?2>

ПЕТЕРБУРГЪ; КАБИНЕТСКАЯ, Д. 18.

■і- ИЗДАТЕЛЬСТВО
- - - - - - - - - - - - -ГАЗЕТЫ
- - ——- - -

ШКОЛАиЖИЗНЬ
М

[

.•

4 .•

--Л

j Проф. П. Наторпъ.

ИЗВИТІЕ НАРОДА =====
= и РАЗВИТІЕ ЛИЧНОСТИ.
Переводъ съ

|

нѣмецкаго

А. Пальчика.

F■

зплатное йрііШМ о të

газеты „Шко^ и Жизнь“ за І5І2 годъ.

i «е шяні.
ПЕТЕРБУРГЪ, КАБИНЕТСКАЯ, Д. 18.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ГАЗЕТЫ

ШКОЛАиЖИЗНЬ
L’ÉCOLE

et

LA VIE

е

Проф. П. Наторпъ.

РАЗВИТІЕ НАРОДА
■■
:- - - - - — и РАЗВИТІЕ ЛИЧНОСТИ.
I

Переводъ

съ нѣмецкаго

А. Пальчика.

МОСКОВСКІЙ ПУБЛИЧНЫЙ

ХП-ІЗШи---ИЖШШІЙ МУЗЕИ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

1912.

Типографія «Сѣверъ», спв., Загородный пр., 17.

--

Выпуск

печатных

""""Т ІкК 'ггов

В перепл.
един, соедин
№№ выл.

списка и
порядковый

№№
№№

Служебн.

Ил люстр.

Карт

Таблиц

™

КН ИГА ИМЕЕТ

о
о
см

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Р азвитіе народа и развитіе л и ч но с т и: многимъ
кажутся они, подобно небу и землѣ, противолежащими вещами.
Лучшіе люди нашего времени стремятся, какъ будто, либо къ
первому, либо къ послѣднему. Эти же лекціи, напротивъ, исходятъ
изъ убѣжденія, что оба понятія лишь взаимно другъ друга
обусловливаютъ, что свободам духъ коллективности,
а, стало быть, также и воспитаніе личности и воспитаніе духа
народнаго неразрывно другъ съ другомъ связаны; что истинная
свобода личности можетъ процвѣтать лишь въ глубоко и твердо
основавшейся общественности, а истинная общественность только
тамъ, гдѣ свободно развивается личность.
Правда, центръ тяжести, на сей разъ, выпалъ на долю во­
проса о развитіи народа; ему посвящены 1—5 лекціи.
Но я понимаю развитіе народа въ смыслѣ свободной общ­
ности; послѣдняя, вообще-то говоря, и опредѣляетъ для меня по­
нятіе «народъ». Подобно тому, какъ чистое дѣйствіе музыкальнаго
созвучія обусловлено чистотой и самостоятельностью отдѣльныхъ
звуковъ, изъ которыхъ оно должно состоять, такъ и духовная гар­
монія многихъ, только и дѣлающая изъ нихъ народъ, въ концѣ
концовъ, обусловлена самостоятельностью индивидуальнаго развитія
каждаго въ отдѣльности. Показать, что въ вопросѣ объ образованіи
личность также проявляется во всемъ своемъ своеобразіи—
задача послѣдней лекціи, которая, такимъ образомъ, хотя и не
относится непосредственно къ предыдущему, все же находится съ
нимъ въ важной внутренней связи.
Первыя пять лекцій появились благодаря поводу, который
самъ по себѣ уже является достойнымъ литературнаго памятника.
Извѣстное Рейнско - Майнское Общество содѣйствія народному
образованію осенью 1910 года устроило, на сей разъ въ Ветцларѣ, одну изъ своихъ «народныхъ академій» («Volksakademie»).
Это—періодическіе съѣзды, посвящаемые не непосредственной
практической народно - просвѣтительной работѣ, а свободному
взаимному обмѣну мыслей и практическимъ, и теоретическимъ за­
1*

4
нятіямъ для всѣхъ тѣхъ, кто, участвуя въ народно-просвѣти­
тельной работѣ, не желаетъ остаться на одномъ мѣстѣ, а стремится
все дальше впередъ. Въ промышленномъ городкѣ, богатомъ воспо­
минаніями, дорогими для всякаго нѣмца, собралось на этотъ разъ
отъ 60 до 80 лицъ, большая часть которыхъ все время продол­
женія «Volksakademie» (10 дней), а незначительная часть, по
крайней мѣрѣ, нѣсколько дней, провели съ утра до поздняго ве­
чера вмѣстѣ, чтобы прослушать и самымъ обстоятельнымъ обра­
зомъ сообща обсудить огромную массу докладовъ по всѣмъ обла­
стямъ свободной работы на поприщѣ народнаго образованія. Въ
теченіе этихъ дней жили всѣ вмѣстѣ; вечеромъ снова схо­
дились и, когда не было лицъ, служившихъ пробными опытами худо­
жественныхъ представленій и научныхъ лекцій, продолжали неза­
конченныя утромъ и днемъ пренія. Расходились рѣдко раньше
полуночи. Теоретической основой для этихъ, весьма разносторон­
нихъ, дебатовъ, касавшихся всѣхъ областей народно-просвѣти­
тельной работы, должны были служить лекціи, которыя, если не
считать само собою разумѣющихся стилистическихъ поправокъ,
и представлены здѣсь для болѣе широкаго круга читателей въ
своемъ неизмѣненномъ видѣ. Задачей ихъ было—опираясь на
принципы и практическую дѣятельность П е с т а л о ц ц и, набро­
сать нѣчто вродѣ системы всего народнаго образо­
ванія, отт, колыбели до гроба, показать эту многообразно развѣт­
вленную работу въ ея строгомъ внутреннемъ единствѣ
и ознакомить самихъ дѣятелей съ высшими и отдаленными ц ѣл я м и народнаго образованія.
Меня бы нисколько не удивило, если бы иному изъ чита­
телей этихъ лекцій, незнакомому съ практикой народно-образова­
тельной работы, начертанный здѣсь идеалъ показался нежизнен­
нымъ, даже утопичнымъ. Я самъ, будучи давно съ этими вопро­
сами знакомъ, знаю ихъ однако, лишь теоретически, а не прак­
тически; почему подобное сомнѣніе не является мнѣ чуждымъ.
Именно потому-то и было для меня чрезвычайно важно представить
теперь на судъ лицъ, являющихся почти исключительно опыт­
ными практиками, мои мысли во всемъ ихъ крайнемъ идеа­
лизмѣ,—мои мысли, такъ долго лелѣянныя, всегда снова и снова
провѣряемыя, которыя едва-едва въ одномъ пунктѣ были оспо­
рены научной критикой и которыя стоятъ вдали отъ господствую­
щей практики — представить ихъ для того, чтобы изъ ихъ
одобренія или неодобренія узнать, много ли изъ нихъ или
мало выдержало испытаніе практики. Я могу заявить, что мои
идеи, выше всякихъ ожиданій, устояли передъ испытаніемъ.
Къ своей радости, я ежедневно и ежечасно, не только изъ пре­
ній по поводу самихъ лекцій, но и изъ всего того, что здѣсь
говорилось о практической работѣ, узнавалъ, что большая часть
моихъ требованій оказалась признанной въ такой же или почти
такой же формѣ уже исключительно изъ практическаго опыта и
часто, во многихъ мѣстахъ, независимо другъ отъ друга, и что

они при проведеніи на практикѣ оправдались, или, по крайней
мѣрѣ, такъ близко подходили къ уже достигнутому, что уже те­
перь со стороны людей, изучившихъ на ежедневномъ опытѣ прак­
тическія трудности, прямо разсматриваются какъ возможныя и
обѣщающія успѣхъ. Развѣ въ одномъ пунктѣ услышалъ я
такъ излюбленное друзьями застоя слово «невозможно». Правда,
во-всемъ этомъ обществѣ мужчинъ и женщинъ различнаго поло­
женія и занятій, различныхъ соціальныхъ, политическихъ п рели­
гіозныхъ убѣжденій, отъ священника и директора семинаріи до
простого рабочаго, царило такое поразительное единодушіе, такой
неограниченный, жаждущій дѣятельности идеализмъ, такое стремле­
ніе не удовлетвориться ни одной изъ достигнутыхъ уже цѣлей, а
итти все дальше и дальше, что въ этомъ кругу слово «невозможно»
было изгнано изъ словоупотребленія. Дѣйствительно, нѣтъ ничего •
невозможнаго, если только есть серьезное желаніе. Это серь­
езное желаніе, какъ всѣ мы, къ нашему глубокому удовлетворенію,
узнали въ тѣ незабвенные для насъ дни, пробудилось у многихъ,
и вездѣ, гдѣ бодро и смѣло шли впередъ, оно оказывалось неопре­
одолимой силой. Пусть же эта работа не только оставитъ въ
свѣжести память объ этихъ дняхъ среди кружка работниковъ,
имѣющихъ на то ближайшее право; пусть она далеко за предѣ­
лами этого, пробудитъ такое же честное рѣшительное стремленіе
самимъ приложить руку къ безконечно высокому и безконечно
трудному дѣлу, или, если время и силы не могутъ быть оторваны
отъ другихъ дѣлъ, то, по крайней мѣрѣ, косвенно помогать ему
такъ, какъ каждому дано и возможно.
Послѣдняя лекція (читанная 22 іюня въ Марбургѣ и
22 окт. 1910 г. въ Мюнхенѣ) имѣетъ въ виду вопросы современ­
наго культурнаго развитія, возникшіе скорѣе изъ настроенія тѣхъ
(поскольку мнѣ удалось ихъ понять), въ комъ невыразимая тя­
жесть нынѣшняго положенія отражается, прежде всего, на ихъ соб­
ственной внутренней неудовлетворенности, и кто оздоровленіе же­
лаетъ начать, прежде всего, съ себя самихъ. Да удастся же мнѣ
показать въ достаточной степени убѣдительно, что цѣнность
личности проявляется наиболѣе сильно какъ-разъ въ про­
стомъ безличномъ служеніи д ѣ л у, именно, дѣлу обществен­
ному, что, такимъ образомъ, стремленіе къ освобожденію лично­
сти, индивидуальности должно приводить къ работѣ обще­
ственной, которая въ послѣднемъ счетѣ всегда будетъ работой
общественно-воспитательной.
Кто же пожелаетъ болѣе обстоятельнаго теоретическаго обос­
нованія и изложенія представленныхъ здѣсь идей, тотъ пусть об­
ратится къ моимъ названнымъ ниже работамъ, изъ которыхъ мно­
гое, вслѣдствіе его важности, повторено въ данныхъ лекціяхъ въ
болѣе или менѣе свободной связи.

Марбургъ, декабрь 1910.
Авторъ.

6

Сочиненія автора, имѣющія отношеніе къ содержанію
данныхъ лекцій и служащія для его болѣе обстоятель
наго обоснованія и для дальнѣйшей его обработки:
Соціальная педагогика. Теорія воспитанія воли на основѣ
общности. 3 изд. (Stuttgart Frommann). 1909.
Сборникъ статей по соціальной педагогикѣ. I отд. Къ исторіи
(Stuttgart, Frommann; въ немъ между прочимъ: «Идеи Песталоцци о воспитаніи работой и соціальный вопросъ», также отдѣль­
нымъ выпускомъ, Heilbronn, Salzer; «Песталоцци и женское обра­
зованіе», отдѣльнымъ выпускомъ, Leipzig, Oürr) 1907.
Философія и педагогика. Изслѣдованіе ихъ смежной области
(Marburg. Eiwert. Здѣсь особенно статья II. «Индивидуальность и
духъ коллективности») 1909.
Религія въ предѣлахъ вопросовъ гуманности. Глава къ обо­
снованію соціальной педагогики. 2-е изд. (Tübingen, Mohr). 1908.
Религія. Разговоръ (въ сборникѣ «Weltanschauung» (Міро­
созерцаніе) Berlin, Reiche). 1911.
Іоганнъ Генрихъ Песталоцци. Часть I. Жизнь и дѣятель­
ность Песталоцци. 2-е изд. 1910. Части II и III. Избранныя со­
чиненія Песталоцци (Langensatza, Gressler) 1905.
Песталоцци. Его жизнь и его идеи (In der Sammlung. Aus
Natur und Geisteswelt. Leipzig, Teubner, Bd. 250). 1909.
О возможномъ преобразованіи семейнаго воспитанія въ ра­
бочихъ слояхъ (Zeitschrift für lugendwohlfart 1911, Heft. 5.
Leipzig, Teubner).
Народъ и школа въ Пруссіи сто лѣтъ тому назадъ и теперь.
(Giessen, Töpelmann). 1908.
О народныхъ университетскихъ курсахъ. «Расширеніе уни­
верситетовъ». (Akad. Revue II. München 1896. — Ср. также: Соmerunsbliitter Bd. VI и Schriften der Zentrale für Arbeiterwohlfartseinrichtungen XVIII.
Соціальное воспитаніе. (Volksbildungs-Archiv Bd. I, Ber­
lin, Heymann). 1909.

7

ЛЕКЦІЯ ПЕРВАЯ.

Соціальная педагогика Песталоцци.
Здѣсь, въ Ветцларѣ, умѣстно было бы намъ впомнить о Г е т е.
Однако, задача наша наталкиваетъ насъ на другого великана того же
времени: на Песталоцци. Гете и Песталоцци — дѣти одной
эпохи и одного духа. Во многомъ они кажутся братьями; ихъ свя­
зываютъ несомнѣнныя родственныя черты. Позади обоихъ стоитъ
Руссо, рядомъ, между ними, Гердеръ (Herder).
Общее у нихъ у всѣхъ, — великая, внутренняя, изна­
чальная, непосредственная теплота отношеній къ человѣку, стрем­
леніе къ воспитанію только человѣка. Гете даетъ намъ это
своею жизнью, Гердеръ превращаетъ въ обширное, всегда живо
прочувствованное ученіе: Песталоцци же прямо къ основной
задачѣ: къ воспитанію въ человѣкѣ человѣка.
У всѣхъ у нихъ стремленіе, прежде всего, индивидуали ­
стично, направлено на отдѣльную личность съ ея особенностями;
однако, они, въ то же время, ищутъ общечеловѣческаго и, глав­
ное, не даютъ себя ограничить сословіемъ, классомъ. Безпредразсудочное проникновеніе въ самый народный духъ, глубокое
пониманіе
изначальности, непосредственности, и, вмѣстѣ съ
тѣмъ, силы и правдивости, проявляющихся въ немъ различ­
нымъ образомъ — это то, въ чемъ всѣ трое удивительнымъ обра­
зомъ сходятся. Правда, оно пробудилось въ нихъ подъ вліяніемъ Руссо;
но Руссо зажегъ въ нихъ это стремленіе къ изначальности и не­
посредственности—къ тому, что мы называемъ «природой»—потому,
что оно было живо въ нихъ во всѣхъ съ самаго начала. Именно
то произведеніе, о которомъ мы въ Ветцларѣ думаемъ прежде
всего, «Страданія Вертера», рядомъ съ другими своими огромными
достоинствами, отличается и этой чертой, какъ и вообще образъ
молодого Гете, который въ немъ намъ особенно дорогъ.
Несмотря на это, Гете и Песталоцци другъ другу не симпа­
тизировали, хотя и связаны были личными отношеніями. И это,
въ концѣ концовъ, понятно. Ибо, несмотря на столько общаго,
между ними все же глубокое различіе. Гете остается всегда са­
мимъ собою. Его умъ и сердце достаточно велики и открыты ши-

8
роко для всякаго человѣческаго существа и его судьбы, также и
для простого народнаго духа. Онъ ощущаетъ въ народѣ, какъ и
въ ребенкѣ, его изначальность, близость къ горячо любимой, же­
ланной природѣ. Но это только одно изъ всего того безгранично
многаго, что имъ двигаетъ. Песталоцци же отдаетъ этому одному
всю свою душу. Онъ видитъ и чувствуетъ невыразимое запущеніе
и пренебреженіе дремлющими въ народѣ святыми силами. Но со­
знаніе этого и рѣшеніе оказать помощь—въ немъ одно и то же. И
дѣйствія Песталоцци производятъ на насъ впечатлѣніе, человѣка,
который, увидѣвъ на пути смертельно раненаго, безъ долгихъ
разговоровъ и мудрствованій о томъ, помочь ли и какъ, и онъ ли
обязанъ это сдѣлать, инстинктивно ищетъ помощи, и беретъ ее тамъ,
гдѣ находитъ, и, такимъ образомъ, подъ давленіемъ момещга, почти
пожалуй, безсознательно, поступаетъ правильно. Есть что-то жен­
ственное въ этой непосредственности участія, въ этомъ, почти
материнскомъ инстинктѣ любви. «Все для другихъ, для себя —
ничего», такъ написали на его надгробномъ камнѣ; поистинѣ,
слово, пожалуй, слишкомъ большое и для самаго великаго изъ
насъ, дѣтей земли; но изъ тѣхъ немногихъ, о которыхъ можно
было бы себѣ позволить такъ выразиться, едва ли кому другому
оно больше подходитъ, чѣмъ къ нему.
Это объясняетъ, пожалуй, извѣстное легкое чувство антипа­
тіи между Песталоцци и Гете. Безъ сомнѣнія, Песталоцци несправед­
ливъ былъ къ послѣднему, когда онъ какъ-то однажды увидѣлъ въ
немъ второго Вольтера, короля, хотя и въ мірѣ духа, однако, такого,
который для блеска имперіи «жертвуетъ счастіемъ милліоновъ»,
Подобное впечатлѣніе могло возбудить развѣ только первое время
пребыванія Гете въ Веймарѣ. Въ немъ все же несравненно
больше теплоты, больше глубокой любви къ людямъ, чѣмъ въ
этомъ хотя и высоко стоящемъ духовно и ни въ какомъ случаѣ
не безчеловѣчномъ и безучастномъ, однако, мало симпатичномъ и,
скорѣе, презирающемъ людей насмѣшникѣ. Это сравненіе харак­
терно, однако, для того, что чувствовалъ Песталоцци къ Гете.
Это правда, что Гете впитываетъ въ свою душу блага и скорби,
прежде всего, для того, чтобы сдѣлать ее благодаря этому шире.
Какъ поэтъ, онъ имѣлъ на это полное право; дѣломъ его для че­
ловѣчества было то, что онъ, какъ вѣрное зеркало, возвращалъ
обратно проясненнымъ и очищеннымъ то, что онъ такимъ обра­
зомъ воспринималъ; и поистинѣ, съ болью и душевною борьбою
исторгалъ онъ изъ души свои творенія. Песталоцци былъ призванъ
къ иному: работать непосредственно надъ воспитаніемъ народа и
воспитаніемъ его воспитателей. Этой работѣ посвятилъ онъ всю
свою долгую жизнь, полную кипучей и тяжелой борьбы. Серьезность
ея привела его также и къ теоріи, ибо дѣло у него шло объ
истинной правдѣ, которая становится достояніемъ людей лишь
послѣ глубокихъ размышленій. Высоко также цѣнитъ онъ силы
поэтическаго изображенія, которому онъ приноситъ богатые дары;
въ лучшія минуты онъ приближается къ Гете. Однако, все это

9
остается въ подчиненіи единственной, громадной нравствен­
ной задачѣ, спеціальнымъ орудіемъ которой онъ сдѣлался: на­
родно - воспитательному творчеству и дѣятельности. Въ его глу­
бокой, истинной религіозности потребность личнаго спасенія за­
нимаетъ не первое мѣсто; религія означаетъ для него наибольшее
возвеличеніе этой его «человѣчески-нравственной» задачи, его ре­
лигія есть религія чистой любви къ человѣку: дѣйственная »
любовь къ человѣку—и никакая иная является для него
божественной.
Такимъ, именно, и долженъ онъ быть намъ особенно дорогъ
и во многомъ служить образцомъ. Конечно, всѣ внутреннія и внѣш­
нія условія воспитанія почти другія такъ же, какъ и всѣ благо­
пріятствующія и препятствующія ему обстоятельства; но Песта-',,
лоцци врывается въ глубины человѣческой натуры и, такимъ обра­
зомъ, мы всегда снова легко устанавливаемъ съ нимъ связь. Въ
своемъ строгомъ стремленіи къ истинѣ онъ доходитъ до такихъ
основъ образованія человѣка, которыя не зависятъ отъ времени и
обстоятельствъ, а заложены въ «природѣ» человѣка. Однако, всѣ
подобныя, глубокія мысли всегда берутъ у него свое начало въ
дѣятельности и въ опытѣ, въ непосредственности переживанія
того, что онъ творилъ (Aus der Unmittelbarkeit des Lebens
in seinem Werke), а не въ далекихъ отъ жизни умозрѣ­
ніяхъ. Онѣ являются ему, вначалѣ, въ формѣ «созерцанія»
(«Anschauung»), интуиціи. Какъ кто-то о немъ выразился,
«онъ чувствовалъ идеи». И лишь затѣмъ слѣдуетъ у него
попытка умственной обработки, не всегда вполнѣ достигающая цѣли;
п поэтому языкъ его мыслей—всегда языкъ борьбы и исканій. Но '
именно эта, всегда незаконченная, всегда безостановочно впередъ
рвущаяся дѣятельность и борьба за истину являются особенно
поучительными и будящими мысль того, кто оказался вт> состояніи
за нею слѣдовать. У него, по крайней мѣрѣ, никогда вамъ не грозитъ
опасность остановиться на какой-либо догмѣ, забыть о необходи­
мости глубже продумать, всегда снова провѣрить, особенно про­
вѣрить на дѣлѣ.
Но такъ какъ все, касающееся теоріи, вытекаеть у Песталоцци
лишь изъ самой работы, то необходимо, прежде всего, чтобы мы
уяснили себя исторію его работы въ дѣлѣ народнаго воспитанія.
Въ цѣломъ мы будемъ приэтомъ слѣдовать за его жизнью, не
слишкомъ увлекаясь интересомъ къ біографіи, какъ бы это ни
было заманчивымъ.
Генрихъ Песталоцци былъ родомъ изъ Швейцаріи, изъ Цю­
риха. Итальянскій характеръ его фамиліи объясняется тѣмъ, что
одинъ изъ его предковъ переселился во время реформаціи изъза вѣры съ озера Комо въ Цюрихъ. Онъ сталъ родоначальникомъ
еще и понынѣ пользующагося тамъ уваженіемъ патриціанскаго рода.»
Однако, та вѣтвь большой семьи, отъ которой происходилъ Песта­
лоцци, была не особенно зажиточной. Его отецъ умеръ рано и
оставилъ послѣ себя вдову, простую и хорошую женщину, и тро­

10 —

ихъ дѣтей. Трудъ по веденію хозяйства и воспитанію дѣтей раз­
дѣлила съ нею совершенно простая, до трогательности преданная,
служанка. Такъ выросъ мальчикъ въ скромныхъ, почти бѣдныхъ
условіяхъ, совершенно какъ дитя изъ народа.
Я опускаю его школьные годы. Уже въ юности пробудилось
вт» немъ то. что стало главной цѣлью его жизни. Главнѣйшія со­
чиненія Руссо только недавно появились; они во всемъ мірѣ
дѣйствовали воспламеняюще, но особенно благодарную почву нашли
въ Цюрихѣ, гдѣ давно уже Бодмеръ проповѣдывалъ воз­
вращеніе къ «природѣ» не только въ литературѣ, но и въ полити­
ческихъ, соціальныхъ вопросахъ и особенно въ вопросахъ народ­
наго воспитанія. Онъ былъ незауряднымъ педагогомъ и стремился
къ непосредственности уже въ своемъ обученіи молодежи. Поэтому
лучшее, пожалуй, онъ отдалъ въ личномъ общеніи съ учениками,
во время прогулки или въ дружеской бесѣдѣ. Подъ его руковод­
ствомъ образовался совершенно независимый кружокъ молодежи
«Гельветическое общество въ Герве (Helvetische Gesellschaft zur
Gerwe), въ которомъ Песталоцци сдѣлался однимъ изъ самыхъ
дѣятельныхъ чЛеновь. Руссо особенное вниманіе обращалъ на
Плутарха; въ обществѣ ясе отъ обоихъ черпали воодушевленіе
къ- стоическому самовоспитанію и къ античному и древне-швейцар.скому республиканскому образу мыслей. Это самымъ лучшимъ
образомъ связывалось съ отношеніемъ Руссо къ гражданской сво­
бодѣ и къ нравственности, и къ народному духу вообще. Песта­
лоцци отнесся ко всему этому серьезнѣе, пожалуй, чѣмъ кто-либо
другой. Одинъ, сохранившійся до насъ, отрывокъ изъ его ранняго
возраста, подъ названіемъ «Agis», отрывокъ, появившійся въ линдауеровскомъ журналѣ безъ его подписи и съ пламеннымъ кра­
снорѣчіемъ описывающій удивительную соціальную реформу спар­
танскаго короля Агиса (въ 3-мъ столѣтіи до P. X.), рисуетъ
намъ 21-голѣтняго Песталоцци революціонно настроеннымъ. Одно
время онъ мечталъ стать чѣмъ-то вродѣ народнаго адвоката,
для чего намѣревался изучить право. Насильственное закрытіе
союза, при которомъ ему пришлось испытать судебный допросъ,
правда, довольно невиннаго свойства и сознаніе своей личной не­
пригодности къ подобной роли положили конецъ этимъ мечтамъ.
Тутъ его увлекъ другой идеалъ Руссо: сельскія занятія.
Однако, съ этимъ съ самаго начала связано было намѣреніе изу­
чить народъ и изучить мѣры къ поднятію народнаго хозяйства и
народнаго воспитанія. Это было въ духѣ времени;
но опять-таки никто не отнесся къ этому серьезнѣе, чѣмъ Пе­
сталоцци. Онъ идетъ въ народъ не какъ иные, съ фотографиче­
скимъ аппаратомъ, чтобы сдѣлать нѣсколько захватывающихъ
снимковъ и затѣмъ использовать ихъ для литературы или для
. поэзіи. Нѣтъ, онъ беретъ на себя также и все время и всю тяжесть
его труда. Такъ какъ онъ былъ не особенно хорошимъ хозяи­
номъ, то скоро попалъ въ самую тяжелую нужду и, такимъ образомъ,
на собственной шкурѣ узналъ, каково живется народу, чего ему
недостаетъ, и какъ ему должно помочь.

и —
Но больше всего, съ раннихъ поръ, его занимала, необходи­
мость воспитанія народа. Уже подросткомъ, у своего дѣда,
бывшаго сельскимъ священникомъ въ Höngg’t, близъ Цюриха, онъ
часто наблюдалъ, какъ двойное дѣйствіе школы и фабрики на­
сильственно разрушаетъ первобытно-свѣжія силы деревенскаго
ребенка. Теперь, когда онъ жилъ въ народѣ, какъ совершенно
равный, и когда онъ имѣлъ уже сынка, воспитаніемъ котораго онъ
ревностно занялся, его съ удвоенной силой поразило позорное пре­
небреженіе народною молодежью. Онъ чувствовалъ, что какъ-разъ
того воспитанія, которое ей больше всего нужно, воспитанія для
работы—деревенской и фабричной—она лишена. Онъ полагалъ,
что ясно видитъ, какъ этому помочь и, побуждаемый къ этому
и собственной нуждою, составилъ проектъ превращенія своего
имѣнія Neuhof (Новый Дворъ) въ учрежденіе для воспи­
танія бѣдныхъ сельскихъ ребятъ. Первые предварительные опыты
подѣйствовали ободряющимъ образомъ; онъ нашелъ сочувствіе
и поддержку своему плану среди ближайшихъ окружающихъ,
и тогда онъ бодро взялся за его проведеніе. Онъ продержался
шесть лѣтъ среди самой тяжелой борьбы, но затѣмъ вынужденъ
былъ сдаться; внѣшнія и внутреннія трудности на долгое время
оказались непреодолимыми. Однако, опытъ его доказалъ возмож­
ность этого дѣла вообще.
Основной его мыслью было: сдѣлать ц е н тр альн ы мъ и у нктомъ воспитанія юношества съ раннихъ поръ работу, самую
обыкновенную работу для заработка, просто приспособивъ все
остальное къ этому,—но работу въ теплой, сердечной домашней
обстановкѣ. Дѣло въ томъ, что всякая помощь, которую оказы­
ваютъ народу въ его ростѣ, должна быть помощью къ самоII о мощи. Воспитаніе хозяйственной самостоятель­
ности и казалось ему необходимымъ прежде всего. Новыя усло­
вія жизни народа сдѣлали необходимыми и новыя мѣры для на­
роднаго воспитанія. Вторженіе индустріи въ сельское хозяй­
ство подѣйствовало вначалѣ чрезвычайно разлагающимъ образомъУстранить этого нельзя было: развитіе индустріи было внутренней
необходимостью; оставалось лишь, въ такомъ случаѣ, и воспитаніе
также приспособить къ новому положенію. Бѣднякъ терпѣлъ до сихъ
поръ отъ индустріи только ущербъ, теперь же онъ долженъ былъ полу­
чить также и слѣдуемую ему по справедливости долю участія въ ея
благахъ. Но промышленная работа сама по себѣ, однако, не исклю­
чаетъ всесторонняго образованія «ума, сердца и рукъ»; наоборотъ,
она обладаетъ даже превосходными средствами для гармоническаго
роста ума и души. Только цѣль, въ данномъ случаѣ человѣкъ, не
долженъ быть приниженъ до средства, а средство, работа для за­
работка, въ данномъ случаѣ промышленная работа, не должно
стать главною цѣлью. Особенно, она должна служить не одной
только наживѣ предпринимателя, а должна сама быть подчинена
болѣе высокой цѣли—воспитанію людей. Развѣ хорошо посылать
дѣтей бѣдныхъ на ближайшія фабрики, чтобы ихъ употребляли

— 12 —
для машинъ въ нездоровомъ воздухѣ, гдѣ они ничего не слышатъ
ни объ обязанностяхъ, ни о нравственности, гдѣ ихъ умъ, душа
и тѣло остаются одинаково придавленными или, по крайней мѣрѣ,
недоросшими и недоразвитыми? Да сохранитъ меня Богъ... Нѣтъ,
по-истинѣ мы большимъ обязаны образу Бога въ человѣкѣ,
въ нашихъ братьяхъ. Какъ ничтожна, какъ мала разница
между высокопоставленнымъ и придорожнымъ нищимъ, какъ они,
въ сущности, равны! Почему позабыли мы это? Всегда лп было
такъ? Или нашъ вѣкъ съ его вѣчно разрозненнымъ обществомъ,
съ его постояннымъ воспитываніемъ къ равнодушію виновенъ
больше, чѣмъ другіе въ томъ, что сердце наше умерло и мы
больше не видимъ, не чувствуемъ души, живущей въ сынѣ на­
шего слуги и жаждущей, подобно нашей, удовлетворенія своей
человѣческой натуры? Нѣтъ, сынъ покинутаго, несчастнаго бѣд­
няка существуетъ не для того только, чтобы вертѣть колесо, ходъ
котораго возвеличиваетъ гордаго гражданина». Песталоцци, однако,
не думаетъ, чтобы при промышленной работѣ менѣе возможно было
достиженіе нравственныхъ цѣлей, чѣмъ въ другихъ учрежденіяхъ,
■ служащихъ воспитанію.—«Человѣкъ при всякихъ обстоятельствах’!»
и при всякихъ работахъ одинаково способенъ быть направлен­
нымъ къ добру. Безнравственность рабочихъ на фабрикахъ, един­
ственной конечною цѣлью и намѣреніемъ которыхъ является на­
жива—не должна быть обобщена. Пусть воспитательныя и нрав­
ственныя цѣли станутъ установленной конечною цѣлью фабричнаго
заведенія, —и они будутъ достигнуты, какъ и въ любомъ другомъ
заведеніи. Здѣсь важны намѣренія, серьезная, опредѣленная цѣль.
Сердце управляется только сердцемъ же... Прясть или косить,
ткать или пахать—само по себѣ не можетъ сдѣлать ни нрав­
ственнымъ, пи безнравственнымъ». Порядокъ въ дѣятельности,
бережливость, послушаніе, тихое поведеніе, мирная, спокойная
радость при работѣ, короче, всѣ нравственныя качества, которыя
подобное заведеніе должно было бы развить въ своихъ воспитан­
никахъ,, несомнѣнно, повысили бы и прибыль отъ работы; однако,
прибыль не должна быть главною цѣлью, а лишь средствомъ къ
истинной, конечной цѣли нравственности, къ направленію и вос­
питанію ко всему хорошему.
Почти однимт, поколѣніемъ позже благородный соціалистъ
Робертъ Оуэнъ (Robert Owén) провелъ подобный опытъ съ
болѣе удачными средствами и долгое время имѣлъ хорошій
успѣхъ. Въ Швейцаріи школы Верли (Werli-Schulen) возникли,
косвеннымъ образомъ, подъ вліяніемъ Песталоцци. Однако, да­
леко за ограниченною цѣлью школы для бѣдныхъ, Песталоцци въ
воспитаніи работой сознательно и опредѣленно далъ лозунгъ,
который больше не могъ заглохнуть. Въ наше время, главнымъ обра­
зомъ, Кер іи ен штейнеръ въ Мюнхенѣ его возродилъ. Онъ
говоритъ, совершенно въ духѣ Песталоцци, что у порога воспитанія
человѣка стоитъ профессіональное воспитаніе или воспитаніе рабо­
той. 11 въ этомъ, отношеніи онъ можетъ опереться не только на Песта-

— 13 —
лоцци, но также и на Гёте, Шиллера, Вильгельма Гумбольдта, на
Канта, Фихте, Карлейля, на художественное прославленіе работы,
въ которомъ сходятся Millot, Meunier, Segansini- и многіе другіе.
Мы вернемся еще къ этому; теперь же мы утверждаемъ лишь слѣ­
дующее: то, чего хочетъ Песталоцци есть меньше всего подчиненіе
воспитанія человѣка воспитанію профессіональному; часто и недву­
смысленно онъ высказываетъ совершенно противоположное. Но,
конечно, всякое образованіе при помощи слова должно занять
подчиненное мѣсто по отношенію къ образованію на предме­
тахъ; истинное же предметное образованіе (Sachbildung) есть
образованіе при помощи дѣла, на непосредственномъ выпол­
неніи его въ творческой работѣ. Изъ нея-то и исходитъ
истинное познаніе, и опять-таки изъ познанія — слово; какъ и
Фаустъ «Въ началѣ было слово» хотѣлъ замѣнить черезъ «Въ на­
чалѣ было дѣло». Почему? Да потому, что въ немъ—непосред­
ственная жизнь, исполнившаяся реальность; слово есть лишь
его тѣнь, которая оживаетъ лишь при обратномъ обращеніи къ
нему. Въ дѣятельности, въ творческой работѣ,—такъ развиваетъ
это впослѣдствіи теоретически Песталоцци, — объединяются силы
познанія и воли; основательное познаніе и истинная, увѣренная
въ себѣ воля не исходятъ и не черпаютъ своихъ лучшихъ силъ
ниоткуда, какъ не изъ работы и изъ творчества. Работа есть
пища ума; наука, нравственное, религіозное и художественное воз­
зрѣнія, пренебрегшія испытаніемъ и провѣркой себя на живомъ
дѣлѣ, лишаются своихъ соковъ, становятся безсильными, являются
поблекшими и слабыми, какъ-бы лишенными крови, становятся лож­
ными. Воспитаніе, такимъ образомъ, должно бы прежде всего разви­
вать и усиливать эту основную силу всякаго образованія—однако,
оно, повидимому, часто требуетъ ростковъ и плодовъ, не позаботи­
вшись прежде о здоровой почвѣ, въ которой могли-бы произ­
растать корни.
Песталоцци скоро потерпѣлъ крушеніе со своимъ опытомъ;
въ качествѣ прибыли у него осталась масса идей, съ которыми
онъ затѣмъ, въ теченіе 18 лѣтъ своего невольнаго отдыха отъ
непосредственной работы воспитанія, и знакомитъ очень разно­
сторонне въ своей богатой литературной дѣятельности.
Первымъ созрѣвшимъ плодомъ было: «Вечерній часъ
одного пустынника» («Die Abendstunde eines Einsied­
lers»),— первая попытка выяснить себѣ основы воспитанія чело­
вѣка. Изначальность образованія человѣка и отсюда его всеобщ­
ность (ибо первоначальная наклонность къ нему заложена въ каж­
домъ), его независимость отъ сословія и положенія; безусловное
подчиненіе профессіональнаго воспитанія воспитанію человѣка,
и, въ то же время, необходимость приспособленія его къ
опредѣленному положенію и обстановкѣ каждаго, къ его «бли­
жайшимъ условіямъ», а, значитъ, къ его жизни и дѣятельности,—
и притомъ въ средѣ человѣческаго общества, непосредственной
основной формой и корнемъ котораго является семья, ибо на ней,

— 14 —
какъ семья семей, основывается гражданское общество; а также
и то, что и наивысшая идеальная форма общежитія людей, при
которой послѣдніе являются какъ-бы дѣтьми единаго отца, есть,
какъ учатъ вѣчные символы религіи, послѣднее высшее развитіе
того же самого отношенія общности, наиболѣе естественной, жиз­
ненной и наиболѣе полной силъ формой котораго является и
навсегда останется семья—это, приблизительно, и есть основныя
мысли этой важной работы.
Однако, это только мысли: «прочувствованныя идеи», въ
страстныхъ, иногда высоко поэтическихъ выраженіяхъ отдѣли­
вшіяся отъ души, какъ-бы сказанныя въ тихій ночной часъ другу
на ухо. Совершенно иначе должно-бы было дѣйствовать, если-бы
тѣ же идеи облечь въ форму живого разсказа. Это должно
было быть разсказомъ непосредственно изъ жизни народа, какъразъ такимъ, какимъ онъ пережитъ самимъ ІІесталопцп, въ вполнѣ
опредѣленной швейцарской мѣстности, въ условіяхъ, какія суще­
ствовали въ его время, въ его средѣ. Такъ появилось «Л і э н г ар д ъ
и Гертруда» («Lienhard und Gertrud»), романъ, сперва въ
одномъ томикѣ, разыгрывающійся въ сотнѣ, часто крайне небольшихъ
сценъ, скорѣе драматически, чѣмъ эпически. Это увлекательная дере­
венская исторія, въ изображеніи которой никто его не превзошелъ,
и лишь немногіе достигли подобной ему убѣдительности и жизнен­
ной правдивости. Намѣреніемъ Песталоцци было дать не поэтиче­
ское произведеніе, а народное поученіе; но глубоко искреннее про­
никновеніе въ свой предметъ сдѣлало его безсознательно поэтомъ.
Поученіе остается въ тонѣ въ высшей степени нагляднаго
изображеніи дѣйствительной жизни народа. Такъ, по крайней
мѣрѣ, въ первомъ томикѣ. Въ слѣдующихъ все болѣе и болѣе
выступаетъ намѣреніе поучать, вплоть до формы разсужденія—въ
ущербъ ихъ литературнаго достоинства, хотя и въ пользу дѣла.
Фабула разсказа вкратцѣ слѣдующая. Швейцарская де­
ревня, Bonnal, во время слабаго управленія недавно умершаго ба­
рина, главнымъ образомъ, благодаря дурному «фогту» (деревенскій
староста) Гуммелю- стала приближаться къ нравственному и хо­
зяйственному разложенію. Лучшіе люди — въ опасности быть
ввергнутыми въ общее несчастіе. Къ ихъ числу относится и добро­
сердечный, но легко увлекающійся, каменщикъ Lienhard. Его
славная жена Гертруда рѣшается выступить противъ опасности, ко­
торую она ясно видитъ и откровенно разсказать доброму и умному
молодому барину, Arner von Arnheim. Одновременно, возжи фогта,
такъ необузданно размахнувшіяся надъ управленіемъ стараго ба­
рина, нѣкоторымъ образомъ запутались, такъ что онъ самъ былъ
ими опутанъ и неудержимо сталъ клониться къ паденію. Этимъ
дана возможность снова оздоровить деревню. Этотъ простой сюжетъ
разыгрывается съ чрезвычайною живостью въ цѣломъ рядѣ короткихъ
сценъ. Въ нихъ выступаетъ передъ нашими глазами осязательно
и съ величайшей живостью жизнь деревни. Мы вглядываемся почти
въ каждую изъ его бѣдныхъ хижинъ. Деревенское населеніе яв-

Ч

Г

— 15 —

ляется передъ нами въ будничномъ и праздничномъ одѣяніи, при
работѣ и во .время болтовни, дома и на улицѣ, въ кабакѣ и въ
церкви, въ парикмахерской и на общинномъ собраніи. Рядомъ съ
рѣзкими лучами стоятъ глубокія тѣни. Такъ, рядомъ съ просто­
душными немного, пожалуй, слишкомъ трогательными сценами въ
избахъ Гертруды и Руди, въ рѣзкомъ контрастѣ съ ними—дьяволь­
ская лукавость фогта и гнусность его прекрасно обрисованныхъ
сподвижниковъ; или трагикомическая сцена, гдѣ фогтъ въ полночь,
въ глухомъ лѣсу, изъ мести хочетъ пустить булыжникомъ въ ба­
рина, и гдѣ проходящій какъ-разъ по дорогѣ продавецъ куръ съ
горящей вверху на его корзинѣ, въ бумажномъ колпакѣ, свѣчей,
обращаетъ въ бѣгство повергнутаго въ ужасъ фогта, которому онъ
представился дьяволомъ ві> собственной персонѣ.
Чему же, однако, учитъ разсказъ?—На первый взглядъ обы­
деннымъ вещамъ: молиться и работать, заботиться о порядкѣ въ
хозяйствѣ, оставаться при всякихъ обстоятельствахъ честнымъ,
беречься пьянства, въ качествѣ начальника не угнетать народа и
не вымогать денегь, въ качествѣ подданнаго, не дозволять продѣлы­
вать съ собою вышеуказанное и содѣйствовать этому, или, такъ
сказать, оправдывать своими собственными ошибками; въ качествѣ
барина (мы находимся еще въ совершенно феодальныхъ отноше­
ніяхъ) искренно заступаться за народъ, поощрять честный трудъ,
зорко слѣдить за нечестными мелкими чиновниками, мужественно
бороться съ темнымъ суевѣріемъ народа—пусть все это не очень
ново и неглубоко. Однако, оно является лишь первой основой, и
продолженіе становится все глубже и глубже. Вторая часть разби­
раетъ корни зла. Въ фогтѣ какъ будто бы совмѣстилась вся порча
всей деревни; разборгь его прежней жизни, исторія развитія его
характера глубоко вводятъ въ ученіе о соціальной болѣз­
ни, въ философію преступленія. Въ это же время, Песталоцци, опираясь на судебные акты, въ захватывающемъ сочи­
неніи «Законодательство и дѣтоубійство», великолѣпно
разработалъ другую главу той же важной науки. Во всякомъ слу­
чаѣ, то, что уже можно прочесть у П л ат о н а, что Томасъ Моръ
съ неменьшей ясностью высказалъ въ своей «Утопіи» (1516), и,
однако, надъ серьезнымъ, широкимъ и строгимъ выясненіемт. и
обоснованіемъ, чего работаетъ лишь современная научная кримино­
логія; Иесталоцци постигъ непосредственной интуиціей (unmit­
telbare Anschanûng) и выразилъ съ потрясающей правдивостыоа именно, серьезное соучастіе о б щ е с т в а въ преступленіяхъ.
Преступники ничто иное, какъ люди; въ каждомъ гнѣздятся заро­
дыши болѣзни; каждый можетъ стать преступникомъ, если онъ по­
падетъ въ положеніе, могущее «развить въ немъ сѣмя зла такъ,
какъ изъ единственнаго колоса развивается четверть хлѣба». И
онъ дѣлаетъ важный выводъ, который и нынче не всѣ кримино­
логи въ состояніи сдѣлать изъ-за предразсудковъ: что къ пре­
ступнику надо относиться человѣколюбиво и лѣченіе зла должно
быть направлено на то, чтобы въ ни хъ самихъ выт-

— 16 —

,

равить слѣды преступленія; все остальное есть ничто иное, какъ
«жалкая, вынужденная охота на озвѣрѣвшаго человѣка», почти со­
вершенно не достигающая своей цѣли.
Наше время, изъ горькой нужды, серьезнѣе, наконецъ, взя­
лось за воспитаніе призрѣваемыхъ, какъ за мѣру предо­
храненія вездѣ, гдѣ есть опасность, что восторжествуетъ престу­
пленіе. Опытъ оказался во многихъ отношеніяхъ неудачнымъ, осо­
бенно съ воспитаніемъ въ закрытыхъ заведеніяхъ. Поэтому нынѣ
представляетъ большой интересъ то, что Песталоцци предлагаетъ,
главнымъ образомъ, не воспитаніе въ заведеніяхъ, а отдачу въ
крестьянскія семьи. Въ настоящее время и дѣлаются попытки этого
рода и часто съ хорошимъ успѣхомъ. Все же съ общими мыслями
здѣсь ничего не подѣлаешь; нужно хорошее знаніе этихъ наибо­
лѣе тяжелыхъ народныхъ элементовъ и практическое умѣнье съ
ними обходиться; намъ нужны знающіе народъ и рѣшившіеся
жить въ народѣ и съ народом'ь люди, мужчины и (не забыть) жен­
щины. Иного спасенья здѣсь нѣтъ.
Ученіе о соціальныхъ болѣзняхъ приводитъ къ ученію о со­
ціальномъ здоровьи, патологія—къ гигіенѣ. Лишь здоровое в о с п итаніе народа, построенное на истинныхъ, основныхъ силахъ
жизни, особенно, которое способствуетъ ихъ укрѣпленію, можетъ
вырвать почву изъ-подъ ногъ преступленія. Главнымъ образомъ,
третья часть романа имѣетъ своей задачей положить основаніе
этому, дѣйствующему непосредственно, положительному воспитанію.
«Только обманщики и обманутые не говорятъ о причинахъ,
когда рѣчь идетъ о дѣйствіяхъ», сказалъ однажды Песталоцци.
Поэтому его романъ и ставитъ себѣ задачей безпощадно вскрыть
причины, которыя бы объяснили, часто уже слишкомъ далеко за­
шедшее развращеніе деревенскаго населенія. Какъ это развраще­
ніе, такъ и причины его—прежде всего, соціальной натуры: вне­
запный переворотъ въ хозяйственныхъ основахъ народной жизни
подъ вліяніемъ необычайно быстраго распространенія среди сель­
скаго населенія промышленной работы и промышленнаго зара­
ботка, среди населенія, ни въ какомъ отношеніи къ этому не подгото­
вленнаго,—это было главной причиной. При продолжительной не­
подвижности и единообразіи жизни, особенно при исключительномъ
господствѣ сельской работы или при ея преобладаніи, создается
такое же примитивное, достаточное и соотвѣтствующее истинному
состоянію сельскаго населенія образованіе. Только великій, тогда
лишь впервые повсемѣстно обнаружившійся, переворотъ въ напра­
вленіи отъ сельскаго хозяйства къ индустріи, эта „революція въ
хлѣбныхъ дѣлахъ“, какъ ее однажды очень мѣтко называетъ Пе­
сталоцци, и вызвала тяжелый кризиса, и въ воспитаніи рабочаго
населенія. Песталоцци призываетъ всѣ силы на помощь: законода­
тельство, администрацію, правосудіе, свѣтское и духоввое воспи­
таніе—все должно выступить для того, чтобы мѣропріятіями, на­
ходящимися между собою въ тѣсной связи, создать новую почву
для воспитанія народа. Онъ основательно изслѣдуетъ хозяйствен-

— 17 —
ныя предпосылки: онъ требуетъ тщательнаго, вплоть до отдѣльныхъ
хозяйствъ проникающаго контроля доходовъ и расходовъ; соот­
вѣтствующая этому, гражданская конституція, гражданское и уго­
ловное законодательство, упорядоченіе народныхъ нравовъ и обы­
чаевъ, религія—все это для него составныя части „высшей поли­
ціи“ (т. е. политики, искусства управленія государствомъ), кото­
рыя должны быть направлены въ опредѣленной, взаимной
связи, на одну и ту же послѣднюю цѣль, на воспитаніе изъ че­
ловѣка человѣка, изъ дикаго инстинкта—разума. При этомъ, ни­
когда не упуская изъ виду великаго переворота, внесеннаго инду­
стріей во всѣ условія жизни, переворота, обнаружившагося тогда
только незамѣтными ростками, но съ тѣхъ поръ, однако, несрав­
ненно глубже проникшаго во всю жизнь, и не одного лишь или
нѣсколькихъ народовъ, а всего человѣчества.
Это великое открытіе Песталоцци. Мы его кратко опредѣля­
емъ лозунгомъ „соціальная педагогика“. Хотѣли признать несостоя­
тельность этого открытія, говорили, будто это само собою понятно
и что всегда, собственно говоря, сообразовались съ тѣмъ, что
только общественность воспитываетъ, что только воспитаніе кла­
детъ основу общественности. Это несомнѣнно, но такъ же несо­
мнѣнно и то, что нынѣ истиннаго, здороваго соотношенія между
воспитаніемт, и общественностью нѣтъ, и что, слѣдовательно, со­
ціальная педагогика со всею строгостью ея требованій, какъ мы
только что съ ними познакомились у Песталоцци, не осуществлена,
и ее предстоитъ только создать. Такимъ образомъ, этотъ лозунгъ,
по-истинѣ, на мѣстѣ.
Прежде всего важно то. чтобы народное воспитаніе было не
изолированной задачей, а было поставлено въ связь съ народ­
но й ж и з н ь ю въ ея цѣломъ. Разъ оно должно воспитывать
для жизни, оно само должно быть всецѣло вплетено въ гущу на­
родной жизни. Такимъ образомъ, ни одинъ изъ факторовъ, лежа­
щихъ въ основѣ народной жизни вообще, не останется безучастенъ
въ дѣлѣ народнаго воспитанія. Здѣсь слѣдуетъ, однако, особенно
подчеркнуть, что Песталоцци неутомимо требуетъ собственнаго
участія народа въ дѣлѣ народнаго воспитанія; ибо, какъ
гласитъ одно изъ его незабвенныхъ изреченій: „въ настоящее
время хотя этого и не должно быть, люди устраиваются своими ближ­
ними; вся природа и вся исторія взываютъ къ человѣчеству: пусть
каждый самъ о себѣ заботится; пусть его никто другой не устраи­
ваетъ: онъ не можетъ его устроить, и самое лучшее, что можно
сдѣлать для другого—научить его сдѣлать это самому».
Возстановленіе семь и, разрушеніе которой подъ вліяніемъ
безпорядочной фабричной работы уже тогда можно было часто за­
мѣтить, и возстановленіе, вмѣстѣ съ тѣмъ, домашняго воспитанія—
это первое, безусловное требованіе, необходимое для всего даль­
нѣйшаго, ибо общество, вообще, беретъ свои важнѣйшіе корни въ
семьѣ. Но съ другой стороны, чтобы семья сохранилась или была
возстановлена, одиночныя семьи должны взаимно другъ друга подО

— 18 —
держать. Гертруда, жена бѣднаго каменщика, приходитъ на по­
мощь еще болѣе бѣдному и болѣе притѣсняемому сосѣду Руди,
когда обнаружилась опасность для его семейной жизни. Песталоцци,
вообще, заставляетъ всѣхъ болѣе умныхъ, еще не затронутыхъ
общимъ несчастьемъ, мужчинъ и женщинъ, объединиться для об­
щаго совѣта и дѣла. Прежде всего, школа дѣлается общимъ дѣломъ
всей деревни. Она тѣмъ скорѣе можетъ имъ стать, что непосред­
ственно въ школу перенесено было профессіональное образованіе,
бывшее до сихъ поръ дѣломъ домашнимъ (рѣчь идетъ здѣсь о са­
мой примитивной формѣ домашней промышленности, о пряденіи,
рядомъ съ садоводствомъ и полевыми работами). Сама Гертруда,
которая дома уже научила пряденію вмѣстѣ со своими дѣтьми
дѣтей и сосѣдей, показываетъ теперь эту работу и въ школѣ, и
подготовляетъ для дѣтей соотвѣтствующаго учителя. Подобно тому,
какъ, съ одной стороны, въ школу вводятся начатки и элементы
ремесла, точно также, съ другой стороны, учениковъ ведутъ къ
садовнику, часовыхъ дѣлъ мастеру и къ другимъ всевозможнымъ
ремесленникамъ, чтобъ они научились ремеслу, и чтобы можно
было узнать, способны ли они къ нему. Ибо новый школьный учи­
тель полагаетъ, «что его дѣломъ является ничто иное, какъ воспи­
таніе дѣтей, и что всѣ требованія, предъявляемыя воспитаніемъ
въ его цѣломъ, лежатъ на его обязанности». Поэтому онъ посвя­
щаетъ себя также и внѣшкольные часы дружескому общенію
съ дѣтьми, при случаѣ бесѣдуетъ съ ними объ ихъ призваніи и
объ ихъ дѣлахъ, составляетъ небольшую исторію деревни съ прак­
тическимъ поученіемъ: это, конечно, главнымъ образомъ, исторія
хозяйственной стороны. Благодаря же дѣтямъ, онъ пріобрѣтаетъ
довѣріе и родителей, вслѣдствіе чего получаетъ большое вліяніе и
на всю деревню.
Самъ Песталоцци своими работами хотѣлъ служить воспи­
танію народа непосредственно. Первому томику романа по­
счастливилось: его стали читать въ широкихъ народныхъ кругахъ.
Затѣмъ, авторъ попытался придать роману еще болѣе пригодную форму
тѣмъ именно, что передѣлалъ его въ книгѣ «Христофоръ и
•Эльза» (Christoph und Else), подобно тому, какъ Кампе
(Campe) «Робинзона»,-—въ видѣ народнаго учебника; тамъ изо­
бражается, какъ одна крестьянская семья съ дѣтьми, работни­
ками, служанками и сосѣдями каждый йечеръ прочитываетъ по
отрывку, а затѣмъ совмѣстно его обсуждаетъ. Попытка не удалась.
Точно также и еженедѣльникъ «Joh weizerblatt» («Швейцар­
скій Листокъ») издававшійся имъ въ теченіе года, и имъ почти
одними заполнявшійся, не нашелъ себѣ подходящей почвы, хотя
тамъ помѣщались превосходныя вещи. Сельское населеніе было
еще слишкомъ отсталымъ, чтобы даже народный складъ рѣчи
Песталоцци былъ для него достаточно доступнымъ. Иногда онъ не
попадалъ въ тонъ. II здѣсь также пришлось платить за науку.
Наконецъ, его писаніе не было тѣмъ, что для него, собственно
говоря, и было важнымъ, а работать для воспитанія народа въ

— 19 —
народѣ же и съ нимъ вмѣстѣ—этого онъ былъ надолго лишенъ
послѣ его неудавшейся попытки со школой для бѣдныхъ (Armen­
schule).
Но мы должны нѣсколько глубже вникнуть въ его идеи. Онѣ
строго разсчитаны на его время. Съ одной стороны, передъ нимъ
феодальныя отношенія въ опредѣленной стадіи ихъ раз­
витія—въ стадіи, само собою разумѣется, ихъ исчезновенія, съ
другой стороны, какъ уже указано, индустрія въ ея начальной
стадіи, въ очень неразвитой формѣ сельской домашней промышлен­
ности. Однако, Песталоцци разрабатываетъ вопросы съ такой глу­
биною, что находитъ принципы, сохранившіе и посейчасъ, и на
вѣчныя времена такое же значеніе, какое они имѣли тогда.
Вкратцѣ, это три главныя требованія: 1. Активное уча­
стіе самого народа въ дѣлѣ повышенія общаго уровня на­
роднаго образованія. 2. Непосредственная^ возможно болѣе тѣсная
связь воспитанія съ продуктивной работой, а поэтому и
съ хозяйственнымъ основаніемъ существованія человѣка,
какъ съ естественной почвой, на которой должно быть построено
все остальное. 3. Лриэтомъ самое строгое подчиненіе какъ
профессіональнаго, такъ и гражданскаго воспи­
тан! я—в о с il и т а н і ю человѣка, ибо хозяйственный трудъ
и политическій порядокъ существуютъ для человѣка, а не человѣкъ
для нихъ.
Соціальное направленіе воспитанія выступаетъ иногда
уже слишкомъ рѣзко впередъ. Воспитаніе человѣка,—сказалъ онъ
однажды,—есть ничто иное, какъ «отдѣлка одного звена большой
цѣпи, связавшей все человѣчество въ одно цѣлое, и ошибки въ
воспитаніи и въ руководствѣ человѣкомъ состоятъ, большею частью,
въ томъ, что какъ бы отбираютъ отдѣльныя звенья отъ цѣпи и
начинаютъ надъ ними мудрить, какъ будто они одни только и
существовали, и какъ будто бы въ качествѣ колецъ они не явля­
лись бы принадлежностью всей цѣпи». Между тѣмъ, все дѣло въ
томъ, чтобы обработать единственный членъ цѣпи такъ, чтобы онъ
«неослабленнымъ хорошо примкнулъ къ своимъ ближайшимъ со­
звеньямъ для ежедневнаго дѣйствія всей цѣпи, и чтобы онъ былъ
сдѣланъ крѣпкимъ и достаточно гибкимъ для всѣхъ сгибовъ ея».
Конечно, въ послѣднихъ словахъ недостаточно отмѣчена важность
независимости, индивидуализаціи образованія человѣка. Не инди­
видуумъ существуетъ для общества, какъ здѣсь можетъ показаться,
и не обратное этому, но индивидуумы существуютъ, вообще, только
въ обществѣ, а духъ общественности въ сознаніи и волѣ инди­
видуумовъ. Для полнаго образованія индивидуумовъ необходимо
здоровое отношеніе къ общественности, а истинной обществен­
ности—полное, свободное и соотвѣтствующее образованіе индиви­
дуумовъ. Такимъ образомъ, слѣдуетъ представить себѣ не враждеб­
ную противоположность между индивидуумомъ и обществомъ, а,
по крайней мѣрѣ, въ идеалѣ—полное созвучіе. Конечно, трудно
достичь и сохранить это одинаковое отношеніе между индивидуалъ9*

— 20 —

'

ностыо и общественностью, и отклоненія то въ ту, то въ другую
сторону дѣлаютъ понятнымъ, что мы видимъ: то въ общественности
врага индивидуальности, то въ индивидуальности—врага обществен­
ности. Но Песталоцци не оставилъ никакого сомнѣнія въ томъ,
что онъ требуетъ для индивидуума—хотя и внутри общества, а
не внѣ его—полную самостоятельность и полное и совершенное
удовлетвореніе всѣхъ свойственныхъ ему, какъ человѣку, потреб­
ностей. Ничто не является ему болѣе чуждымъ, чѣмъ мысль
о поглощеніи человѣка государствомъ (Verstaatlichung des Menschen). Напротивъ того, онъ желаетъ государство
пропитать духомъ человѣчности (Vermenschlichung
des Staates), что, однако, возможно будетъ только тогда, когда
отношенія общности среди людей станутъ на здоровую почву.
«Ліэнгардъ и Гертруда» (Lienhard und Gertrud), какъ указано,
предполагаетъ еще феодальныя отношенія; именно, во второй,
сокращенной обработкѣ, появившейся во время революціи, прямо
находилось обращеніе къ князьямъ и дворянству подумать о своихъ
обязанностяхъ по отношенію къ довѣренному ихъ власти народу
и серьезно взяться за ихъ выполненіе, къ чему, казалось, лучшіе
были тогда склонны; воззваніе сопровождалось серьезнымъ предо­
стереженіемъ: если они и теперь, когда въ отношеніи ихъ дѣло
дошло до крайности, если они не признаютъ своего долга и не
начнутъ послѣдовательно его выполнять, то пусть они не удивятся,
если исторія черезъ ихъ головы перейдетъ къ очереднымъ дѣламъ.
Она перешла уже къ очереднымъ дѣламъ во время француз­
ской революціи. Песталоцци одинъ изъ первыхъ среди окружа­
вшихъ его ясно созналъ полное крушеніе феодализма, внутреннюю
необходимость этого крушенія, а, вмѣстѣ съ этимъ, и право
демократіи на существованіе. Однако, онъ не дѣлаетъ
той ошибки, чтобы видѣть спасеніе въ одномъ лишь политическомъ
освобожденіи. Вообще говоря, былъ ли способенъ народъ, находи­
вшійся тысячи лѣтъ въ пренебреженіи, взять на себя ту огромную
задачу, которая въ одну, такъ сказать, ночь выпала на его долю?
Песталоцци дѣлаетъ, напротивъ того, тотъ выводъ (который, впро­
чемъ, сдѣлали также и всѣ лучшіе изъ духовныхъ вождей рево­
люціи), что свобода и равенство останутся звонкими фразами, пока
не будетъ найдено средствъ и путей создать для всего народа въ
цѣломъ, до послѣдняго человѣка, такое воспитаніе, которое бы и
дало возможность сдѣлать изъ пріобрѣтенныхъ правъ достойное
человѣка употребленіе. Внѣшняя гримаса революціи никогда его
не пугала; онъ ясно говоритъ, что анархія многихъ является не­
избѣжнымъ слѣдствіемъ прежней анархіи немногихъ, что и судо­
рожныя конвульсіи французской революціи были слѣдствіемъ преж­
няго порядка вещей, того, которому былъ положенъ конецъ, а не
того, въ который даже еще не вступили, и установить который
только еще только собирались; и потому конвульсіи эти ни въ коемъ
случаѣ не могли служить доказательствомъ противъ того, къ чему
стремились. Однако, онъ настойчиво предостерегаетъ отъ той же

