МИР
ЛОМУ ТВОЕМУ
ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СЦЕДИНЯЙТЕСЬ !
Ежемесячный
литературно-художественный
и общественно-политический
журнал ЦК ВЛКСМ
Основан в 1922 году
Москва, ордена Трудового Красного Знамени
издательско-полиграфическое объединение
ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»
В ПОМЕВ’Е:
•	поэзия
Николай ЯКУШЕВ. Были подлинной солью зем-
ли... Стихи	3
Лев КОТЮКОВ. Слово на сердце. Стихи	9
•	ПРОЗА
Надежда ПЕТРУНИНА. Серебряный шмель.
Повесть	13
е ПОЭЗИЯ
Пинель СОЗИНОВА. Родник. Поэма	102
е ПРОЗА
Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ. Друг, Дружок и ...
другие. Рассказы	
ЖУРНАЛ В ЖУРНАЛЕ «ТОВАРИЩ»	129
•	ПОЭЗИЯ
Владимир МУХИН. Обновление. Стихи	141
• ПРОЗА
Евгений БЕРЕЗИКОВ. Портрет. Рассказ
178
•	ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА
Комсомол и перестройка
Анатолий ДОРОНИН. Развлечения ради развле-
чений? «Неформалы»: формализм и действен-
ность в работе с молодежью	189
Наш дом — Земля
Иван УХАНОВ. И кормил, и славил. Рассказ о
погибающей реке и рыбе
Воспитать патриота. Беседа писателя И. Шев-
цова с командующим Всесоюзной военизирован-
но-спортивной игрой «Зарница» Героем Совет-
ского Союза, маршалом авиации И. Пстыго ’21
•	ИСКУССТВО
Капитолина КОКШЕНЕВА. «Театр для себя»
или «театр для людей»?	231
Письмо в редакцию
Нина СЕМЕНОВА, Виктор СМИРНОВ, Анатолий
РЫЛЕНКОВ. Об одной спекуляции	245
Полемика
Станислав КУНЯЕВ. «Клевета все потрясает...» 247
•	ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Александр ЛОБЫЧЕВ. Сокровенная память. «Мо-
лодая проза Дальнего Востока» и ее герои 263
Сергей ВОРОНИН. Служение литературе.
К 60-летию со дня рождения В. С. Пикуля 280
Первая страница обложки журнала: Ком-
позиция В. Завьялова. Фото В. Коломийца
Вторая страница обложки журнала: Ху-
дожник В. Фекляев. Фото К. Кириллова
Четвертая страница обложки журнала:
Фото К. Кириллова
«Молодая гвардия», 1988, № 7, 1—288.
Наш адрес:
125015, Москва, А-15, Новодмитровская ул., 5а. Телефоны
редакции: приемная — 285-56-90; отдел прозы — 285-80-55;
отдел поэзии — 285-88-40; отдел очерка и публицисти-
ки — 285-80-26; отдел критики — 285-80-14; отдел «То-
варищ» — 285-89-66; секретариат — 285-80-16
Подписка на журнал ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»
производится без ограничений с любого месяца года.
(С) «Молодая гвардия», 1988 г.
Николай ЯКУШЕВ
Имя Николая Якушева неизвестно широкому кругу читателей.
Но, знакомясь с его стихами, видишь, что это был истинный, на-
стоящий поэт. Его лирика впитала в себя чувство неподдельной
правды, реалистический взгляд на родную историю, подлинную
веру гражданина в светлую судьбу родной земли, людей.
Николай Михайлович Якушев родился в 1916 году в семье рабо-
чего-революционера. Детские годы поэта прошли на Кубани. После
окончания школы он работал токарем, шахтером, в райкоме комсо-
мола. Затем учился в лесотехническом и педагогическом институ-
тах. Начало творческой деятельности поэта связано с журналом
«Подъем». Молодость Николая Михайловича выпала на героическое
и трагическое время страны. Он был необоснованно репрессирован.
В 1956 году реабилитирован и принят в Союз писателей СССР.
К сожалению, мы уже не получим от него новых стихов, его нет
в живых. Эта подборка, переданная семьей поэта, — пронзительное
душевное слово, обращенное к молодому поколению.
БЫЛИ ПОДЛИННОЙ
СОЛЬЮ ЗЕМЛИ...
* * *
Начиная с околичностей,
Избегая слов в упор,
Ты опять о культе личности
Поднимаешь разговор.
Протирая стекла тусклые,
Сморщив ясное чело,
Ты коришь «покорство русское»
Беззастенчиво и зло.
Ты разишь словами колкими,
Чтобы — в душу и до дна...
3
За твоими недомолвками
Чья-то выучка видна.
Но судьбу не упрекали мы,
Что утратам нет числа.
Очень трудно, неприкаянно
Наша молодость прошла.
Не играя в прятки с правдою,
Не страшимся честных слов —
За колючими оградами
Много сложено голов.
Мы вернулись.
Не убитые
Ни цингою, ни трудом,
Не с дешевою обидою
Вспоминаем мы о том.
По-особенному больно,
Может, было нам всегда,
Что на шапке у конвойного
Наша красная звезда.
Мы вернулись.
Но не каждому
Спекулировать с лотка
Нашей болью, нашей жаждою, —
Правду высветят века.
В этих лет суровой повести
На тяжелые слова
Только людям с чистой совестью
Доверяются права.
Если выдюжили, выстояли
Силой правды и любви,
Значит, были коммунистами,
Настоящими людьми.
РОДИНЕ
Пылинка в бушующем смерче,
я счастлив, что связан с тобой
веревочкой жизни и смерти
и строгой мужскою судьбой.
Под жизненной тяжкой поклажей
я шел, выбиваясь из сил.
Ты мне не давала поблажек —
я их у тебя не просил.
Нам выпали трудные годы,
и все же светило всегда
нам яркое солнце свободы —
больших ожиданий звезда.
От южных морей до Сибири
таких вот, как я, до черта.
Но нет ничего в этом мире
честней, чем твоя чистота.
Ни славы, ни денег не нужно,
и лозунгов я не боюсь:
— Да здравствует солнце и дружба,
и наш неразрывный Союз.
♦ * *
Когда поют «Интернационал»,
поднявшись в рост,
как подобает смелым,
что слышится
безусым пацанам
за этим обжигающим напевом?
Их личный опыт
очень невелик,
и не всегда для них
святое свято.
Какое ж чувство
властно им велит
застыть в безмолвной
выправке солдата?
Какие трубы их зовут на бой,
какая сила
распрямляет гордо
и чьей судьбы
наследственная боль
им спазмом
перехлестывает горло?
До сердца проникающий сигнал
они еще
не понимают сами...
Когда поют «Интернационал»,
то беспартийных
не бывает в зале.
из поэмы
«МОЛОДОСТЬ ЖИВА»
...Бьют куранты. Стрелки часовые
через полночь медленно бредут.
Сон тебя сегодня сторонится,
голова немного горяча.
Человек с прочитанной страницы
твоего касается плеча.
В знак того, что бури не сломали,
орден на груди его горит.
Жесткими, но честными словами
он тебе про юность говорит.
Говорит о мужестве, о дружбе,
как хранить до самого конца
преданности личное оружие,
злое прямодушие бойца.
Проживи с высокой целью вровень,
с силой тех, кто молча умирал,
кто окрасил чистой влагой крови
книжек комсомольских номера.
Проживи, чтоб бодрствовать ночами,
каждый час считая: ты в бою!
Как прожил твой старший брат Корчагин,
навсегда оставшийся в строю...
6
* * *
Хорошо поют в вагоне, —
тольшо уши береги:
«Распрягайте, хлопцы, коней...» —
и снимают сапоги.
Ни о чем не беспокоясь,
он уже на полку влез.
На восток уходит поезд,
через ночь и через лес.
Ехать, значит, надо с ветром:
«Грусть нам, братцы, не с руки —
ведь без тыщи километров
мы почти сибиряки».
Чемодан берет на плечи —
выходить пришла пора.
— А до города далече?
— Года, может, полтора.
Парень топчется несмело:
— Как?
— Да очень просто — так...
Сам и будешь город делать,
а пока — давай в барак.
* * *
Сколько было их временем смято?
Как все это осилить смогли?
Так я думаю: эти ребята
были подлинной солью земли.
Утопали по пояс в сугробах,
одолев и обиду, и боль,
и на жестких брезентовых робах
проступала действительно соль.
Мы тайгу корчевали упрямо,
и тебя я прошу, не забудь,
как стрелой довоенного БАМа
мы отметили трудный наш путь.
Не искали мы легкого места,
берегли мы рабочую честь...
Лишь с трибуны XX съезда
объяснили нам: кто же мы есть.
* * *
За ветер и снег, за леса и болота,
за бодрость совета,
приятель, держись!
За радость рабочего жаркого пота
спасибо тебе,
беспокойная жизнь!
За небо, набитое звездною пылью,
за все,
что пристрастное сердце хранит,
за то, что всегда награждались усилья,
а капли —
упорством ломают гранит.
Спасибо за все,
что казалось ненужным,
но стало родным неизменно потом, —
за раны любви, за царапины дружбы,
за хрупкость узора морозных цветов.
Но больше всего я тебе благодарен
за то, что не видел я легких удач,
за то, что учила трудиться годами
над верным решением сложных задач.
Учила меня
прямоте поведенья,
умению видеть за перечнем бед
на труднОхМ пути
не опасность паденья,
а даже в паденье —
возможность побед.
За это уменье,
за крепкую веру
в судьбу твою ясную, край мой лесной,
за счастья и горечи мудрую меру —
прими
благодарный поклон поясной.
Публикация К. ЯКУШЕВОЙ
8
Лев КОТЮКОВ
СЛОВО НА СЕРДЦЕ
ПАМЯТЬ
На братском погосте
В суглинке лежат
Безвестные кости
Безвестных солдат.
Далече от дома,
Как искры в золе,
Погибшие громы
Уснули в земле.
На братском погосте
В земле грозовой
Отцовские кости
И голос родной.
От гула немого
Дрожит белый свет...
И на сердце слово,
Да голоса нет...
9
окно
Смотрю сквозь снег в окно ночное,
Который век горит оно...
Там сердце мается живое,
А здесь в снегах темным-темно.
Там за окном, помыв посуду,
Сидит старуха в забытьи.
Слепая, выжившая чудом
В дни сокрушения Земли.
Она давно не ждет ответа
От сыновей
из дальних лет...
И тень ее, устав от света,
Вот-вот — и обратится в свет.
И в сердце матери ослепшей
Вся наша боль из века в век,
И в круговерти сумасшедшей
Горит окно сквозь черный снег.
Оно меж прошлым и грядущим
Во все земные времена.
Оттуда мертвым и живущим
Моя судьба насквозь видна.
Горит окно, не угасает,
Кто нашей боли даст ответ?
И сердце,
сердце разрывает
В кромешной тьме
Кромешный свет!
* * *
Гром небесный,
чего разворчался?
Без тебя
дым
и звон в перепонках...
ю
Глянь-поглянь,
кукурузный початок,
Как младенец
в молочных пеленках.
Глянь-поглянь
на спокойные нивы,
Нынче поле
с богатым приплодом,
Синей дымкой
окутались сливы
На краю
городских огородов.
Ну-ка, гром,
уходи с нашей крыши!
Иль замолкни,
раз некуда деться.
Пусть весь мир
на мгновенье услышит
Смех младенца
и лепет младенца.
* * *
Листва пробивалась сквозь солнце
К собратьям с незримых планет.
Корнистые вечные сосны
Вонзались иголками в свет.
Прохлады не ведало лето,
Цветение шло по прудам,
И каплями клейкого света
Сочилась смола по стволам.
Кипел перелесок кленовый,
Сквозь солнце стремясь что есть сил,
И вечер — смолою сосновой
На детской ладошке застыл.
С усилием тягостным
мысли
Летели в эфир мировой,
Туда, где незримые листья
Шептались с земною листвой.
11
ПОЛДЕНЬ
Все выше полдень огнекрылый,
И в зной в безоблачном краю
Береза в тень меня укрыла —
И приютила тень мою.
И в забытье, как в сон глубокий,
Я окунулся с головой,
И, обо мне забыв до срока,
Шепталась тень моя с листвой.
А я с закрытыми глазами
Стоял, к березе прислонясь,
И свет Земли сиял над нами,
И тень Земли таилась в нас.
Надежда ПЕТРУНИНА
Серебряный
шмель
Повесть
Ты привез с собой небо Италии? — спрашивала ле-
том 1883 года Софья Михайловна Андреева своего сына,
воротившегося из странствий дальних.
— Я оставил его итальянцам, — ответствовал двадцати-
двухлетний Василий, и в словах этих, спокойных, отказ-
ных, матери почудилась слабинка характера.
Они сидели на веранде своего большого дома в селе
Марьино Бежецкого уезда Тверской губернии. На круг-
лом столе, покрытом хрустящей белой скатертью, лаково
сияли пирожки с крольчатиной, с капустой, с грибами,
со смородиной, с малиной — нянины «приветы» своему
«цыплочку». Софья Михайловна ухитрялась не смотреть
на Василия, зная, что взгляд у нее пытлив. Приехал
худым, острым каким-то... До нее доходили вести о воль-
ном и веселом его заграничном житье. Выспросить разве?
Взовьется. Смотрит куда-то — на куст смородины? —
отрешенно, рассеянно... Хорошо, пусть обвыкнет среди до-
машнего, забытого. Софья Михайловна встала и быстро,
словно промелькнула, вышла с веранды.
Над кустом смородины завис серебряный шмель. Сон-
ное белесое марево раскачивало буйный куст, и что-то
тихонько позванивало. Самый ли куст? Или шмель? Или
сияющий от жары воздух?.. И будто бы все-таки от него,
от серебряного шмеля, тонкой радужной паутинкой по-
тянулась к Василию мелодия. И даже не потянулась,
нет — полетела прерывисто, словно паутину что-то под-
гоняло: взблеснет радужная нить на солнце, прозвенит —
и затихнет, а потом — опять, и так непонятно прозвенит,
и томительно, и странно...
Или этот струнный напев «повержился» ему, как лю-
бит говорить няня?.. Василий почувствовал беспокойство.
Нужно поймать и шмеля этого, и паутину — и покончить
с наваждением.
Он вскочил, но звуки подплыли к нему сами, со сто-
роны флигеля. Теперь это были уже не робкие зво-
ны — сочная задорная мелодия плясовой хозяйничала во
дворе, приказывая всем свое... По двору шла высокая
сильная работница. В другое время капли бы не вы-
скользнуть из ее обычно неподвижных ведер, а сейчас
ведра заскользили в лад с ритмом, заскользили сами по
себе, а уж работница вслед за ними начала притопывать,
готовая пуститься в пляс.
Василий заспешил к флигелю, подстраиваясь под ритм
буйной мелодии.
14
На крыльце флигеля сидел землекоп Антии. Раскачи-
ваясь крупным телом, он старался-радел над каким-то
струнным инструментом, похожим на маленький челн.
Неистово служа сейчас плясовой, игрец не заметил ба-
рина.
— Да как же это ты, Антип? — закричал Василий так,
будто стряслось непоправимое. — Да на чем это ты?
— На ей! На балалайке! — лихо, в такт своей игре,
отвечал землекоп.
— Как на балалайке?! — не мог успокоиться Васи-
лий. — Да ведь и нет ее: сгорела два века назад! Сожгли
ее — «сосуд бесовский»!..
Наигрывая тише, Антип усмехнулся — и две золотые
искры задрожали в темных глазах.
— Э-э, много жгли, барин: и самих жгли, и дух нашен-
ский, да не выжгли!
— Да я тоже так хочу! — запросил Василий у своего
работника то ли стойкости духа, то ли науки игры на
балалайке.
— Ты и мальцом был шустрым, занозистым, что суш-
няк, — враз загоришься, — припомнил Антип.
— Так давай, давай ее сюда!—потребовал Василий
маленький звучный челн из рук игреца, еще не зная, как
далеко ему плыть на этом челне, но уже чувствуя в ду-
ше сладкое томление открытия...
Но Антип не поддался, а задразнил барина. Припод-
нявшись с крыльца, землекоп начал передергивать пле-
чами и хрипло напевать, легко касаясь струн тяжелыми
пальцами:
Пойду я во горенку, сяду я на лавочку.
Возьму балалаечку.
Стану я играти — песни распевати.
Василий вырвал балалайку из рук Антипа, еще чуть —
и струны бы убил. А убить их легче легкого — жильные
они, старые, хрупкие... Да и сама балалайка — не инстру-
мент, а горе-сирота убогая с тяжелым незвучным кузо-
вом, с веревочными ладами, которые нужно то и дело ру-
ками передвигать.
Он рывком сел на крыльцо, захватил в охапку ладони
гриф, а длинными чуткими пальцами правой руки потре-
вожил струны, зная: если землекоповы заскорузлые дубки
выдавливают из этих струн влекущие мелодии, то его
тонкие, изощренные в технике игры на фортепиано пер-
сты извлекут из них звуки дивные... Но не только див-
15
ных — даже Антоновых приятных звуков как не бывало.
Струны змеились и шипели. Одна вдруг прокукарекала.
Василий зашелся от злобы, силясь подчинить их.
— Ровно козел — траву щиплешь, — буркнул Антип
и обтер сразу вспотевшее лицо рукавом рубахи. —
А энто — душа... Душу-то рвать...
— Да не рву я! — взвился Василий, ругнувшись про
себя: «Вот тебе и дивные персты! Вот тебе и италианские
музыкальные профессоры!»
— Рвешь! — грубо одернул Антип. — Не замай!
Василий пристукнул кулаком по березовому кузову ба-
лалайки, с обидой подумав:«Профессором-то посильнее
италиапских Антипка выходит! Антипка с темными паль-
цами-дубками! »
— Не серчай, барин, — пожалел его землекоп.
— А ты давай помедленнее, — тоном нерадивого гимна-
зиста, занимающегося с первым учеником, пробурчал
Василий.
— Да я уж и так ровно воз в гору тащу... Ну гляди-
гляди...
Маленький сладкозвучный челн плыл по волнам звон-
кой мелодии в Антиповых руках и сразу, рывком, садился
на мель, скрежетал в руках Василия. Землекоп тягуче
поглядел вдаль — и золотые искры утонули в его глазах.
л
— И-эх, заступник усердный! Не выйдет у тебя, ба-
рин Василий Васильевич... Не дойтить тебе, выходит, до
мужицкой музыки!..
— А вот и дойтить. — Василий жадно схватился за
челн. — Глупости, Антип! Я учился у профессоров, пони-
маешь ты? Я играл на скрипке, на рояле! Я в Италии
учился!
— Как же, сказывали, барин, как вы в тех Италиях...
— Бог с тобой! — отмахнулся Василий, фыркнув. — Это
я поначалу... покуролесил там, а потом... Ну как бы это
тебе... Я учился искусствам, Антип!
Землекоп кивал головой так, как умеют кивать лишь
сметливые глубинные мужики: если издали смотреть —
вроде бы соглашаются, а глянь вблизи — и поймешь: свое
на уме придерживает и сейчас пе смолчит.
— Учись не учись — тута нутрем нужно брать, ба-
рин...
— Ну давай еще! Играй — я присмотрюсь.
46
К крыльцу подошла няня — в светлой кофте, в свет-
лом платке. Приготовившаяся к радостям по случаю
приезда барина, она смотрела на безобразие, третий день
учиняемое на крыльце Антипом, с возмущением, от ко-
торого подрагивали ее белые обвисшие щеки, и с жа-
лостью смотрела, готовая схватить землекопа за шиворот
и протащить через весь двор, а потом охаживать чем
потяжелее, если бы не...
— Измывается над вами, барин Василек Васильич,
левша беспутный!
— Молчи ты, карга! — беззлобно отругнулся Антип.
А няня обратила свою речь к барину. Софья Михай-
ловна просят его пожаловать в дом — приехали гости:
соседка-барыня Мария Львовна Загряжская с барышня-
ми. А барышни те — ровно куколки: везде у них бантики
и кружевца торчат. Круто наклонившись над балалайкой,
Василий недовольно переспросил, что за барышни, а ня-
ня в надежде на то, что интересы барина могут
вспорхнуть с этих струн и перелететь к кружевам, с до-
вольством сообщила: припожаловали с дочкой Аделью и
с воспитанницей, дальнею родственницей по мужу, Лизой.
Не обращая внимания на болтовню няни, Антип вдруг
приказал барину не рвать струны — не цветки в поле.
Василий возразил, что он с бережностью к ним присту-
пает. Няня язвительно напомнила о маменьке и о гостях,
и тут Антип не выдержал — рявкнул на нее:
— Дяла у барина! Не до барышнев ему!
— Дяла-а-а! — возопила няня неожиданно пронзитель-
ным голосом. — У тебя еще дяла, у шатлого! Одна бала-
бонка в голове, да и сама голова — балабонка пустая!
Дяла-а-а! Левша беспутный...
Няня ругала «шатлого» и вовсе не хотела печалить
своего «цыплочка», но именно с барином Василием свет
Васильевичем после ее воплей что-то приключилось: его
черные глаза сделались бесноватыми, губы растянула
шальная улыбка, навроде той, с которой ходит по селу
дурачок Федя-маета. Няня мелко закрестилась, а когда
барин закричал как оглашенный, так и заплакала.
— Левша! Левша! — кричал барии и вовсе не по-бар-
ски бил землекопа кулаком по плечу. — Ведь ты левой
струны перебираешь, Антип! Вот оп — ларчик-то!
Выкрикивал и про струны, и про ларчик, и про левую
Антипову руку — зашелся в крике, родимый, а и то:
сколько на крыльце сидеть... А потом вдруг выхватил у
2 «Молодая гвардия» К? 7
17
землекопа балалайку да как заиграл на ней — так стал
наяривать, будто и впрямь бесовская сила в него всели-
лась. И тут со словами «Спаси его, господи...» няня по-
бежала в дом, к матушке-барыне Софье Михайловне...
А Василий залихватски, победно вызвеннвал на бала-
лайке, интересуясь под радость плясовой:
— Ну, Антип?! Ну что: не «дойтить» мне, говоришь, а?
Растрепанный оттого, что ерошил свои жесткие воло-
сы, Антип с изумлением басил:
— Я, знышт, правой рукой лады перебираю, а левой
по струнам ярманку завожу. А ты наоборот играешь.
Тебе, стал быть, и строй другой по руке надобен...
— Вот я и перестроил! И выходит теперь, Антип, вы-
ходит!
Струны мелькали, а Василии любовно вертел этот ма-
ленький сладкозвучный челн в водовороте своих умелых
теперь, гибких пальцев.
Гости вместе с Софьей Михайловной вышли во двор,
и с той стороны запестрело, заверещало. Ничего не по-
делаешь, Василию пришлось встать и пойти навстречу
дамам, оставив свой тяжкий вздох и балалайку Антипу.
«Верно, нужно бы сахарную улыбку изобразить», — по-
думал Василий, по вместо этого исподлобья глянул на
оживленную горстку дам и барышень.
— А вот и наш затворник, которого мы ищем, которо-
го рассказов мы жаждем, — льстиво заговорила Мария
Львовна Загряжская, давняя соседка по имению, вытя-
нув губы для поцелуя. Чмокнув Василия в лоб, она
умильно промакнула слезу крошечным пахучим платоч-
ком. Барышни старались не смотреть на молодого челове-
ка, и только когда Софья Михайловна, памятуя о том,
что до отъезда сына они были еще подростками и теперь
их нужно преподнести как барышень, начала представ-
лять их:
— Дочь Марии Львовны Аделина и воспитанница
Елизавета, — девушки сделали реверанс. А Софья Ми-
хайловна продолжила со сдержанной вежливостью: — Ба-
рышням Загряжским не терпится услышать, сильное ли
впечатление сделала на тебя италианская поездка. — Же-
стом хозяйка пригласила всех на террасу, где было на-
крыто к чаю.
— Боже ты мой, — выдохнул Василий, подвигая де-
18
вушкам стулья, — все рвемся куда-то: италианское, ла-
зурное, волшебное, а у себя во дворе разучились уже и
слышать и видеть!..
Софья Михайловна упрямо, с каким-то приказом во
взгляде посмотрела на сына, а Мария Львовна с любо-
пытной настороженностью перехватила этот взгляд.
— Свое бы спервоначала, исконное, надо бы барышням
пальчиками пощупать! — лихо советовал Василий, усме-
хаясь про себя: «Нет, маменька, не будет уже детской,
не будет и розог».
Старшая Загряжская медово похвалила смородиновое
желе и таким же елейным тоном предположила:
— Василий Васильевич, возвысить душу может лишь
впечатление высокое, восприятие той культуры, за кото-
рой века духовного взлета. — И спросила, томно закатив
глаза: — Увлекаются ли сейчас там спиритизмом?
— Я пе был знаком со спиритами.
Барышни вздохнули, а Софья Михайловна поспешила
смягчить жесткость его ответа:
— Я уж говорила Василию, Мария Львовна, что у нас
в уезде эти сеансы из головы нейдут...
— Как жаль, Василий Васильевич, — простонала За-
гряжская. — А я надеялась увидеть вас медиумом!..
— Нет, для сей роли я неподходящая фигура, — ска-
зал он, улыбнувшись своему глянцевому отражению в
чашке чая.
— Напрасно вы так, — сахарно укорила Мария Львов-
на, принимая из рук хозяйки вторую порцию желе. —
В вас есть что-то потустороннее, мон шер... Что-то мефи-
стофельское. Огненный взгляд, порывистые движения! —
с удовольствием отведав добавки, она с новым воодушев-
лением спросила барышень: — Вы не находите, Адель,
Элиза?
Василий быстро взглянул на девушек: вам отвечать,
барышни. Адель растерянно вскинула светлые расплыв-
чатые глаза и пролепетала:
— Несомненно, маменька...
А Лиза только передернула плечами, но ее резкое дви-
жение в сочетании с лукавым, золотистым от солнца
взглядом говорило больше, чем слова Адели. Василию
показалось, что в душе это создание в рюшечках, банти-
ках и кружевах «волонсье» смеется над своей опекуншей.
— Вы не представляете, как возвышает общение с ду-
шами великих людей, — продолжала Мария Львовна, сни-
2*
19
зив голос до патетического шепота и доверительно сооб-
щая: — На прошлом сеансе мы вызывали душу великого
Баха.
Василий крякнул, получив неодобрительный взгляд ма-
меньки, и уточнил:
— И он... вернее, она — пришла?
— Она явилась... — подбоченясь с такой гордостью,
будто сама побывала в потустороннем мире, изрекла За-
гряжская. Затем, расправившись с остатками миндального
пирога, доложила: — Мы слышали конец его музыкаль-
ной фразы и — постукивание...
Тут Лиза по неосторожности звонко ударила ложечкой
о край блюдца. Дамы вздрогнули. Мария Львовна сделала
замечание воспитаннице, а Василий готов был подмигнуть
этой крутолобой барышне, в лице которой так забавно
смешивались милота и озорство.
— ...Но вышел... небольшой афронт, — призналась За-
гряжская. — Мы не сильны в немецком...
— А он — во французском? — сейчас же поинтересо-
вался Василий.
Послышались шорохи — барышни заерзали на своих
стульях. Софья Михайловна неодобрительно прошептала:
— Васи-и-илий!..
— О, Софья Михайловна, ирония Василия Васильевича
извинительна, — кокетливо увернулась от осложнений в
разговоре Мария Львовна. — Вот когда он сам придет к
нам, — любезно кивнула в его сторону, — и убедится...
На любезность Василий ответил церемонным полупок-
лоном, который почему-то рассмешил барышень.
— С кем же вы разрешите мне... пообщаться? — осве-
домился он.
— Боже мой, да с кем угодно! — радостно пообещала
Загряжская, от чувств даже взмахнув на него платоч-
ком: — Все в наших руках!
Василий отрешенно посмотрел на гостью. Потом задум-
чиво кивнул каким-то своим мыслям. Кусочек солнца
упал в его чашку и вспыхнул на глянцевой поверхности
чая. Причудливое сочетание искр и теней высекло на ма-
лом кругу забавную лукавую рожицу, и Василий почему-
то уже знал, что это рожица Лукашки, скомороха, на
глазах у которого жгли «сосуды бесовские»...
...Жарко от костра, что хрустит костями гуслей и
балалаек. Начало XVII века. На берегу Москвы-реки
20
жгут струнные народные инструменты. Светские власти
и духовенство едины в своем решении уничтожить «бе-
совские сосуды», которые сопровождали языческие обря-
ды, положить конец звону, бряцанию, веселью на Руси...
Символическое сожжение пяти возов гуслей, балалаек и
домр на берегу означает их «гражданскую казнь»: если
они и сохранятся еще где-нибудь в деревнях, все равно
звонкая жизнь их копчена...
...В мареве сизого дыма пляшет лицо государственного
человека, выкликающего указ великого государя Алексея
Михайловича. Указ велит скоморохов с бубны и сурнами
имати и батогами бити.
Имают. Жгут. Бьют. Струны корежатся и шипят, уду-
шая последнюю мелодию. Распаленное лицо Лукашки
красно от горя и огня. Лукашка дует на пальцы, обож-
женные костром: впредь не лезь в огонь! Балалайку,
Лукашка, не достать тебе, не ухватить! Да и нет уже ее:
«сосуд бесовский» напоследок изрыгнул огонь — и бала-
лайка умерла.
Забудь о ней, Лукашка.
— Василий! — уже с нетерпением вызывала его из за-
бытья Софья Михайловна, негодуя на сына: не хватало
еще, чтобы он ко всему прочему прослыл в уезде чуд-
ным!.. И так уж... — Мария Львовна говорит с тобой о
музыкальных занятиях.
— Да-да, я уже наслышана о вашей милой фантазии
сидеть на крыльце и... — Она постеснялась закончить
мысль, не зная, как бы поделикатнее поименовать бала-
лайку. — Правда, я бы предпочла видеть в ваших музы-
кальных руках, Василий Васильевич, арфу...
И тут случилось неожиданное. Этого не должно было
быть. Существуют же в конце концов приличия. И ба-
рышень в достойном доме Марии Львовны тщательно
обучали изящным манерам, но... Лиза вскрикнула:
— Зачем же арфу, тетя Мари? Арфу мы видим каж-
дый день! Покажите же нам свою балалайку, Василий
Васильевич!
Адель вздрогнула и замерла. Мария Львовна впала в
столбняк: годы ее радений по воспитанию этой бедной
родственницы сейчас... сейчас, пардон, как корова язы-
ком слизнула!
21
На зов барина Антип уже подбежал к террасе и протя-
нул балалайку, а Мария Львовна от потрясения все не
могла, силилась и не могла вспомнить французских вы-
ражений укоризны, и сидела прямо, гордо, оскорбленно.
— Почему же только арфа? Ведь здесь тоже струны, —
весело говорила Лиза, уже снявшись со своего места, стоя
рядом с Андреевым у перил и трогая, без перчаток (!),
обнаженными пальцами это нечто чуждое, конечно же,
грязное (стоит лишь взглянуть па этого Антипа, который
сие принес!), хрипливое!..
— ...А у струн, сударыня, нет титулов и рангов, вы
хотели сказать? — ласково отозвался на Лизино замеча-
ние Василий.
— Я не сумела бы так выразить, как вы сумели... —
Лиза улыбнулась, и он заметил радужную паутину,
запутавшуюся в ее волосах.
Перебирая струны балалайки, подзадоривал:
— Не умеете сказать — пойте, Лиза!.. Или пляшите!
С острова молчания, из-за стола, вдруг донеслось на-
пряженное:
— Василий, твои рискованные предложения делают
гостям конфуз.
— Неужели? А мне кажется, что Лизонька готова хоть
сейчас в пляс пойти! — воскликнул Василий, подергивая
плечами в лад с музыкой и притопывая. И делал он это
так заразительно, что Лиза поддалась его примеру, захва-
тила щепотью подол струистого платья.
Звоном летней солнечной радости пела балалайка.
Со стылыми лицами сидели за холодным островком стола
две гостьи и маменька. А возле перил террасы, на неболь-
шом пятачке, шло гулянье. Софья Михайловна не смот-
рела туда и от негодования забыла, что там негде развер-
нуться. Ее раздраженному слуху эти звоны, вскрики и
топот казались оглушительными: «Будто вся деревня
вышла на луг!..» Судя по зимним лицам гостей, они
испытывали нечто подобное.
— Вот где душа-то разом и сказалась! — прогрохотал
Василий над ухом Марии Львовны, и она вздрогнула,
изобразив на своем лице гримасу, которую задумывала
как улыбку, — хороший тон при любых обстоятельствах
превыше всего. — Не у спиритов на сеансе, Мария Львов-
на, а здесь!
На сей счет Мария Львовна имела свое мнение — ра-
зом сказалось другое: низкое происхождение бедняжки
22
по материнской линии, но это мнение Загряжская-старшая
поберегла до порога своего дома...
«С кем поведешься, с кем поведешься...» — нервозно
повторяла про себя Софья Михайловна, перед вечерним
чаем вышагивая по своей гостиной и поправляя репро-
дукции картин великих итальянцев. Она решила говорить
сегодня с сыном. «С кем поведешься...» А он повелся...
В считанные часы разыскал в округе музыкального ма-
стера Налимова и подружился с ним. Налимов, балалай-
ка и... Балалайка, Налимов и... ее сын! Полетит «добрая»
весть по уезду — не остановишь... Говорить с ним. Не-
пременно сегодня. Сейчас.
— Няня! Няня, призови Василия ко мне...
— Нету, матушка. Отобедал и — враз к Налимову по-
дался, — виновато доложила няня.
Подтверждая опасения Софьи Михайловны, «добрые
вести» — слухи о ее сыне — поползли по уезду...
Да и как было не поговорить о нем обывателям?
Близко сошелся с простым столяром. Вместе они за-
громоздили двор Налимова деревянными корытами, в ко-
торых вымачивали... не грибы и не яблоки, а брусья —
березовые, дубивые брусья. Мальчишки, шмыгавшие за
те ворота, чтобы отведать «корытной настойки», обижен-
но отплевывались — солона была водица.
Но если б туда шмыгали одни мальчишки! Барышни
повадились!.. Вон воспитанница Загряжской: и днем ее
там видели, и в загустевших сумерках — срам. И куда
Мария Львовна смотрит? С духами беседует? Поговорила
бы лучше со своей воспитанницей — да построже.
А этот Андреев все не унимается — уже и у себя в
имении затеял какое-то подобие столярной мастерской.
Но если б стоящее дело, никто бы не то что не усмех-
нулся — все еще и позавидовали бы! Да чего там стоя-
щего? Кто видел — клянутся: Андреев с Налимовым де-
рево пилят, струны натягивают, дребезжалку рассматри-
вают, брусья вымачивают — а ведь барин купеческого
звания...
Уже не Василий держал маленький сладкозвучный
челн в своих руках, а челн этот крепко удерживал его
и нес в туманные, заманчивые дали...
Игрец и музыкальных дел мастер сидели в кабинете
23
Василия, куда час назад вместе с Антипом втащили вер-
стак и теперь то и дело поглядывали на него. Массив-
ный, отполированный временем и ладонями мастеров,
верстак был похож на большое доброе животное, спина
которого привыкла к грузам, к работе. И теперь, стоя без
единой стружки па своей спине, верстак горевал... Го-
ревали и мастер с игрецом.
— Да сколько же можно ждать, Семен Иваныч!
— Сколько надо — столько и будем, — жестко бурк-
нул Налимов. — Дерево выдержки требует, торопыга...
— Выдержки требует не одно лишь дерево, — печально
размышлял вслух торопыга. — Жизнь сама беспрестанно
удерживает: жди-жди...
— Ну тогда не жди — валяй: руби, пили! Соорудим
тебе балалайку из сырого бруска! И запоет для тебя тот
брусок, как лягушка на болотной кувшинке! — зашелся
в сердцах Налимов.
После громких слов тишина была прочувствована спо-
рящими с особой глубиной. И тогда Василий тихо сказал:
— Семен Иваныч, ведь ты многое помнишь... Людей
наших, которые матушке служили, помнишь...
— О чем ты? — не понял Налимов, но заволновался
почему-то.
— Сам себе растолковать не могу — и никто мне на
помощь нейдет. Поселилось во мне одно воспоминание...
...Вечер. В людской жгут лучину. Тепло. Вечер зимний,
но все стылое, леденящее — там, за порогом, за стеной.
А здесь, в людской, тепло от маленького огненного птен-
ца лучины, от светлых лиц, от больших рук, которые
придерживают его, маленького Васятку, сидящего у кого-
то на коленях. Колени надежные, как седло. И Васятка
покачивается, будто уже выехал в долгую дорогу... Ря-
дом пиликают на гармонике. И вдруг раздаются звуки
прерывистые и зовущие, словно вокруг тонким звоном
зашелся жаркий летний день. Кто-то из людей мелко
рассыпает серебро на балалайке, да, на балалайке — по-
нимает теперь Василий, а другой — худой и острый, как
росток, начинает танец — медленно и завороженно дви-
жется по кругу, скользит и словно зависает в воздухе —
танцует «полет шмеля»... Людская невелика, и поляна
для танца тесна, но она разрастается у Васятки на гла-
зах, становится просторной: в нее входит ширь той поля-
ны, что за певческой рощей, куда Васятке заказано хо-
дить и где такая сладкая и пахучая земляника...
24
Кто танцевал и кто оживлял балалайку — Василий не
помнит. Только из глубин памяти, как из глубины звон-
кого сада, поднимается туманное марево. Да из того же
марева встает и самый танец — призывный, волшебный.
После него томилась душа, невозможно уже было сидеть,
невозможно было ждать, пока вырастешь. Возможно было
лишь одно — лететь, лететь над садом, над домом, над
запретной поляной под эти несущие струйные звуки...
В тех звуках, в мелодии той бился какой-то зов...
— И ты теперь хочешь вспомнить доподлинно? — с со-
страданием прошептал Семен Иванович. — Но тако е,
Василий, доподлинно не вспоминается... В душе каждого
человека, сколь бы много она пи вместила, остается не-
тронутый островок, и на островке том цветет куст шипов-
ника или замирает серый пруд. Над твоим нетронутым
островом летит шмель. Куда, зачем — судьба тебе ука-
жет... Не спеши...
Василий кивнул так, как это делают, когда не согла-
шаются.
— Не спеши — жди... Жди! А я хочу, Семен Иваныч,
настоящую балалайку, — в которой уже раз, по как бы
заново признался Андреев, тихо так шепнул. — Когда я
на Антиповой веревочные лады передвигаю — я же на-
смешки над инструментом строю, Иваныч...
— Ой ты, душа моя изболевшая, Васятка Васильич!
Подождать надобно. Вот высушим брус — сладим инстру-
мент. Оно, конечно, нужного-то дерева, признаться, нет
у нас.
— А какое самое нужное? — вскинулся Василий.
— Самое-то нужное, открою тебе, — то, какого и не
встретишь в Тверской-то нашей губернии. Самое лучшее
для кузова — горный клен! А он, стервец, лишь в горах
и произрастает. Вот так-то, Васильич, по хорошему-то —
клен требуется звонкий. Вот эдакий! — Налимов подбе-
жал к окну и гулко пощелкал по раме костяшками
пальцев.
Андреев завороженно посмотрел на мастера и тягуче,
раздельно переспросил:
— Э-да-кий?
“ ну!-
— Запрягай — поехали! — свирепо крикнул Василий и
пролетел к окну, успев при этом схватить с верстака до-
лото, которое сию же минуту врезалось в раму. Со струн-
ным звоном брызнули стекла. Налимов заголосил:
25
— Василин! Побойся бога! Маменьки побойся! Она в
имение душу вложила, а средства какие!
— Так мы сейчас не душу, а средства, средства беспо-
коим, Ивапыч! Не стой изваянием римским — отдирай!
Налимов засуетился возле окна, и под ногами его весе-
ло захрустели битые стекла. Сначала робко, а потом со
все возрастающей яростью он начал бормотать о том, что
рамы — что ж, рамы — худосочные, а вот подокониич-
ки — хороши... Долото врезалось в подоконник.
Кликнули Аитипа. Да не пустого — какой непонятли-
вый, право! Л с молотком поувесистее! Василий диву
давался: как можно было спокойно смотреть на такое бо-
гатство и молчать! Ну другому еще простительно, а му-
зыкальному мастеру... — верно, темная вода налилась в
его глаза... И тут выяснилось, что музыкальный-то ма-
стер и па двери с затаенной жадностью глядел — больно
уж дверки хороши... Василий заверил, что еще лучше
станут, когда с петель слетят. Антип наддал, Семен Ива-
нович придержал, Василий поднажал — и дверь, массив-
ная, добротная, легла на согнутые спины землекопа и му-
зыкального мастера, которые трусцой припустили в ма-
стерскую Налимова (там — простор, воля, не то что здесь,
у верстака!), столкнувшись во входе с Софьей Михай-
ловной, явившейся на звоны и крики.
Софья Михайловна не дрогнула, увидев, что ее дом
превращают в избушку без окон, без дверей, — только
спросила осевшим голосом, в котором лишь одна тонкая
струпа зазвенела:
— Что за буйные забавы, Василий?
Сын откашлялся и, остро глядя прямо в глаза матери,
пояснил:
— Мне нужен выдержанный клен, мама.
На это Софья Михайловна возразила, что ей нужен
был сдержанный, надежный сын, но судьба послала ей
другого сына: с детских лет необузданность, дикие ма-
неры. С детских лет — стыд за него. Конечно, бывало —
Василий и не отрицает. Не отрицает? А помнит ли он
тот нашумевший случай, о котором говорил весь уезд?
Да как же он может забыть, если об этом говорил весь
уезд! Его ирония неуместна. Напрасны и старания пере-
бить мать. Софья Михайловна хочет говорить и будет
говорить...
Однажды без позволения, без гувернера он убежал с
крестьянскими детьми на речку. Хватившись сына, Софья
26
Михайловна послала за ним бричку. А он развел на бере-
гу костер и сжег их одежду. Ах, их лохмотья показались
ему такими жалкими — каков девятилетний эстет! Потом
приказал кучеру везти их всех — полуобнаженных! — в
уездный город, в лавку. Да-да, Василий ясно помнит: ку-
чер еще пе знал, какому приказу подчиниться, барыни
или... Или! Девятилетний оболтус доказал кучеру, что
мужское слово возвышается над женским. Софья Ми-
хайловна негодовала еще и сейчас, по памяти. Кучер
повез ребятишек в Бежецк, и там, в лавке, Василий на-
рядил их. Он улыбнулся воспоминанию: разрядил пост-
релов в пух и прах, устроил для них праздник не хуже
самого рождества... Вот-вот, Софья Михайловна припод-
няла указующий палец, она и тогда предупредила его,
что он пошел на поводу у тщеславия, на поводу у недо-
стойного чувства, захотел выглядеть перед детьми эдаким
божком, кумиром! И пусть он не смеет кричать сейчас
на нее. Она сказала и настаивает на этом: да, он пошел
на поводу у тщеславия, занялся филантропией! Захотел
облагодетельствовать народ! Но для того чтобы благо-
детельствовать, нужно уметь поддерживать состояние,
умножать его! Он же всегда умел лишь тратить! Пускать
средства между пальцев! Кто позволил ему раскатывать
дом по бревнышку?
На побелевшем лице Софьи Михайловны задрожали
глаза. Василий задержал дыхание, твердо решаясь оста-
новить разбушевавшийся скандал. Самое худшее — ста-
вить в укор прежние «грехи», детские шалости... Шало-
сти? Когда его после поездки с лохмотьями, да-да, она
так в душе и окрестила эту поездку как «поездку с лох-
мотьями», так вот, когда его пороли в детской, он грозил
ей, матери, французской революцией! Он, девятилетний
наследник купца первой гильдии, выкрикивал фразы
«Марсельезы», пока гувернер завязывал ему рот кашне.
— ...Но до того, как он заткнул мне рот, я успел
укусить его за палец! — с прежней мальчишеской дер-
зостью вскрикнул Василий. — Как же он взвыл тогда!
Софья Михайловна уничтожающе посмотрела на сына.
— А теперь тебе доставляет удовольствие «кусать»
меня?... Ну что ж, сие нетрудно... Мужа моего, защитни-
ка, отца твоего, «давно уже и косточки сгнили», как няня
говорит... Дерзи мне, упрекай меня, раскатывай имение...
— Мама, мы только сняли одну дверь и... и «отдели-
ли» от стены подоконник. — Василий замолчал и пеожи-
27
давно воскликнул с досадой: — Господи, и для чего выду-
мали эти подоконники? Чтобы люди ударялись об их
углы, что ли?..
— Несомненно для этого, — холодно съязвила Софья
Михайловна.
Стараясь подавить обиду, Василий пожаловался ей на
Антипову балалайку, у которой — веревочные лады.
Их нужно передвигать, и в быстрой мелодии с ними не
поспеешь... Веревочные лады? Да, саркастически замети-
ла Софья Михайловна, можно-таки впасть в меланхолию
оттого, что у Антиповой балабонки... У балалайки — по-
правил сын. Конечно, он понимает, что она не всех мо-
жет пока заворожить своим звучанием: и кузов у нее до
поры до времени не певучий, и струны не те, и лады.
Нужен новый инструмент.
— Новый инструмент? Изволь! — гордо бросила Софья
Михайловна — и в голосе ее Василию почудилась издев-
ка. — Я выпишу тебе его из Германии!
В избушку без окон без дверей, вытесняя прежние
настроения хозяев, умевших быть и деликатными, и чут-
кими, владыкой входил дух непонимания и неприятия.
Уже чувствуя его дыхание, Василий упрямо сказал:
— Мне нужен... новый инструмент... с кленовым ку-
зовом.
Ошибаясь, напитываясь духом неприятия, слепого,
злобного, и принимая его за свое мнение, Софья Михай-
ловна с усмешкой уточнила:
— С кузовом? О чем бишь ты? Хорошие кузова у нас
плетет старый Тит. С такими кузовами девки по грибы
ходят.
В ответ на это Василий церемонно поклонился со сло-
вами:
— Я благодарю вас, матушка, за столь глубокое про-
никновение в чаяния сына.
Вошла няня и сообщила о приезде Загряжской-стар-
шей. Василий в раздражении удалился.
Мария Львовна с порога заговорила обо всем сразу:
о своей мигрени, об уездных новостях и...
— ...Дорогая моя, вчера мой кучер Пармен рассказал
мне... — оглядываясь на кабинет Василия, она пригасила
голос и зашептала, мимикой и жестами украшая свое
повествование. От этого словесного фонтана брызгами
отлетали обрывки сбивчивых фраз: — ...И во тьме, и
днем!.. Бруски, доски... Пармен углядел... А она какова!..
23
Боже, сколько сил на воспитание!.. И ведь ни о чем
тетке словечка не проронит...
Наконец Софье Михайловне удалось усадить гостью.
Та опустилась в кресло и заключила с пафосом:
— Подозреваю, что Василий Васильевич в Италии за-
нимался спиритизмом, но держит это в тайне. Да и сами
посудите: имитация морской воды в корытах! Бруски!
Никто ничего не понимает, одна я сразу догадалась — он
ищет новый способ общения с потусторонним миром!
— Я не знаю, с каким миром теперь он хочет общать-
ся — ответила хозяйка вроде бы бесстрастно, на самом
же деле с закипающим раздражением, но не против
гостьи, — однако с тем, что он питает непреодолимую тя-
гу ко всему деревянному, я согласна.
— Софья Михайловна, он — медиум! — провозгласила
Загряжская. — Позвольте мне говорить с ним!
— Если у вас достанет терпения, — не возражала хо-
зяйка.
— Достанет! Уж на что Элиза упряма, как ослица,
пардон, и то, я надеюсь... Правда, сегодня утром мне не
удалось расположить ее к откровенности, но я... су-
мею... — взглянув в этот миг в сторону, через открытую
дверь Загряжская увидела следы разрушений в кабине-
те Василия и, расценив их по-своему, воскликнула: —
О, да у вас идут работы!
— По дереву, — со скрытой иронией заметила Софья
Михайловна.
И Загряжская восхитилась в душе: вот что значит
видеть свет, путешествовать. Даже и ремонт Андреевы
затевают теперь не тогда, когда это удобно — по весне,
перед своим появлением в имении, — а когда это модно.
Ей еще тянуться и тянуться за ними... А сейчас надо во
что бы то ни стало улестить Василия Васильевича, за-
манить его на спиритический сеанс.
Послали за Василием Васильевичем. Когда он пришел,
Загряжская заговорила с ним воркующим тоном, прося
прощения за свою отсталость... Василия рассмешило ее
желание привлечь его к «общению с духами», и он, про-
бормотав обязательную фразу о том, что Мария Львовна
впала в заблуждение, хотел было уйти, но в этот момент
Загряжская, желая убедить его в своем знании, быстро
заверещала:
— Василий Васильевич! Обе девочки всегда и во всем
дарят меня своей искренностью! И Адель, и Элиза! Бла-
29
годаря моей деликатности и прозорливости я — их первый
друг. — Замявшись лишь на секунду, гостья выпалила с
вдохновением: — Элиза рассказала мне о ваших тайных
желаниях!..
И в ту минуту, пока звучало признание Загряжской,
перед Василием в каких-то расплывчатых, акварельных
красках проплыло лицо Лизы: продолговатые сизые гла-
за, лукавая усмешка, спутанные каштановые волосы,
умеющие улавливать солнечный свет. И пока проплывало
перед ним это лицо, внутренний голос подсказывал: с
таким лицом хорошо рвать сочную сладкую вишню в
жаркий день, с таким лицом хорошо следить за полетом
стрекозы над водяными лилиями, и вообще, наверное,
существует множество занятий, которыми можно увлечь-
ся с таким лицом, но... предавать — с таким лицом?..
А в следующую минуту Василий уже шел по комнатам,
громко стуча каблуками, оставляя позади докучливое ве-
рещание гостьи, шел, твердо решив навсегда покинуть
«этот уезд предателей». Все, кто попадался Василию
на глаза, мать, няня, уже отдалились от него, он смутно
видел их расплывчатые лица с белесыми глазами — уезд
предателей! — и шел дальше. Вдруг остановился, распа-
шисто повернулся и крикнул им всем, крикнул издалека,
из такой дальней дали, которую они и представить себе
не могли:
— Я вам все верну сейчас! — Ав голову ледяной
струей опять ударило: «Уезд предателей!» — Антип, где
ты? Ну-ка к Налимову за дверью — мигом!
И закрутилось, и понеслось. Квохчущей наседкой ме-
талась няня, уговаривая своего пушистого цыпленочка
не ярить маменьку. А цыпленочек был сейчас похож ско-
рее на бойцовского петуха. Обещал всем все вернуть.
Всем и все: и рамы, и подоконники, и двери, и петли.
Пусть дремлют на своих подоконниках, сонные тетери и...
предатели... Пусть скрипят своими дверями! Да где же
дверь? Да что же Антип? Как — двери нет? Как, «уже
порушенная»? Уже успел распилить ее на бруски? Ну и
Налимов, ну и золотой мастер — быстрый, снорови-
стый! — не то что сонные тетери этого уезда... Раз преж-
ней двери нет — другую сюда! Они же не могут без
скрипа своих дверей, без скрежета своих замков!..
Вернувшись из дальних комнат, Софья Михайловна
потребовала прекратить «кабацкие крики». Кто дал право
ему, неблагодарному сыну, бесноваться в родительском
30
доме? Ах, ему ничего чужого не надобно... Он все водво-
ряет, оказывается, на свои места. И когда только успел
таким независимым стать...
— Гордость карбонария привез с собой? — уточнила
Софья Михайловна стылым голосом. — Небо Италии?
Василий посмотрел на мать дрожащими от всех обид
глазами.
— Зачем оно мне?! Если мне что и нужно, так только
небо России. В Италии — лазурно, ничего не скажешь...
Ио какого всем вам лешего Италия?! Вы в России-то у
себя под носом разберитесь! — Он вцепился в один из
возвращенных брусков белыми пальцами, чтобы унять
их дрожь.
— А ты разошелся, как подгулявший купчик, — пре-
зрительно сказала Софья Михайловна. Но Василия уже
нельзя было отвлечь от его рассуждений.
— ...Посылают своих зажиревших сынков напитывать-
ся чужим воздухом, чужим презрением к своему, искон-
ному.
Такой трактовки ее заботы Софья Михайловна не могла
перенести.
— Тебя посылали почерпнуть европейской культу-
ры! — чуть ли не выкрикнула она и, спохватившись,
вспомнив о хорошем тоне, сразу резко понизила, утиши-
ла свой голос; ее разъедала обида. — Но, верно, дырявой
бадьей черпал, раз от италианской оперы тебя потянуло
к кабацкой балабонке.
— «К кабацкой балабонке»? — мертвым голосом сказал
Василий. — Эх вы, русские люди... — Помолчал и продол-
жил с каким-то новым, молодым, одушевлением: — Так
вот знай, матушка, я уеду в Петербург. Я не буду здесь
кусощничать, собирать христа ради кленовые бруски для
моих балалаек. Я поеду к музыкальному мастеру Ивано-
ву, к замечательному мастеру...
— Иванов работает арфы и скрипки! — выдохнула
Софья Михайловна, разорвав пополам батистовый кру-
жевной платочек, что комкала в руках. — Иванов выш-
вырнет тебя из своей мастерской вместе с твоей бала-
бонкой!
— ...Я поеду к Иванову, — продолжал Василий, будто
его и не прерывали для обиды, — и он сделает мне на-
стоящую балалайку!
— Чушь!
31
— А потом, матушка, я буду играть на ней... в кон-
церте!
— На тебе изорвут фрак, пока ты будешь пробираться
к сцене! Это предрекаю тебе я — твоя мать. А истинные
ценители музыки тем временем разнесут твою деревяш-
ку в щепы!
В пустой дверной проем безбоязненно вошел Антип
(раз такой скандал приключился — какая тут опаска!)
и прогудел:
— Семен Иваныч интересуется: все до единого бруски
вертать или...
— «Вертать»!—с пафосом приказал Василий. — Все
до единого вертать им, Антип! Им много нужно: дома
роскошные, выезды, фонтаны мраморные — все им нуж-
но. Им пе нужна только душа русская, томящаяся, стру-
нами заговорившая с ними... Ее вернуть они не потре-
бовали...
Софья Михайловна вдруг присела на неб^ьшой, с ви-
тыми ножками диван и отрешенно попросила:
— Василий, очнись... Неужели для тебя эта деревяшка
интереснее рояля, заманчивее скрипки?.. Здесь, сейчас ты
делаешь свой выбор...
— Я его уже сделал, мама, — тихо сказал сын.
— Тогда нам пе о чем более говорить с тобою. — Софья
Михайловна гордо поднялась с дивана и, проследовав к
дверному проему, откуда Антип сразу сбежал, оберну-
лась. — В музыке для тебя с твоими способностями
открывалось небо Италии! Ты же предпочел ему грязные
своды кабака, — с тем и вышла.
Войдя в свою комнату, сразу сникла, тяжело опусти-
лась на стул, локтями оперлась о туалетный столик.
Каждому в жизни выпадают свои ошибки, думала она.
Как ни изворачивайся, судьба все равно подбросит их те-
бе, а будешь хитрить — подбросит еще худшее. Когда из
Италии до нее доходили вести о развеселой жизни сына,
она понимала: вот та вишневая косточка его молодости,
та косточка, на которой он поскользнулся. А теперь вы-
ходит, что итальянские проказы действительно были все-
го лишь вишневой косточкой, забавной мелочью по срав-
нению с его нынешней блажью. Она понимает: молодому
человеку, как и ребенку, нужны игрушки, только игруш-
ки эти приобретают иную форму, она понимает, а дру-
гие... Прослывет шутом! Поеду! Закажу! Докажу! Кому?
Людям? Да стоит ли унижаться до того, чтобы доказы-
32
вать что-то Марии Львовне, двум ее дюймовочкам?..
Судьбе? Ей ничего не докажешь, она же сумеет по-
смеяться над тобой, поиздеваться, но он не понимает, он...
А он уже плыл в своем воображении на сладкозвучном
трехструнном челне в Петербург. Ей же челн этот ка-
зался ореховой скорлупой, которая развалится не сегод-
ня, так завтра. Несмотря па то, что нынешний Василий,
острый, стремительный, метался по соседней комнате в
сборах, Софья Михайловна взором памяти видела лука-
вого мальчишку-бесененка, что зажал в кулачке половин-
ку скорлупы грецкого ореха. Все равно ведь разожмет
пальцы, выронит, выбросит...
В этот миг какой-то странный звук привлек ее внима-
ние — тихий звон, нежный, манящий... Софья Михайлов-
на не могла понять, откуда он исходит, не могла она
знать, что это звук полета серебряного шмеля...
Серебряный шмель уже летел в Петербург, и Василий
устремился за ним...
Иванов работал арфы, Иванов работал скрипки. А Ва-
силий вошел к нему в магазин-мастерскую со свертком,
содержимое которого могло оскорбить музыкального ма-
стера. Зная горячность своей натуры, Василий дома пе-
ред зеркалом готовил несколько видов приятных и наи-
приятнейших улыбок, умилительных выражений лица,
составлял какие-то запутанные фразы, поражавшие даже
его, сочинителя, своим глубоким уважением к собеседни-
ку. Но первая же просьба Андреева, державшего пока
балалайку в тайнике свертка, раздразнила Иванова. Ва-
силий неосмотрительно сказал:
— ...Я хотел бы новый инструмент, указав его недо-
статки на старом...
И музыкальному мастеру почудились в этих словах
понукания, а он их не терпел. Василий начал извинять-
ся, но Иванов потребовал заказ. Чувствуя, что момент
для представления свертка явно неподходящий, гость
вдруг неожиданно выкрикнул:
— Я надеюсь увидеть в вас своего единомышленни-
ка! — и тронул рогожу.
Иванов давно не слышал от своих заказчиков таких
странных торжественных заверений и был удивлен, но
главное удивление постигло его, когда тот развернул ро-
гожу. Этим жестом заказчик дал ему пощечину — не
3 «Молодая гвардия» № 7
33
иначе. Потрясенный музыкальный мастер спросил охрип-
шим голосом, от презрения не глядя па стол:
— Что э т о?!
Василий, стараясь подавить в себе суетливость, кото-
рая обличила бы его испуг, начал по возможности обы-
денным топом, будто о деле повседневном:
— Видите ли, господин Иванов, ладами здесь служат
жильные перепонки... Были веревочные...
— О перепонках — после, — оскорбленный шепот му-
зыкального мастера позванивал, будто струны отозвались
ему. — Что вы мне изволили принести, господин Андреев?
Господин Андреев объяснил что. Господин Иванов воз-
мутился. Господа поскандалили, причем гость в эти ми-
нуты начисто забыл о «зеркальной гимнастике для мышц
лица», и его физиономия принимала такие зверские вы-
ражения, что иное зеркало могло бы и треснуть... Спохва-
тившись, понимая, что почти все проиграно из-за его не-
обузданности, Василий постарался отдалить минуту ухо-
да, пустившись на хитрость наивную, почти детскую:
в окно свирепыми неряшливыми потоками бил октябрь-
ский дождь, сырость пробирала всех до костей, уныние
проникало в душу — и гость попросил:
— Вы не разрешите мне присесть?.. Нездоровится
что-то...
И поток ярости, который нес спорящих неведомо куда,
вдруг выбросил Иванова на берег, и хозяин сострадатель-
но разрешил гостю и сесть, и обогреться.
— Если бы вы только знали, — тихим простуженным
голосом сказал Василий, — как она чувствует себя среди
пас...
— Балалайка... чувствует? — вновь задохнулся от не-
годования музыкальный мастер.
— Она чувствует себя как человек, попавший на остров
к дикарям, — прошептал Василий, смело перевернув
представление: ведь все считали, что балалайка — инстру-
мент дикарский, «кабацкий», а они, не принимающие
ее, — люди просвещенные.
Иванов уже пристально смотрел на гостя, и во взгля-
де этом прибавилось интереса, раздражение и злоба по-
чему-то уходили. А гость, задумчивый и усталый, рисо-
вал перед мастером картину...
Ранним утром сизый луг, что перед лесом, держит на
себе горошины росы. По жестким стеблям то медленно,
то быстро горошины скатываются и ударяются о землю:
34
звонко для себя и неслышно — для мира. Но миру можно
рассказать об этом — струнами...
— На настоящем инструменте — да, согласен! — с аза-
ртом поддакнул Иванов.
Но Василия будто и не прерывали.
— ...А потом по лугу легко пробегает утренний ве-
тер — знаете, из самых первых утренних ветров — он рас-
сыпает себя по травам мелким серебром... — плавное те-
чение его речи вдруг закончилось бурным: — И тут уж
нужно поспевать за ним на ладах! А как тут поспеешь,
если жильные лады то и дело перетаскиваешь по грифу?
Как тут поспеешь? — свирепо, чуть ли не с угрозой, во-
прошал гость.
И хозяин, неосознанно поддавшись его настроению, со-
чувственно выдохнул:
— Да-a, не поспеешь... — и спохватился сразу, пото-
му что гость, приподнявшись и застыв в напряженной
позе, заклинающе прошептал:
— А ведь можно поспеть, если...
— Нет-нет-нет! — закричал Иванов, приподняв обе ру-
ки и защищаясь ими от желания, которое могло перейти
к нему от такого настырного просителя.
И тогда Василий использовал самый простой, наивный
привхМ убеждения.
— Значит, и вы, господин Иванов, считаете, — сокру-
шенно сказал он, — что в целом свете нет такого масте-
ра, который бы сумел...
Иванова обидела эти нехитрая приманка, и он с усмеш-
кой осведомился:
— Сударь, вы оскорбляете меня или... провоцируете?!
— Я сожалею, — спокойно, почти равнодушно (с рас-
четом?) ответил Василий, и невысказанное словно само
по себе зазвучало в мастерской, и оба — и мастер и за-
казчик — слышали это невысказанное: во всем мире ни
единый человек не исполнял такого заказа; можно сра-
ботать новую скрипку или новую арфу — одной станет
больше, но изготовить инструмент, который еще не дове-
ден до ума, инструмент, на который один намек если и
остался, то лишь в глухих деревнях, — вот работа для
настоящего мастера, да...
Василий встал и направился к выходу, думая повер-
нуться около двери и распрощаться уже с порога. Но его
остановил и повернул па секунду раньше окрик Иванова:
— Что вы... ищете? Рабочий стол — вот здесь! Сюда
кладите...
Заказчик неуклюже повернулся и, не глядя на масте-
ра, дрожащим голосом начал:
— Господин Иванов, если вы сделаете это... Если вы
очистите ее звук и придадите ей легкой быстроты, то...
— ...То все музыканты, — с какой-то радостной, лихой
издевкой подхватил хозяин, — и музыкальные мастера,
извините, дружно плюнут в мою сторону!
— Ничего — утре-омся! — с залихватской удалью по-
обещал Василий, а мастер только усмехнулся.
Они завертели в своих руках маленький челн, и среди
этого водоворота только и слышалось: «Э-э, кузов из бе-
резы».— «Береза-то не певунья, нет».— «Горного кленку
бы сюда!» — «Чего не сделаешь для сироты». — «Расста-
раетесь?» — «Раз уж взялся...»
Новый прилив благодарности заставил Василия выкрик-
нуть:
— Господин Иванов, если вы сделаете это, то...
— То вы, господин Андреев, — сурово продолжал ма-
стер, — никогда и никому, слышите: никому и никогда! —
не скажете об этом!
— А... а благодарным потомкам? — пошутил Василий.
— Благодарным потомкам — можно, — принял шутку
Иванов, — а так: в жизни своей музыкальный мастер
Иванов не занимался этими самыми балалайками. Вот
тут, на верстаке, — похлопал ладонью по дереву, — поло-
жу платок жены — оборонюсь от любопытных...
— Все в ваших руках! — заметил Василий.
Иванов посмотрел на гостя лукавым взглядом — и оба
засмеялись...
Отношения человека и его призвания изменяются лишь
один раз в жизни, и вот как это бывает: поначалу че-
ловек руководит своим призванием-ребенком, растит
его, развивает, а затем, незаметно для обоих, наступает
такой момент, когда призвание, выросшее, окрепшее,
стойкое, влечет человека за собой, влечет неудержимо...
Сначала Василия позвал шмель, потом голос шмеля
оказался тихим неведомым перезвоном, а перезвон — ма-
нящей мелодией, которую извлекали пальцы-дубки зем-
лекопа из забытого инструмента, что показался Василию
челном, маленьким сладкозвучным челном. И вот он по-
36
плыл на этом челне по бурливому, неприветливому жи-
тейскому морю...
Василий не домогался приглашений в знатные дома,
но если звали — шел туда. В праздничных ликующих са-
лонах его балалайку принимали за рождественский сюр-
приз, и менее чуткому музыканту и человеку могло пока-
заться, что он легко протягивает по залу серебряные
струны, сплетая звонкую паутину понимания, приятия
и дружественности. Василий же чувствовал, что сплетает
вокруг себя кокон, непрочный панцирь которого не пре-
дохраняет его от снисходительных шуток. Из словесного
водоворота салонных разговоров то и дело выныривали
юркие обрывки фраз: «...Не вылезал с постоялого дво-
ра...» — «Среди пьяных кучеров — как пикантно!» —
«Помилуйте, музицирование на проволоке...»—и Васи-
лий слышал — слышал. Густое раздражение душило его.
Он ощущал на своем лице маску, которая сдерживала
привычную мимику — маску застывшей благожелатель-
ности, коей Василий не находил в своем сердце по отно-
шению к этим людям. От злобы кружилась голова. Ка-
залось, еще секунда, другая — и маска спадет, и уж тог-
да для Василия ие будет удержу: в эту гудящую изне-
женную толпу он швырнет свое презрение, свою обиду.
На глазах у этих господ разорвет струны в знак того, что
господа эти, разряженные, сверкающие, — убоги и обре-
чены на вечную глухоту, как и каждый, забывший тра-
диции своего народа.
Он был одинок.
Но однажды во время игры в салоне графини Колесо-
вой Василию мелькнуло родное лицо. Он не сразу понял,
кто это, почему и зачем — только теплое крыло летнего
марьипского дня коснулось его лица и пальцев — и на
лице его выразились прежние азарт и дерзновенность, а
пальцы потеплели так, что смогли извлечь из струн лег-
кое дуновение утреннего ветра, дробный стрекот кузне-
чиков в густой траве Марьинского сада и многообещаю-
щий гул шмелиного полета...
Господа гости замерли: нет, они не поняли музыканта,
но боязливый озноб потряс каждого из них, как забирает
он любого, случайно явившегося свидетелем великого...
Василий помнил то ощущение, которое дало ему впе-
чатление от этого лица, но почему в этом ощущении теп-
лело, что лицо — родное?.. Сизые глаза, расплывшиеся
по небу над океаном, в котором затерялся крошечный
37
сладкозвучный челн, милая лукавая усмешка и тщатель-
но причесанные каштановые волосы... Что-то мешало Ва-
силию в нынешнем облике этой женщины. Если бы каш-
тановым волосам дали волю, то и сизые глаза взглянули
бы тогда на Василия из марьинского сада... Лиза. И вслед
за именем в голове вспыхнуло: почему она здесь, в са-
лоне графини Колесовой, почему без тетки, без кузины?
Да какое ему дело, почему! Есть заботы и поважнее!
Сизые глаза опять взглянули на Василия не из глу-
бины салона, а из глубины марьинского сада и будто про-
торили к музыканту дорогу, полную солнечного тепла и
летнего звона. И, словно увидев эту заманчивую тропин-
ку, к Василию сразу подошел небольшой, худой, нервный
молодой человек, который сначала только смущенно ком-
кал фразы, а потом, расхрабрившись, как это и бывает
с людьми такого типа, заявил, что тоже играет, тоже на
балалайке, и можно составить дуэт.
С того дня по незримой тропинке, теплой и звонкой,
к Василию пришло шестеро. Шестеро людей, что целый
день скрипели в канцеляриях перьями, но жили не этим
тягучим чернильным днем, а вечером — стылым петер-
бургским вечером, когда они из густой ледяной темноты
вдруг выныривали на светлый теплый остров — попадали
в маленькую квартирку Василия.
В этом крошечном «концертном зале» проходили дол-
гие упорные репетиции. Сначала пальцы, закостеневшие
на остром петербургском ветру, были холодными и безжа-
лостными в обращении со струнами, и тогда балалайщики
раздували самовар и пили чай, крепко обхватывая горя-
чие чашки жесткими руками. Пальцы принимали тепло,
суровость отпускала их, они мягчели и с нежностью тя-
нулись к струнам. Квартирка наполнялась звуками. Ча-
сто звуки прерывались. Движением руки их поток оста-
навливал Василий, если в этом потоке слышал фальши-
вые струнные всхлипывания, скрежет, визг.
Среди балалайщиков не было профессионалов. Всех их
учили музыке мало и плохо, и Василию приходилось
тяжело.
Балалайщики были обидчивыми, Василий — острым и
горячим. Ссорились. И опять тревожили струны. Нала-
живалось: звуки прояснялись, плыли, сливаясь в полно-
звучный поток. Заполняли комнату, и она, подхваченная
этим легким, звучным потоком, вдруг превращалась в
звенящий стеклянный шар, который взлетал в ледяной
3S
ночи и кружил над городом. Сияющий звонкий шар плыл
над темными громадами петербургских зданий, обещая
им теплый летний день, стрекот кузнечиков из Марьин-
ского сада и тихни шелест радужной паутины...
И вдруг — звон разбитого стекла, тьма, холод. Шар
упал и разбился. Его полет своей бестрепетной рукой
остановил Василий: кузнечики не могут скрежетать —
они легко стрекочут, а радужная паутина не скрипит —
нет, она тихо шелестит.
Балалайщики устали. Вновь раздувают самовар, и его
домовитое пыхтение, его певучая насмешка над всеми
их неземными, нежизненными заботами смешит и успо-
каивает музыкантов. Горячие бока чашек жалеют натру-
женные пальцы балалайщиков, забирают у них усталость.
На ночном небе, в том месте, куда поднимался звон-
кий стеклянный шар, вспыхивают искры, и балалайщи-
кам, возвращающимся с репетиции домой, кажется, что
искры эти еще и позванивают — тихонько, совсем не-
слышно для мрачного, недоверчивого Петербурга...
Март того года, который обозначил себя тремя восьмер-
ками после единицы, уже обещал весну. Только в сере-
дине месяца повеяло той первой весенней влажностью,
которая так томит сердце...
Всю зиму Василий не мог найти концертного зала для
выступления «хора балалайщиков», где был сам-седьмой.
На его пути все концертные залы вставали неприступны-
ми громадами средневековых крепостей, а владельцы за-
лов, подобно властелинам замков, поднимали перекидные
мостики, лишь заслышав об ансамбле балалайщиков...
А пора бы уж им выйти к публике! Их крошечный
«концертный зал», насквозь пропитанный звуками, уже
не вмещает их полнозвучных песен, мечтаний, дум...
«Пора бы... пора бы...» — нервозно думал Василий,
исподлобья глядя на владельца зала Кредитного общест-
ва. Вдруг спохватился, разлил елей по своему вырази-
тельному, утомленному лицу. «Помоги», — попросил про
себя владельца зала, толстого сопящего человека, но тут
же усмехнулся: как же, такой поможет... А тот хладно-
кровно вел переговоры:
— Итак, господин Андреев, об освещении мы услови-
лись...
— Да, конечно, — успел вставить Василий.
— ...О вешалке — тоже... — Владелец зала откинулся
19
на спинку кресла и вздохнул, приступая к наиболее су-
щественной части переговоров: — Остается дать вам рас-
писку в получении мною от вас задатка, но сначала, —
лучезарная улыбка вдруг прояснила, что господин не
лишен остроумия, — нужно получить сей задаток...
Никогда еще Василий не подходил к цели так близко.
«Неужели — все?»—подумал он, тут же обругал себя,
что сглазит, но плевать представлялось неудобным, и он
поспешно полез во внутренний карман сюртука за пач-
кой купюр, удерживая себя и направляя: «Достойнее, до-
стойнее, торопыга! А то еще этот решит, что одолжение
делает!»
— Кстати, продажа программок прекратится за пять
минут до начала концерта, — заметил владелец зала,
прихлопнув вздутой ладонью по столу.
— Да-да, конечно, — соглашался, со всем соглашался
Василий, кладя пачку купюр па стол.
— Но перед этим, — собеседник ласково кивнул на
деньги, — позвольте ознакомиться с программой.
«Сглазил!» — Василий ругнул себя и помертвевшей ру-
кой достал предательский листок, после которого... Он
прекраспо знал, что обычно следует за ознакомлением
владельца зала с этим листком.
Сопящий изучал программку, а Василий старался
придать своему лицу независимое выражение. Василию
казалось, что он преуспевает в этом, но если бы ему
поднесли зеркало, он увидел бы свое обиженное и озлоб-
ленное лицо. Оно и не могло быть иным сейчас, потому
что в голове у Василия базарным многоголосьем бились
ответы прежних владельцев концертных залов: «У ме-
ня — концертный зал, а не постоялый двор для извозчи-
ков, сударь!» «...И это вы называете инструментом?»
«Господин Андреев, я дорожу репутацией своего зала!
Ни один серьезный музыкант не ступит сюда после вас
с вашими... балабонками!»
Оскорбляли много. Оскорбляли, будто секли. Оскорбля-
ли, но Василий опять шел к ним, потому что у них были
те светлые просторные залы, где балалайка могла спеть в
полное дыхание. А ради этого можно потерпеть...
Нужно терпеть и сейчас. Вот сопящий отрывает свои
белесые глазки от программы. Нет, с такими глазками,
с такими пухлыми руками, с такими обвисшими подбо-
родками не идут на риск... Оскорбит или просто откажет?
Вялый, ругаться не будет, сейчас только и выронит, что...
40
— За грядущий скандал запланированного провала
пожалуйте еще сто рубликов, — как бы шутливо и за-
стенчиво сказал сопящий.
— Что? — только и выдохнул Василий от нежданной
ошеломляющей радости.
— Поверьте, господин Андреев, я не заламываю це-
ну» — с отеческим благодушием заметил тот.
«Нас пустят в зал? Нас пустят в зал?» — по-детски
восторженно билось у Василия в голове. Сопящий вы-
разительно посмотрел на пачку купюр на столе, потом
на арендатора зала и опять — на деньги. Василий зато-
ропился и, выхватив из внутреннего кармана бумажник,
вытряхнул его содержимое на стол.
Владелец концертного зала и арендатор его прощались,
испытывая друг к другу чувство, близкое к нежности.
— Концертировать — во фраках! — предупредил хо-
зяин, загребая сухие нервные пальцы Василия во влаж-
ную мясистую пещеру своей ладони.
— ...Во фраках, — машинально повторил Василий, еще
не оправившийся от радости и бормотавший про себя:
«Моя удача, что пе перевелись на свете выжиги!..»
Минуты досады часто сменялись у Василия минутами
всеохватной радости. Раздражится он, бывало, против ба-
лалайщиков на репетиции: и пальцы у них не гнутся,
и мелодию они потеряли, тут же разозлится и на себя —
сам перестал инструмент чувствовать, как вдруг из хаоса
этих болей и сомнений потянется мелодия нежная и то-
мительная, и песня эта подскажет, что в большом дере-
венском доме есть сени, где висят пучки сушеных паху-
чих трав, что молодая хозяйка только что вымыла полы
водой, настоянной на этих травах, — и от свежестру-
ганых досок пахнет теперь летним лугом; что в горнице
стоит большой стол, а на нем лежит каравай горячего
свежего хлеба, который мать семейства, старая хозяйка,
испекла на капустных листьях...
Обо всем этом напомнит мелодия песни и еще обяза-
тельно принесет с собой отголосок старой обиды... Слов-
но бежал Василий по двору и занозил босую ногу, и ноет
эта заноза, ноет до сих пор, и не идут ноги, не возвра-
щаются на тот двор, хотя сердцем... полетел бы туда...
Мама была не права. Она была не права, когда посы-
лала ему большие деньги в Италию, для развлечений.
41
Опа была не права, когда... Василий сжал гриф балалай-
ки обеими руками. Выгнала его из дома!.. И не написала
пи строчки пи вослед, ни потом. Присылала посланцев,
которые звали его назад, в Марьино. А он не поехал!
И не поедет! Он докажет!.. И вот тогда, может быть...
Никаких «может быть»! Никаких «тогда»! Туда, откуда
выгнали, гордые люди не возвращаются никогда! Ни-
когда.
Опа решила, что двери с петель в имении снимает
прежний шалопай! Она даже не потрудилась разобраться
в том, что... В чем? — осадил себя Василий. В чем не
потрудилась разобраться стареющая женщина, в моло-
дости потерявшая мужа, взвалившая на себя все заботы
по имению, старавшаяся отослать в Италию как можно
больше: учись, сын, напитывайся не только живитель-
ными лучами итальянского солнца, по и живительными
просветляющими душу лучами великого искусства, возв-
ращайся па родину новым, повзрослевшим, сильным,
умным, готовым к настоящей жизни...
По почему же, когда он вернулся именно таким, ка-
ким ей мечталось, опа даже не заметила этого? Почему
не прозрела того, что судьба уготовила ему? Почему не
почувствовала, что струпный звон Антиповой балалайки
раздался вовремя и... Опять упреки! — остановил себя
Василий. Опять упреки, которые он мысленно обращает
к матери, по которыми постоянно мучает себя и только
себя, будто упреки эти похожи на качели-перевески —
любимое развлечение детства: поднимешься вместе с вы-
соким краем, и тот, на нижнем краю, покажется тебе
меньше (и ты уже готов обличать!), как вдруг доска
тронется, и ты со стуком оседаешь на землю и чувст-
вуешь: ты мал, ты глуп, ты многого не сумел понять
вовремя...
Почему ты налетел па имепие, подобно дикому вепрю:
сбил рамы, сервал двери?.. Почему ты, в руках которого
была балалайка, больше доверял своему горлу? Выхо-
дит, ты понимал, что у тебя тогда не хватало техники
в пальцах, и балалайка тогда не могла распеться —
голос ее душил березовый кузов. Ты понимал, что не
сможешь доказать своей правоты делом и потому кри-
чал. А мог спокойно уехать, работать и победить.
Так рассуждал, ссорился с собой, мирился с собой,
стыдил себя Василий, готовясь к первому публичному
42
выступлению. Он знал, что не вернется в Марьино уни-
женным, а поэтому ему надо было победить.
В тот вечер, когда он надевал жесткий, как кольчуга,
фрак, Василию подали письмо. Оно легло на его ладонь
теплой ладонью родного человека — и Василий понйл,
что мама благословляет его.
Их было семеро, всего семеро вместе с Андреевым,
а здание Кредитного общества высилось загадочной гор-
ной вершиной...
Их называли «хором балалайщиков» — публика не
привыкла еще к слову «балалаечник». Все участники
ансамбля в непривычной одежде — в жестких фраках,
в хрустящих манишках — чувствовали себя какими-то но-
выми людьми.
— Вы очень бледны, Василий Васильевич, — опромет-
чиво сказал один из балалаечников Андрееву.
— Я такой с детства! — вспылил Василий, сейчас же
пожалел об этом и быстро свел все к шутке: — А ты
думаешь, что побеждают только краснощекие?
Тот прочувствовал бестактность своего замечания, оце-
нил ответ Василия и пообещал:
— Сейчас покажем, как побеждают и бледнолицы?!..
Покажем. А руки неспокойны. Пальцы подрагивг
Нервозность исполнителей вольется в струны и тог; ?...
Василий вытянул руки вперед, ничего не подсказы ь ля
музыкантам, но минута была такова, что все они поняли,
вернее, восприняли душевное движение его и, повторяя
жест Андреева, крепко сжали ладони друг друга, пере-
плетя пальцы...
— Господа... Друзья мои, — тихо обратился ко вгем
Василий. Он хотел сказать, что минута — решающая, что
зал вопреки ожиданиям наполняется зрителями: те ру-
чейки зрителей, которые недавно начали стекаться сюда,
незаметно превратились в полноводную реку — и эта ре-
ка публики теперь устрашающе — будем искренни —•
устрашающе гудит там, за занавесом... Но занавесом не
оборонишься — занавес все равно откроют. Он хотел
сказать обо всем этом, но почему-то вместо длинной ре-
чи только ласково заметил:
— Вот руки у всех и отошли — ни одна жилка к л
дрогнет... — И попросил: — В середине «Во пиру была
во беседушке» пощедрее рассыпьте...
43
И просьба эта прозвучала совсем по-домашнему, как
во время репетиции, и успокоила, потому и заверили его
балалаечники:
— Рассыпем, Василий Васильич! Не сомневайтесь!
Это «рассыпем» неожиданно развеселило всех. Им
всем — единому живому существу о семи головах: с одни-
ми мыслями, с одинаковыми сейчас мечтами, с единст-
венной заветной целью — и представилось сейчас одно и
то же — детское: будто озорник мальчишка подбивает
своих сотоварищей рассыпать какие-то искристые бу-
сы — рассыпать весело, со звоном — и они обещают сде-
лать это и чувствуют, что сделают задорно, с небывалой
лихостью...
Так с улыбками встретили и распорядителево: «На
выход, господа!», так с замершими улыбками и пошли
на сцену, провожаемые тусклым взглядом старого слу-
жителя, который распродал ворох программок и вернул-
ся отдохнуть.
Служитель уселся в полинялое, но любимое, удобное,
как разношенная обувь, кресло. Наступали желанные для
пего минуты. Противно, когда публика толчется возле
тебя: толкают локтями, лезут за программками, норовят
чуть ли не в ноздри тебе сунуть свои гроши. Противно
видеть их буйство возле гардероба и потом, после вы-
ступления. А сейчас — святые минуты полудремы, отдох-
новения и тела и души. Главное — душй. Вот сейчас-то
он и ответит как следует всем этим мадамам и господам.
«А италианские музыканты у вас конце... концы...»
Он запутался в этом развесистом никчемном для русско-
го уха слове — «концертировать». В общем, итальянские
музыканты у вас тут бывали? — интересовались мадамы.
Бывали, всякие тут бывали. Деньги есть — арендуй —
сам и прогоришь. Эти вот пошли — голь перекатная, фра-
ки напрокат взяли — у него на это глаз-то наметанный:
рукава кому длинны, кому коротки — хорошую музыку
с такими рукавами сыграешь?!
Пошли... Пошли — так идите, если умом бог обидел.
Потом и за фраки эти нечем уплатить будет. Перед ним,
старым служителем Фофаном, никто не гордись. Он, ста-
рый Фофан, всяких актерок и факиров видел — перед
ним никто пе гордись...
Успех — метель, вьюга... У этих не завьюжит, нет:
представительства в личностях нет, опять же фраки пе
по мерке, а инструмент? Разве это инструмент? Роялю —
44
ту по трое на сцену выкатывают, арфу выносят — аж
упарятся. А эти дребезжалки подхватили, как тросточки,
и пошли-и!.. На публику уже впечатления не сделали.
Так что не завьюжит у них.
Сладкая дремота размягчила Фофана. Вороха програм-
мок, суета локтей — да гори оно все ясным огнем! И на
усталые веки Фофана мягко надавило летнее солнце...
Острая коса вжикнула по зеленой стенке травы, подсек-
ла тугие стебли, и из их ран начал вытекать прозрачный
сок, опьяняя косарей медовым запахом... Этот запах по-
лонил и маленького Фофана, прикорнувшего на краю
поля, под кустом дикой малины. И какая-то птица —
жаворонок? — нет, не жаворонок, а другая, незнакомая
птица запела звонким, нездешним голосом из своей пу-
гающей выси и позвала туда, к себе, все живое, и все жи-
вое разом откликнулось на долгожданный зов: зазвенели
голосами-колокольцами другие птицы, никогда еще не
знавшие той пугающей выси, застрекотали кузнечики,
которым и в самом высоком прыжке не подняться выше
пояса человека, хрустнули стебли трав, и загудел шмель,
которого прельстили сладкие яркие мохнатки клеверов.
А Фофан был и маленьким, и как будто уже старым,
мудрым. Маленького, несмышленого, его просто радовало
веселье летнего дня, а мудрого, старого — завораживало
полнозвучие серебряных перезвонов, всплесков, журча-
ния. Фофан никогда и не слышал такого, он не знал, что
летний день — такой звучный, голосистый, зовущий в
горнюю высь, к той странной, нездешней птице... Каза-
лось, ни один звук уже не может скользнуть, не нару-
шив этой гармонии, но звук раздался — и ничего не на-
рушил, не исказил — звук голоса его матери, которую
Фофан почти не помнил, потому что она умерла, когда
ему было всего пять лет...
Так вот она какая... — подумал Фофан, соединив в се-
бе малыша, прикорнувшего под кустом дикой малины,
и старика, утомленного публикой, болезнями, ожиданием
смерти. Вот она какая, его мама с теплым, как прикос-
новение солнечных лучей, взглядом, с золотистой кожей
на лице, со звенящими волосами... Как нежно она зо-
вет его...
Будь его воля, старый Фофан никогда бы не захотел
выплыть из этой солнечной звонкой дремы, но зов жен-
ского голоса вытянул его на берег повседневности — бла-
го, этот берег оказался таким же полнозвучным, как и
45
во сне. И Фофан понял, что летний день детства ему вер-
нули и наполнили звуками те, во взятых напрокат фра-
ках, — эк как они выводят там, на сцене! А окликает
его молодая женщина — волосы ее, конечно же, не зве-
нят — что за наваждение! — и солнечные лучи в волосах
потухли — локоны темные, каштановые.
Извиняется, робеет, спрашивает об одном из этих му-
зыкантов, говорит, что он у них — за главного. И на ма-
дам, что порхают мотыльками, веселясь: сейчас — успех,
сейчас — цветы, сейчас — шампанское, не похожа... Пе-
реживает, руки вон дрожат... Сизые глаза вскидывает
так, будто и на тебя, и поверх твоей головы смотрит...
