ГЕОРГИИ
СТЕПАНОВ


ГЕОРГИЙ СТЕПАНОВ
Закат
в крови
РОМАН
МОСКВА
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
1989
ББК 84 Р 7
С 79
Художник
СЕРГЕЙ СОКОЛОВ
4702010201-165
С -------------- 131-89
083(02)-89
ISBN 5-265-00639-7
© Издательство «Советский писатель», 1989 г.
Анне Михайловне Шакай посвящаю
ПРЕДИСЛОВИЕ
Литературовед и прозаик Георгий Георгиевич Степанов от-
носится к числу известных советских писателей. В его книгах
затронуты вопросы общечеловеческого характера, идет ли речь о
судьбах русской классической литературы или событиях граж-
данской войны и строительства социализма в нашей стране.
Первая его книга (сборник рассказов) была издана в 1940
году Курским областным издательством. А до этого он, начиная
с 1932 года, систематически выступал в партийной прессе —
областной, краевой, республиканской — с очерками о колхозной
жизни, промышленных стройках.
В писателе Степанове прекрасно уживался художник со
страстным и талантливым пропагандистом.
Будучи лектором Центрального лекционного бюро РСФСР,
он неустанно десятки лет кряду выступал в различных городах
страны с большими литературно-художественными докладами.
Выступал не только один, но и в содружестве с такими выда-
ющимися писателями нашего времени, как А. С. Новиков-
Прибой, А. Серафимович, Вяч. Шишков, Вл. Лидин и др. Он
был другом и учеником С. Н. Сергеева-Ценского и по его
рекомендации принят в Союз писателей. Огромное влияние
на формирование писательского таланта Степанова оказала
близость с этим известным русским писателем, с которым Сте-
панов около двух десятков лет переписывался и неоднократно
встречался.
В результате Георгий Георгиевич Степанов создал замеча-
тельные художественные произведения: «День из жизни писа-
теля», «Письма и встречи», «Дорогой длинною», «Незабыва-
3
емое», «На заре туманной юности», «Закат в крови», которые
ныне известны широкому кругу читателей.
К сборнику художественно-биографических рассказов «День
из жизни писателя», как пишет сам автор, «хотелось бы взять
эпиграфом известные строки И. С. Тургенева: «В человеческой
жизни есть мгновения, в которые прошедшее умирает и зарож-
дается нечто новое».
В этом сборнике речь идет о Радищеве, Пушкине, Лермон-
тове, Некрасове, Белинском, Салтыкове-Щедрине, Чехове, Коро-
ленко, Чернышевском, Куприне, Горьком, Есенине, Блоке, Мая-
ковском, Новикове-Прибое и Сергееве-Ценском.
Данный сборник по праву можно назвать эпопеей о клас-
сиках русской советской литературы.
Член-корреспондент АН СССР В. Щербина в предисловии
к пятому изданию сборника «День из жизни писателя», выпу-
щенному в 1981 году в Москве издательством «Просвещение»
в качестве пособия для учащихся, дал сборнику самую вы-
сокую оценку. Он писал, что это — «не просто сборник лите-
ратуроведческих очерков и рассказов», в этой книге речь
идет «не только о «звездных днях» из жизни писателей-клас-
сиков, но и о «звездных днях» великой русской литературы»,
то есть незабываемых «поворотных вехах», имеющих непре-
ходящее историческое значение».
Создавая и другие шедевры мемуарного и художествен-
но-биографического жанров, такие как «Письма и встречи» с
воспоминаниями о С. Н. Сергееве-Ценском и трилогия «Доро-
гой длинною» о жизненном и творческом пути этого писателя —
«властелина словесных тайн», как назвал его А. М. Горький,
Степанов использовал многочисленные документы, в том числе
свои записные книжки, куда заносил мысли, высказанные
Ценским при встречах, свою многолетнюю переписку с ним,
изыскания, сделанные в архивах и музеях страны, записи бесед
с теми, кто хорошо знал автора «Севастопольской страды»
и «Преображения России».