— 21
ошибки, въ которой съ такимъ большимъ основаніемъ упрекали
прежнихъ баръ. Онъ постоянно обращаетъ вниманіе на изслѣдо­
ваніе хозяйственныхъ и воспитательныхъ основъ
государства. Конечно, вопросы гражданскаго устройства также
важны для него, и онъ рѣшительно становится здѣсь на почву де­
мократическихъ принциповъ; однако, онъ ясно сознаетъ и настой­
чиво повторяетъ, что отъ измѣненія одного лишь политическаго
устройства нельзя ожидать спасенія. Онъ обращается къ народу:
«ты долженъ самъ подготовить свое спасеніе. Самое
большее, что тебѣ могутъ дать твои регенты (въ Гельвеціи уже
демократическое управленіе), хорошее государственное устройство,
которое отличается отъ дурного, какъ хорошая пашня отъ дурной;
однако, ни на хорошей, ни на дурной ничего не произрастаетъ
благодаря одной лишь пашнѣ, а благодаря затраченному труду и
сѣмени». Все дѣло «въ поднятіи внутри насъ нашей нравственности
и гражданской мощи!» Позорно говорить о свободѣ людей въ странѣ,
въ которой ничего не дѣлается для поднятія простого народа до
достоинства человѣка при помощи такихъ средствъ, при помощи
которыхъ только это il возможно, гдѣ, напротивъ того, все нарочно
дѣлается, чтобы сохранить его неразуміе до 2-го и 3-ьяго поко­
лѣній, чтобы, пользуясь имъ, все эго время наживаться». Свободное
государственное устройство призвано,во всякомъ случаѣ, положить
основаніе этому духовному подъему народа; потому онъ рѣшительно
выступаетъ за него и изъ-за него одного за присоединеніе къ
Франціи, которая, «при всѣхъ слабостяхъ своей возвышенной
борьбы, все же всегда имѣетъ своей цѣлью благо человѣчества и
своимъ девизомъ право человѣка». Что онъ выступаетъ за свободу
промышленности, за отмѣну десятинъ и всѣхъ налоговъ и тяготъ
въ пользу господъ, это само собою разумѣется; идя далеко впе­
реди своего времени, онъ требуетъ даже прогрессивнаго подоход­
наго налога и освобожденія отъ налоговъ минимума средствъ су­
ществованія, установленнаго по высокой оцѣнкѣ; но изъ этогото и видно, что онъ экономическую свободу понимаетъ не въ
смыслѣ безграничной свободы эксплоатаціи со стороны капитала.
Уже въ «Ліэнгардъ и Гертруда» (Lienhard und Gertrud) онъ
выступаетъ за довольно послѣдовательный государственный соціа­
лизмъ. Экономическая жизнь народа ни въ коемъ случаѣ не должна
быть предоставлена себѣ самой. Правда, право собственности
должно быть съ нѣкоторыми ограниченіями сохранено. Но упо­
требленіе, которое дѣлаютъ со своею собственностью, должно
стать подъ строгій контроль; кто губить свою собственность, отъ
того пусть будетъ отнято свободное распоряженіе ею, ибо для
государства не можетъ быть безразличнымъ разрушеніе хозяйствъ.
Оно не можетъ предоставить случайности то, что нынѣ «купецъ»
(теперь сказали бы. «капиталистъ») владѣетъ источниками пропитанія
народа въ своемъ портфелѣ, какъ прежде дворянинъ въ своемъ
сапогѣ, и, обыкновенно, съ такою же невнимательностью и такъ
же мало употребленія дѣлаетъ изъ своего вліянія на положеніе

22
народа, какъ прежде дворянинъ изъ своего права носить шпоры».
Песталоцци настаиваетъ на томъ, чтобы государство требовало
отъ работодателей точнаго отчета о количествѣ ихъ рабочихъ, объ
ихъ заработкѣ и употребленіи, которое они изъ него дѣлаютъ, и
чтобы оно приняло мѣры для защиты рабочихъ отъ эксплоатаціи
со стороны работодателей и для обезпеченія имъ достойнаго че­
ловѣка существованія. Онъ сознаетъ ясно ту чудовищную власть,
которую даетъ владѣніе землей и ея сокровищами собственнику
надъ несобственникомъ и, при случаѣ, касается также, не дѣ­
лая, правда, изъ этого принципіальнаго требованія, возможности
совмѣстнаго владѣнія землей и совмѣстнаго употребленія ея про­
дуктовъ.
Настолько онъ приближается къ соціализму, однако,
всегда только въ смыслѣ одинаковаго права людей на достойное
человѣка существованіе. Онъ желаетъ, чтобы человѣкъ былъ
не рабомъ вещей, а ихъ господиномъ, и, чтобы онъ, въ концѣ
концовъ, совершенно и исключительно подчинилъ ихъ своей вну­
тренней человѣческой сущности (seiner inneren menschlichen Bil­
dung). Это само по себѣ возможно, ибо, хотя и правда, что
«обстоятельства создаютъ человѣка», но «и человѣкъ, съ своей
стороны, создаетъ обстоятельства; онъ имѣетъ въ себѣ силу самымъ
различнымъ образомъ направлять ихъ согласно своей волѣ; такимъ
образомъ, онъ принимаетъ участіе въ своемъ собственномъ воспи­
таніи и во вліяніи на него обстоятельствъ». Такъ, пусть будетъ,
прежде всего, института собственности совершенно подчиненъ
высокой нравственной цѣли человѣка, а не наоборотъ, ибо соб­
ственность существуетъ для человѣка, а не человѣкъ для соб­
ственности. Высшая собственность человѣка, дарованія его ума и
сердца, поистинѣ требуютъ столько же и даже большевниманія и ухода,
чѣмъ «изверженія земли» (Erdenkoth); и если говорятъ о мате­
ріальной собственности, что ее слѣдуетъ уважать, защищать и
способствовать ея росту, въ чьихъ бы рукахъ она ни находилась,
иначе человѣчество погибнетъ, то это въ гораздо большей степени
относится къ высшей собственности людей: ее пусть чтятъ, защи­
щаютъ и умножаютъ, въ чьихъ-бы рукахъ она ни находилась,
иначе люди погибнутъ. Развитіе индустріи, однако, Песталоцци
всегда считалъ необходимымъ и не оспаривалъ того, что для этого
развитія необходимы предпринимательскій духъ и предприниматель­
ская прибыль. Только это ни въ какомъ случаѣ не должно стать
разореніемъ для рабочихъ. И не къ милости долженъ послѣдній
аппелировать; напротивъ того, онъ долженъ требовать принадле­
жащаго ему права на самостоятельность и на равенство какъ въ
качествѣ человѣка, такъ и въ качествѣ гражданина. Песталоцци
не требуетъ даже и абсолютно равныхъ для всѣхъ политическихъ
правъ; онъ считаетъ, что участіе въ управленіи должно стоять въ
соотвѣтствіи съ опредѣленной степенью образованія, какая, при
данныхъ обстоятельствахъ, можетъ быть достигнута отдѣльными
классами народа, слѣдовательно, такимъ образомъ, косвенно, въ

— 23 —
соотвѣтствіи и съ собственностью. Сперва должны быть приведены
въ порядокъ голова и сердце; остальное приложится само собою.
Хотя онъ опредѣленно выступаетъ за защиту государствомъ чело­
вѣческихъ правъ болѣе слабыхъ, все же его идеалу меньше всего
отвѣчало бы всеобщее устраиваніе государствомъ всѣхъ гражданъ.
Напротивъ того, дѣло именно въ собственной заботѣ ка­
ждаго класса народа о самомъ себѣ. Механическій коммунизмъ
поэтому былъ-бы точно также противенъ ему, какъ и механиче­
скій, опекунствующій бюрократизмъ. Собственное участіе каждаго,
совмѣстная работа въ общихъ дѣлахъ, сначала въ тѣсномъ кругу,
а потомъ, исходя отсюда, все дальше и дальше до великаго цѣлаго;
общественное оживленіе, идущее отъ индивидуума, отъ болѣе тѣс­
ныхъ отношеній къ болѣе дальнимъ, а не наоборотъ,—это то, чего
онъ добивается. Въ политическомъ отношеніи это бы явилось
демократизмомъ при сильнѣйшей децентрализаціи. Но поли­
тическая форма никогда не является для него наиболѣе важной. Вѣдь
это же форма, а не сущность. Серьезно и достаточно глубоко обра­
зованный народъ сумѣетъ уже найти наиболѣе подходящія для
него политическія формы; совершенно ни къ чему не приводитъ, если
ему дать ихъ уже напередъ и ждать тогда, что въ нихъ втечетъ
послѣ этого смыслъ и жизнь.
Поэтому-то и возвращается Песталоцци постоянно отъ всѣхъ
экономическихъ и политическихъ соображеній назадъ, къ тому
великому дѣлу-—«къ единственному что нужно всякому», что зналъ
уже основатель соціальной философіи Платонъ, къ дѣлу «вос­
питанія». Правда, Песталоцци не уклонялся отъ личнаго уча­
стія въ политикѣ тамъ, гдѣ онъ считалъ это нужнымъ въ интере­
сахъ своихъ соціально-педагогическихъ идей. Когда революціонное
движеніе стало переходить на швейцарскую почву и угрожало выз­
вать крупные безпорядки какъ-разъ въ его родномъ кантонѣ на
берегахъ Цюрихскаго озера, онъ серьезно и разсудительно, рука
объ руку со старымъ другомъ Ьаѵаѣег’омъ, сдѣлалъ попытку по­
дѣйствовать примиряюще на обѣ стороны. Врядъ-ли бы это ему
удалось, но, между тѣмъ, французскія войска вступили уже въ
Швейцарію, чтобы превратить ее въ Гельветическую рес­
публик у. Песталоцци не съ этой стороны ожидалъ торжества
свободы и не въ такой формѣ; по разъ принципы свободы были
провозглашены, онъ, наряду съ лучшими людьми своей родины,,
убѣжденно выступилъ за новый образъ правленія, не безъ надежды
подъ его защитой снова вернуться къ непосредственной практиче­
ской работѣ воспитанія народа.
Судьба его не обманула; послѣ краткаго, но въ высшей сте­
пени важнаго пребыванія его въ С танцѣ (Stanz), послѣдовало
основаніе его учебнаго заведенія въ Бургдорфѣ, достигшаго вскорѣ
всемірной славы и перенесеннаго затѣмъ въ Münchenbuchsee и
въ Iferten.
Время, къ которому мы теперь переходимъ, его лучшее время,
годы его наиболѣе полной, непосредственной и, несмотря на это,

— 24 —

быстро, на отдаленнѣйшіе круги вліяющей дѣятельности. Правда,
на одно мгновеніе можетъ показаться, что направленіе этой дѣя­
тельности сдѣлалось другимъ, что теперь великія соціальныя
цѣли отступаютъ на задній планъ, и что методика школьнаго пре­
подаванія, обученія элементарнымъ предметамъ сдѣлалась его глав­
ной, пожалуй, даже единственной цѣлью. Однако, это только кажется.
Песталоцци стремится безусловно къ тому же, къ чему онъ раньше
стремился. Такъ какъ онъ снова стоитъ самъ непосредственно въ
работѣ воспитанія, ему бросается въ глаза, сколько еще пред­
стоитъ сдѣлать только для того, чтобы поставить на правиль­
ную почву, въ соотвѣтствіе съ его дѣйствительнымъ содержаніемъ,
и самое простое народное образованіе. Дѣло шло о томъ, чтобы
вообще только установить истинные элементы какъ умственнаго,
такъ и нравственнаго воспитанія и воспитанія работой. Ихъ со­
вершенно еще не существовало, а не только что они не были об­
щеизвѣстны или общедоступны. Надо было, какъ бы вновь, съ ос­
нованія создать все воспитаніе разума и нравственности и воспи­
таніе работой въ ихъ цѣломъ, а не только цѣлесообразнымъ спо­
собомъ внести въ народъ лежащій наготовѣ образовательный ма­
теріалъ. Да и, вообще, въ образованіи человѣка ничто не должно быть
только преподнесеннымъ, сообщеннымъ матеріаломъ, все должно
быть развито изъ глубочайшихъ родниковъ ума и души самого вос­
питывающагося. Такъ, садовникъ не можетъ заставить растеніе ра­
сти; оно растетъ только благодаря своимъ собственнымъ силамъ и си­
ламъ почвы;садовникъ можетъ для этого только создать наиболѣе благо­
пріятныя внѣшнія условія и устранить неблагопріятныя, препят­
ствующія, тогда оно будетъ расти. Но для того, чтобы охранить,
обезпечить и съ своей стороны помочь его росту и для того, чтобы его
не уничтожить, садовникъ долженъ постоянно изучать законы растенія
и направлять свою помощь по этимъ, собственнымъ законамъ роста
растеній, а не требовать, чтобы оно расло по составленному имъ
заранѣе плану, или, вѣрнѣе, чтобы оно не росло, а давало себя
вылѣпливать и отдѣлывать.
Такъ, Песталоцци только теперь приходить къ изслѣдованію
основъ или «элементовъ» сперва воспитанія разума, а затѣмъ и воли
и творческихъ силъ человѣка. Это приводитъ его къ изслѣдова­
ніямъ, глубоко проникающимъ въ философію человѣческаго позна­
нія, воли и творчества. Съ почти невѣроятной силой своей интуи­
ціи онъ познаетъ коренное значеніе математики, числа и простран­
ственной формы для дѣйствительнаго пониманія всего, познаетъ это
съ такою глубиною, съ какою со времени Платона едва ли кто
такъ позналъ; съ математикой онъ непосредственно связываетъ ри­
сованіе, которое онъ геніально считаетъ свободнымъ соизданіемъ
образовъ, черпаемыхъ изъ ихъ собственныхъ, внутреннихъ законовъ, а
не простымъ копированіемъ внѣшнихъ, бросающихся въ глаза призна­
ковъ. В'ь то же время рисованіе даетъ ему переходъ къ тому, что
было для него въ соціальныхъ интересахъ такъ важно,—къ техни­
ческому образованію. Въ высшей степени планомѣрное развитіе

25
чувствъ еще въ дошкольное время кладетъ основаніе для всѣхъ
реалистическихъ отраслей обученія. Прямо удивительно, какъ сло­
жилось въ Ифертахъ (Iferten), на глазахъ Песталоцци и въ его
духѣ, обученіе отечествовѣдѣнію, хотя и придуманйое и проведенное
его сотрудникомъ Тоблеромъ. Дѣтей уводили въ горы Юра и тамъ
заставляли ихъ на мѣстѣ самихъ изучать рельефъ горы, а за­
тѣмъ, вернувъ въ учебное заведеніе, давали дѣлать слѣпки изъ глины
и только послѣ этого подводили дѣтей къ географической картѣ—
и тогда основательное пониманіе ея пріобрѣталось ими шутя. Такъ
всегда учили па самомъ предметѣ, а не путемъ словеснаго опи­
санія, и не на рисункахъ, которые служили пособіемъ развѣ только
на крайній случай; къ рисунку переходили послѣ вещи и только
послѣ рисунка обращались къ слову, вмѣсто того, чтобы, какъ обык­
новенно бывало, вести обученіе только при помощи слова и предо­
ставлять самому ребенку пріискивать себѣ для словъ предметы, или,
въ лучшемъ случаѣ, давать ихъ, подобно Каменскому (Comenius) и
Базедову, въ большомъ атласѣ картинъ, что можетъ служить только
слабымъ пособіемъ на крайній случай, хотя бы рисунки и были
сдѣланы самимъ Ходовецкпмъ,♦ ибо мы, такимъ образомъ, вмѣсто
безпредѣльнаго богатства міра получаемъ совершенно сухой эк­
страктъ. Такъ это, въ концѣ концовъ, такая же пустая абстракція
вмѣсто живой правды, какъ и просто слова безъ рисунковъ.
Ограничимся пока этимъ немногимъ, чтобы дать представле­
ніе о томъ, чего желаетъ Песталоцци, когда онъ требуетъ, чтобы
наглядность при изученіи («Anschauung») была основой
всякаго человѣческаго познанія, и, такимъ образомъ, всякаго обра­
зованія человѣка вообще. Такое наглядное изученіе («Anschauung»)
означаетъ не простое разсматриваніе или расчлененіе и описаніе
даннаго предмета; оно есть для Песталоцци—созерцаніе,
созидающее образы (hinschauende Gestaltung). Онъ раз­
сматриваетъ его, какъ творческій факторъ познанія, какъ само
познаніе въ живомъ дѣлѣ созданія образа внутри насъ, направлен­
ное вмѣстѣ съ тѣмъ, такимъ образомъ, на всю живую дѣй­
ствительность; живой же дѣйствительность является для насъ
только тогда, когда мы ее «дѣлаемъ» (wirken), созидаемъ изъ
своего познанія. Умъ долженъ въ себѣ самомъ создавать то, что
онъ хочетъ истиннымъ образомъ познать. Онъ долженъ изъ своихъ
собственныхъ основныхъ элементовъ, въ себѣ самомъ, создать
число, форму и все, что онъ долженъ видѣть въ предметѣ;
напримѣръ, пространственные образы изъ линій въ ихъ измѣняю­
щихся положеніяхъ,—подобно математикѣ, которая, хотя и въ своей
обычной эвклидовой формѣ далеко недостаточно совершеннымъ
образомъ, строитъ съ самаго начала не только внѣ но и внутри
насъ. Такимъ образомъ, всякое познаніе есть, въ основѣ своей,
самопознаніе, всякое воспитаніе ума, а также и воли и твор- ..
ческой дѣятельности становится для человѣка «дѣломъ его
я», самоформированіемъ человѣка; оно исходитъ, въ послѣднемъ
счетѣ, извнутри его и является только его собственнымъ естест­

— 26 —
веннымъ, его натурѣ соотвѣтствующимъ созданіемъ. Такъ осу­
ществляется зовъ Руссо назадъ къ природѣ въ своемъ наибо­
лѣе глубокомъ смыслѣ. Отсюда, «природа» является сотвореніемъ,
первоначальнымъ созиданіемъ. Лишь слишкомъ слабымъ выраже­
ніемъ этого являются формулы, въ которыхъ выражали тогда свое­
образный песталопдіанскій методъ образованія: что дѣло не въ
трудѣ отдѣльныхъ единицъ, а въ созданіи с и л ы, не въ матеріи
(въ вещественномъ содержаніи) образованія, а въ его формѣ
(въ способѣ его устроенія), не въ экстенсивномъ, а въ и н т е н с и вномъ образованіи. Послѣднее выраженіе удачно; дѣйствительно,
извнутри оно должно явиться. «Оно внутри тебя, ты вѣчно его
производишь;» только изъ единаго первоначала человѣческаго мыш­
ленія, воли и творчества можетъ оно простираться наружу, а не
быть извнѣ въ насъ принесено,—подобно тому, какъ (говоритъ
Песталоцци) «великая природа изъ ядра огромнѣйшаго дерева
сперва выгоняетъ только незамѣтный зародышъ, а потомъ раз­
вертываетъ незамѣтными, ежедневными и ежечасными добавленіями
сначала стволъ, а затѣмъ главныя и боковыя вѣтви, до послѣд­
няго побѣга, на которомъ виситъ преходящая листва».
Это было открытіемъ, которое во всемъ своемъ значеніи
только теперь, во время возобновленія имъ непосредственной дѣя­
тельности педагога и школьнаго учителя, бросилось ему въ глаза,
хотя задолго до этого, съ самаго начала оно имъ чувствовалось въ
зародышѣ. Въ этомъ открытіи Песталоцци совершенно невольно
встрѣчается съ великимъ философскимъ открытіемъ своего времени,
съ открытіемъ Канта, что нашъ разумъ ровно столько познаетъ
о вещахъ, сколько онъ самъ приноситъ изъ своихъ собствен­
ныхъ, въ основѣ его заложенныхъ способностей, что законы при­
роды на дѣлѣ являются лишь отраженіемъ законовъ нашего ра­
зума, безъ которыхъ не существовало бы для насъ вообще ника­
кой природы и никакихъ законовъ.
Однако, Песталоцци недолго ломалъ голову надъ его теоре­
тическимъ обоснованіемъ, хотя онъ и призналъ необходимость по­
слѣдняго и далъ все, что могъ дать соотвѣтственно своему умѣнію
мыслить и выражать свои мысли; но центральнымъ пунктомъ для
него является опытная дѣятельность; изъ нея черпаетъ онъ то, что
у него можно найти изъ теоріи, и въ этомъ заключается ея не­
оцѣнимое значеніе;
правда,
этотъ принципъ не особенно
годенъ для практическаго обученія. Въ своемъ неутомимомъ иска­
ніи, изслѣдованіи и экспериментированіи онъ слишкомъ часто те­
рялъ изъ виду ближайшую цѣль—воспитаніе опредѣленныхъ дѣ­
тей въ опредѣленномъ направленіи и для опредѣленной цѣли. Од­
нако, къ счастью, онъ нашелъ сотрудниковъ, которые вполнѣ съ
нимъ были согласны и въ то же время въ высокой степени обла­
дали практическою способностью обученія и воспитанія дѣтей,—спо­
собностью, которой онъ потому-то и былъ лишенъ, что его стрем­
ленія всегда выходили далеко за предѣлы ближайшихъ частныхъ
цѣлей къ общимъ основамъ образованія человѣка.

— 27

Такъ станетъ намъ понятной его дѣятельность, и намъ бу­
детъ ясно, какимъ образомъ новое направленіе въ его педагоги­
ческой дѣятельности, въ послѣднемъ счетѣ, все же стояло въ
глубочайшемъ согласіи съ тѣмъ, къ чему онъ съ самаго начала
стремился.
Впрочемъ, его большое заведеніе во многихъ отношеніяхъ не
вполнѣ отвѣчало его стремленіямъ. Оно должно было объединять
слишкомъ много. Оно было, во-первыхъ, опытной школой, имѣю­
щей цѣлью постоянное углубленіе и дальнѣйшую обработку теоріи
обученія и воспитанія; оно было въ то же время заведеніемъ для
элементарнаго обученія; оно все болѣе и болѣе ставило себѣ
цѣлью удовлетворять и болѣе высокимъ требованіямъ и строило,
такимъ образомъ, своего рода верхній этажъ, не подходившій къ
простому элементарному фундаменту; приэтомъ оно было также
заведеніемъ для образованія учителей. Песталоцци пришлось до­
жить до прекрасной побѣды. Послѣ того, какъ Фихте во время са­
маго глубокаго политическаго униженія Германіи указалъ въ сво­
ихъ «Рѣчахъ» съ горячимъ восторгомъ на него и его замѣчатель­
ную дѣятельность, прусское правительство направило къ нему
группу молодыхъ людей, которые должны были изучить его методъ
и затѣмъ ввести его въ прусской народной школѣ. При всемъ
томъ, Песталоцци никогда не покидалъ старой мысли о воспита­
ніи бѣдныхъ. Онъ всегда снова къ ней возвращался, и, уже въ
глубокомъ старческомъ возрастѣ, онъ присоединилъ къ своему за­
веденію, служившему столькимъ разнообразнымъ цѣлямъ, также и
школу для бѣдныхъ. Такъ оно стало, въ концѣ концовъ, безфор­
меннымъ цѣлымъ. Все же, однако, тамъ мощно текла педагогиче­
ская жизнь; тамъ собрались крупные люди, правда, часто вступа­
вшіе другъ съ другомъ въ скоры и, вслѣдствіе святой ревности, съ
которой каждый защищалъ свое дѣло, рѣзко другъ на друга на­
падавшіе, которые впослѣдствіи, послѣ высоко трагическаго разви­
тія отношеній, должны были разрушить союзъ, представлявшій
вначалѣ рѣдкій образецъ также взаимной любви и товарище­
скаго духа. Однако, учрежденіе это остается образцомъ живого, ни
на одно мгновеніе не относящагося халатно къ дѣлу союза, союза
для неизмѣнно себя испытывающей, себя улучшающей, неуто­
мимо стремящейся впередъ, къ самымъ высокимъ и свя­
тымъ цѣлямъ человѣчества, воспитательной работы. Здѣсь все
было одной большой семьей; дѣти самаго различнаго возрастай
самыхъ разнообразныхъ способностей и степени зрѣлости, много­
численные учащіе, мужчины и женщины, которые, однако, всѣ
чувствовали себя въ неменьшей степени учащимися; а затѣмъ,
во главѣ, самъ Песталоцци, который былъ и остался Душой этого
удивительнаго цѣлаго, благодаря своей любви къ человѣку, своей
вѣрѣ въ божественное въ человѣкѣ благодаря познанію глубочай­
шей сущности человѣка, благодаря своему неподкупному, всегда
себя самого менѣе, чѣмъ другихъ щадящему, чувству правды, по­
жалуй, даже фанатизму правды.

— 28 —
Что же, однако, изъ всего этого перешло въ школу, въ на­
родное воспитаніе вообще?
То время оказало живой интересъ къ его дѣлу; много за­
мѣчательныхъ людей приняли съ величайшей убѣжденностью и съ
идеальными цѣлями его идеи, съ нимъ вмѣстѣ или отдѣльно, сами
стремились ихъ продумать теоретически до конца и провести на
дѣлѣ, и широко ихъ проповѣдывали. Во Франкфуртѣ, напримѣръ, дѣло
Песталоцци нашло сильныхъ и крупныхъ сторонниковъ; образцо­
вая школа Грунера (Gruners Musterschule) возникла, благодаря
идеямъ Песталоцци. Тамъ познакомился съ ними Дистервегъ, чело­
вѣкъ, который впослѣдствіи, пожалуй, больше всѣхъ сдѣлалъ для
сохраненія въ прусскихъ и германскихъ школахъ духа Песта­
лоцци. Многое изъ идей Песталоцци, вообще, тысячами путей пе­
решло въ нихъ. Вѣдь въ семинаріяхъ безпрерывно изучаютъ
Песталоцци; ежегодно широкіе круги нѣмецкаго учительскаго міра
празднуютъ его память, не говоря уже о великихъ годовщинахъ
18-18 и 1896 г.г.
И, однако, если мы спросимъ, дѣйствительно ли идеи Песта­
лоцци одержали верхъ въ пашей школѣ? и особенно—осуществи­
лись ли его, еще далѣе идущія, идеи о томъ, чтобы заложить
фундаментъ и провести, соціальное воспитаніе, охваты­
вающее дѣйствительно, весь народъ цѣликомъ?
На этотъ вопросъ мы вынуждены будемъ отвѣтить, кч> сожалѣнію,
отрицательно. Этого не случилось.
Конечно, наша нынѣшняя школа представляетъ съ внѣшней,
да и не только съ внѣшней, стороны много преимуществъ по
сравненію съ тѣмъ, что нашелъ Песталоцци и съ положеніемъ
ея ко дню его смерти. Мы имѣемъ, прежде всего, дѣйствительно
всеобщее народное обученіе, по крайней мѣрѣ, въ томъ
смыслѣ, что ни одинъ ребенокъ (почти ни одинъ) не остается
безъ обученія. Очень удивительно, что Пеоталоцци не настаиваетъ
даже на дѣйствительно всеобщемъ проведеніи обязательности обу­
ченія, что онъ не требуетъ опредѣленно всеобщности народной
школы въ томъ смыслѣ, чтобы одна и та же элементарная
школа посѣщалась безъ различія дѣтьми всѣхъ классовъ народа,
и чтобы не существовало рядомъ съ этимъ особыхъ школъ для дѣ­
тей съ высшимъ общественнымъ положеніемъ. Однако, это требова­
ніе, можно сказать, соотвѣтствуетъ духу Песталоцци. Но весь во­
просъ о государственной организаціи народнаго обученія его, вообще,
мало интересовалъ. Это было у насъ взято скорѣе отъ Франціи, у
французской революціи, въ то самое, время когда въ самой
Франціи идея эта на время потерпѣла крушеніе; лишь третья
Республика, побуждаемая примѣромъ Германіи, снова вернулась
къ ней. Но Песталоцци до конца не могъ преодолѣть глубокаго
отвращенія къ внѣшнему механизму направляемой и
контролируемой государствомъ школы. Если впослѣдствіи онъ и не
повторяетъ своего уничтожающаго приговора, который онъ выска­
залъ въ то раннее время, когда находился подъ вліяніемъ Руссо,

если со времени Бургдорфа и Ифертъ онъ обнаруживаетъ рѣши­
тельный интересъ къ школѣ, какъ и послѣдняя, впрочемъ, стала
серьезно и имъ интересоваться, все же едва ли когда-нибудь онъ
непосредственно для нея работалъ, даже и мысленно. Онъ, несом
нѣнно, боялся духа опеки, онъ боялся тысячи требованій,
которыя ставятся школѣ извнѣ, со стороны церкви, государства и
общества и которыя дѣлаютъ ее яблокомъ раздора для партій, по­
хищаютъ свободу самостоятельнаго развитія, бывшую
для него самымъ важнымъ, и превращаютъ ее въ принудительное
дѣло, какъ это въ большинствѣ случаевъ, дѣйствительно, и про­
изошло, и какъ мы это особенно сильно ощущаемъ.
Можно, слѣдовательно, только съ большой оговоркой заявлять
о песталоцціанскомъ духѣ, царящемъ въ пашей народной школѣ,
да и вообще во всемъ нашемъ національномъ школьномъ дѣлѣ.
Духъ Песталоцци—это, прежде всего, духъ свободы; но что
онъ господствуетъ у насъ повсюду въ общественныхъ учебныхъ
заведеніяхъ, немногіе, конечно, станутъ утверждать. Не то, чтобы
онъ совершенно испарился. Онъ живъ, безъ сомнѣнія, и какъ-разъ у
значительной части нашихъ учителей. Однако, онъ укрѣпляется
здѣсь съ трудомъ, подъ давленіемъ тысячи ослабляющихъ его пре­
пятствій. Медленно только начинаемъ мы пробиваться. къ болѣе
свободной жизни. Очень хорошо уже и то, что суіцествуетъ нѣчто
для борьбы и стремленій, ибо въ нихъ обрѣтаешь, прежде всего,
самого себя и ощущаешь силу и благодать собственной
борьбы и движенія. Во всякомъ случаѣ, слишкомъ зависимое поло­
женіе нашей общественной школы безусловно требуетъ дополненія
въ видѣ совершенно свободной, добровольной воспитательной ра­
боты, той, которую со славой взяло въ свои руки ваше общество.
Здѣсь особенно можетъ и долженъ господствовать духъ Песталоцци,
духъ свободы, самостоятельной, на собственную отвѣтствен­
ность ложащейся дѣятельности, духъ общности, отдающій должное
даннымъ хозяйственнымъ и политическимъ условіямъ, однако,
всегда берущій начало свое въ умѣ и волѣ индивидуумовъ, и ко­
торый ставитъ себѣ цѣлью пробужденіе безусловной самостоятель­
ности мышленія, воли и творческой дѣятельности. Такъ станемъ
работать въ соціальномъ духѣ, такъ, какъ училъ Песталоцци, въ
духѣ свободной общественности, и, слѣдовательно, въ
духѣ и личности, индивидуальности. Пусть образовательная дѣя­
тельность станетъ освободительной. Освобождать же можетъ только
тотъ, кто самъ свободенъ. Это, намъ думается, значило бы дѣй­
ствовать такъ, какъ дѣйствовалъ Песталоцци!

— 30 —

ЛЕКЦІЯ ВТОРАЯ.

Воспитаніе дома и въ школѣ, какъ фундаментъ для народ­
наго воспитанія вообще.
Ни домашнее воспитаніе, ни воспитаніе въ общественной
школѣ не принадлежитъ непосредственно къ кругу дѣятельности
вашего союза. Однако, это основы народнаго воспитанія вообще.
Всякая общественная работа воспитанія народа должна считаться
съ условіями, ими созданными, и, для того ли, чтобы продолжить
сдѣланное ими въ томъ же направленіи, или, чтобы допол­
нить незаконченное ими и исправить ихъ ошибки, она должна
знать почву, на которой она думаетъ строить свое зданіе. Вѣдь,
въ идеалѣ, всѣ мѣры для воспитанія народа должны были бы быть
связаны другъ съ другомъ въ единый планъ. Везъ сомнѣнія, обще­
ственная дѣятельность по воспитанію народа имѣетъ стремленіе и
съ своей стороны воздѣйствовать на характеръ воспитанія до­
машняго и школьнаго. Точно также она стремится привлечь вос­
питывающія силы, дѣйствующія и провѣренныя дома и въ школѣ,
и для своихъ цѣлей. Поэтому она не можетъ остаться безучаст­
ной къ воспитательной работѣ семьи и школы, каковой она является
въ настоящее время, и, особенно, каковой она, при соотвѣтству­
ющихъ условіяхъ, могла бы и должна была быть. Однимъ словомъ,
мы должны были у Песталоцци научиться тому, что работа воспи­
танія, въ концѣ концовъ, должна быть разсмотрѣна лишь въ цѣ­
ломъ, ибо она есть недѣлимое цѣлое.
Но въ этомъ цѣломъ, также по Песталоцци, главной основой
является домашнее воспитаніе. Это не устаетъ твердитьПеста­
лоцци; это, такъ сказать, является всегда его первымъ и послѣд­
нимъ словомъ. Самое раннее свидѣтельство его педагогическихъ
работъ—записки о воспитаніи его сына. Не безъ односторонности
представляетъ онъ здѣсь отца и мать единственными истинными
воспитателями, домашній очагъ—единственнымъ естественнымъ мѣ­
стомъ воспитанія. Главный доводъ въ пользу этого, приведенный
имъ однажды въ «Christoph und Else» («Христофоръ и Эльза»),
таковъ: семья учитъ при помощи живого дѣла, а не при по­
мощи словъ. Она воспитываетъ въ ребенкѣ послушаніе, не будучи
поставлена въ необходимость говорить о немъ; достигаетъ того, что

— 31 —
ребенокъ работаетъ, не будучи вынуждена твердить: работа даетъ
хлѣба; учитъ дѣтей любить родителей, безъ длинныхъ поученій:
это твой долгъ, твоя обязанность. Этого естественнаго обученія ликоимъ образомъ нельзя замѣнить искусственнымъ, школьнымъГГакимъ образомъ, въ общемъ основнымъ ядромъ для ребенка должно
быть воспитаніе родителей; JXoa работу же школьнаго учителя мо­
жете благодарить Бога, если она придаетъ этому ядру должную
оболочку». Однако, далѣе онъ продолжаетъ: «для того, чтобы школа
дала, хотя бы нѣчто подобное, надо, чтобы, по крайней мѣрѣ,
школьный учитель былъ человѣкомъ открытымъ, веселымъ, милымъ,
гуманнымъ и всегда радостнымъ, къ которому бы дѣти привязы­
вались какъ къ отцу, которому бы онѣ открывали свои сердца и
свои мысли, который бы умѣлъ, такъ сказать, выманить изъ зад­
няго угла ихъ природный умъ и остроуміе. Правда, по большей
части, къ сожалѣнію, бываетъ наоборотъ. Вообще же,([домашняя
жизнь въ образованіи человѣка то же, что стволъ для дерева; на
немъ должны быть какъ бы привиты всѣ вѣтви человѣческихъ
знаній, научныя дисциплины и жизненныя цѣли; но тамъ, гдѣ самъ
стволъ-боленъ и слабъ, привитые ростки вянутъ и побѣги уми­
раютъ»/
Поэтому школа Песталоцци въ КеиІіоРѢ для бѣдныхъ имѣла
своею цѣлью, прежде всего, создать для безпризорныхъ дѣтей се­
мейную жизнь, которая бы, по возможности, замѣнила недостающій
имъ настоящій радушный домашній очагъ. И, - такимъ обра­
зомъ, дѣйствительнымъ центральнымъ пунктомъ его романа
является чудное описаніе домашняго воспитанія, даваемаго Гер­
трудой и, затѣмъ, добросовѣстное подражаніе ему въ школѣ Глюльфи
(Glülpbi). Это слѣдуетъ постоянно читать и перечитывать и со­
вершенно этимъ проникнуться, какъ оно вытекло изъ самой жизни,
а не было выдумано за письменнымъ столомъ. Ибо дѣятельность
Гертруды, какъ и всякой женщины, «возвышающей свой домъ до
святилища Господня и заслужившей за то,, что она дала своему
мужу и дѣтямъ, награды небесной»—дѣятельность эта подобна
солнцу, шествующему съ утра до вечера своимъ путемъ, ибо «глазъ
твой не замѣчаетъ ни одного изъ его шаговъ и ухо твое не ула­
вливаетъ его движенія; но при его закатѣ ты знаешь, что оно
снова взойдетъ и будетъ дальше согрѣвать -землю, пока не со­
зрѣютъ ея плоды». Такъ же и въ дѣятельности Гертруды не
замѣтно ничего особеннаго; можно подумать, что все, что она дѣ­
лаетъ, могла бы сдѣлать и всякая другая женщина. Ио «вы бы
ничего больше не могли сказать, что бы еще болѣе ее возвысило
въ моихъ глазахъ,—говоритъ лейтенантъ,—искусство доходитъ до
своего высшаго развитія тамъ, гдѣ полагаютъ, что его совершенно
уже нѣтъ, и наиболѣе высокое такъ просто, что дѣти и мальчишки
думаютъ, что они знаютъ гораздо больше». Именно, эталестественная сила непосредственныхъ, близкихъ и живыхъ отношеній между
людьми, коренящаяся въ простой потребности быть, жить и тво­
рить вмѣстѣ; это дѣйствительное сліяніе, вѣрнѣе, изначальное един­

— 32 —
ство жизни матери и ребенка,—это и есть то, что является и что
должно быть основой жизни человѣческой, и, въ частности, воспи­
танія человѣка^Это могло быть изображено только въ непосред­
ственномъ разсказѣ о томъ, какъ жизнь матери какъ бы перели­
вается въ жизнь дѣтей, какъ словесное обученіе всегда является
лишь позади, для того, чтобы довести также и до сознанія чело­
вѣка то, что есть уже въ жизни, и этимъ укрѣпить его еще болѣе,
и «память воли» (какъ называетъ это Гербартъ) поддержать еще
и памятью разума (Gedächtnis des Uersondes).
Сказанному остался Песталоцци вѣренъ всю свою жизнь.
Въ письмѣ о своей дѣятельности въ Станцѣ онъ говоритъ: школь­
ное обученіе, не обнимающее всего того духовнаго содержанія,
котораго требуетъ воспитаніе человѣка и, (что для него одно и
то же!) не построенное на всей суммѣ условій домашней жизни,
не приводитъ ни къ чему иному, какъ къ искусственному сморще­
нію (Verschrumpfung) нашего поколѣнія. Воспитатель долженъ
быть «тѣмъ же отцомъ, воспитательное вліяніе котораго получаетъ
свою живительную силу въ условіяхъ семейной жизни при ихъ пол­
номъ развитіи»—и, какъ живое изображеніе такого истинно-отцов­
скаго вліянія, живетъ неугасаемо въ памяти народа работа «батюшки-Песталоцци» надъ бѣдными дѣтьми и сиротами Neuhof'a
и Stanz'a, а также въ прекрасныхъ памятникахъ въ Цюрихѣ и
въ Ифертахъ. Нужно и это письмо прочесть цѣликомъ, чтобы по­
лучить полное представленіе о томъ, какъ Песталоцци при воспи­
таніи дѣтей Ставца пытался и, дѣйствительно, воспитывалъ ихъ
при помощи дѣла и самой жизни, -а не при помощи слова. Его
основной принципъ воспитанія, черезъ «наглядное представленіе»
(«Anschauung»), былъ имъ открытъ тамъ сначала на непосред­
ственной работѣ по воспитанію нравственности, и отсюда перене­
сенъ имъ въ преподаваніе, ибо «наглядное представленіе» (мы
знаемъ зто) является для него показаніемъ на живомъ дѣлѣ и изъ
него (aus und in lebendiger Tat).
Поэтому и далъ онъ своей главной теоретической работѣ на­
званіе: «Какъ Гертруда учитъ своихъ дѣтей». Названіе
не вполнѣ соотвѣтствуетъ содержанію книги; но основной ея идеей
является безусловно мысль, что заложить фундамента для воспи­
танія не только нравственнаго и религіознаго, но также и интел­
лектуальнаго и воспитаніе при помощи работы есть дѣло матери,
и, вообще, семьи, ибо истинные «элементы», т. е. основы для вос­
питанія могутъ быть выработаны только въ элементарной формѣ
воспитательнаго общества, а это, конечно, и есть тѣ непосредствен­
ныя отношенія, которыя въ полной мѣрѣ существуютъ только между
матерью и ребенкомъ. «Книга матери» знаменуетъ дальнѣй­
шій шагъ на этомъ пути; особенно тонко и глубоко изображается
здѣсь развитіе чувствъ въ раннемъ дѣтскомъ возрастѣ. Даже на­
чатки обученія математикѣ и рисованію отдаетъ Песталоцци въ
руки матери. Новая (не доведенная до конца), обработка темы «Гер­
труды» (въ письмахъ къ Геснеръ, обыкновенно, подъ названіемъ

— 33 —
«Взгляды и выводы изъ практики, касающіеся идеи эле­
ментарнаго образованія») посвящена, преимущественно, доказа­
тельству этого основного мотива. Ленцбургская рѣчь, сочиненіе
«Къ невинности и т. д.», рѣчь по случаю дня его рожденія въ
1818 г., наконецъ, особенно послѣдняя передѣлка «Ліэнгардъ и
Гертруда», «Лебединая пѣсня» и письма къ Гривзъ (Greaves),
только недавно обратившія на себя большее вниманіе, ибо онѣ су­
ществуютъ только въ англійскомъ переводѣ; всѣ эти сочиненія и
нѣкоторыя другія, имѣющія болѣе косвенное отношеніе, безъ устали
повторяютъ все въ новыхъ варіантахъ эту единственную тему, ря­
домъ съ которой все остальное отходитъ часто для него на задній
планъ.
Нѣсколькихъ предложеній изъ романа въ послѣдней его обра­
боткѣ достаточно, чтобы охарактеризовать тотъ духъ домашняго
воспитанія, какимъ онъ представлялся Песталоцци. «Сама жизнь
во веемо, .ея объемѣ, какъ она дѣйствовала на ея дѣтей, какъ она
ими завладѣвала, какъ они къ ней приспособлялись и ею пользо­
вались, это и было, собственно, то, изъ чего исходило ея у ч е и і е»,
говорится о Гертрудѣ. «Она говорила языкомъ попеченій, язы­
комъ заботящейся матери... Каждое слово, которое она говорила
своему ребенку, было въ тѣснѣйшей связи съ истинною сущностью
его жизни и его среды, и въ этомъ отношеніи само было полно
жизни и духовной красоты. Словесное обученіе, какъ бы исчезало
въ атмосферѣ дѣйствительнаго дѣйствія, изъ котораго
всегда исходило обученіе, и къ которому оно всегда вело... жпзнь
ихъ умной и благочестивой матери переходила въ нихъ во всей
своей правдивости и своей духовной высотѣ. Она давала имъ все,
что знала, что имѣла и что могла. При ея бѣдности это было
крайне мало, но и то чрезвычайно малое и слабое, что она имъ
давала, благодаря способу, силѣ и любви, съ которыми_это дѣла­
лось, дѣйствовало просвѣщающе и было большимъ».( Вслѣдствіе
такого единства обученія и жизни въ семьѣ, достигается то, что
является высшей цѣлью воспитанія: гармоническое развитіе всѣхъ
находящихся въ тѣснѣйшей взаимной связи, основных!, силъ на­
шей души, благодаря которому также и все внѣшнее, механическое
въ воспитаніи становится, въ подчиненное отношеніе къ воспита­
нію въ насъ люде^ «И даже та выучка, которая требовалась въ
обученіи Гертруды—-дѣло идетъ о бумагопрядильной работѣ—освя­
щалась любовью и довѣріемъ въ отношеніяхъ между матерью и
дѣтьми и, благодаря этому, какъ бы измѣняла свою природу; дѣй­
ствіе трудныхъ прикладныхъ искусствъ было смягчено и подчинено
болѣе высокому, образующему и возвышающему въ воспитаніи и,
благодаря этому подчиненію, обезврежено... Также особенностью
этого дома является то, что мать и дѣти, при самомъ строгомъ
порядкѣ въ своихъ занятіяхъ, чутко относятся ко всему прекрас­
ному и хорошему, находящемуся около нихъ и, несмотря на свою
безпрерывную работу, проявляютъ къ нимъ сердечное и свободное
участіе. Онѣ прядутъ съ такою ревностью, какъ едва-ли какая no­
il

— 34 —
денная работница, но души ихъ не наемныя. Ихъ тѣлодви­
женія, непрерывныя и равномѣрныя, такъ легки п свободны, какъ
движенія рыбъ въ водѣ, и такъ радостны, какъ движенія жаво­
ронка, оглашающаго воздухъ своей трелью».
Значеніе же школьнаго воспитанія состоитъ, по Пе­
сталоцци, въ томъ, или, вѣрнѣе, его должно искать и добиваться,
исключительно въ подражаніи домашнему воспитанію, чтобы «для
своихъ цѣлей обезпечить силы семейной жизни и сдѣлать
ихъ выше и шире», какъ онъ однажды яспо и опредѣленно
высказался. Но замѣнить его оно никогда не можетъ и едва ли
можетъ съ нимъ сравняться. Напротивъ того, Песталоцци долгое
время очень серьезно преслѣдовалъ ту мысль, что школьное во­
спитаніе могло бы, но крайней мѣрѣ, на нѣсколько лѣтъ стать
излишнимъ, если поднять домашнее воспитаніе на болѣе высокую
ступень. Отъ этого, конечно, онъ долженъ былъ отказаться. Какъ
было уже упомянуто, Песталоцци въ свои болѣе поздніе годы вы­
казалъ нѣсколько большій интересъ къ школьному воспитанію. Но
оно всегда остается для него простымъ подражаніемъ домашнему
воспитанію; иного представленія о немъ онъ, вообще говоря, не
имѣетъ.
И, все же, Песталоцци никакъ не могъ не замѣтить того,
что мать и домашній очагъ, стоящіе передъ духовнымъ взоромч.,
существуютъ и могутъ существовать только какъ исключеніе. Вѣдь
особенностью, именно, этого необычайно хрупкаго и имѣющаго
чрезвычайно глубокіе корни соціальнаго образованія является то,'
что создать его невозможно. И, именно, по мнѣнію Песталоцци.,
отличительное свойство и сила его въ томъ и заключаются, что
I оно должно вырасти на естественной основѣ непосредственно.
Мы подходимъ тутъ, пожалуй, къ наиболѣе серьезному, въ
настоящее время, препятствію для воспитанія. Песталоцци не могъ
его почувствовать въ той его остротѣ, въ какой мы его нынѣ ощу­
щаемъ. Индустрія то тутъ то тамъ проявляла уже свое разлага­
ющее вліяніе на семью; но все же могла еще существовать на­
дежда на спасеніе семьи или на возстановленіе. Съ тѣмъ же необы­
чайнымъ развитіемъ, какое съ тѣхъ поръ индустрія проявила,
опасность безконечно возрасла. Она вѣдь отнимаетъ отъ дому
работника, его жену, а, нерѣдко, и ребенка. Пусть она не тотчасъ
совершенно разрушаетъ семейную жизнь и пусть придумано сред­
ство для ея защиты. Пусть сильное движеніе въ пользу сокра­
щенія рабочаго времени и повышенія заработной платы и увѣн­
чалось уже значительнымъ успѣхомъ, и можно, и должно съ пол­
нымъ основаніемъ ждать и дальше тѣхъ же результатовъ. Но
х^амое большое затрудненіе, пожалуй, въ томъ и заключается, что
осѣдлость населенія, одно изъ наиболѣе важныхъ условій для
дѣятельнаго вліянія укоренившихся обычаевъ и, вообще, длитель­
ныхъ, близкихъ и непосредственныхъ отношеній между людьми, и,
такимъ образомъ, важнѣйшее условіе для возможности семейной
жизник каковой она представляется Песталоцци, является/едва ли

— 35 —
совмѣстимой съ дальнѣйшимъ развитіемъ индустріи. Массовое
скопленіе въ большихъ городахъ и въ большихъ промышленныхъ
округахъ промышленныхъ предпріятій (наир., въ нижне-рбйнсковестфальскомъ промышленномъ округѣ) и всѣ неизбѣжныя послѣд­
ствія такого скопленія; сильный притокъ къ этимъ центрамъ не
имѣющаго постояннаго мѣстожительства, особенно чужеземнаго
населенія; неизбѣжно связанныя съ индустріализаціей суетныя
наслажденія и дурныя жизненныя привычки при одновременномъ
вздорожаніи предметовъ первой необходимости; связанное съ той
же индустріализаціей и вносящее такое необычайное безпокойство
во всю жизнь этихъ центровъ быстрое увеличеніе средствъ и пу­
тей сообщенія—все это и столько другого, съ этимъ связаннаго,
чего здѣсь подробно перечислять незачѣмъ, не можетъ иначе какъ
разлагающе дѣйствовать на такой нѣжный, требующій, прежде
всего, извѣстнаго постоянства жизненныхъ отношеній, организмъ,
какъ семьями, такимъ образомъ, вездѣ мы видимъ семейную
жизнь сильно поколебленной, а, мѣстами, и вырванной почти со­
вершенно съ корнемъ. Особенно, (молодое поколѣніе, на которое не
вліяютъ больше преданія доиндустріальной эпохи, безъ сопротивле­
нія схватывается и увлекается чудовищнымъ потокомъ этой «со­
временной» жизни, какъ бы не имѣющей ни вчерашняго, ни зав­
трашняго дня. Молодежь даетъ себя часто поймать, не имѣя
представленія о несправедливости, не сознавая всей серьезности
опасности, и, пожалуй, считаетъ, что этимъ именно она завое­
вала себѣ истинную свободу. Самый бракъ большей частью совер­
шенно потерялъ уже смыслъ соединенія на всю жинзнь. Воспита­
нія потомства, являющагося, обыкновенно, самой вѣрной опорой
брака, не желаютъ и не рѣшаются брать на себя, да и, вслѣдствіе
неудержимо растущей тяжести борьбы за существованіе,^оно ста­
новится все болѣе и болѣе стѣснительнымъ бременемъ? Скоро
исчезнетъ надобность въ тѣхъ благородныхъ друзьяхъ народа, ко­
торые настойчиво ему совѣтовали бы не отягчать себя этой ношей.
Въ такой проповѣди нѣтъ уже почти нужды, ибо жизнь съ давнихъ
поръ ежедневно проповѣдуетъ то же, но сильнѣе и суровѣе, а
потому и тѣмъ болѣе оказывающее вліяніе. Физическое и мораль­
ное вырожденіе, которое только и можетъ быть слѣдствіемъ этого,
также проявляетъ себя уже во многомъ. Послѣ этого непростительно
пройти мимо этого явленія и отдаться прекраснымъ мечтамъ объ
еще болѣе благородной народной культурѣ тамъ, гдѣ уже первые
корни часто такъ сильно подточены. Здѣсь должно быть найдено
спасеніе, или же напрасны всякія дальнѣйшія надежды.
Въ журналѣ «Zeitschrift für Jugendwohlfahrt» (1910, Maiheft)
я изложилъ нѣсколько мыслей о данномъ вопросѣ. Онѣ явились у
меня, съ одной стороны, результатомъ изученія Песталоцци, съ
другой, изученія нынѣшняго положенія вещей, и, какъ мнѣ ка­
жется, онѣ не только въ духѣ швейцарскаго педагога, но онѣ стоятъ
также въ самой тѣсной связи со всѣмъ тѣмъ, къ чему стремится
вашъ союзъ. II тутъ также слѣдуетъ обратиться къ свободной
3е

— 36 —
самодѣятельности самого народа, которой, конечно, слѣ­
дуетъ оказать возможную и необходимую помощь. Вѣдь, несо­
мнѣнно, особенно въ подобномъ дѣлѣ, мы всѣ являемся частно
народа, и дѣло народа должно быть нашимъ дѣломъ.
Вы всѣ знаете идею Фребелевскаго дѣтскаго сада.
Она покоится на разсужденіяхъ, подобныхъ нашимъ. Фребелевскій
садъ стремится возмѣстить семейное воспитаніе тамъ, гдѣ его
нѣтъ, гдѣ оно не можетъ быть возстановлено. Конечно, не это было
мыслью Песталоцци. Напротив'!. того, онъ желалъ привлечь семью
къ воспитательной работѣ во всемъ ея объемѣ, а также и сдѣлать
ее способной для подобнаго воспитанія. Между тѣмъ, это
безнадежно, -если семья, дѣйствительно, находится въ опасно­
сти и часто уничтожена неудержимо развивающейся индустріей
со всѣми ея описанными послѣдствіями. Уже Фихте предвидѣлъ
этотъ ходъ вещей и, подобно нѣкоторымъ теоретикамъ фран­
цузской революціи, пришелъ къ выводу о предоставленіи съ ран­
няго возраста воспитанія въ руки государства. Фребель же очень
далекъ былъ отъ мысли о всеобщей замѣнѣ домашняго вос­
питанія дѣтскимъ садомъ; садъ долженъ былъ быть только не­
обходимою помощью на тотъ разсматриваемый въ видѣ исключенія
случай, когда семья не можетъ выполнить свцей естественной за­
дачи (которую онъ,' въ сущности, понималъ такъ же, какъ и Пе­
сталоцци). Но если теперь эта невозможность, какъ доказано, едвали является исключеніемъ, но въ очень широкихъ размѣрахъ
правиломъ для цѣлыхъ классовъ народа, въ крупныхъ ц какъразъ въ наиболѣе густо населенныхъ, въ духовномъ и въ про­
мышленномъ отношеніяхъ наиболѣе живыхъ округахъ, то тутъ по­
добной помощи, пригодной для крайняго случая, ничего серьезнаго
сдѣлать нельзя, ^тому же, эта замѣна домашняго воспитанія
- именно тѣмъ и неудовлетворительна, что она обязанность воспи­
танія со в е р ш е н н н о отнимаетъ отъ семьи и, такимъ
ѵ образомъ, и съ своей стороны, способствуетъ тому, чтобы семьи
\отказались отъ обязанности воспитанія. Такимъ образомъ, ФребеЧ левскій садъ, хотя и является явнымъ выраженіемъ существующей
' нужды и очень необходимой и важной помощью на крайній случай,
однако, онъ ни въ какомъ случаѣ не можетъ вырвать зло съ корнемъ^
Это осуществится только тогда, когда удастся снова народ*ъ
цѣликомъ, привести'къ сознанію обязанности в осіі и т ы в а т ь д ѣ т е й и если сдѣлать для него в о з м о ж ны м ъ
и, пожалуй, даже необходимымъ выполненіе этой обязанности
въ полномъ соотвѣтствіи съ существующими условіями и съ ихъ
возможнымъ развитіемъ.
IIтакъ представляю себѣ рѣшеніе вопроса: основываются союзы
семействъ съ цѣлью совмѣстнаго воспитанія, вначалѣ дѣтей
дошкольнаго возраста. Если даже значительная часть семействъ
въ рабочихъ кругахъ и не въ состояніи ежедневно заботиться о
присмотрѣ, воспитаніи и первоначальномъ обученіи дѣтей, то группѣ
семействъ будетъ гораздо легче поручить одному или нѣсколькими

- 37 -V
ліщами: причемъ содержаніе ихъ легло бы на обязанность остальныхъ.
Конечно, слѣдуетъ избрать подходящихъ для этого лицъ, сцепіальное же образованіе ихъ могло бы быть подобнымъ образованію
нашихъ учительницъ дѣтскихъ садовъ (Kindergärtnerinnen).
Вначалѣ я представляю себѣ группы, приблизительно, въ 20—25
дѣтей, подъ руководствомъ 2-хъ или 3-хъ лицъ>>пожилыхъ замуж­
нихъ женщинъ или вдовъ, или же незамужнихъ дѣвушекъ, моло­
дыхъ или постарше; въ ручныхъ работахъ, въ садоводствѣ и въ
другихъ подобныхъ работахъ могли бы принимать участіе также и
мужчины, не пригодные болѣе для тяжелыхъ работъ, но которые,
между тѣмъ, для этого рода дѣятельности очень хорошо подходятъ.
Если бы въ какой-либо группѣ не доставало нужныхъ лицъ, то
таковыя должны были бы быть взяты изъ сосѣднихъ группъ,
всегда, однако, изъ однородныхъ и, такимъ образомъ, опять-таки
изъ рабочихъ слоевъ. (Для начала, понятно, впереди, въ качествѣ
піонеровъ, должны были бы итти добровольцы изъ высшихъ клас­
совъ народа; такимъ образомъ, сначала эти учрежденія должны
были бы быть созданы для рабочихъ круговъ нерабочими, однако,
всегда съ опредѣленною, указанною уже, цѣлью—втягивать поне­
многу и дѣлать способными къ этому людей изъ рабочихъ слоевъ,
съ ■ймъ, чтобы мало-по-малу къ намъ перешла вся организація
дѣлаХЗадуманная организація)' лишь только она будетъ существо­
вать надѣлѣ,'станетъ совершенно сама по себѣ вліять
въ этомъ н а и р ав л е н і и. 0Яа'какъ бы сама будетъ привле­
кать для этой воспитательной " работы пригодныхъ мужчинъ и
женщинъ изъ рабочихъ слоевъ, вооружитъ ихъ умѣніемъ и дастъ
незамѣтно съ собою срастисв/
Ибо я, съ другой стороны, представляю себѣ<Ддѵ организацію,
_і^е и з о л и р о в а ц н о й. Прежде всего, должны были бы, съ цѣлью
взаимной помощи, соединяться группы такихъ группъ въ общества
большихъ размѣровъ; онѣ объединялись бы, смотря по надо­
бностямъ, для
упражненій тѣла для игръ, прогулокъ, празд­
нествъ. Меныпіе союзы нуждаются въ меныиихч, помѣщеніяхъ;
для всего же что требуетъ большихъ помѣщеній, существовали бы
большіе союзы. Текущіе расходы, особенно содержаніе персонала,
легли бы на объединившіяся семьи, помѣщенія же, особенно, боль­
шія, поскольку они необходимы, даромъ пли за небольшую плату
предоставлялись бы общинами или, пожалуй, крупными работода­
телями, или же союзами ихъ. Теоретически объ этомъ заранѣе
ничего опредѣленнаго сказать нельзя; практика покажетъ, что въ
каждомъ отдѣльномъ случаѣ правильнѣе,/^«: меня же твердо уста- ,
новленнымъ является одно: должно строго избѣгать всякой(і
опеки; напротивъ того, вся организація должна съ самаго начала л
стремиться пробудить въ народѣ и сдѣлать его принадлежностью^
на вѣчныя времена чувство собственной отвѣтствен-|
но ст и, стремленіе къ собственному участію и къ:
собственному контролю. Здѣсь, какъ и вездѣ, лозунгомъ N
должна быть де ц е н т р а л и з а ц і я,—общество, но свободное, т. е J ’

— 38 —
основанное на собственномъ контролѣ. Община и государство
должны, конечно, доставлять необходимую помощь, должны всячески
поощрять и защищать, но не руководить и опекать, и всего меньше
должны стремиться держать всю организацію въ своихъ рукахъ.
' Ибо въ томъ-то именно и дѣло, чтобы народъ не былъ освобо­
жденъ от^обязанностей воспитанія и не былъ бы отученъ отъ ихъ
выполненія^іаоборотъ, онъ долженъ быть пробужденъ къ п одно м у
сознанію ихъ, и, въ то же время, долженъ быть поставленъ въ
такое положеніе, чтобы онъ сумѣлъ ихъ выполнить въ соотвѣт­
ствіи съ такъ глубоко измѣнившимися условіями всей его жизни.
Ибо мы не можемъ лишить себя увѣренности въ томъ, что ни
одинъ классъ народа, взятый въ цѣломъ, не захочетъ уклониться
отъ этой высокой и святой обязанности, лежащей непосредственно
въ основѣ всѣхъ другихъ, если бы онъ толѣко видѣлъ ясный и
удобный путь къ ея выполненію, и если бы, напротивъ, все
и не дѣлало часто невозможнымъ ея выполненіе. Ибо ни одинъ
классъ народа, взятый въ цѣломъ, не захочетъ подвергнуться
такому очевидному разложенію; это я считалъ бы гораздо
менѣе жизненнымъ, чѣмъ самыя увлекательныя мечты педа­
гогическаго идеализма. Духовный міръ человѣка измѣняется,
сказалъ однажды очень мѣтко Песталоцци, когда съ нимъ по-истинѣ
хорошо обращаются. «Дворяне, священники, и др., а также и про­
стой народъ становятся такими, какіе они есть, не благодаря за­
говору, или особеннымъ, ихъ сословію свойственнымъ, природнымъ
недостаткамъ; они люди, такіе же, какъ и всѣ другіе, и имѣютъ
недостатки только такіе, какъ и всѣ другіе; а, значитъ, ихъ
надо исправлять отъ недостатковъ такъ же, какъ и всѣхъ другихъ
людей, именно при помощи условій, въ которыя ихъ ставятъ; и,
во всякомъ случаѣ, если судьба ихъ соберетъ не такъ, какъ бы
это было нужно, то ихъ можно расположить такъ, чтобы каждый
на своемъ мѣстѣ и на своемъ посту дѣлалъ нужное».
Но я долженъ еще въ одномъ отношеніи нѣсколько яснѣе
освѣтить свою мысль, чтобы вы видѣли, какую глубокую связь
имѣетъ это дѣло со всѣмъ тѣмъ, къ чему мы всѣ здѣсь стремимся,
и нечему мы, вообще, стремиться можемъ и должны.
^Основу для упомянутой организаціи я вижу въ хозяйствен­
ныхъ организаціяхъ рабочий) Союзы для воспитанія, ко­
торые я имѣю въ виду, "дсѵіЖйМ были бы примкнуть къ экономи­
ческимъ союзамъ, къ товариществамъ. Но и совмѣстныя
учрежденія для здороваго времяпрепровожденія, для упраж­
неній тѣла игръ, особенно же для содѣйствія образованію и худо­
жественному развитію взрослыхъ, также должны были бы быть къ
нимъ присоединеньк^днимъ словомъ, я представляю себѣ ц е н! тральную, на самоуправленіи и на самоконтро­
лѣ основанную организацію, охватывающую при­
нтомъ всѣ стороны народной культуры. Связью съ
хозяйственными союзами можно было бы достичь того, чтобы упо­
мянутая организація для воспитанія получила бы нѣкоторый ха­

