмарк» в сопровождении
тяжелого крейсера «Принц Ойген» через Датский пролив прорвался в
Атлантику. Путь ему преградила британская эскадра из линейного
крейсера «Худ» и линкора «Принс оф Уэльс». «Бисмарк» потопил
«Худ», нанес повреждения второму британскому линкору и заставил его
выйти из боя. Но немецкий линкор тоже получил повреждения,
сопровождающиеся утечкой горючего. Англичане собрали для «охоты
на Бисмарка» превосходящие силы, в том числе авианосец
«Викториес». Первые атаки палубной авиации причинили «Бисмарку»
лишь незначительные повреждения, но затем в дело вступила новая
группа английских кораблей, включающая авианосец «Арк Ройял». В
ходе двух последовательных налетов самолеты «Арк Ройяла» добились
лишь одного попадания в «Бисмарк» – но необычайно удачного.
Торпеда заклинила рули линкора, и «Бисмарк» потерял управление. В
этих условиях резервное соединение британского флота – соединение
«H» из Гибралтара – перехватило неуправляемый корабль и покончило
с ним 406-мм снарядами линкора «Родней». В нормальных условиях
германский линкор с его 30 узлами хода легко ушел бы от «Роднея»,
который имел по проекту 23 узла, однако в мае 1941 года с трудом
поддерживал 21 узел. Но поскольку поврежденный линкор мог только
описывать циркуляции, он оказался легкой добычей для «Роднея»,
обладавшего более мощной артиллерией (девять 406-мм орудий) и
лучшим бронированием (381 мм борт и 171 мм палуба цитадели против
320-мм борта и 145-мм палубы у «Бисмарка»).
Формально речь шла о «размене» одного быстроходного линкора
на другой – хотя новейший «Бисмарк» представлял для Рейха много
большую ценность, нежели «Худ» для Королевского флота. Но не будем
забывать и о психологическом факторе, игравшем обратную роль:
быстрая гибель «Худа» в следующие три года заставляла англичан
отвлекать для борьбы с «Тирпицем», систершипом «Бисмарка»,
непропорционально большие силы и в итоге значительно повредила их
активности в Северной Атлантике.

79
См.: М. Мельтюхов. Проблема соотношения сил сторон к 22 июня
1941 года // Великая Отечественная катастрофа – 3. М.: Яуза, Эксмо,
2008.

80
Между прочим, если считать за немцев всю численность войск в
приграничной полосе, аналогичной по глубине советским
приграничным округам, то в нее попадут не только пограничные и
полицейские силы (аналог войск НКВД), но и значительная часть
учебных структур Армии резерва – а это дополнительно увеличит
(пусть и формально) численность немецких войск на полмиллиона, а то
и на целый миллион.

81
И опять – в действительности дело обстояло сложнее. Вариант (и
даже варианты) наступательной войны с Германией, несомненно,
существовали. История этого планирования восходит к 1910-м годам,
когда российский Генеральный штаб, учитывая рост вооруженных сил
страны, их оздоровление после неудач русско-японской войны и смуты
первой русской революции, а также осознавая возросшее
экономическое значение Привислинского края, перешел к составлению
активных планов войны с Германией и Австро-Венгрией. Поскольку
было неясно, на каком фронте – Западном или Восточном – Германия
нанесет главный удар, план этот существовал в двух версиях: «А» и
«Г». Основным был план «А», предусматривающий частную операцию
против Восточной Пруссии и разгром Австро-Венгрии сходящимися
ударами с севера и с юга на Львов – Перемышль. Далее предполагалась
наступление на Краков.
В 1930-е годы эти схемы были реанимированы. В 1940-м году,
после разгрома Франции возникла необходимость считаться с
сосредоточением на Восточном фронте основной массы германских
вооруженных сил. К немцам могли присоединиться союзники в лице
Финляндии, Румынии, Венгрии, Италии. В этих условиях Генштаб стал
склоняться к оборонительной стратегии, изложенной в плане
развертывания «1941». Однако ряд стратегических игр, проведенных в
Генштабе в 1940 и в начале 1941 года, продемонстрировал серьезные
проблемы такого развертывания. Когда весной 1941 года начались
первые переброски немецких частей на Восток, А. Василевский
осознал степень опасности, нависающей над «армиями прикрытия»
в случае сколько-нибудь серьезного немецкого наступления. Понимая,
что отвести эти армии нельзя по политическим соображениям, а
своевременно усилить их вторым и третьим стратегическим эшелоном
не удастся из-за перманентного отставания советских войск в
сосредоточении, Василевский предложил операцию, обрекающую
армии прикрытия на гибель, но и создающую для неприятеля
определенные проблемы. Время, которое потребовалось бы немцам для
уничтожения первого стратегического эшелона Красной армии, можно

было бы использовать для занятия крупными силами обороны по линии
Западная Двина – Днепр.
Понятно, что активное использование армий прикрытия по «плану
Василевского» было возможно только после принятия Сталиным
политического решения о начале войны. Сталин такого решения не
принял, и хода «записка Василевского» не получила – хотя она была
известна Жукову.

82
Пример с «автострадным танком» высвечивает логику
«суворовских» аргументов – вернее, отсутствие такой логики. По
логике В. Суворова «автострадные танки» должны были быстро
двигаться по хорошим дорогам Западной Европы. Но, во-первых, если
уж необходима автострадная техника, гораздо проще использовать
бронеавтомобиль. Во-вторых, В. Суворов в своей Реальности наносит
главный удар не по Германии, а по Румынии – где хороших дорог в
1941 году не было вообще…

83
При этом – вполне в духе Версаля – учитывался национальный
состав территорий: Советский Союз получил населенную украинцами
бывшую австрийскую Галицию – зато отказался от первоначально
предлагавшейся ему части Привислинского края с почти число
польским населением взамен полной незаинтересованности Германии в
Литве.

84
Бо́ льшая часть автотранспорта, который Красная армия должна
была иметь по окончании мобилизации, не входила в ее штатную
структуру. Автомашины должны были поступать в войска по
мобилизации – то есть предсказать, где и когда они появятся, не мог
никто.

85
После начала войны особые (приграничные) военные округа были
преобразованы во фронта: Прибалтийский стал Северо-Западным
фронтом, Западный – Западным фронтом, Киевский – Юго-Западным
фронтом.

86
Во втором эшелоне располагались 12-й и 3-й механизированные
корпуса. Далеко в глубине, за Западной Двиной, – 27-я армия и резервы
фронта.

87
Из политдонесения 4-й армии Западного фронта от 4 июля: «6-я
стрелковая дивизия. Налицо 910 человек, недокомплект 12 781 человек,
55-я стрелковая дивизия. Налицо 2623 человека, недокомплект 11 068
человек… в танковой дивизии полковника Богданова 1090 человек, из
них 300 танкистов, 90 грузовиков, 3 трактора и 2 танка Т-26, из
которых один неисправен».

88
Из телефонного разговора Г. Жукова и Д. Павлова 27 июня 1941
года.

89
Группа армий «Юг» также попыталась применить военную
хитрость
и
отвлечь
внимание
советского
командования
сосредоточением на юге сильной, но малоподвижной 11-й армии. Идея
оказалась слишком тонкой: озабоченное реальными проблемами на
Луцком
направлении,
руководство
Юго-Западного
фронта
потенциальную угрозу с юга просто игнорировало. Зато совершенно
неожиданно для немцев 5-я армия переоценила угрозу с севера –
обнаружив там танковые части, которых на этом направлении не было.

90
Кроме того, дальность радиостанций, находящихся на вооружении
корпусов, зачастую не позволяла использовать радио для нужд
оперативного управления. Но все равно зачастую именно танки новых
моделей, оснащенные радиостанциями, служили главным средством
оператитвного получения информации с передовой.

91
Музыченко был дезориентирован отвлекающим ударом двух
корпусов 17-й немецкой армии на Любачув и Раву-Русскую и считал,
что основное наступление немцев проводится в этом районе.

92
Очевидно, здесь сыграла свою роль неопытность воздушных
наблюдателей. Ведь им никогда еще не приходилось видеть немецкие
танковые колонны – а немецкая пехотная дивизия имела в среднем
больше автотранспорта, чем советская танковая. Растянувшуюся по
дороге, да еще окутанную пылью колонну дивизионного снабжения
неопытный глаз вполне мог принять за танковую.