Фофан понял, что сейчас он вспомнит о чем-то очень важ-
ном. Замер и вдруг — да, была странная нездешняя птица
во сне, был ее зов, и женщина с сизыми глазами смот-
рит так, словно и она услышала этот зов... А разве так
бывает? — впервые за долгие годы старости удивился
Фофан, отвыкший удивляться.
Опять спрашивает о музыкантах. Вернутся ли сюда
после выступления? А куда ж они денутся! Никуда они,
милая, не денутся — вернутся все до единого! Ах он
старый пень — укорил себя Фофан — ей ведь и требуется
единый, одного его ждет. Да пе комкай ты, барышня,
платок — придет, вот локоны поправь, это цело — еще
милее станешь, хотя уж милее некуда...
— Никак отыгрались? — вскинулся Фофан. — Тиши-
иа-а-а... Кочетами шли на сцену. Успех манил. Успех —
дурман-трава та же... Выходит, не забрали публику...
Ищ фраки начнут на себе рвать... Сейчас вернутся —
начнется, хоть святых выноси!
Фофану было жаль балалайщиков. Он не испытывал
этого чувства уже много лет. Жалость будто вернулась
из детства, когда он плакал над кузнечиком со сломан-
ной ногой. Эти балалайщики сумели втиснуть в пыль-
ный суматошный зал зеленый свежий луг с сочными тра-
вами, клеверами, с гудящим шмелем. И Фофану было
жаль, что там, в зале, — тишина, Фофану было жаль,
что па публику пе слетел его звонкий сладкий сон. Зе-
леный луг из этого спа замер, ожидая, когда падет на
пего глухая холодная тьма...
Замерла женщина.
И вдруг — солнечный дождь зашелестел над лугом —
аплодисменты начались шелестом, а потом все нараста-
ли, подкрепляясь гулом одобрения...
4*
— Завьюжило у их, — выдохнул Фофан, ласково по-
глядел на женщину и понял, что сейчас поднимется из
кресла и уйдет, чтобы здесь не было никого, кроме пес,
когда влетит сюда тот — главный у них...
Влетев в комнату, Василий заметался по ней: от двери
к окну, от окна к креслу, от кресла опять к двери — бо-
же, как здесь тесно! Ему бы сюда, под ноги, — раздольный
луг, что за марьинским лесом, уж по нему бы Василий
пробежался, унимая волнение. Да что за бестолочь такая
эта публика? Аплодируют! А ведь ничегошеньки не по-
лучилось — Василий с разлета сел в кресло, сжал кула-
ки и начал битву костяшками пальцев — ага, больно?
Еще больнее нужно, чтоб впредь получалось! Чтобы
впредь не сбивались с темпа в середине романса, чтобы
в плясовой аккорды не устраивали чехарду! Аплодиру-
ют... И балалаечники там застряли — вкушают плоды
славы, черти, а сами запутались в конце шуточной пье-
сы, а теперь упиваются. Да и он хорош! Василий остер-
венело ударил себя кулаком по колену и сейчас же услы-
шал лукавое:
— За что наказываете себя, Василий Васильевич?
В кресло рядом с ним мягко села женщина. И он сра-
зу узнал это лицо. Однажды, в салоне графини Колесо-
вой, когда ему нужно было доказывать свое право на
сцену гибкими пальцами, его пальцы заледенели, будто
на них дунула снежная королева, и вот этот, именно
этот — Василий ие ошибался — родственный взгляд рас-
теплил их для игры... Еще тогда ему показалось, что
взгляд этот сквозит через ветви Марьинского сада...
— Да, я Лиза... Лиза Загряжская, — ответила на его
безмолвный вопрос женщина с сизыми глазами.
— Лиза?!
Судьба не могла овеять сейчас Василия теплым марь-
ииским ветром, не могла выстелить для его быстрого,
нервного шага раздольный луг — судьба сделала то не-
многое, то огромное, что было в ее силах: помогла Ва-
силию по-живому вспомнить родной дом, представив ча-
стицу Марьина — Лизу... Лизу, которая торопливо, сбив-
чиво объясняла что-то давнее, оправдываясь в чем-то, —
зачем? Василий кивал, чтобы не обидеть собеседницу, ки-
вал, ничего не слыша, зная: вот перед ним — Лиза; там,
поодаль, — его балалаечники — они, кстати, вот-вот вер-
нутся сюда — и все это: и его мечта, и Марьино, и Лиза,
и балалаечники — переплетено звонкими струнами, кото-
рые начинают звенеть от первого порыва утреннего вет-
ра в Марьино...
А потом стало шумно. Прибежали балалаечники с
суматошными вестями. Публика беснуется! Зрители при-
хлынули к сцене, просят, а то и требуют потрогать бала-
лайку, подержать ее в руках. Слова об инструментах
сразу вывели Василия из оцепенения: нужно сберечь ин-
струменты, а то не ровен час публика в раже повредит их.
Он вскочил и бросился на сцену спасать балалайки.
Публика по-своему поняла его появление — и рукоплес-
кания усилились.
У Василия было такое чувство, будто он во время
шторма в бушующем море — кругом грохот, вихри волн —
спасает свой маленький сладкозвучный челн: верните
балалайку, не нужно окаменевшим пальцем так оттяги-
вать струну. Что, проволока? Крепка и туга? Вам только
кажется, что крепка — струна чутка, как... нерв. У сла-
бонервного, говорите вы, — не знаю, не знаю, ясно
лишь одно: речь идет не о вашем нерве...
Он вернулся в комнату за сценой растерянным, опозда-
ло извинился перед Лизой. В кресло сел так, что Лизе
показалось: хочет свернуться калачиком, как уставший
от впечатлений дня ребенок.
Взбудораженные балалаечники подходили к Василию,
жали ему руки, говорили веселые, ликующие слова, по
по его позе нельзя было сказать, что здесь сидит победи-
тель... Лиза поднялась уйти, и Василий быстро встал, да-
же опередив ее, догадавшись наконец спросить: где она,
как она? Лиза улыбнулась, но через эту улыбку замет-
нее стала какая-то обида... Она уехала от Загряжских.
Они не правы или она нехороша — время покажет. Уеха-
ла. Смело? Так ведь не XVIII век!.. Теперь служит лект-
рисой у графини Колесовой. Обременительно? Зато су-
ществует своими трудами: два часа в день читает гра-
фине — пет, вот это-то как раз самое легкое, угнетает
то, что приходится гулять с графиней и выезжать... А во-
обще место подходящее — Лиза еще раз изобразила на
своем лице улыбку — это уж она напраслину возво-
дит.
Чувствуя неудобство и недоговоренность, Василий хо-
тел задержать Лизу каким-нибудь уместным деликатным
вопросом, но такой вопрос не пришел на ум, Лиза откла-
48
нялась, а Василию только и осталось обозвать себя «бол-
ваном».
Музыканты, из последних сил дожидавшиеся освобож-
дения «главного», ринулись к нему.
Ночью Василий проснулся от звука лопнувшей стру-
ны. В стылом озябшем Петербурге струны часто рвались
сами по себе, и по этому поводу он иногда шутил сарка-
стически: «Не выдерживают давления жизни».
Но сейчас Василию казалось, что он продолжает слы-
шать жалобный голос лопнувшей струны. Он словно
увидел в темноте ее оборванные концы: встопорщились
сиротливо. И в тот миг, когда Василий увидел эти обрыв-
ки, он вдруг ясно понял, откуда сегодняшняя усталость
после выступления, откуда его раздраженность, которую
не могли понять остальные, ведь им показалось, что —
победа. Нет, победы пе было, было удивление пресыщен-
ных обывателей. Подивились они, будто им тамтам при-
несли. Будто им, меднолобым, «афиопочку» экзотическую
показали... — подивились обыватели... Сегодня — подиви-
лись, завтра — забудут...
Оборванные концы струны медленно распрямились и
вновь соединились перед его взором в длинный серебри-
стый луч, и Василий уже знал, что это — дорога, ожи-
дающая его «хор балалайщиков»...
Весенними воробьями сновали по талым улицам маль-
чишки-разносчики. Один из них сунул Василию «Петер-
бургскую газету». Оказывается, вчерашний концерт был
вовсе не таким, каким предстал он перед Василием и
его балалайщиками. «Господи, спасибо хоть газетчики
объяснят нам, что к чему, — усмехнулся он. — Так, ба-
лалайки «безжалостно выли», а что же он сам: выл или
голосил, как тут трактуют? Ну вот и о нем! Он сам тоже
отличился отменно: «Столь многозначительно подми-
гивал и так энергично подергивал плечами, как будто
каждую минуту хотел крикнуть: «X-ходи кр-руче! Х-ходи
кр-руче!» Вообще-то пи разу в жизни не выкрикивал по-
добного призыва, но уж коли редакция «Петербургской
газеты» настаивает, можно и попробовать. Подмигнув не-
ведомо кому — то ли дерзкому солнцу, то ли взъерошен-
ному мальчишке, то ли продувному шалуну — весенне-
му дню, Василий вдруг прошептал: «Ходи круче!..» —
4 «Молодая гвардия» № 7	49
и пустился вдоль набережной стремительным шагом, буд-
то подчиняясь своему призыву.
Он давно заметил: быстрое движение творит для него
благо — подбрасывает ему на ходу множество кратких,
дробных, дерзких мыслей. Поспешая по набережной, Ва-
силий негодовал, стараясь сдобрить раздражение ирони-
ей: «Уже рядят в скоморохи, в худшем смысле этого сло-
ва... То, чего я и опасался... Уже извращают мою идею и
ею же, только извращенной, будут бить меня!.. В трак-
тирного балабонщика хотят превратить. С первых шагов
внушают публике: дурной вкус, трактирные замашки —
формируют общественное мнение!..»
Проскользив стремительным взглядом вдоль льдистой
тропинки, Василий вновь подумал: вот что нам нужно —
дорога! Поедем! Поедем по России, возвращая балалай-
ку тем, кому она и должна принадлежать, — народу.
Будем ездить по маленьким городишкам, возвращая укра-
денный дар; каждым концертом будем доказывать кре-
стьянам, студентам, рабочим, чиновникам: это ваши пес-
ни, это ваши струны, это ваш музыкальный лад, — при-
нимайте, володейте!..
Клубились дороги перед «хором балалайщиков». В но-
чи приветно светились теплые огни станций, светились
обманчиво: в уездных гостиницах было сыро и холодно,
и музыканты укрывали балалайки своими шубами — так
основательные земледельцы укрывают первые ростки на
холодном весеннем поле...
Вились перед Василием дороги, и были они тряскими и
долгими, но, как все дороги, манили за собой... И будто
разматывался старый нянин клубок, из шерстяных ни-
тей которого маленькому Василию она вязала носки и
варежки. Носки и варежки грели, ио даже они, теплые,
не могли сравниться с теплотой и заманчивостью тех ви-
дений, что вставали из-за каждого поворота длинной ни-
ти клубка: башенки соборов улыбались небу, колоколь-
ни становились все легче и легче и, наконец, взлетали
ввысь... Нить няниного клубка пронизывала непроходи-
мые чащи лесов, мостиком связывала берега рек — ука-
зывала путь, и теперь взрослый Василий поспешал по
этому пути, который осеняла своим звоном балалайка...
— Господин Андреев, чаю изволили требовать? И га-
зет, сколько найдем? — Половой маленькой провинциаль-
50
ной гостиницы подал на расписном подносе кипу газет и
стакан чаю.
Отхлебнув пахучего темного отвара (в чай «для сугре-
ва» добавили зверобоя), Василий тронул бумажную сто-
пу — было в ней что-то враждебное — вылущивая из
нее первую попавшуюся газету наудачу... Не успевая из-
за переездов, концертов и репетиций следить за газетным
потоком день в день, он, пусть с опозданием на сутки или
двое, узнавал — обычно после полуночи, когда отлета-
ла дневная суматоха, — как проходит ненавистническая
кампания, развернутая против него «музыкальным Олим-
пом», сторонниками высокого симфонического искусства.
Первой была «Русская музыкальная газета». Быстрые
напряженные глаза Василия выхватили строки из статьи
критика А. В. Оссовского: «Затея показалась тогда...»
«Тогда! — саркастически усмехнулся Василий. — То-
гда, то бишь после первого публичного нашего выступле-
ния, вам, господа, показалось, что сама жизнь придушит
«этих балалаечников», как цыплят! Ап нет...»
«...Показалось тогда, — продолжал он пристрастное
чтение, — не более, чем забавным чудачеством, серьезные
музыканты только улыбались и плечами пожимали...»
«А теперь от пожиманий плечами, от презрительных
ужимок вы, господа, перешли к действиям...» — Василий
обратился к статье В. Бесселя «Об упадке музыки в С.—
Петербурге», пробормотав:
— Раз Бессель и об упадке, то, несомненно, о бала-
лайщиках...
«...Если отдельные личности изучают игру на этих
инструментах, то это еще полбеды, но гораздо вреднее
образование целых кружков».
Вереницы чешуйчатых, змеиных строк свивались в клу-
бок, только уже не в волшебный, кажущий дорогу, а в
клубок змей, изрыгающих ненависть, желание ужалить,
пресечь через общественное мнение дорогу и самому Ва-
силию, и его балалайщикам и, главное, балалайке.
— Какая низость! — вдруг закричал Василий, оскорб-
ленный статьей П. Веймарна.
— Чего изволите? — заглянул половой.
— Позови балалайщиков! Разбуди всех! — потребовал
Василий. Но сей же час перебил самого себя: — Нет!
Никого не буди! Ничего не надо. Ступай. — Рывками
разглаживая скомканную газету, бормотал вслух, потому
что душа уже не выдерживала безмолвия:
4*
51
— Сравнивать мое дело с псевдонародным спекулятив-
ным хором Агренева-Славянского! С его музыкальной
пошлостью! С его «Голубками Машами» и «Тпруськами
бычками»! Это же подло — ставить на одну доску же-
лание вернуть в народ его исконный инструмент и вуль-
гарные потуги на народность!
Строки Веймарна словно душили Василия: «Нет, дума-
ется, — писал тот, — от таких распространителей народ-
ной музыки, каковы господа Славянский и Андреев, ско-
рее можно ожидать растления вкуса в публике, чем за-
рождения в ней любви к сокровищам безыскусной народ-
ной поэзии».
— Что вы-то можете знать о русской душе? — негодо-
вал Василий. — О русской «плясбе, гоудьбе»? Кто вам
позволил из ваших черных нор вылезать в наше поле
раздольное?..
После сравнения андреевского дела с «искусством»
Агренева — а такое сравнение призвано было не просто
унизить — уничтожить в глазах музыкальной общест-
венности — Веймарн издевался над желанием Андреева
создать оркестр, ведь «никаких оркестров не бывало» в
России.
«А тебе хотелось бы, чтоб их не было и впредь», —
горько усмехнулся Василий. Но позволил горечи поло-
нить себя лишь на минуту-другую. Вдруг взбодрился,
приосанился, сказал четко, уверенно, будто противники
сидели напротив:
— Так не бывать по-вашему, господа! Пока мы на
своей земле хозяева. И будет «великорусский» оркестр!
Он кликнул полового, потребовал бумаги, чернил и за-
сел за письмо в редакцию «Русской музыкальной газе-
ты». Он знал, что не поймут, не захотят понять, но писал,
писал о своем страстном желании «вернуть народу его
же инструменты в облагороженном виде», писал о том,
что предпринимает для этого...
И опять заклубилась дорога...
Нить волшебного клубка всегда приводит к дому. Марь-
инский сад затих в полуденной дреме. Василий, сидя в
беседке, колдовал над балалайкой, поджидая Налимова:
вместе с Семеном Ивановичем они наладили и здесь, в
саду, подобие мастерской, где продолжали усовершенст-
вовать инструмент. Василию казалось, что сад в цепкой
52
тишине впитывает каждый звук, поэтому он осторожно
наигрывал на балалайке, чувствуя, как ее звоны и пере-
ливы растворяются в кронах деревьев, напитывают тра-
ву — потом достаточно будет легкого первого удара ди-
рижерской палочки для того, чтобы сад запел полнозвуч-
но, но где взять такого дирижера?.. Да вот же он! —
Василий засмеялся, услышав мерный гул серебряного
шмеля, который дозором летел по саду, летел, задевая
верхушки трав, извлекая из них шелестящую мелодию.
Стрела из лука пружинисто ударила Василия в плечо.
Он вздрогнул и быстро оглянулся. Семен Иванович, оста-
новившись поодаль, шаловливо помахал детским луком.
— Вот и выходит, — с готовностью откликнулся Ва-
силий, будто выходка с луком не была для него неожи-
данностью, — что балалайка, господин Налимов, — са-
мый мирный инструмент!..
— Конечно, — легко согласился Семен Иванович, —
песни цветов, птиц — все в ней, родимой.
Налимов, уже настроенный на мирный лад, не ожидал
того, что произошло дальше: Василий, выскочив из бе-
седки, ринулся к нему, отобрал лук и тотчас же отскочил
к ближнему кусту черной смородины. Спрятавшись за
кустом, Василий грозным голосом предупредил оттуда:
— Представь, что я — человек пещерного века.
— Нет уж, уволь, — буркнул Налимов, — чего-чего,
а этого не могу представить, ты для меня — человек бу-
дущего, — добавил он и сразу смутился от пронзитель-
ности и пафоса такого признания и постарался замаски-
ровать самую искреннюю мысль грубоватым тоном: —
Ну где ты там, пещерный человек?
«Пещерный человек» нарочито испуганно выглянул из-
за куста. Его темные волосы были взлохмачены, глаза
дико вращались.
— Напугаешь, ей-богу, — пробормотал Семен Ивано-
вич.
А тот приподнял лук, устроил его так, чтобы удобно
было выстрелить, и уже начал целиться — Налимов да-
же невольно отклонился в сторону, — как вдруг его за-
интересовала тетива: он оттянул ее и отпустил без стре-
лы, потом повторил то же самое, прислушиваясь к тон-
кому звуку, выпущенному тетивой вместо стрелы. «Пе-
щерному человеку» явно понравилось, что вместо стре-
лы — звук, и какой тонкий, протяжный, зовущий куда-
то... Налимов, поддаваясь настроению этого маленького
53
нежданного спектакля, даже вытянул шею в напряжен-
ном внимании: что-то там произойдет дальше...
— А дальше, — подхватил его невысказанную мысль
Василий, — струнный инструмент. — Он вышел из-за
куста, поправил волосы и с веселой небрежностью доба-
вил: — Чего рот разинул? Все! Краткая лекция по исто-
рии возникновения балалайки с показом «живых карти-
нок» закопчена!
— Ах ты леший, — беззлобно обругал его в ответ на
дерзости Налимов и пошел к тому месту, откуда стрелял
в Василия. Там поднял с травы сверток и, снимая рого-
жу, высвобождая балалайку, пробурчал: — Переделал
лады, как ты указывал...
— «Указывал»! — передразнил Василий. — Я кто,
шах персидский, чтобы указывать? — Принял балалайку
и сразу же заиграл на ней. Василию показалось, что се-
годня опа пела особенно полнозвучно. Или Налимов на-
ладил ее так умело? Или слетели в нее сейчас все те
звуки, которые до этого впитали кроны садовых деревь-
ев, травы?
Пораженный Налимов своим взглядом словно притяги-
вал балалайку и руки, игравшие на ней, к себе. Он лю-
бил игру Василия. Но сейчас тот выделывал на инстру-
менте что-то непостижимое даже для опытного музыкаль-
ного мастера. По струнам летели не пять человечьих
пальцев — нет, между пальцами там прорастали какие-
то ветви и извлекали из струн свои, особенные, лесные
аккорды, а между тех ветвей еще поднимались и тра-
винки — и ластились к струнам, и выглаживали из них
легкий звенящий шепот, а от травинки к травинке пере-
летала радужная паутина и не только взблескивала на
солнце, но и позванивала, а над пальцами, ветвями и
травами, ныряя в волнах паутины, стремительно летал
шмель, вплетая в полнозвучие игры свой, похожий на
эхо гул... Притягивая своим взглядом это радужное, звон-
кое колдовство к себе, Налимов шептал: «Леший!.. Чи-
стый леший!» — не умея точнее выразить свое впечатле-
ние от этой колдовской игры. Леший с горящими глаза-
ми, с всклокоченными волосами вынырнул откуда-то из
лесной чащи и не просто играл на балалайке — озеро ба-
ламутил, лесную паутину плел-свивал, лесных птиц при-
манивал — леший...
Серебряный шмель, что нырял между струн, вдруг
разорвал звонкую паутину и взлетел ввысь — искрой...
54
И Налимов, и Василий взглядами потянулись туда, за
пим, ввысь.
— Весь мир видит, — угадал Налимов, прислушиваясь
к нежной мелодии, доносящейся теперь откуда-то сверху.
— Слышишь? — спросил об этой мелодии Василий.
Налимов кивнул, даже не пытаясь разгадать, откуда
исходит эта песня.
— Кивни также, — попросил Василий, — когда доле-
тит до тебя наша мелодия из Парижа...
— Решил ехать? — уточнил Налимов, и лицо его ста-
ло настороженным.
— Поедем с балалайщиками... Ибо нет пророка в сво-
ем отечестве... — пояснил Василий.
— А там, в Париже?.. — усмехнулся Налимов и с
сомнением добавил: — Это па всемирпой-то выставке...
— На ней, — только и выдохнул Василий, и они по-
шли в мастерскую.
Василий всего лишь раз упомянул при матери о гря-
дущей всемирной выставке, о том, что ему позволено по-
везти туда свой ансамбль па... собственные средства.
Средства... Когда музыканты ехали с турне по России,
приходилось подчас обходиться без обеда, пе па что бы-
ло фраки подлатать — вот тебе и средства.
В мастерской стоял смолистый запах свежего дерева,
такой же естественный, как запахи леса и поля, но еще
более насыщенный, напористый. Странно: именно он все-
гда так взбадривал Василия, что казалось: будет еще
столько светлого и ликующего в жизни — все и в мечту
не вберешь. Будут долгие, по не томительные дороги,
встретятся на этих дорогах люди, с которыми Василию
станет легче, а па перекрестках этих дорог поднимутся
концертные залы с яркими, праздничными лампионами
по фасаду... «Будут! Встретятся! Поднимутся! — пере-
дразнил себя в душе Василий, подковыристо вопрошая у
собственной персоны: — А откуда денег-то возьмешь?
Какие бы залы, какие бы лампионы ни маячили вдали —
па поездку в Париж нужны три тысячи...»
— А на что повезешь своих? — позаботился Семен
Иванович. — Небось мало, не хватит, дорога деньги лю-
бит...
— Трех тысяч хватит, — намеренно спокойно, будто
речь шла о червонце, сказал Василий, постукивая ко-
стяшками пальцев по сухому кленовому бруску.
55
— Ого-го, — пе сдержал удивления Налимов, зачи-
щая ножовкой кузов.
— Пустяки! — успокоил Василий. — Займу.
Налимову явно не понравилось столь легкомысленное
отношение к таким крупным суммам, и он недовольно
осведомился:
— Подо что займешь? Под маменькино имение?
Василий, поддаваясь раздражению: «Ну какого леше-
го и Иваныч все про то же!» — с преувеличенной уверен-
ностью отрезал:
— Под успех! — и тут же мысленно обругал себя:
«Какой такой успех, какие тысячи, откуда!.. Успех! —
заврался...»
— А-а, — мирно протянул Налимов, понимая, что
хвастливые слова Василия не от нахальства — от обиды,
что слова сейчас не главное и бередить душу обиженно-
му человеку глупо и неблагородно, а вот подсказать ему
дельное — неплохо бы...
И Налимов исподволь начал. Он не был мастаком рас-
суждать. Он был столяром, потом музыкальным масте-
ром, а сквозь чащобу рассуждений пробирался с тру-
дом: скажет и вдруг заметит, что чуть на сук не напо-
ролся, тогда — в сторону, потом не ту ветку заденет —
и она хлестнет — в общем, лес человеческих отношений
полон тайп... Но рассказать Василию нужно, ведь Софья
Михайловна смолчит...
Помнит ли Василий соседей по имению Загряжских?
Так вот, большие изменения в их жизни, сначала пе-
чальные, потом — странные. Адель, субтильная блед-
ненькая барышня, не зажилась на этом свете: да-да, что-
то вроде чахотки. Мария Львовна? Горевала крепко...
Ведь после смерти Адели осталась совсем одна, потому
что Лиза... Да помнит ли Василий Лпзу, их «компаньон-
ку» по «балалаечным посиделкам»? Эдакая задорная де-
вица. Так вот задорная девица эта, еще года за два до
смерти кузины, взбрыкнула не хуже молодой норовистой
кобылки — сбежала от тетки! Верь слову: сбежала,
уехала самовольно в Петербург — вот девицы-то пошли,
конец света! — и потом уж докатился слух, что пристро-
илась она там чтицей у графини Колесовой. Василий
слышал об этом? И даже мельком где-то видел ее, чтицу-
то беглую? Ты гляди, выходит, не столь уж велик Петер-
бург... Нет-нет, это еще не конец истории!..
Семен Иванович даже приостановил ножовку, покачал
56
головой, сам удивляясь, своему рассказу: дивные дела
творятся на белом свете, потому и жить не скучно.
Так вот, Мария Львовна, дама с причудами, с любовью
ко всяким голосам «оттуда», ко всяким знамениям, горе-
вала-горевала, а потом... «Ей был голос», по ее же сло-
вам. Ну, «оттуда» голос, да чудила дамочка, вот те
крест — чудила, а может, и вправду от переживаний
чуть тронулась умом — не разберешь их, дамочек-то...
И голос этот вроде бы подсказал ей: зови к себе воспи-
танницу, обласкай ее, пригрей, денег дай вволю. Хорош
голос, да? Вот и в деревне, кто пошустрей, пересмеива-
лись, говорили: «Лизкино везение, что барыня голоса
чтит». Ну а сама Мария Львовна — ты ж ее помнишь! —
против голоса «оттуда» не пойдет ведь: призвала к себе
Лизу, да та еще не с первого раза откликнулась. Но по-
том припожаловала. Но припожаловала уже не как преж-
няя бедная родственница, не как воспитанница, а как
единственная наследница всего. С Марией Львовной сра-
зу взяла тон даже не на равных, нет, а такой, будто она,
Лиза, и есть настоящая хозяйка, а старая — что ж, пусть
доживает свой век и смотрит, как нужно жить по-ново-
му — прислуга только ахать успевала. А что ж Мария
Львовна? Так ведь ей «был голос», и она поняла, что
Лиза теперь и будет жить по этому голосу — и слова
поперек бывшей воспитаннице не сказала.
А Лиза — ну теперь уж зови Лизаветой Архиповной —
начала учинять всякие празднества: карнавалы да фейер-
верки, фейерверки да карнавалы — дорвалась до воль-
готной жизни — что ж, «голос был»...
Василий даже засмеялся: как ни удивила его резкая
метаморфоза Лизиной жизни, сама манера повествова-
ния об этом Налимова заставляла улыбаться — о «голо-
се» Семен Иванович говорил таким интригующим то-
пом, с такими вздохами и покачиваниями головой, что
невозможно было удержаться от улыбки. А Налимов
тем временем, закончив свой рассказ, заключил с па-
фосом:
— Вот у кого и следует занять тысчонки «под успех».
Она даст. Она дамочка с пониманием искусств — она
даст деньжонок «под успех»!.. — Семен Иванович кивнул
головой, соглашаясь с собственным глубокомысленным
выводом, и Василий прыснул от смеха: сколь ни обид-
но было предложение музыкального мастера, то достоин-
57
ство, с которым он развивал свою теорию, было по-на-
стоящему комичным.
— И вся эта душещипательная история, Иваныч, вы-
ходит, — лишь увертюра к более серьезному произведе-
нию — к просьбе о долге? — подковыристо спросил Ва-
силий.
Узрев подобную реакцию Василия, Налимов решил, что
тот смутился, что ему нужна подсказка, как бы поучти-
вее повести себя в этой щекотливой ситуации, и наста-
вительно заметил:
— Да ведь не сразу — бух камнем с неба! — дай
денег «под успех»! С подходом надо. Ты вот пьески сочи-
няешь, вальсы всякие... А как оно дамочке-то приятно,
если взять да какую-нибудь пьеску или вальсок ей и по-
святить — Лизавете, мол, Архиповне с наиблагородней-
шими чувствами — оно дамочке-то...
— Замолчи, Иваныч, замолчи, — еле сумел выгово-
рить Василий, заливаясь смехом: брусок выпал из его
рук. Повалившись на верстак, Василий смахнул на пол
долото и пилку — они ударили его по ноге.
— Ну разошелся, — неодобрительно буркнул Нали-
мов. — Будто и впрямь чего смешное, пустая голова,
услышал! Ну, остановиться не может — весело-то ему
как!
— Ты, Иваныч, конечно, опытный дипломат, по вос-
пользоваться твоими советами я не смогу, — весело от-
вечал Василий, обнимая фыркающего от неудовольствия
мастера. И долго еще потом, вспоминая об этом случае,
один из них лукаво улыбался, другой становился на-
супленным.
Когда весть о приезде Василия в Марьино достигла
соседей, расстояние между двумя имениями как бы со-
кратилось вполовину: от Загряжских то и дело прибы-
вали гонцы с приглашениями па званый вечер. Но Ва-
силий забыл дорогу к соседям: если от Загряжских со-
кратилась дорога до Марьина, то для него сократилось
время. До поездки на Всемирную выставку в Париж нуж-
но было довести до ума балалайку — воплотить в ней
все те усовершенствования, которые наметил Василий и
над которыми они бились вместе с мастеровитым, обсто-
ятельным, душой болеющим за успех балалайщиков На-
лимовым.
Они просиживали в пахнущей смолистым деревом ма-
58
стерской до позднего, уходящего в ночь, вечера, и Софье
Михайловне не всегда удавалось вытащить их из этого
царства звонких брусков, крутых стружек даже к чаю.
Они раздраженно отмахивались от всех приглашений, их
не мог выманить из таинственной норы ни чай на две-
надцати травах, ни чай с миндальным пирогом и никакие
другие чаи, любезные сердцу нянюшки и Софьи Михай-
ловны. Но в доме не обижались на затворников смолисто
пахнущей мастерской — в доме любили и их самих, и
их дело... Иногда из этого дома, полного любви к за-
творникам, выходила женщина и медленно приближалась
к полуоткрытым дверям мастерской, и долго стояла там
с золотым от потока летнего солнца лицом... Софья Ми-
хайловна принадлежала к тем редким женщинам, кото-
рые, составив поначалу неверное мнение о ком-то или о
чем-то, не настаивают на нем, а умеют отстраниться, сми-
рить свое раздражение и посмотреть на дело заново не
горячечным, а спокойным, достойным взглядом, умеют
оценить заново и отречься от прежнего мнения, пусть
и возведенного ими самими когда-то на пьедестал...
Однажды Софья Михайловна увидела из окна, как На-
лимов вынырнул из мастерской «и побежал, очевидно, к
себе: наверное, потребовался какой-то необычный инстру-
мент, какая-нибудь хитрая железяка из его обширной
коллекции. Было часа четыре пополудни — любимое
время Софьи Михайловны, когда солнце уже сбросило с
себя настырный жар и разливает свечение доброе и ров-
ное. К этому времени в доме уже попили настоенный на
смородиновом листе чай, к которому так и не вышли за-
творники — и к чему такое самоистязание? Ни один
Париж, ни один успех не стоит этого... Ну да ладно, как
сами знают... Хочется подойти к мастерской, а нельзя...
Хотя почему нельзя? Будет еще в судьбе сына и Париж,
будут и Лондон, и Нью-Йорк — она чувствует, она зна-
ет: будут шумные концертные залы, насыщенные атмос-
ферой успеха, будут залы-дворцы с яркими лампионами
по фасаду, а вот как долго будет па этой земле, рядом
с ним, неугомонным, она, его мать, — этого она не может
предвидеть, это может предвидеть лишь око судьбы...
Софья Михайловна не могла знать, что судьбой угото-
вана ей трагическая участь: она переживет своего сына,
и сын, умирая, будет завещать сподвижникам-оркестран-
там заботу о старой матери... Но тогда, прекрасным ле-
том, напоенным мечтой о грядущем парижском высту-
59
плении балалайщиков, Софья Михайловна, к счастью, не
знала этого...
Подогревая свою решимость острыми мыслями о воз-
можности своего ухода из этого мира — боже мой, Адель
вон какой молодой ушла! — Софья Михайловна вышла
на крыльцо, раскрыла ажурный зонт, смягчавший и без
того мягкие предвечерние лучи солнца, и с достоинством
направилась к мастерской. Нет, он не скажет грубого
слова, несмотря на свою вспыльчивость, но сам взгляд у
пего может быть таким пронзительным, таким красноре-
чивым... Только бы не обжечься о такой взгляд...
По его сосредоточенному лицу ползли теплые солнеч-
ные зайчики — в больших окнах мастерской играли све-
том листья вишневых деревьев, перекидывались между
собой бликами, самые счастливые из которых попадали
на его лицо...
Постояв у дверей минуты три и убедившись, что сын не
замечает ее, Софья Михайловна хотела уже идти, но
перед этим ласково улыбнулась, и произошло неожидан-
ное: материнская улыбка притянула к себе взгляд Ва-
силия. Приподняв голову, он отсутствующе посмотрел на
мать, находясь где-то там, далеко, со своими балалайщи-
ками. Но вот взгляд его прояснился, и Василий был уже
здесь, у себя в мастерской, па пороге которой стояла Со-
фья Михайловна. А следующий его поступок был столь
же неожиданным для матери, но еще более приятным:
Василий осторожно отложил балалайку, удобно устроив
ее на верстаке, подошел к матери и, молча взяв ее под
локоть, повел по тропинке между вишневыми деревьями.
Их сад не был простым скопищем фруктовых деревьев.
Заботами Софьи Михайловны, няни и Антипа здесь были
устроены беседки и гроты, к которым приводили изви-
листые дорожки; неожиданно за стеной яблонь вдруг
открывалась поляна душистых цветов, а возле островка
розовых кустов перекатывался по камням светлый про-
зрачный ручей. В этом саду будто поселилась душа их
семьи...
Мать с сыном шли молча, но молчание это наполнялось
шорохом листьев, легким постукиванием катающихся в
ручье камешков, шуршанием вспархивающих с веток
птиц... Молчание это полнилось общими воспоминания-
ми, сквозь пелену которых трудно было услышать резкие
упреки, когда-то брошенные друг другу, но легко было
почувствовать тепло дружественности и понимания; мол-
60
чание это полнилось общими надеждами, что быстрее
летнего ветра летели в будущее, унося с собой звонкую
струнную мелодию...
Тропинка вывела их к любимой беседке, густо зарос-
шей вьюном.
— По ночам из этой беседки доносятся прекрасные
мелодии, — задумчиво сказала Софья Михайловна, уса-
живаясь поудобнее.
Василий изумленно посмотрел на нее — в этот миг
в его глазах вспыхнули две солнечные искры — и полу-
вопросительно заметил:
— Может быть, тебе это только кажется? «Вержится»,
как скажет няня.
Софья Михайловна засмеялась, и тогда сын, улыбнув-
шись, спросил:
— Неужели слышно, ведь беседка так удалена?..
— Беседка, может быть, и удалена, — тихо сказала
мать. — Главное, чтобы не удалена была моя душа... —
И, поймав себя на сентиментальности, которую считала
чуть ли не постыдной, продолжила быстрее, собранным
деловитым тоном: — Хотела предупредить, что деньги,
нужные для поездки в Париж, лежат у тебя в верхнем
правом ящике письменного стола.
— Откуда они? — прежде чем поблагодарить, поинте-
ресовался сын.
И матери это понравилось.
— Не беспокойся, не от Загряжских, — сухо заметила
она; и Василий удивился про себя: «Читает в моих мыс-
лях», — а Софья Михайловна продолжала: — Лежали у
меня «про черный день», а вышло — «про светлый»...
— Значит, ты даешь мне денег «под успех», как лю-
бит выражаться Налимов, — с радостной улыбкой съехид-
ничал Василий.
— Только под успех! — тоном шутливого ультиматума
неожиданно заявила Софья Михайловна. Ей понравилась
предложенная сыном игра в деловитую женщину — это
так соответствовало ее характеру. — Из Парижа ко мне
должны прилететь вести о большом успехе — ты понял?
Пусть газеты трубят там о загадочной русской душе!
Пусть восхищаются диковинным русским инструментом
и игрецами на нем! Пусть поймут, что они еще плохо
знают и нас самих, и нашу душу, и нашу землю! Сделай
это!
При всей своей заинтересованности даже Софья Ми-
61
хайловна не представляла, насколько Василию нужен
этот успех. Как и каждый фанатично преданный каким-то
убеждениям человек, Василий уже становился «страте-
гом» в своем деле: он чувствовал, что экзотический
интерес к балалайке спадает в публике, но на смену
ему, к сожалению, не приходит интерес устойчивый.
И сейчас нужен новый всплеск, нужна сенсация — что по-
делаешь: жизнь учит, что новое воодушевление в публи-
ке может вызвать лишь сенсационный успех на Западе;
привыкли в России не верить себе и ждать слова «от-
туда»... И поэтому Василий, прекрасно осознавая оттенок
фальши в этом желании сенсации, все-таки решил доби-
ваться ее...
Его не могло не обрадовать, что Софья Михайловна,
пусть по-своему, пусть другим путем, пришла к подобным
мыслям и благословляла его. Василий даже не хотел скры-
вать своего радостного удивления:
— Где я? У себя дома или все-таки в Древнем Риме.
Кто меня напутствует столь торжественно: римская граж-
данка, отправляющая на битву своего единственного сы-
на? — произнося эти слова, неугомонный Василий даже
вскочил со своего места рядом с матерью.
— Кстати, о Древнем Риме, — уже спокойнее продол-
жила она, жестом предлагая ему вновь сесть. — Елизаве-
та Архиповна устраивает у себя очень, я бы сказала,
оригинальные вечера. Последний ее вечер-маскарад оли-
цетворял именно Древний Рим, в усадьбе все было пре-
образовано соответствующим образом, гости съезжались
к ней в римских тогах, а тех, кто заранее не позаботился
об одежде, переодевали уже у нее в имении. Она созда-
ла полную имитацию Древнего Рима...
— Не она!—вдруг с сердцем перебил ее Василий,
презрев законы учтивости. — Не она, а люди! Не она
шила эти тоги! Не она разукрашивала имение гирлян-
дами! Не она готовила блюда по древним рецептам!
— Васи-илий, — укоризненно протянула Софья Михай-
ловна. — Ну естественно, что...
— Что естественно?! — закричал он, поддаваясь горяч-
ности своей натуры. — Фальшивые забавы — естествен-
ны? Играет в Древний Рим, в Древнюю Грецию!.. Ими-
тирует внешние атрибуты, не проникая в самое главное —
в дух той эпохи...
— Может быть, ей хочется восстановить и самый
62
дух... — задумчиво предположила Софья Михайловна, и
оба замолчали.
Ветер тронул игривые стебли плюща, обвивавшие бесед-
ку, слегка раздвинул их и помог солнечному свечению
пробраться к людям. Золотые блики медленно и ласково
поплыли по лицам матери и сына.
«Елизавета Архиповна желают смести преграды веков
и расстояний», — насмешливо подумал Василий и сейчас
же одернул себя: каждый мыслящий человек этого хочет.
Многим людям тесны рамки их столетия, тесны рамки
их города, их деревни, По-детски хочется однажды утром
проснуться в тени оливкового дерева и... «И увидеть лиру
на его ветви», — съязвил про себя Василий и очнулся:
мама что-то говорила, по начало фразы он прослушал...
— ...Она не предавала тебя тогда. Это Пармен, их
кучер, все выслеживал вас и докладывал барыне. Так
что зла на Елизавету Архиповну не держи...
— При чем здесь зло? — не умея быстро подавить
непонятное раздражение, сурово уточнил Василий.
Пустив в ход последние остатки своей терпимости,
Софья Михайловна заметила, поигрывая ажурным зон-
том, улавливая на него мягкие розовые блики стареюще-
го солнца:
— Я думала, ты не можешь отогнать от себя той,
прежней, обиды и поэтому не отзываешься на ее пригла-
шения... Тогда, во время вашей первой встречи, во время
вашей... стихийной пляски, мне показалось... — Она замя-
лась, не зная, как потактичнее выразить столь деликат-
ную мысль, в какую приемлемую форму облечь свою дав-
нюю и, возможно, ошибочную догадку... Перед взором ее
воображения вновь расплылись ликующие глаза юной
Лизы, пустившейся в пляс, мелькнуло молодое, дерзкое
лицо Василия, впервые так лихо заигравшего на балалай-
ке: солнечные лучи пробежали тогда по ее струнам и
связали эти струны с его пальцами золотой нитью...
Ярко вспомнив сейчас ту картину, Софья Михайловна
вдруг ощутила загадочность всего: и Лизиных расплыв-
шихся тогда по небу глаз, и золотых точек, дрожавших
в черных зрачках Василия, а главное — загадочность этой
солнечной балалайки, над струнами которой легко летали
тогда пальцы Василия...
И Софья Михайловна не стала впрямую вспоминать
о своей догадке и затронула ее лишь косвенно:
— Это, наверное, хорошо, — протянула она с сомне-
63
нием, — что весь мир, все его ооли и сладости не сосре-
доточились для тебя в одном человеке... Ты даже не пред-
ставляешь, как болезненно бывает, когда все: и этот
плющ, и эта беседка, и предзакатный радостно-томитель-
ный час — все это имеет смысл, и краски, и запахи толь-
ко тогда, когда рядом один-единственный человек...
В тоне матери Василий впервые услышал обнаженную,
обостренную искренность, каковой она не допускала с
ним раньше, и подумал об отце, которого даже не сумел
запомнить, об отце, ушедшем слишком рано... Но Софья
Михайловна встрепенулась и, быстро овладев собой, су-
мела уберечь сына от почти обязательных, но всегда
фальшивых в таких случаях слов. Она сказала сама:
— ...А я, признаться, думала, что ты — человек празд-
ников... Но ты отказываешься от всех приглашений...
Он положил руку на ее зонт, и розовые блики весело
перепрыгнули с ажурной ткани на его гибкие истончен-
ные пальцы. Легкий ветер колыхал стебли плюща, и ро-
зовые блики благодаря движению становились живыми:
они играли с пальцами, придавая им, сейчас замершим,
подвижности и быстроты... Софья Михайловна заметила
это и усмехнулась.
— Ты ошибалась, мама, — ласково ответил Василий на
ее скрытый вопрос. — Я человек обыденных дней...
— ...Но даже сейчас, — подхватила она, — когда твои
руки вроде бы неподвижны, все равно кажется, что одна
из них летает по грифу, а другая — по струнам...
Сын медленно погладил ажурную вязь зонта и тихо
сказал:
— Это красивая выдумка, мама... Летают! Порхают! —
он едко усмехнулся и продолжил устало: — Пальцы у
меня такие же непослушные, как и у всех остальных.
Они притворяются паиньками. Но попробуй я хоть один-
единствепный день пе заставлять их работать — и они
подведут меня в самый нужный момент... Я — человек
обыденных дней, я пахарь па своей пашне, мама... Но если
пахарь па рассвете слышит скольжение ветра, первый
шелест листвы и звук парения самой ранней птицы, то
я все это нагружаю на мой маленький сладкозвучный
челн и везу... — Он вдруг встряхнулся и испуганно спро-
сил: — Я слишком велеречив, мама?
— Ты слишком молчалив, — грустно заметила Софья
Михайловна. — За все время ты впервые поговорил со
мной... — Сын хотел попросить прощения, но мать еще не
64
закончила своей мысли: — Ты, видимо, считаешь, что
твои музыкальные произведения, твоя игра выражают
все то, о чем бы ты мог сказать матери... — Она приостано-
вилась и, спохватившись, улыбнулась: — Я старею, Ва-
сенька. — Он опять попытался вставить слово, но она
весело прервала его: — А раз я старая зануда, то все
должны жить по моему указу! И я повелеваю судьбе:
пусть из далекого Парижа до Марьина долетит весть о
твоем большом успехе!
— Там будет не только твой сын, мама, — мягко укорил
Василий. — Нас там будет шестеро или семеро — в
общем, целый «хор балалайщиков», и мы будем на сце-
не все вместе, как пальцы, сжатые в кулак...
— Тогда постарайтесь все, — попросила Софья Михай-
ловна очень тихо, и Василий кивнул, задержав голову в
поклоне. И матери почудилось, что в этом движении
слились и его благодарность, и его обещание...
Как и подобает «пахарю», Василий пробуждался очень
рано — пахарь есть пахарь, по какой бы звучной ниве
он ни тянул свою борозду... И на следующее утро он не
изменил своей традиции, хотя с вечера они много пора-
ботали с Налимовым.
Было то смутное время, когда ночь уходит лениво,
а утро потихоньку пробирается к людям. Василий вышел
на крыльцо. Стылый, еще по-ночному влажный воздух
показался ему густым, осязаемым, и он, протянув руку,
сжал ладонь в кулак, словно стараясь поймать что-то в
этот предрассветный час, когда, наверное, и птицы еще
спят. Да, наверное, в такой час тяжело летать — с отсы-
ревшими-то крыльями... Василий улыбнулся — шутливая
аналогия пришла ему на ум: в такой час тяжело «ле-
тать» и человеку — мечты пробуждаются с трудом, та
даль, в которую хорошо всматриваться под солнечным
светом, еще закрыта пеленой серого плотного воздуха, и
нет тех еле уловимых очертаний облаков, из которых
можно строить воздушные замки...
— Париж пока что не виден... — с иронией заметил
Василий и направился в мастерскую.
Там его ждали овеществленные следы вечерней и ноч-
ной работы по совершенствованию балалайки-пикколо.
И обрывки струн, и новый гриф, и хитроумные железя-
ки Налимова — все лежало так неуклюже, что сразу бро-
5 «Молодая гвардия» № 7
65
салось в глаза: вчера не получилось, не вышло... Васи-
лий знал, если он сейчас впустит в себя мрачное настрое-
ние вчерашней неудачи — день не задастся, а ему нужен
этот новый день, полный сил и надежд, день, который
еще не прожит и который можно вылепить самому,
если... если улыбнуться. Он улыбнулся и, играя с самим
собой, озадаченно прошептал, понимающе оглядывая ме-
сто вчерашнего радения:
— ...Тоска по балалайке-пикколо...
Взял инструмент, что лежал в стороне, па табурете,
сел с ним в небольшое, специально для пего сработанное,
удобное кресло и тронул струны, будто раскрыл клетку и
выпустил на волю первые за сегодняшний день птицы-
аккорды... Сначала крылья этих птиц тоже были отсырев-
шими, и аккорды взлетали неуклюже, раздражая самого
игреца. Но потом день стал налаживаться, умытое, све-
жее солнце радостно выскочило между вишенных ветвей,
подрагивающих за окном. Солнечное тепло разлилось по
саду, высушивая росу на траве и крылья птиц — с пуши-
стыми невесомыми крыльями куда как легче лететь!..
И полетели! Аккорды нового вальса легко отрывались
от струн, пальцы Василия тоже сделались легкими, буд-
то и их подсушило утреннее солнце.
После двух-трех часов сочинительства на Василия
изредка слетала вот такая, невесть откуда взявшаяся,
легкость — и тогда уж он не мог усидеть па месте!
Он выскочил с балалайкой в теплеющий сад, который
начинал наполняться звуками и запахами будущего дня,
и по ровной, желто-оранжевой от солнца дорожке побе-
жал в дальнюю, потаенную, увитую плющом беседку.
Так уже было с Василием: все трудности, все тяготы
сочинения новой пьесы будто оставались там, в мастер-
ской, или он сам оставлял их там для того, чтобы ни в
одном аккорде нового вальса не удержалась тяжесть его
усилий сочинителя, чтобы новый вальс с небывалой лег-
костью кружил белесые облака на высоком летнем небе,
резные кроны деревьев и самих птиц с прозрачными
перьями крыльев!..
Он бежал по саду, и все было так, как он, Василий,
хотел: вальс подхватывал его самого и возносил ввысь,
туда, где по велению вальса кружились облака с солнеч-
ной каймой, шелестящие верхушки деревьев и стреми-
тельные птицы с сильными крыльями. Вбежав в беседку,
Василий начал играть сразу, будто выдохнув мелодию.
66
Если бы on скользил по струнам одними только паль-
цами — наверное, вышло бы пресно и скучно, но сейчас
в игре ему помогало все: и его сбивчивое дыхание, ка-
савшееся этих золотистых нитей, и розовые блики, пры-
гавшие на гриф сквозь просветы плюща и затевавшие на
грифе веселую ритмичную возню, — ему помогало даже
то, что солнце путало струны со своими лучами, прида-
вая им, струнам, своей невиданной энергии...
Его новый вальс правил садом, правил небом...
Но вот последние звуки мелодии отлетели к листьям
плюща, к кронам деревьев, к метелкам трав и навсегда
затаились там. Василий поднял голову от инструмента.
В беседке, неподалеку от него, сидела... Лиза. И ее сизые
глаза по-прежнему расплывались по всему саду...
— Какое ликование, — грустно сказала она о вальсе,
а может быть, и еще о чем-то...
— Ну, очевидно, не большее, чем на ваших праздне-
ствах, — тихо ответил Василий.
— Вы же не видели, Василий Васильевич. — В ее сло-
вах послышался упрек, и Лиза сразу пожалела об этом:
ей хотелось при нем быть хладнокровной и... пожалуй,
5*
67
величественной. Хотя величественной — это, наверное,
смешно.
В упреке Василий ощутил горечь и, решив извинить-
ся, скомканио пробормотал о чем-то, кажется, о заня-
тости.
— Во время нашей встречи в концерте вы были мягче
ко мне, — вспомнила Лиза, слегка тряхнув головой и
уловив своей пышной прической все те солнечные блики,
которые до этого предназначались Василию и его инстру-
менту. Казалось, уже не солнце, а ореол ее волос исто-
чает сияние. Искры этого сияния затрагивают лицо —
и оно тоже светится как бы изнутри.
Завороженный Василий очнулся, и мысль о том, что
его взгляд мог выразить восхищение, которого он никог-
да и в помине не испытывал — что за наваждение! — за-
ставила его придать своему лицу суровое сосредоточен-
ное выражение.
— У меня вообще трудный характер, — жестко заме-
тил он.
— Как у всех даровитых людей, — подхватила Лиза,
желая расположить к себе...
— За комплимент — благодарю, за сравнение — нет, —
просто сказал Василий. Потом, откинувшись спиной на
перекладину беседки, сорвал с плюща лист и, размяв
его в тонких нервных пальцах, добавил: — Никогда ни
с кем себя не сравниваю. У каждого — свое утро. Над
головой у каждого кружит своя птица.
— ...Но своим искусством вы как раз соединяете лю-
дей, — возразила Лиза.
— Сделать это — соединить — очень трудно, Ли... —
он оборвал себя и не смог удержать на лице маски рав-
нодушия — смутился. В душе обругал себя, ведь он обра-
тился к ней по-старому и тем самым показал ей... Она
могла подумать, что... Она еще вообразит, будто...
— Успех... Чудесная, влекущая куда-то музыка... Бо-
жественный дар... — между тем начала Лиза, словно про-
должая вслух свои мысли. — А все-таки это большое не-
счастье, что все для вас сосредоточилось... — Лиза мед-
ленно повела головой в сторону балалайки — именно не
кивнула — нет, кивок часто отдает пренебрежением — она
же медленно, как во сне, повела головой.
Василий отбросил размятый комок листа — что с ним:
неужели он позирует перед ней? Эта догадка сначала
обидела его, а вслед за этим вернула естественность,
68
раскованность. Он взглянул на ее светящееся лицо и лег-
ко, весело признался:
— Прошлым вечером ту же самую мысль выразили
передо мной по-другому: счастье мое в том, что для меня
все чудеса мира не сосредоточились в одном человеке.
— Это сказал мужчина, — попыталась догадаться
Лиза.
— Это сказала женщина, — не стал ее томить Васи-
лий. — Моя мама.
Лиза повернула голову так, что сквозь просветы меж-
ду стеблями и листьями плюща могла теперь видеть
какую-то даль.
— Вы сказали «все чудеса мира», — тихо повторила
она. — Многие хотят изведать эти «чудеса мира», и каж-
дый стремится это сделать по-своему: читает, ездит, пу-
тешествует...
— ...Устраивают праздники «эпох», — подхватил Ва-
силий.
— А как же еще можно вобрать в себя весь мир с
его древностью? — почти задиристо спросила Лиза. — Вы
знаете другие способы?
— Праздный вопрос! — недовольно отозвался Василий,
но продолжал уже ровнее: — Я знаю только: человеку
бывает обидно, что ему суждено жить лишь в эту эпоху,
лишь на этом клочке земли, но это детская обида... Че-
ловек хочет сопрягать себя со всей вселенной, и вы знае-
те, Лиза, — теперь он смело, без заминки, обратился к
ней по имени, — иногда ему удается сделать это... — Он
задержал свой взгляд на ее светящихся волосах, и в его
глазах задрожали золотые искры. — Удается в том слу-
чае, если он почувствовал, для чего природа сотворила
его, именно его самого...
— Через познание себя к познанию и приятию гармо-
нии мира, — словно продолжила его мысль Лиза и вдруг
быстро, дерзко заметила: — А вы знаете, Василий, —
впервые назвала его по имени, — вы можете не верить,
но я поняла вас!
И Лиза принялась рассказывать. Когда она вошла се-
годня на рассвете в сад Андреевых... Лиза, правда,
умолчала о том, что в их сад она ходила теперь каждое
утро с тех самых пор, как ей доложили о его приезде.
И в первое же утро Лиза услышала мелодию, наполнив-
шую собою сад. Но она не могла говорить об этом — уни-
зить себя в его глазах! Лиза могла сказать лишь о се-
69
годняшнем рассвете, когда она... случайно... гуляя по
окрестностям после карнавала... забывшись, зашла так
далеко... Как только спа открыла заднюю калитку, сад
запел. И странное ощущение охватило Лизу: да, она по-
нимала, что мелодия несется издалека, ио ей казалось,
что легкокрылая мелодия слетает отовсюду, что ее стря-
хивают дрожащие листья деревьев, что ее излучает теп-
леющая садовая дорожка, что мелодия эта вольным лег-
ким потоком низвергается с небес, пока еще слегка под-
свеченных солнцем.
Захваченная магией вальса, Лиза не смогла бы тогда
выразить основного своего впечатления, а оно заключа-
лось в том, что она остро, глубинно прочувствовала в те
мгновения гармонию и этого лучистого сада, принявшего
ее, и того сочного луга, скользящего за калиткой, и
уютного дома, манящего к себе из-за ветвей... Более того,
как ни хвастливо это прозвучит, Лиза почувствовала,
что и сама она — гармоничное создание, добрыми невиди-
мыми нитями связанное и с тем вишенным деревом, и с
этим кустом шиповника, и с серебристым шмелем, завис-
шим над сладким малиновым цветком... И Лиза вместе
с садовой дорожкой стремилась туда, вперед, к звонкой
беседке, летела туда вместе с серебристым шмелем, но
об этом Лиза, конечно же, умолчала...
— Вы музыкант милостью божией, — прошептала Ли-
за, и Василий сразу предостерегающе поднял руку: по-
хвала гостьи, если откровенно признаться, была приятна
ему, но что двигало ее устами, может быть, лесть?..
А Лиза тем временем продолжала, упрямым покачива-
нием головы отменив его запрет. Она объясняла сочини-
телю и игрецу его искусство так, как сама понимала.
Он, Василий, потому и сидит летними рассветами в этой
беседке, что забирает у этого сада, у этого дерева, у это-
го куста, у этого облака их неуловимые для менее чут-
кого уха звуки...
— Ворую? — шутливо уточнил Василий, которому рас-
суждения Лизы показались напыщенными.
— Нет, всего лишь занимаете на время, — возразила
Лиза, улыбнувшись. — Ведь вы потом возвращаете все
это своему саду мелодией — вальсом, — слово «вальс»
она произнесла так, будто с восторгом подбросила его
вверх.
— Хвалите меня, хвалите, — с лукавым поощрением
сказал Василий, — меня так редко хвалят... — Он грустно
70
улыбнулся, и эта мягкая улыбка еще долго покачивалась
на волне Лизиного взгляда.
— Не буду хвалить, — упрямо заявила гостья, решив
для себя: пусть он считает, что она расставляет для
него силки женского коварства — пусть! — она все равно
скажет...
Хорошо, что есть сад, что он по-летнему весел сейчас.
Переливы балалайки будто сплетают своими струнами
все воедино, и кажется, так будет всегда... Но всегда так
не будет... Летний Марьинский сад сменится стылым
осенним, а потом зимним Петербургом. И пусть иикто
не пытается обмануть Лизу: когда в холодном Петербур-
ге замирают, словно леденеют на морозе, последние зву-
ки андреевских пьес, — он, сочинитель, игрец, дерза-
тель, остается один... Даже лучше сказать — «один-оди-
нешенек» — так сказала бы его няня и так правильнее и
острее — один-одипешеиек...
«Подстерегла мой страх, подстерегла», — с горечью по-
думал Василий, но солнечные блики запрыгали по его ру-
кам, и ему сразу стало легче. Василий давно заметил за
собой, что он — человек, питающийся веселой мощью
солнца. Потоки сильного зреющего солнца уже готовы
были порвать глянцевые зеленые занавеси плюща и хлы-
нуть в беседку, а это означало, что новые, свежие и звон-
кие, силы вольются в игреца. Но он не проявил бесша-
башной неосмотрительности победителя, нет, для этого
он слишком много уже перестрадал. Он просто тихо ска-
зал ей:
— Не буду возражать вам, Лиза... Творческий человек
слишком часто бывает одинок, этим он расплачивается
за те редкие минуты творческой удачи, когда легко со-
прягает себя со всей вселенной и сметает, как вы мечта-
ли, все границы между собой и давней эпохой, между со-
бой и природой. За эти редкие минуты, когда между ним
и природой не остается тайн, он должен расплачивать-
ся — так было и так будет... И для меня звенящий Марь-
инский сад часто обращался и будет обращаться в пу-
стыню — в пустыню без ветки, без ручья, без челове-
ка... — Задумавшись, Василий уставился в одну точку,
и Лиза пожалела о начатом ею разговоре. Что необычное,
странное, дикое увидел Василий в той точке, от которой
не мог оторваться, она не поняла, но бесноватость, взмет-
нувшаяся в это мгновение во взгляде Василия, напуга-
ла ее...
71
Если бы не луч солнца... Но солнечный луч прокрался
к этой магической для игреца точке, и Василий, стряхнув
с себя оцепенение, продолжил, теперь уже глядя на си-
яющую от потока света Лизу:
— Все это так: пустыня, и не напиться, и в тени не
передохнуть — все это так, но бывает...
Они всемером выходят на сцену, и зрителям кажется,
что они просто вышли на сцену — во фраках. Зрители
не замечают на них рубищ древних игрецов и сказите-
лей. Всемером они садятся на стулья, что уже поставле-
ны на этой сцене, и зрители не замечают, что на самом
деле они не сидят недвижно, а странниками идут по
Руси.
У каждого из его «хора» в руках — балалайка, и зри-
тели видят семь балалаек на сцене, но это опять — об-
ман, который зритель должен пережить, пробираясь к по-
ниманию. В действительности на сцене лишь один ин-
струмент, и струны его протянуты на всех.
Вот семь ладоней стаей золотистых рыбок начинают
подрагивать на этих струнах и...
Тепло забытой музыки наполняет зал. Что за веселая
дробная россыпь: стремительные аккорды музыкантов
или весенняя капель?.. Да, звонкая капель возвещает
о том, что тают стены холодного концертного зала...
И вот уже нет ни его стен, ни его сводов — только не-
объятный зеленый луг выхлестнулся, взметнув над собой
васильковое небо, по которому с утренней радостью ле-
тит умытое свежее солнце, тонко зажигая на лугу тысячи
цветов. Удивившись, что солнце — безголосо, в выси за-
висают жаворонки, вообразив себя маленькими певучи-
ми светилами. На их родниковый утренний зов откли-
кается все и вся вокруг: шуршит под легким ветром тра-
ва, свистят коростели, трещат кузнечики.
И стоит посреди этого звенящего луга, посреди этой
звонкой вселенной мужик-косарь, улыбаясь тому, какой
звон пошел по земле перед его косьбой.
И солнце летит по небу в вечной круговерти: рождает-
ся светлолицым, наливается золотом, спеет и, перепол-
нившись ярко-алым соком, разливается... Но из единой
золотой крупинки, оставшейся на небе, рождается вновь.
И хорошо, вольготно мужику на звонком лугу, и знает
он: недруги могут разворошить и этот луг, и его дом, по
всегда — так было и так будет — па этом небе и в его
72
душе останется та золотая крупинка, из которой родится
солнце...
И по правое плечо, и по левое плечо от мужика идут
его сотоварищи-косари. Шуршит подкошенная трава, ло-
жится ровными валами. «Всем миром» вышел народ на
вольную косьбу: единое легкое дыхание пролетает над
лугом, единая могучая рука гонит по светлым травам
серебристый ручей — звонкий, журчащий...
— ...И зрителям в концертном зале, — воодушевленно
продолжал Василий, — уже кажется, что нет кресел, пет
сцены с хором балалайщиков! Им кажется, что звенящая
мелодия — это звон леса, и луга, и вольно размахнувшей-
ся косы. Им кажется, что они сами вышли на косьбу и
идут по лугу все вместе — «всем миром», как говорят
в деревне...
«Вы — мечтатель», — хотела сказать Лиза, но вовре-
мя спохватилась, увидев: пальцы Василия подрагивали
на струнах, не исторгая из них мелодии, — то видение,
которое он так щедро подарил ее воображению, было до-
рого ему; и Лизе вдруг показалось, что та золотая кру-
пинка, из которой все-таки рождается солнце, в периоды
мрака и горечи хранится в этом маленьком сладкозвуч-
ном челне...
Василий вновь сосредоточил свой взгляд на какой-то
точке, в которую вместилось неприятное для него воспо-
минание. Его лицо болезненно передернулось. Проследив
его взгляд, Лиза спросила с несвойственной для нее за-
ботливой интонацией:
— Я слышала, вам бывает трудно?..
— Этот Андреев выносит святое искусство на улицу,
а серьезные музыканты смотрят на это и только взды-
хают!..
— Ну а что вы прикажете делать? Струны па их инст-
рументах рвать? Пусть бренчат — я лично особого вре-
да в этом не усматриваю.
— Пусть?! Пусть бренчат?! А о народе вы, дорогой
мой, подумали? О нашем многострадальном пароде, кото-
рый теряет свои духовные силы прямо-таки на глазах!..
Мы обязаны воспитывать в народе художественный
вкус — это наш долг. Есть такое высокое слово «долг»,
в словесной иерархии оно занимает почетное место —
долг, долг перед своим пародом.
73
— Я думаю, Андреев по-своему понимает этот долг.
— По-своему? Ну что ж, пусть тогда выйдет и сви-
стульки продавать на базарную площадь! Ведь наладил
он изготовление балабонок вместе с каким-то деревен-
ским столяром, которого сам он величает музыкальным
мастером!
— Напрасно вы так, напрасно... Ведь народ наш сим-
фоний слушать пе станет. Наш народ — ребенок. Ему
подай яркое, с колокольчиком! Андреев и подает. Я вот
как раз думаю, что Андреев верную струнку в душе на-
родной нашел. Ну, другое дело, что он, извините, лезет
в серьезные концертные залы — это, конечно, ужасно.
А так, в какой-нибудь избе-читальне, его «хор» будет
очень даже кстати.
— «Наш парод — ребенок»! Наш народ — лентяй и
пьяница! Его не балабонками веселить в избе-читальне,
а через строй, через строй прогонять!
— О-о, пет в вас снисходительности к меньшому бра-
ту нашему, нет... А это грех. Горько, что серьезные му-
зыканты ополчились против Андреева: залов ему не пред-
оставлять, бойкотировать его — ну что-о это за полити-
ка? И он злобится и лезет на рожон, извините. А чело-
век он чрезмерно эмоциональный, с ним бы как раз нуж-
но ласково, по-отечески: езди, голубчик, по России, вези
балалайку в деревню — народу «ой-люли» нужно, но не
надо, мол, милый Василий Васильевич, в столице эпати-
ровать публику, не надо...
— Ну гладьте, гладьте его по шерстке, сюсюкайте
с ним! А он, наглец, совсем уж зарвался! Голь перекат-
ная, и так весь в долгах сидит, так нет — туда же! —
он, видите ли, в Париж решил прокатить своих балалай-
щиков!
— Вы увлеклись в своем обличении! Какой там Па-
риж! Не надо преувеличивать, Андреев — разумный че-
ловек и, по-моему, хоть и усердно скрывает это, но рас-
прекрасно понимает, что самое подходящее место для его
балалайщиков — скорее не Париж и не Баден-Баден,
а какая-нибудь Кисловка Тверской губернии.
— Хм, ошибаетесь, дорогой мой демократ, с Кислов-
кой! Ему теперь Париж подавай! Мне доподлинно из-
вестно, что...
Чтобы вернуть его в сад, в беседку, нужно было оклик-
нуть Василия, а лучше — притронуться к нему, тем бо-
74
лее что Лизе очень хотелось это сделать. И она уже про-
тянула руку, ио тронула... всего лишь скользкий гриф.
Неужели Василий так восприимчив и чуток ко всему, что
касалось его балалайки... От Лизиного прикосновения
к грифу Василий сразу вздрогнул и посмотрел на дерз-
кую таким взглядом, который и ее уносил куда-то
вдаль...
Лизе захотелось, чтобы он заметил ее умение почув-
ствовать заветное, и она сказала:
— Жаль, что для парижан вы будете играть не в этом
саду... Вернее, жаль, что туда, с собой, вы не можете
взять этот сад — в нем вы сыграли бы лучше...
Василий улыбнулся.
— Вы рано отпеваете меня с моими балалайщиками, —
возразил задорно. — «Сыграли бы лучше...» — повторил
он, ударяя силой голоса противное «бы».
Золотистый ручей созревающего солнца протекал через
беседку, покачивая па своих волнах его и ее, даря им на
эти полчаса золотые лица. По этому светлому ручью
легко было плыть, оставляя где-то там, на острых ска-
листых берегах, что зовутся повседневностью, хулу за-
щитников «святого, высокого» искусства, ссоры с вла-
дельцами концертных залов, вечные заботы о «презрен-
ном металле»; весело было плыть по этому звонкому ру-
чью — и впервые далекий Париж вдруг показался Васи-
лию «легким» городом, по которому протечет этот золо-
той ручей, городом, который балалайщики, «по велению»
Софьи Михайловны, наполнят серебристым звоном...
— ...Жаль, что у меня нет талисмана, — посетовал Ва-
силий.
Они с Налимовым стояли на вершине холма, и Васи-
лию, закинувшему голову назад, казалось, что он взо-
брался — взлетел? — под купол какого-то необыкновен-
ного огромного собора: облака, подернутые радужной па-
утиной солнечного свечения, готовы подплыть к нему,
принять его пассажиром и понести вдаль... Солнце остро
протянуло к нему луч дирижерской палочки: возьми ее,
взмахни с умением — и разольется в поднебесье не-
здешняя музыка...
— Улете-ел, — пробормотал о нем Семен Иванович и
этим напоминанием не зарываться вернул его на землю,
75
на холм, с которого широко виделось и па котором воль-
но дышалось.
— Вернулся, — с иронией сообщил ему Василий,
а Налимов, помня его жалобу, рассудил:
— Твой талисман — всегда с тобой. Знаешь, как ка-
зак, бывало, скажет турецкому султану: на своей земле
стою, а султан доволен — верх взял, доволен, не ведая,
что в сапогах у того казака насыпана родная земля. —
Семен Иванович тоже закинул голову назад, чтобы уви-
деть мир, представший глазам Василия — загадочное,
влекущее небо, напомнив ему о бесконечности, на мгно-
вение поглотило его, но он не поддался и сказал с ус-
мешкой: — Иногда тебе будет казаться, что ты улетел —
на то и дар твой, и дерзания твои... — Налимов вздох-
нул. — Но возьмешь в руки балалайку — и сразу ты —
тот казак, что на своей земле стоял. Хоть и не насыпано
у тебя земли в сапоги, да и вместо самих-то сапог —
штиблеты модные, фрак... но как только взял в руки ба-
лалайку — ты на своей земле, где б ни был: в Парижах,
в Лондонах — на своей ты земле — на том стоит Марь-
ино...
Прошло несколько лет с тех пор, как на Всемирной вы-
ставке в Париже в 1889 году «по велению Софьи Михай-
ловны» Василий Андреев со своими балалайщиками одер-
жал победу — неожиданную для других, блистательную.
«Зачем Парижу, зачем французам ваши «ой-люли»? —
усмехались в лицо Василию чиновники, формально раз-
решив поездку, но ничем не обеспечив ее. «Пусть про-
катится на долговые деньги — оно дурь-то вылетит из
башки...» Ждали, что он вернется оттуда нищим и по-
верженным.
Но до его возвращения оттуда, издалека, прилетели ра-
дужные птицы — вестницы успеха.
Когда по залу начали свой вольный полет аккорды
непривычной для французов музыки, зрители позавидова-
ли этому парению и вскинули вверх свои руки — для та-
кого же вольного полета, для аплодисментов. И будто
стая белых птиц вспорхнула над залом — с шелестом,
со звоном, и несколько из них вылетело из зала и поне-
слось в сторону России...
Птицы-вестницы принесли не только торжественные
вести, по и вести-курьезы; в честь русского «оркестра»,
76
как его уже назвали в Париже, французы выпустили
духи «Эй, ухнем!» и одеколон «Светит месяц» — так по-
своему знаменитые мастера-парфюмеры поверили гармо-
нию звуков гармонией ароматов, так по-своему выра-
зили они свою признательность гостям. Парижские ще-
голи с удовольствием надели ботинки фасона «а ля Ан-
дреев», на свой лад сохранив для себя память о нем и
его музыкантах...
«...И все-таки, — горевал Василий, скрывая ото всех
свое недовольство, — той сенсации, на которую я рассчи-
тывал, сенсации, которая бы заткнула рты ретивым сто-
ронникам «высокого» искусства, не случилось... Парижа-
не восторгались, аплодировали, выпустили новые духи
в нашу честь!.. — Он усмехнулся. — Но их чисто фран-
цузское — легкое, быстрое, пролетающее — изумление не
только не подавило, но подхлестнуло наших противни-
ков в их рвении против «проволочной музыки»...
Жизнь показала Василию, как можно ошибиться в ра-
счетах, жизнь научила его тому, что победа может при-
нести новые заботы, приправленные новыми, острыми,
свежими нападками противников...
Насторожился «музыкальный Олимп». В газетах «Но-
вое время», «Биржевые ведомости», «Россия» раздались
категоричные призывы «пресечь бренчание», покончить
с «балалаечной лихорадкой».
«Тащить и не пущать», — усмехался Василий, про-
сматривая газеты, но ирония не спасала, он глубоко огор-
чался, потому что знал: после каждого нового всплеска
антибалалаечной кампании следуют бойкоты владельцев
концертных залов, неприятности на службе у непрофес-
сионалов-балалаечников, трудности с репетициями, да и
множество других репьев житейских неурядиц начинают
с легкостью цепляться за фраки его «игрецов»...
Он обращался к публике и музыкальной общественно-
сти через газеты с открытыми письмами, в которых разъ-
яснял цели своего искусства, но главное — он продол-
жал свое дело...
Несмотря па занятость, по-прежнему выступал с соль-
ными номерами, устраивая самому себе «экзамены» на
мастерство исполнения.
Однажды в салоне графини Колесовой после того, как
гости, каждый по-своему, подивились его искусству, не-
77
ожидаппо завязалась полемика. Василий с самого начала
вечера приметил среди гостей двух музыкальных крити-
ков, одного из которых еще во время знакомства с ним
в редакции «Русской музыкальной газеты» окрестил То-
ропливым за быстрые суетные движения, а другого за чи-
новную спесь — Вальяжным.
— Господин Андреев, — обратился к Василию Тороп-
ливый, когда гости во время десерта разбрелись по за-
лу, — я давно хотел у вас спросить, да все не выпадало
такой вот встречи, — он вскочил с диванчика и начал
прохаживаться поодаль от Василия. — Если парод сам
когда-то оставил, забыл балалайку, стоит ли ее насиль-
ственно возрождать и навязывать ему?
«Навязывать!» — возмутился Василий, сразу подав-
шись в кресле вперед, ио не позволил себе ни вскочить,
ни воскликнуть запальчиво; ответил намеренно медленно:
— Народ не оставлял ни балалайки, ни домры. От
этих инструментов его отлучила церковь. Как вы по-
мните, пять возов «бесовских сосудов» символически со-
жгли в семнадцатом веке на берегу Москвы-реки.
— Пусть так, — откликнулся Вальяжный, удобно
расположившийся под разлапистой кроной пальмы. —
Но то были национальные, самобытные инструменты. Вы
же начали усовершенствовать их, и они в результате по-
теряли свою самобытность!
— Не могу с вами согласиться. Наши усовершенство-
вания коснулись лишь качественной стороны, не затро-
нув существа конструкции, а посему инструменты сохра-
нили свою самобытность.
— Но следует ли создавать их оркестровые разновид-
ности? — быстро вставил в разговор Торопливый.
— Но и на Руси существовали инструменты, имевшие
семейства!
— Например? — попытался поймать Василия на сло-
ве Торопливый.
«Не тут-то было! Потягайся-ка со мной!» — развесе-
лился Василий и готовно перечислил:
— Домришка, домра и домра басистая.
Почуяв, что в глазах собравшихся Андреев начинает
выглядеть знатоком своего дела, что он вылезает из ли-
чины скомороха, в которую они заключили его на стра-
ницах газет, и предстает перед публикой серьезным му-
зыкантом, Вальяжный снисходительно усмехнулся:
— По моему учету на сто исполняемых оркестром на-
78
родных песен приходится десять-пятнадцать новых пьес.
— Эти вальсы, марши, — Вальяжный придал своей
интонации уничижительности, — все это несерьезно, гос-
подин Андреев.
«Не заметив» оскорбительности топа, Василий ласков®
сообщил «доброжелателям»:
— Признаюсь вам, что примериваюсь к возможностям
введения балалаек и домр в симфонические партитуры...
— К-куда хватили! — выдохнул Вальяжный, забыв
в эту секунду об изысканности салона. — Да кто ж вам
позволит?!
— А мы и позволения не спросим! — сдерзил Васи-
лий. — Творчество тем и живо, что ломает стереотипы!
— Ломать, рушить легко! — съехидничал Торопли-
вый. — Создать — куда сложнее.
— Сложнее! — весело согласился Василий. — Но мы
создаем. Порушили, сожгли «сосуды бесовския» с легко-
стью, а мы в трудах, в хлопотах, в преоборениях создаем,
вернее — воссоздаем их.
— Вот вы сказали «мы»! — вновь не сдержался Валь-
яжный. — А кто — «мы»? Ведь у вас в оркестре, гос-
подин Андреев, — одни дилетанты!
Это циничное «дилетанты» прозвучало оскорблением,
но Василий не уподобился хамам, разыгрывавшим роли
великосветских ценителей музыки. Сохранив достоинство,
он веско, раздельно проговорил:
— Мои оркестранты на самом деле из-за отсутствия
средств не могут целиком посвятить себя исполнитель-
скому искусству. Они вынуждены служить. Мы вынужде-
ны репетировать ночами, да. Но наше отношение к де-
лу, качество нашего исполнения ничего общего с диле-
тантизмом не имеют, и по всему по этому мы — про-
фессионалы.
В это время Василий словно подтвердил собственную
мысль о том, что он — человек, которого питают солнеч-
ные токи. Его энергии хватало и на сочинительство, и
на борьбу с критиками, и на устройство концертов, и
на частые репетиции. Петербуржцы нередко видели его
около казарм гвардейских частей Санкт-Петербургского
военного округа.
С Невы задувал острый беспощадный ветер, и про-
мерзшего Василия приятно охватило тепло казармы, где
79
его ждали «ученики» — члены кружка балалаечников.
Но тепло будто сразу отступило от Василия, когда он,
ступив на порог, услышал за дверью резкие голоса сол-
дат, полнившие своим раздражением соседнюю комнату,
в которой всегда проходили занятия кружка.
— Отыгралися!
— Будя! Никакого расчета теперь нет играть!
Василий замер. Он спешил к ним, прервал у себя до-
ма репетицию. Почему «отыгралися»? Ему ведь тоже не
хотелось с теплого, наполненного светлыми мелодиями
островка своей квартиры нырять в стылый омут зимне-
го вечера. Но он спешил сюда, к ним, потому что именно
им, мужикам, па время угодившим в солдатчину, ото-
рванным от деревенского дома, более всего нужен этим
холодным вечером звонкий летний луг. Так почему «бу-
дя»? Откуда это — «будя» — от дикости, невежества?..
Но ведь позавчера, с ними, впервые Василий почувство-
вал, что струны их балалаек сплелись в звонкую сереб-
ристую паутину, позавчера все они впервые сидели не
в казенной комнате с сырыми стенами — сидели на поля-
не, и клевера своими пушистыми малиновыми растреп-
ками тыкались им в локти... Обида подкосила его, и он
осел па табурет, пе замечая этого.
Не надо входить к ним. И вообще никогда не нужно
больше приходить сюда. Вернуться домой. Там его ждут
мама, няня, там и Фомин остался после репетиции, бу-
дет дожидаться его. Вернуться домой и никогда не ви-
деть больше этих сырых стен, тусклых шинелей. Дома
приветно, дома никогда не кричат и даже не рассуждают
о том, есть ли «расчет» играть на балалайке. Туда, до-
мой, сегодня обещал прийти и вернувшийся из дальних
странствий Привалов. Два дорогих ему человека, два Ни-
колы, ждут его дома. «Ты, офицер Парижской академии
наук и искусств, как студент, бегаешь давать уроки!» —
сетует мама.
Видно, отбегался, мама... А ведь была мечта — необыч-
ная, дерзкая, — вернуть балалайку в деревню: па дере-
венскую улицу, на праздник, па косьбу, когда выходят
«всем миром»... Была мечта, многим казавшаяся стран-
ной — только не ему... Он, Василий, знал, что эта меч-
та — главное в его жизни. Да, он концертировал, он
упорно доказывал публике, что балалайка возрождается,
крепнет, набирает силы духа. Но все это: концерты, тур-
80
не, цветы, овации — пустое, если сейчас здесь, за сте-
ной, мужики кричат: отыгралися, будя.
Солдаты распахнули дверь в комнату, где сидел Васи-
лий, — и бурный поток их возмущения понесся на
него.
Шел ледоход. Василий стоял один на льдине, а на-
встречу ему плыли огромные синие глыбы льда. Сквозь
эти глыбы он различал искореженные злобой мужицкие
лица и, никогда не видевший народного бунта, понимал
теперь, как может бунтовать мужик... В сонме этих кри-
ков: «Струны летят!», «Под арест сажают!», в скрежете
синих глыб, готовых все смести на своем пути, рожда-
лась новая мелодия, и Василия удивляло, что мелодия
эта не только могучая, но и веселая, а разве так бы-
вает?.. Испугавшись, что мелодия уплывет вместе с бур-
ным ледоходом, он быстро расчехлил свою балалайку и
ударил по струнам, впечатывая в их память, в память
струн, эту песню, в которой лихость сменялась торжест-
венностью, но и сама торжественность вбирала в себя
залихватскую удаль.
Сельская ярмарка гудела перед ними? — затихшие
солдаты переглядывались: нет, видно, не она, откуда в ее
праздничной суете взялись бы эти грозные аккорды?
Сельский сход — шумливый, разноголосый? А может...
Что толку гадать, если руки сами потянулись к бала-
лайкам! Тут уж гадай не гадай — скорее все поймешь,
когда сам тронешь струны... Одетые в солдатские шине-
ли пахари и косари начали подыгрывать этой близкой,
родной и вместе с тем незнакомой песне. Стремительно
летали взгляды — как бы не упустить новых вывертов
Василия Васильевича; стремительно летали пальцы —
угнаться за мастером, угнаться за учителем, не то позор:
горланили на славу, а в деле опростоволосились...
В маленькой холодной комнате мелькали серебряные
струны, сплетаясь и пересекаясь, подобно нитям судьбы
людей, собравшихся здесь вместе...
— ...А на последнем аккорде струна не выдержала —
лопнула, — рассказывал Василий дома, радуясь тому,
что наконец-то все близкие ему люди собрались вме-
сте. — Тут ребята и выложили мне свою обиду. За каж-
дую лопнувшую струну — их под арест! Вы представ-
ляете? Ну и дури в их командирах — так им и сказал.
6 «Молодая гвардия» № 7
81
Начал разбираться: со штабс-капитаном побеседовал о за-
конах физики...
— Не так ои, видимо, прост, как хотел показаться те-
бе, — подсказал Николай Привалов.
— Несомненно! — в раздраженном голосе Василия
прозвучала уверенность. — Думаю, нарочно провоциро-
вал их!.. Слава богу, ребята тоже это поняли.
Няня быстро закивала головой, уловив в топе своего
любимца уверенность. Василий ласково взглянул на нее
и улыбнулся: на мягком лице няни всегда покоилась
теплота летнего марьипского дпя, и стоило ему даже
в минуты сильного раздражения, недовольства, пусть слу-
чайно, увидеть няню — как мягкое дуновение непонят-
ной, необъяснимой безмятежности касалось его. Касалось
лишь па минуту, но этой минуты ему хватало, чтобы пе-
редохнуть от тщетных усилий, злобы или тоски... А сего-
дня няня словно объединила для Василия всех собрав-
шихся в дружеский хоровод: Василий смотрел на нее и
сквозь ее лицо видел бледное лицо матери, научившейся
чутко откликаться на каждое его начинание, а сквозь
лицо Софьи Михайловны видел сосредоточенное лицо Ни-
колая Фомина...
Выпускник консерватории, музыкант милостью божь-
ей, Николай Фомин сам пришел к Василию и с готовно-
стью подставил свои плечи для того, чтобы Василий пе-
ревалил на них часть груза, который мог тогда задавить
его, уставшего от неурядиц с концертными залами, утом-
ленного бесконечными репетициями с непрофессиональ-
ными игрецами, истерзанного постоянными заботами о со-
держании своих балалайщиков.
Сначала пришел Николай Фомин, а за ним — Нико-
лай Привалов — инженер, служащий горного департа-
мента, человек, фанатично преданный их общему делу...
Так у Василия наконец-таки появились два сподвиж-
ника, два Николы...
— А как утверждает народное поверье, — весело за-
говорила Софья Михайловна, и Василий очнулся от вос-
поминаний, — если сесть между двумя Николами, —
она быстро повернулась к сыну: — Я тебе, тебе подска-
зываю! Да если еще всем троим взять в руки бала-
лайки...
— Все сбудется! Все сбудется! — оживленно подхва-
тил Привалов. — Только я заклинаю вас: не забудьте
о коробейнике!..
82
Прерываемая всплесками смеха и восклицаниями, Со-
фья Михайловна принялась разъяснять удивленному Ва-
силию загадочную реплику о каком-то коробейнике.
Оказывается, Николай Привалов, вернувшийся из даль-
них странствий по Олонецкой губернии, сумел-таки, не-
смотря па то, что его ждали, ухитрился-такп мистифици-
ровать няню: нацепил мочальную бороду, прикинулся
разносчиком товаров, а когда няня открыла ему дверь,
похвалялся перед ней богатствами своего короба, приве-
зенного из северных земель: свистульками, рожками,
свирелями...
— Старая стала — бестолковая, — сетовала на себя
няня. — Разумиый-то человек сразу бы признал Нико-
лушку дорогого...
— Да там света мало было, — оправдывал ее сам
Привалов. — Как меня впотьмах-то признать было?
— Не обороняй меня, Николушка, — бестолковая ста-
руха стала. Если не на личность, то хоть бы по дудочкам
тебя признать!
Радуясь тому, что их дом собрал друзей, Софья Михай-
ловна вновь повелела сыну сесть между двумя Никола-
ми и загадать желание, вновь потребовала концерта.
И ей обещали концерт, ио предупредили, что музыканты
должны удалиться для непродолжительной репетиции,
но обязательно захватить с собой короб, благодаря кото-
рому Николай Привалов и сумел ввести няню в заблуж-
дение. Уходя в соседнюю комнату, музыканты пообещали
Софье Михайловне и няне сразу несколько сюрпризов
«в обмен па всего лишь один миндальный пирог» — и
женщины поспешили к кухарке.
Когда же их вновь пригласили в комнату, то они по-
няли, что сейчас услышат необыкновенный концерт: на
стульях возле музыкантов были разложены вывезенные
Николаем Приваловым из Олонецкой губернии гусли, па-
стушьи рожки, дудочки, жалейки, сопелки, но — самое
удивительное! — в руках у Василия поблескивала лаком
новенькая... домра!
«Домра» — это слово с недавних пор превратилось
в доме Андреевых в волшебное. Домру, утерянный народ-
ный инструмент, отчаялся увидеть и сам редко поддаю-
щийся унынию Василий. А домра была ох как нужна
ему в будущем оркестре. Балалайка пела прерывисто, не
умея протянуть плавный звук. По воспоминаниям, по
6*
83
слухам, домра могла вывести своим голосом мелодию, но
домру не могли найти до тех пор, пока...
