СЕРЕН КИРКЕГОР
НАСЛАЖДЕНИЕ
КИРКЕГОР. НАСЛАЖДЕНИЕ И ДОЛГ
И
ДОЛГ
СНАЬЮХЕ Р0ВЫСАТЮН8
ыеѵѵ ѵокк
1981
СЕРЕН КИРКЕГОР
НАСЛАЖДЕНИЕ
И
д О л Г
СНАЫ02Е РиВЬІСАТІСИМЗ
1ЧЕ\Ѵ ѵокк
1981
801^ КІЕККЕСААПО
ЕЮОѴМЕМТ АИО ПІГГѴ
РиЫізНесі Ьу СНаІідхе РиЫісаІіопз
505 ЕіеЬіИ Аѵепие,
№ѵ/Уогк, КУ. 10018
МапиГасГигед іп ІІ8А
СЕРЕНЪ КИРКЕГОРЪ.
НІСШДЕНІЕ
И
долгъ
Ледерлеик*
вып. №№ 101. 102,
103, 104 п 105.
РЯЖііотвд
I Афоризмы Эстетика.
II Дневникъ Обольстителя.
ПТ Гармоническое развитіе въ чело-
вѣческой личности патетическихъ п
этическихъ началъ.
ПЕРЕВОДЪ СЪ ДАТСКАГО
П. Т. Ганзена.
1894 г.

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Предлагаемыя три произведенія; „Афоризмы эсте-
тика'1 *), „Дневіппсь Обольстителя11 и „Гармониче-
ское развитіе въ человѣческой личности эстетиче-
скихъ и этическихъ началъи **)—датскаго писателя
Серена Киркегора, взяты изъ его замѣчательнаго со-
чиненія „Одно изъ двухъ11, состоящаго изъ двухъ ча-
стей, прямо противоположныхъ между собой по со-
держанію,— первая часть чисто эстетическаго, а вто-
рая строго-этическаго характера. Названное сочине-
ніе вышло въ 1843 г., подъ псевдонимомъ „Виктора
<)ремитаи, но въ предисловіи было сказано, что по-
слѣдній является лишь издателемъ, а не авторомъ,
*) Напечатано въ «Вѣстникѣ Европы», въ Майской книжкѣ
18*-б года; нынѣ же являются во вновь обработанномъ пе-
реводѣ.
“) Напечатано въ «Сѣверномъ Вѣстникѣ», въ Октябрьской,
“Оиорьской ц Декабрьской книжкахъ 1885 г., и также перерабо-
тано вновь.
МІГКЖГОРЪ.
такъ какъ всѣ статьи, составляющія предлагаемое
сочиненіе, найдены имъ бъ бумагахъ одного пріятеля
и принадлежатъ, какъ видно, перу двухъ различныхъ
лилъ, изъ которыхъ одно (-эстетикъ) дало матеріалъ
для первой части, а другое (этикъ) для второй.
.Одно изъ двухъи настолько оригинально какъ
по замыслу, такъ и по выполненію, что мы счита-
емъ нужнымъ дать, здѣсь хотя краткія свѣдѣнія о
самой личности автора и его воззрѣніяхъ.
Серенъ Киркегоръ родился въ 1813 г. въ Ко-
пенгагенѣ, 17-ти лѣтъ отъ роду былъ уже студен-
томъ, черезъ іо дѣть кандидатомъ богословія, а
въ 1841 г. получилъ степень магистра философіи
за диссертацію „Объ ироніи”. Побывавъ затѣмъ нѣ-
сколько разъ въ Германіи для ознакомленія съ нѣ-
мецкой философіей, онъ вернулся въ Копенгагенъ,
гдѣ и прожилъ всю остальную жизнь (онъ умеръ 42-хъ
лѣтъ, въ 1855 г.), неутомимо работая надъ своими
литературными грудами, составившими по выраже-
нію Ьрандеса „цѣлую литературу въ литературѣ"
и создавшими ему славу геніальнѣйшаго писателя
Даніи.
-5 нивсрситетскіе годы Киркегора совпали со вре-
менемъ владычества надъ умами философіи Гегеля,
и юноша Киркегоръ вслѣдъ за своими современни-
ками тоже увлекся обѣщаніями „системы, ведущей
въ обѣтованную страну человѣчества*. Но отвле-
ченныя истины гегелевскаго ученія ненадолго удо-
влетворили Киркегора, уже успѣвшаго вынести глу-
бокія впечатлѣнія изъ дѣйствительной жизни. Попы-
тавшись примѣнить къ ней новое ученіе, онъ не за-
медлилъ убѣдиться въ его несостоятельности. Тогда
всѣ силы могучей діалектики Киркегора направились
къ тому, чтобы выяснить и доказать безсиліе фило-
софіи относительно разъясненія загадокъ жизни и
правилъ, которыми человѣкъ долженъ въ исн руко-
водиться. Стремленіе же философіи Гегеля согла-
сить вѣру и знаніе окончательно возмутило Кирке-
гора и стало предметомъ его уничтожающей кри-
тики. Въ то время, какъ философы утверждали, что
принципъ противоположности у же утратилъ свое зна-
ченіе и, созерцая прошедшее, старались примирить
противоположности въ высшемъ единствѣ мысли,
Киркегоръ, имѣя въ виду настоящее, ставитъ ихъ
рядомъ передъ каждымъ индивидуумомъ, какъ пред-
меты выбора: .пли то, или другое/ „одно изъ
двухъ*,. Глубокое знаніе человѣческой души указало
ему путь, по которому слѣдовало идти къ намѣчен-
ной имъ цѣли. По его мнѣнію, вѣкъ нашъ, вообра-
жая, что живетъ не только этической, по даже и
религіозной жизнью, на самомъ дѣлѣ лишь блуждалъ*
въ ложныхъ эстетико-философскихъ взглядахъ на
жизнь. Чтобы вывести людей изъ ихъ заблужденая
Киркегоръ счелъ нужнымъ начать съ разъясненія
самыхъ элементарныхъ понятіи о жизни, въ кото-
рыхъ въ его время, какъ и вообще ео всѣ времена
и эпохи человѣчества, царила величайшая путаница.
Этимъ и объясняется, что авторъ такого глубоко-
религіознаго направленія, какимъ был ь въ сущности
Киркегоръ, началъ свою дѣятельность съ произве-
1*
денія, относящагося къ области эстетики и этики.
На Киркегора нельзя поэтому смотрѣть, какъ на
мыслителя бывшаго сначала эстетикомъ, а затѣмъ
черезъ этику дошедшаго до религіи, напротивъ онъ
съ самаго начала глубоко религіозенъ и лишь на-
дѣваетъ на себя различныя маски, чтобы врасплохъ
поймать своихъ современниковъ въ ложныхъ воз-
зрѣніяхъ па жизнь, выяснить имъ ихъ заблужденія
и затѣмъ привести ихъ къ истинному этико-рели-
гіозному взгляду на жизнь. Съ этой именно цѣлью
и написано „Одно изъ двухъ*, состоящее, какъ уже
сказано выше, изъ двухъ прямо противоположныхъ
другъ другу по характеру частей. Связующимъ зве-
номъ между обѣими частями служитъ мысль автора,
высказываемая имъ во второй части отъ лица этика:
культъ наслажденія ведетъ человѣка къ разочарова-
нію, нравственному переутомленію и отчаянію; спа-
сти отъ всего этого можетъ только выборъ противо-
положнаго строгаго и серьезнаго отношенія къ
жизни, благодаря которому она и получаетъ высшій
смыслъ, не только не лишающій ее красоты, но на-
оборотъ придающій ей дѣйствительную, внутрен-
нюю красоту.
Въ виду того, что „Афоризмы* и „Дневникъ
Обольстителя*—лишь отдѣльныя статьи первой, а
„Гармоническое развитіе въ человѣческой личности
эстетическихъ и этическихъ началъ*—одна изъ ста-
тей второй части, мы намѣтимъ вкратцѣ общее со-
держаніе обѣихъ частей.
Всѣ восемь статей первой части проникнуты
4
міровоззрѣніемъ эстетика, признающаго одинъ культъ
красоты и наслажденія и бросающагося, отыскивая
ихъ, во всѣ стороны. Ни одна изъ прекрасныхъ инте-
ресныхъ сторонъ жизни не ускользаетъ отъ него,—
музыка (статья „ Моцартовскій Донъ Жуанъ"), поэ-
зія и театръ" (ст. „Софоклъ и Шекспиръ*), любовь
и женщины „Дневникъ Обольстителя*) — все слу-
житъ ему матеріаломъ.
„Афоризмы эстетика*, справедливо считающіеся
жемчужинами датской литературы, служатъ какъ-бы
прелюдіей ко всей первой части, отражая въ себѣ
различныя быстро смѣняющіяся въ душѣ эстетика,
настроенія. „Дневникъ* же даетъ понятіе о самыхъ
попыткахъ эстетика жить исключительно эстети-
ческой жизнью.
Вторая часть, являющаяся выраженіемъ взгля-
довъ на жизнь строгаго этика, жреца культа нрав-
ственности и долга, состоитъ изъ трехъ статей: „О
бракѣ*, „Гармоническое развитіе въ человѣческой
личности эстетическихъ и этическихъ началъ* и
„О грѣховности человѣческой*.
Помѣщаемая здѣсь вторая изъ нихъ является
полнѣйшимъ контрастомъ „Дневнику Обольстителя»,
такъ какъ содержитъ систематическую безпощадную
съ точки зрѣнія логики и нравственности провѣрку
міросозерцанія эстетика. Главное же значеніе этой
статьи, также какъ и всей вообще литературной
дѣятельности Киркегора, въ томъ, что авторъ за-
ставляетъ читателя не только объективно прослѣ-
дить обмѣнъ мыслей между двумя послѣдователями
5
различныхъ направленій въ жизни, но также и при-
нять въ ихъ спорѣ личное участіе, согласиться съ
необходимостью „выбора* и проникнуться созна-
ніемъ той отвѣтственности, какую этотъ выборъ на
него налагаетъ.
С.-Петербургъ.
5 Мая 1898 г.
П. Ганзенъ.
АФОРИЗМЫ ЭСТЕТИКА.
Сгапсіеиг, заѵоіг, генотее,
ЛтіНе, ріаізіг сі Ьісн
Тоиі п езі дис ѵсн(, дие /ипісс:
Роиг пііеих (ііге, іоиі п езі ѵіеп.
Что такое поэты Несчастный, переживающій тяжкія ду-
шевныя муки, вопли и стоны котораго превращаются на
его устахъ въ дивную музыку. Участь его можно сравнить
съ участью людей, которыхъ сжигали заживо на медленномъ
огнѣ въ мѣдномъ быкѣ Фаларпса *): жертвы не могли по-
трясти слуха тйрана своими воплями, звучавшими для него
сладкой музыкой. II люди толпятся вокругъ поэта, повто-
ряя: «пой, пой еще!> иначе говоря,—пусть душа твоя тер-
зается муками, лишь бы вопль, исходящій изъ твоихъ усть,
по прежнему волновалъ и услаждалъ насъ своей дивной гар-
моніей. Требованіе толпы поддерживаютъ и критики: это
вѣрно, такъ и должно быть по законамъ эстетики! Кри-
тикъ, впрочемъ, тотъ же поэтъ, только въ сердцѣ его нѣтъ
такихъ страданій, а на устахъ музыки. Оттого по моему
лучше быть пастухомъ, понятымъ своимъ стадомъ, чѣмъ
поэтомъ, ложно понятымъ людьми!
) Фала рисъ, таранъ Агригентскіп, родомъ съ Крита, пли
скорѣеизъ Агригента, захватилъ власть въ 568 г. до Р. X.
Мѣдный быкъ его, въ которомъ сжигались живыя человѣческія
жертвы, былъ изобрѣтенъ скульпторомъ Перилломъ. Изобрѣ-
татель и былъ сожженъ первымъ въ своемъ изобрѣтеніи.
Лрі.х. перев.
9
Я предпочитаю разговаривать съ дѣтьми: есть по край-
ней мѣрѣ надежда, что изъ нихъ выйдутъ разумныя суще-
ства, тогда какъ тѣ, которыя считаютъ себя таковыми...
увы!
Какіе люди странные! Никогда не пользуясь присвоен-
ной имъ свободой въ одной области, они во что-бы-то пи
стало требуютъ ея въ другой: имъ дана свобода мысли, такъ
нѣтъ, подавай имъ свободу слова!
Ничего не хочется. Ѣхать не хочется: слишкомъ силь-
ное движеніе; пѣшкомъ идти не хочется: устанешь; лечь?—
придется пли валяться попусту или снова вставать, а ни
того, ни другаго опять не хочется. Словомъ, ничего не
хочется.
Есть насѣкомыя, умирающія вслѣдъ за оплодотвореніемъ.
Такъ и наши радости: моментъ самаго полнаго наслажде-
нія—и ихъ ужь нѣтъ!
Полезный совѣтъ писателямъ:
Слѣдуетъ набрасывать свои размышленія, какъ придется,
и прямо отдавать въ печать; при чтеніи же корректуры
могутъ появиться и хорошія мысли. Итакъ, тѣ, у кого до
сихъ поръ не хватало храбрости выступить въ печати—
смѣлѣе! Не слѣдуетъ пренебрегать п опечатками; блеснуть
остроуміемъ, хотя бы только благодаря опечаткамъ— по
меньшей мѣрѣ законное право писателя.
Главное несовершенство человѣческой природы состоитъ
въ томъ, что цѣль нашихъ желаній всегда въ противопо-
Ю
ложномъ. Можно пожалуй привести такую массу примѣровъ,
что и психологу будетъ надъ чѣмъ поломать себѣ голову.
Такъ—ипохондрикъ особенно чутокъ къ юмору, сластолю-
бецъ охотно говоритъ объ идилліи, развратникъ о морали,
скептикъ о религіи. Да и святость постигается не иначе,
какъ въ грѣхѣ.
Кромѣ окружающихъ меня многочисленныхъ знакомыхъ,
у меня есть одинъ задушевный другъ—грусть. Среди шум-
наго веселья и во время усердной работы, онъ вдругъ от-
зываетъ меня, увлекаетъ въ свое уединеніе, и я иду за нимъ,
хотя въ сущности и не двигаюсь съ мѣста. Никогда сердце
мое не имѣло болѣе вѣрнаго друга,—мудрено ли, что я
принадлежу ему всѣмъ сердцемъ.
Есть болтливое резонерство, которое по своей нескон-
чаемостп и въ смыслѣ значенія для исторіи сходно со спи-
скомъ необозримыхъ египетскихъ родословныхъ.
Старость, какъ извѣстно, осуществляетъ мечты юности;
примѣръ—Свифтъ: въ молодости онъ построилъ домъ для
умалишенныхъ, а на старости лѣтъ и самъ поселился въ немъ.
Можно просто испугаться того, съ какимъ мрачнымъ
глубокомысліемъ открывали встарипу англичане двусмыслен-
ность ьь основѣ смѣха. Вотъ что говоритъ напримѣръ
докторъ Гартлей: «Смѣхъ при первомъ споемъ появленіи у
дѣтей есть начинающійся плачь, вызванный болью, или
сразу подавленное и повторяющееся черезъ короткіе про-
межутки выраженіе чувства болп>. іСм. Флегеля: ІІсторія
комической литературы, Т. I., стр. ?о). Что если бы все
11
на свѣтѣ было лишь однимъ недоразумѣніемъ, если бы
смѣхъ былъ въ сущности плачемъ!
Какую безконечную грусть испытываешь при видѣ чело-
вѣка совершенно одинокого на свѣтѣ! На дняхъ я видѣлъ
такую бѣдную дѣвушку,—она шла на конфирмащю одна
одинешенька!
Корнеллій Непоть разсказываетъ, какъ одинъ начальникъ
большого кавалерійскаго отряда, запертый непріятелемъ въ
крѣпости, приказывалъ ежедневно бить лошадей кнутомъ,
чтобы онѣ не захворали отъ продолжительной стоянки и без-
дѣйствія... Я теперь живу тоже, какъ осажденный, и, чтобы
не пострадать отъ продолжительнаго бездѣйствія, плачу,
плачу, пока не устану.
Сдается мнѣ, что я представляю собой нѣчто вродѣ
шахматной фигуры, о которой противникъ говоритъ: заперта!
«Аладшгь» *) производитъ на насъ такое освѣжающее
впечатлѣніе именно потому, что мы видимъ въ этой пьесѣ
дѣтски—геніальную смѣлость самыхъ причудливыхъ желаній.
А многіе ли въ наше время дерзаютъ дѣйствительно поже-
лать, потребовать чего нибудь, обращаясь къ природѣ: или,
какъ благовоспитанное дитя, съ просьбой: пожалуйста—
или съ бѣшенствомъ отчаянія? Въ наше время много тол-
куютъ о томъ, что человѣкъ созданъ по образу и подобію
Божію, но много ли найдется людей, которые, сознавая это,
*) Драма Эленпілэгера. Сюжетъ взятъ изъ <Тысячи и одной
ночи».	ПрйМ. пврм.
12 —
принимаютъ по отношенію къ жизни тонъ повелителя? Не
похожи ли мы всѣ на Нурредина, низко кланявшагося духу,
опасаясь потребовать слишкомъ много, или слишкомъ мало?
Не низводимъ ли мы каждое великое требованіе наше къ
болѣзненному созерцанію собственнаго я? Вмѣсто того,
чіобы предъявлять требованія къ жизни, мы предъявляемъ
ихъ самимъ себѣ,—къ этому насъ, впрочемъ, и готовятъ
и дрессируютъ!
Громадная неувядаемая мощь древней народной поэзіи
въ томъ и состоитъ, что въ ней есть сила желаній. Желанія
же нашего времени только грѣховны и пошлы,—у насъ все
сводится къ желанію поживиться на счетъ ближняго. На-
родная поэзія превосходно сознаетъ, что у ближняго нѣтъ
того, чего она жаждетъ, и поэтому если иной разъ и предъ-
являетъ какое нцбудь грѣшное желаніе, то оно до того величе-
ственно, до того вопіетъ къ небу, что заставляетъ содрог-
нуться. Эта поэзія не торгуется въ своихъ требованіяхъ съ
холодными соображеніями трезваго разсудка. До сихъ поръ
напр. Донъ Жуанъ проходитъ передъ нами на сценѣ со
своими «1003 любовницами», и никто не осмѣлится улыб-
нуться, уже изъ одного уваженія къ преданію. А вздумай
поэтъ создать что либо подобное въ наше время, его
навѣрное осмѣютъ.
Преданіе говорить, что Парменискъ потерялъ способ-
ность смѣяться въ трофсвдмтскоП пещерѣ, но снова пріоб-
релъ ее на островѣ Делосѣ, увидавъ тамъ уродливый обру-
бокъ, считавшійся изображеніемъ богини Яето. Нѣчто вродѣ
этого было и со мной. Въ ранней юности я выло разу-
чился смѣяться въ трофонитской пещерѣ; возмужавъ, я
взглянулъ на жизнь открытыми глазами, засмѣялся и съ
тѣхъ поръ не перестаю. Я понялъ, что значеніе жизни сво-
дится къ «тепленькому мѣстечку», что цѣль жизни—чинъ
13
статскаго или инаго совѣтника, истинный смыслъ и жела-
ніе любви—женитьба на богатой; блаженство дружбы—де-
нежная поддержка; истина—лишь то, что признается боль-
шинствомъ; восторженность—способность произнести спичъ;
храбрость—рискъ подвергнуться десятирублевому штрафу,
Сердечность—послѣобѣденное пожеланіе: сна здоровье»; на-
божность—ежегодное говѣніе. Я взглянулъ на жизнь и за-
смѣялся.
Чѣмъ я связанъ' Изъ чего была цѣпь, которою сковали
волка Фенриса? Изъ шума кошачьихъ шаговъ, изъ бородъ
женщинъ, изъ корней горъ, изъ дыханья рыбъ, изъ слюны
птицъ. 11 я скованъ цѣпью изъ мрачныхъ фантазій, тре-
вожныхъ грезъ, безпокойныхъ думъ, жуткихъ предчувствій
и безотчетныхъ страховъ. Цѣпь эта «упруга, легка какъ
шелкъ, растяжима до безконечности и се нельзя разорвать>.
Удивительная вещь: во всѣхъ возрастахъ жизни чело-
вѣкъ занятъ однимъ и тѣмъ же, трудится налъ разрѣше-
ніемъ одной и той же проблемы и не только не двигается
съ мѣста, а скорѣе даже идетъ назадъ. Еще пятиадцати-
лѣтнимъ мальчикомъ я преважно написала, школьное сочи-
неніе на тему: «доказательства быіія Бога, безсмертія души,
необходимости вѣры и дѣйствительное іи чуда*. На гыиуск-
іюмь экзаменѣ мнѣ опять довелось писать о безсмертіи
души, и мое сочиненіе удостоилось особаго одобренія; нѣ-
сколько позже я полумиль даже премію за другое сочиненіе
на ту же тему. Кто же повѣритъ, что послѣ такого бли-
стательнаго, многообѣщающаго начала я къ двадцати-пяти
годамъ отъ роду дошелъ до того, что не могъ привести
ни одного доказательства въ пользу безсмертія души' Осо-
бенно памятно мнѣ, что одно изъ моихъ сочиненій на упо-
мянутую тему было прочитано учителемъ вслухъ и рас-
хвалено какъ за мысли, такъ и за слогъ. Увы! Сочи-
11
неніе это я давно куда то забросилъ’ Какая жалость! Мо-
жетъ быть оно разсѣяло бы теперь мои сомнѣнія. Вотъ
мой совѣть родителямъ, начальникамъ, и учителямъ: слѣ-
дуетъ внушить дѣтямъ хранить всѣ написанныя ими въ
пятнадцатилѣтнемъ возрастѣ сочиненія на родномъ языкѣ.
Дать такой совѣть—единственное что я могу сдѣлать для
блага человѣчества.
Я можетъ быть и постигъ истину, но до познанія бла-
женства душевнаго мнѣ еще далеко. Что же мнѣ дѣлать?
Скажутъ: займись дѣломъ. Какимъ? Чѣмъ мнѣ заняться''
Развѣ оповѣщать человѣчество о своей грусти, стараясь
представить новыя доказательства печальнаго ничтожества
человѣческой жизни? Или открывать какія нибудь новыя,
еще неизвѣстныя доселѣ, темныя стороны, пятна этой жиз-
ни? Этимъ я могъ бы, пожалуй, стяжать себѣ рѣдкую на-
граду—прославиться, на подобіе астронома, открывшаго но-
выя пятна на Юпитерѣ.—Предпочитаю, однако, молчать.
Какъ человѣческая натура всегда вѣрна себѣ! Съ какой
природной геніальностью даетъ намъ иногда маленькій ре-
бенокъ живую картину сложныхъ житейскихъ отношеній.
Такъ забавно было сегодня смотрѣть на Колю. Онъ си-
дѣлъ на своемъ высокомъ креслицѣ и предовольно посма-
тривалъ вокругъ. По комнатѣ прошла его няня Маша.
«Маша>! кричитъ онъ.—Что Коленька?—ласково отвѣчаетъ
она ц подходитѣ къ нему, а онъ, слегка наклонивши го-
ловку на бокъ и глядя на нее своими большими лука-
выми глазенками, прехладнокровно заявляетъ: «Не ту Машу,
Другу ю>!
мы какъ поступаемъ? Взываемъ ко всему человѣ-
честву, а когда люди привѣтливо идутъ намъ на встрѣчу,
мы восклицаемъ: «Не ту Машу?»
15
Моя жизнь—вѣчная ночь. Умирая, я могу воскликнуть,
какъ Ахиллесъ:
Ои Ъіъ( ѵоІІЬгасМ, ИасЫѵасЬе шеіпез Разеіпз!
Моя жизнь совершенно безсмысленна. Когда я переби-
раю въ памяти различныя ея эпохи, мнѣ невольно хочется
сравнить ее съ нѣмецкимъ словомъ <8сЬпиг» обозначающимъ,
какъ извѣстно, во первыхъ—шнурокъ, во вторыхъ—сноху.
Недоставало только, чтобы оно обозначало еще: въ третьихъ
—верблюда, а въ четвертыхъ—швабру.
Право я похожъ на Люнебургскую свинью. Мышленіе—
моя страсть. Я отлично умѣю отыскивать трюфли для дру-
гихъ, а самъ не получаю отъ этого ни малѣйшаго удо-
вольствія. Я подымаю носомъ вопросы и проблемы, но все,
что я могу сдѣлать съ ними это—перебросить ихъ черезъ
голову.
Сопротивляться—безполезно. Нога моя скользитъ. Жизнь
моя всетаки остается жизнью поэта. Можно ли представить
себѣ болѣе злосчастное положеніе? Я отмѣченъ, судьба
смѣется надо мной, показывая мнѣ, какъ всѣ мои попытки
къ сопротивленію превращаются въ поэтическіе моменты.
Я могу описать надежду съ такой жизненной правдой, что
всякій «надѣющійся и вѣрующій» въ жизнь, узнаетъ себя
въ моемъ описаніи, а оно все таки—ложь: я создалъ его
лишь по воспоминаніямъ.
Какъ однако скука... ужасно, ужасно скучна! Болѣе вѣр-
наго или сильнаго опредѣленія я не знаю: равное выра-
жается лишь равнымъ. Если бы нашлось выраженіе болѣе
сильное, оно бы хоть нарушило эту всеподавляющую ко-
Ів -
сность. Я лежу пластомъ, ничего не дѣлаю. Куда ни по-
гляжу—вездѣ пустота, живу въ пустотѣ, дышу пустотой. II
даже боли не ощущаю. Прометею хоть коршунъ печень кле-
валъ, на Локе хоть ядъ безпрерывно капалъ,—все же тутъ
было хоть какое нибудь разнообразіе, хотя и однообразное.
Для меня же и страданіе потеряло свою сладость. Посу-
лите мнѣ всѣ блага или всѣ муки земныя — я не повернусь
даже на другой бокъ ради полученія однихъ или во избѣ-
жаніе другихъ. Я медленно умираю. Что можетъ развлечь
меня? Вотъ еслибы я увидалъ вѣрность, восторжествовавшую
надъ всѣми испытаніями, увлеченіе, все преодолѣвающее,
вѣру, двигающую горы, если бы я провидѣлъ торжество мысли,
примиряющее конечное съ безконечнымъ... Но ядовитое
сомнѣніе разрушаетъ все. Моя душа подобна Мертвому морю,
черезъ которое не перелетѣть ни одной птицѣ,—достигнувъ
середины, она безсильно падаетъ въ объятія гибели и
смерти.
Удивительно! Съ какимъ страхомъ цѣпляется человѣкъ
за жизнь, одинаково боясь и утратить ее и удержать за
собою. Иногда мнѣ приходить на мысль сдѣлать рѣши-
тельный шагъ, передъ которымъ всѣ мои прежнія экспери-
менты окажутся дѣтской забавой: хочу пуститься въ невѣ-
домый путь* великихъ открытій. Кораблю, спускаемому съ
верфи въ море, салютуютъ выстрѣлами, такъ же хотѣлъ
бы я отсалютовать и себѣ самому. А между тѣмъ... Му-
жества что ли не хватаетъ у меня? Хоть бы кирпичъ сва-
лился мнѣ на голову и пришибъ меня до смерти,—всетаки
былъ бы исходъ!
Несоразмѣрность въ построеніи моего тѣлж состоитъ
въ томъ, что у меня, какъ у новоголландскаго зайца, слиш-
комъ короткія переднія ноги и слишкомъ длинныя задняя.
На мѣстѣ я вообще сижу спокойно, но чуть двинусь съ
— 17 —
мѣста, движеніе это проявляется громаднымъ прыжкомъ къ
ужасу всѣхъ, кто связанъ со мной узами родства пли дружбы.
Зачѣмъ я не родился въ бѣдной семьѣ, зачѣмъ не умеръ
ребенкомъ? Отецъ положи.! ь бы меня въ гробикъ, взялъ
его подъ мышку, снесъ раннимъ воскреснымъ утромъ на
кладбище и самъ бы закопалъ въ могилку, пробормотавъ
при этомъ нѣсколько с :овь, ему одному понятныхь... Только
счастливой древности могла прійти мысль изображать мла-
денцевъ въ Элизіумѣ оплакивающими свою преждевременную
смерть.
Я никогда не былъ веселымъ въ душѣ, а между тѣмъ
веселье какъ будто всегда сопутствуетъ мнѣ, вокругъ меня
словно всегда порхаютъ невидимые для другихъ, легкіе
геніи веселья, любуясь которыми, глаза мои сіяютъ ра-
достью. і I вотъ люди завидуютъ мнѣ, когда я прохожу
мимо нихъ счастливый и веселый, какъ полубогъ, а я хо-
хочу,—я презираю людей и мшу имъ. Я никогда не уни-
жался до того, чтобы пожелать обидѣть кого нибудь фак-
тически. нанести кому нибудь дѣйствительное оскорбленіе,
но всегда умѣлъ повернуть дѣло такъ, что люди, вступав-
шіе со мной въ сношенія, выносили впечатлѣніе какой то
обиды. Слыша, какъ хвалятъ другихъ за честность и вѣр-
ность, я хохочу, потому что презирай» людей и мщу имъ.
Я никогда не былъ жестокосердымъ, но именно въ минуты
наиспльнѣйшаго сердечнаго волненія я принималъ самый
холодный и без . нетленный видъ. Слыша, какъ превозно-
сятъ другихъ за доброе сердце, любятъ за нѣжныя глу-
бокія чувства, я хохочу, потому что презираю людей и мщу
имъ. Видя ненависть и презрѣніе ко мнѣ со стороны людей,
слыша ихъ проклятія моей холодности и безсердечію, я хо-
хочу, хохочу и моя злоба удовлетворяется. Вотъ если-бы
этимъ добрыми людямъ удалось довести меня до того, чтобы
1*
я провинился фактически, поступилъ бы несправедливо,—
тогда я былъ бы побѣжденъ.
Вино больше не веселитъ моего сердца; въ небольшомъ
количествѣ оно вызываетъ у меня грустное настроеніе, въ
большомъ — повергаетъ въ уныніе. Моя душа немощна и
безсильна; напрасно я вонзаю въ нее шпоры страсти, она
изнемогла и не воспрянетъ болѣе царственнымъ прыжкомъ.
Я вконецъ утратилъ иллюзіи. Напрасно пытаюсь я от-
даться крылатой радости, она не въ силахъ поднять мой
духъ,—вѣрнѣе онъ самъ не въ силахъ подняться—а бывало
при одномъ вѣяньи ея крылъ я чувствовалъ себя такъ
легко, свѣжо и бодро. Бывало ѣду верхомъ по лѣсу тихимъ
шагомъ, а мнѣ чудится, что я лечу на крыльяхъ вѣтра,
теперь же—конь весь въ пѣнѣ, готовъ рухнуться о-земь,
а мнѣ все кажется, что я не двигаюсь съ мѣста’. Я оди-
нокъ, я всегда былъ одинокъ; я покинутъ не людьми, это
меня не огорчило бы, а геніями веселья. Бывало они окру-
жали меня со всѣхъ сторонъ, всюду отыскивали своихъ
товарищей, вездѣ ловили для меня случай; сонмы веселыхъ
эльфовъ толпились вокругъ меня, какъ вокругъ пьянаго
шаловливые школьники, и я улыбался имъ. Луша моя утра-
тила самое понятіе о «возможности». Если-бы мнѣ предло-
жили пожелать чего нпбудь, я пожелалъ бы не богатства,
не власти, а именно страстной вѣры въ с возможность>,
взора, вѣчно юнаго, вѣчно горящаго, повсюду видящаго
•возможность*. Самое наслажденіе разочаровываетъ, «воз-
можность —никогда. Гдѣ найдется вино, такое душистое,
пѣнистое, опьяняющее, какъ возможность.'»?
Звуки проникаютъ и туда, куда не проникаютъ солнеч-
ные лучи. Комната у меня темная и мрачная; высокая
каменная стѣна противъ окна почти совсѣмъ заслоняетъ
Дневной свѣтъ. Слышатся звуки музыки... Должно быть сь
— 1‘.) —
сосѣдняго двора... Вѣроятно, бродячій музыкантъ... Какой же
это инструментъ? Камышевая свирѣль? Что я слышу! Ме-
нуэтъ изъ Донъ-Жуана! Умчите же меня, могучіе, полные
звуки, къ танцамъ, къ шумному веселью, къ женщинамъ!..
Аптекарь что-то толчетъ въ ступѣ, кухарка выскребаетъ
кастрюлю, конюхъ выколачиваетъ о мостовую скребницу...
Звуки музыки принадлежатъ мнѣ одному, увлекаютъ одного
меня! О, благодарю тебя, благодарю, кто бы ты ни былъ!
Душа моя такъ оживлена, такъ полна восторгомъ!
Семга сама по себѣ вещь очень вкусная, но въ боль-
шомъ количествѣ она вредна для желудка, какъ и всякая
тяжелая пища. Поэтому то однажды, во время большого
улова семги около Гамбурга, домохозяевамъ и было запре-
щено полиціей кормить прислугу семгой больше одного
раза въ недѣлю. Вотъ, если-бы вышелъ такой же приказъ
относительно сентиментальности!
Моя печаль — моя крѣпость; она расположена на вер-
шинѣ горнаго хребта среди облаковъ, какъ гнѣздо орла;
никто не можетъ овладѣть ею. Оттуда я дѣлаю набѣгъ
внизъ въ дѣйствительную жизнь, схватываю себѣ добычу,
приношу ее домой и тку изъ нея картину для украшенія
стѣнъ моей башни. Я живу тамъ отшельникомъ. Все пере-
житое я погружаю въ купель забвенія для вѣчныхъ воспо-
минаній; все конечное забыто и стерто. Я, какъ сѣдой
старецъ, сижу здѣсь въ глубокой задумчивости и тихо,
почти шепотомъ, объясняю себѣ картины. Меня слушаетъ
ребенокъ, хотя онъ и помнитъ все самъ безъ моихъ раз-
сказовъ.
Солнце весело и ласково заглядываетъ въ мое жилище;
въ сосѣдней комнатѣ открыто окно. На улицѣ тихо, —
— 20
послѣобѣденная воскресная пора. Я слышу, какъ поетъ
жаворонокъ подъ окномъ красивой дѣвушки на сосѣднемъ
дворѣ. Изъ какой то дальней улицы доносится выкрики-
ванье разнощика рыбы. Въ воздухѣ разлита такая теплота,
а городъ будто весь вымеръ.... Мнѣ вспоминается моя
молодость, моя первая любовь, когда я такъ грустилъ.
Теперь я грушу лишь по этой первой грусти. Что такое
юность? Сонъ. Что такое любовь? Сновидѣніе.
Со мной случилось внезапное чудо: я вдругъ очутился
на седьмомъ небѣ, передъ сонмомъ боговъ. Въ знакъ особой
милости мнѣ было предоставлено право пожелать чего ни-
будь. — «Хочешь», спросилъ Меркурій: «Молодости, кра-
соты, власти, долгой жизни, или любви первой красавицы
въ свѣтѣ, или выберешь какую нибудь другую усладу изъ
нашего хлама, — выбирай, но что нибудь одно>. Послѣ
минутнаго раздумья я обратился къ богамъ съ слѣдующими
словами: «Почтенные современники'. Я выбираю право всегда
смѣяться послѣднимъ».—Ни одинъ изъ боговъ не отвѣтилъ
ни слова, но всѣ засмѣялись, изъ чего я и заключилъ, что
во-первыхъ—просьба моя была уважена, а во-вторыхъ —
боги обладаютъ тактомъ: было бы вѣдь не кстати серьезно
отвѣтить мнѣ: «да будетъ по твоему».
Какое то неопредѣленно-грустное настроеніе овладѣло
мной при видѣ бѣдняка, медленно пробиравшагося по улицѣ,
въ потертомъ свѣтло-зеленомъ съ желтымъ отливомъ сюр-
тукѣ. Мнѣ было жаль его, но особенно взволновалъ меня
Цвѣтъ его сюртука, такъ живо напомнившій мнѣ мои первыя
Ребяческія попытки въ благородномъ искусствѣ живописи:
этоть цвѣтъ, какъ нарочно, представлялъ мое любимое
сочетаніе красокъ. А не грустно-ли въ самомъ дѣлѣ, что
жизни мнѣ вообше совсѣмъ не приходится встрѣчать
этой окраски, о которой до сихъ поръ я вспоминаю с ь такимъ
21
удовольствіемъ? Всѣ находятъ се рѣзкой, непріятной, годной
развѣ для размалевки грошовыхъ игрушекъ. Если же мнѣ
и случается натолкнул ся на нее, то, какъ па грѣхъ, всегда
при какой нибудь грустной встрѣчѣ, вродѣ упомянутой.
Это всегда или сумасшедшій пли другой несчастный, сло-
вомъ человѣкъ, чувствующій себя лишнимъ на бѣломъ свѣтѣ
и не признаваемый людьми за собрата. А я то всѣхъ своихъ
героевъ окрашивали именно вь эготь незабвенный желто-
зеленый цвѣтъ/.—Не общая ли это участь радужныхъ красокъ
нашего дѣтства.' Не становятся ли мало по малу цвѣта этой
эпохи жизни слишкомъ яркими, слишкомъ рѣзкими для
нашего утомленнаго глаза?
Двери счастья отворяются кь сожалѣнію не внутрь-
тогда ихъ можно было бы растворить бурнымъ напоромъ—
а іізвнутри, и потому ничего не подѣлаешь!
Право у меня хватило бы мужества сомнѣваться во всемъ,
бороться со всѣми, но я не осмѣливаюсь познать, усвоить
что либо, овладѣть чѣмъ бы то ни было. Многіе жалуются,
что жизнь черезчуръ прозаична, что она не похожа на
романъ, гдѣ случай всегда вывозитъ. Я тоже недоволенъ,
что жизнь—не романъ гдѣ приходится бороться съ жестоко-
сердыми отцами, колдунами и привидѣніями и освобождать
очарованныхъ принцессъ. Всѣ эти враги вмѣстѣ взятые
ничто въ сравненіи съ тѣми блѣдными, безкровными, но
живучими ночными призраками, съ которыми я борюсь, хотя
самъ-же вызвалъ ихъ къ кизни.
Моя душа, моя мысль безплодны, и все же ихъ терзаютъ
безпрерывныя безсмысленныя, полныя желанія родовыя
муки. Неужели же мнѣ никогда не сообпіпгся даръ духа,
когорый бы развязалъ мой языкъ, неужели я на вѣкъ осуж-
день только лепетать?- Мнѣ нуженъ голосъ пронзительный
какъ взоръ Линнея,—поряжающій ужасомъ, какъ вздохъ ги-
гантовъ,—неистощимый, какъ звуки природы, насмѣшливый,
какъ порывъ внезапно хлестнувшаго въ лицо дождемъ вѣтра,
злой, какъ бездушное глумленіе эхо, съ діапазономъ отъ
угоііниіо до самыхъ нѣжныхъ, чарующихъ грудныхъ звуковъ,
со всѣми переходами отъ благоговѣйнаго шопота до дикаго
вопля отчаянія. Вотъ что нужно мнѣ, чтобы облегчить
душу и высказать все, что томитъ ее, потрясти діа-
фрагму и любви и злобы. Но голосъ мой хриплъ, какъ
крикъ чайки, и беззвученъ, какъ благословеніе на устахъ
нѣмого.
Самая прекрасная пора жизни — пора первой любви:
каждое свиданіе, каждый взглядъ приносятъ съ собой какую
нпбудь новую радость.
Мой взглядъ на жизнь лишена, всякаго смысла, — мнѣ
кажется, что какой то злой духъ надѣлъ мнѣ на носъ
очки, одно стекло которыхъ увеличиваетъ все до чудовищ-
ныхъ размѣровъ, а другое до такой же степени умень-
шаетъ.
Скептикъ — р5ра"Г|'0|іг/';;: онъ, какъ спущенный вол-
чокъ, можетъ болѣе или менѣе продолжительное время вер-
тѣться на островѣ но утвердиться на мѣстѣ не въ состояніи.
Смѣшнѣе всего суетиться, г. е. принадлежать къ числу тѣхъ
людей на свѣтѣ, о которыхъ говорится: скто быстро ѣстъ,
оыстро работаетъ». Когда я вижу, что такому дѣловому
господину въ самую рѣшительную минуту сядетъ на носъ
мУха, или у него иередь носомъ разведутъ мостъ, или на
него свалится съ крыши черепица—я хохочу отъ души.
Да и можно ли удержаться оть смѣха? II чего ради люди
суетятся? Не напоминаютъ ли они женшину, которая, за-
суетившись во время пожара въ домѣ, спасла щипцы для
углей? Точно они спасутъ больше изъ великаго жизненнаго
пожарища!
У меня вообще не хватаетъ терпѣнія жить. Я не вижу,
какъ ростеть трава, а разъ я не видѣлъ этого, я и совсѣмъ
не желаю смотрѣть. Мои воззрѣнія похожи на размышленія
странствующаго схоластика, пролетѣвшаго поле жизни сломя
голову. Говорятъ: Творецъ насыщаетъ желудокъ прежде
глазъ, я этого не замѣчаю: Мой взоръ давно пресыщенъ
жизнью, а самъ я всетаки голоденъ.
Спрашивайте меня о чемъ угодно, только не о причи-
нахъ. Молодой дѣвушкѣ извиняютъ, если она не можетъ
привести причинъ на томъ основаніи, что она молъ живетъ
чувствомъ. Со мной не то: у меня обыкновенно бываетъ
такъ много одна другой противорѣчащихъ причинъ, что
по этой причинѣ я и не могу сослаться ни на одну при-
чину. Что же касается отношенія между причиной и слѣд-
ствіемъ, то и тутъ, если не ошибаюсь, что-то не ладно.
То громадная причина имѣетъ самыя ничтожныя послѣд-
ствія—а то и вовсе никакихъ—то какая нибудь вздорная
ничтожная причина ведетъ къ колоссальнымъ послѣдствіямъ.
Слѣдуетъ отдать справедливость такъ называемымъ не-
виннымъ радостямъ жизни; въ нихъ лишь одинъ недоста-
токъ: онѣ слишкомъ ужъ невинны. Къ тому же и пользо-
ваться то ими приходится до нельзя умѣренно... Я еще
понимаю, если мнѣ предписываетъ діэту докторъ, — можно
- 24
нѣкоторое время воздерживаться отъ извѣстныхъ блюдъ —
но соблюдать діэту въ діэтѣ—это ужь черезчуръ’
Жизнь превратилась для меня въ горькій напитокъ, а
мнѣ еще приходится принимать его медленно, по счету,
какъ капли.
Никто не возвращается изъ царства мертвыхъ, никто
не появляется на свѣтъ безъ слезъ, никто не спрашиваетъ,
когда хочешь появиться, никто не справляется, когда
желаешь уйти.
Говорятъ: время летитъ, жизнь идетъ впередъ и т. п.
Не замѣчаю. II время стоитъ, и я стою. Всѣ планы, ко-
торые выбрасываетъ мой умъ, не идутъ въ ходъ, а возвра-
щаются ко мнѣ; хочу плюнуть—плюю себѣ въ лицо.
На что я гожусь? Ни на что, или на все, что угодно.
Рѣдкая способность!—сумѣютъ ли оцѣнить ее? Кто знаетъ,
находятъ ли себѣ мѣсто служанки, которыя публикуются
въ качествѣ «одной прислуги» или, въ случаѣ надобности,
въ качествѣ «чего угодно»?
Ни одной беременной женщинѣ не придетъ въ голову
такихъ причудливыхъ и нетерпѣливыхъ желаній, какія по-
являются у меня. Они относятся то къ самымъ ничтож-
нымъ, то къ самымъ возвышеннымъ предметамъ, но всѣ
одинаково отражаютъ мгновенный страстный порывъ души.
Въ настоящую минуту напримѣръ, мнѣ хотѣлось бы та-
релку розмазни! Мнѣ вспоминаются школьные годы,— намъ
всегда подавали ее по средамъ. Помню какая она была
•25
гладкая и нѣжная, помню какъ улыбалось мнѣ таявшее
въ ней масло, какой горячій паръ шелъ отъ нея. какі» я
бывалъ голоденъ и съ какимъ нетерпѣніемъ ожидала, позволе-
нія приняться за нее! Вотъ бы теперь тарелку такой розмазни!
Я готовь дать за нее мое первородство,—даже больше!
Магъ Впргпллій велѣлъ изрубить себя въ куски, бросить
въ коте.іь и варить впродолженіи восьми дней: посред-
ствомъ этого процесса онъ долженъ былъ вновь сдѣлаться
молодымъ. Чтобы ничей чужой глазъ не могъ заглянуть
въ волшебный котелъ до срока, онъ приставилъ кь котлу
караульнаго. Этотъ однако самъ не выдержалъ искушенія,
и — Впргпллій къ видѣ младенца съ плачемъ исчезъ на-
всегда! Я тоже слишкомъ рано, кажется, заглянулъ въ ко-
телъ жизни и историческаго развитія и вслѣдствіе этого
вѣроятно, не пойду дальше младенчества.
Никогда не слѣдуетъ падать духомъ: <. когда бѣды и
несчасгія обрушиваются на человѣка самымъ жестокимъ
образомъ, въ облакахъ появляется спасительная рука»—
такъ сказалъ недавно за вечерней господинъ пасторъ. Я
частенько бываю подъ открытымъ небомъ, однако ни разу
не видалъ ничего такого. Нѣсколько дней тому назадъ
мнѣ правда показалось нѣчто подобное, но и это была не
рука, а что-то похожее на распростертую руку изъ обла-
ковъ. Я задумался: жаль что нѣтъ тутъ нашего пастора,
а то онъ рѣшилъ бы, не на это ли явленіе онъ тогда на-
мекалъ. Размышленія мои прервалъ какой-то прохожій: «Вы
видите этотъ смерчъ»? началъ онъ, указывая на облачную
руку: «его въ нашихъ мѣстахъ рѣдко увидишь, а случается,
онъ уноси:ъ съ собой цѣлые дома!» Ой-ой! такъ это—
смерчъ!., и я со всѣхъ ногъ пустился домой. Какъ на моемъ
мѣстѣ поступилъ бы господинъ пасторъ?
Пусть другіе жалуются, что наше время дурно, я недо-
воленъ имъ за то, что оно ничтожно, совершенно лишено
страсти. Мысли современнаго человѣка жидки и непрочны,
какъ кружева, а сами люди жалки, какъ кружевницы. Люд-
скіе помыслы слишкомъ ничтожны даже для того, чтобы
назваться грѣховными. Червяку епіе пожалуй можно бы
вмѣнить въ грѣхъ такіе помыслы, но человѣку, созданному
по образу Бога*1... Желанія людскія степенны и вялы, страсти
спять; люди только сисполняютъ свои обязанности» и то,
какъ торгаши-евреи, позволяющіе себѣ немножко поурѣзать
червонецъ. Они думаютъ, что какъ бы Всевидящее Око ни
слѣдило за ними, авось всетаки имъ удастся урвать малую
толику. Гадко'. Вотъ почему душа моя постоянно обращается
къ Ветхому завѣту и Шекспиру. Тамъ по крайней мѣрѣ
чувствуется, что говорятъ лю(Піу тамъ ненавидятъ, тамъ лю-
бятъ, убиваютъ своего врага, проклинаютъ его потомство
во всѣхъ поколѣніяхъ, тамъ—грѣшатъ’
Я дѣлю свое время такимъ образомъ: одну половину
сплю, другую грежу. Во снѣ же я не вижу никакихъ сно-
видѣній, и это хорошо, потому что умѣть спать — высшая
геніальность.
Быть вполнѣ человѣкомъ—всетаки выше всего... У меня
на ногахъ появились мозоли—значитъ шагъ впередъ.
Въ результатѣ моей жизни получится «ничто», — она
представляетъ собой одно настроеніе, одинъ колоритъ;
выйдетъ, такимъ образомъ, нѣчто вродѣ картины худож-
ника, которому поручили изобразить переходъ евреевъ че-
резъ Красное море: онъ покрылъ все полотно красной
краской, поясняя, что евреи перешли, а египтяне утонули.
Что ни говорите, а человѣческое достоинство признается
еще въ природѣ. Желая отогнать птицъ отъ плодовыхъ
деревьевъ, ставятъ чучелу, и даже отдаленнаго сходства
этого пугала съ человѣкомъ достаточно для того, чтобы
внушить уваженіе.
Для того, чтобы любовь имѣла какое нибудь значеніе,
первое проявленіе ея должно быть озарено луной, какъ и
Аписъ, чтобы быть настоящимъ Аписомъ, долженъ былъ
при рожденіи своемъ быть озареннымъ луной. Корова, раз-
рѣшившаяся Аписомъ, тоже должна была въ моментъ
зачатія быть озаренной луной?
Лучшимъ доказательствомъ ничтожества жизни являются
примѣры, приводимые въ доказательство ея величія.
Большинство людей такъ усердно гонится за наслажде-
ніями, что обгоняеть ихъ. Люди въ этомъ случаѣ напоми-
наютъ карлика, сторожившаго похищенную принцессу: въ
одинъ прекрасный день онъ прилегъ вздремнуть послѣ обѣда,
а когда проснулся—принцессы и слѣдъ простылъ. Онъ
спѣшитъ надѣть свои семимильные сапоги и однимъ ша-
гомъ—далеко обгоняетъ ее.
Душа моя угнетена, подавлена какимъ-то мрачнымъ, тя-
желымъ предчувствіемъ,—мысль не въ состояніи окрылитъ
ее и унести оть земной юдоли въ чистый свободный эфиэь.
И даже выйдя изъ оцѣпененія, она продолжаетъ тяготѣть
къ землѣ и низко стелется надъ ея поверхностью, кдкъ
птицы передъ грозою...
23
Какъ жизнь пуста, ничтожна! Хоронятъ человѣка: про-
вожаютъ гробъ до могилы, бросаютъ въ нее горсть земли;
туда ѣдутъ въ каретѣ и возвращаются въ каретѣ; утѣшаютъ
себя тѣмъ, что еще долгая жизнь впереди. А что такое
въ сущности 7 X іо лѣтъ? Отчего бы не покончить сразу,
не остаться на кладбищѣ всѣмъ, бросивъ жребій—на чью
долю выпадетъ несчастіе быть послѣднимъ и бросить по-
слѣднюю горсть земли на могилу послѣдняго усопшаго?
Женщины!... Что въ нихъ? Красота ихъ исчезаетъ, какъ
сонъ, какъ вчерашній день. Вѣрность ихъ... Да въ томъ то
и дѣло! Онѣ или легкомыслены (что меня перестало инте-
ресовать), или вѣрны. Одна изъ такихъ еще могла бы по-
жалуй увлечь, заинтересовать меня... какъ рѣдкость, но не
больше,—вѣдь окажись она вѣрной въ истинномъ смыслѣ
слова, я сталъ бы жертвой своего эксперимента: мнѣ при-
шлось бы тоже посвятить ей всю свою жизнь, а не вы-
держи она—опять старая исторія!
Пошлая судьба! Напрасно ты, какъ старая развратница,
замазываешь свои морщины бѣлилами, напрасно звенишь
своими шутовскими бубенчиками. Надоѣла ты мнѣ! Все то
же, да то же, все ігіетп рег Нет, никакого разнообразія—все
одно и то же разогрѣтое вчерашнее блюдо. Придите хоть
вы, сонъ и смерть, одни вы, ничего не обѣщая, все испол-
няете!
Я слышу два знакомые удара смычка! II это здѣсь на
улицѣ! Да ужь не лишился-ли я разсудка? Пли слухъ мой,
влюбленный въ музыку Моцарта, самъ обманываетъ себя?
Пли милосердые боги, изъ состраданія ко мнѣ, какъ къ
нищему, сидящему у вратъ храма, даровали мнѣ ухо, спо-
собное слышать имъ же самимъ возсозданные звуки? Я
слышу эти два звука... и ничего больше. Какъ въ беэсмерт-
29
ной увертюрѣ они выплываютъ изъ подъ низкихъ аккор-
довъ хорала, такъ и теперь они ясно выдѣляются изъ
уличнаго шума и гама со всей неожиданностью откровенія.
Однако это должно быть гдѣ нибудь близко... Вотъ раз-
дались веселые, манящіе къ танцамъ звуки. — А! такъ это
вамъ обязанъ я наслажденіемъ, бѣдные бродячіе артисты!
Одинъ изъ нихъ, лѣтъ семнадцати, одѣть въ зеленый сюр-
тукъ съ большими костяными пуговнами. Сюртукъ ему не
по росту. Скріпіка прижата къ подбородку; Фуражка сдви-
нута на брови; на рукѣ перчатка безъ пальцевъ, пальцы
посинѣли отъ холода. Другой постарше, въ шинели. Оба
слѣпые. Маленькая дѣвочка, должно быть вожатая ихъ,
стоитъ возлѣ, спрятавъ руки подъ платокъ. Мало по малу
вокругъ музыкантовъ образовался цѣлый кружокъ поклон-
никовъ ихъ музыки: почтальонъ съ сумкой, мальчикъ, ку-
харка, двое мастеровыхъ, да я... Щегольскіе барскіе эки-
пажи съ шумомь катились мимо, грохотъ ломовыхъ телегь
почти заглушалъ звуки музыки... Знаете ли вы, бѣдные му-
зыканты, что вь этихъ звукахъ—всѣ прелести жизни?—
Не похожъ ли этогь случай на свиданіе?
За кулисами загорѣлось. Клоунъ выскочилъ предупре-
дить публику. Вообразили, что онъ шутитъ и давай аппло»
дировать ему. Онъ повторяетъ—еще болѣе неистовый вос-
торгъ... Сдается мнѣ, что пробьетъ часъ, и міръ рушится
при обшемъ восторгѣ умниковъ, воображающихъ, что это—
буффонада.
Въ чемъ вообще смыслъ жизни? Людей вѣдь, собственно
говоря, можно подраздѣлить на два класса: одинъ долженъ
работать, чтобы поддержать жизнь, другой не нуждается
въ такой работѣ. Но не въ работѣ же людей перваго класса
смыслъ жизни! Если допустить это, выйдетъ колоссальное
противорѣчіе: постоянное добываніе условій станетъ огвѣ-
— Зо
томъ на вопросъ о значеніи того, что этимъ обусловли-
вается! Жизнь другого класса тоже не имѣетъ никакого
другого смысла, кромѣ уничтоженія (проѣданія) готовыхъ
условій. Сказать, что смыслъ жизни въ смерти—опять какъ
будто противорѣчіе.
Сущность наслажденія вовсе не въ самомъ предметѣ на-
слажденія, а въ представленіи о наслажденіи. Если бы я
имѣлъ у себя въ услуженіи сказочнаго духа и приказалъ
доставить мнѣ стаканъ воды, а онъ принесъ бы мнѣ бо-
калъ чудеснѣйшаго вина въ мірѣ, я бы прогналъ его и не
позволилъ являться себѣ на глаза, пока онъ не пойметъ,
что сущность наслажденія не въ самомъ наслажденіи чѣмъ
либо, а въ исполненіи моего желанія.
Да, я не господинъ своей судьбы, а лишь нить, впле-
тенная въ общую ткань жизни! Но если я и не могу ткать
самъ, то могу обрѣзать нить.
Все должно совершаться въ безмолвной тишинѣ,—въ
ней таится обоготворяющая сила. Слова:
«Міі еіпет Кііні, (Іазз §оНііск, кепи <1и зсіпѵекз!»
ЬосЬ шепБсМісЬ, ѵепп іи <1аз СеЬеіпіпі$8 геідоЬ
можно примѣнить не только къ судьбѣ ребенка Психеи.
Я повидимому осужденъ пережить всевозможныя ду-
шевныя настроенія, чт<»5ы набраться опыта. II вотъ я еже-
минутно попадаю въ положеніе ребенка, котораго учатъ
искусству плаванія, посреди океана. Я кричу (этому меня
научили греки, у которыхъ вообще можно научиться всему
чисто человѣческому), хотя на меня и наложенъ поясъ.—
я не вижу палки за которую меня поддерживаютъ надъ
ьодой. Пріобрѣтать опытъ такимъ образомъ—страшно.
81
Философскія ученія о жизни зачастую такъ же обманы*
ваютъ, какъ встрѣчаемыя на толкучкѣ вывѣски съ над-
писью: «Стирка бѣлья». Вздумай кто-нибудь явиться сюда
съ бѣльемъ, ему придется сильно разочароваться,—вывѣска
выставлена лишь для продажи.
По моему нѣтъ ничего пагубнѣе воспоминаній. Если
какія нибудь житейскія обстоятельства или отношенія пе-
реходить у меня въ воспоминанія, значитъ самыя отношенія
уже покончены.—Говорятъ, разлука обновляетъ любовь. Это
правда, но лишь въ поэтическомъ смыслѣ. Жить воспоми-
наніями... нельзя и представить себѣ ничего выше этой жизни:
никакая дѣйствительность не можетъ такъ удовлетворить,
наполнить человѣка, какъ воспоминаніе; въ воспоминаніи
есть такая «дѣйствительность», какой никогда не имѣетъ
сама дѣйствительность. Когда я вспоминаю какія нибудь
житейскія отношенія, они—уже достояніе вѣчности и вре-
меннаго значенія не имѣютъ.
Если кому слѣдовало бы вести дневникъ, такъ это мнѣ,
особенно для памяти. Я очень часто забываю, что побу-
дило меня нѣсколько времени тому назадъ къ тому или
другому поступку, и не только тогда, когда дѣло шло о
пустякахъ, но даже о самыхъ серьезныхъ случаяхъ жизни.
Если же мнѣ иногда и удается впослѣдствіи припомнить
причину, то она обыкновенно кажется мнѣ такой странной,
что я просто отказываюсь признать ее. А имѣй я привычку
записывать все, подобное сомнѣніе было бы устранено. Да,
причина вообще странная штука: если душа моя взволно-
вана страстью, причина выростаетъ въ колоссальную не-
обходимость, могущую поколебать вселенную; въ спокой-
номъ же состояніи духа я отношусь къ ней свысока.—
Я уже давно задумываюсь надъ причиной, по которой я
отказался отъ адъюнктуры. Теперь мнѣ думается, что я
32
былъ бы какъ разъ на споемъ мѣстѣ въ этой должности.
Сегодня же меня озарила мысль, что это-то именно и было
причиной моего отказа: если бы я занялъ эту должность,
мнѣ бы ужь не на что было расчитывать впереди, я могъ
лишь все проиграть и ничего не выиграть въ будущемъ.
Оттого я и предпочелъ искать счастья въ труппѣ стран-
ствующихъ актеровъ: у меня нѣтъ таланта, слѣдова-
тельно, я могу надѣяться на счастье и у меня все впереди.
Надо быть очень наивнымъ, чтобы рѣшиться прибѣгать
на свѣтѣ къ шуму и крику. Какъ будто судьба человѣка
измѣнится отъ этого! Нѣтъ, лучше ужь примириться съ
ней, взять ее, какова она есть, не мудрствуя лукаво. Въ дни
молодости, заказывая себѣ бифштексъ въ ресторанѣ, я
всегда напоминалъ слугѣ: «смотрите же, хорошій кусокъ и
не слишкомъ жирный». Но слуга вѣдь могъ и не разслы-
шать моихъ словъ, не говоря уже о томъ, что могъ просто
не обратить на нихъ вниманія. Да и кромѣ того, слова мои
должны были бы еще проникнуть на кухню, дойти до ушей
повара. Положимъ однако, что все это удалось бы, вѣдь и
тогда могло бы оказаться, что нѣтъ ни одного хорошаго
куска на кухнѣ!—Теперь ужь я не кричу.
Чувства гуманности, и филантропическія стремленія рас-
пространяются все болѣе и болѣе. Въ ЛеПшішѣ образо-
валось общество, поставившее себѣ задачей — изъ состра-
данія къ печальной кончинѣ старыхъ лошадей... ѣсть ихъ.
Лучшій мой другъ—эхо, а почему? Потому, что я люблю
свою грусть, а оно не отнимаетъ ея у меня. У меня лишь
одинъ поььренный—ночная тишина; почему? Потому что
она нѣма.
КИРКЕГОРЪ,
38
з

ДНЕВНИКЪ ОВОЛЬСТІІШЯ.
$иа раьзіоп ргеііопііпапіе
с Іа піоѵііі ргіпсіріапіе.
Воп біоѵаппі .V- 4. Агіа.
Собираясь, ради личнаго своего интереса, снять точную
копію съ бумагъ, съ которыми я познакомился такъ не-
ожиданно, и которыя произвели на меня такое сильное,
волнующее впечатлѣніе, я не могу отдѣлаться отъ какого
то невольнаго смущенія и страха. Впечатлѣнія первой ми-
нуты открытія выступаютъ передо мной съ прежней силой.—
Пріятель мой, уѣхавъ куда-то на нѣсколько дней, оставилъ
противъ обыкновенія свой письменный столъ открытымъ,
и все, что въ немъ находилось, было такимъ образомъ въ
моемъ полномъ распоряженіи. Обстоятельство это конечно
нисколько не оправдываетъ моего Поступка, да и напрасно
оправдываться, но я всетаки прибавлю еще, что одинъ изъ
ящиковъ, полный бумагъ, былъ слегка выдвинутъ, и въ немъ
на самомъ верху лежала большая тетрадь въ красивомъ пе-
реплетѣ; на верхней корочкѣ переплета быль приклеенъ
билетикъ съ надписью, сдѣланной рукой моего пріятеля:
«СоштепІиійі5 регреіииз .V 4». Напрасно также съ моей сто-
роны оправдывать себя и тѣмъ обстоятельствомъ, что книга
лежала какъ разъ этой стороной переплета кверху, — вѣдь,
еслибы меня не соблазнило оригинальное и заманчивое
заглавіе тетради, я, быть можетъ, и устоялъ бы, или по
крайней мѣрѣ постарался устоять противъ искушенія озна-
комиться съ ея содержаніемъ... и т. д. А заглавіе было
Дѣйствительно заманчиво и не столько само по себѣ, сколько
по соотношенію съ остальными окружающими бумагами.
Стоило мнѣ бросить на нихъ бѣглый взглядъ, и я уже
37
зналъ или вѣрнѣе угадалъ ихъ содержаніе: эротическіе
наброски, намеки на различныя отношенія и наконецъ чер-
новыя письма особаго рода; нѣсколько позже мнѣ пришлось
познакомиться съ ними въ ихъ окончательной, тонко разсчи-
танной и художественно-выполненной небрежной формѣ.
Теперь, когда коварная душа этого безнравственнаго чело-
вѣка стала для меня уже раскрытой книгой, мною — если
я вновь представлю себя мысленно передъ тѣмъ раскры-
тымъ ящикомъ—овладѣваетъ чувство полицейскаго, неожи-
данно открывшаго пріютъ поддѣлывателя ассигнацій,—от-
крывая ящики, онъ находитъ кучу бумажекъ: пробы различ-
наго шрифта, образчикъ виньетки, подпись кассира, строки
писанныя справа на лѣво... Онъ сознаетъ, что попалъ на
вѣрный слѣдъ, и смѣшанное чувство радости, нѣкотораго
страха и наконецъ удивленія наполняетъ его душу. Между
мной и полицейскимъ однако та разница, что у меня нѣтъ
ни привычки къ подобнымъ открытіямъ, ни права дѣлать
ихъ; я въ описываемомъ случаѣ стоялъ совершенно на
незаконной почвѣ, потому и чувствовалъ себя нѣсколько
иначе: мысли спуталась, слова куда-то затерялись... Первое
впечатлѣніе слишкомъ озадачило меня, а размышленіе еще
не вступило въ свои права.
Обыкновенно, чѣмъ болѣе развита у человѣка способ-
ность мыслить и соображать, тѣмъ быстрѣе и искуснѣе
мысли его подбираются къ предмету, осматриваютъ его со
всѣхъ сторонъ и затѣмъ вполнѣ овладѣваютъ имъ. Развитое
соображеніе, какъ паспортистъ для иностранцевъ, настолько
уже освоилось съ самыми разнообразными, причудливыми
типами, что его не легко поставить въ тупикъ. Какъ ни
развиты однако у меня соображеніе и мышленіе, признаюсь,
что въ первую минуту я положительно растерялся и даже
поблѣднѣлъ и отъ неожиданности открытія, и отъ мысли:
а вдругъ онъ сейчасъ вернется и застанетъ меня въ этомъ
положеніи, передъ раскрытымъ ящикомъ?! Да, нечистая со-
вѣсть можетъ таки внести въ жизнь нѣкоторый интересъ
и оживленіе!
Судя по заглавію найденной тетради, я принялъ было
ее за собраніе различныхъ эскизовъ, тѣмъ болѣе, что зналъ,
какъ серьезно относится мой пріятель ко всякому пред-
принятому имъ литературному труду. Оказалось, что я ошибся,
и это былъ аккуратно веденный дневникъ. Не зная еше
содержанія этого дневника и опираясь на свое прежнее
знакомство съ его авторомъ, я не могъ согласиться съ
заглавіемъ, выставленнымъ на тетради.—я не находилъ,
чтобы жизнь моего пріятеля, особенно нуждалась въ ком-
ментаріяхъ—за то теперь я не могу отрицать, что заглавіе
было выбрано съ большимъ вкусомъ. Оно вполнѣ гармо-
нируетъ съ содержаніемъ дневника. Вся жизнь моего прія-
теля представляла, какъ оказалось, рядъ попытокъ осуще-
ствить свою мечту — жить исключительно эстетической
жизнью, и такъ какъ у него въ высшей степени была раз-
вита способность находить интересное въ жизни, то онъ
й пользовался ею, а затѣмъ поэтически воспроизводилъ
пережитое на бумагѣ. Строго-историческаго или просто эпи-
ческаго характера предлагаемый дневникъ не носитъ, со-
держаніе его скорѣе условное, чѣмъ положительное. Безъ
сомнѣнія, пріятель мой записывалъ событія уже послѣ того,
какъ они совершались, иногда, можетъ быть, даже спустя
очень долгое время. тѣмъ не менѣе самый разсказъ такъ
живъ и драматиченъ, что событія какъ бы совершаются
передъ нами въ явь. Я не думаю, чтобы пріятель мой, ведя
дневникъ, имѣлъ въ виду какую нибудь постороннюю цѣль:
какъ въ цѣломъ, такъ и въ частностяхъ дневникъ этотъ
не допускаетъ возможности видѣть въ немъ поэму, пред-
назначенную лія печати, и, повидимому, имѣлъ для автора
исключительно лігіное значеніе. Но во всякомъ случаѣ ав-
торъ не имѣіь бы причинъ и бояться издать его, — боль-
шинство собственныхъ именъ, встрѣчающихся въ немъ,
такъ странны, что невольно является сомнѣніе въ ихъ
исторической вѣрности. Я имѣю основаніе думать, что
только первое собственное имя дѣйствующихъ лицъ остав-
лялось авторомъ безъ измѣненія, для того, чтобы самъ онъ
39
впослѣдствіи могъ знать о комъ идетъ рѣчь, а всякій по-
сторонній былъ бы обманутъ фамиліей. Это замѣтилъ яу
по крайней мѣрѣ, относительно Корделіи, дѣвушки, на ко-
торой сосредоточенъ главный интересъ дневника и которую
я зналъ лично. Настоящая фамилія ея не имѣла ничего
общаго съ той, которую она носитъ въ дневникѣ.
Объясненіе сильно поэтическаго характера дневника
найти не трудно. Поэтическая натура моего пріятеля была
недостаточно богата, или, если хотите, недостаточно бѣдна,
чтобы различить поэзію отъ дѣйствительности. Напротивъ,
онъ самъ вносилъ поэзію въ окружавшую его дѣйствитель-
ность и, насладившись, уносилъ се обратно въ видѣ поэти-
ческихъ воспоминаній и размышленій. Въ этомъ заключа-
лось для него двойное наслажденіе: въ первомъ случаѣ онъ
самъ отдавался упоенію эстетическаго, во второмъ — онъ
эстетически наслаждался своей личностью; въ первомъ—онъ
лично эгоистически наслаждался этой, имъ же самимъ
опоэтизированной дѣйствительностью, во второмъ—его лич-
ное «я» какъ-бы стушевывалось: наслаждаясь какимъ ни-
будь положеніемъ, онъ смотрѣлъ на себя какъ то со сто-
роны и наслаждался видомъ самого себя въ этомъ поло-
женіи. Словомъ, вся жизнь его была расчптана на одно
наслажденіе, и хотя въ первомъ случаѣ дѣйствительность
была для него необходима, какъ поводъ, моментъ, во вто-
ромъ— она совершенно исчезала въ поэзіи. Плодомъ на-
слажденія втораго рода является такимъ образомъ самый
дневникъ, а плодомъ перваго—настроеніе, въ которомъ онъ
велся, объясняющее также его поэтическій характеръ,—
именно благодаря этой двойственности, которая проходила
черезъ всю жизнь автора, у него и не было недостатка въ
поэтическомъ матеріалѣ.
Міръ, въ которомъ мы живемъ, вмѣшаетъ вь себѣ еще
другой міръ, далекій и туманный, находящійся съ первымъ
въ гакомъ же соотношеніи, въ какомъ находится съ обыкно-
венной сценической обстановкой,—волшебная, изображаемая
иногда въ театрѣ, среди этой обыкновенной, и отдѣленная
40
отъ нея тонкимъ облакомъ флера. Сквозь флерь, какъ
сквозь туманъ, виднѣется какъ бы другой міръ, воздушный,
эфирный, иного качества и состава, чѣмъ дѣйствительный.
Многіе люди, живущіе матеріально въ дѣйствительномъ
мірѣ, принадлежатъ въ сущности не этому міру, а тому дру-
гому. Причиной подобнаго исчезновенія человѣческой лич-
ности вь мірѣ дѣйствительности можетъ быть какъ избы-
токъ жизненныхъ силъ, такъ и извѣстная болѣзненность
натуры. На послѣднюю причину можно указать, имѣя въ
виду моего пріятеля, котораго я такъ долго зналъ, не зная
его въ сущности. Не принадлежа дѣйствительному міру, онъ
тѣмъ не менѣе постоянно вращался въ немъ, но при этомъ
даже вь тѣ минуты, когда почти всецѣло отдавался ему и
тѣломъ и душой, оставался какъ то вніъ его, точно скользя
лишь по его поверхности. Что же именно влекло его за
предѣлы дѣйствительности? Ни добро и не зло,—послѣд-
няго я не могу сказать даже теперь. Онъ просто страдалъ
ехсегЬаІіо сегеЬгі, и дѣйствительность какъ-то не дѣйствовала
на него, самое большее—моментально; въ ней не находи-
лось достаточно сильныхъ раздражающихъ стимуловъ для
него, его натура была слишкомъ крѣпка, но въ этой-то
излишней крѣпости и скрывалась его болѣзнь. Какъ только
дѣйствительность теряла свои возбуждающіе стимулы, онъ
становился слабымъ и безпомощнымъ, что и самъ созна-
валъ въ минуты отрезвленія, и въ чемъ лежало главное зло.
Героиню дневника Корделію я, какъ уже сказалъ, зналъ
лично; были-ли еще жертвы этого соблазнителя я навѣр-
ное не знаю, но это пожалуй можно заключить изъ днев-
ника, въ которомъ вообще такъ ярко обрисовывается лич-
ное . ь автора. Духовная сторона, преобладавшая въ его на-
турѣ, не допускала его довольствоваться низменной ролью
обыкновеннаго обольстителя,—это было бы слишкомъ грубо
Лія его тонко развитой организаціи—нѣтъ, въ этой игрѣ
онъ быль настоящимъ виртуозомъ. Изъ дневника видно,
что конечной цѣлью его настойчивыхъ желаній был ь иногда
только поклонъ или улыбка, такъ какъ въ нихъ именно,
41
по его мнѣнію, была особая прелесть даннаго женскаго су-
щества. Случалось такимъ образомъ, что онъ увлекалъ дѣвушку,
въ сущности совсѣмъ не желая обладать ею въ прямомъ
смыслѣ этого слова. Въ такихъ случаяхъ онъ" продолжала»
вести свою игру лишь до того момента, когда дѣвушка была
наконецъ готова принести ему въ жертву все. Видя, что
такой моментъ наступилъ—онъ круто обрывалъ отношенія.
Благодаря его блестящимъ дарованіямъ и почти демониче-
скому умѣнію вести свою игру, подобныя побѣды давались
ему очень легко, даже безъ малѣйшаго шага къ интимному
сближенію съ его стороны: ни слова любви, ни признанія,
не говоря уже о клятвахъ и обѣщаніяхъ. Тѣмъ не менѣе,
побѣда была полная, и несчастная страдала тѣмъ болѣе,
что въ своихъ воспоминаніяхъ она не могла отыскать ни
малѣйшей точки, на которую могла бы опереться. Она какъ
будто попадала въ какой-то заколдованный круговоротъ:
бѣшенный вихрь подхватывалъ ее, мысли, чувства, упреки
себѣ, ему, прошеніе, надежда, сомнѣнія—все кружилось, пе-
репутывалось въ ея мозгу и сердцѣ. Иногда ей казалось
даже, что все случившееся съ ней было лишь бредомъ, фан-
тазіей,—такъ какъ въ сущности не дѣйствительны были ихъ
отношенія другъ къ другу. 1)на не могла даже облегчиіь
душу, повѣрить свою тайну кому нибудь: ей нечего было по-
вѣрять. Сонъ, мечту можно еше передать другому словами,
но случившееся съ ней въ дѣйствительности мгновенно
таяло, обращалось въ ничто, какъ только она хотѣла во-
плотить его въ словахъ и образахъ; да. оно исчезало, но въ
то же время продолжало давить ее тяжкимъ бременемъ.
Горе такой жертвы не было сильнымъ, но естествен-
нымъ горемъ обманутыхъ и покин>тыхъ дѣвушекъ: она не
могла облегчить своего переполненнаго сердца ни нена-
вистью, ни прощеніемъ. Посторонній глазъ не могъ уло-
вить въ ней никакого видимаго измѣненія, она продолжала
жить по прежнему, доброе имя ея оставалось незапятнан-
нымъ, но все ея существо какъ бы перерождалось, непо-
нятно для нея самой, невидимо для другихъ. Ей не нане-
42
сено было никакой видимой раны, жизнь ея не была грубо
надломлена чужой рукой, но какъ то загадочно уходила во
внутрь, замыкалась вь самой себѣ. Словомъ, ни слѣда, ни
повода, чтобы кто нибудь могъ увидѣть въ ней жертву, а
въ немъ обольстителя, въ этомъ отношеніи онъ был ь чист ь
отъ всякихъ обвиненій. Какъ уже сказано, онъ жилъ слиш-
комъ отвлеченной жизнью—умомъ и воображеніемъ—чтобы
быть обольстителемъ вь обыкновенномъ смыслѣ этого слова,
но ему случалось предаваться и чувственности. Это дока-
зываетъ его исторія съ Корделіей. Въ ней онъ является
фактическимъ обольстителемъ, но и здѣсь личное участіе
его настолько неясно, что никакое доказательство немы-
слимо, и даже сама несчастная дѣвушка иногда какъ бы
сомнѣвается: кто изъ нихъ виноватъ?
Женщина была для него лишь возбуждающимъ сред-
ствомъ,—надобность миновала, и онъ бросалъ ее, какъ де-
рево сбрасываетъ съ себя отзеленѣвшую листву: онъ воз-
рождался,—она увядала.
Но что же творилось при этомъ въ его собственной
душѣ? Я думаю, что запутывая, вводя въ заблужденіе дру-
гихъ, онъ кончитъ тЬмъ, что запутается окончательно и
самъ. Вѣдь если возмутительно направить заблудившагося
путника на невѣрную дорогу и покинуть его тамъ, то во
сколько же разъ возмутительнѣе ввести человѣка въ заблу-
жденіе уже не относительно внѣшнихъ явленій, а относи-
тельно его самаго? Заблудившійся путникъ имѣетъ по край-
ней мѣрѣ надежду какъ нибудь выбраться: мѣстность пе-
редъ нимъ мѣняется, и каждое новое измѣненіе порождаетъ
новую надежду. Но человѣкъ, заблудившійся въ самомъ себѣ,
скоро замѣчаетъ, что попалъ въ какой то круговоротъ, изъ
котораго нѣтъ выхода; мысли и чувства въ немъ мѣшаются
и онъ въ отчаяніи перестаетъ, наконецъ, самъ понимать
себя. Однако п это все—ничто въ сравненіи съ положе-
ніемъ самаго хитреца, потерявшаго въ концѣ концовъ нить
и запутавшагося въ своемъ собственномъ лабиринтѣ. Со-
вѣсть его пробуждается, и онъ тщетно призываетъ на по-
43
мощь свое остроуміе. Какъ поднятая лисица» мечется онъ
вь своей норѣ, ища одного изъ безчисленныхъ выходовъ,
оставленныхъ на всякій случай; вотъ ему мерещится изда-
лека лучъ дневнаго свѣта, онъ кидается туда и что-же?—
Это лишь новый входъ!—Вмѣсто того чтобы выбраться, онъ
такимъ образомъ постоянно возвращается въ себя самаго.
Такого человѣка нельзя назвать вполнѣ преступнымъ,—онъ
самъ былъ обманутъ своими интригами—но тѣмъ ужаснѣе его
наказаніе. Что значитъ угрызенія совѣсти преступника въ
сравненіи съ такимъ сознательнымъ безуміемъ. Наказаніе, по-
стигающее его. чисто эстетическое и выраженіе «совѣсть его
пробуждается» слишкомъ, если можно такъ выразиться,
«этично», чтобы пояснить его душевное состояніе. Чувство,
овладѣвающее пмъ не совѣсть, а скорѣе нѣчто вродѣ выс-
шаго, утонченнаго самосознанія, которое въ сущности не му-
читъ его обвиненіями, но лишь поддерживаетъ его душу въ
вѣчно бодрствующемъ безпокойномъ состояніи, не давая ему
забыться и постоянно побуждая метаться въ новыхъ безплод-
ныхъ поискахъ. Неліая также вполнѣ примѣнить сюда вы-
раженія «безуміе»: вѣчно смѣняющееся богатое разнообра-
зіе мыслей не допускаетъ его душу застыть въ неподвижной
безконечности безумія.
Но бѣдная Корделія! Не скоро отдохнетъ ея измученное
сердце въ безмолвномъ покоѣ забвенія. Тысячи различныхъ,
безпрерывно смѣняющихъ другъ друга, чувствъ волнуютъ и
терзаютъ ее. Вотъ она готова успокоиться, забыть и про-
стить своему обольстителю все... но вдругъ, какъ молнія,
сверкаетъ въ ея головѣ мысль, что не онъ виноватъ, а она:
вѣдь ина сама возвратила ему кольцо, ея гордость требо-
вала нарушенія всякихъ обязательствь!.. Мучительное рас-
каяніе томитъ ее; минута—и самообвиненіе смѣняется но-
вымъ обвиненіемъ: это онъ лукаво вдохнулъ въ нее свой
планъ! О, какъ она ненавидитъ его, проклинаетъ!.. 11 вслѣдъ
затѣмъ она вновь упрекаетъ себя: развѣ смѣетъ ненавидѣть
и проклинать ина, сама не менѣе виновная?! Страданія Кор-
деліи еще увслітчиваются сознаніемъ, что это онъ пробудилъ
44
въ ней это тысячеголосное размышленіе, развилъ ее эстети-
чески настолько, что она уже не можетъ болѣе прислуши-
ваться къ одному только голосу, но слышитъ ихъ всѣ сразу,
и они наполняютъ ея слухъ, звучатъ въ немъ самыми разно-
образными тонами и переливами и заполоняютъ ея душу.
Вспоминая объ этомъ, она забываетъ весь его грѣхъ и вину,
она помнитъ лишь одни прекрасныя мгновенія, она упоена
этими воспоминаніями... Въ неестественномъ возбужденіи
сердца и фантазіи она воспроизводитъ мысленно его внѣшній
образъ до того живо, что прозрѣваетъ и его внутреннее со-
держаніе своимъ, какъ бы ясновидящимъ окомъ. Въ эти ми-
нуты она понимаетъ его въ чисто эстетическомъ смыслѣ, не
видя въ немъ ни преступнаго, но и ни безукоризненно—
честнаго человѣка. Этотъ взглядъ сквозитъ и въ ея письмѣ
о немъ ко мнѣ.
«Иногда»», пишетъ она, «онъ жилъ до такой степени
отвлеченной жизнью, что становился какъ-бы безплотнымъ,
и я не существовала для него, какъ женщина. Иногда же
онъ былъ такъ необузданно страстенъ, такъ полонъ жела-
нія, что я почти трепетала передъ нимъ. То я становилась
будто чужой для него, то онъ весь отдавался мнѣ. Обвивая
его руками, я иногда чувствовала вдругъ, что все какъ-то
непонятно измѣняется, и—я «обнимаю облако»». Это выра-
женіе я знала прежде, чѣмъ узнала Іоанна, но только онъ
научилъ меня понимать его тайный смыслъ. Этого выраже-
нія я никогда не забуду, какъ не забуду и ею,—вѣдь каж-
дая моя мысль дышетъ имъ однимъ. Я всегда любила му-
зыку,— онъ былъ чудный инструментъ, всегда взволнован-
ный, всегда полный звуковъ... Но ни одинъ инструментъ не
обладаетъ такимь объемомъ и богатствомъ звуковъ, — онъ
вмѣщалъ въ себѣ выраженіе всѣхъ чувствъ, всѣхъ настрое-
ній- Ничто не казалось ему слишкомъ недосягаемымъ, ни
передъ чѣмъ-бы онь не отступилъ. Въ его голосѣ звучали
ТО порывы урагана, то едва слышный шелестъ листьевъ.
Ни одно изъ моихъ словъ не оставалось безъ впечатлѣнія
на его чуткую душу, но достигали ли они своей цѣли—я
45
не знаю, потому что никогда не могла уловить, какое именно
дѣйствіе они производили. Упоенная и очарованная я жадно
внимала этой музыкѣ, вызванной мною и въ то же время
вполнѣ произвольной. Ея дивная гармонія безконечно увле-
кала мою взволнованную душу!»
Да, ужасны были послѣдствія для нея! Но еще ужаснѣе
будутъ они когда нибудь для него: даже меня, лино совсѣмъ
постороннее, охватываетъ невольный трепетъ, едва я поду-
маю объ этой драмѣ. Я чувствую себя увлеченнымъ въ
эго царство туманной фантазіи, въ этотъ призрачный міръ,
гдѣ каждую минуту вздрагиваешь, испуганный собственной
тѣнью... Напрасно стараюсь я оторвать свои мысли отъ
этой таинственной исторіи,—я продолжаю мысленно слѣдо-
вать за ея развитіемъ, какъ нѣмой, но грозный свидѣтель.
Да, Іоаннъ окуталъ все глубокой, непроницаемой тайной,
но возникла новая тайна, о существованіи которой и онъ
не подозрѣваетъ, именно то, что я приподнялъ таин-
ственную завѣсу его тайны, хотя и незаконнымъ путемъ.
Не разъ я думалъ заговорить съ нимъ объ этомъ, ио къ
чему? Онъ или рѣшительно отказался бы отъ всего, увѣ-
ряя, что весь дневникъ — лишь поэтическій набросокъ,
плодъ его собственной фантазіи, пли взялъ бы съ меня
слово молчать, па что имѣлъ полное право, въ виду спо-
соба, употребленнаго мною для раскрытія тайны. Правда,
ничто не приноситъ съ собой столько соблазна и прокля-
тій, какъ тайна!
Я получилъ отъ Корделіи цѣлую пачку его писемъ; я
думаю однако, что въ н&й были не всѣ: она сама намекнула
мнѣ однажды, что уничтожила нѣкоторыя. Я снялъ съ нихъ
копіи и также внесъ ихъ въ дневникъ. Мнѣ было довольно
трудно размѣстить ихъ въ надлежашемъ порядкѣ, такъ какъ
они не помѣчены числами; впрочемъ это все равно ничуть
не облегчило бы задачи: въ самомъ дневникѣ, по мѣрѣ его
развитія, все рѣже и рѣже встрѣчаются указанія на день и
число. Указанія эти становятся какъ будто лишними, на-
столько знаменательнымъ дѣлается самое содержаніе днев-
— 46 —
ника; оно, не. смотря на свою фактическую подкладку, ста-
новится почти идеей. Помогло же мнѣ нѣсколько то, что
я еще раньше замѣтилъ въ разныхъ мѣстахъ дневника
слова, смыслъ которыхъ оставался для меня неяснымъ до
тѣхъ поръ, пока я не прочелъ писемъ. Послѣднія, какъ я
увидѣлъ, представляли собой какъ бы разработку тѣхъ
вскользь брошенныхъ словъ и намековъ, которые остано-
вили мое вниманіе. Благодаря этому обстоятельству, затруд-
ненія, относительно размѣщенія писемъ въ дневникѣ, ис-
чезли, и я не впалъ въ ошибки, которыя иначе были бы
неизбѣжны, т. к. я не зналъ, какъ часто слѣдовали эти
письма одно за другимъ. Оказалось, что иногда Корделія
получала ихъ по нѣскольку въ одинъ день. Я, конечно, раз-
мѣстилъ бы ихъ болѣе равномѣрно, ничего не зная о той
страстной энергіи, съ которой Іоаннъ пользовался этимъ,
какъ и всякимъ вообще средствомъ, чтобы разжигать чувство
Корделіи, не давая ей опомниться.
Въ дневникѣ, кромѣ подробной исторіи отношеній съ
Корделіей, встрѣчается также нѣсколько маленькихъ эпи-
зодовъ эстетическаго характера, отмѣченныхъ на поляхъ КВ;
эти эпизоды, не имѣющіе никакого отношенія къ главному
предмету повѣствованія, объяснили мнѣ, между прочимъ,
смыслъ любимаго выраженія моего пріятеля, которое я по-
нималъ прежде совсѣмъ иначе: «Рыбаку нужно на всякій слу-
чай забрасывать маленькія удочки и на сторону»*. Въ днев-
никахъ прежнихъ лѣтъ такіе, какъ онъ самъ называетъ ихъ,
«асііоів іп <1І8Іап5» попадались навѣрно чаще, но здѣсь онъ
признается, что Корделія слишкомъ овладѣла его вообра-
женіемъ, чтобы оставить ему время хорошенько осматри-
ваться кругомъ.
Вскорѣ послѣ своего разрыва съ Корделіей, онъ полу-
чилъ отъ нея нѣсколько писемъ, но возвратилъ ихъ не рас-
печатанными. Корделія сама распечатала ихъ и передала
мнѣ вмѣстѣ съ полученными отъ него. Она никогда не
говорила со мной о ихъ содержаніи, но когда разговоръ
47
касался ея отношеній къ Іоанну, цитировала обыкновенно
маленькое стихотвореніе, принадлежащее, если не ошибаюсь,
Гете—имѣвшее въ ея устахъ каждый разъ новое значеніе,
соотвѣтствующее ея душевному настроенію въ данную минуту:
«Оеііе,
Ѵегасіітаін?
І)іе Тгеие,—
Ріе Кеие
Копіпй пасіп'.
Я думаю, что будетъ не лишнимъ и вполнѣ умѣстнымъ
помѣстить здѣсь и ея письма.
Іоаннъ!
Я не называю тебя: «мой Іоаннъ»; я знаю теперь, что
ты никогда не принадлежалъ мнѣ, и я жестоко наказана
за то, что осмѣлилась когда-то лелѣять эту мысль въ моемъ
сердцѣ... II все же ты мой,—мой обольститель, мой врагъ,
мой убійца, мое горе, мое разочарованіе, мое отчаяніе! По-
вторяю: ты мой и я івоя! Твоя!—пусть это слово, прежде
ласкавшее твою гордость, прозвучитъ теперь проклятіемъ
надъ твоей головой, вѣчнымъ проклятіемъ! Не думай, что я
стану преслѣдовать тебя, вооружаться кинжаломъ, чтобы
вызвать твои насмѣшки; нѣть, бѣги куда хочешь—я все таки
твоя, люби сотни другихъ—я твоя, даже въ смертный часъ
я остаюсь твоя! Самый языкъ моего письма къ тебѣ дол-
женъ доказать тебѣ, что я—твоя! Ты осмѣлился обмануть
меня своей любовью такъ, что сталъ для меня всѣмъ, что
я сочла бы счастьемъ быть даже рабыней твоей—и я оста-
юсь твоей на вѣки! Я твоя, твоя, твое проклятіе!
Твоя Корделія.
Іоаннъ!
Былъ богатый человѣкъ, у него было очень много мел-
каго и крупнаго скота; была бѣдная дѣвушка, у нея была
лишь одна овечка, которая ѣла изъ ея рукъ и пила изъ ея
чаши. Ты былъ богатый человѣкъ, богатый всѣми благами
жизни; я была бѣдная дѣвушка, у меня была лишь лю-
бовь моя. Ты взяль ее, наслаждался ею... ты принесъ въ
жертву своимъ страстямъ единственное, чѣмъ владѣла я;
самъ ты не пожертвовалъ ничѣмъ! Былъ богатый человѣкъ,
у него было очень много мелкаго и крупнаго скота; была
бѣдная дѣвушка, у нея было лишь сердце, полное любви!
Твоя Корделія.
Іоаннъ!
Неужели нѣтъ надежды? Неужели твоя любовь ко мнѣ
никогда не воскреснетъ? Вѣдь я знаю, что ты любилъ
меня когда то, хотя и не знаю, почему я увѣрена въ этомъ.
Буду ждать, какъ бы медленно ни тянулось время, буду
ждать, ждать... ты устанешь любить другихъ, и твоя любовь
ко мнѣ возстанетъ изъ своей могилы, вспыхнетъ прежнимъ
огнемъ! Какъ буду я’ любить тебя, боготворить!... какъ
прежде, о, Іоаннъ, какъ прежде!., Іоаннъ, неужели это
безсердечное, холодное равнодушіе и есть твое истинное
существо? Неужели твое богатое сердце, твоя пылкая лю-
бовь были лишь ложью' Неужели ты игралъ только роль,
а теперь, теперь—вновь сталъ самимъ собою?... Іоаннъ,
прости, что я все еще люблю тебя... я знаю, что любовь
моя для тебя—бремя, но вѣдь настанетъ же опять минута,
ты вернешься къ твоей Корделіи,—слушай этотъ молящій
призывъ—твоей Корделіи.
Твоя Корделія.
49
Если Корделія и не обладала такимъ душевнымъ объ-
емомъ и богатствомъ внутренняго содержанія, какимъ
она восхищалась въ Іоаннѣ, то во всякомъ случаѣ ея душев-
ныя струны не лишены были чуткой гармоніи. Ея разно-
образные переливы ясно звучатъ въ каждомъ письмѣ, хотя
въ нихъ и не достаетъ до извѣстной степени ясности
изложенія. Особенно это замѣтно во второмъ изъ нихъ,
гдѣ мысль останавливается, такъ сказать, на полусловѣ,
есть что то недосказанное, и самый смыслъ скорѣе угады-
вается, чѣмъ понимается. Но это именно и придаетъ ему,
по моему, такой трогательный оттѣнокъ.
4 Апрѣля.
Осторожнѣе, моя прелестная незнакомка! Осторожнѣе!
іыходить изъ кареты не такъ то легко, какъ кажется,
асто это бываетъ очень и очень даже рѣшительнымъ ша-
омъ. Я могъ бы указать вамъ въ этомъ случаѣ на новеллу
ика. Въ ней разсказывается, какъ одна отважная дама,
тѣзая съ лошади такъ запуталась въ платьѣ и сдѣлала
ікой шагъ, что онъ рѣшилъ все ея будущее. Къ тому же
эдножки у кареты устроены такъ скверно, что волей
іволей приходится отказаться отъ всякой мысли о граціи
рискнуть на отчаянный прыжокъ прямо въ объятья
чера, или лакея. Славно живется этимъ господамъ! Право
думаю сыскаіь себѣ подобное мѣсто въ домѣ, гдѣ
іъ молоденькія барышни; лакей вѣдь такъ легко иногда
іновится повѣреннымъ этихъ очаровательныхъ созданій!
Однако, ради Бога, не прыгайте, умоляю васъ не прыгайте!
.! вотъ такъ, такъ, это лучше всего,—спускайте осто-
-кно ваши ножки и не стѣсняйтесь приподнять 'платье:
іерь уже сумерки, никто не увидитъ, и я не помѣшаю
іъ; я только встану вонъ подъ тѣмъ фонаремъ, вы не
дите меня, а стало быть вамъ нечего и стѣсняться.
Ьсняешься вѣдь обыкновенно лишь настолько, насколько
аешь видимъ, а считаешь себя видимымъ не въ большей
пени, чѣмъ самъ это видишь. II такъ, ради слуги, кото-
I пожалуй не въ состояніи выдержать сильнаго прыжка,
і вашего прелестнаго платья, изящной кружевной на-
кп, ради меня самого наконецъ—пусть ваша маленькая
ка, стройность которой уже успѣла восхитить меня, вы-
51
глянетъ на бѣлый свѣтъ. Положитесь на нее, она навѣрно
сыщетъ себѣ опору. Не пугайтесь, если вамъ покажется, что
она скользитъ.... спускайте поскорѣе и другую, вы ничуть не
рискуете. Кто же можетъ быть такъ жестокъ, что оставить
ее въ этомъ опасном ь положеніи? Кто не поспѣшить полю-
боваться такимъ прекраснымъ явленіемъ и помочь ей? Пли
вы боитесь, можетъ быть, кого нибудь посторонняго? Вѣдь
не слуги же, и не меня, надѣюсь. Я уже видѣлъ эту оча-
ровательную ножку, и такъ какъ я въ нѣкоторомъ родѣ
естествоиспытатель, то, на основаніи положеній Кювье,
вывелъ извѣстное заключеніе. Итакъ, смѣлѣе! Право,
страхъ только увеличиваетъ вашу красоту... т. е. собственно
говоря, страхъ красивъ вовсе не самъ по себѣ, а лишь въ
соединеніи съ преодолѣвающей его энергіей. Ну, вотъ!
Посмотрите, какъ твердо стоить теперь эта крошечная ножка!
Я уже не разъ имѣлъ случай замѣтить, что дѣвушки съ
маленькими ножками держатся тверже и увѣреннѣе чѣмъ
большеногія.
Вотъ тебѣ разъ! Кто бы могъ это подумать? Казалось
бы опытъ создалъ правило, что гораздо безопаснѣе выхо-
дить изъ кареты медленно и осторожно, чѣмъ выпрыгивать:
меньше риска разорвать платье—и вдругъ?’.... Да, оказы-
вается, что молодымъ дѣвушкамъ вообще опасно ѣздить въ
каретѣ,—въ концѣ концовъ пожалуй совсѣмъ останешься
вь ней. Дѣлать нечего, моя прелесть, кружева ваши испор-
чены! Что за бѣда, впрочемъ, вѣдь никто ничего не
видалъ. Правда, у фонаря появляется какая то темная
фигура, укутанная до самаго подбородка... Свѣтъ падаетъ
вамъ прямо въ глаза, и вы не можете угадать, откуда оні
появилась; она равняется съ вами въ ту минуту, какъ вы
готовы войи. въ подъѣздъ. Взглядъ брошенный сбоку, какъ
молнія обжигаетъ васъ: вы краснѣете, грудь ваша вол-
нуется, дыханіе прерывается, въ глазахъ мелькаетъ гнѣвъ,
гордое презрѣніе... какая то мольба... дрожитъ слезинка,
то и другое я могу отнести къ себѣ... II я еще вдобавокъ
настолько жестокъ, что... Какой № этого дома? А-а! Эго
«Базарь модныхъ вещей*! Можетъ быть это дерзость съ
моей стороны, очаровательная незнакомка, но я лишь слѣ-
дую за моей путеводной звѣздочкой.
Она уже забыла о своемъ маленькомъ приключеніи, и
немудрено: въ семнадцать лѣтъ, да еще при посѣщеніи
базара послѣднихъ новостей моды, каждая бездѣлушка
такъ радуетъ и приковываетъ вниманіе. Она не замѣчаетъ
меня, я стою у другаго конца прилавка. На боковой стѣнѣ
виситъ зеркало; она о немъ и не думаетъ, но оно то о ней
думаетъ! Оно схватываетъ ея образъ, какъ преданный и
вѣрный рабъ, схватывающій малѣйшее измѣненіе въ чер-
тахъ лица своей госпожи. П, какъ рабь же, оно можетъ лишь
воспринять, но не обнять ея образъ. Бѣдное зеркало! Оно не
можетъ даже ревниво затаить въ себѣ этотъ образъ, спря-
тать его отъ глазъ свѣта, оно должно выдавать его дру-
гимъ, какъ вотъ сейчасъ мнѣ, напримѣръ. Что если бы
человѣкъ былъ такъ созданъ? Вотъ была бы мука! А вѣдь есть
на свѣтѣ люди безъ всякаго внутренняго содержанія,
живущіе лишь заимствованнымъ отъ другихъ. Эти люди
схватываютъ лишь внѣшнее впечатлѣніе, а не самую сущ-
ность предмета, и при первомъ же дыханіи дѣйствительной
жизни слабый слѣдъ этотъ стирается въ ихъ душѣ,
какъ вь зеркалѣ образъ нашей красавицы, вздумай она хоть
однимъ дыханіемъ открыть ему свое сердце. Что если бы
внутреннее око человѣка не обладало даромъ сохранять
впечатлѣнія? Вѣдь тогда пожалуй пришлось бы всегда дер-
жаться въ нѣкоторомъ разстояніи отъ красоты: внѣшнимъ
своимъ окомъ человѣкъ не можетъ воспринимать того, что
слишкомъ близко къ нему, что покоится въ его объятіахъ.
Къ счастію внутреннему оку не нужно удалять отъ себя
любимаго образа, чтобы вновь вызвать его передъ собою,
даже тогда, когда уста сливаются съ устами!
Но, какъ она прелестна! Несчастное зеркало! Хорошо,
что ревность тебѣ незнакома. Ея личико строго овальной
Формы; головка слегка наклонена надъ прилавкомъ, отъ
чего гордый и чистый лобъ безъ малѣйшей обрисовки
53
умственныхъ органовъ, кажется выше и больше; темныя
волны волосъ легко облегаютъ его. Все личико похоже на
спѣлый персикъ: полно-округленныя линіи, прозрачная и
бархатистая кожа,—бархатистость ея я ощущаю взглядомъ.
Глаза ея... да, вѣдь я еще не видалъ ихъ; они прикрыты
шелковыми рѣсницами, слегка загнутыми на концахъ. Пусть
бережется ихъ стрѣлъ всякій, кто захочетъ встрѣтить ея
взоръ! Чистота и невинность этой наклоненной головки
дѣлаютъ ее похожей на мадонну. Но ея взглядъ не выра-
жаетъ сосредоточеннаго созерцанія: роскошь и разнообра-
зіе разсматриваемыхъ ею вещей бросаютъ свой отблескъ
на ея лицо, играя на немъ всевозможными оттѣнками.
Вотъ она снимаетъ перчатку, чтобы показать зеркалу—и
мнѣ—свою правую ручку античной формы и снѣжной бѣ-
лизны. На ней нѣтъ никакихъ украшеній... даже гладкаго
золотаго кольца на четвертомъ пальцѣ—браво! Она подни-
маетъ глаза... Какъ измѣнилось ея лицо! II тѣмъ не менѣе
оно то же, что и прежде, только лобъ сталь какъ будто не
такъ высокъ, овалъ лица не такъ правиленъ, за го вь выра-
женіи появилось болѣе жизни. Она очень живо и весело
болтаетъ сь прикащикомъ... Вотъ она выбрала одну, двѣ,
три вещи, беретъ четвертую, разсматриваетъ ее.. А—а! она
опять опустила глаза, спрашиваетъ о цѣнѣ, осторожно
кладетъ вещь на прилавокъ и прикрываетъ ее перчаткой...
Эго уже пахнетъ секретомъ! Подарокъ кому нибудь, можетъ
быть... другу сердца? Но вѣдь она еще не обручена! Увы!
есть много веобрученныхъ и всетаки имѣющихъ друзей
сердца!... Ужь, не оставить ли ее вьпокоѣ?Зачѣмъ мѣшать
ея невинному удовольствію?... Барышня собирается запла-
тить... оказывается, что она забыла кошелекъ!.. Вотъ те-
перь, она вѣроятно говорить сво.. адресъ, но я не хочу
подслушивать: зачѣмъ лишать себя удовольствія нечаянной
встрѣчи? Навѣрное ужь когда нибудь да я встрѣчу ее и,
конечно, сразу узнаю. Она меня, вѣроятно тоже: мой
взглядъ не скоро забудешь. А. можетъ быть, я и самъ
буду застигнутъ врасплохъ этой встрѣчей. Ничего, потомъ
54
наступитъ ея очередь!.. Если же она не узнаетъ меня—
я сразу замѣчу это—то я найду случай опять обжечь ее
такимъ же взглядомъ, тогда ручаюсь, что вспомнитъ! Только
побольше терпѣнія, не надо жадничать: наслажденіе слѣ-
дуетъ глотать по капелькамъ. Красавица отмѣчена и не
уйдетъ.
5-го.
Вотъ это мнѣ нравится? Одна, вечеромъ на Эстергаде? *)
Не безпокойтесь, впрочемъ, я не такого дурнаго мнѣнія о
васъ и совсѣмъ не думаю, что вы пустились гулять одна оди-
нешенька. Да и не настолько я неопытенъ, чтобы при
обозрѣніи поля дѣйствій, мнѣ сразу не кинулась въ глаза
эта солидная фигура въ темной ливреѣ, такъ важно ша-
гающая въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ васъ. Но зачѣмъ же
вы такъ спѣшите? Разумѣется не затѣмъ, чтобы вернуться
домой поскорѣе; вѣрнѣе, что этотъ усиленный темпъ сердца
и ножекъ происходитъ отъ нетерпѣливаго волненія и ка-
кого-то сладкаго трепета, охватывающаго васъ.
Ахъ. какъ пріятно, гулять такъ одной, с ь лакеемъ по-
зади!.. Да, намъ шестнадцать лѣтъ,—мы довольно начитаны...
романами. Случайно проходя мимо комнаты братьевъ, мы
поймали заманчивое словечко объ Эстергаде. Потомъ мы
шмыгнули нѣсколько разъ уже нарочно, чтобы узнать по-
больше,—не удалось! А вѣдь надо же въ самомъ дѣлѣ та-
кой большой, совсѣмъ взрослой дѣвушкѣ набраться болѣе
обстоятельныхъ свѣдѣній о томъ, что дѣлается на бѣломъ
свѣтѣ! Вотъ, если бы уйти изъ дома одной, безъ этого ла-
кея позади!.. Куда!.. Что скажутъ папаша съ мамашей1 Хоть
бы ужь съ лакеемъ! Да и то, какой предлогъ придумать для
такой прогулки? Такъ трудно сообразиться со временемъ!
Когда идешь въ гости—это черезчуръ рано, вѣдь товарищъ
*) «Восточная улица»—одна изъ самихъ многолюдныхъ п
богатыхъ улицъ Копенгагена.	Прим. перев.
— 55 —
брата Августъ сказалъ, что всего интереснѣе бываетъ ча-
совъ въ десять, одиннадцать... Когда же возвращаешься на-
задъ—поздно, да еще всегда навяжутъ тебѣ вь провожатые
какого нибудь кавалера! Вотъ въ четвергъ вечеромъ, когда
ѣдешь изъ театра, было бы очень удобно, но опять бѣда:
сидишь вь карстѣ съ тетей и полдюжиной кузинъ! Вотъ
еслибъ ѣхать одной, тогда стоить только спустить стекло
и—любуйся сколько хочешь. Но «ипѵегЫГі компіі оГі«. Се-
годня мама сказала: «ты навѣрно не кончишь своего по-
дарка кт. рожденію папы, суунай-ка кь тетѣ, тамъ тебѣ
никто не помѣшаетъ работать. Оставайся тамъ пить чай,
а послѣ я пришлю за тобой Ганса»». Собственно говоря,
проскучать цѣлый вечер ь у тети не особенно пріятная пер-
спектива, но за то оттуда пойдешь одна, только съ лакеемъ!
Онъ придетъ немного рано, и ему придется подождать; не
раньше Ю часовъ, тогда—маршъ! Вотъ забавно было-бы
встрѣтить теперь милѣйшаго братца или господина Августа!
Нѣтъ, лучше не надо! Пожалуй вэдумали-бы еще прово-
жать, благодарю покорно! Вотъ если-бы такъ случилось,
чю я бы ихъ видѣла, а они меня нѣть!..
Теперь вы озираетесь кругомъ, моя маленькая плутовка...
А что вы видите, позвольте спросить, или, что вижу я, по
вашему? Во первыхъ я вижу на вашей головкѣ маленькую
шапочку, которая идетъ къ вамъ, какъ нельзя больше, она
вполнѣ гармонируетъ съ вашей шаловливой рѣзвостью. Это
въ сущности не шляпка, а что-то вродѣ капора. Но вы
вѣдь, разумѣется, не надѣли его утромъ, отправляясь къ
тетѣ. Вѣроятно, его принесъ съ собой лакей, или одол-
жила тетя? А, можетъ быть, мы тутъ—инкогнито?—вы очень
предусмотрительно приподняли свой вуаль, иначе вѣдь не-
много сдѣлаешь наблюденій! Впрочемъ въ темнотѣ трудно
рѣшить: вуаль это или просто широкая блонда, во всякомъ
случаѣ она прикрываетъ лишь верхнюю часть лида. Гмь!
Посмотримъ хорошенько. Подбородокъ очень изящный, не-
много острый, ротикъ маленькій, полуоткрытый, это—отъ
ускоренной ходьбы. Зубки бѣлы и блестящи, какъ жемчу-
56
жпны. Такъ и слѣдуетъ: зубы—предметъ первостепенной
важности. с>то «эдиѵе ггагдс», укрывающійся за соблазнитель-
ной мягкостью пунцовыхъ губокъ. На течкахъ цвѣтутъ
розы. Н—да, мы недурны! А что, если я слегка наклоню
голову и загляну подъ вуаль: берегись, дптя мое, такой
взглядъ, брошенный снизу, опаснѣе, чѣмъ <ііггр<іе аи$». Это
все равно, какъ при фехтованіи (а какое же оружіе можетъ
блеснуть такъ внезапно и затѣмъ пронизать насквозь, какъ
глазъ?), маркируешь, какъ говорится, іи фіагіо, и выпадаешь
іп 5ссоп(іо. Славная это минута! Противникъ, затаивъ ды-
ханіе, ждетъ удара... разъ! онъ нанесенъ, но совсѣмъ не
туда, гдѣ его ожидали!.. А она продолжаетъ себѣ шагать
впередъ безъ страха и упрека! Но берегитесь! Вотъ тамъ
идетъ кто то... опустите скорѣе вуаль, не давайте его про-
фанирующему взгляду осквернить васъ, вы себѣ предста-
вить не можете, что могло бы изъ этого выйти, вы долго
бы пожалуй не забыли непріятнаго содраганія, которое вы
невольно почувствовали бы при этомъ взглядѣ... Но вы
ничего не замѣчаете, а онъ уже намѣтилъ планъ дѣйствій.
Лакей избранъ ближайшей жертвой... Трахъ! Ну вотъ вамъ,
и гуляйте впередъ одна съ лакеемъ! Лакей вашъ упалъ!
Положимъ это смѣшно, но все-таки, что же вамъ дѣлать
теперь? Вернуться, помочь ему—нельзя; идти сь запачкан-
нымъ лакеемъ— и непріятно, и неловко; идти одной —какъ
то страшно... Теперь остерегайтесь—минута наступаетъ, чу-
довище приближается къ вамъ...
Вы не отвѣчаете мнѣ?.. Полноте, посмотрите же на
меня, развѣ моя наружность внушаетъ вамъ какія либо опа-
сенія? Кажется, она не изъ такихъ, которыя могутъ произ-
вести особенное впечатлѣніе; на видь я наидобродушнѣйшій
человѣкъ »гь мірѣ, не имѣющій ничего общаго сь улич-
ными героями... Ни одного неосторожнаго слова о не-
пріятномъ приключеніи, ни одного рѣзкаго неделикатнаго
движенія... Но вы все еще немного испуганы, вы еще не
забыли, какъ внезапно появилась подлѣ васъ эта таин-
ственная фигура. Но вотъ, мало но малу вы начинаете не-
57
множко располагаться въ мою пользу: моя неловкость и
застѣнчивость, мѣшающая мнѣ даже взглянуть на васъ,
даютъ вамъ нѣкоторый перевѣсъ надо мной... Это радуетъ
и успокаиваетъ васъ. Пожалуй, вы не прочь даже слегка
позабавиться моимъ смущеніемъ... Я готовъ пари держать,
что вы взяли-бы меня подъ руку, еслибъ догадались только ..
А-а, такъ вы живете здѣсь, въ Стормгаде? вы прощаетесь
со мной короткимъ, церемоннымъ поклономъ... Развѣ только
такую благодарность заслужилъ я за свою рыцарскую услугу?
Но вы раскаялись, вернулись... подаете мнѣ руку. — Что же?
вы поблѣднѣли? Развѣ мой тонъ не попрежнему почтите-
ленъ, осанка не такъ же прилична, взглядъ не довольно
скроменъ? А-а! пожатіе руки?.. Да развѣ оно можетъ что
нибудь значитъ? А какъ вы думаете? Даже очень и очень
много, моя милая! Не пройдетъ и двухъ недѣль, какъ я
буду имѣть честь объяснить вамъ это, а до тѣхъ поръ
оставайтесь въ недоумѣніи. Да, я, добродушнѣйшій на видъ
господинъ, такъ вѣжливо и скромно проводившій барышню
до дома, могу пожать ей руку, далеко не добродушнымъ
образомъ! Да!
7 Апрѣля.
«Итакъ, въ понедѣльникъ, въ часъ дня, на выставкѣ*».
Прекрасно! Будемъ имѣть честь явиться около трехъ чет-
вертей перваго.—Маленькое свиданіе.
Въ субботу я узналъ, что мой старый пріятель Адольфъ
Врунъ, бывшій очень долго въ отсутствіи, наконецъ вернулся.
Мнѣ сказали, что онъ живетъ теперь въ Вестергаде, № та-
кой-то, и я немедленно отправился его отыскивать. Я об-
шарилъ весь домъ, взбирался по лѣстницамъ во геѣ этажи,
но его сыскать не удалось. Наконецъ, потерявъ всякую на-
дежду, я уже намѣревался спуститься внизъ, какъ вдругь
слухъ мой былъ пріятно пораженъ тихимъ мелодическимъ
женскимъ голосомъ: «Итакъ, въ понедѣльникъ, въ часъ дня,
на выставкѣ; въ это время какъ разь никого не будетъ
— 58 —
дома, и я могу уйти». Разумѣется, приглашеніе это относи-
лось не ко мнѣ, а къ молодому человѣку, который—разъ,
два, три—и выскочилъ за дверь такъ быстро, что не только
ноги, но и глаза моп не могли догнать его. Ну, домикъ!
Нечего сказать! Хоть бы газъ горѣлъ на лѣстницѣ—я бы
по крайней мѣрѣ моп» увидать, стоитъ ли быть такимъ
аккуратнымъ! Впрочемъ, будь здѣсь газъ, я бы пожалуй ни-
чего не услыхалъ. Все существующее, разумно; я быль и
буду оптимистомъ!..
Однако, какъ же я ее узнаю? На выставкѣ вѣдь тысячи
молоденькихъ дѣвушекъ... Сяду тутъ въ первой комнатѣ,
напротивъ входа... Теперь ровно три четверти перваго. Та-
инственная героиня! Желаю вамъ, чтобы вашъ избранникъ
былъ во всѣхъ отношеніяхъ такъ же аккуратенъ, какъ ваш ь
покорный слуга. Впрочемъ, можетъ быть, вы сами не по-
желали бы этого: вѣдь онъ пожалуй могъ бы попасть ино-
гда въ не совсѣмъ урочный часъ?.. Какъ вамъ угодно...
я ничего противъ этого не имѣю. Очаровательная волшеб-
ница, фея или вѣдьма, пусть разсѣется туманъ твоихъ чаръ!
Ты вѣрно уже здѣсь, но пока еще невидима для меня.
Явись же мнѣ, откройся сама, иначе какое чудо можетъ
мнѣ указать тебя? А можетъ статься, тутъ не она одна...
Кто знаетъ, сколько еще дѣвушекъ забрались сюда съ та-
кимъ же прекраснымъ намѣреніемъ? Намѣренія человѣка
вообще трудно провидѣть, даже, когда онъ идетъ на і.ы-
ставку!
Воть у дг.ерей появляется молодая дѣвушка... Господи,
какъ она стремительно бѣжитъ! Точно дурная совѣсть за
грѣшникомъ!.. Она забываетъ даже вручитъ входной би-
летъ... Контролеръ останавливаетъ ее... II что у нея за
спѣшка? Это навѣрно она! Къ чему такая неумѣренная го-
рячность? Вѣдь еще рано. Подумайте: васъ ожидаетъ сви-
даніе съ любимькгь человѣкомъ, развѣ не нужно въ такомъ
случаѣ обратить вниманіе на свою наружность? Увы! гото-
вясь къ «свиданію», такія молоденькія пылкія дѣвушки
всегда порютъ горячку. Она совсѣмъ растерялась. А я себѣ
59
преспокойно возсѣдаю на креслѣ и любуюсь чуднымъ дере-
венскимъ видомъ... Экій бѣсенокъ! Такъ и летитъ черезъ
всѣ комнаты. Не мѣшало бы хоть немного сдержать свои
страстные порывы. Ну прилично ли молодой дѣвушкѣ такъ
спѣшить на свиданіе? Впрочемъ, ваше свиданіе — изъ не-
винныхъ.
Вообще, по мнѣн ю влюбленныхъ, свиданіе—самая пре-
красная минута. Мнѣ самому такъ ярко и живо, какъ будто
все случилось только вчера, припоминается, съ какими чув-
ствами я мчался впервые на условленное мѣсто... Сладкое
нетерпѣніе и ожиданіе неизвѣданнаго еше блаженства вол-
новали сердце... >1 подалъ сигналъ—распахнулось окно...
открылась невидимой рукой дѣвушки калитка... и я впервые
укрылъ возлюбленную подъ моимъ плащемъ въ свѣтлую
лѣтнюю ночь!.. Но во всемъ этомъ играетъ, конечно, боль-
шую роль иллюзія. Посторонній же наблюдатель не всегда
найдетъ, что влюбленные представляютъ вь эту минуту
пріятное зрѣлище. Я самъ не разъ бывала» свидѣтелемъ
такихъ свиданій, когда—дѣвушка очень мила, мужчина кра-
сивъ, и все таки получается крайне непріятное впечатлѣніе;
сами-то влюбленные, впрочемъ, находили вѣроятно свое сви-
даніе прекраснымъ. Нѣть, вотъ когда пріобрѣтешь нѣкото-
рую опытность въ дѣлахъ подобнаго рода, тогда дѣйстви-
тельно дѣло пойдетъ куда лучше: хотя сладкій трепетъ
нетерпѣливаго желанія и будетъ уже утраченъ, зато
сумѣешь сдѣлать минуту дѣйствительно прекрасной. Мнѣ
всегда ужасно досадно видѣть мужчину, котораго во время
свиданія трясетъ лихорадка любви. Ну, что смыслитъ му-
жикъ въ ананасахъ? Вмѣсто того, чтобы вполнѣ хладно-
кровно наслаждаться ел волненіемъ, любоваться, какъ онэ
вспыхиваетъ на ея лицѣ и увеличиваетъ ея красоту, онъ
самъ путается въ какомъ-то неловкомъ замѣшательствѣ и,
вернувшись домой, воображаетъ, что это было нѣчто вос-
хитительное.
Да гдѣ же онъ застрялъ наконецъ, чортъ бы его по-
бралъ! Вѣдь уже второй чась! Нечего сказать, милый наро-
60
децъ, эти избранники сердца! Этакій негодяй, заставляетъ
такую прелестную дѣвушку дожидаться! Ну, въ такомъ слу-
чаѣ, я куда надежнѣе! Теперь, пожалуй, какъ разъ время
заговорить съ ней, она уже въ пятый разъ проходитъ ми-
мо меня.
— Извините, пожалуйста, тасіетойеПе. но вы, вѣроятно,
ищете здѣсь своихъ знакомыхъ? Вы уже нѣсколько разъ
прошли мимо меня, но я замѣтилъ, что вы постоянно оста-
навливались въ предпослѣдней комнатѣ. Вы вѣрно, не знае-
те, что тамъ есть еще одна? Можетъ быть, тамъ вы най-
дете, кого ищете?
Она очень мило кланяется мнѣ. Случай положительно
мнѣ благопріятствуетъ. Въ мутной водѣ рыбка ловится
лучше всего: когда дѣвушка взволнована, можно рискнутъ
на многое и съ успѣхомъ. — Я отвѣчаю на ея поклонъ
возможно вѣжливѣе и скромнѣе, и продолжаю сидѣть, лю-
буясь моимъ видомъ, но не выпуская изъ виду и ея. Слѣдо-
вать за ней сейчасъ же было бы опрометчиво... Она могла бы
счесть это за навязчивость и тогда—пиши пропало! Теперь
же я на хорошемъ счету, мое вѣжливое вниманіе навѣрно
подѣйствовало на нее. Пустъ-ка прогуляется въ послѣднюю
комнату, тамъ нѣть никого, это я отлично знаю. Уедине-
ніе будетъ для нея кстати. — среди шумной толпы она че-
резчуръ волнуется, а оставшись одна,—успокоится. Спусія
нѣкоторое время, я зайду туда, еп ра$$аіП. Я имѣю право
заговорить съ ней еще разъ: она у меня въ долгу, за ней
есть еще «спасибо».
Она сидитъ. Бѣдняжка! Какая она грустная, на рѣсни-
цахъ дрожать слезинки. Заставить дѣвушку плакать! Воз-
мутительно! Но будь спокойна, я отомшу за тебя; онъ уз-
наетъ, что значить заставлять себя ждать. Какая она хо-
рошенькая теперь, когда встрѣчные вѣтры сомнѣнія и на-
дежды улеглись въ ея взволнованной душѣ. Она притихла.
Все существо ея дышетъ такой грустью. Прелестное дитя!
Она было надѣла дорожное платье, отправляясь въ по-
иски за радостью, и вотъ это платье служитъ теперь сим-
61
воломъ печали,—радость скрылась отъ нея! Она какъ будто
навѣки простилась съ любимымъ человѣкомъ... Богъ съ
нимъ!—Все идетъ прекрасно, минута самая подходящая...
Я сдѣлаю видъ, будто предполагаю, что она искала своихъ
родныхъ или знакомыхъ... Надо, чтобы каждое слово
дышало теплымъ участіемъ и гармонировало съ ея настрое-
ніемъ... Такимъ образомъ мнѣ удастся вкрасться въ ея до-
вѣріе... Ахъ, чортъ его побери! Онъ туть, какъ тутъ! Эта-
кій увалень, я только что подготовилъ почву, какъ слѣ-
дуетъ!.. Ну да кое-что я всетаки извлеку изъ всего зтого!
