Ф. МИХАЙЛОВ, Г. ЦАРЕГОРОДЦЕВ
СОЗНАНИЯ
КРИТИЧЕСКИЙ ОЧЕРК ФРЕЙДИЗМА
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Фрейдизм — современное широко распространенное в
буржуазных странах идеологическое и философское течение.
С фрейдистской точки зрения, в жизни людей все определяется
непознаваемыми силами, находящимися за порогом сознания;
из темных глубин психики управляет человеком и обществом
некое Оно — змеиный клубок необузданных страстей,
животных инстинктов и бессознательных влечений. Фантастическими
рассказами о внутренних психических конфликтах фрейдисты
отвлекают человека от жгучих проблем современности. Они
сосредоточивают внимание на индивидуальных
«бессознательных влечениях», предлагая считать все пороки
капиталистического общества естественным и неизбежным следствием
психической организации личности.
Авторы брошюры знакомят читателя с основными
положениями фрейдизма, показывают закономерность возникновения
этой мифологической теории в буржуазном обществе и дают
ей всестороннюю критическую оценку с позиций марксистской
философии. Брошюра рассчитана на широкие круги читателей.
«Вместо введения», 1, 2 и 3-я главы написаны Ф. Т.
Михайловым, 4-я глава и «Заключение» — Г. И. Царегородцевым.

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ
На приеме у врача-психоаналитика
Представим себе, как ведет врач-психоаналитик
прием пациентов. Больной сидит в кресле. Поза его
свободная и покойная. Тело неподвижно и
расслаблено. Он как бы предоставлен самому себе.
Неторопливо рассказывает он врачу все, что в данный момент
приходит ему в голову. Одни.воспоминания следуют
за другими, вызывая все новые и новые образы...
«Не скрывайте ничего,— предупреждает его врач.—
Самые интимные стороны жизни, и ваши желания,
и ваши надежды — все должно всплыть на
поверхность сознания. И никакого самоконтроля! Если что-
нибудь вам захочется обойти, сохранить в тайниках
памяти, если что-нибудь вам покажется
«неинтересным» и «неважным», тем более расскажите об этом.
Пусть ваши мысли, представления, образы
воспоминаний льются свободным потоком. Только в таком
случае я смогу помочь вам. Еще раз прошу: говорите,
говорите непременно обо всем и до конца».
И больной говорит... Но что здесь, собственно,
необычного? С любым врачом приходится быть
откровенным. Перед врачом больной обнажает свое тело,
и даже самые сокровенные и интимные переживания
должны иногда стать в кабинете врача предметом
беседы. И в этом смысле обстановка во время
психоаналитического сеанса как будто бы самая обычная.
Можно понять и то, почему врач располагается так,
чтобы больной его не видел: не видя реакции, которую
нельзя не заметить даже на самом бесстрастном лице,
3

больной откровеннее, свободнее «обнажает душу».
В подобной откровенности, видимо, есть
необходимость: пациенту трудно избавиться от определенных
навязчивых мыслей или, может быть, жестов и т. п.
Навязчивость, беспричинное повторение, например,
совершенно бессмысленного жеста беспокоят его. Он
чувствует себя неполноценным, непохожим на других«
Что же привело его к подобному заболеванию?
Физической травмы не было. Не было в его жизни и чего-то
особенного, значительных неприятностей, горя. Все
как у всех. Но вот... этот бессмысленный и глупый
жест! Все на свете имеет причину. Есть причина и у'
данного заболевания. Именно ее и ищет врач. Но он
убежден в том, что в этом случае не поможет ни
анализ крови, ни рентген. С его точки зрения, причина;
заболевания — непосредственно в психике пациента.
И врач ищет ее при помощи анализа «души», психики,:
при помощи психоанализа.
О «душе» и теле
Можно ли рассматривать психику (больную или
здоровую) как нечто совершенно самостоятельное,
независимое от организма, от тела? Вот так перед
нами встает вопрос о соотношении «души» и тела,
вопрос философский, мировоззренческий.
Нам с самого начала хочется сказать, что конечно
же нельзя отрывать «душу» от тела. Потому и при
лечении психических заболеваний нельзя
отказываться от физиологических исследований. Более того,
раз мы считаем, что сознание — это функция мозга,
то и причины нарушения нормальных процессов в
сознании надо искать в нарушении процессов
телесных. Однако психоаналитик обратит наше внимание
на обычные явления повседневной жизни, которые как
будто противоречат только что сказанному. Например,
вы поймали себя на том, что вот уже в течение
некоторого времени напеваете мелодию марша из
«Фауста». Продолжая заниматься своим делом, вы в
полголоса старательно ее воспроизводите. Но через
несколько минут с удивлением обнаруживаете, что теперь
в вашем сознании звучит мелодия другого марша —
марша из «Арлезианки». В чем дело? Может быть,
4

изменился состав крови или ваш организм претерпел
какие-нибудь другие физиологические изменения?
Что ж, возможно. Но установить это было бы делом
чрезвычайно сложным. Простое же воспоминание
событий прошлого легко может рассеять ваше
недоумение. Вы вспомните, что всегда, когда у вас было
хорошее, бодрое, задорное настроение, мелодии Гуно
либо Бизе звучали в вашем сознании. И вы
признаетесь: «Оба марша всегда для меня выражали один
строй чувств, одно настроение», И так как вы нашли
причину «взаимозаменяемости» данных мелодий в том
определенном значении, в том смысле, который они
для вас имеют, отпадает необходимость в сверхточном
физиологическом анализе мозга.
Или еще пример: школьник решает задачу. Он
долго бьется над ней, часто заглядывает в «ответ»,
пробует и так и этак складывать, делить, умножать
непослушные цифры. И вдруг он неожиданно понял,
почему надо это умножить, а то вычесть. Он понял
смысл задачи, и результат его усилий наконец совпал
с ответом. Чем объяснить, что наш школьник понял
смысл задачи? Может быть, в его теле... Но зачем нам
говорить опять о теле, о физиологии! Мысль ребенка
работала над содержанием задачи, над смыслом,
который вложил в нее автор, И раскрытый, понятый
наконец смысл привел сам к тому, что задача была
решена. Причина опять не вышла за рамки сознания:
то, что ученик не понимал задачи, и то, что он потом
ее понял, говорит о его знаниях, навыках и тому
подобных явлениях, которые обычно называются
психическими.
И если мы можем в таких простых, обыденных
фактах не прибегать к помощи физиологических
исследований, а совершенно удовлетворительно
объяснять их «чисто психическими», смысловыми
причинами, так что же особенного в том, что
врач-психоаналитик пытается найти психическую причину у
некоторых душевных заболеваний?
И вот тут-то психоаналитик скажет нам, что между
психическими и телесными процессами не такая уж
тесная связь, как это казалось
медикам-материалистам. Причины всех психических явлений — в психике,
причины всех физиологических изменений — в физио-
5

логии. В таком случае, может быть, психическое и
физиологическое существуют параллельно? Так и
считают сторонники так называемого
психофизического параллелизма. Врач-психоаналитик идет
гораздо дальше. Нетрудно заметить, подсказывает он
нам, что жизнедеятельность человека, его поступки
подчиняются тем или иным сознательным или
бессознательным решениям, его воле и тому подобным
психическим процессам. И если верно, что в здоровом
теле — здоровый дух, то не менее верно и то, что
часто в теле нездоровом властно господствует
здоровый дух. И разве не случается, что мнительность,
беспричинное беспокойство о своем здоровье приводит
человека к настоящему заболеванию. То, что душевные
процессы легко становятся причинами телесных
изменений, известно всем. Например, если во время
гипнотического сеанса испытуемому сказать, что пятак,
который приложили к его обнаженной руке, раскален
докрасна, то под влиянием смысла этих слов рука,
распухнет, и ожог второй степени (от холодной на
самом деле монеты) докажет всем сомневающимся,
как могут влиять на тело «чисто психические»
причины* Следовательно, делает вывод
врач-психоаналитик, мы видим не параллельное сосуществование, а,
единство психического и физиологического, в котором
активную, главную роль играет психическое, и именно
оно определяет все физиологические изменения в
организме человека. Такая точка зрения называется
психосоматикой (сома — тело). В человеке, утверждают
психосоматики, все материальное, телесное зависит в
конечном счете от психического, от идеального.
Идеалистический смысл подобных выводов предельно ясен.
Итак, врач-психоаналитик потому ищет только
психическую причину психического заболевания, что
он убежден в том, будто психическое —
самостоятельное начало в организме и играет главную роль во всех
телесных изменениях.
Другая «крайность»
«Тело подчиняется душе? Ну знаете ли!..» —
слышим мы другой голос. И на этот раз голос может
принадлежать врачу или любому другому естественнику,
6

например физику. Главное, что этот голос
принадлежит горячему стороннику, убежденному защитнику
взгляда на психическое, на «душу» как на явление
материальное. «Ведь сама «душа»—это
физиологические процессы в коре головного мозга! — говорит он.—•
Успехи современной физиологии позволяют надеяться
на то, что очень скоро мы сможем наконец показать,
как каждая мысль, каждое душевное движение
обусловлено и вызвано биохимическими, электрическими
и физиологическими процессами». Так, с некоторой
долей добродушной иронии, за которой, однако,
чувствуется глубокая убежденность в способности науки
объяснить мышление и другие психические процессы
при помощи электрофизиологических механизмов,
английский физик Д. Томсон пишет:
«Интересно было бы, скажем, посмотреть,
перенесет ли жгучий национализм даже самое грубое
понимание процесса, его порождающего, который
представляет собой функционирование электрической цепи
(подчеркнуто нами.— Ф. М. и Г. Ц.)... Может
оказаться трудным сохранять верность принципам, если
их можно будет представить с большим или меньшим
правдоподобием в виде обыкновенной, пусть даже
сложной, электрической блок-схемы... Как будут
выглядеть искусство, религия, патриотизм, гуманизм,
когда мы будем знать, какие контуры и в какой
последовательности возбуждаются в мозгу человека,
ощущающего эти эмоции?» К
Итак, национализм, патриотизм, гуманизм,
искусство и все принципы, которым человек хранит
верность, оказываются под угрозой! Выходит, новейшие
научные открытия в области работы головного мозга
могут привести к тому, что люди перестанут ценить
эти «эмоции», так как узнают, что они порождаются
биоэлектрическими и физиологическими процессами и
сами есть не что иное, как определенным образом
работающая блок-схема. Люди, следовательно, будут
рассуждать так: «За что любить мне родину, если не
она, а электрические процессы в моем мозгу
вызывают патриотические чувства?» Точно так же, видимо,
1 Д. Томсон, Предвидимое будущее, Изд. иностр. лит., 1958,
стр. 165—166.
7

работа контуров блок-схемы мозга привела к тому,
что некоторые народы стали испытывать «эмоции
национализма, патриотизма» и поднялись на борьбу с
колониальным рабством.
Однако попробуйте-ка сообщить сейчас любому
борцу за дело освобождения народа, что его мысли о
национальном достоинстве, которое так долго было
унижено, есть всего-навсего определенное движение
биотоков мозга. «Это очень интересно,— услышите вы
в ответ,— но я все-таки буду бороться до тех пор,
пока моя страна, мой народ не избавятся от
фактического унижения и эксплуатации». Да, «жгучий
национализм» угнетенных наций переживет любое
открытие в области физиологии. Борьба против
колонизаторов вызвана не биологической организацией
представителей колониальных народов, а бесчеловечной
политикой империализма, эксплуатацией и ее
следствием — нищетой. И не в результате достижений
физиологии, а только с победой коммунизма во всех
странах, тогда, когда люди будут жить, как говорил
Маяковский, «единым человечьим общежитьем»,
отомрут и исчезнут и патриотизм, и национализм, и
некоторые другие общественные чувства.
«Материализм» же, сводящий психическое к
физиологическому, идеальное к материальному, неожиданно
и легко превращается в свою противоположность.
Ведь теперь мы видим, что причиной смысла наших
переживаний не являются ни «контуры», ни «блок-
схемы». И как бы детально ни исследовали мы
«электрическую цепь» коры головного мозга, мы не найдем
там содержания наших мыслей и чувств, точно так же
как и при самом тщательном анализе электрической
цепи, контуров и т. п. в радиоприемнике мы не
обнаружим ни мелодии, ни речи. И в том и в другом
случае мы будем иметь дело только с электрическими и
другими чисто материальными процессами. И вот
тут-то кто-нибудь из наших «материалистов»,
сводивших все психическое к материи мозга, вынужден будет
сказать: «Да, теперь мы убедились в том, что мысль
вообще не связана с физиологией мозга, Мы видим
теперь, что одно дело — материальные,
физиологические процессы, и совершенно другое — мысль, какое-то
особое, чисто психическое явление». Так вульгарные
8

материалисты с завидной последовательностью
перейдут in позиции психофизического параллелизма, а
затем и прямого идеализма. И будут считать при этом,
что именно наука привела их к идеалистическим
выводам! Точное научное исследование показало, мол, что
психическое не сводится к физиологическому,
материальному. Наука якобы доказала первородность и
независимость идеальной мысли от материи.
Содержание, смысл наших знаний и чувств будет выводиться
опять-таки из какого-нибудь подновленного
идеального источника, за которым скрывается старенький-
старенький боженька.
Таковы две крайности в оценке взаимоотношения
«души» и тела. И, как мы видим, эти крайности
сходятся. Идеалистическое утверждение гегемонии
«души» и вульгарно-материалистическое сведение
психического к физиологическому в конечном счете
сливаются в одном выводе: психическое нельзя
объяснить физиологией, поэтому... оно самостоятельно,
независимо, в самом себе содержит свою причину, поэтому
оно первично.
Так как на протяжении всего рассказа о фрейдизме
мы будем связаны с вопросом о соотношении
психического и физиологического, «души» и тела, и более
широко с вопросом о соотношении сознания и
материи— основным вопросом философии, то мы и сочли
необходимым познакомить читателя с этими двумя
«противоположными» попытками его решения. Очень,
скоро мы убедимся, насколько важным было подобное
знакомство с «решительным» отождествлением
психического с физиологическим, так же как и с основным
«козырем» психоанализа: причины всех проявлений
жизнедеятельности человека — только в его же
психике. Хотелось бы обратить внимание читателя на то,
что и вульгарные материалисты и психоаналитики во
взаимоотношении «души» и тела изолированно
рассматриваемой личности пытаются найти ответ на
основной вопрос философии. «Душа» ли сводится к
телесным процессам, телесные ли процессы
объявляются полностью зависящими от «души» — и в том и в
другом случае утверждается возможность
исчерпывающего изучения «души», психического, сознания
как естественного, природного, биологического свой-
9

ства каждого отдельного представителя человеческого
рода. На это последнее обстоятельство мы просим
обратить особое внимание. И еще одно
предварительное замечание.
Частный вопрос медицины и мировоззрение
Мы начали наш разговор с весьма конкретного
вопроса: может ли психическое расстройство быть
вызвано чисто психическими причинами. Проблема
заведомо медицинская. Но затем мы как-то незаметно
дошли до основного вопроса философии, до
соотношения материального и идеального, и даже пришлось
нам всуе упомянуть господа бога. Возникла
необходимость задуматься над тем, определяет или не
определяет физиология содержание психических
процессов, а тем самым мы заговорили о природе и сущности
человеческого сознания.
И это не случайно. Любой методологический
вопрос естествознания требует философского
осмысления. А как философия решает эту задачу, зависит не
только от той или иной логики научных фактов, не
только от эрудиции и таланта философа.
Определенное направление в решении будет прежде всего
зависеть от исходных мировоззренческих установок, в свою
очередь обусловленных в классовом обществе тем,
с какими общественными силами кровно связан
ученый: заинтересован ли он в решительном
преобразовании устаревшего, прогнившего общественного
порядка, мешающего и познанию, или же его идеалы
не поднимаются над уровнем либеральной
«эмоциональной оппозиции» в процессе приспособления к
этому порядку, или же он в слепой злобе борется
против всего прогрессивного, научного и революционного.
И хотел бы иной ученый быть совершенно
объективным служителем «чистой науки», но ведь именно
наука ставит перед ним философские,
мировоззренческие вопросы, а решить их он не может, не
присоединяясь в силу своих, часто стихийных
идеологических симпатий и антипатий к той или иной
философской партии. И многие естественники Запада
(да и не только естественники!) именно потому,
что марксизм для них «слишком революционное»
10

учение, стремятся иначе, «не по Марксу»,
«объективнее», т. е., в конце концов, приспособительски,
решить то, что уже глубоко научно решено
марксизмом, И блуждая окольными путями, вкривь и вкось
перетолковывая факты, начинают они лить воду на
мельницу идеализма и религиозного мракобесия.;
Да, неразрывные узы связывают классовое
сознание, философию* и так называемые конкретные науки!
Вот и в нашем случае частный вопрос медицины —
как лечить больного — вызвал сложное философское
раздумье. И приведет ли оно к чему-нибудь' и к
чему конкретно — это уже будет зависеть не от
самого «медицинского факта», а от
мировоззренческих и методологических установок, которыми
обладает тот, кто возьмется ответить на вопрос,
поставленный медициной.
Сейчас мы собираемся рассказать о том, как
естественник, представитель конкретной науки, врач
Зигмунд Фрейд (1856—1939) превращался в философа, «
в идеолога доживающего свои дни буржуазного
общества. Фрейд начинал свою деятельность с конкретных,
частных вопросов медицины. А теперь идеями
фрейдовского психоанализа (фрейдизма) за рубежом
пронизаны социология и философия, психология и этика,
эстетика и само буржуазное искусство, не говоря уже
о теории и практике психиатрии и неврологии. С
помощью фрейдистских теорий философы пытаются
решить основной вопрос философии и раскрыть пути
познания, социологи — оправдать эксплуатацию и
войны, даже церковники, прокляв атеиста Фрейда,
пытаются доказать вечность религии и бытие божье с
помощью фрейдовского «анализа» человеческой души.
Теперь фрейдизм — это мировоззрение, философская
система, кредо целой армии идеологов Запада,
И нам надо знать, как возник фрейдизм, что он
собой представляет, чтобы вступить с ним в открытую
борьбу, борьбу за полное освобождение человеческого
сознания от всевозможных индивидуалистических
предрассудков буржуазной псевдонауки.

I. У ИСТОКОВ ФРЕЙДИЗМА
Первые шаги психоанализа
Фрейд ищет причину невроза. «Случай Анны О.» приводит
Фрейда к выводу: у человека могут возникнуть желания,
удовлетворение которых при данных обстоятельствах
невозможно. Поэтому сам смысл желания вытесняется из
области сознания. Человек уже не знает, чего же именно ему
хочется. Но желание не пропадает бесследно. Его энергия
(психическая энергия) оказывает мощное влияние на
нормальный строй психики человека. Появляются симптомы
невроза. Травма от «совращения в детстве». Первый кризис
психоанализа.
Мы не биографы Фрейда. Не нам восстанавливать
шаг за шагом жизнь творца психоанализа. Но
некоторые биографические сведения помогут проследить
путь, которым шел один из ученых-естественников к
созданию «нового вероучения», как называл И. П.
Павлов фрейдовскую философию.
Еще в школьные годы Фрейд познакомился с
учением Дарвина, и, может быть, под влиянием
эволюционной теории у него созрело непоколебимое
решение стать ученым-натуралистом. Фрейд упорно
овладевает знаниями, успешно изучает языки, планомерно
готовит себя к научной карьере. Но Фрейд был еврей.
А в буржуазной Австрии еврей мог выбирать только
одну из трех профессий. Он мог быть либо юристом,
либо коммерсантом, либо врачом. И хотя медицина
совершенно не привлекала Фрейда, он вынужден был
в 1873 г. поступить на медицинский факультет
Венского университета. Только через восемь лет Фрейд
12

получил ученую степень, без особой охоты занимаясь
медициной. Его больше влекла к себе физиология.
Многие годы отдал этой перспективной науке молодой
ученый, и его первые работы в этой области обратили
на себя внимание.
Позже Фрейд работал в психиатрической клинике
Теодора Майнерта. Но практическое врачевание ему
было не по душе. Фрейд был доволен лишь тем, что в
клинике имелась возможность проводить
физиологические исследования. Так случилось, что в одном
лице соединились физиолог и психиатр, что
определило впоследствии острую постановку вопроса о
взаимоотношении «чисто асихических» явлений с
физиологическими процессами. И очень скоро этот вопрос
встал перед Фрейдом. В возрасте 29 лет он прошел по
конкурсу на место приват-доцента по неврологии
Венского университета. Четыре с половиной месяца
провел Фрейд в Париже у знаменитого Шарко —
профессора патологической анатомии медицинского
факультета Парижского университета и директора
неврологической клиники в Сальпегриере. Профессор
Шарко в это время исследовал душевные заболевания,
которые вызывались не какими-либо явными
органическими, телесными повреждениями, а совершенно
неизвестными тогда причинами. Сейчас можно смело
сказать, что месяцы, проведенные в клинике Шарко,
сыграли решающую роль в творческой биографии
Фрейда: молодой врач увлекся неврозами, «не
имевшими физиологической причины». Каким образом у
человека появляются серьезные нарушения
деятельности организма при истерическом параличе ', если
1 Истерия — нервно-психическое заболевание, которое
проявляется в более или менее постоянных особенностях психического
склада личности (повышенная чувствительность, эмоциональность,
неуравновешенность, быстрая смена настроений и т. п.) с
временными нарушениями телесных функций. Больной-истерик легко
поддается внушению и самовнушению, которое может приводить
и к явным телесным изменениям. (Так, например, если истеричка
внушит себе, что она беременна, то у нее появятся и внешние
физиологические признаки беременности.) Телесные изменения
(«стигмы») могут появиться и при незначительных волнениях,
испугах, ушибах и т. п., но часто возникают и без
непосредственного внешнего повода, только под влиянием психических
переживаний, смены настроения, самочувствия... Причем в этих случаях
13

никакого повреждения тела не наблюдается? Высший
авторитет в области неврологии — Шарко — не мог
разрешить сомнений Фрейда. «Динамическая травма»,
травма-невидимка — так классифицировал Шарко
причину истерического паралича. Вернувшись в Вену,
Фрейд стал принимать больных в своем кабинете как
специалист по нервным болезням. Однако его
терапевтические успехи оставляли желать много лучшего.
Сама практика продолжала ставить перед врачом
тот же большой теоретический вопрос: ведь
значительная часть больных Фрейда приходила к нему на
прием без каких-либо жалоб на физическое
состояние организма. Это были больные люди, но
никаких физиологических заболеваний и нарушений
у них не было. Не зная причин заболевания, Фрейд
не мог оказать им действенную помощь. Поэтому
его интерес к проблеме неврозов продолжал
возрастать.
Внимание Фрейда привлекла книга Бернгейма
«Внушение и его применение в качестве терапии».
Фрейд увлекается теорией и практикой гипноза,
К гипнозу в то время в научных кругах было, мягко
говоря, недоверчивое отношение. Мистический ореол
окружал «магнетизм» — гипнотическое внушение. Две
французские школы (в Нанси и Париже) в своих
исследованиях гипноза прибегали часто к столь
сомнительным объяснениям, что остальной научный мир
иначе, как скептически, не мог относиться к
возможности практического применения гипноза. Но Фрейд,
изверившийся в «обычных» медицинских методах
лечения неврозов, сразу решил испробовать
гипнотическое внушение. И его первые результаты превзошли
самые смелые ожидания. По Вене стал
распространяться слух о Фрейде-чудотворце. Но «чудотворец»
ждал не чудес, а научного объяснения причины
неврозов. Гипноз не был средством, направленным против
самой причини заболевания, он не прояснил
положения. Я нашел, рассказывал Фрейд своим слушате*
лям много лет спустя, что гипноз мешал понять истин-
никогда не удается обнаружить какие-либо болезненные
нарушения органов, что особенно вызывало недоумение во времена
Фрейда. Вот такими телесными нарушениями могут быть
двигательные расстройства, так называемые истерические параличи.
14

ную причину заболевания. По сути дела, Фрейд
хорошо видел, что гипнотическое внушение, которому,
кстати, подвергались не все пациенты, только
увеличивает туман таинственности, ведет к «блужданиям в
темноте» и не может быть радикальным методом
лечения психоневрозов. Может быть, дело в том, что он
не обладает необходимой техникой? И Фрейд едет в-
город Нанси к самому Бернгейму. Как писал
впоследствии Фрейд в своей автобиографии, в результате
поездки он «получил глубочайшее впечатление от
того, что, возможно, существуют могучие духовные
процессы, которые тем не менее остаются скрытыми
от сознания человека» К Но, возвратившись в Вену,
Фрейд все более и более убеждается в том, что
лечение гипнозом мешает действительному исследованию
причин невротических заболеваний.
И тогда ему вспомнился ставший впоследствии
знаменитым «случай Анны О.» из практики его друга
доктора Брейера. Молодая женщина заболела,
ухаживая за своим умирающим отцом. Психическое
расстройство мышления сопровождалось параличом.
В бодрствующем состоянии Анна О. не могла связно
рассказать о своих переживаниях, сопровождающих
проявления болезни. Но с применением гипноза Брей-
еру удавалось добиться от пациентки
последовательного воспроизведения тревожащих ее образов,
представлений и мыслей. Оказалось, что травмирующие
ее психику эмоции были непосредственно связаны с
периодом болезни отца. Брейер сделал
предположение, что в этот период у больной возникали различные
желания, которые ей приходилось подавлять,
вытеснять. Так, у Анны О. могло быть сильное желание
танцевать, т. е. желание, имеющее определенный
смысл. «Хочу танцевать», а не петь, не гулять и т, п.
Правда, она не осознавала отчетливо смысла этого
желания, когда ухаживала за умирающим отцом. Она
избегала думать об этом, изгоняла мысль о танцах из
области сознания, но желание не ушло совсем, не
пропало бесследно. Паралич ног—вот следствие
воздействия смысла желания на организм. Перед Фрейдом
1 Цит. по кн.: Г. Уэллс, Павлов и Фрейд, Изд. иностр. лит.,
1959, стр. 297.
15

все тот же вопрос о соотношении смыслового
содержания наших психических процессов с телесными
физиологическими процессами. Но Фрейд пока еще не
пробует ответить на этот вопрос до конца. Он ощупью
пробирается к соотношению, как говорили тогда,
«физического» и «психического», вслепую подбирая метод
для лечения истерии. Сам Брейер был уверен, что
ему удалось найти метод лечения этой, в ту пору
загадочной, беспричинной болезни. Брейеровский метод
заключается в том, чтобы в гипнотическом состоянии
заставить больного вспомнить все условия периода
заболевания и чувства того времени. Как только
больной, пусть «с запозданием», переживет то, что хотел,
но по тем или иным причинам не смог пережить
раньше, его болезнь пройдет, больной излечится
полностью.
Много лет спустя Фрейд скептически заметит, что
в случае с Анной О. больная сама шла навстречу
истолкованию Брейером ее состояния. Но пока, после
всех своих неудач, Фрейд, как счастливой находке,
радуется брейеровскому методу. Он стал лечить этим
методом своих пациентов и через два года уже мог
привести еще четыре случая, подобных «случаю
Анны О.». В 1895 г. совместно с Брейером он
опубликовал книгу «Этюды по истерии». В этой книге авторы
обращают внимание на существование
бессознательных, вытесненных из области сознания психических
процессов и вводят понятие «психической энергии».
«Психическая энергия» становится первым и
основным умозрительным понятием, которым Фрейд и
Брейер пытались восполнить пробел в своих
конкретных знаниях. Фрейду кажется ясным теперь, что
смысл вытесненных и ставших бессознательными
желаний определяет конкретное содержание симптомов
(характерных признаков) невроза. В случае с
Анной О. невыполненное желание именно танцевать
привело к параличу ног. Смысловая связь здесь
бросается в глаза. Осуществление воздействия
бессознательных, вытесненных желаний на организм человека
берет на себя психическая энергия.
Учитель Фрейда — Шарко указывал, что
конкретные идеи, овладев психикой пациента, могут
оказывать болезнетворное влияние. Фрейд возвращается к
16