Пока один из учеников Василия, студент Мартынов, не
попал в глухую деревню Вятской губернии. Там, в сарае
у чудаковатого старика, Мартынов увидел полуразвалив-
шийся струпный инструмент с круглым кузовом и длин-
ной шейкой. И наверное, не стал бы Мартынов копаться
в том запыленном хламе, если бы его учитель не упоми-
нал при нем об утерянной... Да не может того быть, что-
бы вот так просто здесь валялась...
— Дедушка, что это у тебя тут? — спросил Мартынов
испуганно.
— А кто ж его знает, что это за музыка! — степен-
но отозвался старик, бросово махнув рукой. — Валяется
тут спокон веку — место зря пролеживает!
Чтобы странный инструмент зря не пролеживал места
в сарае, Мартынов изъявил желание купить его, и старик
с удовольствием продал «музыку» за двадцать копеек.
Получив старый, искореженный временем и людской
забывчивостью инструмент, Василий боялся спугнуть
удачу и в те дни, когда инструмент находился на экспер-
тизе у музыкального историка профессора Фаминцына,
старался как можно реже упоминать о нем вслух. Но
звучное слово «домра» плыло в те дни по квартире Ан-
дреевых. «Дом-ра», — забывшись, вдруг проговаривала
вслух Софья Михайловна и сейчас же оглядывалась: нет
ли рядом Василия? «Домра», — шептала няня, сплетая
на спицах узор новой шали, и торопливо сплевывала три
раза через левое плечо, а когда путала второпях левое
плечо с правым, то долго потом пришептывала что-то и
вздыхала...
И впервые это «запретное» слово произнес громко,
с воодушевлением профессор Фаминцын, чуть ли не про-
кричав Василию, появившемуся на пороге:
— Да, да, Василий Васильевич! Это древнерусская
домра, уцелевшая чудом!
Домра! Слово перестало быть пугливым, перестало
прятаться в сплетениях няниного вязания — оно побед-
но раскатывалось теперь по комнатам, обещая: будет
оркестр! Раз есть инструмент, будет оркестр!
И вот теперь Василий сидел с новенькой домрой, из-
готовленной мастером под его присмотром. Николай Фо-
мин пристроил возле себя на столике гусли, а Николай
Привалов держал в руках балалайку. Софья Михайлов-
84
па сидела в кресле очень прямо, откинув голову назад.
Постороннему могло показаться, что она проявляет высо-
комерие по отношению к игрецам, что ей не по душе вся
эта затея, но так мог подумать только человек, не знав-
ший Софью Михайловну, человек, которого могла ввести
в заблуждение ее всегдашняя сдержанность. Софья Ми-
хайловна боялась, чтобы из ее глаз не выкатились сле-
зы, — это было бы, по ее мнению, очень некстати, мало
того — это противоречило ее пониманию хороших манер
и умению держать себя на людях.
Она моргнула, и это движение век оказалось предатель-
ским: слезы поползли по щекам. Пришлось промакнуть
их платочком, делая вид, что она пытается охладить раз-
горяченное лицо. Она знала, что сейчас, здесь, перед ней
и няней, происходит рождение оркестра, того оркестра,
о котором многие годы мечтал ее сын. Она понимала, что
потом, позже, состоится официальное выступление, во
время которого члены «хора балалайщиков» возьмут
в руки домры, гусли, бубны — и публика подумает, буд-
то присутствует на первом концерте великорусского ор-
кестра народных инструментов, но публика ошибется:
тот концерт будет уже не первым, первый концерт начи-
нается сейчас, здесь... Первый концерт своего оркестра
сын дает для нее и безмолвно посвящает ей — она это
знала...
Остро почувствовав торжественность минуты, Василий
постарался помочь своим близким пережить этот пик нер-
вного напряжения. Ради этого он произнес шутливую
фразу:
— Хотя церковники и уповали на то, что «лепше есть
спевати духовпыя песни, нежели светския, срамотныя,
бесовския», мы сыграем сейчас песни «бесовския»... —
Но эту шутливую фразу он выговорил почему-то осев-
шим, прерывистым голосом: или у своей балалайки он
научился разговаривать прерывисто, отвыкнув от плав-
ного течения речи?.. Или он не привык пока к домре,
умеющей выводить плавную мелодию?..
Как бы то ни было, музыканты начали свое выступле-
ние. Комната наполнилась мелодией вальса, сочиненно-
го Василием.
Вместе с желтыми сухими листьями из Марьинского
сада по комнате закружили воспоминания. Если бы Со-
фью Михайловну спросили, о чем она вспоминает, она не
смогла бы рассказать: яркие теплые видения вспыхива-
85
ли в ее воображении, как вспыхивают солнечные блики
па водной глади — бликов много, иногда они наслаивают-
ся друг па друга, пульсируют, исчезают и появляются
вновь, а то вдруг на мгновение соединяются, превраща-
ясь в золотой ручей... В этих бликах — милые лица, чер-
ты которых, оказывается, не забылись, хотя годы иногда
уже брали память в свои ледяные ладони, по вот поли-
лась зовущая за собой мелодия — и память пошла за
ней, и растепли л ась, и ожила... В этих бликах — родные
уголки марьинского сада: вот высверкнула «потаенная»
беседка, и ветка плюща качнулась под ветром, и этот
ветер согнал первое видение и принес новое: по солнеч-
ной тропинке сада навстречу Софье Михайловне идет
муж, живой, молодой, с маленьким сыном па руках, и
задорно обращается ко всему живому: «Эй, звери, птицы
и букашки, расступитесь-ка, дайте дорогу Васеньке! Ва-
силий идет!» Но и этот золотой блик, с минуту порадо-
вав Софью Михайловну, сменился другим...
Радуясь каждому блику воспоминаний, досадуя на то,
что ни один из них не удержать, Софья Михайловна ви-
дела, что и няня переживает то же самое: встречает ви-
дения своего прошлого, старается уцепиться за них, но
не может, и ласково улыбается то ли своему прошлому,
то ли тщетности своих попыток удержать, не отпустить,
остановить улетающие воспоминания...
Поток золотых бликов, мягких, теплых, убаюкал Софью
Михайловну, но вдруг эту дремоту солнечным лучом ра-
зорвало удивление: как мог он, Василий, как мог он со
своими Николами вместить сейчас сюда, в эту комнату,
все самое теплое, самое родное?.. Как ему удалось это?..
И как он смог догадаться, что именно эти переливы, пе-
резвоны, именно эта парящая мелодия вернет сюда, в хо-
лодный город, тепло их прежней, полной, семьи, ласку
их летнего сада?.. И сейчас же на смену этому жаркому
лучу удивления пришел порыв свежего ветра, принесший
с собой догадку: а ведь это умение сына предугадать, пе-
ренести прошлое в настоящее, а настоящее в будущее,
всколыхнуть на поверхности жизненной реки самые яр-
кие блики, это умение принести другим ощущение тепло-
ты, счастья и какого-то необычайного, нового, понимания
жизни — это умение и есть дар божий, это и есть та-
лант...
Но разве прежде Софья Михайловна не понимала, что
сын ее — человек одаренный?.. Нет, понимала, знала, но
86
понимала это словно. одним только разумом, а сейчас,
подхваченная многоструйным потоком его вальса, ощути-
ла это всеми своими чувствами, всей душой... И яркое это
открытие привело ее в смятение: уже нельзя было про-
сто сидеть со строгим выражениехМ лица, уже нельзя бы-
ло просто слушать, нужно было что-то делать, куда-то
бежать, иначе она не совладает с огромной силой этого
открытия, с его непостижимостью...
И иа помощь ей, подхваченной ураганом смятения,
опять пришел сын. Когда на его струнах замер послед-
ний аккорд вальса — опа не помнила, по только вдруг
неожиданно маленький оркестр грянул плясовую. И по
комнате покатился нарядный пестрый вихрь сельского
праздника: мчались тройки, звенели бубенцы, из венков
красных девиц вылетали ленты и цветы. Первой не вы-
держала такого напора ликования няня — она вскочи-
ла, сдернув с плеч вязаную шаль, и пустилась в пляс.
И уже вслед за няней, забыв об утонченных манерах, раз
и навсегда заложенных в нее благородным пансионом,
вырвалась из кресла Софья Михайловна и понеслась за
деревенским хороводом, за тройками, за бубенцами —
понеслась безоглядно, с той лихостью, которая обычно
свойственна только деревенским женщинам...
И никто не удивился. А игрецы только поддали жару.
Эхо последних аккордов плясовой еще позвеиивало
в комнате, а музыканты уже погоняли своих танцоров
полькой. Напуганные залихватской удалью собравшихся
вместе людей, горести сгинули за окном, в черном омуте
ледяной петербургской ночи, там же сгинула и старость
двух женщин...
Чай подали уже глубокой ночью. За круглым столом,
покрытым белой хрустящей скатертью, сидело пятеро
близких людей: Василий, его мать, няня, Николай Фо-
мин и Николай Привалов. Обычно впятером трудно ве-
сти разговор, но эти люди настолько сроднились, что
к пониманию друг друга им не приходилось продирать-
ся сквозь густые дебри словес. Лукавая шутка, быстрый
или, наоборот, долгий взгляд, порывистый жест — и все
кстати, и все просто и дружественно.
Василий ласково посмотрел на собравшихся: каждый
ведет свою мелодию, но чутко слышит и мелодию дру-
гого — получился маленький слаженный оркестр?..
87
Няня, все еще переживавшая свою молодую лихую
пляску, изредка вставляла в общий разговор:
— Ополоумела, старая! Учудила... — чем вызывала
детские улыбки на лицах взрослых людей.
Софья Михайловна, слушая рассказ Николая Прива-
лова об Олонецкой земле, о ее старинных народных пес-
нях, в поисках которых он «рыскал аки серый волк»,
вместе с тем думала об одной странности в жизни ее
сына: он был человеком «обыденных дней» и сам пе раз
говорил об этом. Он всегда много и упорно работал: из-
матывал репетициями себя и других, ежедневно развивал
«технику» своих пальцев, сидя за роялем, часто вновь
обращался к балалайке — сочинял новые необычные му-
зыкальные пьесы, куда-то ехал, договаривался о концер-
тах и опять возвращался к инструментам, к упражнени-
ям, к репетициям... Итак, ее сын был человеком «обыден-
ных дней» с тщательным расписанием репетиций, заня-
тий солдатских кружков, концертов и своих музыкальных
занятий, но почему же именно с ним, именно во время
игры его «хора балалайщиков» бывало так празднично?..
Если бы Софья Михайловна когда-нибудь в лицо назвала
его «праздничным человеком» или «человеком праздни-
ков» — он бы обиделся, наверное, обиделся бы... Но
лишь вместе с ним, вместе с его мелодиями приходил на-
стоящий праздник, и не только к ней, к его матери, —
ко всем людям — она видела, она знала, она не могла
ошибиться...
— ...Вывез я оттуда и еще одну чудесную песню —
«Заплету я березу, заплету я кудряву», — донеслись до
Софьи Михайловны приваловские слова, и она, отрешив-
шись от дум, постаралась внимательнее слушать гостя.
Рассказывая о «длинных и даровитых российских до-
рогах», об игрецах и песельниках, которых встретил в
северной земле, Николай Привалов то и дело подхваты-
вал лежавшие рядом с ним сухие березовые ложки и на-
чинал подстукивать в такт тому напеву, который вдруг
приходил ему на душу и без которого он не смог бы
продолжить свой рассказ, а то вдруг брал пастуший ро-
жок и на минуту наполнял комнату томительной пас-
тушьей песней...
И Софья Михайловна видела: в их власти, во власти
ее сына и его друзей, навеять и ей самой, и няне, и дру-
гим слушающим тоску далекого человека с дальней
земли, в их власти впустить в дом буйный, лихой празд-
88
пик. Только они умеют отменить и стылый зимний день,
и холодные толстые стены и внести в концертный зал
золотистый луг, цветущий сад, сельский праздник... Кто
же, как не они, властвует над миром?..
И потом, когда прошло уже много лет и время сокру-
шило в памяти Софьи Михайловны многие лица и собы-
тия, она по-прежнему часто вспоминала первый концерт
будущего оркестра и считала этот концерт лучшим в сво-
ей жизни... А иногда — нечасто, но все же — Софья
Михайловна дерзала думать, что этот концерт был луч-
шим и в жизни ее сына.
...Во время репетиции Василий отошел от дирижер-
ского пульта и тяжело осел на стул в кулисе. Устал...
Устал от суеты, от бесконечных нападок сторонников
«высокого искусства: балалаечная музыка — «проволоч-
ная», место балалайке — в кабаке, господа владельцы
концертных залов, «не пущайте» этих балалаечников в
свои светлые хоромы, ведь их бряцание оскорбляет са-
мые стены музыкальных храмов! Вы только прислушай-
тесь к звучанию этого великорусского оркестра, прислу-
шайтесь!..
Побуждаемый отголосками полемики, которая сейчас
шла в его воображении, Василий и впрямь прислушался.
...Летний день горит ясным огнем, а звучит — шеле-
стяще, звонко, струнно! Там и шелест маленьких, с пе-
рышко, облаков по небу, там и шорох травы, вздрогнув-
шей под дуновением, и рассыпчатый стрекот кузнечи-
ков...
Жарко, дремотно...
«Фальшивят господа андреевцы!» — взвился какой-
то едкий голос, и Василий очнулся, насторожился —
долго впитывал в себя мелодию, растворял ее в себе и
сам растворялся в ней. «Не-ет, господа ревнители!
Не фальшивят игрецы — как по струночке выводят!..»
Жарко, дремотно... Лучи солнца, падая на ворох
сухих ветвей, возгораются и жгут огнем, превращаясь в
языки пламени. И уже горит костер, потрескивая, по-
щелкивая. А сквозь его марево проступает задорное дерз-
кое лицо в скоморошьем колпаке. Человек что-то весело
кричит Василию. Лукашка — с какой-то тихой радостью
узнает Василий, и уже после узнавания различает, слы-
шит и скоморошьи слова. «Ну что, Васятка! Не удалось
89
им оборвать па Руси пашу с тобой гоудьбу, плясбу, песни
бесовския? Не вышло у них?» — кричит Лукашка, и под-
мигивает, и плечами подергивает... Откуда-то доносится
насмешливое, давнее: «Ходи круче! Ходи круче!..»
Но марево застилает п лицо, и голос...
Жарко, душно. А теперь и безмолвно. И он, Василий,
стоит посреди ровного сияющего поля, над которым по
всему небу разъярилось солнце. Оно давит на Василия
своим жаром. И еще па пего давит тишина — пронзи-
тельная тишина... Тишина жаром заливает его горло —
ни пропеть, ни окликнуть...
И вдруг на этот жаркий тихий мир обрушился поток
звуков. Лучистая энергия принесла с собой тысячи виде-
ний. Бледные юноши в тупиках, с арфами в руках —
один из них повесил арфу на ветку оливы, смуглые ярко-
глазые девушки, танцующие па соборной площади под
аккомпанемент мандолин, — от буйного танца шумно
взметнулись ввысь голуби; чернокожие мужчины креп-
кими пальцами выбивают ритмы на тугих тамтамах. Ко-
локол гудит над соборной площадью, и гул его с величи-
ем плывет во сне видения, да и сами люди, животные,
птицы и растения всех видений начинают сближаться,
одно видение перетекает в другое: оливы с арфами
вплывают на соборную площадь, птицы с площади про-
летают сквозь заросли джунглей — великая мелодия, в
которой слились мелодии всех эпох и частей света, пол-
нозвучным потоком низвергается на поле, посреди кото-
рого стоит Василий... Но такого не может быть. Разве
могут мелодии всех времен и всех народов хоть когда-
либо, хоть па несколько секунд, сконцентрироваться в
одном месте для одного человека?.. И каким должен быть
такой человек, которому лучистая энергия щедро пода-
рит эти мгновения?..
Но вот в гармоничную мелодию мира, жизни, полета,
мечты вплетается чужеродный звук — скрежещут латы
древних воинов... И Василий, которому сейчас подчиняет-
ся небо с расплавленным на нем солнцем, отторгающе
взмахивает руками — нет! И видение с воинами, готовое
расклинить остальные, покорно исчезает, расплавляется
солнцем. Торжественные, титанические звуки великой
мелодии обретают силу, подхватывают Василия и несут
ввысь, в ту высь, которая уже не испепелит — там оста-
лась одна яркая точка — звезда?.. И к ней вольно ле-
теть...
Вольно лететь под эту музыку. Вольно лететь, подстав-
ляя воспаленное лицо под свежий поток ветра и звезд...
Новый звонкий всплеск вернул Василия в концертный
зал — играл его оркестр...
Звенели балалайки, журчали домры, переливались
серебром гусли, томно пела пастушеская свирель — жа-
лейка, рассыпчато гремели бубны, сухо и звонко стреко-
тали березовые ложки — и все эти чистые прозрачные
звуки сливались в гармоническом единстве. Играл его
оркестр... Победная мелодия неслась напористым весен-
ним потоком, в котором, правда, не было сокрушающих
синих глыб льда, как тогда, во время «струнного бунта».
Зато на веселых гребнях потока Василий увидел малень-
кий сладкозвучный челн...
А что за странные видения посетили Василия несколь-
ко минут назад?.. Он вроде бы и забыл их сразу, по но
отринул, нет: осталось ощущение, странное и легкое,
очищения души, и в золотом мареве этого ощущения ро-
дилась четкая ясная мысль: его великорусский оркестр
через свое, национальное, несет всеобщее, всемирное...
Через его видения проплыли какие-то незнакомые ли-
ца, острова, деревья, проплыли люди в древних одеждах.
В его видения слетели радужные птицы — разве только
из няниных сказок?.. Видения не были безмолвными —
они полнились незнакомыми Василию мелодиями, звуча
нием невиданных ранее инструментов. И все же эти ли-
ца, одежды, инструменты разных эпох и непохожих наро-
дов не были разрознены — душа человечества объедини-
ла их чувством любви, а разум человечества — осозна-
нием гармоничности мира. Восприятие же творца связа-
ло всех людей, всех птиц, все деревья видений единой
серебряной нитью-мелодией, которая была очень похожа
на струну... И откуда только вытянул эту серебряную
нить-струну-мелодию Василий?.. Не из далекого ли ня-
ниного клубка сказок?.. И куда теперь поведет его эта
нить?..
Серебряная нить-струна вытягивается дорогой — даль-
ней и манящей. И ведет та дорога в Лондон, в знамени-
тый концертный зал «Колизей».
«Колизей»... Его незнакомые очертания Василий уга-
дывал теперь в причудливых струйках дыма на горизон-
те, когда, прищурив яркие, с золотыми искрами глаза,
91
вглядывался в даль, в ту даль, что недоступна была
остальным...
«Колизей»... Великий музыкант и страшный судия.
Страшный судия для того, кто сам решится предстать
перед безжалостным судом его хладнокровной публики.
И Василий никогда бы не решился... И Василий никог-
да бы не дерзнул... Пусть там бы возносились на верши-
ну славы «серьезные», симфонические, оркестры. Ведь
«Колизей» — горная вершина для музыкантов. Но рядом
с этой горной вершиной отвесно ниспадает вниз бездон-
ная пропасть. Рухнуть в эту пропасть творческого пора-
жения — значит погибнуть самому как музыканту, унич-
тожить свой оркестр и разбить в щепы балалайку...
И можно бы остановиться, не рисковать, но серебряная
струна-дорога уже вытянулась перед Василием, уже по-
влекла его за собой. И не пересилить ему уже ее магии...
Сторонники «высокого» искусства, встречаясь на ост-
рых петроградских углах, осипшими от остервенелого
ветра и от подлой радости голосами поздравляли друг
друга с грядущим столь уже близким поражением нена-
вистного Андреева и его ненавистной «проволочной» му-
зыки — туда его, туда его вместе с его сотоварищами,
домрами, гуслями и балалайками — туда его: в пропасть
у подножия «Колизея»!.. Только представьте себе: дерз-
нул поехать в Англию! В Англию с ее чопорностью, с ее
великим культурным наследием! Дерзнул поехать в Анг-
лию, не сообразив, что англичане — не экспансивные
французы, которых он сумел-таки «подзавести» во время
Всемирной выставки!.. Британские острова поманили его,
острова, на которых никто, ни разу в жизни слыхом не
слыхивал этой народной русской музыки. Он что ж, ре-
шил, что посреди Лондона для него Тверь «по щучьему
велению» поднимется, что британцы в пляс под его ба-
лалайку припустят?.. Ей-богу, умора!
Если судьба решает наказать — она лишает разума.
И с этим Андреевым судьба, как видите, решила рас-
правиться в «Колизее».
— Мы заработали деньги, не работая! — причитал
Василий после того, как человек, посланный владельцем
«Колизея», послушал игру оркестра. Система перегово-
ров с англичанами была непривычной и потому пугаю-
щей: сначала шли телеграммы, потом из Лондона при-
ехал гонец, поразивший Василия своей чопорностью и
92
молчаливостью: «Директор — резервуар молчания, ве-
личественнее всякого олимпийца».
Если бы игра оркестра не понравилась посланцу —
андреевцы могли бы не беспокоить себя выездом в туман-
ную столицу, хотя определенная сумма по контракту
была заплачена им. Когда Василий с горечью почти уве-
рился в том, что они заработали деньги, не беспокоя се-
бя ни дорожными хлопотами, пи концертными волнения-
ми, лондонский гонец пригласил администратора орке-
стра в гостиницу для получения суммы, необходимой для
перевозки великорусского оркестра в составе тридцати
человек в Лондон.
Удивительной красоты дворец с грандиозным глобу-
сом наверху, с светящейся надписью «Колизеум» восхи-
тил и подавил Василия. Горящий электрический транспа-
рант на фасаде возвещал лондонцам о приезде знамени-
того русского оркестра балалаечников Василия Андреева.
С Василием начало твориться что-то странное; увидев
яркие лампионы, из которых составлялось его имя, он
разнервничался так, что сопровождающие несколько ми-
нут не могли уговорить его войти внутрь «Колизея».
Да, он испугался «Колизея» — да, и пусть теперь сто-
ронники «высокого» искусства с жабьей радостью посме-
ются в Петрограде. Только здесь, рядом с этим грандиоз-
ным дворцом искусства, Василий сумел в воображении
измерить глубину той пропасти, в которую поражение
столкнет его оркестр и его самого...
Пересилив себя, вошел в храм, но пробыл там всего
одну минуту — больше не смог. И Николай Фомин, глядя
на смятенное лицо друга — в глазах Василия дрожали
тысячи искр, и какие-то быстрые пугливые тени играли
на пепельном лице, — не смел развлечь его ни шутками,
ни словами поддержки. Так боятся притронуться к тя-
жело больному человеку, опасаясь нанести ему неумелы-
ми руками еще больший вред...
Встреча со стейдж-менеджером, распорядителем сцены
мистером Крокетом, состоявшаяся на следующий день,
не утешила...
Мистер Крокет заявил о необходимости полного подчи-
нения оркестрантов его требованиям. Никому не разре-
шалось стоять за кулисами. Всем сидеть в своих артисти-
ческих уборных и ждать звонка, после которого немедля
собраться на внутренней части круга сцены, располо-
93
житься: там и ждать, пока круг не повернут к занавесу.
Пока Василий слушал распорядителя, ощущение от-
верженности, одиночества в этом огромном ледяном двор-
це все усиливалось. Пальцы озябли — как он возьмет
дирижерскую палочку?.. И зачем вообще ои приехал?
Какое наваждение повлекло его сюда, где в хаосе лам-
пионов, кресел, кулис, дверей, стылых лиц он — один-
одинешепек?..
— Мистер Крокет, — подал голос Никола, вызволяя
тем самым Василия из хаоса чужих вещей, чужих
лиц, — как поступить господину Андрееву на случай
требования повторений? — Никола с достоинством смот-
рел на англичанина. И тот, отвыкший удивляться, уме-
ющий оставлять свои чувства за каменной стеной, не мог
сейчас пе доставить себе удовольствия презрительной
усмешки. Эти господа из далекой России забылись в
полубреду... Ничего, зрители «Колизея» вернут их к ре-
альности — так вернут, что даже чуть-чуть жаль этих
детей — наивных господ из России...
— Вы — в «Колизее», господа, — снисходительно
напомнил мистер Крокет. — Никаких повторений здесь
не бывает, Все рассчитано до секунд — на каждого ар-
тиста. В вашем распоряжении — шестнадцать минут.
После такого напоминания, случись это с другими
оркестрантами, мистер Крокет сразу бы ушел, но около
этих наивных господ... задержался. Он видел вчера, как
они несли в артистические уборные свои диковинные ин-
струменты, как кутали эти «ба-ла-лай-ки» в теплые шер-
стяные пледы, а у самих дрожали руки... Он видел сей-
час, что этот дирижер, рискнувший приехать к ним со
своим диковинным оркестром, этот Андреев впал в полу-
обморочное состояние, — и по своему опыту распоряди-
теля великой сцены мистер Крокет знал, что такое со-
стояние, столь характерное для настоящего артиста перед
выступлением, может дать два выхода: один — к ги-
бельному поражению, другой — к большому успеху, но во-
прос о большом успехе очень сомнителен... «Дорогие на-
ивные господа из России, ставьте в кулисах свои талис-
маны», — подумал мистер Крокет, а вслух решил блес-
нуть своим знанием обычаев странной России:
— Как у вас, у русских, принято говорить... Чтоб вам
продержаться на сцене «Колизея» целых шестнадцать
минут, нужно, чтоб все ваши ангелы... проснулись...
94
«Этот Андреев» отрешенно посмотрел сквозь мистера
Крокета, а Николай Фомин задиристо пообещал:
— Проснутся! Они у нас пе из сонливых!
Мистер Крокет простил ему и эту дерзость, которая
шла от отчаяния — конечно же, от отчаяния и испуга...
И более того, стейдж-менеджер вдруг неожиданно повто-
рил вслух свою мысль о вещах, несущих утешение:
— Ставьте в кулисах свои талисманы, господа...
Говоря это, он, прекрасный распорядитель сцены, за-
был о том, что в кулисах «Колизея» не должно находить-
ся ни одного постороннего лица, пи одной посторонней
вещи...
— Посочувствовал нам?.. — полувопросительно сказал
Василий, даже в такие минуты пе потерявший чуткой
проницательности к людским настроениям и словам.
Мысль о сочувствии чужестранца обидела Николая, и
он поспешно утешил Василия:
— Нет, видно, просто поговорка у них такая — про
талисманы...
— А у меня его и нет, — задумчиво сказал Василий,
отрешенно глядя куда-то вдаль.
«Надо вернуть его сюда, в «Колизей», к нашим забо-
там, к нашим мелочам», — подумал Николай, и сразу же
пришла мысль о том, как это удобнее сделать. Он взял со
стола какой-то аккуратный небольшой сверток и тронул
Василия за руку.
— Слушай, тут тебе какой-то сюрприз передали...
— Кто передал? — удивился Василий — и это уже
было победой Николая: Василий удивился, встрепенулся,
покидая кокон странной отрешенности.
— Передали инкогнито, — таинственно объяснил Ни-
колай, разворачивая сверток. И пока цветная нарядная
бумага заманчиво шелестела под его пальцами, оба они
испытали забытое чувство детского ожидания подарка
из-под рождественской елки... Василий улыбнулся вос-
поминанию: мама, праздничная, надушенная каким-то
чудесным снадобьем, от которого у маленького Васи ве-
село кружится голова, пушистая елка, похожая на боль-
шого доброго зверя, несущего в своих зеленых лапах зо-
лотые орехи...
Николай тем временем закончил приятную работу, и
перед их глазами предстала лакированная музыкальная
шкатулка.
— Сам открою! Сам, — по-детски запросил право пер-
95
вооткрывателя Василий, протянув руку к металлической
кнопке. Раздался щелчок, крышка шкатулки пружинисто
подпрыгнула, и тогда... Василий вспомнил эту — или
подобную? — шкатулку. Он узнавал ее и не узнавал. Та-
кая была у него в детстве — отец привез из Твери, рас-
сказывала мама. И его шкатулка из детства и эта — обе
изображали карусель, но в «детской» шкатулке цепочки
карусели были протянуты к одиноким фигуркам живот-
ных, а здесь эти золотистые цепочки закреплялись на
островах, где росли деревья, слюдой поблескивали ма-
ленькие озера, по которым плыли лебеди. Но самое
главное — здесь были фигурки людей — много забавных
фигурок, которые хотелось долго рассматривать, улы-
баясь...
Василий так и сделал: улыбнулся и завороженно спро-
сил у Николая:
— Кто передал это? — Слова «чудо» он не договорил,
опасаясь показаться чрезмерно восторженным и сенти-
ментальным.
— Какая-то дама, сказал мистер Крокет. Он подчерк-
нул, что не хотел передавать, и не положено, но дама
упрашивала...
— Дама?.. — переспросил Василий машинально, пото-
му что все его внимание было поглощено забавными
фигурками человечков. Ему вдруг показалось, что...
Ну вот хотя бы эта забавная фигурка: мужичок с лицом,
похожим на крепенькое антоновское яблоко... Да это же
Налимов! Это же он, он! Милый Семен Иванович... Он и
сотворил эту шкатулку по подобию той, из детства...
Спасибо тебе, родной...
А вот строгая дама в бархатном синем платье сидит
на скамейке рядом с гротом — мама сидит около старо-
го грота в марьинском саду — ждет от него вестей из
далекого Лондона...
А вот здесь, на острове с «потаенной» беседкой, что за
дама?.. Крошечные каштановые локоны, ажурный зон-
тик... Лиза! Елизавета Архиповна... Та женщина, которая
многие годы назад во время знакомства с ним так риско-
ванно отвергла аристократическую арфу и дерзко пред-
почла ей балалайку, что по тем временам было неслы-
ханным... Та женщина, которая еще девчонкой бродила
вместе с ним и с Налимовым по марьинскому заброшен-
ному кладбищу в поисках нужного дерева — старого кле-
96
на... Конечно же, она и передала эту шкатулку через
мистера Крокета.
По ее редким коротким письмам, обычно вложенным
в корзины с цветами, он знал, что Лиза часто следует за
ним, за его оркестром во время их турне. Тогда, во время
Всемирной выставки, она была в Париже, а теперь вот
приехала и в Лондон?.. Забавы богатой барыни? Погоня
за новыми ощущениями? Этого нельзя утверждать, ведь
она слушает игру его оркестра, и ощущения, очевидно,
прежние... Музыкальное произведение не меняется, ис-
полняй его в Марьине, в Петрограде, в Париже или в
Лондоне... Наверное, он не всегда был справедлив к Ли-
зе: получая ее записки, не пытался найти ее среди слу-
шателей, встретившись случайно, никогда пе назначал
ей новых встреч. Однажды она даже сказала ему с зата-
енной обидой: «Я дорога вам только как частица Марьи-
па, как напоминание о вашем доме, о вашем саде, о ва-
шей с Налимовым мастерской, о луге за ближним ле-
сом...» Она и правда обладала редким качеством: не-
сколькими строчками записки умела напомнить не о се-
бе, как это обычно бывает, а о том, что дорого адресату,
что необходимо ему...
Кто из них решил сделать эту шкатулку — Лиза или
Налимов, а может быть, мама? — это неважно, важ-
но, что они прислали ему частицу «своей земли». Семен
Иванович тогда, на холме, сказал ему: «...Как только ты
берешь в руки дирижерскую палочку — ты на своей
земле». И вот они, родные, прислали ему «свою землю»,
и теперь он и здесь, в Лондоне, — на своей земле...
В этот момент в причудливом и теплом мире шкатул-
ки Василий увидел себя. По замыслу Налимова и по
жизни он, Василий Андреев, стоял посреди луга с дири-
жерской палочкой в руке. Палочка была сделана из
обычной ветки, а от нее вилась серебряная нить. Эта
нить соединяла всех: его, Софью Михайловну, Семена
Ивановича, Лизу, Фомина, Привалова — соединяла
всех, так уместно вплетаясь в этот причудливый мир му-
зыкальной шкатулки, в реальный и романтический мир
его родного дома, родных ему людей...
— Как же оригинально, — удивленно сказал Николай,
склонившись над шкатулкой, — нас всех тянет серебря-
ная струна, и тянет, и вьется между нами...
— Струна? — задумчиво повторил Василий. — Я ду-
7 «Молодая гвардия» № 7
97
маю, Семен Иванович хотел обозначить полет серебря-
ного шмеля...
Николай Фомин почувствовал в этих словах глубинный
смысл...
Раздался пронзительный звонок — вызов на опасную
сцену грандиозного «Колизея».
А за тысячу верст от храма испытаний в тот миг, ког-
да раздался звонок, шмель ударил в окно, и Софья Ми-
хайловна почувствовала — час настал, и благословила
сына... А в двух шагах от ее сына из кресла торжествен-
но поднялся Николай Фомин и подал Василию дирижер-
скую палочку. Фомина оставляли за кулисами, чтобы он,
музыкант-теоретик, мог объективно оценить их игру, —
так хотел Василий. Николай молчал, но в комнате слов-
но зависли чьи-то слова, их слышали оба: «С тобой сей-
час Марьино. С тобой — старый сад, и луг, что за ле-
сом, — с тобой. А от палочки твоей дирижерской вьется
серебряная нить. Протяни ее туда, в зал, который кажет-
ся тебе холодным, протяни...»
С тем Василий и пошел...
Оркестранты также быстро вышли из своих комнат и
расселись на той половине круга сцены, который должны
были сейчас повернуть к залу. Василий посмотрел на ор-
кестрантов долгим взглядом и тихо сказал:
— В те минуты, когда у нас в руках наши инстру-
менты, — мы на своей земле.
Оставшись один, Николай Фомин начал нарушать за-
преты: во-первых, он вышел в кулисы сам, во-вторых, вы-
нес и поставил талисман — музыкальную шкатулку,
привезенную с родины...
Оркестр приступил к своему выступлению. Николай
напряженно слушал игру музыкантов. Слушал и тишину
зала после первого номера. И просил судьбу: «Дай им
продержаться два-три номера... Хотя бы два-три номе-
ра... Если ошикают раньше — Василий не перенесет...»
Вторым номером играли плясовую. Впервые звуки за-
лихватской мелодии не раскрепостили Николая — он
продолжал напряженно вслушиваться, стараясь угадать
настроение зала. По окончании плясовой по залу про-
шел какой-то шорох — шептались, шуршали газетами?*.
Готовились ошикать?.. Боже мой, каково же там Ва-
силию!..
98
И в тот миг, когда Николай уже готов был проклясть
и «Колизей», и его стылую публику, и их общее опромет-
чивое решение приехать сюда, он услышал... Это было
как в сказке из детства... Он услышал и в первые мину-
ты сам себе не поверил... Это было, как в детстве, когда
молил о чуде, а оно не случалось тогда, а сейчас, спустя
годы, — сотворилось... Он услышал аплодисменты!.. Они
нарастали!.. Ветер успеха ворвался в зал и наполнил
его победным шумом, криками восхищения. И время пе-
рестало тянуться, оно убыстрилось в несколько раз: му-
зыкальные номера неслись один за другим, а восхище-
ние публики уже просто догоняло их. После волжской
бурлацкой «Эй, ухнем!» ветер успеха превратился в
бурю!
Скупо выделенные для андреевского оркестра шестна-
дцать минут прошли — промелькнули, но зрители не
признавали запретов «Колизея» и требовали повторить:
крики «энкор!» («Бис!») становились все напористее.
И Василий, умевший противостоять трудностям и не-
удачам, вдруг растерялся от такого успеха: он стоял в
замешательстве, не зная, что предпринять, и вопли ми-
стера Крокета о необходимости бисировать «Эй, ухнем!»
не долетали до него, утопая в шуме восхищения пробу-
дившегося зала.
Чувствуя, что силы его голоса не хватает, мистер
Крокет привлек к себе и Николая, и они кричали Васи-
лию вместе, но и два их голоса не перекрыли шум «Ко-
лизея» — великого музыканта и страшного судии...
Мистеру Крокету пришлось дать занавес, подойти к
Василию вплотную и разъяснить, что для пего, Василия
Андреева, и для его андреевского оркестра народных ин-
струментов строгие законы «Колизея» с этих пор пере-
стали существовать. Какие там шестнадцать минут, ког-
да публика требует повторений! Надо повторять!
И прежде всего — вот эту могучую песню русской реки
и ее богатырей, да-да — повторять! Какие шестна-
дцать минут, господин Андреев! Ваш оркестр будет иг-
рать до тех пор, пока публика не придет в себя, — про-
должайте, господин Андреев!
И господин Андреев взмахнул дирижерской палочкой.
И оркестр господина Андреева пробыл на сцене «Коли-
зея» вместо положенных шестнадцати минут — тридцать
шесть! Эти тридцать шесть минут пребывания на сцене
7*
99
остались за великорусским оркестром народных инстру-
ментов на все дни его гастролей в Лондоне...
Этой ночью Василий, так и не сумевший уснуть, ска-
зал своим друзьям, что он не боится теперь смерти...
— Двадцать пять лет я лелеял и холил балалайку...
Ее услышала Англия и признала. Теперь я не боюсь
смерти — я знаю теперь, что и после меня балалайка
будет существовать... и процветать. Англия не умеет
восхищаться просто так...
После триумфа в «Колизее» прошло несколько лет.
Владельцы концертных залов Парижа, Лондона, Нью-
Йорка в связи с бурными событиями революционных лет
в России предлагали Андрееву выгодные контракты, но
не для того Василий всю свою жизнь стремился вернуть
народу отнятые у него древние музыкальные инструмен-
ты, чтобы покинуть свой народ в переломные годы...
Не колеблясь, он остался на родине и зимой восемна-
дцатого года повез свой оркестр по Северному фронту,
давая концерты для бойцов Красной Армии. «Ну и тур-
не, — шипели враги. — Его звали из известных концерт-
ных залов, а он предпочел им теплушки — безумец...»
А Василий ехал со своим оркестром к фронту и по пу-
ти следования на каждой станции давал концерты. Этих
концертов ждали бойцы, потому что «живая» музыка воз-
вращала каждому его родную избу, ласку родных лиц,
теплую речистую завалинку...
Последний раз Василий дирижировал созданным им
оркестром на станции Плесецкая, в паровозном депо,
куда набились сотни бойцов Красной Армии. Пока му-
зыканты готовились к выступлению, Николай Фомин
рассказывал слушателям одну из любимых историй ор-
кестра — быль об американском бизнесмене.
Мистер Спиндлер, владелец сапожной фабрики, решил
послушать концерт великорусского оркестра в Нью-
Йорке. Услышав игру оркестра, американец понял: так
вот почему русскую душу называют загадочной!.. Конеч-
но, искусством андреевского оркестра восхищались мно-
гие американцы, но кто же мог подумать, что восторг
мистера Спиндлера явится столь действенным: делец за-
бросил свое сапожное дело, разыскал учителя игры на
балалайке, засел с ним в своем кабинете и научился иг-
рать па «трехструнной певунье». Казалось бы, можно и
100
успокоиться, но увлечение мистера Спиндлера перерос-
ло в страсть. Он выписал из России балалайки и домры,
из служащих своих составил «американско-великорус-
ский» оркестр и разъезжает теперь с концертами по
Америке!
Солдаты засмеялись, выражая свое одобрение:
— Ай да красный буржуй! Молодец мистер!
Фомин представил слушателям Василия Андреева, кото-
рый шел к оркестру по узкому проходу, и, к удивлению
оркестрантов, довольные бойцы закричали о том, что они
знают Василия Васильевича, что они занимались в его
кружках при гвардейских частях, что они рады видеть
его в добром здравии!
Про доброе здравие слушатели кричали по незнанию —
доброе здравие покинуло Василия, на станцию Плесец-
кую он приехал уже больным. Его знобило, и в депо он
вошел в шубе. Но как истинный артист, он запретил го-
ворить слушателям о своем недомогании.
— Опомнись, Василий, — прошептал Николай, на-
блюдая, как тот, упрямый, уже слабыми от недомогания
руками пытается скинуть шубу. Но Василий, отбросив
ее, только усмехнулся: слишком долго он ждал таких
концертов, таких слушателей — без хвастливых брилли-
антов, без блестких мехов, — чтобы сейчас какая-то шу-
ба сковала его движения и не дала показать высокое ис-
кусство дирижера и оркестрантов в полную силу...
Да, потом, во время последнего номера этого концер-
та, он совсем ослабеет, и пошатнется, и его поддержат,
и понесут на руках из депо в вагон, освещая путь факе-
лами... Да, потом он будет лежать в бреду, и его повезут
в Петроград — повезут умирать, а бойцы Путиловского
Стального полка и Коммунистического полка Красных
Орлов, глубоко веря в то, что он уехал выздоравливать,
напишут ему письмо с благодарностью за концерт, где бу-
дут непривычные для них «высокие» слова: «...Мы счаст-
ливы и восторжены праздничным подарком в виде выслан-
ного нам народного оркестра товарища Андреева...»
Да, все это будет потом, позже...
А пока... Пока великий музыкант, великий дирижер
Василий Андреев скинул шубу, дабы явить перед слу-
шателями величайшее мастерство своего оркестра.
Вот он взмахнул дирижерской палочкой — и отменил
ею холод, боль, горечь и злобу, и поманил всех вслед за
собой, вслед за тающей серебристой мелодией...
поэзия
Нинель С03ИН0ВА
РОДНИК
Поэма
Марии Ивановне Аксеновой
1
Сестра, ровесница, подруга
прекрасных и тревожных лет!
Как бы спасенья от недуга,
душой отыскиваю след,
туда, где ты, Мария, —
Манька,
где древо крепкое родни...
Где отчий дом... колодец...
банька, —
и ты со мною загляни.
Там хлеб нелегок
настоящий.
А небо выше и синей.
Снега
белей и воздух слаще,
а лета красные
красней.
Поутру будит гром заслонок.
К порогу полог, как прирос.
И новорожденный теленок
в избе спасается в мороз.
102
Там жировушка вечерами
коптит безбожно потолки,
своими детскими руками
мы вяжем пестрые чулки.
...Зачем далекие картинки
так часто оживляю я?
Дом, баня, огород, скотинка, —
что еще нужно для житья?
А ничего!
Душа да руки
и голова не без ума,
да щит родительской науки —
и жизнь наладится сама!..
2
Ах, Маня-Маня!
Что за годы
нам в биографии вплелись!
Под чистой синью небосвода
какие смерчи пронеслись —
по душам, по сердцам, по судьбам,
назвавшись коротко
«войной»...
Мы лишь свидетели по сути
трагедии всесветной той.
Не доросли мы, чтоб подставить
под тяготы свои бока.
Об этом,
если не лукавить,
мы лишь мечтать могли пока.
Но как забудешь, боль какая
привыкла к нашим матерям!
Она пронзила их, лихая,
осколками прошлась по нам.
А нам и этого хватило
на всю доставшуюся жизнь,
хотя не сбило, не убило,
не покалечило, кажись.
103
3
К чему склоняется беседа,
ты поняла ли? — я спрошу.
Когда-нибудь и я приеду
с тобою вместе к Чумышу
родным могилам поклониться...
Теперь их много в том краю,
где предосенние зарницы
над горизонтом восстают.
Немного там в живых осталось
из нашей древней родовы.
У деревень, как видно, старость
и смерть случаются, увы.
Мы вроде в том не виноваты,
конечно,
нас не упрекнешь.
Но... ты могил отца и брата
без провожатых не найдешь.
А кто прощенным днем весенним
старуху Марью навестил?
Вот и выходит, что не ценим,
не чтим
родительских могил.
Что ж? Им, которых нет на свете,
поди, ни горше, ни больней...
Но дети, Маша, наши дети,
что ветви древа без корней.
Каким незыблемым устоям,
каким традициям семьи,
давно порастеряв — свои,
обучим племя молодое?
...Но, боже мой, Чумыш в разливе,
дремучий тополь на обрыве,
да лен в цвету, да рожь в наливе,
зароды сена, санный след...
Кто, что заменит этот свет?
104
Ведь без него
любовь абстрактна
к земле.
И голос крови смолк.
Где быть бы чувству —
там понятье,
где цвет и боль души —
там долг!
И то — спасибо!
Но с волненьем
гадаю:
правы ль мы с тобой,
решительно, без сожаленья
расставшись с дедовской судьбой?
4
Ты возразить мне можешь, знаю,
не зря, мол, людям выбор дан,
Чумыш
сначала в Обь впадает,
а та уходит в океан...
Конечно,
милая Мария!
Не только свету,
что в окне, —
богата реками Россия,
и города растут в стране.
Не только свету...
Нет сомненья:
к оконцу сызнова приник
пострел, охочий до ученья,
как тот «архангельский мужик».
Но, Маша!
Думой пораскинем:
не стало б разве
нам темней,
коль свет бы не сошелся клином
на том — заплаканном — окне,
105
откуда нас вели дорожки,
откуда степь да степь видна?..
Не только свету,
что в окошке.
Но то и свет,
что из окна.
Душой мы обеднели б, Маша,
когда б не тот заветный свет.
Вот у детей и внуков наших
окна такого
в мире нет...
5
Не потому ль
в мои глаголы
печаль с тревогою влились?
Не потому ль
семья и школа
делить ответственность взялись
за становленье-воспитанье
и устремленность юных дум,
и даже за... —
ты слышишь, Маня? —
за приобщение к труду!
Ах, школа, школа...
Как за счастье,
с натугой тоже вяжет бой:
за коллективное участье,
за коллективную любовь.
Природу, Родину и песню,
труд и товарищей-друзей
любить всем вместе —
интересней,
любить, мол, вместе
веселей.
Но Родина —
она не символ.
Не символ — отчая земля.
И к ней любовь
даруют сызмала
родные, близкие, семья.
106
Семья.
Течет от дедов к детям,
из сердца в сердце — напрямик:
так из столетия — в столетье
тот немелеющий родник.
6
Семья заложит без старанья —
и сомневаться, нет причин —
в дитя и душу, и сознанье,
любовь к труду и тягу к знанью.
А школа,
знай себе, учи,
когда вдоль лавки лег ребенок!
Уже не выветрить урок,
в семье преподанный с пеленок,
пока младенец-сосунок
лежал на лавке —
поперек.
...Ты и сама, конечно, помнишь —
да разве только ты одна? —
как неигрушечная помощь
твоя
семье была нужна.
Да что за помощь!
Вспоминай-ка,
была ты в доме — не секрет —
едва ль не полная хозяйка
в одиннадцать-двенадцать лет.
Чего ты не умела, Маня?
Вязать иль прясть, чугунки мыть,
полоть иль кизяки носить,
иль истопить в субботу баню,
или корову подоить?..
Сама собою разумелась
любовь — приверженность к труду.
Работалось, плясалось-пелось
у всей деревни на виду»
Хотя война была...
Но, Маша,
скажи — немало лет прошло, —
что быть иначе
в жизни нашей
тогда — и без войны — могло?
Твой старший брат
не был бы ранен
и доучились — два других.
Не воевал бы дядя Ваня,
он бы работал за троих.
А три сестренки
все равно уж
твоих не обошли бы рук...
Могло ли так случиться,
чтобы
взросла ты белоручкой вдруг?
Смешно?
При всем при том, сестричка,
ты и училась на «отлично»!
А было ведь не занимать
тебе причин,
вполне приличных,
чтоб «сачковать» и отставать.
7
Ты — лишь пример.
Для размышленья...
Все молодое поколенье
в плену теченья модного:
не горько ль, милая, до слез
теперь задачиться всерьез
«проблемой времени
свобод ног о»?
Не ты решишь ее, так кто же?
Спеши!
Подростки, стыд презрев,
от лени-скуки обалдев,
108
по заугольям, кто как может,
мотают времени резер в...
Откуда он у молодежи?
Смотри, везут из-за границы,
напрягшись, хилые певицы
«культурки массовой» арбу.
А нет бы —
взять да сговориться,
а нет бы —
вето и табу!
Да где там!
Кабы что не вышло:
запретный, дескать, сладок плод!
И, потакая,
с болью дышим
дурманом стереоболот.
Запретный...
Сладок ли он, Маня?
Тебе вкусить не довелось?
А нарко- и токсикоманий
зло от запрета родилось?
...Прости,
коль что не так толкую,
чуть задевая — краем лишь —
твою профессию святую,
педагогический престиж.
Признайся, Маня,
трудно школе
священнодействовать-творить...
И трудно будет ей,
доколе
семью не сможем возродить.
Семью.
Ячейку государства,
в которой долгое родство
из недр духовного богатства
питает мудро древо братства:
от корня — к листьям — через ствол.
109
8
Не я отвечу на вопросы,
а коль отвечу, так не вдруг...
Я нынче обращаю просто
вниманье на вопросов круг.
Пусть разомкнуть его непросто.
И все же, утверждаю я,
что за здоровый дух подроста
ответ держать должна
семья!
И что бы там ни говорили,
семья — сначала и сперва.
Как разомкнуть тот круг?
Мария!
Давай засучим рукава!
Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ
ДРУГ, ДРУЖОК И ДРУГИЕ
Рассказы
Дети прибежали с улицы запыхавшиеся, взволнован-
ные. Принесли весть: в доме, который напротив нашего,
у известной всему кварталу боксерши Дины подрос
сын — такой же симпатичный, как она, боксерчик. Те-
перь его собираются продать каким-то людям, живущим
далеко от нас — в Химках. Завтра щенка увезут от мате-
ри, и Дина никогда его больше не увидит, и мы тоже не
успели познакомиться, и уже навсегда расстанемся
с ним.
Допустить такое невозможно!
Давайте откупим, давайте перекупим щенка, возьмем
его себе, если еще не поздно.
Признаться, я не собирался заводить в доме собаку.
Она требует ухода, будет мешать мне работать, отвлечет
детей от приготовления уроков, а у них в табелях за до-
машние задания и так достаточно троек.
В ответ на мои возражения так и посыпались обеща-
ния, просьбы и клятвы: все пойдет по-другому, мы будем
сами прогуливать щенка и убирать за ним, кормить его
и мыть, взрослым он будет доставлять только радость, а
отметки с завтрашнего дня — одни пятерки, вот увидите.
Дело подкатывало к слезам, чего я, по правде говоря,
терпеть не могу и готов сдаться, лишь бы без слез. Бо-
юсь, что дети меня раскусили и бессовестно пользуются
моей слабостью, правда, не очень часто, чтоб я не при-
выкал.
И все-таки я не сдался, только согласился пойти с ни-
ми поглядеть на щенка, тем более что он уже продан, его
111
все равно увезут в Химки, и мы его больше никогда не
увидим. Я надеялся, что на этом закончится история с
боксерчиком.
Мы отправились в дом напротив, к хозяевам Дины и
щепка. К нам присоединилось еще несколько соседских
мальчишек.
Нашему визиту никто не радовался. Хозяева были
явно расстроены предстоящим расставанием со щенком,
а Дина, все чувствуя и понимая, сидела вконец опечален-
ная. Думаете, собаки не понимают?
Щенок крендельком свернулся на диване и с любопыт-
ством поглядывал на нас своими фиолетовыми глазами.
Хозяева Дины гладили щенка и в некоторой растерян-
ности объясняли нашей делегации:
— Щепок уже продан, мы его тем людям давно обе-
щали.
— А разве можно отдавать собаку с нашего двора?
У нас преимущественное право. Вы разве не видите, что
Дина в большом расстройстве, можно ли отнимать сына
у матери?
— Завтра приедет новый хозяин, его даже предупре-
дить невозможно, у них пет телефона.
— Вот видите! Собачка привыкла к телефону, а те-
перь ей предстоит жить без него.
Под этим нарастающим прессингом хозяева боксеров
совсем растерялись:
— Собачка стоит много денег. А нам с вас брать как-то
неловко...
— Мы соберем, даже не будем просить у родителей,
весь двор примет участие.
Оборона, кажется, дрогнула... Сейчас они уступят
щенка...
А ведь как-то неудобно брать за щенка деньги с лю-
дей, которых каждое утро встречаешь на автобусной оста-
новке. Хозяева совсем растерялись...
Вмешавшись в этот разговор, маленькая Оля внесла
предложение:
— А вы отдайте щенка за так. Вам будет приятно со-
вершить благородный поступок, а боксерша Дина сможет
каждый день встречаться на бульваре со своим сыночком.
Но, оказывается, за так отдавать щенков не принято.
— Тогда вот как поступим: вы заплатите мне за щен-
ка символический серебряный рубль, — сказала хозяйка.
Я нащупал в кармане монеты. Среди них, на счастье.
112
оказался серебряный рубль, выпущенный в обращение к
Олимпиаде. Я хотел подарить его одному приятелю, со-
бирающему коллекцию. Я и об этом забыл, и о том, что
собаку заводить не собираюсь, ведь пошел только глянуть
на щенка, которого увозят в Химки.
Ребята схватили щенка, понесли его, опасаясь, что хо-
зяева вдруг передумают. Только спросили, есть ли у него
имя. Оказывается, ои — Марсик.
Щенком не налюбуешься. Умнейшая морда, лобик в
морщинах — собака мыслит. Окраска, или, как про собак
говорят, окрас — золотисто-коричневый.
И вот он уже на нашем диване. Озирается по сторо-
нам. И мы все на него уставились. Я еще не пришел в се-
бя: щенок уже в нашем доме, я же не собирался заво-
дить собаку. А я как-никак глава семейства. Правильнее
будет вернуть щенка...
Бабушка возмутилась: играть с боксерчиком будете
вы, а убирать и за ним, и за вами придется мне. Нет
уж, выбирайте: или щенок, или я!
Первый вечер с Марсом провели в возбужденных спо-
рах, а щенок аккуратно свернулся в предоставленной в
его распоряжение старой кепке и поглядывал на людей
с откровенным любопытством — чего это они расшу-
мелись?
Ребята были счастливы, а я, про себя осуждая свою
мягкотелость, ощущал, что проникаюсь теплом, и ловил
себя на желании вновь поглядеть, как он там устроился
в моей старой кепке.
Набравшись строгости, я поставил детям условие: уход
за щенком на их ответственности. Бабушка может не
беспокоиться — ей ничего не придется делать. При ма-
лейшем нарушении нашей договоренности я найду лю-
дей, которые собирались купить щенка, и сам лично от-
везу его в Химки, и вы никогда его больше не увидите,
и никогда у нас в доме не будет собаки.
Но мне не пришлось приводить в исполнение свою
угрозу: ребята отлично ухаживали за щенком и, пред-
ставьте себе, стали лучше учиться, хотя время на приго-
товление домашних заданий резко сократилось — столь-
ко новых забот!
Как я уже упоминал, Марс первое время спал в кепке,
но очень быстро подрос и переселился в картонную ко-
робку из-под ботинок. Он не знал никаких забот: его кор-
мили, выгуливали, с ним беседовали, с ним возились все
8 «Молодая гвардия» № 7
113
члены нашей семьи. Даже грозная бабушка, кажется,
полюбила Марса и, хотя по-прежнему называла только
Барбосом, откладывала для него лучшие кусочки мяса.
Наступила мучительная неделя. Как и положено бок-
серу в определенном возрасте, надо было подрезать ему
уши, да еще так, чтобы они торчали уголками. Был при-
глашен ветеринар, он явился с портфелем-« дипломатом»
и деловито сказал еще в передней — кому тут у вас ку-
пировать уши?
Детей увели в Госцирк, наша столовая превратилась в
операционную, а потом никто не спал до вторника, пока
Марс, с ушами, заклеенными пластырем, стоически пере-
носил страдания.
Я уже, кажется, упоминал, что всегда полагал себя
главой семьи, властителем, королем нашего трехкомнат-
ного государства. Правда, на ту же роль претендовали
и бабушка, и мама детей. Я иногда умело отходил в
тень, чтобы они тешили себя временным ощущением, что
главные — они. Но с появлением в нашем доме Марса
они окончательно потеряли надежду на главенство. И я,
кажется, тоже. Потому что главным стал Марс.
Между прочим, чем быстрей он рос, не по дням, а по
часам увеличиваясь в размерах, тем устойчивей его имя
обретало уменьшительное звучание. Из Марса он стано-
вился Марсиком, кое-как перенося совсем кошачью
кличку.
— Тише, Марсик спит.
— Пора Марсика кормить.
— Кто поведет Марсика на прогулку?
Щенок, превращаясь в пса, чувствовал всеобщее вни-
мание и, по-моему, лукаво поглядывал на нас своими
умными, с возрастом менявшими цвет глазами (из фио-
летовых они превращались в коричневые): ну, люди, что
еще вы мне предложите?
Марс установил в доме свои порядки. Раньше мы хо-
дили в кино всем семейством, во главе со мной. Теперь
это невозможно: Марсик будет скучать, кому-то надо
остаться с ним. Кроме всего прочего, у щенка меняются
зубы, и он тренируется — найдет туфлю или ботинок и
грызет, доводя обувь до состояния полнейшей негодно-
сти. Но недисциплинированным его не назовешь: може-
те поставить на стул, ну, скажем, тарелку с пирожками,
боксер сядет напротив, уставится на тарелку и будет
ждать, когда же наконец его угостят.
<14
Все мы, уходя из дому, стали спешить с возвращени-
ем. Это счастье — знать, что тебя ждут!
А Марсик прислушивался к движению лифта. Когда
кабина останавливалась на нашем этаже, принимался ве-
село лаять, а уж откроется дверь — бросался в объятия,
выискивая мгновение, чтобы поцеловать. А потом прини-
мался носиться по квартире, доводя себя до полного из-
неможения. Валился едва дыша на ковер, иногда даже
как бы падал в обморок. Скажите, случалось ли, чтобы
друг-человек на радостях, что вас увидел, падал в об-
морок?
Боксер наш не терпел размолвок, пререканий, не гово-
ря уже о ссорах — они в семье случаются, чего греха та-
ить. В грозовой обстановке он, как любят выражаться
спортивные комментаторы, полностью овладевал инициа-
тивой. Он метался между повздорившими, хватал их за
рукава и тянул друг к другу, не успокаивался до тех пор,
пока они не возьмутся за руки, не улыбнутся ему, а по-
том и друг другу.
Правда, мирит он только людей. Стоит во дворе по-
драться собакам, наш пес мчится в самый эпицентр
схватки и включается в опасную собачью круговерть.
Не пытайтесь оттащить его — я однажды попробовал и,
к счастью, отделался лишь порванным рукавом пиджака.
Пес, правда, после очень переживал, извинялся, отводил
глаза: что поделаешь, древние инстинкты прочней совре-
менной дисциплины!
Дети научили Марса разговаривать по телефону. Вот
раздался звонок, снимаем трубку и прикладываем ее к
остроконечному уху. Тогда надо сказать на другом конце
провода:
— Это ты, Марсик? Здравствуй, как поживаешь?
Пес внимательно слушает, нагнув свою массивную го-
лову, потом несколько раз лает и отходит. Поговорили,
хватит. Он не любит, когда висят на телефоне, болтают
без смысла и без конца.
Как я уже сказал, рос он стремительно, и вот превра-
тился в настоящего боксера — широкогрудого, мускули-
стого, быстрого, неугомонного. По двору он носится кру-
гами, наверное, приближаясь к первой космической ско-
рости, однако ни на секунду не выпуская из поля зре-
ния того, кто его сегодня выгуливает. Мне кажется, он
больше всего боится потеряться.
Раз в году мы водим его на диспансеризацию и на при-
8*
115
вивки в районную ветеринарную лечебницу. Там всегда
очередь, взрослые и дети — кто с кошкой, кто с попуга-
ем, кто со щенком. (Я там видел однажды даже обезья-
ну.) Мы занимаем очередь. Марсик сидит смиренно, по-
глядывает по сторонам, не задирается, даже если рядом
из сумки выглядывает суровая кошачья морда.
Чего он не любит — так это прививок. Завидев шприц,
рвется из рук, прыгает к дверям. Ну а кто любит при-
вивки? А ведь необходимо перетерпеть, выдержать испы-
тание. Вернувшись из ветеринарной лечебницы, пес дня
два лежит в углу, переживает. Даже отказывается прини-
мать пищу. Мне кажется, он гордый и считает унижени-
ем, что его там, где хвост, укололи шприцем. Пес отходит
постепенно, веселеет, становится прежним.
Учебный год завершился. Лето! Ребята отправляются
в пионерский лагерь. У нас, родителей, тоже есть воз-
можность провести отпуск в санатории. Предлагали пу-
тевку в Крым. Бабушка согласна остаться с Марсиком:
не беспокойтесь, я лучше вас поухаживаю за собакой.
Но я никуда не поеду. Буду с Марсиком. Разве я могу
его оставить?
ОСПОМИНАНИЯ
ТЕТИ ВАРИ
В воскресенье утром по телевизору прошла очепь ин-
тересная передача про собак: громадный лохматый пес с
мордой во весь экран и несколько печальным выражени-
ем глаз пырял в снежные сугробы, все выше поднимаясь
в горы. К его ошейнику было приторочено несколько
пакетов и даже термос в кожаном футляре.
Рассказали, что в Швейцарии, в высокогорном мона-
стыре святого Бернара, монахи еще с семнадцатого века
разводят могучих собак, очепь вдумчивых и сообрази-
тельных. Особенность собак этой породы, получивших
116
название сенбернаров, в том, что они зимой выполняют
в горах роль спасателей. Ведь монастырь находится в
Альпах, где выпадает много снега, часты бури и ураган-
ные ветры, при которых с вершин сползают лавипы,
очень опасные для путника.
Сенбернар кажется спокойным, неторопливым, даже
ленивым. Но видели бы вы его в бурю! Он весь преобра-
жается под порывами ветра, бесстрашно устремляется
навстречу опасности, ищет под снежным покровом засы-
панного, потерявшего силы и ориентацию человека, со-
гревает его своим теплом; если есть необходимость —
тащит его на себе, одним словом, выручает из беды.
Что это? Врожденные качества или результат обуче-
ния и тренировки? Пожалуй, и то и другое.
Долгая история собачьего рода сенбернаров украшена
рассказом о том, что в начале прошлого века сенбернар
по кличке Барри на протяжении своей жизни, по сравне-
нию с человечьей совсем недолгой, спас в снежных лави-
нах Альп — откопал, согрел, вывел к жилью — сорок за-
блудившихся путников! Отважному псу поставлен па-
мятник в Париже, и памятник этот показали по телевизо-
ру. Но самое удивительное (на это обратили внимание
все наши соседи) — парижский памятник сооружен
словно бы не псу, отличившемуся в 1800—1812 годах,
а собаке, отлично знакомой всем жителям нашего квар-
тала, симпатяге сенбернару, тоже носящему имя Бар-
ри — конечно же, в честь своего предка-героя.
Наш современник Барри живет в доме номер три, но
прогуливают его в нашем дворе или по набережной. Со-
баки помельче к нему не подходят, очевидно, побаива-
ются (а Барри их бы не тронул!), — и его карие глаза
кажутся грустными от вынужденного одиночества.
Нашего Барри приобрели на Птичьем рынке. Вы не
знаете, что рынок только называется птичьим, а там про-
дают и собак, и кошек, и хомяков, я даже слышал, будто
продавали крокодила. (Опасная птичка, скажу я вам, не
знаю, кто отважился его купить!) Барри купили еще
щенком, однако ребенок был размером с нормального дво-
рового пса, а не прошло и трех месяцев, как он вообще
превратился в гиганта.
Разумеется, после телевизионной передачи грозный с
виду, но добрый и душевный современный Барри стал
героем дня. Жаль, нет в Москве снежных альпийских
лавин, он бы показал себя, будьте уверены.
117
Когда его вывели па вторую прогулку, все к нему обер-
нулись.
А в нагнем зеленом дворе пароду по воскресеньям
всегда много.
Старики пенсионеры с морщинистыми лицами сидят в
напряженных позах за длинным дощатым, врытым в зем-
лю столом и стучат костяшками домино. Это мужской
стол. А женщины — все больше старушки — сидят на
табуретках и складных стульчиках под кустами сирени.
Кусты расположены островками в разных краях двора, и
у них своя история: раньше, когда шестнадцатиэтажных
корпусов не было и в помине, здесь помещался целый
квартал: не выше, чем двухэтажные, строения со скри-
пучими лестницами, сложенные из бревен, как деревен-
ские избы.
При каждом строении были и сарайчики, и собачьи
будки, и свои садики с сиренью и жасмином, и помойки
с крапивой. Вокруг поднялись шестнадцатиэтажпые
корпуса, жителей переселили в новые квартиры, а преж-
нее их жилье из потемневших бревен снесли вместе со
штакетными заборчиками, сараями, собачьими будками.
Почему-то и крапива, и кусты жасмина пе выдержали
перемен, исчезли, а сирень сохранилась. Теперь старые
люди, помня, где они родились и выросли, любят поси-
деть под когда-то им принадлежавшей, состарившейся и
одичавшей сиренью.
Так вот, завидев современного Барри, шагающего у
ноги своей хозяйки с таким важным видом, словно это
его сегодня демонстрировали на всех экранах, пенсио-
неры прервали игру, а старушки, занимавшиеся вязани-
ем, остановили свои ловкие, так и мелькавшие спицы,
словно затормозили велосипед.
Хозяйку сенбернара забросали вопросами, ей при-
шлось вновь и вновь объяснять, что это замечательная
порода, упомянула она и о сорока спасенных, и о памят-
нике.
А тетя Варя, служившая до ухода на пенсию в нашем
подъезде лифтершей, сказала, что собака, спасшая сорок
путников в горах, разумеется, героиня, но ей самой из-
вестны подвиги посвыше тех, за которые во Франции
поставили сенбернару памятник.
Я запомнил рассказ лифтерши, да так, словно у меня
не память, а магнитофонная лента.
Вот, послушайте.
118
В 1941 году зима наступила очеиь рано. Еще на де-
ревьях желтая листва, еще по календарю — осень, а все
поля, овраги, холмы Подмосковья уже под снегом. Вы не
представляете, какие дела на фронте: вражьи дивизии
приближаются, они уже в тех местах, где до войны были
и сейчас расположены ваши пионерские лагеря. Немцы
видят Москву в бинокли.
(Возможно ли это себе представить? Неужели такими
страшными были дела на фронте? Сколько раз показыва-
ли в кино, а все не верится!)
Из глубины России, из Сибири, с Дальнего Востока,
из Казахстана прибывали свежие дивизии, эшелоны по-
спешно разгружались, красноармейцы сразу становились
на защиту Москвы.
Оказывается, нашу лифтершу после первого ранения
и госпиталя определили в сибирскую дивизию, в медсан-
бат. Бои шли отчаянные, но враг одолевал нас, упорно
продвигаясь к столице. После каждого боя необходимо
было под огнем эвакуировать раненых с передовой. Са-
нитары выбивались из сил, многие погибли.
Как страшно и тяжело волочь раненого под пулями —
вы не представляете. Некоторым медсанбатам, вот как
раз и тому, где служила тетя Варя, были приданы соба-
чьи упряжки — самые настоящие четвероногие санита-
ры. При помощи специальной кожаной сбруи собак за-
прягали в сани, именуемые нартами. Полозья нарт от-
лично скользят по снегу, но для военного применения
есть и неудобство: это довольно высокие санки, а чело-
век от пуль и осколков спасается, прижавшись к земле.
У нас использовали вместо санок и плащ-палатку, и лист
фанеры, чтоб раненому было безопаснее.
Оказывается, тетя Варя не просто это видела — она са-
ма управляла упряжкой:
— ...Собаки везли меня в самое пекло. Я лежала, при-
жимаясь к полозьям, будто раненая, направляясь туда,
где темнеют распластанные на снегу фигуры наших. Со-
баки сразу отличают раненых от убитых, знают, кому
скорей надо помочь. Первым делом тыкаются носом в
лицо человека, стараются лизнуть. Перевязываю, тороп-
люсь, приговариваю — потерпи, дорогой, держись, маль-
чик. А дорогого вижу впервые, а мальчик иногда с боро-
дой, куда старше меня. Лайки лежат на снегу, терпели-
во ждут, пока я, надрываясь, перекачу раненого — тяже-
лого и недвижимого — на санки. Собаки знают, куда
119
везти, мне все равно за ними не угнаться, ползу сле-
дом.
И санитары гибли, и собачки, но раненых спасали. Мне
повезло — только легкое ранение получила — тогда, ког-
да на счету моей упряжки уже было семьдесят четыре
спасенных.
Так что наши лайки не хуже знаменитого сенберна-
ра, — закончила свой рассказ тетя Варя.
Самый рассудительный школьник нашего двора Генка
недоверчиво слушал ее — он всегда не верит, пока сам
не увидит, но войны он не видел, и мне бы хотелось,
чтоб никогда не увидел.
Он сказал:
— Собачьи упряжки, вероятно, были только в вашем
медсанбате или еще в двух-трех!
Тетя Варя, по-моему, даже обиделась на нашего дво-
рового скептика. Но тем же спокойным голосом и как
бы мимоходом заметила:
— Знаешь, сколько раненых солдат вывезли с поля
боя эти собачки? И только тяжелых, тех, что сами уйти
оттуда не могли? Ну, так я тебе скажу — полмиллиона!
Генка криво улыбнулся: однако хватила бабулька! По-
жалуй, она и не представляет себе, что такое полмиллио-
на — пятьсот тысяч человек.
Рассудительный Генка вечером перебрал две полки
книг в библиотеке своего отца, пыхтел и крутил голо-
вой, а все-таки нашел в энциклопедии рассказ о подви-
гах собак в Великой Отечественной войне. Они, оказы-
вается, использовались и как транспорт — подвозили
патроны и снаряды; благодаря своему чутью они нахо-
дили затаенные мины; обвешанные взрывчаткой, броса-
лись под танки.
А не поверив в спасение полумиллиона раненых, Ген-
ка оказался более чем не прав: не полмиллиона, а шесть-
сот восемьдесят тысяч воинов выручили из беды со-
баки!
Наш Генка — недоверчивый, но честный человек.
Вновь увидев во дворе, под ее сиренью, тетю Варю, он
подошел к Heii и, глядя ей в глаза, признался, что был не
прав и напрасно ей не поверил. Не полмиллиона, а гораз-
до больше раненых спасли собаки, даже в энциклопедии
написано. Конечно, надо, чтоб служебным собакам, так
прекрасно показавшим себя па войне, был сооружен па-
мятник!
120
ОЖАК
Когда хотят объяснить, как человеку плохо живется,
применяют выражение — он как бездомная собака, —
чтобы охарактеризовать соответствующий уровень неве-
зенья и обездоленности. Поговорки, присловья никогда
не создаются напрасно или впустую, уж если выработаны
они, сложились, значит, были основания.
Впрочем, бездомные собаки не любят ныть, и если
опять же сравнивать их с людьми, то надо отметить —
они неисправимые оптимисты.
Они пе знают, или забыли, что можно жить по-иному,
очень дорожат своей свободой и независимостью. Но они
не признают и одиночества, стремятся сбиться в стаю.
Собаки, живущие с нами, те, которых мы прогуливаем,
которым специально готовим пищу, с кем делимся остат-
ками своего обеда и ужина, — в ином положении, чем
бездомные. Этим самим приходится искать пропитание,
нет у них ни угла, ни коврика в углу, в отличие от дач-
ных дворовых псов нет и собственной будки.
Стая бездомных собак есть и в нашем квартале. Между
корпусами располагаются зеленые квадраты — целые
скверы. Быстро поднялись новые деревья, преимуще-
ственно тополя, разрослись кустарники, густые и колю-
чие, сохранившиеся от времен, когда слова «микрорай-
он» и в помине не было. В этих скверах и проводят дни
и ночи бездомные собаки. Некоторые соседи их побаива-
ются. Говорят, что они дикие, то есть одичавшие. Не мо-
гу с этим согласиться. Наговаривают недобрые люди!
Ляс ними вожу знакомство и утверждаю: они добрые,
ни на кого не нападают первыми, никого не трогают. Да-
же за кошками гоняются редко, и то если нечего де-
лать.
А дела у них свои: они держатся стаей, любят сидеть
кружком, смотреть друг на друга. Если им удается что-
121
нибудь стащить на задворках продуктового магазина или
откопать па помойке, они по-товарищески делятся добы-
чей. Никогда не дерутся из-за кости, для ссор и драк у
них какие-то свои причины и поводы, в которых я, при-
знаться, плохо разбираюсь. С нашими собаками, которых
мы выводим из подъезда на коротком поводке, они зна-
комства не водят, да еще и поглядывают, словно на ино-
странцев.
Какой они породы? А никакой. По преимуществу это
разные дворняги и случайные помеси. Крупные и ма-
ленькие, длинноногие и коротышки, лохматые и коротко-
шерстные. Что у них между собой похожего, так это
взгляд. Не сами глаза (они могут быть любого цвета), но
именно взгляд — настороженный и веселый. Обратите
внимание, если представится случай.
Вы, наверное, слышали, что на породистых собак за-
водят родословные, знают имена их бабушек и прадеду-
шек, а то и более древних предков. У бездомных собак
нет истории — опа начинается с рождения. Чаще всего у
них нет даже имен, или мы их имен не знаем. В лучшем
случае их называют дворнягами. Попробуй окликнуть —
Жучка! Шарик! Они и не оглянутся, пробегут мимо.
В стае непременно есть вожак. Это не всегда самая
крупная собака, но, наверное, самая сообразительная и
обладающая сильным характером. Куда вожак побежит,
туда и стая, он присядет — вся компания садится. Он
приляжет и закроет глаза — все последуют его примеру.
У бездомных собак есть постоянные враги. Все люди
делятся на две породы — одни любят собак и признают,
другие ненавидят и ворчат. К счастью, ненавидящих —
меньшинство. Они не делают различия между бездомны-
ми и домашними собаками. Домашних они еще пуще
презирают, перенося свои недобрые чувства и па их хо-
зяев: сколько раз мне доставалось во дворе и на бульва-
ре из-за Марсика.
— Уберите вашу собаку немедленно!
— Здесь дети играют, собаки могут их заразить и на-
пустить блох!
— Наденьте намордник на собаку и на себя!
Чего только я не наслушался, прогуливая собаку.
Один пенсионер из дома номер четыре (раньше ездив-
ший на длинной черной машине, а теперь — пешеход),
узнав, что я писатель, бросился на меня с укорами;
122
— А ие стыдно вам? Лев Толстой был великим писа-
телем, а собак не заводил.
Марс присел и в упор смотрел на обидчика, а я, вмес-
то того, чтобы срочно отойти, стал объяснять, что у Льва
Толстого была псарня, он охотился с борзыми и обес-
смертил их в своих книгах.
Зачем я пустился в пререкания, да еще привел пример
из художественной литературы? Пешеход прямо-таки
зашелся от ярости, стал вопить, что пожалуется самому
товарищу N. Марс начал рычать, заступаясь уже не за
себя, не за Льва Толстого, а за меня, и я с трудом его от-
тащил и еле успокоил.
Мы своих домашних собак все же защищаем от подоб-
ных пешеходов, а бездомную собаку защитить некому.
При опасности бездомные собаки тесно сбиваются в сво-
ру и следят за своим вожаком — как он себя поведет.
Он залает — они подхватят, он оскалится — они тоже,
он — уж не знаю, каким способом — подаст команду
бежать и укажет направление — все побегут в одну сто-
рону.
Своего вожака они, конечно, любят, во всяком случае
уважают. Может, немного побаиваются, ио ведь сами
признали его вожаком, никто их не принуждал.
Меня всегда интересовало, есть ли у животных, у зве-
рей свой язык. Ну, у птиц ясно — есть, а как разговари-
вают друг с другом медведи, слоны, тигры, хомяки? Как
разговаривают собаки? Я спрашивал ученых (есть ученые
по собакам, называются кинологами, хотя кино здесь ре-
шительно ни при чем), а они отвечают неопределенно:
наука еще пе дала четкого анализа, но есть надежда, что
к двухтысячному году будет внесена ясность.
В том, что вожак подает команды, можно не сомне-
ваться. Он внушает членам стаи свою волю. Я был свиде-
телем, как он отлучил от стаи глупую дворнягу, перепу-
гавшую малышей на детской площадке. Только через не-
сколько дней провинившаяся вернулась в стаю и ходила
перед вожаком па полусогнутых лапах, вертя мордой и
явно вымаливая прощение. Ее пе сразу простили, вы-
держивали характер. Потом сжалились, наверное, решив,
что она осознала и больше не будет.
Стая бездомных собак. Она появляется неизвестно от-
куда и столь же неожиданно исчезает. Люди нападают
на них, уверяя друг друга, что иначе первыми могут
напасть собаки, швыряют в них палками и камнями.
123
Собаки умеют уворачиваться, скрываться; но что-то я не
слышал, чтоб они нападали.
Но над сворой постоянно висит угроза пострашней.
С бездомными собаками борется специальная группа
собаколовов. Есть, оказывается, такая профессия, комму-
нальная служба. Здоровенные мужики в брезентовых
передниках объезжают весь район — ведут отлов. Если
чья-то собака убежит в соседний двор, да еще, на свое
горе, будет без ошейника, ее тоже могут отловить, упря-
тать в фанерный фургон с синим крестом в белом кру-
гу, нарисованном па глухо закрывающейся задней двери.
Но главная добыча этих фургонов — бездомные собаки.
Их ловят сетями, как если бы это были рыбы, увозят
безжалостно и навсегда. Куда? На ветеринарную стан-
цию. А потом раздают в больницы и научные институ-
ты. С незапамятных времен медики проводят опыты на
собаках. Между прочим, опыты на собаках и белых мы-
шах проводятся в интересах медицины, наверное, уже
тысячу лет. Тут не возразишь. Прежде чем сделать труд-
ную хирургическую операцию человеку, упражняются,
оперируя собак. Однажды даже пришили собаке вторую
голову (хотя человеку никто второй головы пришивать
пе собирается!).
Понимаю, что собаки должны послужить науке, как,
например, Белка и Стрелка, первыми облетевшие нашу
планету Земля. Это произошло 19 августа 1960 года. Обе
собачки были пассажирами ракеты — космического ко-
рабля — и благополучно совершили звездное путешест-
вие. Потом случилась горестная неудача — собачка обле-
тела планету, но погибла при спуске.
А за двадцать дней до первого полета человека вокруг
Земли отправили пробный корабль с собачкой на борту.
Звали ее Дымка, но сам Юрий Гагарин, приласкав ее
перед стартом, предложил: назовем путешественницу
Звездочкой.
Итак, собака Звездочка первой летала в таком кораб-
ле «Восток», на котором 12 апреля 1961 года отпра-
вился первопроходец Вселенной Юрий Алексеевич Гага-
рин. Собака прокладывала человеку путь в космос, как не
раз прокладывала тропинку на земле.
Но я, кажется, отвлекся. Конечно, собаки нужны на-
уке, слава Белке, Стрелке, Звездочке. А все же трудно
равнодушно смотреть на отлов, на то, как едет машина
124
с фанерной будкой и синим крестом на задней двери.
Слышно, как лают обреченные в фургоне.
Наверное, кто-то из жителей сообщил в ветеринарный
отдел, что у нас во дворе стая, а, может, ветеринары са-
ми выследили, во всяком случае, машина с синим кре-
стом неоднократно проезжала туда и обратно по нашему
кварталу, а в то утро, о котором я расскажу, прибыла
целая бригада ловцов.
Увезенные на машине собаки не возвращались (прав-
да, некоторым хозяевам удавалось выручить свою поро-
дистую питомицу, и тогда ловцы оправдывались, что
прихватили ее случайно, а были и такие, что требовали
выкуп), и я ума не приложу, откуда наша стая знала,
что ее ожидает. Но ловцов бездомные собаки страшились,
им не раз удавалось ускользнуть от опасности.
На этот раз отлов организовали весьма искусно. Все
четыре подворотни были перекрыты, как говорил двор-
ник — заблокированы.
Взволнованные собаки метались по двору. Ловцы в бу-
рых халатах наступали на них с сетью в растопыренных
руках. Зрелище было отвратительное!
Как мне хотелось, чтобы собаки перехитрили людей,
вырвались из ловушки! Вожак маневрировал — то вел
стаю в одном направлении, то в другом. Но сила и успех
были на стороне собаколовов. Они завоевывали все боль-
шее пространство, сужали роковой круг, подгоняя собак
к стене. Правда, в стене был небольшой пролом, собаки
могли по одной выскочить, по на это потребовалось бы
немало ловкости и времени.
Нырни вожак первым, несколько собак его стаи суме-
ли бы вырваться, уйти на свободу, но, конечно, не все.
Он бы ушел наверняка, ио его подопечные попались бы.
С тяжко бьющимся сердцем наблюдал я за маневрами
вожака, за действиями стаи, зажатой преследователями.
Положение усложнялось, становясь все более безна-
дежным.
И вдруг я увидел, а точнее — почувствовал, что вожак
что-то задумал, что-то сейчас предпримет. Да! Он отор-
вался от стаи и бросился навстречу запыхавшейся и во-
шедшей в азарт ветеринарной команде. Собаколовы ни-
как не ожидали такой перемены. Они были ошарашены,
отпрянули. Вожак метался перед ними, приближался,
рыча, отпрыгивал. Ловцы, подбодряя себя криками и
командами, сосредоточились па поимке вожака, а стая
125
между тем, поняв его замысел или выполняя его при-
каз, по одному ускользала в узкий пролом стены.
Когда все собаки стаи были уже вне опасности, вожак
попался в сети, запутался в них. Обреченного связали,
бранясь и спотыкаясь, понесли в фургон. Будучи в ужа-
се от своего бессилия, я успел все же уловить его взгляд:
честное слово, вожак торжествовал — ценой своей свобо-
ды, а может быть, и жизни он спас стаю...
ЖУЧКИ
МЕНЯЕТСЯ ХАРАКТЕР
Наша соседка гражданка Касаткина, наверное, была
бы совсем одинока, если бы пе находилась при ней не-
отлучно ее воспитанница и любимица Жучка, длинная
черная такса. Имя Жучка досталось таксе случайно —
собак этой породы обычно называют иностранными име-
нами, чтобы подчеркнуть их значительность, что ли.
Таинственная личность эта Жучка, честное слово! Она
пи на кого не смотрела, никого не замечала, кроме
своей хозяйки, а та, в свою очередь, ни на кого, кроме
своей приземистой спутницы, пе обращала внимания. Я
уверен, что они понимали друг друга с полуслова, точ-
нее — с полувзгляда, потому что никто пе слышал, что-
бы гражданка Касаткина разговаривала с Жучкой или
подавала ей какую-нибудь команду. Собака и без слов
слушалась и вообще вела себя безукоризненно.
Впрочем, могу судить исключительно по нашим встре-
чам во дворе, я в их квартире никогда не бывал. Сужу
даже пе по встречам, а по своим наблюдениям издалека:
дело в том, что хозяйка, прогуливая Жучку, выбирала
самый безлюдный, заросший травой и кустарниками уго-
лок нашего просторного двора.
Хозяйка приносила раскладной стульчик, какой в «Дет-
ском мире» продают для дошкольников, присаживалась
задумавшись, замкнувшись, а такса Жучка неподалеку
126
передвигалась в густой траве, как подводная лодка-суб-
марина в водорослях Саргассова моря.
Такса... Ее коротконогость позволительно было бы
принять за уродство, если бы мы не знали, что это древ-
няя порода: Жучкины предки изображены на картинах
художников прошлых веков — они всегда стоят у ног
королей и маркизов, пе доставая до их панталон, оторо-
ченных искусно выписанными кружевами и бантами.
Около собак стоят коротенькие наследные принцы, дети
со старческими лицами. Сходите в музей на Волхонку,
сами убедитесь.
Стоило моему Марсу или какой-нибудь другой собаке
нашего двора приблизиться к зоне, облюбованной для
прогулок гражданкой Касаткиной, как раздавался ее веж-
ливый, но требовательный голос: будьте любезны, уведи-
те вашу собачку. Приходилось удовлетворять эту прось-
бу. Если бы на нас прикрикнули, разве мы послуша-
лись бы!
Зимой нелюдимая Жучка даже внешне весьма отли-
чалась от других собак на прогулке: на ней был теплый
жилет, сконструированный, по-видимому, из пухового
старушечьего платка с бахромой. По бахроме и можно
было определить, что в дело пошел именно деревенский
старушечий платок.
Собакам одежда не положена — достаточно ошейника.
Так что четвероногие собратья приближались к Жучке,
чтобы подивиться ее наряду. И опять раздавался доб-
рый, но твердый голос хозяйки таксы: ступайте своей до-
рогой, пе мешайте Жучке заниматься важными делами.
Я никак не мог уяснить себе, нравилась ли Жучке ее
отчужденная жизнь. Чтобы понять собаку, необходимо
встретиться с ней глазами. Это и в отношении людей
правильно, а в общении с собаками просто необходимо.
Кстати, учти: если ты не злой человек, а на тебя набро-
силась собака — постарайся изловчиться и заглянуть
ей в глаза, чтоб ее взгляд встретился с твоим. Если су-
меешь, собака тотчас же забудет о нападении, прекратит
лаять и скалиться, завиляет хвостом. Разумеется, если
ты — хороший добрый человек, а не злыдень. Это край-
не важное условие, касающееся общения не только с со-
баками. Впрочем, за тигра и медведя я пе ручаюсь: не
встречался один на один.
Такса не знала никого, кроме хозяйки, ц казалась бес-
127
прекословие) послушной. Так продолжалось не день и не
два, а годы. Тут на нашем дворе произошли некоторые
события.
Во-первых, к гражданке Касаткиной прибыл из Ново-
сибирска провести в Москве каникулы племянник Ни-
кита, очень шустрый школьник.
Л, во-вторых, к числу прогуливающихся собак присое-
динилась еще одна такса — по имени Черномор. Гово-
рят, первоначально песика назвали Черномордик, но это
было слишком длинное для собаки имя, более подхо-
дящее для щепка, чем для взрослого пса. Получилось
так: собака выросла и удлинилась, а имя ее укоро-
тилось.
Теперь Жучку стал выводить этот самый приехавший
из Новосибирска Никита, как он говорил — чтоб немно-
го разгрузить тетю. А она сидела дома и перепечатывала
на своей старой машинке чужие рукописи.