Мнѣ вѣдь нужно было лишь слегка коснуться сферы ихъ
отношеній, — потомъ ужь я сумѣю пробраться въ середину
и занять тамъ свое мѣсто.—Встрѣтясь со мной когда ни-
будь впослѣдствіи, она невольно улыбнется,—какъ же? вѣдь
я вообразилъ, что она искала своихъ знакомыхъ, тогда
какъ...! Улыбка эта сдѣлаетъ меня въ нѣкоторомъ родѣ уча-
стникомъ ея тайны, а этимъ нельзя пренебречь. Спасибо,
дитя мое, улыбка твоя для меня дороже, чѣмъ ты думаешь:
она уже начало, а начало труднѣе всего. Теперь мы не-
много знакомы, и знакомство это основано на пикантной
встрѣчѣ. Съ меня довольно... пока! Вы не останетесь здѣсь
больше часу, а часа черезъ два я буду знать кто вы, иначе
для чего же существуютъ домовыя книги?
9-го.
Что я ослѣпъ? Внутреннее око души моей потеряло
свою силу? Я видѣлъ ее, образъ ея сверкнулъ передо мной,
какъ метеоръ, и исчезъ. Всѣ силы души моей сомкнулись
въ страстномъ напряженіи, но они безсильны вновь вызвать
этотъ дивный образъ... Если когда нибудь я встрѣчу ее —
мой глазъ найдетъ ее и среди тысячей! Но теперь она ис-
чезла, исчезла... и мой внутренній взоръ напрасно стре-
мится догнать ее своимъ пламеннымъ желаніемъ.
Я гулялъ по Ьапдеііпіе *), повидимому, не обращая ни
*) Набережная Зунда—любпмое мѣсто прогулокъ копенга-
генцевъ.	Прям. яерев.
— 62 —
малѣйшаго вниманія на окружающее, но мой зоркій глазъ
не пропускалъ ничего... Вдругъ взоръ мой упалъ на нее...
Онъ впился въ нее, остановился неподвижно, не повинуясь
больше волѣ своего господина. Напрасно хотѣлъ я заста-
вить его разсмотрѣть чудное явленіе, онъ смотрѣлъ и—не
видѣлъ ничего. Какъ фехтующій, бросившійся впередъ съ
поднятымъ оружіемъ и окаменѣвшій въ этомъ положе-
ніи, взоръ мой замеръ на одной точкѣ. Я не могъ ни опу-
стить, ни поднять, ни обратить егово внутрь, я не видѣлъ
ничего потому, что слишкомъ пристально смотрѣлъ. Един-
ственное воспоминаніе, унесенное моимъ взоромъ—ея го-
лубая накидка;—вотъ, что называется «поймать облако вмѣ-
сто Юноны». Она ускользнула отъ меня, какъ Іосифъ отъ
жены Потифара, оставляя мнѣ лишь свою накидку! Съ ней
шла какая-то старуха, вѣроятно ея мать. Эту старуху я
могу описать съ головы до пятъ, хотя вовсе не смотрѣлъ
на нее, а лишь случайно скользнулъ по ней взглядомъ.
Такъ всегда бываетъ на свѣтѣ: дѣвушка произвела на меня
сильное впечатлѣніе — и я забылъ ее, старуха ни малѣй-
шаго—ее я помню.
II-го.
Душа моя все бьется въ той же путаницѣ противорѣчій.
Я хорошо знаю, что я видѣлъ, но знаю также, что я за-
быть видѣнное. Остатокъ воспоминанія не служитъ для
меня отрадой, а лишь воспламеняетъ жгучую боль желанія.
Мое сердце, моя душа требують этого образа, требуютъ съ
такимъ необузданно-страстнымъ порывомъ, точно вся моя
жизнь поставлена тутъ на карту. Но онъ не является!.. Я
готовъ вырвать свои глаза за ихъ забывчивость!.. Лишь въ
тѣ минуты, когда въ обезсиленной страстнымъ возбужде-
ніемъ душѣ воцаряется наконецъ тишина — воспоминаніе и
воображеніе набрасываютъ мнѣ какія-то едва уловимыя очер-
танія, но они не воплощаются въ образъ... Они блѣднѣютъ
и расплываются, едва я захочу перенести ихъ на фонъ дѣй-
63
ствительности... Они какъ узоръ тончайшей ткани, болѣе
свѣтлый, чѣмъ фонъ, невидимы отдѣльно,—ля этого они
слишкомъ эфирны и свѣтлы. Странное вообще душевное
состояніе я переживаю, но въ то же время и пріятное: оно
пріятно и само по себѣ, и потому, что даетъ мнѣ радостную
увѣренность въ томъ, что я еще сохранилъ свѣжесть и мо-
лодость души и сердца. Въ послѣднемъ меня убѣждаетъ
также и то, что я всегда ищу свою добычу среди молодыхъ
дѣвушекъ, а не женщинъ. Въ замужней женщинѣ меньше
естественной непосредственности, больше кокетства; отно-
шенія къ ней ни прекрасны, ни интересны, а лишь пи-
кантны. Пикантность же, какъ извѣстно, всегда—послѣдній
рессурсъ.—Да, не думалъ я, что вновь буду переживать пер-
вую любовь дѣвственно-нетронутаго сердца, вновь утопать
въ морѣ сладкихъ восторговъ и поэтическихъ грезъ этой
любви!.. Да, я, какъ говорятъ пловцы, получилъ «старика» *).
Тѣмъ лучше, тѣмъ больше обѣщаютъ мнѣ наши будущія
отношенія!
14-го.
Едва узнаю себя. Въ моей взволнованной, какъ море,
душѣ бушуетъ буря страсти. Если бы кто нибудь могъ ви-
дѣть мое сердце, сразмаху взлетѣвшее, какъ легкій челнок ь,
на самую вершину водянаго хребта и готовое низвергнуться
съ нею въ бездну, то подумалъ бы: еще минута, и—пучина
поглотитъ его. Но онъ не видитъ, что на самомъ верху
мачты сидитъ одинокій матросъ ца вахтѣ.—Бушуйте-же дикія
силы, вздымайтесь мощныя волны страсти, бросайте пѣну
къ облакамъ,—вы не въ силахъ сомкнуться надъ моей го-
ловой! Я сижу гордо и спокойно, какъ горный духъ на не-
зыбленной скалѣ!
•) *Еп «ашшеі»—характерное выраженіе пловцовъ;—значитъ:
тихонько подплыть къ другому купающемуся и, схвативъ его
внезапно за плечи, погрузить въ воду.	Прк.ч. а«рес.
С4
Я не могу найти точки опоры въ моей душѣ, какъ чайка,
вьющаяся надъ цѣнящейся поверхностью моря. Но такое вол-
неніе—моя стихія, я созидаю на ней свои планы, какъ
А1ее<іо іврі4а вьетъ гнѣздо на волнахъ морскихъ.
Индѣйскіе пѣтухи взъерошиваются при видѣ краснаго
цвѣта, а я—при видѣ голубаго. Но глаза мои часто вво-
дятъ меня въ горькій обманъ: увы! всѣ надежды мои тер-
пятъ иногда крушеніе на голубомъ мундирѣ жандарма.
2 о-го.
Надо обладать терпѣніемъ и покоряться обстоятель-
ствамъ—это главныя условія успѣха въ погонѣ за наслаж-
деніемъ. По всей вѣроятности я не скоро добьюсь свѣдѣній
о молодой дѣвушкѣ, наполняющей всѣ мои помыслы до
такой степени, что тоска о ней не ослабѣваетъ съ време-
немъ, а находитъ себѣ все новую и новую пищу. Буду же
тихо и спокойно выжидать. Чувство такого смутно-неопре-
дѣленнаго, но сильнаго волненія не лишено своего рода
очарованія. Я всегда любилъ въ тихую лунную ночь лежатъ
въ лодкѣ на одномъ изъ нашихъ чудныхъ озеръ. Спустишь
паруса, сложишь весла, снимешь руль, ложишься во всю
длину на дно лодки и устремляешь взоръ въ необъятную
синеву неба. Волны слегка качаютъ лодку на груди своей...
быстро несутся облака, гонимыя вѣтромъ... серебристая
луна то исчезаетъ за ними на мгновеніе, то выплываетъ
вновь... миръ и тишина воцаряются въ моей душѣ. Волны
баюкаютъ меня; плескъ ихъ — монотонная колыбельная
пѣсня; быстрый полетъ облаковъ, игра свѣта и тѣни уно-
сятъ меня далеко отъ дѣйствительнаго міра, и я грежу на
яву... Такъ и теперь, сяду я въ челнокъ ожиданія, спущу па-
руса, сложу весла, тоска и нетерпѣливое ожиданіе будутъ
качать меня... все тише и тише... и убаюкаютъ, какъ дитя.
Надо мной необъятный сводъ неба—надежды, ея образъ про-
носится передъ моимъ взоромъ, какъ поминутно исчезающій
образъ луны... Какое наслажденіе колыхаться на легкой
БПРКЖГОП.
65
Б
зыби озера, какое наслажденіе нѣжиться такъ въ самомъ
себѣ!..
21-го.
Дни проходятъ, а я все такъ же близокъ къ цѣли! Ни-
когда еще молодыя дѣвушки не манили меня такъ, какъ
теперь, и тѣмъ не менѣе я не увлекаюсь ими. Я ищу по-
всюду ее! Ее одну я ищу! Мои глаза застланы туманомъ
для всякой другой красоты, я потерялъ вѣрность оцѣнки...
жажда наслажденій угасла въ моемъ сердцѣ. Л вѣдь скоро
уже закипитъ уличная жизнь, оживятся сады и бульвары—
наступитъ то прекрасное, счастливое время года, когда я
обыкновенно спѣшу заручиться маленькиМр залогами по-
бѣдъ для будущаго или, выражаясь аллегорически пріоб-
рѣсти маленькіе векселя на прекрасныхъ барышень. Зимой,
въ обществѣ, онѣ дорого расплачиваются по нимъ. Мо-
лодая дѣвушка можетъ забыть многое, но только не инте-
ресное приключеніе на прогулкѣ! Положимъ, встрѣчаться
съ прекраснымъ поломъ приходится и въ салонахъ, но это
не совсѣмъ удобная арена для завязки извѣстныхъ отно-
шеній.—Въ обществѣ дѣвушка является, такъ сказать, во
всеоружіи: все ей здѣсь знакомо, привычно... самая сфера
отношеній такъ узка, стара, избита, что трудно расчитывать
на какое нибудь сильное, волнующее впечатлѣніе. На улицѣ
же она—въ открытомъ морѣ; неожиданность придаетъ вся-
кому приключенію какой-то особый загадочный смыслъ, и
впечатлѣніе усиливается.. Я дамъ сто золотыхъ за одну улыбку
дѣвушки при уличной встрѣчѣ и не дамъ десяти за пожатіе
ей руки въ обществѣ! Это—двѣ совершенно различныя цѣн-
ности. Разъ же уличная завязка удалась—остается только
отыскать кого нужно въ обществѣ, и тутъ-то начинается
настоящее! Между мной и имя рекъ существуетъ уже нѣ-
которая таинственная связь, и это дѣйствуетъ на дѣвушку
самымъ возбуждающимъ образомъ. Она чувствуетъ эту
связь тѣмъ сильнѣе, что не смѣетъ заговорить о нашей
— 66
встрѣчѣ... Она теряется въ догадкахъ: забылъ ли я самъ
о ней или еще помню.. Словомъ, она волнуется, а вы искус-
ственно поддерживаете въ ней это волненіе, вводя ее въ
заблужденіе различными маневрами. Но въ это лѣто мнѣ
врядъ ли удастся обезпечить себя векселями: моя таин-
ственная красавица, исчезнувшая какъ сонъ, совсѣмъ овла-
дѣла моимъ воображеніемъ. Ну что-жь? Пусть сборъ мой
будетъ бѣденъ въ извѣстномъ смыслѣ, — у меня въ пер-
спективѣ главный выигрышъ!
5-го Мая.
Проклятый случайі Никогда еще не приходилось мнѣ
проклинать тебя за то, что ты явился, — проклинаю тебя
теперь за то, что ты совсѣмъ не являешься! Что это, но-
вая продѣлка съ твоей стороны, непостижимое явленіе, без-
плодная мать всего, единственное воспоминаніе отъ того
времени, когда необходимость породила свободу дѣйствій,
а свобода позволила обмануть себя и вновь упрятать въ чрево
матери? Проклятый случай! Вѣдь ты мой единственный
другъ, единственное, что я считаю достойнымъ быть моимъ
союзникомъ или врагомъ: ты всегда остаешься вѣрнымъ
самому себѣ въ своей капризной измѣнчивости, всегда одина-
ково непостижимъ, всегда загадоченъ. Я воплотилъ твой
образъ въ себѣ, зачѣмъ же ты не являешься своему живому
воплощенію? Я не прошу у тебя милостыни, не умоляю сми-
ренно,—такое идолопоклонство недостойно меня и неугодно
тебѣ—нѣтъ, я вызываю тебя на борьбу: зачѣмъ ты не
являешься?! Развѣ вѣчно движущійся принципъ міра оста-
новился? Развѣ загадка твоя рѣшена, и ты канулъ въ вѣч-
ность? Ужасная мысль! Значитъ вся жизнь остановилась отъ
скуки! Нѣтъ, нѣтъ, я жду тебя, жду, проклятый случай! Я
не хочу побѣдитъ тебя принципами, или, какъ выражаются
эти жалкіе люди, характеромъ, нѣтъ, я хочу поэтически
возсоздать тебя! Я не хочу быть поэтомъ для другихъ, но
явись ты—и я создамъ цѣлую поэму, и самъ же поглошу
— 67 —
ее, она насытитъ мой голодъ. Ты долженъ явиться! Или
ты считаешь меня недостойнымъ? Какъ баядерка кружится
въ сладострастной пляскѣ въ честь божества, такъ я все-
цѣло посвятилъ себя твоему служенію! Какъ ты, легкій,
гибкій, ничѣмъ не вооруженный, я отказываюсь отъ всего,
у меня нѣтъ ничего, я не хочу владѣть ничѣмъ, ничего не
люблю, мнѣ нечего терять—чтожь, развѣ я не достоинъ
тебя? Вѣдь не можетъ же быть, чтобъ тебѣ не надоѣло
еще отнимать у людей желаемое, не надоѣли ихъ трусливые
вздохи и мольбы? Я не хочу никакихъ предупрежденій, явись
неожиданно, заставай врасплохъ—я готовъ! Не надо никакой
ставки, будемъ бороться изъ чести! Покажи мнѣ только ее,
дай возможность приблизиться къ ней! Пусть возможность эта
будетъ почти невозможной, пусть она явится мнѣ въ тѣняхъ
преисподней—я достану ее; пусть она ненавидитъ меня, пре-
зираетъ, пусть будетъ ко мнѣ равнодушна, любить другаго—
я не боюсь ничего! Но взволнуй же эту стоячую воду, прерви
молчаніе! Это просто низко съ твоей стороны морить меня
голодомъ: вѣдь все таки ты воображаешь, что сильнѣе меня!
б-го Мая.
Настала весна, все распускается, цвѣтетъ, и молодыя
дѣвушки тоже. Пальто и накидки сброшены, навѣрно сбро-
шена и моя голубая! Я такъ п не видалъ ея больше. Да,
вотъ что значить встрѣтить дѣвушку на улицѣ, а не въ об-
ществѣ, гдѣ сейчасъ же узнаешь кто она, гдѣ живетъ, какъ
зовутъ и не помолвлена-лиона. Послѣднее свѣдѣніе имѣетъ
огромную важность въ глазахъ всѣхъ смирныхъ и прямо-
линейныхъ жениховъ. Сохрани Боже, влюбиться въ невѣсту
другаго! Такой смиренникъ потерялъ бы голову, будь онъ
на моемъ мѣстѣ. Но что сталось бы съ нимъ, еслибы его
напряженные поиски увѣнчались наконецъ успѣхомъ, съ при-
дачей ошеломляющей новости: она—невѣста! Мнѣ же до этого
мало горя: женихъ, на мой взглядъ, лишь комическое пре-
пятствіе, а я не боюсь ни комическихъ, ни трагическихъ
68
и избѣгаю лишь скучныхъ. До сихъ поръ однако я не до-
бился ни малѣйшаго свѣдѣнія о ней, хотя и перепробовалъ
всѣ средства. Не разъ при этомъ вспоминались мнѣ глу-
боко-правдивыя слова поэта:
вох еі Ьіеш5 Іоп&ацие ѵіа, Бсвѵі^ие сіоіогез
шоІНЬив Ьіз сазІгІБ, еі ІаЬог отипіз іпезі.
Можетъ быть она вовсе и не живетъ здѣсь въ городѣ,
можетъ бытъ она изъ окрестностей, можетъ быть, можетъ
быть... Я готовъ съ ума сойти отъ всѣхъ этихъ сможетъ
быть», но чѣмъ больше я бѣснуюсь, тЬмъ больше ихъ
является. Напрасно я постоянно ношу съ собой деньги на
случай внезапной поѣздки, напрасно ишу ее на балахъ, на
гуляньяхъ, въ театрахъ, концертахъ... Положимъ, неудачи
эти отчасти даже радуютъ меня: дѣвушку, черезчуръ заня-
тую подобными развлеченіями, не стоить и завоевывать; въ
большинствѣ случаевъ ей не достаетъ врожденной естествен-
ности, а послѣдняя всегда была и будетъ для меня СОПІІІІО
$іпе диа поп. Преціозы не такъ рѣдки среди цыганъ, какъ
на свѣтскомъ базарѣ, гдѣ продаютъ себя молодыя дѣвушки,
конечно, сами того не сознавая;—еще бы!
12-го.
Да, да, дитя мое, зачѣмъ вы не оставались спокойно
подъ воротами? Рѣшительно нѣть ничего дурнаго, если мо-
лодая дѣвушка укроется отъ дождя подъ воротами. Я и
самъ всегда дѣлаю такъ, если у меня нѣтъ съ собой зон-
тика,—иногда, впрочемъ, если и есть, какъ вотъ теперь,
напримѣръ. Кромѣ того, я могу назвать вамъ многихъ
очень и очень почтенныхъ и солидныхъ дамъ, которыя ни-
чуть не поколебались-бы сдѣлать на вашемъ мѣстѣ тоже
самое; и въ самомъ дѣлѣ, что тутъ дурного? Становишься
подъ воротами совершенно спокойно, спиной къ улицѣ, про-
хожіе не могутъ даже знать, стоишь-ли ты, или собираешься
войти въ домъ. Но крайне неосторожно спрятаться за во-
ротами на половину отворенными; эго, какъ вы увидите, не
€9
проходитъ даромъ! Согласитесь сами, что чѣмъ больше ста-
раешься спрятаться, тѣмъ непріятнѣе, если тебя откроютъ
въ твоемъ убѣжищѣ. Нѣтъ, если вы дѣйствительно хотите
спрятаться отъ дождя, то слѣдуетъ стоять смирно, отдав-
шись подъ защиту своего добраго генія и всѣхъ ангеловъ—
хранителей. Особенно же, ни подъ какимъ видомъ не слѣ-
дуетъ выглядывать изъ воротъ—смотрѣть дождикъ! Если
же непремѣнно хотите, то нужно сдѣлать твердый, рЬшитель-
ный шагъ за ворота и серьезно посмотрѣть на небо. А
если вы этакъ полулюбопытно, полуэастѣнчпво, слегка вы-
совываете голову и затѣмъ быстро прячете ее назадъ, то
всякій ребенокъ скажетъ вамъ, что вы играете въ
прятки! И я, вообще всегда готовый откликнуться, развѣ я
могу въ такомъ случаѣ удержаться и не отозваться на этотъ
призывъ?!.. Бога ради, не думайте, что я дурнаго мнѣнія о
васъ, нѣтъ, я отлично знаю, что ваше любопытство совер-
шенно невинное, но прошу васъ, въ свою очередь, не
оскорблять и меня, думая обо мнѣ дурно, — этого не по-
терпитъ мое доброе имя! Кромѣ того, вы подали поводъ, и
я серьезно совѣтую вамъ никому не разсказывать объ этомъ
маленькомъ приключеніи; вина на вашей сторонѣ. А я?
что же дурнаго намѣреваюсь я сдѣлать? Ничего, кромѣ
того, что обязанъ сдѣлать на моемъ мѣстѣ всякій вѣжли-
вый кавалеръ—предложить вамъ мой зонтикъ!
Куда же она дѣвалась?.. Недурно! Она спряталась въ
дверь привратника! Экая славная шалунья!—Можетъ быть,
я могу получить здѣсь свѣдѣнія о нѣкой молодой особѣ,
которая только что выглядывала тутъ изъ воротъ, вѣроятно,
нуждаясь въ зонтикѣ? Я и мой зонтикъ къ ея услугамъ!—
Вы смѣетесь?.. Можетъ быть вы позволите прислать за нимъ
моего лакея? Не прикажете ли достать вамъ экипажъ?.. Не
стоитъ благодарности, это лишь долгъ вѣжливости.
Давно не видалъ я такой веселенькой дѣвушки! Взглядъ
ея такъ дѣтски-открытъ и смѣлъ, манеры непринужденны,
но вполнѣ приличны... А любопытна таки! — Ступай съ
миромъ, дитя! Да, не замѣшайся тутъ голубая накидка, я
70 —
пожалуй не прочь былъ бы познакомиться поближе! Вонъ она
заворачиваетъ за уголъ... Какое невинное, довѣрчивое со-
зданье! Ни капельки жеманства, идетъ себѣ такъ легко, сво-
бодно, такъ бойко вскидываетъ головку... Гмъ, голубая на-
кидка требуетъ таки самоотверженія!.
15-го.
Спасибо, добрый случай, спасибо! Я видѣлъ ее! Она
стройна, какъ горная сосна, высоко поднимающая отъ земли
свой одинокій стволъ! Все ея существо—одинъ гордый
взмахъ мысли къ небу, загадочный для другихъ и дтя нея
самой, таинственное цѣлое, не имѣющее отдѣльныхъ частей!
Букъ увѣнчанъ густой, зеленой шапкой, листья его шепчутся
между собой и разсказываютъ о томъ, что происходитъ въ
ихъ тѣни,—у сосны же нѣтъ шапки, нѣтъ разсказовъ, она
сама для себя загадка. Такова и она. Она была полна ка-
кой-то тихой грусти, тихой, какъ воркованіе лѣснаго го-
лубя, глубокой, смутной тоски, о чемъ-то неизвѣстномъ, не-
извѣданномъ... Она скрывала загадку и разгадку ея въ себѣ
самой, скрывала въ себѣ тайну, передъ которой ничто всѣ
тайны дипломатіи, узелъ таинственно-сплетаюшихся, зага-
дочныхъ чувствъ и думъ... Что въ мірѣ прекраснѣе
слова, которое развяжетъ его5 II какъ характерно самое вы-
раженіе «развязать», какой глубокій двойной смыслъ кроется
въ немъ!.. Богатство души—таинственный узелъ, пока не
развяжетъ его языкъ, тогда и загадка рѣшена; молодая дѣ-
вушка въ этомъ смыслѣ тоже загадка.
Спасибо, добрый случай, спасибо! Если бы мнѣ приш-
лось увидѣть ее зимой, она пожалуй была бы закутана въ
свою голубую накидку, суровость природы наложила бы свою
печать на ея лицо, омрачивъ, его красоту. Теперь же—какое
счастье! — я увидѣлъ ее весною, при свѣтѣ заходя-
щаго солнца. Зима, имѣетъ впрочемъ, свои преимущества.
Залитая огнями бальная зала—блестящій фонъ для молодой
дѣвушки въ бальномъ нарядѣ; но въ большинствѣ случаевъ
71
она все таки теряетъ здѣсь часть своей прелести, именно
потому, что все какъ будто заставляетъ ее быть прелестной.
Во всей обстановкѣ чувствуется нѣчто театральное, и это
вызываетъ досадливое чувство, мѣшающее полному наслаж-
денію. Въ другое время и я не откажусь отъ бальной залы
съ ея дорогой роскошью, блескомъ молодости и красоты
и разнообразной игрой впечатлѣній,—хотя тутъ и нѣтъ
мѣста для наслажденія, въ строгомъ смыслѣ этого слова,—
зато мысль положительно утопаетъ въ возможности наслаж-
деній. Тутъ не плѣнить тебя одна отдѣльная красота, но
общая гармонія ея проносится передъ тобой, какъ въ вол-
шебномъ сновидѣніи: всѣ эти прекрасныя женскія существа
сплетаются въ самые причудливые хороводы, скользятъ,
движутся, ищутъ чего-то, хотятъ воплотиться въ одну воз-
душную, прозрачную картину.
Я встрѣтилъ ее за городомъ, въ аллеѣ, между Сѣвер-
ными и Восточными воротами, около семи часовъ вечера.—
Солнце уже погасало, оставляя на ландшафтѣ слабый, какъ
воспоминаніе, мягкій отблескъ своихъ лучей. Природа ды-
шала свободнѣе; зеркальная поверхность озера была непо-
движна. Хорошенькіе домики набережной купали свои изоб-
раженія въ темной, какъ свинецъ водѣ. Синее небо было
ясно и чисто, лишь изрѣдка по нему скользили маленькія,
легкія облачка, отражавшіяся въ озерѣ. Въ воздухѣ царила
тишина, ни одинъ листочекъ не колыхался... и—я увидѣлъ
ее! На этотъ разъ взоръ мой не обманулъ меня, какъ не
разъ обманывала меня голубая накидка. Я давно старался
подготовить себя къ внезапной встрѣчѣ, и все таки отъ
волненія у меня почти захватило дыханіе... сердце то стучало,
словно у самаго уха, то вдругъ совсѣмъ замирало, какъ то
близкая, то далекая, едва слышная пѣсня жаворонка, то
спускающагося, то вновь подымающагося надъ окрестными
полями. Она была одна. Я опять забылъ, какъ она была
одѣта, но образъ ея ярко запечатлѣлся въ моей памяти.
Она была одна и погружена въ самое себя, но занята оче-
видно не собою, а своими мыслями. Особенно серьезной
умственной работы ея черты не выражали, но тихое бро-
женіе мысли ткало въ ея душѣ туманную картину желаній,
смутныхъ и необъяснимыхъ, какъ и вздохи молодой дѣ-
вушки. Она была въ самой цвѣтущей прекрасной порѣ
жизни.
Молодая дѣвушка вообще развивается не такъ, какъ
юноша: онъ выростаетъ въ мужчину, она перерождается въ
женщину. Юноша развивается постепенно и очень медленно;
жизнь дѣвушки со дня рожденія ни что иное, какъ подго-
товленіе къ перерожденію въ женщину, и перерожденіе это
совершается мгновенно, когда она выходитъ замужъ. Только
съ этой минуты она становится цѣльнымъ, законченнымъ
твореніемъ, перестаетъ готовиться къ перерожденію,—она
наконецъ возрожденаі Да не только Минерва выскакиваетъ
изъ лба Юпитера вполнѣ сформированной или Венера вы-
ходитъ изъ пѣны морской во всей полнотѣ своей чарующей
красоты,—то же бываетъ и съ каждой женщиной, если ея
женственность не уничтожена такъ называемымъ «развитіемъ».
Она пробуждается сразу, но до этого грезитъ долго, если
только заботливые добрые люди не разбудятъ ее слишкомъ
рано. А дѣвическія грезы—безконечное богатствоі
Она не была занята собою, но погружена въ самое себя;
это былъ безмятежный покой въ самой себѣ, въ немъ таи-
лось богатство ея души. Мужчина, сумѣюшій обнять мыслью
это богатое содержаніе, обогатится самъ и обогатитъ свое
сердце, свой умъ. Но молодая дѣвушка богата безсозна-
тельно, и она не сознаетъ сокровищъ, скрытыхъ въ ней и
чувствуетъ въ своей душѣ лишь миръ и покой, смѣшанные
съ смутной грустью... Она была такъ воздушно-стройна,
что, казалось, однимъ взоромъ можно было отдѣлить ее отъ
земли; она какъ будто сама носилась по воздуху, легче
Психеи, носимой зефирами.
Сама она не замѣчала ничего и поэтому считала и себя
незамѣченной никѣмъ, тѣмъ болѣе, что я держался въ от-
даленіи, хотя и не спускалъ съ нея жаднаго взора. Она шла
тихо; ея медленная походка вполнѣ гармонировала съ ти-
73
шиной окружающей природы. На берегу озера сидѣлъ маль-
чикъ сь удочкой. Она остановилась около него, любуясь
зеркальной поверхностью озера, свѣжесть и прохлада кото-
раго манили ее. Она развязала маленькую шейную косынку, и
свѣжій вѣтерокъ цѣловалъ ея полную, бѣлую какъ снѣгъ,
но горячую грудь. Мальчикъ должно быть не особенно
остался доволенъ этой непрошенной свидѣтельницей его
ловли,—обернулся и уставился на нее своимъ флегматично-
обиженнымъ взглядомъ. Фигура его была такъ комична,
что она не удержалась и залилась веселымъ смѣхомъ. Смѣхъ
ея былъ такъ дѣтски-свѣжъ и задорно-звонокъ, что мнѣ
кажется — не будь здѣсь никого, она пожалуй не прочь
была бы пошалить и даже побороться сь мальчикомъ, какъ
ребенокъ. Глаза у нея большіе, темные и лучистые, взоръ
тонулъ въ ихъ безконечной, загадочной глубинѣ. Взглядъ
этихъ чудныхъ глазъ быль чистъ и полонъ мягкаго спо-
койствія, но смѣхъ зажигалъ въ немъ лукаі ый блескъ. Некъ
съ легкимъ горбикомъ какъ-то незамѣтно сливался съ бѣ-
лымъ высокимъ лбомъ, что и уменьшало его и придавало
ему болѣе смѣлый характеръ. Она пошла дальше, я слѣ-
довалъ за ней. Къ счастью, гуляющихъ встрѣчалось много,
и я, обмѣниваясь парой словъ, то съ тѣмъ, то съ другимъ
знакомымъ, давалъ ей иногда уходить далеко впередъ, по-
томъ нагонялъ ее, опять отставалъ, словом ь, старался не воз-
будить ея подозрѣній медленнымъ и ровнымъ преслѣдова-
ніемъ. Онг. направлялась къ Восточнымъ воротаі^гъ. Мнѣ
захотѣлось разсмотрѣть ее вблизи, незамѣтно для нея са-
мой, и я моментально составилъ планъ дѣйствій. Въ концѣ
аллеи, на углу стоялъ домикъ, мимо оконъ котораго она
должна была пройти. Я бы. іъ знакомъ съ хозяевами домика,
и мнѣ стоило только сдѣлать имъ визитъ. Я быстро обо-
гналъ дѣвушку, не обращая на нее ни малѣйшаго вниманія,
и оставилъ далеко ее позади. Вбѣжавъ въ домъ и наскоро
раскланявшись съ членами семейства и гостями, я поспѣ-
шилъ занять наблюдательный постъ у окна. Она медленно
приближалась... я жадно смотрѣлъ па нее, смотрѣлъ., а
74
самъ беззаботно болталъ съ окружающими. Ея походка по-
казывала, что она не проходила полнаго курса свѣтскихъ
манеръ и танцевъ; шла она просто п непринужденно, но
въ то же время въ ея движеніяхъ сказывалась нѣкоторая
гордость и врожденное достоинство, смѣшанныя съ долей
небрежности. Изъ окна была видна небольшая частъ аллеи,
и молодая дѣвушка должна была уже скрыться съ моего
горизонта, какъ вдругъ, къ великому моему изумленію, она
свернула на мостъ, перекинутый черезъ озеро какъ разъ
противъ окна! Что это? она живетъ за городомъ1!.. II я на-
чалъ уже горько раскаиваться въ своемъ визитѣ: вотъ она
сейчасъ исчезнетъ изъ виду, а я сижу тутъ... Она уже при-
близилась къ концу моста и вдругъ опять повернула назадъ.
Вотъ она опять проходитъ мимо оконъ, я впопыхахъ схва-
тываю шляпу, перчатки... Мысленно я уже на улицѣ, до-
гоняю ее, обгоняю, отстаю, опять догоняю и наконецъ
открываю, гдѣ она живетъ... Ахъ! Я толкнулъ руку дамы,
державшей подносъ съ чаемъ! О, ужасъ! Поднялся страш-
ный крикъ,—я стою ошеломленный съ шляпой въ рукахъ,
сгорая лишь однимъ желаніемъ—удрать поскорѣе!.. Я ста-
раюсь, однако, придать дѣлу шутливый оборотъ и мотиви-
ровать свое поспѣшное отступленіе патетическимъ воскли-
цаніемъ: «Подобно Каину, я изгоняюсь отъ сего мѣста,
узрѣвшаго, пролитую мной... чайную воду!*»... Но увы! Все
было въ заговорѣ противъ меня. Хозяину является не-
счастная мысль, дополнить мою тираду, и онъ произноситъ
торжественную клятву, что не выпуститъ меня, пока я не
исправлю бѣды: я долженъ самъ выпить чашку чая и об-
нести имъ другихъ! Я увѣренъ, что хозяинъ въ припадкѣ
вѣжливости счелъ бы долгомъ употребить противъ меня
даже насиліе, и потому, скр'І пя сердце, повинуюсь.—Она
исчезла!
іб-го.
Какъ прекрасно быть влюбленнымъ, и какъ интересно
сознавать это,—вотъ разница.—Мысль, что она вторично
ускользнула отъ меня, и бѣсіггъ и въ то же время, какъ
будто, радуетъ меня. Теперь ея образъ встаетъ передо мною
въ какомъ то неуловимомъ сочетаніи дѣйствительнаго съ
идеальнымъ. Именно то, что этотъ создаваемый моимъ во-
ображеніемъ образъ—дѣйствительность, пли что, по край-
ней мѣрѣ, основаніемъ ему служитъ дѣйствительность—
и придаетъ ему особую прелесть.—Я уже пересталъ волно-
ваться, нетерпѣливый голосъ сердца замолкъ, да и что же
мнѣ безпокоиться? Она живетъ здѣсь, въ городѣ, и этого сь
меня пока достаточно: возможность увидѣть ее существуетъ, а
мой девизъ а наслажденіе надо пить по капелькамъ’.» Да и
вообще, мнѣ ли тревожиться? Вѣдь я, по всей справедли-
вости, могу назваться любимцемъ боговъ: мнѣ выпало на
долю рѣдкое счастье полюбить вновь со всей силой первой
любви! Никому не достигнуть этого искусственно, это не-
оцѣнимый даръ боговъ. Итакъ, въ моемъ сердцѣ зажглась
новая любовь,—посмотримъ же, на долго ли удастся мнѣ
поддержать ея пламя. Правда, я лелѣю эту любовь больше,
чѣмъ мою первую: вѣдь такой случай рѣдко кому выпадаетъ
на долю, и разъ тебѣ удалось поймать его, не надо зѣвать.
Суть дѣла не въ томъ, чтобы обольстить дѣвушку, а въ томъ,
чтобы найти такую, которую стоитъ обольщать.
Любовь вообще великая тайна; первая любовь также,
хотя и въ меньшей степени. Но большинство людей не
умѣютъ хладнокровно и медленно выжать изъ нее всю
эссенцію наслажденія, они торопятся, мечутся, обручаются,
женятс”, словомъ, продѣлываютъ всевозможныя глупости.
Въ одно мгновеніе у нихъ ужъ все окончено, а чего въ
сущности они добились и чего лишились, они и сами не
знаютъ.
Она уже два раза встрѣтилась на моемъ пути, это зна-
чить, что мнѣ предстоитъ видѣться съ ней еще чаще.
Іосифъ, истолковавъ сонъ Фараону, прибавилъ: «А то, что
сонъ твой повторился дважды, означаетъ, что все это
сбудется».
Интересно было бы заглянуть въ будущее и увидѣть
76
проявленіе силъ, обусловливающихъ содержаніе жизни.—-
Пока она живетъ совершенно спокойно и не подозрѣваетъ
о моемъ существованіи, о моей любви, и еще меньше объ
увѣренности, съ какой я рисую себѣ ея будущее. Моя
страсть разгорается все сильнѣе и сильнѣе и требуетъ
реальной пиши, требуетъ обладанія!—Если красота дѣвушки
при первомъ взглядѣ на нее не производитъ идеальнаго
впечатлѣнія, то и реальныя отношенія съ ней не особенно
желательны. Если же—да, то какъ бы человѣкъ ни былъ
опытенъ и твердъ, онъ почувствуетъ точно электрическій
ударъ, соединяющій двѣ противоположныя силы души: го-
рячую симпатію къ ней и эгоизмъ.—Каждому, кто не увѣ-
ренъ въ твердости своей руки, своего взгляда, словомъ, въ
побѣдѣ, я совѣтую дѣйствовать именно подъ этимъ первымъ
впечатлѣніемъ, возбуждающимъ его душевныя силы до пес
ріиз иііга. Но зато ему придется поплатиться высшимъ на-
слажденіемъ: онъ уже не можетъ наслаждаться самымъ по-
ложеніемъ своимъ, такъ какъ самъ весь отдался ему въ упо-
еніи страсти. Которое изъ этихъ двухъ родовъ наслажденія
прекраснѣе—рѣшить трудно, которое интереснѣе—легко;
во всякомъ случаѣ, истинное наслажденіе въ томъ и заклю-
чается, чтобы по возможности соединить ихъ оба. Чѣмъ
вообще наслаждаются обыкновенно другіе люди, я рѣши-
тельно не понимаю. Простое обладаніе, по моему, ничто,
да и средства, ведущія къ нему, вообще довольно низмен-
наго сорта. Обольстители этого пошиба не пренебрегаютъ
ни деньгами, ни насиліемъ, ни чужимъ вліяніемъ, ни нако-
нецъ сонными порошками... Что же это за наслажденіе—
овладѣть любовью, которая не отдается вполнѣ свободно и
добровольно! Впрочемъ для того, чтобы добиться такой
любви, о которой я говорю —свобоі ной—и не жертвовать
собою, нужно обладать высшимъ д>ховнымъ развитіемъ, а
его то и ие хватаетъ у этихъ циаы—обольстителей.
19-го
Корделія! Ее зовутъ Корделія! Гармоничное имя очень
77
важное преимущество. Крайне неудобно, если съ самыми
нѣжными прилагательными придется вдругъ связать некра-
сивое или смѣшное имя.—Я узналъ ее издали; она шла съ
двумя другими дѣвушками. По нѣкоторому замедленію ихъ
походки я догадался, что онѣ скоро остановятся, и самъ
остановился на углу, читая какую то афишу и въ то же время
зорко наблюдая за ними. Молодыя дѣвушки простились;
двѣ другія пошли дальше, а она вернулась въ мою сторону.
Едва она успѣла сдѣлать нѣсколько шаговъ, какъ одна изъ
ея спутницъ вернулась, крича: «Корделія, Корделія!» Затѣмъ
къ ней присоединилась и вторая. Всѣ трое столкнулись
лбами, и между ними произошло какое то экстренное совѣ-
щаніе, тайнъ котораго я никакъ не могъ уловить, не смотря
на всѣ ухищренія моего уха. Затѣмъ молодыя дѣвушки
разсмѣялись и ускоренными шагами направились въ ту
сторону, куда прежде пошли первыя двѣ; я конечно за
ними. Черезъ нѣсколько минутъ онѣ всѣ исчезли въ одномъ
изъ домовъ по набережной. Я долго расхаживалъ около
дома, предполагая, что Корделія скоро выйдетъ назадъ, но
ошибся, она осталась.
Корделія! Прекрасное имя! Такъ звали младшую дочь
Лира, эту чудную дѣвушку, сердце которой не жило на ея
устахъ: уста ея смыкались, когда сердце переполнялось.
Моя Корделія похожа на нее,—я въ этомъ увѣренъ. Впро-
чемъ, о ней можно выразиться нѣсколько иначе: ея сердце
живетъ на устахъ, но не въ словахъ, а болѣе нѣжно, въ
поцѣлуяхъ. Такихъ красивыхъ свѣжихъ и пышныхъ губъ
я еще не видалъ!
Въ томъ, что я дѣйствительно влюбленъ, убѣждаетъ
меня та таинственность, которою я облекаю мою любовь
къ ней чуть ли даже не по отношенію къ самому себѣ. —
Всякая любовь таинственна, если только въ ней есть необ-
ходимый эстетическій элементъ.—Мнѣ, по крайней мѣрѣ,
еще никогда не приходило въ голову посвящать кого нибудь
въ свои тайны и хвастаться побѣдами.
Я почти радъ, что познакомился лишь съ семействомъ,
гдѣ она часто бываетъ, а не съ ея собственнымъ. Это по-
жалуй еще удобнѣе для меня: я могу наблюдать за ней, не
возбуждая ея вниманія, и—кто знаетъ?—безъ особенныхъ
затрудненій сблизиться съ ея семействомъ. А если будутъ
затрудненія? ЕЬ Ъіеп! Давай ихъ! Всѣмъ, чѣмъ я зани-
маюсь, я занимаюсь соп ашоге, и люблю тоже сои атоге!
20-го.
Сегодня я добился наконецъ кое какихъ свѣдѣній.
Семейство, гдѣ Корделія часто бываетъ, состоитъ изъ поч-
тенной вдовы, надѣленной тремя взрослыми дочками. Отъ
нихъ то п можно получать въ изобиліи всевозможныя свѣ-
дѣнія, съ тѣмъ однако условіемъ, что онѣ имѣютъ ихъ, а
вы умѣете понимать разговоръ въ «третьей степени». Мнѣ
приходится украсть выраженіе у математика, чтобы пояснить
особенность рѣчи этихъ милыхъ дѣвицъ: всѣ трое говорятъ
заразъ!
Ея имя Корделія Валь, она дочь капитана — моряка,
бывшаго * человѣкомъ очень суровымъ и жестокимъ. Какъ
онъ, такъ и мать ея умерли нѣсколько лѣтъ тому назадъ,
и теперь Корделія живетъ у тетки, сестры покойнаго отца,
дамы, какъ говорятъ, похожей на брата, а впрочемъ очень
и очень почтенной.
Свѣдѣнія собственно не ахти какія, но большаго слово-
охотливыя докладчицы сообщить не могли, такъ какъ не
бываютъ сами у Корделіи. Она же часто заходитъ къ нимъ
за двумя изъ сестеръ, съ которьппі вмѣстѣ учится стря-
пать въ «Королевской кухнѣ». Поэтому она и бываетъ у
нихъ только въ опредѣленное время, рано послѣ обѣда
или утромъ, но никогда вечеромъ. Живетъ она съ теткой
очень замкнуто.
Итакъ, ни жердочки, по которой я могъ бы пере-
браться въ домъ Корделіи!
— 70 —
Я знаю теперь, что она уже испытала горе и имѣетъ по-
нятіе о темной сторонѣ жизни. А кто могъ бы догадаться
объ этомъ, при первомъ взглядѣ на нее! Впрочемъ, тяже-
лыя воспоминаніи относятся еще къ раннему ея возрасту,
когда она сама не сознавала темныхъ тучъ, омрачавшихъ
ея жизненный небосклонъ. То и другое имѣло очень бла-
готворное вліяніе на нее: во-первыхъ это спасло ея жен-
ственность, во-вторыхъ—будетъ способствовать высокому
подъему ея духовныхъ силъ, если только умѣло направлять
ихъ. Несчастія вообще налагаютъ извѣстный отпечатокъ
гордости на характеръ, если только онъ не надломленъ
имя вконецъ. Послѣдняго же о ней не скажешь.
21-го.
Она живетъ противъ землянаго вала; мѣстоположеніе не
изъ удобныхъ! Нѣтъ никакихъ визави, съ которыми бы
можно было свести знакомство, нѣтъ даже укромнаго уголка
на улицѣ, откуда я могъ бы ухитриться изподтишка дѣлать
свои наблюденія. Вершина вала для этого не годится,—на
ней самъ будешь видѣнъ, какъ на ладони. Ходить мимо
дома по противоположной сторонѣ возлѣ вала’ нельзя:
тамъ никто не ходитъ, и мое праздное шатанье сразу бро-
сится въ глаза. Прогуливаться же какъ разъ подъ окнами
не имѣетъ смысла: самъ ты ничего не увидишь, а тебя—
какъ разъ. Домъ стоитъ на самомъ углу, особнякомъ, такъ
что всѣ окна выходящія на дворъ видны съ улицы. Вонъ
то третье окно съ краю, вѣроятно, изъ ея спальни.
22-го.
Я въ первый разъ встрѣтилъ ее сегодня у г-жи Янсенъ.
Меня представили ей. Особа моя, повидимому, не произвела
на нее никакого впечатлѣнія, да мнѣ этого и не нужно. Я
самъ старался держаться какъ можно незамѣтнѣе, чтобы
не обратить на себя вниманія и такимъ образомъ имѣть
80
возможность наблюдать за ней. Она оставалась всего на-
сколько минутъ, пока барышни Янсенъ одѣвались, и эти
минуты намъ съ ней пришлось провести въ гостиной вдво-
емъ. Я бросилъ ей нѣсколько словъ съ самымъ холоднымъ
флегматичнымъ видомъ, почти свысока. Мнѣ было отвѣчено
съ незаслуженной вѣжливостью. Затѣмъ онѣ отправились.
Я могъ вызваться провожать ихъ, но этимъ сразу записал-
ся бы въ кавалеры, а я чувствую, что съ этой стороны къ
ней не подойти. Я предпочелъ другое: отправиться вслѣдъ
за ними, но по другой дорогѣ и неожиданно попасться имъ
у я Королевской кухни>.—Онѣ обогнули Королевскую улицу,
и вдругъ къ своему великому удивленію наткнулись на меня.
23-ГО.
Непремѣнно надо добиться доступа въ ея домъ; я те-
перь, какъ говорятъ военные, готовъ начать компанію! Одна-
ко, это не совсѣмъ легкая задача. Никогда не знавалъ я
семейства, которое бы жило такъ безобразно уединенно
и замкнуто,—одна съ теткой! Нѣтъ ни братьевъ, ни кузе-
новъ, ни одной ниточки, за которую бы можно было ухва-
титься, даже ни одного дальняго родственника! Я теперь
всюду расхаживаю съ одной рукой на-готовѣ и ни за что
на свѣтѣ не пошелъ бы ни съ кѣмъ подъ руку: я все вы-
сматриваю, не покажется ли гдѣ какой-нибудь хоть бы са-
мый дальній родственникъ,—сейчасъ подцѣпилъ бы его и
взялъ-бы домъ на абордажъ! Право, это ни на что не похоже,
жить такъ замкнуто! Вѣдь у бѣдной дѣвушки отнимается
всякая надежда узнать людей и свѣть, а это можетъ при-
вести къ очень печальнымъ результатамъ! Да и въ отно-
шеніи замужества, наконецъ, такая система никуда не го-
дится! Правда, что при такомъ изолированномъ образѣ
жизни онѣ гарантированы отъ воришекъ, тогда какъ въ
многолюдныхъ собраніяхъ «случай дѣлаетъ вора». А впро-
чемъ, у этихъ свѣтскихъ дѣвушекъ и украсть то нечего.
Въ Іб лѣтъ ихъ сердце уже исписанный альбомъ, “а мнѣ
81
никогда не вспадала въ голову блажь записать свое имя
тамъ, гдѣ до меня росписались сотни, какъ не вздумается
ж вырѣзывать свое имя на окнѣ постоялаго двора на
деревѣ или на скамейкѣ въ публичномъ саду.
21-го.
Всматриваясь и вдумываясь въ нее я все болѣе и болѣе
убѣждаюсь, что она развивалась одна, замкнутая въ самой
себѣ. Для мужчины или юноши такое развитіе не годится,
имъ необходимо общеніе съ людьми, такъ какъ ихъ раз-
витіе основано главнымъ образомъ на размышленіи, срав-
неніяхъ и умозаключеніяхъ.
Молодая дѣвушка, по моему, не должна казаться инте-
ресной: интересное есть вообще искусственный плодъ само-
размышленія,—такъ интересное въ изящныхъ искусствахъ
всегда отражаетъ въ себѣ личность самаго творца-худож-
ника—и дѣвушка, старающаяся казаться интересной, чтобы
нравиться мужчинамъ, желаетъ въ сущности нравиться са-
мой себѣ.
Вотъ доводы, которые можно привести противъ умыш-
леннаго кокетства. Кокетство же безсознательное, являю-
щееся какъ бы движеніемъ самой женской природы, пре-
красно. Женская стыдливость, напримѣръ, самое обольсти-
тельное и цѣломудренное кокетство. Интересная же кокетка
теряетъ обаяніе женственности и если даже нравится муж-
чинамъ, то .тишь такимъ, которые сами утратили свою отли-
чительную черту—мужественность. Да и надо прибавить, что
интересной такая дѣвушка является исклю’пггельно въ от-
ношеніяхъ съ мужчиной.
Женщина -слабый полъ, и всетаки извѣстная самосто-
ятельность и даже одиночество въ періодъ развитія ей
нужны куда больше, чѣмъ мужчинѣ. Она должна находить
полное удовлетвореніе ьъ самой себѣ, — но то, что ее удо-
влетворяетъ, ничто иное, какъ иллюзія воображенія. Та-
кимъ приданымъ природа надѣлила и всякую простую дѣ-
вушку наравнѣ съ принцессой крови. Это-то самоудовлетво-
реніе въ иллюзіи и помогаетъ дѣвушкѣ жить и развиваться
одиноко. Я часто и долго раздумываю, отчего это нѣтъ
для молодой дѣвушки ничего пагубнѣе постояннаго обще-
нія съ другими дѣвушками? Причина кроется по моему въ
томъ, что такое общеніе ни то, ни сё, оно лишь разру-
шаетъ иллюзіи, а не даетъ имъ разумнаго истолкованія.
Истинное и великое призваніе женщины это—быть обще-
ствомъ для мужчины, его всезамѣняющей подругой. При
частомъ же общеніи съ своимъ поломъ, въ ней легко про-
буждается размышленіе, она начинаетъ разсуждать о своей
личности, о своемъ призваніи и кончаетъ тѣмъ, что иска-
жаетъ его, дѣлаясь вмѣсто подруги только компаньонкой.
Да, языкъ человѣческій даетъ въ этомъ случаѣ очень ха-
рактерныя выраженія. Мужчина называется господиномъ, а
женщина, по отношенію къ нему ни служанкой, ни помощ-
ницей, или чѣмъ нибудь въ этомъ родѣ; она называется по
самому существу своему подругой, но не компаньонкой.
Если бы меня спросили каковъ мой идеалъ молодой дѣ-
вушки, я бы отвѣтилъ: она должна быть предоставлена са-
мой себѣ въ своемъ развитіи, а главное не имѣть никакихъ
подругъ. Правда, грацій было три, но врядъ ли можно было
представить себѣ жхъ бесѣдующими другъ съ другомъ. Ихъ
молчаливый тріумвиратъ есть въ сущности лишь прекрасное
женское единство. Да, въ этомъ отношеніи я не прочь бы
пожалуй рекомендовать старинные дѣвичьи терема, если бы
только всякое ограниченіе свободы вообще не было вредно.
Дѣвушкѣ должна быть предоставлена извѣстная свобода, съ
тѣмъ однако, чтобы ей не представилось случая употребить
ее во зло. Развиваясь одиноко и на свободѣ, предоставлен-
ная самой себѣ, какъ полевой цвѣтокъ, дѣвушка выросгаетъ
прекрасной и спасенной отъ всякаго интересничанья. Мо-
лодую дѣвушку, часто сталкивающуюся съ другими дѣвуш-
ками, напрасно прикрываютъ вѣнчальной фатой чистоты и
невѣдѣнія, между тѣмъ какъ истинно невинная дѣвушка
всегда является взору мужчины съ тонко развитымъ эсте-
88
тическимъ вкусомъ, окутанною именно этой фатой, хотя бы
традиціонная вѣнчальная фата въ этомъ случаѣ и отсут-
ствовала.
Корделія воспитана очень строго, я благословляю за то
ея родителей въ могилѣ; она живетъ очень уединенно и
замкнуто—я готовъ расцѣловать ея тетку. Она еще не зна-
кома съ радостями жизни, въ ней нѣтъ этой суетной ка-
призной пресыщенности. Она горда и смотритъ на радости
п увлеченія другихъ дѣвушекъ свысока; наряды и пышность
ее не прельщаютъ,—этимъ уклоненіемъ ея природы я су-
мѣю воспользоваться.
Ко всему этому она немного «полемическаго* характера;
требованія ея натуры идутъ вразрѣзъ съ окружающимъ, но
это и не удивительно въ молодой дѣвушкѣ съ ея мечта-
тельностью. Она живетъ въ мірѣ фантазій. Попади она въ
дурныя руки, изъ нея могло бы выйти нѣчто очень не-
женственное, именно благодаря тому, что въ ней такъ много
женственнаго.
ЗО-го.
Наши дороги постоянно встрѣчаются. Сегодня, напри-
мѣръ, мнѣ удалось встрѣтить ее три раза. Я всегда съ ма-
тематической точностью знаю, когда и куда она отправляет-
ся, и гдѣ я могу съ ней встрѣтиться, но я не пользуюсь
этимъ знаніемъ, напротивъ, я расточаю его на вѣтеръ,
Встрѣча, стоившая мнѣ нѣсколькихъ часовъ выжиданія,
упускается мной, какъ пустякъ: я не встрѣчаюсь съ ней,
въ дѣйствительномъ смыслѣ слова, а лишь слегка касаюсь
сферы ея дѣйствій. Зная заранѣе, что она будетъ въ та-
кой-то часъ у Янсенъ, я однако позволяю себѣ встрѣ-
титься съ ней тамъ,—лишь въ тѣхъ случаяхъ, когда мнѣ
нужно сдѣлать какое нибудь новое наблюденіе. Обыкно-
венно же я предпочитаю придти туда нѣсколько раньше,
64
а затѣмъ столкнуться съ ней на мгновеніе въ дверяхъ, или
на лѣстницѣ. Она приходитъ, а я ухожу, небрежно пропу-
ская ее мимо себя. Эго первыя нити той сѣти, которою я
опутаю ее. Встрѣчаясь съ ней на улицѣ, я не останавли-
ваюсь, а лишь кланяюсь мимоходомъ; я никогда не прибли-
жаюсь, а всегда прицѣливаюсь на разстояніи. Частыя столкно-
венія наши, повидимому, изумляютъ ее: она замѣчаетъ, что на
ея горизонтѣ появилась новая планета, орбита которой хоть
и не задѣваетъ ея, но какъ то непонятно мѣшаетъ ея соб-
ственному движенію. Объ основномъ законѣ, двигающемъ
эту планету, она и не подозрѣваетъ и скорѣе будетъ огляды-
ваться направо и налѣво, отыскивая центръ, около кото-
раго она вращается, чѣмъ обратить взоръ на самое себя.
О томъ, что центръ этотъ—она сама, Корделія подозрѣ-
ваеть столько же, сколько ея антиподы. Вообще она оши-
бается, какъ и всѣ мои знакомые, воображающіе, что у
меня пропасть дѣлъ: я-же постоянно въ движеніи и говорю,
какъ Фигаро: <одна, двѣ, три, четыре интриги заразъ—
вотъ моя стихія!».
Я долженъ основательно изучить ея духовное содержа-
ніе, прежде чѣмъ отважиться на приступъ. Большинство же
людей наслаждается молодой дѣвушкой, какъ бокаломъ
лѣнящагося шампанскаго въ разгарѣ минутнаго веселья.
Что жъ, и это въ своемъ родѣ не дурно, къ тому же съ
большинства дѣвицъ большаго и взять нельзя. Если душа
даннаго женскаго существа слишкомъ хрупка и непрочна,
чтобы выдержать кристаллизацію, то приходится взять ее,
какова она есть, непрозрачной и неясной. Но моя Корделія
выдержитъ испытаніе.
Чѣмъ больше бываетъ въ любви готовности отдаваться,
тѣмъ интереснѣе любить. Минутное же наслажденіе,—если
и не во внѣшнемъ, то во внутреннемъ смыслѣ—все-таки
85
извѣстнаго рода насиліе. А въ насиліи наслажденіе лишь
воображаемое; оно, какъ украденный поцѣлуй, не имѣетъ
для меня никакого гаізоп (і’еіге. Нѣтъ, вотъ если доведешь
дѣло до того, что единственной цѣлью свободы дѣвушки
становится отдать себя, что она видитъ въ этомъ все свое
счастье, тогда и только тогда ты испытываешь истинное на-
слажденіе! Но, чтобы добиться этого, нужно обладать боль-
шими умственными силами.
Корделія! Какое чудное имя! Я сижу дома и упражняюсь,
произнося его на всевозможные лады: Корделія, Корделія,
моя Корделія, моя возлюбленная Корделія. Я не могу не
улыбнуться при мысли о томъ, съ какой виртуозностью я
придали» этому имени нужный оттѣнокъ въ рѣшительную
минуту. Все должно быть тщательно изучено, подготовлено
заранѣе, и предварительныя упражненія необходимы. Не да-
ромъ поэты такъ часто описываютъ мгновеніе перваго «ты».
О, это чудное мгновеніе, когда едва слышное «ты» впервые
слетаегъ съ устъ влюбленныхъ, не въ порывѣ неудержимаго
экстаза любви, когда чувство бурно стремится перелиться
черезъ край (многіе, конечно, останавливаются п на этомъ),—
но въ упоеніи безконечнаго блаженства... Утопая въ морѣ
любви, онн оставляютъ тамъ свое старое существо и, вы-
ходя изъ этой купели возрожденными, узнаютъ другъ въ
другѣ старыхъ друзей, хотя имъ и всего лишь одна минута
отъ роду. Въ жизни молодой дѣвушки это самая прекрасная
минута, но мужчина, чтобы вполнѣ насладиться этой ми-
нутой, долженъ стоять выше ея, быть не только крещае-
мымъ, но и воспріемникомъ. Нѣкоторая доза ироніи въ са-
мосознаніи придастъ слѣдующей затѣмъ минутѣ наибольшій
интересъ: въ эту минуту начинается духовное обнаженіе.
Чтобы содѣйствовать ему, нужно, конечно, находиться въ
извѣстномъ поэтическомъ настроеніи, но и лукавый божокъ
шалости долженъ все-таки быть на сторожѣ, чтобы не
позволить минутѣ стать черезчуръ торжественной.
— —
2 ІЮНЯ.
Корделія горда, я это давно замѣчаю. Находясь въ обще-
ствѣ барышень Янсенъ, она очень мало говоритъ ихъ пустая
болтовня очевидно наводитъ на нее скуку, что я вижу по
улыбкѣ, блуждающей на ея губахъ, и на этой улыбкѣ я
строю многое. Но и на Корделію находятъ иногда минуты
шаловливой, почти мальчишеской рѣзвости, которая приво-
дитъ въ великое изумленіе всѣхъ Янсенъ. Эти рѣзкіе пере-
ходы въ настроеніи станутъ вполнѣ понятны, если припом-
нить ея дѣтство. У нея былъ всего одинъ брать, гораздо
старше ея; кромѣ родителей она никого почти не видала и
часто бывала свидѣтельницей серьезныхъ сценъ между ними,—
все это, конечно, отниметъ у нея вкусъ къ обыденному жен-
скому кудахтанью. Отецъ съ матерью жили не очень мирно
и семейное счастье, которое всегда болѣе или менѣе смутно
манить къ себѣ молодыхъ дѣвушекъ, не привлекаетъ ее.
Она, пожалуй, и сама хорошенько не знаетъ, что она такое
въ сущности, и для чего она живетъ... и у нея, вѣроятно,
мелькаетъ иногда желаніе быть мужчиной, а не женщиной.
Въ ней есть душа, страсть, фантазія, словомъ, всѣ не-
обходимыя данныя, но они еще не прошли черезъ горнило
субъективнаго размышленія. Я убѣдился въ этомъ совер-
шенно случайно.—Я зналъ черезъ фирму Янсенъ, что она
не учится музыкѣ—тетка не желаетъ этого—и очень со-
жалѣлъ объ этомъ, считая музыку однимъ изъ самыхъ пре-
красныхъ средствъ своего сближенія съ молодой дѣвушкой,—
слѣдуетъ, конечно, быть осторожнымъ и не заявлять себя
знатокомъ. Сегодня я пришелъ къ Янсенъ и тихо прі-
отворилъ дверь въ гостиную; я часто и съ успѣхомъ при-
мѣняю эту вольность, а иногда, если надо, поправляю ее
нелѣпостью: стучу въ отворенную дверь. Она сидѣла одна
за роялемъ и, повидимому, играла украдкой. Играла она
какую то шведскую мелодію. Игра ея сразу выдавала недо-.
87
статокъ подготовки и умѣнья: она горячилась, обрывала...
но затѣмъ вновь лились тихіе мелодичные звуки. Я осто-
рожно затворилъ дверь и стал ь за нею, прислушиваясь къ
переливамъ ея душевнаго настроенія. Иногда въ ея игрѣ
звучала такая страсть, что мнѣ невольно вспомнилась
принцесса изъ народной пѣсни, перебиравшая струны зо-
лотой арфы, съ такой страстью, что у нея молоко брызнуло
изъ груди. Страстные звуки смѣнялись тихими и грустными,
затѣмъ опять звучалъ восторженный дифирамбъ.... Я могъ
бы, пользуясь минутой, ворваться и броситься къ ея ногамъ,
но это было бы безуміемъ. Лучше я припомню ей эту
минуту когда нибудь впослѣдствіи: воспоминаніе не только
сохраняетъ данное впечатлѣніе, но еше значительно уси-
ливаетъ его, т. е. впечатлѣніе, проникнутое воспоминаніемъ,
дѣйствуетъ куда сильнѣе.—Въ книгахъ, особенно въ сбор-
никахъ стихотвореній, часто попадаются маленькіе цвѣ-
точки; по всей вѣроятности прекрасныя минуты и ощуще-
нія заставили владѣльцевъ сложить ихъ туда, но воспоми-
наніе объ этихъ минутахъ еще прекраснѣе. — Корделія
должно быть, скрываетъ отъ постороннихъ, что немножко
играетъ, а можетъ быть она играетъ только одну эту пѣ-
сенку, имѣющую для нея какое нибудь особое значеніе.
Пока я еще ничего объ этомъ не знаю, но тѣмъ важнѣе
для меня это случайное открытіе. Когда нибудь въ задушев-
номъ разговорѣ съ ней я наведу ее на эту тему и дамъ ей
провалиться въ этотъ люкъ.
3-го Іюня.
Я все еще не вполнѣ уяснилъ себѣ сущность ея натуры,
Я потому держусь, какъ можно осторожнѣе и незамѣтнѣе;—
точно лазутчикъ, приникшій ухомъ къ землѣ и ловящій
далекій отзвукъ, надвигающагося непріятеля. Пока, я, соб-
ственно говоря, еще совсѣмъ не существую для нея, такъ
какъ до сихъ поръ еще не рѣшился ни на какой экспери-
ментъ.
88
«Увидѣть ее и полюбить—одно и тоже»—такъ описы-
вается обыкновенно возникновеніе любви въ романахъ. Это
было бы вѣрно, если бы и въ любовныхъ отношеніяхъ не
существовало своего рода діалектики, и авторы врутъ, чтобы
только облегчить себѣ задачу.
Я замѣчаю, что теперь, послѣ того, какъ я уже столько
узналъ о Корделіи, впечатлѣніе первой встрѣчи съ нею
исчезло, и представленіе о ней пріобрѣло нѣкоторую опре-
дѣленность, потерявъ свои фантастігіескія формы.—Молодая
дѣвушка, живущая такъ одиноко, всецѣло погруженная въ
самое себя, вообще довольно рѣдкое явленіе, и отъ нея
можно ожидать многаго. До сихъ поръ мои надежды все
еще оправдываются: мой строгій критическій анализъ нахо-
дить ее прелестной. Но женская прелесть вѣдь такъ мимо-
летна, она лишь моментъ, исчезающій въ вѣчности.—Я ни-
какъ не могъ и представить себѣ раньше, что она живетъ
въ такой средѣ и въ такихъ условіяхъ, какія окружаютъ ее
въ дѣйствительности, а еще меньше—что она уже безсо-
знательно знакома съ бурями жизни.
Теперь мнѣ хотѣлось бы узнать ея внутреннюю жизнь,
ея чувства. Влюблена она, конечно, еще не была, иначе бы
ея душа не была такъ беззаботно—ясна. Еще менѣе правдо-
подобно предположеніе, что она принадлежитъ къ числу тѣхъ
теоретически опытныхъ барышень, которымъ задолго еще
до осуществленія ихъ мечтаній такъ легко и привычно во-
образить себя въ объятіяхъ любимаго человѣка. Лица, съ
которыми ей приходилось сталкиваться, были не такого
сорта, чтобы сумѣть разрушить ея дѣвичьи иллюзіи и уста-
новить въ ея понятіяхъ правильныя отношенія между меч-
той и дѣйствительностью. Ея душа до сихъ поръ еще
питается божественной амброзіей идеаловъ. Но идеалъ,
лелѣемый ею, навѣрное не идиллическая пастушка или
героиня романа, а какая нибудь Жанна д‘Аркъ или т. п.
Меня занимаетъ еше вопросъ: довольно ли сильна ея
89
женственность, чтобы выдержать огонь размышленія; можно
ли натянуть струну или придется лишь полюбоваться ею,
какъ прелестнымъ, воздушнымъ явленіемъ? Вѣдь и то ужь
не мало, если вообще удается найти закую чистую непо-
средственно-женственную натуру; если же при этомъ воз-
можно надѣяться и на идеально-осмысленное развитіе ея,
то интересъ достигаетъ наивысшей точки напряженія.
Чтобы достигнутъ моей цѣли, лучше всего просто-на-
просто навязать ей жениха. Одни только недоумки могутъ
полагать, что подобное вредитъ молодой дѣвушкѣ. Это
справедливо лишь въ томъ случаѣ, если дѣвушка очень
нѣжное и эфемерное растеньице, развертывающее свои
пышные лепестки лишь для того, чтобы на минугу плѣнить
взоръ своей блестящей наружностью, которою и исчерпы-
вается все ея содержаніе. Такой дѣвушкѣ конечно лучше не
слыхать о любви заранѣе. Если же она не такова, то
помолвка принесетъ ей одну пользу: женихъ еще ярче от-
тѣнитъ достоинства ея природы, и я право не задумаюсь
самъ подыскать Корделіи жениха, если его еще не имѣется
на лицо. Женихъ этотъ вовсе не долженъ быть каррика-
турой,—этимъ ровно ничего не выиграешь—нѣтъ, онъ
долженъ быть вполнѣ порядочнымъ молодымъ человѣкомъ,
даже симпатичнымъ и умнымъ, но все таки далеко не
удовлетворяющимъ ея духовныя требованія. На такого чело-
вѣка она мало-по малу начнетъ смотрѣть свысока и нако-
нецъ потеряетъ всякій вкусъ къ любви. Она почти переста-
нетъ вѣрить въ самое себя и въ свою поэтическую роль на
землѣ, видя, что предлагаетъ ей дѣйствительность.—«Такъ
это то любовь»? скажетъ она: «только и всего* Немного-же!»
и ею овладѣетъ чувство какой то пренебрежіттельной, ску-
чающей гордости. Эта гордость, которая будетъ просвѣчи-
вать во всемъ ея существѣ, озаритъ его яркимъ нервнымъ
блескомъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и приблизитъ ее къ
паденію.
90
Итакъ, въ поиски за женихомъ! Прежде всего надо
хорошенько изучить ея знакомыхъ—не найдется ли среди
нихъ подходящаго господина. Положимъ, у ея тетки никто
не бываетъ, но сама Корделія, всетаки, посѣщаетъ нѣкото-
рыя семейства, потому и не надо особенно торопиться съ
поисками на сторонѣ. Два посредственныхъ жениха, по-
жалуй, могутъ даже насолить мнѣ нѣкоторымъ образомъ:
они опасны именно своими относительными достоинствами.
Надо будетъ хорошенько высмотрѣть не прячется ли гдѣ
нибудь несчастный вздыхатель, у котораго только не хва-
таетъ духа взять ея монастырскій домъ приступомъ.
Итакъ, стратегическій планъ, предстоящей кампаніи все-
цѣло основанъ на интересныхъ и оригинальныхъ положе-
ніяхъ. Интересное и оригинальное—воть орудія борьбы, и
они должны быть пущены въ ходъ. Я сильно ошибаюсь,
если ея организація не расчитана именно на это, если
сама Корделія не требуетъ и не даетъ оригинально-инте-
реснаго, то есть какъ разъ того, чего требую и я. Вообще,
по моему, вся суть въ томъ, чтобы подмѣтить: что въ со-
стояніи дать извѣстная личность, и чего она вслѣдствіи
этого требуеть отъ другихъ сама. Мои любовныя исторіи
всегда оставляютъ какой нибудь реальный слѣдъ въ моемъ
существованіи; онѣ иногда способствуютъ даже пополненію
пробѣловъ въ моемъ образованіи: такъ, напримѣръ, я вы-
учился танцовать для моей первой возлюбленной; француз-
скому языку—для маленькой танцовщицы и т. п. Въ тѣ
времена я еще, какъ и многіе другіе дураки, попадался на
удочку, и меня часто надували на любовномъ рынкѣ. Теперь
меня надуть трудновато: я самъ выучился барышничать.
Обыденная сторона жизни, повидимому, не представляетъ
Для нея особаго интереса,—доказывается это ея замкнутостью
и необщительностью. Надо, слѣдовательно, подыскать нѣчто
91
другое, что, если и не покажется ей интереснымъ съ пер-
ваго же взгляда, зато охватитъ ее тѣмъ сильнѣе впослѣд-
ствіи,—именно благодаря своему неожпданно-блеснувшему
интересу. Средства будутъ избраны не поэтическія, а на-
противъ крайне прозаическія. Прежде всего придется нѣ-
сколько нейтрализовать ея женственность прозаическими и
слегка насмѣшливыми разсужденіями, дѣйствуя конечно не
прямо, а косвенно, и притомъ абсолютно-нейтральнымъ ору-
жіемъ—умомъ. Въ концѣ концовъ она потеряетъ въ своихъ
собственныхъ глазахъ всякую женскую привлекательность,
лишится такимъ образомъ единственной своей опоры и
сама отдастъ мнѣ въ руки свое духовное «я»—не изъ любви,—
нѣтъ, а пока еще вполнѣ безразлично. Тогда-то я вновь
начну пробуждать въ ней женственность, возбуждать ее все
больше и больше... и когда, наконецъ, она достигнетъ наи-
высшаго напряженія,—заставлю ее столкнуться съ какой ни-
будь житейской формальностью. Она перешагнетъ черезъ
нее,—ея женственность достигнетъ почти сверхъестествен-
ной высоты—и отдаётся мнѣ со всей силой свободной
міровой страсти.
5-го.
Мнѣ не пришлось далеко ходить за женихомъ. Она бы-
ваетъ въ семействѣ нѣкоего коммерсанта Бакстеръ. Тутъ-
то я и нашелъ нужнаго человѣка. Эдвардъ, сынъ хозяина
дома, по уши влюбленъ въ Корделію,—это можно прочесть
однимъ полузакрытымъ глазомъ въ его обоихъ глазахъ. Он ь
занимается въ конторѣ отца, довольно красивъ, симпати-
ченъ, немного застѣнчивъ, но это, повидимому, не вредитъ
ему въ ея глазахъ.
Бѣдняга Эдвардъ! Онъ положительно не знаетъ, какъ
взяться за дѣло. Узнавъ, что она проводитъ вечеръ у нихъ,
онъ надѣваетъ новую черную пару, бѣлоснѣжную накрахма-
ленную рубашку и является довольно нелѣпымъ франтомъ
92
среди остальнаго общества. Скромность и застѣнчивость
его просто невѣроятны. Будь эти качества притворными,
онъ пожалуй оказался бы для меня довольно опаснымъ
соперникомъ. Но вѣдь этими качествами можно много вы-
играть, лишь при условіи большой ловкости и умѣнья поль-
зоваться ими. Что до меня, то я очень часто и съ успѣ-
хомъ прикрывался этой маской, чтобы поддѣть какую ни-
будь маленькую кокетку. Многія молодыя дѣвушки довольно
безпощадно отзываются о застѣнчивыхъ мужчинахъ, любя
ихъ втихомолку. Застѣнчивость и скромность льстятъ ихъ
тщеславію, онѣ какъ бы чувствуютъ свое превосходство,—
это первый задатокъ. Убаюкавъ такую дѣвушку въ этой
счастливой увѣренности и поймавъ минуту, когда она убѣж-
дена, что ты вотъ, вотъ умрешь отъ застѣнчивости, надо
вдругъ показать ей, что ты какъ нельзя болѣе далекъ оть
этого и прекрасно умѣешь ходить безъ помочей. Застѣн-
чивость какъ будто уничтожаетъ въ глазахъ дѣвушки полъ
мужчины и служитъ отличнымъ средствомъ для придачи отно-
шеніямъ оттѣнка безразличности. Когда же барышня узнаетъ,
что это была лишь маска,—она конфузится и краснѣетъ,
чувствуя, что зашла слишкомъ далеко. Вообще играть съ
застѣнчивостью мужчины для дѣвушки также опасно, какъ
и слишкомъ долго принимать юношу за мальчика.
7-го.
Ну вотъ мы и друзья съ Эдвардомъ! Между нами такая
трогательная дружба, какой не бывало на землѣ съ пре-
красныхъ временъ древней Греціи. Мы очень скоро сбли-
зились: я ловко опуталъ его различными намеками на счетъ
Корделіи и довелъ наконецъ до полнаго признанія. Да и
къ чему же въ самомъ дѣлѣ скрывать эту тайну разъ всѣ
остальныя открыты? Бѣдняга давно уже вздыхаетъ по ней.
Каждый разъ, какъ она у нихъ, онъ одѣтъ съ иголочки и
сіяетъ,—вечеромъ же испытываетъ несказанное удовольствіе—
— 98
проводитъ ее домой. Они идутъ подъ руку, посматривая
на звѣзды; сердце его такъ и пляшетъ при мысли, что ея
рука прикасается къ его; они доходятъ до ея дома, онъ
звонитъ у дверей, она исчезаетъ, а онъ приходитъ въ отчая-
ніе,—не теряя однако надежды на будущее. Онъ все еще не
можетъ собраться съ духомъ переступить ея порогъ, хотя
имѣетъ такой прекрасный поводъ для этого. Я не могу
не смѣяться надъ нимъ про себя, но и не могу не видѣть
чего-то честнаго и хорошаго въ его дѣтской робости.
Считая себя довольно опытнымъ по части эротическихъ
ощущеній, я скажу всетаки, что никогда еще не испыты-
валъ на себѣ этого страха и трепета любви въ такой сте-
пени, чтобы потерять всякое самообладаніе. Трепетъ любви,
знакомый мнѣ, скорѣе возбуждалъ меня и удваивалъ мои
силы. Кто нибудь скажетъ мнѣ, можетъ быть, что въ та-
комъ случаѣ я не бывалъ влюбленъ серьезно. Можетъ
быть.—Я пристыдилъ Эдварда, и постарался воздѣйство-
вать на него своіпги дружескими совѣтами, такъ что завтра
онъ сдѣлаетъ рѣшительный шагъ,—лично пойдетъ пригласить
Корделію къ нимъ на вечеръ. Я успѣлъ также внушить ему
отчаянную мысль—просить меня сопровождать его. Я далъ
ему слово, и онъ въ восторгѣ отъ этой чисто-дружеской
услуги съ моей стороны. Случай самъ идетъ мнѣ на встрѣ-
чу,—завтра я, нежданный, негаданный, буду у Корделіи.
Явись у нея хоть малѣйшее подозрѣніе на счетъ этого
неожиданнаго появленія, я сумѣю ввести ее въ заблужденіе
моей манерой себя держать.
Вообще я не имѣю привычки готовиться къ бесѣдамъ
съ кѣмъ бы то ни было, но съ нѣкоторыхъ поръ это стало
для меня необходимымъ, чтобы сумѣть занять ея тетку. Я
взялъ на себя пріятную и почтенную обязанность бесѣдо-
вать съ ней и этимъ отвлекать ея вниманіе отъ нѣжныхъ
воркованій Эдварда съ Корделіей. Раньше тетка жила по-
стоянно въ деревнѣ, и вотъ, благодаря моему собственному
94
добросовѣстному изученію сельско-хозяйственныхъ сочине-
ній, а также—основаннымъ на даннымъ опьпѣ сообщеніямъ
тетки,—я замѣчаю, что съ каждымъ днемъ совершенствуюсь
по этой части.
Моя серьезность и солидность моихъ познаній произво-
дятъ положительный фуроръ. Тетка считаетъ меня очен».
пріятнымъ и положительнымъ собесѣдникомъ, не имѣющимъ
ничего общаго съ нашими модными вѣтрогонами. V Корделіи
же я, видимо, не на такомъ хорошемъ счету. Она хоть и
слишкомъ еще женственно-невинна, чтобы претендовать на
ухаживаніе со стороны каждаго мужчины, но тѣмъ не менѣе
не можетъ не чувствовать на сколько возмутительно мое
поведеніе по отношенію къ ней.
Часто, когда я сижу' въ этой уютной гостиной, гдѣ
Корделія, какъ добрая фея, озаряетъ своею прелестью всѣхъ
сь кѣмъ ей приходится сталкиваться,—добрыхъ и злыхъ,—во
мнѣ вспыхиваетъ жгучее нетерпѣніе, я готовъ выскочить изъ
своей раковины, откуда я такъ скрытно, но зорко сторожу ее.
Мнѣ хочется схватить ея за руку, обнять ея станъ, прижать
ее къ своей груди, чтобы никто не могъ отнять ее у меня!....
Когда же мы съ Эдвардомъ уходимъ отъ нихъ вечеромъ,
и она на прощанье подаеть мнѣ руку, я сжимаю ее въ
своей и едва могу заставить себя вновь выпустить эту
птичку. Терпѣніе—надо хорошенько опутать ее моей сѣтью,
и тогда я вдругъ дамъ вырваться на волю всѣмъ силамъ моей
пламенной страсти: Да, мы не испортимъ себѣ этого чуднаго
момента, преждевременнымъ лакомствомъ,—за это ты должна
будешь сказать спасибо мнѣ, моя Корделія. Теперь я держусь
въ тѣни, чтобы будущій контрастъ сверкнулъ тѣмъ ярче; я
долго натягиваю лукъ Амура, чтобы вонзить стрѣлу по-
глубже. Какъ стрѣлокъ, я то ослабляю тетиву, то вновь
95
напрягаю ее, прислушиваясь къ ея музыкѣ,—но я еще не
прицѣливаюсь серьезно.
Если небольшое число лицъ постоянно собирается въ
одной и той же комнатѣ, то какъ то невольно у всѣхъ за-
водятся насиженныя мѣстечки, и всѣ располагаются на
нихъ какъ по командѣ. Это представляетъ большія удобства
на тотъ случай если нужно впередъ намѣтить себѣ планъ
военныхъ дѣйствій,—стоитъ только мысленно развернетъ
передъ собой картину госгинной и планъ кгіхтности на
лицо. Вотъ какую картину представляетъ собой по вече-
рамъ эта гостинная: передъ тѣмъ какъ питъ чай тетка, си-
дѣвшая до сихъ поръ на диванѣ, пересаживается къ рабо-
чему столику Корделіи, а Корделія занимаетъ свое мѣсто
у чайнаго стола передъ диваномъ,—Эдвардъ ищетъ уеди-
ненія и таинственности, хочетъ говорить неслышнымъ шепо-
томъ и это ему по большей части такъ хорошо удается,
что подъ конецъ вечера онъ совсѣмъ почти не раскрываетъ
рта. Я же ничуть не желаю дѣлать секрета изъ своихъ
изліяній по адресу тетки: рыночныя цѣны, количество буты-
локъ сливокъ, нужныхъ для приготовленія одного фунта
масла, молочная поэзія и сырная діалектика—все это такія
рѣчи, которыя не только не вредны для уха молодой дѣвушки
но даже крайне назидательны и полезны своимъ безспорно
обогащающимъ и облагораживающимъ вліяніемъ, какъ на
умъ, такъ и на сердце.
1 Сбыдновенно спиной къ чайному столу и къ меч-
тлніяЛь Молчаливой парочки; у насъ съ теткой свои мечты.
Г»ъ самомъ дѣлѣ, какъ велика и мудра мать природа въ
езоихъ произведеніяхъ! А масло,какой это драгоцѣнный даръ,
какое изумительное сочетаніе природы и искусства! Тетушка,
погружаясь по уши въ хозяйственныя бездны, конечно не
въ состояніи ничего разслышать изъ разговоровъ молодыхъ
96
людей, если бы даже и было что слушать. Я обѣщалъ
Эдварду околдовать ея слухъ и держу свое слово. Зато отъ
меня не усколіааетъ ни одно ихъ словечко. Для меня это
крайне важно: вѣдь никогда нелі^я предвидѣть, на что спо-
собенъ человѣкъ въ припадкѣ отчаянія. Туть даже самые
осторожные и робкіе люди выкидывали иногда самыя не-
ожиданныя штуки. Я отнюдь не вмѣшиваюсь въ ихъ отно-
шенія и все-таки чувствую свое невидимое вліяніе на
Корделію, какъ будто я постоянно стою между ней и
Эдвардомъ.
Нельзя не согласиться, что мы четверо составляемъ
обще довольно оригинальную картину. Если подбираться
•» ней репсіапі, то я остановился бы пожалуй на Фаустѣ:
эумѣется, я—Мефистофель, Корделія—Маргарита... Дальше
трѣчается впрочемъ нѣкоторая несообразное гь,—Эдварду
кь ни въ какомъ случаѣ не подходить роль Фауста. Если
*—Фаусть,—я кто-же будетъ тогда Мефистофелемъ? Не Эд-
рдъ же! Да и я, собственно говоря, не похожъ на Мефисто-
:ля, особенно въ глазахъ Эдварда. Онъ считаетъ меня доб-
імъ геніемъ своей любви ивъ нѣкоторойъ родѣ прав ь: никто
* можетъ такъ неусыпно бодрствовать надъ его любовью,
къ я. Я обѣщалъ ему занимать тетку и отношусь къ
ой почтенной задачѣ, какъ нслі^я серіознѣе и добросо-
гстнѣе. Тетка на нашихъ глазахъ совсѣмъ съ головой
солитъ въ сельской-хозяйственную экономію, мысленно
п сшествуетъ по кухням і»,погребамъ и кладовымъ,—дѣлаетъ
:зиты курамъ и уткамъ.... Я же ея, вѣрный спутникъ,
э Корделіи наши хозяйственныя экскурсіи видимо не но
рдну: она никакъ не можеть понять изь за чего я тутъ
хлопочу? Я для нея настоящая загадка, которая, если и не
особенно интригуетъ ее, то во всякомъ ' •/чаѣ сердитъ и
даже возмущаетъ. Она какъ будто сдути ' етъ, что я
заставляю тетку играть иногда нѣсколько ь ескую роль,
а между тѣмъ тетушка іакая почтенная особа, что, кажется
..КіІНКЕГоНЪ".
97 —
вовсе бы не заслуживала этого. Къ тому же я продѣлываю
это такъ искусстно, что Корделія сознаетъ тщетность вся-
кихъ попытокъ съ своей стороны помѣшать мнѣ. Иногда
мнѣ удается довести дѣло до того, что сама Корделія
не можетъ удержаться отъ невольной улыбки надъ теткой.
Все это лишь подготовительные этюды; тѣмъ не менѣе это
вовсе не значитъ, что бы мы съ Корделіей дѣйствовали по
уговору. Я никогда не стараюсь заставить ее смѣяться надъ
теткой, вмѣстѣ со мною, нѣть, вся штука въ томъ, что я-то
остаюсь неизмѣнно серьезнымъ, а Корделія не можетъ не
улыбнутся. Это уже первый шагъ ея ложному пути; теперь
надо выучить ее улыбаться иронически, а то эту невольную
улыбку можно пожалуй столько же отнести и ко мнѣ, какъ
къ теткѣ. Корделія положительно становится втупикъ передъ
моей особой. Что же ей въ самомъ дѣлѣ думать обо мнѣ?
Вѣдь, можетъ быть, я—дѣйствительно слишкомъ рано со-
старѣвшійся молодой человѣкъ,—отчегоже нѣтъ? Все можетъ
быть: и то, и другое, и третье... Невольно улыбнувшись
на тетку, Корделія однако сердиться на самою себя, а я,
вдругъ оборачиваюсь къ ней и, продолжая разговоръ съ
теткой, смотрю на нее какъ ни въ чемъ не бывало, —
тогда она смѣется надо мной и надъ комизмомъ всего
положенія.
Отношенія между нами можно уподобить не—взаимному
пониманію, а скорѣе—отталкиванію недораэумѣній. Собст-
венно говоря я—не отношусь къ ней никакъ: мои отношенія
чисто духовнаго характера, все равно, что—никакія! Такая
система отношеній имѣетъ однако большія преимущества.—
Если бы я явился галантнымъ кавалеромъ и сталъ ухажи-
вать за ней, я сразу бы имѣлъ противъ себя подозрѣніе,
а затѣмъ и сопротивленіе, теперь же я избавленъ отъ этихъ
неудобствъ. За мной не только не наблюдаютъ, но пожалуй
даже считаютъ меня наиболѣе надменнымъ человѣкомъ,
которому, въ случаѣ надобности, можно поручить наб.тю-
— 98 —
деніе за молодой дѣвушкой. Единственный недостатокъ
системы—медленность въ достиженіи результатовъ, и ее
стоитъ по этому примѣнять лишь по отношенію къ такимъ
личностямъ, въ которыхъ предугадываешь глубокое и инте-
ресное внутреннее содержаніе.
Какая свѣжесть, какая могучая сила обновленія дышетъ
во всемъ существѣ молодой дѣвушки! Ни свѣжесть утрен-
няго воздуха, ни влажная прохлада вѣтра, ни ароматъ вина,
ни его живительная влага,—ничто, ничто не сравнится сь
ней!
Скоро я надѣюсь добиться того, что она положительно
возненавидитъ меня. Я вполнѣ уже вошелъ въ роль зако-
ренѣлаго холостяка, у меня только и разговора, что о по-
койномъ креслѣ, удобной мягкой постели, надежной при-
слугѣ, другѣ съ твердой поступью, на котораго можно опе-
реться при прогулкѣ... Иногда, если мнѣ удается наконецъ
утомить тетку, и она прекратитъ хоть на минуту свои эко-
номическія разглагольствованія, я втягиваю въ бесѣду на
тѣ же темы самою Корделію и такимъ образомъ даю ей
болѣе прямой поводъ къ ироніи. Надъ старымъ холостякомъ
можно смѣяться, можно даже немножко сочувствовать ему,
но молодой человѣкъ, несовсѣмъ глупый и образованный,
разсуждающій о подобныхъ вещахъ, положительно возму-
шае'гъ молодую дѣвушку: вѣдь подобное отношеніе какъ
будто совершенно уничтожаетъ всякое значеніе ея пола, ея
красоты и ея поэзіи!
Дни идутъ за днями; я продолжаю часто видѣть ее и
разговаривать... съ ея теткой. Иногда же ночью мной овла-
дѣваетъ желаніе вздохнуть по свободнѣе, и я иду, закутан-
ный въ плащъ, съ шляпой надвинутой на самыя брови, къ
99
къ ея дому. Окна ея спальни, обращенныя по дворъ, видны
сь улицы, и я могу наблюдать, какъ она подходитъ иногда
на минуту' кь окну или отворяетъ его и любуется звѣздной
синевой неба, невидимая никѣмъ, кромѣ того, о комъ она
менѣе всего думаетъ. Въ эги тихіе ночные часы я брожу
около ея жилища, какъ духъ того мѣста, гдѣ она обитаетъ.
У меля нѣтъ никакихъ плановъ, голосъ расчета замолкаетъ,
я выкидываю за бортъ дѣятельность ума и облегчаю грудь
глубокими вздохами. Этотъ моціонъ мнѣ необходимъ, чтобы
не пострадать отъ черезчуръ расчитанной систематичности
моихъ дѣйствій. Многіе люди,сравнительно — цѣломудрен-
ные днемъ, грѣшатъ ночью, я же ношу’- маску днемъ, а
ночью всецѣло отдаюсь моимъ мечтамъ.—Если бы она за-
мѣтила меня тутъ, если бы могла заглянуть въ мою душу...
если бы!...
Вотъ если бы эта дѣвушка сумѣла хорошенько анализи-
ровать себя, она поняла бы, что мы съ ней какъ разъ
пара. Ея натура слишкомъ глубока и горяча, чтобы она
могла найти счастье вь обыкновенномъ бракѣ. Пасть въ
объятія обыкновеннаго обольстителя было бы для нея
тоже слишкомъ ничтожно. Если же она падетъ ради меня,
то вынесетъ по крайней мірѣ изъ этого крушенія кое что
интересное и для себя. Тутъ ей придется, выражаясь игрой
словъ нѣмецкихъ философовъ, «хи Сгипбе §еЬсп» ♦).
Корделіи въ сущности надоѣдаетъ общество Эдварда. А
если кругъ интереснаго слишкомъ узокъ, то всегда вѣдь
стараешься самъ раздвинуть границы и открыть интересное
внѣ его, и вотъ Корделія прислушивается иногда къ моей
*) Дойти до основанія—погибнуть.
100
-бесѣдѣ съ теткой. Я сразу замѣчаю это, и—въ моей рѣчи
внезапно сверкнетъ отблескъ изъ совершенно инаго міра,
къ великому удивленію обѣихъ женщинъ. Глаза тетки ослѣп-
лены молніей, но она ничего не слышитъ; Корделія же ни-
чего не видитъ, но слухъ ея взволнованъ новыми звуками.
Но... еще одно мгновеніе и—все опять по старому: бесѣда
наша подъ грустное шушуканіе самовара плетется мирно и
однообразно, какъ почтовый экипажъ въ ночной тишинѣ.
Въ комкагѣ становится какъ-то жутко, особенно для Кор-
деліи: ей не съ кѣмъ перемолвиться, некого послушать.
Обратится она къ застѣнчивому Эдварду—слышитъ Одну
скучную чепуху, обратится въ нашу сторону—увѣренный
тонъ и размѣренный темпъ нашей солидной бесѣды рѣжутъ
ея слухъ еще непрія гнѣе и болѣзненнѣе въ силу того кон-
траста, который они составляютъ съ робкимъ прерываю-
щимся шепотомъ Эдварда. Я чувствую, что иногда Корделіи
кажется, что будто тетка ея заколдована, до такой степени она
повинуется взмахамъ моей дирежерской палочки. Принять
участіе въ нашей бесѣдѣ съ теткой молодой дѣвушкѣ рѣ-
шаетъ еще и то, что я, стараясь вообще возстановить ее
противъ меня, позволяю себѣ, между прочимъ, третиро-
вать ее, какъ ребенка. Я крайне далекъ однако отъ того,
чтобы въ моемъ обращеніи съ пей мелькнула хоть тѣнь
какой нибудь вольности или безцеремонности. Я хорошо
знаю, какъ это вредно дѣйствуетъ на чувство женственно-
сти: оно можетъ притупился, а мнѣ надо, чтобы оно лишь
оставалось нетронутымъ до поры до времени и въ нужную
минуту развернулось во всемъ блескѣ духовной чистоты и
прелести. Мои дружескія отношенія къ теткѣ даютъ мнѣ
нѣкоторое право обращался съ Корделіей безъ особыхъ
церемоній, какъ съ ребенкомъ, незнающимъ свѣта. Этимъ
ея женственное чувство не оскорбляется, а только нейтра-
лизуется: вѣдь для нея ничуть не оскорбительно, если ее
признаютъ невѣждой относительно рыночныхъ цѣнъ, сель-
скаго хозяйства и г. и., но она не можетъ, конечно, не воз-
мущтпея, если эго послѣднее, по нашимъ словамъ, должно
101
считаться выше всего въ жизни. А тетка положительно пре-
восходитъ самое себя по части хозяйственности; при моемъ
усердномъ содѣйствіи, она стала почти фанатичкой, и
за это можетъ поблагодарить меня. Единственное, съ чѣмъ
почтенная женщина никакъ не можетъ примирился во мнѣ,
это—неопредѣленность моего положенія и занятій. Теперь
ужь я принялъ за правило, какъ только зайдетъ рѣчь о
какомъ нибудь вакантномъ мѣстѣ, говорить: «вотъ это бьг
какъ разъ по мнѣ» и затѣмъ развивать на эту тему про-
странно-серьсзныя разсужденія. Корделія сразу чувствуетъ,
что я иронизирую, а мнѣ только этого и нужно.
Бѣдняга Эдвардъ! Надо однако признаться, что онъ, въ
самомъ дѣлѣ, довольно скучная фигура! Совсѣмъ не умѣетъ
взяться за дѣто, а вотъ являться передъ ней постоянно»
расфранченнымъ въ пухъ и прахъ—на это онъ мастеръ.
ІІзъ дружбы къ нему—между нами будь сказано—я одѣ-
ваюсь возможно небрежнѣе. Несчастный! мнѣ почти жаль
его*, онъ • чувствуетъ себя такъ безконечно обязаннымъ мнѣ
и почти не знаетъ, какъ выразить мнѣ свою благодарность.
Позволить еще благодарить себя за то» что я дѣлаю,—это
ужъ черезчуръ.
Ну что же это вы не можете угомониться? Цѣлое утро
только и дѣлаютъ, что треплютъ маркизы за моимъ окномъ,
играютъ проволокой отъ колокольчика, дребезжатъ стекла-
ми, словомъ, всячески стараются заявить о своемъ суще-
ствованіи и выманитъ меня на улицу. Да, погода хорошая,
но я не чувствую особеннаго расположенія идти съ вами;
оставьте-ка меня... Веселые зефиры, шалуны—мальчишки,
вѣдь вы отлично умѣете гулять и шалить одни съ моло-
денькими дѣвушками. Да, да, я знаю, что никто не съумѣетъ
такъ соблазнительно обнять молодую дѣвушку... Сначала
она пытается какъ нибудь увернуться отъ вашихъ ласкъ...
102
Не тутъ-то было'.—Она вь плѣну и не можетъ высвобо-
диться... Да теперь ей, впрочемъ, и не особенно хочется
этого: вы такъ мягко и свѣжо обвиваете ее, не горячите, а
нѣжите... Ступайте, ступайте своей дорогой, а меня оставьте
въ покоѣ... А! вамъ это не по сердцу? Вы не о себѣ хло-
почете?.. Ну что съ вами дѣлать, такъ и быть пойду, но
только съ двумя условіями—слушайте и намотайте себѣ на
усъ! Во первыхъ: на Новой Королевской улицѣ живетъ цо-
лодая дѣвушка, которая отличается чудной красотой и не-
сказанной дерзостью: она не только не любить меня, но—
что еще непозволительнѣе—любитъ другого. Дѣло дошло
до того, что она уже гуляетъ съ нимъ подъ руку. Я знаю,
что н сегодня въ часъ дня онъ придетъ за ней. Дайте же
мнѣ слово, что самые рѣзвые и неугомонные изъ вашей
братіи притаятся гдѣ нибудь за угломъ, пока они не вый-
дутъ изъ воротъ; едва же они завернутъ за уголъ по Боль-
шой Королевской улицѣ, отрядъ этоть внезапно вырвется
изъ своей засады и самымъ вѣжливымъ образомъ сниметъ
шляпу съ его головы! Затѣмъ вы осторожно покатите эту
шляпу по панели, держа ее все время на разстояніи какой
нибудь сажени отъ него,—ни въ какомъ случаѣ быстрѣе, а
то онъ пожалуй догадается вернуться домой—вамъ нужно
только поддразнивать его, потихоньку катя шляпу впередъ
такъ, чтобы онъ ежеминутно былъ готовъ схватить ее и
потому не считалъ даже нужнымъ выпускать руки воз-
любленной. Такимъ образомъ вы поведете его по Большой
Королевской улицѣ, вдоль землянаго вала къ Сѣвернымъ
воротамъ и на площадь Высокаго моста. Сколько же это
приблизительно займетъ времени? Около получаса? Хорошо,
ровно въ половинѣ втораго я покажусь съ Восточной улицы—
парочка будетъ въ это время какъ разъ на срединѣ пло-
щади—и вы произведете самое ожесточенное нападеніе:
сорвете шляпу и съ ея головы, размечете ея локоны, унесете ея
вуаль... II въ довершеніе всей этой кутерьмы его шляпа тор-
жественно взвовьется на воздухъ... выше, выше... а ея вуаль
бѣшенно закрутится вь пыльномъ вихрѣ... Не я одинъ—вся
103 —
почтенная публика разразится громкимъ хохотомъ, собаки
залаютъ, а полицейскіе возьмутся за свистки!... Вы направите
ея шляпу прямо ко мнѣ, и я буду имѣть счастіе вручить
ее ей. Все это было «во первыхъ», теперь «во вторыхъ»:
Отрядъ, слѣдующій за мной, повинуется каждому моему дви-
женію. Онъ долженъ держаться въ границахъ строгаго при-
личія, — сохрани Боже, оско)>бить хотя одну хорошенькую
дѣвушку, позволить себѣ омрачить ея дѣтски веселое ясное
настроеніе, спугнутъ с ь сяусгь свѣтлую улыбку, погасн и, ша-
ловливый огонекъ въ глазахъ и заставитъ ея сердечко за-
биться отъ страха! Ослушники будутъ преданы проклятію!
Итакъ, въ погоню за радостью, весельемъ, юностью и кра-
сотой! Покажите мнѣ то, что я такъ люблю и что никогда
не надоѣдаетъ мнѣ:—хорошенькихъ дѣвушекъ, удвойте ихъ-
красоту своей шаловливой рѣзвостью, тормошите ихъ гакъ,
чтобы онѣ всѣ разсцвѣли смѣхомъ и весельемъ! Мѣсто:—
Широкая улица, время, какъ вамъ извѣстно—лишь до по-
ловины втораго.
Вотъ идетъ молоденькая дѣвушка, разодѣтая съ ногъ
до головы... Да, вѣдь сегодня воскресенье!... Ну, за дѣло:
Освѣжите се немножко, повѣйте тихой прохладой на ея лино,
ласкайте его своими невинными поцѣлуями... Ага! Я уже
вижу, какъ н ѣжный румянецъ разливаемся по щечкамъ, губки
заалѣли еще ярче, грудь волнуется..... Чго, дитя мое? Не-
правда ли, какое нсвьціазимос наслажденіе вдыхать этотъ
свѣжій, ласкающій вѣтерокъ? Маленькій, бѣлоснѣжный ворот-
ничекъ колышется, какъ листочекъ... она дышегь полной
грудью. Движеніе ножек ь замедляется, она какъ будто даже
перестаетъ двигать ими: свѣжее дуновеніе вѣтра несетъ ее
на своихъ крыльяхъ, какъ легкое облачко, какъ мечту...
Теперь сильнѣе, сильнѣе!.. Вотъ она собирается сь силами:
руки прижимаются къ груди, придерживая накидку, чтобы
какой нибудь нескромный шалунишка зефиръ не подкрался
слишкомъ близко и не проскользнулъ ПОДЪ ЛѴГК'Й тюль
корсажа.. Румянецъ разгорается ярче, щечки становятся
какъ то полнѣе, глаза прозрачнѣе, поступь 1 верже и рѣши-
104
тельнѣе. Вообще борьба, вызывая наружу сокровенныя силы
души, возвышаетъ и красоту всего человѣка. Всѣ молодыя
дѣвушки должны были бы влюбитіся въ зефировъ: вѣдь ни
одинъ мужчина не сумѣетъ, подобно имъ, вселяя страхъ,
увеличить красоту... Станъ ея слегка сгибается впередъ,
головка наклоняется и взоръ упирается въ носокъ баш-
мачка... Стой! стой! Довольно! Это ужъ черезчуръ!... Платье
ея раздулось, фигура расширилась и потеряла свои изящ-
ныя очертанія.... Освѣжите ее немножко..... Что, моя пре-
лесть, славно вѣдь, вновь почувствовать эту освѣжающую
дрожь? Какое то, радостное сознаніе жизни разливается по
всему существу... такъ и хочется раскрыть горячія объя-
тія... Она поворачивается бокомъ... Теперь, сильный порывъ,
чтобы я могъ угадать красоту формъ’... Еще, еще! Надо,
чтобы складки платья облегли се плотнѣе... Нѣтъ, это
слишкомъ! Поза становится не граціозной, ножки пута-
ются... Она опять повернулась прямо... На приступъ теперь’...
Посмотримъ, какъ то она справится... Довольно!.... Локоны
ея выбились изъ подъ шляпы... Смотрите, не слишкомъ воль-
ничать’....
А вотъ идетъ интересное тріо:
Одна ужъ страстно влюблена,
Другая спитъ и видитъ то-жс.
Да. правда, не Богъ вѣсть, какъ интересно идти подъ
руку съ лѣвой стороны своего будущаго зятя. Для дѣ-
вушки это то-же, что для мужчины быть сверхштатнымъ
чиновникомъ въ палатѣ... Но сверхштатный чиновникъ все
таки имѣетъ въ виду производство; онъ принимаетъ также
участіе въ дѣлахъ и даже бываетъ очень полезенъ въ нѣ-
которыхъ экстраординарныхъ случаяхъ. .На до ію-свояче-
ницы, конечно, не выпадаетъ, права такого участія въ дѣ-
лахъ семейной палаты, но за то ея производство совершается
.мгновенно, когда она получаетъ новый чинъ — невѣсты.
Дуйте же на нихъ сильнѣе’... Имѣя твердую опору, не
трудно оказать сопротивленіе.... Центръ стремится впередъ
1<>5
неудержимымъ и энергическимъ напоромъ, «крылья» же
не могутъ угнаться за нимъ. Онъ держится такъ твердо и
непоколебимо, что вѣтеръ не въ состояніи сбить его съ
позиціи, онъ слишкомъ тяжелъ для этого... Да, такъ тя-
желъ, что даже «крылья» не могутъ поднять его съ земли!
Онъ продолжаетъ себѣ лѣзть на проломъ, желая доказать
свою устойчивую тяжесть, но зато, тѣмъ больше страдаютъ
крылья.... Прелестныя барышни, позвольте мнѣ снабдить
васъ добрымъ совѣтомъ: оставьте вашего будущаго мужа и
зятя, и попытайтесь идти однѣ — вы увидите, что это го-
раздо веселѣе и забавнѣе... Ну, теперь немного тише’...
Ай, ай какъ онѣ ныряютъ въ волнахъ вѣтра, то фигурируя
другъ противъ друга, то несясь по тротуару бокомъ.... Ну
какая же бальная музыка можетъ вызвать большее оживле*
ніе и веселье?.. Кромѣ того, вѣтеръ не утомляетъ, а удваи-
ваетъ ваши силы... Эхъ ну! вотъ такъ галопъ! Онѣ летятъ
рядомъ на всѣхъ парусахъ. .. Никакой вальсъ не можетъ
гакъ соблазнительно увлечь молодую дѣвушку.... Главное,
она нисколько не устаетъ: вѣтеръ самъ носить ее... Теперь
онѣ опять оборачиваются къ будущему мужу и зятю.... Не-
правда-ли, маленькое сопротивленіе только подзадориваетъ3
Охотно борешься вѣдь, чтобы достигнуть желаннаго, и вы-
достигнете, по крайней мѣрѣ, одна изъ васъ... Любовь
имѣетъ своихъ невидимыхъ покровителей, и нареченному
вашему помогаетъ попутный вѣтеръ... Ну не хорошо-ли я
все это устроилъ! Вѣдь если бы вѣтеръ дулъ вамъ прямо
въ спину—вы пожалуй промчались бы мимо него, но вѣтеръ
дуетъ на встрѣчу, возбуждая своимъ сопротивленіемъ какое
то пріятное волненіе.... Ну, вотъ наконецъ вы падаете въ
объятія любимаго человѣка. Дуновеніе вѣтра только разлило
здоровый румянецъ на вашихъ щечкахъ и сдѣлало пурпуро-
выя губки еще соблазнительнѣе: холодное вѣяніе охладило
плодъ этихъ губокъ—горячій поцѣлуй, а онъ вкуснѣе всего
именно въ замороженномъ видѣ, когда и леденитъ и жжетъ,
какъ замороженное шампанское!... Какъ онѣ смѣются, бол-
таютъ между собой! А шалуны зефиры перехватываютъ слова!
106
Да и что за разговоры?—Вотъ онѣ опять хохочутъ, кланя-
ются во всѣ стороны по волѣ вѣтра, хватаются за шляпы
и караулятъ свои ножки... Потише теперь, не то молодыя
дѣвушки пожалуй потеряютъ терпѣніе, разсердятся и будутъ
бояться васъ!
Браво! такъ, такъ, рѣшительно, смѣло, правой ножкой
впередъ, разъ два, разъ два. Какъ она самоувѣренно и
бодро оглядывается вокругъ.... Если я не ошибаюсь, она
тоже «подъ ручку»; значитъ—невѣста. Ну-ка, дитя мое,
посмотримъ, какой подарокъ достался тебѣ съ жизненной
елки. О, да! по всему видно, что это женихъ—перваго
«сорта. Она, конечно, еще въ первой порѣ влюбленности,
т. е. любитъ его, можетъ быть, страстно, но при этомъ
сердце ея такъ широко и вмѣстительно, что онъ занимаетъ
въ немъ лишь одинъ уголокъ. На барышнѣ повидимому
надѣть еще тотъ плащъ любви, который можетъ укрыть подъ
собою многихъ заразъ.... Теперь начинайте!... Да, когда идешь
такъ быстро, то немудрено, что ленты шляпки и вуаль
бьются оть вѣтра, какъ крылышки; онѣ какъ будто увле-
каютъ это воздушное созданіе. И самая любовь ея похожа
на вуаль эльфа, которымъ играетъ вѣтерокъ. Конечно, если
смотрѣть на любовь съ такой точки зрѣнія, то она можетъ
пожалуй показаться очень вмѣстительной, когда же при-
дется облечься въ нее на всегда, когда вуаль перешьете я
на будничное платье, тогда многочисленные толчки о чужіе
бока окажутся пожалуй не по карману законному облада-
телю.—Помилуйте, разъ у человѣка хватило мужества сдѣ-
лать рѣшительный шагь на всю жизнь, то хватитъ, вѣроятно,
отваги и на борьбу съ вѣтромъ.... Кто осмѣлится усу мниться
въ этомъ? Во всякомъ случаѣ не я! Не надо однако горя-
читься такъ, моя милая, къ чему горячиться по пусту?
Время—довольно суровый менторъ, да и вѣтеръ тоже не
изъ послѣднихъ.... Теперь подразните ее немножко!... Такъ!
Куда дѣлся носовой платокъ? А, вы опять поймали его...
Вотъ развязались ленты у шляпы! Какъ это неудобно для
вашего суженаго, шествующаго рядомъ!.... А-а, на встрѣчу
107
идетъ одна изъ вашихъ подругъ,—вамъ непремѣнно нужно
поздороваться сь неП. Вѣдь это въ первый разъ вы показы-
ваетесь въ качествѣ невѣсты и только для этого и пришли
на Широкую улицу, намѣреваясь затѣмъ пройти на «Ланге-
линіеи. Насколько мнѣ извѣстно, существуетъ обычай, что
мужъ сь женой въ первое воскресеніе послѣ свадібы ходятъ
въ церковь, а женихъ сь невѣстой послѣ обрученія на
«Лангелиніе». Да, обрученіе дѣйствительно имѣетъ много
общаго съ этой «длинной прогулкой*!... Теперь держитесь,
вѣтеръ рветъ шляпу, уцѣпитесь за нее обѣими руками,
наклоните голову, закройте глаза... Ахъ, какая досада! Такъ
и не удалось поздороваться сь подругой! Вотъ жалость то!
Неудалось раскланяться сь ней сь этой снисходительной
миной превосходства, которая такъ приличествуетъ невѣ-
стѣ’... Теперь прошу' потише! Все опять хорошо. Какъ она
крѣпко ухватилась за руку своего возлюбленнаго! Она не
идетъ сь нимъ въ ногу, а слегка забѣгаегь впередъ, такъ
что, повернусь головку назадъ и поднявъ кверху личико,
можетъ взглянуть на свою радость, свое счастье, свою
надежду, все свое будущее'. Эхъ, дитя мое, не слишкомъ
ли ты пристрастна къ нему? Не обязанъ ли онъ мнѣ и
вѣтру своимъ молодецкимъ видом ъ? Да и тебѣ самой при-
ходится сказать спасибо и мнѣ и этому тихому ласкающему
вѣтерку, развѣявшему твою досаду, за твой свѣжій, пол-
ный жизни, желаній и надежды видъ....
Не надо мнѣ студента,
Что съ книжкой ночь сидитъ,—
Мнѣ дайте офицера,
Что шпорами звенитъ!
Вотъ что написано въ твоихъ бойкихъ глазахъ!... Сту-
дентъ тебѣ совсѣмъ не подъ пару. Но зачѣмъ же непре-
мѣнно офицеръ? Не согласишься-ли ты взять кандидата,
вѣдь онъ уже кончилъ курсъ и бросилъ книжки?... Впро-
чемъ, въ настоящую минуту, у меня къ сожалѣнію нѣтъ
въ запасѣ ни того, ни другого... Зато я могу услужить
10$
тебѣ нѣсколькими прохладными вѣяніями.... Дуйте-ка на
нее слегка’... Вотъ такъ, перекиньте вашъ шарфъ черезъ
плечо и идите потихоньку, тогда щечки перестанутъ такъ
горѣть и лихорадочный блескъ глазъ нѣсколько смягчится ..
Хорошо, хорошо! — Да, немножко моціона — особенно въ
такую чудную погоду—да еще немножко терпѣнія, и вы
навѣрное поймаете себѣ офицера!
А вотъ пара, такъ ужь пара! Какъ разъ созданы другъ
для друга! Какая твердая, ровная походка, какая увѣрен-
ность во взглядѣ, основанная на взаимномъ довѣріи, какая
Ьаггоопіа ргояІаЬІІіІа во всѣхъ движеніяхъ, какая солидная
основательность во всемъ! Движенія ихъ не отличаются
особенной легкосгью и граціей; они не скользятъ по тро-
туару легкой и плавной поступью, нѣть, въ ихъ шагахъ
замѣтна извѣстная размѣренность и непоколебимая твер-
дость, 'внушающія невольное уваженіе. Я готовъ пари дер-
жать, что жизнь въ ихъ глазахъ «путь», и, повидимому,
имъ самой судьбой суждено объ руку пройти всѣ радости
и печали этого жизненнаго пути. Они до такой степени
принадлежатъ другъ другу, что она даже отказалась отъ
своего права идти по плитамъ тротуара,—она предоста-
вляетъ это ему, сама же идетъ по камнямъ... Ну, рѣзвые
зефиры, что же вы такъ стараетесь около этой парочки?
Кажется тутъ не на что обратить особеннаго вниманія...
А, можетъ быть, и есть что нибудь?,.. Однако, половина
втораго,—маршъ на мѣсто свиданія!
Трудно повѣрить, что бы можно было съ такой точ-
ностью предначертать постепенное развитіе души человѣче-
ской. Впрочемъ, это лишь доказываетъ насколько нормальна
и здорова Корделія и умственно и физически. Она въ
самомъ дѣлѣ замѣчательная дѣвушка! Правда, она тиха,
скромна, безъ всякихъ претензій, и все таки въ ней кро-
ются зачатки огромныхъ, хотя и безсознательныхъ требо-
ваній. Эта мысль впервые поразила меня сегодня, когда я
109 —
увидалъ, какъ она затворяла за собою дверь подъѣзда.
Маленькое сопротивленіе вѣтра, казалось, привело въ воз-
бужденіе всѣ ея силы, а между тѣмъ настоящей борьбы
тутъ еще не было. Да’ она не имѣетъ ничего общаго съ
этими крошечными женскими созданіями, которыя могутъ
проскользнуть между пальцевъ, и настолько нѣжны и хрупки,
что боишься, какъ бы онѣ не разсыпались отъ одного взгляда.
Она не похожа и на претенціозно-пышный махровый цвѣ-
токъ, все достоинство котораго въ одной наружной кра-
сотѣ.—Я зоркимъ взглядомъ врача съ удовольствіемъ на-
блюдаю за всѣми симптомами ея душевнаго здоровья.
Мало по малу я подвигаюсь въ своихъ отношеніяхъ къ
ней, перехожу къ болѣе прямымъ аттакамъ. Если изобра-
зить это наглядно на моей военной картѣ, то выходг^гъ это
такъ: я слегка повертываю свой стулъ въ ея сторону,
сажусь къ ней бокомъ и время оть времени вступаю съ
ней въ разговоръ, выманивая отъ нея отвѣты,—Въ ея на-
турѣ много горячности и страсти: душа ея свободна отъ
тщеславнаго стремленія къ оригинальности, и тѣмъ не
менѣе требуеть чего то необыкновеннаго. Она пожалуй не
прочь была бы прокатиться, какъ Фаэтонъ, въ солнечной
колесницѣ по небесному своду, задѣвая • землю и обжигая
людей.... Мои ироническія насмѣшки надъ людскою пош-
лостью, мелочностью, вялой трусостью и. т. п. приковы-
ваютъ ея вниманіе. Но все таки она не вполнѣ полагается
на меня; до сихъ поръ я самъ уклонялся отъ всякаго, даже
чпсто духовнаго или умственнаго сближенія. Прежде всего
она должна хорошенько укрѣпиться въ самой себѣ, а по-
томъ уже я позволю ей и опереться на меня. Съ перваго
взгляда на наши отношенія можетъ пожалуй, показаться,
что я и въ самомъ дѣлѣ хочу посвятить ее въ свои массон-
скія вѣрованія, но это только кажется. Повторяю, она
должна развиваться сама по себѣ, должна почувствовать
упругость своихъ душевныхъ силъ—попробовать подержать
110
на своихъ собственныхъ плечахъ дѣйствительную жизнь.
Ея успѣхи въ этомъ отношеніи ясно сквозятъ въ нѣкото-
рыхъ вырвавшихся у ней словахъ и брошенныхъ взглядахъ...
Въ одномъ изъ нихъ, какъ я замѣтилъ, сверкнулъ даже
уничтожающій гнѣвъ. Я не хочу, чтобы она была въ какой
либо духовной зависимости отъ меня; она должна быть
вполнѣ свободна: любовь можетъ развиться лишь на сво-
бодѣ, и одна свобода обусловливаетъ пріятное и вѣчно-
веселое времяпрепровожденіе. Вообще я такъ искустно
подготовляю ея паденіе въ мои объятія, что оно станетъ
неизбѣжнымъ по закону простаго тяготѣнія. При этомъ
необходимо однако заботиться и о томъ, чтобы она не
падала, какъ простая тяжесть: ея паденіе должно быть
естественнымъ тяготѣніемъ ума къ уму. Она должна при-
надлежать мнѣ, но это не значитъ, что она будетъ тяго-
тѣть на мнѣ бременемъ, обузой въ физическомъ, и обяза-
тельствомъ въ нравственномъ смыслѣ. Въ нашихъ отно-
шеніяхъ будетъ царить полная свобода. Корделія должна
быть такъ легка—въ духовномъ смыслѣ—чтобы я могъ
поднимать ее съ ея любовью однимъ взглядомъ.
Корделія занимаетъ меня почти «черезчуръ»» сильно. Я
опять какъ будто теряю хладнокровное равновѣсіе чувствъ,—
не липомъ къ лицу съ ней, а въ тѣ минуты, когда остаюсь
съ ней наединѣ въ строгомъ смыслѣ слова, т. е. одинъ съ
собою. Иногда мнѣ страстно хочется взглянуть на нее, не
для того, чтобы поговорить сь ней, но чтобы образъ ея
хоть на мгновеніе разсѣялъ мою нетерпѣливую тоску, и
я часто крадусь вслѣдъ за ней по улицѣ: мнѣ не надо,
чтобы она замѣтила меня, я хочу только самъ насмотрѣться
на нее. Третьяго дня вечеромъ мы вышли втроемъ отъ
Бакстеръ; Эдвардъ по обыкновенію вызвался провожать ее,
а я, наскоро простившись, кинулся въ сосѣдкою улицу, гдѣ
ждалъ меня мой слуга. Въ одно мгновеніе ока я перемѣнилъ
плашъ и, обогнувъ кварталъ, встрѣтилъ ее еще разъ; она
111 —
конечно не узнала меня. Эдвардъ, по своему похвальному
обычаю, былъ нѣмъ, какъ рыба.
Да, я -влюбленъ, но только не въ обыкновенномъ смыслѣ
этого слова. Вь противномъ случаѣ мнѣ пришлось бы
остерегаться, такъ какъ подобныя отношенія могутъ имѣть
самыя опасныя послѣдствія. Влюбляются вѣдь, какъ гово-
рятъ, только разъ въ жизни. Впрочемъ богъ любви слѣпъ,
и умный человѣкъ можеть пожалуй надуть его не разъ.
Все дѣло въ томъ, чтобы быть воспріимчивымъ къ впечат-
лѣніямъ и всегда сознавать, какое именно впечатлѣніе про-
изводишь на дѣвушку ты, и какое производить на тебя она. Та-
кимъ образомъ можно любить нѣсколькихъ заразъ, такъ какъ
въ каждую будешь влюбленъ по своему. Любить одну—слиш-
комъ мало, любить всѣхь - слишкомъ поверхностно, а вотъ—
изучить ссбя самаго, любить возможно большее число дѣву-
шекъ и такъ искустно распоряжатіся своими чувствами и
душевнымъ содержаніемъ, чтобы каждая изъ нихъ полу-
чила свою опредѣленную долю, тогда какъ ты охватилъ бы
своимъ могучимъ сознаніемъ ихъ всѣхъ—вотъ это значить
наслаждаться,—э го значитъ—жить!..
3-го Іюля.
Эдварду, собственно говоря, нѣть причинъ жаловатілгя на
меня. Положимъ, я дѣйствительно хочу, чтобы Корделія,
досыта насмотрѣвшись на своего поклонника, на его влю-
бленныя взгляды и манеры, потеряла всякій вкусъ къ по-
добной любви, такь какъ знаю, что тогда она переступитъ
узкія границы обыденнаго. Но для этого нужно, чтобы
Эдвардъ не казался ей каррикатурой. И надо отдать ему
справедливость, онъ не только то, что принято называть
приличной партіей,—это еще ничего не значить въ глазахъ
семнадцатилѣгней дѣвушки—но и вообще очень милый и
симпатичный молодой человѣкъ. А я, въ свою очередь, какъ
костюмеръ и декораторъ, стараюсь выставить его въ еще
болѣе выгодномъ свѣтѣ, облекая его различными достоин-
112 —
ствами, насколько хватаетъ моего умѣнья и его средствъ;
случается, впрочемъ, ссужать его этими достоинствами и
на прокатъ. Когда мы отправляемся вмѣетЪ къ Валь, то
мнѣ бывасть какъ то странно идти съ нимъ рядомъ: онъ
какъ будто мой бра гь, мой сын ъ и въ то же время—мой другъ,
мой свсрстник ь, мой соперникъ* Опаснымъ, впрочемъ, онъ для
меня не будетъ, и я могу сколько угодно возвышать его
достоинства, зная навѣрно, что паденіе его неизбѣжно. Дѣй-
ствуя такимъ образомъ, я лишь вызову въ Корделіи болѣе
ясное и отчетливое представленіе о томъ, чѣмъ она прене-
брегаетъ и чего собственно требуетъ. Я помогаю ей разо-
браться вь своихъ чувствахъ и въ то же время дѣлаю для
Эдварда все, что только одинъ другъ можетъ сдѣлать для
другаго. Стараясь рѣзче оттѣнить мою собственную холод-
ность, я иногда горячо нападаю на Эдварда, за его мечта-
тельность.—Да, если онъ самъ не умѣетъ хлопотать за себя,
то дѣлать нечего, приходится мнѣ вывозить его на собс твен-
ныхъ плечахъ.