93
Пока суть да дело, 8-й мехкорпус успел атаковать противника из
района Броды в направлении на север – на Берестечко. Корпус имел
некоторое продвижение, но постепенно увяз в широких речных поймах
и был остановлен быстро выстроенной пехотной обороной противника.
После этого корпус по приказу штаба фронта ночью был неожиданно
отведен назад – за Броды и Подкамень, чтобы парировать
предполагавшийся командованием фронта разворот немецкой ударной
группировки на юг. Но через два часа пришел новый приказ –
развернуть корпус на 90 градусов и бросить его на северо-восток, к
Дубно. В процессе этих маршей и контрмаршей корпус нес потери
сломавшимися машинами, части его перемешались. В конечном итоге,
в сражении он всякий раз участвует поэшелонно, а 27 июня корпус
окончательно разделяется на две боевые группы. В результате на
направлении главного удара вместо трех механизированных корпусов
всякий раз действует одна-две дивизии.

94
Зато эта ошибка была вполне типична для военных,
проникнувшихся концепцией «блицкрига»: максимально быстрое,
молниеносное движение вперед само по себе должно ликвидировать
возникающие проблемы – отчасти психологическим воздействием на
атакованного, отчасти нарушением его глубинных коммуникаций. В
рамках этих представлений командование советской танковой
группировки и всего Юго-Западного фронта уже на третий-четвертый
день должно было осознать, что танковое сражение проиграно, и начать
отвод уцелевших войск – как сделал это командующий 1-й французской
армией генерал Бланшар 15 мая 1940 года, обнаружив, что танковый
корпус генерала Приу не может выиграть встречное сражение за
Жамблу против 3-й и 4-й немецких танковых дивизий.

95
Б. Л. Переслегин, «Июнь 1941 года. Приграничное сражение на
Юго-Западном фронте» // Н. Попель. В тяжкую пору. М., АСТ; СПб.:
Terra Fantastica, 2001.

96
Там же.

97
История Второй мировой войны в 12 томах. Том 4. М., 1975.

98
«Ruckblick und Betrachtungen zu Teil 1-3» von Archivrat George
Soldan, «Das Marnedrama 1914» 2. Abschnitt des 3 Teiles.

99
Д. М. Проектор. Агрессия и катастрофа. Москва 1972. С. 282.

100
На самом деле – около 50. Немецкая дивизия насчитывала 16
тысяч человек, советские дивизии второго эшелона – по 10-12 тысяч, а
то и меньше.

101
См.: Р. Исмаилов, «Последний блиц» // Проигранные сражения. М.:
АСТ; СПб.: Terra Fantastica 2001.

102
Там же.

103
Материалы кабинета ИВИ ВАФ, инв. № 10/ИВИ, листы 31-32.

104
Клюге командовал 4-й армией, но командующий группой «Центр»
фон Бок приказал ему передать руководство пехотой штабу 2-й армии, а
самому со штабом заняться координацией действий 2-й и 3-й танковых
групп. Это привело к конфликту Клюге с Готом и Гудерианом –
С. Митчем уверяет, что дело чуть было не дошло до дуэли с последним.

105
O. E. Moll. Der deutschen Generalfeldmarschalle 1935-45. Rastatt,
1961, стр. 19.

106
Р. Исмаилов, «Последний блиц».

107
Эти армии составляли основной резерв ОКХ, введенный в боевую
линию во время Смоленского сражения. Не следует переоценивать
возможности 2-й армии: она была слаба численно, малоподвижна и
отставала по уровню боеспособности от остальных армий Восточного
фронта. Поэтому ей де-факто передавались пехотные силы 4-й армии.
Все эти ходы окончательно запутали и без того переусложненное
руководство силами вермахта на Востоке.

108
Назначение Шапошникова следует рассматривать как «последний
довод короля»: Борис Михайлович уже был серьезно болен, руководить
работой Генштаба для него было крайне затруднительно. Однако
Сталин испытывал к нему почти безграничное доверие, считая лучшим
военным умом страны.

109
Следует отметить, что через четыре часа, в 3:35 14 сентября,
командование ЮЗФ за подписью Кирпоноса отправило в Ставку другую
радиограмму, отличавшуюся от приведенной отсутствием последней
фразы и наличием еще одного пункта: «По-прежнему считаю наиболее
целесообразным выводом из сложившейся обстановки немедленный
вывод войск из Ки-Ура и за этот счет укрепление фронтов Кузнецова,
Потапова, переход в наступление на Бахмач, Кролевец, в последующем
– общий выход. Чтобы это оказалось посильным, необходимо помочь
авиацией и переходом к активным действиям на глуховском
направлении Брянского фронта».

110
Подробнее см.: А. Исаев. «Котлы» 1941-го. М.: Яуза, Эксмо, 2005.
С. 197-198.

111
Смена командования продолжалась несколько дней. 1 июля
начальником штаба фронта был назначен Н. Ватутин, членом Военного
совета В. Богаткин. Ф. Кузнецов сдал дела вечером 3 июля,
П. Собенников подписывает приказы с утра 4 июля. Восьмую армию от
него принял Ф. Иванов, который будет руководить ею следующие
четыре недели. Всего за период июнь 1941 г. – апрель 1942 г. в 8-я
армии сменится девять человек командующих – своеобразный рекорд.

112
Иногда атаку против корпуса Манштейна приписывают сразу двум
советским армиям – 11-й и 27-й, хотя 27-я армия действовала в 60 км
южнее, а между ней и Сольцами располагался левофланговый 22-й
стрелковый корпус 11-й армии.

113
Потери трех армий (11-й, 34-й и 27-й) с 10 августа по 1 сентября
1941 года составили 130 тысяч человек убитыми ранеными и
пропавшими без вести. Весьма характерно, что немцы отчитались
только о 18 тысячах пленных, – видимо, у Лееба, в отличие от
Рундштедта, с приписками боролись. За провал наступления под
Старой Руссой и последующее поражение на реке Ловать
П. Собенников был снят с должности, отдан под суд, но в итоге
отделался лишь понижением в звании. На посту командующего
фронтом его сменил генерал-лейтенант Курочкин.

114
Трудно ответить на вопрос об осмысленности этих бомбардировок.
С одной стороны, Финляндия в тот момент войну Советскому Союзу не
объявила – а Советский Союз, судя по всему, делать этого не собирался.
С другой стороны, Финляндия уже грубо нарушила принцип
нейтралитета, предоставив свою территорию для размещения
германских войск и авиации, а некоторые финские части уже были
непосредственно
подчинены
немецкому
военачальнику
–
командующему армией «Норвегия» Н. Фанкельхорсту. Участие
Финляндии в войне рассматривалось в плане «Барбаросса» как само
собой разумеющееся – и финское военное руководство еще в мае-июне
отрабатывало с немцами планы совместных операций. Более того, уже
в ночь на 22 июля немецкие корабли, базирующиеся на финские порты,
начали постановку мин в нейтральных водах Финского залива.
Наконец, с территории Финляндии (либо через нее) производились
рейды немецкой авиации для постановки мин у Кронштадта. Вопрос о
законности налетов на Финляндию в этих условиях не стоит (как бы ни
хотелось финнам сегодня доказать обратное) – однако именно эти
налеты дали Финляндии повод вступить в войну. Без них это
вступление, несомненно, тоже бы произошло – но несколько позднее,
что было бы выгоднее для Советского Союза.

115
В первую очередь гражданская – военные просто считали, что надо
отправить всех русских в концлагеря, и дело с концом.

116
Начиная с лета 1941 года и до конца войны, Советский Союз
непрерывно получал через Мурманск военное снаряжение.
Арктические конвои, масштабы которых вплоть до 1943 года все более
увеличивались, доставили в СССР 4 миллиона тонн грузов, в том числе
более 7000 самолетов, 5000 танков, значительное количество
грузовиков.

117
22 калибром 122 и 152-мм, 42 полевых 76-мм.

118
На 8 августа в Таллине находилась 1-я отдельная бригада морской
пехоты (3000 человек), а также отдельные части флота численностью
около 2000 человек. По донесению штаба флота на этот момент армия в
районе Таллина имела всего 10 000 человек. На 16 августа все
береговые войска и структуры флота (включая вольнонаемных
сотрудников канцелярий) в Таллине и Палдиски насчитывали 9000
человек, еще 1500 человек составляли оставшиеся в городе тыловые
органы 8-й армии.

119
Данные контр-адмирала Р. А. Зубкова (2012).

