Марсель Жуандо
ХРОНИКА СТРАСТИ
Перевод
Татьяны Источниковой
Ко1оппа РиЬНсапопз
Митин Журнал
т
д

ввк 84.4 ФР
Marcel Jouhandeau
Chronique d’une passion
Редактор: Дмитрий Волчек
Обложка: Светлана Кошка
Верстка: Сергей Фёдоров
Руководство изданием: Дмитрий Боченков
В оформлении обложки использован
портрет Жака Штеттинера,
написанный Павлом Челищевым в 1927 году
© Раг 1е don de Flor, 1944
© Kolonna Publications, 2013
ISBN 978-5-98144-184-4

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ИЗДАНИЮ 1964 ГОДА
Моя жена в книге «Связь корней» изложила по-
дробности той авантюры, о которой я рассказал
в «Хронике страсти». В то время как я запечат-
лел все факты по горячим следам, мадам Жуандо‘
при написании своихмемуаров двадцать шесть лет
спустя не могла не исказить хронологию событий,
о которых упоминает, точно так же, как не могла
не изменить содержание повествования согласно
логике своего персонажа или с целью придать сво-
ему рассказу больше занимательности.
Прежде чем составить мнение о том, что про-
изошло, я рекомендую ее читателям сравнить
наши тексты.
Например, мадам Жуандо утверждает, что я
взломал дверь в ее спальню, которая была для меня
закрыта, по ошибке. Это исторически неверно.
В «Нескончаемом процессе» я рассказал, какие
именно обстоятельства вынудили меня восполь-
зоваться креслом в стиле Луи-Филиппа, чтобы
проникнуть в спальню моей жены. Но я ни в чем ее
не обвиняю — ничто так не противоречит моим
1 Элизабет Тулемон (1888—1971) вышла замуж за Мар-
селя Жуандо в 1929 году. Написала четыре книги
воспоминаний «Радости и печали эксцентричной
красавицы» (1952—1964). Книга «Связь корней, или
Брак» была опубликована в 1964 году.— Здесь и да-
лее прим. переводчика.

убеждениям и моему характеру; я лишь указы-
ваю на те нюансы, которые неизбежно ускольза-
ют от Элизы. Права она или нет, но она действует
всегда с одинаковой безрассудной прямолинейнос-
тью. Ее эгоизм в определенном смысле чем-то схож
со слепотой.

Достигнув высот Безумия, я не перестаю верить
в Мудрость — даже в свою.
У каждого порой бывает трагический вид —
но какова эта трагедия? В чем она заключается?
Каково ее место? Никто этого не знает.
Очевидно, у каждого человека есть цели, ко-
торые он преследует, которых достигает или нет —
но, возможно, терпя поражение, он обретает боль-
шее благородство.
Отлучение от былой дружбы - это пустыня, где
он выковывает свой неуязвимый доспех.
Во время поездокя постоянно воображаю себя
жертвой ужасной катастрофы, не упуская ни од-
ной детали своего тела: в моем сознании ни одна
из них не избегает этой участи — раздробленные,
они разлетаются на мельчайшие осколки.
Хрупкая гоЛова на стебле шеи, пальцы рук —
словно бахрома узких листьев. Заметил ли я
под пепельно-серой тканью его пальто искры
вспыхивающего бриллианта?
Стоило ему уйти, и я начал мысленно призы-
вать его.
Возможно ли будет чем-то объяснить это поведе-
ние, это недопонимание себя, это презрение, это
недоразумение?

Идешь к своему поражению, как осужденный
следует к месту казни: я пытаюсь прочитать при-
говор в глазах этого незнакомого мне человека,
за одно мгновение, которое у меня есть.
Но зачем с такой покорностью тотчас же вста-
вать к позорному столбу?
В ожидании хотя бы малейшего наития, вна-
чале я больше переживал от жалости к себе, чем
от нахлынувшего на меня восторга из-за того,
что со мной происходило.
Может быть, я хотел лишь ужаснуть самого
себя, полностью отдавшись на милость первого
встречного.
Принести себя в жертву ему — новой Опаснос-
ти, у которой на сей раз было лицо 3. 38.
В сущности, между нами ведь ничего не было — кро-
ме его визита вежливости и адресованного мне
упрека в том, что я десять лет не мог его выслушать?
Иногда чувствуешь себя с головы до ног объ-
ятым ужасом Пелопса3 — и ничто не религиозно
в большей степени, чем этот грех, в котором Бог —
мой соучастник.
Неужели он не мог сказать мне ничего, кроме:
— Бледное лицо, незрелый плод.
Может быть, оттого, что десять лет я был для него
«Могильщиком», сегодня я хотел бы его воскре-
сить — или позволить ему меня похоронить.
2 Художник Жак Штеттинер (1904—1979).
3 В греческой мифологии — сын Тантала, который,
убив его, предложил его плоть в пищу богам. Боги
воскресили Пелопса, после чего он жил с ними
на Олимпе, где был возлюбленным Посейдона.

Всю свою жизнь я любил переправлять цветы
контрабандой — но о каких цветах И о какой кон-
трабанде идет речь?
То ли я неверно прочитал его желание, то ли
он сам колебался между красным и серым, между
гризайлью и сангиной?
На мгновение прервать это Очарование, кото-
рое проникает от него ко мне сквозь полусомкну-
тые ресницы; затем возобновить. Невозможно дать
Красоте умереть. Я непрестанно разрушаю ее и за-
тем в одиночестве восстанавливаю.
Три объекта предлагали мне себя; я выбрал наи-
худший, но тот, который труднее всего было запо-
лучить. Прекрасный урок — больше не достигать
ничего, кроме как в мечтах.
Ты хочешь удивлять, ты тоже? Хочешь удивляться?
Я не верю, но этот вопрос — сам по себе трагичен.
Составляющие любого досуга: молодость, красо-
та, сладострастие, которые покупаешь на рынке.
Это, без сомнения, приведет меня к катастрофе —
но под благородным знаком Страсти.
Это лихорадочное, оглушительное сердцеби-
ение, которого я не чувствовал вот уже сто лет,—
я его узнал.
Что я ему написал, этому незнакомцу? Только
два слова: «Еще увидимся».
С этого ли начнется мое падение?
Чего я жду от него? Чего он ждет от меня? Где
мы снова встретимся? Встретимся ли мы когда-ни-
будь?

10
Я страдаю — я знаю, этого я и хотел, и это состоя-
ние лучше двух других — усталости от удовольст-
вия, отвращения от его доступности.
Нет, не только любовь развязала эту драму;
возможно, здесь И вовсе нет никакой любви. То-
гда что же?
Безрассудство?
Я бы сказал, существует некая «тайна» между
1. Зг. и мною. Я не хочу сказать, что я «люблю» это-
го человека, или же он меня любит,— но каким-то
странным образом мы все равно «связаны».
Он ответил мне с обратной почтой: «Я скован эмо-
циями по рукам и ногам. Приходите. Будет жарко».
Разумеется, я пришел в лихорадочное возбуж-
дение. Ничто не казалось мне более волнующим,
чем возможность приблизиться к нему именно та-
ким образом.
Сам Дьявол, возможно, дважды подумал бы,
прежде чем принять приглашение; но только не я.
Я вновь с ним увиделся.
Я: «Что меня больше всего интересует в вас — это
наша история; возможно, даже больше, чем исто-
рия Могильщика, которым я был, сам того не зная».
Почти сразу, словно бы авансом, он вдруг ска-
зал мне, что, хотя я на двадцать лет старше него,
но выгляжу моложе.
Позже я спросил: «Не правда ли, любое вели-
чие вблизи выглядит незначительным?». «Только
фальшивое величие»,— ответил он.
Бог хорошо знает, чего может от нас требо-
вать. Если Он посеял в нас семена жабьеи травы,
то не взрастит в нас розы.

'У него такой горделивый вид с этими свертками —
еще более горделивый из-за этих свертков.
Долгое время Отсутствующий не имеет ни Имени,
ни Лица, ни Тела. Не любишь того, кого знаешь,
но это всего лишь самообман: любишь того, чье
Имя тебе неведомо, чье Лицо и Тело видишь лишь
изредка, в грезах или во сне, или переходя от сна
к пробуждению сквозь зыбкий мираж, или заме-
чая в других некое сходство с ним, столь же эфе-
мерное, сколь и неуловимое.
Вдруг, в один момент, тебя охватывает трево-
га: кажется, что сейчас умрешь от страха или неж-
ности — вот он, Отсутствующий, можно наконец
назвать его по имени, наконец его увидеть, за-
ключить его в объятия. Отсутствующий появил-
ся — в это веришь. Но никогда он не далек от тебя
настолько, как в тот момент, когда ты уверен,
что касаешься его.
Имя, которое мы ему даем, лицо, тело — все это не-
настоящее: Эндимион4 спит, в то время как мы во-
ображаем его приходящим к нам. Но не этим пу-
тем он приходит: никто не узнает его истинного
Имени, его Лица, его Тела, разве что силой жела-
ния, прошедшего через Смерть и спустившегося
в Преисподнюю, где нужно еще целую вечность
продираться сквозь заросли и непредставимые
опасности таинственного девственного Леса, бо-
лее темного, чем ночная Тьма, задыхаясь и изне-
могая в поисках Света — прежде чем его достиг-
нешь.
4 Прекрасный юноша, которого усыпила богиня
луны Селена, чтобы любоваться им.
11

12
Любовь — лишь повод для того, чтобы разразилась
буря. Одурманенный и неудовлетворенный, сжи-
маешь в объятиях лишь тень того, кем, как пред-
ставляется, обладаешь; не столь важно, что это
призрак, лишь бы можно было осыпать его са-
мыми нежными словами вперемешку с самыми
жестокими.
Достаточно не забывать, что каждый пребыва-
ет наедине со своим Желанием, чей Предмет не-
досягаем. Но ласкай хотя бы свою Химеру, не при-
бегая ни к чьей помощи; она — только лишь в тебе.
Я спросил его: «Из нас двоих — кто соблазнитель?
Это я в ответе за нашу авантюру или ты? Всего
трижды за десять лет ты мне написал. На первое
письмо я не ответил. Я согласился на встречу, ко-
торую ты назначил мне в третьем — и, конечно, ви-
зит, который ты мне нанес, мог положить конец
нашим отношениям, но я тут же заговорил с то-
бой без всяких околичностей на языке страсти».
Главное — не обманываться, не обманывать самих
себя, не замутнять столь прекрасного чувства; мы
вместе начали необычную авантюру — куда мы ее
заведем? Куда она заведет нас?
Доктор В. утверждает, что религия была бы пре-
красна, если бы не было тех, кто ее исповедует и кто
ею живет. То же самое можно сказать и о любви.
У подножия холма говоришь себе: «Я сделаю
то или это». Оказавшись на вершине, смотришь

на Зло уже другими глазами: боишься его сотво-
рить. Либо нас влекут новые желания, либо нас
удерживает сомнение.
Только поймет ли он, что я не стал бы проявлять
большую пылкость, чтобы не показаться ему жес-
токим? Тень сомнения скользнула между нами —
я не очень хорошо знал, чего жду от него и чего
он ждет от меня. Не вообразит ли он, что я уже
отказался от него без всякого сожаления, даже
без угрызений совести, что я совершил зло, ко-
торого никогда не смог бы совершить по отно-
шению к нему - под «злом» я подразумеваю то,
что отвергает нынешняя мораль и, напротив, тре-
бует страсть.
Но самая первая форма, которую принимает лю-
бовь,— это почтение, сдержанность, даже страх.
Поймет ли он это?
Какое взаимное доверие, какое самозабвение —
осмелиться творить зло вместе, сразу, с одинако-
вым пылом, без всяких ограничений, без колеба-
ний, без стеснения. Я никогда ничего так не желал,
как найти сообщника себе под стать. До чего толь-
ко мы не дошли бы в плотском наслаждении, в сла-
дострастии, в смертельной игре ласк? В. А., с кото-
рым мы когда-то были хорошо знакомы, однажды
сказал мне: «Если ты слишком рано встретишь
себе подобного, это будет весело, но недолго: не-
делю спустя ты умрешь от удовольствия.— Но до-
вольным? — Да, натешив себя вволю. К счастью,
второй такой как ты еще не родился».
13

14
Я думаю, что с 1. Зг. речь Идет о другом, и лю-
бовь постоянно возвышает меня над самим со-
бой. В один миг, мощным взмахом крыла, я возно-
шусь превыше себя. Несмотря на все зло, которое
я совершил, — возможно ли, что в конечном итоге
чистота влечет меня и побуждает остаться с ней?
Я обнаружил себя на улице, в состоянии, близ-
ком к безумию. Все его образы, которые я соби-
рал и хранил, вдруг нахлынули на меня - целые
легионы в одно мгновение собирались и тут же
рассеивались, словно подхвативший меня ура-
ган. Я пытался освободиться, вернуть себе поч-
ву под ногами — но нет, я был в плену у него, даже
отсутствующего.
Нужно жить со своим грехом. Никаких угры-
зений совести. Жажда без утоления. Адонис ухо-
дит, возвращается — и вот попадает в сети; но я
тотчас же освобождаю его, беру его за руку, и он
увлекает меня в Лес. Иногда я ослабляю хватку,
и он убегает, но я быстро настигаю его — Адониса:
— Почему ты убегаешь?
— Мне стыдно.
— Ты жалеешь о случившемся?
— Нет, но ты же понимаешь, что невозможно сра-
зу быть готовым на всё.
Вернусь не раз к нему в сад помыслов моих,
И в каждой встрече будет новизна.
Не нужно и вина, чтоб опьянеть.
ВО всем теле Я ЧУВСТВУЮ ЛЕГКОЕ щекочущее ПОКЗ-
ЛЫВЗНИС — СЛОВНО МЕНЯ КЛЮЮТ ДЕСЯТКИ СЛЕТЕВШИХ—

ся голубок. Клюйте мое тело, священные птицы;
вскоре я испущу последний вздох, и от меня ни-
чего не останется.
В страсти, катастрофа она или нет, всегда присутст-
вует навязчивый, всепроникающий образ, единст-
венная волнующая мысль, которая сквозит между
всеми остальными, вытесняя их одну за другой, уни-
чтожая их, вплоть до самой последней, убивая их -
словно стрела, вначале трепещущая и вот уже мед-
ленно губящая все вокруг себя, вонзаясь, проникая
вглубь, останавливаясь и замирая в теле жертвы.
Ты - мой шанс взволноваться настолько, чтобы
умереть.
Когда я дошел до площади Виктора Гюго, передо
мной буквально из-под земли — из метро — вышла
цыганка. Было два часа дня, вовсю светило солнце.
Ее пестрый корсаж и наброшенный на плечи пла-
ток позволяли видеть длинные обнаженные руки —
они ритмично покачивались, словно змеи, вдоль ее
многоцветной развевающейся юбки, при каждом
движении собиравшейся в сотни складок, где пря-
тались синие тени. Решила ли она почтить меня
или церковь? Так или иначе, она перекрестилась,
затем опустилась на колени, прямо посреди ули-
цы, и снова перекрестилась три раза подрЯД, после
чего продолжала свой путь, словно актриса на сце-
не. Возвышаясь над всеми на огромных каблуках,
теперь она расточала по сторонам едва заметные
жесты, словно в ее руках таились магические чары
или бабочки, и вот она выпускала их — налево, за-
15

16
тем направо, ни на кого не обращая внимания; ее
шаги были ритмичными и четкими, как на параде,
и все ее тело покачивалось в такт, ни на секунду
не прекращая движения — словно она единствен-
ная слышала тайную мелодию, к которой и при-
норавливала свой шаг; но вот и я смог различить
несколько нот, просочившихся между ее велико-
лепными белыми зубами; и тогда ее пальцы за-
щелкали, браслеты зазвенели — хотя, возможно,
это легкое, неуловимое звучание было всего лишь
иллюзией.
Нет, ни на ком другом мой язык не ощущал этот
горьковатый вкус пепла и слез — вкус Смерти.
Я сбился с «пути». Благодаря ему, снова нашел
его — путь к своему несчастью.
Экзальтация и легкость.
Он оторвал меня от всего, и от меня, и от себя.
Моя страсть к нему столь чиста и столь полна,
что отныне меня не заботит ничто преходящее —
только вечное.
Я сбился с «пути». Благодаря ему, снова на-
шел его — путь в свою пустыню. Он — одиночест-
во, предназначенное лишь мне, ключ от которого
лишь у меня; это моя страсть, и хотя ее объект —
не «Абсолют», только Абсолют достоин им быть.
Оправдывает это меня или губит?
Он признался мне в своем сожалении о том, что
встретил меня так поздно, когда его очарование
уже начало уВЯДать: «Ах! если бы ты увидел меня
в ту пору, когда я любил тебя, сам того не зная,—
как я был красив! когда мне только что исполни-
лось двадцать».

Но будь он прекрасен как ангел, он бы тронул
меня меньше.
Наше чувство, вспыхнувшее, когда он стал за-
мечать в себе пагубное влияние времени, преда-
по мне его всецело. Он помолщел; однако его при-
знание было для меня более драгоценным, чем его
молодость и вся красота этого мира — оказывает-
ся, он был настолько небезразличен к моей любви,
что сожалел о своем былом блеске, ныне утрачен-
ном! А когда я попытался его успокоить, он вос-
кликнул в сердцах: «Но ты — ты-то уже достиг веч-
ности! У тебя нет возраста!»
Я замираю, боясь шелохнуться или заставить
шелохнуться его. Мы лежим, прижавшись друг
к другу, закрыв глаза, в полном молчании, будто
на смертном ложе. Но нет — как только я отдаляюсь
от него, я начинаю вожделеть его молодости, той
неведомой мне былой Красоты, которая была ему
присуща и которую его сдержанность и моя суро-
вость у меня похитили. Почему десять лет назад
он постучал в мою дверь лишь однажды? Он при-
шел слишком поздно.
Но каков бы он ни был, откуда бы ни явился, я его
заполучил.
Его былая красота — вот непостижимая тай-
на, вокруг которой я беспрестанно кружу и от-
блеск которой порой замечаю, как откровение,
в его улыбке или в его непреходящем очарова-
нии.
— Мое тело — всего лишь ковчег со святыми дара-
ми, — как-то сказал он мне. - Оно — сосуд для моей
мечты.
17

18
Наша общая близость со Смертью навязчиво ощу-
щается обоими — но, поскольку сейчас мы вместе,
чем ее объяснить? Тем, что каждый из нас больше
не принадлежит себе? Или не принадлежит друго-
му полностью? Что приобрело для нас такую важ-
ность, что сама жизнь ее утратила? Где находит-
ся, где располагается то, что отныне существует
между нами только для нас двоих? Есть ли в этом
упразднении былого, в этой новизне, в этом обоюд-
ном страстном желании нечто чуждое внешнему
миру, освобОЖДающее от рабского служения ему?
До недавнего времени я смотрел на всех без ис-
ключения существ с восхищением и ВОЖДелени-
ем; но вот я резко перестал интересоваться кем бы
то ни было, даже просто их замечать — и даже
не столько из деликатности по отношению к 1. БЬ,
сколько потому, что у меня исчезли все иные же-
лания: «Он» стал единственным горизонтом, к ко-
торому устремился мой взгляд, воплощением все-
го, чего бы я ни пожелал — бросившись в пропасть,
на дне ее я нашел целительный бальзам.
Укрыться на дне пропасти. О ты, кто обладает
властью установить для меня вселенский запрет
на другие тела и лица, ты, кто наложил магичес-
кую печать на каждое из моих чувств, закрыв
их для всего, что не «ты». Дьявольский голос на-
шептывает мне: «В конце концов он поглотит тебя
полностью»,- но это неправда.
Он: «Возможно, наиболее серьезное доказательст-
во моей преданности, которое я мог бы вам дать, -

позволить вам толкнуть меня под машину. Тогда
все было бы кончено в один миг, и вы были бы из-
бавлены от грядущего финала».
Голос нашептывает мне: «Тот, кого сегодня ты
любишь превыше всего на свете, случайный попут-
чик, с которым ты познакомился в поезде несколько
месяцев назад,— признайся, ведь порой он внуша-
ет тебе ужас?» Но если я и впрямь сделал все, что-
бы возненаВИДеть его сильнее, чем любого другого,
то прежде всего я ради этого его полюбил. Каждый
защищается от предостережений инстинкта как мо-
жет, когда ощущает близость смертельного риска.
Перебирая воспоминания, я осознаю: покров той
легенды, которым он заботливо окутал свою пер-
сону, скрывал его от меня, когда он появился пе-
редо мной и когда я наконец впервые решился
на него взглянуть — но мои глаза, заранее распо-
ложенные в его пользу, постепенно научились ви-
деть его таким как есть.
Иногда я ПОДнимаюсь к Свету; но большую часть
времени я провожу в неком подобии трюма без еди-
ного иллюминатора, ослепший и задыхающийся.
То, чего Природа хотела бы от тебя, для тебя —
это Сверхприродного, то есть счастья — и вот ты
вновь ищешь «того мальчика», который даст его
тебе в полной мере; но ты уже давно разрушил все
то, что связывало тебя со счастьем, предпочтя ему
«то, что любишь».
«Право», «мои права» — к этому я всегда относился
с пренебрежением, даже с презрением. Посколь-
19

20
ку я никогда никого не боялся, я его призывал.
Я призывал его как катастрофу. Себе под стать?
Нет, даже не это — просто как катастрофу.
Именно этого требует каждый зритель от спек-
такля и каждый читатель от повествования — по-
скольку именно этого не хватает в его повседнев-
ной жизни для того, чтобы она стала достойной
рассказа. Возможно, я желал только одного — по-
трясения.
С болью в сердце — как мечтать об удовольствии?
Только любовь придает нежности любым жела-
ниям. Однако, уже в который раз, не любовь пре-
жде всего привлекает меня в любви, но что-то
невыразимое, бесконечно чистое и совершенное —
что в конце концов мне все равно захочется пле-
нить, чтобы дать ему название.
Не привязываться ни к чему, кроме того возвы-
шенного состояния, соединяющего в себе и Свя-
тость, и Проклятье, в которое нас приводит толь-
ко Страсть, когда она достигает такой степени,
что освобождает нас от всего — от Бога, от Мира
и от нас самих, чтобы приковать нас, всецело и на-
всегда, к одному-единственному существу.
О божественная беспечность, равно близкая
как Пороку, так и Совершенству! Страсть, заклю-
чающая в себе нечто «священное», с того момен-
та как ты узнаешь цену самоотречения, вечного
и всеобщего отрицания: изгнание, только изгна-
ние, место ссылки благородных непримиримых
душ, столь же неспособных любить Бога, сколь

не любить то, что они любят с тем же трепетом,
с той же нежностью, с той же требовательностью
к себе, с тем же ужасом и тем же сладострастием,
с какими они любили бы самого Бога.
Чем более «Объект», который Душа воспринимает
и определяет как свое Всё, слаб, недостоин и бли-
зок к понятию «Ничто», тем больше она проявля-
ет ничем не оправданного безрассудства - и тем
больше Страсть заслуживает почтения, если она
остается, в жизни и в смерти, верна сама себе. Ее
слепота перед Богом и людьми, ее одержимость,
ее упорство, ее несгибаемость, само безумие ее
выбора — вот ее верительные грамоты, заключа-
ющие все ее благородство.
Когда любишь кого-то до такой степени, словно
обретаешь свою вселенную и свою вечность; от-
страняешь, отделяешь, отрезаешь себя от всего
остального мира: у тебя больше нет ничего об-
щего ни с судьбой, ни с долгом других — у тебя
свой долг, своя мораль, своя особая мистика, более
того — своя эстетика, не сравнимая с той, что есть
у них: Возлюбленный остается наедине со своим
Объектом, который он один сумел привлечь, - это
его Ад наслаждений.
В первые дни, просыпаясь по утрам, не сразу узна-
ешь рядом с собою этого непривычного компань-
она.
Дерево выросло в Саду за одну ночь и закры-
ло собой небо — и из-за него я теперь не узнаю
Сада.
21

22
Мне скажут: нет причины для того, чтобы это
был скорее «он», чем кто-то другой,— но то молча-
ливое согласие, которое существует между нами
вот уже десять лет, свидетельствует, что это имен-
но «он».
Любовь - это форма, которую естественным об-
разом приняла моя особая склонность к чисто-
му созерцанию; она словно туннель, по которо-
му я иду в темноте рядом с кем-то невидимым,
и время от времени нам попадаются пещеры, где
мы уединяемся и отдыхаем вместе — адские? рай-
ские? В слабом свете, просачивающемся сквозь
трещины в стенах, — о, благодать этого невесомого
светового узора! — я разглядываю, я узнаю моего
спутника.
Любить —лучшее приготовление к Смерти. У меня
больше нет плоти, мне больше нет дела до чужой.
Любить до такой степени означает отделить себя
от своего тела, убрать его, испарить. Любовь от-
делила меня даже от самого ее объекта, силой за-
бот: ночь, пустота. Любовь обесценила для меня
все тела, все лица; и вот я глух и слеп, нечувстви-
телен к запахам, к ароматам; без пищи и воды
я не чувствую голода и жажды; мои руки шарят
в бесконечной пустоте, где не могут ничего найти —
даже друг друга, даже собственные тени.
Я люблю; состояние полного, ненарушимого це-
ломудрия. Страсть застыла, кристаллизовалась,
отвердела, облекла меня, словно доспех, сдела-
ла для меня прозрачными все тела, все лица; мое

и его - отдалились друг от друга, сделавшись
в мгновение ока такими чистыми, легкими, не-
весомыми; «он» стал похож на свой собственный
образ — утонченный, экзальтированный, озарен-
ный, укрытый для меня в убежище чистого света,
не смешанного ни с чем, преображенный, види-
мый сквозь все вещи и всех людей, пленник свое-
го собственного великолепия, вознесенный на вер-
шину Мира — одинокого Мира, в котором с ним
пребывает только мой внутренний ВЗГЛЯД. Так же
как у тела есть свой взгляд, у души есть свой —
и точно так же у нее есть свой «Объект», который
она неотрывно созерцает. И вот порой происходит
чудо — она замечает на Земле отблеск своей тайны,
форму, в которой та воплощена. По своему собст-
венному волнению, которое, как она догадывается,
разделено, — она его узнаёт. Она воочию убеждает-
ся в существовании того, что полагала невозмож-
ным: в результате этого вселенского потрясения
жизнь обретает единство, соединившись с меч-
той. В один миг волшебным образом преобразо-
ванный, измененный, один из живых людей заме-
няется нереальным, при этом не утратив и ничем
не исказив своего очарования; дивный альянс! чу-
десный нерасторжимый союз! мистический брак,
празднуемый в эмпиреях! Закрытая для всех, кро-
ме двух существ, в сердце апокалипсиса рожда-
ется вселенная, недоступная пониманию других
и поддающаяся переводу только с помощью мол-
ниеносно вспыхивающих метафор — что-то вро-
де Элизиума или Аида, отданных в частное вла-
дение, закрытых и неприступных, куда запрещен
вход даже Богу, отныне обреченному завидовать;
все законы, природные и сверхприродные, здесь
опрокидываются, переворачиваются, в ОДИН миг
перестают действовать — только благодаря доб-
23

24
р0детели единственной четы, живущей в согла-
сии, этой независимой системы, загадочным об-
разом ускользающей от условностей пространства
и времени, несмотря на то, что обитает в них. Сре-
ди звезд внезапно вспыхивает новый метеор — им-
перия в Империи, абсолют в Абсолюте, единство
в Единстве, атом, ни в космическом, ни в мораль-
ном плане неделимый, непобедимый, с которым
никто и ничего не может сделать, который не при-
надлежит ни этому, ни Иному миру; словно нахо-
дишься перед лицом какой-то невероятной все-
ленской катастрофы, которую люди, может быть,
смутно подозревают, но недооценивают ее серь-
езность, используя термины, слишком часто при-
меняемые к приземленным, банальным чувствам:
например, «любовью», «страстью» зачастую назы-
вают чувства слишком малозначительные, чтобы
быть достойными указывать на особое душевное
состояние, на мистический феномен первой ве-
личины, уникальный, редчайший, причастный
к Незримому, свободный даже от Всемогущества,
обреченный.
Мы собирались лечь спать. Почему Элиза вдруг
с беспокойством коснулась моего лица, а потом
провела рукой у себя перед глазами, как будто со-
брала с моей кожи некий свет, золотую пыльцу, об-
рывки тончайшей маски или отражение кого-то,
с кем она надеялась, приложив старание, обрес-
ти сходство, реконструировать его образ в себе?
Позже, когда свет уже был погашен, она придви-
нулась ко мне вплотную и под покровом темно-
ты с инквизиторской тщательностью обнюхала
мои виски, затем губы, словно пытаясь уловить
на них чужой запах или некий таинственный знак

чьего-то недавнего присутствия — или той одержи-
мости, которой, как она подозревала, я пропитан
насквозь?
Я люблю солнечные пятна, пляшущие вокруг его
ног на площади Сен-Жермен; люблю, когда он слег-
ка сутулится, или когда возле его губ появляет-
ся горькая складка; мне нравится и то, что в его
жилах течет еврейская кровь - поскольку ничто
не сможет заставить меня его разлюбить, и с этим
ничего не поделать. Мне нравится все, что он де-
лает, потому что это делает он, а не кто-то дру-
гой, все то, что несет на себе его отпечаток, все
то, частью чего он является, все, что его окружа-
ет, ограничивает, сдерживает, сохраняет в рам-
ках его личности. Я люблю то, что осталось от его
молодости, не более и не менее; то, что сохрани-
лось в границах его тела и души от времени, про-
странства и вечности — здесь четкие границы моих
владений в этом мире и в Ином. О, тайна избран-
ности! Я больше не признаю Красоты ни в чьих те-
лах, сколь бы они ни были прекрасны, кроме его
тела, и ни в чьих лицах, кроме его лица — солнца
моей Ночи. Возвышенное воплощено для меня
в его неповторимом облике, в его фигуре, сидя-
щей, стоящей или распростертой в тени непрохо-
димого Леса, по другую сторону бесконечных пус-
тынь, куда только я могу войти. Вчера я крикнул
ему: «Не клевещи на свою правую Руку при мне —
я видел ее во всем ее блеске!» Даже те черты, ко-
торые ему в себе не нравятся, вызывают у меня
нежность и восхищение, и напрасно он пытается
меня убедить, что жизнь и смерть только и заня-
ты тем, что день за днем создают из него карика-
туру. Сквозь его истончившийся силуэт раненого
25

26
гиганта, под покровом бледной шелковистой кожи,
я словно различаю на миг его белоснежный ске-
лет, уже так близко и еще так далеко от моих бе-
регов, над озером моих слез — словно это Лебедь,
предстающий моему взору. Но мои руки, самые
что ни есть реальные, никогда не находили удо-
вольствия в символических играх, в попытках
поймать тень. Лишь один раз им удалось обнять
призрак. Только общество живого существа поз-
воляет мне дышать, видеть, слышать, касаться
того, что я ищу, чутко улавливать все, что объяв-
ляет, доказывает, подтверждает его существова-
ние, его присутствие, нашу близость — без коле-
баний, без стыда. О ты, моя Драма и моя Тайна,
мой двойник и часть меня, который и укрепля-
ет, и разрушает мое одиночество, до тех пор, пока
полностью не избавляет меня от него — силой су-
ществующего лишь между нами особого доверия,
отсутствия условностей, смелости, откровеннос-
ти, небольших вольностей, наготы обещанной
или предполагаемой.
С тех пор как я, скандальный для посторонних
персонаж, люблю его, — как они не догадываются,
что я больше не принадлежу этому миру? Об этом
СВИДетельствуют и вознесенные в облака, выше
самой высокой мачты, воздушные замки смерти
и безумия, и золотой след от моей невидимой ко-
ролевской галеры.
Я люблю его слишком сильно, чтобы не быть уве-
ренным, что смогу его «удержать». Да и потом,
как он смог бы отказаться от меня? Мне кажется,
что я «свет сам в себе», который не заставляет ни-

кого ощущать свои лучи. Из всего того, чем я яв-
ляюсь на самом деле, или того, чем он меня счита-
ет, он вспоминает лишь о моем отсутствии, и реже
в тех случаях, когда он ОДИН, чем когда он на публи-
ке, перед своим «двором». Коща появляюсь я, уже
научившийся держаться так, чтобы мое появление
не осталось незамеченным, то порой из нас двоих
я произвожу более выигрышное впечатление.
Чтобы удержать его, я когда-то ему сказал: «Будь
моим злым гением. Мы будем любить „Красоту‘
вместе». Это означало: «Будем сообщниками — бу-
дем преследовать твою добычу вместе». Но Лю-
бовь этого не позволила и больше уже не позволит.
С
Любить для меня означает возносить непрерыв-
ный хвалебный гимн Любви под аккомпанемент
истинного мастера. До знакомства с ним мое ис-
полнение было гораздо хуже. Пусть Экстаз станет
завершением Любви; Экстаз, выход за пределы
себя, который может произойти, даже если объ-
ект реален, осязаем.
Смог бы я не мечтать увидеться с ним сегодня ве-
чером и одновременно быть довольным? Да. Те-
перь, когда я знаю, что он пойман в сети моего
рока, — что значит присутствие по сравнению с об-
ладанием? Когда любишь до такой степени, это
присутствие даже не можешь выносить слишком
долго или слишком часто — только от случая к слу-
чаю. Достаточно того, что я знаю, что «Объект»
моих забот существует, и где я всегда могу его
найти. В первые недели я, романтически настро-
27

28
енный, ощущал себя в Пустыне или в Лесу. Сейчас
моя жизнь порой напоминает цветущий вокруг
языческого Храма Сад наслаждений, где я всегда
могу уединиться, чтобы ОТДохнуть от собствен-
ного счастья — не переставая быть счастливым.
С тех пор как ты влюблен и любим, «его» отсутст-
вие — всего лишь сменяющие друг друга воспоми-
нание и предвкушение Присутствия. И надежда
встретиться с ним вновь для меня не менее драго-
ценна, чем сама встреча, или чем воспоминание
о прошлой встрече. Моя память — словно раскры-
тая у меня на коленях нескончаемая волшебная
книга, полная рисунков, набросков, нот, в которой
я каждый миг вижу только «его», в тысяче обра-
зов, во всех настроениях, коша его лицо принима-
ет то или иное свойственное ему выражение: гале-
рея шедевров, которые я могу ретушировать в свое
удовольствие; картины, нарисованные или живые,
статуи, внезапно оживающие, то и дело предста-
ют моему взору — но будь то Вакх, увенчанный
виноградными гроздьями, или Христос на крес-
те, я всякий раз вижу или надеюсь увидеть толь-
ко его. Главное — не сожалеть о том, что встречи
с ним всегда недолгие: лучше окружать его При-
сутствие зияющими безднами, ожиданиями, со-
жалениями, молчанием, воздержанием, узорами,
облаками, полотнищами небесной синевы. Нако-
нец, после многовекового ожидания, днем или но-
чью происх0дит Чудо — слышишь музыку его го-
лоса, как если бы вдруг твоего слуха достиг Глас
Божий, и начинаешь считать секунды до его появ-
ления — словно после раската грома окружающую
тьму рассекает молния; и вот уже ничто для меня
больше не существует, кроме «него».
Осознание добровольного самовнушения,
минутная отвлеченность способны все разру-

шить. Ни к чему знать ни о любви, которую вну-
шаешь другому, ни о любви, которую даришь
сам. Без очарования Фатальности, которая одна
только в силах сотворить из Ничего, если его лю-
бишь, всё, и из Всего, если его не любишь, ни-
что,— по-настоящему не полюбишь никогда. Вос-
хитительны в своей сдержанности письма .1. За,
адресованные мне. Ах! не в его характере словес-
ные завитки и прочие излишества; но именно его
сухость и ледяная холодность придают даже са-
мым незначительным словам ту страсть, которую
по невероятно счастливой случайности я вызвал
в его сердце. Когда мы вместе, даже его сдержан-
ное обращение не может меня обмануть — взгляд
и выражение лица убедительнее всяких слов.
И что мне за дело до его напряженности, до его не-
домолвок! Его душа — моя всегдашняя сообщница.
В тот момент, когда я оказываюсь перед ним, она,
словно подбегая к окну, появляется в его глазах
и шепчет мне, что он может говорить все что угод-
но, но я ни в коем случае не должен верить, будто
он от меня отказывается.
Мне всегда казалось, что дружба — это дис-
пут. Насколько я сам обладаю даром идеализиро-
вать всех, кого приближаю к себе, окружать маги-
ческим ореолом всех, кого люблю, — настолько же
рассудочный и предубежденный .1. Зг. всегда ста-
рается умерить то. что он называет «моими иллю-
зиями». Но если его сомнения меня задевают лишь
слегка, то в тех случаях, когда он позволяет себе
Вторгаться в мои мечты, которые суть не что иное,
как реальность более высокого порядка, и сумер-
ки его души внезапно освещаются, — тогда из моих
глаз брызжут слезы, поток которых он стремит-
ся еще усилить, несмотря на то, что сам является
Их причиной — или, может быть, эти слезы возбуж-
29