Корделія, какъ видно, боится меня. Чего можетъ бояться
въ мужчинѣ молодая дѣвушка3 Превосходства ума. Почему?
Потому что онъ обнаруживаетъ всю непосредственность ея
женскаго существа. Красота въ мужчинѣ, изящныя манеры,
остроуміе—все эго прекрасныя данныя, чтобы понравитіея
молодой дѣвушкѣ, пожалуй даже влюбить ее вь себя, но
одержать этимъ серьезную побѣду—нельзя* Почему? Потому
что вь такомь случаѣ приходится сражаться сь дѣвушкой
ея же собственнымъ оружіемъ, которымъ она такъ искустно
владѣетъ сама. Употребляя его, можно заставить дѣвушку
покраснѣть, стыдливо опустить глаза, но никогда нельзя
вызнать этого внезапно—охватывающаго все ея существо
Тайшета, благодаря которому красота ея становится инте-
ресной.
5'оо (огтозиз егаі, зеё егаі (асигиіиз І'Ііяез,
еі Сапіеп аециогеаз іогзіі ааюге Эеаа.
— 113 —
8
КаждыП долженъ знать свои собственныя силы, и ничто
меня такъ не бѣсить, какъ отсутствіе ловкости у людей,
обладающихъ иногда недюжинными дарованьями. Въ сущ-
ности дѣло обольщенія должно бы вестись такъ, что при
первомъ взглядѣ на молодую дѣвушку, жертву своей или чу-
жой любви, сразу можно было бы угадать кѣмъ и какъ была
она обольщена.—Опытный убійца, напримѣръ, всегда наносить
извѣстный, своеобразный ударь, и привычный глазъ сыщика
при видѣ раны сразу узнаетъ руку злодѣя. Но гдѣ же встрѣ-
тишь теперь такихъ идеально-систематическихъ обольстите-
лей и такихъ тонкихъ психологовъ? Обольстить дѣвушку
значитъ для большинства—лишь обольстить ее и... точка
тогда какъ въ этомъ выраженіи скрыта цѣлая поэма.
Какъ женщина—она ненавидитъ меня; какъ женщина
развитая — боится, и какъ умная — любитъ. Вотъ борьба
противорѣчій которую я впервые возбудилъ въ ея душѣ.—
Моя гордость, мой вызывающій тонъ, задорная насмѣшли-
вость и безжалостная иронія плѣняютъ ее, но не въ томъ
смыслѣ, чтобы она готова была влюбиться въ меня,—вь ней
нѣтъ и тѣни подобныхъ чувствъ, а ужь менѣе всего по
отношенію ко мнѣ—ей просто хочется соперничать со мной
въ этой гордой независимости мнѣній, этой свободѣ и не-
принужденности жизни, вольной, какъ жизнь свободолюби-
выхъ сыновъ пустыни. Кромѣ того, моя иронія и нѣкоторыя
странности характера не допускаютъ никакого эротическаго
изліянія съ ея стороны. Ея обращеніе со мной вообще до-
вольно свободно, и если она бываетъ иногда на сторожѣ, то
лишь въ умственномъ отношеніи, а не какъ женщина.—Она
какъ нельзя болѣе далека отъ мысли имѣть во мнѣ поклон-
ника, и отношенія наши—просто дружескія отношенія двухъ
умныхъ людей. Случается, что она беретъ меня за руку, жметъ
ее, улыбается мнѣ, словомъ, оказываетъ нѣкоторое внима-
ніе, но все это въ чисто платоническомъ смыслѣ. Часто,
— 114 —
когда иронизаторъ и насмѣшникъ уже достаточно раздра-
знили ее, я слѣдую словамъ одной старинной пѣсни.
Рыцарь красный свой плащъ растплаетъ.
Малой сѣсть на него предлагаетъ...
съ тою лишь разницею, что я разстилаю свой плащъ не
для того, чтобы усѣсться рядомъ съ Корделіей на землѣ,
а чтобы подняться съ ней на воздухъ въ отважномъ полетѣ
фантазіи. Иногда же я совсѣмъ не беру ея съ собой, а
осѣдлавъ крылатаго Пегаса—мысль, уношусь въ воздушныя
сферы и, привѣтствуя ее рукой и посылая ей воздушные
поцѣлуи, поднимаюсь все выше и выше... Наконецъ я до-
стигаю такой головокружительной высоты, что она не можетъ
болѣе слѣдовать за мной своимъ взоромъ, а лишь слышитъ
шелестъ крыльевъ парящей мысли... Ей страстно хочется
слѣдовать за мной въ этомъ смѣломъ полетѣ, но онъ длится
лишь нѣсколько мгновеній,—затѣмъ я становлюсь по преж-
нему холоденъ и сухъ.
Есть разные виды и оттѣнки румянца. Бываетъ, напри-
мѣръ, грубый, кирпичный румянецъ, его всегда такъ много
въ запасѣ у всѣхъ сочинителей романовъ, и они заставляютъ
своихъ бѣдныхъ героинь краснѣть чуть ли не съ головы до
пятъ. Но есть другой румянецъ, тонкій и нѣжный, это—
заря зарождающагося сознанія. У молодой дѣвушки онъ
неоцѣнимъ! Яркій, быстро-вспыхиваюшій румянецъ, сопро-
вождающій внезапно озарившую чело мысль, прекрасенъ и
на лицѣ взрослаго мужчины, еще лучше у юноши, и чудно
хорошъ у молодой дѣвушки. Это блескъ молніи, зарница
высшаго разума! И этотъ румянецъ такъ хорошъ у юноши
и такъ идеально прекрасенъ у молодой дѣвушки именно
благодаря примѣси дѣвственной стыдливости, захваченной
врасплохъ. Но увы, чѣмъ дольше живетъ человѣкъ на свѣтѣ,
чѣмъ рѣже у него появляется румянецъ.
115
Иногда я читаю Корделіи что нибудь вслухъ,—въ боль-
шинствѣ случаевъ вещи самаго безразличнаго содержанія.
Эдвардъ, какъ и всегда, служитъ здѣсь ширмой для меня.
Я сказалъ ему, что самый удобный случай для завязки
отношенія сь молодой дѣвушкой это снабжать ее книгами.
И онъ, конечно, въ выигрышѣ отъ этого совѣта. Корделія чув-
ствуешь къ нему теперь немалую долю признательности.
Но больше всѣхъ выигрываю, конечно, я: я руковожу выборомъ
книгъ и могу дать Корделіи все, что захочу, не рискуя при
этомъ быть заиодозрѣнным ь, такъ какъ остаюсь въ сто-
ронѣ,—книги приносить Эдвардъ. Кромѣ того, я пріобрѣ-
таю благодаря этому обширное поле для моихъ наблю-
деній. — Вечеромъ мнѣ, какъ будто невзначай, попадается на
глаза новая книга, я беру се, небрежно перелистываю,
иногда прочитываю что нибудь вполголоса и хвалю Эдварда
за его внимательность къ Корделіи. Вчера вечеромъ мнѣ
захотѣлось произвести маленькій экспериментъ, чтобы убѣ-
диться въ упругости душевныхъ силъ Корделіи, причемъ я
немного колебался, не зная, на чемъ остановить свой вы-
боръ, на стихотвореніяхъ ли Шиллера,—изъ которыхъ я,
какъ будто нечаянно, открывъ книгу, прочелъ бы «Жалобу
дѣвушки»—или на балладахъ Бюргера. Наконецъ я остано-
вился на послѣднихъ, главнымъ образомъ потому, что
Ленора» при всѣхъ своихъ неоспоримыхъ достоинствахъ,
все таки немного вычурна. Я раскрылъ книгу и прочелъ
балладу вслухъ со всѣмъ чувствомъ, на какое только спо-
собенъ. Корделія была замѣтно взволнована, пальцы ея
продергивали иголку съ такой лихорадочной быстротой,
какъ будто Вильгельмъ долженъ былъ придти за ней самой.
Тетка же отнеслась къ чтенію довольно безучастно: во пер-
выхъ ей уже нечего опасаться ни живыхъ, ни мертвыхъ
Вильгельмовъ, во вторыхъ она не особенно сильна въ нѣмец-
комъ языкѣ; зато она почувствовала себя вполнѣ въ своей
сферѣ, когда я, окончивъ чтеніе и показавъ ей прекрасный
переплетъ книги, завелъ пространный разговоръ о пере-
плетномъ мастерствѣ. Эгимъ рѣзкимъ переходомъ отъ
116
поэзіи къ прозѣ я хотѣлъ уничтожить въ Корделіи патети-
ческое впечатлѣніе баллады, почти въ ту же минуту, какъ
оно было вызвано. >1 замѣтилъ, что она даже вздрогнула
отъ этой неожиданности, ей стало какъ то жутко....
Сегодня взоръ мой въ первый раоъ остановился на ней.
Говорятъ, что Морфей давить своей тяжестью вѣки, и они
смыкаются,—мой взоръ произвелъ на нее такое же дѣйствіе.
Глаза ея закрылись, но въ душѣ поднялись и зашевелились
смутныя чувства и желанія. Она болѣе не видѣла моего
взгляда, но чувствовала его всѣмъ своимъ существомъ. — Глаза
смыкаются, кругомъ настаетъ ночь, а внутри ея—свѣтлый
день!
Эдварда пора спровадить! Онъ теперь въ послѣднемъ
градусѣ влюбленности - того и гляди объяснится. Мнѣ его
душевное состояніе извѣстно лучше, чѣмъ кому либо, такъ
какъ онъ вполнѣ довѣряется мнѣ, и я самъ поддерживаю
въ немъ эту ненормальную экзальтацію, чтобы сильнѣе по-
дѣйствовать на впечатлительную натуру Корделіи. А все же
рискованно допустить Эдварда до рѣшительнаго объясненія.
Положимъ, я знаю навѣрное, что онъ получитъ отказъ, но на
этомъ дѣло пожалуй не кончится. Эдвардъ, конечно, такъ
горячо приметъ къ сердцу ея отказъ, что можетъ взволно-
вать и растрогать дѣвушку, чего нельзя допустить ни въ
какомъ случаѣ. >1 не боюсь, что она возьметъ свой отказъ
обратно, но дѣвственная гордость ея сердца будетъ уже по-
трясена этимъ проблескомъ чистаго состраданія, и всѣ мои
расчеты на Эдварда пойдутъ прахомъ.
Мои отношенія къ Корделіи получили какой-то толчокъ,
побуждающій меня къ скорѣйшему драматическому развитію
дѣйствія. Что нибудь да должно произойти. Оставаясь про-
стымъ наблюдателемъ, я рискую упустить удобную минуту.
Мнѣ необходимо застать ее врасплохъ, но для этого нужно
117
держать ухо востро. Я знаю, что чѣмъ нибудь необыкно-
веннымъ ее не удивишь,—по крайней мѣрѣ не такъ сильно,
какъ мнѣ надобно—поэтому придется устроить дѣло такъ,
чтобы причина самаго удивленія лежала именно въ необыкно-
венной обыденности и простотѣ явленія. Затѣмъ однако мало
по малу откроется, что за этой кажущейся простотой и обы-
денностью скрывалось въ сущности нѣчто поразительное.
Таковъ законъ «интереснаго въ жизни и слѣдовательно
законъ для моихъ дѣйствій по отношенію къ Корделіи.
Вообще важнѣе всего, это—застать человѣка врасплохъ: вне-
запное нападеніе отниметъ у него энергію и лишитъ его
возможности быстро справиться съ впечатлѣніемъ, какого бы
рода оно ни было, т. е. дѣйствительно-ли случилось нѣчто не-
обычайное или, напротивъ того, самое обыкновенное. Я до сихъ
поръ еще съ нѣкоторымъ удовольствіемъ вспоминаю о своей
отчаянной попыткѣ обратить на себя вниманіе одной дамы
изъ высшаго общества. Я долгое время выслѣживалъ ее
всюду, выжидая подходящаго случая, и вдругъ въ одинъ пре-
красный день встрѣтилъ ее на улицѣ совершенно одну. Я
быль увѣренъ, что она не знаетъ меня, не знаетъ город-
ской-ли я житель или пріѣзжій, и мгновенно составилъ
планъ дѣйствія. Я постарался столкнуться съ ней лицомъ
къ лицу, причемъ отшатнулся и бросилъ на нее грустный,
почти умоляющій взоръ, въ которомъ блестѣли слезы... За-
тѣмъ снялъ шляпу и мечтательно—взволнованнымъ голо-
сомъ произнесъ: «Ради Бога не сердитесь, милостивая госу-
дарыня, но въ вашихъ чертахъ такое поразительное сход-
ство съ дорогой мнѣ особой, которую я такъ давно не ви-
далъ!.. Умоляю васъ,простите мнѣ мое странное поведеніе!»
Она сочла меня за идеалиста—мечтателя, а женщинамъ
вообще вѣдь нравится извѣстная доза мечтательности въ
мужчинѣ, благодаря которой онѣ могутъ почувствовать свое
превосходство и сострадательно улыбнуться надъ бѣднягой.
Такъ и случилось,—она улыбнулась и стала еще прелестнѣе,
затѣмъ кивнула мнѣ головой съ какой то снисходительно-
важной миной, и продолжала свою дорогу. Я позволилъ себѣ
118
пройти рядомъ съ ней шага два и простился. Встрѣтивъ
ее во второй разъ нѣсколько дней спустя, я осмѣлился по-
клониться,—она разсмѣялась... Да, терпѣніе величайшая до-
бродѣтель, и къ тому же «гіга Ьіеп, диі гіга Іе (іегпіег».
Есть много различныхъ средствъ для того, чтобы пора-
зить воображеніе Корделіи и взволновать ея пока еще без-
мятежное сердце. Я могъ бы поднять въ немъ такую эро-
тическую бурю, такой ураганъ страсти, который бы въ со-
стояніи былъ вырвать съ корнями деревья, и ужь конечно
вывелъ бы ея сердце изъ его тихой пристани, порвавъ цѣпи
всѣхъ якорей, которыми оно такъ крѣпко держится за ок-
ружающую ее родную почву. Словомъ нѣтъ ничего невоз-
можнаго, что попытка моя увѣнчалась бы успѣхомъ. Разъ
въ сердцѣ дѣвушки зажглась страсть, можно довести ее до
чего угодно. Но подобные пріемы совсѣмъ не въ моемъ
вкусѣ. Какъ чистый эстетикъ я вообще не люблю голово-
круженія и могу посовѣтовать примѣнять это средство
лишь по отношенію къ такимъ дѣвушкамъ, которыя иначе
неспособны ни на какое поэтическое возрожденіе. Во всѣхъ
же другихъ случаяхъ сильная экзальтація дѣвушки можетъ
только лишить мужчину истинно-эстерическаго наслажденія.
Примѣнивъ это средство къ Корделіи, я бы въ нѣсколько
глотковъ осушилъ до дна чашу наслажденія, тогда какъ при
другомъ болѣе разумномъ образѣ дѣйствій, мнѣ хватитъ ея
надолго, да и самое наслажденіе будетъ куда полнѣе и бо-
гаче содержаніемъ. Корделія не создана для минутнаго опья-
няющаго наслажденія и этимъ ея не покорить. Мой вне-
запный взрывъ можетъ быть, ошеломилъ бы ее, въ первую
минуту и больше ничего: это было бы слишкомъ въ уни-
сонъ смѣлымъ порывамъ ея собственной души.
Простое предложеніе руки и сердца и затѣмъ офиціаль-
ная помолвка будутъ пожалуй самыми дѣйствительными сред-
119 —
ствами. Она будетъ поражена, куда сильнѣе, услыша это
прозаическое предложеніе, нежели, впивая опьяняющій ядъ
моего краснорѣчія и прислушиваясь къ біенію своего
сердца въ тактъ другому.
Самое несносное для меня въ офиціальной помолвкѣ это
ея эпическая подк іадка. Этика по моему, одинаково скучна
и въ наукѣ и въ жизни. I Іу, как ь же сравнить въ самомъ
дѣлѣ этику съ эстетикой? Подъ ясными небомъ эстетики
все такъ прекрасно, легко, граціозно и мимолетно, а стоитъ
только вмѣшаться этикѣ—все мгновенно становится тяжело-
вѣснымъ, угловатымъ и безконечно скучнымъ. Помолвка
впрочемъ не страдаетъ еще такой строгой этической реаль-
ностью, какъ самый бракъ, она имѣетъ лишь значеніе соп-
зепхп ^епііиів; этическаго элемента въ помолвкѣ содержится
лишь ровно столько, сколько нужно, чтобы Корделія полу-
чила впослѣдствіи ясное представленіе о томъ, что пере-
ходитъ границы обыденной житейской морали и въ то же
время этоть этическій элементъ не носитъ такого серьез-
наго характера, чтобы произвести опасное потрясеніе ея
души. Что же касается меня, то я всегда питалъ ко всему
этическому’4 большое уваженіе и держался отъ него въ
самомъ почтительномъ разстояніи. До сихъ поръ я еще ни-
когда не бросилъ ни олной дѣвушкѣ даже самаго легкаго
намека на бракъ; теперь я повидимому готовъ сдѣлать эту
уступку.—Но эта уступка лишь мнимая: я съумѣю повер-
нуть дѣло такъ, что она сама возвратит ь мнѣ свое слово.—
Вообще же рыцарская гордость с ь презрѣніемъ отвергаетъ
всякія обязательства и обѣщанія. Судья выманивающій со-
знаніе преступника обѣщаніями прощенія и свободы,—до-
стоинъ въ моихъ глазахъ одного презрѣнія,—онь какъ будто
самъ признаетъ свою несостоятельность. Я не желаю обладаті.
ничѣмъ что не будетъ отдано мнѣ вполнѣ свободно и добро-
вольно. Пустъ заурядные обольстители довольствуются сво-
ими рутинными пріемами по моему же, тоть, кто не умѣетъ.
— 120 —
оа.іадѣіь умомъ и воображеніемъ дѣвушки, до такой степени
что она будетъ видѣть лишь то что ему нужно, кто не
съумѣетъ покорить силой поэзіи ея седце такъ, что всѣ его
движенія будуть всецѣло зависѣть отъ него—тотъ всегда
быль и будетъ профаномъ въ искусствѣ любви! Я ничуть
не завидую его наслажденію: онъ—профанъ, а этого назва-
нія, никакъ нельзя примѣнить ко мнѣ. Я—эстетикъ, эро-
тикъ, человѣкъ, постигшій сущность великаго искусства
любить, вѣрящій въ любовь, основательно изучившій всѣ
ея проявленія и поэтому предоставляющій себѣ право
оставаться при своемъ особомъ мнѣніи относительно ея.—
Я утверждаю, что любовная исторія не можетъ продол-
жаться долѣе полугода, и что всякія отношенія должны
быть прекращены, какъ только наслажденіе исчерпано до
дна. Я вполнѣ убѣжденъ въ справедливости своего мнѣнія,
такъ же какъ и въ томъ, что быть любимымъ больше всего
на свѣтѣ, безпредѣльной пламенной любовью — высшее
наслажденіе какое только можетъ испытать челов'Ькь на
землѣ.
Есть еще одинъ путь.— Я могъ бы устроить ея помолвку
съ Эдвардомъ, сохраняя свое положеніе домашняго друга
и Эдвардъ по прежнему бы довѣрялъ мнѣ, такъ какъ мнѣ
одному онъ былъ бы обязанъ своимъ счастьемъ: съ одной сто-
роны это было бы для меня даже удобнѣе,—я оставался бы
въ тѣни. Но сь другой стороны Корделія, какъ невѣста
Эдварда, потеряла бы лія меня часть своего обаянія: от-
ношенія къ ней стали бы тогда болѣе пикантны, чѣмъ
интересны. Нѣт ь первый проэктъ—моя собственная помолвка
съ ней представляетъ неоспоримыя преимущества передъ
всѣми другими,— прозаическій элементъ помолвки лучшій
резонаторъ для «интереснаго>.
— 121 —
Все пріобрѣтаетъ какой то особенный отпечатокъ въ
домѣ Валь. Какъ то смутно чувствуется, что въ обыденныхъ
формахъ начинаетъ шевелиться новая внутренняя жизнь,
которая скоро такъ или иначе проявитъ себя.—Въ воздухѣ
пахнетъ свадьбой. Поверхностный наблюдатель предполо-
жилъ бы пожалуй что поженимся мы съ теткой. Подумать
только, что бы вышло изъ такого брака в ь смыслѣ распро-
страненія сельско-хозяйственныхъ свѣдѣній въ будущихъ
поколѣніяхъ! И я сталъ бы дядей Корделіи! Вообще я по-
борникъ свободной мысли, и нѣтъ предположенія настолько
нелѣпаго что-бы я не посмѣлъ довести его мысленно до
конца.
Корделія видимо боится обьясненія со стороны Эдварда,
а онъ надѣется, что объясненіе это рѣшитъ все. Что же
онъ и не ошибается. Надо однако избавить его отъ не-
пріятныхъ послѣдствій такого шага да и пора наконецъ
совсѣмъ уволить его въ отставку, онъ положительно мѣ-
шаетъ мнѣ. Особенно чувствовалъ я это сегодня. Сидитъ
съ такой мечтательно-влюбленной физіономіей что можно
подумать:—вотъ, вотъ онъ вскочитъ и, какъ лунатикъ, самъ
того не сознавая, признается въ своей любви при всей
честной компаніи. Я не выдержалъ и подарилъ его моимъ
особеннымъ взглядомъ;—какъ слонъ поднимаетъ съ земли
тяжесть своимъ хоботомъ, такъ я своимъ взглядомъ при-
поднялъ и перебросилъ Эдварда черезъ спинку его стула.
Положимъ онъ остался на стулѣ, но я увѣренъ, что онъ ис-
пыталъ такое же ощущеніе, какъ если бы это случилось
съ нимъ дѣйствительно.
Корделія обращается со мной уже не такъ непринуж-
денно какъ прежде. Въ ея обращеніи, взамѣнъ прежней
женственной увѣренности, стала замѣтна какая то нерѣши-
тельность. Въ этомъ нѣтъ однако ничего особенно важнаго
— 122 —
и мнѣ не стоило бы сейчасъ же передѣлать все по ста-
рому. Но мнѣ этого не нужно,—еще нѣсколько наблюденій,
и я буду просить ея руки. Препятствій никакихъ не пред-
видится; Корделія будетъ поймана врасплохъ и озадачена
моимъ предложеніемъ настолько, что не откаж.еть,—тетка
же скажетъ свое сердечное аминь. Добрая женщина будетъ
внѣ себя отъ восторга при мысли получить такого сельско-
хозяйственнаго зятя. Зять!—Какъ все однако переплетается,
какъ сухой горохъ, едва перешагнутъ въ предѣлы брачной,
области* Собственно говоря я буду приходиться ей не зя-
тѣмъ, а племянникомъ, или вѣрнѣе дастъ Богъ, ни тѣмъ,
ни другимъ.
23-го.
Сегодня я воспользовался слухомъ — пущеннымъ подъ
сурдинкой мною-же—что я влюбленъ въ одну молодую
дѣвушку. Черезъ Эдварда слухъ этотъ достигъ до ушей
Корделіи. Теперь она изподтишка любопытно но слѣдитъ за
мною, боясь однако спросить. Ей крайне интересно удосто-
вѣриться въ этомъ во первыхъ потому, что это черезчуръ
невѣроятно, по ея мнѣнію а во вторыхъ потому, что это
послужило бы оправдывающимъ примѣромъ для нея самой:
если ужь такой холодный проникъ, какъ я, позволилъ себѣ
влюбиться, то ей и подавно незачѣмъ особенно стыдиться
этого. И такъ, сегодня я завязалъ разговоръ на эту тему.
Разсказывать о чемъ нибудь такъ, что самая соль разсказа
не пропадаетъ, а слушатели въ тоже время не догадываются
преждевременно о сути—обманывать и дразнить при этомъ
ихъ нетерпѣливое ожиданіе, и наконецъ ловко выпытывать
какого конца они сами желали-бы—это одно изъ любимыхъ
моихъ удовольствій. И я большой мастеръ ставить своихъ
слушателей втуппкъ употребляя въ своемъ разсказѣ такія
выраженія которымъ можно придать и тотъ и другой смыслъ
Вообще, если нужно сдѣлать какія нибудь важныя наблю-
денія, вывѣдать кое что у извѣстнаго лица то я совѣтую
- 123 —
всегда держать длинную рѣчь, т. к. въ обыкновенномъ раз-
говорѣ собесѣднику легче увернуться, и скрыть свои впе-
чатлѣнія отвѣтами или новыми вопросами. И такъ я началъ
свою рѣчь съ тождественно-серьезной миной, обращаясь
преимущественно къ теткѣ:
«Не знаю, приписать ли это доброжелательству друзей,
или злобѣ враговъ,—у кого нѣть въ изобиліи тѣхъ и
другихъ?..
Тугъ тетка вставила свое замѣчаніе которое я поста-
рался подхватить и дополнить пространными объясненіями,
чтобы еще подстрекнуть нетерпѣливо-напряженное вниманіе
Корделіи, которая конечно, не могла позволить себѣ пре-
рвать наши, повидимому, серьезныя разглагольствованія. На-
конецъ я сталъ продолжать:
«Пли же приписать это простому случаю, ^епегаііо ас§и-
іѵлса слуха (иностранное выраженіе, незнакомое Корделіи,
произнесенное въ добавокъ съ невѣрной интонаціей и при-
правленное лукавой улыбкой, какъ будто въ немъ то и заклю-
чалась вся суть, еще больше заинтриговало Корделію),—
во всякомъ случаѣ я не смотря на свою скромную, почти
пи для кого не нужную жизнь, стал ь вдругъ предметомъ тол-
ковъ, распространяющихъ вѣсть о моемъ сватовствѣ къ одной
барышнѣ (Корделіи видимо, недоставало объясненія кь какой
именно.) Повторяю, что я рѣшительно не знаю, кому при-
писать распространеніе этого слуха: друзьям ь-ли,— такъ
какъ неоспоримо, что влюбиті»ся вообще большое счастье
для человѣка (Корделію какъ будто толкнуло что-то)—или
врагамъ.—такъ какъ предполагать, что это счастье выпало
на долю именно мнѣ положительно смѣшно (се какъ будто
отбросило въ противоположную сторону), - случаю ли нако-
нецъ,—так ь какъ для него не нужно никакихъ основаній —
или, какъ я уже сказалъ, ^спегаііо ас^иіѵоса слуха —такъ какъ
вся эта исторія пожалуй ни что иное, какъ плодъ досужаго
измышленія чьей нибудь пустой головы.» Тетка съ чисто-
женскимъ любопытствомъ принялась допытываться кто эта
— 124 —
дѣвушка съ которою добрымъ людямъ вздумалось обручить
меня. Я однако ловко увернулся огь всѣхъ этихъ разспро-
совъ. Разсказъ мой, кажется, произвелъ нѣкоторое впечат-
лѣніе на Корделію, и акціи Эдварда пожалуй даже нѣ-
сколько поднялись въ цѣнѣ.
Рѣшительная минута приближается. Я могь бы пись-
менно обратиться къ теткѣ прося у нея руки Корделіи
это вѣдь самый ординарный пріемъ въ сердечныхъ дѣ іахъ,
какъ будто сердцу свойственнѣе писать, чѣмъ говорить.
Единственное что, впрочемъ, могло бы говорить въ пользу
этого пріема—обыденный чисто-мѣщанскій пошибъ его,—но
зато мнѣ пришлось бы проститься съ мыслью о сюрпризѣ
которымъ бы оказалось мое предложеніе для Корделіи и
которымъ мнѣ нужно во что бы то ни стало озадачить ее.
Если бы у меня былъ какой нибудь преданный другъ, онъ
бы пожалуй сказалъ мнѣ: «Хорошо ли ты обдумалъ этотъ
серьезный шагъ? Вѣдь оть него зависитъ вся твоя будущ-
ность и счастій другаго лица—Въ такихъ предостереже-
ніяхъ и совѣтахъ и заключается выгода имѣть преданнаго
друга. У меня нѣтъ такого друга,—вопросъ о томъ выгода
это или ущербъ для меня я оставлю открытымъ, но то, что
я избавленъ отъ его совѣтовъ я считаю несомнѣнной вы-
годой. Совѣты мнѣ совсѣмъ не нужны, я слишкомъ строго
взвіюилт. и расчиталъ все. Препятствій нѣтъ никакихъ и
я перехожу на амплуа жениха. Скоро моя скромная особа
озарится нѣкоторымъ ореоломъ: я перестану быть про-
стымъ смертнымъ и сдѣлаюсь «партіей» даже очень хо-
рошей партіей, какъ скажетъ тетушка. Да ногъ кого мнѣ
будетъ впослѣдствіи искренно жаль такъ это тетушку; она
любить меня такой нѣжной, сердечной сельско-хозяйствен-
ной любовью! Она почти обожаетъ меня, такъ какъ видитъ
во мнѣ свой идеалъ.
Не въ первый разъ предстоитъ мнѣ объясняться въ
любви, но вся моя опытность не служитъ въ данномъ слу-
— 125 —
чаѣ ни къ чему; это объясненіе ничуть не походить на
прежнія. Поэтому я долженъ тщательно подготовить сюю
роль и выбрать нужную маску, въ чемъ я и упражняюсь
вотъ уже нѣсколько времени, Я перебираю, мысленно, всѣ
отѣнки, которые можно было бы придать моему объясне-
нію съ Корделіей. Сдѣлать его эротическимъ было бы рис-
кованно: этимъ я преждевременно могу вызвать въ ней чув-
ство, которое по моему плану должно разгораться посте-
пенно, становясь все сильнѣе и сильнѣе. Придать ему через-
чуръ серьезный характеръ также опасно: въ такія торже-
ственныя минуты душа дѣвушки и безъ того какъ—то на-
электризовывается напрягается въ какомъ то неестествен-
номъ возбужденіи, какъ душа умирающаго въ послѣднюю
минуту. Тривіально-шутливый оттѣнокъ не гармонировалъ-бы
ни съ моей прежней маской, ни съ новой, которую я со-
бираюсь надѣтъ. 1 Іронія и остроуміе будутъ въ томъ случаѣ
также неумѣстны. 11 такъ, всего выше-перечисленнаго нужно
избѣгать. Если бы для меня, какъ для большинства жени-
ховъ, вся суть заключалась въ одномъ робкомъ «да», сор-
вавшемся съ устъ возлюбленной, задача упростилась бы до
нельзя. Положимъ это «да» нужно и мнѣ но оно не состав-
ляетъ всей сути дѣла. Какъ ни заинтересованъ я Корделіей,
но есть все таки условія при которыхъ я не согласился бы
принять ея «да». Я совсѣмъ не гонюсь за тѣмъ, что бы
обладать ею въ реальномъ смыслѣ,—моя главная мечта на-
слаждаться ею въ художественно - эстетическомъ смыслѣ.
Поэтому и объясненіе .мое должно быть вполнѣ художест-
веннымъ такъ что-бы на все положеніе былъ наброшенъ
своего рода туманный и загадочный покровъ, подъ кото-
рымъ скрывались бы всевозможныя возможности. Въ случаѣ
если она не повѣритъ мнѣ и сразу заподозритъ во мнѣ
обманщика, то сдѣлаетъ большую ошибку,—я совсѣмъ не
обманщикъ въ прямомъ смыслѣ этого слова — если-же она
увидитъ во мнѣ глубоко и вѣрно любящаго человѣка она
также впадетъ въ заблужденіе. Я постараюсь что-бы она
вообще не успѣла собраться съ мыслями и остановиться
— 126 —
на чемъ бы то нп было,—дать ей время, придти въ себя,
крайне опасно: взоръ дѣвушки становится въ такія минуты
почти ясновидящимъ, какъ взоръ умирающихъ. Моя милая
Корделія! Я долженъ отнять у тебя нѣчто прекрасное, но
я постараюсь вознаградить тебя, насколько это въ моей
власти. И такъ, рѣшено, — объясненіе мое должно носить
простой и обыкновенный характеръ, такъ чтобы она, давая
свое согласіе, не умѣла въ сущности объяснить себѣ, что
собственно кроется въ подобныхъ отношеніяхъ. Безконеч-
ная возможность предположеній набросаетъ необходимый
фонъ «интереснаго*» для будущихъ отношеній. Если же она
сумѣетъ уяснить себѣ значеніе происходящаго, — всѣ мои
планы разлетятся вь дребезги, и отношенія съ ней поте-
ряютъ для меня всякій интересъ. Она не можетъ дать свое
согласіе изъ любви ко мнѣ: я знаю, что она еще пока не лю-
битъ меня. Самое лучшее, если мнѣ удастся повернуть дѣло
такъ, что поступокъ превратится въ случай, «то есть что
она дастъ свое согласіе, какъ то безсознательно, и сама
потомъ скажетъ: Богъ знаетъ, какъ все это вышло!»»
31-го
Сегодня я писалъ для одного изъ моихъ пріятелей
любовное посланіе. Это занятіе всегда доставляетъ мнѣ
большое удовольствіе. — Довольно интересно вѣдь быть по-
священнымъ въ такія обстоятельства. Я располагаюсь воз-
можно удобнѣе, беру сигару, закуриваю и приготовляюсь слу-
шать докладъ влюбленнаго. Послѣдній выкладываетъ передо
мною письма отъ предмета своей страсти, (а мнѣ вообще
очень интересно знакомиться съ тѣмъ какъ пишутъ молодыя
дѣвушки), самъ садится рядомъ, какъ влюбленный котъ и
начинаеть читать эти письма вслухъ. Я иногда прерываю
его лаконическими замѣчаніями вродѣ: «недурно пишетъ»,
«у нея есть чувство»,—«вкусъ», «однако она осторожна»,—
«вѣрно не въ первый разъ» и т. п. Кромѣ чувства понят-
127
наго интереса, я испытываю еще чувство нѣкотораго само-
довольства: вѣдь я творю доброе дѣло, помогаю двумъ влю-
бленнымъ соединиться! И такъ какъ должныя дѣла требуютъ
награды, то я и вознаграждаю себя: за каждую осчастлив-
ленную парочку, я высматриваю себѣ новую жертву и на
двухъ счастливцевъ дѣлаю одну несчастной. Словомъ я
очень честенъ и добросовѣстенъ, никогда не обманывая
ничьего довѣрія... Маленькія шалости, конечно, не счита-
ются, это лишь законный процентъ. А почему я иользу-
зуюсь такимъ довѣріемъ? Потому что знаю древніе языки,
тружусь, всегда держу въ тайнѣ свои маленькія приключе-
нія и никогда не злоупотребляю оказаннымъ мнѣ довѣ-
ріемъ.
2 Августа.
Минута настала. Сегодня я мелькомъ увидалъ тетку на
улицѣ, Эдвардъ былъ въ таможнѣ, слѣдовательно я навѣр-
ное могъ разсчитывать застать Корделію одну. Такъ и слу-
чилось. Она сидѣла за рабочимъ столикомъ. Мой утренній
визитъ нѣсколько взволновалъ се. Минута чуть не приняла
слишкомъ серьезнаго оттѣнка, и случись это, не Корделія
была бы тому причиной; она довольно скоро оправилась, от ъ
своего смущенія, но я самъ едва могь совладѣть съ собой,—
такое сильное впечатлѣніе произвела на меня молодая дѣ-
вушка. Она была такъ прелестна въ своемъ простенькомъ,
утреннемъ ситцевомъ платьѣ, съ розой у корсажа. Она
сама была похожа на этотъ свѣжій, едва распустившійся
цвѣтокъ! И кто знаетъ вь самомъ дѣлѣ, гдѣ проводилъ
ночь молодая дѣвушка- Я думаю—въ странѣ фантазіи и
золотыхъ грезь, тамъ только можно почерпнуть эту юную
свѣжесть и нѣжность красокъ! Все существо Корделіи ды-
шало такой юностью и въ тоже время такой полнотой
вполнѣ созрѣвшей жизни, какъ будто маіь-природа только
что выпустила ее изъ своихъ нѣжныхъ объятій. Я какъ
будто самъ присутствовалъ при этомъ трогательнаго про-
128
щаніи, когда эта любящая мать, въ послѣдній разъ при-
жала ее къ своей груди и сказала: «ступай теперь въ свѣтъ,
дитя мое, я сдѣлала для тебя все, что могла, и пусть мой
прощальный поцѣлуй будетъ печатью, охраняющей святыню
твоей дѣвственной души. Никто не можетъ сорвать ея безъ
твоего согласія, и ты сама почувствуешь, когда этому на-
станетъ пора!» II она дѣйствительно запечатлѣла на устахъ
дѣвушки свой божественный поцѣлуй, не отнимающій что либо,
какъ поцѣіуй человѣческій, а дарящій самъ, дарящій дѣ-
вушкѣ силу поцѣлуя.—Какъ безконечно мудра природа! Она
даетъ мужчинѣ даръ слова, а дѣвушкѣ краснорѣчіе поцѣ-
луя!—Этотъ поцѣлуй Корделія носила на устахъ своихъ,
прощальное лобзаніе природы на челѣ и радостное при-
вѣтствіе во взорѣ. Она казалась свѣтлой гостьей въ соб-
ственномъ домѣ, была невинна и неопытна, какъ дитя, и
въ то-же время исполнена того благороднаго дѣвственнаго
достоинства, предъ которымъ невольно преклоняются люди.
Вскорѣ, однако, я справился съ своимъ волненіемъ и
сталъ попрежнему безстрастенъ и торжественно глупъ, какъ
это и подобаетъ, если хочешь отнять всякій смыслъ у дѣй-
ствія, полнаго глубокаго значенія. Начавъ нѣсколькими
общими фразами, я перевелъ разговоръ на тему, болѣе
подходящую къ случаю, и наконецъ изложилъ ей свою
просьбу. Вообще, довольно скучно слушать человѣка, гово-
рящаго по книжному, а между тѣмъ иногда очень полезно
говорить такъ. Надо сказать, что книга имѣетъ замѣча-
тельное свойство: ея содержаніе можно истолковать, какъ
угодно, и я поэтому не выходилъ изъ рамокъ книжной рѣчи.
Корделію очень удивило мое предложеніе, что, конечно
вполнѣ естественно. Трудно, однако, описать выраженіе ея
лица въ ту минуту,—оно отразило столько впечатлѣній за-
разъ, что его, пожалуй, можно было сравнить съ коммента-
ріями къ моей еще не изданной книгѣ. Комментаріи эти
предлагаютъ вамъ выборъ всевозможныхъ истолкованій.
Стоило мнѣ прибавить еще одно слово, и она могла за-
смѣяться надо мною, одно слово, и — она могла растро-
,кирккго»*%и.
— 129 —
9
гаться, одно слово, и—она замяла бы разговоръ... Но ни од-
ного такого слова не вырвалось у меня; я оставался тор-
жественно-глупымъ, держась по всѣмъ правиламъ женихов-
скаго этикета. Что же она отвѣтила мнѣ?—Она такъ еще
недавно познакомилась со мной, что...—Ахъ Боже мой! та-
кія затрудненія встрѣчаются только на узкой тропинкѣ,
ведущей къ браку, а не на усыпанномъ цвѣтами пути любви!
Однако, я все таки немного ошибся въ своихъ расче-
тахъ: развивая мысленно свой планъ объясненія съ Корде-
ліей, я уже заранѣе рѣшилъ, что она, пойманная врасплохъ,
скажетъ «да»; вышло не такъ, она не сказала ни «да», ни
«нѣтъ», а отослала меня къ теткѣ. Я долженъ былъ пред-
видѣть это! Впрочемъ, все же мнѣ везетъ, такой результатъ,
пожалуй, лучше всего.
Тетка даетъ свое согласіе,—въ этомъ я ни мало и не
сомнѣвался.—Корделія слѣдуетъ ея совѣту. Нельзя, значитъ,
похвалиться, чтобы помолвка моя имѣла поэтическій оттѣ-
нокъ, она совершилась по извѣстному шаблону: невѣста
сама не знаетъ, сказать ли ей «да» или «нѣть», но тетка
говоритъ «да», и она вторитъ ей... Я беру невѣсту, она бе-
ретъ меня, и теперь то начнется настоящее!
3-го.
Ну 'вотъ я и женихъ, а Корделія—невѣста. И это, ка-
жется, все, что она знаетъ относительно своего положенія.
Будь у нея подруга, она могла бы признаться ей въ заду-
шевномъ разговорѣ, что рѣшительно ничего не понимаетъ
во всемъ этомъ, что ее влечетъ ко мнѣ какое-то необъясни-
мое чувство, что она какъ-то странно покоряется моему же-
ланію... не изъ любви, потому что вовсе не любитъ меня,
да и никогда пожалуй не полюбитъ, а просто потому, что
она, какъ ей кажется, можетъ прожить со мной довольно сча-
стливо, такъ какъ, повидимому, я не изъ «требовательныхъ»
— 130 —
ц удовольствуюсь ея «уживчивымъ характеромъ >ч Дорогая
моя! Быть можетъ, ты ошибаешься: я потребую отъ тебя
многаго... но, пожалуй, меньше всего уживчивости!
Изъ всѣхъ нелѣпыхъ обычаевъ житейскихъ—помолвка
самый нелѣпѣйшій. Въ бракѣ все таки есть извѣстный смыслъ,
хотя и не совсѣмъ удобный для меня, но помолвка!... Это—
выдумка, отнюдь не дѣлающая чести своему изобрѣтателю.
Помолвка ни то, ни се и относится къ любви точно такъ
же, какъ звѣздочки подпоручика къ лампасамъ генерала.
Ну вотъ и я теперь запрягся въ эту лямку и, пожалуй, не
безъ пользы для себя. Старый балаганный рецензентъ
Троппъ не безъ основанія ічэворить, напримѣръ, слѣдующее:
«лишь побывавъ самъ въ шкурѣ балаганнаго артиста, полу-
чишь право судить другихъ артистовъ>. А помолвка? развѣ
это не балаганщина своего рода?
Эдвардъ внѣ себя отъ злости: отпустилъ бороду и сбро-
силъ свою черную пару,—это не къ добру! Онь хочетъ, ка-
жется, поговорить съ Корделіей и вывести на свѣжую воду
мое лукавство. Вотъ это будетъ потрясающая сцена: Эдвардъ,
небритый, небрежно-одѣтый, говорящій въ азартѣ громкимъ
голосомъ! Только бы онъ не подвелъ меня своей бородой
іп §ре! Напрасно я стараюсь урезонить его, объясняя, что
наша помолвка дѣло рукъ самой тетушки, а что Кордслія-
можетъ быть, чувствуетъ симпатію къ нему, что я готовъ
уступить ему свое мѣсто, если онъ съумѣстъ завоевать ея
сердце и т. д. Съ минуту онъ какъ будто колеблется: и въ
самомъ дѣлѣ, не сбрить ли бороду и не купить ли новый
фракъ?... Но затѣмъ вдругъ опять обрушивается на меня.
Я думаю все таки, что мнѣ удастся сохранить наши добрыя
отношенія: вѣдь какъ онъ ни сердится на меня, а шагу не
сдѣлаетъ безъ моего совѣта. Онъ не забылъ еще какую
пользу приносило ему мое менторство. Да и мнѣ не хочется
- 131 —
отнятъ у него послѣднюю опору и окончательно поссориться
съ нимъ. Въ сущности онъ славный малый, и кто знаетъ,
что можетъ случиться со временемъ?...
Теперь мнѣ предстоитъ великая задача: во-первыхъ, под-
готовить внѣшній разрывъ съ Корделіей, чтобы доставить
себѣ въ будущемъ высшія и прекраснѣйшія минуты наслаж-
денія; во-вторыхъ, какъ можно лучше воспользоваться пе-
ріодомъ помолвки, насладиться вдоволь ея дѣвственной
прелестью и миловидностью,—словомъ, всѣмъ, чѣмъ такъ
щедро одарила ее природа— не забѣгая однако впередъ...
Когда же я научу ее понимать смыслъ любви, и въ осо-
бенности любви ко мнѣ, тогда пусть порвутся внѣшнія
цѣпи — она моя! Другіе, напротивъ, начинаютъ съ такого
обученія, а добившись результата, надѣваютъ на себя цѣпи
помолвки, въ ожиданіи награды добродѣтельно - скучнымъ
бракомъ, но это ихъ дѣло.
Въ нашихъ отношеніяхъ пока еще полное віаіиз цио, но
ни одинъ женихъ въ мірѣ, ни одинъ скряга, нашедшій не-
чаянно золотую монету, не можетъ быть счастливѣе, до-
вольнѣе меня. Я упоенъ сознаніемъ, что она наконецъ при-
надлежитъ мнѣ. Ея чистая невинная душа прозрачна, какъ
небо, глубока какъ море, ни одно эротическое облачко
не скользнуло еще по этой дѣвственной лазури! Теперь
пора: она должна узнать отъ меня, какая сила скрывается
въ любви. Какъ принцесса, внезапно возведённая изъ мрака
темницы на тронъ предковъ, она будетъ перенесена мною въ
родное ей царство любви. Да, все это сдѣлаю я, такъ что
она, учась любить вообще, будетъ учиться любить меня, а
когда сознаетъ, что научилась любить у меня, полюбитъ
меня вдвое сильнѣе. Мысль о такомъ счастьѣ положительно
опьяняетъ меня!
— 132 -
Душевныя силы моей Корделіи еще не ослаблены и не
растрачены тѣми неопредѣленными порывами любви, кото-
рые такъ часто испытываютъ другія молодыя дѣвушки, те-
ряющія вслѣдствіе этого способность любить сильно, опре-
дѣленно и нераздѣльно. Въ ихъ воображеніи вѣчно но-
сится какой то смутный образъ, принимаемый ими за идеалъ,
сь которымъ онѣ и свѣряютъ мимолетные предметы своей
любви. Этими туманными иллюзіями онѣ вырабатываютъ
себѣ нѣкоторый суррогатъ любви, достаточный для того,
чтобы кое какъ поддержать ихъ жизнь.
Я уже прозрѣваю своимъ чуткимъ взоромъ зарожденіе
любви въ глубинѣ ея сердца и стараюсь вызвать эту любовь
наружу, маня ее тысячами голосовъ. Я наблюдаю за ея
постепеннымъ развитіемъ и по мѣрѣ того, какъ оно прини-
маетъ все болѣе и болѣе опредѣленныя формы, подготовляй»
въ самомъ себѣ соотвѣтственное этимъ формамъ содер-
жаніе. Мое участіе въ этомъ процессѣ, совершающемся
въ душѣ Корделіи, пока еще таинственное и незримое,
когда-же онъ закончится вполнѣ, я пойду на встрѣчу ея
желаніямъ, продолжая въ то же время сохранять неулови-
мое разнообразіе душевныхъ оттѣнковъ. Нужно явиться
достойнымъ избранникомъ ея сердца, — дѣвушка вѣдь
любитъ только разъ въ жизни’
Итакъ, мои права на Корделію установлены законнымъ
порядкомъ: Я получилъ согласіе и благословеніе тетки и
поздравленія родныхъ и друзей... Надо думать, что это
обѣщаетъ прочный и долговременный союзъ’ Всѣ тяготы
войны миновали и настало благоденствіе мира. Что за
нелѣпость’ Какъ будто благословеніе тетки и поздравленія
родныхъ могутъ доставить мнѣ обладаніе Корделіей въ
истинномъ смыслѣ этого слова? II неужели въ любовныхъ дѣ-
— 133 —
лахъ существуетъ такая рѣзкая разница между военнымъ и
мирнымъ положеніемъ?...
Не вѣрнѣе ли, что любовь—непрестанная борьба, хотя
выборъ оружія и безконечно-разнообразенъ. Главная же
суть въ томъ, какъ гедстся эта борьба: грудь съ грудью
или на разстояніи. Чѣмъ долѣе длилась борьба на раз-
стояніи, тѣмъ слабѣе будетъ рукопашная схватка, представ-
ляющая слѣдующіе моменты: рукопожатіе, пожатіе ножки
(послѣднее, какъ извѣстно, особенно рекомендуется Ови-
діемъ, хотя собственная ревность его и сильно возстаетъ
противъ этого) н затѣмъ уже поцѣлуи и объятія. Единствен-
ное оружіе въ борьбѣ на разстояніи—взглядъ, и все же
борецъ-художникъ владѣетъ имъ съ такою виртуозностью,
что достигаетъ куда большихъ результатовъ, нежели другой
даже въ борьбѣ грудь съ грудью. Онъ можетъ бросить на
дѣвушку свой молніеносный полный нѣги и страсти взоръ,
и она почувствуетъ, какъ-бы жгучее прикосновеніе его са-
мого; этимъ взоромъ онъ охватываетъ все ея существо
крѣпче самыхъ жаркихъ объятій! Тѣмъ не менѣе одной
борьбы на разстояніи еще не достаточно: она не даетъ на-
стоящаго наслажденія. Лишь въ борьбѣ грудь съ грудью
все пріобрѣтаетъ истинное значеніе. Когда же борьба эта
прекращается—любовь умираетъ. Я совсѣмъ не боролся съ
Корделіей на разстояніи, и теперь только вынимаю оружіе.
Я имѣю на нее извѣстныя права, — въ юрпдпчески-
мѣшанском ь смыслѣ — но изъ этого еще ровно ничего не
слѣдуетъ, для меня по крайней мѣрѣ: мои воззрѣнія на
любовь гораздо шире и возвышеннѣе. Она—моя невѣста,
это правда, но если я заключу изъ этого, что она любить
меня, то жестоко ошибусь, — она еше не умѣетъ любить.
Я имѣю на нее законныя права, права жениха, но еше
не обладаю ею такъ же, какъ могу обладать другой дѣвушкой,
безъ всякихъ такихъ правъ.
— 134 —
«АиГ Ьеішіісіі еггиіЬепНег М’ап^е
ЬеисМеі 4еі Нвпеп> СІйЬо»
Корделія сидитъ на диванѣ у чайнаго стола, я на стулѣ
рядомъ с ь нею. Такое расположеніе носитъ въ себѣ что-то
дружески фамильярное и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣчто чуждое,
отстраняющее сближеніе.... Положеніе вообще очень важно,
конечно для тѣхъ, кто что нибудь смыслить въ этомъ. Въ
любовныхъ отношеніяхъ много положеній, и мы съ Кор-
деліей пока еще въ одномъ изъ первыхъ.
Какъ щедро одарила природа свое любимое дитя! Мяг-
кая округленность формъ, чистая невинная женственность,
ясность взора—все восхищаетъ меня въ Корделіи. Я поздо-
ровался съ ней, она встрѣтила меня по обыкновенію весело,
но нѣсколько застѣнчиво. Она смутно чувствуетъ, что
помолвка должна какъ-то измѣнить наши отношенія, но,
какъ именно, не знаетъ. Она подала мнѣ руку, но безъ
прежней открытой улыбки на лицѣ; я отвѣтилъ сй легкимъ
пожатіемъ. Вообще я держу себя съ ней просто, дружески,
безъ малѣйшаго эротическаго оттѣнка.
Она сидитъ на диванѣ у чайнаго стола, я на стулѣ
рядомъ съ нею.... Какая-то тихая торжественность разлита
въ воздухѣ.... такъ бываетъ въ природѣ, передъ трепетно
ожидаемымъ ею восходомъ солнца. Корделія молчитъ...
ничто не нарушаетъ тишины... Взоръ мой тихо покоится
на ней, въ немъ нѣтъ и слѣда чувственныхъ желаній,—для
этого нужно было-бы быть циникомъ. Тонкій мимолетный
румянецъ набѣгаетъ на ея лицо, какъ розовое облачко на
ясное небо, и то загорается, то потухаетъ. Что выражаетъ
этотъ румянецъ? Зарождающуюся-ли любовь, тоску-ли, на-
дежду, или боязливое предчувствіе? Нѣть, нѣтъ, нѣтъ и
нѣть! Это румянецъ задумчиваго недоумѣнія. Она задумы-
вается, но не надо мною,—этого мало для нея—и не надъ
собою, а въ себѣ: въ ея душѣ медленно совершается мета-
морфоза. Такія минуты требуютъ ничѣмъ не нарушимаго
молчанія, ничто не должно мѣшать этой торжественной
работѣ, ни разсужденіе, ни внезапный порывъ страсти. Я не
— 135 —
принимаю въ этомъ процессѣ дѣятельнаго участія, но при-
сутствіе мое необходимо для того, чтобы продлить это
душевное раздумье. Все мое существо молчаливо гармони-
руетъ съ нимъ. Въ подобныхъ случаяхъ поклоненіе моло-
дой дѣвушкѣ, какъ и поклоненіе нѣкоторымъ древнимъ
божествамъ, должно выражаться глубокимъ молчаніемъ.
Для меня очень выгодно бывать въ домѣ моего дяди.
Если бы я захотѣлъ внушить молодому человѣку отвраще-
ніе къ куренію табаку, я повелъ бы его въ курильню нѣмец-
кой пивной. Если-же нужно, что-бы молодая дѣвушка
потеряла всякій вкусъ къ положенію невѣсты, стоитъ
ввести ее въ домъ моего дяди: какъ въ цеховомъ собраніи
портныхъ участвуютъ одни портные, такъ въ домѣ моего
дядюшки собираются исключительно женихи и невѣсты.
Нѣтъ ничего хуже, какъ очутиться въ такой компаніи, и не
мудрено, что Корделія готова иногда потерять всякое терпѣніе.
Въ общей сложности постоянныхъ жениховъ и невѣстъ
наберется тамъ паръ съ десятокъ, не считая экстренныхъ
добровольцевъ, появляющихся въ пасхальные и рождествен-
скіе праздники, и всѣ они пользуются прелестями своего
положенія всласть. Я вожу на этоть сборный пунктъ мою
Корделію для того, что-бы она получила невольное отвра-
щеніе къ пошлымъ пріемамъ этихъ профановъ въ дѣлѣ
любви. Весь вечеръ то и дѣло, то тутъ, то тамъ слышится
точно щелканіе хлопушекъ по мухамъ, это—поцѣлуи влюб-
ленныхъ. Парочки вообще отличаются премилой непринуж-
денностью, онѣ даже не ищутъ укромныхъ уголковъ, а безъ
всякихъ церемоній разсаживаются вокругъ большаго стола
въ гостиной. Я дѣлаю видъ, будто не прочь послѣдовать
ихъ примѣру въ отношеніи Корделіи, но при этомъ мнѣ
просто приходится насиловать себя. Было-бы возмутительно,
если бы я дѣйствительно намѣревался такъ оскорбить чи-
стую женственность ея натуры. Я бы скорѣе, кажется, про-
стилъ себѣ самый грубый обманъ, нежели что-либо подоб-
— 136 —
ное въ обращеніи съ ней. Вообще я могу отдать себѣ спра-
ведливость: всякая дѣвушка, довѣрившаяся мнѣ, встрѣтитъ
съ моей стороны вполнѣ эстетическое обращеніе. Положимъ,
дѣло кончается обыкновенно тѣмъ, что я обманываю ее, но
это тоже происходитъ по всѣмъ правиламъ моей эстетики.
Да вѣдь и всегда случается одно изъ двухъ: или дѣвушка
обманетъ мужчину, или мужчина дѣвушку. Вотъ было-бы
интересно заставить какую нибудь литературную клячу за-
няться статистикой: просмотрѣть народныя сказки, легенды
пѣсни и высчитать, кто чаще выставляется въ нихъ вѣро-
ломнымъ—дѣвушка или мужчина.
Я не жалѣю о томъ, что трачу на Корделію такъ много
времени,—вѣдь почти каждая встрѣча требуетъ тщательной
и продолжительной подготовки съ моей стороны. Я пере-
живаю вмѣстѣ съ ней зарожденіе ея любви, невидимо при-
сутствую въ ея душѣ, хотя и сижу видимо рядомъ съ ней.
Это странное отношеніе можно пожалуй, сравнить, съ ра$ (1е
<Іеих, исполняемымъ одной танцовщицей. Я — невидимый
партнеръ ея. Она движется, какъ во снѣ, но движенія ея
требуютъ присутствія другаго (этотъ другой—я, невидимо-
видимый); она наклоняется къ нему, простираетъ объятія,
уклоняется, вновь приближается... Я какъ будто беру ее
за руку, дополняю ея мысль, готовую сформироваться. Она
повинуется гармоніи своей собственной души, я же только
даю толчекъ ея движенію, толчекъ не эротическій, — это
разбудило бы ее—но легкій, почти безстрастный. Я какъ бы
ударяю по камертону, задавая основной тонъ для всей
мелодіи.
Въ чемъ состоитъ обыкновенно разговоръ жениха съ
невѣстой? Насколько мнѣ извѣстно, они спѣшатъ посвя-
тить другъ друга въ сложныя и скучныя подробности своихъ
семейныхъ отношеній. Что же удивительнаго, если вся поэзія
— 137 —
любви испаряется? По моему, если не умѣешь сдѣлать
любовь абсолютной мистеріей, поглощающей все историче-
ское и реальное, то лучше и не суйся совсѣмъ въ дѣло
любви, а просто женись себѣ, хоть сто разъ. То, что у
меня есть тетка, по имени Маріанна, дядя Христофоръ,
отецъ маіоръ и т. п., не имѣетъ ровно никакого отноше-
нія къ мистеріи любви. Даже собственная жизнь любящихъ
до зарожденія въ нихъ любви тутъ не причемъ. Да молодой
дѣвушкѣ вообще и нечего бываетъ разсказать о своей преж-
ней жизни, если же случается наоборотъ, то очень можетъ
быть, что ее стоитъ послушать, только ужь никакъ не
любить! Что же до меня, то мнѣ не нужно никакихъ повѣ-
стей и исторій, у меня и своихъ довольно; я ишу въ любви
одну непосредственность. Вѣчный смыслъ любви заключается
именно въ томъ, что влюбленные, какъ бы, рождаются другъ
для друга въ самый моментъ возникновенія ихъ любви. При-
чемъ же тогда ихъ прежняя жизнь? Они какъ будто и не су-
ществовали до сихъ норъ!
Надо внушить ей побольше довѣрія, или вѣрнѣе уничто-
жить нѣкоторыя сомнѣнія. Про меня нельзя сказать, что
я принадлежу къ разряду влюбленныхъ, любящихъ изъ
уваженія, женящихся изъ уваженія и дѣтей имѣющихъ тоже
изъ уваженія. Но я хорошо знаю, что любовь, особенно
пока еще не проснулась страсть, требуетъ отъ своего пред-
мета извѣстнаго нравственно-эстетическаго уваженія къ себѣ.
Въ этомъ отношеніи любовь имѣетъ впрочемъ свою діалек-
тику. Напримѣръ, мой поступокъ съ Эдвардомъ заслужи-
ваетъ сь нравсі венной точки зрѣнія гораздо большаго по-
рицанія, чѣмъ моя комедія съ тетушкой, а все же мнѣ
гораздо легче было оправдаться передъ Корделіей въ пер-
вомъ, нежели во второмъ. Она, конечно, не заговорила объ
этомъ сама, но я счелъ за лучшее объясни іь ей, что не
могъ поступить иначе. Осторожность, руководившая мною
въ моемъ сближеніи съ нею, льстить ея самолюбію, таин-
- 138 —
ственная загадочность дѣйствій приковываетъ вниманіе. Поло-
жимъ, ей можетъ показаться, что во всемъ этомъ прогляіы-
вастъ слишкомъ много эротической опытности, и она по-
жалуй поймаетъ меня въ противорѣчіи самому себѣ, когда
я начну разыгрывать изъ себя влюбленнаго въ первый разъ
въ жизни. Впрочемъ, я не боюсь никакихъ противорѣчій;
пусть она себѣ замѣчаетъ ихъ, я все таки добьюсь своего.
Это дѣло ученыхъ беречь свою ученую репутацію и забо-
титься о недопущеніи противорѣчій въ своихъ диспутахъ,
жизнь же молодой дѣвушки слишкомъ богата содержаніемъ,
чтобы она вообще могла избѣжать противорѣчій и, слѣдо-
вательно, не оправдать ихъ въ жизни другихъ.
Корделія цѣломудренно - горда, хотя и не имѣетъ ни-
какого понятія о чувственной любви. Теперь она до извѣ-
стной степени преклоняется передо мной въ духовномъ
смыслѣ, но очень возможно, что когда эротическое чувство
вступитъ въ свои права, она противопоставитъ моимъ же-
ланіямъ свою гордость. Она видимо колеблется еще, недо-
умѣвая относительно дѣйствительнаго значенія женщины;
оттого такъ и легко было возбудить въ ней гордое пре-
зрѣніе къ Эдварду. Чувство это было совершенно своеобраз-
наго характера, такъ какъ сама Корделія не имѣла ника-
кого представленія о настоящей любви. Но явись оно, не
замедлитъ явиться и истинная женская гордость, тоже,
пожалуй, съ приправой нѣкоторой своеобразности. Возможно,
даже, что она не пожалѣетъ о данномъ согласіи, но уви-
дитъ, что оно досталось мнѣ довольно дешево и пойметъ
свой промахъ. А разъ придя къ такому выводу, она, безъ
сомнѣнія, попытается помѣряться со мною силами. Мнѣ
же только этого и надо.—Тогда я удостовѣрюсь насколько
глубоко затронула ея душу любовь.
Да, да, да! Я еще издалека запримѣтилъ эту миленькую
кудрявую головку, выглядывавшую изъ окна. II сегодня
— 139 —
уже третій день, какъ я вижу то же самое. Ну, молодая
дѣвушка не станетъ даромъ караулить у окошка! У этой
плутовки, разумѣется, тоже есть спои причины... Но,
однако! Не высовывайтесь такъ! Прошу вась! Я увѣренъ,
что вы встали на перекладину стула... Подумайте только,
какой ужасъ, если вы вдругъ вылетите изъ окна прямо на
голову — не мнѣ, я держусь пока въ сторонкѣ — но ему,
ему!—Вѣдь тамъ внизу ужъ конечно есть такой «онъ»... Ба!
Кого я вижу? По тротуару, шагаетъ мой пріятель, канди-
датъ богословія Петерсенъ! Вь его походкѣ замѣтно что то
не совсѣмъ обыкновенное, ноги какъ будто скользить по
панели. Я готовъ пари держать, что къ нимъ прикрѣплены
крылышки... любви. Да развѣ онь бываетъ въ этомъ домѣ?
II я не зналъ этого?!... А вы исчезли, прелестная незна-
комка! Конечно, вы пошли отворять ему двери. Напрасно,
вернитесь! Ему совсѣмъ не надо въ этоть подъѣздъ!... Вы,
можетъ быть, думаете, что знаете объ этомъ побольше
моего? Могу однако увѣрить васъ, что я слышалъ это соб-
ственными ушами изъ его собственныхъ устъ, и если бы
этотъ экипажъ не грохоталъ такъ сильно, вы тоже услы-
шали бы нашу бесѣду.—Я сказала» ему мимоходомъ: «Тебѣ
въ этоть подъѣздъ»? И получилъ въ отвѣтъ категорическое
«нѣтъ»... Такъ вотъ и скажите вашему кандидату «прощай»,
мы съ нимъ отправляемся гулять! Она» смущенъ и немного
растерянъ, а гакое душевное состояніе дѣлаетъ обыкно-
венно людей словоохотливыми, и мы заводимъ длиннѣйшій
разговоръ о вакантномъ мѣстѣ, котораго онъ добивается...
До свиданія, милочка! Мы уходимъ на Лангелпніс!—Дота-
щившись наконецъ туда, я говорю своему спутнику: «Ахъ.
чорть возьми, и затащилъ же ты меня своими разговорами!
Мнѣ надо было совсѣмъ въ другую часть города#!
Мы поворачиваемъ обратно, и., вотъ мы опять здѣсь... Какъ,
она все еще у окна? Какая непоколебимая вѣрность! Да, та-
кая дѣвушка непремѣнно осчастливитъ человѣка! Вы,мо-
жетъ бытъ, гнѣвно спросите меня, зачѣмъ я все это про-
дѣлалъ? Затѣмъ, что я дурной человѣкъ, которому достав-
— НО —
ляетъ удовольствіе дразнить др\ гихъ? Совсѣмъ нѣть! Я сдѣ-
лалъ это изъ дружескаго расположенія къ вамъ.—?!—Сей-
часъ объясню. Во-первыхъ я заставилъ васъ подождать и по-
скучать о вашемъ кандидатѣ, такъ что онъ показался вамъ
вдвое милѣе, когда наконецъ явился. Во-вторыхъ, войдя къ
вамъ, онъ скажетъ: <Нашу тайну чуть-чуть не открылиі
Принесла же нелегкая этого проклятаго человѣка прямо
къ подъѣзду! 51 только что хотѣлъ войти къ тебѣ! Но я
тоже себѣ на умѣ: завязалъ съ нимъ нескончаемый раз-
говоръ о вакантномъ мѣстѣ!... Говорили, говорили... я и
затащилъ его на Лангелпніе! 51 вполнѣ увѣренъ, что онъ
ничего не замѣтилъ!*—Пу и что же? Развѣ вы не полюбите
теперь своего милаго еше сильнѣе? Вы и прежде знали, что
онъ прекраснѣйшій молодой человѣкъ, безукоризненной
честности и рѣдкихъ правилъ, но чтобы онъ былъ такъ
уменъ...?! Теперь вы сами убѣдились въ этомъ, и за это
должны быть благодарны мнѣ.—Меня осѣнила мысль: она
еще не объявлена его невѣстой оффиціально,—я зналъ-бы
это—а дѣвушка такая миленькая, свѣженькая... Только ужь
черезчуръ молода!... Ея житейская опытность далеко не
созрѣла еше, и она пожалуй дѣлаетъ этотъ серьезный шагъ
довольно легкомысленно! Этого нельзя такъ оставить, я
долженъ поговорить съ ней... Это моя прямая обязанность
по отношенію къ ней: она навѣрное премилая дѣвушка.
Это моя обязанность и по отношенію къ нему: онъ вѣдь
другъ мой, а она нарѣченная моего друга. Это моя обязан-
ность и по отношенію къ ея семейству: безъ сомнѣнія, это
самое почтенное семейство. Наконецъ это моя обязанность
и по отношенію ко всему человѣчеству: вѣдь я сдѣлаю
доброе дѣло. Всему человѣчесі у! Великая мысль, славное
дѣло—дѣйствовать во имя всего человѣчества, обладать та-
кимъ огромнымъ полномочіемъ!—Однако пора и къ Корделіи!
Мое настоящее настроеніе будетъ какъ разъ кстати. Да,
это трогательное нетерпѣніе прелестной молодой дѣвушки
положительно взволновало меня!
Ш
Борьба съ Корделіей начинается, и я отступаю, суля
ей побѣду надо мною. Вь своемъ отступленіи я демон-
стрирую передъ ней всѣ оттѣнки любви: безпокойство,
страсть, тоску, надежду, нетерпѣніе... Все это, проходя
передъ ея умственнымъ взоромъ, производитъ глубокое
впечатлѣніе на ея душу и оставляетъ въ ней зароды-
ши подобныхъ же чувствъ. Это нѣчто вродѣ тріумфаль-
наго шествія: я веду ее за собой, воспѣвая побѣду и
указывая ей путь. Увидя сласть любви надо мною, она на-
учится вѣрить, что любовь селикая сила. Она повѣритъ
мнѣ,—я увѣренъ вь этомъ и потому, что вѣрю въ свое
искусство, и потому, что въ основѣ моихъ дѣйствій все-таки
лежитъ истина. Не будь послѣдняго, мнѣ не удалось бы
обмануть Корделію. Теперь же каждый мой новый маневра»
все сильнѣе и сильнѣе укрѣпляетъ въ ея душѣ зарожда-
ющуюся любовь и сознаніе своего значенія, какъ жен-
щины. До сихъ поръ я не ухаживалъ за ней, въ пошломъ
смыслѣ этого слова, теперь я начинаю ухаживать за ней,
но по своему. Цѣль этого ухаживанія—освобожденіе ея отъ
всѣхъ узъ. Я хочу любить ее только вполнѣ свободной.
Но она не должна подозрѣвать, что обязана своимъ нравствен-
нымъ освобожденіемъ мнѣ, — тогда она потеряла бы вѣру
въ. свои собственныя силы. Когда же она наконецъ по-
чувствуетъ себя свободной, свободной настолько, что ей
почти захочется воспользоваться этой свободой — порвать
со мной связь, тогда то начнется настоящая борьба! Я не
боюсь развитія страсти и жажды борьбы въ ея душѣ,
каковъ бы ни былъ непосредственный исходъ этого. Пусть
даже гордость окончательно вскружитъ ей голову, пусть она
порветъ со мною'. Хорошо! Она будетъ свободна и все
таки—моя! Помолвка не могла связать се, да и я желаю об-
ладать ею лишь тогда, когда она будетъ совсѣмъ свободна.
Разрывъ такъ разрывъ. Борьба все-таки начнется вновь, и
побѣдителемъ изъ нея выйду—я'. Это такъ же вѣрно, какъ
и то, что ея побѣд.а надо мной въ борьбѣ, которую мы
ведемъ теперь и когорѵю можно назвать предварительной.
— Н2 —
лишь мнимая. Чѣмъ больше назрѣваетъ въ ней силъ для
предстоящей впереди < настоящей» борьбы, тѣмъ интереснѣе
будетъ самая борьба. Первая борьба,—борьба освобожденія,
была лишь игрой, вторая же, борьба завоеванія, будетъ
борьбою на жизнь и смерть!
.Люблю ли я Корделію?—Да.—Искренно?—Да.—Съчест-
ньппі намѣреніями?—Да,—вь эстетическомъ смыслѣ; но вѣдь
и это что нибудь да значитъ. II какая же въ сущности
была бы польза для Корделіи, если бы она попала въ руки
честнаго мужа — простофили? Что изъ нея вышло бы? —
Ничего.—Говорятъ, что одной честностью не проживешь на
бѣломъ свѣтѣ, а я добавлю: для того, чтобы любить такую
дѣвушку, нужно имѣть еще кое-какія достоинства, кромѣ
честности. Одно изъ такихъ достоинствъ и есть во мнѣ—
лукавство. А все-таки я люблю ее вполнѣ честно. Я строго
сдерживаю свои желанія, направляя всѣ усилія къ тому,
чтобы ея богато-одаренная натура достигла полнаго своего
развитія. Я одинъ изъ немногихъ, способныхъ на такой
подвигъ, она одна изъ немногихъ, способныхъ на такое
развитіе; не пара-лп мы?
Развѣ это грѣхъ—вмѣсто того, чтобы смотрѣть на па-
стора, заглядываться на изящно - вышитый платокъ въ
вашихъ ручкахъ? Развѣ грѣхъ, что вы держите его такъ,
на показъ?... На углу платка вышито ваше имя... Васъ зо-
вутъ Шарлота Ганъ? А вѣдь соблазнительно узнать такимъ
случайнымъ образомъ имя хорошенькой дѣвушки. Это какъ
будто какой то таинственный духъ услужливо познакомилъ
меня съ вами... Развѣ это не счастливая случайность, что
платокъ вашъ развернулся какъ разъ такъ, что я могъ про-
честь мѣтку?... Вы тронуты проповѣдью, отираете слезу,
и—платокъ снова развертывается... Вась поражаетъ, что я
такъ пристально смотрю на васъ, а не на пастора... Вы
— 14.3 —
опускаете глаза на платокь и..... замѣчаете, что онъ вы-
далъ мнѣ ваше имя... Ну и что же изъ этого? Вѣдь это
самая невинная вещь въ свѣтѣ! Узнать имя молодой дѣ-
вушки вообще не особенно трудно. Зачѣмъ же мстить
платку, комкать и мять его? Зачѣмъ сердиться на этотъ
несчастный платокъ и на меня? Послушайте-ка, что гово-
ритъ пасторъ: не вводите никого въ соблазнъ; даже тотъ,
кто сдѣлаетъ это ненамѣренно, понесетъ жестокую кару,
во избѣжаніе которой онъ долженъ поскорѣе искупить свою
вину сугубой заботливостью о соблазненномъ... Вотъ онъ
произнесъ «аминь*. Теперь, по выходѣ изъ церкви, я ду-
маю, можно было бы позволить своему платку свободно раз-
вѣваться по вѣтру... Пли вы боитесь меня? Почему же?
Развѣ я сдѣлалъ что нибудь особенное, чего вы не мо-
жете простить мнѣ, или чего не смѣете даже вспомнить,
чтобы простить ..?
Въ своей борьбѣ съ Корделіей я долженъ вести двойную
игру. Если я буду постоянно пассивно отступать передъ
ея превосходствомъ, то эротическій элементъ разовьется въ
ней, пожалуй, слишкомъ рано, не давъ скристаллизоваться
ея глубокой женственности, и она не вь состояніи будетъ
дать мнѣ возбуждающаго отпора въ борьбѣ, предстоящей впе-
реди. Нѣть, пусть побѣда въ этой предварительной борьбѣ
дастся ей почти даромъ,—это такъ и должно быть по моему
плану—но въ то же время надо постоянно возбуждать и
дразнить ее. Если ей покажется, что побѣда готова ускольз-
нуть оть нея, она будетъ стремиться изучить искусство
удерживать ее за собой. Въ такомъ то пос оянномъ прелом-
леніи душевныхъ силъ мало по малу и ©кристаллизуется ея
женственность.
Къ достиженію моей цЬли ведутъ два пути. Я могу
пользоваться разговорами, чтобы воспламенять ее, признавая
— Ш —
ея полную побѣду над ь собой, и письмами, чтобы охлаждать
ея чувства. Могу воспользоваться этими средствами и наобо-
ротъ. Послѣдній образъ дѣйствій во всѣхъ отношеніяхъ
цѣлесообразнѣе. Я буду имѣть возможность пользоваться
самыми богатыми по содержанію моментами ея жизни.—
Когда сладкій ядъ моего посланія уже проникнетъ въ ея
кровь, достаточно будетъ одной искры слова, чтобы вызвать
въ ней взрывъ любви! Но въ слѣдующую затѣмъ минуту онъ бу-
детъ охлажденъ льдинками моеГ ’’и, которыя и застынутъ
въ ея сердцѣ въ видѣ недоумѣнія и сомнѣнія... Послѣднія
чувства не должны, однако, быть слишкомъ сильны, чтобы
не заглушить въ ея сердцѣ гимна побѣды, который будетъ
раздаваться въ немъ, при полученіи каждаго новаго письма,
все громче и громче. Пользоваться же ироніей въ письмѣ
не такъ удобно: рискуешь быть непонятымъ. Нѣжность и
страсть могутъ въ свою очередь блеснуть въ разговорѣ
всего лишь на мгновеніе. Кромѣ того мое личное при-
сутствіе невольно остановитъ всякій экстазъ, тогда какъ,
читая письмо, она можетъ свободно восторгаться мной,
какъ какимъ то всеобъемлющимъ высшимъ существомъ,
обитающимъ въ ея сердцѣ. Письмо даетъ также гораздо
больше простора для выраженія эротическихъ чувствъ:
въ письмѣ я отлично могу падать къ ея ногамъ, пѣть
диѳирамбы ея красотѣ и т. п., что легко можетъ пока-
заться театральной галиматьей, попробуй я продѣлать все
это на самомъ дѣлѣ. Контрастъ же этихъ писемъ съ раз-
говорами, которые я буду вести съ ней, будетъ и дразнить
и искушать ее и такимъ образомъ послужитъ къ развитію
и укрѣпленію ея любви ко мнѣ.
Нельзя, однако, сразу придать моимъ посланіямъ слиш-
комъ яркаго эротическаго колорита. Лучше, если они бу-
дутъ въ началѣ нѣсколько смѣшаннаго характера, заключая
въ себѣ лишь отдѣльные намеки и разъясненія нѣкото-
рыхъ сомнѣній. Можно, напримѣръ, какъ будто невзначай,
.кігакгог»-.
10
- 145 —
намекнуть на преимущества, которыя представляетъ оффи-
ціальная помолвка, въ смыслѣ отвода глазъ постороннимъ.
Неудобства же, вытекающія изъ этого положенія, она уви-
дитъ сама. Домъ моего дядюшки, какъ уже сказано, бит-
комъ набить каррикатурами на отношенія между влюблен-
ными. Каковъ же будетъ результатъ?—Такъ какъ эротиче-
скихъ представленій о своей роли она не сумѣетъ вызвать
въ себѣ безъ моей помощи, а я немного помучу ее упо-
мянутыми каррикатурами, то ей скорехонько надоѣстъ
быть невѣстой! Но она никогда не догадается, что виной
всему—я.
Сегодня я отправляю ей маленькое письмо, которое,
заключая въ себѣ описаніе моихъ чувствъ, дастъ ей намекъ
и на то, что творится въ ея собственной душѣ. Это будетъ
самая вѣрная метода для достиженія моей цѣли,—метода
вообще мой конекъ! За это я благодарю васъ, милыя дѣ-
вушки! Вамъ однимъ обязанъ я своимъ эротическимъ раз-
витіемъ, благодаря которому я и могу показаться Корделіи
чѣмъ захочу. Да, вамъ принадлежитъ эта честь, и я отдаю
ее вамъ, признавая, что молодая дѣвушка — врожденный
менторъ, у котораго всегда можно учиться, если ни чему
другому, такъ по крайней мѣрѣ искусству—обмануть ее же!
Никто на свѣтѣ не научитъ этому лучше ея самой. II я до
самой глубокой старости буду проповѣдывать истину: только
тогда пропалъ человѣкъ окончательно, когда состарѣлся
настолько, что уже ничему больше не можетъ научиться
у молодой дѣвушки!
*
Моя Корделія!
Ты никогда не воображала, что я могу стать такимъ,
каковъ я теперь, но вѣдь и я никогда не воображалъ этого.
— 146 —
А что... не измѣнилась ли въ сущности ты сама?... Возможно
вѣдь, что измѣнился не я, а твой взглядъ на меня. А,
можетъ быть, я и дѣйствительно измѣнился, измѣнился
потому, что люблю тебя, да и ты измѣнилась, потому что
я люблю тебя.—Прежде я смотрѣлъ на все окружающее
съ высоты величія, въ холодномъ спокойствіи разума. Ничто
не могло ужаснуть меня. Пусть даже въ мою дверь посту-
чался бы выходецъ съ того свѣта,—я, какъ донъ-Жуанъ,
спокойно взялъ бы въ руки свѣчу и безтрепетно пошелъ
отворять. Я не задрожалъ бы, столкнувшись лицомъ къ
лицу съ этимъ ужаснымъ гостемъ... Но слу»пілось иное,—
за дверью былъ не блѣдный безкровный призракъ, а ты,
моя Корделія'. Не холодное вѣяніе могилы, а жизнь, юность,
здоровье и красота такъ и хлынули мнѣ на встрѣчу! Рука
моя дрожитъ..... я не могу твердо держать свѣчу... Я
отступаю предъ тобою, не въ силахъ оторвать отъ тебя
взгляда! .. Да, я измѣнился, но какъ? Въ чемъ состоитъ
это измѣненіе? Не знаю. Я ничего не могу прибавить къ
этимъ загадочнымъ необъяснимымъ словамъ: я измѣнился
Твой Іоаннъ.
* *
*
Моя Корделія!
Любовь—тайна; помолвка — разоблаченіе. Любовь—мол-
чаніе; помолвка—оглашеніе. Любовь—тихій шепотъ сердца;
помолвка — громкій крикъ. 11 не смотря на все это.
наша помолвка, благодаря твоему искусству, моя Корделія,
скроетъ нашу тайну отъ глазъ постороннихъ. Въ непро-
глядномъ мракѣ ночи нѣтъ ничего опаснѣе маленькаго
огонька, вводящаго въ заблужденіе больше, чѣмъ самая
тьма.
Твой Іоаннъ.
— 147 —
Она сидитъ на диванѣ у чайнаго стола, я—рядомъ съ
нею. Она держитъ меня за руку; головка ея, отягченная
наплывомъ думъ, склоняется на мое плечо. Она, повидимому,
такъ близка ко мнѣ и въ то же время такъ далека отъ
меня.
Во всемъ ея существѣ просвѣчиваетъ какое то затаенное
сопротивленіе, не намѣренное или обдуманное, но инстинк-
тивное сопротивленіе женственности. Впрочемъ, сущность
женщины въ томт» и заключается, чтобы отдаваться, со-
противляясь.— Она сидитъ на диванѣ у чайнаго стола; я
рядомъ съ ней. Въ біеніи ея сердца не слышно пылкихъ
желаній, въ колебаніи груди — тревожной тоски; сердце
бьется спокойно, грудь вздымается ровно, въ лицѣ мягкіе
переливы красокъ. Что это? Любовь?Нѣть. Она только прислу-
шивается, внимаетъ.... Она прислушивается къ крылатымъ
словамъ, она жадно внимаетъ имъ... Эти слова, хотя и сле-
таютъ съ устъ другаго, но все равно что ея собственныя...
Этотъ голосъ какъ бы раздается вь ея собственномъ сердцѣ...
Онъ сулитъ блаженство и ей и... другому.
Что я дѣлаю? Обольщаю ли я Корделію? Совсѣмъ пѣтъ;
это меньше всего входитъ въ мои намѣренія. Хочу ли я
украсть ея сердце? Нѣтъ, я напротивъ предпочитаю, чтобы моя
возлюбленная сбе|>егла свое сердце. Такъ что же я дѣлаю?
Я придаю своему сердцу новую форму по образцу ея сердца.
Художникъ рисуетъ на полотнѣ черты возлюбленной, скульп-
торъ лѣпить ея формы; моя работа то же нѣчто вродѣ
скульптуры,—конечно въ духовномъ смыслѣ. Сама Корделія
не знаетъ, что сердце ея служить мнѣ моделью, я пользуюсь
имъ тайно, и это единственное лукавство съ моей стороны;
въ этомъ смыслѣ можно, пожалуй, сказать, что я укралъ
сердце Корделіи, какъ Рахиль украла сердце Лавана, тайно
похитивъ его домашнихъ боговъ.
— 148 —
Обстановка, какъ рамка дѣйствія, имѣетъ, безъ сомнѣ-
нія, большое вліяніе на человѣка; она сильно и глубоко
врѣзывается въ память, или вѣрнѣе въ душу, и не изгла-
живается никогда. Сколько бы лѣтъ ни пришлось мнѣ про-
жить, я никогда не сумѣю представить себѣ Корделію
иначе, какъ въ этой обстановкѣ, въ этой маленькой гостиной.
Когда я прихожу къ нимъ, горничная обыкновенно про-
вожаетъ меня черезъ залъ въ маленькую гостиную, и въ т.
минуту, какъ я отворяю дверь, ведущую въ послѣднюю
изъ зала, Корделія отворяетъ другую дверь изъ своей ком-
наты, такъ что глаза наши встрѣчаются еще въ дверяхъ.
Гостиная такая маленькая, скромная и уютная, что скорѣе
походитъ на будуаръ; она смотритъ одинаково мило и
уютно, со всѣхъ пунктовъ, но мое любимое мѣстечко
это—диванъ. Я сижу на немъ обыкновенно рядомъ съ
Корделіей; передъ нами стоитъ круглый столь, съ него
красивыми складками спускается изящная скатерть. На
столѣ лампа. Формой она похожа на цвѣтокъ, пышно раз-
вернувшійся подъ стекляннымъ колпакомъ, прикрытымъ
прозрачнымъ абажуромъ. Абажуръ этоть такъ тонокъ и
воздушенъ, что дрожитъ отъ малѣйшей струи воздуха.
Цвѣтъ и форма лампы напоминаютъ востокъ, а легкое
колебаніе абажура—тихое вѣяніе этого далекаго края.
Полъ гостиной скрыть подъ затѣйливо сплетенной цынов-
кой, сразу выдающей свое иноземное происхожденіе.
Иногда я беру лампу исходной точкой для полета моеіі
фантазіи: я воображаю тогда, что сижу съ Корделіей на
травѣ подъ тѣнью роскошной пальмы. I Іногда же плетеная
цыновка переноситъ меня съ ней въ каютъ-компанію ко-
рабля... Мы плывемъ по волнамъ безбрежнаго океана...
Диванъ стоить далеко отъ окна, поэтому окружающихъ
строеній не видно, а взоръ прямо устремляется въ далеко
уходящій, синѣющій просторъ неба.... Вслѣдствіе этого
иллюзія еще усиливается.
Сидя такимъ образомъ рядомъ съ моей возлюбленной,
я заставляю эти картины проноситься надъ дѣйствительной
— 119 —
окружающей насъ обстановкой, и онѣ скользятъ легкой
воздушной стопой сновъ, проходящихъ мимо изголовья
спящей красавицы.
Обстановка вообще играетъ большую роль, особенно въ
воспоминаніяхъ. Всѣ эротическія отношенія должны быть
обставлены такъ, чтобы впослѣдствіи легко было воскре-
сить въ памяти картину всего, что было въ нихъ прекра-
снаго. Вотъ почему и слѣдуетъ обращать на обстановку
особенное вниманіе, и, если ея нѣтъ, или она не соотвѣт-
ствуетъ предмету, создавать ее искусственно. Данная обста-
новка, однако, какъ нельзя болѣе гармонируетъ съ суще-
ствомъ Корделіи и съ ея любовью.
Совсѣмъ иная картина встаетъ въ моемъ воображеніи,
когда я вспомню Эмилію.... Ея я не могу, или вѣрнѣе не
хочу даже, представить себѣ иначе, какъ въ маленькой
стеклянной галлереѣ, выходящей въ садъ. Двери открыты
настежь, и взоръ невольно упирается въ маленькій тѣни-
стый садикъ, ставящій предѣлъ его желанію слѣдовать за
убѣгающей въ даль дорогой. Эмилія была прелестна, но не
такъ богата душевнымъ содержаніемъ, какъ Корделія, и всм
обстановка была тоже какъ будто разсчитана на это. Полъ
галлереи почти не возвышался налъ уровнемъ земли, и взоръ
держался преимущественно земнаго, не стремился смѣло и
необузданно г.ъ даль, а спокойно отдыхалъ на переднемъ
планѣ картины. Какъ ни заманчиво убѣгала изъ глазъ
дорога, она всстаки не въ силахъ была соблазнить взора:
онъ какъ-то мелькомъ обѣгалъ кругомъ все небольшое
видимое пространство и возвращался обратно, чтобы вновь
и вновь сдѣлать тотъ же самый кругъ. Обстановка, окру-
жай тая Корделію, напротивъ, не должна имѣть передняго
плана, а лишь безконечный просторъ горизонта. Сама Кор-
делія не должна быть прикованной къ землѣ, а свободно
парить въ воздухѣ, не ходитъ. а летать, не описывать все
тотъ же самый кругъ, а неудержимо стремиться впередъ1...
— 150 —
Стоить только самому стать женихомъ, и всѣ почтенные
товарищи по несчастью принимаются откровенничать, по-
свящая тебя во всѣ свои дурачества.
Нѣсколько дней тому назадъ кандидатъ Петерсенъ просто
надоѣлъ мнѣ своими разсказами о милой дѣвушкѣ, своей
невѣстѣ. Онъ сообщилъ мнѣ между прочимъ, что она пре-
лестна,—это я и безъ него зналъ,—что она очень молода,—
и это для меня не новость,—что, наконецъ, молодость ея
и есть одна изъ причинъ, заставившихъ его остановить
свой выборъ именно на этой дѣвушкѣ: онъ желаетъ самъ
перевоспитать ее по своему идеалу.... Скажите пожалуйста!
Этакій несчастненькій кандидатикъ и—такая цвѣтущая,
жизнерадостная дѣвушка1. Я уже довольно старый практикъ
и все таки не дерзаю приблизиться къ молодой дѣвушкѣ,
этому перлу созданія, иначе, какъ съ цѣлью самому учиться
у нея. Оказать же на нее какое нибудь воспитательное влія-
ніе я могу лишь настолько, насколько сумѣю научить ее
тому, чему самъ выучился у нея.
Надо взволновать душу Корделіи, произвести въ ней
полный переворотъ, и не постепенно, отдѣльными поры-
вами, а сразу, мгновенно. Она должна постигнуть безконеч-
ное и понять, что оно то именно ближе и свойственнѣе
всего человѣку. Но постигнетъ она это не умомъ, не напря-
женной работой мысли,—тогда она сошла бы съ своего пути
—а непосредственно, воображеніемъ. Воображеніе, являю-
щееся лишь однимъ изъ элементовъ существа мужчины,
является субстанціей женщины и въ данномъ случаѣ слу-
житъ главнымъ посредникомъ между мной и Корделіей. Да,
Корделія не должна добираться до поняіія о безконечномъ
путемъ нсусганной работы мозга,—женщина вѣдь не рож-
дена для упорнаго труда—опа схватитъ его легко и свободно
однимъ воображеніемъ и сердцемъ. «Безконечное» является
для дѣвушки такимъ же простымъ и естественнымъ пони ііемъ
какъ и «любовь >, и «счастье». Взоръ молодой дѣвушки всюду
— 151 —
видитъ безконечное, и переходъ въ него для нея лишь лег-
кій прыжокъ, — прыжокъ женскій, а не мужской. Муж-
чина въ этомъ случаѣ никуда не годится. Посмотрите
только, какъ неуклюжи его приготовленія къ такому прыжку:
вотъ онъ измѣряетъ глазомъ разстояніе, прицѣливается,
примѣряется, собирается, наконецъ пускается съ разбѣгу и....
вдругъ останавливается въ испугѣ! Назадъ; снова пригото-
вится, снова разбѣжится, прыгнетъ и.... провалится! Моло-
дая дѣвушка прыгаетъ не такъ.
Представьте себѣ два острыхъ выдающихся уступа, раз-
дѣленныхъ зіяющей пропастью, которые такъ часто встрѣ-
чаются въ горахъ. Посмотрѣть съ нихъ внизъ — голова
кружится; ни одинъ мужчина не дерзнетъ перепрыгнутъ
такую пропасть. Молодая же дѣвушка, по словамъ преда-
нія, отважилась на это, и съ тѣхъ поръ это мѣсто назы-
вается «дѣвичьимъ прыжкомъ >. Я охотно вѣрю этому раз-
сказу добродушныхъ жителей горъ, какъ вѣрю и всему, что
говорятъ о превосходствѣ молодыхъ дѣвушекъ, всему, даже
самому необыкновенному и чудесному, удивляюсь и все гаки
вѣрю. По моему, единственный предметъ удивленія на свѣ-
тѣ—молодая дѣвушка; по крайней мѣрѣ она первая уди-
вила меня, она же будетъ, по всей вѣроятности, и послѣ-
дней. Итакъ, прыжокъ въ безконечное для дѣвушки лишь
легкій граціозный скачекъ; мужчина же, собирающійся пере-
прыгнуть эту пропасть, просто смѣшонъ. Какъ широко ни
разставляетъ онъ ноги, точно желая соразмѣрить силу
прыжка, всѣ его усилія ничто въ сравненіи съ разстояніемъ
вершинъ. Ну а можно ли представить себѣ дѣвушку, заня-
тую такими неуклюжими приготовленіями къ прыжку?
Дѣвушку можно представить себѣ бѣгающей/но этотъ бѣгъ—
игра, наслажденіе, проявленіе ея легкости и граціи. При-
готовленія же къ прыжку заключаютъ въ себѣ нѣчто діа-
лектически-обдуманное, что противно духу самой женской
природы. Прыжокъ дѣвушки—полетъ; мгновеніе—и она уже
на другой сторонѣ, стоить тамъ такая легкая, граціозная,
посылая намъ воздушные поцѣлуи... На лицѣ ея ни тѣни
— 152 —
утомленія или напряженія, она стала лишь еще прелестнѣе.
Какъ свѣжій, только что распустившійся изъ горной расще-
лины цвѣтокъ, склоняетъ она свою головку надъ пропастью;
голова кружится, глядя на нее.
Итакъ, Корделія должна изучить всѣ проявленія любви,
сумѣть оторвать свои мысли отъ всего земнаго, узкаго,
ограниченнаго, отдаться всей душой безконечному, убаю-
кивать себя вѣчной перемѣной настроеній, смѣшивать въ
грезахъ поэзію съ дѣйствительностью, быль съ вымы-
сломъ, парить мыслью въ безграничномъ просторѣ безконеч-
наго. Когда она, наконецъ, дойдетъ до этого, я закружу ее
въ страстномъ вихрѣ любви и сдѣлаю изъ нея все, что
хочу. Тогда мой трудъ будетъ оконченъ, я спущу всѣ свои
паруса, сяду рядомъ съ ней, и мы понесемся уже на ея
парусахъ! Въ самомъ дѣлѣ, разъ Корделію охватить это
всесильное эротическое упоеніе—дай Богъ только усидѣть
на рулѣ, убавляя ходъ, чтобы ничто не явилось слишкомъ
преждевременно или въ искаженномъ видѣ. То и дѣло при-
дется прокалывать въ парусахъ дырочки, и всетаки мы
будемъ нестись, какъ на крыльяхъ вѣтра.
Корделію положительно возмущаютъ собранія у моего
дядюшки. Она уже не разъ просила меня прекратить наши
визиты туда, но я всякій разъ умѣю найти предлогъ для
новаго посѣщенія. Вчера вечеромъ, возвращаясь оттуда,
она такъ страстно сжала мнѣ руку! Бѣдняжка вѣроятно
чувствовала себя порядкомъ измученной, и не мудрено.
Еслибы меня не забавляли такъ эти неестественныя вы-
ходки искусственной любви, я бы и самъ :іе выдержалъ,
пожалуй. Сегодня же я получилъ отъ нея письмо, въ кото-
ромъ она очень остроумно трунитъ надъ нелѣпымъ пове-
деніемъ влюбленныхъ. Я поцѣловалъ это письмо: оно для
меня дороже всѣхъ, прежде полученныхъ. Браво, моя Кор-
делія! Привѣтствую твои успѣхи.
— 153 —
Случилось такъ, что на Восточной улицѣ есть двѣ кон-
дитерскія, какъ разъ одна противъ другой. Въ томъ же
домѣ, гдѣ помѣшается одна изъ нихъ, но во второмъ
этажѣ, живетъ молоденькая барышня. Она обыкновенно
прячется за маленькой японской ширмочкой, закрывающей
одно изъ стеколъ окна; ширмочка эта полупрозрачна, такъ
что тотъ, кто знаетъ дѣвушку и обладаетъ хорошимъ зрѣ-
ніемъ, легко различитъ черты ея лица, между тѣмъ, какъ
посторонній, да еще съ плохими глазами, уловить лишь
смутныя очертанія какой то темной фигуры. Послѣднее до
извѣстной степени относится ко мнѣ, а первое къ моло-
дому поручику, который ежедневно, ровно въ полдень, по-
является тутъ и устремляетъ свои взоры на ширмочку.
Ширмочка то собственно и открыла мнѣ эти остроумныя
телеграфныя сношенія: въ другихъ окнахъ не видно ничего
подобнаго, и, конечно,такая одинокая заплатка на одномъ
изъ оконъ невольно наводитъ на мысль, что за ней кто то
скрывается. Однажды я сидѣлъ у окна въ кондитерской
въ домѣ, находящемся напротивъ. Былъ какъ разъ полдень.
Я не обращалъ никакого вниманія на прохожихъ, все мое
вниманіе поглощала ширмочка... Вдругъ темная фигура за
ней зашевелилась, и въ сосѣднемъ стеклѣ мелькнула изящ-
ная женская головка, ласково кивнувшая кому то. Затѣмъ
видѣніе исчезло. Я сразу заключилъ, что, во первыхъ—пред-
метъ поклона мужчина, такъ какъ движеніе молодой дѣвушки
было слишкомъ страстно, чтобы относилось къ какой ни-
будь подругѣ, во вторыхъ—появился онъ съ того угла
улицы, который видѣнъ изъ за ширмочки. Барышня усѣ-
лась, слѣдовательно, такъ, чтобы ей возможно было запри-
мѣтить своего избранника еше издалека и, пожалуй, даже
привѣтствовать его воздушными поцѣлуями изъ за своей
баррикады.
Я угадалъ. Ровно въ 12 часовъ является самъ герой
этого маленькаго любовнаго приключенія, милѣйшій г. по-
ручикъ.—Сегодня я возсѣдаю уже у окна другой кондитер-
ской, находящейся въ томъ же домѣ, гдѣ живетъ барышня.—
— К4
Поручикъ увидалъ ее. Смотрите же другъ мой, отвѣсить
изящный поклонъ во второй этажъ—дѣло вовсе не шуточ-
ное! Однако, онъ недуренъ; стройный стань, орлиный носъ,
черные волосы, фуражка на бекрень... Теперь держитесьі
Ваши ноги начинаютъ уже писать мыслете.... Это произво-
дить на глазъ такое же ощущеніе, какое является во рту
во время зубной боли, съ тою лишь разницей, что тогда
зубы становятся какъ будто длиннѣе обыкновеннаго, а тутъ—
ноги. Разумѣется, если сосредоточиваешь всѣ силы души
по взорѣ, направленномъ во второй этажъ, то отвлекаешь
черезчуръ много силы отъ ногъ!... Прошу извинить меня,
г. поручикъ, что я осмѣливаюсь перехватить вашъ взоръ
въ его заоблачномъ полетѣ! Многоговорящимъ этого взора
назвать нельзя, но многообѣщающимъ, пожалуй. 11 вотъ всѣ
эти обѣщанія такъ сильно ударяютъ г. поручику въ голову,
что онъ шатается и.... и., шлепсъ! Нѣть, это ужъ слиш-
комъ печально! Будь только въ моей власти, я ни за-
чго не допустилъ бы этого! Право, онъ слишкомъ милъ
для такого крушенія. Роковое паденіе! Вѣдь, если хочешь
произвести на даму сердца впечатлѣніе изящнаго кавалера,
то ужъ никакъ нельзя издать! Это всегда надо имѣть въ
виду. Вотъ если являешься въ видѣ обыкновенной интелли-
гентной величины, тогда дѣло другое! II упадешь, такъ
никого не удивишь!...
Но какое же впечатлѣніе произвело это позорное па-
деніе героя на нашу героиню? Къ сожалѣнію, я не могу
сидѣть одновременно по обѣимъ сторонамъ этого Дарда-
нельскаго пролива. Положимъ, можно было бы посадить
по ту сторону какого нибудь пріятеля, но.... во первыхъ я
люблю наблюдать самъ, во вторыхъ нельзя знать какія по-
слѣдствія могутъ выйти для меня изъ всей этой исторіи,—
въ иныхъ случаяхъ неудобно имѣть соучастника.
Мой милый поручикъ начинаетъ, однако, мнѣ надоѣ-
дать. Изо дня въ день, появляется онъ тутъ во всемъ
блескѣ полной формы. Вѣдь это же просто непозволи-
тельное терпѣніе. Ну прилично-ли это для военнаго? Раз-
153
вѣ у васъ нѣтъ съ собою оружія? Чтожъ вы не возьмете
этого дома приступомъ и не увезете дѣвушку? Еще будь
вы какой нибудь студентъ или семинаристъ, питающійся
надеждами, тогда дѣло другое. Впрочемъ, я готовъ, пожалуй,
простить вамъ ваше поведеніе, потому что... дѣвушка нра-
вится мнѣ все больше и больше’.... Каріе глаза такъ и
свѣтятся шаловливымъ лукавствомъ... При видѣ васъ, лицо
ея озаряется какой то особенной прелестью, она стано-
вится ‘еще милѣе... Изъ этого я заключаю, что у нея бога-
тая фантазія. А фантазія—природное косметическое сред-
ство прекраснаго пола, куда лучше всѣхъ патентованныхъ,
искусственныхъ.
♦
* *
Моя Корделія!
Что такое тоска, этотъ душевный мракъ, эта тьма?
Плохіе поэты риѳмуютъ на это—тюрьма. Какая нелѣпость!
Развѣ тоскуетъ лишь тотъ, кто сидитъ въ тюрьмѣ? Развѣ
не тоскуютъ на свободѣ? Будь я свободенъ, какъ бы я
тосковалъ! А вѣдь, собственно говоря, я свободенъ, какъ
птица, и всетаки тоскуюі Тоска не покидаетъ меня, когда
я иду къ тебѣ. когда ухожу отъ тебя, даже, когда сижу
рядомъ съ тобой, я тоскую о тебѣ! Но развѣ можно тоско-
вать о томъ, что имѣешь' Да—если боишься потерять его
въ слѣдующую же минуту. Моя тоска—вѣчное нетерпѣніе.
Лишь переживъ вѣчность и убѣдившись, что ты во всякую
минуту принадлежала мнѣ, мнѣ одному, могъ бы я спокойно
вернуться къ тебѣ и вновь пережить съ тобой эту вѣчность.
Если бы и тогда у меня не хватило терпѣнія даже ня
минутную разлуку съ тобой, то я могъ бы по крайней мѣрѣ
быть спокойнымъ въ тѣ минуты, когда сидѣлъ бы рядомъ съ
тобой.
Твой Іоаннъ.
— 156 —
Моя Корделія’.
Передъ нами стоитъ маленькій кабріолетъ. Онъ малъ,
но для меня онъ больше всего на свѣтѣ, такъ какъ доста-
точно великъ для насъ двоихъ. Онъ запряженъ парой
коней, дикихъ и необузданныхъ, какъ силы стихій, нетер-
пѣливыхъ, какъ моя страсть, смѣлыхъ, какъ твои мысли.
Хочешь, я увезу тебя, моя подруга! Молви лишь слово,
и—натянутыя воэжи ослабнутъ, кони вырвутся на волю и
помчатся, унося насъ въ безумно-быстромъ бѣгѣ! Я увезу
тебя, но не огъ людей къ людямъ же, нѣтъ, мы умчимся
совсѣмъ изъ міра дѣйствительности. Вотъ кони взвиваются
на дыбы, экипажъ подымается... Кони несутся почти верти-
кально, ввысь... Мы пролетаемъ сквозь облака, стремясь въ
необъятный просторъ неба... Свистъ и шумъ вокругъ насъ...
Что это? Сидимъ ли мы сами неподвижно, а весь міръ дви-
жется, или это дѣйствительно мы мчимся въ безумно-смѣ-
ломъ полетѣ? Если у тебя кружится голова, моя Корделія,
крѣпче держись за меня, у меня голова не закружится.
Этого не можетъ случиться ни въ духовномъ смыслѣ, если
думаешь о другомъ —а я думаю лишь о тебѣ—ни въ фи-
зическомъ, если устремляешь взоръ на одинъ предметъ —
а я смотрю лишь на тебя. Держись же крѣпче, и — пусть
рушится міръ, пусть легкій экипажъ исчезнетъ изъ подъ
нашихъ ногъ, мы все таки останемся въ объятіяхъ другъ
друга, витая въ гармоніи сферъ!
Твой Іоаннъ.
Это ужь изъ рукъ вонъ! Лакей мой продежурилъ подъ
проливнымъ дождемъ цѣлыхъ шесть часовъ, а я самъ—
два, карауля эту миленькую Шарлоту Ганъ. Она каждую
среду, между двумя и пятью часами, навѣщаетъ свою старую
тетку, и вдругъ, какъ на зло, не явилась именно сегодня,
когда я такъ хочу встрѣтить ее! А зачѣмъ? Затѣмъ, что
— 157 —
она всегда навѣваетъ на меня какое то особенное настрое-
ніе. Я кланяюсь ей, она дѣлаетъ мнѣ реверансъ съ такой
миной, точно готова провалиться сквозь землю, а между
тѣмъ взоръ ея говоритъ, что она на седьмомъ небѣ1. Этотъ
реверансъ, мина и выраженіе глазъ зажигаютъ во мнѣ свя-
щенный огонь желанія.... Но этимъ, впрочемъ, и ограничи-
вается мой интересъ къ ней. Я добиваюсь только ея по-
клона; большаго, если бы даже она сама пошла мнѣ на
встрѣчу, Мнѣ отъ нея не нужно. Но поклонъ ея вызы-
ваетъ во мнѣ нужное настроеніе, которое я и трачу затѣмъ
на Корделію. Пари держу, что лукавая дѣвчонка какъ ни-
будь да проскользнула мимо нашего носа. Не въ однѣхъ
только комедіяхъ, въ дѣйствительной жизни тоже очень
трудно усмотрѣть за молодой дѣвушкой, тутъ надо быть
стоглазымъ Аргусомъ. Преданіе говорить, что была нѣ-
когда нимфа Кордея, дурачившая мужчинъ. Она обитала въ
лѣсу замани вала жертву въ самую чашу и исчезала. Такъ
хотѣла она между прочимъ подшутить и надъ Янусомъ, но
онъ самъ подшутилъ надъ ней: у него вѣдь были глаза и на
затылкѣ.
Письма мои достигаютъ своей цѣли, они развиваютъ
Корделію, хотя еше и не въ эротическомъ смыслѣ. Для
этого письма не годятся, тутъ нужны маленькіе Ьііісіз-ііоих.
Чѣмъ короче, сосредоточеннѣе будетъ содержаніе этихъ за-
писочекъ, тѣмъ оно будетъ вдрывчатѣе и тѣмъ скорѣе онѣ
воспламенятъ въ ней эротическія чувства. Не желая однако
развить въ ней черезмѣрную сентиментальность я буду слегка
подмораживать ея пылкія чувства ироніей разговоровъ, что
въ то же время возбудитъ въ ней жажду къ опьяняющему
напитку писемъ. Эти послѣднія смутно намекнутъ ей о
какомъ то таинственномъ, высшемъ наслажденіи а когда
въ ея душѣ загорится наконецъ страстное желаніе и ожи-
даніе этого наслажденія, письма прекратятся. Такое искус-
ственное сопротив. іеніе съ мо«й стороны сдѣлаетъ то, что
— 158 —
ожидаемое воплотится въ ея душѣ въ яркое представленіе,
станетъ какъ бы ея собственной мыслью, влеченіемъ ея
собственнаго сердца... Этого мнѣ только и нужно.
* *
♦
Моя Корделія!
Гдѣ то въ городѣ живетъ семейство: мать—вдова и три
дочери. Двѣ изь нихъ учатся стряпать вь «Королевской
кухнѣ». Было это весною, часовъ въ 5 пополудни. Дверь
въ гостиную тихо отворилась, чей го пытливый нзоръ огля-
дѣлъ комнату. Никого изъ хозяевь нѣтъ, только у рояля
сидитъ молодая дѣвушка. Дверь неслышно притворилась
на половину,—изъ передней подслушиваютъ. Играетъ на
рояли не артистка, не го дверь, затворилась бы пожалуй
накрѣпко; молодая дѣвушка играетъ какую то шведскую
пѣсню о кратковременности красоты и юности. Слова пѣсни
какъ будто смѣются нйдь юностью и красотой, но юность
и красота самой дѣвушки смѣются надъ словами пѣсни.
Кто правъ, дѣвушка или пѣсня? Звуки льются такъ тихо
и меланхолично, какъ будто грусть рѣшаетъ споръ въ
свою пользу. Но грусть тутъ не судья. Что общаго между
уіромъ и вечеромъ? Клавиши дрожать и стонутъ... Духи
резонанса встаютъ въ смятеніи и не понимаютъ другъ
друга... Моя Корделія, зачѣмъ такъ горячо, зачѣмъ эта
страсть. Какой промежутокъ времени долженъ однако отдѣ-
лять насъ огъ событія, чтобы мы могли вспоминать о немъ
и какой—чтобы тоска воспоминанія не могла больше уло-
вить его? Для большинства людей существуютъ въ этомъ
отношеніи извѣстныя границы: они не могутъ вспоминать
ни того, чтс слишкомъ близко къ нимъ по времени ни
того, что слишкомъ далеко. Я же не знаю границъ: пере-
житое вчера я могъ бы отодвинуть отъ себя за тысячу лѣтъ
и все таки могу вспоминать о немь, какъ о вчерашнемъ....
Твой Іоаннъ.
159
Моя Корделія!
Я долженъ довѣрить тебѣ тайну моя подруга! Кому же
и дорѣрить мою тайну какъ не тебѣ? Отзывчивому эхо? Оно
выдало бы ее. Звѣздамъ? Онѣ свѣтятся такимъ холоднымъ
безучастнымъ блескомъ. Дюдямъ? Люди не поймутъ. Тебѣ
одной довѣряю я мою тайну ты вѣдь сумѣешь хранить ее.
Слушай же: Есть на свѣтѣ дѣвушка, прекраснѣе мечты,
ярче солнечнаго луча, глубже моря, горделивѣе полета
орла. О, склони же свою головку ко мнѣ на плечо, при-
никни къ моимъ устамъ и внимай моей рѣчи, чтобы ни
одно слово не ускользнуло отъ тебя: эту дѣвушку я люблю
больше жизни,—она моя жизнь—больше всѣхъ моихъ жела-
ній,—она мое единственное желаніе—больше всѣхъ моихъ
мыслей, —она моя единственная мысль! Я люблю ее горя-
чѣе, чѣмъ солнце—полевой цвѣтокъ, нетерпѣливѣе чѣмъ
раскаленный песокъ пустыни—дождыі Я льну къ ней всей
душой, всѣмъ моимъ существомъ нѣжнѣе, чѣмъ взоръ ма-
тери къ любимому ребенку, довѣрчивѣе чѣмъ душа моля-
щагося къ божеству, неразрывнѣе чѣмъ растеніе къ сво-
ему корню!.... Внезапный наплывъ мыслей клонитъ твою
головку къ груди, подымающейся къ ней на помощь... Ты
поняла меня, моя Корделія, ты ничего не пропустила изъ
моей рѣчи, ты поняла ее вполнѣ! Да, развѣ я могу сомнѣ-
ваться въ тебѣ? II ты сохранишь мою тайну, я могъ довѣ-
рить ее тебѣ.—Говорятъ, что преступники обязываются къ
молчанію своимъ соучастіемъ въ преступленіи. — Я довѣ-
рилъ тебѣ свою тайну, составляющую содержаніе всей моей
жизни... Не хочешь ли и ты въ свою очередь сообщить
мнѣ нѣчто до того важное, прекрасное и цѣломудренное,
что всѣ силы небесныя и земныя поднялись бы въ гнѣвѣ,
еслибъ это было выдано постороннимъ!
Твой Іоаннъ.
160
Моя Корделія!
Темныя тучи заволокли небо, сдвинулись, какъ хмурыя
брови, на его гнѣвномъ челѣ; лѣсъ стонетъ и качается,
бросаемый изъ стороны въ сторону тревожными сновидѣ-
ніями. II я потерялъ тебя въ лѣсу!... За каждымъ деревомъ
мерещится мнѣ женская фигура, похожая на тебя... Я при-
ближаюсь, и видѣніе исчезаетъ за слѣдующимъ деревомъ.
Что же ты не показываешься, не даешься мнѣ? Все мутится
въ моей головѣ, въ глазахъ мѣшается.....Іеревья теряютъ
свои рѣзкія очертанія и сливаются въ какомъ то морѣ
тумана, гдѣ скользятъ и таютъ воздушные женскіе приз-
раки, похожіе на тебя... Тебя же все нѣгъ, и нѣтъ!...
Твой образъ лишь какъ то неуловимо мелькаетъ средь
пѣнистыхъ волнъ воображенія .. Но я счастливъ и тѣмъ,
что вижу образы, хоть чуть напоминающіе тебя. Чѣмъ
объяснить ихъ появленіе? Богаты мъ-л и единствомъ твоего
существа или бѣдной многосторонностью моего? Любить
одну тебя, не значить ли это—любить весь міръ?
Твой Іоаннъ.
Интересно было бы записывать всѣ наши разговоры съ
Корделіей. Къ сожалѣнію это не возможно. Вѣдь если бы
даже и удалось вспомнить каждое слово, которымъ мы
обмѣнялись, то какъ возстановить нервь всей бесКды? Какъ
передать эту неожиданность восклицаній, страстность бле-
снувшей мысли, невольный порывъ желанія, словомъ все,
составляющее жизненный элементъ бесѣды? Я болѣе не
подготовляй сь къ разговорамъ съ Корделіей, это протп-
ворѣчило бы самому существу разговора, разъ онъ долженъ
носить эротическій оттѣнокъ. Но содержаніе моихъ писемъ у
меня всегда въ памяти, и я постоянно имѣю въ виду вызван-
ное ими въ Корделіи настроеніе. Мнѣ конечно въ голову не
приходить справляться, прочла ли она эти посланія, — въ
этомъ и безъ того не трудно убѣдиться,—и вообще я избѣ-
..ки|>КБ1Ч>[»*Г.~.
161
11
гаю всякаго прямого разговора о нихъ; за то черезъ всю
нашу бесѣду проходитъ какъ бы нить, таинственно под-
держивающая связь съ ними, иногда для гелю, чтобы силь-
нѣе запечатлѣть въ ней извѣстное настроеніе, иногда же.
чтобы сгладить его и ввести ее въ заблужденіе. Вь послѣд-
немъ случаѣ я имѣю въ виду, что она можетъ перечесть
письмо, получить новое впечатлѣніе и т. д.
Съ Корделіей іцюизошла или вѣрнѣе происходить какая
то перемѣна. Чтобы опредѣіить ея настоящее душевное
настроеніе, я назову его, пожалуй, «пантеистически — смѣ-
лымъ». Это сразу читается въ ея взглядѣ: въ немъ свѣ-
тится какое то безумно смѣлое ожиданіе, жажда чего то
необыкновеннаго и въ то же время, какъ будто грустная
недовѣрчивость, мечтательность, почти мольба... Она ищетъ
чудеснаго внѣ себя, она готова молить, чтобы оио явилось—
какъ будто не въ ея власти вызвать его! Противъ всего
зтого надо принять мѣры, иначе я слишкомъ рано получу
перевѣсъ надъ нею. Вчера еще она сказала, что г.о мнѣ
есть нѣчто царственное; она. пожалуй, готова преклониться
предомной, но этого нельзя допускать. Ты права, моя
дорогая, во мнѣ» есть нѣчто царственное, но ты и не по-
дозрѣваешь, какимъ царствомъ я управляю! Я царствую
надъ своими страстями! Я держу ихъ въ тѣсномъ заклю-
ченіи, какъ Эолъ—бури, лиги, изрѣдка давая волю, то
одной, то другой. Теперь нужно будетъ подлить въ мои
письма сладкаго яда лести. Лесть придасть ей извѣстную
долю самоувѣренности, опредѣлитъ границы моихъ и ея
преимуществъ гакъ, что перевѣсъ окажется пока на ея
сторонѣ. Лесть, однако, опасное оружіе, и обходиться съ
нимъ надо очень осторожно. Иногда приходится ставить
самаго себя очень высоко, оставляя, впрочемъ, свободной
самую верхнюю ступень, иногда—очень низко. Первое
ведетъ къ цѣли преимущественно въ духовныхъ отноше-
ніяхъ, второе же—въ эротическихъ.
162
Теперь подумаемъ: обязана ли она мнѣ чѣмъ нибудь?
Нѣтъ.—Желаю ли я самъ, чтобы она была мнѣ обязана?
Нѣтъ. Я слишкомъ тонкій знатокъ эротическаго, чтобы
позволить себѣ такія глупости. II если бы даже дѣйстви-
тельно оно было такъ, я всѣми силами постарался бы за-
ставить позабыть объ этомъ ее, и усыпить такую мысль
въ самомъ себѣ. У всякой молодой дѣвушки, какъ и у
Аріадны, есть нить, помогающая отыскать дорогу въ лаби-
ринтъ ея сердпа... но не ей самой, а другому.
Моя Корделія!
Скажи, и—я повинуюсь. Желаніе твое — приказаніе,
просьба—могучее заклинаніе, всякая, даже мимолетная при-
хоть— счастье для мсияі Вѣдь я, повинуясь тебѣ, нахожусь
не внѣ. тебя, какъ покорный духъ изъ «Тысячи и одной
кочи>, нѣтъ: ты говоришь—воля теоя принимаетъ опре-
дѣленныя формы, создается, а съ нею и я. Я—душевный
хаосъ, ожидающій слова твоего!
Твой Іоаннъ!
Моя Корделія!
Ты знаешь, какъ я люблю бесѣдовать сь самимъ собой?
Въ себѣ самомъ я нашелъ самаго интереснаго собесѣдника
изъ всѣхъ моихъ знакомыхъ. Иногда я боялся, что у меня
не хватитъ матеріала для этихъ бесѣдъ, теперь же я увѣ-
ренъ, что онъ никогда не изсякнетъ: теперь у меня есть
ты! Я говорю о тебѣ съ самимъ собою, т. е. о самомъ
интересномъ предметѣ съ самымъ интереснымъ собесЬдни-
ІбЗ
комъ. Увы! Я—только интересный собесѣдникъ, ты же—
интереснѣйшій предметъ бесѣды!
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Ты говоришь, что я полюбилъ тебя такъ еще недавно...
Тебя какъ будто безпокоить мысль, что я могъ любитъ
ранъше? Слушай: есть старинныя рукописи, въ которыхъ
острый взглядъ знатока сразу улавливаетъ блѣдные слѣды
древняго письма, выцвѣтшіе оть времени и теперь почти
исчезнувшіе подъ новыми письменами. Тогда новое письмо
вытравляется, стирается и возстановляется древнее. Твой
взоръ помогъ мнѣ найти въ себѣ меня самаго. Я далъ заб-
венію стереть съ моей души все наносное, не касающееся
тебя, и что же? Я открылъ на днѣ моей души древнія и
вмѣсгк съ тѣмъ божественныя письмена, я открылъ, что
моя любовь къ тебѣ родилась вмѣстѣ со мною!
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Какъ можетъ существовать государство, раздѣливі ееся
въ самомъ себѣ, ведущее борьбу съ самимъ собою* Какъ
существую я, ес,іи силы моей души раздѣлились и борятся
между собою? Изъ за чего? Изъ за тебя. Я хочу найти
спокойствіе въ мысли, что люблю тебя. Но какъ же дости-
гнуть этого спокойствія? Одна изъ борющихся силъ хочетъ
убѣдить другихъ, что она сильнѣе, искреннѣе всѣхъ лю-
би тъ тебя, другая хочетъ того же и. т. д. Если бы эта
164
борьба происходила внѣ меня, она бы не особенно встре-
вожила меня; я не побоялся бы ничего, пусть даже кто
нибудь дерзнулъ бы влюбиться или не влюбиться въ тебя,—
и то и другое одинаково преступно—но эта борьба во мнѣ
самомъ убиваетъ меня! Это—страсть, раздѣлившаяся въ
самой себѣ!
Твой Іоаннъ.
Да, да, прелестная рыбачка, прячься, прячіхя себѣ за
деревьями, подымай свою ношу,—къ тебѣ такъ идетъ это
легкое сгибаніе стана! Сь какой природной граціей согну-
лась ты подъ связкой хвороста, собраннаго тобой...