этой мысли Шарко и отказывается от гипноза. Теперь
он пытается путем простого смыслового анализа
воспоминаний пациента найти «забытое», вытесненное
смысловое содержание тех сильных по своей энергии
желаний, которые не могли быть в свое время
удовлетворены, а сейчас проявляются в виде
определенных симптомов невротического заболевания. Главное
внимание Фрейда привлечено теперь к поискам идей,
которые оказываются в состоянии вызывать чувства,
переживания с таким зарядом психической энергии,
который способен нарушить нормальный строй
человеческой психики. Но если сам Шарко считал, что
идея, овладевшая человеком, вызывает
физиологические изменения в коре головного мозга, что в
конечном счете и приводит к устойчивому неврозу, то Фрейд
обращает внимание только на то, что невроз вызы_
вается идеей определенного содержания.
Теперь Фрейд более внимательно прислушивается
к рассказам своих пациентов. Он предполагает, что
вытеснению прежде всего подвергается то, что
неприятно, стыдно вспомнить, то, что вызывает
отвращение у самого больного. Первым примером
«забытых», вытесненных постыдных воспоминаний стали
для Фрейда весьма странные и вызвавшие целую
бурю негодования в самых широких кругах
воспоминания так называемых «совращенных в детстве». Дело
заключалось в том, что Фрейд искал в рассказах
больных упоминания о фактах, способных вызвать
сильное чувство стыда, все более и более углубляясь
в область столь раннего детства, о котором обычно
не сохраняется воспоминаний. Ведь вся остальная
жизнь пациентов подвергалась анализу сознания, и
трудно было в их рассказах о более поздних,
сознательных периодах найти вытесненные, бессознательные
и в то же время смысловые мотивы поведения
человека. Сами поиски неосознанного «вытесненного»
переживания приводили Фрейда к тому младенческому
периоду, который можно действительно назвать
периодом бессознательной жизни. И вот в процессе
беседы с пациентом, по-своему толкуя 1 его воспоми-
1 Ко времени проведения Фрейдом этих «экспериментов»
(1895—1897 гг.) относится и появление первых попыток исполь-
2 За порогом сознания 17

нания о прошлом (особенно о том прошлом, о
котором обычно сохраняются самые отрывочные и редкие
воспоминания), Фрейд все чаще и чаще начинает
встречаться с весьма странным «фактом». Пациенты
Фрейда — люди состоятельного класса, обычно в
детстве имели гувернеров или гувернанток, жили в до-
статке и довольстве. Их детство было безоблачным и
счастливым. Однако больные «вспоминали» вслед за
•расспросами их целителя, что в детстве им пришлось
испытать страшное и постыдное: кто-нибудь из
взрослых (старшие братья, сестры, гувернеры, гувернантки
и т. п.) посягал на их невинность. Этот травмирующий
преждевременный сексуальный опыт «был полностью
забыт» и только под влиянием расспросов врача
восстанавливался в памяти. Фрейдом были сделаны
широкие выводы из 18 случаев истерии, в которых ему
удалось «установить» наличие попыток совращения в
младенчестве. Он широко оповестил научные круги,
что им полностью вскрыт и изучен фактор, влекущий
за собой истерию: истерия возникает как защитная
реакция психики ребенка на попытку «совращения»,
„ Несмотря на царившее в то время в Вене
увлечение вопросами пола, половыми извращениями,
порнографией и т. п., «выводы» Фрейда были встречены
резко враждебно. Все друзья покинули его, и Фрейд
оказался в полной изоляции. «Он сам навязывает своим
пациентам подобные воспоминания!»—таков был
единодушный отклик в научных кругах. Но самое
главное то, что первая и довольно грубая попытка
сконструировать умозрительную теорию,
претендующую на объяснение причин истерии, не привела к
желаемым практическим результатам: больные не
выздоравливали, несмотря на осознание «причины» своего
заболевания. И вскоре Фрейд понял, что его теория^
на которую он возлагал так много надежд, оказалась
зования толкования «воспоминаний-символов». Каждое
воспоминание Фрейд начал рассматривать не просто как воспроизведение
в памяти образов прошлого, но как воспроизведение, несущее
определенную смысловую нагрузку, содержание которой можно
вскрыть при помощи толкования, объяснения, перевода с
символического языка на обычный язык сознания. Уже этот метод
оставлял самый широкий простор для субъективистских оценок и
произвольных объяснений так называемых воспоминаний-символов.
1?

полностью несостоятельной. К тому же Фрейд
вынужден был признаться себе в том, что именно он
подсказывал больным их чудовищные воспоминания о
травме детского совращения.
«Под давлением технической процедуры, которой
я пользовался в то время,— писал он впоследствии в
своей автобиографии,— большинство моих пациентов
воспроизводили из своего детства сцены, в которых
они оказывались сексуально совращенными кем-
нибудь из взрослых... Я верил этим рассказам и
вследствие этого предположил, что раскрыл корни
последующего невроза в этих переживаниях полового
совращения в детстве... Однако, когда я вынужден был
признать, что эти сцены совращения никогда не имели
места и что они представляли собой лишь выдумки,
созданные моими пациентами, или фантазии, может
быть навязанные им мною самим, я в течение
некоторого времени был совершенно растерян. Моей
уверенности как в разработанной мною технике, так и в
ее результатах был нанесен жестокий удар...» 1
К сожалению, Фрейд уже не мог остановиться на
пути создания своих произвольных конструкций,
доказательством которых он до конца продолжал
считать то, что однажды так страшно подвело его,—
принятие пациентами результатов его анализа! Для
Фрейда крушение его первой попытки встать в ряды
крупных ученых не прошло даром: он сам
почувствовал себя больным. Невротические явления беспокоили
его. И он стал применять некоторые методы анализа,
которые к тому времени заняли в его практике
доминирующее положение (толкование
«символов-воспоминаний», сновидений, поиски бессознательных
импульсов, вытесненных желаний, эмоций и т. п.), к
самому себе. В этот период болезни, «экспериментируя»
на самом себе, Фрейд «находит» основные приемы и
принципы психоанализа.
1 Цит. по кн.: Г. Уэллс, Павлов и Фрейд, стр. 548—549.
Заметим, что приемы «технической процедуры» психоанализа
в принципе не изменились и впоследствии. Произвольное
толкование символов-воспоминаний, которые возникают у пациента в
процессе свободного рассказа врачу обо всем, что приходит в голову
в данный момент (метод так называемых «свободных
ассоциаций»),— вот фундамент и ранних и поздних приемов психоанализа.
2*
19

Пустынная местность, покров темноты
и... грабитель
После кризиса. Поиски причин обмолвок. Толкование
сновидений. Фрейд приходит к выводу, что сновидения, обмолвки,
забывание имен, названий и т. п. вызываются «чисто
психическими», смысловыми причинами. Вытесненное желание,
переживание, мысль прорываются в сознание в обмолвках,
сновидениях и т. п. Усталость, расстройство циркуляции
крови и другие физиологические процессы протекают
параллельно и могут только способствовать действию «чисто
психических» причин. Психофизический параллелизм.
С анализа собственных сновидений, их
произвольного толкования начинается длившееся десятилетиями
создание универсальной теории психической жизни
человека во всех ее нормальных и патологических
проявлениях.
Сновидения, обмолвки, описки и тому подобные
психологические явления обыденной жизни
привлекают к себе внимание Фрейда потому, что здесь, на
простых примерах, можно убедительно показать
действие смысловой, «чисто психической» причины
невроза. В сновидениях, обмолвках, остротах и т. п.
соотношение психического и физиологического предстает
пред нами в совершенно обыденном виде. И Фрейд
чувствует: если найти причину этого самого
распространенного психического явления, причину
смысловую, «чисто психическую», то и вопрос о неврозе
станет на более прочную основу. По крайней мере, в
таком случае обоснование причины невроза прозвучит
гораздо убедительнее неудачной попытки свести все дело
к «совращению в детстве». Для себя Фрейд уже решил,
что объяснить смысл и значение психических явлений
физиологическими процессами невозможно. Он
считает, что психическое нельзя свести к
физиологическому. Вульгарноматериалистическое объяснение
психических явлений (см. «Вместо введения») его
абсолютно не удовлетворяет. Поэтому он убежден в
существовании «чисто психических» причин, и обмолвки,
сновидения и т. д. нужны ему только для
доказательства обыденности, распространенности, всеобщности
действия этих причин. Впоследствии он, обращаясь к
своим слушателям, настойчиво будет подводить их к
«чисто психическим» категориям:
20

«Медицинские науки приучили вас постоянно, во
всех явлениях болезни искать причины их в грубо-
анатомических изменениях в организме, объяснять их
химическими или физическими причинами и подходить
к ним биологически, но как раз области душевной
жизни, в которой находит свое завершение
деятельность всего нашего удивительно сложного организма,
вам совершенно не приходилось касаться...
Психоанализ пытается заполнить этот пробел в
медицинских знаниях... Он надеется вскрыть ту общую всем
болезням базу, исходя из которой можно будет понять
корреляцию между психическими и соматическими
расстройствами»1. На примерах анализа сновидений,
обмолвок и т. п. Фрейд пытается показать
соотношение психических и физиологических, телесных
явлений.
Например, мы иногда (особенно устав, волнуясь
и т. п.) путаемся в словах, допускаем обмолвки. Это
явление обычное, распространенное. Так, мы слышали
недавно, как один товарищ, желая несколько
осовременить «титул» льва, сказал вместо обычного «царь
зверей» «президент... царей». Откуда здесь появился
«царь»? Безусловно, он хотел сказать «президент
зверей». Но «царь» не дал так легко разделаться с ним в
данном случае. Он выбросил из нашей фразы
«зверей» и, как ни в чем не бывало, встал на их место сам.
Такое узурпаторское поведение «царя» можно
объяснить усталостью коры головного мозга, расстройством
кровообращения, изменением физико-химических и
электро-биологических процессов в мозгу. Но... почему
именно «царь» заменил «зверей», приведя всю фразу
к бессмысленному набору слов? Ведь можно было бы
иначе оговориться. Чем же вызвана именно эта
смысловая сторона данной обмолвки? Или еще один
пример: «...очень энергичная дама рассказывает: «На
вопрос моего мужа доктору, какой диэты ему
придерживаться, доктор ответил, что он может есть и пить
все, что я хочу»... в этой обмолвке выражена ясная и
последовательная программа поведения этой дамы» 2.
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. I, М„ 1922,
стр. 26—27.
2 Там же, стр. 41.
21

Да, видимо, дама привыкла к тому, что муж делает
то, что она хочет.
Подобных примеров у Фрейда много. Но
посмотрим, какую службу они ему сослужили. «...На
результат обмолвки, может быть, следует смотреть, как на
полноценный психический акт, преследующий
известную цель и полный содержания и значения» ',— пишет
Фрейд. Обмолвки, остроты, сновидения и
невротические симптомы — все это, по Фрейду, полно значения
и смысла, во всем проявляется скрытая и неосознан*
ная тенденция. Он посвящает свою первую фундамент
тальную работу «Толкование сновидений» доказатель*
ству того, что сновидения вызываются прежде всего
чисто психическими, смысловыми причинами. При этом
он уже в «Толковании сновидений» противопоставляет
свою точку зрения той, которая, по его словам,
господствует в «современной психиатрии» и которая считает
прямыми причинами сновидений внешние или
внутренние (телесные) материальные раздражители 2. Но
нужно ли Фрейду физиологическое исследование
причин появления того или иного сновидения, когда сами
сновидения интересуют его только по своему смыслу?
Один автор, которого цитирует Фрейд, рассказывает,
что однажды во сне он видел себя взбирающимся на
колокольню. Звон колоколов становился все
настойчивее и настойчивее, превращался в рассыпчатую
трель, надоедливую и однообразную, и... автор
проснулся. Звонок звенел и наяву: это будильник. Через
некоторое время ему снова снился сон: он идет по Риму
в день смерти папы римского. Над городом плывет
колокольный звон. Звон все настойчивее... вновь его
разбудил будильник. Третий сон, богатый
приключениями, оканчивается следующей картиной: он садится в
экипаж, лошади трогаются, звенят колокольчики... и
вновь будильник. Присутствие внешнего раздражителя
налицо. Но он один и тот же во всех трех случаях, а
содержание снов различное.
И Фрейд, увлеченный чисто смысловой
обусловленностью психических явлений, постоянно проводит
свею «генеральную» линию: «...внешние и внутренние
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. I, стр. 40.
2 См. 3. Фрейд, Толкование сновидений, М., 1913, стр. 38.
22

раздражения, действующие на спящего, может быть,
являются только возбудителями сновидения, но не
объясняют его сущности» '. Вновь и вновь советует
Фрейд своим слушателям: «...будем в дальнейшем
изложении исходить из предположения, что сновидение
представляет из себя не соматический, а
психический феномен»2. И еще один вопрос. Человек часто
внезапно забывает то или иное слово, имя, название
и т. п. «...Не следует ли из таких наблюдений тот
вывод, что причина забывчивости и специально позабы-
вания собственных имен лежит в нарушении
циркуляции и общем функциональном расстройстве большого
мозга и что поэтому всякие попытки психологического
объяснения этих феноменов излишни? По моему
мнению — нив коем случае. Ибо это значило бы
смешивать единообразный для всех случаев механизм
процесса с благоприятствующими ему условиями —
переменными и не необходимыми» 3.
Фрейд не отрицает, что при этих смысловых
явлениях играет большую роль и физиологический
механизм. « ..Расстройства циркуляции крови, утомление,
раздвоение внимания, волнение» — все это имеет место,
и нельзя не учитывать физических процессов, подобных
перечисленным. Он пишет: «Помните, что мы вовсе
не отвергаем этих условий». Но Фрейд считает, что
эти условия могут вызвать какую угодно по смыслу
обмолвку, помогут забыть или вспомнить какое угодно
нужное слово, заменить это слово иным, однако во
всех подобных случаях бросается в глаза, что слова
или образы, которые вдруг занимают не свое место и
часто искажают высказывание вплоть до абсурда, на
самом деле связаны со смыслом высказывания и
появляются хоть и неожиданно, но не случайно.
И Фрейду поэтому кажется вполне естественным и
просто необходимым сделать следующее
методологическое заключение: «Оставим поэтому в стороне все
физиологические и психофизиологические процессы и
займемся только психологическим исследованием
смысла, т. е. того значения и намерения, которые скры-
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. I, стр. 99.
2 Там же, стр. 103.
3 3. Фрейд, Психопатология обыденной жизни, М., 1923,
стр. 33.
23

Баются в этих явлениях» !. Чтобы пояснить
необходимость и основательность такого «чисто
психологического» подхода к изучению причин мелких нарушений
психологической деятельности, у Фрейда не находится
лучшего средства, чем образная аналогия. (Для него
это вообще исключительно характерно: ведь он
прежде всего рассчитывает на завоевание симпатии и
доверия читателей и слушателей, а при помощи образной
аналогии это сделать гораздо легче.)
Аналогия, о которой пойдет речь, используется как
главный «козырь» в его системе убеждения не только
в «Лекциях». В работе «Психопатология обыденной
жизни» Фрейд также прибегает к ее помощи. Он
пишет: «Не вдаваясь в обстоятельный разбор,
ограничусь для устранения этого довода (то есть довода,
который настаивает на том, что всякая обмолвка и
т. п. вызвана определенными физиологическими
процессами в коре головного мозга — Ф. М. и Г. Ц.)
одной лишь аналогией» 2. Предположим, говорит Фрейд,
что на меня под покровом темноты, на безлюдной
улице напал грабитель. Ограбленный, я прихожу в
полицейский участок. «Укажите нам приметы того, кто
вас ограбил»,— просят меня там« А я им говорю: «Меня
ограбили темнота и пустынная улица». Курьез? Нет,
говорит Фрейд, именно так мы и поступаем, когда нас
спрашивают о причине обмолвки. Нас просят:
назовите причину, почему вы вместо нужного по смыслу
слова неожиданно употребили совершенно другое.
А мы отвечаем: надо иметь в виду усталость,
изменение давления крови и т. п.
А ведь усталость, давление крови и т. п.— не
причина обмолвки, а только условия ее, точно гак же как
темнота и пустынная местность—не причина
ограбления, а лишь подходящие условия.
Конечно, грабитель не выйдет грабить на
освещенные, людные улицы. Но точно так же как полиция
будет искать не темноту, а самого грабителя, так и
психоаналитику важно найти не условия, а причину
обмолвки 3. Фрейд прав: «покров темноты» не может
1 3. Фрейд, Лекции по зведению в психоанализ, т. I, стр. 41.
2 3. Фрейд, Психопатология обыденной жизни, стр. 33.
3 См. 3. Фрейд, Психопатология обыденной жизни, стр. 33—34;
Лекции по введению в психоанализ, т. I, стр,- 52,
24

ограбить, но для грабителя этот «покров» —
существенное условие, без наличия которого он грабить не
выйдет. И если мы настоящие криминалисты, то по
условиям, которые избирает преступник для совершения
ограбления, как по «почерку», стремимся определить
его личность. Однако Фрейд счел возможным
полностью отказаться от попыток исследовать те
материальные условия, при которых проявляется смысловая
причина обмолвки, сновидения и т. п.
Все первые свои «психоаналитические» работы
Фрейд посвящает анализу мелких расстройств
нормального течения психических процессов и такому
«необъяснимому» психическому явлению, как
сновидение. В работах «Толкование сновидений»,
«Психопатология обыденной жизни», «Остроумие и его отношение
к бессознательному» центральным является
следующее утверждение: всякая обмолвка, острота, забытое
слово, всякое сновидение полны определенного
смыслового значения. Они не бессмысленны, хотя их
значение далеко не всегда осознается. Любое из названных
психических явлений вызывается смысловыми
причинами. Поэтому, с точки зрения Фрейда, психолог,
психиатр, невропатолог должны отвлечься в своей
работе от не связанных со смыслом, чисто материальных
физиологических процессов и искать в самой психике
,смысловую причину обмолвок, сновидений, неврозов и
психических заболеваний. Таким образом, первые
шаги автора психоанализа привели его к
противопоставлению психического физиологическому и к
твердому убеждению в том, что причины психических
процессов— в психике, а физиология — только условие
их. Физиологическое сосуществует с психическим, но
не определяет сущности психических процессов. Это
уже знакомый нам тезис психофизического
параллелизма, и мы знаем, что от него до «боженьки» — один
шаг.

II. В ПОИСКАХ СМЫСЛА
Где искал Фрейд «смысловую»
причину неврозов?
Фрейд ищет «смысловую» причину смены психических
процессов в изолированном от общества индивидууме, в
человеке — представителе биологического рода, в биологической
особи. Он убежден в том, что физиологические процессы не
определяют содержания мыслей, чувств, переживаний, того
смысла, которому подчиняется психическая жизнь человека.
Поэтому Фрейд совершенно отказывается от исследования
физиологических процессов, отвлекается от физиологии, а
тем самым и от материи вообще, так как никакой иной
материи, которая могла бы пррождать мысль и сознание, он
не знает. А такая материя есть. Это материя общества —
объективные, материальные отношения людей в процессе
производства. Человеческая психика — продукт обществен?
ного развития.
Фрейд, как мы видели, решил, что различные
психические явления имеют свою «чисто психическую»,
смысловую причину. Вы обмолвились именно так, а
не иначе потому, что вам хотелось в конечном счете
высказать как раз то, что прорвалось в обмолвке
помимо вашего сознательного желания. Здесь смысл
невысказанной мысли пробил себе дорогу, он был
причиной вашей обмолвки. Фрейд убежден в этом. Если
девочка видит во сне, что она катается на лодке по
озеру и ни папа, ни мама не запрещают ей этого, то
данное сновидение объясняется не механической
сменой физиологических процессов, а тем, что девочке
наяву очень хотелось покататься по озеру, но ей не
разрешили и увели спать. Сновидение в данном
случае— исполнение реального желания. Смысл желания
здесь был причиной того, что девочка видит именно
этот сон.
26

Видимо, замечает Фрейд, нервное или психическое
заболевание, всегда связанное с какими-то
необычными представлениями, навязчивыми мыслями
определенного содержания (смысла), также имеет
причину в самом смысле, в самом содержании
неудовлетворенных желаний (как это было, с точки зрения
Фрейда и Брейера, в случае с Анной О.). И Фрейд
увлекся перспективой найти причину неврозов в
смысловой области психики, найти те «чисто психические»
механизмы, которые приводят к обмолвкам,
сновидениям, неврозам и т. п. психическим актам.
Но что же на самом деле представляет собой
смысл, содержание наших психических процессов,
которым решил ограничиться Фрейд в своих поисках
причин невроза? В ответе на этот вопрос — ключ к
пониманию всей эволюции Фрейда, здесь — корни его
полного отхода от науки, корни его
индивидуалистического мифотворчества.
Чтобы наше отношение к миру было осмысленным,
надо понимать, надо иметь понятие о предметах и
явлениях объективного мира. Так, мы понимаем, что
происходит сейчас в мире. Мы знаем, например, что
приходит конец колониальному рабству в Африке. Смысл
подчеркнутой фразы понятен всем, разве только сами
колонизаторы этого еще не понимают или не хотят
понять. Ожили в этой фразе и стали действовать
явления, которые существуют в действительном
материальном общественном мире: колониальное рабство,
приходящий ему конец, Африка.., Но ведь в
материальном мире колониальное рабство — это ограбленная
Африка, порабощенные негры, действительные,
совершенно реальные страдания народов, конкретных
людей, личностей; совершенно реальные банки, банкиры,
солдаты, парашютисты, генералы . и политики, т. е.
сама жизнь во плоти и крови с бесчисленным
количеством индивидуальных' проявлений. А в нашем
сознании борющаяся Африка живет только одним своим
смыслом, значением, сущностью. В нем нет ни
конкретных людей, ни оружия, ни капиталов. И в то же
время в нашем сознании отражено все это. Сущность
всех происходящих событий в Африке какой-то своей
частью освободилась от всего конкретного, от плоти
и крови реальных явлений и зажила своей свободной,
27

идеальной жизнью. Например, слово «Сахара» не
обдает нас жаром пустыни, и мы легко можем с его
помощью построить странную по своему смыслу
фразу: «Сахара — большое море, покрытое вечными
льдами». Абракадабра? Конечно.
В мире действительности, в объективном
материальном мире Сахара — море раскаленного песка,
пустыня. На словах же мы легко превратили ее в некое
подобие Северного Ледовитого океана.
Освобожденные от плоти и крови реальных явлений, смысл и
сущность явлений живут в нашем сознании относительно
самостоятельно. И мы можем соединять их в самые
неожиданные комбинации, что и плохо и хорошо.
В результате подобных комбинаций в нашем
сознании бытует много еще такого, чего нет, не должно и
не может быть в жизни, что мешает правильно
познавать мир и переделывать его в соответствии с
реальными нуждами общества. Это, конечно, плохо. Но, с
другой стороны, мы можем мечтать, предполагать то,
чего еще нет, но что очень нам нужно, можем
изобретать, планировать, стремиться и достигать. Так,
Циолковский благодаря относительной самостоятельности
наших знаний о мире создавал расчеты будущих
межпланетных ракетопланов. Мы строим их и мечтаем о
завоевании космоса. И это — хорошо, в этом сила,
мощь человеческого сознания, одно из условий его
победы над природой.
Таким образом, мир нашего сознания относительно
самостоятелен, свободен от грубого произвола вещей.
Мир сознания — мир чистого смысла, понятий, мир
значений вещей, но не самих вещей. И перед нами
возникает задача объяснить, каким образом внешний мир
воспроизводится в нашей голове. Более того, мы ведь
в своем поведении, в своей материальной
жизнедеятельности руководствуемся смыслом, содержанием
наших мыслей, чувств, решений и т. п. Мы подчиняемся
своему сознанию. Но как возникло сознание? Может
быть, оно природное свойство индивидуума и
развивается вместе с ростом организма человека? Тело
человека, мозг, физиология, его мысли, чувства и
надежды— все растет, меняется, развивается, увядает,
гибнет вместе.,Так может быть, в нем самом и
предстоит открыть тайну появления сознания?
28

Да, именно так и расценивали старые, домарксов-
ские материалисты проблему происхождения
сознания. Они изучали своего рода философского робин-
зона, изолированную от общества личность,
наделенную от рождения естественной способностью мыслить,
осознавать окружающий нас мир. Личность,
созерцающая природную и общественную среду и
приспосабливающаяся к ней,— вот предмет философских
исследований домарксовых материалистов. Сознание есть
свойство мозга, и поэтому если вы хотите изучить
сознание, психику человека, то изучайте
физиологию мозга. Здесь не лишним будет вспомнить и вопрос,
поставленный нами в начале брошюры (см. «Вместо
введения») : не потеряют ли своего значения
патриотизм, любовь к родине, если физиологии удастся
показать, какие биоэлектрические процессы их
порождают? Тогда уже мы отметили, что чувство любви к
родине, чувство ненависти к угнетателям переживут
любое открытие в области физиологии, так как не
физиологическими причинами вызвано стремление
порабощенных народов к национальной независимости, к
созданию своего государства национальной
демократии.
И Фрейд со своими «сновидениями, обмолвками,
забываниями и т. п.» также ясно увидел, что не
физиологические процессы являются причиной смысла
наших психических процессов, причиной того, о чем мы
думаем, к чему стремимся, что ждем от будущего.
Но для бывшего физиолога Фрейда высшая форма
развития материи — человеческое тело, физиология
человеческого организма. Если физиология не
объясняет,' каким образом появляется сознание в нашей
голове, то никакая иная материя не объяснит нам этого.
Так как общественной формы движения материи для
Фрейда не существует, то для него материя вообще
становится ненужной, лишней для анализа причин
невроза... Полный отказ от объективных методов
исследования каких-либо материальных
закономерностей явился следствием обычного для буржуазного
индивидуалистического сознания представления об
обществе как о сумме индивидуумов и об индивидууме
как о самостоятельной и последней в развитии
природы ступени, свойства которой определяют обще-
29