— 39 —
рактеръ обязательности, безъ всякихъ внѣшнихъ принуди­
тельныхъ средствъ. Кто бы изъ нея вышелъ, лишился бы, вмѣстѣ
съ тѣмъ, и хозяйственныхъ и другихъ преимуществъ упомянутыхъ
союзов^ При этихъ условіяхъ огромное большинство рабочихъ,
безъ сомнѣнія, добровольно бы воціло въ эту организацію, разъ
она сдѣлалась бы всеобъемлющей.(Воспитаніе внутри этихъ союзовъ,
именно вслѣдствіе объединенія всѣхъ указанныхъ цѣлей, само поі
себѣ было бы, въ то же время, и нравственнымъ воспитаніемъ на;
здоровой основѣ общества, объединеннаго солидарностью^ Всѣ!
лучшія стремленія въ дѣлѣ воспитанія нашли бы въ этихъ'союзахъ
такую почву, какой бы они не нашли нигдѣ въ другомъ мѣстѣ.
Воспитаніе дѣтей дошкольнаго возраста вошло бы въ цѣлую
■ш стему воспитательныхъ мѣръ, другъ на друга
разсчитанныхъ и находящихся другъ съ другомъ
въ тѣснѣйшей связи, сопровождающихъ жизнь человѣка какъ
бы отъ колыбели до г р о б ауоно вошло бы какъ одно только
звено въ общество, которое уже какъ таковое представляло бы
совершенно свободную организацію воспитанія для всѣхъ возра­
стовъ. (для школьнаго возраста существовало бы, соотвѣтственно
дѣтскому саду, дѣтское убѣжище, для молодежи же внѣшкольнаго
возраста—учрежденія, дополняющія ІАэгЬі1с1гіп£38СІга1е(дополнительную школу) особенно въ отношеніи нравственнаго воспитанія, а
также и въ отношеніи художественнаго воспитанія, тѣлеснаго раз­
витія, здороваго отдыха и здороваго времяпрепровожденія; для
взрослыхъ—все то, что даетъ вашъ союзъ своими народными
лекціями, высшими народными школами, народными домамиХ
Какъ и во всемъ, самое трудное здѣсь начало. Но если оно трудно,
то зато и цѣль богата многообѣщающими и воодушевляющими
перспективами. И если въ наше время нѣтъ недостатка въ смѣ­
лыхъ начинаніяхъ въ области воздухоплаванія, въ области путе­
шествій въ Африку, къ сѣверному и южному полюсамъ, въ борьбѣ
съ повальными болѣзнями и бѣдствіями всякаго рода, то здѣсь,
вѣдь, и приходится завоевывать воздушное царство, открывать ча­
сти свѣта и полюсы человѣческой жизни, н-преодолѣвать, конечно,
и повальныя болѣзни и бѣды. Или здѣсь не хватитъ смѣлости?
И если мы имѣемъ лишніе милліоны на новые цеппелиновскіе ко­
рабли, такъ развѣ должны закрыться наши кошельки, когда дѣло
идетъ о томъ, чтобы въ дополненіе ко всѣмъ завоеваніямъ творче­
скаго генія человѣка воспитать еще и поколѣніе людей, которое
въ состояніи было бы употребить эти завоеванія для своего блага,
а не для своей гибели? Гдѣ приходится людямъ одерживать боль­
шую побѣду? Тамъ-ли, гдѣ мы преодолѣваемъ только слѣпыя силы
природы, или гдѣ мы должны побѣдить себя самихъ? А когда)
удается намъ преодолѣть дикіе инстинкты въ нашей собственной
душѣ, возстановить въ насъ самихъ людей, то, вмѣстѣ съ этимъ/
пробудятся отъ дремоты, усилятся и разовьются неожиданно такія,
духовныя силы, которыя затѣмъ съ большею легкостью и вездѣ по- і
кончатъ съ насиліемъ. Но совершенно не надо задаваться вопросомъ:

40 —

гдѣ болѣе высокая цѣль? Достаточно спросить: гдѣ серьезнѣе для
человѣчества опасность? и отвѣть пи на одно мгновеніе не мо­
жетъ быть сомнительнымъ.
Въ томъ, что дѣло это возможно, у меня нѣтъ никакихъ со­
мнѣній. Я не говорю о частностяхъ; здѣсь только практика мо­
жетъ дать правильныя указанія; и, хотя я охотно разбираюсь въ
деталяхъ, чтобы для себя самого уяснить условія возможно лучшаго
положенія дѣла, все же я очень хорошо знаю, что, въ дѣйстви­
тельности, можетъ выйти также и иначе. Однако, суть-то вѣдь,
не въ этомъ, а въ томъ, правиленъ ли п р и н ц и п ъ, Именно тотъ?;
песталоцціанскій принципъ, что никто не можетъ оказать дѣйстви-'
тельную помощь другому, что вся природа и вся исторія требуютъ,:
чтобы каждый самъ себѣ помогалъ, и самое лучшее,!
что онъ можетъ для другого сдѣлать, это научить его самопомощи. !
Говорили: все , для народа, но_ ничего п р и и о мо щи народа!
Совершенно напротивъ: все должяб быть при помощи нароіа, иначе
все но-исппгѣ и надолго не тля него. Мы видимъ, вѣдь, воочію,
что рабочія организаціи въ хозяйственныхъ и политическихъ
дѣлахъ производятъ ровно столько же полезнаго и соотвѣтствующаго
своей цѣли (о которой мы не высказываемся), какъ и любая иная
организація, называется ли она бюрократіей, парламентомъ или
какъ угодно иначе. Почему же имъ не дать, по меньшей мѣрѣ,
столько же хорошаго въ дѣлѣ, которое, какъ дѣло воспитанія,
такъ близко и непосредственно касается важнѣйшихъ жизненныхъ
интересовъ каждаго въ отдѣльности, которое, по природѣ своей,
обращается къ лучшей части его души и призываетъ къ дѣятель­
ности, сравнительно, такъ мало питающей и возбуждающей сомни­
тельнаго достоинства страсти? Развѣ совершенно удовлетворительна
бюрократически организованная государственная или общинная
школа? При всѣхъ своихъ, безъ сомнѣнія, самыхъ честныхъ и
безкорыстныхъ трудахъ и работахъ, развѣ даетъ она удовлетвори­
тельные результаты? Огромной частью народа это прямо отрицается.
Въ чемъ же дѣло? Въ самыхъ лучшихъ намѣреніяхъ сомнѣній
нѣтъ. Вѣдь, въ этихъ школахъ изучаютъ и снова изучаютъ, дѣлаютъ
опытъ, а затѣмъ другой, реформируютъ и снова перерсформировываютъ,—все это, по-истинѣ, въ достаточной степени. Не старая ли
это ошибка, по которой надо-де извнѣ вносить нѣчто въ человѣка,
а не дать ему самому проявить свою индивидуальность? Развѣ не
изучали мы нашего Шиллера? «Это не во-внѣ, тамъ ищетъ глу­
пецъ, въ тебѣ это, ты вѣчно это производишь». Ты—народъ! Къ
нему мы должны такъ говорить, и говорить дѣлами, а не словами.
Подобно тому, какъ мать дѣлаетъ свое дитя добрымъ, послушнымъ,
работящимъ не потому, что она ему неутомимо говоритъ и пропо­
вѣдуетъ, а потому, что она живетъ и работаетъ съ нимъ вмѣстѣ,
и особенно потому, что она его самого приставляетъ къ
дѣлу, даетъ ему самому испытать радость и побѣду въ дѣятель­
ности, также точно и истинный воспитатель долженъ поступать съ
народомъ, и тогда успѣхъ обезпеченъ. Когда говорятъ, что желаютъ

— 41

«для» народа, т. е. вм ѣ с то него дать его дѣтямъ нѣчто подобное
семейному воспитанію (какъ, напр., въ дѣтскомъ саду), то мнѣ это
такъ представляется (вы позволите неуклюжее выраженіе?), какъ
будто кто «для меня» хочетъ съѣсть обѣдъ. Въ дѣйствительности же
дѣло идегь*“ііи о чемъ иномъ, какъ о единственно необходимой
пищѣ, изъ которой только и можетъ произрасти здоровая совмѣстная
жизнь, поскольку дѣло идетъ о воспитаніи самаго ранняго дѣтства.
Однако, то же, въ главномъ, относится ко всѣмъ сторонамъ и ко
всѣмъ ступенямъ воспитанія вообще; и тамъ это, въ общемъ, легче
признается; почему же здѣсь должно быть иначе? Здѣсь меньше
всего можетъ оказать пользу народу то, что дѣлается не черезъ
него самого. Однако, можно было бы привести народъ къ тому,
или помочь ему, чтобы онъ сумѣлъ найти свое спасеніе самъ;
это могло бы быть задачей организацій, подобныхъ тѣмъ, какія вы
создали для другихъ ступеней народнаго воспитанія, и какія вы
и далѣе добросовѣстно и неутомимо стремитесь создавать. Именно,
непосредственную, личную работу поставили вы себѣ задачей, а
въ этомъ дѣлѣ это главное. Подобно тому, какъ ваши народныя
академіи (Volksakademien) добиваются и достигаютъ дѣйствитель­
ной совмѣстной жизни для непосредственнаго обмѣна мыслей п
для взаимнаго духовнаго оплодотворенія, подобно тому, къ чему
стремятся датскія высшія народныя школы и чего добиваются
народные дома, какъ, напримѣръ, гамбургскій, такъ и я предста­
вляю себѣ это и здѣсь. Дѣло только въ томъ, чтобы внести это въ
народныя массы непосредственно, лучше сказать, пробудить это въ
нихъ, чтобы оно собственными силами въ нихъ развивалось и •
выявлялось наружу.
Однако, вопросъ этотъ отклонилъ насъ уже слишкомъ далеко
отъ ограниченной темы домашняго воспитанія. Памъ остается те­
перь разсмотрѣть вторую основу всякаго народнаго воспитанія,...
шко л у.
Песталоцци, какъ сказано, видѣлъ для нея спасеніе только въ
наивозможно болѣе тѣсномъ сближеніи съ семьей, въ возможно бо­
лѣе полномъ подражаніи школой системѣ домашняго воспитанія.
И, тѣмъ не менѣе (какъ мы уже видѣли), школа должна «обезпечить
для своей цѣли, повысить и сдѣлать лолѣе широкимъ домашнее воспи­
таніе». Уже изъ этого видно, чточдѣль школы во многомъ иная,
именцо болѣе широкая, болѣе общая, чѣмъ цѣль домашняго воспи­
танія. 41 въ этомъ отношеніи мы должны будемъ сдѣлать шагъ впе­
редъ,"Тто сравненію съ Песталоцци. Мы должны будемъ удѣлить
больше вниманія этой особенности
воспитательной
задачи школы, чѣмъ это сдѣлалъ Песталоцци. И въ то же
время, однако, мы ни въ коемъ случаѣ не думаемъ игнорировать
чрезвычайно важнаго момента истинности въ воззрѣніяхъ Песталоцпм-гиРкола можетъ и должна воспринять сердечность и живость,
особенно же непосредственную дѣйственность характера
домашняго воспитан! яржакъ его обрисовываетъ Песталоцци.
Но то, чего онъ ожидаетъ оФъ отца и отъ матери, то само по

— 42 —

себѣ не является связаннымъ съ ихъ личностью. Отцов­
ское и материнское чувство, инстинктъ и любовь должны быть
присущи также и школьному учителю и школьной учительницѣ,
которые должны стать д.Тя школьника старшими друзьями и братьями
или сестрами. Почему же это съ трудомъ дается людямъ, имѣ­
ющимъ даже самыя лучшія намѣренія? Этому много причинъ. Но
главная-та, что учитель не можетъ сколько-нибудь свободно
выявить свою индивидуальность; его задала предусмо­
трѣна до мельчайшихъ подробностей, предѣлы, въ которыхъ онъ мо­
жетъ свободно передвигаться, слишкомъ тѣсны. А то, что исхо­
дитъ несвободно изъ собственной души, то неможетъ свободно
войти и въ душу другого—и вся работа становится тогда вымучен­
ной работой. ’
Сотни лѣтъ уже какъ всѣ прославленные педагоги призыва­
ютъ школу отъ обученія при помощи слова къ обученію пред­
метному. Я не говорю, что ничего въ этомъ направленіи не
сдѣлано. Но всего смысла обученія на предметахъ школа въ цѣ­
ломъ еще не постигла. Она даетъ, правда, также и предметы, но
она недостаточно ставитч. ихъ въ центръ; она не видитъ еще въ
нихъ фундамента для всей своей задачи въ цѣломъ.
Предметъ является развѣ только для помощи слову, какъ будто въ
послѣднемъ заключается истинная цѣль, вмѣсто того, чтобы, на­
оборотъ, слово было пособіемъ, а предметъ—цѣлью. Но истинное
образованіе при помощи предметовъ есть только образованіе
при помощи работы (Arbeit sb il dung). Ничему не на
учаются основательно иначе. Яуказывалъ уже на Кершенштейнера.
Съ введеніемъ въ школ'ѣ обученія при помощи работъ ледъ проло­
мился. Обученіе это требуетъ, уже съ самаго начала, также и болѣе
личной, болѣе живой, болѣе непосредственной связи между учи­
телями л учениками. Однако, на вѣчныя времена остается Песта­
лоцци правъ, что только въ дѣланіи, въ непосредственномъ
твореніи, въ упражненіи глаза и рукъ, и соединяются, дѣй­
ствительно, разумъ к воля, и что только въ этомъ и можно до­
стичь согласованнаго развитія головы, и сердца. Этоважѣне еще,
чѣмъ (какъ, вообще, утверждаютъ) то, что именно на этомъ пути
возможно гармоническое сочетаніе тѣлеснаго развитія съ духовнымъ.
Собственно, и въ тѣлесномъ развитіи самымъ главнымъ является
(что опять-таки уже Песталоцци замѣтилъ)то, что и оно, съ своей
стороны, способствуетъ воспитанію воли, Этимъ не прини­
жаютъ тѣлеснаго развитія, а, наоборотъ, подымаютъ его до его
истинной высоты, возвращаютъ ему его по-истинѣ святое, нрав­
ственное значеніе.
Если мы и можемъ во всемъ этомт. признать Песталоцци
лишь правымъ, мы считаемъ все же необходимымъ обратить нѣ­
сколько больше вниманія на то совершенно особое значеніе, ко­
торое имѣете школьное образованіе, по сравненію съ домашнимъ,
а именно: (что оно является связующими. звеномъ между наиболѣе
простой il тѣсной формой общества, семьей и болѣе широкими, а

— 43 —

потому, конечно, и болѣе сложными общественными формами, и,
прежде всего, гражданскимъ обществомъ. Вотъ почему
школьное воспитаніе должно исходить изъ домашняго и вначалѣ
должно оставаться ему близкимъ, именно, чтобы переходъ, посте­
пенное расширеніе общественныхъ отношеній было строго постоян­
нымъ. Вотъ почему школьное воспитаніе также должно шагъ за ша­
гомъ подним'аться надъ этой ступенью общественности, расши­
ряться, и, сдѣлавшись, такимъ образомъ, всенароднымъ, прибли­
зиться, съ другой стороны, къ; совершенно свободному и широкому
coiosfc къ гражданскому, а, въ концѣ концовъ, и къ государственномуТ/Удивительно, собственно говоря, то, что у Песталоцци это
отхщцітъ такъ далеко на задній планъ, хотя онъ самъ очень серьезно
относился къ своимъ гражданскимъ обязанностямъ, да и Бодмера,
и въ его кружкѣ онъ получилъ воспитаніе именно въ этомъ духѣ,
воспитаніе, какого, къ нашему несчастью, . недоставало намъ .въ
дни нашей молодости; еще Руссо напиралъ на соціальное, граж­
данское воспитаніе.
Правда, Песталоцци со всею энергіею настаиваетъ на суще­
ствующихъ у всѣхъ классовъ народа и, въ общемъ, равныхъ у
нихъ у всѣхъ способностяхъ и потребностяхъ къ образованію. Его
элементарное образованіе имѣетъ въ виду, какъ сказано въ «Ger­
trud», «облегчить всему народу въ цѣломъ изученіе началь­
ныхъ элементовъ всѣхъ искусствъ и наукъ и открыть брошеннымъ
на произволъ судьбы и на одичаніе силамъ бѣдняковъ и слабѣй­
шихъ въ странѣ путь къ искусству,, являющійся, въ то же время,
и путемъ къ тому, чтобы стать человѣкомъ». Обученіе это стре­
мится «сжечь барьеръ, оставляющій часть гражданъ въ Европѣ
въ отношеніи ихъ индивидуальныхъ силъ (Selbstkraft),
фундамента всякаго истиннаго искусства, далеко позади варваровъ
юга и сѣвера, тѣмъ, что, несмотря на болтовню о нашемъ прославлен­
номъ всеобщемъ просвѣщеніи, онъ изъ одиннадцати человѣкъ десять
лишаетъ права человѣка п олу ч и ть об р аз о в ан і е, или,
по крайней мѣрѣ, возможности сдѣлать изъ этого врана употребленіе».
Школьное обученіе, какимъ оно тогда было, представляется ему
какъ-бы большимъ домомъ, верхній этажъ котораго блистаетъ,
правда, высокимъ, совершеннымъ искусствомъ, но населенъ немно­
гочисленными обитателями; въ среднемъ живетъ больше людей, но
имъ не достаетъ лѣстницы, по которой они могли-бы какъ люди
проникнуть въ верхній... въ третьемъ живетъ безчисленное мно­
жество людей, имѣющихъ совершенно одинаковое съ верхними право
на солнечный свѣтъ и на здоровый воздухъ; однако, они не только
предоставлены самимъ себѣ въ отвратительномъ мракѣ дыръ безъ
оконъ, но также при помощи повязокъ и миражей лишены воз­
можности и посмотрѣть въ верхній этажъ». Такъ же мало, гово­
ритъ онъ въ другомъ мѣстѣ, «какъ ученіе Христа..., подуху своему
и по своей сущности, можетъ быть отнято отъ простого человѣка
и бѣдняка... такъ же мало можетъ быть сдѣлано элементарное об­
разованіе исключительнымъ наслѣдственнымъ удѣломъ счастливца

44

и быть отнято, разъ опредѣлены его духъ и его сущность, у бѣд­
ныхъ людей. Передъ Господомъ всѣ дѣти равны, и онъ, раздѣляя
среди нихъ своп дары, не смотритъ имѣетъ ли кто изъ нихъ больше
земныхъ благъ, чѣмъ другой». «Первоначальное элементарное раз­
витіе нашихъ силъ во всѣхъ положеніяхъ и во всѣхъ условіяхъ
жизни людей вѣчно и неизмѣнно одно и то же и всегда себѣ равно;
оно покоится на неизмѣнныхъ и вѣчныхъ законахъ самой человѣ­
ческой природы; ни положеніе, ни условія, ни обстоятельства... не
могутъ предъявить притязаній на измѣненіе въ подчиненіи ея вѣч­
нымъ законамъ», и часто въ томъ же духѣ. При всемъ томъ, Пе­
сталоцци, какъ уже было указано, едва ли сдѣлалъ что-нибудь серьез­
ное для организаціи школы, ддя учебнаго плана ея на ея различ­
ныхъ ступеняхъ. Спеціальныя задачи, хотя бы одной народной
школы, не говоря уже о высшей, лежали вдали отъ его интере­
совъ, ибо ему приходилось слишкомъ много трудиться надъ выра­
боткой правильныхъ первоосновъ, и онъ былъ совершенно этимъ
поглощенъ. Если бы онъ имѣлъ передъ собою такую высоко раз­
витую школу, какую имѣемъ мы, съ ея огромными задачами, ко­
торыя, чѣмъ далѣе, тѣмъ съ большею настойчивостью ей предъ­
являются, онъ, безъ сомнѣнія, не остался бы стоять въ сторонѣ,
со своимъ мощнымъ умомъ и геніальною способностью изслѣдова­
нія помощью опыта. Онъ бы и здѣсь попытался освободить духъ
самостоятельности (Selbstsorge), онъ.бы и въ школѣ сдѣ­
лалъ своей цѣлью пробужденіе самодѣятельности по всѣмъ
направленіямъ.
^Какъ я думаю, онъ бы, прежде всего, потребовалъ для школы
(безусЗЮвной свободы с а м о у стр о й с тв а, самоуправленія и
права своего собственнаго законодательств^» Это—пунктъ чрезвы­
чайной важности, который, къ сожалѣнію, со стороны лишь
очень немногихъ обратилъ на себя должное вниманіе. Уже цѣлое
столѣтіе, или, вѣрнѣе, съ тѣхъ поръ, какъ-, вообще, существуетъ
достойная своего имени народная школа, спорятъ о томъ, государ­
ство ли или церковь, членъ ли окружного (ландратъ) или город­
ского управленія, священникъ ли или кто-либо иной, должны стоять
во главѣ, школы; но никто не подумаетъ о томъ, что, въ конечномъ
счетѣ,/школа сама, и тѣ, кто ежедневно и ежечасно въ ней
работаютъ, лучше другихъ знаютъ, лучше чувствуютъ и ліснѣе дру­
гихъ могутъ видѣть, гдѣ ея недостатки, и какъ ей homoj^ конечно,
они не должны быть абсолютно безотвѣтственны за то, что они съ
, нею и изъ нея сдѣлаютъ; они отвѣтственны, прежде всего, передъ
родителями, затѣмъ, само собою разумѣется, передъ гласностью,
передъ общиной, государствомъ. Но все же во всѣхъ школьныхъ
дѣлахъ должна быть выслушана, прежде всего, сама школа, какъ
учрежденіе, состоящее изъ лицъ, наиболѣе свѣдущихъ; по край­
ней мѣрѣ, первый совѣщательный голосъ долженъ принадле­
жать ей. Вѣдь, во всякомъ другомъ дѣлѣ сперва опрашиваютъ свѣ­
дущихъ лицъ, и только затѣмъ рѣшаютъ, принявъ; конечно, во вни­
маніе ихъ мнѣніе, составленное ими совмѣстно, прй строгомъ вза­

— 45 —
имномъ контролѣ и которое въ основѣ своей имѣетъ знанія, прі­
обрѣтенныя ими въ непосредственной работѣ надъ самимъ дѣломъ.
Ни въ чемъ, касающемся законовѣдѣнія, не пришло бы въ голову
правительственному учрежденію или законодательному корпусу по­
становить рѣшеніе прежде, чѣмъ высказали бы свое мнѣніе и об­
основали бы его практически и теоретически сами юристы, прак­
тики и теоретики, уполномоченные вѣдать законъ. И въ отношеніи
войска также ни въ чемъ не повѣрили бы кому-либо иному ско­
рѣе, чѣмъ тому, кто самъ состоитъ на военной службѣ и основа­
тельнѣйшимъ образомъ ее изучилъ на собственномъ продолжитель­
номъ опытѣ. Въ одномъ только школьномъ дѣлѣ, помимо школы,
издаются юристами, за зеленымъ столомъ, законы или предписанія,
вплоть до техническихъ мелочей. Здѣсь съ трудомъ можетъ произ­
расти истинное чувство радости дѣятельностью и творчествомъ. Въ
какомъ завидномъ положеніи, напротивъ того, находится такой чело­
вѣкъ, какъ Лицъ (Liets) въ своемъ Ьапсіегаіеііипцзііеіт ’ѣ, и ка-|
кимъ мѣняются, въ зависимости отъ этого и успѣхи. Это не мо­
жетъ быть обобщено: не каждая отдѣльная школа можетъ умомъ
одного человѣка или небольшой группы лицъ, хотя бы и при пол­
номъ ихъ взаимномъ согласіи, сама для себя создать свою орга­
низацію и свою учебную систему; извѣстныя, общія всѣмъ школамъ
одного и того же рода и той же ступени основныя черты должны
быть соотвѣтственнымъ образомъ объединены. Но сама школа
должна при этомъ пользоваться, если и не абсолютною властью,
то, по крайней мѣрѣ, наибольшимъ правомъ голоса. Школѣ должна
быть обезпечена, по крайней мѣрѣ, такая же независимость отъ
всякихъ иныхъ инстанцій, какая существуетъ у судебнаго дѣла.
(Затѣмъ, большое знаніе должны имѣть родители.) Этого
когда-то
неутомимо добивался, хотя и, къ сожалѣнію, без­
успѣшно, Дерпфельдъ (Dörpefld). Рейнъ, Трюнфъ и др. при­
няли его лозунгъ, но ихъ голосъ мало-по-малу заглохъ. Нельзя
также не признать, что, при нынѣшнемъ положеніи вещей, вмѣ­
шательство родителей, всѣхъ, безч> различія, внесло бы, вѣроятно,
путаницу, ибо здѣсь стали бы другъ противъ друга противополож­
ные интересы, и изъ 100 лишь трое или четверо въ состояніи
были бы высказать болѣе, чѣмъ поверхностное мнѣніе. До настоя­
щаго времени школа и семья такъ чужды другъ другу, такъ мало
другъ съ другомъ соприкасаются, что при ихъ совмѣстной* работѣ
было бы невозможно ожидать непосредственнаго успѣха^, Но въ
корнѣ своемъ мысль Дерпфельда, несомнѣнно, вѣрна-^одители
должны несравненно больше интересоваться школой и гораздо
серьезнѣе о ней заботиться; они должны имѣть совершенно иныя
возможности пріобрѣтать правильное представленіе объ ея дѣятель­
ности и въ вопросахъ, касающихся ея нуждъ, должны искать соглагаяйя съ самими учителями/*
^Единственнымъ же правильнымъ путемъ я считаю сильно1
д е ц е h т р а л и з о в а н н у ю іи_к о л^/^съ достаточнымъ осно­
ваніемъ требовалъ именно Дерііфельдъ; онъ имѣлъ въ виду остатки

— 46 —
нѣкогда существовавшей децентрализованной школьной системы; въ
его время, на его родинѣ, въ Berg'ax'b, школа, хотя и въ изуро­
дованной уже формѣ, была еще въ рукахъ союзовъ семей, такъ
называемыхъ «школьныхъ общинъ» («Schulgemeinde»). Извѣстно,
что баронъ фонъ-ІІІтейнъ, именно, во время своей дѣятель­
ности въ Вестфаліи и научился понимать и цѣнить чрезвычайную
важность непосредственнаго собственнаго участія парода во всѣхъ
его общественныхъ учрежденіяхъ, и, т.ажимъ образомъ, также и въ
школѣ. Онъ нашелъ еще кое-какіе слѣіы самоуправленія и соб­
ственнаго живого участія народа въ его общественныхъ дѣлахъ
и отсюда почерпнулъ свое твердое общее убѣжденіе въ необходи­
мости всегда и вездѣ призывать и призывать народъ къ тому,
чтобы нъ самъ заботился о своихъ дѣлахъ. Нѣчто подобное на­
ходимъ мы нынче, чаще всего, въ Швейцаріи, гдѣ, конечно, это
поддерживается республиканскимъ правленіемъ, которое, въ соотвѣт­
ствіи со своимъ характеромъ, содѣйствуетъ личному участію
самихъ гражданъ во всѣхъ своихъ общественныхъ дѣлахъ и под­
готовляетъ для этого наивозможно болѣе благопріятную почву.
Однако, само по себѣ, это энергичное участіе народа пи въ какомъ
случаѣ не связано съ формой государственнаго устройства. Въ рес­
публикѣ, хотя и при демократическихъ формахъ правленія, опе­
кунствующая бюрократія можетъ проявить самый дурной деспо­
тизмъ, въ монархіи же можетъ развернуться живой духъ граждан­
ственности, какъ того' желалъ, и, къ сожалѣнію, лишь въ ограни­
ченной степени достигъ баронъ фонъ-Штейнъ. Во всемъ этомъ
можемъ мы съ одинаковымъ правомъ ссылаться на него, какъ и на
Песталоцци. Да и онъ самъ признавалъ и указывалъ на родство
своихъ стремленій съ духомъ и смысломъ ученія швейцарскаго пе­
дагога. Изъ великихъ же теоретиковъ педагогики послѣ Песталоцци
особенно Шлейермахеръ требовалъ строго демократической,
децентрализованной и, въ то же время, наивозможно болѣе неза­
висимой отъ всѣхъ другихъ инстанцій школы.
зь— Однако, нужно имѣть смѣлость сдѣлать еще одинъ шагъ дальше.
I Самостоятельность учителя, самостоятельность школы въ лицѣ всей
’ея учительской корпораціи и живое участіе родителей въ дѣлахъ
школы—-это безусловно необходимыя предварительныя условія для
того, чтобы школа сама была въ состояніи дѣйствовать въ духѣ
свободы и самостоятельности и будить и укрѣплять этотъ духъ въ
своихъ питомцахъ. Однако, пожалуй, еще болѣе необходимо, чтобы
и школьнику былъ предоставленъ просторъ для развитія сво­
бодной самодѣятельности по всѣмъ направленіямъ.
Мы всѣ знаемъ судьбу того умнаго человѣка,''который теоре­
тически изучилъ плаваніе: онъ пошелъ ко дну. Точно также
учила насъ школа свободѣ и гражданскимъ добродѣтелямъ; мы чи­
тали объ этомъ у Ливія и Демосѳена, также у нашего Шиллера.
Конечно, тамъ есть объ этомъ. Во всякомъ случаѣ, нѣкоторые изъ насъ
открыли это, къ своему крайнему изумленію, лишь позже и здѣсь,
именно послѣ того, какъ они узнали о нихъ въ жизни, на дѣдѣ.

— 47

Я вовсе не хочу сказать, что мы всегда только безсмыс­
ленно читали и изучали, что мы принтомъ ничего прекраснаго
и благороднаго не пережили; я не хочу отрицать того, что, пожа­
луй, многія статьи написаны нами объ этомъ, что это не осталось
совершенно безъ вліянія на насъ, и что оно не заложило въ иныхъ
изъ насъ, пожалуй, перваго зародыша стремленія къ свободѣ. Пусть
все это такъ, хотя совершенно несомнѣнно, что это было скорѣе
исключеніемъ, чѣмъ правиламъ. Но желаніе свободным!, быть, и
знаніе того какъ это осуществляется—это не одно и тоже объ этомъ
намъ школа ничего не сказала, — пожалуй, съ полнымъ правомъ,
ибо об'ь этомъ не говорятъ, а это дѣлаютъ; однако, въ томъ, что
она сама передъ нами таковой не явилась и пасъ та­
ковыми не сдѣлала, въ этомч. я ее упрекаю.
И давно уже, не только я одинъ, или тѣ немногіе, которые
одинаковаго со мною мнѣнія, но въ очень широкихъ народныхъ
кругахъ ощущаютъ это все съ большею и большею горечью, почти
какъ проклятіе, какимъ легла на насъ школа. Если школа въ
этомъ вопросѣ не одумается и не свернетъ на другіе пуги, она под­
вергнется серьезной опасности, въ томъ смыслѣ, что народъ за все
хорошее, которымъ онъ ей, все же обязанъ, забудетъ о благодар­
ности и займетъ враждебное по отношенію къ ней положеніе.
Спасти отъ этого не сможетъ и наисвободнѣйшій образъ мыслей
единичныхъ ея руководителей и всѣхъ ея лучшихъ работниковъ:
Что же нужно и что можно сдѣлать? Я упомянулъ раньше
Лица; онт> слѣдуетъ англійскому образцу. За англійскую методу
воспитанія, такъ поразительно отличающуюся отъ нѣмецкой своимъ
свободолюбивымъ характеромъ, хотя въ другихъ отношеніяхъ она
и остается позади нея, въ послѣднее время раздается все больше
и больше голосовъ. Что касается игръ и спорта, то въ этомъ энер­
гично уже стали слѣдовать англичанамъ. Движеніе «перелетныхъ
птицъ» (Wandervogel-Bewegung) есть слѣдующій счастливый шагъ
впередъ, и въ высшей степени утѣшительно, что за это хорошее
дѣло все болѣе и болѣе сами берутся наиболѣе умные изъ учите­
лей и учительницъ, вмѣсто того, чтобы, какъ, къ сожалѣнію, это
часто случается, относиться къ немусъмелочнымъ недовѣріемъ, и, если
не совершенно его запрещать, то все же всячески ему препятство­
вать и его уродовать. Конечно, и здѣсь существуютъ опасности;
именно, непосредственная и данная только въ видѣ исключенія
свобода въ одномъ дѣлѣ, при общемъ отсутствіи свободы, опаснѣе,
пожалуй, чѣмъ могла бы когда - либо быть всеобщая сво­
бода. Я совершенно не принадлежу къ тѣмъ, которые вѣрятъ, что
люди стали бы прямо ангелами, если бы только имъ дать свободу
для этого; я знаю только, что они становятся дьяволами, когда они
себя чувствуютъ порабощенными. Долженъ-ли я еще прибавить,
что я понимаю свободу не какъ нѣчто противное организаціи
устанавливанію правилъ, но какъ самостоятельное устанавливаніе
ихъ для себя, въ противоположность навязыванію ихъ извнѣ.
Нѣкоторые изъ васъ знаютъ, конечно, сочиненьице Іоганна

— 48 —

Лангерманна (Job. Langermann) «Воспитательное государ­
ство (der Erziehungsstaat), проведенное въ одной вспомогательной
школѣ (Hilfsschule) по принципамъ Штейна и Фихте». Идея со­
вершенно не новая, да и самъ авторъ на это не притязаетъ; какъ
извѣстно, въ Америкѣ «школьное государство» было много разъ
осуществлено. Лангерманнъ справедливо видитъ значеніе своего
* открытія въ практической провѣркѣ своей идеи о воспитательномъ
обществѣ («Erziehungsverein»), построенномъ на исключительномъ
принципѣ свободы, и въ провѣркѣ ея не.па LanderziehungsЬеіш’ѣ Лица (Liets’a), который посѣщается, въ общемъ, довольно
способными и довольно хорошо воспитанными дѣтьми обезпечен­
ныхъ классовъ, а въ настоящей «вспомогательной школѣ» (Hilfs­
schule), т. е. среди дѣтей обоего пола, числомъ около 40, между
8 и 13 годами, начиная отъ малоспособныхъ и неспособныхъ, спу­
скаясь почти до идіотовъ, дѣтьми изъ промышленной части боль­
шого города, которыя, вслѣдствіе вліянія фабрики и алкоголя, со­
вершенно были лишены всякой порядочной семейной жизни—опытъ
совершенно въ духѣ Песталоцци. И лучше всего то, что ему, сверхъ
всякаго ожиданія, посчастливилось.
Методъ Лангерманна—дѣйствительно, совершенно песталопціанскій. При чтеніи его отчета порою кажется, что читаешь
главу изъ «Lienhard und Gertrud». Онъ начинаетъ съ того, что
даетъ дѣтямъ воздѣлать кусокъ необработанной земли по собствен' ному, но, прошу замѣтить, совмѣстно, парламентарнымъ путемъ,
установленному плану. Приэтомъ обнаруживается надобность въ
извѣстнаго рода законодательствѣ, въ управленіи, особенно въ
финансовомъ устройствѣ, въ судѣ. Всѣ эти функціи выполняетъ
не учитель по отношенію къ дѣтямъ, а они сами; учитель только
незамѣтно руководитъ ими въ этомъ и на происходящемъ, на
переживаемомъ случаѣ, на самомъ дѣлѣ выясняетъ, что нужно, и
какъ это сдѣлать. Нѣтъ ни одного ребенка, который бы этого не
понялъ. И такъ во всемъ. Точно также дѣти должны (это напоми­
наетъ особенно Руссо и опять того же Песталоцци) только на
опытѣ увидѣть, какъ полезно и какъ въ высшей степени необхо­
димо для ихъ собственныхъ, съ воодушевленіемъ поставленныхъ цѣ­
лей, умѣть также и читать и писать; однако, не потому этому обу­
чаютъ, что оно находится въ учебномъ планѣ, что государство или
‘ община, или родители, пли какіе-либо иные хозяева школы мудро
рѣшили, что этому дѣти учиться должны.
Способъ Лангерманна воспитывать нравственное чувство,
и бороться съ наклонностью къ воровству — также примѣръ
чисто песталоцціанскій. Онъ допрашиваетъ пойманную малень­
кую воровку; ни слова о наказаніи, ни угрозы имъ; строго
дѣловой видъ, полное спокойствіе, какъ если бы онъ го­
ворилъ о чемъ-либо совершенно иномъ, онъ ей объясняетъ, какъ она
вполнѣ естественно къ этому пришла, почти должна была притти,
и ставитъ ее передъ вопросомъ, не хочетъ ли она и не позво­
литъ ли, чтобы ей помогли освободиться отъ этой опасности.

— 49 —

Конечно, она хочетъ. Но какъ это сдѣлать? Ни уговариваній или,
вообще, увѣщаній, ни прямого обращенія къ разуму или къ со­
вѣсти, но спокойное, по существу дѣла, совмѣстное совѣщаніе,
почти по-сократовски: какъ добиться сильнаго тѣла? При помощи
упражненія. Такимъ же образомъ становятся сильными и въ дру­
гихъ областяхъ, т. e. если упражняются, то научаются тому, чего
сейчасъ не умѣютъ. Для этого упражненія тайно, съ вѣдома только
выборной кассирши, и дается дѣвочкѣ на храненіе небольшая
сумма изъ сберегательной кассы ученическаго союза, сперва на
полъ-дня, потомъ на цѣлый день, затѣмъ на нѣсколько и т. д.,
пока, наконецъ, она сама съ большою радостью не получитъ пол­
ной увѣренности, что теперь она это можетъ. И только тогда, съ ея
согласія, все, и о проступкѣ, и о побѣдѣ, сообщается классу. И
классъ отвѣчаетъ на это удивительное сообщеніе тѣмъ, что онъ
избираетъ дѣвочку въ кассирши. И дѣло идетъ хорошо.
Если бы какой-либо идеолога, установилъ за своимъ учеб­
нымъ столомъ нѣчто подобное какъ теорію, пли авторъ педа­
гогическихъ романовъ осмѣлился это сочинить, я думаю, ихъ
осыпали бы насмѣшками и объявили быотчаянными глупцами. Передъ
фактомъ, конечно, должны будутъ умолкнуть. Удивительно, собст­
венно говоря, то, что подобный опытъ звучитъ въ вашихъ ушахъ
какъ чудесный разсказъ. Развѣ въ теченіе столькихъ вѣковъ ни­
кто еще не пошелъ по этому простому пути «природы»? Какъ
мы сказали, въ теоріи это не ново, точно также не совсѣмъ ново
и на практикѣ. Новымъ и почти невѣроятнымъ для насъ является
только то, что одинъ среди насъ умѣетъ не только вѣрить »
или знать, но и согласно этому дѣйствовать. Для насъ
является такъ мало привычнымъ, что со своимъ знаніемъ и вѣрою
перестаютъ лишь считаться, а, соотвѣтственно имъ поступаютъ: мы такъ
привыкли во всемъ, что является дѣятельностью, а не только мы­
шленіемъ и вѣрою, чтобы насъ водили на. помочахъ, и мы счи­
таемъ само собою разумѣющимся, что и другіе, естественно, по­
ступаютъ точно также.
Я полагаю, что сказаннаго достаточно для того, чтобы мы могли
сдѣлать выводъ. Я думаю, мы чувствуемъ, въ чемъ недостатокъ
нашей школы. По крайней мѣрѣ, путь, на который она должна
ступить, я полагаю, намъ ясенъ. И вотъ этотъ путь долженъ
совпасть съ тѣмъ общимъ направленіемъ, въ которомъ идетъ вся
наша работа дальнѣйшаго образованія подрастающаго поколѣнія
и взрослыхъ. Конечно, насъ очень безпокоитъ мысль, не безна­
дежна ли задача, съ помощью, являющеюся лишь напослѣдокъ,
исправить недостатки воспитанія, которое, повидимому, вообще по­
строено на ложной основѣ и потому ничего цѣльнаго, ничего ис­
тиннаго не могло достичь въ своихъ воспитанникахъ.
Между тѣмъ, нельзя недооцѣнить, во-первыхъ, того, сколько
все еще могутъ сдѣлать отдѣльные способные учителя въ школѣ,
хотя бы и такой, какой она теперь является. Намъ чуждо
всякое чувство неблагодарности къ работѣ народной школы.
4

— 50 —

Общіе недостатки системы, при которой ей приходится работать,
снимаютъ бремя отвѣтственности именно съ отдѣльныхъ учите­
лей, и если даже достигаемые результаты и не вполнѣ удовлетво­
рительны, то, всеже, то малое, что тамъ дается, тѣмъ выше дѣ­
лаетъ ихъ заслугу. Во-вторыхъ же, и, главное, мы должны же
принять во вниманіе, сколько дополняетъ и исправляетъ при­
рода, или, вѣрнѣе, жизнь, совершенно незамѣтно, безъ хваст­
ливыхъ словъ, безъ ферейновъ и писаній. У кого съ самаго на­
чала сердце, чувства и разумъ на настоящемъ мѣстѣ, тѣ всегда
найдутъ въ нашей школѣ достаточно полезнаго и поощряющаго.
Большаго имъ не нужно, ибо остальное они сами будутъ видѣть и
соображать, и, что лучше всего, въ своей области, какой бы узкой
она ни была, будутъ кое-что создавать и творить. Именно, они-то
и будутъ впослѣдствіи съ благодарностью <и охотой встрѣчать по­
мощь своему дальнѣйшему развитію, и у нихъ-то она и пойдегь
больше всего въ прокъ. Пойдя же дальше, они же и будутъ съ
готовностью и умѣло оказывать ту же помощь и другимъ. Во вся­
комъ случаѣ, однако, всегда приэтомъ мы сможемъ убѣдиться,
что такихъ, какъ они, среди сотенъ тысячъ, самое большее—
столько же сотенъ. Пусть это объясняется тѣми общими причи­
нами,. которыя я выше немного освѣтилъ. Нашей вины въ этомъ
нѣтъ.
Такъ ли, однако? Также ли и соучастія нѣтъ въ винѣ другихъ?
/ Не можемъ ли и мы, съ своей стороны, способствовать тому, что/
бы стало иначе? Развѣ не особой задачей дальнѣйшаго образова­
нія (Fortbildung) подростковъ и взрослыхъ является указывать
имъ на огромную важность устройства лучшаго фундамента для
народнаго воспитанія и способствовать тому, чтобы они самыми
серьезнымъ образомъ изучили эту основу? Вѣдь, они, въ качествѣ
ли родителей, или вообще изъ интереса къ народному благу, изъ
чувства солидарности, которая, вѣдь, въ нашихъ рабочихъ
въ другихъ отношеніяхъ такъ сильна, вѣдь, они должны же имѣть
побудительную причину заботиться о вопросахъ народнаго воспи­
танія?
Но это было бы опять-таки жалкой теоріей. П, наооборотъ,
на ранѣе намѣченномъ мною пути наша работа пришла бы въ
прямую практическую связь съ вопросомъ о домашнемъ во­
спитаніи и воспитаніи школьномъ. Единая организація всей
общественной работы воспитанія, какъ я себѣ ее представляю, не­
обходимо должна была бы заняться также и организаціей домаш­
няго и школьнаго воспитанія, и ея мнѣніе при этомъ, должно
было бы имѣть большое значеніе, ибо оно основано па опытѣ.
•Эта-то организація, при полномъ знаніи дѣла, могла бы сов­
мѣстно съ работающими въ школѣ выяснить и привести въ испол­
неніе то, что можетъ и что должно быть сдѣлано для свободной
шкоды, для созданія въ школѣ свободы и самостоятельности.
( Школа, сказалъ я, должна способствовать переходу отъ тѣснагоЬ семейнаго союза къ все .болѣе и болѣе широкимъ формамъ

— 51 -■
общества, вплоть до самаго большого и свободнаго, такимъ должно
было бы быть, по крайней мѣрѣ, по идеѣ, гражданское общество.
Организація, какой она мнѣ представляется, была бы прямымъ
среднимъ и, такимъ образомъ, связующимъ членомъ между той,
низшей, и этой, высшей, ступенью. Школьное государство, со сво­
боднымъ, на собственной отвѣтственности лежащимъ самоустрой­
ствомъ, съ собственной кассой, съ собственнымъ судомъ, коротко
говоря, построенное совершенно на самодѣятельности, просто бы
продолжалось на болѣе высокой ступени въ упомянутыхъ союзахъ,
сперва подростковъ, а затѣмъ и взрослыхъ, и все это вмѣстѣ яви­
лось бы тогда подготовительной школой граждане кой
жизни, такой, лучше которой нелегко и придумат^3^”
Къ сожалѣнію, я не могъ вамъ дать ничего, кромѣ той же
теоріи; я не могу представить вамъ личной практики, ниничего, провѣреннаго мною на дѣлѣ. Эта теорія, совершенно во­
преки моимъ собственнымъ требованіямъ, и, еще болѣе, требова­
ніямъ Песталоцци, выросла не на почвѣ собственной работы, не
изъ собственнаго опыта. Я самъ ощущаю это какъ недоста­
токъ, гораздо болѣе тяжелый, могли чѣмъ меня бы упрек­
нуть. И, все же, эта теорія вытекаетъ изъ практики, по край­
ней мѣрѣ, изъ безпристрастнаго учета практики другихъ. И
затѣмъ, идеи въ концѣ концовъ, въ себѣ самихъ заключаютъ законъ
своей истинности: въ далекой научной перспективѣ возможно и до
провѣрки ихъ на дѣлѣ признать ихъ истинность. Точно также и
Песталоцци, и кто бы тамъ ни былъ иной, кто пошелъ по болѣе
суровому и опасному, а потому и болѣе славному пути дѣла,
пошелъ по нему, неся уже въ себѣ самую идею и увѣренность въ
ея истинности; такимъ образомъ, должна же быть возможность
напередъ и въ общей формѣ познавать ихъ истинность. Въ опы­
тѣ на дѣлѣ нуждается идея для осуществленія мелкихъ подробно­
стей, безъ которыхъ она останется только идеей. Такимъ образомъ,
на долю опыта всегда достанется больше правъ и главная заслуга.
И, тѣмъ не менѣе, однако, это не ослабляетъ того, что теорія за­
ключаетъ въ себѣ свою истину, и представителемъ ея, по крайней
мѣрѣ, въ отношеніи изложеннаго выше, я думаю, я могу себя
считать. А затѣмъ пусть явятся лучшія и болѣе убѣдительныя
доказательства опыта,—теперь, или, пожалуй, позже, будемъ надѣ­
яться, не въ слишкомъ отдаленномъ будущемъ!

ЛЕКЦІЯ ТРЕТЬЯ.

Воспитаніе молодежи, послѣшкольнаго возраста.
О воспитаніи молодежи, послѣ школьнаго возраста, кото­
рое является предметомъ нашей нынѣшней бесѣды, мы нахо­
димъ у Песталоцци непосредственно мало. Весь вопросъ почти не
существовалъ въ его современномъ видѣ, ибо всѣ условія были
тогда иными. Да и, вообще, у Песталоцци нѣтъ рѣзкаго разгра­
ниченія между ступенями воспитанія. Поэтому мы и вынуждены
здѣсь на основаніи косвенныхъ данныхъ рѣшить вопросъ: какъ
осуществить эту проблему въ духѣ и смыслѣ Песталоцци?
Нѣтъ сомнѣнія, что онъ бы не прошелъ мимо нея, ибо жалкое
состояніе нашего народнаго просвѣщенія проявилось здѣсь съ такой
вопіющей силой и съ такой поразительной очевидностью, какъ
нигдѣ. Да и особыя потребности) юношескаго возраста существо­
вали всегда; онѣ были хорошо знакомы Песталоцци и очень
сильно занимали. И здѣсь также онъ сдѣлалъ глубокія наблю­
денія въ жизни народа. Съ тѣмъ великимъ безпристрастіемъ, съ
которымъ онъ доискивается до причины всякаго человѣческаго
заблужденія, доходя до того момента, когда человѣкъ стоялъ еще
на вѣрномъ пути, и лишь едва замѣтнымъ отклоненіемъ все далѣе
и далѣе отъ него отдалялся, съ тѣмъ же безпристрастіемъ изслѣ­
дуетъ онъ также причины воровства, мошенничества и пьянства,
причины разврата и вырожденія и всякаго распутства вообще.
Онъ мечтаетъ не о простой борьбѣ съ ними, а о томъ, какъ бы
направить людей съ самаго начала на вѣрную дорогу и тамъ ихъ
навѣрняка удержать, ибо «болото высыхаетъ не тогда, когда въ
немъ свирѣпствуютъ, но когда опускаютъ его воды на большую
глубину, или когда отводятъ ихъ въ сторону».
Но въ чемъ заключается это отведеніе въ сторону? Путь,
который избираетъ Песталоцци, легко можетъ показаться односто­
роннимъ. Онъ все сводитъ только къ одному, къ упорядоченію
трудовой и хозяйственной жизни народа.
Что это является вѣрною помощью во всемъ, что имѣетъ
отношеніе къ собственности и къ тому употребленію, которое изъ
нея дѣлаютъ, это можно скорѣе всего признать, пожалуй, безъ
всякихъ ограниченій, грубо выражаясь: нужно сдѣлать такъ, чтобы

53 —
воровство и мошенничество стали дѣломъ невыгоднымъ, и тогда
они сами собою прекратятся. Они станутъ таковыми, если мы
повсюду, вплоть до послѣдняго хозяйства, добьемся разумнаго
порядка въ приходахъ и расходахъ, чтобы никому не пришлось
терпѣть недостатка въ необходимомъ, или приходить въ полное
замѣшательство, вслѣдствіе непредвидѣнныхъ затрудненій, если и
самый послѣдній сможетъ себѣ найти обезпеченное пропитаніе,
если онъ на самомъ себѣ и на другихъ постоянно будетъ видѣть,
что вводя порядокъ и работая можно большаго достигнуть чѣмъ безъ
этого. Мы достигнемъ этого неизмѣримо легче тамъ, гдѣ условія
для заработка и всѣ жизненныя потребности болѣе или менѣе
одинаковы и гдѣ неравенство въ собственности не слишкомъ ве­
лико. Такъ, въ деревнѣ, особенно, когда на помощь можетъ явиться
простое распоряженіе барина, очевидно, достичь этого легче, чѣмъ
въ современномъ крупномъ городѣ, гдѣ собраны въ кучу часто без­
гранично далекіб другъ другу богатый и бѣдный, гдѣ почти никто
не заботится, да и не можетъ заботиться о другихъ. Однако, не­
сомнѣнно, что все наше соціальное законодательство,
въ отношеніи класса индустріальныхъ рабочихъ, преслѣдуетъ цѣли,
безусловно близкія къ этой идеѣ Песталоцци. Конечно, мы стоимъ
здѣсь вередъ грандіозной задачей, для осуществленія которой по­
надобятся усилія, пожалуй, еще не одного поколѣнія. Но должно,
наконецъ, усвоить, что одними законодательными и администра­
тивными мѣрами, даже и при большихъ денежныхъ затратахъ,
нельзя достигнуть рѣшительнаго успѣха. Вѣдь, вся наша хозяй­
ственная жизнь основана на свободѣ п самостоятельности, а, слѣ­
довательно, и помочь поднятію хозяйственности можно лишь тѣмъ
же путемъ.
Вы видите, я возвращаюсь все къ тому же: къ самоличі,
ному контролю, къ свободному объединенію тѣхъ,
кто, вслѣдствіе одинаковаго соціальнаго положенія, вслѣдствіе оди­
наковыхъ жизненныхъ привычекъ и одинаковыхъ условій за­
работка, вынужденъ къ солидарности. Вы видите также, что, бла­
годаря этому, именно для молодежи будетъ создана опора, кото­
рая во всѣхъ отношеніяхъ будетъ болѣе сильной, болѣе вѣрной,
которая съ большей разносторонностью, съ большей равномѣрностью
будетъ на нее вліять, чѣмъ всякая иная. Представимъ себѣ наши
союзы семей, на обязанности которыхъ будетъ лежать не только
воспитаніе меньшихъ дѣтей, но и надзоръ за воспитаніемъ дѣтей
школьнаго возраста внѣ школы; представимъ себѣ, построенную
на тѣхъ же принципахъ, на принципѣ школьнаго государства
(Sclrulstaat), школу, которая явилась бы настоящей подготови­
тельной школой для упомянутыхъ уже, основанныхъ на солидарности,
особенно хозяйственныхъ союзовъ взрослыхъ, и непрерывный ха­
рактеръ перехода въ нихъ молодыхъ людей станетъ очевиднымъ;
лишь только выйдя изъ школьнаго возраста, вмѣстѣ съ началомъ
подготовки къ своей профессіи, или съ началомъ самостоятельнаго
добыванія себѣ средствъ къ существованію, молодежь вступала бы

— 54 —
и въ эти союзы, и вначалѣ, пожалуй, работала бы въ нихъ йодъ нѣ­
которымъ руководствомъ и надзоромъ взрослыхъ; но, вслѣдствіе
прежнёй подготовки, она достигла бы такой приспособленности и
увѣренности, что очень скоро стала бы себя чувствовать не въ
роли подчиненныхъ и занимающихъ второе мѣсто членовъ, а со­
вершенно равноправными. Здѣсь не было бы опасности, чтобы
молодые люди почувствовали себя скованными и стремились отъ
этихъ оковъ освободиться. Оковъ не было бы, въ нихъ не было
бы надобности.
Намъ возразятъ, что молодежь не захочетъ этому подчиниться,
что неукротимое стремленіе къ свободѣ, необузданность и легко­
мысленная жажда риска и проявленія своей отваги, упрямое стрем­
леніе идти своею собственною дорогою и ни въ чемъ не
давать старшимъ собою руководить, будутъ этому препятствовать.
Чѣмъ крѣпче и тѣснѣе будетъ пытаться связать молодежь союзъ,
тѣмъ съ большею страстностью она будетъ этому противиться и
стремиться отъ этого избавиться, хотя бы и было для нея оче­
видно, что это приведетъ ее къ гибели.
У отдѣльныхъ личностей такъ будетъ, пожалуй, всегда, при
всякихъ общественныхъ условіяхъ. Но, вѣдь, мы предполагаемъ,
что духъ солидарности, благодаря всему прошлому воспитанію съ
самой ранней юности, пробудился уже у всѣхъ, и что въ данныхъ
союзахъ царитъ право каждаго на соучастіе въ обсужденіяхъ и въ
работахъ; вѣдь, при этихъ условіяхъ, такое непонятное стремленіе
къ мятежности и противодѣйствію будетъ, несомнѣнно, рѣдкимъ
исключеніемъ. Впрочемъ, для извѣстныхъ соціальныхъ задачъ та­
кія натуры могутъ оказаться очень цѣнными; есть достаточно слу­
чаевъ, когда нужны именно необузданная отвага и отчаянность;
и стоило бы подумать о томъ, какъ бы такія черты характера,
которыя приводятъ иныхъ къ гибели, или на путь преступленія,—
какъ ихъ направить на болѣе полезныя и достойныя цѣли. Но, въ
общемъ, можно сказать, что, когда прорываются необузданно и
неукротимо избыточныя силы юношескаго возраста, то, обычно,
вмѣстѣ съ хорошими, проявляются и дурные инстинкты. Однако,
съ другой стороны, подростающему поколѣнію свойственны сильная
потребность сойтись и подружиться, благородное чувство товари­
щества и чувство чести, которое, несомнѣнно, разовьется, если
только найдетъ сколько-нибудь подходящую почву. А гдѣ же оно
найдетъ болѣе благопріятную почву, чѣмъ въ такихъ свободныхъ
союзахъ, которые мы себѣ представляемъ?
Мы говорили вначалѣ объ упорядоченіи работы, заработка и
потребленія. Такъ вотъ союзъ товарищей одинаковаго положенія,^
одинаковыхъ условій заработка и одинаковыхъ методовъ отно­
шеніи его затраты, послужилъ бы, несомнѣнно, прочной опо­
рой для каждаго. Кто бы здѣсь не взялъ на себя соотвѣтственной
доли работы и не хотѣлъ бы учиться умѣренности въ потребленіи
добытаго и потому не былъ бы въ состояніи внести и свою со­
отвѣтственную долю для общихъ нуждъ, тотъ не могъ бы быть

— 55 —
признанъ равноправнымъ; такимъ образомъ, онъ долженъ уже
пріучиться къ труду, порядку и хозяйственности, если онъ хо­
четъ остаться съ товарищами и сохранить свое равноправное
положеніе.
Общество, въ цѣломъ, поступаетъ по тому же принципу. Это
было бы хорошо и, несомнѣнно, достигло бы своей цѣли—если
бы только большой союзъ правового порядка не оказался
слишкомъ большимъ и слишкомъ широко раскинутымъ, чтобы онъ
могъ въ той массовой жизни, каковой она къ нашему времени
развилась, крѣпко и тѣсно охватить каждаго въ отдѣльности. Я
сказалъ раньше: Песталоцци легко было, когда онъ вводилъ въ
своемъ Romansdorft>, особенно при содѣйствіи простого началь­
ственнаго распоряженія обязательный контроль работы и хозяйствъ,
контроль, доходящій до каждой отдѣльной семьи; въ нашихъ го­
родахъ съ милліонами жителей при помощи единообразныхъ цент­
рализованныхъ мѣръ ничего подобнаго не возможно.
Въ общемъ, я бы слѣдующимъ образомъ объяснилъ затрудни­
тельность нашего теперешняго положенія; право и законы, обычаи,
короче говоря, всѣ соціальныя учрежденія перешли къ намъ съ
того времени, когда возможно было болѣе непосредственное, а по­
тому и болѣе дѣйствительное вліяніе права и обычая на каждаго
въ отдѣльности. Тогда совершенно еще не было тѣхъ массъ, съ
которыми нынче мы должны считаться; поэтому и то, что нынѣ
является централизаціей въ то время, дѣйствовало какъ децентра­
лизація именно потому, что тогда были лишь оі посительно неболь­
шіе округа, сообразовавшіеся съ единым центромъ. Слѣдовательно,
мы должны снова создать такіе небольшіе округа, или тамъ, гдѣ
они существуютъ или еще только въ зародышѣ, мы должны ихъ
использовать и сильнѣе развить, однимъ словомъ, мы должны стре­
миться къ децентрализаціи. Ибо, хотя общество и воспитываетъ,
но способно на это только такое, которое, дѣйствительно, охваты­
ваетъ каждаго въ отдѣльности, но не та рыхлая совокупность,
которая, по-истинѣ, не является обществомъ, въ которой никому
нѣтъ дѣла до своего сосѣда и нѣтъ почти мѣста для чувства соли­
дарности. Какимъ образомъ можетъ меня поддержать и мнѣ по­
мочь солидарность съ милліонами, тогда, когда я дѣйствительно
нуждаюсь в'ь помощи и въ поддержкѣ? Отъ этой солидарности на
мою долю выпадетъ, пожалуй, одна милліонная частичка; но это не
есть та большая сила, которая хоть сколько-нибудь могла бы слу­
жить для меня опорой и поддержкой.
Но, вѣдь, центральнымъ мѣстомъ и основною мыслью соціальной
педагогики Песталоцци и является, мысль что не общество вообще
воспитываетъ, но только такое общество, которое тѣсно и вплот­
ную подходитъ къ каждому отдѣльному его члену, ибо только оно
есть живое общество, только оно можетъ проявить свою силу на
каждомъ въ отдѣльности, а также и въ немъ будить силы. Поэтому
и исходитъ Песталоцци всегда отъ семьи и отсюда направляется
къ такимъ союзамъ, которые являются расширенными семьями.