120
Так, за период с 11 по 28 августа морем было эвакуировано около
19 000 гражданских лиц и мобилизованных, включая 5573 раненых. Но
не все они достигли пункта назначения. Так, 24 августа шедший
южным фарватером конвой в составе трех транспортов, ледокола,
танкера, гидрографического судна и поврежденного эсминца «Энгельс»
в сопровождении шести тральщиков и двух «малых охотников». У мыса
Юминда конвой был обстрелян с берега и атакован немецкими
самолетами, потопившими танкер № 11. Пароход «Эстиранд» получил
три бомбовых попадания и выбросился на берег у острова Кери.
Эсминец «Энгельс» и ледокол «Октябрь», уворачиваясь от бомб, вышли
из протраленной полосы и затонули. В ночь на 30 августа
выбросившийся на берег «Эстиранд» был захвачен немцами,
обнаружившими здесь 3000 мобилизованных эстонцев.

121
Тем не менее 1 сентября противником здесь были захвачены
пароходы «Сатурн» (850 брт) и «Сальми» (180 брт).

122
Правда, немцы уверяют, что им удалось захватить в Таллине 11,5
тысячи пленных. Однако эта цифра вызывает серьезные сомнения, не
бьется с численностью войск и явно включает в себя гражданских лиц.
Так, из состава 10-го стрелкового корпуса было погружено 8679
человек.

123
В отчете командования КБФ от 13 апреля 1942 года указывалось,
что «из всего состава погруженных войск и команд кораблей… в
Кронштадт и Ораниенбаум прибыло 18 233 чел.»; по отчету Наркома
ВМФ, отправленному из Ленинграда 30 августа, к этому времени
прибыло в Кронштадт или высадилось на островах Финского залива 12
250 эвакуированных военнослужащих.

124
Последняя цифра, возможно, завышена: при отсутствии
документальных данных о загрузке судов автор ориентируется на
мемуарные источники – причем в случае разночтений у разных
мемуаристов использует… среднее арифметическое.

125
Скорее всего, эта цифра завышена, как следствие завышения
оценки принятых на суда.

126
Предполагалось, что с утра 29 августа корабли смогут прикрыть
истребители с аэродрома Липово на Кургальском полуострове. Однако
буквально накануне перехода в связи с наступлением немцев аэродром
был эвакуирован, самолеты перелетели в Низино возле Петергофа.

127
26 августа общие потери 42-го армейского корпуса (три пехотные
дивизии и группа «Фридрих») составили 870 человек (из них 34
офицера), в том числе убитыми и пропавшими без вести – 178 человек
(9 офицеров); 27 августа – 816 человек (из них 33 офицера), в том числе
безвозвратные – 204 человека (5 офицеров). По меркам 1941 года, для
немцев это были огромные потери, подобный урон был только у
Манштейна при прорыве позиций на Перекопе.

128
Д. Павлов. Ленинград в блокаде. Л.: 1985.

129
17 сентября в жестокий шторм затонула крупная буксируемая
баржа, на которой находилось более 1200 жителей Ленинграда. Спасти
удалось 188 человек. Эта катастрофа сопоставима по своим масштабам
с крупнейшими катастрофами на море.

130
А. Андреев. От первого мгновения до последнего. М., 1984.

131
Например, такой точки зрения придерживается Б. Лиддел-Гарт
(Вторая мировая война. М.: АСТ, Terra Fantastica, 2000).

132
Например: А. Партнов. Разгром советских войск под Москвой.
Столица, 1991, № 5.

133
Что очень странно. Весь ход событий на Восточном фронте в июне
– сентябре 1941 года показывает, что тактика блицкрига почти всегда
приносила немцам успех – но как только они отказывались от нее в
пользу «действий по правилам», операция сразу же теряла темп,
советские войска приходили в себя и начинали оказывать упорное
сопротивление, заставляя вермахт тратить время, силы и средства на
решение необязательных задач.

134
Подобная ситуация, несмотря на ее внешнюю невероятность,
отнюдь не является уникальной. На начальном этапе любых действий
(не только военных) их цели некоторое время остаются сокрытыми от
всех, кроме тех, кто планировал эти действия. И очень часто первыми
эти цели выбалтывают именно политические руководители в своих
публичных выступлениях. Заметим, что немцы прекрасно знали об
этом явлении, и зачастую использовали его с целью дезинформации
противника – например, в случае со статьей Геббельса «Крит как
пример». Но и на старуху бывает проруха…

135
Кстати, наглядная демонстрация разницы между германской
техникой и техникой других стран. Трудно предположить, что
советские автомашины по качеству были лучше французских – скорее
всего, они были гораздо хуже.

136
Собственно, главным недостатком Жукова было неумение
вербализовать эти ощущения и донести их до подчиненных – чтобы
они понимали замысел командующего. Встречая такое непонимание,
Жуков терялся и злился.

137
К середине октября во 2-й танковой группе оставался 271
исправный танк, в 3-й – 259. Благополучно дело обстояло только у
Э. Гепнера – 710 машин. Всего 1240 машин из 1700 начавших
наступление.

138
Для полноты ситуации верховное командование умудрилось еще и
изъять у группы армий «Центр» значительную часть авиации, которую
направили на Средиземное море. В результате преимущество в воздухе
оказалось у советских войск – 1138 машин против 580). Между тем, в
современной войне наступление – это перенос линии действия авиации
вперед.

139
4-й танковой группе удивительно «везло». В сентябре она вышла
на окраины Ленинграда и «чуть не захватила город». В ноябре-декабре
она достигла окраин Москвы – и опять-таки не смогла завершить
операцию. В следующем, 1942 году, немецкое командование направит
4-ю танковую армию на Сталинград…

140
В распоряжении командования ОКХ оставалась словацкая
охранная дивизия и 4 венгерские бригады, ОКВ сохранял свободными
6,5 дивизий.

141
Мало кому известно, что в ходе и исходе Московской битвы
значительную роль сыграла Монголия, тогда очень дружественно
настроенная по отношению к СССР. Монголы не направили на фронт
своих солдат – зато они снабдили части Красной армии, сражающиеся
под Москвой, бараньими полушубками.

142
Следует учитывать, что под «боевым составом» (kampfstarke) в
германской статистике понималась лишь численность бойцов в частях,
непосредственно участвующих в боевом соприкосновении с
противником. Сюда, например, не входили даже артиллеристы. В целом
«кампфштарке» можно рассматривать как некий аналог «штыков» или
«сабель» эпохи Первой мировой войны. В вермахте с его чрезвычайно
развитыми вспомогательными службами, структурами снабжения и
обеспечения, «боевой состав» изначально составлял около трети от
общего количества военнослужащих («iststarke») и считался мерой
боеспособности войск, а вовсе не показателем их численности. В ходе
боевых действий «кампфштарке» постоянно снижался – но это не
значило, что настолько же падала общая численность войск. Оборотной
стороной высокого уровня подготовки сравнительно немногочисленных
«окопных солдат» в вермахте стала его чувствительность даже к
относительно небольшим (по сравнению с противником) потерям и
невозможность адекватно восстанавливать боеспособность частей
путем отправки на передовую тыловиков – писарей, шоферов,
коноводов.

143
18 декабря на ее основе был воссоздан Брянский фронт.

144
Полковник Н. В. Горин командовал 82-й кавдивизией.

145
8-я воздушно-десантная бригада полковника А. А. Онуфриева.

146
Публикуется по: Военно-исторический архив. Вып. 3. М., 1998,
стр. 104-106.

147
История Второй мировой войны 1939-1945. Том 5. М.: Воениздат,
1976. С. 121.

148
Так называемая «реформа Тимошенко».

149
К примеру, предполагается, что «английское» происхождение
имела значительная часть информации, полученной из Швейцарии от
группы Шандора Радо.

150
Возможно, именно в этой логике следует читать известное
«Сообщение ТАСС» и постоянные директивы «не давать повода для
провокаций». Советское командование не успевало модифицировать
план развертывания 1941 года, построенный в идеологии позиционной
обороны. При этом И. Сталин считал, что для отказа от Договора о
ненападении (Пакта Молотова-Риббентропа) Гитлеру будет необходим
какой-то формальный повод, и он потеряет какое-то время, подыскивая
этот повод.

151
В. Звягинцев.
сокращениями).

Одиссей

покидает

Итаку.

(Цитируется

с

152
Другие названия – «Я из будущего» и «Главная дата».

153
Альтернативы Филипа Дика («Человек в высоком замке») и
Альфреда Бестера («Перепутанные провода») военные аспекты русской
кампании не рассматривают совсем. Джеймс Харрис в «Фатерланде»
описание того, как Рейх выигрывает войну, дает подробное – но
совершенно неправдоподобное.