ственную организацию, а не наоборот. И немудрено,
что в этом абстрактном индивидууме Фрейд потерял
связь между материей и сознанием. Он увидел только
одно: смысл определяется смыслом, понятие вытекает
из понятия, чувства обусловливаются чувствами,
словом, психическое есть причина психического.
Параллельно идут и материальные процессы, но
еще надо подумать о том, что же на что оказывает
влияние: физиология на смысл или смысл, идея (т. е.
психическое) на физиологию. Во всяком случае,
считает Фрейд, психологическое надо изучать так, как
будто бы, кроме него, мы ничего не знаем. По мысли
Фрейда, «психоанализ должен прежде всего откинуть
все чуждые ему анатомические, химические или
физиологические теории и оперировать исключительно с
чисто психологическими понятиями» К Подобный
психофизический параллелизм (дуализм, говоря языком
философии) в своем логическом продолжении, в своем
последовательном проведении всегда приводил и не
мог не приводить к самым обычным идеалистическим
выводам. Пришел к ним и Фрейд. Ведь для того,
чтобы глубже понять человека, для того, чтобы
понять, что внутренний мир индивидуума формируется
по законам жизни общества, для этого надо
отказаться от «робинзонады», надо «анатомировать»
общество, изучать политэкономию, «Капитал» Маркса.
А какое отношение имеет политика, экономика к
«чисто научному» исследованию причин невроза?
«Марксизм— это политика, а настоящий ученый должен
быть вне ее». Так ведь говорят обычно буржуазные
интеллигенты. Буржуазный объективизм выразился в
идеологической узости, слепоте и ограниченности.
Уходя в сторону от Маркса вместе с сонмом
буржуазных ученых, Фрейд тем самым ушел и от единственно
возможного научно обоснованного исследования
психических процессов. Той материи, которая
действительно обусловливает смысл и смысловое содержание
психических процессов, он не нашел, а такой материей
является практическая материальная жизнь общества.
Он остался один на один с чистой «психической
энергией».
1 3, Фрейд, Лекции по введению в психоанализ! т. I, стр. 27.
30

С позиций «гносеологической робинзонады» можно
прийти либо к вульгарному материализму, объявляя
сознание, психику материальным явлением,
«контурами электрической цепи», либо к дуализму, отрывая
сознание от материи, что с железной необходимостью
приведет к идеализму и поповщине. Не там, где надо,;
искал «смысл» Зигмунд Фрейд. Это первое и основное,
что обрекло его на бесплодное и ненаучное
мифотворчество.
Почему ответ на вопрос о происхождении
сущности сознания и смысловой обусловленности
психических процессов может быть найден только при анализе
общественного «организма» и законов его
жизнедеятельности?
При чем здесь общество? При том, что индивидуум
даже физически может существовать только в
обществе. При том, что человек становится человеком
только в определенном обществе и у него все — от
некоторых особенностей физиологической организации
до высот абстрактного мышления — обусловлено и
детерминировано обществом, законами его
материального развития. Поэтому, как говорит американский
психиатр Дж. Б. Фурст, «от человекообезьяны или
шимпанзе цивилизованный человек отличается не
только своей личностью, но и всем, вплоть до
пищеварения и каждого своего кровяного шарика» 1.
Тот, кто хочет понять сущность какого-либо
общественного явления, должен изучать не биологические
законы, а законы развития общества. Сознание же есть
общественное явление, общественный продукт и
остается им до тех пор, пока существуют люди. Труд
создал человека вместе с его физиологическими
особенностями и его сознанием. Животные
приспосабливаются к условиям внешней среды по биологическим
законам, и только наши далекие предки были
вынуждены в борьбе за существование начать совместное
приспособление к природе при помощи изготовления
и применения простейших орудий, Практическая
«переработка» природы с помощью орудий труда
превращала предметы природы в предметы человеческой
1 Дж. Б. Фурст, Невротик. Его среда и внутренний мир, Изд«
иностр. лит., 1957, стр. 77.
31

деятельности. Вещи, предметы, явления становились
необходимыми для общества, общественно
необходимыми.
Каждая вещь, используемая обществом, приобрела
определенное значение, в котором раскрывалась ее
объективная сущность. Так, каменный топор,
изготовленный человеком, уже не просто тяжелый, холодный
и твердый предмет. Он — орудие и оружие, которым
раскалывают дерево и убивают животных. Его
тяжесть или заостренность не только ощущается,
воспринимается как желательное или нежелательное для
биологических функций организма в данный момент,
но и прежде всего становится элементом сложного
общественного производственного процесса. Свойства
топора раскалывать дерево и т. п.— необходимые
свойства для жизнедеятельности всего коллектива.
Топор — носитель этих общественно необходимых
свойств, раскрытых в процессе практической,
производственной деятельности людей. Так, труд не только
создает человека, но и практически раскрывает для
него сущност-ь вещей, предметов и явлений природы.
Значение, смысл, сущность предметов, раскрытые
в процессе труда, закреплялись и сохранялись в
системе языкового общения людей, в языке народа.
Недаром говорится, что язык народа — это его история,
его культура, его знания. Овладение языком, общение
с его помощью есть одновременно и овладение
знаниями, смыслом, который озаряет нашу психику
светом понимания, превращая ее в сознание. Мыслить —
значит использовать общественные понятия, их смысл
и значение, сохраняемые языком. Сущность вещи,
раскрываемая обществом практически, выражается в
определенном значении, которое сохраняется и
закрепляется в общественном языке, и поэтому люди
приобретают возможность не только соединять и
разъединять сами вещи, не только оперировать самими
материальными, тяжелыми, неповоротливыми
предметами. Люди могут соединять и разъединять
значения вещей, их сущности, «оторванные» от самих
предметов и существующие в слове, в комбинации слов,
в языке данного народа. Поэтому-то наше сознание —
это мир «чистых сущностей» предметов, мир их
значений, свободный, подвижный, идеальный. Поэтому
32

так легко устанавливаются связи между понятиями,
которые по смыслу своему совершенно различны.
Поэтому нам так легко было на словах Сахару
превратить в море. Поэтому Циолковский мог рассчитать
законы космических полетов и создать теорию
искусственных спутников Земли задолго до создания
первого спутника.
Да, человек в своей речи, мышлении оперирует
только значениями, смыслом, сущностью предметов,
а не самими предметами. И это делает его всесильным.
Он не только приспосабливается к природе, но и
понимает ее, переделывает ее в согласии с ее
собственными законами. Человек становится господином
природы именно потому, что знает, познает ее сущность,
ее законы. Но мы видели, что смысл, знание,
отражение свойств и качеств вещей есть сложный
общественный процесс, основой которого является материальное
общественное производство. И каждый отдельно
взятый человек (психику которого столь пристально
наблюдал создатель психоанализа) обладает знанием и
смыслом, поскольку он член общества, поскольку
обществу удалось научить его разговаривать, передать
вместе с языком богатства своих открытий, знаний и
понятий. Общество передает индивидууму свои знания
«просто»: оно учит ребенка говорить, жить,
действовать, творить. Вначале семья, а затем и более широкие
общественные круги втягивают ребенка в языковый
мир и в мир практики, а вместе с языком в своей
общественной жизни он воспринимает и значение,
смысл вещей, который раскрывается, сохраняется и
обогащается в процессе труда, в общении людей, в их
практической жизни вообще. Физиологические
процессы коры головного мозга индивидуума позволяют
ему осуществлять языковое, смысловое общение,
обеспечивая тем самым процесс мышления. Человек
произносит слова, он пишет их на бумаге, читает книги, и
все это возможно в том случае, если кора головного
мозга работает нормально, управляет и зрением, и
слухом, и аппаратом речи, и мышцами. Без
физиологического механизма не могло бы существовать и
общественного языка, но не физиология определяет
содержание, смысл наших слов, а тем самым и все наше
сознание. Как бы детально мы ни изучали работу «кон-
За порогом сознания <зЗ

туров» «электрических цепей» и тому подобных
материальных явлений, о которых писал уже знакомый нам
Д, Томсон, в них самих мы не найдем ни смысла,
ни знания. Без физиологической работы мозга невоз«
можен и самый элементарный психический акт, но
смысловое содержание его причинно обусловлено
самим объективным миром, который отражается в
нашем сознании.
Все физиологические реакции животного
происходят под определяющим воздействием природных
условий, внешних и внутренних раздражителей. Так и
физиологические процессы в мозгу человека, их
направление, сила определяются как самими реальными
событиями, так и словами, понятиями — идеальным
отражением значения вещей в речевой практике людей,
Маркс писал, что идеальное есть материальное,
пересаженное в человеческую голову и преобразованное
в ней.
Объективное значение материального сохраняется
в виде смысла наших понятий и при помощи речи,
языка действует на человека так же, а иногда даже
сильнее, чем сам предмет. Человек, например, может
равнодушно стоять около «адской машины», бомбы,
гранаты, если он никогда до сих пор их не видел. Но
стоит кому-либо крикнуть: «Осторожнее, взорвется!
Это бомба!», как человек в ужасе ляжет на землю и
закроет голову руками. Смысл слова, чисто идеальное
значение предмета, сохраненное в языке, оказало
гораздо более сильное воздействие, чем внешний вид
предмета. Это произошло потому, что слово несло
с собой сущность предмета, сущность, которая
раскрывается не восприятием внешнего вида предмета,
а только общественно-производственной практикой
людей. Как и животное, человек подчиняется
объективной необходимости, но прежде всего осмысленно
переработанной в его голове и выраженной в
понятиях, в смысле и значении слов« Поэтому й животные
и лаборатория нужны были бы тому, кто
действительно исследует механизмы подчинения человека
объективной необходимости. Но изучение смысловой
причинной обусловленности поведения человека
требует глубокого понимания закономерностей жизни
общества в целом. Общественный человек, сущность
34

которого есть совокупность общественных отноше-
ний,— таков должен быть объект исследования, если
мы хотим проникнуть в тайны сознания. У Фрейда же
объектом исследования был робинзон, изолированная
от общества личность, личность вообще. А как можно
изучать такую абстрактную личность? Какими
методами искать в ней «смысловую причину» невроза?
Сейчас мы увидим, что и метод изучения абстрактного
индивидуума был столь же абстрактным,
субъективистским методом.
Метод поисков
Фрейд ищет «смысловую» причину неврозов. Но как он ее
ищет? У Фрейда механистическое, метафизическое
представление о причине: неизменная, постоянно действующая
причина с необходимостью вызывает постоянные следствия. Он
поэтому считает, что в человеческой психике нет ничего
случайного: случайным называется то, причину чего мы
пока не знаем. Так повторяет Фрейд положения
механических детерминистов о том, что все необходимо, все
обусловлено и предопределено. Переход Фрейда к оправданию суе-
"верия и к собственным попыткам толковать сны на манер
древних прорицателей. Метод построения
психоаналитического учения становится все более и более произвольным
и антинаучным.
Однажды Фрейд возвращался по железной дороге
от своей сестры (сестру звали Роза). Ожидая поезд,
он от нечего делать стал вспоминать названия
станций, которые ему предстояло проехать. Одно
название ему никак не припоминалось. Чем напряженнее,
настойчивее он его вспоминал, тем, казалось бы, крепче
забывал. Наконец, эта «игра» стала его раздражать,
и он, взяв расписание движения поездов, прочитал
забывшееся название: Розенхайм. Розенхайм в
переводе означает «дом Розы». Причиной того, что он
забыл название станции, Фрейд считает неосознанное,
но твердое нежелание вспоминать о доме своей сестры.
■„ Перед нами готовый механизм действия чисто
психических сил^ неосознанное чувство всегда заставляет
нас забывать о том, о чем нам подсознательно не
хочется думать. Или, наоборот, то же неосознанное,
бессознательное чувство будет напоминать о себе в
образах сновидений, в различных обмолвках и т. п.
3*
35

Известный философ и психолог прошлого века
Вундт считал, что обмолвки, оговорки могут быть
следствием физического ослабления, при котором
ассоциативные процессы побеждают все другие
стремления речи. Фрейд приводит эту мысль Вундта и
следующим образом «разделывается» с ней: опыт
противоречит подобным объяснениям, так как нетрудно
заметить, что в иных случаях сам оговорившийся
признает причиной оговорки не механически следующие
друг за другом ассоциации, а определенное
невысказанное намерение. Фрейд считает, что усталость,
головная боль и т. п.— только условия, которыми можно
пренебречь при анализе смысловой стороны обмолвки,
забывания слов и т. п. Он утверждает, что ничего не
забывается «просто так» и в любой обмолвке
скрывается определенный смысл. А раз нет надобности в
анализе условий, то «голенькая» причина всегда
действует с необходимостью.
- Если вы забыли отдать на время взятую книгу, то
это потому, что в глубине души вы и не думали ее
отдавать. Если вы забыли чье-то имя, то это потому,
что его владелец либо сам неприятен вам, либо
вызывает неприятные воспоминания. Кстати, отмечает
Фрейд, люди без всякого психоанализа пользуются
пониманием скрытого смысла «случайных» поступков и
обмолвок. Когда вы просили товарища что-то сделать
для вас, а он забыл о вашей просьбе и искренне
извиняется, ссылаясь на занятость, то вы все равно
обижаетесь на него. Еще бы'! Если бы он к вам относился
внимательнее, с большей любовью, то он никогда бы
не забыл выполнить вашу пустячную просьбу.
Поэтому ищите за каждым поступком, действием,
словом скрытый смысл действительного желания. Он-то
и есть настоящая причина всех человеческих действий.
Фрейд считает, что раз каждое психическое явление
имеет определенную смысловую причину, то тем
самым все психические явления представляют собой
непосредственное выражение определенной психической
закономерности. В обмолвках и т. п. появляется
какая-то скрытая смысловая тенденция. А раз так, то
можно ли считать ее после этого случайной? Логика
здесь простая: то, что имеет причину, не может быть
случайностью. Действительно «железная логика»:
36

«да — да, нет — нет, что сверх того, то от лукавого».
Либо случайность, либо необходимость, третьего не
дано. Вообще говоря, это чрезвычайно знакомая
логика. Именно так рассуждали механические
детерминисты, противопоставлявшие и разрывавшие
необходимость и случайность. Поэтому они не могли не
прийти к фатализму, к утверждению, что все только
необходимо, а следовательно, всякое явление
обязательно должно было быть. Отсюда не далеко до таких,
вещей, как «на роду написано», «судьба», и других
фаталистических глупостей.
Понимая соотношение случайности и
необходимости как механический детерминист, Фрейд всем своим
творчеством подтвердил закономерность перехода от
метафизического утверждения «все, что имеет причину,
необходимо» к оправданию суеверия и мифическим
построениям. Случайность, в которой Фрейд не смог
найти проявления действительной необходимости,
перестала для него существовать. В психике нет
случайных явлений. Какой простор открывается для
построения различных субъективистских схем! Получилось
точно так, как сказал Энгельс: если все необходимо,
то все мгновенно становится случайным. И все
толкования Фрейдом «необходимых» психических
случайностей стали настолько случайными, внешними,
произвольными, что иногда просто-'приходится удивляться:
неужели находятся люди, которые верят совершенно
произвольному фрейдовскому толкованию
действительно случайных событий?
Так, Фрейд рассказывает, что однажды он
«случайно» разбил письменный прибор. Он просто задел
его рукой и уронил на пол. Этот факт мгновенно
подвергся психоанализу, и Фрейд с удовольствием
констатировал, что он не случайно это сделал. Оказывается,
ему давно не нравился прибор и очень хотелось, чтобы
сестра купила новый, но попросить ее об этом было
неудобно. «Случай» здесь не просто пришел на помощь.
Этот случай не был случаем. Желание иметь новый
прибор заставило его руку смахнуть нелюбимую вещь
на пол, хотя в данный момент он совершенно не думал
ни о приборе, ни о сестре. Или еще пример, пожалуй,
более разительный по своему содержанию и по
произвольности толкования. Однажды Фрейд совершенно
37

неожиданно для себя бросил какой-то тяжелый
предмет в статуэтку Венеры и разбил ее. Фрейд пишет, что
если бы он хотел попасть, то наверняка бы
промахнулся. Объяснить столь меткое попадание можно
только случайностью. Но самоанализ показал ему, что
и на этот раз все произошло не случайно: оказывается,
он просто принес жертву в честь выздоровления
одной своей больной1. Данная жертва не была им
осознана, но иначе объяснить свой довольно странный
поступок он не мог.
Читая произведения Фрейда и его современных
последователей, нетрудно убедиться в том, что это
оракульски произвольное толкование психических, а
затем, и всех общественных явлений последовательно
проводится, в любом варианте психоаналитических
теорий. Вот что рассказывает сам Фрейд об одной
женщине, которая случайно сломала ногу. Во время
психоаналитического сеанса пострадавшая вдруг
вспомнила, что незадолго до своего падения она при
муже и гостях с непростительной, с точки зрения
мужа, легкомысленностью решила показать, как
танцуется канкан. Муж был; очень недоволен ею, да и, она
сама испытывала угрызения совести. Психоаналитик
делает тут же такой вывод: ногу женщина сломала
потому, что ей хотелось наказать себя за легкомыслие
и убедить мужа в искренности, своего раскаяния. Нога
была повреждена как: бы «случайно», но эта
«случайность» говорит только об1 одном: «Я больше не буду
танцевать канкан!» Таким образом, женщина, не зная
об этом, все же не случайно, а намеренно сломала
ногу2. Фрейд считает, что. и случайно погибшие
(жертвы катастроф и т. п.) —просто самоубийцы,
бессознательно наказывающие себя смертью 3.
Если у самого Фрейда подобные выводы могут
показаться необоснованными, дикими, но по крайней
мере безобидными, то «толкования» современных
фрейдистов не оставляют сомнения, в подлинно
классовом содержании психоаналитического толкования.
1 См. 3. Фрейд, Психопатология обыденной' жизни, стр. 154—
155..
2 См, там же, стр, 165.
3 См. там же, стр. 169—170.
33'

Современные фрейдисты изобрели целую «науку» —'
«индустриальную психологию». Эта так называемая
наука объясняет производственные травмы, все
несчастные случаи на производстве внутренними
психическими особенностями пострадавших. Психическое
состояние рабочего зависит от наследственных
факторов, от обиды на хозяина, от желания наказать
хозяина или самого себя, от врожденной
недисциплинированности и т. п. Рабочий, с точки зрения данной
«науки»,— «потенциальный творец несчастных
случаев». Производственный травматизм — результат
бессознательного стремления рабочих к
самонаказанию 1. Интенсификация труда, отсутствие технической
безопасности и другие объективные причины,
приводящие к производственному травматизму, а зачастую
и к гибели рабочего, современными фрейдистами «не
замечаются». Только сам рабочий виновен в своей
гибели или в своем увечье. Нет случайности, говорил
отец психоанализа, тот, кто случайно погиб,—
самоубийца. Нет случайности, повторяют за ним его
современные последователи—Александер, Янг и др. Тот,
кто пал жертвой алчности капиталиста, сам стремился
к гибели, он, и только он, виновен в своей смерти.
Современным фрейдистам выгодно не замечать (вслед
за своим учителем) объективной диалектики причины
и следствия, случайности и необходимости. Метод их
мышления приводит не только к фантастическим
«толкованиям», мифотворчеству, оправданию всяческих
предрассудков и т. п., он верно служит классовым
интересам предпринимателей и обеспечивает
поддержку последних всем начинаниям современных
фрейдистов. >у
1 Об использовании в узко классовых, корыстных целях
современной буржуазной идеологией фрейдовской концепции см.
книгу Б. Я. Смулевича «Критика буржуазных теорий и политики
народонаселения» (Соцэкгиз, 1959), статью Л. Л. Шепуто «О
психосоматической медицине» (журн, «Советское здравоохранение*
■№ 11, I960) и др.

III. В ГЛУБИНАХ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО
Сознательное «бессознательное»
Сознание, с точки зрения Фрейда, только поверхностный
слой психики. Оно возникает под влиянием
непосредственных восприятий внешней среды, регистрирует и описывает
факты взаимодействия между средой и бессознательными
влечениями личности. Главную роль в психической и
материальной жизни личности играет, по Фрейду, не сознание,
а бессознательное, являющееся основой всех психических
процессов. Бессознательные влечения, страсти управляют не
только сознанием, душой, но и телом. Так Фрейд
обосновывает свою психосоматическую теорию. Не внешний мир, а
содержание бессознательных процессов определяет
содержание сознания. Субъективный идеализм Фрейда. На самом
же деле разгадку «тайны» бессознательного надо искать не
в глубинах психики изолированного индивида-робинзона.
Маркс писал, что богатство внутреннего мира индивидуума
есть богатство его общественных связей. И в общественных
законах бытия людей раскрывается тайна
бессознательного.
Мы видим, что Фрейд пытался исследовать
смысловые причины психологических явлений на негодной
«модели» индивидуума-робинзона, все свойства
которого обусловлены его биологической организацией.
Это направление исследования обрекло Фрейда на
противопоставление идеального содержания, смысла
наших психических процессов не объективному миру
во всем его многообразии, а только индивидуальным
физиологическим процессам. Метафизический метод
мышления «вооружил» Фрейда приемами
профессиональной гадалки, ищущей причину -в провидении и
промысле чисто психического начала, и развязал ему
руки для субъективистских произвольных построений*
4Ü

В оформлении идеалистической теории психоанализа
решающая роль принадлежит учению о
бессознательном. Все, что происходит в области сознания, все дейн
ствия и поступки человека имеют свою необходимую
смысловую причину. Наблюдения Фрейда говорят ему,
что забытый; вытесненный, неосознаваемый смысл
желаний человека регулирует ход психических
процессов.
Нечто подобное происходит при гипнозе. Ведь з
гипнотическом состоянии человек тоже подчиняется
смысловым приказам гипнотизера. А после сеанса он
не может вспомнить тех переживаний, которые были
вызваны этим приказом. Получается, что человек и
знает (так как подчиняется смыслу приказа) и не
знает того, что ему было приказано. Фрейд говорит,
что высказать такое положение отнюдь не значит
сразу завоевать симпатии слушателей и читателей.
Он даже считает, что такое предположение может
сильно подорвать веру в достоверность его учения.
Ведь не очень-то научно звучит оно: «...в душе
человека могут происходить явления, в сущности ему
известные, хотя он может ничего не знать о них...» 1.
Однако это предположение верно служило Фрейду
с первых шагов психоанализа. Предположение о
существовании в нашей психике области
бессознательного было тем более кстати, что Фрейд так и не
объяснил, что же такое смысл наших желаний, переживаний
и высказываний и чем он обусловлен. «Гипотеза» о
бессознательном позволяла обойти вопрос о природе
смысла: существует особая область нашей психики,
проникнуть в которую невозможно. Это область
бессознательного. Исследовать ее непосредственно
нельзя, хотя совершенно ясно, что именно в ней
зарождаются все смысловые приказы нашего «внутреннего
гипнотизера». Теперь Фрейд может считать для себя
решенным центральный и главный вопрос, вокруг
которого билась его мысль с первых же попыток устано-
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. I, стр. 105.
Вообще говоря, Фрейд не был первооткрывателем
бессознательного. Гербарт, Шопенгауэр и даже писатель Гофман
отмечали роль бессознательного в жизни человека. Оно было уже
фактом буржуазного общественного сознания, когда Фрейд
приступил к его «психоаналитическому обоснованию»,-
41

вить причины истерического паралича. Фрейд пишет,
что «деление психики на сознательное и
бессознательное является основной предпосылкой психоанализа и
только оно дает ему возможность понять и приобщить
науке часто наблюдающиеся и очень важные
патологические процессы в душевной жизни»!. И дальше:
«Мы видели, т. е. вынуждены были признать, что
существуют весьма напряженные душевные процессы
или представления... которые могут иметь такие же
последствия для душевной жизни, как и все другие
представления...» 2. Здесь Фрейд под «всеми другими»
имеет в виду сознательные представления.
Бессознательные представления, как и все другие,—
осмысленные представления. Более того, смысл,
которым оперирует сознание, определен якобы
бессознательным. Человек только не знает, не осознает того, что
происходит в бессознательном. Фрейд все глубже
зарывается в глубины человеческой психики, все дальше
уходит от мира, в котором живет человек, от
общества, от природы. Психоаналитическая теория
утверждает, говорит он, что бессознательные представления
не становятся сознательными потому, что им
противодействует известная сила. Без этого они могли бы
стать сознательными, и тогда мы увидели бы, как
мало они отличаются от остальных общепризнанных
психических элементов. Эта теория, с точки зрения
Фрейда, оказалась неопровержимой благодаря тому,
что в психоаналитической технике нашлись средства,
с помощью которых можно устранить
противодействующую силу и довести соответствующие представления
до сознания. (Напомним читателю, что средства эти —
произвольные толкования символов-воспоминаний и
символов-сновидений — в достаточной мере
показывают, насколько «неопровержима» эта теория.)
Состояние, в котором они находились до осознания,
Фрейд называет вытеснением, а сила, приведшая к
вытеснению и поддерживающая его, ощущается
психоаналитиком во время психоаналитического сеанса как
сопротивление.
Несколько упрощая более сложную фрейдовскую
структуру взаимоотношения сознания и бессознатель-
1 3. Фрейд, Я и Оно, изд. «Academia^ Л., 19244 стр, 7.
2 Там же, стр. 8—9,
42

ного, мы можем сказать, что для Фрейда сознание есть
только измененная под прямым воздействием внешнего'
мира часть бессознательного, причем часть
поверхностного слоя последнего. Фрейд сравнивает сознание
(Я) с бессознательным (Оно) при помощи
следующей аналогии: «По отношению к Оно — Я подобно
всаднику, который должен обуздать превосходящую
силу лошади, с той только разницей, что всадник
пытается совершить это собственными силами, Я же
силами заимствованными. Это сравнение может быть
продолжено. Как всаднику, если он не хочет
расстаться с лошадью, часто остается только вести ее
туда, куда ей хочется, так и Я превращает
обыкновенно волю Оно в действие, как будто бы это было его
собственной волей» '.
Бессознательное управляет сознанием даже тогда,
когда сознанию кажется, что оно поступает согласно
собственной воле. На самом деле, что бы мы ни
взяли, какой бы поступок ни проанализировали, мы
убедимся в том, что в основе нашего действия всегда
лежит бессознательное. Даже труд человека, с точки
зрения Фрейда, есть всего лишь результат стремления
Оно использовать Я в качестве посредника между
собой и миром, т. е. между внутренним бессознатеяЬ"
ным и внешней природой. При помощи труда
сознание хочет сделать природу приемлемой для Оно,
«посредством своих мышечных действий привести
мир в соответствие с желаниями Оно».
Следовательно, процесс материального производства вызы«
вается чисто психическими конфликтами между
вечным, неизменным бессознательным и условиями,
которые оно находит вовне. Если бы бессознательное
было приспособлено к внешнему миру, то, видимо,
отпала бы необходимость в «мышечных действиях»
человека. Неограниченной власти бессознательного
основатель психоанализа придает огромное значение.
Он полагает, что сделал выдающееся открытие,
отведя сознанию при помощи своего метода место на
задворках бессознательного. Ставя в заслугу
Копернику и Дарвину то, что они нанесли первые удары по
самомнению человека, считавшего себя центром всего
1 3. Фрейд, Я и~Оио, стр. 22.
43