30
дают его именно потому, что он является их при-
чиной. Как же он был доволен собой в тот вечер,
когда я признавался ему в своих чувствах, кото-
рых он был недостоин: «Ну да, я все время о тебе
думаю, ты заполнил мою жизнь до такой степени,
что я ей уже не хозяин, ты всюду мне мерещишь-
ся, ты почти полностью изгнал меня из меня, что-
бы меня во мне заменить, — но, оттого, что я знаю
«Тебя», а ты его не знаешь, ты не можешь меня по-
нять, ты не можешь понять, какая религия объ-
единяет меня с тобой, сплавляет меня с тобой: моя
религия — это идеальный ты, которым ты мог бы
стать, если бы пожелал, ты, но с меньшими ис-
кажениями своей жизни, ты, каким ты вышел
из Рук Творца, ты, чей прообраз зародился в Его
Помыслах. Изначальный, сущностный, единст-
венно истинный — это тот «Ты», которого ничто
не может от меня скрыть: ни мои раны, ни сле-
зы в моих глазах не исказят этот образ — как и его
раны, как Кровь и Грязь на его теле: они украша-
ют, увенчивают его больше, чем любые драгоцен-
ности и пурпур, подобно тому, как на взгляд исто-
вых богомольцев украшают раны Тело Спасителя.
Даже если ты —лишь часть истинного себя, я смогу
отличить этот отдельный шедевр от работы Твор-
ца, и поскольку я тебя люблю, все твои ошибки,
обернувшиеся страданиями, не вызывают во мне
ничего, кроме сочувствия, и все твои вины пере-
до мной приносят мне лишь радость. Я восхваляю
и то блаженство, тот Рай, который Бог обещал да-
ровать мне в 1. За, и Ад, сотворенный самим 1. Зг.
и ставший моим.
Сегодня вечером я был в Ботаническом саду,
и вдруг мне показалось, что среди сикомор Масса-

ра я вижу его — он был нагим, и его тело сияло осле-
пительной красотой. По словам некоторых вуайе-
ристов, каждый, и даже самый уродливый человек,
носит в глубине своего существа это скрытое вели-
колепие, которое обычно ускользает от посторон-
них глаз, но порой на время пробуждается — когда
Бог хочет, чтобы оно стало ощутимым для своего
обладателя или очевидным для кого-то другого.
В этом, без сомнения, истинная причина всех тех
любовей, которые со стороны кажутся необъясни-
мыми. Вот этот человек любит К, которого никто
не любит, кроме него, потому что никто не видит
того, что видит он, когда смотрит на К, чье вели-
колепие очевидно лишь ему. Или вот я — мне уда-
лось раЗГЛЯДеТЬ великолепие .1. Зг. среди сикомор
Массара. И зачем мне после этого видеть его са-
мого? Его присутствие порой отнимает у меня то,
что мне дарует его отсутствие.
Мы провели целый день вместе. К концу ужина
метрдотель разбил тарелку, осколки разлетелись
в стороны, и ОДИН из них, словно бумажная стре-
ла, вонзился в волосы .1. 511 — не поранил его, лишь
запутался в его шевелюре. Моя правая рука ин-
стинктивно взметнулась вверх, повторяя траек-
торию движения осколка, и вот она его порани-
ла: на скатерть брызнула кровь.
Какая внезапная пустота возникает в его отсутст-
ВИе после Присутствия - столь полная, столь неиз-
менная! К полуночи я уже не находил себе места,
Я разрывался меЖДу собой и им, как всегда. Это
нетерпение чем-то схоже с судорогами от ярма,
к которому еще не привык. Может быть, он хотел
31

32
покрасоваться перед Х., продемонстрировать ему,
с откровенностью, граничащей с наглостью, свою
власть надо мной? «Видишь? все его поступки тому
свидетельство: если я захочу, этот человек будет
счастливейшим из людей, и точно так же одного
моего слова достаточно, чтобы он страдал как ни-
кто другой в целом мире». После того как он при-
знался мне: «Вы даже не представляете, что я пе-
режил десять лет назад с тем существом — и в тот
момент, когда увидел вас, его новое воплощение!» -
я почувствовал ревность к самому себе, к тому
мифу, которым я как будто был прежде, который
я из себя создал и поселил этот обман в его сердце.
Нет, что ни говори, но зачастую в объекте на-
шего внимания и наших помыслов нас привле-
кает какая-нибудь незначительная деталь, то-
гда как главное остается скрытым; при этом мы
не осознаем до конца самое значительное из того,
что с нами происХОДит. Что такого случилось
на этой неделе, отчего я впал в такую растерян-
ность и беспокойство? Когда я отказался от него
и в полночь, склонившись над стеклянной столеш-
ницей, подписал договор с кем-то — с кем-то неви-
димым. В тот момент, когда я начертал: «Встре-
ча на Страшном суде», я обре’л уверенность в том,
что отныне буду жить бок о бок с двойником 1. За,
уже воскрешенным для меня, — я хочу сказать, уже
ОТДеленным от него самого силой моего чувства.
Он больше не принадлежал себе — и в этом была
суть моей мести. Демонстративно разорвав ту цепь,
которая привязывала меня к нему, я привязал его
к себе на ином уровне, и наш союз стал еще более
прочным. Насколько возможно провести грубую
параллель меЖДу движениями души и внешни-
ми событиями — нечто подобное произошло меж-
ду нами и в реальности. «0, это великолепие рук

двадцатилетнего! Увы! Теперь они у меня совсем
не такие! Прощай!» — написал он мне. Но вскоре по-
сланная мной телеграмма вернула все на прежние
места. Он написал: «Мне кажется, я неосознанно
ждал вас все эти годы — и вот вы появились, словно
решили мне подыграть. Будьте уверены, никако-
го месье Годо5 я не знаю». Следом, почти сразу же,
еще одно письмо: «Дорогой М., я бесконечно тебе
предан. Позови меня, если полагаешь, что мое при-
сутствие тебя успокоит. В первую очередь прошу
прощения за все те хитрости, которыми я опуты-
вал тебя в последние дни — хотя я уверен, ты про-
стил их мне еще до получения этого письма. Я со-
мневаюсь, что на свете есть второй такой человек,
как ты, столь беззаветный в своих чувствах, столь
чуждый уловкам. Мне так неудобно, что я чувствую
себя больным, меня буквально тошнит. Ты луч-
ше всех умеешь терзать самого себя, и Бог свиде-
тель, насколько меня это смущает и трогает одно-
временно — поскольку ни о каком удовлетворении
моего самолюбия нет и речи. Мой герой на щите...
то есть, я хотел сказать — на защите! Как же все это
странно!». Несколько дней спустя я получил новое
письмо от него: «Только что, выходя с Монпарнаса,
Я увидел компанию людей, стоящих на тротуаре.
Они приветствовали меня с каким-то необычным
В00душевлением, а затем я услышал их восторжен-
ное перешептывание у себя за спиной. У меня вдруг
ВОЗНИКЛО совершенно фантастическое предполо-
жение — что твоя дружба придала мне значимос-
Ш в их глазах. Я почувствовал себя (как бы сказать
Об этом без лишней небрежности и в то же вре-
МЯ без лишнего самодовольства?) героем романа,
ПРаВда, еще не написанного, в котором мне пока
5 Герой автобиографических произведений Марсе-
ля Жуандо.
33

34
известны только имена персонажей. Сейчас четы-
ре часа утра, я скоро засну без задних ног, чего же-
лаю также — угадай, кому?».
Троицын день. 1. 515. неверно судит о нас обоих. По-
скольку Х. моложе него, он полагает, что избавил-
ся от меня, предоставив его мне в качестве замены.
Если я и упрекаю его, то только в том, что он мог
подумать, будто я забыл его так быстро. Для меня
речь не идет о том, чтобы утешиться с кем-то дру-
гим: мне нужен только он. Пусть он называет это
как хочет, но с тех пор, как я увидел его в то воскре-
сенье, в середине апреля, для меня больше не су-
ществует никого и ничего. Почему сегодня утром,
когда я говорил о Христе из Отенского собора, по-
хожем на громадное насекомое, окутанное, словно
мантией, собственными крыльями, с почти нераз-
личимым лицом, на месте которого словно зияет
провал, перечеркнутый крест-накрест, — в какой-то
момент словно бездна разверзлась посреди разго-
вора? И вот еще раз, среди бела дня, при ярком све-
те солнца, в нашем Саду мне предстала Ночь — не-
проглядная тьма, которую никакой свет не может
победить. Моя душа, мое тело, мой взгляд омрачи-
лись до такой степени, что моя жена, которая с каж-
дым днем все больше превращалась в моего анге-
ла-хранителя, заметила это и стала нежнее со мной.
Напрасно я пытаюсь его забыть — мои чувст-
ва остаются прежними, и меланхолия лишь уси-
ливает их. Ни в каком другом источнике я не хочу
утолять жажду — только в нем. Я отказался от все-
го, даже от сна. Слезы застилают мне глаза, и, от-
деленный этой завесой и им от всего остально-
го мира, куда мне больше нет пути, я пребываю
в одиночестве.

Мое угнетенное состояние не остается незамечен-
ным Элизой.
Я написал 1. 511: «Ты — мой персональный ад,
и я не удостоюсь ничего лучшего до тех пор, пока
ты этого не захочешь. Но скажи мне — ты сам совер-
шил это чудо, или просто появился в урочный час?»
Никогда прежде я не ощущал, не осязал, не за-
мечал, не слышал так близко присутствия Смерти.
0, эта невыразимая фамильярность со Смертью,
которая позволена лишь тем, кто достиг крайних
пределов Страсти!
Жак, если бы я любил Бога так же сильно, как
тебя,— я стал бы святым, но именно потому, что я
люблю тебя превыше всего, невозможно, чтобы
для Бога не нашлось места в моей любви к тебе.
Сег0дня утром я был слегка расслаблен, поскольку
знал, что ближе к вечеру с ним увижусь. И вот мною
завладели желания, как бы сказать? — не связанные
с ним, отвлекающие меня от него, и я почувствовал
себя свободным для чего-то другого. Но это был
лишь обманный маневр — он сам отвлекал меня
от себя, хотя я об этом совершенно не подозревал;
Впрочем, обман длился недолго. Я не смогу осо-
знать всего, что происходит со мной, всего своего
счастья прежде, чем это счастье минует и насту-
пит расставание. Для меня одиночества либо нет
вовсе, либо нет ничего кроме одиночества — пото-
Му что я не чувствую себя одиноким только с ним,
хотя даже в его отсутствие я все равно с ним. Мое
Одиночество — это он, неважно, здесь он или нет;
Это невозможность оставаться только собой, хоть
рЯдом с ним, хоть вдали от него, невозможность
оставаться единым существом в его присутствии,
что бы я ни делал; с ним я не могу быть в полной
35

36
мере самим собой, но в то же время не могу и слить-
ся с ним до полного отождествления — я как будто
постоянно колеблюсь между своим И его сущест-
вом. В силу неустранимого различия между нами
его сущность постоянно травмирует мою, не ломая
ее окончательно. Порой кажется, что мы вот-вот
выйдем за пределы себя, но сама природа челове-
ка этому противится — и вот я принимаю за его без-
различие ко мне физическую невозможность пол-
ного единства, непреодолимость, непоправимость,
несокрушимость монолитности его «я» и моего
собственного. Увы! лишь оттого, что мы относимся
к определенному виду существ, мы обречены оста-
ваться замкнутыми в границах своих тел.
Однако я живу в своем чувстве, словно в глубоком
священном гроте, который перемещается вмес-
те со мной. Где бы я ни был, меня окружает некая
аура, которая представляется мне черно-золотой, —
моя любовь к нему, отделяющая меня от осталь-
ного мира.
Только что я закончил обед с Элизой, не произне-
ся за все это время ни единого слова. Догадывает-
ся ли она, подозревает ли, что скоро произойдет?
О, ничего примечательного: на мгновение меня
охватит счастливая дрожь - лишь оттого, что я
буду менее далек от этого сердца, от этого тела,
от этого голоса, которые только одни могут меня
взволновать. Я отнюдь не заблуждаюсь — Ночь,
«моя ночь», не рассеется, в его присутствии она
будет по-прежнему окутывать меня, с той толь-
ко разницей, что и в самой гуще этой тьмы, в са-
мом сердце зачарованного Леса я смогу увидеть,

Как движется моя добыча, как сверкает волшеб-
ный Самоцвет, как вздрагивает порой в своем веч-
ном сне Эндимион.
Я больше ни в чем не нуждаюсь. Ничто и никто
не изменит во мне ровным счетом ничего. Я уже
слишком далеко. Ничто больше не имеет значения,
не существует вовсе, кроме этого ощущения «моей
Ночи и моего Леса», где я обитаю только с ним од-
ним, присутствующим или отсутствующим, моим
Другом И в то же время самым чуждым из всех
чуждых - недосягаемым, неприступным, запрет-
ным для моих объятий, к которому я приближа-
юсь, но никогда не достигну и никогда не узнаю
по-настоящему.
Когда мне предстоит его увидеть — знаю ли я,
что увижу? Когда я смотрю на него — что именно
я вижу? Когда касаюсь его — чего я касаюсь? Что он
есть — пари, которое я заключил сам с собой, вы-
зов, который я бросил самому себе? посредник
или символ? или безнадежное обращение к риту-
алам церемониальной магии? Я не знаю, чем он
является для меня и от чего меня освобождает.
Но какова роль Элизы в этой драме?
Музыканты сыгрались. Где же он? Его ли я слышу?
Две изящные руки, две обнаженные ступни, чье-то
тело, рот, его глаза — вот все, что я могу раЗГЛЯДеть.
37

38
Но зачем еще до его ухода обрекать себя на при-
вычное одиночество и заранее возобновлять ожи-
дание? Он не может не чувствовать, как мое же-
лание утончается и обостряется. Существует ли
наука экономии и дисциплины в удовольствии,
счастье, любви? Целый час я мысленно разгляды-
ваю его, прежде чем он появляется,— я улавли-
ваю малейший шорох от каждого его движения
сквозь стену, пока он занимается своим туалетом,
словно бы нарочно для того, чтобы я воображал
его себе до того как увидеть. Когда он переступа-
ет порог, на него падает отблеск внутреннего све-
та моих глаз, озаряя и преображая его. Для меня
больше не существует ни Бога, ни другого чело-
века - я преклоняюсь перед ним со всей страстью
своего благоговения.
Что заставляет меня, Бедняка, стоя перед ним,
почувствовать, что моя любовь, сковавшая меня
по рукам и ногам, подобна длинной и тяжелой ко-
ролевской мантии? Сможет ли это торжественное,
священное облачение из золота и парчи помешать
ему увидеть меня таким как есть, отвлечь его вни-
мание от моей жалкой наготы, понравиться ему,
очаровать его, быть может, ослепить? Что до меня,
я не смогу больше быть несчастным нигде и ни-
когда, во веки веков, в жизни и в смерти,— вез-
де я буду иметь всё, только потому, что обладаю
Им — вопреки Ему и вопреки Богу, единственно
лишь силой моей воли, моей мысли, присталь-
ной как взгляд и цепкой словно коготь. Больше
того, мне нужно, чтобы он, как и я, непременно
испытал восхищение при виде моего чувства, ко-
торое я хочу довести до такого совершенства, что-
бы на него даже незачем было отвечать, сделать

столь редким и прекрасным, чтобы оно заменило
Мне все, привязало его ко мне и удержало.
Я объявил ему: «Я решил прийти без всякой
одежды, за исключением пастушеского плаща».—
«Зачем? — спросил он. - Если вы хотите взволновать
меня еще сильней, это все равно уже невозможно».
Насколько любовь, даже греховная, способна вну-
шить нам — или заменить собой — все добродетели!
Я не способен на подлости, когда я люблю, —я готов
к любому подвигу, и моя изобретательность в этой
области неистощима. Речь идет о том, чтобы вы-
звать восхищение своего возлюбленного какой-ни-
будь очаровательной выходкой или целой чередой
заслуживающих восхищения поступков. Таким об-
разом, Любовь не только эмулирует Добродетель,
она является источником героизма и отваги — ины-
ми словами, ее образ наиболее близок к Святости,
наиболее с ней схож, на зависть самому Богу, ко-
торый, будучи ею, единственный заслуживал бы
того, чтобы быть ее объектом. «Отныне,— говорю
я ему,— мой собственный дом из-за тебя стал мне
чужим, и я охотно разрушил бы его стены, если бы
снаружи меня не ждала та же самая тюрьма. Бе-
жать, бежать от всего и всех, от самого себя — что-
бы соединиться с тобой, тобой одним. Из-за тебя
Даже границы моего существа меня тяготят, мое
тело и моя душа меня гнетут — единым с тобой су-
ществом хотел бы я быть. Ах, почемуя не могу дать
тебе стать свидетелем моего безумства, показать
тебе мою Ночь и мой Лес, окружающих тебя, зача-
рОВанного Эндимиона?»
Какие слова больше меня трогают — те, что уже
произнесены, или те, что готовы воспоследовать?
Самое сильное чувство в моей жизни — то, что он
39

40
мне дал. Даже без всяких слов, одного взгляда
на него мне оказалось достаточно — это была при-
вивка от всех остальных привязанностей. Теперь
мы связаны с ним навсегда, в жизни И в смерти.
Так легко, так чарующе его повиновение стало
ответом на молитву в моих глазах, которые он
на веки вечные наполнил восхищением! Не обо-
шлось и без легкой иронии с его стороны, но едва
заметной,— и вот беседа прекратилась, ненавяз-
чиво прерванная им, он сбросил с себя всю одеж-
ду и предстал передо мной нагим. Сколько себя
помню, я всегда мечтал об этом простом Театре:
обычный амбар или чердак, полное отсутствие
физического наслаждения грехом — лишь это не-
подвижное, немое созерцание, миг, застывший
во времени. «Наконец-то я встретил королевскую
лилию в саду моих помыслов. Только не думай
о моей холодности — она была напускной, когда
я тебя оставил; она скрывала мой пыл, как мое
молчание — душераздирающий крик. Если бы я дал
тебе увидеть мою страсть, если бы я позволил тебе
увидеть меня таким как есть в своей любви к тебе,
ты испытал бы радость, но одновременно и страх».
Его ответ: «Я ждал этого письма, чтобы в свою оче-
редь признаться тебе, насколько же после него
у меня полегчало на душе. Мой эксгибиционизм
оказался сильнее меня. Может быть, я втайне слег-
ка посмеивался, видя, как ты смотришь на мое
бледное массивное тело — и в этом я себя упре-
каю. Никакой драмы во всем этом нет, напротив,
это доставило мне удовольствие, принесло умиро-
творение. Ты истинный Гений простоты в не столь
уж простых вещах — это все твой шарм, лишь тебе
присущий». Теперь я вижу не Эндимиона, а его,
открывшего передо мной все свои особые тайные

знаки, о которых, без сомнения, кроме него, из-
вестно только мне. Кто разглядывал его с тем же
всепоглощающим вниманием, что и я? И это зна-
ние надежнее Присутствия — это воспоминание,
столь интимное, стало частью моего существа,
и разве сможет теперь кто-нибудь у меня его от-
нять? Его нагота стала частью моей памяти, где
она освещает мою Тьму.
Но нужно ли для достижения этой внутренней
свободы пройти бурный период сражений и за-
воеваний?
Элиза: «Когда ты счастлив, ты перестаешь пони-
мать, что делаешь».
Нет ничего более сладостного, чем Страсть, ко-
торую я изведал. Порой она ослабевает, на миг
или на час, и тогда я наслаждаюсь покоем.
Стоит лишь мне потерять его из виду, как я на-
чинаю видеть его во всем. Я отворачиваюсь от него
лишь затем, чтобы в следующий миг вновь его об-
рести — и каждый раз я смотрю на него с прежним
Удивлением и прежним счастьем.
Я отобрал у ребенка красный шарик, который те-
Перь беспрестанно кручу в пальцах. В этих моих
Четках только одно звено; сколько раз, с тех пор
Как я его узнал, мое сердце при каждом ударе
беззвучно повторяло мне его имя, то как жалобу,
ТО как победную песнь.
41

42
Не слишком ли я преувеличиваю важность того,
что со мной происходит? Не слишком ли охотно
пытаюсь представить каждое событие моей жизни
как трагедию, как поэму, которой нарочно стрем-
люсь придать больше занимательности, больше
напряжения? Однако я сам ничуть не властен в тех
тонких сферах, где в силу вступают намерения ис-
тинного режиссера моей судьбы. Кто-то другой
берет это на себя, и в очередной расставленной
им ловушке будет столько же притягательности,
сколько вероятности сломать шею. Вот я на седь-
мом небе — но в то же время не имею с ним ниче-
го общего: рожденный смертным и неуклюжим,
я умираю от голода на небесном пиру, где божест-
венные яства недосягаемы для меня; лишь иногда
мне перепадают крохи.
Я шучу или спорю с Любовью, у которой его
лицо и которая ничуть не заботится о том, чтобы
спасти меня или погубить; но я больше не одинок.
Восхитительная «иллюзия», которую я тер-
пеливо создаю из всех мгновений между «ним
и мной», теперь стала реальностью - ничуть не ме-
нее живой, чем реальность как таковая. Ее боль-
ше не сможет отменить никто и ничто - ни Бог,
ни он, ни я, ни Элиза, что бы ни случилось: самы-
ми драгоценными соками из сердцевины самых
редких Цветов написана эта картина на грани на-
шего и Иного мира.
Снова повторю: Бог ревнив! Я заключил
в плен недосягаемое. Ловушка. Ловушка на гра-
нице этого и Иного мира, Плоти и Духа, Земли
и неба, Времени и Вечности: Он и я, этот Огонь —
это Преисподняя? О, гроза этого Света, кото-
рый пронзает слепящий сумрак, о этот пылаю-
щий холод, ледяной жар! В эмпиреях, на границе
вечной Тьмы, я обитаю вместе с ним на сверх-

человеческой высоте, где есть выбор лишь меж-
ду стремительным вознесением И смертельным
падением.
Страсть, которую я испытываю, превосходит со-
бой грех. Отныне что бы я ни делал, я не вижу
и не слышу, не вдыхаю и не касаюсь ничего, что
не было бы «им» — ничего больше для меня нет
в жизни и в смерти, в Природе и Боге, в свете и тьме,
в Раю и Аду. 1. 515. для меня всё это и еще сверх того.
С ним я, без сомнения, нагрешил в сто раз боль-
ше, чем с кем-либо другим, в абсолютном исчис-
лении, но при этом не совершая зла и не ведая
стыда — напротив, каждый новый шаг вниз меня
возвышал. Бездна, в которой я его обрел, спасла
меня от другой Бездны, в которой я погибал: он
освободил меня от легких любовей. Склонный до-
верять видимости, Мир привык смотреть на меня
как на грешника, посколькуя выбрал 1. 511, — но ка-
кая разница, если порой я и сам не знаю, вернее ли
я погибну, пытаясь спасти себя, или вернее спа-
сусь, погибнув вместе с ним? С точки зрения веч-
ности, разве не равен самой горделивой вершине
Тартар, в котором мы живем, сброшенные Любо-
вью на самое дно низости и разврата?
Иногда я думаю о «горстке людей», о которых
Не знаю почти ничего - но нет, я не хочу знать,
кто для него является тем, кем сам он является
ДЛЯ меня, хотя я порой мечтаю пролежать всю ночь
На тротуаре на рю Принсесс, с накладной бородой,
И тогда на рассвете, когда он будет возвращаться
В Свой отель с кем-нибудь под руку, он ударит но-
ГОЙ, не узнав меня, в мой лоб Ариэля.
43

44
Какая тайна между нами двумя! Для меня ис-
тинное наслаждение подниматься к нему по уз-
кой витой лестнице, преодолевая этаж за этажом
по этой спирали, потом пробираться по коридо-
ру седьмого этажа, такому узкому и темному, вдо-
бавок забитому каким-то барахлом, и наконец
останавливаться перед последним препятстви-
ем, отделяющим его от меня — деревянной дверью
с номером 47. Я слышу его движения, его дыхание
по ту сторону двери. Он занимается своим туале-
том, сидя у зеркала, или перелистывает страницы
книги. Я колеблюсь, стоит ли постучать? В начале
на его лице не отражается ничего, кроме безразли-
чия, или, скорее, апатии, но голос, как всегда, зву-
чит мягко и приветливо, когда он приглашает меня
войти, и стоит мне заговорить, как в его взгляде
я замечаю отражение моей страсти. Я не прошу
много - в конце концов, что я такого сделал, что-
бы заслужить хоть что-то? Он как шкатулка с сюр-
призом, где вновь и вновь открываются какие-то
доселе неизвестные мне тайники.
Вчера вечером, невероятно утомленный тем,
что весь божий день мне пришлось потратить
на что угодно, только не на него, — я заснул прямо
на середине фразы: «Самый великий из Нищенст-
вующих Орденов, в который достойны вступать
лишь кардиналы и короли...» Это Любовь? Нет
никого, кроме Бога и меня,— хотя мы даже не го-
ворим друг с другом,— кто без всякого сомнения
знает, насколько я связан с Плотью Христовой;
никто на самом деле не проклят лишь оттого,
что не христианин, и не тот, кто не слушает мес-
су, исторгнут из лона католической церкви — ка-
ковы бы ни были сокровища мира, который его

окружает, перед лицом Вечности истинным ве-
личием обладает лишь душа и то главное чувство,
которое ею движет — самое лучшее или самое худ-
шее, с того момента, как оно подчиняет себе все
остальное, даже разум; и пусть в теле, которое она
оживляет, есть не только чувства, но они пропи-
тывают собой всё, от кончиков волос до кончиков
ногтей. Всё — какой Триумф! Ангел и Зверь засты-
ли от изумления по обе стороны от Меня — толь-
ко из-за «него»!
Это только в моих глазах столько подобий 1. 511?
Только я постоянно встречаю его двойников? Воз-
можно, оттого, что я всегда ищу только его, лю-
бой встречный для меня становится одной из его
копий — или карикатур,— растиражированных
во многих тысячах экземпляров. И сам он боль-
шую часть времени тоже не он, даже когда боль-
ше всего становится самим собой или когда наи-
более близок к тому, чтобы им быть: он вот уже
десять лет не является собой, не может быть тако-
вым - но лишь его Молодость утрачена, навсегда
потеряна для меня, хотя я постоянно вижу ее от-
блески, рассыпанные по его телу и лицу, которое
неизменно притягивает меня, поскольку отныне
Я Вижу в нем свет Вечности; его МОЛОДОСТЬ, кото-
РУЮ я отказываюсь принять, потому что боюсь
ее и боюсь себя перед ней,— но ничто не трогает
Меня так, как его теперешний возраст, которому
ОН соответствует каждую секунду, в последний
Раз. Я знаю, что порой мне достаточно сделать
единственный шаг, и я сойду с ума, но я его нико-
гда Не сделаю, потому что в тот же момент я по-
ТеРЯЮ Его навсегда. И вот лишь затем, чтобы его
СОХранить, я остаюсь по эту сторону Разума. Од-
45

46
нажды, стоя у окна, я был потрясен: склонившись
к его плечу, я разглядел у него на виске несколько
седых волос. Странная боль пронзила меня — чис-
то физическая, не имеющая никакого отноше-
ния к душевному или сердечному разочарованию,
к отвращению. Я не сделал ни малейшей попытки
отстраниться. У меня не было ни малейшей воз-
можности оставить его — и ни малейшего жела-
ния. Я словно возложил зтот венок из асфоделей
на свою собственную голову. Но почему он никогда
не стыдится передо мной ничего, кроме своих ног,
которые прячет буквально с одержимостью, и точ-
но так же отказывается смотреть на мои, потому
что я постоянно о них говорю — как он объяснил
мне однажды с излишней горячностью?
Я думаю, что именно «пропащая» сторона его на-
туры, зтот ореол безнадежности, наряду с моим
пристрастием к пагубным вызовам придали ему
такое место в моем сердце. Он больше не ПОДрос-
ток; он еще не мужчина. Должно быть, прежде он
был красив; он и теперь продолжает оставаться та-
ковым, возможно, даже в большей степени, а по-
рой иногда в один миг превращается в монстра.
Встретившийся на моем пути в тот момент, когда
я чувствовал себя особенно одиноким и подав-
ленным, он прибыл ко мне необычными путями —
я хочу сказать, столь темными, столь отдаленными,
столь загадочными, что я не мог не взволноваться
при его появлении. Даже церемонность его обхож-
дения и та важность, которую он, судя по всему, ей
придавал, меня тронула. Он не скрывал от меня
ничего из своего прошлого, и я вскоре убедил-
ся, что сам он в тысячу раз лучше, чем его репу-
тация, возникшая по большей части в результате

его цинизма: он с необычайной щедростью отда-
вал все, что имел, даже самое худшее, без малей-
шего сожаления, отказываясь принимать что-либо
взамен. Такая щедрость и открытость не могли
не вызвать во мне нежности; и если порой каза-
лось, что он играет роль, то, без сомнения, оттого,
что я сам его к этому побуждал, с тем чтобы при-
дать нашим отношениям немного поззии — по-
началу общение давалось нам нелегко. Впрочем,
чувственности между нами было мало; все держа-
лось на эмоциях и умозрительных рассуждениях;
наша дружба ПОХОДИла на дружбу из легенд — она
была ничем иным, как непрерывным диалогом
и обменом взглядами. О зти милости, расточае-
мые мимоходом, зто обаяние сообщника, столь
усиливающие его гордость и одновременно заме-
шательство в моем присутствии!
Он сказал мне, что гордится своим сх0дством
с Библией, потому что по отцу принадлежит к Вет-
хому, а по матери к Новому Завету. Сегодня он за-
хотел продемонстрировать мне весь блеск семей-
ной славы. Наряду с истинными сокровищами
И роскошью, достойной индийского набоба, — в те
Моменты, когда он переставал с воодушевлением
Мне на них указывать, — я замечал то здесь, то там
Некоторые признаки упадка, гораздо более трога-
тельные для меня: я гораздо охотнее представлял
его себе дофином в покоях вдовствующей короле-
вы-матери. Но лишь позже я догадался об истин-
НОЙ Цели своего визита, который изменил всё,—
КОГДа следом за ним вошел в совершенно пустую
ГаЛерею, где стояло единственное кресло, рас-
ПоЛоженное против света: он усадил меня туда
И Начал по очереди демонстрировать мне, ВОДру-
47

48
жая их на мольберт, шедевры мастеров голланд-
ской школы. Однако его беспокойство, казалось,
все росло, на лице все чаще появлялось рассеян-
ное или отсутствующее выражение, — И вот, нако-
нец, он поставил передо мной портрет мужчины
и спросил, явно взволнованный: «Кого вам на-
поминает это изображение?». (В доме его отца6
мы не называли друг друга на «ты», даже остава-
ясь наедине.) Я не смог удержать вскрик восхи-
щенного изумления. «Согласитесь,— продолжал
он,— что это вылитый портрет месье Годо? Вот
что я хотел сделать десять лет назад, когда просил
вас меня принять, и это единственная достойная
хоть какой-то похвалы работа, которую моя нера-
дивость позволила мне закончить в довольно ко-
роткий срок — благодаря той страсти, что я питал
к объекту». Свет на картине, напоминающий от-
блески адского пламени, завораживал, и для того,
кто смотрел в определенную точку портрета, на-
пример в уголок губ или в глаза, сразу становились
заметными все мелкие детали одежды и осанки,
особенно положение рук, которые были слегка раз-
двинуты на коленях, словно только что вынырнув
из тени, Где были перед этим сложены. Но что по-
ражало больше всего, так это сложная игра теней.
При ярком свете все как бы стушевывается, стано-
вится плоским и банальным, как будто речь идет
не только о живописи, но о некой магии, о кол-
довстве, помимо человеческого искусства. Перед
очевидной небрежностью художника, использу-
ющего лишь чисто ремесленные навыки, колеб-
лешься, стоит ли говорить о мастерстве, — но здесь
было нечто большее, нечто такое, чего не мог бы
продемонстрировать и самый признанный ше-
девр — жизнь, осененная неким потусторонним
6 Оскар Штеттинер, отец Жака, был антикваром.

присутствием. Из-за сильного потрясения, ис-
пытанного от неОЖИДанности при взгляде на это
странное полотно, после осмотра всех предшест-
Вующих ему сокровищ, у меня появилась уверен-
ность, что автор в период работы был вдохновлен
свыше, что он бессознательно творил под воздейст-
вием божественного озарения, мистического ли-
ризма — или же сознательно и добровольно со-
гласился на содействие дьявола. Так или иначе,
именно с того момента я понял, поначалу даже
не признаваясь в этом себе самому, и уж тем бо-
лее не давая об этом знать 1. за, что мне хочется
разгадать суть нашей с ним драмы — как если бы
я только что воочию увидел того «бога из маши-
ны», который свел нас и продолжал сближать все
больше — точнее, демона, который навечно прико-
вал нас друг к другу.
После этого необычного откровения он пока-
зал мне старинное флорентийское изобретение —
форму для гипсовых слепков кистей рук. В Х\/1
и ХУП веках она служила кавалерам для того, что-
бы сохранять на память копии правых рук своих
дам. Он настоял, чтобы я выбрал самый изящный
слепок и забрал его с собой, что я и сделал, обер-
Нув украшенный кружевной розой подарок шел-
ковым платком.
По возвращении он зашел ко мне — чтобы увидеть
Все убожество моей обители? Конечно, я чувст-
вовал стыд, но вместе с тем был так счастлив! По-
следовательность его поступков по отношению
КО Мне сплелась в венок, постепенно преобразив-
Шийся в королевский венец: узор вился, повторял-
СЯ, и наконец, застыв, превратился в драгоценное
Воспоминание.
49

50
Голубка время от времени ПОДлетает ко мне
и пьет воду у меня изо рта, иногда слегка покле-
вывая в губы. Далекая от всех ловушек Элизы, моя
рука отдыхает в ее клетке, чуть раздвинув паль-
цы на поблекшей розе, над которой приподни-
мается ровно настолько, чтобы я мог видеть ее
из-за края стола.
Однако, сколь бы незаметны они ни были, от-
блески страсти на моем лице, смятение, которое
они привносят в мои манеры, наверняка чувству-
ются со стороны? Элиза беспокойно вслушивает-
ся в мой голос, где порой проскальзывают безум-
ные нотки, и оцепенело наблюдает непривычный
блеск в моих глазах. То, что она меньше всего по-
нимает, больше всего ее притягивает — и так будет
продолжаться до того момента, пока она не узнает,
что живет под одной крышей с любовником 1. 515.
Итак, мне надо быть осторожнее! Любовь, живу-
щая в сердце, может привести к миру или войне,
разрушить небо и землю и никого не спасти.
Я чувствую особую грусть в этот день, когда в моем
родном городке7 празднуют день его покровите-
ля, святого Парду, слепого монаха, одновременно
с днем святой Троицы. Я вспоминаю своего отца,
в воскресном костюме с бутоньеркой в петлице,
с приглаженными черно-смоляными волосами,
разделенными на пробор «а-ля Капуль»8, закручи-
вающего усы перед тем, как отправиться на пло-
щадь Бонньо послушать музыку; свою мать, чуть
7 Жуандо родился в городе Гере, департамент Крез.
8 Прическа «а-ля Капуль» была введена в моду в 1876
году популярным в те времена французским пев-
цом-тенором Жозефом Капулем, солистом париж-
ского театра комической оперы.

более оживленную, чем обычно, выглядывающую
из-за персидской шторы; старого священника Вер-
рье‚ несущего святые мощи во главе процессии,
ступая осторожными шагами, забавным образом
попадающими в такт пению [зге Соп[е550г. ..
Возможно, в моем нынешнем безумии при-
сутствует нечто вроде страсти к аутодафе — не-
терпеливое стремление доити до конца, истре-
бить себя на могильном холме своих мертвецов,
где я «увижу себя». От меня не ускользает ни ма-
лейшая доля ужаса моей собственной трагедии —
и тем ценнее для меня крупица блаженства, за-
ключенная в ней.
Троица: семейный разговор, возникший в серд-
це божественного Единства; цветок, тайно пророс-
ший из недр иудаизма и столь чуждый ему, всеце-
ло христианский — Сын в объятиях Отца и Голубь,
осеняющий обоих и шепчущий им на ухо.
Опасная игра на площади Сен-Жермен. Может
случиться нечто неподобающее, однако есть боль-
шой шанс этого избежать. Может быть, ты специ-
ально подкараулишь меня, как охотник в засаде,
и внезапно выскочишь передо мной, чтобы Элиза
Увидела, как я бледнею?
Шесть часов вечера. Мы входим на площадь.
Как мне нравится прогуливаться по ней туда-сю-
Да во время вечерней службы! Даже мимолетный
ВЗГЛЯД, брошенный в сторону улицы Сизо, вызы-
Вает у меня укол в сердце. Дважды мы проходим
По тем же камням брусчатки, по которым ступа-
ет и он, направляясь к себе, и наконец останав-
Ливаемся напротив церкви. Я втайне надеюсь
УВИдеть «Его», но появляется не кто иной, как Х.
<<Что это за тип?» — заинтересованно спрашивает
Элиза, когда он направляется к нам в сопрОВОЖДе-
НИИ двух заносчивого вида громил, которые нам
51

52
улыбаются, не будучи с нами знакомы. Каждый
в ответе за свой эскорт; но я не таков, как 1. 515. —
«Что до меня, низость тех, кто смеет меня прези-
рать, меня возвышает: атаге ег сопгетпё». Ничто
не потрясает меня так, как абсолютная пустота
этих пейзажей, кого-то ждущих: единственное
существо, одно лишь появление которого застав-
ляет содрогнуться Мир и может в ОДНО мгновение
превратить Преисподнюю в Эдем. «Только ты, Жак,
имеешь надо мной эту чудесную власть. Хотя нет,
что я говорю? Даже не ты, а ОДНО лишь сознание
того, что „ты есть“, как бы далеко ты ни был — по-
тому что я надеюсь в каждый момент быть при-
частным хоть к какой-то части твоей жизни, сколь
угодно малой, и даже Ад мил мне тем, что свобо-
ден от твоего присутствия». Благодаря ему я узнал
эту легкость, которая дается лишь мистикам в мо-
менты озарений — и влюбленным. Кто может пред-
ставить, что произошло бы в тот вечер, если бы он
неожиданно появился на площади, будто на сцене,
распахнув занавес? Какой скандал мог бы разра-
зиться, если бы на какое-то время я застыл на мес-
те, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой?
В глазах Элизы я бы наверняка погиб — она заста-
ла бы меня врасплох перед лицом «моей Тьмы» —
разверзшейся, зияющей, очевидной — перед Ним,
возвышенным образом моего божества, моим Де-
моном, огненным колесом, на котором я Иксион9.
Мой единый и вечный «Ты», я Ждал тебя на пло-
щади у церкви, но ты не пришел.
Мне представляется заслуживающим упоми-
нания и тот факт, что вечером того же дня, в конце
нашего паломничества к берегам Леты, впервые,
9 Титана Иксиона Зевс покарал за его домогательст-
ва своей супруги, богини Геры — приковал его к ог-
ненному колесу и заточил на вечные муки в Тартар.