Да, подумать только, что такое изящное, стройное созданіе
обречено таскать хворость! Ты наклоняешься и вновь вы-
прямляешься, какъ танцовщица, выказывая при этомъ кра-
соту своихъ формъ: тонкую талію, широкія плечи, пышную
грудь.... Да, все это оцѣнитъ въ тебѣ всякій знатокъ пре-
краснаго. Ты пожалуй скажешь: «Какія пустяки! Городскія
дамы куда красивѣе».... Эхъ, дитя мое’ Ты еше не знаешь,
сколько на свѣтѣ фальши. Продолжай ка лучше свой путь
въ этотъ огромный лѣсъ, который тянется, вѣроятно, безъ
конца, безъ края! А можеть быть ты вовсе не простая
рыбачка, а сказочная заколдованная принцесса, находящаяся
въ плѣну у какого нибудь злого чародѣя? Только у такого
и хватитъ жестокости заставлять тебя таскать хворость.
Зачѣмъ, однако, ты въ самомъ дѣлѣ такъ углубляешься въ
чащу? Вѣдь, если ты дѣйствительно рыбачка, то тебѣ нужно
идти въ рыбачій поселокъ, по дорогѣ мимо меня.—Такъ,
такъ, иди себѣ по тропинкѣ, игриво вьющейся между
деревьями — я не потеряю тебя изъ виду; оглядывайся,
сколько хочешь—меня тебѣ не сдвинуть съ мѣста! Желаніе
не увлекаетъ меня; я сижу себѣ спокойно на изгороди и
курю сигару. Подвернись ты мнѣ въ другое время—по-
іі>5 —
жалуй... Ты все продолжаешь оглядываться на меня, взоръ,
твой блеститъ такъ лукаво... легкая походка такъ и манить...
Я знаю, куда ведетъ твой путь! Въ чашу густого лѣса, гдѣ
тихо шепчутъ деревья, гдѣ царить тишина, полная звуковъ...
Смотри, само небо покровительствуетъ тебѣ: солнце пря-
чется за облаками, въ лѣсу темнѣетъ... деревья сдвигаются^
образуя таинственную завѣсу... Прощай, моя очарователь-
ная рыбачка, спасибо за эту прекрасную минуту! Твоя кра-
сота и грація произвели на меня чудное впечатлѣніе, хоть
и не достаточно сильное, чтобы сдвинуть меня съ моей
твердой позиціи на изгороди, но зато богатое внутреннимъ
содержаніемъ.
Іаковъ, заключившій съ Лаваномъ условіе—брать себѣ въ
награду лишь пестрыхъ овецъ, раскладывалъ въ ручьѣ,,
откуда пили овцы, пестрыя палки. Такъ и я повсюду помѣ-
щаю передъ Корделіей себя, взоръ ея постоянно обращенъ
на меня. Она думаетъ, что въ этомъ сказывается одно лишь
нѣжное, заботливое вниманіе влюбленнаго, но у меня имѣется
въ виду другая цѣіь. Я добиваюсь, чтобы она потеряла
интересъ ко всему остальному, постоянно видѣла передъ
своими духовными очами одного меня!
Моя Корделія!
Да развѣ я могу забыть тебя?! Развѣ моя іюбовь къ
тебѣ дѣло памяти? Пусть время сотретъ съ своихъ скри-
жалей все, пусть уничтожить даже самую память—отно-
шенія мои къ тебѣ не потеряютъ своей силы, ты не бу-
дешь забыта. Забыть тебя! О чемъ же я сталъ бы тогда
помнить? Я вѣдь забылъ самого себя, чтобы помнить о
тебѣ; забывъ же тебя, мнѣ пришлось бы вспомнить о себѣ,
но въ ту же минуту, какъ я вспомню о себѣ, я не могу

не вспомнить и о тебѣ1. Забыть тебя? Да что же было бы
тогда?! Есть старинная картина, изображающая Аріадну,
которая тревожно вскочила съ своего ложа и впилась взо-
ромъ въ уплывающій на всѣхъ парусахъ корабль. Рядомъ
съ Аріадной стоитъ Амуръ съ лукомъ безъ тетивы и ути-
раетъ слезы. Немного поодаль видна женская фигура с ь
крыльями за плечами и шлемомъ на головѣ; думаютъ, что
она изображаетъ Немезиду. Представъ же себѣ эту самую
картину, но въ нѣсколько измѣненномъ видѣ: Амуръ не
плачетъ и лукъ его цѣл ь,—вѣдь ты же не сдѣлалась бы ни
менѣе прекрасной, ни менѣе обаятельной отъ тоію, что
я потерялъ разумъ?... Итакъ, Амуръ улыбается и готовь
спустить стрѣлу; Немезида тоже не стоитъ спокойно, она
тоже натягиваетъ лукъ. Затѣмъ, на старой картинѣ на
кормѣ уплывающаго корабля виднѣется мужская фигура,
углубленная въ какую-то работу; ее считаютъ Теэеемъ. На
моей же картинѣ, онъ стоить на кормѣ, тоскливо смотритъ
на оставленный берегъ и простираетъ къ нему руки: онъ
раскаялся, или вѣрнѣе, безуміе оставило его, но корабль
уносить’... И Амуръ и Немезида, оба готовы спустить свои
стрѣлы, и онѣ попадутъ въ цѣль: обѣ ударять ему вь
сердце, въ знакъ того, что любовь была для него Немези-
дой—мстительницей.
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Обо мнѣ говорятъ, что я влюбленъ въ самого себя.
Меня это нисколько не удивляетъ. Какъ же могутъ замѣ-
тить посторонніе, что я способенъ любить, если я люблю
одну тебя? Они даже и подозрѣвать этого не могутъ, - нѣдь
я люблю только тебя. Ну что же? Пусть я влюбленъ въ
самого себя... А почему? Потому что люблю,тебя, люблю
все, принадлежащее тебѣ, люблю между прочимъ и себя:
— 167 —
мое «я» тоже вѣдь принадлежитъ тебѣ. Если бы я разлю-
билъ тебя, я бы разлюбилъ и себя! Итакъ, то, въ чемъ
профаны видятъ доказательство высшаго эгоизма, будетъ
теперь для твоего просвѣщеннаго взора лишь выраженіемъ
чистѣйшей любви и симпатіи. То, въ чемъ они видятъ
одно прозаическое чувство самосохраненія, будетъ для тебя
проявленіемъ восторженнѣйшаго самоуничтоженія!
Твой Іоаннъ.
*
Я особенно опасался того, что душевное развитіе Кор-
деліи займетъ у меня слишкомъ много времени; вижу, однако,
что она дѣлаетъ быстрые успѣхи. Теперь, чтобы поддер-
жать въ ней этотъ подъемъ духа, надо постоянно волно-
вать ея душу. Нельзя допустить, чтобы силы ея упали
раньше времени, т. е. раньше наступленія той поры, когда
время для нея совсѣмъ перестанетъ существовать!
Да, истинная любовь не пойдетъ по большой дорогѣ,—
по ней ходитъ только бракъ; она не изберетъ и проселоч-
ной тропинки,—тропинка эта уже протоптана; любовь пред-
почитаетъ сама пробивать себѣ дорогу. А въ такомъ слу-
чаѣ, что можетъ быть лучше, удобнѣе Коршунова лѣса?
Можно углубиться въ самую чащу, тамъ не встрѣтишь ни
души посторонней и, гуляя въ такомъ уединеніи, рука объ.
руку, отлично поймешь другъ друга... То, что прежде только
смутно радовало или томило васъ, станетъ вдругъ яс-
нымъ... Да, вотъ этотъ чудный букъ—нѣмой свидѣтель ва-
шей любви. Подъ его кудрявой листвой вы признались другъ
другу” въ любви, и воспоминаніе ярко вспыхнуло въ ва-
шихъ сердцахъ: вы вновь увидали себя на балу, почувство-
вали первое пожатіе рукъ... Вы вспомнили, какъ вы раз-
168
стались. затѣмъ, какъ потомъ думали объ этой чудной
встрѣчѣ, не смѣя еще признаться въ своей любви не только
другъ другу, но и самимъ себѣ. — Право очень интересно под-
слушать все этоп прослѣдить такимъ образомъ любовный ро-
манъ двухъ юныхъ существъ. Вотъ они упали подъ деревомъ
на колѣни, клянутся другъ другу въ вѣчной любви, и пе-
чатью, скрѣпляющей этоть договоръ ненарушимаго союза,
былъ первый поцѣлуй. Эта сцена какъ разъ кстати навѣяла
на меня такое настроеніе, какое мнѣ понадобится сегодня для
разговора съ Корделіей.—Итакъ, этотъ бутсъ сталъ нечаян-
нымъ свидѣтелемъ вашего свиданія. Что-жь, дерево вообще
недурной свидѣтель, но одного такого свидѣтеля все таки
какъ будто маловато. Положимъ, вы увѣрены, что и небо
было вашимъ свидѣтелемъ, но небо... вѣдь это ужъ слиш-
комъ абстрактная идея! Потому то и явился еще одинъ
свидѣтель—я. Не показаться ли мнѣ теперь? Нѣть, меня
могутъ узнать, и это пожалуй повредитъ мнѣ въ будущемъ...
Или не выйти ли мнѣ изъ за кустовъ тогда, когда они бу-
дутъ уходить, и такимъ образомъ дать имъ понять о моемъ
присутствіи? Нѣтъ и это нецѣлесообразно. Нецѣлесообразно?
Да развѣ у меня есть какая нибудь цѣль?—Пока еще довольно
неопредѣленная.... но я предвижу, что «они» могутъ мнѣ
понадобиться для новаго сильнаго ощущенія... Итакъ пусть
ихъ тайна останется тайной... т. е., пока мнѣ это будетъ
удобно и угодно. Они въ моей власти, я могу даже разлу-
чить ихъ, если захочу: я знаю ихъ тайну, а отъ кого я могъ
узнать ее?—Повидимому лишь отъ него, или отъ нея. Такъ
вотъ, когда мнѣ нужно будетъ это новое ощущеніе, я поражу
ихъ этимъ внезапнымъ открытіемъ. Но на кого направить
ударь? Если сказать <ему», что <она» выдала мнѣ тайну, онъ,
пожалуй, лишь вѣжливо пожметъ плечами: ото невозможно»!
А если хей»?... Пари держу, что она повѣрить и возмутится:
«какъ это гнусно»! и т. д. Итакъ, ура’... А вѣдь это почти
злорадство съ моей стороны. Ну да тамъ еще видно будетъ.
Впрочемъ.если окажется,что только отъ < нея» и только именно
этимъ путей ь я могу получить нужное мнѣ впечатлѣніе во всей
169
его полнотѣ, то дѣлать нечего—придется воспользоваться
случаемъ!
Моя Корделія!
Я бѣденъ, ты—мое богатство! Я мраченъ, ты—мой свѣтъ^
У меня нѣтъ ничего, но я ни въ чемъ не нуждаюсь. Да и
какъ же я могу имѣть что нибудь? Какъ можетъ обладать
ч ѣмъ либо тотъ, кто потерялъ власть надъ самимъ собою?
Я счастливъ какъ дитя, которое не можетъ и не должно
обладать ничѣмъ. У меня тоже нѣть ничего, и я самъ весь
принадлежу тебѣ. Я болѣе не существую самъ по себѣк
я пересталъ существовать, чтобы стать твоимъ.
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Какой смыслъ въ словѣ «моя»? Вѣдь оно не обозначаетъ-
того, что принадлежитъ мнѣ, но то, чему принадлежу я,
что заключаетъ въ себѣ все мое существо. Это «то» яв-
ляется моимъ, лишь настолько, насколько я принадлежу ему
самъ. «Мой Богъ», вѣдь, это не тотъ Богъ, Который при-
надлежитъ мнѣ, но Которому принадлежу я. То-же самое
и относительно выраженій: моя родина, мое призваніе, моя
страсть, моя надежда. Не существуй уже съ давнихъ вре-
менъ понятія о безсмертіи, мысль о томъ, что я твой, соз-
дала бы его.
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Кто я? Скромный пѣвецъ твоей побѣды, танцовщикъ,
слегка поддерживающій тебя, когда ты граціозно и легко
170
поднимаешься на воздухъ, вѣтвь, на которой ты отдыхаешь
на мгновеніе отъ своего воздушнаго полета, или басъ, от-
тѣняющій мечтательно серебристые звуки твоего сопрано,
заставляя ихъ подыматься еще тономъ выше?... Что я такое
наконецъ? Я — земная тяжесть, приковывающая тебя къ
землѣ, я—тѣло, матерія, земля, прахъ, пепелъ, ты же, моя
Корделія, ты—душа, духъ!
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Любовь—все, и для того, кто любитъ, все остальное
теряетъ всякое другое значеніе, кромѣ того, какое придаетъ
ему любовь. Если бы какой нибудь женихъ признался своей
невѣстѣ, что онъ интересуется и другой дѣвушкой, то ока-
зался бы пожалуй преступнымъ въ ея глазахъ, она возму-
тилась бы. Ты же, я знаю, увидѣла бы въ такомъ признаніи
лишь преклоненіе передъ тобой. Вѣдь ты знаешь, что по-
любить другую для меня невозможно, а если случится нѣчто
похожее на это, то только потому, что моя любовь къ тебѣ
бросаетъ свой отблескъ и на все окружающее. Да, моя душа
полна одною тобою, и жизнь получаетъ для меня теперь
совсѣмъ иное значеніе: она превращается въ миѳъ о
тебѣ!
Твой Іоаннъ.
* »
*
Моя Корделія!
Любовь уничтожила во мнѣ все! У меня остался лишь
голосъ мой, который вѣчно повторяетъ тебѣ, что я люблю
тебя! Но ты вѣдь не устала внимать ему, хотя онъ и сто-
рожитъ твой слухъ повсюду? — На разнообразномъ, вѣчно
мѣняющемся фонѣ много сознанія твой чистый и цѣльный
образъ выступаетъ еше ярче, еще рельефнѣе.
Твой Іоаннъ.
171
Моя Корделія!
Въ старинныхъ легендахъ разсказывается объ озерѣ,
влюбленномъ въ молодую дѣвушку. Моя душа похожа на
такое озеро Оно то спокойно даетъ твоему образу отра-
жаться въ его недвижной глубинѣ, то вдругъ вообразитъ,
что наконецъ схватило твой образъ, и бурно выступаетъ
изъ береговъ, чтобы не дать ему ускользнуть, го опять
утихаетъ и лишь слегка колышется, играя твоимъ изобра-
женіемъ, то вновь темнѣетъ, мечется и бьется въ отчаяніи,
вообразивъ, что потеряло его. Моя душа похожа на озеро,
влюбленное въ тебя.
Твой Іоаннъ.
« *
*
Откровенно говоря: даже не обладая особенно пылкой
фантазіей, можно, кажется, вообразить себя въ болѣе удоб-
номъ, а главное болѣе приличномъ экипажѣ. Ъхать съ
мужикомъ на возу, возсѣдать на мѣшкахъ съ картофелемъ!?
Такой оригинальностью если и можно возбудить вниманіе,
то лишь въ довольно невыгодномъ смыслѣ. За что ни ухва-
тишься, впрочемъ, въ минуту крайности? Бываетъ вѣдь, что
пойдешь прогуляться за городъ, да и заберешься нечаянно
слишкомъ далеко... Устанешь, конечно, ну а экипажей здѣсь
ужъ не найдется, извините. Что же прикажете дѣлать5 Обра-
дуешься и мужицкому возу съ картофелемъ’. Подсядешь и
поѣдешь преспокойно... Встрѣчныхъ никого не попадается,
значитъ все благополучно... Вотъ ужъ, недалеко и оть подго-
роднаго села... Ахъ! вотъ досада! Ну можно ли было ожи-
дать встрѣтить тутъ одного изъ городскихъ франтовъ?! Что
я—городской житель, вы сразу видите: въ деревнѣ такихъ
нѣгъ: этоіъ особенный, самоувѣренный, пытливый и нѣскоько
насмѣшливый взглядъ... Да, моя милая, ваше положеніе не
изъ красивыхъ! Вы сидите, какъ на подносѣ: мѣшки уло-
— 172 —
жены такъ неудобно, что вамъ даже некуда спуститъ ножекъ.
Впрочемъ, если вамъ угодно, мой экипажъ къ вашимъ услу-
гамъ, и если вы только не стѣсняетесь сѣсть рядомъ со
мной... Или я, пожалуй, перемѣщусь на козлы п буду очень
радъ довезти васъ до города. Ваша соломенная шляпа та-
кого неудобнаго фасона, что даже не защищаетъ васъ отъ
взгляда, брошеннаго сбоку... Напрасно вы наклоняете го-
ловку, я все-таки любуюсь вашимъ прелестнымъ профилемъ.
А, вамъ досадно, что мужикъ вздумалъ еще расклани-
ваться со мной! Но вѣдь это же вь порядкѣ вещей, что
мужикъ кланяется важному барину. Но подождите... вамъ
предстоитъ испытать еще нѣчто болѣе непріятное .. Передъ
вами постоялый дворъ, и мужикъ, конечно, не можетъ про-
ѣхалъ мимо, не засвидѣтельствовавъ своего почтенія Бахусу.
Теперь ужь я позабочусь о немъ. У меня удивительный даръ
пріобрѣтать расположеніе такихъ мужиковъ.
Вотъ если бы удалось попасть въ милость и къ вамъ!..
Мужикъ разумѣется, не въ силахъ устоять противъ моего
заманчиваго предложенія выпить стаканчикъ... Мы входимъ
въ гостепріимно открытую дверь, а тамъ... если я самъ неосо-
бенный мастеръ по части чарочки, то слуга мой постарается!
Да, возница вашъ сидитъ теперь и попиваетъ випцо,
а вы на возу.—Кто она такая однако? Мѣщанка что ли, или
дочь какого нибудь мелкаго торговца'... Если такъ, то она
необыкновенно хороша и изящна; одѣта тоже съ большимъ
вкусомъ... Папенька ея должно бытъ загребаетъ барыши
порядочные. А впрочемъ?... Можетъ статься, она богатая
и знатная барыня, которой надоѣло кататься въ коляскахъ,
и потому вздумалось добраться до дачи въ такомъ ориги-
нальномъ экипажѣ, рискуя натолкнуться на маленькія при-
ключенія. Чтожъ, подобные примѣры бывали. Мужикъ-то,
досадно, глупъ, ничего не знаетъ, только и умѣетъ пить!
Ну да ладно, пей на здоровье!—Но... неужели... Да, да
такъ и есть! Теперь я узналъ ее. Вѣдь это Мальвина
Нильсенъ, дочь богатаго коммерсанта! Помилуйте, да мы
даже знакомы! То есть, я видѣлъ ее однажды въ экипажѣ
— 173 —
на Широкой улицѣ. Она сидѣла спиной къ лошадямъ и
старалась поднять окно кареты, по это сй никакъ не уда-
валось. Я накинулъ ріпсе-пег и сь любопытствомъ слѣдилъ
за ея движеніями. Сидѣть ей было не особенно удобно:
кромѣ нея въ каретѣ сидѣло еще человѣкъ пять, такъ что
она едва едва могла пошевельнуться, а кричать караулъ
вѣрно стѣснялась. Теперешнее ея положеніе не менѣе
неловко. Итакъ, судьба положительно сводитъ меня съ
ней. Говорятъ, что она вообще большая оригиналка, и вотъ
теперь, напримѣръ, она пустилась въ такое путешествіе,
конечно, на свой страхъ.
Но вотъ мой слуга и ея возница выходятъ назадъ.
Мужикъ совсѣмъ пьянъ. Фи! Какая гадость! Вотъ испор-
ченный-то народъ, эти картофельные мужики! Ну да есть
люди и похуже ихъ!
Нечего сказать хорошо вы теперь потащитесь! Пожа-
луй, вамъ самой придется взять въ руки возжи, что будетъ
уже верхомъ оригинальности! Повторяю, мой экипажъ
стоитъ на дворѣ, вернитесь.... Но нѣть, вы упорствуете,
желаете показать, что вамъ отлично и на возу... Ну, по-
ложимъ, меня то вамъ не провести!... Я вѣдь вижу все
насквозь. Ага! Не выдержала, соскочила съ телѣги!...
Можно дескать, пойти по опушкѣ лѣса... Не торопитесь
только... Сейчасъ осѣдлаютъ мою лошадь, и я догоню
васъ...
Ну вотъ теперь никто не посмѣетъ обидѣть васъ. Да
не бойтесь же меня, не то я сейчасъ вернусь... Нѣтъ,
нѣтъ, я хотѣль только попугать васъ и полюбоваться,
вашимъ волненіемъ: оно придаетъ вашему личику новую
прелесть.
Такъ какъ вы не знаете, что мужика напоили по моему
приказанію, и такъ какъ я держу себя въ высшей степени
прилично и скромно, то вы, кажется, вполнѣ можете довѣ-
риться мнѣ. Увѣряю васъ, что все окончится вполнѣ благо-
получно,—я придамъ дѣлу такой оборотъ, что вы сами
только посігЬетесь надъ всей этой исторіей. А мнѣ такъ
хочется оказать вамъ маленькую услугу... Не опасайтесь
же какой нибудь ловушки съ моей стороны! Я—другъ сво-
боды, и того, чего мнѣ не даютъ вполнѣ добровольно—мнѣ
совсѣмъ не нужноі
Вы, впрочемъ, сами убѣдились, что продолжать путь
пѣшкомъ до самаго города невозможно. Ну, что же тутъ
колебаться? Я отправляюсь на охоту и отлично могу ѣхать
туда верхомъ, тогда какъ экипажъ мой, оставшійся на по-
стояломъ дворѣ, сейчасъ догонитъ васъ и отвезетъ, куда
вы прикажете. Самъ я, къ сожалѣнію, не могу сопровож-
дать васъ... Даю вамъ честное слово охотника,—охотники
вѣдь, какъ всѣмъ извѣстно, никогда не лгутъ, это самый
правдивый народъ на свѣтѣ. Вы согласны? Сію минуту все
будетъ въ порядкѣ, и вамъ не будетъ никакой нужды кон-
фузиться при новой встрѣчѣ со мной, по крайней мѣрѣ—
небольше, чѣмъ это идегъ къ вамъ. Теперь вы можете по-
смѣяться надъ своимъ маленькимъ приключеніемъ, и....
удѣлить мнѣ мѣстечко въ своихъ воспоминаніяхъ. Боль-
шаго я не требую, съ меня довольно: это вѣдь начало, а
я всегда был ь особенно силенъ по части всякихъ начинаній.
Вчера вечеромъ у тетки собралось небольшое общество.
Я зналъ, что Корделія непремѣнно возьмется за свое выши-
ванье, и заранѣе спряталъ въ него маленькую записку.
Она взяла работу, выронила записку, подняла ее и—вся
вспыхнула отъ нетерпѣливаго любопытства. Да, подобный
способъ доставки писемъ производитъ поразительное дѣй-
ствіе! Сама по себѣ незначительная записка, но прочитан-
ная украдкой и наскоро, въ сильномъ волненіи, пріобрѣ-
таетъ всегда какое то особенное, глубокое значеніе. Ей
видимо хотѣлось поскорѣе поговорить со мной, но я уст-
роилъ такъ, что мнѣ пришлось провожать домой одну даму,
и волей неволей бѣдная Корделія должна была дожидаться
сегодняшняго свиданія,—впечатлѣніе успѣло слѣдовательно
еше глубже врѣзаться въ ея душу. Вотъ такими-то спосо-
бами я всегда и живу въ ея мысляхъ, она всегда ждетъ
отъ меня какого нибудь новаго сюрприза.
У любви, какъ я уже не разъ замѣчалъ, своя діалектика.
Когда то я былъ влюбленъ въ одну молодую дѣвушку.
Пріѣхавъ въ прошломъ году въ Дрезденъ, я увидалъ въ
театрѣ актрису, поразительно похожую на мою прежнюю
возлюбленную. Мнѣ конечно захотѣлось убѣдиться, какъ
далеко простирается это сходство. Я познакомился съ
актрисой и убѣдился, что .несходство» было очень велико.
Сегодня я встрѣтилъ на улицѣ даму, очень похожую на
эту актрису. Да такъ пожалуй и конца не будетъ!..
Мои мысли всегда окружаютъ Корделію, я посылаю ихъ,
какъ добрыхъ геніевъ, охранятъ ее. Какъ Венера летитъ
въ колесницѣ, запряженной голубями, такъ Корделія сидитъ
въ своей тріумфальной колесницѣ, въ которую я запрегъ
мои крылатыя мысли. Она возсѣдаетъ радостная и счаст-
ливая, какъ дитя, могущественная, какъ богиня, а я скромно
иду подлѣ нея. Молодая дѣвушка всегда была и будеть
богиней всего земнаго. Никто не знаетъ этого лучше меня.
Жаль только, что это великолѣпіе такъ кратковременно
Корделія улыбается мнѣ, манитъ меня такъ довѣрчиво и
просто, какъ будто она сестра мнѣ, но мой страстный
взглядъ сразу напоминаетъ ей, что она моя возлюбленная.
Въ любви много степеней. Корделія быстро проходитъ
ихъ. Теперь она уже садится иногда ко мнѣ на колѣни,
руки ея мягко обвиваютъ мою шею, головка покоится на
моемъ плечѣ... Глаза ея скрываются за опущенными рѣс-
ницами; грудь ослѣпительно бѣла и блестяща, какъ мра-
моръ, — взоръ мой не могъ бы остановиться на ней, со-
скользнулъ-бы, еслибъ грудь слегка не волновалась... Что
выражаетъ это волненіе? Любовь? Можетъ быть, но скорѣе—
лишь мечту о ней: смутное желаніе...
176
Корделіи не достаетъ пока энергіи: ея объятія такъ нѣж-
ны и воздушны, какъ вѣяніе вѣтерка; ея губки прикасают-
ся ко мнѣ такъ мягко и осторожно, какъ будто она цѣ-
луетъ лепестки цвѣтка; поцѣлуи ея безстрастны,—такъ
небо цѣлуетъ море, кротки и тихи,—такъ роса освѣжаетъ
цвѣты, торжественны,—такъ море цѣлуетъ образъ луны!..
Теперь ея страсть можно еще назвать наивной, когда же
въ ней произойдетъ душевный переворотъ, а я начну от-
ступать, она будетъ употреблять всѣ усилія, чтобы удер-
жать меня, для этого у нея будетъ только одно средство—
страсть, и она направитъ ее противъ меня, какъ единствен-
ное свое оружіе. То чувство, которое я искусственно раз-
жигаю въ ней; заставляя ее смутно предугадывать и же-
лать чего-то большаго, разгорится тогда яркимъ пламенемъ
и будетъ требовать того же отъ меня. Моя сознательная,
обдуманная страсть уже не удовлетворитъ ее; она впервые
почувствуетъ мою холодность и захочетъ побороть ее, ин-
стинктивно чувствуя, что во мнѣ таится та высшая пла-
менная страсть, которой она такъ жаждетъ. Тогда то ея
неопредѣленная наивная страсть превратится въ цѣльную,
энергичную, всеохватывающую и діалектическую, поцѣ-
луй пріобрѣтетъ силу, полноту»’ и опредѣленность, объятія
концентрируются. Она придетъ ко мнѣ требовать свободной
страсти и найдетъ ее тѣмъ скорѣе и легче, чѣмъ крѣпче
я сожму ее въ своихъ объятіяхъ. Тогда—формальныя узы
порвутся, и вслѣдъ затѣмъ ей нужно будетъ дать малень-
кій отдыхъ, не то въ сильныхъ порывахъ ея страсти мо-
гутъ появиться рѣжущія диссонансы; отдохнувъ же, страсть
ея вновь соберется съ стами, сосредоточится въ послѣд-
ній разъ, и—она моя!
Какъ во времена блаженной памяти Эдварда, я заботился
о книгахъ для Корделіи иэподтишка, такъ теперь дѣлаю
это открыто. Я даю пищу ея воображенію, ея развиваю-
щейся страсти: микологію и сказки. Но и тутъ я ничего не
навязываю, а предоставляя ей, по своему* обыкновенію пол-
— 177 —	12
ную свободу; я лишь осторожно выслушиваю изъ нея ея
желанія, и, если ихъ нѣтъ еще, искусстно влагаю ихъ въ
ея душу самъ.
Лѣтнія прогулки служанокъ въ Дюргавень •)—плохое
удовольствіе. Побывать тамъ удается имъ какой нибудь
разъ въ годъ, зато онѣ и стараются натѣшиться всласть.
Понадѣвають конечно шляпы, накидки, модныя платья, сло-
вомъ, обезобразятъ себя всячески. И самое веселье въ.Дюр-
гавенѣ какое то дикое, разнузданное; гуляніе въ Фридрихс-
бергскомъ саду куда лучше и приличнѣе; сюда онѣ могутъ
отправляться почти каждое воскресенье; сюда люблю жало-
вать и я. Въ этомъ саду онѣ веселятся такъ мило и скромно,
что право люди, у которыхъ нѣтъ склонности къ подоб-
нымъ прогулкамъ, много теряютъ. По моему пестрая толпа
служанокъ самое прекрасное войско у насъ въ Даніи. Будь
я королемъ, я знаю, что бы я сдѣлалъ, я не сталъ бы дѣлать
смотровъ однимъ линейнымъ войскамъ!.. А будь я однимъ
изъ 32-хъ мудрецовъ города * *), я непремѣнно подалъ бы
проектъ о назначеніи особой коммиссіи для поощренія въ
служанкахъ—совѣтами, назиданіемъ и соотвѣтствующими
наградами—вкуса къ изящному и приличному туалету. За-
чѣмъ же въ самомъ дѣлѣ красотѣ слупканокъ пропадать
даромъ? Пусть она хоть разъ въ недѣлю покажется въ по-
добающемъ блескѣ. Но лія этого нуженъ вкусъ, и слу-
жанка не должна выглядѣть барыней. А если намъ удастся
развить въ служанкахъ вкусъ къ изящному, то—какая бле-
стящая мысль!—не повліяеть-ли это благотворно и на до-
черей нашихъ?.. Мысль моя—можетъ быть, черезчуръ смѣ-
лая—мчится и еще дальше: я уже предвижу созданное та-
кимъ путемъ безподобное будущее для Даніи! Еслибы толь-
♦) Большей паркъ на берегу Зунда недалеко отъ Копенга-
гена. гдѣ дѣтомъ бываютъ народныя гулянья съ каруселями,
балаганами, петрушками и щюч.
*) Авторъ подразумѣваотъ здѣсь членовъ (32) городскаго
муниципалитета.	П ря л. п е р е в.
178 —
ко мнѣ суждено было дожить до этого золотого вѣка! Я бы
цѣлые дни проводилъ на улицахъ,—и не безъ пользы—лю -
буясь прекраснымъ зрѣлищемъ. Да, во мнѣ сразу видѣнъ
патріотъ! Но... пока я еще только въ Фридрихсбергскомъ
саду, куда приходятъ погулять по воскресеньямъ служанки
и—я.
Вотъ первая партія: деревенскія дѣвушки; нѣкоторыя
изъ нихъ идутъ каждая отдѣльно подъ руку со своимъ
дружкомъ; другія идутъ цѣлой шеренгой, переплетаясь меж-
ду собой руками и имѣя въ арьергардѣ такую же шеренгу
парней; третьи наконецъ прогуливаются тройками: парень
въ серединѣ, двѣ дѣвушки по бокамъ. Эта первая партія со-
ставляетъ нѣчто вродѣ рамки гулянья, такъ какъ члены ея
сидятъ или стоятъ преимущественно вдоль дорожекъ и на
большой лужайкѣ передъ павильономъ. Дѣвушки здоровыя,
свѣжія, красношекія, такъ что сочетаніе красокъ лица и
наряда немножко рѣжетъ глазъ. Затѣмъ вторая партія: ют-
ландскія и фіонскія дѣвушки, рослыя, стройныя, съ нѣ-
сколько черезчуръ пышными формаьпг, костюмы ихъ въ об-
щемъ довольно не выдержаны и производятъ смѣшанное
впечатлѣніе,—вотъ гдѣ моей коммиссіи представилось бы
обширное поле дѣйствій! Въ саду нѣтъ недостатка и въ
представительницахъ борнгольмской дивизіи бойкихъ куха-
рокъ, къ которымъ, однако, опасно подходить слишкомъ
близко и въ кухнѣ и здѣсь. Въ ихъ манерахъ есть что-то
говорящее: держись подальше! Тѣмъ не менѣе онѣ служатъ
эффектнымъ оттѣняющимъ фономъ для другихъ гуляющихъ
красавицъ, и отсутствуй здѣсь эти бойкія стряпухи, я пер-
вый пожалѣлъ бы объ этомъ, хотя и не рискую завязывать
съ ними знакомства.
Наконецъ показывается и самое ядро этого прекраснаго
войска: дѣвушки изъ «Новой Слободки»*). Небольшого ро-
♦) Кварталъ маленькихъ домиковъ на восточной окраинѣ Ко -
пенгагена, построенныхъ первоначально для матросовъ мэр-
скаго вѣдомства.	Прим. нерев.
179
ста, полныя съ пышной трудно, нѣжной кожей, веселыя,
бойкія, болтливыя, кокетливыя и самое главное—съ откры-
тыми головами. Въ ихъ одеждѣ допускается нѣкоторое
сближеніе съ городскими модами, причемъ однако исклю-
чаются накидки и шляпы. Къ нимъ впрочемъ идутъ еще
платочки, пожалуй даже кокетливые чепчики, но лучше
всего онѣ съ открытыми головами,
— А, здравствуйте, Маша! Вотъ ужь я не думалъ встрѣ-
тить васъ здѣсь. Давно же мы сь вами не видались. Вы
все еше у «ея превосходительства5»—Да.—Чтожь, хорошее
мѣсто?—Да.—Но вы, кажется, одна здѣсь, вамъ не съ кѣмъ
гулятъ, съ вами нѣтъ дружка?.. Или, можетъ быть, ему не-
когда сегодня! Или онъ еще придетъ?.. Да что вы!.. У васъ
нѣть дружка? Можеть-ли это бытъ? У самой го красивой дѣ-
вушки вь цѣломъ городѣ, такой нарядной и богатой, гор-
ничной «ея превосходительства»?!.. Стоитъ посмотрѣть на
одинъ платочекъ вь вашей рукѣ,—изъ тончайшаго батиста,
и еще съ монограмой... пожалуй даже съ короной? Не у
всякой и знатной то барыни найдется такой! Затѣмъ, фран-
цузскія перчатки, шелковый зонтикъ. И у такой дѣвушки
нѣтъ жениха?! Это ни на что не похоже!.. Вы можетъ быть
знаете всетаки Петра, камердинера графа... Ну я вижу,
что угадалъ!.. А зачѣмъ же дѣло стало? Онъ, кажется, слав-
ный паренекъ, у него такое хорошее мѣсто, и черезъ про-
текцію графа онъ можетъ, пожалуй, сдѣлаться даже горо-
довымъ... Вѣдь это не дурная партія! Вы, вѣрно, сами ви-
новаты, вы были къ нему слишкомъ строги? — Нѣтъ, но я
узнала, что у него уже раньше была одна невѣста... и
онъ... поступилъ съ ней нехорошо..!—Неужели? Кто бы
могъ подумать! Да, ужь эти отставные гвардейцы, на нихъ
не і>зя положиться! Вы поступили, какъ слѣдуетъ; такая
дѣвушка, какъ вы, должна дорожить собой. Вы навѣрное
сдѣлаете гораздо лучшую партію... А какъ поживаетъ паша
барышня Юлія? Я давно не видалъ ея. Вы, милая Машень-
ка, конечно услужите мнѣ нѣкоторыми свѣдѣніями..? Вѣдь
изъ за того, что человѣкъ самъ несчастливъ въ любви, не
1*0
слѣдуеть лишать своего участія другихъ влюбленныхъ. Но
здѣсь такъ много народа, что я просто стѣсняюсь гово-
рить съ вами, насъ могутъ подслушать. Знаете что? Пой-
демте лучше въ ту тѣнистую аллею, тамъ никто ничего не
увидитъ и не услышитъ.—Ну вотъ и отлично. Сюда доно-
сятся только тихіе звуки оркестра. Здѣсь я могу сказать
вамъ о своей любви. Правда вѣдь, еслибы Петръ не былъ,
такимъ дурнымъ человѣкомъ, ты бы гуляла теперь съ нимъ
подъ руку, была бы такъ весела, счастлива... Ну полно,
стоитъ ли плакать!.. Забудь его!.. Ты несправедлива ко
мнѣ, вѣдь я пришелъ сюда только для тебя, для тебя я
бываю и у ея превосходительства... Развѣ ты не дожда-
лась? Ты должна полюбить меня. Завтра вечеромъ я все
объясню тебѣ; я приду по черной лѣстницѣ, часовъ вь 12.
Прощай же, милая Машенька, не надо, чтобы кто нибудь
догадался нашемъ свиданіи, ты одна должна знать мою
тайну!
Прелесть, что за дѣвушка! Изъ нея можеть выйти кое
что. Какъ только я доберусь до ея комнаты—живо разовью
ее. Такое милое, нетронутое дитя природы!
Интересно было бы невидимо присуствовать возлѣ Кор-
деліи, когда она читаетъ мои письма. Тогда бы я легко
убѣдился, насколько вѣрно она схватываетъ ихъ смыслъ.
Письма вообще неоцѣненное средство для того, чтобы про-
извести на молодую дѣвушку сильное впечатлѣніе. Мертвая
буква дѣйствуетъ иногда сильнѣе живаго слова. Письма
таинственно поддерживаютъ сердечную связь; ими произво-
дишь на душу дѣвушки желаемое дѣйствіе, не оказывая
никакого давленія своимъ личнымъ присутствіемъ. А мо-
лодая дѣвушка именно любитъ быть наединѣ со своимъ
идеаломъ въ тѣ минуты, когда онъ производить сильнѣй-
шее впечатлѣніе на ея душу. Какъ бы ни соотвѣтствовалъ
любимый человѣкъ лелѣемому ею въ душѣ идеалу, быва-
ютъ все-таки моменты какихъ-то сомнѣній, когда она чув-
181
ствуетъ, что въ немъ чего-то не достаетъ... Надо поэтому
предоставить ей пережить великое торжество примиренія
идеала съ дѣйствительностью— наединѣ съ самою собою,
“Слѣдуетъ только хорошенько подготовить моментъ, чтобы
она вернулась къ дѣйствительности не разслабленной или
разочарованной, а укрѣпленной и сильной. Такого рода
подготовкой и служатъ письма: въ нихъ ты самъ невидимо
присутствуешь возлѣ дѣвушки въ эти священныя мгнове-
нія; мысль же о томъ, что авторъ письма дѣйствительное
лицо, представляетъ для дѣвушки легкій и естественный
переходъ отъ мечтаній объ идеалѣ къ мысли о дѣйстви-
тельности....
Могъ-.іи бы я ревновать Корделію? Чортъ возьми — да!
Но съ другой точки зрѣнія, пожалуй, и нѣтъ: если бы я
даже одержалъ верхъ въ борьбѣ съ соперникомъ, но уви-
далъ при этомъ, что ея существо хоть нѣсколько постра-
дало отъ этого конфликта, не осталось тѣмъ, что мнѣ
было нужно, я махнулъ бы на нее рукой.
Одинъ древній философъ сказалъ какъ то, что, воспро-
изводя все переживаемое на бумагѣ, невольно, самь гого
не сознавая сдѣлаешься философомъ.—Я вотъ уже поря-
дочное время считаюсь членомъ жениховской корпораціи,—
какую нибудь пользу да должна же принести мнѣ такая
компанія! и мнѣ пришла въ голову мысль собрать кое
какіе матеріалы для моего новаго сочиненія: «Теорія по-
цѣлуевъ*», которое я посвяшу всѣмъ нѣжно - любящимъ
сердцамъ.
Странно право, что до сихъ поръ никто не эатрогивалъ
этой темы! Ну вотъ значитъ, если мнѣ удается довести
свой трудъ до конца, я пополню этотъ давно ощущаемый
пробѣль въ нашей литературѣ. Не знаю право, чѣмъ и
объяснить его существованіе, развѣ тѣмъ, что философы
182
не думаютъ о такихъ вещахъ, или поіцюсту не поймаютъ
ихъ.
Нѣкоторыми указаніями я, впрочемъ, уже могу подѣ-
литься съ нуждающимися. Во первыхъ, для того, чтобы
поцѣлуй был ь дѣйствительно настоящимъ поцѣлуемъ, нужно
участіе двухъ лицъ разныхъ половъ: мужчины и женщины.
Поцѣлуй между двумя мужчинами безвкусенъ или - что еще
хуже—с ь какимъ-то привкусомъ. Затѣмъ я нахожу, что по-
цѣлуй болѣе соотвѣтствуетъ своей идеѣ, если мужчина цѣ-
луетъ дѣвушку, нежели наоборотъ. Тамъ, гдѣ съ теченіемъ
времени вырабатывается индиферентность въ этомъ отно-
шеніи, поцѣлуй теряетъ свое настоящее значеніе. Это за-
мѣчаніе относится преимущественно къ супружеско-домаш-
нему поцѣлую, которымъ супруги обтираютъ послѣ» обѣда
другъ другу ротъ за неимѣніемъ салфетки, приговаривая:
на здоровье. Если разница лѣтъ между мужчиной и жен-
щиной очень велика, то поцѣлуй также мало соотвѣтствуетъ
своей идеЬ. Я припоминаю, что въ одномъ провинціальномъ
женскомъ пансіонѣ было въ ходу особое выраженіе: «цѣло-
вать его превосходителі-ство», связанное съ не особенно
пріятнымъ представленіемъ. Дѣло въ томъ, что у началь-
ницы пансіона былъ братъ, отставной генералъ, старикъ,
который и позволялъ себѣ съ дѣвицами маленькія воль-
ности, вродѣ попѣлуевъ, трепанія по щечкѣ и г. д.
Истинный поцѣлуй долженъ выражать опредѣленную
страсть; поэтому поцѣлуй между братомъ и сестрой, по-
цѣлуи во время игры въ фанты, наконецъ поцѣлуи укра-
денные,—все это не настоящіе поцѣлуи. Поцѣлуй—симво-
лическое дѣйствіе, теряющее всякое значеніе, разъ чув-
ство, выраженіемъ котораго онъ служитъ, отсутствуетъ.
Если же попытаться составить классифь* ацію поцѣлуевъ,
іо можно установить много различныхъ подраздѣленій. Во-
первыхъ можно раздѣлить ихъ на разряды по звуку. Къ со-
жалѣнію, языкъ отказывается выразить всѣ мои наблюденія
по этой части. Какое разнообразіе звуковъ нашелъ я въ
одномъ только домѣ моего дядюшки’. Тутъ были и поцѣлуи
183
щелкающіе, и чмокающіе, и шипящіе, и громкіе, и гулкіе,
и глухіе, и булькающіе и т. д....
Во вторыхъ можно различать ихъ и по силѣ. Есть по-
цѣлуи почти воздушные, легкіе, поцѣлуи еп раззапі, поцѣ-
луи «взасосъ» и т. д. Въ третьихъ—по продолжительности;
бываютъ поцѣлуи короткіе и бываютъ долгіе. Есть нако-
нецъ и еще одно различіе, это различіе —перваго поцѣлуя
отъ всѣхъ послѣдующихъ. Особенность перваго поцѣлуя
не заключается однако ни въ звукѣ, ни въ силѣ, ни въ
продолжительности... Такъ какъ, вѣроятно, очень немно-
гимъ приходило въ голову пораздумать надъ тѣмъ, въ чемъ
именно состоитъ качественная особенность перваго поцѣ-
луя, то надо заняться этимъ вопросомъ хоть мнѣ!
* ♦
Моя Корделія!
Соломонъ говоритъ, что хорошій отвѣтъ подобенъ слад-
кому поцѣлуй. Я, какъ ты знаешь, постоянно пристаю съ
вопросами. Многіе даже бранятъ меня за это. Но вѣдь они
не понимаютъ о чемъ я спрашиваю. Ты одна понимаешь
меня, и ты одна сумѣешь мнѣ дать хорошій отвѣтъ. Хорошій
отвѣть подобенъ сладкому поцѣлую, говоритъ Соломонъ...
Твой Іоаннъ.
Есть нѣкоторая разница между духовнымъ и чувствен-
нымъ эротизмомъ. До сихъ поръ я старался развивать вь
Корделіи первый, теперь пора вызвать второй. До сихъ
поръ я лишь какъ бы аккомпанировалъ ея настроенію,
теперь пора соблазнять... II я старательно подготовляюсь
къ этому, читая у Платона извѣстное мѣсто о любви. Чтеніе
это электризуетъ все мое существо и является превосход-
184
ной прелюдіей... Да, Платонъ кое что смыслилъ таки въ
эротизмѣ!
*
* *
Моя Корделія!
Одинъ изъ древнихъ писателей говоритъ, что внима-
тельный ученикъ, не спускаетъ взгляда съ устъ наставника.—
Для любви все можетъ служить аллегоріей, да и сама алле-
горія вдобавокъ часто превращается въ дѣйствительность.
Развѣ я не усердный и внимательный ученикъ твой? Но ты
вѣдь не говоришь еще ни слова!...
Твой Іоаннъ.
* *
*
Если бы кто нибудь другой управлялъ ходомъ душев-
наго развитія Корделіи, то онъ пожалуй счелъ бы себя слиш-
комъ умнымъ, чтобы позволить ей первенствовать надъ собой.
А если спросить мнѣнія у какого нибудь жениха, то онъ,
чего добраго, пожалуй прямо отвѣтилъ бы: «я тщетно ищу,
въ положеніяхъ вашей любви, той звуковой фигуры, которою
влюбленные обыкновенно говорять другъ другу о своей
любви». Но я бы сказалъ ему на это: «очень радъ, что вы
ищете напрасно, — этой звуковой фигурѣ совсѣмъ нѣть
мѣста въ области эротизма, если даже въ немъ и есть
примѣсь интереснаго. Любовь слишкомъ самосущественна,
чтобы удовлетворяться болтовней, а эротическія положенія
черезчуръ богаты содержаніемъ, чтобы переполняться еще
разговорами. Они молчаливы, тихи, строго ограничены и
тѣмъ не менѣе краснорѣчивы, какъ музыка колосса Мем-
нопа. Эро гь жестикулируетъ, но не разговариваетъ, а если
и случается, то лишь загадочными намеками, образной
музыкой. Эротическія положенія всегда пластичны или
185
живописны, а въ длинномъ разговоръ о любви нѣтъ ни
живописности, ни пластики. Солидные женихи и невѣсты,
впрочемъ, всегда начинаюсь съ подобной болтовни, которая
такъ и потянется красной нитью чрезъ все ихъ болтливое
супружество, обѣщая, что въ ихъ бракѣ никогда не ока-
жется недостатка въ приданомъ, упоминаемомъ еще Ови-
діемъ: <іо5 е$1 ихогіа ІІ!е$. Если же вообще допустить, что
между влюбленными непремѣнно должно бытъ сказано что
нибудь, го довольно, если говорить одинъ мужчина, ко-
торый поэтому долженъ обладать однимъ изъ даровъ, заклю-
чавшихся въ поясѣ Венеры, даромъ бесѣды и сладкой, г. е
вкрадчивой лести. Изъ всего вышесказаннаго нельзя однако
заключать, что Эрогь—нѣмой или, что бесѣда вообще не
должна имѣть никакого мѣста въ строго-эротическихъ от-
ношеніяхъ. Нѣтъ, нужно только, чтобы и она носила эро-
тическій характеръ, а не расплывалась въ пространныхъ и
глубокомысленныхъ разсужденіяхъ на тэму о будущемъ
житьѣ быть!, влюбленныхъ. Истинно эротическая бесѣда
должна быть отдыхомъ отъ эротической борьбы, времяпре-
провожденіемъ, а не главнымъ дѣломъ. Такая бесѣда, такое
сопіаЬиІаІіо прекрасно, и мнѣ никогда не надоѣстъ бесѣдо-
вать такимъ образомъ съ молодой дѣвушкой,—т. е. одна,
извѣстная дѣвушка можетъ пожалуй надоѣсть, но разговоръ
съ молодой дѣвушкой вообще—никогда. Послѣднее для меня
такъ же невозможно, какъ устать дышатъ. Главная прелесть
такой бесѣды—ея жизненный самораспвѣть, т. е. го, что
разговоръ, держась преимущественно земли, не сосредото-
чивается, однако, на какой нибудь олной тэмѣ, а вполнѣ
подчиняется закону случайности. Піакъ, случайность—
законъ г.сѣхъ движеній такой бесѣды, а «тысяче радость» *)—
ея содержаніе.
•) Датское названіе цвѣтка «ВеІІнрегевпіз», соотвѣтствующее
русскимъ: «тысячесвѣгь» и «маргаритка».
П р и м. и е р е в.
180
Моя Корделія’
«Моя», «твой*—вотъ слова, которыя, какъ въ скобкахъ,
заключаютъ бѣдное содержаніе моихъ писемъ. Замѣчаешь-
ли ты, что онѣ все сближаются, разстояніе между ними
становится все меньше'.. О, моя Корделія! Вѣдь чѣмъ без-
содержательнѣе становится заключающееся въ нихъ, тѣмъ
знаменательнѣе самыя скобки.
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Объятія—развѣ борьба?
Твой Іоаннъ.
Корделія вообще молчалива, и я всегда особенно цѣнилъ
въ ней это качество. Натура ея слишкомъ женственно-глубо-
ка, чтобы рѣзать мнѣ слухъ «зіяніемъ > *), которое вообще
довольно часто слышится въ разговорѣ женщины, осо-
бенно же часто, если собесѣдникъ, который долженъ
подыскивать предыдущую и послѣдующую гласныя, такъ же
женствененъ по природѣ, какъ она сама. Иногда только
какая нибудь короткая, невольно вырвавшаяся фраза на-
мекнетъ о томъ, какія нетронутыя сокровища таятся въ
глубинѣ ея дѣвственной души. Въ такихъ сл.чаяхъ я всегда
стараюсь помочь ей, развить ея мысль, и въ результатѣ
получается тоже самое, что бываетъ, если позади ребенка, на-
брасывающаго какой нибудь рисунокъ своими слабыми не-
*) Авторъ разумѣетъ здѣсь грамматическій терминъ, озна*
чающій какъ извѣстно, сліяніе нѣсколькихъ гласныхъ.
Прпм. перѳв.
187
вѣрными пальчиками, стоить взрослый, твердой и умѣлой
рукой, исправляющій сдѣланное,—изъ слабаго, неопредѣ-
леннаго наброска выходитъ нѣчто смѣлое, рельефное. II
Корделія и удивляется достигнутому результату, и въ тоже
время какъ будто гордится своимъ собственнымъ искус-
ствомъ. Поэтому я неустанно слѣжу за каждымъ брошен-
нымъ словомъ, за каждой случайной фразой, подхватываю
пхъ на лету и возвращаю ей въ такомъ обработанномъ и
преображенномъ видѣ, что она и узнаетъ, и не узнаетъ свою
собственность.
Сегодня мы обѣдали съ Корделіей въ гостяхъ. Когда
лгы выходили изъ за стола, лакей доложилъ Корделіи, что
се спрашиваетъ какой то посыльный. — Человѣкъ этотъ
•былъ посланъ мной и принесъ письмо, содержавшее въ себѣ
намекъ на нѣчто сказанное мной сейчасъ за столомъ. Мнѣ
так ь искустно удалось вплести нужное мнѣ замѣчаніе въ
общій разговоръ, что Корделія хоть и сидѣла далеко отъ
меня, всстаки услышала его и... не поняла; на это именно
и было расчитано мое письмо. Въ случаѣ, если бы мнѣ не
удалось придать разговору за столомъ необходимаго напра-
вленія, я самъ явился бы во время, чтобы конфисковать
письмо.—Она скоро вернулась и на вопросы постороннихъ
принуждена была немного солгать. Подобныя обстоятель-
ства только усиливаютъ эротическую таинственность, безъ
помощи которой Корделіи не пр юраться по у казанному
ей мною пути любви.
♦ ♦
♦
Моя Корделія!
Вѣришь ли ты тому, что если заснешь, положивъ го-
лову на лѣсной холмъ, то увидишь во снѣ виллису? Я не
знаю этого, но знаю, что, склонивъ голову на твою грудь
и, не закрывая глазъ, а подымая ихъ пыніе, я вижу ангела.
Думаешь ли ты, что можно уснуть спокойно, склонивъ го-
лову на лѣсной холмъ? Я не думаю, но знаю, что, склонивъ
голову на твою грудь, я совсѣмъ не могу сомкнуть глазъ
отъ волненія.
Твой Іоаннъ.
Іасіа аіеа. Пора настала! Я быль у пся сегодня, но
почти не видалъ ея и не слышалъ ея гоіоса, такъ пови-
димому увлекала меня одна идея, которую я все время и
развивалъ передъ Корделіей. Идея эта была настолько инте-
ресна сама по себѣ, что приковала и вниманіе Корделіи, я
же повидимому былъ увлеченъ ею всснѣло. Начать новый
образъ дѣйствій рѣзкой перемѣной манеры держать себя но
отношенію къ ней, т. е прямой холодностью и равнодушіемъ,
было бы неразумно. Теперь же, послѣ моего ухода, когда
она выйдетъ изъ подъ обаянія моего краснорѣчія, она
откроетъ, что я быль сегодня не такой, какъ всегда. Откры-
тіе это больно уязвитъ ея сердце, а уединеніе еше растра-
витъ эту рану, и чѣмъ дальше продолжи гея уединеніе, тѣмъ
глубже станетъ болъ отъ раны. Когда же наконецъ ей пред-
ставится случай поговорить со мной, она уже не будетъ
въ состояніи вспыхнуть сразу, высказать все, что переду-
мала въ этотъ долгій промежутокъ, и на днѣ ея души оста-
нется ядовитый осадокъ сомнѣнія. Ііезпокойство и волненіе
ея будутъ все расти и расти, а письма прекратятся, въ
эротической пищѣ будетъ недостатокъ, надъ любовью про-
звучитъ какая-то скрытая насмѣшка. Пожалуй она и сама
оудеть не прочь принять участіе вь ѵтой игрѣ, но лишь
на минуту, болѣе ей не выдержать: ей захочется приковать
меня тѣмъ же, чѣмъ я пользовался по оі ношенію къ ней—
страстью.
И ь вопросѣ о разрывѣ с ь женихомъ всякая дѣвушка—
великій казуистъ. Въ женскихъ школахъ не читаютъ лекцій
189
по этому предмету, и тѣмъ не менѣе всѣ дѣвушки, какъ
нельзя бо лѣе свѣдущи—въ какихъ именно случаяхъ можно
и должно нарушить данное жениху слово. Говоря правду,
этому вопросу слѣдовало бы постоянно фигурировать въ
видѣ темы на выпускныхъ экзаменахъ, тѣмъ болѣе, что
обыкновенныя экзаменаціонныя сочиненія дѣвицъ до не-
возможности скучны и однообразны; тогда же, по крайней
мѣрѣ, не оказалось бы недостатка въ разнообразіи. Подоб-
ная тема дала бы широкій просторъ острому уму дѣву-
шекъ, а отчего же въ самомъ дѣлѣ и не дать бѣднымъ дѣ-
вушкамъ случая показать свой умъ съ блестящей стороны?
Развѣ каждой изъ нихъ не представилось бы тогда случая
хотя письменно доказать свою зрѣлость и права на званіе
невѣсты?
Однажды я участвовалъ въ бесѣдѣ, очень заинтере-
совавшей меня. Я зашелъ какъ-то въ одно семейство, гдѣ
бываю лишь изрѣдка. Оказалось, что всѣ старшіе ушли, а
двѣ молоденькія дочери созвали къ себѣ небольшой кру-
жокъ подругъ на утренній кофе. Всѣхъ дѣвушекъ било во-
семь, огъ Іб-ти до 2О-ти лѣть. Вь ихъ планы, вѣроятно,
не входило принимать постороннихъ гостей, и онѣ пору-
чили горничной отказывать всѣмъ, подъ тѣмъ предлогомъ,
что никого изъ старшихъ нѣть дома. Я однако ухитрился
пробраться къ нимъ и ясно замѣтилъ, что мой приходъ
засталъ ихъ врасплохъ.
Богъ знаетъ, о чемъ въ сущности могутъ трактовать во-
семь молоденькихъ дѣвушекъ въ такомъ торжественномъ
засѣданіи? Замужнія женщины тоже собираются иногда въ
кружокъ, но ихъ бесѣда—пасторальное богословіе; рѣша-
ются обыкновенно важные вопросы, вродѣ: можно ли до-
пускать кухарку одну ходить на рынокъ, лучше ли брать
провизію на книжку или на наличныя, какъ узнать есть-ли
у кухарки женихъ, и какъ затѣм ъ избавиться отъ этой вѣч-
ной возни съ женихами, замедляющей стряпню и т. Д.
Какь бы то ни было, мнѣ все-таки дали мѣстечко въ
этомь прекрасномъ кружкѣ. Дѣло было ранней весной, и
190 —
солнце уже посылало на землю свои первые слабые лучи,
какъ вѣстниковъ, объявляющихъ о его скоромъ прибытіи.
Въ комнатѣ все было епіе по зимнему, но именно потому
эти маленькіе отдѣльные лучи и пріобрѣтали такое вѣшее
значеніе. Кофе стоялъ на столѣ, распространяя свой пріят-
ный ароматъ, а* молодыя дѣвушки сидѣли вокругъ—такія
веселыя, радостныя, шаловливыя и цвѣтущія здоровьемъ.
Страхъ и неловкость ихъ ско^ю прошли: да и чего имъ
было стѣсняться? Вѣдь превосходство силъ было па ихъ
сторонѣ.
Мнѣ скоро удалось навести разговоръ на тему: въ ка-
комъ случаѣ жениху съ невѣстой слѣдуетъ разойтись? Въ
то время, какъ взоръ мой съ наслажденіемъ порхалъ сь
одного цвѣтка на другой въ этомъ прелестномъ цвѣтникѣ,
отдыхая то на одномъ, то на другомъ миловидномъ личикѣ,
а слухъ впивалъ музыку дѣвичьихъ голосовъ, сознаніе мое
тщательно провѣряло все сказанное. Одного слова было
иногда достаточно, чтобы я могъ уже глубоко проникнуть
въ сердце дѣвушки и прочесть его исторію. А любопытно
вѣдь прослѣдить такимъ образомъ, какъ далеко зашла по
пути любви каждая изъ нихъ. Я не переставалъ подливать
масла въ огонь, и различныя остроты, шутки, и эстетиче-
ская объективность—все это содѣйствовало непринужден-
ности и живости бесѣды, не выходившей въ то же время
изъ границъ самаго строгаго приличія. Въ этой шутливой
легкости общаго разговора дремала однако возможность—
однимъ ловкимъ оборотомъ поставить милыхъ дѣвушекъ въ
роковое затрудненіе. Возможность эта была вполнѣ въ моей
власти, но дѣвушки едва-ли подозрѣвали о ней. Легкая
игра бесѣды все еще отстраняла опасность, какъ сказки
Шехеразады ея смертный приговоръ. Я то доводилъ бесѣду
до границъ грусти, то давалъ просторъ шаловливой дѣви-
ческой фантазіи, то манилъ ихъ на діалектическій путь
мысли... Какая же другая тема и можеть, впрочемъ, пред-
ставитъ больше разнообразія нежели та, о которой здѣсь
идетъ рѣчь. Я приводилъ все новые и новые примѣры,—
191
разсказалъ между прочимъ о дѣвушкѣ, которую насиліе ро-
дителей заставило взять назадъ свое слово. Эта печальная
исторія даже вызвала слезы у моихъ слушательницъ.—Раз-
сказалъ и о человѣкѣ, который разошелся съ невѣстой
изъ за того, что во-первыхъ—она была слишкомъ высока
ростомъ, а во-вторыхъ —онъ забылъ встать на колѣни,
признаваясь ей въ любви. На всѣ возраженія противъ нера-
зумности и неосновательности такихъ причинъ онъ отвѣ-
чалъ, что лля него онѣ достаточно разумны и основательны:
основываясь на нихъ онъ достигаетъ желаемаго, и кромѣ
того никто въ сущности не можетъ дать ему на нихъ ра-
зумныхъ и вѣсскпхъ возраженій. Наконецъ я предложилъ
на обсужденіе собранія трудный вопросъ: права ли молодая
дѣвушка, отказавшая жениху, убѣдившись въ томъ, что они
не сходятся въ мнѣніяхъ? Когда отверженный хотѣлъ уре-
зонить ее, она отвѣтила: «одно изъ двухъ—или мы сходимся
въ мнѣніяхъ, и въ такомъ случаѣ ты самъ понимаешь, что
намъ надо разойтись, пли же мы не сходимся, разъ ты
утверждаешь противное, и въ такомъ случаѣ, мы тоже
должны разойтись». Забавно было наблюдать, какъ молодыя
дѣвушки ломали себѣ головки, чтобы уразумѣть эту обо-
юдоострую рѣчь. Я замѣтилъ однако, что двѣ изъ нихъ
отлично поняли меня, потому что, какъ уже сказано, въ
подобныхъ вопросахъ молодыя дѣвушки природныя казу-
истки. Да, я думаю, что легче было бы переспорить самого
чорта, чѣмъ молодую дѣвушку, если рѣчь зайдетъ о томъ,
въ какихъ случаяхъ жениху съ невѣстой слѣдуетъ ра-
зойтись.
Сегодня я опять былъ у нея и поспѣшилъ • навести
разговоръ на вчерашнюю тему, стараясь довести ее до воз-
бужденія. «Вотъ что мнѣ пришло въ голову, когда я ухо-
дилъ отъ тебя вчера»—такъ началь я разговоръ. Намѣ-
реніе мое вполнѣ удалось. Пока я съ ней, она съ наслаж-
деніемъ слушаетъ меня, но какъ только остается одна, она
— 192 —
сразу замѣчаетъ, что я какъ будто обманываю ее, что я
измѣнился. Такимъ то способомъ и повыберешь мало по
налу всѣ свои акціи назадъ. Способъ этотъ, правда, лукавъ,
но зато цѣлесообразенъ, какъ вообще и всякій непрямой
образъ дѣйствій. Она хорошо понимаетъ, что предметъ
моего разговора можетъ сильно увлекать меня, онъ увле-
каетъ, вѣдь, и ее самое въ данную минуту, но въ слѣдую-
щую затѣмъ, она все таки почувствуетъ, что я обманулъ
ее, лишивъ эротической пищи.
«(Мегіпі (іит теіиапі' , — какъ будто только страхъ и
ненависть могутъ идти рука объ руку, а страхъ и любовь
не имѣютъ ничего общаго! Развѣ не страхъ именно при-
даетъ любви интересъ? Развѣ любовь наша къ природѣ не
скрываетъ въ себѣ частицы таинственнаго трепета, начало
и причина которого въ сознаніи, что чудная гармонія силъ
природы вырабатывается безпрерывнымъ уничтоженіемъ
ихъ и кажущимся беззаконіемъ, а увѣренность и неиз-
мѣнность ея законовъ — постоянной измѣнчивостью? И
этотъ то благоговѣйный трепетъ приковываетъ насъ къ
природѣ больше всего. Тоже самое и относительно
всякой любви, если только она интересна. Она должна
быть окутана тревожной мглой ночи, изъ которой раз-
вертывается роскошный цвѣтокъ любви. Такъ — вѣнчикъ
«путрЬжа аІЬа» *) покоится на поверхности воды, но мысль
страшится проникнуть въ глубокую тьму, гдѣ скрывается
его корень.
51 замѣчаю, что Корделія всегда пишетъ мнѣ: «мой», но
у нея не хватаетъ духу назвать меня такъ въ разговорѣ.
Сегодня я самъ нѣжно попросилъ ее объ этомъ. Она было
попробовала, но сверкнувшій, какъ молнія, ироническій
взглядъ мой лишилъ ее всякой возможности продолжать, хотя
♦) Бѣлый лотосъ.
.РІЕГОРѴ.
13
- 193 —
уста мои и уговаривали ее изо всѣхъ силъ. Вотъ такое
настроеніе мнѣ и нужно.
Она — моя. Но я не повѣряю этой тайны звѣздамъ, какъ
вообще водится у влюбленныхъ, да и не думаю, чтобы подоб-
ное сообщеніе могло заинтересовать эти далекія свѣтила.
Я не повѣряю этого никому, даже самой Корделіи. Я схо-
роню эгу тайну въ самомъ себѣ, шепну ее на ухо самому
себѣ, въ своихъ таинственныхъ самобесѣдахъ.—Отпоръ съ
ея стороны не былъ особенно силенъ, зато эротическія
силы, развернувшіяся въ ней теперь, просто изумительны.
Как ь она интересна въ своей глубокой страстности, какъ велика
и могущественна! Какъ гибко она увертывается, какъ ловко
подкрадывается едва завидитъ въ моемъ существѣ уязвимое
мѣстечко! Теперь всѣ силы пришли въ движеніе, и я въ этой
бурѣ страстей чувствую себя въ своей стихіи. Какъ ни сил-
но волнуются, однако, въ груди Корделіи страстныя жела-
нія, сама она остается по прежнему спокойно-изящной. Ду-
шевное содержаніе ея не мельчаетъ въ быстросмѣняющих-
ся настроеніяхъ, не размѣнивается на отдѣльные моменты.
Она похожа теперь на Афродиту, олицетворяя собою
тѣлесную и душевную гармонію красоты и любви, сь тою
лишь разницей, что она не покоится, какъ богиня, вь
наивномъ и безмятежномъ сознаніи своей прелести, а
взволнованно прислушивается къ біенію своего переполнен-
наго любовью сердца и всѣми силами борется съ манове-
ніем ь бровей, молніей взора, загадочностью чела, краснорѣ-
чіемь вздымающейся груди, опасной заманчивостью объятій,
мольбой и улыбкой устъ, словомъ—съ сладкимъ желаніемъ,
охватывающимъ все ея существо! Въ ней есть сила, энергія
валкиріи, но эта сила чисто-эротическая и умѣряется ка-
кимъ то сладкимъ томленіемъ, вѣющимъ надъ нею.... Нельзя
однако оставить ее слишкомъ долго на этой высотѣ на-
строенія, гдѣ страхъ и волненіе могу г ь воодушевить ее и
не дать пасть. Надо, чтобы она почувствовала всю стѣсни-
— 1В4 —
тельность и мелочность формальной связи, выраженіемъ
которой является помолвка; тогда она сама станетъ соблаз-
нительницей и заставить меня перешагнуть границы обы-
денной житейской морали, сама потребуетъ этого, и это
для меня важнѣе всего.
Изъ разговоровъ Корделіи можно замѣтить, что помолвка
наша сильно надоѣла ей. Такія вспышки не ускользаютъ
отъ моего слуха, онѣ вѣдь—мои проводники въ лабиринтъ
ея души, концы нитей, которыми я опутаю ее и увлеку въ
плѣнъ.
* ♦
*
Моя Корделія!
Ты жалуешься на нашу помолвку; тебѣ кажется, что
наша любовь не нуждается въ цѣпяхъ, которыя являются
одной помѣхой. Въ этихъ словахъ я сразу узнаю тебя, моя
несравненная Корделія, и удивляюсь тебѣ! Эти внѣшнія
узы въ сущности лишь раздѣляютъ насъ; онѣ нѣчто
вродѣ перегородки, стоявшей между Пирамомъ и Ѳисби.
Больше же всего мѣшаетъ нашей любви то, что посторон-
ніе знаютъ о ней. Свобода и счастье въ противоположномъ.
Любовь имѣетъ значеніе только тогда, когда никто посто-
ронній не подозрѣваетъ о ея существованіи. Любовь счаст-
лива лишь тогда, когда посторонніе предполагаютъ, что
любящіе ненавидятъ другъ друга.
Твой Іоаннъ.
Скоро порвутся наружныя узы! Она сама разорветъ ихъ,
думая, что свобода отношеній еще сильнѣе плѣнитъ меня,
— 195 —
какъ распущенные локоны плѣняютъ взоръ больше, чѣмъ
связанные лентой.
Ес.тибы я самъ возвратилъ ей кольцо, я лишилъ бы
себя удовольствія видѣть въ ней эту соблазнительную эро-
тическую метаморфозу, вѣрный признакъ смѣлости ея души.
Это — первая и главная причина. Кромѣ того, подобный
шагъ съ моей стороны повлекъ бы за собою много другихъ
непріятныхъ послѣдствій для меня. Невинныя молодыя дѣ-
вушки стали бы презирать меня, ненавидѣть, хотя въ сущ-
ности и несправедливо. Вѣдь поступокъ мой был ь бы даже
выгоденъ для нѣкоторыхъ изъ нихъ. Есть не мало дѣвицъ,
которыя за неимѣніемъ настоящаго жениха, были бы очень
довольны стать невѣстой хоть па время. По ихъ мнѣнію,
это все таки «кое-что», хотя, по правдѣ сказать, и очень
немногое: разъ дѣвушкѣ удастся попасть въ списокъ та-
кихъ кандидатокъ — прощай возможность настоящаго про-
изводства! II чѣмъ большее число разъ заносится она въ
этотъ списокъ, тѣмъ слабѣе становится и возможность.
Въ мірѣ любви не существуетъ, вѣдь, какъ въ служебной
іерархіи, принципа старшинства по отношенію къ произ-
водству и повышенію. И тѣмъ не менѣе, несмотря на всѣ
эти невыгоды, барышнѣ иногда такъ надоѣстъ ея невозму-
тимая, нетронутая дѣвическая жизнь, что она почувствуетъ
непреодолимую потребность хоть въ какомъ нибудь волненіи.
А что же въ такомъ случаѣ лучше несчастной любви, осо-
бенно если обладаешь способностью не слишкомъ горячо
принимать свои неудачи къ сердцу? II вотъ такая дѣвица
воображаетъ сама и разсказываетъ другимъ, что она «обма-
нута» и, если еще не получила права поступить въ обитель
«Кающейся Магдалины», ю во всякомъ случаѣ достойна
попасть въ пріютъ «Плачущихъ дѣвъэ.
Итакъ, ненавидѣть меня будутъ слѣдовательно скорѣе
по обязанности, нежели отъ чистаго сердца. Затѣмъ, къ
ненависти дѣвицъ первой категоріи надо еще будетъ при-
соединить ненависть обманутыхъ: всецѣло, наполовину, на
три четверти и т. д. Въ этомъ отношеніи дѣвицы дѣлятся
— 196 —
на нѣсколько степеней, начиная съ тѣхъ, которыя могутъ
ссылаться на обручальное кольцо, и кончая прилѣпляю-
щимися къ какому нибудь рукопожатію въ кадрили. Къ
какой бы степени онѣ, однако, ни принадлежали, сердечная
рана ихъ была бы, безъ сомнѣнія, растравлена новымъ
примѣромъ вѣроломства мужчины, и онѣ воспылали бы ко
мнѣ горячей ненавистью. Впрочемъ — на здоровье. Вѣдь
псѣ эти ненавистницы изображаютъ на самомъ дѣлѣ тай-
ныхъ искательницъ моего бѣднаго сердца!... Король безъ
королевства—нелѣпая фигура, но война за первенство сре-
ди толпы претендентовъ на несуществующее королевство
еще нелѣпѣе. Выходитъ такимъ образомъ, что на осно-
ваніи всего вышесказаннаго прекрасному полу слѣдовало
бы, напротивъ, полюбить меня за мое предполагаемое вѣро-
ломство, какъ какого нибудь содержателя «ссуды любви>.
Настоящій женихъ можетъ вѣдь удовлетворить лишь одну,
а я въ этой новой роли удовлетворилъ бы (не надо только
спрашивать — какъ?) сколькихъ угодно.
И вотъ отъ всего этого вздора я теперь избавлюсь, да
еще получу кое-какія преимущества. Молодыя дѣвушки
будутъ жалѣть меня, сочувствовать мнѣ, вздыхать обо мнѣ...
Я, конечно, сумѣю пѣть въ унисонъ, и такимъ образомъ
мнѣ удастся, пожалуй, словить еще кой-кого.
Въ послѣднее время я съ ужасомъ замѣчаю у себя по-
явленіе компрометирующаго знака, которымъ Горацій же-
лаетъ снабдить каждую вѣроломную дѣвушку — чернаго
зуба, да еще передняго вдобавокъ! Какъ, однако, человѣкъ
мелоченъ: зубъ этотъ положительно отравляетъ мнѣ жизнь,
онъ—моя слабая струна, я не могу вынести даже ни ма-
лѣйшаго намека на него. Вообще я довольно таки неуяз-
вимъ, но самый величайшій болванъ можетъ нанести мнѣ
ударъ несравненно глубже и сильнѣе, чѣмъ онъ самъ это
думаетъ, лишь слегка затронувъ въ разговорѣ этотъ пред-
метъ. Право, на свѣгѣ много страннаго! Одинъ вид ь моего
— 197 —
чернаго зуба мучитъ меня куда больше самой упорной
зубной боли. >1 хочу вырвать его, но этимъ я испорчу свое
произношеніе, нельзя уже будетъ владѣть рѣчью въ гакомъ
совершенствѣ. Но будь, что будетъ, я всетакп вырву его и
вставлю фальшивый. Послѣдній будетъ фальшью только от-
носительно постороннихъ людей, первый же относительно
меня самаго.
Великолѣпно! Помолвка наша положительно возмущаетъ
Корделію. — Да, бракъ всетакп почтенный обычай, хотъ и
набрасываетъ на кипящую жизнью молодость именно ту сѣ-
рую тѣнь скучной почтенности, которая приличествуетъ, по
моему, лишь безстрастной старости. Но помолвка, это —
чисто человѣческая выдумка, которая имѣетъ въ одно и то
же время одинаково нелѣпое, какъ и важное значеніе, такъ
что съ одной стороны вполнѣ естественно, если молодая
дѣвушка въ порывѣ страсти перепрыгнетъ черезъ нее, а с ь
другой стороны подобный прыжекъ все таки настолько ва-
женъ, что потребуетъ отъ нея сильнаго душевнаго напря-
женія и энергіи.
Теперь моя задача—направить Корделію такъ, чтобы она,
боясь лишиться моей любви, пренебрегла такой несовершен-
ной человѣческой выдумкой, какъ помолвка, погналась за
тѣмъ-то высшимъ и въ этомъ смѣломт фантастическомъ бѣгѣ»
совершенно потеряла изъ виду берегъ дѣйствительности.
II мнѣ нечего опасаться неудачи. Ея жизненная поступь
уже настолько стремительна, легка и воздушна, что дѣйст-
вительность давно в ь сущности осталась позади. Кромѣ того,
я самъ вѣдь не схожу съ корабля и всегда могу выкинуть
новые паруса.
Женщина всегда была и останется для меня неисчер-
паемымъ маіеріаломъ для разсужденіи, вѣчнымъ источни-
комъ наблюденій и выводовъ. Человѣкъ, не чувствующій
— 198 —
потребности въ изученіи женской природы, можетъ, по мо-
ему, быть чѣмъ угодно, только не естетикомъ. Божествен-
ное преимущество эстетики именно въ томъ, что предметъ
ея исключительно прекрасное: изящная литература и пре-
красный полъ. Л восхищаюсь, видя, какъ солнце женствен-
ности и красоты, сіяя безконечнымъ разнообразіемъ пере-
ливовъ, расбрасываетъ свои лучи во всѣ уголки міра. Каждая
отдѣльная женщина носитъ въ себѣ частицу этого всемір-
наго богатства, причемъ все остальное содержаніе ея су-
щества гармонически группируется около этой блестящей
точки. Въ этомъ смыслѣ женская красота безконечно дѣ-
лима, но каждая отдѣльная частица ея непремѣнно должна
находиться, какъ уже сказано выше, въ гармоническомъ
сочетаніи съ внутреннимъ содержаніемъ женщины, иначе
отъ нея получится неопредѣленно - смѣшанное впечатлѣніе
—какъ будто природа задумала что-то, да не выполнила.
Взоръ мой никогда не устанетъ любоваться этими
расбросанными, отдѣльными проявленіями красоты,—вѣдь
каждая частица представляетъ своего рода совершенство,
свою особенную прелесть. — У каждой женщины есть
нѣчто свое собственное, принадлежащее одной ей, напри-
мѣръ: веселая улыбка, лукавый взглядъ, поклонъ, шалов-
ливый нравъ, пылкое волненіе, тихая грусть, глубокая ме-
ланхолія, земное вожделѣніе, повелительное мановеніе
бровей, тоскливый взоръ, манящія уста, загадочное чело,
длинныя рѣсницы, небесная гордость, земная стыдливость,
ангельская чистота, мгновенный румянецъ, легкая походка,
грація движеній, мечтательность, стройный станъ, мягкія
формы, пышная грудь, тонкая талія, маленькая ножка
прелестная ручка — у каждой свое, непохожее на то,
чѣмъ обладаетъ другая. Налюбовавшись вдоволь на это
разнообразіе сверкающихъ лучей красоты, вызывавшее во
мнѣ тысячу разъ и улыбку, и вздохъ, и угрозу, и желаніе,
и искушеніе, и слезы, и наслажденіе, и надежду, и страхъ,
я наконецъ закрываю вѣеръ — расбросанное сосредоточи-
іяется въ одно, частицы въ цѣлое. Тогда душа моя
— НЮ —
исполняется блаженства, сердце бьется и вспыхиваетъ
страсть.
Есть, однако, дѣвушка, которая одна соединяетъ въ себѣ
все, что расбросано въ тысячахъ другихъ, и эта то единст-
венная во всемъ мірѣ дѣвушка должна быть моей. Я оста-
влю правовѣрнымъ весь Магометовъ рай — пусть только
она принадлежитъ мнѣ. Я знаю, что выбираю; я знаю,
что принадлежи она къ числу гурій, самъ рай не захотѣлъ
бы разстаться съ ней. Что же и осталось бы въ немъ,
еслибы я взялъ се? Правовѣрные мусульмане были бы обма-
нуты въ своихъ надеждахъ, — имъ бы пришлось обнимать
вт раю лишь блѣдныя, безсильныя т’Ьни, встрѣчать всюду
лишь безкровныя уста, потускнѣвшіе очи, безжизненныя
груди, слабыя рукопожатія. Да и какъ иначе? Вѣдь вся
теплота сердца сосредоточена въ ея груди, румяненъ на ея
устахъ, огонь въ ея взорѣ, волнующаяся страсть же-
ланій. обѣщаніе рукопожатія, упоеніе объятій — все, все
соединено въ ней одной, отдавшей мнѣ одному то, что
хватило , бы тысячамъ другихъ на цѣлую жизнь и на землѣ
и въ раю Магомета’ Я вообще часто думаю о женщинѣ и
всякій разъ, увлекаясь самъ, представляю себѣ и ее такой
же пылкой, горячей, полной страстныхъ желаній. Теперь
же я хочу для разнообразія попробовать нарисовать себѣ
се, не выходя изъ роли хладнокровнаго мыслителя, хочу
представить себѣ и уяснить существо женщины катего-
рически.
Какое опредѣленіе выразитъ сущность женщины? —
«Бытіе для другаго»* — Не слѣдуетъ, однако, понимать
этого опредѣленія въ дурномъ смыслѣ, предполагать, что
она существуетъ и для другого, и для третьяго и т. д.
Нѣтъ тутъ, какъ и почти всегда при абстрактномъ мыш-
леніи, слѣдуетъ вообще строго воздерживаться отъ всякихъ
ссылокъ на опытъ. Иначе мнѣ самому пришлось бы на
основаніи опыта говорить теперь и за и противъ себя.
Опытъ вѣдь, собственно говоря, странная персона, его
сущность въ томъ, чтобы быть и за, и противъ чего-нвбуді.
— 200 —
Итакъ, женщина это—«бытіе для другаго*, и напрасно
ссылаться на опытъ, поучающій насъ, что, напротивъ, жен-
щины, къ которымъ бы дѣйствительно подходило это опре-
дѣленіе, встрѣчаются очень рѣдко, что большинство изъ
нихъ остается «ничѣмъ* какъ для себя, такъ и для дру-
гихъ. Опредѣленіе свое «бытіе для другаго» женщина раз-
дѣляетъ вѣдь со всей природой и съ отдѣльными частями
ея, принадлежащими къ женскому роду. Вся органическая
природа также существуетъ для другаго,—для духа; отдѣль-
ныя части ея—также; растительность, напримѣръ, развер-
тывается во всей своей могучей прелести не для себя
самой, а для другихъ.
То-же самое съ другими категоріями женскаго рода,—
загадка, тайна, гласная буква и. т. д.—все это ничего не
значитъ само по себѣ, все это—«бытіе для другаго».
Вполнѣ понятно также, почему Творецъ, создавая Еву, на-
велъ на Адама сонъ: женщина—сновидѣніе, мечаа мущины.
Можно придти къ тому же выводу, что женщина есть
«бытіе для другаго», и инымъ путемъ. Сказано, вѣдь, что
Іегова взялъ одно изъ реберъ мущины; возьми же Онъ. напри-
мѣръ, частицу его мозга, женщина конечно продолжала-бы
быть «бытіемъ для другаго» хоть вь качествѣ бредни, но
все же это было бы не то, что теперь. Теперь она
стала плотью и кровью, а черезъ это стала и частью при-
роды, которая вся есть бытіе для другаго*; кромѣ того,
какъ уже сказано выше, женщина есть мечта, сновидѣніе;
она перестаетъ быть мечтой, сновидѣніемъ, т. е. пробуж-
дается лишь отъ прикосновенія любви. Въ періодѣ снови-
дѣній и грезъ женщины можно, однако, различить двѣ сте-
пени: одна, когда любовь грезитъ о ней, другая, когда она
сама грезитъ о любви.
Что же такое подразумѣвается подъ этимъ опредѣле-
ніемъ «бытіе для другаго». въ чемъ оно состоитъ?—Въ дѣв-
ственности женщины.—Надо замѣтить, впрочемь, что дѣвст-
венность лмшьпонятіе отвлеченное, и получаетъ свое истин-
ное значеніе «бытія» только тогда, когда проявляется вь
— 201 —
дѣйствительности, т. е. отдается другому. То же самое
можно отнести къ понятію о женской невинности. Итакъ,
если смотрѣть на женщину, какъ на самостоятельное бытіе, она
исчезаетъ, становится какъ бы невидимкой. Вотъ почему,
вѣроятно, и не существовало изображеній Весты, богини,
олицетворявшей существующую сама по себѣ вѣчную дѣв-
ственность. Стараться изобразить или хоть представить
себѣ невидимое, значить вѣдь исказить самую сущность
его. II тѣмъ не менѣе во всемъ этомъ кроется кажущееся
противорѣчіе: то, что существуеть для и другаго какъ бы
не существуетъ на самомъ дѣлѣ, и самое проявленіе его
всецѣло зависитъ отъ этого «другаго»! Противорѣчіе это,
впрочемъ, не имѣетъ въ себѣ ничего нелогичнаго, и чело-
вѣкъ съ логическимъ мышленіемъ не только пойметъ его,
но и придетъ отъ него въ восторгъ. Лишь нелогичные люди
могутъ воображать, что существующее для «другаго», суще-
ствуетъ въ томъ обыденно-опредѣленномъ смыслѣ, какъ и
всякая вешь, о которой можно сказать: <вотъ это мнѣ при-
ходится».
Это «бытіе» женщины (слово «существованіе» слишкомъ
широкое понятіе, т. к. она не существуетъ сама по себѣ и
для себя) лучше всего назвать «благоухающей прелестью»
женскаго существа: выраженіе это вызываетъ представленіе
о растительномъ царствѣ, а женщина вѣдь вообще похожа
на цвѣтокъ, какъ любятъ говорить поэты, въ ней даже
духовное ея содержаніе растетъ, развертывается, какъ почка
растенія. Она всецѣло подчинена опредѣленію, присущему
самой природѣ, и свободна только въ эстетическомъ смы-
слѣ. вт» дѣйствительномъ же смыслѣ становится свободной
лишь тогда, когда освободитъ ее своей любовью мужчина.
11 если только онъ влюбленъ ігь нее, какъ слѣдуегъ, не
можетъ быть и рѣчи о выборѣ съ ея стороны. Это не
значитъ, впрочемъ, что женщина совсѣмъ не выбираеть, п
она выбираетъ отчасти, но нельзя же представить себѣ,
что этотъ выборъ является результатомъ долгаго обсужде-
нія, подобный выборъ былъ бы не женственнымъ. Оттого
— 202 —
то получить отказъ отъ женщины— позоръ для мужчины*
это значить, что онъ возмечталъ о себѣ слишкомъ много,
вздумалъ освободить женщину и не сумѣлъ.
Въ самыхъ отношеніяхъ между мужчиной и женщиной,
съ момента ея освобожденія его любовью, кроется, однако,
глубокая иронія. То. что существуетъ лишь для другаго,
получаетъ вдругъ преобладающее значеніе: мужчина при-
знается въ любви—женщина выбираетъ; женщина по самому
существу своему есть лино побѣжденное, мужчина же—побѣ-
дитель, и тѣмъ не менѣе побѣдитель преклоняется предъ
побѣжденной... II все-таки, все это въ сущности настолько
естественно, что надо быть очень грубымъ, глупымъ и ни-
чего не смыслящимъ въ дѣлахъ любви, чтобы вздумать игно-
рировать то, что разъ на всегда установилось такъ, а не
иначе. Вь основѣ такихъ именно отношеній лежитъ глу-
бокая причина: женщина вѣдь непосредственное бытіе, муж-
чина—размышленіе, потому она и не выбираетъ сама по
себѣ; она можетъ выбирать лишь тогда, когда мужчина уже
признается ей въ своей любви. Такимъ образомъ объясне-
ніе со стороны мужчины—вопросъ, выборъ же женщины—
лишь отвѣтъ на этотъ вопросъ, такъ что если въ одномъ
отношеніи мужчина стоитъ, пожалуй, выше женщины, зато
въ другомъ—безконечно ниже.
Итакъ, самая сущность бытія женщины для другаго
состоитъ въ ея чистой дѣвственности, послѣдняя же, какъ
сказано, понятіе отвлеченное и становится дѣйствитель-
ностью лишь тогда, когда отдается другому, т. е. пере-
стаетъ существовать, исполняя свое назначеніе. Если же она
захочетъ проявиться въ жизни въ какой нибудь другой
формѣ, то единственно—возможной является въ такомъ
случаѣ прямо противоположная: абсолютная неприступность.
Но эта же самая противоположность и доказываетъ, что
существованіе женщины—«бытіе для другагоэ. Діаметральная
противоположность тому, чтобы отдаться всецѣло, есть пол-
ная дѣвственная неприступность, которая вь своемъ истин-
номъ значеніи существовала лишь въ видѣ отвлеченнаго
— 2иЗ —
понятія, неіюддаюшагося никакимъ объясненіямъ и пред-
ставленіямъ. но зато и не переходящаго въ жизнь. Если
такая дѣвственность пойдетъ еще дальше, то проявится
уже въ формѣ отвлеченной жестокости, которая представ-
ляетъ собою каррпкатурную крайность истинной дѣвствен-
ной неприступности.
Этимъ объясняется, почему мужчина никогда не можетъ
быть такъ безсознательно жестокъ, какъ дѣвушка. Вь ми-
фахъ, народныхъ сказаніяхъ и легендахъ, вездѣ, гдѣ только
изображается стихійная сила, незнающая пощады вь своей
безсознательной жестокости, она олицетворяется дѣвствен-
нымъ существомъ. Сколько, напримѣръ, безсознательной
жестокости въ разсказахъ о дѣвушкахъ, которыя безжа-
лостно даютъ погибнуть своимъ женихамъ! Какой то ска-
зочный «Синяя Борода» убивалъ своихъ женъ на другой
же день послѣ свадьбы, но ему вѣдь не доставляло наслаж-
денія убивать ихъ, напротивъ, наслажденіе уже предшест-
вовало убійству; жестокость совершалась слѣдовательно не
ради самой жестокости, а вслѣдствіи особыхъ причинъ.
Возьмемъ затѣмъ Донъ-Жуана. Онъ обольщаетъ дѣвушекъ
и бросаетъ ихъ, но и для него наслажденіе не въ томъ,
чтобы бросить ихь, а вь томъ, чтобы обольстить, — и туть
значить нѣть признаковъ упомянутой отвлеченной, дѣвствен-
ной жестокости.
Словомъ, чѣмъ больше я думаю о существѣ женщины,
тѣмъ болѣе убѣждаюсь, что моя практика вполнѣ гармони-
руетъ съ моей же теоріей. Практика моя основана на убѣж-
деніи, что женщина есть «бытіе для другаго». Поэтому
минута пріобрѣтаетъ здѣсь безконечное значеніе: «бытіе для
другаго» исчерпывается одной минутой. Можетъ пройти
много или мало времени, прежде чѣмъ минута эта наста-
нетъ, но разъ она настала—абсолютное бытіе прекращается,
переходя лишь въ относительное, а затѣмъ и конецъ
всему!... Я знаю, мужья много говорятъ о томъ, что
женщина есть бытіе для другаго въ высшемъ смыслѣ, что
она для нихъ—все, впродо.іженіи всей ихъ совмѣстной жизни.
— 204 —
Что-жь? Приходится простить этимъ добрымъ людямъ ихъ
заблужденіе, хотя, по прайдѣ то сказать, я думаю, что они
утверждая это, только отводятъ глаза другъ другу. Во вся-
комъ обществѣ существуютъ вѣдь извѣстные установленные
обычаи, въ особенности же извѣстные «обманы»; къ по-
слѣднимъ относится, между прочимъ, и этотъ взаимный
отводъ глазъ.
Уловить минуту, понятъ что она настала, впрочемъ, не
легкая задача, и нечего удивляться, если профаны навя-
зываютъ себѣ, благодаря своему тугому соображенію, скуку
на цѣлую жизнь. Минута — все, и въ эту минуту женщина
также все, послѣдствій я вообще не признаю. Мало того,
одного изъ такихъ послѣдствій — дѣтей, я (хоть и считаю
себя довольно послѣдовательнымъ мыслителемъ) даже и пред-
ставитъ себѣ не могу, не понимаю даже возможности его,—
для этого, вѣроятно, нужно быть женатымъ.
Вчера мы съ Корделіей были въ гостяхъ въ одномъ
знакомомъ семействѣ, живущемъ на дачѣ. Общество почти
все время проводило въ саду, занимаясь различными играми.
Игра,!и между прочимъ въ серсо. Я воспользовался слу-
чаемъ, занялъ мѣсто одного господина, игравшаго съ
Корделіей. Какую бездну женственности и граціи проявила
она въ безсознательномъ увлеченіи игрой! Какая чудная
гармонія отражалась во всѣхъ ся движеніяхъ, воздуш-
ныхъ и легкихъ, какъ танцы эльфовъ при лунномъ
свѣтѣ! Какая смѣлость, энергія, какой вызывающій взглядъ!
Самая сущность этой игры кольцами представляла Лія
меня особенный интересъ, Корделія же, повидимому, не
догадывалась объ этомъ, и вскользь брошенный мною
одному изъ партнеровъ намекъ на прекрасный обычай об-
мѣниваться кольцами поразилъ ее, какъ молнія. Съ этой
минуты игра освѣтилась какимъ то особеннымъ внутрен-
нимъ свѣтомъ, получила глубокое значеніе... для насъ обо-
ихъ. Энергія самой Корделіи все разгоралась. Вотъ нако-
203
нецъ я схватилъ оба кольца и нѣсколько времени подер-
жалъ ихъ оба на своей палкѣ, разговаривая съ окружа-
ющими... Она поняла эту паузу. Я перебросилъ кольца къ
ней, она схватила ихъ и... какъ бы невзначай, взметнула оба
сразу прямо вверхъ, такъ что они разлетѣлись въ разныя
стороны, и мнѣ нельзя было поймать ихъ. Движеніе это
сопровождалъ взглядъ, полный безграничной отваги.—Раз-
сказываютъ объ одномъ участвовавшемъ въ походѣ на Россію
французскомъ солдатѣ, которому надо было ампутировать
ногу, вслѣдствіе гангрены: когда мучительная операція
окончилась, онъ схватилъ ногу за ступню и подбро-
сили ее вверхъ съ крикомъ: «Ѵіѵе 1’етрегеиг*! Такой же
вдохновенный порывъ, охватилъ и ее, когда она, прекрасная
и торжественная, бросила оба кольца вверхъ, воскликнувъ
про себя: «Да здравствуетъ любовь!»—Я, однако, счелъ оди-
наково рискованнымъ и послѣдовать за ней въ этомъ
нерхъ-естественномъ разбѣгѣ ея души, и предоста вить ей
увлечься этимъ душевнымъ движеніемъ одной: за такимъ
сильнымъ возбужденіемъ слѣдуетъ обыкновенно упадокъ ду-
шевныхъ силъ. Поэтому я счелъ за лучшее успокоить ее
своимъ равнодушнымъ видомъ, притворяясь, что ничего не
замѣтилъ и не понялъ, и игра продолжалась. Подобный
образъ дѣйствій придастъ ея силамъ еще большую упру-
гость.
Если бы въ наше время возможно было ожидать сочув-
ствія къ подобнымъ изслѣдованіямъ, я назначилъ бы премію
человѣку, сумѣющему отвѣтить на вопросъ: кто съ эстети-
ческой точки зрѣнія болѣе цѣломудренъ, молодая дѣвушка
или новобрачная, несвѣдущая или свѣдущая, и кому изъ нихъ
можно предоставить поэтому большую свободу? Но, увы!
Такіе вопросы не занимаютъ никого въ нашъ серьезный
вѣкъ. Вотъ въ древней Греціи такое изслѣдованіе возбу-
дило бы всеобщее вниманіе, взволновало бы все государство,
особенно самихъ молодыхъ дѣвушекъ и женщинъ.
— 206 —
Въ жизни замужней женщины есть двѣ эпохи, когда она бы-
ваетъ интересна: въ самой первой молодости, и затѣмъ много
лѣтъ спустя, когда сдѣлается уже гораздо старше. Есть,
впрочемъ, въ ея жизни минута, когда она бываетъ милѣе,
прелестнѣе молодой дѣвушки, внушаетъ къ себѣ большее
уваженіе. Къ сожалѣнію, такая минута случается въ дѣй-
ствительной жизни очень рѣдко, мѣсто ей скорѣе въ во-
ображеніи. Представьте себѣ женщину, молодую цвѣту-
щую, пышную.... Она держитъ на рукахъ ребенка, въ со-
зерцаніе котораго ушла всей душой. Это самая чудная кар-
тина, для какой только можетъ дать сюжетъ дѣйствитель-
ная жизнь, это какой то поэтическій мифъ.! Но поэтому
его и нужно видѣть лишь въ художественномъ изображеніи,
а не въ дѣйствительности. На этой картинѣ не должно
быть другихъ фигуръ, никакихъ декораціи, — все это толь-
ко мѣшаетъ впечатлѣнію. Въ церкви, при крестинахъ,
напримѣръ, часто можно встрѣтить мать съ ребенкомъ на
рукахъ, но окружающая обстановка, не говоря уже о раз-
дражающемъ крикѣ ребенка и о безпокойныхъ лицахъ
родителей, встревоженныхъ мыслью о будущемъ крикуна,
сводитъ впечатлѣніе къ нулю. Особенно мѣшаетъ въ этомъ
случаѣ присутствіе отца, — одинъ видъ его уничтожаетъ
почти всякую иллюзію, а какъ увидишь затѣмъ (страшно
сказать даже) цѣлое войско кумовей и кумушекъ — что
же останется тогда?! Картина же матери съ ребенкомъ
на рукахъ, рисуемая воображеніемъ, прелестна, и случись
мнѣ увидать ее въ дѣйствительности, признаюсь, у меня не
хватило бы ни духу, ни безумной дерзости отважиться на
эротическое нападеніе, — я былъ бы обезоруженъ.
Моя душа полна одной Корделіей! II всетаки конецъ
близокъ: мое сердце настойчиво требуетъ новизны... Я уже
слышу въ дали крикъ пѣтуха. Можетъ быть и она слышитъ
его, но думаетъ, что онъ воз рѣшаетъ не зарю пробужденія,
но зарю новой любви.... Зачѣмъ молодая дѣвушка такъ
— 207 —
хороша и зачѣмъ ея прелесть такъ недолговѣчна? Мысль
эта въ состояніи привести меня въ отчаяніе. А въ сущ-
ности какое же мнѣ до этого дѣло? — Наслаждайся и не
разсуждай! — Люди, углубляющіеся въ подобныя размыш-
ленія, не умѣютъ наслаждаться. Не мѣшаетъ, впрочемъ,
время отъ времени позаняться подобными вопросами: они
нагоняютъ на тебя меланхоличную грусть, а эта послѣдняя
придаетъ мужественной красотѣ человѣка особенно выгод-
ный оттѣнокъ и является однимъ изъ эротическимъ оружія
мужчины. Да, разъ дѣвушка отдалась — все кончено. Къ
молодой дѣвушкѣ я всегда приближаюсь съ какимъ то
внутреннимъ трепетомъ... сердце бьется... я чувствую, какая
вѣчная сила вложена въ ея существо. Передъ замужней
женщиной я ничего подобнаго не ощущаю. Слабый искусст-
венный отпоръ съ ея стороны не имѣетъ ровно никакого
значенія въ эстетическомъ смыслѣ, и отступить съ большимъ
уваженіемъ передъ чепчикомъ замужней женщины, чѣмъ
передъ не покрытой головкой молодой дѣвушки—безсмыс-
лица.
Діана всегда была моимъ идеаломъ. Это олицетвореніе
чистой дѣвственности и абсолютной неприступности сильно
интересуетъ меня. Тѣмъ не менѣе я не могу не коситься
на нее слегка. Вѣдь, если подумать хорошенько, такъ она
далеко не заслуживаетъ всѣхъ этихъ похвалъ, достающихся
ей на долю. Она хорошо знала, что все ея значеніе въ
одной дѣвственности, потому и осталась строго цѣло-
мудренной. Кромѣ того мнѣ удалось подслушать въ одномъ
таинственномъ историко • мифологическомъ уголкѣ наме-
ки на то, что Діана имѣла представленіе объ ужасныхъ
родовыхъ мукахъ, вынесенныхъ ея матерью, и что это
обстоятельство испугало ее больше всего. Впрочемъ, она
совершенно права, и я согласенъ съ Эврипидомъ, лучше
три раза побывать на войнѣ, чѣмъ одинъ разъ родить. Я
конечно не могъ бы влюбиться въ Діану, но дорого далъ
бы за разговоръ съ нею, за основательный разговоръ, «по
душѣ>, что называется. Я увѣренъ, что она очень шалов-
— 208 —
лива и довольно таки свѣдуща’. Пожалуй эта цѣломудрен-
ная богиня куда менѣе наивна, чѣмъ сама Венера, и меня
ничуть не манитъ подсматривать за ней въ купальнѣ. Дру-
гое дѣло — поговорить съ ней! Я бы тщательно подгото-
вился къ этой бесѣдѣ и, приступая къ ней вооруженный с ь
ногъ до головы, привелъ бы въ движеніе всѣ мои эро-
тическія силы!
Я часто раздумывалъ о томъ, какое положеніе, какую
минуту слѣдуетъ считать самой соблазнительной? Отвѣтъ
зависитъ конечно оть того, что соблазняетъ даннаго чело-
вѣка, какъ, и каково его эстетическое развитіе. «Что же
до меня самого, то я лично стою за день свздьбы и особенно
за извѣстную минуту его. Это минута, когда невѣста стоитъ
въ своемъ вѣнчальномъ нарядѣ, и весь блескъ и пышность
его блѣднѣютъ передъ ея красотой, а она сама блѣднѣетъ
передъ чѣмъ то неизвѣстнымъ, неизвѣданнымъ, ожидающимъ
ее сейчасъ, когда сердце ея почти останавливается въ
груди, взоръ теряется въ пространствѣ, ножка скользитъ,
когда торжественность положенія подкрѣпляетъ ее надежда
поднимаетъ на своихъ крыльяхъ, когда уста шепчутъ
молитву, головка, осѣненная миртами, клонится долу, сердце
трепещетъ, когда она вся уходитъ въ самое себя, не
принадлежа болѣе миру, чтобы принадлежать «ему»
одному, когда грудь ея волнуется, слеза дрожитъ
на рѣсницахъ, когда загадка готова разрѣшиться,
зажигается факелъ, и женихъ ожидаетъ ее..! Но эта
минута такъ скоро исчезаетъ въ вѣчности; довольно
вѣдь одного шага, и... Да, одного шага; однако, и этого
иногда достаточно, чтобы оступиться! — Въ такую минуту
даже не значительная сама по себѣ дѣвушка проявляетъ
въ себѣ нѣчто высшее; $акая нибудь Церлина*) и та ста-
новится интересной.
*) Цер.тшіа въ Моцартовскомъ «Донъ Жуанѣ*.
При м. Не рѳв.
- 209 —
11
Остался ли я въ своихъ отношеніяхъ къ Корделіи
вѣренъ священнымъ обязательствамъ моего союза? — Да,
— т. е. союза съ эстетикой. Моя сила въ томъ и за-
ключается, что я постоянно остаюсь вѣренъ идеѣ. Въ
этомъ тайна моей силы, какъ тайна силы Самсона была въ
его волосахъ, но никакой Далилѣ не вырвать у меня
признанія. Обольстить дѣвушку попросту, добиться одного
физическаго обладанія ею — для такого дѣла у меня
пожалуй не хватитъ энергіи и силы характера; лишь
мысль о томъ, что я служу идеѣ, можетъ придать мнѣ
силу быть строгимъ къ самому себѣ, воздерживаться отъ
всякаго запрещеннаго наслажденія и неуклонно идти къ
цѣли. — Не преступилъ ли я хоть разъ во все это время
законовъ интереснаго? — Ни разу. Я имѣю право смѣло
сказать это самому себѣ. Интересный фонъ для всѣхъ
моихъ дѣйствій былъ набросанъ уже самой помолвкой;
интересъ именно въ томъ и заключался, что помолвка эта
была лишена того оттѣнка, который обыкновенно назы-
ваютъ интереснымъ, и вслѣдствіе этого обстановка ея
составила интересное противорѣчіе съ ея внутреннимъ
содержаніемъ. Если бы наша помолвка оставалась въ тайнѣ
между мной и Корделіей, она бы тоже была интересна,
но уже только въ обыкновенномъ смыслѣ.
II вотъ теперь... союзъ нашъ порвется, она порветъ
его сама, чтобы перейти границы обыденнаго п унестись
въ высшія сферы. Такъ и должно быть: это обѣщаетъ,
фазисъ интереснаго, и это то привлекаетъ ее сильнѣе
всего.
іб Сентября.
Узы порвались! Исполненная сладкаго желанія, силы и
отваги летитъ она, какъ орлица, только что почуявшая
возможность расправить свои молодыя крылья. Лети, моя
орлица, лети! Будь этотъ царственный полетъ удаленіемъ
— 210 —
отъ меня, я огорчился бы, безконечно огорчился бы, какъ
Пигмаліонъ, еслибы его ожившая статуя вновь окаменѣла.
Я самъ сдѣлалъ Корделію легкой, какъ мысль, и вдругъ
эта Мысль перестала бы принадлежать мнѣ — было бы
отчего сойти съ ума! Положимъ, случись это минутой
раньше — меня оно не тронуло бы, минутой позже — я
тоже отнесся бы къ этому равнодушно, но теперь! Эта ми-
нута значитъ для меня больше, чѣмъ сама вѣчность! Впро-
чемъ, ей не улетѣть отъ меня. Лети же моя орлица, лети,
несись на своихъ гордыхъ крыльяхъ, скользи въ воздухѣ..!
Скоро я присоединюсь къ тебѣ, скоро укроюсь съ тобой
въ глубокомъ уединеніи!
Тетку нѣсколько озадачило это извѣстіе. Она, однако,
слишкомъ либеральна, чтобы вздумать неволить Корделію,
хотя я — отчасти для того, чтобы окончательно усыпить
всякія подозрѣнія, отчасти, чтобы немножко подразнить
Корделію — не разъ принимался упрашивать ее принять
участіе въ моей бѣдѣ. Тетушка, впрочемъ, искренно со-
чувствуетъ мнѣ, принимаетъ во мнѣ самое горячее участіе,
нисколько и не подозрѣвая, что я желаю одного: избавиться
отъ всякаго участія и вмѣшательства въ мои дѣла.
Корделія получила позволеніе уѣхать на нѣсколько дней
въ деревню къ своимъ знакомымъ. Это превосходно. Ей
нельзя, слѣдовательно, будетъ всецѣло отдаться своему
возбужденному настроенію. Совсѣмъ же улечься ему не
дастъ нѣкоторое сопротивленіе извнѣ. Я не перестану под-
держивать съ нею письменныя сношенія и постараюсь под-
крѣпить ее, внушая ей нѣсколько эксцентричное презрѣніе
къ людямъ и ко всему обыденно-житейскому.—II вотъ на-
конецъ настанетъ день — за ней пріѣдетъ экипажъ, и
мой вѣрный слуга проводитъ ее на мѣсто свиданія.... Если
я могу кому нибудь довѣрить такое важное порученіе, такъ
— 211 —
это именно моему Ивану: послѣ себя я не знаю болѣе
подходящаго человѣка. Гнѣздышко же убрано мной самимъ
съ большимъ стараніемъ: все, что только можетъ соблаз-
нить ея душу и убаюкать ее въ блаженномъ снѣ, все со-
единено тутъ, ничто не забыто.
♦ *
*
Моя Корделія!
Еше отдѣльные крики почтенныхъ горожанъ не слились
въ общее гоготаніе капитолійскихъ гусей, но прелесть ядо-
витыхъ соло тебѣ навѣрное уже пришлось отвѣдать. Пред-
ставь же себѣ все это собраніе мужчинъ и женщинъ -
сплетницъ подъ предсѣдательствомъ дамы, безсмертнаго
предсѣдателя Клавдіуса, Лара *) въ юбкѣ, и вотъ тебѣ го-
товая картина, мѣрило того, чего ты лишилась—мнѣнія
добрыхъ людей:
Я прилагаю при семъ знаменитую гравюру, изображаю-
щую засѣданіе подъ предсѣдательствомъ этого почтеннаго
Ларса. Отдѣльно ея нельзя было достать, и я купилъ весь
томъ, вырвалъ ее и посылаю тебѣ. Остальное тебѣ не
нужно, — я не смѣю обременять тебя подарками, не имѣю-
щими для тебя никакого значенія въ настоящую минуту,
и напротивъ употребляю всѣ усилія, чтобы давать тебѣ
только то, что можетъ доставить тебѣ хоть минутное удоволь-
ствіе. — Ничего ненужнаго, ничего лишняго! — Неумѣст-
ная щедрость свойственна лишь природѣ, да человѣку,
рабски связанному узкими житейскими требованіями. Ты
же, моя Корделія, свободна и ненавидишь все подобное!
Твой Іоаннъ.
*) Клавдіусъ нѣмецкій поэтъ (1740—1815); предсѣдатель
Ларсъ—вымышленное лппо, часто фигурирующее въ его сочи-
неніяхъ.	‘	11 р іі м. перев.
— 212 —
Что ни говори, а весна — прекраснѣйшая пора, для
любви, осень—лучшее время для того, чтобы стоять у цѣли
своихъ желаній. Осень проникнута какой то грустью, соот-
вѣтствующей тому волненію, которое возбуждаетъ въ душѣ
сознаніе, что долго лелѣемое желаніе твое наконецъ испол-
нено, и тебѣ пока нечего болѣе нетерпѣливо и страстно
ждать... Сегодня я опять посѣтилъ дачу, гдѣ Корделія най-
детъ обстановку, вполнѣ гармонирующую съ ея душевнымъ
настроеніемъ. Я не хочу пріѣхать вмѣстѣ съ ней и раз-
дѣлить такимъ образомъ ея удивленіе и радость при видѣ
всего окружающаго: это могло бы ослабить эротическое
напряженіе ея души. Очутившись тамъ одна, она скорѣе
отдастся мечтамъ, повсюду увидитъ намеки и — волшебный
міръ любви охватитъ ее своими чарами... Если же я б?ду
стоять рядомъ, впечатлѣніе пропадетъ, — мое присутствіе
заставитъ ее позабыть о томъ, что уже минуло то время,
когда мы вмѣстѣ могли поддаваться обаянію окружающаі о.
Обстановка дачи расчитана, впрочемъ, не на то, чтобы нар-
котически усыпить душу Корделіи, которая, напротивъ,
должна почувствовать себя здѣсь легкой, свободной и по-
нять, что все это пустяки въ сравненіи съ ожидающимъ ее
впереди. Въ продолженіи нѣсколькихъ дней, которые оста-
ются еще до ея пріѣзда, я намѣренъ часто посѣщать этотъ
уголокъ, чтобы поддержать въ себѣ нужное настроеніе.
Моя Корделія!
Теперь я могу назвать тебя моей: ни одинъ наружный
признакъ не напоминаетъ мнѣ болѣе о моемъ обладаніи.
Да. скоро ты будешь воистину моя! Когда я крѣпко сожму
тебя въ своихъ объятіяхъ, и ты прильнешь ко мнѣ, тогда
намъ не нужно будетъ кольца, напоминающаго, что мы
принадлежимъ другъ другу: самыя объятія — не то же ли,
что кольцо, только гораздо крѣпче всякаго обыкновеннаго?
— 213 —
II чѣмъ тѣснѣе, чѣмъ плотнѣе охватитъ насъ это кольцо
тѣмъ свободнѣе будемъ мы самп. Вѣдь твоя свобода именно
въ томъ, чтобы быть моей, а моя — быть твоимъ.
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Алфей влюбился на охотѣ въ нимфу Арефузу. Она,
однако, не хотѣла внять его мольбамъ и постоянно бѣгала
отъ него, пока наконецъ не превратилась въ источникъ.
Алфей такъ сильно горевалъ о ней, что и самъ сталъ
рѣкою. Но и въ новомъ своемъ видѣ онъ не забылъ своей
возлюбленной и подъ землею соединился съ дорогимъ
источникомъ. Миновала ли пора метаморфозъ? Отвѣтъ на
это: миновала ли пора любви? Съ чѣмъ же мнѣ сравнить
твою чистую, глубокую, неимѣющую ничего общаго съ
этимъ міромъ душу, какъ не съ источникомъ? И не гово-
рилъ ли я тебѣ, что я въ свою очередь похожъ на озеро,
влюбленное въ тебя? Не бросаюсь ли я теперь, когда мы
разлучены, въ непроглядную глубину, чтобы вновь соединиться
съ тобой? Только тамъ, подъ покровомъ непроницаемой
тайны мы можемъ принадлежать другъ другу, какъ должно.
Твой Іоаннъ.
Моя Корделія!
Скоро, скоро ты будешь моей! Когда солнце сомкнетъ
свое всевидящее око, когда минетъ пора исторіи и начнутся
мифы, когда ночь укроетъ меня своимъ темнымъ плащемъ —
— 214 —
я поспѣшу къ тебѣ, прислушиваясь во тьмѣ, чтобы на Ліи
тебя, не къ звуку твоего голоса, а къ біенію сердца.
Твой Іоаннъ.
* *
Въ эти дни, когда я не вижусь съ нею, меня тревожитъ
мысль: а что если ей придетъ въ голову подумать о буду-
щемъ? До сихъ поръ я умѣлъ усыплять ея воображе-
ніе эстетическими грезами и такимъ образомъ устра-
нять опасность. По моему нельзя представить себѣ'ничего
болѣе «не эротическаго», какъ эта болтовня о будущемъ,
происходящая отъ того, что нечѣмъ наполнить настоящее,
и когда я самъ съ ней я умѣю заставить ее забыть и время
и вѣчность. Кто же не умѣетъ до такой степени овладѣть
душой дѣвушки, тотъ лучше и не пытайся обольстить ее,—
онъ вѣдь неминуемо наткнется на два подводныхъ камня
вопросъ о будущемъ и религіозную исповѣдь. Немудрено
что Гретхенъ спрашивала Фауста о вѣрѣ, онъ вѣдь неосто-
рожно явился ей въ образѣ рыцаря, а въ борьбѣ съ подоб-
нымъ противникомъ, дѣвушка пускаетъ въ ходъ и соотвѣт-
ствующія требованія.
Теперь кажется, все готово къ ея пріему. Да, у нея не
будетъ недостатка въ случаяхъ удивляться моей памяти,
моей тонкой предусмотрительности, вѣрнѣе — не хватитъ
даже времени удивлят ься. Здѣсь не забыто ни одной мелечи,
которая могла бы имѣть для нея значеніе. Моя заботливая
рука видна во всей обстановкѣ, хотя нѣтъ и ни одного
предмета, который бы прямо указывалъ на меня. Общее
впечатлѣніе, однако, вполнѣ зависитъ отъ первой минуты. Я
впрочемъ, позаботился о гомъ. чтобы она получила именно
то впечатлѣніе, которое нужно: Ивану дана подробнѣйшая
инструкцій, а ужъ онъ мастеръ своего дѣла. Онъ сумѣетъ
по моему приказанію, выронить, гдѣ слѣдуетъ небрежное
замѣчаніе, сумѣетъ и промолчать во время, и притвориться
незнающимъ, словомъ, онъ незамѣнимъ въ такихъ случаяхъ.
Мѣстоположеніе дачи какъ разъ такое, какого бы поже-
лала сама Корделія. Стоя посрединѣ зала, не видишь въ
окна никакого передняго плана,—взоръ уходитъ прямо въ
даль, въ безбрежное море воздуха, и чувство какого то груст-
наго одиночества невольно овладѣваетъ душой. Немного при-
близившись къ окнамъ, различаешь на дальнемъ горизонтѣ
мягкія очертанія лѣса, какъ вѣнкомъ окаймляющаго все види-
мое пространство. Такъ и должно быть. Чего желаетъ всегда
любовь? — Отгородить себѣ уголокъ. — Вѣдь и самый рай
былъ чудеснымъ отгороженнымъ уголкомъ земнаго шара.
Если же подойти къ окну вплотную—передъ глазами блеснетъ
серебряное озеро, притаившееся около дома; у берега при-
вязанъ челнокъ. Одинъ вздохъ переполненной груди, одно
движеніе взволнованной мысли — челнокъ отчаливаетъ и
скользитъ съ тобой по свѣтлому озеру, мечтающему о глу-
бокой мглѣ лѣса. Мягкое вѣяніе сладкаго желанія гонитъ
челнокъ... дальше, дальше... и наконецъ ты исчезаешь въ
уединеніи темнаго лѣса!..
Изъ оконъ, обращенныхъ въ другую сторону, видна без-
конечная ширь моря; ничто не останавливаетъ здѣсь взора,
гонимаго безпокойной, ничѣмъ не сдерживаемой мыслью.
Чего жаждетъ любовь? — Безконечнаго простора. — Чего
страшится любовь?—.Узкихъ границъ.
За большимъ заломъ идетъ маленькая гостинная, или
вѣрнѣе будуаръ, двойникь такой же комнаты въ домѣ
Валь. Плетеная циновка покрываетъ полъ, передъ диваномъ
чайный столъ, на немъ лампа, решіопі къ той, которую при-
выкла видѣть Корделія. Словомъ, все то же, но только не-
много изящнѣе, богаче,—такое измѣненіе я считаю вполнѣ
умѣстнымъ. Въ большомъ залѣ стоитъ простое фортепьяно,
напоминающее фортепьяно Янсенъ. Оно открыто, на пю-
питрѣ развернутыя ноты, это — шведская пѣсенка. Дверь
въ корридоръ будетъ стоять полуотворенной, такъ что, когда
216 —
Корделія войдетъ черезъ другія двери (объ этомъ позабо-
тится Иванъ), она сразу увидитъ и фортепьяно, и маленькую
гостиную. Воспоминаніе вспыхнетъ въ ея душѣ... Иванъ
проводитъ ее затѣмъ въ самую гостинную, — иллюзія
полная. Она обрадуется,—въ этомъ я увѣренъ—взглянувъ
же на столъ, увидитъ книгу. Иванъ сейчасъ же возьмегь
ее, какъ бы желая убрать, и замѣтитъ вскользь: «должно
быть, баринъ забылъ сегодня утромъ». Тогда она во пер-
выхъ узнаетъ, что я былъ здѣсь сегодня, а во вторыхъ за-
хочетъ посмотрѣть книгу. Это—нѣмецкій переводъ извѣст-
ной сказки Апулея: «Амуръ и Психея», вещь не особенно
художественная, да этого въ данномъ случаѣ и не нужно:
предложить молодой дѣвушкѣ при такихъ обстоятельствахъ
какое нибудь высоко-художественное поэтическое твореніе
значитъ почти оскорбить ее. Какъ будто она сама не обла-
даетъ достаточной чуткостью души, способностью воспри-
нятъ всю поэзію своего положенія безъ того, чтобы чужая
мысль предварительно переработала и подготовила ей впе-
чатлѣніе! Вообще на подобныя вещи мало обращаютъ вни-
манія, а между тѣмъ здѣсь все играетъ очень важную роль.
Корделія прочтетъ книгу, и моя цѣль будетъ достигнута:
дойдя до того мѣста, гдѣ остановился послѣдній читатель,
она найдетъ свѣжесорванную миртовую вѣточку и пойметъ,
что послѣдняя служитъ не только... закладкой.
Моя Корделія!
Чего бояться?! Разъ мы держимся другъ друга — мы
сильны, сильнѣе всего міра, сильнѣе самихъ боговъ! Ты
помнишь, вѣдь, мы читали, что нѣкогда жило на землѣ по-
колѣніе, хоть и состоявшее также изъ людей, но совер-
шенно не похожихъ на насъ. Каждый находилъ удовлетво-
реніе въ самомъ себѣ, не пша союза любви сь родственной
душой. Они были могущественны, такъ могущественны, что
— 217 —
даже вздумали взять приступомъ небо. Самъ Юпитеръ испу-
гался и раздѣлилъ ихъ такъ, что изъ одного стало двое:
мужчина и женщина... II вотъ, если теперь иногда случается,
что части, составлявшія нѣкогда одно цѣлое, вновь соеди-
няются въ тѣсномъ союзѣ любви, союзъ этотъ можетъ
заставить трепетать самого Юпитера! Союзники вѣдь полу-
чаютъ силу, не только равную силѣ одного существа до его
раздѣленія, нѣть, онн становятся вдвое сильнѣе, такъ какъ
союзъ любви—нѣчто высшее.
Твой Іоаннъ
* •
$
24 Сентября.
Ночь тиха... три четверти двѣнадцатаго... Все спитъ
безмятежно, только не любовь. Вздымайтесь же, таинст-
венныя силы любви, соберитесь всѣ въ мою грудь!,.. Все
молчитъ... ночная птица бьетъ крыломъ, задѣвъ въ своемъ
низкомъ полетѣ обрызганный росою скатъ землянаго вала...
Рѣзкій крикъ ея будитъ сонный воздухъ... И она спѣшитъ
на свиданіе... пссіріо ошеп ♦)! Вся природа полна предзнаме-
нованіями! Я вижу ихъ въ полетѣ птицъ, въ ихъ крикѣ,
въ шаловливыхъ всплескахъ рыбъ въ озерѣ, въ ихъ исчезно-
веніи въ глубинѣ, въ отзвукахъ городскаго шума, въ едва
слышномъ стукѣ колесъ, въ шагахъ, прозвучавшихъ вдали...