В небольшой по объему, но емкой по содержанию книге
«Незабываемое» Степанов повествует о своих встречах с таки-
ми выдающимися писателями современности, как Маяковский,
Серафимович, Гайдар, Ставский, Пришвин, Алексей Тол-
стой, Новиков-Прибой и опять Сергеев-Ценский. В содер-
жании очерков, вошедших в эту книгу, явственно просту-
4
пает авторская позиция, которую можно было бы охарактери-
зовать словами древнеримского философа Сенеки: «Воспоми-
нания о великих людях не менее полезны, чем их присут-
ствие» .
Более пятидесяти лет работал Георгий Степанов в русской
советской литературе и достиг больших успехов, особенно в
области художественно-биографического и мемуарного жанров.
Он показал себя и талантливым писателем-прозаиком, авто-
ром прекрасных художественных произведений. Его автобио-
графический роман «На заре туманной юности» был замечен
литературоведами сейчас же после выхода его в свет. Знаток
литературного творчества и ценитель таланта Г. Г. Степанова,
кандидат филологических наук Г. И. Кинелев писал, что роман
этот, «пожалуй, можно считать одним из лучших произведений,
написанных на Кубани о Кубани».
Наконец, Степанов создал эпический роман «Закат в кро-
ви» — трилогию о гражданской войне на Юге России. Этот
роман можно считать его вершинным произведением. Он, не-
сомненно, станет в один ряд с лучшими произведениями писа-
телей нашей страны, созданными на эту тему.
Главная идея романа — интеллигенция и революция. В нем
философски и психологически осмыслены заблуждения русской
интеллигенции в период гражданской войны, предельно ярко
показано, как лучшая часть интеллигентов, с душевной музы-
кой воспринявшая социальную революцию, идет к обновлению
России, чему служит примером один из основных персо-
нажей романа художник Алексей Ивлев.
Воспитанник Петербургской академии художеств, талантли-
вый живописец, он не собирался носить военную форму и ору-
жие, но был мобилизован в царскую армию и на фронте проявил
себя как храбрый офицер.
Февральскую революцию и свержение царского самодер-
жавия он, по примеру Александра Блока, принял востор-
женно. О большевиках и их партии имел самые смутные
представления, вычитанные из газет антибольшевистского тол-
ка. Между тем неожиданно для него разбушевался океан
многомиллионной солдатской массы. Фронт развалился. Пору-
чик Алексей Ивлев узрел в этом лишь разрушение «порядка»,
разгул анархии и, считая себя патриотом, покинул фронт и
тайком пробрался в родной ему Екатеринодар. В числе
5
первых офицеров он становится под белое знамя, поднятое гене-
ралами Алексеевым и Корниловым.
В качестве одного из адъютантов командующего, а затем
переводчика при иностранных военных миссиях Антанты Ивлев
близко знакомится с Марковым, Деникиным, Врангелем и други-
ми белыми генералами. Он — участник Ледяного похода и дру-
гих сражений на Дону и Кубани. Медленно наступает и про-
зрение Ивлева, разочарование в белом движении, его безысход-
ности. Он наблюдает сцены расстрела пленных, жестокости бело-
гвардейцев.
Процесс его психологической перестройки вполне естестве-
нен. В этом смысле характерна его картина «Юнкера стоят
насмерть». В образах, созданных кистью художника Ивлева,
как в фокусе, собрана вся суть «Заката в крови». На этой
картине показана обреченность белого движения. Свое полотно
Ивлев создает, чтобы воодушевить добровольцев белого стана
на новые ратные подвиги в тот момент, когда наступление
белых достигло своего апогея. Но случилось нечто неожидан-
ное для самого художника и парадоксальное: все с неопровер-
жимой убедительностью вдруг выявило обреченность не только
юнкеров, прижатых к казарменной стене, но и всей Добро-
вольческой армии. А получилось это потому, что художник-
реалист независимо от своей воли показал правду. И прав
другой художник, Иван Шемякин, находившийся на стороне
красных и создавший потрясающую картину штурмана Зимнего
дворца. Рассматривая ивлевскую картину, он резюмирует, что
при создании своего художественного полотна поручик Ивлев
начисто перечеркнут талантливо-правдивой кистью художника
Ивлева. Обреченность белого движения наличествует во всех
компонентах ивлевского создания. Ивлевская картина — квинт-
эссенция романа.