существующего, Фрейд пишет: «Третье и самое
чувствительное огорчение причинит человеческому бреду
величия психологическое исследование, желающее
доказать «Я», что оно не является господином даже
в собственном доме и вынуждено довольствоваться
недостаточными сведениями о том, что бессознательно
происходит в его душевной жизни» '.
Теперь уже Фрейд почти полностью отрывает
человеческую психику от внешнего мира. Именно
внутренние психические силы бессознательного по своим
собственным смысловым законам конструируют все
содержание сознательной жизни человека.
Внутреннее, идеальное начало лежит в основе нашего
осознания мира. Психофизический параллелизм и
психосоматическое представление о человеке закономерно
привели Фрейда к классическому субъективному
идеализму. Епископ Беркли может быть доволен: через
200 лет после того, как он предпринял попытку
объявить материальный мир зависящим от сознания
человека и существующим только в его восприятии,
представитель «самой материалистической науки» —
медицины — с «новейших научных позиций» с
гордостью утверждает, что все содержание нашего
сознания — это отражение внутренних субъективных
психических сил. Так бывший физиолог,
врач-невропатолог и психиатр Фрейд протянул руку
епископу-идеалисту.
Бессознательное Фрейда играет роль господа бога
Беркли, наполняя определенным «объективным»
содержанием наши субъективные психические процессы.
И у того и у другого объективлый мир, в котором
живет человек, есть что-то вторичное, производное.
Правомерна постановка такого вопроса: если
бессознательное у Фрейда стало базой его субъективно-
идеалистических философских выводов, то, может
быть, надо отбросить и само понятие о
бессознательном,? Существуют ли вообще бессознательные
побуждения в психике человека?
Известно, что люди часто высказывают
определенные соображения, сами не понимая, что руководит их
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. II, М.—П.;
1922, стр. 75,
44

речью в данный момент. Только более тщательное
проникновение в смысл и ситуацию рассказа или
беседы позволяет установить истинные мотивы данного
высказывания. И далеко не всегда эти мотивы
совпадают с явным содержанием сказанного. В одном
Фрейд прав: бессознательное есть. Оно живет,
действует, влияет на процесс сознания, и не в качестве
каких-то «чисто физиологических», временных нервных
связей, которые до поры до времени заторможены.
Это действительно живая, полная смысла область,
воздействие которой ощущал каждый из нас. То, что
мы знаем, но не помним сейчас, имеет определенное
смысловое содержание, которое в принципе не
сводится к возбуждению и торможению клеток коры
головного мозга. Смысловое содержание, например
содержание стихотворения Лермонтова «Родина», о
котором вы секунду назад не вспоминали, существует
в своей языковой форме. Стоило нам назвать
стихотворение, как его форма восстановилась в памяти, мы
уже ощущаем ее присутствие: «Люблю отчизну я, но
странною любовью...» — строчку за строчкой
вспоминаем мы все стихотворение, его смысловое и
художественное содержание.
Но где было оно несколько секунд назад? В
«Полном собрании сочинений» поэта? Но ведь мы туда не
заглядывали.
Нам дан язык народа. Мы овладеваем его
монолитной структурой, его законами. И вспомнить одно
слово (вызвать в памяти его звучание, графический
образ и т. п.) — значит привести в действие всю
систему языка, ибо вне этой системы слово не имеет
смысла. Мы знаем, что язык хранит раскрытые в
практической жизни общества значения вещей и
предметов, их отношений и свойств. Мы вспомнили одно
слово, а оно зовет за собой другое, третье, огромное
количество определяющих друг друга слов. А их то
или иное взаимоотношение (структура,
«организация» речи), отразившее связи вещей в
действительности, обусловливает наличие определенного смысла,
значения, содержаний1 мысли. И когда мы не думали
0 слове (соответственно о вещи, стихотворении,
свойстве и т. п.), то и не воссоздавали того
закономерного строя речи, который от нас, по существу, не
45

зависит, потому что отражает объективные связи и от«
ношения, в которых раскрывается сущность вещей.
Когда человек не думает о чем-нибудь, то он,
конечно, и не строит слова в предложения, не
составляет предложения по определенным языковым
законам. Однако подобные языковые конструкции
объективно (по отношению к данной личности) существуют
в законах самого языка народа. И та или иная мысль
может появиться только при совершенно
определенном языковом построении. Здесь надо иметь в виду,
что каждая высказанная мысль, порожденная той или
иной смысловой ситуацией, никогда не может
исчерпать всех оттенков и «смысловых кусков», которые
заключены в данной ситуации. Однако сами законы
построения языка, сами языковые, а тем самым и
смысловые ассоциации, которые не выразились явно,
но которые уже имеются в высказанном языковом
материале, оказывают очень большое влияние на
дальнейшее течение речи, на ее дальнейшее
построение. Мысль невысказанная, неосознанная, но уже
действующая, не есть «механизм» временных
нервных связей, она является определенной языковой
комбинацией, с необходимостью вытекающей из
высказанных и оформившихся мыслей по законам языка.
Можно даже сказать, что объективная система
народного языка, контекст речи часто требует
определенного смыслового вывода, который четко еще не
сформулирован. (То есть вы его еще не высказали,
еще сами не подумали о нем, а он уже присутствует в
вашей речи, как 4 присутствует в неоконченной
формуле 2 + 2 = ...) Определенный результат,
определенные логические выводы из реальной ситуации и
высказываемых мыслей не всегда ясно выражены в
языковой структуре« Эти выводы намечаются в таком
случае «пунктиром» в четком рисунке действующей
мысли, и весьма часто этот «пунктир» оказывает
влияние на процессы сознания. Например, вы
сообщили товарищу: «Сегодня Иванов обещал отдать
тебе книгу. Он чувствует... он сказал, что чувствует
себя виноватым перед тобой».
Поправились вы непроизвольно. Просто уточнили,
как было дело. Но языковая форма «он чувствует»
передает ваше убеждение, а поправка «он сказал, что
46

чувствует» создает структурно довольно сложный
языковой контекст. Во-первых, поправка как бы говорит
нам: не известно, чувствует ли он себя так на самом
деле, он только сказал, что чувствует. Во-вторых, сам
факт поправки еще более подчеркивает условный и
даже скептический характер вашего сообщения. Вы
одной этой фразой как бы вызвали к жизни
недоговоренные, ^неоконченные, но полные определенного
смысла новые мысли: Иванов обещал отдать книгу,
просил передать, что чувствует себя виноватым, но,
возможно, он только сказал, что чувствует себя
виноватым. Вместе с подобным построением фразы (с
поправкой) рождается и ощущение неуверенности
(отдаст ли он вообще книгу?) и целый поток смысловых
ассоциаций, рожденных логикой поправки, ее
языковой формой. В свою очередь и чувство
неуверенности и смысловые ассоциации влияют на дальнейшее
течение беседы, на ход ваших явных мыслей, порой
вызывают обмолвку, имеющую определенный смысл,
и т. п. Эти факторы могут действовать наподобие
фрейдовского бессознательного и в самом деле, не
доходя полностью до нашего сознания: мы не
задумываемся над ними, не замечаем их присутствия и
влияния.
Смысл, сохраняемый в языковых построениях, есть
отраженное значение явлений и предметов
объективного мира. Смысл, который полностью не схвачен
нашим мышлением, не понят, до конца, но который
продолжает жить в конструкции самой фразы и
«грамматикой» своей влиять на дальнейший ход мысли,— одно
из явлений нашего сознания, которому Фрейд придал
столь мистическое значедие. Фрейд не знал
общественной, объективно существующей по отношению к
индивидууму языковой системы. Поэтому он был
вынужден копаться в психике индивидуума и создавать
иную, совершенно субъективную систему человечен
ского сознания, котор-ая не осознается самим
человеком. В эту непознаваемую систему
«бессознательного сознания» Фрейд просто переносит те же самые
чувства и мысли, которые он встречает и в «обычном»
сознании. Понятие языкового контекста не может
быть им раскрыто: ведь он только в глубинах психики
индивидуума ищет ключ к бессознательному*
47

По тем же причинам и влияние определенной
ситуации, ее смысла на сознание человека недоступно
исследованию Фрейда. Известный французский
психолог Анри Валлон называет приспособительное
поведение животных «ситуативным интеллектом» и отмечает,
что и человек не лишен способности чувствовать,
действовать и т. п. под непосредственным влиянием
конкретной ситуации1. Но высшие животные обладают
только «ситуативным интеллектом». Для человека же
ситуация всегда в той или иной степени осмысленна.
Однако некоторые условия реальной ситуации
оказывают влияние на сознание человека, сами не становясь
фактом сознания. Простой пример может пояснить это
положение. Вы торопитесь на работу. Захватили с
собой все, что вам нужно, но, беседуя с домашними, не
успели досказать какую-то мысль, тут же забыв об
этом.
Выходя из дому, вы испытываете ощущение,
чувство, которое может быть выражено так: я что-то
забыл... Роетесь в карманах, заглядываете в портфель
и т. п. Определенная ситуация торопливых сборов и
недосказанная мысль слились в единое целое, в одно
ощущение. Ощущение довольно неприятное. Оно
отвлекает вас от того, на чем вам, может быть, хотелось
бы сосредоточиться, и т. п. «Вот пропасть! Забыл
что-то, а что?» — такая мысль беспокоит вас.
Или еще пример: если вы находитесь в кругу семьи,
среди друзей, очень хорошо относящихся к вам, то тон
ваших речей, даже сама направленность мысли одни,
а стоит вам попасть в какую-нибудь официальную
обстановку, то вы ту же мысль выскажете уже иначе.
Причем, сами вы можете и не оценить причин,
которые делают вас в первом случае разговорчивым,
остроумным, а во втором — подтянутым, может быть,
немного сухим. Мы привели очень простые примеры
того, каким образом обстановка, ситуация действует
на ваше сознание, влияет на ход и содержание мысли.
Безусловно, влияние смысла ситуации гораздо
сложнее и тоньше, но Фрейд вообще не обращает
внимания на смысловое значение условий, в которых жи-
1 См. А. Валлон, От действия к мысли. Изд. иностр. лит.,
1956, стр. 34.
48

вет и действует человек. Внешнее, объективное не
привлекает его. А так как Фрейд вдобавок полностью
отказался от методов объективного физиологического
исследования, то, естественно, он не может и
представить себе тонкого механизма воздействия смысла
ситуации на человека.
Ведь иногда имеют большое значение для
создания определенного настроения и так называемые под-
пороговые раздражители.- Подпороговые
раздражители— это такие воздействия окружающей среды,
которые не ощущаются человеком, лежат за порогом его
чувствительности, его ощущений, но все-таки
вызывают определенные изменения в его психике.
Представьте себе такой опыт: человек сидит в совершенно
темной комнате, и как только зажигается источник
света (столь незначительный, что его человек не
ощущает), через его руку пропускают слабый
электрический ток. Человек отдергивает руку. После нескольких
повторений одновременного действия тока и невоспри-
нимаемого света ток выключают и неожиданно
включается неощущаемый свет. Человек по-прежнему
отдергивает руку, хотя света он не видит, а ток его не
беспокоит. Выработан условный рефлекс на подпоро-
говый раздражитель. Следовательно, на человека могут
действовать и такие сигналы, которые он
сознательно не воспринимает. Но если они способны
служить сигналами, на которые вырабатываются
условные рефлексы, то они могут и влиять на его
эмоциональное состояние и на его мышление, т. е. в целом на
сознание.
А сколько воспринимаемых раздражителей не
осознается в момент их воздействия! Ежеминутно мы
видим то, что не становится фактом сознания. Вот вы
сейчас читаете. Взор скользит по строчкам, вы следите
за мыслью, но обратите внимание: глаза в это время
видят, воспринимают и другие объекты, о которых вы
в данный момент не думаете. И некоторые из них
могут через определенное время, а может быть, и
непосредственно оказать влияние на ваше сознание.
Нам надо иметь в виду также и то, что мир
человеческого сознания не сводится только к отражению
в понятиях значения и смысла реальных предметов
объективного мира. Чувства, переживания, восприя-
4 За порогом сознания 49

тия, ощущения, представления, воля и другие
психические процессы вместе с понятийным мышлением
образуют наш внутренний мир, наше сознание, наше Я«
Все психические процессы связаны с мыслью, с
понятием«
Так, например, каждое чувство человека
неразрывными узами связано с понятием, с осмыслением
действительности. В чувствах трагического,
возвышенного, прекрасного, комического и т. д. человек
оценивает действительность, переживает ее. И это его
эстетическое освоение мира является одним из основных
моментов сознания. Никакое, даже самое
абстрактное, понятийное познание не осуществляется только
сухим методом логического анализа. Человек
переживает, очеловечивает мир в своих чувствах, но для того,
чтобы почувствовать, надо так или иначе понять
действительность.
Нам могут возразить: а разве не бывает так, что
мы еще не успели дать себе понятийный, смысловой
отчет, а чувство уже возникло и оценило? Ответить
хочется следующим образом. Вы встретились с
человеком. Его поведение, облик, тон его речей вызывают
у вас приятное чувство, но вы пока еще не можете
сказать, кто он, что он за человек. Вы не можете
определить его каким-нибудь понятием (талантливый,
умный, добрый и т. п.). Более того, очень часто мы так
и не отдаем себе отчета в том, почему определенный
товарищ нам нравится. Как говорится, чувства
бывают иногда умнее нас. Но можно ли сказать, что
здесь смысл вашего чувства возникает раньше, чем
мысль, чем понимание?
Читатель все же, видимо, согласится с нами:
только тот факт может вызвать в нас чувство
удовольствия, чувство прекрасного и другие оценочные
чувства, который пусть не до конца понят, но все же
«схвачен» нашей мыслью и поэтому стал фактом соз*
нания. Если над вами зло подшутили, но вы не поняли
смысла шутки, не поняли, что человеком руководила
злость, то вам и не обидно.
Или вот вы вышли из леса. «Как красиво!» — не-*
вольно восклицаете вы, любуясь открывшимися
далями. Но ландшафт красив для вас только потому, что
глаз зафиксировал, а тени слов, как хорошо однажды
50

сказал Горький, мгновенно успели довести до вашего
сознания, что перед вами «деревня», «поле», «рожь»
и т. п. Без этого у вас не только не возникло
бы чувство восхищения, но и вообще кроме
недоумения и вопроса (что это?) пейзаж бы ничего не
вызвал.
Более того, сама глубина чувства зависит от
глубины проникновения в сущность вещей, от глубины
понимания. Кто-то верно заметил, что можно, глядя
на ночное звездное небо, испытывать что-то среднее
между раздражением и равнодушием, если не знаешь,""
что такое звезды и небо. Но дух захватывает от
чувства беспредельности вселенной, когда можешь легко
найти на небосводе и Венеру и Медведицы и
вспомнить расстояние до Альфы Центавра. Все чувства
человека есть продукт его общественного развития,
они поддаются воспитанию, они развиваются в
общественной жизни индивидуума и являются одним
из моментов общественного человеческого
сознания, одним из моментов освоения мира человеком.
Значение, смысл наших чувств выражает оценку
объективного мира с точки зрения воспитанного общест->
вом эстетического и нравственного идеала. И эти
чувства далеко не безразлично относятся к процессу
мысли, к содержанию нашего мышления. Оценочное
чувство, возникшее с развитием общественной
системы языка и мышления и в каждом конкретном
случае связанное с пониманием, заставляет нас иногда
«обходить» в мыслях какие-то факты, мешает нам
додумать, осмыслить их до конца.
Иногда это «отгоняющее» чувство настолько
сильно и явно, что человек сам говорит себе: нет, не
буду, об этом лучше не думать! Человек может
бояться тех или иных мыслей, бессознательно бояться
того, что они травмируют его психику. Следовательно,
мы можем сказать, что строй наших оценочных чувств
иногда «оттесняет», «вытесняет» (используем
терминологию Фрейда — Брейера) из поля зрения нашего
логического понятийного анализа те или иные факты,
ставшие уже фактами нашего сознания, но не до
конца, не полностью осознанные нами. Правда, такое
утверждение совершенно не означает, что эти факты
сознания поднимаются из темных, мистических глубин
4*
51

психики личности и затем вытесняются, так как не
«устраивают» совесть, как это мы увидим в теории
психоанализа. Нет, эти факты мы восприняли из
внешнего мира, и чувства также воспитаны нашей
материальной, практической жизнью в обществе,
воспитаны достижениями человеческого духа, человеческого
сознания.
Аналогично обстоит дело и с другими
психическими процессами, объединенными понятийным
мышлением в светлый мир человеческого сознания.
Каждый из них может оказывать определенное влияние на
процесс мышления, оставаясь в данный момент вне
осмысленной сферы психики.
Таким образом, мир человеческой психики широк,
многогранен и активен. Вся система прошлых
переживаний и знаний определяет в каждый данный момент
наше индивидуальное отношение к тому, что
происходит вокруг нас или же в нашем собственном
организме. Бесконечный ряд ассоциаций рождается вместе
с каждым словом, вызывается каждой фразой, ее
строем, ее контекстом. И все это окрашено в
определенные эмоциональные тона, сопровождается сменой
настроений, оценочных чувств, которые в свою очередь
влияют своим смыслом на течение процессов
сознания. И только немногое из всего пестрого и
многообразного мира психических явлений оформляется в
четкие языковые формы, в строгие логические понятия
(правда, это «немногое» всегда является смысловым
центром всех психических явлений в данный момент).
Безусловно, нельзя совершенно отбросить и не
учитывать влияния остальных психических процессов на
состояния сознания. Нельзя не считаться с ними, хотя в
данный момент они и не осознаются. Ведь, как мы
видели, это бессознательное многообразно, оно активно
действует своим определенным «смыслом» и может
влиять на течение психических процессов, на
мышление. Во всех отмеченных нами случаях подобного
влияния бессознательного мы можем отметить главную
особенность: не из глубин психики — темного и
самостоятельного мира — осуществляется это влияние.
Во всех перечисленных случаях именно внешняя среда
непосредственно или опосредствованно вызывает из*
менения в сознании.
52

Но для того, чтобы понять это, необходимо
рассматривать человека как продукт
общественно-исторического развития, а не как изолированную, на все
времена одинаково скроенную личность. Так как
Фрейд подобного абстрактного индивидуума видел во
всех своих больных, то он вынужден был искать
объяснения бессознательным мотивам в надуманных
механизмах человеческой психики. Что же могло
привлечь внимание психоаналитика в сложном комплексе
переживаний «человека вообще»?
v У человека, если рассматривать его в качестве
изолированного индивидуума, большую роль в
характеристике психических процессов играют его желания,
стремления, эмоции. Может показаться, что именно
они и определяют весь строй его психики. А если вы
попробуете изучать человека «самого по себе», то во
всех, даже мелких, расстройствах вам нетрудно будет
заметить конфликт между желанием и возможностью
удовлетворения этого желания. Так приблизительно и
развивалась мысль Фрейда: девушка хотела
танцевать, но обстановка не позволила — был болен отец.
(Знаменитый «случай Анны О.») Желание было
сильным, но при данных условиях оно было невыполнимым.
Пропало ли ее желание? Само желание танцевать
пропало, но раз оно не было удовлетворено, то энергия
этого желания осталась. Неизрасходованная энергия
пошла по другому пути и в результате — невроз. Но
желание танцевать — не примечательное, не столь
распространенное желание. Есть более сильные, более
мощные стремления у индивидуумов. Какие? А страсть?
Разве не говорится: любовь и голод правят миром?
Но голод обычный легко удовлетворяется (особенно в
среде, окружающей Фрейда!), половое же влечение,
знаменитое фрейдовское либидо («половой голод»)
встречает на своем пути бесконечное количество
препятствий, основная часть которых, по Фрейду,
создается общественной жизнью человека. Так Фрейдом
было «найдено» всем присущее сильное желание,
удовлетворению которого слишком часто мешает
цивилизация и культура и которое поэтому вынуждено почти
все время скрываться, стыдливо прятаться от контроля
сознания и, однако, постоянно оказывать свое мощное
влияние на психическую жизнь человека.
53

Что же <<открыл» психоанализ
в душе человека?
Фрейд считает, что в основе бессознательного лежит
стремление к наслаждению. Внешний мир и прежде всего
общество ограничивают это стремление. «Принцип
реальности» вступает в противоречие с «принципом удовольствия»..
Стремление к удовольствию не исчезает, а только вытес-
няетея из сознания. Почти вся область психического
принадлежит бессознательному. Наряду с бессознательным Фрейд
изобретает и предсознательное, к которому он относит
«прорвавшиеся» из бессознательного и более или менее
приспособившиеся к требованиям «принципа реальности» желания,
чувства, мысли. Приспосабливаться бессознательным
психическим процессам приходится для того, чтобы обмануть
«цензуру». Цензура — специальный «механизм души»,
появившийся в процессе общественной жизни индивидов и
призванный свято охранять наше сознание-от проникновения
в него бессознательных эмоций. Сознание же — это внешний
слой психики, регистрирующий желания, чувства, мысли,
которые благополучно миновали «цензуру» и находятся пока
в предсознании, взаимодействуя там с впечатлениями,
полученными от восприятия внешнего мира. Комплекс Эдипа
и инстинкт агрессии.
Главной движущей силой бессознательного
являются, с точки зрения Фрейда, инстинкты, и в первую
очередь половой инстинкт, «половой голод» — либидо.
Его неукротимая энергия передает свой заряд всем
другим видам человеческих эмоций, да и всем формам
человеческой деятельности5. Бессознательная область,
в которой господствует либидо, недоступна для
исследования, и только Зигмунд Фрейд, предположивший
ее существование, а затем и поверивший в нее,
«нашел» пути перевода психических явлений
бессознательного в мир сознания. Пути эти следующие..
Если больному (с точки зрения Фрейда, между
больным и здоровым разница не принципиальная)'
предоставить возможность вспомнить и говорить обо
всем, что приходит в голову, и внимательно следить за
потоком его совершенно свободных ассоциаций, то
можно будет заметить, как в этом потоке появляются
образы-символы бессознательных и прежде всего
половых желаний. Этот метод так и называется: «метод
свободных ассоциаций».
С метолом «толкования» сновидений, обмол воя,,
списск, забытых слов мы уже познакомились. Боль-
54'

шое значение придает Фрейд также методу
«перенесения». Он считает, что хороший психоаналитик должен
добиться того, чтобы больной свое неудовлетворенное
и вытесненное чувство влюбленности перенес на врача.
Уловив в поведении больного признаки страстной
любви к своей, конечно бесстрастной, особе, врач
должен умело проследить развитие появившегося чувства,
довеста его до сознания больного и ликвидировать
таким образом причину заболевания. Вот что такое
метод перенесения. Только с помощью подобных
методов психические бессознательные явления могут стать
осмысленными фактами сознания. При этом, конечно,
главную роль — роль истолкователя — играет сам
психоаналитик. Ему принадлежит право считать тот
или иной образ, возникший при свободном
ассоциировании, представителем определенных инстинктивных
эмоций, желаний, страстей. Именно он определяет,
заместителем какого бессознательного желания является
данный образ сновидений. Он же каждую обмолвку
человека может представить как выражение
бессознательной мысли.
Два основных принципа регулируют, по мнению
Фрейда, соотношение бессознательного с сознанием:
принцип удовольствия и принцип реальности. В
первом принципе проявляется сущность бессознательного:
человек инстинктивно стремится к наслаждению и
избегает страданий. «Внутреннее восприятие дает
ощущения процессов, происходящих в различнейших,
несомненно также глубочайших слоях душевного
аппарата. Они мало известны и лучшим их образцом
может служить ряд: удовольствие — неудовольствие.
Они первичнее, элементарнее, чем ощущения,
возникающие извне, и могут появляться в состояниях
смутного сознания» '.
Бессознательное стремление к наслаждению
(«принцип удовольствия») —основное, вечное,
всеобщее внутреннее психическое переживание,
существующее до начала восприятия внешнего мира. Именно
этот «принцип» определяет и запас энергии всех
остальных психических процессов. Если вспомнить
фрейдову аналогию: бессознательное — лошадь, а соз-
1 3. Фрейд, Я и Оно, стр, 18.
55

нательное — всадник, то можно сказать, что в
бессознательном ряде «удовольствие — неудовольствие»
заключены все необходимые «лошадиные силы»
психической энергии, которой подчиняется и всадник —
сознание.
Когда человек рождается, то единственным
принципом его существования является принцип
удовольствия. Младенец стремится из всего «выжать»
максимум наслаждения. Причем Фрейд утверждает, что
младенец стремится к получению эротического
наслаждения. И сосание материнской груди, и сосание
пальца, и задержка при оправлении — все
рассматривается автором психоанализа в качестве эквивалента
полового акта. «Если бы младенец мог объясняться,
он, наверное, объявил акт сосания материнской груди
самым важным в жизни. По отношению к себе он не
так уж неправ, потому что этим актом он сразу
удовлетворяет обе великих жизненных потребности»1.
Первая — потребность в пище. Вторая — сексуальная,
половая потребность. Эта нелепая фраза Фрейда,
однако, весьма знаменательна. Самым важным в жизни
назвал бы ребенок акт... удовлетворения голода и
одновременно удовлетворения эротических стремлений.
Действительно, для Фрейда (но не для младенца)
любовь и голод самое важное в жизни. И не случайно.
Фрейд был далек от объективного исследования
общественных законов. Он рассматривает как данное и
вечное то общество, в котором живет. А в этом
обществе, как писал Маркс, «получается такое положение,
что человек... чувствует себя свободно действующим
только при выполнении своих животных функций —
при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще
расположась у себя в жилище, украшая себя и т. д.,—
а в своих человеческих функциях он чувствует себя
только лишь животным. То, что присуще животному,
становится уделом человека, а человеческое
превращается в то, что присуще животному.
Правда, еда, питье, половой акт и т. д. тоже суть
подлинно человеческие функции. Но в абстракции,
отрывающей их от круга прочей человеческой
деятельности и превращающей их в последние и единствен-
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. II, стр. 103.
56

ные конечные цели, они носят животный
характер»1.
Сам Фрейд — продукт этого извращенного
общества. Единственно существенное, что он нашел в
абстрактно понимаемом индивидууме,— это половой
акт, половой голод, все, что связано с сексуальным
в человеческой личности. Только животное разглядел
Фрейд в человеке, так как смотрел на него глазами
того самого общества, которое объективно заставляет
человека чувствовать себя животным при исполнении
своих истинно человеческих функций и человеком при
исполнении функций, общих у него, с животными. Это
смиренное принятие несправедливого, извращенного
общества есть уже мировоззрение, четкая классовая
позиция, которая, как мы видим, непосредственно
определяет научную позицию ученого. Поэтому Фрейд
видит человека каким-то олицетворением
безудержных инстинктивных стремлений, и то, что еще должен
был доказать психоанализ — решающее влияние
либидо в жизни личности и общества,— служит Фрейду пер-
вым камнем в построении самой теории психоанализа.
По Фрейду, оказывается, что ребенок в первые
периоды своей жизни, когда он почти целиком находится
под влиянием действия принципа удовольствия,
накапливает громадный, поистине, неистощимый запас
энергии полового голода—либидо. Либидо сначала
рассеяно по всему телу, и ребенок умудряется почти
все свое тело использовать в качестве источника
эротических наслаждений.
Но уже с первых месяцев жизни ребенка начинает
проявлять свою власть принцип реальности. Ребенка
заставляют делать и поступать не так, как диктует ему
принцип удовольствия. Устанавливают определенное
время для оправлений, не дают сосать палец,
регламентируют, с точки зрения общественной
необходимости и морали, каждый поступок и почти каждое
движение. Принцип реальности вступает в противоречие
с принципом удовольствия. Ребенку нравится
блестящий предмет, пишет Фрейд2, он тянет к нему ручонки.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, 1956,
стр. 564.
2 Очень интересна его манера «уговаривать» читателя:
вначале приводятся самые простые, обыденные явления. На них
обращается внимание, и читатель как бы зидит их по-новому.
57