154
Сборник «альтернативных версий Второй Мировой войны» под
редакцией К. Макси. В России издан под названием «Иные
возможности Гитлера» (АСТ, Terra Fantastica, 2001). Глава «Операция
Вотан» принадлежит Джеймсу Лукасу, секретарю британской секции
Европейской конфедерации древних сражений.

155
Не откажем себе в удовольствии привести цитату из романа
А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ»: «Как вы
относитесь к генералу Власову? – А кто это такой? – удивился я».

156
Возможно, потому что ее документы июня-июля 1941 года
оказались в фонде 2-й танковой армии Гудериана/Шмита/Моделя.

157
Под катастрофой мы понимаем неприемлемые потери либо такое
развитие событий, которое приведет к значимому ухудшению ситуации.
Следует указать, что стремление некоторых историков и аналитиков
объявлять
катастрофическими/неприемлемыми
любые
потери
вследствие неудачи той или иной инициативы на практике равнозначно
требованию отказа от любой инициативы – то есть передачи ее
противнику.

158
Далее приводится в сильном сокращении.

159
Впрочем, не будем забывать, что и в нашей реальности летом 1941
года 163-я пехотная дивизия вермахта была переброшена из Норвегии в
Финляндию по железной дороге через территорию нейтральной и
демократической Швеции…

160
Подробнее см.: С. Хаффнер. Самоубийство Германской империи.
М.: Прогресс, 1972.

161
Еще 3 тысячи Наполеон оставил для удержания захваченной им
Мальты.

162
Интересно, что за четверть века до этих событий, в 1772 году,
предыдущий правитель Акры шейх Дахир аль-Умар принял российское
подданство – но после ухода русского флота из Средиземного моря был
разгромлен османскими войсками и погиб при осаде Акры. Так
причудливо тасует история свои карты.

163
Справедливости ради, генерал Бонапарт сделал это по приказу
Директории. Вместе с ним Египет покинули генералы Мюрат, Бертье,
Ланн, Мармон, Андреоси, Дюрок и Бессьер. Ровно через месяц после
прибытия во Францию, 18 брюмера VIII года Республики, Бонапарт
совершил военный переворот, разогнал Директорию и объявил себя
Первым консулом.

164
Французы могли бы продлить ее еще дольше – если бы не
нерешительность адмирала Гантома, в июне 1801 года отказавшегося от
высадки 5-тысячного корпуса в османском Бенгази. Эскадра Гантома
была отправлена с подкреплениями в Египет, одержала несколько побед
на море, но не смогла пробиться в блокированную Александрию.
Высадка французов в Ливии отвлекла бы англичан и давала
возможность затянуть кампанию до 1802 года, хотя ее итог бы не
изменился.

165
Правда, примерно треть из них составляли небоевые тыловые
структуры.

166
Пикантная подробность: все 88-мм зенитные орудия принадлежали
«Люфтваффе» и придавались сухопутным войскам лишь в оперативное
подчинение. Это значит, что они не просто имели отдельное снабжение,
но и не учитывались в списочном составе войск. Поэтому отследить
наличие таких орудий по войсковым документам крайне сложно: они
упоминаются только в описаниях боевых действий, но тут же
пропадают, когда немецким командирам требуется сообщить о крайней
слабости своих сил.

167
С учетом аэродрома на острове Родос на итальянских
Додеканесских островах. Возможности этой площадки не следует
переоценивать – на ней могло базироваться чуть больше 30 самолетов,
но, во-первых, существовала возможность его расширения и, вовторых, «Люфтваффе» могли использовать Родос не как полноценную
военновоздушную базу, а как «аэродром подскока» для истребителей.

168
При принятии этого принципиального решения основную роль
сыграли не перспективы операций на Средиземном море (для них так
или иначе не хватало времени), а проблемы с переброской и
приведением в порядок танковой группы Клейста.

169
В ноябре 1941 года к ним добавится «соединение В» такого же
состава.

170
С другой стороны, у британцев уязвимым местом были
коммуникации Тобрука: с 11 апреля по 10 декабря здесь были
потоплены 34 судна союзников и еще 33 повреждены. Всего за этот
период в Тобрук было доставлено 34 113 человека и 34 491 тонна
снабжения, а еще 47 280 человек вывезены из осажденного города.

171
Формально Окинлек руководил всеми войсками в Египте, а
ударную же группировку (собственно 8-й армию) возглавлял Алан
Каннингем. Аналогичная ситуация сложилась у немцев, где Роммель
руководил немецкими войсками в Африке (позднее танковой армией
«Африка»), в то время как «Африканским корпусом», из которого эта
армия собственно и состояла, командовал Людвиг Крювель. Но
Окинлек, как и Роммель, предпочитал сам управлять своими войсками.

172
Баллистический аналог советской 57-мм противотанковой пушки
ЗиС-3.

173
Здесь были оставлены две бригады 2-й южноафриканской дивизии
генерал-майора Хендрика Клоппера, усиленные 11-й индийской
пехотной бригадой, 32-й армейской танковой бригадой, 201-й
гвардейской моторизованной бригадой и 4-й зенитной бригадой.

174
Позднее суд признал Клоппера виновным в сдаче Тобрука – хотя
генерал действовал с разрешения Ритчи, утром 21 июня отправившего
ему телеграмму: «я не могу знать о тактической ситуации и поэтому
оставляю вас действовать по собственному усмотрению в отношении
капитуляции».

175
В ответ Гитлер оккупировал Южную Францию, а французские
моряки затопили в Тулоне остатки флота, который два года с половиной
назад был пятым в мире.

176
Правда, в гарнизоне Мальты тоже имелось 4 батальона,
составленные из местных жителей.

177
В первые дни британцы смогут бросить против десанта не более
12 000 человек. Остальные бойцы гарнизона Мальты заняты
обеспечением действия артиллерии.

178
Сейчас мало кто осознает, что основой гражданского конфликта в
России было противостояние основной массы населения тем, кого
кратко называли «образованными». Большевики, сами являвшиеся
выходцами из образованных сословий, приложили все усилия, чтобы
обозначить это как противостояние «пролетариат – буржуазия» – и в
итоге преуспели в этом, создав в общественном сознании новую
Реальность, абсолютно ортогональную Реальности α (каковой она была
на 1917 год). Между тем, дореволюционные «образованные» слои
имели крайне слабое отношение к буржуазии или помещикам – в
основном они представляли собой государственных (или земских)
служащих, либо то, что ныне называют «офисным планктоном», а
вдобавок были весьма критически настроены к царскому режиму. Их
принципиальным отличием от рабочих, крестьян или поденщиков было
право на получение образования и широкое участие в местных
(земских) органах власти. Доступ к среднему образованию жестко
ограничивался наличием платы за обучение (абсолютно непосильной
для крестьян, хозяйство которых было в основном натуральным), а к
высшему – еще и ограничениями по социальному происхождению. Как
писал в 1887 году своем докладе императору Александру III министр
просвещения граф Делянов, «гимназии и прогимназии освободятся от
поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких
лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве
одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться
к среднему и высшему образованию». Безусловно, обойти все эти
препоны было можно, но крайне тяжело. С повышением социальной
мобильности населения в годы «первой индустриализации»,
предшествовавшие
Первой
мировой
войне,
жесткие
(и
поддерживавшиеся «средним классом») ограничения «социального
лифта» начали ощущаться «низами» особенно болезненно – и в итоге
привели к взрыву. Здесь не помогло даже вызванное войной снижение
дискриминации в уровне доходов между рабочими и служащими «с
образованием» (совсем не обязательно высшим) – а ведь еще в 1911
году доход клерка средней руки превышал доход квалифицированного
рабочего со стажем в 10-15 лет. Наконец, нехватка людей хотя бы с

минимальным образованием поставила «потолок», в который уперлось
технологическое развитие российской промышленности в конце 1916 –
начале 1917 года.

179
А. и Б. Стругацкие. Хищные вещи века.

180
Напомним, что эту фразу сказал Н. Чемберлен, вернувшись в 1938
году из Мюнхена.

181
Д. Ричардс и Х. Сондерс. Военно-воздушные силы
Великобритании во Второй мировой войне (1939-1945). М.: Воениздат,
1963. С 255. Из этого числа 88 машин относились к резерву,
боеготовыми из них было чуть менее половины (с. 260).

182
Для сравнения – в СССР к этому моменту имелось всего две
стационарные РЛС дальнего обнаружения (порядка 200 км).