Въ этотъ ночной часъ мнѣ не мерещатся призраки, я не
нахожусь подъ властью былаго, но грядущаго; оно таится
и въ зеркальной груди озера, и въ поцѣлуяхъ росы, и въ
туманѣ, охватившемъ земли» своими плодотворными объ-
ятіями.... Все рисуетъ мнѣ чудную картину... разсказываетъ
волшебную сказку... Я самъ становлюсь мифомъ о самомъ
себѣ... Да и развѣ все происходящее теперь - не мифъ
— Я спѣшу на свиданіе; кто—я, что—я не имѣетъ ника-
кого значенія; все конечное, временное исчезло, остается
*) Принимаю предзнаменованіе.
— 218 —
одно вѣчное: сила любви, ея желаніе, ея блаженство! Моя
душа напряжена, какъ натянутый лукъ, желанія лежать въ
колчанѣ, какъ стрѣлы, хотя и не ядовитыя, но вполнѣ готовыя
смѣшаться съ кровью. Я чувствую себя сильнымъ, свѣтлымъ,
всеобъемлющимъ, какъ божество!— — —
Да, природа создала ее прекрасной. Великое спасибо
тебѣ, чудная природа! Какъ мать ты взлелѣяла ее. Спасибо
за твою заботливость! Благодаря тебѣ ея чистая, цѣльная,
глубокая натура ничѣмъ не искажена. Спасибо и вамъ,
люди, которымъ она обязана этимъ. Эстетическое же раз-
витіе ея — моя заслуга, и скоро я получу награду. Сколько
силъ затрачено мною чтобы подготовить одно мгновеніе,
которое сейчасъ ожидаетъ меня?.. Смерть и адъ, если оно
ускользнетъ отъ меня!!.—
Я еше не вижу моего экипажа.— Но, чу! Слышны
удары кнута. Это мой Иванъ. — Поѣзжай же на жизнь и
на смерть, загони лошадей, пусть они рухнутся о-земь у
крыльца, только не медли ни одной секунды, пока мы
не на мѣстѣ!
25 Сентября.
Почему не можетъ продлиться такая ночь? Если Элек-
тріонъ забывался, отчего же солнце не можетъ быть такъ
сострадательно?... Но теперь все кончено, и я не желаю
болѣе видѣть ея. Разъ дѣвушка отдалась — она потеряла
всю свою силу, она всего лишилась. Невинность — лишь
отрицательный моментъ у мужчины и суть существа жен-
щины. Теперь сопротивленіе перестало быть возможнымъ,
— оно не имѣетъ больше смысла, а лишь пока существу-
етъ оно, и прекрасно любить. Какъ только оно прекращается,
остается одна слабость и привычка. Не хочу никакихъ
напоминаній о моихъ отношеніяхъ къ ней; она уже поте-
ряла рвой ароматъ. Да и минули давно тѣ времена, когда
— 219 —
обманутая дѣвушка могла превратиться сь горя въ гелі-
отропъ. Я не хочу прощаться съ ней: для меня нѣтъ
ничего противнѣе женскихъ слезъ и моленій, которыя из-
мѣняя все, въ сущности ничего не значатъ. Я любилъ ее
— да, но теперь она не можетъ занимать меня больше.
Будь я божествомъ, я сдѣлалъ бы для нея то, что Нептунъ
для одной нимфы, превратилъ бы ее въ мужчину.
Интересно, однако, рѣшить вопросъ: нельзя ли такъ
поэтически выбраться изъ сердца дѣвушки, чтобы оставить
въ ней горделивую увѣренность въ томъ, что это ей въ
сущности надоѣли отношенія?... Рѣшеніе этого вопроса
создало бы довольно интересный эпилогъ къ исторіи любви,
богатый психологическими данными изъ области эро-
тизма.
[армоническое развитіе эстетическихъ и этическихъ на-
чалъ въ человѣческой личности.
Ьез ггапсіез раззіопз зопі зо-
Шаігез, еі Іез Ігапзрѳгіег аи
(іёзегі с’езі Іез гепНге а Іеиг
епіріге.
СЬаІеаиЬгіашІ.
Мой другъ!
Не разъ говорилъ я тебѣ и вновь повторяю, вѣрнѣе
восклицаю: выборъ необходимъ, рѣшайся: «или — или»,
<аи( — аи(»! Бываютъ, безъ сомнѣнія, случаи, когда подоб-
ный выборъ является нелѣпостью, своего рода безуміемъ,
но бываютъ и люди, душа которыхъ такъ разслаблена,
что они не въ состояніи уяснить себѣ настоящаго смысла
этой диллемы: ихъ личному «я» недостаетъ энергіи, что
бы онп могли рѣшиться на выборъ «одного изъ двухъ»,
«или того или другого». На меня-же слова «или—или»
всегда производили и производятъ самое сильное впечат-
лѣніе, особенно если я произношу ихъ отдѣльно, какъ
они есть, безъ всякихъ прибавленій: въ этомъ случаѣ
является возможность раздѣлить, ихъ самыми ужасными
противоположностями. «Пли—или» звучитъ для меня по-
этому, подобно заклинанію, настраиваетъ душу чрезвычайно
серьезно, иногда даже потрясаетъ ее. Мнѣ вспоминаются
годы ранней юности, когда, самъ еще не сознавая хоро-
шенько, какое значеніе имѣетъ для жизни человѣка «вы-
боръ!, я съ дѣтской довѣрчивостью внималъ рѣчамъ стар-
шихъ и проникался торжественной важностью минуты вы-
бора, хотя въ самомъ-то выборѣ и руководился лишь чу-
жимъ указаніемъ. Вспоминаются мнѣ моменты иизь болѣе
поздняго времени, когда я стоялъ на распутьѣ, и въ душѣ
моей созрѣвало рѣшеніе; вспоминается и много, много дру-
гихъ, хотя и менѣе важныхъ, но далеко не безразличныхъ
случаевъ въ жизни, когда мнѣ также предстоялъ выборъ.
Хотя это слово и является въ своемъ истинномъ, абсолют-
номъ значеніи лишь въ томъ случаѣ, если на одной сто-
ронѣ—истина, справедливость и непорочность, а на другой—
извращенныя и порочныя наклонности и страсти, правиль-
ный выборъ важенъ и въ тѣхъ случаяхъ, когда дѣло идетъ,
повидимому, о самыхъ невинныхъ предметахъ, важенъ въ
смыслѣ самоиспытанія. Слѣдуетъ поэтому всегда выбирать
правильно, чтобы не пришлось съ горечью душевной воз-
вращаться вспять, да еще благодарить Бога, если придется
упрекать себя только за потерю времени. Въ обыденной
рѣчи я употребляю слово <или—или» въ томъ-же смыслѣ,
какъ и другіе люди,—поступать иначе было-бы нелѣпо и
педантично—случается употреблять ихъ даже вь самыхъ
пустыхъ, безразличныхъ случаяхъ. Стоитъ, однако, остано-
виться на нихъ мыслью, чтобы забыть о незначительности
раздѣляемыхъ ими понятіи, они какъ то мгновенно сбрасы-
ваютъ съ себя скрывающій ихъ скромный покровъ и опять
являются въ полномъ своемъ блескѣ и величіи. В ь обыден-
ной рѣчи слова «или—или» напоминаютъ вмѣшавшагося
въ толпу представителя власти, одѣтаго въ гражданское
платье, — стоитъ этому лицу явиться въ одеждѣ, при-
своенной его званію, и онъ рѣзко выдѣлится изъ толпы.
Такимъ представителемъ власти, котораго я привыкъ ви-
дѣть лишь въ торжественныхъ случаяхъ и являются слова:
«или—или» послѣ своей метаморфозы, вотъ почему они и
вызываютъ во мнѣ тогда серьезное настроеніе. Хотя моя
жизнь и опирается уже до извѣстной степени па «или—
или», я все-таки увѣренъ, что впереди можетъ представиться
еше много случаевъ, когда эти слова вновь предстанутъ
передо-мною въ своемъ истинномъ значеніи. Надѣюсь, впро-
чемъ, что они не застанутъ меня врасплохъ и, что я сумѣю
сдѣлать правильный выборъ, во всякомъ же случаѣ поста-
раюсь отнестись къ нему съ надлежащей серьезностью и
— 224 —
этимъ облегчить себѣ возможность скорѣйшаго возвращенія
съ ложнаго ііути.
Ну, а ты? Ты, вѣдь довольно часто употребляешь эти
слова; они даже превратились у тебя чуть-ли не вь пого-
ворку. Какое-же значеніе придаешь имъ ты? Никакого! Для
тебя они, выражаясь твоимъ-же языкомъ, какой-то мимолет-
ный проблескъ, соир (1е шаіпз, аЬгасжІаЬга. Ты умѣешь поль-
зоваться ими—и при случаѣ даже не безъ эффекта—и все-
таки они дѣйствуютъ на тебя только, какъ крѣпкій напи-
токъ на слабонервнаго: ты пьянѣешь оть этой—какъ самъ
выражаешься—высшей галиматьи.
Ты говоришь: «Въ этихъ словахъ заключена вся житей-
ская мудрость, и потому ни одинъ смертный не выразился
такъ сильно и многозначительно, какъ одинъ великій мы-
слитель, житейскій философъ, устами котораго, казалось,
вѣщало въ этомъ случаѣ всему страждущему человѣчеству
какое-то злое божество; мудрецъ этотъ изрекъ человѣку,
уронившему на полъ его шляпу: «Поднимешь—побью и не
поднимешь—побью, выбирай!» И вотъ, тебѣ доставляетъ
особенное удовольствіе утѣшать людей, обращающихся къ
тебѣ за совѣтомъ и помощью въ критическія минуты жизни,
такимъ отвѣтомъ: «Да, теперь я вижу ясно, что вамъ пред-
ставляется только два выхода, вы должны рѣшиться или
на то, или на другое, но, откровенію говоря, сдѣлаете ли
вы то или другое, вы одинаково раскаетесь>. Издѣвающійся
надъ ближнимъ издѣвается, однако, и надъ самимъ собою,
и подобное отношеніе къ жизни, характеризуемое фразой:
• или—или,—безразлично» служитъ лишь печальнымъ доказа-
телъствоьгъ твоей душевной развинченности.
Выражай эта фраза твое истинное мнѣніе, тогда, конечно,
дѣлать нечего, пришлось бы махнуть на тебя рукой, по-
жалѣвъ только, что меланхолія или легкомысліе гакъ исто-
щили твой умъ. Убѣжденный въ иномъ, я принужденъ,
однако, не жалѣть тебя, а напротивъ пожелать, чтобы
жизнь стиснула тебя покрѣпче и вызвала наружу то, что
таится у тебя внутри, подвергла тебя строгому допросу.
— 225 —
отъ котораго ты уже не отвертѣлся бы пустословіемъ и
шутками. «Жизнь—маскарадъ», говоришь ты, и эта мысль
служитъ для тебя неисчерпаемымъ источникомъ забавы.
Никому еще, по твоимъ словамъ, не удалось познать тебя,
твоя откровенность съ людьми равносильна каждый разъ
новому обману, и только такимъ образомъ, не дозволяя
людямъ тѣснить тебя, можешь ты жить и дышать свободно.
У тебя все направлено къ поддержанію твоей таинствен-
ности, и надо сказать правду, тноя маска загадочнѣе и
непроницаемѣе всѣхъ. Самъ по себѣ ты—ничто, ты суще-
ствуешь лишь по отношенію къ другимъ, являешься тѣмъ,
чѣмъ тебѣ нужно быть въ этихъ отношеніяхъ. Нѣжную
пастушку ты томно берешь за руку, разомъ входя въ роль
сентиментальнаго пастушка, почтеннаго духовнаго пастыря
морочишь братскимъ поцѣіуемъ и т. д. Самъ по себѣ ты—
ничто, загадочная величина, на челѣ твоемъ стоитъ: <или—
или». «Слова эти?—увѣряешь ты: мой девизъ, и вовсе не
являются союзомь раздѣлительнымъ, какъ гласитъ грамма-
тика, а напротивъ должны быть всегда неразрывно связаны
между собой и даже писаться слитно, ставъ восклицаніемъ,
которое я всегда могу бросить въ лицо человѣчеству, какъ
еврею бросаютъ въ догонку кличку: жидъ». Несмотря на
то, что всѣ эти твои выходки ничуть не затрогиваютъ меня
(если не считать того, что онѣ справедливо возмущаютъ
меня), я отвѣчу на нихъ ради тебя самого: развѣ ты не
знаешь, что рано или поздно ударитъ часъ полнощный,
когда каждый долженъ сорвать маску? Пли думаешь, что
жизнь вѣчно позволитъ тебѣ шутить съ нею? Пли надѣешься,
что тебѣ удастся незамѣтно ускользнуть незадолго до пол-
ночи? Пли не страшишься этого часа? Я встрѣчалъ людей,
такъ долго обманывавшихъ другихъ, что истинная сущ-
ность ихъ природы такъ п осталась тайной для всѣхъ; я
встрѣчалъ людей которые такъ долго играли въ прятки,
что наконецъ дошли до безумія и начали навязывать другимъ
свои сокровеннѣйшія мысли такъ же назойливо, какъ прежде
тщательно скрывали ихъ. Можешь ли ты предс іавить себѣ что
— 226 —
нибудь ужаснѣе такой развязки, когда существо человѣка рас-
падается на тысячи отдѣльныхъ частей, подобно разсыпав-
шемуся легіону изгнанныхъ бѣсовъ, когда оно утрачиваетъ
самое дорогое, самое священное для человѣка—объединя-
ющую силу личности, свое единое, сущее «я»?
По истинѣ тебѣ не слѣдовало-бы шутить съ тѣмъ, что
влечетъ за собой не только серьезныя, но и ужасныя по-
слѣдствія. Въ каждомъ человѣкѣ есть нѣчто, мѣшающее
ему видѣть свою душу насквозь, и, иногда это нѣчто раз-
ростается до такой степени и въ совокупности съ различ-
ными лежащими внѣ воли человѣка житейскими условіями,
такъ запутываетъ его, что онъ почти не въ состояніи от-
крыть своей души другимъ; тотъ-же, кто не можетъ открыться
передъ другими, не можетъ любить и слѣдовательно несча-
стнѣйшій человѣкъ въ мірѣ. А ты что дѣлаешь? Шутки
ради* ты упражняешься въ искусствѣ быть загадкой для
всѣхъ. Мой юный другъ, а что если никому... нѣтъ дѣла до
твоей загадки, что за радость быть тогда загадочнымъ? За-
клинаю тебя, ради тебя самого, ради твоего собственнаго спа-
сенія (такъ какъ не знаю ничего гибельнѣе твоего настоя-
щаго душевнаго состоянія), останови твой дикій полетъ,
укроти бушующую въ тебѣ страсть разрушенія. Да, ты до-
биваешься именно этого: разрушить все, насытить свое ал-
чущее сомнѣніе бытіемъ —вотъ твое желаніе, твоя цѣль.
Ради этого ты закаляешь себя, ожесточаешь свою душу и
охотно признаешься, что не способенъ ни къ чему, что
тебѣ нравится лишь одно—ходить вокругъ всего живаго, какъ
евреи ходили кругомъ Іерихона и, трубя въ трубы, выжи-
дать всеобщаго разрушенія. Для чего? Для того, чтобы
успокоитъ свою душу, пробудить въ ней отзвукъ грусти,—
эхо родится вѣдь лишь въ пустомъ пространствѣ.
Такимъ путемъ мы съ тобой, однако, врядъ-ли уйдемъ
далеко: моя голова слишкомъ — слаба, чтобы устоять, ска-
жешь ты; слишкомъ — сильна, чтобы найти удовлетвореніе,
въ гакомъ круженіи въ пространствѣ, скажу я. Поэтому
возьмусь за дѣло съ другой стороны. Представь себѣ
— 227 —
юношу, какъ разъ вступающаго въ тотъ г.озрастъ, когда
жизнь начинаетъ пріобрѣтать дѣйствительный смыслъ; пред-
ставь себѣ, что этотъ жизнерадостный, здоровый, чистый,
богато-одаренный, полный надеждъ и самъ подающій надеж-
ды всѣмъ, кто только его знаетъ, юноша ошибся (говорю
это съ болью сердечной), обманулся въ тебѣ, предполо-
жилъ, что ты серьезный, богатый опытомъ человѣкъ, спо-
собный просвѣтить его относительно загадокъ жизни, и
обратился къ тебѣ со всей трогательною довѣрчивостью
юности. Что ты отвѣтишь ему? Неужели ты отвѣтишь ему:
•или—или,—безразлично». Едва-ли. Или поступишь, какъ
и вообще имѣешь обыкновеніе поступать въ тѣхъ случаяхъ,
когда люди приходятъ докучать тебѣ съ своими сердечными
дѣлами—высунешь голову въ окошко и крикнешь: «дома
нѣтъ> ?Пли ловко уклонишься отъ отвѣта, какъ уклоняешься
отъ удовлетворенія различныхъ просителей и сборщиковъ
церковныхъ податей, отвѣчая имъ всѣмъ, что ты лишь вре-
менный жилецъ на бѣломъ свѣтѣ, а не коренной обыватель
и не отецъ семейства? Навѣрное нѣтъ,— гы слишкомъ вы-
соко цѣнишь въ людяхъ молодость и даровитость, да и
вообще самый случай быль бы не изъ обыкновенныхъ, за-
урядныхъ, твоя встрѣча съ юношей была бы не простой
случайной и мимолетной, такъ что твоя иронія ничѣмъ бы
не была возбуждена. Хотя изъ васъ двухъ ты быль-бы и
старшій, а онъ младшій, серьезность минуты обусловлива-
лась бы именно имъ, его благородной молодостью. Не-
правда-ли, ты и самъ невольно помолодѣл ь-бы, почувствовалъ-
бы, какъ хороша молодость и какъ въ то-же время серьезна ея
жизненная задача, почувствопалъ-бы, что человѣку дѣйстви-
тельно предстоитъ выборъ: «или—или», что отнюдь небезраз-
лично, какъ употребитъ человѣкъ свою молодость. Ты понялъ-
бы также, что главная задача человѣка не въ обогащеніи сво-
его ума различными познаніями, но въ воспитаніи и совер-
шенствованіи своей личности, своего <я». Итакъ, всѣ» твои
добрыя чувства были-бы затронуты и ты постарался бы въ
своей рѣчи укрѣпить душу юноши, поддержать вь немъ
— 223 —
вѣру въ жизнь и въ собственныя силы, научить его цѣнить
время и пользоватіся имъ. Все это ты можешь сдѣлать и
при желаніи сдѣлаешь прекрасно. Слушай же теперь вни-
мательно, молодой человѣкъ (тебя все еще приходится
называть такъ, хоть ты и не молодъ),—что же сдѣлаешь
ты въ такомъ случаѣ? Ты вѣдь засвидѣтельствуешь то, что
вообще отрицаешь — значеніе ^выбора», и почему? Потому
лишь, что твою душу охватило участіе къ юношѣ. 11 все-таки,
строго говоря, ты обманешь его довѣріе: представь себѣ,
что случай столкнетъ васъ вновь въ такую минуту, когда
тебѣ вовсе неудобно будетъ подтвердить свое прежнее сви-
дѣтельство5 Видишь, къ какимъ печальнымъ послѣдствіямъ
приводитъ человѣка разладъ съ самимъ собою? Ты думалъ
сдѣлать лучше, а между тѣмъ, можетъ быть, совсѣмъ сгу-
билъ юношу; можетъ быть, ему легче было-бы устоять пе-
редъ твоимъ недовѣріемъ къ жизни, чѣмъ успокоиться въ
субъективно-ложномъ довѣріи къ ней, которое ты хотѣлъ
внушить ему? Представь себѣ, что ты снова встрѣтишься
съ нимъ нѣсколько лѣтъ спустя,—онъ будетъ по прежнему
жизнерадостенъ, остеръ, уменъ, смѣлъ въ сужденіяхъ, но твой
чуткій слухъ легко улови гь вь нихъ ноту душевнаго разлада,
ты сразу заподозришь, что и онъ вкусилъ плода двусмыслен-
ной жизненной мудрости, усвоилъ себѣ твой девизъ: «или—
или,—безразлично». Не правда ли, тебѣ станетъ больно за
него, ты почувствуешь, что онъ какъ будто лишился чего то
очень существеннаго? А вотъ за самого себя тебѣ не больно,
ты доволенъ, даже гордишься своей двусмысленной муд-
ростью, гордишься до такой степени, что не позволяешь
никому раздѣлить ее съ тобою, желаешь владѣть ею одинъ
и въ то-же время искренно жалѣешь молодаго человѣка,
пріобщившагося той-же мудрости. Какое чудовищное проти-
ворѣчіе’. Да и весь ты, все твое существо — одно сплошное
противорѣчіе! -Освободиться отъ этого ты можешь лишь
посредствомъ выбора: «или—или г, и я, исполненный къ
тебѣ большого участія, чѣмъ ты кь упомянутому юношѣ,
я, уже испытавшій значеніе «выбора», радуюсь за тебя,
— 229 —
радуюсь тому, что ты еще сравнительно довольно молодъ
и способенъ, слѣдовательно, если хоть и не воротить про-
житое, то, по крайней мѣрѣ, достигнуть, при желаніи и
энергіи, самого главнаго въ жизни—вновь обрѣсти свое
единое, цѣльное <я».
Если бы человѣкъ могъ постоянно держаться на край-
ней точкѣ душевнаго напряженія, могъ бытъ постоянно
одинаково готовымъ къ выбору, если бы онъ могъ пе-
рестать быть тѣмъ, что онъ есть, т. е. человѣкомъ,
если бы внутренняя сущность его личности была пустой
мечтой, призракомъ и, принимая участіе въ различныхъ
движеніяхъ души, сама оставалась единой и неизмѣнной,
если бы все это было такъ, то было бы нелѣпо утверж-
дать, что для человѣка можетъ настать пора, когда вы-
бирать будетъ уже поздно, потому что тогда не можетъ
больше и рѣчи быть о выборѣ, въ строгомъ смыслѣ
этого слова. Выборъ самъ по себѣ имѣетъ рѣшающее зна-
ченіе для внутренняго содержанія личности: дѣлая выборъ,
она вся наполняется выбраннымъ, если-жс она не выби-
раетъ, то чахнетъ и гибнетъ. Одну минуту можетъ еше
казаться, что выбираемое остается какъ бы внѣ самого
выбирающаго, что душа послѣдняго сама по себѣ не
имѣетъ никакого отношенія, къ предмету выбора и мо-
жетъ остается инди<І>ерснтноП къ нему. Минута эта, одна-
ко, можетъ существовать лишь въ отвлеченномъ смыс-
лѣ, какъ моментъ мышленія, а не реальной дѣйствитель-
ности; поэтому чѣмъ дольше останавливаешься надъ ней,
тѣмъ меньше она въ строгомъ смыслѣ существуетъ.
Выбираемое находится въ самой тѣсной связи съ выби-
рающимъ, и въ то время, когда передъ человѣкомъ стоитъ
жизненная диллема: «или—или», самая жизнь продол-
жаетъ вѣдъ увлекать его по своему теченію, такъ что
чѣмъ болѣе онъ будетъ медлить съ рѣшеніемъ вопроса
о выборѣ, тѣмъ труднѣе и сложнѣе становится этотъ
послѣдній, не смотря на неустанную дѣятельность мы-
шленія, посредствомъ котораго человѣкъ надѣется яснѣе
— 230 —
и опредѣленнѣе разграничить понятія, раздѣленныя
«или—или-. Смотря на эти слова съ такой точки зрѣ-
нія, не легко впасть въ искушеніе шутить ими: въ этомъ
именно случаѣ видно, что внутреннее движеніе личности
не оставляетъ времени на эксперименты мысли, что лич-
ность непрерывно и неудержимо стремится впередъ, за-
кладывая по пути основанія то тому, то другому, и что,
вслѣдствіе этого, выборъ становится все труднѣе, и труд-
нѣе,—придется вѣдь разрушать ранѣе заложенныя основанія.
Представь себѣ корабль въ ту минуту, когда онъ дол-
женъ сдѣлать тотъ пли другой рѣшительный поворотъ;
можетъ быть кормчій корабля и скажетъ себѣ: «я могу
сдѣлать то-то или то-то», но лишь плохой кормчій за-
будетъ, что корабль продолжаетъ въ это время нестись
своимъ обычнымъ ходомъ и что поэтому лишь на одно мгно-
веніе можеть быть безразлично, будеть-ли сдѣлано то
или другое. Тоже самое и съ человѣкомъ. Если онъ за-
будетъ принять въ расчетъ обычный ходъ жизни, то на-
ступитъ наконецъ минута, когда болѣе и рѣчи быть не
можетъ о выборѣ, не потому, что послѣдній сдѣланъ, а
потому, что пропущенъ моментъ для него, иначе говоря—
за человѣка выбрала сама жизнь, и онъ потерялъ себя
самого, свое «я».
I Ізъ сказаннаго ты видишь, чѣмъ мой взгядъ на выборъ
существенно отличается отъ твоего, если вообще можно
говорить отвоемъ, который тѣмъ и отличается отъ моего, что
вовсе не допускаетъ выбора. Минута выбора имѣетъ для меня
чрезвычайно серьезное значеніе и не столько въ силу стро-
гаго размышленія о предметахъ выбора, или въ силу оби-
лія мыслей, вызванныхъ каждымъ изъ нихь, но въ силу
опасенія, что въ слѣдуй дую минуту я буду уже не такъ
свободенъ выбирать, такъ какъ успѣю уже пережить кое
что, и это-то пережитое затормозитъ мнѣ обратный путь
къ точкѣ выбора. Если кто думаетъ, что можно хоть на
мгновеніе отрѣшиться отъ своей личности или возможно
дѣйствительно пріостановить жизнедѣятельность личности.
— 24 —
тогъ жестоко ошибается. Личность склоняется въ ту или
другую сторону еще раньше, чѣмъ выборъ совершился
фактически, и, если человѣкъ откладываетъ его, выборъ
этот ь дѣлается самъ собою, помимо воли и сознанія чело-
вѣка, подъ вліяніемъ темныхъ силъ человѣческой природы.
Слѣдствіемъ же этого является то, что когда человѣкъ
рѣшится наконецъ сдѣлать запоздалый выборъ (если только
не успѣетъ до этого времени обезличиться окончательно),
оказывается, что самому выбору должна предшествовать
масса передѣлокъ и поправокъ во внутреннемъ и внѣш-
немъ образѣ жизни человѣка, а это часто сопряжено съ
большими затрудненіями.
Въ сказкахъ говорится, что сирены очаровывали людей
своей демонической музыкой, и, для избавленія отъ этихъ
чаръ, очарованный долженъ былъ сыграть безъ ошибки
ту-же самую мелодію, но въ обратномъ порядкѣ, т. е. съ
конца. Способъ мудреный, трудно выполнимый, но психо-
логически вѣрный, и ошибочно усвоенное можно удалить
лишь подобнымъ же образомъ,— при малѣйшей ошибкѣ, во-
лей неволей, приходится начинать сызнова.
Вотъ отчего такъ важно сдѣлать выборъ, и сдѣлать его
во-время. Ты, напротивъ, придерживаешься иного образа
мыслей, и я знаю, что воюя съ человѣчествомъ, ты вы-
ставляешь противъ него не истинную сущность своей лич-
ности. Да, если-бы задачей человѣческой жизни было раз-
мышленіе, ты былъ-бы близокъ къ совершенству. Поясню
примѣромъ. Имѣя въ виду тебя, придется, конечно, взять
смѣлыя противоположности: или священникъ или актеръ.
Такова диллема, и вотъ вся страстная энергія твоей на-
туры пр< нуждается, и сторукое размышленіе схватывается
за мысль стать священникомъ. Ты не знаешь покоя, дума-
ешь объ этомъ день и ночь, читаешь по этому предмету
всевозможныя сочиненія, какія только можешь достать, хо-
дишь по воскресеньямъ въ церковь по три раза, заводишь зна-
комство сь священниками, самъ пишешь проповѣди, произно-
сишь ихъ передъ самимъ собою, умираешь на полгода для
— 232 —
всего остальнаго міра. Ну воть ты готовъ; теперь ты мо-
жешь говорить о томъ, что значитъ быть священникомъ,
съ большимъ знаніемъ и повидимому даже съ большей
опытностью, нежели человѣкъ, самъ пробывшій въ санѣ
священника 20 лѣтъ. Сталкиваясь со служителями алтаря,
ты досадуешь, что они не обладаютъ истиннымъ красно-
рѣчіемъ. Развѣ это истинное вдохновеніе?» — говоришь
ты: «я вѣдь не священникъ, а въ сравненіи съ ними
вѣщаю, какъ ангелъ съ небеси.» Можетъ быть, оно такъ
и есть на самомъ дѣлѣ., а ты всетаки не рѣшился стать
священникомъ. Теперь ты точно такъ-же носишься съ другой
задачей, и твое увлеченіе искусствомъ почти превосходитъ
прежній твой проповѣдническій восторгъ. Но вотъ ты
вполнѣ подготовился къ выбору. Можно, однако, быть увѣ-
реннымъ, что у тебя таки накопилось кое что за время
этой гигантской умственной работы, накопилась масса раз-
личныхъ замѣчаній и наблюденій. Въ минуту выбора вся
эта масса приходитъ въ броженіе и выдвигаетъ новое «или
-- или»: юристъ, а можетъ быть и адвокатъ?
Теперь ты пропалъ! Вь то же мгновенье ты настолько
входишь въ роль адвоката, что можешь доказать себѣ
необходимость предпринять еще и третье испытаніе. Такъ
проходитъ вся твоя жизнь. Тратя по полтора года на
размышленія, тратя по стольку душевныхъ силъ и энергіи,
ты не подвигаешься впередъ ни на шагъ. II вотъ нить
твоихъ мыслей невольно обрывается, тобой овладѣваетъ,
нетерпѣніе, страсть, ты рвешь и мечешь и продолжаешь:
«или цирульникъ, пли счетчикъ въ банкѣ,—безразличной.
Словомъ, нечего и изумляться, если слова: «или—или»
стали для тебя возмутительнымъ соблазномъ, нелѣпостью,
чѣмь то вродѣ рукъ желѣзной дѣвы, объятія которой
были смертной казнью. Ты смотришь на людей свысока,
насмѣхаешься надъ ними, а самъ незамѣтно становишься
тѣмъ, что больше всего презираешь — универсальный ь
критикомъ всѣхъ отраслей знанія.
Иногда я не могу смо грѣть на тебя безъ улыбки, и
— 233 —
въ то-же время мнѣ грустно, что твои по истинѣ замѣ-
чательныя дарованія расточаются такъ на вѣтеръ. При-
чиной—то же самое противорѣчіе, составляющее основу
твоего существа; ты отлично сознаешь смѣшную сторону
подобнаго положенія, и горе тому, кто, раздѣляя твою
участь, попадется тебѣ на зубокъ, а между тѣмъ вся раз-
ница между вами лишь въ томъ, что тотъ человѣкъ, быть
можеть, надломленъ жизнью и упалъ духомъ, ты же,
напротивъ, бодрѣе и веселѣе прежняго и утѣшаешь себя
и другихъ изреченіемъ: ѵапі(а$ ѵапііаіипі ѵппііиБ ура! Пзі
этого не слѣдуетъ, однако, что ты < выбралъ»; ты просто,
какъ говорится, тряхнулъ рукавомъ—все де на свѣтѣ грынь- —
траваі II вотъ, ты чувствуешь себя вольной птицей и го-
воришь всему свѣту прости!
8о аіеЬ ісЬ Ьіп іп аііе Кегпе—
БеЬег теіпег Міііге пиг біс 81егпс!
Вотъ каковъ твой выборъ; впрочемъ ты и самъ го-
товъ сознаться, что выбралъ не благую часть; собствен-
но говоря, ты совсѣмъ не выбиралъ, или выбиралъ не
въ истинномъ смыслѣ слова. Твой выборъ—выбор ь эсте-
тика, не имѣющій въ сущности права называться выбо-
ромъ, такъ какъ слово «выборъ» выражаетъ само по себѣ
понятіе этическое. Строго говоря, всюду, гдѣ только
идетъ рѣчь о выборѣ, тамъ выдвигаются и этическіе во-
просы, и единственный абсолютный выборъ, это—вы-
боръ между добромъ и зломъ, благодаря которому чело-
вѣкъ разомъ вступаетъ въ область этики. Выборъ-же
эстетика или совершается непосредственно и потому не
выборъ, или теряется во множествѣ предметовъ выбора.
Такъ, если молодая дѣвушка слѣдуетъ выбору сердца,
то какъ бы ни былъ прекрасенъ этотъ выборъ, его нельзя
назвать истиннымъ выборомъ: онъ совершается непо-
средственно. Когда человѣкъ, подобно тебѣ, обсуждаетъ
жизненныя задачи исключительно съ эстетической точки
зрѣнія, ему не легко остановить свой выборъ на какомъ
— 234 —
либо одномъ предметѣ: передъ нимъ ихъ цѣлая масса,
личная же свобода выбора не имѣетъ подъ собой твер-
дой этической почвы, поэтому и самый выборъ является
не абсолютнымъ, а лишь относительнымъ, т. е. дѣйстви-
тельнымъ лишь для данной минуты, и въ слѣдующую
минуту можетъ смѣниться другимъ. Итакъ, совершить
этическій выборъ съ одной стороны гораздо легче и
проще, а съ другой стороны безконечно труднѣе. Же-
лающій сдѣлать этическій выборъ въ жизни вообще не
имѣетъ передь собою такого обилія предметовъ выбора,
какъ эстетикъ, за то самый актъ выбора пріобрѣтаетъ
тѣмъ большее значеніе. Я скажу даже (подъ условіемъ,
что ты поймешь меня, какъ слѣдуетъ), что не такъ важно
сдѣлать правильный выборъ, 'какъ сдѣлать его съ над-
лежащей энергіей, рѣшимостью, страстью. Въ такомъ
выборѣ личность проявляетъ всю свою силу и укрѣп-
ляетъ свою индивидуальность, и, въ случаѣ неправиль-
наго выбора, эта же самая энергія поможетъ ей придти
к ь сознанію своей ошибки. Искренность выбора про-
свѣтляетъ все существо человѣка, онъ самъ какъ бы
вступаетъ въ непосредственную связь съ вѣчной силой,
проникающей все и вся. Такого просвѣтлѣнія, или ду-
ховнаго крещенія не знавать никогда тому, кто выби-
раетъ лишь въ эстетическомъ смыслѣ. Ритмъ его души,
не смотря на всю его страсть—лишь зрігііиз 1епІ5.
Я взываю къ тебѣ со своимъ «или—или», подобно
Катону,—нѣтъ, впрочемъ, не совсѣмъ такъ: моей душѣ
еще недостаетъ того самоотверженнаго спокойствія, ко-
торымъ обладалъ Катонъ. Знаю, однако, что лишь подоб-
ный сильный и энергичный призывъ въ состояніи пробу-
дить тебя, не къ дѣятельности мысли—въ этомъ ты не
нуждаешься—но къ серьезной душевной работѣ. Можетъ
быть, тебѣ и безъ того удастся достигнуть многаго, мо-
жетъ быть, тебѣ удастся даже удивить весь міръ (я вѣдь
не скуггьі, но ты всетаки лишишься самаго главнаго,
единственнаго, что придаетъ человѣческой жизни смыслъ,
— 235 —
однимъ словомъ: ты, можетъ быть, и обрѣтешь весь міръ,
но потеряешь себя самаго, повредишь душѣ своей.
Чего я добиваюсь своимъ «пли—или»? Хочу заставить
тебя сдѣлать выборъ между добромъ и зломъ? Ничуть, я
хочу только довести тебя до того, чтобы ты воистину
понялъ значеніе выбора, или чтобы выборъ получилъ для
тебя должное значеніе. Вотъ въ чемъ вся суть. Лишь
бы удалось довести человѣка до перекрестка и поста-
вить его такъ, что онъ принужденъ избрать какую-ни-
будь изъ лежащихъ передъ нимъ д орогъ, а тамъ ужъ
онъ навѣрно выберетъ надлежащую. Поэтому если ты,
читая мое немного пространное разсужденіе, которое я
опять посылаю тебѣ въ формѣ письма, почувствуешь, что
минута выбора наступила, не читай дальше, брось—ты
ничего не потеряешь, выбирай только, и ты увидишь, что
ни одна молодая дѣвушка, послѣдовавшая выбору сердца,
не можетъ быть счастливѣе человѣка, сумѣвшаго сдѣлать
надлежащій выборъ въ жизни. Итакъ, должно выбрать
или эстетическій или этическій путь жизни. Въ первомъ
случаѣ еще нѣть, однако (какъ уже сказано выше), и,
рѣчи о выборѣ, въ истинномъ смыслѣ этого слова. Тотъ,
кто живетъ эстетической жизнью, слѣдуя непосредствен-
ному влеченію своей природы, совсѣмъ не выбираетъ,
тотъ же, кто отвергаетъ этическій путь жизни созна-
тельно и выбираетъ эстетическій, уже не живетъ эстети-
ческой т. е. непосредственной жизнью, а прямо грѣшить
и подлежитъ поэтому суду этики, хотя къ его жизни и
нельзя предъявлять этическихъ требованій. Этика, какъ
сЬагасіег іт1с1еЬі1і$, тѣмъ и знамен'1 гельна, что, скромно ста-
новясь, повидимому, на одну доску съ эстетикой, она тѣмъ
не менѣе обусловливаетъ выборъ въ свою пользу, т. е. обу-
словливаетъ дѣйствительность самаго выбора. Грустно по-
этому видѣть, что многіе люди не живутъ, а просто мед-
ленно гибнутъ душевно, проживаютъ, такъ сказать, самихъ
себя, не въ томъ смыслѣ, что живутъ полною, постепенно
поглощающею ихъ силы жизнью, нѣтъ, они какъ бы за-
живо таютъ, превращаются въ тѣни, безсмертная душа ихъ
какъ бы испаряется изъ нихъ, ихъ не пугаетъ даже мысль
о ея безсмертіи,—они какъ-бы разлагаются заживо. Они не
живутъ эстетической жизнью, но и не знаютъ объединяю-
щей сущности этики; нельзя сказать поэтому, чтобы они
отвергали этику и такимъ образомъ грѣшили бы, если не
считать грѣхомъ ихъ жизненную неопредѣленность, то, что
они въ сущности ни то, ни се, ни эстетики и не этики.
Они не принадлежатъ также къ числу сомнѣвающихся въ
безсмертіи души, потому что всякій сомнѣвающійся въ этомъ
глубоко и искренно, и притомъ ради себя самого, непре-
мѣнно уразумѣваетъ въ концѣ концовъ истину. Я сказалъ:
«ради себя самаго» и сказалъ это недаромъ,—давнымъ давно
пора остерегаться той великодушно-геройской объектив-
ности, съ которою многіе мыслители строятъ свои систе-
мы, имѣя въ виду лишь чужое благо, а не свое собствен-
ное. Тому-же, кто, по поводу высказаннаго мною сужденія,
упрекнетъ меня въ эгоизмѣ, я отвѣчу: вашъ упрекъ озна-
чаетъ, что вы не имѣете никакого представленія о лич-
номъ'«я», не понимаете, что мало пользы человѣку, если
онъ обрѣтетъ весь міръ, но повредитъ душѣ своей и, что
плохо то доказательство, которое не убѣдительно прежде
всего д?ія самого доказывающаго.
Мое «или—или» обозначаетъ главнымъ образомъ не
выборъ между добромъ и зломъ, но актъ выбора, благодаря
которому* выбираются или отвергаются добро и зло вмѣстѣ.
Суть дѣла вѣдь не въ самомъ выборѣ, между добромъ
и зломъ, а въ доброй волѣ, въ желаніи выбрать, чѣмъ само
собой закладывается основаніе и добру и злу. Тогъ, кто
склоняется въ сторону этики, хотя и выбираетъ добро, но
это добро является здѣсь лишь понятіемъ отвлеченнымъ,
такъ какъ ему’ этимъ выборомъ полагается лишь одно осно-
ваніе, и ничто не мѣшаетъ выбравшему’ теперь добро, оста-
новиться впослѣдствіи на злѣ. Изъ этого гы опять ви-
дишь, насколько важно вообще рѣшиться на выборъ; ви-
дишь, что вся суть тутъ не въ обсужденіи предметовъ вы-
— 237 —
бора, а въ духовномъ крещеніи воли человѣка въ купели
этики. Чѣмъ больше упущено времени, тѣмъ труднѣе ста-
новится выборъ, такъ какъ душа все болѣе и болѣе срод-
няется съ одною изъ частей диллемы и отрѣшиться отъ
этой послѣдней становится для нея все труднѣе и труднѣе,
а между тѣмъ это необходимо, если выборъ долженъ имѣть
хоть мало мальски рѣшающее значеніе. Справедливость по-
слѣдняго положенія я постараюсь доказать тебѣ позже.
Ты знаешь, что я никогда не выдавалъ себя за философа,
меньше-жс всего въ бесѣдахъ съ тобой. Частью изъ желанія
подразнить тебя, частью потому, что я дѣйствительно смотрю
на свое поюженіе, какъ на счастливѣйшее п исполненное
наиглубочайщаго значенія въ свѣтѣ, я взялъ за правило
говорить всегда отъ лица семьянина. Въ самомъ дѣлѣ, я
не пожертвовалъ своей жизни на служеніе наукѣ или ис-
кусству, то, чему я отдался, собственно говоря, мелочь въ срав-
неніи съ упомянутыми высокими предметами,—я весь отда-
юсь своей службѣ, своей женѣ, своимъ дѣтямъ, но это съ
моей стороны не жертва, въ этомъ мое наслажденіе и
радость. Да, все это мелочь вь сравненіи съ тѣмъ, чему
отдаешься ты, и все же, мой юный другъ, остерегайся, не
обманись въ томъ великомъ, чему ты жертвуешь собой.
Хотя я, какъ сказано, и не философъ, мнѣ тѣмъ не менѣе
придется выступить здѣсь сь нѣкоторыми философскими
разсужденіями, которыя прошу тебя не столько критиковать,
сколько просто принять къ свѣдѣнію.
Конечный результатъ твоей полемической борьбы съ
жизнью выразился въ молодецкомъ восклицаніи: «или —
или, — безразлично», имѣющемъ странное сходство сь
излюбленной теоріей новѣйшей философіи, утверждающей,
что принципъ противоположности утратилъ свое значеніе.
Я хорошо знаю, что основная точка зрѣнія, съ которой
ты смотришь на жизнь, противна философіи, и всетаки мнѣ
кажется, что послѣдняя сама повинна въ ошибочномъ воз-
зрѣніи на жизнь. Если же эта ошибка и не бросается всѣмъ
въ глаза сразу, то потому лишь, что философія занимаетъ
— 238 —
еще менѣе вѣрное положеніе, чѣмъ ты. Ты дѣйствуешь —
философія созерцаетъ. Вступая-же въ область практической
дѣйствительности, философія приходитъ къ тому же вы-
воду, что и ты, хотя и выражаетъ это нѣсколько иначе.
Ты примиряешь противоположности въ своего рода высшую
галиматью, философія — въ высшее единство. Ты обра-
щаешься къ будущему, — каждое дѣйствіе принадлежитъ,
собственно, будущему — и говоришь: я могу сдѣлать то-
то или то-то, но что-бы я ни сдѣлалъ, путнаго ничего не
выйдетъ, ег^о—ничего не буду дѣлать. Философія имѣетъ
дѣло съ прошедшимь, сь прошлымъ всемірной исторіи;
она показываетъ, какъ расходящіеся моменты соединяются
въ высшемъ единствѣ, она примиряетъ и примиряетъ безъ
конца. По моему, однако, она не даетъ ровно никакого
отвѣта на мой вопросъ, — я спрашиваю о будущемъ —
ты же всетакп отвѣчаешь на него хотя бы и безсмыслицей.
Допустимъ теперь, что философія права, что принципа»
противоположности утратилъ свое значеніе, или что фило-
софы могутъ примирить въ высшее единство противополож-
ности каждаго даннаго момента. Къ будущему это, однако,
относиться не можетъ, такъ какъ противоположности
должны существовать прежде, чѣмъ можно приступить къ
ихъ примиренію. Разъ-же противоположности существуютъ,
существуетъ и «или—или», т. е. выборъ между ними.
Философы говорятъ: такъ было до сихъ поръ, а я спраши-
ваю: чаю мнѣ дѣлать впредь, если я не хочу быть фило-
софомъ? Я вѣдь отлично вижу, что разъ захоіѣвъ стать
въ положеніе философа, я кончу тѣмъ-же, чѣмъ другіе
философы, стану примирять противоположности про-
шедшаго. Итакъ, частью потому, что философія до сихъ
иорь не дала никакого отвѣта на мой вопросъ (вѣдь бч дья
даже геніальнѣйшимъ философомъ въ мірѣ, у меня всетакп
должна-же быть какая нибудь цѣль въ жизни, кромѣ созер-
цанія прошедшаго), частью потому, что я скромный семья-
нинъ, не имѣющій ничего общаго сь философіей, я вновь
почтительнѣйше обращаюсь съ моимъ вопросамъ къ ува-
— 239 —
жаемымъ представителямъ науки: что мнѣ дѣлать? Отвѣта
нѣтъ по прежнему: философія занимается прошедшимъ и
каждый представитель ея такъ ушелъ въ созерцаніе этого
прошедшаго, что «въ настоящемъ остались однѣ фалды
его сюртука», какъ говоритъ остроумный поэть объ одномъ
страстномъ любителѣ древностей. Вотъ тутъ-то ты и
сходишься съ философами: вы какъ бы допускаете, что
ходъ жизни можетъ остановиться. Для философовъ всемір-
ная исторія закончена и подлежитъ примиренію. Оттого-
то въ наше время и стало зауряднымъ грустное явленіе
встрѣчи молодыхъ людей, способныхъ примирять христіан-
ство съ язычествомъ, шутить съ титаническими силами
исторіи, и въ то же время не только не способныхъ отвѣ-
тить простому человѣку на вопросъ, что ему дѣлать, но и
не знающихъ, что имъ дѣлать самимъ. Ты большой мастеръ
выражаться остроумно и красиво, особенно если дѣло идетъ
о томъ, «гробы высказать свой взглядъ на жизнь, свое
«ргоЛе&іоп Гоі», и я хочу здѣсь привести одно изъ твоихъ
выраженій, показывающее, какъ много у тебя въ сущности
сходства съ новѣйшими философами, хотя ихъ настоящее
или напускное достоинство и не позволяетъ имъ принять
участіе въ восторженномъ полетѣ твоей фантазіи.
Если тебя спрашиваютъ, согласенъ ли ты подписаться
подъ адресомъ королю, вотировать конституціи, подоходный
налогь, принять участіе въ томъ или другомъ филантро-
пическомъ предпріятіи — ты неизмѣнно отвѣчаешь: «Поч-
тенные современники, вы плохо понимаете меня! При чемъ
тутъ я? Я знать васъ не знаю! Я совсѣмъ въ сторонѣ,
какъ маленькое испанское «с.» Такъ и философъ, его
нѣтъ тутъ, онъ знать никого не знаетъ, сидитъ себѣ и
слушаетъ пѣсни о быломъ, внимаетъ гармоніи примиренія.
Я уважаю науку и ея представителей, но и жизнь вѣдь
имѣетъ свои требованія; я еще могъ бы затрудниться со-
ставить свое мнѣніе о единичномъ геніальномъ представителѣ
науки, съ головой ушедшемъ въ прошлое, при видѣ-же
сотенъ молодыхъ людей, подражающихъ ему, раздумывать
— 240 —
долго не приходится: ясно, что не всѣ они обладаютъ
философскими головами, а между тѣмъ всѣ погружены въ
излюбленную философію времени или, какъ я охотнѣе
назвалъ бы ее, излюбленную философію юношей нашего
времени. Я предъявляю къ философіи лишь вполнѣ закон-
ныя требованія, которыя имѣетъ право предъявить всякій, кого
она не смѣетъ лишить этого права по причинѣ полнаго
отсутствія въ немъ умственныхъ способностей; я семьянинъ,
у меня есть дѣти и отъ имени моихъ дѣтей я спрашиваю,
что дѣлать человѣку? какъ жить? Ты, можетъ быть, улыб-
нешься, философы же изъ подростковъ ужь навѣрно огра-
ничатся одной улыбкой въ отвѣть на этотъ вопросъ отца
семейства, а я скажу всетакц, что молчаніе философіи яв-
ляется въ данном ь случаѣ уничтожающимъ доводомъ
противъ нея самой. Развѣ ходъ жизни пріостановился?
Развѣ современное поколѣніе можетъ жить однимъ созер-
цаніемъ прошлаго? Что же въ такомъ случаѣ будетъ дѣлать
слѣдующее поколѣніе? Тоже созерцать прошедшее? Да вѣдь
предшествующее (т. е. наше) поколѣніе, занимаясь также
однимъ созерцаніемъ прошлаго, не произвело ничего, не
оставило по себѣ ничего, подлежащаго созерцанію и при-
миренію! Вотъ еще новое доказательство того, что ты
стоишь на одной доскѣ съ философами, а я еще разъ
могу заявить вамъ, что вы утратили самое главное, высшее
въ жизни. Воспользуюсь своимъ положеніемъ семьянина,
чтобы яснѣе выразить тебѣ свою мысль: если бы женатый
человѣкъ сталъ утверждать, что самый совершенный бракъ
есть бракъ бездѣтный, онъ впалъ бы въ ту же ошибку, что
и философы. Такой человѣкъ возводить себя въ абсолютъ,
тогда какъ, напротивъ, каждый семьянинъ долженъ считать
себя не болѣе, какъ моментомъ, продолжающимся въ дѣ-
тяхъ, и такой взглядь будетъ гораздо справедливѣе.
Но я пожалуй зашелъ ужъ черезчуръ далеко, углубился
въ чужую область: во первыхъ, я вѣдь не философъ, во
вторыхъ, вовсе не задавался цѣлью трактовать о выдаю-
щихся явленіяхъ времени; я хотѣлъ только побесѣдовать
!6
— 241 —
съ тобой лично, и притомъ такъ, чтобы ты все время
чувствовалъ, что я говорю именно съ тобою. Разъ затро-
нувъ, однако, вопросъ о философскомъ примиреніи проти-
воположностей, я постараюсь нѣсколько пообстоятельнѣе
развить свой взглядъ на это примиреніе. Можетъ быть,
изложеніе мое и не будетъ особенно блестящимъ, зато оно
будегъ серьезнымъ, а это нъ данномъ случаѣ главное,— я
не претендую на конкуренцію съ философами, но разъ
взявшись за перо, постараюсь при его помощи отстоять
то, за что въ жизни борюсь иными лучшими средствами.
Какъ нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что каждаго человѣка
ожидаеть свое будущее, такъ нѣтъ сомнѣнія и въ томъ,
что каждому человѣку предстоитъ выборъ: «или — пли>.
Время, въ которомъ живеть какой нибудь философъ, не
есть абсолюіное время, оно само не болѣе, какъ моментъ
вѣчности, и безплодность философіи является поэтому дур-
нымъ признакомъ, даже больше—такимъ же позоромъ для
нея, какимъ считается на востокѣ безплодіе для женщины.
Итакъ, самое время есть моментъ, а жизнь философа не
болѣе, какъ моменгь времени. Наше время явится также
отдѣльнымъ моментомъ для будущаго, и философы этого
будущаго, занимаясь примиреніемъ нашего времени съ ихъ
временемъ и т. д., будутъ стоятъ на вполнѣ законной почвѣ.
Если же философія нашего времени стала бы смотрѣть на
наше время, какъ на время абсолютное, это было бы не
болѣе, какъ случайной ошибкой съ ея стороны. Нетрудно,
слѣдовательно, видѣть, что идеѣ абсолютнаго примиренія
нанесенъ чувствительный ударъ и, что абсолютное при-
миреніе возможно не ранѣе, чѣмъ исторія закончитъ свой
ходъ, иначе говоря, что вся система находится еще въ
непрестанномъ развитіи. Единственное, на что можетъ пре-
тендовать философія, это на признаніе нами возможности
абсолютнаго примиренія, и это для нея, безъ сомнѣнія,
вопросъ крайней важности: отвергая возможность примире-
нія, мы отвергаемъ и смыслъ самой философіи. Признать
возможность абсолютнаго примиренія является, однако,
— 242 —
довольно рискованнымъ: разъ признавъ ее, нельзя уже на-
стаивать на существованіи абсолютнаго выбора, т. е. абсо-
лютнаго «или—или». Нотъ въ чемъ вся трудность рѣшенія
этого вопроса, которая, впрочемъ, обусловливается, по моему,
въ значительной степени тѣмъ, что смѣшиваютъ двѣ совер-
шенно различныя сферы: мышленіе и свободу воли. Для
мысли не существуетъ непримиримыхъ противоположно-
стей,—одно переходитъ въ другое и затѣмъ сливается въ
высшее единство. Свобода же воли именно выражается въ
исключеніи одной изъ противоположностей. Я отнюдь не
смѣшиваю ІіЬегипі агЬііпнп съ истинной положительной сво-
бодой, такъ какъ даже послѣдняя постоянно имѣетъ внѣ
себя зло—хотя бы и въ видѣ неосуществимой возможно-
сти—и совершенствуется не воспринятіемъ зла, но исклю-
ченіемъ его, исключеніе же и есть противоположность при-
миренія. Изъ всего вышесказаннаго не слѣдуетъ, впрочемъ,
что я признаю существованіе абсолютнаго зла, доказатель-
ства чему приведу позже.
Сферами дѣятельности философіи, т. е. сферами, съ
которыми приходится имѣть дѣло человѣческой мысли,
являются собственно: логика, природа и исторія. Въ нихъ
властвуетъ законъ необходимости, и примиреніе получаетъ
поэтому извѣстный смыслъ и цѣль,—съ такимъ положе-
ніемъ согласны почти всѣ, когда дѣло идетъ о первыхъ
двухъ сферахъ, т. е. о логикѣ и природѣ, относительно
же третьей принято вообще утверждать, что въ ней царст-
вуетъ свобода. Мнѣ кажется, однако, что такой взглядъ на
исторію неправиленъ и порождаетъ различныя недоумѣнія
и затрудненія. Исторія не создается исключительно свобод-
ными дѣйствіями свободныхъ индивидуумовъ. Индивидуумъ
дѣйствуетъ, но это дѣйствіе подчинено общему порядку вещей
во вселенной; послѣдствій даннаго дѣйствія не можеть съ точ-
ностью предвидѣть и самъ дѣйствующій индивидуумъ. Этотъ
же общій порядокъ вещей, который, такъ сказать, перерабаты-
ваетъ в ь себѣ свободныя дѣянія людей и подводитъ ихъ подъ
вѣчные законы вселенной, есть необходимость и составляю-
тая импульсъ всемірной исторіи. Вотъ почему, философія,
если и имѣетъ вообще право примѣнить къ области исто-
ріи принципъ примиренія, то лишь относительно, а не абсо-
лютно. Разбирая жизнь какого нибудь историческаго лица,
приходится считаться съ дѣяніями двухъ различныхъ родовъ:
съ принадлежащими лично ему самому и принадлежащими
исторіи. До первыхъ, внутреннихъ дѣяній человѣка, фило-
софіи, собственно, нѣтъ дѣла, а между тѣмъ ими то въ сущ-
ности и ограничивается область свободы въ исторіи. Фило-
софія занимается лишь внѣшними, да и то не отдѣльными,
а уже воспринятыми и переработанными общимъ истори-
ческимъ процессомъ человѣческими дѣяніями; этотъ то
процессъ собственно и является предметомъ философскихъ
разсужденій, разсматриваемыхъ философами съ точки зрѣ-
нія необходимости. Исходя изъ нея философы, и отверга-
ютъ умозрѣнія, допускающія возможность инаго порядка
вещей, нежели существующій, т. е. отвергаютъ, слѣдова-
тельно, и возможность существованія какого либо чили—
или». Во всѣхъ этихъ разсужденіяхъ много, конечно, пустой
и ненужной болтовни — такъ по крайней мѣрѣ кажется
мнѣ—сами же юные заклинатели духовъ всемірной исторіи
просто комичны; это не мѣшаетъ мнѣ, однако, отдавать
справедливость нѣкоторымъ великимъ философскимъ творе-
ніямъ нашего времени. Какъ уже сказано выше, философія
разсматриваетъ исторію съ точки зрѣнія необходимости, а
не свободы, поэтому, если и принято называть обще-исто-
рическій процессъ свободнымъ, то лишь въ томъ же смы-
слѣ, какъ и органическіе процессы природы. Для истори-
ческаго процесса дѣйствительно не существуетъ вопроса о
какомъ либо «или—или», и тѣмъ не менѣе никому изъ
философовъ не прилегъ, я думаю, въ голову отрицать, что
вопросъ этотъ всегда сущесгвовалъ и существуетъ, какъ
личный вопросъ, для каждаго отдѣльнаго индивидуума.
Безпечное-же и миролюбивое отношеніе философіи къ
исторіи и ея героямъ тѣмъ и объясняемся, что философы
разсматриваютъ жизнь и дѣянія послѣднихъ именно съ
— 244 —
точки зрѣнія необходимости. Тѣмъ же самымъ объясняется
и неспособность философіи пробудить жизненныя силы
человѣка, заставить его дѣйствовать, и склонность ея за-
медлять, тормозитъ ходъ жизни отвлеченными разсужде-
ніями. Однимъ словомъ, философія требуетъ въ сущности,
чтобы мы дѣйствовали только въ силу необходимости, что
само по себѣ уже есть противорѣчіе.
Итакъ, жизнь каждаго даже самаго ничтожнаго инди-
видуума какъ бы раздваивается, дѣлится на внутреннюю
душевную и на внѣшнюю, и общая исторія его жизни —
которую опятъ таки имѣетъ каждый индивидуумъ—является
результатомъ не однихъ только свободныхъ его дѣяній.
Внутренняя, душевная жизнь индивидуума принадлежитъ
ему одному, и никакая исторія въ частности, никакая все-
мірная исторія вообще, не должна касаться этой области,
составляющей на радость или на горе его вѣчную и не-
отъемлемую собственность. Въ этой то именно области и
царствуетъ абсолютное «или—или», но ею то какъ разъ
философія и не занимается.
Если человѣкъ на склонѣ лѣтъ начинаетъ размышлять
о своей полной внѣшнихъ бурь и треволненій, прошлой
жизни, онъ можетъ мысленно примирить всѣ ея противо-
рѣчія: исторія его собственной внѣшней жизни находилась
въ связи съ общей исторіей его времени. Что-же касается
до его внутренней жизни, то всѣ ея противоположности и
противорѣчія остаются по прежнему раздѣленными «или—
или», какъ и въ тотъ моментъ, когда ему дѣйствительно
предстоялъ выборъ. Если здѣсь, такимъ образомъ, и можетъ
быть рѣчь о какомъ либо примиреніи, то лишь объ извѣст-
номъ примиреніи совѣсти съ совершенными дѣяніями, подъ
условіемъ раскаянія. Но раскаяніе не есть примиреніе, ра-
зумѣемое философіей,—оно не желаетъ мирнаго согласо-
ванія раэсмаіриваемыхъ противоположностей и противо-
рѣчій, но, напросивъ, жаждетъ кореннаго уничтоженія какихъ
либо изьнихъ, иными словами, раскаяніе—прямая противо-
положность примиренію. Изъ того, что я стою за рсаль-
— 245 —
ность раскаянія, и видно, что я не допускаю существованія
абсолютнаго зла.
Ты, пожалуй, согласишься со всѣмъ вышесказаннымъ,
хотя во многихъ отношеніяхъ и сходишься съ философами—
исключая, конечно, тѣхъ случаевъ, когда позволяешь себѣ
надсмѣхаті^я надъ нтпт—и тѣмъ не менѣе подумаешь,
можетъ быть, что лишь я, какъ женатый человѣкъ, могу
удовлетвориться вышесказаннымъ для своего домашняго
обихода. Откровенно говоря, я и удовлетворяюсь этимъ;
желалъ бы я, однако, знать, чья жизнь выше: философа или
свободнаго человѣка? Если философъ—только философъ,
всецѣло погруженъ въ свою философію, связанъ ею по ру-
камъ и ногамъ и совершенно не знаетъ блаженства душев-
ной свободы, то онъ лишенъ самого высшаго въ жизни,
онъ, можетъ быть, обрѣтетъ весь міръ, но потеряетъ себя
самого, повредить душѣ своей, чего никогда не случится
с ь человѣкомъ, живущимъ во имя свободы, сколько бы
этотъ послѣдній не терялъ въ другихъ отношеніяхъ.
Іюрясь за свободу (опасти въ этомъ письмѣ, главнымъ
же обрлзомь внутренно, въ душѣ своей), я борюсь за бу-
дущее, за выборъ: «или—или ..Вои. сокровище, которое я
намѣрень оставить въ наслѣдство д трогимъ мнѣ существамъ
на свѣтѣ. Да, если бы мой маленькій сыпь быль теперь
в ь таком ь возрастѣ, что могъ бы понимать меня, а я былъ бы
при смерти, я сказалъ бы ему: «Я не завѣшаю тебѣ» ни де-
негъ, ни титула, ни высокаго положенія въ свѣтѣ, но я
укажу тебѣ, гдѣ зарытъ кладъ, который можетъ сдѣлать
тебя иервѣйшимь богачемъ вь мірѣ; сокровище это при-
надлежи гъ тебѣ самому, такъ что тебѣ не придется быть
за него обязаннымъ другому человѣку и эгимь повредить
душѣ своей: это сокровище скрыто въ тебѣ самомъ, эго —
свобода воли, выборъ: «или—или»; обладаніе имъ можетъ
возвеличить человѣка превыше ангеловъ.
Здѣсь я прерву свое разсужденіе. ГІо всей вѣроятности
оно не удовлетворяетъ тебя; твой жадный взоръ только
пожираетъ его, но ненасыщается,—впрочемъ, глаза вѣдь
— 240 -
рѣдко бываютъ сыты, въ особенности, если человѣкъ, по-
добно тебѣ, страдаетъ не отъ дѣйствительнаго голода, а
отъ суетнаго и ненасытнаго желанія.
Итакъ мое «или—или> увлекаетъ человѣка въ область
этики. Здѣсь, тѣмъ не менѣе, еще нѣтъ рѣчи о самомъ
выборѣ или о дѣйствительности выбраннаго, но лишь о
дѣйствительности акта выбора. Въ этомъ то послѣднемъ,
однако, вся и суть, на это то именно я и хочу обратить
твое вниманіе: это пунктъ, съ котораго должна начаться
самостоятельная работа человѣка; здѣсь кончается роль
помощника-проводника.
Въ предыдущемъ письмѣ °) было замѣчено, что любовь
придаетъ существу человѣка извѣстную гармонію, которая
уже никогда не покидаетъ его всецѣло; въ этомъ письмѣ я
прибавляю, что выборъ высоко подымаетъ душу человѣка,
сообщаетъ ей тихое внутреннее довольство, сознаніе соб-
ственнаго достоинства, которыя также никогда не покинутъ
ея всецѣло. Есть люди, считающіе для себя величайшимъ
счастьемъ встрѣчу лицомъ къ лицу съ какой нибудь исто-
рической личностью и навсегда сохраняющихъ впечатлѣніе
этой встрѣчи; историческая личность остается жить въ ихъ
душѣ, какъ высокій идеальный, облагораживающій душу,
образъ. Какъ, однако, ни знаменательна минута подобной
встрѣчи, она—ничто въ сравненіи съ минутой истиннаго
выбора. Въ эту минуту кругомъ воцаряется тишина, подоб-
ная величавому безмолвію звѣздной ночи, душа остается
наединѣ сама съ собой, уединяется отъ всего міра и созер-
цаетъ въ отверзтыхъ небесахъ—не великій человѣческій
образъ, но нѣчто высшее, недоступное обыкновенному взору
смертнаго, созерцаетъ самое Вѣчную Силу, животворящую
все и вся, личность же вь эту минуту выбираетъ, или вѣрнѣе,
опредѣляетъ себя. Эту минуту можно сравнить съ торжествен-
ной минутой посвященія оруженосца въ рыцари,—душа чело-
вѣка какъ бы получаетъ ударъ свыше, облагораживается и
•) Статья «О бракѣ» того-же автора.
— 247 —
дѣлается достойной вѣчности. II ударъ этотъ не измѣняетъ
человѣка, не превращаетъ его въ другое существо, но лишь
пробуждаетъ и конденсируетъ его сознаніе и этимъ застав-
ляетъ человѣка стать самимъ собою. Какъ наслѣдникъ
хотя бы всѣхъ сокровищъ міра, не можетъ вступить во вла-
дѣніе ими ранѣе своего совершеннолѣтія, такъ даже наиболѣе
богато-одаренная природой личность—ничто, пока она не
выберетъ, т. о. не опредѣлитъ самое себя; съ другой сто-
роны, даже самая ничтожная, повидимому, личноегь—все,
если она сдѣлала этотъ выборъ: суть не въ томъ, чтобы
обладать тѣмъ или другимъ значеніемъ въ свѣтѣ, но въ
томъ, чтобы быть самимъ собою. Послѣднсс-же — въ волѣ
каждаго человѣка.
Итакъ, ты долженъ теперь ясно видѣть, что суть дѣла
не въ томъ, чтобы выбрать что либо,—однимъ изъ двухъ
предметовъ выбора является вѣдь эстетическій взглядъ на
жизнь, т. е. индефферентизмъ—но въ самомъ актѣ выбора
и притомъ выбора абсолютнаго, такъ какъ лишь таковымъ
обусловливается выборъ человѣкомъ этическаго направленія
в ь жизни. Пзь этого, однако, не с.тЬдуетъ, чтобы изъ жизни
человѣка исключалось все эстетическое: если, благодаря
выбору этическаго направленія, личность и сосредоточивается
въ самой себѣ и этимъ какъ бы отвергаетъ эстетическое
начало, то это лишь въ смыслѣ абсолютнаго содержанія
жизни, относительное же значеніе эстетическое начхто долж-
но и будетъ имѣть всегда. Яснѣе: рѣшаясь на абсолют-
ный выборъ, личность выбираетъ этическое направленіе и
этимъ исключаетъ изъ своей жизни эстетическое начало,
кдкъ абсолютное ея содержаніе; но такъ какъ, выбирая,
(т. е. опредѣляя самое себя), личноегь не превращается
въ другое существо, а лишь опредѣляетъ самое себя, то
ничто и не мѣшаетъ эстетическому началу сохранить свое
относительное значеніе вь жизни. Мое «или—или» можетъ,
слѣдовательно, назваться понятіемъ абсолютнымъ лишь въ
извѣстномъ смыслѣ, по стольку—по скольку оно рѣшаетъ
вопросъ: выбирать или не выбирать. Если же выборъ яв-
— 248 —
ляется выборомъ абсолютнымъ, г. е. выборомъ между добромъ
I! зломъ, ТО И «ИЛИ—ИЛИ' является абсолютнымъ въ истин-
номъ смыслѣ, обусловливаемомъ самымъ актомъ выбора. Это-
го послѣдняго выбора (т. е. выбора между добромъ и
зломъ) я здѣсь касаіься не буду, а постараюсь только
во первыхъ довести тебя волей или неволей до рѣшенія
(притомъ въ утвердительномъ смыслѣ») вопроса: выбирать
пли не выбирать, т. е. до сознанія необходимости выбора,
во вторыхъ же—разсмотрѣть жизнь съ этической точки
зрѣнія. Я не принадлежу къ числу этиковъ-рпгористовъ,
требующихъ формальной абстрактной свободы,—разъ выборъ
сдѣланъ, значеніе (относительное) эстетическаго начала
вновь возстановляется само собою, такъ что рѣшись только
на выборъ, и ты самъ увидишь, что это единственное сред-
ство сдѣлать жизнь дѣйствительно прекрасной, единственное
средство спасти себя самого и свою душу, обрѣсти весь
міръ и пользоваться его благами безъ злоупотребленія.
Что же, однако, значитъ: жить эстетической жизнью и
житъ этической жизнью? Что можетъ назваться въ чело-
вѣкѣ эстетическимъ и что этическимъ началомъ? Отвѣчу:
Эстетическимъ началомъ можетъ назваться то, благодаря
чему человѣкъ является непосредственно тѣмъ, что онъ есть,
этическимъ же то, благодаря чему онъ становится тѣмъ,
чѣмъ становится. Человѣкъ, живущій исключительно тѣмъ,
благодаря тому и ради того, что является въ немъ эстети-
ческимъ началомъ, живетъ эстетической жизнью.
Въ мои намѣренія вовсе не входитъ подробное разбира-
тельство многосложной и многосторонней жизни эстетика,—
ты самъ такой виртуозъ-эстетикъ, что это совершенно
лишнее,—я постараюсь только отмѣтить нѣкоторыя наи-
болѣе выдающіяся категоріи эстетиковъ, чтобы такимъ обра-
зомъ добраться сь тобой до основной точки, на которой
вертится все івое міровоззрѣніе, и помѣшать тебѣ ускольз-
нуть оть меня раньше времени неожиданнымъ прыжкомъ
въ сторону, до чего ты такой охотникъ. Я, впрочемъ, не
сомнѣваюсь, что въ состояніи датъ тебѣ не мало цѣнныхъ
— 249 —
указаніи относительно того, что значитъ жить эстетической
жизнью; мало того, считая тебя опытнѣйшимъ руководите-
лемъ, способнымъ посвятить новичка во всѣ тонкости
искусства жить эстетической жизнью, я не посовѣтовалъ бы
никому обратиться къ тебѣ за истолкованіемъ самой сущ-
ности эстетической жизни: ты слишкомъ втянулся въ эту
жизнь, истолковать-же ся сущность можетъ лишь тотъ, кто
самь сюитъ на высшей ступени, т. с. живетъ этической
жизнью. У тебя можетъ явиться искушеніе поймать меня на
сювѣ, заявивъ, что я въ такомъ случаѣ не могу дать удов-
летьорптельнаго разъясненія сущности этической жизни. Это
дастъ мнѣ. однако, лишь поводъ къ слѣдующимъ разъясне-
ніямъ.
Причина, по которой эстетикъ не въ состояніи дать
надлежащаго разъясненія эстетической жизни, та, что онъ
живетъ минутой, а потому и компетентность его ограни-
чена узкими предѣлами данной минуты. При геемъ этомъ
я вовсе не отрицаю, что эстетикъ, стоящій на высшей сте-
пени эстетическаго развитія, можетъ обладать богатыми и
многосторонними душевными способностями; напротивъ, эти
способности должны даже отличаться у него особенной
интенсивностью. тѣмъ не менѣе, имъ недостаетъ надлежа-
щей самостоятельности и ясности. (Здѣсь кстати будетъ
упомянуть о нѣкоторыхъ животныхъ, чувства которыхъ раз-
виты гораздо выше, чѣмъ у человѣка, но зато связаны
животнымъ инстинктомъ).
Теперь возьмемъ въ примѣръ тебя самого. Я никогда
не отказывалъ тебѣ въ выдающихся душевныхъ и умствен-
ныхъ дарованіяхъ,—это видно, напримѣръ, изъ моихъ по-
стоянныхъ упрековъ тебѣ за злоупотребленіе ими. Ты богато
одаренъ природой, ты остроуменъ, тонкій проникъ и діалек-
тикъ, до тонкости изучилъ искусство наслажденія жизнью,
умѣешь пользоваться минутой, ты чувствителенъ, безсерде-
ченъ—все, смотря по обстоятельствамъ, но при всемъ
этомъ ты живешь только минутой, твоей жизни недостаетъ
основной связи, и ты не въ состояніи дать относительно ея
— 250 —
надлежащаго разъясненія. Итакъ, всякій желающій постиг-
нуть искусство наслажденія, ни мало не ошибется, обратив-
шись къ тебѣ, тогда какъ желающій уяснить себѣ смыслъ
и значеніе этической жизни— напротивъ. Обратившись
ко мнѣ, такой человѣкъ будетъ, пожалуй, скорѣе удовлетво-
ренъ, несмотря на то, что я далеко не такъ даровитъ, какъ
ты. Дѣло въ томъ, что ты связанъ самой жизнью своей по
рукамъ и ногамъ, я же свободенъ, какъ въ опредѣленіи
эстетической, такъ и этической жизни: живя этическою
жизнью, я стою выше минуты.
Даже самому малоспособному и незначительному чело-
вѣку въ свѣтѣ присуще естесівенное стремленіе составить
собственный взглядъ на жизнь, уяснить себѣ ея смыслъ и
цѣль. Эстетикъ въ этомъ случаѣ не исключеніе, взглядъ же
его на жизнь лучше всего резюмируется общимъ девизомъ
эстетикоъъ всѣхъ временъ и родовъ: «нужно наслаждаться
жизнью». У каждаго, разумѣется, могутъ быть различныя
понятія и представленія о наслажденіи, съ основнымъ же
положеніемъ и необходимостью наслажденія въ жизни со-
гласны всѣ.
Условія для тпакого наслажденія, однако, находятся обыкно-
венна не вь самомъ желающемъ наслаждаться жизнью, а вню
его пли, если и находятся въ немъ, то всстики не зависятъ отъ
него самого. Прошу тебя особенно замѣтить послѣднюю
фразу, — я не даромъ обдумалъ и взвѣсилъ въ ней каждое
слово.
Займемся же теперь, какъ сказано, краткимъ обозрѣніемъ
различныхъ категорій эстетиковъ. Ты впрочемъ, вѣроятно,
недоволенъ тѣмъ общимъ опредѣленіемъ эстетической жизни,
которое я только что далъ, отрицать его справедливость,
ты тѣмъ не менѣе, конечно, не вздумаешь. Вполнѣ понятно,
что ты негодуешь на такое пріобщеніе тебя къ презирае-
мымъ тобою профанамъ; я самъ слышалъ не разъ твои
язвительныя насмѣшки надъ людьми, не умѣющими наслаж-
даться жизнью, самого себя ты напротивъ всегда причис-
лялъ къ первѣйшимъ мастерамъ этого искусгва, и въ
— 251 —
качествѣ таковаго расчитывать, пожалуй, на особенную лю-
безность съ моей стороны. Возможно, конечно, чго ты правъ,
іі что тѣ профаны, сь которыми ты не желаешь имѣть
ничего общаго, дѣйствительно не умѣютъ наслаждаться
жизнью, тѣмъ не менѣе я принужденъ причислить тебя съ
ними къ одной категоріи: у васъ есть нѣчго общее —
взглядъ на жизнь, и это нѣчто настолько существенно,
что небольшое различіе въ остальномъ не можетъ имѣть
почти никакого значенія. Право, нельзя не разсмѣяться надъ
твоимъ положеніемъ, мой юный другъ, —тебя преслѣдуетъ
кікое то проклятіе: на каждомъ шагу ты встрѣчаешь та-
кихъ сотоварищей по искусству, сь которыми не желалъ
бы и знаться; ты, такой аристократъ въ искусствѣ наслаж-
денія, поминутно попадаешь въ такую дурную компанію'.
Да, въ высшей степени непріятно, если жизненныя воз-
зрѣнія человѣка ставятъ его на одну доску сь первымъ
встрѣчнымъ кутилой или спортсменомъ. Если и не при-
ходится сказать того же о тебѣ, то потому лишь, что ты въ
извѣстномъ смыслѣ стоишь на высшей ступени эстетичес-
каго развитія. Что это такъ, докажу позже.
Какъ ни разнообразны различныя категоріи эстетиковъ,
всѣ онѣ имѣютъ между собой то существенное сходство,
что непремѣннымъ условіемъ принадлежности къ каждой
изъ нихъ является не сознательное умственное или душев-
ное развитіе человѣческой личности, а непосредственность.
Разница въ умственномъ отношеніи между эстетиками раз-
личныхъ категорій можетъ такимъ образомъ быть очень
велика, — между ними могутъ встрѣтиться и образцы пол-
нѣйшаго скудоумія и геніальнѣйшіе умы, но даже и въ
этихъ послѣднихъ случаяхъ умъ имѣетъ значеніе не самъ
по себѣ, а какъ непосредственный даръ.
Какъ уже сказано, я ограничусь лишь краткимъ обоз-
рѣніемъ всѣхъ упомянутыхъ категорій, и займусь болѣе
подробнѣе тѣмъ, что такъ или иначе можно примѣнить къ
тебѣ, или что я желалъ бы заставить тебя примѣнить къ
себѣ.
Непосредственность человѣческой личности лежитъ не
въ ея духовной природѣ, но въ физической. Отсюда взглядъ
на здоровье, какъ на величайшее благо въ жизни. Болѣе поэ-
тическій, но одноіюдный съ первымъ взгляды «выше всего
на свѣтѣ красота»; красота, однако, вещь очень непрочная,
и потому этотъ взглядъ не такъ популяренъ. Тѣмъ не
менѣе довольно часто можно встрѣтить молодую дѣвушку
или юношу, ставящихъ выше всего на свѣтѣ свою кра-
соту; жаль только, что она скоро измѣняетъ имъ! Я, впро-
чемъ, могу' отыскать въ своей памяти живой примѣрь не-
обыкновенно удачнаго примѣненія этого взгляда къ жизни.
Студентомъ мнѣ приходилось проводить каникулы въ имѣніи,
въ семействѣ одного графа. Графъ, бывшій дипломатъ, былъ
уже не молодъ и жилъ въ имѣніи на покоѣ. Графиня отли-
чалась вь молодости замѣчательной красотой, да и въ то
время, когда я зналъ ее, была еще очень хороша собой.
Графъ въ свои молодые годы также имѣлъ огромный
успѣхъ у женщинъ, благодаря своей мужественной красотѣ;
при дворѣ надолго сохранилась память о блестящемъ ка-
меръ-юнкерѣ, какимъ онъ былъ въ тѣ времена. Прожитые
годы не сгорбили его стройнаго стана, и благородная ве-
личественная осанка еще болѣе увеличивала его красоту.
Знавшіе ихъ обоихъ вь молодые годы увѣряли, что они
были красивѣйшей парочкой въ мірѣ, и я, узнавшій ихъ
уже въ довольно почтенномъ возрастѣ, находилъ это вполнѣ
естественнымъ, —- они и до сихъ порь представляли краси-
вѣйшую чету, какую я только когда либо видѣлъ. I! графъ
и графиня были очень образованны, и тѣмъ не менѣе
основой жизненнаго воззрѣнія графини было убѣжденіе, что
они съ мужемъ—красивѣйшая чета во всей странѣ. Я живо
помню случай, когда она высказала это убѣжденіе мнѣ
лично. Вь одно воскресное утро въ деревенской церкви
происходило какое то торжество. Графиня чувствовала себя
несовсѣмъ хорошо и осталась дома, а графъ въ своемъ
камергерскомъ мундирѣ, увѣшанный орденами, отправился
на празднество. Окна большой залы какъ разъ выходили
— 253 —
въ аллею, ведущую къ церкви, и графиня, одѣтая въ изящ-
ное утреннее платье, остановилась у одного изъ нихъ.
Я освѣдомился о ея здоровьи, а зачѣмъ мы разговорились
о предстоящемъ на другой день катаньѣ на лодкѣ. Вдругъ
въ концѣ аллеи показался графъ: графиня умолкла, и лино
ея все преобразилось; никогда еще не казалась она мнѣ
такой красавицей, какъ въ эту минуту. Когда графъ прибли-
зился, она граціозно послала ему изъ окна воздушный
поцѣлуй, затѣмъ повернулась ко мнѣ и сказала: «Неправда-
ли, мой Литлевъ все еще первый красавецъ ьь королевствѣ? Я
то вижу, что у него одно плечо немного ниже другаго,
но это совсѣмъ незамѣтно, когда я иду съ нимъ подъ
руку, и мы съ нимъ всетакп самая красивая парочка въ стра-
нѣ! > Шестнадцатилѣтняя невѣста не могла гордиться и
любоваті-ся своимъ юнымъ красавчикомъ—возлюбленнымъ
болѣе, чѣмъ ея сіятелі»ство своимъ пожилымъ камергеромъ.
Представители обоихъ упомянутыхъ взглядовъ (т. е.
люди, признающіе высшимъ благом ь свое здоровье, и прида-
ющіе то же значеніе своей красотЬ) сходятся въ томь, что
жизнью нужно наслаждаться, условія же, благодаря кото-
рымъ они могутъ наслаждаться жизнью, хотя и находятся
въ ихъ физической природѣ, но не зависятъ отъ нихъ
самихъ.
Далѣе. Встрѣчаются люди, желающіе наслаждаться
жизнью, но могущіе достигнуть желаемаго, лишь благодаря
такимъ условіямъ, которыя находятся совершенно внѣ
ихъ самихъ. Таковы, напримѣръ, люди, смыслъ п цѣль въ
жизни для которыхъ—въ богатствѣ, власти, почестяхъ и
г. п. Къ этой же категоріи можно отнести, въ извѣстномъ
смыслѣ, и влюбленныхъ. Представимъ себѣ молодую дѣ-
вушку, влюбленную до безумія; ея взоръ ищетъ только
милаго сердцу, ея мысль занята имъ однимъ; ея сердце
бьется лишь для него; она не знаетъ другаго желанія,
какъ только принадлежать ему; ничто, К(юмѣ него, ни
земное, ни небесное не имѣетъ для нея значенія; она также
стремится къ наслажденію, но условія для этого не въ пей
— 254 —
самой. Ты, безъ сомнѣнія, находишь такую любовь глупою
и думаешь, что она встрѣчается лишь въ романахъ; воз-
можно, однако, что въ глазахъ другихъ людей такая лю-
бовь—нѣчто удивительно прекрасное. Ниже я объясню тебѣ
почему я не могу одобрить такой любви.
Далѣе. Есть люди, наслаждающіеся жизнью, благодаря
условіямъ, находящимся въ ихъ духовной природѣ, но по
существу своему не зависящимъ отъ нихъ самихъ. Смыслъ
и цѣль жизни для такихъ личностей въ ихъ талантѣ.
Одинъ обладаетъ талантомъ математическимъ, другой ком-
мерческимъ, третій поэтическимъ четвертый художест-
веннымъ, пятый философскимъ и т. д. Нѣкоторые при
этомъ удовлетворяются тѣмъ непосредственнымъ талантомъ,
который вложенъ въ нихъ самой природой, другіе стараются
развить, усовершенствовать его, наслажденіе жизнью, однако,
для тЬхъ и для другихъ обусловливается тѣмъ, что по
самому существу своему не зависитъ отъ нихъ — при-
роднымъ талантомъ. Люди этой категоріи часто служатъ
мишенью для твоихъ насмѣшекъ за свою лихорадочную
дѣятельность, — ты не признаешь въ нихъ собратьевъ -
эстетиковъ. Не подлежитъ никакому сомнѣнію, что у тебя
совершенно иной взглядъ на наслажденіе жизнью, но суть
дѣла не въ этомъ, а въ томъ, что и ты и они требуете
отъ жизни наслажденія. Твоя жизнь, какъ будто гораздо
выше, ближе къ идеалу эстетической жизни, чѣмъ ихъ,
но ихъ жизнь зато гораздо невиннѣе твоей.
Всѣ перечисленныя категоріи сходны между собой
тѣмъ, что жизнь всѣхъ людей, принадлежащихъ къ той
или иной изъ нихъ, имѣетъ извѣстную основную объеди-
няющую идею, которая и мѣшаетъ этимъ людямъ расбрасы-
ваться. Послѣднимъ же какъ разъ страдаетъ жизнь эстети-
ковъ аристократовъ, гордящихся богатствомъ и разносто-
ронностью своей натуры; этой то именно категоріей
эстетиковъ я и займусь теперь поподробнѣе.
Эстетики послѣдней категоріи понимаютъ подъ наслаж-
деніемъ жизнью удовлетвореніе всѣхъ своихь желаній;
— 255 —
желаній, однако, у нихъ такъ много, и притомъ самыхъ раз-
личныхъ, что, благодаря этому, жизнь ихъ просто пора-
жаетъ своей безграничной разбросанностью. Встрѣчаются
впрочемъ, и между ними люди, въ жизни которыхъ съ
дѣтства преобладаетъ одно опредѣленное желаніе, обратив-
шееся, такъ сказать, въ страсть, напр. въ страсть къ
уженію, къ охотѣ, кь спорту и т. п., но рѣчь теперь не
о нихъ, а о первыхъ. Такъ какъ воззрѣніе на жизнь этихъ
людей лишено необходимой цѣльности и опредѣленности и
потому не можеть быть названо сознательнымъ воззрѣніемъ
личности, то его и приходится назвать воззрѣніемъ рефлек-
тивнымъ; что же касается до содержанія или значенія
самой личности этихъ людей, то оно заключается опять
таки въ ихъ непосредственности. Такіе люди всегда не-
посредственны во ісѣхъ своихъ желаніяхъ, какъ бы утон-
чены и прихотливы эти послѣдніе ни были: живя лишь
данной минутой, эти люди, не смотря на все богатство и
многосторонность своей натуры, живутъ именно непосредст-
венной жизнью. Жить исключительно ради удовлетворенія
своихъ желаній, конечно, очень заманчиво въ глазахъ боль-
шинства, но, къ счастью, очень трудно осуществимо на
практикѣ всл Ьдствіи различныхъ жизненныхъ условій, при-
нуждающихъ человѣка заботиться совершенно объ иномъ.
Я говорю, къ счастью, потому что иначе намъ, пожалуй,
часто пришлось бы присутствовать при самыхъ ужасныхъ
зрѣлищахъ: вѣдь жалобы большинства людей, сѣтующихъ
на то, что они подавлены прозой жизни, въ сущности
ничто иное, какъ замаскированное желаніе сбросить съ
себя регулирующее ихъ страсти ярмо жизни. Итакъ, жить
исключительно ради удовлетворенія своихъ желаній могутъ
лишь тѣ избранпки, на долю которыхъ выпадаетъ счастье
или вѣрнѣе несчастье быть независимыми отъ всѣхъ заботь
житейскихъ. Выраженіе «несчастье» здѣсь болѣе умѣстно
потому, что такое счастье ниспосылаютъ людямъ скорѣе
злые, чѣмъ добрые боги.
— 2о<5 —
Рѣдко, разумѣется, можно встрѣтить людей, которымъ
удалось осуществить свою мечту—жить исключительно ради
исполненія своихъ желаній—въ грандіозныхъ размѣрахъ,
зато людей, поддразниваемыхъ маленькими удачками —
сколько -угодно; такіе люди только и твердятъ, что во
всемъ виноваты внѣшнія условія жизни, что не будь этой
помѣхи, они бы достигли цѣли своей жизни — безпрерыв-
наго наслажденія. Всемірная исторія богата подобными
примѣрами.
Считая полезнымъ разсмотрѣть внимательнѣе къ чему
можетъ привести человѣка стремленіе жить исключитеьно
ради удовлетворенія своихъ желаній въ томъ случаѣ,
когда окружающія его условія жизни благопріятствуютъ
осуществленію этого стремленія, я возьму крупную исто-
рическую фигуру могущественнаго повелителя Рима Не-
рона, передъ которымъ падалъ ницъ, ожидая его повелѣній,
весь міръ. Ты разъ какъ то съ своей обычной смѣлостью
замѣтилъ, что Нерону вовсе нельзя ставитъ въ вину сож-
женія Рима, ради удовлетворенія желанія имѣть понятіе
о пожарѣ Трои, что можно только спросить, былъ ли
онъ дѣйствительно на столько художникомъ въ душѣ,
чтобы какъ слѣдуетъ насладиться этимъ зрѣлищемъ. Въ
данномъ случаѣ мы имѣемъ дѣло съ однимъ изъ твоихъ
пезарскихъ удовольствій — никогда не отступать ни передъ
какою мыслью, не бояться довести до конца никогда и
никакую; для этого не нужно ни преторіанцевъ, ни золота,
ни серебра, ни другихъ сокровищъ міра, удовольствію этому
можно предаваться и втихомолку, наединѣ съ самимъ со-
бою, что хотя и благоразумнѣе, но не менѣе ужасно. Я
знаю, что ты не имѣлъ въ сущности намѣренія оправды-
вать Нерона; разъ, од. ако, ты сосредоточиваешь, свое вни-
маніе не на томъ, что онъ творилъ, а на томъ, кикъ онъ
творилъ, это уже смахиваетъ на оправданіе. Мнѣ. извѣстно
также, что подобная смѣлость мысли, часто вообще встрѣ-
чаемая у молодыхъ людей, ничто иное, какъ примѣрная
проба силъ, при которой они иногда и впадаютъ въ излиш-
,,кпркжго₽ъ".	—. 257 —	17
нюю экзальтацію, особенно въ присутствіи постороннихъ
слушателей. Знаю я и то, что ты — какя» и я, какъ и
и самъ Неронъ даже — ужасаешься его чудовищности, и
тѣмъ не менѣе я не посовѣтовалъ бы никому полагаться
на спои силы настолько, чтобы не страшиться одной мысли
сдѣлаться I Іерономъ самому. Послѣ того, какъ я опредѣлю
свой взглядъ на сущность души Нерона, ты, можеть быть,
и удивишься снисходительности моего опредѣленія; я, однако,
вовсе не такъ снисходителенъ, хоть и не склоненъ также
излишне осуждать человѣка. Мое опредѣленіе, не смотря
на свою кажущуюся снисходительность, будетъ лишь справед-
ливо, и къ тому же покажетъ насколько вообще близокъ
къ искушенію каждый изъ- насъ, если не живетъ невинною
жизнью дитяти.
Сущность души Нерона — меланхолія. Въ наше время
меланхолія считается какимъ то высокимъ чувствомъ и
потому нечего удивляться, если мое опредѣленіе покажется
тебѣ слишкомъ снисходительнымъ; я же держусь ученія
древней церкви, причислявшей уныніе, меланхолію то-жъ,
къ числу смертныхъ грѣховъ. Если я окажусь правымъ,
это, конечно, будетъ для тебя весьма непріятнымъ открыті-
емъ, опрокидывающимъ все твое міровоззрѣніе. Ради пре-
досторожности, прибавлю, что если человѣкъ вообще и не
властенъ избѣгнуть печали и горя, обусловливаемыхъ раз-
личными, преслѣдующими его иногда безъ конца, житей-
скими испытаніями, то въ меланхолію онъ всетаки впада-
етъ исключительно по собственной винѣ.
Вернемся же теперь къ цезарю—сластолюбцу. Ликторы
предшествуютъ ему не только тогда, когда онъ подни-
мается по ступенямъ трона или направляется въ сенатъ,
іі • даже тогда, когда онъ идетъ удовлетворять свои стра-
сти,—они идутъ впередъ и прокладываютъ дорогу его пре-
ступленіямъ. Но вотъ онъ становится старше; безпечность
юности отлетѣла отъ него, душа извѣдаіа всѣ наслажде-
нія и пресытилась ими. Прожитая жизнь, какъ бы порочна
она ни была, умудрила его извѣстнымъ опытомъ и знаніями,
— 258 —
и тѣмь не менѣе въ душѣ онъ остался ребенкомъ, или
вѣрнѣе юношей, благодаря непосредственности своей на-
туры. Сознаніе его не можетъ пробиться сквозь броню
непосредственности, и онъ тшетно старается уяснить себѣ
иную болѣе высшую форму земнаго бытія. Уясни себѣ это
Неронъ, и блескъ трона, власти, могущества — все померкло
бы въ его глазахъ. Для этого, однако, у него недостаетъ
нравственныхъ силъ, и онъ въ отчаяніи хватается за на-
слажденіе. Весь міръ долженъ изошря гь свою изобрѣтатель-
ность, чтобы постоянно предлагать ему новыя и новыя
наслажденія: онъ отдыхаетъ дішой лишь въ минуту на-
слажденія; стоитъ наслажденію прекратиться, и онъ опять
задыхается отъ истомы. Сознаніе между тѣмъ но прежнему
стремится освободиться отъ лежащаго на немъ гнета, но
безъ успѣха,—его постоянно обманываютъ наслажденіями.
Тогда сознаніе омрачается, гнѣвъ переполняетъ душу и
переходить въ трепетъ, не стихающій даже въ минуты на-
слажденія. Вотъ почему взоръ Нерона такъ мраченъ, что
никто не можетъ его выдержать, такъ зловѣщъ, что
всѣ передъ нимъ трепещутъ. За этимъ взоромъ таится
душа, окутанная такимъ же зловѣщимъ мракомъ. Этотъ
взоръ—взоръ цезаря, и потому’ передъ нимъ трепещутъ
всѣ; внутри его самого, однако, тотъ же трепетъ. Посмо-
тритъ ли на него ребенокъ, какъ нибудь особенно при-
стально, броситъ ли на него случайный взглядъ кто нибудь
другой, и Неронъ уже трепещетъ, точно чувствуя, что каж
дый человѣкъ въ сущности сильнѣе его. Сознаніе рвется
на свободу, требуетъ отъ Нерона работы мысли и душев-
наго просвѣтлѣнія, но душа цезаря уже безсильна, и новый
приступъ гнѣва овладѣваетъ ею. Неронъ не увѣренъ въ
самомъ себѣ и успокаивается лишь тогда, когда весь свѣтъ
лежитъ передъ нимъ во прахѣ, и онъ не видитъ, не читаетъ
ни въ одномъ взорѣ желанія посягнуть на его свободу.
Вотъ чѣмъ объясняется человѣкобоязнь Нерона и всѣхъ
подобныхъ ему. Онъ, какъ одержимый бѣсомъ, лишенъ
внутренней душевной свободы и въ каждомъ человѣческомъ
— 25У —
17*
взорѣ видитъ стремленіе поработать его. Повелитель Рима
страшится поэтому взора послѣдняго раба. Встрѣтивъ та-
кой взоръ, глаза цезаря пожираютъ дерзновеннаго. Рядомъ
съ цезаремъ стоитъ услужливый негодяй, онъ понимаетъ
дикій взоръ повелителя, и участь несчастнаго рѣшена.
Убійство не отягощаетъ совѣсти Нерона, зато душевный
трепетъ его еще увеличивается. Одни лишь наслажденія до-
ставляютъ ему минутный отдыхъ и забвеніе. Въ погонѣ за ними
онъ сжигаетъ полъ-Рима, но душа его по прежнему терзается
муками страха. Скоро для него остается лишь одинъ родъ
высшаго наслажденія—вселять страхъ въ другихъ. Самъ
себѣ загадка, полный непреодолимаго внутренняго трепета,
онъ хочетъ быть загадкой и для всѣхъ, хочетъ наслаж-
даться всеобщимъ трепетомъ передъ собой. Вотъ откуда
эта непостижимая улыбка цезаря. Къ его тропу подходятъ
приближенные, онъ ласково улыбается имъ, но ихъ охва-
тываетъ ужасъ: можетъ быть, въ этой улыбкѣ—ихъ смерт-
ный приговоръ, можетъ быть, полъ уйдетъ изъ подъ ихъ
ногъ, и они рухнутъ въ пропасть! Къ его трону подходитъ
женщина; онъ милостиво улыбается ей, а она между тѣмъ
полумертва отъ страха: своей улыбкой онъ, можетъ быть,
отмѣчаетъ въ ней новую жертву своего сластолюбія. II
этотъ страхъ радуетъ его: онъ не хочетъ, чтобы его ува-
жали, онъ хочетъ, чтобы его боялись! Онъ не выступаетъ
гордымъ, могущественнымъ цезаремъ, онъ едва тащится
медленной неровной поступью, но эта немощность только
увеличиваетъ всеобщую панику. Онъ смотритъ умирающимъ,
еле дышетъ, и все же онъ—повелитель Рима, властелинъ
жизни и смерти своихъ подданныхъ! Его душа разслаблена,
только соль остроумія и игра словъ могутъ еще на минуту
оживить его. Но вотъ все, что въ состояніи дать ему міръ,
исчерпано; ’іѣмъ же ему жить теперь? Онъ способенъ заста-
вить убить ребенка въ глазахъ матери, если бы надѣялся
что зрѣлище ея отчаянія будетъ для него невиданной но-
винкой. Не будь онъ повелителемъ Рима, онъ бы пожалуй
давно готовъ былъ самъ покончить съ собою, — самоубій-
— 260 —
ство есть въ сущности осуществленіе — въ иной только
формѣ—желанія Каллигуллы отрубить голову всему чело-
вѣчеству. Не знаю, была ли у Нерона еще одна черта,
когорую часто можно встрѣтить у подобныхъ ему людей,
извѣстнаго рода добродушіе. Если—да, то окружающіе, безъ
сомнѣнія, называли ее привѣтливостью.
Личность Нерона даетъ намъ, такимъ образомъ, понятіе
о странной причинной связи междѵ непосредственностью и
меланхоліей: въ то время какъ всѣ сокровища вселенной
не въ состояніи доставить его пресыщенной душѣ ни ма-
лѣйшаго наслажденія, какое нибудь самое ничтожное обстоя-
тельство, слово, наружность человѣка, и т. п. можетъ при-
вести его въ неописанный восторгъ,—онъ радуется, какъ
дитя. И всѣхъ подобныхъ Нерону людей мджно сравнить
съ дѣтьми: они именно дѣти по нетронутой, непрояснен-
ной мыслью, непосредственности своей натуры. Созна-
тельно развившаяся личность не можетъ уже радоваться та-
кимъ образомъ: она перестала быть ребенкомъ, хотя, мо-
жетъ быть, и сохранила нѣкоторыя душевныя черты ре-
бенка. Въ общемъ, Неронъ—отжившій старикъ, въ отдѣль-
ныхъ же случаяхъ—дитя.
Здѣсь я прерву свой очеркъ, заставившій меня—надѣюсь
1! тебя также—серьезно призадуматься. Да, Неронъ стра-
шенъ даже теперь, по смерти своей: при всей своей пороч-
ности, онъ—плоть отъ плоти, кость отъ костей нашихъ,
даже въ немъ, въ этомъ извергѣ найдется много человѣче-
скаго. Во всякомъ же случаѣ, я набросалъ этотъ очеркъ
не для того только, чтобы занять твое воображеніе,—я не
принадлежу къ числу писателей, заискивающихъ подобнымъ
образомъ у читателя (меньше же всего желаю я заискивать
у тебя), я даже совсѣмъ не писатель, какъ ты знаешь, и
взялся за перо лишь ради тебя. Я набросалъ этогь очеркъ
также не для того, чтобы дать намъ обоимъ поводъ фари-
сейски благодарить Бога за то, что Онъ создалъ нась не тако-
выми. Во мнѣ этоть наб|юсокъ пробудилъ, какъ сказано,
совсѣмъ иныя мысли, и если я и благодарю Бога, то за
— 261 —
то, что моя жизнь была до сихъ поръ чужда особыхъ
тревогъ, за то, что я видѣлъ всѣ подобные ужасы лишь
издали и теперь—счастливый семьянинъ. Что же касается
тебя, то я радуюсь, что ты еще достаточно молодъ для
того, чтобы извлечь изъ этого наброска кое какую пользу
для себя, научиться чему нибудь. Пусть каждый учится,
чему можетъ, мы же съ тобой постараемся научиться тому,
что несчастье человѣка совсѣмъ не въ томъ, что онъ не
обладаетъ всѣми внѣшними условіями жизни, и что обла-
даніе этими условіями сдѣлало-бы его, напротивъ, въ конецъ
несчастнымъ.
Что же такое меланхолія? Истерія духа. Въ жизни каж-
даго человѣка рано или поздно настаетъ моментъ, когда
непосредственность, такъ сказать, теряетъ свое главное
жизненное значеніе, и духъ стремится проявігть себя вь
высшей формѣ сознательнаго бытія. Непосредственность,
какъ цѣпь, привязывала человѣка ко всему земному, те-
перь же духъ стремится уяснить себя самого и извлечь чело-
вѣческую личность изъ этой зависимости, чтобы она могла
сознать себя въ своемъ вѣчномъ значеніи. Если этотъ
переходъ отъ безсознательной непосредственности къ соз-
нательному просвѣтлѣнію черезчуръ замедляется—человѣ-
комъ овладѣваетъ меланхолія. Что ни дѣлай послѣ того, какъ
ни старайся забыться, работай, развлекайся—хотя и болѣе,
невинными способами, чѣмъ Неронъ—меланхолія остается.
Въ ней есті. что-то необъяснимое. Человѣкъ, подавленный
горемъ или тяжелыми заботами,'знаетъ, чѣмъ онъ огорченъ
пли озабоченъ, но спросите меланхолика, что гнететъ его, и
онъ отвѣтить: <и самъ не знаю, не могу объяснитъ». Въ
этой то необъяснимости и лежитъ безконечность мелан-
холіи. Меланхоликъ отвѣтилъ совершенно правильно, такъ
какъ сознай человѣкъ причину своей меланхоліи — она
была бы уже уничтожена. Этимъ меланхолія и отличается
отъ обыкновенной грусти или скорби человѣческой, которая
отнюдь не уничтожается и не уменьшается отъ того, что
человѣкъ сознаетъ ея причину. Меланхолія—грѣхъ, именно
— 262 —
грѣхъ іпзіаг отпіит, отсутствія сознательной воли, т. е. такое
душевное состояніе, при которомъ человѣкъ и самъ не знаетъ,
чего онъ хочетъ или не хочетъ: грѣхъ, мало того, изъ
грѣховъ грѣхъ. И вотъ этотъ то душевный недугъ, или
вѣрнѣе грѣхъ—самое обычное явленіе времени, особенно
замѣтное въ Германіи и Франціи, гдѣ падаютъ подъ его
тяжестью цѣлыя поколѣнія молодежи. Я не желаю раздра-
жать тебя и охотно соглашаюсь, что въ извѣстномъ смыслѣ
меланхолія не совсѣмъ дурной признакъ, такъ какъ пора-
жаетъ обыкновенно лишь наиботѣе богато одаренныя на-
туры. Не стану также досаждать тебѣ предположеніемъ,
что всякій страдающій несвареніемъ желудка тоже можетъ
вслѣдствіе этого называться меланхоликомъ, какъ это часто
случается въ наше время, когда меланхолія вмѣняется
чуть ли не -въ достоинство, за которымъ гоняются всѣ.
Я скажу только, что тотъ, кто считаетъ себя особенно
одареннымъ природой, долженъ помириться и съ той отвѣт-
ственностью, которую я на него поэтому налагаю, то есть
съ тѣмъ, что онъ можетъ оказаться много виновнѣе, чѣмъ
другіе, не столь даровитые люди. II пусть онъ не видитъ въ
этомъ униженія своей личности, а пусть напротивъ на-
учится съ истиннымъ смиреніемъ преклоняться передъ
Вѣчной Справедливостью.
Итакъ, меланхолія будетъ угнетать человѣка до тѣхъ
поръ, пока упомянутый переходъ отъ безсознательной не-
посредственности къ высшему сознательному развитію лич-
ности не будегъ совершенъ. Послѣ же этого меланхолія
исчезаетъ на всегда, хотя легко можетъ случиться, что
жизнь обрушить на того же самаго человѣка цѣлый рядъ
различныхъ горестей и несчастій; ты знаешь, однако, что
въ этомъ отношеніи я меньше всѣхъ придерживаюсь убо-
гаго умствованія, проповѣдующаго людямъ, что мало толку
предаваться горю и печали, что лучше стряхивать ихъ съ
себя, какъ лишнее бремя. Я бы стыдился себя самого,
еслибы осмѣлился обратиться съ подобнымъ увѣщаніемъ
къ человѣку въ горѣ. — Отъ меланхоліи не всегда впрочемъ
— 263 -
свободны даже и тѣ люди, въ жизни которыхъ упомянутый
переходъ совершается вполнѣ спокойно и естественно.
Причину меланхоліи такихъ людей надо искать значіггельно
глубже, — она обусловливается первороднымъ грѣхомъ п за-
ключается въ томъ, что человѣкъ никогда не можетъ про-
никнуть въ самую сущность своей природы, никогда не
можетъ вполнѣ постигнуть самого себя. О людяхъ, не имѣю-
щихъ никакого понятія о меланхоліи, и не имѣющихъ
слѣдовательно понятія о возможности и сущности самой
метаморфозы, я и говорить здѣсь не буду,—я пишу только
о тебѣ и для тебя. Полагаю, что мое объясненіе сущности
и причинъ меланхоліи удовлетворяетъ тебя, такъ какъ ты
наврядъ-ли согласишься съ мнѣніемъ многихъ докторовъ,
утверждающихъ, что причины меланхоліи чисто физиче-
скія, — если бы это было бы такъ, они могли бы, каза-
лось, исцѣлять страждующихъ ею: вь томъ вся и суть,
что меланхолія — болѣзнь духа и исцѣляется лишь силою
духа, одержавшаго побѣду надъ сковывавшей его стрем-
ленія непосредственностью, которая является выраженіемъ
плотской природы человѣка. Торжество духа ведетъ къ тому,
что всѣ мелочныя заботы и печали человѣка: недовольство
жизнью, тоскливое сознаніе ненужности и безполезности
своего существованія — все исчезаетъ само собою; разъ че-
ловѣческая личность сознаетъ свое вѣчное и неизмѣнное
значеніе, она сознаетъ и свое значеніе въ земной жизни.
Надѣюсь, что ты простишь мнѣ это маленькое отступ-
леніе отъ главнаго предмета нашей бесѣды,—я позволилъ
себѣ сдѣлать его, имѣя въ виду твою же пользу. Возвра-
щаюсь теперь къ людямъ, видящимъ смыслъ и цѣль жизни
въ безпрерывномъ наслажденіи. Че іовѣкъ, обладающій обык-
новенной житейской мудростью легко пойметъ, что подоб-
ное воззрѣніе весьма трудно примѣнимо на практикѣ и по-
этому не станеіт» останавливаться на немъ. Утонченный
эгоисть также увидитъ, что въ большинствѣ случаевъ са-
мая суть наслажденія ускользаетъ отъ него, и вотъ—соз-
дается новое воззрѣніе, учащее, что слѣдуетъ наслаждаться
— 264 —
не тѣмъ, что обусловливаетъ данное наслажденіе, но самимъ
собою въ положеніи наслаждающагося. Это уже воззрѣніе
высшаго порядка, и іѣ5гь не менѣе оно не затрогиваетъ
сущности самой личности, которая по прежнему сохраняетъ
всю свою непосредственность, да и условія для наслажденія
по прежнему находятся внѣ самого человѣка: для того,
чтобы наслаждаться самимъ собою вь положеніи наслаж-
дающагося, нужно всетаки привести себя въ это положеніе,
что опять таки зависитъ отъ различныхъ внѣшнихъ условій.
Вся разница между такимъ утонченнымъ эпикурейцемъ и
обыкновеннымъ эстетикомъ въ томъ, что первый наслаж-
дается до извѣстной степени сознательно, а послѣдній не-
посредственно, зависимость же обоихъ—по отношенію къ
возможности наслаждаться—отъ внѣшнихъ условій одина-
кова.
Какъ же избавиться отъ этой зависимости? На помощь
является новое воззрѣніе, которое учитъ людей искать на-
слажденіе въ возможно большемъ уничтоженіи внѣшнихъ
условій, отъ которыхъ зависитъ самое наслажденіе. Изъ
этого однако опять слѣдуетъ, что наслажденіе наслаждаю-
щагося самимъ собою, благодаря уничтоженію внѣшнихъ
условій, зависитъ оть того, насколько ему удастся уничто-
жить эти условія. И это еще не все: благодаря тому, что
мышленіе такого человѣка вертится исключительно на немъ
самомъ, и слѣдовательно не въ состояніи содѣйствовать
развитію личности, а наслажденіе обусловливается возможно
малымъ содержаніемъ того-же самаго наслажденія—этотъ
человѣкъ, какъ бы выдалбливаетъ самого себя.
Полагаю теперь, что вышеприведенныя разсужденія до-
вольно ясно—по крайней мѣрѣ для тебя—очертили область
эстетическихъ воззрѣній на жизнь. Общее сходство ихъ
въ томъ, что всЬ они требуютъ для человѣка такой именно
жизни, которая обусловливается непосредственной сущностью
его природы и вполнѣ соотвѣтствуетъ ей, такъ какъ мы-
шленіе никогда не подымается выше уровня этой непосред-
ственности, и единственнымъ объектомъ его остается фи-
— 265 —
Зическая жизнь даннаго человѣка. Я далъ тутъ, разумѣется
лишь бѣглый обзоръ этихъ эстетическихъ воззрѣній, не
входя въ подробное разбирательство ихъ с)щности и раз-
лігчій,—я имѣю главнымъ образомъ въ виду переходъ отъ
эстетической непосредственности къ этическому сознанія»,
и на этотъ то предметъ я и прошу тебя обратить свое осо-
бенное вниманіе.
Положимъ, что человѣкъ, жившій исключительно ради
своего здоровья, даже и «умирая (говоря твоимъ языкомъ)
былъ здоровѣе, чѣмъ когда либо»; положимъ, что прекрас-
ная графская чета танцовала на своей золотой свадьбѣ,
вызывая такой же восторгъ восхищенія, какимъ сопровожда-
лось ихъ появленіе въ бальномъ залѣ въ самый день ихъ
бракосочетанія; положимъ, что любитель золота собралъ
неисчислимыя сокровища, что честолюбецъ добился самкхь
высокихъ почестей, что молодая дѣвушка соединилась сь
страстно любимымъ человѣкомъ, что коммерческій геній
опуталъ торговою сѣтью всЬ части свѣта и забралъ въ
руки биржи всего міра, что изобрѣтатель перекинулъ
мостъ съ земли на небо; положимъ, что Неронъ никогда
не задыхался отъ истомы, но каждую минуту находилъ исе
новыя и новыя наслажденія, что утонченный эпикуреецъ
постоянно находилъ случай наслаждаться самимъ собой,
что циникъ довелъ число внѣшнихъ условій, оть когорьхь
зависитъ его наслажденіе жизнью, до минимума, предполо-
жимъ все это—какой же выводъ должны мы сдѣлать?—ВсЬ
эти люди наслаждаются жизнью? Врядъ-ли ты согласишься
съ такимъ выводомъ; почему—объясню позже; ты охотно
согласишься только, что многіе люди сдѣлали бы этогь
выводъ, и что нашлись бы даже и такіе, которые, во бра-
жая, что изрекаютъ невѣсть какую мудрость, прибавили бы,
что единственное, чего всѣмъ этимъ счастливцамъ недо-
стаетъ, это -умѣнія цѣнить свое счастье. Сдѣлаемъ теперь
какъ разъ обратное предположеніе, ѵ. е. положимъ, что ни
одинъ изъ упомянутыхъ людей не достигъ желаемаго. Вы-
водъ: всѣми ими овладѣло отчаяніе. Съ этимь ты тоже
— 266 —
наврядъ ли согласимься, и пожалуй даже скажешь, что имъ
вовсе не изъ за чего было и приходить въ отчаяніе. Почему ты
держишься такого мнѣнія я тоже объясню позже, а теперь
лишь установлю наше согласіе относительно того, что
большая часть людей нашла бы въ данномъ случаѣ доста-
точныя основанія для отчаянія. Разберемъ же эти основа-
нія. Не заставитъ ли этикъ людей придти въ отчаяніе то,
что они убѣдились въ суетности своихъ желаній, въ сует-
ности того, на чемъ они основывали свою жизнь- Какое
же, однако, основаніе приходить в ь отчаяніе отъ того, что
суетное оказалось суетнымъ? Развѣ въ самой сущности сует-
наго произошло въ данномъ случаѣ какое нибудь серьезное
измѣненіе? Напротивъ, оно произошло бы, если бы это
суетное не оказалось суетнымъ въ дѣйствительности. Отчаи-
ваться, такимъ образомъ, этимъ людямъ нечего,—ничего но-
ваго въ ихъ положеніи не произошло; если же они тѣмъ
не менѣе отчаиваются, то причину ихъ отчаянія надо искать
въ отчаяніи же, въ томъ отчаяніи, въ которомъ они находи-
лись и прежде, и всегда. Разница между ихъ прежнимъ поло-
женіемъ и настоящимъ лишь та, что прежде они не созна-
вали своего отчаянія, а теперь сознаютъ, но это разница
чисто случайная. Оказывается, слѣдовательно, что эстети-
ческое воззрѣніе на жизнь (всѣхъ сортовъ и степеней) есть
въ сущности своего рода отчаяніе; оказывается, что чело-
вѣкъ, живущій эстетическою жизнью, живетъ сознательно
или безсознательно въ отчаяніи. Разъ, однако, человѣкъ
живетъ въ отчаяніи сознательно—какъ ты напримѣръ—пере-
ходъ къ высшей формѣ бытія является по отношенію къ
нему безусловнымъ требованіемъ.
Здѣсь я опять позволю себѣ небольшое отступленіе,
такъ какъ хочу объяснить неодобреніе, высказанное мною
по поводу безумно-страстной любви молодой дѣвушки. Дѣ-
лаю я это во избѣжаніе какихъ бы то ни было недоразу-
меній! ты вѣдь знаешь, что я, въ качествѣ женатаго
человѣка, напротивъ готовъ при каждомъ удобномъ слу-
чаѣ и письменно и устно отстаивать гаІ5ОП «1’ёіге любви.
— 267 —
Человѣкъ съ обыденнымъ житейскимъ умомъ, пожалуй,
постигъ бы всю непрочность такой любви и формулировалъ
свое жалкое мудрствованіе такимъ образомъ: лучше лю-
бить помаленьку, да подольше. Подобная мудрость, одна-
ко, куда менѣе прочна и ужъ во всякомъ случаѣ куда
болѣе ничтожна, чѣмъ самая любовь молодой дѣвушки, и
ты, разумѣется, понимаешь, что мое неодобреніе ни въ ка-
комъ случаѣ не можетъ вытекать изъ подобныхъ сообра-
женій. Для того, чтобы объяснить это неодобреніе мнѣ при-
ходится отважиться на крайне трудный для меня экспери-
ментъ мысли: предположить, что я самъ сдѣлался предме-
томъ такой любви. Какъ сказано, мнѣ въ высшей степени
затруднительно представить себя въ такомъ положеніи: я
полюбилъ лишь разъ и навсегда, продолжаю быть неизмѣ-
римо счастливымъ любовью моей подруги жизни и потому
даже представить себѣ не могу никакой иной любви; тѣмъ
не менѣе попытаюсь. Итакъ, меня полюбили безумной стра-
стной любовью. Что же—я былъ бы счастливъ? Нѣть, я бы
даже не принялъ такой любви и не потому, что пренебрегъ бы
ею—иэбави Богъі—я бы скорѣе рѣшился взять на душу
убійство, чѣмъ пренебречь любовью молодой дѣвушки; я
просто не допустилъ бы молодую дѣвушку полюбить меня
такою любовью и не допустилъ именно ради ея самой.
Я желаю быть любимымъ, если возможно, всѣми людьми,
желаю быть любимымъ своею женой такъ горячо, какъ
только одинъ человѣкъ можетъ любить другаго, я даже
страдалъ бы, если бы она любила меня меньше, но боль-
шаго я не требую. Я не могу позволить молодой дѣвушкѣ
забыть себя самое, повредить своей душѣ изъ за любви
ко мнѣ. Я самъ бы любилъ се слишкомъ горячо, чтобы
позволить ей такъ унизить свое человѣческое достоинство.
А между тѣмъ дѣйствительно находятся такіе высокомѣрные
люди, которымъ льстить быть любимыми такою безгранич-
ною, безумною, готовою на всѣ униженія любовью. И они
мастера добиваться ея. Чѣмъ однаво они оправдаютъ свое
поведеніе? Сама дѣвушка бываетъ въ большинствѣ случаевъ
—- 268 —
жестоко наказана за свое увлеченіе, поэтому я и не сужу
такъ строго ее, какъ этихъ гнусныхъ развратителей ея
души и сердца. Теперь ты понимаешь, почему я сказалъ,
что упомянутая молодая дѣвушка живетъ въ отчаяніи. Ея
положеніе будетъ одинаково отчаяннымъ, какъ въ случаѣ
неудачи, такъ и удачи: будетъ вѣдь чистой случайностью,
если любимый ею человѣкъ окажется настолько честнымъ,
что поможетъ ей высвободиться изъ ея ложнаго положенія.
11 какія бы жестокія средства онъ ни употребилъ для этого,
я всетаки скажу, что онъ поступилъ съ нею, какъ чест-
ный, добросовѣстный и сердечный человѣкъ, какъ истый
рыцарь!
Ясно, такимъ образомъ, что эстетическое воззрѣніе, на
жизнь къ какому бы роду и виду оно ни принадлежало,
сводится въ сущности къ отчаянію; не менѣе ясно, каза-
лось бы, и то, что человѣку слѣдуетъ на этомъ основаніи
перейти къ этическому воззрѣнію. Мы еще не разсмотрѣли,
однако, самаго утонченнаго и высшаго изъ всѣхъ эстети-
ческихъ воззрѣній, которымъ я и займусь теперь по по-
дробнѣе: теперь очередь дошла вѣдь до тебя.
Это воззрѣніе равняется сплошному отчаянію, къ числу
же эстетическихъ, изъ которыхъ оно является крайнимъ,
его нужно причислить потому, что придерживающаяся его
личность сохраняетъ всю свою непосредственность; я на-
звалъ его также крайнимъ, такъ какъ въ него входитъ до
извѣстной степени сознаніе его ничтожности.
Отчаяніе отчаянію, какъ извѣстно, рознь. Представимъ
себѣ, что какой нибудь артистъ, художникъ напримѣръ,
ослѣпъ; можетъ быть, онъ и прг іеть отъ этого въ отчаяніе,
особенно, если вся его жизненная сущность исчерпывается
однимъ художественнымъ талантомъ. Причина отчаянія тѣмъ
не менѣе единичная, и стоитъ устранить ее, т. е. возвра-
тить ему зрѣніе, и отчаяніе исчезнетъ. Съ тобой не то; ты
слишкомъ богато одаренъ природою, жизненная сущность
твоя обладаетъ слишкомъ глубокимъ содержаніемъ, чтобы
твое отчаяніе могло обусловливаться чѣмъ либо подобный ь.
— 269 —
Ты дѣйствительно обладаешь всѣми внѣшними условіями
для того, чтобы позволить себѣ держаться эстетическаго
воззрѣнія на жизнь: ты богатъ, независимъ, здоровъ, уменъ
и не испыталъ еше несчастной любви. И всетакп твоя
жизнь выражаетъ одно отчаяніе. Оно еще не проявляется
пока активно, но пассивно, въ мысляхъ твоихъ, жітветъ
давно. Твоя мысль предупреждаетъ твои дѣйствія,—она уже
провидитъ всю суетность и тлѣнъ того, до чего ты еще
собственно и не дошелъ по опыту. Погружаясь время отъ
времени въ суету міра, предаваясь въ отдѣльныя минуты
наслажденію, ты однако постигаешь своимъ сознаніемъ всю
его сущность, и потому всегда живешь какъ бы внѣ себя,
т. е. живешь въ отчаяніи; послѣднее же приводитъ къ тому,
что жизнь твоя представляетъ вѣчное колебаніе между двумя
крайними противоположностями: сверхестественной энер-
гіей и полнѣйшей апатіей.
Я часто замѣчалъ, что чѣмъ дороже напитокъ, кото-
рымъ опьяняетъ себя человѣкъ, тѣмъ легче послѣдній втя-
гивается въ его употребленіе, тѣмъ прекраснѣе самое опья-
неніе и тѣмъ, повидимому, менѣе пагубны его послѣдствія.