Гражданка Касаткина знать не знала, что ее родствен-
ник из Новосибирска сам любит свободу и готов разда-
рить ее всем окружающим, и поэтому, выходя во двор,
отстегивает поводок от ошейника Жучки, носится с пей
по всем дорожкам наперегонки, познакомил ее с Черно-
мором, и они теперь неразлучны. Вы знаете — там, где
две собаки, там и три, и четыре. Вокруг таксы, еще не-
давно слывшей отшельницей, образовалась целая со-
бачья компания.
К началу учебного года Никита отбыл в свой Ново-
сибирск, и тетке в любую погоду три раза в день волей-
неволей пришлось вновь прогуливать свою таксу.
Возвратившись с вокзала, несколько возбужденная рас-
ставанием с племянником, опа повела Жучку на вечер-
нюю прогулку. Неожиданно такса и ее владелица оказа-
лись окружены собаками: тут были и суетливый новичок
Черномор, и мой общительный Марс, и еще разные чет-
вероногие соседи по микрорайону. Одинокая женщина
предприняла попытку увести Жучку в глубь двора, в
те кусты, где они в недавние времена отшельничали.
Жучка упиралась, не слушалась. Хозяйка и просила, и
приказывала, и даже угрожала, непохожая па себя. Но
и Жучка с несвойственным ей упрямством не шла в
сторону. Опа оказалась в дружной компании прогулива-
емых собак и пи за что не желала с ними расставаться.
Окончание на стр. 161


йгоа~*'
* W
4'" f
ч
алкай
к 1988
СОВЕТСКИЙ НАРОД успешно
решил нелегкую задачу восстанов-
ления разрушенного войной хо-
зяйства. Но уже в послевоенные
годы, поднимая из руин города и
села, вводя в строй действующих
взорванные, изувеченные, разг-
рабленные врагом заводы, фабри-
ки, шахты, рудники, мы с успехом,
хоть и стоило это неимоверных
усилий, создавали новые предп-
риятия, электростанции, строили
города и поселки, прокладывали
магистрали. И вот предстояло вы-
ходить на новые рубежи социалис-
тического строительства.
комеомол
МЕТИЛ
вты»
XIX съезд партии утвердил Директивы о пятилетием плане разви-
тия СССР на 1951—1956 годы. Намечался дальнейший подъем эконо-
мики, предусматривались высокие темпы развития металлургии,
угольной и нефтяной промышленности, электрификации и маши-
ностроения. Перед тружениками села ставились задачи поднять ме-
ханизацию, повысить урожайность полей, увеличить общественное
поголовье скота при значительном росте его продуктивности, рас-
ширить объем валовой и товарной продукции земледелия и живот-
новодства. Намечалось дальнейшее повышение материального и
культурного уровня жизни народа.
Партия призвала народ развернуть борьбу за претворение в жизнь
пятилетнего плана, добиться новых успехов в строительстве социа-
листического общества, в развитии экономики, науки, культуры.
Продолжая славные традиции старших поколений, комсомольцы
на всех участках хозяйственного фронта проявляли высокую созна-
тельность, инициативу и трудовую доблесть. Не сторонясь никакой
работы, молодая армия тружеников городов и сел продолжала впи-
сывать в летопись своих дел новые славные страницы. Одна из них,
может быть, наиболее яркая в те годы, связана с освоением целин-
ных земель.
СТРАНА НУЖДАЛАСЬ в хлебе. Истощенная войной земля давала
низкие урожаи. В закрома поступало зерна меньше, чем в пред-
военный год. В сентябре 1953 года Пленум ЦК КПСС наметил об-
ширную программу возрождения уставших полей, нуждавшихся в
минеральных и органических удобрениях, заботливом уходе... Это
был путь, рассчитанный на длительное время, но нельзя было ждать
целые годы!
СТРАНИЦЫ КОМСОМОЛЬСКОЙ ХРОНИКИ-
22 ФЕВРАЛЯ 1954 года на алтай-
скую целину отправился первый от-
ряд московской молодежи. Следом
за ними уехали патриоты Украины,
Алма-Аты, Новосибирска... Через
месяц число заявлений об отправ-
ке на целину превысило 400 тысяч.
Со всех концов страны шли донесе-
ния: «Шлем палатки для новосе-
лов», «Выпустили для целинников
двадцать шесть сверхплановых тра-
кторов», «Кому передать набор
инструментов?», «Отправляем эше-
лон...»
«...В МЕТЕЛЬНОЕ утро начала
1954 года мы сошли с поезда на
разъезде № 76,— вспоминали пер-
воцелинники спустя годы.— В не-
большой комнате водокачки мы
оставили вещи, развернули карту,
на которой крестиком было отме-
чено место, где нам предстояло те-
перь работать и жить, и пошли по
азимуту в степь. Открытая всем вет-
рам, она была безгранична. Ни кус-
тика, ни бугорка — ровное ковыль-
ное плато. «Это центр нашего по-
селка»,— сказал тогда директор
еще не существующего совхоза
3. Франк. И, словно мстя человеку
за дерзость, метель свирепо набро-
силась на нас, не имевших в то
время, как говорит русская посло-
вица, ни кола ни двора. Впрочем,
кол у нас был. Мы вбили его в мерз-
лую землю и прикрепили дощеч-
ку: «Совхоз «Железнодорожный».
Такое было начало...
ПЕРВЫМ целинникам приходи-
лось одновременно поднимать не-
тронутые земли, возводить хозяйст-
венные постройки, сооружать жи-
132
Февральско-мартовский (1954 г.) Пленум Центрального Комитета
партии выдвинул задачу освоения целинных и залежных земель.
Нетронутые земли лежали на востоке страны — на Урале и в Казахс-
тане, в Сибири и на Алтае. Их не надо было открывать, они были из-
вестны всем, их предстояло освоить!
Центральный Комитет партии обратился к молодежи с призывом
начать поход на целину. Партия верила в неиссякаемую энергию
молодого поколения, оно не раз доказывало свою готовность выпол-
нить любые задания Родины.
Добровольцам не сулили молочных рек. На комсомольских собра-
ниях, рассматривая заявления патриотов, откровенно говорили о том,
что начинать придется в чистом поле, с первого колышка, временно
жить в палатках да землянках, неустроенно, без удобств, но труднос-
ти не пугали, не останавливали энтузиастов. Поток заявлений был
нескончаем.
Добровольцы говорили своим сверстникам: «Уезжая на освоение
новых земель, мы принимаем на себя перед лицом Коммунистиче-
ской партии и Советского правительства, перед лицом всего нашего
народа высокие обязательства. Сегодня под сводами Большого Крем-
левского дворца мы торжественно обещаем — со всем жаром наших
комсомольских сердец взяться за новое великое дело, которое пору-
чает нам Коммунистическая партия и Советское правительство».
И двинулись в дальние края первые эшелоны добровольцев, решив-
ших стать новоселами,— из Москвы и Киева, Ленинграда и Риги,
Харькова и Горького, Минска и Таллина... Ехали молодые тракторис-
ты, комбайнеры, агрономы, зоотехники, они стремились пройти шко-
лу самостоятельной трудовой жизни там, где для поиска и дерзаний
открывались неисчерпаемые возможности. В мирные дни слово пер-
лые дома, школы, больницы, клубы,
магазины. Всюду применялся испы-
танный метод социалистического
соревнования. В битве за первый
казахстанский миллиард зерна уча-
ствовало 12 тысяч комсомольско-
молодежных комбайновых агрега-
тов, более 6 тысяч молодежных
тракторных бригад, около 30 тысяч
водителей автомашин.
ОТМЕЧАЯ тридцатилетие цели-
ны, Центральный Комитет КПСС
подчеркнул: «Наступление на цели-
ну было поистине всенародным де-
лом, ярким проявлением братской
дружбы и интернационализма тру-
дящихся всех союзных республик.
В авангарде битвы за большой це-
линный хлеб шли коммунисты. Це-
лина стала замечательной школой
гражданственности и патриотизма,
трудового и идейно-нравственного
воспитания для сотен тысяч послан-
цев Ленинского комсомола. Сегод-
ня на освоенных землях плечом к
плечу с ветеранами трудится новое
поколение целинников, достойно
продолжающее традиции перво-
проходцев».
РЕШЕНИЯ XX съезда нашли горя-
чий отклик во всех трудовых кол-
лективах страны. Забили новые род-
ники инициативы, повсеместно воз-
никали интересные почины. Моло-
дежь Горьковского автозавода раз-
вернула движение за изыскание
внутренних резервов производства.
Действовало 100 комплексных бри-
гад. За три месяца автозаводцы
внесли около тысячи рационализа-
торских предложений, давших бо-
лее миллиона рублей экономии.
133
воцелинник стало синонимом мужества, дерзновенного порыва, ре-
шимости сознательно пойти навстречу трудностям и житейским невз-
годам.
На призыв партии комсомол ответил: «Есть!»
Целинники выполнили свой долг перед Родиной, перед народом.
36 миллионов гектаров земли — площадь, на которой разместились
бы, не тесня друг друга, Англия и Франция, ФРГ и Япония,— покори-
лись воле молодых хлеборобов, их залило золотое море пшеницы, в
котором островами поднялись поселки, усадьбы, фермы. На целин-
ных землях было создано 425 совхозов, сотни МТС, складов и элева-
торов, проложены шоссейные и железные дороги.
В 1956 году казахстанская целина дала стране первый миллиард пу-
дов зерна! В него был вложен труд тех, кто растил хлеб, самоотвер-
женно работая на полях, и тех, кто создавал могучую технику —
трактора, комбайны, автомашины.
За большие заслуги комсомольцев и советской молодежи в со-
циалистическом строительстве, самоотверженный труд юношей и де-
вушек в успешном освоении целинных и залежных земель Указом
Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1956 года Всесоюз-
ный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи был награжден
орденом Ленина.
НА XX СЪЕЗДЕ КПСС, проходившем в феврале 1956 года, был
дан всесторонний анализ международного и внутреннего положе-
ния СССР, определены перспективы коммунистического строитель-
ства. Подвергнув критике культ личности Сталина, партия перест-
раивала работу на основе ленинских принципов и норм партийной
жизни. Решения съезда оказали благотворное влияние на жизнь пар-
на шахте № 1—2 «Горская» Воро-
шиловградской области молодые
горняки за два месяца сэкономили
более 66 тысяч рублей.
В НОЯБРЕ 1959 года комсомоль-
ско-молодежный коллектив тепло-
возоремонтного депо Москва-Сор-
тировочная принял обязательства,
положившие начало новой форме
социалистического соревнования.
Коллектив дал слово жить и рабо-
тать по-коммунистически. По всей
стране десятки тысяч бригад вклю-
чились в движение за коммунисти-
ческое отношение к труду. В горо-
дах и селах возникали школы ком-
мунистического труда, в них воеди-
но сливалось политическое и нрав-
ственное воспитание юношей и де-
вушек с обучением на лучших при-
мерах и образцах труда, с исполь-
зованием всего нового и прогрес-
сивного, что было достигнуто нова-
торами производства.
ЯРКИМ ПРОЯВЛЕНИЕМ комму-
нистического отношения к труду
стал почин воспитанницы комсомо-
ла вышневолоцкой ткачихи Вален-
тины Гагановой. Перейдя в отстаю-
щую бригаду, Гаганова через нес-
колько месяцев вывела ее в число
передовых на комбинате. Последо-
вателями Гагановой стали тысячи
рабочих и колхозников. На заводе
«Вольта» в Эстонской ССР все члены
бригады коммунистического труда
В. Брыковой перешли на работу в
отстающие коллективы.
КОМСОМОЛЬЦЫ Ленинграда
выступили инициаторами замеча-
тельного движения: выполнить се-
134
тии и развитие советского. общества, на международное коммунис-
тическое и рабочее движение.
В Директивах о шестом пятилетием плане, принятых съездом, ука-
зывалось, что главные задачи новой пятилетки состоят в том, чтобы
на базе преимущественного развития тяжелой промышленности,
непрерывного технического прогресса и повышения производитель-
ности труда обеспечить дальнейший мощный рост всех отраслей на-
родного хозяйства, осуществить крутой подъем сельскохозяйствен-
ного производства и на этой основе добиться значительного повыше-
ния материального благосостояния и культурного уровня советско-
го народа.
Советский народ включился в борьбу за выполнение заданий пя-
тилетнего плана.
Комсомол начал шефство над сооружением угольных шахт, атом-
ных электростанций, металлургических и химических заводов, объя-
вив наиболее важные стройки ударными. Эти стройки — от Балтики
до Тихого океана — стали школами скоростного строительства, пере-
довых приемов и методов труда. К сорокалетию ВЛКСМ дали чугун
шесть комсомольских домен, вступили в строй действующих два
большегрузных мартена, два прокатных стана, три коксовые батареи.
При участии молодежи было построено 1150 и электрифицировано
1300 километров железных дорог, проведены газопроводы протяжен-
ностью 1700 километров.
В цехах заводов и фабрик, на шахтах и стройках, в колхозах и сов-
хозах на смену знаменитым отрядам «легкой кавалерии», действовав-
шим в 30-е годы, пришли отряды и группы «Комсомольского про-
жектора». В своей работе они опирались на широкий, хорошо подго-
товленный актив и в короткий срок объединили в своих рядах свыше
трех миллионов энтузиастов.
---страницы комсомольской ХРОНИКИ
милетний план повышения произ-
водительности труда за пять лет.
Комсомольские организации по-
могали молодым рабочим разраба-
тывать технически обоснованные
расчеты заданий семилетки по рос-
ту производительности труда на
каждом рабочем месте. На пред-
приятиях Москвы широко распрост-
ранился почин технолога автозаво-
да имени Лихачева комсомольца
Евгения Пронкина, который начал
помогать молодым рабочим овла-
девать знаниями, совершенствовать
профессиональное мастерство и
повышать квалификацию. В Арме-
нии, Винницкой и Кировоградской
областях, Краснодарском и Ставро-
польском краях появились народ-
ные университеты передового опы-
та, клубы сельской молодежи,
курсы молодых механизато-
ров.
В САМОМ начале семилетки ком-
сомольцы и молодежь помогли
ввести в эксплуатацию более 6300
автоматизированных и поточных ли-
ний, модернизировать около 93 ты-
сяч единиц оборудования. Комсо-
мол взял шефство над созданием
десяти предприятий комплексной
автоматизации и механизации —
таких, как Московский автозавод,
Первый подшипниковый, Магнито-
горский, Кузнецкий и Нижне-Та-
гильский металлургические комби-
наты. Комсомольцы Харьковской
области за полтора года семилет-
ки разработали и изготовили на
предприятиях 435 новых образцов
изделий, внедрили в производство
165 типов машин, станков, прибо-
ров.
135
В ходе выполнения шестого пятилетнего плана выявились новые
возможности для развития советской экономики. Следовало с наи-
большей точностью учесть и растущие масштабы наших экономи-
ческих связей со странами народной демократии. Партия и Советское
правительство признали целесообразным пересмотреть плановые на-
метки развития народного хозяйства на последние два года шестой
пятилетки. Внеочередной, XXI съезд КПСС, проходивший в конце
января — начале февраля 1959 года, рассмотрел и утвердил семилет-
ний план развития народного хозяйства страны.
Ленинский комсомол, советская молодежь восприняли разрабо-
танную съездом программу созидательных работ как свое кровное
дело. По призыву Центрального Комитета ВЛКСМ на стройки Севера,
Дальнего Востока, Сибири и Казахстана отправились молодежные
отряды. При активном участии комсомола входили в строй Караган-
динский и Куйбышевский металлургические заводы, в энергетичес-
кие системы страны вливался ток Волжской, Кременчугской, При-
балтийской, других мощных электростанций. Зажглись огни Брат-
ской ГЭС. В городах и селах в больших масштабах велось жилищное
строительство, возводились школы, больницы, санатории, дома от-
дыха.
Огромных успехов добилась советская наука. После запуска в кос-
мос первого в истории человечества советского искусственного спут-
ника Земли наша ракета доставила вымпел с Гербом Советского Сою-
за на Луну, успешно завершила облет Луны советская научная кос-
мическая станция. В 1961 году гражданин Страны Советов Юрий Га-
гарин, а следом за ним Герман Титов первыми совершили полеты в
космос...
В ОКТЯБРЕ 1961 года состоялся XXII съезд КПСС. В своих решени-
ях съезд признал необходимым и впредь проявлять постоянную забо-
ту об укреплении единства стран социализма и пролетарскую соли-
дарность с рабочим классом и трудящимися всего мира, оказывать
всемерную поддержку народам, борющимся за свое освобождение от
империалистического и колониального ига, последовательно осу-
ществлять принцип мирного сосуществования государств с различ-
ным социальным строем, крепить мир во всем мире.
Съезд поручил Центральному Комитету направлять все силы пар-
тии и народа на решение задач коммунистического строительства,
на выполнение заданий семилетнего плана — важного этапа в созда-
нии материально-технической базы коммунизма.
В РЕСПУБЛИКЕ «КРАСНАЯ ГВОЗДИКА»
ДНЕМ ДЕНИСОВ не смог уделить нам ни одной минуты. То и дело
к нему подбегали ребята и что-то просили, объясняли, в чем-то убеж-
дали. Валентин Николаевич предложил отложить встречу до вечера,
когда большая часть ребят разойдется по домам.
— Вы побродите по городу, оглядитесь, а к сумеркам приходите.
Сами видите, ни минуты покоя,— словно извиняясь, прощался он.
Небольшой подмосковный городок Краснозаводск можно обойти
за два-три часа. Тихие улочки и проулки утонули в зелени лип. Тро-
пинки пересекают овраги, поросшие бурьяном. Нет здесь музеев и
памятников, которыми так богаты соседние Загорск и Александров.
Окрестные пейзажи также мало привлекают туристов традиционны-
ми для средней полосы березовыми рощами, сосновыми перелесками
и луговым разнотравьем.
Но есть все же и здесь достопримечательность, о которой сведу-
щие люди знают в разных концах страны. Местные почтальоны ут-
верждают, что самый большой поток писем устремлен сюда, в «Крас-
ную гвоздику». Именно так называется городская ребячья республи-
ка, созданная 22 года назад. Как и положено, в республике свой пар-
ламент, состоящий из самых активных ребят. Есть и президент — Ва-
лентин Николаевич Денисов.
...Вечером, когда на небе появились первые звезды, знакомой доро-
гой мы подошли к двухэтажному зданию школы. Денисов сидел на
скамейке, усталый, спокойный, изредка давал указания мальчишкам,
мастерящим мостик через канаву.
...По скрипучей лестнице поднялись на второй этаж. При свете
тусклой лампочки со стен на нас смотрели лошадиные морды с над-
менными глазами, огромная «роза ветров» своей синей вершиной
указывала строго на север, и белеющие в сумерках плакаты и стенные
газеты казались парусами, обвисшими в штиль.
Денисов открыл дверь, щелкнул выключателем. Мы огляделись.
Кругом стояли стенды, застекленные витрины. У окна высился макет
памятника. С фотографии смотрели чьи-то улыбающиеся лица.
— Это наш музей,— Валентин Николаевич обвел вокруг рукой
и добавил: — Здесь вся история нашей республики, ее дни и годы, ее
деяния...
Мы присели у открытого окна.
— В 1965 году собрался городской комитет комсомола, где обсуж-
дался только один и давно наболевший вопрос: «Как улучшить рабо-
ту комсомола среди городских подростков?» Проблема была набо-
левшая. В городе росло число малолетних правонарушителей. Жи-
137
тели Краснозаводска жаловались, что вечером на улицу не выйдешь,
пьяные подростки не давали шагу ступить. Каждый вечер на улицах
разгорались драки. Шпана околачивалась в подворотнях, в подва-
лах и на чердаках. Словом, картина неприглядная...
Спорили, предлагали и решили, что необходим штатный воспита-
тель,— продолжал Денисов.— Выбор пал на меня. Вечером, когда до-
мой возвращался, вдруг вспомнил о том, что дома ждут мать, жена
да маленькая дочка. Что я им скажу? Ведь не на повышение пошел!
На заводе получал сто шестьдесят рублей, а на новой должности —
только семьдесят. Но в семье ни слова упрека не услышал. Только
и сказали: «С голода не умрем, а если считаешь, что дело стоящее,—
в добрый час...»
ДВА ДНЯ ПРОВЕЛ Денисов в библиотеке, стараясь найти на пол-
ках какое-нибудь пособие, методичку, где было бы что-то написано
о работе с подростками. Но, к сожалению, ничего не нашел. Решил
тогда обойти дворы и с самими ребятами обсудить положение ве-
щей. Собрал пацанов: «Как жить дальше будем?» А в ответ услышал:
«Давай, Валентин, в футбол играть!» Столь несерьезное отношение
обескуражило его. Но неожиданно подумал: «А почему бы не фут-
бол? С чего-то надо начинать».
И грянул футбольный чемпионат между дворовыми командами.
Были и спортивная форма, и арбитры, и зрители. Был и финал, где
победителем стала команда «Мирный». И был, как закрытие празд-
ника, грандиозный костер на лесной поляне.
— Я ликовал, видя, как старые уличные враги сидели в обнимку,
вспоминая курьезы матчей, хохотали и строили планы на будущие
встречи. Как было хорошо! — Денисов засмеялся, словно видел все
это и сейчас.— И тут увидел стоящих поодаль девочек и малышей.
Они-то не участвовали в чемпионате, и праздник, получалось, был
не для них. И с какой завистью смотрели на наше веселье! И тогда я
предложил ребятам создать дворовые отряды. Капитан команды
станет командиром, комиссаров будем назначать. У отрядов все будет
как положено: форма, клятва, устав. И входить в отряды будут все те,
кто захочет... В ответ прогремело мальчишеское «ура!».
Было это в 1965 году. А через год в городском Доме культуры соб-
рались дворовые отряды на линейку. Был зачитан приказ о соедине-
нии их всех в ребячью республику «Красная гвоздика». 24 марта
1966 года в Краснозаводске родилось государство мальчишек и дев-
чонок, и аналога ему у нас в стране пока нет.
Я листаю большой альбом. Это летопись республики, которую ве-
дут сами ребята. И каждый год для подростков обязательно чем-то
знаменателен, события становятся важной вехой не только в истории
«Красной гвоздики», но и в жизни самих ребят. Вот, например,
«Год 1967-й». В летописи он отмечен двумя важными этапами. Цити-
рую: «Год становления республики, год активного поиска интерес-
ных и полезных дел. Кроме соревнований на приз «Кожаный мяч»
и «Золотая шайба», военно-спортивных игр, важным этапом стано-
вится участие в трудовых десантах, в тимуровском движении и ту-
ристических походах... Необходимой стала работа пресс-центра и
фоторепортеров. Становятся традиционными ритуалы и обряды. Де-
визом республики стали слова Н. Островского: «Кто не горит— тот
коптит. Да здравствует пламя жизни!» Рождается клятва: «Я, член
республики «Красная гвоздика», перед лицом своих товарищей тор-
жественно клянусь: весь пыл своего сердца, все свои знания и уме-
138
ние отдать своему отряду. Не знать слова «некогда», забыть глаголы
«не хочу», «не могу», по первому зову идти туда, где нужен, вести за
собой тех, кто ждет от меня поддержки и помощи!»
Листаю следующие страницы.
«Год 1974-й». Продолжая традиции первых отрядов, актив респуб-
лики задался целью помочь лесничеству в уходе за лесом. После заня-
тий в школе и в выходные дни снаряжаются «трудовые десанты».
Итог: десятки гектаров расчищенного леса. В тот же год штаб разра-
ботал операцию «Первые цветы — фронтовикам!». В канун 9 Мая
каждый фронтовик в городе — а их было около 700 человек — по-
лучил дома от мальчишек и девчонок открытку, детский рисунок и
букетик весенних цветов.
В ЭТОТ ПРИЕЗД я встретился с семьей бывшего фронтовика Степа-
на Николаевича Николаева. Они рассказали, как в тот праздник к ним
позвонили в дверь и...
— Я в тот день что-то сильно расхворался,— вспоминает Степан
Николаевич.— Жена пошла дверь отворять. Слышу — заохала стару-
ха, запричитала. Ну, думаю, горе какое... Заходит моя в комнату, сле-
зы платком утирает и улыбается как-то странно. Чего, говорю, слу-
чилось-то? А она приглашает в комнату ребятишек. Помню — девоч-
ка и мальчик. В белых рубашках, с галстуками. Девочка вышла впе-
ред и говорит: «Дорогой Степан Николаевич. Поздравляем вас с
Праздником Победы! Желаем всего самого наилучшего. И чтобы вы
не думали, что мы не помним о ваших боевых подвигах, примите
наши подарки». И подают они мне открыточку с пожеланиями, буке-
тик сирени и картинку красочную, где изобразили салют над Крем-
лем и солдата с автоматом. Ну, скажу по правде, слезы у меня поли-
лись ручьем, сердце сдавило. И стыдно ведь — здоровый мужик
слезы перед детьми пустил, а ничего сделать-то не могу. Они ушли,
а я еще долго плакал и юность свою окопную вспоминал, и друзей...
ДЕНИСОВ ВОДИТ меня по музею и с некоторой торжественностью
показывает экспонаты: «Вот наша первая форма, а это — подшивка
газеты «Республиканская зорька». Этим вымпелом мы были впервые
награждены за агитпоходы. Вот стенд нашего воспитанника, погиб-
шего в Афганистане...» Не спеша проходим мы от стенда к стенду.
— Сейчас очень популярным стал термин «трудные» подрост-
ки,— неожиданно оторвался от экспозиции Денисов.— А я считаю,
что нет «трудных» подростков, а есть бесталанные и равнодушные
педагоги. Двадцать три года работаю здесь и не видел ни одного пло-
хого пацана. Покалеченных судьбой, собственными родителями
сколько угодно, но негодяев среди детей не встречал.
...Что и говорить, много в «Красной гвоздике» ребят с нелегкими
судьбами. Многих Денисов и его помощники взяли на поруки прямо
в зале суда. Многие до сих пор числятся в детской комнате милиции.
Но в подростковом клубе все равны, ко всем одинаковое отношение,
одинаковые требования. Наверное, потому, что налажена здесь
жизнь, интересна и многогранна деятельность, а главное — видна
конкретная польза от ребячьих дел. Постоянно звонят из соседних
хозяйств — просят помочь в работе. По всей округе знамениты кон-
церты агитбригад. Чистота в городе — также дело рук «республикан-
цев». Да и в самом клубе ребятам есть чем заняться. Кружки радио-
электроники и краеведческий, журналистского мастерства и танце-
вальный, живой уголок для тех, кто любит животных, и конно-спор-
139
тивная секция «Ассоль». Да разве только кружки привлекают в этот
дом городских ребят!
Как-то собрал Денисов свою команду и спросил: «А что, если нам
отправиться в путешествие?» Кто-то язвительно хмыкнул: «В сосед-
ний лес за грибами?» Денисов вполне серьезно предложил: «Как вы
отнесетесь к поездке в Молдавию?» В комнате стало тихо. Ребят мож-
но было понять. Не каждый из них смог в Москве побывать, а тут —
в Молдавию! А потом посыпались вопросы: «Где деньги взять?»,
«Кто нас там ждет?», «Что там делать будем?» Все эти вопросы разре-
шались быстро. Денисов списался с молдавским совхозом «Старые
Дубоссары», заработали деньги, и на следующее лето отряд отпра-
вился в путь. Провожали их до вокзала. Глядя на толпу ребят, о кото-
рых в городе ходила недобрая слава, кто-то из провожающих посе-
товал: «Бедный Денисов. Сам не знает, какую ношу на плечи взва-
лил...»
В молдавском селе до сих пор добрым словом поминают ребят
из «Красной гвоздики». Они не только наравне со всеми работали в
поле и садах, но еще проводили товарищеские встречи по футболу и
волейболу с местными ребятами, а с наступлением вечера у ночных
костров давали концерты для всех сельчан. И какие концерты!
Когда ребята вернулись в Краснозаводск, их не узнали. Загорелые,
повзрослевшие, веселые и полные желания сотворить еще что-нибудь
подобное. Такие поездки стали традицией. После нескольких поездок
в Молдавию отправились в «трудовое турне» на Селигер, а последние
три года их приглашают в колхоз неподалеку от Туапсе.
Часто сейчас пишут о проблеме угона лошадей. То из одного, то из
другого места поступают тревожные сигналы жестокого обращения с
животными. Не остался в стороне и Краснозаводск. Ежедневно в ми-
лицию приводили парней, угоняющих лошадей из колхозных коню-
шен. Против многих из них были возбуждены уголовные дела. Но
ничто не помогало: ни укоры, ни штрафы, ни слезы родителей. По-
прежнему лошадей угоняли, всю ночь скакали на них по лесам и по-
лям, а к утру взмыленных коней приводили на место. Хорошо еще,
если так, а то и вовсе бросали где-нибудь. И вот эту проблему в Крас-
нозаводске сумели разрешить Денисов и его помощники Олег Ма-
кеев, Саша Токмаков и Андрей Бахарев. Собрали они злостных угон-
щиков и спросили напрямик: «Хотите своих лошадей иметь?» Многие
криво усмехнулись. А самый нетерпеливый из них спросил: «Вы хоть
знаете, сколько конь стоит? Да нам таких денег за всю жизнь не соб-
рать!» Денисов отрезал: «Если я вам говорю, что можем купить —
купим! Я когда-нибудь обманывал вас?» Ребята стихли.
И что же? Заработали деньги и купили лошадей! Не всех сразу,
конечно. Сначала двух, потом еще. А Пупса подобрали в лесу диким
жеребенком. Был он совсем больной. Ветеринары поставили диагноз:
«Не жилец». Но ребята выходили его, и сейчас это великолепный,
холеный конь с пепельной гривой.
С ДЕНИСОВЫМ мы проговорили долго. Потом он провожал меня
до гостиницы, где мы сидели вместе с ним, пили чай и снова говорили.
Меня не покидало ощущение, что за каждого мальчишку у него бо-
лит сердце. В каждом из них он видит будущую личность, творчески
одаренную, способную. В каждом из этих вихрастых пацанов с сса-
динами и синяками он видел будущего гражданина.
Окончание на стр. 152.
Владимир МУХИН
ОБНОВЛЕНИЕ
МИНИАТЮРЫ
Как разыгралось половодье...
На солнце плавятся снега.
Река бурливо колобродит
И раздвигает берега.
С разбега сталкиваясь, льдины
То враз уходят в глубину,
То вверх взлетают, как дельфины.
Вновь устремясь на быстрину.
И южный ветер вдохновенней
По телеграфной бьет струне...
▲ разве может обновленье
Вершиться в полной тишине!!
Не оскверняйте душу ложью,
Как в древесину короед,
Внедрясь, ложь навсегда проложит
В ней свой неистребимый след.
И чтоб душа не стала прахом.
Не превратилась в слизь и грязь,—
Не лгите, поддаваясь страху
Или корыстью соблазнясь.
Уверен: безвозвратно победит
Новейшее искусство врачевания
Туберкулез, гипертонию, СПИД
И тысячи других заболеваний.
Но я с тревогой думаю о том.
Чтоб мы себя не оградили полностью
От болей, причиняемых стыдом.
От мук, чинимых полноценной совестью.
Чтоб на пост руководящий
По ошибке не сажать
Тех, кто свет вышестоящих
Лишь умеет отражать,—
Надо в паспорте местечко
Отвести — возможность есть —
И печаткой два словечка
Тискать: «Лунная болезнь»!
141
СЛУЖБА ЗДОРОВЬЯ
ПРЕЖДЕ чем начать разговор о проблемах доноров переливания
крови в больших городах с их крупными клиниками, лечебными
комплексами, хотелось бы сделать небольшой экскурс в историю
современной трансфузиологии — комплексной дисциплины, по оп-
ределению академика АМН СССР Б. В. Покровского, включающей
не только переливание и консервирование крови, но и сложные воп-
росы разделения крови на многочисленные лечебные и диагности-
ческие препараты, их дифференцированного применения в клинике,
получения и клинического использования кровезаменителей.
Сама идея переливания крови уходит своими корнями в глубокую
древность. В мифологии древних греков Медея свежей кровью пы-
ТОЛЬКО ОДИН ДОНОР...
талась возвратить молодость отцу царя Язона. Овидий так говорит об
этом народном предании: «Из старца выпустили кровь и животвор-
ным составом, влитым в жилы на место его крови, возвратили ему мо-
лодость». Еще Гиппократ упоминал о возможности применения кро-
ви здоровых людей при расстройстве психики. В 1628 году Вильям
Гарвей открыл кровообращение, и это открытие, по выражению
Ф. Энгельса, сделало физиологию наукой, положило начало научно-
му подходу к проблеме переливания крови.
С того времени у многих медиков не было сомнений в возможнос-
ти восполнения потери крови методом переливания, но большинство
попыток заканчивалось трагически. В некоторых странах перелива-
ние крови вообще было запрещено.
Революция в области трансфузии произошла в начале нашего
века. В 1901 году австрийский ученый Карл Ландштайнер выделил
три группы крови, открыл явление изогемаглютинации, то есть явле-
ние склеивания сывороткой крови одного человека красных кровя-
ных телец другого. В 1907 году чешский врач Ян Янский установил
четвертую группу и предложил классификацию: I—IV группы кро-
ви.
Однако в течение ряда лет эти открытия использовались лишь в
судебной медицине, и только в 1909 году появилось сообщение о
61 случае успешного переливания крови. В следующем году
В. А. Юревич и Н. К. Розенгарт предложили использовать нитрат
натрия для предотвращения свертывания крови. Таким образом ре-
шилась проблема ее консервации и транспортировки. Нужно ли го-
ворить о том, скольким людям спасли жизнь эти открытия, особенно
в годы войн.
В середине сороковых годов начинает развиваться легочная и
сердечно-сосудистая хирургия. Операции были неизбежно связаны
с большой кровопотерей, и в значительной мере успех их обязан до-
нору.
142
Главный врач Е. В. Белов и его заместитель В. В. Беляев (справа).
...Москва, 1988 год. Многомиллионный город, в котором сконцент-
рированы такие крупнейшие медицинские центры, как онкологиче-
ский, кардиологический, Институт сердечно-сосудистой хирургии
имени Бакулева, скорой помощи имени Склифосовского, и многие
другие. Во всех этих центрах, не говоря о городских больницах,
проводятся и сложные хирургические операции, и консервативное
лечение препаратами крови. И очень многим людям, находящимся
на лечении, необходима кровь донора или ее компоненты. Мало кто
знает, даже тот, кто сдает свою кровь, что только один донор
и только за один забор может оказать помощь сразу шестерым боль-
ным. Объяснение этому очень простое. Современная технология
позволяет выделить из одной дозы крови несколько фракций: эрит-
роцитарную, лейкоцитарную, тромбоцитарную массы, криопреципи-
тат, альбумин, иммуноглобулин, и в зависимости от заболевания
вводится тот или иной препарат. Помните об этом, уважаемые доно-
ры, а кто еще не стал ими — задумайтесь!
В последнее время резко увеличилось число операций на сердце и
сосудах. Дело вовсе не в том, что возросла заболеваемость. Мы научи-
лись делать то, что тридцать-сорок лет назад считалось просто не-
возможным. Если бы в то время кто-либо сказал, что хирурги смогут
пересаживать почки, печень, не говоря уж о сердце, его сочли бы в
лучшем случаем фантазером. А теперь протезирование клапанов
сердца и сосудов — обычное дело. Никто не удивляется даже тому,
что больной в ожидании донорского сердца какое-то время живет за
счет искусственного. Это когда-то фантастическое чудо стало реаль-
ностью благодаря современной технике, великолепной работе хирур-
га и — обязательно донору. Простой пример: только для заполнения
аппарата искусственного кровообращения (АИК) требуется в зави-
симости от его конструкции, методики подключения и некоторых
143
Гематологическая лаборатория.
других условий от полутора до четырех литров донорской крови.
Ни для кого не секрет, что увеличение числа автомобилей, повыше-
ние скорости движения неизбежно повлекли за собой увеличение ко-
личества травм — тяжелых, уличных, нередко связанных с большой
потерей крови. И в таких случаях ампула с 250 граммами консервиро-
ванной крови может стать решающей для спасения жизни.
«Насытить» огромный город, в котором множество медицинских
учреждений, необходимым запасом донорской крови не очень-то
просто. В Москву, как впрочем и во многие крупные центры, распо-
ложенные на территории СССР, приезжают за помощью люди из ма-
лых городов и поселков. Возьмем лишь один аспект этой помощи —
тот, где по ходу лечения требуются препараты крови. Люди направ-
ляются лечиться в крупные центры только потому, что необходимую
помощь им могут оказать лишь там: прекрасные оборудование и
инструментарий, высокая квалификация врачей... Но тут-то и встает
во весь свой рост проблема номер один — донорство.
Пусть не обижаются ни москвичи, ни больные, прибывшие в сто-
лицу, ни их родственники и знакомые. Московской станции перелива-
ния крови категорически запрещено привлекать доноров из числа
иногородних. Это связано с тем, что неизвестно, когда и сколько раз
сдавал (а может быть, вообще не сдавал) кровь приезжий. На москви-
чей или студентов, обучающихся в Москве, заведена картотека, в ней
содержатся все данные донора. Так вот: все донорское «кровоснабже-
ние» Москвы лежит на ее жителях. Родные, близкие, друзья, да и
просто сослуживцы приезжего больного рады бы дать ему кровь,
но — увы!
В Министерстве здравоохранения СССР уже несколько лет дебати-
руется вопрос о том, чтобы иногородние больные, госпитализируе-
мые в плановом порядке (речь не идет об оказании экстренной помо-
144
щи), привозили с собой компонентную замену крови. Но дебаты про-
должаются, и конца им не видно.
Недавно Московская редакция Центрального телевидения в пере-
даче «Добрый вечер, Москва!» сравнила службы крови в городе Туле
и в столице. Сравнение было не в пользу Москвы. Отмечалось, что в
Туле доноров достаточно, а следовательно, и с заготовкой крови все в
порядке. А вот Московская станция не может обеспечить препарата-
ми крови и цельной кровью наш город, в частности, не хватает крови
детям, страдающим гемофилией. Во время передачи молодые мамы
очень гневались, что их детям приходится по два-три часа ждать
процедуры переливания крови.
А если ее действительно не хватает? Кстати сказать, по данным
Московской станции, никто из родителей, у кого дети стра-
дают гемофилией, свою кровь не сдавали... А ведь их кровь тоже нуж-
Забор крови.
10 «Молодая гвардия» № 7
Фельдшер-лаборант Татьяна Кудрявцева.
на. Пусть она не пригодна людям с этим заболеванием, но ее можно
использовать для получения многих препаратов, необходимых для
иных целей.
И вот нравственный аспект проблемы. Казалось бы, когда у тебя
беда, когда болен ребенок, то ты и сам не останешься безучастным к
Отделение аминокровина.
чужой беде. Почему же. нет пока гражданского порыва сдать и свою
кровь на пользу дела?
Не худо бы нам знать, что в большинстве других стран донорство
естественная потребность практически каждого человека. Причем
повсюду кровь сдается безвозмездно, в то время как у нас ее
просто-напросто покупают.
Важный вопрос — техническое оснащение станции переливания
крови. Само здание было построено в 1972 году, оборудование час-
тично износилось, а частично и морально устарело. Несколько лет
назад началось техническое перевооружение станции. Всю необхо-
димую замену оборудования надо провести без остановки работы
станции, более того, не снижая ее пропускной способности. Мы впра-
ве спросить, почему перевооружение тянется несколько лет. Ответ
прост — межведомственные неурядицы. И, пожалуй, самое главное
заключается в том, что никак не найдется в Москве крупное пред-
приятие, которое бы в порядке шефской, что ли, помощи или хоздо-
говорным способом помогло изготовить не столь уж сложное, но
крайне необходимое оборудование: центрифуги, автоклавы, трубо-
проводы. Удивительно равнодушие многих руководителей. Неужели
Фельдшер-лаборант Екатерина Кузнецова.
Экспедиция.
Контроль и выдача готовой продукции.
они не понимают простой истины, что служба крови необходима
всем, в том числе и им самим.
Для удобства доноров на станции работают шесть выездных бри-
гад — они проводят забор крови прямо на предприятиях. Сейчас
бригады пользуются РАФами и автобусами ПАЗ — самыми обычны-
ми, не имеющими специальной аппаратуры. Не столь уж сложно для
Москвы оснастить эти автобусы холодильниками, центрифугами,
лабораторным оборудованием. До сих пор бригады пользуются стек-
лянными ампулами: пластиковой тары не хватает. А стекло есть
стекло, чуть ударил — трещина и нарушение стерильности.
Некоторое время назад приходилось слышать от доноров: «Я сда-
вал кровь, а мне занесли инфекцию». Сейчас положение изменилось.
Главный врач Московской станции переливания крови Евгений Вик-
торович Белов утверждает: «Теперь это исключено. Мы пользуемся
только разовыми системами для забора крови, только разовыми иг-
лами для взятия анализов. Стерильный пакет с системой или иглами
вскрывается в присутствии донора. Выходной контроль крови нас-
только жесток, что полностью исключает внесение какой-либо ин-
фекции реципиенту. Не бойтесь сдавать кровь! Помните о том, что
сейчас вы помогаете кому-то, но эта помощь может потребоваться и
вам».
Остается лишь напомнить: один донор может помочь шесте-
рым!
О. ЕГОРОВА
Фото А. ГЕОРГИЕВА
148
Марк КАБАКОВ
дом
НА ГАЛЕРЕЙНОЙ УЛИЦЕ
О искусители давнишние!
Я начитался вас когда-то.
От петухов,
От сада с вишнями
Вы уводили в край крылатый.
И надевали робы мальчики,
И шли солеными морями
Из-за того, что им маячили
Огни, придуманные вами.
А вы?
Вы жили по окраинам
И в городах, таких, как этот,
Где дом тоскует без хозяина
И в мальвы улицы одеты,
Где морем пахнут стены белые
И, словно в юности,
Робея,
Стоят мальчишки поседелые
Перед портретом чародея.
Я написал эти стихи много лет тому назад. Меня перевели с
Балтики на Черное море, я оказался в Крыму и, конечно же, поехал
в Старый Крым — на свидание с Александром Грином.
Помнится, был сухой солнечный день, переполненный птичьими
голосами и стрекотом цикад, от недалеких гор тянуло запахом разо-
гретой хвои. Среди этой сонной благодати беленый домик казался
парусником, неведомо как бросившим якорь на пыльной провин-
циальной улице. Парусником, ибо в нем жил Грин.
Удивительным даром обладал этот высокий нелюдимый человек,
вроде бы не имевший даже друзей: одухотворять все, к чему бы он
ни прикасался. И тогда паруса, на которые испокон века шло шер-
шавое полотно, становились нестерпимо-алыми, уездный город об-
ращался в распахнутый на все четыре стороны шумный Зурбаган,
и женщина, неуловимо схожая с той, с которой вы знакомы, вдруг
ступала в стылую воду — и бежала по волнам!
«Я понял одну нехитрую истину: она в том, чтобы делать так
называемые чудеса своими руками». В этой фразе весь Грин — роман-
тик, сказочник, фантаст.
149
Есть еще одна особенность Александра Грина. Особенность не
творчества — жизни. Чем тяжелее ему жилось, тем вдохновенней
писалось. Иногда кажется: некий зловещий изобретатель предпри-
нимал все возможное, чтобы сделать невыносимыми внешние об-
стоятельства его бытия. Болезни, личная неустроенность, гранича-
щая с нищетой бедность, ироничное отношение со стороны крити-
ков. И в это же время, в 1924 году, на чердаке Дома искусств в
Петрограде, Грин пишет феерию «Алые паруса». В конце двадца-
тых годов самое могущественное в то время писательское объеди-
нение — РАПП росчерком пера перечеркивает все написанное
Грином, его перестают печатать... А он пишет «Бегущую по вол-
нам» — гимн всепобеждающей силе человеческого духа!
В наш век НТР фантасты берут на вооружение всю современную
технику. Мю-мезоны дробят материю, летят к альфе Центавра
космопланы. Герой «Блистающего мира» Друд разбегается — и ле-
тит. Только потому, что хочет летать. И только для того, чтобы прий-
ти и спасти, бежит по фосфоресцирующим гребням Фрези Грант!
И эти прозрения не подвластны времени...
Мне думается, что читательский интерес к Грину, несмотря на
кажущуюся неизменность, имеет свои приливы и отливы. Как из-
вестно, приливно-отливные течения связаны с Луной. Интерес к
Грину — с тем, в какой степени прагматизм завладел душой моло-
дого человека. Ибо читатель у Александра Грина преимущественно
молодой...
Не случайно именно в конце пятидесятых — начале шестидеся-
тых годов запылали пионерские галстуки над могилой в Старом
Крыму. По всей стране стали создаваться молодежные клубы
«Алые паруса». Романтикам тех лет нужен был писатель, который
согревал бы душу в промокшей насквозь палатке. Таким писате-
лем оказался Александр Грин.
Одно за другим, в Симферополе и Москве, выходят собрания его
сочинений, на экранах появляются фильмы, отснятые по его кни-
гам, создаются музеи — в Старом Крыму, Вятке, Феодосии...
И то, что сейчас стрелка барометра читательских пристрастий,
пускай медленно, но ползет к той отметке, где находятся книги
Грина, говорит о многом.
В Феодосии Грин жил с 1924 по 1930 год. Пять из этих шести лет —
в одноэтажном каменном доме на Галерейной улице. Теперь в нем
музей. Он сделан по проекту Саввы Григорьевича Бродского, худож-
ника с горячим сердцем и душой.
Необычайное здесь начинается сразу же, от входа. На кранце с
боевого корабля надпись: «Музей Грина», над дверью — рея фок-
мачты. Открываешь дверь — и во всю стену карта выдуманной им
страны с ее заливами, бухтами, реками, с Зурбаганом, Лиссом,
Гель-Гью...
Вместо обычных музейных стен — переборки, обшитые мореным
дубом, на полу — плетеные корабельные маты, штурманский секс-
тант на столе... Впрочем, все это надо видеть самому, и я вовсе не
ставлю своей целью пересказывать путеводитель. Я о другом.
В самом слове «музей» есть нечто обращенное в прошлое. Му-
зейный тлен — понятие не случайное... И сотрудники музея в на-
шем представлении, как правило, отягчены не только знаниями, но
и годами. А тут все с «точностью до наоборот». Работают здесь моло-
дые выпускницы вузов, влюбленные в свою нелегкую и, пря-
мо скажем, малооплачиваемую работу. Извечная истина, музей-
150
ная работа — для энтузиастов, здесь подтверждается в полной
мере...
Так случилось, что неподалеку от музея, за углом, жили мои даль-
ние родственники, Елизавета Лазаревна и Михаил Евсеевич Сапож-
никовы. Старые феодосийцы, они были соседями Гринов по ком-
мунальной квартире в доме на Галерейной.
Я любил слушать рассказы тети Лизы о Грине. Она в свое время
окончила гимназию, обожала музыку, могла без устали декламиро-
вать Пушкина. Ее рассказам была присуща чисто южная красоч-
ность. В то же время в них были детали, бесценные для понимания
противоречивой натуры Грина.
— Он не был привлекателен. Неразговорчивый, мрачный... Но
если бы ты видел его глаза! Они сверкали, завораживали!
Тетя Лиза видела, как однажды в день рождения жены Нины Ни-
колаевны, к дому подкатил извозчик с громадной корзиной белых
роз. Чтобы купить их, Грин продал в греческой кофейне черное дра-
повое пальто, с которым не расставался ни зимой, ни летом...
— А как он работал! Как одержимый. Курил беспрестанно. От-
кроет дверь кабинета — оттуда туча дыма. И пил чай, черный как
деготь...
В создании музея деятельное участие принимали черноморцы.
Кранец, якорь у входа — их добыл для музея капитан I ранга
Юрий Владимирович Чистяков. Есть и другие примеры...
Хочется обратить внимание на один из экспонатов музея. Он как
бы сбоку от экспозиции и вначале незаметен. Но стоит он много-
го. Это «Алые паруса», изданные Военмориздатом в 1944 году. Книга
снабжена предисловием Паустовского. Привожу отрывок из него:
«Сейчас, в дни войны, когда наша победа и будущее зависят от на-
шего мужества и преданности Родине, от нашей культурности и
силы, книги Грина, помогающие нам воспитывать в себе эти ка-
чества, являются по сути своей подлинно оборонными и боевыми
книгами».
Эти слова справедливы и сейчас.
Как известно, на картах белых пятен нет. Зато в биографии Грина
их более чем достаточно. При жизни его имя было окружено мно-
жеством легенд. И немудрено. Манеры поведения, творчество —
все это никак не укладывалось в рамки расхожих представлений
о писателе.
Трудно отделить правду от вымысла даже в автобиографических
произведениях самого Грина. Вот почему так увлекателен поиск, ко-
торый ведут сотрудники музея. Как из разноцветных камешков мо-
заичное полотно, так из пестрой мешанины фактов воссоздают они
научную биографию писателя.
Уже не один год Нелли Георгиевна Смирнова прослеживает воз-
можную близость двух имен: Грин и Шмидт. Писатель-романтик и
одна из самых романтических фигур русской революции.
Во время восстания на «Очакове» Грин был в Севастополе. Он
не мог не познакомиться с мятежным лейтенантом. Но как это
произошло? При каких обстоятельствах? Свидетельств не сохрани-
лось. Многое могла бы прояснить повесть Грина о Шмидте. Она бы-
ла написана в 1923 году по заказу петроградского книгоиздателя
Клячко и бесследно затерялась в недрах издательства «Радуга».
Смирнова как раз и мечтает отыскать рукопись. Это не так уж и не-
сбыточно: ведь отыскался же недавно рассказ «Дикая роза».
Его опубликовал журнал «Звезда».
151
Окончание. Начало на стр. 137.
— Понимаешь, меня часто спрашивают, зачем мне все это нужно?
Дело это не денежное, времени занимает очень много — домой
прихожу за полночь. Нервы трепать приходится — то школа, то ми-
лиция, то родители ко мне с претензиями. А у меня за каждого из них
душа неспокойна. Вспоминаю свою юность, сколько в те годы у ребят
судеб поломалось. А какие ребята! Талантливые, сильные, отчаян-
ные, а дорогу в жизни не смогли найти. И рядом никого не оказалось.
Вспоминаю своих ровесников, которые сгинули в тюрьмах и пьяных
драках, и думаю, что поступил правильно.
...Провожали меня Денисов и комиссар Олег Макеев, недавно вер-
нувшийся из армии. Уже подходя к автостанции, нам повстречался
почтальон. Женщина достала пачку писем и отдала Валентину Нико-
лаевичу. Он выбрал одно из них.
— Побывайте обязательно в поселке Орджоникидзе,— сказал
Витольд Михайлович Евгеньев, председатель Феодосийского город-
ского комитета ДОСААФ.— Там уже пять лет работает Клуб юных
моряков.
Й я поехал в Орджоникидзе.
«Варяг» стоял в кабельтове от берега. Малый противолодочный
корабль, сохранивший от былых времен только носовое орудие. Я
его сразу узнал — на таких МПК мне доводилось ходить самому.
Оказия нашлась быстро, и уже через несколько минут я стоял на па-
лубе в окружении «кюмовцев», мальчишек и девчонок в возрасте от
тринадцати до шестнадцати лет.
Любую благую мечту можно обратить в реальное дело. Надо,
чтобы отыскался нужный человек. В поселке Орджоникидзе им
оказался капитан одного из вспомогательных судов Морфлота Нико-
лай Яковлевич Денисов. Благодаря его стараниям удалось получить
на Черноморском флоте списанный МПК, оборудовать учебные
классы.
Нашлись у Николая Яковлевича и добровольные помощники:
штурман Сергей Алексеевич Новоторнов, капитан Владимир Ива-
нович Лозовой, инженер Владимир Леонтьевич Ласкавый. Все свои,
поселковые, любящие не только возиться с прокаленной крымским
солнцем ребятней, но и мечтающие сделать из них моряков.
Мальчишки учатся на рулевых-сигнальщиков, девочки обучают-
ся радиоделу. Занятия ведутся по учебным программам ДОСААФ и
уже дают свои плоды: воспитанники КЮМа учатся в мореходных
училищах, служат на Военно-Морском Флоте...
Когда на палубе было о многом переговорено и я узнал, как
в 40-летие Победы ходили на моторных лодках в Керчь («Мы цветы
возложили к памятнику на Митридате!»), как чуть не попали в шторм,
я спросил:
— А вы читали, ребята, Грина?
И почувствовал: дал маху. С таким же успехом можно было
спросить у ребят, видели ли они глобус...
Книги Александра Грина имелись в домашних библиотеках Сере-
жи Сухоборова. Жанны Петровой, Оли Черных... Можно было толь-
152
«Здравствуйте, дорогой Валентин Николаевич! — начал читать Ма-
кеев.— Пишет вам Генка Волков. Дела мои идут прекрасно. Имею две
благодарности от командования. Знаю только, что это благодарности
ваши, Валентин Николаевич, потому что вы научили меня всему то-
му, что помогает мне здесь...
Спасибо за все...»
Олег дочитал письмо до конца. Подошел автобус. Мы распроща-
лись. В окне мелькнули знакомое здание школы, фигуры ребят, веду-
щих коней к реке, но смотрел я на них без того сожаления, которое
возникает всегда, когда прощаешься навсегда с полюбившимся ме-
стом. Не было у меня сожаления, потому что знал, что обязательно
вернусь сюда вновь и поговорю с Денисовым о том, о чем не удалось
поговорить при первой встрече.
А. КУСУРГАШЕВ
ко выяснить, какие произведения были им больше всего по душе.
Оказалось, «Алые паруса» и «Бегущая по волнам».
«И мы ими зачитывались...» — подумалось мне.
Если Орджоникидзе как бы по одну сторону Феодосии, то по дру-
гую — поселок Приморский. И в этом поселке есть тоже клуб
ДОСААФ — клуб аквалангистов «Паллада». Руководит им молодой
человек Василий Михайлов.
В клубе не только проводятся тренировки по военно-прикладным
видам: скоростному подводному плаванию, фотографированию,
стрельбе, аквалангисты работают еще и на народное хозяйство.
В частности, помогают Крымскому отделению института южных мо-
рей Академии наук УССР в проведении научно-исследовательских
работ. А установка на грунте мидийных плантаций? Это ведь пря-
мой выход на Продовольственную программу!
Вот оно как причудливо переплелось: Грин, подводное плавание,
хлеб насущный...
Но это за городом. А что же в Феодосии? В Зурбагане Грина?
Тут, к сожалению, гордиться было нечем. В древнем городе мо-
реходов не было не то что водной станции — ни единого бассейна!
Ни открытого, ни закрытого...
Правда, существовала перспектива. Витольд Михайлович показал
мне нарисованную на кусочке ватмана будущую водную станцию.
Мол соединит бетонные стены с берегом. Внутри — вышки для
прыжков в воду, два открытых бассейна, залы для тренировки...
В Феодосийском горкоме КПСС идея нашла поддержку, област-
ной комитет ДОСААФ выделил средства на строительство, город-
ские власти уже отвели место на берегу залива...
Евгеньев так убедительно говорил о будущей станции, так живо-
писал ее красоты, что чувствовалось: и он «понял одну нехитрую ис-
тину: она в том, чтобы делать так называемые чудеса своими ру-
ками».
Все плывут, не меркнут в безбрежном море человеческой мечты
алые паруса. Для тысячи молодых сердец их свет начинается от-
сюда: с Галерейной улицы дома номер восемь. Дома Александра
Грина.
153
ШЕДЕВРЫ
СЕЛЬСКОГО
МУЗЕЯ
ПРИЕХАВ в это харьковское
село, я сразу увидел странный
особняк. Построенный в готи-
ческом стиге, он чем-то напоми-
нал итальянское палаццо и сам
был своеобразным памятником.
А потому я не удивился, что
здесь и разместился Наркомов-
ский историко-художественный
музей, известный нынче далеко
за пределами Харьковской об-
ласти. Из автобусов, то и дело
подъезжавших к особняку, вы-
ходили туристы.
Общий вид музея.
154
Экскурсию вела тоненькая
большеглазая девочка, ученица
девятого класса Пархомовской
средней школы.
— Перед вами «Портрет де-
вушки» замечательного русского
художника Боровиковского,—
звонко говорила она.— Небреж-
но брошен на кресло красный
плащ. Судя по выражению лица,
девушка вернулась с неудачно-
го свидания...
Зрители качали головами,
восхищаясь «Дамой в чепце»
Кипренского, «Монахом со све-
чой» Венига, этюдами к картине
Брюллова «Последний день Пом-
пеи», акварелями Александра
Иванова... Обступив «Марию
Магдалину» Мурильо, туристы
поражались, как эта картина зна-
менитого испанского художника
оказалась в доме, вокруг кото-
рого раздавался будничный
крик деревенских петухов.
Признаюсь, меня тоже пора-
зил этот сельский музей, разме-
стившийся в девяти залах старин-
ного особняка XVIII века. Но
еще более удивило то, что бога-
тейшей коллекцией живописи,
скульптуры, керамики и пред-
метов седой старины ведали уче-
ники местной школы, члены клу-
ба «Радуга» — своеобразного
школьного факультета искусств.
Вечером, когда музей опустел,
я вновь пришел сюда с учителем
истории Афанасием Федорови-
чем Луневым. В эту сокровищ-
ницу, ставшую за тридцать лет
существования «Радуги» источ-
ником творческой жизни сотен
сельских ребят и жителей дерев-
ни, Лунев вложил все свое серд-
це, все прекрасные порывы ду-
ши. Он родился в курской дерев-
не, юность провел в Донбассе,
учился в Киевском университете,
затем была Отечественная вой-
на... А с 1 октября 1945 года в
Пархомовке.
Сначала учитель основал со
своими учениками общество
«Юный историк», которое зани-
малось исследованием родного
края, древней историей села. А
затем Афанасий Федорович,
страстный любитель искусства,
предложил как-то устроить в
школе выставку репродукций с
картин знаменитой Третьяковс-
кой галереи. Выставка имела та-
кой успех, что в школу потяну-
лась буквально вся Пархомовка.
Тогда-то Лунев и решил осущест-
вить свою главную мечту: соз-
дать подлинно художественный
музей. Началом послужила лич-
ная коллекция учителя, а также
старинные иконы, прялки, книги,
утварь, собранные ребятами в
деревенских домах по всей ок-
руге. Ряд современных произве-
дений подарили харьковские ху-
дожники...
Но самым могущественным
меценатом явился всемирно из-
вестный Эрмитаж. Узнав о том,
что сельские ребята создают у
себя в деревне настоящую худо-
жественную коллекцию, ученые-
искусствоведы, не раздумывая,
протянули им руку помощи.
— В 1958 году мы получили
первое приглашение из Эрми-
тажа,— рассказывает Лунев.—
Встретили как друзей, на четыре
дня выделили специального сот-
рудника, который знакомил ре-
бят не только с общедоступны-
ми залами музея, но и с запас-
никами и с реставрационными
мастерскими. Уезжали с щед-
рыми подарками...
Вскоре нашлись друзья и в
Москве: стали пархомовцы свои-
ми в Государственном музее
изобразительных искусств имени
Пушкина, в музеях Московского
Кремля. Завязалась переписка
с известными советскими ху-
дожниками Сарьяном, Ромади-
ным, Чуйковым, Неменским,
скульпторами Вучетичем, Ко-
ненковым... Идея создания сель-
ского художественного музея
захватила не только деятелей
искусства. Люди самых разных
155
профессий посещали Пархомов-
ку, привозя с собой дары из лич-
ных коллекций.
Как музейные реликвии, хра-
нит учитель Лунев письма от на-
родного художника СССР Вла-
димира Андреевича Фаворского.
Письма эти — мудрая и сердеч-
Нефертити.
ная беседа выдающегося масте-
ра о месте человека в жизни, об
искусстве, которое должно слу-
жить народу. Это был поистине
удивительный человек: на полу-
ченную в Лейпциге междуна-
156
родную премию он поручил
своим немецким друзьям ку-
пить картины и все приобретен-
ные работы передал Пархомов-
скому музею. Благодаря его за-
ботам и рекомендациям клуб
«Радуга» трижды был гостем
Дрезденской галереи, Берлин-
ского художественного музея.
Заведующая скульптурным от-
делом этого музея доктор Эдит
Фрюндт, будучи в деловой по-
Школьники идут в музей сразу
после уроков.
ездке по СССР, нашла время
заехать в Пархомовку и тоже не
с пустыми руками — привезла в
подарок копию скульптурного
портрета египетской царицы
Нефертити.
— Главное для меня даже не
то, чтобы ребята знали все о ху-
дожниках и скульпторах,— рас-
суждает Афанасий Федоро-
вич.— Главное, чтобы это зна-
ние, эта красота воспитывали
доброту. Человек должен иметь
не только умную голову, но и
умное сердце.
Я хожу по музею: картины
Сезанна, Гогена, Писарро, скуль-
птуры Аникушина, Коненкова и
Вучетича, рисунки Маяковского,
офорты Рембрандта... Да, Пар-
хомовский музей — явление и в
самом деле уникальное. Здесь
не только наслаждаются искус-
ством. Даже сельские праздни-
ки, свадьбы начинаются здесь, в
музее,— он как бы освящает их
своей красотой. 200 тысяч турис-
тов посещают его ежегодно, хо-
тя Пархомовка находится в сто-
роне от больших дорог. Книга
отзывов пестрит удивительны-
ми записями: «Мы, новосибир-
цы, видели Эрмитаж, Третьяков-
ку, Русский музей и многое дру-
гое. Но то, что увидели в селе
Пархомовка, поразило. Невоз-
можно даже представить, что
все это богатство собрано учите-
лем и учениками...» Учительни-
ца из Сум: «От этих чудес искус-
ства, собранных в сельском му-
зее, у меня перехватило дыха-
ние...» Актеры с Камчатки: «Вос-
хищаемся и радуемся тому, что
наконец и село имеет то прек-
расное, что создавалось веками.
Благодарим создателей этого
поистине народного Эрмитажа».
Перед отъездом я снова зашел
в музей, чтобы попрощаться с
полюбившимися картинами.
Долго стоял у картины «Плес»,
написанной певцом русской
природы Левитаном. И вспоми-
нал, как на занятиях клуба «Ра-
дуга» общественный директор
музея, десятиклассница Оля Пав-
лова, рассказывая о левитанов-
ской картине новичкам клу-
ба — пятиклашкам, назвала ее
«кусочком нашей Родины».
— Здесь будет музей-запо-
ведник,— говорила мне Оля.—
Жаль, что мы уже расстаемся
со школой. И я завидую млад-
шим членам «Радуги», для ко-
торых этот прекрасный мир еще
долго будет родным домом.
Л. ЛЕРНЕР
КОГДА
ПРИДУМАН
МЕТР?
Считается, что метрическая сис-
тема мер создана во Франции в
бурные годы революции, то есть в
конце XVIII века. Так утверждают
все энциклопедии. Но теперь в это
устоявшееся мнение вносит совер-
шенно новую ноту индийский мет-
ролог Б. Видж. По приглашению
археологов он несколько лет рабо-
тал в Мохенджо-Даро — на месте
раскопок во многом еще загадоч-
ной Хараппской цивилизации в до-
лине Инда.
Археологи и сами умеют изме-
рять развалины. Но вот при обсле-
довании стен жилых домов, бань,
ремесленных мастерских в Мо-
хенджо-Даро они столкнулись с
неожиданным фактом: современ-
ные складные метры, рулетки и ли-
нейки довольно точно определяли
размеры без излишних долей. Сло-
вом, как не удивиться, если кирпичи
древнего водостока имели в длину
ровно 40 сантиметров? Для разъяс-
нения таких фактов и был пригла-
шен метролог из Дели. Сперва
Б. Видж во многом сомневался, а
потом принялся с азартом за архео-
логические замеры стен объектов.
Да, строительные материалы, воз-
раст которых четыре тысячи лет,
укладывались в деления нашего
метра.
Б. Видж не только проводил за-
меры, но и сделал археологическое
открытие, доказав, что тот объект
в виде круглого фундамента, ко-
торый историки принимали за ос-
татки царского бассейна, на самом
деле является астрономической об-
серваторией середины III тысяче-
летия до н. э. Индийское археологи-
ческое общество опубликовало кни-
гу Б. Виджа, в которой он подводит
итоги своих наблюдений. Метролог
доказывает, что люди Хараппской
цивилизации, строившие большие
города, были знакомы с числом
«пи», вели регулярные астрономи-
158
НА ПЯТИ МАТЕРИКАХ
ческие наблюдения, хорошо знали
о шарообразности Земли и вычис-
лили ее диаметр. Характер пост-
роек говорит о серьезных знани-
ях геометрии — частей круга, за-
конов треугольника и конусов. Ори-
ентация стен по сторонам света
просто идеальная.
Главный вывод заключается в
том, что на рубеже II и III тысяче-
летий до н. э. в долине Инда был
выработан свой строительный стан-
дарт, беспредельно близкий к сов-
ременному метру и выведенный на
той же астрономической основе,
что и во Франции в конце XVIII ве-
ка, то есть на основе определенной
доли меридиана нашей планеты.
Совпадение не случайное.
Остается добавить, что диаметр
нашей Земли умели вычислять и
древнегреческие ученые.
ПИНОЧЕТ
И РОБИНЗОН КРУЗО
Островок, на котором Робинзон
Крузо (точнее — его реальный про-
тотип матрос Селькирк) невольно
провел много лет, находится в Ти-
хом океане. Недавно к нему подош-
ло океанографическое судно, и на
берег высадилась группа француз-
ских, американских и английских
экологов. Первое, что им бросилось
в глаза,— необычно белый песок.
Последующий анализ показал, что
прибрежный пляж приобрел свет-
лые тона потому, что его материал
почти на 40 процентов состоит из
частиц различных полимеров. При-
бой перемалывает до размера пес-
чинок пластмассовые мешки и бу-
тылки, детские игрушки и все про-
чее полимерное, что выбрасывается
за борт с морских кораблей.
Члены экспедиции затем выступи-
ли на VI международном симпо-
зиуме по проблемам загрязнения
вод Тихого океана. Они заявили, что
с 1972 года, когда начались система-
тические исследования по призыву
Тура Хейердала, количество пласт-
масс, выброшенных с кораблей не-
дисциплинированными командами,
резко возросло и достигло ныне
6,6 миллиона тонн в год. На симпо-
зиуме была продемонстрирована
черепаха, в горле которой застрял
прозрачный полимерный мешок.
Животное приняло его за медузу и
погибло затем от голода. Был пока-
зан зоб океанической птицы, заби-
тый мелкими кусками различных
полимеров, которые вызвали отрав-
ление организма.
Участники симпозиума с горечью
отметили, что природе островка Ро-
бинзона Крузо грозит новая волна
опасностей. Дело в том, что он при-
надлежит Чили. Фашиствующий
диктатор, нуждающийся в долла-
рах, одобрил проект, по которому
остров превращается в туристиче-
ский центр для толстосумов из
США и Японии. До сих пор этот кро-
шечный клочок суши разрешалось
посещать лишь 200 туристам в год.
Теперь же там возникнут современ-
ные многоэтажные отели, казино,
ночные рестораны, яхт-клубы и про-
чие увеселительные заведения для
многих тысяч человек. Планируется
приглашение рок-ансамблей, инст-
рукторов по рыбной ловле и охоте.
Понятно, что уникальная флора и
фауна тихоокеанского островка
окажется на грани полной гибели.
Ведь Пиночет планирует там прове-
дение грандиозных карнавалов и
маскарадов с пушечной стрельбой.
Участники симпозиума выразили
свой протест. Но нынешние власти
Чили не способны прислушаться к
разумному голосу экологов.
Первая страница обложки «Товарища»: Сережа Пушкарев из «Крас-
ной гвоздики». Репортаж «Призвание» читайте на стр. 137.
Фото А. ФИЛАТОВА
159
Ребята заработали деньги — и купили лошадей!
Репортаж «Призвание» читайте
на стр. 137.
На заготовке сена.
Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ
ДРУГ, ДРУЖОК И ДРУГИЕ
Окончание. Начало на стр. 111
Новая эпоха началась с момента отъезда Никиты, к
прошлому возврата уже не было. Жучка оказалась
очень общительной, как сказал профессор из четвертого
подъезда, контактной собакой, устанавливала теперь свой
порядок. Хозяйке пришлось смириться, я бы даже ска-
зал, подчиниться. Вокруг Жучки в мгновение собиралась
собачья компания, а вокруг собачьей компании — люд-
ская. Ведь все собачники друг с другом знакомы, их
сближают общие интересы, начинающиеся с разговора
о собаках, а затем распространяющиеся вширь и вглубь.
О своих собаках никто не говорит плохо, само собой по-
лучается, что и о чужих тоже. Прогулки с собаками успо-
каивают нервы, блокируют все житейские неприятно-
сти, без которых жизнь вообще-то не обходится.
Нелюдимая гражданка Касаткина первое время стояла
молча, окруженная людьми и собаками. Она дома и на
машинке стучала бесстрастно, не думая о тексте и его
смысле.
Но постепенно и она втянулась в паши неопределен-
ные и необязательные беседы. Поначалу лишь кивала
головой, а потохМ и сама разговорилась. Мы раньше слы-
шали от нес только вежливую, ио неприятную фразу —
чтоб увели собачку, а тут оказалось, что у нее прият-
ный ласковый голос. Мы увидели на ее лице, бледном
и казавшемся нам бесстрастным, хорошую улыбку. Она
как бы ожила, вышла из своего заторможенного состоя-
ния. Опа мягко включалась в разговоры, и мы услышали
ее тонкие и своеобразные суждения о самых разных де-
лах и событиях.
Вот какая история. У гражданки Касаткиной появи-
лись собеседники, более того — хорошие знакомые и
добрые друзья. Кажется, и характер у нее изменился.
Во время этих человеческих бесед паши собаки обща-
лись, так сказать, по своим интересам. Такса Жучка
И «Молодая гвардия» № 7	161
основное внимание уделяла товарищу по породе — сует-
ливому Черномору, это понятно. Но и моему Марсу она
улыбалась, я заметил. И с другими собаками была на
короткой ноге. (Так можно было бы выразиться, если бы
не стандарт породы — такие короткие ноги!)
Написав этот рассказ, я решил дать его перепечатать
на машинке гражданке Касаткиной. На следующий день
она вернула мне рукопись и три красиво отпечатанных
экземпляра. Я ждал, что она похвалит меня или пору-
гает, смутится или обрадуется. Но она просто отдала мне
работу, и я понял, что она по-прежнему печатает «всле-
пую», не вчитываясь в текст, — так привыкла.
ИСТОРИЯ
Хочу заранее предупредить тебя, что будет рассказа-
на весьма грустная история. Если ты не настроен, хо-
чешь чего-нибудь другого, переверни страницу: там, даль-
ше, будут случаи повеселее. А все-таки мне хотелось бы,
чтобы ты меня выслушал. Потому что жизнь состоит не
только из веселого, и надо знать, какие бывают отноше-
ния между человеком и собакой, и между людьми, разу-
меется.
Так вот, во втором корпусе нашего дома, в седьмом
подъезде жил полковник в отставке Николай Николае-
вич. Его все соседи называли по имени-отчеству, а фа-
милию не знали или забыли, хотя когда-то, не так уж
давно, эта фамилия не раз фигурировала в указах о на-
граждении, и однажды в газете была целая статья о
подвигах, совершенных полковником, когда он был мо-
лодым.
Он командовал и взводом, и ротой, и батальоном, и
полком, а теперь, уйдя в отставку, остался один-одине-
шенек, овдовел, а дети — тоже ставшие военными — за-
162
имели свои семьи и служат в далеких гарнизонах, как
и положено молодым офицерам.
А все-таки я неправильно сказал, что полковник стал
одиноким. У пего был верный друг — пес породы колли,
тоже немолодой, тоже спокойный и задумчивый, по име-
ни Дружок, правда, более подходящему для обыкновенно-
го дворняги, чем для такого породистого пса, ведущего
свой род из Шотландии, где его предки верно служили
пастухам, охраняя стада. Даже название у пего немного
овечье — колли по-английски, кажется, «черноголовая
овца». Дружок, наверное, овец никогда не видел, всю
жизнь прожил в городе. Всю жизнь... Правда, было ему
от роду всего четыре года, но срок собачьей жизни гораз-
до короче человеческого: считается, что наш год — для
собаки это целых семь, а всего она может прожить при-
мерно двенадцать обычных лет.
Как и положено, Николай Николаевич три раза в сут-
ки выгуливал своего Дружка, и все соседи знали, что по
этим регулярным гуляниям можно сверять часы: первый
выход в семь тридцать, второй в шестнадцать двадцать,
а третий в двадцать один сорок пять — после телеви-
зионной программы «Время».
Полковник и его пес всегда двигались медленно и чин-
но и по раз навсегда определенному маршруту. Дружку,
наверное, хочется побегать, порезвиться, по он не смеет
нарушить заданный хозяином темп, ступает, словно со-
блюдая команду «к ноге», мягко и торжественно, и на
поводке, и без поводка. Удивительно дисциплинирован-
ный и солидный пес. Никто из встречных не осмеливался
сделать полковнику замечание — прицепите вашу соба-
ку, вы что, постановление горсовета не зпаете?
Мне даже казалось, что Николай Николаевич и Дру-
жок очень схожи. Честное слово, выражение лица подоб-
но. Если кто скажет, мол, нехорошо сравнивать человека
с собакой, я не соглашусь. Я до сих пор жалею, что не
сказал о своем впечатлении Николаю Николаевичу —
уверен, что ему было бы приятно. От долгого общения
хозяин и собака вообще начинают походить друг на дру-
га. Вы не замечали?
Ну а Дружок явно хотел походить па своего хозяина,
при всей своей гордости и самостоятельности во всем
ему подражал. Не велико достижение, если собака лишь
подчиняется тебе, надо, чтобы, следуя тебе, опа от этого
испытывала внутреннюю радость.
11*
163
Лишь одного приказа Дружок не всегда слушался:
если Николай Николаевич говорил ему — пойди, погу-
ляй, побегай, пес, тот, бывало, оглянется и еще тесней
прижмется к ноге полковника. Ему и собачье общество
не очепь-то требовалось, он всецело был поглощен друж-
бой со своим хозяином. Что касается полковника, то, ка-
жется, и ему вполне достаточно было компании Друж-
ка — и во время прогулок он почти ни с кем близко не
общался, только раскланивался с соседями, впрочем, не
меняя выражения лица, почти не улыбаясь. Они были
единым целым — человек и пес.
Но однажды — и случилось это в золотистый осенний
день — Николай Николаевич не вышел со своим псом
на прогулку. Когда пропущен был и утренний срок, и
дневной, обеспокоенный сосед по площадке достучался
в квартиру и обнаружил, что полковник тяжело забо-
лел — сердце... Ему стоило огромных усилий добраться
до двери, открыть ее и вернуться в постель, разложен-
ную па диване. Дружок сопровождал его, словно поддер-
живал, а потом сел в головах, не сводя глаз со своего
хозяина. Полковник тихим голосом говорил, чтоб не
тревожились, он к вечеру оклемается и встанет, но со-
стояние было серьезное, — чтобы это определить, доста-
точно было видеть, как волнуется Дружок!
Соседи по подъезду посовещались и решили, что не-
обходимо вызвать автомобиль «Скорой помощи». Через
несколько минут рафик 03 с противным воем сирены
вкатил во двор. Двое в белых халатах, вероятно, врач и
санитар поднялись к Николаю Николаевичу. Не сказав
ни слова, даже не поздоровавшись, оплели его неподвиж-
ное тело разноцветными проволочками. Они снимали кар-
диограмму, а Дружок сидел рядом и внимательно сле-
дил за движениями их рук, словно ждал, что покажет
ломаная линия, появившаяся на длинной мелко разграф-
ленной полосе бумаги: надеялся, что все обойдется.
Но не обошлось. Люди в белых халатах пошептались,
а потом один из них произнес громко:
— Необходимо срочно госпитализировать!
Шофер принес снизу носилки, и все трое стали укла-
дывать па них ослабевшее тело полковника, бледного и
небритого. Он только раз приоткрыл глаза и посмотрел
па собаку, кажется, даже через силу улыбнулся ей.
Двери квартиры были открыты, на лестничной площад-
ке толпились соседи. По их тревожным лицам видно бы-
164
ло, что среди них у Николая Николаевича много добро-
желателей, что люди не только уважают его, но и лю-
бят. Как жаль, что они ему об этом никогда раньше не
говорили, а теперь уж что говорить...
Трое из автомашины 03 подняли иосилки и приблизи-
лись к дверям. Соседи расступились, кто-то спросил, не
надо ли пособить.
Тут случилось невероятное: тихий и дисциплинирован-
ный Дружок грозно зарычал и бросился на троих. Он
подпрыгивал, таранил их всем своим телом, оказавшимся
куда мощнее, чем можно было предположить. Бригада
«Скорой помощи» пятилась, старалась как-нибудь увер-
нуться от злого натиска Дружка. Они уже стали спус-
каться по лестнице, когда Дружок вцепился зубами в
локоть врача, да так, что он едва не выпустил из рук
носилки. И шофера и санитара Дружок здорово покусал,
не знаю, как они выдержали. Если бы не соседи, ценою
порванной одежды оттеснившие собаку и запершие ее в
ванной комнате, не донести бы бригаде «Скорой помо-
щи» больного до машины. Прежде, чем машина отчалила,
ее экипаж вынужден был заливать свои рапы зеленкой
и бинтовать друг другу руки.
Увезли Николая Николаевича. Дружка выпустили из
ванной, он подошел к остывшему дивану, обнюхал его
своим длинным носом и жалобно заскулил.
Конечно, соседи стали носить Дружку еду и питье.
Дети выискивали самые сахарные кости для угощения
осиротевшего пса.
Девочки Нюра и Катя пытались вывести Дружка на
прогулку — ведь необходимо! — ласково его уговари-
вали, гладили, тащили за ошейник, а потом снова лас-
кали и манили конфетой. Тщетно. Дружок даже не под-
нялся на ноги. Он лежал около опустевшего дивана, по-
ложив свою красивую продолговатую голову па лапы.
К еде оы не притронулся. Миску загружали повой пор-
цией, а все равно Дружок не ел и не пил.
Как хочется мне рассказать вам, что полковник выздо-
ровел, что пес повеселел, что они вновь вместе и гуляют
по своему прежнему расписанию.
Но это было бы неправдой...
Ладно, хотя бы так: Дружок на время болезни полков-
ника доверился детям, они его кормят и прогуливают.
Но и это было бы неправдой, а я лгать не умею...
Что же произошло на самом деле?
165
А то, что Дружок так и не встал больше. Он лежал на
своем месте, в головах дивана, и не двигался, уставясь
своими умными глазами в одну точку. Он умер уж не
помню на какой день. От голода? От тоски? От жажды?
От неподвижности? Не знаю, не могу сказать... Вероят-
ней всего, он умер от любви к своему хозяину, не смог
вынести тревоги и разлуки. Соседи по подъезду регу-
лярно по воскресеньям навещали Николая Николаевича
в госпитале. Кажется, ему стало лучше, грозная опас-
ность миновала, он уже сидел, поддерживаемый подуш-
ками со всех сторон.
Он всегда расспрашивал очередного посетителя о
Дружке. Как он там поживает? Соседи, стараясь придать
бодрости своему голосу, рассказывали, что собака в пол-
ном порядке, дети взяли над ней шефство, кормят, вы-
гуливают. Дружок весел и общителен; врали они, уве-
ренные, что эта ложь святая и исцелит больного.
— Неужели Дружок забыл меня? — тревожно спра-
шивал старый полковник. — Быть не может!
С Дальнего Востока приехал сын полковника, погра-
ничник. Не будучи предупрежден, что надо говорить
отцу утешительную неправду о его собаке, он возьми да
и скажи о собаке в прошедшем времени:
— Вот, когда был жив Дружок...
Полковник страшно побледнел, застонал, откинулся
на подушки. Прибежала сестра, стала делать больному
уколы, но он не открывал глаз.
Назавтра узнали, что Николай Николаевич скончался.
О нем горевал весь наш двор. Соседи говорили — ведь
ему уже стало лучше... Но — что поделаешь — не могли
они жить друг без друга...
Рыжий сеттер по имени Лорд — живое пламя нашего
двора. Я приноравливаюсь вывести своего Марсика в
166
тот час, когда, предположительно, будет на прогулке этот
великолепный представитель охотничьих пород. Какая
умная, красивая морда — хочется назвать ее не мордой,
а лицом. Могучий лоб мыслителя, глаза словно из тем-
ного янтаря, висячие добрые уши. На нем не просто
шерсть — шелковистая царственная мантия.
Мы с Марсом выходим не только гулять, по и любо-
ваться Лордом.
Вот он показался у подъезда, и сразу — в бег, стре-
мительный и прямой. Кажется, у пса впереди — цель и
ему надо домчаться как можно скорей. Но вот двор пе-
ресечен по диагонали. Лорд застывает, словно бы заду-
мывается. А может быть, па самом деле размышляет,
принимает решение.
Еще миг, и он, назначив себе новое направление,
мчится в противоположную сторону.
Охотничья собака... Лорд не станет преследовать ко-
шек, подстерегать нервных ворон или разгонять флегма-
тичных голубей. Вообще он знает свое место: на охоте
главная роль принадлежит охотнику, собака лишь по-
могает, выполняя все команды. Зачем же гоняться за те-
нями в квадрате городского двора? Все навыки и чутье
сеттера проверяются на охоте, а это древнее занятие
становится все менее современным, особенно у нас —
горожан.
Собак охотничьих пород в нашем дворе немало. Впро-
чем, в древности, еще не разделенные на породы, все
собаки сопровождали человека па охоте; сторожить его
жилище стали в другую эпоху, а уж служить забавой
и украшением — в сравнительно недавние века.
Ныне, в конце двадцатого столетия, что-то нечасто
вижу я в пашем дворе, па нашей улице охотника в гру-
бой куртке, подпоясанной лентой патронов, в резиновых
сапогах, с огромной сумкой, украшенной кожаными
шнурками, к которым будут приторочены убитые утки
или заяц... Стерлась и терминология — ягдташ, патрон-
таш теперь просто сумки.
А уж о шляпе с узкими полями и пестрым пером и
говорить нечего — охотничий традиционный головной
убор просто исчез, его увидишь разве что па гравюрах,
па полотнах старинной живописи.
Я поинтересовался: когда в последний раз участвовал
в охоте наш огненный красавец сеттер? Оказалось, ни
167
разу за три года своей собачьей жизни, проще говоря —
никогда.
А вдруг он ничего не умеет?
Сохранил ли он повадки, передались ли ему охотни-
чьи инстинкты предков?
Жаль, что такая породистая охотничья собака исполь-
зуется не по назначению!
Однако Петр Палыч, хозяин сеттера, любит рассказы-
вать с оттенком гордости и хвастовства, что у него есть
знакомый егерь, вот скоро будет разрешена охота и они
с Лордом поедут на выходные в Конаковский район Ка-
лининской области, где Лорд — уж будьте уверены —
проявит свои врожденные способности. Приходите тогда
па жаркое!
Долго мы ждали обещанного, и вот наконец из своего
четвертого подъезда торжественно вышел Петр Палыч с
заплечным мешком, в старом ватнике и шапке-ушапке
не по сезону, в тренировочных панталонах с почти ге-
неральскими лампасами, в заимствованных у сына ги-
гантского размера кроссовках, одетых на носки домашней
вязки. Примитивной охотничьей амуниции, даже рези-
новых сапог, у Петра Палыча не нашлось.
Охотник вел своего Лорда на новом, крепкохм брезен-
товом поводке военно-зеленого цвета.
Они отбыли на Ленинградский вокзал.
К тому времени мы уже довольно много знали о Лор-
де. Он не просто сеттер, а ирландский, не рыжий, как
нам по неведенью кажется, а красный, то есть красного
окраса (не цвета, а окраса!), что он гораздо знатнее
английского сеттера и шотландского, что он отлично вы-
слеживает водоплавающую дичь, смело бросается в хо-
лодную воду, безошибочно находит подраненную утку в
камышах.
Все это так, ирландский сеттер — лучший охотник,
но наш, горожанин... Лорд никогда в охоте не участво-
вал. Как он проявит себя в Конаковском районе?..
Дальше события развивались так: Петр Палыч к ра-
бочему понедельнику вернулся без Лорда. Оказалось, что
охотничьих инстинктов недостаточно, Лорду нужно прой-
ти определенную школу, именуемую охотниками натас-
киванием, а несмышлеными горожанами — дрессировкой.
Егерь взялся обучить его всем премудростям: когда Петр
Палыч приедет через две недели, он своего сеттера не
узнает, тогда-то они вновь отправятся па охоту.
168
Ирландский сеттер, видимо, подслушал разговоры и
очень загрустил.
Петр Палыч собрался ехать в Конаково, набил дробью
картонные патроны, но тут его сделали председателем
окружной комиссии по выборам, где в субботу и воскре-
сенье — самая горячая работа. Необходимо поехать за
Лордом, но у сына — подготовка к спартакиаде. Было
написано письмо егерю, ио ответ что-то не приходил.
В конце концов, егерь мог бы приехать в Москву вер-
нуть собаку — ведь от Конакова до Москвы лишь две-
сти километров.
Но ни Петру Палычу, ни его сыну не пришлось, одна-
ко, ехать за своей собакой.
Читатель, прошу не волноваться! У этой истории не
будет трагического исхода!
Уже начиналась третья неделя разлуки, когда в на-
шем дворе объявился тощий хромающий пес с грязно-
бурой свалявшейся шерстью, с опущенным хвостом и
понурой головой. Он доковылял до четвертого подъезда,
сел, застыл, не шевелясь, пи на кого не глядя и не за-
мечая своих приятелей собак, с которыми, бывало, ве-
село играл и носился наперегонки.