— 56 —

семьями семействъ. Намъ странно слышать, что гражданское обще­
ство есть семья семей. Конечно, такіе центры, какъ Берлинъ или
Франкфуртъ, не имѣютъ особеннаго сходства съ семьей, но. въ не­
большой деревнѣ, особенно въ помѣщичьемъ имѣніи, это гораздо
понятнѣе. Однако, нынче житель и ничтожнѣйшей ио размѣрамъ
деревни стремится выйти изъ нея вонъ; нынѣ нѣтъ уже болѣе
этого раздѣленія. Современные способы сообщенія его уничтожили.
Сколько-нибудь предпріимчивый деревенскій житель или совершенно
переселяется въ городъ, гдѣ ему улыбаются лучшія условія для
труда и для заработка, или ежедневно, по утрамъ, уѣзжаетъ туда
на велосипедѣ. Со своей работой, а значитъ и со своею душою
онъ принадлежитъ уже, пожалуй, больше городу, и крупному го­
роду. Какъ возможна здѣсь эта тѣсная общественность, тотъ се­
мейный характеръ общественной жизни, какъ ее въ свое время
могъ, конечно, и долженъ былъ себѣ представить Песталоцци?
Такимъ образомъ, въ настоящее время изъ тѣхъ же, все-же
вѣчно истинныхъ принциповъ Песталоцци, слѣдуетъ сдѣлать со­
вершенно иные выводы, выводы, соотвѣтствующіе условіямъ совре­
менной жизни. Т. е., согласно принципамъ Песталоцци, соціальная
педагогика въ наше время должна стремиться къ правильному пе­
ренесенію этихъ вѣчныхъ принциповъ въ наши условія. Но тутъ снова
находимъ мы у самого Песталоцци вѣрныя указанія, именно: то,
что опредѣляетъ общество, принципіально и по первоначальному
его происхожденію, это есть общность труда и добычи, а также и
того употребленія, которое дѣлаютъ изъ добытаго. На этой основѣ
возникали въ старину деревенскія общества и города, а въ послѣд­
нихъ цехи и- т. д. Эти старинныя организаціи прекратили или пре­
кращаютъ свое существованіе и не могутъ быть искусственно воз­
рождены. Но общества для совмѣстной работы, которыя, посте­
пенно разрастаясь, отъ 'небольшихъ до все болѣе и болѣе широ­
кихъ размѣровъ, нужны поэтому отнюдь не меньше и одни только и
могутъ образовать прочную основу для истиннаго соціальнаго вос­
питанія. Значитъ, они должны быть созданы. Но въ зародышѣ, по
крайней мѣрѣ, они уже существуютъ вездѣ; нужно только эти за­
родыши узнавать и за ними ходить, сѣять новыя сѣмена и ихъ
выращивать, и задача, въ концѣ концовъ, окажется не безнадеж­
ной. По если мы уклонимся отъ нея и предадимъ дѣло собствен­
ному его теченію, и послѣ того будемъ ожидать и требовать отъ
людей порядочности и справедливости, то мы заслужимъ такого же
порицанія, какъ и тотъ, кто стремится пожать то, чего онъ не
сѣялъ.
Однажды Песталоцци поразительно вѣрно замѣтилъ: «кре­
стьянка стыдится наказать на людяхъ свое 7-милѣтнее дитя за
невоспитанность: она чувствуетъ, что эта невоспитанность отра­
зится на ней самой; но первая дочь неба, законодательство, не
стѣсняется публично наказывать тысячи людскихъ гнусностей, изъ
которыхъ ни одна не была бы возможна, если бы господа фогты
этой дочери неба и подчиненные имъ управители заботились также

— 57 —
хорошо о каждой подробности народной жизни, какъ толковая кре­
стьянка заботится о каждой мелочи своего хозяйства, если она не
хочетъ подвергнуться осмѣянію». Это и еще одно ему подобное за­
мѣчаніе пришли мнѣ въ голову, когда я прочелъ недавно (во
«Frankfurter Zeitung»), какъ одинъ криминалистъ, занимающій
высокое служебное положеніе, въ очень сухихъ, но въ тѣмъ болѣе
поразительныхъ по своей строгой дѣловитости выраженіяхъ, при­
зналъ, что вся чудовищная борьба уголовнаго законодательства и
судопроизводства противъ преступленія почти ничего не дости­
гаетъ, ибо условія современной соціальной жизни создаютъ для
него такую плодородную почву, въ которой оно и можетъ только
роскошнѣйшимъ образомъ процвѣтать. Развѣ не слѣдуетъ здѣсь со­
гласиться съ горькой жалобой Песталоцци, что «позоромъ является то,
что всякой сорной травѣ даютъ расти, пока она не разрастется, и начи наюгь тогда, подобно кабану въ хлѣбѣ, пугать обществен­
нымъ правосудіемъ среди опустошеннаго народа и пріютомъ ду­
маютъ, что это безсмысленное дѣло есть высшая мудрость граж­
данскаго законодательства. Совершенно не заботятся о томъ, что
необходимо для насажденія истинной гражданственности въ глу­
бинѣ народныхъ массъ, и удивляются еще, что никакими гале­
рами и исправительными тюрьмами нельзя достичь того, чего ни­
какая власть, съ тѣхъ поръ какъ стоитъ міръ, не могла достичь
безъ хорошихъ общественныхъ учрежденій для воспитанія на­
рода». Это говоритъ человѣкъ, о. которомъ, если кто и ничего не
знаетъ, все же знаетъ, что онъ былъ человѣкомъ, вѣрнѣе, героемъ
любви, а не ненависти. Гнѣвность этихъ словъ происходитъ отъ
истинной любви, никогда не отступающей передъ правдой, какой
бы жестокой и суровой она ни была, любви глубокаго знатока на­
рода и его положенія въ его время.
Но общество, законодательство, администрація, вѣдь, все же
заботится о народномъ воспитаніи'?—-Ну, вы угадываете уже, что
я отвѣчу. Конечно, они заботятся, и въ размѣрахъ, въ какихъ во
время Песталоцци не соблюдали, такъ же, какъ и уголовное зако­
нодательство и судъ въ наше время несравненно лучше тогдаш­
нихъ. Почему же они, явно, не достигаютъ своей цѣли, еще
въ меньшей степени, пожалуй, чѣмъ тогда? Вѣдь, всѣ газеты пе­
реполнены извѣстіями о преступленіяхъ, а жалобы, что мы съ каж­
дымъ днемъ все менѣе и менѣе предохранены противъ престу­
пленія, даже въ его наиболѣе отвратительныхъ формахъ, всеобще
и слишкомъ справедливы. Такъ вотъ съ государственными забо­
тами объ образованіи то же, что и съ уголовнымъ законодатель­
ствомъ и судомъ: эта сѣть слишкомъ раскинулась; все здѣсь
направлено слишкомъ вширь, на всеобщее, такъ что непо­
средственнаго дѣйствія на индивидуумъ вблизи, именно тамъ,
гдѣ оно наиболѣе необходимо, нѣтъ. Формы существуютъ.
Когда въ нихъ разбираться на бумагѣ, за зеленымъ столомъ, онѣ
просто чудесны. Къ сожалѣнію, онѣ не охватываютъ больше того,
что онѣ охватить должны’ да онѣ и не могутъ вовсе этого сдѣлать.

— 58 —
И, такимъ образомъ, онѣ какъ бы и не существуютъ. Ихъ нѣтъ,
именно, для того, для чего онѣ существовать должны: для единицъ,
для индивидуумовъ, особенно, для тѣхъ, кто въ нихъ наиболѣе
нуждается. Ибо довольно многимъ помогаетъ, къ счастью, щедрая
природа, и они кое-чѣмъ становятся не благодаря нашимъ соціаль­
нымъ учрежденіямъ, а вопреки имъ, не благодаря нашей школѣ,
но вопреки ей. Также и то, чего наша школа, несмотря на все,
достигаетъ, достигаетъ она не благодаря своимъ великолѣпнымъ
правиламъ, но благодаря счастливымъ исключеніямъ изъ нихъ,
исключеніямъ, которымъ благопріятствуетъ черезчурч> большой раз­
махъ правилъ. Ищите гдѣ хотите, но вы не найдете никого, кто бы
считалъ себя обязаннымъ вѣчною благодарностью школѣ, какъ цѣ­
лому, или какъ системѣ; наиболѣе благодарные вамъ отвѣтятъ:
нѣтъ, школѣ, какъ цѣлому, или какъ системѣ — нѣтъ; тому или
иному учителю—-конечно. И, если вы далѣе спросите: благодаря-ли
тому, что онъ точно и вѣрно слѣдовалъ обязательнымъ для всѣхъ
правиламъ, или, благодаря тому, что онъ шелъ своимъ собствен­
нымъ путемъ? то отвѣтъ неизмѣнно будетъ гласить: благодаря тому,
что онъ шелъ своимъ путемъ, и, къ счастью, нашелъ начальни­
ковъ, которые этого не замѣтили, или которые были достаточно
благоразумны, чтобы сдѣлать видъ, что они этого не замѣчаютъ.
Принципы и общія учрежденія нашей школы могли бы всѣ
быть въ высшей степени хорошими и разумными и все же со­
вершенно не достигать своей цѣли, если бы имѣли несчастіе не
достаточно хорошо знать почву, на которой приходится работать,
если бы они не соотвѣтствовали нашимъ соціальнымъ отношені­
ямъ. На дѣлѣ такъ и есть. Они слишкомъ далеки отъ дѣй­
ствительной жизни народа, ей не соотвѣтствуютъ, не исходятъ отъ
нея и не проникаютъ въ нее. Они хотятъ воспитать отвлеченнаго
и обобщеннаго человѣка, или, лучше сказать, воспитать современ­
никовъ; но на скамьяхъ, вѣдь, сидятъ не отвлеченности, а Петръ
и Иванъ; этотъ Петръ отъ нихъ ускользаетъ, отъ него они ничему
не научились, да и не могли ничему научиться. Такъ какъ же мо­
гутъ они знать милліоны индивидуумовъ? Это совершенно невоз­
можно. Такимъ образомъ они оправданы, кругомъ оправданы. Но
только такъ дольше продолжаться не можетъ, должно же это по­
нять, наконецъ, иначе все погибнетъ. Итакъ, что же дѣлать? Я
почти долженъ просить извиненія, что я снова возвращаюсь къ
тому же: нужна децентрализація и до крайнихъ предѣловъ. Ис­
пользовать мощный централизованный аппаратъ для того, чтобы
при помощи его осуществить единственное, что съ нимъ можно
сдѣлать: это уничтожить централизмъ и замѣнить его децентрали­
заціей, идущей до крайнихъ предѣловъ, такой всеобщей и все­
объемлющей, какъ только это будетъ возможно. Иного спасенія я
не вижу.
Мы пришли къ этому выводу подъ впечатлѣніемъ тѣхъ мѣръ,
которыя предпринимаетъ у Песталоцци деревенскій баринъ про­
тивъ безпорядочнаго отношенія къ собственности. Порядокъ въ хо­

59 —

зяйствѣ, по Песталоцци, является фундаментомъ для всего осталь­
ного; вообще, это его единственное оружіе въ борьбѣ съ пьян­
ствомъ, съ развратомъ, единственное оружіе для насажденія среди
молодежи нравственности и для интеллектуальнаго и техническаго
ея воспитанія на всѣхъ ступеняхъ. Пусть это односторонне, но это
разрѣшаетъ одну сторону дѣла, и, къ тому же, наиболѣе важную.
Въ вопросѣ объ алкоголѣ это безспорно. Гдѣ только дѣй­
ствуютъ солидные хозяйственные принципы, тамъ уже нѣтъ болѣе
безпробуднаго пьянства, ибо, не говоря уже о деньгахъ, которыхъ
оно стоитъ, оно слишкомъ явно ограничиваетъ способность пріобрѣ­
тать. Наша академическая молодежь также перестала бы подавать
тотъ скверный примѣръ, который она все еще, къ сожалѣнію, по­
даетъ, если бы она перестала жить на средства родителей и должна
была (хотя бы только частью) сама добывать себѣ средства для
существованія (изъ этого еще не слѣдуетъ что этого надо во всѣхъ
случаяхъ требовать, и что нѣтъ иного пути для противодѣйствія
невоздержанности учащихся). Но огромное большинство ихъ все же
становятся солидными людьми съ юго момента, когда они всту­
паютъ въ жизнь и должны сами себѣ добывать средства къ суще­
ствованію.
Болѣе сомнительнымъ представляется намъ, когда Песта­
лоцци хочетъ и половую невоздержанность уничтожить, главнымъ
образомъ, путемъ насажденія хозяйственности. Правда, онъ ду­
маетъ не только о внѣшнемъ, объ уравновѣшеніи приходовъ съ
расходами, а о томъ, чтобы пріобрѣталась привычка, вообще, «та­
кое направленіе ума», «чтобы не высказываться, не судить, а тѣмъ
болѣе не дѣйствовать, пе подумавъ раньше, не взвѣсивъ, не раз­
узнавъ, не разсчитавъ». Но, вѣдь, разумность и стыдливость ока­
зываются, такимъ образомъ, въ слишкомъ тѣсной связи съ хозяй­
ственнымъ разсчетомъ. Вѣдь, пожалуй, слишкомъ сильно было бы
сказать, что разумъ и чувство стыдливости суть только-«дѣти соб­
ственности»; вѣрнѣе, они и чувство собственности покоятся на одной
и той же основѣ. Поэтому и слѣдуетъ на той же принципіальной
основѣ бороться съ проступками, какъ противъ первыхъ, такъ и
противъ послѣдней, вѣрнѣе, стараться предотвратить ихъ при по­
мощи порядка, умѣренности, чистоплотности и дачи себѣ отчета
во всемъ.
Впрочемъ, Песталоцци съ величайшимъ безпристрастіемъ из­
слѣдуетъ, въ чемъ состоитъ истинная «философія» народа въ поло­
вомъ вопросѣ и пытается вновь оживить и укрѣпить живые еще
въ немъ добрые правы. Онъ борется противъ новомодняго мнѣ­
нія,—что, напримѣръ, матери нельзя кормить грудью младенца
въ присутствіи подрастающихъ дѣтей. Онъ пытается вновь ожи­
вить «правила о чести» («Ehrenfestigkeitsregeln»), по которымъ
честная дѣвица, любви которой честно добивается парень, можетъ
мало-по-малу его къ себѣ приблизить. Онъ связываетъ молодыхъ
людей каждаго пола въ «союзы чести» («Ehrenstand»), «благо­
даря въ силу чего, что вслѣдствіе этого въ нихъ все болѣе и болѣе

— 60 —
развиваются свойственныя ихъ возрасту чувства чести и увѣрен­
ности въ себѣ, они сами становятся наилучшими сдерживающими
другъ друга въ половомъ отношеніи силами». Съ другой стороны,
Песталоцци заботился о томъ, чтобы наивозможно болѣе облегчено
было заключеніе брака, и чтобы каждый оставался возможно силь­
нѣе къ нему прикрѣпленъ. Главнымъ средствомъ къ тому, опятьтаки, является хозяйственное обезпеченіе: съ ранняго дѣтства обя­
зательно откладываются сбереженія для будущаго брака ребенка;
по исполненіи 14-ти лѣтъ ему открываютъ, что начало для его бу­
дущаго хозяйства положено, и что ему слѣдуетъ при помощи сбе­
реженій изъ своихъ заработковъ его сохранить и умножить. А за­
тѣмъ уже упомянутые «союзы чести» («Ehrenvesbände») строго
бдятъ за нравственной чистотой каждаго въ отдѣльности; внѣбрач­
ныя половыя сношенія не наказываются, но отдаются на всена­
родное посрамленіе; «какой умный человѣкъ сдѣлалъ бы больше?»
спрашиваетъ Песталоцци.
Это простыя средства, достаточныя для простыхъ и усло­
вій жизни. По, повторяемъ, ясно, что они не могутъ быть безъ
измѣненія перенесены на наши условія. Можно даже на мгно­
веніе усумниться во всей принципіальной основѣ, если вспомнить,
какъ въ большихъ городахъ молодежь цѣлыми массами губитъ
себя въ половыхъ эксцессахъ злѣйшаго рода, не потому, чтобы
она не умѣла трудиться или добывать себѣ средства къ существо­
ванію, а какъ-разъ потому, что она сравнительно легко находитъ
себѣ заработокъ, но находить для себя болѣе пріятнымъ его про­
кутить, чѣмъ сберечь. Сберечь? Но для чего? Для будущаго брака?
Песталоцци, пожалуй, могъ предполагать, что въ народѣ еще на­
столько сильны добрые нравы и здоровыя понятія о жизни, что
для каждаго мало-мальски разумнаго человѣка это было бы само
собою разумѣющеюся и близкою цѣлью. Но это-то видимъ мы по­
всюду глубоко поколебленнымъ. Состоятельные классы подаютъ
блестящій примѣръ; и если долгое время можно было думать о
сравнительно большей умѣренности въ половомъ отношеніи у низ­
шихъ классовъ, то въ послѣднее десятилѣтіе мы видимъ, съ какой
удивительной быстротой подѣйствовалъ примѣръ сверху на низы.
Я боюсь, что самое безпристрастное слѣдствіе, которое бы про­
никло на достаточную глубину, вскрыло бы ужасающія вещи. Такъ,
недавно еще, въ «Zeitschrift für jugendwohlfart» было устано­
влено, что въ нашихъ большихъ городахъ зло захватило уже и
широкіе слои учащейся молодежи. Это смогутъ подтвердить и нѣ­
которые изъ васъ на основаніи собственныхъ наблюденій. Одинъ
молодой человѣкъ, посѣщавшій еще только учительскую семинарію
и, затѣмъ, гимназію, гдѣ онъ боролся особенно противъ пьянства,
къ чему хотѣлъ привлечь и мое участіе^ сообщилъ мнѣ такія вещи
о воспитанникахъ своей учительской семинаріи, находившейся въ
одномъ изъ крупныхъ городовъ, какія едва-липо кажутся кому-либо
шуткой: что тамъ нѣтъ почти никого, кто былъ бы въ половомъ
отношеніи невиненъ; что тамъ надъ этимъ смѣются, и что не лучше

— 61 —

въ послѣднемъ и даже въ предпослѣднемъ классѣ гимназіи. Онъ не
былъ настолько наивенъ, чтобы свести это на вліяніе одного только
алкоголя; но онъ совершенно разумно хотѣлъ, при помощи союза,
который бы, способствуя взаимному укрѣпленію воли, служилъ для
молодыхъ людей опорой противъ пьянства создать бы также почву для
борьбы и со всѣми другими пороками, особенно же, съ половою не­
воздержанностью. Такимъ образомъ, создалось бы нѣчто подобное упо­
мянутому песталоцціанскому «союзу чести» молодежи. Я не могу
не коснуться еще одного страннаго обстоятельства, сообщеннаго
мнѣ тѣмъ же молодымъ человѣкомъ, именно, что подобные союзы
противъ пьянства систематически преслѣдуются высокомудрыми
директорами гимназій. Ученикъ послѣдняго класса пусть пьетъ,
хотя только въ предуказанное время и въ указанномъ мѣстѣ!
Спрашивается: какъ понять эту мудрость въ средѣ людей, которымъ
ввѣренъ отвѣтственный постъ въ дѣлѣ воспитанія нашей молодежи?
Однако, это не единственный случай: и слышать это можно, при
желаніи ежедневно.
Это только между прочимъ. Нашимъ вопросомъ было, является
ли упорядоченіе однихъ только хозяйственныхъ дѣлъ само по себѣ
достаточной защитой противъ невоздержанности въ половомъ от-і
ношеніи. Отвѣтъ вытекаетъ уже изъ предыдущаго: нѣгъ, не пред­
ставляетъ не только какъ единственное средство защиты, но и ни
какъ таковое вообще; можно жить въ хозяйственномъ отношеніи
хорошо, и въ то же время предаваться разврату. Но то же основ­
ное средство;—союзъ для взаимной опоры и помощи—можетъ по­
мочь противъ половыхъ излишествъ такъ же, какъ и противъ
пьянства.
Однако, мы чувствуемъ, что отвѣтъ этотъ далеко не исчер­
пываетъ всей важности вопроса. Самыя понятія о нравственности
тяжело поколеблены, и благодаря чему? Благодаря высокому
росту интеллекта? Но основные законы половой жизни такъ просты,
такъ ясны, что самаго ничтожнаго соображенія достаточно, чтобы
ихъ понять. Безпорядочная, чуждая своей естественной и нрав­
ственной цѣли, половая жизнь наказываетъ и физически и морально;
такъ ощутительно, такъ неотразимо, что со стороны интеллекта ни­
какихъ сомнѣній въ разумности нравственныхъ принциповъ быть
не могло бы. Также и болѣе тонкое эстетическое чувство должно
было бы служить защитой противъ обычныхъ проступковъ противъ
половой нравственности. А мы, вѣдь, думаемъ, что мы и въ науч­
номъ отношеніи, и въ отношеніи развитія нашего вкуса далеко
превосходимъ прежнія поколѣнія. Откуда же, однако, это потрясе­
ніе самыхъ простыхъ, несомнѣнныхъ и непоколебимыхъ для маломальски здороваго ума принциповъ половой морали?
Ихъ подкопала ж и з н ь, не дающая даже духъ пер евести современная жизнь, ужасное непостоянство, забвеніе зав­
трашняго и вчерашняго дня, противоестественное напряженіе всѣхъ
силъ и чувствъ для момента. И, опять же, откуда это? Развѣ
естественное развитіе не требуетъ того, чтобы сознаніе возвыша-

— 62 —
лось къ все болѣе и болѣе широкой, и, въ то же время, къ вну­
тренне все болѣе п болѣе единой концентрированной силѣ? Развѣ
то, что отличаетъ человѣка (по Гете), не есть то «невозможное»,
которое онъ, единственный изъ всѣхъ извѣстныхъ намъ существъ,
все-же осуществляетъ, что онъ «мгновеніе превращаетъ въ вѣч­
ность» («dem Augenblick Dauer werleiht»)? Развѣ прославлен­
ное современное развитіе къ тому ведетъ, чтобы погубить въ че­
ловѣкѣ человѣка. Таково положеніе дѣла во многихъ обла­
стяхъ, но, пожалуй, наиболѣе ощутительно въ разрушеніи
половой морали. Здѣсь мы часто видимъчеловѣка, прини­
зившагося не только до положенія животнаго, но даже и го­
раздо ниже его. Ибо, дѣло вовсе не въ томъ, что, въ со­
стояніи скотской невмѣняемости, отдаются во власть самого по
себѣ невиннаго инстинкта, но въ томъ, что продѣлываютъ вещи,
какихъ ни одно животное не совершитъ, вещи, являющіяся на­
смѣшкой надъ всякой природой, надъ всякимъ здоровымъ инстинк­
томъ, вещи, которыя происходятъ гораздо скорѣе благодаря болѣз­
ненному, чрезмѣрному возбужденію фантазіи, и которыя совершенно
чужды и не понятны сколько-нибудь невинному человѣческому
чувству. По безразсудству, ищутъ не просто здороваго самого по себѣ
удовлетворенія естественнаго инстинкта, ищутъ, въ сущности,
вовсе не этого, а сильнаго ощущенія, возбужденія, ловятъ непри­
вычную, заманчивую неизвѣстность, ищутъ, именно, скоропре­
ходящаго наслажденія, но которое, благодаря болѣзненному,
чрезмѣрному напряженію и раздраженію является для убѣгающаго
мгновенія концентрированнымъ. II почему все это лакъ? А потому,
что во всемъ подвергаются злобной травлѣ и гоненіямъ, и вездѣ
кругомъ видятъ то же. Ею захватывается каждый, совершенно
противъ воли, онъ и самъ не знаетъ, какъ. Это убиваетъ всякую
предусмотрительность. Здѣсь нѣтъ мѣста остановкѣ для того, чтобы
подумать.
Конечно, въ основѣ должны лежать глубокія причины. Есте­
ственныя науки, техническія открытія со всѣми ихъ послѣдствіями
для хозяйства и путей сообщенія, для скопленія людскихъ массъ
въ одну кучу, все это пришло слишкомъ внезапно; разумъ и воля
не могли за ними поспѣть или совладать съ ними. Если суть развитія
понимать поверхностно, такъ, какъ, въ большинствѣ случаевъ, его
понимаютъ, именно, какъ слѣпой рокъ, который гонитъ насъ все
дальше и дальше, сломя голову, въ одномъ направленіи, какъ
будто, изъ того, что въ послѣднія 100 лѣтъ все обострилось, слѣ­
дуетъ и дальше должно идти неизмѣнно такъ же, можно придти
только къ тому заключенію, что человѣчество стремится въ про­
пасть со скоростью воздушнаго корабля, моторъ котораго сдѣлался
негоднымъ и который вотъ-вотъ ударится о землю и разобьется
вмѣстѣ съ сидящими въ немъ.
Къ счастью, это представленіе о слѣпомъ развитіи не вѣрно.
Все-же, вмѣстѣ со зломъ, растетъ и познаніе зла, а съ познаніемъ—
стремленіе оказать ему противодѣйствіе. II если путь, который

— 63 —

вначалѣ изберутъ, пожалуй, и не приведетъ къ желаннымъ резуль­
татамъ, то эта ошибка сама уже направитъ на болѣе соотвѣт­
ствующую дорогу.
Въ качествѣ противовѣса можно, прежде всего, использовать
интеллектъ. Здѣсь дѣло идетъ о стремленіи къ просвѣще­
нію въ половомъ отношеніи; стремленіе разумное, хотя и
выполненіе его сопряжено съ разнообразными затрудненіями. Ихъ
надо преодолѣть, и это возможно. Станетъ же это для насъ возможнымъ,
если мы станемъ знакомить съ вопросомъ, не выдѣливъ его и подъ
его именемъ, а если онъ явится здоровымъ, самимъ собою разумѣю­
щимся и косвеннымъ выводомъ при изученіи естественныхъ наукъ.
Я думаю, здѣсь вовсе не слѣдуетъ жеманиться; наша молодежь
имѣетъ достаточно свѣдѣній объ этомъ, часто неточныхъ, иногда
чудовищно нелѣпыхъ и она, чтобы чувствовать себя прямо
освобожденной, нуждается въ простомъ, ясномъ и правильномъ
освѣщеніи вопроса, каковымъ онъ является на дѣлѣ. Какъ уже
безчисленное множество разъ бывало указываемо, если не дать
его ему прямо, оно добьется этого просвѣщенія само, окольными
путями, да въ какой еще часто формѣ/
Конечно, на этомъ одномъ слишкомъ много строить нельзя;
именно, дѣло, о которомъ идетъ рѣчь, не является дѣломъ одного
только интеллекта. Конечно, слѣдуетъ принять въ соображеніе и
использовать гораздо больше, чѣмъ это до сихъ поръ дѣлалось, то,
что можетъ дать на помощь эстетическое воспитаніе. Но и
это не является вѣрною помощью; и, съ другой стороны, привне­
сеніе въ художественное воспитаніе моральной точки зрѣнія также
вызываетъ сомнѣнія.
Но, такъ какъ болѣзнь — моральнаго свойства, и болѣзнь
воли, то и рѣшающей можетъ быть только такого рода помощь,
которая способна дать волѣ направленіе и также удержать ее въ
этомъ направленіи. Одно только просвѣщеніе разума и облагоро­
женіе фантазіи таковыми не являются, хотя они и представляютъ
очень важные факторы, пренебрегать которыми не слѣдуетъ. Въ
конечномъ счетѣ, воспитываютъ волю только дѣятельность и
у п р а ж п е н і е.
И такъ какъ, именно, т ѣ л о мятежное направляетъ насъ на не
вѣрную дорогу, то, прежде всего, конечно, мы должны доставить
ему болѣе здоровую почву для дѣятельности. Это не матеріализзмъ;
дѣло идетъ, скорѣе, о томъ, чтобы возвратить разуму и волѣ
господство надъ тѣломъ. Поэтому-то и невозможно пренебрежи­
тельное отношеніе къ такому сильному уже, въ настоящее время,
стремленію развивать свое тѣло. Большое тѣлесное напряженіе
является довольно вѣрною защитою противъ слишкомъ сильнаго
развитія физическихъ инстинктовъ. Ио не на одномъ только меха­
ническомъ, непосредственно физическомъ дѣйствіи хотѣлъ бы я
строить, а, вообще, на пріученіи себя управлять своимъ тѣломъ
и держать его въ своихъ рукахъ, на радости развивать его,
укрѣплять и сохранять здоровымъ, на радости, которая уже сама

— 64 —

тогда убережетъ отъ разрушенія его излишествами и поможетъ
также стать господиномъ своихъ плотскихъ инстинктовъ. Это во­
все не такъ трудно, какъ, повидимому, многіе думаютъ: трудно
только, разъ скверная привычка укоренилась, отъ нея снова избивиться, такъ же, какъ привыкшему къ алкоголю и опіуму можетъ
быть труднымъ, пожалуй, невозможнымъ, воздержаться отъ ихъ
употребленія и, напротивъ того, совершенно не трудно тому, кто
съ самаго начала себя къ нимъ не пріучилъ. Совершенно не нужно
для этого чрезвычайнаго тѣлеснаго напряженія если только дать
тѣлу, вообще, здоровое движеніе, которое не позволяетъ его сокамъ
застояться. Пожалуй, простое пѣшее хожденіе можно предпо­
честь крупному спорту, тамъ, гдѣ условія для него благо­
пріятны, какъ, напримѣръ, у насъ въ нашей милой провинціи, съ
ея простой и глубокой красотой; во всякомъ случаѣ, это лучше,
чѣмъ ѣзда на велосипедѣ, ибо это способствуетъ душевному успо­
коенію и сосредоточенію, и при достаточной, но не чрезмѣрной и
не односторонней физической дѣятельности, полезно, п для ума, и
для души. Конечно, гдѣ воображеніе уже развращено, тамъ не­
обходимо будетъ болѣе сильное напряженіе, ибо оно съ большей
силой отклоняетъ насъ отъ дурныхъ привычекъ и съ большей
силой прикрѣпляетъ насъ къ лежащей передъ нами цѣли.
Все это является прекрасной, и, въ концѣ концовъ, доста­
точной помощью для тѣхъ, кто ея хочетъ. Но какъ добиться
этого хотѣнія? Этого-то очень многимъ не достаетъ, и здѣсь тщетны
всякіе добрые совѣты. Подобно тому, какъ для однихъ ихъ
здоровое тѣло, такъ для другихъ, наоборотъ, ихъ цвѣтущее
здоровьемъ тѣло способствуетъ искушеніямъ, какъ и однихъ ихъ
заработокъ, другихъ нужда приводитъ къ соблазну. Наконецъ,
развращенная воля вездѣ находитъ соблазнъ и случай, какъ, къ
счастью, здоровыя наклонности вездѣ находятъ цѣнную опору и
помощь. Преступность и пагубность распутства сама по себѣ заклю­
чается вовсе не въ однихъ только физическихъ послѣдствіяхъ, но
въ опустошеніи нашихъ душъ, въ невыразимомъ приниженіи ду­
шевной связи (der Seelischen Beziehung von Mensch su
Mensch) между людьми. Не будь этихъ психическихъ послѣдствій,
можно было бы предоставить любезной природѣ свободу; было бы
достаточно бороться противъ очевидной неестественности половыхъ
эксцессовъ, какъ разрушающихъ тѣло и угрожающихъ жизнеспо­
собности рода. Но и здоровый инстинктъ нуждается въ совершенно
опредѣленныхъ ограниченіяхъ, чтобы не было нанесено тягчайшаго
вреда душевной связи между людьми и,- съ тѣмъ вмѣстѣ, психи­
ческой жизни самого индивидуума. Такимъ образомъ, все, что
имѣетъ, прежде всего, въ виду физическое оздоровленіе и сохра­
неніе, правда, можетъ создать болѣе благопріятную почву для по­
ловой нравственности, но не можетъ ея гарантировать; это могутъ
осуществить только такія мѣры, которыя оказываютъ глубокое
вліяніе на душу и характеръ человѣка.
Тутъ мы опять, совершенно невольно, приходимъ къ Песта-

— 65 —
лоцци. Вѣдь, дѣло идетъ здѣсь о построеніи человѣческаго
общества въ его основаніи, о построеніи общества на основѣ
семейной жизни. Гдѣ таковая еще сохранилась, или возста­
новилась сызнова, тамъ она съ извѣстнымъ постоянствомъ дѣй­
ствуетъ и на ближайшее поколѣніе. Кто въ юности, по возмож­
ности, вплоть до своей зрѣлости, пользовался благодатью здоровой
жизни въ семьѣ, тотъ въ общемъ, имѣетъ уже сильную опору въ
ней. Правда, не безусловно вѣрную; на болѣе слабые характеры
контрастъ позднѣйшей жизни дѣйствуетъ, пожалуй, еще сильнѣе,
и порою увлекаетъ какъ-разъ въ противоположную сторону. Но
несомнѣнно, что .тотъ, кто не лишенъ былъ этой первой опоры,
лучше защищенъ чѣмъ тотъ кому ея слишкомъ рано не доста­
вало. Но такъ какъ въ народныхъ слояхъ, о нравственной опорѣ
которыхъ, премущественно, и идетъ здѣсь рѣчь, именно эта первая
основа часто замѣтно отсутствуетъ, то настойчиво возни­
каетъ вопросъ о томъ, какъ ее достойнымъ образомъ воз­
мѣстить.
Вы видите ясно теперь, почему также и въ этомъ отношеніи уже
для дошкольнаго возраста, и также для школьнаго семейная форма
жизни является необходимой предпосылкой для всего дальнѣйшаго, и
что примкнувшая къ ней, затѣмъ, подобная же тѣсная, личная
форма общенія подростковъ явилась бы совершенно естественнымъ
продолженіемъ; такимъ образомъ, въ дѣйствительности, получилось
бы нѣчто въ родѣ союза молодежи, какъ это предлагалъ въ своемъ
Romansdorf’t. Песталоцци, однако, не для единственной цѣли
совмѣстной заботы о высокомъ благѣ нравственнаго чувства и
нравственной чистоты, но для всѣхъ нуждъ и задачъ этого воз­
раста вообще, къ каковымъ относятся забота о физическомъ раз­
витіи, игры, здоровыя развлеченія и свободное продолженіе само­
образованія, не забыто также гражданское воспитаніе (о которомъ
особо скажемъ нѣсколько словъ). Я настолько смѣлъ, что пред­
ставляю себѣ эти союзы молодежи существующими для обоихъ
половъ, если не всегда то все же довольно часто, для
того, чтобы противодѣйствовать этимъ той
неестественной
натянутости, которая существуетъ между обоими полами, чтобы,
благодаря этимъ союзамъ, молодые люди могли когда-нибудь,
наконецъ, узнать другъ друга со многихъ сторонъ, во всемъ, что
не имѣетъ отношенія къ полу или имѣетъ второстепенное къ нему
отношеніе. Если изъ такого здороваго товарищескаго общенія
разовьется половое чувство, то оно будетъ самымъ здоровымъ,
какое только можно себѣ представить; благодаря этому, именно и
создалось бы условіе для того, чтобы половыя отношенія стали
чистыми,т. е. соотвѣтствующими чистымъ душевнымъ потребностямъ
какъ одного, такъ и другого пола.
Конечно, здѣсь нѣтъ ни одного средства, которое было бы
при всѣхъ обстоятельствахъ и одинаково для всѣхъ дѣйствитель­
нымъ. Кто хочетъ лѣсть въ петлю, тотъ полѣзетъ, какъ и раньше.
Но нашей задачей можетъ быть только создать такія организаціи,

— 66 —

которыя въ состояніи были бы укрѣпить волю ослабѣвшаго и на­
править снова на правильный путь заблудшаго. Вы припоминаете,
что школьное государство (Scliulstaat) Пангерманна не знаетъ
никакихъ иныхъ наказаній, кромѣ исключенія на время изъ сов­
мѣстной работы, и, напротивъ, оно беретъ подъ свое особое по­
кровительство обратно вернувшихся и оказываетъ имъ довѣріе,—
которое, само собою разумѣется, не должно быть вторично нару­
шено. Такъ, въ общемъ, я себѣ это представляю; и здѣсь я снова
хотѣлъ бы напомнить о Песталоцци, который также не хочетъ
знать ни о какомъ наказаніи, а, напротивъ того, требуетъ для пре­
ступившихъ половую нравственность удвоенной защиты со стороны
общества.
Въ сочиненіи «О законодательствѣ и дѣтоубійствѣ» Песта­
лоцци занятъ очень серьезно вопросомъ, какъ помочь заблудшимъ
дѣвушкамъ. Въ то время проступки противъ половой нравственности
были наказуемы по закону, а дѣтоубійство—смертью. Песталоцци
это совершенно отвергаетъ: этимъ борются противъ внѣшней формы,
противъ поражающихъ внѣшнихъ симптомовъ болѣзни, но корни
ея оставляютъ незатронутыми; борются съ личиною порока, а не
съ нимъ самимъ. Песталоцци требуетъ совѣта и помощи падшимъ.
Боятся, что, благодаря этому, порочность еще болѣе усилится.
Это онъ считаетъ совершенно ошибочнымъ. Природа совѣта и
помощи такова, что они своимъ естественнымъ послѣдствіемъ
имѣютъ мудрость, исправленіе, благодарность и довѣріе. Конечно,
это справедливо только въ условномъ смыслѣ. Но если Песталоцци
смѣло требуетъ, чтобы государство взяло совершенно на себя
воспитаніе дѣтей, лишившихся отцовъ, подъ тѣмъ справедливымъ
предлогомъ, что общество и отвѣтственное за пего государство
несутъ главную вину за зло, то, вѣдь, современная соціологія и
особенно криминологія приходятъ къ тѣмъ же выводамъ. Впрочемъ,
нѣтъ никакой надобности въ величественныхъ дворцахъ для сиротъ;
лучше всего было бы отдать дѣтей на воспитаніе къ толковымъ кре­
стьянамъ или къ дѣльнымъ ремесленникамъ. Именно изоляція ихъ
въ родильныхъ и въ воспитательныхъ домахъ дѣйствуетъ дурно;
слѣдовало бы скорѣе стремиться къ тому, чтобы дѣти выросли
среди народа и чтобы они нашли себѣ родину. Но для находя­
щихся въ опасности, или для падшихъ уже молодыхъ дѣвушекъ
Песталоцци предлагаетъ устройство тайнаго нравственнаго суди­
лища (Sittentribunal) со строгимъ обязательствомъ молчать, исклю­
чительно для совѣта и помощи, совершенно безъ права преслѣ­
дованія наказанія или вывѣдыванія. Обществу нечего здѣсь
наказывать (говоритъ Песталоцци), а слѣдуетъ только, насколько
это въ его власти, предотвращать зло. Рожденіе дѣтей связано съ
принятіемъ на себя родительскихъ обязанностей; обычай и законы
освѣщаютъ это въ бракѣ. Однако, онѣ существуютъ въ неменыпей
степени также и для не сочетавшихся бракомъ родителей, и го­
сударство, насколько возможно, должно принуждать ихъ къ ихъ
выполненію; особенно не слѣдуетъ ему освобождать отца отъ его

— 67 —

долга по отношенію къ матери и ребенку безъ такого возмѣщенія,
благодаря которому ея положеніе матери не стало для нея бѣд­
ствіемъ, а ребенокъ—обузой. Но, прежде всего, государство должно
стремиться къ тому, чтобы создать такое положеніе, при которомъ
молодые люди были бы въ состояніи вступать въ бракъ. Оно не
должно наказывать людей необезпеченныхъ, не могущихъ этого
сдѣлать, если они не остаются безъ дѣтей, но пусть оно такъ
заботится обо всѣхъ отцахъ и матеряхъ, чтобы всѣ они, въ бракѣ
или нѣтъ, могли любить своихъ дѣтей-, ихъ--содержать, о нихъ за­
ботиться, и чтобы они хотѣли это дѣлать. Тутъ Песталоцци снова воз­
вращается къ своему любимому пункту, къ защитѣ семейной жизни и
къ самостоятельной всесторонней работѣ для воспитанія и обра­
зованія народа. Если здѣсь упоминается о томъ, что должно сдѣлать
государство или общество, то, послѣ всего сказаннаго, ясно, что
слѣдуетъ думать не о дѣйствіи только сверху и извнѣ; общество
здѣсь, какъ и во всемъ, можетъ только къ собственной отвѣтствен­
ности аппеллировать, и это оно сдѣлать должно; его помощь здѣсь,
какъ и вездѣ, должна быть помощью для возбужденія самопомощи;
и только тогда оно достигнетъ своей цѣли.
Наконецъ, нельзя оставить безъ упоминанія и того, какое
значеніе придавалъ Песталоцци празднествамъ. Всякое
сословіе, всякій возрастъ имѣетъ свои особые
праздники,
юноши и подростки-дѣвушки ежегодно четыре, ибо (говоритъ о
нихъ законодатель) «молодежь въ этомъ возрастѣ его особенно
заботила; онъ полагалъ, что, сколько бы радостей имъ ни доставить,
ихъ будетъ всегда меньше, чѣмъ бы слѣдовало». Несомнѣнно,
глубокое и вѣрное замѣчаніе; вѣдь, часто только ошибочно напра­
вленная потребность веселья соблазняетъ молодежь на иные про­
ступки. Если для этой потребности создать хорошій и здоровый
исходъ, то она будетъ спасена отъ многихъ промаховъ и оши­
бокъ. Но каковыми должны быть эти праздники? Я не рѣ­
шаюсь это обрисовать; пусть помогутъ намъ поэты. Мы всѣ
знаемъ Уландовское «Heilig ist die Jugendzeit» (Свято время
юности); пожалуй, къ нашимъ условіямъ скорѣе подходила бы болѣе
глубокая и серьезная, полная загадочности пѣсня Н ѳ b b е 1‘я «Ап
die Jünglinge» («Къ юношамъ»), которая способна была бы, по­
жалуй, и наше настроеніе разсѣять, навѣянное предыдущими раз­
мышленіями:

Trinkt des Weines dunkle Kraft,
Die euch durch die Seele flieszt
Und zu heil’ ger Rechenschaft
Sie im Junersten erschlieszt!
Blickt hinab nun in den Grund,
Dem das Leben still entsteigt,
Forscht mit Grust, ob es gesund
Jedem Höchsten sich verzweigt!
Geht an einen schaur’gen Ort,

— 68 —

Denkt an aller Ehren Strausz
Sprecht dann laut das Schöpfungswort,
Sprecht das Wort: Es Werde! aus.
Ja, es werde! Spricht auch Gott,
Und sein Segen senkt sich still,
Denn den macht er nicht zum Sputt,
Der sich Selbst vollenden will.
Betet dann, doch betet nur
Zu euch selbst, und ihr beschwöhrt
Aus der eigenen Natur
Einen Geist, der euch erhört.
Leben heiszt, tief einsam sein;
In die spröde Knospe drängt
Sich kein Tropfen Tau‘s hinein,
Eh'sie inner Glut zersprengt.
Gott denn Herrn ist ein Triumph,
Wenn ihr nicht vor ihm vergeht,
Wenn ihr, statt im Staube dumpf
Hinzuknieen, herrlich steht,
Wenn ihr stolz, dem Baume gleich,
Euch nicht unter Blüten Bückt,
Wenn die Last des. Segens euch
Erst hinab zum Erde drückt.
Fort den Wein! Wer noch nicht flammt,
Ist nicht seines Kusses wert,
Und wer Selbst vom Feuer stammt,
Steht schon lange glutverklärt.
Euch geziemt nur eine Lust,
Nur ein Gang durch Sturm und Nacht,
Der aus eurer dunklen Brust
Einen Sternenhimmel macht!
Долженъ ли я еще упомянуть о гражданскомъ воспи­
таніи (Staatsbürgerliche Erziehung) особо? Во­
просовъ такъ много и столько важныхъ. И, затѣмъ, все, что я могъ бы
сказать послѣ всего уже сказаннаго, такъ очевидно. Конечно, гра­
жданское воспитаніе необходимо, крайне необходимо. Но оно совер­
шенно не выполняетъ своей задачи, если оно отпускается сверху
и со стороны, какъ бы изъ аптекарской стклянки, по расписанію,
еженедѣльно по столовой ложкѣ. Нужно доставить возможность
свободно и самостоятельно учиться, возможность въ абсолютной не­
зависимости отъ кого бы то ни было высказываться другъ передъ
другомъ и другъ друга поощрять. Но все это относится къ теоріи.
Главное же—практическая подготовка. ’Это совершенно
правильно поняла рабочая партія. Правда, и она дѣйствуетъ часто
по-доктринерски, но все же мощно течетъ жизнь въ ея меньшихъ
и самыхъ малыхъ организаціяхъ, жизнь, захватывающая ихъ до

— 69 —
послѣдняго человѣка. Нужно честно признать, что здѣсь осуще­
ствляется гражданское воспитаніе; съ какой тенденціей, объ этомъ
судить здѣсь не мѣсто. Пусть тенденцію эту принципіально отвер­
гаютъ; дѣло въ томъ лишь, какимъ образомъ здѣсь воспитываютъ.
Различными путями здѣсь достигается то, что почти каждая спо­
собность привлекается къ дѣлу, ставится на свое мѣсто и, благо­
даря этому, развивается. Именно то, что духовная атмосфера, въ
которой это происходитъ, далека отъ того единства, къ которому
стремятся, именно это, съ педагогической точки зрѣнія, является
полезнымъ; именно борьба силъ сохраняетъ въ нихъ жизнь, со­
храняетъ отъ умиранія.
Конечно, это воспитаніе партійное. Я вовсе не говорю, что не
должно быть партійнымъ человѣкомъ, ибо и по отношенію къ цѣлому
обществу справедливо только что сказанное: что крупныя силы должны
другъ съ другомъ бороться, чтобы не наступило умиранія и застоя.
Но нельзя оставаться вѣчно при подобномъ противорѣчіи, ибо
если бы оно не было преодолимо, то нація и человѣчество должны
были бы, въ концѣ концовъ, погибнуть. Пусть примиреніе—дѣло
отдаленнѣйшаго будущаго, но оно должно быть самб по себѣ воз­
можнымъ, и къ нему должны стремиться, и его признавать и, къ
тому же обѣ стороны. Къ нему стремиться и его признавать?
Но на какой основѣ? На основѣ истины, къ безпристрастному
признанію которой должны честно стремиться, какъ одна, такъ и
другая сторона. Поэтому одновременно съ партійнымъ воспитаніемъ
и до него должно существовать соціальное и политическое само­
обученіе, и соціальное и политическое самовоспитаніе,
которыя бы стремились къ о б ъ е к т и в н о с т и, къ строгой, еди­
ной, не тенденціозной, научной истинѣ.
Совершенно вѣрно, что мы никогда не бываемъ и не можемъ
быть совершенно объективными, но стремиться къ этому мы мо­
жемъ и должны, ибо истинные разумъ и наука есть «des Men­
schen allerhöchste Kraft» («величайшая сила человѣка»). Наша
народная академія сама есть доказательство того, что съ
чистыми намѣреніями возможно все-таки совмѣстное исканіе
истины, возможно сходиться вмѣстѣ и искать взаимнаго соглаше­
нія. Наши университеты сильно измѣнились съ того момента, когда
они сознательно и опредѣленно отказались отъ какой-либо готовой
догмы, когда они своей важнѣйшей и святѣйшей обязанностью
сдѣлали безусловную свободу изслѣдованія. Это относится какъ къ
соціологіи и исторіи, такъ и къ религіи, философіи и ко всему.
Правда, соціологія и исторія до сихъ поръ еще не имѣютъ такого
же прочнаго научнаго фундамента, какой имѣетъ, напр., матема­
тика или естествознаніе; ио онѣ стали наукой въ томъ смыслѣ,
что онѣ серьезно стремятся къ безпристрастному изслѣдованію
истины, не задаваясь вопросомъ, кому это на пользу, а кому во
вредъ. Слѣдовательно, это должно быть возможнымъ; и, значитъ,
и при политическомъ воспитаніи молодежи ’ также должно стре­
миться къ такой же объективности.

— 70 —

Вѣнскіе, мюнхенскіе и берлинскіе народные университеты
полагаютъ, что они смогутъ подойти къ рабочимъ, исключивъ со­
вершенно изъ своего учебнаго плана политическіе, соціальные и
религіозные вопросы. Я считаю это большою ошибкою. Рабочіе по­
благодарятъ покорно за такую кастрированную науку, за науку,
которая не только оставляетъ безъ отвѣта, но и не имѣетъ му­
жества ставить вопросы вообще и давать себя спрашивать
о вещахъ, которыя всѣхъ, а особенно рабочихъ, касаются все-таки
ближе и тѣснѣе, чѣмъ естествознаніе, техника и пр. Это значило бы
признать, что въ области этихъ вопросовъ наука ничего не даетъ, и
что люди каѳедры, выдающіе себя и являющіеся по обязанности
ея представителями, въ концѣ концовъ, сами сознаются: мы также
люди партіи, и въ дѣлѣ истины защищаемъ на каѳедрѣ пар­
тійные интересы, какъ мы въ томъ упрекаемъ иногда марксистовъ.
Одно изъ двухъ: или и этотъ есть наука, и то, чѣмъ за­
нимаются университеты, и есть наука, т. е., по крайней
мѣрѣ, что университеты стремятся къ полной и со­
вершенной объективности; въ такомъ случаѣ «Heraus mit dem
Flederwisch» («пожалуйте сюда со своимъ мечемъ»), покажите ее,
отвѣчайте, разрѣшите, если можете, наши очень важныя сомнѣнія;
или же ваша наука есть партійная наука, какъ вы въ томъ не
безъ основанія упрекаете воспитательную дѣятельность политиче­
ской партіи. Конечно, кто подходитъ къ наукѣ, тотъ долженъ
также быть въ состояніи и свои собственные взгляды представить
на судъ критики, и самъ даже сдѣлаться ея участникомъ, такъ же,
какъ его собственнымъ правомъ, даже обязанностью, является без­
пристрастно разобраться во взглядахъ противниковъ. Наука, вѣдь,
есть изслѣдованіе, такимъ образомъ, критика, а не догматика. Что
соглашеніе очень скоро будетъ достигнуто, повторяемъ, вовсе
приэтомъ не предполагается. Но въ принципѣ должна существо­
вать увѣренность, что оно само по себѣ возможно, и что обѣ сто­
роны его честно добиваются; и ужъ это создастъ общую почву,
снова, несмотря на всевозможныя препятствія, пробудитъ нѣчто
вродѣ общественнаго сознанія и сдѣлаетъ все менѣе и менѣе
возможнымъ безсмысленное разсѣяніе силъ, будущею судьбою ко­
торыхъ все же является совмѣстная работа.
Я коснулся столь многихъ вопросовъ, а, между тѣмъ, ни слова
еще не сказалъ о Fortbildungsschule (дополнитель­
ной школѣ). Я, говорю откровенно, ее слишкомъ мало знаю,
чтобы имѣть о ней совершенно опредѣленное мнѣніе (я имѣю
возможность за ней лишь кое-какъ слѣдить по литературѣ). Моимъ впе­
чатлѣніемъ съ самаго начала было, и оно многимъ подтверждено, что
это, во всякомъ случаѣ, только помощь на крайній случай, которая, ко­
нечно, была и теперь является необходимой. Обогатить и углубить
содержаніе преподаванія въ Fortbildungsschule, устроить такъ,
чтобы обученіе въ нихъ велось въ такое время, когда его можно
было бы вести дѣйствительно плодотворно, т. е. не вечеромъ, въ
часы усталости, а, если-бы это было возможно, утромъ, это всегда

— 71 —
казалось мнѣ такимъ очевиднымъ, что трудно было бы понять,
почему это еще не достигнуто, или достигнуто съ такой большой
борьбой, если-бы я не зналъ, что здѣсь задѣты матеріальные инте­
ресы. И далѣе, обученіе должно быть обязательнымъ, если хотятъ
распространить вліяніе его на тѣ слои, которые въ обученіи наиболѣе
нуждаются, это также само собою понятно. Во всемъ этомъ уже
многое достигнуто, и виды на успѣхъ очень благопріятны. Конечно,
радость отъ этихъ Fortbildungschulen была бы очень омрачена,
если-бы то зло, отъ котораго страдаетъ народная школа, продолжалось-бы и въ нихъ, если-бы и самое конфессіональное раздѣле­
ніе было бы и сюда благополучно пронесено. Нѣтъ достаточно силь­
ныхъ словъ, чтобы предостеречь отъ этого. Но тутъ мы затраги­
ваемъ новые вопросы, о которыхъ лучше не начать, ибо они
безконечны.
Уже съ давнихъ поръ я защищаю то, что, къ моей великой
радости, становится все болѣе и болѣе распространеннымъ требо­
ваніемъ, именно: замѣну Fortbildungsschule расширенной
народной школой (Vol k schule) для всѣхъ до 18-тил ѣ т н я г о в о з р а с т а. Но здѣсь возникаетъ еще съ большею
силой отмѣченное раньше сомнѣніе. Эта школа ни въ какомъ слу­
чаѣ не должна быть простымъ тождественнымъ продолженіемъ
народной школы; она должна носить свой собственный, гораздо
болѣе свободный характеръ. Въ центрѣ нѣсколько общеобразова­
тельныхъ предметовъ, а затѣмъ большой выборъ спеціальныхъ кур­
совъ, но не съ абсолютной свободой выбора, а съ правомъ выбора,
опредѣленно ограниченнымъ избраннымъ ремесломъ, такъ, чтобы
каждому ремеслу опредѣленно соотвѣтствовали заранѣе опредѣлен­
ные курсы, и преступить этотъ предѣлъ предоставлялось бы лишь
въ исключительныхъ случаяхъ и даровитѣйшимъ изъ учениковъ.
Такимъ образомъ, я бы не выбиралъ: Fortbildungsschule и л и
спеціальная школа, но я бы считалъ болѣе цѣлесообразнымъ объ­
единить и ту и другую въ едино м ъ, большомъ и многосторонне
расчлененномъ учебномъ заведеніи. Важнымъ и труднымъ предва­
рительнымъ условіемъ было-бы широко идущее освобожденіе 14—
18-ти-лѣтнихъ молодыхъ людей отъ работы для заработка. Совер­
шеннаго лишенія ихъ заработка, пожалуй, можно было бы избѣ­
гнуть. Ибо въ мастерской, предназначенной для обученія, вѣдь,
тоже производятъ, и болѣе способные, лишь только они достигнутъ
ступени, когда ихъ работа представляетъ уже цѣнность, могли-бы
требовать скромнаго вознагражденія. Мнѣ неизвѣстно, было ли это
испробовано на дѣлѣ; казалось-бы, это представляло-бы очевидныя
выгоды, ибо поощряло-бы учениковъ. Впрочемъ, не говоря уже о
какихъ-бы то ни было педагогическихъ соображеніяхъ, мнѣ кажется,
это отвѣчало-бы простой справедливости и, въ то же время, не­
много облегчало-бы дѣтямъ неимущихъ классовъ народа возмож­
ность отодвинуть на нѣкоторое время дальше самостоятельное
добываніе себѣ средствъ для существованія.
Однако, я недостаточно компетентенъ во всемъ этомъ и хо­

— 72 —

тѣлъ только поставить вопросъ. Но о чемъ слѣдовало-бы еще упо­
мянуть, это о важномъ вопросѣ, какого нравственнаго влія­
нія можно ожидать отъ Fortbildungsschule или отъ упомянутой
Volkschule (расширенной народной школы) до 18-ти-лѣтняго воз­
раста. Ими, нѣкоторымъ образомъ, было-бы предотвращено то без­
цѣльное праздношатаніе молодежи, которое такъ легко приводитъ
ее къ ошибкамъ, правда, не на все время, ибо всѣмъ временемъ
мы распорядиться не можемъ. Вообще же было-бы дурно, если-бы
эта школа явилась для молодежи простымъ продолженіемъ той
непріятной системы принужденій, благодаря которой дѣтская школа,
въ сущности, сама себѣ затрудняетъ работу и вызываетъ враждеб­
ное къ себѣ отношеніе со стороны очень большой части населенія.
И, обратно, вызываемая этимъ распущенность была-бы еще опас­
нѣе, проявилась ли бы она въ эти годы въ свободные отъ занятій
часы или впослѣдствіи. Разсчитываютъ на военную службу. Но
что даетъ она въ качествѣ нравственной опоры именно въ поло­
вомъ отношеніи, это слишкомъ хорошо извѣстно. Очень серьезные
и свѣдущіе люди отмѣчаютъ годы военной службы какъ школу
пьянства и разврата. Недостаетъ разумнаго перехода отъ стѣснен­
ности въ школьные 4годы къ полной (нравственной) свободѣ въ
дальнѣйшей жизни. Недостаетъ переходной ступени между средней
школой (höhere Schule) и университетомъ. Англія и здѣсь имѣетъ
возможность болѣе послѣдовательнаго перехода въ своихъ коллед­
жахъ (college), которые соотвѣтствуютъ нашимъ высшимъ клас­
самъ средней школы и первымъ университетскимъ семестрамъ. Къ
этому должны стремиться и мы.
Само собою разумѣется,, что здѣсь я особенно желаю свободы
для собственныхъ, самостоятельныхъ организацій мо­
лодежи (selbstveran S w о г 11 і с h ѳ J u ge п d ѵ е г b а n d е),
имѣющихъ цѣлью упражненія тѣла и игры, дружеское обще­
ніе и занятія искусствомъ, свободный обмѣнъ мнѣній объ этиче­
скихъ, соціальныхъ, политическихъ и религіозныхъ вопросахъ, а
также служащихъ для взаимнаго поощренія къ занятіямъ всевоз­
можными науками, если на то останется достаточно времени и силъ.
Все дѣло образованія въ этомъ возрастѣ должно быть основано на
полной свободѣ въ самомъ широкомъ смыслѣ этого слова, на го­
раздо большей свободѣ, чѣмъ на которой построены были всѣ суще­
ствовавшія по сіе время школы. Оно должно стать невозможно боль­
шей поощряющей силой, оно должно, насколько это необходимо,
руководить молодыми людьми и ихъ контролировать, но въ частно­
стяхъ. насколько это только будетъ возможно, оставлять имъ сво­
боду выбора. Этого, по-истинѣ, не мало, особенно въ общеобразо­
вательныхъ предметахъ, гдѣ, вообще, дѣло идетъ гораздо меньше
о подборѣ матеріала и его разграниченіи, чѣмъ о болѣе глубокой
и самостоятельной его обработкѣ. И особенно во всей области ли­
тературы и искусства должны сохранить свое полное право соб­
ственный вкусъ, а въ сочиненіяхъ величайшая свобода выбора

— 73 —
темы и ея обработки, и такъ во всемъ. Единство въ цѣломъ, во
не единообразіе матеріала и его обработки.
Конечно, прежде всего, это требуетъ учителей, которые бы
совершенно свободно владѣли своимъ предметомъ и были всесто­
ронне образованы. Только тогда и возможны были бы свободныя
отношенія между учителями и учениками, какія въ
настоящее время, признаемъ это открыто, существуютъ лишь въ исклю­
чительныхъ случаяхъ. Особенно учитель долженъ принимать уча­
стіе въ самостоятельныхъ ученическихъ предпріятіяхъ въ свобод­
ное отъ занятій время, и не въ качествѣ учителя, какого-то на­
чальства, а какъ равный. Если, благодаря своимъ личнымъ свой­
ствамъ и своимъ знаніямъ, онъ пользуется, заслуженнымъ авто­
ритетомъ, то авторитетъ этотъ и здѣсь за нимъ останется; если
онъ его не имѣетъ, тогда онъ вообще не на своемъ мѣстѣ.
Когда обученіе переходитъ къ болѣе свободнымъ формамъ,
оно всегда вначалѣ наталкивается на сильнѣйшее затрудненіе въ
томъ, чтобы найти достаточно учителей, которые бы не только
имѣли добрую волю быть людьми свободными, но которые дѣй­
ствительно были бы какъ личности, свободны и умѣли воспитать сво­
бодныхъ людей для свободной жизни. Ибо, въ общемъ, они не
воспитаны нынче для этого и не являются да и не могутъ быть
такими. Общая система этого не позволяетъ, и если кто и свобо­
денъ индивидуально и можетъ воспитать свободныхъ людей (къ
счастью, и нынѣ есть много такихъ учителей), то они обязаны
этимъ не системѣ, а самимъ себѣ. Но для меня нѣтъ никакого
сомнѣнія въ томъ, что мы будемъ имѣть такихъ учителей съ того
самаго момента, какъ только, вмѣстѣ со всѣмъ дѣломъ образованія,
также и образованіе учителей приметъ болѣе свободный характеръ.
Но здѣсь я долженъ остановиться. Я не могу итти дальше
все къ новымъ и новымъ проблемамъ, какъ бы это ни было заман­
чиво, и въ какой бы тѣсной и неразрывной связи между собою
онѣ не были. Здѣсь, дѣйствительно, нѣтъ и не можетъ быть раздѣ­
ленія. Одни недостатки связаны всегда съ другими; но, къ счастью,
и хорошее также связано одно съ другимъ. Каждый шагъ впередъ
неминуемо ведетъ за собою и слѣдующій, требуетъ его, подгото­
вляетъ. Сильное стремленіе къ реформамъ пробудилось поэтому,
вездѣ, также и среди правительствъ, хотя и въ довольно ограни­
ченной мѣрѣ. Но, прежде всего, слѣдовало бы сдвинуть съ мѣста
городскія управленія, а для этого сперва и городское общество.
Здѣсь также стоитъ одно въ зависимости отъ другого. Однако, въ
широкихъ уже кругахъ популярно желаніе повысить уровень со­
ціальнаго воспитанія. Но нужно еще много труда, чтобы отвоевать
почву отъ лѣни и рутиннаго отношенія къ дѣлу, которыя, какъ бы
это мало ни сознавалось, все же являются злѣйшими врагами че­
ловѣчества. Для этого нужно, время отъ времени, и рѣзкое слово.
И если я въ этомъ повиненъ, то я имѣлъ въ виду не васъ, имѣ­
ющихъ и доказавшихъ на дѣлѣ свои самыя лучшія намѣренія, а
всѣмъ намъ извѣстнаго тайнаго и опаснѣйшаго врага—рутину.

ЛЕКЦІЯ ЧЕТВЕРТАЯ.

Воспитаніе взрослыхъ въ интеллектуальномъ и въ техниче­
скомъ отношеніяхъ.
Изъ всѣхъ проблемъ соціальнаго воспитанія союзъ вашъ
посвятилъ себя преимущественно задачѣ общественнаго воспитанія
взрослыхъ. Потому относящіеся сюда вопросы должны быть болѣе
подробно разобраны, и имъ будутъ посвящены эта и слѣдующая
лекціи, и, соотвѣтственно ихъ естественному раздѣленію, такимъ
образомъ, что настоящая лекція будетъ посвящена воспитанію
взрослыхъ въ интеллектуальномъ и техническомъ отношеніяхъ,
слѣдующая же воспитанію ихъ въ этическомъ, эстетическомъ и
религіозномъ отношеніяхъ.
Что касается Песталлоцци, то здѣсь о немъ можно сказать то же,
что относительно вопроса о воспитаніи подростковъ; вопросъ этотъ
почти не существовалъ тогда въ современной его формѣ, и поэтому,
разумѣется, чего-либо, непосредственно и опредѣленно къ нему
относящагося, найти у Песталлоцци почти нельзя. Хотя, при об­
сужденіи мѣропріятій для поднятія соціальнаго воспитанія, онъ
всегда думалъ также и о взрослыхъ, и порою у него можно найти
и то, что имѣетъ къ нимъ преимущественное отношеніе. Но прин­
ципы соціальнаго воспитанія Песталлоцци настолько широки, что
они могутъ быть примѣнены такъ же и къ соціальному воспита­
нію взрослыхъ, какъ и къ воспитанію подростковъ.
Особое значеніе этого вопроса для рабочихъ, и осо­
бенно для рабочихъ крупной индустріи, по вполнѣ понят­
нымъ причинамъ, подчеркнуто у Песталлоцци мало. Вообще,
развитіе крупной промышленности было тогда въ зачаточномъ со­
стояніи, и на Швейцарію оно распространялось лишь въ скром­
ныхъ размѣрахъ. Все, что могъ Песталлоцци наблюдать въ жизни
рабочихъ, относится къ элементарнымъ условіямъ сельской до­
машней промышленности; впослѣдствіи же это вообще отходитъ
у него на задній планъ. Принципіальное же значеніе имѣетъ для
насъ здѣсь слѣдующее: во-первыхъ, собственное участіе са­
михъ взрослыхъ, стремящихся къ улучшенію своего образо­
ванія, и особенно взрослыхъ рабочихъ; они должны объединиться,
образовать свободные союзы для взаимной помощи въ этомъ
дѣлѣ. И, во-вторыхъ, имъ должны оказать безкорыстное содѣйствіе
занимающіе болѣе высокое общественное положеніе образованные
слои.