Он ожидает получить удовольствие. Но мать бьет его
по рукам. Блестящий предмет — это бритва. Надо
отучить ребенка брать ее в руки. Так суровая реальность
приходит в противоречие с внутренним инстинктивным
стремлением. Комплекс общественных ограничений
постепенно становится системой внутренних запретов.
Ребенок теперь знает, что можно, а что нельзя. Его
знание, пожалуй, не до конца осознано, но оно вошло
в его Я, стало его совестью, которую Фрейд называет
также «идеал-я» (идеальным Я, «сверх-я»).
Общественные ограничения превратились во внутренние
стимулы поведения, которые непримиримы с
инстинктивными влечениями.
Вся область психики принимает, по Фрейду,
следующий вид: «Самое грубое представление об этой
системе и наиболее удобное для нас — это
пространственное представление. Мы сравниваем систему
бессознательного с большой передней, в которой
копошатся все душевные движения подобно каким-либо
существам. К этой передней примыкает другая
комната, более узкая, вроде салона, в котором обитает
сознание. Но на пороге между обеими комнатами
стоит на посту страж (для Фрейда это один из
важнейших механизмов психики — так называемая
«цензура».— Ф. М. и Г. Д.), который тщательно
разглядывает каждое душевное движение в отдельности, цен-
зурирует его и, если оно ему не нравится, не впускает
в салон... Но и пропущенные стражем через порог
душевные движения тем самым, еще не становятся
обязательно сознательными; они могут стать таковыми
только тогда, если им удается привлечь к себе взоры
сознания. Поэтому мы с полным правом называем эту
вторую комнату системой пред сознательного (иначе,
подсознательное.— Ф. М. и Г. Ц.). Процесс сознания
сохраняет в таком случае свой чисто описательный
смысл» '. Таково, по Фрейду, строение психики, не
И после того, как у читателя создается Енимательно-доверчивое
настроение, неожиданно, но очень мягко, в той же «научной»
манере объективного освещения фактов преподносится более чем
сомнительное обобщение. Все предшествующее выглядит
доказательством данного вывода, хотя из приведенных примеров можно
делать сколько угодно столь же произвольных обобщений,
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. II,
стр. 84—85,
58

имеющей, по его словам, ничего общего с анатомией
мозга.
Основными действующими силами являются
бессознательное и цензура, которые управляют
человеческим сознанием по своим извечным законам.
«Согласно предлагаемой теории индивидуум
представляется нам как непознанное и бессознательное ОНО,
которое поверхностно охвачено Я...» [
Наше сознательное Я — порождение связанного со
средой материального тела. О сознательном Я Фрейд
говорит, что «оно прежде всего Я — тело»2. Но в
индивидууме главное не тело и не его Я. Непознанное и
непознаваемое бессознательное, Оно — вот что такое
индивидуум. Оно — это психика, мрачные подземелья
души, а тело и сознательное Я — только его
проявление на стыке с природой. Все телесное, материальное
в человеке зависит от бессознательной психической
деятельности. Это и есть психосоматический идеализм
в своем классическом, завершенном выражении.
И если современные психосоматики не согласны со
многими положениями своего духовного отца, то ни на
минуту не надо забывать, что именно Фрейд своим
пониманием бессознательного и его роли в
жизнедеятельности человека заложил фундамент современной
психосоматики. Поэтому анализ взглядов Фрейда—•
основа для борьбы с нашими сегодняшними врагами.
Но вернемся к фрейдовскому младенцу, чтобы
узнать, чем же отличается одна личность от другой,
если психика каждой подчинена одним и тем же
извечным механизмам бессознательного. Для
психоаналитика внешний мир — это экран, на который проецируй
ются одинаковые для всех и неизменные психические
коллизии. И не условиями и обстоятельствами
общественной жизни человека определяется неповторимое
в его сознании, а всего лишь наследственной предрас*
положенностью только так, а не иначе переживать
различные психические ситуации, или «комплексы».
Как мы уже говорили, Фрейд считает, что ребенок
накапливает громадные запасы психической энергии,
основным качеством которой является знаменитое ли-
1 3, Фрейд, Я и Оно, стр, 20—21. (Курсив наш.— Ф. M и
Г. Ц.)
2 Там же, стр. 24.
59

бидо. В первый период своей жизни ребенок в самом
себе находит объект удовлетворения сексуальных
влечений. Но с течением времени либидо его переносится
на родителя противоположного пола (примерно в
возрасте двух лет). И тогда в психике каждого ребенка
разыгрывается трагедия царя Эдипа 1. Эту трагедию
переживают все без исключения. Таков извечный закон
психического развития личности, который Фрейд
называет комплексом Эдипа. Суть его в том, что мальчик
(у девочки все соответственно противоположно)
испытывает «чисто сексуальное объектное влечение» к
матери 2. К отцу же он питает чувство ревности, хотя
одновременно и отождествляет себя с отцом, любуется им-.
Отец — идеал мальчика, и в то же время он
желает отцу смерти и боится его (амбивалентное
отношение к родителю). Здесь надо добавить, что в то
самое время, когда мальчик начинает испытывать
сексуальную привязанность к матери, он воспринимает и
общественный запрет кровосмесительных связей,
В этой сложной обстановке должна сформироваться
психика ребенка. В зависимости от условий
переживания эдипова комплекса конструируется и личность
человека.
Комплекс Эдипа, как проклятье, тяготеет над
каждым. В истории психоанализа особенно известен один
пример толкования Фрейдом болезненного
невротического страха (фобии) у пятилетнего ребенка.
Психоаналитики гордятся данным примером, как важным
практическим доказательством правильности
фрейдистских положений о комплексе Эдипа.
Суть печальной истории маленького Ганса, если ее
изложить кратко, такова: молодые супруги, страстные
поклонники Фрейда, обещали ему, что, если у них
родится ребенок, они будут все свои наблюдения за
процессом его сексуального развития сообщать автору
психоанализа. Так маленький Ганс стал с первых
дней своей жизни объектом, вернее, жертвой
психоаналитического исследования. На пятом году жцзни у
1 В трагедии Софокла «Царь Эдип» по воле неумолимого рока
Эдип убивает своего отца и женится на матери.
2 3. Фрейд, Психология масс и анализ человеческого «я»,
М„ 1925, стр- 47.
60

мальчика проявилось невротическое заболевание —
непреодолимая боязнь (фобия) лошадей. Отец Ганса
немедленно сообщил об этом Фрейду и под
руководством последнего стал искать причину невроза.
Насколько «свободными» были ответы маленького Ганса
на задаваемые ему вопросы, можно увидеть по
добросовестной записи данного психоанализа, сделанного
Фрейдом. Этот анализ чрезвычайно напоминает
платоновский метод доказательства того, что каждый
человек от рождения уже все знает и только должен
вспомнить, что душа его видела в мире идей до
появления на свет. Главный герой Платона Сократ
заставляет невежественного мальчика-раба доказать
теорему при помощи системы наводящих вопросов.
Анализ фобии (невротического страха)
маленького Ганса — типичный плагиат у Платона. Фрейд
советует отцу-психоаналитику задавать такие вопросы
сыну, что любой ответ мальчика поневоле выглядит
«насыщенным сексуальной энергией». После
нескольких месяцев психоанализа (психоанализ может
длиться годы) было случайно установлено, что
мальчик стал бояться лошадей после того, как увидел
падающую лошадь. Но тут отец-психоаналитик
спрашивает сына: а не подумал ли он при этом о папе?
«Возможно»,— неопределенно, отвечает Ганс. Для
психоаналитика все ясно: согласно комплексу Эдипа,
каждый мальчик желает смерти своего отца, потому
что его либидо прежде всего сосредоточено на
матери. И далее следуют невообразимые по своей
произвольности выводы о бессознательных переживаниях
пятилетнего мальчика: маленький Ганс отождествил
отца с лошадью и стал бояться, что «лошадь — отец»
кастрирует его в наказание за любовь к матери. Страх
перед лошадью — страх перед отцом. Поэтому он
желает, чтобы отец также разбился, как и упавшая
лошадь, но в то же время не хочет этого, потому что
отождествляет себя с отцом.
Так разыгрывается, по мнению психоаналитика,
трагедия Эдипа в душе маленького Ганса. Но,
повторяем, она разыгрывается в душе каждого человека.
От особенностей ее «постановки» зависит, быть или не
быть человеку невротиком, сумасшедшим, гением,
полководцем, художником, рабочим или миллионером
61

и т. п. От конкретного переживания эдипова
комплекса, с точки зрения Фрейда, зависит и направление
заряда неиспользованной энергии либидо. Ведь
«цензура» не выпускает из глубин бессознательного только
смысл наших инстинктивных влечений. Психическая
энергия влечения обходит «цензуру», обманывает ее.
Драпируясь в покровы целомудрия, присоединяясь к
различным «невинным» стремлениям и действиям,
энергия сексуального чувства вырывается наружу.
Творчество художника или деятельность ученого,
болезнь или религиозный фанатизм, шахматный турнир
и даже классовая борьба — все это есть не что иное,
как выход энергии сексуального влечения из-под
власти «цензуры». При этом данное влечение
изменило свой облик лишь для «цензуры», для сознания с
его «идеал-я» (совестью). Но «настоящий
психоаналитик» сумеет и в шахматной игре, и в открытии ученого,
и в творении писателя, и в напряжении политической
борьбы разглядеть «истинный» смысл (т. е.
сексуальную подоплеку) той страстности, с которой ученый,
шахматист, политик, художник и др. отдаются своему
любимому делу. Фрейд называет превращение энергии
сексуального влечения в различные виды
общественной деятельности людей сублимацией. Поэт, напри«
мер, сублимирует (преобразует) энергию либидо во
вдохновение, и его пером водит неудовлетворенная
бессознательная страсть.
Человек постольку занимает определённое место в
обществе, поскольку он сам к этому стремится.
Стремление же его — следствие того, как он пережил
комплекс Эдипа, на какой стадии сексуального развития
он задержался или к какой из них регрессировал
(возвратился). Кем человек будет, всецело зависит от
некоторых особенностей инфантильного (детского)
формирования эротических влечений и их дальнейшего
направления. Именно это роковым образом подводит
человека к той или иной профессии. Так, подчиняясь
несознаваемому влиянию мочевой эротики, человек
становится моряком, гидротехником, рыболовом,
поступает в матросы, банщики, поливальщики улиц1.
Те же, кто либо останавливается, либо возвращается
1 См. /. Sadger, Уретральная эротика. Сб. «Психоанализ»,
М.—П., 1923, стр. 90—91.
62

в своем сексуальном.развитии к стадии так
называемых анально-эротических влечений, не может
побороть стремления заниматься тем, что связано с
собиранием («удержанием») мусора, грязи, отбросов,
нечистот и т. п. Из таких людей выходят ассенизаторы
и дворники. Но и банкиры, ростовщики, все те, кто
стремится к золоту, накоплению денег и т. п., в своем
сексуальном развитии также не прошли безболезненно
той же стадии, ибо золото, с точки зрения фрейдистов,
только символ «фекальных масс». А от личных и
прежде всего- бессознательных качеств людей зависят,
по мнению Фрейда, и общественные порядки, жизнь
самого общества, все то, что происходит в
обществе. .
Подобные «научные изыскания» и в буржуазных
кругах поначалу вызывали самые резкие возражения.
Представители научных кругов и газеты не уставали,
ругать «ужасного Фрейда». Однако именно эта
«теория» в конце концов стала признанной частью совре«
менной буржуазной идеологии, и ее «дурно пахнущие
детали» и по сей день служат основой для различных
философских, социологических, эстетических и
этических (!) выводов. Здесь нет необходимости
останавливаться на причине столь существенной перемены
«настроения» в буржуазном сознании. Ясно, что
обществу, час которого пробил, всегда выгодно, да и
приятно убеждать себя в том, что все человеческие
пороки, нищета, войны и есть закономерное следствие
конфликта между неосознанными инстинктами и
цивилизацией. Поэтому современная буржуазная
пропаганда с нескрываемой заинтересованностью и
неожиданной правдивостью разглашает статистические
данные о количестве психических заболеваний, о росте
преступности, о самоубийствах и т. п. «Вот каков
человек,— как будто бы говорят эти факты,— вот плоды
цивилизации, таков наш век...»
Понятно, почему и «теория Фрейда»,
приписывающая личности и особенностям ее психики всю
ответственность за пороки общественной организации,
«нашла признание». Широкому распространению
фрейдизма в значительной мере способствовали труды
самого Фрейда: их популярность, эмоциональность
стиля, своеобразное умение в самых обычных, житей-
63

ских примерах «открывать» игру бессознательных сил,
а затем истолковывать их с позиций психоанализа,
не забывая и о значительной доле «самокритики». Все
это создавало видимость научной объективности,
основательности психоанализа. Фрейд уверенно и
свободно истолковывает с психоаналитических
позиций все психические и общественные явления.
Его толкования «неопровержимы» уже потому, что
любая критическая попытка есть
предусмотренное Фрейдом «сопротивление». Психоаналитик, по
мнению Фрейда, уподобляется судье: верит
сознавшемуся и не верит тому, кто не сознается. Однако он
забыл, что судье запрещено выносить приговор на
таком «веском» юридическом основании: не сознается,—
следовательно, виновен. Фрейд же именно так и
поступает с критиками самой теории психоанализа: те,
кто с возмущением говорят о фрейдизме, просто сопро-
, тивляются обнаружению своей бессознательной сущ-
( ности, лишь подтверждая тем самым справедливость
: психоанализа. Вот уж поистине сопротивляются, не
сознаются,— следовательно, виновны! О
субъективности, произвольности фрейдовских теоретических
построений говорит и тот факт, что «фундамент»
бессознательного — излюбленное Фрейдом либидо — вскоре
оказался лишь одним из двух равноправных влечений,
лежащих в основе всей, психической жизни личности.
Второе «фундаментальное» влечение вводится столь
же бездоказательно, как и первое. И когда читаешь
сейчас современных психосоматиков-фрейдистов,
представителей так называемой школы «культурного
психоанализа», когда знакомишься с их звонкими
фразами о «дальнейшем развитии психоанализа», о его
прогрессе, о преодолении им фрейдовской
ограниченности, об отказе от либидо и т. п., то невольно
вспоминается, как сам Фрейд подготовил почву для придания
своему детищу более «цивилизованного»,
«культурного» вида. -
В работе «Я и Оно» (1922 г.) психоанализ уже
выглядит типичной для буржуазного сознания
отвлеченной и схоластичной философской заумью. В этой книге
сексуальности пришлось потесниться и встать рядом с
еще одним «вечным», «неизменным» бессознательным
влечением — с влечением к смерти.
64

«Основываясь на теоретических, подкрепляемых
биологиею, соображениях, выставим гипотезу о
влечении к смерти, задачей которого является возвращение
всех живых организмов в безжизненное состояние, в
то время как эрос (сексуальное влечение.— Ф. М. \\
Г. Ц.), все шире охватывая раздробленную на части
жизненную субстанцию, стремится усложнить жизнь
и при этом, конечно, сохранить ее. Оба влечения носят
в строжайшем смысле консервативный характер,
поскольку оба они стремятся восстановить состояние,
нарушенное возникновением жизни. Таким образом,
возникновение жизни является, с этой точки зрения,
причиной дальнейшего продолжения жизни, но
одновременно также причиной стремления к смерти, а сама
жизнь — борьбой и компромиссом между указанными
двумя стремлениями» 1.
В каких формах проявляется эрос — об этом мы
уже говорили: все созидающие виды человеческой
деятельности есть не что иное, как сублимация
(преобразование) эротической энергии. Стремление же к
смерти — новое умозрительное и схоластическое
«допущение» Фрейда — проявляется во всех видах
разрушительных действий, и наиболее наглядно — в войне,
в агрессивных стремлениях личности, масс, народов.
Как и либидо, агрессивный инстинкт непреоборим.
Мы увидим ниже, что «учение» Фрейда об
агрессивной сущности человека также будет широко
использовано буржуазной идеологией. Да и как пройти
мимо такой находки! Ведь это же «научное»,
«психологическое» доказательство того, что война —
естественное состояние человечества, вечное, непреходящее!
Абстрактный, схоластический характер нововведений
Фрейда только подчеркивает его полный отход от
научной неврологии и психиатрии, превращение его
психоанализа в чисто идеологическое направление.
Последние 20 лет своей жизни Фрейд посвящает
детальной разработке психоаналитического
мировоззрения. Усложняется терминология, само
представление о мире человеческой психики также становится
более сложным. В этот период Фрейд создает свою
«теорию» происхождения общества, всех общественных
1 3. Фрейд, Я и Оно, стр. 39.
б За порогом сознания 65

институтов и пытается ответить на все философские
вопросы науки.
Интересно, что изменяется тон последних
произведений отца психоанализа. Погрузившись в
туманные области мифических толкований самых общих
социологических и философских вопросов, он больше не
претендует на научную достоверность, объективность
и основательность своих выводов. Многочисленные
сторонники с удивлением обнаруживают в его трудах
самый отчаянный скепсис по отношению к
различным, уже ставшим классическими, положениям
раннего периода. Многие старые объяснения
пересматриваются, но при этом бросается в глаза настойчивое
подчеркивание непоколебимости учения в целом.
Результатом пересмотра являются еще более
запутанные и странные положения. Фрейд не мог не видеть,
что, хотя созданная им школа растет и ширится,
ученики его отнюдь не следуют за ним слепо. Более того,
многое из того, что он считал базой своего учения,
ими отбрасывается. Произвольность первоначальной
конструкции позволяет создавать новые «комплексы»,
претендующие на объяснение различных сторон
психической и общественной жизни. Действительно
неизменным остается только убеждение: конфликт между
внутренними бессознательными инстинктами и
общественными запретами определяет все то, что человек
находит в себе и в обществе. На этой основе и поныне
существует целая система взглядов,
мировоззренческая система, заслуженно носящая имя Зигмунда
Фрейда,

IV. МИР, ПОДВЕРГНУТЫЙ ПСИХОАНАЛИЗУ
Социология или психология?
Марксизм и фрейдизм — две диаметрально
противоположные концепции и два диаметрально противоположных пути
исследования общества. Человек, его сознание, психика,
культура, все человеческое — продукт общества. Чтобы
понять сущность человека, надо понять сущность общества —
высшей формы движения материи. Сущность человека,
писал Маркс, есть совокупность общественных
отношений. Фундаментом общественных отношений является
производство материальных благ. Это — путь науки, путь,
современного материализма. Фрейд шел иным путем: чтобы
понять общество, надо проанализировать психику
отдельного индивида. Общество есть только механическая
совокупность индивидов. Поэтому те внутренние психические
силы, которые подчиняют себе индивидуальное сознание, в
конечном счете господствуют и в обществе. Психоанализ
индивида есть одновременно и психоанализ общества.
Фрейдовский путь приводит нас к утверждению первичности
идеальных, психических стремлений. Идеализм
окончательно побеждает и в социологии фрейдизма. Два пути — два
итога. В итоге первого — объективная научная теория,
служащая руководством к практическому, революционному
преобразованию мира. В итоге второго — мифическая,
идеалистическая и субъективистская теория, готовая оправдать
неизменными и вечными «чисто психическими» механизмами
и причинами все мерзости обреченного, извращенного,
антагонистического общества.
Для психоаналитика Фрейда, как и для всех его
современных последователей, все «сущностные силы»
человека — в нем самом. Он весьма далек от марксо-
вого: «Человек — это мир человека... общество» !. Внут-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 1, стр. 414.
6* 67

ренний мир личности для Фрейда является внутренним
в буквальном смысле, и все, что можно сказать о
человеке, с его точки зрения, определяется
исключительно процессами, происходящими внутри человека.
«...Действительное духовное богатство индивида,—
писали Маркс и Энгельс,— всецело зависит от
богатства его действительных отношений...» '. По Фрейду
же, наоборот, все, что происходит в обществе, является
результатом выражения чисто психических сил,
руководящих личностью2.
Мы уже знаем, что основными бессознательными
влечениями личности Фрейд считал половое
влечение— либидо — и влечение к смерти, к разрушению,
к агрессии. По Фрейду, они же являются основой всех
общественных связей. «...Строительство общества,—
писал он,— продолжается и по сие время при том
непременном условий, что каждый вновь вступающий
в общество член снова отказывается от
удовлетворения своих личных влечений в пользу всего общества,
приносит их в жертву» 3. Но человек, по Фрейду, не
полностью отказывается от своих влечений при
«вступлении в общество». Например, неиспользованная по
прямому назначению энергия либидо не пропадает
зря — она и здесь является важным строительным
материалом. «Основной мотив человеческого общества,
в конечном результате, оказывается экономическим:
так как у него не хватает достаточно жизненных
средств, чтобы содержать своих членов без помощи их
труда, то оно должно ограничить число своих членов
и энергию их отклонить от сексуальных переживаний в
сторону труда» 4. Следовательно, все очень просто: до
объединения в общество люди обладают громадными
запасами либидонозной энергии. Сам факт их
объединения в общество не обеспечивает всех индивидов
необходимыми средствами, средств этих мало
(интересно, откуда вообще берутся эти средства?), и обще-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 36.
2 Это особенно важно подчеркнуть потому, что все
современные фрейдисты абсолютно так же понимают сущность
общественных процессов. Мы рекомендуем познакомиться со статьей
Г. Уэллса «Фрейдизм и его современные «реформаторы»» в
журнале «Вопросы философии» № 12, 1959.
3 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. I, стр. 29.
4 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. II, стр. 101.
68

ству приходится направлять часть сексуальной
энергии людей на трудовую деятельность. Так разумное,
но совершенно абстрактное «общество» у Фрейда
создает для себя полезное подспорье — труд. Энгельс
говорил, что труд создал человека, а у Фрейда
готовенький человек в готовеньком обществе добровольно
отдает свою «избыточную» сексуальную энергию
трудовой деятельности и лишь поэтому начинает тру- -
диться. «Общество» Фрейда, аналогичное его
абстрактному индивиду, образуется и существует не на основе
действия объективных законов производства, а на
основе «чисто психических» законов, «открытых»
Фрейдом при помощи психоаналитического толкования
индивидуальных переживаний невротика.
«...Разве общество не убеждено в том,—
патетически вопрошает Фрейд,— что культура его может
больше всего пострадать от безудержного
удовлетворения сексуальных влечений и от проявления их в
самых грубых формах?» '. Вот образец обращения
Фрейда с обществом и одновременно образец его
«логики», его метода убеждения читателя. «Общество»
Фрейда решает, куда направить излишки сексуальной
энергии, оно «убеждено», оно выполняет, как вполне
самостоятельный индивид, все, что считает нужным...
отец психоанализа. А какова его логика! Своим
вопросом он ставит нас в тяжелое положение. Он как бы
в упор спрашивает нас: а вы как считаете, не
пострадает ли культура в том случае, если все люди начнут
безудержно и в самых грубых формах удовлетворять
свои сексуальные влечения? Ну что тут ответить?
Конечно, культура пострадает. Но кто дал право Фрейду
превращать людей в каких-то бешеных животных?
Даже животные не столь чувственны, как эти
фрейдовские индивиды. В том-то и дело, что Фрейд
подходит к обществу с заранее сложившимся убеждением о
полном господстве либидо, и теперь ему только
остается «привязать» все общественные явления к
своей психологической теории. Его патетика
направлена на то, чтобы завоевать благосклонность читателя
(ведь нельзя же сказать, что культура не пострадает
от половой распущенности!), и тогда положение о
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. I, стр. 29.
69

примате либидо и вся его теория общества будут, как
ему кажется, приняты без возражений.
Мы уже видели (см. «В поисках смысла»), что
Фрейд рассматривает человека как абстрактного ро-
бинзона. Поэтому он и об обществе говорит столь же
отвлеченно. Нам еще предстоит убедиться в особой
способности Фрейда «исследовать» общественные
явления, не делая при этом ни малейшей попытки
познакомиться с действительным, реально
существующим обществом. Его больше привлекают мифы,
сказания и легенды... В них он черпает «материал» и
«факты» для подтверждения своих
психоаналитических выводов.
Капиталистическое общество, общество, в котором
живет Фрейд, не привлекает его психоаналитического
внимания. «Дела давно минувших дней, преданья
старины глубокой» влекут новоявленного социолога. Мы
помним, что психоанализ привел нас к тому периоду
жизни человека, о котором почти ничего не
сохраняется в памяти, к самому раннему, бессознательному
младенчеству, и там Фрейд легко «нашел» те вечные,
фундаментальные и «чисто психические» механизмы,
которые регулируют всю сознательную жизнь
человека, вплоть до старости. Так и в процессе
«психоанализа общества» Фрейд избирает своим предметом то
далекое детство человечества, о котором мы мало что
можем сказать.
Хорошо известно о действии такой биологической
закономерности: в своем индивидуальном развитии
эмбрион (зародыш) человека в определенной степени
.повторяет основные этапы развития биологической
эволюции предков человека. Это так называемый
биогенетический закон Мюллера — Геккеля. Может быть,
не только эмбрион, но и психика каждого человека в
своем индивидуальном развитии повторяет основные
этапы исторического развития сознания общества?
В таком случае изучение особенностей психики
ребенка может помочь в исследовании сознания
первобытных племен. На такую возможность с рядом
серьезных: оговорок указывали некоторые ученые. Оговорки
вызваны весьма важным обстоятельством: ребенок с
первых своих шагов вступает в общество, стоящее на
определенном уровне развития. Играя, наши дети «за-
70

пускают спутники», «работают на шагающем
экскаваторе», они «смотрят телевизор» и т. д., овладевая
такими словами, о которых мы и не слышали в
период своего детства.
Психическая жизнь наших детей не может быть
отождествлена с нашей детской психикой. Тем более
это относится к другим эпохам и иным общественно-
экономическим формациям. Кстати о формациях.
Ребенок, родившийся пять—семь лет назад в одной из
капиталистических стран, может быть, играет сейчас в
«дочки-матери» со своими сверстниками, старательно
копирует высокомерное презрение взрослых по
отношению к менее состоятельным соседям, а может быть,
с непосредственным детским азартом линчует «черную
образину» — негра... Другими словами, внутренний,
психический мир ребенка конструируется тем
обществом, в котором он родился. Поэтому нельзя
автоматически переносить особенности психической жизни
детей на психологию первобытных людей, хотя что-то
«первобытное» подчас появляется в детской жизни, а в
поведении отсталых народов этнографы отмечают
что-то «детское».
Но Фрейд привык оперировать аналогиями.
Возможность сопоставления детской психики с психикой
первобытных людей увлекает творца психоанализа.
Он добросовестно штудирует многочисленные
этнографические работы, с радостью оправданного ожидания
констатируя тот факт, что ни одна из них не может
претендовать на более или менее удовлетворительное
объяснение общественных институтов первобытных
народов. Значительная часть его книги «Тотем и табу»
призвана убедить читателя в теоретической
бесплодности предшественников. Но вот наконец читатель
убежден в том, что еще никто не смог раскрыть тайну
первобытной системы общественных запретов (табу)
и тотемистического отождествления племен с
животными, растениями и другими предметами и явлениями
природы. И тогда автор психоанализа уверенно
заявляет: «Единственный луч света в эту тьму проливает
психоаналитический опыт» К Этот луч света — анало-
1 3. Фрейд, Тотем и табу. Психология первобытной культуры
и религии, Госиздат, 1924, М.—П., стр. 136.
71