Чрезмѣрное употребленіе водки скоро даетъ себя знать
такими ужасными послѣдствіями, что на исправленіе пья-
ницы можно еще надѣяться. Отказаться отъ опьяненія
шампанскимъ уже неизмѣримо труднѣе. Ты же выбралъ
для себя самый утонченный напитокъ,потому что какой другой
напитокъ, кромѣ отчаянія, производить опьяненіе, которое
бы было такъ прекрасно само по себѣ и такъ красило бы
человѣка, особенно въ глазахъ дѣвушекъ (это тебѣ отлично
извѣстно) и особенно въ тѣхъ случаяхъ, когда этотъ чело-
вѣкъ обладаетъ искусствомъ сдерживать дикіе порывы своего
отчаянія, такъ что люди видятъ на его лицѣ лишь слабое
зарево, пожирающаго его душу пламени. Отчаяніе молодецки
заламываетъ на головѣ человѣка шляпу, окрыляетъ по-
ступь, зажигаетъ гордый блескъ въ его глазахъ, трогаетъ
высокомѣрной улыбкой уста, сообщаетъ человѣку необыкно-
венную жизненную легкость и царственный кругозоръ. II
— 270 —
вотъ такой человѣкъ приближается къ какой нибудь моло-
дой дѣвушкѣ; гордое чело склоняется передъ ней одной
въ цѣломъ мірѣ,—это льститъ ей и, къ сожалѣнію, почти
всякая изъ нихъ настолько неопытна, что вѣрить этому
притворному поклоненію.
Такъ вотъ каково твое жизненное воззрѣніе, и, повѣрь
мнѣ, многое въ твоей жизни станетъ тебѣ яснымъ, если ты
согласишься со мной, что омо выражаетъ въ сущности
отчаяніе мысли. Ты врагъ жизненной дѣйствительности,
и немудрено: для того, чтобы она обрѣла смыслъ, жизнь чело-
вѣка должна имѣть внутреннее содержаніе и связь, а этого
то какъ разъ и недостаетъ твоей. Правда, ты занимаешься
наукой, искусствами, и даже иногда прилежно занимаешься,
но все это .тишь ради себя самого, наука же и искусство
тутъ только-только не для отвода глазъ. Большею частью
ты однако совершенно празденъ, стоишь себѣ на торжи-
щѣ, эаложивъ руки въ карманы, какъ евангельскіе работники,
и посматриваешь на мірь Божій. Ты какъбы застылъ въ своемъ
отчаяніи, ничто не занимаетъ тебя, ничто не въ состояніи
расшевелить тебя; «вались хоть всѣ черепицы съ крышъ, я не
сойду съ мѣста >—говоришь ты. Ты похожъ на умирающаго и
умираешь день за днемъ, хотя и не въ томъ глубокомъ серьез-
номъ значеніи, въ какомъ вообще понимается это слово;
иначе говоря, жизнь потеряла для тебя дѣйствительный
смыслъ, и ты «ведешь счетъ времени лишь но днямъ пла-
тежа за квартирух. Ты все пропускаешь мимо себя безъ
вниманія, но вдругъ тебя задѣнетъ какая нибудь идея,
приключеніе, улыбка молодой дѣиушки, и ты «готовъ»; на-
сколько прежде ты во всѣхъ случаяхъ оказывался «ни-
причемы», насколько ты теперь во всѣхъ отношеніяхъ «мри
всемъ», готовъ принимать участіе во всѣхъ событіяхъ. Но
вотъ порывъ проходитъ, и ты опять стоишь и зѣваешь на
перекресткѣ. Умирающіе проявляютъ, какъ извѣстно, необык-
новенную энергію; ты въ этомъ отношеніи именно такой
умирающій. Нужно лм развить идею, прочесть сочиненіе,
осуществить планъ, пережить маленькое приключеніе, даже
— 271 —
купить шляпу—ты берешься за дѣло съ необычайной энер-
гіей и работаешь день, два, мѣсяцъ — смотря по обстоя-
тельствамъ — съ радостью ощущая въ себѣ еще не тронутые
запасы ситъ, работаешь безъ отдыха, безъ перерыва, «самъ
чортъ не угонится за тобой», а не то, что люди. Про-
ходитъ однако мѣсяцъ, самое большее полгода, и ты бро-
саешь все, говоря: «будетъ съ меня». Если въ работѣ уча-
ствовали другіе, они могутъ теперь продолжать дѣло, какъ
знаютъ, если же дѣло касалось тебя одного, оно такъ твоимъ
и останется, ты не обмолвишься о немъ никому ни сло-
вомъ. Ты воображаешь при этомъ и стараешься увѣрить
другихъ, что могъ бы продолжать работу сь тѣмъ же рве-
ніемъ, если бы захотѣлъ только,—вся суть, дескать, в ь томъ,
что мнѣ не хочется больше. Жестоко ошибаешься. Вся
суть въ терпѣніи и выдержкѣ, и притомъ совсѣмъ иного
рода, нежели тѣ, которыми располагаешь ты. Ты только
обманываешь себя самого и оттого не становишься впредь
ни опытнѣе, ни умнѣе. Зная вообще непостоянство и склон-
ность къ заблужденіямъ человѣческаго сердца,—въ особен-
ности, если человѣкъ обладаегь такой діалектической из-
воротливостью, какъ тьт (діалектика не только снабжаетъ
человѣка «индульгенціями», но даже прямо сглаживаетъ и
стираетъ всѣ проступки)—я надѣюсь услужить тебѣ слѣ-
дующимъ маленькимъ указаніемъ.
Въ тѣхъ случаяхъ, когда мнѣ предстоитъ рѣшиться
на такой шагъ, относительно когораго у меня могутъ въ
будущемъ возникнуть различнаго рода недоумѣнія, или со-
жалѣнія, я беру свою записную книжку и вношу туда крат-
кое, но ясное объясненіе даннаго шага, т. е. поясняю: чего
именно я хотѣлъ, что сдѣлалъ и почему. Случись мнѣ
впослѣдствіи надобность въ провѣркѣ или возобновленіи въ
памяти мотивовъ и обстоятельствъ упомянутаго шага, я вы-
нимаю свое письменное свидѣтельство и вызываю себя на
судъ. Ты пожалуй найдешь это педантичнымъ, утомитель-
нымъ, скажешь, пожалуй, что «игра не стоить свѣчъ» и
т. д. Въ отвѣтъ на это я скажу только: если ты не чув-
— 272 —
ствуешь никакой потребности въ подобной провѣркѣ, если
сознаніе твое всегда безошибочно, и память никогда не из-
мѣняетъ, то, конечно—не стоитъ. Я однако не думаю, чтобы
все это было такъ. Изъ всѣхъ душевныхъ качествъ тебѣ
недостаетъ какъ разъ памяти, не той внѣшней памяти,
которая сохраняетъ вь себѣ отпечатки различныхъ
явленій, идеи, остроты, діалектическіе извороты и т. д.
— этого я не скажу — но внутренней, сохраняющей
впечатлѣнія душевной жизни. Будь у тебя эта по-
слѣдняя память, въ твоей жизни не повторялось бы
одно и тоже явленіе: ты не представлялъ бы изъ себя такъ
часто «дѣятеля на полчаса», какъ я позволю себѣ назвать
тебя, не смотря на то, что ты работаешь иногда и по по-
лугоду,—ты вѣдь не доводишь до конца ни единаго изъ сво-
ихъ трудовъ, тебѣ бы только пустить людямъ въ глаза
пыль своимъ прилежаніемъ и обмануть себя и другихъ.
Будь ты всегда такъ силенъ, какъ въ минуты страстнаго
увлеченія, ты былъ бы — не стану отрицать—сильнѣйшей
натурой, какую я когда либо встрѣчалъ, но ты и самъ зна-
ешь, что оно, къ сожалѣнію, не такъ, а потому и стараешь-
ся отступать, точно прячась отъ себя самого, въ убѣжи-
ще апатіи. Да, на мой взглядъ (тебѣ не всегда удается об-
мануть его зоркость), ты бываешь просто смѣшонъ съ сво-
имъ получасовымъ усердіемъ, въ которомъ ты мнишь
обрѣсти право для насмѣшекъ надъ другими. Вотъ
послушай-ка кстати исторійку. — Двое англичанъ отправи-
лись разъ въ Аравію за лошадьми и взяли съ собой туда
нѣсколько своихъ, чтобы испытать ихъ качества въ срав-
неніи съ арабскими. Такимъ испытаніе должна была
послужить скачка англійскихъ и арабскихъ лошадей. Арабы
были не прочь и предоставили англичанамъ назначить на
испытаніе любую изъ арабскихъ лошадей. Англичане однако
не торопились, имъ нужно было 40 дней на тренировку
своихъ лошадей. Арабы ждали; срокъ истекъ, англичане
назначили призъ, день и часъ скачки и вывели своихъ ло-
шадей, арабы сѣли на своихъ, и одинъ изъ нихъ спро-
•«рвегогь*.	— 273 —	18
силъ, сколько времени будетъ продолжаться скачка*
<Часъ*>—отвѣтили ему. «А я думалъ три дня!-—лакониче-
ски удивился арабъ. Такъ вотъ и ты: если съ тобой хо-
тятъ скакать одинъ часъ, о! тогда «самъ чортъ не уго-
нится за тобой», а вотъ — три дня, ты и спасуешь. Эту
исторійку я уже разсказывалъ тебѣ однажды и помню,
какъ ты отвѣтилъ мнѣ, что трехдневная скачка—дѣло ри-
скованное: пожалуй такъ разскачешься, что и не остано-
вишься во вѣкъ, а потому-де ты и воздерживаешься отъ
подобныхъ экстравагантностей. «Иногда, конечно, я не
прочь проѣхаться верхомъ, но ни поступать въ кавалерію,
ни отдаться другой какой-либо постоянной дѣятельности не
имѣю ни малѣйшаго желанія-—добавилъ ты. Такимъ обра-
зомъ, ты до извѣстной степени всегда вѣренъ самому себѣ:
ты боишься всего, что можетъ внести въ твою жизнь опре-
дѣленное, постоянное содержаніе. Почему? Потому что
это лишило бы тебя возможности обманывать себя самого.
I Ітакъ, сила твоя — сила отчаянія; она интенсивнѣе обыкно-
венной человѣческой силы, но зато и куда менѣе устойчива.
Ты постоянно какъ бы паришь надъ самимъ собой и
всей дѣйствительностью, витаешь въ высшихъ сферахъ, но
тончайшій эфиръ, наполняющій эти сферы и уничтожаю-
щій твою земную тяжесть, есть въ сущности хаосъ отчаянія.
Внизу подъ собою ты различаешь множество отраслей
знанія, искусствъ, ученыхъ изслѣдованій и положеній, ко-
торыя, хотя и не имѣютъ для тебя никакого реальнаго
значенія, но которыми ты всетаки не прочь иногда восполь-
зоватіх:я: перемѣшавъ и перетасовавъ ихъ по своему произ-
волу, но съ большимъ вкусомъ, ты украшаешь ими роскош-
ное палаццо, въ которомъ, по при оти случая, обитаешь
духомъ. Нечего и удивляться, что жизнь для тебя не болѣе,
какъ сказка, и что тебѣ всякую рѣчь хочется начать сло-
вами: «жили да были царь съ царицей, у которыхъ не было
дѣтей», чтобы затѣмъ забыть о самомъ предметѣ разговора,
вдавшись въ обсужденіе того страннаго обстоятельства, что
въ сказкѣ причиной горя является бездѣтность, тогда какъ
— 274 —
въ дѣйстительной жизни такой причиной бываетъ обыкно-
венно чадородіе,—доказательство—воспитательные дома, прі-
юты для подкидышей и т. д. Привязавшись къ мысли, что
«жпзнь—сказка», ты можешь употребить цѣлый мѣсяцъ ис-
ключительно на чтеніе и изученіе сказокъ; ты изучаешь
ихъ самымъ добросовѣстнымъ образомъ, сравниваешь,
отыскиваешь основную идею каждой и достигаешь из-
вѣстныхъ результатовъ, но... для чего? Для того, чтобы
имѣть возможность потѣшить себя при случаѣ великолѣп-
нымъ фейерверкомъ изъ всѣхъ этихъ изученій, мѣткихъ
сравненій и т. д., который ты пустишь предъ изумленными
слушателями.
Ты паришь надъ самимъ собою, видишь внизу мно-
жество настроеній и положеній и пользуешься ими, чтобы
найти «интересныя»» точки соприкосновенія сь жизнью.
Ты можешь бытъ чувствительнымъ, безсердечнымъ, остро-
умвымъ, ѣдкимъ ироникомъ—всѣмъ, чѣмъ захочешь; на
это ты мастеръ, надо отдать тебѣ справедливость. Стоитъ
тебѣ обратить на что нибудь свое вниманіе, выйти изъ
апатіи, и ты уже дѣйствуешь со всей страстью, со всѣмъ
искусствомъ, несравненной гибкостью и остротой ума, сло-
вомъ—пускаешь въ ходъ всѣ плѣнительныя душевныя и
умственныя качества, которыми съ такимъ излишествомъ
одарила тебя природа. Ты даже не позволяешь себѣ—какъ
самъ претенціозно выражаешься—неучтивости явиться въ
общество безъ благоухающаго букета свѣжихъ остротъ.
Чѣмъ больше узнаешь тебя, тѣмъ больше готовъ удивлять-
ся той сообразительности и уму, которые ты успѣваешь
вложить въ каждое дѣло за то короткое время, пока тебя
вдохновляетъ страсть; послѣдняя не ослѣпляетъ тебя, но
напротивъ дѣлаетъ тебя какъ бы ясновидящимъ. Въ такія
минуты ты забываешь свое отчаяніе и вообще все, что тяго-
тило твою душу и мысль, и всецѣло отдаеш».ся впечатлѣ-
нію, произведенному на тебя какимъ либо случайнымъ со-
прикосновеніемъ съ извѣстнымъ человѣкомъ. Напомню тебѣ
маленькій эпизодъ, произошедшій у меня въ домѣ и дав-
— 275 —
шій тебѣ случай подарить пасъ блестящей рѣчью, за которую
я, пожалуй, обязанъ благодарить присутствовавшихъ при
вашемъ разговорѣ двухъ молодыхъ дѣвушекъ. Если пом-
нишь, разговоръ нашъ принялъ серьезное направленіе и
непріятный для тебя оборотъ: я высказался противъ
чрезмѣрнаго почета, оказываемаго въ наше время умствен-
нымъ дарованіямъ, и напомнилъ, что на первомъ планѣ,
должно, напротивъ, сгоять совсѣмъ иное—искренность че-
ловѣка и то, для чего нѣть другаго наименованія, кромѣ
вѣры. Ты почувствовалъ, вѣроятно, что являешься, благо-
даря этому разговору, въ несоьсѣмъ выгодномъ свѣтѣ, и
понялъ, что попадешь въ еще болѣе невыгодное положе-
ніе, если пойдешь далѣе по своему обычному пути, а по-
тому и счелъ за лучшее удариться въ «высшую галиматью»
и чувствительный тонъ: «Мнѣ ли не вѣритъ? Я вѣрю, что
тамъ въ безмолвной чащѣ лѣса, гдѣ деревья глядятся въ
темное зеркало водъ, гдѣ и среди дня даритъ мгла, тамъ
обитаетъ таинственное существо, нимфа, лѣсная дѣва; вѣрю,
что ея красота превосходитъ всякое воображеніе; вѣрю,
что по утрамъ она вьетъ вѣнки, въ полдень купается въ
студеныхъ волнахъ, а по вечерамъ задумчиво обрываетъ
листья вѣнка; вѣрю, что я быль бы единственнымъ въ
мірѣ счастливцемъ, имѣющимъ неоспоримыя права на это
названіе, если мнѣ бы удалось поймать ее и овладѣть ею; вѣрю,
что въ душѣ моей живетъ страстная тоска и желаніе по-
стигнуть міровую тайну; вѣрю, что былъ бы счастливъ,
если бы могъ удовлетворить это желаніе; вѣрю, что въ
жизни есть смыслъ—только бы мнѣ найти его! Не говори
же послѣ этого, что я не крѣпокъ въ вѣрѣ, не горю ду-
хомъ!»»—Ты, пожалуй, воображаешь, что такая рѣчь могла
бы послужить своего рода застольной рѣчью на грече-
скомъ 8утровіоп, — ты вѣдь вообще часто мечтаешь
о дняхъ прекрасной Греціи, по твоему ничего не можетъ
быть прекраснѣе жизни греческихъ юношей, вѣнчав-
шихъ себя цвѣтами и собиравшихся каждую ночь въ
тѣсный кружокъ, гдѣ они за чашей вина произ-
— 276 —
носили хвалебныя рѣчи въ честь любви или чего тамъ еше
придется. Ты тоже готовъ былъ бы посвятить всю свою
жизнь на произнесеніе хвалебныхъ рѣчей! Мнѣ твоя рѣчь
кажется, однако, наборомъ словъ, какъ бы искустно она
ни была составлена и какое бы сильное впечатлѣніе ни
производила, благодаря твоему лихорадочному краснорѣчію;
я вижу въ ней лишь новое доказательство ненормальности
твоего душевнаго состоянія. Да, вполнѣ естественно, что не
вѣрящій въ то, во что вѣрятъ другіе люди, вѣрить въ за-
гадочныя существа, вродѣ нимфъ, или, что тотъ, кто не
боится ни силъ земныхъ, ни силъ небесныхъ, боится пау-
ковъ. Ты улыбаешься, полагая, что я попался въ просакъ,
допустилъ, что ты вѣришь въ то, во что на самомъ дѣлѣ
ты вѣришь меньше, чѣмъ всякій другой. Я знаю, что ты
дѣйствительно не вѣришь ни во что, такъ какъ каждая
твоя рѣчь кончается воззваніемъ къ скептицизму. Весь твой
умъ и сообразительность не въ состояніи однако помѣшать
гебѣ въ иныя минуты (попробуй отрицать это) подогрѣвать
себя болѣзненнымъ жаромъ неестественнаго гозбужденія и,
такимъ образомъ, вопреки твоему намѣренію—обмануть лишь
другихъ, обманывать самого себя.
То, что я уже сказалъ о твоихъ занятіяхъ наукой и
искусствами, можно сказать и о всей твоей жизненной дѣя-
тельности: ты живешь минутой, являешься въ данную ми-
нуту сверхъестественной величиной, отдаешься минутѣ, въ
страстномъ напряженіи энергіи, всей душой и тѣломъ, всѣмъ
своимъ существомъ. Тотъ, кто видитъ тебя лишь въ подоб-
ныя минуты, легко можетъ впасть въ заблужденіе и прекло-
ниться передъ тобой, тогда какъ тотъ, кто съумѣетъ выждать
время, напротивъ, можетъ посмѣяться надъ тобой. Ты пом-
нишь, можетъ быть, сказку Музеуса о трехъ оруженосцахъ
Роланда? Одинъ изъ нихъ, какъ извѣстно, получилъ отъ
старой колдуньи шапку-невидимку, съ помощью которой
пробрался въ покои прекрасной принцессы У раки и объ-
яснился ей въ любви. Объясненіе это произвело на прин-
цессу сильное впечатлѣніе,— она вѣдь никого не видѣла и
— 277 —
предполагала, что ее удостаиваетъ своей любви по меньшей
мѣрѣ заколдованный принцъ. Тѣмъ не менѣе она потре-
бовала, чтобы онъ явился ей въ своемъ настоящемъ видѣ.
Вотъ тутъ то и былъ камень преткновенія: стоило оруже-
носцу показаться, и очарованіе исчезло; если же бы онъ
не показался, онъ не могъ бы извлечь изъ своей любви
никакой пользы. Сказки Муэеуса у меня какъ разъ подъ
рукой, и я сдѣлаю изъ нихъ маленькую выписку, которую
прошу тебя прочесть. «Онъ согласился, но, повидимому,
неохотно, и вотъ нетерпѣливое воображеніе принцессы уже
рисовало себѣ образъ красавца, котораго она сейчасъ уви-
дитъ. Каковъ, однако, былъ контрастъ между идеаломъ и
оригиналомъ! Она увидѣла передъ собой обыкновенное лицо,
одну изъ самыхъ будничныхъ физіономій, не говорящихъ
ни объ умѣ, ни о богатой чувствами душѣ». Ты умнѣе
упомянутаго оруженосца и понимаешь, что явиться передъ
людьми въ своемъ настоящемъ видѣ послѣ того, какъ про-
извелъ на нихъ желаемое впечатлѣніе—не расчетъ: явив-
шись человѣку въ идеальномъ свѣтѣ (надо признать за
тобою умѣніе являться идеальнымъ въ какомъ угодно отно-
шеніи), ты затѣмъ осторожно удаляешься отъ него, заба-
вляясь тЬмъ, что одурачилъ его, и радуясь тому, что ничто
не мѣшаетъ тебѣ начать въ слѣдующую минуту новую игру
съ новымъ человѣкомъ. Вся твоя жизнь состоитъ изъ мно-
жества отдѣльныхъ, ничѣмъ не связанныхъ между собой,
моментовъ.
Теоретически ты извѣдалъ все земное, покончилъ со
всѣмъ, такъ какъ мысль твоя не знаетъ никакихъ конеч-
ныхъ преградъ; извѣдалъ ты почти все земное,—по край-
ней мѣрѣ, все, относящееся къ области эстетики—и по
опыту, и всетаки у тебя нѣтъ никакого опредѣленнаго мі-
ровоззрѣнія, а только нѣчто похожее на него, что и при-
даетъ твоей жизни извѣстное спокойствіе, которое, однако,
нельзя смѣшивать съ твердымъ и отраднымъ довѣріемъ къ
жизни. Твоя жизнь носитъ отпечатокъ спокойствія лишь
сравнительно съ жизнью тѣхъ людей, которые еще не устали
—.-278 —
гоняться за миражами наслажденія, рег таге раирегіеш (и-
^іепз рег заха, рег і§пев ♦). Ты относишься къ наслажденію
съ истинно аристократической гордостью, что совершенно
въ порядкѣ вещей, такъ какъ ты покончилъ со всѣмъ ко-
нечнымъ и преходящимъ на землѣ; покончилъ лишь въ
смыслѣ—извѣдалъ: ты вѣдь не въ силахъ отрѣшиться отъ
всего этого окончательно. Ты кажешься удовлетвореннымъ,
но эта удовлетворенность лишь относительная; ты удовле-
творенъ въ сравненіи съ тѣми, кто еще добивается удовле-
творенія, то же, чѣмъ ты удовлетворяешься, есть въ сущ-
ности полнѣйшая неудовлетворенность. Всѣ чудеса и ди-
ковинки міра потеряли для тебя интересъ, мысль твоя смот-
ритъ на нихъ свысока, и предложи тебѣ узрѣть ихъ всѣхъ
воочію, ты бы навѣрное отвѣтилъ по своему обыкновенію:
•что жъ, денекъ—куда ни шло—можно посвятитъ на это>-.
Ты не гонишься и за богатствомъ, и предложи тебѣ мил-
ліоны, ты отвѣтилъ бы:» пожалуй; пробыть милліонеромъ
съ мѣсяцъ довольно интересно; попробовать можно». Пред-
ложи тебѣ, наконецъ, любовь прелестнѣйшей дѣвушки, ты
отвѣтилъ бы: «да, на полгода, это было бы недурно». Я
не хочу присоединять своего голоса къ общему крику о
твоей ненасытности и скажу скорѣе, что въ нѣкоторомъ от-
ношеніи ты правъ: ничто конечное, преходящее, ни даже
весь свѣтъ, не въ состояніи удовлетворить Д)ши человѣка,
стремящейся къ вѣчному. Если бы возможно было предло-
жить тебѣ славу, почести, удивленіе современниковъ—а это
вѣдь твоя самая слабая струна—ты тоже отвѣтилъ бы: «да,
не надолго, я не прочь». Въ сущности же ты не гонишься
ни за чѣмъ и шагу бы не сдѣлалъ ни ради того, ни ради
другого, ни ради третьяго. Ты понимаешь, что слава, по-
чести, удивленіе современниковъ—все это имѣло бы для тебя
дѣйствительное значеніе лишь въ томъ случаѣ, если бы
ты воистину былъ достоинъ ихъ по своимъ исключите!ь-
♦) Убѣгая отъ бѣдности черезъ моря, черезъ горы, черезъ
огонь.
нымъ дарованіямъ, и кромѣ того, если бы не провидѣлъ
мыслью всей суетности и ничтожества даже самыхъ высшихъ
земныхъ благъ, доставляемыхъ человѣку его дарованіями.
Твое полемическое отношеніе къ жизни находитъ свое выс-
шее выраженіе въ подсказываемомъ тебѣ твоимъ внутрен-
нимъ озлобленіемъ желаніи быть безнадежнѣйшимъ глуп-
цомъ въ свѣгЬ и всетаки стать для современниковъ пред-
метомъ поклоненія наравнѣ съ первѣйшими мудрецами: это
было-бы самой злѣйшей насмѣшкой надъ жизнью и людьми.
Итакъ, ты ни за чѣмъ не гонишься, ничего не желаешь;
единственное, чего бы ты еще желалъ, это—имѣть въ ру-
кахъ волшебную палочку, да и ту употребилъ бы, пожалуй,
на чистку своей трубки. Ты покончилъ съ жизнью и тебѣ
«даже не нужно заботиться о духовномъ завѣщаніи*».—«Мнѣ
нечего завѣщать»,—говоришь ты. Разрушивъ всѣ основы,
отнявъ у тебя все, мысль твоя, однако, ничего не дала тебѣ
взамѣнъ, поэтому ты не можешь долго удержаться на край-
ней точкѣ отрицательнаго отношенія къ жизни; минута—и
ты увлеченъ какой нибудь бездѣлицей. Правда, ты смот-
ришь на нее съ высоты величія гордой мысли, она для
тебя не болѣе, какъ пустая игрушка, готовая надоѣсть
тебѣ чуть ли не раньше, чѣмъ ты успѣешь взять ее въ
руки. И тѣмъ не менѣе эта бездѣлица занимаетъ тебя;
разумѣется, не сама по себѣ,—этого никогда не бываетъ—
тебя занимаетъ въ сущности лишь твое желаніе снизойти
до нея. Благодаря этому, въ твоихъ отношеніяхъ къ лю-
дямъ постоянно сквозитъ самая обидная неискренность,
за которую, однако, даже нельзя упрекнуть тебя съ этиче-
ской точки зрѣнія: ты вѣдь не подлежишь суду этики. Хо-
рошо еще, что ты вообще мало принимаешь участія въ
жизни другихъ, и поэтому твоя неискренность не такъ за-
мѣтна. Ты частый и, какъ самъ знаешь, желанный гость
въ моемъ домѣ, и тѣмъ не менѣе мнѣ никогда не прихо-
дитъ въ голову привлечь тебя къ малѣйшему участію въ
нашей жизни. Я бы не желалъ даже пригласить тебя вмѣстѣ
съ нами на загородную прогулку, не потому, что ты не
— 280 —
можешь быть веселымъ и занимательнымъ спутникомъ, но
потому, что твое участіе всегда скрываетъ въ себѣ фальшь.
Если ты веселъ, можно быть увѣреннымъ, что веселье твое
не общее съ нами, что тебя радуетъ вовсе не прогулка, что
у тебя что-то свое на умѣ. Если же ты не веселъ, это
опять таки не вслѣдствіе какой-либо непріятности, лишившей
тебя пріятнаго расположенія духа (это могло бы случиться
и съ каждымъ изъ насъ), но вслѣдствіе того, что ты, еще
садясь въ экипажъ, уже проникся сознаніемъ ничтожества
предстоявшаго удовольствія. Я, впрочемъ, охотно извиняю
тебя: ты вообще находишься въ сильномъ душевномъ вол-
неніи, напоминающемъ отчасти, какъ самъ справедливо за-
мѣчаешь, душевное состояніе роженицы; нечего и говорить,
что подобное положеніе вполнѣ извиняетъ нѣкоторыя
странности въ поведеніи.
Духъ не позволяеть, однако, вѣчно шутить съ собою;
онъ возстаетъ противъ тебя и налагаетъ на тебя оковы
меланхоліи, а тутъ ужъ недалеко и до Нерона, мой юный
другъ, не будь у тебя врожденнаго великодушія, серьезности
душевной, глубины мысли, и—будь ты императоромъ Рима!
Поэтому ты идешь другимъ путемъ. Сначала тебѣ кажется,
что тебѣ остается лишь одно — погрузиться на всю
жизнь въ унылое равнодушіе и печаль, такъ какъ ничто иное
не въ состояніи удовлетворить тебя. Подобное воззрѣніе
не въ состояніи однако выдержать критики твоей здравой
мысли. Какое удовлетвореніе можетъ въ самомъ дѣлѣ дать
такая эстетическая печаль, если она приводитъ къ той же
суетной жизни, какъ и всякое другое эстетическое воззрѣ-
ніе, и если она, вслѣдствіе отсутствія болѣе глубокихъ
основныхъ причинъ, столь же преходяща, какъ и всякая
радость, какъ и все земное, конечное? Многіе находятъ утѣ-
шеніе въ мысли, что печаль преходяща, по моему же эта
мысль столь же безутѣшна, какъ и мысль о томъ, что ра-
дость преходяща. Итакъ, мысль твоя отвергаетъ міровоз-
зрѣніе, основанное на печали, отвергаетъ печаль и даетъ
мѣсто радости; но радость, которою ты замѣняешь печаль,
— 281 —
не болѣе, какъ подкидышъ печали, это горькій смѣхъ от-
чаянія. II вотъ ты снова возвращается къ жизни, полу-
чившей для тебя подъ этимъ освѣщеніемъ новый интересъ.
Ты радуешься и забавляешься, обманывая людей своимъ смѣ-
хомъ, какъ забавляется вообще и разговаривая съ дѣтьми,
принимающими всѣ твои иносказанія въ прямомъ смыслѣ.
Заразивъ своимъ смѣхомъ, веселостью и ликованьемъ всѣхъ
окружающихъ, ты чувствуешь, что побѣдилъ міръ и вну-
тренно восклицаешь: «знали бы вы надъ чѣмъ въ сущности
смѣетесь».
Но духъ, какъ уже сказано, не позволяетъ долго шутить
съ собою; мракъ меланхоліи сгущается вокругъ тебя все
болѣе и болѣе, и молніи бѣшеннаго остроумія оттѣняютъ
его въ твоихъ глазахъ еще рѣзче, еще ужаснѣе. Теперь
уже ничто не развлекаетъ тебя, всѣ блага міра не имѣютъ
для тебя никакого значенія и ты, хотя и завидуешь просто-
душнымъ радостямъ другихъ, не гонишься болѣе за ними
самъ. Земныя наслажденія не искушаютъ тебя болѣе, и это,
—какъ бы вообще ни было печально твое положеніе—боль-
шое счастье для тебя: поддайся ты искушенію, ты погибъ
бы окончательно. Благодарить же за это счастье слѣдуетъ,
по моему, не твою гордость, отталкивающую соблазны, но
Высшую Благодать, сдерживающую твою мысль. То, что
ты не поддаешься болѣе соблазнамъ, служитъ, однако,
серьезнымъ указаніемь на предстоящій тебѣ путь: ты дол-
женъ идти прямо впередъ, а не вспять. Впередъ ведетъ,
впрочемъ, и еще одинъ путь—окольный, но этогь путь будетъ
такъ же ложенъ и не менѣе ужасенъ, чѣмъ оставшійся позади.
Надежду на то, что ты избѣгнешь его, я возлагаю опять
таки не на твою гордость, а на Высшую Благодать, не-
престанно поддерживающую тебя; правда, ты дѣйствительно
гордъ, правда, гордость лучше и выше суетнаго тщеславія,
правда, вь высказываемой тобою, какъ требованіе, мысли
«лучше смотрѣть на себя, какъ на кредитора, которому не
платять, нежели уничтожить долговыя обязательства» —
есть страшная сила, и всетаки гордость человѣческая че-
резчуръ хрупкій оплотъ!
Теперь, юный другъ мой, ты самъ видишь, что твоя
жизнь въ сущности—отчаяніе; скрывай, если хочешь, это
отъ другихъ, отъ себя самого ты этого не скроешь. И
тѣмъ не менѣе, съ другой точки зрѣнія, твоя жизнь еше
не есть отчаяніе. Ты слишкомъ легкомысленъ, чтобы отчаи-
ваться серьезно, п въ то же время слишкомъ одержимъ
меланхоліей, чтобы избѣгнуть соприкосновенія съ отчая-
ніемъ. Ты корчишься отъ душевной боли, какъ женщина въ
родовыхъ мукахъ, и всетаки продолжаешь оттягивать раз-
вязку и оставаться при однѣхъ мукахъ. Если бы женщинѣ
въ минуту родовъ могла придти въ голову мысль, что она
родитъ урода или если бы она вообще могла въ это время
заняться вопросомъ о томъ, что предстоитъ ей родить, ея
положеніе до извѣстной степени напоминало бы твое. Ея
попытка остановить процессъ природы была бы, однако,
напрасна, тогда какъ твоя вполнѣ можетъ увѣнчаться
успѣхомъ : духовные роды человѣка зависятъ отъ пізіія
Гогтаііѵпз •) воли, а это во власти самого человѣка.
Что же страшитъ тебя? Тебѣ, вѣдь, предстоитъ родить
не другого человѣка, а самого себя. Я хорошо знаю, впро-
чемъ, что тутъ есть отъ чего придти въ серьезное волненіе,
граничащее съ душевнымъ потрясеніемъ: минута, когда
человѣкъ сознаетъ свое вѣчное значеніе, самый знамена-
тельный моментъ въ жизни. Человѣкъ чувствуетъ себя какъ
будто захваченнымъ чѣмъ то грознымъ и неумолимымъ,
чувствуетъ себя плѣнникомъ на вѣки, чувствуетъ всю
серьезность, важность и безповоротность совершающагося
въ немъ процесса, результатовъ котораго нельзя уже будетъ
измѣнить или уничтожить во вѣки вѣковъ, не смотря ни
на какія сожалѣнія и усилія. Въ эту серьезную, знамена-
тельную минуту человѣкъ заключаетъ вѣчный союзъ съ
вѣчной силой, смотритъ на себя самого, какъ на объекта,
♦) Созидающая попытка.
— 283 —
сохраняющаго значеніе во вѣки вѣковъ, сознаетъ себя тѣмъ,
что онъ есть, т. е. въ дѣйствительности сознаетъ свое
вѣчное и истинное значеніе, какъ человѣка. Но можно вѣдь
и не допустить себя пережить такую минуту! Да вотъ тутъ
то и есть «или—илиэ, тутъ то и предстоитъ человѣку
сдѣлать выборъ.
Позволь же мнѣ поговорить съ тобою такъ, какъ я
никогда не рѣшился бы заговорить въ присутствіи третьяго
лица, вопервыхъ потому, что я не имѣю на это права, а во
вторыхъ потому, что я поведу рѣчь о будущемъ. Если ты
вообще не желаешь думать о выборѣ, если желаешь вѣчно
тѣшитъ свою душу погремушками остроумія и тщеславіемъ
ума—да будетъ такъ; бросай родину, путешествуй, отправ-
ляйся въ Парижъ, отдайся журналистикѣ, домогайся улы-
бокъ изнѣженныхъ женщинъ, охлаждай ихъ разгоряченную
кровь холоднымъ блескомъ своего остроумія, пусть гордой
задачей твоей жизни станетъ борьба со скукой праздной
женщины и съ мрачнымъ раздуміемъ разслабленнаго сла-
столюбца, забудь свои дѣтскіе годы, забудь былую дѣтскую
кротость и чистоту душевную, забудь безгрѣшность мысли,
-заглушай въ груди всякій святой голосъ, прожигай жизнь
среди блестящей свѣтской суеты, забудь о своей безсмерт-
ной душѣ, выжми изъ нея все, что только можно;
когда же сила изобрѣтательности изсякнетъ—въ Сенѣ хва-
титъ воды, въ магазинахъ пороху, да и компаньоны найдутся
всегда и всюду. Если же не можешь, не хочешь избрать
этотъ путь,—а ты и не можешь и не хочешь—то собери
всѣ свои силы, гони прочь всякую мятежную мысль, дер-
зающую возставать противъ всего лучшаго въ твоемъ суще-
ствѣ, презирпй ничтожество, завидующее твоимъ умствен-
нымъ дарованіямъ и желающее само завладѣть ими, чтобы
аіоупотреблять ими во сто кратъ хуже тебя, презирай лице-
мѣрное благонравіе, несущее бремя жизни лишь поневолѣ
хі тѣмъ не менѣе требующее себѣ за это уваженія, но не
презирай самой жизни, уважай каждое искреннее стремле-
ніе, всякую скромную не желающую выставляться на показъ
- 284 —
дѣятельность, прежде же всего уважай женщину! Повѣрь
мнѣ, что спасеніе идетъ всетаки отъ женщины, какъ нрав-
ственная порча отъ мужчины. Я—семьянинъ и потому,
можетъ быть, пристрастенъ, но я глубоко убѣжденъ, что,
если женщина и погубила человѣка однажды, то она зато
съ тѣхъ поръ и не перестаетъ честно и ревностно иску-
пать свою вину, такъ что изъ іоо заблудшихъ мущинъ 99
спасаются, благодаря женщинѣ, и лишь одинъ непосред-
ственно Высшей Благодатью.
Словомъ, если согласишься съ справедливостью призна-
ваемаго мною положенія, что мущинѣ вообще свойственно
заблуждаться, женщинѣ же оставаться въ безмятежномъ
покоѣ чистой непосредственности, то легко согласишься и
съ тѣмъ, что женщина вполнѣ искупила содѣянное ею
когда то зло.
Такъ что же тебѣ теперь дѣлать? Иные, можетъ бытъ,
посовѣтовали бы тебѣ, жениться, на томъ основаніи, что
тогда у тебя появятся иныя заботы и мысли; совершенно
вѣрно, но вопросъ въ томъ, насколько годенъ для тебя
этотъ совѣтъ? Вѣдь какъ бы тамъ ты ни думалъ о женщинѣ,
ты всетаки на столько рыцарь въ душѣ, что не позволишь
себѣ жениться ради одной только упомянутой причины, да
и кромѣ того, если ужъ ты самъ не въ состояніи спра-
виться съ собой, то врядъ ли ты найдешь кого другаго,
способнаго взять тебя въ руки. Пли, можетъ быть, тебѣ
посовѣтовали бы поступить на службу, сдѣлаться дѣльцомъ,
вообще трудиться, такъ какъ трудъ развлекаетъ человѣка
и заставляетъ его позабыть о своей меланхоліи. Можетъ
статься, тебѣ бы и удалось забыться въ трудѣ, но не
исцѣлиться; минутами меланхолія прорвется тѣмъ сильнѣе,
тѣмъ ужаснѣе, что застанетъ тебя врасплохъ, чего не было
еще до сихъ поръ. Къ тому же, каковы бы ни были твои
понятія о жизни и дѣятельности человѣческой вообще,
себя самого ты всетаки ставишь слишкомъ высоко, чтобы
позволить себѣ приняться за какое нибудь дѣло только по
вышеприведенной причинѣ,—это поставило бы тебя въ такое
— 285 —
же фальшивое положеніе, какъ и женитьба. Такъ что же
тебѣ дѣлать? У меня лишь одинъ отвѣтъ: предаться истин-
ному отчаянію.
Я—семьянинъ, крѣпко привязанный къ своей женѣ,
дѣтямъ, къ жизни, красоту которой буду непрестанно вос-
хвалять, слѣдовательно, ты можешь быть увѣреннымъ, что
такой совѣтъ дается тебѣ не экзальтированнымъ и страст-
нымъ юношей, желающимъ увлечь тебя въ круговоротъ
страстей, или злобнымъ духомъ, насмѣхающимся надъ
несчастнымъ, потерпѣвшимъ жизненное крушеніе. Я ука-
зываю тебѣ на отчаяніе, не какъ на средство утѣшенія,
или состояніе, въ которомъ ты долженъ остаться навсегда,
но какъ на подготовительный душевный актъ, требующій
серьезнаго напряженія и сосредоточенія всѣхъ силъ души.
Я глубоко убѣжденъ въ необходимости этого акта, дающаго
человѣку — истинную побѣду надъ міромъ; ни одинъ чело-
вѣкъ, не вкусившій горечи истиннаго отчаянія, не въ состо-
яніи схватить истинной сущности жизни, какъ бы прекра-
сна и радостна ни была его собственная. Предайся отча-
янію, и ты не будешь болѣе обманывать окружающій тебя
міръ, не будешь болѣе безполезнымъ обитателемъ міра,
хотя и побѣдишь его; я, напримѣръ, надѣюсь, имѣю
право считать себя добрымъ и полезнымъ семьяниномъ, а
между тѣмъ и я отчаивался.
Смотря на твою жизнь съ этой точки зрѣнія, я скажу,
что ты еще счастливь: крайне важно, чтобы человѣкъ въ
минуту отчаянія не ошибся во взглядѣ на жизнь,—это
также опасно для него, какъ для роженицы засмотрѣться
на что нибудь уродливое. Тотъ, кто отчаивается изъ
за отдѣльной частности, рискуетъ, что его отчаяніе не
будетъ истиннымъ, глубокимъ отчаяніемъ, а простой пе-
чалью, вызванной отдѣльнымъ лишеніемъ. Тебѣ не при-
ходится отчаиваться подобнымъ образомъ,—ты не терпишь
никакихъ лишеній, у тебя есть все, что нужно. Не будетъ
истиннымъ и отчаяніе того, кто ошибся во взглядѣ на
жизнь въ минуту отчаянія, предположивъ, что несчастье
— 286 —
человѣка не въ немъ самомъ, а въ совокупности внѣшнихъ
условій: подобнаго рода отчаяніе ведетъ къ жизнсненависти,
между тѣмъ какъ истинное отчаяніе, помогая человѣку
познать себя самого, напротивъ, заставляетъ его проникнуться
любовью къ человѣчеству и къ жизни. Человѣку, доведен-
ному до отчаянія пороками, преступленіями и угрызеніями
совѣсти, тоже трудно познать истинное отчаяніе, черезъ
которое постигается и истинная радость.
Итакъ отчаивайся’. Отчаивайся всей душой, всѣми по-
мышленіями’. Чѣмъ долѣе ты будешь медлить, тѣмъ тягост-
нѣе будутъ условія, требованіе же останется прежнимъ.
Я настаиваю на этомъ требованіи, какъ настаивала на своемъ
требованіи женщина, предлагавшая Тарквинію купить у нея
собраніе цѣнныхъ книгъ: не получая отъ него согласія
выдать ей требуемую ею сумму, она сожгла третью часть
книгъ и продолжала требовать за остальныя ту же цѣну;
не получивъ ея и на этотъ разъ, она сожгла еще треть
и потребовала ту же сумму за одну оставшуюся треть, на
что Тарквинію и пришлось согласиться.
Условія твоей жизни довольно благопріятны для истин-
наго отчаянія, но бывають и еще болѣе благопріятныя.
Представь себѣ такого же даровитаго, какъ ты, молодого
человѣка и представь, что онъ полюбилъ дѣвушку, полю-
билъ такъ искренно и глубоко, какъ самого себя. Пред-
ставь затѣмъ, что на него нашла минута раздумья, и онъ
спросилъ себя, что въ сущности составляетъ основу его
жизни и что—ея? Онъ знаетъ, что связующимъ элементомъ
является между ними любовь, но знаетъ также, что въ
остальномъ между ними огромное различіе. Дѣвушка
можетъ быть красавицей, но онъ не признаетъ сущест-
веннаго значенія за красотой, — красота такъ недолго-
вѣчна; дѣвушка, можетъ быть жизнерадостною, веселою, но
и это не можетъ имѣть въ его глазахъ существеннаго зна-
ченія; самъ же онъ обладаетъ силой развитаго ума и сознаетъ
все значеніе этого. Онъ хочегъ любить дѣвушку истинной
любовью, а потому и думаетъ, что лучше не тревожить ея
— 287 —
чистой непосредственности, не стараться сдѣлать ее соу-
частницей напряженной работы его ума,—къ тому же ея
кроткая душа и не требуетъ этого. Въ этомъ то, однако, ік
заключается самое существенное различіе между ними, кото-
рое—какъ онъ самъ чувствуетъ—должно быть уничтожено,
если онъ хочеть любить дѣвушку истинной любовью. И
вотъ онъ предается отчаянію. Отчаивается онъ не ради
себя, но ради любимой дѣвушки* т. с. въ сущности опять
таки ради себя: онъ вѣдь любить дѣвушку, какъ самого
себя. Мало по малу отчаяніе уничтожить въ немъ все
лишнее, ненужное, суетное, и приведетъ его къ сознанію
своего вѣчнаго значенія, т. е. къ тому, что онъ обрѣтетъ
себя, какъ человѣка; обрѣтя же себя, онъ обрѣтетъ и
любимую дѣвушку. Что значитъ счастье рыцаря—побѣди-
теля, возвратившагося изъ опаснѣйшаго похода, въ сравне-
ніи съ счастьемъ, которое ожидаетъ человѣка, вышедшаго
побѣдителемъ иэь борьбы съ плотью и ея тщеславными
стремленіями? ?>то счастье доступно, однако, всѣмъ людямъ,
безъ различія. Молодому человѣку, конечно, не придетъ въ
голову, сгладить различіе между собой и любимой дѣвуш-
кой путемъ намѣреннаго отупленія или пріостановки раз-
витія собственнаго ума; онъ сохранитъ всѣ преимущества
своего ума. но присоединить къ нимъ внутреннее сознаніе
своего равенства, какъ человѣка, со всякимъ другимъ чело-
вѣкомъ, хотя бы и менѣе развитымъ умственно. Можно
также взять въ примѣръ глубоко-религіознаго человѣка,
впавшаго въ отчаяніе, по причинѣ глубокой, полной сожа-
лѣнія, любви къ человѣчеству; отчаяніе его будеть тцюдол-
жаться лишь до тѣхъ поръ, пока онъ не постигнетъ «абсо-
лютнаго» значенія человѣка уничтожающаго всѣ временныя
различія и дѣлающаго человѣка равнымъ человѣку, независимо
оть того—сплюснутъ его лобъ или же можетъ поспорить
своей гордой выпуклостью съ самимъ сводомъ небеснымъ.
У тебя вообще часто являются счастливыя и остроум-
ныя идеи, ты мастеръ изобрѣтать словечки, сыпать забав-
ными шутками,— оставь все это при себѣ, мнѣ ничего этого
— 288 —
не нужно, я прошу тебя только покрѣпче держаться за
одну идею, убѣждающую меня въ сродствѣ нашихъ умовъ.
Ты не разъ говорилъ, что меньше всего на свѣтѣ желалъ
бы быть поэтомъ, такъ какъ жизнь поэта равняется въ
сущности принесенію себя въ жертву. Съ своей стороны, я
не отрицаю, что дѣйствительно были поэты, которые обрѣли
себя прежде, чѣмъ начали творить, или же обрѣли себя
черезъ творчество, но не стану отрицать и того, что поэтъ,
если онъ—только поэтъ, живетъ какъ бы въ потемкахъ;
причиной то, что отчаяніе его не доведено до конца, что
душа его вѣчно трепещетъ въ отчаяніи, а духъ тщетно
стремится къ просвѣтлѣнію. Поэтическій идеалъ не есть
поэтому истинный идеалъ, а лишь воображаемый. Если духъ
въ своемъ стремленіи къ вѣчному и безконечному просвѣт-
лѣнію встрѣчаетъ преграды, онъ останавливается на пол-
дорогѣ, любуется небесными образами, отражающимися въ
облакахъ, и плачетъ надъ ихъ недолговѣчностью. Жизнь
поэта, какт только поэта, оттого слѣдовательно такъ и не-
счастлива, что она подымаетъ его надъ обыкновенной зем-
ной жизнью и въ то же время не въ силахъ вознести его
въ вѣчное царство духа. Поэтъ видитъ идеалы, но для того,
чтобы наслаждаться ихъ лицезрѣніемъ, онъ долженъ бѣжать
изъ міра: онъ не можетъ носить въ себѣ эти божественные
образы среди жизненной суеты, не можетъ спокойно слѣ-
довать своимъ путемъ безъ того, чтобы не быть задѣтымъ
окружающими его каррикатурами; можно ли послѣ этого
и требовать отъ него воспроизведенія истинныхъ идеаловъ.
Поэтъ бываетъ также предметомъ презрѣннаго сожалѣнія
со стороны людей, считающихъ, что все благополучіе именно
въ ихъ твердой осѣдлости въ низменномъ, конечномъ мірѣ
плоти. Ты какъ то выразился однажды, подъ впечатлѣ-
ніемъ минутнаго унынія, что немало найдется людей, счи-
тающихъ тебя человѣкомъ вполнѣ поконченнымъ, котораго
можно пожалуй признать «головой», но совершенно безпо-
лезной для общества. Дѣйствительно, на свѣтѣ много ни-
чтожныхъ людей, которые готовы отдѣлаться такимъ при-
.корккгор ь“.
— 269 —
I»
говоромъ отъ всякаго, кто хоть чуть выдается надъ низкимъ
уровнемъ ихъ среды. Не обращай однако на нихъ вниманія,
не вступай съ ними въ борьбу, даже не презирай ихъ,—
«не стоитъ», твое любимое выраженіе здѣсь какь разъ у
мѣста. Разъ, однако, ты не хочешь быть поэтомъ, для тебя
нѣтъ другаго исхода, кромѣ» указаннаго уже мною—отчаянія.
Итакъ, выбирай отчаяніе: отчаяніе само по себѣ есть
уже выборъ, такъ какъ, не выбирая, можно лишь сомнѣ-
ваться, а не отчаиваться; отчаиваясь, уже выбираешь, и
выбираешь самого себя, не въ смыслѣ временнаго, случай-
наго индивидуума, какимъ ты являешься въ своей природ-
ной непосредственности, но въ своемъ вѣчномъ, неизмѣн-
номъ значеніи человѣка.
Постараюсь хорошенько выяснить тебѣ это послѣднее
положеніе Въ новѣйшей философіи болѣе чѣмъ доста-
точно сказано о томъ, что всякое мышленіе начинается сь
сомнѣнія, и тѣмъ не менѣе я напрасно искалъ у филосо-
фовъ указаній на рахіичіе между сомнѣніемъ и отчаяніемъ.
Попытаюсь же указать на это различіе самъ, въ надеждѣ
помочь тебѣ этимъ вѣрнѣе опредѣлить твое положеніе. Я
далекъ отъ того, чтобы считать себя философомъ, я не
мастеръ, подобно тебѣ, жонглировать филоохрекими кате-
горіями и положеніями, но истинное значеніе жизни должно
вѣдь быть доступно пониманію и самаго обыкновеннаго
человѣка. По моему, сомнѣніе—отчаяніе мис.ін: отчаяніе—
сомнѣніе личности. Вотъ почему я такъ крѣпко держусь
за высказанное мною требованіе выбора: это требованіе—
мой лозунгъ, нервъ моего міровоззрѣнія, которое я соста-
вилъ себѣ, хотя и не составилъ никакой философской си-
стемы, на что, впрочемъ, и не претендовалъ никогда. Со-
мнѣніе есть внутреннее движеніе, происходящее въ самой
мысли, при которомъ личное іи остается только держаться
по возможности безразлично или объективно. Положимъ
теперь, что движеніе это будетъ доведено до конца, мысль
дойдетъ до абсолюта и успокоится на немъ, но это успо-
коеніе не будетъ уже обусловлено выборомъ, а необходи-
— 290 —
мостъю, обусловливавшей въ свое время и самое сомнѣніе.
Такъ вотъ въ чемъ это великое значеніе сомнѣнія, о кото-
ромъ столько кричали и которое такъ превозносили люди,
едва понимавшіе сами о чемъ говорили. Разъ, однако, со-
мнѣніе надо понимать, какъ необходимость, это уже пока-
зываетъ, что въ данномъ движеніи участвуетъ не вся лич-
ность. Потому и справедливо, если человѣкъ говоритъ:
хотѣлъ бы вѣрить, да не могу,—я долженъ сомнѣваться.
И поэтому же нерѣдко можно встрѣтить, среди «сомнѣваю-
щихся», людей съ извѣстными положительными воззрѣ-
ніями, независимыми отъ главнаго настроенія ихъ мысли;
такіе люди являются вполнѣ добросовѣстными и полезными
членами общества, ни мало не сомнѣвающимися въ значеніи
долга и обязанностей человѣческихъ и не пренебрегаю-
щими никакими достойными сочуствія, привязанностями
и влеченіями. Съ другой стороны въ наше время можно
встрѣтивъ людей, отчаивающихся вь душѣ и всетаки по-
бѣдившихъ свои сомнѣнія. Особенно поражаютъ меня въ
этомъ отношеніи нѣкоторые нѣмецкіе философы. Ихь мысль
доведена до высшей степени объективнаго спокойствія, и
всетаки они живутъ въ отчаяніи. Они только развлекаютъ
себя чистымъ объективнымъ мышленіемъ, являющимся едва
ли не самымъ одуряющимъ изъ всѣхъ способовъ и средствъ,
къ которымъ человѣкъ прибѣгаетъ для развлеченія: аб-
страктное мышленіе требуетъ вѣдь возможнаго обезличенія
человѣка. Сомнѣніе и отчаяніе принадлежатъ такимъ
образомъ къ совершенно различнымъ сферамъ, приводятъ
въ движеніе совершенно различные области душевныя. Я,
однако, не удовлетворюсь еще подобнымъ опредѣленіемъ,—
оно ставить сомнѣніе и отчаяніе на соотвѣтствующія другъ
другу чашки вѣсовъ, а этого не должно быть. Отчаяніе
выражаетъ несравненно болѣе глубокое и самостоятельное
чувство, захватывающее въ своемъ движеніи гораздо боль-
шую область, нежели сомнѣніе: отчаяніе охватываетъ всю
человѣческую личность, сомнѣніе же только область мы-
шленія. Прославленная объективность сомнѣнія именно и
— 2У1 —
выражаетъ его несовершенство. Сомнѣніе дробится вь пре-
ходящихъ различіяхъ, отчаяніе же абсолютно. Для того,
чтобы сомнѣваться, нуженъ талантъ, не нужный для того,
чтобы отчаиваться.—талантъ самъ по себѣ выражаетъ раз-
личіе, все же, имѣющее значеніе, лишь благодаря разли-
чію, не можетъ никогда стать абсолютнымъ; абсолютному
соотвѣтствуетъ лишь абсолютное. Отчаиваться можетъ и
молодая дѣвушка, которая ужъ меньше всего представ-
ляетъ собой мыслителя, и никому и въ голову не придетъ
назвать перваго или вторую—«скептиками». Причиной юго,
что человѣкъ, покончившій съ сомнѣніями, успокоившійся
въ этомъ отношеніи, можетъ всетакп отчаиіаться, то, что
онъ желаетъ предаться истинному глубокому отчаянію.
Отчаяніе вообще въ волѣ самого человѣка, и, чтобы во-
истину отчаяться, нужно воистину захотѣть эгого; разъ
однако воистину захочешь отчаяться, то воистину и вый-
дешь изъ отчаянія: рѣшившійся на отчаяніе, рѣшается слѣ-
довательно на выборъ, т. е. выбираетъ то, что дается отчая-
ніемъ—познаніе себя самого, какъ человѣка, иначе говоря—
сознаніе своего вѣчнаго значенія. Воистину умиротворить
человѣка, привести сго къ истинному спокойствію можетъ
лишь отчаяніе, но необходимость не играетъ тутъ никакой
доли, — отчаяніе есть вполнѣ свободный душевный акть,
приводящій человѣка къ познанію абсолютнаго. И въ этомъ
отношеніи нашему времени (если я вообще смѣю имѣть о
немъ свое сужденіе,—я знаю его лишь изъ газетъ, нѣко-
торыхъ сочиненій и разговоровъ съ тобой) суждено, по
моему, сдѣлать большой шагъ впередъ. Недалеко, можетъ
быть, и то время, когда люди дорогою цѣной пріобрѣтутъ
убѣжденіе, что исходной точкой для достиженія абсолюта,
является не сомнѣніе, а отчаяніе.
Возвращусь теперь къ значенію выбора. Выбирая абсо-
лютъ, я выбираю отчаяніе, выбирая отчаяніе, я выбираю
абсолютъ, потому что абсолютъ, это—я самъ; я самь по-
лагаю начало абсолюту, т. е. самь выражаю собою абсо-
лютъ; иначе говоря: выбирая абсолютъ, я выбираю себя;
— 292 —
полагая начало абсолюту, я полагаю начало себѣ. Если я
забуду, что второе выраженіе столь же абсолютно, какъ и
первое, то мое положеніе о значеніи выбора будетъ невѣр-
нымъ, такъ какъ вѣрность его зависитъ именно отъ тожде-
ственное ги обоихъ выраженій. Выбирая, я не полагаю на-
чала выбираемому, опо должно уже быть положено раньше,
иначе мнѣ нечего будетъ и выбирать, и всетаки еслибы я
не положилъ начала тому, что выбрали, я не выбралъ бы
его въ истинномъ смыслѣ слова. Предметъ выбора суще-
ствуетъ прежде, чѣмъ я приступаю къ выбору, иначе мнѣ
не на чемъ было бы остановить своего выбора, и въ то же
время этого предмета не существуетъ, но онъ начинаетъ
существовать сь момента выбора, иначе мой выборъ былъ
бы иллюзіей.
Но что же я собственно выбираю? Я выбираю абсо-
лютъ. Что же такое абсолютъ? Это я самъ, въ своемъ вѣч-
номъ значеніи человѣка; ничто другое и не можетъ быть
абсолютнымъ предметомъ выбора: выбирая что нибудь иное,
конечное, я выбираю его лишь относительно, въ сравненіи
съ чѣмъ либо другимъ конечнымъ; абсолютъ же является
и абсолютнымъ предметомъ выбора.
А что такое мое <самъ> или мое <я>>? Если рѣчь идетъ
о первомъ проявленіи этого понятія, то первымъ выра-
женіемъ для него будетъ: это самое абстрактное и вмѣстѣ
сь тѣмъ самое конкретное изъ всего—свобода. Чтобы пояс-
нить вышесказанное, позволь мнѣ подѣлиться здѣсь съ
тобой однимъ наблюденіемъ. Часто можно слышать,
какъ люди, недовольные жизнью, отводятъ душу, высказы-
вая различныя желанія; нѣкоторыя изъ этихъ же-
ланій совершенно случайныя и ничего необьясняющія, по-
этому пропустимъ ихъ и остановимся на слѣдующихъ:
«будь у меня умъ такого то че ювѣка» «талантъ такого-то»
и і. п. или, чтобы взять самое крайнее желаніе: «будь у
меня твердость характера такого то». Подобныя желанія
можно услышать на каждомъ шагу, но слышалъ ли ты
когда нибудь, чтобы человѣкъ серьезно пожелалъ стать
— 293 —
другимъ человѣкомъ? Напротивъ, эти «неудачники» тѣмъ
именно и отличаются, что крѣпко на крѣпко держатся за
самихъ себя, за свое <я>, и, несмотря на всѣ свои стра-
данія, ни за что на свѣтѣ не желали бы превратиться въ
другихъ людей. Подобные люди въ сущности довольно
близки къ истинѣ, — они точно чувствуютъ, что вѣчное
значеніе личности познается не въ благоденствіи, а въ
страданіяхъ: отсюда ихъ безсознательное довольство своимъ
положеніемъ, выражающееся тѣмъ, что они предпочитаютъ
оставаться самими собою, сохранить свое <я» при всякихъ
обстоятельствахъ. Высказывая различныя желанія, они
полагаютъ остаться по прежнему самими собою, какъ бы
ни было велико имѣющее произойти съ ними, по ихъ
желанію, измѣненіе; иначе говоря, они смотрятъ на свое
•я* какъ на абсолютъ, независимый ни отъ какихъ измѣ-
неній внутреннихъ и внѣшнихъ условій. Впослѣдствіи, я
выясню заблужденіе, въ которомъ находятся подобные
люди, теперь же остановлюсь пока на абстрактномъ опредѣ-
леніи этого «я>, дѣлающаго человѣка тѣмъ, что онъ есть.
Какъ уже сказано, это—свобода. Исходя изъ этой точки
зрѣнія, можно дойти до самаго убѣдительнаго доказательства
вѣчнаго значенія личности; вѣдь самоубійца и тотъ въ
сущности не желаетъ избавиться оть своего «я», — онъ
только желаетъ найти иную форму для этого <я»; поэтому
вполнѣ и возможно встрѣтить между самоубійцами людей, какъ
нельзя бодЬе вѣрующихъ въ безсмертіе души и рѣшающихся
на самоубійство лишь вслѣдствіе того, чю они думаютъ
этимъ шагомъ выйти изъ своего запутаннаго земнаго поло-
женія и найти высшую абсолютную форму для своего духа.
Причиной юго, что человѣкъ полагаетъ сохранить свое
«я* во всей его неприкосновенности, несмотря ни на какія
измѣненія въ немъ, другими словами смотритъ на самую
сущность своей души, какъ на какую то алгебра-
ическую величину, которая можетъ означать, что угодно
— является то, что человѣкъ вообще находится въ лож-
номъ положеніи и не имѣетъ надлежащаго понятія о своемъ
— 294 —
<я>. II тѣмъ не менѣе вь самомъ недомысліи такого чело-
вѣка всетакп мелькаетъ сознаніе вѣчнаго значенія личности.
Тотъ же» кто принялъ вѣрное положеніе и выбралъ себя
самого, въ абсолютномъ смыслѣ, будетъ воистинну смотрѣть
на свое «я», какъ на абсолютъ, — онъ вѣдь выбралъ себя
самого а не другаго. Выбираемое имъ <я> безконечно кон-
кретно. потому что это «я» — онъ самъ, и всетакп оно
абсолютно отличается отъ его прежняго <я>, такъ какъ
теперь онъ выбралъ его абсолютно. Этого <я» не было
прежде, оно явилось лишь съ выборомъ, и въ то же время
оно было, потому что вѣдь это — онъ самъ.
Выборъ имѣетъ такимъ образомъ двоякій и противорѣ-
чивый смыслъ: съ одной стороны выбираемое не существо-
вало раньше, т. к. является лишь съ выборомъ, а съ дру-
гой стороны выбираемое существовало, т. к. иначе нечего
было бы и выбирать. Если бы выбираемое не существовало,
но становилось абсолютнымъ лишь, благодаря выбору, то
я не выбиралъ бы, а творилъ, но я не творю, а лишь
выбираю себя самого. Поэтому, какъ вся природа создана
изъ ничего, такъ и я самъ, какъ непосредственная личность,
созданъ изъ ничего; какъ олицетвореніе же свободнаго
духа, я начинаю существовать, лишь благодаря принципу
противоположности, т. е. выбору своего «я>.
Выбравъ свое «я», человѣкъ открываетъ, что это <я>
вмѣшаетъ въ себѣ безконечное многообразіе: это я» имѣетъ
свою исторію, тождественную съ исторіей самого человѣка.
Каждый человѣкъ имѣетъ свою исторію, отличающуюся
отъ всѣхъ другихъ, т. к. она слагается изъ совокупности
его отношеній ко всѣмъ другимъ людямъ и ко всему чело-
вѣчеству; въ такой исторіи можетъ быть много горестнаго,
и все же, только благодаря ей, человѣкъ является тѣмъ,
что онъ есть Для того, чтобы рѣшиться выбрать себя
самого, нужно поэтому обладать мужествомъ: выборъ только
повидимому способствуетъ наибольшему обособленію чело-
вѣческой личности, на самомъ же дѣлѣ, благодаря выбору,
человѣкъ еще крѣпче сростается съ корнемъ, на которомъ
— 295
рядомъ съ нимъ держится и все человѣчество. Вотъ эта
то мысль и страшитъ человѣка; тѣмъ не менѣе, другаго
исхода, кромѣ выбора, для него нѣтъ, влеченіе къ свободѣ
заставляетъ его выбрать себя самого и бороться за обла-
даніе выбраннымъ, какъ за спасеніе души, — да въ этомъ
и есть спасеніе его души — п въ то же время онъ не
можетъ отказаться ни отъ чего, даже самаго горькаго и
тяжелаго; лежащаго на немъ, какъ отпрыскѣ того же грѣш-
наго человѣчества; выраженіемъ же этой борьбы за это
обладаніе является — раскаяніе. Раскаиваясь, человѣкъ
мысленно перебираетъ все свое прошлое, затѣмъ прошлое
своей семьи, рода, человѣчества и наконецъ доходить до
первоисточника, до самого Бога, и тутъ то обрѣтаетъ и
самого себя. Только подъ этимъ условіемъ можетъ человѣкъ
выбрать себя самого, и это единственное условіе, на кото-
рое согласенъ онъ самъ, такъ какъ лишь оно ведетъ къ
абсолютному выбору. — Что такое человѣкъ безъ любви?
Есть, однако, много родовь любви: отца любишь иначе, чѣмъ
мать, жену опять иначе, аювомъ, различныхъ лицъ и лю-
бишь и выражаешь имъ эту любовь по разному. Бога тоже
любишь, но любовъ къ Богу можетъ быть лишь одна, и
выраженіемъ ея можетъ служить лишь раскаяніе. Если я
люблю Его, не раскаиваясь, то я и не люблю Его истин-
ною, абсолютною любовью, всѣмъ своимъ существомъ.
Между тѣмъ, всякая иная любовъ къ абсолюту — недоразу-
мѣніе; если даже взять такъ восхваляемую людьми любовь
мысли къ абсолюту, то и она не будетъ истинной абсолют-
ной любовью, т. к. обусловливается необходимостью; какъ
же скоро я люблю свободно и люблю Бога, я и раскаиваюсь,
хотя бы у меня и не было никакихъ другихъ причинъ для
раскаянія, кромѣ гой, что Онъ возлюбилъ меня раньше,
чѣмъ я Его. Лишь выбирая себя грѣшнымъ, виновнымъ
передъ Гюгомъ, выбираешь себя абсолютно, — если вообще
абсолютный выборъ не долженъ равняться самосозданію.
Человѣкъ долженъ раскаиваться и въ грѣхахъ отцовъ,
перешедшихъ на него, такъ какъ лишь путемъ раскаянія
онъ выбираетъ сэбя самого. Личное «я* человѣка находится
какъ бы внѣ его и должно быть пріобрѣтено имъ посред-
ствомъ раскаянія; это раскаяніе выражаетъ вѣдь его любовъ
къ Богу и къ своему <я>, которое онъ и принимаетъ, нако-
нецъ, изъ рукъ Вѣчнаго Первоисточника.
Все вышеизложенное не есть плодъ какой нибудь особен-
ной, профессорской мудрости; все это доступно пониманію
любого желающаго, поэтому и высказано быть можетъ также
любымъ желающимъ. Я самъ постигъ все это не на профессор-
скихъ лекціяхъ, а сидя въ своей комнатѣ, или, если хочешь,
въ дѣтской. Смотря на веселую бѣготню моего маленькаго
сына, я часто думаю: кто знаетъ, не перешли ли къ нему
отъ меня какія либо дурныя качества? Видитъ Богъ, я забо-
чусь о его воспитаніи, сколько могу, но не это успокаиваетъ
мои тревожныя мысли, а сознаніе, что и въ его жизни
настанетъ нѣкогда минута, когда его духъ созрѣетъ для
выбора, и онъ, выбирая себя самого, раскается въ томъ
грѣхѣ, который, можетъ быть, будетъ тяготѣть на немъ по
моей винѣ.
Такъ вотъ что, по моему простому разумѣнію, значитъ
выбирать и раскаиваться. Неприлично любить молодую дѣ-
вушку, какъ матъ, или мать, какъ молодую дѣвушку. Вся-
кая любовь должна имѣть свою особенность, и любовь къ
Богу тоже имѣетъ свою абсолютную особенность, выражаю-
щуюся въ раскаяніи. Что же въ сравненіи съ этой любовью
всякая другая? — Не болѣе, какъ дѣтскій лепетъ. Я не
экзальтированный юноша, который стремится распростра-
нить свои теоріи, я семьянинъ и всетаки не боюсь, даже
въ присутствіи жены м-^ей, повторить то же самое: въ срав-
неніи съ раскаяніемъ всякая любовь лишь дѣтскій лепетъ.
П тѣмъ не менѣе я знаю, что я хорошій семьянинъ
продолжающій бороться подъ побѣдоноснымъ знаменемъ
первой любви, знаю, что и подруга моя раздѣляетъ мой
взглядъ, а потому и люблю ее еще крѣпче. По той же
причинѣ я и отказался бы отъ безумной любви молодой
дѣвушки, не раздѣляющей этого взгляда.
— 297 —
Я знаю, что требуемый мною шагъ опять таки можеть
увлечь человѣка на ложный путь, но знаю также и то, что
не такъ легко упасть человѣку, ползающему по землѣ, какъ
храбрецу, взбирающемуся на вершины горъ, или не такъ
легко заблудиться тому, кто вѣкъ свой сидитъ за печкой,
какъ тому, кто смѣло пускается въ далекій путь; я знаю
все это, а потому и настаиваю на своемъ требованіи.
Ученые богословы, безъ сомнѣнія, сумѣли бы наговорилъ
на эту тему очень, очень много; я къ ученымъ не принад-
лежу и вдаваться въ подробности не стану, а постараюсь
лишь пояснить высказанное мною выше замѣчаніемъ, что
истинное свое выраженіе раскаяніе обрѣло лишь въ хри-
стіанствѣ. Благочестивый еврей также чувствовалъ на себѣ
бремя грѣховъ предковъ, но не такъ глубоко, какъ христіа-
нинъ; еврей не раскаивался въ нихъ, а потому не могъ
и выбирать себя абсолютно; грѣхи предковъ тяготѣли на
немъ, онъ изнемогалъ подъ ихъ бременемъ, по не могъ
освободиться отъ нихъ, — это можетъ лишь тогъ, кто
абсолютно выбираетъ себя самого съ помощью раскаянія.
Чѣмъ больше свободы дано человѣку, тѣмъ больше лежитъ
на немъ и отвѣтственности, и въ этомъ то и заключается
тайна блаженства; тоть же, кто не хочетъ взять на себя
грѣховъ предковъ и раскаяться въ нихъ, выказываетъ, если
и не трусость, то малодушіе, если и не полное душевное
ничтожество, то мелочность и недостатокъ великодушія.
Отчаяніе приводитъ, слѣдовательно, человѣка къ выбору
себя самого, своего «я», хотя, отчаиваясь воистину, чело-
вѣкъ отчаивается, между прочимъ, и въ самомъ себѣ, въ
своемъ «я»; но это «я> конечная земная величина, тогда какъ
выбираемое имъ <я> — абсолють. Исходя изъ этой точки
зрѣнія, ты легко поймешь, почему я сказалъ выше и про-
должаю повторятъ теперь, что мое «или — или», т. е. вы-
боръ между эстетическимъ и этическимъ міровоззрѣніемъ
означаетъ собственно не выборъ того пли другаго, а вы-
боръ выбора, иначе — желаніе человѣка рѣшиться на вы-
— 298 —
боръ. Этотъ же первоначальный выборъ обусловливаетъ и
каждый послѣдующій выборъ въ жизни человѣка.
Итакъ, предайся отчаянію, и легкомысліе уже не въ
состояніи будетъ довести тебя до того, чтобы ты сталъ
бродить, какъ не находящій себѣ покоя духъ среди разва-
линъ потеряннаго для него міра; предайся отчаянію, и
міръ пріобрѣтетъ въ твоихъ глазахъ новую прелесть и
красоту, твой духъ не будетъ болѣе изнывать въ оковахъ
меланхоліи и смѣло воспаритъ въ міръ вѣчной свободы.
Здѣсь я могъ бы прервать мое разсужденіе, такъ какъ
довелъ тебя до намѣченной точки: мнѣ въ сущности нужно
было лишь освободить тебя отъ эстетическихъ иллюзій, отъ
грезъ полуотчаянія, пробудить твой дремлющій духъ и при-
звать его къ серьезной дѣятельности; но я хочу еще изло-
жить тебѣ, въ чемъ состоитъ истинное этическое воззрѣніе
на жизнь. Конечно, я могу открыть тебѣ лишь очень скром-
ную переспективу—отчасти потому, что мои дарованія далеко
не соотвѣтствуютъ обширности задачи, отчасти же потому,
что отличительнымъ качествомъ этики является именно
скромность, особенно поражающая того, кто привыкъ къ
разнообразной роскоши эстетики. Сюда какъ разъ примѣ-
нимо изрѣченіе: піі озіеніаііогит отпіа соп$сіеп(іат.—Прер-
вать здѣсь было бы, впрочемъ, и неудобно: легко могло бы
показаться, что я останавливаюсь на какомъ то квіетизмѣ,
въ которомъ личность должна найти успокоеніе, въ силу
необходимости, какъ мысль въ абсолютѣ. Но чего ради
стал ь бы тогда человѣкъ стремиться обрѣсти себя самого?
Стоитъ ли пріобрѣтать мечъ, которымъ можно побѣдить
весь міръ, для того только, чтобы вложить его въ ножны!
Прежде, чѣмъ приступить къ изложенію этическаго міро-
воззрѣнія, я скажу, однако, нѣсколько словъ о той опасности,
которая угрожаетъ человѣку въ минуту отчаянія, о томъ
подводномь камнѣ, на который онъ можетъ наткнуться и
пойти ко дну. Въ Писаніи сказано* что пользы человѣку,
если онъ обрѣтетъ весь міръ, а душѣ своей повредитъ, или
какой выкупъ дасть человѣкъ за душу свою? Иначе говоря:
— 299 —
что за потеря для человѣка, если онъ лишится всего міра,
но Д}шѣ сьоей не повредитъ; какой еще нуженъ ему вы-
купъ! Выраженіе «повредить душѣ своей*—чисто этическое
и довольно часто употребляемое, тѣмъ не менѣе, оно нуж-
дается въ нѣкоторомъ поясненіи. Для того, чтобы вполнѣ
уразумѣть это выраженіе, нужно отважиться на глубокій
душевный актъ отчаянія и пережить его, такъ какъ выраже-
ніе это является, въ сущности, поясняющимъ руководствомъ
къ отчаянію. Стоитъ тебѣ немного вникнуть въ это выра-
женіе, предлагающее человѣку выборъ между всѣмъ міромъ
и своей душой, и ты увидишь, что оно приводитъ тебя къ
тому же абстрактному опредѣленію слова <душа>, къ какому
мы пришли уже относительно слова <я>. Разъ я могу
обрѣсти весь міръ и всетаки повредить при этомъ душѣ
своей, то выраженіе «весь міръ>> означаетъ, собственно, всѣ
тѣ конечныя земныя блага, которыми я могу обладать,
какъ непосредственная личность, но къ которымъ душа
моя остается, слѣдовательно, индифферентной. Затѣмъ,
разъ я могу лишиться всего міра, и всетаки не повредить
душѣ своей, то это опять означаетъ, что подъ словами
«весь міръ» слѣдуетъ разумѣть конечныя земныя блага,
которыми я могу обладать, какъ непосредственная личность,
но къ пріобрѣтенію которыхъ душа моя остается индиф-
ферентной. Я могу лишиться своего имущества, чести—въ
глазахъ другихъ людей—силы ума, и всетаки не повредить
хіри этомъ своей душѣ, точно такъ же, какъ могу обрѣсти
все это и повредить душѣ своей. Что же тогда такое моя
душа? Что такое это внутренняя внутреннихъ моего суще-
ства, которое остается невредимымъ при подобныхъ лише-
ніяхъ и страдаетъ отъ подобнаго пріобрѣтенія?—Отчаиваю-
щійся человѣкъ долженъ пережить слѣдующій душевный
процессъ: передъ нимъ диллемма: съ одной стороны весь
міръ, съ другой—онъ самъ, его душа,—отъ чего ему отка-
заться и что выбрать? Какъ уже было выяснено раньше,
эстетическое міровоззрѣніе, какого бы рода пли вида оно
ни было, есть въ сущности отчаяніе, благодаря которому
— 300 —
можно обрѣсти весь міръ, но повредить душѣ своей, и
все таки я искренно убѣжденъ, что отчаяніе—единственное
средство душевнаго спасенія для человѣка; надо только
принять во вниманіе, что отчаяніе должно быть глубокимъ,
истиннымъ, абсолютнымъ отчаяніемъ, такъ какъ лить
такое отчаяніе охватываетъ собою всю личность и озна-
чаетъ, что человѣкъ отдался ему всѣмъ существомъ. Если
же человѣкъ предается обыкновенному, временному, житей-
скому отчаянію, то онъ только вредитъ душѣ своей: внут-
ренняя внутреннихъ его сушества — душа не выходитъ изъ
горнила отчаянія очищенной и просвѣтленной, а напро-
тивъ, какъ бы цѣпенѣетъ въ немъ, грубѣетъ и черствѣетъ.
При этомъ человѣкъ одинаково вредитъ душѣ своей—стре-
мится ли онъ въ своемъ отчаяніи обрѣсти весь міръ и
обрѣтаетъ его, или отчаивается, потому что лишился
міра,—въ обоихъ случаяхъ онъ смотритъ на себя только
какъ на земную, конечную величину.
Истинное абсолютное отчаяніе приводить человѣка къ
выбору или къ обрѣтенію своего «я>, и это <я» не есть
абстрактъ или тавтологія, т. е. повтореніе того же »я»,
которое существовало до выбора. Было бы заблужденіемъ
считать это *я> абстрактнымъ или безсодержательнымъ на
томъ основаніи, что оно вѣдь еще не выражаетъ общаго
сознанія человѣкомъ своей свободы, являющагося достояніемъ
мышленія. Это «я» выражаетъ сознаніе человѣкомъ себя
самого свободнымъ существомъ и притомъ такимъ именно,
каковъ онъ есть, а не какимъ нибудь другимъ. Это «я» въ
высшей степени содержательно, въ немъ цѣлое богатство
различныхъ опредѣленій и свойствъ, однимъ словомъ, это—
эстетическое «я», выбранное этически. Чѣмъ болѣе чело-
вѣкъ углубляется въ свое <я>, тѣмъ болѣе чувствуетъ без-
конечное значеніе всякой, даже самой незначительной без-
дѣлицы, чувствуетъ, что выбрать себя самого не значитъ
только вдуматься въ свое «я* и въ его значеніе, но вои-
стину и сознательно взять на себя отвѣтственность за вся-
кое свое дѣло пли слово. Недаромъ же въ Писаніи сказано,
— 301 —
что человѣкъ дастъ отвѣтъ даже за всякое непристойное
слово. Лишь въ первую минуту по выборѣ личность, пови-
димому, является такою же чистой, безсодержательной
величиной, какъ ребенокъ, только что вышедшій изъ мате-
ринскаго чрева; пройдетъ минута—личность сосредоточи-
вается въ самой себѣ и становится конкретной (если только
сама не пожелаетъ остаться на первоначальной точкѣ):
человѣкъ остается вѣдь тѣмъ же, чЬмъ былъ со всѣми сво-
ими мельчайшими особенностями. Оставаясь тЬм ь же, чѣмъ
былъ, человѣкъ, однако, становится въ то же время и дру-
гимъ, новымъ человѣкомъ,—выборъ какъ бы перерождаетъ
его. Итакъ, конечная человѣческая личность пріобрѣтаетъ,
благодаря абсолютному выбору своего собственнаго «я»,
безконечное значеніе.
Выборъ сдѣланъ, и человѣкъ обрѣлъ себя самого, овла-
дѣлъ самимъ собою, т. е. сталь свободной, сознательной
личностью, которой и открывается абсолютное различіе—
или познаніе—добра и зла. Пока человѣкъ не выбралъ себя
самого, различіе это скрыто отъ него. Какимъ образомъ
вообще познается различіе между добромъ и зломъ? I Іосред-
ствомъ мышленія? Нѣтъ. Въ процессѣ мышленія я всецѣло
подчиняюсь принципу необходимости, вслѣдствіе чего добро и
зло становятся для меня какъ бы безразличными. Въ самомъ
дѣлѣ, пусть предметомъ мышленія будетъ самое абстрактное
или самое конкретное понятіе, ты никогда не будешь руко-
водиться въ своемъ мышленіи принципомъ добра и зла;
пусть даже предметомъ мышленія будет ъ всемірная исторія,
твое мышленіе будетъ руководствоваться исключительно
принципомъ необходимости, принципъ же добра и зла
будетъ здѣсь не причемъ. Предметами мышленія могутъ
быть всевозможныя относительныя различія, но не абсо-
лютъ. По этому я охотно признаю за философами право
утверждать, что для ихъ мысли не можетъ существовать
абсолютной, т. е. непримиримой противоположности. Изъ
этого, однако, не слѣдуетъ чтобы таковой не существовало
вовсе. Вь процессѣ мышленія я также познаю себя въ
— 302 —
своемъ безконечномъ, но не въ абсолютномъ значеніи, т. к.
я исчезаю въ абсолютѣ; только абсолютно выбирая себя
самого, я познаю себя самого въ своемъ абсолютномъ и
безконечномъ значеніи,—я самъ—абсолютъ, и только са-
мого себя я могу выбрать абсолютно, вслѣдствіе чего и
становлюсь свободной, сознательной личностью, и вслѣд-
ствіе чего мнѣ открывается абсолютное различіе добра
и зла.
Чтобы уяснить моментъ самоопредѣленія въ мышленіи,
философы говорятъ: абсолютъ проявляется тѣмъ, что я
мыслю о немъ; но сни сами понимаютъ, что въ данномъ
случаѣ дѣло идетъ о свободномъ мышленіи, а не о постро-
енномъ на принципѣ необходимости, какъ столь восхва-
ляемое ими, а потому подносятъ взамѣнъ перваго другое
выраженіе: мое мышленіе объ абсолютѣ самомышленіе аб-
солюта но мнѣ. Послѣднее выраженіе далеко не тождест-
венно съ первымъ, но само по ссбѣ очень многозначи-
тельно. Мое мышленіе именно моментъ абсолютнаго, и это
то и доказываетъ, что мое мышленіе держится на прин-
ципѣ необходимости, и что абсолютъ проявляется ъъ силу
необходимости. Не то относительно добра. Добро проя-
вляется тѣмъ, что я хочу его, иначе его и существовать
не можетъ. Добро обусловливается, слѣдовательно, свободой.
Зло точно также является только потому, что я хочу его.
Этимъ значеніе добра и зла однако нисколько не ума-
ляется, и они не низводятся до степени чисто субъективныхъ
понятій. Напротивъ, добро сущесгвуетъ само по себѣ и
для себя, и обусловливается существующей также сама по
себѣ и для себя свободою.
Можеть показаться страннымъ, что я упот «сбилъ выра-
женіе «выбрать себя самого въ абсолютномъ смыслѣ», —
можно придать этому такое значеніе, что я выбираю и
добро и зло вмѣстѣ, или говорю, что и то и другое яв-
ляется во мнѣ одинаково существенными началами. Для
уничтоженія этого недоразумѣнія я вь свое время ска-
залъ, что человѣкъ долженъ раскаиваться во всемъ и за
— 803 —
всѣхъ, и въ своихъ грѣхахъ, и въ грѣхахъ предковъ, и всего
человѣчества. Раскаяніе выражаетъ въ одно и тоже время,
что зло и является и не является во мнѣ существеннымъ
началомъ; если бы оно не являлось во мнѣ существеннымъ
началомъ, то я не могъ бы и выбрать его, нэ если бы
во мнѣ было хоть что нибудь, чего я не могъ выбрать аб-
солютно, то я бы и вообще не могъ выбрать себя самого
въ абсолютномъ смыслѣ, и самъ не былъ бы абсолютомъ.
Здѣсь я прерву эти разсужденія, чтобы перейти къ эти-
ческому воззрѣнію на личность, жизнь и значеніе жизни.
Ради порядка повторю нѣкоторыя замѣчанія, сдѣланныя
раньше по поводу отношенія эстетики къ этикѣ.—Эстети-
ческое міровоззрѣніе, какого бы рода или вида оно ни
было, есть въ сущности отчаяніе, обусловливаемое тѣмъ, что
человѣкъ основываетъ свою жизнь па томъ, что можетъ и
быть и не быіь, т. е. на несущественномъ. Человѣкъ
съ этическимъ мировоззрѣніемъ, напротивъ, основываетъ
свою жизнь на существенномъ, на томъ, что должно быть.
Эстетическимъ началомъ является въ человѣкѣ то, бла-
годаря чему, онъ является, тѣмъ, что онъ есть; этическимъ
же то, благодаря чему, онъ становится тѣмъ, что есть.
Изъ этого не слѣдуетъ, впрочемъ, что эстетикъ вообще
не способенъ кь развитію; онъ также развивается, но
его развитіе совершается но законамъ необходимости,
а не свободно; онъ не испытываетъ никакого стремленія къ
безконечному, которое бы привело его кь выбору и заста-
вило сознательно стадъ дѣмъ, ЧТО онъ есть.
Смотря на себя самого съ эстетической точки зрѣнія,
человѣкъ разсматриваетъ свое «я>, какъ многообразную
конкретность, которая і.~- смотря на всю свою внутреннюю
разносторонность, является единою сущностью его лич-
ности, имѣющею всѣ права, какъ на проявленіе себя въ
жизни, такъ и на полное удовлетвореніе всѣхъ своихъ по-
требностей и желаній. Душа эстетика похожа, такимъ обра-
зомъ, па почву, на которой съ одинаковымъ правомъ на су-
ществованіе произрастаютъ всевозможныя травы; его <Я/
іЮІ —
дробится въ этомъ многообразіи, п у него нѣтъ «я», ко-
торое бы стояло выше всего этого. Если такой человѣкъ
оказывается — какъ ты выражаешься — «серьезнымъ эсте-
тикомъ» и мало-мальски умнымъ человѣкомъ, онъ пойметъ,
что нельзя всѣмъ имѣющимся въ немъ задаткамъ и спо-
собностямъ рости и развиваться съ одинаковымъ успѣхбмъ,
и потому сдѣлаетъ между ними выборъ, руководствуясь при
этомъ лишь относительнымъ значеніемъ или силой своихъ
способностей и наклонностей. Если вообще человѣкъ могъ
бы жить, не приходя въ соприкосновеніе съ этикой, то онъ
пожалуй могъ бы сказать себѣ: «во мнѣ есть задатки Донъ
Жуана, Фауста, атамана разбойниковъ; разовью же эти за-
датки. такъ какъ серьезное отношеніе къ эстетикѣ требуеть
отъ человѣческой личности извѣстной опредѣленности,
требуетъ, чтобы человѣкъ развилъ имѣющіеся въ немъ за-
датки до возможнаго совершенства». Подобное воззрѣніе
на личность и ея развитіе вполнѣ вѣрно съ эстетической
точки зрѣнія, такъ что ты можешь теперь видѣть, въ чемъ
состоитъ эстетическое развитіе личности, — оно похоже
на развитіе растенія: благодаря ему, человѣкъ становігтся
только тѣмъ, чѣмъ хотѣла сдѣлать его природа. Этическій
же взглядъ на жизнь сообщаетъ человѣку познаніе добра
и зла или понятіе абсолютнаго различія между добромъ
и зломъ, и если даже онъ найдетъ въ себѣ больше аіа.
чѣмъ добра, то изъ этого вовсе не слѣдуетъ, что онъ ста-
нетъ развивать въ себѣ это зло; напротивъ, зло должно
будетъ стушеваться въ немъ, а добро выдвинуться на первый
планъ. Развиваясь этически, человѣкъ сознательно стано-
вится тѣмъ, что онъ есть, и если даже сохраняетъ пь себѣ
г,сѣ эстетическія наклонности ^которыя, оанако, имѣютъ въ
его жизни совсѣмъ иное значеніе, нежели въ жизни эсте-
тика), то все же какъ бы развѣнчиваетъ ихъ. Серьез-
ное отношеніе къ эстетикѣ, впрочемъ, такъ же полезно
для человѣка, какъ и всякое вообще серьезное отношеніе
къ дѣлу, но одно оно еще не въ состояніи спасти душу
человѣка. Возьмемъ вь примѣрь тебя: серьезное отношеніе
.К11Р1.І.Г
— —
20
къ эстетическимъ идеаламъ вообще вредитъ тебѣ, такъ какъ
ты засматриваешься на нихъ до слѣпоты, и въ то же время
приноситъ тебѣ пользу тѣмъ, что заставляетъ тебя съ от-
вращеніемъ отвертываться отъ противоположныхъ идеаловъ
зла. Спасти тебя это серьезное отношеніе къ эстетикѣ,
однако, тоже не въ состояніи, такъ какъ ты никогда не
поднимаешься въ этомъ смыслѣ выше извѣстнаго уровня.—
ты устраняешься отъ всякаго зла не потому, что сознаешь
его значеніе и ненавидишь его, но просто потому, что оно
оскорбляетъ въ тебѣ эстетическое чувство. Выходитъ, слѣ-
довательно, что ты одинаково неспособенъ и на добро, и
на зло. А вѣдь никогда зло не является такимъ привлека-
тельнымъ, какъ именно подъ освѣщеніемъ лучей эстетики,
и нужно проникнуться самымъ серьезнымъ отношеніемъ
къ вопросамъ этики, чтобы навсегда избѣгнуть искушенія
смотрѣть на зло съ эстетической точки зрѣнія. Между тЬмъ,
подобный взглядъ предательски таится въ каждомъ чело-
вѣкѣ и проскальзываетъ при каждомъ удобномъ случаѣ,
чему немало способствуетъ преобладаніе эстетическаго на-
чала вь воспитаніи и образованіи современнаго юношества.
Нерѣдко поэтому і:ь самыхъ горячихъ тирадахъ нѣкото-
рыхъ проповѣдниковъ доб|юдѣтсли ясно слышится само-
довольное сознаніе того, что и они дескать могли бы быть
коварными и хитрыми злодѣями не хуже другихъ, да только
не пожелали этого, предпочитая путь добродѣтели. Что же
однако означаетъ подобное самодовольство? Тайную сла-
бость этихъ людей, заключающуюся въ томъ, что они не
могутъ постигнуть абсолютнаго различія добра и зла, т. е.
не обладаютъ истиннымъ серьезнымъ познаніемъ добра и
зла. Вь глубинѣ души каждый человѣкъ чувствуетъ, что
выше всего быть добрымъ, хорошимъ человѣкомъ, но страст-
ное желаніе выдѣлиться хоть чѣмъ нибудь изь то шы всѣхъ
прочихъ добрыхъ людей, заставляетъ его требовать себѣ
особаго почтенія за го, что онъ, несмотря на всѣ блестя-
щія данныя сдѣлаться дурнымъ, всетаки сталъ хорошимъ.
Какъ будто обладаніе всѣми данными для того, чтобы сдѣ-
— 306 —
даться дурнымъ человѣкомъ, составляетъ особое преиму-
щество! Подобнымъ требованіемъ люди только выказываютъ
свое пристрастіе къ дурнымъ свойствамъ своей натуры.
Оттого то и встрѣчаются нерѣдко люди, которые добры
въ глубинѣ души, но у которыхъ не хватаетъ мужества
признаться въ этомъ, изъ боязни показаться черезчуръ
обыкновенными людьми; эти люди также признаютъ высшее
значеніе добра, но не даютъ себѣ настоящаго отчета въ
значеніи зла. Услышавъ на вопросъ: «какая же была раз-
вязка этой исторіи?» отвѣтъ: «самая скучная!» можно быть
увѣреннымъ, что такимъ восклицаніемъ привѣтствуютъ раз-
вязку этическаго характера. Или случается тоже, что чело-
вѣкъ долгое время былъ какой то хитрой загадкой для
другихъ, и вдругъ открывается, что онъ не «таинственный
злодѣй,» а простой добрый и честный человѣкъ, и люди
презрительно фыркаютъ: «только то и всего? Стоило инте-
ресоваться! > Да, нужно обладать большимъ мужествомъ,
чтобы открыто отказаться отъ претензій и на умъ, и на
талантливость и объявить, что желаешь быть только до-
брымъ и хорошимъ человѣкомъ, такъ какъ считаешь это
выше всего остальнаго,—тогда вѣдь попадаешь въ разрядъ
обыкновенныхъ людей, а этого страсть какъ не хочется
никому! Стоитъ ли быть добрымъ и хорошимъ, когда всякій
можетъ быть и добрымъ и хорошимъ! Другое дѣло быть
злодѣемъ: тутъ нужны особыя способности, выдѣляющія
тебя изъ ряда прочихъ людей! На томъ же основаніи мно-
гимъ хочется быть философами и мало кому—христіанами:
для перваго нуженъ талантъ, для втораго только смиреніе;
слѣдовательно, христіаниномъ можетъ быть всякій, кто только
захочетъ. Все вышесказанное тебѣ не мѣшаетъ принять
къ свѣдѣнію, такъ какъ, въ сущности, ты не дурной и не
злой человѣкъ. Не вздумай только обидѣться на меня за
мои рѣчи, я вовсе не хотѣлъ оскорблять тебя, но я вѣдь
не обладаю твоими блестящими способностями и талан-
тами, такъ—какъ же мнѣ не постоять за положеніе простого
добраго и хорошаго человѣка?
— 307 —
20
Продолжаю.—Каждый человѣкъ, живущій исключительно
эстетической жизнью, испытываетъ тайный страхъ передъ
необходимостью отчаянія,—онъ хорошо знаетъ, что отчая-
ніе абсолютно сгладить всѣ тѣ конечныя различія, на ко-
торыхъ держится теперь его жизнь, т. е. уничтожить зна-
ченіе всѣхъ отличающихъ его между другими людьми осо-
бенностей, которыми онъ теперь такъ гордится. Чѣмъ
вообще выше та ступень развитія, на которой стоитъ чело-
вѣкъ, тЬмъ меньше онъ придаетъ значенія этимъ разли-
чіямъ или особенностямъ, но въ большинствѣ случаевъ онъ
всетаки старается сохранить за собой хоть какое нибудь
отличіе, которое и составляетъ основу всей его жизни,
такъ какъ оно позволяетъ ему отказаться признать пугаю-
щее его абсолютное равенство всѣхъ людей безъ изъятія.
Да, просто удивительно, съ какой замѣчательной самоувѣ-
ренностью открываютъ въ себѣ даже самые незначительные
люди подобныя—если можно такъ выразиться—«эстетиче-
скія отличія,** какъ бы ничтожны эти послѣднія ни были.
П что за нелѣпые споры, являющіеся однимъ изъ самыхъ
жалкихъ явленій жизни, подымаются зачастую между
людьми изъ за этихъ отличій! Свое нерасположеніе къ от-
чаянію эстетики стараются объяснить тѣмъ, что будто бы
считаютъ отчаяніе разрывомъ личности со всѣмъ общече-
ловѣческимъ. Они были бы правы, если бы развитіе лич-
ности состояло въ развитіи «непосредственнаго человѣка»,
разъ же это не такъ, то и отчаяніе—не разрывъ, а про-
свѣтлѣніе личности. Эстетики боятся также, что отчаяніе,
лишить жизнь ея увлекательнаго разнообразія, которое она
будто бы сохраняетъ лишь до тѣхъ поръ, пока каждый от-
дѣльный человѣкъ смотритъ на нее съ эстетической точки
зрѣнія. Здѣсь, однако, мы опять имѣемъ дѣло съ недора-
зумѣніемъ, вызнаннымъ по всей вѣроятности различными
ригористическими теоріями. Отчаяніе ничего не уничто-
жаетъ, эстетическое начало остается въ человѣкѣ нетро-
нутымъ, но лишь занимаетъ болѣе подчиненное положеніе,
что именно и способствуетъ его сохраненію. Правда, че.то-
— 308 —
вѣкъ перестаетъ уже жить прежнею исключительно эсте-
тическою жизнью, но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы
жизнь его была совершенно лишена эстетическаго начала;
это послѣднее только занимаетъ въ ней иное мѣсто,
чѣмъ прежде. Этикъ въ сущности тѣмъ только и отли-
чается оть серьезнаго эстегика, что онъ доводитъ свое
отчаяніе до конца, тогда какъ эстетикъ произвольно обры-
ваетъ свое. Эстетикъ точно также сознаетъ всю суетность
того эстетическаго разнообразія, на которомъ онъ осно-
вываетъ свою жизнь, и если и говоритъ, что нужно насла-
ждаться хоть тѣмъ, что подъ руками, то лишь изъ недо-
стойнаго человѣка малодушія.
Эстетикъ смотритъ на личность, какъ на нѣчто нераз-
рывно связанное съ внѣшнимъ міромъ, зависящее оть всѣхъ
внѣшнихъ условій и сообразно съ этимъ смотритъ и на
наслажденіе. Наслажденіе эстетика такимъ образомъ въ
настроеніи. Настроеніе зависитъ конечно и оть самой лич-
ности, но лишь въ слабой степени. Эстетикъ именно стре-
мится отрѣшиться отъ своей личности, чтобы возможно
полнѣе отдаться данному настроенію, всецѣло исчезнуть
въ немъ—иначе для него и нѣтъ наслажденія. Чѣмъ болѣе
удается человѣку отрѣшиться отъ личности, тѣмъ болѣе онъ
отдается минутѣ, такъ что самое подходящее опредѣленіе
жизни эстетика, это — онъ рабъ минуты. Этикъ также мо-
жетъ подчиняться настроенію, но далеко не въ такой сте-
пени; абсолютный выборъ самого себя вообще поставилъ
его выше минуты, сдѣлалъ его господиномъ настроенія.
Кромѣ того этикъ, какъ уже было сказано выше, обладаетъ
жизненной памятью, тогда какъ эстетикъ именно страда еть
отсутствіемъ ея. Этикъ не отказывается окончательно отъ
очарованія настроенія, но лишь на мгновеніе какъ бы от-
страняетъ его отъ себя, чтобы дать себѣ отчетъ въ немъ,
а это то мгновеніе и спасаетъ его отъ порабощенія минутой,
даетъ ему силу побороть искушающую его страсть. Тайна
господства надъ своими страстями вѣдь не столько въ аске-
тическомъ отреченіи отъ нихъ, сколько въ умѣніи самому
— зсѵ —
назначить минуту для ихъ удовлетворенія: сила страсти аб-
солютна лишь въ данную минуту. Напрасно поэтому гово-
рятъ, что единственное средство преодолѣть страсть, это —
абсолютно запретить себѣ и думать обь ея удовле тво-
реніи; подобное средство весьма ненадежно; напротивъ,
пусть, напримѣръ, азартный игрокъ въ минуту неудержи-
маго влеченія къ игрѣ, скажетъ себѣ: «хорошо, только не
сію минуту, а черезъ часъ», и—онъ становится уже гос-
подиномъ своей страсти. Настроеніе эстетика всегда экс-
центрично, такъ какъ его жизненный центръ въ перефе-
ріи. Центръ личности долженъ между тѣмъ находиться въ
ней самой, поэтому тотъ, кто не обрѣлъ самого себя, всегда
эксцентриченъ. Настроеніе этика, напротивъ, сконцентриро-
вано въ немъ самомъ; онъ трудился и обрѣлъ самаго себя,
а, вслѣдствіе этого, и его жизнь обрѣла извѣстное основ-
ное настроеніе, которое зависитъ отъ него самого и могло
бы быть названо аециаіе Іетрегатепіит*). Настроеніе это
однако не имѣетъ ничего общаго съ эстетическимъ на-
строеніемъ и никому не дается отъ природы, или непо-
средственно.
Можетъ ли, однако, человѣкъ, послѣ того какъ выбралъ
себя самого въ абсолютномъ и безконечномъ смыслѣ, ска-
зать себѣ: теперь я обрѣлъ самого себя, и мнѣ ничего
больше ненужно, — всѣмъ превратностямъ жизни я проти-
вопоставлю гордую мысль «каковъ я есть, такимъ и оста-
нусь»! Ни въ какомъ случаѣ! Если бы человѣкъ выразился
подобнымъ образомъ, онъ сразу выдаль бы, что стоитъ
на ложномъ пути. Главная ошибка его заключалась бы въ
данномъ случаѣ вь томъ, что онъ не выбралъ бы себя са-
мого въ истинномъ смыслѣ; онъ выбралъ бы себя лишь во
внѣшнемъ смыслѣ, придалъ выбору абстрактное значеніе,
а не охватилъ имъ себя самого во всей своей конкретно-
сти, совершилъ выборъ какъ бы по необходимости, а
не свободно, примѣшалъ къ этическому выбору эстети-
•) Ровное настроеніе (характеръ).
— 310 —
чсскую суетность. Чѣмъ важнѣе по своему существу то, что
должно проявиться, благодаря выбору, тѣмъ опаснѣе для
человѣка попасть на ложный путь, между тѣмъ въ данномъ
случаѣ человѣкъ, какъ уже сказано, именно подвергается
такому риску. Благодаря выбору, человѣкъ обрѣтаетъ себя
самого въ своемъ вѣчномъ значеніи, «т. е. сознаетъ свое
вѣчное значеніе, какъ человѣка, и это значеніе какъ бы
подавляетъ его своимъ величіемъ, земная конечность те-
ряетъ для него всякое значеніе. Вь первыя мгновенія но
выборѣ человѣкъ испытываетъ, вслѣдствіе этого, безгранич-
ное блаженство и абсолютное удовлетвореніе; если же онъ
послѣ того отдастся одностороннему созерцанію своего
положенія, то конечность не замедлитъ предъявить ему свои
требованія. Онъ, однако, презрительно отвергаетъ ихъ; что
ему земная конечность со всѣми ея плюсами или мину-
сами, если онъ — существо безконечное? И вотъ ходъ жизни
для него какъ бы пріостанавливается, онъ какъ будто опе-
режаетъ самое время и стоитъ у входа въ вѣчность, погру-
женный въ самосозерцаніе. Но самосозерцаніе не въ си-
лахъ наполнить окружающей его пустоты, создаваемой для
него гибельнымъ временемъ. Пмъ овладѣваютъ усталость и
апатія, похожія на ту истому, которая является неизбѣж-
нымъ спутникомь наслажденія; его духъ гребуеіъ высшей
формы существованія. Отсюда же одинъ шагъ и до само-
убійства, которое можетъ показаться такому человѣку един-
ственнымъ выходомъ изъ его ужаснаго положенія. Но такой
человѣкъ не выбралъ себя самого въ истинномъ смыслѣ,
а влюбился въ самого себя, какъ Нарциссъ. Немудрено, что
онъ кончаетъ самоубійствомъ.
Здѣсь пожалуй кстати будетъ упомянуть еше объ од-
номъ воззрѣніи на жизнь, которое ты такъ любишь про-
водить, большей частью къ теоріи, частью же на прак-
тикѣ. Согласно этому воззрѣнію, земная жизнь ни болѣе
ни менѣе, какъ юдоль скорби и печали, человѣкъ созданъ
для горя, и самый несчастный есть въ сущности самый
счастливый, такъ какъ исполняетъ свое назначеніе. Съ пер-
— 31 і —
ваго взгляда это воззрѣніе какъ будто нельзя причислить
къ эстетическимъ, — нельзя вѣдь сказать, чтобы лозунгомъ
его было снаслажденіе». Тѣмъ не менѣе воззрѣніе это
нельзя причислить и къ этическимъ, — оно находится какъ
разъ на опасномъ перепутьѣ между эстетическимъ и эти-
ческимъ; стоя на этомъ перепутьи, душа человѣка такъ
легко подчиняется вліянію теоріи предопредѣленія.
Изъ всѣхъ ложныхъ воззрѣній на жизнь, которыя ты
проповѣдуешь, упомянутое, пожалуй, самое худшее, но —
какъ тебѣ извѣстно — и самое удобное, разъ дѣло идетъ о
томъ, чтобы вкрасться въ душу людей и привязать ихъ къ
себѣ. Ты можешь казаться самымъ безсердечнымъ человѣ-
комъ, можешь поднять на смѣхь все, даже горе человѣка,
и знаешь, что это придаетъ тебѣ извѣстное обаяніе въ гла-
захъ молодежи; это обаяніе, однако, столько же соблазни-
тельнаго, сколько и отталкивающаго характера, такъ какъ
подобное отношеніе къ людямъ и увлекаетъ, и въ то же
время отталкиваетъ молодежь. Ты намѣренно закаляешь
свою душу, чтобы, слѣдуя своему эстетическому влеченію
къ интересному, находить это интересное не только въ
радости, но и въ горѣ, и въ скорби людей. А вотъ это то
твое неудержимое, упорное влеченіе и подаетъ постоянный
поводъ къ недоразумѣніямъ со стороны постороннихъ лицъ,
которыя то считаютъ тебя человѣкомъ безъ всякаго сердца,
то истинно добрымъ, тогда какъ ты въ сущности ни то,
ни другое. Упомянутыя недоразумѣнія возникаютъ изъ
того, что люди одинаково часто видятъ тебя въ поискахъ
за горемъ и печалью людскими, какъ и за радостью, —
тебѣ вѣдь нужна въ нихъ одна идея, обусловливающая для
тебя эстетическій интересъ и радости и горя. Если бы у
тебя хватило легкомыслія погубить человѣка, гы могъ бы
подать новый поводъ къ обманчивому недоразумѣнію. Ты
не бѣжалъ бы сейчасъ отъ погубленнаго тобой человѣка
къ новымъ радостямъ, напротивъ, ты заинтересовался бы
его горемъ еще больше, чѣмъ радостью. Ты пустилъ бы
при этомъ въ ходъ всю свою опытность, увлеченіе и искус-
— 312 —
ство краснорѣчія, чтобы заставить несчастнаго принять
отъ тебя утѣшеніе, котораго больше всего жаждетъ всякій
несчастный эстетикъ — утѣшеніе, даваемое краснорѣчіемъ.
Ты наслаждался бы своимъ вліяніемъ на несчастнаго, наслаж-
дался тѣмъ, что можешь убакаивать его музыкой своей рѣчи,
которая наконецъ стала бы для него необходимостью, такъ
какъ одна она подымала бы его душу надъ мрачной безд-
ной горя. Скоро однако ты усталъ бы возиться съ нимъ:
интересъ исчерпанъ, печаль и горе для тебя такіе же «слу-
чайныя встрѣчныя», какъ и радость, самъ ты не «осѣдлый
гражданинъ міра, а кочующій путникъ», и вотъ ты бро-
сился бы въ спой дорожный экипажъ: «дальше»! Если бы тебя
спросили: куда?—ты отвѣтилъ бы словами своего любимаго
героя Донъ-Жуана: «къ радости и веселію!» Ты побало-
вался бы горемъ, а затѣмъ душа твоя запросила бы про-
тивоположнаго.
Конечно, буквально такъ, какъ я нарисовалъ сейчасъ,
ты еще не поступаешь, и я даже не отрицаю, что ты часто
проявляешь неподдѣльное участіе къ несчастнымъ, искренно
желаешь излечить ихъ отъ горя или печали и вернуть къ
радостямъ жизни. Говоря твоими словами—ты впрягаешься,
какъ добрый конь, и бьешься изо всѣхъ силъ, чтобы вы-
везти ихъ изъ трясины скорби. Дѣйствительно ты не жа-
лѣешь ни времени, ни трудовъ и иногда достигаешь своей
цѣли, но я не похвалю тебя за твое усердіе,—за нимъ
скрывается кое-что другое. Дѣло въ томъ, что ты не тер-
пишь въ человѣкѣ никакой силы, которая бы могла про-
тивустоять тебѣ,—такую силу ты видишь въ скорби чело-
вѣка и во что бы то ни стало стараешься покорить ее.
Добившись же своего, излечивъ человѣка отъ скорби, ты
наслаждаешься сознаніемъ неизлѣчимости своей скорби.
Однимъ словомъ, ищешь ли ты развлеченія въ чужой ра-
дости или въ скорби, ты въ сущности занятъ одной своей
скорбью, которую горделиво носишь въ своей душѣ, считая
ее безконечной и неизлечпмой.
Итакъ, вернемся опять къ твоему воззрѣнію на жизнь,
— 313 —
согласно которому земная жизнь—юдоль скорби. Весь ходъ
современнаго развитія человѣчества ведетъ къ тому, что
люди болѣе склонны скорбѣть и печалиться, нежели радо-
ваться: упомянутое выше воззрѣніе считается вообще воз-
зрѣніемъ высшаго порядка, что пожалуй и справедливо на
столько, насколько вообще влеченіе къ радости въ человѣкѣ
непосредственно и естественно, влеченіе же къ скорби—
искусственно. Другой причиной господства этого воззрѣнія
является то, что радость налагаетъ на человѣка извѣстный
долгъ благодарности, который онъ чувствуетъ, хотя за-
частую и не знаетъ хорошенько кого слѣдуетъ ему благо-
дарить, настолько бываютъ спутаны его мысли и понятія.
Скорбь не влечетъ за собой никакихъ обязательствъ, и по-
этому тщеславіе человѣка легче примиряется съ ней. Кромѣ
того, намъ вѣкъ позналъ суетность жизни столь многими
путями, что потеря.ть вѣру въ радость, а такъ какъ нужно
же вѣрить во что нибудь, онъ и вѣрить въ скорбь. Радость
проходить, говорятъ люди, а скорбь остается, поэтому тотъ,
кто основываетъ свое жизненное воззрѣніе на скорби, даетъ
жизни прочную основу.
Если теперь пораспросить тебя подробнѣе, какую именно
скорбь имѣешь ты въ виду, навѣрно окажется, что ты го-
воришь не объ этической скорби, которая всегда связана
съ раскаяніемъ, а о простой эстетической или рефлектив-
ной скорби. Причиной такой скорби является не самъ че-
ловѣкъ, не сознаніе имъ своей грѣховности, а несчастное
стеченіе обстоятельствъ, прискорбное предрасположеніе,
постороннее вліяніе и т. п. Все это хорошо извѣстно тебѣ
изъ романовъ. Читая объ этомъ въ послѣднихъ, ты, впро-
чемъ, смѣешься, слыша это изъ устъ другихъ—глумишься,
если же вздумаешь доказывать самъ, то выдаешь это за не-
преложную истину.
Хотя міровоззрѣніе, основанное на скорби, достаточно
печально и само по себѣ, я хочу обратить твое вниманіе
еще на одно свойство его. о которомъ ты, можетъ быть, и
не подозрѣваешь,—на безутѣшность его. Повторю здѣсь то,
— 314 —
что уже сказалъ раньше: если радость считается непроч-
ной на томъ основаніи, что она преходяща, то вѣдь такъ
же преходяща и слѣдовательно непрочна и скорбь. Мнѣ
не нужно, впрочемъ, особенно упирать на послѣднее обсто-
ятельство, такъ какъ ты знаешь объ этомъ отъ своего учи-
теля Скриба, не упускавшаго случая поглумиться надъ сен-
тиментальностью людей, вѣрящихъ въ вѣчную продолжи-
тельность своей скорби. Человѣкъ, утверждающій, что жизнь
юдоль скорби и что удѣлъ человѣка на землѣ скорбѣть и
печалиться, имѣетъ радость внѣ себя такъ же, какъ чело-
вѣкъ, видящій смыслъ жизни въ наслажденіи и радости,
имѣетъ внѣ себя печаль, и радость можетъ, слѣдовательно,
застигнуть врасплохъ перваго, какъ печаль втораго. Оба
воззрѣнія основываются на внѣшнихъ условіяхъ, находя-
щихся внѣ самого человѣка и его воли: и скорбь и радость
одинаково внѣ власти человѣка; всякое же міровоззрѣніе,
основанное на внѣшнихъ, независящихъ отъ самого чело-
вѣка условіяхъ, есть, какъ уже было сказано раньше, от-
чаяніе. Будь по этому хоть вдвое умнѣе и изобрѣтательнѣе,
гони сколько хочешь радость слезливой гримасой или, если
предпочитаешь, морочь ее маской наружнаго веселья, скры-
вающей твою внутреннюю скорбь,—радость всетаки можетъ
застать тебя врасплохъ,—время вѣдь пожираетъ своихъ
дѣтей, а эстетическая скорбь именно дѣтище времени, и
кажущаяся вѣчность ея не болѣе, какъ обманъ.
Чѣмъ глубже причина скорби человѣка, тѣмъ болѣе
можетъ касаться, что эта скорбь продлится всю жизнь,
даже безъ всякаго усилія со стороны самого человѣка. Ты
это хорошо понимаешь и потому, говоря, что удѣлъ чело-
вѣка вѣчная скорбь, имѣешь главнымъ образомъ въ виду
несчастныя индивидуальности и трагическихъ героевъ. Есть
люди, несчастную особенность которыхъ составляетъ именно
ихъ предрасположеніе къ скорби и нечувствительность къ
радости или счастью; надъ такими людьми словно тяготѣетъ
какой-то злой рокъ, какъ и надъ героями греческихъ тра-
гедій, и къ нимъ то, конечно, вполнѣ примѣнимы твои
— 315 —
слова: «удѣлъ человѣка—скорбь!» Въ фатальной судьбѣ
этихъ людей есть, однако, нѣчто соблазнительное для мно-
гихъ, между прочимъ и для тебя, вотъ ты и пользуешься
случаемъ заявить свою претензію быть ни быть ни менѣе,
какъ несчастнѣйшимъ изъ этихъ несчастныхъ. Признаюсь,
горделивѣе и смѣлѣе этой претензіи не могло и зародиться
въ мозгу человѣка.
Позволь же мнѣ отвѣтить тебѣ на это такъ, какъ ты
того заслуживаешь. Прежде всего: ты вовсе не скорбишь,
и тебѣ это прекрасно извѣстно самому,—недаромъ же ты
только и твердишь, что несчастнѣйшій въ сущности счаст-
ливѣйшій. Твоя скорбь ничто иное, какъ самое ужасное
притворство; это притворство передъ Вѣчной Силой, пра-
вящей міромъ, возмущеніе противъ Бога, такое же возму-
щеніе, какъ смѣхъ тамъ, гдѣ надо плакать. Твое отчаяніе—
вызовъ, бросаемый самому Богу и въ то же время измѣна
всему человѣчеству. Ты, какъ и всѣ люди, различаешь нѣ-
сколько родовъ скорби, но при этомъ считаешь свою скорбь
превыше всѣхъ, несравнимой ни съ какой другой, непо-
сильной ни для кого изъ другихъ людей. Но еели бы даже
и дѣйствительно могла существовать такая скорбь, не тебѣ
рѣшать на чью долю она выпала. Какъ ни различны скор-
би и печали людскія, всѣ онѣ въ сущности равны, и ты
попираешь своимъ высокомѣріемъ священнѣйшее право каж-
даго человѣка на милость Божію. Высокомѣріе это — из-
мѣна, низкая зависть, ядовитый намекъ на то, что великіе
люди не были подвергнуты опаснѣйшимъ испытаніямъ, что
слава досталась имъ слишкомъ легко, что и они пали бы,
если бы на ихъ долю выпало то сверхчеловѣческое иску-
шеніе, о которомъ говоришь ты. Такъ ли, однако воздають
должное великому, такъ ли свидѣтельствуютъ о немъ?
Не пойми меня въ данномъ случаѣ превратно. Я не
принадлежу къ числу людей, отвергающихъ всякую мысль
о скорби, я презираю низменную житейскую мудрость, ре-
комендующую «гнать печаль изъ сердца», и если только
мнѣ представится выборъ, всегда предпочту скорбь. Я знаю,
— 316 —
что въ скорби есть красота, что въ слезахъ есть сила, но
я знаю также, что не слѣдуетъ предаваться безнадежной
скорби. Между мной и тобой есть одна абсолютная раз-
ница, которая никогда не уничтожится: я не могу смотрѣть
на жизнь исключительно изъ эстетической точки зрѣнія,
я чувствую, что это лишило бы мою жизнь самого доро-
гаго, завѣтнаго въ ней, я требую отъ жизни высшаго со-
держанія и нахожу его въ этикѣ. II только этическая
скорбь-раскаяніе имѣетъ истинное глубокое значеніе.
Не обижайся на меня за мои слова и не смущайся, если
я укажу въ этомъ случаѣ, какъ на примѣръ, достойный
подражанія, на ребенка. Отличительной чертой хорошо во-
спитаннаго ребенка является склонность просить прощенія,
не разбирая много — правъ онъ пли виноватъ; отличитель-
ной чертой великодушнаго человѣка является склонность
раскаиваться, не споря съ Богомъ, такъ какъ онъ истинно
любитъ Бога, а истинная любовь къ Богу выражается ра-
скаяніемъ. И мой выборъ въ этомъ отношеніи давно сдѣ-
ланъ: да, увѣряю тебя, еслибы жизнь моя, безовсякой ви-
ны съ моей стороны, стала непрерывной цѣпью скорбей
и страданій, такъ что я бы имѣлъ полное право сравнить
себя съ величайшимъ изъ героевъ трагедій, могъ бы тѣ-
шиться моей скорбью и вызывать ею у людей сострадатель-
ный ужасъ, я бы сбросилъ съ себя доспѣхи героя, отка-
зался бы отъ всякаго трагическаго пафоса, — я вѣдь не
мученикъ, который, можетъ гордиться своими страданіями,
а смиренный грѣшникъ, чувствующій свою вину передъ Бо-
гомъ; у меня лишь одно выраженіе для моей скорби —
раскаяніе, одна надежда — прощеніе Божіе.
Ты, можетъ быть, думаешь, что я такимъ образомъ от-
рицаю значеніе скорби и бѣгу отъ нея? Ничуть! Я затаилъ
ее въ глубинѣ души и потому никогда не забываю о ней.
Вообще лишь недостатокъ вѣры въ силу и значеніе духа
заставляетъ человѣка сомнѣваться въ его духовномъ обла-
даніи тѣмъ, что у него не постоянно на глазахъ; слѣдо-
вало бы, напротивъ, помнить, что какъ въ обыденной жизни,
— 317 —
желая спрятать что нибудь возможно лучше, прячешь это
въ такое мѣсто, куда вообще меньше всего заглядываешь,
такъ и въ духовной. Моя скорбь глубоко схоронена въ моей
душѣ, и я знаю, что она останется неотъемлемой принад-
лежностью моего существа, увѣренъ въ этомъ куда больше,
чѣмъ тотъ, кто изъ боязни утратить ее, ежедневно выкла-
дываетъ ее на показъ всѣмъ.
Въ моей жизни не было такихъ потрясеній, которыя бы
могли ввести меня въ искушеніе пожелать разрушить, низ-
вергнуть въ хаосъ весь міръ, но даже и моя обыкновенная
будничная жизнь успѣла дать мнѣ почувствовать, какъ по-
лезно придавать скорби этическую подкладку, т. е. не унич-
тожать въ ней все этическое, а лишь подчинить его эти-
ческому. Пока скорбь тиха и покорна, она вообще не пу-
гаетъ меня; но если она становится горячей и страстной,
склонной къ софизмамъ и способной вызвать въ моей душѣ
уныніе, тогда я возстаю противъ нея, — я не потерплю
никакого посягательства на то, что получилъ, какъ даръ,
изъ руки самого Бога’ Мое возстаніе противъ скорби выра-
жается однако не тѣмъ, что я гоню ее прочь или стараюсь
забыть ее, но тѣмъ, что раскаиваюсь. Я раскаиваюсь даже
въ томъ случаѣ, если и не былъ лично виноватъ, если
даже ничѣмъ не заслужилъ этой скорби, раскаиваюсь въ
томъ, что я позволилъ ей овладѣть мною, а не вручилъ ее
въ ту же минуту Всевышнему.