В своей исторической трилогии «Закат в крови» Георгий
Степанов рассказывает в подробностях, многие из которых не
были до сих пор известны широкому читателю, историю
возникновения белого движения на Дону и Кубани, историю
первого Кубанского похода белых офицеров во главе с гене-
ралом Корниловым на Екатеринодар и разгром корниловцев на
подступах к этому городу, историю объединения сил южной
контрреволюции вокруг генерала Деникина, последовавшего за
этим похода на Царицын и Москву и ликвидации деникинщины.
6
Еще до опубликования романа ближайший соратник
С. М. Кирова, активный участник гражданской войны и большой
знаток ее истории П. И. Чагин, прочитавший рукопись, дал
самую высокую оценку этому произведению, говоря, что через
призму восприятий основных его персонажей — офицера Алек-
сея Ивлева и молодой революционерки Глафиры Первоцвет —
«видится читателям вся панорама гражданской войны —
одновременно, синхронно в двух враждующих лагерях. Читаешь
о происходящем и как будто смотришь в стереоскоп —
видишь не плоскостное, а рельефное изображение. И самое
главное — всем ясна авторская позиция, постоянно видно
отношение автора и к событиям, и к героям, и к их поступкам.
Автор художественными средствами показывает превосходство
и торжество революционного над контрреволюционным».
Оригинальность и своеобразие романа «Закат в крови»
обусловлены не только профессиональными достоинствами Ге-
оргия Степанова как художника. Автор отлично знает, о чем
пишет. Он черпает множество впечатлений из закромов своей
памяти. Ведь он еще юношей оказался в самой гуще событий,
потрясших Россию. К его услугам и огромная мемуарная
литература, богатые документы, кропотливо, можно сказать,
подвижнически изученные писателем, да и сами еще живые
участники гражданской войны, с которыми Степанову довелось
неоднократно встречаться и беседовать. Читая роман, непрестан-
но ощущаешь эту первооснову, которая и придает повество-
ванию драгоценную достоверность.
Пожалуй, можно сказать, что Алексей Ивлев последователь-
ней и логичнее развенчивает вожаков белого движения, нежели
Вадим Рощин в «Хождении по мукам» Алексея Толстого,
так как до конца несет на себе крест первопоходника. Его
жизненный путь ничем не облегчен, от начала и до конца
глубоко драматичен, порою трагичен.
В те дни офицеров бывшей царской армии белогвардейцы
называли «продавцами шпаг», вероотступниками, если они
переходили на сторону красных. Ивлев не был «продав-
цом шпаги». Он остался в Екатеринодаре, покидаемом послед-
ними силами белых, потому что к нему пришла Глаша на
два дня раньше, чем Екатеринодар был сдан героическим
всадникам в шлемах с красными пятиконечными звездами,
и поверил, что по-прежнему любим Глашей не только как
7
кубанский Левитан, но и как человек. Остался, чтобы
отдать не шпагу, а свой талант новой России.
Сложен и тернист был его путь к прозрению. Но такая
судьба типична для многих тысяч русских интеллигентов
периода гражданской войны, и особенно она трагична для тех,
кто покинул Родину.
Георгий Степанов — человек большой творческой энергии —
сумел создать великолепную трилогию о гражданской войне,
художественное произведение глубоко исторического характера.