— 75 —

Надежду на это нельзя назвать утопичной. Къ счастію, обладаніе
духовными богатствами, въ противоположность матеріальному, не
угрожаетъ опасностью изоляціи, не вызываетъ жажды имѣть все од­
ному, жажды отнять у другого и присвоить себѣ; напротивъ того, ему
свойственна потребность дѣлиться съ другими, потребность сдѣлать
свою духовную собственность общественнымъ достояніемъ. Истинно
образованному человѣку трудно примириться съ тѣмъ, чтобы онъ
одинъ только былъ хозяиномъ своего духовнаго богатства; совер­
шенно невольно и безъ всякихъ стараній онъ станетъ учителемъ,
въ качествѣ ли писателя, поэта, оратора или политика. Эта черта
дѣлиться сокровищами своего духа намъ, нѣмцамъ, какъ кажется,
присуща въ особенной степени; и особенно сильно было это въ
то время. Наши великіе писатели всѣ, безъ исключенія, прояв­
ляютъ ее, и потому всѣ одинаково касаются вопросовъ о воспи­
таніи, и часто съ большой глубиною, но еще болѣе дѣйствуютъ
они въ качествѣ воспитателей непосредственно, также совершенно
не думая того, безъ особыхъ намѣреній, своими произведеніями
и творчествомъ. Также и наши государственные люди, баронъ
фонъ-Штейнъ, Вильгельмъ фонъ Гумбольдтъ и др. съ особенно
любовью работали въ свое время надъ вопросами національнаго
воспитанія. Въ этомъ отношеніи Германія сдѣлала въ то время
огромный шатъ впередъ по сравненію съ другими націями, кото­
рыя и по сіе время не во всѣхъ отношеніяхъ насъ нагнали, и
если вездѣ будетъ кипѣть работа такъ, какъ въ вашей органи­
заціи, то не скоро еще насъ нагонятъ. Въ Песталлоцци же педа­
гогическія стремленія превосходятъ всѣ остальныя. Такъ, совер­
шенно незамѣтно заставляетъ онъ всѣхъ въ
своемъ романѣ
сдѣлаться воспитателями: священникъ совершенно преображается,
какъ мы это и теперь, къ нашей великой радости, видимъ на
нѣкоторыхъ нашихъ священникахъ; проповѣдь, какъ слишкомъ
недостаточная, слишкомъ мало захватывающая жизнь отдѣльнаго
индивидуума, форма воспитанія, отходитъ отчасти на задній планъ;
ибо, какъ не устаетъ твердить Песталлоцци, слово не оказываетъ
ни помощи, ни утѣшенія; истинное слово Божье есть человѣко­
любивое дѣло. Такъ, въ его романѣ, священникъ научается за­
ботиться о каждомъ въ отдѣльности въ его положеніи, и непо­
средственно изъ этого положенія, изъ повседневной жизни, чер­
пать свои поученія, необходимыя каждому, и которыя одни только
и могутъ оказать непосредственное и сильное вліяніе, захватываю­
щее каждаго въ отдѣльности. Папр. вмѣсто того, чтобы проповѣдывать людямъ въ общихъ выраженіяхъ: всѣ мы имѣемъ Отца
на небесахъ, Онъ подводитъ ихъ къ ложу умершей вдовы, къ со­
вершенно осиротѣлымъ дѣтямъ, научаетъ ихъ оказывать дѣтямъ
отеческую любовь и заботу, и этимъ приводить дѣтей къ сознаню,
что они не оставлены на произволъ судьбы, что онѣ имѣютъ
Отца на небесахъ, т. е. что заботливая отеческая любовь дѣйстви­
тельно ихъ окружаетъ, хотя и тѣлесный отецъ ихъ умеръ. Такъ
становится это истинной и дѣйствительностью, и никакой иной

— 76
вѣры не требуется, кромѣ той, которая пробуждается и пріобрѣ­
тается на путемъ личныхъ переживаній. Точно также деревенскій
помѣщикъ Арнетъ совершенно невольно становится учителемъ въ
дѣлахъ хозяйственныхъ и гражданскихъ, и само собою разумѣется,
его обученіе также носитъ совершенно непосредственный практи­
ческій характеръ, исходя исключительно изъ ясныхъ потребностей
самой жизни; онъ продѣлываетъ все самъ передъ крестьянами,
но, главнымъ образомъ ихъ самихъ заставляетъ взяться непо­
средственно за работу, которая мало-по-малу снова вытягиваетъ
ихъ изъ омута, въ который они погрузились. Точно также и ра­
неный лейтенантъ, побуждаемый непреодолимымъ стремленіемъ
учить, взявшій на себя совершенно запущенную школу и сдѣ­
лавшій изъ нея нѣчто совершенно иное, не ограничивается обу­
ченіемъ и воспитаніемъ дѣтей, но пріобрѣтаетъ, благодаря дѣ­
тямъ (какъ того же добьется всякій, кто серьезно этого захочетъ),
также и довѣріе родителей и скоро становится и ихъ учителемъ,
и даже ихъ другомъ и совѣтчикомъ—и не благодаря тому, что
онъ навязываетъ имъ свои совѣты; напротивъ, онъ самъ сперва
спрашиваетъ у нихъ совѣтовъ, ибо въ техническихъ работахъ,
которыя онъ вводитъ въ школѣ, онъ и самъ не особенно свѣ­
дущъ. Это- даетъ ему возможность глубже проникнуть въ жизнь и
во всѣ особенности ихъ положенія и, благодаря своему богатому
жизненному опыту, во всѣхъ ихъ какъ общихъ, такъ и ча­
стныхъ дѣлахъ давать имъ разумныя указанія. Наконецъ, Песта­
лоцци заставляетъ всѣхъ наиболѣе образованныхъ и принадлежа­
щихъ преимущественно къ народнымъ слоямъ (и особенно жен­
щинъ), у кого имѣется, благодаря его общественному положенію,
досугъ, объединиться для общей работы для поднятія интеллек­
туальнаго, экономическаго и, вмѣстѣ съ тѣмъ,, и нравственнаго
уровня деревни. Съ этимъ совершенно свободнымъ союзомъ всту­
паютъ въ связь деревенскій баринъ, священникъ и школьный учи­
тель,—однимъ словомъ, все, что, благодаря преимуществамъ своего
общественнаго положенія или особеннымъ условіямъ своей жизни,
стоитъ на хоть сколько-нибудь болѣе высокой ступени образованія,
идетъ, къ бѣдному, пришибленному работой народу, чтобы помочь
ему выйти изъ его состоянія обойденности и безпомощности, од­
нако, всегда призывая его къ самодѣятельности и на нее опи­
раясь. Здѣсь, понятно, проявилось непреодолимое стремленіе са­
мого Песталлоцци дѣлиться сокровищами своего духа; и если бы
онъ былъ деревенскимъ бариномъ, священникомъ, собственникомъ
бумагопрядильни, или же отставнымъ лейтенантомъ съ богатымъ
жизненнымъ опытомъ и т. п. онъ бы такъ дѣйствовалъ; но онъ,
вмѣстѣ съ тѣмъ, не далъ бы никому покоя, кто хоть- сколько-ни­
будь былъ на то способенъ, пока бы и тотъ вмѣстѣ съ нимъ не
приложилъ своихъ рукъ къ дѣлу и пока не было бы найдено,
испытано и провѣрено на опытѣ и не было бы надолго обезпечено
средствъ и путей для физическаго, интеллектуальнаго, экономиче­
скаго и нравственнаго подъема народныхъ массъ, всѣхъ до по­

— 77 —
слѣдняго человѣка, и, притомъ, при помощи ихъ собственныхъ
силъ.
Такимъ образомъ, съ одной стороны, мобилизація всѣхъ
лицъ получившія образованіе, особенно тѣхъ, кому поз­
воляютъ условія и профессія, и объединеніе ихъ по опредѣ­
ленному плану для поднятія тѣхъ, кто, въ силу своихъ усло­
вій, отсталъ въ интеллектуальномъ, хозяйственномъ и моральномъ
отношеніяхъ; а, съ другой стороны, всестороннее и дѣйствительное
привлеченіе собственныхъ силъ самого народа, его
здраваго смысла, его доброй воли, и установленіе связи съ суще­
ствующими уже или съ долженствующими только быть созданными
его организаціями и всякаго рода его общественными учре­
жденіями, ибо, «лучшее, что можно сдѣлать для человѣка, это на­
учить его самого дѣйствовать». Однако, съ этимъ связано и
третье, именно:—чтобы всякая работа для поднятія народнаго уровня
вначалѣ считалась и по своему содержанію съ уровнемъ низ­
шихъ народныхъ массъ, съ ихъ трудовой и хозяйствен ной
жизнью, и, чтобы, отсюда исходя, она духовно все болѣе и болѣе
возвышалась и обогащалась; иначе опа не будетъ имѣть истин­
ныхъ корней, будетъ отсутствовать истинная, естественная почва
для воспитанія, не будетъ дѣйствительно воздѣйствія на самую
жизнь. То, что Песталоцци, пожалуй, не слишкомъ неясно выра­
жаетъ въ словахъ «ж и з н ь воспитываетъ», есть еще основная тема
его послѣдней крупной работы, «Лебединой пѣсни».
Это
меньше всего значитъ, что нужно предоставить случайностямъ
жизни формировать и создавать человѣка; нѣтъ, нужно со всѣмъ
напряженіемъ работать надъ воспитаніемъ его, нужно ни на ми­
нуту не упускать изъ виду высшихъ цѣлей, никакая достигнутая
ступень образованія никогда не должна являться достаточной,
должно итти все дальше и выше, безъ конца. И, однако, все
должно исходить изъ дѣйствительныхъ условій жизни того, кого
желаютъ поднять на болѣе высокую ступень; все должно быть
опредѣленно разсчитано на дѣйствительныя условія и обстоятель­
ства его трудовой и профессіональной жизни. Также поднятіе съ
какой-угодно ступени до какого угодно уровня, при достаточной
затратѣ времени и силъ, возможно. Впрочемъ, дѣло вовсе не въ
томъ, какого уровня образованія можно достигнуть. Здѣсь, какъ
нигдѣ, справедливо,что «движеніе—все, цѣль—ничто.» Дай вообще
не должно быть цѣли, въ смыслѣ чего-то законченнаго, готоваго,
ибо законченность означала бы застой. Духовная жизнь заклю­
чается въ постоянномъ движеніи впередъ; лишь оно есть истин­
ное счастье, дѣйствительная вершина жизни, лишь оно позво­
ляетъ намъ всегда, когда мы это въ себѣ ощущаемъ, забыть без­
численныя бѣдствія и ужасы жизни.
Съ точки зрѣнія этихъ общихъ соображеній Песталоцци
хотимъ мы теперь обсудить вопросъ о воспитаніи взрослыхъ, имѣя
въ виду, главнымъ образомъ, классъ рабочихъ, какъ наиболѣе въ
томъ нуждающійся, однако, не связывая себя тѣмъ, что предла­

— 78 —
гаетъ для этого Песталоцци въ отдѣльныхъ случаяхъ. Я думаю,
самъ онъ высмѣялъ бы насъ, если бы мы и въ частностяхъ слѣ­
довали ему, т. е. если бы мы проглядѣли, насколько измѣнились къ
нашему времени всѣ условія народной жизни; этимъ нарушили бы
мы важнѣйшій изъ его принциповъ, по которому только данное
положеніе народа должно явиться основой для воспитательной дѣя­
тельности, только дѣйствительныя отношенія даннаго времени
должны быть исходнымъ пунктомъ, только изъ непосредственной
и актуальной дѣйствительности должны быть найдены истинные
пути, но не на почвѣ, хотя бы и очень дорогихъ, преданій далекой
старины и совершенно иныхъ условій жизни должны быть разрѣ­
шены современныя требованія.
Тѣмъ не менѣе, важно сдѣлать краткій историческій обзоръ
работы для поднятія интеллектуальнаго и техническаго уровня ра­
бочихъ массъ. Уже современники Песталоцци, по крайней
мѣрѣ, одинъ изъ нихъ, съ поразительною ясностью сознали необ­
ходимость планомѣрныхъ организованныхъ союзовъ для дальнѣй­
шаго образованія взрослыхъ, особенно промышленныхъ рабочихъ,
и далъ для этого цѣнныя указанія. Это былъ Кондор с э (Con­
dorcet), одинъ изъ вождей французской революцій. Онъ ясно
опредѣляетъ задачу: мало-по-малу смягчить при помощи повыше­
нія уровня образованія рабочаго класса, неравенство, проистека­
ющее изъ неодинаковаго владѣнія собственностью и грозящее
разбить народъ на 2 враждебныхъ лагеря, и сблизить и объединить
классы, которые экономическая борьба имѣетъ тенденцію разъеди­
нить. Безъ этого, несмотря на то, что и такъ можно имѣть достаточно
ученыхъ, философовъ и государственныхъ людей, народная масса оста­
нется невѣжественной, и, не смотря на то, что она и добилась (благо­
даря революціи) гражданскихъ правъ безъ этого она. не въ со­
стояніи будетъ ихъ использовать для своего собственнаго блага и
для блага всѣхъ. Передъ нами всегда будутъ два народа, раз-;
дѣленные образованіемъ, нравами, характеромъ и политическимъ
міросозерцаніемъ—состояніе, отъ котораго мы, несомнѣнно, и те­
перь не далеки. Поэтому пусть тѣмъ, кому ихъ соціальное положе­
ніе и тяжесть простой работы помѣшали получить лучшее обра­
зованіе, пусть имъ, по крайней мѣрѣ, по воскреснымъ днямъ дана
будетъ возможность безплатно учиться и пріобрѣтать не только
недостающія имъ элементарныя знанія и умѣнія, но и доступ­
ныя свѣдѣнія по естествознанію, техникѣ, гигіенѣ, морали, по го­
сударствовѣдѣнію и праву и по педагогикѣ. Достойно вниманія
особенно то, что Кондорсэ думаетъ здѣсь, главнымъ образомъ, о
классѣ промышленныхъ рабочихъ. Ручная работа особенно насто­
ятельно требуетъ содержательной умственной дѣятельности. Онъ
полагаетъ, что она для тѣхъ, кто занятъ физическимъ трудомъ,
имѣетъ такое же значеніе отдыха, какъ тѣлесное напряженіе для
живущихъ преимущественно умственнымъ трудомъ. Промышленный
рабочій проявитъ въ этомъ дѣлѣ также гораздо больше живого интереса,
чѣмъ духовно пресыщенный сынъ владѣтельныхъ классовъ, ибо боль-

— 79 —

шая простота жизни сама по себѣ способствуетъ соотвѣтствію въ физи­
ческой, психической и умственной жизни. Это также мотивъ совер­
шенно въ духѣ Песталоцци. Болѣе высокое развитіе промышленно­
сти вызываетъ все большее и большее раздѣленіе труда, такъ что
для единицъ, въ концѣ концовъ, остается чисто механическій трудъ,
не дающій никакой пищи уму; такимъ образомъ, усовершенство­
ваніе техники дѣлается причиной отупѣнія огромнаго большинства
народа; она воспитываетъ классъ людей, неспособныхъ выйти изъ
сферы грубѣйшихъ интересовъ; она вызываетъ унизительное нера­
венство, которое можетъ сдѣлаться почвой для вѣчныхъ и опас­
нѣйшихъ безпорядковъ, если не создать сильнаго противовѣса въ
образованіи; образованіе же явилось бы сильнѣйшимъ средствомъ
противъ этого неминуемаго слѣдствія однообразія ежедневной ра­
боты и имѣло бы тенденцію смягчить широкое неравенство въ
собственности. Народу даны политическія права; но свободный че­
ловѣкъ совершенно иначе нуждается въ широкомъ и свободномъ
образованіи, чѣмъ рабъ, отдающій себя подъ руководство другихъ.
Если не будетъ возможности просвѣтить массы, то и эго кажу­
щееся освобожденіе явится безполезнымъ; равенство останется тогда
обманчивымъ заблужденіемъ и на дѣлѣ будетъ господствовать
очень реальное неравенство, такъ какъ сила будетъ въ рукахъ
лучше обученныхъ, и невѣжественная масса станетъ игрушкой
несдержанной агитаціи.
Подъ давленіемъ этого настроенія и подъ вліяніемъ Кар­
лейля, Норриса, К и н г л е й’я, затѣмъ Р ё с к и н а и Т о й нб и, Дж. Стюарта Милля, Г а р р и с с о и а и др. возникло въ
60-хъ годахъ прошлаго столѣтія англійское «Umwersitëts-Ausdehnniiga»-Bewegung (движеніе, имѣющее цѣлью расширеніе
культурнаго вліянія университетовъ и др. высшихъ учебныхъ за­
веденій). Англія явно превращалась въ демократическое госу- »
дарство; но демократія немыслима безъ широкаго распространенія
серьезнаго, доведеннаго до научной высоты образованія; съ другой сто­
роны, демократія сама создаетъ здоровыя условія для того, чтобы
это было возможно. Въ качествѣ цѣли и здѣсь ставится проведе­
ніе моста черезъ пропасть, отдѣляющую высшіе классы отъ низшихъ,
черезъ пропасть, которая такъ рѣзко обнаружилась въ чартистскомъ
движеніи. Не стремленіе опуститься до народа, чтобы бросить ему, какъ
собакѣ подъ столъ, нѣсколько крошекъ отъ своего изобилія, но со­
зданіе общей почвы, на которой одинъ классъ ровно столько же
долженъ получить и самъ дать, сколько и другой. И не какъ на
простую игру смотрѣли на это, а какъ на необходимость и, та­
кимъ образомъ, какъ на долгъ. Всѣ, кому ввѣрено духовное ру­
ководство народомъ, должны сознавать этотъ долгъ и взять его
на себя. Особенно, университеты, какъ призванные руководители
во всѣхъ вопросахъ національнаго образованія, должны рѣшительно
и дѣятельно итти впередъ. Приэтомъ, съ самаго начала думали
не о простыхъ образовательныхъ курсахъ; именно Англія дала
образецъ систематичности работы, имѣющей цѣлью облагороженіе и

— 80 —
внесеніе большей содержательности въ жизнь народныхъ массъ.
Завтра мы скажемъ объ этомъ больше, ибо это относится не толь­
ко къ гигіенической и хозяственной сторонѣ образовательной
дѣятельности, но и къ моральной и художественной. Но начато
было съ образовательныхъ курсовъ и скоро, благодаря имъ, до­
стигли блестящихъ результатовъ. Лучшіе люди страны: министры,
парламентаріи, первокласные ученые, люди всякаго общественнаго
положенія, до высшей знати включительно, не преминули принять
въ этой работѣ участіе, и стали съ рабочими—это были, правда,
главнымъ образомъ, рабочіе высшихъ категорій, «обученные» рабо­
чіе—совершенно на равную ногу, что до того времени было со­
вершенно неслыханнымъ. Рабочія организаціи были принципіально
привлечены къ дѣлу. Правда, болѣе устарѣлое теченіе хотѣло ра­
ботать только съ болѣе консервативными производительными и по­
требительными товариществами, все еще усматривая въ профес­
сіональныхъ союзахъ (трэдъ-уніонахъ) преемниковъ отчаянныхъ
бунтовщиковъ, чартистовъ. Но съ этимъ было очень скоро и ра­
дикально покончено. Особенно много Тойнби содѣйствовалъ тому,
чтобы искали сближенія съ профессіональными союзами, и чтобы
это сближеніе было осуществлено. Нынѣ никто болѣе не находитъ въ
этомъ ничего предосудительнаго,—всѣ партіи, само правительство одо­
бряетъ это и поддерживаетъ. Также, когда въ профессіональные
союзы проникли и низшіе пролетарскіе слои, и когда союзы
приняли, благодаря этому, направленіе, болѣе близкое къ на­
шей соціалъ-демократіи, ничего не измѣнилось. О недовѣріи
со стороны рабочихъ, какъ мы такъ часто наблюдаемъ у насъ,
и о препятствіяхъ просвѣтительной дѣятельности со стороны
партійно-политическихъ тенденцій съ той или другой стороны по ту
сторону канала объ этомъ ничего не слышно. Во всякомъ случаѣ, если
низшіе слои рабочихъ все еще, какъ и у насъ, въ гораздо мень­
шей степени, чѣмъ это было бы желательно, пользуются про­
свѣтительными учрежденіями, то причины этому не политическія,
а экономическія; они слишкомъ бѣдны, слишкомъ обременено работой,
и до сихъ поръ поэтому остаются на слишкомъ низкой ступени
развитія, чтобы они могли принять во всемъ этомъ дѣятельное
участіе, чтобы они даже серьезно къ этому стремились—почти хо­
тѣлось бы сказать, чтобы они стремиться могли и должны были.
Ибо, какъ само Собою разумѣется, сначала люди должны быть
освобождены отъ непосредственной и крайней нужды, чтобы можно
было бы подумать о томъ, какъ-бы сдѣлать что-нибудь серьезное
для улучшенія ихъ образованія.
Я не останавливаюсь на дальнѣйшей исторіи этого дѣла въ
Англіи, въ англійскихъ колоніяхъ (особенно въ южной Австраліи и
въ Канадѣ) и въ Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатахъ,
да и современное положеніе дѣла мнѣ недостаточно хорошо зна­
комо. Вѣдь, это для насъ менѣе важно, съ тѣхъ поръ, какъ дви­
женіе перенеслось на нѣмецкую почву и намъ нѣтъ необходимо­
сти больше обращать свои взоры на за-границу, гдѣ и условія

— 81

также нѣсколько иныя, чѣмъ у насъ. Но только къ характери­
стикѣ того общаго направленія, въ которомъ идетъ эта работа,
приведу эти слова американца Джемса Рассе л я (Jarnos
Russel), написавшаго объ этомъ движеніи хорошую книгу (Въ нѣ­
мецкомъ переводѣ: Leipzig, Voigländer, 1895) . «Побѣда демокра­
тіи», говоритъ онъ, «несомнѣнна, особенно среди народовъ англій­
ской рѣчи. Но высшему образованію грозить опасность, если на­
родныя массы останутся на той же низкой ступени, на которой
онѣ находятся понынѣ. Если оно хочетъ сохранить свою непри­
косновенность, оно должно приспособиться къ измѣнившемуся по­
ложенію вещей. Ему не слѣдуетъ продолжать лицемѣрно про­
повѣдовать презрительное отношеніе къ народной жизни, ему
не слѣдуетъ дольше оставаться при ложномъ убѣжденіи, что
тѣ, кто къ нему хотятъ приблизиться, должны снять обувь въ
знакъ того, что мѣсто, на которомъ они стоятъ, священно. Иначе
духъ времени позаботится, и не особенно нѣжно, о томъ, чтобы
они были выведены изъ своего заблужденія. Также и университеты
не имѣютъ иной, болѣе высокой, цѣли, какъ будить и въ простыхъ
смертныхъ любовь къ истинѣ, которая сдѣлаетъ ихъ свободными.
Дѣло идетъ о будущей судьбѣ высшаго образованія, если его пред­
ставители не придутъ къ сознанію о нравственномъ обязательствѣ
тѣхъ, кому много дано. Образованіе лишь до тѣхъ поръ будетъ
терпимо демократіей, пока оно будетъ въ состояніи вызывать въ ней
уваженіе къ своимъ прежнимъ заслугамъ, къ своей современной
роли, и вызывать довѣріе къ честности своихъ на­
мѣреній въ будущемъ».
Развѣ для Германіи дѣло обстоитъ иначе? Конечно, мы да­
леко отстали въ своемъ демократическомъ развитіи отъ странъ съ
англійской рѣчью, отъ Швейцаріи и отъ многихъ другихъ; многое
со всею живучестью препятствуетъ этому; не на моей обязанности
объ этомъ судить, высказываться о причинахъ этого и о возмож­
ностяхъ успѣха. Но все же мы имѣемъ широкія демократическія
учрежденія. Мы имѣемъ, что уже одно рѣшаетъ дѣло, по крайней
мѣрѣ, въ принципѣ всеобщее избирательное право,
хотя и съ очень важными ограниченіями; этимъ дана возможность
извѣстнаго соучастія каждаго въ законодательствѣ. Мы имѣемъ
всеобщую воинскую повинность, институтъ, демократи­
ческій характеръ котораго едва ли кто станетъ оспаривать. Мы
имѣемъ, особенно всеобщее народное образованіе, ко­
торое по своему общему направленію создано было въ свое время
на демократической основѣ, хотя и проведеніе его на практикѣ
далеко отъ совершенства въ чисто демократическомъ смыслѣ этого
слова. Вѣдь нельзя же отрицать того, да и измѣнить этого, къ
счастію, никто не думаетъ, что всеобщность народнаго образованія
создаетъ почву, на которой должно возникнуть движеніе въ пользу
доступа къ высшимъ ступенямъ образованія для всѣхъ, кто къ
нему способенъ. Между тѣмъ, ежедневный опытъ учитъ, что то,
что даетъ народная школа, если за нею нѣтъ никакого продол­
6

— 82 —

женія, нерѣдко въ короткое время совершенно стирается,
какъ будто его и не было. Это касается часто самыхъ элементар­
ныхъ знаній въ чтеніи, письмѣ и счетѣ; но въ полней мѣрѣ это
относится къ тому нравственному, религіозному' и національному
вліянію народной школы, о которомъ такъ много говорятъ и вѣчно
спорятъ, и котораго на дѣлѣ почти и нѣтъ. Въ этомъ легко убѣ­
диться изъ книги Гбре, или, лучше, изъ воспоминаній о своей
жизни, написанныхъ самими рабочими или другими лицами, про­
исходящими изъ низшихъ слоевъ народа, изъ воспоминаній, изъ
которыхъ часть въ послѣдніе годы пріобрѣла довольно широ­
кую извѣстность. Что же касается сельскаго населенія, то изъ
поучительной книги одного тюрингенскаго сельскаго священника о
крестьянской вѣрѣ и крестьянской морали и подобномъ можно уз­
нать, что творится въ головахъ рабочихъ и особенно крестьянъ,
въ ихъ даже наиболѣе интеллигентных!, слояхъ. Это не вина на­
родной школы; не ея вина, если на почвѣ, которую она создаетъ,
не строится дальше, и если съ трудомъ доведенные ею до извѣст­
ной высоты органы, мышленія, затѣмъ, вслѣдствіе неупотребле­
нія, уродуются и атрофируются гораздо скорѣе, чѣмъ это можно
было бы себѣ представить. Вѣрно, что было бы нѣсколько иначе,
если бы также и основа, которую кладетъ народная школа, была
иной. Объ этомъ уже достаточно было говорено; при всемъ почте­
ніи народной школы къ Песталоцци его принципіальные положе­
нія: о безусловной необходимости исходить изъ самодѣятельности
ребенка и его дѣйствительныхъ условій жизни въ данное время
и о неразрывной связи въ воспитаніи умственномъ, духовномъ и
физическомъ,—эти положенія совершенно непонятнымъ образомъ ею
забыты. Однако, если бы и основа, которую кладетъ народная
школа, была, насколько только возможно себѣ представить, хоро­
шей и солидной, она все-же не только не сдѣлала бы излишнимъ
дальнѣйшее продолженіе образованія и, къ тому же, въ теченіе всей
жизни, но, наоборотъ, она сдѣлала бы его прямо необходимымъ.
Ибо проклятіе всякихъ земныхъ побужденій: то, что они при
своемъ осуществленіи становятся лишь болѣе сильными, проклятіе
это здѣсь превращается въ благословеніе. Чѣмъ кто образованнѣе,
тѣмъ больше будетъ у него стремленія къ болѣе высокому образова­
нію; законченности не должно быть, ибо только постоянное усовер­
шенствованіе есть жизнь. Также и Fortbildungsschule (допол­
нительная школа), даже въ своей наиболѣе совершенной формѣ,
при расширеніи Volkschule (расширенная народная школа) до
18-тилѣтняго возраста, не удовлетворила бы потребности, но и
при наиболѣе возможномъ успѣхѣ своей дѣятельности, лишь силь­
нѣе будила бы эту потребность, это едва ли нуждается теперь въ
какихъ-либо доказательствахъ. Обученіе въ этой школѣ ограни­
чивается лишь немногими годами. До сихъ поръ еще школа эта
распространена далеко не во всѣхъ слояхъ, въ общемъ, на ремеслен­
ныхъ учениковъ и па готовящихся къ купеческой дѣятельности,
поскольку они не посѣщаютъ другой школы, также распространяю-

— 83 —

щейся до 18-тилѣтняго возраста; она не захватываетъ фабрич­
ныхъ и сельско-хозяйственныхъ рабочихъ, т. е. меньше всего тѣ
слои, которые наиболѣе въ ней нуждаются. Это фактъ, ко­
торому, когда узнаешь о немъ, не можешь достаточно нади­
виться: что повсюду помощь отсутствуетъ тамъ, . гдѣ она на­
иболѣе нужна. Заслуженный дѣятель по организаціи Forbildungsscliule въ Австро-Венгріи, баронъ фонъ-Д у м м р айх е ръ од­
нажды такъ объ этомъ выразился: «Всякое образованіе стремится
уйти изъ народныхъ низовъ и, подобно теплому воздуху, держится
лишь въ верхнихъ слояхъ; высоко стоящіе по своему научному и
художественному образованію руководители современныхъ промы­
шленныхъ заведеній не видятъ передъ собою ничего больше, какъ
кучу механически работающихъ орудій. Такое противоестествен­
ное разобщеніе головы огь рукъ, такое полное лишеніе рабочаго
класса духовныхъ богатствъ, создаваемыхъ его собственнымъ тру­
домъ, заставляетъ опасаться за будущность нашей промышлен­
ности, за нравственное состояніе нашего народа, за всю нашу
культуру».
Такимъ образомъ, вы видите, что всѣ нелицепріятные и
опытные судьи одинаково сознаютъ положеніе, одинаково видятъ
опасность и то направленіе, въ которомъ нужно дѣйствовать. Дѣло
идетъ объ общей тенденціи всего нашего развитія, о послѣд­
ствіяхъ, которыя, какъ кажется, идутъ рука объ руку съ разви­
тіемъ промышленности. Не одна только рабочая масса такъ чув­
ствуетъ, не говоря уже о томъ, что это не есть простая выдумка
политическихъ агитаторовъ, стремящихся преувеличеннымъ изобра­
женіемъ бѣдствій современной жизни возбудить политическія стра­
сти. Всѣ, кого я привелъ вамъ въ свидѣтели, принадлежали къ
высшимъ слоямъ общества; такъ, Думмрайхеръ былъ членомъ-докладчикомъ совѣта министерства народнаго просвѣщенія по от­
дѣлу промышленности въ Австріи, которому оно и обязано своими
блестящими успѣхами. Если что можетъ быть залогомъ серьезнаго
успѣха, такъ это то, что всѣ безпристрастные изслѣдовагели, от­
куда бы они ни явились, изъ круга ли ученыхъ, изъ правитель­
ственныхъ ли или промышленныхъ сферъ (я напомню объ Аббе
въ Іенѣ), всѣ они сходятся въ констатированіи положенія вещей
или, по крайней мѣрѣ, въ тѣхъ мѣрахъ, которыя они предлагаютъ
для его улучшенія.
Нѣмецкіе университеты и другія высшія учеб­
ныя заведенія долго не хотѣли принять въ этомъ участіе да
и по сіе время ихъ рвеніе не особенно велико. Первымъ, съ чи­
сто австрійскимъ темпераментомъ и огнемъ, приступилъ къ дѣлу
вѣнскій университетъ и быстро достигъ хорошихъ результа­
товъ; приэтомъ и правительство оказало ему поддержку.
Послѣдовали скоро за нимъ Мюнхенъ и Берлинъ, и въ настоящее
время при большинствѣ нѣмецкихъ высшихъ учебныхъ заведеній
(университетовъ и высшихъ техническихъ школь) существуютъ
правда, часто довольно слабо работающія и съ небольшимъ коли6е

— 84 —
честномъ участниковъ организаціи, которыя все же доставляютъ
къ услугамъ народныхъ университетовъ силы. Приэтомъ очень
скоро обнаружилось зло, въ которомъ мы, нѣмцы, наиболѣе дру­
гихъ повинны: недостатокъ въ свѣжемъ и радостномъ, особенно,
въ свободномъ предпріимчивомъ духѣ. Мы могли бы имѣть не­
исчерпаемыя средства, пригодныя для этой цѣли; но какъ трудно
вывести насъ изъ состоянія неподвижности! Однажды съ горечью
говорилъ объ этомъ лейпцигскій географъ Ратцель (Ratzel): онъ
винилъ въ этомъ скверную, чисто сѣверно-нѣмецкую привычку къ
бюрократическому руководству. Гораздо больше жизни въ общест­
венной дѣятельности по народному образованію въ Швейцаріи,
или даже въ Помераніи (Pommern). Не въ количествѣ получив­
шихъ высшее образованіе здѣсь дѣло, по въ томъ употребленіи,
которое они дѣлаютъ изъ своего образованія. Легко создается такое
положеніе, при которомъ тѣ, кто кое-что знаетъ, съ гордостью или
съ робостью, изолируются, въ то время какъ все кругомъ доволь­
ствуется въ духовномъ отношеніи необычайно малымъ. Ратцель
дѣлаетъ поразительное наблюденіе, что наиболѣе широкіе и глу­
бокіе народные слои меньше всего задѣваются просвѣтительной
работой. Родовая и денежная аристократія въ Германіи относится
безучастнѣе къ духовнымъ интересамъ, чѣмъ та же аристократія
какой угодно другой страны западной и центральной Европы: от­
сюда та несоотвѣтственная рѣдкость большихъ пожертвованій на
просвѣтительныя цѣли. Онъ дѣлаетъ такое наблюденіе, что также
и кривая образованія лицъ чему-либо учившихся, кривая, которая
ко времени держанія экзамена на аттестатъ зрѣлости достигаетъ
у насъ неслыханной въ другихъ странахъ для этого возраста вы­
соты, быстро начинаетъ опускаться и достигаетъ неожиданно низ­
каго уровня; отсюда сравнительная отсталость нашихъ народныхъ
библіотекъ и многое другое.
Тѣмъ съ большимъ безпристрастіемъ я могу привести это
мнѣніе, что, по крайней мѣрѣ, къ Рейно-Майнской области это бо­
лѣе уже не подходитъ. Да. и вообще легко можно замѣтить, что
это настроеніе начинаетъ уже исчезать, что къ дѣлу образованія
выказывается теперь у насъ вездѣ больше интереса и посвящается
ему большо труда, чѣмъ еще лѣтъ десять тому назадъ. Однако,
по сравненію съ Ангіей и Соединенными Штатами мнѣніе это, въ
общемъ, все еще справедливо. Иностранцы, и, въ особенности,
англичане и американцы, ознакомившіеся съ нашими воспитатель­
ными учрежденіями, не могутъ достаточно надивиться, какъ у насъ
все идетъ по ниточкѣ, какъ идутъ у насъ въ школахъ занятія,
какъ тамъ работаютъ; но, съ другой стороны, также съ какою
терпѣливостью позволяютъ себѣ задавать всякіе уроки, съ какою
безграничною довѣрчивостью отдаютъ
родители на усмотрѣ­
ніе учителей и школьныхъ властей родъ и уровень образованія
своихъ дѣтей. Иностранцы видятъ яснѣе, чѣмъ, обыкновенно, мы,
какъ наши ученые абитуріенты уже тотчасъ послѣ экзамена, при
дальнѣйшемъ обученіи, и особенно затѣмъ, по окончаніи своего

— 85 —

образованія, ослабѣваютъ въ^аоемъ рвеніи къ образованію и въ
огромномъ большинствѣ всю свбіо жизнь проводятъ какъ истые фи­
листеры. Иностранцы винятъ'іъ этомъ то общее отсутствіе иниціа­
тивы, проявляющееся у насъ ц-'въ другихъ отношеніяхъ, нашу не­
способность къ работѣ не изълйдъ палки. Серьезно и прилежно
дѣлаютъ у насъ все, что дѣла1у> обязаны—ничего сверхъ этого.
Въ дѣйствительности, это не іфилежаніе, а инертность.
Такъ и университетскіе учителя, когда къ нимъ приходятъ
сч> общественно - образовательными предложеніями, нерѣдко объ­
ясняютъ, что лучше, чтобы каждый остался при своемъ дѣлѣ: уче­
ный въ своемъ кабинетѣ и въ своей лабораторіи, библіотекарь и
чиновникъ музея при своихъ каталогахъ, что основательность дѣла
обязательно терпитъ ущербъ, если хотятъ свою ученость передать
тѣмъ, кто не имѣетъ предписанной закономъ подготовки и «правъ».
Нерѣдко можно слышать и то, что, по уставу своему, универси­
теты предназначены для подготовки чиновниковъ для государства
и церкви, и все, что бы они ни пытались сдѣлать помимо этого,
служило бы помѣхой этому ихъ предназначенію, и много другой
профессорской мудрости. Послѣднее совершенно не вѣрно; госу­
дарство содержитъ для многихъ предметовъ каѳедры, не имѣющія
никакого отношенія къ подготовкѣ къ государственной или цер­
ковной службѣ; университеты и другія высшія учебныя заведенія
широко открываютъ свои двери имѣющимъ для этого достаточную
подготовку слушателямъ, совершенно не соображаясь съ цѣлями
государственной и церковной службы. Но, вѣдь, существуетъ при­
вычка во всякой работѣ искать приказаннаго, а не той истинной
и дѣйствительной цѣли, которую, въ отношеніи образовательной
дѣятельности, все же, надо было-бы думать, слѣдуетъ искать въ
націи и въ людяхъ, а не въ службѣ.
Однако, не только инертность (я подразумѣваю здѣсь умственную
и моральную инертность, которая съ успѣхомъ можетъ совмѣ­
щаться съ самой дѣятельной работой съ утра до вечера надъ
какимъ-нибудь ограниченнымъ іюлемъ дѣятельности) служитъ пре­
пятствіемъ для насъ, но, въ послѣднемъ счетѣ, несомнѣнно и тѣ
противорѣчивыя стремленія экономическихъ, политическихъ и рели­
гіозныхъ группъ и партій, которыя до сихъ поръ еще затруд­
няютъ работу и такъ часто парализуютъ волю. Эта про­
тивоположность повсюду обостряется, явно неблагопріятна для
работы, которая основана на духѣ общественности, на доб­
рой волѣ, на извѣстномъ отвлеченіи отъ этихъ противо­
рѣчій и на спокойной объективности. Но эта чрезвычайная
напряженность нашего времени не можетъ долго длиться, и болѣе
внимательное наблюденіе учитъ, что экономическое, политическое
и религіозное развитіе безостановочно стремится разложить совре­
менныя партіи и создать новое положеніе. Рудольфъ Ойкенъ
(Rudolf Eucken) гдѣ-то говоритъ о рѣзкости, почти жесто­
кости абстрактныхъ противорѣчій среди различныхъ народныхъ
слоевъ. Очень вѣрнымъ наблюденіемъ является то, что крайняя

— 86 —

рѣзкость, съ которою воспринимаются эти противорѣчія, въ дѣй­
ствительности, существуетъ лишь въ отвлеченіи. Нѣмецъ, вообще,
склоненъ къ отвлеченности. Живыя силы культуры, напротивъ того,
работаютъ для принудительнаго повышенія и углубленія взаимной
связи между всѣми органами соціальнаго тѣла. И если-бы не было
никакихъ основаній считать это преодолѣніе противорѣчій въ
народной жизни когда-нибудь возможнымъ и даже необходимымъ,
то все же слѣдовало-бы такъ дѣйствовать, какъ-будто оно было
возможно; это необходимо, если не хотятъ, чтобы нація была унич­
тожена и чтобы она распылилась на отдѣльные атомы. На эти
противорѣчія, какъ-бы они не были въ настоящее время обострены,
падо смотрѣть какъ ла такія, которыя въ концѣ концовъ должны
быть преодолѣвъ!. Во всякомъ случаѣ, это должно быть нашею
идеальною, нашей «дальнею цѣлью».
Поэтому (я въ прошлый разъ уже говорилъ объ этомъ, но я считаю
это настолько важнымъ, чтобы повторить здѣсь снова) я не могу считать
правильнымъ мнѣніе, что образовательные курсы для рабочихъ должны
отказаться отъ того, чтобы касаться всѣхъ вопросовъ вообще,
являющихся спорными для современныхъ политическихъ, экономи­
ческихъ и религіозныхъ группъ и партій, что, между прочимъ,
послужило причиной того, что курсы эти должны были ограничиться
въ своей дѣятельности лишь интеллектуальной стороной дѣла. Мо­
тивъ былъ слѣдующій: всѣ мы неизбѣжно являемся партійными
людьми, и если не исключить изъ работы всѣхъ спорныхъ вопро­
совъ, то образовательные курсы неизбѣжно примутъ партійное
направленіе. Это, понятно, сразу бы почувствовалось другой сторо­
ной и возбудило-бы едва-ли преодолимое недовѣріе ко всему пред­
пріятію и разстроило-бы всѣ планы. Это имѣетъ кажущуюся почву
подъ собою; но приэтомъ забываютъ, какъ кажется, главное.
Для всѣхъ участниковъ должно быть высшимъ закономъ, и на­
сквозь они должны быть проникнуты тѣмъ, что то, что они должны
дать, должно быть наукой, т. е., что не слѣдуетъ выдавать/
отдѣльныхъ рѣшеній хозяйственныхъ, политическихъ, религіозных'ь и др. вопросовъ за непререкаемую догму, не слѣдуетъ да­
вать міросозерцанія, хотя бы оно и являлось для данныхъ лицъ
предметомъ чисто религіозной вѣры; а нужно изслѣдовать, ставить
вопросы, безпристрастно относиться ко всякимъ рѣшеніямъ и предо­
ставлять и другимъ одинаковое право участія въ этомъ изслѣдо­
ваніи, изученіи и въ постановкѣ вопросовъ. На почвѣ такого
отсутствія предвзятости (слово это въ данномъ случаѣ не можетъ
привести къ недоразумѣніямъ), мыслимо, а также и вполнѣ воз­
можно разбирать совмѣстно вопросы хозяйственные, политическіе
и вопросы міросозерцанія, возможно сообща и «нейтральнымъ обра­
зомъ», т. е. независимо отъ какого-либо предвзятаго рѣшенія, ихъ
диспутировать. Но нейтральность, которая бы состояла въ томъ,
чтобы отказаться отъ занятія вопросами, стоящими въ центрѣ
жизни, не соотвѣтствовала бы достоинству науки; это значило бы
отрицать ея независимость и суверенность, о которыхъ мы по-

— 87 —
стоянно говоримъ. Или наука, дѣйствительно, является прислуж­
ницей ограниченныхъ практическихъ стремленій и, такимъ обра­
зомъ, также и партій, или же она не можетъ отказаться отъ прив­
леченія къ своему суду и этихъ вопросовъ, имѣющихъ для насъ
такое важное значеніе и такъ глубоко касающихся насъ. Но
она должна привлекать ихъ къ своему суду не для того, чтобы
произносить препятствующіе всякому дальнѣйшему изслѣдованію
диктаторскіе приговоры, а, наоборотъ, въ интересахъ свободы соб­
ственнаго сужденія и въ цѣляхъ методически-правпльнаго про­
грессированія взглядовъ, слѣдовательно, въ цѣляхъ неограничен­
наго изслѣдованія и провѣрки.
Убѣжденіе, что серьезное, никакими партійными догмами не
предубѣжденное изслѣдованіе должно, наконецъ, притти къ ясности,
должно добиться, если и не конечныхъ итоговъ, то, во всякомъ
случаѣ, послѣдовательнаго и безграничнаго усовершенствованія со-|
знанія,—это убѣжденіе лежитъ, вѣдь, въ основѣ борьбы самого’
народа за болѣе серьезное, за болѣе глубокое въ научномъ отно­
шеніи образованіе. Только на почвѣ этого безпристрастнаго стрем­
ленія къ истинѣ можно обѣимъ сторонамъ свободно сойтись и искать у
взаимнаго пониманія, только на этой почвѣ безусловной свободы,
на почвѣ этого отсутствія всякой духовной зависимости и можетъ
процвѣтать это дѣло; каждый шагъ, который отвлекаетъ отъ этого
можетъ имѣть своимъ конечнымъ слѣдствіемъ только полную неудачу
всего общественно-воспитательнаго дѣла.
ГІ, хотя бы мы сами смотрѣли па нашу дѣятельность не какъ
на милостыню, даваемую съ выраженіемъ снисхожденія, а какъ на
дѣло высшей справедливости, и хотѣли бы, чтобы она таковою
и передъ другими являлась, все-же, пока господствуетъ і такое
настроеніе, что мы (этотъ верхній слой) являемся полными соб­
ственниками истиннаго человѣческаго образованія, и вотъ, въ
своемъ великодушіи, готовы теперь уступить немного другой сто­
ронѣ, другая сторона все же будетъ это такъ воспринимать. Но
въ духовномъ благѣ не существуетъ, какъ въ матеріальномъ, ни
раздѣленія, ни уравненія, а лишь работа надъ общимъ дѣломъ,
на которое никто не можетъ предъявить своего права собствен­
ности, ни большого, ни малаго, ни равнаго, ни неравнаго, и въ
которомъ каждый можетъ лишь сотрудничать, въ соотвѣтствіи со
своими духовными силами, или соотвѣтственно ихъ особому на­
правленію. Истинный учитель вовсе не чувствуетъ себя дающимъ
что-то, но вербующимъ соучастниковъ для общаго дѣла, не при­
надлежащаго никому и въ то же время принадлежащаго всѣмъ;
въ дѣлѣ, которое, вообще, никогда не можетъ быть закончено,
но въ которомъ сама работа надъ нимъ есть это дѣло. Иными
словами и коротко: только свободные могутъ воспитывать свобод­
ныхъ.
Поэтому и руководство должно остаться за наукой и осо­
бенно—за философіей; я понимаю это слово не въ его спеціаль­
номъ значеніи (философія вообще не есть спеціальность), но въ

— 88 —

его первоначальномъ, платоновскомъ значеніи: какъ стремленіе по­
ставить все бытіе и жизнь человѣка на почву строго провѣренной
истины, болѣе того—направить ихъ по пути къ и д е ѣ, б е з к о н е чной проблемѣ истины. Ибо истина существуетъ для человѣка
только какъ вѣчная проблема, хотя и съ несомнѣнно опредѣлен­
нымъ направленіемъ движенія къ цѣли.
Изъ такого опредѣленія цѣли вытекаетъ также слѣдующее:
эта работа не должна являться совершенно безсистемной, не должна
то здѣсь, то тамъ давать обрывки знаній, но должна существовать
органическая зависимость въ даваемомъ, чтобы одно
было всегда въ связи съ другимъ, или, по крайней мѣрѣ, могло
быть съ другимъ связано.
Чего, вообще, должны добиваться эти курсы? Профессіональ­
наго, спеціальнаго образованія, ни въ какомъ случаѣ. Значитъ, за­
ключаетъ большинство, только преходящаго возбужденія любозна­
тельности или лучшаго, дающаго больше пищи уму, времяпрепро­
вожденія. Однако, въ этомъ едва ли существуетъ потребность. Объ
этомъ заботятся сильно растущая и хорошо распространяющаяся
популярно-научная литература и искусство. Занимательныя и по­
учительныя статьи по всѣмъ отраслямъ наукъ и искусствъ нахо­
дятся нынѣ въ любой сколько-нибудь приличной ежедневной га­
зетѣ, и особенно въ еженедѣльныхъ и ежемѣсячныхъ журналахъ.
Сюда нужно также отнести всю хваленую дѣятельность образова­
тельныхъ обществъ въ ихъ нынѣшнемъ состояніи. Все это имѣетъ
цѣнность перваго толчка. Но чѣмъ больше эта цѣль перваго толчка
достигается, тѣмъ съ большей силой должно возникнуть стремленіе
къ полному и связному обученію. Это можетъ быть удовлетворено
только при помощи цикловъ образовательныхъ курсовъ и при
условіи руководства ими первоклассными силами. Между профес­
сіональною ученостью и простымъ бѣглымъ времяпрепровожденіемъ
существуетъ именно это третье, къ которому мы стремимся: осно­
вательное образованіе, т. е. не нагроможденіе ненужныхъ знаній,
какъ бы для прогулки среди нихъ съ цѣлью умственнаго моціона,
но то, что въ человѣкѣ нѣчто образуется и формируется и сла­
гается въ своеобразное цѣлое и цѣлью чего является ничто иное,
какъ то, чтобы сдѣлать самого человѣка кое-чѣмъ, дать его ду! іховной жизни имѣющее самостоятельную цѣнность духовное со­
держаніе. Для этого недостаточны единичные умственные толчки, а
I нужно научить правильно работать дальше, должно пробудить поI ниманіѳ значенія все дальнѣйшихъ и дальнѣйшихъ доступныхъ
уму явленій, должно научить видѣть закономѣрность въ природѣ и
въ человѣческой жизни, во всѣхъ областяхъ познанія, нравствені ности и искусства, должна быть разбужена потребность искать
причины всему и искать дальше причины этихъ причинъ.
Это будетъ самымъ дѣйствительнымъ отвѣтомъ на постоянно
повторяющіеся упреки, что этимъ способствуютъ лишь опасному
полуобразованію и диллетантпзму. Именно этой опасной полуобра­
зованности на почвѣ ежедневной прессы и партійной учености—

— 89 —
я говорю не объ одной только партіи, но обо всѣхъ—хотимъ мы
противостать, и противъ нея нѣтъ другого средства, кромѣ объек­
тивнаго научнаго изслѣдованія. Что оно доступно каждому, имѣю­
щему честныя намѣренія, обладающему здравымъ умомъ и хоть
сколько-нибудь достаточной подготовкой, данной въ народной школѣ,
показалъ опытъ вездѣ, гдѣ велась работа серьезно и съ выдерж­
кой. Наука вообще не требуетъ никакого иного умственнаго ап­
парата, кромѣ ясной головы и свѣжей рабочей силы; и то и другое
у неученыхъ существуетъ часто въ большей степени, чѣмъ у сквер­
ныхъ ученыхъ, у которыхъ открытая мысль и здоровое стремленіе
къ работѣ, подъ чѣмъ я понимаю стремленіе къ живому творче­
ству, а не къ безплодному плутовству, часто тонутъ въ морѣ про­
фессіонально ограниченныхъ единичныхъ свѣдѣній. Приэтомъ само
собою разумѣется, что лекторъ въ совершенствѣ владѣетъ своимъ
предметомъ, что онъ свободно разбирается во всей массѣ знаній,
что онъ всегда можетъ найти то, что наиболѣе доступно для по­
ниманія, чтобы отсюда шагъ за шагомъ вести дальше. Однимъ
словомъ, онъ долженъ нѣсколько обладать педагогическимъ тактомъ,
который ничего таинтвеннаго собой не представляетъ, кромѣ того,
чтобы постоянно помнить, что слѣдуетъ въ учащемся предполагать
извѣстнымъ и что на каждой данной ступени можетъ быть понято
и что нѣтъ. При одиночныхъ рефератахъ, имѣющихъ цѣлью бу­
дить лишь умъ, достаточно, если каждая частность является сама
по себѣ наглядной и въ данную минуту понятной; такъ какъ на
ней не надо останавливаться, то и не приходится поэтому стре­
миться къ послѣдовательной и необходимой связи этихъ частностей,
не приходится какъ бы приковывать ихъ одну къ другой.
Что же касается предметовъ, то неограниченная масса
матеріала можетъ сначала поставить въ тупикъ. Поэтому нужно
стремиться къ ея ограниченію, считаясь, съ одной стороны съ необ­
ходимостью, а съ другой со степенью пониманія на данной, сначала
невысокой ступени развитія. Вспоминали какъ-то выраженіе Гете:
нужно направляться отъ новаго къ полезному, а отсюда къ хоро­
шему. Это, дѣйствительно, естественныя ступени. Исходить нужно
изъ возбужденія благороднаго любопытства; здѣсь достаточны бу­
дящіе мысль одиночные рефераты. Полезное, пригодное и нужное
въ жизни самому учащемуся есть слѣдующій крупный шагъ впе­
редъ; это, несомнѣнно, одно изъ самыхъ сильныхъ средствъ, чтобы
привязать его къ дѣлу. Однако, это не должно стать предѣломъ,
и, вообще, не должно стоять на первомъ планѣ. Хорошее, т. е. то,
что способствуетъ духовному развитію самого учащагося и стано­
вится его вѣчно присущимъ, должно рѣшать дѣло.
Поэтому тѣмъ общимъ центральнымъ пунктомъ, на который все
должно быть направлено, долженъ быть самъ человѣкъ. Именно въ
данномъ случаѣ справедливо, что истиннымъ предметомъ для изученія
человѣка является самъ человѣкъ. Мы хотимъ создавать людей;
что же для этого является болѣе необходимымъ, и что нужно, во­
обще, иное, особенно съ интеллектуальной стороны, чѣмъ изученіе

— 90 —
самого человѣка? Но, въ дѣйствительности, это обхватываетъ все; вѣдь
человѣкъ есть микрокосмъ, міръ, сконцентрированный въ маломъ
какъ бы въ одномъ пунктѣ. Физическая антропологія (анатомія и
физіологія человѣка), какъ оказалось, вездѣ вызываетъ сильнѣйшій
интересъ; но это само собою приводитъ къ изученію всѣхъ есте­
ственныхъ наукъ: физики, химіи и общей біологіи, гдѣ все, отъ
начала до конца, сводится къ человѣку, какъ бы линія между этимъ
началомъ и концомъ ни уклонялась внизъ или вверхъ отъ чело­
вѣка, въ звѣздную даль, въ невидимый атомъ или въ первобытный
міръ. Въ то же время физіологія даетъ возможность перехода къ
психологіи, а отсюда, какъ и отъ всѣхъ естественныхъ наукъ, от­
крывается переходъ къ логическимъ, и также къ этическимъ и
эстетическимъ вопросамъ. Итакъ, со стороны уже антропологіи от­
крывается связь съ проблемою философіи; вѣдь, въ нѣкоторомъ
смыслѣ она является собственной наукой о человѣкѣ. Но въ ней
съ естествознаніемъ сталкивается и другой вождь познанія, вождь
отвлеченныхъ наукъ, соціологія и исторія, къ каковымъ можно от
нести также и филологію. Послѣдняя, вѣдь, несомнѣнно имѣетъ
близкій для человѣка интересъ. Насколько естественныя науки
являются науками о человѣкѣ, въ этомъ недавно лишь стали мы
отдавать себѣ полный отчетъ, хотя уже со времени Канта это должно
было стать общеизвѣстнымъ. Съ другой стороны, хозяйственные
вопросы, вопросы права и образованія имѣютъ для людей, и осо­
бенно для рабочихъ, самою жизнью воспитанныхъ въ духѣ обще­
ственности, ближайшій и непосредственный интересъ; они же снова
обязательно приводятъ къ исторіи и достигаютъ своей наиболь­
шей концентраціи и наибольшей высоты своей точки зрѣнія въ
этикѣ, эстетикѣ и философіи религіи.
Противъ ряда не имѣющихъ между собою внутренней связи
знаній, говорятъ, поэтому, ужъ одни внѣшнія основанія. Но глу­
бокое проникновеніе въ болѣе узкія научныя области, несомнѣнно,
также, полезнѣе и цѣлесообразнѣе, чѣмъ ошибочное стремленіе все
охватить. Единство образовательной работы заключается не въ ка­
кой-либо внѣшней полнотѣ объема излагаемаго, но въ глубинѣ и
устойчивости внутренней связи. А послѣдняя можетъ быть достигнута
скорѣе работой надъ индивидуальной проблемой, а не при помощи
энциклопедическаго обзора цѣлаго, неизбѣжно приводящаго къ поверхностноси.
творческія Дѣйствующія въ централкномъ направ­
леніи силы образованія должны быть направлены всѣ старанія, а не
на опредѣленные только результаты; и здѣсь мы снова сталки­
ваемся съ основнымъ принципомъ Песталоцци. Но это не стоитъ
въ зависимости отъ объема излагаемаго, и достижимо, такимъ об­
разомъ, не простымъ внѣшнимъ соединеніемъ 6 или 12 лекцій въ
цѣлый курсъ, или 6 или 12 курсовъ въ цѣлый циклъ. Приэтомъ
еще все можетъ остаться въ состояніи раздробленности и разби­
тости, и, напротивъ, одинъ хорошій рефератъ можетъ иногда
съ успѣхомъ дать связанное, концентрированное изображеніе цѣ­
лаго. Дѣло, единственно, только въ томъ, чтобы внутренняя зави-

— 91 —
симость являлась законченной, чтобы все направлено было на един­
ство и сосредоточеніе всего въ единомъ центральномъ пунктѣ. Ко­
нечно, для этого необходимо извѣстное богатство матеріала; силы
наши могутъ расти лишь въ стремленіи охватить все большее и
большее количество матеріала; относящіеся къ дѣлу вопросы
сами неизбѣжно ведутъ все дальше и дальше. Слѣдовательно, для
упражненія и развитія при помощи этого упражненія способности
къ объединенію и сосредоточенію всего къ одному, стоящему въ
центрѣ, пункту, необходима, во всякомъ случаѣ, упорная работа
надъ однимъ предметомъ, а отсюда, проникновеніе и въ другія об­
ласти познанія. Поэтому-то и неизбѣжна система связанныхъ ме- .
жду собою курсовъ.
Въ вѣнскомъ, народномъ домѣ усиленно ведется работа въ
этомъ направленіи. Слушатели курсовъ сами часто выражали же­
ланіе, чтобы прослушанное, то, что они сами чувствуютъ при про­
стомъ слушаніи недостаточно усваиваемымъ и воспринимаемымъ,
закрѣпить при помощи особыхъ занятій, требующихъ дѣятельнаго
участія самого учащагося, при помощи того, пожалуй, что въ на­
шихъ университетахъ даютъ семинаріи и практическія занятія и,
особенно, экспериментальные курсы. Народный домъ даетъ эти
seminaristischen Übungen (занятія въ seminarrum'aïb) и экспе­
риментальную практику, хотя и, по необходимости, лишь ограни­
ченному кругу наиболѣе успѣшныхъ слушателей. Скромный шагъ
въ направленіи къ этому дѣлаютъ дискуссіи и вопросный ящикъ-,
они даютъ, по крайней мѣрѣ, нѣкоторую возможность лектору узнать,
насколько ему удалось, дѣйствительно, заставить слушателей понять
значеніе самостоятельнаго мышленія и толкнуть ихъ къ нему. Однако,
очевидно, гораздо лучшимъ и единственно достаточнымъ является
постоянное и, главнымъ образомъ, собственное участіе учащихся.
Здѣсь существуютъ различныя среднія ступени, найти и осуще­
ствить которыя явится одной изъ ближайшихъ и важнѣйшихъ за­
дачъ практики.
То, что до сихъ поръ сдѣлано въ этомъ направленіи, едва ли
было бы возможно безъ участія въ работѣ университетскихъ
профессоровъ; понятно, что того же достичь могли бы преподователи и другихъ высшихъ учебныхъ заведеній или такой академіи,
какъ франкфуртская. Безусловно также я полагаю, что прежде
всего на университетахъ и на высшихъ учебныхъ заведеніяхъ
вообще лежитъ обязанность взяться за это дѣло. Съ другой
стороны, кажется мнѣ, что долго выполнять это дѣло они одни
не смогутъ, по что здѣсь должны совмѣстно и планомѣрно ра­
ботать всѣ сколько-нибудь способные и призванные къ этой работѣ
люди. Ужъ съ точки зрѣнія чисто количественной ясно, что пре­
подаватели высшихъ учебныхъ заведеній, которымъ всегда остается
для •этого все-таки ограниченное количество времени, не смогутъ
взять на себя все дѣло въ цѣломъ. Вѣнскіе, мюнхенскіе и берлинскіе
университетскіе преподаватели твердо стояли до сихъ поръ за то,
чтобы ограничиться одними преподавательскими силами универ-