183
Оснащенная «Каталинами» 230-я эскадрилья еще в мае 1941 года
была переброшена из Сингапура на Ближний Восток.

184
Это был крайне странный для британского флота инцидент.
Впрочем, на мель также выскочил и сопровождавший авианосец корвет
«Кларкия».

185
Возможно, именно по этой причине 25 декабря 1941 года Черчилль
назначил новыми начальником Имперского Генерального штаба
фельдмаршала Алана Брука. Премьер-министр находился с Бруком в
плохих отношениях – но признавал его ум, широту мышления и
стратегический талант. В марте 1942 года Брук также сменил адмирала
Паунда на посту председателя Комитета Начальников штабов –
сосредоточив в своих руках высшую военную власть в Британской
империи.

186
Последний пункт выглядел совсем странно: он противоречил
сделанным еще в 1937 году выводам тогдашнего главы Малайского
командования генерал-майора Уильям Добби. Он предсказывал, что
самым опасным для Малайи является возможная высадка японских
войск в Сиаме, а наиболее удобным для нее временем – сезон зимних
муссонов с января по март.

187
С. Денлингер и Ч. Гери, «Война на Тихом океане» (1934)

188
События на Тихом океане разворачиваются по обе стороны линии
смены дат, что вносит некоторую путаницу. Согласно японской
историографии, война начинается в понедельник 8 декабря (9-й пояс по
Гринвичу). На Гавайских островах США, однако, было утро
воскресенья 7 декабря (местное время, сдвинутое на один час вперед
относительно 13-го пояса по Гринвичу; отстает от времени Токио на 19
часов), а в Вашингтоне – средина дня 7 декабря (19-й пояс: время
отстает от токийского на 14 часов).

189
Из официального отчета комиссии Конгресса по расследованию
событий в Перл-Харборе.

190
Впоследствии Кэмп Толли был помощником американского
военно-морского атташе в Москве, о чем рассказал в мемуарах «Икра и
комиссары». Много позже, уже произведенный в адмиралы, он спросил
Харта:
– Вы в самом деле считаете, что мы были наживкой для casus belli?
– Да, считаю, – ответил Харт. – И мог бы привести доказательства.
Но не стану. И вы тоже не пытайтесь.

191
Флагман Кондо.

192
На торпедном катере до Минданао, откуда его вывезла «летающая
крепость».

193
За эту капитуляцию генерал Уэйнрайт уже 5 сентября 1945 года,
через три недели после освобождения из плена советскими
десантниками, получил четвертую звезду на погоны – звание полного
генерала. Еще через неделю в Нью-Йорке в честь его возвращения был
организован специальный парад. Поистине американцы умеют творить
себе альтернативную историю из самых казалось бы неподходящих для
этого средств…

194
В этой атаке командиру 5-го оперативного соединения адмиралу
Глассфорду отчаянными усилиями удалось добиться внезапности, хотя
из всего соединения до места японской высадки добралась лишь
меньшая часть – всего четыре старых эсминца-четырехтрубника.
Американские моряки считали, что потопили не менее шести
вражеских судов: два танкера, три торговых судна и один эсминец. В
действительности их жертвами стали три японских транспорта
(«Суманоура-мару», «Тацугами-мару» и «Куретаке-мару») и маленький
патрульный корабль P-37.

195
Боя не случилось бы вообще, если бы командир транспорта
«Сасако-мару» не решил вернуться, чтобы забрать оставленные на
месте высадки десантные баржи «Дайхацу». Это едва ли не
единственная альтернатива в данном сюжете.

196
При этом надо заметить: германские генералы при всем своем
профессионализме всегда плохо понимали стратегию как совокупность
разнородных факторов, многие из которых выходят за пределы
собственно военного дела. В сентябре 1941 года Гитлер в сердцах
воскликнул «Мои генералы ничего не смыслят в военной экономике!»
Интересно, что советские генералы, даже при недостатке тактических
умений, понимали стратегию гораздо лучше – видимо, сказалась
марксистская подготовка, учившая увязывать войну с общественными
дисциплинами и экономикой. Американские генералы опирались на
свои навыки менеджмента – недаром самой сильной их стороной всегда
была логистика. Оценить французов сложно, но еще маршал Фош
указывал, что военному, помимо специального образования, лучше
иметь дополнительное гуманитарное. В этом смысле хуже всего дела
обстояли в Британии: ее военные были просто военными, вдобавок из
предыдущей эпохи – викторианской.

197
С января 1942 по июль 1943 года – генерал-полковник Рудольф
Шмидт, с июля 1943 по июнь 1944 года – генерал-полковник Лотар
Рендулич, в июне-июле 1944 года – генерал танковых войск Франц
Бёме, с июля 1944 по май 1945 года – генерал артиллерии Макс де
Ангелис.

198
Т. е. состоящие только из подвижных соединений – танковых и
механизированных корпусов. Правда, по численности советский
механизированный корпус 1943 года в два раза уступал немецкой
танковой дивизии, танковый корпус – в три раза, танков же они имели
примерно столько же. Отчасти это было вызвано стремлением
упростить управление подвижными соединениями, но главное – острой
нехваткой автотранспорта, из-за чего приходилось сокращать их
пехотное наполнение.

199
Граф фон Шпонек, герой Голландской воздушно-десантной
операции, в декабре 1941 года командовал 42-м армейским корпусом
11-й армии в Крыму. Оказавшись под угрозой окружения после
высадки советского десанта в Феодосии, без согласования с
командующим армией Манштейном отдал приказ об отходе 46-й
пехотной дивизии с Керченского полуострова. Манштейн отстранил
Шпонека от командования и отдал под трибунал. Фон Шпонек был
приговорен к смертной казни, замененной заключением – но провала
покушения на Гитлера в 1944 году расстрелян.

200
Подчеркнем: именно угрожать. Немецкое командование могло не
проводить этого наступления – но потенциальная угроза столице (в том
числе как центру коммуникаций) заставляла советское командование
держать под Москвой войска для парирования этой эвентуальной
угрозы. Ликвидация Ржевского выступа эту угрозу снимало,
высвобождая войска. Заметим, что немцы действительно планировали
наступление на Москву с использованием Ржевского выступа: оно
имело кодовое обозначение «Оркан».

201
С весны 1942 года группа армий «Юг» организационно делилась
на группы армий «А» и «Б», хотя оформлено это было только в июле.

202
Позиция называется взаимно блокированной, если наступление
невыгодно ни одной из сторон. Если одна сторона может наступать, а
вторая – нет, говорят, что последняя подвергается блокаде. Простейший
пример взаимно блокированной позиции – крупная река. Чтобы ее
форсировать, нужно затрать силы, образовать плацдарм, построить
мосты – и в течение длительного времени, пока плацдарм не будет
полностью консолидирован с основной позицией, он оказывается очень
уязвим. Поэтому при прочих равных для форсирования крупной реки
нужно иметь преимущество в силах. Если немцы действительно
отбрасывали советские войска за Кавказский хребет, за Волгу и (в
районе Воронежа) – за Дон, позиция приобретала вид взаимно
блокированной. Немцы не могли наступать на восток, и с очень
большим трудом могли продвигаться на юг – но и советские войска
должны были иметь большое превосходство в силах, чтобы решиться
нарушить равновесие.
Предположим, однако, что советским войскам удалось сохранить
за собой значительные плацдармы к северу от Кавказа и к западу от
Нижней Волги (как и произошло в 1942 году). Тогда немецкая армия
оказывается в очень тяжелом положении: наступление для нее крайне
опасно и, вероятно, невозможно. Советские же войска могут
накапливать войска на плацдармах, выжидая удобного момента для
нанесения удара. Можно, конечно, отвести войска за Дон – но такой
отход означал полное банкротство наступательной стратегии вермахта.
Действительно, какой смысл забираться в приволжские степи, если эту
территорию все равно невозможно удерживать в рамках позиционной
«игры»?