Прочные творческие связи с выдающимися писателями сов-
ременности, беспредельная преданность отечественной класси-
ке, заинтересованность в судьбах нашей Родины на ее исто-
рически важных поворотных пунктах, самоотверженный труд,
несгибаемая стойкость в служении истине позволили Степа-
нову вырасти в крупнейшего писателя страны.
Г. ЧУЧМАЙ,
кандидат исторических наук
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Ледяной поход
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Загляжусь в таинственную книгу
Совершившихся судеб.
Александр Блок
Поручик Ивлев стоял на часах у главного входа гостиницы
«Европейской».
Низкое декабрьское солнце, по-южному яркое, но негре-
ющее, то и дело заслонялось быстро бегущими, пухло-белыми
облаками, и тогда золотые кресты большого кафедрального
собора тускнели, а Новочеркасск с его широкими улицами,
мощенными булыжником, с утра почти безлюдными, становился
совсем сумеречным.
Приближался восемнадцатый год, не суля ничего отрадного.
И может быть, оттого в быстром беге по-зимнему холодных
облаков Ивлеву, охранявшему вход в штаб Добровольческой
армии, чудилось что-то недоброе и он ощущал неприятный
озноб.
Он приехал в Новочеркасск вслед за генералами Деники-
ным, Романовским, Лукомским, Эльснером, Эрдели и Корнило-
вым, бежавшими из Быхова, где они сидели под арестом в
здании гимназии. Приехал совсем недавно, семнадцатого ноября.
Все они пробирались на Дон, выдавая себя кто за рядовых
солдат-дезертиров, покидающих фронт, кто за прапорщиков
или, как Корнилов,— за крестьянина-беженца из Румынии
с паспортом на имя Лариона Иванова.
А генерал Алексеев — бывший начальник штаба Ставки
верховного главнокомандующего — находился здесь уже со вто-
рого ноября. И атаман войска Донского генерал Каледин вместе
с ним радушно встречал и принимал у себя в атаманском
дворце бывших быховских узников, явившихся в Новочеркасск,
чтобы возглавить Добровольческую армию. Именно отсюда, с До-
на, Алексеев кинул клич всему русскому офицерству: «Объеди-
няйтесь во имя спасения родного Отечества!» — и поручик
Ивлев одним из первых отозвался на него.
Сын талантливого архитектора, живописец, окончивший
10
перед войной четырнадцатого года Академию художеств
в Петербурге, он, как и большинство русских интеллигентов,
восторженно встретил февральскую революцию и свержение
самодержавия. К большевикам же относился иначе. Шла война
с Германией, и после Брусиловского прорыва на Южном
фронте миф о несокрушимости немцев был развеян. Казалось,
еще одно напряжение — и кайзеровская Германия будет постав-
лена на колени. Керенский, Станкевич, Савинков и другие
крупные политические деятели вместе со многими комиссарами
Временного правительства непрерывно разъезжали по фронтам,
настойчиво призывая солдатские массы во имя «революции и
свободы» довести войну до победного конца. А солдаты митин-
говали, отказывались идти в наступление, требовали немед-
ленного «замирения с немцем», то там, то здесь устраивали
«позорное братание» с бошами.
Когда же произошел в Петрограде Октябрьский переворот,
солдаты начали стихийно покидать позиции, срывать с офицеров
погоны, тысячами дезертировать в тыл. Фронт развалился. Все
пошло кувырком.
Видя в большевиках чуть ли не агентов германского гене-
рального штаба, заинтересованных в поражении России и унич-
тожении русского государства, и боясь, что немецкие войска,
воспользовавшись катастрофическим развалом военной мощи
некогда великой Российской империи, не замедлят захватить
Украину, Белоруссию, Петроград, Москву, Ивлев бежал из Мо-
гилева на Дон. Он, как и многие другие русские офицеры,
оглушенные колоссальными событиями и напуганные безудерж-
ным анархизмом, полагал, что патриотическое чувство обязывает
его вступить в алексеевскую организацию, что только она
спасет родное отечество.