— 92 —
ситетовъ и другихъ высшихъ учебныхъ заведеній; они присоеди­
няютъ еще сюда развѣ только ассистентовъ (въ Вѣнѣ адъюнктовъ),
такимъ образомъ, опять-таки университетскія силы. Но это, во
всякомъ случаѣ, подходитъ лишь (и то едва) къ этимъ тремъ го:
родамъ, имѣющимъ не только одинаково крупные университеты, ‘иц,
и цѣлые комплексы всевозможныхъ высшихъ учебныхъ заведеній.
Но развѣ можетъ удовлетвориться рейио-вестфальскій промышленный
округъ однѣми университетскими силами Бонна, Мюнстера и, по­
жалуй, еще Аахена и Кельна?
Курсы и практическія занятія профессоровъ высшихъ учеб­
ныхъ заведеній вполнѣ подходятъ подъ умственный уровень, въ
общемъ, лишь наиболѣе успѣшныхъ слушателей. Однако, необхо­
дима еще посредствующая ступень, вѣрнѣе (какъ уже было вкратцѣ
указано) цѣлая система посредствующихъ ступеней, отъ наиболѣе
низкаго уровня, который все-же долженъ быть нашимъ исходнымъ
пунктомъ, до этой высшей ступени. И здѣсь можетъ помочь лишь
систематическое использованіе промежуточныхъ образовательныхъ
слоевъ, т.-е., прежде всего, лицъ всевозможныхъ про­
фессій, получившихъ высшее академическое обра­
зованіе, а изъ нихъ въ особенности получившихъ высшее
образованіе учителей всевозможныхъ категорій. Но существуетъ
множество лицъ и безъ академическаго образованія,
однако, которыя по основательности и даже научности своего обра­
зованія могутъ поспорить съ каждымъ прошедшимъ университетъ
или академію, и которыя именно потому, что они прочнѣе свя­
заны съ практическою жизнью, смогутъ оказать намъ превосходныя
услуги. Точно также, если и не для научной работы въ строгомъ
смыслѣ этого слова, то все-же для приближающейся къ научной,
подготовляющей къ ней работы, ни въ коемъ случаѣ не слѣдуетъ
пренебречь и участіемъ народныхъ учителей, особенно
если мы когда-нибудь въ будущемъ будемъ имѣть, да и теперь уже
отчасти имѣемъ таковыхъ съ академической подготовкой, которую
они получаютъ въ Лейпцигѣ и въ Іенѣ и въ нѣсколько ограни­
ченной формѣ и въ Гиссенѣ. Ихъ педагогическій опытъ и общій
ихъ активный интересъ къ дѣлу народнаго образованія создали
бы изъ многихъ учителей и учительницъ особенно цѣнный кадръ
помощниковъ. Неоспоримую цѣнность имѣетъ для насъ то, что,
такимъ образомъ, образовался бы огромный штабъ офицеровъ
мысли, тѣсно сплоченный совмѣстной работой, работой надъ
великимъ дѣломъ, штабъ, который явился бы въ то же время пред­
ставителемъ образовательныхъ стремленій самой націи, съ которымъ
правительство и законодательныя учрежденія не могли бы не
считаться во всѣхъ вопросахъ народнаго образованія, въ серьезной
и активной работѣ почерпнутый опытъ котораго и вытекающія
изъ этого опыта и совмѣстно обсужденныя требованія не могли-бы
на долгое время оставаться не услышанными.
Очень важнымъ я считаю, особенно въ цѣляхъ привлеченія
и воспитанія для общественной народно-образовательной работы

— 93 —
новыхъ силъ, студенческіе учебные курсы. При народно­
образовательной работѣ высшихъ учебныхъ заведеній замѣтили,
что очень часто не хватаетъ самой элементарной подготовки; при­
шло поэтому на мысль привлечь болѣе зрѣлыхъ студентовъ не въ
качествѣ лекторовъ, но въ качествѣ помощниковъ при практиче­
скихъ занятіяхъ, особенно для подготовительнаго элементарнаго
обученія. Это вызвало живой интересъ среди учащихся, и нынѣ такіе
курсы существуютъ при большей части нѣмецкихъ университетовъ
и высшихъ учебныхъ заведеній. Это цѣнно, по-моему, съ точки
зрѣнія интересовъ самихъ учащихся и ихъ будущаго общественнаго
положенія. Вч, высшей степени отрадно, что стремленіе къ такому
безусловно скромному соучастію въ общественной дѣятельности по
народному образованію и особенно образованію рабочихъ, воз­
никло самостоятельно, и что оно почти вездѣ нашло себѣ среди
нашихъ учащихся неожиданно благопріятную почву. Хотѣлось бы
думать, что такимъ образомъ пробуждается интереса, и подгото­
вляются силы для поздн ьіішаго болѣе широкаго и болѣе серьезнаго
участія лицъ, получившихъ академическое образованіе, въ обще­
ственной просвѣтительной дѣятельности, особенно тамъ, гдѣ къ ея
услугамъ нѣтъ преподавательскихъ силъ высшихъ учебныхъ заве­
деній. Этимъ студенческимъ учебнымъ курсамъ можно было бы при­
дать такую форму, которая бы превратила ихъ въ систематическую
подготовительную школу для болѣе широкаго и ведущаго къ болѣе
высокимъ формамъ участія въ общественно-просвѣтительномъ дѣлѣ.
Благодаря этому мы приблизились бы немного къ тому, что въ на­
чалѣ всего этого движенія болѣе дальновидные признали за безу­
словную необходимость, а именно: образованіе штаба хорошо вышко­
ленныхъ, особенно же получившихъ академическое образованіе
народныхъ учителей, благодаря чему распространеніе народно-обра­
зовательной дѣятельности въ духѣ научности на всѣ народные
слои до самыхъ низшихъ ступеней и до мельчайшихъ городовъ и
деревень включительно стало бы возможнымъ.
Особенную заслугу рейно-вестфальскаго союза я
вижу въ томъ, что онъ, почти совершенно безъ помощи профес­
соровъ, и, во всякомъ случаѣ, безъ того, чтобы стоять отъ нихъ
въ полной зависимости, систематическимъ привлеченіемъ къ дѣлу
не только лицъ съ высшимъ образованіемъ, но и образованныхъ
людей всякихъ профессій вообще, достигъ прекрасныхъ резуль­
татовъ, во многихъ отношеніяхъ не худшихъ, чѣмъ и курсы, ру­
ководимые высшими учебными заведеніями.
У иныхъ, примысли объ органической объединящей роли этого
общественно-образовательнаго дѣла, которое бы, съ одной стороны,
систематически привлекало къ участію всѣхъ пригодныхъ къ учи­
тельской работѣ, съ другой же, благодаря этому привлеченію, пла­
номѣрно бы распространяло свою дѣятельность, по возможности,
на всѣ, также и на низшіе слои народа, съ большою настойчиво­
стью напрашивается вопросъ, который мы и разберемъ нынѣ на­
послѣдокъ, а именно: сохранитъ ли это дѣло навсегда свой д о б р о-

— 94 —

вольный характеръ, или, пожалуй, рано или поздно, оно будетъ
какимъ-нибудь образомъ присоединено къ оффиціальнымъ на­
родно-просвѣтительнымъ учрежденіямъ. Въ универ­
ситетахъ существуетъ извѣстная склонность къ послѣднему, и нѣ­
которые доводы, какъ-будто, говорятъ за это. Кажется, какъ-будто,
что повсемѣстная и послѣдовательная работа не можетъ покоиться
хотя бы и на доброй волѣ отдѣльныхъ единицъ и на томъ счастли­
вомъ совпаденіи, что всегда будетъ удаваться раздобывать и до­
статочныя для этого средства.
Но, прежде всего, мнѣ представляется аксіомой, что, хотя и
обязательное образованіе должно лежать на оффиціальныхъ учре­
жденіяхъ, на государствѣ и на общинѣ, но для необязательнаго
образованія,—а при образованіи взрослыхъ, вѣдь, всегда придется
считаться со свободнымъ усмотрѣніемъ отдѣльныхъ единицъ —
должно рекомендовать добровольность, каковая и сама по себѣ бу­
детъ имѣть наибольшую цѣнность. Конечно, государство и община
должны приходить на помощь деньгами въ случаѣ нужды, но пред­
почтительно, чтобы, когда въ этомъ необходимости не будетъ, чтобы
дѣло это велось самостоятельно при помощи добровольныхъ взно­
совъ и пожертвованій, и чтобы оно не стало въ зависимость отъ
государства и общины. И, въ случаѣ предложенія со стороны
правительственныхъ учрежденій средствъ, должно твердо стоять на
томъ, чтобы принятіе ихъ не связано было съ какими-нибудь даль­
нѣйшими условіями, чтобы свобода дѣла никоимъ образомъ не была,
благодаря этому, ограничена, чтобы оффиціальныя власти никоимъ
образомъ не могли предъявить притязаній на направленіе и на
организацію курсовъ и другихъ предпріятій этого дѣла. Это само
по себѣ возможно, напримѣръ, въ Вѣнѣ; но возможно и обратное,
и въ Германіи, въ особенности къ сѣверу отъ Майнской линіи,
оно до сихъ поръ еще наиболѣе вѣроятно. Слѣдовательно, въ
отношеніи денежныхъ средствъ особенно, надо стремиться къ тому,
чтобы обойтись безъ государственной и общинной помощи. Это,
вмѣстѣ съ тѣмъ, значитъ, что и университеты и другія высшія
учебныя заведенія (которыя у насъ, вѣдь, также являются госу­
дарственными учрежденіями) какъ таковыя, не должны имѣть
въ своихъ рукахъ руководства организаціей этого общественнаго
дѣла или пользоваться правомъ на него, ибо это было бы нѣко­
торымъ образомъ равносильно переходу его въ собственность го­
сударства. Не то въ Англіи пли въ Сѣверо-Американскихъ Соеди­
ненныхъ Штатахъ, гдѣ университеты не являются государственными
учрежденіями. Если мы насквозь не будемъ проникнуты сознаніемъ,
чтобы когда-нибудь, наконецъ, перестать терпѣть всякую опеку со
стороны оффиціальной власти въ этомъ дѣлѣ, то мы не достигнемъ
своей цѣли; намъ просто не станутъ тогда вѣрить, какъ бы мы
торжественно ни увѣряли, что мы стремимся воспитать свобо іныхъ
людей, а не рабовъ. Если мы доживемъ до того дня (мы, старики,
навѣрное, не доживемъ), когда и само государство до послѣднихъ
своихъ органовъ проникнется духомъ свободы, то мы тогда иоду-

— 95 —
маемъ и о переходѣ его въ руки государства, но ни однимъ днемъ
раньше.
Всѣ эти соображенія пріобрѣтутъ наибольшій свой вѣсъ тогда,
когда мы, для естественнаго заключенія нашихъ бесѣдъ, займемся
еще нравственной, эстетической и религіозной стороной дѣла, зна­
читъ, въ собственномъ смыслѣ гуманной стороной общественно­
воспитательной дѣятельности въ ея связи со всѣмъ дѣломъ народнаго
воспитанія, съ развитіемъ тѣла, души и разума.

ЛЕКЦІЯ ПЯТАЯ.

Воспитаніе взрослыхъ въ нравственномъ, эстетическомъ и
религіозномъ отношеніяхъ.

I

J

Народно-образовательная дѣятельность среди взрослыхъ ока­
залась бы въ полномъ противорѣчіи съ духомъ Песталоцци, если
бы она ограничилась развитіемъ только интеллекта. Вѣдь, однимъ
изъ важнѣйшихъ требованій швейцарскаго педагога являлись
тѣсная связь и гармоническое взаимодѣйствіе въ развитіи «головы,
сердца и рукъ», т. е. въ развитіи интеллектуальныхъ, нравствен­
ныхъ и рабочихъ силъ человѣка. Ошибочно было бы не только
развитіе интеллектуальныхъ и техническихъ способностей за счетъ
нравственныхъ, ио также и отсутствіе между ними взаимодѣйствія.
Только въ здоровой гармоніи всѣхъ душевныхъ силъ образованіе
можетъ дѣйствительно проникнуть въ жизнь. Подъ словомъ «жизнь»
надо разумѣть, собственно, то единеніе, то неразрывное гармони­
ческое взаимодѣйствіе душевныхъ силъ, при которомъ всѣ онѣ
другъ друга поддерживаютъ или, по крайней мѣрѣ, не служатъ
другъ для друга препятствіемъ. Въ дѣйствительности, всякое одно­
стороннее, обособленное развитіе одной изъ этихъ способностей
можетъ только разрушающе вліять на всего человѣка въ цѣломъ
и, такимъ образомъ, препятствовать проявленію въ немъ «жизни»
во всей полнотѣ. Ибо человѣкъ не есть какъ-бы совокупность
нѣсколькихъ индивидуумовъ, но является въ одно и то же время
существомъ мыслящимъ, желающимъ и творящимъ. Въ здоровомъ
состояніи его духа каждая изъ этихъ силъ помогаетъ остальнымъ,
сама нуждаясь въ ихъ помощи, безъ которой она не могла бы
существовать вообще. Различныя по своей природѣ, онѣ различны
также и по своему образованію. То же можно сказать и об'ь от­
ношеніи ихъ къ способности эстетическаго творчества и къ той,
наконецъ, не менѣе глубоко скрытой во внутреннемъ мірѣ чело­
вѣка, способности его, въ которой коренится религіозное чувство.
Оставимъ для начала открытымъ вопросъ о томъ, является ли по­
слѣдняя совершенно самостоятельной или она какимъ-либо обра­
зомъ заключается уже въ упомянутыхъ раньше способностяхъ, а
также и то, что она собою представляетъ вообще.
По Песталоцци, всякое воспитаніе должно исходить, въ ко­
нечномъ счетѣ, только изъ одного: изъ работы, изъ творче­
скаго дѣла. Это есть та. почва, на которой сливаются въ одно цѣ­
лое и вступаютъ въ упомянутое выше гармоническое взаимодѣй-

— 97 —

ствіе разумъ и воля, художественное дарованіе и истинное рели­
гіозное чувство. И это кажется мнѣ вполнѣ справедливымъ. Уже
въ прошлой нашей бесѣдѣ мы пришли къ тому заключенію, что
отсюда должно все исходить. Изъ непосредственной работы, въ
области ли промышленности, ремесла или сельскаго хозяйства или
въ чемъ-нибудь другомъ, вырастаютъ оба могучихъ древа позна­
нія, развѣтвляющіяся затѣмъ на многія вѣтви и сучья, науки
естественныя и соціальныя; и отсюда открываются тогда пути ко
всѣмъ видамъ научнаго образованія. Если мы сказали, что въ
центрѣ всего долженъ стоять человѣкъ, то мы имѣли въ виду
не отвлеченнаго человѣка, а вполнѣ конкретнаго, даннаго чело­
вѣкѣ въ его опредѣленныхъ жизненныхъ условіяхъ, въ своей осо­
бенности опредѣляющихся, главнымъ образомъ, его работой, его
жизненнымъ трудомъ. Но если это должно быть исходнымъ
пунктомъ, то все дальнѣйшее является уже необходимо выте­
кающимъ.
Особенно справедливо это по отношенію къ вопросу о
нравственномъ воспитаніи, съ какового мы и начнемъ. Вся­
кій человѣческій трудъ, по существу своему, есть не трудъ о дн о г о человѣка, но трудъ общественный; трудъ каждаго входитъ
какъ составная часть въ организованное цѣлое работы, въ
міръ работы, для которой многіе работающіе объединяются, и
для которой они должны войти въ необходимое соглашеніе. Когда
изслѣдуютъ матерію работы (то, надъ чѣмъ человѣкъ работаетъ),
то приходятъ къ лежащимъ въ ея основѣ наукамъ естественнымъ,
когда обращаются къ формѣ совмѣстнаго труда, то выясняется
его соціальная основа. Но послѣдняя является не только дѣ­
ломъ разума, но также и воли. Различныя воли должны другъ
съ другомъ согласоваться; здѣсь не достаточно одного единомыслія.
Такимъ образомъ, необходимо приходятъ къ законамъ, по кото­
рымъ одна воля стремится объединиться съ другой. Законы же
эти называются, въ широкомъ смыслѣ, законами нравствен­
ным и. Волю имѣетъ рабочій, такую же волю имѣетъ работода­
тель, и такъ всѣ, кто, независимо отъ занимаемаго имъ мѣста,
участвуетъ въ совмѣстной работѣ. Ихъ взаимоотношеніе не есть
только взаимоотношеніе отдѣльныхъ частей машины, но также
взаимоотношеніе людей. Отношенія эти, прежде всего, право­
вого порядка (заключеніе другъ съ другомъ договора). Но кромѣ
того, они—«нравственныя» отношенія, которыя однимъ правомъ
не исчерпываются. Съ точки зрѣнія морали можно требовать пре­
небреженія какимъ-нибудь правомъ или выполненія такого требо­
ванія, по отношенію къ другимъ, которое не является требованіемъ
права. Такимъ образомъ, отъ технологіи и науки о хозяйствѣ,
которыя тѣсно между собою связаны, ведетъ прямая линія къ
наукѣ объ устройствѣ соціальнаго тѣла, соціальной жизни
вообще, т. е. къ наукѣ о правѣ и государствѣ, а, затѣмъ, къ
исторіи права и исторіи государства и, наконецъ, къ философіи
права и государства. Но вездѣ здѣсь включены уже основныя по­

— 98 —
нятія этики, такъ что послѣ этой подготовки, можно приступить
уже къ изученію въ основныхъ чертахъ и собственно этики, по­
слѣдней науки о законахъ, направляющихъ волю, собственной
логики воли.
Что касается нравственности, мы были бы уже у цѣли, .если
бы нравственность подлежала, прежде всего, и исключительно вѣдѣнію
науки. Но давно уже признано, и послѣ самаго небольшого ’раз­
мышленія ясно, что нравственность скорѣе всего является дѣломъ
упражненія, моментомъ дѣятельности, условіемъ кото­
раго, конечно, является наличность яснаго ума, и для чего, од­
нако, одного только ума, даже самаго большого, недостаточно.
Наука, обращающаяся только къ нему, лишь въ томъ случаѣ мо­
жетъ нѣчто дать, если основаніе для нравственной жизни уже
положено раньше и наука можетъ, затѣмъ, на него опереться,
чтобы то, что уже въ жизни имѣется и въ глубинѣ души при­
знается, получило научное опредѣленіе и, благодаря этому, про­
должало и дальше выясняться, очищаться и укрѣпляться.
Итакъ, истинную, надежную основу нравственнаго сознанія
и нравственной воли можетъ положить лишь практика нравствен­
наго дѣла въ построенной на нравственныхъ началахъ общности. ,
Приэтомъ должно различать двѣ ступени: во-первыхъ, общность
самихъ рабочихъ, трудящихся надъ общимъ дѣломъ,
которая диктуется общностью ихъ интересовъ и положенія. Эта
солидарность можетъ вначалѣ не только казаться, но и быть
эгоистической, ^ілассово-эгоистической; но все-же она является
солидарностью, т. е. отдѣльный индивидуумъ живетъ и дѣйствуетъ
здѣсь не для себя лично, но для своей ближайшей общественной
группы. Этого обстоятельства не слѣдуетъ не дооцѣнивать, а тѣмъ
болѣе игнорировать. Въ тѣсномъ союзѣ каждый индивидуумъ на­
учается не для себя одного желать, но научается чувствовать и
сознавать, что одинъ для всѣхъ и всѣ для одного. Только тутъ
образуется то, что Руссо называетъ общей волей, общимъ я (Moi
commun), нѣчто такое, что, какъ только оно прочно установится,
представляете собою уже нѣчто неизмѣримо большее,—болѣе, бога­
тое и глубокое, чѣмъ жалкое, обособленное я отдѣльнаго индиви­
дуума. Вѣдь и семья, нравственное значеніе которой Песталоцци
по праву, такъ высоко ставить, также, если угодно, является
эгоистическимъ союзомъ; однако, какъ ближайшая ступень возвы­
шенія надъ индивидуумомъ, она является необходимѣйшей первой
Школой нравственной волн, т. е. такой воли, которая ничего для
себя не хочетъ, чего бы она не хотѣла и для другихъ. И дѣй­
ствуетъ такъ семья, по Песталоцци, именно какъ союзъ для сов­
мѣстной работы. Но если трудовой союзъ не ограничивается инте­
ресами матеріальными, хозяйственными и правовыми, но распро­
страняется также на достойный человѣка образъ жизни, на благо­
пристойность и порядокъ въ собственномъ кругу, на разумныя за­
боты о физическомъ развитіи и здоровьѣ, на украшеніе и большую
содержательность совмѣстной жизни и, особенно, на заботы о дѣ­

99
тяхъ и ихъ воспитаніи, то уже въ этихъ предѣлахъ, какъ бы они ни
были узки, даже чѣмъ они тѣснѣе, тѣмъ вѣрнѣе союзъ является
въ высшей степени дѣйствительной школой нравственной воли.
Такимъ образомъ, всячески слѣдуетъ способствовать процвѣтанію
подобныхъ союзовъ, слѣдуетъ помочь имъ въ томъ, чтобы они
могли развиться обязательно во всѣхъ указанныхъ отношеніяхъ,
ибо они, независимо отъ особенныхъ, пожалуй, классово-эгоисти­
ческихъ цѣлей общности, имѣютъ сами по себѣ свою цѣн­
ность.
А для этого необходимо второе: сотрудничество и не
рабочихъ. Благодаря этому, такая общность нѣкоторымъ обра­
зомъ возвысится надъ узостью классово-эгоистическаго интереса, и,
въ то-же время, будетъ притупленъ не меныпій классовый эгоизмъ
другой стороны. Дѣло въ томъ, что истинная общность можетъ
произрасти лишь на почвѣ такой совмѣстной работы, при которой
воля и Цѣль для совмѣстно работающихъ всецѣло совпадали бы, а
не являлись въ однихъ отношеніяхъ совпадающими, а въ другихъ
нѣтъ. Созданію такой общности въ большой мѣрѣ способствуетъ
то, къ чему мы стремимся: соучастіе образованныхъ людей въ
тѣхъ сторонахъ дѣятельности, направленной къ поднятію уровня
рабочаго класса, которыя не имѣютъ въ виду ни исключительно,
ни преимущественно классовые или другіе, болѣе узкіе, групповые
интересы, а стремятся лишь создать людямъ болѣе достойное чело­
вѣка существованіе, соучастіе образованныхъ людей, стоящихъ
или, во всякомъ случаѣ, ставящихъ себя въ этой работѣ внѣ
борьбы экономическихъ классовъ или религіозныхъ партій.
Это было идеей, особенно, Рескина, Тойнби и ихъ единомы­
шленниковъ. И то, какъ они приступили къ дѣлу, является для
насъ не лишеннымъ интереса. Англійскіе университеты, вѣрнѣе,
нѣсколько ученыхъ стали побуждать молодыхъ людей изъ числа
имѣющихъ ученую степень (т. е. такихъ, которые прошли основ­
ную часть университетскаго курса и пріобрѣли званіе, сдали
экзаменъ и поэтому не должны такъ много времени удѣлять изу­
ченію своей профессіи), передъ тѣмъ, какъ заняться спеціаль­
но ті.ю. посвятить свои силы широкому дѣлу: организаціи здоро­
выхъ рабочихъ квартиръ, заботѣ о физическомъ развитіи и здо­
ровьѣ рабочихъ, вообще, заботамъ объ играхъ, о художественномъ
воспитаніи, объ облагороженіи времяпрепровожденія, и, главнымъ
образомъ, наконецъ, общественно-образовательной дѣятельности.
■Это имѣло успѣхъ. Установился добрый обычай, ио которому за*
кончившіе свое образованіе молодіяе люди обоихъ половъ, въ за­
висимости отъ своего положенія и способностей, посвящали болѣе
или менѣе долгое время этому дѣлу. Эго сказывается больше
всего въ восточной части Лондона, гдѣ условія особенно небла­
гопріятны, печальны, и гдѣ помощь наиболѣе нужна. Такъ соз­
дался «народный дворецъ», одни вечерніе курсы котораго при­
влекли свыше 5.000 слушателей, преимущественно взрослыхъ ра­
бочихъ. Менѣе грандіозенъ, имѣющій болѣе интимный харак-

100

теръ «Toynbee-Hall» основанный въ память упомянутаго, преж­
девременно скончавшагося ученаго. Въ этомъ домѣ, какъ въ
англійскомъ «college», живутъ посвятившіе себя этой идеѣ (не
только учащіеся) вмѣстѣ, чтобы на опредѣленное время всецѣло
отдаться этому дѣлу. Въ лекціяхъ и другихъ занятіяхъ прини­
маютъ участіе, какъ мы раньше упоминали, первые люди націи.
У насъ подобныя цѣли ставитъ себѣ гамбургскій народный домъ
(Hamburger Volkshaus). Здѣсь особое значеніе имѣетъ именно
то обстоятельство, что научныя занятія не представляютъ изъ себя
нѣчто обособленное, что дѣло народнаго образованія дѣйстви­
тельно захватываетъ всю область заботъ о рабочихъ. Все вмѣстѣ:—
здоровый отдыхъ и тѣлесныя упражненія, игры и всевозможныя
облагораживающія собесѣдованія и удовольствія, а также болѣе
узкое общественное дѣло подачи хозяйственныхъ и юридическихъ
совѣтовъ, защита и забота о домашней семейной жизни и о до­
машнемъ воспитаніи,—все это ставится на общемъ основаніи,
на почвѣ, на которой сходятся для непосредственнаго обмѣна мы­
слями и совмѣстной, непредубѣжденной, вслѣдствіе классоваго
неравенства, творческой дѣятельности, лица всѣхъ классовъ на­
рода, которые въ жизни враждебно или, въ лучшемъ случаѣ,
холодно и безучастно другъ къ другу относятся. Я считаю это
гораздо болѣе важнымъ, чѣмъ всякіе курсы, имѣющіе дѣло только
съ интеллектомъ, или чѣмъ простые увеселительные вечера
или другія существующія-- нынѣ отдѣльныя предпріятія такого
рода. *
Конечно, всему этому служатъ препятствіемъ существующія
въ настоящее время глубокія экономическія, политическія и рели­
гіозныя противорѣчія. Но это препятствіе оказалось вездѣ преодо­
леннымъ, гдѣ дѣло велось серьезно. Нужно только безусловно вѣ­
рить и не только на словахъ, но и на дѣлѣ доказать, что побуди­
тельнымъ мотивомъ служитъ тутъ не классовый интересъ, а про­
стое человѣческое отношеніе къ людямъ. Нужно проникнуться
сознаніемъ, что дѣло это выше и больше, чѣмъ все, изъ-за чего
борются партіи. Конечно, это едва ли легко тому, кто самъ съ
головою погрузился въ область партійныхъ интересовъ, и кто
находитъ, что это въ порядкѣ вещей, и считаетъ это самымъ
высшимъ въ жизни. Доступно это только человѣку, убѣжден­
ному, что нѣть партій, которая бы, какъ таковая, владѣла’Діравомъ, стоящимъ выше права человѣческаго. Чѣмъ 'бы ни кончи­
лась когда-нибудь неизбѣжная борьба,экономическихъ классовъ и
политическихъ партій, это не имѣетъ въ данномъ случаѣ никакого,
значенія. Чѣмъ бы она ни кончилась, кто бы йи' былъ и не
остался правымъ,—здѣсь люди, которымъ по-человѣчески, т. е.
человѣческимъ отношеніемъ, а не чѣмъ-либо инымъ нужно -помочь,
люди, имѣющіе, какъ таковые, равное съ нами право развить
свою человѣческую сущность во всей полнотѣ, чистотѣ и здоровьѣ
и которымъ поэтому должно въ- этомъ, насколько возможно, по­
мочь. Чтобы одушевиться этой идеей Песталоцци, не нужно быть

101
ни великаномъ ума, ни ангеломъ души, а лишь человѣкомъ разум­
нымъ, со здоровой головой и сердцемъ; а такихъ, слава Богу,
можно найти во всѣхъ классахъ народа.
Конечно, вначалѣ придется приэтомъ считаться съ извѣстнымъ противодѣйствіемъ со стороны рабочихъ классовъ. Но я
повторяю: всякая серьезная, непредубѣжденно и со здоровымъ
тактомъ предпринятая попытка до сихъ поръ побѣждала это пре­
пятствіе. Благодаря, пожалуй, плохо понятому марксизму, глубоко
вкоренилось и еще теперь распространено мнѣніе, что экономи­
ческое развитіе само по себѣ, вслѣдствіе собственнаго закона
своего существованія, который представлялся незыблемымъ зако­
номъ природы, что это экономическое развитіе произведетъ пе­
реворотъ, который однимъ ударомъ доставитъ рабочему классу
достойное человѣка существованіе и на вѣки устранитъ и похо­
ронитъ классовое различіе. Этотъ догматъ, я думаю, много поте­
рялъ въ своей притягательной силѣ среди рабочихъ, но можетъ
быть и нѣтъ; объ этомъ трудно судить. Все равно, съ нашей
точки зрѣнія не нужно и неумѣстно спорить объ этомъ. Пусть
это даже и такъ (скажемъ мы рабочимъ), но вы должны
согласиться, что этотъ предполагаемый переворотъ не произойдетъ
въ самомъ ближайшемъ будущемъ. И нельзя оставить до вре­
мени осуществленія этой въ неизвѣстномъ будущемъ скрытой
мечты, на произволъ судьбы весь огромный классъ рабочихъ.
Также, для всѣхъ, вѣдь, стало уже яснымъ, что глубокій переворотъ
въ человѣческихъ отношеніяхъ не можетъ ни въ близкомъ,
ни въ отдаленномъ будущемъ, произойти иначе, какъ прр помощи
человѣческаго разума и воли, что благодѣтельныя' послѣдствія
его никогда не наступятъ иначе, какъ при наличности великихъ,
серьезно и глубоко подготовленныхъ силъ познанія и воли и при­
томъ не въ ..нѣсколькихъ единичныхъ личностяхъ, а во многихъ,
по возможности, во всѣхъ. Совершенно справедливо говорятъ/ ко­
нечно, долженъ произойти глубокій, проникающій до основъ чело­
вѣческаго существованія и въ этомъ смыслѣ радикальный пере­
воротъ въ человѣческихъ отношеніяхъ, который долженъ сдѣлать
великое дѣло, долженъ положить конецъ .самой тяжелой, самой
дѣйствительной и въ то же время во всѣхъ отношеніяхъ, въ фи­
зическомъ, интеллектуальномъ и моральномъ, 'самой губительной
междоусобной войнѣ общественныхъ классовъ и' создать и надолго
обезпечить царство истинной человѣчности, чистаго взаимнаго че­
ловѣколюбія. Этой благородной надежды, этого вѣчно справедливаго
. требованія соціализма не слѣдуетъ себя лишать, я самъ бы не
) желалъ безъ этого жить. Но слѣдуетъ, наконецъ, отрѣшиться отъ
того удивительнаго заблужденія, что это можетъ произойти меха­
нически, по законамъ, не зависящимъ отъ познанія и воли самихъ
людей, при помощи которыхъ и въ которыхъ переворотъ этотъ
.долженъ совершиться. И вотъ, для этого, для перваго, даже самаго
начальнаго шага, къ этой идеальной цѣли первой предпосылкой
является поднятіе интеллекта и силы воли. По сути дѣла нельзя

102
обойтись безъ того, чтобы къ нимъ постоянно не обращаться; вѣдь,,
говорятъ, агитируютъ, хотятъ убѣдить, аппелируютъ достаточно,
громко, и сильно и къ желаніямъ, судятъ и осуждаютъ, словомъ,
поступаютъ совершенно не такъ, какъ если бы разумъ и воля
не были тѣми рѣшающими силами, отъ которыхъ должно ожидать
какого-либо улучшенія соціальнаго положенія. Поэтому нужно
признать, что воспитаніе ихъ является не второстепеннымъ, а
самымъ важнымъ, исключительно рѣшающимъ дѣломъ. Экономи­
ческіе законы безусловно заключаютъ въ себѣ нѣчто механическое;
именно, подобно тому какъ постройка съ механически невѣрной
конструкціей необходимо обвалится, независимо отъ всякаго усмо­
трѣнія и желаній строителя, владѣльца или жильцовъ, такъ и
механически неправильно построенная хозяйственная система
обязательно развалится, независимо отъ разума и воли всѣхъ,,
активно или пассивно, положительно или отрицательно при этомъ
участвовавшихъ. Но на развалинахъ прочная постройка можетъ
вырасти не иначе, какъ по лучшему проекту и при хорошо испы­
танномъ матеріалѣ, при планомѣрной и дружной работѣ. Т. е.,
все-таки только при помощи разума и воли тѣхъ, кого это ка­
сается и чьи способности и положеніе къ этому подходятъ. Но въ.
данномъ случаѣ таковыми являются всѣ.
Поэтому именно и должно ждать, что сами рабочіе проявятъ
все большій и большій интересъ къ дѣлу воспитанія ума и воли,
и что это дѣло все больше и больше станетъ центральнымъ пунктомъ
ихъ стремленій. Пусть это будетъ сначала только въ цѣляхъ -луч­
шаго вооруженія для той великой борьбы класса противъ класса,
въ неизбѣжность которой такъ вѣрятъ; пусть ту же цѣль, но въ
обратномъ направленіи, преслѣдуетъ и другая сторона. Но если,
только будутъ и та и другая сторона серьезно стремиться къ воспи­
танію ума и воли, и если онѣ ступятъ на тотъ путь, который одинъ
только къ этому ведетъ, то это воспитаніе само въ концѣ концовъ,
благодаря своимъ собственнымъ законамъ, необходимо приведетъ
къ благодѣтельному концу. И если это стремленіе будетъ доста­
точно сильнымъ и будетъ существовать во всѣхъ классахъ народа,
то цереходъ къ болѣе здоровому соціальному устройству цѣлаго,
въ чемъ бы онъ въ частностяхъ ни состоялъ, произойдетъ, ио всей
вѣроятности, безъ, судорожныхъ, приводящихъ соціальный организмъ
на край гибели, потрясеній, а путемъ здоровымъ, гуманнымъ.
Наконецъ, здѣсь, вообще, не должно быть мѣста разсчетамъ
о далекомъ неизвѣстномъ будущемъ, ибо дѣло здѣсь, прежде всего,
идетъ о нынѣшнемъ и ближайшемъ поколѣніяхъ. Позаботимся сперва
о нихъ, а они уже позаботятся о слѣдующихъ, и такъ далѣе. До­
вольно и того, что каждый день приноситъ людямъ свое горе. На­
дежда на лучшее будущее остается, должна у насъ остаться; но
только тогда она имѣетъ какую-нибудь цѣнность, когда она даетъ
силы нести заботы о сегодняшнемъ и завтрашнемъ днѣ. Напро­
тивъ, она погубитъ себя самое и насъ, если она насъ отклонитъ
отъ ближайшаго и неотложнаго должнаго и заставитъ насъ забыть

— 103 —
о немъ. И здѣсь справедливо, что въ заботахъ и творческой работѣ
для ближнихъ и для повседневнаго заключается вся сила жизни.
Витаніе въ будущемъ не даетъ людямъ блага и лишаетъ ихъ
энергіи. Это само по себѣ такъ ясно и просто, что даетъ право
разсчитывать на все большее и большее распространеніе и среди
нашихъ рабочихъ этой здоровой идеи самопомощи въ настоя­
щемъ. Впрочемъ, рабочихъ можно понять, и до извѣстной сте­
пени извинить. Кто не видитъ надежды въ настоящемъ, тотъ,
конечно, ухватится за мечту о будущемъ, которая, быть можетъ,
никогда и не осуществится. Такъ само собою понятно, что пока
положеніе промышленнаго рабочаго было дѣйствительно страшно
бѣдственнымъ, чего теперь, благодаря Богу, уже нѣтъ, создавалась
почва для того настроенія ожиданія страшнаго суда, которое въ
первый періодъ соціалистическаго движенія такъ поразительно
сходно съ настроеніемъ первобытнаго христіанства. Однако, улуч­
шеніе положенія уже наступило, во всякомъ случаѣ для, широкихъ
слоевъ рабочихъ, или, по крайней мѣрѣ, этому положено начало.
Это доказываетъ, что оно возможно и безъ катастрофъ. Также и
само соціалистическое движеніе энергично способствовало возникно­
венію самопомощи, которая уже давно не ограничивается необхо­
димой политической борьбой, но дѣйствуетъ въ направленіи улуч­
шенія условій жизни рабочихъ и прежде всего, естественно, въ
направленіи матеріальной обезпеченности и самостоятельности. Это
есть почва для упомянутой раньше совмѣстной дѣятельности; этому
положено уже начало, хотя и до настоящаго времени слишкомъ
слабое, но, я думаю, дѣло это имѣетъ великую и, притомъ, близкую
и прочную будущность. Конечно, все шло не такъ быстро, какъ,
казалось, можно было надѣяться къ началу 90-хъ годовъ, ко вре­
мени перваго оживленія нашего соціальнаго законодательства и
одновременнаго возникновенія энергичной и независимой «соціальной
практики». Одинъ шагъ не далъ побѣды; снова наступила тяжелая
борьба, и, быть можетъ, еще болѣе упорная предстоитъ въ буду­
щемъ. Но послѣдствія этого перваго шага будутъ всегда сказы­
ваться и помогутъ пережить неизбѣжные кризисы. А каждый но­
вый кризисъ подвинетъ еще на шагъ дальше, и, чѣмъ суровѣе
будетъ столкновеніе, тѣмъ прочнѣе и распространеннѣе будетъ
сознаніе нестерпимости и внутренней безсмысленности такого ра­
скола. Это приведетъ къ мѣропріятіямъ, которыя лучше и вѣрнѣе
обезпечатъ соціальный миръ. Такъ было до сихъ поръ, такъ будетъ
и дальше. Отчаянію только тогда будетъ мѣсто, когда замѣтенъ
станетъ большій или меныпій всеобщій упадокъ силъ. Но каждый
день показываетъ, что этого упадка ни на какой сторонѣ нѣтъ.
Именно, упорство борьбы это подтверждаетъ. Это упорство можетъ
повлечь глубокія потрясенія для настоящей минуты, но когда на­
ступитъ передышка, то увидятъ, что лучше вмѣсто взаимнаго уничто­
женія употребить свои силы для такихъ положительныхъ мѣропрі­
ятій, которыя бы надолго обезпечили здоровое совмѣстное суще­
ствованіе.

104
И вотъ, если, въ такомъ убѣжденіи, мы снова обратимся къ
задачѣ по-человѣчески устроить жизнь рабочихъ массъ, благодаря
чему будетъ создана единственно прочная основа для здороваго
воспитанія не только разума, но и воли, то мы не сможемъ упу­
стить изъ виду еще одного большого общаго дѣла, которое до сихъ
поръ едва только затрагивалось въ этихъ лекціяхъ. Это—эстети­
ческое образованіе. Я потому употребляю это, быть можетъ,
ненужное ученое слово, что оно стало собирательнымъ именемъ
для широкой области культурной дѣятельности среди народа, для
которой, собственно, нѣтъ еще иного достаточно популярнаго на­
званія. Слово «художественное воспитаніе» («Künstlerische»
oder «Kunstbildung») не было бы достаточно исчерпывающимъ.
Рѣчь идетъ не о собственномъ искусствѣ, но о томъ, чтобы осво­
бодить силы для устройства болѣе благороднаго образа жизни,
соотвѣтственно той особенной человѣческой потребности, для ко­
торой существуетъ только одно, правда, односторонне лишь опре­
дѣляющее ее, названіе «эстетическая».
Я говорю—освободить. Если человѣку въ чемъ дозволено
быть свободнымъ, то именно въ этомъ. Здѣсь, наконецъ, не чувству­
ются тяжесть работы и заботы о ней, умолкаютъ вѣчные, всегда
безпокойные вопросы познанія, молчатъ высокія, но столько же
важныя и тяжкія требованія долга. Здѣсь царитъ отдыхъ во всемъ,
но не праздность, а въ высшей степени животворная, благодѣ­
тельная, разрѣшающая сокровенныя силы, душевная дѣятель­
ность, подобно тому, какъ игра ребенка въ высшей степени дѣя­
тельна, но въ своей дѣятельности свободна и въ этой свободѣ бла­
женна. Здѣсь требуется, конечно, досугъ или, по крайней мѣрѣ,
отсутствіе такого тяжелаго труда, которая умерщвляютъ всѣ вну­
треннія, душевныя силы. Даже при чисто механической работѣ, и
именно при ней, если она не высасываетъ всѣхъ силъ, можно на­
пѣвать свою пѣсенку или давать волю своимъ мыслямъ, можно
сочинять себѣ что-нибудь прекрасное, мысленно рисовать или
раскрашивать красками, можно вспоминать о какой-нибудь пре­
красной картинѣ, о какомъ-нибудь запечатлѣвшемся прекрасномъ
видѣ природы, можно вспоминать хорошее стихотвореніе, какойнибудь историческій эпизодъ или драматическое произведеніе.
Можно продумать и прочувствовать всякое художественное впе­
чатлѣніе, которое воспринимаетъ глазъ въ окружающемъ, всякое
настраивающее поэтически переживаніе, если только чувство и
склонность къ этому пробудились. Нѣтъ нужды, что эти минуты
счастливаго душевнаго самозабвенія такъ скупо отпущены чело­
вѣку, если только онѣ тѣмъ полнѣе и интенсивнѣе воспринимаются.
Ибо заключающаяся въ этомъ чудесная сила душевнаго возста­
новленія и обновленія продолжаетъ дѣйствовать дальше и не такъ
легко умерщвляется.
Конечно, само собою это не дѣлается. Въ нашей жизни,
особенно въ большихъ промышленныхъ городахъ, слишкомъ многое
этому противодѣйствуетъ, чтобы можно было надѣяться, что способ­

105 —

ность эта явится совершенно самостоятельно и укрѣпится вопреки
всѣмъ препятствующимъ вліяніямъ. Въ самомъ лучшемъ случаѣ,
она пробудится у тѣхъ немногихъ, кто отъ природы особенно богато
одаренъ способностями и склонностями въ этомъ направленіи. А
такихъ въ непресыщенныхъ еще низшихъ слояхъ народа, пожалуй,
больше, чѣмъ мы думаемъ. Часто уже указывалось, что именно
величайшіе художники выходили изъ бѣднѣйшихъ слоевъ. Возможно
что иной великій талантъ еще и теперь убивается слишкомъ тя­
желой нуждой. Но если взять рабочій классъ въ цѣломъ, то мы
увидимъ, что въ большинствѣ случаевъ это относится къ тѣмъ,
въ комъ эстетическій инстинктъ вначалѣ еще слабъ, и долженъ
еще быть разбуженъ и получить питательные соки. Но пробужден­
ный къ искусству нуждается, правда, въ помощи, особенно въ ма­
теріальной, но въ отношеніи художественнаго онъ самъ себѣ ока­
жетъ наилучшую помощь. И пусть только не стремятся ему слиш­
комъ усердно помочь въ этомъ. Мы же говоримъ теперь о помощи
для тѣхъ, въ комъ сама собою еще не родилась эстетическая
потребность и въ комъ поэтому, способность эстетическаго воспріятія
и творчества находится еще въ глубокомъ снѣ. Тутъ могутъ иные
подумать: но зачѣмъ вызывать потребность тамъ, гдѣ ея еще нѣтъ?
Вѣдь, у насъ по-истинѣ довольно дѣла — создать удовлетвореніе
такъ сильно и тяжело и повсемѣстно ощущаемымъ лишеніямъ въ
матеріальномъ, умственномъ и нравственномъ отношеніяхъ. Но въ
томъ-то и заключается замѣчательное и особенное свойство всего
эстетическаго, что здѣсь сама потребность, поскольку она дѣй­
ствительно существуетъ, возвышаетъ и облагораживаетъ человѣка.
Здѣсь уже въ самомъ стремленіи — блаженство. Ибо, хотя и
безсознательно еще, но уже дѣятельно создаетъ оно себѣ то, чего
ему недостаетъ, подобно тому, какъ счастливый влюбленный самъ
осуществляетъ въ воображеніи то счастье, котораго онъ страстно
жаждетъ. Это есть уже эстетическая игра, или нѣчто ей очень
сродное, подобно тому, какъ любовная пѣснь составляетъ одинъ
изъ сильнѣйшихъ мотивовъ народнаго искусства и какъ вообще
всякое эстетическое настроеніе имѣетъ нѣчто родственное любви
одного пола къ другому. Во всемъ мірѣ, кромѣ дѣтей и влюблен­
ныхъ, нельзя найти болѣе счастливыхъ людей, чѣмъ тѣ, кто свою
жизнь или, по крайней мѣрѣ лучшую часть своей жизни проводятъ
въ эстетическомъ творчествѣ, или, хотя бы только въ эстетическомъ
созерцаніи природы и жизни (не только искусства). Для такихъ людей
опасность скорѣе въ противоположномъ, какъ бы они, упоенные бла­
женствомъ, не забыли и не упустили другихъ, болѣе серьезныхъ за­
дачъ. Но рабочему классу, во-первыхъ, меньше всего нужно бояться
этого, ибо необходимыя заботы о пропитаніи и обо всемъ, съ этимъ
связанномъ, уже достаточно приковываютъ его къ работѣ. Да и
всѣ ихъ условія въ достаточной мѣрѣ вынуждаютъ ихъ къ напря­
женной борьбѣ за реальныя цѣли и не могутъ имъ позволить въ
мечтаніяхъ и въ эстетической игрѣ промечтать жизнь. Впрочемъ,
здоровое эстетическое дарованіе благотворно дѣйствуетъ и на силы

106

познанія и воли и на способность работы. Вѣдь, въ послѣднемъ
счетѣ, все принудительно связано въ единой послѣдней основѣ
души. Живая творческая фантазія окрыляетъ силу познанія
и создаетъ мощный подъемъ воли. И, обратно, отъ нихъ же чер­
паетъ она здоровое питаніе. Отсюда именно и открывается поэтому
самый вѣрный путь къ развитію эстетическаго дарованія.
Сначала со стороны познанія. Правда, міръ эстетическій
представляетъ собою нѣчто своеобразное, нѣкоторымъ образомъ
недѣйствительное. По, съ другой стороны, этотъ міръ строится
исключительно на силахъ дѣйствительности. Я говорю намѣренно:
на силахъ, а не на матеріи. Именно, своей матеріальной обо­
лочки лишается естественно дѣйствительное при художественномъ
преображеніи. Рисунокъ не удерживаетъ въ себѣ ничего матеріаль­
наго отъ изображенныхъ на немъ предметовъ, кромѣ контура
и свѣтового различія; живопись передаетъ еще краски, такимъ
образомъ, другую сторону свѣтового дѣйствія, пластика схваты­
ваетъ лишь форму тѣлъ; правда, матерія здѣсь есть, но исключи­
тельно въ цѣляхъ служебныхъ и не передаетъ ничего изъ тѣла
изображаемаго предмета, въ отношеніи котораго она произвольна.
Также и изображеніе красоты природы не является полнымъ ма­
теріальнымъ воспроизведеніемъ и сводится всегда лишь къ опре­
дѣленнымъ соотношеніямъ линій, свѣта, тѣней и красокъ, соотно­
шеніямъ, которыя отнюдь не являются такъ чисто выкристалли­
зованными въ дѣйствительно видимомъ. Наоборотъ, ихъ выкристаллизовываніе и есть собственная работа художественной фан­
тазіи, которая воспріятіемъ внѣшняго объекта лишь побуждается
къ свободной работѣ. Свобода и освобождающая сила эстетической
дѣятельности заключается (разсматривая отрицательно) именно
въ томъ, что въ нихъ мы не остаемся въ зависимости отъ види­
маго объекта, но что образъ, цвѣтъ и все то, что даетъ намъ
картина воображенія, мы заимствуемъ у себя самихъ и, скорѣе,
прибавляемъ ихъ въ видимый объектъ, чѣмъ изъ него беремъ.
Такимъ образомъ, (говорю я) художественное воспріятіе въ корнѣ
отлично отъ такого представленія, наблюденія или даже косвеннаго
установленія помощью расчетовъ на основаніи общихъ законовъ,
которое имѣетъ задачей постигнуть и привести въ извѣстность то,
что есть вполнѣ и точно такъ, какъ оно есть, во всей чистотѣ его
фактической правды для опредѣленія ему мѣста въ цѣпи законовъ
происходящаго, подъ которой мы понимаемъ въ наукѣ «природу».
Но все же и то и другое находятся между собою въ связи, ибо и въ
работѣ научнаго познанія имѣются безчисленные элементы, спо­
собные будить и направлять по вѣрному пути эстетическую дѣятель­
ность. И, обратно художественная фантазія соучаствуетъ также и
въ научномъ изслѣдованіи. Величайшія открытія науки были, по­
жалуй, вначалѣ счастливымъ плодомъ поэтическаго вдохновенія, и
только впослѣдствіи, благодаря терпѣливой и кропотливой работѣ,
стали научными истинами, какъ это, напримѣръ, прекрасно можно
видѣть на Кеплерѣ.

107
Особенно, изслѣдованіямъ по эстетикѣ Теодора Липпе а
обязаны мы тѣмъ, что больше вниманія обращено на то, какъ
много художественнаго въ механическихъ соотношеніяхъ. Пе­
сталоцци, хотя и здѣсь не лишенъ былъ вѣрнаго чутья, однако,
не поднялся въ этомъ выше извѣстной предварительной ступени
къ истинѣ и односторонне усматривалъ основу художественнаго
въ математикѣ. Это въ теченіе долгаго времени оказывало небла­
гопріятное вліяніе на обученіе рисованію, которому Песталоцци и
его школа дали чрезвычайно сильный толчокъ. Мы, старики, еще
страдали отъ этого. Насъ заставляли сводить орнаменты (чер­
ченіе орнаментовъ играло въ то время главную роль) на ихъ основ­
ныя геометрическія формы, такъ что мы, въ дѣйствительности,
постигали не изящную линію (ее самое учили насъ строить геоме­
трически), а геометрическую. Во всякомъ случаѣ, это очень отда­
ленная низшая ступень къ художественному. Песталоцци и его
послѣдователи видѣли въ предѣлахъ своего горизонта очень хо­
рошо, что созерцаніе формъ есть также геометрическое конструи­
рованіе; геометрія есть ничто иное, какъ развитіе образовъ изъ
ихъ элементовъ. И всякое дѣйствіе природы, если расчленить его
на его послѣдніе элементы, совершается по путямъ, которые можно
построить геометрически. Всѣ движенія тѣлъ, особенно свѣтовыя
движенія, въ конечномъ счетѣ, составляются, вѣдь, изъ прямоли­
нейныхъ движеній. Въ природѣ имѣются самыя красивыя геоме­
трическія фигуры не только въ видѣ кристалловъ (достаточно лишь
вспомнить о формѣ снѣжинки подъ микроскопомъ), но и въ видѣ
органическихъ формъ, какъ, напр., раковинъ, крыльевъ бабочекъ
и т. п.; въ особенности же слѣдуетъ сюда отнести сдѣлавшіяся,
благодаря Геккелю, популярными радіоляріи (Radiolarien), тѣ уди­
вительно правильно построенныя простѣйшія, которыя милліардами
населяютъ океанъ на всякой его глубинѣ. Все это даетъ безу­
словно большой матеріалъ для эстетической фантазіи; поэтому
сколько-нибудь живое преподаваніе геометріи (что, конечно, боль­
шая рѣдкость) способно было бы попутно укрѣплять и развивать
и ее. Но, покуда это разсматривается лишь съ геометрической
точки зрѣнія, т. е. съ точки зрѣнія законовъ пространства, въ
немъ ничего специфически художественнаго еще нѣтъ. При­
ближаетъ насъ къ послѣднему выставленный Липнсомъ механи­
ческій моментъ (впервые болѣе подробно развитый въ «Эсте­
тикѣ пространства»—«Raumästetik»). Статика и динамика, рав­
новѣсіе и взаимодѣйствіе въ движеніи, а не простое только суще­
ствованіе образовъ играютъ роль въ художественномъ воспріятіи
даже геометрическихъ фигуръ. Въ кругѣ или въ элипсисѣ мы чув­
ствуемъ равновѣсіе частей, въ восходящей вверхъ линіи церков­
ной башни—стремленіе въ высь, въ падающей линіи (какъ это под­
тверждаетъ само механическое, а не геометрическое выраженіе,
какъ и выраженіе восходящей линіи) мы ощущаемъ паденіе,
ослабленіе, прибавку силы; въ красиво изогнутой линіи—энергію
полета. Тяжеловѣсность массы, легкость движенія, господство надъ

108 —

механической стороной въ пластическомъ образѣ танцора, борца
и т. п., все это представляетъ другіе ясные примѣры. Безъ сом­
нѣнія, это въ высшей степени могущественный факторъ эстетиче­
скаго воздѣйствія. Но, опять-таки, онъ заключается не въ меха­
ническомъ, какъ таковомъ, апредставляетъ собою, какъ и чисто геоме­
трическое, лишь слѣдующую предварительную ступень, лишь еще
одинъ изъ созидающихъ факторовъ художественнаго образа. Су­
щественною связью между геометрическимъ или механическимъ и
собственно художественнымъ является, безъ сомнѣнія, біологиче­
ское, т. е. опять-таки не объективное познаніе законовъ жизни,
а непосредственное, внутреннее переживаніе жизни, какой она
намъ представляется въ объектѣ природы, независимо отъ того, жи­
ветъ ли онъ, пли онъ безжизненъ, вѣрнѣе, той жизни, которую мы
мысленно, воображеніемъ вкладываемъ въ объектъ. Липисъ даетъ
этому названіе «вчувствованіе» (Einfühlung»), выраженіе, кото­
рое слѣдуетъ понимать исключительно въ активномъ, въ творче­
скомъ смыслѣ: это м ы—я хотѣлъ бы сказать,—не чувствуемъ, но
фантазіей вкладываемъ самихъ себя, свою собственную жизнь,
именно жизнь своей фантазіи, своего свободнаго творчества
въ объектъ. Конечно (пассивное) чувствованіе приэтомъ также
имѣется, но оно является, не главнымъ, не рѣшающимъ мо­
ментомъ, а лишь сопутствующимъ,—правда, всегда. Первымъ и рѣ­
шающимъ моментомъ является, скорѣе, если рѣчь идетъ о «станов­
леніи» (Werden) художественнаго образа, (активное) внутреннее
творчество, происходящее, правда, изъ собственаго чувствованія
жизни, но въ которомъ самъ образъ становится для насъ выра­
женіемъ этого нашего чувства жизни. Напримѣръ, линію листа,
стебелька я долженъ воспринимать, какъ проявленіе, какъ непо­
средственное представленіе жизни, не просто одинаковой съ
моей собственной, но такой, которую ясамъ переживаю при
созерцаніи этой линіи,—больше того, которую мое внутреннее «я»
поэтически вкладываетъ въ созерцаемое. Ибо нѣтъ необходимости,
чтобы оно существовало въ немъ само по себѣ; я просто вклады­
ваю его въ линію мертваго камня, который, хотя бы въ видѣ орна­
мента, представляетъ подражаніе формѣ живого листа или стебля.
И потому, что жизнь многообразна, нельзя ее насильственно втиснуть
въ неподвижную геометрическую форму или въ неподвижныя со­
отношенія механическихъ законовъ, какъ, напр., истинную, объ­
ективную линію паденія, бросанія или равновѣсія; нѣтъ, она фор­
мируется свободно, такъ, какъ этого именно требуетъ наше пере­
живаніе внѣшняго образа, такъ, какъ для него это нужно, а не
какъ нужно самому объекту внѣшняго міра.
Все это относится, прежде всего, къ образовательнымъ искус­
ствамъ (bildenden Künste). Но не трудно видѣть, что подобные
же законы, по крайней мѣрѣ, въ общемъ, лежатъ въ основѣ и
музыкальныхъ формъ; правда, въ отдѣльности, они еще мало
изслѣдованы, да и вообще съ трудомъ поддаются изслѣдованію.
Въ выразительныхъ искусствахъ (in den redenden Künsten)

109

есть много музыкальнаго; вся форма пѣсни, стиха вообще,—
музыкальна. Пожалуй, то, что наиболѣе послѣдовательно проходить
черезъ всѣ искусства въ цѣлому, есть ритмъ. Говорятъ о ритмѣ
образа; сказанное выше уже показываетъ, сколько вѣрнаго въ этомъ.
Самъ образъ не ходитъ и не танцуетъ, но движется наше пред^
ставленіе, вѣрнѣе, наше, какъ бы сказать, тйЦрческое вкладываніе
образа въ предметъ.J4 это движеніе можегь превратиться въ изящный *
танецъ) когда мы воспринимаемъ напримѣръ, линіи какого-ни­
будь изящнаго орнамента. Такимъ образомъ, въ насъ самихъ, въ
движеніи, во всемъ ходѣ или танцѣ нашегб смотрѣнія лежитъ
ритмъ. Такимъ образомъ, когда мы, дѣйствительно, танцуемъ или
наблюдаемъ какой-нибудь изящный танецъ, на дѣлѣ танцуетъ
вмѣстѣ съ нами наша душа. Такъ можетъ поэтъ даже въ покоѣ
созвѣздія узрѣть хороводную пляску. Такъ, Готфридъ Келлеръ при­
вѣтствуетъ звѣзды, которыя «молча качаются въ эфирѣ». Сознаюсь
вамъ откровенно: я еще не видѣлъ ни одной качающейся звѣзды,
но я вѣрю поэту на слово. Готфридъ Келлеръ не говорить неправды.
Но чувство ритма — это моментъ динамическій, біолого-динами­
ческій; поэтому именно ритмъ служитъ лучшимъ подтвержденіемъ
нашего основного предположенія. Усиліе и ослабленіе звука сви­
дѣтельствуетъ, безъ сомнѣнія, о томъ же, и на этомъ, какъ и на
ритмѣ, основано то огромное вліяніе, которое оказываетъ музыка
и на мало музыкальныхъ людей. Но третья важная сторона музыки,
мелодія, также имѣетъ нѣчто родственное съ линіей и игрой линій.
Отсюда гармонія въ отношеніяхъ согласія и расхожденія въ этой
игрѣ. Такимъ образомъ, ясно, какъ повсюду господствуютъ, хотя
и не однѣ и тѣ же, но, въ концѣ концовъ, родственныя и одно­
родныя законо-сообразныя основы.
Прошу васъ простить мнѣ это маленькое отступленіе въ
область эстетики. Благодаря этому, намъ теперь значительно легче
дать отвѣта на вопросъ, какими путями надо воспитывать
свободу эстетическаго пониманія. Мы видимъ, прежде всего, что
во всякое научное обученіе входятъ такіе составные элементы,
которые могута и, слѣдовательно, должны вліять также и на
образованіе эстетическаго чувства. Слѣдовало бы при всякомъ
обученіи народа обращать на эту сторону серьезное вниманіе;
слѣдовало бы при выборѣ учащихъ руководствоваться также и
тѣмъ, чтобы они были способны, безъ ущерба для научной стро­
гости, имѣть постоянно вч> виду также и развитіе эстетическаго
чувства. Смѣшенія научнаго съ эстетическимъ отсюда не послѣ­
дуетъ, если точно помнить всегда объ указанномъ мною только
что различіи и если выяснять его, хотя бы въ отрицательномъ
смыслѣ (смѣшенія надо избѣгать) и учащимся. А, такимъ обра­
зомъ, обученіе геометріи, физикѣ и, наконецъ, біологіи можетъ
стать въ высшей степени плодотворнымъ для эстетическаго обра­
зованія.
Но какъ обстоитъ дѣло съ такъ называемыми духовными
науками (Geisteswissenschaften)? Тута вопросъ разрѣшается просто.

110
Уже одно одухотвореніе тѣла, природы основывается на томъ, что
въ немъ именно духовное ищетъ и, къ счастью, находитъ лишь
способъ выраженія, высказыванія. Все, что мы раньше разсма­
тривали, относится, въ сущности, только какъ бы къ грамматикѣ,
къ ученію о языкѣ эстетики. Вѣдь, искусство намъ что-то говоритъ,
именно высказывается душа, значитъ есть языкъ. Но такъ же
мало, какъ грамматика исчерпываетъ содержаніе рѣчи, такъ же мало
и все то, что приведено до сихъ поръ, исчерпываетъ содержаніе
искусства. Если бы Бетховенъ въ свои симфоніи, Микель-Анджело
въ свою скульптуру, Рембрандтъ въ свои картины и гравюры не
вложили огромнаго духовнаго и нравственнаго содержанія, то одна
игра звуковъ, линій, красокъ, свѣта и тѣней не могла бы оказать
того глубокаго дѣйствія, не могла бы такъ захватить и завладѣть
нашимъ внутреннимъ «я», не могла бы насъ образовывать, т. е.
возвышать и дѣлать болѣе благородными. Если выразительныя
искусства, покуда мы говорили о законахъ грамматики эстетическаго
творчества, казались труднѣе всего постигаемыми, то, напротивъ,
другая еще болѣе мощная сторона художественнаго, которую мы
для краткости называемъ содержаніемъ, въ нихъ легче всего схва­
тывается, потому что именно въ рѣчи это духовное съ самаго
начала создало себѣ своеобразный способъ выраженія. Ибо рѣчь
является непосредственнымъ способомъ сообщенія между однимъ
умомъ и другимъ, и матерія звука и слова занимаетъ приэтомъ
безусловно подчиненное мѣсто. Но пренебрегать ею не слѣдуетъ.
Будь она, дѣйствительно, безразлична, можно было бы всякое
стихотвореніе перевести на другой языкъ безъ измѣненія его сокровен­
наго смысла, что, какъ извѣстно, надѣлѣ далеко не такъ. Всякій пере­
водъ стихотворенія, въ лучшемъ случаѣ, есть лишь свободное
поэтическое возсозданіе его, т. е. есть самостоятельное произведеніе
искусства, въ болѣе же обычномъ случаѣ — искаженіе, которое
именно поэтическую сторону стихотворенія сводитъ къ нулю, и
съ точки зрѣнія эстетическаго ни въ коемъ случаѣ но одно и то
же. Болѣе того, возможно бы было переложить стихотвореніе на
совершенно иначе построенный языкъ, напримѣръ, на языкъ музыки,
или на языкъ образовательныхъ искусствъ, что, однако, въ нашемъ
смыслѣ проставляло бы только еще болѣе отдаленное поэтическое
подражаніе, еще болѣе глубокое измѣненіе именно художественнаго.
Однако, то, что извѣстное перенесеніе изъ одного искусства въ
другое все-же возможно, доказываетъ, что и содержаніе само по
себѣ есть нѣчто; не то, чтобы оно могло обходиться совершенно
безъ формы, но въ послѣдней своей основѣ оно является какъ-бы
тождественнымъ, какъ бы ни была различна его форма. Это до­
казываетъ вмѣстѣ съ тѣмъ, что содержаніе, существенно однородное
съ содержаніемъ поэтическаго произведенія, а въ благопріятномъ
случаѣ доступное и поэтическому изображенію, можетъ заключаться
и въ музыкѣ и въ образовательныхъ искусствахъ и даже должно
въ нихъ заключаться, чтобы искусство достигло высшей степени
своего совершенства.