как будто случайно, в доме моей сестры встрети-
лись Элиза и Вероникаю.
при уверенности, что ты любим, хоть в самой
малой степени, отсутствие «объекта» в тысячу
раз предпочтительнее его присутствия. Разве я
не знаю, что, даже будучи с другим, только мои
цвета он носит, только обо мне он говорит, толь-
ко обо мне думает, что только моя любовь к нему
возвращает ему любовь к себе, что только в моих
воспоминаниях его жесты, его голос, его взгляд
сохранены во всей своей живости, во всем своем
изяществе. Благодаря моему появлению он снова
начал верить в себя, снова стал считать себя богом.
Эта радость, это опьянение, которое он познал,—
единственная награда, которой я для себя могу
пожелать: я не хочу от него ничего другого, кроме
его счастья — и он дарит мне эту награду, сам того
не зная. Если бы я сказал, что ад с ним более же-
ланен для меня, чем рай без него, это было бы оче-
видностью и даже банальностью. Скорее, тут не-
что иное, более редкое: я согласен оказаться в аду
Один, если буду точно знать, что он в раю. Не бы-
вает другой Любви.
Я ПОЛУЧИЛ ОТ НЕГО такое ПОСЛЭНИС:
Маленькая мушка,
Прилетевшая из глубины Понедельник, 4 часа утра
лесов,
зарослей дрока
И вереска,
\—_
10 Героиня автобиографических книг Марселя Жу-
андо.
Спавший в своей комнате
53

54
я тебя слышу с белеными стенами,
ты - словно тиканье часов закрытыми ставнями,
в уединении. я приподнимаюсь на локте,
услышав тебя:
ТЫ ЗВУЧИШЬ как ВВЧНОСТЬ.
Маленькая мушка,
абракадабра,
ты прилетела из такой дали,
в наше время, Когда зима придет,
поразительное, Эндимион
ужасающее, уснет,
Я так тебя люблю. слушая, как жужжит мушка
Маленькая мушка, ушедшего лета.
в этой сложной
бесстыдной игре
пастух,
чье имя — Эндимион — он так тебя любит.
Эта кантилена, присланная вчера вечером, уба-
юкала меня. Под нее невозможно было не уснуть.
Конечно, чудо любить его так, как я это делаю,
как это дано только мне, превыше всех заурядных
способов, и оттого мне недостает выразительнос-
ти, чтобы заставить себя услышать. Предатель-
ства, неловкости, накапливающиеся дела отвле-
кают меня от моих записей, но, в сущности, я уже
не пишу — я вступаю в разговор с Любовью, с ним,
с собой при нем. Я бы гораздо меньше осознавал
свое счастье или свое несчастье без этих сочинен-
ных диалогов, которые становятся если не более
реальными, то более вещественными, когда запе-
чатлены на бумаге.
Сегодня вечером, уже совсем скоро, он придет. Ка-
кое смятение! Не думаешь ни о чем, кроме того,
что ты счастлив и будешь еще счастливее. Что бы

Ни произошло, я не буду разочарован: невозмож-
Но разочароваться, получая Всё. Этот Праздник,
Которыи я устраиваю, я создам из одного его
присутствия. Обычно он принимает меня у себя.
Но в этот вечер мы встретимся у меня, в присутст-
вии моей жены, и наша близость сможет прояв-
ляться лишь в светской любезности - то есть вы-
глядеть нарочито показной, и тем более скрытой
в своей демонстративности, чем сильнее будет
нами ощущаться наше притяжение и невозмож-
ность сблизиться.
Он только что ушел. С минуты на минуту он скро-
ется за поворотом аллеи. Эта роскошная июньская
ночь у меня его забрала, и я обессилено падаю
в постель. Напряженные мышцы сводит судоро-
гой, такой резкой, что я едва удерживаюсь, что-
бы не застонать. О, ночная тьма, которая забра-
ла у меня «мою Тьму», оставив меня под ярким
безжалостным светом себя самого! К счастью, он
уносит с собой часть меня — частицу этого солнеч-
ного света, подобного обрывку пурпурной ман-
тии, и этот свет отныне всегда будет с ним, словно
знак кардинальского достоинства. «Если ты по-
гибнешь, я овею тебя моей Славой гораздо скорее,
чем ты меня — своим поражением». Сто раз я засы-
пал и снова просыпался, но его образ неизменно
Стоял передо мной. Элиза, не просыпаясь, вытя-
Нула руку и слегка приобняла меня, словно желая
Успокоить, ободрить, защитить, заклясть судьбу.
«Я готов смириться со всем, чего мне не досталось:
Назавтра я испытаю чистое наслаждение вновь об-
Рести тебя, напитанного воспоминаниями о новых
Твоих знакомцах, о которых я никогда не узнаю —
Отныне и навеки я прикован к тебе, словно к дере-
55

56
ву, Дереву Лиц, как солнце — к тому невидимому
дереву, что держит на себе усыпанный звездами
небосвод, Дереву Мира; я счастлив, что ты, как ни-
кто другой, схож обликом с моим Роком; упив-
шийся тобой, опьяненный тобой, я предчувствую,
что ты — моя смерть, и ничто не способно привести
меня в больший восторг». В этой точке, на этой вы-
соте — есть ли место сожалениям? Преображение
во грехе, абсолютно безболезненное, первое и по-
следнее — разве есть иная мера зла, нежели абсо-
лют? Крайняя степень внутренней свободы — слов-
но песнь, которую ничто не заглушит. Уже долгое
время чувственность для меня всего лишь способ
выразить мою любовь, безнадежная форма неж-
ности, язык, запинающийся от восхищения; ласка
и поцелуй — свидетельства удовольствия, которое
сила эмоций оттесняет на второй план. Когда лю-
бишь до такой степени, забываешь получить свою
долю удовольствия; думаешь лишь о том, чтобы
его доставить. Чувствуешь радость лишь оттого,
что приносишь ее сам — восхищение и признатель-
ность, которые вызывают твои усилия, становятся
твоей наградой — но в любом случае наслаЖДение
уменьшено, фрустрировано, ограничено, ущем-
лено. Нужно сдерживаться, не терять рассудок
от этого головокружительного медленного спле-
тения, когда мы двое становимся одним сущест-
вом. Наконец, Лебедь рождается в Ночи, и я на-
зываю Смерть по имени, когда между ним и мной
не остается уже ничего, кроме чистого наслажде-
ния. Накал страсти ослабевает, любовные звуки
стихают, подобно тому, как после самой высокой,
самой пронзительной ноты замолкают все инстру-
менты оркестра — именно тогда, когда слух и душа,
насыщенные до предела, уже не ждут от музыки
ничего, кроме тревожной кульминации, после ко-

торой в первый миг испытывают удивление от вне-
запно наступившей тишины.
Прежде чем заснуть, я думаю о том, что никогда
раньше не испытывал с такои силои это ощуще-
ние — отвергнуть все ради одного существа; по-
ставить всё в зависимость от желаний или ка-
призов другого человека, к тому же в тысячу раз
более жалкого и слабого, чем я сам. Это и в самом
деле так? Это и в самом деле со мной происхо-
дит? Я и в самом деле впал в такое убожество, где
единственным оправданием моему рабскому со-
стоянию служит разве что его абсолютность? Ко-
гда я без него, для меня наступает Небытие; тогда
как для других Небытие — когда я с ним, под ним.
Я действительно в полном подчинении у этого
Жака, этого короля-бездельника“? Я, имеющий
публичную репутацию «Анти-Жака»‘2, на деле
опустился до того, чтобы стать лишь приложением,
живой вещью этого длинного, тощего еврея? Пред-
полагалось, что мы увидимся завтра, и вот я полу-
чаю телеграмму: не могу ли я спустить флаги, уже
поднятые в честь грядущего празднества? Почему
он так решил, этот ненормальный? Разумеется, он
мог передумать; но нет ничего труднее, чем рез-
Ко менять уже намеченные планы: от неожидан-
ности приходишь в замешательство и не знаешь,
ЧТО делать с этой частицей ближайшего будуще-
11 «Короли-бездельники» или «Ленивые короли» —
прозвище последних франкских королей из динас-
тии Меровингов, правивших в период 640—751 гг.,
власть которых была номинальной.
12 Незадолго до знакомства с Жаком Штеттинером
Марсель Жуандо опубликовал антисемитскую бро-
шюру «Еврейская угроза».
57

58
го, которая уже у тебя на руках. Теперь нужно раз-
вернуться, подумать о чем-то другом или попы-
таться приспособиться к этой внезапной пустоте:
даже если не чувствуешь раздражения или нелов-
кости, ты все равно не в своей тарелке. Хотя нет,
эти нейтральные слова всего лишь самообман. Ко-
гда испытываешь страсть, всё совсем по-другому:
гордыня и сладострастие делят между собой твое
сердце — всё то время, что не пронзают его острием
безжалостного меча. Гордыня: Бог и ты сам. Сла-
дострастие: неважно кто. Страсть: только он; все
остальные, и Бог, и я сам больше ничего не значат.
Час ночи. Я ДОЖДаЛСЯ этого Одиночества, что-
бы прочитать его «черную тетрадь», которой он
уже больше десяти лет поверяет свои интимные
секреты. Что меня всякий раз больше всего по-
ражает — та изысканность, с которой он оформил
каждую страницу: его презрительное высокоме-
рие создало в середине КаЖДОГО широкого поля
сложную абстракцию, чем-то похожую на вен-
зель, четко и изящно выписанный, такой одино-
кий в центре этой пустой белизны и такой хруп-
кий, почти невесомый — словно скелет царицы
насекомых, вымерших давным-давно; в его очер-
таниях можно разгЛЯДеть силуэт старой дамы
или первосвященника; с течением веков он пре-
вращается в кристалл или алмаз — иными словами,
это нечто настолько глубоко свойственное натуре
своего автора, что никто не способен это заметить
и понять, кроме меня. Но кто бы не испытал перед
благородными линиями этого рисунка невольное
почтение или даже религиозный трепет? Его мане-
ра и тон говорят о присутствии того, кто отказал-
ся быть кем бы то ни было в этом мире и сохранил
лишь свою форму и свой особый голос, в котором
слышатся отзвуки мании.

Несмотря на полученное распоряжение, сегодня
утром я звонил ему начиная с девяти, а после две-
надцати, верныи прежнеи договоренности о сви-
дании в этот час, долго стоял перед его дверью. Ни-
кого; затем я переместился в каморку консьержки
его отеля и продолжал ждать в присутствии по-
чтенной матроны, украдкой наблюдавшей за мной
поверх своих очков и вязания. О, это тайное, ано-
нимное, последнее прощание с Приличиями! В со-
седнем отеле «Ройяль», где я в конце концов обос-
новался (порой Провидение множит над нами свои
прожектора), передо мной Вдруг вырос мой шурин
собственной персоной и в шутку схватил меня
за плечо, словно арестовывая — как будто на краю
бездны арест может что-то значить, — но я дал ему
понять, что хочу остаться один.
Наконец появился 1. 51; в сопровожтнии юно-
го подручного мясника, которого тут же пред-
ставил мне следующим образом: «Тебе повезло,
что Жан проснулся. Мы спали у него, там прохлад-
нее. Прекрасная была сиеста!» Не прекращая гово-
рить, он жестом отослал своего спутника, и толь-
ко тогда я увидел себя его глазами — как если бы
разглядел в них свое отражение: «Я заметил тебя
еще издалека - ты ждал меня в тени, которую да-
Вали эти заросли бересклета, ждал, а я все никак
не появлялся. На твоем лице читалась печаль; нет,
Скорее отчаяние или что-то еще хуже, некая раз-
Новидность полной безнадежности, так что я даже
СПеЦиально обратил на тебя внимание Жана: „По-
смотри, — сказал я ему, — ты, кто пока еще юн и жиз-
Нерадостен, посмотри на этого человека, кото-
РЫй меня ждет. Тебе уже доводилось испытывать,
ЧТО это такое — кого-то ждать? А вот он это зна-
еТ, хотя еще не знает, придет ли тот, кого он ждет,
а еСли придет — не посмотрит ли на него как на по-
59

60
меху. . .“ Нет, Марсель, я вас уверяю, никто никогда
не будет Ждать меня дольше, чем вы, хоть на одну
секунду — даже вы сами в следующий раз. Я убеж-
ден, что последний раз вы это проделали сегодня...
Но я здесь, Марсель! Ты меня не узнаешь?» И, ПОД-
хватив меня под руку, повел к себе. 0, это его вос-
хитительное фатовство! Восхитительное, потому
что на этом вакхическом празднестве он съел мое
сердце до последней крошки, не упустив, не проро-
нив ни одной! Каждая частица была сладостраст-
но обнюхана и как следует распробована на вкус,
прежде чем быть пожранной, — это было пиршест-
во роскошной мясной мухи с плотным золотисто-
зеленым брюшком. С циничным любопытством
он разгЛЯДывал на моем лице, искаженном болью,
свое отражение — хотя, я думаю, все же скрывал
от меня, из кокетства или из жестокости, большую
часть того удовольствия и той гордыни, которые
вызывало у него это зрелище.
Четверг. Праздник Тела Христова.
О, этот жаркий июньский день в мансарде,
увенчанной грозами и полной цветов, окружа-
ющих этого обнаженного человека, распростерто-
го на кровати из железа и огня, словно Аполлон-
стреловержец, чья рука небрежно свешивается
вниз; и этот бокал с холодным лимонадом, кото-
рый мы с ним по очереди с наслаждением подно-
сим к запекшимся губам!
Безумие? Какой прекрасный мир! какая чудесная
сказка! Вот, казалось бы, я снова такой же человек,
как все остальные; но нет, это невозможно. С тех
роскошных празднеств, которые я все лето зада-

Вал вокруг этого человека, я унес, даже не желая
того, в руках и во взгляде целую охапку фантасти-
ческих цветов и колосьев, а в голосе - отзвук пани-
Ки, дрожащий тембр, из-за которого я еще долго
буду вызывать удивление тех, кто меня слушает,
не зная о причине моего смятения, — тех, кто нико-
гда не разделял со мной моих экстазов, не слушал
этих дивных откровений, не ощущал на своем челе
отблеск «божественной радости» — узурпирован-
ной на краткий миг, но захватывающей тебя всеце-
по. На фоне той убогой стены, рядом с которой мы
остались наедине до возвращения этого Жана, ко-
торый отправился в кино смотреть «Трех отроков
в огненной пещи»,— какие головокружительные
пейзажи, бесконечно разнообразные, сменялись
вокруг одной-единственной фигуры, болезнен-
ной и прекрасной! Спускаясь с этого чердака, куда
я не должен был сегодня приходить и где провел,
переполненный и опустошенный, два невероят-
но восхитительных часа, я в некоторой растерян-
ности остановился на лестнице, которая должна
была привести меня домой: как же это случилось?
На миг я словно увидел себя, после двух месяцев
ослепления,— и освободился, даже, кажется, на-
всегда; можно было подумать, я только что узнал,
Что в течение нескольких недель был безумен и на-
ХОдился в плену у 1. 511, а теперь ускользнул: каж-
дая ступенька, каждая из семи лестничных пло-
Щадок удаляла меня от моей темницы, возвращая
Мне разум, покой и безопасность. Мне бы хотелось
Описать все эти окольные пути души, все эти тре-
ВОГИ, эту опасную зону, которую я пересек, от-
деляющую страсть от спокойствия,— поскольку
И Сейчас я все еще чувствую былую страсть совсем
близко, в совсем недавнем прошлом, живую, тре-
пеШУШУЮ, И могу ОТДелить ее от себя лишь с боль-
61

62
шим трудом; однако ощущение, что все кончено,
все же преобладает, и к нему примешивается гор-
дыня. Но как отказаться без сожалений от этого
возвышенного состояния, в котором я пребывал
еще совсем недавно? в котором не было никакой
разницы меЖДу моим сердцем и сердцем святого?
Озаренное божественным светом, оно щедро рас-
точало его; и вдруг что-то изменилось: вначале
почти неосознанно промелькнувшее ощущение,
когда я увидел, как он возвращается откуда-то
с Другим,— но несмотря на мимолетность это-
го чувства, я понял, что случилось нечто непо-
правимое, и позднее оно лишь укрепилось, когда
я представил себе их близость. Наша собственная
в сравнении с ней выглядела условной, надуман-
ной, искусственной, «от головы» — а та была жи-
вотной и такой живой! Была ли она осенена при-
сутствием Зверя, который вызывал у меня стыд
и в то же время зависть? Какие из воспоминаний
о совместных оргиях сплотили их так прочно —
о ласках, о повторяющихся спазмах, о забытьи,
о риске, о трофеях, возможно, о каком-то общем
неблаговидном поступке, славу которого они раз-
делили, так же как и угрызения совести, перед
лицом моего неведения? Я чувствовал, что они
обручены какой-то тайной, может быть, общим
позором, которому я был чуЖД и который удер-
живал меня на расстоянии от их круга, у некой
черты, за которую я не мог перейти, изгнанный
и отвергнутый теми посвященными, кто был вну-
три. Время от времени какой-нибудь намек на за-
нимательные события из прошлого, неизвестные
мне, или на каких-то людей, с которыми я не зна-
ком, заставляет их обмениваться понимающей
улыбкой, подмигивать друг другу или одновре-
менно вздрагивать, создавая между ними нечто

Вроде связующей магии, сообщничества, безжа-
лестного и неумолимого, которое унижает мою
Любовь перед лицом их дружбы. Но самое худ-
Шее было то, что они скрепили эту тайную связь,
под фальшивым предлогом обменявшись одеж-
дой, вплоть до рубашек, в связи с какой-то пред-
стоящей поездкой. В тот момент я услышал слова
Жака, обращенные ко мне — он словно бы дога-
дался, какой пыткой для меня является происхо-
дящее: «Я не понимаю, дорогой, что вам за дело
до вереницы всех этих людей, с которыми я встре-
чаюсь каждую ночь, помимо этого субъекта? По-
настоящему для меня что-то значите только вы;
есть вы, есть я, ну а у меня есть мой подручный
мясника — каждому свои развлечения». Но не-
смотря на все это, в тот момент, когда мой па-
лач — не иначе как для того, чтобы продлить мои
бессмысленные мучения,— решил отложить свой
первоначальный, неизвестный мне замысел, свя-
занный с предстоящей поездкой, которую он соби-
рался совершить в компании подручного мясника
и которая была назначена на завтра,— я возлико-
Вал. Итак, Жак передумал и с барабанным боем
отступил, вернувшись в границы той почтитель-
ности, которую, очеВИДно, решил сохранить по от-
ношению ко мне. Он коротко объявил своему спут-
НИКу, что поездка отменяется, после чего одним
ЛИШЬ взглядом, обращенным ко мне, словно бы
ВОЗдвиг высокий помост, на котором увенчал меня
Знаками внимания и почтения - на глазах у того,
КТО так сильно обманулся по поводу своей значи-
Мости для него и для меня. Однако Жан никуда
Не делся, и я знал, что каждый день они обедают
ВМесте, а после рука об руку отправляются спать
6ОК о бок во время «сиесты». Впрочем, мне нет
НУЖДЫ лишний раз призывать двух ангелов первой
63

64
величины, которые и без того постоянно сопро-
вождают меня и хранят от опасностей: нет смысла
беспокоить созданий такого ранга, чтобы объяс-
нять свой внезапный побег, стоило мне лишь су-
нуть туда нос. Во время подобных встреч Гордыня
и Ревность могут спать — зачастую мне достаточ-
но собственного тонкого обоняния, а также иро-
нии: они вдвоем вполне способны меня хранить.
В самом деле, на миг мне показалось, что я ощу-
тил трупный запах от живота 1. Зг. — и мне сразу же
захотелось выбежать на свежий воздух, со смут-
ным ощущением того, что аромат роз, столь же
пленительный сам по себе, сколь в виде благово-
ний для тела, в данном случае опорочил себя тем,
что предлагался в качестве алиби.
Пятница. Я сижу в уединении, и мне так спокой-
но, после стольких бурь, что от этого даже страш-
но. Тишина и спокойствие, которыми стоило бы
наслаЖДаться, меня шокируют. Я бы взбунтовал-
ся против самого себя, если бы в этом не было по-
зерства или притворства. И как не смотреть в сто-
рону той мансарды, где я устраивал свои концерты?
Один — кто бы мог подумать? Предвидел ли он мое
отсутствие? Он думал, что в его распоряжении все,
абсолютно все рычаги — и вот выясняется, что это
я — Тиран, которого он так желал. Невозможно,
чтобы он меня не искал. Разве то, что я давал ему,
не слишком большая редкость, чтобы он смог обой-
тись без этого хотя бы день, не испытывая страда-
ния или, по крайней мере, раздражения? С той же
настойчивостью я спрашиваю себя, кого я испыты-
ваю — себя или его? что, если я его больше не люб-
лю, или мне хочется убедить себя в том, что это
так — чтобы посмотреть на последствия? Может

быть, мое сердце только на время замерло, слов-
но пойманная, но еще не смирившаяся с неволей
птица, которая вот-вот встрепенется, расправит
крылья и вырвется на волю? Когда мои руки широ-
Ко распахнутся, сжимая обрывки пелены, закры-
Вающей мое лицо, не буду ли я долго колебаться,
словно вышедший из темницы, не решаясь взгля-
нуть в зеркало из страха не узнать себя — а потом,
все же взглянув, не узнающий себя на самом деле?
И не покажется ли мне эта перемена моей вели-
чайшей заслугой? Сегодня мною распоряжает-
ся Гордыня; не то чтобы я был этому рад, но Жак,
возможно, будет удовлетворен: «Надеюсь, что ко-
гда-нибудь ты будешь вести себя со мной иначе».
Ну что ж, свершилось. И все равно я гораздо бли-
же к нему, чем к кому бы то ни было на всем свете.
В полночь я лишь ненадолго закрыл глаза, ко-
гда, не зажигая света, вошла Элиза; и вот мне при-
снилось, что она раскачивается между нами двумя,
сидя на стуле, и ее распущенные волосы струятся
до самого пола. О, как он был бледен — скорее все-
го, из страха, что она увидит, как наши губы встре-
чаются украдкой.
Элиза: «О! ты даже не представляешь, что это — ко-
Гда ты печален; даже солнце кажется печальным;
Кот чахнет; все цвета блекнут вокруг нас; твои
РУКИ как будто протянуты повсюду, их приходит-
СЯ отодвигать, как ветки или паутину; твои глаза
СМотрят, не видя, словно созерцают бездну, в ко-
ТОрую хочется нырнуть, чтобы увидеть, на что же
ТЫ смотришь — или, по крайней мере, чтобы боль-
Ше не видеть тебя».
Интуитивная догадка: «Должно быть, это 1. 5г.
был вторым Ночным Визитером!»
65

66
Я нем, как камень — но его имя выгравирова-
но на мне, и я ношу отпечаток его тела в глубине
своего взгляда, где спит Эндимион.
Избыток любви — возможно, всего лишь пол-
ное самоустранение перед лицом Абсолюта, и ее
объект — не более чем предлог.
Моя решительность — с чего она началась? Ведь
не оттого, что моя страсть умерла, я решил не при-
ближаться к нему ни на шаг? Если я замолчал —
то ведь не оттого, что ждал, пока он заговорит?
Если остаюсь неподвижным — то не оттого, что уве-
рен, что он тронется с места? Скорее я остаюсь
молчаливым и инертным лишь для того, чтобы,
если это произойдет, лучше расслышать издале-
ка его приближение.
Лучше отчаяние, чем скука. Даже если он не при-
знавался в удовольствии, которое получал от моих
визитов, как ни от чьих других,— он, по крайней
мере, был чувствителен к моему любопытству. Ма-
ло-помалу сама его плоть распускалась, подобно
цветку, от моего исследовательского пыла, и самые
тайные уголки его души и тела раскрывались, один
за другим, уступая моей нескромности. Я одолел
эту неприступную скалу и оказался на вершине,
где, окруженная знаками моего внимания, слов-
но свитой, сияла царственная нагота 1. Зг.
Я безболезненно переношу свое нынешнее воздер-
жание. Любовь для меня стоит настолько выше
всего остального, что мне нет дела ни до себя,
ни до Элизы, ни до него — я просто неспособен

интересоваться нашими телами! Я пребываю в не-
Ком подобии изгнания, где, впрочем, нет места
ни отвращению, ни презрению, ни чувственнос-
ти, ни беспомощности, хотя присутствует толика
«оскорбления величества». У него тоже какие-то
сплошные тяжбы — словно бы я отомстил за себя,
сам того не зная и отнюдь не желая ему никаких
злоключений. На самом деле я люблю его еще
больше; превыше него я ставлю лишь мою Лю-
бовь к нему, это немеркнущее чувство, которое
он во мне вызвал, но, как я подозреваю, так до сих
пор и не оценил по достоинству ни его возвышен-
ности, ни глубины, ни протяженности, ни страст-
ности, почти смертельной. Бог все еще не назван
по Имени. Бог носит разные маски и порой из-
вращает, омрачает наши празднества. Кто и ко-
гда признавал самостоятельной сущностью лю-
бовь столь совершенную, что и объектом ее может
быть лишь само Совершенство?
Подумать только, что этот герметичный па-
ровой котел — иными словами, страсть, кото-
рую я всеми силами сдерживаю,— со мной по-
всюду, даже в самых, казалось бы, неподходящих
для этого ситуациях: в присутствии детей и даже
В объятиях моей собственной жены! Быть может,
Я и впрямь хотел бы отказаться от него — но ведь
Это будет означать, что я откажусь и от возвышен-
ности и чистоты своего чувства. Любовь прИДает
плоти достоинство, облагораживает вещи самые
вульгарные и самые чувственные — до такой сте-
Пени, что они больше не имеют ничего общего
НИ с чем-то постыдным, ни с только лишь челове-
Ческим. Страсть возвышает любые поступки; здесь
МЫ входим в область сакрального, не теряя ниче-
ГО человеческого. Когда я люблю, я совершенно ес-
Тественным образом начинаю вести себя как бог
67

68
по отношению к другому богу, я не могу передви-
гаться иначе, как паря в эфире, я хочу лишь одно-
го — восхищаться и вызывать восхищение.
Если в любви есть что-то кроме любви и в удо-
вольствии — что-то помимо удовольствия, то это
стремление к завоеванию, притягательность труд-
ности, с которой достигается победа, желание при-
нять вызов, совершить дерзкий поступок, реали-
зовать безумную авантюру — даже ценой своей
жизни, своей чести, иногда — своей вечности.
Интимная сторона жизни человека, его мане-
ра держать себя в периоды лишений, его ВЗГЛЯД
в момент сильного потрясения, даже его запах —
во всем этом заключается его уникальность, обыч-
но скрытая за множеством защитных барьеров,
которые приходится преодолевать на свой страх
и риск, прежде чем завоевать его расположение,
а затем - заслужить его доверие, более того — вы-
звать его откровенность, которая, впрочем, сама
по себе лишь форма: по сути, это право войти
в святая святых, познать тайну души и тела, по-
лучить свою награду первопроходца.
В самом начале пути, когда он еще очень далек
от своей цели и занят лишь маневрами на подсту-
пах к ней, Первопроходец остается первопроход-
цем, но в тот момент, когда он ее достигает, в игру
вступают самолюбие, желание, страсть. Один раз
из тысячи происходит чудо: Любовь, которую за-
ботят лишь Вселенная и Вечность.
Я очень хорошо понимаю, что убиваю себя,
но когда себя убиваешь, это еще не является ос-
новным намерением — это лишь способ обратиться

В последний раз, в самых убедительных выраже-
Ниях, к существу, которое любишь, чтобы при-
влечь его внимание: смерть влюбленного — всего
лишь метафора, риторическая фигура, послед-
нее средство дать себя услышать, позволить сво-
ей страсти вырваться наружу, заговорить о любви
с предельной искренностью, не так, как говорят
словами или жестами, которые всегда конкрет-
ны, в которых всегда звучит то или иное требо-
вание. Самоубийство — последнее письмо, где нет
ни адреса, ни слов, лишь крик, полный отчаяния
и вместе с тем ликования, лебединая песнь; под-
писано оно кровью.
Так или иначе, каждый миг он чувствует, что
ему недостает чего-то важного, какого-то глубин-
ного свойства, которое я забрал у него без его ве-
дома, его «второго я» — и теперь, чтобы вновь его
обрести, он вынужден обратиться ко мне и пойти
мне на уступки, поскольку я обладаю ключом
к его существу, который храню в надежном мес-
те, и, следовательно, имею власть над его Древом
Крови. Но если он до такой степени подчиняется
Мне, то, скорее всего, это значит, что и я лишил-
СЯ чего-то значительного, прежде присущего мне,
УТратил часть себя в обмен на часть него? Может
быть, теперь я — он, в большей степени, чем я сам?
Страсть вносит такое смятение в сознание, что пе-
Рестаешь в полной мере быть собой, и такую пута-
НИЦу в природу отношений, что двое становятся
ОДНИМ, и каждому из них отныне сложно говорить
О «себе», разве что в разговорах друг с другом; го-
ВОря о «себе», ни я, ни он уже не ПОДразумеваем
ПОД этим только себя, скорее «нас», как если бы
МЫ были сплетены друг с другом густой сетью не-
ВИдимых ветвей, и даже наши внутренности ста-
ЛИ Общими.
69

70
Среда: победа. Я добился от себя того, что не пошел
подстерегать его к пассажу Вотур, где он часто бы-
вает. Однако уже в четверг я раз за разом обходил
площадь Сен-Жермен, словно задавшись целью
оставить за собой неизгладимый след; под нога-
ми у меня гигантским ковром расстилались про-
странство и время — не будь их, как бы я смог найти
в себе силы удалиться от того, кого люблю? Конеч-
но, перед лицом Вечности забываешь о предубеж-
дениях относительно тех или иных манер, в том
числе манеры страдать, — и уж точно, когда стра-
даешь сам, не задаешься вопросом, не слишком ли
это несовременно — страдать от такой-то разновид-
ности зла, а не от другой: каков бы ни был объект
страсти, есть только страсть и ее аватары.
«Для того чтобы заснуть, — рассказывала мне уми-
рающая мадам СН., которую я навестил в боль-
нице,— мне нужно, чтобы нас было трое — но все-
гда не хватает кого-то одного: то меня, то кого-то
из двух других. Когда вы уйдете, все начнется сно-
ва. Наступит ночь, и до самого рассвета я буду
ждать. Один приходит, другой уходит — а затем на-
ступает и моя очередь их покинуть, так что до рас-
света я не сомкну глаз. Иногда я уже не понимаю,
кто я из этой троицы — всё путаетсЯ».
И еще: «Однажды мне приснилось, что я читаю
книгу без очков. Какой тяжкий труд для моих
глаз! Но эта книга была необыкновенной: я даже
не столько ее читала, сколько видела в своем во-
ображении, и одновременно мне как будто расска-
зывали по телефону ее содержание, или я слушала
запись на фонографе. И наконец все персона-

Жи‚ все декорации словно стали частью меня —
или наоборот».
По поводу разыгравшейся у ее изголовья сце-
ны, вызванной вторжением какого-то фанати-
ка: «0! вы знаете, СИ. (ее любовник) и я говорили
не на том же языке, что все остальные. Они при-
давали определенное значение вещам, которые,
может быть, существовали для нас точно так же,
как и для них, но воспринимались нами совершен-
но по-другому. Например, слово «Бог» было совсем
другим для нас, нежели для них — но это не значит,
что мы ни во что не верили. Что вообще тут может
значить слово? Не говоря уже о том, что это вооб-
ще никого не касается. Бог находит путь к каждо-
му, и каждый — к Богу, или же Бог — не Бог, и каж-
дый — тоже не кто попало. Что до нас, СИ. и меня,
мы старались понять глубинную суть вещей; мо-
жет быть, мы видели все наоборот — но кто знает,
может быть, как раз мы-то и не ошибались, и по-
этому нас хотели заставить от этого отказаться?
Нет, мы не отказались, мы уже никогда не сможем
смотреть на вещи иначе». Я запомнил эти слова по-
ТОМу, что, как мне кажется, влюбленные и умира-
Ющие наиболее проницательны, когда речь идет
0 подобных материях.
На протяжении многих недель я был слабее его —
НО вот наконец восстановил свои силы. Наше обо-
Юдное заносчивое молчание может отныне длить-
СЯ вплоть до конца наших дней. Сотни раз, днем
И Ночью, я был готов броситься к его двери. Нет,
аНгел с огненным мечом не преграждал мне путь —
Я Сам отказывался от рая.
71

72
Возможно, я сказал себе: «Я дойду до этой чер-
ты». Я сдержал слово — и, дойдя до нее, отступил
и на цыпочках двинулся обратно, чтобы никогда
больше не возвращаться. Без сомнения, он меня
ждал. Он был уверен, что я вернусь. Но на следу-
ющий день не было ничего. И еще неделя прошла
без малейших признаков жизни с моей стороны.
Не видя его, я на какое-то время перестал забо-
титься о себе, словно бедняк, который считает
за лишний труд заниматься своим туалетом, но по-
чти сразу же опомнился и осыпал себя упреками.
Проявляя небрежение к себе — разве я не перестаю
воздавать почести ему в своем уединении? Бог-
Отец всегда пребывает где-то в отдалении, на воз-
вышении, СИДЯ на своей небольшой деревянной
скамеечке, слегка расставив изящные, словно
у танцовщицы, ступни; его голова увенчана сияю-
щей митрой, а в объятиях он сжимает Сына. От од-
ного лица к другому порхает Святой Дух, боль-
ше похожий не на голубя, а на очаровательного
совенка. «Ты один меня слышишь, мой верный
спутник от первого до последнего часа, 0 Предвеч-
ный, чей образ и манеры так сходны с моими; это
моя Страсть покоится в твоих объятиях». Нужно
остерегаться своих собственных бездн, спускать-
ся в них без излишней самоуверенности, пред-
варительно вооружившись светом и путеводной
нитью Ариадны. Нельзя ПОДдаваться искушению
тосковать сильнее, чем положено. Поскольку боль-
шую часть времени мы не вдумываемся в смысл
слов, которые произносим, даже в самые тяжелые
минуты они звучат привычно-пошло; на самом
деле некоторые слова стоит произносить всего
раз или два в жизни. Таково, например, для меня

слово «отчаяние» — на сегодняшний день обрет-
Шее всю полноту своего непередаваемого смысла.
Там, где я движусь, мои шаги отдаются мрачным
эхом, словно в склепе; но, возможно, лучше такое
уединение, в котором есть свое величие, чем пре-
бывание в обществе 1. За, который в любой момент
может объявить о моей отставке. Этот царствен-
ный ленивец не дает себе труда властвовать, даже
надо мной,— по его собственному признанию,—
разве что редко и ненавязчиво; для него это слиш-
ком утомительно. Моя память сохранила его спя-
щим — его тело, почти прозрачное, словно тонкий
ломтик опреснока или просвечивающая гостия,
согриз Сгёзсё, на ложе из алых роз, еще сильнее от-
теняющих его белизну. Я не помню его очертаний
во всех подробностях, но помню свое ощущение
того, что порой Бог выбирает определенных лю-
дей, постепенно изолируя их от остального мира,
чтобы в конце концов снова насладиться зрелищем
великолепного торса Адама, заснувшего в первую
ночь от сотворения мира.
ПОДдавшись внезапной слабости, я написал ему:
«Я сожалею лишь об одном твоем поступке, в ко-
Тором ты бы никогда не признался, если бы среди
нас не оказалось свидетеля. Из-за него ты, не же-
Лая быть смешным, предпочел стать комиком — все
Равно что святой Себастьян с картины Рафаэля
ПРервал бы свою благородную агонию, чтобы со-
СТроить зрителю гримасу. К счастью, в тот момент
аНгел, который всегда отвечает на мой зов, окутал
Меня своими крыльями и унес, чтобы спасти. Ты
Не Смотрел на меня, но я ни на секунду не отры-
Вал глаз от „Любви“, у которой отныне твой воз-
раст и торс такой же белизны, что у тебя. Если
73

74
я когда-нибудь тебе понадоблюсь, неважно коша,
в какой час, ночной или рассветный, завтра или де-
сять лет спустя, или после моей смерти,— позови
меня. Я не устою. Сердце, подобное моему, отдает
себя лишь один раз в жизни — и навсегда». «Я сер-
жусь на вас,— отвечал он мне,— за то страдание,
которое столь отчетливо звучит в вашем письме.
Ваше предшествующее молчание стало для меня
благом: думаю, я успею полностью позабыть вас
к тому моменту, когда вы узнаете о моей лихорад-
ке, которая всё усиливается.
В моей комнате стало просторнее: самая гро-
моздкая из моих вещей отправилась в родитель-
ский дом; груды бумаг уменьшились, между ними
появились просветы. Ваши красные розы простоя-
ли очень долго; я хотел написать их уВЯДающими,
но никак не мог этого дождаться и, наконец, пере-
местил их в корзину, где не было воды.
Сейчас, на расстоянии, я вижу, что наша друж-
ба была чем-то чудовищным. Именно ‚Нудовище“,
живущее во мне, вы любили, и я охотно добавил бы
к вашей поэме, чтобы вас наказать, небольшую
речушку в Иль-де-Франс, пребывание рядом с ко-
торой меня немного успокоило, а вам, возможно,
дало бы повод к размышлению.
Вчера вечером я встретил Ночного Визите-
ра, одетого в антрацитно-черный костюм, слегка
утомленного. У нас у всех отросла двухдневная ще-
тина, в хрустальных бокалах не иссякала „Ваше
Ро1опа13е“. С Доктором был один очень известный
белокурый господин».
И вот сегодня вечером я вернулся к нему. Наша
встреча была очень сердечной. В очередной раз
я призывал кого-то быть только со мной. Это было
значимое событие. В последний раз я предпри-
нял подобный демарш десять лет назад, и сейчас