В дороге, чтобы не сделаться жертвой буйствующих сол-
дат, он вынужден был выдавать себя за матроса, матерщинить,
ходить в потрепанной солдатской шинели с оторванным хляс-
тиком.
Это были страшные дни в жизни Ивлева. На его глазах
подвергались дикому разгрому попутные станции, растаскива-
лись склады с военным имуществом и поезда, в городах —
магазины и лавки. В полях полыхали помещичьи усадьбы.
Почти на каждой станции и каждом полустанке над офицерами
учинялись жестокие расправы. Стихия анархии захлестнула,
казалось ему, всю страну, и у поручика в конце концов сложи-
лось убеждение, что если сейчас же со всей решитель-
ностью не взяться за оружие, не встать на защиту право-
порядка и остатков государственности, то никто уже не спасет
Россию, все будет попрано и уничтожено.
Прошло более месяца со дня возникновения канцелярии
Алексеева, но охотников воевать с большевиками было еще
ничтожно мало. К тому же для создания новой сколько-нибудь
И
серьезной армии требовались значительные средства, а их не
удавалось получить ни из Петрограда, ни из Москвы, ни из
Киева.
Два раза в сутки в Новочеркасск приходил со стороны
Москвы пассажирский поезд, переполненный беженцами —
помещиками средней полосы, столичными фабрикантами и
заводчиками, но офицеров среди них почти не было.
Донские казаки, призванные Калединым, за исключением
нескольких сотен, разбрелись по станицам, хуторам, и напрасно
к ним взывали из Новочеркасска.
Солдатские и матросские эшелоны надвигались на Ростов,
Таганрог, угрожали Новочеркасску. Еще первые доброволь-
ческие части не оперились, а уже нужно было посылать
их на станции Миллерово, Батайск и Торговую. В частых и
горячих перестрелках с красногвардейскими отрядами они быс-
тро таяли, и атаман Каледин, не находя должной поддержки
со стороны донских казаков, обращался за помощью к местным
гимназистам, реалистам, кадетам, которых донской офицер
Чернецов организовал в боевой отряд.
Мальчики... Только они, не знающие, что такое война,
и мечтающие о подвигах, еще охотно брались за оружие и от-
правлялись со своим молодым командиром Чернецовым в холод-
ных товарных вагонах на дальние участки обороны. И почти
каждый день с колокольни пятиглавого войскового собора
раздавался звон похоронного колокола.
Первых убитых провожал сам атаман. За гробами шли роты
юнкеров, духовые оркестры.
Теперь же, когда убитых стали привозить слишком часто,
за простыми траурно-черными дрогами угрюмо плелись только
близкие родственники.
Не то от студеного ветра, вздымавшего пыль и поземку,
не то от удручающих раздумий Ивлев озяб и принялся по-
стукивать носками сапог о каблуки.
Был десятый час утра — время, когда в канцелярию Алек-
сеева приходили генералы и офицеры.
Корнилов, приехавший в Новочеркасск позже всех быхов-
ских узников, лишь шестнадцатого декабря, то есть всего неделю
назад, сразу же взял за правило приходить в гостиницу раньше
всех и неизменно в сопровождении своего адъютанта-текинца,
корнета Разак-бека хана Хаджиева.
Вот и сейчас, в длиннополой шубе с белым воротником
и в высокой серой барашковой шапке, опираясь на палочку,
он появился из-за угла здания.
Ивлев выпрямился. Еще когда генерал находился под арес-
том в Быховской женской гимназии, поручик привозил ему
секретные письма от главковерха Духонина, а потом вместе
с полковником Кусонским добыл в Могилеве паровоз для побега
12
из Быхова генералам Маркову и Романовскому. Ивлев же
снабдил Корнилова поддельным удостоверением личности.