гия. Психология первобытного общества сравнивается
(без оговорок!) с психической жизнью ребенка. Более
того, внимание читателя сразу же привлекается к тому,
что «отношение ребенка к животному имеет много
сходного с отношением примитивного человека к
животному» 1.
Как и дети, первобытные люди любят животных,
живут с ними в согласии. Но, как и первобытные люди,
дети иногда внезапно переходят от любви к страху
перед животными: дети в таком случае, казалось бы,
без всяких разумных причин начинают испытывать
непреодолимый страх по отношению к определенному
виду животных. Это страх невротического порядка —
невроз «фобии животных». Мы уже знакомы с
анализом одного случая невротического страха (фобии)
маленького Ганса. Ганс боялся лошади. В результате
психоанализа «оказалось», что страх перед лошадью
был, собственно, страхом перед отцом. Лошадь как бы
замещала отца, была его образом, символом. И Фрейд,
конечно, не может упустить такого блестящего случая,
чтобы не использовать еще одну аналогию. Именно с
маленьким Гансом сравнивает психоаналитик
первобытного человека. Он кратко воспроизводит историю
его болезни и с торжеством отмечает: «Нов для нас в
анализе «маленького Ганса» и ценен для тотемизма
тот факт, что при таких условиях ребенок переносит
часть своих чувств с отца на животное»2.
Далее приводится еще один пример психического
заболевания маленького мальчика, который вообразил
себя петухом, якобы отождествив вначале отца и
петуха, а затем и себя с отцом 3. После напоминания
читателям, что в основе неврозов у Ганса и Арпада
(имя «мальчика-петуха») лежит комплекс Эдипа с
его боязнью кастрации и двойственным
(амбивалентным) отношением к отцу, Фрейд отмечает еще
одно «совпадение»: комплекс Эдипа при своем
появлении у мальчика всегда связан с пониманием запрета
кровосмесительных связей и с борьбой между
желанием смерти отцу и отождествлением самого себя с
отцом. Результатом этой борьбы является запрещение
1 3. Фрейд, Тотем и табу, стр. 137,
2 Там же, стр. 139.
3 См. там же, стр. 140.
72

самих мыслей о возможности смерти отца. У
первобытных народов также существует необъяснимое, но
строжайшее запрещение (табу) кровосмесительных
связей и запрещение убивать животное-тотем, т. е.
животное, с которым люди данного племени себя
отождествляют. «Если это сходство больше, чем вводящая в
заблуждение игра случая, то оно (совпадение
комплекса Эдипа у ребенка с тотемом и табу.— Ф. М.
и Г. Ц.) должно дать нам возможность пролить ceei
на возникновение тотемизма в незапамятные времена.
Другими словами, нам в этом случае удастся доказать
вероятность того, что тотемистическая система
произошла из условий комплекса Эдипа, подобно фобии
животного «маленького Ганса» и куриному извращению
маленького Арпада» 1. И несмотря на обычные
«возможно», «вероятно» «вводящая в заблуждение игра
случая», словом, несмотря на весь арсенал
«уговаривающих», рядящихся под объективность средств,
Фрейд спокойно приступает к изложению того, как под
влиянием комплекса Эдипа возник тотемизм,
современная религия и, конечно, само общество.
Из всех существовавших при Фрейде теорий
происхождения человеческого общества он выбирает одну,
наиболее абстрактную, произвольную и мифическую.
О классическом труде Ф. Энгельса «Происхождение
семьи, частной собственности и государства» Фрейд
даже не упоминает. Еще бы! Ведь это — марксизм,
политика, экономика и тому подобные «далекие от науки
вещи». То ли дело предположение Аткинсона о
существовании орд, возглавляемых старыми и ревнивыми
самцами, изгонявшими своих сыновей из орды! Здесь
уже вы не найдете и намека на политику, экономику,
способ производства. И хотя впоследствии оказалось,
что именно поэтому в предположении Аткинсона не
было и намека на научность, фрейдовский
«психоанализ общества» целиком построен на «орде» и
«самцах», на их ревности и т. п. Итак, первобытная орда
возглавлялась старым и ревнивым самцом-отцом.
Подрастающие сыновья, как правило, изгонялись им из
орды. Это порождало со стороны сыновей не только
ненависть к отцу, но и желание избавиться от него.
1 3. Фрейд, Тотем и табу, стр. 141—142.
73

Могучий глава орды стареет... и с молчаливого
согласия женщин сыновья убивают его. Однако убийство
отца не приносит мира и спокойствия. Возникает
опасность жестокой конкурентной борьбы между
сыновьями-отцеубийцами. Такая «война всех против
всех» должна привести к полному распаду орды.
Чтобы избежать этого, сыновья — настоящие
первобытные «дикари-философы» заключают друг с другом
Contrat social, общественный договор об отказе от
сожительства с женами отца. Так появляется (в
фантазии Фрейда, конечно) запрет (табу)
кровосмесительства, ставший, по мнению мифотворца, основой
современной семьи. С другой стороны, умерший отец в
воображении сыновей наделяется рядом неимоверно
преувеличенных положительных черт. Ведь сыновья и
при жизни отца испытывали к нему, в полном
соответствии с теорией психоанализа, двойственные
(амбивалентные) чувства: они и ненавидели и любили его.
И поэтому, как дети, как маленькие Ганс и Арпад, они
отождествили отца с определенным животным и
отказались от охоты на животных данного вида. Животное
стало для них тотемом — образом и заменой отца,
фантастическим отцом их племени, а впоследствии место
животного занял бог.
Общее чувство вины перед убитым отцом
объединяет сыновей. Укреплению их единства, укреплению
общества служит ритуальная трапеза: мужчины
племени один раз в год убивают животное — тотем, а
затем торжественно его съедают. Тотемистическая
трапеза символизирует убийство отца и выражает
желание сыновей отождествить себя с убитым отцом.
«Тотемистическая трапеза,— пишет Фрейд,— ...была
повторением... этого замечательного преступного
деяния (убийства и съедания предводителя орды.— Ф. М.
и Г. Ц.), от которого многое взяло свое начало:
социальные организации, нравственные ограничения и
религия» 1.
Это замечание Фрейда очень важно: и семейные
отношения, и вся социальная организация, и религия
одновременно возникают как прямое следствие
первобытной трагедии Эдипа. Причем Фрейд не только ис-
1 3. Фрейд, Тотем и табу, стр. 161,
74

пользует эдипов комплекс для объяснения
возникновения первобытной семьи, общества и религии, но и
«находит» историческое подтверждение того, что этот
комплекс действительно существует.
Здесь мы видим, что мысль Фрейда вращается в
порочном кругу, так как произвольные построения
психоанализа он может оправдать только с помощью
самого психоанализа. Субъективизм первых
«фундаментальных» выводов вызывает к жизни десятки других
столь же субъективистских положений, задача
которых заключается в «подтверждении» исходных
пунктов, в то время как исходные пункты обосновывают
эти «новые» выводы и положения.
На самом деле Фрейд «доказывает» любое
положение лишь при помощи оснований, которые как раз
и нуждаются в доказательстве.- То, что комплекс Эдипа
существует у каждого ребенка, якобы подтверждается
«историей» тотема и табу, историей общества и
религии. Почему наши дети сейчас переживают трагедию
царя Эдипа? Потому что наши далекие предки
разыграли ее на подмостках первобытной истории. В душе
современного ребенка — отзвуки барабанной дроби и
диких криков, которые сотни веков тому назад
сопровождали ритуальное убийство и съедание отца. Но
трагедия Эдипа в первобытном обществе была
«открыта» и сконструирована Фрейдом при помощи
аналогии детства ребенка с детством человечества. Фрейд
просто перенес свое представление об индивидуальном
«психическом механизме» эдипова комплекса на
общество. «Эдип» индивида помог родиться «Эдипу»
общества, а потом уже при помощи общественного
«Эдипа» обосновывается существование этого
«комплекса» у личности. Опять замкнутый, заколдованный,
порочный круг!
В границах же этого круга мы видим, как
фрейдизм пытается представить психическую, духовную
жизнь людей в качестве фундамента всей
общественной жизни, т. е. он исходит из идеалистического
положения о первичности духовной жизни общества.
Фрейдизм, по существу, отождествляет социологию и
психологию. Извращенная, фантастическая картина
психических процессов личности переносится на
«психологию общества», и вся история оказывается
75

следствием игры психических сил, присущих
абстрактному и неизменному обществу.
Все общественные явления фрейдизм пытается
заключить в прокрустово ложе своих чисто
психологических конструкций. Под этим углом зрения,
например, рассматривается возникновение государства и
других общественных учреждений. Человек,
утверждает Фрейд, постоянно и бессознательно отождествляет
(идентифицирует) себя с тем, кого он любил в
детстве,— отцом, матерью, учителем и т. д. Любимые
существа и предметы, как правило, наделяются рядом
достоинств. А присущие им положительные качества
неимоверно преувеличиваются. Так происходит
идеализация любимого писателя, музыкального
исполнителя, артиста, той или иной теории и т. д. Этот
внешний объект возвеличивается и идеализируется до
такой степени, что человек теряет всякое критическое
отношение к нему, лишается способности
противостоять его воле и желаниям. Так фрейдисты объясняют
происхождение государственного, церковного, военного
авторитета и т. д.
В работе «Психология масс и анализ Я» Фрейд
утверждает, что если в детстве внутренним и
непререкаемым голосом совести является голос отца, то во
взрослом состоянии голос отца заменяется
непререкаемым внешним авторитетом государства,
военачальника, священника и т. д.
Созданный подобным путем внешний авторитет
(в лице человека или учреждения) является в то же
время фактором, цементирующим жизнь человеческих
коллективов.
В действительности своим возникновением
государство обязано не психологии человека, а экономике
общества. Государство — это орган диктатуры
экономически господствующего класса. Оно возникло с
разделением общества на враждебные классы. Оно
возникло для того, чтобы держать в узде эксплуатируемое
большинство. Следовательно, причины происхождения
государства нужно искать не в механизме
идентификации, как считал Фрейд, а в экономическом,
классовом характере общественного развития.
Фрейдизм же не признает классовой структуры
общества и различий в классовой принадлежности лю-
76

дей. Общество для Фрейда состоит из массы
индивидуумов, различающихся лишь психологически. Под
массой он понимал скопление людей, объединенных
единым бессознательным мотивом. Деление общества
на классы подменяется делением на отдельные группы
(члены церковной общины и т. д.). При таком подходе
скрываются классовые антагонизмы, внушается мысль
о единстве интересов данных групп. Классовая
сущность фрейдизма особенно рельефно проступает сквозь
туман социологической терминологии
неофрейдистов.
Современные последователи Фрейда, сторонники
теории «культурного психоанализа» Фромм, Хорни,
Кардинер и др. рассматривают развитие истории, не
выходя за пределы очерченного отцом психоанализа
порочного круга. С их точки зрения, культура
оказывает определенное влияние на психику, но в конечном
счете она сама определяется психикой людей.
Неофрейдисты, так много говорящие о влиянии
культуры на психику человека, под культурой (в
соответствии с заветами «старика Фрейда») понимают
такие факторы, как приучение кишечника ребенка к
определенному режиму, отнятие ребенка от груди,
создание режима сна и бодрствования и т. п. Из понятия
культуры выхолащивается ее подлинное, социальное
содержание. В лучшем случае теории неофрейдистов
одеваются в наряд социологической терминологии.
В этой связи прогрессивный американский
философ Гарри К. Уэллс говорил, что социальная среда
для неофрейдистов «является только «декорацией» для
развертывающейся внутри психики напряженной
драмы противоречивых эмоций» 1.
Говоря о «факторах среды», о роли культуры,
неофрейдисты воспроизводят старый тезис фрейдизма о
решающей роли бессознательного в жизни человека
и общества. Только форма проявления
бессознательного якобы зависит от особенностей культурного и
общественного развития. Например, К. Хорни вместо
фрейдовских племенных и неизменных инстинктов
жизни и смерти вводит эмоциональные бессознатель-
1 Гарри К. Уэллс, Фрейдизм и его современные
«реформаторы», «Вопросы философии» № 12, 1959, стр. 55.
77

ные стремления к безопасности и удовлетворению.
Жизнь же человека во всех ее проявлениях якобы
определяется борьбой между этими стремлениями.
Борьба происходит на фоне культуры, но, по существу,
не зависит от нее. Хорни говорит, что попытка
удовлетворить те или иные желания всегда наталкивается
на юридические, экономические и нравственные
препятствия. На этой основе возникают всевозможные
конфликты, способные породить неврозы.
Но Хорни обходит молчанием вопрос, при каких
социально-экономических условиях жизненно
необходимые потребности людей (в работе, заработке и т. п.)
встречают непреодолимое препятствие.
Борьба народных масс против этих «препятствий»,
против социальной несправедливости рассматривается
как атавистическое явление, т. е. как возрождение
первобытного состояния с его господством необузданных
разрушительных страстей. Эта борьба будто бы ведет
к разрушению общества и цивилизации. Ненавистью к
народным массам, к классовой борьбе пролетариата и
марксизму-ленинизму проникнута и «социология»
неофрейдистов. В частности, Кольнай в книжке
«Психоанализ и социология» проводит ряд чудовищных
аналогий между совершенно несовместимыми явлениями.
Опираясь на пресловутый комплекс Эдипа, Кольнай
пытается дать психоаналитическое объяснение
коммунизма. Кольнай видит в коммунизме прежде всего
обобществление земли, стремление народных масс
завладеть землей-матушкой. Поэтому он считает, как
последовательный психоаналитик, что коммунизм —
это якобы не что иное, как символическая замена
кровосмесительного влечения к матери (земля —
классический фрейдовский символ матери).
Кровосмесительные тенденции, по словам Кольнай, наиболее полно
проявляются в аграрных преобразованиях, которые
несет с собой коммунизм.
Анархические выступления, с точки зрения
Кольнай, якобы своими корнями также уходят в эдипов
комплекс. Анархизм — одна из форм выражения
ненависти сына к отцу, воплощенному в лице
государства.
В подобной чисто психологической попытке
объяснить все общественные явления нельзя не заметить
78

буржуазной ненависти к коммунизму и пролетарскому
движению. -
Сначала общественные явления изображаются как
нечто индивидуально-психологическое, а затем в них
обнаруживается нездоровый, патологический
характер. В этой связи не только анархизм, но и коммунизм
рассматриваются как разновидности коллективного
невроза, аналогичные массовому сумасшествию. Не
видя корней классовой борьбы в системе
капиталистической эксплуатации, фрейдизм сводит ее к
сексуальной основе. Утверждается, что пролетариат будто бы
накопил громадный запас сексуальной энергии, но
низкий уровень умственного развития не позволил ему
преобразовать эту энергию в какие-либо духовные и
культурные ценности. В последующем «пороховой
погреб» непреобразованной (несублимированной)
сексуальной энергии взрывается, порождая различные
формы классовой борьбы. Выражая по существу
фрейдистские взгляды, один из представителей
психосоциологии — Боннер отождествляет классовую борьбу с
«массовой истерией».
Следовательно, согласно фрейдизму, классовая
борьба — сугубо психологическое явление, общий вид
массового заболевания. Чем же в таком случае проле-**
тарская солидарность, революционное сознание
пролетариата отличается от «единения во Христе»
верующих? Немецкий фрейдист Вальдштейн отвечает: по
существу ничем. «...Когда наступает эпоха... в течение
которой страсти и эгоистические эмоции индивидуума
срываются с узды сознания, тогда снова
пробуждаются религиозные предрассудки и классовая
ненависть, вернее, они снова выносятся на свет из
глубины нашего подсознания...» '
Религиозные предрассудки и классовая ненависть!
Единый подсознательный механизм человеческой
психики объясняет все: и невроз, и государственную
организацию, и классовую борьбу, и религиозные
предрассудки. Но отношение фрейдистов к этим и всем
остальным общественным явлениям различное.
Классовая ненависть — это болезнь, ее надо лечить, с ней
• L. Waldstein, Подсознательное «Я» и его отношение к
здоровью и воспитанию, М., 1913, стр. 32.
79

надо бороться. А религия? Действительно, как
психоанализ относится к религии? Сам Фрейд не верил в
бога, в этом смысле он был атеистом. Посмотрим же,
каково отношение этого атеиста к религии.
Как атеист может оправдать религию
Религия как разновидность невроза навязчивых состояний
и своеобразный иммунитет против обычного нервного
заболевания. Одна мифология служит другой. Почему народ не
должен знать о том, что бога нет.
В бога Фрейд не верит. Он критикует
христианство, говорит о неизбежной гибели религии, так как
она противоречит разуму '. Причем его анафема
религии произносится с присущей ему эмоциональностью,
страстностью. Более того, за критику христианства он
был проклят Ватиканом, а его труды церковники
внесли в список запрещенных книг. Но тот же
Ватикан, те же церковники широко используют
психоанализ в своих «научных» доказательствах бытия бога 2.
Одна мифология служит другой.
По Фрейду, бог — это идеализированный отец,
а в основе религии будто бы лежит тоска по нему.
Не случайно он говорит, что каждый человек
представляет бога подобным своему отцу. «Как только
подрастающий ребенок,— пишет Фрейд,— начинает
чувствовать, что ему навсегда суждено быть
беспомощным, что он никогда не сумеет обойтись без
защиты посторонних, сверхъестественных сил, тогда он
придает им свойства личности отца, он сам создает
себе богов, начинает их бояться, он старается
заслужить их расположение, им он вверяет свою защиту» 3.
Ближайшей же заменой отца для первобытных
людей, по мнению Фрейда, является тотем (в виде
животных, растений, предметов). Поэтому тотемистиче-
1 См. 3. Фрейд, Будущность одной иллюзии, Госиздат, 1930,
стр. 57—59.
2 Современные продолжатели богословско-схоластической
философии Фомы Аквинского широко используют
психоаналитическую теорию Фрейда. См. об этом в книге «Бытие и сознание»
(изд. АН СССР, М., 1957, стр. 27—28) С. Л. Рубинштейна,
который говорит о блоке католической церкви с фрейдизмом.
3 3. Фрейд, Будущность одной иллюзии, стр. 27.
80

екая религия рассматривается Фрейдом как
своеобразный договор, заключенный сыновьями с отцом, в
котором последний обещал все, что желала детская
фантазия: заботу, защиту, снисходительность.
«Тотемистическая религия произошла из сознания вины
сыновей, как попытка успокоить это чувство и
умилостивить оскорбленного отца поздним послушанием.
Все последующие религии были попытками разрешить
ту же проблему...» '
Тотем — это лишь одна из самых ранних форм
замены отца. В последующем из идеализированного отца
якобы создается бог как таковой. По мере развития
общества животное или растение — тотем теряет свою
святость. А создаваемое божество все более
возвышается и удаляется от людей. «Сам бог теперь уже
настолько возвысился над людьми, что общение с ним
возможно только через священнослужителя»2.
Другими словами, и возникновение касты
священнослужителей рассматривается как следствие чисто
психических процессов в сознании людей. Вот почему люди
верят в бога, вот почему существует церковь и каста
священнослужителей. Религия, по Фрейду,—
естественное психическое состояние людей, необходимый этап
в развитии человечества. Правда, религиозность —
хотя и необходимое, но болезненное психическое
явление. «Я, конечно, не первый,— пишет Фрейд,— кому
бросается в глаза сходство между так называемыми
навязчивыми действиями нервных больных и
обрядами, в которых верующий проявляет свою
религиозность»3. По Фрейду, религия появляется и существует
по тем же законам, что и невроз навязчивости. Невроз
навязчивости рассматривается им как
«индивидуальная религиозность», религия же — как «всеобщий
невроз навязчивых состояний».
У невроза навязчивости (бессмысленное,
обязательное, «ритуальное» повторение какого-нибудь жеста,
действия) и у религиозных обрядов, говорит Фрейд,
много общего, например: пунктуальное и
добросовестное выполнение различных мелочей, интимность,
уединение, угрызения совести, если не удается выполнить
1 3. Фрейд, Тотем и табу, стр. 154.
2 Там же, стр. 159.
8 3. Фрейд, Психологические этюды, изд. 2, М., 1912, стр. 5.
6 За порогом сознания 81

обряд, и т. Д. Разница между ними сводится лишь к
тому, что церковные обряды одинаковы для всех,
а невротические церемонии у каждого больного свои.
Но этому различию Фрейд не придает существенного
значения.
Как при неврозе навязчивости поведение человека
якобы находится под влиянием сознания вины, так и
верующий считает себя грешником, виновным перед
богом. «Чувству виновности больного, страдающего
навязчивым неврозом, соответствуют торжественные
уверения религиозных людей, что в душе они тяжелые
грешники; значение оборонительной или защитной
меры у религиозных людей, по-видимому, имеют
молитвы, призывание Бога...» '
Следуя аналогии между возникновением религии
и психическим развитием ребенка, Фрейд считал, что,
как ребенок не может избежать в своем развитии
более или менее выраженного невроза, ибо он не в
состоянии преодолеть ряда влечений (в основном
сексуальных) и ему приходится вытеснять их в
бессознательное, так и человечество в целом не может
избавиться от религии, этого «общечеловеческого невроза
навязчивости».
Рассматривая религию как разновидность невроза,
Фрейд превращает ее в непреходящее и неустранимое
явление. Более того, он оправдывает религию и
соображениями медицинского характера. «Заболев» так
называемым «общечеловеческим неврозом
навязчивости», т. е. став религиозным, верующим, человек
якобы может избежать невроза как психического
заболевания. Другими словами, религия изображается
как своеобразный иммунитет против возможности
заболевания обычным неврозом навязчивости.
Всевозможные религиозные представления, по
Фрейду, черпают свою силу из глубин
бессознательного. Религиозные представления — это
своеобразные заместители, символические изображения тех
влечений (в основном сексуальных), которые
вытеснены в сферу бессознательного. Например,
сексуальная привязанность мальчика к матери (так
называемый материнский комплекс) якобы находит символи-
1 3. Фрейд, Психологические этюды, стр. 12,
82

чсское отражение в культе богинь древнего мира и
святой богоматери в эпоху средневековья, крест для
фрейдиста Рейка является символом полового акта
и т. д.
Всю историю развития религии фрейдизм пытается
объяснить действием сексуальных факторов, ибо он
низводит социальное до уровня индивидуального, а
последнее — до сексуального, как движущей силы
развития общества и культуры. Деление религий на
отцовские и материнские Фрейд ставит в зависимость от
того, какие переживания в психике людей являются
преобладающими — сексуальные ли влечения к
матери, или категорические запреты отца. Если образцом
материнских религий являются восточные религии
Ваала, Астарты, то идеалом отцовской религии
является иудаизм. Все заповеди и запреты иудаизма
объясняются действием эдипова комплекса.
Например, обрезание — это символ запрета, который
налагает отец на инцестуозные (кровосмесительные)
стремления своего сына.
^ Переход от многобожия к единобожию (от
политеизма к монотеизму) рассматривается фрейдизмом
также как следствие сексуального развития человека.
Фрейдист Ранк считал, что для первобытного человека
характерен сексуальный полиморфизм, т. е. отсутствие
сексуальной ограниченности и регламентации. В ходе
развития, ведущего к сужению «сексуального поля»,
т. е. ограничению сексуальных проявлений,
запрещаются и кровосмесительные браки. Последнее якобы
явилось основной причиной возникновения
единобожия.
На самом деле многобожие соответствовало
периоду род'оплеменной разобщенности людей, когда
каждое племя имело свои божества. С
возникновением же единых государств и монархических форм
правления возникает вера в единого всемогущего бога.
По этому поводу Ф. Энгельс говорил, что небесная
иерархия является фантастическим отражением
земной, классовой иерархии.
- О несостоятельности фрейдистских взглядов на
религию как на порождение эдипова комплекса
говорит ряд общеизвестных современной науке фактов.
Так, Фрейд опирался на мифическое предположение
6*
83

Аткинсона о существовании орд, возглавляемых
старыми и ревнивыми по отношению к своим сыновьям
самцами-отцами, изгонявшими сыновей из орды и
навлекавшими тем самым их ненависть. Но таких орд
просто не существовало.
Тяжелая борьба объединяла наших предков в
первобытные стада; не сексуальные отношения, а
практическая взаимосвязь и взаимопомощь в борьбе с
природой сплачивали их в один коллектив, одно племя,
одну семью. Чтобы выжить (а тем самым и
размножиться), первобытные люди должны были трудиться.
Труд— вот главное содержание их жизнедеятельности.
И они выжили только потому, что их не разделял
никакой антагонизм, в том числе и сексуальный. Не
борьба между старыми и молодыми самцами, не
сексуальное соперничество и другие фрейдистские
выдумки, а борьба с природой при помощи примитивных
орудий труда на основе их коллективного
использования составляли главное содержание жизни
первобытных людей. «Предпосылки, с которых мы начинаем,—
писали Маркс и Энгельс,— не произвольны, они —
не догмы; это — действительные предпосылки, от
которых можно отвлечься только в воображении. Это —
действительные индивиды, их деятельность и
материальные условия их жизни... Что представляют собой
индивиды,— это зависит... от материальных условий их
производства» '.
Предпосылки, с которых начинает Фрейд,— это
абстрактные мифические индивиды, члены
фантастической орды, существующей только в воображении. Им
можно приписать ревнивые чувства к отцу, их можно
заставить «убить» родителя, но во всех их «действиях»
не будет ни грана реальной жизни. Первое же
соприкосновение с фактами науки не оставляет камня на
камне от вычурного общественного здания,
возведенного Фрейдом и его последователями. Достаточно
сказать, что на ранних стадиях развития
первобытнообщинного строя «круг сознаваемого ограничивался
лишь отношениями индивида, которые
непосредственно являлись отношениями процесса
материального производства... Поэтому, например, сфера поло-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 18—19.
84