Я вывел па прогулку своего Марса и пе сразу узнал
в несчастном ободранном псе всеобщего любимца —
красного ирландского сеттера.
— Лорд! — позвал я, но пес пе обернулся, не обратил
на нас никакого внимания.
Дело было вечером, Петру Палычу надлежало отпра-
виться в агитпункт на заседание избирательной комиссии.
Он вышел из подъезда, неся в обеих руках папки со
списками избирателей.
Надо было видеть, как пес и человек бросились на-
встречу друг другу.
Лорд подскакивал, норовя поцеловать хозяина в губы.
Петр Палыч опустился на сырой асфальт на колени, об-
нимая своего пса. Папки, принадлежащие избирательной
комиссии, он сразу выронил, и вокруг двух счастливцев
ветер разнес листы бумаги со списками жильцов наше-
го огромного дома.
Я присутствовал при этой сцепе и видел, как из ко-
ричнево-яитарных глаз сеттера каплями падали сле-
зы! (Надеюсь, вы знаете, что собаки умеют плакать —
но пе по пустякам и не понарошку, а всерьез — от горя
либо от радости.)
U9
На следующий день пришло письмо от егеря. Он со-
общал хозяину собаки, что ухаживал за ней, по всем
правилам натаскивал, кормил по рациону, но пес тоско-
вал, даже выл ночами, и однажды ушел со двора, что-
бы больше не вернуться. Его искали и егерь и его дрес-
сированные и тренированные охотничьи собаки, но тщет-
но. Егерь казнился, что недосмотрел, заявлял о готов-
ности заплатить за пропавшую собаку, успевшую про-
явить недюжинные способности на охоте.
А Лорд тем временем, посвежевший, вымытый и вы-
чесанный, улыбаясь (ты же знаешь, что собаки умеют
улыбаться!), возлежал в комнате на коврике и ждал воз-
вращения Петра Палыча с работы.
Как он нашел и проделал путь от Конакова до Моск-
вы, остается загадкой.
Если бы собака умела говорить!
АК КОШКА
С СОБАКОЙ
В нашем языке, в русской речи (впрочем, каки у дру-
гих пародов), существуют поговорки, пословицы, при-
словья, являющиеся готовыми образами. Они сконструи-
рованы из нескольких слов в определенной последова-
тельности, в раз навсегда установленном порядке, и спо-
собны сжато и определенно объяснить то или иное явле-
ние или событие. Поводы и обстоятельства могут быть
самые разные, но смысл един. Если, например, мы ска-
жем «живут, как кошка с собакой», уже не требуется
никаких подробностей: значит, ссорятся, цапаются, неспо-
собны, как пишется в газетах, мирно сосуществовать.
Несовместимость, и все тут!
По эту поговорку, эту формулу отношений я готов
опровергнуть на примере, свидетелем которого был сам.
У Сидориных из третьего подъезда появилось много
новых забот: кошка родила котят, все хлопотали над пи-
170
ми, слепыми, беспомощными. Котят пообещали соседям,
как только они прозреют и станут на ноги, в семье оста-
нется лишь один котенок — этого вполне достаточно.
А тут новое дело — мальчик Олег принес с улицы кро-
хотного щенка. Никто не мог с определенностью отве-
тить, как несчастный щенок оказался на улице, да еще и
в дождь. Видимо, не успев сделать первых шагов, ще-
нок уже узнал человеческую черствость, а может быть,
даже подлость. Нет, еще можно называть черствость че-
ловеческой, а подлость вообще не имеет права называть-
ся человеческой.
Олег не мог пройти мимо, ты же понимаешь.
Когда он явился домой и вытащил из ранца еще не
прозревшее, походящее на крота существо, начались не-
приятности: тут с котятами хлопот не оберешься, а ты
еще принес щенка. У кого ты его взял? Отнеси обратно!
Никто мне его не давал. Его бросили. Некуда нести
обратно! На улицу? На бульвар? Нет уж, если вы от-
казываете в убежище щенку, я вам тоже, вероятно, не
нужен. Гоните нас вместе. Я уйду, пожалуйста! Мы бу-
дем жить на бульварной скамейке, как изгнанники, или
как безработные на капиталистическом Западе. Будет
жара, дождь, скоро и снег пойдет. Пусть все прохожие
видят, как бабушка и родители жестоко обошлись со
своим единственным сыном и внуком, и его верным, ни
в чем не повинным псом. Люди не позволят нам уме-
реть от голода и жажды, не дадут закоченеть, а вам
будет стыдно и страшно.
Поговорили на высоких потах, но до неразрешимого
конфликта между поколениями все-таки не дошло. Ба-
бушка дрогнула первой, ворча и не глядя в пашу сто-
рону, она принесла миску молока и подставила ее щепку.
А оп, оказывается, еще не умеет лакать. Возникла пробле-
ма соски, но папа резко и определенно сказал, что у не-
го завтра доклад, и он не пойдет в аптеку за соской, а
Олегу надо заниматься.
Пришлось положить щенка в плетеную корзину, где
ворочались, потягиваясь и пиная друг друга, новорож-
денные котята.
Щенок был побольше котенка, но ненамного. Когда
кошка, худая и озабоченная, забралась в корзину, что-
бы кормить свое семейство, щепок тоже прилежно при-
нялся сосать.
Потеха! Четыре котенка и щенок. Кормятся на общих
171
основаниях. Наверное, кошка и чувствовала и понима-
ла, что около нее лишнее дитя, но материнство перепол-
няло ее, его хватило бы еще на многих зверей.
Зверей? Правильно ли я называю котят и щенка зве-
рями? Или лучше сказать — домашние животные? Но
домашними животными считают и корову и овцу, а
кошка и собака — это звери, их предки, хоть и далекие,
по и поныне существуют. Загляните в книгу по зооло-
гии. Семейство кошачьих — это тигр, лев, и гепард, и
леопард — все хищники. Это и рысь, и пума — пород
предостаточно.
Л собаки? Они ведут свое происхождение от волков и
шакалов. Но с человекОхМ они дружат давно, наверное,
раньше кошек. На каком основании я смею это утверж-
дать? На том, что на наскальных рисунках первых лю-
дей (петроглифах), относящихся к древнейшим време-
нам, можно увидеть рядом с изображением человека изо-
бражение собаки.
Несовместимость кошки и собаки ведет свое начало от
противоборства хищников. Тигр и волк? Леопард и ша-
кал? Да разве можно представить себе их дружбу?
Народ зря, без прочных оснований пе создает посло-
виц и. поговорок, уж если существует выражение «как
кошка с собакой», его можно считать образным определе-
нием непримиримой вражды.
А тут в корзинке лежали, согревая друг друга бока
ми, котята и щенок, а похудевшая от забот кошка вы-
лизывала их на равных своим жестким, шершавым, а
для них, наверное, нежным языком.
Так они существовали первое время, сначала слепые.
А когда чуточку подросли, раскрыли глазенки, то не
удивились, посмотрев друг на друга.
Трех котят раздали в разные семьи, как обещали.
Остались в доме один котенок и песик. Они перестали
сосать материнское молоко, твердо встали на ноги. Вы-
кормившая их кошка потеряла к ним всякий интерес и
вообще вскоре ушла из дома, и больше ее не видели. Гово-
рят, поселилась в подвале продуктового магазина, где мно-
го мышей и часто разливают на каменном полу молоко.
Остались вдвоем подросшие кошка и собака. Они спа-
ли на коврике в передней, как в раннем детстве, согре-
вая друг друга. Ели из одной миски — презабавное
зрелище, я вам скажу.
Взрослые к ним привыкли, перестали удивляться, поч-
172
ти не замечали их присутствия, тем более что их сьш
Олег Сидорин, человек весьма загруженный и школь-
ными делами и во Дворце пионеров, все равно взял все
заботы о животных на себя.
Через несколько месяцев котенок вырос до размеров
взрослой кошки — не большой, не маленькой, такой, как
ей положено быть. Определить, какой породы крохотный
пушистый щенок, было невозможно, никаких докумен-
тов и сведений не было... И вот щенок стал расти быстро,
если не сказать — стремительно. Не успели мы огля-
нуться, как он превратился в крупного лохматого пса,
да еще и с бородой.
Пес, конечно, общался с собаками нашего двора, но
к своей молочной сестре относился ласково и вниматель-
но. Пса выводили на прогулку, и кошка выбегала сле-
дом. С песьей компанией кошка не связывалась, поси-
живала в сторонке, посматривала вокруг своими круглы-
ми голубыми глазами. Собачьи дела ее совершенно не
интересовали, ио посмей кто-либо из дворовых собак
тявкнуть в ее сторону, пес мгновенно реагировал — на-
ступал на обидчика, заставлял его отойти в сторону, при-
чем обидчик при этом поджимал хвост и подхалимски
улыбался. Великанский рост и очевидное могущество
молочного брата сразу отрезвляли тех, кто осмеливался
подтвердить всем известную поговорку об отношениях
кошки с собакой.
Так живут они и сегодня у Сидориных из третьего
подъезда. Я вчера вечером заходил к Олегу. Вся семья
смотрела телевизор, кошка с собакой — казалось — тоже.
<АЗГОВОР
С МАРСОМ
Что ты сидишь молча, не шевелясь, смотришь па ме-
ня неотрывно, все норовишь заглянуть мне в глаза, слов-
173
по хочешь что-то важное и нам обоим необходимое
объяснить мне, да опасаешься, что я тебя не пойму?
А меня ты понимаешь, я точно знаю! Когда я ухожу
по делам и не беру тебя с собой, ты обижаешься, отво-
рачиваешься, прячешься под стол, по стоит мне преду-
предить, что я скоро возвращусь, успокаиваешься, вы-
ходишь проводить, приветливо виляя обрубком хвоста.
И па улице во время наших регулярных прогулок ты
четко выполняешь все мои команды — прыгаешь через
ограду (команда «барьер» — откуда ты знаешь это ино-
странное слово?) — лаешь (команда «голос»), правда,
лишь в тех случаях, когда считаешь нужным залаять.
Мне нет необходимости делиться с тобой своими жи-
тейскими неприятностями, дорогой пес, добрый дух на-
шего дома.
Допустим, я узнаю что-либо нехорошее из телефонно-
го разговора, приму обиду молча, но Марс уже прибе-
жал и лижет мне руку, утешает. Он все знает, все по-
нимает, иногда даже опережая события.
Марс — весьма образованная собака, хотя, разумеет-
ся, как все его собратья, не умеет читать. Но как он
умеет слушать, как внимателен, как восприимчив!
Когда мы остаемся одни длинными зимними вечера-
ми, мне иногда становится перед ним неловко, что я мол-
чу и молчу, уткнулся в свои рукописи, не обращаю на
пса никакого внимания. Он ведь терпеливо ждет, чтобы с
ним заговорили! И тогда я принимаюсь за чтение: с
выражением читаю вслух только что сочиненное. Вот
какой у меня первый и единственный слушатель. Дол-
жен признаться, что псу не всегда интересно, я это улав-
ливаю интуитивно. Его голова лежит па моем колене, он,
кажется, сощуривает глаза, но боюсь, только делает вид,
что слушает, ему важнее контакт с теплом моего колена.
Не думай, пожалуйста, что я менее восприимчив и
обидчив, чем ты. Ты слушаешь из вежливости, так не
буду я тебе читать свои заветные сочинения. Отказы-
ваюсь, зарекаюсь, и не проси.
А он и не просит. Однако, как у меня ритуал чтения,
ритуал слушанья уже вошел у него в привычку. Стоит
мне оторваться от магнитно притягивающей перо бума-
ги, как Марс умещает голову у меня на коленях и ле-
гонько посапывает в ожидании.
Но я четко сказал — не буду тебе читать написанное.
Ты не можешь оценить моих раздумий и мучений, или
174
просто привык к моему слогу и ничто тебя более но
удивляет и не волнует. Не слишком ли долго существую
я на белом свете как литератор? Примелькался, привы-
чен, надо бы чего поновей, неожиданней?
И все-таки он в ожидании, прислушивается.
Я благодарен и за это.
Ладно, буду с тобой разговаривать. Буду вслух вспо-
минать, что и кем когда-либо было написано о собаках.
Прежде всего это мне самому интересно! Я для себя это
делаю. Хочешь слушай, пе хочешь пе слушай.
Помнишь, мы гуляли в прохладном дворе на Суворов-
ском бульваре, где посредине сидит сумрачный человек
в бронзовой крылатке? Это Николай Васильевич Гоголь,
великий русский писатель. Он вовсе не такой мрачный,
каким изваял его скульптор. Правда, и не такой прямой
и стройный, каким его представляет другой памятник,
поставленный в не такие уж далекие времена в торце
Гоголевского бульвара, где рядом — мой материнский
дом, так что все мое детство и юность прошли между
двумя Гоголями — от одного до другого расстояние те-
перь ограничивается, наверное, тремя сотнями метров.
Кому-то показалось, что сидящий с опущенной головой
писатель недостаточно созвучен новой эпохе. Заказали
и установили новый памятник, а старый — он был очень
тяжел — завезли в соседний двор, чтобы поз?ке отпра-
вить на переплав, но забыли о нем. А когда вспомнили,
пожалели замечательное произведение, никуда не отдали,
установили посреди двора старинной дворянской усадь-
бы. Дожил бы Гоголь до наших времен, уж наверное,
воспользовался бы он столь неуклюжим сюжетом, посме-
ялся бы всласть над нами!
Гоголь велик и славен каждой строкой, каждым сло-
вом, вышедшим из-под его несравненного пера. Однако,
если «Ревизор», «Мертвые души», «Вечера на хуторе
близ Диканьки», «Тарас Бульба» — сочинения всенарод-
но известные, то многие страницы сочинений великого
писателя остаются как бы в тени, известны куда более
узкому кругу читателей. А я люблю как раз эти, подчас
обойденные школьными и вузовскими программами кни-
ги, и выделяю среди них «Арабески».
Перечитываю «Записки сумасшедшего», оставшись в
одиночестве, точнее — когда остаюсь наедине со своей
верной собакой и безмолвно окружающими меня кни-
гами.
175
Меня прямо-таки мучает удивление — неужели эту
вещь написал двадцатипятилетний человек, по нашим
современным понятиям только входящий в жизнь?
Мой добрый знакомый — врач-психиатр и психоневро-
лог — утверждает, что самое точное, медицински досто-
верное описание болезней наука получила от Гоголя и
Достоевского. Но не эта сторона дела меня занимает, а
картина нравов. Не клинический случай — человек схо-
дит с ума последовательно и постепенно, а то, что окру-
жающее его общество подталкивает его к пропасти, пе-
ремалывает и топчет его душу. Это не первый и не по-
следний персонаж великого писателя, идущий к безу-
мию, и путь его беспощаден и бесповоротен.
Непревзойденный насмешник, Гоголь вводит в свое
повествование письма... собачки о том, как ее хозяин,
излюбленная мишень писателя — петербургский чинов-
ник, после долгих унижений, просьб, мук и ожидания
удостаивается ордена. Он поднимает собачку к своей
шее...
«Я увидела какую-то ленточку. Я понюхала ее, по ре-
шительно не нашла никакого аромата; наконец потихонь-
ку лизнула: соленое немного».
Как хорошо, что ты, мой пес, не способен писать
письма. Что бы ты написал обо мне?
Мы вдвоем в моей рабочей комнате, за окнами ночь, за
стеной домашние смотрят телевизор. Марс этим зрелищ-
ным аппаратом не увлекается. Собаководы полагают, что
глаз собаки не приспособлен различать цвета и не вос-
принимает плоского изображения. Но могу засвидетель-
ствовать: увидев однажды мое лицо (передавали вечер
поэтов), Марс подошел к телевизору и лизнул экран.
Может быть, он воспринял лишь голос хозяина?
Интересно, что под пером русских писателей, когда
они рассказывают о собаках, возникают фантастические
подробности, сказочные мотивы.
У Гоголя собака пишет письма подруге... Знаменитая
чеховская Каштанка во сне видит превращение своего
прежнего повелителя и мучителя Федюшку в собаку.
Каштанка потерялась на улице, приютивший ее фокус-
ник содержит ее в тепле и сытости, но когда первые,
пусть недобрые, хозяева опознают ее в цирке, устремля-
ется к пим, вновь обрекая себя на тяжкую жизнь, по
соблюдая верность.
Не одно поколение входило в жизнь, сохраняя с дет-
176
ства до седых волос обаяние трагической дружбы Гера-
сима и Муму из рассказа Тургенева.
Знаешь, Марс, тургеневский Герасим был немым, а
мне, мой дорогой пес, не раз казалось, что ты лучше по-
нимаешь мое молчание, чем когда я пытаюсь говорить
с тобой о своих не слишком интересных делах.
Кажется, ни один поэт нашего века не обошел «со-
бачьей» темы! Владимир Маяковский не случайно, при-
знаваясь в любви, писал «я твой щен», а сквозь несрав-
ненное творчество Сергея Есенина постоянно проходит
образ «братьев наших меньших». В его ранних стихах —
горестная история собаки, у которой отобрали и загубили
щенят. И не та ли самая героиня в более поздних прон-
зительных печальных стихах — «мне припомнилась нын-
че собака, что была моей юности друг»?
А стихи, обращенные к Джиму, собаке Качалова!
Меня всегда удивляли и долго оставались для меня
загадкой вот такие строки Есенина:
По-байроновски наша собачонка
Меня встречает лаем у ворот.
Человек возвращается в родные рязанские места, так
почему же сельская собачонка, наверняка дворняжка,
безродная и простецкая, встречает сына российских по-
лей и березовых перелесков «по-байроновски»?
Лишь когда я проник в биографию великого англий-
ского поэта Джорджа Ноэля Гордона Байрона, пришло
объяснение.
Оказывается, поэт воспитал собаку породы ньюфаунд-
ленд, любил ее, и опа была ему беспредельно предана. Он
посвятил ее памяти стихотворение, оно начертано на
надгробном памятнике, установленном в парке фамиль-
ного имения.
«Слово над павшим ньюфаундлендом» (кличка Бот-
свейн).
Милый мой пес, если бы ты знал, сколько книг о твоих
собратьях сочинено — написано-то о собаках, а раз-
думья авторов, конечно, — о людях...
Вот я и пытаюсь рассказать о любимых своих — уж
не знаю, как назвать их правильней — зверями или жи-
вотными. И первым слушателем моих рассказов пусть
будет Марс, самая близкая и верная душа!
12 «Молодая гвардия» № 7
177
Евгений БЕРЕЗИКОВ
Рассказ
Семь долгих мучительных лет шел Маидык к этому
самому важному дню своей жизни. Он не знал, когда и
как это произойдет, по чувствовал, что все это очень
близко. Ему последнее время навязчиво стали сниться
вопрошающие глаза его сынишки Бахрама. Он их, кажет-
ся, видел и наяву. Отыскивая этот взгляд, невольно стал
всматриваться в глаза детей, и когда видел похожие на
сыновьи, долго не мог успокоиться. Но об этом несколь-
ко позже, а сейчас...
На собрании китобойной флотилии, где Маидык плавал
уже много лет, по случаю Дня рыбака состоялось торже-
ственное заседание. И совсем неожиданно для промысло-
вика его премировали двухмесячной путевкой в санато-
рий па Черном море.
Эту поездку на Большую землю ему «подстроили» то-
варищи по плавбазе, зная, что Маидык уже несколько
лет находился в плавании. Ледяные торосы, многобалль-
вые шторма за бортом стали для него привычными.
Замкнутый, настороженный, близко к себе никого не
подпускающий — таким для всех на промысле был Мап-
дык. Нужно ради справедливости сказать, что па плав-
базе никто и не пытался очепь-то копаться в настроени-
ях людей. Мало ли замкнутых да неразговорчивых па
флоте. Тяни канат, гони план, а до остального никому
пет дела. Коллектив — это работа, собрание, а за ними
у каждого своя жизнь. И кого, например, кроме Мапды-
ка, может волновать вопрос: «Где сейчас эти детские гла-
за, по которым он так тоскует?..»
178
С отпускными в кармане Мандык прилетел в Адлер —
шумный авиационный порт Черноморского побережья
Кавказа. Не в пример холодному Северу, здесь стоял
жаркий, как в предбаннике, полдень. Промысловик взял
свой чемодан и отошел в сторону. Со лба на густую смо-
лянисто-черную бороду упала капля пота. «Эх-хе, как
меня размочило. Отвык па Севере от солнцепека», — по-
думал Мандык и тут же собрался было под навес, по за-
тем решил: «Надо засветло явиться в санаторий».
Подъехал он к красивому, словно лебедь, расправив-
ший у моря своп крылья, многоэтажному корпусу сана-
тория в тот момент, когда отдыхающие уже ушли в сто-
ловую па ужин. Получив место в номере, Мандык в со-
провождении сестры прошел в большой, с цветными вит-
ражами обеденный зал.
— Принимайте северянина, — улыбаясь, сказала ди-
етсестра и указала новичку свободное место за столиком.
— Вы, наверное, якут, — глядя на смуглого, недобе-
лепного даже снежными вьюгами Мапдыка, кокетливо
проговорила соседка по столу, обладательница пышной
копны дымчатых волос.
— Пет, я узбек, — коротко бросил Мандык.
— А тогда как же понимать северное сияние, которое
еще стоит у вас за плечами? — поддержал кокетливую
даму мужчина с огромной лысиной, одетый не по возра-
сту в молодежный джинсовый костюм.
— Кого только не встретишь сейчас и па юге и на се-
вере нашего огромного Союза, — слегка картавя, выручил
своего нового соседа аккуратненький маленький стари-
чок, что сидел справа.
К разговорам па тему о национальности Мандык у се-
бя на Камчатке привык давно. Его часто принимали за
эвенка, иной раз за коряка или алеута. Оп был смугл,
раскос глазами, только вот чрезмерная полнота выдавала
в нем не камчадала. Но когда в первый же год Мандык
на промысловых хлебах скинул животик да подтянул
свои мускулы на корабельных канатах, а затем отпустил
бороду, то вообще стал сходить за своего у местных.
Поэтому реплика соседки по столу, что строила глазки
«лысому», не вызвала у Мапдыка отрицательной реакции.
Он сидел молча и разглядывал столь необычную за
последние годы для его глаз обстановку: огромный свет-
лый зал, большие окна в разноцветье, по-курортному на-
легке одетых отдыхающих. В отворенные настежь вит-
12*
179
равные створки, вытесняя запах съестного, с моря дул
свежий ветер, занося сюда дыхание теплой черноморской
волны. Мапдык на Севере свыкся со шквалистыми, мо-
розными, жгучими до боли ветрами Охотского моря. Там,
на Камчатке, ветер хлестал, а здесь ласкал. Приятно.
«Вот бы сюда Бахрамчика, — размечтался Мапдык. —
Сел бы он от отца по правую руку и тихо, опуская свои
пушистые ресницы, сказал бы: «Ота, я вас давно не ви-
дел». Но это опять были только мечты.
Соседи о чем-то оживленно разговаривали. Дамочка
временами заливалась хохотом. Лысый пет-пет да и про-
стреливал новичка своими маленькими цепкими глазен-
ками. «Что это я ему? А может! — И Мандыка пронзи-
ла, словно стрела, какая-то страшная давно мучившая
мысль: — Неужели влип? — Мапдык напрягся, застыл
на стуле, но затем, взяв себя в руки, мысленно уговари-
вал себя: — Ну чего ты опять в мандраж: успокойся. Ну
пусть смотрит, ничего особенного. Отдыхай...»
Мапдык и не заметил, как быстро наступила темная
тихая южная ночь, в постель свалила дорожная уста-
лость. Утром, как и заведено у промысловиков, встал ра-
но. Побродил по пляжу, размялся и первым пришел в
столовую.
Ощущение здорового голода подгоняло его. Мапдык
уселся на свое место за столиком, что стоял напротив ок-
на с видом на Черное море. Вначале он бросил взгляд па
гладь воды, что спокойно, словно тяжелая ртуть, лежала
в огромной чаше внизу под окнами обеденного зала. Вот
его взгляд выхватил смельчаков, что заплыли далеко за
буй, затем мальчонку, бегущего по берегу, до боли напо-
мнившего ему Бахрама... «Какое сходство!» — отметил
Мапдык. Тоска по сыну, видимо, сведет его с ума. Но
вот взгляд бородача оторвался от морской благодати, да
так и застыл в оцепенении. Может быть, перед обеден-
ным столом внезапно открылась страшная пропасть, и
промысловик непременно должен провалиться в эту
бездну...
Однако здесь было иное видение: прямо па Мандыка с
портрета, что стоял в центре обеденного стола, подперто-
го приборами для специй, цепко и вопросительно смотре-
ли его собственные глаза.
— Что за чертовщина, откуда здесь взяться моему
портрету? — в страхе шепотом произнес Мапдык, а у са-
180
мого пот так и посыпал градом на бороду, похлестче, чем
там, в аэропорту.
Портрет, самый что ни на есть настоящий: под стек-
лом, в рамке, размером с обложку журнала «Смена». На
нем действительно был изображен Мандык. Портрет по-
вторял фотографию, которая у него осталась в личном
деле по прежнему месту работы...
И Мапдыка охватил невообразимый страх. Его тело
словно сковало северным пятидесятиградусным морозом.
Зубы предательски стучали. Щеки будто прошило током,
волосы зашевелились.
«Значит, выследили! Не зря же вчера лысый «при-
лип», — молнией пронеслось в голове. Точно такое же
свое изображение Мандык видел в последний раз в Таш-
кенте на привокзальной площади, когда уезжал, а вер-
нее — тайком убегал из Узбекистана.
Фотография в темной рамке на большом щите с над-
писью: «Их разыскивает милиция».
Л под ней крупным шрифтом, каким обычно набирают
газетные заголовки, напечатано:
«Органами милиции объявлен всесоюзный розыск осо-
бо опасного преступника Мамадали Садыкова. Возраст —
30 лет. Преступник разыскивается за совершение хище-
ния государственной собственности в особо крупных раз-
мерах. Просьба к гражданам: если кто-либо узнает о месте
пребывания преступника, просим об этом сообщить тер-
риториальным органам милиции.
Министерство внутренних дел СССР».
Отчетливо воспроизведя текст из объявления в памя-
ти, Мандык, он же Мамадали, мысленно вернулся к тем
далеким дням своей жизни, когда совершил то, что име-
нуется преступлением. Все годы, пока Маидык находился
в бегах, он не раз с ненавистью вспоминал человека, ко-
торый был повинен во всем том, что случилось с пим.
Этим человеком для него стал родной дядя Бахтин.
В тот год, когда семья Мамадали потеряла отца (он
погиб в лавине селевого потока в геологической экспеди-
ции), в их дом приехал Бахтин.
Раньше он сюда не заявлялся. Отец хорошо знал на-
туру этого человека и не поддерживал с пим родственных
отношений.
В дни скорби Бахтин уговорил свою сестру отдать
181
ему на воспитание ее младшего сына. Мамадали кончил
десятый класс, живя в доме своего дяди. И когда Мама-
дали выказал желание поступить в университет на фа-
культет археологии, Бахтин возразил:
— Нет! Ты пойдешь учиться в торговый... Получишь
прибыльную специальность... И будешь жить не как все
окружающие...
Мамадали попытался показать свой характер и сказал:
- Нет!
Тогда Бахтин отвез племянника к матери, а там при-
нялся убеждать женщину в своей правоте:
— Археология! Это вечное копание в развалинах. Че-
репки горшков, пыль... Пауки, скорпионы. А на зарпла-
ту даже себя не прокормит, не говоря уже о семье, —
твердил Бахтин сестре. А затем, презрительно посмотрев
на Мамадали, сказал:
— Неужели ты своих детей хочешь держать в такой
же бедноте, в какой вас растил отец?
— Дядя желает тебе добра, сынок. Послушайся его
совета, — не совсем уверенно поддержала брата мать Ма-
мадали.
— В университет поступишь или пет — это задача с
неизвестными, а в торговый я тебя устрою железно, —
подводя последнюю черту в разговоре, добавил Бахтин.
И дядя добился своего. Мамадали поступил в торговый
институт. Там познал азы торговли и по окончании был
назначен завмагом в районном центре, где жила семья.
Дядя часто из областного центра навещал своего пле-
мянника и засылал в его магазин в большом количестве
дефицитные товары. Магазин стал хорошо посещаемым,
от покупателей не было отбоя. А дядя тем временем
обучал своего племянника, как за дефицит надбавлять
«шапку», а затем большую часть «шапки» брал себе.
Так прошло несколько лет. Мамадали вошел во вкус
дядиной науки и уже без его подсказки обдирал покупа-
телей. Он считал, что все сейчас живут нечестно.
Был момент в жизни Мамадали, когда он вдруг оста-
новился. Родился сын Бахрам. Мамадали на какое-то
время, находясь во власти отцовских чувств, покончил
с делячеством.
Спрашивал себя: «Что же унаследует сын, кроме во-
ровства и изворотливости?» И это помогло остановиться.
Бахтин, видя новое настроение у племянника, быстро
отрезвил его. Он внезапно заслал в магазин ревизоров.
182
Итоги ревизии прямо указывали завмагу на скамью под-
судимых... И как всегда в самый трагичный момент
объявился Бахтин. Под наблюдением Бахтина был на-
писан новый акт ревизии.
Мамадали смалодушничал и воспользовался помощью
своего дяди.
Бахтину операции с актами ревизий удавались легко
потому, что он работал в областном управлении торговли.
И его поддерживал Сам.
Самого Мамадали никогда пе видел, по от дяди
слышал, что это очень влиятельный человек.
— Пришла пора, Мамадали, чтобы и о тебе узнал
Сам, — однажды заявил Бахтин. — Я знаю, ты хочешь
для своего сына построить кирпичный дом с восемью
окнами и купить ГАЗ-24. От одного магазина здорово
ие разживешься. Пора тебе выходить на более высокую
ступень. Достань десятка два золотых монет царской
чеканки, и я постараюсь по-родственному замолвить за
тебя нужное словечко.
Мамадали достал золотые чеканные монеты, хотя
пришлось пустить в дело все свои прежние накопления.
Результат был самым неожиданным. Вскоре после золо-
того взноса Мамадали был назначен директором област-
ной торговой базы.
Вот тут-то он и свиделся с С а м и м.
Мамадали вызывали «наверх» для утверждения в
должности. Бывший завмаг районного центра нетвердой
от волнения походкой вошел в зал, где уже заседало все
областное руководство. Увидев, его, Сам тут же предло-
жил утвердить номенклатурный кадр в должности.
И вновь испеченный директор базы увидел, как на весь
зал блеснул у председательствующего оскал золотых зу-
бов, ослепив должностных лиц, которые единодушно про-
голосовали за «хорошего и инициативного организатора».
И в этот момент С а м показался Мамадали всемогущим
человеком, а угрызения совести — ненужной для нор-
мального человека душевной забавой...
Больше Самого Мамадали не видел ни разу, но хо-
доки от его имени посещали базу почти ежедневно. Ко-
пались в дефиците, брали приглянувшиеся товары по-
штучно, а иногда целыми партиями. Выросла должность,
увеличились и ставки.
Деньги и товары, что шли туда, «наверх», к Самому
и к Бахтину, Мамадали, разумеется, покрывал за счет
183
хорошо отработанной системы «шапок». А этот «меха-
низм» па областной базе работал безотказно. Десять руб-
лей за каждую пару импортных сапог и сто рублей за
кожаное пальто и дубленку. Рубашки, кофточки шли
тоже с накидкой, только купюрами меньших достоинств.
И все это продолжалось до тех пор, пока по жалобе
какого-то сотрудника (не то обиженного, не то совест-
ливого) па базу нагрянула с проверкой бригада из центра.
Вах шип в это время был в отъезде на курорте. Сам
отдыхал за рубежом, щедро одаривая всех чаевыми и
ослепительной «золотой» улыбкой. И натиск бригады ре-
визоров из центра сдерживать в области было некому.
Бахтин, услышав про ЧП, мгновенно сорвался с курор-
та. И тут же развил бурную деятельность вокруг ревизо-
ров. «Давил» па них крупными суммами, но прикрыть
всего не сумел: акт ревизии был подписан. Недостача
товаров составляла более двухсот тысяч рублей. Единст-
венное, что успел сделать Бахшин для своего племянни-
ка, так это достать фальшивый паспорт, где Мамадали
уже назывался иным именем.
Так Мамадали стал промысловиком. 0x1 Каким невооб-
разимо тягостным для него был уход из дома. Жене он
не обмолвился ни словечком, только Бахраму уже в са-
мый последний момент шепнул:
— Прощай, сынок, извини; хотел жизнь твою сделать
сладкой, да богатой, а выходит, что...
Но мальчику в пять лет, конечно, невдомек был весь
трагизм положения семьи. Только глазенки, не то с испу-
гом, не то с тоской как-то по-особому жалостливо смот-
рели на отца. Этот взгляд и запомнил Мамадали. Он для
пего на многие годы и стал спасительным...
Мамадали—Мандык сбежал. На него объявили все-
союзный розыск. Дом и все имущество конфисковали.
Жена и дети переехали в ветхий глинобитный домишко
матери. Старая женщина не выдержала позора, что на-
влек на ее голову сын, и вскоре умерла. Об этом Мап-
дык услышал случайно от паренька-земляка, что служил
в армии на Камчатке. Солдат его не узнал, и Мандык ему
тоже не открылся. Как все же должно быть тяжело
человеку, когда он скрывается, боясь, что кто-то да
узнает его.
Не счесть, сколько было за семь лет таких тревожа-
щих душу моментов быть узнанным. Каждый человек
в форме работника милиции, попадавшийся на пути Ма-
184
мадали, приводил его в трепет. Еще пуще оп боялся
встречи со своими земляками. Стоило ему издали увидеть
человека в тюбетейке, как он тут же вынужден был пря-
таться. После этого следовали бессонные ночи, тревож-
ные дни...
Лишь на время Мамадали забывал свой страх, когда
уходил па плавбазе далеко от берега па промысел или
же вспоминал своего сына. Вот поэтому он избегал поез-
док на Большую землю.
Однажды там, далеко в северных широтах, Мандыка
все же достала взбудоражившая его душу новость. Ман-
дык прочитал в газетах, что Сам арестован. Значит,
пришел последний час и его «золотому» времени. И от
этой газетной вести как-то сразу полегчало на душе и
чаще стали во сне свидания с сыном.
И Мандык всерьез задумался о том, чтобы явиться
с повинной.
Раньше ему приходила мысль «покончить с собой».
Но он понимал, что камень позора в этом случае еще
более тяжелым бременем ляжет на его сына, когда тот
станет совершеннолетним. Лучше покаяться в содеянном.
Раскрыть и других дельцов. Ведь Бахшип преспокойно
работает где-то па больших должностях в центре. И ему
пора отвечать. Наверное, «шапку» он ломит с других и по
сей день.
Но каждый раз, как только Мандык собирался явить-
ся с повинной, ноги сами проносили его мимо вывески:
«Милиция». Духу не хватало. Становилось страшно за
себя...
И вот теперь подвернулся этот неожиданный случай
с путевкой на курорт. А выходило так, что Мандык чест-
но заслужил своей работой эту самую путевку, но па нее
никакого права не имел Мамадали. Вот так два чувства
и боролись в нем всю дорогу, пока он ехал и летел сюда,
к Черному морю. Как, должно быть, все же тяжело но-
сить в одной человеческой душе два таких противоречи-
вых чувства.
— Тя-же-ло, — не выдержав душевного терзания, над-
рывно произнес сидящий за столом бородач.
Хотя глаза Мандыка были воспалены и мозг отчетли-
во не воспринимал окружающего, он все же с неослабным
вниманием стал всматриваться в стоящий перед ним на
столе портрет.
Лицо молодое, такое, каким оно было у Мамадали в
185
юности, глаза ясные, полны чистыми помыслами. Мечта-
лось только о прекрасном...
«Ну и что ж, не удалось тебе это прекрасное?»—на-
морщив лоб, тихо, но внятно вдруг спросил сидящего
бородача лик с портрета.
Еле шевеля посиневшими губами (не то от волнения,
не то от того большого жара, что сейчас стоял во всем
его теле), сидящий за столом ответил:
«Нет, не удалось! Л почему ты меня не называешь по
имени?»
Лик, снова наморщив лоб, продолжал:
«А потому, что Мандыком тебя называть нельзя, ибо
это имя ты носишь самозванно. Л назвать тебя, борода-
того промысловика, тем именем, что дала тебе твоя мать
при рождении, то;ке нельзя. Мамадали был искренним в
помыслах юношей. И им остался там, в далеком прош-
лом, за той чертой, которую переступил ты, когда со-
вершил преступление».
«Так кто же я, наконец, по-твоему?» — вполголоса
спросил бородач.
«Спроси об этом у совести, если опа у тебя еще сохра-
нилась», — ответил портрет.
«Но кому я тогда должен поведать о моих муках, ко-
торые ношу в себе все эти годы — с тех пор, как потерял
свое истинное имя?»
«Но только не мне! Я тоже настрадался, когда ты вы-
теснил меня из груди и поддался уговорам Бахтина и
стал заведовать магазином, когда ты послушно заплатил
двадцать золотых за то, чтобы купить бесчестие еще боль-
шего ранга».
«Мне тяжело, поверь, душа разрывается. Я об этом
думаю уже долгие семь лет, — умоляюще прошептал
Мандык. — Я живу все эти годы иной жизнью, не по-
хожей па кошмарное прошлое. Вокруг меня простые
честные люди. И не могу я себе представить, что смог
бы их, как в прошлом, обмануть или что-то урвать для
себя от их кровного и заработанного», — говорил Мапдык,
и слезы катились по щекам и терялись в густой, ио уже
теперь поседевшей его бороде.
«Тебе тяжело, говоришь?» — строго спросил лик с
портрета, нахмурив лоб.
«Да, тяжело и еще непомерно стыдно. Ой, как невыно-
симо стыдно за все то, что мной сделано паскудного за
годы жизни перед побегом, и прежде всего за то, что
186
опорочил честное имя отца», — бородач, сказав это, рас-
строенно закачал головой, было видно, что ему сейчас
невмоготу.
«А еще за что тебе стыдно?» — вопрошал лик.
«Еще за то, что безвременно уложил в могилу свою
мать».
«Еще за что?»
«За то, что заставил сына стыдиться имени своего
отца. За то, что он вспоминает меня недобрым словом».
«Ты помнишь, когда умер отец и матери стало трудно
кормить семью, тебе приходилось после уроков, когда
твои сверстники играли в детские игры, с веревкой и
серпом уходить далеко в поле на заготовку бурьяна?
Как ты, маленький, слабосильный, еле-еле нес на себе
огромных размеров вязанку верблюжьей колючки. Она
тебя иногда опрокидывала, и ты не мог устоять на ме-
сте. Но ты своим трудом зарабатывал кусок хлеба. И ни
у кого от этого не убывало. Ты приносил па рынок
бурьян, а мать его продавала на топливо. За твой труд
вы получали кусок лепешки. Это был честно заработан-
ный тобой хлеб».
«Да, помню. Это самое радостное и дорогое для меня
время».
«А прощальный взгляд твоего сына разве тебе ничего
не напоминает?»
«Он выворачивает всю мою душу, он — моя совесть».
«Значит, у тебя есть что вспомнить, есть на что опе-
реться твоей совести. Доверься ей».
«Не могу я жить так дальше, не могу, не выдержу
больше этих мук. Довольно!» — простонал Мандык, рас-
стегнув ворот рубахи.
Он привстал со своего места, руки дрожали, лицо за-
плаканное.
— Что с вами, батенька мой, происходит? — обратил-
ся к Мандыку подошедший к столу сосед. —Уж не порт-
рет ли виноват? Скажи па милость...
— У-у-у-гу, — пробубнил, продолжая всхлипывать, бо-
родач.
— Не бери близко к сердцу. Это шутка художника,
что сидит за нашим столом. Он первоклассный рисоваль-
щик. Этот ваш портрет он нарисовал вчера вечером, а
сегодня утром поставил его сюда, — объяснил испуган-
ный сосед. — Меня этот живописец в первый же день
187
по приезде сюда из озорства тоже изобразил. Однако, я
вижу, это тебя сильно взволновало.
— Сына, сына я потерял, — признался бородач.
— Телеграмму, что ли, получил? — сочувственно спро-
сил старичок.
— Я семь лет не был на Большой земле, — невпопад
пробубнил хрипловатым голосом Мандык.
— Да, да, я вот тоже девять лет в Сибири сиднем
сидел, — посочувствовал бородачу старичок.
— А за что сидел? — насторожился Мандык.
— Нет, пе в том смысле, что сидел, а работал на се-
лекционной станции в Сибири, вывел морозостойкий сорт
ржи. Девять лет пе трогался с места. А ты семь. Тоже
что-то делал важное для людей, выходит, — старичок об-
легченно вздохнул, заметив, что его сосед стал успокаива-
ться.
— Не надо, отец, со мной так по-доброму. Я этого не
заслужил. Виноват перед всем миром: и перед людьми,
п перед матерью, и перед сыном своим, — с грустью в
голосе проговорил Мандык.
— А может, это на тебя так что-то нашло?
— Надо бы, отец, чтобы такое на меня нашло семь
лет тому назад. Может быть, я и человеком уже стал бы
давно, да и сына своего не довел бы до позора, — сказал
Мандык, а затем взял свой портрет, где художник, и сам
того не подозревая, изобразил его молодым и свободным
от наслоений всякой корысти, и вышел из столовой.
— Такое, сынок, очищение случается иногда с людь-
ми, — сказал ему вслед старичок. — Это хорошо...
ОЧЕРК
И ПУБЛИЦИСТИКА
КОМСОМОЛ И ПЕРЕСТРОЙКА
Анатолий ДОРОНИН
РАЗВЛЕЧЕНИЯ
РАДИ РАЗВЛЕЧЕНИЙ?
«НЕФОРМАЛЫ»: ФОРМАЛИЗМ И ДЕЙСТ-
ВЕННОСТЬ В РАБОТЕ С МОЛОДЕЖЬЮ
Проблема духовного общения и объеди-
нения людей стала в наше время одной
из самых актуальных. Что сейчас происхо-
дит в молодежной среде?.. Нелюбовь к
школе, недоверие к взрослым, скептиче-
ское отношение к комсомолу и, в то же
время, стремление быть полезным обще-
ству — вот далеко не все причины, отчего
она, возможно, испытывает потребности
объединяться в различные неформальные
группы. Появились клубы «самодеятель-
ной песни», «помощников реставраторов»,
«охраны природы», «любителей фантасти-
ки», «любителей живописи», «пропаганды
трезвого образа жизни», группы «фанатов»,
«маклеров», «ностальгистов», «металли-
стов»... Причем почти все эти течения
рождаются и развиваются подчеркнуто
независимо от комсомола и других обще-
ственных организаций.
Процесс этот стал явлением. Его ужо
не загонишь внутрь, не затормозишь,
не переждешь как непогоду. «Неформаль-
ность», все громче заявляя о себе, бро-
189
сает вызов формализму. И если долгое время многим комсомоль-
ским работникам удавалось не замечать этого, делать вид, что ни-
чего не изменилось и они держат руку на пульсе всех молодежных
инициатив, то теперь, боясь оказаться «не у дел», комитеты ком-
сомола, словно спохватившись, пустились в иную крайность — ре-
шили пристроиться в хвост молодежного движения. Лучшие Дворцы
культуры предоставляются «металлистам», где они сами определяют
музыкальную программу своих вечеров. Там же открываются са-
мые невероятные любительские объединения. Скажем, в районном
молодежном центре «Фестиваль» при Дворце культуры автозавода
и,мени Ленинского комсомола на равных правах с другими дей-
ствует так называемый «Клуб любителей спортивного бриджа» —
одного из видов карточной игры.
Во всех случаях заигрывания с молодежью очень расхожим стал
тезис — нужно приучить молодежь посещать наши культурные
учреждения, а уж потом будем думать, куда и как их направлять.
Столь пассивная роль воспитателей и вожаков молодежи чревата
тем, что нередко сами воспитатели идут на поводу у наиболее
агрессивной и не всегда лучшей части молодежи. Не самую добрую
службу играют порой в решении этой проблемы и некоторые жур-
налисты. Используя болезнь роста, кое-кто считает даже возмож-
ным сталкивать поколения. В одной из передач Центрального
телевидения «Музыка и мы» обозреватель «Литературной газеты»
Юрий Щекочихин заявил, например: «Взрослые учат молодежь.
Это устарело! Пора молодежи учить взрослых!»
Молодежная проблема действительно существует. Но зачем ее
пугаться? Ведь пробуждение социальной активности подростков —
хорошее предзнаменование. Нужны лишь новые формы, куда
могли бы влиться забродившие молодые силы. Не навязывать
интересы, не втискивать их в прокрустово ложе штампованных
мероприятий, но и не слепо идти на поводу у молодежи.
К сожалению, суть большинства неформальных групп сводится
пока к развлечению, к занятию досуга, причем цели и задачи
клубов становятся все более эгоистичными.
Еще в 1984 году делалась попытка пустить стихию в контроли-
руемое русло — создать «Положение о союзе любительских
объединений». Многие заинтересованные лица выступили со свои-
ми проектами. Но большинство из них вели разговор о любитель-
ских клубах, как о каком-то коммерческом предприятии: говорили
о лицевом счесе, о прибылях...
Среди тех, кто выступил с резким осуждением такой позиции,
был Карэм Багирович Раш, возглавлявший ранее в Новосибирске
весьма популярный клуб «Виктория». Он сказал: «Мы хороним,
а не создаем движение! Молодежь испытывает дефицит благо-
родства, гражданственности, а мы твердим о прибылях. Это ведет
к подрыв/ духовных ресурсов, отвлекает от главного. А где же
подвижничество, где воспитание нравственности, чести, где необ-
ходимый для этого труд? Спору нет, молодежи нужно учиться
считать деньги. Но разве это главная задача, которую комсомол
должен ставить перед ней?»
Положение не было тогда принято, нет его и по сей день. Ре-
шение молодежной проблемы отдано на откуп городским и
районным комитетам комсомола, дворцам и домам культуры.
В Москве, например, 16 июля 1986 года на совместном заседа-
нии секретариата МГСПС, секретариата МГК ВЛКСМ и коллегии
190
Главного управления культуры исполкома Моссовета было при-
нято постановление о создании районных молодежных центров
(РМЦ) на правах филиалов профсоюзных клубных учреждений.
Московский комсомол надеялся таким образом усилить воспита-
тельную и культурно-массовую работу среди подростков в сфере
досуга.
Пока в столице один лишь Люблинский райком комсомола су-
мел создать районный молодежный центр, использовав для этого
великолепную базу — Дворец культуры автозавода имени Ленин-
ского комсомола.
По замыслу, этот РМЦ с многообещающим названием «Фести-
валь» должен создавать любительские объединения, клубы по
интересам, студии, молодежные коллективы художественной само-
деятельности, оказывать платные услуги населению.
Во главе РМЦ поставлен общественный совет, в состав которого
входят секретарь РК ВЛКСМ, заведующий отделом агитации и про-
паганды РК ВЛКСМ, председатель заводского профкома, директор
РМЦ и общественный актив. Общее руководство и контроль за
деятельностью центра осуществляет Люблинский РК ВЛКСМ.
Как видим, комсомол района подошел к решению молодежной
проблемы весьма серьезно, с размахом. Минуло два года дея-
тельности РМЦ, и, наверное, можно уже говорить о каком-то опыте
нового начинания, о его перспективах.
Мое знакомство с работой Люблинского районного молодежного
центра началось с разговора с заведующей молодежным отделом,
исполнявшей к тому же обязанности директора центра Натальей
Степановной Спиридоновой. Рассказывая о своей работе, она
стала перечислять любительские объединения, собранные под кры-
шей «Фестиваля». Это клубы технического творчества «Модерн»,
«Дизайн» и «Виндсерфинг», «Клуб любителей китайской гимнасти-
ки «Панда», «Клуб любителей спортивного бриджа», клоун-мим-
студия «Балаган», «Клуб любителей индийской музыки и танца
«Васанта».
Пока Спиридонова приводила все эти названия, присутствовав-
шие здесь же товарищи уважительно посматривали на нее. Но ед-
ва она произнесла очередное — «Клуб любителей баяна», один
представительный молодой человек вдруг с удивлением спросил:
— Как, есть еще и такие любители? Это же вчерашний день!
Им оказался руководитель заводской художественной самодея-
тельности Вячеслав Афонин. Другой товарищ, представлявший
молодежное объединение клубов по интересам «Синяя птица»,
Михаил Наумович Хаженский, пояснил ему:
— А чему удивляться, говорят, в Кузьминском или каком-то
другом парке собираются еще любители частушек.
Их дружный смех оборвал и спутал нить нашего разговора.
У меня появилось желание узнать у руководителя заводской са-
модеятельности, чем же у него занимаются молодые люди.
— У вас-то, наверное, созданы рок-группы?
— Нет, ну что вы, — вальяжно и с достоинством пояснил мне
Афонин, — моей цеховой самодеятельности далеко до рок-групп.
Это пока всего лишь вокально-инструментальные ансамбли...
— Ну а если кому-то захочется проявить себя в каких-то иных
жанрах, скажем, в народных песнях, танцах? — допытывался я
у руководителя цеховой самодеятельности.
191
Но он только развел руками и заспешил по каким-то срочным
делам.
— Да, вопрос с кадрами в культмассовой работе стоит остро,
и не только у завода, но и у нас в РМЦ, — точно уловив мою
мысль, объяснила Спиридонова, — да, пожалуй, и у всех моло-
дежных объединений. Вот и у Миши Хаженского в «Синей птице»,
знаю, и у Гриши Финкельсона в объединении «Современник»
ДК ЦТС, и у других. В нашем молодежном центре подбором
руководителей клубов по интересам ведает художественный руко-
водитель РМЦ Леонид Наумович Слепнер. Ему тоже достается.
Недавно пришлось срочно менять руководителя Клуба любителей
индийской музыки и танца «Васанта». Прежний, как выяснилось,
занимался в коллективе пропагандой религиозной индийской фи-
лософии. Не повезло и клубу трезвости «Товарищ», где тоже
сменили руководителя, а в декоративно-прикладном объединении
«Мозаика» по сей день нет нового руководителя. А ведь у нас
несколько десятков подобных клубов. Так что одних только орга-
низационных хлопот у нас хватает.
Трудностей у РМЦ действительно немало. Ну где, к примеру,
размещать всю уйму нарождающихся любительских объединений,
если действующих уже кружков и секций районного молодежного
центра, остро нуждающихся в помещениях, по списку сейчас два-
дцать два?! А они все плодятся, множатся. Для решения этой
задачи активистам РМЦ пришлось исследовать все подвалы и не-
жилые помещения района. В ход пошли и красные уголки сту-
денческих общежитий.
Невольно возникает вопрос о целесообразности такого количе-
ства клубов. Как вообще они зарождаются? Всегда ли по инициа-
тиве самой молодежи?
Заведующая культурно-массовым отделом Марина Михайловна
Харитонова в ответ на этот вопрос буквально руками всплеснула:
— Ну что вы, что вы! Какая там инициатива молодежи: все
рождается в этих кабинетах. А говорить о системе в выборе тема-
тики новых клубов не приходится. Совсем недавно стихийно воз-
никла вдруг идея открыть культурно-политический центр — клуб
«Добрая воля», где намечено проводить встречи и дискуссии с
иностранными делегациями, прибывающими в Москву по линии
Международного комитета защиты мира, принимать участие в
кампаниях солидарности, объявленных ООН и ВСМ. Во что вы-
бьется этот замысел — покажет время.
Не выработав какой-то общей стратегической задачи, РМЦ фор-
мально объединил около сотни разрозненных клубов и кружков,
не имеющих между собой никаких точек соприкосновения. Причем
в большинстве случаев каждое из этих так называемых нефор-
мальных объединений включает в себя полтора-два десятка чело-
век. Однако, чтобы управлять этими малыми группами, создан
штат управленческого аппарата молодежного центра в 139 единиц!
Это и режиссер, и балетмейстер, и руководители кружков, двена-
дцать руководителей дискотек, и столько же — видеотек. Всего
41 наименование должностей с общим фондом заработной платы
I3 500 рублей.
РМЦ — организация хозрасчетная. И для содержания клубов,
а также всего управленческого аппарата, в нем созданы молодеж-
ные объединения «Икар», «Олимп» и «Радар», за каждым из кото-
й92
рых закрепили свои залы, концертные площадки, где проводятся
платные рок-концерты и другие мероприятия для населения.
Объединение «Икар» предлагало, например, в течение прошед-
шего лета такую программу своих вечероз для молодежи: «Рок-
ревю», «Театр молодых», устный журнал «Он и Она», «Да здрав-
ствует компьютер:», встречу с интерклубом «В кругу друзей» и
другие. Молодежь откликнулась на все эти предложения. По при-
знанию администрации особой популярностью пользовались про-
граммы «Музыкальная лестница», «Он и Она».
Но поскольку вся театрально-концертная деятельность объедине-
ния «Икар» направлена на то, чтобы получить от вечеров макси-
мальную прибыль и использовать ее затем для оказания мате-
риальной помощи любительским объединениям, приоритет в еже-
дневных программах отдается рок-ансамблям как наиболее доход-
ным мероприятиям. Молодежь же, требующая «своей» . музыки,
диктует спрос — то есть определяет содержание всех этих музы-
кальных программ. Под отечественную рок-музыку посетители
веселиться не желают. Руководители Дворца культуры специаль-
но провели массовое анкетирование посетителей и в подавляющем,
большинстве получили такой ответ: «У нас нет хороших рок-групп!
Хотим слушать западные». Спрос потребителей, безусловно, учи-
тывается хозрасчетной организацией. А во что выливаются подоб-
ные вечера, мне с дрожью в голосе поведала старший кассир
Дворца культуры Дарья Карповна Зиновьева:
— Ужас какой-то, что происходит на этих плясках. Приходят
все размалеванные, как в цирке, у парней серьги в ушах; соби-
рается самое что ни на есть отребье. А какие драки затевают!
У меня у самой подрастают дети, неужели и они такими будут?
Мне этого не пережить!..
На мой вопрос — неужели нельзя взять под контроль подобные
молодежные вечера, направить их в нужное русло, директор ДК
Георгий Петрович Салонина, представляющий помещения для
РМЦ, высказал такую точку зрения: «Сначала надо приучить моло-
дежь ходить сюда, заполучить зрителя, а уж потом можно будет
думать, куда их направлять...» Как ни странно, точно такую же
позицию занимает и работник райкома комсомола — заведующий
сектором идейно-политического воспитания и организации досуга
молодежи Андрей Гурьевич Смирнов: «Мы считаем, нужно внача-
ле создать популярность, пробудить интерес, а потом приступать
к идеологизации досуга. Молодежь долгое время была гонимой,
теперь она может получить зал и слушать там что пожелает.
Раньше мы им предлагали свои формы, а теперь пошли от инте-
ресов молодых людей. И это, по-моему, хорошо для их воспита-
ния!»
Но о каком воспитании может идти речь, если ситуация самими
воспитателями не контролируется?
Отдел культуры ЦК ВЛКСМ, предлагая программу культурно-
массовой работы в сфере досуга и развлечений, совершенно кон-
кретно обязывает создавать при райкомах комсомола постоянно
действующий музыкальный патруль по контролю за репертуаром
ВИА и дискотек, музыкальными программами в местах массового
отдыха молодежи.
Подобного музыкального патруля в Люблинском райкоме ком-
сомола не существует. Подросткам выдается на музыкальных ве-
черах открытый карт-бланш: развлекайтесь, детки, как хотите!
13 «Молодая гвардия» № 7
193
Это — тот самый случай, когда комсомольские лидеры пуще всего
на свете боятся отстать от молодежи, оказаться ненужными ей и,
дабы этого не произошло, готовы на любые уступки и даже за-
крывают глаза на вопиющую безнравственность.
Но, может быть, руководство молодежного центра, действую-
щего на принципах самоокупаемости, создав объединения «Икар»,
«Олимп» и «Радар», умышленно пошли на определенные воспи-
тательные издержки с тем, чтобы решить главную задачу — обес-
печить всем необходимым кружки и любительские объединения
и уж там наверстать упущенное? Увы, это не так. Клубы и прочие
объединения находятся у РМЦ на правах падчериц, в весьма за-
пущенном состоянии. Лишь двум клубам — «Улыбка» и «Виндсер-
финг» — было выделено немного средств для оборудования по-
мещений. Районному молодежному центру не на что даже купить
собственную радиоаппаратуру, ее приходится брать в аренду у
ДК. Практически вся прибыль уходит на оплату огромного управ-
ленческого аппарата РМЦ, ставшего фактически дублером и кон-
курентом самого Дворца культуры. И не случайно сейчас, когда
Дворец переходит на хозрасчет, директор его ставит вопрос об
отделении РМЦ и предлагает создать самостоятельное формиро-
вание со своим расчетным финансовым счетом и с какой-нибудь
собственной клубной базой.
Судя по всему, идея решить молодежную проблему с помощью
районных молодежных центров не выдержала испытания време-
нем: опыт с люблинским РМЦ не удался. Причин здесь немало.
Но главная все же одна — у комсомола района нет настоящей
созидательной программы, нет высоконравственной идеи, вокруг
которой бы велась вся воспитательная работа с молодежью.
А бессистемное количественное наращивание всевозможных клу-
бов, организация досуга ради развлечения — это не лучший и не
самый прямой путь к душам подростков. Вопрос можно поста-
вить и более резко: нужны ли молодежи «кукловоды», уводящие
ее от семейных очагов с тем лишь только, чтобы разбазаривать
самое ценное, что есть в жизни, — время, никак при этом не
возвышая человека, не воспитывая его? Нужна ли подобная за-
организованность и стоит ли при такой постановке дела собирать
ребят на дискотеках, где идет массированное разрушение нрав-
ственности? Над этими вопросами стоило бы многим задуматься...
Мне могут возразить, дескать, раньше так и было: мы стреми-
лись что-то навязать молодежи, а в результате — она отверну-
лась от нас, создает свои сообщества.
Но это поверхностный взгляд, нежелание проникнуть в суть
явления. Почему молодежь отворачивается от предлагаемых меро-
приятий и организационных форм? Прежде всего потому, что в
них царит дух циркуляра и работает привычная схема. Организа-
торы не могут увлечь ребят никаким значимым делом, поставить
конкретные и высокие цели. Да, молодежь поумнела, расширился
ее кругозор, запросы. Но разве это помеха, а не подспорье вос-
питателю?
Опыт некоторых комсомольских организаций и молодежных
объединений показывает, что когда появляется лидер, способный
увлечь ребят яркой, интересной идеей, сами собой рождаются
новые неординарные формы коллективного сотрудничества, где
идет формирование личностей с активной жизненной позицией.
Вот характерный пример. В 1983 году, еще до выхода в свет
194
постановления ЦК КПСС. «О мерсх по преодолению пьянства и
алкоголизма», в городе Юрмале горстка энтузиастов во главе с
Харисом Зилбертсом создала клуб трезвости. В него вошли 16—
18-летние подростки. Это были те школьники, которых Харис су-
мел однажды привести в интернат для физически и умственно
отсталых детей, рожденных от алкоголиков-родителей. Увиденное
потрясло ребят, болью отозвалось в их сердцах, и они сознатель-
но вступили в активную борьбу за трезвый образ жизни. Общая
благородная идея сплотила и увлекла их. Они пошли в школы,
ПТУ, техникумы, на фабрики — туда, где есть молодые люди.
Получив необходимую информацию у известного в Латвии нар-
колога Э. Брокана, стали читать своим сверстникам лекции, пока-
зывать антиалкогольные фильмы и порой убеждали слушателей
самыми неожиданными аргументами. Скажем, снимали кинока-
мерой в каком-нибудь медвытрезвителе разнузданное, унизитель-
ное поведение пьяного подростка, а потом демонстрировали эти
кадры своей аудитории. Наверное, ребята действовали эффектив-
но, лекции их звучали убедительно, поскольку вскоре к ним стали
приходить сверстники из неблагополучных семей, где пьют роди-
тели, и даже те, кто прежде находился на учете в милиции. При-
ходили для того, чтобы самим активно включиться в работу.
Постепенно энтузиасты расширили сферу своего влияния. Они
стали посещать колонии для несовершеннолетних, куда многие по-
падают за проступки, совершенные в пьяном состоянии. И уже
есть случаи, когда, выйдя из колонии, ребята вступают в клуб
трезвости.
Но, что удивительно, горком комсомола не хотел признавать
деятельность этого неформального объединения, поддерживать
его. Там бытовало, вопреки фактам, мнение, что Юрмала город
курортный, и в нем нет и не может быть рецидивов пьянства.
И лишь в августе 1985 года, после обнародования известного по-
становления ЦК КПСС, в Юрмале при поддержке горкома партии
был узаконен клуб трезвости «Рубикон».
Вскоре выделенное ему помещение перестало вмещать всех
желающих принимать участие в его работе. Не только общая
благородная цель привлекает сюда молодых людей и объединяет
их. Усилиями X. Зилбертса в клубе организован интересный и
разнообразный досуг. Большой популярностью у ребят пользуют-
ся парусный спорт, туристические пешие и водные походы, заня-
тия прикладными ремеслами, фотографией, киносъемкой. Начала
действовать музыкальная секция, созданная членами клуба совме-
стно с участниками музыкальной программы Рижского радио
«Будьте знакомы». Клуб твердо встал на ноги, наладил деловой
творческий контакт с другими подобными объединениями и, что
самое важное, — формирует в своем коллективе социально ак-
тивные личности, ведет серьезную созидательную работу.
Опыт клуба трезвости «Рубикон», бесспорно, интересен, его
можно было бы пропагандировать как передовой по созданию
неформальных групп. Однако горком комсомола попросту игнори-
рует деятельность клуба, отчего многие проблемы этого моло-
дежного коллектива, и прежде всего трудности с помещением,
остаются нерешенными. У комсомола города на первый план
выступает не то снобизм — дескать, стоит ли нам заниматься
пьяницами, которых совсем немного в городе, не то обида на
активистов за проявленную ими самостоятельность. А отдельные
13*	195
руководители комсомола рассматривают деятельность клуба чуть
ли не как вызов им. И очень жаль. Ведь это мешает общему
делу воспитания подростков.
К сожалению, подобная ситуация неприятия комсомольскими
вожаками нового начинания сложилась и в подмосковном колхозе
имени Дзержинского, где родился и успешно действует антиалко-
гольный молодежный клуб «Радуга». Члены этого неформального
объединения по собственным сценариям ставят интересные спек-
такли, читают свои стихи, произведения классиков. Председатель
клуба Тамара Пронкина твердо убеждена — людям непьющим
просто необходима пища духовная, и именно на это направляет
она усилия своих товарищей. Показательно, что на все мероприя-
тия клуба приходит значительно больше молодежи, чем на ком-
сомольские собрания. Именно это послужило причиной возник-
шего вдруг конфликта между неформальной группой и комсо-
мольскими лидерами, не постеснявшимися даже заявить: «Посмот-
рим, выплывете вы или потонете!»
Кстати, коллектив этот возник, так же как и «Рубикон», еще до
начала официальной кампании по борьбе с пьянством и создания
клубов трезвости. Но весь парадокс состоит в том, что новорож-
денные формирования работают в большинстве своем из рук вон
плохо и нередко вообще распадаются из-за отсутствия необходи-
мого опыта и по-настоящему одержимых идеей энтузиастов. По-
добным клубам пригодился бы имеющийся уже ценный опыт,
который даже теперь, в свете новых течений, соответствующие
руководители всячески замалчивают, не желают пропагандировать
в силу давних своих обид и капризов...
Не будет ни для кого откровением, если сказать о том, что
стратегия комсомола должна быть направлена на поддержку
клубов созидательных и тех его лидеров-подвижников, которые
стремятся культивировать высокий морально-нравственный облик
молодежи. Никакие амбиции не должны заслонять этой главной
задачи.
Молодые люди всегда пойдут туда, где им будет по-настоящему
интересно, где они смогут в какой-то форме проявить себя, что
свойственно подростковому возрасту. Но если в городе, районе
ничего подобного нет, молодежь пойдет и в дискотеки, на любые
рок-концерты и в любые развлекательные балаганы. Ей необходи-
мо общение.
На сегодняшний день у нас размножилось бесчисленное коли-
чество чисто развлекательных клубов. Но кто же будет занимать-
ся воспитанием нравственности, чести? Школа не может в полной
мере решить эту задачу, ей едва хватает времени управиться
с учебной программой. Семья — вот тот главный неугасимый
очаг, согревающий юные души, пробуждающий в них все самые
добрые устремления. Традиции семьи, опыт старших — лучший
воспитатель. Поэтому, отрывая молодых людей от дома, пусть
даже ненадолго, нужно сознавать ответственность, которую при
этом возлагаем на себя, и заботиться о том, что же мы даем
молодым, чем наполняем их души.
В нашей стране уже есть печальный опыт отрыва детей от се-
мейных очагов, когда целая народность — эвенки — фактически
изменила привычный уклад жизни и оказалась на грани утраты
своих родовых профессиональных навыков. А была нарушена
преемственность поколений. Детей отдавали в города — в школы-
196
интернаты, что'иы но возить их за собой по тундре. Ведь оленьи
пастбища расположены вдали от населенных пунктов, а значит —
от школ и других учебных заведений. Ребята привыкли к иному
укладу жизни и, подрастая, уже не хотели, да и не умели пасти
оленей.
В Австралии, кета, и, где малые сельскохозяйственные фермы
разбросаны по огромной территории, проблему с обучением де-
тей сумели решить, исходя из местных условий. Там на каждых
грех-четырех учеников государство выделяет учителя и обязывает
его жить вместе с фермерами. То есть опыт старших не угасает,
переходит к детям.
Все это, конечно, крайние ситуации, но в них сфокусирована
проблема семьи и коллектива. Роль коллектива, роль всякого не-
формального объединения нельзя противопоставлять задачам
семьи, сводить ее к налаживанию досуга ради развлечения. Это
ведет к подрыву духозных ресурсов, отвлекает от главного. Наше
спасение — в клубах созидающих, где в программе уделено основ-
ное внимание духовному становлению личности. В нормальной
полноценной жизни вообще не должно быть отделения досуга от
труда — творческого, поискового.
Именно такую цель преследовал в своей подвижнической рабо-
те ветеран клубного движения Карэм Раш, который еще в шести-
десятые годы создал в Новосибирске мушкетерский клуб «Викто-
рия». Он смог не только увлечь ребят интересным делом, но,
можно сказать, создал свою школу воспитания. Десять лет руко-
водил он клубом и весь свой неординарный опыт изложил в книге
«Приглашение к бою». Книга эта — поистине клад для тех, кто
ищет подступы к сердцам и душам подростков.
В клуб «Виктория» мальчишки и девчонки приходили заниматься
фехтованием, но, переступив порог клуба, подростки дазали
клятву, которая хорошенько встряхивала их, настраивала на нечто
высокое: «Клянусь беречь, защищать и уважать свое имя, престиж
своего учителя, цвета своего общества и знамя своей страны!»
Девизом ребята взяли понятия — Отвага, Родина, Честь. Эстетика
ритуалов и формы одежды, экслибрисы, значки клуба и многое
другое — все было подчинено главной идее и продумано до де-
талей. Молодежь попадала в своеобразный микромир со своими
правилами поведения, традициями, со своим кодексом чести.
Популярность «Виктории» была необычайно велика не только в
Новосибирске, но и в других городах, куда члены клуба выез-
жали на спортивные состязания, и даже за пределами страны.
Карэм Раш как руководитель клуба и одновременно тренер де-
лал все возможное, чтобы его питомцы добивались высоких спор-
тивных достижений: в коллективе рождались мастера спорта, чем-
пионы страны. В основе всех достижений лежал труд — постоян-
ный, порой утомительный. Труд был совершенно необходимым
условием жизни ребят, но все же не главным. Он являлся для
них как бы программой минимум. А программа максимум — ко-
декс чести: созидать себя как личность! Формирование личности
шло через этику поведения в коллективе, а проявлялось особенно
зримо в поединке. Бой был мерилом всего. Бой представлял на
суд товарищей все духовные накопления «викторианца», если та-
ковые уже были: смелость, благородство, чувство собственного
достоинства и прочее.
В клубе существовал и некий нравственный орган, который
197
контролировал выполнение каждым программы максимум. Этим
занималась «палата Герольдов» — певцов и летописцев, отвечаю-
щих за традиции. В их число попадали ребята и девочки из тех,
что называются неперспективными. В других спортивных коллек-
тивах их бы просто не держали. «Викторианцы» же весьма почти-
тельно относились к своим «герольдам», в ведении которых были
барабаны и трубы, атласы и шелка для мушкетерских балов. Эти
неутомимые труженики являлись одновременно и болельщиками,
и объективными судьями — той самой публикой, что создавала
своеобразную культуру вокруг чисто спортивного мероприятия.
Был в «Виктории» и отряд почетных членов, куда брали людей
даже из других городов, в их число, случалось, попадали и ака-
демики. Причастными к клубу становились также чемпионы каких-
либо соревнований, которым «викторианцы» вручали дипломы —
«За отвагу!», «За элегантность!». Почетным членом клуба мог стать
любой благородный человек. Ребята гордились этими людьми,
дружили с ними, ориентировались на них в своих устремлениях
выполнить программу-максимум.
Кстати, одно из главных воззрений клуба — молодежной про-
блемы не существует! Не по возрастам, а по нравственной ориен-
тации складываются коллективы. Поэтому повзрослевшие члены
коллектива клуба не выбывали из него, а переходили в так назы-
ваемый кружок ревнителей клуба.
И еще один очень, на мой взгляд, важный принцип исповедовал
Карэм Раш: у ребят непременно должно быть что-то недосягаемое
впереди. Они сами требуют завышенных барьеров и уверенно
берут их. В самой структуре клуба были заложены ступени каче-
ственного роста, по которым упорно поднимались ребята. А по-
такать им, выхолащивать напряжение и заменять его развлека-
тельностью — значит губить дело: без романтики, без трудностей
быстро иссякнет энтузиазм молодежи.
Если обобщить опыт «Виктории», можно вывести четыре глав-
нейших принципа, управлявших всей жизнью неформального объ-
единения. Во-первых, во главу угла ставилась нравственность моло-
дых людей. Во-вторых, созидание личностей должно было проис-
ходить на родной национальной основе, уходящей корнями в свои
традиции, вырастать из собственной культуры, чтобы и язык и
лексика — все было родное.
Третье непременное условие, которое стазил Карэм Раш, — за-
ниматься только «живыми людьми». Он нередко сетовал на то,
что многие неформальные лидеры, умелые организаторы, зани-
маются чем угодно — памятниками, живописью, музыкой. И все
это нужно, но этого сейчас недостаточно. В стране, как сообщило
телевидение, миллион детей сирот, и кто знает, сколько еще не
имеет настоящего семейного очага. Потому неутомимая работа
по воспитанию детей — первостепенная задача, она требует круп-
ных душевных сил от человека, взявшегося за это дело. И порой
искренние порывы у какого-нибудь активиста есть, а сил не хва-
тает, вот и старается он избавиться от этих хлопотных проблем.
Но как только молодыми людьми перестают заниматься, они гут
же оказываются во власти «модных» течений и становятся потре-
бителями худших образцов массовой культуры.
И, наконец, четвертая выстраданная идея — не ставить перед
коллективом коммерческих целей. Уметь считать деньги, пользо-
ваться ими нужно, но это должно иметь подчиненное значение.
198
Карэм Багирович сейчас писатель, страстный публицист, отстаи-
вающий выстраданные на практике, обретенные опытом принципы.
Но и «живыми людьми» он не устает заниматься. Года три назад
в одной из средних школ города Гурзуфа вместе с военруком
Юрием Скориковым он создал клуб морской пехоты «Корфа».
Ребята занимаются там боксом, скалолазанием, борьбой самбо,
греблей на ялах. Они установили себе форму единого образца,
завели свой собственный духовой оркестр.
Чем вызвано рождение этого клуба? Дети испытывают лихорад-
ку курортных городов, у них возникает иллюзорное представление,
будто вся жизнь — отдых. Карэм Раш кинулся спасать их. Спасать
трудом, интересным делом. Он убежден — в каждом портовом,
курортном городе обязательно надо устраивать подобные клубы.
Подвижников, подобных Рашу, быть может, немного. И все же
они есть — эти люди, люди с огромным запасом энергии, одер-
жимые стремлением биться за молодежь. Один из них — депутат
городского Совета, преподаватель кафедры иностранного языка
педагогического института города Коломны Александр Сурков, со-
здавший военно-патриотический клуб «Юнармеец».
Авторитет Александра Борисовича Суркова среди мальчишек
и девчонок города необычайно высок. К нему приходят даже те
ребята, кто прежде не расставался с детской комнатой милиции.
Приходят сюда из любопытства, подогреваемого людской молвой,
а остаются сознательно и насовсем. Был случай, когда мальчик
ушел из дома, несколько суток ночевал в подвале, и когда под-
нялся наверх, то пошел не к родителям, а в клуб «Юнармеец».
Сейчас этот молодежный коллектив насчитывает более 400 чело-
век и уже не может принять всех желающих. Но Сурков обра-
тился за поддержкой в горком комсомола, и совместными уси-
лиями был найден выход: при нескольких заводах города открыли
филиалы «Юнармейца». Руководить ими Александр Сурков поста-
вил своих воспитанников из числа ребят, вернувшихся после
службы в армии в клуб. Все они успешно справляются со своей
задачей только потому, что хорошо усвоили принципы, на которых
Сурков строит воспитательную работу. Вот об этих-то принципах,
наверное, и стоит поговорить особо.
Первый и наиболее очевидный принцип клуба — никого не от-
талкивать. Если кто-то переступил порог клуба, значит, он преодо-
лел немалый комплекс стеснительности, нерешительности, а порой
и гордости. В коллективе рассматривают это как результат трудной
предварительной работы и никогда ни от кого не отказываются,
ссылаясь, что нет набора, что группы переполнены; пусть приходят
желающие, лишь бы они понимали, чего от них здесь хотят, и при-
нимали это с открытым сердцем.
Кстати, насчет понимания. Уже несколько лет Сурков активно
исповедует педагогику сотрудничества. То есть клуб — это не
чья-то забава, прихоть или каприз, не клетка, придуманная им для
своих питомцев. Клуб — место, где каждый — и воспитатели,
и ребята — могут активно включиться в общую деятельность, ими
же придуманную: военно-патриотическую, спортивную или куль-
турную. И если старшие стараются пойти по тем дорогам, которые
им по разным причинам не удалось прежде пройти, понять те
вещи, от которых раньше они были далеки, то чаще всего это же
увлекает и молодых членов клуба. Интерес старших служит им-
пульсом, который младшие ребята стремительно развивают дальше.
199
В процессе взаимной деятельности воспитатели ненавязчиво,
с учетом своего опыта и убежденности, помогают ребятам обрес-
ти активную жизненную позицию, стать полноправными членами
общества. Меня поразило, например, с каким проникновением в
глубину темы восьмиклассник прочитал всему коллективу три
лекции по истории отечественного флота.
Каковы же цели и задачи военно-патриотического клуба «Юн-
армеец»? Цель его — приобщение широких масс подростков к
коллективной деятельности, в которой они могли бы корректиро-
вать и закреплять навыки поведения, нравственные установки,
полученные ими в учебном заведении и в семье. Клуб для ре-
бят — это своеобразный жизненный полигон. Основной его про-
филь — военно-патриотический. Но, точнее, это неформальное
объединение следовало бы назвать просто патриотическим, а мож-
но было бы и спортивным, и туристическим, и культурно-просвети-
тельским. Программа деятельности, в которую вовлечены молодые
люди, самая обширная, и принята она не случайно.
Александр Сурков, долго работая с молодежью, пришел к
убеждению, что подавляющее большинство современных подрост-
ков отличаются повышенной реактивностью. Объясняет он это
воздействием массовой культуры, в особенности бешеных музы-
кальных ритмов, а также лавиной информации, обрушивающейся
на все органы восприятия подростков. Это перевозбуждает их,
развивает у них реактивность восприятия. Поэтому и традиционна
схема познания — от активного созерцания к абстрактному мыш-
лению и затем — к своей практике. И нередко воспитатели, ра-
ботающие с ребятами в школе, недоумевают: почему они учат
одному, а ученики делают совершенно другое? Да потому, счи-
тает Сурков, что деятельность ребят по апробированию получен-
ных идеологических, нравственных ценностей проходит вне конт-
роля воспитателя. Потому, что воспитатели не участвуют в широ-
кой, многоплановой, соответствующей разнообразным интересам
ребят, деятельности. Практика жизни складывается вне стен школы,
и именно она побуждает молодежь устанавливать собственные
ценности, создавать свои неформальные объединения.
Учитывая это, клуб предоставляет подросткам широкое поле
деятельности, поле своей практики. И, как один из основопола-
гающих принципов коллектива, на первый план выступает массо-
вость. Чтобы настоящие ценности прививались человеку и он вы-
ковывал свой характер, ему необходимо постоянно «вариться» в
большой массе ребят, чтобы от этой массы людей кругами рас-
ходились примеры поведения, постоянно подпитывали и правиль-
но в педагогическом отношении формировали его.
На первый взгляд, такая постановка вопроса может вызвать не-
доумение. Зачем создавать огромные коллективы, разве нельзя
любые необходимые качества прививать молодежи в небольших
кружках, клубах? Конечно, даже скромные кружки, где несколько
подростков что-то мастерят — тоже хороши; они формируют узко-
профессиональные технические и другие навыки. Но самые важ-
ные — навыки нравственного поведения, которые будут направ-
лять потом человека всю его жизнь, формируются все же на
широком, представительном людском поле, в разнообразной дея-
тельности. К этому пониманию Сурков пришел через практику.
В «Юнармейце» постоянно проводятся какие-либо массовые
мероприятия. Руководители клуба стараются давать воспитанникам
200
то, чего они прежде были лишены, но что крайне важно для
формирования духовно и физически здорового подростка. И пер-
вое, по их мнению, чего явно не хватает молодежи, — знаний
основ своей национальной культуры: русской, белорусской, украин-
ской, культуры народов нашей страны. Работу в этом направлении
начали с изучения русских народных песен, причем брали не уко-
роченные их варианты, а полные, и были приятно удивлены тем,
что песни находят свой первозданный отклик в юных сердцах.
Многое из того, о чем раньше пел народ, ребятам не совсем
понятно, поэтому, прежде чем прослушать записи, сначала обяза-
тельно обговаривают содержание песен. Объясняют, например, что
«Черный ворон» — старинная донская воинская песня; платок,
о котором поется в ней, — «повяжу смертельну рану подаренным
мне платком» — девушка дарила воину в знак того, что милый
вернется, и для того еще, чтобы, глядя на платок, он вспоминал
о своей любимой, обо всем, что оставил он на родной земле.
Рану, полученную в бою, он повязывал этим же платком. Метафо-
ричность, аллегоричность образа, рожденного песней, тоже долж-
ны быть раскрыты. Что значат эти строчки из песни — «взял неве-
сту тиху, скромну в чистом поле под кустом»? Эта невеста —
смерть, с которой обручился воин. А ведь первый поверхностный
план понимания песни такой, будто вдалеке от Родины воин из-
менил своей любви, изменил невесте. Но оказывается, эта измен-
ница, разлучница нашла его на поле боя.
После такой подробной исторической интерпретации подростки
воспринимают песню уже как жизненную драму, сопереживают
ей. Песню нужно обязательно предложить молодежи, правильно
подать ее, и она пойдет, проложит себе путь к их сердцам. Ребята
из «Юнармейца» глубоко восприняли народные песни, для многих
из них песни стали любимым жанром искусства. Кстати, по их на-
стоятельной просьбе в клуб неоднократно приглашали профессио-
нальных певцов, и как-то выступала даже исполнительница рус-
ского песенного фольклора Татьяна Синицына.
Ребята и сами научились очень неплохо исполнять песни, именно
исполнять, а не надрывно кричать, как это подчас делают молодые
люди, взявшие в руки гитару. Посчастливилось мне однажды слу-
шать их.
Человек сто пятьдесят «юнармейцев», направлявшихся на работу
в колхоз, тесно заполнили два вагона. Вид у них был, естественно,
не парадный, и некоторые попутчики посчитали за благо на всякий
случай поменять свои места. А те, кто остался в одном вагоне с
нами, это были в основном женщины преклонного возраста. Но ест
привычная ребячья толчея прекратилась, и кто-то первым затянул
песню — «Ревела буря, дождь шумел...», ее подхватили десятки
голосов и спокойно, размеренно повели песню про Ермака, легко
перекрывая железный скрежет электрички. Картинки сменяли одна
другую, и вот уже пришли строки, которых я прежде никогда и
не слышал. Чистые ребячьи голоса мужали, наливались трагизмом.
Мне захотелось и самому включиться в их мощный звуковой вал,
да вот беда — слов не знал. Потом зазвучала «Живет моя отрада
в высоком терему», потом еще песня и еще... В какой-то момент
вдруг ощутил, как холодные мурашки забегали по спине, а огля-
нувшись, был поражен — обе старушки, сидевшие напротив меня,
плакали... А когда молодежь притихла, одна из них вдруг и гово-
201
рит: «И откуда вы такие взялись, кто же вас таких-то народил?.,»
Проняло, видно, старушек. И немудрено...
Позднее Александр Сурков рассказывал мне, что ребята зара-
ботали в то лето в колхозе пятьсот рублей, сняли катер, полностью
закупив все билеты, и отправились в путешествие вниз по Оке,
в Константиново. Оно длилось сутки: на обратном пути из-за
густого тумана пришлось пристать к берегу и заночевать. Но ни-
кто из ребят не сомкнул глаз — всю ночь они пели песни. На-
верное, на всю жизнь отложится в ребячьей памяти дорога к
Есенину.
Мы часто говорим, что молодежи нравится то, что мод-
но, — ее привлекают ритмы, современные песни. Сурков убеж-
ден: все это притягивает подростков только за неимением другого
занятия, из-за отсутствия необходимой пропаганды подлинной
культуры. И его опыт — лучшее тому свидетельство.
Не нужно только думать, что в клубе «Юнармеец» уходят от
современности. Вовсе нег. Ребята устраивают и свои дискотеки:
танцуют. Но сами же вводят туда элементы забытых игр, таких,
может быть, слегка наивных, как «ручеек». Иногда на дискотеках
поют песни под гитару, все чаще танцуют вальс, постигая красоту
и упоение кружащихся пар. Старшие не оказывают никакого дав-
ления на своих воспитанников, просто сами со вкусом и увлече-
нием танцуют, а молодежь невольно подражает им. К душам под-
ростков воспитатели проявляют бережное, чуткое отношение.
Традиционные вечера поэзии проходят в клубе, так уж принято,
при свечах. Сурков полагает, что такая обстановка сводит до ми-
нимума отвлекающие факторы, настраивает ребят на романтическое
восприятие стихов. И здесь снова Сурков применяет один из
своих незыблемых принципов — ребята должны быть подготовле-
ны к восприятию нового. Все стихи комментируются. Ведущий ве-
чера для начала как бы устанавливает мостик между стихотворе-
нием и жизнью, теми обстоятельствами, при которых оно рожда-
лось.
Признаюсь, меня несколько удивила прямота, с которой Сурков
беседовал с подростками, и я сказал ему об этом.
— Если мы хотим воспитать социально активную личность, не
должны делить правду на детскую и взрослую, — стал разъяс-
нять он свою позицию. — Ведь все, что подростки наши погло-
щают, обязательно реактивно отражается в их психике, характере,
а их мировоззрении.
Ну что ж, это один из наглядных принципов, которые испове-
дует Сурков, — говорить ребятам всю правду.
И еще один принцип, отвечающий собственно задачам «Юнар-
мейца» по военно-патриотическому воспитанию молодежи. Это
волевая и физическая закалка подростков: проведение их через
большие и продолжительные нагрузки. Здесь и регулярные крос-
сы по сильно пересеченной местности, и ежегодные прыжки с
парашютом, и рукопашный бой, тренировки которого проводятся
почти ежегодно, и стрельбы, и, наконец, летние горно-туристиче-
ские походы.
При знакомстве с деятельностью клуба, с огромной напряжен-
ной работой, постоянно бурлящей в его стенах, не перестаешь
удивляться, откуда у его руководителя находятся не только душев-
ные силы, но и просто время.
— Помогают товарищи, — со свойственной ему скромностью
202
поведал Сурков. — Это инженерно-технические работники Коло-
менского тепловозостроительного завода, врачи, учителя Виктор
Хохлов, Сергей Лебедянский, Александр Васильев, Александр Пы-
рихов, наш неизменный кинооператор Олег Смелов и многие дру-
гие. Большинство из них сдружились с нашими ребятами на почве
туризма и теперь уже прочно влились в коллектив. Вообще на
заядлых туристов можно опираться смело. Как правило, это опти-
мисты, люди мощного волевого и духовного потенциала.
За спиной юнармейцев большие летние турпоходы на Кавказ и
Памир. В походе по Кавказу, например, участвовало сорок шесть
девчонок и мальчишек в возрасте от 14 до 18 лет — все те, кого
решились отпустить родители на это очень непростое мероприятие.
Группа совершила несколько переходов, два из которых через
перевалы свыше трех тысяч метров высотой длились соответствен-
но по двенадцать и тринадцать часов. Это были очень продолжи-
тельные и трудные уроки. Даже взрослые сильно устали, ребята,
естественно, еще больше.