203
На середину 1942 года на Восточном фронте находилось 14
финских дивизий и 8 бригад, 7 румынских дивизий и 7 бригад, 3
венгерских дивизии и 2 бригады, 3 итальянских, 2 словацких и 1
испанская дивизия («голубая»). В течение лета – осени 1942 года
количество союзных контингентов на Восточном фронте возрастало.
Боеспособность финских и венгерских войск оценивалась как довольно
высокая, а вот качество румынских соединений было весьма низким –
что убедительно продемонстрировало сражение под Одессой летом
1941 года. Кроме того, война с СССР не вызывала никакого энтузиазма
ни у венгров, ни у словаков, ни у итальянцев, ни даже у румын.
Оценить 8-ю итальянскую армию, как ни странно, довольно тяжело. С
одной стороны, боеспособность итальянских войск традиционно
рассматривается как весьма низкая, с другой – в кампании 1941 года на
Восточном фронте они проявили себя довольно неплохо. Принято
считать, что войска союзников сильно отставали от немцев по
техническому уровню – однако с итальянцами было совсем иначе.
Муссолини действительно послал на Восточный фронт свои лучшие
соединения, две дивизии были полностью моторизованными,
остальные считались «частично моторизованными». В целом по
оснащенности транспортом 8-я итальянская армия не уступала
немецкой танковой армии этого периода. Кроме того, у итальянцев
была весьма неплохая и полностью моторизованная артиллерия.

204
Крым играет огромную роль для контроля над Черным морем – но
в 1941 году германское командование не имело задачи контролировать
Черное море, эта проблема решалась автоматически с выигрышем
«Барбароссы». Основное значение Крыма на тот момент было чисто
политическим: владением им оказывало давление на Турцию, побуждая
ее склоняться к той или другой стороне. Но при всех успехах
Манштейна без захвата Севастополя даже эта задача решена не была.

205
Часто приходится слышать, что советские войска имели в этих
боях превосходство над силами Манштейна. В целом это утверждение
является следствием уже упомянутого выше умения немцев путем
несложных арифметических манипуляций создать после сражения его
альтернативную реальность, в которой противник всегда бы имел
превосходство (в случае немецкого поражения – многократное). В
частности, прибытие в состав 11-й армии в самый критический момент
сражения за Ишунь свежего армейского корпуса Манштейн в своих
мемуарах упоминает лишь вскользь – и неявно подает как
произошедшее позже решающего перелома. Кроме того, он скромно
забывает об имевшейся в его распоряжении шестидесятитысячной 3-й
румынской армии: она стояла на Сиваше, неизбежно отвлекая часть
советских войск, при этом ее артиллерия использовалась при штурме
советских позиций у Перекопа и Ишуня, а моторизованные и танковые
подразделения – при создании пресловутой «бригады Циглера».

206
Главной проблемой десанта стала связь: советские войска имели
очень мало переносных радиостанций, вдобавок при высадке бойцов
прямо в воду рации выходили из строя. В итоге связь с десантом
поддерживалась только с помощью легких бипланов У-2, которые в
некоторых случаях умудрялись приземляться на пляжах и взлетать с
них.

207
Около полудня 30 декабря из штаба 42-го армейского корпуса в
штаб 11-й армии пришло паническое донесение, «В 11:45 противник
предпринял
контрудар
тремя
батальонами
с
танками.
Противотанковый дивизион еще не подтянулся. Положение
критическое. Автоматическое оружие на правом фланге молчит».

208
Как и в любых десантных операциях против обороняемого берега,
потери советских войск при высадке и сразу после нее были весьма
велики. К сожалению, определить их весьма трудно. Известный
статистический справочник «Гриф секретности снят» утверждает, что
потери Кавказского фронта с 26 декабря по 2 января составили 38 261
человек, из них убитыми и пропавшими без вести – 30 547; потери
флота – 3674 человека, в том числе 1906 безвозвратные. Но, если
верить этим цифрам, то с учетом количества перевезенных на
полуостров войск получается, что к исходу 2 января 1942 года на
фронте
под
Феодосией
сражалось
отрицательное
число
красноармейцев. На самом деле в справочник вкралась небольшая
опечатка: в нем приведены потери не ко 2, а к 20 января – уже после
оставления Феодосии.

209
Высадка в Судаке была осуществлена как раз в момент начала
немецкого наступления на Феодосию. Теоретически если бы эта
операция проводилась большими силами (реально в первом эшелоне
высаживался лишь один стрелковый полк), она имела шанс сорвать все
немецкое наступление. Однако армейское командование крайне
неоперативно реагировало на быстрые изменения обстановки – а
руководство флота, похоже, тяготилось проведением десантных
операций.

210
Выпускался с 1942 по 1945 год, за это время из подборки
тактических примеров вырос до публикации обзорных работ по
стратегическим операциям, сохраняющим ценность до настоящего
времени.

211
Напротив, армянские дивизии нареканий не вызывали и в боях
проявили себя весьма неплохо.

212
28-я, 50-я, 132-я, 170-я, 46-я, 4-я горная немецкие, 19-я и 1-я горная
румынские.

213
Стоит напомнить, что даже потопленный немецкой авиацией в
1941 году в Севастополе крейсер «Червона Украина» после войны был
поднят и введен в строй в качестве учебного судна, а затем
использовался как корабль-цель. А «Парижская Коммуна» была
единственным из трех советских линкоров, который после
модернизации имел броневую палубу толщиной 125, а не 75 мм, что
давало ему возможность выдерживать попадания бомб калибром менее
500 кг. Кроме того, вообще сомнительно, чтобы у немцев в этом районе
имелись бронебойные авиабомбы большого веса (более 50 кг), так что
реальную опасность для линейного корабля представляли только
самолеты-торпедоносцы.

214
С 1 января 1942 года и до падения Севастополя безвозвратные
потери Приморской армии (погибшими и пропавшими без вести)
составили 69 118 человек. За этот же период из города было
эвакуировано 18 734 раненых. К концу июня в Севастополе оставалось
60-65 тысяч защитников, из которых половину составляли раненые.

215
«Грузия», «Абхазия» и «Украина». «Аджария» и «Армения»
погибли в 1941 году, «Крым» в сентябре 1941 подорвался на мине и всю
войну простоял в Батуми на ремонте.

216
Ремонтировать корабли было негде: основные судостроительные и
судоремнтные предприятия находились в Николаеве, Севастополе и
Одессе. В Новороссийске до войны имелись лишь небольшие
судоремонтные мастерские, только в феврале 1942 года за счет
эвакуированного оборудования и кадров преобразованные в
Новороссийский судоремонтный завод. Но основная часть
оборудования и рабочих эвакуировалось еще дальше – в Поти, где была
создана резервная база Черноморского флота. По сути, с 1942 года
возможности Черноморского флота ограничивались не действиями
противника, а сохранившимися ремонтными мощностями. А их хватало
лишь для поддержания в боеспособном состоянии наиболее нужных
боевых кораблей – подводных лодок, сторожевых и торпедных катеров.
Флот оказался заложником ситуации на сухопутном фронте – и
оставался им вплоть до освобождения Севастополя в мае 1944 года.

217
Из них со 2 по 7 июля до Кавказа на тральщиках, катерах и прочих
плавсредствах в итоге добралось 559 человек, а также 1116 человек
младшего комсостава и рядовых. Многие командиры погибли при
эвакуации, как генерал-майор Новиков – «малый охотник», на котором
он шел, был перехвачен и потоплен немецкими торпедными катерами.

218
Справедливости ради отметим, что британское командование
также не готовилось к эвакуации военных из Сингапура. В результате
подготовка к ней началась лишь накануне капитуляции – когда в гавани
осталось лишь несколько боевых катеров и мелких гражданских
суденышек. Все остальные военные корабли, а также огромное
количество лайнеров, транспортов и гражданских пароходов покинули
Сингапур раньше – загруженные не полностью либо не загруженные
вообще.

219
Советские танковые армии 1942 года имели неоднородный состав
– в них входили как подвижные соединения (танковые корпуса), так и
обычные немобильные стрелковые дивизии. Последние предполагалось
перевозить с помощью армейского автотранспорта – но все равно они
были лишь весьма условно подвижными. Не следует смешивать их с
немецкими танковыми армиями или с советскими однородными
танковыми армиями формирования 1943 года, более всего
приближавшимися к немецким танковым корпусам – и все же никогда
не обладавшим их подвижностью.

220
За бои под Воронежем, не отвечающие «замыслам фюрера», вновь
лишился своего поста фон Бок. В командование группой армий «Б»
вступил фон Вейхс – который, естественно, был вынужден продолжить
бои под Воронежем, поскольку обеспечить левый фланг группы армий
«Б» и ее стык с войсками фон Клюге было необходимо. Интересно, что
почти одновременно с фон Боком (12 июля) был снят С. Тимошенко, а
Юго-Западный фронт, переименованный в Сталинградский, возглавил
генерал Гордов.

221
В этой связи забавно читать, что немецкому командованию
следовало повернуть на Кавказ еще и 4-ю танковую армию.