уже не был молод, как тогда. Мне скорее стоило
задуматься о том, что я умру в одиночестве. Он,
услышав это, запротестовал: «Какое заблуждение
на свой счет! Ты выглядишь на удивление моло-
же своих лет! Когда ты движешься вокруг меня,
передо мной, рядом со мной, сбоку, слева, спра-
Ва, сверху, снизу — я чувствую твою энергию, даже
если тебя не вижу, — ты буквально взлетаешь, воз-
нося заодно и меня, или погружаешься в глубины;
ты бежишь, преследуя меня, ловишь, отпускаешь
и снова настигаешь, отталкиваешь или влечешь
к себе. Твоя жизненная сила буквально нечелове-
ческая: она позволяет тебе присутствовать повсю-
ду одновременно, как если бы ты был наделен вез-
десущностью, подобно Богу и ангелам. При этом
ты обладаешь несравненной, неотразимой утон-
ченностью. Ты ни на секунду ни в чем меня не раз-
очаровал, за исключением одного пункта. Если
уж мой ученик мясника — и тот не чужд заносчи-
вости, мне бы хотелось видеть в таком человеке,
как ты, чуть больше надменности». Ах, так вот
К чему он клонил. Стало быть, он ничего не по-
нял в моей драме — место обычной человеческой
ГОРДЫНИ во мне занимает универсальная «недо-
Сягаемость», гораздо менее человеческое свойст-
80, И исключение я делаю лишь для единственно-
ГО Существа — для него; лишь с ним я захотел жить
Как равный с равным, а он не распознал эту даро-
ВдННую ему привилегию, и получилось так, слов-
НО Я нарочно его раздражал, не давая лицезреть
ТУ Гордость, о которой он говорил, которую он хо-
ТеЛ во мне видеть и которой хотел противостоять —
ПОСкольку и он тоже видел во мне равного. Когда
Я СОтворил лишь для него чудо безупречной прос-
ТОТЫ — не говорю «абсолютной», несмотря на всю
СВОЮ нелюбовь к театральщине,— когда я вооб-
75

76
ражал, что сделал из него Спутника, не нарушив
при этом целостности собственного одиночест-
на, и думал, что буду выходить из окутывающего
меня облака только ради него, — он сожалел о том,
что я не предстаю перед ним во всем блеске славы,
что я отказываюсь давить на него ее бременем, за-
глушать его голос, слепить его своим блеском. О,
эти удушающие полчаса в тесной клетушке, где,
как мне казалось, запах трупа витал вокруг это-
го великолепного тела, которого я больше не же-
лал (или думал, что больше не желаю), и которое
возвышалось передо мной во всем своем вели-
колепии. Тщетно я пытался как-то уменьшить-
ся; его гигантский рост и громкий голос угнета-
ли меня, заполняя почти все узкое пространство;
чем больше смирения я проявлял, тем сильнее он
ударял ногой в пол, оставляя царапины на паркете,
и одновременно с этим хищный коготь его взгля-
да терзал мою душу, разрывая ее на части. В кон-
це концов я воскликнул: «Не иначе как я совер-
шил поступок или произнес слово, недостойное
тебя или меня?» — «Нет. Еще раз повторяю, пото-
му что вам нравится это слышать — вы безупреч-
ны». — «Тогда признайся, что у тебя есть против
меня какое-то тайное предубеждение, антипа-
тия, неодолимая враждебность. Кто знает, может
быть, ты меня ненавидишь!» — «Ну что ж, да, и луч-
ше будет объявить это тебе в лицо прямо сейчас». —
«Жак! Ты — ты меня ненавидишь? Ты меня ненави-
дишь?» — «Да». После этого мне оставалось только
обратиться в бегство, что я и сделал. Но почему
час спустя на углу улицы Ренн и бульвара он сно-
ва встретился на моем пути? Я попытался скрыть-
ся, но он нагнал меня. «Чего ты от меня хочешь? —
спросил я.— Может быть, хочешь заставить меня
выслушать, что тебе во мне не нравится?» — «То же

самое, что меня в тебе привлекает, что меня к тебе
привязывает, заставляя следовать за тобой по пя-
там, в том числе и сейчас,— твое величие. Но по-
скольку оно вынуждает меня, даже против моей
Воли, ни на минуту не забывать о собственной за-
урядности, я не могу ни выносить его, ни простить
его тебе. Из-за него, по сути, я больше не могу вы-
носить самого себя; я не могу ни выносить твое-
го присутствия, ни обходиться без него, и я злюсь
на тебя из-за этой зависимости, из-за собствен-
ной неприязни к тебе, которые сами по себе — мой
приговор». — «Я должен перед тобой унизиться?» —
«Ни в коем случае. Но если бы ты это сделал, я бы
понял тебя лучше. Тогда между нами возникла
бы та общая мера, которую я тщетно пытаюсь
найти». — «Но разве я пришел к тебе не затем, что-
бы призвать тебя разделить со мной всё, что я есть?
всё без исключения, что мне присуще? — и в свою
очередь поделиться со мной всем, что твое? Если
я, как ты говоришь, обладаю величием, то оно
наше общее — так же как и твое убожество, если
ты считаешь себя убогим».— «Но ты и сам счита-
ешь меня таким. Даже сейчас ты меня ослепля-
ешь — а я хотел бы сам ослепить тебя, но ты нико-
Гда не дашь мне такой шанс».— «Поэзия, которой
Я опьяняюсь перед тобой, бесстыдна и низкопроб-
на. Ты просто этого не замечаешь. Я хочу изобрес-
ТИ другую, более утонченную, или, по крайней
Мере, не похожую на эту, новую, более строгую». —
«Речь именно об этом». — «Я собираюсь стать трап-
Пистом‘з». — «Нет, это уж слишком». — «Может быть,
у
13 Монашеский орден траппистов (от названия уще-
лья Ла Трапп в Нормандии, где поселилась первая
община), образованный в 1664 году как ответвле-
ние цистерианского ордена, отличается крайне
строгим уставом.
77

78
ты хочешь, чтобы я опустился, чтобы у тебя был
законный повод меня презирать? Ну что ж, ты это
получишь. Я к этому готов». — «Нет, нет». — «А, пони-
маю: я тебе просто наскучил?» — «Марсель!» Вслед
за этим он пустился в какие-то туманные рассуж-
дения, и я наконец его прервал: «Так чего ты хо-
чешь? Я не ясновидящий!» — «Тем хуже для нас
обоих, я как раз полагал тебя кем-то вроде того». -
«Хуже, лучше, какая разница. Ты прекрасно ви-
дишь, что я не совершенен, не самодостаточен —
я ведь именно сейчас тебе это доказываю. Но ты
продолжаешь говорить загадками, тогда как я за-
даю тебе один-единственный простой вопрос,
без всяких околичностей: чего ты от меня хочешь?
Скажи об этом — и будь уверен, что я, без всякого
сомнения, соглашусь выполнить все твои требова-
ния, буквально в тот же миг, и даже твои капри-
зы будут иметь для меня силу закона. Ты можешь
приказать мне совершить что угодно, хорошее
или дурное, самое лучше и самое худшее — все,
на что будет способна твоя фантазия, если ты ре-
шишь призвать ее на помощь. Ну, так давай же —
говори, приказывай! Лишь от твоих слов зависит,
погублю я себя или спасу. Сейчас ты мой повели-
тель - а в следующий миг станешь повелителем
моей Судьбы. Я повинуюсь, я обещаю повиновать-
ся!» Лишь после этого его ВЗГЛЯД и голос наконец
смягчились. Тогда я узнал, что такое его нежность.
Какую исключительную нежность порой способ-
ны проявлять Чудовища!
Порой, следуя в направлении своего внутреннего
взгляда и постепенно приближаясь к источнику
моей радости и моих слез, я догадываюсь 0 при-
сутствии чего-то несказанного и вместе с тем не-

отделимого от меня. Мираж или тайна? Я чувст-
вую, что это «нечто» могло бы стать для меня всем,
если бы я сумел его постичь или хотя бы не пере-
ставал его ощущать, оставался ему верен — посто-
янно помнил о нем, как о беседке в апельсиновой
роще, где спит вечным сном истинный Эндимион.
Кто более юн — мое тело или моя душа? Кому
из них по-прежнему двадцать лет? Только любовь
и религия способны удержать человека вне вре-
мени, в неизменном состоянии некой бессмерт-
ной Одержимости. Если есть Бог — а Бог есть,—
то Он единственный знает, что я мог бы сделать
для Него и что я мог бы сделать для 1. За, который
не Бог, но которого я сделал своим Богом. Для него
я был бы способен на всё, и если бы во всем мире
осталась лишь капля чистой воды, у самого пре-
стола Всевышнего, и если бы .]. Бс. захотел пить,
то, чтобы утолить его жаЖДу, я бы в один миг взо-
брался на Небо — даже после всего, что случилось;
хотя, возможно, сделал бы это просто по привычке.
Я, цепи обретя, свободней стал,
Себя теряю улюбви в плену
До гаснущихугольев допылал,
И выгореть дотла не премину.
Одна погибель мне и прозябанье“.
СТранно — я думал о настоящем в прошедшем вре-
Мени. Скажи мне, дорога, куда мне идти? Дол-
Жен ли я оставить свой дом, свой сад, ради Пусты-
НИ? Любить — перемещаться легко, словно призрак
ИЛИ тень, никого не беспокоя и ничего не опроки-
дывая; это что-то вроде безмолвного танца, фигу-
14 Пер. Ярослава Старцева.
79

80
ры которого выполняешь неточно, чтобы скрыть
его истинный ритм, который живет в сердце и ко-
торый хранишь в секрете, даже от себя самого,
между собой и собой.
Я получил от него письмо, написанное в суббо-
ту, в четыре часа утра: «Невозможно спать: по-
требность в разговоре с вами делает пробужде-
ние не только приятным, но и почти священным
долгом. Дорогой М., я только теперь начинаю
по-настоящему уважать то чувство, которое вы
испытываете по отношению ко мне, и я думаю,
что должен закрыть свой слух от гомона толпы
и слушать только вас — как если бы вы всегда не-
зримо во мне присутствовали. Отвлекаясь, как
я это обычно делаю по собственному неразуме-
нию, я препятствую рождению гармонии, кото-
рая могла бы установиться только между нами
двумя. Я пишу тебе, и это немного похоже на то,
как если бы я молился. Эта неделя будет решаю-
щей. Поль покидает меня 28-го. Мне будет его не-
доставать; я насыщался им каждую ночь, словно
мясом обреченности. Если его поезд будет отхо-
дить вечером, мы сможем вместе его проводить,
а после этого выпить где-нибудь по стаканчи-
ку. Это нас снова сблизит. Что до Жана, можете
не беспокоиться — в тот же день, когда вы впервые
его увидели, он сбежал в моей одежде, и я думаю,
что вряд ли он когда-нибудь вернется».
«Я отошлю вам сегодня „Прелата“. Я посмотрел
на него в последний раз, и он меня не разочаровал:
уродливый и утонченный. Возможно, твоя страст-
ная привязанность ко мне найдет отдохновение

В благотворной тени его тайны, в его страдании
И Внутренней красоте, тебе не чуждых.
Твоя любовь говорит со мной, как Божий про-
мысел, когда дневная жизнь затихает. Спасибо
тебе за то, что так любишь меня. Порой я прояв-
ляю столь мало благородства по отношению к тебе,
Но ведь ты и сам хочешь — не правда ли? - что-
бы я казался слегка рассеянным, чтобы отвора-
чивался немного в сторону? Но какая разница?
В моем лице ты обладаешь какой-то тайной, ко-
торую я не знаю и сам, — хотя мало-помалу алтарь
начинает сознавать присутствие Бога, обитающего
в нем. Твоя отрешенность, подобная той, что мож-
но наблюдать у повисшей над водой стрекозы, это
столь ценное качество, которое ты постоянно со-
вершенствуешь, проявляется даже в твоем незри-
мом присутствии, которое осеняет мои ночи, под-
нимаясь выше моих невзгод. Кое-что изменилось:
теперь я понимаю, что ты слаб только со мной,
и это позволяет мне отныне давать тебе ту единст-
венную силу, в которой ты нуждаешься — нежность
ребенка, которая постепенно тебя умиротворит.
Какой огромный сад между нами! но как вели-
Ко и мое одиночество! и когда ты уходишь, и ко-
Гда возвращаешься.
Ты — единственное Безумие, которое способ-
НО обуздать мое собственное безумие. В нашей че-
ловеческой жизни мы только вдвоем. Целую тебя
МЕЖДу строк».
Не созданы ли мы для счастья? Когда я получил
ЭТО письмо, я испустил крик — душераздирающий
КРИК, крик боли. Столько нежности разом я не мог
ВЫнести. Одурманенный, ослабевший, словно гро-
МОМ пораженный, я шептал благодарственные
81

82
гимны — без всякой связи с тем, что, как мне каза-
лось, принято чувствовать в подобных ситуаци-
ях. Оказавшись лицом к лицу с объектом, нако-
нец завоеванным, заполученным силой терпения
и самоотречения, я должен был бы почувствовать
изумление, даже недоверие, вплоть до отказа по-
верить в то, что такое вообще возможно. Ничуть
не бывало: я не испытывал вообще ничего, ибо
никакое воображение, никакое нервное напря-
жение не способны подготовить нас к тому, чтобы
испытать эту огромную, нечеловеческую радость
во всем ее великолепии - настолько она превосхо-
дит нашу меру, нашу природу. Можно лишь опро-
кинуться в некую безымянную Пустоту. Однако
я должен признать то чудо, которое сам и совер-
шил. Моя любовь была столь сильна, столь все-
цела, столь абсолютна, столь чиста, что после
того как она отделила меня от всего остального
и от меня самого, чтобы присоединить к одному-
единственному существу, она точно так же ОТДе-
лила от всего и от самой себя свой объект, чтобы
присоединить его лишь ко мне. Мой голос доно-
сится до нее, и ее голос доносится до меня, и никто
и ничто внутри или вне нас не может создать им
преграду или их исказить. Я больше не обращаюсь
к нему, словно к каменному Идолу. Я слушаю его,
он слушает меня. О, это магическое преодоление
двойственности! Теперь мы — одно. Он врывается,
словно порыв ветра, во все мои поры, и моя душа
принимает его во всем буйстве вселенской оргии.
Наконец-то я чувствую его дыхание в такт уда-
рам моего собственного сердца. Начинается день,
в который я снова его увижу. День? Нет, все время
превратилось в один-единственный День длиною
в вечность — сам Предвечный своим сиянием озаря-
ет нас. Приветствуя Его, во мне поют тысячи птиц.

Думаю, я завоевал его, тронул, заслужил, — ко-
гда сказал ему: «Понимаешь, я был создан для дру-
гой участи: провести всю свою жизнь на коленях,
неподвижным и немым, перед образом Бога, Ии-
суса Христа на кресте; именно школой этого со-
зерцаНИЯ я был взращен, сформирован, воспитан.
Моя душа и ее любови были глубоко отмечены бо-
жественными стигматами. Любовь, зародившаяся
во мне, какова бы она ни была, каков бы ни был ее
объект, заполняла меня всецело, без остатка, стано-
вилась единственным моим содержанием, моей су-
тью; и что бы я ни делал, я искал во всем, что видел,
возвышенный «Объект» моего детского Созерца-
ния. Когда я снимал 0дин покров за другим, чтобы
полностью разглядеть человеческое лицо или тело,
меня побуждала к этому преЖДе всего ностальгия
по инициатическому экстазу, я стремился вновь
обрести «Его и себя» как единство, вновь ощутить
тайный, неВИДимый свет божественной близости.
Но ты как никто другой сумел оживить во мне вос-
поминание об этом невыразимом Присутствии».
Первый сон: лето, рассвет, мы осматриваем вели-
колепные руины Парфенона и Шартрского собора
(Во сне они расположены рЯДом). Прекрасное зре-
ЛИще с высоты чудом уцелевшей башни — но Вдруг
В Один миг сгущается тьма, и всё исчезает; лишь
В самом средоточии этой тьмы. словно выросшая
ИЗ ее глубин, сияет гигантская белая лилия, осве-
Щенная золотым лучом.
ВТорой сон: я слышу смех и веселые возгласы —
ЭТО празднуют мою свадьбу. Невеста в белом рас-
Шитом шелковом платье, густые локоны падают
83

84
на плечи, делая ее похожей на Даму с камелиями.
Глаза у нее совершенно необычные: они огром-
ны, и осеняющие их ресницы выглядят как гус-
тая золотистая бахрома; они напоминают глаза
даже не столько коровы («Волоокая Гера»), сколь-
ко жирафа; они как будто слишком тяжелы для ее
головы и занимают почти весь овал лица, отчего
он кажется узким и хрупким, почти прозрачным,
как лепесток лунника; его лишь слегка оживляет
макияж. Мы рука об руку Идем к алтарю, детишки-
херувимчики несут ее шлейф, затем приподнима-
ют ее вуаль и откидывают ей на плечи, после чего
какой-то зверек — кажется, обезьянка — подносит
нам великолепные свадебные кольца на серебря-
ном блюде, которое слегка встряхивает, чтобы они
зазвенели. Толпа гостей образует веселый кортеж,
по обе стороны которого выстраиваются зеваки —
и среди них я вдруг в изумлении замечаю Элизу.
Третий сон: я поселился на ферме, которая пред-
ставляет собой нечто среднее между Пале-Роялем
и мясной лавкой. Здесь царит суета: то и дело уез-
жают прежние постояльцы, на смену им прибы-
вают новые. Только единственная пара постоян-
но живет в одной из комнат первого этажа, где две
кровати стоят напротив друг друга. Хозяин фер-
мы, невероятный бабник, стоя на пороге, пригла-
шает к столу всех подрЯД. Я тем временем ОТДыхаю
на увитой виноградом террасе. И тут передо мной
возникает девица, нарумяненная, с подведенны-
ми глазами, в руке у нее шляпная коробка, откуда
свешивается потрепанная вуаль. Девица заговари-
вает со мной, непринужденно, словно со старым
знакомым, и я как будто понимаю, что и впрямь
встречаюсь с ней не в первый раз. Она начинает

прыгать И плясать, пр0делывая всевозможные ан-
траша, скачки и пируэты, ходит колесом — а в пере-
рывах с преувеличенными ужимками изобраЖа-
ет благочестивую монашку, якобы находящуюся
во власти ВИДений или впавшую в транс, после
чего всякий раз исполняет благочестивый гимн
или вдохновенно произносит на одном дыха-
нии несколько коротких молитв. Ее принимают
здесь по-дружески, как и всех остальных. Вече-
ром того же дня начинается суматоха: постояль-
цы устраивают постановку какой-то чудовищной
пьесы, в которой появляются основные персонажи
«Месье Годо» —я вижу процессию, несущую афишу
с его именем. Совершенно ошеломленный, я смот-
рю на это имя, словно прикованное к позорному
столбу дешевой рекламы, вероломно и беспощад-
но принесенное в жертву всеобщей фамильярнос-
ти. Речь шла, разумеется, о переделке, о пародии —
иначе говоря, о прямом оскорблении, нанесенном
мне и всему, что мне дорого. Всё в доме буквально
перевернулось с ног на голову; в полночь всеоб-
щий гвалт еще усилился, к нему присоединилиеь
даже животные на скотном дворе, которые начали
храпеть и фыркать; и вот я уВИДел огромную тол-
Пу, разношерстную и странно-живописную, запол-
нившую центр зала и верхнюю галерею. Кажцое
Лицо, которое я различал, выхваченное из полу-
Мрака светом фонаря, было лицом кого-то из моих
Персонажей. Затем я увидел, как несколько че-
ловек торжественно несут над головами, словно
священную реликвию в богатом обрамлении,-
Мой собственный портрет, каким нарисовал его
1. За, когда мы еще не были знакомы. Это экстРа-
Вагантное шествие имело какой-то непонятный
Смысл, оно двигалось к некой цели, но каким дол-
Жен был стать финал — трагическим или КОМИЧеС-
85

86
ким? Я продолжал пребывать в смятении, даже ко-
гда проснулся — казалось, я все еще остаюсь там,
где свершается моя публичная казнь или мой
триумф.
На следующий день, вернувшись домой, я застал
там «Прелата», о доставке которого было объяв-
лено заранее. Элиза, со своей привычной власт-
ностью — значимым и очень ценным свойством,
проявляющимся спонтанно,— занялась поиском
подходящего места для него. В мое отсутствие она
сначала попыталась расположить его в мастерской,
но сочетание зеленоватого колорита картины с зе-
леным цветом стен показалось ей неудачным. Что-
бы ее не обижать, я ничего не сказал. Главное было
то, что она проявила благосклонность к самой
картине и к ее автору — до такой степени, что это
привело меня в некоторое замешательство. «Здо-
рово он это придумал,— сказал я себе перед их
воскресной встречей‚— теперь ничто не помеша-
ет мне каждую ночь спускаться сюда и разгляды-
вать мой портрет, разве что это вызовет легкую
ревность Элизы к этому холсту, узнавшему его лю-
бовь ко мне еще прежде меня».
На вечер мы пригласили нескольких друзей,
из тех, что лучше остальных разбирались в жи-
вописи и могли вынести объективное суЖДение
по ПОВОДУ картины (при этом никто из них ниче-
го не знал о причинах моего особого отношения
к ней). Когда они прибыли, я не стал специально
привлекать к ней их внимание, благо что в кар-
тинах и иных предметах искусства вокруг них
не было недостатка. Однако каждый из гостей не-
изменно останавливался и издавал одобритель-
ный возглас именно перед «Прелатом» кисти 1. за,

тотчас же забывая обо всем остальном, включая
и нас с Элизой — как если бы истинным хозяином
дома был «Прелат» и он же принимал их, заняв
наше место. Полностью поглощенные своей бе-
седой с ним, они уже не видели нас, стоявших
здесь же, и вспоминали о нас только ради того,
чтобы говорить с нами о нем, будучи в полном
восторге от своего неожИДанного открытия. Один
из них, Е, сам художник, первым заметил: «В этой
картине есть нечто чуждое живописи и, очевидно,
ее превосходящее». От. добавил: «Теперь в вашей
коллекции появился еще один, пожалуй, самый
значительный персонаж: это не просто портрет —
это личность». Чтобы определить истинную цен-
ность портретов, их, без сомнения, нужно забрать
из привычной обстановки или создать особую,
подходящую для них атмосферу. «Жак, — написал я
ему после того, как все гости разошлись, — не буду
рассказывать ни о празднике, устроенном в честь
твоего „Прелата“, ни об успехе, который он имел
у публики, ни тем более о наших с ним тайных пе-
реговорах, уже после того как все ушли, а Элиза
уснула. Священный огонь нашей дружбы, рОЖДен-
Ной из нашей общей тайны, озаряет его чело. Этот
Персонаж, вымышленный и в то же время такой
реальный — поистине символ нашего союза, его
скрепа и основа. Ты называешь его своим Другом,
а мне кажется, что это моя Душа, которая полу-
ЧИла от тебя то, чего ей недоставало, чтобы стать
ВИдимой. Ее заслуга в том, что мы оба, не ВИДЯ
И не слыша друг друга, сближались благодаря ей
И через нее, пока наконец не соединились в Ней.
Никому кроме тебя не удалось воочию „уВИДеть“
Месье Годо: ирония и экстаз тесно соединяются
В уголках сомкнутых губ и в глубине взгляда, где,
Озаренные сверхъестественным светом, все проти-
87

88
воречия растворяются, и невольно спрашиваешь
себя, чье присутствие отражается в нем — дьяво-
ла или Бога? Пурпурный отблеск на его мантии -
именно то, что нужно, чтобы подчеркнуть его вну-
треннее сияние. Как хорошо тебе удалось всё в нем
соразмерить, угадать сочетание внешней надмен-
ности с внутренней, самой неукротимой гордыней,
и ту сдержанность манер, которая нагЛЯДнее всего
показывает, что скромность, доведенная до опре-
деленной черты, таит в себе самые дерзкие стрем-
ления в области сверхъестественного».
У влюбленных существует свой особый тайный
язык, который имеет смысл только для них; в при-
сутствии посторонних он становится лишь утон-
ченнее, ничуть не затрудняя возможности пони-
мания.
Мы пообедали вместе: Элиза, он и я. Мне сложно
было выдерживать доставшуюся мне роль, сидя
между ними. Они быстро нашли общий язык:
по сути, их разговор был одним сплошным наме-
ком на кого-то — присутствующего или отсутст-
вующего? реального или абстрактного? Я был не-
кой условной мишенью, которая подразумевалась,
но конкретно не указывалась. Все те чувства, кото-
рые я внушал им обоим, поочередно представали
передо мной, все удары, наносимые мне, достига-
ли цели. Я как будто присутствовал при их не-
мых откровениях, скрываясь за завесой, которую
не мог поднять, не подвергая себя смертельной
опасности. Каждый из них был для другого лишь
посредником, переводчиком тех речей, которые
были адресованы исключительно мне.

Одна его случайная фраза ранила меня, как
шальная пуля: «Дружба ничего не значит, за ис-
ключением того, что она являет собой в данный
момент». И чуть позже — это уже больше напоми-
нало камень, прицельно брошенный из пращи:
«Когда кто-то хочет меня удержать, ему достается
только моя перчатка». Но больше всего меня воз-
мутило утверждение о том, что никакой памяти
не существует. «Это так заурЯДно и вместе с тем на-
столько ужасающе, — пр0должал он, — этот бездон-
ный колодец, куда можно бросать все что УГОДНО,
но вытащить что-то обратно уже нельзя. Не говоря
уже о том, что Марсель каждый вечер может рас-
сказывать мне одну и ту же историю, и я каждый
раз буду слушать ее, как впервые».
Когда Элиза, в свою очередь, с жаром про-
изнесла, что единственный человек, чья любовь
для нее что-то значит, это ее духовник, отец М,
я объявил в ответ, что если бы у меня был духов-
ный сын, он тоже стал бы для меня единственным
светом в окошке. После этих слов мы с ней неволь-
но улыбнулись друг другу. Духовный сын!
Когда мы встали из-за стола, я украдкой су-
нул свое письмо под салфетку — сказался мой не-
избывный вкус к риску. Осталось ли это незаме-
ченным для Элизы, или она просто сделала вид,
что ничего не видела? Она из тех женщин, кто
может молчать очень долго — но если мой бес-
СТЫДНЫЙ трюк от нее не ускользнул, то горе нам
обоим!
Жак вручил Элизе огромный букет цветов
И Впридачу завалил цветами весь наш дом: теперь
повсюду красуются дельфиниумы, маки и марга-
ритки. Куда ни посмотри — обязательно увидишь
его дары среди наших привычных домашних рас-
Тений.
89

90
Полночь. Боже, помоги мне заснуть! Пусть я за-
буду мое тело, мое лицо, мою душу; пусть ока-
жусь в состоянии того невероятного покоя, кото-
рый превосходит любое ощущение; пусть я утрачу
себя и обрету Его - и Тебя в нем! пусть я никогда
больше о себе не вспомню, пусть потеряю память,
пусть наконец-то стану равнодушен к себе. Пусть
я не буду знать больше ничего, кроме него, моей
Тьмы, и Тебя, моего Сна и Солнца моего Сна.
Богу нужен был сообщник; и вот Он избрал
его, чтобы привести меня в смятение и заставить
совершить то, что превосходит мои силы — ведь
с того момента, как мной завладела Любовь, кто
знает, на что я способен, кроме Бога? Новый день
начинается словно в тайном, запретном Саду;
не во мне ли поют тысячи птиц?
Теперь я знаю, что он менее одинок, а я больше
не одинок. Переворачивая Небо и Землю, его ги-
гантские руки ищут мои. Одно и то же присутст-
вне: его в моей жизни наряду со мной, мое в его
жизни наряду с ним. Его душа непрерывно изме-
няется под моим взглядом: переливается всеми
цветами радуги, словно агат, в центре которого —
в его теле — я ощущаю внутреннее пламя, словно
распустившийся перламутровый цветок. Столь же
знакомый, сколь и необычный, он заполняет собой
весь мир, а потом сжимается в моих руках до раз-
меров мыльного пузыря; будучи для меня «Всем»,
в этот вечер он мне почти брат.
Начиная с определенного возраста добровольно
отказываешься от удовольствий. Наступил ли уже
такой возраст для меня? Порой я говорю себе: это

ничего не изменит. И тут же стены моей тюрьмы
теснее смыкаются вокруг меня, давая мне четко
ощутить ее границы в этом чистом объятии.
Внезапно меня охватило отчаяние: глядя во все
четыре стороны света, я видел только его. Но где
он был в это время? Какая-то важная часть меня
встрепенулась, ОТДелилась от меня и последовала
за ним. И вот я остался дважды одиноким, дваж-
ды опустошенным, оставленным не только им,
но и мной самим, отправившимся на его поиски.
Если бы не он, я никогда не ощутил бы этой пус-
тоты, не узнал бы глубины собственной Бездны.
Между чувством столь человеческим, которое
я испытываю, и божественной любовью я зачас-
тую не замечаю разницы; я не вижу больше ин-
тервала, который их разделяет. Одно приводит
меня к другому без всякого труда и даже без ощу-
щения перехода — незаметно, шаг за шагом, я пе-
ремещаюсь от природного к сверхприродному,
сверхъестественному. Оттого ли мой язык настоль-
ко прост и совершенен? Порой я уже не знаю, го-
ворю ли я с моим другом или моим Богом, люблю
я или молюсь.
Любовь — королевская религия, долгождан-
ная, встречаемая с восторгом; я готов доброволь-
НО стать ее мучеником. Она наделяет нас теми
невидимыми антеннами, которые всегда счита-
Лись исключительным достоянием одних лишь
Магов. Внимательная к непредвиденным встре-
ЧаМ и неизменно присутствующая на тех свида-
Ниях, на которые мы приходим лишь в мечтах,
Она одна позволяет нам наблюдать за событиями
91

92
СТОЛЬ ВОЗВЫШЕННЫМИ, ЧТО ОНИ УСКОЛЬЗЭЮТ ОТ ЛЮ-
бОГО СМЕРТНОГО ВЗГЛЯДЭ, за авантюрами СТОЛЬ да-
ЛЕКИМИ, ЧТО ИХ СВИДЕТЕЛЯМИ ЯВЛЯЮТСЯ ТОЛЬКО ЗВЕЗ-
ДЫ, И СТОЛЬ ГЛУбОКО ИНТИМНЫМИ ДЛЯ НЭС, ЧТО БОГ
СКРЫВЭСТ ИХ И ОТ ангелов, И ОТ ДЕМОНОВ.
Он до такой степени «я», а я — до такой степени «он»,
что я ревностно забочусь о своем теле — как если бы
это было его тело, и порой с нежностью рассмат-
риваю свои руки, которые, подобно двум умелым
вышивальщицам, украшают для него Ночь зо-
лотым узором. Его собственные пальцы никогда
не служили ему, не касались, не гладили, не ла-
скали его с большим почтением и деликатностью,
чем мои, которые скорее являются неотъемлемой
частью его, нежели меня. Всем, что принадлежит
мне, я распоряжаюсь на благо ему — даже своей
собственной тенью. Я становлюсь им, растворя-
юсь в нем. Все это было бы слишком, если бы речь
шла не о нем; напротив, для него ничто не доста-
точно (таков основной принцип созданной мною
«новой экономики»). Каким бы он ни был, он, по-
добно р0дине, у меня один; и когда меня спраши-
вают о моей религии — я называю его имя.
Счастье не спать с вечера до утра. Мои губы на-
слаЖДаются своей жаждой, которая заставляет
меня жить в той же мере, что и приближает меня
к смерти. Желание возделывает свою Пустыню,
и из нескольких пролитых слез чудом рождается
оазис. Ах, это пламя, которое дрожит в глубине
моих закрытых глаз! Порой оно становится менее
жгучим, но когда я более счастлив — когда оно по-
жирает меня или когда угасает? Предпочитаю ли

я его нежность его жестокости? Не знаю; лишь
чувствую, как острый клинок непрестанно прон-
зает мое сердце. 0, сладчайшая боль моей раны!
О неослабевающее жжение!
Я радуюсь, что еще могу испытывать страсть, ко-
торая позволяет мне так легко переходить от жиз-
ни к смерти, от себя к нему, от него к себе, от од-
ного мгновения к другому, больше не зная, кто я
на самом деле; каждую минуту, проведенную
с ним, я колеблюсь от полной неуверенности
в том, где он, до констатации своего собствен-
ного присутствия в этой абстрактной комнате,
где я обитаю. Я неустанно преследую его, не дви-
гаясь с места, и эта охота так похожа на насто-
ящую, что в какой-то момент я действительно
оказываюсь рядом с ним и касаюсь его где хочу,
в какой-то необычной обстановке, во сне, от кото-
рого, едва заснув, тут же пробуждаюсь — из страха,
что если я поверю, что и впрямь обладаю им, я его
забуду.
Нежное чудовище, чья печаль и неискоре-
нимая лень служат неиссякаемым источником
моей радости и энергии — разве не позволю я тебе
их со мной разделить?
Без сомнения, нужно, чтобы мы любили друг
Друга — чтобы чувствовать себя повсюду столь
чужими, отовсюду изгнанными. В поисках сво-
ей солнечной стороны я вращаюсь по всему небу.
Я больше не могу соизмерить себя ни с самим со-
бой, ни с Богом, ни с кем и ни с чем — лишь с «дру-
ГИМ», которого его собственное движение ожив-
Ляет и уносит вдаль, и одинаково невозможно
Ни настичь его, ни удержать, ни отказаться от пре-
следования.
93

94
«Жак, мой Восток И мой Запад, мой Север и мой
Юг; все созвездия и знаки Зодиака выгравиро-
ваны на твоем теле, чтобы помочь мне оказаться
вместе с тобой по ту сторону упраздненных гра-
ниц Пространства и Времени».
С того момента, как он принял меня, я больше
не отделен ни от чего, ни от кого, ни от самого
себя — я наконец достиг Центра, для меня и во мне,
Центра всех вещей и меня самого, моей внутрен-
ней и сущностной сферы, моей частной Вселенной.
Став вездесущим, я завоевал свою часть в беско-
нечном и вечном.
По пробуждении мне пришлось выслушать не-
ожиданное и повергающее в замешательство при-
знание Элизы: она сказала, что любила одного че-
ловека до такой степени, что подумывала о том,
чтобы бросить меня и убежать с ним; и что любовь,
которую она испытывает к отцу М, основана пре-
жде всего на глубокой признательности: это он от-
говорил ее, удержав на краю бездны. Итак, эта дра-
ма разыгралась в моем присутствии, и я выдержал
все ее удары, не веря ни в ее серьезность, ни в само
ее существование: неужели Элиза и впрямь могла
забыть своего Бога, потерять себя, оставить меня?
Видя мое удивление, она произнесла возвышен-
ную речь, которая должна была открыть мне гла-
за на меня самого: что мы обычно не «видим» то,
что любим, а видим «что-то другое или кого-то
другого»; что только Бог видит всё как есть, отче-
го может всё объяснить и оправдать; что там, где
все остальные замечают лишь внешний облик, за-
урядный и порой отталкивающий, влюбленный
видит истинный, возвышенный облик, каким бы
ни был объект его страсти; что, таким образом,

влюбленный полностью оправдан И не обязан ни-
кому отчетом с того момента как начинает жить
в своей иллюзии, в этом состоянии, близком к экс-
тазу; но что потом, в одно мгновение он лишается
ослепляющего его внутреннего света — его собст-
венного света, который он проецирует на внешний
объект, воспламеняя его и преображая, с безум—
ными усилиями создавая вокруг него этот посто-
янный ореол,— и падает с таких сияющих высот
в такой глубокий мрак, что может умереть даже
от одного только отчаяния, от разочарования, вы-
званного этим падением; и что сама она, если бы
ей случилось поддаться искушению, еще прежде
этого разочарования убила бы себя.
Ту эпоху я помнил дольно смутно, хотя вос-
кресил в памяти облик того человека по прозви-
щу «Белый медведь», который часто бывал у нас -
и представил себе, как они с Элизой встречаются,
а потом вместе уезжают. Позже я узнал о том,
что он ушел в траппистский монастырь. Ни рели-
гия, ни теология, даже в больших дозах, не способ-
ны защитить нас от нас самих; они лишь придают
нашим страхам оттенок священного ужаса и, уси-
ливая их, делают нас еще более подозрительными,
виноватыми и несчастными.
Но зачем ей понадобилось делать мне это при-
знание сегодня, словно для того, чтобы забрать
у меня последние силы именно тогда, когда я боль-
Ше всего в них нуждаюсь — и вот они иссякают
окончательно?
Чета 2. зашла к нам в гости; на их лицах был
заметен оттенок легкого превосходства, как быва-
ет у тех, кто обладает неким знанием, к которому
Вы не допущены.
Они разразились восхищенными восклица-
ниями перед первой же попавшейся им на глаза
95

96
картиной, увидев, что она подписана модным ху-
дожником, но отказались даже взглянуть на кар-
тину 1.511; они заранее составили мнение о ней,
И смотреть на нее им уже не было необходимости.
Затем эти странные существа без всякого пе-
рехода начали хором превозносить одну молодую
женщину, свою знакомую, в таких восторженных
тонах, словно речь шла о ком-то из героев Плу-
тарха — безупречном, бескомпромиссном, край-
не суровом даже со своими друзьями, которым,
как и себе, он никогда не позволял ни малейшей
слабости, — одним словом, каждый может предста-
вить себе, что это за тип. Героиня их рассказа не-
давно умерла — после того как, по их клятвенным
заверениям, превратила в истинного ангела даже
столь грубого человека, каким был В., ее супруг.
Не знаю почему, но после их ухода мной овла-
дела жесточайшая тоска, как в тот раз, когда
я не мог отделаться от зрелища двух капелек кро-
ви — двойной отметины от клыков Миноса на не-
бесно-голубой грудке загрызенного им попугай-
чика.
Новое признание Элизы: вчера она встреча-
лась с одним своим другом, из К, и они вместе хо-
дили в Пти-Пале — это выглядело так, словно она
заранее просит у меня разрешения на всё то без-
умие, которое, надо полагать, за этим последует.
Сегодня вечером я ужинаю в чисто холостяц-
кой компании - с .1. Зг. и Р. Н.
Обессиленный, я пытаюсь найти опору в про-
шлом или, по крайней мере, вновь обрести чувст-
во безопасности вокруг меня, ощущение порЯД-
ка в доме - поскольку теперь я отнюдь не уверен
в том, что занимаю рЯДом с Элизой то место, ко-
торое, как мне казалось, я занимал, и уж тем бо-
лее то, на которое имею право.