Подойдя к крыльцу гостиницы и узнав Ивлева, Корнилов
приветливо заулыбался косыми киргизскими глазами.
— Вы несете караул?
— Так точно, ваше высокопревосходительство!
Ивлев прямо поглядел в смугло-коричневое лицо и узкие
глаза генерала.
— Передайте начальнику караульной службы,— обратился
Корнилов к хану Хаджиеву,— чтобы поручика Ивлева больше
не обременяли дежурствами у входа в гостиницу. Отныне
он будет, как и вы, моим адъютантом.
Вслед за Корниловым в двуконной коляске подъехал Алек-
сеев. В последние месяцы, после отъезда Ставки, он заметно
постарел. Видимо, октябрьские события основательно потрясли
его. Теперь он часто хворал, страдал от приступов бронхита,
ходил по городу в длинном коричневом пальто, в остроносых
ботинках странного фасона. Синие брюки были всегда подвер-
нуты. На голове неловко сидела мягкая, причудливо вогну-
тая шляпа. На шее чернел небрежно завязанный шелковый
галстук.
Алексеев ежедневно являлся в канцелярию и до глубокой
ночи просиживал в ней, ведя тайную переписку с французскими
и английскими послами, с доктором Масариком, русскими по-
литическими деятелями, в частности со Струве и знаменитым
террористом-эсером Борисом Савинковым. А позавчера даже
принял Керенского, который, бежав из Гатчины, вначале скры-
вался в районе Луги в избе лесника Болотникова, позже в
Новгороде, в Москве, у своего друга Фабрикантова, где успел
тщательно отредактировать стенограмму собственных показаний
по делу «мятежного» генерала Корнилова для одного частного
издательства, решившего издать их. Боясь, что большевики на-
падут на его след и арестуют его, Керенский укатил в Вольск, а
оттуда — сюда. Он был убежден, что Каледин и Алексеев
не обойдутся без него как широкопопулярного идейного вождя.
Полагая, что Корнилов вышел из игры и здесь его нет,
Керенский был полон самых химерических планов. Кстати,
будучи в Вольске, он успел кое о чем столковаться с коман-
дованием чехословацкого корпуса.
Ивлев и раньше видел Керенского. Как и прежде, тот был
в военной куртке без погон, но в темных очках, скрывавших
его маленькие, будто не смотрящие на собеседника и тем не
менее зоркие глаза. Дымчатые очки с выпуклыми стеклами
совсем меняли выражение его утомленного пергаментного
лица.
Невзирая на пережитые передряги, Керенский сейчас выгля-
дел более крепким, чем в пору его наездов в Могилев, в Ставку.
Место своего проживания в Новочеркасске он скрывал ре-
13
шительно от всех, по улицам пешком не ходил, а только ездил
в фаэтоне с поднятым верхом, пряча лицо в воротник шинели.
Каледин и Алексеев о приезде к ним Керенского умолчали,
хотя поначалу не отказали ему в аудиенции.
Узнав, что Корнилов ставится во главе вновь создава-
емых формирований и что Борис Савинков тоже здесь, Керен-
ский со свойственной ему красноречивостью пытался убедить
Алексеева в необходимости начинать дело под правительствен-
ным флагом и обещал сговориться с Савинковым о крепком
тройственном союзе, чтобы вместе повести Добровольческую
армию, а потом и Россию по тому пути, который наметил
Алексеев.
Он искренне сожалел, что своей полной и неожиданной
победой над мятежным генералом Корниловым наголову разбил
и себя самого и тем самым дал похоронить «февраль». Сейчас
он клятвенно заверял, что всеми силами души и сердца будет
способствовать восстановлению репутации Корнилова. Ему все
еще казалось, что его имя не утратило прежней магической
притягательности.
Но одинокий эгоцентрист и прожженный террорист Савин-
ков, любивший Корнилова и стремившийся к внутреннему
сближению с ним, всем существом презирал Керенского и не
шел ни на какие переговоры. А Корнилов уж никак не мог
простить Керенскому того, что он вместо Ленина арестовал его,
Корнилова, и заточил весь штаб Верховной ставки в Быховской
гимназии.