Вернемся къ выбору. Первое, къ чему приводитъ чело-
вѣка выборъ — полнѣйшее обособленіе его отъ міра. Вы-
бирая, себя самого, я выдѣляю мое «я» изъ моихъ отно-
шеній къ міру, пока наконецъ не приду, благодаря тому же
выдѣленію, къ сознанію своей тождественности сь міромъ.
Сдѣлавъ свободный выборъ самого себя, человѣкъ является
ео ірзо дѣйствующимъ лицомъ; его дѣянія однако не имѣютъ
вначалѣ никакого отношенія къ окружающему его міру,
такъ какъ человѣкъ уничтожилъ эго отношеніе своимъ выбо-
ромъ и существуетъ теперь только самъ по себѣ и для
себя. II вотъ теперь то наконецъ мы и доходимъ до этиче-
— 318 —
скаго воззрѣнія на жизнь. Во времена древней Греціи оно
нашло свое выраженіе въ стремленіи индивидуума къ нрав-
ственному совершенству; человѣкъ, подобно позднѣйшимъ
христіанскимъ отшельникамъ, удалялся изъ міра, отказы-
вался отъ мірской внѣшней дѣятельности и отдавался внут-
ренней духовной. Только въ этой послѣдней дѣятельности
онъ видѣлъ свою жизненную задачу и только въ ней нахо-
дилъ самоудовлетвореніе: въ его намѣреніе вѣдь не входило
усовершенствовать себя и подготовиться къ служенію міру,
напротивъ, онъ навсегда отказывался отъ міра и стремился
къ нравственному совершенству только ради себя самого.
Въ сущности такой человѣкъ вовсе не бѣжалъ отъ міра,
не удалялся въ пустыню, а оставался въ міру, потому что
соприкосновеніе съ послѣднимъ было ему необходимо въ цѣ-
ляхъ самовоспитанія; тѣмъ не менѣе мірская жизнь не имѣла
для него никакого значенія, онъ точно заклялъ ее, и этимъ
заклятіемъ лишилъ ее всякой возможности оказывать на
него какое либо вліяніе. Подобный человѣкъ стремился,
слѣдовательно, не къ такому нравственному совершенству^
благодаря которому онъ могъ бы стать полезнымъ гражда-
ниномъ міра, воспитывалъ въ себѣ не гражданскія добро-
дѣтели (въ сущности истинныя добродѣтели язычества соот-
вѣтствуютъ религіознымъ добродѣтелямъ христіанства), но
личныя, стремился къ совершенству ради самого совер-
шенства. Въ наше время подобное псевдо-этическое воззрѣ-
ніе найдетъ, конечно, весьма немного представителей, —
религія слишкомъ вошла въ жизнь, чтобы человѣкъ могъ
остановиться на такомъ абстрактномъ отношеніи къ добро-
дѣтели. Ошибка или несовершенство подобнаго воззрѣнія
заключается въ томъ, что придерживающійся его человѣкъ
выбираетъ себя лишь въ абстрактномъ смыслѣ, вслѣдствіе
чего становится абстрактнымъ и то совершенство, къ ко-
торому онъ стремится. Вотъ почему я ставлю, на ряду съ
требованіемъ выбора, требованіе раскаянія, — послѣднее
ставитъ человѣка въ самую близкую тѣсную связь съ окру-
жающимъ его міромъ.
— 319 —
Въ христіанскомъ мірѣ зачастую можно было встрѣ-
титъ—да и теперь еще встрѣчаются—представителей міро-
воззрѣнія, аналогичнаго только что упомянутому древне-гре-
ческому, но являющагося, благодаря примѣси мистическаго
и религіознаго началъ, болѣе возвышеннымъ и совершен-
нымъ. Какой бы высокой степени личнаго нравственнаго
совершенства ни достигалъ древне-греческій индивидуумъ,
его жизнь всетакп не пріобрѣтала болѣе безконечнаго и
совершеннаго значенія, нежели и тотъ міръ, искушенія и
соблазны котораго она побѣдила; конечнымъ блаженствомъ
такого индивидуума было одинокое самоудовлетвореніе, столь
же суетное, какъ и все другое, отъ чего онъ отказался.
Жизнь религіознаго мистика имѣетъ болѣе глубокое зна-
ченіе. Онъ выбираетъ себя самого въ абсолютномъ смыслѣ,
хотя и рѣдко ) потребляетъ данное выраженіе, а напротивъ
говоритъ, что выбираетъ Бога, но это, какъ уже сказано
выше, не измѣняетъ сути дѣла: не выбравъ себя самаго
въ абсолютномъ смыслѣ, человѣкъ не можетъ стать въ
свободныя отношенія къ Богу, а свобода именно и является
отличительной чертой христіанства. Сдѣлавъ абсолютный
и свободный выборъ, т. е. выбравъ себя самого, мистикъ
является ео ірзо дѣйствующимъ лицомъ, но его дѣянія при-
надлежатъ не внѣшнему, а его внутреннему, душевному міру.
Благодаря своему выбору, мистикъ выдѣляетъ свое <я» изъ
внѣшняго міра, послѣдній, какъ бы перестаетъ существо-
вать для него, и его усталая душа выбираегь Бога. Не
слѣдуетъ истолковывать выраженія «усталая душа> въ дур-
номъ смыслѣ, унижающемъ мистика и придающемъ сом-
нительное значеніе его выбору Бога,—какъ будто онъ вы-
бираетъ Его лишь тогда, когда его душа утомится и пре-
сытится мірской жизнью. Выраженіе это означасі ь, напро-
тивъ, раскаяніе мистика въ томъ, что онъ не обратился
къ Богу раньше.
Итакъ, совершивъ свой выборъ, мистикъ является, какъ
сказано, ео ір$о дѣйствующимъ лицомъ, но его дѣйствія
принадлежатъ его внутреннему душевному міру, и насколько
— 320 —
онъ въ этомъ отношеніи явится дѣйствующимъ, настолько,
и его жизнь будетъ имѣть движеніе, развитіе, исторію.
Развитіе ея можетъ, однако, быть настолько метафизиче-
скимъ или эстетическимъ, что становится сомнительнымъ
насколько его можно назвать исторіей,—подъ исторіей чело-
вѣческой жизни подразумѣвается лишь свободное развитіе
ея. Затѣмъ, движеніе его жизни можетъ быть настолько
отрывочнымъ, что его трудно назвать и развитіемъ. Если
это движеніе состоитъ въ томъ, что извѣстный моментъ
повторяется вновь и вновь, то конечно нельзя отрицать
существованія самого движенія, можно даже открыть управ-
ляющій имъ законъ, но развитія здѣсь все-таки никакого
не будетъ. Временное повтореніе, не имѣющее ни какой
внутренней связи, и не имѣетъ въ этомъ смыслѣ ни малѣй-
шаго значенія. Такою, однако, именно и является жизнь
мистика. Страшно читать жалобы мистика въ минуты ду-
шевнаго изнеможенія. Эти минуты смѣняются минутами
просвѣтлѣнія, и въ такихъ перемѣнахъ проходитъ вся его
жизнь; въ ней есть такимъ образомъ движеніе, но нѣтъ
развитія, такъ какъ въ ней нѣтъ и внутренней связи, за
исключеніемъ развѣ того неопредѣленно-тоскливаго чувства,
съ которымъ мистикъ глядитъ и на прошлое и на будущее,
но это то чувство уже само по себѣ и выражаетъ не-
достатокъ въ жизни мистика настоящей внутренней связи.
Развитіе личности мистика до такой степени заключено
въ границахъ метафизики и эстетики, что его нельзя назвать
исторіей, или если и можно, то лишь въ томъ же смыслѣ,
въ какомъ говорятъ объ исторіи растеній. Мистикъ уми-
раетъ для всего міра, и весь отдается одной любви къ Богу,
такъ что развитіе его жизни заключается въ развитіи этой
любви. Какъ между влюбленными замѣчается иногда извѣст-
ное сходство даже въ наружности, формѣ и выраженіи
лица, такъ и душа мистика, погруженнаго въ любовное со-
зерцаніе Божества, все болѣе и бол ѣе возвращаетъ себѣ въ
обновленномъ и просвѣтлѣнномъ видѣ утраченные ею образъ
и подобіе Бога. Внутреннія дѣянія мистика сводятся не къ
.КПРКГГОРЪ-'
— 321 —
21
пріобрѣтенію личныхъ добродѣтелей, но къ развитію рели-
гіозныхъ или созерцательныхъ. Сказать, что его жизнь
состоитъ въ послѣднемъ (т. е. въ развитіи религіозныхъ
или созерцательныхъ добродѣтелей), однако, нельзя, — это
было бы слишкомъ этическимъ опредѣленіемъ жизни ми-
стика, являющейся въ сущности одной молитвой. Молитва
входитъ и в ь жизнь этика — я не отрицаю этого — но мо-
литва этика всегда до извѣстной степени субъективна, со-
держательна и разсудительна, тогда какъ для мистика мо-
литва получаетъ тѣмъ большее значеніе, чѣмъ больше въ
ней восторженной безсознательности и пламенной любви
къ Божеству.
Молитва служитъ для него единственнымъ средствомъ
выраженія его любви, единственнымъ языкомъ, нА которомъ
онъ можеть говорить съ Божествомъ. Какъ влюбленные
нетерпѣливо ждутъ минуты задушевной бесѣды, когда они
могутъ высказать другъ другу свою любовь, такъ и мистикъ
тоскуетъ и ждетъ ни дождется минуты молитвенной бесѣды,
соединяющей его съ Богомъ, и, если наслажденіе влюблен-
ныхъ ихъ тихой бесѣдой ничуть не уменьшается отъ
того, что имъ нечего сказать другъ другу, то тѣмъ менѣе—
наслажденіе мистика. Напротивъ, онъ испытываетъ тѣмъ
больше блаженства отъ своей молитвы, тѣмъ больше сча-
стья отъ своей любви къ Богу, чѣмъ менѣе въ нихъ со-
держанія, чѣмъ безсознательнѣе онъ отдается имъ, чѣмъ
сильнѣе уходить и исчезаеть въ нихъ всѣмъ своимъ су-
ществомъ.
На мой взглядъ въ любви мистика и его отношеніяхъ
къ Богу замѣтна, однако, нѣкоторая навязчивость. Никто
не станетъ отрицать того, что человѣкъ долженъ любить
Бога всею душою, всѣми помышленіями своими, или того,
что такая любовь не только долгъ, но и высшее блаженство
человѣка, тѣмъ не менѣе изъ этого не слѣдуетъ, что ми-
стикъ имѣетъ право пренебречь во имя этой любви къ Богу
условіями дѣйствительной жизни, въ которыя онъ поста-
вленъ самимъ же Богомъ. Пренебрегая ими, онъ пренебре-
— 322 —
гаетъ и любовью Бога къ себѣ или требуетъ огь Него
иного выраженія этой любви, чѣмъ то, которое угодно
было проявитъ Ему. Сюда вполнѣ примѣнимы слова про-
рока Самуила: «покорность лучше всякой жертвы». Навяз-
чивость мистика можетъ принять и еще болѣе опасную форму
въ томъ случаѣ, если онъ основываетъ свои отношенія къ
Богу на увѣренности быть, благодаря той или другой слу-
чайности, особымъ избранникомъ и любимцемъ Божіимъ.
Такой увѣренностью мистикъ унижаетъ и Бога и себя;
себя — потому что вообще унизительно отличаться отъ дру-
гихъ, благодаря какому либо случайному обстоятельству;
Бога — потому что такимъ путемъ превращаетъ Его въ
идола, а себя въ Его любимца.
Кромѣ того, мнѣ не нравится жизненная дряблость и
слабость мистика, являющіяся его постоянными отличи-
тельными чертами. Разумѣется, вполнѣ естественно, что че-
ловѣкъ желаетъ въ глубинѣ души удостовѣриться въ искрен-
ности и правдивости своей любви къ Богу, чувствуетъ время
отъ времени побужденіе провѣрить это высокое чувство, —
кто станетъ отрицать похвальность такого побужденія?
Тѣмъ не менѣе никому не слѣдуетъ предпринимать эти
повѣрки ежеминутно. Душевное величіе человѣка выражается
именно его непоколебимою вѣрою въ любовь Бога къ себѣ,
а эта вѣра влечетъ за собою и вѣру въ искренность своей
любви къ Богу и радостную покорность Его волѣ, выра-
жающіяся примиреніемъ съ тѣми жизненными условіями,
въ которыя онъ поставленъ Богомъ.
Не могу я наконецъ сочувствовать жизни мистика еще
потому, что смотрю на нее, какъ на измѣну міру, въ кото-
ромъ онъ живетъ, и человѣчеству, съ которымъ онъ свя-
занъ кровными узами и съ которымъ могъ бы всту-
пись въ самую тѣсную связь, если бы не заблагоразсудилъ
сдѣлаться мистикомъ. Въ большинствѣ случаевъ мистикъ
выбираетъ одинокую жизнь, но вопросъ въ томъ имѣетъ ли
онъ право сдѣлать подобный выборъ? Мистикъ не желаетъ
обманывать людей и напрямикъ заявляетъ, что не хочетъ
— 323 —
21
имѣть съ ними никакого дѣла; вопросъ опять таки въ томъ
имѣетъ ли онъ право поступать такимъ образомъ. врагъ
мистицизма въ силу самого положенія своего, какъ семья*
нпна и отца. Въ семейной жизни есть уже свое Святое
Святыхъ, будь же я мистикомъ мнѣ пришлось бы имѣть еще
личное Святое святыхъ, вслѣдствіе чего я былъ бы
плохимъ семьяниномъ. Такъ какъ я вообще того мнѣнія
(которое разовью впослѣдствіи), что каждый человѣкъ дол-
женъ жениться, и ужъ, конечно, не для того, чтобы быть
плохимъ семьяниномъ, то ты легко поймешь мое нераспо-
ложеніе къ мистицизму. Крайній и односторонній мистикъ
становится въ концѣ концовъ до того чуждымъ міру, что
даже самыя близкія кровныя отношенія къ людямъ теряютъ
для него всякое значеніе. Между тѣмъ вовсе не въ этомъ
смыслѣ сказано въ Писаніи, что должно любить Бога больше
отца и матери, — Богъ не настолько себялюбивъ. Богъ
также и не поэтъ, желающій мучить людей страшными кол-
лизіями, а нельзя вѣдь и представить себѣ ничего ужаснѣе
положенія людей, еслибы между любовью къ Богу и любовью
къ людямъ, которую Онъ Самъ же вложилъ въ наше сердце,
дѣйствительно существовала подобная коллизія.
Ты, вѣроятно, не забылъ еше юноши Людвига Блак-
фельда, съ которымъ намъ, особенно мнѣ, приходилось
такъ часто встрѣчаться нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Онъ
былъ одаренъ истинными и рѣдкими способностями,
но къ несчастью слишкомъ односторонне увлекся нестолько
христіанскимъ, сколько какимъ то индійскимъ мистициз-
момъ. Живи онъ въ средніе вѣка, онъ, безъ сомнѣнія, на-
шелъ бы себѣ убѣжище въ монастырѣ, наше же время не рас-
полагаетъ такими средствами помощи, и заблудшій чело-
вѣкъ, если только не исцѣлится вполнѣ, гибнетъ безвоз-
вратно. Бѣдняга Людвигъ поэтому и кончилъ самоубій-
ствомъ. Мнѣ онъ оказывалъ нѣчто вродѣ довѣрія, нарушая
этимъ свою любимую теорію, по которой не слѣдовало
имѣть никакихъ отношеній къ людямъ и быть непосред-
ственно связаннымъ съ однимъ Богомъ. Его довѣріе не
— 324
было, впрочемъ, особенно велико, и вполнѣ откровеннымъ
со мною онъ никогда не былъ, такъ что въ послѣдніе мѣ-
сяцы его жизни я просто со страхомъ слѣдилъ за его эк-
сцентричными выходками. Нѣсколько разъ мнѣ, кажется,
всетаки удалось остановить его, навѣрное же сказать ничего
не могу, такъ какъ онъ былъ вообще страшно скрытенъ и
искусно маскировалъ свое душевное настроеніе. Наконецъ
онъ покончилъ съ собой, и никто не зналъ причины. Его
домашній докторъ видѣлъ ее во временномъ умопомѣша-
тельствѣ, что, конечно, показываетъ высокій умъ и прони-
цательность доктора. Въ извѣстномъ смыслѣ Людвигъ, од-
нако, владѣлъ всѣми своими умственными способностями
до послѣдней минуты. Ты, можетъ быть, не знаешь, что
сохранилось письмо, которымъ Людвигъ извѣстилъ о своемъ
намѣреніи своего брата юстицъ-совѣтника? Вотъ копія съ
этого письма, являющагося глубоко правдивымъ и высоко-
объективнымъ выраженіемъ послѣдней агоніи мистика.
«Милостивый Государь,
Господинъ Юстицъ-Совѣтникъ!
Пишу къ Вамъ, такъ какъ Вы въ нѣкоторомъ родѣ
самый близкій мнѣ человѣкъ, съ другой стороны Вы мнѣ
впрочемъ, не ближе всякаго другаго. Когда Вы получите эти
строки, меня уже не будетъ больше на свѣтѣ. Если Васъ спро-
сятъ о причинѣ, можете сказать, что была дескать такая
принцесса, по имени Утренняя Заря . . . или что нибудь въ
этомъ родѣ; я и самъ отвѣтилъ бы такъ же, если бы имѣлъ
удовольствіе пережить себя самого. Если Васъ спросятъ
о поводѣ, можете сказать: по поводу большаго пожара. Если
спросятъ о времени событія, можете сказать, что оно имѣло
мѣсто въ столь знаменательномъ для меня Іюлѣ мѣсяцѣ.
Если же Васъ ничего не спросятъ, можете ничего и не
отвѣчать.
Я не считаю самоубійство чѣмъ то похвальнымъ и рѣ-
— 325 —
шился на него не изъ тщеславія. Я признаю зато справед-
ливость положенія, утверждающаго, что ни одному человѣку
не выдержать созерцанія безконечнаго. Безконечное пред-
стало однажды моему умственному взору, и я понялъ, что
формой для него служить невѣдѣніе. Невѣдѣніе — от-
рицательная форма безконечнаго знанія. Самоубійство — от-
рицательная форма безконечной свободы. Счастливъ, кто
найдетъ положительную.
Съ почтеніемъ и проч.
Итакъ, ошибка мистика, въ томъ, что онъ хотя и со-
вершаетъ свободный выборъ самого себя, но не этическій,
такъ какъ послѣдній всегда сопровождается раскаяніемъ.
Становишься конкретнымъ, лишь благодаря раскаянію, ста-
новишься же свободнымъ, лишь ставъ конкретнымъ. Мистикъ,
слѣдовательно съ первыхъ же шаговъ идетъ по ложному
пути. Только выбравъ себя такимъ, каковъ я есть, овладѣвъ
своимъ «я» во всей его конкретности, принявъ на себя со-
знательную отвѣтственность за каждое душевное движеніе,
я дѣлаю этическій выборъ самого себя, раскаиваюсь, ста-
новлюсь конкретнымъ и, при всей своей обособленности отъ
дѣйствительнаго міра, абсолютно связаннымъ и тождест-
веннымъ съ нимъ.
Какъ ни просто въ сущности, положеніе о тождествен-
ности этическаго выбора своего <я» съ раскаяніемъ, не могу
не возвращаться къ нему постоянно. Въ этомъ вѣдь вся
суть. Мистикъ, пожалуй, тоже раскаивается, но раскаяніе
его внѣшнее, а не внутреннее, метафизическое а не этиче-
ское. Эстетическое раскаяніе отвратительно: оно показы-
ваетъ только дряблость душевную; метафизическое — из-
лишне: вѣдь не самъ человѣкъ создалъ міръ, чтожь
ему особенно и сокрушаться о суетѣ міра? Мистикъ выби-
раетъ себя лишь въ абстрактномъ смыслѣ, поэтому и раска-
яніе его абстрактно; лучше всего это видно изъ сужденія
мистика о жизни и дѣйствительности, среди которыхъ онъ
— 326 —
всетаки живетъ. Мистикъ учитъ, что земная жизнь — суета,
обманъ, грѣхъ; все это, однако, одни отвлеченныя разсуж-
денія, не имѣющія ничего общаго съ этическимъ отноше-
ніемъ человѣка къ жизни. Даже называя жизнь грѣхомъ,
мистикъ стоитъ въ сущности на той же отвлеченной точкѣ
зрѣнія, какъ и тогда, когда называетъ ее суетой; желаніе
придать этому слову этическій смыслъ, останется безплод-
нымъ, если самое отношеніе мистика къ жизни будетъ не
этическимъ, а метафизическимъ; этическое же отношеніе
выражается не трусливымъ бѣгствомъ отъ жизни, а муже-
ственною борьбою съ нею и побѣдою, пли же сознатель-
нымъ подчиненіемъ ея тяготамъ и бремени.
Мистикъ совершаетъ абстрактный выборъ самого себя и
этимъ выборомъ окончательно выдѣляетъ себя изъ всего
остального міра, къ которому ужъ и не возвращается никогда.
Истинный же этическій конкретный выборъ въ томъ и со-
стоитъ, что выбирая себя, выдѣляя свое «я» изъ всего міра,
человѣкъ въ ту же минуту возвращается къ нему, благо-
даря раскаянію.
Оба, намѣченныя здѣсь воззрѣнія на жизнь—и древне-
греческаго философа и христіанскаго мистика—можно та-
кимъ образомъ считать первыми, хотя и неудачными по-
пытками этическаго міровоззрѣнія. Причина неудачи въ
томъ, что индивидуумъ въ обоихъ случаяхъ окончательно
выдѣляетъ себя изъ міра или—выбираетъ себя абстрактно,
т. е. не этически, вслѣдствіе чего и теряетъ свою связь съ
дѣйствительностью; между тѣмъ этическія отношенія только
и возможны въ области дѣйствительности. При истинномъ,
этическомъ выборѣ, индивидуумъ выбираетъ себя, какъ
многообразную конкретность, находящуюся въ неразрывной
связи съ міромъ. Эта конкретность—«дѣйствительность» ин-
дивидуума, но такъ какъ выборъ его былъ вполнѣ свобод-
нымъ, то ее можно также назвать «возможностью» или —
употребляя этическое выраженіе—«задачей» индивидуума.
Эстетикъ всюду видитъ въ жизни возможности, обусловли-
вающія для него содержаніе будущаго; этикъ же видитъ
— 327 -
въ жизни задачи, что и придаетъ его жизни ізвѣстнук>
опредѣленность и увѣренность, которыхъ такъ недостаетъ
жизни эстетика, рабски зависимой отъ всѣхъ внѣшнихъ
условій. Въ этой же зависимости и лежитъ причина того-
болѣзненнаго страха, съ которымъ люди говорятъ объ ужа-
сномъ положеніи человѣка, ненаходяшдго себѣ мѣста въ
жизни. Подобный страхъ указываетъ на то, что человѣкъ
ожидаетъ всего отъ мѣста и ничего отъ самого себя. Этик ъ
также старается найти надлежащее мѣсто въ жизни, но,
если онъ и замѣтитъ, что ошибся, шіи, если передъ нимъ
возстанутъ какія нибудь неожиданныя преграды и затруд-
ненія, онъ всетаки не падетъ духомъ, такъ какъ не поте-
ряетъ власти надъ собой. Онъ сразу увидитъ предстоящую
ему новую задачу и немедленно приступитъ къ дѣлу. Не
мало также встрѣчается людей, которые опасаются, что въ
случаѣ, если имъ придется влюбиться, имъ достанется не
та дѣвушка, которая соотвѣтствуетъ ихъ идеалу женшины.
Кто станетъ отрицать счастье жениться именно на такой дѣ-
вушкѣ, но съ другой стороны не суевѣріе ли предполагать, что
счастье человѣка заключается въ чемъ либо, лежащемъ внѣ его
самого? Этикъ тоже старается не ошибиться въ выборѣ жены,
но если впослѣдствіи и оказывается, что выборъ не вполнѣ
оправдалъ его надежды, онъ не падаетъ отъ этого духомъ,—
онъ сразу видитъ предстоящую ему жизненную задачу и
понимаетъ что вся суть не въ томъ, чтобы желать, а въ
томъ, чтобы хотѣть. Многіе, имѣющіе вообще нѣкоторое
представленіе о значеніи жизни, желаютъ быть современ-
никами великихъ историческихъ событій и даже участво-
вать въ нихъ. Кто станетъ отрицать смыслъ подобнаго же-
ланія, но съ другой стороны развѣ не суевѣріе предпола-
гать, что значеніе человѣка опредѣляется его участіемъ во
внѣшнихъ событіяхъ жизюР Этикъ знаетъ, что вся суть-
во взглядѣ человѣка на жизнь, въ энергіи его внутренней
душевной дѣятельности, знаетъ, что человѣкъ, стоящій въ
этомъ смыслѣ на высотѣ требованія, можетъ и въ самыхъ
скромныхъ рамкахъ жизни пережить куда больше того, кто
— 328 —
былъ не только свидѣтелемъ, но и самъ участвовалъ въ вели-
кихъ міровыхъ событіяхъ. Этикъ знаетъ, что вся жизнь одна
сплошная сцена, и каждому даже самому незначительному
человѣку предстоитъ сыграть въ ней свою роль, причемъ
ютъ него самого зависитъ сдѣлать ее столь же значитель-
ной и серьезной—въ духовномъ смыслѣ—какъ и роль тѣхъ,
кому отведено мѣсто въ исторіи. Къ эстетику вообще вполнѣ
примѣнимо старое изрѣченіе: «быть пли не быть», и чѣмъ
болѣе его жизнь приближается къ идеалу эстетической
жизни, тѣмъ болѣе онъ становится зависимымъ отъ всѣхъ
внѣшнихъ условій ея; измѣни ему хоть одно, и—онъ погибъ;
для этика же всегда существуетъ исходъ: когда все идетъ
наперекоръ его желаніямъ, когда мракъ бури сгущается
вокругъ него до того, что даже сосѣдъ его теряетъ его
изъ виду, онъ всетакп не погибаетъ, — у него есть надеж-
ная точка опоры—свое «я»>.
Напомню тебѣ здѣсь опредѣленіе, которое я уже далъ
въ свое время этическому началу: этическимъ началомъ
является въ человѣкѣ то, благодаря чему онъ становится
тѣмъ, что онъ есть. Отъ человѣка, слѣдовательно, не тре-
буется, чтобы онъ сталъ другимъ, но только самимъ собою,
не требуется полнаго уничтоженія въ себѣ эстетическаго
начала, а требуется лишь сознательное отношеніе къ нему.
Этическая жизнь требуетъ отъ человѣка въ высшей степени
яснаго и опредѣленнаго самосознанія, отъ котораго бы не
могло ускользнуть ни одно даже случайное явленіе; этика
не имѣетъ своей цѣлью уничтоженіе конкретности человѣ-
ческой личности, но напротивъ видшъ свою задачу въ
надлежащемъ и всестороннемъ развитіи этой личности, при-
чемъ ясно видитъ, какія начала должны быть въ ней раз-
виты и какимъ именно образомъ. Люди вообще относятся
къ этикѣ совершенно абстрактно, и она поэтому внушаетъ
имъ какой-то затаенный ужасъ. Они смотрятъ на нее, какъ
на нѣчто чуждое личности и предпочитаютъ держаться отъ
нея подальше, — Богъ вѣсть, куда вѣдь можетъ привести
знакомство сь нею! Точно также боятся многіе люди и
— 329 —
смерти, имѣя самое смутное неясное представленіе о пере-
ходѣ души по смерти въ новый міръ, въ которомъ цар-
ствуютъ совершенно иные законы и порядки, нежели зна-
комые имъ земные. Прігіиной такого страха является не-
желаніе человѣка вдуматься въ свою сущность и значеніе,,
просвѣтлѣть душевно; явись же это душевное просвѣтлѣ-
ніе—страхъ изчезнетъ. То же самое и относительно этики:
человѣкъ, боящійся душевнаго просвѣтлѣнія, бѣжитъ отъ
этики, такъ какъ послѣдняя требуетъ именно этого про-
свѣтлѣнія.
Какъ противоположность эстетическому міровоззрѣнію,,
согласно которому смыслъ жизни—въ наслажденіи, люди
часто ставятъ воззрѣніе, по которому смыслъ жизни сво-
дится къ неуклонному исполненію человѣкомъ долга, и вы-
даютъ это воззрѣніе за этическое. Проповѣдниковъ такого
воззрѣнія невольно приходится, однако, заподозрить въ
умышленномъ искаженіи смысла и значенія этики, изъ же-
ланія «подорвать ея кредитъ» у людей. Проповѣдывать лю-
дямъ одно суровое исполненіе долга въ самомъ дѣлѣ по
меньшей мѣрѣ неосторожно: такая проповѣдь встрѣчается
большею частью однимъ смѣхомъ, въ особенности, если она
произносится—какъ, напримѣръ, въ произведеніяхъ Скри-
ба—съ извѣстной комической серьезностью низменнаго по-
шиба и предлагается взамѣнъ жизнерадостнаго ученія, при-
вѣтствующаго счастье и восторги наслажденія. Главной при-
чиной несовершенства и неуспѣха этого псевдо-этическаго
воззрѣнія является то, что проповѣдники его становятся
къ долгу во внѣшнія отношенія: опредѣляя этическое от-
ношеніе къ жизни словомъ «долгъ», они подъ самымъ сло-
вомъ «долгъ» разумѣют . различныя внѣшнія житейскія
отношенія. Немудрено, что жизнь, посвященная долгу та-
кого рода, кажется людямъ далеко непривлекательной и
скучной, не выдерживающей никакого сравненія съ жизне-
радостнымъ идеаломъ жизни, выставляемымъ эстетиками.
Истинное этическое воззрѣніе на жизнь требуетъ отъ че-
ловѣка исполненія не внѣшняго, а внутренняго долга, долга
— 330 —
кь самому себѣ, къ своей душѣ, которую онъ долженъ не
погубить, но обрѣсти. Чѣмъ глубже между тѣмъ этическая
основа жизни человѣка, тѣмъ меньше у него потребности
ежеминутно говорить о долгѣ вообще, или совѣтоваться съ
другими относительно своего» долга въ частности, и тѣмъ
меньше сомнѣній относительно способовъ выполненія этого
долга и т. д. Жизнь истиннаго этика отличается поэтому
внутреннимъ спокойствіемъ и увѣренностью, тогда какъ, на-
противъ, безпокойнѣе и несчастнѣе жизни человѣка—раба
внѣшняго долга нельзя себѣ и представить.
Этика, какъ понятіе общее, есть также понятіе абстракт-
ное и, какъ таковое, находитъ свое выраженіе исключи-
тельно въ запрещеніи. Въ этомъ смыслѣ этика олице-
творяетъ собою законъ. Какъ же скоро на сцену высту-
паетъ положительное приказаніе, оно является уже пло-
домъ этики и эстетики вмѣстѣ. Евреи были по преимуще-
ству народомъ закона и поэтому прекрасно поняли большин-
ство заповѣдей Моисеева закона—абстрактныхъ или отри-
цательныхъ (запретительныхъ)—самой же положительной и
конкретной: «Возлюби Господа Бога Твоего всѣмъ серд-
цемъ»... которую больше всего усвоило себѣ христіанство,
они какъ разъ и не поняли. Переходя изъ чисто абстракт-
наго понятія въ болѣе конкретное, этика олицетворяетъ
собой ужъ не законъ, а нравы и обычаи даннаго народа,
зависящіе отъ индивидуальности послѣдняго; иначе говоря—
вмѣстѣ съ упомянутымъ переходомъ, этика воспринимаетъ
въ себя и эстетическій элементъ. Для отдѣльнаго человѣка
этика, однако, остается по прежнему понятіемъ абстракт-
нымъ; реальное значеніе она пріобрѣтаетъ лишь тогда,
когда данный человѣкъ олицетворитъ собою «общечеловѣ-
«іескооч Вотъ она— тайна совѣсти, тайна индивидуальной
жизни, заключающаяся въ томъ, что послѣдняя является
въ одно и то же время и индивидуальной и общечеловѣ-
ческой,— если и не непосредственно то, по крайней мѣрѣ, въ
смыслѣ возможности стать таковою. Человѣкъ этическаго
воззрѣнія на жизнь видитъ въ ней «общечеловѣческое» и
— 331 —
старается самъ быть воплощеніемъ этого «общечеловѣче-
скаго»; послѣднее же достигается не тѣмъ, что человѣкъ
отрѣшается отъ своей конкретности (такое отрѣшеніе рав-
няется самоуничтоженію), но, напротивъ, тѣмъ, что онъ
сознательно проникается ею еще сильнѣе и вмѣстѣ съ ней
воспринимаетъ въ себя и «общечеловѣческое». «Общечело-
вѣкъ»—не мечта, каждый человѣкъ является въ извѣстномъ
смыслѣ общечеловѣкомъ, т. е. каждому указанъ путь, по
которому онъ можетъ дойти до «общечеловѣческаго». Эсте-
тикъ — человѣкъ случая, воображающій достигнуть идеала
человѣческаго совершенства, благодаря своей исключитель-
ной индивидуальности; этикъ же стремитсся къ тому, что-
бы проявить своей жизнью «общечеловѣческое». Влюблен-
ный эстетикъ озабоченъ поэтому желаніемъ выразиті свок>
любовь какимъ нибудь особеннымъ, выдѣляющимъ его изъ
ряда обыкновенныхъ смертныхъ, образомъ; вступающій въ
бракъ этикъ имѣетъ въ виду исполнить общечеловѣческій
долгъ. Этикъ никогда не становится такимъ образомъ не-
навистникомъ конкретной дѣйствительности, напротивъ,,
дѣйствительная жизнь пріобрѣтаетъ для него, благодаря
любви, лишь еше болѣе глубокое значеніе: онъ видитъ въ
любви высшее проявленіе «общечеловѣческаго». Жизненная
задача заключается для этика въ немъ самомъ: онъ стре-
мится отождествить свое случайное непосредственное «я*
съ «общечеловѣческимъ».
Итакъ, жизнь этика—выполненіе долга, но не внѣш-
няго, а внутренняго, долга по отношенію къ самому себѣ;
сознаніе этого долга проявляется въ немъ въ минуту от-
чаянія, и съ этихъ поръ вся жизнь даннаго индивидуума^
включая сюда и эстетическія начала ея, проникается и
животворится этимъ сознаніемъ. Этика можно сравнить съ
тихимъ, но глубокимъ озеромъ, эстетика же напротивъ съ
мелководнымъ, но задорно бурлящимъ ручейкомъ.
Этическое отношеніе къ жизни проявляется, слѣдова-
тельно не во внѣшней, но во внутренней дѣятельности
личности; все дѣло здѣсь, какъ уже сказано, въ томъ чтобы
— 332 —
личность не отрѣшалась абстрактнымъ и безсодержатель-
нымъ стремленіемъ впередъ отъ своей конкретности, но
воспринимала ее въ себя. Этическое отношеніе къ жизни
не бросается по этому въ глаза, этикъ живетъ, повидимому,
какъ и всѣ прочіе люди, какъ и эстетикъ, но настаетъ
минута и—становится ясно, что жизнь этика имѣетъ свои
опредѣленныя границы, какихъ не знаетъ жизнь эстетика.
И я нахожу вполнѣ естественнымъ, что этикъ не проя-
вляетъ своихъ этическихъ взглядовъ всуе, по отношенію
къ чему либо безразличному—это значило бы унижать
этику, глубокое значеніе которой не позволяетъ пріурочи-
вать ея къ рѣшенію пустыхъ вопросовъ. Все безразличное,
т. е. несущественное настолько потеряло для этика свое
значеніе, что онъ безъ всякаго труда и во всякое время
можетъ наложить на него свое ѵеіо. Этикъ вѣритъ въ Про-
видѣніе, и вѣра его настолько крѣпка и спокойна, что ему
и въ голову не приходитъ связывать ее съ какими либо
случайными явленіями или ежеминутно провѣрять ее. Пріо-
брѣсти и затѣмъ сохранить этическое воззрѣніе на жизнь,
не расточая его на безразличныя житейскія отношенія,
пріобрѣсти и сохранить вѣру въ Провидѣніе, не расточая
ея всуе—однако, въ волѣ каждаго человѣка: вся суть
здѣсь въ томъ, чтобы человѣкъ ясно сознавалъ свою жизнен-
ную задачу, удерживался отъ врожденной склонности увле-
каться мелочами, крѣпко держался намѣченнаго пути къ
вѣчному идеалу и не бросался въ стороны, гоняясь за
обманчивыми миражами.
Сдѣлаемъ еще одно сопоставленіе этика съ эстетикомъ.
Самымъ главнымъ и самымъ существеннымъ отличіемъ
этика отъ эстетика является ясное самосознаніе перваго,
обусловливающее твердость и опредѣленность его жизнен-
ныхъ основъ, тогда какъ жизнь втораго является какимъ
то безпочвеннымъ витаніемъ въ пространствѣ. Этикъ про-
зрѣлъ свою собственную сущность, позналъ себя самого,
освѣтилъ своимъ сознаніемъ всю свою конкретность и
поэтому властенъ уже подавить въ себѣ броженіе неопре-
— 333 —
дѣленныхъ мыслей, не позволитъ себѣ увлекаться мечтами;
этикъ уже не является самому ссбѣ, какимъ то калейдо-
скопомъ, постоянно мѣняющимъ спои формы,—онъ знаетъ
себя. Выраженіе «познай себя самого» повторялось и
повторяется безъ конца, и въ познаніи себя самого при-
выкли видѣть цѣль всѣхъ стремленій человѣческихъ. По-
знаніе себя самого можеть, однако, служить цѣлі.ю лишь
въ томъ случаѣ, если оно же является и исходнымъ пунк-
томъ. Этическое познаніе себя самого не эстетическое
самосозерцаніе, управляемое законами необходимости, или
видящее во всемъ необходимость, но свободное размышле-
ніе надъ самимъ собой, самоанализъ, являющійся, резуль-
татомъ свободной внутренней (душевной) дѣятельности чело-
вѣка. Поэтому я съ умысломъ употребилъ выраженіе «вы-
брать себя самого» вмѣсто «познать себя самого». Познаніе
себя самого не есть еще вѣнецъ душевной дѣятельности
этика, но лишь плодотворное начало, создающее затѣмъ
истиннаго человѣка. Если бы я хотѣлъ блеснуть остро-
уміемъ, я могъ бы сказать здѣсь, что индивидуумъ познаетъ
себя, какъ Адамъ—по Писанію—позналъ Еву; отъ этого
сношенія съ самимъ собой индивидуумъ становится беремен-
нымъ самимъ же собою и затЬмъ самого же себя рождаетъ.
Лишь изъ себя самого можеть человѣкъ почерпнуть позна-
ніе себя самого. Познавая себя самого, индивидуумъ по-
знаетъ свое »я>, являющееся въ одно и то же время и его
дѣйствительнымъ и его идеальнымъ «я»: это «я* находится
и внѣ его, какъ образъ, который онъ стремится воплотить
въ себѣ, и въ то же время вь немъ самомъ, такъ какъ это
«я»—онъ самъ. Отсюда та двойственность этической жизни
выражающаяся „ь томъ, что индивидуумъ имѣетъ себя
самого и вь самомъ себѣ и внѣ себя. Итакъ, идеальное
• я» не есть дѣйствительное «я»—оно лишь прообразъ,
который сначала стоитъ какъ бы внѣ, впереди человѣка,
по мѣрѣ же того, какъ послѣдній самъ становится его
воплощеніемъ, все болѣе и болѣе блѣднѣетъ и стушевывается,
пока наконецъ не ляжетъ позади человѣка, какъ увядшая
— 334 —
возможность. Выражаясь аллегорически, идеальное »я»
можно сравнить съ тѣнью человѣка: утромъ тѣнь бѣжитъ
передъ человѣкомъ, въ полдень идетъ почти незамѣтно
рядомъ съ нимъ, вечеромъ же ложится позади него. По-
знавъ себя самого и выбравъ себя самого, индивидуумъ
можетъ приступить къ воплощенію въ себѣ своего идеаль-
наго «я» причемъ, однако, долженъ твердо помнить, что
это «я» находится—какъ уже сказано выше—въ немъ же
самомъ; стоитъ индивидууму забыть объ этомъ—всѣ его
стремленія и усилія получатъ абстрактное направленіе.
Тотъ, кто при этомъ стремится скопировать какого либо
другаго человѣка, равно какъ и тоть, кто будетъ стараться
скопировать «нормальнаго» человѣка, будутъ одинаково, хотя
и каждый по своему, неестественны.
Эстетикъ смотритъ на себя, какъ на извѣстную конкрет-
ность, причемъ различаетъ въ ней начала существенныя
и случайныя. Различіе это, однако, лишь относительное,
потому что пока человѣкъ живетъ исключительно эстетиче-
ской жизнью, вся его личность—плодъ случайности; если
же эстетикъ тѣмъ не менѣе держится за это различіе, то
лишь вслѣдствіе недостатка энергіи и твердости духа. Этикъ,
прошедшій черезъ горнило отчаянія, также различаетъ въ
себѣ существенные и случайные элементы, но это различіе
основывается совершенно на иномъ принципѣ: все, что
возникло или продолжаетъ существовать вь немъ, благо-
даря его свободному' выбору своего «я», является въ немъ
существеннымъ, хотя бы и казалось случайнымъ; все же
остальное, напротивъ, случайно, хотя бы и казалось суще-
ственнымъ. Взглядъ же эстетика на существенное и несуще-
ственное выражается слѣдующимъ образомъ. Положимъ, у
него есть талантъ къ рисованію — на этотъ талантъ онъ
смотритъ, какъ на случайный даръ судьбы; положимъ
затѣмъ, что онъ отличается проницательностью и остро-
уміемъ—на эти качества онъ смотритъ уже, какъ на свои
существенныя и неотъемлемыя характерныя черты, безъ
которыхъ онъ былъ бы совсѣмъ другимъ человѣкомъ. Такой
—- 385 —
взглядъ вполнѣ ошибоченъ, и вотъ почему: если человѣкъ
не смотритъ на свои проницательность и остроуміе съ
этической точки зрѣнія» т. е., какъ на задачу, какъ на нѣчто
такое, за что онъ несетъ отвѣтственность, то они п не
являются въ немъ существенными началами; да несуще-
ственна, а случайна и вся жизнь его, пока онъ живетъ
только эстетически, такъ что о какомъ либо различіи—въ
смыслѣ существенности — между основными началами ея
не можетъ бытъ и рѣчи. Въ жизни этика это различіе
также до извѣстной степени стерто, но въ иномъ смыслѣ:
этикъ выбираетъ себя во всей своей конкрентности, т. е.
признаетъ за всѣми своими качествами и свойствами одина-
ково существенное значеніе, сознавая, что за всѣ несетъ
одинаковую отвѣтственность. Жизненной задачей «серьез-
наго» эстетика является такимъ образомъ культивированіе
своей случайной индивидуальности во всей ея парадоксаль-
ности и неправильности; въ результатѣ—гримаса, а не
человѣкъ. Жизненной же задачей этика является воплоще-
ніе въ себѣ «общечеловѣческаго». Но воплотить въ себѣ
«общечеловѣческое» возможно для человѣка лишь въ томъ
случаѣ, если онь хата ооѵаііи уже имѣетъ въ себѣ «обще-
человѣческое». «Общечеловѣческое» можетъ вѣдь прекрасно
уживаться съ индивидуальными способностями даннаго
человѣка, не уничтожая ихъ, какъ не уничтожалъ терно-
ваго куста огонь, видѣнный Моисеемъ. Если же «обще-
человѣческое» не находилось бы въ самомъ человѣкѣ, то
для воплощенія его въ самомъ себѣ, человѣку не оставалось
бы ничего иного, какъ отрѣшиться отъ своей конкретности.
11 можно найти не мало примѣровъ такого необузданно-аб-
страктнаго стремленія къ «общечеловѣческому»; такъ, среди
гуссптовъ были сектанты, которые, желая приблизиться къ
идеалу первобытной и—по ихъ мнѣнію—нормальной чело-
вѣческой жизни, ходили голыми, какъ прародители въ раю.
Въ наше время также нерѣдко встрѣчаются люди, требую-
щіе такогоже обнаженія—въ духовномъ смыслѣ, т. е. отрѣ-
шенія человѣка отъ своей конкретности, безъ чего будто
— 336 —
бы онъ не можеть стать нормальнымъ человѣкомъ или—
воплотить въ себѣ «общечеловѣческое». Но это неправда.
^Общечеловѣческое», таящееся вь конкретности каждаго
индивидуума, выступаетъ изъ нея и затѣмъ очищаетъ и
просвѣтляетъ ее, благодаря акту отчаянія. Какъ въ грам-
матикѣ примѣрнымъ образцомъ даннаго спряженія можетъ
послужить любой изъ принадлежащихъ къ нему правиль-
ныхъ глаголовъ, а не одинъ тотъ, который случайно при-
веденъ въ учебникѣ, такъ и любой человѣкъ можетъ явить
собою образенъ «общечеловѣческаго», причемъ отъ него
не требуется отрѣшенія отъ своей конкретности, но тре-
буется лишь просвѣтлѣніе, облагороженіе ея. Просвѣтляется
же и облагораживается она—какъ уже сказано—отчаяніемъ,
или выборомъ.
Теперь ты, конечно, безъ труда поймешь, что жизнь
истиннаго этика въ сущности отражаетъ въ себѣ всѣ тѣ
различные фазисы этическаго воззрѣнія на жизнь, кото-
рые разсмотрѣны нами въ предыдущемъ по одиночкѣ. —
Этикъ развиваетъ въ себѣ и личныя добродѣтели, и граж-
данскія и наконецъ религіозныя. Если же человѣкъ пола-
гаетъ, что можно застыть въ какомъ нибудь отдѣльномъ фа-
сизѣ, развивать свою личность только въ одномъ направле*
ніи, то это — вѣрный признакъ того, что онъ не совер-
шилъ этическаго выбора своего «я», и не понялъ ни истин-
наго смысла выдѣленія этого «я» изъ всего внѣшняго
міра, ни объединенія его со всѣмъ міромъ, главное же не
понялъ тождественности этого выдѣленія съ объединеніемъ.
Человѣкъ, сдѣлавшій этическій выборъ своего «я», бе-
ретъ себя самаго во всей своей конкретности, т. е. съ та-
кими-то и такими-то дарованіями, страстями, наклонно-
стями и привычками и поставленнымъ въ такія-то и такія-
то внѣшнія условія; жизненной же задачей его становится
онъ самъ: онъ стремится къ облагороженію, урегулированію,
образованію, всестороннему развитію своего <я», иначе
говоря — къ равновѣсію и гармоніи души, являю-
щимся плодомъ личнаго самоусовершенствованія. Жизнен-
,КВРККГОР-Ъи.
- 337 —
22
ной цѣлью такого человѣка становится также онъ самъ,
его собственное *я», но не произвольное или случайное,
а опредѣленное, обусловливаемое его собственнымъ выбо-
ромъ, сдѣлавшимъ его жизненной задачей — его самого
во всей его конкретности. Цѣлью истиннаго этика- яв-
ляется такимъ образомъ, не одно его личное, но и со-
ціальное и гражданское «я». Не выбравъ же себя во всей
своей конкретности, во всей своей неразрывной связи съ
прошедшимъ и будущимъ, индивидуумъ никогда и не во-
плотитъ въ себѣ, «общечеловѣческаго*. Если онъ думаетъ,
что долженъ прежде всего превратиться въ первобытнаго
человѣка и тогда уже только начать стремиться къ идеалу,
то онъ на всю жизнь останется только искателемъ при-
ключеній. Если же онъ пойметъ, что, не выбравъ исход-
нымъ пунктомъ своего стремленія своей же конкретности,
ему не удастся и начатъ стремиться, а не начавъ, неудастся
и довести этого стремленія до конца, то онъ сразу выберетъ
себя въ своей неразрывной связи со всѣмъ прошедшимъ
и будущимъ, и личная жизнь его незамѣтно сольется съ
жизнью гражданина и наоборотъ. Личная жизнь сама по
себѣ отчуждаетъ индивидуума отъ людей и поэтому несо-
вершенна; очищаетъ и облагораживаетъ ее лишь граждан-
ское самосознаніе человѣка. Итакъ, личность является абсо-
лютомъ, имѣющимъ свою жизненную цѣль и задачу въ
самомъ себѣ. Такое опредѣленіе куда проще и содержа-
тельнѣе ходячаго опредѣленія человѣческой жизни, согла-
сно которому задачей этой является исполненіе долга. По-
слѣднее опредѣленіе подаетъ поводъ къ различнымъ недо-
умѣніямъ, сомнѣніямъ и возраженіямъ. Одно изъ главныхъ
сомнѣній вызывается мыслью о неустойчивости понятія
•долгъ» и измѣнчивости самыхъ законовъ, т. е. касается
ближе всего постоянныхъ колебаній въ области опредѣленія
гражданскихъ добродѣтелей. Сомнѣнія этого могло бы, одна-
ко, и не возникать, если бы сомнѣвающіеся помнили, что коле-
баніямъ этимъ подвергаются попреимуществу опредѣленія
положительнаго, но не отрицательнаго характера, остаю-
— 338 —
щіяся неизмѣнными. Другое сомнѣніе затрогиваетъ самую
возможность исполненія человѣка долга. Долгъ—говорятъ
сомнѣвающіеся — понятіе общее, какимъ же образомъ пріу-
рочитъ его къ каждому отдѣльному человѣку къ частности?
Вотъ это то послѣднее сомнѣніе особенно сильно и говоритъ
въ пользу вышеприведеннаго опредѣленія человѣческой лич-
ности: личность — абсолютъ, имѣющій свою жизненную
цѣль и задачу въ самомъ себѣ, и надо поэтому поговорить объ
этоьгь опредѣленіи поподробнѣе Любопытно, что оно выдви-
гается уже самымъ языкомъ или манерой людей выражаться;
такъ напримѣръ никогда не говорятъ: «онъ исполняетъ
долгъ» но всегда: <онъ исполняетъ свой долгъ;* гово-
рятъ: «я исполняю мой долгъ, а ты исполняй твой долгъ».
Этимъ доказывается, что индивидуумъ настолько же олице-
творяетъ собою «общечеловѣческое» насколько и индивиду-
альное. Долгъ—понятіе общее, какъ требованіе же примѣ-
няется къ отдѣльному человѣку, чего не могло бы быть, не
олицетворяй собою каждый человѣкъ «общечеловѣческаго».
Съ другой стороны, долгъ, какъ требованіе, примѣненное къ
отдѣльному человѣку, является понятіемъ частнымъ, и въ то
же время по самому существу своему остается понятіемъ
общимъ. Вотъ тутъ то и проявляется высшее значеніе человѣ-
ческой личности. Она не стоить внѣ закона, но и не сама пред-
писываетъ себѣ законы: долгъ сохраняетъ свое опредѣленіе,
но личность возсоединяетъ въ себѣ, «общечеловѣческое» и
«индивидуальное». Все это настолько ясно, что можетъ
быть понятнымъ даже ребенку. Человѣкъ можетъ такимъ
образомъ, исполнять долгъ, и всетаки не исполнить своего
долга ц наборотъ можетъ исполнять свой долгъ и всетаки
неисполнить долга вообще. Мучитъ себя вслѣдствіе этого
сомнѣніями, однако, никому не слѣдуетъ: различіе между
добромъ и зломъ вѣдь по прежнему существуетъ, отвѣт-
ственность и долгъ, слѣдовательно, также, и хотя человѣкъ
не всегда можетъ сказать въ чемъ именно долгъ другаго
человѣка, зато онъ всегда можетъ сказать въ чемъ его соб-
ственный долгъ; между тѣмъ и это было бы невозможно,
22*
— 339 —
еслибы личность не была объединеніемъ	іі.шЬ іесжаго
и индивидуальнаго. Нѣкоторые предполагаяотъ устранить
сомнѣнія тѣмъ, что придаютъ долгу кххое то внѣшнее,
опредѣленное и неизмѣнное значеніе, но это одно недора-
зумѣніе: сомнѣніе вѣдь касается не внѣпхнзггъ отношеній
человѣка, но внутреннихъ, отношеній его къ «общечеловѣ-
ческому». Какъ отдѣльный индивидуумъ, человѣкъ не оли-
цетворяетъ въ себѣ всего человѣчества, и требовать отъ
него этого было бы абсурдомъ; если же челювѣку удастся
олицетворить собою «общечеловѣческое», то онъ является
въ одно и то же время и «общечеловѣческомъ» и инвиду-
альностью, а въ такомъ случаѣ долгъ, съ его діалектиче-
скимъ значеніемъ, лежитъ въ немъ самомъ. Подобное поло-
женіе нисколько не дискредитируетъ этическаго міровоз-
зрѣнія, а напротивъ еще подтверждаетъ его* значеніе,
тогда какъ, отвергнувъ это положеніе, приходится считать
абстрактными и самое личность, и ея отношеніе къ долгу,
и даже безсмертіе ея. Не уничтожается упомянутымъ поло-
женіемъ и различіе между добромъ и зломъ: сильно сомнѣ-
ваюсь, что найдется кто нибудь, кто сталъ бы утверждать,
что долгъ человѣка дѣлать ало. Правда, находятся люди,
которые дѣлаютъ зло, но это дѣло другое, — они вѣдь
всетаки стараются увѣрить и себя и другихъ, что посту-
паютъ хорошо. Нельзя разумѣется оставаться въ такомъ
заблужденіи вѣчно, если же эти люди и продолжаютъ на-
мѣренно закрывать глаза на свое положеніе, то потому лишь,
что сами себѣ враги.
Здѣсь я прерву теоретическія разсужденія о занимающемъ
насъ предметѣ, во первыхъ потому, что не претендую на
особенную компетентность въ этой сферѣ и буду вполнѣ
доволенъ, если во мнѣ признаютъ, по крайней мѣрѣ, поря-
дочнаго практика; во вторыхъ же потому, что теоретиче-
скія разсужденія отнимаютъ очень много времени и мѣста.
Я не имѣю также намѣренія излагать тебѣ ученіе о долгѣ
вообще или по обычаю увѣщевать тебя, выясняя тебѣ всѣ
твои обязанности къ Богу, къ ближнему н къ самому себѣ.
— 340 —
Не хочу я этого не потому, что пренебрегаю подобнымъ
подраздѣленіемъ или считаю то, что могъ бы сказать по
этому поводу, значительно глубже и труднѣе для понима-
нія нежели прописная мораль учебника Балле, ♦) но по-
тому, что по моему, суть дѣла не въ многообразности и
сложности понятія «долгъ», а въ интенсивности человѣче-
скаго сознанія или чувства долга. Постигая значеніе подоб-
ной интенсивности, личность достигаетъ своей этической
зрѣлости, и выполненіе ею своего долга обусловливается уже
само собою. Суть не въ томъ, что бы человѣкъ могъ пере-
честь свои обязанности по пальцамъ, но въ томъ, чтобы
онъ разъ на всегда проникся чувствомъ долга вообще, чтобы
видѣлъ въ этомъ чувствѣ доказательство своего вѣчнаго
значенія, какъ человѣка. Я отнюдь не имѣю въ виду восхва-
лять здѣсь пресловутыхъ «людей долга», такъ же какъ и
не посовѣтую никому сдѣлаться буквоѣдомъ, но это не
мѣшаетъ мнѣ въ то же время питать увѣренность, что
человѣкъ, не постигшій значенія долга во всей его без-
конечности, можетъ быть лишь плохимъ человѣкомъ.
Поясню вышесказанное примѣромъ, который возьму изъ
впечатлѣній моего ранняго дѣтства. Мнѣ было всего пять
лѣтъ, когда меня отвели въ первый разъ въ школу. Подоб-
ное событіе не можетъ, безъ сомнѣнія, не произвести на
ребенка извѣстнаго впечатлѣнія, вопросъ однако въ томъ —
какого именно. Главную роль въ такихъ случаяхъ играетъ,
обыкновенно, любопытство ребенка, возбужденное уже за-
ранѣе смутными представленіями о томъ, что ожидаетъ его
въ школѣ. То же было и со мной; но всѣ впечатлѣнія,
вынесенныя мною изъ этого перваго посѣщенія школы,
стушевались передъ однимъ главнымъ: мнѣ задали выучить
къ слѣдующему разу десять строчекъ изъ учебника Балле,
и этотъ урокъ овладѣлъ всѣмъ моимъ существомъ. Я обла-
далъ въ дѣтствѣ счастливой памятью, и урокъ дался мнѣ
♦) Балле, составитель дѣтскаго учебника, содержащаго
наставленіе въ правилахъ вѣры.	Ііримѣч. иерѳв.
— 341 —
очень легко. Сестра прослушала меня нѣсколько разъ и
удостовѣрила, что я хорошо знаю его. Тѣмъ не менѣе,
улегшись въ постель, я еще разъ отвѣтилъ урокъ самому
себѣ и заснулъ съ твердымъ намѣреніемъ протвердить его
опять завтра утромъ, для чего и всталъ въ 5 часовъ. Все
это такъ живо сохранилось у меня въ памяти, точно про-
исходило только вчера. Мнѣ казалось тогда, что небо
обрушится на землю, если я не выучу своего урока; съ
другой стороны мнѣ казалось, что если бы даже и небо
обрушилось на землю, это ничуть не избавило бы меня
отъ моей обязанности выучить урокъ. Въ тѣ годы я имѣлъ
еще мало понятія о долгѣ вообще,—я еще не успѣлъ вы-
учить наизусть всей книги Балле—долгъ являлся мнѣ лишь
въ видѣ выполненія возложенной на меня обязанности—
выучить свой урокъ, и все же изъ моего отношенія къ
этой обязанности развилось и все мое послѣдующее эти-
ческое воззрѣніе на жизнь. Страстное рвеніе пяти лѣтняго
школьника, разумѣется, вызываетъ у меня теперь улыбку,
и всетаки я всегда скажу, что самымъ задушевнымъ моимъ
желаніемъ является желаніе сохранить въ себѣ такое
страстно - серьезное отношеніе къ своимъ обязанностямъ
на всю жизнь. Правда, задача жизни становится съ годами
яснѣе, но главную роль продолжаетъ въ жизни человѣка
играть энергія, страсть. Возникновеніемъ упомянутаго отно-
шенія къ своимъ обязанностямъ я былъ всецѣло обязанъ
моему отцу, и если бы даже не былъ обязанъ ему ничѣмъ
инымъ, одного этого было бы достаточно, чтобы я чувство-
валъ себя передъ нимъ въ неоплатномъ долгу. Главной
задачей воспитанія является поэтому, не сообщеніе ребенку
ті.хъ или другихъ знаній, но пробужденіе его сознанія и
энергіи. Ты часто говоришь о счастьи имѣть свѣтлый
умъ—никому не придетъ въ голову оспаривать это, но я
полагаю, что выработать въ себѣ такой умъ зависитъ отъ
воли самого человѣка. Были бы желаніе, энергія, страсть,
а съ ними человѣкъ достигнетъ всего. Возьмемъ примѣ-
ромъ молодую дѣвушку: какъ бы глупа, жеманна, болтлива
— 342 —
она ни была, стоитъ ей полюбить кого нибудь искренно,
и ты увидишь, какъ она разомъ поумнѣетъ, съ какимъ
ртомъ и находчивостью будетъ стараться узнать, отвѣчаютъ
ли ей взаимностью, и какъ, въ случаѣ счастливаго резуль-
тата, вся расцвѣтетъ обаятельной женственной прелестью,
а въ случаѣ несчастья, обнаружитъ острую прозорливость
и разсудительность.
Могу сказать, что на мою долю выпало въ этомъ отно-
шеніи счастливое дѣтство; я вынесъ изъ него массу этиче-
скихъ впечатлѣній. Позволяю себѣ поэтому немного остано-
виться на воспоминаніяхъ изъ этого счастливаго времени,
связаннаго и съ воспоминаніемъ объ отцѣ. Послѣднее
является самымъ дорогимъ для меня, и я воскрешаю его
недаромъ,—оно даетъ мнѣ лишній поводъ поподробнѣе
разъяснить мою мысль, что важно вообще развить въ себѣ
самое чувство долга, а не взвалить на себя возможно боль-
шее число различныхъ обязанностей. Въ тѣхъ же случаяхъ
когда проводится послѣдній взглядъ, личность Человѣче-
ская мельчаетъ и портится. Какъ сказано, на мою долю
выпало счастливое дѣтство: на мнѣ никогда не лежало
слишкомъ много обязанностей, но обыкновенно какая нибудь
одна, зато основательная. Послѣ двухлѣтняго пребыванія
въ школѣ, меня перевели въ классическую гимназію. Нача-
лась новая жизнь, но мною попрежнему руководило нрав-
ственное чувство долга, хотя свобоіы моей и не стѣснялъ
никто. Вращаясь въ кругу товарищей, я съ удивленіемъ
слушалъ ихъ жалобы на учителей и еще съ большимъ
удивленіемъ увидѣлъ, что одного изъ нихъ даже взяли изъ
гимназіи вслѣдствіе ссоры его съ учителемъ. Подобный
случай легко могъ повліять на меня самымъ гибельнымъ
образомъ, не будь я съ раннихъ лѣтъ проникнутъ яснымъ
сознаніемъ долга. Я зналъ, что долженъ былъ учиться и
учиться именно тамъ, куда меня отдали, я смотрѣлъ на
это, какъ на свой непреложный и неизмѣнный долгъ.
Подобный взглядъ обусловливался не только серьезньшъ
отношеніемъ къ вопросу о моемъ образованіи со стороны
— 343 —
моего отца, но, какъ сказано, и моимъ собственнымъ созна-
ніемъ долга, такъ что еслибы даже отецъ мой умеръ, и
заботы о моемъ воспитаніи пали на кого нибудь другаго,
кого, можно было бы уговорить взять меня изъ гимназіи,
я бы никогда не осмѣлился и выразить такого желанія:
мнѣ все казалось бы, что тѣнь отца сама явится проводить
меня въ гимназію; отецъ настолько успѣлъ развить во мнѣ
чувство долга, что я никогда бы не могъ простить себѣ
нарушенія его воли. Во всемъ остальномъ я пользовался
полной свободой; отъ меня требоваіось только посѣщеніе
гимназіи, самое же ученіе оставлялось на моей полной
отвѣтственности. Отдавъ меня въ гимназію и снабдивъ
всѣми нужными учебниками, отецъ мой сказалъ только:
«Вильгельмъ! Въ концѣ мѣсяца ты долженъ занять третье
мѣсто въ классѣ». Я былъ избавленъ отъ всякихъ нелѣ-
пыхъ требованій со стороны отца; онъ никогда не спраши-
валъ меня о моихъ урокахъ, не заставлялъ меня отвѣчать
ихъ ему, не заглядывалъ въ мои тетради, не указывалъ
мнѣ времени или срока занятій или отдыха и никогда не
усыплялъ моей ученической совѣсти дружескимъ поглажи-
ваньемъ по головкѣ и словами: <Ты, конечно, знаешь свои
уроки», какъ это дѣлаютъ многіе чадолюбивые родители.
Если мнѣ предстояло идти куда нибудь, онъ ограничивался
вопросомъ: «Есть ли у тебя время?»—рѣшеніе же вопроса
всецѣло предоставлялъ мнѣ самому и никогда не начиналъ
по этому поводу лишнихъ разговоровъ. Я вполнѣ увѣренъ
въ глубокомъ участіи, которое онъ принималъ во всемъ,
что касалось меня, но онъ никогда не давалъ мнѣ замѣ-
тить этого участія, желая дать мнѣ возможность развиваться
И зрѣть подъ собственной отвѣтственностью. Повторяю,
обязанности мои никогда не были особенно многочислен-
ными, а, между тѣмъ, сколькихъ дѣтей портятъ именно
тѣмъ, что взваливаютъ на ихъ слабыя плечи цѣлый ворохъ
обязанностей! Зато я и вынесъ изъ моего дѣтства глубокое
убѣжденіе въ томъ, что существуетъ нѣчто непреложное и
неизмѣнное, именуемое «долгомъ». Въ мое время и латин-
— 344 —
скую грамматику учили съ чувствомъ и съ толкомъ, о
какихъ теперь не имѣютъ понятія; такое изученіе ея и не
замедлило оказать на меня свое благотворное вліяніе, такъ
что если я вообще мало малъски способенъ мыслить фило-
софски, то обязанъ этимъ исключительно вышеупомяну-
тому вліянію. Безусловное уваженіе къ правилу, презритель-
ный взглядъ на исключенія съ ихъ жалкимъ существова-
ніемъ, справедливое гоненіе, которому они подвергались въ
моихъ тетрадяхъ, гдѣ ихъ безпощадно клеймили, — развѣ
все это не могло послужить достаточной основой для любаго
философскаго ученія? Глядя подъ тѣмъ же впечатлѣніемъ
на своего отца, я представлялъ его себѣ живымъ воплоще-
ніемъ правилъ, все же остальное, приходившее извнѣ и
несогласовавшееся съ его волей, причислялъ къ жалкимъ
исключеніямъ. На товарища своего, не поладившаго съ
учителемъ я поэтому тоже смотрѣлъ какъ на такое исклю-
ченіе, тѣмъ болѣе, что исторія его надѣлала много шума.
Дѣтскій ригоризмъ, съ которымъ я различалъ правила и
исключенія, какъ въ грамматикѣ, такъ и въ жизни, хотя
нѣсколько и сгладился съ годами, но тѣмъ не менѣе живъ
во мнѣ еще настолько, что я всегда могу выдвинуть его,
какъ орудіе борьбы съ тобою и тебѣ подобными людьми,
проповѣдующими, что вся суть въ исключеніяхъ, что пра-
вила существуютъ лишь для того, чтобы ярче выдѣлить
исключенія.
Итакъ, въ мои намѣренія не входитъ подробное разсмо-
трѣніе всего, что скрывается въ понятіи <долгъ»; конечно,
если бы я хотѣлъ дискредитировать это понятіе, истолковать
его въ отрицательномъ смыслѣ, задача моя была бы очень
легка, положительное же истолкованіе его, напротивъ, въ
высшей степени трудно и далѣе извѣстныхъ предѣловъ даже
невозможно. Поэтому я задался только цѣлью выяснить,
по мѣрѣ возможности, абсолютное значеніе долга въ связи
съ вѣчнымъ значеніемъ, которое пріобрѣтаетъ, благодаря
должному отношенію къ нему, самая личность человѣческая.
Какъ скоро личность найдетъ себя самое, пройдя черезъ
— 345 —
горнило истиннаго отчаянія, выберетъ себя самое въ абсо-
лютномъ смыслѣ, т. е. этически, и воистину раскается, она
будетъ видѣть свою жизненную задачу въ самоП себѣ и
сознательно возьметъ на себя вѣчную отвѣтственность за ея
выполненіе, т. е. постигнетъ абсолютное значеніе долга.
Посмотримъ же, какою является жизнь человѣку, смо-
трящему на нее съ этической точки зрѣнія. Ты и другіе
эстетики—вообще большіе охотники до классификаціи или
подраздѣленія людей; вы охотно признаете за этическимъ
взглядомъ на жизнь извѣстное значеніе, одобряете людей,
живущихъ ради исполненія долга, находите послѣднее вполнѣ
въ порядкѣ вещей, намекаете даже, что чѣмъ большее чи-
сло людей живетъ исключительно ради исполненія долга,
тѣмъ лучше, и зачастую встрѣчаете такихъ простодушныхъ
добряковъ, которые находятъ въ вашихъ рѣчахъ смыслъ,
несмотря на то, что онѣ, какъ и вообще весь взглядъ скеп-
тиковъ на жизнь, просто безсмысленны. Сами же вы не
желаете имѣть съ этикой никакого дѣла, такъ какъ по ва-
шему мнѣнію это значило бы лишить свою жизнь всякаго
значенія и прежде всего красоты; вы утверждаете, что все
этическое слишкомъ сильно расходится со всѣмъ эстети-
ческимъ, и поэтому тамъ, гдѣ появляется первое, нѣтъ уже
мѣста для втораго. Допустивъ даже, что вы правы, допу-
стивъ, что дѣло дѣйствительно обстоитъ такимъ образомъ,
я бы всетаки ни минуты не колебался въ выборѣ, сознаніе
само подсказало бы мнѣ, что я долженъ выбрать. Къ та-
кому сознанію приводитъ человѣка истинное отчаяніе, че-
резъ которое долженъ пройти всякій; если же этого не слу-
чится, если человѣкъ и, переживъ отчаяніе, всетаки не
придетъ къ такому сознанію, то значитъ отчаяніе его не
было истиннымъ, и онъ не выбралъ себя самого въ эти-
ческомъ смыслѣ. Дѣло, однако, въ томъ, что ничего подоб-
наго допустить нельзя, такъ какъ отчаяніе означаетъ не
разрывъ съ эстетическимъ, а лишь извѣстную метаморфозу:
ничто не уничтожается въ жизни человѣка, но лишь прояс-
няется, получаетъ новое, высшее освѣщеніе. Лишь этиче-
— 346 —
скій взглядъ на жизнь можетъ сообщить этой послѣдней
истинную красоту, правдивость, значеніе и устойчивость;
лишь, живя этически, человѣкъ ведетъ жизнь полную кра-
соты, правдивости, значенія и увѣренности; лишь въ эти-
ческомъ взглядѣ на жизнь можно найти успокоеніе отъ му-
чительныхъ соьгнѣній въ своихъ личныхъ и чужихъ пра-
вахъ на жизнь и счастье. Хотя сомнѣнія эти и затроги-
ваютъ двѣ совершенно различныя области, они, какъ ска-
зано, уничтожаются однимъ и тѣмъ же—этическимъ взгля-
домъ на жизнь, такъ какъ первоисточникомъ ихъ служитъ
въ сущности одно и то же чувство — самолюбіе человѣка:
человѣку вообще свойственно предъявлять тѣ же требова-
нія относительно себя самого, какъ и относительно дру-
гихъ людей. И это имѣетъ, по моему, большое значеніе.
Если бы эстетикъ не былъ эгоистомъ, онъ бы долженъ
былъ, въ случаѣ особеннаго счастья или милости къ нему
судьбы, придти въ отчаяніе, такъ какъ ему пришлось бы
сказать себѣ: «исключительное счастье, выпавшее на мою
долю, не можетъ уже выпасть на долю кого либо другаго,
и никто не можетъ также добиться его собственными уси-
ліями». Ему бы вѣчно пришлось бояться вопросовъ людей
о томъ, въ чемъ онъ нашелъ свое счастье, такъ какъ ис-
ключительность его счастья должна была бы убѣдить лю-
дей въ недоступности его для нихъ. Будь поэтому у такого
счастливца побольше сочувствія къ людямъ, онъ бы не
успокоился до тѣхъ поръ, пока не нашелъ бы иную выс-
шую точку зрѣнія, нежели эстетическая. Найдя же такую,
человѣкъ пересталъ бы бояться говорить о своемъ счастьи,
такъ какъ всегда могъ бы заключить свою рѣчь такимъ
выводомъ, который бы абсолютно примирилъ съ нимъ всѣхъ
и каждаго, все человѣчество.
Но остановимся теперь на категоріи, на которую предъ-
являеть свои исключительныя требованія эстетикъ—на кра-
сотѣ. «Этическое отношеніе къ жизни лишаетъ ее всякой
прелести и красоты», говоришь ты: «радость, счастье, без-
печность и красота эстетической жизни замѣняются суровой
— И7 —
преданностью долгу, благонамѣренной добросовѣстностью,
непрерывнымъ и неустаннымъ усердіемъ». Если бы мы вели
съ тобою личную бесѣду, я попросилъ бы тебя дать мнѣ
опредѣленіе прекраснаго, которое бы и послужило исход-
нымъ пунктомъ моего дальнѣйшаго разсужденія; въ данномъ
случаѣ мнѣ, однако, приходится взять это на себя, и я
воспользуюсь твоимъ обычнымъ опредѣленіемъ. Вотъ оно:
«гПрекрасное есть нѣчто самодовлѣющее, существующее само
по себѣ и для себя».
Въ примѣръ ты приводишь молодую, прекрасную, весе-
лую, безпечную и счастливую дѣвушку и говоришь: «Въ ней
все гармонія, все красота, она представляетъ собою совершен-
нѣйшее твореніе на землѣ, и глупо спрашивать для чего
она существуетъ,—она существуетъ сама по себѣ и для
себя, ея цѣль въ ней самой, въ ея красотѣ». Не стану
дразнить тебя возраженіями или вопросами вродѣ того, что
дѣйствительно ли полезно для молодой дѣвушки существо-
вать самой по себѣ и для себя, или не польстилъ ли ты
тутъ самому себѣ, лаская себя увѣренностью, что въ случаѣ,
если бы тебѣ удалось развить свой взглядъ на божествен-
ность существа такой дѣвушки передъ ней самой, она въ
концѣ концовъ впала бы въ ошибку и повѣрила, что суще-
ствуетъ исключительно для того, чтобы слушать твои ин-
синуаціи?
Прекрасна и самодовлѣюща по твоему и природа, и ты опол-
чаешься противъ каждаго, кто стремится опредѣлить ея
цѣль иначе. Не стану и тутъ огорчать тебя замѣчаніемъ,
что природа какъ разъ и существуетъ не для себя самой,
а для другпхъ. Говоря затѣмъ о поэзіи и объ искусствѣ
вообще, ты восклицаешь вмѣстѣ съ поэтомъ: «ргосиі о рго-
сиі езіе ргоГапі»*), разумѣя подъ профанами всѣхъ, кто унижаетъ
поэзію и искусство, ставя ихъ цѣль внѣ ихъ самихъ. Что
касается поэзіи и искусства, я напомню тебѣ ранѣе выска-
занный мною взглядъ: не въ нихъ можетъ человѣкъ найти
•) Прочь, о прочь, профаны!
— 348 —
полное примиреніе съ жизнью. Кромѣ того, хватаясь за
поэзію и искусство, ты теряешь изъ виду дѣйствительность,
а объ ней то собственно мы и ведемъ нашу рѣчь. Возвра-
щаясь же къ этой дѣйствительности, ты, конечно, видишь
и самъ, что, примѣняя къ жизни строгія требованія искус-
ства во всей ихъ полнотѣ, врядъ ли много найдешь въ
жизни прекраснаго, а поэтому и придаешь прекрасному иное
значеніе. Красота, о которой ты говоришь, есть красота
индивидуальная. Ты разсматриваешь каждаго отдѣльнаго
человѣка, какъ маленькій моментъ цѣлаго, разсматриваешь
его, согласно его индивидуалъны.хгъ свойствамъ и качествамъ,
благодаря чему все, даже самое случайное и ничтожное въ
жизни, получаетъ въ твоихъ глазахъ особое значеніе, а
самая жизнь отпечатокъ красоты. Итакъ, гы смотришь на
отдѣльнаго человѣка, какъ на моментъ. Но прекрасное, по
твоимъ же собственнымъ словамъ, существуетъ само но себѣ
и для себя, имѣетъ свою цѣль въ самомъ себѣ, а разъ
человѣкъ является только моментомъ, онъ уже имѣетъ свою
цѣль не въ самомъ себѣ, а внѣ себя. Выходитъ, что, если
цѣлое и является прекраснымъ, то нельзя сказать того же
объ отдѣльныхъ частяхъ его. Возьмемъ теперь твою соб-
ственную жизнь. Развѣ цѣль ея вь ней самой? Я не берусь
рѣшать тутъ вопроса, вправѣ ли вообще человѣкъ вести
такую исключительно созерцательную жизнь, но положимъ
что такъ—ты существуешь то іько для того, чтобы созер-
цать все остальное; что же изъ эго го слѣдуетъ? То, что
цѣль твоей жизни все-таки не въ тебѣ самомь, а внѣ тебя.
Только въ томъ случаѣ, если отдѣльный человѣкъ, являясь
моментомъ, олицетворяетъ въ себѣ въ то же время и цѣлое,
только въ этомъ случаѣ ты можешь разсматривай» его жизнь
съ точки зрѣнія красоты; разъ же ты разсматриваешь ее
такъ, ты уже смотришь на человѣка съ этической точки
зрѣнія, го есть, разсматриваешь его жизнь, какъ проявле-
ніе свободной воли. Напротивъ, какими бы особенными
индивидуальными свойствами не обладалъ отдѣльный чело-
вѣкъ, разъ смотришь на эти свойства съ точки зрѣнія не
— 349 —
обходимости, человѣкъ этотъ является только моментомъ и
жизнь его лишена красоты Твое опредѣленіе прекраснаго,
сводящееся къ тому, что прекрасное имѣетъ свою цѣль въ
самомъ себѣ, и приводимые тобою примѣры такого само-
довлѣющаго прекраснаго: молодая дѣвушка, природа, тво-
ренія искусства,—все это по моему, однѣ иллюзіи. Вездѣ,
гдѣ только рѣчь идетъ о цѣли, должно подразумѣваться и
движеніе,—представляя себѣ цѣль, я въ то же время пред-
ставляю себѣ и движеніе; даже, если я представляю себѣ
человѣка у цѣли, я всетаки представляю себѣ движеніе, такъ
какъ не забываю, что цѣли можно достигнуть лишь посред-
ствомъ движенія. Тому же, что ты называешь прекраснымъ,
очевидно не достаетъ движенія: прекрасное въ природѣ
прекрасно разъ на всегда; то же приходится сказать и от-
носительно твореній искусства: когда я разсматриваю ихъ
и проникаю моей мыслью ихъ мысль, движеніе происходитъ въ
сущности во мнѣ самомъ, а не въ нихъ. Поэтому ты можешь,
пожалуй, быть правымъ, доказывая, что прекрасное имѣетъ
свою цѣль въ самомъ себѣ, но вся бѣда въ томъ, что ты
примѣняешь это положеніе не такъ, какъ слѣдуетъ, вслѣд-
ствіи чего оно и пріобрѣтаетъ огрицательное значеніе, сво-
дящееся къ тому, что «прекрасное не существуетъ ни дія чего
другаго, кромѣ самого себя*. Тебѣ нельзя также восполь-
зоваться другимъ одноэначущимъ выраженіемъ, остано-
виться на томъ, что прекрасное, о которомъ говоришь ты,
имѣетъ свою внутреннюю, то есть, постоянную цѣль: разъ
ты скажешь это, ты долженъ будешь потребовать отъ пре-
краснаго движенія, исторіи, а этимъ уже перешагнешь за
предѣлы природы и искусства и вегупишь въ область сво-
боды, черезъ нее же и въ область этики.
Поставленное мною разъ навсегда положеніе, что инди-
видуумъ имѣетъ свою цѣль въ самомъ себѣ, не должно
истолковываться превратно, въ томъ смыслѣ, что я будто
бы ставлю индивидуума центромъ или полагаю, что инди-
видуумъ можетъ удовольствоваться самимъ собою въ аб-
страктномъ смыслѣ. При абстрактномъ взглядѣ на жизнь
- 350 —
п ея цѣли не можетъ бытъ никакого движенія. Индиви-
дуумъ дѣйствительно имѣетъ свою цѣль въ самомъ себѣ,
но эта внутренняя его цѣль—онъ самъ, его * я», которое онъ
стремится обрѣсти и которое такимъ образомъ является
не абстрактомъ, но абсолютной конкретностью. Въ своемъ
стремленіи обрѣсти свое «я>, въ своемъ движеніи къ цѣли,
индивидуумъ не можетъ уже отнестись къ міру отрицательно,—
въ такомъ случаѣ его «я» стало бы абстрактомъ и оста-
лось бы имъ, а между тѣмъ оно должно, напротивъ, про-
ясниться во всей своей конкретности; къ этой же конкрет-
ности и принадлежатъ тѣ факторы, посредствомъ которыхъ
человѣкъ принимаетъ въ окружающей его жизни дѣятель-
ное участіе. Исходнымъ пунктомъ движенія является та-
кимъ образомъ собственное «я» индивидуума, конечной
цѣлью его — то же самое «я», а ареной движенія —внѣш-
ній міръ, окружающій индивидуума. Въ жизни такого инди-
видуума будетъ, слѣдовательно, движеніе и движеніе дѣйст-
вительное, — оно вѣдь обусловливается свободнымъ выбо-
ромъ индивидуума, а, такъ какъ оно къ тому же имѣетъ
постоянную цѣль, то жизнь даннаго индивидуума и можно
разсматривать съ точки зрѣнія красоты.
Повторяю, лишь смотря на жизнь съ этической точки
зрѣнія, разсматриваешь ее въ то же время съ точки зрѣнія
красоты; это положеніе я могу между прочимъ примѣнить
и къ моей собственной жизни. Если ты скажешь мнѣ, что
такая красота невидима, я отвѣчу тебѣ: въ извѣстномъ
смыслѣ это такъ, въ другомъ — нѣтъ: ее можно видѣть,
она оставляетъ свои слѣды въ исторіи; она, слѣдовательно,
видима въ томъ же смыслѣ, въ какомъ говорятъ: Іадиеге, иі
ѵЫеат Іе *). Я, пожалуй, соглашусь съ тѣмъ, что я не вижу
пока осуществленія той красоты, за которую борюсь въ
жизни, но и то лишь опять таки въ извѣстномъ смыслѣ;
я могу прозрѣть ее своими духовными очами, если только
захочу и если у меня хватитъ на это мужества; безъ му-
♦) Говори, что бы я видѣлъ тебя.
— 351 —
жества же нельзя увидѣть ничего вѣчнаго, ничего пре-
краснаго.
Смотря на жизнь съ этической точки зрѣнія, я раз-
сматриваю ее съ точки зрѣнія красоты, и жизнь стано-
вится для меня обильнымъ источникомъ этой красоты, а
не скуднымъ, какимъ она является въ сущности для тебя.
Мнѣ поэтому не нужно рыскать, отыскивая ее, по всей
странѣ, или гранитъ тротуары по улицамъ нашего города,
не нужно много судить, да рядить. Да у меня нѣть и вре-
мени для этого, — мой взглядъ на жизнь, правда, радо-
стенъ, но въ то же время и серьезенъ, такъ что дѣла у
меня всегда вдоволь. Если же у меня иногда и выдастся
свободный часокъ, я становлюсь у окошка п смотрю на
людей, причемъ разсматриваю каждаго изъ нихъ съ точки
зрѣнія красоты. Да, каждаго, какъ бы ничтоженъ или не-
значителенъ онъ ни былъ: я вѣдь вижу въ немъ не только
отдѣльнаго человѣка, но и извѣстное воплощеніе общече-
ловѣческаго. Я вижу въ немъ индивидуума, имѣющаго свою
собственную, опредѣленную цѣль въ жизни, цѣль, когорая
не находится въ какомъ нибудь другомъ человѣкѣ, а въ
немъ самомъ, будь онъ хоть послѣднимъ изъ послѣднихъ.
Онъ имѣетъ эту цѣль въ самомъ себѣ, онъ осуществляетъ
свою задачу, свое назначеніе, онъ борется и побѣждаетъ —
да, все это вижу я: мужественный человѣкъ не видитъ при-
зраковъ, но видитъ, напротивъ, героевъ-побѣдителей, тогда
какъ трусъ не видитъ героевъ, а лишь одни призраки. Онъ
долженъ побѣдить, — я увѣренъ въ этомъ — и потому борьба
его прекрасна. Я вообще не охотникъ бороться, по крайней
мѣрѣ съ другими людьми, но гы можешь быть увѣреннымъ,
что за вѣру мою въ торжество и побѣду прекраснаго на землѣ я
буду бороться на жизнь и на смерть; никто и ничто въ
мірѣ не отниметъ у меня э.ой вѣры; ея не выманятъ у меня
мольбами, не вырвутъ силой, я не разстаиусъ съ ней ни за
что на свѣтѣ, сулите мнѣ взамѣнъ хоть весь міръ: по-
терявъ мою вѣру, я ьсе равно потерялъ бы весь міръ. Бла-
годаря этой вѣрѣ, я вижу красоту жизни, красоту, въ ко-
— 352 —
торой нѣть ни малѣйшей примѣси горечи или унынія, не-
разлучныхъ съ. красотами природы или искусства, нераз-
лучныхъ даже съ вѣчной юностью боговъ прекрасной Греціи;
красота, которую я прозрѣваю своимъ умственнымъ взоромъ,
радостна, побѣдоносна и могуча, и она покоритъ весь
міръ! Эту красоту я вижу повсюду, даже тамъ, гдѣ твой
взоръ не видитъ ничего.
Остановись на минуту у моего окна. Мимо проходитъ
молодая дѣвушка. Помнишь, мы встрѣтили ее какъ то разъ
на улицѣ. «Она не красива»—сказалъ ты, но, вглядѣвшись
въ нее попристальнѣе, узналъ ее и добавилъ: «нѣсколько
лѣтъ тому назадъ она была удивительной красавицей, ца-
рицей всѣхъ баловъ; потомъ съ ней приключилась какая то
любовная исторія; что тамъ вышло—не знаю, но она, какъ
видно, приняла все это черезчуръ близко къ сердцу, захи-
рѣла, завяла, и всю красоту ея какъ рукой сняло. Однимъ
словомъ, она была когда то хороша, теперь не хороша, —
вотъ и дѣло съ концомъэ. Вотъ что называется смотрѣть
на жизнь съ точки зрѣнія красоты! Въ моихъ же глазахъ
эта дѣвушка не только ничего не потеряла, но стала еще
прекраснѣе прежняго. Твое воззрѣніе на красоту жизни
имѣетъ, по моему, большое сходство съ той жизнерадост-
ностью, которой отличались времена процвѣтанія застоль-
ныхъ пѣсенокъ, вродѣ нижеслѣдующей:
Кто-бъ согласился въ мірѣ жить,
Не будь въ немъ гроздій винограда?
Скажи, мудрецъ, къ чему любить
И за страданье гдѣ награда?
Ты слышишь, жалкій родъ людской
Оть сѣвера до юга стонетъ,
II всѣ надежды рокъ хоронитъ,
Засыпавъ черною землеп!
Скорѣй вина! Друзья, смѣлѣе!
Пусть будетъ веселъ шумный пиръ,
Мы будемъ пить, съ виномъ скорѣе
Забудемъ этотъ скорбный міръ! *).
*) Переводъ Е. Морозова.
.КИРКвГОРЬ".
— 353 —
23
Взглянемъ же теперь по ближе на нѣкоторыя житейскія
отношенія, особенно на тѣ изъ нихъ, въ которыхъ эстети-
ческое воззрѣніе сталкивается съ этическимъ, и обсудимъ,
дѣйствительно ли и въ какой именно степени лишаетъ по-
слѣднее нашу жизнь красоты или не придаетъ ли оно ей
скорѣе высшую совершеннѣйшую красоту? Возьму для при-
мѣра перваго встрѣчнаго индивидуума; съ одной стороны
онъ похожъ на большинство людей, съ другой онъ изобра-
жаетъ собою извѣстную опредѣленную индивидуальность.
Посмотримъ на дѣло совершенно прозаически. Человѣкъ
этотъ долженъ жить, то есть: ѣсть, пить, одѣваться и т. д.,
иначе говоря, долженъ имѣть средства къ существованію.
Обратись онъ за свѣдѣніями о томъ, какъ нужно вообще
устроиться въ жизни, къ эстетику, послѣдній не оставитъ
его вопроса безъ отвѣта и, пожалуй, скажетъ: «Для того,
чтобы устроиться мало-мальски сносно, одинокій человѣкъ
долженъ располагать годовымъ доходомъ вь 3000; если онъ
располагаетъ 4000 — проживетъ и ихъ; вздумаетъ же же-
ниться, ему нужно, покрайней мѣрѣ бооо. Деньги есть и
будутъ пегѵиз сегит §сгеіі(1агит, настоящимъ сопсііііо зіпе цаа
поп. Я хоть и восхищаюсь поэтическими описаніями скром-
ной жизни бѣдняковъ и охотно читаю эти идилліи, но вести
такую жизнь самому..? Нѣтъ, это скоро наскучить! Тотъ,
кто принужденъ влачить подобное существованіе, не поль-
зуется благами жизни и въ половину противъ того, у кого
есть деньги и кто спокойно и безмятежно можетъ почиты-
вать упомянутыя произведенія поэтовъ. Деньги одно изъ
непремѣнныхъ условій жизни. Бѣднякъ исключается изъ
числа патриціевъ и навѣкъ остается плебеемъ. Итакъ, деньги
имѣютъ огромное и абсолю ное значеніе, но изъ этого еще
не слѣдуетъ, что всякій у кого онѣ есть, умѣетъ пользо-
ваться ими. Люди, постигшіе это искусство, являются по-
этому истыми избранниками среди патриціевъ».
Къ чему бы однако послужило подобное разъясненіе на-
шему герою? Слушая эти мудрыя сентенціи, онъ бы чув-
ствовалъ себя въ положеніи воробья, котораго заставляютъ
— 354 —
танцовать торжественный полонезъ. Скажи же онъ эстетику:
«Все это хорошо, да у меня не только что 3000 или босо
годоваго дохода, а и крѣпкихъ сапогъ на ногахъ нѣтъ»,—
эстетикъ, вѣроятно, пожалъ би плечами и отвѣтилъ: <Это
дѣло другое, тогда у васъ въ перспективѣ только рабочій
домъ». Впрочемъ, если у эстетика очень доброе сердце,
онъ, пожалуй, еще разъ позоветъ къ себѣ бѣднягу и ска-
жетъ ему: «Я не хочу обезокуражить васъ вконецъ, не
указавъ вамъ на самыя крайнія средства, которыми не слѣ-
дуетъ пренебрегать и которыя слѣдуетъ испытать прежде,
нежели окончательно распроститься съ радостями! жизни,
перестать дышать, полною грудью, надѣть смирительную
рубашку и т. п. Вотъ эти средства: постарайтесь же-
ниться на богатой, попробуйте счастья въ лотерею,
эмигрируйте въ Америку, посвятите нѣсколько лѣтъ на
то, чтобы накопить денегъ, или, наконецъ, постарай-
тесь попасть въ милость къ одинокому богачу-старику и
сдѣлаться «го наслѣдникомъ. Теперь пока наши дороги
расходятся, но разбогатѣйте, и вы всегда найдете во мнѣ
друга, который съумѣетъ позабыть о томъ времени, когда
вы были бѣднякомъ». Вычеркивать съ такимъ холоднымъ
равнодушіемъ изъ жизненнаго обихода бѣдняка всякую
радость,—какое ужасное, безсердечное отношеніе къ жизни!
А такъ вѣдь относятся къ ней всѣ денежные мѣшки; по
ихъ мнѣнію, безъ денегъ нѣтъ и радости въ жизни. Если
бы я вздумалъ смѣшать тебя съ подобными людьмии при-
писать тебѣ упомянутыя мысли или слова, я былъ бы силь-
но неправъ передъ тобою. Съ одной стороны у тебя слиш-
комъ доброе сердце, чтобы ты могъ питать въ себѣ такія
мысли, съ другой Гстороны ты слишкомъ сострадателенъ,
чтобы высказать ихъ, еслибы даже онѣ и были у тебя.
Я не хочу сказать этимъ, что бѣднякъ, не имѣющій денегъ,
нуждается въ подобномъ состраданіи, но, по моему, первымъ
и наименьшимъ требованіемъ, которое должно быть предъ-
явлено человѣку обезпеченному, это требованіе не гордиться
своей обезпеченностью и не оскорблять людей, менѣе обез-
— 365 —
•23*
печенныхъ. Пусть себѣ человѣкъ будетъ гордымъ, Богъ съ
нимъ; лучше бы, конечно, еслибъ онъ вообще не гордился
ничѣмъ, но разъ это такъ — дѣлать нечего, съ этимъ еще
можно помириться, лишь бы только онъ не гордился сво-
имъ богатствомъ: ничто такъ не унижаетъ человѣка!
Повторяю, ты не принадлежишь къ упомянутымъ эстети-
камъ,—ты только привыкъ имѣть деньги и умѣешь цѣнить
ихъ, но никогда не оскорбляешь никого и даже помогаешь,
гдѣ только можешь, такъ что твои проклятія бѣдности вы-
зываются лишь симпатіей къ бѣднякамъ, а твои насмѣшки
относятся не къ самимъ людямъ, но къ существующему
порядку вещей, которымъ разъ навсегда обусловлено ма-
терьяльное неравенство людей. «Прометей и Эпиметей» —
говоришь ты—«были несомнѣнно очень умны, тѣмъ удиви-
тельнѣе ихъ недогадливость: изливъ на человѣка такія щед-
роты, они не надѣлили его вь придачу деньгами! > Да если-
бы ты присутствовалъ при этомъ случаѣ, ты не замедлилъ
бы выступить впередъ съ такой рѣчью: «Добрые боги! Спа-
сибо вамъ за всѣ ваши щедроты! Но простите мнѣ мою
откровенность: вы плохо знаете жизнь и свѣтъ! Человѣку
вашему не быть счастливымъ, — ему недостаетъ для этого
еще одного: денегъ! Какой толкъ изъ того, что онъ соз-
данъ господиномъ природы, если у него н Ьтъ времени вла-
ствовать надъ нею? На что это похоже, выталкивать такое
совершенное твореніе на бѣлый свѣтъ для того, чтобы оно
металось въ немъ, какъ угорѣлое, гоняясь за кускомъ хлѣба?
Можно ли такъ поступать съ человѣкомъ?!» 11 Богъ знаетъ,
что бы ты насказалъ имъ еще; раз ь попавъ на эту тэму, ты
вообще не скоро останавливаешься, — у тебя вѣдь неисто-
щимый запасъ разсужденій, остроумныхъ сравненій, замѣ-
чаній, главное же—насмѣшекъ. Тебѣ, вѣроятно, не прихо-
дитъ на умъ, что твое насмѣшливое отношеніе къ серьез-
нымъ вопросамъ можетъ соблазнить кого нибудь или на-
нести кому нибудь непоправимый вредъ. Тебѣ не приходитъ
въ голову, что человѣкъ, и безъ того неохотно несущій
бремя жизни, увлечется твоимъ страстнымъ остроуміемъ,
— 356 —
твоими вызванными сочувствіемъ къ его судьбѣ насмѣш-
ками и станетъ нести это бремя еше съ большимъ нетер-
пѣніемъ и даже озлобленіемъ? Не мѣшало бы тебѣ принять
все это къ свѣдѣнію и быть осторожнѣе.
Итакъ, не у эстетика получитъ нашъ герой нужныя ему
свѣдѣнія. Послушаемъ-же, что отвѣтилъ бы ему этикъ:
«долгъ каждаго человѣка—въ потѣ лица зарабатывать себѣ
средства къ жизни». Услышавъ такой отвѣтъ, ты, вѣроятно,
сказалъ бы: «Долгъ! долгъ! Старая и скучная исторія! Опять
это вѣчное подтягиванье и урѣзыванье себя и своихъ
потребностей!» Потрудись, однако, припомнить, что у нашего
героя нѣтъ денегъ, что безсердечный эстетикъ не нашелъ
чѣмъ подѣлиться съ нимъ и что и у тебя самого нѣтъ
лишнихъ средствъ, чтобы обезпечить его будущее. Что же
изъ этого слѣдуетъ? То, что если герой нашъ не взду-
маетъ сѣсть сложа руки и мечтать о томъ, чтд бы онъ
сдѣлалъ съ деньгами, будь онѣ у него, ему поневолѣ при-
дется искать иного исхода, нежели указанный эстетикомъ.
Ты долженъ также согласиться, что этикъ, указывая ему
на долгъ, говоритъ вполнѣ серьезно, а не обращается съ
нимъ, какъ съ какимъ то несчастнымъ исключеніемъ, нуж-
дающимся въ утѣшеніи банальными фразами, вродѣ: «что
дѣлать, такая ужъ ваша судьба, примиритесь съ ней! > Этикъ,
напротивь, видитъ исключеніе въ эстетикѣ, иначе бы онъ
не сказалъ, что долгъ каждаго человѣка трудиться; эсте-
тикъ не трудится и не считаетъ нужнымъ трудиться, слѣ-
довательно онъ—исключеніе; быть же исключеніемъ, какъ
сказано раньше, унизительно для человѣка. Поэтому и
богатство, если посмотрѣть на дѣло съ этической точки
зрѣнія, является униженіемъ для человѣка,—всякое особое
преимущество низводитъ человѣка въ разрядъ исключеній,
или унижаетъ его. Держась этической точки зрѣнія, чело-
вѣкъ не станетъ такимъ образомъ ни завидовать преиму-
ществамъ другихъ, ни гордиться своими собственными, ни
наконецъ стыдиться ихъ, такъ какъ будетъ видѣть въ нихъ
лишь выраженіе возложенной на негосвыше отвѣтственности.
— 357 —
Если же этикъ, у котораго нашъ герой нашелъ совѣтъ,
самъ знаетъ, что значитъ зарабатывать себѣ средства къ
жизни трудомъ, его слова пріобрѣтаютъ тѣмъ большій вѣсъ.
Вообще желательно, чтобы люди имѣли въ этомъ отноше-
ніи побольше мужества: вѣдь причиной того, что такъ часто
слышатся эти громкія презрѣнныя рѣчи о всемогуществѣ
и міровомъ значеніи денегъ; является до нѣкоторой степени
недостатокъ этическаго мужества у людей трудолюбивыхъ,
но стѣсняющихся громко указывать на великое значеніе
труда, а также недостатокъ у нихъ этическаго убѣжденія
въ этомъ значеніи. Вѣдь если кто больше всего вредитъ
браку, такъ это не обольстители, а трусливые супруги. То
же самое и относительно труда. Упомянутыя рѣчи о день-
гахъ не приносятъ еше такого вреда, какъ малодушіе людей,
которые то вмѣняютъ себѣ свое трудолюбіе въ заслугу, та
вдругъ начинаютъ жаловаться на свою долю и говорить,
что выше и лучше всего это всетаки быть независимымъ.
Какого же уваженія къ жизни можно требовать оть моло-
даго человѣка, наслушавшагося оть старшихъ такихъ рѣчей?
Вопросъ о томъ, можно ли представить себѣ такой по-
рядокъ вещей, при которомъ люди были бы избавлены отъ
необходимости зарабатывать себѣ средства къ жизни тру-
домъ, есть въ сущности вопросъ праздный, такъ какъ онъ
касается воображаемой, а не данной дѣйствительности.
Тѣмъ не менѣе онъ является попыткой умалить значеніе
этическаго воззрѣнія на жизнь. Если бы совершенство
жизни выражалось отсутствіемъ необходимости труда, тогда,
разумѣется, наиболѣе совершенною считалась бы жизнь
избавленного оть этой необходимости празднаго человѣка;
тогда долгъ человѣка трудиться былъ бы лишь печаль-
ной необходимостью, а вслѣдствіе этого и < долгъ» лишился
бы своего «общечеловѣческаго)' совершеннаго значенія,
сохраняя лишь одно обыденное, частное. Поэтому то я съ
такой увѣренностью и говорю, что отсутствіе необходимо-
сти трудиться свидѣтельствуетъ, напротивъ, о несовершен-
ствѣ жизни: вѣдь чѣмъ ниже та ступень развитія, на кото-
— 358 —
рой стоитъ человѣкъ, тѣмъ меньше для него необходимости
трудиться, наоборотъ, чѣмъ выше—тѣмъ сильнѣе выступаетъ
и эта необходимость. Долгъ человѣка зарабатывать себѣ сред-
ства къ жизни трудомъ именно служитъ выраженіемъ общечѣ-
ловѣчсскаго: съ одной стороны выраженіемъ общечеловѣче-
ской обязанности, а съ другой—свободы. Вѣдь именно трудъ
освобождаетъ человѣка, дѣлаетъ его господиномъ природы;
благодаря труду, человѣкъ становится выше природы.
Или можетъ быть необходимость зарабатывать себѣ
средства къ жизни трудомъ лишаетъ жизнь красоты? Этотъ
вопросъ опять заставляетъ насъ вернуться къ занимавшему
уже насъ выше вопросу о томъ, что слѣдуетъ нодразумѣвать
подъ красотой жизни? Прекрасное зрѣлище представляютъ
полевыя лиліи, которыя не трудятся, не прядутъ, а одѣва-
ются такъ, какъ не одѣвался и Соломонъ во всей славѣ
своей. Прекрасное зрѣлище представляютъ и птицы небесныя,
которыя не сѣютъ, не жнутъ, а сыты бываютъ, и Адамъ
съ Евой въ раю, но еще болѣе прекрасное зрѣлище пред-
ставляетъ человѣкъ, добывающій себѣ все необходимое
своимъ трудомъ. Хорошо, если Провидѣніе милосердно
питаетъ все живущее и заботится о немъ, но еще лучше,
если человѣкъ самъ является какъ бы своимъ собственнымъ
Провидѣніемъ. Тѣмъ то вѣдь человѣкъ и великъ, тѣмъ то
онъ и возвышается надъ всѣмъ остальнымъ твореніемъ,
что онъ можетъ самъ заботиться о себѣ. Итакъ, способ-
ность человѣка трудиться является выраженіемъ его совер-
шенства въ ряду другихъ твореній; высшимъ же выраженіемъ
этого совершенства является, то, что трудъ вмѣненъ чело-
вѣку въ долгъ.
II вотъ, если герой нашъ усвоитъ себѣ вышеприведен-
ное воззрѣніе, онъ не станетъ желать себѣ нежданнаго,
негаданнаго богатства, которое бы свалилось на него съ
неба, не будетъ заблуждаться относительно цѣли и зна-
ченія жизни, пойметъ, какъ прекрасно зарабатывать себѣ
средства къ жизни трудомъ, увидитъ въ трудѣ свидѣтель-
ство человѣческаго достоинства, пойметъ, что вѣчная празд-
— 359 —
ноетъ растенія, которое не можетъ трудиться, не совершен-
ство, а недостатокъ. Онъ не будетъ также искать дружбы
упомянутаго богача эстетика,—онъ будетъ трезво смотрѣть
на жизнь, будетъ ясно понимать, въ чемъ именно заклю-
чается величіе жизни и человѣка, и не позволитъ высоко-
мѣрнымъ денежнымъ мѣшкамъ запугать себя мнимымъ зна-
ченіемъ богатства.
Замѣчательно, я знавалъ многихъ людей, радостно
сознававшихъ значеніе труда, довольныхъ своимъ трудомъ,
счастливыхъ своимъ скромнымъ матеріальнымъ положеніемъ,
но не имѣвшихъ мужества сознаться въ этомъ. Если захо-
дилъ разговоръ о ихъ потребностяхъ, они всегда стара-
лись преувеличить ихъ въ сравненіи съ своими дѣйстви-
тельными, а также никогда не хотѣли сознаться въ своемъ
истинномъ трудолюбіи, какъ будто нуждаться во многомъ,
или быть празднымъ коптителемъ неба достойнѣе и по-
четнѣе, нежели довольствоваться малымъ и трудиться! Какъ
рѣдко вообще можно встрѣтить людей, которые бы спо-
койно и съ достоинствомъ сказали: я не дѣлаю того то
или того то потому, что мои средства не позволяютъ этого.
Всѣ они, напротивъ, поступаютъ такъ, какъ будто у нихъ
совѣсть нечиста, и они боятся насмѣшливаго напоминанія
о лисицѣ и виноградѣ. Такимъ то образомъ и уничтожается
или низводится къ нулю значеніе истинныхъ добродѣтелей:
если люди не цѣнятъ умѣренности и скромности, если
думаютъ, что умѣренными и скромными заставляетъ быть
одна необходимость, то зачѣмъ имъ и стараться быть
такими? Между тѣмъ, развѣ нельзя быть умѣреннымъ и
скромнымъ, не имѣя возможности не быть такимъ, т. е.
не имѣя богатства; пли А-аэвѣ нужда искушаетъ меньше,
чѣмъ богатство?
Вернемся, однако, къ нашему герою.— Онъ теперь
охотно возьмется аа трудъ, но всетаки постарается,
вѣроятно, какъ нибудь избавиться отъ заботы о хлѣбѣ
насущномъ. Я лично никогда не зналъ этой заботы; я
всегда обладалъ достаткомъ, хотя и долженъ до извѣстной
— 360 —
степени трудиться ради того, чтобы имѣть средства къ
жизни. Итакъ, я не могу въ этомъ случаѣ сослаться на
собственный опытъ и всетаки съ увѣренностью скажу, что
положеніе человѣка, вынужденнаго заботиться о хлѣбѣ на-
сущномъ, имѣетъ какъ свои темныя, такъ и свои свѣтлыя
стороны: оно и тяжело и трудно, но въ то же время и
имѣетъ огромное, облагораживающее, воспитательное зна-
ченіе для человѣка. Между тѣмъ я знавалъ людей, кото-
рыхъ ни въ какомъ случаѣ нельзя было назвать трусами
или слабохарактерными, которые отнюдь не воображали,
что жизнь человѣческая должна пройти легко и спокойно,
безъ всякой борьбы, и которые чувствовали въ себѣ муже-
ство, силу и охоту бороться даже въ тѣхъ случаяхъ, когда
другіе падали духомъ, и всетаки эти люди часто говорили:
«Боже избави насъ отъ заботы о насущномъ хлѣбѣ,—ничто
не душитъ до такой степени всѣхъ высшихъ потребностей
и стремленій человѣка! > Подобные отзывы въ связи съ
наблюденіями надъ собственной жизнью наводять меня на
мысль о невѣроятной лживости человѣческаго сердца. Люди
мнятъ себя мужественными и способными выдержать опас-
нѣйшую борьбу въ жизни, а съ заботой о насущномъ
хлѣбѣ не хотятъ бороться и въ то же время хотятъ, чтобы
побѣда въ первой борьбѣ считалась болѣе великой, нежели
побѣда въ послѣдней! Объясняется подобное обстоятель-
ство довольно просто: люди знаютъ, что выбирая болѣе
легкую, но въ глазахъ толпы болѣе опасную борьбу, при-
нимая кажущееся за истинное, борясь и побѣждая въ этой
борьбѣ, они становятся героями, героями совсѣмъ иного
рода, нежели тЬ, которые побѣждаютъ въ той ничтожной
и недостойной человѣка борьбѣ изъ за насущнаго хлѣба,—
такъ по крайней мѣрѣ судитъ толпа. Да, если кромѣ
борьбы съ жизнью изъ за хлѣба насущнаго приходится
бороться еще съ такими скрытыми внутри самого чело-
вѣка врагами, какъ трусость и тщеславіе, то нечего и уди-
вляться, что людямъ хочется избавиться отъ первой. Было
бы, однако, со стороны людей гораздо честнѣе, если бы
— 301 —
они признались, что избѣгаютъ этой борьбы именно изъ-
за ея трудности и тяжести. Разъ же это такъ, то и по-
бѣда въ этой борьбѣ тѣмъ прекраснѣе’ Поэтому люди, не
испытавшіе сами борьбы изъ за хлѣба насущнаго, должны
открыто признать каждаго, ведущаго ее, истиннымъ героемъ,
должны отдать ему хоть эту справедливость. И если чело-
вѣкъ будетъ смотрѣть на заботу о хлѣбѣ насущномъ, какъ
на истинный подвигъ чести, уже это одно значительна
подвинетъ его впередъ. Вь данномъ случаѣ, какъ всегда и
вездѣ, вся суть въ томъ, чтобы найти надлежащую вѣрную
точку зрѣнія и, не теряя времени на безплодныя мечтанія,,
уяснить, себѣ свою жизненную задачу. Пусть задача этаг
повидимому, мелочна, ничтожна, неприглядна и въ высшей
степени трудна,—надо помнить, что всѣ эти обстоятельства
лишь усложняютъ борьбу и придаютъ большую цѣнность
и красоту побѣдѣ. Есть вѣдь люди, которыхъ украшаетъ
орденъ, и есть люди, которые украшаютъ собой орденъ,—
пусть же намотаетъ себѣ это на усъ каждый, кто, чувствуя
въ себѣ силы и охоту испытать себя въ болѣе великой и
славной борьбѣ, принужденъ довольствоваться самой
скромной и незавидной борьбой изъ за насущнаго хлѣба.
Высокое воспитательное значеніе послѣдней борьбы въ
томъ именно и заключается, что награда такъ несоразмѣрна
мала, илп вѣрнѣе отсутствуетъ вовсе, и человѣкъ борется
изъ за одной только чести. Чѣмъ выше награда, изъ за
которой борется человѣкъ, тѣмъ меньше съ его стороны
заслуги: тѣмъ больше можетъ онъ опираться на различныя
двусмысленныя, волнующія каждаго борца страсти. Често-
любіе, тщеславіе и гордость—все это силы, обладающія
громадной упругостью и могущія поэтому подвигнуть чело-
вѣка на многое. Тотъ же. кто борется изъ за хлѣба на-
сущнаго, не можетъ расчитывать на эти силы: онѣ скоро
измѣнять ему,—какой же интересъ можетъ возбудить такая
борьба въ посторонныхъ людяхъ? Не имѣй въ себѣ такой
человѣкъ запаса иныхъ силъ, онъ былъ бы поэтому скора
обезоруженъ и побѣжденъ; награда его ужъ слишкомъ
— 362 —
ничтожна; потративъ и время и трудъ, измучившись и
истомившись на работѣ, онъ, можетъ быть, добился лишь
самаго необходимаго для поддержанія жизни и возможности
продолжать ту же тяжелую, неприглядную трудовую жизнь.
Я сказалъ, что борьба изъ за насущнаго хлѣба имѣетъ
огромное облагораживающее и воспитательное значеніе и
вотъ почему: она не позволяетъ человѣку обманывать, оболь-
щать себя самого. Если человѣкъ не будетъ придавать этой
борьбѣ никакого высокаго значенія, то она дѣйствительно
будетъ ничтожной борьбой, и онъ получитъ полное право
жаловаться на свою печальную участь; но эта борьба от-
того такъ и облагораживаетъ человѣка, что невольно заста-
вляетъ его—если только онъ самъ не захочетъ убить въ себѣ
всѣ хорошія чувства—-видѣть въ ней именно подвигъ чести;
вѣдь чѣмъ меньше награда, тѣмъ больше чести для борпа-
побѣдителя. Итакъ, хотя человѣкъ, повидимому, и борется
въ данномъ случаѣ, только изъ за куска хлѣба, онъ борется
въ сущности и ради того, чтобы обрѣсти себя самого, свое
<я»; мы же всѣ, кто не испыталъ подобной борьбы, но
способенъ оцѣнить ея истинное величіе, будемъ, съ позво-
ленія этого борца, почтительными зрителями, будемъ смо-
трѣть на него, какъ на самого почетнаго члена общества.
Какъ сказано, такой человѣкъ ведетъ двойную борьбу и,
потерявъ въ одной, онъ можетъ въ то же время выиграть
побѣду въ другой. Такъ, если мы представимъ себѣ почти
невозможное, то есть то, что всѣ его попытки заработать
себѣ кусокъ хлѣба, окажутся тщетными, это будетъ озна-
чать его пораженіе лишь въ одной борьбѣ, тогда какъ въ
другой онь въ то же самое время можетъ одержать пре-
краснѣйшую побѣду, и на эту то побѣду, а не на ничтож-
ную награду, которой лишился, онъ и устремитъ свой
іаоръ. Напротивъ, тотъ, кто имѣетъ въ виду одну награду,
забываетъ о другой борьбѣ, и если недостигаетъ этой на-
грады, теряеть все, а если достигаетъ, то всегда болѣе
или менѣе сомнительнымъ путемъ.
Да, какая другая борьба имѣетъ такое высокое воспи-
— зез —
тательное значеніе! Сколько дѣтскаго простодушія, сколько
смиренія и глубокой вѣры нужно имѣть для того, чтобы
съумѣть смотрѣть почти съ улыбкой на всѣ земные невзгоды
и труды, съ которыми долженъ бороться безсмертный духъ
ради тѣла, чтобы довольствоваться малымъ, добываемымъ
съ такимъ трудомъ, чтобы всегда и при всякихъ обстоя-
тельствахъ чувствовать надъ собою охраняющую руку Про-
видѣнія! Вѣдь легко только сказать, что величіе Бога осо-
бенно проявляется въ маломъ, но нужно имѣть великую
вѣру, чтобы воистину видѣть это! Сколько нужно имѣть любви
къ людямъ, чтобы, борясь съ заботой о кускѣ хлѣба, су-
мѣть еще раздѣлять радость счастливыхъ и протягивать
руку помощи несчастнымъ! Какое нужно въ этомъ случаѣ
питать искреннее и глубокое сознаніе, что ты съ своей
стороны дѣлаешь все отъ тебя зависящее, сколько нужно
имѣть настойчивости и предусмотрительности! Какой другой
врагъ настолько лукавъ и неутомимъ, какъ забота о хлѣбѣ
насущномъ? Отъ этого врага не отдѣлаешься нѣсколькими
смѣлыми жестами, его не запугаешь никакимъ трескомъ и
шумомъ. Сколько нужно имѣть ловкости и достоинства,
чтобы уклоняться отъ его нападеній и въ то же время не
бѣжать отъ него! Какъ часто приходится мѣнять въ борьбѣ
съ нимъ оружіе — то выжидать, то упорствовать, то умо-
лять— и съ какой готовностью, радостью, легкостью и из-
воротливостью приходится дѣлать это, если не хочешь быть
побѣжденнымъ! А между тѣмъ время все идетъ, и борцу
такъ и неудается увидѣть осуществленія своихъ прекрасныхъ
надеждъ, исполненія желаній своей юности; зато онъ ви-
дить, какъ достигаютъ всего этого другіе. Эти другіе собира-
ютъ вокругъ себя толпу, вызываю гь ея рукоплесканія, а онъ...
стоитъ на подмосткахъ жизни одинокимъ артистомъ, у него
нѣтъ зрителей! Людямъ нѣкогда смотрѣть на него, и не
мудрено: зрѣлище его борьбы — не получасовой фарсъ, его
борьба — искусство высшаго рода, которое не по плечу
даже образованной публикѣ. Но онъ и не гонится за
этимъ. «Въ двадцать лѣтъ*, — скажетъ онъ, можетъ быть:
— 304 —
«и я мечталъ о борьбѣ на видной аренѣ, подъ взорами мо-
лодыхъ красавицъ, сочувствіе которыхъ помогало бы мнѣ
забывать трудности борьбы; теперь я возмужалъ и веду иную
борьбу, но горжусь ею ничуть не меньше; теперь я требую
иныхъ судей, знатоковъ; теперь мнѣ нуженъ взоръ, не знаю-
щій усталости, способный прозрѣть сокровенное, видящій
всѣ подробности и всѣ опасности моей борьбы; теперь мнѣ
нужно чуткое ухо, способное внимать работѣ мысли, спо-
собное улавливать всѣ движенія, посредствомъ которыхъ
лучшая часть моего существа высвобождается изъ путъ
соблазна. Вотъ какого Судію мнѣ нужно! На Него то и я
устремляю свой взоръ, Его то одобреніе я ищу заслужить,
хотя и не надѣюсь на это. I I, если къ устамъ моимъ прибли-
жается чаша страданій, я смотрю не на нее, а на Того, Кто
мнѣ подноситъ ее; я не устремляю взора на дно чаши, же-
лая узнать, скоро ли я осушу ее, но на Того изъ Чьихъ
рукъ я получаю ее. Съ радостью беру я эту чашу и затѣмъ
осушаю ее не за здоровье друзей, какъ на веселомъ пиру,
когда пьешь сладкое вино, но за свое собственное; я пью
всю горечь этой чаши до дна, не переставая радостно про-
возглашать свое здоровье, — я вѣрю, что этимъ напиткомъ
воистину куплю себѣ вѣчное здоровье!»
Вотъ какъ слѣдуетъ, по моему, смотрѣть на борьбу изъ
за куска насущнаго хлѣба. Я не стану особенно приставать
къ тебѣ, требуя разъясненій относительно того, какъ именно
и гдѣ разрѣшаешь ты вопросъ: лишается ли, благодаря
борьбѣ изъ за хлѣба насущнаго, жизнь человѣка своей кра-
соты (исключая тѣхъ случаевъ, когда человѣкъ самъ захо-
четъ этого) или, напротивъ, пріобрѣтаетъ отпечатокъ вы-
сшей красоты, но предоставлю этотъ вопросъ на рѣ-
шеніе и усмотрѣніе твоей собственной совѣсти. Прибавлю
къ этому, что отрицать существованіе и смыслъ заботы о
хлѣбѣ насущномъ — безумно, забыть о ней потому только,
что она минуетъ насъ — безсмысленно, если же человѣкъ
ссылается вдобавокъ на свое міровоззрѣніе — безсердечно
или трусливо.
— Зі»5 —
Нѣтъ сомнѣнія, что многіе, многіе люди не смотрятъ на
заботу о хлѣбѣ насущномъ съ надлежащей точки зрѣнія
или же видятъ въ ней не то, что есть; поэтому высказать
пожеланіе, чтобы они имѣли мужество прозрѣть или не
ошибаться взоромъ, подобно старцамъ, о которыхъ гово-
рится, что они глядѣли не на Небо, а на Сусанну — зна-
чить пожелать имъ добра.
Этическое воззрѣніе на жизнь, согласно которому трудъ
является долгомъ человѣка, имѣетъ двойное преимущество
передъ эстетическимъ. Во первыхъ оно соотвѣтствуетъ дѣйст-
вительности и выясняетъ общую связь и смыслъ послѣдней,
тогда какъ эстетическое воззрѣніе носитъ въ себѣ отпеча-
токъ случайности и не объясняетъ ничего. Во вторыхъ оно
даетъ необходимый критеріумъ, благодаря которому мы мо-
жемъ разсматривать самого человѣка съ точки зрѣнія
истиннаго совершенства и истинной красоты.
Упомянутыя преимущества говорятъ за себя сами, и ихъ
болѣе чѣмъ достаточно для настоящаго случая; если же
желаешь, я дамъ тебѣ въ придачу пару другую эмпириче-
скихъ замѣчаній— не потому, чтобы этическое воззрѣніе
нуждалось въ нихъ, а потому, что, можеть быть, ты извле-
чешь изъ нихъ какую нибудь пользу или поученіе.
Одинъ мой знакомый старичекъ имѣлъ обыкновеніе го-
ворить, что очень полезно для каждаго человѣка научиться
зарабатывать свой хлѣбъ, и что это одинаково возможно,
какъ для взрослыхъ людей, такъ и для дѣтей, лишь бы не
было упущено время, то есть выбранъ надлежащій моментъ.
Я съ своей стороны не думаю, чтобы для молодого чело-
вѣка было полезно при первомъ же вступленіи въ жизнь взва-
лить себѣ на плечи заботы о хлѣбѣ насущномъ, но научиться
зарабатывать свой хлѣбъ слѣдуетъ заставить всякаго. Столь
восхваляемое независимое положеніе въ жизни вѣдь часто
оказывается опасной ловушкой: каждое желаніе можетъ быть
удовлетворено,каждая наклонность развита, каждый напр изъ
взлелѣянъ, да еще до такой степени, что наконецъ
всѣ страсти сплотятся въ опасный заговоръ и погубятъ
— 366 —
самого человѣка. Человѣкъ же, которому приходится рабо-
тать, никогда не испытываетъ суетной радости отъ обладанія
всѣмъ, чего душа проситъ, никогда не научится опираться
на свое богатство, удалятъ съ своей дороги посредствомъ
денегъ всякое препятствіе, покупать себѣ исполненіе всѣхъ
желаній; никогда не испытываетъ горечи пресыщенія, не соб-
лазнится возможностью презрительно повернуться ко всему
свѣту спиною и сказать, какъ Югурта: «вотъ городъ; онъ
продается — лишь бы нашелся покупатель,» — словомъ онъ
никогда не вкуситъ плода той жалкой мудрости, которая
дѣлаетъ человѣка глубоко несчастнымъ и несправедливымъ
къ ближнимъ.