В ПОЛДень, когда я сообщаю о своих планах
На вечер, разыгрывается ужасная сцена.
Я и без того не мог ни есть ни пить со вчераш-
него дня, но никогда преЖДе я не чувствовал на-
столько сильного желания немедленно спастись
бегством — что я и сделал. С одной стрелой, угодив-
шей в сердце, и с другой, вонзившейся в глаз, куда
я бежал — к удовольствию или к отмщению? В этот
момент я испытывал такую ненависть к той раз-
верзшейся рядом со мной бездне, в которую пре-
вратилась моя жена, что перестал воспринимать
все остальное и думал только об одном: как мож-
но быстрее собрать всю свою силу — против Нее.
Смотри, говорил я себе, ты ненавидишь ее до та-
кой степени, что можешь думать только о Ней —
и о нем, потому что, в противовес Ей, он впервые
позволяет тебе больше не ощущать себя, не ве-
рить в себя, не быть только собой. Таким образом,
именно благодаря Ей ты отныне можешь смотреть
на этого человека не с позиции слабости, но с по-
зиции силы — и в то же время он больше не зани-
мает все твои мысли, перестает играть для тебя
первостепенную роль.
Побережем силы для пятого акта. Сегодня вече-
ром, преЖДе чем снова попасть (или никогда боль-
Ше не попадать) в когти моей Гарпии, — я хочу быть,
быть во всей полноте, быть полностью собой, быть
свободным, быть счастливым. Получив этот дра-
гоценный опыт свободы и счастья, разве не смогу
Я завтра изменить свою судьбу? отказаться от се-
мейного ада? Вести себя достойно — это просто зна-
Чит не обманывать себя относительно последст-
Вий своего поведения; и, возможно, единственное,
что отличает меня от других,— осознание трагиз-
97

98
ма всех моих поступков, вплоть до самых незна-
чительных, ощущение того, что настоящее посте-
пенно и неуклонно создает противовес вечному;
так начинаешь замечать малейшие проявления ду-
шевного благородства, при всей своей скромнос-
ти обладающие истинным величием. Случалось,
что в разгар беседы какая-то внешняя случайность
или внутренний настрой вынуждали меня умолк-
нуть на середине фразы, чтобы перейти к разго-
вору с собой — моих собеседников эти «реплики
в сторону» ввергали в состояние, близкое к па-
нике: они смотрели на меня с участливым беспо-
койством, к которому примешивалась снисходи-
тельная нежность, и, ожидая, пока моя душевная
буря уляжется, на всякий случай мысленно дер-
жали палец на тревожной кнопке.
Я не осмеливаюсь коснуться этой Тьмы, призвать
ее. Моя мысль бежит от нее, пораженная на самом
пороге неким священным ужасом. Трактовать ее?
как можно?! Всё, что соотносится с нею во мне, от-
делено от меня зоной молчания, которую я пере-
секаю, трепеща. О Тьма, вправленная в средото-
чие меня, как бриллиант! Тьма, запертая во мне,
словно в золотой шкатулке — драгоценный сплав
света и тьмы, каждая грань которого навеки от-
разила и запечатлела в себе всё самое сущностное
в моем Желании, всё, что мне очевидно — и вмес-
те с тем запрещено.
Факты таковы: мы с Элизой злимся друг на дру-
га; я получаю на улице 5. В. сигнальный экземпляр
«О моем падении»‘5; затем присоединяюсь к 1.5г.
и Р. Н., и мы ужинаем на Монмартре, в окруже-
15 Русский перевод этой книги вышел в 2013 году в на-
шем издательстве.

нии моих врагов, после чего отправляемся в бар
навестить С. К, парня из Шаменадура‘б, который
когда-то был моим другом детства, а сейчас чудом
оказался одним из друзей 1.51: Какой необычный
свидетель! В полночь мы провожаем Р Н. на вокзал,
где он садится в поезд до Варшавы,— чтобы уме-
реть там два месяца спустя во время осады“. Затем
1. Зг. и я медленно спускаемся к подножию Бульва-
ров, причем на протяжении всего пути нас триж-
ды задерживают патрули. Мы танцуем над легкой
пеной Небытия, и с каЖДой секундой отчаяние
все больнее хлещет меня своим бичом. Наконец
мы добираемся до улицы Месье-ле-Пренс; перед
своей дверью 1. Зг. долго колеблется, не решаясь
меня впустить; но наконец мы вдвоем углубляем-
ся в сумрак коридора, на ощупь отыскиваем лест-
ницу, ведущую наверх, — и вот я в его комнате, от-
куда выхожу только на рассвете.
Вернувшись домой, я застаю Элизу на ногах:
от тревоги за меня она не спала всю ночь, мало-
помалу собирая вокруг себя весь дом и чуть ли
не весь город — наших друзей, родственников .]. Зг.
И, наконец, полицию, которая отправилась на мои
поиски.
Абсолютное спокойствие после греха — никаких
угрызений совести, никакого стыда; но я еще
Не понимаю, то ли это вопреки греху, то ли от-
16 В одноименной книге Марселя Жуандо («Спани-
пас10иг») это название носит его родной город — Гере
(Сиегег).
17 Имеется в виду осада Варшавы немецкими войска-
ми 7—28 сентября 1939 г0да.
99

100
того, что я согрешил, то ли оттого, что согрешил
в последний раз: невероятная внутренняя радость
подобна песне, которую ничто не может ни за-
глушить, ни исказить — ни вопли Элизы, ни вся
та шумиха, которая обычно сопутствует бесчес-
тью. Или, может быть, оттого, что в последний
раз я смог без греха, без вины,— я хочу сказать,
без всякой лжи, — быть счастливым, быть самим со-
бой, в конце концов, просто быть. К тому же слиш-
ком много деликатности, стыдливости, духовной
красоты облекали это падение, чтобы не вызвать
в итоге еще большей восторженности — какая от-
решенность, какое самоотречение окружали, осе-
няли нашу двойную наготу! Любовь, достигшая
такой степени, изменяет природу зла, преобра-
зует его; пристально изучив мое преступление,
я не нахожу в нем ничего, что стоило бы переде-
лать, ни малейшего изъяна,— ничего кроме ис-
тины, добра и красоты; ничего недостойного нет
ни в наших разговорах, ни в наших движениях, на-
поминающих медленные непрерывные движения
ветвей, — вплоть до наивысшего предела близости.
По возвращении из долгих странствий сре-
ди звезд, давно потеряв из вида землю, свой дом,
свою жену и даже, может быть, Бога, одновременно
с этим утратив и ощущение своего тела, и чувст-
во направления, и, на какое-то время, даже свое
сознание и свою жизнь, свою память, свою при-
частность к какой-либо иной реальности, кро-
ме реальности сна, и свой контроль над чувства-
ми, говоришь себе: проклят? тем лучше! оно того
стоило!
С тех пор как я встретил .1. За, мы ни разу
не были наедине до этой ночи — между Жизнью
и Смертью, Адом и Небом, свободные от всех дол-
гов и всякой необходимости.

Однако мало-помалу, выслушивая жестокие упре-
ки Элизы и наблюдая, как все вокруг нас погружа-
ется в хаос, я начинаю отдавать себе отчет в слож-
ности моей позиции, от которой я твердо решил
не отступаться: пусть Элиза от меня уходит, или же
уйду я. В разгар очередной ссоры, выведенная
из себя моей флегматичностью или моей реши-
тельностью, она воскликнула: «Ты меня и в самом
деле ненавидишь, если не остановился перед тем,
чтобы нанести мне такую рану — я уж не говорю
об оскорблении!» Эти слова задели меня за живое.
Я отвечал: «Твою боль, какой бы мучительной она
ни была, я бы охотно променял на свою». — «Значит,
ты тоже страдаешь и ничего мне об этом не гово-
ришь? Тебе нужна помощь — и ты меня не зовешь?
Но кто же я тогда для тебя? Раз ты так несчастен,
я не могу уйти, я должна остаться, чтобы тебя уте-
шить — и, может быть, тебя спасти».
Я почувствовал себя так, словно на мне была
маска, которая внезапно треснула и рассыпалась
на мелкие осколки, открывая лицо,— я позволил
Элизе увидеть во мне что-то доселе скрытое, но,
возможно, не вполне «истинное». Был ли я осво-
бОЖДен, или освободился сам, или освободил 1.511?
Кажется, никогда я не пролил столько слез, как в ту
Минуту — ни более горьких, не более тяжких, ко-
Торые ослепили меня и оглушили. Посколькуя ле-
жал на спине, они струились по моим вискам и на-
полняли мои уши подобием морского гула.
Я чувствовал себя пойманным в ловушку, от-
КУДа невозможно было выбраться: все эти бес-
Конечные недоразумения, кривотолки, презре-
ние. Чтобы по собственной воле разрушить все
ЭТО и уцелеть самому, необХОДимо было умение
101

102
лавировать — то есть то, чего страсть не выносит
ни в коей мере. Все во мне явно указывало на то,
что я собой не владею: чей-то отблеск или тень по-
стоянно осеняли мое лицо, проявлялись в моих
жестах: мой ВЗГЛЯД, лихорадочно-острый или за-
туманенный, отраженный в нем слишком яркий
блеск или слишком густой сумрак были чересчур
заметны, чтобы ускользнуть от внимания Эли-
зы, которой сама избыточность всех тех чувств,
что я испытывал, говорили о масштабе ее пораже-
ния, тогда как всё вокруг меня указывало ей на то,
что она одержала победу. Мне потребовалась бы
немалая доля двуличия, чтобы сохранить мою вол-
нующую тайну или, по крайней мере, ее объект.
Раскрыв перед Элизой то и другое, я принес бы
предмет моих помыслов в жертву ее ненависти,
которая возросла бы до убийственных масшта-
бов. Была ли то наивысшая степень случайности,
или вмешался, с позволения Провидения, сам Дья-
вол, который, воспользовавшись слабостью моей
воли, внес величайший раздор в наши отноше-
ния — как если бы все былые правила и условнос-
ти в один миг разрушила чья-то искусная рука?
Из-за того, что я пожалел Элизу во время нашего
последнего разговора, она подумала, что я, заму-
ченный угрызениями совести, полностью и окон-
чательно порвал с 1.5г. и вернулся к ней — хотя это
не имело ничего общего с истинным положени-
ем дел. Она уже праздновала победу над врагом
и готовилась собрать вокруг меня всех свидете-
лей этой победы; поскольку страсть делает более
ярким и ощутимым всё, что попадает в поле ее
зрения, я просто не мог этого не заметить. С того
момента, как я начинаю любить кого-то другого,
я начинаю существовать для Нее, моей жены: она
заново открывает меня и свою несравненную лю-

бовь ко мне; постепенно или внезапно она осозна-
ет то, что называет «своим счастьем», «своим счас-
тьем со мной»,— то счастье, которого она, может
быть, на самом деле никогда И не знала, которого
я ей не давал или, во всяком случае, к которому
она была равнодушна — пока над ним не нависла
угроза, после чего она приготовилась защищать
его всеми средствами, огнем и мечом, от того само-
го человека, который и открыл ей его существова-
ние, намереваясь его уничтожить. Только было ли
«семейное счастье» в том, что включало в себя
или даже полностью состояло из тысячелетних
предубеждений? Или это была лишь ее иллюзия?
или ее собственная реальность? Без сомнения, все
это и многое другое; поэтому время от времени
сладострастная дрожь пробегала по моему телу
даже в минуты рыданий — это противостояние
Элизы и 1. Бг. наполняло драгоценными пережива-
ниями мое сердце. Как бы я хотел сохранить в па-
мяти всё, что мы сказали друг другу в тот день, осо-
бенно то, что она сказала мне: например, что эта
авантюра была необходима, что она была к добру,
поскольку заставила нас открыть друг другу все
свои обиды, все свое уязвленное самолюбие, всю
отстраненность и все недомолвки последних лет,
разделившие нас больше, чем любые преграды.
«Теперь мне кажется, что в тебе больше не оста-
лось гордыни, и я тоже утратила свою». И еще: «Ты
единственный человек, которого я могла бы лю-
бить - потому что даже в своих ошибках и тем бо-
лее в своих грехах ты ни на кого не похож, и только
я знаю, до какой степени ты единственный в своем
роде». И наконец: «Только сегодня я окончательно
убедилась в том, что Мари мне постоянно повто-
ряла: что мое и твое существо, мое и твое имя ни-
кто и ничто на свете не может разлучить».
103

104
Когда прибыл отец М, у меня появилось ощущение,
что я оказался в самом центре пожара — или, ско-
рее, что в голове у меня произошло короткое замы-
кание: всё было выжжено и разорено. Единствен-
ное, что я сознавал, — меня неотступно преследуют
два существа: Она, которая находится рядом и ко-
торую я почти не вижу и не слышу, хотя ее лю-
бовь мне не безразлична; и Он, которого рядом
нет, но я вижу и слышу только его. Элизе и мне не-
обходимо избегать малейшего намека на его су-
ществование: одно неосторожное слово может всё
погубить. Без сомнения, она страдает — но я тоже
страдаю. Ее положение невыносимо: в ее присутст-
вии я охвачен страстью, объектом которой явля-
ется не она, более того — объект которой ей от-
вратителен, а поскольку она моя жена, то рано
или поздно это доведет ее до безумия. Но, даже
чувствуя со всей остротой, насколько это жестокое
испытание для нее, как я могу согласиться поки-
нуть тот «дивный ад», который разделяю с 1. За?
Ведь если Бог послал его мне, если он соединил
нас обоих в своей Любви,— как же рай может нас
разъединить? и останется ли он после этого раем?
Разумеется, я не испытываю никакого ужа-
са перед злом, разве что теперь вижу с большей
отчетливостью одно из его последствий: хаос.
Что до страсти, я слишком близок к ней: я не могу
ее отрицать из-за всего возвышенного и благород-
ного, что она включает в себя и что каждый миг
напоминает мне о ней и приносит мне очередное
свидетельство ее величия.
Отцу М. я объясняю, что для меня нет разницы
между величием того, кто любит Бога, и величием
того, кто любит кого-то еще, в том случае если он

В достаточной мере проявляет требовательность
к самому себе; когда его чувство становится ис-
ключительным и абсолютным, когда он всё отдает,
ничего не оставляя для себя, когда ничто в целом
свете больше не имеет для него никакого значения,
кроме «единственного существа» - сам Бог заме-
няет его собой. Когда любишь столь возвышенно,
забываешь и о своей бренной плоти, и о времени.
Когда оставляешь все границы позади, чувство
само порождает все добродетели: бедность вплоть
до нищеты, скромность вплоть до самоуничиже-
ния, чистота вплоть до полного забвения о пище
земной, до абсолютного истощения, до постоянно-
го созерцания, приводящего в экстаз; все внешние
события без труда оцениваются по степени своей
истинной значимости, которая равна нулю, а вну-
тренняя Жизнь разом восстанавливается во всей
полноте своего величия - словно храм, воздвиг-
нутый вокруг одного-единственного сияющего
Образа. Ошибка может произойти только в вы-
боре «Объекта», который присутствует на празд-
нестве в свою честь, не в силах ни объяснить его,
ни оправдать,— но мы не можем по своему выбо-
ру очароваться кем бы то ни было, даже если всё
В нем к тому располагает; именно здесь величай-
шая тайна: чем определяется эта Избранность?
Я уже готов выслушать упреки в идолопоклон-
стве; но речь идет прежде всего о Достоинстве
Души и Тела, о целостном Человеке, которого я,
быть может, чувствую лучше, чем кто-либо дру-
гой (вот почему переход от любви человеческой
к любви божественной представляется мне столь
естественным). «Нет,— продолжал я,— невозмож-
но, чтобы Бог смотрел на Любовь нашими суровы-
ми глазами, чтобы Он не был на стороне Бедных,
Смиренных, Озаренных, — каковы все, кто любит».
105

106
Отец м, взволнованный, почти побежденный, от-
ступил, честно признав магическое очарование
некоторых существ, которое пронизывает, укра-
шает, озаряет, преобразует любые их речи: до-
статочно им произнести даже самое заурядное
слово из всех, что есть в повседНевном обиходе,—
и те, кто слышат его из их уст, не могут не испы-
тать волнения; что же добавляют они в свои речи
от себя самих? Сквозь очевидное для всех значе-
ние любого слова пробивается другое, скрытое,
принадлежащее только им, сходное с отблеском
золотой искры. Особенность или интенсивность
их интимной жизни, возможно, только и могли бы
объяснить это волшебство, это обаяние. Оттенки
звучания слов здесь играют меньшую роль, не-
жели воздействие всего существа в целом, его не-
обычности; по той же самой причине его жесты,
взгляд, выражение лица очаровывают и завора-
живают. «Так же,— сказал он в завершение сво-
ей речи,— и это воистину чудо из чудес! — так же
как Бог есть неповторимое „Существо“, живое и ре-
альное, при этом неопределимое, чья „сущность“
ускользает даже от теологов, — так же и любой че-
ловек есть в некотором роде „единичный“, абсо-
лютно целостный, непостижимый для самого себя,
в чем-то малозначимый, в чем-то заслуживающий
едва ли не мировой славы». Вслед за этим отец М.
признался, что моя манера изображать «Страсть»
настолько поразила его своей необузданностью
и вместе с тем совершенством, что он впервые
в жизни, забыв о греховности Зла, испытал вос-
хищение перед ним.
Ободренный его слабостью, на следующий
день я заявил ему: «Что может значить существо,
если оно никого не любит и ни перед кем не ви-
новато — ведь оно по сути не живет!» Но это за-

ставило его занять прежнюю позицию: «Остано-
витесь, месье! Вы заблуждаетесь относительно
всего того, что касается Морали! Вы глумитесь
над ней, утверждая, что она не более чем услов-
ность. Если бы речь шла об обычае, о наших пред-
рассудках, о „Законе писаном“, я бы посмеялся
вместе с вами. Но что до Закона истинного, Закона
вечного, который призван сохранить наше сущест-
во в его силе, в его чистоте, в его гармонии с „Аб-
солютным Существом“,— то если вы не признае-
те этого закона, нам с вами не по пути. Суть его
в том, чтобы уберечь нас от Небытия: зло, от ко-
торого он вас защищает, есть не что иное, как от-
сутствие вас самих, и от этого исчезновения он
спасает вас. Когда вы записываете свои обвине-
ния в адрес Элизы — вы, в сущности, расписывае-
тесь в самоуничтожении, вы соглашаетесь стать
ослабленным, сведенным к нулю. Не зная и не же-
лая того, вы отрекаетесь от величайшего коро-
левства, которым является ваша собственная лич-
ность; от империи, которая есть вы сами. Слово
«недостаток» прямо указывает на то, что челове-
ку не хватает чего-то важного. Вы говорите: зачем
быть чистым, если это означает не жить? Но это
не что иное, как предрассудок, который заводит
вас в тупик: вы полагаете, что чистота — это смерть,
тогда как на самом деле это в вашей нечистоте нет
ни жизни, ни красоты, ни достоинства (как видите,
я использую слова из вашего лексикона и свойст-
венную вам поэтическую манеру),— вернее, они
присутствуют ровно в той мере, в какой они ими-
тируют чистоту». — «Стало быть, отец мой, мы ни-
когда не придем к согласию? Вы хотите, чтобы
я отказался от страсти — но не она ли помогает мне
Удерживаться в состоянии той единственной „чис-
тоты“, на которую я способен? и, сопротивляясь
107

108
вам, не эту ли „чистоту“ я защищаю? Отнимите
у меня мою страсть — и я погрязну в пороке. Я про-
поведую полезность, необходимость страсти толь-
ко потому, что лишь она одна может разом без вся-
ких затруднений вознести меня на пьедестал
„героизма“, приобщить к Возвышенному».— «Точ-
нее, сделать вас жертвой фатальности, постоянной
опасности, случайных обстоятельств — противо-
положности свободного выбора, в результате чего
вы, преодолевая один за другим этапы душевной
смуты, будете медленно, но неуклонно двигаться
в сторону Несчастья, и, как знать, не придете ли
в конце концов к вечному Проклятью».
После ухода отца М. я погрузился в себя, пере-
брал в памяти свои признания и пожалел о них.
0 какой душевной смуте он говорил? Считал ли
он, что это и впрямь серьезно? В конце концов,
что страшного в том, чтобы разрушить столь ис-
кусственный, фальшивый и жалкий «семейный
уклад»? Всю ночь я упрекал себя, прежде всего
за то, что в своей последней книге оклеветал го-
мосексуальность, которая на самом деле не все-
гда приводит к падению — но только в тех слу-
чаях, когда речь не идет об искреннем чувстве.
Меня считали проигравшим, впавшим в ничто-
жество — тогда как на самом деле я получил всё
и от «объекта любви», и от нее самой. Или же
это была просто комедия, которую я разыгры-
вал перед всеми: перед Элизой, отцом М, самим
собой,— причем настолько хорошо, что мне уда-
лось одурачить даже себя? Я все еще колебался:
стоит ли мне посвящать самого себя в свои тай-
ны? Некогда я считал, что грешу, когда действо-
вал под влиянием инстинкта; но, продолжая так
действовать и по сей день, я с недавних пор начал
понимать побудительные мотивы собственной

игры: неважно, что все заблуждаются на мой счет,
важно, что мне удается сохранять самое главное
в себе — а раз так, равно или поздно всё придет
в порядок. Однако чей-то голос нашептывал мне:
«Это будет только видимость порядка, да и то —
надолго ли?» Мы больше не могли быть вместе
одни — Бог, моя жена и я,— с тех пор, как я встре-
тил 1. За; но быть одни вдвоем с ним — да, могли.
В ходе наших дебатов, наших диспутов с отцом
М. я лишь пытался — не в силах от нее отказать-
ся,— починить, заштопать ту завесу лжи, кото-
рую накануне столь неожиданно и дерзко разо-
рвал.
Как я люблю все эти тропинки, которые схо-
дятся на перекрестке моего сердца! Как-то Элиза
в разговоре с отцом М. воскликнула: «Но, отец мой,
если бы меня здесь не было — вокруг него собра-
лась бы толпа поклонников, как вокруг Сократа!»
Будучи справедливым человеком, отец М. навер-
няка подумал, что Ксантиппа, хотя и более свар-
ливая, не была такой деспотичной. Впрочем, когда
он ушел, Элиза решила смилостивиться и про-
явить большее великодушие: «Поскольку из нас
двоих, как ты говоришь, 1. Бг. предпочитает меня —
В одно из ближайших воскресений я приглашу его
на пикник, буду читать ему проповеди и настав-
лять его на путь истинный». Так значит, я спас
нас обоих? Я сохранил близость с ней? Но это не-
возможно, мы несовместимы. Уже слишком позд-
но: я лгу, отныне я лгу всем на свете, поскольку,
что бы я ни говорил, я люблю и буду любить толь-
ко его. Он - гений или демон моей тайной, ка-
такомбной жизни, единственный владыка моих
бездн, моей частной преисподней. И меня интере-
сует лишь то, что происходит вокруг него в этом
убежище.
109

ПО
Пусть что-то случится, неважно что — но только
чтобы я снова его увидел! Должен ли я разбить
смертоносный лик Медузы, которая постоянно
следит за мной, готовая напасть? Чего я боюсь?
Трагедии? Нет, я не хочу, чтобы мое пребывание
в тупике, где я сейчас нахожусь,.слишком затяну-
лось, путь даже финал будет трагическим — даже
если в этом слове ощущаются кровь и грязь, даже
если судьба требует от меня жертвоприношения,
я не уклоняюсь от своей участи. После того как мы
смешали свою кровь на жертвенных камнях на-
ших тел, мы заснули в объятиях друг друга, и этот
сон скрепил наш союз — тайный, глубокий и неру-
шимый, о прочности которого те, кто бодрствует,
даже не догадываются.
Вечером Элиза сказала мне, что Очарование, ко-
торое может привести нас к смерти, само по себе
не стоит ничего — оно есть лишь то, что мы сами
из него сделали; но, возможно, начиная с какого-то
момента мы уже не в силах его разрушить. Если 1. Бг.
отнял у меня способность очаровываться чем бы
то ни было, кроме него, — это моя вина; но, возмож-
но, после этого я дошел до той степени моей страс-
ти, что уже не могу больше жить без него, не на-
чиная умирать. Если он отнял у меня ощущение
ценности моей собственной жизни, моей собст-
венной личности — неважно; что значу я в сравне-
нии с ним? Поскольку он — всё наиболее ценное,
что я сделал, я не вижу больше причин сущест-
вовать, если его нет. Что с того, что меня вообще
не будет, если я не могу быть с ним? Если я живу
только им и только ради него, я, по сути, уже боль-
ше не я. Мое «я» еще как-то держится только за счет
того, что оно уже не мое, а наше, скорее даже его.

Я снова увиделся с ним. С того момента, как он
обрел для меня такое значение, он всегда с боль-
шой степенью точности знал, где я нахожусь, то-
гда как я никогда не знал наверняка, где он, - как
если бы я безостановочно искал его по всему миру,
даже в те моменты, коша он был рядом; в сущнос-
ти, я гонялся за своей молодостью. Я сказал ему:
«Ты не можешь знать, и уж точно не я тебе об этом
расскажу, — что происходило во мне И вокруг меня
на этой неделе». — «К чему сожалеть, — спросил он, —
о том, что между нами существует какая-то тайна?
При том, что ты уже давно изучил меня вдоль и по-
перек, а я тебя — отнюдь нет: ты слишком велик,
чтобы можно было сделать это быстро». Это при-
знание он произнес с таким очаровательным сми-
рением, что я на миг поверил, будто мне и впрямь
удалось догнать, схватить, сжать в объятиях мою
молодость.
Чуть позже я сказал: «Так было предначертано
на пути моей Души и Тела — ради моего спасения
или моей погибели, - улица Сизо, переход по лест-
нице на улицу Месье-ле-Пренс и, наконец, твоя ка-
морка».— «Я годами вынуждал себя там оставать-
ся, — отвечал он, — потому что я знал, я был уверен,
что-то говорило мне: когда-нибудь в мою дверь
постучится либо Прекрасный Принц, либо Князь
Тьмы. И вот появились они оба - в твоем лице».
Как я мог отвергнуть столь прекрасную легенду
И заставить его от нее отказаться! «Из всех, кого
я встречал, всех, кто меня знал,- продолжал он,—
никто не делал этого с большей грацией и одно-
временно с большим великолепием, чем ты. Я час-
То сердился, еще до его отъезда, на Поля Р, чье
Присутствие и бесконечная болтовня мешали мне
во время наших прогулок ощутить предвкушение
счастья от твоего нового письма, из тех, что ты по-
111

П2
сылал каждое утро». И наконец: «Иногда мне хо-
чется, чтобы Бог всегда был рЯДом со мной; но чего
ради? ведь все меня любят, и ты меня любишь,
это главное. Я чувствую, что буду очень несчас-
тен, если ты меня оставишь». Значит, сейчас он
счастлив, и я что-то значу для его счастья; я люб-
лю его, он любит меня; больше того — я занимаю
в его жизни место Бога, и если я уйду, то только Бог
сможет его занять. Мне больше не о чем мечтать.
И однако он добавляет: «Я никогда не говорил тебе
о своей истинной драме, вот она: все те люди, к ко-
торым ты меня более или менее ревновал, с кото-
рыми я сближался на твоих глазах, на самом деле
были для меня недостижимы: я кружил вокруг
них, тщетно пытаясь до них дотянуться — и не мог;
я как будто был заключен в непроницаемом обла-
ке, из которого не мог вырваться в окружающую
реальность, то ли из-за того, что не слишком лю-
бил прибегать к ухищрениям, то ли из-за того,
что встретил тебя. ОТДеленный от мира и от себя
самого, я видел всё словно сквозь мутную пеле-
ну, размывающую все краски — как будто смотрел
на мир из чистилища. Моя душа и души других
людей, мое тело и их тела — всего этого я боль-
ше не чувствовал: они были за пределами моего
зрения, моего обоняния, моих рук, моего созна-
ния. Мои глаза уже не вполне принадлежали это-
му миру; осязание и вовсе изменилось. Я видел,
слышал, дышал и осязал словно во сне — и в этом
сне я тебя встретил. Тебя, сам того не зная, я стал
звать, когда понял, что больше не могу это вы-
носить. Ты совершил истинное чудо, вернув мне
мои чувства, оживив мой вкус, возвратив способ-
ность к осязанию кончикам моих пальцев,— вос-
кресив меня и вознеся в бессмертие рядом с собой.
Это ли не чудо?»

1. Р., пришедший нас навестить, заявил прямо
с порога, что «Прелат» — конечно же, мой портрет.
Ничто не могло заставить его отказаться от это-
го мнения, даже присутствие Элизы, перед ко-
торой он на все лады продолжал повторять: «Вы-
литый Марсель!» или «Настоящий месье Годо!».
Когда я сообщил, что картина была написана де-
сять лет назад, а ее автор, с которым мы знако-
мы всего несколько недель, никогда прежде меня
не видел, он все равно продолжал упорствовать:
«Ты ведь в те времена еще не был женат? Ты жил
на бульваре Гренель? Ну так вот, именно таким
я тебя и помню по тем временам, когда встречал-
ся с тобой пару раз недалеко от твоего жилья».
И его голос, и его глаза,— даже больше, чем сло-
ва,— убеждали меня в том, что в те времена мое
лицо было похоже, вплоть до мельчайших черт,
на лицо, изображенное на портрете,— страстное
и вместе с тем отрешенное. Тогда я, нарочно сгу-
щая краски, стал рассказывать, что с момента по-
явления в доме этого портрета, столь похожего
(раз уж он, 1. Р., так уверен) на меня, столь живо-
го и, кажется, даже воздействующего на окружа-
ющую реальность, — вместе с ним здесь поселилось
какое-то смутное беспокойство. 1. Р. тут же подхва-
тил эту тему и с некоторой долей иронии посове-
товал мне освободиться от влияния портрета. «Ты
как будто не замечаешь,— продолжал он, жестом
Обводя изображение, — что он буквально истекает
страданием, которое распространяется повсюду.
Я вижу его на твоих руках, на твоем лице. Дума-
ешь, излучение от этой картины — и есть главная
Причина всех перипетий в твоей жизни?» — «Нет.
Скорее, дело в художнике, рЯДом с которым я об-
Наружил, помимо призрака моей молодости, не-
ПРоницаемую тьму, полное неведение границ дня
113

114
и ночи, и надо всем этим — столь ценная для че-
ловека увлекающегося, каким я являюсь, неот-
ступная одержимость, медленное, но неуклонное
движение к цели, которое составляет очарование
Ленивца». Но тут снова появилась Элиза, и я за-
молчал, предоставив говорить ей; меня поразило,
что она как будто еще сильнее меня привязалась
к этому воплощенному отчаянию, этому портре-
ту: она явно, открыто, без всякой сдержанности
восхищалась им и буквально превозносила его
автора, 1. За, — при виде той искренности, с кото-
рой она перечисляла его заслуги, я даже подумал,
не примирилась ли она со мной в глубине души -
в ней больше не ощущалось ревности, и я поздра-
вил себя с тем, что выбрал правильную тактику.
В тот же вечер я написал 1. За: «Сегодня утром мне
принесли резное изображение на слоновой кос-
ти, александрийской эпохи: фигура обнаженного
молодого человека, в точности напомнившая мне
твою, какой она запомнилась мне в ту ночь, — и вот
теперь я спрашиваю себя: это твое изображение
или продление твоего присутствия? Каким-то чу-
дом круговорот наших встреч принял идеальную
и неподвижную форму этого „Аполлона-стрело-
вержца“».
Может быть, начался критический период? «Объ-
ект», едва заметно скользя, мало-помалу удаля-
ется от центра моей души. Достаточно переписки
и не столь частых свиданий. Долго ли еще будет
гореть эта страсть? Да, если она будет освещать
что-то иное, кроме руин, и если еще останется то,
что можно сжигать. Но именно здесь коренится
большая ошибка 1. Бс. Может быть, ради того что-
бы меня удивить, может быть, просто из тщесла-

Вия — чтобы продемонстрировать мне, что у него
не бывает поражений, — он, воспользовавшись слу-
чаем, который представился ему благодаря рас-
положению моей жены (возобладавшему в ней
даже над ревностью), и даже не поставив меня
в известность, решил распахнуть новую перспек-
тиву нашего общего будущего — бесстыдную, без-
надежную, смертоносную: написал ей, приглашая
пообедать с ним наедине. Прочитав (в моем при-
сутствии) это письмо, Элиза разрыдалась как ма-
ленькая девочка: в этой дерзости она, скорее все-
го, смутно угадала проявление силы, большей,
чем у нее. «Да как он посмел, этот монстр, как он
посмел мне такое написать, да за кого он себя при-
нимает? думает, что ему всё позволено?» Вслед
за этим она погрузилась в жесточайшую меланхо-
лию, окутавшую ее, словно вуаль, и я еще долго си-
дел рядом с ней, не придвигаясь вплотную и не от-
даляясь, с ужасным ощущением того, что я в этой
близящейся к финалу истории — сам дьявол во пло-
ти, из-за своей полной отрешенности и цинично-
го любопытства.
Вскоре она принялась разговаривать сама с со-
бой. Я по-прежнему не уходил и слышал ее сло-
Ва — она говорила громко, отчетливо, непрерыв-
НО повторяя одно и то же: «Ну что ж, всё просто.
Я так больше не могу. К чему бороться?» И вдруг,
словно охваченная внезапным сверхъестествен-
ным ужасом, заговорила, обращаясь уже ко мне:
«Я боюсь... Такое чувство, что он меня преследу-
ет — постоянно, днем и ночью. Я думала, что мне
Удалось изгнать его из твоего сердца - или хотя бы
из наших отношений. Но он возвращается снова
и снова. Вчера я заподозрила, что ты был с ним;
и вот сегодня утром это письмо — что мне на него
отвечать? Он вцепился в нас мертвой хваткой, он
115

116
не упустит свою добычу! В нем есть какая-то ма-
гическая сила — в нем и в этой адской машине, ко-
торую он разместил в нашем доме: в этой картине,
на которую мы теперь вынуждены смотреть вся-
кий раз, как приходим или уходим. Он нас околдо-
вал! Когда-то в твоей жизни была Герцогиня и ее
магические амулеты, которые пагубно на тебя
влияли, — а теперь это он!» Последовала долгая па-
уза; потом Элиза поднялась. «Раз уж мне надо ему
ответить, то чем быстрее, тем лучше». Она схвати-
ла телефонную трубку, затем, обменявшись с со-
беседником несколькими короткими фразами,
обернулась ко мне. «Конечно, мне не стоило по до-
брой воле идти в эту ловушку. Но теперь что поде-
лаешь — я приняла приглашение. Когда он понял,
что это я звоню, и с преувеличенным восторгом на-
звал меня по имени,— я четко уловила в его голо-
се торжество. Теперь я кажусь себе нечистой, мне
хочется сходить в церковь за отпущением грехов,
как будто я только что говорила с демоном, кото-
рый решил разлучить нас, может быть, нас погу-
бить. Если бы еще я говорила с ним в последний
раз — так ведь нет! Я проявила слабость и согласи-
лась прийти к нему на свидание».
После того, как совместный обед состоялся, Эли-
за только и делает, что пытается принизить 1. Бг.
в моих глазах: «Я видела перед собой всего лишь
какого-то жалкого израэлита, у которого мно-
жество хворей, в том числе и в штанах, который
столь же невежественен, как и я, но главное, чего
я не могу ему простить,— всё то, что он себе по3-
воляет, и ты ему позволяешь, говорить о тебе: он
говорит о тебе как о себе подобном, как о равном!