Ill
Я не могу и не хочу сейчасъ продолжать въ этомъ направ­
леніи. Мнѣ остается сдѣлать простой выводъ, вполнѣ соотвѣт­
ствующій тому, къ чему привело насъ разсмотрѣніе способовъ вы­
раженія искусства, именно, что какъ съ этой стороны математика
и естественныя науки, такъ и со стороны содержанія всѣ науки,
имѣющія своимъ предметомъ духовную сторону человѣческаго су­
ществованія, должны заключать въ себѣ моменты, способствующіе
эстетическому развитію. На дѣлѣ, очевидно, оно такъ и есть. Ду­
ховная жизнь научно представляется, какъ исторія. Соціологія, т. е.
ученіе о хозяйствѣ, правѣ и воспитаніи, даетъ лишь абстрактную,
какъ бы застывшую общую картину; исторія даетъ намъ духъ въ
жизни. Соціологія относится къ исторіи, какъ математика, физика
и химія къ біологіи, и въ полномъ соотвѣтствіи съ этимъ нахо­
дится и вносимое каждой изъ этихъ наукъ въ эстетическое образо­
ваніе, т. е. сообразно съ кореннымъ различіемъ, въ силу котораго
вѣчные законы хозяйства, права и образованія, хотя и обуслов­
ливаютъ правильное пониманіе историческаго хода человѣческаго
развитія, но только исторія даетъ дѣйствительное представленіе о
жизни человѣчества. Поэтому всякая исторія вызываетъ стремленіе
къ эстетическому изложенію ея. Историкъ, оживляющій воспроиз­
водимое прошлое, невольно становится поэтомъ, и здѣсь, несом­
нѣнно, грозитъ опасность, что онъ не вполнѣ овладѣетъ тѣмъ
дѣломъ, которое невольно и неожиданно выпало па его долю. Съ
другой стороны, извѣстно, какъ исторія всегда оплодотвориюще дѣй­
ствовала на поэтическое творчество. Приэтомъ нужно имѣть въ
вѣду не только и не главнымъ образомъ исторію давно прошед­
шихъ временъ. Изображеніе настоящаго есть тоже исторія. Оно
есть тоже прошедшее, но только самаго недавняго времени. Вѣдь,
никогда не разсказывается о моментѣ, въ которомъ происходитъ
разсказъ, а всегда о томъ, что было до пего, или что было ему близко,
такимъ образомъ,—всегда прошлое, только наиболѣе для насъ жиз­
ненное, ибо наиболѣе близкое къ данному моменту. Впрочемъ, дѣло
здѣсь не въ прошломъ и не въ настоящемъ, а въ томъ будущемъ, кото­
рое они носятъ въ себѣ, въ конечномъ счетѣ, то вѣчное, то не
связанное во времени вѣчное, которое во временномъ только отра­
жается. Такимъ образомъ, не было бы никакого противорѣчія съ
вышесказаннымъ, если бы намъ указали, что великое искусство
всегда черпаетъ свой матеріалъ и особенно свое настроеніе и свое
пониманіе изъ настоящаго, а не изъ прошлаго. Дѣло идетъ не объ
опредѣленномъ моментѣ времени, не о теперь или прежде и не о
потомъ, а о живомъ процессѣ движенія, и не о немъ, впрочемъ,
поскольку онъ совершается въ томч, или иномъ видѣ, а о тѣхъ
силахъ, которыя въ немъ дѣйствуютъ и себя выявляютъ. Ихъ
же мы лучше всего постигнемъ тамъ, гдѣ мы ихъ лучше всего
знаемъ, ибо мы живемъ подъ ихъ непосредственнымъ дѣйствіемъ.
Поэтому вполнѣ понятно и совершенно не противорѣчивъ нашему
прежнему утвержденію, что искусство достигаетъ своего сильнѣй­
шаго дѣйствія тамъ, гдѣ оно наиболѣе «актуально».

112
Духовныя науки (Geisteswissenschaften) составляютъ ту
область наукъ, въ которой нравственное получаетъ свою
научную форму. То содержаніе, о которомъ мы говоримъ, въ дѣй­
ствительности, въ самомъ широкомъ, конечно, смыслѣ слова, бе­
зусловно этическаго характера. Однако, какъ мало искусство ста­
витъ себѣ задачей разрѣшать проблемы разума, такъ же мало
является его прямой задачей оказывать нравственное воздѣйствіе.
Вообще, мы говоримъ сейчасъ не о научномъ или нравствен­
номъ вліяніи искусства, но, наоборотъ, о той пищѣ, которую
искусство извлекаетъ, съ одной стороны, изъ всего содержанія
наукъ, съ другой стороны, изъ нравственныхъ отношеній въ
жизни человѣчества. Другихъ элементовъ, кромѣ входящихъ
въ эти оба рода съ безконечно свободнымъ видоизмѣне­
ніемъ, выборомъ и сочетаніемъ ихъ,—другихъ элементовъ искусство
не имѣетъ. Несмотря па такую глубокую связь съ обѣими основ­
ными способностями пониманія и желанія, оно въ нихъ нс ра­
створяется, но создаетъ изъ нихъ нѣчто совершенно иное и новое1,
ставя одно въ тѣсную зависимость отъ другого и одно съ другимъ
соединяя. Поэтому едва ли могутъ интеллектуальное и нравствен­
ное образованіе не дополняться и не объединяться въ эстети­
ческомъ,, ибо иначе не будетъ достигнута полнота человѣческаго существа. Человѣкъ будетъ какъ-бы изуродованъ, его различныя
функціи будутъ продолжать существовать механически рядомъ
другъ съ другомъ, не сливаясь органически и тѣсно въ послѣдней
гармоніи цѣлаго. Поэтому при словѣ «образованіе» (Bieldnng) ду­
маютъ, главнымъ образомъ и чаще всего, также и объ эстетической
законченности человѣческаго существа, въ то время, какъ слово
«воспитаніе» («Erziehung») подчеркиваетъ больше нравственную,
а «обученіе» («Unterricht») одну интеллектуальную сторону чело­
вѣческаго развитія.
Такимъ образомъ, мы признаемъ необходимость и возмож­
ность эстетическаго образованія. Можно сказать, что тамъ, гдѣ
возможно интеллектуальное и нравственное образованіе, тамъ должно
быть возможно и эстетическое. Послѣднее является точно такимъ
же необходимымъ, какъ и первыя оба. Гармоническое и, значитъ,
вполнѣ гуманное образованіе мы стремимся дать всему народу.
И завершить гармонію человѣческаго существа есть задача эсте­
тическаго образованія. Послѣднее уже предполагаетъ интеллек­
туальное и этическое воспитаніе. Поэтому оно никогда не будетъ
вести съ ними борьбу, а, наоборотъ, въ свою очередь будетъ по­
лезно на нихъ вліять, уже по одному тому, что оно въ нихъ само
нуждается.
О средствахъ и путяхъ эстетическаго образованія народа я
скажу вкратцѣ. Какой огромный вкладъ можетъ и должно сдѣлать
научное преподаваніе, явствуетъ уже изъ изложеннаго. И то, что
все, направленное къ нравственному поднятію народной жизни,
является также могучимъ средствомъ къ ея эстетическому возвы­
шенію, также не требуетъ разъясненій. Здѣсь я хотѣлъ бы осо-

113
бенно отмѣтить физическое развитіе, которое въ играхъ, танцахъ
и даже въ гимнастикѣ заключаетъ сильные эстетическіе моменты,
и особенно въ свободныхъ движеніяхъ на лонѣ природы. Способ­
ность эстетическаго наслажденія природой не рождается сама со­
бою—этому должно научиться. Но для эстетически образованнаго
человѣка является величайшей радостью и благодарнѣйшей за­
дачей—развитіе этого чувства у менѣе образованнаго. Во время пу­
тешествій, преслѣдующихъ естественно научныя (геологія, ботаника)
историческія цѣли (исторія родины) или изученіе памятниковъ
искусства, слѣдовало бы какъ можно больше вниманія обращать
на красоту природы и стараться развить способность ея понима­
нія, что сдѣлать тѣмъ легче, что всѣ прочія цѣли прекрасно ужи­
ваются съ этимъ: Такимъ образомъ, отечествовѣдѣніе
(Heimatskunde) является общей питательной почвой для вся­
каго рода и направленія гуманнаго образованія. Поэтому
для нею равносильно смерти, если человѣкъ лишается ро­
дины. Мнѣ нечего напоминать о глубоко трогательныхъ пѣсняхъ
тоски по родинѣ; особенно мнѣ запомнились три изъ нихъ: Пиркера (Шубертъ), Мэрике (Г. Вольфъ) и Штернау (Брамсъ). Съ
физическимъ развитіемъ непосредственно связана и гигіена. По­
слѣдняя имѣетъ огромное значеніе для эстетическаго развитія.
Стремленіе къ эстетикѣ такъ естественно для человѣка, что нужно
почти только быть здоровымъ, чтобы стать для нея открытымъ и
воспріимчивымъ. Между тѣмъ, какъ въ нездоровой обстановкѣ, въ
вонючей, испорченной атмосферѣ или въ отравленномъ алкоголемъ
тѣлѣ искусство не можетъ хорошо себя чувствовать. Въ настоящее
время большое вниманіе обращаютъ на художественное вліяніе
окружающей обстановки, на отвѣчающее эстетическому чувству
устройство домашняго очага. Все больше убѣждаются въ томъ,
что для этого совсѣмъ не требуется особенныхъ средствъ, что
самое простое помѣщеніе, самая простая домашняя утварь и
простыя украшенія могутъ производить чисто - эстетическое впе­
чатлѣніе, если только одно соотвѣтствуетъ къ другому и все вмѣстѣ—
къ характеру и жизни обитателей. Но и здѣсь недостаточно со­
здать человѣку изъ парода нѣчто красивое и посадить затѣмъ его
самого туда, какъ куклу въ кукольный домъ. Если не позаботиться
раньше насадить въ немъ самомъ хотя бы первые скромные ростки
эстетической культуры, онъ немедленно все испортитъ и уничто­
житъ, и кукольный домъ и кукла, страшно обезображенные, будутъ
скоро лежать въ углу, слѣдовательно, нужно возбудить и направить
его собственный интересъ и его собственную дѣятельность, и пре­
доставить, затѣмъ, насколько это возможно, ему самому создавать
себѣ обстановку. И здѣсь въ высшей степени важна сама собою
выростающая общность. Народный домъ долженъ всегда и съ этой
стороны служить образцомъ, по которому бы самостоятельно устраи­
вался домашній очагъ, вездѣ, гдѣ онъ въ какомъ-нибудь смыслѣ
еще существуетъ. Устройству общественныхъ учрежденій для отдыха
и для образованія соотвѣтственно требованіямъ эстетики невольно

114

о

поможетъ всякій, особенно эстетически болѣе образованный, и
этимъ будетъ данъ самый дѣйствительный толчокъ тому, чтобы
менѣе образованные съ нимъ сравнялись или къ нему приблизи­
лись. Празднества даютъ мѣсто искусствамъ выразительнымъ и
музыкальнымъ, танцамъ и спектаклямъ. Я нисколько не сомнѣ­
ваюсь, что пѣтъ никакой утопіи въ предположеніи, что народъ
собственными силами могъ бы справиться съ большею частью
своихъ эстетическихъ потребностей, конечно, подъ руководствомъ
свѣдущихъ лицъ. Поэтому не надо думать только о такихъ пред­
ставленіяхъ, при которыхъ народъ остается только зрителемъ или
слушателемъ, ио надо стараться, насколько это возможно, вызы­
вать его собственное участіе. Одинъ можетъ хорошо продеклами­
ровать стихотвореніе, другой прочтетъ съ чувствомъ разсказъ,
въ небольшихъ пьесахъ, въ родѣ Ганса Закса, сможетъ играть
не хуже профессіональнаго актера. Какъ огромный шагъ впередъ,
я былъ бы радъ, если бы узналъ, что народъ самъ создаетъ
для себя пьесы такого рода изъ своей собственной жизни. Хо­
рошее хоровое пѣніе, по крайней мѣрѣ, въ болѣе одаренныхъ
музыкально племенахъ (я имѣю въ виду области Рейна), безусловно
достижимо. А чего можно добиться отъ простого рабочаго въ области
ваянія и живописи, а въ особенности въ не требующемъ сложныхъ
средствъ рисованіи объ этомъ свидѣтельствуютъ нѣкоторые порази­
тельные опыты послѣднихъ лѣтъ. Силы имѣются въ изобиліи,
нужно только умѣть ихъ найти и сумѣть освободить. О необходи­
мости знакомить съ лучшими произведеніями искусства, о группо­
выхъ посѣщеніяхъ музеевъ и о прочемъ подобномъ я упоминаю
лишь вскользь, такъ какъ важность всего этого общепризнана и
почти повсюду, гдѣ представляется возможность, это само собою
вошло уже въ обыкновеніе. Особенно .Іитвархъ указалъ, что здѣсь
необходимо обращать вниманіе на наиболѣе существенное и ука­
залъ для этого пути. Въ этомъ можно было бы итти и дальше по
мѣрѣ того, какъ создавался бы собственный, хотя и скромный худо­
жественный опытъ. Но это не ко всѣмъ приложимо и, быть можетъ,
никогда не будетъ имѣть мѣста во всѣхъ случаяхъ у всѣхъ безъ
исключенія.
Я должен'!, покинуть эту область, хотя и здѣсь далеко еще
не всѣ вопросы исчерпаны, ибо въ заключеніе, я не могу, по край­
ней мѣрѣ, не коснуться важнаго вопроса о религіозномъ во­
спитаніи.
Религіи сдѣлать нельзя. И для огромной массы народа, для
огромной части тѣхъ, кого, главнымъ образомъ, имѣетъ въ виду
наша образовательная дѣятельность, она въ общемъ не существу-^
етъ. Въ настоящее время нельзя больше въ этомъ заблуждаться.
И все же тотр еще не человѣкъ, кому не достаетъ этого послѣд-і
няго вѣнца въ его развитіи, этого наиболѣе сокровеннаго нашей*
души, съ наибольшимъ трудомъ постигаемаго, въ извѣстномъ смыслѣ
наиболѣе необходимаго.
Общественная народно-образовательная дѣятельность, согласно

115

всему своему существу, согласно всѣмъ своимъ цѣлямъ и всѣмъ
существующимъ условіямъ и возможностямъ, не можетъ и не должна
быть направлена къ тому, чтобы вліять на міросозерцаніе народ­
ныхъ массъ въ религіозномъ духѣ, хотя бы и самомъ свободномъ,
не говоря уже о несвободномъ. Дѣло не въ томъ, чтобы совершенно
пройти мимо вопросовъ міросозерцанія и сдѣлать такъ, какъ бы
ихъ вовсе не существовало. Рабочій, человѣкъ изъ народа, всякій
членъ человѣческаго общества вообще, долженъ, по крайней мѣрѣ,
знать, что нѣчто подобное сущбствуетъ, знать, что это такое, что
это составляетъ для тѣхъ, у кого оно имѣется. Каждый долженъ
сознавать и чувствовать, именно чувствовать всю важность рели­
гіознаго вопроса. Научиться понимать его, именно какъ во­
просъ, стать въ -опредѣленное отношеніе къ которому всецѣло пре­
доставлено на усмотрѣніе каждаго, не только обстоятельно проду­
мать его, но и пережить,—отъ этого никто не можетъ быть
освобожденъ. Для каждаго изъ насъ, къ какому бы результату для
себя лично онъ ни пришелъ, это было вѣчнымъ пріобрѣтеніемъ и
значительнымъ моментомъ въ развитіи. Противъ этого, я думаю,
ни съ какой стороны не будетъ серьезныхъ возраженій, развѣ
только со стороны тѣхъ, для кого и самая постановка этого во­
проса означаетъ грѣхъ и дѣломъ совѣсти которыхъ является без­
молвно проглотить непогрѣшимый отвѣтъ. Съ ними мы не станемъ
■спорить. Они нашли себѣ удовлетвореніе, оспаривать которое вовсе
не входитъ въ наши намѣренія. Мы обращаемся къ алчущимъ, а
не къ насытившимся. Мы обращаемся къ честнымъ, искренно ищу­
щимъ истины, не къ фривольнымъ только скептикамъ. Фриволь­
ные—да, эти защищаютъ, хотя и съ противоположной стороны,
мнѣніе, что съ этимъ дѣломъ покончено. Правда, нельзя ска­
зать, чтобы они были сыты, ибо они, по крайней мѣрѣ, по види­
мости, разучились и голодать. Но они имѣютъ то общее съ пер­
выми, что они не томятся голодомъ, хотя и въ противоположномъ
смыслѣ, чѣмъ тѣ. Поэтому и до нихъ намъ въ отношеніи религіи
нѣтъ никакого дѣла.
Для кого же религія является вопросомъ, тѣхъ я бы не'хо­
тѣлъ оставить стоять передъ нимъ, какъ передъ закрытыми дверьми.
Какой же отвѣтъ можемъ мы имъ дать? Какъ сказано, никакого
такого отвѣта, который бы содержалъ опредѣленное положительное
рѣшеніе его, никакой догмы, ни въ какомъ, хотя бы и самомъ
разжиженномъ, видѣ. Конечно, никакой и отрицательной догмы.
Слѣдовательно, прежде всего, непредубѣжденное, объектив ное
изложеніе. Оно должно быть возможно; вѣдь, существуетъ же,
безспорно, паука о религіи, не разрѣшающая ничего догматически,
но только спрашивающая: что такое религія, въ чемъ состоитъ ре­
лигіозная жизнь, въ какой связи она находится съ другими сто­
ронами и условіями человѣческой жизни? Но такое, въ послѣднемъ
счетѣ, историческое изложеніе, изображеніе исторіи развитія, само
есть только усиленіе, углубленіе и разностороннее освѣщеніе во­
проса, и ни въ какомъ случаѣ еще не отвѣтъ. Однако, вѣдь тре­
8*

116

буютъ же какого-нибудь отвѣта. Можно ли его дать, и какъ, и на­
сколько его можно и должно дать?
Мы работаемъ въ цѣляхъ общности. Значитъ, отвѣтъ, по
скольку таковой возможенъ, слѣдуетъ дать такой, который бы могъ
и долженъ былъ быть признанъ всѣми. Раньше пытались его дать
'въ какомъ-нибудь минимумѣ догматическаго содержанія, ограничи­
ваясь, напримѣръ, признаніемъ единаго Бога. Но это слово само
обозначаетъ лишь проблему «Wer darf ihn nennen und wer be­
kennen...»! («.Кто можетъ его назвать, кто можетъ въ него вѣро­
вать..!») Вопросъ о божественныхъ свойствахъ тотчасъ же приво­
дитъ ко всевозможнымъ сомнѣніямъ: какъ вяжется абсолютное ми­
лосердіе и благость Создателя съ тяжкими несправедливостями и
со страшнымъ, особенно нравственнымъ зломъ на землѣ и т. п.?
Дать на все это отвѣтъ мы не брались. Мы не собирались внушать,
что Богъ существуетъ или что Его нѣтъ; мы не брались давать
въ этомъ вопросѣ какое-либо положительное или отрицательное
рѣшеніе. Мы знаемъ только одно: «у каждаго человѣка свой
богъ», и гдѣ люди разъединились на столько враждебныхъ ла­
герей, то же сдѣлали и ихъ боги, и монотеизмъ по-истинѣ не
больше какъ фраза.
Однако, что же можетъ быть и что является общимъ? ТолькоІ
одно: нравственное въ религіи. Снова я не думаю о какой-1
нибудь этической догмѣ; здѣсь снова правы марксисты, утверждаю-j
ющіе, что, подобно религіознымъ, и нравственныя воззрѣнія и тре­
бованія также зависятъ отъ времени и обстоятельствъ и отъ об­
щественныхъ интересовъ и измѣняются вмѣстѣ съ ними. Но, вѣдь,
существуетъ послѣдняя единая основа нравственнаго, которую
всегда на дѣлѣ признаетъ и тотъ, кто на словахъ ее отвергаетъ.
Ни одинъ человѣкъ не считаетъ серьезно внѣшней и внутренней
лживости, вообще низости, лѣности, расточенія жизненной энергіи,
насилія пли обмана чѣмъ-нибудь хорошимъ, но всякій, по спокой­
номъ размышленіи, признаетъ это недопустимымъ, ибо оно подка­
пываетъ всякую возможность человѣческой общности и человѣче­
скаго существованія, какъ онъ признаетъ, что не можетъ имѣть
устойчивости постройка, если она не отвѣчаетъ опредѣленнымъ
основнымъ закопамъ механики. Прежде всего сама цѣль: возмож^
ность и дѣйствительность человѣческой общности вообще,-4
въ этомъ, въ концѣ концовъ, никто не сомнѣвается. Но это е д и нство цѣли человѣчества и составляетъ основное ядро
нравственнаго; дѣло идетъ о ней. И, дѣйствительно, она во всемъ
человѣчествѣ одна и та же, во всѣхъ религіяхъ она заключается
въ качествѣ главнаго момента. Это тотъ единый пунктъ, въ кото­
ромъ дѣйствительно сходятся всѣ болѣе благородныя религіи.
;«Богъ есть любовь». Что означаетъ это, какъ не требованіе общно­
сти? Пусть религія въ другихъ отношеніяхъ будетъ чѣмъ она хо­
четъ и. можетъ, но она также есть выраженіе, и въ послѣднемъ
счетѣ единодушное'выраженіе этого необходимо единодушнаго стре­
мленія къ единству желаній въ самомъ человѣкѣ и въ человѣче­

117

ствѣ. Можно отрицать, что религія есть т о л ы; о дѣло человѣче­
ства, но никто не сталъ бы и не могъ бы отрицать серьезно, будь
онъ католикъ или протестантъ, христіанинъ или еврей или буд­
дистъ или что-угодно другое, что религія есть также дѣло чело-'
вѣчества, чго она также стремится защищать и всегда защи­
щала идею человѣчества, и именно въ форатЬ единства, въ формѣ
общности, говоря просто: человѣческую любовь, или еще проще:
человѣчность въ отношеніяхъ другъ къ другу. Пусть противники
скажутъ: для этого намъ не нужно никакого бога,—это дѣлаетъ че­
ловѣчество само. Мы отвѣтимъ: да,человѣчество; но это есть идея,
нѣчто невидимое и все-же въ нашей душѣ для насъ несомнѣнное,
нашимъ «я» утвержденное, хотя мы должны признать, что то че­
ловѣчество, которое мы въ жизни знаемъ, что оно этого собою не
представляетъ, что и желанія такого во многихъ для насъ неза­
мѣтно. Поэтому все-таки правы тѣ, кто говоритъ: должно смѣть
вѣрить, умѣть вѣрить и въ то, что незримо, и эта вѣра въ неви­
димое есть религія.
Я долженъ и здѣсь еще послѣдній разъ вернуться къ
Песталоцци, чтобы и съ этой стороны не остался его образъ
незаконченнымъ. Почти ни у кого чисто человѣческая сторона религіи
не выражена такъ ясно, такъ по-народному наглядно и непосред­
ственно, какъ у него. Изъ массы прекрасныхъ выраженій я вы­
бираю два, оба изъ его романа. Въ главѣ «Ein Kinderlehr» (въ
третьей части «Lienhard und Gertrud») онъ говорить: «Богъ
для людей есть Богъ людей, только благодаря людямъ же. Человѣкъ
знаетъ Бога лишь постольку, поскольку онъ знаетъ человѣка, т. е.
себя самого, и чтитъ Бога лишь постольку, по скольку онъ чтитъ
себя, т. е. поскольку по отношенію къ себѣ самому и къ своему
ближнему поступаетъ изъ самыхъ чистыхъ и самыхъ лучшихъ
своихъ побужденій. Пусть поэтому человѣкъ не при помощи обра­
зовъ или словъ, но своими поступками возвыситъ другого до ре­
лигіи. Ибо тщетно станешь ты нищему говорить: «Богъ есть и для
сиротки: ты имѣешь Отца на небесахъ!» Образами и словами ни
одинъ человѣкъ не научитъ другого знать Бога. Но-еслп ты нищему
поможешь, чтобы онъ могъ жить по-человѣчески, ты покажешь
ему Бога, и если воспитаешь сиротку, какъ если бы она имѣла
отца, то ты научишь ее вѣрить въ небеснаго Отца, который такъ
устроилъ твою душу, что ты долженъ былъ ее воспитывать». И
дальше онъ превосходно проводитъ это на примѣрахъ изъ жизни.
Въ другомъ мѣстѣ Песталоцци влагаетъ въ уста чистосердеч­
наго Марелли прекрасныя слова: «Нехорошо уже, когда при­
ходится объяснять кому-либо о томъ, что слово Божье хочетъ
и чего не хочетъ сказать, и что другіе люди объ этомъ говорятъ...
Вы, добрые люди, вы должны были бы хорошо знать, что есть
.много вещей на свѣтѣ отъ Бога, по которымъ нельзя ошибиться
въ томъ, чего Богт> хочетъ, чтобы чѣмъ человѣкъ на землѣ былъ
и что дѣлалъ. У меня есть солнце, луна и звѣзды, и цвѣты въ
саду и плоды въ полѣ, а, затѣмъ, мое сердце и мои близкіе; развѣ

118
не скажутъ они мнѣ больше, чѣмъ всѣ люди, что такое слово
Божіе и чего оно отъ меня хочетъ? Чего, напримѣръ, вы сами,
когда вы такъ передо мною стоите, отъ меня хотите и въ чемъ
мой долгъ передъ вами; а затѣмъ, за дѣтей моего брата, я долженъ
отвѣтить; развѣ не являются они совершенно особымъ словомъ
Божьимъ, которое такимъ образомъ обращено ко мнѣ, какъ къ ни­
кому другому не обращено, и принадлежитъ мнѣ, какъ никому
другому? И это, несомнѣнно, отъ Бога и, несомнѣнно, я никогда не
ошибусь, если и другое слово Божье на свѣтѣ не захочу—ничѣмъ
инымъ объяснить, какъ этимъ». Это почти дословно то же, что
Фаустъ отвѣчаетъ Гретхенъ: «Wölbt sich der Himmel nicht da
droben... schau ich nicht Aug’in Auge dir...» (Развѣ не небо
раскинулось надъ нами?.. Развѣ не въ твои очи я гляжу?..»).
Такимъ образомъ, и здѣсь мы находимъ и Песталоцци и Гете
солидарными. Но снова на сторонѣ Песталоцци преимущество со­
вершенно народнаго способа выраженія, при которомъ, однако,
ничего не потеряла глубина воззрѣній Гёте.
Было бы неизмѣримо много сдѣлано для религіознаго мира,
въ которомъ такъ нуждается Германія, самая религіозная, по­
жалуй, страна на свѣтѣ, и былъ бы сдѣланъ огромный шагъ впе­
редъ въ дѣлѣ внутренняго объединенія и сближенія, если бы уда­
лось достигнуть этого соглашенія, самого по себѣ (какъ надо бы
было думать) возможнаго и понятнаго. Въ религіи, несомнѣнно, вѣчно
истиннымъ остается его нравственное человѣческое ядро, которое,
вѣдь, неопровержимо въ ней заключается. На этомъ могли бы вСѣ
объединиться, какъ бы ни были различны и противоположны ихъ
воззрѣнія вообще о мірѣ и о Богѣ, о потустороннемъ и посюсто­
роннемъ и обо всѣхъ этихъ, въ концѣ концовъ, все-же неразрѣ­
шимыхъ для насъ вопросахъ. Вѣдь, объ этомъ ядрѣ рѣчь, когда
говорятъ объ общности и совмѣстной жизни и дѣятельности, о
взаимномъ сочувствіи въ радости и горѣ, о твореніи и объ отдыхѣ,
о познаніи и волѣ. Пусть въ остальномъ у каждаго своя правда
будетъ, у каждой религіозной партіи своя. Вѣдь, никто на нее ве
посягаетъ,—покуда только существуетъ еще единая нравственная
цѣль и не разрушена еще общность людей между собою. Это дѣ­
лаетъ она не какъ религія, но только потому и постольку,
поскольку къ ней примѣшались ужъ слишкомъ нечеловѣческія
вещи и накинули на себя ея пурпуровую мантію, чтобы подъ
этой чарующей маской дѣлать въ дѣйствительности дѣла очень
небожескія.
Религія есть дѣло жизни и дѣятельности, а не мнѣ­
нія и словъ. Не уставая, твердитъ это Песталоцци. И вотъ,
путь, по которому мы желаемъ итти, есть путь жизни и дѣла, ко­
торый, мы надѣемся, приведетъ и къ истинной религіи.
Человѣку нужны часы духовнаго- возвышенія, часы, въ ко­
торые онъ начинаетъ чувствовать общность въ борьбѣ за истинно
человѣческое. И наши нравоучители, которые видятъ, какъ на­
родныя массы все болѣе отворачиваются отъ старыхъ религіозныхъ

119
формъ и обычаевъ,—наши нравоучители все болѣе и болѣе чув­
ствуютъ необходимость искать замѣны ихъ чѣмъ-нибудь вродѣ
свѣтскихъ часовъ душевнаго сосредоточенія. Что нѣчто подобное
возможно, нѣтъ для меня никакого сомнѣнія. Вѣдь, все снова и
снова приходится видѣть, какъ религіозное искусство продолжаетъ
оказывать свое глубокое, часто потрясающее дѣйствіе и на тѣхъ,
кто порвалъ или, по крайней мѣрѣ, думаетъ что, порвалъ, съ буквой
традиціонной вѣры. Но что насъ захватываетъ такъ въ бетховеновской мессѣ или въ мистеріяхъ Баха, что приводить насъ въ
трепетъ передъ Мадонной Рафаэля или Pietà Микель-Анджело,
христіане ли мы пли нехристіане, вѣримъ ли мы или не вѣримъ
въ истинность вложеннаго въ нихъ догматическаго содержанія?
Это должно быть нѣчто человѣческое, глубоко человѣческое. Всѣ
наши великіе поэты, музыканты и художники крѣпко придержи­
вались этого человѣческаго въ религіи. И величайшія и трога­
тельнѣйшія художественныя произведенія берутъ даже въ качествѣ
матеріала религіозныя преданія и даже, когда предпочитаютъ со­
вершенно другой матеріалъ, то все-же въ общемъ остаются имъ
близки по настроенію. Поэтому религіозный человѣкъ найдетъ и
въ нихъ выраженіе своему настроенію, какъ и, обратно, тотъ, кто,
по его мнѣнію, отъ религіи отрѣшился, опять-таки въ произведе­
ніяхъ религіознаго искусства найдетъ свое настроеніе. Я заключаю:
стало быть, въ послѣдней основѣ это должно быть однимъ и тѣмъ
же. Повидимому, это невыразимое словами послѣднее не можетъ
быть иначе выражено, какъ символически. И въ качествѣ символа
можно было бы взять многое. Но мы остаемся при изреченіи Гёте:
«Es sagen’s aller Orten alle Herzen unter dem himmlischen
Tag, jedes in seiner Sprache—warum nichr ich in der meinen?».
Этимъ объясняю я себѣ, почему такъ энергично защищаются
тѣ, для кого унаслѣдованныя нами религіозныя формулы не больше,
какъ фразы безъ содержанія, а религіозные обычаи нѣчто непо­
нятное обветшалое, когда имъ въ лицо говорятъ: вы не имѣете
Бога, не имѣете религіи. «Кто владѣетъ наукой и искусствомъ,
тотъ имѣетъ также и религію». Меня всегда удивляло, что Гёте
забылъ здѣсь назвать третье, что, несомнѣнно, не заключается ни
въ наукѣ, ни въ искусствѣ, однако, безъ котораго ни въ наукѣ,
ни въ искусствѣ не найти ничего религіознаго. Я скажу больше:
существуетъ религія работы. Открыли, наконецъ, огромное
научное и художественное значеніе труда. Но особенно въ худо­
жественныхъ изображеніяхъ его заключается, часто преобладая,
также il то, что я называю религіей труда: не только предчувствіе,
но увѣренность и присутствіе его вѣчнаго, человѣческаго и че­
ловѣчнаго значенія, которое насъ глубоко трогаетъ и покоряетъ,
которое насъ проводитъ черезъ всѣ бездны ада въ небесное, че­
резъ всѣ пропасти чувства виновности къ ничѣмъ болѣе не омрача­
емому блаженству. Такимъ образомъ, религія работы есть: сознаніе
ея вѣчной цѣли, той цѣли, о которой сказано: «es ist nicht drausen...
es ist in dir, du bringst es ewig hervor». («Это не внѣ... это

120

внутри тебя, ты вѣчно его порождаешь»). Ибо въ работѣ и
благодаря ей мы создаемъ въ послѣднемъ счетѣ не внѣшній про­
дуктъ, но человѣка, мы создаемъ человѣческое въ каждомъ
человѣкѣ—«во мнѣ самомъ и въ каждомъ другомъ человѣкѣ»—
говоритъ Кантъ—въ отношеніи къ которому все внѣшнее можетъ
имѣть лишь служебное значеніе. Я долженъ сознаться, что меня
глубоко тронуло, когда мы здѣсь изъ устъ рабочаго услышали: женщи­
на работаетъ не только тогда, когда она моетъ пеленки для своего
ребенка или даетъ что-нибудь по хозяйству; она работаетъ, когда
читаетъ хорошую книгу и, когда, благодаря этому, дѣлается болѣе
способной къ воспитанію и образованію своихъ дѣтей; она рабо­
таетъ, когда ходитъ гулять и этимъ возстановляетъ свои силы и
сохраняетъ здоровье, опять-таки, я думаю, для блага и здоровья
своихъ дѣтей и на радость своему мужу, ибо это тоже относится
къ устроенію человѣчества. Песталоцци говоритъ о внѣшней и
внутренней работѣ и требуетъ, чтобы внѣшняя работа всегда
подчинялась внутренней. Въ этомъ святомъ смыслѣ по-истинѣ
всякое образованіе есть работа и поэтому и насъ также, я надѣюсь,
охотно примутъ въ высокое общество работающихъ.
' Во всякомъ случаѣ, какъ работу, въ этомъ высокомъ, свя­
томъ смыслѣ, представляемъ мы себѣ нашу народно-образователь­
ную дѣятельность. И если отъ этого съѣзда для насъ останется
только сознаніе: мы работаемъ надъ вѣчнымъ дѣломъ,
надъ созданіемъ и сохраненіемъ человѣчества въ лицѣ каждаго
человѣка, то это будетъ огромнымъ пріобрѣтеніемъ. И если, за­
тѣмъ, придетъ къ намъ кто-нибудь «holdselig Angesicht» и съ
искреннимъ сомнѣніемъ спроситъ: а какъ у тебя съ религіей? и
если исповѣданіе Фауста не вполнѣ его удовлетворитъ, то все-же
мы скажемъ себѣ въ утѣшеніе: для насъ это является религіей.—
Пусть толкуютъ его, кто по стариннымъ, а кто по новымъ поня­
тіямъ. Дѣло здѣсь вовсе не въ этихъ толкованіяхъ и не въ этихъ
понятіяхъ. Въ корнѣ дѣла мы едины, и нечего намъ искать дру­
гого единенія.
Этимъ объясненіемъ, которое, если угодно, можете принять
за философское опредѣленіе или, если хотите, за личное исповѣ­
даніе, я позволю себѣ закончить.

ЛЕКЦІЯ ШЕСТАЯ.

О свободѣ и личности.
Я буду говорить о свободѣ и л и ч н о с т и, не какъ о двухъ
понятіяхъ, а какъ объ одномъ. Отдѣльное понятіе свободы слишкомъ
многосторонне; связавъ же его съ понятіемъ личности, мы огра­
ничимъ его опредѣленными рамками. Свобода въ значеніи инди­
видуальности, свобода индивидуальности, индивидуализація свободы,
это было бы болѣе точнымъ опредѣленіемъ темы.
Конечно, такъ опредѣленный идеалъ жизни, въ такое время,
въ такой духовной атмосферѣ, которыя не только не благопріят­
ствуютъ личной жизни и личной свободѣ, но какъ будто оспари­
ваютъ даже право и возможность ея существованія, такой идеалъ
нуждается въ оправданіи. Ибо едва ли можетъ быть какоенибудь сомнѣніе въ томъ, что почти все въ современной жизни:
и даже въ современной наукѣ противится сохраненію и свобод-’
пому развитію индивидуальности.
Повсюду въ жизни мы оказываемся втиснутыми въ твердо
опредѣленныя житейскія правила, мало считающіяся, да и по всему
характеру своему мало могущія считаться съ личностью отдѣль­
наго индивидуума. Напротив!., съ неумолимою прямолинейностью
■они подчиняютъ жизнь и дѣйствія всѣхъ безъ различія одной и
той же принудительной силѣ всеобщаго правила. Несомнѣнно, что
ни одно изъ этихъ правилъ—установленій права и обычая во
всѣхъ ихъ разнообразныхъ градаціяхъ—не является абсолютно
лишеннымъ смысла. Ни одинъ изъ этихъ законовъ не вошелъ бы
въ жизнь, если бы онъ въ какомъ-нибудь смыслѣ и вь какихълибо опредѣленныхъ границахъ не былъ цѣлесообразенъ. Ни одинъ
изъ нихъ не устоялъ бы, если бы онъ въ значительной степени
не соотвѣтствовалъ нѣкоторымъ интересамъ. Эти установленія не
являются неподвижными, но, хотя и далеко не совершеннымъ обра­
зомъ и мало эластично, они „приспособляются къ измѣняющимся
условіямъ жизни. Пусть эта приспособляемость и будетъ гораздо
болѣе тонкой, болѣе гибкой и подвижной, чѣмъ она была до сихъ
поръ, въ самой природѣ этихъ установленій, во всеобщности ихъ
характера лежитъ то, что они могутъ, въ дѣйствительности, соот­
вѣтствовать лишь мнимому среднему изъ существующихъ въ жизни,

122

У

безгранично разнообразныхъ, другъ съ другомъ сталкивающихся
интересовъ. По существу же они должны противорѣчить дѣйстви­
тельнымъ интересамъ отдѣльныхъ людей, должны, значитъ, имѣть
для нихъ характеръ принудительности, должны ихъ тысячекратно
связывать и тѣмъ сильнѣе, чѣмъ индивидуально сложнѣе ихъ вну­
тренній міръ, чѣмъ, съ другой стороны, они менѣе въ состояніи
отказаться отъ желанія сообразовать свою жизнь и свое поведе­
ніе въ окружающемъ обществѣ со своими внутренними убѣждені­
ями. Поэтому [соціальный порядокъ, какъ таковой,—даже относи­
тельно лучшій и менѣе несовершенный, благодаря тому, что онъ
обезоруживаетъ всякое сопротивленіе, еще сильнѣе, чѣмъ дурной,
который уже самимъ своимъ существованіемъ вызываетъ его—всякій
соціальный порядокъ необходимо ведетъ къ шаблонизаціи людей,
по крайней мѣрѣ, въ ихъ внѣшнихъ проявленіяхъ?]II поскольку
они сумѣли еще сохранить свою индивидуальность, соціальный по­
рядокъ заставляетъ ихъ ее скрыть, вызываетъ, такимъ образомъ, /
по меньшей мѣрѣ, противорѣчіе между внутреннимъ убѣжденіемъ и
внѣшнимъ поведеніемъ, приводитъ ихъ непосредственно ко лжи,
извѣстнымъ образомъ воспитываетъ въ нихъ ее.
Этимъ еще мало затронуты болѣе глубокія причины отсут­
ствія въ человѣкѣ свободы. Дѣйствующія установленія права и обы­
чая всегда являются лишь очень неточнымъ выраженіемъ болѣе
глубокихъ отношеній. Въ своей измѣняемости они вовсе не являются
независимымъ факторомъ человѣческой жизни, а, наоборотъ, въ выс­
шей степени зависимымъ. Несмотря на свою принудительность,
сами они стоятъ подъ еще болѣе сильнымъ принудительнымъ влія­
ніемъ. Принудительность эта не заложена въ установленіяхъ этихъ
первоначально, но они являются орудіемъ силъ, лишь прикрыва­
ющихся обманчивымъ покровомъ права и добраго обычая, чтобы
подъ этой обманчивой оболочкой тѣмъ вѣрнѣе и съ тѣмъ большею
неуловимостью примѣнять свою скрытую силу. Эти послѣднія, какъ
кажется, главнымъ образомъ, двоякаго рода: во-первыхъ, это есть
сила крайней матеріальной нужды и вытекающихъ отсюда э к о н омическихъ отношеній; съ другой стороны, духовныя
принудительныя силы.
Что экономическія условія только одни господствуютъ надъ
человѣкомъ и въ немъ все опредѣляютъ, есть, безъ сомнѣнія, та­
кая односторонняя и насильственная научная теорія, какая только
могла когда-либо существовать. Но все-же то, что въ этомъ спра­
ведливаго, имѣетъ для насъ огромное и неизмѣримо важное зна­
ченіе. Сохраненіе жизни является первымъ предварительнымъ усло­
віемъ всего остального. Съ этою необходимостью человѣкъ прежде
всего встрѣчается лицомъ къ лицу, чтобы затѣмъ, правда, въ выс­
шемъ героическомъ возвышеніи надъ собою, только въ рѣдкихъ п
исключительныхъ условіяхъ, совершенно отъ нея освобождаться. Но
усложнившаяся человѣческая жизнь, которая въ отличіе отъ жизни
животнаго или жизни первобытнаго человѣка, не ограничивается
лишь чувственнымъ воспріятіемъ настоящаго момента и не под-

123

всргается ежеминутно безразсудному риску, но которая основана
на длительности ея и вовлекаетъ въ переживанія воспоминанія о
минувшемъ и предвидѣніе предстоящаго въ далекомъ будущемъ,
требуетъ для своего сохраненія и повышенія соотвѣтственно слож­
ныхъ и дальновидныхъ хозяйственныхъ соображеній. Выработка
средствъ для существованія необходимо становится поѳтому все бо­
лѣе объемлющей и сложной. Поэтому-то и видимъ мы какъ-разъ тѣ
народы, которые больше всего участвуютъ въ настоящее время въ
работѣ подъ эволюціей жизни къ болѣе высокимъ, т. е. къ болѣе
сложнымъ формамъ, мы видимъ ихъ въ состояніи истиннаго бѣ­
шенства работы; работы, которая направлена, хотя и не исклю­
чительно, но все-же преимущественно надъ становящимся все
болѣе и болѣе труднымъ созданіемъ условій и предпосылокъ для
столь сложной жизни—къ истинному пользованію которой огромное
большинство работающихъ не приходитъ просто потому, что они
задерживаются надъ добываніемъ средствъ къ жизни. Средство все
болѣе становится единственною и исключительною цѣлью; созданіе
возможности жить уничтожаетъ самую жизнь, даже ея возможности
(въ высшемъ смыслѣ слова). Но господствующая до сихъ поръ тен­
денція развитія едва ли идетъ къ тому, чтобы это отношеніе из­
мѣнить, и съ умноженіемъ средствъ жизни мы видимъ, что жизнь
для огромнаго большинства людей дѣлается все болѣе затрудни­
тельной, и поэтому болѣе пустой и жалкой. Неизмѣримо увеличи­
ваются потребности, соотвѣтственное же удовлетвореніе ихъ для
огромнаго большинства становится невозможнымъ. Такъ какъ раз­
витіе это по природѣ своей не зависитъ отъ воли единицъ, но не­
умолимо заставляетъ въ большей или меньшей степени всякаго—
по крайней мѣрѣ, того, кто не стоитъ на высшихъ ступеняхъ со­
ціальной лѣстницы—приспособиться къ своему механизму и при­
ковываетъ на всю жизнь къ строго отграниченной работѣ, въ воз­
награжденіи же за трудъ оно сообразуется лишь со своими инте­
ресами, съ цѣлями сохраненія всей системы, то слѣдствіемъ этого
является все болѣе и болѣе постоянный гнетъ для всѣхъ безъ ис­
ключенія. Ибо даже тѣ, кто, благодаря своимъ выдающимся спо­
собностямъ или благодаря благопріятнымъ условіямъ положенія,
имѣетъ наиболѣе сильное вліяніе на ходъ всей машины, ' кто по­
этому является для ниже ихъ стоящихъ, лишь со скрежетомъ зу­
бовнымъ подчиняющихся ихъ распоряженіямъ, какъ-бы въ видѣ
угнетателей, именно -они, въ дѣйствительности, испытываютъ не
меньшій гнетъ. Они принуждаютъ, ибо сами къ этому вынуждаются.
Они давятъ, такъ какъ сами находятся подъ сильнѣйшимъ давле­
ніемъ: щ)дъ давленіемъ необходимости сохранить всю систему, и
часто вопреки своимъ собственнымъ чувствамъ. Они ничего не ви­
дятъ и ничего другого почти не могутъ видѣть, кромѣ великаго ор­
ганизма. Они, дѣйствительно, не являются хозяевами его. Я думаю,
въ этихъ рѣдкихъ случаяхъ они сами находятся лишь въ заблу­
жденіи. Во всякомъ случаѣ, они не являются господами жизни, а
подобно il другимъ, ея рабами,, если и не хуже того. Прекрасное,

е

124

вѣчно истинное описаніе въ государствѣ Платона тиранновъ, какъ
наиболѣе жалкихъ, наиболѣе зависимыхъ, больше всего пострада­
вшихъ въ своей человѣческой сущности, людей, прекрасно подошло
бы къ нынѣшнимъ промышленнымъ тираннамъ, ко всему господ­
ствующему—мнимо господствующему хозяйственному классу. Несли
■ еще не вполнѣ до этого дошло, то, несомнѣнно, что недалеко отъ
этого и все дѣлается, что въ нашихъ силахъ, для скорѣйшаго до­
стиженія этого положенія.
Гдѣ же остается здѣсь мѣсто для личной жизни, для личной
, свободы? Вещь въ самомъ простомъ смыслѣ этого слова, мате­
рія, голая нужда гнететъ всѣхъ, стоящихъ какъ на высшей, такъ
и на низшей ступени соціальной лѣстницы.
Только въ узкой средней полосѣ и можетъ еще въ извѣстной
мѣрѣ сохраниться личная свобода. Высоко развитая хозяйствен­
ная система все же требуетъ многочисленной интеллигенціи. По­
этому она не можетъ не заботиться о ней. Но такъ какъ истин­
ная интеллигентность не поглощаетъ черезчуръ много внѣшнихъ
матеріальныхъ средствъ, то система и можетъ безъ ощутительныхъ
жертвь ее поддерживать, что, въ общемъ, она и дѣлаетъ. Поэтому
она и предъявляетъ ей не слишкомъ большія требованія въ отно­
шеніи службы себѣ. Задачи, которыя она ей ставитъ, вопросы
науки, техники и искусства, имѣютъ для интеллигента и самостоя­
тельный интересъ, который, въ качествѣ такового, находится не въ
исключительной зависимости отъ заработка, хотя бы и этотъ пос­
лѣдній имѣлъ въ данномъ случаѣ свое значеніе. Поэтому интелли­
гентъ, въ общемъ, охотно будеть браться за выпадающую на его
долю работу, не чувствуя себя изъ-за этого порабощеннымъ. Съ
улыбкой будетъ онъ смотрѣть на то, какъ матеріальный зарабо­
токъ его духовнаго труда уноситъ не онъ, а тотъ, кто ему работу
поручилъ. Онъ отлично знаетъ, что, въ сущности, дѣйствительную
и непреходящую выгоду имѣетъ отъ этого не тотъ, но система; (система, которая, пусть другихъ она давитъ тяжкимъ бременемъ, но
его, работника мысли, она давитъ меньше всего?]
Такъ въ постепенномъ ходѣ всеобщаго развитія постоянно
остается извѣстная средняя полос а, въ которой относительно
широко процвѣтаютъ личная свобода и личная жизнь. Вѣдь, несо­
мнѣнно невѣрно, если первобытную эпоху человѣческой жизни пред­
ставляютъ себѣ райскимъ счастьемъ, внѣ всякихъ спеціальныхъ
установленій. Народности, стоящія еще нынѣ на очень близкихъ
къ примитивнымъ формамъ соціальной жизни, ясно указываютъ
на противоположное. При чрезвычайно несложной жизни прими­
тивныхъ народовъ едва-ли можетъ быть какая-либо рѣчь объ ин­
дивидуальности и, значитъ, объ истинной свободѣ, о свободѣ лич­
ности вообще. Здѣсь каждый является скорѣе только звеномъ въ
цѣпи цѣлаго; онъ живетъ и чувствуетъ только въ немъ, не знаетъ
никакихъ желаній, не имѣетъ даже и представленія, что могло бы
вообще иначе быть. Онъ не чувствуетъ, правда, никакого давящаго
бремени, но не потому, чтобы онъ былъ свободенъ, а потому, что

125
еще даже и не родилась въ немъ идея возможной свободы. Идущее
впередъ дифференцированіе труда, силъ и, вмѣстѣ съ этимъ,
мыслей и ощущеній, пробуждаетъ впервые эту идею изъ состоянія
дремоты; борьба за болѣе возвышенную, освобожденную отъ гнета
настоящаго, открывающую все новые и новые горизонты, культуру,
порождаетъ и высвобождаетъ все новыя душевныя силы, мощное
проявленіе которыхъ родитъ великую, восторженную пѣсню свободы.
Конечно, каждый народъ, творившій для человѣчества, переживалъ
хоть однажды такое время. Такова для насъ поистинѣ великая
эпоха Капта, Гёте и Гумбольдта. Экономически, правда, еще на­
родъ нищихъ, мы начинали уже оправляться послѣ тридцатилѣтней
войны. Политически еще скованные, но уже, въ предчувствіи свѣ­
жаго дуновенія свободы, мы переживали тогда то счастливое время,
когда мощный потокъ все новыхъ, еще неиспользованныхъ твор­
ческихъ силъ претворялся въ высокое сознаніе личности, когда
творческій духъ еще не сдѣлался рабомъ своего дѣтища, простое
средство еще не поглотило цѣли.
Нужно ли еще сравнивать тогдашнее время съ нынѣшнимъ?
Нѣкоторые незабвенные памятники личной жизни стали лишь не­
давно извѣстны; я имѣю въ виду здѣсь переписку Вильгельма
и Каролины Гумбольдтъ. Была ли бы теперь гдѣ-либо возможна
столь высоко-человѣческая личная жизнь, какая выпала на долю
ихъ обоихъ? Напрасно стремились бы мы вернуться туда назадъ—
ушедшую съ тѣхъ поръ жизнь не вернуть. Мы богаты и могуще­
ственны, мы стали страшно многочисленны. Высота нашей техни­
ческой культуры превосходитъ все, до сихъ поръ бывшее. Энергія
нашего хозяйственнаго развитія вихремъ взнесла насъ на одно
изъ высшихъ мѣстъ среди борющихся народовъ—но свобод­
нымъ народомъ назвать насъ нельзя. Намъ могутъ сказать,
мы не были такими и сто лѣтъ тому назадъ. Ио все же идея
жива была въ пашемъ народѣ и въ лучшихъ изъ его вождей, и
идея эта была для него реальностью, гордой, безусловно вѣр­
ной порукой того, что мы завоюемъ свободу. «Der Mensch ist frei
geschaffen, ist frei und wurden in Ketten geboren» (человѣкъ
созданъ свободнымъ, и онъ свободенъ, хотя бы родился въ цѣляхъ):
такъ пѣлъ, такъ чувствовалъ тогда народъ нашъ, томившійся еще
вт> цѣпяхъ Наполеона. Такъ въ этомъ глубочайшемъ убѣжденіи на
зло этой цѣпи пѣлъ онъ вмѣстѣ со своимъ Шиллеромъ. И онъ былъ
правъ: онъ стремился къ свободѣ, и это стремленіе его—въ
этомъ усумниться значило бы усумниться въ человѣчествѣ—д о лжно было въ концѣ концовъ побѣдить. Идея оказывалась тогда
еще въ силѣ, какъ тотъ же поэтъ поетъ «Su Lfuten frei» («въ свобод­
номъ пареніи») т. е. на высотѣ чистой мысли и чистой воли уни­
чтожить вѣкового врага, духъ порабощенности. Этотъ великій идеа­
лизмъ вѣры въ то, «was kein Ohr vernam, was die Augen nicht
sahn» («чего ничье ухо не слышало, ничей глазъ не видѣлъ»),—
гдѣ нынѣ этотъ идеализмъ? Гдѣ чувствуемъ мы въ нашей обще­
ственной жизни, даже въ нашей поэзіи литературѣ, музыкѣ и въ

126

искусствѣ мощное дуновеніе его побѣдоносной силы? Въ отдѣль­
ныхъ личностяхъ онъ живъ несомнѣнно; однако развѣ это сенти­
ментальный сонъ, или вообще неправда, что тогда въ націи на­
шей въ цѣломъ было живо кое-что изъ этого и увлекало ее на
благородное, вдохновенное дѣло самопожертвованія, и на мгновеніе
всѣхъ, сверху донизу, объединило въ одномъ великомъ чув­
ствѣ? Мы думаемъ о томъ незабвенномъ моментѣ, когда послѣ тя­
желаго удушья иноземнаго владычества весь народъ, какъ одинъ
человѣкъ, поднялся и всѣ другъ другу поклялись: «Wir siegen,
oder sterben hier den Süszen Tod der Freien»! (Мы побѣ­
димъ или умремъ здѣсь смертью свободныхъ»)! Да, это была
борьба за свободу, и не просто борьба за свободу, но борьба сво­
бодныхъ противъ рабства. Я не ставлю вопроса, было ли бы наше
время способно дать Гете или Бетховена, я спрашиваю, было ли
бы оно способно къ такому національному подъему, на который на­
родъ нашъ оказался способенъ тогда, во время своего глубочай­
шаго униженія. Но война безъ такого внутренняго подъема была
бы просто отвратительнымъ убійствомъ, страшнымъ испытаніемъ
могущества матеріи надъ духомъ, испытаніемъ, которое проявитъ
поразительная техника новаго времени, если не будетъ того духа,
который обладаетъ силой подчинить эту огромную власть матеріи
на дѣйствительное служеніе себѣ, на служеніе высшимъ духов­
нымъ задачамъ человѣчества. Является искушеніе сказать: поэтому
это поколѣніе не должно пережить войны, ибо единственное, что
могло бы ее освятить, этотъ возвышенный духъ свободы, нынѣ от­
сутствуетъ, его быть не можетъ. Возможно ли выдать эпохѣ или
націи худшее свидѣтельство, чѣмъ это? И возможно ли нашей
эпохѣ, нашему народу, каковымъ онъ нынѣ является, выдать иное
свидѣтельство? У меня не хватило бы имѣлости.
Однако,—па комъ лежитъ вина? Добровольно никто не отка­
зывается отъ внутренней свободы. Насъ роковая судьба ея ли­
шила: рокъ экономической необходимости, духовнымъ владыкой ,
которой человѣчество нс успѣло стать раньше, чѣмъ она, къ несчастью, овладѣла имъ?) Это явилось какъ бы внезапно, несомнѣнно,
противъ желанія всѣхъ и не па ихъ зовъ.(Какъ кошмаръ, опуталъ
насъ механизмъ, и всякое духовное проявленіе вынуждено посту- .
пить къ нему на службу, или же оно пройдетъ мимо соціальной *
жизни безсильное, безъ вліянія на цѣлое?)Какъ-то однажды я ска­
залъ: есть въ сущности два исповѣданія: поклонниковъ авторите­
товъ и друзей свободы. Первые въ соотвѣтствіи съ дѣйствительно­
стью вполнѣ правы: они воочію видятъ существованіе и господ­
ство надо всѣмъ экономическаго механизма, и признали фактъ
этой власти и предъ нимъ преклонились; такъ или иначе, они съ
этимъ покончили и, въ общемъ, чувствуютъ себя хорошо, такъ
какъ борьба съ неизмѣнною необходимостью не подтачиваетъ ихъ
физическихъ и духовныхъ силъ—какъ у послѣднихъ, у еретиковъ—
и они счастливо нашли способъ безъ треній вмѣститься въ общій
ходъ машины, хотя бы и мѣстомъ ихъ былъ самый незначитель-

127

ный винтикъ во всей машинѣ. Приэтомъ и силы ума и воли не
остаются внѣ использованія; какъ указано, и то и другое великая
машина отлично можетъ примѣнить къ дѣлу на своемъ мѣстѣ и
подчинить ихъ на служеніе себѣ. Она не отказывается также отъ
ихъ вознагражденія, хотя не въ мѣру ихъ дѣйствительной затраты,
а исключительно въ мѣру ихъ цѣнности для нея, для машины.
Но, благодаря этому, гнетъ распространяется также на м ы с л ь
иду ш у, а это придаетъ ему особенную горечь и остроту для
умственно и духовно болѣе сложныхъ натуръ. Съ матеріальной ну­
ждой, даже когда она гнететъ, люди охотно борются, пока въ своей
духовной жизни они остаются свободны. Какъ часто это выпадало
на долю нашихъ величайшихъ людей, и они не падали духомъ.
Вспомнить только о героической жизни какого-нибудь Кеплера,
который въ качествѣ имперскаго и Его Величества математика,
долженъ былъ себя содержать предсказаніями будущаго по небес­
нымъ свѣтиламъ или выдумывать ихъ для календарей, или же онъ
долженъ былъ, унижаясь передъ высокопоставленными, всегда снова
обманываемый, почти какъ нищій, вымаливать себѣ на пропитаніе;
все это выноситъ онъ терпѣливо и съ возвышеннымъ юморомъ,
чтобы не лишиться счастья служить своему призванію и работать
надъ великими научными открытіями. Такъ и онъ былъ свободенъ.
Однако, все духовно противодѣйствуетъ такой свободѣ и, хотя и
безсознательно, стремится ее задушить. Именно въ высшія формы
духовнаго любитъ насиліе себя одѣть, чтобы тѣмъ вѣрнѣе пора­
ботить духъ. Ибо «у каждаго человѣка свой богъ»; если че­
ловѣкъ порабощенъ, онъ и выдумываетъ себѣ надміровую верхов­
ную силу, которая испытываетъ удовольствіе въ порабощеніи всего,
даже самаго духа человѣческаго. Человѣкъ возвышается тогда до
представленія о безконечномъ только для того, чтобы чувствовать
его единственно, какъ повелѣвающую имъ силу, и чтобы вымолить
себѣ у нея рабской жизни, рабской мысли и рабскаго духа. И
если кто осмѣлится посягнуть на эту цѣпь, тотъ является нече­
стивцемъ, отверженнымъ человѣкомъ, для котораго, конечно, «der
Rauch sein Gott sei» («его чрево есть его богъ»); ибо бога мы
должны имѣть, т. е. мы должны себя продать въ рабство комунибудь или чему-нибудь; и ничего другого нѣтъ, не можетъ и не
должно быть. Такая ненависть къ свободѣ—современная жизнь
снова напомнила это тѣмъ, кто, о какъ охотно, хотѣлъ бы объ
этомъ забыть—живетъ еще среди очень многихъ и является у насъ
могущественной силой, которая въ большей или меньшей степени
давитъ на всю нашу духовную и нравственную жизнь, на наше
воспитаніе, при помощи котораго она стремится себя увѣковѣчить.
Какъ обстоитъ дѣло съ воспитаніемъ современнаго че­
ловѣка вообще? Есть ли оно то, чѣмъ оно должно быть: воспита­
ніе свободныхъ людей? Прежде всего семья—она бы ужъ, конечно,
могла быть пріютомъ для свободы. Играющее дитя при благопрі­
ятныхъ условіяхъ еще является свободнымъ, свободнѣе, чѣмъ боль­
шинство изъ насъ взрослыхъ. По затѣмъ ш к о л а беретъ его въ

128 —
своп надежныя руки. Безъ сомнѣнія, школа должна была бы и
могла бы явиться убѣжищемъ для развитія индивидуальности; мно­
гія важныя условія для этого уже осуществлены или при доброй
волѣ могутъ еще быть осуществлены. Гдѣ, въ какихъ взаимныхъ
отношеніяхъ между людьми свобода должна бы была скорѣе найти
себѣ мѣсто, чѣмъ въ отношеніяхъ между учителемъ и ученикомъ?
Но я не буду жаловаться, ибо меньше всего я хотѣлъ бы впасть
въ тонъ жалобы. Вѣдь, очевидно, что школа и все современное во. спитаніе юношества само не является свободнымъ; какъ
же могла бы школа воспитывать въ свободѣ и для свободной жизни?
Будучи сама подъ самымъ разнообразнымъ давленіемъ, съ меха­
ническою необходимостью опа передаетъ его дальше. Не ее въ
этомъ слѣдуетъ винить, но, наоборотъ, съ тѣмъ большею благодар­
ностью слѣдуетъ отнестись къ истинному героизму тѣхъ, вовсе не
столь малочисленныхъ, кто въ современной школѣ способствуетъ
сохраненію и дальнѣйшему процвѣтанію духа свободы.
Для избранныхъ за средней школой слѣдуетъ в ы с ш а я.
Для сколькихъ является она оазисомъ въ пустынѣ жизни? Иной,
усумнившійся уже въ свободѣ и даже возненавидѣвшій ее, сохра­
няетъ еще въ себѣ благочестивую вѣру въ «академическую
свободу». Удивительно, что послѣдняя пользуется не только
снисходительнымъ отношеніемъ, но и прямымъ покровительствомъ
со стороны тѣхъ, кто къ свободѣ вообще какъ-будто довольно
таки равнодушенъ; быть можетъ, потому, что онъ замѣтилъ, что
добрый глотокъ изъ этой чаши свободы иммунизируетъ про­
стивъ болѣе серьезныхъ вожделѣній свободы. Откуда это? Я пов­
торяю, я не обвиняю никого, я пытаюсь только понять. От­
части это простое дѣйствіе контраста: вездѣ заботливо связанные,
здѣсь мы оказываемся вдругъ освобожденными отъ путъ. Многіе
j становятся жертвами этого опаснаго перехода къ внезапной и
полной свободѣ, къ которой они внутренне не подготовлены. Чаще
всего, какъ это, конечно, понятно, они переносятъ всѣ принесен­
ныя съ собою духовныя путы въ эту мнимо свободную жизнь и
добровольно куютъ для себя цѣпи, безъ которыхъ уже не могутъ
обойтись. Я бы никоимъ образомъ не желалъ въ такой общей
формѣ осудить нашу академическую корпоративную жизнь. Не­
сомнѣнно, что когда-то (во времена прежнихъ студенческихъ кор­
порацій) она стремилась быть школой свободы, школой свободной
общественности и въ извѣстной степени таковой и являлась. При
благопріятныхъ условіяхъ это бываетъ и теперь; я никогда не
позволю себѣ произнести общій приговоръ. Но я ясно вижу, что
тѣ, кто испилъ изъ полной чаши такъ называемой академической
свободы, по правилу это не тѣ, кто впослѣдствіи съ наибольшею
рѣшительностью и цѣлостью встаютъ за дѣло свободы. Къ нимъ
вполнѣ подходитъ то, что они сами поютъ: съ поникшимъ взоромъ
поплыли они обратно въ страну филистеровъ. И затѣмъ,
гдѣ бы они нашли поле для свободной дѣятельности? Имъ пришлось
бы благополучно устроиться въ господствующей системѣ, къ чему