Поэтому я съ большимъ нетерпѣніемъ выслушиваю ча-
стыя жалобы людей на то, что они, съ ихъ высокими ду-
шевными стремленіями и потребностями, принуждены рабо-
тать, принуждены заботиться о хлѣбѣ насущномъ, и при-
знаюсь даже желаю иногда появленія какого нибудь Гарунъ-
аль-Рашида, который бы велѣлъ угостить этихъ «нытиковъ»
за ихъ жалобы некстати доброй порціей ударовъ по пятамъ.
Ты не принадлежишь къ людямъ, принужденнымъ за-
рабатывать себѣ пропитаніе, и я далекъ отъ мысли посо-
вѣтывать тебѣ избавиться отъ своего состоянія для того,
чтобы поставить себя въ такую необходимость, — подобные
эксперименты безмысленны и ни къ чему не ведутъ. Но я
скажу всетаки, что и ты въ извѣстномъ смыслѣ долженъ
трудиться надъ пріобрѣтеніемъ, если не средствъ, то условій
жизни; прежде всего ты долженъ вступить въ борьбу и
побѣдить свою природную меланхолію. Ты не принадле-
жишь также и къ числу упомянутыхъ нытиковъ, —
ты меньше всего склоненъ жаловаться и прекрасно умѣешь
затаить свои страданіи въ самомъ себѣ; берегись, однако,
впасть въ противоположную крайность, въ тщеславное упор-
ство, заставляющее тратить всѣ силы на то, чтобы скрыть
боль, вмѣсто того, чтобы перенести и побѣдить ее.
Итакъ, герой нашъ готовъ трудиться и не потому только, что
это является для него <1іга песе58ІІ05, но добровольно, потому
— 367 —
что онъ видитъ въ этомъ высшую красоту и совершенство
жизни. Но именно потому, что его готовность трудиться
проистекаетъ изъ его доброй воли онъ и желаетъ, чтобы
его дѣло или занятіе было трудомъ, а не рабствомъ.
Онъ требуетъ для себя высшей формы труда, которую по-
слѣдній можетъ принять, какъ въ смыслѣ отношенія къ са-
мому трудящемуся, такъ и къ другимъ людямъ, а именно—же-
лаетъ. чтобы трудъ этотъ доставлялъ ему личное удовле-
твореніе и въ то же время сохранялъ все свое серьезное
значеніе. II въ этомъ случаѣ ему опять нуженъ соіѣтъ.
Обратиться за нимъ кь мудрецу, доказывавшему необходи-
мость обладаніе 3000 годоваго дохода, герой нашъ сочтетъ
пожалуй несовмѣстнымъ съ своимъ достоинствомъ, но и
къ этику, несмотря на то, что этотъ вывелъ его изъ перваго
затрудненія, онъ тоже наврядъ ли поспѣшитъ обратиться.
Нашъ герой похожъ на большинство людей, онъ успѣлъ
уже вкусить прелестей эстетической жизни н, хотя и не
настолько неблагодаренъ, чтобы не оцѣнить помощи этика,
предпочтетъ всетаки попробовать счастья въ другомь мѣстѣ,
надѣясь въ глубинѣ души на совѣтъ этика, какъ на вѣр-
ный резервъ. II вотъ онъ обращается къ другому, болѣе
гуманному эсіетику. Такъ какь праздная жизнь становится
въ концѣ концовъ бременемъ для всякаго, то этотъ эсте-
тикъ, можетъ быть, тоже сочтетъ нужнымъ сказать ему нѣ-
сколько словъ о значеніи труда, прибавивъ однако, что
«трудъ не долженъ быть слишкомъ тяжелымъ, а скорѣе
приближаться къ удовольствію. Можно, напримѣръ, найти
въ себѣ тотъ или другой благородный талантъ, выдѣляю-
щій тебя изъ толпы обыкновенныхъ людей, и серьезно
взяться за его обработку; тогда жизнь получаетъ для чело-
вѣка новый интересъ и значеніе, — он ь занять, у него есть
трудъ, въ которомъ онъ можетъ найти себѣ полное удо-
влетвореніе. Независимое же положеніе в ъ жизни позволяетъ
человѣку заботливо взлелѣять свой талантъ, оградить его
оіъ грубаго прикосновенія жизни и заіѣмъ наслаждаться
его пышнымъ расцвѣтомъ. На талантъ этотъ, разумѣется,
— 3«;8 —
не слѣдуетъ смтрѣть, какъ на доску, на которой можно
вынырнуть изъ волнъ житейскаго моря, но, какъ на крыло,
которое можеть высоко поднять человѣка надъ міромъ; та-
лантъ—не рабочая кляча, но кровный скакунъ». Къ сожа-
лѣнію у нашего героя не оказывается никакихъ такихъ бла-
городныхъ талантовъ, онъ просто человѣкъ какъ и всѣ. «Да,
въ такомъ случаѣ,» — скажетъ сму эстетикъ: «вамъ остается
только раздѣлить участь толпы обыкновенныхъ людей, бытъ
простымъ чернорабочимъ въ жизни. Не падайте, впрочемъ,
духомъ: и такое существованіе въ своемъ родѣ недурно,
оно даже очень честно и похвально, — усердный труженикъ
вѣдь полезный членъ общества. Я уже заранѣе радуюсь, пред-
ставляя себѣ васъ въ этомъ положеніи: вообще вѣдь чѣмъ
разнообразнѣе проявленія жизни и ея представители, тѣмъ
интереснѣе наблюдать ихъ. Поэтому я, какъ и всѣ эсте-
тики, не люблю національной одежды: что можетъ быть
скучнѣе, однообразнѣе зрѣлища цѣлой толпы, одѣтой оди-
наково! И такъ, пусть каждый дѣлаетъ свое дѣло въ
жизни по своему, тѣмъ интереснѣе будетъ для насъ наблю-
дателей!» Подобное отношеніе къ жизни и высокомѣрное
подраздѣленіе людей надо надѣяться разсердятъ нашего
героя. Къ тому же эстетикъ придаетъ слишкомъ большое
значеніе независимому положенію людей въ жизни, до ко-
тораго нашему герою, какъ извѣстно, далеко.
Можеть быть, онъ и тутъ еще не рѣшится обратиться
за совѣтомъ къ этику, а попытается искать его у кого ни-
будь другого. Представимъ же, что онъ встрѣчается съ
человѣкомъ, который скажетъ ему: «да, надо трудиться, надо
зарабатывать свой хлѣбъ; такъ устроено въ жизни разъ на
всегда».—«А!»—думаетъ нашъ герой—«теперь то я попалъ на
настоящаго человѣка, мы съ нпмьодного мнѣнія!»—и внима-
тельно прислушивается къ его рѣчамъ. «<Да, надо зарабаты-
вать слой хлѣбъ,»—продолжаетъ тоть:—«такъ разъ навсегда
устроено въ жизни, въ этомъ, такъ сказать, ея оборотная
сторона, изнанка. Человѣкъ долженъ спать 7 часовъ въ сутки;
это время потеряно для жизни, но иначе нельзя; затѣмъ,
.,і;іірквгоі«ъм.
— 369 —
24
работать—5 часовъ въ сутки; эго время тоже потеряно для
жизни, но дѣлать нечего, приходится трудиться для того,
чтобы доставать средства къ жизни, къ настоящей жизни,
которою человѣкъ начинаетъ жить, отбывъ двѣ упомянутыя
повинности. Трудъ можетъ быть и скучнымъ и безсодержа-
тельнымъ, лишь бы давалъ человѣку средства къ жизни.
Напротивъ талантъ никогда не долженъ служить человѣку
источником ъ заработка. Талантъ должно беречь, лелѣять для
самого себя, для услажденія своей собственной жизни. Чело-
вѣкъ холитъ свой талантъ, любуется на него, какъ мать на
дорогое дитя, воспитываетъ его, развиваетъ. На это идутъ
остальные 12 часовъ въ сутки. Такимъ образомъ, человѣкъ
7 часовъ спить, на $ часовъ лишается человѣческаго образа,
остальные же времени вполнѣ достаточно, для того, чтобы
онъ могъ сдѣлать свою жизнь не только сносной, но и пре-
красной. Къ тому же, если мысли человѣка не участвуютъ
въ упомянутой утомительной пятичасовой работѣ, то онъ
можетъ сберечь ихъ вполнѣ свѣжими и сильными для своего
излюбленнаго дѣла».
Что же- нашъ герой оказывается опять ни при чемъ.
Вопервыхъ у него нѣтъ таланта, которому бы онъ моіъ
посвятить свободные 12 часовъ въ сутки; во-вторыхъ у него
сложилось уже иное болѣе прекрасное и возвышенное воз-
зрѣніе на трудъ, отказаться отъ котораго онъ не желаетъ.
II вотъ онъ рѣшается опять прибѣгнуть къ этику. Рѣчь
послѣдняго коротка: <У каждаго человѣка должно быть
призваніе». Больше ему сказать нечего: хотя этика сама по
себѣ и есть понятіе абстрактное, абстрактнаго призванія
для всѣхъ людей не существуетъ, а напротивъ у каждаго
человѣка есть свое собственное. Этикъ, слѣдовательно, не
можетъ указать нашему герою его призванія, для этого ему
пришлось бы сначала обстоятельно изучить эстетическія
стороны личности нашего героя; да и вь этомъ случаѣ
онь бы, пожалуй, всетаки не рѣшился сдѣлать выборъ за
другого,—рѣшаясь на это, онъ отрекся бы оть своего соб-
ственнаго жизненнаго воззрѣнія. Итакъ, этикъ можетъ
— 370 —
сказать нашему герою только то. что у каждаго человѣка есть
свое призваніе, и что когда этотъ послѣдній найдетъ его,
онъ долженъ выбрать его этически-сознательно. Все, что
говорилъ выше эстетикъ о талантахъ есть въ сущности
скептическое и легкомысленное перетолкованіе того, что
говоритъ теперь этикъ. Жизненное воззрѣніе эстетика
основывается исключительно на различіяхъ: у нѣкоторыхъ
людей, дескать, есть талантъ, у другихъ нѣтъ; на самомъ же
дѣлѣ вся разница между людьми въ томъ, что у одного
больше, у другого меньше талантовъ, т. е. разница только
количественная, а не качественная. Воззрѣніе эстетика вно-
сить въ жизнь разладъ, котораго нельзя устранитъ однимъ
легкомысленнымъ и безсердечнымъ отношеніемъ кь жизни.
Этикъ, напротивъ, примиряетъ человѣка съ жизнью, говоря,
что у каждаго есть свое призваніе. Онъ не уничтожаетъ
упомянутыхъ различій, но лишь указываетъ на то, что
несмотря на всѣ рахіичія, всѣ люди имѣютъ нѣчто общее,
дѣлающее ихъ равными другъ другу — призваніе. Самый
колоссальный талантъ есть также только призваніе, т. е. не
отличаетъ человѣка отъ другихъ людей, не ставитъ его внѣ
условій дѣйствительности, но лишь тѣснѣе пріобщаетъ его
къ человѣчеству: талантъ—призваніе, а призваніе—нѣчто
общечеловѣческое. У каждаго человѣка есть призваніе; на
этомъ основаніи самый ничтожный индивидуумъ обладаетъ
всѣми правами человѣка, и его нельзя выдѣ іить изъ числа
прочихъ людей, нельзя предоставитъ ему дѣлить участь живот-
ныхъ: онъ носитъ въ себѣ печать общечеловѣческаго —
свое призваніе.
Этическое положеніе, согласно которому у каждаго чело-
вѣка есть свое призваніе, свидѣтельствуетъ о существованіи
разумнаго порядка вещей, при которомъ каждый, если
только захочетъ, займетъ свое мѣсто, выполнитъ свое обще-
человѣческое и вмѣстѣ съ ткмъ индивидуальное назначеніе.
Что же, становится ли жизнь при этомъ воззрѣніи на нее
менѣе прекрасной? Благодаря этому воззрѣнію, радость
перестаетъ бытъ случайнымъ удѣломъ однихъ только слу-
— 371 —
24
чайныхъ избранниковъ (какъ это доказываетъ эстетикъ) и
становится общимъ достояніемъ, открываетъ врата въ бла-
женную олимпійскую обитель всѣмъ и каждому’.
Какъ же скоро на таланть не смотрятъ, какъ на при-
званіе, т. е. не смотрятъ на него, какъ на нѣчто общечело-
вѣческое, онъ является понятіемъ абсолютно эгоистичнымъ,
а тотъ, кто основываетъ свою жизнь на такомъ талантѣ,
усваиваетъ себѣ взгляды и наклонности хищника, грабителя.
Для такого человѣка талантъ есть только талантъ, выше
этого выраженія онъ не знаетъ ничего и въ силу этого
стремится во что бы то ни стало выдвинуть свой талантъ
впередъ. Отсюда вполнѣ естественно, что такой человѣкъ
склоненъ вообразить себя какимъ то центром ъ и требовать,
чтобы всѣ условія были принаровлены исключительно къ
успѣху и процвѣтанію его таланта,—эстетическое наслаж-
деніе талантомъ только въ этомъ и заключается. Встрѣться
же такой талантъ съ другимъ однороднымъ ему талантомъ,
онъ обыкновенно вступаетъ съ нимъ въ борьбу, и они борются
между собою на жизнь и на смерть; ихъ вѣдь не связываетъ
ничто общечеловѣческое, такъ как ь они не видятъ въ своемъ
талантѣ высшаго, истиннаго значенія, не считаютъ его
призваніемъ.
Обратившись къ этику, герой нашъ нашелъ, слѣдова-
тельно, чего искалъ: ему указали источникъ существованія—-
трудъ, а въ отвѣть на его требованіе для себя высшей
формы труда выяснили ему высокое значеніе всякаго труда
в ъ смыслѣ призванія. Вѣдь являясь призваніемъ каждаго чело-
вѣка, трудъ является и призваніемъ нашего героя, т. е.
долженъ удовлетворить всѣ его личные нравственные за-
просы, дѣлая его равнымъ каждому человѣку. Большаго же
онъ и не требуетъ. «Если мое призваніе, мой трудъ и скро-
менъ» говоритъ онъ: «я все же могу быть вѣрнымъ ему
и вслѣдствіе этого равнымъ даже тому, чье призваніе имѣетъ
величайшее значеніе, и измѣни я своему призванію,
я совершилъ бы такой же грѣхъ, какъ и человѣкъ съ вели-
чайшимъ призваніемъ.
Этическое воззрѣніе на жизнь, согласно которому у
каждаго человѣка есть свое призваніе, имѣетъ такимъ обра-
зомъ двойное преимущество передъ эстетическимъ, поддер-
живающимъ теорію о значеніи талантовъ. Во первыхъ оно
занимается выясненіемъ не случайныхъ явленій жизни, но
общаго закона ея, по вторыхъ выясняетъ, что именно
исполненіе то этого общаго закона и придаегъ ей высшую
истинную красоту. Талантъ станониіся прекраснымъ лишь
тогда, когда на него смотрятъ какъ на призваніе, жизнь—
прекрасную лишь тогда, когда каждый человѣкъ имѣетъ
свое призваніе.
Итакъ, герой нашъ нашелъ для себя высшую форму, вѣр-
нѣе высшее истолкованіе труда, нужное ему для личнаго
своего удовлетворенія; истолкованіе это: его грудь—его при-
званіе. Истолкованіе это является для него своего рода ввѣри-
тельной грамотой па существованіе. Но теперь онъ хочетъ
также, чтобы его труда, имѣлъ значеніе и для другихъ людей,
иными словами хочетъ совершитъ міьчто. Здѣсь ему опять гро-
зитъ опасность заблудиться. Эстетикъ, напримѣръ, скажетъ
ему, что главное—сознавать въ себѣ талантъ, совершить же
или не совершить при этомъ что нибудь—вопросъ второсте-
пенный. Затѣмъ геуюй нашъ можетъ натолкнуться на чело-
вѣка, обладающаго ограниченнымъ практическимъ умомъ и
воображающаго, что онъ съ своимъ безтолковымъ усердіемъ
совершаетъ все, что только вообще можно совершить. Можетъ
онъ встрѣтиться и съ другимъ высокомѣрнымъ эстетикомъ,
который полагаетъ, что совершить нѣчто—удѣлъ немногихъ
избранниковъ, что только нѣкоторые великіе таланты совер-
шаютъ нѣчто, всѣ же остальнь’» люди существуютъ такъ
себѣ, по причинѣ излишней производительности или расто-
чительности природы. Ни одинъ изъ поименованныхъ людей
однако не удовлетворит ь нашего героя своими объясненіями.
Пусть же оні. обратится къ этику. Этотъ скажетъ: «все,
что совершаетъ или можетъ совершить каждый человѣкъ,
это—дѣлать свое дѣло въ жизни». Въ самомъ дѣлѣ, если бы
совершать что либо могли, благодаря своимъ случайнымъ
преимуществамъ, лишь нѣкоторые избранники жизни, то
скептическое воззрѣніе на жизнь дѣйствительно восторже-
ствовало бы. Дѣло, однако, въ томъ, что каждый человѣкъ
совершаетъ въ сущности одинаково много. Я не пропо-
вѣдую здѣсь безразличнаго отношенія къ жизни, но хочу
лишь предостеречь людей относительно неосторожнаго обра-
щенія съ словомъ «совершать», которое всегда вызываетъ
твои насмѣшки. Ты говоришь даже, «что изучалъ интегралы,
дифференціалы и ученіе о предѣлахъ спеціально для того,
чтобы имѣть возможность вычислить, какь много совер-
шилъ для общаго блага образцовый труженикъ, писарь въ
адмиралтействѣ». Совѣтую тебѣ однако направлять твои
остроумныя насмѣшки на тѣхъ, кто вѣчно носится съ
своимъ «я» и выставляетъ его на показъ, а не употреблять
пхъ съ цѣлью исказить истинное значеніе понятій и словъ.
Слово «совершать» обозначаетъ отношеніе моей дѣятель-
ности къ чему то, лежащему внѣ меня самого. Легко по-
нять, что отношеніе это не во власти человѣка и что по-
этому сказать: онъ не совершаетъ ничего—можно съ оди-
наковымъ правомъ и про человѣка съ величайшими таіан-
тами и про самаго незначительнаго субьскта. Нечего искать
въ моихъ словахъ выраженія недовѣрія къ жизни, въ нихъ
скрывается, напротивъ, признаніе моей собственной незна-
чительности и уваженіе къ значенію всѣхъ людей вообще.
Исполнить свое дѣло можетъ одинаково хорошо и великій
талантъ и самый незначительный человѣкъ, точно такъ же,
какъ исполнить что либо сверхъ того не въ состояніи ни
тотъ, ни другой. Совершить что либо, слѣдовательно, не
во власти человѣка, но помѣшать себѣ совершить что
либо—вполнѣ. Итакъ, пусть каждый откажется огь высоко-
мѣрной мысли совершить что либо, пусть не тратитъ вре-
мени на тщеславныя попытки и провѣрки себя, а просто
и скромно дѣлаеть свое дѣло; удастся ему совершить этимъ
что либо—его счастье, пусть онъ радуется ему, но не ставитъ
себѣ въ заслугу. Пусть также никто не ропщетъ на судьбу,
не отчаивается, если счастье это, такъ сказать, не дается
— 374 —
ему въ руки. Представимъ себѣ букъ; его дѣло рости,
пускать отпрыски, выгонять листья и доставлять людямъ
пріятную тѣнь. II вдругъ бы онъ сказалъ себѣ самому: «сюда,
гдѣ мнѣ приходится рости, некому и незачѣмъ приходить; я
вѣчно буду стоять одинъ, къ чему же мнѣ расти, къ чему выго-
нять листья, чтб я совершу этимъ?» и пересталъ бы дѣлать
свое дѣло. А между тѣмъ, современемъ пришелъ бы какой
нибудь путникъ и сказалъ:—«вотъ если бы это дерево было
погуще, я могъ бы отдохнуть въ его тѣни! Каково было бы
дереву слышать это, будь оно вообще въ состояніи слышать?
КаждыП человѣкъ можетъ такимъ образомъ совершить
нѣчто:—каждый человѣкъ можетъ дѣлать свое дѣло. Дѣло
одного человѣка можетъ существенно разниться отъ дѣла
другого, но это ничуть не измѣняетъ самого положенія
вещей, на основаніи котораго, у всякаго человѣка есть
свое дѣло, и которое объединяетъ и равняетъ между собою
всѣхъ людей. Поэтому даже тотъ, чье дѣло въ жизни
ограничивается развитіемъ его собственной личности, даже
онъ совершаетъ въ сущности не меньше всякаго другого.
*Но въ такомъ случаѣ»',—скажутъ мнѣ, пожалуй, — «былъ
правъ и эстетикъ, высказавшійся за удовлетвореніе чело-
вѣка однимъ сознаніемъ своего таланта?»—Нѣтъ; его ошибка
состояла въ томъ, что онъ остановился на эгоистичномъ
опредѣленіи сущности таланта, самовольно причислилъ себя
къ избраннымъ, не хотѣлъ совершить общечеловѣческаго,
не смотрѣлъ на свой таланть, какъ на призваніе. Подтверж-
даю поэтому высказанное мною убѣжденіе ссылкой на любую
молодую дѣвушку: дѣвушки, какъ извѣстно, меньше всего
предназначены совершать что либо; пусть даже взя гая нами
въ примѣрь дѣвушка будетъ несчастлива въ любви, пусть,
слѣдовательно, у нея отнимутъ послѣднюю возможность со-
вершить что либо, но пусть только она развиваетъ свою
личность, и—она дѣлаетъ свое дѣло т. е. совершаетъ не
меньше всякаго другого.
Итакъ, слово «совершать» тождественно съ словами
«исполнять свое дѣло». Вообрази же себѣ человѣка, движи-
— 375 —
маго глубокими и искренними чувствами, которому никогда и
въ голову не приходитъ размышлять о томъ, долженъ ли онъ
и удастся ли ему совершить что либо:—упомянутыя чув-
ства бьютъ въ немъ ключемъ и проявляются въ дѣятель-
ности сами собой. Пусть, напримѣръ онь будетъ орато-
ромъ, проповѣдникомъ или чѣмъ тебѣ угодно. Онъ гово-
ритъ не для толпы, не для того, чтобы совершить нѣчто,
нѣть, затаенные въ груди его дивные звуки сами собой
рвутся на свободу и, лишь удовлетворяя ихъ стремленію,
можетъ онъ чувствовать себя счастливымъ. Думаешь ли ты,
что такой человѣкъ совершаетъ меньше того, кто выро-
стаеть въ своихъ собственныхъ глазахъ при одной мысли
о томъ, что онъ призванъ совершить нѣчто, кто постоянно
подогрѣваетъ этой мыслью свою энергію? Возьми зачѣмъ
автора, никогда не думающаго о томъ, будутъ ли у него
читатели пли удастся ли ему совершить что либо своимъ
сочиненіемъ, но имѣющаго въ виду одну истину, преслѣ-
дующаго лишь выясненіе истины, — совершитъ ли такой
писатель меньше того, чье перо работаетъ подъ непрестан-
нымъ надзоромъ и руководствомъ мысли о томъ, что онъ
совершаетъ или намѣренъ совершить нѣчто?
Странно однако в ъ самомъ дѣлѣ, что ни ты, ни я, ми самъ,
герой нашъ, ни даже тотъ хитроумный эстетикъ не замѣ-
тили, что и у нашего героя есть талантъ; но онъ у него есть
разъ талантъ призваніе, а призваніе есть у каждаго
человѣка. Выясняется эго, впрочемъ только теперь, когда
герой усвоилъ себѣ вѣрный взглядъ на трудъ, на талантъ и
на призваніе. Да, вотъ какъ долго могутъ таиться вь чело-
вѣкѣ несозрѣвшія еще духовныя способности; достигнувъ
же извѣстной точки развитія онѣ проявляются сразу, во
всей своей силѣ. Эстетикъ скажетъ пожалуй: «Поздно! ужь
успѣли совратить человѣка; жаль!» Этикъ же, напротивъ,
скажетъ: Хорошо, что случилось именно гак ь: теперь можно
надѣяться, что талантъ не будетъ для него камнемъ прет-
кновенія; онь пойметъ, что человѣку не нужно ни незави-
симаго положенія въ жизни, ни нятпчіеоваго подневольнаго
— ГС —
труда, чтобы сберечь свой талантъ отъ враждебныхъ влія-
ній, иными словами—отнесется къ своему таланту, какъ къ
призванію».
II потъ герой нашъ трудится, зарабатываетъ себѣ сред-
ства къ жизни, и этотъ трудъ вполнѣ удовлетворяетъ его,
доставляетъ ему удовольствіе; онъ слѣдуетъ своему призва-
нію, дѣлаетъ свое дѣло, однимъ словомъ—словомъ наводя-
щимъ на тебя ужасъ—имѣетъ свой кусокъ хлѣба. Не раз-
дражайся, въ устахъ поэта это звучитъ куда красивѣе: «вмѣ-
сто позолоченныхъ пряниковъ дѣтства» онъ получилъ «чест-
ный кусокъ хлѣба». Затѣмъ... А затѣмъ что? Ты улы-
баешься, ты уже подозрѣваешь что-то и ужасаешься моей про-
заичности. «Да»—говоришь ты:—«остается только женить
его; сдѣлай одолженіе! Я ничего не имѣю противъ такого
благочестиваго намѣренія! Удивительно, какая благоразум-
ная послѣдовательность соблюдается въ жизни! Сначала
«кусокъ хлѣба>, затѣмъ жена. Что до меня, то я лишь
протестую противъ одного: пожалуйста, не величай своего
кліента героемъ! До сихъ поръ я все ждалъ, надѣялся, не
хотѣлъ еше махнуть на него рукой, но теперь!... Извини,
я вамъ не товарищъ и не хочу больше слушать твоей исто-
ріи! Человѣкъ, у котораго есть вѣрный кусокъ хлѣба и
жена, можетъ быть очень почтеннымъ господиномъ, но, на-
дѣюсь, онъ не претендуетъ на имя героя!»
Итакъ, по твоему, чтобы заслужить имя героя, человѣкъ
долженъ совершить что нибудь необычайное? Въ такомъ
случаѣ передъ тобой открывается блестящая перспектива!
Представь, однако, что надо много мужества для того, чтобы
рѣшиться остаться обыкновеннымъ человѣкомъ и дѣлать
самое обыкновенное дѣло; тотъ же, кто обнаруживаетъ много
мужества, мнѣ кажется, имѣетъ всѣ права назваться геро-
емъ. Вообще при выдачѣ диплома на званіе героя слѣдуетъ
обращать вниманіе не столько на то, что совершаетъ че-
ловѣкъ, сколько на то, какъ онъ совершаетъ. Одинъ мо-
жетъ покорить цѣлые народы и царства и всетаки не быть,
въ сущности, героемъ, другой можетъ выказать геройство,
— 377 —
побѣдивъ только самого себя. Одинъ проявляетъ свое му-
жество въ дѣяніяхъ необычайныхъ, другой въ самыхъ обыкно-
венныхъ. Вся суть въ томъ, какъ онъ дѣлаетъ свое дѣло.
Ты не станешь, конечно, отрицать, что герой нашъ уже
проявилъ предыдущими своими поступками наклонность
быть несовсѣмь обыкновеннымъ человѣкомъ, и поэтому я
еще не могу быть за него вполнѣ спокойнымъ. На этой
наклонности, ты, вѣроятно, и основывалъ свою надежду на
то, что онъ окажется въ концѣ концовъ настоящимъ ге-
роемъ, а я по той же причинѣ опасался, чтобы изъ него
не вышло сумасброда. Я быль къ нему, такимъ образомъ,
гакъ же снисходителенъ, какъ и ты,—я надѣялся на него
настолько, что съ самаго начала назвалъ его «героемъ»,
хотя и не разъ боялся, что онъ окажется недостойнымъ
этого титула. Если же мнѣ удастся женить его, я спокой-
но и радостно сдамъ его съ рукъ на руки женѣ. Онъ вполнѣ
заслужилъ своей предыдущею строптивостью, чтобы его
отдали подъ особый надзоръ. Надзоръ этотъ какъ разъ и
возьметъ на себя его жена, и все пойдетъ хорошо: стоитъ
ему только выказать поползновеніе быть необыкновеннымъ
человѣкомъ, жена живо вернетъ его на надлежащую дорогу,
и ему такимъ образомъ удастся заслужить имя героя безъ
всякаго шума. Женивъ моего героя, я могу и покончить съ
нимь, если впрочемъ, онъ самъ не почувствуеть ко мнѣ
особеннаго влеченія и дружбы, на которыя я охотно отвѣчу
подъ условіемъ, что онъ будетъ продолжать свое геройское
шествіе по пути жизни. Онъ увидитъ тогда во мнѣ вѣрнаго
друга, и наши отношенія не будутъ лишены извѣстнаго зна-
ченія. Съ тѣмъ, что ты къ этому времени окончательно
махнешь на него рукой, онъ, вѣроятно, сумѣетъ прими-
риться тѣмъ легче, что самъ почувствуетъ насколько было
бы неестественно и потому подозрительно твое участіе къ
нему послѣ того, какъ онъ не оправдалъ твоихъ надеждъ
и женился. Мнѣ же останется только поздравить его съ та-
кимъ счастьемъ, какого отъ души желаю всѣмъ женатымъ
людямъ.
Мы, однако, нѣсколько поторопились предупредить со-
бытія. У тебя еще довольно времени питать твои надежды,
а у меня—мои опасенія, — герой нашъ еще не женатъі Яв-
ляясь человѣкомъ, какъ и всѣ, и имѣя поэтому склонность
ко всему необыкновенному, онъ къ тому же нѣсколько не-
благодаренъ и опять пойдетъ, пожалуй, за совѣтомъ къ
эстетику. Разумѣется, онъ постарается какъ нибудь зама-
скировать свою неблагодарность:—«Этикъ, дѣйствительно,
помогъ мнѣ уяснить мои отношенія и обязанности къ са-
мому себѣ; ему же обязавъ я своимъ серьезнымъ воззрѣ-
ніемъ на трудъ, которое облагораживаетъ и скрашиваетъ
мою жизнь. Но что касается любви, я желалъ бы слѣдо-
вать свободному влеченію сердца; любовь и строгія требо-
ванія этики мало гармонируютъ другъ съ другомъ; любовь
относится уже къ чудной, полной свободы, непринужденно-
сти и красоты, области эстетики.
Видишь, мнѣ еще придется порядкомъ повозиться съ
нашимъ героемъ. Онъ, .повидимому, даже не вполнѣ понялъ
предыдущіе уроки. Онъ гсе еще думаетъ, что этика исклю-
чаетъ эстетику, хотя самъ же долженъ былъ сознаться, что
этическое воззрѣніе придало его жизни красоту.
Хотя ты никогда, ни устно, ни письменно, не отвѣчалъ
на мое предыдущее письмо *), ты, вѣроятно, всетаки не за-
былъ его содержанія и того, какъ я старался выяснить въ
немъ этико-эстетическое значеніе брака: именно этическое
начало и дѣлаетъ бракъ эстетическимъ выраженіемъ любви.
Ты, конечно, согласиші»ся съ тѣмъ, что если я мало-маль-
ски сумѣлъ выяснилъ этотъ вопросъ тебѣ, то сумѣю въ
случаѣ надобности выяснить его и нашему герою. Онъ,
какъ сказано, обратится къ эстетику, но уйдетъ оть него
скорѣе съ отрицательными, нежели съ положительными
познаніями, т. е. не узнаетъ, что ему нужно дѣлать, а уз-
наетъ только чего ему не нужно дѣлать. 11 недолго захочетъ
онъ быть свидѣтелемъ вѣроломства обольстителя, прислу-
*) «О бракѣ»—первая статья второй части «Илп-илп»,
— 879 —
шиваться къ его сладко-льстивымъ рѣчамъ, но скоро на-
учится презирать его искусство, увидитъ этого лжеца на-
сквозь, пойметъ, что онъ только притворяется любящимъ и
вѣчно подкрашиваетъ свои чувства, которыя, можетъ быть,
и были бы правдой, если бы онъ дѣйствительно принадле-
жалъ всѣм ь сердцемъ одной избранницѣ; пойметъ, что онъ
лжецъ вдвойнѣ, такъ какъ обманываетъ и свою жертву и
ту, которой по праву должна была бы принадлежать его
любовь! Да, герой нашъ научится презирать этого лжеца,
воображающаго, что только онъ одинъ умѣетъ наслаждаться
любовью, что только въ его наслажденіи есть красота; на-
учится презирать этого дерзкаго насмѣшника, желающаго
превратить любовь въ легкую и веселую забаву. На минуту
его насмѣшки, можетъ быть, и оледенятъ кровь въ жилахъ
нашего героя, но скоро струя истиннаго чувства вновь
заставитъ забиться его сердце, и онъ сознаетъ, что это
чувство—жизненное начало его души, главная артерія его
организма, что тотъ, кто перерѣзалъ ее у себя, мертвъ и
безъ погребенія и не воскреснетъ. Нашъ герой позволитъ
себѣ увлечь ученіемъ скептицизма лишь на весьма короткое
время и недолго будетъ убаюкивать себя разсужденіями
вродѣ того, что «все на свѣтѣ суета, что время все измѣ-
няетъ, что не на чемъ остановиться вь жизни, и что по-
этому нечего и утруждать себя, нечего стараться составить
ссбѣ опредѣленный планъ жизни или намѣчать себѣ опре-
дѣленную цѣль» и т. д. Отрицательныя стороны его при-
роды—лѣнь и трусость, правда, охотно отзовутся на эти
разсужденія и вполнѣ готовы будутъ укрыться подъ удоб-
нымъ и такимъ привлекательнымъ на людской взглядъ пла-
щомъ скептицизма, но, вдумавшись въ эти разсужденія по-
глубже, онъ увидитъ, что ими прикрывается сладострастный
лицемѣръ, и научится презирать ихъ. Онъ пойметъ, что
смотрѣть на любовь, какъ на какое то загадочное и не-
произвольное чувство, оправдывать себя словами: <я не ви-
новатъ, что разлюбилъ, чугство не во власти человѣка > —
значить оскорблять любовь и прекрасное. Такое же
— 380 —
оскорбленіе и поруганіе увидитъ онъ въ желаніи эс-
тетика любить не всей душой, но только частицей ея,
считать любовь только моментомъ и въ то же время овла-
дѣвать всѣмъ существомъ другого. То же оскорбленіе уви-
дитъ онъ и въ желаніи изображать изъ себя при этомъ
какое то загадочное существо, облекать себя какой то таин-
ственностью. Онъ увидитъ то же оскорбленіе и поруганіе
въ желаніи эстетика обладать сотней рукъ, чтобы имѣть
возможность прижимать къ своей груди сотни возлюблен-
ныхъ заразъ: у человѣка лишь одна грудь, и онъ долженъ
желать прижать къ ней лишь одну избранницу. Онъ увидитъ
оскорбленіе и поруганіе въ той легкости и случайности, съ
какою связываетъ эстетикъ свою жизнь съ жизнью женщины,
въ его взглядѣ на эту связь, какъ на нѣчто временное и
условное, которое въ случаѣ нужды всегда можно измѣнить
или прямо уничтожить. Онъ считаетъ невозможнымъ, чтобы
любимое имъ существо могло измѣниться иначе, какъ къ
лучшему, и вѣритъ, что сила любви можетъ исправить даже
измѣненія къ худшему. Онъ сознаетъ, что дань, платимая
любви, подобна священному налогу у древнихъ, вносивше-
муся особой монетой,—даже всѣ богатства міра не въ со-
стояніи замѣнить самой малой дани, если будутъ пред-
ставлены въ монетѣ съ фальшивой чеканкой.
II вотъ, герой нашъ выходитъ на вѣрную дорогу,—онъ
пересталъ раздѣлять вѣру закоснѣлыхъ эстетиковъ въ
непроизвольность и загадочность чувства любви, слишкомъ
будто-бы нѣжнаго и эфирнаго для того, чтобы на него
можно было наложить цѣпи долга. Онъ удовлетворяется
объясненіемъ этика, говорящаго ему, что долгъ каждаго
человѣка—сдѣлаться семьяниномъ, и вѣрно понимаетъ это
объясненіе, понимаетъ, что человѣкъ грѣшитъ лишь въ
тЬхъ случаяхъ, если произвольно уклоняется отъ этого
долга, такъ какъ уклоняется тогда отъ выполненія обще-
человѣческой задачи или назначенія. Далѣе этого этикъ не
можетъ уже вести нашего героя: указать послѣднему, на
комъ ему слѣдуетъ жениться, онъ не въ состояніи, — для
— 381 —
этого нужно болѣе подробное знакомство съ личностью
героя. Да и вь случаѣ такого знакомства этикъ всетаки
не рискнулъ бы оказать давленіе на выборъ другаго чело-
вѣка,—этимъ онъ нар)шиль бы свою теорію о свободѣ
выбора. Когда же герой нашъ сдѣлаетъ свой выборъ самъ,
этическое отношеніе къ любви санкціонируетъ послѣдній
и возвыситъ самую любовь. Этическое же отношеніе къ
любви окажетъ нашему герою извѣстное содѣйствіе и при
самомъ выборѣ, поможетъ ему избавиться отъ слѣпой вѣры
въ судьбу или случай; между тѣмъ чисто эстетическое отно-
шеніе къ любви не только содѣйствуетъ, но прямо затру-
дняетъ выборъ, такъ какъ эстетическій выборъ въ сущно-
сти не выборъ, а безконечное выбираніе.
•Да, человѣка съ такими превосходными принципами
можно смѣло пустить впередъ одного», — говоришь ты:—
«отъ него позволительно ожидать всего великаго!»' Я согла-
сенъ съ тобой и надѣюсь, что его принципы выдержатъ
твое глумленіе. И всетаки, намъ съ нимъ остается мино-
вать еще одинъ подводный камень прежде, чѣмъ онъ дости-
гнетъ вѣрной пристани. Видишь ли, герой нашъ узналъ
отъ человѣка, мнѣніе котораго ставитъ очень высоко, что,
готовясь соединиться брачными узами на всю жизнь, надо
быть чрезвычайно осторожнымъ въ выборѣ, найти необык-
новенную дѣвушку, такъ какъ-де ея необыкновенныя каче-
ства именно и послужатъ надежнымъ ручательствомъ за
будущее. Не начинаешь ли ты снова надѣяться на нашего
героя? Я, по крайней мѣрѣ, начинаю снова опасаться за
него.
Разберемъ же этотъ вопросъ по существу. Ты вотъ
говоришь, что въ безмолвной чащѣ лѣса обитаетъ нимфа,
чудное существо, дѣвушка. Хорошо; пусть же она появится
въ Копенгагенѣ или въ Нюренбергѣ, подобно Каспару
Гаузеру,—дѣло вѣдь не въ мѣстѣ дѣйствія, а въ самомъ
дѣйствіи, то есть въ ея появленіи передъ очами героя.
«Вотъ это такъ подруга жизни!»—скажетъ онъ. Предоста-
вляю тебЬ затѣмъ дополнить остальное: ты вѣдь отлично
— 362 —
сумѣлъ бы написать романъ подъ заглавіемъ: «Нимфа,
необыкновенное существо, чудная лѣсная дѣва» въ решіапі
къ извѣстному роману «Урна уединенной долины». Итакъ,
положимъ, что она появилась, и нашъ герой оказался тѣмъ
счастливцемъ, которому она даритъ свою любовь. Согла-
ситься ли намъ на это? Съ моей стороны препятствій,
пожалуй, нѣтъ,—я вѣдь женатъ. Но ты какъ разъ оскор-
бишься, что тебѣ предпочли такого обыкновеннаго чело-
вѣка. Прими, однако, участіе въ моемъ кліентѣ, согла-
сись, что лишь такимъ путемъ онь можетъ еще оправдать
твои надежды—стать героемъ, и потому не мѣшай его
счастью. Посмотримъ же теперь насколько будутъ прекра-
сны его любовь и его бракъ. Основаніемъ, какъ его любви,
такъ и брака, служитъ вѣдь то обстоятельство, что его
возлюбленная—единственная въ своемъ родѣ дѣвушка во
вселенной. Вся суть, слѣдовательно, вь ея исключительно-
сти, сулящей ему, какъ онъ воображаеть, необыкновенное
счастье, и въ этомъ то воображеніи его, собственно говоря,
и заключается самое счастье. Не раздумаетъ ли онъ поэ-
тому жениться на ней? Въ самомъ дѣлѣ, дать подобной
любви такое обыденное вульгарное выраженіе, какъ бракъ,
какъ будто унизительно?.. Болѣе того, не дерзко ли вообше
требовать отъ двухъ такихъ необыкновенныхъ влюбленныхъ
банальнаго вступленія въ бракъ, какъ будто они только на
то и годятся, чтобы увеличить собою огромное число
супружескихъ паръ, или чтобы о нихъ можно было ска-
зать, какъ и о всякой другой четѣ: они женаты?! Ты най-
дешь, пожалуй, подобныя размышленія вполнѣ основатель-
ными и съ своей стороны присоединишь развѣ возраженія
вродѣ того, что не слѣдовало бы вообще такой необыкно-
венной дѣвушкѣ доставаться такой бездарной посредствен-
ности, какъ нашъ герой, что будь онъ, напротивъ, такимъ
же необыкновеннымъ субьектомъ, какъ она (или такимъ,
какъ ты?), все пошло бы какъ слѣдуетъ, и нельзя было бы
даже представить себѣ болѣе совершенныхъ любовныхъ
отношеній.
— 383
Оказывается такимъ образомъ, что герой нашъ опять
очутился въ критическомъ положеніи. Всѣ единогласно
говорятъ, что его возлюбленная необыкновенная дѣвушка;
я самъ, женатый человѣкъ, скажу слова донны Клары:
«молва ничего на этоть разъ не преувеличила, и прелестная
Проціоза—чудо созданіяЬ Немудрено въ такомъ случаѣ
увлечься призрачной прелестью необыкновенныхъ отноше-
ній къ такой необыкновенной дѣвушкѣ и упустить изъ
виду общечеловѣческую задачу. А между тѣмъ, герой нашъ
вѣдь уже узналъ отъ этика, что бракъ не только лишаетъ
жизнь красоты, но, напротивъ, придастъ ей высшую кра-
соту. Въ самомъ дѣлѣ, развѣ бракъ отнимаетъ что либо у
нею, уменьшаетъ красоту или уничтожаетъ хоть какое либо
изъ исключительныхъ достоинствъ ея? Ничуть. Бракъ только
учитъ его смотрѣть на все это, какъ на случайныя и не-
существенныя обстоятельства, пока онъ не вступитъ въ
самый бракъ, т. е. пока не обратитъ всѣхъ этихъ исклю-
чительныхъ достоинствъ въ средство достиженія или осуще-
ствленія общечеловѣческой задачи, ѣгическое воззрѣніе на
любовь и бракъ учитъ его, что лишь брачныя отношенія
являются абсолютнымъ выраженіемъ любви, что, лишь
благодаря имъ, любовь ведеть человѣка къ осуществленію
общечеловѣческой задачи. Бракъ, правда, лишаетъ его сует-
наго удовольствія сознавать себя необыкновеннымъ человѣ-
комъ, но зато доставляетъ ему дѣйствительную радость—
быть обыкновеннымъ человѣкомъ, олицетворить собою обще-
человѣческое. Бракъ возстановляетъ въ его глазахъ гар-
монію всего существующаго, учитъ его быть довольнымъ
жизнью, радоваться ей, тогда какъ противоположное отно-
шеніе къ любви изъ желанія быть необыкновеннымъ чело-
вѣкомъ, сирѣчь исключеніемъ, приводитъ только къ немину-
емому столкновенію съ жизнью основывая свое счастье на
необыкновенномъ, онъ поневолѣ сталъ бы смотрѣть на свою
обыденную жизнь, какъ на мученіе. Кромѣ того, будь даже
такое счастье дѣйствительнымъ, а не воображаемымъ, и то-
гда его слѣдовало бы назвать скорѣе несчастьемъ, такъ какъ
— 364 —
оно ставитъ человѣка въ исключительное передъ дру-
гими людьми положеніе, благодаря чему, если его жизнь
и пріобрѣтаетъ красоту случайную, то утрачиваетъ зато
красоту истинную. Нашъ герой пойметъ все это и вновь
сознаетъ истину словъ этика: «долгъ каждаго человѣка—
жениться»; сознаетъ и то, что бракъ придаетъ жизни выс-
шую, истинную красоту и значеніе. Пусть въ такомъ случаѣ
ему достанется въ супруги чудо созданія, онъ не будетъ
уже основывать своего счасгія на исключительности ея
натуры, хотя и отъ души будетъ радоваться ея красотѣ,
ея прелести, богатству ея чувствъ и ума: «въ главномъ»,
—скажетъ онъ себѣ:-*-«и мое положеніе не отличается отъ
положенія всякаго другаго человѣка,—вся суть вѣдь въ
самомъ бракѣ, который одинъ является абсолютнымъ выра-
женіемъ любви». Или пусть ему достанется дѣвушка, менѣе
богато одаренная природой, онъ всетаки будетъ радоваться
своему счастью; «хотя она и уступаетъ другимъ женщинамъ
во многомъ»,—скажетъ онъ:—<я всетаки счастливъ, такъ
какъ вся суть въ самомъ бракѣ». Онъ не будетъ уже такъ
пристрастенъ ко всему исключительному, ко всему необык-
новенному, и пойметъ, что какъ не существуетъ абстракт-
наго призванія для всѣхъ людей, а у каждаго есть свое,
такъ не существуетъ и абстрактнаго брака. Этикъ поэтому
можетъ сказать ему, что онъ долженъ жениться, но не
можетъ сказать на комъ именно. Этическое отношеніе къ
любви поможетъ, слѣдовательно, нашему герою уяснить
себѣ общечеловѣческое значеніе упомянутыхъ исключитель-
ныхъ достоинствъ невѣсты, и онъ самъ уже займется
уясненіемъ себѣ различныхъ оттѣнковъ и особенностей въ
исполненіи общечеловѣческаго долга.
Этическое воззрѣніе на любовь имѣетъ такимъ образомъ
много преимуществъ передъ всякимъ эстетическимъ, — оно
обращаетъ вниманіе человѣка на общее, а не на случайное:
оно не показываетъ, какимъ образомъ можетъ быть сча-
стлива отдѣльная чета людей необыкновенныхъ, но какимъ
образомъ можетъ достигнуть счастья каждая супружеская
„КИРКЕГОРЪ*.
— 385 —
25
іета. Оно разсматриваетъ бракъ, какъ нѣчто, имѣющее
бсолютное значеніе въ жизни; оно не принимаетъ упомя-
іутыхъ исключительныхъ свойствъ или достоинствъ героя
< героини за гарантію счастья, но относится къ нимъ,
какъ къ задачамъ или долговымъ обязательствамъ человѣка;
словомъ, оно смотритъ на любовь съ точки зрѣнія истин-
ной красоты и свободы.
Такъ вотъ, герой нашъ живетъ своимъ трудомъ, въ
которомъ видитъ къ тому же свое призваніе, такъ что
работаетъ весело и охотно и вполнѣ довольствуется своимъ
положеніемъ среди другихъ людей: дѣлая свое дѣло, онъ
совершаетъ то, что вообще только могъ бы пожелать совер-
шать на этомъ свѣтѣ. Кромѣ того, онъ женатъ, доволенъ
своимъ семейнымъ очагомъ, и время идетъ для него неза-
мѣтно и весело; ему даже непонятно, что время можетъ
быть для человѣка бременемъ или врагомъ его счастья;
напротивъ, время кажется ему истинной благодатью и въ
этомъ отношеніи онъ считаетъ себя въ большомъ долгу у
своей подруги жизни. Кстати, я, кажется, забылъ сказать,
что не онъ былъ тѣмъ счастливцемъ, которому досталась
лѣсная нимфа, — ему пришлось удовольствоваться болѣе
обыкновенной дѣвушкой, т. е. такой, какая была ему подъ
пару. Тѣмъ не менѣе онъ очень счастливъ—да, онъ самъ
сознался мнѣ въ этомъ—и думаетъ, что такъ оно пожалуй
и лучше: какъ знать, можетъ быть, та задача оказалась бы
ему не по силамъ? Такъ легко вѣдь испортить всякое совер-
шенство! Теперь зато онъ полонъ мужества, довѣрія къ
жизни, надежды и даже энтузіазма; онъ съ восторгомъ го-
воритъ, что вся суть въ бракѣ, что въ брачныхъ отноше-
ніяхъ скрыта сила, которая можетъ подвигнуть дѣвушку
на все великое и прекрасное; и жена его, при всей своей
скромности, того же мнѣнія. Да, юный другъ мой, на свѣтѣ
творится много удивительнаго,—я, напримѣръ, и вѣрить не
хотѣлъ, что существуетъ на свѣтѣ такая чудо-дѣвушка, о
которой говорилъ ты, теперь же почти стыжусь своего
невѣрія: вѣдь эта—то самая обыкновенная дѣвушка, съ своей
— 386 —
великой вѣрой въ свою миссію, и есть то чудо созданія;
ея вѣра дороже золота и всѣхъ сокровищъ міра. Въ одномъ
отношеніи я, однако, остаюсь при своемъ невѣріи: такого
чуда созданія не найдется въ уединенной чащѣ лѣса.
Ну что же, развѣ ты откажешь теперь моему герою въ
правѣ зваться героемъ. Развѣ мужество, съ которымъ
онъ не боится вѣрить въ возможность превратить самую
обыкновенную дѣвушку въ чудо созданія не даетъ ему этого
права? Особенно благодаренъ герой мой своей женѣ за то,
что время получило для него теперь такое прекрасное зна-
ченіе, такъ какъ приписываетъ это до извѣстной степени
именно браку, въ чемъ согласенъ съ нимъ, какъ женатый
человѣкъ, и я. Достанься же ему та прекрасная лѣсная
нимфа, и не женись онъ—ему пришлось бы опасаться, что
ихъ любовь вспыхивала бы лишь время отъ времени, озаряя
своимъ чуднымъ блескомъ отдѣльныя мгновенія и оставляя
между ними тусклые промежутки. Они, можетъ быть, чув-
ствовали бы желаніе видѣть другъ друга лишь тогда, когда
ихъ свиданіе обѣщало быть полнымъ особаго значенія;
случись же имъ хоть разъ потерпѣть въ этомъ смыслѣ
неудачу, ему пришлось бы бояться, что ихъ отношенія
грозятъ обратиться въ ничто. Скромный же бракъ, вмѣняя
мужу съ женою вь обязанность видѣть другъ др}га ежедне-
вно, и въ богатствѣ и въ бѣдности, придаетъ ихъ отноше-
ніямъ ту простоту и законченность, въ которыхъ и заклю-
чается, по мнѣнію нашего героя, особая прелесть брака.
Прозаическія брачныя отношенія скрываютъ въ себѣ въ сущ-
ности столько поэзіи, что не только освѣщаютъ и согрѣ-
ваютъ собою отдѣльные моменты жизни, но и всю жизнь,
наполняютъ гармоніей даже самые бѣдные содержаніемъ
минуты жизни.
Я съ своей стороны вполнѣ раздѣляю мнѣніе моего
героя относительно того, что бракъ имѣетъ преимущество
не только передъ одинокой жизнью, но и передъ всякой
чисто эротической связью. Преимущество брака передъ
послѣдней только что доказано моимъ новымъ другомъ, о
первомъ же я скажу нѣсколько словъ самъ. Какимъ бы
свѣтлымъ умомъ ни обладалъ человѣкъ, какъ бы ни былъ
онъ трудолюбивъ, преданъ идек, и для него выдаются въ
жизни минуты, когда время кажется ему черезь-чуръ длин-
нымъ. Ты вообще постоянно насмѣхаешься надъ слабой
половиной рода человѣческаго, и я уже не разъ просилъ
тебя прекратить эти насмѣшки, теперь же прибавлю: не-
даромъ говорится—«мудрецъ поучись мудрости у муравья»*,—
какимъ бы несовершеннымъ существомъ ты ни считалъ
молодую дѣвушку, поучись у нея искусству заставлять время
летѣть стрѣлою; она настоящій виртуозъ въ этомъ искус-
ствѣ. Она, можетъ быть, не имѣетъ надлежащаго понятія о
строгомъ и послѣдовательномъ трудѣ, какое имѣетъ муж-
чина, но она никогда не бываетъ праздной, а всегда заня-
той, и время никогда не кажется ей длиннымъ. Я говорю
это по опыту. Бываетъ иногда—(теперь все рѣже и рѣже,
потому что я стараюсь хцютиводѣйствовать такому на-
строенію, изъ желанія выполнить долгъ семьянина—быть,
по возможности, человѣкомъ одного возрасіа со своей женой),
что на меня находятъ минуты какого то меланхолическаго
самосозерцанія. Въ такія минуты я смотрю на свой трудъ
съ вялымъ равнодушіемъ; мнѣ не хочется ни продолжать
работу, ни отдохнуть, ни развлечься; меланхолія угнетаетъ
мою душу, я становлюсь точно двумя десятками лѣтъ старше,
становлюсь точно чужимъ самому себѣ и своей семьѣ; я
по прежнему сознаю, что моя семейная жизнь прекрасна,
но смотрю на нее какъ будто иными глазами, чѣмъ обыкно-
венно,—мнѣ» чудится, что я какой то старикъ, что моя жена—
моя младшая сестра, ведущая счастливую семейную жизнь, и
что я сижу у нея въ гостяхъ... Въ такія минуты я близокъ
къ тому, чтобы начать тяготиться временемъ. Будь моя
жена мужчиной, съ ней легко могло бы случиться то же,
что и со мной, и мы оба замерли бы въ этомъ наст роеніи:
но она—женщина и умѣетъ ладить съ временемъ. Чѣмъ
объяснить это умѣніе, особымъ ли совершенствомъ женскаго
существа, или несовершенствомъ; тѣмъ ли, что женщина
вообще болѣе земное существо, чѣмъ мужчина, или тѣмъ,
что она, напротивъ, находится въ большей гармоніи съ
вѣчностью? — Отвѣчай, ты, вѣдь, философъ! Такъ вотъ,
стоитъ мнѣ въ такую минуту взглянуть на свою жену, и
мои глаза уже не отрываются отъ нея: легкой, юношеской
походкой ходитъ она по всему дому, всегда занятая, всегда
находящая себѣ новую работу; я мысленно слѣдую за ней
всюду, участвую въ ея работѣ и въ концѣ концовъ вновь
обрѣтаю самаго себя, время опять пріобрѣтаетъ для меня
прежнее значеніе, минуты опять летятъ стрѣлою. Что соб-
ственно такое дѣлаетъ моя жена, я при всемъ желаніи
сказать не могу, хоть убей меня — не могу; это оста-
нется для меня вѣчной загадкой. Я знаю, что такое зна-
читъ работать до поздней ночи у письменнаго стола, устать
такъ, что еле можешь разогнуть спину, знаю, что значитъ
думать, что значить находиться въ состояніи полнаго умствен-
наго изнеможенія, что значитъ лѣниться—все это я знаю,
но что значитъ и въ чемъ состоитъ искусство быть заня-
тымъ такъ, какъ моя жена, остается для меня загадкой.
Она никогда не смотритъ усталой, хотя и никогда не
-остается безъ дѣла; посмотрѣть со стороны—ея занятія
какъ будто игра, удовольствіе для нея, или какъ будто
игра—все ея занятіе. Не думай, однако, чтобы ея занятія
имѣли что либо общее съ времяпрепровожденіемъ празд-
наго холостяка, упражняющагося оть нечего дѣлать въ
различныхъ кунстштюкахъ. Кстати, о холостякахъ: я пред-
вижу конецъ твоей юности и скажу, что не мѣшало бы и
тебѣ подумать о занятіяхъ, которыми бы можно было на-
полнить праздные дни и часы; поучиться, напримѣръ,
играть на флейтѣ или заняться изобрѣтеніемъ какого
нибудь остроумнаго прибора для чистки трубокъ...? Не
хочется, впрочемь, и говорить о такихъ вещахъ; все подоб-
ное наводитъ на меня скуку, за то мнѣ никогда не наску-
читъ говорить о моей женѣ. Я не могу объяснить, что соб-
ственно она дѣлаетъ вь домѣ, но она дѣлаетъ все съ такой же
граціозной и милой непринужденностью и легкостью, съ
— 38Э —
какой птичка поетъ спою пѣсенку,—съ послѣдней то лучше
всего, я думаю, и сравнить все ея дѣло—и все таки ея
умѣніе быть постоянно занятой кажется мнѣ какимъ то
волшебствомъ. Къ этой то волшебницѣ я и прибѣгаю за-
частую, какъ къ единственному якорю спасенія. Уставъ
работать и соскучившись въ своемъ кабинетѣ, я прокрады-
ваюсь въ дѣтскую, сажусь въ уголокъ и начинаю втихомолку
наблюдать за моей женой; я не говорю ни слова, изь боязни
помѣшать сй: хотя ея занятія п смотрятъ игрой, она от-
дается пмъ съ такимъ достоинствомъ и тактомъ, которыя
невольно внушаютъ уваженіе. Вообще жена моя далеко не
похожа на «волчокъ, который вѣчно вертится и жужжитъ
на весь домъ, исполняя семейную симфонію*,—какъ ты
характеризуешь нѣкую госпожу Янсенъ.
Да, мой милый мудрецъ, женщина—природный виртуозъ
и разрѣшаетъ проблемы, надъ которыми посходила съ ума
добрая сотня философовъ, самымъ простымъ и въ то же
время до нелідзя граціознымъ образомъ. Одна изъ такихъ
проблемъ относится къ зависимости человѣка отъ времени,
и что же? Женщина справляется съ временемъ, не задумы-
ваясь. Я далеко еще не старый семьянинъ, но могъ бы на-
писать объ упомянутомъ искусствѣ женшины разрѣшать
всевозможныя проблемы хоть цѣлую книгу. Ограничусь,
впрочемъ, ткмъ, что разскажу тебѣ небольшую исторійку,
которая кажется мнѣ особенно характерной.—Гдѣ то въ
Голландіи жилъ ученый—оріенталистъ, человѣкъ женатый.
Разъ какъ то онъ не явился къ столу, хотя уже было время
обѣдать, и его звали нѣсколько разъ. Жена ждала, ждала
и все напрасно; она знала, что онъ дома и что у него ни-
кого нѣп, и потому ничі іъ не могла объяснить себѣ его
отсутствія. Наконецъ она не вытерпѣла и пошла въ каби-
нетъ сама. Что же она видитъ? Мужъ сидитъ у письмен-
наго стола одинъ одинешенекъ, углубленный въ свои вока-
булы. Я живо рисую себѣ эту сцену. Она подходитъ къ
нему, наклоняется, кладетъ свою руку на его плечо, загля-
дываетъ въ книгу, затѣмъ переводитъ свой взоръ на него-
— 390 -
іа говорить: «Что же ты не идешь обѣдать, дружокъ?»
Ученый, можетъ быть, и не разслышалъ хорошенько, что
она сказала, но, увидавъ ея лицо передъ собою, торопливо
говорить: «Ахъ, душа моя, мнѣ не до обѣда! Никогда еще
не встрѣчалъ я такого страннаго слова! А между тѣмъ это
моя собственная книга, прекрасное голландское изданіе!
Эта проклятая точка надъ этой гласной измѣняетъ весь
смыслъ и способна свести меня съ ума!» Жена смотритъ
на него съ полу-ласковой, полу-укоризненной улыбкой,
недоумѣвая, какъ можетъ какая нибудь ничтожная точка
нарушить домашній порядокъ, и говоритъ: «Есть изъ за
чего волноватьсяI Дунь на эту точку, и дѣло съ концомъ!»
И преданіе говорить, что дѣло у этой женщины не расхо-
дилось со словомъ: она какъ сказала, такъ и сдѣлала,
дунула на точку, и  точка исчезла! Необъяснимая точка
оказалась соринкой табаку. Ученый поспѣшилъ къ столу,
радуясь исчезновенію точки, а еще болѣе радуясь дога-
дливости своей жены.
Нужно ли выводить тебѣ мораль этой исторіи? Если бы
упомянутый ученый не былъ женатъ, онъ бы, пожалуй, не
только сошелъ съ ума самъ, но свелъ бы за собой и мно-
гихъ другихъ оріенталистовъ,—я не сомнѣваюсь, что онъ
поднялъ бы страшный гвалтъ въ литературѣ. Да, стоитъ
только представить себѣ, что вышло бы, не будь онъ
женатъ и будь онъ тѣмъ эстетикомъ, который, обладая
всѣми условіями для наслажденія жизнью, явился бы вдо-
бавокъ счастливымъ обладателемъ любви лѣсной нимфы,
чуда созданія. Онъ не женился бы потому, что считалъ бы
и свои и ея чувства слишкомъ аристократичными для
такого плебейскаго установленія, какъ бракъ. Онъ по-
строилъ бы для своей возлюбленной цѣлый дворецъ, обста-
вилъ бы его со всей утонченностью роскоши, обусловли-
вающей наслажденіе, и преѢшалъ бы ее лишь въ извѣстные
дни и часы, по ея желанію. Отправляясь на свиданіе, онъ
изъ эротическаго кокетства шелъ бы по знакомой дорожкѣ
пѣшкомъ, а его камердинеръ ѣхалъ бы за нимъ въ коляскѣ,
- 391 —
нагруженной драгоцѣнными дарами для красавицы. И вотьг
однажды, онъ натолкнулся бы въ своихъ ученыхъ изыска*
ніяхъ на такую точку. Онъ смотрѣлъ бы на нее, смотрѣлъ,
смотрѣлъ, но объяснить себѣ ея появленія не могъ. Между
тѣмъ настала бы минута свиданія съ возлюбленной, и онъ
бросилъ бы свою работу въ сторону, стараясь отогнать и
самую мысль о ней,—какъ же явиться передъ возлюбленной
съ наморщеннымъ челомъ, съ мыслью о чемъ либо иномъ,
кромѣ ея красоты и ихъ любви? Онъ облекся бы своей
обычной любезностью, былъ бы даже любезнѣе и увлека-
тельнѣе, чѣмъ когда либо, такъ какъ въ голосѣ его зву-
чала бы сила скрытой страсти, такъ какъ онъ долженъ бы
былъ бороться съ непріятнымъ воспоминаніемъ и силою
вызывать на свое чело сіяніе радости. Но вогь блеститъ
лучъ разсвѣта, онъ цѣлуетъ ее въ послѣдній разъ, садится
въ карету и—чело его мгновенно омрачается. Опять эта
точка! Вотъ онъ является домой. Ставни въ кабинетѣ закрыты,
свѣчи зажжены, и онъ какъ былъ, даже не раздѣваясь,
садится къ письменному столу и опять смотритъ на необъ-
яснимую точку съ тѣмъ же результатомъ. Да, у него была бы
возлюбленная, которую онъ любилъ бы, быть можетъ,
даже боготворилъ-бы, которую онъ могъ бы посѣщать въ
тѣ минуты, когда его душа полна силы и страсти, но у
него не было бы жены, которая бы пришла къ нему въ
кабинетъ и позвала его обѣдать, у него не было бы супруги,
которая бы уничтожила досадную точку однимъ дуновеніемъ
своихъ устъ.
Вообще женщина обладаетъ природнымъ талантомъ и
удивительнымъ даромъ объяснять всѣ земныя, конечныя
явленія и загадки съ неподражаемой виртуозностью. Когда
былъ созданъ мужчина, онъ очутился господиномъ и царемъ
природы, всѣ неисчислимыя богатства и сокровища которой
ждали одного мановенія его руки, но онъ не зналъ, что
дѣлать съ ними и на что ему все это. Онъ видѣлъ все
земное своимъ тѣлеснымъ взоромъ, но его духовный взоръ
какъ бы подымалъ его надъ всѣмъ этимъ, и оно исчезало
— 392 —
для него; ему стоило, казалось, сдѣлать одинъ шагъ, и
онъ оставилъ бы все земное далеко позади себя. II вотъ,
онъ стоялъ посреди ликующей природы такой растерянный,
задумчивый и, не смотря на всю внушительность своей
фигуры, комичный: какъ не улыбнуться при видѣ богача,
не знающаго что дѣлать со своимъ богатствомъ? Съ другой
стороны его положеніе можно было назвать даже трагиче-
скимъ, такъ какъ онъ не видѣлъ изъ него никакого исхода.
Но вотъ была создана женщина. Она ничуть не затрудни-
лась вопросомъ, что ей нужно и можно было дѣлать, она
сразу знала, за что ей взяться, и безъ всякихъ проволочекъ,
подготовокъ и приготовленій, немедленно приступила къ
дѣлу. Это было первое утѣшеніе, ниспосланное человѣку.
Она приблизилась къ мужчинѣ, дѣтски-радостная, дѣтски -
невинная, прелестная и трогательная; она приблизилась съ
единственной цѣлью утѣшить его, облегчить его душевное
томленіе и тоску, причины которыхъ она не понимала и
уничтожить которыя и не считала себя въ силахъ; она
хотѣла только помочь ему скоротать тяжелый срокъ земнаго
испытанія. II что же? Ея непритязательное утѣшеніе стало
для мужчины величайшей радостью въ жизни, ея невинное
умѣнье коротать время скрасило ему жизнь, ея дѣтская
игра придала его жизни глубочайшій смыслъ. Женщина
понимаетъ все земное, начиная съ глубочайшихъ причинъ
и кончая мелочами, поэтому она такъ и прелестна, поэтому то
каждая женщина прелестна, поэтому го оза такъ очарова-
тельна, какъ ни одинъ мужчина, такъ счастлива, какъ не
можетъ и не долженъ быть ни одинъ мужчина, поэтому то
она находится въ такой гармоніи со всѣмъ бытіемъ, въ
какой никогда не находиться мужчинѣ. Можно сказать,
такимъ образомъ, что ея жизнь счастливѣе жизни мужчины:
умѣніе удовлетворяться земнымъ, конечнымъ бытіемъ, мо-
жетъ сдѣлать человѣка счастливымъ, стремленіе къ безко-
нечному—никогда. Можно сказать также, что она является
существомъ болѣе совершеннымъ, нежели мужчина: умѣть
объяснить хоть что нибудь—все таки больше, нежели умѣть
— 393 —
только гоняться за объясненіями. Женщина объясняетъ
и отвѣчаетъ на всѣ вопросы, касающіеся земнаго, конеч-
наго существованія, мужчина только гоняется за отвѣтами
на вопросы о безконечномъ. Такъ оно и должно быть,
и у каждаго изъ нихъ есть свои печали и горести:
женщина рождаетъ въ болѣзняхъ дѣтей, мужчина стра-
даетъ, рождая идеи. По женщина не знаетъ страха
сомнѣній и мукъ отчаянія, выпадающихъ на долю мужчины,
не потому, что совсѣмъ чужда идей, а потому, что получаетъ
ихъ, такъ сказать, изъ вторыхъ рукъ. 11 вотъ именно потому,
что женщина объясняетъ такимъ образомъ значеніе всего
земного, конечнаго, она играетъ въ жизни мужчины важ-
нѣйшую роль, исполненную глубочайшаго значенія, но не
внѣшняго, а внутренняго, какъ роль корня, который пря-
чется въ тиши и глубинѣ земли. Вотъ почему я такъ и
ненавижу всѣ эти безобразныя рѣчи объ эмансипаціи жен-
щины. Боже избави насъ отъ осуществленія этой нелѣ-
пости! Не могу сказать тебѣ, съ какой болью я остана-
вливаюсь на мысли о возможности ея, не могу высказать,
съ какимъ страстнымъ озлобленіемъ, съ какой ненавистью
отношусь къ дерзкимъ проповѣдникамъ ея. Къ величайшему
моему утѣшенію эти умники не «мудры, какъ зміи», по въ
большинствѣ случаевъ круглые дураки, пустая болтовня
которыхъ не можетъ принести серьезнаго вреда. Да, если-
бы змій могъ ввести дочь Евы въ новое искушеніе, могъ
возбудить въ ней желаніе вкусить вкуснаго на видъ, но
отравленнаго внутри плода эмансипаціи, если бы зараза
эта распространилась дальше и коснулась, наконецъ, моей
жены—моей любви, моей радости, моего утѣшенія и при-
бѣжища, корня моей жизни, тог/1 мое мужество было бы
сломлено въ конецъ, свободная сила и страсть души уни-
чтожены, смяты, и мнѣ оставалось бы только возсѣсть
посреди площади и плакать, плакатъ безъ конца, какъ
плакалъ тотъ художникъ, любимое твореніе котораго обе-
зобразили такъ, что онь не могъ даже вспомнить, что оно
изображало. Но нѣть, этого не должно, не можетъ быть.
— 394 —
сколько бы ни старались дурно направленные умы м глупые
люди, не имѣющіе никакого представленія о томъ, что
значитъ быть мужчиной, о его преимуществахъ и недостат-
кахъ и никакого понятія о совершенствѣ, кажущейся такой
несовершенною женщины' Найдется ли хоть одна женщина,
которая была бы настолько ограничена, тщеславна и пуста,
чтобы повѣрить въ возможность стать болѣе совершеннымъ
существомъ, если она постарается возможно ближе подойти
къ типу мужчины, исказивъ свой собственный; возможно ли,
чтобы нашлась такая, которая бы не поняла, насколько
она, напротивъ, проиграетъ, если поддается искушенію?
Ни одинъ обольститель не подготовляетъ болѣе глубокаго
паденія женщины, чѣмъ эти проповѣдники эмансипаціи,—
стоитъ женщинѣ хоть чуть поддаться ихъ убѣжденіямъ и она—
вполнѣ въ ихъ власти, она не можетъ уже быть для муж-
чины ничѣмъ, кромѣ добычи его страстей, тогда какъ
прежде могла быть для него всѣмъ. Эти проповѣдники и
сами не знаютъ, что творятъ; не умѣя быть истинными
мужчинами и вмѣсто того, чтобы научиться этому, они
стараются испортить и женщинъ; оставаясь какими то
полу-людьми сами, они хотятъ обратить въ такихъ же уро-
довъ и женщинъ.
Но пора намъ вернуться къ моему герою. Какъ сказано,
онъ вполнѣ заслужилъ свой титулъ, тѣмъ не менѣе я пред-
почту на будущее время называть его другимъ, болѣе доро-
гимъ для меня именемъ—моимъ другомъ. Я назову его
своимъ другомъ вполнѣ искренно и въ то же время еще съ
большимъ удовольствіемъ назову себя его другомъ. Видишь,
жизнь снабдила его даже такимъ «предметомъ роскоши»,
какъ другъ!... Ты, можетъ быть, думалъ, что я обойду
дружбу молчаніемъ, не стану выяснять ея этическаго зна-
ченія, ты полагаешь, пожалуй, что дружба и не имѣетъ
никакого этическаго значенія, сирѣчь не входить въ область
моего разсужденія, посвященнаго вопросамъ этики. Тебя
можетъ также удивить то обстоятельство, что я только
теперь завожу рѣчь о дружбѣ, тогда какъ дружба—первая
— 395 —
мечта юности» и никогда душа такъ не жаждетъ дружбы,
какъ именно въ первую лучшую пору юности; по твоему
мнѣ, конечно, слѣдовало бы начать рѣчь о дружбѣ пораньше,
прежде, чѣмъ «мой другъ» успѣлъ связать себя священ-
ными узами брака. Я могъ бы въ свою очередь отвѣтить
тебѣ, что обстоятельства жизни сложились для моего друга
вообще нѣсколько необычно, и что ему до сихъ поръ еще
не приходилось испытывать такого влеченія къ другому
человѣку, которое бы можно было назвать дружбой. Затѣмъ,
я могъ бы прибавить, что это обстоятельство какъ нельзя
больше мнѣ на руку, такъ какъ я намѣренъ былъ загово-
рить о дружбѣ лишь подъ конецъ, далеко не признавая
за ней такого этическаго значенія, какъ за бракомъ. Подоб-
ный отвѣтъ могъ бы, однако, показаться тебѣ неудовлетво-
рительнымъ: можно вѣдь возразить, что подобное стеченіе
обстоятельствъ въ жизни моего друга—простая случайность
и вовсе не можетъ считаться обязательнымъ или вообще
нормальнымъ. Поэтому я считаю своимъ долгомъ дать
по этому поводу болѣе подробное объясненіе. Ты самъ—
«наблюдатель» и поэтому согласишься, конечно, съ спра-
ведливостью моего вывода; мой же выводъ таковъ, что
индивидуальное различіе людей особенно рѣзко сказывается
въ томъ, когда именно они начинаютъ чувствовать потребность
въ дружбѣ—въ періодъ ранней юности или въ болѣе зрѣлый
возрастъ. Болѣе поверхностныя натуры не особенно затру-
дняются «познаніемъ самихъ себя», скоро находятъ или
обрѣтаютъ свое «я» и сразу же пускаютъ его въ обращеніе,
какъ ходячую монету; обращеніе это и есть дружба. Нату-
рамъ, болѣе глубокимъ, не такъ то легко обрѣсти свое
«я»; пока же они не обрѣтутъ его, они не могутъ и желать,
чтобы кто нибудь предложилъ имъ дружбу, на которую имъ
еще нечѣмъ отвѣтить. Подобныя натуры съ одной стороны
слишкомъ углублены въ самихъ себя, съ другой стороны
являются слишкомъ внимательными наблюдателями, чтобы
быть еще способными на дружбу. Поэтому и мой другъ не
проявилъ ничего ненормальнаго или предосудительнаго.
— 396 —
если до сихъ поръ не чувствовалъ потребности въ другѣ.
Теперь онъ, однако, женатъ, и вопросъ усложняется; могутъ
вѣдь спросить: нормально ли, что влеченіе къ дружбѣ не
предшествуетъ, а только сопровождаетъ бракъ? Прибѣгнемъ
опять къ нашимъ наблюденіямъ. Съ тѣмъ, кто ищетъ дружбы
въ слишкомъ раннемъ возрастѣ, нерѣдко случается, что
онъ, познавъ радости любви, находитъ дружбу слишкомъ
блѣдной и несовершенной связью, порываетъ ее и отдается
исключительно любви. Съ тѣмъ, кто слишкомъ рано вку-
силъ опьяняющей молодость сладости любви, бываетъ на-
оборотъ: купивъ, благодаря своему легкомыслію, опытъ
слишкомъ дорогою цѣною, извѣрившись и въ прочность
собственныхъ и въ прочность женскихъ чувствъ, онъ ста-
новится прямо несправедливымъ къ прекрасному полу, от-
казывается отъ любви и выбираетъ одну дружбу. Оба эти
примѣра слѣдуетъ считать отступленіями отъ общечеловѣ-
ческой нормы, и мой другъ не принадлежитъ ни къ первой,
ни ко второй изъ упомянутыхъ категорій: онъ не испыталъ
юношескаго влеченія къ дружбѣ прежде, чѣмъ узналъ
любовь, но и не вкусилъ слишкомъ рано незрѣлыхъ, а по-
тому вредныхъ плодовъ послѣдней. Въ настоящей своей
любви онъ нашелъ самое полное и самоЪ глубокое удовле-
твореніе, но именно потому, что онъ теперь, такъ сказать,
абсолютно успокоился въ любви, для него и явилась воз-
можность испытать иныя отношенія, которыя также могутъ
имѣіь для него въ своемъ родѣ прекрасное и глубокое
значеніе.
II вотъ, научившись, именно благодаря браку, сознавать,
какъ прекрасно имѣть друга, или друзей, онъ ни на минуту
и не колеблется признать за дружбой ея истинное этиче-
ское значеніе. Опытъ жизни и безъ того значительно осла-
билъ его вѣру въ справедливость воззрѣній эстетиковъ,
бракъ же стеръ и послѣдніе слѣды этой вѣры. Онъ не
чувствуетъ болѣе поползновенія идти съ завязанными гла-
зами за эстетиками, но прямо обращается къ этику, который
и учитъ его, что и на дружбу слѣдуетъ смотрѣть исключи-
— 397 —
тельно съ этической точки зрѣнія,—иначе она теряетъ
всякое значеніе.
Не будь мой другъ такъ вѣрно настроенъ, я бы въ нака-
заніе отправилъ его къ тебѣ, и, слушая твою запутанную
рѣчь, онъ навѣрное сбился бы съ толку. Ты относишься
къ дружбѣ, какъ и ко многому другому: твоей душѣ до
такой степени не достаетъ этической сосредоточенности,
что отъ тебя вполнѣ возможно услышать два совершенно
противоположныхъ отзыва объ одной и той же вещи. Твои
отзывы, такимъ образомъ, какъ нельзя больше подтверж-
даютъ справедливость того положенія, что сентименталь-
ность и безсердечіе одно и то-же. Если послушать твои
рѣчи, когда ты, подъ вліяніемъ извѣстнаго настроенія, съ
увлеченіемъ называешь дружбу божественно прекраснымъ
духовнымъ союзомъ юныхъ, родственныхъ между собою душъ,
можно, пожалуй, испугаться за тебя: какъ бы такая сенти-
ментальность не погубила твоей молодой жизни! Въ другое
время, тебя по твоимъ рѣчамъ можно принять за стараго
практика, извѣдавшаго всю пустоту и безсодержательность
жизни по опыту. «Другъ>—говоришь ты—«вещь довольно за-
гадочная; онъ,какъ туманъ,видѣнъ лишь на разстояніи: только
послѣ того, какъ тебя постигнетъ несчастье,ты узнаешь,что у
тебя былъ другъ >. Легко видѣть, что въ основѣ послѣд-
няго сужденія о дружбѣ лежигъ совершенно иное воззрѣніе,
нежели въ основѣ перваго. Въ первомъ случаѣ ты имѣлъ
въ виду интеллектуальную дружбу, духовное влеченіе другъ
къ другу, сродство взглядовъ, убѣжденій, идей; теперь ты
имѣешь въ виду дружбу практическую, взаимопомощь въ
минуты житейскихъ невзгодъ. Какъ то, такъ и другое воз-
зрѣніе основано на истинѣ, но если нельзя найти для нихъ
общей точки соглашенія, то остается только придти къ
твоему же заключительному выводу, извлекаемому тобою
отчасти изъ каждаго упомянутаго воззрѣнія въ отдѣль-
ности, отчасти изъ нихъ обоихъ вмѣстѣ, т. е. изъ ихъ
взаимнаго внутренняго разлада; выводъ этотъ: дружба—
вздоръ.
— 398 —
Абсолютное условіе дружбы—единство или цѣльность
міровоззрѣнія. Обладая такимъ міровоззрѣніемъ, человѣку
не нужно основывать дружбу на смутныхъ влеченіяхъ и
необъяснимыхъ чувствахъ или симпатіяхъ, а вслѣдствіе
этого ему и не грозитъ опасность такихъ нелѣпыхъ пере-
мѣнъ, благодаря которымъ сегодня у него есть другъ,
а завтра нѣтъ. Нельзя, конечно, вполнѣ отрицать значеніе
необъяснимыхъ симпатій, — одно сродство идей или соли-
дарность міровоззрѣній не обусловливаетъ еще дружбы, но
и основывать ее исключительно на какихъ то загадочныхъ
симпатіяхъ тоже нельзя. Истинная дружба всегда созна-
тельна, чѣмъ п отличается отъ пустой мечтательности.
Итакъ, непремѣннымъ условіемъ истинной дружбы яв-
ляется единство, цѣльность міровоззрѣнія, притомъ мі-
ровоззрѣнія положительнаго, а не отрицательнаго харак-
тера. Такого рода положительное воззрѣніе и соединяетъ
меня съ моимъ новымъ другомъ, почему мы и можемъ
смотрѣть другъ на друга совершенно серьезно, а не съ сдер-
жаннымъ смѣхомъ, какъ древніе авгуры, которыхъ роднило
между собою отрицательное отношеніе къ религіи и жизни.
Ты, навѣрное, хорошо понимаешь, что именно хочу я
сказать этимъ, такъ какъ твоя любимая мечта — «найти
родственную душу, съ которой можно было бы смѣяться
надо всѣмъ». По твоему <жизнь тѣмъ и страшна, что мало
кто постигаетъ все ея ничтожество; если же и находятся
такіе, изъ нихъ опять таки рѣдкій настолько съумѣетъ
поддержать въ себѣ хорошее расположеніе духа, чтобы
смѣяться надо всѣмъ». Ты, впрочемъ, не особенно горюешь
и о томъ, что мечта твоя не сбывается: «смѣяться надъ
ничтожествомъ жизни долженъ, собственно говоря, одинъ,
который и является истиннымъ пессимистомъ; найдись же
такихъ много, это послужило бы явнымъ доказательствомъ
того, что міръ еще не окончательно опустѣлъ или сталъ
негоднымъ». Съ этого пункта мысль твоя летитъ уже безъ
удержа. Ты утверждаешь, что «и насмѣшка—лишь непол-
ное и несовершенное выраженіе настоящаго издѣвательства
— 399 —
надъ жизнью, которое должно въ сущности выразиться въ
полно!) серьезности. Самымъ совершеннымъ издѣватель-
ствомъ надъ міромъ была бы проповѣдь глубочайше!) нрав-
ственной истины не мечтателемъ, а скептикомъ, въ чемъ
и нѣтъ ничего невозможнаго: никто лучше скептика не
сумѣетъ изложить положительныхъ основъ тако!) истины,
бѣда только, что онъ самъ то не вѣритъ въ нравствен-
ность и истину. Будь такой скептикъ лицемѣромъ, его издѣ-
вательство обратилось бы противъ него самого; будь онъ
скептикомъ-мученикомъ, который самъ, можетъ быть,
больше всѣхъ желалъ бы вѣрить въ свою проповѣдь, издѣ-
вательство его было бы объективнымъ или самоиздѣватель-
ствомъ самого міра: скептикъ этотъ проповѣдыналь бы вѣдь
ученіе, которое могло бы дать объясненіе всему, послужить
къ успокоенію и умиротворенію умовъ всего человѣчества,
но было бы безсильно просвѣтить умъ своего собственнаго
создателя. Ну, а вотъ еслибъ нашелся человѣкъ, у котораго
хватило бы ума какъ разъ на столько, чтобы скрыть свое
сумашествіе, онъ свель бы съ ума и весь міръ!» Разумѣется
человѣку съ подобнымъ міровоззрѣніемъ мудрено найти себѣ
родственную дружескую душу’. Пли, можетъ быть, ты —
членъ мистическаго общества -эи-яраѵгхршр=ѵоі? Можетъ
быть, ты и тебѣ подобные составляете особый союзъ друзей,
взаимно считающихъ другъ друга какъ разъ настолько
умными, чтобы умѣть скрыть свое сумасшествіе?!
Въ Греціи жилъ мудрецъ, которому была присвоена
особая честь считаться однимъ изъ 7 мудрецовъ, если бы
ихъ было 14. Если не ошибаюсь, его звали Мисонъ. У одного
изъ древнихъ писателей мы находимъ слѣдующее краткое
сообщеніе о немъ: «о Мисонѣ разсказываюгь, что он ;> былъ
мизантропомъ и смѣялся наединѣ съ самимъ собою. Если кто
спрашивалъ, что именно причиною его смѣха, он ь отвѣчалъ:
«именно то, что я одинъ>>. Какъ видишь, у тебя есть пред-
шественникъ, и ты напрасно будешь добиваться чести по-
пасть вь число семи мудрецовъ, хотя бы ихъ было даже двад-
цать одинъ,—Мисонъ вѣчно будетъ стоять у тебя на дорогѣ.
— 4(4) —
Это, впрочемъ, не такъ еще важно, но ты и самъ,
вѣроятно, поймешь теперь, что тому, кто смѣется наединѣ,
невозможно имѣть друга, ибо послѣдній будетъ думать, что
первый постоянно желаетъ избавиться отъ его присутствія,
чтобы имѣть возможность смѣяться надъ нимъ за глаза.
Вотъ почему развѣ чортъ одинъ можетъ быть твоимъ дру-
гомъ. Я почти готовъ просить тебя принять мои слова въ
буквальномъ смыслѣ,—о чортѣ вѣдь тоже говорятъ, что
онъ смѣется наединѣ съ самимъ собою. Подобное отчуж-
деніе отъ міра кажется мнѣ просто отчаяніемъ, и я безъ
ужаса подумать не могу, что человѣкъ, прожившій такую
жизнь на землѣ, очутится такимъ же одинокимъ и въ иномъ
мірѣ.
Повторяю, дружба требуетъ отъ друзей положительнаго
міровоззрѣнія, но послѣднее немыслимо безъ этической
основы.
Правда, довольно часто встрѣчаешь въ наше время
«людей съ системой», которые, однако, лишены всякаго
этическаго чувства; но зато у нихъ нѣть и никакого міровоз-
зрѣнія, создавай они себѣ хоть цѣлую сотню системъ. По-
явленіе такихъ людей въ наше время, когда всѣ понятія
вообще такъ спутаны, легко объяснить тѣмъ, что человѣка
посвящаютъ въ великія тайны жизни прежде, чѣмъ въ
малыя. Этическая основа міровоззрѣнія является, такимъ
образомъ, исходной точкой для дружбы, и только съ этой
точки зрѣнія дружба имѣетъ значеніе и носить въ себѣ
красоту.
Если же разсматривать дружбу, какъ связь, вызывае-
мую необъяснимой, безсознательной, взаимной, симпатіей то са-
мымъ полнымъ выраженіемъ ея явится привязанность двухъ
попугаевъ-неразлучниковъ, которые даже не переживаютъ
другъ друга. Подобныя отношенія прекрасны лишь въ при-
родѣ, но не въ духовномъ мірѣ. Дружба людей должна
основываться на солидарности міровозрѣній и не можетъ по-
этому уничтожиться даже со смертью: умершій другъ будетъ
попрежнему жить въ сердцѣ другаго, какъ свѣтлый и идеаль-
— 401 —
26
ный образъ. Стоить же нарушиться этой солидарности еще
при жизни, и дружба уничтожается, не смотря ни на что.
Тотъ, кто смотритъ на дружбу съ этической точки зрѣ-
нія, смотритъ на нее поэтому, какъ на долгъ. На этомъ осно-
ваніи я могъ бы сказать, что долгъ каждаго человѣка имѣть
друга. Тѣмъ не менѣе я предпочту другое выраженіе, ко-
торое яснѣе указываетъ на этическое значеніе, какъ дружбы,
такъ и всѣхъ другихъ отношеній, о которыхъ была рѣчь
въ предыдущемъ, а также ярче оттѣняетъ разницу между
этическимъ и эстетическимъ отношеніемъ къ жизни—«долгъ
каждаго человѣка имѣть открытую душу». Писаніе учитъ
насъ, что каждый долженъ умереть и предстать на судъ,
гдѣ откроются не только всѣ его дѣла, но и всѣ помыслы.
Этика же учитъ, что все значеніе дѣйствительной жизни
сводится къ тому, чтобы человѣкъ всегда былъ готовъ рас-
крыть свою душу передъ всѣмъ міромъ; если же онъ бу-
детъ жить иначе, грядущее разоблаченіе сокровеннаго бу-
детъ для него истинной карой. Эстетикъ не хочетъ при-
знать этого требованія, относится къ дѣйствительной жизни
съ какимъ то презрѣніемъ и вѣчно играетъ съ людьми въ
прятки или въ загадки. Но такое отношеніе къ жизни вле-
четъ за собою возмездіе,—человѣкъ становится наконецъ
загадкой и для себя самого, въ погонѣ за объясненіемъ
которой и погибаетъ. Вотъ почему также всѣ мистики, от-
вергающіе упомянутое требованіе этика, встрѣчаются въ
жизни съ соблазнами и затрудненіями, совершенно неиз-
вѣстными другимъ людямъ: мистики вѣдь отвергаютъ тре-
бованія и смыслъ дѣйствительной жизни, имъ открывается
какой то другой міръ, и они живутъ какъ бы раздвоенной
жизнью; но тому, кто уклоняется отъ борьбы съ явленіями
дѣйствительной жизни, предстоитъ бороться съ призраками.
На этомъ собственно я и долженъ кончить. Я отнюдь
не имѣлъ въ виду выступить въ роли учителя нравствен-
ности, я хотѣлъ только выяснить, какимъ образомъ этиче-
ское начало не только не лишаетъ жизнь какого либо от-
тѣнка красоты, но, напротивъ, придаетъ ей истинную и
— 402 —
совершенную красоту. Этическое начало сообщаетъ жизни
человѣка внутренній миръ, устойчивость и увѣренность,
такъ какъ человѣкъ постоянно слышитъ внутри себя его
голосъ: диоз реііз, Ьіс е 51 *); этическое начало спа-
саетъ душу отъ разслабляющей ее безплодной мечтатель-
ности и дѣлаетъ ее здоровой и сильной, учитъ человѣка не
придавать черезчуръ много значенія случайнымъ явленіямъ
жизни или черезчуръ вѣрить въ счастье, учитъ человѣка
радоваться и въ счастьи (эстетикъ не можетъ даже этого:
счастье для него лишь нѣчто безконечно относительное)
и въ несчастьи.
Смотри на все написанное мною, какъ на бездѣлицу,
какъ на примѣчанія къ дѣтскому учебнику Балле, — это
ничуть не измѣнитъ самого дѣла, не отниметъ у этого
письма его значенія, котораго, надѣюсь, ты не станешь
отрицать. Или, можетъ быть, тебѣ покажется, что я при-
своилъ себѣ въ этомъ случаѣ не принадлежащія мнѣ права
и неумѣстно примѣшалъ къ дѣлу свое общественное поло-
женіе, выступивъ, по обыкновенію, какъ судья, а не въ ка-
чествѣ заинтересованной въ спорѣ стороны? Я охотно от-
казываюсь отъ всякихъ притязаній, я даже не считаю себя
по отношенію къ тебѣ противной стороной: соглашаясь,
что ты вполнѣ можешь явиться уполномоченнымъ предста-
вителемъ эстетики, я далекъ отъ мысли считать себя та-
ковымъ же со стороны этики. Я вообще не болѣе, какъ
свидѣтель, и, говоря о значеніи моего письма, имѣю въ
виду лишь то значеніе, какое придается всякому свидѣтель-
скому показанію, а тѣмъ болѣе показанію человѣка, гово-
рящаго на основаніи личнаго опыта. Итакъ, я свидѣтель,
и вотъ тебѣ мое показаніе і п о р і і іп а Го г ш а.
Я занимаю должность судьи и исполняю всѣ, входящія
въ кругъ моей должности обязанности, я доволенъ своимъ
призваніемъ, вѣрю, что оно соотвѣтствуетъ моимъ способ-
ностямъ и всему складу моей личности; знаю, что оно тре-
•) Вотъ оно, чего ты ищешь.
— 403 —
буетъ отъ меня приложенія всѣхъ моихъ силъ. Работая
надъ собою, стараясь совершенствоваться въ исполненіи
своего дѣла, я чувствую, что совершенствуюсь въ то же
время и самъ по себѣ лично. Я люблю свою жену и сча-
стливъ въ семейной жизни; колыбельная пѣсня, которую
напѣваетъ моя жена, звучитъ въ моихъ ушахъ мелодичнѣе
всякой аріи, хотя я и не думаю считать свою жену пѣ-
вицей; я не зажимаю ушей отъ криковъ моего малютки,
радостно слѣжу за развитіемъ старшаго сына и весело и
бодро смотрю въ его будущее, не волнуясь отъ напраснаго
нетерпѣнія, сознавая, что впереди еше много времени, что
долго еще мнѣ ждать, и находя извѣстныя радости въ самомъ
ожиданіи. Дѣло мое имѣетъ значеніе для меня самого, и,
смѣю думать, что оно не лишено его и въ глазахъ другихъ
людей, хотя и не въ состояніи измѣрить этого значенія. Меня
радуетъ то, что личная жизнь другихъ людей имѣетъ для меня
значеніе, и желаю и надѣюсь, что моя въ свою очередь имѣетъ
значеніе для тѣхъ, съ кѣмъ я схожусь въ воззрѣніяхъ на
жизнь. Я люблю свою родину и не могу представить себѣ,
чтобы я могъ чувствовать себя вполнѣ хорошо и житъ пол-
ною жизнью въ чужой странѣ. Я люблю родной языкъ,—
онъ выпускаетъ на волю мою мысль; я нахожу, что онъ
даетъ мнѣ возможность высказывать все, что только я
вообще имѣю сказать. Жизнь получаетъ такимъ обра-
зомъ въ моихъ глазахъ столько значенія, что я чувствую себя
вполнѣ удовлетвореннымъ ею. При всемъ томъ я живу еще
иною высшею жизнью, и когда я ощущаю ея вліяніе среди
моей земной и семейной жизни, тогда я чувствую себя на
вершинѣ счастія, тогда творческія силы человѣческаго духа
сливаются для меня съ высшей благодатью. Итакъ, я люблю
жизнь, нахожу ее прекрасной и надѣюсь, что меня ожи-
даетъ въ будущемъ еще болѣе прекрасная.
Вотъ тебѣ мое свидѣтельское показаніе. Если бы я
вообще могъ призадуматься надъ тѣмъ, давать ли мнѣ его,
то единственно изъ сожалѣнія къ тебѣ, изъ боязни не
слишкомъ ли больно будетъ тебѣ слышать о томъ, что
— 404 —
жизнь можетъ быть такою прекрасною, при такой внутрен-
ней простотѣ? Выслушай, однако, мое показаніе, нужды
нѣтъ, если тебѣ и въ самомъ дѣлѣ будетъ больно слушать
его: въ немъ ты можешь также обрѣсти утѣшеніе, — оно
обладаетъ однимъ цѣннымъ качествомъ, котораго къ со-
жалѣнію не достаетъ твоей жизни—правдивостью, и ты
вполнѣ можешь положиться на него.
Въ послѣднее время мнѣ часто случалось говорить о
тебѣ съ моей женой. Она очень благоволитъ къ тебѣ, что,
впрочемъ, и неудивительно и о чемъ мнѣ, пожалуй, не было
нужды и говорить тебѣ: ты не только мастеръ нравиться,
если захочешь, но и мастерски подмѣчаешь, удалось ли
тебѣ это. Что до меня, то я вполнѣ сочувствую этому бла-
говоленію, — мою ревность не такъ то легко возбудить, да
и, говоря правду, ревность была бы съ моей стороны со-
всѣмъ не простительнымъ чувствомъ, не потому, что я,
какъ, можетъ быть, думаешь ты, слишкомъ гордъ для этого
и предпочитаю немедленно •<отплатить тою-же монетой»,
т. е. заставить ревновать еебя, но потому, что моя жена
слишкомъ мила для этого. Я и не боюсь за нее. Да, ужъ
въ этомъ то отношеніи я осмѣлюсь сказать, что самому
Скрибу пришлось бы отчаяться въ возможности «опоэти-
зировать*» нашъ прозаическій бракъ. Я, конечно, не отри-
цаю, что Скрибъ—сильный таланть, но не стану также от-
рицать и того, что онъ злоупотребляетъ своими дарованіями.
Развѣ онъ не старается внушитъ молодымъ женамъ, что
вѣрная, положительная супружеская любовь не въ силахъ
внести въ жизнь никакой поэзіи, что брачная жизнь была
бы прямо нестерпимой, если не позволять себѣ разсчиты-
вать на маленькія интрижки на сторонѣ? Развѣ онъ не до-
казываетъ, что грѣшки прелюбодѣянія ничуть не мѣшаютъ
женщинѣ оставаться по прежнему милой и очаровательной?
Развѣ онъ не даетъ понять, что только случайность мо-
жетъ вообще открыть эти тайныя грѣшки женщины, и что
поэтому каждая женщина вполнѣ можетъ расчитывать
скрыть всѣ слѣды, — стоить ей только запастись лукав-
— 405 —
ствомъ героинь самого Скриба? — Развѣ не старается онъ
всевозможными способами напугать женатыхъ людей, ука-
зывая иъгь на самыхъ добродѣтельныхъ съ виду женщинъ,
на которыхъ не могло повидимому лежать ни единаго
пятнышка подозрѣнія и которыя тѣмъ не менѣе грѣшили
втихомолку? Развѣ онъ не доказываетъ всю тщетность и
безполезность «самыхъ вѣрныхъ» средствъ и способовъ
охраны семейнаго счастья, не доказываетъ мужьямъ нера-
зумности безграничнаго довѣрія къ женамъ? И не смотря
на все это, Скрибу угодно еще изображать всѣхъ мужей
какими то тяжелыми сонными жвачными животными, несо-
вершенными существами, которые сами виноваты въ грѣ-
хахъ своихъ женъ. Или, можетъ быть, Скрибъ такъ скро-
менъ, что не дерзаетъ и предположить, будто кто нибудь
можетъ извлечь изъ его пьесъ какое нибудь поученіе? Въ
противномъ случаѣ онъ долженъ вѣдь предвидѣть, что каж-
дый женатый человѣкъ скоро придетъ въ тому заключенію,
что его положеніе отнюдь не изъ пріятныхъ и легкихъ,
что его жизнь безпокойнѣе и тревожнѣе жизни любого по-
лицейскаго сыщика, п что ему, слѣдовательно, остается
только принять къ свѣдѣнію средства утѣшенія, предла-
гаемыя Скрибомъ, поискать въ свою очередь развлеченій
на сторонѣ и признать, что бракъ существуетъ собственно
для того лишь, чтобы отнять у интимнѣйшихъ отношеній
обѣихъ сторонъ оттѣнокъ скучной добродѣтели и сдѣлать
ихъ пикантными.
Оставимъ, однако, Скриба въ покоѣ, —воевать съ нимъ
не мое дѣло; не могу, впрочемъ, не думать съ нѣкоторой
гордостью, что я, маленькій, незначительный человѣкъ, пре-
вращаю своимъ бракомъ знаменитаго писателя Скриба въ
лжеца. Можетъ быть, конечно, моя гордость только «гор-
дость нищаго», можетъ быть она лишь доказательство того,
что я человѣкъ обыкновенный, натура самая непоэтическая.
Итакъ, моя жена очень любитъ тебя, и я тѣмъ болѣе
склоненъ раздѣлять ея чувство, что оно, какъ я знаю, ос-
новывается отчасти на ея знаніи и пониманіи твоихъ с.іа-
— 406
бостей. Она отлично видитъ, что однимъ изъ главныхъ
твоихъ недостатковъ является до извѣстной степени недо-
статокъ въ твоей натурѣ женственности: ты слишкомъ
гордъ, чтобы умѣть отдаваться кому или чему бы то ни
было. Эта гордость отнюдь не вводитъ мою жену въ иску-
шеніе, потому что, по ея мнѣнію, истинное величіе и со-
стоитъ именно въ умѣніи отдаваться. Потому то, не смотря
на все благоволѣніе моей жены къ тебѣ, мнѣ часто при-
ходится защищать тебя противъ нея. Ты, пожалуй, не вѣ-
ришь? Повторяю, что это такъ. Она утверждаетъ, что ты
въ своей гордости пренебрегаешь людьми, а я пытаюсь объ-
яснить ей, что если ты и пренебрегаетъ людьми, то не въ
обыкновенномъ, конечномъ смыслѣ, а въ иномъ, высшемъ,
что только безпокойное стремленіе души твоей къ безко-
нечному заставляетъ тебя быть несправедливымъ къ людямъ.
Въ моемъ супружествѣ тоже не обходится, слѣдовательно,
безъ споровъ, и главной причиной ихъ являешься именно
ты. Съ такимъ положеніемъ дѣла можно еще, впрочемъ,
помириться, и я отъ души желаю, чтобы тебѣ никогда не
пришлось стать причиной болѣе серьезныхъ столкновеній
какой либо супружеской четы. Ты, однако, можешь самъ
разрѣшить нашъ споръ съ женой. Не думай, что я соби-
раюсь вторгнуться въ сокровенные уголки твоей души, я
хочу только предложить тебѣ одинъ вопросъ, на который
ты, по моему, свободно можешь отвѣтить: скажи мнѣ разъ
на всегда откровенно: дѣйствительно ли ты смѣешься, когда
остаешься одинъ на одинъ съ самимъ собою? Ты пони-
маешь, что я хочу сказать, понимаешь, что вопросъ не въ
томъ, смѣешься ты иногда или даже часто, когда ты
остаешься одинъ, но въ томъ, находишь ли ты удовольствіе
въ этомъ горькомъ одинокомъ смѣхѣ? Если нѣтъ, то я
выигралъ и съумѣю убѣдить въ этомъ и мою жену.
>1 не знаю навѣрное, дѣйствительно ли ты посвящаешь
время уединенія одному смѣху, но скажу, что это каза-
лось бы мнѣ болѣе чѣмъ страннымъ: хотя развитіе твоей
жизни и совершается въ такомъ направленіи, что ты можешь
— 407 —
чувствовать влеченіе къ уединенію, но, какъ я смѣю пред-
пологать, не съ намѣреніемъ смѣяться. II все же даже са-
мое поверхностное наблюденіе надъ твоей жизнью показы-
ваетъ, что она расчитана не по обыкновенному мас-
штабу. Ты, повидимому, отнюдь не удовлетворяешься изби-
той колеей жизни, но скорѣе стремишься проложить свои
собственныя тропинки. Извѣстное влеченіе ко всему необык-
новенному, чудесному, еще легко можно простить молодому
человѣку, но совсѣмъ иначе слѣдуетъ отнестись къ дѣлу,
если влеченіе это принимаетъ преобладающій характеръ,
если молодой человѣкъ относится къ необыкновенному, какъ
къ чему то нормальному и дѣйствительному. Такому заблуд-
шему надо непремѣнно крикнуть: гсьрісе Гіпе іи, и объяс-
нить, что слово П п і 5 означаетъ не смерть (труднѣйшая
задача, поставленная человѣку, не смерть вѣдь, но жизнь),
что для всякаго настаетъ минута, когда онъ долженъ на-
чать житъ серьезно, что поэтому въ высшей степени опасно
для человѣка разбрасываться такъ въ мечтахъ,—жизнь не
дастъ ему даже времени опомниться и сосредоточиться въ
себѣ какъ слѣдуетъ, такъ что подгоняемый ею онъ въ попы-
хахъ упуститъ изъ вііду многое и въ концѣ концовъ, вмѣсто
того, чтобы сдѣлаться необыкновенномь человѣкомъ, сдѣ-
лается просто дефектнымъ экземпля[юмъ человѣка.
Ради порядка я выскажу здѣсь кстати свое воззрѣніе
на необыкновеннаго человѣка. Истинно необыкновеннымъ
человѣкомъ является истинно обыкновенный человѣкъ.
Чѣмъ болѣе живымъ воплощеніемъ общечеловѣческаго яв-
ляется въ своей жизни человѣкъ, тѣмъ болѣе онъ заслу-
живаетъ имени необыкновеннаго человѣка; чѣмъ же больше
уклоняется онъ отъ общечеловѣческаго, тѣмъ болѣе можно
считать его несовершеннымъ,—онъ хоть, пожалуй, и будетъ
необыкновеннымъ человѣкомъ, но въ дурномъ смыслѣ.
А если и въ самомъ дѣлѣ человѣкъ, приступая къ осу-
ществленію, поставленной ему, какъ и всякому другому,
задачи — выразить своей индивидуальной жизнью общече-
ловѣческое, встрѣчаетъ затрудненія, если ему покажется,
— 40-
что это общее заключаетъ въ себѣ какое нибудь такое
требованіе, котораго онъ не въ силахъ исполнить своей
жизнью, что же ему остается дѣлать^ Если въ его мозгу
мелькаетъ блудящимъ огонькомъ высокомѣрное эстетическое
воззрѣніе на жизнь, отводящее первое мѣсто въ ней исклю-
ченіямъ, то онъ обрадуется этому обстоятельству, сразу
почувствуетъ свое превосходство въ качествѣ такого исклю-
ченія или человѣка необыкновеннаго, и ребячески возгор-
дится этимъ, какъ соловей, у котораго въ крылышкѣ вы-
росло красное перышко, какаго нѣтъ у другихъ соловьевъ.
Но если душа его облагорожена любовью къ общечело-
вѣческому, если онъ любить жизнь и бытіе, какъ онъ по-
ступитъ тогда?
Прежде всего онъ постарается хорошенько вдуматься
въ данное обстоятельство, провѣрить насколько въ немъ
истины и такимъ путемъ узнаетъ, что человѣкъ самъ бы-
ваетъ иногда виноватъ въ этомъ своемъ несовершенствѣ
(въ смыслѣ невозможности осуществить общечеловѣческое),
что несовершенство это является плодомъ его собственной
трусости и лѣни, которыя помогаютъ ему примириться съ
нимъ, превращая общее въ нѣчто частное или относясь къ
нему лишь какъ къ абстрактной возможности. Между тѣмъ
общее вѣдь и не существуетъ само по себѣ, а лежитъ въ
самомъ человѣкѣ, въ энергіи его сознанія, и отъ человѣка
самого зависитъ видѣть въ частномъ общее или только
частное. Въ виду всего этого, такой человѣкъ, можетъ быть,
пожелаетъ провѣрить свое несовершенство на опытѣ. Онъ
вѣдь понимаетъ, что если и опытъ его окончится неудачей,
то истина выразится тѣмъ ярче. Если, однако, онъ имѣетъ
при этомъ въ виду щадить себя, стараясь выбирать попытки
полегче, ему лучше и не начинать никакихъ попытокъ, за
которыя приходится иногда платиться слишкомъ дорого.
Не желая обманывать самого себя, онъ начнетъ поэтому
свои опыты съ того, что превратитъ частное въ общее,
будетъ видѣть въ немъ нѣчто большее, нежели простое
проявленіе случая, будетъ видѣть въ немъ проявленіе общаі о,
— 409 —
т. е. придастъ частному значеніе общаго. Такъ, замѣчая,
что попытка его осуществить упомянутое требованіе обще-
человѣческаго все таки не удается, онъ постарается заста-
вить себя смотрѣть на дѣло такъ, что будетъ ощущать
боль, причиняемую ему только неудачею достигнуть, посред-
ствомъ исполненія этого частнаго требованія, общаго, а не
самаго частнаго. Онъ будетъ и вообще ревниво слѣдить за
собой, недопускать въ этомъ отношеніи никакой путаницы
или недоразумѣнія, не позволять себѣ никогда огорчаться
ничѣмъ частнымъ: удары, наносимые частнымъ слишкомъ
легки, чтобы воистину любящій и уважающій себя чело-
вѣкъ, могъ предпочесть ихъ; такой человѣкъ долженъ слиш-
комъ серьезно любить общее, чтобы предпочесть ему част-
ное изъ желанія выйти изъ борьбы съ жизнью цѣлымъ и
невредимымъ. Но в ь тоже время онъ остережется и насмѣ-
хаться надъ безсильнымъ воздѣйствовать на него частнымъ,
постарается не смотрѣть на дѣло легкомысленно, хотя част-
ное, если смотрѣть на него только, какъ на частное,
отчасти и побуждаетъ къ этому. Поступая же такъ, какъ
сказано, онъ можетъ смѣло идти на встрѣчу ударамъ и
толчкамъ жизни, — если сознаніе его и будеть потрясено
ими, оно всетаки никогда не поколеблется.
Случись теперь, что то требованіе общаго, котораго ему
неудалось осуществить, было именно тѣмъ, къ чему онъ
чувствовалъ наибольшее влеченіе, онъ, — если только онъ
обладаетъ мужественнымъ и великодушнымъ сердцемъ—въ
извѣстномъ смыслѣ даже порадуется этому и скажетъ: «я
боролся при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ, я боролся
противъ власти частнаго, я потерялъ въ этой борьбѣ то,
что было для меня дороже всего и наконецъ въ довер-
шеніе всего превратилъ частное въ общее. Правда, все это
только усиливаетъ тяжесть моего положенія, но въ тоже
время и подкрѣпляетъ мое сознаніе, придавая ему энергію
и ясность».
Послѣ такого опыта, человѣкъ считаетъ себя уже сво-
боднымъ отъ выполненія упомянутаго требованія общечело-
— 413 —
пѣческаго, но ни на минуту не усумнится въ значеніи
сдѣланнаго имъ шага, — онъ вѣдь самъ способствовалъ
грандіозности и безповоротности своего пораженія, такъ
какъ зналъ свою слабую сторону и самъ нанесъ себѣ ударъ,
котораго не въ силахъ было нанести ему частное, если бы
онъ смотрѣлъ на него только какъ на частное. Итакъ,
онъ убѣдился, что не можетъ выполнить всѣхъ требованій,
которыя предъявляетъ къ нему общечеловѣческое, что есть
одно, которое ему не подъ силу, но не считаетъ, что можетъ
теперь махнуть на это дѣло рукой.—сознаніе своего несо-
вершенства порождаетъ въ его душѣ глубокую печаль. Онъ
будетъ радоваться счастью тѣхъ, кому выпало на долю
осуществить недоступное ему требованіе общаго, онъ, мо-
жеть быть, лучше ихъ самихъ будетъ понимать, какъ пре-
красна ихъ жизнь, но за себя самаго онъ всетаки будетъ
печалиться, не трусливо и малодушно, но глубоко и искрен-
но, говоря: «я всетаки люблю общее, и, если на долю
другихъ выпало счастье свидѣтельствовать о немъ полнымъ
его осуществленіемъ, я свидѣтельствую о немъ своей печалью
и чѣмъ она глубже, тѣмъ болѣе значенія въ моемъ свидѣ-
тельствѣ*. Печаль его, слѣдовательно, прекрасна: она—
выраженіе, проявленіе общечеловѣческаго въ его душѣ, она
пріобщаетъ его къ общечеловѣческому.
Но и тугъ еще не конецъ душевнымъ испытаніямъ
такого человѣка, чувствующаго, что онъ взялъ на себя
тяжелую отвѣтственность. Онъ постоянно будетъ повторять
себѣ, что, отказавшись въ силу невозможности осуществить
данное требованіе общечеловѣческаго, онъ «поставилъ себя
внѣ общаго, лишилъ себя всякаго руководства, опоры, успо-
коенія— всего, что дастъ человѣку принадлежность къ
общему, очутился одинокимъ, исключеніемъ, лишеннымъ
чьего либо сочувствія». Но подобное сознаніе не сдѣлаетъ
его трусливымъ или унылымъ, онъ твердо и бодро пойдетъ
своей одинокой дорогой,—онъ вѣдь доказалъ свою правоту
своей печалью. У него не будетъ никакихъ сомнѣній отно-
сительно своего поступка, онъ всегда можетъ выяснить
— 411
свою правоту, во всякое время дня и ночи, его не смутитъ,
не собьетъ сь толку никакой шумъ, никакое временное
затмѣніе ума. Онъ постоянно будетъ ощущать тяжесть
выпавшаго на его долю испытанія,—общее—строгій наста-
вникъ для того, кто уклоняется отъ выполненія его тре-
бованій, оно постоянно стоитъ надъ нимъ съ мечемъ
Дамокла и грозно спрашиваетъ: почему ты хочешь быть
внѣ меня? II хотя человѣкъ отвѣчаетъ, что онъ не вино-
ватъ въ этомъ, общее все таки считаетъ его виновнымъ п
продолжаетъ неумолимо настаивать на своемъ требованіи.
Да, не разъ и не два придется человѣку вновь и вновь
провѣритъ себя, вновь и вновь убѣдиться въ своей правотѣ
и затѣмъ уже только продолжать свой путъ не огляды-
ваясь, почерпая успокоеніе въ завоеванномъ столь дорогою
цѣной убѣжденіи, которое онъ выразитъ приблизительно
слѣдующими словами: <Въ концѣ концовъ я вѣрю въ суще-
ствованіе Высшаго Непогрѣшимаго Разума и надѣюсь на
Его милосердіе и справедливость ко мнѣ. Ничего вообще
нѣтъ ужаснаго въ томъ, что человѣкъ долженъ понести
кару за содѣянную имъ неправду; было бы, напротивъ,
куда ужаснѣе, если бы онъ могъ совершить неправду безна-
казанно; ничего нѣтъ ужаснаго и въ томъ, что человѣкъ
можетъ въ страхѣ и трепетѣ очнуться отъ своего заблу-
жденія, было бы, напротивъ, ужасно, если бы онъ могъ такъ
очерствѣть въ своемъ заблужденіи, что совсѣмъ не могъ
бы очнуться*.
Такъ вотъ черезъ какое чистилище долженъ пройти
необыкновенный человѣкъ, и вотъ почему людямъ не слѣ-
довало бы такъ завидовать ему и стремиться быть необык-
новенными людьми, имъ бы слѣдовало знать, что положе-
ніе необыкновеннаго человѣка заключаетъ нѣчто совершен-
но иное, нежели одно капризное удовлетвореніе своего про-
извольнаго тщеславія.
Тому, кто сь болью убѣдился въ томъ, что онъ чело-
вѣкъ необыкновенный и, благодаря своей печали, вновь
пріобщился къ общему, тому, можетъ быть, приходится
— 412 —
испытать лишь ту радость, что именно то самое обстоя-
тельство, которое причинило ему боль и умалило его въ
его собственныхъ глазахъ, поможетъ ему вновь воспрянуть
духомъ и стать необыкновеннымъ человѣкомъ въ лучшемъ
смыслѣ этого слова. Потерявъ въ отношеніи обширности
общаго кругозора, онъ зато, можетъ быть, выиграетъ въ
отношеніи искренности и сосредоточенности своего воззрѣнія
на жизнь. Нельзя вѣдь назвать необыкновеннымъ человѣ-
комъ каждаго, кто съ грѣхомъ пополамъ выражаетъ своей
жизнью общечеловѣческое,—это равнялось бы возвеличенію
всего тривіальнаго; прежде всего нужно спросить: какое
участіе принимаетъ въ этомъ его личность, какъ велика
интенсивность внутреннихъ силъ его души. Вотъ такою то
интенсивностью и будетъ обладать упомянутый выше чело-
вѣкъ по отношенію къ выполненію доступныхъ ему требо-
ваній общечеловѣческаго. Поэтому печаль его мало по малу
исчезнетъ, и въ душѣ возстановится гармонія: онъ пойметъ,
что совершилъ все, что было въ предѣлахъ его индивиду-
альной возможности. Ему хорошо извѣстно, что каждый
человѣкъ развивается свободно, но знаетъ также, что чело-
вѣкъ не создаетъ себя самого изъ ничего, а беретъ свое
конкретное «я>, какъ готовую личную задачу. Онъ пони-
маетъ затѣмъ, что въ извѣстномъ смыслѣ каждый человѣкъ
является исключеніемъ, сознаетъ, что о каждомъ можно
сказать съ одинаковой справедливостью, что онъ въ одно
и то же время изображаетъ собою и общечеловѣческое и
исключеніе, и это то сознаніе окончательно примиряетъ
его съ жизнью и своей ролью въ ней.
Вотъ тебѣ мой взглядъ на необыкновеннаго человѣка.
Я слишкомъ искренно и глубоко люблю жизнь, люблю въ
самомъ себѣ человѣка, чтобы считать путь къ достиженію
положенія необыкновеннаго человѣка легкимъ или свобод-
нымъ отъ искушеній. Повторяю поэтому, что истинно
необыкновенный человѣкъ, необыкновенный въ лучшемъ
смыслѣ этого слова, всетаки долженъ всегда согласиться,
что наивысшее совершенство вь полномъ олицетвореніи
— 413 —
собою общечеловѣческаго, въ воспринятіи въ себя всего
общаго.
Такъ прими же мой привѣтъ и увѣреніе въ моей дру-
жбѣ. Хотя наши отношенія, собственно говоря, еще и
нельзя назвать дружбой въ истинномъ смыслѣ этого слова,
я употребляю его въ надеждѣ, что мой юный другъ когда
нибудь возмужаетъ и дастъ мнѣ возможность стать его
другомъ на дѣлѣ. Будь же увѣренъ въ моемъ неизмѣнномъ
участіи къ тебѣ. Прими привѣтъ и отъ той. которую я
такъ люблю, и чьи мысли скрываются въ моихъ мысляхъ;
прими, какъ нашъ общій привѣть, такъ и отдѣльный при-
вѣтъ отъ нея, ея обычный ласковый, сердечный привѣтъ!
Ты былъ у насъ всего нѣсколько дней тому назадъ, но,
вѣроятно, и не подозрѣвалъ, что я опять готовлю тебѣ
такое обширное посланіе. 51 знаю, что ты не любишь затро-
гнвать свою внутреннюю жизнь въ разговорахъ, потому и
предпочелъ написать тебѣ и потому же никогда не заго-
ворю съ гобой объ этомъ письмѣ,—пусть оно останется
между нами. Но я желалъ бы, чтобы оно не заставило
тебя измѣнить своихъ отношеній ко мнѣ или къ моему
семейству. Я знаю, что ты прекрасно умѣешь скрывать все,
что пожелаешь, и прошу тебя въ этомъ случаѣ за насъ обо-
ихъ. Я никогда не хотѣлъ вторгаться въ твою внутреннюю
жизнь и прекрасно могу любить тебя по прежнему на раз-
стояніи, хотя мы и часто видимся. Ты слишкомъ замкнутая на-
тура, чтобы я могъ надѣяться подѣйствовать на тебя разгово-
рами, на письма же возлагаю серьезныя надежды,—они не
пропадутъ безслѣдно, заставятъ тебя, можетъ быть, при-
няться за внутреннюю скрытую отъ глазъ постороннихъ
работу, за разработку своей личности, я же буду доволь-
ствоваться сознаніемъ, что и я участвую въ этомъ дѣлѣ
своей тайною лептою.
Итакъ, наши письменныя сношенія остаются тайной,
почему я и соблюдаю всѣ формальности—желаю тебѣ всего
хорошаго, какъ будто мы живемъ за тридевять земель другъ
отъ друга, хотя и надѣюсь видѣть тебя своимъ гостемъ
такъ же часто, какъ и до сихъ поръ.
ОПЕЧАТКИ.
Слѣдуетъ читать:
Напечатано:
Стр. 3 стр.	8ен.	эаблужденая	заблужденія
13, —		пріобрелъ	пріобрѣлъ
15 —	1 —	Машу?»	Машу!»
17, —	о		задняя	заднія
23, —	6 —	островъ	остріѣ-
24, —	8 св.	видѣлъ	вижу
42, —	16сн.	такъ какъ въ	такъ въ
72, —	15св.	прозрачную	призрачную
74, —	4сн,	далеко ее	ее далеко*
82, —	5 св.	21-го	27-го
87, —	Зсв.	говоритъ	говоритъ;
95, —	2 св.	даннымъ	давнемъ
98, —	ІСсн.	самою	самое
99, —	12 сн.	самою	самое
115, —	Ісв.	иронизаторъ и	иронизирующій
119, —	12 си.	эстерпчѳскаго	эстетическаго
120, —	Існ.	пріемами	пріемами,
123, —	Ісв.	и мнѣ не	м мнѣ ничего не
124, —	15-’В.	ас^иіѵоеа	ае^иіѵоса
— —	4сн,	асриітоса	яедиітоса
128, —	Зсв.	должныя	добрыя
178, —	7 св.	шляпы	шляпки
209, —	12 сн.	миру	міру
212, —	12св.	Лара	Ларса
$ 15.00