Что же помогло им до конца выстоять, не отчаяться, не бро-
сить все, хотя такое желание, как они сами говорили потом, кое
у кого из них возникало? Помогли, с одной стороны, житейская
необходимость: там, за двумя перевалами, в Сухуми, их ждал
поезд и обратный путь домой; с другой — осознание каждым
своего места в общем деле и задач этого похода. Перед послед-
ним перевалом Сурков собрал ребят и сказал им: «Там, внизу,
у нас не было другого выхода и мы заплатили водителю автобуса
200 рублей, чтобы он довез нас в горы. На эти деньги, которые
каждый из вас добывал своим трудом, работая в колхозе, води-
тель может свободно съездить на такси в Сухуми и неделю отды-
хать там. А вы сейчас преодолеваете огромные трудности. Во имя
чего? Правильно ли мы поступили?»
И, отгоняя усталость, ребята наперебой стали говорить о том,
что они идут испытать себя, проверить, на что они годятся как
личности, поспорить с горами, почувствовать, что поднялись еще
на одну вершину самоусовершенствования.
Чувства постоянного психологического контакта с подростками
нельзя ни в коем случае терять, считает Сурков. И потому неиз-
менно добивается обратной связи с ними — либо просто в
разговоре, как это было на горном перевале, либо в их письмен-
ных ответах. Во время тренировок по рукопашному бою, после
каких-нибудь значительных дел он предлагает своим воспитанни-
кам написать по несколько предложений в виде отзыва на то,
что они почувствовали, поняли. И через 10—15 минут в руках его
оказывается несколько сот отзывов, несколько сот элементов об-
ратной связи.
Руководители клуба больше всего опасаются формализма и
поэтому стараются сделать все предельно просто, естественно и
по-настоящему. Интересно проводят они каждую зиму торже-
ственную присягу юнармейца. Для этого вывозят мальчишек к
разъезду Дубосеково. От Коломны до Волоколамска добираются
на электричках — десять часов в оба конца. Время рассчитывают
таким образом, чтобы быть у монумента рано утром, где-то в
половине пятого. А это значит — сон в дискомфортных условиях.
Выбор времени не случаен, в этом свой выверенный ритуал.
Среди тишины, на фоне заснеженного поля стоят суровые ис-
полинские фигуры панфиловцев. Как правило, ребята потом указы-
203
зают с сзоих сочинениях, что почти ц.-игич^схи ощущали ту боевую
обстановку, как герои-панфиловцы отражали смертельные атаки
вражеских танков. Вот оно, прикосновение к подвигу!
Видимо, прав Сурков — к любому памятнику надо ехать как к
человеку. Выбирать время суток, время года. Иначе идея деваль-
вируется, полностью потеряет свое значение. Нужно обязательно
продумать и исключить легкую интерпретацию поездки. Пусть
даже все это выглядит несколько искусственно, но окупится сто-
рицей — истинно глубоким прикосновением к истории, к яв-
лению.
Рассказать обо всех принципах и идеях, которые руководители
неформального объединения успешно применяют в своей воспи-
тательной работе с молодежью, очень непросто. Но назвать еще
два из них, наверное, необходимо. Это принципы «матрешки»
и «ваньки-встаньки», найденные и названные так самим Сурковым.
«Матрешка» означает суть одного из подходов к воспитанию —
это связь поколений В клубе «Юнармеец» молодежь от десяти-
до тридцатилетнего возраста. Младшие видят пример старших,
а старшие получают то, что в детстве не получили. Идет накоп-
ление опыта интеллектуального, духовного, бытового. Ребята после
армии приходят поддержать свою спортивную форму, до служ-
бы — готовятся к ней. Одно поколение до поры как бы прикры-
вает собой другое, оберегает, охраняет его от дурных влияний.
Принцип «ваньки-встаньки» — это сохранение центра тяжести —
духовного стержня. Что бы ни случилось с человеком, в какую бы
среду он потом ни попал, нравственный стержень в нем должен
сохраниться. В этой работе «юнармейцы» опираются на историче-
ское прошлое своего народа. Пиклы лекций по истории им читают
на общественных началах директор школы Евгений Валентинович
Вяткин, студенты педагогического института — Ольга Проценко,
Андрей и Игоре Киселевы. Воспитатели стараются развить в ребя-
тах чувство национального самосознания, приобщенности к корням
своего народа.
Можно с уверенностью сказать, что в неформальном объедине-
нии коломенского патриотического клуба «Юнармеец» найдены
эффективные формы работы с молодежью, и наполняются они
конкретным, серьезным содержанием. Люди, взявшие на себя
смелость воспитывать достойное поколение строителей нашего
общества, формировать личности, хранят верность своим гуман-
ным принципам, верность нравственной идее.
Чтобы перенять чей-либо опыт, надо зримо прикоснуться к
нему и глубоко прочувствовать. Если же крупицы полезного
опыта рассыпаны по стране, много ли найдется энтузиастов, гото-
вых собрать их воедино с тем, чтобы взять затем на вооружение
как реальную силу? Видимо, настала пора создать в стране голов-
ное движение под эгидой ЦК ВЛКСМ или ДОСААФ, которое бы
обобщило все лучшее в работе неформальных молодежных объ-
единений и открыло его для других. И тогда, возможно, родилась
бы система, при которой хорошее дело не превращалось бы в
«неформальное», а инициатива «снизу» не уходила водой в песок.
Но уже сейчас совершенно ясно одно: комсомолу нужна стра-
тегия на поддержку созидательных клубов, способных возрождать
и поддержизать у молодежи высокий моральный и нравственный
облик.
НАШ ДОМ — ЗЕМЛЯ
Иван УХАНОВ
И КОРМИЛ, И СЛАВИЛ
РАССКАЗ
О ПОГИБАЮЩЕЙ РЕКЕ И РЫБЕ
В одном из документов «Истории Орен-
бургского казачества» (войсковой архив)
есть Указ Главного Кригс-Комиссариата
господину Бородину от 22 декабря 1774 го-
да, в котором произведен расчет денег,
следующих «за приезд с Вами от войска
яицкого с рыбою також и для препровож-
дения злодея Пугачева в Москву».
На казнь, в Москву, вождь Крестьянской
войны Емельян Пугачев, закованный в це-
пи, был доставлен с рыбным обозом
уральских казаков.
Не попусту и не вдруг речь об ураль-
ской рыбе начата с упоминания об этих
грозовых событиях истории: ведь первые
вспышки бунта — предвестники пугачев-
ского восстания — произошли около ры-
бопошлинной заставы на Чаганском мосту
в канун появления там Емельяна Пугачева.
Десятилетиями скапливался гнев, вызревал
протест в свободолюбивой душе яицкого
казака. Привыкшие жить вольной общиной,
яицкие казаки промышляли рыбной лов-
лей, охотно ввязывались в походы волж-
ских «воровских» казаков, многими тыся-
чами сабель поддержали они и вольницу
205
Степана Разина. В семнадцатом веке московское правительство,
доверив защиту реки Урал (Яик) казацкой общине, стало, однако,
всячески ущемлять ее права и свободу. Враждебно относились к
ней и кочевники: левый степной берег Урала принадлежал кир-
гизским скотоводам, которые нередко переправлялись на запад-
ный берег, делали набеги на казацкую земельную и рыбацкую
общину, угоняли скот и пленных.
Но не менее грабительским оказалось прибытие к яицким каза-
кам в середине XVII века астраханских купцов Гурьевых. Эти
предприимчивые «гости» перегородили реку «учугом», сколочен-
ным из деревянных свай, шестов и плетней. Поднимаясь с моря
□ верх по течению для нереста, осетры, белуги, сазаны натыка-
лись на эту перегородку, теснились здесь большими стадами.
Рыбу вычерпывали из воды специальными лопатами и сачками.
Московское правительство, не вникнув в суть этого прибыльного
способа рыбодобычи, опрометчиво выдало купцу Михаилу Гурьеву
грамоту, говоря сегодняшним языком, патент на его изобретение,
и обязало построить на берегу защитный город. В 1640 году
он был построен и назван Гурьевом.
Гурьевский учуг был своего рода огромным браконьерским со-
оружением, красная рыба не могла подняться в верховья на не-
рест, река за какие-то десятилетия заметно обезрыбела. Яицкие
казаки, встревоженные и озадаченные, обратились прямо к импе-
ратрице с жалобою на то, что «астраханские гости оголодали все
войско»... В 1752 году учуг наконец был передан в пользование
казакам. Он-то и сыграл немалую роль в пугачевщине. Дело в
том, что казацкие старшины взимали с простых казаков большие
деньги за право рыбной ловли, наживались за счет сверхмерных
поборов.
Во все времена года, как живописует Владимир Даль в очерке
«Уральский казак», река была рыболовной: «Пришла осень —
старик опять идет с целым войском, ровно на войну, на рыболов-
ство. На тесной и быстрой реке столпятся от рубежа до рубежа
тысячи бударок — тут булавке упасть негде, не только сети вы-
кинуть... саратовские и московские промышленники следят берегом
плавучую толпу рыбаков и держат деньги наготове; к вечеру раз-
делка... Крик, шум, брань, стук, толкотня на воде и так вплоть до
Г урьева...»
Большие страсти бушевали на Урале из-за рыбы. Славилась она
на всю Россию. В Москву и Петербург в XVIII—XIX веках из
Астрахани, Гурьева и Оренбурга шли обозы с прекрасной ураль-
ской рыбой.
Однажды зимним вечером мы, литераторы-уральцы, участники
Всесоюзного совещания публицистов, собрались в небольшом но-
мере московской гостиницы «Россия»; за самоваром разговори-
лись, заспорили, делясь свердловскими, челябинскими и оренбург-
скими новостями.
— Послушайте, а куда подевалась ваша славная рыба? — вдруг
спросил присутствующий среди нас минский кинорежиссер Алек-
сандр Карпов. — Помню, по молодости, давно уж это было, за-
ехал я в гости к челябинскому писателю. А он удивил меня
пойманным лещом. Это был полуметровый, коричнево-золотистый
206
красавец килограмма на два! Я даже не посмел его разрезать,
фотографировал и показывал белорусским друзьям.
— Речная рыба у нас теперь дефицит, — грустновато заявил
свердловский писатель-публицист Владимир Турунтаев.
— Ну, то, что рыбы в Урале стало меньше, — факт всем изве-
стный. Меня как рыболова-любителя беспокоит другое: вместо
ценных пород у нас в последние годы много карася развелось.
А карась в реке — это тревожный сигнал. Карась непривередлив,
может жить и в грязной воде. Отсюда делайте выводы, — озада-
ченно заметил оренбургский писатель Алексей Горбачев.
— Вот и сделайте. На вашей земле процветал рыболовецкий
промысел, кормил и славил уральцев. Теперь он почти иссяк.
В чем же дело? — Кинорежиссер с укором вглядывался в наши
лица.
— Рыбную проблему мы держим под приглядом, опубликовали
несколько материалов, — тихим, но твердым голосом пояснил
главный редактор журнала «Урал» Валентин Лукьянин. — По-
моему, эта проблема типична для большинства областей России.
Взять свердловских, оренбургских и челябинских рыбоводов. Их
роднят одни и те же трудности: в развитии рыбного промысла
нет пока настоящей заинтересованности местных партийных орга-
нов, нет единой руководящей идеи организации рыбопромышлен-
ных комплексов на Урале. Мало техники и кадров, руководители
рыбоводческих хозяйств погрязли в текучке, суетятся, так и не
выработав единого конструктивного мнения. Одни говорят: ловить
нечего, другие — ловить нечем, третьи — рыба будет, были бы
«семена» (посадочный материал), четвертые — были бы «семена»,
рыба будет...
— Но там, где рыбоводством занимаются серьезно, научно,
с подвижническим азартом, там и дела идут хорошо. Я побывал
у талантливого свердловского рыбовода Василия Всеволодовича
Грозина в колхозе имени Ленина Талицкого района. Вот истинно
энтузиаст прудового рыбоводства! Поначалу ни помощников, ни
средств не имел, но так повел дело, что вскоре создал крупней-
шее на Среднем Урале полносистемное карповое хозяйство, —
поделился Владимир Турунтаев.
— Конечно же, одного энтузиазма тут мало. Важно найти эко-
номический инструмент для того, чтобы заниматься рыбой каж-
дому хозяйству было выгодно, а не в тягость... — высказал-
ся я. — Например, в Оренбуржье, прежде, в дореволюционную
пору, рыболовецкий промысел был почти основным занятием
уральских казаков. Вели они и земледелие. Но... Росло население,
посевные площади расширялись, зерновое хозяйство оттеснило
рыбу на задний план. За большие урожаи хлеба область двумя
орденами Ленина награждена.
— Молодцы! Хлеб, конечно, всему голова. Но зачем же благо-
роднейшей заботой о хлебе прикрывать бесхозное отношение к
другому продовольственному дару родной земли, зачем противо-
поставлять одно другому? — не успокаиваясь, расспрашивал кино-
режиссер.
Примерно такой же вопрос, помнится, я уже задавал областному
руководству. Один обкомовский работник взглянул на меня с не-
доумением и даже слегка возмутился: «Да что вы взялись за эту
рыбу?! Нет ее у нас в Оренбуржье и не было. Мы хлебом зани-
маемся». Так что не совсем это просто — изменить, перестроить
207
издазна сложившуюся психологию партийных и хозяйственных
руководителей, нацеленных лишь на производство хлеоа, мяса,
овощей, Именно оо этих традиционных продуктах питания у нас
говорят и пишут, когда речь заходит о Продовольственной про-
грамме. О рыбе редко вспоминают, хотя рыбная продукция за-
нимает одну четвертую часть в продовольственном балансе стра-
ны, Кстати сказать, Оренбургский областной рыбокомбинат объеди-
няет пять рыбколхозов, но комбинат, как ни странно, выполняет
план в основном за счет переработки океанического полуфабри-
ката,
— Странно и непонятно это. Может, поусохли уральские ваши
реки, пруды и озера? — недоумевал режиссер.
— Пресной воды на Урале стало больше прежнего — сколько
новых водохранилищ и прудов понастроили! — возразил я. —
Но используются они плохо. Не зарыблены, зарастают камышом,
заиливаются, мелеют, загрязняются. Рыболовецкие артели мало-
мощные, сами не могут назести на голубой ниве порядок. А мест-
ные власти им не помогают. Более того, руководители хозяйств,
особенно в сельских районах, небрежно, а подчас хищнически
относятся к родной природе. Коровники и свинофермы строят на
берегах рек и водоемов, овощные плантации поливают водой, без-
мерно забирая ее из Урала, заповедных рыбопитомников и водо-
хранилищ, прибрежные зоны водоемов вопреки строжайшим за-
претам по-прежнему распахивают и засевают, удобряя химикатами.
— Значит, штрафовать надо этих грубых нарушителей законов
землепользования, — горячо предложил кто-то.
— И штрафуют, и стыдят, и увещевают, но...
— На мой взгляд, дело лишь тогда наладится, когда с руково-
дителей хозяйств, на территории которых находятся реки, пруды,
озера, начнут спрашивать за рыбу так же строго, как за выпол-
нение планов сдачи хлеба, мяса, молока, других продуктов пита-
ния. Эта экономическая мера, бесспорно, повысит интерес руково-
дителей к природным богатствам родного уголка земли, к здо-
ровью каждой степной речушки, рукотворного водоема, приучит
рационально использовать местные резервы — к ответственности
приучит...
Эта откровенная наша беседа с проблемой, затронутой в ней,
долго не давала мне покоя. Мучили вопросы: чем живут и как
работают современные уральские рыбаки, кто виноват конкретно
в утере традиций некогда знаменитого рыбой края?..
И ответы на эти вопросы не решаются в горячих кабинетных
дискуссиях, в корреспондентских наездах в промысловые артели.
В очередной свой отпуск я решил поработать в бригаде ураль-
ских рыбаков. Компанию мне составил молодой оренбургский
жуон-злист. Оренбургский областной рыбокомбинат направил нас
в качестве рабочих в рыбхоз Ириклинского водохранилища.
Проехав от Оренбурга на восток более трехсот километров по-
ездом да еще сто с лишним автобусом, мы оказались на берегу
огромного степного моря. На 26 тысячах гектаров размахнулось
оно возле стен Ириклинской ГРЭС. Не случайно называют его
морем, водной копилкой Урала. Это одно из самых глубоких
водохранилищ, самых чистых водоемов России. Я вскоре увидел,
как, наклонившись через борт лодки, рыбак пил из него, будто
из родничка, вкусную пресную воду.
Сиг, лещ, судак, сазан, сом, окунь, жерех, щука, рипус — около
208
тридцати видоз рыб населяют Ириклинсксе водохранилище. Более
ста километров в длину и до семи километров в ширину — таково
его живое зеркало.
Не без волнения открыли мы дверь конторы Ириклинского рыб-
цеха, которым в ту пору руководил Егор Даричев — молодой,
коренастый, обаятельный мужчина с зычным, чуть насмешливым
голосом. Фамилия начальника была как бы сообразна с этим его
голосом. Дар речи, ее силу и юмор Егор Егорович тут же нам и
показал.
— Мне нужны рыбаки, а не корреспонденты! — огорошил он
нас, успев выведать где-то о том, что мы — люди пишущие.
— Так мы и есть рыбаки... то есть просим записать нас...
— Да вы хоть представляете себе работу? Вы вообще рыбачили
когда-нибудь? — напирал Даричев.
— Случалось, удочками.
— А у нас рыбхоз, понимаете? Про-из-вод-ство! А не сельский
прудик для ужения карасиков. Здесь каждый из вас должен
поймать и сдать полтонны рыбы. Сможете?
Мой приятель-журналист и я растерянно переглянулись.
— Будем стараться...
— Это не ответ, товарищи корреспонденты. В трудовом согла-
шении мы должны указать точную цифру — пять центнеров. Если
не выполните, мы сами про вас в газету напишем! — пообещал
Даричев.
Бригады работали на хозрасчете. Принимать новых людей — зна-
чит увеличивать план рыбодобычи. Но кому выгодно ставить на
довольствие людей, которые не могут рыбачить?
Наконец нас все-таки приняли, выдали рыбацкие сапоги, робы,
провели инструктаж и направили на берег, во вторую бригаду.
Правда, товарищу моему не повезло: в первые же дни он про-
студился и вернулся домой.
Всякий рыбак, находящийся целодневно наедине с морем, мол-
чалив, сдержан, особенно в общении с приезжим человеком.
Не один раз нужно выйти с ним в море, плечом к плечу порабо-
тать на сетях, прикурить от одного спичечного коробка, чтобы
заслужить право на его прямодушие.
И старый рыбак Василий Иванович Захаров, и молодые — Вла-
димир Морозов, Александр Каныгин, Александр Горбунов, с кото-
рыми я, облачившись в рабочую робу, поочередно выходил на
моторках в море, сетовали на плохое обеспечение, слабую мате-
риально-техническую базу колхоза. Каждую доску, каждый метр
веревки, брус для буйков, кусок пенопласта для наплывов, горю-
чее, продукты питания... — почти все это приобреталось рыбаками
за рыбу. А что делать? Чтобы перевезти вагончик с места на
место, нужен трактор. У рыбаков его нет. И мчится бригадир к
строителям: помогите. «Рыба будет — поможем», — ставят усло-
вие те. Нужен бригаде ледобур, а своего не имеется. Опять катит
бригадир в какую-нибудь ПМК с просьбой: пособите. А в ответ
слышит: «А рыбы дашь?» Кончилось у повара мясо, едет бригадир
в ближайшую столовую: «Выручайте». А в ответ опять традицион-
ное: «А лещом угостишь?»
На вопрос, что сейчас их прежде всего заботит, рыбаки, не сго-
вариваясь, ответили: горючее. Достают его кто где и как сможет.
14 «Молодая гвардия» № 7
209
Кто покупает талоны на бензин, но чаще всего рыбак выменивает
горючее на рыбу, отдает часть своего улова первому попавшемуся
шоферу.
В рыбколхозе «Волна» 60 мощных лодочных моторов, 15 грузо-
вых автомобилей. Только за один сезон они «съедают» около двух-
сот тысяч литров бензина. Три четверти его рыбаки добывают
сами, выменивая на рыбу, вынужденно проявляя находчивость.
Сколько же рыбы уходит мимо колхозного склада! Вопрос о го-
рючем рыбаки поднимали на партийных собраниях, писали в Но-
воорский райком партии, в Оренбургский областной рыбокомби-
нат. Сдвигов пока не видно.
Придя с волны, ребята, переодевшись в чистую сухую одежду,
не спеша делились наболевшим:
— Местные власти тут привыкли к тому, что мы завсегда без
горючего как-то обходились, план выполняли. Да, с горем попо-
лам как-то обходились, когда у нас в колхозе был бедненький
лодочный парк, старенькие моторки можно было по пальцам
сосчитать. А теперь энерговооруженность артели возросла в не-
сколько раз, а мнение о нас осталось прежним: «Зачем рыбакам
бензин?» Но чем же нам заправлять моторы, водой? Такая поста-
новка дела толкает на то, чтобы мы сами добывали горючее.
Вот так и транжирится, расхищается ценная рыба. А местное
руководство делает вид, что ничего такого не происходит.
— Не налажена и доставка рыбы с берега к торговым точкам.
Вместо того, чтобы прислать в бригаду рефрижератор, погрузить
рыбу в этот холодильник на колесах и сразу же — к покупателю
на прилавок, ее везут от нас на открытой бортовой машине в
городской склад-холодильник. Это десятки километров в летнюю
жару, по проселочной тряской дороге... Лещ и судак сохраняются
при такой транспортировке, а вот сиг и рипус — рыба очень
нежная. Раздавленная, помятая, она и попадает в магазин. На нее
такую противно смотреть. Но разве мы, рыбаки, тут виноваты?
За последние пять лет в рыбколхозе «Волна» сменилось три
председателя. Четвертый руководитель, Егор Егорович Даричев,
энергично взялся за дело, значительно обновился машинно-лодоч-
ный парк, рыболовецкая оснастка, увеличился вылов рыбы. Хотя
хранить ее негде, в колхозе нет ни холодильника, ни рыбопере-
рабатывающего цеха, ни коптильни, ни мощных средств транс-
портировки.
Запущена на Ириклинском водохранилище и работа по воспро-
изводству рыбьего стада. Ведь рыбу нужно не только уметь ло-
вить, ее необходимо выращивать и охранять. Этим и обязан
заниматься Ириклинский государственный рыбопитомник, распо-
ложенный на берегу водохранилища. Однако он уже десять лет
подряд не выполняет план. Его работники не поставлены в пря-
мую экономическую зависимость от плодов своего труда. Есть
рыба в водоеме или нет ее — они все равно получают свои
оклады. Более двадцати пяти лет прошло со времени зарыбления
Ириклинского водоема. Но урожайность голубого гектара с тех
пор почти не увеличилась, составляет в среднем 10 центнеров
рыбы с гектара.
Кстати сказать, кроме реки Урал и его притоков, на территории
Оренбургской области 317 озер, более сотни прудов, семь водо-
хранилищ. Воды, как уже было сказано, стало больше, а рыбы,
как ни странно, стало меньше. Например, в послевоенные годы
210
улов колхозного рыбака здесь составлял 12 тонн, теперь он сни-
жен вдвое. Так что, видимо, дело не в воде, а в том, как с ней
обращаются, как используют. Большинство прудов, озер и круп-
ных водохранилищ загрязнены стоками от животноводческих ферм,
птицефабрик, построенных на берегах Урала, заилены, не зарыб-
лены. В Оренбургском рыбокомбинате продуктивность нагульных
гуртов в два раза ниже нормативной. Для рыбоводства исполь-
зуется менее 30 процентов от закрепленного водного фонда рек
и озер. Запущена селекционно-племенная работа. В колхозах и
совхозах зарыбляется всего пять процентов имеющихся прудов.
Многие считают, что рыба — это дар природы, как, например,
ягоды или грибы. Есть они — хорошо, нет — без них можно
жить. Не оттого ли рыба отодвинута на самый дальний план среди
насущных забот в каждом хозяйстве?
Не в лучшем виде выглядит рыболовецкий промысел в соседней
Челябинской области. Здесь только одних озер более трех ты-
сяч — вся карта области, взгляните, в голубых кляксах. Касарги,
Дуванкуль, Уайльды, Иртяш, Синеглазовское, Иткуль, Буташ...
Четверть миллиона гектаров голубой нивы! Но не везде органи-
зован здесь рыбный промысел. А если где и ведется, то не очень
успешно: всего по 20 килограммов рыбы берут в среднем с гек-
тара челябинские рыбаки. Хотя, по подсчетам специалистов,
в озерах и водохранилищах области — более ста тысяч центнеров
разной рыбы, пригодной к круглогодичному отлову. Однако Че-
лябинское рыбопромышленное объединение добывает лишь одну
четвертую ее часть. Немалая доля приходится еще на любителей-
рыболовов. Слаба и материальная база челябинских рыбартелей,
нет необходимых технических средств для того, чтобы поддержи-
вать в рыбном хозяйстве должный порядок: то ли пруды почи-
стить, то ли дамбы возвести, то ли рыбопитомник отремонтиро-
вать...
Словом, у челябинцев в основном те же проблемы, что и у
оренбургских рыбоводов: нехватка посадочного материала, по-
стоянная надежда на экспедиционную икру, дефицит кормов, сла-
бая связь рыбоводов с наукой, усиливающееся загрязнение водо-
емов промышленными стоками и отбросами... И не потому ли
рыбный стол челябинцев за минувшие полвека не сделался бога-
че. Даже, наоборот, обеднел. Ведь если в конце сороковых годов
здесь вылавливали по 30 тысяч центнеров рыбы в год, то теперь
22—23 тысячи, хотя еще в десятой пятилетке планировалось до-
вести добычу свежей рыбы до 55 тысяч центнеров. Рыбоводство
предусматривалось поставить на промышленную основу, увели-
чить мощности инкубационных цехов, создать свое маточное стадо.
К сожалению, выполнена лишь малая часть этих добрых планов.
Челябинских рыбоводов то и дело резко заносило из стороны 
сторону: то кинулись реконструировать старые пруды, то пере-
ключились целиком на выращивание рыбы в теплых водах, то
взялись за строительство крупных бассейнов для воспроизводства
маточного стада, то увлеклись форелью. Интересные начинания
не доводились до конца.
В настоящее время челябинских рыбоводов захватила новая
волна преобразовательских мероприятий. В связи с переходом
предприятий на самоокупаемость и самофинансирование опытные
рыбоводы предлагают создать механизированные отряды гослова,
И*	211
работающие по принципу бригадного подряда. Но пока это лишь
слова.
Благо что и челябинцы, и свердловчане интенсивно занялись
разведением товарной рыбы в заводских условиях. Используя
дешевое даровое тепло, организовали на небольших площадях
круглогодичную добычу рыбы. К примеру, на Верх-Исетском ме-
таллургическом заводе в рыбном цехе площадью 50 квадратных
метров — размер трехкомнатной городской квартиры — получают
До 15 тонн рыбы в год. А в Рафтинском садковом хозяйстве —
около 100 килограмов с одного квадратного метра. В переводе на
обычный голубой гектар открытого водоема — это 10 тысяч
центнеров!
Такие рыбные цеха на промышленных предприятиях особенно
сподручны рыбоводам Среднего Урала, где короткий вегетацион-
ный период не позволяет рентабельно вести прудовое рыбное
хозяйство. Свердловские машиностроители, металлурги, железно-
дорожники находят на своих предприятиях всевозможные ем-
кости, заполняют их отработанной водой от основного производ-
ства, ставят биофильтры — словом, осуществляют в этих, создан-
ных в заводских условиях мини-прудах весь сложный технологиче-
ский цикл — от получения икры до производства товарной рыбы.
На Среднем и Южном Урале густо от заводов, фабрик, комби-
натов, и нужно приветствовать инициативу людей-энтузиастов,
пытающихся наладить выращивание рыбы в заводских условиях.
Неувязки, недогляды в организации промысла на Урале особенно
ощутимы зимой. Именно из-за недостатка горючего, специальной
транспортной техники подледный лов, к примеру, в оренбургском
рыбколхозе «Волна» ведут всего две-три бригады, остальные же
с ноября и по апрель в основном бездействуют. Рыбакам просто
негде жить, передвижные полевые вагончики не выдерживают
суровой стужи, морозов и метелей. Правда, в настоящее время
здесь начали строить добротные стационарные жилые помещения
из кирпича и бетона, со всеми коммунальными удобствами.
Во второй бригаде, например, спальный корпус, кухню, столовую
и баню разместили под одной крышей. Переоборудовали и утеп-
ляют жилые коттеджи в других бригадах.
Но осталась другая трудность — как рыбаку добраться до зим-
ней стоянки, на каком транспорте преодолеть десять, двадцать,
а то и полете километров зимнего бездорожья? Большинство ры-
баков имеют личные автомобили и мотоциклы, но ни «Жигули»,
ни «Москвичи», ни «Нивы», ни «Уралы» по снегу не идут. Начали
рыбаки смекать, конструировать. Сняли с мотоцикла колеса, вместо
них приладили надутые камеры от автомобильных колес. Одно
колесо впереди, два — сзади. Этот смешной на вид снегоход
шутливо назвали «шишкопланом». Мчится он на своих огромных
надувных колесах, перескакивая с сугроба на сугроб, и прохожие
недоуменно смотрят ему вслед. Работники ГАИ, встретив на
улице поселка Энергетик, где базируется рыбколхоз «Волна»,
шишкоплан, ведомый укутанным в шубнячок рыбаком, поначалу
хватались за свисток, останавливали негабаритную трехколеску,
советовали не появляться на центральных улицах, а пользоваться
объездными путями. Тогда в Госавтоинспекцию обратился предсе-
датель рыбколхоза «Волна» Е. Даричев, доказывая, что шишко-
212
план — это плод новаторских усилии p-iuaxo-, сотворенный по
острой производственной необходимости и по причина бедности
материально-технической базы. Что, мол, ребята находчивость про-
явили, техническое творчество показали, что правила уличного
движения они знают, не нарушат, ну а если кому-то не нравится
внешний вид шишкоплана, то ничего, мол, страшного в этом нет...
Постепенно работники милиции и Госавтоинспекции попривыкли к
шишкопланам, перестали преследовать их водителей, видя, как
эту временную самодельную технику в колхозе постепенно за-
меняют мощными современными снегоходами «Буран». Хотя
замена эта и по сей день идет. А ведь колхоз поокреп, деньги
заимел, вполне мог бы приобрести нужную технику. Но пока она
не выделяется ему.
...Добраться до второй бригады мы решили кратчайшим путем
и к тому же в комфортабельной «Ниве», а не верхом на везде-
ходном «Буране». Очень было холодно, и тридцать пять километ-
ров верховой езды на стальном коне вряд ли кто-либо из нас
выдюжил. Поэтому поехали на автомобиле, приободренные тем,
что дорогу ко второй бригаде вчера утюжил трактор-снегоочисти-
тель. Однако, как только мы съехали с большака на проселочную,
петлявшую в глубоких снегах дорогу, «Нива» то и дело стала за-
рываться по фары в свеженанесенные сугробы, буксовать. Выле-
зали из кабины и толкали машину.
— Может, вернемся, пока не поздно? — теребя пшеничные
усы, предложил сидящий за рулем молодой специалист, инженер
по добыче Александр Темирджанов. — Надо бы в объезд...
— Прямым путем до стоянки — чуть больше тридцати,
а в объезд сто тридцать километров. До вечера не успеем, —
возразил сыну старый рыбак Сагит Абдулович Темирджанов, под-
прыгивающий на заднем сиденье. — А ведь по рации тебе ска-
зали, что здесь трактор-снегоочиститель вчера работал...
— Так то вчера. А погляди, как метет!
Медленно, с остановками, с пробуксовками, мы упорно двига-
лись по узкому снежному коридору. Белые струи поземки пере-
махивали через кабину, ветер буровил сугробы, на взлобышках
сдувая с дороги снег, продирая ее до мерзлой пашни.
— Хороша дорога, не задремлешь. Поел, а пока доедешь, сно-
ва есть охота — всего протрясет, — шутливо заметил Сагит
Абдулович.
— Тут в самый раз новые автомобили бы испытывать! — изму-
ченно-весело выкрикнул молодой инженер, тараня очередной,
лежащий поперек дороги снежный бугор.
— Б/дь свой трактор, мы жилы не рвали бы ни себе, ни ма-
шине, — пробасил Темирджанов-старший. — И деньги в колхозе
есть, а трактор купить не можем.
— Нам в каждую из пяти бригад нужно дать по четыре снего-
хода, а у нас на весь колхоз пять «Буранов», — пожаловался
Александр Темирджанов.
К вечеру поземка усилилась, серое небо снизилось и как бы
слилось, смешалось с заснеженным полем. Наша «Нива» двига-
лась все медленнее, все жарче и душнее становилось в кабине.
Наконец на белом взгорке показались строения: полузанесен-
ные вагончики, какие-то будочки и большой дом из силикатного
кирпича. Навстречу машине высыпала с приветственным лаем
свора разномастных собак.
213
Я вышел из кабины и огляделся. Кругом белым-бело. Вместо
привычной для лета синей глади водохранилища, зеленой ленты
лесопосадки и высокого знойно-голубого неба зыбится белесая,
немая, холодная пустыня. Ни чаек над волной, ни белоголовых
бакланов, ни верещанья пичуг в прибрежных кустах... Лишь торчат
из-под снега носы лодок, помечая собой занесенное побережье
бухточки.
— Небось жалеете, Сергеич, что зимой к нам приехали? —
полюбопытствовал инженер Темирджанов.
— Я давно собирался побывать здесь именно в такое время.
Сто раз мне рассказывали о зимнем лове, но... лучше один раз
самому увидеть.
Мы вошли в просторный дом, в котором вдоль стен выстрои-
лись с десяток кроватей, по-казарменному просто заправленных
серыми одеялами. В столовке за длинным пустым столом сидели
рыбаки и смотрели телевизионный фильм. Среди них знакомые
по летним встречам: Александр Каныгин, Юрий Голоцван, Алек-
сандр Горбунов, Сергей Сокрденков... За перегородкой, в кухонь-
ке, хлопотал у раскаленной плиты повар Вениамин Федотович
Антипин, успевая чистить картофель и следить за голубым эк-
раном.
В приемнике, вмонтированном в стене, замигала красная лам-
почка, раздался требовательный голос:
— Амур-2, Амур-2, я — Амур. Как доехали? Прием...
— Нормально, — коротко доложил в трубку Александр Темирд-
жанов.
— К вам в бригаду выехал из Новоорска агент Госстраха. Парт-
орг наш везет его. Прием.
— Вряд ли пробьются.
— Но вы же доехали?
— Я на своей «Ниве» и то едва дополз, а он на казенном
«башмаке» пусть лучше не пытается.
Инженер имел в виду старый председательский «Москвич»,
двухместный «башмак», на котором не то что зимой, но даже
летом рискованно отправляться в дальний рейс.
Агент Госстраха так и не приехал. Вернее сказать, его не до-
везли.
— А зачем он вам понадобился? — поинтересовался я.
— Зима многоснежная, — ответил Темирджанов. — Опасаясь
сильного паводка, дирекция Ириклинской ГРЭС уже сейчас, в на-
чале марта, начала спускать из водохранилища воду. Уровень ее
уже снижен на три метра, а всего намечено сбросить на семь
метров. Сброс начали, но нас, рыбаков, не предупредили.
Вот сейчас лед трескается, садится, рвет сети, придавливает икру
у берегов, где отнерестились сиговые. Мы и пригласили сотруд-
ника Госстраха, чтобы он лично посмотрел на это безобразие да
составил акт на списание порванных сетей. Ведь в их порче
рыбаки не виноваты. Как и в гибели икры.
— Опять эти старые проблемы: сознательное угробление нере-
стилищ, икры... Опять эти неслучайные случайности, запланирован-
ные недоразумения! Сброс воды, конечно, необходим, неотвра-
тим, но неужели нельзя его провести без этого злостного пре-
ступления? Губить икру — это уничтожать будущее водоема. Ре-
бенку же ясно...
214
Мой укорный гон встревожил рыбаков, почти все они отверну-
лись от телевизора и заговорили наперебой:
— Вы энергетикам это втолкуйте.
— Не наша эго вина...
— Энергетики обещали какой-то обводной канал построить. Он
мог бы стать хорошим регулятором около плотины во время
сброса.
— Давно об этом говорят, а толку?
— Некому жестко проконтролировать...
Повар поставил на стол большую кастрюлю с горячей ухой,
рыбу выложил отдельно на тарелку. Александр Горбунов, помо-
гая ему, нарезал хлеба, расставил тарелки, глубокие алюминиевые
чашки. Он же известил всех о том, что затопил баню.
После скромного, молчаливого ужина рыбаки закурили и не
спеша, как давние знакомые, стали высказывать мне наболевшее.
Как ни рассуди, ни прикинь, тяжелы подледный лов и сами усло-
вия труда рыбаков в зимнюю пору. И хотя рабочее задание на
зимние месяцы им снижается, хотя сети свои они проверяют
раз в неделю, а не каждый день, как летом, асе же трудностей
у них предостаточно. Александр Каныгин высказался даже за то,
что зимний лов никому не выгоден.
— В декабре, январе и феврале я поймал примерно тонну
рыбы, — сказал он. — Летом столько же рыбы я ловлю за не-
делю. Так стоит ли ради этого мучиться всю зиму?
— Ты предлагаешь на зимний период распускать колхоз? —
спросил его Сагит Абдулович. — А ведь за первый квартал кол-
лектив наш дал более тридцати тонн ценной рыбы.
— А кто ее видит? — колюче сощурил глаза Каныгин. —
В магазинах не продается. Значит, куда-то наверх уходит, к на-
чальству...
— Ну, это уже другой вопрос. Наше дело — рыбу ловить.
— Тогда пусть создадут нормальные условия, — горячо сказал
Каныгин и, обратясь ко мне взглядом за поддержкой, продол-
жил: — Транспорта, который бы возил рыбаков в бригады, не
имеется. Я, например, добираюсь сюда на своей «Ниве». Зальешь
в бак сорок литров — это шестнадцать рублей. Через три дня бак
пустой. В колхозе бензина нет. Крутись, доставай сам как мо-
жешь... Питание здесь тоже за свои личные-наличные. А заработок
зимой — кот наплакал. Даже если план выполнишь, два центнера
сига сдашь по сорок копеек за килограмм — это рублей восемь-
десят в месяц.
— Не прибедняйся, Саша, — вмешался в разговор инженер Те-
мирджанов. — Ты летом зато по семьсот-девятьсот рублей полу-
чаешь в месяц. Ну а зимой, конечно, маленький антракт в зара-
ботке. Но на то она и зима дается, чтобы рыбака на верность к
своему ремеслу испытать. Трудный зимний лов истинных рыбаков
выявляет, слабые не выдерживают проверки, отсеиваются. Под-
ледный бригадный лов обязал всех нас готовить тоневые участки,
благодаря чему мы обнаружили несколько зимовальных мест, ям,
где скапливается много сиговых и частиковых пород рыб... Ну а
техническое обслуживание, согласен, у нас слабое еще. Хотя
многое уже сделано и делается: закупаем снегоходы «Буран»,
запчасти для лодочных моторов, сами моторы...
— А пока рыбаки носятся от майны к майне на шишкопла-
нах, — с усмешкой произнес Каныгин. — Лихо носятся. Вот Алек-
215
сандр Савельев из третьей бригады «пилил» недавно на этом
рукотворном чудище и бац — в прорубь: самодельные тормоза
подвели.
— Не утонул же Савельев.
— Молодец, выкарабкался — шишкоплан-то не тонет.
— Ну вот, а говорите — плохая машина, — грустно усмехнулся
инженер и виновато опустил глаза.
Просторная, изнутри обшитая тесом бригадная банька встретила
нас колючим зноем, духом березовых веников, которые Алек-
сандр Горбунов загодя обдал кипятком. Парились по очереди,
залезая на горячие доски полка по двое, по трое, затем ополаски-
вались холодной водой и коридором проходили в столовку—
пить чай.
Ночью за окнами свирепствовала метель, утихла лишь к обеду.
Но по неоглядной степной равнине гулял северяк, низкое, пепель-
ного цвета небо грозило новым бураном.
Рыбаки, покряхтывая, выходили из жилья на мороз и попадали
во дворе в радостное окружение соскучившихся и проголодав-
шихся собак. Каныгин, Темирджанов, Потанин... один за другим
уходили в снежную пустыню рыбаки и исчезали вдали, раство-
ряясь в белесой мути пространства.
К сетям я пожелал ехать с Василием Михайловичем Сарапуло-
вым, незнакомым мне до вчерашнего дня рыбаком. Он с улыбкой
взглянул на мою дубленку и городские сапожки и твердо посове-
товал переодеться. Александр Горбунов одолжил мне толстый
шерстяной свитер, ватные стеганые брюки, меховую куртку, шап-
ку-ушанку, огромные валенки и рукавицы. Я надел все это на
себя, взял фотоаппарат и вышел к Сарапулову, который уже
заводил ярко-оранжевый, похожий на маленькие аэросани «Бу-
ран».
Сели на снегоход верхом и помчались по замерзшему морю.
За нами вилась поземочка и два широких следа от траков. Нев-
далеке, норовя не отстать от нас, во весь мах неслись серая,
похожая на старую волчицу, Сильва и юркий черный Бим.
У «Бурана» нет амортизаторов, ехать на нем очень тряско,
и надо пружинить на ногах, привставая, как в седле на стреме-
нах. Встречный ветер резким морозом обжигал мое неприспо-
собленное для таких открытых передвижений лицо, я загораживал
его рукавицей. И тут я понял, почему даже зимой лица рыбаков
смуглые, загорелые, как в июле. Этот зимний загар у них, мате-
рая задубленность, видимо, от каждодневного длительного пре-
бывания в открытых местах на солнце, на морозе, на семи ветрах.
Василий подрулил к небольшому ледяному холмику, остановил
снегоход, взял из прицепа тяжелую пешню, лопату и коловорот.
— Сейчас расчистим майну, а потом осмотрим сеть, — пояснил
он и принялся совковой лопатой откапывать занесенную лунку.
Когда показалось зеленоватое, с вмерзшими пузырьками стекло
льда, Сарапулов пешней начал скалывать его. Из пробоины вы-
ступила вода. Рыбак коловоротом стал разрабатывать, расширять
майну. Затем встал коленями на ее обледенелые края и, накло-
нившись, просунул в нее длинную проволоку с крючком на конце.
Где-то там, в темной холодной глубине, нашел и подцепил шнур,
идущий к сети, а к нему привязал длинную капроновую бечевочку.
Сделав эти приготовления, он пошел расчищать соседнюю майну,
что находилась в семидесяти метрах от первой. Орудуя лопатой,
216
пешней и коловоротом, он быстро очистил ее от снега и льда,
крючком поймал и вытянул конец сети.
— Ну вот теперь поглядим, что тут поймалось, — надевая пер-
чатки, сказал он.
По мере того как из проруби вытаскивалась зеленая сеть,
в первую майну, извиваясь, уходила веревка, при помощи которой
сеть после выборки из нее рыбы снова будет втянута под лед.
Бим и Сильва, прячась от ветра, улеглись на снегу возле дыша-
щего теплом «Бурана». Завязав наглухо шапку-ушанку, я прице-
лился в прорубь фотоаппаратом, желая запечатлеть на цветной
пленке сигов и судаков. Другая рыба в зимнее время здесь не
ловится. Из темной глубины вскоре стали выплывать на свет
длинные, кое-где перехваченные тонкими, почти невидимыми мо-
нонитями, серебристые сиги. Василий ловко выпутывает их из
сети и откидывает в сторону к моим ногам. С минуту рыба
бьется, подпрыгивает на снегу и, вывалявшись в снежной крупе,
как в муке, замирает. Проходит полчаса — и вся семидесятимет-
ровая сеть проверена. Пока Сарапулов за шнур втягивает ее об-
ратно в майну, я складываю в брезентовый мешок сигов.
— Сколько? — спрашивает Василий.
— Пятьдесят семь.
— Да, зима — не лето, улов измеряется штуками, а не центне-
рами.
Заводим мотор и едем проверять соседнюю подледную ставку.
И опять все повторяется: разгребаем снег, долбим и очищаем
майны... Только улов здесь иной. С двух сетей снимаем всего-то
пятнадцать сигов и трех судаков. В чем дело? Та же вода, та же
глубина...
— Сети здесь совсем другие. Обычные. А та, первая, зеленень-
кая, из мононити. Прекрасно ловит, и летом, и зимой. Поступать
в колхоз эти новые сети начали лишь с прошлого года, — пояснил
Василий.
Рыбу и орудия труда складываем в сани. Ветер усиливается,
по глянцевитому насту бегут струйки поземки. Впереди, ближе к
берегу, на общем белом фоне проступают кое-где серые пятна
воды.
— Зима нынче особая, жутко суровая, — разъясняет Сарапу-
лов, — но лед на водоеме вместо обычной метровой толщины со-
ставляет всего 30—35 сантиметров. Почему? В ноябре на тонкий
лед выпало очень много снега. Он-то и заслонил воду от даль-
нейшего промерзания, не дал льду нарасти. Под тяжестью снега
сейчас, в марте, лед трескается. Вода выступает на поверхность.
Ездить здесь, конечно, опасно. В «Буране» триста килограммов
да в нас по центнеру будет. Полтонны в целом наберется. Нужно
в оба глядеть, не то камнем — на дно. Вот сейчас поедем и,
пожалуйста, будьте начеку... Года три назад, тоже в марте, тут два
рыбака на «газике» поехали однажды на тот берег. А вода вот
так уже выступила кое-где. Камнем булькнули, даже водолазы не
смогли потом найти. Шутка ли — сорок метров глубина.
Сняв с красных пальцев мокрые, обледенелые перчатки, Сара-
пулов сунул их в карман и надел на руки большие меховые ру-
кавицы. Дребезжащим от мороза голосом весело спросил меня,
не закоченел ли я.
— Да ничего... М-можем еще одну ставку проверить, — обод-
217
ряя его и сеоя, ответил я непослушными, какими-то одеревенелы-
ми губами.
— Нет-нет. Сейчас поедем в бригаду. Для первого раза вы и
так чересчур наморозились... Да ведь и я в рыбаках недавно,
третий год. До этого нэ ГРЭС слесарем по ремонту насосов ра-
ботал. Словом, тоже закалка не ахти какая...
— А что вас привело в рыбаки?
— Ну, скажите, что такое слесарь на окладе? Сто сорок рублей.
А у меня семья четыре человека... Конечно, рыбалка — дело не-
легкое, особенно зимой. Но тут железное правило: как поработал,
так и заработал. Многое, если не все, лично от рыбака зависит.
Вот если бы еще обеспечивали нас горючим и запчастями! Да жена
чтоб не ворчала: «Неделями дома не бываешь! Дети тебя не ви-
дят. Одна их воспитываю!»
Вернувшись на базу, мы сгрузили рыбу, переоделись и сели
пить чай. Лицо мое, иссеченное морозным ветром, горело и сад-
нило, словно натертое наждаком.
Агент Госстраха так и не приехал в бригаду. По рации пере-
дали, что машина не смогла пробиться. А на чем, как вернуться
в поселок мне? Гам мне нужно было еще встретиться с председа-
телем рыбколхоза Е. Даричевым и с новоизбранным молодым
парторгом Влади/лиром Пуликозым, с работниками рыбинспекции.
Так что ехать нужно было немедленно, сегодня, сейчас.
— А на чем? Дороги нет, — звеньевой Александр Горбунов
развел руками.
— На чем угодно, на шишкоплане, на собаках — я согласен.
Главное, чтобы сегодня мне вернуться в колхоз, поскольку дел
там еще много.
— Ну, тогда остается один выход — верхом на «Буране». Тут
напрямик, по водохранилищу, километров четырнадцать будет.
Надеюсь, не успеем замерзнуть.
Через полчаса мы мчались по снежной, красно-лиловой от лу-
чей проглянувшего из облаков закатного солнца степи, с опаской
пересекая темные, набухшие от воды круговины снега.
Когда пробились к большаку, Горбунов остановил на обочине
снегоход, горячо пышущий железистым запахом мотора. Я снял
с себя и вернул рыбаку ватные брюки, валенки, переоделся в
свое. Вскоре возле нас остановился маршрутный автобус, шедший
в поселок Энергетик — на центральную усадьбу рыбколхоза
«Волна».
Автобус часто останавливался, подбирая на вечерней дороге
«голосующих» рыбаков-любителей. Закуржазленные, с красными,
продубленными лицами, те группками по двое-трое обрадованно
лезли в салон, таща с собой зачехленные рыболовные снасти и
тяжелые вещмешки.
— Как улов? — спрашивал их кто-нибудь из пассажиров.
— Да есть маленько, — уклончиво-скромно настуженным сип-
ловатым голосом отвечал кто-нибудь из любителей.
Рыбачить на Ириклинское водохранилище многие из них приез-
жают из Орска, Новотроицка, Гая — то есть за пятьдесят и даже
за сто двадцать километров. Каждый вылавливает за день кило-
граммов пятнадцать-двадцать окуня и сорожки. Попадаются лещ,
сиг и щука, но редко.
«Значит, частник может вести подледный лов, а колхоз нет?» —
глядя на шумную ватагу рыболовов, до отказа заполнивших аз-
218
тобус, подумал я, мысленно продолжая разговор с Александром
Каныгиным.
О подледном лове можно рассказывать как о романтике суро-
вого ремесла и как об одном из каналов утечки рыбы. Нельзя не
заметить несметную армию любителей, густо заселяющих берега
водоема, особенно в выходные дни. Упорядочить бы для них
правила ловли, отвести специальные места. Пока же они рыбачат
всюду, где заблагорассудится. Руководители Оренбургского рыбо-
комбината предлагают ради воспроизводства рыбы ввести на нее
для любителей полный запрет лет на пять. Такой запрет, пожалуй,
необходим, особенно для рыболовов, приезжающих на водоем
издалека. Запрет же для населения, живущего в его прибрежной
зоне, не уменьшит, пожалуй, а увеличит число браконьеров. Жить
у воды и не рыбачить — кто ж с этим смирится?
Органы рыбоохраны, ихтиологи совместно с работниками Управ-
ления внутренних дел Оренбургского облисполкома регулярно
проводят на Урале, его притоках, а также на водохранилищах
рейды по выявлению браконьеров. Сотни их были задержаны с
поличным во время такого рейда весной этого года в Челябин-
ской, Оренбургской и Уральской областях.
Но главный браконьер — это промышленные предприятия, сов-
хозы, колхозы, у которых неисправны очистные сооружения или
их нет вообще.
На протяжении своего 2432-километрового пути река Урал, про-
текающая через несколько административных зон, испытывает
хищнические воздействия со стороны людей. Во многих хозяй-
ствах пахоту ведут вдоль прибрежных склонов.
В пределах Оренбуржья в Урал впадает около двухсот малых,
протяженностью более десяти километров, рек. Многие из них
загрязнены, заилены, неухожены, истощены непомерными водо-
заборами, некоторые же просто высохли, погибли. В области бо-
лее четырех с половиною сотен водозаборов. Эксплуатируют их
хозяйства-потребители без согласования с органами рыбоохраны.
Настоящего водомерного счетчика не имеется, учет забор-а воды
ведется на глазок, что позволяет потребителям пользоваться водой
бесконтрольно. Но Урал-река — не бездонный колодец. И тем
более не просто резервуар, а рыбный водоем, живая часть при-
роды.
Конечно же, нарушителей законов природопользования под-
вергают штрафам. Однако «штрафники» эти чувствуют себя воль-
готно, потому что им покровительствует существующая система:
если, к примеру, совхоз или колхоз не выполнит план по хлебу
и мясу, то их руководителя накажут, могут даже с работы снять.
Если же они при выполнении плана производства, скажем, свини-
ны умертвят едкой навозной жижей местную речку или отравят
озеро за околицей села — за это им никакого наказания.
Успешное рыбоводство — это прежде всего борьба за чистоту
уральской воды, всех местных водоемов. В городах, расположен-
ных в зоне бассейна Урала, ныне действуют мощные станции
аэрации и очистные сооружения. Воду же загрязняют теперь в
основном не города, а сельские населенные пункты, где очистные
сооружения строятся вяло, неохотно, хотя на эти цели отпускают-
ся большие деньги. Но они не осваиваются. В прошлом году,
например, девять сельских районов Оренбургской области сорва-
ли план пуска очистных сооружений.
219
В июне минувше. о года на заседании межреспубликанского ко
митета по Уралу председатель комитета, первый секретарь Орен-
бургского обкома партии А. Н. Баландин объективно и самокри-
тично оценил тревожную экологическую ситуацию бассейна Ура-
ла. Однако выступившие следом представители Башкирии, Ураль-
ской, Гурьевской и Актюбинской областей во много/z не разде-
лили его мнения. Говорили они не о том, как и чем помочь ис-
сякающему Уралу, а о том, сколько воды они в перспективе
намерены брать из него для сельскохозяйственных и промышлен-
ных нужд. Цифры называли огромные. Всем нужна уральская
вода, и потребность эта возрастает. Но каждому ли хозяйству для
ферм и полей нужен именно водозабор, каждому ли надо тя-
нуть двух-трехкилометровую дорогостоящую нитку канала? Иным
ведь, пожалуй, сподручнее обойтись плотиной-запрудой. Другим
гораздо проще и выгоднее пробурить у себя в хозяйстве не-
сколько скважин.
Странно, что на этом солидном природоохранительном форуме
не было представителей Уральского, Гурьевского, Актюбинского,
Оренбургского комсомола. Неужели работникам этих обкомов
ВЛКСМ безразлична судьба Урала-батюшки, некогда величавой,
третьей по длине европейской реки, а ныне неузнаваемо обмелев-
шей и обезрыбевшей? Разве это не тот объект, где необходимо
безотлагательное вмешательство комсомола, его шефский строгий
взгляд?
Думается, остро назрела необходимость перестройки речного
рыбного хозяйства, дазно пора показатель добычи рыбы ввести
особой графой экономической отчетности в каждом хозяйстве,
на территории которого имеется голубая нива. Давайте творчески
прочитаем и конструктивно осмыслим важнейший параграф «Основ-
ных направлений экономического и социального развития СССР
на 1986—1990 гг. и на период до 2000 года», где особо подчерк-
нуто: «Решительно улучшить организацию рыбоводства и рыболов-
ства во внутренних водоемах, расширить работы по созданию
прудовых рыбных хозяйств, повсеместно использовать их возмож-
ности для снабжения населения живой и охлажденной рыбой».
Завершая рассказ о проблемах уральской воды и рыбы, с глу-
бокой тревогой ощущаю всю остроту их и актуальность. Ведь,
как ни странно, все чаще мы стали добиваться гораздо большего
в борьбе с природой, чем в ее охране. Любыми способами че-
ловек стремится покорить ее, воцариться на ней. Грохот сотен
развернувшихся всюду огромных строек подчас заглушает и пе-
ние птиц, и звон лесного ручья, и живительное дыхание синеоко-
го рыбного водоема, все чаще вызывает душезную потребность
всесторонне осмыслить происходящее, взглянуть на неохватное
поле нашей созидательной деятельности не только глазами эко-
номистов-практиков и бойких хозяйственникоз, но с высоты обще-
государственного интереса, с позиции народной нравственности.
Ведь «...охранять природу, — говорил М. Пришвин, — значит, охра-
нять Родину».
Ибо наше завтрашнее благосостояние, животворность, чистота,
красота земного мира зависят от умения мудро и прозорливо
взвесить истинную цену наших приобретений и утрат, от способ-
ности беречь и любить зазетное.
ВОСПИТАТЬ ПАТРИОТА
Беседа писателя И. ШЕВЦОВА с
командующим Всесоюзной военизи-
рованно-спортивной игрой «Зарница»,
Героем Советского Союза, марша-
лом авиации И. ПСТЫГО.
Шевцов: Мы часто говорим — совет-
ский патриот... На ваш взгляд, кого мы
называем советским патриотом? И кеч
воспитать патриота?
Пстыго: Советский патриот — это преж-
де всего человек твердых идейных убеж-
дений, беззаветно любящий свою Родину,
Советскую социалистическую Родину. Лю-
бящий не абстрактной, словесной лю-
бовью, а ежедневным трудом, делами спо-
собствующий ее благоденствию и процве-
танию. Человек, готовый, если это потре-
буется в интересах Родины, отдать за нее
жизнь. Патриотизм, повторяю, измеряется
конкретными делами на благо Отечества.
Но патриотизм в нашем советском пони-
мании неотделим от интернационализма.
Это две стороны одной медали. Патриот
считает своим интернациональным долгом
оказать помощь другому народу, попавше-
му в беду.
Шевцов: Советский патриот, добавлю,
уважает национальные традиции, нравы,
обычаи, культуру других народов. Ему
чужды чувства расизма, шовинизма, на-
циональной исключительности, «богоиз-
бранности».
221
Пстыго: Совершенно верно. На этой основе цементируется
дружба народов нашей страны. Это великая стратегия, выработан-
ная Лениным. Что же касается воспитания патриотизма, то, на
мой взгляд, оно должно начинаться с детского сада — с воспита-
ния доброты, уважения к товарищу и старшим, любви к прекрас-
ному, к окружающему нас миру, который ребенок день за днем
открывает для себя.
Шевцов: ...Любви к природе, познания природы, бережливого
отношения к ней и ко всему, что создано руками человека.
Пстыго: В большой и разнообразной системе воспитания глав-
ные, на мой взгляд, два звена: семья и школа. Особенно семья —
ячейка государства. В семье закладываются основы характера че-
ловека, его гражданские позиции, мировоззрение. От того, какие
книги читают ребенку, какую музыку и песни он слушает, во
многом зависит дальнейший облик его как гражданина. И тут ва-
жен личный пример родителей, их поведение. Дети в школьном
возрасте очень наблюдательны. Они все замечают, все запомина-
ют, у них развито чувство подражания взрослым. Конечно же,
нельзя недооценивать воспитательную роль школы, пионерской ор-
ганизации и комсомола. Особенно хотелось бы подчеркнуть тру-
довое воспитание. Человек должен приучаться к труду с детских
лет.
Шевцов: Кроме перечисленных вами средств воспитания, есть
еще не менее важные. Я имею в виду средства массовой инфор-
мации, литературу и искусство.
Пстыго: Несомненно. Но это особый разговор, мне бы хотелось
вернуться к нему чуть позже. А сейчас надо отметить, что на по-
следних съездах и комсомола, и учителей справедливо, откровен-
но и резко говорилось о недостатках воспитания в школе и в ком-
сомольских организациях, о формализме, заорганизованности. Ко-
нечно же, это результат господствовавшей в стране атмосферы за-
стоя, безразличия, показухи. Хочется верить, что в новых усло-
виях перестройки положение будет поправлено. Я имею в виду
конкретно школу и комсомол.
Шевцов: И надо полагать — лично себя, как командующего
«Зарницей». Вот где, на мой взгляд, простор для патриотического
воспитания.
Пстыго: Именно такую цель мы и преследуем. Игра «Зарница»
многое может дать и дает для пробуждения патриотических
чувств у подрастающего поколения. Ребята ходят в походы, знако-
мятся с природой родного края, с памятниками истории, культу-
ры, воинской доблести, бывают на предприятиях, в хозяйствах, ви-
дят, как работают взрослые, и сами приобщаются к труду.
Шевцов: О таких формах патриотического воспитания надо ши-
ре говорить на страницах газет и журналов, по радио и телеви-
дению.
Пстыго: И снова мы подошли к средствам массовой информа-
ции. Печать, радио, телевидение, кино, художественная литерату-
ра — это могучее средство воспитания прежде всего молодежи.
Но, к сожалению, они, особенно телевидение и музыка, нередко
берут на себя не столько воспитательные, сколько развлекатель-
ные функции.
Шевцов: Я вспомнил в этой связи, что говорил еще Платон: «Ни-
кто не должен петь либо плясать несообразно со священными
222
общенародными песнями... Этого надо остерегаться больше, чем
нарушений любого другого закона».
Пстыго: Метко, в самую точку! А мы — транслируем, реклами-
руем примитивную рок-музыку, прививаем молодежи дурной вкус.
Шевцов: Как вы считаете, почему это происходит?
Пстыго: Не только по недомыслию. Я внимательно слежу за
нашей прессой. И к своему удивлению, обнаруживаю странное
явление. Неужто сотни различных подрывных антисоветских цент-
ров на Западе распущены, а их сотрудники — опытные идеологи-
ческие диверсанты — пополнили ряды безработных? Или мы за-
были, что на самом деле идеологическая борьба не прекращается
ни на час, что она принимает новые формы? Разве мало паскви-
лянтов эмигрировало на Запад, в поисках «страны обетованной»,
чтобы с того берега продолжать разрушать наш строй. Вы читали,
например, «манифест» — Аксенова и К°, опубликованный в «Мос-
ковских новостях»? Обратили вы внимание, что они советуют де-
лать нам в условиях перестройки?
Шевцов: Вы имеете в виду их требование прекратить патриоти-
ческое воспитание в школах?
Пстыго: Именно это. И к музыке наши идеологические недруги
обратились не случайно. Здесь, будем говорить откровенно, им
кое-что удалось...
Шевцов: Согласен. Хочу обратить внимание на высказывание
американского советолога Р. Темпеста. Он писал: «Идеологические
стены Советского государства, возможно, легче сокрушить с по-
мощью пиццерий и поп-музыки, чем это могут сделать сионизм
и Солженицын». В этой фразе сказано многое. Цель идеологиче-
ских диверсий — сокрушить Советское государство. Ни больше
ни меньше. Средства, как видим, все хороши, все сгодятся: и Сол-
женицын, и сионизм. Но рок-музыка и всевозможные молодежные
кафе и бары, похоже, сейчас для наших идеологических против-
ников всего важнее. И надежнее. Потому что рок-музыка — мед-
ленно действующий яд, духовный и физический наркотик. То, что
музыку можно превратить и в отравляющее средство, было из-
вестно давно. Еще К. Э. Циолковский писал: «Музыка есть силь-
ное возбуждение, могучее орудие, подобное медикаментам. Она
может и отравлять, и исцелять. Как медикаменты должны быть во
власти специалистов, так и музыка».
Пстыго: Но рок-музыка, к нашей беде, оказалась во власти, мяг-
ко говоря, неспециалистов.
Шевцов: Сейчас уже и наши ученые пришли к заключению, что
рок-музыка оказывает на человека (я цитирую статью «Уязвимый
рок», опубликованную в газете «Советская Россия») «сильнейшее
наркотическое воздействие», что она оказывает «не только психо-
логическое, но и биохимическое воздействие на человека», что
«под влиянием такой музыки снижается активность правого полу-
шария головного мозга, в результате снижается способность
к творческому, продуктивному мышлению». Рок способен привести
к массовому психозу, к безумству и жестокости. А ведь эта му-
зыка заполнила дискотеки, в которых нередко процветают пьян-
ство, наркомания, проституция.
Пстыго: Обидно, что зараза эта, занесенная к нам с Запада, не
была вовремя остановлена.
Шевцов: О том же беспокоятся здравомыслящие люди даже
в буржуазных странах. Несколько лет тому назад на всемирной
223
конференции з ЮНЕСКО с интересной речью выступил тогдаш-
ний министр культуры Франции социалист Жак Ланг. В его словах
ззучс а тревога и боль за судьбу национальной культуры родной
страны, которая подвергается разнузданной циничной интервенции
со стороны американской псевдоку льтуры. Он подчеркивал, что
объектом идеологической интервенции США стала не только
Франция, но и многие другие страны мира. Речь Ланга была
опубликована в нашем еженедельнике «За рубежом». Ее полезно
было бы перепечатать и другим изданиям. Ланг предлагал «ока-
зать подлинное культурное сопротивление, объявить крестовый
поход против финансового и интеллектуального империализма».
Он говорил: «Культура должна занимать центральное место в жиз-
ни нашего общества, а не преследовать чисто декоративные раз-
влекательные цели». И дальше: «Финансовый и интеллектуальный
империализм... завоевывает сознание людей, подчиняет себе их
образ мышления, их образ жизни... подгоняет под единый образец
все национальные культуры, навязывает моду, которую кое-кто
желает силой привить всей планете».
Пстыго: Такие же цели преследует космополитизм. Хотя с неко-
торых пор произносить это слово почему-то считается дурным
током.
Шевцов: Послушайте, как заканчивает свою речь Ланг, отнюдь
не коммунист, вероятно, патриот своей страны и просто честный,
порядочный человек: «Долго ли мы будем бездействовать? Не-
ужели наши государства, подобно решету, будут пассивно пропус-
кать через себя всю зрелищную продукцию, которой их бомбар-
дируют? Неужели наша участь — стать вассалами гигантской им-
перии тех, кто заботится о своей прибыли?»
Пстыго: Это позиция, достойная уважения. Можно только повто-
рить вслед за французом: долго ли и мы будем бездействовать?
Шевцов: Да, но действовать не так-то просто. Рок — дело при-
быльное. У него есть влиятельные покровители в лице некоторых
деятелей от музыки, кино, прессы, телевидения. И тех, кто осме-
ливается поднять свой голос против рок-наркомании, нередко гру-
бо и дружно одергивают: дескать, хватит запрещений, дайте сво-
боду молодежи, пусть она развлекается по своему хотению. Мол,
рок — чисто молодежная музыка. Молодежь ее любит, к ней тя-
нется. А ведь эта музыка если и привлекательная, то для людей,
страдающих неразвитым вкусом... Но, увы — она звучит в по-
ездах и кафе, домах отдыха и на пляжах, в парках и кинотеатрах.
Рокомания сильно потеснила родные отечественные мелодии, на-
шу классику, народную песню.
Пстыго: Создается впечатление, что часть нашей прессы, теле-
видения и кино откровенно заигрывает с молодежью, не заду-
мываясь о последствиях. Цель иных нынешних «радетелей» объ-
ективно совпадает с задачами нашего идеологического противника:
идейно обезоружить, духовно опустошить подрастающие поколе-
ния, привить им вещизм, эгозим, жестокость. Об этом надо гово-
рить, глядя правде в глаза. Таково мое убеждение. Покровители
разного рода панков, «металлистов», рокеров обычно призывают
к снисхождению: вспомните, мол, какими мы были в их возрасте?
Рвались ко всему недозволенному... Что ж, давайте вспомним нашу,
например, юность. Довоенную юность. Не было у нашего поко-
ления таких пороков. Были энтузиазм, стремление к знаниям,
честность, самоотверженность, вера в коммунистические идеалы,
224
готовность к защите Отечества, к самопожертвованию. Была идей-
ная убежденность. И как она пригодилась в годы войны!
Шевцов: Все эти качества и сегодня присущи значительной части
советской молодежи. Их проявляют наши ребята на стройках,
в армии.
Пстыго: Не спорю, среди молодежи больше граждански и со-
циально зрелых ребят. Даже пример приведу. В Люберцах три
ГПТУ, где учатся дельные парни — будущие рабочие, интеллиген-
ты. Свободное время они проводят в спортзалах, которые обору-
довали своими руками, в читальных залах, подчеркнуто не курят,
не пьют. Отрицают всякого рода «металлистов», панков, брейке-
ров... Словом, здоровые нравственно, сильные физически ребята.
Были у них столкновения с «металлистами». Один-два случая. Сто-
ронники и покровители «металлистов» из числа журналистов тот-
час же окрестили этих ребят «люберами» и развернули нечто
вроде кампании травли, всячески облагораживая своих подопеч-
ных, выставляя их этакими пай-мальчиками, увлеченными коллек-
ционированием дисков, «современной» музыкой, которую якобы
не приемлют «хулиганствующие люберы».
Шевцов: Не только в Люберцах, но и в Москве, в других горо-
дах многие юноши, как из школ и ГПТУ, так и студенты, ирони-
чески относятся к неумытым, нечесаным, увешанным побрякуш-
ками, обалделым от химикатов и рок-музыки завсегдатаям диско-
тек. Между прочим, эти «металлисты» не такие уж безобидные
агнцы. Факт остается фактом — они собирались в Москве на
Крымском мосту численностью свыше двухсот человек под руко-
водством опытного организатора и намеревались двинуться всей
оравой бить «люберов». Затея провалилась благодаря вмешатель-
ству милиции.
Пстыго: Признаю: американскому советологу, которого вы ци-
тировали, нельзя, к сожалению, отказать в прозорливости: диско-
течные рок-ритмы делают свое недоброе дело.
Шевцов: Кстати, на Западе вред рока поняли раньше нас.
По крайней мере там он уже не пользуется былым успехом и
разумные слои общества обратились к серьезной музыке, к класси-
ке. И вот какой любопытный пример. В Москве есть русский на-
родный оркестр «Боян», названный так в честь древнерусского
сказителя Бояна, о котором говорится в «Слове о полку Игореве».
Репертуар этого коллектива — русская и советская классика. Его
отличает высокий профессионализм исполнения. У него свой зри-
тельный зал примерно на 200 мест. Руководит оркестром его
создатель — народный артист РСФСР Анатолий Полетаев. Два
раза в неделю на концертах «Бояна» бывают иностранные гости
со всего света. Мне довелось присутствовать на концертах для
иностранцев. Надо было видеть, какие это были благодарные
зрители. Они устраивали музыкантам шквальные овации. После
концерта, взволнованные, растроганные, говорили они о том, что
прикоснулись к прекрасному, живительному источнику, что у себя
на родине им осточертел ритмический грохот рока. Нас, имеющих
широкий доступ к классике, к народной музыке, они с завистью
называли счастливыми людьми.
Пстыго: Да, но я хочу закончить свою мысль. Тысячам юношей
и девушек музыкальные наркотики искалечили жизнь. Но вот па-
радокс. Гашиш, анашу и прочую отраву мы запрещаем. За рас-
пространение анаши и прочих наркотических средств наказываем
15 «Молодая гвардия» № 7
225
в уголовном порядке. Сектантов-пятидесятников, которые в своих
ритуальных обрядах приводят людей в состояние безумства, при-
чиняют ущерб их здоровью, мы судим. И в то же время как бы
поощряем действия дискотечных рокоманов, предоставляем им
страницы газет и журналов для рекламы этого наркотика, игнори-
руем и общественное возмущение, и мнение врачей-специалистов.
Вот выдержка из гневного, но справедливого письма в «Известия»
директора Дома культуры из Брестской области Н. Удодовой:
«...толкать в массы зарубежную рок-музыку — это преступление.
Рок-музыка — это дурман, наркотик, опиум, потому что она вы-
холащивает душу, совесть, советский патриотизм». Так где же
логика? Кто-то же должен нести за это ответственность перед на-
родом. Надо поименно называть таких людей — гласность невоз-
можна без объективности.
Шевцов: Начатая в стране перестройка может иметь успех, если
нам удастся избавиться от равнодушия, бездуховности, которые мы
нередко наблюдаем в нашем обществе. Надо поднимать идеологи-
ческую работу на новую ступень. Только глубоко идейным, нрав-
ственно чистым, политически зрелым людям, словом — патриотам,
я подчеркиваю — патриотам, по плечу грандиозные задачи, по-
ставленные XXVII съездом и последующими Пленумами ЦК КПСС.
Пока же слишком много всплыло на поверхность в условиях глас-
ности и демократии негативного и претенциозного.
Пстыго: Иван Михайлович, как писатель, в чем вы видите источ-
ники болезнетворного вируса, проникшего в молодежную среду
нашего общества?
Шевцов: Вы же сами сказали: занесен западными ветрами. Че-
рез кинофильмы, эстраду. Министерство культуры часто пригла-
шало (и приглашает!) на гастроли к нам не представителей под-
линной культуры зарубежных стран, а деятелей псевдокультуры,
словно они — эталоны прекрасного. И такой факт немаловажен:
разного рода ВИА, рок-группы с избытком занимают телеэкран-
ное время, а тот же «Боян» на телевидении как бедный родствен-
ник.
Пстыго: Мне кажется, псевдомузыка началась у нас с «развлека-
ловки», с банальных песенок, заполнивших эфир. Тут уж не до
«Боянов», если фильмы создаются о Пугачевой. А почему, ска-
жите, до сих пор нет лент о маршалах Рокоссовском, Василев-
ском?
Шевцов: Список достойных имен можно было бы продолжить:
писатель Сергеев-Ценский, архитектор Чечулин, замечательный ма-
тематик академик Иван Матвеевич Виноградов...
Пстыго: Досадно, но редко все же мы видим фильмы о тех,
кем гордится наш народ. За последнее время мне, например, за-
помнился «Михайло Ломоносов». Хорошая, серьезная картина.
Шевцов: Я бы добавил удачную, глубоко патриотическую кино-
ленту «Русь изначальная» Г. Васильева, волнующий фильм «Лер-
монтов», поставленный Н. Бурляевым, фильм С. Бондарчука «Бо-
рис Годунов». Это сильные патриотические произведения. Но увы!
Почему-то многие патриотические произведения и действия вы-
зывали раньше и вызывают сейчас, в условиях перестройки и глас-
ности, отрицательную реакцию. А шумиха в печати, огульно под-
нятая вокруг «Памяти»?
Пстыго: Да, я читал и недоумевал. Мне многое непонятно
в критике «Памяти». Прежде всего бросается в глаза какой-то
226
агрессивный тон, словно речь сплошь идет о злейших врагах на-
шего государства. Одно дело — разоблачать крикунов и прово-
каторов, пробравшихся в это объединение, и совершенно дру-
гое — правдиво, заинтересованно рассказать о патриотических
делах «Памяти».
Шевцов: А в чем истинная суть неформальных объединений
«Память», «Отечество», «Спасение» и других подобных им, которые
появились в разных городах страны? Тут следует вернуться на
десяток лет назад во времена застойности в обществе. Именно
тогда в народе, в частности среди молодежи, начала зарождаться
тяга к изучению отечественной истории. Люди пытались найти от-
веты на волнующие их вопросы современности.
5|рким проявлением интереса к родной истории стали торже-
ства в 1980 году в связи с 600-летием Куликовской битвы. Сегодня
надо прямо сказать, что славная дата в истории русского народа
была отмечена по инициативе самого народа. Находились ведь и
откровенные противники идеи всенародного празднования 600-ле-
тия победы над ордынцами. В патриотизме народа истоки «Памя-
ти». Цели, которые преследует это общество, благородны. Охрана
и спасение исторических и культурных памятников, среды обита-
ния, борьба против пьянства и алкоголизма. Оно организует те-
матические вечера в рабочих клубах, во Дворцах культуры с уча-
стием известных деятелей науки, культуры. То есть «Память» де-
лает то, чем должны заниматься формальные объединения. Долж-
ны, но недостаточно занимаются. На вечерах «Памяти» залы всег-
да переполнены. Но иногда туда проникают демагоги и откровен-
ные провокаторы, которые не всегда получают достаточный от-
пор. Ведь сейчас, в обстановке гласности, каждый порывается
свободно высказать свое мнение по любому вопросу. Но мнения
могут быть и спорные и ошибочные. Не надо закрывать на это
глаза.
Пстыго: Но разве на этом основании справедливо обвинение
«Памяти» в шовинистических тенденциях? Или ложка дегтя всю
бочку меда портит?!
Шевцов: Здесь вот о чем надо сказать. У нас совершенно спра-
ведливо критикуется проявление всякого национализма, будь то
русский или украинский, казахский или грузинский и т. д. Суще-
ствует еврейский национализм, который подчас смыкается с сио-
низмом. Есть такие неформальные еврейские объединения, как
«Землячество израильских граждан в СССР», «Ассоциация бывших
узников Сиона», и другие, подобные этим. О них пишут не так ча-
сто, но сегодня партия говорит нам, что запретных тем в нашем
обществе нет и не должно быть.
Пстыго: Что касается сионизма, то у нас издаются книги на
эту тему. Каждый образованный человек знает, что сионизм —
это злейший враг Советской власти и коммунизма, что это аген-
тура мирового империализма, его «командос», что это форма ра-
сизма и расовой дискриминации, как определила сионизм ООН.
Именно поэтому у нас создан «Антисионистский комитет совет-
ской общественности».
Шевцов: Известно, что антисоветские спецслужбы, действующие
на Западе, «укомплектованы» в основном просионистски настроен-
ными бывшими советскими гражданами. Надо полагать, что, на-
ходясь в СССР до эмиграции, они не очень-то старались трудиться
на благо нашей Родины. «Память» об этом заговорила вслух и
15*
227
тем уже вызвала неудовольствие тех, кто о сионизме предпочел
бы молчать.
Пстыго: Да, я видел по телевидению сионистский шабаш перед
зданием Министерства иностранных дел в декабре прошлого года.
Это было из ряда вон выходящее, омерзительное зрелище. Сы-
тый разъяренный сионист, пышущий лютой ненавистью, кричал
б телекамеру: «Я не люблю вас, не люблю эту страну! Я ненавижу
вас!..» Это разве не пример крайнего экстремизма?..
Шевцов: Те, о ком бы говорите, и иже с ними пытаются обви-
нить в экстремизме тех, кого они ненавидят, патриотов. В августе
прошлого года в Москве, в ДК строителей «Новатор», проходило
нечто вроде конференции представителей различных неформаль-
ных объединений и групп из разных городов. Официально речь
там шла об общественной инициативе в перестройке. Но иные
из участников этой дискуссии направили свою «инициативу» не на
патриотическое воспитание, а, пожалуй, наоборот — на обличение
его. В истеричных речах отдельные выступающие пугали появле-
нием в нашем обществе каких-то враждебных перестройке экстре-
мистских сил, к которым причислили и люберецких ребят и, ко-
нечно же, неформальное объединение «Память». Против них
представитель клуба «Левша», некто Константиновский, предлагал
использовать «Зарницу», предварительно подготовив ребят физиче-
ски и, естественно, идейно.
Пстыго: Этот номер у них не пройдет. Не выйдет! У нас есть
замечательный резерв идеологических бойцов-патриотов, который
мы еще не в полную меру используем в целях воспитания мо-
лодого поколения. Я имею в виду воинов-интернационалистов, по-
лучивших закалку в Афганистане. Это убежденные патриоты. Их
влияние на рабочую и учащуюся молодежь огромно. Я встречался
с ними, беседовал. Они-то знают подлинную цену дешевым по-
брякушкам рокеров и высверкам дискотек. Они не приемлют
бездарного блеяния заласканных телекамерами эстрадных крив-
ляк. У них свои песни, опирающиеся на достоверные факты, иду-
щие из глубины души, песни, которые невозможно слушать без
волнения.
Шевцов: Вот еще пример. Некоторые наши печатные органы и
телевидение с помпой отмечали столетие со дня рождения фран-
цузского художника Марка Шагала, родившегося в Витебской об-
ласти и уехавшего во Францию. В свое время А. В. Луначарский
писал, что творчество Шагала отличается «претенционизмом, крив-
лянием и какой-то болезнью вкуса», «живописец он все-таки не-
большой», «хорошо рисовать, хорошо писать красками он не мо-
жет», а «вступление других на такой же путь было бы бедствием».
В справедливости слов Луначарского легко убедиться, посмотрев
репродукции работ Шагала. Но дело даже не в том, что Шагал
небольшой художник, главное ведь в том, что Шагал не скрызал
своей неприязни к Советской власти. Его картины «Революция»,
а также «Россия, ослы и другие» — это гнусный пасквиль на нашу
революцию, на нашу страну. Тем не менее некоторые требуют
открыть в Витебске музей Шагала, навязывают нам его в качестве
духовного наставника.
Пстыго: Общественность должна поднять свой голос протеста.
Шевцов: А кто его услышит?
Пстыго: Ну почему же? К примеру, на страницах «Литературной
газеты» ученые Межуев, Раушенбах и Волькенштейн высказали свои
228
сомнения в целесообразности призыва студентов на срочную
службу в Вооруженные Силы. Спустя какое-то время в той же
газете появилась убедительная ответная статья генерал-полковника
Гареева, в которой правильно осуждалась ошибочная концепция
этих ученых. Служба в Советской Армии — это почетный долг
каждого гражданина нашей страны, закрепленный Конституцией
СССР. Откуда взяли Межуев, Раушенбах и Волькенштейн, что служ-
ба в Вооруженных Силах оглупляет? Это недобрый замысел, кле-
вета. Сегодня наша армия — один из лучших университетов не
только военного, но и гражданского воспитания. В армию призы-
ваются разные ребята — и из люберецких ПТУ, и «металлисты».
Офицерам приходится прилагать немало усилий, педагогического
опыта, чтобы воспитать из тех жо рокоманов настоящих граждан
нашей страны. Но, к сожалению и удивлению, сегодня некоторые
органы массовой информации, случается, занимают либо нейтраль-
ные, либо оборонительные позиции, а то и пасуют перед атаками
потребительской идеологии и культуры. Журналы нередко с удо-
вольствием откапывают на исторических задворках художествен-
ного творчества низкопробные литературные вещи, восхваляя их,
подменяя ими патриотические произведения современного зву-
чания.
Шевцов: Я знаю, вы любите и знаете поэзию — и классическую
и современную. Кому из современных поэтов вы отдаете пред-
почтение?
Пстыго: Разумеется, тем, у кого в творчестве ярко выражена
тема патриотизма. Ну, прежде всего — Василию Федорову.
Шевцов: А из здравствующих?
Пстыго: Люблю Валентина Сорокина, Геннадия Серебрякова, Ста-
нислава Куняева, Феликса Чуева, Владимира Фирсова.
Шевцов: К слову сказать, у Фирсова есть строки, написанные
очень давно, но которые удивительно точно ложатся в русло на-
шей беседы. В них как раз речь идет об идеологических дивер-
сантах:
Они за дискуссии, споры
И часто себя утешают:
С детьми-то мы справимся скоро,
Вот только отцы нам мешают.
А дальше это стихотворение звучит так:
Им важно, чтоб дети России
О прошлом своем позабыли.
Чтоб лихо сыны комиссаров,
Не помня отцовских заветов,
Под музыку вражью плясали,
Свою забывая при этом.
Чтоб мы забывали, к примеру,
О том, чем когда-то гордились,
Чтоб циники и маловеры
По вражьим рецептам плодились.
Пстыго: Плодятся... Дискотеки, рок — это и есть те рецепты...
Шевцов: И тем не менее это получает поддержку некоторых
средств массовой информации. Можно понять крик души бело-
русского поэта Нила Гилевича, когда он со страниц «Правды» го-
ворил: «Уважаемое правительство! Если дело закупки и кино, и
229
музыки, и прочих произведений искусства не в тех руках — так
передайте его в другие, умные, талантливые и честные руки! Но
нельзя же и дальше наводнять страну пошлым и вредным эрзац-
искусством, тем, что нравственно и эстетически развращает на-
ших молодых сограждан!»
Пстыго: Да, это крик души, голос совести.
Шевцов: Мне хотелось бы вернуться к вопросу патриотического
воспитания на примерах нашего героического прошлого.
Пстыго: Вот вы говорили, что у народа, в том числе у молоде-
жи, появился обостренный интерес к отечественной истории. Я со-
гласен с вами, но на мой взгляд, сегодняшние молодые люди все
же читают мало, непростительно мало, основное — свободное —
время проводят либо в дискотеках и кино, либо у экранов теле-
визоров. Какую они там черпают порой пищу для ума и для
души, мы уже говорили. Допустим, у юноши проснулась тяга
к изучению родной истории. А как и чем ее можно удовлетворить?
Попробуй найди сегодня в магазинах и даже в библиотеках, до-
пустим, книги о русских первопроходцах: Хабарове, Пояркове, Ер-
маке, Дежневе, не говоря уже о фундаментальных классических
исследованиях отечественной истории.
Шевцов: Сегодня патриотические книги все больше вытесняются
на задний план дешевыми сенсационно-разоблачительными публи-
кациями, порой откровенно спекулятивного характера.
Пстыго: Если такая тенденция будет прогрессировать и дальше,
патриотическому воспитанию целого поколения будет нанесен не-
поправимый ущерб. Надеюсь, что этого не произойдет. Востор-
жествуют здравый смысл, патриотическая совесть народа.
Шевцов: Бы совершенно правы. И об этом надо говорить гром-
че, во весь голос, надо доказывать, что без знания истории мы
не способны будем двигаться вперед.
Пстыго: Сейчас время дискуссий. В спорах люди ищут истину.
О воспитании молодежи вообще, и в частности о нравственном
воспитании, сегодня говорится много, именно говорится, — прак-
тически, к сожалению, делается гораздо меньше. Но во всем комп-
лексе воспитания молодого человека я бы на первый план поста-
вил воспитание патриотизма. Потому что понятие патриотизма
включает в себя и нравственность, и идейную закалку, и миро-
воззрение. Патриот не может быть безнравственным. Рассуждая
об этом, я, как военный человек, естественно, думаю прежде
всего о патриотизме наших воинов. Армия — частица народа, она
не ограждена от общества какой-то стеной, и нравственный, об-
щесоциальный климат в стране, со всеми его негативными и пози-
тивными явлениями, проникает и в армейские ряды. Об этом
нужно всегда помнить. Нездоровая атмосфера недавнего прошло-
го постепенно, незаметно просачивалась и в армейскую среду:
появились вирусы разболтанности, беспечности, бездуховности, мо-
ральной нечистоплотности, карьеризма, протекционизма, стяжатель-
ства. За всем этим стоят пробелы опять же патриотического вос-
питания. И здесь мы должны предъявить претензии и к вам, пи-
сателям, солдатам идеологического фронта. Военный читатель, мо-
лодой читатель ждет ваших новых патриотических книг, чтобы рос-
ли в стране настоящие, верные защитники нашего социалистическо-
го Отечества.
ИСКУССТВО
Капитолина КОКШЕНЕВА
«ТЕАТР ДЛЯ СЕБЯ»
ИЛИ
«ТЕАТР ДЛЯ ЛЮДЕЙ»?
Театр протеста, театральный авангард,
аититеатр? Или же театр «на обочине»,
«в подвале» — альтернативный большому,
настоящему драматическому театру
80-х годов? Что назовут главным, опреде-
ляющим в сегодняшнем студийном дви-
жении критики и будущие историки —
спор с традицией, эксиеримеитальность
или рождение нового театрального языка
и мышления? А может быть, и большее?