129

почти все кругомъ ихъ заставляетъ. Или, если бы они пытались
бороться съ этимъ, они были бы вынуждены надѣть на себя но­
выя цѣпи, М-Циртійныя цѣпи (безразлично какой партіи). Одни
они не способны ни къ чему, не могли бы вообще существовать;
они безжалостно были бы заперты съ обѣихъ сторонъ, справа и
слѣва.
Остается семейная жизнь. Рѣдко, случается чтобы
сошлись двѣ души, одинаково чистыя и ясныя, съ одинаковымъ
отношеніемъ къ свободѣ, которыя бы жили въ гармоніи, не омра­
чаемой никакимъ диссонансомъ. Если же этого нѣтъ, то и бракъ
и семейная жизнь становятся новыми цѣпями, и для болѣе чут­
кихъ, пожалуй, болѣе тяжкими, ибо здѣсь сердце ищетъ себѣ
удовлетворенія, и какъ часто тщетно!.. Да и какъ трудно, чтобы
въ такой жизни, какъ наша, гдѣ такъ мало мѣста свободѣ, чтобы
какъ-разъ у насъ въ этихъ нѣжнѣйшихъ и столь хрупкихъ отно­
шеніяхъ могла бы долго царить взаимная свобода. Поэтому нѣтъ
ничего удивительнаго, что бракъ нарушается какъ-разъ въ тѣхъ
кругахъ, гдѣ сохранилась еще тонкая чувствительность къ чистотѣ
и глубинѣ личныхъ душевныхъ отношеній. Такимъ образомъ, также
и здѣсь не слѣдуетъ ни обвинять, ни оправдывать, но нужно по­
нять и серьезно подумать, гдѣ же выходъ для нашего духовнаго
и психическаго развитія.
Остается послѣднее: бѣгство къ природѣ — поскольку
таковая еще существуетъ и безудержная жажда завоеваній
техники не опустошила ея совершенно, или въ объятія искус­
ства которое, къ сожалѣнію, также въ диссонансъ къ общей
гармоніи немало кричитъ о свободѣ. Наконецъ, остается р е л игі я, которая, какъ гуманная религія, — какъ ее наши предки
себѣ представляли и исповѣдывали, — несомнѣнно, также не меньше
нуждается въ свободѣ и поэтому въ наше время, само собою ра­
зумѣется, страдаетъ, хотя все же въ самомъ послѣднемъ, сокро­
венномъ уголкѣ сердца она еще можетъ воздвигнуть себѣ алтарь.
Такимъ образомъ, во всемъ этомъ чувствуешь себя совершенно
окруженнымъ нутами, подобно изгнаннику на чужбинѣ. Приходится
лелѣять въ себѣ любовь къ свободѣ, какъ лелѣетъ запрещенную
любовь къ родинѣ тотъ, у кого враждебныя силы ее похитили.
Такъ обстоитъ дѣло въ современной жизни. Развѣ не
вполнѣ понятно, если многіе говорятъ и думаютъ, что свобода
вообще не что иное, какъ сладкая мечта нѣсколькихъ далекихъ
отъ жизни поэтовъ и мечтателей? Пожалуй, горечь и чувство, съ
которыми это говорится, все еще изобличаютъ ихъ безсильный
внутренній протестъ; но радостная вѣра въ реальность этой идеи,—
въ этомъ уже сомнѣнія нѣтъ,—ея не существуетъ у большинства
людей.
«Истина сдѣлаетъ васъ свободными» — говорятъ прекрас­
ныя (слова. Жажда истины есть, собственно, жажда свободы. Гдѣ
источникъ, который могъ бы удовлетворить эту жажду?
Мы обращаемся къ наукѣ, этому оффиціальному стражу
9

130
истины. Но не кажется ли и ея отвѣтъ «только насмѣшкой надъ
вопрошающимъ»? Нѣкоторымъ изъ васъ знакома книга Карла
Іоэля (Іоёі) «Свобода воли». Въ рядѣ живыхъ бесѣдъ авторъ
направляетъ своего вѣрившаго въ свободу «Наивнаго», послѣ
того, какъ «Просвѣтитель» запустилъ въ него жало сомнѣнія въ
свободу воли, поочередно къ психологу, юристу, естествоиспытателю,
психіатру, историку, теологу и моралисту — и со всѣхъ сторонъ
онъ слышитъ одинъ и тотъ же отвѣтъ, какъ-будто всѣ сговорились:
свобода воли есть не что иное, какъ историческое заблужденіе.!
Судомъ пауки опа осуждена, съ нею уже покончено; дѣло было'
уже давно, оно проиграно ею во всѣхъ инстанціяхъ. Правда, въ
той же книгѣ дѣлается затѣмъ поворотъ назадъ; будто, скоро
г будетъ ревизія, и процессъ будетъ возобновленъ. Еще болѣе длин­
ный рядъ бесѣдъ возстанавливаетъ уже потерянное было дѣло
свободы. Детерминизмъ не отрицается, но совершенно поглощается
индетерминизмомъ; законъ причинности остается неизмѣннымъ
закономъ нашего познанія, но не абсолютнымъ закономъ и вещей.
Сомнѣніе новѣйшихъ механистовъ въ самодержавное™ механизма,
витализмъ современныхъ біологовъ, прагматизмъ такихъ теорети­
ковъ познанія, какъ .Махъ и Авенаріусъ, все идетъ въ дѣло, чтобы
обосновать новый метафизическій индетерминизмъ. Но именно
метафизическій, завершающійся теизмомъ, который какъ послѣдній
недертерминированный детерминирующій возстанавливаетъ боже­
ственную волю. Кто не хочетъ знать ничего о такихъ высокихъ
матеріяхъ, для кого спасеніе свободы на шаткой почвѣ метафизики
не является спасеніемъ, кто заинтересованъ въ свободѣ въ нашемъ
земномъ мірѣ, тому и эта остроумная и значительная книга не
дастъ истиннаго и прочнаго утѣшенія. Такъ послѣ нашего
путешествія по наукамъ приходимъ мы обратно такими же бѣд­
ными и пустыми, какими мы явились, еще бѣднѣе на одну
большую, пожалуй, послѣднюю надежду: раньше мы чувство­
вали отсутствіе своей свободы, хотя и очень мучительно, но
мы въ сильномъ чувствѣ возставали противъ этого; теперь же
мы знаемъ: всякое сопротивленіе тщетно и должно быть тщет­
нымъ, если наука, обычно такъ склонная къ спору, здѣсь съ та­
кимъ единодушіемъ и опредѣленностью рѣшила вопросъ. Пожалуй,
даже чѣмъ-то вродѣ дьявольскаго ухищренія является для насъ
то, что она сама, съ которой мы именно изъ-за нашего стремленія
къ свободѣ не можемъ не согласиться (ибо она, вѣдь, госпожа
истины, и только истина можетъ насъ сдѣлать свободными), объ­
являетъ ложью нашей собственной души нашу вѣру въ свободу
и правду и объявляетъ самообманомъ, хотя и тѣмъ-то и тѣмъ-то
объяснимымъ, а потому и ненаказуемымъ.
Если такимъ образомъ въ жизни и въ наукѣ одинаково
потеряно и проиграно дѣло свободы, куда же еще, наконецъ, могла
бы она спастись? Правда, заносчивости достаточно у философіи,
стремящейся стать выше обѣихъ. Развѣ это не дерзкая претензія,
съ которой и та и другая давно покончили? Философія коренится

131
или въ жизни или въ наукѣ; тогда она съ трудомъ сможетъ
выступить противъ согласнаго вывода обѣихъ; если же нѣтъ, то
она сама есть пустой сонъ, ибо не можетъ превратить менту о
свободѣ въ дѣйствительность.
И все-же философія не имѣетъ права отказываться отъ своей
компетентности въ этомъ великомъ, пожалуй, величайшемъ изъ
всѣхъ вопросовъ человѣчества. Вопросъ этотъ подлежитъ компе­
тентности не одной какой-нибудь науки, но онъ можетъ найти
себѣ отвѣтъ только въ связи со всѣми конечными проблемами че­
ловѣческаго сознанія и человѣческой жизни, изученіе которыхъ
является совершенно особой задачей философіи.
Факты жизни, какъ бы они ни казались согласными, все же
не даютъ согласнаго рѣшенія; они не доказываютъ ничего больше,
какъ то, что свобода, во всякомъ случаѣ, не будетъ намъ дана, какъ
милостивый даръ съ небесъ, но она постоянно должна быть сыз­
нова завоевываема въ жестокомъ и опасномъ бою. Мы давно уже
должны были знать: «лишь тотъ заслуживаетъ свободы и жизни,
кто долженъ ее ежедневно завоевывать». Жестокость
борьбы, острота, съ которой воспринимается сопротивленіе, про­
тивъ котораго свобода можетъ устоять лишь въ тяжелой борьбѣ,
доказываетъ уже, что все-же что-то еще въ насъ живетъ и не
можетъ быть убито, что возмущается противъ этого гнета. Ст р емл е н і е къ свободѣ, во всякомъ случаѣ, еще существуетъ; и это
стремленіе, по крайней мѣрѣ, не есть фантомъ и не простая мечта;
но въ сознаніи этого стремленія свобода является уже реаль­
ностью, каково бы положеніе ея въ мірѣ и фактическое вліяніе
на него ни было. Доказательства же науки противъ свободы,
какъ бы они ни были разнообразны, все же всѣ сводятся къ
одному: законъ п р и ч и н н о с т и есть основной законъ опыта;
и всякое сужденіе о фактахъ, о чемъ-нибудь соверша­
ющемся во времен и, будь то явленіе физическое или пси­
хическое, должно подчиниться этому основному законосообразному
взаимоотношенію между предшествующимъ и послѣдующимъ и не
можетъ быть обосновано иначе, какъ по этому закону. Эта пред­
посылка непоколебимо доказана обстоятельнѣйшимъ изслѣдованіемъ
Канта объ основахъ нашего познанія, и съ тѣхъ поръ не подвер­
глась сколько-нибудь серьезному сомнѣнію. Однако, она не по­
мѣшала ни Канту, ни тѣмъ, кто отъ него исходилъ, поддерживать
дѣло свободы, и положеніе это является даже однимъ изъ важныхъ
предпосылокъ, на которыхъ зиждется ихъ доказательство свободы;
значитъ, этимъ единственнымъ положеніемъ свобода далеко еще
не опровергнута.
Я не могу и не намѣренъ посвятить васъ сейчасъ въ глу­
бокія критико-познавательпыя соображенія. Для нашей цѣли, въ
концѣ концовъ, достаточно одного только соображенія, обстоятельное
разсмотрѣніе котораго скорѣе есть дѣло книги, чѣмъ реферата.
Соображеніе это въ основѣ своей настолько проникло въ сознаніе
всѣхъ образованныхъ людей, что достаточно о немъ только наиом9®

132 —

нить, чтобы съ достаточной вѣрностью можно было затѣмъ стро­
ить свои выводы дальше.
Причинность есть основной законъ опыта; но опытъ, опытъ
въ строгомъ смыслѣ, опытъ научный не имѣетъ и никогда не
можетъ имѣть значенія законченной, абсолютной истины. Онъ есть
вѣчно незаконченный и не могущій быть закон­
ченнымъ процессъ. Хотя каждый шагъ на этомъ безконеч­
номъ пути есть прогрессъ въ отношеніи предыдущаго, все-же послѣ
каждаго достигнутаго пункта должна оставаться принципіальная
возможность дальнѣйшаго шага. Т. е. никогда выводъ опыта не
долженъ безусловно гласить: это—такъ, а только: при такихъ-то и
такихъ-то условіяхъ—условіяхъ, которыя всѣ сами подлежатъ
постоянному переиспытанію и провѣркѣ—необходимо вытекаетъ
такой-то и такой-то выводъ, внѣ этихъ условій— нѣтъ. Пусть вы­
водъ опыта будетъ наивозможно точнымъ, поскольку факторы оста­
ются тѣ же; но въ него постоянно входятъ новые факторы, не
только безъ того, чтобы можно было предвидѣть конецъ, но, наобо­
ротъ, такимъ образомъ, что становится яснымъ, что здѣсь нѣтъ и
не можетъ быть конца, что вопросы науки съ явною логическою,
необходимостью ведутъ въ безконечность, въ концѣ концовъ, наб-)
солютно болѣе неопредѣлимую. Это основное свойство нашего по?
знанія всего, что является во времени и въ пространствѣ, явленій
настоящаго, прошедшаго и будущаго, это свойство и есть то, кото­
рое мы со времени Канта привносимъ въ понятіе «опыта». Опытъ
самъ есть безконечный процессъ, впрочемъ, строго закономѣрный
въ своей безконечности. Иначе не могло бы быть и рѣчи также и
объ относительной истинѣ, о правильномъ прогрессѣ познанія.
Этотъ законъ причинности есть одно изъ основныхъ выраженій
закономѣрности этого безконечнаго процесса опыта. Какъ тако­
вой, онъ является ненарушимымъ. Кромѣ того, въ качествѣ тако­
вого ни онъ, ни то, что согласно ему слѣдуетъ, т. е. всякое эмпи­
рическое сужденіе вообще, никогда не можетъ явиться вч> смыслѣ
абсолютнаго познанія того, что само по себѣ и безусловно «есть»,,
но въ смыслѣ произвольнаго обоснованія гипотетическихъ
выводовъ о томъ, что при такихъ-то и такихъ-то предпосылкахъ,
есть или не есть.
Но именно отсюда и вытекаетъ безусловная законность того,
что мы в'ь отличіе отъ «опыта» вмѣстѣ съ Кантомъ называемъ
«идеей»: устремленіе взора въ безконечное.
Если мы представимъ себѣ постоянное, строго закономѣрное,
но безконечное движеніе «опыта» въ видѣ безконечной прямой ли­
ніи въ пространствѣ, то мы увидимъ, во-первыхъ, послѣдова­
тельное движеніе впередъ отъ точки къ точкѣ въ
конечномъ, соотвѣтственно которому, если дана точка О и точка 1,
то отсюда, по правилу сложенія или умноженія, опредѣляется
точка 2 и точка 3 и такъ до безконечности, во вторыхъ то, что
тождественное взаимоотношеніе этихъ пунктовъ, обозначаемое сло­
вомъ «направленіе», совершенно независимо отъ мѣста распо­

133
ложенія точекъ, неизмѣнно продолжается въ безконечность
(также не данную). Это опредѣленное высказываніе о неданномъ,
это точное опредѣленіе познаніемъ отношенія, которое продолжаетъ
существовать внѣ всякаго конечнаго предѣла, возможно въ дан­
номъ случаѣ потому, что въ основѣ всякаго пространственнаго от­
ношенія изначальнѣе и глубже заложенъ моментъ направленія,
чѣмъ конечное соотношеніе точекъ. Ибо каждый конечный пунктъ
прямой, съ перваго до послѣдняго, какой только мы можемъ себѣ
представить, уже заранѣе подразумѣвается въ опредѣленномъ, по­
стоянно одномъ и томъ же направленіи; это направленіе, продол­
жающееся, согласно всему представленію о немъ, въ безконечность,
лежитъ уже въ основѣ всякаго конечнаго расположенія точекъ и
поэтому не можетъ быть поставлено обратно, въ зависимость отъ
послѣдняго.
Таково соотношеніе въ познаніи между идеей и опытомъ.
Буквально идея есть устремленіе взора, вглядываніе,
слѣдовательно, направленіе, принимаемое умственнымъ
окомъ, взоромъ познанія на свою вѣчно далекую, заложенную въ
безконечности, цѣль. Въ сравненіи съ этимъ опытъ, напротивъ,
есть дѣйствіе конечнаго расположенія пунктовъ на намѣченномъ
такимъ образомъ пути. Идея не зависитъ и не ограничена опы­
томъ, напротивъ,—опытъ съ самаго начала уже опредѣленъ идеей;
если бы мы не имѣли идеи о безусловно истинномъ, не было бы
также и той условной истины, справедливой въ области процесса
опыта (и исключительно тамъ). Безусловное идеи является, та­
кимъ образомъ, послѣднимъ обусловливающимъ впереди
и въ основѣ всего обусловленнаго опыта самого по себѣ, но не
отходитъ назадъ въ качествѣ простой его тѣни или простого даже
произвольнаго продолженія его въ неопредѣленное, въ неизвѣстное,
въ непознаваемое. Напротивъ, она опредѣлена такъ, какъ ни­
что конечное, эмпирическое не можетъ быть опредѣлено, именно
безусловно; значитъ, она есть также предметъ совершенію точнаго
познанія, реальная какъ ничто другое, больше того,—вся реаль­
ность опыта обоснована въ ней какъ въ послѣдней инстанціи.
Итакъ, развѣ не въ томъ уже очень реальная «свобода»,
что ничто конечное, ничто эмпирическое не можетъ приковать на­
шего взора, не можетъ связать нашего сужденія, что мы никогда
не являемся совершенно связанными съ тѣмъ, что открывается во
времени и пространствѣ, но, возвысившись надъ этимъ, мы всегда
можемъ и должны обратить свой духовный взоръ на то, чего
никакое (чувственное) ухо не восприняло, никакой (чувствен­
ный) взоръ не видѣлъ? Пожалуй, намъ отвѣтятъ: въ этомъ
заключается только отрицательный смыслъ свободы, т. е.
несвязанность принужденіемъ однихъ эмпирическихъ, т. е. услов­
ныхъ велѣній. Пр въ основѣ своей это не только нѣчто отри­
цательное, ибо скорѣе связанность свидѣтельствуетъ объ ограниче­
ніи, о невозможности выйти за предѣлы опыта, т. е. объ отрица­
ніи; освобожденіе отъ оковъ этого препятствующаго предѣла, на­

134

противъ, является какъ бы расковываніемъ, является уже пріоб­
рѣтеніемъ свободы въ полномъ, положительномъ значеніи. Предѣлы
опыта говорятъ намъ: до сюда и ни шагу дальше! Языкъ же сво­
боды, напротивъ, таковъ: дальше, всегда дальше, никакой оста­
новки. вѣчное движеніе впередъ!
Но если такъ, то, значитъ, міръ снова нашъ. Нѣтъ смерти,
есть только жизнь. Конечно, эта жизнь является одновременно и
смертью, но только смертное умираетъ, безсмертное остается жить.
Развѣ не въ высшей степени сомнительно, чтобы въ концѣ кон­
цовъ вѣчное являлось ничѣмъ, а смертное—всѣмъ? Развѣ не оче­
видно, что только смертное око, которое не въ состояніи возвы­
ситься надъ вѣчностью, переноситъ сознаніе своей предѣльности
ошибочно на то, что есть? Эю принимаютъ даже за «критицизмъ».
Сними повязку со своихъ духовныхъ очей, возвысь свой взоръ надъ
созданнымъ тобою предѣломъ—будь вѣченъ, и вѣчность не явится
для тебя окруженной мрачными сомнѣніями. «Dein Geisteswelt
ist nicht verschlossen, dein Sinn ist zu, dein Herz ist tot. Auf,
bade, Schüler unverdrossen die ird’sche Brust im Morgenrot!»
Этимъ сказано уже, что свобода, во всякомъ случаѣ, не есть
предметъ только познанія, но, прежде всего,—предметъ воли.
Она является предметомъ познанія, но особаго рода познанія,
такого, которое само коренится въ волѣ, которое только въ волѣ
можетъ быть осуществлено. Философы называютъ это практиче­
скимъ познаніемъ. Развѣ поэтому оно меньше является познаніемъ?
Что его отличаетъ отъ чисто теоретическаго, это ясно уже изъ
приведеннаго раньше сравненія: первое, опытъ въ обычномъ смыслѣ
слова, относится къ терпѣливому, вѣчно остающемуся далекимъ отъ
цѣли, и все же, вмѣстѣ съ тѣмъ, никогда не останавливающемуся,
безустанному движенію впередъ въ конечномъ; послѣд­
нее, познаніе идеи, относится къ покоющемуся на вѣчно да­
лекой, безконечной, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, устойчивой и постоянной
цѣли взору. Итакъ, развѣ оно меньше является познаніемъ. По
достовѣрности, или, какъ говоритъ Платонъ, «по силѣ и по воз­
расту», т. е. по цѣнности и по своей изначальности оно выше
всякаго чисто эмпирическаго познанія и скорѣе лежитъ въ его
основѣ. Конечно, оно осталось бы безжизненнымъ и бездѣйствен­
нымъ, если бы духовный взоръ остался неподвижно устремленъ въ
безконечную даль и не видѣлъ тогда позади себя «sub specio
aeterni» (въ свѣтѣ вѣчности) преходящаго, если бы по нему, такъ
сказать, не сравнивалъ его. Но если такъ, то именно это позна­
ніе будетъ въ высокомъ смыслѣ «практическимъ», т.-е. твор­
чески дѣятельнымъ, тогда какъ простое разсматриваніе того,
что есть или случается, никогда не является и не можетъ быть
такимъ. При этомъ сравненіи преходящаго вѣчнымъ, рождается
великое, энергичное хотѣніе, и такимъ, образомъ послѣд­
нее само въ корнѣ своемъ вѣчно и ни въ коемъ случаѣ не является
порожденіемъ опыта, съ самаго начала отягченнымъ тлѣнностью,
какъ этому охотно вѣритъ и представляетъ нашъ страдающій без­

135

вольностью вѣкъ. Ибо воля обозначаетъ направленіе на что-ни­
будь, но направленіе, по смыслу своему, продолжающееся въ без­
конечность. Поэтому въ волѣ съ самаго начала не можетъ заклю­
чаться того ограниченія, конечнымъ; на ней поэтому не можетъ
лежать проклятіе смертности, подъ каковое она подпадетъ лишь
тогда, когда она сама добровольно подчинится подъ власть опыта.
Сама по себѣ не воля подвластна опыту, но послѣдній волѣ; раз-'
витіе опыта со ступени на ступень не имѣло, бы никакого смысла
и оправданія, не имѣло бы никакого серьезнаго значенія, если бы
оно не имѣло своей познавательной цѣли въ вѣчномъ, цѣли, кото­
рую въ качествѣ таковой признаетъ и, признавая, устанавливаетъ
и утверждаетъ не опытъ, а воля. Также и вся работа эмпириче­
скаго познанія въ качествѣ работы есть только осуществленіе,
реализація вѣчной идеи, которая, какъ таковая, т. е. какъ дол­
женствованіе поэтому не меньше, но въ несравненно болѣе
глубокомъ, болѣе устойчивомъ смыслѣ «существуетъ», но только
не какъ объектъ теоріи, но какъ объектъ воли и его своеобраз­
наго, практическаго познанія.
Намъ пришлось дойти до этой глубины абстракціи, чтобы
только найти твердую опорную точку для того утлаго корабля, ко­
торый долженъ нести нашу вѣру въ свободу. Но теперь по праву
вы будете требовать, чтобы, разъ корабль нашъ укрылся въ на­
дежную гавань, чтобы онъ былъ снабженъ крѣпкими мачтами и
парусами и надежнымъ рулемъ, чтобы онъ снова могъ смѣло
пуститься въ бурное море жизни и, оріентируясь вѣчными звѣз­
дами вверху, онъ могъ безостановочно продолжать свой путь и,
не уклоняясь въ сторону, держать курсъ, который ему предназна­
ченъ. Говоря просто, вы не желаете больше простой, абстракт­
ной, теоретико-познавательной свободы, но живой и дѣйственной.
Это обозначаетъ другой великій лозунгъ времени «личность».
Простая идея, голая мысль о долженствованіи, хотя бы въ ней
заключалось уже и для простой мысли нѣчто изъ истиннаго освобо­
жденія, пзъ высокаго душевнаго подъема, все же она какъ будто осво­
бождаетъ не всего человѣка. Она, говоря абстрактно, кажется
еще слишкомъ безличной, слишкомъ еще простой, жалкой теоріей.
Правда, мы поставили уже идею въ общую связь съ вол е й. Однако, благодаря этому одному, она не пріобрѣтаетъ еще
личнаго значенія, пока сама воля приэтомъ разсматривается
только абстрактно и обще, даже собственно только со своей поз­
навательной стороны.
Итакъ, остается, что только практическое познаніе утвер­
ждаетъ личность. Именно пр а к т и ч ес кое познаніе. Простая
теорія въ качествѣ таковой объективна, безлична; для нея также
и субъективное имѣетъ только отрицательную цѣнность не-объективнаго, такимъ образомъ, теоретически недѣйствительнаго; въ луч­
шемъ случаѣ значеніе объективизаціи, «явленія», которое только
еще слѣдуете истолковать въ отношеніи къ «предмету», послѣ
чего оно теряете всякое собственное значеніе. Единичное съ тѳо-

136
ретической точки зрѣнія является лишь частнымъ проявленіемъ
общаго; его познавательная цѣнность вполнѣ исчерпывается тѣмъ,
что мы въ немъ, какъ и во всемъ, познаемъ законъ. При чисто
теоретической точкѣ зрѣнія и единичный дѣйствующій и единич­
ное дѣйствіе также не имѣютъ иной, кромѣ статистической, цѣн­
ности. Почему же съ практической точки зрѣнія, съ точки зрѣнія
идеи, придается индивидууму другое, положительное значеніе?
Итакъ, идея, какъ мы сказали уже, обозначаетъ напра­
вленіе; она ставитъ задачу; кому? Несовер шейному она
ставитъ задачу усовершенствоваться. Но вслѣдствіе этого
несовершенное не является уже теперь только субъектив­
нымъ въ отношеніи объективнаго (хотя и имъ также), но стре­
мящимся къ совершенству, желающимъ его лицомъ и, прежде
всего, индивидуумомъ; онъ долженъ привести себя къ со­
вершенству или все больше и больше къ нему приблизиться. Онъ
становится, такимъ образомъ, хотя и не совершеннымъ, но пред­
назначеннымъ къ совершенству, даже самимъсебяпредназначающимъ, поставленнымъ въ зависимость отъ идеи того, въ
чемъ онъ бы себя усовершенствовалъ, и пріобрѣтаетъ, такимъ
образомъ, неоспоримую положительную цѣнность. Идея указываетъ
направленіе, но тѣмъ, что индивидуумъ самого себя, свое бытіе,
жизнь и дѣятельность опредѣляетъ въ направленіи къ ней, его
индивидуальное бытіе и дѣятельность какъ бы снабжаются поло­
жительнымъ знакомъ, въ то время, какъ безъ этого знака цѣн­
ности, т. е. въ абстракціи чистой теоріи онъ разсматривается не съ
положительной или отрицательной, носъ «абсолютной» точки зрѣнія,
въ отношеніи цѣнности безразличной, онъ разсматривается безлично.
Этимъ устанавливается собственное значеніе инди­
видуальнаго для практическаго познанія. И индивидуальное,
согласно этому, уже не является болѣе отдѣльно стоящимъ замк­
нутымъ въ себѣ единичнымъ, но оно представляетъ въ себѣ также
непрерывность, въ томъ отношеніи, что цѣлое его индиви­
дуальнаго бытія и дѣятельности постепенно формируется со сту­
пени на ступень, связываясь по единому именно но индиви­
дуальному закону. Такимъ образомъ, оно становится міромъ
въ самомъ себѣ, микрокосмомъ, міромъ, который не долженъ
остаться самъ по себѣ, но долженъ опять-таки подчиниться вмѣстѣ
со всѣмъ другимъ подъ общій высшій законъ, подъ законъ все­
сущности (замѣняющей самую идею). Благодаря этому, оно не
теряетъ, а только теперь пріобрѣтаетъ свою самостоятельность.
Но послѣдняя строится изъ массы отдѣльныхъ отношеній, изъ ко­
торыхъ каждое само по себѣ и въ своей суммѣ указываетъ въ то
же время на о б щ н о с т ь, ибо указываетъ на идею, которая
всѣмъ обща, il въ постоянномъ основномъ отношеніи къ ней
ищетъ своего завершенія. Именно цѣлому, конструированному
при общемъ отношеніи къ идеѣ, именно общности принадлежитъ
она вмѣстѣ со всѣмъ тѣмъ, что въ ней есть положительнаго; но
принадлежитъ каждая индивидуальность, а не та или иная, ка-

137
кая-либо особаго рода индивидуальность при исключеніи осталь­
ныхъ. Только въ общности можетъ она сохранить свою положи­
тельную цѣнность, точно такъ же, какъ обратно, общность только въ
индивидуальности. Такимъ образомъ, индивидуальность не должна
быть съ самаго начала понята въ смыслѣ, и с к л ю ч а ю щ е м т>
общность.
Мы понимаемъ это такъ, что законъ идеи, пусть онъ будетъ
самъ по себѣ закономъ общности, все же индивидуумомъ желается
по собственному, не извнѣ навязанному закону—автономно, не
гетерономно, какъ говорятъ философы. Всякое отдѣленіе инди­
видуума отъ общности поведетъ къ беззаконію—послѣднее же, такъ
какъ требованіе всеобщаго закона продолжаетъ существовать не­
зыблемо и дѣйствительность этого требованія распространяется на
каждаго, то она тотчасъ же означила бы гетерономію. Ясно, что
аномія многихъ неизбѣжно при ихъ взаимныхъ отношеніяхъ
должна была бы превратиться въ гетерономію.
Это разсужденіе еще абстрактно и обще; но оно даетъ на­
дежную основу для все дальше идущей конкретизаціи разсу­
жденія. Ибо индивидуумъ, разсматриваемый въ своей связи съ
обществомъ, есть именно конкретное, въ то время, какъ всякій
пЗ’бЛирбванно разсматриваемый индивидуумъ остается висѣть въ
пустотѣ абстракціи. Во всякаго рода соц і аль и ы хъ отноше­
ніяхъ, начиная съ хозяйственныхъ и правовыхъ и кончая выс­
шими и глубочайшими духовными и нравственными обществен­
ными отношеніями, индивидуумъ дифференцируется и вступаетъ, въ то же время въ мощный потокъ развитія. Благодаря
этому, главнѣйшія условія его конкретизаціи являются обозначен­
ными. Ибо индивидуумъ становится конкретнымъ, когда онъ себя
опредѣляетъ по особому направленію своей дѣятельности, такимъ
образомъ, по тому, какъ формировались его способности, и затѣмъ
по высотѣ и энергіи своего развитія. Я (въ своей «Соціальной Пе­
дагогикѣ») пытался установить для этой индивидуализаціи общія
основанія, хотя и только въ формѣ немногихъ главныхъ положе­
ній. Здѣсь, конечно, возможенъ лишь очень сжатый очеркъ ’).
Мы сначача будемъ говорить о второмъ, такъ сказать,
о скалѣ, по которой измѣряется высота развитія (ибо это
проще и болѣе общно). Согласно издавна употребляющемуся довольно
удачному обозначенію, она дѣлится на три главныхъ стадіи:
чувственной непосредственности, разсудочнаго отношенія,
общій признакъ котораго сознаніе правила, закона, пока, нако­
нецъ не доходитъ до высоты человѣческаго разума. Это развитіе,
представленное въ такой абстрактной формѣ, легко можетъ пока­
заться движеніемъ отъ крайне индивидуальнаго къ крайне общему;
ибо чувственное представляется присущимъ преимущественно индиJ) Нѣсколько болѣе спеціальное изложеніе можно найти въ книгѣ
«Philosophie und Pädagogik» (Marburg, 1909), Individualität und Ge­
meinschaft.

138
видууму, въ то время какъ стадія разума означаетъ какъ бы воз­
вышеніе къ крайнему общему, къ расположенному вверху надъ
всѣмъ послѣднему закону идеи. Одно чувственное означаетъ изо­
лированіе, прогрессирующее же возвышеніе къ точкѣ зрѣнія
идеи, напротивъ того, означаетъ растущее и все болѣе и болѣе
глубокое участіе въ жизни общности. Однако, дифференцируетъ
не отдѣленіе, а участіе въ общности.
Названнымъ тремъ стадіямъ соотвѣтствуетъ столько же г л а вныхъ направленій общественной, слѣдовательно, также и
индивидуальной дѣятельности; такимъ образомъ, и индиви­
дуальнаго развитія, такъ какъ вѣдь всѣ человѣческія силы при
ихъ наиболѣе интенсивномъ, наиболѣе постоянномъ употребленіи
должны и наиболѣе сильно развиться.
Непосредственно чувственную дѣятельность я, вообще, называю
хозяйственной. Она, дѣйствительно, цѣликомъ покрывается
тѣмъ, что обычно понимается подъ «хозяйствомъ», хотя большею
частью безъ яснаго представленія о томъ, что съ этимъ словомъ
связывается. Хозяйственная дѣятельность, взятая въ этомъ ши­
рокомъ смыслѣ, короче говоря: человѣческая трудовая
жизнь (понимая подъ нею на матерію, на преобразованіе при­
роды направленную работу) многоразлично дифференцируется для
отдѣльныхъ, не столько индивидуумовъ, сколько субъектовъ.
Ибо поскольку отдѣльная личность считается какъ цифра, она
является еще совершенно подчиненной производимой ею работѣ;
едва ли въ качествѣ лица. По стольку, значитъ, человѣка диффе­
ренцируетъ работа, такъ какъ каждая составная часть работы
которая является по существу для многихъ, въ конечномъ счетѣ
для человѣчества н даже для всѣхъ поколѣній человѣчества общей,
и вотъ она въ цѣломъ, очевидно, лучше всего будетъ продѣлана,
если она попадетъ тѣмъ, кто по роду и по степени своихъ спо­
собностей и сидъ наиболѣе для нея пригоденъ. Отсюда, далѣе, слѣ­
дуетъ, что отдѣльный человѣкъ прикрѣпляется къ выпавшей на его
долю части общей работы. Но благодаря этому, съ самаго начала
отдѣльный индивидуумъ подвергнется опасности односторонняго спе­
ціальнаго развитія и здѣсь мы тотчасъ узнаемъ одинъ пзъ глав­
ныхъ источников!, того принужденія, которое мы признали въ выс­
шей степени враждебнымъ, даже роковымъ для индивидуальности, для
свободы личности. Развитіе индивидуальности не получаетъ въ дѣй­
ствительности съ этой стороны вначалѣ никакого содѣйствія. .Тишь
узость, лишь ограниченность индивидуальности будетъ использована
въ границахъ, необходимыхъ для цѣлей, не индивидуальныхъ, но
всеобщихъ, въ высшей степени безразличныхъ. Единичный ин­
дивидуумъ будетъ, такимъ образомъ, поставленъ исключительно въ
качествѣ средства въ услуженіе цѣлямъ, которыя не совер­
шенно, не преимущественно и не въ прямомъ смыслѣ вообще
являются его цѣлями. Однимъ словомъ, дифференцированіе является
еще въ сущности подчиненнымъ чуждому закону, та­
кимъ образомъ, является еще вовсе не собственно иидивидуали-

139
заціей, а развѣ только первою возможностью, какъ-бы сырымъ
матеріаломъ для таковой.
Гораздо положительнѣе уже значеніе индивидуальности во
второй стадіи, въ условіяхъ разсудочной регулировки дѣ­
ятельности, соціальную форму которой представляетъ право и
особенно государственная общность. Правда, законъ
говоритъ всегда и необходимо языкомъ всеобщности. Но этимъ
онъ имѣетъ въ виду и, въ той степени, въ какой онъ выполняетъ свою
идею, достигаетъ этого, обезпеченіе, по крайней мѣрѣ внѣшней
свободы каждаго отдѣльнаго индивидуума, безъ ущерба
для свободы другого индивидуума и создаетъ этимъ, по крайней
мѣрѣ, сферу простора для развитія индивидуальности отдѣль­
наго лица, просторъ, котораго бы не оставило ему простое, без­
правное впряженіе въ рабочую жизнь общества, въ жизнь «хо­
зяйства». Поэтому совершенно ошибочно было бы видѣть въ пра­
вовомъ порядкѣ самомъ по себѣ (и во всемъ, что ему аналогично
и что подходитъ, пожалуй, подъ обшій типъ обычая) препят­
ствіе для индивидуальной свободы. Опредѣленный, данный правовой
порядокъ можетъ, конечно, дѣйствовать на индивидуальность, ее
стѣсняя и даже, разрушая, но лишь поскольку онъ, какъ правовой
порядокъ, невыполняетъсвоей собственной идеи, никогда же самъ
по себѣ, какъ таковой. Правда, какъ таковой, онъ формаленъ.
Въ лучшемъ случаѣ онъ создаетъ только общую возможность
свободнаго развитія индивидуальности, въ то время какъ само это
развитіе онъ долженъ предоставить другимъ силамъ. Онъ самъ не
можетъ его осуществлять.
Все неисчерпаемое богатство возможностей индивидуальнаго
формированія человѣческой жизни рождаетъ только третье и высшее
направленіе человѣческой дѣятельности, обозначаемое жалкимъ,
абстрактнымъ словомъ разумъ или духъ или какъ угодно
иначе, которое, въ дѣйствительности обнимаетъ духовное, нрав­
ственное и художественное образованіе въ цѣломъ, короче —
собственно «человѣческое» образованіе.
Попытаемся теперь на этой общей основѣ набросать нѣ­
сколько болѣе опредѣленную картину хода развитія индивидуаль­
ности. Такъ, уже совершенно ясно теперь, почему низшая ступень,
ступень собственно дѣтства, едва ли можетъ представить дѣйстви­
тельную индивидуальность. Правда, еще можетъ казаться, что
индивидуальность должна здѣсь проявить себя во всей чистотѣ.
Въ дѣйствительности же въ этой стадіи она является наиболѣе
ограниченной,.наименѣе развитой. Какъ бы она не была на этой
ступени самовластна, все же она еще находится на низшей сту­
пени развитія. Находясь въ состояніи наиболѣе энергичнаго своего
развитія, она является еще неразвитой. Развѣ только дпфференцирововавшееся дарованіе, талантъ объявляетъ себя уже рано,
хотя вначалѣ и едва замѣтными слѣдами. Талантъ самъ по себѣ
еще только возможность, и, какъ таковая, общая и неопредѣленная,
актуализируется и вмѣстѣ съ тѣмъ опредѣляется и дифференци-

140

руется на второй ступени, на степени совершенно пробужденной
и все болѣе и болѣе укрѣпляющейся работы воли, которая съ
этой стороны хорошо обозначается словомъ характеръ. Талантъ
есть, собственно говоря, только капиталъ, съ которымъ работаетъ
духовно-нравственное развитіе, золото, которое оно должно отдать
въ ростъ; поэтому, значитъ, основа, въ дѣйствительности, первая,
неизбѣжная основа для развитія индивидуальности, но еще не
индивидуальность. Развивается же она черезъ проявленіе воли,
такимъ образомъ, черезъ энергію характера. Слово это, пожалуй,
уже хорошо выражаетъ также и индивидуально отличающее, то,
что даетъ единицѣ «отпечатокъ» (das «Sepräge»). При всемъ томъ
и характеръ остается вначалѣ въ зависимости отъ конечной, опре­
дѣленно отграниченной задачи и ею ограниченнымъ. Это ограни­
ченіе должно, конечно, быть существеннымъ условіемъ именно той
опредѣленности отпечатыванія (der Ausprägung), которую обозна­
чаетъ, собственно, характеръ. И вытекаетъ такое необходимое
ограниченіе все еще изъ общей точки зрѣнія. Поэтому характеръ
обозначаетъ установленный общій типъ, которому логически под­
чинены отпечатыванія (die Ausprägungen) индивидуальныхъ харак­
теровъ. Когда и это послѣднее ограниченіе, какъ таковое по мень­
шей мѣрѣ узнается и въ опредѣленномъ смыслѣ преодолѣвается,
когда полная безконечность задачъ человѣчества и вмѣстѣ
съ тѣмъ послѣдній смыслъ «свободы» раскрывается въ смѣло иду­
щемъ дальше человѣческомъ стремленіи, и отъ индивидуальйаго
таланта и характера направляются тогда руководящія линіи каж­
дая въ своемъ родѣ къ идеѣ человѣчества, далеко за предѣлы
ограниченной задачи, какую можетъ поставить характеръ таланту—
это является послѣдней и высшей ступенью, которая вмѣстѣ съ
наибольшимъ возвышеніемъ надъ индивидуальной ограниченностью
обозначаетъ также и высшую ступень истинной индивидуальности.
Въ своемъ совершенствѣ эта ступень представляетъ то, что назы­
ваютъ геніемъ; но взоръ въ эту безконечность самъ по себѣ не
закрытъ ни для кого; такъ какъ онъ доступенъ каждому, мы бы
назвали его простымъ именемъ, напр. человѣческій разумъ,
который мы понимали бы не какъ разумность въ общемъ смыслѣ,
но какъ индивидуальную разумность единицы.
Если мы на основаніи найденнаго освѣтимъ теперь в о с п итывающіе факторы въ ихъ цѣломъ, и здѣсь то у насъ полу­
чатся болѣе благопріятные виды, чѣмъ могли бы дать на первый
взглядъ окружающіе насъ вездѣ на опытѣ и часто ограничивающіе
насъ факты. Что воспитаніе въ цѣломъ можетъ дѣйствовать только
общимъ образомъ, это всегда остается вѣрнымъ. Оно, вѣдь, имѣетъ
задачей привести индивидуумъ въ связь съ обществомъ и такимъ
образомъ объективная и соціальная точка зрѣнія должна для него
оставаться всегда преобладающей. Однако, благодаря этому, оно,
не впадая въ противорѣчіе, ни въ какомъ случаѣ и не необходимо
направляется противъ индивидуальности, этого не можетъ быть,
именно потому, что индивидуальность, въ концѣ концовъ, можетъ
только сама изъ себя развиться и не можетъ и не должна быть

141

вызвана или выманена извнѣ. Развѣ тоіько талантъ—онъ, хотя иі
не требуетъ, но вяжется съ индивидуальнымъ уходомъ. Но талантъ
есть въ то же время всегда и односторонность. Что характеръ
напротивъ того развивается не благодаря слишкомъ нѣжному вни­
манію къ особымъ свойствамъ единичнаго индивидуума, но скорѣе
черезъ противодѣйствіе имъ—это очевидно и общепризнано. Харак­
теръ можно лишь самому себѣ дать. Наконецъ, геній,—его не
даютъ себѣ, онъ находитъ себя самъ, скорѣе, въ отклоненіи отъ
общностнаго, даже въ противоположеніи къ нему, хотя, послѣ того
какъ геній себя нашелъ, онъ будетъ стремиться назадъ къ общ­
ности, но не для того, чтобы къ ней приспособиться, а для того,
чтобы, насколько это возможно, поднять ее до себя и обогатить
своими новыми твореніями.
Талантъ можетъ воспитывать талантъ въ тѣсной индиви­
дуальной совмѣстной жизни и совмѣстной работѣ. Характеръ воспи­
тываетъ характеръ всегда черезъ подгоняющій примѣръ, черезъ
соревнованіе. Геній зажигается геніемъ не черезч, примѣръ и не
черезъ соревнованіе, но простое лишь переживаніе его существо­
ванія должно быть достаточнымъ, чтобы онъ самъ себя не поро­
дилъ, но нашелъ.
Для таланта задача носитъ характеръ обща и лишь въ
этихъ предѣлахъ дифференцирована, а вмѣстѣ съ задачей и ра­
бота надъ нею. Для характера задача работа должна быть
сдѣлана каждымъ самимъ по себѣ. Для генія даже и задача не
является общей, ибо, такъ какъ она безконечна, то и ея отли­
чительность, индивидуальность здѣсь безграничны.
При этомъ, или, скорѣе, именно поэтому непрерывность
духовнаго содержанія наивысшая на ступени генія. Талантъ раз­
дѣляетъ; характеръ сводитъ и ставитъ въ рядъ, и только геній
объединяетъ внутренне. Такъ болѣе высокой ступени индивидуаль­
ности соотвѣтствуетъ безусловно и болѣе высокая ступень общ­
ности, и наоборотъ. И если справедливо, что нельзя воспитать къ
геніальности, то, напротивъ того, геній является самымъ мощнымъ
воспитателемъ. Но онъ, въ послѣднемъ счетѣ воспитываетъ тѣмъ,
что вводитъ насъ въ глубочайшую связь вещей.
Я долженъ отказаться отъ того, чтобы ст> высоты этихъ
соображеній освѣтить также понятіе исторіи, идею человѣ­
чества. Вы видите ужъ и сами, какъ наши понятія какъ-бы
напрашиваются на то, чтобы ихъ разсматривали во всю ихъ ве­
личину, для того чтобы они могли подняться до высоты и ширины
этого разсмотрѣнія; а также вы видите, какъ только на этой край­
ней высотѣ и ширинѣ историческаго познанія человѣческаго раз­
витія, идеи свободы и личности достигаютъ наиболѣе конкретнаго
выраженія, на какое онѣ способны и въ какомъ онѣ нуждаются,
чтобы быть понимаемыми во всей полнотѣ «жизни», а не только
абстрактно. Вѣдь индивидуальность, чѣмъ она конкретнѣе, тѣмъ
ближе она должна приблизиться къ исторической цѣнности, един­
ственнымъ мѣриломъ которой является, развитіе человѣчества. II
это непосредственно ясно также на понятіи генія, которое есть ужъ

142
•совершенно историческое понятіе. Ибо въ геніи творитъ, работаетъ—
таковъ смыслъ этого слова—геній человѣчества.
Но нельзя обойти еще * и послѣдняго. Только въ х у д о ж ественномъ, вообще въ эстетическомъ индивидуальное
достигаетъ своей наиболѣе опредѣленной самоцѣнности и, такимъ
образомъ, и идея свободы представляется въ .значеніи наиболѣе
чистой своей индивидуализаціи. Если въ теоретическомъ опредѣ­
ляющимъ является общее, а индивидуальное является опредѣля­
емымъ только изъ него, какъ частный случай закона, если въ
практическомъ общее закона является отнесеннымъ къ индивиду­
альному, какъ и обратно, то, напротивъ того, въ эстетическомъ и
только въ немъ индивидуальное имѣетъ свою непосредственную
цѣнность, является здѣсь даже прямо опредѣляющимъ. Общее со­
вершенно теряетъ здѣсь свое значеніе кромѣ того, поскольку оно
входить и растворяется въ индивидуальномъ. Здѣсь нѣтъ никакого
вопроса болѣе о «бытіи» въ опытномъ смыслѣ этого слова: все
эстетическое съ точки зрѣнія опыта не дѣйствительно, только игра;
также и о «должномъ», эстетическое не даетъ собою повелѣвать и
само не повелѣваетъ. Оно вообще не ставитъ себѣ какихъ либо
задачъ, но просто то, что есть, принимаетъ какъ будто такъ
должно было быть, а то, что должно бы быть, какъ будто оно есть.
Поэтому и здѣсь не имѣетъ никакого значенія «законъ» въ смыслѣ
опредѣляющей всеобщности, никакихъ всеобще связывающихъ пра­
вилъ, никакой императивной нормы. Но каждое индивидуальное
произведеніе искусства имѣетъ свой законъ, свою, только его
касающуюся необходимость. Это уже больше не «индивидуальность»,
(которая все-таки всегда указываетъ на общее), но I и d і w і d и і ѣ ä t,
недопустимость разложенія на «признаки», которые бы были ему
общи съ другимъ. Какъ таковое, оно есть отсутствіе общности, оно
находится по ту сторону всего обыденнаго, поэтому несравнимо,
не подряжаемо; всякое намѣреніе подражать въ искусствѣ съ самаго
начало осуждено. Даже точка зрѣнія развитія, которая предпо­
лагаетъ всегда долженствованіе, твердое направленіе цѣли какъ
норму, въ искусствѣ, по крайней мѣрѣ, на его вершинахъ, болѣе
не примѣнимо. Чисто художественному нечего искать своего со­
вершенства внѣ самого себя, въ дальнѣйшемъ и безконечномъ
прогрессѣ; оно должно быть въ самомъ себѣ совершенно,
или оно не можетъ претендовать на художественность, особенно на
высшія формы ея (а только, пожалуй, на техническое значеніе).
Поэтому, истинное искусство (да проститъ мнѣ Вагнеръ) не имѣетъ
будущности, такъ же какъ не имѣетъ и прошлаго, но оно живетъ,
какъ боги, въ настоящемъ. То, что имѣетъ будущее и прошедшее,
тѣмъ уже показываетъ, что оно не вполнѣ является искусствомъ.
Но этимъ именно и приближается искусство больше всего
къ идеѣ, а вмѣстѣ съ ней и къ наивысшей свободѣ. Слово
«идея» происходитъ, собственно, изъ эстетическаго направленія
сознанія; ибо оно означаетъ «созерцаніе», воззрѣніе всматриваніе,
такимъ, образомъ, представленіе въ индивидуальномъ, несмотря на
то и потому, что ея содержаніе является наиболѣе общимъ, не

143 —
только закономъ, но закономъ закона: методомъ. Поэтому не
только высшее понятіе образованія эстетично, но также и
свобода, какъ идея находитъ свое полное завершеніе и очи­
щеніе въ эстетическомъ. Ибо въ немъ она не есть только вѣчная
задача, появляется представленной, такъ какъ только она
можетъ себя представить, говоря словами Бетховена, представить
«конечное въ духѣ безконечности».
Послѣ всего сказаннаго мы имѣемъ смѣлость сказать: идея
свободы, а въ ней идея личности, и, мы можемъ добавить, идея
индивидуальности намъ обезпечена и выполнена въ то же время
содержаніемъ, слишкомъ богатымъ, чтобы мы могли его хотя бы
сколько-нибудь исчерпать въ такомъ бѣгломъ обзорѣ, какой былъ
возможенъ здѣсь. Эту идею узрѣть, привести ее въ ясность, значитъ
уже проникнуться горячей любовью и страстнымъ стремленіемъ
къ ней и всею душою ей отдаться. Эта свобода не является без­
законной или несоціальной. Она не просто только примиряется
съ общностью, но обязательно ея требуетъ. Истинно свободный не
сможетъ даже дышать въ атмосферѣ отсутствія свободы; онъ дол­
женъ и для другихъ, для каждаго въ отдѣльности, желать свободы,
которую онъ желаетъ для себя.
Позвольте мнѣ закончить слѣдующимъ увѣщаніемъ: не пони­
майте ошибочно заботы о личности въ смыслѣ отреченія отъ
общности, отъ тяжкой и суровой обязанности соціальной ра­
боты, а также и отъ политической борьбы. Мы бы погнались за
фантомомъ, если бы для себя самихъ мы боролись за свободу
личности, кругомъ же насъ желали бы оставить удушливый воздухъ
отсутствіе свободы, грубое насиліе надъ личностью со стороны
вещи, со стороны мертваго механизма. Надо очень беречься: не­
свобода заражаетъ, и никто не является большимъ тираномъ,
чѣмъ тотъ, кто самъ въ цѣпяхъ. Долго нельзя жить свободнымъ
среди рабства. Тѣсное личное сближеніе имѣетъ несомнѣнно свое
высокое и святое оправданіе, особенно для юношества, обще­
ственное сознаніе, общая борьба за общія блага есть высшій
долгъ. И всѣ великіе люди, не только абстрактно учившіе или вос­
торженно прославлявшіе идеалъ свободы, но давшіе намъ его въ
своей жизни, Кантъ и Шиллеръ, Гете и Гумбольдтъ и всѣ другіе,
они не субъективизмъ проповѣдывали. Они строжайше стремились
дать своей индивидуальности наивысшую объективную и съ этимъ
вмѣстѣ наивысшую общественную и человѣческую цѣнность. Даже
и для Фауста послѣднимъ словомъ премудрости является: «auf freiem
Grund mit freiem Volke stehn!» («на свободной почвѣ со сво­
боднымъ народомъ стоять»!).
Останемся вѣрны этому. И мы проявимъ тогда духъ свободы,
духъ личности въ смыслѣ нашихъ великихъ людей, въ смыслѣ
истиннѣйшаго нѣмецкаго патріотизма, для котораго, по Фихте,—
быть нѣмцемъ—значитъ быть свободнымъ — а также
въ смыслѣ наивысшей человѣчности.

О Г Л А В Л Е H I Е.
Стр.
Предисловіе....................................................................................................... 3
Сочиненія автора, имѣющія отношеніе къ содержанію данныхъ
лекцій и служащія для его болѣе обстоятельнаго обосно­
ванія и для дальнѣйшей его обработки............................... 6
Лекція первая

Соціальная педагогика Песталоцци.............................................................7
Лекція вторая.

Воспитаніе дома и въ школѣ, какъ фундаментъ для народнаго
воспитанія вообще.................................................................. 30
Лекція третья.

Воспитаніе молодежи, послѣшкольнаго возраста.................................... 52 *
Лекція четвертая.

Воспитаніе взрослыхъ въ интелектуальномъ и въ техническомъ
отношеніяхъ............................................................................... 74
Лекція пятая.

Воспитаніе взрослыхъ въ нравственномъ, эстетическомъ и рели­
гіозномъ отношеніяхъ..............................................................90
Лекція шестая.

О свободѣ и личности.................................................................................121 >

ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПОДПИСКА

'

на Ежемѣсячный

юфессіональный Органъ Учительства Начальной и Средней Школы

РУССКІЙ УЧИТКЛЬ.
Новый журналъ ставить своей задачей объединеніе учителей въ стремленіи
іуйшить условія своей профессіональной работы. Особое вниманіе въ журналѣ .
деть удѣлено дѣятельности учительскихъ обществъ, съѣздовъ, собраній,
рсовъ и т. п. учрежденій. При этомъ журналъ послѣдовательно будетъ про­
нить ту мысль, что только дружная работа самого учительства, при поддерж-.
Ь общественныхъ силъ, выведетъ нашу школу на истинный путь образованія
І воспитанія молодыхъ поколѣній.
Д
.-А,' Aç,
; , ;Въ журналѣ принимаютъ участіе:
< -А Ахутинъ Н. И., Вахтеровъ В. П., Воронковъ М. С. членъ Госуд. Думы, Гердъ
• Ач Гуревичъ Я. Я.. Запанковъ Н. А., Зеленко В. А., Звягинцевъ Е. А., Зна- - ,
енскій С. Ф., Золотаревъ С. A-, Иванчинъ Писаревъ А. А., Іорданскій H. Н.,
арИнцевъ Н. А, Касаткинъ Н. В., Коробка Н. И., Критскій П. А., Лаврентьевъ
. К., Лебедевъ А. М., Лебедевъ А. И., Липовскій А. Л., Локтинъ А. А., Лютшъ
. К., Малиновскій Н. А., Никоновъ Л. Н., Обуховъ М. И., Роковъ Г. А., Русова
. Ѳ., Самсоновъ В. А., Севрукъ Л. С., Соколовъ Н. М„Тумимъ Г. Г., Тулуповъ
. ВчФальборкъ Г. А.. Чеховъ Н. В., Шестаковъ П. М., Янсонъ А. К. и мн.^другКромѣ того, привлекаются къ участій въ журналѣ представители учителькихъ обществъ взаимопомощи.
; л;
- ‘
СОДЕРЖАНІЕ №. 1.
20 января 1912 г. Правовое положеніе учителей среднихъ школъ, С. Золоірева. Матеріальное положеніе "учащихъ народныхъ школъ Земской Россіи по
[ботамъ 1-го Общеземскаго Съѣзда по народному образованію, А. Иваичивъісарова. Учительскіе курсы за истекшій годъ, В. Зелеино. Русскіе учителя за
іаьццей, В. Самсонова. Общество взаимопомощи при Спб. Учительскомъ Ингитутѣ, Г. Полякова. Учительскій Домъ, Г. П. Хроника. Иностранное обозрѣніе
ни. Корнилова, Д. В; Ройтманъ (f), А. Л. Вопросы и отвѣты.
,-х -;

А

СОДЕРЖАНІЕ №. 2.

Э февраля 1912 г. Экономическая зависимость преподавателей въ казенныхъ
частныхъ учебныхъ заведеніяхъ. А. Лютша. Учительскіе курсы за истекаій годъ (окончаніе). В. Зеяенко. Съѣздъ директоровъ среднихъ учебныхъ; ■_
авеценій Спб. Округа. —чъ. Правовое положеніе учащихъ народныхъ школъ
емскрй Россіи- А. Иванчинъ-Пксарева. Изъ учительскихъ писемъ, В. Мураева. Законопроектъ о раширеніи правъ окончившихъ учительскіе инстиуты. Н. Августова. Тихвинская комиссія по народному образованію при
ѣзд. зем. управѣ. И. Васильева. Итальянскій учительскій союзъ. К. Адами,
іовый законъ. Г. п. Хроника. И. Л. Иностранное обозрѣніе. Ими. Кариицева
I Ан. Л. Корреспонденціи. fB. А. Латышевъ. Библіографія. Книги поступив­
шія въ Редакцію. Объявленія. ; і
йждый номеръ будетъ заключать, въ себѣ около 21/2 печатныхъ листовъ, при
общемъ объемѣ не менѣе 25 печатныхъ листовъ.
Журналъ выходитъ ежемѣсячно, за исключеніемъ 3 лѣтнихъ мѣсяцевъ
(9 №№ въ годъ).
.
ПОДПИСНАЯ ЦѢНА. 2 р. въ Г. Допускается разсрочка: I го Января и 1-го Апрѣля по I р.
I
Подписка принимается въ главной конторѣ газеты «Школа и Жизнь»

Петербургъ, Кабинетская, домъ Губернск. Земства, №. 18),
а также въ солидныхъ книжныхъ магазинахъ.
едакторъ Г. А. Фальборкъ.
Издатели: И. В. Мѣшковъ й Г, А ФальбРриъ.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ГАЗЕТЫ

ШКОААиЖИЗНЬ
С.-Петербургъ, Кабинетская, 18.
-г.: 7- '

л-

ЦБпА:

1) ПАМЯТИ Н. И. ПИРОГОВА. (Сборникъ статей А. Ѳ. Кони,
Г. А. Фальборка.Д; В. Васильева, В. А. Вагнера и
А. Г. Фомина)............................................ . . . .....................
60 коп.
2) Г. Кершенштейнеръ. Основные вопросы школьной орга­
низаціи ............. .........................................
50 коп.
3) Вопросы воспитанія. Сборникъ, статей Мейера, Рахма­
нова и Румянцева .... ............................................. . . . '.
40 коп;
4) Е. Чариолусяая. Общественныя библіотеки въ Америкѣ.
Съ иллюстраціями . . . . . . . 1 ■?..-/
......................
80 коп.
5) Проф. ЛюдвиГъ Гурлиттъ. О воспитаніи
1 руб.
6) С.-Петербургскій Комитетъ грамотности. К. Диксона? -?
и В. Кетрпца . ....................................................................>;5
30 кол>

7) Л. Н. ТОЛСТОЙ. Педагогическія сочиненія. Съ вступи-?
тельной стат. , проф. С. А. Венгерова . .с.-......................... 1 р. 50 к.
4 8) Ш. Летурно. Эволюція воспитанія у различныхъ чело­
вѣческихъ расъ................................................................
2 руб.
9) Вопросы педагогической патологіи, подъ редакціей
А. Владимірскаго, Д. -Оршанскаго и Г. Фальборка і1 руб.
10) А. Зикингеръ и Ф. Гансбергь. Школа труда ,?.. . . .
50 коп.

11) Кинематографъ и его просвѣтительная роль/Е. Самуйлевдо и Л. Никонова . ...
...
60 коп.
.12) В. Г. БѢЛИНСКІЙ. Педагогическія сочиненія. Съ всту­
пительной статьей Г. А. Фальборка и очеркомъ жизни и
педагог, дѣятельности Бѣлянскаго и библіограф. указазаніявм А. Г. Фсмзвз ...... ...................
1 руб.
13) ГЕНРИХЪ ВОЛЬГАСТЬ. Проблемы дѣтскаго чтенія.
Порей, съ нѣмецкаго, съ предисловіемъ д-ра Л. Г. Оршанскаго. 80 коп.

14) Указатель содержанія газеты «Школа и жизнь» за
1911 годъ . . .............................................................................
15) «Памяти Лесгафта». Сборникъ, роскошно изданный, болѣе
2G печатныхъ листовъ. Подъ редакціей Совѣта біологи­
ческой лабораторіи..................................................

25 коп.

3 руб.

16) О военномъ воспитаніи молодежи. Сборникъ статей
Г. ІПтюренбурга, генералъ-майора Неубера и Э. Шенкен??; \ДОрфа . .............................................. :..
40 кой.
Выписывающіе изъ склада Петербургъ, (Кабинетская, 18) за пересылку
ч -.. ?«"-/
не платятъ.
■?■
тЗяТТСѢВері* Спб?; Загородный, 17.