222
В действительности – армейский корпус без средств усиления.

223
Далее к северо-востоку он продолжался островами Гилберта.

224
С. и Е. Переслегины «Тихоокеанская премьера».

225
Едва ли не все эти самолеты были доставлены на Мидуэй между
23 и 28 мая 1942 года. В начале месяца на острове базировалось
«несколько истребителей и патрульных самолетов».

226
Наглядным примером этому может служить паническое письмо
командующего 4-м механизированным корпусом генерала Вольского,
направленное
Сталину
непосредственно
перед
началом
Сталинградского наступления. В нем Вольский заявлял, что войска к
наступлению не готовы и их ждет полный разгром. Характерна
удивительно мягкая, почти заботливая реакция Сталина на это письмо:
«человек перенервничал, успокойте его кто-нибудь».

227
Об этом приказе советское руководство, конечно, знало. Да и не
составляло труда предугадать образ мышления Гитлера, исходя из
опыта зимы 1941/1942 года.

228
В немецких документах этот пункт именуется «Кантемировкой» –
по имени ближайшей железнодорожной станции, уже занятой
советскими войсками в первые дни прорыва.

229
Согласно Манштейну, немецкая авиация потеряла под
Сталинградом 488 самолетов и около 1000 человек из состава их
экипажей.

230
Учитывать итальянских солдат не имеет смысла: далее
итальянская армия практически не воевала с союзниками. Де-факто
пленение 100-150 тысяч итальянцев означало лишь, что их содержание
перекладывается с Гитлера и Муссолини на Черчилля и Рузвельта.

231
Из них потери убитыми и ранеными составили около 80 000
человек.

232
Еще раз напомним, что война – игра с ненулевой суммой. Япония,
конечно, тоже понесла в боях за Восточные Соломоновы острова
тяжелое стратегическое поражение. Другой вопрос, что после Мидуэя
это уже не имело принципиального значения для страны Восходящего
Солнца – в отличие от США, которым поражение в Южных морях
существенно затруднило реализацию первоначального замысла войны.

233
Д. Бронштейн. Впрочем, возможно еще более подходит к ситуации
комментарий Э. Гуфельда: «…искушенные мастера в таких позициях
сдаются сразу».

234
Смотри, например: С. Анисимов. «Вариант „БИС“». В 2004 году
по телевизионным экранам России прошел полудокументальный фильм
А. Ивакина «Бесконечная война», посвященный «альтернативным
версиям» Второй Мировой войны и послевоенного мироустройства;
одним из представленных в фильме сюжетов была война 1949 года
между СССР и англо-американской коалицией.

235
Имеется в виду, конечно, атака фронтовой авиации.
Стратегическим бомбардировщикам СССР пока мог противопоставить
только «лучшее из средств ПВО» – танки, достигшие вражеского
аэродрома.

236
ТРИЗ – Теория решения изобретательских задач, созданная в 1960е годы Г. Альтшуллером. ТРИЗ (точнее, его базовый элемент – АРИЗ)
рассматривает техническую задачу как набор противоречий,
оптимизирует эти противоречия, предельно усиливает, доводя до
нестерпимого напряжения, а затем разрешает. ТРИЗовцам принадлежит
неполиткорректная формула: «компромисс всегда хуже любой из
альтернатив». ТРИЗовский характер войны заключается в ее
бескомпромиссности.

237
Социосистема представляет собой способ существования
носителей разума (подобно тому, как экосистема представляет собой
форму существования живого). Особенностью социосистемы является
способность к усвоению информации и переработке ее в другие формы
ресурсов – например, в пищевые. Любая социосистема должна
поддерживать четыре базовых процесса: управление, познание,
образование, производство. Каждая конкретная социосистема
поддерживает также четыре иллюзорных процесса. Для человеческой
социосистемы в индустриальной фазе ее развития это – война,
трансцендентальное познание, контроль, упаковка и торговля. Каждый
базовый процесс связан с соответствующим иллюзорным (управление с
войной, познание с трансцедентальным познанием и т. д.), причем связь
эта осуществляется через социальные институты. Управление и войну
связывает государство. С точки зрения социосистемы война носит,
прежде всего, карнавальный характер: она переворачивает все с ног на
голову, делая приемлемыми и даже предписываемыми нормы
поведения, которые при нормальном, мирном, состоянии общества
абсолютно неприемлемы. Такой кратковременный карнавал снимает
накопившиеся противоречия между личной агрессивностью и
социальной безопасностью, поддерживая социосистему в устойчивом
состоянии. Понятно, что периоды войны должны быть много меньше
периодов мира.

238
Susan Wise Bauer. The History of the Renaissance World. From the
Rediscovery of Aristotle to the Conquest of Constantinople. New York –
London: W. W. Norton, 2013. P. 264.

239
Подробнее см.: А. М. Беленицкий, И. Б. Бентович, О. Г. Большаков.
Средневековый город Средней Азии. Л.: Наука, 1973, стр. 219, 261-265,
268.

240
В сторону отметим, что подобные мифы могут быть отнюдь не
безобидны. В данном случае легенда о какой-то невероятной,
выходящей за пределы разумного жестокости монголов до сих пор
используется в политических целях – от рассуждений про некие
последствия «монгольского ига», якобы до сего времени
сохранившиеся в менталитете некоторых народов, до веры в особую
жестокость монголов или бурят, не свойственную «цивилизованным
европейцам». При этом интересно, что никто не рассуждает о
негативном влиянии на современный культурный уровень «римского
ига» в Европе или, например, «манчжурского ига» в Китае.

241
Надо заметить, что данные Кривошеева не всегда «бьются»
с цифрами из первичных документов, причем в обе стороны – выше мы
разбирали два примера завышения в них реальных потерь. Но именно
это говорито о том, что авторская группа исследования не занималась
сознательными манипуляциями и не подгоняла результат под желаемое
– в чем ее часто обвиняют люди, такими манипуляциями
занимающиеся.

242
Кстати, история с «Фердинандом» весьма показательна как пример
создания «документального мифа» на вполне объективной основе. Дело
в том, что, рассматривая танки противника из окопа, тем более – на
расстоянии в километр или два, крайне тяжело определить не только
марку, но и вес танка. В лучшем случае можно отличить его от
самоходки. Но в начале войны немцы имели лишь одну массовую САУ
– штурмовое орудие StuG.III, обозначавшееся у нас как «артштурм».
Эта машина имела очень специфический приземистый силуэт с
передним расположением рубки. Поэтому массовое появление у
противника САУ с задним расположением рубки было отмечено сразу
же – а поскольку наиболее известной машиной этого типа стал
«Фердинанд» (перед Курской битвой войска получили подробнейшую
справочную информацию о «Тиграх», «Пантерах» и «Фердинандах»,
включая методички с рисунками, указанием уязвимых мест и способов
борьбы), то все САУ с подобным силуэтом начали называть
«фердинандами». Получили бы войска методички со схемами
«Насхорнов» – стали бы называть «насхорнами». Более того, в
документах регулярно упоминаются разные типы «Фердинандов»: 88мм, 75-мм и даже 150-мм. А вот пехоте было уже все равно, как
называть – «артштурм» так «артштурм», «фердинанд» так
«фердинанд». Временами встречался еще «медведь» – САУ «Брумбер»,
не похожая совсем уже ни на что. «Табличные» данные, кстати, тогда
мало кого волновали – солдаты в принципе знали, что и чем можно
подбить. Лишь после войны, когда эти данные стали известны широко,
мемуаристы с радостью ухватились за еще одну возможность
похвастаться своими победами. Их поддержали историки,
обнаружившие в документах многочисленные упоминания о подбитых
«фердинандах». Прошло время, миф окончательно сформировался.
Потом наступили другие времена, когда стала известна реальная общая
численность выпущенных «Фердинандов» – и начал формироваться
уже антимиф…

243
Понятно, что на практике последний принцип никогда полностью
использоваться не переставал. Однако всегда и везде он считался как
минимум неприличным и предосудительным. Ныне же мы видим
тревожащее стремление использовать его открыто и официально,
подведя под это моральные оправдания.

244
Здесь мы вынуждены, пусть и мелким шрифтом, уделить пару слов
благодарности «книжным пиратам» – без которых нам не оказалось бы
доступно множество книг, использованных для данной работы.