Ведь всякая студия рождалась не из тео-
рии, — а если и из теории, из «идеи», —
то все равно «идея» складывалась жизнью.
Профессиональной и человеческой судь-
бой, театральной и общественной ситуа-
цией. И не только 80-х годов. Именно по-
этому интересно вглядеться в столь яркие
и разнообразные вывески студий, в на-
правление их театральной веры, в скла-
дывающуюся — при объединяющих их
крайностях — картину мира.
Со студийным движением все чаще свя-
зывают сегодня надежду на обновление
театра: указывают на театральность, не-
ведомую профессиональному искусству;
fia студийный дух единомыслия, им утра-
231
ченный; на программность, отсутствующую в многообразном од-
нообразии большой сцены. Подмечают и некую необычную «ду-
ховную атмосферу» в контакте со зрительным залом, независи-
мую от эстетического и художественного уровня спектаклей сту-
дийцев. И вообще, видят в студиях существование независимое —
поперек номенклатуры социальных ролей и штатного расписания,
принятых в настоящем драматическом театре.
Ясно, что возникновение и течение творческой жизни студий
(профессиональных, любительских, смешанных) никак нельзя
описать, исходя только из эстетики. Нельзя отбросить социальный
резонанс студийного движения, все настойчивее становящегося
фактом сознания не только узкого круга профессионалов, но и
широкой публики, которую влечет в студии желание увидеть но-
вое и необычное.
Однако новизна многих открытий театров-студий будет сомни-
тельна, если на ней настаивать. Легко увидеть прямую переклич-
ку с практическими и теоретическими поисками нашего театра
20-х годов (театр-студия «Современник-2»), с опытом западноевро-
пейского театрального авангарда (театр-группа «Старая шляпа»,
студия «Театр»). Увлечение восточной философией и культурой
не всегда отражается в выборе репертуара, но в спектаклях ис-
пользуется и этот опыт (театр «Восточные ворота»). Заметно и
продолжение освоенного большой сценой — повторение пьес ав-
торов, хорошо известных профессиональному театру («Дружина»
М. Рощина в студии «Драматург», «Чинзано» Л. Петрушевской в
студии «Человек», «Скамейка» А. Гельмана в театральной экспе-
риментальной режиссерской мастерской). Конечно же, дело не в
повторении названия и старого опыта. Связь, прямая и обратная,
с профессиональным театром гораздо сложнее, ибо художник дол-
жен понимать, что всякая театральная традиция прослеживается
заново. У культуры нет иного способа жить и быть переданной.
Поэтому не будем подсчитывать количество открытий и повторов,
новых и старых приемов. Посмотрим лучше, что впитывается,
как воспринимается и к у д а движется.
ЧТО ТАКОЕ ТЕАТР?
Если «собрать мысли в одну точку» и одновременно вспомнить
все виденные в студиях спектакли, можно заметить усилие лю-
бой из групп прежде всего ответить на вопрос: «Что такое те-
атр?» Этот вопрос не лишен смысла для тех, кто живет в ощу-
щении кризисного состояния современного театра. Что ж, кризис,
а следовательно, система отказов, возможность говорить «пет»
уже не раз в жизни театра становились импульсом к творчеству...
Реформаторские намерения присущи многим студиям, даже
если они обходятся без прямой полемики с профессиональной
большой сценой и как бы ее не замечают. Пестрота «направле-
ний», которые могут быть представлены и одним коллективом
(театр-группа «Старая шляпа» увлечена абсурдом; Беккет и
Ионеско — основа их репертуара), и даже одним спектаклем
(«Каникулы Пизанской башни» в студии пластической импрови-
зации) — примета студийного движения. У «направлений» нет
названий. Они не стремятся себя обозначить, дать имя, «пригвоз-
дить» словом. Но вместе с тем многие хотят быть замеченными
232
и лицо раскрашивают ярко, что сегодня вообще есть социальное
обозначение эпатажности, агрессивного стиля и «молодежности».
Театр-студия «На досках», «У Никитских ворот», «На Юго-Запа-
де», «На улице Чехова», «В арке» или просто «Театр», «Наш те-
атр», «Драматург», «Синтез-театр», «Модель» — сами названия
географические или сугубо «предметные» говорят о намеренной,
профессией заданной, ориентации. Никаких «эмоций»! Ника-
ких художественных, общедоступных, народных или имени тако-
го-то. Никаких «социальных следов» в названии...
Бросаются в глаза стремление к «расширению границ» в целом
и узость, ревнивое самоограничение каждого «направления».
Так уж сложилось, что «профессия» беспокоит сегодня мно-
гих — от маститых режиссеров, констатирующих падение ее
уровня, до простых зрителей, утверждающих, что «актера как-то
в театре не видно; сам «на йогах стоит не крепко, а меня пыта-
ется в чем-то убедить». Профессиональными проблемами озабо-
чены и ректоры театральных вузов, и студенты, бунтующие про-
тив «засилья» разных «прилагательных» к основным — мастер-
ству актера и режиссера — дисциплинам. На этом фоне общей
печали желание делать не так, как учили (а учили по системе
Станиславского!), выразить себя с «точностью наоборот», вполне
закономерно продолжает общую озабоченность профессией и
особенными театральными проблемами.
Выход из кризиса видится молодому театральному поколению в
обнажении в профессии экспериментальных и новационных за-
дач. И поле эксперимента студий обширно. Здесь все «составные»
театрального искусства: от специфического пространства (малого
и, как правило, подвального) до новых имен в афише, которых
не знала большая сцена. Явная усталость от распространенного
«тематического» и обязательного «социального» привела одних к
желанию «очистить профессию» путем отказа от социально-худо-
жественных интересов, других — к попыткам создания особого
сценического языка, находящегося в весьма сложных отношени-
ях с современным литературным «театром диалога». Связи, тра-
диционно соединяющие литературный мир и театральный, слово
и средства театральной выразительности, — эти связи находятся
либо на пути к исчезновению, либо, как в пластическом направ-
лении (театр танца, театр пластической импровизации), исчеза-
ют совсем.
Для театра-группы «Старая шляпа», выбравшего «направление
на абсурд», всем этим новым желаниям отвечает весьма пе но-
вая и пережившая на Западе кризис драматургия авангарда,
конкретнее — абсурда. Более трех десятилетий назад написанные
Ионеско и Беккетом пьесы сегодня выбираются осознанно. И ко-
нечно же, не только ради заполнения информационных пустот.
Очевидно, что замыслы постановок «Лысая певица», «Носороги»
Э. Ионеско, «В ожидании Годо» С. Беккета режиссеров Э. Сали-
мова (театр «Старая шляпа»), В. Беляковича (студия «На Юго-
Западе»), А. Левинского (студия «Театр») как-то соотносятся с
нашей жизнью и реальным театральным процессом. Смею пред-
положить, что поиски «вещества театральности» в законах театра
абсурда стали одним из ответов на вопрос о том, что такое театр.
«Человек в любом случае — существо трагическое. Он осужден
на смерть и пе может ее избежать. Кроме него и страшного кос-
моса, нет больше ничего — пи Годо, пи бога, к которому можно,
233
отчаявшись, обратиться за утешением. Весь смысл его существо-
вания — бесцельное препровождение времени. И так до самой
смерти. Вся его жизнь, вся его деятельность или, напротив, ни-
чегонеделание есть бессмыслица, абсурд, самообман, крик и вопль
во имя тишины, которая ждет его и ему подобных во все време-
на, всех, кто так или иначе живет» — так определил югослав-
ский литературовед Йосик Видмар «основной вопрос» пьес «клас-
сических» абсурдистов Ионеско и Беккета.
Мысли о смерти волновали человека во все времена. Только
исходя из конечности бытия для человека выводы и в филосо-
фии, и в искусстве, и в конкретной жизни делались разные. Одни
думали, как прожить жизнь достойно, пе зря, принося пользу
людям и обществу. Другие, как герой Достоевского, жили в та-
ком ощущении: «Я вдруг почувствовал, что мне все равно
было бы, существовал бы мир, или если б нигде ничего не бы-
ло...» Тема «трагизма повседневности» близка нашей культуре и
с разными оттенками присутствовала и в классической литерату-
ре, и в театральном искусстве 70—80-х годов. Но в лучших произ-
ведениях сцены и литературы человек всегда осознавал тра-
гичность своего положения, что и делало его не пассивным плен-
ником судьбы или среды. Осознание становилось призывом к по-
знанию, намерением, пусть и неудавшимся, совершить поступок;
требовало изрядной духовной работы (как, в частности, в драма-
тургии Л. Вампилова). Однако трагизм постепенно уходил — рас-
творялся в бытовщине и серой повседневности; вопросы бытия
или выносились «за рамки» пьес, или заземлялись до быта, ког-
да жизнь превращалась в свалку ненужных вещей. Все чаще и
чаще изымалось главное — осознание человеком себя в ми-
ре. Так, герои многих пьес драматургов «новой волны» лишены
этого существенного качества. И наконец, современный театр за-
интересовался абсурдом — крайней формой констатации бес-
смысленности существования. Бессмысленности тотальной и гло-
бальной.
В театре «классических» абсурдистов сознание героев выклю-
чено полностью — ум отказался брать па себя малейшую от-
ветственность оценки. Он только перечисляет, констати-
рует, еле удерживает в памяти настоящую минуту. Герои «В ожи-
дании Годо» все время забывают о том, что произошло с ними
вчера, что происходит сейчас. Прерывающийся диалог создает
деформированную реальность, в которой абсурдность повседнев-
ного существования проявляется сквозь цепь случайностей без
всяких причинных связей. Герои Беккета ждут Годо, хотя никог-
да его пе видели, хотя и не уверены в том, что он есть на самом
деле. Это — тотальная необходимость ждать. Ждать — неизве-
стно зачем и непонятно — чего. Отказ от реальности, потерю до-
верия к «прямому зрению» абсурдистов можно, пожалуй, срав-
нить с опытом художников-кубистов.
В центре внимания русской классической драматургии всегда
была человеческая личность, и весь круг проблем был связан
с этим центром. Абсурдизм же рассматривает человека как ря-
довой компонент сценического действия, ставя его в один
предметный ряд с другими элементами спектакля — шу-
мами, речью, столами, стульями, носорогами, чашками и т. д. Ге-
рои, естественно, пе обладают и самой условной психологией.
Они — предметы, муляжи, равноценные в общей картине хаоса,
234
где человек-мапекеп нелеп точно так же, как глупы и бесполез-
ны бесконечные ряды молчаливых стульев, и так же отвратите-
лен, как беснующиеся стада носорогов.
Мир Ионеско и Беккета действительно бедный. Бедный пото-
му, что герои не понимают происходящего с ними. Полностью
выключена воля; человек лишен памяти, традиций, а устойчивая
повторяемость быта не более чем цепь бессмысленных нагромож-
дений. «Это не имеет никакого значения, был ли я рожден или
нет, жил или не жил, мертв или только умираю. Я буду продол-
жать делать все то же, что делал всегда, не зная при этом, что
именно делаю, кто я таков, где нахожусь и существую ли вооб-
ще», — скажет герой Ионеско («Мэлон умирает»).
Итак, обессмысливание существования, крах реальности, отсут-
ствие веры в цель, ибо у «бога» абсурдистов — Бессмысленно-
сти нет системы значимостей, не отражает ли то, что сомнение
в реальности молодого театрального поколения дошло не только
до идейных разочарований, но и до простых основ человеческого
существования?
Однобокое и бедное представление о человеке в театре абсурда
принципиально, так как все традиционное, устойчивое, цементи-
рующее жизнь становится пустой формальностью. Прошлое, бу-
дущее, настоящее — их пет как целого. Есть только конкретное
«здесь», «сейчас», беспомощно болтающееся в пустом простран-
стве. Бедность воссоздаваемого мира абсурдистов почувствована
всеми постановщиками пьес Беккета и Ионеско. Сцена, как пра-
вило, пуста. Мертвое деревце в спектакле А. Левинского или ле-
стница в никуда у Э. Салимова, да откровенно бутафорская то ли
Лупа, то ли Солнце на холодном серо-голубом фоне — заднике
Судьбы героев, их бесконечного ожидания так и не появившего-
ся Годо. Грамотный, суровый и самодостаточный спектакль Ле-
винского — режиссер не заботится о том, чтобы публике все бы-
ло ясно, — констатирует все несоответствия мира в духе абсур-
дистов. И все-таки он не лишен моральной стороны. Доведя ге-
роев до предела ожидания, А. Левинский утверждает ценность
жизни беспомощной и нелепой надеждой героев. Так и в спек-
такле В. Беляковича «Носороги» было «отступление» в сторопу
намеренной психологизации и «социальной идеи», которых так
избегали абсурдисты. Нашествие носорогов — метафора тупой и
стадной силы фашизма.
Цели у всех режиссеров, возможно, и разные: Левинский на-
стаивал на экспериментальное™, которую дает материал в рабо-
те с актером; Белякович явно сближал психологический театр с
антитеатром абсурда; Э. Салимов, пожалуй, больше других стре-
мился к воссозданию подлинника.
В программке к спектаклю театра «Старая шляпа» есть пояс-
нение для публики: «Ионеско не просто наблюдатель, он коллек-
ционер, сумевший собрать и продемонстрировать идеальную га-
лерею «человеческой глупости». Конечно, широкий зритель, в ко-
тором сейчас так заинтересован «театр на хозрасчете», незнаком
с идеями и постулатами антитеатра. А потому понятно, что ре-
жиссер вынужден совмещать заигрывание с публикой и «чистые
задачи» искусства. Галерея человеческой глупости реализуется
в спектакле с помощью этакого жеманно-салониого стиля. Аб-
сурд показал буквально «в лоб» — герои располагаются в кре-
слах-каталках, полностью копирующих образец больничных. Что,
235
надо полагать, подчеркивает «абсурд их жизни», так как кресла-
каталки воспринимаются ими как естественное окружение. Бла-
гопристойная супружеская пара Смит, «уютно» в них разместив-
шись, будет вести бесконечно путаный гастрономический разго-
вор. Актеры здесь выполняют одну функцию — демонстрируют
глупость и бессмысленность общения. Добавление новых геро-
ев — еще одной пары Мартен, Капитана пожарных, служанки —
усиливает еще больше разлад. Характерной иллюстрацией голо-
вокружительной бездны бессмысленности общения, встреч, раз-
говоров станет долгая беседа супругов Мартен, в которой они с
неимоверным напряжением устанавливают факт, что опи... суп-
руги.
Если принять вместе с театром точку зрения абсурдизма на
человека, то забота современных людей о своем достоинстве, че-
сти и жизненной позиции (или в студии считают, что уже нет
таких?) покажется глупейшей затеей. А вся деятельность челове-
ка на работе, в семье только примером как «убить время» (или
в «Старой шляпе» вообще так вопрос пе ставили, отбросив как
незначительное взгляд абсурдистов на человека?). Но тогда, про-
стите, и всякое занятие театром будет не больше наполнено смы-
слом, чем кривляние благопристойных клоунов Смит и Мартеп в
«Лысой певице».
Не стоит забывать, бросаясь в постижение нового и прежде
запрещенного, что театр абсурда отразил мировоззрение опреде-
ленной части общества стран Западной Европы в конкрет-
ное время — послевоенное. Отразил мировоззрение поколения,
для которого в конкретный момент истории исчезли все ценности
и представления об идеале, питавшие искусство предыдущих по-
колений.
Естественно, режиссерам студий ясно, что путь антитеатра у
нас неповторим. Абсурд им интересен только в определен-
ной степени: как театр, неизвестный пашей отечественной куль-
туре. Как театр, отвергающий нехудожественные интересы, реа-
лизм, причинность, традиционный литературный текст, диалог и
все прочие «условности» — создание характеров, психологию, что
составляло неразменную суть русской классической культуры те-
атра. И снова степень интереса и его качество продиктованы ус-
ловиями эксперимента — поисками «вещества театральности».
«Отнять власть у буквы», пожалуй, важно пе только тем сту-
диям, которые принципиально отказались от слова (студия пла-
стической импровизации под руководством О. Киселева), по и
тем, кто еще считает пьесу литературной основой спектакля. Это
недоверие к слову, акцент па ограниченности его смыслового по-
тенциала сигнализирую! об определенной культурной ситуации.
Полный отказ от слова либо замена его жестом, ритмической ком-
позицией, музыкой характерны для ряда спектаклей. Легко объ-
яснить этот отказ, оглянувшись па большой профессиональный
театр. Сегодня в нем преобладает интонационная раскраска слов
над искусством воздействия словом-смыслом. Тогда диалог пре-
вращается лишь в способ передачи информации. Но это действи-
тельно легкое объяснение. Слово потеснилось потому, что в сту-
диях стремятся литературный материал подчинить языку театра.
(Не случайно в спектаклях все чаще используется иностранный
язык без всякого перевода. Зрителя лишают словесного текста
не потому, что хотят «образованность свою показать». Обратить
236
внимание па выразительность жеста, интонации голоса, мизан-
сцену тела — вот цель.) Забота о театре и профессии (режиссе-
ра по преимуществу) гораздо большая, чем о литературе и ка-
честве драматургии. Во всех спектаклях но пьесам абсурдистов
сценический язык ставится выше диалога и смысл возникает па
расхождении речи героев и поступков, словесно оформленной
жизни и ее зрелищного ряда. В «Лысой певице» Э. Салимова ча-
сы представлены в виде пустой рамки па черном бархате с ог-
ромным, уходящим в колосники маятником. Часы все время бьют
невпопад и бесконечно долго, например тринадцать раз. Опи ви-
сят совсем не для того, чтобы указывать время — выполнять ли-
бо свое буквальное, либо образное назначение. Как и шляпа мисс
Мартен в виде похоронного венка, они воплощают идею абсурд-
ного несоответствия самим себе.
Использование литературного текста как подпорки для зрите-
лей, чтобы все-таки было попятно, о чем речь; желание спрятать
литературу за театром отчетливо проявилось в спектакле теат-
ра-студии «Современник-2». В «Пощечине» Ю. Олеши режиссер
М. Ефремов бойко цитирует эксцентрику Мейерхольда, приемы
балагана, заимствует хореографию из фильма «Весь этот джаз».
Конструктивизм и супрематизм в оформлении спектакля бес-
конфликтно сосуществуют с «мещанским стилем» времен нэпа.
Экскурсия в Москву 1928 года (так назван жанр спектакля), где
мечтает Андрей Бабичев о гигантских столовых и новых колба-
сах, брат его Иван, напротив, занят бесполезной деятельностью —
изобретает машину с человеческими чувствами, а Николай Кава-
леров — ненужный интеллигент — пребывает в бездействии: все
растворится в лихой комбинации стилей и времен, точек зрения
и уроков, усвоенных на студенческой скамье. Казалось, все, что
бегло узнали о «театре представления», студийцы выплеснули на
сцену, пристроив к спектаклю современные дополнения в виде
своеобразного «рекламного концепта». В соседнем со зрительным
залом помещении вас встретят манекены, вырывающиеся из
клетки, фотографии студийцев и видеоролик с хеппипингом. Ди-
зайн ловко раскрашивает смысл происходящего в Москве 1928 го-
да. Спектакль действительно похож на музей, если таковым мож-
но назвать коллекцию, например, Плюшкина.
И удивляет, сколь твердой рукой разнесут по графам истории
типажи своих героев участники спектакля. Таблички, вывешен-
ные в финале, укажут годы смерти героев: 1937, 1946, 1948, 1956.
Какие эффектные аллюзии с историческими событиями!
Любители и профессионалы, выбравшие студийный театр, жи-
вут в ощущении, что большая сцепа полностью захвачена пси-
хологическим театром и реалистическим искусством. Но оговор-
ка — «в его примитивном и поверхностном понимании» не вызы-
вает пи у кого стремления сделать это понимание глубоким, жи-
вым. Направление поисков противоположное. Ойо там, где раз-
мещается новый для пас абсурд или старый конструктивизм.
И действительно, формы большого реализма — или объектив-
ного, психологического — молодому театральному поколению по-
чти неизвестны. «Большой реализм» спектаклей, где правда жиз-
ни измерялась мощностью производственных объемов, а сила
психологического конфликта находилась в прямой зависимости
от размера аварии на производстве или ЧП на заводе — такой
реализм далек был от всяких «образцов жизни и природы». Боль-
237
шой же реализм Станиславского, Немировича-Данченко, Охлопко-
ва, Лобанова и других для тех, кому 20—30 лет, давно уже стал
книжным, преодоление которого, как оказалось, далеко не всем
под силу.
Не хотят в студиях и другого: откликаться на текущие собы-
тия с публицистическим задором. Есть определенная честность в
отказе от публицистики в ее качестве смелого разыгрывания ис-
торических событий и гражданского пафоса без подлинного чув-
ства. Все это справедливые отказы. Только во имя чего? Что
предлагается построить на очищенном протестом месте? Театр
абсурда?
Перед лицом такой, с точки зрения студий, «пустоты» следо-
вало бы решить: имеет ли ценность то, что рушится? Смею предг
положить, что сегодня в студиях несколько облегчили себе
жизнь, разрешая вопрос, «что такое театр», вместо «что такое ис-
кусство»; разрешая вопрос «профессия» и особенных театраль-
ных проблем, вместо более нравственного для художника — ис-
кусства и жизни.
Приобрести традицию можно только великим трудом — легче
от нее отказаться. Так же как и эксперимент возможен только
на основе «фундаментального знания». Во многих же спектак-
лях студий представление об эксперименте основывается на тех-
нологии и «анатомии» профессии, то есть па ремесле, поспешаю-
щем дать результат и «готовый продукт». Поэтому театр, каким
его видят в студиях, очень походит на выдуманное суще-
ство, созданное в стерильных условиях лаборатории и лишен-
ное жизни.
Сегодня, за редким исключением, можно ставить отметку «уста-
рело» против таких корневых значимостей отечественной теат-
ральной культуры, как переживание, эмоция, образ, ясность, про-
стота, правдивость, реализм, психология. И напротив, общее зна-
чение приобретают телесная выразительность — игра тел со все-
ми свободами выражения, в них заключенными; механическая
имитация страстей — комбинация стонов, криков, воплей. Изли-
шество, чрезмерность, беспорядок! «Вернуть театру его настоя-
щую меру, состоящую в отсутствии меры!» — вот лозунг многих
студийных спектаклей. А как же зритель? Его сочувствие, со-
страдание, сопереживание «устарело» не меньше, чем реализм,
потому как ряд спектаклей предпочитает «воспитывать» зрителя
шоком.
ВОСПИТАНИЕ ШОКОМ, ИЛИ «ПОДВАЛЬНАЯ ЭСТЕТИКА»
Ожидание Го до не следует из того, что Годо существует. И ког-
да звонят в дверь — это совсем не значит, что там кто-то есть.
Это урок, преподнесенный нам абсурдизмом, который протестует
против умаления неизвестного до уровня известного. Но это не
все. Другой урок состоит в том, что если и пьеса «посвящается
памяти жертв кровавого террора в Кампучии», то все равно не
стоит думать об исторической правде и живых людях. Чтобы про-
никнуть в замысел постановщиков спектаклей «Дни и ночи об-
разцовой коммупы имени Великих идей», посвященного террору
в Кампучии (реж. М. Али-Хусейн), «Кукла» (реж. А. Ледухов-
238
ский), «Крик лангуста» (реж. М. Цитриняк), — ты должен отка-
заться от нашей «простой психологии». Взамен ее предлагается
другая, делающая близкими столь разные по темам и качеству
литературного материала спектакли. Особый, «обостренный спо-
соб существования актера» на сцене ищут сегодня в этих теат-
ральных группах. Ищут и новаторский способ воздействия на
зрителя, который мы пе можем назвать иначе как «воспитание
шоком». Снова речь идет о новациях. Новациях, достойных со-
жаления.
Пьеса Л. Казанцева «Дни и ночи образцовой коммуны имени
Великих идей» (другое название «Великий Будда, помоги им!»)
поставлена режиссером театра «Современник» М. Али-Хусейном
с артистами разных московских театров. Эта пьеса-модель, пьеса-
система рассказывает о насилии над человеком. Насилии поли-
тическом, социальном, нравственном. Экзотический «восточный»
фон пе мешает возникновению любых аллюзий: из жизни разных
времен и разных народов. Итак, существует «Организация навер-
ху». Она располагает четкой программой действий, которую ис-
пытывает на коммуне имени Великих идей. Снесли деревню, чуть
пе сказала «неперспективную», в которой жили люди, влачив-
шие, с точки зрения всевидящей Организации, «жалкое суще-
ствование». Эти люди воздвигли некогда Храм и статую Будды.
Их и должна разрушить коммуна, уничтожив тем самым мате-
риальные проявления старой веры и извечных ценностей. В сис-
теме идей «Организации наверху» есть и другие: уничтожение
классов путем насильного слияния в браке мужчин и женщин из
крестьян и из социальной прослойки — интеллигенции. Удачно
разлагается и семья при таком «стирании различий между клас-
сами». Жизнь членов коммуны сведена до отправления физиоло-
гических потребностей: изнуряющий труд, за который дважды в
день они получают похлебку, да ежедневные собрания по прора-
ботке — идейной обработке, превращающей коммуну в стадо,
толпу. Вот и все содержание их жизни. Три периода жизни ком-
муны, в каждый из которых Братья Ма, Ла, Та (братья — это пе
кровное, а идейное родство руководителей коммуны) уничтожа-
ют друг друга, — это три степени общей деградации. И слабое
сопротивление инакомыслящих не спасает коммуну от принятого
«Организацией наверху» решения о ее уничтожении.
Все пороки человечества явлены в спектакле нашему взору.
Идейные — «врагом парода» объявляется один из руководите-
лей — и нравственные. Хрестоматией типов извращения можно
было бы назвать спектакль. Доносы, уничтожение друг друга пу-
тем отравления, эпилепсия, гомосексуализм, серия разнообразных
убийств, предательств, некрофилия, «акт любви», исполняемый
публично. Господствует растление, и смерть обрисовывается са-
мым тщательным образом.
Режиссер, в согласии с автором, оживляет и материализует сце-
ническими средствами все его кровавые фантазии. А средства
для воссоздания подобного набора оскотиневшегося человече-
ства нужны, естественно, очень сильные. Яростное действие, мо-
ре жестокости и всяческих аномалий облекаются в сценическую
форму постоянным усилением звуков, шумов, криков, сто-
нов, требующих прежде всего «вибрирующих тембров», и только,
во-вторых, выявляющих их значение. Подслащенный грубым эро-
тизмом, спектакль обрушивает па зрителей груду мыслей, фраз,
239
исторических аллюзий. Всего, что связано с идеей насилия
над жизнью. И все живое затоптано, заплевано, уничтожено.
Эпилептический ритм спектакля, графическое повторение ми-
зансцен (особенно любимой — круга) — все рассчитано на шо-
ковое воздействие. Бездны «коллективного бессознательного» от-
крываются нам актерами, работающими с энтузиазмом и веря-
щими, что вот так, «воспитанием шоком», можно заставить зри-
теля думать (о чем?).
Для спектакля-структуры естественным становится вопрос: «Ка-
ковы его возможные значения и какова цель?» Одна из них, оче-
видно, состоит в расшатывании интеллектуального комфорта зри-
теля и его психологического равновесия. Сам театр здесь превра-
щается в низшее искусство, используется «как сток для худших
инстинктов».
Агрессивный стиль спектакля, соединяющий психическую жес-
токость с жесткой рациональной формой, монотонным ритмом ми-
зансцен и автоматизмом актерского существования, говорит об утра-
те этического измерения в современном театре. Всякой по-
добной «переоценке всех ценностей» угрожает опасность выро-
диться в нигилизм типа «верую именно потому, что ложно». Тот
самый нигилизм и негатив, который, несмотря на сильные спо-
собы погружения нас в мерзости человеческой породы, все-такж
никак пе достигнет своего предельного результата. Всегда в зри-
тельном зале найдется хоть один человек, который крикнет:
«Позор!»
Ж. Кокто, Г.-Г. Маркес, Р. Мэтисон, Р. Брэдбери — снова ав-
торы дальних стран и разных культур волевым усилием режис-
сера А. Ледуховского (театр-студия «Модель» института культу-
ры) встретятся в спектакле, жанр которого чрезвычайно смел —
«пижонство в четырех частях с эпилогом». Предметом для встре-
чи разъединенного станет «общая тема», безжалостно отметаю-
щая все национальные и художественные особенности первоиа
точпиков. Человек, привязанный к стулу канатом, который дер-
жат в руках молчаливые фигуры в хирургических халатах, —
эта финальная сцена прямо разъяснит нам идею: человек —
кукла. Опыты над человеческой общностью здесь производит уже
не «Организация наверху», а всевозможные «детективы», соблаз-
няющие па «красивое убийство», па легкое избавление от чело-
века. Нажмешь кнопку — и где-то в мире умрет человек, которого
ты пе знаешь («удовольствие» стоит 50 тысяч). Если хочешь из-
бавиться от жены, то достаточно заменить ее искусственным по-
добием — куклой. Количество соблазнов и искушений прямо про-
порционально количеству трупов и сумасшедших.
Мир искусственный, мир жестокий и человек в пем подделка,
муляж, который дергают за ниточки. Черным полиэтиленом, мер-
цающим кровавыми отблесками света, затянут пол сцены. В по-
лиэтилен же «кутаются» актеры, в пего же завертываются тру-
пы всех самоубийц и жертв. Женщина-муляж из папье-маше с
кровавой дыркой па животе — последняя кукла в ряду живых.
И снова театр жестокий, театр с идеей и вместе с тем в выс-
шей степени чувственный, телесный. Для этого и нужны режис-
серу женщины — коварные соблазнительницы и преступницы.
А как же иначе ударить по «бессознательному» зрителей?
Путь такого театра можно сравнить с путем наркомана. Чтобы
жить, он должен все время увеличивать дозы. Дозы агрессии,
240
чувственности, вожделения. И образцы логического предела же-
стокой и «грязной эстетики» здесь наготове. Стоит только обра-
титься к опыту западного театра авангарда, имеющего в арсена-
ле средств воздействия натуральное кровопролитие — отверты-
вание голов курам на глазах у публики.
...Студию «Наш театр», где художественный руководитель
М. Цитриняк, привлекла в пьесе «Смех лангуста» Д. Маррола и
Ж. Вильсона, очевидно, все та же возможность обостренного и
парадоксального способа существования актера. (Хотя нельзя но
отметить более скромного звучания спектакля на фоне преды-
дущих.)
В подвальном помещении с крохотным зрительным залом, с уг-
лом для сцены, на которой два стула да тумба, задрапирован-
ные белой материей, два актера разыгрывают драматические
страницы из жизни известной французской актрисы Сары Бер-
нар. Только речь пойдет о модной сегодня закулисной части этой
жизни. Редкие воспоминания о сцепе и ролях затмеваются весь-
ма больными «мазохистскими» состояниями героини: ее секре-
тарь, помогающий писать воспоминания, все время должен иг-
рать в чужую жизнь. Стать матерью, которую ненавидела Бер-
нар; антрепренером, жестоко ее использовавшим; О. Уайльдом,
на странные наклонности которого в спектакле также памекает-
ся. Актеры играют с воодушевлением, играют страсти и их от-
тенки. Но не о том ли эти страсти, как скажет в пьесе сама ге-
роиня: «Страсть всепоглощающая, когда теряют пуговицы от
брюк». Пьеса явно коммерческая, вниманием к «нижнему белью»
отмеченная, вычурная и с претензией... Идею дважды объяснят
герои: говорят, что у этой твари, лангуста, нет нервной системы.
Но когда ей сворачивают голову, она издает крик.
И право, очень жаль, что душевные силы создателей спектак-
ля растрачиваются на такой материал, который не может не со-
противляться всякому желанию достигнуть высот актерского су-
ществования. В «Смехе лангуста», ибо текст примитивен и мысли
банальны, нужно все время быть в «напряжении», действительно
кричать, выворачиваться наизнанку, чтобы держать внимание
публики.
Мрачный подвал, затянутая в белое сцепа, герои в белых «изы-
сканных» костюмах, но не скрывающих буквальной бедности те-
атра. Страсти выморочеиные, вымученные. Во всем присутствует
«изящная» посюсторонность. И хочется быстрее вырваться на свет,
вздохнуть живым воздухом. Опрокинуть лицо к небу.
...Но если провести эксперимент и вытащить на свет божий
студийные спектакли, рожденные в мрачных подвалах и темных
помещениях, — опи не выдержат этого света, рассыплются в
прах. Не преодолеть линии рампы очепь многим актерам. Их про-
сто не будет слышно и не будет видно, несмотря на сильные чув-
ства и оглушительные страсти. Я прекрасно понимаю, что от бед-
ности так скупа сценография, сколь бы эту бедность ни скрыва-
ли или, напротив, ни выдавали за специальный «эстетический
принцип». Нам известен опыт «Эмигрантов» в студии «Человек»,
где подвал соответствовал материалу пьесы, был живым — пло-
дотворной средой для актеров, кстати, не потерявшихся и при
выходе из подвала.
Гораздо чаще бывает другое. Не зпаю: или психология «чело-
века из подполья» влечет в подвалы, или, наоборот, подвал рож-
16 «Молодая гвардия» № 7
241
дает психологию современного человека из подполья и «под-
вальную эстетику». Ведь у «ночной жизни» свои законы, подми-
нающие всех увлеченных ею. Любимая мысль студий о шокирую-
щем воздействии и «рефлексирующем» актере могла скорее ро-
диться там, в подвале. Уход в подвал, увы, не «уход в пустыню»
ради познания высших духовных ценностей. «Подвальная эсте-
тика» все больше и больше углубляет в сознании студийцев
особенность театральных проблем. Особенных на фо-
не ощущаемого кризиса современного театра, но пе па фоне жиз-
ни, с ее реальными проблемами. Вот почему я называю театр,
каким его видят в студиях, выдуманным существом.
СТРАШНАЯ ТОСКА ПО ОДНОМУ ОБСТОЯТЕЛЬСТВУ...
Как часто, выходя после спектаклей в студиях усталым и за-
мученным, понимаешь, что эффект искусства, традиционный и не
знающий пока замены — соучастия, очищения, сострадания, со-
переживания, — оказывается обратным. Радость ощущаешь пото-
му, что выстоял, оказал спектаклю сопротивление — его
тону и смыслу, его проблемам и агрессивной наступательиости.
И рождается страшная тоска по одному обстоятельству.
Так явно видишь, что особенные театральные проблемы стоят
выше реальных, искусство постановки важнее процесса протека-
ния жизни в актере. Знание законов анатомии профессии пред-
почтительнее поисков воплощения жизни по естественным зако-
нам творчества. Словно за пределами подвала нет большого ми-
ра, конкретных людей, жизни разрушающейся и вновь созидае-
мой. Беспокоит и то, что общим местом в столь разных спектак-
лях студий, «отработанным пластом» становится все, что имеет
отношение к реальности, к нам самим. Наверное, пе только «ка-
нонизация» Станиславского и поток «хорошо сделанных пьес»
стали причиной отказа от познания естественных законов твор-
чества, в таком беспрестанном труженичестве открытых Стани-
славским. Ведь по сути своей многие студии, с их поспешными
поисками «вещества театральности», ведут борьбу с идеей те-
атра, берущего «образцы у жизни и природы», театра, который
питает жизнь.
Ионеско, Беккет, Гальдерод, Брэдбери, Маркес и т. д. свиде-
тельствуют об определенной ситуации в театре, которую пе объ-
яснишь только запретами предыдущих лет (тем более что они
печатались и изредка ставились раньше). Происходит нечто дру-
гое, где «подпольная эстетика» и экзотические страны прочно за-
няли чье-то место в сознании молодого театрального поколения.
Пе матери и жены, а женщины — герои многих современных
пьес и сценических творений. Не о народных сцепах, а о мас-
совке, в которой за три рубля можно стать любым народом, гово-
рим мы. Отражают реальность или подменяют ее в нашем созна-
нии простые эти слова? За подменой «жены» на «женщину» за-
просто возникает «половой вопрос», а за пародом — статисты.
И начинаешь думать: всегда ли реальность формирует понятия?
Мы так долго ссылались на среду, которая заела, так долго на-
стаивали на выгодном и всеобъясняющем значении материально-
го и «обстоятельств», что пе заметили подмен, происходящих с
нами. И нематериальные слова, и совсем пе объективные обстоя-
тельства способны эту самую реальность формировать и строить.
242
Это и прожекты с их волевым конструированием реальности, и
создание глобальных систем и структур вопреки законам приро-
ды и здравого смысла.
Пафос созидания из идеи захватил сегодня и театр. Синони-
мом скуки и примитивности стало все то, что уравновешено, упо-
рядочено, знает меру и покой. Голос сопротивления театру как
выдуманному существу сегодня тих и неприметен. Но он есть.
Есть актеры и режиссеры, стремящиеся жить нравственной жиз-
нью и в искусстве, понимающие «профессию» очень просто. Как
умение настроить себя на творческую работу. Понимающих, что
любая форма имеет предел и только человек неиссякаем.
...И стал человек разрушать Порядок. Куда захотел — туда и
пошел. Что захотел — то и сделал. Захотел — реку отобрал. За-
хотел — цветок сорвал; а теперь и всю землю забрать хочет.
Забрать у природы.
Спектакль театра фольклора «Восточные ворота» режиссером
В. Рыбаковым поставлен по мотивам преданий народов Приаму-
рья. В нем, как и в других студийных начинаниях, нет изобра-
зительного излишества; невелико количество актеров; внимание
к пластике и телесной выразительности подчеркнуто. За актера-
ми не закрепляются конкретные роли. Каждый только выделя-
ется из общего Хора и вновь возвращается в него, чтобы спле-
лась единая ткань Жизни. Актер одновременно играет человека и
существо мифическое. А все вместе, одетые в костюмы красок
осени, напоминающие и паутину, и рыболовные сети, воспроиз-
водят жизнь природы.
Мир был создай уравновешенным и гармоничным: в согласии
жил мир нижний — природы, срединный — человеческого сооб-
щества и верхний — духовный, откуда человек всегда как бы
ощущал «контроль» за собой. Но все это было в прошлом, пото-
му и спектакль «Время сновидений» начнется с беседы отца и
сыновей. Отец озабочен разладившейся жизнью и настойчиво по-
вторяет сыновьям советы и заповеди, хранившиеся веками: нель-
зя срывать Цветок, нельзя вступать па тропу Амба, нельзя тре-
вожить Мудур-Змея — природу. Только отец еще чувствует свя-
занность всего со всем — мира нижнего, срединного и верхнего.
Но Порядок уже разладился, и это исследуется театром.
«Я знать хочу, — скажет старший сын. — Ветер и камни по-
нимаю, себя пе понимаю». Да, мы знаем о рождении Земли и
знаем, почему восходит Солнце. Мы умеем строить дома выше
туч и повторили природу, пустив в небо птиц железных. Мы все
время работаем и работаем и считаем, что это и есть жизнь. И по-
граничная черта нашего знания тоже ясна: «Я 201-й, изделие к
старту готово. Старт!» Так врывается в неторопливость и просто-
ту фольклора современная интонация.
Оба брата, выслушав отца, пе услышали его. Один сорвет Цве-
ток — отнимет часть Природы у Мудур-Змея, другой сразится с
ним и победит его. Театр обращается к глупому Великану — че-
ловеку, обращается с сомнением в том, что «человек мера всех
вещей». Неограниченная и самоупоенная власть над Природой и
Жизнью приводит к пограничной черте — титанизм современного
человека привел к тому, что он перестал ощущать себя частью
целого — мира, космоса.
В финале звучат слова Матери — существа из верхнего мира.
Это опа родила сыновей, это к ней, ушедшей из мира срединного,
16*
243
в минуту трудную обратится отец. Она говорит о том, что сре-
динные люди живут своими делами, но посылает их на землю
«голос высокий». Она говорит о том, что все считают Мудур-Змея
злым. Нет, он не злой и не добрый, потому как он хозяин Жизни,
всего живого. И если человек па природу пойдет войной, то оста-
нутся на земле голые камни и пустые реки...
В спектакле нет того, что мы сегодня считаем необходимой
принадлежностью фольклора — национальных костюмов и этно-
графической среды. Пьеса В. Еращенко «Время сновидений», со-
зданная по всем законам драматического жанра, сохраняет народ-
ное мироощущение легенд и преданий; сохраняет поэтику мифа,
где предмет драматизации — отношения людей и природы.
* * *
Эмоциональный протест питает многие студийные начинания.
Это правда. Об «авангарде» же, в его первичном значении «иду-
щего впереди», говорить достаточно сложно: сегодня «авангард»
в западноевропейской культуре служит защите самых противоре-
чивых идеологий. Экспериментальпость и новаторство, которые
связывают с авангардизмом в московских студиях 80-х годов,
очень часто мирно уживались с коммерческим духом драматургии
или хозрасчетом в организации жизни студии.
Проблемою в студиях стали вовсе не отношения эксперимен-
тального и традиционного, не отношения и с реальностью боль-
шой сцены — проблемою стала глубина социального и художе-
ственного мышления, знания, обремененного не набором режис-
серских приемов и актерских штампов, а чуткого к современно-
сти. И уже только следствием этого «студийного обстоятельства»
стала проблема актерского искусства. Именно потому я нс гово-
рила об актерских работах в спектаклях. Их индивидуальности
неразличимы, их особенности не интересуют режиссеров. И это
закономерно, так как «человек вообще» вне быта, вне /националь-
ных признаков, вне исторического времени — создает и «актера
вообще». Актер — лишь компонент предметного ряда, составляю-
щая спектакля наряду с музыкой, мизансценой, композицией.
Природа театрального искусства кроется в природе актерского
творчества — при любом «деспотизме» режиссера. Сегодня же в
студиях искусство актера, за редкими исключениями, можно
сравнить с «автоматическим письмом», известным в литературе,
главное качество которого — полное выключение творческой во-
ли. А потому нет цельного человека ни в драматургии, к кото-
рой обращается театр, ни в спектаклях, где актер играет что-ни-
будь «одно». Нравственное, социальное, психологическое, суще-
ствующее в человеке одновременно, на сцене расщепляется, пре-
парируется, парадоксально сочетается. Как беспомощны были
актрисы с курносыми деревенскими лицами, играющие проститу-
ток «из Марселя» в студии «Модель»! Как старались, ломая соб-
ственную природу, быть «современными» и «вульгарными»!
Чтобы студийные начинания стали действительно выходом к
новому, а не просто эпизодом, не имеющим следствия, думаю,
что необходимо переместить круг внимания от тела к душе, от
искусства постановки к искусству актера, от дальних стран к
нашему дню, от протеста — к труду и созиданию.
ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
ОБ ОДНОЙ СПЕКУЛЯЦИИ
Уважаемый товарищ редактор!
Критик Наталья Ильина в статье, опубликованной в журнале
«Огонек» № 2, 1988 г., определила «убийцами» А. Т. Твардовского
ряд известных советских писателей: Михаила Алексеева, Сергея
Викулова, Сергея Воронина, Виталия Закруткина, Петра Проску-
рина, Анатолия Иванова, Сергея Малашкина, Александра Про-
кофьева, Сергея Смирнова, Владимира Чивилихина, Николая
Шундика, в свое время написавших письмо «Против чего высту-
пает «Новый мир»?», опубликованное в журнале «Огонек» № 30,
1969 г. Нам, землякам великого поэта, как, уверены, и всем со-
ветским людям, далеко не безразлично, с какой целью и в каком
контексте употребляется его имя.
Стоит непредвзято прочитать ту давнюю публикацию, которая
ныне именуется «письмом одиннадцати», и тотчас обнаружится,
что оно направлено не против главного редактора «Нового мира»
(имя поэта пе упомянуто авторами письма пи разу!), а в основ-
ном против конкретных критических выступлений в тогдашнем
«Новом мире» В. Лакшина, А. Дементьева, 10. Буртина и неко-
торых других, обвиняющих в псевдопатриотизме и даже нацио-
нализме авторов журнала «Молодая гвардия», что, естественно, пе
соответствовало действительности. В то время журнал «Молодая
гвардия», как и прежде, печатал содержательные и глубоко пат-
риотические произведения, воспитывающие у молодых читателей
самые высокие чувства.
Если попытаться восстановить подлинную правду, то объектив-
но против Твардовского выступали не авторы «огопьковского»
письма, а как раз ближайшие «помощники» главного редактора
«Нового мира». Они протаскивали на страницы популярного изда-
ния произведения весьма сомнительного содержания. Некоторые
из прежних «новомирцев» эмигрировали за границу, продолжая
из-за рубежа оплевывать свое Отечество (Солженицын, Войнович,
Максимов и другие). Позднее В. Лакшин и К. Ваншенкип созда-
ли документальные фильмы о Твардовском, в которых творчество
нашего выдающегося земляка отрывалось от родных националь-
ных корней. Авторам фильма недостало совести даже упомянуть
живущих и здравствующих на Смоленщине братьев и сестер ве-
ликого поэта, зато импозантно, во весь экран красуется В. Лак-
шин, как бы нарабатывая себе популярность за счет показной бли-
зости с покойным А. Твардовским, который, как известно, пе тер-
пел в литературе злобствования и псевдонародных измышлений
ради своекорыстия и дутой славы. Конъюнктурную позицию В. Лак-
шина характеризует, например, его сегодняшнее неприятие рома-
на В. Белова «Все впереди», с разгромной статьей о котором он
выступил на страницах газеты «Известия». А водь В. Белова, от-
245
вергнутого когда-то «повомировским» окружением, приветил по-
том, и полюбил, и поддержал А. Твардовский. При живом Твар-
довском вряд ли бы решился В. Лакшин навешивать политиче-
ские ярлыки на В. Белова.
Можно ли назвать единомышленниками, друзьями, сподвижни-
ками А. Твардовского тех, кто вовлекал честного перед народом и
историей нашей поэта в групповую борьбу, кто усердно потакал
его человеческим слабостям — Юрий Трифонов не постеснялся по-
ведать об этом всесоюзному читателю со страниц «нового» «Огонь-
ка». Трудно сказать, какую цель преследовал при этом журнал,
публикуя воспоминания о Твардовском, написанные с мещанским
смаком. Земляки поэта потрясены и глубоко возмущены безнрав-
ственностью этой публикации.
Мы глубоко убеждены, что никому не удастся исказить правду
о жизни, творчестве и редакторской деятельности великого сына
земли Смоленской! Нельзя использовать гласность, перестройку
для удовлетворения корыстных амбиций и сведения личных сче-
тов с лучшими представителями советской литературы!
Нина СЕМЕНОВА, член СП СССР,
Виктор СМИРНОВ, член СП СССР,
Анатолий РЫЛЕНКОВ, кандидат филологиче-
ских наук, доцент.
г. Смоленск
ОТ РЕДАКЦИИ. Разделяя возмущение земляков поэта спекулятив-
ными потугами Н. Ильиной, редакция под рубрикой «Полемика»
публикует в этом номере статью Станислава Куняева «Клевета
все потрясает...», исследующую методы и способы подтасовки,
извращения фактов и прямой лжи некоторыми авторами нынешне-
го «Огонька», в том числе и Натальей Ильиной, в своих неблаго-
видных целях.
ПОЛЕМИКА
Станислав КУНАЕВ
«КЛЕВЕТА
ВСЕ ПОТРЯСАЕТ...»
В прежние времена клевета распростра-
нялась тихо, тайно, набирала силу посте-
пенно, осторожно, переходила из уст в
уста... Словом, все проходило по рецепту,
излагаемому в знаменитой арии Дона Ба-
зилио из оперы «Севильский цирюльник».
В наше время, когда существуют громад-
ные механические усилители мнения —
радио, телевидение, еженедельники, газе-
ты, этот путь явно устарел. Слишком он
малоэффективен.
В паше время, если запускается в ход
какая-нибудь сомнительная версия, то
для того чтобы придать ей убедитель-
ность, она в короткое, сжатое время в од-
них и тех же фразах и формулировках
излагается по разным каналам массовой
информации. Как артподготовка перед
решающим наступлением. Все, как прави-
ло, бывает продумано. Церемониться, при-
думывать разные варианты и предостав-
лять дело стихийному ходу событий не-
когда и незачем. Клише изготовлено — и
залп за залпом! Словом, тотальный ме-
тод, рассчитанный на быстрое и полное
подавление противника.
247
ФФ Ф
В феврале этого года в Калуге прошла встреча читателей-ка-
лужан с главным редактором «Огонька» В. Коротичем. Я в это
время был в городе и пошел на встречу с журналистом.
В. Коротич, отвечая на один из читательских вопросов, сказал
приблизительно следующее: «Вот Белов предложил мне опубли-
ковать всю правду об убийстве Есенина. Оказывается, мы не
только Христа распяли, ио еще и Есенина убили! Не знаю, кто
убил Есенина, документов об этом в редакции «Огонька» пет, а
вот кто убил Твардовского, я знаю!» И тут Коротич перечислил
фамилии одиннадцати известных писателей, опубликовавших де-
вятнадцать лет тому назад письмо в «Огоньке» под заголовком
«Против чего выступает «Новый мир»?» *.
Что-то хорошо срежиссированное вижу я в том, с какой час-
тотой и интенсивностью версия о том, что «письмо одиннадцати»
убило Твардовского, муссируется сегодня в нашей печати. На
протяжении последних полутора лет я слышал и читал об этом
уже много раз. Началось все с публикации воспоминаний
Ю. Трифонова в конце 1986 года в том же «Огоньке», где все из-
лагалось так: «Огонек» и какая-то еще газетка, не помню, печа-
тали гнусные статейки теперь уже не против «Нового мира»,
а против его редактора лично. Такого циничного хамства в на-
шей печати давно не бывало, со времен, может быть, преслову-
той «борьбы с космополитизмом...». Прочитал я тогда эти раз-
мышления и подумал: лучше бы Трифонову не вспоминать вре-
мя борьбы с космополитизмом, ибо ого роман «Студенты», за
который он получил Сталинскую премию, внес свой весомый
вклад в эту борьбу...
После Трифонова Ю. Буртип в журнале «Октябрь» № 8 за
прошлый год назвал «письмо одиннадцати» «погромным», а в
12-м номере того же журнала опять выдвинул ту же версию
причины смерти Твардовского.
Выступает по телевидению критик В. Лакшин и говорит в не-
сколько смягченной форме то же самое.
«Огонек» в № 2 за 1988 год печатает статью II. Ильиной —
опять ситуация изображается так, будто именно благодаря этому
письму «журнал был вырван из рук Твардовского». Через пол-
тора месяца «Огонек» публикует письмо читателя Е. Г. Вала,
где истерия подымается па очередную ступень: «Я отказываюсь
попять Л. Иванова, II. Проскурина, М. Алексеева и других, под-
писавших в 1969 году пресловутое письмо, направленное против
Твардовского. А ныне им по хватает гражданского мужества
публично раскаяться в содеянном, что могло бы сыграть значи-
тельную роль в духовном обновлении нашего общества...»
Через неделю (!) в том же «Огоньке» появляется письмо, под-
писанное вдовой А. Т. Твардовского. Та же волна: «Со дня появ-
ления в печати «Письмо одиннадцати» «Против чего выступает
* Михаил Алексеев, Сергей Викулов, Сергей Воронин, Виталий
Закруткин, Петр Проскурин, Анатолий Иванов, Сергей Малашкин,
Александр Прокофьев, Сергей Смирнов, Владимир Чивилихин, Ни-
колай Шундик.
248
«Новый мир»?» (опубликованное в «Огопьке» № 30 за 1969 г.) по
подвергалось пересмотру со стороны лиц, его подписавших...»
Критик С. Рассадин через две недели в том же органе, опира-
ясь уже на мнение Е. Г. Вала — почва-то подготовлена! — вновь
требует покаяния «одиннадцати», то ли наказания их. Пять раз
(четырежды в текущем воду) «Огонек» говорит одно и то же!
С теми же формулировками выступил В. Оскоцкий в «Книжном
обозрении», где-то А. Стреляный подхватил, «Советская культура»
три раза выступила, потом еще кто-то — всего не упомнишь в
этой массированной артподготовке.
Сначала мне была смешна своей наивной, назойливой истерич-
ностью эта версия «убийства Твардовского»: литературная борь-
ба — дело своеобразное. С тем же успехом можно объявить Бе-
линского за его письмо с резкими словами в адрес Гоголя (по-
мните — «апостол кнута», «проповедник невежества» и т. д.?)
«убийцей» великого русского писателя, ибо Гоголь через несколь-
ко лет после этого умер; можно объявить Б. Слуцкого убийцей
Пастернака, ибо он публично осуждал поэта за публикацию за
рубежом романа «Доктор Живаго», и Пастернак тоже вскоре
после этого умер. Так что ревнители версии убийства становят-
ся на скользкий путь. Но потом я пришел к выводу, что все эти
публикации сознательно скрывают по меньшей мере два факта.
Первое. В «письме одиннадцати» даже не упоминается Твар-
довский, пет никакого разговора ни о его поэзии, пи о его миро-
воззрении, ни о его редакторстве, ни о его личности. Есть резкая
полемика со статьей, опубликованной в «Новом мире» критиком
А. Дементьевым. В своей статье А. Дементьев в духе рапповской
критики шельмовал журнал «Молодая гвардия», издеваясь над
стремлением авторов этого журнала начать разговор о нацио-
нальном самосознании русской литературы тех лет. Он ирони-
зировал над статьями В. Кожинова, А. Лапщикова, В. Чалма-
ева, М. Лобанова... Его оценка последнего совершенно совпала
впоследствии с разносом, учиненным Лобанову за его статью
«Освобождение» критиками В. Оскоцким, II. Николаевым, 10. Су-
ровцевым, разносом, о котором сейчас даже стыдно вспоминать...
Статья эта изобилует вульгарными проработочпыми формули-
ровками об угрозе «догматических извращений марксизма-лени-
низма», пропаганды «идеологического разоружения», «национа-
лизма», об идеологии, «которая несовместима с пролетарским ин-
тернационализмом», и т. д. Весь словесный набор обвинительных
штампов этой статьи А. Дементьева выдержан в духе антидемо-
кратического административно-командного стиля тех лет.
Критик утверждал, что «советское общество по самой соци-
ально-политической природе своей не расположено к буржуаз-
ным влияниям» (и это во времена, когда на теле общества уже
«расцветали» язвы эпохи застоя); требовал «показать духовный
смысл и поэзию колхозно-земледельческого труда, социалистиче-
ских преобразований деревни» (и это в то время, когда тысячи
«бесперспективных» деревень насильственно исчезали с лица зем-
ли); издевался над статьями «Молодой гвардии», которые утвер-
ждали, по его словам, «отечественные «истоки» и традиции,
«землю» и «почву», патриотизм и народность, «нравственную
природу России» и «святыни национального духа». Он с вульгар-
но-социологических позиций шельмовал славянофилов. «И уже то-
гда была очевидна их беспочвенность и антинародность» (и это о
249
воскрешенном и наконец-то изданном пашем культурном насле-
дии, столь высоко оцененном в свое время Гоголем, Блоком —
какая дурная рапповщина!). Он высмеивал поэтов, которые
«влюблены в старые церковки, старинные храмы и «суровые
пращуров лики на фресках, на досках икон...»; он иронизировал:
«Вот на глазах Ларисы Васильевой должен уйти под воду храм
Николая Чудотворца. Событие совсем не из веселых. Но она при
этом прямо-таки впадает в исступление». И все это сказано кри-
тиком в ерническом тоне об антинародной практике разрушения
памятников, затопления древних русских городов и земель! Го-
воря о поэзии, А. Дементьев с менторским высокомерием отзы-
вался о стихах поэтов, в творчестве которых жила, пусть иногда
наивная, но искренняя, любовь к крестьянству, к русской куль1
туре и боль за их тогдашнее состояние. Николай Рубцов, Алек-
сандр Романов, Борис Куликов, Борис Примеров, Алексей Марков,
Дмитрий Ковалев, Виктор Боков, Юрий Адрианов, Валентин Со-
рокин, Владимир Гордейчев и другие широко известные ныне
поэты стали мишенями его снобистской иронии: «Деревенские
стихотворения, напечатанные в «Молодой гвардии», несомненно,
не отражают реальную жизнь современной деревни, и авторы
их, в сущности, не имеют права называться «крестьянскими по-
этами». Обратим внимание, каков прокурорский тон, какая само-
уверенность, какое упоение возможностью наклеивать ярлыки и
выносить приговоры! Читая сейчас проработочные тезисы крити-
ка о том, что «особое пристрастие поэта или прозаика к «земле»
и к «деревне» единодушно считается некоторыми рецензентами
«Молодой гвардии» важнейшим достоинством того или иного про-
изведения, я вспоминаю мысли из недавней статьи В. Белова в
«Правде» под названием «Возродить в крестьянстве крестьянское»
о том, что русофобия тесно связана с недоверием, а порой даже
с «ненавистью к русскому крестьянству. В нем видят некий ре-
акционный «слой»... не «любить крестьянство — значит не лю-
бить самого себя... Не понимать или унижать его — значит ру-
бить сук, па котором сидим. Что, впрочем, мы нередко и делали».
А. Дементьев был одним из многих, кто рубил этот сук, и его
статья была русофобской и аптикрестьянской одновременно.
Именно поэтому, и только поэтому, в «Огоньке» появилось письмо
одиннадцати писателей, выходцев из крестьянства, направленное
в защиту духовных принципов, рожденных крестьянским совет-
ским пониманием жизни, и повторяю еще раз: о Твардовском в
пем не было пи слова. Чтобы пе быть голословным, приведу не-
сколько самых существенных отрывков из «письма одиннадцати»:
«Лучшие, наиболее значительные произведения, опубликован-
ные в последние годы на страницах «Молодой гвардии», как раз
и служат благородному делу отстаивания коммунистических идеа-
лов, воспитанию молодежи в героико-патриотических тради-
циях. Именно в журнале «Молодая гвардия» выступил с пись-
мом-обращением к молодежи писатель Л. М. Леонов, художник
11. Д. Корин, скульптор С. Т. Коненков, призывая беречь святы-
ни нашего парода, любить свою землю».
«Они, эти традиции, — пишет Маршал Советского Союза
В. Чуйков, — нужны вам, молодым, как воздух, как стартовая
площадка для взлета в новые, еще не изведанные области на
Земле и в космосе: ведь на героическом прошлом отцов воспи-
250
тывается патриотическое чувство сыновей. Для вас мы жили и
боролись...»
«...Любой непредубежденный читатель, ознакомившийся хотя
бы со статьей М. Лобанова «Просвещенное мещанство» («Моло-
дая гвардия», 1968, № 4), ощутит, что написана она искренне и
страстно, что автора глубоко волнует невыдуманная опасность
чуждых идеологических влияний, активизации «просвещенного
мещанства», космополитической интеграции. Критик точно опре-
деляет черты современного мещанина, который становится для
него синонимом безыдейности, мелкотравчатости, пошлости:
«У мещанства мини-язык, мини-мысль, мини-чувство — все ми-
ни. И Родина для них — мини. И дружба народов — тоже...»
«...Такова позиция журнала «Молодая гвардия». Кажется, не-
возможно даже поставить под сомнение партийность и граждан-
ственность этой позиции. И тем пе менее, повторяем, некоторые
критики, фальсифицируя факты, произвольно истолковывая от-
дельные мысли авторов «Молодой гвардии» и произведения це-
ликом, с помощью бесконечных и бесчисленных передергиваний
и подтасовок пытаются это сделать. Пожалуй, дальше других
пошел по этому неблаговидному пути критик А. Дементьев в
своей статье «О традициях и народности».
«...Ну, конечно, автор «Нового мира» — опытный и тертый по-
лемист. И поэтому не излишне здесь охарактеризовать некоторые
«особенности» этого критика. Д. Молдавский в журнале «Ок-
тябрь» (№ 10, 1966 г.) в статье «...А литературная критика —
творчество!» приводил разительные примеры того, как А. Де-
ментьев поспешно, по конъюнктурным соображениям, меняет
свои литературные оценки и взгляды. Так, в статье «Против ан-
типатриотического эстетизма и формализма в поэзии» (журнал
«Звезда», 1949, № 3) А. Дементьев писал: «Или возьмем так на-
зываемую «южную», одесскую группу литераторов, существовав-
шую в первые годы после революции, к которой в свое время
принадлежали Э. Багрицкий, Ю. Олеша, Ильф и Петров и др.
До сих пор эта группа благодаря стараниям ряда критиков
и литераторов окружена в глазах отдельных писателей и чита-
телей неким поэтическим ореолом... А между тем очевидно, что
одесская группа литераторов — в их числе и Багрицкий — на-
ходилась на декадентских позициях и как никакая другая груп-
па в литературе была заражена низкопоклонством перед ино-
странщиной».
Спустя несколько лет тот же А. Дементьев, так категорически
оценивший Ильфа и Петрова, становится членом редколлегии со-
брания их сочинений»...
«...Выступая на словах в защиту истинного патриотизма, кри-
тик «Нового мира» не упускает случая поиздеваться надо всем,
что связано с любовью к отчим местам, к родной земле, к дерев-
не и почему-то особенно к русской старине. Здесь он пе делает
разницы между беллетристикой и статьями, повестью С. Высоц-
кого «Спроси зарю» и отчетом о новгородской конференции, по-
священной тысячелетним корням русской культуры. А. Дементь-
ев без устали подчеркивает, что «советский патриотизм не сво-
дится к любви к «истокам», к памятникам и святыням
старины...». Верно, не сводится. Но и не может существовать
без них...»
251
«...Особое раздражение вызывает у критика поэзия «Молодой
гвардии», которой, по его словам, «свойствен некий «деревенский
уклон». С одной стороны, А. Дементьев осторожно оговаривается,
что не претендует «на полный обзор и исчерпывающую характе-
ристику всего разнообразного содержания журнала», а, с другой,
вооружившись разрозненными цитатами, он категорически заяв-
ляет, что «деревенские» стихотворения, напечатанные в «Моло-
дой гвардии», не отражают реальную жизнь современной деревни.
Всех, кто пишет в «Молодой гвардии» о «земле», А. Дементь-
ев презрительно (и не раз) именует «мужиковствующими», пре-
красно зная (как историк советской литературы), что слово это
было в 20-х годах пущено в ход Троцким (и разгуливало по
страницам рапповского журнала «На литературном посту») для
шельмования русских писателей-патриотов («мужиковствующи-
ми» обзывались Есенин, Шолохов п многие другие известные пи-
сатели)...»
А. Дементьев не был человеком идеи. Скорее был беспринцип-
ным флюгером, использовавшим в своих целях любую ситуацию: в
1969 году он громил «Молодую гвардия» — за патриотическо-
крестьянскую, так сказать, линию ее поэзии и критики, а за
двадцать лет до этого, в 1949 году, с тем же успехом громил
всяческих космополитов... Именно против такого беспринципно-
погромного литератора, а вовсе пе против Твардовского было на-
правлено «письмо одиннадцати». Но об этом молчат все нынеш-
ние авторы, негодующие против письма. Им не нужна истина.
Им нужно скомпрометировать известных писателей. Как буд-
то А. Дементьева, главного «героя» письма, вообще не суще-
ствовало. Такое «умолчание» сродни демагогии и диффама-
ции.
Исторической объективности ради надо сказать, что обеим по-
зициям — и «повомировской» и «огоньковско-молодогвардей-
ской» — был присущ свой догматизм. Если в статье Дементьева
он был иеорапповский, аптикрестьянский с оттенком русофобии,
с нежеланием понимать духовную, национальную сторону народ-
ного бытия, то у оппонентов догматизм был связан с излишним
оптимизмом но отношению к качеству материалов своего журна-
ла, с нежеланием понимать, что многие духовные ценности кре-
стьянской жизни основательно расшатаны и опираться па них
в конкретных условиях — задача иллюзорная. Обе силы в духе
тех времен апеллировали (по принципу — «барии нас рассу-
дит») к высшим инстанциям и основополагающим партийным
документам, полагаясь па поддержку административно-командной
воли. И в этом тоже проявился общий догматизм эпохи застоя.
Но «высшая воля» осудила как тех, так и других. И «Новый
мир» и «Молодая гвардия» были наказаны. Симптоматично, одпа-
ко, что и «наказание» было совершено по-разпому.
Статья Дементьева не была одиноким гласом вопиющего в пу-
стыне. Нет, опа как бы объединяла целый хор голосов, целую
погромную кампанию против «Молодой гвардии», в которую как
по команде включились «Вопросы литературы», «Литературная
газета», «Литературная Россия», «Октябрь», «Юность», «Комму-
нист». Кампания была тотальной. Защищал же «Молодую гвар-
дию» один «Огонек».
Именно после этой «артподготовки» был снят с работы главный
2Я
редактор «Молодой гвардии» А. В. Никонов. Причем с ним не
церемонились. Твардовского бюрократическая система медленно
выживала, ему меняли замов, членов редколлегии, делами «Но-
вого мира» занимался все-таки свой писательский секретариат.
Твардовского как бы вынуждали подать «в отставку» «по соб-
ственному желанию и в связи с начавшейся болезнью». С А. Ни-
коновым же, повторяю, не дипломатничали. Его, совершенно здо-
рового, сняли с поста главного редактора в одну минуту — же-
стоко и беспощадно: решением Секретариата ЦК под председа-
тельством Л. И. Брежнева. Травля возымела действие. Так что кто
во всей этой истории жертва, а кто погромщик, судите сами.
Вот почему те люди и органы, которые сейчас демагогически
используют «письмо одиннадцати» в своих групповых интересах,
стесняются упомянуть главного героя и ничего не говорят о сути
его статьи. А взяли бы лучше да и перепечатали, показали бы,
сколь она замечательна и современна. Но тогда вся концепция
«убийства Твардовского» рухнет.
Я часто выступаю на вечерах, п наши доверчивые читатели, ужо
«сориентированные» прессой, то и дело задают вопросы: как вы
относитесь к «письму одиннадцати»? Почему эти «убийцы Твар-
довского» до сих пор не каются? А те, кто призывает «к возмез-
дию», с удовлетворением наблюдают, как их сознательное и тен-
денциозное изложение события двадцатилетней давности вводит в
нужное им русло несведущих, особенно молодых, читателей.
Нет, настоящие убийства в литературе происходят по другому
сценарию. Недавно, листая старые подшивки «Правды» за 1935 год,
я обнаружил одно письмо нескольких литераторов (Асеев, Сурков,
Инбер, Прокофьев, Голодный, Алтаузен, Луговской, Кирсанов, Ут-
кин, Зелинский, Безыменский и др.). Скорее не письмо, а поли-
тическое обвинение Павлу Васильеву, в котором были эпитеты
«политически-реакциониый», «антисоветский», «антисемитский»,
«фашистский» и др.
«Васильев уже давно прошел расстояние, отделяющее хулиган-
ство от фашизма...»
«Мы считаем, что необходимо принять решительные меры про-
тив хулигана Васильева, показав тем самым, что в условиях со-
ветской действительности оголтелое хулиганство фашистского по-
шиба ни для кого ие сойдет безнаказанным».
Вот что такое настоящее «письмо-убийца»! И оно тоже было
подготовлено по тем же правилам, с предварительной артподго-
товкой — выступлениями и стихами, в которой были политиче-
ские обвинения Павлу Васильеву и другим крестьянским поэтам
со стороны С. Кирсанова, А. Безыменского, К. Зелинского, М. Го-
лодного... Последний прямо в стихах, обращенных к Павлу Ва-
сильеву, уже в 1934 году требовал репрессий:
Но бесят тебя большевистские речи.
Горька моя песня. Не под силу дела.
Сосут тебе ноги пески Семиречья.
В руках у Клычкова твои удила.
Не высоко же летит твое счастье.
Ты слаб головою для наших высот.
Я видел, я помню разбившихся насмерть,
253
С чужой высоты начинавших полет.
Им век, как цыплятам, откручивал шеи.
Трещали, как порох сухой, позвонки.
Они к нам в ноги бросались, бледнея,
От слова простого — «большевики».
Я знаю, он снится тебе — забияка, (С. Есенин. — Ct.Ii.)
Повисший в петле над открытым окном.
Он шел — ты ползком пробираешься в драку,
Врагам улыбаясь скуластым лицом.
Ой поздно, не вовремя пташка запела.
Что мы порешили — не перерешить.
Смотри, как бы кошка тебя не съела,
Смотри, как бы мне тебя не придушить.
Будешь лежать ты, общипанный, длинный,
Рукой прикрывая свой хитрый глаз.
Ибо, как буря, наш лозунг единый:
Ито с нами не хочет — тот против нас.
Оппоненты Васильева, «товарищи по перу» видели в нем, в
Есенине, в Клычкове классовых врагов, кулацких поэтов русской
националистической окраски и вели войну на полное уничто-
жение.
Васильев к тому времени уже был исключен из Союза писате-
лей, а после доноса в «Правду» «решительные меры» были при-
няты, его репрессировали, и мы лишились громадного поэта, в
поэзии которого Борис Пастернак находил черты истинно мо-
цартианского дара. Так что те, кто сегодня щедро разбрасывается
подобными ярлыками, пусть задумаются, к чему это приводит,
пусть вспомнят о судьбе Васильева, Заболоцкого, Клюева и мно-
гих других публично ошельмованных, пусть опомнятся и поймут,
что нельзя всуе, ради красного словца, переходить рискованные
грани. Неужели наш исторический опыт ничему не учит горячие
головы, не знающие меры в полемике?
Я вспомнил эту историю для того, чтобы показать, какими ме-
тодами в прошлые времена проводились клеветнические кампа-
нии. Не все из этих методов изжили себя и по сегодняшний день.
* * *
Год тому назад я опубликовал в журнале «Молодая гвардия»
статью о поэтах, вошедших в литературу перед войной и в пер-
вые годы войны, где, отдавая дань их талантливости, их граж-
данскому и человеческому мужеству («отряд высокоодаренной по-
этической молодежи», «бескомпромиссный талант», «абсолютная
искренность поколения», «романтическое бесстрашие», «жертвен-
ность» — характеристики из моей статьи), тем не менее с точки
зрения нового мышления, с точки зрения нового отношения к
войне, спорил с принципами романтизации войны, оспаривал
книжные романтические схемы «земшарной республики Сове-
тов», абстрактно понятого интернационализма, ярче всего, пожа-
луй, выраженного в формуле М. Кульчицкого: «только советская
нация будет и только советской расы люди». Цитируя строки,
254
А мы еще дойдем до Ганга,
а мы еще умрем в боях,
чтоб от Японии до Англии
сияла родина моя...
я доказывал, что именно такого рода романтический фанатизм
давал мнимые «основания» создавать образ «советского агрессо-
ра», что идеи экспорта революции чужды нам.
Именно такие агрессивно-романтические формулировки, унасле-
дованные «ифлийцами» от поэтических учителей старшего поко-
ления, помешали новому поколению поэтов на первых порах
правильно понять характер начавшейся войны как Отече-
ственной...
И сразу же началась массировапная артподготовка по отрабо-
танным схемам. О. Кучкина в «Комсомольской правде», Е. Евту-
шенко в «Советской культуре», А. Турков в «Юности». «Знамя»
в февральском номере за этот год выступило с двумя материала-
ми — письмом Друниной и статьей Л. Лазарева, тут же следом,
опираясь на статью Лазарева, подали свои голоса «Книжное обо-
зрение», «Огонек», «Литературная Россия».
Каковы же главные аргументы моих критиков? Прежде всего
в ход пускается простое житейское правило, действующее на чи-
тателя: люди погибли на войне и потому их творчество не подле-
жит обсуждению. «Если он способен поднять руку па павших»
(Л. Лазарев), «клевета на честных писателей, павших па Вели-
кой Отечественной войне и не имеющих возможности защитить-
ся» («Книжное обозрение»). Но житейская мудрость «о мертвых
или хорошо, или ничего» годится только на гражданских пани-
хидах, тем более что я пе говорю ничего плохого о личностях,
а не соглашаюсь лишь с идеями. Идеи переживают людей, и ко-
гда изнашиваются, время отбрасывает их. Такое всегда проис-
ходит в истории культуры. Вспомним, какие споры бушевали,
да и еще бушуют вокруг, допустим, имен Достоевского, Маяков-
ского, Есенина... А если говорить о нашем времени — вокруг
Твардовского, Трифонова, Высоцкого. Это — нормально. Запре-
щать такое положение вещей — значит накладывать запреты па
мысль. Главный же «метод» Ю. Друниной, Л. Лазарева, А. Турко-
ва, да и всех остальных в споре с моей статьей таков: излага-
ются якобы «мои» мысли словами оппонентов, произвольно, гру-
бо доводятся, как правило в эмоционально взвинченном топе, до
абсурда, тем самым создается «образ врага», с которым потом
начинается борьба на уничтожение.
Говоря о нравственной традиции русской классики, которая
всегда пыталась увидеть и во враге человека, вспоминая Пушки-
на, Толстого, Шолохова, я цитирую в связи с этим замечательное
стихотворение поэта Алексея Прасолова (стихи о том, какие чув-
ства овладевают им при виде горы вражеских трупов), коммен-
тируя его так: «Ты убил врага, защищая себя и свою родину,
ио пе может сердце человеческое поверить, что победа обязатель-
но должна быть связана с убийством: неполная это победа —
с горечью, омрачающей торжество... Ты сожалеешь о том, что
необходимость убить врага лишила тебя возможности объяснить
ему его неправоту, победить его зло душевной силой...» И вот
эту общую, философскую, гуманистическую мысль о несовершен-
255
стве человека Юлия Друнина, оглупляя до предела, комментиру-
ет так: «Куняев обвиняет фронтовиков уже пе только в том, что
в бою они уничтожали, а не перевоспитывали фашистов, но еще
и за то, что фашисты убивали их самих». Ну разве можно спо-
рить с такой демагогией?
Я пишу о том, как суровая диалектика жизни и войны вывет-
ривала из сознания поэтов довоенные романтические схемы. Вот
мои формулировки: «Михаил Кульчицкий к концу 1942 года от-
казался от прежнего несколько книжного представления о вой-
не», «народное чувство в творчестве поэтов-ифлийцев обогатило
их поэзию и каждый из них насколько мог отыскал в себе час-
тицу общей стихии», «Слуцкий... нащупал свой путь к осознанию
народного взгляда на войну... Правда жизни нелегко, не сразу,
ио вытесняла из поэзии Слуцкого старые романтические схемы».
Лазарев же будто пе замечает этих мыслей и подобно Друниной
твердит свое: «ненародный, как утверждает Куняев, Михаил
Кульчицкий». Не надо передергивать — этого утверждения нет
в моей статье! (Добавлю, кстати, что даже в давние времена, ко-
гда я увлекался поэтикой Слуцкого, со многими его идеями я
не был согласен, о чем прямо говорил ему сам). Есть мысль о
том, что путь к народности тяжел и пройти его непросто. «Заяв-
ляет, скажем, Куняев, что М. Кульчицкий, отравленный идеями
революционного глобализма, не жалеет свой народ» — и это вы-
думка Лазарева, такого я не писал.
Я анализирую путь Слуцкого, отдавая должное его поискам, его
пути к своему пониманию народности. Лазарев же выходит из
себя: «Борису Слуцкому приписывается абсолютно чуждая ему
идеология».
Я говорю о том, что в стихах Кульчицкого «Не до ордена —
была бы родина с ежедневными Бородино» меня коробит слово
«ежедневными», как-то не укладывается в моем чувстве эта
лихость; ну представьте себе желание видеть ежедневное взятие
Берлина или ежедневную Курскую дугу, — слишком ради крас-
ного словца это звучит. В ответ на этот мой вполне допустимый
комментарий Лазарев разразился нотацией, суть которой своди-
лась к тому, что я, мол, чуть не запрещаю писать о Бородинской
битве, а сам когда-то написал о ней стихотворенье! Я действи-
тельно сотрудничал в газете «Труд», в 1962 году по просьбе
редакции написал к газетному развороту, посвященному 150-ле-
тию Бородинской битвы, стихотворную заставку — восемь рифмо-
ванных строчок и, естественно, не считая их стихами, тут же за-
был о пих и, конечно же, пе включал пи в одну книгу. Но Ла-
зарев, видимо, тщательнейшим образом готовясь к «артподготов-
ке», каким-то чудом в подшивках четвертьвековой давности ра-
зыскал этот экспромт. Спасибо ему. Теперь, если мне будет
нужно вспомнить какую-нибудь мелочь из моей творческой био-
графии, я знаю, к кому обратиться. «Досье» у него, видимо,
полное.
В «Знамени» Лазарев пишет об «ифлийском» поколении так:
«В их стихах жил тот дух революционного свободолюбия, кото-
рый в 30-е годы все больше и больше становился не ко двору».
Из всех бездоказательных его тезисов я подробно остановлюсь
лишь па этом, ибо он весьма важен.
Лозунги обострения классовой борьбы в начале 30-х годов, по-
256
стоянные в связи с этим поиски «врагов» делали свое дело. Как
болезнь входили они в плоть й кровь нового поколения литера-
торов, едва возмужавшего к 1937 году. Последние воспринимали
дух времени от отцов.
В 1939 году сын Э. Багрицкого поэт Всеволод Багрицкий пи-
сал: «Вспоминаю с гордостью теперь я про рассказы своего от-
ца». Но сын унаследовал пе только намять о рассказах, к сожа-
лению, он унаследовал и идеологию репрессий, воспетую его от-
цом: («оглянешься, а вокруг враги, руку протянешь — и нет
друзей. Но если он (век. — Ст. К.) скажет: солги! — солги. Но
если он скажет: убей! — Убей»). Подражая ему и буквально по-
вторяя его, сын еще шестпадцатилетпим юношей пишет:
Какое время! Какие дни!
Нас громят или мы громим?
Я Вас спрошу.
И ответите Вы:
«Мы побеждаем,
Мы правы».
По где ни взглянешь — враги, враги...
Куда ни пойдешь — враги.
1938 г.
«Мы правы» — значит «Мы громим». По кругом — «враги».
Значит — надо громить еще больше. Такова логика погрома.
Л. Лазарев хочет изобразить поколение молодых поэтов, возму-
жавших к концу тридцатых годов, как чуть ли пе оппозицион-
ное сталинскому режиму. Но к сожалению, их довоенное творче-
ство не подтверждает этой гипотезы. Их души, как и души их
отцов, были поражены не только «свободолюбием», по и верой в
закономерность репрессий, верой в необходимость буквального
уничтожения всех «классовых» врагов, и играли они не в декаб-
ристов, а в чекистов времени пе Дзержинского, а Ягоды, Ежова
и Берии.
Мы сами, не распутавшись в началах,
Вершили скоротечные суды.
(П. Коган, 1937 г.)
Во имя планеты, которую мы
У мора отбили,
Отбили у крови,
Во имя войны сорок пятого года,
Во имя чекистской породы.
(Он же, 1939 г.)
А вот «интеллигентный» вариант городского Павлика Морозова:
В лице молочниц и мамаши
Мы били контру на дому.
ДвеНадцатилетние чекисты,
Принявши целый мир в родню.
(Он же, конец тридцатых годов)
17 «Молодая гвардия» № 7
257
А самый талантливый и творчески зрелый из них Михаил
Кульчицкий к тому времени сформулировал и свою литератур-
ную платформу, взял все идеологические схемы предшествую-
щего поколения, схемы борьбы с крестьянской литературой, со
стилем «а ля рюс», видя его в «истоках», в засилье кулаков
(к тому времени переселенных в спецлагеря и на лесоповалы),
в поэзии Павла Васильева (к тому времени уже расстрелянного).
Вот с какой пародийно-издевательской интонацией писал та-
лантливый поэт обо всем, что ненавистно ему:
Этот стиль нам врал
про истоки (лексика
А. Дементьева! — Ст. К.),
и Расея мужичилася
про климат
по нем...
Он, вестимо, допрежь лгал
про дичь Россиеву,
что, знамо, под знамя.
Врастут кулаки.
Окромя — мужики
опосля тоски.
И над к аж ной стрехой
(по Павлу Васильеву!)
Разныя рязанския б пятушки.
(1941 г., до войны)
Исследователи творчества М. Кульчицкого восхищаются его
идейными убеждениями, ею бескомпромиссными взглядами вро-
де следующих: «Решали разную мелочь, вроде дисциплины эти-
ческой и начала кампании против халтурщиков и эстетов. Ло-
зунг: «кастетом по эстетам».
(Из письма 1940 г.)
Но разве нс ясно из судеб П. Васильева, Н. Заболоцкого, А. Ах-
матовой и крестьянских поэтов, чем заканчивались и такие «ме-
лочи», как «кастетные» кампании, в те времена?
Самый старший из поэтов этих лет Арон Копштейп в 1939 году
издал книгу «Радостный край». Много я читал стихотворных па-
негириков, посвященных Сталину, но такого ликующе-фанатич-
ного подобострастия, право, не встречал пи разу.
В прекрасный день октябрьского парада
По площадям торжественной земли —
От Сталинграда до Сталинабада,
От Сталино до Сталински — мы шли.
Сталин в солдатской шинели, Сталин с девочкой-буряткой на
руках, земляки, поющие осанну вождю в Гори, детство Сталина,
отец Сталина, мать Сталина, Сталин-мальчик, пашущий землю
плугом, Сталин, поющий революционную песню на развалинах
старой грузинской крепости, Сталии, ведущий конспиративную
работу в Баку, Сталин, отбывающий ссылку в Нарымском
крае, — вот о чем эта книга от первой до последней страницы.
258
И наконец, хрестоматийное: Сталин, приносящий клятву у
ленинского гроба, в окружении заговорщиков и врагов народа:
Он говорил, что партия едина.
Тверди и монолитна, как гранит.
И слово родины любимейшего сына
Стальная партия всегда хранит.
И, притаившись среди нас, шпионы,
Бледнея, слушали слова его.
Ведь ждал их гнев суровый, непреклонный,
Великого народа торжество.
Их вырвали, как вырывают с поля
Побеги чуждых, злобных сорняков.
О, Сталина незыблемая воля,
Присяга партии большевиков.
Книга эта издана в Хабаровске в 1939 году. Хабаровский край
в то время был архипелагом лагерей. Книга называется «Радо-
стный край». Л. Лазарев, который много составлял антологии
«поэтов-ифлийцев», должен знать эту книгу. Но как же можно
было тогда ему утверждать, что «в их стихах жил тот дух рево-
люционного свободолюбия, который в 30-е годы все больше и
больше становился пе ко двору»? Не понимаю. Или критик рас-
считывает, что эти стихи прочно забыты и никто их уже не про-
читает? Увы, что написано пером — того пе вырубишь то-
пором.
Зловещая триада: культ мировой революции, культ репрессий,
культ личности — была неотъемлемой частью поэтического миро-
воззрения «поэтов-ифлийцев». Далеко они отстояли от «революци-
онного свободолюбия», разделяя заблуждения своего времени.
В шестнадцатом номере «Огонька» за этот год опубликована
статья Т. Ивановой «Вот приедет барин». В ней она продолжает
уже давно длящуюся «кампанию», предъявляет идеологический
счет Юрию Прокушеву, изъявляет свое мнение даже о том, что
один из работников журнала «Молодая гвардия» не достоин улуч-
шения жилищных условий, и, конечно же, не обходит и мою мо-
лодогвардейскую статью. Вот что опа пишет о пей, по больше
об авторе: «Мне кажется, нужно очень сильно не любить своих»
сограждан, чтобы убеждать их отказаться от золотого наследства,
бесценного — от нашей фронтовой поэзии. Но ведь именно это
делает в статье, опубликованной в «Молодой гвардии», С. Куняев.
О чем статья? О том, что пе «чистокровно русские» истинными
патриотами быть не могут. Об этом, об этом, не надо смягчать,
вопрос ставится именно так: в основе патриотизма кровь и поч-
ва. Как же падо ненавидеть... Не страшно так поступать перед
всей российской совестью, перед Пушкиным, Достоевским, Чехо-
вым, Толстым, Короленко, Буниным, Горьким, Маяковским? «Пе-
ред русским, народом, которому никогда не был свойствен ан-
тисемитизм, ни какой-либо иной национализм...» Далее, естествен-
но, идет хвала статьям Друниной и Лазарева.
Ну, во-первых, я безоговорочно в своей статье высоко ценю
все, что написали о войне Твардовский, Исаковский, Федор Су-
хов, Сергей Орлов, Владимир Жуков, Виктор Кочетков, и те стихи
Самойлова, Слуцкого, Межирова, в которых есть народное ощу-
щение войны, — так же высоко ценю и цитирую. Видимо,
17*
259
Т. Иванова не читала моей статьи, потому ее заявление, что я
убеждаю сограждан «отказаться от нашей фронтовой поэзии»,
просто лживо. Во-вторых, для чего нагнетается эта кликушеская
истерия? Видимо, для того, чтобы взбить дурную пену вокруг
национального вопроса, произнести слово «антисемитизм». Един-
ственное провокационное доказательство у Т. Ивановой — зака-
выченная цитата якобы из моей статьи о том, что «не чистокров-
но русские» истинными патриотами быть пе могут». Но ни та-
кого словосочетания, ни такой мысли в моей статье читатель не
найдет даже с лупой, ибо все это химерические фантазии воспа-
ленного воображения Ивановой — надо же чем-то обосновать
клевету.
Говоря о том, что от романтизации мировой революции падо
отказаться, и приводя примеры такого рода из творчества поэтов,
я никоим образом не обращал внимания на их национальность.
Для меня это не имеет в данном случае никакого значения.
Размышляя об этой проблеме, я опираюсь на творчество грузина
Окуджавы, русского Винокурова, украинца Кульчицкого... Для до-
казательства той же мысли я цитировал П. Когана и А. Копштей-
на. А если спорная идея высказана поэтом еврейского происхож-
дения и ты с ней не согласен, так этого достаточно, чтобы тут
же Т. Иванова заклеймила тебя как антисемита?.. Хороши мето-
ды, нечего сказать!