Это о человеке твоего возраста и твоей значимос-
ти! К твоему сведению, он все время называет тебя
по имени, даже когда общается со мной,— полное
отсутствие такта! К тому же он постоянно говорит
«мы», имея в виду себя и тебя, нарочно это подчер-
кивает в моем присутствии — как бы вынося меня
за скобки. Это навязывание тебе своей близос-
ти просто неприлично! Какой цинизм с его сто-
роны! Тогда уж лучше мне и вправду быть одной!
Он говорил такие вещи, которые свидетельствуют
о крайней степени близости между вами: напри-
мер, что ты отказался от Бога, чтобы не пробуж-
дать в нем ревность. Так-то, господин учитель,—
вот что думает о вас ваш любимый ученик! Больше
того: он заявил, что никогда в жизни не встречал
женщины, которая не была бы им покорена — пусть
даже вопреки ему и вопреки самой себе». Для Эли-
вы, по ее словам, это стало последней каплей, она
не сдержалась и заявила: «Что до меня, я пыта-
лась вами очароваться — и мне это не удалось. Так
что со мной у вас не вышло. Однако не могу от-
рицать, что Женщина во мне не осталась к вам
равнодушной: она испытала смешанную с брезг-
ливостью жалость к такому убогому недоноску,
как вы. Возможно, ей хотелось бы прикончить его
самой или отдать на растерзание бойцовому пе-
туху, чтобы вернуть достоинство своему полу».
С того дня она непрестанно ведет тайные или яв-
ные атаки против порока, который всячески при-
нижает и пылко обличает. Думаю, если бы речь
шла о моем пороке, с ее стороны я встретил бы
только мягкость, великодушие, прощение — или,
По крайней мере, сочувствие, — но все это без тени
шутливости, которая как раз могла бы помочь мне
победить мою натуру.
117

118
В ходе очередного визита отца М. Элиза приня-
лась рассказывать нам придуманную ей самой
лирическую и мистическую историю о «Челове-
ке-Цветке» - так она назвала главного героя, чело-
века мудрого и чистого душой, чьим прообразом,
без сомнения, послужил ее духовник; и вот теперь,
в его присутствии, она по сути открыто признава-
лась, что любит его больше всех на свете, включая
и меня,— как, должно быть, он от этого страдал!
Эти признания не выглядели бы столь наивны-
ми и одновременно шокирующими, если бы в ее
словах порой не прорывалась истинная страсть,
угрожая при непредсказуемом развитии событий
ввергнуть нас, всех троих, в бушующее пламя под-
линной трагедии.
Я молчу в ожидании подходящего момента, но мое
сердце, оставшись наедине с отцом М, отвечает
на все саркастические обвинения Элизы, что оча-
рованность во мне сильнее всякой морали — на-
столько, что без труда и без устали постоянно пре-
образует все мои чувства, изгоняя из них даже
тень греха; что я и впрямь был не чужд порока —
но только до того, как полюбил; что с того мо-
мента, как я полюбил, о пороке больше не могло
быть и речи, и что я, может быть, точно такой же
«Человек-Цветок», как и он сам, отец М; что лю—
бовь, подобно религии, освобождает от всякой ни-
зости, всякой заурядности и всякой нерешитель-
ности, от всякого зла; что даже если мое чувство
лишь в малой степени связано с «объектом», кото-
рый его внушил, это не отменяет его искренности
и благородства; что те, кто стремится его разру-
шить, не отдают себе отчета в том, что это луч-
шее во мне,— они объявляют войну именно тому,

что меня возвышает и вдохновляет; что на самом
деле они объединились не против моего порока,
но с моим пороком против моей любви, которая
только одна в силах мне помочь одержать побе-
ду над самим собой, — как если бы они всякий раз
умышленно сталкивали меня в пропасть, именно
когда я наконец отступал от нее и, сам того не же-
лая и даже не осознавая, что выбираю взамен,—
каким-то чудом, в результате какого-то неожи-
данного поворота, оказывался на благословенной
дороге, ведущей в обитель добродетели.
Никто кроме меня, по сути, не знает, что лю-
бовь — это волшебный эликсир, который делает
меня легким, почти невесомым; что вызываемый
ею восторг оставляет далеко позади плотские удо-
вольствия. Влюбленный, я становлюсь бестелес-
ным; единственная частица плоти, оставшаяся
во мне — мое сердце. Если бы я встретил 1. Бг. рань-
ше, то не узнал бы падения. Когда происходит это
преображение, уже не до порока. Даже если бы
этот человек был еще хуже (и Элиза окончательно
лишилась бы покоя) — я отдал бы весь оставшийся
мне жизненный срок, чтобы еще раз или расхохо-
таться, или разрыдаться на его чердаке.
Пять лет Элиза оставляла меня в одиночестве,
не удостаивая ни взглядом, ни каким-либо знаком
Внимания, полностью поглощенная своим бла-
гочестием и своими монахами — и вот, как толь-
ко я решил больше не довольствоваться тайными
маленькими радостями, но обрести друга — подоб-
но ей, у которой был Друг, обрести сына — подоб-
ной ей, у которой был Отец, — она тут же вспомни-
ла о моем существовании, но только затем, чтобы
разлучить меня с ним. Элиза, которую я интересо-
Вал не больше, чем любой посторонний, с тех пор
как она свела знакомство с Богом, и даже те са-
119

120
мые монахи, которые забрали ее у меня, объеди-
нили усилия, пытаясь запретить мне даже видеть-
ся с ним; она заговорила о своих правах на меня,
они поддержали ее претензии, — и вот теперь я дол-
жен, ради того чтобы всех их ублажить, отказать-
ся от своей дружбы и вернуться к прежнему поро-
ку, тайному и анонимному.
Истина есть истина, и я ее признаю: Элиза —
единственная женщина всей моей жизни, она
моя жена, я дал ей свое имя, свое тело, свою душу
и свое достояние. Она оберегает мое имя и досто-
яние; душа и тело ее не заботят. Так чем же мог
ей повредить этот «Идол», который украсил, за-
полнив его собой, то одиночество, в котором она
меня оставила? Подобно тому как у нее есть свой
Бог, у меня теперь есть свой. Разве он у меня что-то
забрал? Нет, ничего, даже ту часть меня, которую
она уже давно отправила на нескончаемые ка-
никулы. И вот из-за того, что я люблю и любим,—
ей нужно, чтобы мой друг погиб или я простился
с ним навсегда: я не имею права не быть одиноким.
Но на самом деле я одинок рядом с ней — не потому,
что я так хочу, а потому что она никогда не одна
рядом со мной: с ней всегда ее Бог и его прислуж-
ники.
7 июля в кафе на Монмартре, где я ждал Жана В.,
чтобы вместе поужинать, вошел 1. Бс. в сопровож-
дении какого-то цветного типа, столь компро-
метирующей наружности, что я впервые вынуж-
ден был в чем-то ему отказать: невозможно было
представить Жана В. в обществе этого незнаком-
ца. Это было первое серьезное расхождение между
1. Бг. и мной, и на следующий день я получил сле-
дующее письмо: «Никто и никогда не приводил

меня в такое бешенство, как вы вчера. В течение
последних двадцати четырех часов мы готовимся
к жестокой схватке, в которой глупцом предстанет
отнюдь не тот, кого считают таковым. Нынешнее
положение дел и особенно Дневник разобьют тебя
в пух и прах, но ты получишь его, если загладишь
свою вину. Ребенок умер на Монмартре сегодня
ночью, в полночь, на уличной скамье, раскрыв рот,
словно испуганная сардинка. Поскольку он был
слишком благороден со Злом, его путь закончил-
ся. Тебе, судя по всему, этого не понять». Я отве-
чал: «На всем протяжении крестного пути, начер-
танного моим телом и моей душой, столь узкого
во времени и пространстве и столь незаметного
для вечности, ты один мог сделать меня счастли-
вым или несчастным, ты один был ГОСПОДИНОМ
моей жизни и смерти, ты один мог привести меня
к отчаянию или к блаженству. О нет, я никогда
не забуду, как ты вошел в кафе, таща за собой, слов-
но на буксире, это ложное божество с лицом цвета
обожженной слоновой кости, увенчанное зрелым
виноградом, обнаженное по пояс, в бирюзовом
ожерелье. „Глупцом“, без сомнения, выгляжу я —
поскольку не смог принять тебя с твоим спутни-
ком, в силу некоторой предубежденности; но даже
сейчас, будучи далеко от тебя, я там где ты и ни-
ГДе больше — и ты там где я. „Нынешнее положе-
ние дел“? Хочешь сказать, я буду избавлен от еже-
Дневных проявлений твоей экстравагантности?
Или ты устал от абсолюта, который я тебе пред-
лагал? „Ребенок умер на Монмартре, на уличной
скамье, раскрыв рот, словно испуганная сардин-
ка“ - ты? это был ты, любовь моя, жизнь моя, мой
Жак, ты — сардинка? Мне кажется, я узнаю тебя
в этом скромном образе, очаровательного и от-
чаявшегося. Что произошло? Что я могу сделать
121

122
для тебя? чего ты от меня хочешь? Ты прекрасно
знаешь, что я никогда ни в чем тебе не отказывал -
за исключением одного-единственного раза. С тех
пор как я увидел тебя омраченным, в ту пятницу,
я и сам пережил немало мрачных минут. Тебе до-
статочно было сказать все, что нужно, мне на ухо.
Но присутствие между нами Жана В. и крайне эк-
зотический вид твоей очередной жертвы словно
зажали меня в тиски, так что я не мог ни поше-
велиться, ни произнести хоть слово. „Его ошиб-
ка заключалась в том, что он был слишком благо-
роден со Злом“? — что ж, может быть, я и впрямь
проявил постыдную трусость в тот вечер, при том,
что прежде всегда оТДелял границы своей собст-
венной судьбы от границ твоего присутствия и на-
шей любви».
В восемь часов утра, в среду, 12-го, мы с Элизой дру-
жески позавтракали, после чего я спустился в мет-
ро. На станции «Площадь Согласия» случай занес
в мой вагон того самого цветного типа, мальтий-
ца, которого представил мне 1. Бг. четыре дня на-
зад. Весь в белом, он прислонился к белому вер-
тикальному столбику поручня — святой Себастьян
или Адонис? Он возвышался передо мной, я си-
дел, делая вид, что его не замечаю, и мне все от-
четливее представлялось, как стрелы вонзаются
в его плоть, бронзовое лицо искажается, губы сво-
дит мучительная гримаса. Но, выходя на станции
«Одеон», я мимоходом дружески окликнул его, и он
тут же весь расцвел и заулыбался. Какое странное
совпадение — это случайное напоминание о бы-
лых празднествах в утро катастрофы, это при-
сутствие божества, словно отблеск изначального
света!

Жан-Луи В. в разговоре со мной несколько не-
дель назад высказал сожаление по поводу моего
брака И цинично заявил, что смерть Элизы ста-
ла бы для меня благом. И вот, едва выйдя из метро
на улицу и сделав несколько шагов, я его встретил.
Ему тоже суждено было продефилировать передо
мной в этом чудовищном параде, в преддверии
Проклятого Дня.
В девять тридцать я вхожу в квартиру „1. Бг. и за-
стаю его спящим. В моей памяти навсегда запе-
чатлелись неизбывная нежность и чистота наших
слов, божественное очарование этого визита — мо-
его последнего визита на улицу Месье-ле-Пренс.
В десять тридцать я забираю стопку авторских
экземпляров «0 моём падении».
Еще через час я возвращаюсь домой, где меня
встречает Элиза, совершенно вне себя. По ее сло-
вам, в мое отсутствие позвонил какой-то незна-
комый человек, чтобы раскрыть ей глаза на мою
связь с „1. За, которую он характеризовал как не-
обычайно серьезную, беспрецедентную, неруши-
мую, достаточно сильную для того, чтобы разру-
шить наши с ней отношения, более того, меня
погубить. Он даже вызвал перед ней призрак заго-
вора, в котором „1. Бг. был не просто вдохновителем,
но активным участником, и целью которого было
ни много ни мало как сначала уничтожить мою ре-
путацию, а потом заставить меня исчезнуть.
Поначалу я воспринял все это довольно скеп-
тически и с некоторой долей иронии, позволяв-
шей мне чувствовать себя чуть более свободно.
Но наконец не выдержал — в какой-то момент
нашей ссоры я заперся в мастерской, где только
и чувствовал себя по-настоящему дома, и долгое
время оставался там, непреклонный и неприступ-
ный. Стоя по ту сторону двери, Элиза то брани-
123

124
ла меня, то пыталась вести переговоры — но лишь
когда она заговорила о моей порочности, я убрал
все преграды и вышел к ней с открытым забра-
лом, чтобы бросить ей в лицо: «Ну хорошо! да,
это правда — я принадлежу к обширнейшему се-
мейству монстров, но, пусть даже это тебя уди-
вит — я не нахожу ни малейшего следа чего-то по-
рочного или нечистого в своих чувствах с тех пор,
как я узнал 1. За, потому что я его люблю». И вот
тогда она взвилась, как сотня, тысяча разъярен-
ных фурий: «Именно это я и хотела узнать! теперь
я об этом знаю, более того — знаю из твоих собст-
венных уст; то, что существует между вами — это
страсть. Хорошо же! считай, что он обречен — ты
сам обрек его на смерть! Я сейчас же отправляюсь
к нему, и я его убью!» Жажда убийства полнос-
тью захватила ее — она бросилась искать подходя-
щее орудие и вскоре нашла в кухонном шкафчике
огромный, в полметра, нож, совсем новый и блес-
тящий, похожий на чудовищный шип или коготь,
который уже не выпускала больше из рук. Целый
час мы с Югеттой, нашей юной горничной, общи-
ми усилиями удерживали ее в спальне, где запер-
лись вместе с ней. В какой-то момент я почти по-
терял сознание, но Элиза этого даже не заметила.
Для нее не существовало больше никого и ниче-
го, она перестала быть собой и превратилась в во-
площенную идею-фикс. «Теперь я знаю,— шепта-
ла она, — что такое ад: это когда ты отказываешься
от всего, на земле и на небе, кроме своей ненавис-
ти. Какая боль — но и какая радость одновремен—
но! 0, этот победный клич того, кто от всего отрек-
ся, чтобы убивать! Отныне все кончено, я сделала
свой выбор. Больше нет спасения — ни для него,
ни для меня. Я его приговорила — и себя пригово-
рила вместе с ним». И чуть позже: «Боже мой, боже

мой! но ведь я так вас любила! я так любила вас
еще сегодня утром! но теперь все кончено. Этим
утром я еще молилась; но я не буду молиться боль-
ше никогда. Отныне я преступница, я убийца; вот
в кого превратил меня этот человек, который сей-
час здесь и смотрит на меня, — вот для чего я вошла
в его жизнь! Я чувствую себя так, словно уже уби-
ла — потому что твердо решила это сделать, и никто
и ничто меня не остановит, даже если мне придет-
ся перевернуть Землю и сразиться с ангелами. Уже
скоро вы устанете и больше не сможете удержи-
вать меня здесь, я убегу, буду искать его и найду —
а найдя, нанесу ему удар, точный и сильный». Ее
слова были наполнены энергией и решительно-
стью, в жестах и всей манере поведения сквозило
нечто непреклонное и властное, почти сверхъес-
тественное, пронизывающий взгляд был неотрыв-
но устремлен в одну точку, словно это было место
предстоящей казни, где в ужасе застыла ее жерт-
ва, — и эта иллюзия была столь сильна, что переда-
лась нам с Югеттой: мы едва ли не воочию виде-
ли то же самое. Время от времени, словно для того,
чтобы еще подхлестнуть свое нетерпение или что-
бы поупражняться, она становилась на одно коле-
но и, воздев руку с ножом, наносила удар в пустоту
перед собой — туда, где стоял ненавистный призрак
1. За, и направленный сверху вниз клинок вонзал-
Ся, судя по расстоянию от пола, ему в бедро. «Вам
меня не остановить, — говорила она, — о нет, никто
и ничто меня не остановит! О боже мой, я погиб-
ла — и он тоже погиб! Он должен умереть, и уме-
реть только от моей руки». То и дело, прОВОДя ру-
кой по лбу, словно пытаясь прояснить мутящийся
рассудок, она повторяла: «Я схожу с ума!». Но вдруг,
как будто вспомнив наконец о моем существова-
нии, она повернулась ко мне и, насмешливо фырк-
125

126
нув, спросила: «Что, ты меня не узнаешь? думал,
что ты меня знаешь И всегда сможешь подчинить?
что сможешь издеваться надо мной безнаказан-
но? Нет, я уже не та, кого ты прежде знал. Теперь
я предпочту всему, и тебе, и себе, свою ненависть.
Она одна чиста. Она одна освобождает нас от нас
самих. Тебя это больше не касается. О тебе и речи
нет. Ты больше никто в этой драме. Это дело толь-
ко между Другим и мной, — но вот что я могу ска-
зать тебе: в твоей жизни ты больше не увидишь его
живым, и он больше не посмотрит на тебя свои-
ми рыбьими глазами». Без сомнения, она замети-
ла, как при этих словах на моем лице отразились
тревога и отчаяние, и это вызвало у нее неволь-
ное сострадание — она тут же смягчилась и про-
изнесла уже другим тоном: «Бедный мой, как же
ты меня скоро возненавидишь!» Однако, посколь-
ку я уже держался из последних сил, она восполь-
зовалась слабостью горничной, распахнула окно
и, сунув нож за пояс, выпрыгнула наружу — оче-
видно, рассчитывая на свою гибкость и акроба-
тический опыт. Прыгать пришлось со второго эта-
жа, но уже в следующее мгновение она, полностью
невредимая, была на улице, готовая осуществить
свой план; однако у нас еще раз хватило быстро-
ты и сил ее задержать. «Ну что ж,— заявила она,—
я подожду! До вечера, или до завтра, или до после-
завтра — неважно, мне все равно». Затем добавила
насмешливым и одновременно угрожающим то-
ном: «Стало быть, он целился в тебя — но через тебя
задел меня. Он скоро поймет, чего ему это будет
стоить, чем придется за это заплатить. Последнее
объятие, которое он почувствует в этой жизни, бу-
дет мое объятие, последний поцелуй — мой поце-
луй; его последний взгляд и последние слова будут
обращены ко мне. Я приму их на свой счет, приму

как свою награду. Я сохраню их только для себя —
ты их не узнаешь, никогда. Это мне он доставит
последнее удовольствие, и я буду наслаждаться
им совершенно одна. Считай, что это уже сдела-
но. Я уже слышу этот вопль раненого зверя, чью
плоть нежно рассекает мое лезвие. Я не смогу вы-
носить его живым; я смогу его увидеть, его вы-
терпеть только мертвым. Его приговор начертан
здесь, у меня в голове». Все более тесное сближе-
ние двух хищников перед поединком, в который
Элиза всеми силами стремилась запретить мне
вмешиваться, происходило на моих глазах: эта
пламенная, жестокая, утонченная страсть была
схожа с любовной. Самый нерушимый союз был за-
ключен между ними, скрепленный кровью и сле-
зами в моем присутствии; и может быть, — хотя моя
боль была слишком сильной, чтобы я полностью
отдавал себе в этом отчет,— я ощутил укол рев-
ности, пробившейся даже сквозь ужас, который
Элиза мне внушала, когда она произнесла, словно
в бреду, устремив невидящий взгляд в одну точ-
ку: «Я больше не вижу ничего, кроме его бледно-
го живота — вот я дотягиваюсь до него, вот я его
касаюсь: это мой единственный горизонт, узкий,
Удушающий, сквозь который я должна прорвать-
ся, который мне приходится непрерывно рассе-
кать, чтобы хоть на миг перевести дыхание, в оче-
редной раз вздохнуть свободно, в то время как его
внутренности сползают к моим ногам, словно во-
рох разноцветных лент — горячие, бурлящие, ды-
мящиеся». Опьяненная этой вереницей образов,
которые завораживали ее (перед ее непоколеби-
мой решительностью и нарастающим ожесточе-
нием мои силы уменьшались наравне с нашим
взаимным доверием), она толкнула меня, отчего
я упал,— и тогда она, переступив через мое тело,
127

128
бросилась к двери, но я даже не попытался ее оста-
новить. К чему бороться с Неотвратимостью? Вы-
бежав из дома, она быстро пересекла сад — и вот
уже бежала по улице, с развевающимися по ветру
волосами. Лезвие ножа поблескивало на фоне ее
зеленого шерстяного платья. Кожаное пальто, на-
брошенное сверху, его почти не скрывало.
Несмотря на свое состояние, я смог позвонить
матери 1.5г. и предупредить, чтобы она отослала
сына куда-нибудь подальше, затем отцу М. с прось-
бой срочно приехать к нам. После этого, решив,
что теперь остается лишь положиться на Прови-
дение или Судьбу, я неподвижно застыл перед фо-
тографией моей матери. Портрет «Прелата» был
еще загодя отослан в соседний дом, где, как я на-
деялся, он будет в безопасности.
Что вооружило ее руку? любовь? ревность? ране-
ное самолюбие? возможно, еще и политика. То,
что 1.5г. еврей, имело для нее значение: поражая
его, она в каком-то смысле поражала Израиль. На-
нося ему удар, она надеялась устроить скандал, ко-
торый очернил бы всю еврейскую диаспору. В ее
героической решительности было что-то театраль-
ное — а к миру театра она по-прежнему принад—
лежала, даже после того как добровольно поки-
нула его‘в. Какой героине она подражала, может
быть, бессознательно? Будучи и сама героиней
драмы, она, тем не менее, могла действовать лишь
по чьему-то образцу — даже не воображая себя
Юдифью, или Жанной д’Арк, или Шарлоттой Кор-
де, она была способна вести себя лишь подобно од-
18 Элизабет Тулемон была танцовщицей, выступала
под именем Кариатида, но, выйдя замуж, остави-
ла сцену.

ной из этих львиц, ибо к их семейству принадле-
жала по своей натуре. Одного ее характера было
достаточно, чтобы создать трагедию; она отнюдь
не играла, она жила; она не имитировала душев-
ные переживания, она импровизировала — каждое
ее слово, каждый жест, все ее манеры были точно
выверены, но при этом проявлялись спонтанно;
ей не нужно было заучивать роль. Предрасполо-
женность к душевным расстройствам, еще уси-
ленная проблемами, свойственными ее возрасту,
ее религиозность и ее истерия, — все это углубляло
ее патетический настрой, делало ее безрассудной;
без сомнения, в замышленном ею преступлении
она смутно ощущала возможность уйти со сцены
красиво, на пике славы, что очень много для нее
значило как для женщины и для прирожденной
кокетки,— и в то же время ее величайшая привя-
занность к отцу Ы. вызывала у нее стремление уди-
вить его, навеки запечатлев в его душе возвышен-
ность своей натуры и низость моей.
Четыре часа. Она вернулась, озаренная все тем же
зловещим светом, охваченная еще большей свире-
постью, только возросшей из-за неудачи, особен-
но озлобленная на меня, поскольку подозревала
меня в том, что я предупредил ее жертву об опас-
ности. В самом деле, так и было, но я едва успел:
если бы она явилась раньше на несколько минут,
то застала бы „1.5г. без всякой защиты в его ком-
нате, а если бы на несколько секунд, то столкну-
лась бы с ним на пороге отеля. Однако, упустив
главную добычу, она тут же принялась искать себе
Другую и нашла. Могучий напор ее одержимости,
ее метания по всему дому, напоминавшие беско-
нечное хождение туда-сюда запертого в клетку
129

130
хищника, но явно подчиненные некой беспощад-
ной логике, вызывали у меня нарастающий ужас.
Она перевернула вверх дном весь наш особняк,
обошла все комнаты соседнего меблированно-
го дома и там наконец обнаружила мой тайник
(я не ожидал, что она зайдет так далеко, мне ка-
залось, что уж там-то мое сокровище вне ее дося-
гаемости — я не просто отнес его в соседней дом,
но спрятал в шкаф, укрыв шалью), после чего, схва-
тив портрет «Прелата», стала наносить ему удары
ножом: сначала выколола ему глаза, затем вон-
зила клинок в рот и исполосовала все лицо, а по-
том и все тело. Буквально за минуту портрет был
уничтожен полностью — остались ОДНИ лохмотья.
Однако это не заставило ее отказаться от перво-
начального намерения убить также и автора. Каз-
ни, проведенной над эффигиейю, над «Образом»,
даже столь уникальным и драгоценным, каким
он был для меня, оказалось недостаточно, что-
бы усмирить ее гнев. Затем она заперлась у себя —
скорее всего, без света,— чтобы, дождавшись под-
ходящего момента, вновь отправиться на охоту
за человеком.
Через какое-то время раздался телефонный
звонок. Мы с ней столкнулись как раз у аппара-
та и, поскольку я первым успел схватить трубку
и услышал голос 1.5г., то так и застыл, не в силах
произнести ни слова. Что я мог бы сказать ему,
что не разъярило бы его палача еще больше? Видя
мое молчание и замечая, как меняется мое лицо,
за которым она наблюдала с недобрым, присталь-
ным вниманием, она догадалась, что звонивший
19 В средневековой Европе существовал обычай пуб—
личной казни эффигии (изображения) преступ-
ника, в том случае, если ему удавалось скрыться
от правосудия.

был как раз тот, кто сейчас занимал все ее помыс-
лы, — И, выхватив трубку у меня из рук, принялась
осыпать его угрозами и проклятьями.
В пять часов прибыл отец Ы. Элиза долго отказы-
валась его принять, но он оказался более упорным,
чем она, и, приоткрыв ее дверь под каким-то на-
думанным предлогом, проскользнул внутрь. Чуть
позже он явился ко мне в мастерскую, весь в белом,
и взял с меня торжественное обещание — не пода-
вать 1.51. никаких вестей о себе и никогда боль-
ше его не видеть. Такой ценой он надеялся раз-
оружить Элизу.
Сцена между Ней и отцом М:
— Нет, отец мой, я не буду молиться. Отныне
никто больше не имеет никакой власти надо
мной, даже вы. Только моя Идея.
Он берет ее левую руку (правая занята) и мягко
побуждает опуститься на колени. Но она реши-
тельно сопротивляется.
— Вот уже два месяца,— говорит она,— Бог го-
товит меня к этому. Мало-помалу Он отделя-
ет меня от всего — и очищает. Сегодня утром
я была в двух шагах от того, чтобы стать свя-
той. И сегодня вечером я собираюсь убить —
я обязательно убью кого-то. Стало быть, это
и было суждено мне Богом. Эту участь Он уго-
товил мне,— и она назвала себя, но не настоя-
щим именем, а театральным псевдонимом.
— Повторяйте за мной: «Отче наш, иже еси на не-
беси.. .»
131

132
— Нет, я не могу, я больше не могу, теперь я на это
не способна. Я больше не достойна называть
его «Отче», да я этого И не хочу. Меня поражает,
насколько Он суров со мной! Разве Он любит
меня, если решил моими руками сотворить
ужасное злодеяние — хотя и знал, что не смо-
жет любить меня после этого? Если Он заста-
вил меня решиться на такое, значит, не лю-
бил меня с самого начала. Мне скажут, может
быть, что Он выбрал меня именно по причи-
не моей решительности, и что вся моя нена-
висть — лишь зло во имя блага, лишь инстру-
мент Справедливости; что, повинуясь Его воле,
я использую свою ненависть к Злу как орудие
для его искоренения,— но нет, я ведь прекрас-
но сознаю, что ненавижу слишком сильно, что-
бы помнить о Боге и его промысле, частью ко-
торого и является моя ненависть. Хуже того,
я ненавижу так, что не хочу Ему уступить даже
малой толики своей ненависти — я хочу всю ее
оставить при себе. Слышите? Я не хочу ее ни-
кому отдавать — она вся моя! И как Ему после
этого меня любить? Я сама — воплощенная не-
нависть. Больше нет никакой разницы между
нею и мной. Моя ненависть и я — мы вместе на-
всегда. Я обречена.
Успокойтесь, дочь моя,— если позволитель-
но призывать к Покою столь близко от Бури,
не нанося тем самым оскорбления и тому,
и другой, — напротив, я готов поклясться,
что никогда прежде вы не были ближе к Богу,
который и сам называл себя Богом отмщения;
что никогда Он не любил вас больше, чем сей-
час; что никогда вы не были более чисты, и ни-
когда не были в большей степени Ему подоб-
ны. Вы, конечно же, не хотели и ни в коей мере

не заслуживаете всего того, что происходит во-
круг и внутри вас, — точно так же как Он не хо-
чет Зла. Если бы Он единственный был за него
в ответе — он был бы Богом Преисподней.
Но, отец мой, ведь вы сами, видя, как я сжи-
маю этот нож, ставший отныне частью меня,
неотделимый от моей правой руки,— вы же
меня презираете, я внушаю вам ужас!
Внушаете мне ужас? Презираю вас? Нет, вы,
без всякого сомнения, хотели сказать, что
за всю свою жизнь священника, уже достаточ-
но долгую и обогащенную немалым опытом,
я не имел возможности восхищаться кем-то, бу-
дучи так близко к нему, как сейчас к вам — я ни-
когда не оказывался лицом к лицу с существом,
которое Бог внезапно вознес в такое одино-
чество, на вершину столь обрывистую, недо-
сягаемую, стылую и бесплодную, где оно од-
новременно лишено и преисполнено столь же
непроглядной тьмы, сколь и ослепительного
света, в непрерывной борьбе с обстоятельства-
ми самыми необычными, самыми серьезными,
самыми трагическими! Знаете ли вы, дитя мое,
что вы, напротив, позволили мне увидеть осо-
бого рода величие, о котором я без вас не мог
даже подозревать? Поэтому вы легко може-
те представить степень моей признательнос-
ти по отношению к вам, открывающей мне
всю широту человеческого сердца... Но теперь,
когда мы друг друга понимаем,— помолитесь
вместе со мной. Взгляните на меня — я прекло-
няю колени перед вашей душой. Не оставляй-
те меня коленопреклоненным в одиночестве.
Нет.
Мое дитя, дочь моя, теперь, когда вы меня зна-
ете и я знаю вас, взгляните на меня — не перед
133

134
Богом я стою сейчас на коленях, не Бога сей-
час молю. Обратите ко мне свое лицо, и вы
увидите, что я склоняюсь перед вашей болью,
перед вашим страданием я падаю ниц — вам
я молюсь, только вам. Неужели вы не сжали-
тесь надо мной и над Богом, который, прекло-
няя колени вместе со мной, точно так же молит
вас? Дитя мое, подумайте о том, сколь ценна
и весома эта минута на весах Времени. Не слы-
шите ли вы молитву Бога, обращенную к вам
вместе с молитвой вашего бедного Отца, — ибо
воистину порой, как говорят, один раз в жизни
каждого человека бывает так, что Бог молит
нас, так, как сами мы столько раз молили Его.
Не оставляйте Его надолго в ожидании, изны-
вающего от беспокойства, от неуверенности,
от тревоги, в состоянии столь уязвимом, столь
неподобающем, столь немыслимом, что оно
заставило бы меня краснеть за Него, если бы
вы сейчас не находились на такой высоте, где
исключительно от вас зависят мир и покой
на Небесах и на Земле.
Я уже не я; то, что от меня осталось,— лишь
пламя; я исключительна только в том смысле,
что исключена: вот уже скоро два часа, как я
отрезана от Древа Живых, словно проклятая
и засохшая ветвь, ОТДелена от всего. Вот по-
чему, как я уже пыталась недавно объяснить,
сегодня утром я, возможно, была святой, сего-
дня вечером я почти преступница, — а по сути
это одно и то же. Святой точно так же, как пре—
ступник, отделен от всего остального, просто
природа этого отделения иная. Что до меня,
я больше не являюсь ни частью духовного ми-
роустройства, ни частью Церкви, ни частью че-
ловечества, ни частью Природы, ни даже час-

тью самой себя,— ничем, поскольку обречена
исполнить адскую, гнусную, но необходимую
миссию, которой я не хотела, которую я не вы-
бирала, которая была навязана мне, - потому
что от меня больше не зависит, исполнить ее
или нет — хочу я того или нет, все уже решено
за меня. Но в одном я уверена — я от нее уже
не отступлюсь. Нужно, чтобы я одна сделала
то, что только я одна и могу сделать. Долг? Нет,
это не долг, это хуже, или лучше, я не знаю, 135
но в любом случае это больше, чем долг: что-то
во мне неустанно требует этого от меня, по-
стоянно, настойчиво, каждую секунду — это
звучит как приказ, повторяющийся и беза-
пелляционный. Вы теряете время, отец мой,
надеясь меня переубедить, и вы также за-
ставляете Правосудие терять время. Впрочем,
я вас почти не слышу. Я одна, где-то далеко,
на краю света, невероятно далеко даже от тех
слов, что произношу я сама, в полном одино-
честве, наедине со своей единственной Иде-
ей! О, безымянное Одиночество! Я даже едва
вижу вас. Я вижу лишь его, кого я стремлюсь,
кого я должна, кого я поклялась вместе с собой
вычеркнуть из списка живущих, — ибо я сама
уже мертва. Лишь моя Идея живет во мне. Ах!
вы меня не знаете! Или не хотите меня боль-
ше знать? такой, какой видите сейчас — словно
впервые; такой, какой я смогла стать, полнос-
тью завершив себя; такой, какой меня сде-
лали месье Годо и Зло; какой он меня видел
или предполагал, и в итоге побудил стать.
В половине седьмого отец М, в надежде заста-
Вить Элизу выйти из комнаты, из ее заколдован-

136
ного круга, и заодно освободить ее правую руку,
по-прежнему занятую ножом, который она не хо-
тела выпускать (не стоило ли ему начать именно
с этого развенчание ее навязчивой идеи?),— про—
шептал мне: «Умираю от жажды!» — и попросил
глоток чая. Элиза, сначала едва ли не оскорблен—
ная этой просьбой — как можно было думать о чае
в такой момент! — мало-помалу смягчилась, при-
знав, что и ей стоило бы подумать о чем-то еще, по-
мимо своего замысла. Когда она встала из-за сто-
ла, чтобы принести спиртное, а заодно и лампу,
отец М. быстро схватил нож, который она оставила
на столе, и быстро спрятал его под свою салфетку.
Семь часов. Отец М. ушел, забрав с собой ору-
жие,— готов поклясться, чтобы когда-нибудь про-
демонстрировать его той, которая, конечно же,
без чудотворного вмешательства своего духовно-
го отца пустила бы его в ход, и, возможно, угово-
рить ее пожертвовать этот нож в церковь, как при-
ношение по обету.
Жан В., со своей стороны, пригласил нас поужи-
нать на террасе, с которой открывался умиротво-
ряющий вид на базилику Сакре-Кёр, иллюминиро-
ванную по случаю близящегося 14 июля,— отчего
наши взгляды и сердца просветлели.
За десертом он заговорил об апостоле Иоанне.
В его Евангелии и его Послании, объяснил Жан В.,
мир сверхъестественный и мир человеческий су-
ществуют параллельно и дополняют друг друга,
в них правит милосердие, Любовь под знаком Агн-
ца. В Апокалипсисе же автор вспоминает — и за-
ставляет вспомнить читателей — прозвище «Сыны
Громовы», которое дал Иисус ему и его брату Иако-
ву за то, что они хотели обрушить Огонь Небесный
на Самарию; здесь, напротив, одновременно пред-
ставлено то, что происходит в реальности и в моз-

гу пророка, и божественный мир полностью за-
слоняет человеческий — отсюда эти масштабные
видения ужасных катастроф, мира огня, где пра-
вит Гнев под знаком Меча и Льва, которые состав-
ляют свиту Агнца, но на сей раз Агнца Карающего,
ставшего душой и символом Правосудия.
При этих словах Элиза вздрогнула; отблеск
пламени или, может быть, слеза промелькнули
в ее взгляде; она принялась утверждать, что отка-
залась от Евангелия ради Апокалипсиса: «Вот та
религия, которой я принадлежу!» Затем мыс ней
долго разгЛЯДывали альбом с репродукциями фре-
сок Сен-Савена”.
Позже, когда мы прощались с нашими компаньо-
нами, я не смог удержаться от того, чтобы схватить
руку Жана В., который должен был вскоре увидеть-
ся с 1. За, и поднести ее к губам. Он понял; в его
глазах блеснули слезы. Словно бы для того, чтобы
ознаменовать этот жест, или же с каким-то другим,
более серьезным намерением, возможно, даже от-
части жестоким, он взял со стола старинное еги-
петское зеркало, которое всегда любил, и настоял
на том, чтобы я его забрал, после того как взгля-
нул в него на мое отражение.
Час ночи. Закрывая окно, я заметил, что большое
объявление «Сдаются апартаменты» исчезло, а его
место занимает картина, весь день, должно быть,
служившая мишенью для насмешек прохожих —
«Нимфы, плачущие над телом Адониса».
2о Сен-Савен — французское аббатство, прославивше-
еся хорошо сохранившимися фресками Х1—ХП вв.
Его называют «Романской Сикстинской капеллой».
137

138
0, эта разверстая рана на мертвенно-бледном
боку, столь восхитительном для меня и столь от-
вратительном для нее. Она и впрямь любит меня
до такой степени, что любовь оправдывает в ее
глазах подобную месть? Как я мог бы вынести еще
и это, едва пережив потерю того, кого люблю?
0, в своем гневе она была бы прекрасна, как нико-
гда прежде, увенчанная короной роскошных чер-
ных волос, напоминающих терновый куст, увитый
змеями. В ее ярости ощущалось нечто сакральное
и роковое, ставящее ее в один ряд с героинями ан-
тичных трагедий: Ананке и Немезида поочередно
воплощались в ней, отчего ее глаза то обреченно
тускнели, то угрожающе вспыхивали. Становясь
то Эринией, то Эвменидой, она внушала мне свя-
щенный ужас, но я должен был оставаться рядом
с ней; я знал, что отныне и навеки, днем и ночью
она моя постоянная спутница.
Когда мы остались одни, она медленно про-
изнесла: «Я больше не я; меня ведет нечто более
сильное, чем я, и неумолимое,— но вместе с тем я,
может быть, никогда не была более свободной —
меня вдруг словно разом освободили от всего:
от любви, от всяких забот, от моего дома, от тебя,
от меня, даже от Бога, хотя теперь я не сомневаюсь,
я уверена, что это „нечто более сильное, чем я“,—
тоже я, это моя чистая воля, не повседневная, а ге-
роическая, апофеоз моей жизни, „я“ во всей своей
полноте, каким оно может стать всего один раз —
на Фаворской горе или на Голгофе? — но я не ста-
ла оставаться там, я отказалась от этого света,
от моей предначертанной судьбы; я отторгла
свою лучшую часть, свою душу - из слабости ли?
из дружбы, из страха перед чьей-то жалостью? ты
уже смотришь на меня как на умершую, и я на са-
мом деле мертва. Только теперь я знаю, что такое