245
Например, в войнах Нового Времени, и даже в Первой мировой
широко практиковалась оборона полностью блокированных крепостей.
Их гарнизоны сражались, пока у них были боеприпасы и еда – а затем
спокойно сдавались в плен. Вермахт, приняв «приказ о комиссарах»
(нет сомнений в том, что этот шаг был сознательным и осмысленным),
продемонстрировал командованию окруженных частей Красной армии,
что пощады не будет. А в условиях окружения с невозможностью
деблокады извне это должно было толкать командиров и комиссаров к
попыткам прорваться из котла вместо того, чтобы организовать
упорную оборону до тех пор, пока есть патроны. В итоге достоверные
случаи капитуляции советских частей и соединений неизвестны (а ведь
в Первую Мировую сдавались даже корпуса и армии) – но при этом
прорывающиеся к своим войска теряли управление и гибли с гораздо
меньшей пользой.
На следующем этапе войны это привело к тому, что немецкие
солдаты и офицеры, прекрасно зная свои грехи, панически боялись
плена и поэтому вынуждены были сражаться до последнего.
Психологическая готовность к упорному сопротивлению в котлах
продкреплялась хорошо налаженным снабжением по воздуху и
надеждой на деблокаду – как это произошло в Холме, Демянске и более
мелких «фестунгах». Сталинград показал, что деблокады может и не
быть, поэтому в следующем крупном котле под КорсуньШевченковским немецкое командование приняло решение на прорыв,
обернувшийся огромными потерями. Во время Белорусской операции
1944 года такое положение дел уже играло против немцев: окруженные
войска группы армий «Центр» бросились на прорыв без всякой
надежды на успешный исход – точно так же, как советские войска в
1941-м…

246
Это типично в первую очередь для ряда германских историков
нового поколения (Себастьян Штоппер, Кристиан Ганцер). Они уже не
опровергают преступления вермахта и не доказывают, что он боролся за
«европейские ценности». Их цель – отмежеваться от обеих сторон,
доказать, что сталинская РККА была столь же преступной, как и
вермахт, а советский солдат воевал исключительно из-под палки. Для
последнего используются различные манипуляции, включающие и
прямое использование фальшивок, даже легко проверяемых. Все-таки
интернет, особенно в последние годы, кардинально изменил
реальность: многие факты стало очень просто уточнить и проверить.
Оказались неизмеримо доступнее существующие печатные публикации
(в том числе залежи старых книг), стало легче не только искать новую
информацию, но также и верифицировать существующую, в том числе
и освященную акадамическим статусом. Безусловно, такая проверка
требует определенных навыков – но в целом, как говорилось выше, они
не выходят за пределы такой давно и широко известной исторической
дисциплины как источниковедение.

247
Понятно, что термин «вероятность» употребляется здесь в
наиболее общем значении – как мера неопределенности нашего знания
о системе. Отрицательную вероятность имеют события, несовместные
с дефиницией системы. Например, при бросании стандартной
игральной кости вероятность выбросить любую цифру от одного до
шести одинакова и стремится (снизу) к 1/6. Вероятность того, что кость
встанет на угол или на ребро (или развалится при ударе) стремится к
нулю. Вероятность того, что одновременно выпадут две разные цифры,
строго равна нулю, так как не соответствует априори определенной
информации о поведении системы. А вот вероятность того, что при
броске выпадет семерка, отрицательна: она противоречит самому
определению системы «игральная кость».

248
В значительной мере таковыми странами были СССР и
Германский Рейх. Но наиболее чистым примером является Парагвай –
единственный пример внегосударственной индустриальной культуры.

249
С. Переслегин, альтернативная история как истинная система //
К. Макси. Вторжение. М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2001.

250
Этот процесс начинается в младшей школе. Нельзя выделяться –
ни силой, ни агрессивностью, ни умом, ни знаниями. И
образовательный процесс, и карьерный рост продвигают людей
усидчивых и исполнительных, при этом неагрессивных и толерантных.
На практике это означает пассионарность, равную нулю. Несколько
улучшает дело малый частный бизнес, где, по крайней мере, нужно
стремиться к росту доходов (+1).

251
Стремление быть сильным везде представляет собой одну из
главных ошибок развертывания «Барбароссы».

252
Дело в том, что всякое решение, любой возможный ход
одновременно принадлежат разным системам – и, будучи правильны в
одной, они могут оказаться ошибочны для другой.

253
Это не значит, что после прохождения второй критической точки
все наступательную операцию необходимо сразу же свернуть. Да это
нам и не удастся – в конце концов, понятия инерции никто не отменял.
Но придется смириться, что в каждый следующий день продвижение
будет меньше, чем в предыдущий – пока, наконец, фронт не застынет
окончательно. Поскольку он может застыть в неудобной для нас
конфигурации, некоторые операции следует притормозить еще до
наступления этого момента. В некоторых случаях, наоборот, крайне
соблазнительно за счет высвободившихся сил и последних резервов в
каком-то месте «дожать» ситуацию до более оптимальной, приложив
сверхусилия для захвата пункта, который в будущем станет центром
связности позиции. Но здесь крайне важно проявить осторожность и не
увлечся заведомо невыполнимой задачей, памятуя о том, что нарушать
системные законы позволительно лишь в искючительных случаях. Ну
и, естественно, не забывая о том, о чем говориться чуть ниже – что
именно в момент затухания операции контрудар противника окажется
наиболее эффективен.

254
С третьей стороны для Крымского фронта постоянные атаки были
средством хоть как-то повысить боевую устойчивость и управляемость
войск. В данной ситуации наиболее оптимальным решением за
советскую сторону, возможно, было бы наиболее парадоксальное –
изъять из дивизий всех неустойчивых бойцов, пусть их окажется хоть
половина из 250 тысяч. При этом численное сокращение повышало
насыщенось войск техникой, одновременно облегчая задачи снабжения
и управления – что реально увеличивало, а не уменьшало
боеспособность фронта.

255
Операции, в которых баланс активного времени отрицателен,
являются сверхрисковыми. Иногда очень опытные военачальники,
столкнувшись с косным и малоподвижным противником, идет на такой
риск. Примером этого являются, например, действия Гудериана под
Киевом. Но в любом случае – это азартная игра, ставкой в которой
будет ваша судьба.

256
В действительности союзники организовали «шлиффеновский»
контрманевр как ответ на возможное повторение немцами в 1940 году
классического плана Шлиффена. Немцы спровоцировали их на такой
контрманевр («Диль») – и ответили контрударом по ослабленному
центру обходящего противника. Смотри сюжет «Блицкриг в Европе».

257
Заметим, что письменные экзамены в гораздо меньшей степени,
нежели устные, способствуют развитию тактического мышления. С
точки зрения высших интересов страны одного этого достаточно, чтобы
от них отказаться.

258
Смотри, например. Т. Лири, «История будущего», или Р. Уилсон,
«Психология эволюции».

259
По материалам переписки с редакцией журнала «Оборонный
заказ» в 2006-2008 годах. Мы сохранили этот раздел в
неприкосновенности из предыдущих изданий книги, не став убирать,
менять или комментировать. Обратим внимание лишь на слова:
«„гроздья гнева“ созреют только в следующем десятилетии».

260
Сочетание прямохождения с большим объемом мозга приводит к
очень тяжелым родам и невероятно затянутому детству – то есть к
низкому коэффициенту естественного воспроизводства. Весьма
сомнительным эволюционным подарком является и гладкая кожа,
приводящая к зависимости от воды. Наконец, у человека все достаточно
плохо с физической силой и скоростью передвижения. И на каких же
козырях играть в эволюционную игру? На большом объеме мозга и его
сложной структуре? Но это преимущество реализуется только в
процессе мыследеятельной коммуникации, что и подразумевает
устойчивую социальность.

261
Станислав Лем, «Возвращение со звезд».

262
Из комментариев на партию Бронштейн-Решевский, Цюрих, 1953
год.

263
В тот момент СССР мог гарантированно уничтожить Европу, но
США имели возможность практически гарантированно уничтожить
Советский Союз, оставшись на полуразрушенной планете
неоспоримым победителем. Однако за такую победу пришлось бы
заплатить несколькими полностью разрушенными городами и
несколькими миллионами погибших граждан Соединенных Штатов.
Дж. Кеннеди счел такой ущерб неприемлемым, и кризис закончился –
хотя и с преимуществом США, но по сути вничью: СССР вывел с Кубы
ядерное оружие, США убрали ракеты из Турции (тут же компенсировав
это за счет подводных ракетоносцев) и взяли на себя обязательство не
пытаться свергнуть режим Ф. Кастро военным путем.