вых отношений вовсе не была представлена в
примитивных языковых значениях, о чем ясно
свидетельствует тот факт, что все сексуальные термины
первоначально были асексуальными. По этой же причине
названия домашних животных появились раньше, чем
диких; то же — и с названиями растений»1. При
отсутствии упорядоченных брачных отношений отец не был
известен. Первобытные люди даже не знали о роли
полового акта в процессе зачатия. По данным ряда
исследователей (Л. Штернберг и др.), у первобытных
народов было широко распространено представление о
возможности зачатия от растений, животных и т. д.
Все это говорит о том, что при указанных условиях
отец не мог быть известен, а следовательно, не мог
появиться и так называемый эдипов комплекс. Вся
работа фрейдистов по религии, как и другие их
социологические трактаты, носит произвольный,
субъективистский и мифологический характер.
Теперь мы видим, что одна мифология служит
другой. Фрейдизм увековечивает религию. И если
Фрейд-неверующий считает религию абсурдной
выдумкой, противоречащей науке, то Фрейд-психоаналитик
крепко связывает возникновение общества, семьи,
государства с появлением мистического, религиозного
страха перед «убитым отцом», с появлением
первобытной религии. И сразу оказывается, что до этого
мифического периода общество, по существу, еще не
общество, а орда, люди — еще не люди, а самцы и
самки... Атеист Фрейд отступает перед
психоаналитическим Фрейдом, теряется, тушуется и, лаская слух
религиозных мракобесов, что-то шепчет о том, что
религия— это сдерживающая сила, организационная
основа общества и т. п.
Возможность атеизма Фрейд допускал лишь по
отношению к социально привилегированным верхам.
«Но совсем иначе,— говорил он,— обстоит дело с
массой необразованных, угнетенных людей, имеющих все
основания быть врагами культуры. До тех пор пока
о-ни не узнали, что вера в бога отменена, все обстоит
хорошо» 2. Если же отказаться от религии, то «обой-
1 А. Н. Леонтьев, Проблемы развития психики, Изд. AU H
РСФСР, 1959, стр. 229.
2 3. Фрейд, Будущность одной иллюзии, стр. 42.
35

денные классы», те, кто терпит «добавочную долю
лишений» (терминология Фрейда), узнав, что бога нет,
начнут убивать «и уже только земной силе придется
удерживать их от преступлений...» К Поэтому должна
быть сохранена задача ограждения масс «от всяческих
возможностей умственного пробуждения...»2 Вот
пример настоящей классовой защиты религии по
существу, а не по форме, гимн «неверующего» религии.
Да, сам Фрейд не верил в бога. Но не случайно его
анализ, вернее, психоанализ общества начинается с
возникновения религии. Сам метод Фрейда и его
идеологические, классовые позиции неотвратимо влекут к
мифологическим построениям, призванным выполнять
ту же задачу, которую уже много веков выполняет
религия в антагонистических .формациях.
Совесть, семья и мораль
Все виды отношений человека к человеку — симпатии,
дружба, доверие и т. п.— лишь деградировавшее либидо-
нозное влечение. Совесть — внешние общественные запреты,
ставшие внутренними бессознательными требованиями
«идеал-я». Мораль — противоестественный продукт
стесненной обществом психики индивидуума. Полубредовые
фантазии о семье, любви и агрессивности женщин. Фрейд не
может понять, что личные отношения определяются в
конечном счете обществом, социально-экономическими
отношениями.
Кодекс моральных «запретов» также появляется,
по Фрейду, в результате исторической (вернее,
мифической) драмы, повторившей ситуацию «Царя Эдипа»
Софокла. В книге «Тотем и табу» Фрейд говорит, что
невроз навязчивости нередко сопровождается
преувеличенной совестливостью, которая представляет собой
реакцию на чувство искушения, притаившееся в
бессознательном. По его мнению, вытесненные в
бессознательное эгоистические стремления в дальнейшем
преобразуются в бескорыстную заботу о благе других,
в стремление приносить общественную пользу.
В основе морали, в основе норм поведения людей
лежит сексуальное начало. «...Мы приходим к взгляду,
что все чувства и отношения, оцениваемые в жизни,
1 3. Фрейд, Будущность одной иллюзии, стр. 43*
3 Там же,
86

как симпатия, дружба, доверие и т. п., генетически
связаны с сексуальностью и развились из чисто
сексуальных вожделений, благодаря ослаблению сексуальной
цели...» 1
Фрейд считает, что основной психической силой,
порождающей мир моральных представлений, является
чувство вины, совестливость — основа уже знакомого
нам «идеал-я», появившегося в результате убийства
прародителя. В психической жизни личности к «голосу
предков» добавляется влияние родителей,
воспитателей и т. п. Побуждением «к образованию идеала
Я... послужило влияние критики родителей... к
родителям со временем пр.имкнули воспитатели, учителя и
весь необозримый и неопределенный сонм других лиц,
составляющих общественную среду (окружающие,
общественное мнение)»2.
Различные внешние запреты со временем
превращаются во внутренние убеждения, на основании
которых возникает моральный страж — осуждающее и
критикующее «идеал-я». Важную роль в
происхождении морали Фрейд отводит механизму
идентификации (отождествление, приравнивание). Человек, в
особенности в детском состоянии, подражает
окружающим людям и частично отождествляет себя с ними.
В результате внешние требования и запреты
постепенно превращаются во внутренние нормы убеждения.
Так возникает, по Фрейду, важнейший элемент
морали — совесть, как бессознательное требование
действовать строго определенным образом 3.
Рассуждения Фрейда могут создать видимость
социологического подхода к вопросу происхождения
совести, морали, ибо здесь так называемая цензура
изображается зависимой от окружающей среды. На
1 3- Фрейд, Методика и техника психоанализа, Госиздат,
М.—П., 1923, стр. 99.
2 3. Фрейд, Очерки по психологии сексуальности, Госиздат,
стр. 138.
3 Может показаться, что Фрейд использует вполне реальные
факты. Так, действительно дети часто подражают взрослым,
играют «во взрослых». Но мы уже отмечали, что подобное
подражание взрослым также обусловлено конкретными особенностями
эпохи, общественных отношений, быта, воспитания и т. д. У
Фрейда здесь, как и везде, действуют «дети вообще», «среда вообще»,
«воспитатели вообще».
87

самом деле Фрейд окружающей среде отводил лишь
роль пускового механизма, который приводит в
движение «чисто психическую» врожденную механику.
Кроме того, внешняя среда понимается им весьма
ограниченно и сводится в основном к воздействию со
стороны родителей, школы, общественности. Поэтому
фрейдовская мораль выступает в роли общенародной,
внеисторической и никогда не изменяющейся.
Неизменность же и общность морали у различных классов
и социальных групп является якобы результатом
неизменной и единой для всех природы человека и ее
основного элемента — сексуальности. В этом же
смысле и неофрейдисты говорят о единой для всех и
вечной морали. Так рассуждает и К. Хорни, только
заменяя сексуальность более расплывчатым термином
бессознательного влечения, стремления к
удовольствию.
Современный фрейдист Э. Фромм в книге «Человек
в своем представлении» выделяет два типа моральных
принципов: «гуманный» и «авторитарный». Мораль
«свободного мира», т. е. мораль капиталистического
общества,— конечно же мораль гуманная.
Коллективистские принципы социализма Фромм называет
авторитарными. Высшее проявление гуманизма Фромм
видит в... любви к самому себе: «Несостоятельность
современной культуры заключается не в принципе
индивидуализма, не в идее, что моральная сила
заключается в погоне за личным интересом... а в том, что они
(люди.— Ф. М. и Г. Ц.) не любят самих себя» ].
Вопросы морали неразрывно связаны с вопросами
семейных отношений. Возникновение семьи, как мы
уже говорили, связывается Фрейдом с «эдиповской
трагедией человечества». Убив отца, как своего
соперника, устранив таким образом преграду на пути инце-
стуозных влечений, сыновья сами стали отцами. Но
устранение отца не привело к исчезновению
соперничества между братьями по отношению к матери.
Последнее вынудило братьев добровольно отказаться от
инцестуозных чувств к матери и направить либидо на
посторонних женщин. Таким путем был заложен фун-
1 Цит. по кн.: Дж. Б. Фурст, Невротик. Его среда и внутреН'
ний мир, стр- 273. (Курсив Э. Фромма.)
88

дамент современной семьи и были запрещены
браки между мужчинами и женщинами родственной
группы.
Фрейд рассматривает семью как неизменное
статическое явление. Из его мифа об убийстве отца следует,
что семья якобы сразу приняла современную форму.
Как и всегда, Фрейд далек от анализа
социально-экономических, политических, этических и других
общественных факторов, которые в действительности лежат
в основе возникновения и развития семьи. Мифическая
конструкция возникновения общества не позволила
ему понять, что в семье, как в фокусе, отражается
характер общественного строя.
Энгельс в своей работе «Происхождение семьи,
частной собственности и государства», опираясь на
громадный исторический и этнографический материал,
сделал вывод о прямой зависимости семейной
организации от социально-экономического развития.
До возникновения частной собственности
существовали особые формы семьи. В частности, из
неупорядоченных брачных связей, так называемого
промискуитета, возникла первая форма семьи —
кровнородственная семья. В ней брачные группы делились по
поколениям. В этот же период существовала семья пу-
налуа (близкий товарищ). Здесь женщине
разрешалось жить не только со своим мужем, но и со всеми
его братьями. Мужчина же был и мужем всех сестер
своей жены. В доклассовый период, когда не было
частной собственности, имела место и парная семья.
Для нее характерно длительное сожительство парами.
Общественная собственность, отсутствие
экономической зависимости позволяли легко «расторгнуть брак»
любой стороне.
Каждая из этих форм семьи являлась частицей
рода или племени. Низкий уровень экономического
развития и соответствующий ему общественный
характер труда не позволяли подобным семьям превратиться
в самостоятельные хозяйственные единицы.
С возникновением и развитием скотоводства
происходит усиление роли мужчины в хозяйственной
жизни. Все богатства — скот, орудия производства
и т. д.— постепенно переходят в собственность
мужчины. Женщина вытесняется на второй план, так как
89

ее деятельность стала играть второстепенную роль в
производстве.
Следовательно, зависимое, подчиненное положение
женщины в семье и обществе нужно искать не в
психических и биологических особенностях женщины (об
этом будет сказано ниже), а в объективных законах
общественно-производственного развития.
С возникновением частной собственности
появляется патриархальная семья как самостоятельная
хозяйственная единица. На основе патриархальной
семьи в последующем возникают мелкие моногамные
семьи (монус — единый, гамия — семья). Словом,
семья не сразу приняла современную форму, как
утверждал Фрейд, а прошла длительный
исторический путь развития.
Частная собственность формирует и новую
любовно-брачную мораль. Некоторые авторы (Бриффо
и др.), опираясь на историко-этнографические данные,
утверждают, что и моральная заповедь добрачного
целомудрия возникла также под влиянием
экономических условий. Она приобрела значение лишь при
наличии частной собственности, при изменении
наследственных отношений. В этих условиях
целомудренность будущей жены являлась для мужа-собственника
залогом того, что его имущество будет унаследовано
его потомками.
Многообразная проблема семьи и
взаимоотношения полов рассматриваются фрейдистами
исключительно «психоаналитически». Например, все
конфликты, возникающие во взаимоотношениях мужчин и
женщин, они объясняют с точки зрения чисто
психологических механизмов. Сам Фрейд говорил, что эти
конфликты являются результатом того, что женщины
чувствуют себя неполноценными, завидуя мужчинам,
их анатомическим особенностям. Их зависть вытекает
из вечного и для всех одинакового «кастрационного
комплекса», тесно связанного с комплексом Эдипа.
(Мальчик боится мести со стороны отца за любовь к
матери, а девочка считает себя неполноценной из-за
отсутствия анатомических мужских признаков.)
Борьбу женщин за уравнение в правах, их стремление
к научной и общественной деятельности Фрейд
расценивает как проявление женской агрессивности и не-
90

нависти к мужчине, проистекающих из того же
чувства зависти.
Более того, фрейдизм пытается теоретически
обосновать неполноценность женщины, доказать
биологическое и психическое превосходство мужчины.
Женщина рассматривается Фрейдом как простое орудие
деторождения. Он абсолютно не учитывает того, что
мужчины на протяжении длительного исторического
периода находились в социально привилегированных
условиях, что объясняется не их биологическим
превосходством, а конкретными общественными
условиями, при которых мужчине было предоставлено
несравнимо больше возможностей для развития, а жизнь
женщины в основном была ограничена домашними
делами. Здесь нельзя не вспомнить широко известные
слова Маркса о том, что по отношению к женщине
можно судить о степени развития человеческого у
данной личности. В отношении к женщине, писал Маркс,
«проявляется в чувственном виде, в виде наглядного
факта то, насколько стала для человека природой
человеческая сущность, или насколько природа стала
человеческой сущностью человека. На основании этого
отношения можно, следовательно, судить о ступени
общей культуры человека» 1.
В этом смысле Фрейда характеризует прежде всего
то, что его культурный и теоретический уровень не
поднялся выше самой обычной буржуазной нормы и
достижения культуры XIX и XX вв., прежде всего
завоевания пролетарской культуры ему чужды и непонятны«
А что говорит Фрейд о любви? Отбросив ее
эстетическое, этическое и психологическое содержание,
являющееся результатом общественного развития
человека, он отождествляет любовь с половыми связями
животных. В конечном счете, и в основе любви, по
Фрейду, лежит пресловутый эдипов комплекс:
мужчина любит женщину не как человека, близкого и
желанного, и даже не просто как женщину, а только
как замену матери, на которую были направлены его
детские сексуальные влечения. Мужчина же для
женщины представляется заменой ее отца. Помимо этого
он является обладателем отсутствующих у нее анато-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, стр. 587.
91

мических особенностей, а также субъектом, способным
дать ей ребенка. Но пусть читатель не подумает, что,
по Фрейду, женщина стремится стать матерью.
Рождение ребенка для женщины — лишь символическая
попытка приобрести то, что у нее отсутствует и что
является причиной ее зависти к мужчине.
Сами по себе эти положения психоаналитической
теории вызывают чувство омерзения. Однако дикие
фантазии извращенного сознания и все остальные
моменты учения о бессознательном связаны друг с
другом одной нитью. И тот, кто шел вслед за Фрейдом в
его анализе сновидений, обмолвок и т. д., вынужден
был с ученым видом повторять и вышеприведенные
положения отца психоанализа.
В действительности же «любовь имеет два начала —
биологическое и общественное. Начало
биологическое — это половой инстинкт, тот мощный двигатель,
который привлекает друг к другу представителей
различных полов. Начало общественное — это наше
сознание, душевные особенности каждого отдельного
человека, его индивидуальный выбор и те особые
формы, в которых проявляется человеческая любовь» '.
Причем биологическое начало подвергалось коренному
изменению под влиянием социальных условий.
Конечно, гормоны, возбуждающие челозека в
период половой зрелости, как справедливо пишет Р. Ней-
берт в указанной выше работе, одинаковы с
гормонами животных. Не случайно на этом основании
некоторые аномалии половой деятельности человека
излечиваются препаратами, изготовленными из
половых желез животных. Но было бы неправильно сводить
человеческую любовь к деятельности желез
внутренней секреции. Это привело бы к отождествлению
человеческой любвя с инстинктивно совершающимися
половыми связями животных, это привело бы к
возрождению фрейдовского взгляда на любовь. «...Сущность
любви человека надо искать не в системе желез
внутренней секреции, а в организации высшей нервной
системы» 2. Лишь люди «способны осознать радость,
которую приносит любовь. Высшая форма развития
1 Р. Нейберт, Вопросы пола, Медгиз, 1960, стр. 46.
2 Там же, стр. 15.
92

человека вступила в союз с первобытным инстинктом,
подчинила его себе и управляет им соответственно
уровню человеческого индивидуума... Человек
выбирает объект своей любви, иногда долго ищет его;
ничего подобного не наблюдается у животных. Именно
вследствие того, что сознание стало оказывать все
более решающее влияние на жизнь человека, изменились
с ходом истории и взаимоотношения между полами»1.
Возникнув как отражение взглядов нравственно
деградирующей буржуазии, фрейдизм и ныне является
средством для оправдания половой распущенности,
разврата, порнографии, морального разложения в
странах капитала, и в особенности в США, где
фрейдизм обрел свою вторую родину.
Аморализм и половая распущенность выдаются
Фрейдом и современными фрейдистами за
естественное, природное свойство человека как биологической
особи. Низводя человеческую любовь до уровня
физиологической функции, один из современных
последователей Фрейда — Альфред Кинси пишет: «В
отношении супружеской неверности можно провести
параллели между семьями млекопитающих и семьями
людей... Очевидно, что интерес к разнообразию
половых партнеров издревле существовал среди рода
млекопитающих и встречался как у самок, так и у
самцов» 2. Фрейдизм, как никакая иная теория,
импонирует атмосфере нравственной распущенности,
постоянно усиливающейся в империалистических
странах. Немаловажную роль в развращении нравов детей
и молодежи играет фрейдистская терапия, ибо врач-
психоаналитик акцентирует внимание пациентов, как
взрослых, так и детей, на сексуальных проблемах. Это
часто ведет к нравственному извращению психики и
способствует преждевременному развитию
сексуальных интересов у детей и молодежи. Можно ли
удивляться тому, что фрейдизм широко распространяется
на Западе? Его теория пытается объяснить уродства
общества, а общественные уродства и есть та
«нравственная» атмосфера, которая вдохнула новую жизнь в
охладевший труп фрейдовских психоаналитических
теорий.
1 Р. Нейберт, Вопросы пола, стр. 15.
2 Цит. по журн. «Вопросы философии» № 6, 1958, стр. 170.
93

Гамлет или Эдип?
Грезы наяву. Произведения искусства подвергаются
психоанализу. «Неожиданный» результат: причина их создания и
сюжет оещие у всех. Сюжет — уже знакомая нам по со-
фокловскому «Царю Эдипу» ситуация, а причина...
Оказывается, все искусство — только способ обхода и усыпления
«цензуры». Художником становится тот, кто свои либи-
донозные стремления может выражать в приемлемых для
«цензуры» образах. Фрейдизм и абстракционизм.
Мы уже знаем, какую роль в психоаналитическом
миропонимании играет пресловутый комплекс Эдипа —
эта изначальная стихийная и для всех людей
одинаковая внутренняя психологическая механика. Мощные
силы либидонозной энергии бессознательного
стремятся выйти на свободу. И опять-таки внутренняя
цензура прячет от взора сознания истинный смысл наших
желаний и страстей. В сновидениях, обмолвках,
остротах, неврозах, религии и т. д. проявляется тайный и
скрытый смысл. Надо только уметь видеть его за
пестрой символической картиной психической жизни,
психических явлений. Ведь и все социальные явления в
конечном счете продукт борьбы психических сил. Но
есть, по мнению Фрейда, особая область социальных
явлений, в которой бессознательное проявляется в той
же непосредственной, индивидуальной и образной
форме, что и в сновидениях. Существуют, оказывается,
«сны наяву», сны, доступные для общественного
восприятия. Эти сны, эти символы — образы искусства.
В них внутренние, бессознательные страсти находят
своего выразителя, приемлемого для сознания,
цензуры и «идеал-я». Грезы для других, наслаждение в
обнажении своих самых сокровенных, интимных и,
конечно, либидонозных влечений в весьма прозрачной
форме эротической символики — вот что такое
искусство, с точки зрения Фрейда и его последователей.
Тяжелым обвинением человечеству и первым
аргументом в пользу психоанализа звучит знаменитый
вопрос Фрейда: почему, когда вы смотрите трагедию
Софокла «Царь Эдип», не отвращение, а восхищение,
радость, подъем, лучшие чувства души владеют вами?
На сцене дикая, аморальная, безнравственная
ситуация: Эдип убивает отца и женится на матери. Но нет
в вас возмущения и справедливого гнева. Вы руко-
94

плещете таланту автора и игре актера, вы страдаете и
боретесь вместе с главным героем, искренне
сочувствуете его бессилию в борьбе с роком.
Вопрос Фрейда, как всегда, возник на основе уже
готового ответа. Все ясно: «безнравственность»
ситуации, выраженная в «приемлемых» для сознания
образах искусства, только раскрывает пережитое нами, то,
в чем не сознается ни один человек,—любовь к матери
и стремление к убийству отца. Если трагедия Софокла
послужила Фрейду образом его основного
психологического механизма, то теперь этот психологический
механизм призван объяснить нам трагедию Софокла,
а вместе с ней и все явления искусства. Заранее
готовый психоаналитический ответ мешает Фрейду увидеть
действительный мир глазами художника.
«Царь Эдип» — один из шедевров мировой
культуры. Страстная сила подлинной трагедии, может
быть, некоторыми людьми в наше время и не будет
прочувствована. Но вряд ли кто-либо и сейчас
упрекнет Софокла в безнравственности. Причем, отнюдь не
потому, что каждый в душе пережил «безнравственную
трагедию» сексуального влечения к матери, а просто
потому, что в отличие от мутного потока западной
порнографической литературы, напрасно пытающейся
затопить древнее русло культуры, трагедия Софокла —
трагедия больших и истинно человеческих чувств; в ней
нет ни смакования эротических положений, ни
любования безнравственностью и аморализмом. Фрейд
убивает все живое в трагедии Софокла, анатомирует ее
труп и преподносит читателям лишь мертвый костяк
ситуации: сын убивает отца и женится на матери. Но
это уже не Софокл, а Фрейд. У Софокла даже царь
Эдип — человек больших чувств, неукротимых
стремлений и громадного мужества, способный бросить
вызов богам, самому неукротимому року,— только
жалкая игрушка в руках судьбы. Рок обрекает Эдипа на
невозможное, противоестественное и страшное. Но для
рока нет ничего невозможного, рок всесилен, он
повелевает даже богами. И все страсти человека, вся его
борьба разбиваются бесстрастной, холодной и
неодолимой необходимостью.
И когда мы читаем Софокла или смотрим его
трагедию на сцене, то для нас не существует ни патоло-
95

гической любви к матери, ни не менее патологической
ненависти к отцу. Перед нами гордые люди, сильнее
которых только судьба. И мы, не верящие в судьбу,
рок, богов и т. п., на творениях Софокла учимся
чувствовать, видеть мир, оценивать его, учимся ненавидеть
слепую, безжалостную силу и бороться против нее.
Да, именно борьбе (хотя сам Софокл смотрел на мир
иначе), а не покорности року учит нас «Царь Эдип».
Искусство — одно из важнейших средств
воспитания чувств. Оно делает близкой, прочувствованной,
пережитой всю историю общества, ее трагедии и
красоту, ее падения и мерзости, ее благородство и
величие. Благодаря искусству мы вновь переживаем
любовь Ромео и Джульетты и задыхаемся в вязкой тине
мещанства города Окурова, мы видим вместе с князем
Андреем небо Аустерлица и смотрим «в глаза
винтовке» вместе с Оводом. В искусстве мы как бы
слипаемся со всем человечеством, чтобы тысячью чувств
обнять, оценить и познать мир и людей. И поэтому
плача, мы радуемся, страдая вместе с героем, мы
счастливы, так как познаем мир, а наслаждение
познания— высшее наслаждение жизни.
Фрейд же уверяет нас в том, что все богатство
человеческой жизни, вся ее радость — только
проявление животного чувства, которое преобразуется и по-
новому выражается в образах и символах. Этот
процесс, по Фрейду, «состоит в том, что сексуальное
побуждение отказывается от своей цели, состоящей в
получении наслаждения от удовлетворения частичного
влечения... к продолжению рода, и ставит себе
другую цель, имеющую только генетическую связь с
той, от которой пришлось отказаться, но само
по себе уже не сексуальную, а заслуживающую
названия социальной» '.
Фрейдизм внедряет метафизические,
антиисторические взгляды на искусство, отрицает, по существу, его
развитие. В самом деле, раз в основе творчества
первобытного и современного художника лежит единый и
неизменный механизм превращения эмоций,
связанных с одним и тем же комплексом Эдипа, то и
художественное творчество всех эпох есть лишь вариации
1 3. Фрейд, Лекции по введению в психоанализ, т. II, стр. 135.
96

трагедии Софокла. Например, рассудочный, лишенный
всякого эротизма, глубоко и преданно любящий своего
отца Гамлет Шекспира изображается фрейдистом
Ранком как безрассудный и эротический Эдип.
Искажая подлинный смысл великого творения Шекспира,
Ранк изображает Гамлета как жертву сексуального
влечения к матери, на основе которого у него якобы
возникает чувство враждебности к отцу. Если в
сознании Гамлета вспыхивают искры любви к отцу, то в
его бессознательном постоянно горит огонь ненависти
к нему. Он не решается отомстить дяде, убийце его
отца, так как в бессознательном он сам якобы
стремился к этому.
Или еще пример: в работе «Леонардо да Винчи»
3. Фрейд пытается «сексуализировать» не только
биографию, но и художественное и научное творчество
крупнейшего представителя итальянского Ренессанса.
Леонардо якобы стал художником лишь тогда, когда
ему удалось вытеснить в бессознательную сферу свои
сексуальные чувства, направленные на мать, и
преобразовать их в области фантазии. Всемирно известная
картина «Монна Лиза Джиоконда» представляется
как воплощение средствами живописи одного из
мотивов эдипова комплекса — сексуальной привязанности
сына к матери. Увидев Монну Лизу, Леонардо будто
бы снова оказался во власти необузданного и
бессознательного влечения к своей матери, так как Монна
Лиза для него символизировала мать.
Говоря о существовании некоторых особенностей в
чертах лица Марии («Святая Анна») и лица Иоанна
Крестителя — застывшая улыбка на растянутых,
приподнятых губах (так называемая леонардовская
улыбка),— Фрейд делает вывод, что все это является
воспроизведением матери, на которую в детстве была
направлена сексуальность Леонардо. Будучи
подвергнутой вытеснению, она будто бы нашла
бессознательное проявление в его художественном творчестве.
Игнорируя роль социальной среды и формирования
личности, ее творческих устремлений и т. д., фрейдизм
с позиции психологической «робинзонады» пытается
выяснить особенности научной деятельности Леонардо
и ее атеистический характер. Известно, что в
фрейдовской концепции символом отца является церковь, бог,
7 За порогом сознания 97

царь, в то время как символом матери — природа,
земля и т. п. Отсюда научное и художественное
творчество есть сублимация любви к матери. Пытаясь
подогнать под эту вымышленную «теорию» жизнь и
деятельность Леонардо, фрейдисты ссылаются на его био*
графические данные. Так как Леонардо был
незаконнорожденным и жил в детстве без отца, он смог
избежать чувства религиозности. Природа же заменяет
ему мать и поэтому становится объектом
всестороннего научного и художественного овладения.
Художник часто отождествляется фрейдистами с
невротиком, психически больным человеком. Основной
же задачей подобного художника-невротика является
умение придать всем своим невротическим грезам
нужную для произведений искусства «форму».
Подобный взгляд на искусство проявился в книге Иолана
Нейфельда «Достоевский». Эта книга вышла под
редакцией самого 3. Фрейда.
Не только личная жизнь, но и все художественное
творчество Достоевского объясняется здесь эдиповым
комплексом. «Говорит ли он (Достоевский.— Ф. М. и
Г. Ц.) о душевных пробуждениях или чувствах, о
патриотизме или религиозности, все его чувства, мысли,
слова коренятся или вытекают из комплекса Эдипа.
Судьба человека—это его комплекс Эдипа, можем
мы сказать, и в еще большей мере этот комплекс
создает судьбу писателя и невротика, каким был
Достоевский» К По Нейфельду, семейная атмосфера
превратила Достоевского в своеобразного Эдипа. Отец, как
преграда на пути кровосмесительных желаний своего
сына, вызывал у последнего открытую ненависть.
Искажая факты, Нейфельд утверждает, что ненависть
Достоевского к отцу породила нигилистическое, а
затем и открыто враждебное отношение ко всяким
авторитетам, в том числе и к самодержавию. Ненависть
к самодержцу явилась символом ненависти к отцу,
ибо в бессознательном отец и царь представляют одно
лицо. Все это якобы было причиной участия
Достоевского в деле Петрашевского.
Анализируя, например, роман «Братья
Карамазовы», фрейдисты обычно ссылаются на его автобио-
1 И. Нейфельд, Достоевский, Л,—М., 1925, стр. 72,
98