существовать и не существовать. Я от всего от-
реклась.
Ах, после того как спустишься вглубь себя,
словно в подземную кузницу Вулкана, и увидишь
себя циклопом. . .» — что она хотела этим сказать?
Она продолжала: «Три часа подряд я видела перед
собой одну-единственную точку внизу его живо-
та, которую наметила для удара. Ничто и никогда
не ощущалось мною настолько сильно, не было
более реальным. Сколько времени он оставался
в живых? врЯД ли я успела это заметить, но сей-
час он был уже мертв — голова запрокинута, рот
приоткрыт, последний застывший ВЗГЛЯД устрем-
лен на меня, словно пронзая меня в ответ. А потом
я не видела уже ничего, кроме его крови, залившей
все вокруг нас, всю Землю и Небо, его гигантско-
го бледного трупа и себя, такой же бледной, одних
в центре Мира; где был ты, я не знаю; я лишь слы-
шала, как ты плачешь, а отец М. молится».
Утром на рассвете она вслух разговаривала сама
с собой: «Может быть, сначала я ненавидела только
его, но вскоре стало ясно, что речь не о нем как та-
ковом; он перестал быть для меня обычным че-
ловеческим существом, индивидом, у которого
есть свое имя,— он представлял всю свою расу,
он был с ней един; и в конце концов уже не толь-
ко расу, но воплощенный в ней порок, который
я увидела под его личиной Монстра, когда раз-
рушила ее, исполняя возложенную на меня мис-
сию свыше, которую приняла, несмотря на всю
ее гнусность. Поистине, невозможно было ничем
отвлечь себя от нее, или уклониться какой угод-
139

140
но ценой; я была ее пленницей, но не без своей
собственной преступной воли — я хочу сказать,
мне было известно, что для свершения Правосу-
дия мне придется оказаться в столь тесной близос-
ти со Злом, что я не смогу остаться незапятнанной,
как если бы ненависть и пролитая кровь навсе-
гда исключат для меня в будущем любовь и покой,
окутав меня той особой атмосферой ужаса, кото-
рая ощущается в лице, руках, душе палача, во всем,
что так или иначе с ним соприкасается и его со-
провождает. Однако я подозревала о существова-
нии высшего указа, который ставит меня в исклю-
чительное положение, который Бог и я начертали
для меня вместе, и благодаря которому непости-
жимым образом нарушение мною Его закона дела-
ет меня более преданной Ему, чем неукоснитель-
ное соблюдение,— как если бы согласиться быть
ненавистной, презираемой ради своей любви было
подобно решению древних героев предать себя си-
лам зла ради победы того, что представлялось им
более важным, чем они сами; забота о чести увле-
кала лучших из них на подвиги, которые в глазах
заурЯДных людей не выглядели непростительны-
ми преступлениями лишь благодаря неизменной
отваге этих персонажей, их стремлению к совер-
шенству: они словно навсегда приговорили себя
к безукоризненной добродетели и разлучались
с возлюбленной лишь для того, чтобы еще более
страстно доказать, что к ней одной устремлены
все их помыслы. Загадка состояла в том, что мне
было неизвестно, какая из моих ошибок или избы-
точных черт моей натуры (эгоизм или храбрость,
оба одинаково безмерные) остановили на мне вни-
мание Предвечного, благодаря чему я удостои-
лась, наряду с этой мрачной миссией, которую Он
мне доверил, некоего союза с Ним — негласного,

нежного И ужасающего, столь почетного для меня
еще И тем, что Он обращался ко мне как к равной
в тот момент, когда указал мне взглядом на 1. За,
которого я должна была убить, — но откуда мне
было знать, что после этого не останется ничего
общего между Ним, единственным, кого я люби-
да, И мною?»
Что до меня, я весь день был уверен, что она испол-
нит свое намерение, что эта машина уже слишком
сильно раскручена, чтобы в итоге роковым обра-
зом не сделаться убийственной. Сначала это была
«Она», такая как есть, но возвышенная и неумо-
лимая — такими обычно изображают херувимов:
чудовищная крылатая полуженщина-полульвица
с человеческой головой и мощными руками. Были
ее любовь и ее самолюбие раненой Юноны —двой-
ное стрекало обид, которое ежеминутно вонзалось
в ее истерзанный бок, судорожно вздымающий-
ся от боли. Была, конечно же, ее навязчивая Идея,
придававшая сил ее руке, и без того обладающей
стальными мускулами, а теперь еще вооруженной
ножом, — идея, заключавшаяся в том, что, уничто-
жив бракованный экземпляр проклятой и прези-
раемой нации, она обезвредит и «яд», которым он
уже заразил меня и который через меня угрожал
передаться и ей, поработить ее. Опасность этого
отравляющего контакта, пусть даже и мгновен-
ного, сколь бы эфемерной она ни была, постоян-
но подхлестывала ее отвращение, негодование,
непримиримый гнев, заставляя преследовать но-
сителя скверны вплоть до полного его уничтоже-
ния — И, скорее всего, в какой-то момент для нее
полностью исчезла разница между]. Зс. и Сатаной,
тогда как себя она, возможно, видела в роли ново-
141

142
го архангела Михаила или новой святой Марты,
победительницы огнедышащего дракона или та-
раска”, чье бездыханное тело она попирает, сжи-
мая в руке меч.
— Да, собрать все силы и наконец покончить
с ним одним ударом, чтобы больше не ощущать
его присутствия рядом с тобой, так близко от меня,
и в тебе самом, скорее даже во мне, каждую мину-
ту, повсюду, назойливое, всепроникающее, угне-
тающее присутствие этого существа, которое
прокрадывается к нам, укореняется, вживается
и остается, пусть даже невидимое, пропитывая
собой всё вокруг. Все эти его уловки, ухищрения,
день и ночь опутывающие нас, как холодные щу-
пальца... У меня было четкое осознание, что убить
его позволено Богом, потому что в Его глазах это
справедливо, даже если это хуже, чем любая не-
справедливость, - недостаток любви; а в моих гла-
зах это лучшее, что можно сделать, идеальный по-
ступок, потому что совершить его меня побуждал
лишь страх перед нечистотой, мое стремление
очиститься.
Однако сейчас я не могу понять, что произо-
шло между мной и Богом, между отцом М. и Во-
гом,— может быть, нечто вроде чуда Молитвы.
И всё, что казалось необходимым, стало беспо-
лезным — моя миссия была отменена. Мне больше
не нужно было делать то, что еще совсем недав-
но было мне предначертано. Но не думай, буд-
то из-за того, что я не нанесла удар, я в глубине
21 В житии святой Марты есть эпизод, рассказываю-
щий о ее победе над тараском — огромным ящеро-
образным чудовищем, разновидностью дракона
(изображено на гербе города Тараскон).

души не считала и не считаю себя преступницей,
убийцей. Теперь я отмечена, заклеймена знаком
Убийства — я слишком далеко зашла на пути к нему,
чтобы, вернувшись, остаться прежней. Я так близ-
ка была к тому, чтобы нанести удар, так долго го-
товилась к тому, чтобы его нанести, что по сути
его нанесла; я полностью сыграла предписанную
мне роль — мне не хватало лишь его присутствия,
чтобы удар достиг цели. Этого совпадения во вре-
мени Провидение не допустило; но если бы он
или я хоть немного поторопились или помедли-
ли — всё могло бы сложиться иначе. Однако в том
смысле, в каком это зависело от меня — я, конечно,
его убила; причем не только мысленно, не только
в своем воображении: хотя я не смогла уничто-
жить его во плоти, я уничтожила его двойника,
можно сказать, его душу, и мне кажется, он по-
чувствовал, как по его спине пробегает холодок,
когда я крест-накрест располосовала ножом твой
портрет — может быть, эта внезапная дрожь впер-
вые побудила этого слизняка задуматься о том,
чтобы стать мужчиной.
Ах, если бы она его только убила — но она его оси-
ротила. Она уничтожила то, что он, возможно,
предпочел бы сохранить ценою своей жизни —
«Прелата», которого он называл своим единст-
венным другом, его гордость, его шедевр, который
также был и моим портретом — предугаданным,
пророческим. Хотя и не желая того, она остави-
ла его в живых — но что толку, если единствен-
ным смыслом жизни было для него его любимое
творение, юношеская мечта, поверенная холсту,
для того чтобы она воссияла над жизнью и смер-
тью, и даже после смерти автора сохраняла свой
143

144
магический свет, присущий лишь ему и мне — свет
нашей дружбы, нашей любви, нашего общего, во-
веки неотчуждаемого достояния.
На следующий день она оставалась все так же
одержима своим мрачным замыслом. Я пытался
читать ей вслух Евангелие, чтобы успокоить, что-
бы вновь обратить ее к Любви, но стих «лучше нам,
чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы
весь народ погиб»22 лишь усугубил ее отчаяние.
Вечером, когда мы прогуливались по Елисейским
полям, она внезапно остановила меня и сказала:
«Ты хоть понимаешь, какой опасности мы все чу-
дом избежали? Если бы я сделала то, что соби-
ралась сделать, сейчас я была бы в тюрьме, 1. Бг.
мертв, ты обесчещен и одинок. Но что же этому
помешало? и кто тебе сказал, что я больше не хочу
осуществить свое намерение? Моя ненависть,
без сомнения, не умерла. Я все еще предпочитаю
ее моей жизни». В ее ровном голосе было больше
искреннего сожаления, чем ощущения триум-
фа из-за того, что удалось избежать наихудшего;
лишь собственное слабоволие ее угнетало, и даже
вид Елисейских полей не служил ей утешением
за то, что она сумела избежать и ужасов тюрем-
ного заключения, и вечных мук Геенны. «Убий-
ца, оружие и жертва,— вздохнула она,— избра-
ны, чтобы остаться в вечности; и вот в последний
момент оружие не срабатывает, жертва усколь-
зает, лишь убийца не сдается. Моя жизнь про-
пала».
22 Иоанн 11:50.

Подобно Элизе, хотя и по совершенно другим при-
чинам, я еще дышу, но едва ли живу. Есть силы,
которые нельзя высвобождать безнаказанно —
их необузданное неистовство способно всё раз-
рушить. Теперь я знаю, что такое страсть со всеми
ее последствиями, всеобъемлющая, как Религия;
я понимаю, что отныне больше не узнаю никого,
ни Бога, ни самого себя, за исключением одного-
единственного лица — лица моего Рока.
Но Рок пока не произнес последнего слова —
почему?
Я говорю себе, что, может быть, дело в моей
матери, которая вмешалась в самый напряжен-
ный момент — разве не к ней я обратился, возложив
на нее последнюю надежду? И ее роль в этой драме,
в поединке с Элизой, разве не объясняет установ-
ленный между ними, после этого конфликта, не-
кий неизвестный мне пакт, сговор — вплоть до того
что обе они проявили наивысшую мудрость, при-
мирившись ради меня друг с другом и тем самым
вновь обретя место в сердце Бога.
Вначале Элиза признавала наши отношения с .1. За,
даже в какой-то степени в них участвовала, но его
враги, а также мои друзья, скандализированные
этой связью, принялись убеждать ее в том, что .1. Бг.
вошел в мою жизнь лишь для того, чтобы разлу-
чить ее со мной и привести меня к позору, а затем
И к смерти. Не веря этому в полной мере, Элиза
в результате этих подстрекательств, столь искус-
но отмеренных, иносказательных, туманных, но
постепенно становившихся все более частыми,
И своего антисемитизма, усугублявшего ревность,
в конце концов поддалась на анонимный демарш,
особенно настойчивый и уже без всяких околич-
145

146
ностей, — но именно она, убив .1. 5С. ради того, что—
бы помешать ему нас разлучить, а затем обесчес-
тить и погубить меня (если бы не те несколько
мнут, что позволили ее жертве ускользнуть), — за-
ставила бы нас, всех троих, навеки остаться запят-
нанными грязью и кровью.
Этот замысел, гнусный с моей точки зрения, все
еще оставался возвышенным для нее, полагавшей
себя моим ангелом-хранителем. Обстоятельст-
ва возвели ее в ранг святой, в то время как я ис-
пил до дна горькую чашу постыдного скандала.
Страшно подумать, какую роль пришлось бы мне
играть на публике, если бы роковой удар все же
был нанесен! Я всё вынес, не дрогнув, и чувст-
во опасности было не столь мимолетным, что-
бы не позволить мне испытать в полной мере всю
ее серьезность и неотвратимость. Я сумел отвес-
ти ее, и она немного ОТДалилась; но что осталось
со мной — это подробности, последовательность
и живописность событий, их драматическая ло-
гика и красота, не оставляющие сомнений в при-
сутствии «Сверхъестественного», в его вмеша-
тельстве и иногда — в его временном отсутствии,
не менее заметном, сходном с некой вселенской за—
брошенностью, когда словно выпадаешь из всего
остального мира; но и в том и в другом случае не-
льзя не признать существование неких скрытых
Сил, к которым нельзя обратиться без того, что-
бы не вызвать катастрофу или, напротив, не ощу-
тить благотворного воздействия их помощи. И вот
на протяжении всего этого долгого мучительного
дня передо мной возникали странные образы дья-
вольских или ангельских созданий, враждебных
или благосклонных, которые сражались между со-

бой или застывали в неподвижности, словно звез-
ды на небе или изображения на расписном куполе.
Подобно страдающему от раны, я привыкал к ощу-
щению плотной повязки, как бы отделяющей меня
от остального мира; я был уверен, что Жан В. встре-
тился с .1. Зг. вчера вечером и убедил его в моей
всецелой преданности, их молчание убаюкивало
меня, как вдруг я узнал, что их встреча не состоя-
лась — и с этого момента я разрывался между двумя
мучительными пытками: я не мог ни на секунду
покинуть ту, что желала его смерти, и в то же вре-
мя терзался оттого, что не только не могу его уви-
деть, но ничего о нем не знаю, так же как и он ни-
чего не знает обо мне. Оказавшись перед выбором:
подставить его под удар ножа Элизы или отказать-
ся от своего обета увидеть его любой ценой, я за-
ключил сам с собой ужасную сделку: отказаться
от него, чтобы его спасти. Но что об этом педума-
ет он, в глубоком смятении из-за того, что выбро-
шен из моей жизни без всяких объяснений, по-
сле того как по моей вине в течение только одного
дня, всего за несколько часов, претерпел столько
злоключений? Под угрозой оказались и сама его
жизнь, и спокойствие его семьи. Разоблаченный,
опозоренный перед своими домашними и соседя-
ми, в своем убежище, куда Элиза принесла хаос
и раздор,— как он объяснял себе мое отсутствие,
мое молчание, мое внезапное исчезновение, ко-
торое наверняка считал предательством, и гибель
своего шедевра, в которой я был виноват? Нет, ни-
когда я не чувствовал себя связанным с другим
существом более прочными, более священными
узами, и в то же время отделенным от него более
нерушимыми, сакральными запретами — как буд-
147

148
то всё, что было сделано ради того, чтобы нас раЗЪ-
единить, нас соединяло. Сейчас, когда я остался
в одиночестве, мое страдание доходило до парок-
сизма; если религия сугубо духовна, то я был, на-
против, только плотью.
Когда я обращал свои мольбы, по сути, к Церк-
ви Зла, которую создала Элиза для .1. Зг. и меня,
Церковь мне отвечала: «Элиза защищала свое пра-
во, и делала это с помощью неусыпного бодрст-
вования, правильности и настойчивости своих
действий; этот человек и вы виновны перед ней.
Пусть теперь она заставит вас обоих страдать —
это справедливо».
Я: Но ущерб, нанесенный ему, не имеет отно-
шения к его вине; творение его рук погибло,
так же как, возможно, и его будущее; это я его
соблазнил, во всей этой истории лишь один ви-
новник — я. По крайней мере, я должен изви-
ниться перед ним, объясниться.
Церковь: Нет, вы обещали, вы поклялись, что
больше никогда и ничем не напомните этому
человеку о своем существовании. И, без со-
мнения, что-то нужно было принести в жерт-
ву вместо него, чтобы не погиб он сам. Погиб-
ла вещь, которая была связана с ним и с вами
самыми сокровенными узами — Бог не мог
ошибиться, он сделал правильный выбор, до-
вольствовавшись лишь уничтожением вашего
портрета, написанного этим человеком, столь
великолепного, в надежде, что вы оба, в свою
очередь, окажетесь достаточно щедры для того,
чтобы не торговаться с ним и немедленно от-
казаться друг от друга; довольно с вас того,
.что «Творец» остался в живых и теперь, хвала
Всевышнему, сможет найти себе других моде-
лей, кроме вас.

Я: Разумеется, я никогда больше его не увижу,
но неужели я не могу написать ему хоть сло-
во? Принуждать кого-либо перейти от столь
полной близости к абсолютному отлучению
представляется мне бесполезной жестокостью,
даже мысль о которой я с трудом могу вынести.
Церковь: Какая разница, вынесете вы или нет:
он - само событие, вы — мысль о нем; уже дав-
но нет и речи о вас, о том, чтобы опекать вас
обоих; если бы события развивались своим че-
редом, без всякого вмешательства, вы были бы
обесчещены, Элиза — в тюрьме, а]. Бг. уже пред-
стал бы перед Всевышним; по сути, вам при-
шлось бы расплачиваться кровью 1. За, несчас-
тьем Элизы и собственной честью.
Я: Но это бессмысленно: поскольку в глубине
души я все равно никогда не откажусь от .1. За,
разве имеет значение, что я не буду ему писать
и видеться с ним? Какая вам разница, если
я ему напишу?
Церковь: Есть вещи поважнее истины. 1. Бг. дол-
жен поверить, что между вами все кончено.
От вас требуется лишь лгать.
Я: Однако он будет заблуждаться...
Церковь: Вот и хорошо.
Я: Но заблуждение по поводу меня вскоре превра-
тится в заблуждение по поводу всего и вся. Он
больше не будет «верить» ни во что и ни в кого,
если усомнится во мне, —даже в Бога, и это все-
ленское сомнение ввергнет его в отчаяние.
Церковь: Вы беспокоитесь о слишком многих ве-
щах. Когда речь идет только о вас, нет смысла
говорить о «вселенском заблуждении». Если
.1. Зг. не будет верить ни во что и ни в кого, он,
возможно, будет не так уж неправ; и если вы
этого заслужите своим молчанием и отречени-
149

150
ем, то на его пути к отчаянию, будем надеять-
ся, ему встретится кто-то, кто с успехом вас за-
менит — я подразумеваю под этим единственно
«Верного», кем, по сути является сама Истина.
Итак, Элиза и Церковь полностью согласны друг
с другом; они ответили мне, одна — неумолимая,
другая — безжалостная: пусть он умрет, одинокий,
лишенный своего шедевра, презираемый своими
близкими, разлученный со мной, единственным
человеком, на которого он рассчитывал, не получив
ни единого намека на то, где я скрываюсь, не имея
возможности узнать, что если для него всё потеря-
но и ничего уже нельзя изменить, то и для меня все
будет точно так же — ради него я добровольно избе-
ру себе ту же участь и буду верен ей всегда: моей
обителью станет ад, если уж меня туда так настой-
чиво толкают и если именно так нужно называть
бедное сердце человеческое; столь презренный, ка-
ков я есть, даже отделенный от Бога, моего Созда-
теля, я буду верен Его образу на протяжении всей
вечности, даже вопреки Ему — и тем паче, что я был
рожден еще более слабым, чем сейчас, я не отка-
жусь от своего величия во имя Его славы.
Однако я не должен быть неблагодарным. В самом
деле, к кому я обратился в самый трудный момент
всей этой истории, кто согласился переступить
наш порог в тот самый момент, когда наш дом гро-
зил обрушиться, погребя нас под обломками? Ни-
кто, кроме Церкви в лице отца М. Все от нас раз-
бежались, все попрятались. Вокруг себя я слышал
сплошные извинения. Он один пришел, не убояв-
шись ни грязи, ни крови, которые могли запятнать

его облачение — весь в белом, он вошел в мой каби-
нет. Хотя ситуация, скорее всего, его шокировала,
он вел себя как обычно и ушел от нас не раньше,
чем убедился, что опасность миновала. Настоя-
щий пастырь.
Порой я спрашиваю себя, не оттого ли я враж-
дебно отзывался о той или иной Любви, что она
требовала от меня отречься от прежней? Моя по-
следняя книга столь странным образом вплелась
в перипетии моих бедствий — подобно нити, впле-
тающейся в гобелен на ткацком станке. В тот вечер,
который я провел вне дома, я получил авторские
экземпляры «О моем падении», а когда вернулся
с презентации, разразилась буря. Как будто кни-
га мне отомстила.
К счастью, у меня остается долг перед Элизой, пре-
вратившейся по моей вине в собственную тень. Ее
голос и впрямь изменился? Во всяком случае, мне
он слышится уже не таким, как раньше, да и рав-
новесие между ее взглядом и ее глазами нарушено.
Ничто больше не вызывает у нее прежней одержи-
мости, она больше не переходит от мрачной безна-
дежности к лихорадочной решимости. То, что мне
удалось ее успокоить, успокаивает и меня самого;
усилия, которые я должен предпринимать, чтобы
вырвать ее из когтей безумия и вернуть к повсе-
дневной жизни, играют для меня роль мудрости;
иногда мне кажется, что я бросаю вызов самому
себе — и происходит чудо: словно появляется ан-
гел и действует вместо меня там, где я бессилен.
И вдруг четырнадцатого июля, на представлении
в честь праздника на площади Этуаль, при виде
151

152
рыцарей с обнаженными сверкающими мечами,
на скачущих галопом и пронзительно ржущих ло-
шадях, Элиза восклицает так громко, что толпа со-
бравшихся оборачивается к нам:
— Меч — что может быть прекраснее, горделивее
и надежнее! О, зачем ты меня обезоружил?
О боже мой, ты украл у меня победу!
Былая одержимость возвращается к ней, и она про-
должает: «Больше ничто для меня ничего не зна-
чит, ничего не стоит, кроме моей Идеи. И ты, и я
сама перед ней словно меркнем, исчезаем; больше
не существует ни тебя, ни меня, ничего — только
она, прямая, обнаженная, с оружием в руке, внутри
меня. Обо мне больше нет и речи. Осталась толь-
ко она? Нет, я еще существую, но освобожденная
от всякой лжи, во всей своей первозданной наготе».
Вернувшись домой, она прошептала: «Я пересту-
пила границы сада» — это было похоже на отзвук
эха произнесенных накануне слов «Я переступи-
ла границы разума». Затем продолжала: «И цве-
ты, и деревья, и птицы — для меня все они теперь
совсем не такие, как раньше; я как будто прошла
через смерть и побывала в преисподней, и теперь
не могу смотреть на природу прежними глазами:
меня удивляет существование всех этих предме-
тов: я больше их не узнаю, но в то же время не могу
полностью забыть — они как галлюцинации, ко-
торые, даже исчезая из поля моего зрения, про-
должают преследовать меня и мешают увидеть
что-то другое.
Всё как будто уменьшилось, кроме меня.
Я была так великолепна, так возвышенна, так
одинока.

Ах! ты позволил мне сбежать через окно!
Я словно парила на крыльях — что-то удержива-
до меня в воздухе! Я больше не касалась земли.
Подобно сомнамбуле, я не оступалась, и, очевид-
но, благородство моей миссии было столь вели-
ко, что подчинило себе окружающих: прохожие
с готовностью уступали мне дорогу, а консьерж-
ка в доме 1. Бг. коснулась моей руки с таким бла-
гоговением, словно это была священная релик-
вия. Шофер, который привез меня туда, не стал
уезжать, а дождался, пока я выйду, и снова усадил
меня в машину, с почтением, словно королевскую
особу.
Такое чувство, что я отделена, оторвана от все-
го человечества. Ты не можешь знать, что озна-
чает быть одинокой до такой степени, блуЖДать
на таком расстоянии от остальных — как метеор,
отколовшийся от небесного тела. Какое-то время
мне казалось, что в убийстве есть та ценная черта,
что оно неотменимо. Словно озаренная красными
и золотыми сполохами, я шла во тьме — и вот те-
перь я могу освещать себе путь лишь сожалением
о той пурпурной мантии, которую с меня сорвали
мне вопреки. На один день, на одну ночь, опьянив-
шись запахом крови, я поверила, что только один
мой поступок — нанесенный мною удар — спосо-
бен в один миг преобразить и мою, и твою жизнь.
Но когда я сказала отцу М, что само Зло яви-
лось мне в облике 1. За, что само Зло я избрала ми-
шенью для удара, он мне ответил: «Вы бы прос-
то еще один раз поразили Змея из книги Бытия,
но возмездие стало бы преследовать вас по пятам —
Смерть в первую очередь настигает тех, кто ее
сеет». Кроме того, изрезав этот портрет, я почувст-
вовала, что поразила его сильнее, чем если бы
вонзила нож в его тело. Это была ваша тайна, ваш
153

154
Демон, общий для вас двоих и особенный для каж-
дого в отдельности — и это его я уничтожила. Это
был тлетворный мираж, порожденный отблеском
адского пламени, упавшим между вами и связав-
шим вас друг с другом; это было лицо вашего Рока,
цвета серы — и я уничтожила его собственной ру-
кой. Жан Р. был прав, утверждая, что «Прелата»
стоило бы арестовать — «заключить» его в раму,
чтобы исходящая от него зараза не распростра-
нилась по всему дому и за его пределы; что каж-
дый из наших визитеров уже унес частицы этой
«серы» на своих руках, на одежде, на лице, в гла-
зах. И вот я одним ударом разрушила этот источ-
ник скверны и развеяла его прах на все четыре
стороны. Я слишком хорошо ощущала это злое
колдовство, угнездившееся у самой моей двери,
чье-то непонятное, но живое и действующее при-
сутствие, днем и ночью, в тебе и против тебя —
и против меня. Теперь Дьявол отсюда изгнан. Те-
перь ты знаешь, на что я способна, пусть и «они»
об этом узнают — моим призванием стало убийст-
во. Никто из них больше не посмеет к тебе при-
близиться. Я здесь для того, чтобы охранять тебя,
бессменно стоя у дверей твоего одиночества с ме-
чом в руке». За этим следует резкая перемена — она
впадает в оцепенение, одновременно с лихора-
дочным упорством ища мой взгляд. «Когда я го-
ворю с тобой,— произносит она,— это все равно,
что говорить с собой. Кто ты? Глубины твоей души
для меня закрыты. Я вспоминаю свою тревогу
вскоре после нашей свадьбы, десять лет назад, ко-
гда ты читал «Отцеубийцу»23: ты осмелился пуб-
лично обвинять свою мать в поступках, о которых
она, возможно, даже и не помышляла. Что на тебя
23 Книга Марселя Жуандо «Мнимый отцеубийца»
(1930).

нашло? Что ты такое сочинил? Не свое ли истин-
ное лицо ты ей приписал — или изготовил для нее
ужасную маску? С тобой никогда не знаешь ни-
чего наверняка. Ты смотришь на людей с такого
близкого расстояния, с такой бестактностью, та-
кой развязностью, такой заносчивостью - и в то же
время с такой теплотой, с таким пристальным вни-
манием, что человек поневоле очаровывается то-
бой, словно твое терпение превращается в некую
отрешенную рассеянность: он больше не видит
тебя, больше не видит себя — я хочу сказать, он
перестает следить за собой со стороны и полага-
ет себя свободным, не окруженным свидетелями,
отчего полностью раскрывается, позволяя себя
увидеть без всяких покровов,— и тогда ты неза-
метно, не подавая вида, прокрадываешься в его
душу и погружаешься в нее до самого дна, до са-
мых границ личности того человека, за которым
наблюдаешь. И что же, разве ты довольствуешься
этим? Нет, ты не довольствуешься этим до кон-
ца — тебе нужно увидеть, как они действуют, и по-
сле твоих дьявольских маневров (при этих словах
я вздрогнул) — кто знает, остаются ли они теми,
кем продолжают себя считать, или становятся
теми, в кого ты их превратил? Кто мы — твои пер-
сонажи или твои модели? Не заменяешь ли ты тай-
ным, обманным путем нечто внутри нас, потянув
в последнюю минуту за какую-то секретную ни-
точку, которую знаешь ты один, чтобы продол-
жить игру в нужном тебе направлении? Кто знает,
не вмешаешься ли ты и в меня, извращенный, ин-
фернальный человек, чтобы изменить мою волю?
Не проникнешь ли ты сквозь какую-то неизвест-
ную мне брешь в мою личность, чтобы переделать
ее внутренний механизм? В конце концов, кто по-
ручится, что мои действия, которые, как мне пред-
155

156
ставляется, я совершаю по своей воле, — на самом
деле не внушены тобой? Что это всего лишь образ,
созданный тобой во мне — образ, который возник
благодаря пережитой мною трагедии, виновни-
ком которой был ты сам? И эту роль ты сочинил
для меня во всех подробностях, вплоть до мельчай-
ших жестов и незначительных реплик?»
Элиза беспрестанно напоминает мне о своей сест-
ре и моих племянниках, которых она едва не опо-
зорила; теперь, по ее словам, ей хочется лишь
одного — хоть как-то загладить это, хотя и не при-
чиненное им зло.
Она называет меня «мой Торфу-Тиффож», как бы
не желая напрямую называть «мой Жиль де Рэ»
или «Синяя Борода»24 — тогда как именно она едва
не запятнала кровью своих рук.
И каждый вечер уходит к святым отцам чи-
тать... Апокалипсис! Я заметил, как бы вскользь,
что ей было бы полезнее перечитать поварен-
ную книгу. На самом деле я предпочел бы, чтобы
она перечитала Евангелие или «О подражании
Христу»25. Она гораздо больше нуждается в добро-
те, чем в жестокостях, а Апокалипсис — это насто-
ящая школа насилия.
В воскресенье после мессы отец К., которого
Элиза прежде так любила, собирал пожертвования
и, проходя мимо нас, взглянул на меня так, слов-
но перед ним вдруг оказался щит с головой Меду-
зы. Что-то узнал?..
24 Город Торфу и замок Тиффож входили во владения
маршала Жиля де Рэ (1404—1440), ставшего прото-
типом Синей Бороды.
25 Богословский трактат, авторство которого припи-
сывается Фоме Кемпийскому (1379-1471).

Элиза: «Религия делает всех более общительны-
ми, но только не меня. Моя религия - это Апока-
липсис. Как там объяснял это Жан В. ? божествен-
ный уровень заслоняет собой человеческий, и мозг
пылает, словно в огне». Затем она добавляет: «Моя
авантюра сделала меня еще более одинокой». Она
рассказывает, что с тех пор живет в состоянии при-
вычного ужаса, которое вызывает у нее ощуще-
ние, что на один миг она побывала на Страшном
Суде. «Тогда я поняла, что на того, кого Бог любит,
Он обрушивает свой гнев — и теперь я боюсь Его
любви; но вместе с тем я еще больше люблю свой
страх, который пробуждается порой в моей душе
и снова отрезает меня от всего остального мира,
заковывая в ледяную броню».
Сегодня ночью она разбудила меня, чтобы
рассказать, что ей приснился незнакомец, кото-
рый прошептал ей на ухо: «Ты напрасно пытаешь-
ся что-то делать, с ним невозможно справиться —
твое отчаяние лишь придает ему сил». Она мягко
прижала ладонь к моим губам и другой рукой об-
няла меня, называя своим Демоном. «Это я-то?» —
«А разве нет?» Помолчав, она внезапно произнесла:
«Твой рот... когда я думаю о том, что этот рот...»
Считая себя законной собственницей моего тела,
она, очевидно, мечтала контролировать все спо-
собы его использования.
Итак, из этой одиссеи я вышел, навеки лишенный
того, что любил, и обреченный разделять свое за-
ключение с торжествующей Врагиней. Отец М,
скорее всего, будет ПОДчеркивать связь поступка
Элизы с указующим перстом Божьим. Таким об-
разом, выяснится, что от ада женитьбы до «просто
ада» — расстояние буквально в один шаг. «Можно
157

158
всю жизнь руководствоваться идеей, абстракци-
ей, но Всевышний — это не идея, это некто, о ком
нельзя сказать, что это только существо или даже
что это существо, — это личность, индивидуум, ко-
торого называют Богом, так же как вас зовут Мар-
селем, а Элизу — Элизой; но от этого Он не пере-
стает быть воплощенным Бытием — и теперь вы
знаете, что Бытию присуща Справедливость. Вы
все равно что оказались несколько дней назад пе-
ред „кем-то“ неумолимым — и точно так же вы ко-
гда-нибудь окажетесь перед Ним - но без отмены
приговора». Логично? Логично; только мой союз
с Богом предшествовал и моему существованию,
и моему согласию.
Любопытно отметить, как небесные светила нас
любят, каждого свое,— Элизу и меня. Так, вчера
утром в подземную часовню на улице Сен-Оноре,
куда отец М. заставил нас спуститься ради того,
чтобы отслужить мессу только для нас двоих, вне-
запно заглянуло солнце — его лучи словно соскольз-
нули с крон деревьев и по корням проникли вглубь
земли, окутав лишь одну Элизу бледно-золотис-
тым сиянием как раз в момент причастия и совер-
шенно ее преобразив. А вечером того же дня, когда
мы неподвижно лежали рЯДом друг с другом в су-
мраке нашей спальни с черными стенами и потол-
ком, мое лицо внезапно озарилось светом. Элиза
смотрела на меня и не могла поверить своим гла-
зам. Сквозь почти невидимый зазор между план-
ками жалюзи пробился бледный луч луны и осве-
тил на сей раз только меня — кисти моих рук и лицо,
и теперь эти три слабо фосфоресцирующих пятна
напоминали три геральдические лилии; а когда
я приподнялся, чтобы взглянуть на себя в зеркало

в изножье кровати — врата сновидений — я увидел
не себя, но свой портрет работы 1. За, с которым
я на миг приобрел обманчивое сходство,— чудом
воскресшего месье Годо.
На следующий день Жан В. мне написал: «Мне
лучше держаться на расстоянии, чтобы не повто-
рилось всё то же, что и в среду; я не думаю, что это
отдаление способно что-то изменить в моем отно-
шении к вам,— я счастлив, что имел честь с вами
познакомиться и приобщиться к той энергии Мо-
лодости, которая кипит в вас, преображая всё во-
круг и превращая все ваши слова и жесты в элемен-
ты нескончаемого празднества. Вы представлялись
мне королем сельского праздника, пляшущим
среди хижин, и этот образ в будущем затмит все
остальные. Я не имею права ни хвалить, ни пори-
цать, точно так же, как не имею власти связывать
и разрешать. Моя судьба столкнула меня с вами
всего на несколько дней — лишь для того, чтобы
я смог увидеть вас в зеркале дружбы столь чистой,
о какой прежде даже не подозревал, и сам стал
подобен вам в моих собственных глазах — иными
словами, перенял у вас ту прекрасную «доброде-
тель беспечности», без которой всё теряет смысл,—
можете считать эти слова моим свидетельством
в вашу пользу. Самим своим существованием вы
разрушаете границы того, что, как вы говорите,
есть всего лишь часть вашего дара, лишь отблеск
реальности более величественной. Легендарного
Марцелла, который был готов, сам того не подозре-
вая, к встрече со своим роком, поэт увековечивает
как героя, щедро осыпая его надгробие лилиями”.
26 Имеется в виду отрывок из «Энеиды» (песнь И, 883—
885), где Вергилий устами одного из героев, Анхиза,
159

160
Вы не можете не сознавать, кто вы и что вы делае-
те, равно как не можете не представлять себе бли-
жайших и отдаленных последствий того и друго-
го — и вот вы устремляете свою волю к тому, что,
по Вергилию, является победой рока над доблес-
тью и благородством. Отсюда, без сомнения, и ли-
лии как символ чистоты. Смею ли я увенчать вас
этими же цветами? Для того, кто соединил в себе
настолько прочно свою душу и свою страсть, а за-
тем полностью предал себя во власть рока, даже
языки адского пламени не могут быть ничем иным,
как лепестками огненных цветов».
Я и в самом деле думаю, что всё есть игра;
игры свойственны Природе — одни легкомысленны,
другие опасны, третьи жестоки; в ней постоянно
возникают одни и те же конфликты, одни и те же
загадки разной степени возвышенности или ни-
зости, которые, однако, всегда возможно разга-
дать. Сердце, душа и чувства незаметно, но по-
стоянно заняты; в жизни есть свой интерес и своя
прелесть; достаточно лишь всецело посвятить себя
любви к одному-единственному объекту — и в за-
висимости от того, возвышен он или низок, ваша
награда будет райской или инфернальной.
Сегодня утром, занимаясь приготовлением
кофе (Элиза еще спала), я поймал себя на том,
что во мне изначально существует кто-то другой,
которому свойственна некая первозданная не-
винность,— но, не встречая сочувствия ни с моей
стороны, ни от кого-либо извне, он предпочитает
прославляет Марка Клавдия Марцелла, племянни-
ка Октавиана Августа, умершего молодым:
„Дайте роз пурпурных и лилий:
Душу внука хочу я цветами щедро осыпать,
Выполнить долг перед ним хоть этим даром
ничтожным.