Иванова не случайно дважды в своей статье употребила сло-
восочетание «кровь и почва» — это из терминологии нацистской
пропаганды. Подобная провокационная глупость недостойна опро-
вержения. Напомню только читателю, что Павел Васильев в
страшном письме 1935 года обклеивался точно такими же ярлы-
ками. Как видим, времена меняются, а ярлыки остаются? Мо-
жет быть, Иванова жаждет того же, к чему стремились авторы
письма, погубившего П. Васильева? Иванова восклицает: «...как
же надо ненавидеть!» Однако думаю, что, выдохнув это слово из
себя, Иванова вместе со словами выдохнула и аналогичное чув-
ство.
И зря она пугает меня всей совестью русской литературы.
Это — от незнания. Пусть Иванова почитает, с какой диалекти-
ческой сложностью относились к национальному вопросу До-
стоевский в «Дневнике писателя», Толстой в своих дневниках,
Белинский в письмах, Герцен в «Былом и думах», Некрасов в
поэме «Современники». Для пополнения знаний можно посовето-
вать Ивановой почитать и А. П. Чехова (см. его ПСС, М. 1980 г.,
т. 17, стр. 224).
В этой же статье Т. Иванова выступает в качестве не только
критика, по и «теоретика» национальных отношений. Ей мало
опыта нашего многонационального государства, и она обращается
к национальным проблемам Америки:
«Изучалось наличие расизма в американской психике, — рас-
сказывает Иванова. — Я не расист, потому что считаю негров
такими же людьми, как мы сами, — ответил один из опрошен-
ных. — Они не лучше и не хуже. — Я не расист, потому что у
меня есть отличные друзья среди негров, — отвечал другой. —
Я не расист, потому что считаю возможным даже жениться на
260
негритянках, — отвечал третий. — И в правительство можно их
выбирать: среди них есть очепь толковые люди.
Это все расизм, самый настоящий расизм — к такому выводу
приходили исследователи, — комментирует Иванова. Все эти ин-
тервью даны расистами. Только тогда можно говорить об отсут-
ствии расизма в психике, когда люди перестают замечать, кто из
них негр, а кто из них белый».
Значит, по мысли Т. Ивановой, нельзя замечать, кто есть кто?
Опять то же самое: «только советская раса будет и только совет-
ской нации люди». Своеобразный расизм наизнанку. Я бы посо-
ветовал Татьяне Ивановой не обращаться так далеко к американ-
скому опыту, а поехать в Казахстан, в Латвию, в Армению, Узбе-
кистан и предложить тамошним людям: давайте строить отноше-
ния так, что мы пе будехМ замечать пи вашего национального
темперамента, ни ваших народных песен, ни вашего языка, ни
вашего Исаакяна или Райниса, пи ваших свадебных и погребаль-
ных обрядов, словом, давайте жить, не думая, кто мы есть...
Пусть она съездит поговорит, вернется, расскажет, как ее приня-
ли. Ох, как это все старо! Обо всем этом рассказано еще в рома-
не «Мы» Евгения Замятина. Интересно мне только одно: почему
при таких убеждениях Иванова в этой статье все время подчер-
кивает, что она «русская»?
Недавно я прочитал размышления русского ученого, доктора
исторических наук Л. 11. Гумилева. Хочу несколькими отрывками
из них закончить свою статью.
«Человеческое бытие — это всегда общение с другими людьми.
Конечно, пребывание в сибирском лагере можно назвать крайним
случаем «уравниловки». Па всех заключенных одинаковые шап-
ки, ватники, брюки и валенки. Казалось бы, серая безликая мас-
са и только. По даже в этих условиях постоянно ощущалось эт-
ническое своеобразие каждого человека. Так везде. Каждый па
вопрос: «Кто ты?» — ответит: «русский», «француз», «латыш»,
«китаец», «грузин» и т. д., не задумавшись ни па минуту. Для
простого человека не требуется никакого толкования, как не на-
до объяснять разницу между светом и тьмой, теплом и холодом,
горьким и сладким».
«Сколько ненужных конфликтов возникает из-за взаимного не-
понимания или ложной уверенности, что и понимать-то нечего,
потому что, дескать, все люди одинаковы, и значит, они такие,
как я! Пет, мы разные, и это очепь хорошо».
«Уравниловка вовсе не стимулирует объединение, а лишь про-
воцирует деградацию».
Комментарии, как говорится, излишни.
В исполненном безудержного самовосхваления интервью глав-
ного редактора «Огонька» В. А. Коротича газете «Вечерняя Мо-
сква» (20 апреля 1988 г.) па вопрос корреспондента газеты: «Есть
ли у вас, как редактора, заповедь, которую вы не позволяете се-
бе переступить», — интервьюер ответил: «Есть: не лги». А вдруг
это пе фраза, но своеобразное покаяние, голос совести, так ска-
зать, и впредь В. Коротич действительно будет в своих разгово-
рах с читателями следовать евангелиевской заповеди? Глядишь, и
любимых авторов своего журнала ей научит...
У. самой хорошо организованной клеветы есть одно уязвимое
место: опа пе знает меры, зарывается от чувства вседозволенно-
261
сти, сиюминутного успеха, правит ио принципу «после меня —
хоть потоп». А так и бывает, кстати...
На какое-то короткое время опа «все потрясает», как поется в
знаменитой оперной арии. Впрочем, какая тут сольная ария! Тут
хор, многоголосый, дирижируемый, ио, к сожалению, с истериче-
скими, а порой и вообще фальшивыми голосами.
Р. S.
Когда уже эта статья была паписапа, мне попался в руки жур-
нал «Вопросы литературы» (№ 4, 1988 г.) со статьей С. Чуприни-
на, в которой я прочитал следующие строки о разделе критики
журнала «Новый мир» шестидесятых годов:
«Листаешь сегодня чуть выцветшие с годами серовато-голубые
томики — н любуешься... И той непререкаемой уверенностью в
своей правоте и своих правах, с какой авторы «Нового мира» вер-
шили свой суд и над литературой и над действительностью.
И даже гой величественной, чуть не жреческой безапелляционно-
стью и многозначительностью, с какой журнал не только просве-
щал читателей, развеивал разного рода иллюзии и предрассудки,
но еще и вразумлял всех жаждущих веры, наставлял или воз-
вращал заблудших на путь истинный». Как вы думаете, дорогой
читатель, о чьих трудах идет речь — об евангелисте Луке?
Об апостоле Павле? О протопопе Аввакуме? О Карле Марксе?
Ну, может быть, па худой конец о Белипском или о Льве Тол-
стом? Нет, дорогой читатель. Речь идет всего лишь о статьях,
рецензиях и фельетонах В. Лакшина, Ю. Буртипа, И. Саца,
А. Туркова, Б. Сарнова, Л. Лазарева, С. Рассадина, Н. Ильиной,
А. Дементьева, уехавших за рубеж Г. Бладимова и А. Синявско-
го и других критиков помельче калибром.
Но, спасибо С. Чупринину, он уловил главное в их творче-
стве: «непререкаемая уверенность», «жреческая безапелляцион-
ность»... Именно опи и были главным пафосом пресловутой статьи
А. Дементьева. Еще раз спасибо Чупринину за точную формули-
ровку. Поистине, как говорит пословица, «услужливый друг опас-
нее врага».
ЛИТЕРАТУРНАЯ
КРИТИКА
Александр ЛОБЫЧЕВ
СОКРОВЕННАЯ
ПАМЯТЬ
„0 О ЛОДАЯ ПРОЗА ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА"
'и ЕЕ ГЕРОИ
Думаю, что все, кто следит за совре-
менной литературой, а интерес к ней воз-
рос небывало, ощутили, что внимание пи-
сателей сконцентрировано на восстанов-
лении исторической истины, на возрож-
дении памяти нашего народа — от мно-
говековых ее глубин до недавнего про-
шлого, которое все мы еще носим в се-
бе. И это, видимо, необходимейшее усло-
вие для реального понимания современ-
ности, своего рода этап духовной пере-
стройки, которая по закону сообщающих-
ся сосудов с неизбежностью должна со-
путствовать социально-экономическим
преобразованиям общества.
И наиболее заметные публикации по-
следнего времени решают именно эту за-
дачу. Неподкупный, беспощадный очи-
щающий свет правды, хлынувший со
страниц «Пожара» В. Распутина, «Пе-
чального детектива» В. Астафьева, «Все
впереди» В. Белова, высветил сегодняш-
ний день.
Но все названные имена давно и проч-
но вышли в первые ряды отечественной
прозы. А что же молодые писатели? На-
263
сколько они чутко прислушивались к движению времени, что
ощущали за собой и что видели впереди? Сказать, что все они
поголовно пребывали в тенетах социальной и нравственной конъ-
юнктуры или нежились в дреме затянувшегося инфантилизма,
убежден, будет совершенно несправедливо. Рубеж семидесятых-
восьмидесятых годов, когда начинали выходить к читателю про-
заики, сегодня привычно именуемые молодыми, вовсе не одно-
значен, он насыщен противоречиями, сшибкой мировоззренче-
ских позиций, пусть и не всегда явной. И герой, каким бы он
подчас аморфным ни был, все же неминуемо песет в себе черты
своего времени. И думается, именно сегодня стоит раздвинуть
плотные ряды литературных дельцов, приспособленцев, чтобы
разглядеть молодого героя, в котором не только жила память по-
родившего его народа, по и вера в очистительный путь его.
В дневнике 1899 года Лев Николаевич Толстой коротко запи-
сал: «Совесть есть память общества, усвояемая отдельным лицом».
Всем существом гениального художника ощущая па грани веков
движение народного бытия, предвидя грядущие социальные ка-
таклизмы, он единой мыслью скрепляет прошлое и настоящее,
народ и личность, нравственное и социальное. В этих поистине
пророческих словах Толстого не только предначертан путь об-
щества в поступательном развитии, по и заключен критерий
оценки как отдельной личности, так и целого поколения.
В современных критических спорах о молодой прозе и ее ге-
рое само понятие совести возникает не столь уж и часто, впро-
чем, как и вопрос: с каким духовно-нравственным наследием при-
ходит герой в жизнь? Все больше ищут в нем черты нового: мо-
лодой герой — значит, новые, отличные от прежних, жизненные
принципы. А совесть как мера человеческой сути, видимо, счита-
ется слишком узким понятием, не способным охватить такое мно-
гомерное явление, как молодой герой. Так, стараниями критики,
в основном имевшей дело с прозой «сорокалетпих», был открыт
принцип «амбивалентности» героя, который в силу своей двой-
ственности якобы предоставил неисчерпаемые возможности для
толкований, насыщенных психологическими нюансировками и
«философскими» суждениями, непредставимой ранее гибкости.
«Нравятся, не нравятся — вот они, извольте вглядеться, уж их-
то на мякине беззаветности не проведешь, на черный хлеб уны-
лой добродетели пе посадишь: реалисты! Сложные натуры, пе
простые, прямолинейные души — лабиринты...», — с иронией пи-
шет Игорь Дедков в книге «Живое лицо времени».
Неоднозначный герой предполагает столь же неоднозначную
оценку, и его «амбивалентность» породила столь же «амбивалент-
ную» критику, усилиями которой персонажи Р. Киреева, В. Ма-
канина, А. Курчаткина и молодых последователей в лице, напри-
мер, С. Маркова, Ю. Вяземского, Ю. Козлова, признаны едва ли
пе центральными действующими лицами нашего времени и уж,
во всяком случае, самыми современными. К ним, по причине их
«экзистенциальной» сложности, как бы и неудобно применять
понятия совести, нравственности, на основании которых всегда
созидалась отечественная литература, они словно изжиты геро-
ями, растворены в накаленной атмосфере современной жизни.
Мало того, что персонажи «амбивалентной» прозы, легко видо-
изменяясь под воздействием внешних обстоятельств, нравственно
аморфны сами по себе, они — превосходный материал для лю-
264
бой критической концепции, — можно лепить какую угодно фи-
гуру, только чуть поднажать, повернуть иод нужным углом, как,
например, это сделал В. Бондаренко в статье «Из промежутка»,
констатируя «усталость» военной и деревенской прозы и опреде-
ляя творчество «сорокалетних» как «литературу прозаической ре-
альности». Оставим в стороне невнятность определения, суть про-
глядывает: такова реальная жизнь, таков герой. С реальностью
героя нельзя не согласиться — он действительное порождение об-
щественной ситуации семидесятых — начала восьмидесятых го-
дов со своим социальным и нравственным конформизмом, изощ-
ренным эгоистическим сознанием, полностью отключенным от
проблем народной памяти. Конформизм оценки бытового «амби-
валентного» героя — вот что вызывает сопротивление, признание
его как нормального современника. Нельзя же, мол, воз-
мущаться собственным отражением в зеркале, его можно только
принять как данность. Ни сами творцы «прозаической реально-
сти», пи отпочковавшиеся от них критики уже не решаются
предъявить нравственный счет ускользающему в зеркальных «ла-
биринтах» двойнику, как это сделал герой есенинской поэмы
«Черный человек», разбив зеркало вдребезги. Они себе правятся,
что вполне в духе «амбивалентности».
Признание героя повлекло за собой и создание литературной
системы, в дебрях которой он чувствовал себя в безопасности.
«Вот тут-то и пошли в размен на термины понятия: мифологич-
ность, нритчевость, метафоричность, — пишет критик А. «Пайщи-
ков, — а такие категории, как духовность, нравственность, граж-
данственность, стерлись до такой степени, что о них стали гово-
рить в том духе и там, где впору было вести речь о бездуховно-
сти, безнравственности, неграждаиственности».
И стоит, наверное, прежде подумать: а пускаться ли вслед за
киреевским Виктором Кармановым (роман «Подготовительная
тетрадь») или Максимом, героем книги С. Маркова «Мечтаю
быть», в прихотливые «лабиринты» их самоудовлетворения? При-
ведут ли они к выходу — еще вопрос, ведь пути лабиринта неис-
поведимы. А если не вступать в это иррациональное преследова-
ние? Если взглянуть на них через кристалл совести, так, по ста-
ринке?.. Да осмотреться вокруг попристальней — так ли уж
центральны эти ловцы наслаждений? Или это очередной миф?
Что ни говори, а в круге внимания, когда речь заходила о моло-
дой прозе, держалось десятка два столичных имен, и взгляды кри-
тиков в поисках аргументов резко простирались за пределы
Уральского хребта. Разве что публикации молодых из периферии
в столичных журналах или издательствах изредка замечались.
Впечатление такое, что российская литература Сибири и Даль-
него Востока центральной критикой воспринимается порой как
нечто отдельное от современного литературного процесса, обо-
собленное и развивающееся, видимо, по своим, «таежным» зако-
нам. А между тем опа движется, переживает ломку взросления,
срывы и обретения, иногда оглядывается на свою столичную свер-
стницу, пытаясь подладиться к ее шагам, иногда открыто спорит
с пей. Черты общественной жизни, приметы ее духовного состоя-
ния запечатлены в произведениях молодых сибиряков и дальне-
восточников, может быть, не с той изменчивостью литературной
моды, которую мы наблюдаем у иных столичных прозаиков, но
с социальной и нравственной определенностью, еще не источен-
265
пой эрозией «амбивалентности», хотя говорить о нетронутой пер-
возданности, конечно же, не приходится.
Литература, осваивающая действительность на востоке страны,
еще нередко воспринимается в ключе привычной экзотики: олень-
цветок, лососевый нерест, многократно описанный командирован-
ными литераторами, путины Шикотана, легендарный женьшень
и прочий дальневосточный ассортимент. Потому вполне попятеп
резко вспыхнувший интерес к творчеству Анатолия Буйлова, про-
изведения которого — роман «Большое кочевье» и повесть «Тиг-
роловы» — насыщены колоритной этнографией, поданной из пер-
вых рук. И автор пе потакал расхожему читательскому вкусу,
он рассказывал свое, пережитое. Примечателен сам интерес —
это был мгновенный отклик читателей и критики на ожидае-
мое, своего рода условный рефлекс. Герой А. Буйлова удачно
попал в приготовленную для него «одежку».
Молодая дальневосточная проза стремится прежде всего насущ-
ной потребностью сохранить, утвердить в общественном созна-
нии те нравственные устои, которые выстраданы народом в не-
посильном труде, в социальных испытаниях. Забота о сохранении
исторической памяти народа, о продлении ее в будущее беспоко-
ит молодых писателей во Владивостоке или Магадане точно так
же, как их единомышленников где-нибудь па среднерусской воз-
вышенности. И библиотека «Молодая проза Дальнего Востока» в
лучшей своей части убедительно это подтверждает.
Время отбирает героя, выдвигает его на первый план, или, ина-
че говоря, каждый герой спешит воспользоваться своим време-
нем, особенно если предчувствует его быстротечность. Герой «Мо-
лодой прозы Дальнего Востока» предстает в разных обличьях, с
разной социальной и эстетической родословной, по это как раз и
дает возможность сопоставления. В луче совести, принятой в ее
толстовском понимании, высвечивается суть героя: откуда оп ро-
дом, какую память храпит в своей жизни? Что ищет в ней, за
что борется?
Библиотека появилась на свет в 1978 году как реальный ответ
дальневосточных писателей и издателей на постановление
ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью» 1976 года. И от-
крылась опа книгой Александра Плетнева «Когда улетают журав-
ли». Это был достойный зачин — талантливый, представивший
писателя зрелого, со своей темой и прочной творческой позици-
ей. К тому времени автор уже выпустил две книги: «Чтоб жили
помнил» и «Дивное дело», обращенные к созидающим традици-
ям парода. «Да, истинно плодотворный взгляд в прошлое, в исто-
рию, всегда подразумевает стремление заглянуть в будущее».
Эти слова критика В. Кожинова полностью можно отпести и к
молодому герою, если прошлое осознается им как насущная, не-
обходимейшая часть настоящего.
Книга А. Плетнева, включающая повесть «Дивное дело» и рас-
сказы, и сегодня, спустя почти десять лет (а сколько прошумело
литературных споров, сколько сделано «открытий» отдельных пи-
сателей, составлено «обойм»), оставляет впечатление цельного ху-
дожественного мира, в центре которого судьба российского маль-
чишки, вместе со всем миром пережившего военное лихолетье и
послевоенное напряжение истерзанной страны. В основе боль-
шинства произведений — личная судьба писателя, воплотившаяся
в его героях. «Намного ли старше меня Сапя, а словно бы спол-
266
па отхлебал со всей Русью из горестной чаши», — говорит о сво-
ем друге Владимир Ли чу тип в лирическом очерке «Певец». Это и
о героях А. Плетнева — они приняли горестную чашу в детстве
и потому с полным правом могут говорить от имени народа, как,
например, Сережка Журавлев из повести, как двенадцатилетпий
Колька Зотов из рассказа «Чтоб жил и помнил».
«Дивное дело» едва ли не самое исповедальное произведение
А. Плетнева — по силе неиссякающей привязанности к земле, на
которой вырос автор и его Сережка Журавлев. И в голосе героя
постоянно слышится напряженная интонация автора, из сегод-
няшнего дня вглядывающегося в своего младшего собрата с лю-
бовью и мукой. И когда сжимается все существо Сережки от одй-
нокой песни, от слез бабьих — это и авторское сердце сжимается
и болит: «И вправду: так больно сердцу, так больно! И кто бы
боль эту чуть унял, остудил его сердце от жара, освободил от те-
сноты? И будь я сейчас где-то далеко, то даже нс знаю, как бы
я там был?»
Война прошла по народной жизни страшным разрезом, круша
живые ткани и обнажая сокровенную основу, крепь национально-
го самосознания. Оттого и герои Плетнева на этом трагическом
разломе всей кровью ощущают свое единство с Осиповкой, Дово-
лепкой, с миром, лежащим окрест, который способен поддержать
и помочь, но одновременно и нуждается в помощи и в поддерж-
ке. В их детском, по изначально цельном мировосприятии нет
разрыва между миром социальным и миром природным, — эта
цельность помогает им выстоять, не сломаться под ношей сирот-
ства и обездоленности. А для Сережки Журавлева чувство род-
ства становится тем зерном, из которого прорастает его поэтиче-
ская натура. «Я родился в прохладный полдень на жатве, мож-
но сказать, с миром природы в глазах». И прав В. Личутшг, кото-
рый, размышляя о повести, пишет: «...Плетнев вырастил на своих
лирических страницах поэтическую душу, у которой впереди до-
рога».
Митю, героя рассказа «Травы клонит, скачут копи», неудержи-
мо влечет в далекие города, тесна ему Барабинская степь. И ког-
да на сенокосе появляется фронтовик Волхов, набирающий по
деревням ребятишек в железнодорожное училище, желание Мити
вспыхивает с повой силой. Сам Волхов с тяжелым чувством вы-
полняет свою миссию: «В войну для деревни брони пе было —
все отдала. И теперь незащищенная. Нашли бездонный кла-
дезь», — с горечью думает он.
Все так. Но люди, глядя на смятенного Митю, понимают и про-
щают его: «Жизнь не лошадь — арканом не удержишь». И ав-
тор далек от того, чтобы как-то осудить Митю. Но слова его дру-
га Саидки: «Митя, а кто будет здесь работать за тебя?.. Нам тя-
жело будет, Митя», — несут в себе и нелегкие раздумья автора.
На распутье, еще более драматичном, находится и Манька —
героиня рассказа «Колдун-распотешник». Неожиданно, жестоко
завершилась ее любовь к Гришке, что пришел с войны «при ме-
далях, целый, здоровый». От Маньки прибился он к учительнице.
То ли ученость ее Гришку соблазнила, то ли непохожесть па де-
ревенских, хоть и «душа у нее суше, чем сама». Вот это и обид-
но Маньке, в которой и жизнь, и любовь, как вода в полных вед-
рах, — щедрая. «Ты в душу мою загляни, в ней сама родная
наша сторона...»
267
Глубоко, по мысли Плетнева, до самых душевных оснований
проверяет человека война. И если Иван Раздолинский покидает
Доволенку, то Гришка и в родной Бакмасихе ровно чужой. Не ви-
дит он красоты земной, не видит и Маньку, родину в ней не чув-
ствует. Энергия жизни, добра, исходящая от девушки, потрясает
«колдуна-распотешника», заезжего артиста, потерявшего в войну
сына, затем и жену. Он и по деревням-то ездит, чтобы боль при-
глушить: «Здесь горя у людей побольше: своего-то и стыдишься».
А Манька и его пожалела. «Ситцевая кофточка, латапая-перела’
такая, юные руки, загрубевшие от работы, хлеба небось досыта
пе наедалась, а называет его сиротой, его, прожившего жизнь в
столице... в славе... и плачет над его судьбой, забыв о себе».
Это не только Манька плачет над горем старого человека, это
и русская деревня, отдавшая действительно все, словно Сереж-
кину душу-доху простирает над послевоенной страной состра-
дание.
Уговорил было Маньку «дедушка Кирилла» уехать по осени
учиться в город, но не смогла опа оставить Бакмасиху. Даже са-
ма мысль о том, что опа согласилась уехать — «совесть потеря-
ла» — для нее мучительна. «Нате-ка, в Москву собралась, чтоб
по чужим спинам до счастья добежать, гнитесь тут, мое дело —
сторона», — проклинала себя Манька.
Не другие — сама себя судит, не за поступок — за мысль од-
ну, за душевное движение. «Работала до упаду. От людей глаза
прятала — стыдно». Не часто встретишь сегодня в молодой про-
зе героя, нравственное чутье которого было бы настолько обостре-
но. Иные герои пе то что мысль, поступок свой, который иначе
как бессовестным и пе назовешь, или просто пе замечают, или
оправдывают с такой виртуозностью, с такой «интеллектуаль-
ной» и психологической казуистикой, что впору действительно
засомневаться: уж пе старомодны ли мы в своем взгляде на суть
человеческую, не консервативны ли? Есть в «Молодой прозе Даль-
него Востока» и герои с «новой психологией». Но о них позже, а
пока не станем нарушать естественного взросления нашего героя.
Прозаик из Анадыря Геннадий Ненашев, автор книги «Нод од-
ной крышей», и дебютировавший книгой «Дикий селезень» при-
морец Владимир Вещунов — люди близкого возраста. Своим рож-
дением они словно отчеркивают военные годы: 1940—1945. В этом
факте, конечно же, нет ничего необычного, по для самих авто-
ров эта примета биографии во многом определила биографию
творческую, стала той художественной и нравственной вехой,
ориентируясь па которую движется их проза.
Книги Г. Ненашева и В. Вещупова на сегодняшний день по-
следние в библиотеке. Есть в этом вроде бы случайном совпаде-
нии своя закономерность. Резко вспыхнувший в восьмидесятых
годах интерес к национальному образу жизпи, к нравственным
ценностям, выстраданным народом на протяжении столетий, яви-
лся выражением насущной общественной потребности противо-
стоять духовной энтропии нашего времени. Слишком широка ока-
залась амплитуда нравственных колебаний, подмеченная, но пе
всегда оцененная, прозой «сорокалетиях», смазывался организую-
щий центр. В промежутке между отдаленными точками нрав-
ственного и безнравственного и угнездился «амбивалентный» ге-
рой, извлекая из своего промежуточного состояния немалые вы-
годы. Вернувшиеся к читателю книги С. Максимова, А. Н. Афа-
263
насьева, величайших знатоков народной культуры в целостном
ее понимании, «Лад» В. Белова, «Дивись-гора» В. Личутипа, дру-
гие1 произведения русских писателей вновь явили общественно-
му сознанию опорные пласты национального бытия.
И многие молодые прозаики в поисках этих опорных пластов
закономерно обращаются к собственному опыту, и дальневосточ-
ники здесь не исключение. Более того, они осознанно традицион-
ны, в повестях и рассказах Г. Ненашева ощутимо прямое ори-
ентирование на «характеры» В. Шукшина, в прозе В. Вещунова
заметно влияние В. Астафьева и В. Белова. Это открытое огля-
дывание на литературные огни, выверение творческого пути.
Но при всем этом молодые прозаики все же стремятся к обре-
тению своего взгляда, своего героя. Социальность их произведе-
ний конкретнее, если вспомнить, например, А. Плетнева, хотя
бы потому, что послевоенная судьба ведет героев по городам и
весям, по городским окраинам и поселкам. Шире охват челове-
ческих характеров, гуще; в социальном смысле, замешен поток
жизни, подхвативший героев. Прозаики в равной Мере стремятся
сказать свое слово как о доброте людской, так и о злобе, о со-
страдании, по И о жестокости.
Подобные особенности, нужно сказать, вообще присущи моло-
дой прозе восьмидесятых. В. Бондаренко в статье «Сюжеты моло-
дой прозы» замечает: «Описательству, схематизму, иллюзорности
они предпочитают точный и жесткий анализ социальных проблем
наших дней». Но, думается, энергичное высказывание критика в
большей степени подходит для определения поиска молодых, не-
жели для обозначения достигнутых художественных результатов.
В. Бондаренко говорит о прозаиках, в центре внимания которых
находится современность, а дальневосточники обращаются к
прошлому, но это прошлое для них живое, и оно болит, потому
что связано с детством. Именно там, в послевоенном детстве,
ищут авторы те духовные опоры, которые нужны сегодня.
«Рождение Кости Углова мир воспринял не слишком привет-
ливо. Шла война» — так начинает повесть «Кедры па скалах»
Г. Ненашев. Через год Костя уже потерял отца, убитого па фрон-
те, а без матери остался и того раньше — за похищенную ка-
тушку ниток она попала в заключение, и остались они вдвоем с
бабушкой перемогать войну на окраине небольшого алтайского
городка. Утрату, постигшую его, осознал Костя через годы, а по-
сле победы еще долго ждал отца: «Летом ждать хорошо, тепло, с
едой тоже куда легче: лес рядом, а в нем полно разных съедоб-
ных трав и кореньев».
Еще не раз вспомнит автор о голоде, и не только в повести, но,
например, и в рассказе «Квартирная плата»: он й рад бы забыть
о нем, да нельзя, невозможно, потому что Костино детство схва-
чено голодом, как клещами, — не вырвешься. Казалось бы, столь-
ко об этом слышано, столько горьких воспоминаний в российской
литературе о куске хлеба, ио каждый раз наткнувшись па эту
тему — личную, пережитую, с новой силой ощущаешь ее необ-
ходиМбсть.
Вот приходит к Косте его дружок Колька Березкин, по прозви-
щу Тридцатка, «рыжий до красноты, как тридцатирублевая бу-
мажка». Семья у Коли многодетная, ему еще? туже, чем Кост.е.,
приходится, оттого в жизни серьезен оц, обстоятелен, словно
роДпой брат платоновскому Петрушке.
269
«— Здорово! Я по делу к тебе, — мрачно сказал он.
— Че такое? — живо поинтересовался Костя.
— Хосю спросить тебя: как зыть думаес?
Костя втянул шею в худые плечи:
— Не знаю...
— Сяй, пе ребенок на иждивении сидеть. Поели со мной.
— Куда?
— В Суртайку. Побираться».
Как жить? — вопрос для мальчишки насущный, на пего нужно
отвечать. Теплота авторской интонации не снижает пронзитель-
ности диалога двух «мужичков». Детство Кости и его приятелей
наполнено заботами далеко не детскими, подростки послевоенной
поры — они в полной мере испытывают на себе напряжение жиз-
ни, трудно входящей в мирпые берега. На равных со взрослыми
участвуют они в добывании хлеба, па равных несут на себе пе-
чать развороченного войной быта. Ненашев и не пытается сту-
шевать контрастные краски послевоенного времени, но сквозь
мальчишеское ухарство он видит в каждом из своих героев упор-
но бьющийся огонек зреющей совестливости, способность отдать
последнюю пару картошин, когда у самого живот подводит.
Во второй, назовем условно, части мы уже встречаемся с жур-
налистом Константином Угловым, занесенным судьбой на Чукот-
ку. Он приезжает на родной Алтай в гости к другу детства Ва-
силию Ютанакову. Эта часть повести явно уступает «детской» по
свежести письма, по драматизму повествования. Сама тема воз-
вращения, ярко вспыхнувшая еще в шестидесятых годах в твор-
честве наших писателей, сегодня уже требует нового осмысле-
ния. Впрочем, автор и сам осознает это. Ему важно пе поразить
читателя оригинальностью сюжета, а «мысль разрешить», пока-
зать героя сегодня, в душу ему заглянуть. И когда Константин
обнаруживает сбереженную соседкой похоронку отца и едет в
Молдавию, чтобы привезти к подножию алтайских кедров горсть
земли с братской могилы, в которой похоронен отец, — здесь ви-
дишь волевое, гражданское утверждение идеи.
Живущее в душе героя прошлое заставляет его возвращаться
мыслью в годы, когда в поле народного участия зарождалось в
нем чувство родовой памяти. Не ушло оно как вода в песок за
прожитые годы, а легло в основание совести, которая не дает
успокоиться, толкает в сердце — так ли живем, расплатились
ли добром за добро?
Дмитрий Лихачев однажды сказал: «Память противостоит унич-
тожающей силе времени...» Повесть В. Вещунова «Дикий селе-
зень» — это история рода Селезневых из сибирской деревни Се-
лезнево от революции до послевоенного времени. Центральный ге-
рой повести — Толик Селезнев, с ним мы знакомимся, когда ему
три года. Неискушенный и в силу этого являющий какие-то из-
начальные нравственные устои голос героя сливается с мыслью
автора.
Память автора уходит глубоко, выхватывая фигуру деда Фина-
дея, бесшабашного мужика, «шута горохового», гулявшего по яр-
маркам, пока пе пришла пора взяться за ум, чтобы оставить по-
томкам дом, что «жив и по сей день». Так завязывается родо-
словная Толика. Сжато говорит автор о педолгом счастье дочери
Финадея Полины с Сашкой Колмогоровым, бывшим унтером.
Горемычная, «бесталанная», как говорит автор, судьба Полипы
270
Финадеевны — это и судьба сына сс. Выхваченные из гущи рос-
сийской жизни, образы матери и сына — два болевых центра по-
вести, тяготеющие друг к другу, несмотря на разъединяющую си-
лу обстоятельств.
«Три года как кончилась война. Но великая река о двух пото-
ках — с запада на восток и с востока па запад — несла в себе
боль войны, несла с собой се мусор». Бесприютная и кочевая
жизнь матери ведет Толика из Средней Азии в родное Сслезнево,
оттуда по общежитиям Нижнего Тагила, затем, уже одного, вновь
в Селезнево па житье к тете Лизе, сестре матери. И везде лю-
ди — родные селезпевцы, кладовщик Хируцкий, устроивший
мать на работу и присосавшийся к ней, общежитские урки, шо-
фер Миша Курочкин, впервые прочитавший мальчику Пушкина,
немой, кормившийся у сердобольной Полины Финадеевны, —
все они проходят через жизнь героя, оставляя в его душе жесто-
кий или светлый след.
Порой автор, казалось бы, ступает на грань эстетически дозво-
ленного, сбивается на тяжелый бытовизм, так, что хочется ска-
зать: хватит же, зачем этот жизненный «мусор», ведь повесть о
детстве! И все-таки с автором соглашаешься: да, о детстве, по
потому и опасается Вещунов сгладить, сказать не всю правду, а,
значит, изменить самой памяти, времени, в котором наперекор
всему живет и постепенно входит в душу Толика заповедь добра.
Нужно сказать, что Вещунов стремится сохранить, запечатлеть
уходящий уклад народной жизни, в чем бы оп пи проявлялся: в
семейно-бытовых традициях, в трудолюбии селезневцев или в на-
родных праздниках. По сути дела, это та духовная стихия, кото-
рая спасает Толика от жестокосердия полусиротской жизни.
Любит автор и слово народное, порой щеголяет им — и не всег-
да кстати. Жизнь Толика в Селезневе меняет и сам стиль повест-
вования — оно становится мягче, поэтичной, словно душа маль-
чика вступает в единый круг человеческого и природного бытия.
Ему и слепой дождь видится в «образе чистенького старичка с
серебристой шелковистой бородой и с открытыми невидящими
глазами». А сам Толик мечтает быть диким селезпем — краси-
вым, свободным, ведь и ходит-то он, переваливаясь, словно
утенок.
Автор окружает героя пе распавшимся под разрушительным на-
тиском войны миром сибирской деревни, который держится на
«помочи», что оказывают друг другу селезпевцы, будь то строи-
тельство дома или помощь душевная в нелегкий час. И Толик
входит в этот мир как равноправный его житель — маленький,
но равноправный. И на его долю отмерено забот хозяйских по
силам, приволья речного и лесного, праздников с ряжением и ко-
лядованием и вечерними рассказами о чудесах.
При всей намеренной концентрации крестьянского лада в по-
вести В. Вещунову удалось дать по-настоящему живые образы.
Таков, например, Ганя Сторублевый, которому не дала судьба
речи и ума, ио в полной мере наградила добрым сердцем. Акаде-
мик Лихачев в «Заметках о русском», размышляя о лукавых
скоморохах и юродивых, о сказочном Иванушке-дурачке, пишет:
«И пе всякого дурака и чудака любит русский народ, а только
такого, который некрасивого копька-«горбупка» приголубит, го-
лубка пе обидит, деревце говорящее не сломает, а потом и свое
другим отдаст, природу сбережет и родимых родителей уважит»*
271
Для Толика Ганя и есть пример бескорыстного служения лю-
дям и природе: то он дерево освободит от воздушных змеев, то
речку очистит от железяк и тряпья, то спасет ферму от огня.
«Верно, жив покуда Ганя, вездесущий, неуемный, бескорыстный
чистильщик и хранитель земли селезневской, будешь и ты иг-
рать, переливаясь шелковой изумрудыо трав, Согра».
Просветляется утишенная селезневской жизнью душа Толика,
крепнет в пей сыповпяя тяга, преодолевая все тягостное, что не-
вольно связано с образом матери. И когда опа приезжает к сыну
в Селезнево, мчится к пей Толик из ночного, прижимая к груди
«окровавленного дикого селезня», подстреленного кем-то па озе-
ре. «Конь взмывает па большак, поднимает лунное облако пыли
и поворачивает к дому, где меня ждет мать». Так завершается
повесть, оставляя стойкое ощущение, что пе прервется селезнев-
ский род, нашедший хранителя и продолжателя в лице Толика.
«Элегической прозой» называют иногда произведения молодых,
посвященные детству и юности. Повести дальневосточников ни-
как не подведешь под это определение: при немалой еще компо-
зиционной, стилевой неустойчивости они насыщены жизнью конк-
ретной, драматичной. Молодые прозаики обращаются в прошлое
для восстановления разрушенной целостности бытия.
К «элегической» прозе по своей тональности ближе стоит по-
весть Владимира Христофорова «Мальчик из дома напротив», во-
шедшая в книгу «Пленник из стойбища Оемпак». В. Христофо-
ров обращается к детству своего героя — Димки, с любовью вы-
водя из дымки времени образы людей, окружавших его со школь-
ных лет вплоть до смерти отца. Взросление героя — это откры-
тие людей, узнавание их, борьба с детским и юношеским эгоиз-
мом ради обретения душевной близости с родными, соседями.
Мать — погибшая на фронте, оставившая несколько фронто-
вых писем и фотокарточек, отец — наивный выдумщик, мечта-
тель, всю жизнь честно проработавший бухгалтером и сочиняв-
ший рассказы о своих боевых подвигах, хотя по болезни был
освобожден от воинской обязанности, и похороненный «в гимна-
стерке, при ремне, с единственной медалью «За доблестный труд
в Великой Отечественной войне», дядя Петя, отцов брат, фронто
вик, так до конца дней и не успокоивший душу, перепаханную
войной, — все они участники Димкиной судьбы, его опора. Обыч-
ные, не блещущие какой-то неординарной судьбой люди. Как все.
Но в этом «как все» — родовая и гражданская основа.
Примечательно, что повести В. Христофорова, Г. Ненашева,
В. Вещупова в жанровом отношении определены авторами как
«повесть в рассказах». Что греха таить, складывая повесть из
рассказов, авторы дают себе немалую поблажку: можно не сле-
дить за последовательным развитием сюжета, не связывать себя
строгой композицией. Эта жанровая вольность не всегда идет на
пользу произведениям, не все рассказы художественно весомы.
Но в «мозаичности» повестей кроется и другой смысл: большин-
ство рассказов во всех повестях посвящены какому-либо спутни-
ку героя, многие так и называются: «Дядя Петя», «Бабушка Крю-
кова», «Миша Курочкин»... Прозаики словно заполняют клеточки
памяти. Они выстраивают в повестях эти портреты, как в дере-
венских избах собирали в раме семейные снимки.
Драматизм повествования, жесткость конфликтов, свойственная
произведениям о военном и послевоенном времени, смягчаются в
272
произведениях, в которых детство героя приходится па сегодняш-
ний день. В повести Виктора Пожидаева «Чистые струи» из од-
ноименной книги ощущается атмосфера поэтичности, во многом
определенная творческой манерой автора — доверительной по
интонации, психологичной и проникнутой живой иронией.
Васька, герой повести, сразу же вызывает симпатию своей от-
крытостью, стремлением хоть как-то помочь утверждению спра-
ведливости в окружающем его мире. Вот снится ему, что сидит
он на вершине Синей Сопки и поджидает Змея-Горыныча. В ру-
ках у Васьки меч-кладенец, чтобы проучить того — «больно
охоч стал до озорства: то курицу схапает, то картошку незамет-
но подкопает». И вот, когда припертый Горыныч дрогнул, проис-
ходит у них диалог:
«— Вот так! — поучительно и сердито сказал Васька. — Бу-
дешь по чужим огородам шляться! Будешь кур воровать!
— Пу ты... это... Чего оскорблять-то! — застыдился до обиды
Горыныч. — Тебе бы семь ртов навесили... С кладенцом при-
перся!»
Для В. Пожидаева, прозаика с обостренным чувством совестли-
вости, крайне важно увидеть в герое самые чистые, незамутнен-
ные стороны души, противостоящие пошлости и цинизму во всех
его проявлениях.
Мир детства в повести изначально мудр в своей простоте и че-
ловечности. Жизнь природы и жизнь людей видятся Ваське сли-
тыми в едином светлом движении. И здесь, по его убеждению,
не должно быть места злобе, жестокости. Есть в этой гармонии,
что управляет душой мальчика, какая-то высшая истина и спра-
ведливость. И веришь в силу и могущество Васькиного мира, по-
тому что он не один: «Он оглянулся только у подножия сопки.
И радостно забилось сердце. Следом шли отец, дядя Игнат, те-
тя Вера, рыжий Сергей, дядя Толя-сорока».
Примечательно, что доброта проявляется в произведениях
В. Пожидаева без унылой назидательности, органично, и автора
трудно упрекнуть в схематизме или слащавости. Сама суть соз-
даваемых им характеров словно не приемлет недоброты, или рас-
творяет, снимает ее, если ожесточение вспыхивает в герое под
воздействием обстоятельств. Так происходит в рассказе «Светлый
мой мальчик», где взрослый герой-рассказчик оказывается на ры-
балке с двепадцатилетпим Колей, которого против воли навязал
ему начальник по работе. Раздраженный тем, что долгожданное
одиночество разрушено, герой делает все, чтобы мальчик отка-
зался от рыбалки. В этом столкновении подростка и взрослого
победа остается за Колей. Автор с тонким психологизмом, с ху-
дожественной, можно сказать, деликатностью показывает, как
беззащитная открытость Коли, его упорное нежелание отвечать
педоброте тем же меняет героя, лишает еро агрессивности и от-
чуждения.
Иной вдумчивый читатель вправе сейчас спросить: позвольте,
что же это у вас — речь идет о герое дальневосточной прозы, а
тут Алтай, Сибирь, никаких тебе штормовых морей, заповедных
таежных троп, гигантских строек, где бы утверждал себя моло-
дой романтик в экстремальных ситуациях? Ведь пишет же кри-
тик С. Крившенко в статье «Обретение характера»: «Тема Даль-
него Востока в литературе — это тема героического труда совре-
менника па восточных просторах нашего социалистического. Оте-
18 «Молодая гвардия» № 7	273
чества, тема преображения родной земли, созидания мощной ин-
дустрии...» Спешу заверить, что все это в молодой дальневосточ-
ной прозе есть — и «героический труд», и «преображение родной
земли», которое сейчас становится уже острейшей экологической
проблемой. Вот только нередко за глобальными и, по сути дела,
ни о чем не говорящими характеристиками дальневосточной про-
зы пропадает ее подлинное лицо, схематизируется и бронзовеет
герой.
Огрубление, канонизирование образа молодого дальневосточни-
ка, произведенное на уровне средств массовой информации и ока-
завшее влияние па литературную критику, исказили и читатель-
ское восприятие, настроив его на волну расхожего представле-
ния о «романтическом» герое. Между тем при безусловных ро-
мантических чертах герой дальневосточной прозы не столь одно-
мерен, и судьба его — это путь духовных испытаний, сомнений,
преодолений, наконец.
Вступлению героя в самостоятельную жизнь посвящены многие
произведения библиотеки «Молодая проза Дальнего Востока».
В основном это повести: «Дениска», «Красная рыба» В. Корене-
ва, «И будем горевать...», «Дорасти до детства» Б. Мисюка, «Со-
леный берег», «Вольные люди» А. Ильина, «Отраженный свет»
Ю. Салина, «Личное оружие» О. Губанова и другие. Мы застаем
героев в чукотской тундре, в трюме гигантского плавзавода, на
восточном участке БАМа, в геологической экспедиции на Камчат-
ке, па дальней таежной гидростанции... Здесь дальневосточный
колорит ощутим вполне, но в большинстве случаев это пе дань
экзотике, а реальность, в которой действуют герои.
«Прошла неделя. Впервые в жизни работа перебрала меня все-
го по косточкам с головы до пят. Я свое тело так и чувство-
вал — состоящее из ноющих, саднящих, разламывающихся от
тупой боли суставов, мышц и жил. Я пе успевал выспаться, на-
браться к утру сил...» Это рассказывает о себе Михаил Макаров,
герой повести Олега Губанова «хМостопоезд». Исключенный из
строительного техникума за драку и стыдясь возвращаться к ма-
тери, он устраивается в мостопоезд. Тут и приходится Михаилу
держать ответ на вопрос, задаваемый самой жизнью: что ты мо-
жешь? Работа, валящая с ног, и люди — непростые, зачастую
ломанные жизнью, — вот испытание для Михаила. Уроки чело-
вековедения — основные, которые приходится постигать герою.
В рыбацком море, в геологической экспедиции или на прииске
социальные противоречия проявляются резче, драматичней, и это
требует от пего не только душевной самостоятельности, присталь-
ного внимания к окружающим, по и быстрого выбора своего
пути.
И Михаилу с его школьными представлениями о людях, ох, и
нелегко приходится в бригаде, наполовину состоящей из алко-
голиков, утративших человеческое достоинство, разглядеть Тимо-
ху Комарова, казнящего себя за бездомную и пьяную жизнь, и
оттого постоянно настороженного, «отшивающего» всех намерен-
ной грубостью. На совет Михаила бросить пить: тогда, мол, все
и образуется, он говорит: «Да это бы можно, да куда деть душу,
черепок с мыслями, ненависть? Ты пе возьмешь себе, советчик?»
С того и ходит ходуном душа Тимохи, что мысли его мучают, но
может он смириться с тем униженным существованием, в кото-
рое его ввергает его собственное отчаяние. Именно он оказыва^-
274
ется рядом с Михаилом, когда тот открыто бунтует против брига-
дира Льва Сенокосова — рвача, приписчика, окружившего себя
прихлебателями. Сенокосов всячески поощряет пьянство в брига-
де — оно ему па руку: пьяного и обмануть проще, и сломать.
«Страх — это первейший ум в человеке», — внушал он Михаилу,
когда принимал па работу.
И окончательно Михаилу становится ясна суть неглупого, внеш-
не щедрого и свойского Сенокосова, когда тот, не задумываясь,
пускает па бетонирование кладбищенский песок. Противодей-
ствие этому цинизму беспамятства потребовало от Михаила боль-
шого душевного напряжения, просто риска.
Но и чувство рабочей спайки, добытое самим, — глубже, об-
щая песня — искренней. «Без песни мы — просто работяги, во-
лею разных судеб заброшенные в морозную глушь. С песней
мы — бригада, люди общей дороги, одной цели сейчас, одной за-
боты».
О. Губанову пе удалось избежать в повести прямолинейности,
заданности конфликта и его разрешения. Живая действитель-
ность, которой вполне владеет автор, видимо, сам прошедший тот
путь, который повторяет его герой, неуютно чувствует себя в от-
живших повествовательных формах.
И вот тут-то приходится говорить о действительной провинци-
альности художественного мышления молодых прозаиков. Через
доброе пятнадцатилетие попытались опи применить рецепты по-
чти бесследно прошумевшей «молодежной» прозы шестидесятых
годов с ее юными «открывателями» и «покорителями», хлынув-
шими на край света в поисках всего нового: новых земель, идей,
ощущений. Литературный набег напористых резонеров на Си-
бирь и Дальний Восток, надо сказать, кончился ничем: пе хвати-
ло душевных сил, прочности принципов, память оказалась корот-
ка. А нередко авторам «молодежной» прозы просто пе хватало
знания той жизни, на преобразование которой они отправляли
своих героев.
Молодые дальневосточные прозаики в конце семидесятых —
начале восьмидесятых годов оказались в трудной ситуации: ге-
рой, с которым они пришли в литературу, опыт пережитого были
у них иезаемными, но на внешний взгляд сильно напоминали
антураж «молодежной» прозы. И многие из них оказались в пле-
ну отживших литературных конструкций, в расчерченном про-
странстве которых хорошо уживался герой не столько внутренне
богатый, сколько претенциозный, бездуховный, ощущавший себя
не звеном в цепи поколений, а некой обособленной личностью.
В первую очередь литературная инерция сказалась на сюжето-
строении, на конфликтной расстановке героев, когда юному «ро-
мантику» противостоят замшелые мещане, отжившие ортодоксы,
и он «крушит» их направо и налево, не щадя в своем нигилизме,
как говорится, ни матери, ни отца.
И если, например, у О. Губанова еще сохраняется равновесие
между достоверным материалом и бутафорией «молодежной про-
зы», то некоторых авторов эта робкая оглядка на нахрапистого
герря шестидесятых привела, скажем прямо, к неудаче.
Молодожены Сергей и Аня, герои повести А. Ильина «Вольные
люди» из книги «Соленый берег», после окончания техникума
уезжают па дальнюю таежную гидроточку — испытать себя и
Свои чувства в ситуации неординарной, посреди нетронутой при-
18*
275
роды. По надуманный конфликт повести lie спасает ёе: загодя
становится ясно, что героев ждет семейное крушение — Аня не
выдержит «вольной» жизни, соблазненная городскими благами, а
Сергей останется верен мечте. И хотя симпатии автора явно на
стороне героя, сочувствия он не вызывает: немногого стоит его
романтическая натура, если он при первой же возможности пу-
скает по ветру свою неокрепшую семью. Но главное даже не это:
вроде бы и сюжет не так уж плох, но узость художественного
мышления, инертность в поисках социально-нравственных путей
для героев, накладывает на повесть печать литературного про-
винциализма.
Но, пожалуй, самый яркий дальневосточный вариант «моло-
дежной» прозы представляет повесть Б. Агеева «Текущая вода»,
в свое время опубликованная в журнале «Юность». Все в пей вы-
держано в «лучших» традициях шестидесятых годов — «под Хе-
мингуэя».
Валентин Фалеев работает на маяке: он ушел туда от суетной
жизни, чтобы сосредоточиться на постижении смысла бытия.
Но одиночества на маяке ему мало, и отпуск он проводит на ост-
рове, наедине со скупой северной природой и радиоприемником,
по которому он слушает исключительно джаз: оркестр под управ-
лением Рэя Коннифа или концерты, построенные «целиком из
вещей Гила Эванса...». И вот, уже под самый конец отпуска, на
острове в составе геологической партии появляется Зоя, возлюб-
ленная героя, с которой он как-то не совсем хорошо расстался
год назад. Чувства Валентина и Зои с обеих сторон подаются
автором как бы сдержанно, но «красиво»:
«Тонкий папирус с синими очами.
Она порывисто подняла голову, открыла глаза... На ресницах
мерцала влага, она дышала с трудом. Она смотрела на меня, по
ее лицу катились слезы... Было нестерпимо выдерживать взгляд
этих остановившихся зрачков.
— Что ты сделал со мною, любимый! — сказала она тоскливо».
Дело еще в том, что с Зоей некто Жора, сейчас рабочий пар-
тии, по с темным прошлым, забравший над нею странную власть
вплоть до рукоприкладства. Что-то вроде современного Рогожина,
но с замашками бича. Поначалу соперники ведут сдержанно-иро-
ничные диалоги, как бы с подтекстами, и даже вместе пьют не-
разбавленный спирт, заедая его хлебом с крупной солью. То, что
и Валя, и Жора стопроцентные супермены, ясно как день. Тем за-
хватывающей выглядит их финальная схватка, когда выясняется,
что Жора просто бандит, не только терроризирующий своей
страстной любовью Зою, но и втянувший в свои махинации с
мехами коряка Маркела Атувье, которого Валентин по-человече-
ски очень любит. Драка, которой позавидовал бы Любой амери-
канский вестерн, происходит на берегу моря, в заброшенном са-
рае. Обрушив на Жору сарай, Валя ломает ему руку, тот в ответ
бьет героя по голове здоровой рукой и т. д. Безжалостно мордуя
друг друга, они успевают вести диалог:
«— Не дешеви, Валя, — сказал он сквозь зубы. — Нечестно...
— Один — один, Жора, — сказал я. —’ Ведь ”у. меня череп с
трещиной...
~ Я этого пе знал».
Наконец Жора делает финальный блестящий ход: «Этб называ-
ется1 клинч, — сказал Жора и ударил меня головой в лицо». Зоя,
276
подоспевшая с милицией, застает своих мужнин лежащими без
сознания: дело удачно завершил Маркел Атувье, свидетель этой
зубодробительной драки: опустив на Жорину голову приклад ка-
рабина.
Тут надо сказать, что Борис Агеев — прозаик одаренный. И ро-
ман «Третий», вышедший в «Советском писателе», доказывает
это. Автор, видимо, па шел свою манеру, где сатира, направлен-
ная па защиту подлинной романтики мужского труда, мужества,
переплетается с элементами гротеска, фантастики. В повести же
автора, что называется, «понесло» — велик соблазн написать эда-
кий молодежный боевичок, приправленный дальневосточной экзо-
тикой и джазом. Но увы, всякое эпигонство зачастую ведет к па-
родии, что, по сути дела, и получилось.
Есть в библиотеке и произведения, в которых сделана попыт-
ка показать героев сугубо современных, в духе НТР, например,
ученых. Интересной уже хотя бы по материалу представляется
поначалу повесть А. Лебедева «Рыцари моря», посвященная мо-
лодым ученым, занимающимся проблемой мариокультуры.
По убеждению автора, это люди прогресса, носители передовой
мысли. Тут-то им бы и развернуться. И герои разворачиваются
в полном «джентльменском наборе»: они бесконечно что-то от-
стаивают, выбивают оборудование, попутно кладут камины (на
все руки мастера!), переживают любовь па фоне солнечной бух-
ты, ходят за сто километров, щуплые, согнутые под огромными
рюкзаками, чтобы разобраться с морскими ежами, которые
«опять дохнут в аквариумах». И вся творческая жизнь ученых
под пером автора протекает без сколько-нибудь живых движений
души, без напряженных раздумий, словно это не ежи, а герои
погружены в некий аквариум, внешне нарядный и оживленный,
а внутренне — бесцветный, статичный.
Еще более размытых в своей духовной сути персонажей встре-
чаем мы в повестях и рассказах 10. Ефименко, составивших кни-
гу «Маленькая повесть о двоих». Соответственно повышается в
пей и авторский интерес к жизни «красивой», к переживаниям
утонченным и возвышенным. В рассказе «У моря» действуют
двое: он, без имени, и Мари — француженка. «Приехала на вре-
мя и осталась здесь навсегда», — мимоходом замечает автор. Они
живут у моря, молодые, влюбленные, и занимаются научной ра-
ботой — проводят испытания катера. Па этом сведения о дея-
тельности героев исчерпываются. Поймав «SOS» терпящего бед-
ствие судна, на своем катере они бросаются па помощь. Автор с
умилением наблюдает, насколько изысканно думают и действуют
герои. Он — интеллектуально ироничен и словно не замечает
всего риска предприятия: «Скажи, крупнорогатый скот не берем.
Пусть забивают сразу, чтобы добро пе пропало. Да! И пусть жа-
рят котлеты. А то тебя съем по пути», — бросает он по пути к
судну, находящемуся на краю гибели. А Мари и в этот момент
остается француженкой: ее страшно беспокоит мысль, как бы не
поседеть от переживаний на глазах у снятых с судна пасса-
жиров.
Любовные переживания героев в этот критический момент до-
стигают пика: «Я могу спасти этих людей и одпа, по не выживу
без тебя. Меня считают красивой, но это пе мое — твое богат-
ство. Потому что я знаю — чем ты богаче, тем лучше всем,
кто прикасается к тебе и к кому прикасаешься ты. Я твой род-
277
ник, ты река всех». И все эти унылые и двусмысленные пасса-
жи подаются па фоне бумажного шторма с гигантскими волна-
ми, рисунок которых «ни разу не совпал», как замечает по-
французски наблюдательная Мари.
Да, герои 10. Ефименко являют собой, пожалуй, высший взлет
«псевдоромантики» в молодой дальневосточной прозе. Работягам
О. Губанова, рыбакам Б. Мисюка, геологам из повести Ю. Ману-
хина «Сезоны» далеко до такого неземного воспарения над ре-
альностью будничной жизни. «Пафос утверждения любви как вы-
сочайшей ценности, как созидательного нравственного начала по-
пастоящему гуманистичен», — столь же возвышенно пишет по
поводу двоих из рассказа Ю. Ефименко С. Крившенко в упоми-
навшейся статье. Думается, что утверждение «высочайших нрав-
ственных ценностей» в отечественной литературе, в том числе и
в ее лучших современных образцах, всегда было основано на
внимании автора и героя к насущным проблемам парода, на со-
циальном и духовном родстве с ним, а пе па самолюбовании.
Иначе как в случае с рассказом «У моря», когда ситуация жизни
и смерти людей используется для живописания претенциозных
любовных восторгов, речь может идти только об утрате автором
чувства эстетического стыда.
В повести «Необыкновенно долгий ледоход» этот же автор во-
влекает читателя в измельченную, вязкую жизнь молодой жен-
щины Вали, которая и сама находится в каком-то полусонном
состоянии. Даже самоубийство ближайшей подруги пе может
встряхнуть героиню. Ее отвлекает только повышение по долж-
ности и знакомство с Умником — так зовут в повести обходи-
тельного мужчину, который покоряет Валю. «Дальнему Востоку
так нужен сегодня общедальневосточный патриотизм! Жить даль-
невосточными интересами прежде всего!..» — горячо убеждает
Умник потрясенную Валю. И ведь хотелось бы верить ему, даже
несмотря па ходульность этого персонажа. Какое сердце дальне-
восточника не откликнется па призыв мыслить «общедальпевос-
точиыми категориями»?! Да только уезжает вскоре Умник в Ле-
нинград, к жене, и вообще... работу поинтересней предложили,
где задачи уже — «союзные».
К чести дальневосточной прозы нужно сказать, что умники, за-
водящие на востоке страны анемичных любовниц, явление для
нее редкое. Это бледная тень «амбивалентного» героя в провин-
циальном исполнении, поскольку напряжение дальневосточной
жизни, не в литературе, а в действительности, все-таки сдержи-
вает рассредоточение подобных героев в прозе молодых писа-
телей.
Но есть пример и обратного свойства: в противовес расслаб-
ленным героям Ю. Ефименко автор книги «Откровенные тетра-
ди» А. Тоболяк награждает своих персонажей яростной агрессив-
ностью в отстаивании «новых» взглядов на жизнь.
В повести «История одной любви» активно действуют два
юных героя — Сергей и Катя, поженившиеся сразу после шко-
лы. Точнее, активен один Сергей, поскольку Катя полностью по-
давлена супругом. Оказавшись на Севере, в редакции радио, этот
модернизированный тип псевдомолодежной прозы развивает бур-
ную деятельность. Поддержкой он обеспечен: автор видит в нем
талант, отмечает бескомпромиссность его позиции, а Катя про-
сто обожает: «Сережа... незаурядная личность. Ему все позволе-
278
но». А раз «все позволено», то герой, поигрывая спортивной му-
скулатурой, начинает подчистую уничтожать вокруг себя «ме-
щан» и «бездарей». Старому журналисту Суворову, бывшему
фронтовику, позволившему себе возмутиться наглой развязно-
стью юноши, Сергей заявляет, что таким «надо специальным ука-
зом запретить детей рожать». Но автору, видимо, кажется, что
этого маловато для полного уничтожения старого человека, и
тогда Сергей, напившись, обещает Суворову «скулу переставить
на место задницы».
Не сразу и припомнишь в современной прозе подобных «прав-
долюбцев». Впечатление такое, словно все нравственные основы
вывернуты наизнанку, и теперь за подвиг считается «перестав-
лять скулы» фронтовикам. Единомышленник Сергея появляется
и в другой повести А. Тоболяка «Откровенные тетради» — это
Андрей Киташов, раскованный молодой человек, романтик и
спортсмен, уходящий ночами в горы, чтобы созерцать звездное
небо. Отцу героини, забеременевшей после случайного знакомства
и по этой причине возненавидевшей своих родителей, он радо-
стно обещает сломать руку. «Мой чудесный спаситель», — ласко-
во называет его Лепа. А что же сама она, оставившая дом и при-
гретая обеспеченной семьей Маневичей на шикарной даче, отку-
да гораздо удобнее презирать родителей? При виде искалеченно-
го отца, попавшего в автомобильную аварию, «одно словечко дол-
било голову: «Достукался, достукался...»
В приязни автора к героям нет никакого сомнения. А. Тоболяк
преподносит их читателю почти как идеал современного молодо-
го героя, старательно наводя на образы юных максималистов ма-
кияж «правдоискательства», хотя справедливей назвать это эго-
измом, доходящим до прямого террора пе только по отношению к
окружающим, но и к собственным родителям. Им «все дозволе-
но» — убеждает пас автор, пытаясь всячески очернить Суворова,
журналиста слабого, неталантливого (как будто неталантливость
уже повод для измывательства!), пьющего отца Лены, забитую,
униженную мать. И ведь не сделана попытка присмотреться вни-
мательней к тому же Суворову; что за жизнь прожита этим че-
ловеком, отчего пьет отец Лены, почему так несчастна ее мать?
Полное равнодушие героев к людям, чужой душе, к судьбе род-
ных и близких. Что же движет мучителями душ родительских,
откуда, когда начался крестовый поход против уз уродства, про-
тив сострадания и взаимопомощи, крепивших семью, государ-
ство в самые тяжелые годы испытаний? А это современная жизнь,
как бы констатирует А. Тоболяк, это новый герой с новой мо-
ралью и нравственностью. «Се ля ви», как сказала бы францу-
женка Мари. Беспамятство, забвение простейшего чувства чело-
вечности, упоение собственным эгоизмом, возведенным в закон,
объединяют героев А. Тоболяка.
И после такого знакомства хочется окинуть взглядом всю биб-
лиотеку, чтобы убедиться в неистребимости нравственного чув-
ства в героях А. Плетнева, В. Христофорова, Г. Ненашева, В. По-
жидаева... Из военного и послевоенного детства, с рыбацких па-
луб и железнодорожных разъездов приходят в литературу моло-
дые дальневосточники, храня заповедь народной памяти и закон
совести. И в этом надежда, что не собьется герой с пути, соб-
ственной судьбой утверждающий в жизпи честность, трудолюбие,
доброту.
279
Сергей ВОРОНИН
СЛУЖЕНИЕ
ЛИТЕРАТУРЕ
Н 60-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
В. С. ПИНУЛЯ
Помню, собрались мы, молодые писате-
ли, па очередное занятие нашего литера-
турного объединения при Ленинградском
отделении издательства «Молодая гвар-
дия» и только было начали обсуждать
чью-то рукопись, как открылась дверь и
вошел главный редактор издательства
Андрей Хршаповский со светловолосым
пареньком и попросил разрешения дать
этому пареньку прочитать отрывок из сво-
ей рукописи.
Мы, члены бюро, в недоумении пере-
глянулись. У нас был заведен порядок:
прежде чем вынести па разбор произве-
дение того или иного молодого, его руко-
пись должен был апробировать кто-либо
из членов бюро. А тут безо всего этого,
сразу! Вызывало недоумение еще и то,
что автор-то был очень молод, лет два-
дцати на вид... Но коли его привел сам
главный редактор, человек серьезный и
требовательный в литературных делах, то
что ж ладно, послушаем...
Паренек сел за стол, положил па него
довольно объемистую рукопись. Мы тя-
жело вздохнули — нс верили тем, кто
начинал путь в литературу вот с таких
280
«кирпичей». На рассказе, iia малой форме надо учиться писатель-
скому мастерству, так думали мы...
И уже с первых прочтенных страниц стало ясно — зря мы опа-
сались. Перед нами зримо вставали картины сурового Баренцева
моря с его седыми, взлохмаченными волнами, и боевые корабли
на нем, и ожесточенные бои наших советских матросов с немец-
кими захватчиками... До сих пор в памяти сцена захоронения на
эсминце. Сброшенный в воду в парусиновом мешке погружается
погибший матрос, идя ко дну, вначале быстро, затем все медлен-
ное, и вот уже на какой-то глубине погружение замедляется, ос-
танавливается. И так он будет стоять, не дойдя до дна, до
земли...
Сколько времени продолжалось чтение? Час? Два? Мы были
потрясены!
Паренька звали Валентин Пикуль. Читал он отрывок из ро-
мана «Океанский патруль».
* * *
Валентин Саввич Пикуль родился 13 июля 1928 года в Ленин-
граде. Его отец, Савва Михайлович Пикуль, родом из украинского
села Кагарлык (бывшее имение графов Враиицких), известного
потомками буйной гайдаматчины и побратимами-сечевиками Ива-
на Гонты и Максима Железняка. Поэтому неудивительно, что
отец передал сыну славное духовное наследство: независимость,
мужество, свободолюбие и упорство в достижении задуманного.
Было и еще что унаследовать Валентину Пикулю от отца — лю-
бовь к морю. Савва Михайлович начал военную жизнь матросом
на эсминце Балтики и закончил ее комиссаром батальона морской
пехоты в боях за Сталинград.
Мать Валентина Пикуля — псковская крестьянка Мария Кон-
стантиновна Каренина.
Ему было тринадцать лет, когда началась Великая Отечествен-
ная. Самое первое, самое страшное испытание — ленинградская
блокада. Артобстрелы. Бомбежки. Голод. И он, мальчуган, сбрасы-
вающий с крыши «зажигалки». В конце ноября в его дом угодили
две бомбы. Одна разворотила соседнюю квартиру, вторая, взор-
вавшись на панели, вырвала нижний этаж, и квартира Пикулей,
чудом удержавшись на балках, как бы повисла в воздухе. Вален-
тин переселился на жительство к бабушке Василисе Мииаевне
Карениной. Память о ней «я сберегу на всю жизнь, ибо именно
от нее я перенял вкус к удивительным оборотам русского речево-
го языка. Когда пишу, что на вокзале ударил гонг, «вещая отбы-
тие, суля разлучение», то эта фраза — результат наследия просто-
народной речи моей бабушки, псковской крестьянки», — писал
Валентин Пикуль в предисловии к книге «Пером и шпагой», вы-
шедшей в 1972 году в Лениздате.
Нетрудно заметить, читая книги Пикуля, где речь идет о Рос-
сии, как щедро они насыщены народным русским языком. Кстати,
читая роман «Баязет», обратите внимание на то, как говорят сол-
даты и сотник Ватнин.
У бабушки Валентин прожил всю холодную и голодную зиму.
Веспой 1942 года, как только вскрылась Ладога, он был эвакуиро-
ван в Архангельск. Там, ла севере, был его отец, батальонный
281
комиссар Беломорской флотилии. В день своего четырнадцатиле-
тия, еще не оправившись от дистрофии и цинги, Валентин по-
дался к отцу, добрался до Соловков. Теперь уже до отца было не-
далеко, по он не знал, что незадолго до этого отец записался
добровольцем в морскую пехоту и уехал на фронт. И погиб
спустя год...
Не было отца, по было море. И Валентин в звании юнги освоил
специальность рулевого-сигнальщика и в пятнадцать лет в сос-
таве экипажа Краснознаменного эскадренного миноносца «Гроз-
ный» начал войну па Северном флоте.
«До сих пор впжу, как в разгневанном океане, кувыркаясь в
мыльпой пене штормов, точно и решительно, идут строем пеленга
корабли нашего славного дивизиона: «Гремящий», «Грозный» и
«Громкий»...» (Из того же предисловия.)
«А хорошо было! Качало тогда зверски, в кубриках гуляла
мутная ледяная вода, потрескивали борта, над волнами плыл мо-
розный туман; ежечасно громыхали взрывы глубинных бомб; веч-
но мокрый, усталый от качки и хронического недосыпа, я по
двенадцати часов в сутки нес боевую вахту наравне со взрослы-
ми... Теперь, оглядываясь назад, я понимаю — да, это были са-
мые красивые дни моей жизни!»
Такое боевое крещение не осталось бесследным в творчестве
Валентина Пикуля. Первый роман «Океанский патруль» и еще
шесть книг, связанных с морем, — это дает ему неоспоримое пра-
во занять свое место в русской маринистике.
Ему было шестнадцать лет, когда он стал командиром боевого
поста: боевой помер — БП-2, БЧ-1.
Рваться в наиболее трудное — это уже в характере Пикуля, и
он переходит из рулевых в штурманские электрики. И уже не
восемь часов боевой вахты, а двенадцать.
«Я сильно укачивался, но, когда раздавался звонок, зовущий к
к смене вахт, я — хоть па карачках! — шел в свой кироиост и
делал свое дело. Паш эсминец занимался сопровождением союз-
ных караванов с поставками по ленд-лизу, атаками немецких
подводных лодок, поисками пропавших судов...
Как и большинство писателей, пришедших в литературу из
сырых фронтовых траншей и со скользких палуб кораблей, я знал,
что надо писать, по не всегда понимал, как надо писать».
...По всей вероятности, в это время и появился в нашем литера-
турном объединении Валентин Пикуль и прочитал нам отрывок
из своего романа «Океанский патруль».
Вскоре мне, как члену редакционного совета издательства, дали
на рецензирование этот роман. Я прочитал его. Помнится, в нем
не очень понравился элемент приключенческого жанра, что мне
казалось тогда недопустимым в книгах о такой жестокой войне.
Тем более не прошло и десяти лет после ее окончания. По было
в этом романе — и это главное! — невыдуманная правда о боях,
о мужестве, самоотверженности, преданности Родине боевых дру-
зей-североморцев.
Роман увидел свет. Он стал началом творчества Валентина Пи-
куля. Мало того, в нем уже были заложены основы исторической
романистики В. Пикуля.
Надо, конечно, обладать большим талаптом, чтобы выйти на
вершину литературы. Следует сказать, что Валентин Пикуль нfl-
282
когда не ставил перед собой такой задачи, ие стремился во что
бы то ни стало к завоеванию известности. Ои работал. Работал не-
постижимо много. Без выходных, без отпусков, как и в войну, от-
стаивая уже литературную вахту по двенадцать, а то и больше ча-
сов в сутки. Единственно, что было ему необходимо, — это материа-
лы по истории многих государств, документы о жизни их выда-
ющихся деятелей. Не сразу, но он стал обладателем уникальной
библиотеки. По неуточненпым данным, в ней около 11 000 томов:
воспоминания современников всевозможных исторических собы-
тий, мемуары, документы, письма очевидцев. Поразительно, но в
этой библиотеке нет ин одной книги, которую бы не прочел Вален-
тин Пикуль, а многие и не один раз. Им разработана определен-
ная система работы над каждым произведением. Пользуясь исто-
рическим материалом, он стремится по дням воссоздать жизнь
нужного ему героя. Так же скрупулезно хронологически выст-
раивает последовательность важнейших событий. Это помогает
ему вживаться в эпоху, изучать характеры персонажей, способ-
ствует глубокому осмыслению каждого исторического факта,
поступка, действия.
Чтобы завершить сюжет о библиотеке Пн куля, нельзя нс ска-
зать о его уникальной памяти. Вот что рассказал редактор
одного ленинградского издательства. Пришлось ему приехать в
Ригу к Валентину Саввичу (писатель живет там уже много лет)
для некоторых уточнений в рукописи его книги. «Я говорю о
дате или факте, вызывающем сомнение. Валентин Саввич тут же
из сотен книг достает с полки нужную, тут же открывает нужную
страницу, и в подтверждение своей правоты показывает нужную
дату или нужный факт. И ни разу не было, чтобы достал пе ту
книгу или ие смог бы отыскать страпицу».
В этой связи стоит сказать о так называемых «неточностях»
в романах Валентина Пикуля. Именно в них его обвиняют иные
исследователи исторической прозы. (Удивительно только обвиняют,
словно хотят схватить с поличным за руку, вплоть до уничтоже-
ния, вместо того, чтобы сказать: «Здравствуйте!» такому выдаю-
щемуся писателю.) Так вот на этот счет имеется авторитетное
свидетельство крупного историка профессора Н. Н. Молчанова.
Он писал в статье, опубликованной в газете «Советская Россия»,
что «ошибок и неточностей в книге В. Пикуля не больше, а го-
раздо меньше, нежели в иных монографиях». Но ведь и то надо
сказать, что исторический роман — это не ученый трактат, где
факты должны быть точны и неопровержимы. Писатель может
позволить себе и отступление от исторической канвы. Да и где
он. идеальный безгрешный научный трактат, особенно в нашей
советской историографии?
Об этом же говорит и профессор С. Б. Окунь, в свое время
возглавлявший кафедру истории СССР Ленинградского универси-
тета: «Автор имеет право думать иначе, нежели историк профес-
сионал. Роман — не учебник по истории. Физик или геолог имеют
свое мнение о гибели Помпеи, которое вряд ли совпадает с тем,
что мы видим на картине Карла Брюллова».
Валентину Пикулю не удалось получить высшего образования,
он — самоучка. По этому поводу Пикуль говорит:
«Обычно человек, получивший аттестат зрелости или диплом,
считает дело законченным и перестает учиться. Я же самоучка,
а все самоучки учатся всю жизнь, не переставая*
283
Быть самоучкой полезнее в наше время, ибо самоучка сам, без
принуждения избирает себе темы для изучения...
В этом великое преимущество самообразования!
Об этом говорил еще Лютер, об этом писал и Д. И. Писарев.
Паче того, история — это не такая паука, для изучения которой
требуются лекции профессуры. Сиди сам и сам читай: будешь
знать больше профессора». Это из письма автора ко мне.
Тот, кто внимательно следит за творчеством Пикуля, не может
не подивиться высокой образованности писателя. В дополнение к
этому следует сказать и о том большом влиянии, какое оказывает
на него русская классическая живопись.
«Не могу представить себе, как бы я писал свои исторические
романы, не пережив множества восторгов над полотнами прош-
лого — от Антропова до Репина, от Рокотова до Борисова-Мусато-
ва, от Левицкого до Сомова, от Тропииина до Кустодиева. Пи-
шущему об истории просто немыслимо пройти мимо картин ста-
рой русской жизни... Музеи научили многое понимать...» (Из
автобиографического рассказа «Ночной полет».)
Вот что стоит за словом «самоучка»!
После двухтомного романа «Океанский патруль» Валентин! Пи-
куль в течение нескольких лет находится в поиске самого себя.
Пишет стихи, рассказы... Занимается изучением истории Севера,
отсюда простирается его интерес к истории всей России. И начи-
нается работа над романом «Баязет».
«Мой первый исторический роман, и этим он мне дорог. Начал
писать его — как отклик па «открытие» героев Брестской крепости
(ситуация героизма русского человека-солдата совпадает). Ро-
ман прошел совершенно не замеченным критикой, но именно в
в нем я нашел сам себя...
С этой дороги уже не сворачиваю!» — писал В. Пикуль.
Роман «Баязет» написан в 1961 году. В нем рассказывается о
русско-турецкой войне 1877—1878 годов. О героической обороне
крепости Баязет русскими воинами, протянувшими руку помощи
дружественному армянскому пароду.
Если сопоставить романы «Океанский патруль» и «Баязет»,
можно найти то, что объединяет их, — это живость изложения,
характерная выпуклость действующих лиц, исторический фон.
Но вместе с тем в романе «Баязет» уже отчетливо видно то, что
в дальнейшем разовьется и станет главным в творческой лабора-
тории писателя, — глубокое изучение материала, стремление про-
никнуть в потаенные углы истории нашего Отечества, чтобы мы
узнали и героическую и трагическую судьбу нашего народа. Что-
бы узнали истоки своей родословной, чтобы не были Иванами, не
помнящими родства.
В этом высокая значимость творчества Валентина Пикуля.
Долгое время по разным причинам утаивали от пас историю
России. А если и доходили отдельные факты, то в большинстве
своем в искаженном, а то и в унижающем выдающихся деятелей
России виде. До сих пор история нашего Отечества преподается
в школах крайне скупо, в институтах и университетах, если это
не исторический факультет, история СССР не преподается вообще.
К этому следует добавить еще и то, что РСФСР — единственная
республика нашей многонациональной страны, которая пе имеет
до сих пор своей писаной (и изданной) истории.
284
Бесспорно, Валентин Пикуль понимает острую необходимость
восполнения такого нравственного провала в деле патриотическо-
го воспитания русского парода и этому посвящает все свое вре-
мя, всю свою жизнь.
«Подлинный патриотизм зиждется па глубоком понимании прош-
лого, ибо в прошлом мы черпаем опыт, необходимый для созида-
ния будущего. Патриотизм — в соблюдении и развитии лучших
традиций народа. Патриот, знающий много, видящий далеко,
не позволит подрывать нравственные устои общества, осквернять
отечественные святыни, взрывать храмы или возводить танцпло-
щадки в местах, где упокоились предки.
Воспитание патриотизма должно начинаться с истории. Уще-
мить национальную гордость народа — значит лишить его веры в
будущее... Захватчики всех времен понимали значение историчес-
кой памяти оккупированного народа... Писатель, обязан искать
пробелы в народной памяти, чтобы удалить тромбы, восстановить
течение соков жизни», — так писал Валентин Пикуль в статье
«Люблю сильную личность», опубликованной в «Правде» 17 мая
1987 года.
Можно с уверенностью сказать: сейчас нет такого писателя, ко-
торый бы с такой силой в своих книгах учил народ уважению
к прошлому, благодарной памяти к деяниям наших предков, вы-
сокому чувству любви к Родине. Это широкий читатель понимает,
отсюда и всенародная известность Валентина Пикуля, наперекор
критическому замалчиванию, а то и шельмованию замечательного
писателя.
Я видел в Доме книги па Невском длинную очередь.
В ней было человек полтораста. Она извивалась змеей по всему
книжному отделу второго этажа. Я спросил, за чем очередь.
«За Валентином Пикулем», — ответили мне. Это ли не высшее
признание народом творчества писателя!
Нельзя не отметить еще одну из важных сторон творчества Ва-
лентина Пикуля — это удивительное, блестящее умение связывать
прошлое с настоящим, протягивать связующую нить через века,
благодаря чему читатель перестает быть сторонним наблюдателем,
становится уже как бы участником самой Истории. В этом —
ассоциативность прозы писателя, ее современность и злободнев-
ность.
Итак, следующим был роман «Баязет».
«Близость границы, загороженной редкими кордонами, мсти-
тельные кровавые нравы, подогретые проповедями имамов о том,
что война с гяурами нужна аллаху, междоусобная резня, при ко-
торой вспарываются животы грудным младенцам, и наконец,
поставленный ребром динар контрабандиста — все это отпечата-
лось на облике города» — таков восточный городок Баязет.
В Баязет без единой капли пролитой крови вошли русские
войска. Им была поставлена задача задержать турецкие полчи-
ща, чтобы облегчить положение генералов Гурко и Скобелева,
сражающихся с турками па Балканах. Одновременно в задачу
входило: на восточной границе защита армян от уничтожения
и на Балканах защита болгар от такого же жесточайшего унич-
тожения турками. Предполагалось, что баязетский гарнизон в нуж-
ный момент подкрепит войска генерала Тер-Гукасова. Но они не
придут, и отряду полковника Хвощинского придется всю нерав-
ную борьбу взять на себя...»
285
Валентин Пикуль написал более двадцати романов. Но есть
смысл поговорить и об исторических миниатюрах Валентина Пи-
куля. Здесь надо только представить читателю, что стоит за каж-
дой из них. А стоит прежде всего опять же нелегкий исследова-
тельский труд. Сама по себе и невелика миниатюра, но, чтобы ее
создать, надо понять и почувствовать то время, ту эпоху, тех
людей, парод, наконец, чтобы все воплотилось в единое, гармо-
ничное, неразрывное целое, надо овладеть правдой исторического
факта, который можно предложить читателю в назидание или в
науку.
«Обращение к истории открывает еще одну сторону жизни.
Будущее не может иметь опыта, и здесь мы не имеем примеров
для подражания. Зато прошлое — богато опытом, и учиться мы
можем на примерах прошлого», — говорит писатель.
В книгу «Кровь, слезы и лавры» вошло около сорока историче-
ских миниатюр. Время действия первой — «Дорогой Ричарда Ченс-
лера» — середина XVI века, царствование Ивана Грозного. Время
действия последней миниатюры — «Не говори с тоской: их нет...» —
семидесятые годы нашего столетия. Выходит, автор как бы охва-
тил в одной книге четыре с лишним века русской истории. Слу-
чай, если не беспрецедентный, то весьма редкий.
Не так давно во французской печати сообщалось, что Валентин
Пикуль, как считают многие на Западе, является одним из лучших
рассказчиков современности. Здесь, конечно, имеется в виду по
то, что он пишет рассказы, а то, как блестяще рассказывает, по-
вествует в своих книгах о далеком и недавнем прошлом.
Наш многомиллионный читатель — неизменный поклонник его
творчества.
•
286
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 1988 ГОДА
И В 1989 ГОДУ ЖУРНАЛ ЦК ВЛКСМ
«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» ПРЕДПОЛАГАЕТ
ОПУБЛИКОВАТЬ СЛЕДУЮЩИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Александр ГЕРАСИМЕНКО. «Фрахт». Роман о совет-
ских моряках, об их участии в расширении международ-
ной торговли.
Дмитрий ЕВДОКИМОВ. «Комсомольская свадьба». Ро-
ман о комсомольско-молодежном совхозе.
Николай ЗАДОРНОВ. «Владычица морей». Роман о
борьбе русской дипломатии против колониального господ-
ства в Китае.
Александр БАЙГУШЕВ. «Хазары». Роман о гибели ха-
зарского государства.
Михаил АЛЕКСЕЕВ. «Мой Сталинград». Роман, по-
священный Сталинградской битве — ключевому сражению
Великой Отечественной войны.
Иван СТАДНЮК. «Москва, 41-й». Вторая книга рома-
на о героической обороне Москвы.
Николай ВИРТА. «Долгая, черная, страшная ночь».
Роман о зарождении и крахе фашистского вермахта, на-
писанный двадцать лет назад и нигде не публиковав-
шийся.
Александр КАЗАНЦЕВ. «Коэффициент любви, или
Тайна нуля». Научно-фантастический роман о приключе-
ниях будущих землян в космосе.
Слоун УИЛСОН. «Место летнего отдыха». Роман аме-
риканского писателя, посвященный проблемам молодежи.
В журнале будут напечатаны поэма Алексея МАРКОВА
«Заколоченный дом» — о трагедии голодного детства в
1933 году, сатирическая поэма Виктора ОСТРИЖНОГО
«Дом» — о проблемах перестройки, стихи Виктора БОКО-
ВА, Евгения ВИНОКУРОВА, Николая ДОРИЗО, Васи-
лия КАЗАНЦЕВА, Игоря ШКЛЯРЕВСКОГО, Амира
МАХМУДОВА, Феликса ЧУЕВА, Джафара ЧУЯКО, а
также произведения молодых. В «Поэтическом глобусе»
287
читатель познакомится с поэтами США, Болгарии, Авст-
ралии, Монголии, Бельгии.
Отдел очерка и публицистики предложит читателям
полемические заметки М. АНТОНОВА «Настало время
подвига» — о новом мышлении на путях социально-эконо-
мического развития страны, документальную повесть В. ТЕ-
ТЕРИНА «Горькая чаша Ивана Пыжова» — о народном
быте и преодолении пьянства, публицистическое выступ-
ление 10. МАКАРЦЕВА «День Мещеры. На школьном за-
нятии по экологии в 2001 году», очерки о перестройке.
В отделе критики и искусства будут печататься статьи
по проблемам творчества молодых прозаиков, поэтов, ху-
дожников, кинематографистов, будет продолжена «Дискус-
сионная трибуна», в которой выступят как профессио-
нальные литераторы, так и молодые читатели журнала.
Подписка на журнал «Молодая гвардия» производится
без ограничений в пунктах «Союзпечати», у общест-
венных распространителей, на почтамтах и в отделениях
связи. Подписная цена на год — 9 руб. 60 цоп.
Главный редактор Анатолий ИВАНОВ
Редакционная коллегия: Александр АФАНАСЬЕВ, Сергей БОБКОВ,
Валерий ГАНИЧЕВ, Вячеслав ГОРБАЧЕВ ( заместитель главного
редактора), Александр ИГОШЕВ (ответственный секретарь), Виктор
КИРЮШИН, Борис ЛЕОНОВ, Михаил ЛОБАНОВ, Владимир
МАЛЮТИН, Борис ОЛЕЙНИК, Александр ПОПОВ, Петр ПРОСКУРИН,
Владимир СЕМЕНОВ, Владимир ФЕДОСОВ, Владимир ФИРСОВ,
Евгений ЮШИН, Виктор ЯКОВЕНКО (первый заместитель главного
редактора)
Художественный редактор Г. Комаров
Технический редактор Н. Строева
Сдано в набор 06.05.88. Подп. в печ. 17.06.88. А03151.
Формат 84Х108'/з2- Печать высокая. Уел. печ. л. 15Д2. Усл. кр.-отт. 21,0.
Уч.-изд. л. 18,9. Тираж 710 000 экз. Цена 80 коп. Зак. 106.
Типография ордена Трудового Красного Знамени
издательско-полиграфического объединения ЦК ВЛКСМ
«Молодая гвардия». 103030, Москва, К-30, Сущевская, 21
00000000000000000000000
ПЕРЕНОСНОЙ
ТРАНЗИСТОРНЫЙ
РАДИОПРИЕМНИК
III ГРУППЫ СЛОЖНОСТИ
«АМФИТОН- 306»
обеспечивает прием передач в диапазо-
нах средних волн. Он имеет внутреннюю
магнитную антенну. Предусмотрена в нем
возможность подключения внешней ан-
тенны и миниатюрного телефона. Пита-
ние — четыре элемента типа «306». Кор-
пус изготовлен из противоударного поли-
стирола.
Приобретайте радиоприемник «Амфи-
тон-306» в магазинах, торгующих радио-
товарами.
ЦКРО «РАДИОТЕХНИКА»

Цена 80 коп.
Индекс 70544
ISSN 0131—2251
r\
ГОРОДЕЦКАЯ РОСПИСЬ —
прозвучавшая на весь мир жиз-
неутверждающая симфония теп-
лого света и праздничных красок
земли, извечное стремление са-
мобытного народного дара к
гармонии.