графический характер. Как у Достоевского в семье все
три брата и сам он якобы желают смерти отца, так и в
романе четыре сына способствуют физическому
уничтожению отца, как своего сексуального соперника.
Как сам Достоевский болел эпилепсией, так и
отцеубийца в романе наделяется этой болезнью. Во всех
произведениях Достоевского фрейдисты видят
проявление демонической силы эдипова комплекса.
Фрейдистское понимание искусства дезориентирует
мышление художника, читателя и зрителя, уводит их
из мира реальной действительности в мир
иррационального, мистического.» Современный американский
художественный критик Сидней Финкельстайн
говорит, что «там, где эти теории оказывают действие
на искусство, последнее становится кошмаром.
Выдвигаемые как «критическое направление», эти теории на
деле являются диаметральной противоположностью
истинной критики, которая оценивает идеи, взгляды и
описание жизни в зависимости от их соответствия
действительности, их реализма, их способности
просвещать людей» '.
Стремясь доказать несостоятельность реализма,
фрейдисты упрекают его в «наивности»,
«прямолинейности», «грубости» и т. д. Основой
художественного творчества якобы является не то, что отражается,
и даже не то, как отражается мир, а внутренние,
сугубо интимные и в основном сексуально-эротические
желания и намерения художника. Причем замыслы и
намерения художника рассматриваются как
результат работы бессознательного. В силу этого они якобы
могут быть выражены в единственно возможной
форме— в форме символических образов и зарисовок;
художественное, в частности литературное, творчество
является более совершенной и ухищренной аналогией
сна. Как в символических образах сновидений
проявляются вытесненные сексуальные желания и
намерения, так и в символических образах художественного
произведения запечатлеваются эротические намерения
художника.
Если следовать логике фрейдизма, литературное
творчество — своеобразный «сон наяву». Задача же
1 Сб. «Прогрессивные деятели США в борьбе за передовую
идеологию», Изд. иностр. лит., 1955, стр. 307—308.
w*
99

читателя и зрителя заключается не в том, чтобы
видеть в художественных типах и образах
представителей определенной эпохи, классов, с характерными
социально-политическими, этическими и эстетическими
чертами и т. п., а в том, чтобы уметь раскрыть тайный
и завуалированный символическими построениями
замысел самовыражения художника.
Фрейдизм оказывает большое влияние на
современное буржуазное искусство, в особенности на
абстракционизм. Например, современный американский
«теоретик» искусства неофрейдист Уильям Филлипс
свое эстетическое кредо видит в отрицании
объективного содержания и объективной значимости искусства.
В силу этого реализм рассматривается им как удел
плебеев, якобы стремящихся видеть в искусстве
фотографическое отображение общественной жизни.
Отождествляя «истину» искусства с неврозом, он делает
вывод, что творцами подлинного искусства являются
безумные гении, что истоки искусства лежат в
бессознательном. «И кто знает,— пишет Филлипс,— может
быть, однажды психически ненормальный художник
станет столпом общества» '.
На состоявшемся недавно IV международном
конгрессе по эстетике (Афины, 1—6 сентября 1960 г.)
одним из наиболее широко представленных течений
было фрейдистское. Американские делегаты этого
конгресса были главными проводниками
психоаналитической эстетики. И почти во всех докладах,
посвященных вопросам психологии искусства, наиболее
явственно звучали фрейдистские мотивы. Одно название
доклада американца Кембелла Крокетта «Сублимация
и художественное творчество» говорит о многом. С
откровенно фрейдистским докладом «Эстетика и
глубинная психология» выступил Антон Эренцвейг
(Англия). Он обращает внимание на различие (в его
интерпретации оно вырастает до степени конфликта) между
осознанием художественного произведения и
бессознательной фантазией («скрытой глубинной связью»).
Бессознательное, говорит докладчик, предполагает
непонимание искусства, и это его положительное
качество. Лишь сознательное требует ясного образа, хоро-
1 Цит. по журн. «Вопросы философии» № 7, 1958, стр. 49.
100

шей формы и композиции. Но это, по его мнению,
поверхностное искусство.
Наше сознание, с точки зрения современных
фрейдистов, не способно понять «шедевры»
абстракционизма, ибо в них непосредственно выражается наше
«бессознательное». Современные абстракционисты, как
и в свое время «классические» фрейдисты, неимоверно
переоценивают роль символизма в искусстве, якобы
отражающего подсознательный страх,
разрушительные инстинкты, свойственные человеческой природе.
Как в учении Фрейда каждому символу сновидения,
невроза, художественного образа, якобы неизбежному
продукту бессознательной психики, соответствует
реальный предмет, так и в эстетике неофрейдистов и
абстракционистов предметы искусства являются
символами и знаками действительности. Например, семан-
тик М. Ризер писал, что творения абстрактного
искусства «выступают не как образы, а как параллели
действительности: колонны — параллели деревьев,
дома — параллели естественных пещер и т. п.»1
Часто упреки в адрес реализма основываются на
том, что он вырастает на сознательном освоении мира,
в то время как импонирующий пресыщенным вкусам
абстракционизм порожден действием
бессознательного как главной движущей силы человека. Отвергая
отражательный характер искусства, абстракционисты
говорят о первичности личных интуитивных и
инстинктивных эмоций в художественном творчестве. Причем
так называемый мир личных эмоций очищается от
«грубого» вмешательства внешнего мира. В силу этого
основой творчества признается инстинктивная,
бессознательная деятельность. «Творческий» акт
художника некоторыми абстракционистами изображается
примерно так: «Представьте себе человека,
погруженного в размышления или читающего, в руки которого
случайно и незаметно для него попал карандаш и
который, совершенно о том не думая, начинает водить
им по бумаге. Именно в этот момент... его рука
действует как бы самопроизвольно, повинуясь не сознанию,
а, как утверждали дадаисты и сюрреалисты,
«подсознанию». Чистый психический автоматизм есть бессо-
1 Цит. по журн. «Вопросы философии» № 7, 1958, стр. 50.
101

знательное превращение инстинктивного движения
или состояния нервной системы художника в движение
его руки с кистью или карандашом» т.
Подобный фрейдо-абстракционизм разрушает
искусство как форму общественного сознания, как
специфическую форму эстетического познания
действительности. Он полностью сводит искусство к
индивидуалистическому анализу неосознаваемых,
инстинктивных импульсов и чувств человека.
Известный американский драматург Артур
Миллер отмечает, что «в послевоенный период серьезный
американский театр становится все более и более
эксцентричным в своей чрезмерной увлеченности, с одной
стороны, сексуальностью, с другой —
мелодраматичностью... Может быть, дело в том, что, когда вы
умеете захватывающе писать о проблемах секса,
отпадает необходимость будоражить публику проклятыми
вопросами»2. Артур Миллер дает краткую, но
выразительную характеристику господствующего в
американском искусстве фрейдистского духа: «Пятидесятые
годы — это эпоха «тумана» в американской
драматургии, атмосферы жестокости, романизированной невро-
стении, трансформации внешних конфликтов в
душевную борьбу одиночки. Причем есть тенденция все
разновидности конфликтов сводить к сексуальному».
Боязнь художественно-реалистического познания
мира, стремление увести сознание зрителя и читателя
от жгучих проблем современности, порождаемых
империалистическим строем,— вот та социальная основа,
на которой происходит возрождение фрейдизма в
эстетической мысли буржуазного мира.
Война и фашизм как объекты психоанализа
Пацифист оправдывает войну, рассматривая ее как
естественное выражение агрессивных бессознательных влечений.
«Избыток демократии» и спасение в «суровом комфорте
тоталитарной диктатуры». Гитлер в роли «отца» немецкого
народа. «Беспартийный» психоанализ на службе реакции.
После XX съезда КПСС, на котором был сделан
вывод об отсутствии фатальной неизбежности войн
1 В. Прокофьев, Абстракционизм и его историческая миссия.
«Советская культура», 18 июня I960 г.
2 См, «Литературная газета», 27 декабря 1960 г.
102

в современную эпоху, некоторые буржуазные
социологи все чаще стали опираться на «аргументацию»
Фрейда о неискоренимости и извечности войн,
порождаемых якобы инстинктами агрессии и разрушения.
Фрейдизм является одной из мировоззренческих основ
психологического направления буржуазной
социологии, идейным фундаментом психологических и
биологических теорий войн. Не случайно сам Фрейд,
считавший себя пацифистом, в ответ на предложение
А. Эйнштейна (1932 г.) выступить публично в защиту
мира заявил о войне, что «это, по-видимому, вполне
естественная вещь, у нее, без сомнения, имеется
прочная биологическая основа, и практически ее едва ли
можно избежать»1.
Марксистскому тезису — война еоть продолжение
средствами насилия той политики, которую вели
господствующие классы воюющих держав задолго до
войны,— фрейдизм противопоставляет уже привычное
для нас идеалистическое воззрение на войну как на
разновидность психического заболевания. Даже в
названиях книг и сборников, посвященных
психосоциологами, фрейдистами и неофрейдистами вопросам
войны, отражается суть их взглядов. В последние годы
за рубежом, особенно в США и Англии, вышли такие
работы, как «Мировое напряжение», «Психопатология
международных отношений», «Психологические
факторы войны и мира» и т. д.
В соответствии с учением Фрейда война
рассматривается как чисто психическое, вернее
психопатологическое явление. Война — это «коллективный
психоз», «международный невроз», «массовое
сумасшествие», вещают фрейдисты и неофрейдисты.
Один из представителей психосоциологии — Мак-
Дауголл утверждал, что не только на заре истории, но
и в настоящее время войны порождаются инстинктом
«драчливости». Именно инстинкт «драчливости»,
говорил он о первой мировой войне, «превратил Европу в
вооруженный лагерь, занятый двенадцатью
миллионами солдат» 2.
1 Цит. по кн.: Г. Уэллс, Павлов и Фрейд, стр. 314—315.
2 У. Мак-Дауголл, Основные проблемы социальной
психологии, М., 1916, стр. 207.
103

На фрейдистском языке говорит и современный
американский психосоциолог Гловер, по словам
которого инстинктивно порождаемый садизм и мазохизм
являются по существу важнейшими причинами
международной напряженности, а экономические и другие
факторы — только «ширма» для внутренних
психических причин.
Часто неофрейдисты рассматривают войны как
сублимацию (преобразование) детских
«разрушительных», «агрессивных» устремлений и инстинктов.
Подобные детские наклонности, встречая препятствие
со стороны родителей, воспитателей и школы,
вытесняются в глубины психики, в бессознательное. Здесь
они органически сливаются с врожденным инстинктом
агрессии. Любой случайный внешний фактор
(таковыми считаются социальные обстоятельства) может
взорвать постоянно клокочущий резервуар
агрессивных инстинктов и породить военную вспышку.
И «социальные психиатры» рассматривают войны
как одно из важнейших профилактических
мероприятий на пути психологического оздоровления
человечества, так как они революционизируют жизнь людей,
снимают с нее налет серости и однообразия,
возбуждают ум и чувства.
Неверующий оправдывал религию, пацифист —
войну.
Фрейдисты готовы примириться с миром, который
их вскормил. Буржуазный объективизм (ведь
психоанализ вне политики!) всегда был и остается ширмой
позорного примиренчества, от которого рукой подать
до оправдания и защиты самых отвратительных
порождений господства меньшинства тунеядцев над
трудящимся большинством.
Классовая борьба пролетариата — болезнь,
коллективный невроз. Война — естественная и даже
полезная психическая разрядка, а фашизм —
всего-навсего естественный результат действия комплекса
Эдипа. Сопоставьте эти положения — и политические
симпатии фрейдистов, классовая сущность их
мировоззрения явственно раскроются перед вами.
«Это уж слишком!» — возразят нам некоторые
ревностные сторонники буржуазного объективизма.
«Фрейд и фашизм! Нет, здесь явный перегиб и на-
104

тяжка. Ведь Фрейд после аншлюса, после оккупации
Австрии гитлеровцами, сам оказался узником в гетто.
Он погиб бы в газовых камерах, как погибли его
сестры, если бы его не выкупила одна из его
ревностных поклонниц. Ведь Фрейд — еврей. Еврей,
защищающий фашизм,— это абсурдно!» Фрейд — жертва
фашизма, Фрейд, спасенный от смерти за 100 тыс.
шиллингов принцессой Марией Бонапарт, и Фрейд...
идеолог фашизма. Да, это звучит как парадокс. Но разве
не парадоксально оправдание войны пацифистом?
А ведь в ответе Эйнштейну на призыв выступить
против войны он совершенно отчетливо говорит о
неизбежности кровавой бойни. «Согласно нашей гипотезе,
имеются только два вида человеческих инстинктов:
одни стремятся сохранять и объединять... А другие
стремятся разрушать и убивать; эти последние мы
классифицируем вместе как агрессивный или
разрушительный инстинкт... В результате некоторых
умозрительных построений мы пришли к предположению,
что этот последний инстинкт действует в каждом
живом существе и старается разрушить его и свести
жизнь к ее первоначальному состоянию
неодушевленной материи. Этот инстинкт совершенно серьезно
заслуживает названия инстинкта смерти...» ' Поэтому
война неизбежна, как и смерть. Если это теория
пацифиста, то что же тогда назвать оправданием и
защитой войн?
Фрейдисты исходят из признания естественности
того общества, которое их породило, они больше всего
на свете боятся за обывательское, буржуазное
благополучие, а ведь и война и фашизм ограждают
штыками от народной ярости мирок буржуазной сытости,
себялюбия и довольства. Поэтому, по мнению
фрейдистов, пролетарское движение, протест народа против
несправедливостей есть проявление невроза,
требующее лечения, а война и фашизм — нормальное
состояние общества, с которыми ничего нельзя поделать. Но
предоставим слово активным фрейдистам.
Американский неофрейдист Эрих Фромм пишет в
своей книге «Бегство от свободы», что причина
фашизации политического строя современных (читай: им-
1 Цит. по кн.: Г. Уэллс, Павлов и Фрейд, стр. 315.
105

периалистических) государств заключается в избытке
демократизма. Для современного человека слишком
большое количество свобод неприемлемо.
Он не может правильно пользоваться ими, он слаб
и поэтому находит успокоение в «суровом комфорте
тоталитарной диктатуры». Тот же Фромм, опираясь
на эдипов комплекс, осуществляет психоанализ
фашизма. Посмотрите, каким безобидным явлением выглядит
фашизм под окуляром чисто психологических
конструкций фрейдизма! Эрих Фромм считает, что Гитлер
был отождествлен немецким народом с отцом.
Авторитет Гитлера — это авторитет отца, перед которым
немецкий народ чувствует свою вину, и поэтому он
неимоверно возвеличивает его и прославляет. И если
где-нибудь снова появится сейчас новоявленный
фюрер— фашистский диктатор, то это ведь будет
очередным проявлением вечного комплекса Эдипа, и только.
Коллега Фромма Б. Шефнер, видимо, тоже
«антифашист». Но и он считает, что корни гитлеровского
фашизма надо искать в вековой привычке немецкой
семьи безропотно подчиняться власти отца. Для всего
немецкого народа таким отцом стал Гитлер. Если это
проявление неприятия фашизма, то что же тогда
назвать его оправданием?
Да, Фрейд пострадал от фашизма. Но его ученик
Юнг нашел возможность совместить психоанализ и
расистскую идеологию фашизма. Юнг говорил, что
существует «расовое бессознательное», механизм
которого у разных народов неодинаков. У «высших» рас
он развит в полной мере, а у «низших» — в
примитивном состоянии. Юнговский вариант фрейдизма был
принят на вооружение нацистами, а сам Юнг занял
видный пост в фашистском государстве.
Таков закономерный путь «конкретной науки»,
стоящей «вне партий» и «далекой от философии», но
опирающейся на... индивидуалистические идеалы
«респектабельной» буржуазии, взирающей на мир глазами
отживающего общества. От «медицинского факта» к
произвольной мифологической системе взглядов,
которая и поныне верно служит политическим целям
реакционных классов,— таков бесславный путь фрейдизма.
106

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
«Вы часто оцениваете меня слишком высоко. Ведь
я в действительности не человек науки, не
наблюдатель, не экспериментатор и не мыслитель. Я всего
лишь конкистадор — искатель приключений, если вы
хотите перевести это слово,— с темпераментом,
любопытством, дерзостью и цепкостью, которые
свойственны такого рода людям. Таких людей обычно ценят,
если они добьются успеха, действительно что-то
откроют; в противном случае их отбрасывают. И это не
совсем несправедливо» 1.
Так сказал Фрейд о себе и о своей роли в науке в
начале нашего столетия. Сегодня эти строчки звучат
как справедливый приговор, подписанный самому себе
отцом психоанализа. Даже в зарубежной медицине
идеи фрейдизма уже не пользуются прежним успехом.
Медленно, но верно осуществляется в буржуазной
науке поворот к объективным методам исследования
человеческой психики. Однако фрейдизм не умирает.
Чем дальше уходим мы от медицины, тем чаще
встречаемся с именем 3. Фрейда.
Что же заставляет буржуазное сознание столь
упорно цепляться за мифологию психоанализа?
Мы уже отмечали, что обреченному обществу
выгодно и удобно видеть причины своего разложения в
извечной психической и биологической природе
человека. Фрейдизм—«научная» реабилитация
капиталистического мира, мира частной собственности и вол-
1 Письмо Фрейда В. Флиссу от 1 февраля 1900 года. Цит. по
кн,: Г. Уэллс, Павлов и Фрейд, стр. 592.
107

чьей морали. С другой стороны, многие, даже
относительно прогрессивно мыслящие, буржуазные
интеллигенты, сбитые с толку кричащей, пестрой, путаной
пропагандой религиозной мистики и идеализма,
находят какое-то утешение в наукообразной мифологии
Фрейда.
Они, примиренчески относясь к мерзостям
буржуазного строя, отворачиваются от марксизма, видя г:
нем исключительно политическую доктрину, и
закономерно оказываются в плену самых диких и
фантастических «теорий». Их неустойчивое мировоззрение,
зараженное какой-либо модной антинаучной
философией, мешает творческой научной деятельности,
тормозит проникновение в тайны природы, сковывает
мысль цепями предрассудков.
. Так, в сороковых годах текущего столетия
некоторые физиологи на Западе с большим шумом
оповестили мир о ниспровержении учения И. П. Павлова.
Они говорили: Павлов считал кору «ответственной» за
сознание. Нам же удалось доказать, что в
жизнедеятельности организма решающую роль играет не кора,
а одна из областей подкорки — так называемая
ретикулярная формация. (Термин «ретикулярная
формация» введен анатомами для обозначения тех отделов
продолговатого мозга, варолиева моста и среднего
мозга, которые образованы клетками различных
размеров и форм, окруженными сложными сетями волокон).
Действительно, рядом ученых было обнаружено
влияние ретикулярной формации ствола мозга не
только на спинной мозг, но и на кору больших
полушарий. Воздействие на эту подкорковую область
вызывает у человека вполне осознанные, осмысленные
образы, в то время как при раздражении центров
коры появляются только отдельные, разрозненные
ощущения, не имеющие сами по себе никакого
значения и смысла. Канадский нейрохирург Пенфилд и
физиолог Джаспер высказали предположение, что
возбуждение нейронов коры головного мозга обусловлено
возбуждением клеток и нервных волокон,
находящихся в мозговом стволе. Подкорка стала героем дня.
Кора — «седалище» сознания, нашего Я,— с точки
зрения некоторых физиологов и медиков, выполняет
второстепенные функции. Зато фрейдовское непостижи-
108

мое Оно, бессознательное, казалось бы, нашло свое
научное, экспериментальное обоснование, получило
права гражданства в серьезной науке, в физиологии»
поскольку подкорковые области мозга были
объявлены физиологической основой бессознательного»
Искушенный в физиологии читатель должен простить
нас за упрощенную аналогию, с помощью которой мы
попытаемся пояснить действительное соотношение
функций ретикулярной формации и коры головного
мозга.
Предположим, что нам необходимо понять
принцип получения изображения на экране телевизора.
Каким-либо образом мы пытаемся воздействовать
непосредственно на лучевую трубку, кинескоп.
Результаты «эксперимента» будут плачевны: экран не
засветится. Но приведем в действие рукоятки
управления приемником — появится изображение, мы сможем
его отрегулировать, добиться четкости. Сделаем ли
мы на этом основании вывод: кинескоп —
второстепенная деталь приемника, а рукоятки — самое
главное?
Так и воздействие на клетки коры головного мозга
заведомо не может вызвать ничего, кроме отдельных
разрозненных ощущений. Но почему все же
раздражение ретикулярной формации вызывает целостные
фрагменты осмысленных впечатлений? Конечно, не
потому, что они там хранятся. Наш нервный аппарат
уравновешивания организма со средой, как и
телевизор, имеет свои «пусковые механизмы». Эволюционно
эти механизмы развились и сформировались раньше,
что и понятно: у менее развитых организмов
непосредственная взаимосвязь со средой осуществлялась
более простыми по своей организации нервными путями
и центрами. Чем сложнее становились условия
приспособления к среде, тем более усложнялись функции
физиологического аппарата, что.в свою очередь
вызывало морфологические изменения — увеличение
объема мозга, дифференциацию его отделов и т. п.
А участки мозга, связанные с непосредственным
внешним воздействием, приобретали функцию
распределения и передачи импульсов энергии внешнего
раздражения в кору. Ретикулярная формация и стала играть
роль такого распределителя и пускового механизма.
109

Поэтому воздействие на нее приводит в движение
процессы в коре головного мозга, но именно кора всей
системой своей, а не отдельными физиологическими
центрами обеспечивает воспроизведение сознательных
актов. Раздражение же отдельных центров коры, с
точки зрения павловской физиологии, и не должно
было бы приводить к подобному результату. Надежда
на такой эффект означала бы возрождение идей
печальной памяти френологии, которая полагала, что
при воздействии на «шишку» (в новом варианте:
клетку, центр) любви к музыке испытуемый тотчас
услышит мелодии Баха, а воздействие на «шишку»
религиозности ввергнет его в состояние молитвенного
экстаза.
Кора головного мозга — не мозаика клеток,
каждая из которых содержит в себе какое-то знание или
какой-то осмысленный образ. Мозг с его сложной
деятельностью обеспечивает закономерную координацию
всех физиологических процессов. Для организма
человека основным, определяющим является участие в
общественном движении, в трудовой и языковой
взаимосвязи людей. Физиология высшей нервной
деятельности обеспечивает осуществление общественной
жизни индивидуума, которая, собственно, формирует
его как человека. Нарушение работы физиологических
механизмов делает личность асоциальной, вырывает
ее из круга нормальной жизни общества, при этом
личность теряет способность осознавать, понимать,
мыслить.
Мы уже знаем, что мозг осуществляет
координацию физиологических процессов, обеспечивающих
выполнение организмом общественных функций, в том
числе и функций языкового мышления, а тем самым и
сознания в целом. Открытие роли ретикулярной
формации в этом процессе лишний раз подчеркивает
внешнюю детерминированность сознания. Но
индивидуалистическое мировоззрение буржуазного
интеллигента, его метафизическое мышление, а отсюда
субъективизм и субъективная слепота и сегодня ведут
многих ученых Запада от фактов науки к
извращенному мистическому их объяснению. Ведь и сегодня
перед ними за каждым фактом встают
мировоззренческие проблемы, проблемы познания и сознания. Так,
ПО

те же корни, которые питали мифологию Фрейда, и по
сей день питают десятки и сотни разнообразных «из-
мов» буржуазной философии. Поэтому и некоторые
зарубежные физиологи пошли на союз с фрейдизмом,
стали видеть в ретикулярной формации
доказательство субъективистских построений психоанализа.
Правда, сейчас уже можно сказать, что более
глубокие научные исследования, а также последовательная
принципиальная научная критика, которой советские
физиологи подвергли скороспелые выводы о
первичной для сознания роли ретикулярной формации,
заставили и зарубежных физиологов отказаться от
неожиданной даже для самих фрейдистов поддержки
идей психоанализа.
Субъективизм и мифологичность фрейдистских
теорий все яснее становятся для тех, кто посвятил свою
жизнь науке. Торжество по случаю «опровержения»
идей и методов И. П. Павлова сменяется попытками
нарядить в павловскую физиологическую
терминологию старенькие психоаналитические идеи. Фрейдисты
все чаще начинают выдавать себя за физиологов,
заявляя, что Павлов и Фрейд говорили об одном и том
же, только на разных языках: физиологическом и
психологическом. Подобное утверждение означает только
то, что учение И. П. Павлова за рубежом приобретает
стойкое влияние. Павловская школа объективным
методом физиологического исследования раскрывает
основные материальные механизмы высшей нервной
деятельности. И каждый успех в области физиологии
ведет нас в объективный мир, воздействие которого
определяет все содержание психических процессов«
Разговор о родстве Павлова и Фрейда — разговор
несерьезный. Он является лишним доказательством
разрушения фрейдовской идеалистической концепции.
Сам И. П. Павлов говорил, что Фрейд может стать
основателем новой религии, что и оправдалось почти
буквально. Фрейд стал основателем одного из
современных идеалистических направлений, которое по
своему содержанию не уступает мифологии древних.

СОДЕРЖ АНИ Е
ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ 3
На приеме у врача-психоаналитика ........ —
О «душе» и теле • , : 4
Другая «крайность» .... 6
Частный вопрос медицины и мировоззрение .... Ю
I. У ИСТОКОВ ФРЕЙДИЗМА 12
Первые шаги психоанализа —
Пустынная местность, покров темноты и... грабитель . 20
П. В ПОИСКАХ СМЫСЛА 26
Где искал Фрейд «смысловую» причину неврозов? . . —
Метод поисков 35
III В ГЛУБИНАХ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО , 40
Сознательное «бессознательное» • , —
Что же «открыл» психоанализ в душе человек;)? . . 54
IV. МИР, ПОДВЕРГНУТЫЙ ПСИХОАНАЛИЗУ 67
Социология или психология? »... —
Как атеист может оправдать религию ....... Ь0
Совесть, семья и мораль 86
Гамлет или Здип 94
Война и фашизм как объекты психоанализа 102
ЗАКЛЮЧЕНИЕ .'..,»,, 107
Михайлов Феликс Трофимович и Царегородцев Геннадий
Иванович
ЗА ПОРОГОМ СОЗНАНИЯ. Критический очерк фрейдизма.
М„ Госполитиздат, 1961. 1ФВ + 15
112 с.
Редактор А. Поляков
Художник Н. Дворников
Художественный редактор С. ГолуСео
Технический редактор Н. Трояновская
Ответственный корректор О. Левонович
Сдано в набор 8 мая 1961 г. Подписано в печать 28 августа 1961 г.
Формат 84 X ЮЕ'/зг. Физ печ. л. З'/г. Условн. печ. л. 5,74.
Учетно изд. л. Б,68. Тираж 42 тыс. экз. А 06372. Заказ № 2642. Цена 13 коп.
Госполитиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Типографии «Красный пролетарий» Госполитиздата
Министерства культуры СССР, Москва. Краснопролетарская. 16.