не показываться: стоит лишь мне мельком взгля-
нуть на него, как он тут же прячется. От признания
существования этого двойника уже совсем недале-
ко до четкого осознания собственной двойствен-
ности, двуличности, притворства, лжи, самооб-
мана, — но в том-то и дело, что я никогда не играю,
точнее, не сознаю, что играю, то есть играю всерь-
ез, ни на минуту не забывая о присутствии Бога,
на глазах которого разыгрывается представление.
Какое, должно быть, это тяжкое бремя для Него —
и какая награда для меня! Заранее ощутив при-
ближение того момента, когда эта игра мне на-
скучит, я начинаю ее сначала — как если бы у меня
не было ни памяти, ни опыта, лишь постоянное
чувство новизны.
И всегда передо мной эта небольшая резная стату-
этка из канадской березы: Бог-Отец, увенчанный
митрой и облаченный в мантию, держит на коле-
нях Бога-Сына; никто не знает, какие мысли при-
ходят мне в голову при взгляде на нее, и я не имею
права об этом сказать.
И что с того, что он «Ничто»? Ведь это его я выбрал
и сейчас гублю свою жизнь, пытаясь не видеть ни-
кого, кроме него — и в то же время его не видеть.
У меня нет никаких предубеждений ни к одно-
му существу, но это существо мне хотелось бы
узнать полностью, всецело. Узнать? Быть рож-
денным вместе с ним, в нем — и ощущать, как он,
точно так же, рождается и вырастает во мне, по-
добно Адаму, зародившемуся и возросшему в про-
странстве Божественной мысли в тот момент, когда
Творец создавал птиц — и лишь для него, еще даже
161

162
не сотворенного человека, распахивались тысячи
крыльев всех размеров и цветов, и раздавались ты-
сячи и тысячи песен и криков, которые, впервые
прозвучав в тот день, будут звучать вокруг него
до скончания веков.
Научиться созерцать в тех предвечных глу-
бинах, где обитает Всевышний, не только мою
страсть, но и ее объект.
Разговор зашел о Смерти, и Элиза внезапно вос-
кликнула: «Скорее бы она пришла — я наконец-то
окажусь рядом с Тем, кого люблю!» Говорила ли
она о Боге или о своем отце? Во всяком случае,
не обо мне.
Когда она чуть позже сказала, что не выносит
грустных людей, я заметил: «Но у тебя самой еще
более грустный вид, чем у любого из них».— «Да,
в самом деле, но это здесь, на Земле — а на Небе-
сах я больше не буду грустить».
Когда я, впервые за последнее время, собрался ухо-
дить по делам, она предупредила: «Только такси,
ни в коем случае не метро! Именно на метро лю-
бят передвигаться демоны».
Вечером за ужином, где кроме нас присутствовала
Мари, я сказал Элизе, что не пойду завтра утром
с ней на причастие к отцу М. (вопреки ожиданиям
обоих, скорее всего). Это вызвало бурю эмоций с ее
стороны: «Ну что ж, истинный Союз между нами
действительно невозможен! Единство — это в луч-

шем случае, на большее ты не способен, для тебя
это слишком сложно, слишком изысканно, недо-
статочно вульгарно, на твой вкус». Словом, это был
нагЛЯДный пример того, что называется «Вести лю-
дей в рай строем, под барабанный бой». «Я не буду
причащаться, потому что у меня нет такого жела-
ния, или потому, что считаю себя этого недостой-
ным, — именно из уважения к обряду причастия
и к себе самому, так что в этом разделе, хвала Соз-
дателю, у меня больше не осталось перед Ним не-
закрытых счетов». Особенно по отношению к Эли-
зе, уже мысленно добавил я. Пусть я вульгарен
(хотя это еще как посмотреть), но я уж точно не по-
датлив. Бог. Бог? Я не сказал «Бог» — но Бог с ней,
между ней и отцом М. - поскольку он, конечно, под-
разумевался, и поскольку именно этого она хоте-
ла (впрочем, я искренне люблю их обоих) — но нет,
нет, пусть уж лучше со мной будет дьявол, или же
я останусь один.
Мари: «Пой, кричи, жалуйся, плачь, вопи, смейся.
Вы вовсе не уникальная пара среди себе подобных.
Пусть бы мне назвали хоть Одну, кого не волно-
вали бы те же самые заботы, которые то разделя-
ют, то сближают вас весь вечер, у меня на глазах».
Как, в самом деле, не признать, что если бы я пре-
доставил ей доминировать надо мной, она воз-
несла бы меня слишком высоко? К чему скры-
вать? — я замечаю слишком много уязвимых мест
в ее логике, слишком много недоговоренностей
в ее пылких речах. В ней не меньше смятения, чем
во мне самом,— на самых разных планах. Но что
больше всего отдаляет меня от их с отцом М. воз-
163

164
вышенности, которую я готов чтить,— то, что Эли-
за позволяет себе, с молчаливого согласия отца М,
в его и моем присутствии попирать все, что я лю-
бил. Конечно, я не устаю по сто раз на дню восхи-
щаться ее необычайными добродетелями, но все
это не мешает мне констатировать в ней недоста-
ток благородства, который мне более очевиден,
чем ее благородство как таковое, поэтому, сколь-
ко бы я не воздавал ей почестей, в нежности и при-
знательности я ей отказываю. Дары, которые я ей
принес, были безвозмездными; та поспешность,
с которой она старалась меня унизить, списала мне
оставшиеся грехи перед ней. Нельзя безнаказан-
но разорять священные области чьей-либо души;
и я не могу забыть этих написанных ею оскор-
бительного вида фигур, стоящих по обе стороны
от меня, словно на боковых створках триптиха:
с одной стороны — СЬ. и 1.51, с другой — Вероника
и Герцогиня, посвятившие мне одна тридцать, дру-
гая двадцать лет — иными словами, больше, чем ка-
кая-либо другая женщина, за исключением моей
матери. Поняла ли Элиза, что на центральном пан-
но она изобразила фактически сцену моего распя-
тия? Этих Бедняков и Дарительниц никто и нико-
гда не помешает мне любить и восхищаться больше
всего на свете их дружбой и их любовью. Даже
столь жалкие, какими она их сделала, они беско-
нечно превосходят ее в своей деликатности, в сво-
ей искренней расположенности ко мне, в горячем
сочувствии, в котором она мне отказывает, — все это
преисполняет меня вечной благодарностью к ним.
Причащаться завтра я не мог, снедаемый лихо-
радкой похоти, которая, однако, ослабла к утру,
потому что я смотрел в небо, произнося толь-

ко одно слово — «Любовь». Нельзя ни обратить-
ся к Богу, ни полюбить, если нет на то желания.
Конечно, я вполне мог бы отправиться в церковь
с Элизой, и каждый из нас преклонил бы там ко-
лени перед своим собственным Идолом. Но если
говорить начистоту, то только Одна вещь могла бы
заставить меня подняться выше сладострастия,
выше самого себя: любовь, моя безумная любовь
к1.5г., именно до такой степени безумная. какой
она была, и именно безмерная — лишь такой моя
душа была способна ее вместить. Только эта лю-
бовь, только к одному существу, столь великая,
столь возвышенная, позволила бы мне отказать-
ся от удовольствия. Наши с ним разговоры, столь
редкие, время от времени позволяли мне свер-
нуть с привычной дороги, уйти от монотонности
супружеской жизни — при этом не вырывая меня
из нее и почти не заставляя испытывать чувства
вины, ни За себя, ни за него, поскольку я отдавал
только мое сердце, и поскольку Элиза также, уже
довольно давно, забрала у меня свой супружеский
обет, чтобы разделить его между своим духовни-
ком и своим Богом. Честная простота того черда-
ка, где я несколько раз отдыхал возле своего друга,
позволяла мне с меньшим отвращением выносить
роскошь моего собственного дома, чье тщеславие
меня удивляло и казалось бессмысленным. Наши
короткие остановки в самых скромных кафе воз-
вращали меня в атмосферу молодости и жизнера-
достности и позволяли лучше перенести возвра-
щение в гинекей, где присутствие моей жены было
мне приятно, потому что не исключало другой
приязни, более соответствующей моим тайным
пристрастиям. Спонтанная фантазия этих мелких
эскапад расцвечивала сам факт проступка и лиша-
на мою роль мужа всего, что было в ней условного
165

166
и смешного, как бывает, когда ваша жена больше
не принадлежит исключительно вам, даже если
у нее нет любовника. Наши удовольствия, буду-
чи слишком сентиментальными (и оттого недо-
ступными пониманию многих), тем самым по-
могали мне обходиться без других удовольствий,
менее возвышенных. Наконец, «это» существовало
как некая феерия, чудо нечеловеческой природы,
и мне было совершенно все равно, был или не был
1. 81“. как таковой тем, кого мне стоило любить:
я любил его, и в этой любви, возможно, дело было
не столько в нем, сколько во мне самом. Я любил
его и был свободен во всем остальном. Мне не поз-
волили остаться с ним. Из мести? По мере того
как они отдаляли меня от него, я ОТДаЛЯЛСЯ от Бога,
я падал, снова поднимался, пресмыкался по земле;
вскоре по их вине я увязну в грязи и ничто не смо-
жет освободить меня от меня самого. О, это мое
спасение, в котором они нуждаются больше меня!
это Спасение, которое они для меня избрали!..
Едва выйдя со службы, где я всеми силами застав-
лял себя молиться, я снова ощутил ту бессодер-
жательность, ту незанятость, которую оставило
во мне отсутствие 1. 512, ту невыносимую пустоту,
которую уже все равно, кем заполнить — пробудив-
шееся любопытство ко всем новым лицам, телам
и душам обещало стать моей местью; я чувствовал,
как оно растет по мере того, как любовь ослабева-
ет; оно представляло собой иной, ужасный аспект
меня самого, и я понимал, что оно поглотит всё,
и меня, и их — это будет их карой. Первый встреч-
ный или только он? Меня интересовали уже бук-
вально все прохожие. Словно обезумев, я ВГЛЯДЫ-
вался в них; я изучал их со всей тщательностью

вновь обострившегося внимания. Ничто в их об-
лике не ускользало от меня: убожество или красо-
та — всё вызывало во мне восхищение, смешанное
с жалостью. Но нет, я притворялся, и притворял-
ся с таким искусством, что сам стал жертвой сво-
его собственного обмана, и теперь вряд ли скоро
смогу восстановить доверие к самому себе. Речь
шла о том, чтобы спасти его этим отказом от него,
и даже написать ему или поговорить с ним ОДИН-
единственный раз; и я настолько неукоснитель-
но стремился выполнить этот замысел, этот долг,
что был готов умереть, задушенный моей тайной,
лишь бы его спасти.
Элиза и отец М. (которые, как я теперь пони-
мал, в каком-то смысле образовали заговор против
меня), об этом наверняка догадывались, особенно
он. И вот теперь, по-прежнему претерпевая муки,
но со стороны выглядя циником, шутом, нелепым
и смешным, я не смеялся — я мстил. Например,
я всего на минуту задержался в саду, где столкнул-
ся с очередной ее уловкой: она орудовала заступом,
надев садовый фартук задом наперед прямо на го-
лое тело; при каждом ее движении края фартука
распахивались, являя взорам луну в чаще леса;
я слегка фыркнул и удалился — пусть кто хочет, тот
и укореняется здесь. Когда она оставалась со мной
наедине, у нее не было того парадного вида, кото-
рый она обычно придавала себе ради предстояще-
го визита отца М. — при нем она выгЛЯДела короле-
вой, надушенной и разодетой. Сейчас на ней был
наряд Евы с картины Лукаса Кранаха, и это озна-
чало открытое презрение по отношению ко мне,
если только она не мучила меня таким изощрен-
ным способом, стараясь вызвать у меня ужас, что-
бы парализовать мою способность лгать; в то же
время такая демонстративная небрежность могла
167

168
тайно ПОДразумевать стремление привлечь меня,
ибо нет любви без кокетства.
Когда мне Однажды показалось, что я узнал
ее в самом центре фрески в Сан-Виталь, в Равен-
не, мой инстинкт не обманул меня: она предста-
ла передо мной в образе Фе0доры, дрессировщицы
диких животных, волей случая ставшей византий-
ской императрицей в самые что ни на есть бого-
боязненные времена. Случай подсунул мне фото-
графию: сколько эмоций для существа, возможно,
ничего собой не представляющего, но умеющего
смотреть на меня преданным ВЗГЛЯДОМ и с неж-
ностью поизносить мое имя. По правде говоря,
существует лишь маленький уголок нашей души,
где мы всегда вольны говорить «нет» видимости
и «да» тому, что реально, —даже если оно ничтожно.
Сегодня вечером я получил известия от него.
Элиза: «Ничто не шелохнется в саду, кроме
мыслей вот в этой голове» (указывая на мой лоб).
Я написал 1. 51“: «Какая радость для меня была вче-
ра вечером — через Посланца почувствовать тебя
живым, ощутить твое присутствие, отдаленное
и трагическое, отныне сходное для меня с ощу-
щением Призрака или Воскресшего — поскольку
мы оба, конечно же, все равно что прошли через
смерть, во всяком случае ты, а я спустился в преис-
поднюю, откуда силой своей верности смог вывес-
ти тебя запутанными темными переходами к яр-
кому свету нашего Солнца. Днем и ночью, телом
и душой я боролся против разъяренной Фурии, по-
трясающей мечом, и нашим с ней общим горизон-
том, узким, бледным и хрупким, был твой живот,

в который она собиралась нанести удар со всем
мастерством, точностью и упорством Фатальности.
О, жаркое дыхание этих свирепых божеств, опаля-
ющее мне лицо каждую минуту! О, это шипение
змей в их волосах! Они неистовствовали — что же
могли сделать против них мы, простые смертные?
Любое, самое незначительное из моих слов, лю-
бой намек, любой поступок, любой неловкий жест
могли оказаться губительны для тебя, и вскоре за-
логом твоего спасения стало лишь мое обещание
ничем не напоминать тебе о моем существовании.
Чтобы тебя спасти, я должен отказаться от тебя,
по крайней мере, заставить тебя в это поверить
и вынудить, в свою очередь, отречься от меня. Нет,
ничто не могло бы стать для меня более жестоким
испытанием; чтобы уберечь нас обоих от самого
худшего, я решил сам причинить тебе зло; чтобы
они не погубили тебя окончательно, я согласился
заставить тебя страдать. Вообрази, если сможешь,
более жестокую пытку: по моей вине и этот мир,
и Иной объявляют тебя вне закона, и я сам тебя
покидаю! Ради того чтобы уцелеть, любовь может
принимать любые личины, может обманывать Все-
ленную и Бога, свой собственный объект и саму
себя,— но она всегда остается любовью, и особен-
но в те моменты, когда приобретает сходство с не-
навистью или выдает себя за раВНОДушие. Теперь,
когда ты навечно поселился в моей душе, в этом
Элизиуме — неком подобии рая, который мы за-
служили только для нас двоих, на заснеженной
вершине горы, озаренной солнцем, я вижу тебя:
одинокого, обнаженного, покрытого собственной
кровью, будто мантией — таким рисует тебя мое
воображение, и с какой безмятежностью я отныне
созерцаю этот клинок, сверкающим лучом застыв-
ший на уровне твоего пояса, незапятнанный, су-
169

170
ровый и благор0дный, оставШийся в руках Церкви.
Ни он, ни она, никто больше не сможет разделить
нас в памяти Бога, где ты стал для меня недосяга-
ем, облаченный в их проклятия и мои клятвы. Див-
ная игра — представлять тебя столь всецело пред-
назначенным для моего созерцания, вознесенного
в недосягаемый ни для кого, кроме меня, горний
мир, где я один буду вечно и неустанно любовать-
ся тобой; как смог бы я теперь перестать смотреть
на тебя на земле и, вопреки их запрету, касаться
тебя, как моего собственного Неба?
Но есть и вторая драма, которая еще надежнее
скрепляет наши судьбы печатью скорби, и я едва
осмеливаюсь на нее намекнуть, из страха сделать
ее еще более мучительной: я, обладатель стольких
картин, лишил тебя единственной, которую ты дал
себе труд закончить. Тщетно ты будешь теперь ис-
кать по всему миру своего «единственного Дру-
га», которого подарил мне, которого создал собст-
венными руками и который, может быть, в самом
деле был моим портретом, и Одновременно — «тво-
ей славой», которую ты доверил мне хранить; ты
больше нигде его не найдешь, и это я пожертво-
вал им, чтобы не жертвовать тобой, — хотя, может
быть, ты сам предпочел бы сохранить его ценою
собственной жизни и вместо него отправиться
во мрак небытия, а меня ввергнуть в пучину по-
зора. Но я допустил одно убийство, чтобы пред-
отвратить другое,— я предпочел, чтобы ты остал-
ся жив. Почему бы этому ужасному разрушению
не отвести от тебя грозящее острие, в котором мне
чувствовалось что-то предначертанное, что-то не-
отменимое? Если обязательно нужно было, чтобы
кто-то или что-то погибло, было принесено в жерт-
ву, — то ты должен был ускользнуть от Жрицы, об-
леченной миссией тебя уничтожить. Как некогда

боги подменяли животными или призраками тех,
кого прежде требовали принести себе в жертву,
не позволяя оспорить свою волю вплоть до счаст-
ливого финала, — так они потребовали этот Образ,
наше общее творение, и тем самым символичес-
ки погубили, а на самом деле спасли, нас обоих.
Был ли он нашим общим двойником или нашим
персональным демоном? Но так или иначе, именно
он был пронзен кинжалом, изрезан в клочья, уни-
чтожен вместо тебя, поскольку был частью тебя, —
равно как и меня,— и только благодаря этому ис-
купительному жертвоприношению, этой подмене
живого человека эффигией мы оба чудом избежа-
ли, не совершив кровопролития, собственного по-
зора и гнева Бога Ревнивого. Какая нежная вни-
мательность и Одновременно — какая суровость
со стороны Предвечного! Но, будучи полностью
уничтоженным, каким-то волшебным образом
этот «Прелат» возродился во мне, вызвав у меня
невероятный прилив жизненных сил, и теперь вос-
пламеняет мою душу, мою плоть, мой взгляд. Ино-
гда мне кажется, что я становлюсь похож на него
до неразличимости, и я уверен, что когда-нибудь
смогу восстановить его в той или иной форме, будь
то в истории или в Легенде — я хочу сказать, сде-
лаю его существование более реальным, чем в са-
мой реальности, — в мире «Объектов», магических,
дьявольских или божественных, которые, несмот-
ря на свою кажущуюся неподвижность, столь ак-
тивны, что могут принимать участие в Драме, коей
сами они являются причинами или жертвами».
1. 51“. ответил: «Главное — ни в коем случае не по-
мещайте меня в книгу. Я уже чувствую, как вос-
прянуло мое тщеславие от такого предложения, —
171

172
но вы никогда не получите ни моего разрешения
на выпуск книги, ни моего прощения, если я вдруг
окажусь в вашем магазине литературных аксес-
суаров». Затем он заговорил об отце М, которо-
го я упросил его принять и который — как он мне
написал,— оказался весьма далек от того, что-
бы принять его с распростертыми объятиями
и скорее готов был привлечь его к суду, выражая
в то же время, словно для того, чтобы окончатель-
но сбить его с толку, свое согласие с действиями
Элизы и полное их одобрение; но что удивитель-
но — и сам 1 811, будто завороженный блеском клин-
ка, который ему пр0демонстрировали, оказался
во власти того же самого восхищения. «Должен
вам признаться,— продолжал он,— что по ПОВОДУ
себя я не был в полной мере честен и откровенен
с вами. Вначале я играл роль, которую сам для себя
избрал,— павлина с распущенным хвостом: я хо-
тел нравиться, и я преуспел в этом даже больше,
чем хотел, так что довольно скоро мне пришлось
сделать всё, чтобы всё разрушить, чтобы разонра-
виться вам. Но уже не было смысла что-то сози-
дать или разрушать — вы попались в мою ловуш-
ку, и сам я попался в нее вслед за вами». И дальше:
«Нам стоит признать, что в этой пьесе, которую
мы разыгрывали вместе, реальным был лишь ба-
рабан — иными словами, ярость Элизы». И по-
чти сразу же он осмеливается признаваться мне,
что в глубине души предпочитает ее ненависть мо-
ему обожанию! что Элиза, по крайней мере, ви-
дит его таким как есть, и чувство, которое он ей
внушает, имеет какое-то отношение к нему, тогда
как мое — нет: «Говоря со всей откровенностью,
я всегда предпочту того, чьи поступки оправданы,
и, даже при всей их несправедливости по отноше-
нию ко мне, отец М. со своим презрением и Элиза

со своей ненавистью смогли впечатлить меня, тро-
нуть меня, всколыхнуть во мне всё, что еще спо-
собно воспринимать истину,- в большей степе-
ни, чем ты, потому что они существуют в одной
реальности со мной, на том же плане, что и я,—
тогда как ты обитаешь в мечтах, в ирреальном,
в пространстве Неба или ада, или я не знаю где,—
но, во всяком случае, у меня нет туда доступа,
и для тебя не существует опасности, что я там уко-
ренюсь надолго, даже вместе с тобой, даже если
я на миг позволил себя соблазнить, позволил себе
поддаться твоим чарам. О, это загадочное «место»
наших встреч, вне времени и пространства, на пе-
ресечении наших дорог, всех сразу, сиюминутное,
лишь сиюминутное (я знаю, это слово вы ненави-
дите). Вы слишком велики, Марсель, чтобы не по-
нимать, что наша страсть прежде всего основы-
валась на моей инертности, и сейчас я чувствую,
что вы уже близки к тому, чтобы занять позицию,
рядом со мной и с отцом М, на стороне правосу-
дия Элизы, в лагере противников нашей любви».
И в заключение, словно нанося последний удар,
с безумной яростью, которая перекликалась с жес-
токой проницательностью его врагини, создавая
ей достойное эхо: «Но ты — ты что же, полагаешь,
что я настолько простодушен, чтобы поверить,
будто ты сам никогда не думал прекратить нашу
авантюру, привести ее к развязке,- и с этой це-
лью по мере сил поддерживал тот заговор, кото-
рый должен был в итоге нас разлучить? Кто знает,
уж не обрадовал ли бы тебя его успех? Кто поручит-
ся, что ты втайне не желал моей смерти, что она
не нужна была тебе, чтобы добавить этой истории
драматичности? Может быть, ты с самого первого
дня искусно, терпеливо, коварно и незаметно от-
тачивал этот клинок, которому предстояло прон-
173

174
зить меня, а затем вложил его в руку героической
Элизы, гораздо более невинной, чем ты и даже я, —
но та Рука, которой мы воздаем хвалу без любви,
к счастью или к несчастью, ее обезоружила».
Жан 2: «Нужно побольше новых знакомств. Новая
привязанность вытеснит старую».
Я: «Но что я могу поделать, если меня инте-
ресует единственный Визитер, и ни одного из его
предшественников или преемников я не помню
и не жду».
Сюзанна: «Вам повезло, месье — вы как тростник,
который не горит в огне и достаточно гибок, что-
бы выпрямиться после бури. Но ваша жена сдела-
на из другого материала».
Я написал Жану В.: «Вот уже два дня я курю труб-
ку, которую «Он» тоже курил иногда по вечерам.
Но имейте в виду — никто, кроме вас, об этом
не знает».
«В конце концов, всё, что меня интересовало,— ду-
мал я,— может быть, заключалось только в том,
чтобы создать, умножая превратности судьбы, не-
кий миф, легенду, в которую я в конце концов пове-
рил сам». И в то время как перед Элизой (впервые
я торжествовал) отец М. имел оплошность наста-
ивать, в моем присутствии, чтобы все остальные
вели себя со мной так же, как и она, — словно забы-
вая о том, что они не обладают ее милосердием, —
между нами троими горела, осеняя меня дымовым

султаном, та самая трубка 1.5г., принесенная бук-
вально минуту назад его посланцем.
ГВИДо Р. написал мне, что чем больше он думал
о «Прелате», тем больше ему казалось, что его при-
тягивает к этому портрету какая-то магическая
сила. «Какое облегчение, что его больше нет! — за-
ключал он. — Кто знает, вдруг и в самом деле Сата-
на был причастен к созданию этого инструмента,
который помог ему надежно укорениться в вашем
доме! Некий потусторонний свет, будто озаряю-
щий полотно изнутри, выдавал его вредоносное
присутствие, но Бог вооружил руку Элизы, что-
бы погасить этот свет и изгнать дьявола. Одна-
ко, полагая этот акт экзорцизма благом для вас,
я ни в коем случае не отнимаю у вас право скор-
беть о его жестокости и оплакивать разрушения,
которые он принес. Мне по-прежнему видится
здесь волнующая загадка, которую нужно раз-
гадать,— и бесценный материал для одной из тех
поэм, в мир которых входишь с невольной дро-
жью, словно оказываясь перед непроницаемой
завесой Тайны».
Жан В ограничился следующей краткой сен-
тенцией: «Все, что к тебе приближается, сгора-
ет» — и чуть позже добавил, уже тише, со своей без-
жалостно-очаровательной улыбкой: «Мне очень
нравился твой портрет работы 1. За, но для тебя
он гораздо благотворнее в том виде, каким стал
после того, как Элиза его отретушировала».
О старец, досточтимый или, быть может, презрен-
ный — опальный кардинал или знаменитый мисси-
онер, — теперь, когда ты существуешь лишь в моей
175

176
памяти, в том магическом театре, где я оказыва-
юсь наедине с моим личным спектаклем, не ВИДИ-
мым больше никому, — скажи мне, кто ты? Я вижу
вокруг тебя разрозненные предметы: котомку
и посох паломника, странный головной убор —
нечто среднее между кардинальской шапочкой
и шляпой Дон Жуана с пышным султаном из пе-
рьев, мантию, отороченную горностаевым мехом
и отливающую тусклым пурпурным светом, слов-
но ее омыли подземные воды Эреба; твои руки не-
брежно лежат на коленях, ладони чуть разверну-
ты к зрителю — такое чувство, что от них исходит
свет, словно это руки самого Правосудия, осиян-
ные свыше, — но меня уже влечет твоя улыбка, дру-
желюбно-снисходительная, слегка насмешливая,
в которой ощущается целая гамма оттенков неж-
ности и суровости, но неизменно лишь одно — без-
мятежность даже в застывшей неподвижности;
но больше всего меня привлекает твой взгляд —
сквозь брешь в реальности этого мира, подобную
ране, он пробивается как луч, сходящий из мира
горнего в дольний, хранящий в себе воспомина-
ние о рае, откуда вышли мы все, но уже отделен-
ный от него в миг радости или страдания, подоб-
ный блуждающему светилу или падшему ангелу,
или чьей-то заблудшей душе, изгнанной в своей
величайшей гордыне и теперь оказавшейся в аб-
солютном одиночестве. Князь Церкви, без сомне-
ния, лишенный сана, после того как стал жертвой
своих страстей — таким я вижу тебя, если только ты
не сам Князь Тьмы. Твои губы чуть подрагивают,
будто ты только что закончил фразу или собира-
ешься заговорить; я нетерпеливо жду продолже-
ния речи, которую, возможно, прервали,- однако
твой взгляд красноречивее всяких слов зачаровы-
вает меня и не отпускает; он неотрывно устремлен

на меня, но в то же время словно созерцает нечто,
находящееся в другом месте, в другом мире — слов-
но в неком зеркале он видит «другого меню, «на-
стоящего меня», «всегдашнего меня», более того -
«меня», которого никто не знает, которого не знаю
я сам и которого он заставил меня увидеть. О, это
люциферианское всепожирающее любопытство,
заключившее меня между Вечностью и Време-
нем, приковавшее мое внимание к полотну, кото-
рого уже не существует, от которого остался лишь
мимолетный отблеск на сетчатке моих ослепших
глаз! Но это не мешает мне оставаться прикован-
ным к тебе всё так же прочно — я словно попал в за-
падню, которую сам себе расставил. Отец Херо-
нимо Грациан де ла Мадре де Диос27, достигший
высот духовного созерцания, который мог, поки-
нув Небо и Землю, тенью переноситься с конти-
нента на континент и который однажды - о жес-
токий рок! - с излишней поспешностью стремясь
сделать священную реликвию из сердца своей
подруги и наставницы Терезы де Хесус, сочтя ее
уже умершей в ту ночь в Альбе,— собственной ру-
кой пронзил кинжалом ее тело”; отец Херонимо
Грациан де ла Мадре де Диос, этот святой убий-
ца, который на закате жизни, устав от своего не-
скончаемого пути, ненадолго присел на обочине
дороги,— должно быть, был похож на тебя. Разве
что портрет Марии Тюдор работы Антонио Моро,
ее современника, способен передать ту же самую
27 Херонимо Грасиан Дантиско или Херонимо Граци-
ан де ла Мадре де Диос (1545—1614) — религиозный
мистик, духовный писатель и проповедник, уче-
ник, а впоследствии духовник святой Терезы (Те-
реза де Хесус), которая была подругой его матери.
28 По другой легенде, отсек от руки святой Терезы ми-
зинец.
177

178
тональность, ту же самую гамму цветов, вплоть
до мельчайших нюансов, то же самое достоинст-
во в манере держаться, ту же необычность коро-
левских аксессуаров и ту же почти мистическую
двойственность, порой заставляющую зрителя по-
верить, что он видит одновременно два лица, два
характера. Да, пожалуй, именно портрет Марии
Кровавой, который так долго висел у меня воз-
ле камина, в квартире на бульваре Гренель, не-
далеко от площади Элен, единственный кажет-
ся мне достойным сравнения с «Прелатом» 1. За;
первый, разумеется, стоит выше по уровню мас-
терства живописца, но второй в моих глазах пре-
восходит его своим внутренним светом и тайной.
Прошлым летом я подолгу смотрел на него в су-
мерках, с тревогой ощущая, как в границах этой
рамки происходит что-то необычное, не имеющее
ничего общего с повседневными заботами лю-
дей, — что кто-то в ней горит, сжигает себя, живет
и умирает наяву; сомнений не было, портрет хра-
нил в себе некое Присутствие, чуждое и близкое
мне одновременно; речь шла не о призраке, скорее
о Личности, чье существование буквально ощуща-
лось в воздухе, чье дыхание можно было уловить,
если прислушаться, и чей пристальный взгляд об-
жигал вас, ни на минуту не позволяя вам забыть,‚
что вы не одни. Я стал добычей какого-то демона,
который не оставлял меня в покое, преследовал
меня в моих снах, проникал — теперь я это знаю —
в самую глубину моего тела и души, в мою сущ-
ность, в мое собственное смятение, в мой собст-
венный жар, в мою пылающую внутреннюю
бездну, реальную, ощутимую и осязаемую, где
я видел его и он видел меня, прикованного неру-
шимыми раскаленными цепями к собственной
неизмеримой Гордыне, с которой я был связан

навечно. И точно так же я знаю теперь, в чем за-
ключается тайна любви 1.5г. ко мне и моей люб-
ви к нему; благодаря этому миражу, который он
сотворил между нами, я смог однажды и навсегда
увидеть себя в этом мире таким, каким я был бы
в Ином; таким, каким я был и буду всегда, от века,
в неком абсолютном измерении; я уВИДел себя
на «своем месте» — единственном месте в миро-
здании, предназначенном лишь для меня, и в том
истинном, надменном обличье, в котором навсе-
гда обречены пребывать антиподы Бога: я уви-
дел себя в аду.
179

180
ИЗДАТЕЛЬСТВА «КОЬОЫЫА РПВЫСАТ1ОЫЗ»
и «МИТИН ЖУРНАЛ» ПРЕДСТАВЛЯЮТ
МАРСЕЛЬ ЖУАНДО
ТАЙНЫЕ ПИСЬМЕНА
Великие вещи, которые происходят во мне, — очень
маленькие. Если бы о них узнали, меня задушили
бы между двумя матрасами, как тех, кого покусала
бешеная собака. Но до тех пор, пока только я один
знаю о своем душевном смятении, я еще не пол-
ностью потерянный человек.
МАРСЕЛЬ ЖУАНДО
О МОЕМ ПАДЕНИИ
Нет ничего более священного для меня, чем мой
Грех — я принес ему в жертву всё, и те постоянные
расчеты, к которым он меня обязывает, нравятся
мне в силу самой их сложности.
МАРСЕЛЬ ЖУАНДО
ЗАТЕРЯННЫЕ СТРАНИЦЫ
Приключение, не выходящее за тесные пределы
комнаты в борделе, затрагивает все уголки света
во времени, пространстве и вечности, географию
и историю, геологию и космографию, логику и бо-
гословие, физику и метафизику — вплоть до границ
осязаемого и сверхчувственного. Здесь затаили
дыхание Небо и Ад, участливо наблюдая за каж-
дым кувырком.

ИЗДАТЕЛЬСТВА «КОЬОЫЫА РПВЫСАТ1ОЫ3»
и «Митин ЖУРНАЛ» ПРЕДСТАВЛЯЮТ
ЭДВАРД МОРГАН ФОРСТЕР
ФАРОС и ФАРИЛЛОН
Британский писатель Эдвард Морган Форстер
(1879-1970) был одним из создателей «алексан-
дрийского мифа» ХХ века. Его усилиями египет-
ский город, живущий торговлей «хлопком, луком
и яйцами», в котором, казалось бы, не осталось
ничего от города Александра, Клеопатры и Анти-
ноя, превратился в одну из важных тем европей-
ской литературы. Форстер разглядел в скучной
улице Розетт, безуспешно пытающейся подражать
парижским бульварам, Канопскую дорогу города
Александра Великого, а в обитателях городского
дна — персонажей александрийской поэзии.
ХУАН Гойтисоло
ПЕРЕД ЗАНАВЕСОМ
Образ репья, растоптанного сапогами российских
солдат, сначала отправленных воевать в Чечню
царем, потом Ельциным, потом Путиным — часто
возникает в моей повести, я пишу об абсурдности
и нескончаемости варварства. Зверства побеЖДа-
ют прогресс, в этом смысле в обществе немногое
меняется, а жестокости гражданской войны в Ис-
пании повторяются во всех войнах. Возможно, нас
следует назвать бесчеловечной расой?
181

182
ИЗДАТЕЛЬСТВА «КОЬОЫЫА РНВЫСАтюыз»
И «Митин ЖУРНАЛ» ПРЕДСТАВЛЯЮТ
АЛЕХАНДРО Ходоровский
СОКРОВИЩЕ ТЕНИ
Когда длинные рассветные тени укорачивают-
ся, чтобы в поддень превратиться под нашими
ногами в чуть заметные черные ореолы, они по-
казывают свою истинную природу — это тайные
корни, дающие нам свет. Короткие истории — се-
мена, из которых растут большие романы. Сот-
ни страниц долго плавятся в печи воображения,
распадаются и наконец собираются в несколько
строк, которые, подобно алхимическому эликси-
ру, позволяют достичь глубокого преображения...
Маленькая история, благодаря своей вневремен-
ной краткости, может — если прицел был точным —
словно револьверный выстрел, погрузить нас в не-
возможное Настоящее. Наше подлинное «я» — это
око теней.
Эркюлин БАРБЕН
ВОСПОМИНАНИЯ ГЕРМАФРОДИТА
Судьба Эркюлин Барбен (1838—1868) — мужчины,
которого двадцать лет считали женщиной, — зага-
дочна и драматична. Автобиографические замет-
ки Барбен являются не только уникальным исто-
рическим свидетельством, но и в высшей степени
захватывающим чтением.

ИЗДАТЕЛЬСТВА «КОЬОЫЫА РпвцСАтюыз»
и «МИТИН ЖУРНАЛ» ПРЕДСТАВЛЯЮТ
Джослин Брук
ЗНАК ОБНАЖЕННОГО МЕЧА
Конец 1940-х годов. Европа ждет новой мировой
войны. Рейнард Лэнгриш, скромный банковский
клерк, втягивается в таинственную систему во-
енных учений и против своей воли становится
бойцом непонятно с кем сражающейся армии.
Его однополчане носят знак обнаженного меча
на предплечье. Но началась ли война или это тем-
ные иррациональные силы испытывают рассудок
героя? Первое русское издание романа классика
английской литературы Джослина Брука приуро-
чено к столетию со дня рождения писателя
АЛЕКСАНДР Ильянвн
Бутик УАШТТ
Светящееся здание «Бутика Уапйу» теперь откры-
то для посещения. Пустующие этажи романа-
с-ключом и романа-без-вранья, нового романа и пе-
тербургской повести Александр Ильянен заполняет
прозой высокой концентрации, прекрасной яснос-
ти, хирургической точности — и давно забытого об-
разца. Чтобы оценить возможности этой эфирной
скорописи, не нужны навыки дешифровщика: так
мог бы писать какой-нибудь пушкин-007 — обезья-
на, тигр и француз в ОДНОМ прозрачном флаконе.
183

Книги издательств «Митин Журнал»
и «Ко1оппа РиЬНсапопз»
можно приобрести в Москве:
«Фаланстер», Малый Гнездниковский переулок, д. 12/27
«Москва», ул. Тверская, д. 8
«Московский Дом Книги», ул. Новый Арбат, д. 8
«Библиоглобус», Мясницкая ул., д. 6/3, стр. 5
«Индиго», ул. Петровка, д. 17, стр. 2
«Подо», Таганская ул., д. 31/22
в Санкт-Петербурге:
«Порядок слов», Наб. Фонтанки, д. 15
«Все свободны», Наб. Мойки, д. 28, второй двор
через Интернет:
«О2оп» 02оп.ги
«Книга» 1‹п13а.ги
«Евгегит» е$1егип1.ги
«Реггоро1» реггоро1.сот
«Болеро» Ьо1его.ги
«Чакона» с11асоппе.ги
«Лавка Я + Я» зЬор.3ау.ги/Ьоо1<$
на Украине:
«Либра» 11ЬгаЬоо1<.сот.иа
По вопросу оптовых продаж
обращаться в 000 «Берроунз», тел. (495) 971-47-92
Национальный книжный дистрибьютор
«Книжный Клуб 36.6», тел. (495) 926-45-44
Все книги нашего издательства можно заказать
наложенным платежом в редакции на сайте тййпсот
Марсель Жуандо
ХРОНИКА СТРАСТИ
КОЬОММА РЦВЫСАТ1ОМ5
Россия, г. Тверь, улица Брагина, д. 6, офис 301
Подписано в печать 04.11.2013. Тираж 490 экз. Заказ М9
Формат 7о><1оо/32. Объем 11 п.л. Гарнитура 1тс С11а11ег
Отпечатано в краю Родных Осин,
в частном секторе, полиграфической артелью
секты Ожидания Седьмого Айфона, 1ооюо.
Печать офсетная, бумага специальная пухлая, чтобы
корешок казался толще и можно было дороже продавать.
Подписано в печать 10.11.2013 подписчиками тпйпсот