«Какая же безумная и роковая слепота напала на Керен-
ского!— думал Ивлев.— Если бы он не объявил Корнилова
главою реакции и изменником революции, если бы впустил
Дикую дивизию Крымова в Петроград, то дезертиры и анар-
хисты не разгулялись бы. Большевизм создать не способен
ничего. Если при князе Львове и Керенском великая страна,
раскинувшаяся на десятки тысяч квадратных верст, стала стра-
ной бездействия и слабоволия власти, то при большевиках она
окончательно утонет в анархической стихии. Удивительно, что
Корнилов не вздернул на фонарном столбе Керенского. Ведь
тот пустил и армию под откос, и всю Россию. Вчера Керенский
исчез из Новочеркасска: очевидно, поняв, что во второй раз
ему не обмануть ни Савинкова, ни Алексеева, ни Корнилова,
ни Каледина...»
Справа от крыльца остановилась коляска. Ивлев выпрямился
и крепче прижал ствол винтовки к ноге.
Молодой подтянутый офицер в чине штаб - ротмистра с ярко
блестящими глазами и энергичным лицом — сын Алексеева —
первым спрыгнул с коляски и, подав руку отцу, помог ему
сойти на тротуар.
— Доброе утро, поручик! — Генерал кивнул Ивлеву, а сын
его, проходя в гостиницу, по-дружески улыбнулся.
14
Верхом на разгоряченных вороных конях к штабу лихо
подскакали два горских князя. Кривоногие, в черных черкес-
ках, серых папахах, с хищными горбоносыми лицами, похожие
один на другого, как родные братья, они быстро пробежали в
вестибюль.
Ивлев с ненавистью поглядел им вслед. Прохвосты, аван-
тюристы. Обещают Алексееву тридцать тысяч горцев, но требуют
от него вперед пятьдесят тысяч рублей. А в кассе Алексеева и
трех тысяч нет.
Мимо гостиницы в сопровождении двух пожилых прапор-
щиков, звеня шпорами, прошел высокий, в пенсне на длинном,
вздернутом носу, полковник Неженцев, недавно прибывший в
Новочеркасск во главе Георгиевского полка в составе четырех-
сот офицеров.
Блестя желтыми крагами и щегольским желтым кожаным
пальто, на улицу вышел Борис Суворин в автомобильном кепи.
Спортсмен, страстный любитель конских скачек, бойкий жур-
налист, бывший редактор газет «Новое время» и «Вечернее
время», он приехал сюда по приглашению Алексеева созда-
вать противобольшевистскую прессу.
В нескольких шагах от Ивлева Суворин столкнулся лицом
к лицу со своим тезкой Борисом Савинковым — изящным чело-
веком среднего роста, одетым в хорошо сшитый серо-зеленый
френч с не принятым в русской армии стояче-отложным
высоким воротником. Обменявшись с ним крепким рукопожа-
тием, Суворин тотчас же весело и оживленно проговорил:
— А я, Борис Викторович, шел к вам в «Золотой якорь».
Но, как говорят, зверь на ловца бежит! Вернусь с вами в кан-
целярию.
«Нет любви, нет мира, нет жизни. Есть только смерть»,—
вспомнил Ивлев слова Жоржа из савинковского «Коня блед-
ного» и подумал: «Пожалуй, в этих учреждениях — весь
Савинков. Недаром, будучи главой террористической органи-
зации, он всегда брал на себя самые рискованные поручения.
Не включись он в политику и заговоры, из него получился бы
автор своеобразных по мироощущению и стилю произведений.
Ведь он говорит и пишет короткими, чрезвычайно энергич-
ными фразами, словно вколачивая гвозди. А его готовность к
риску, вероятно, предопределена склонностью не забывать о
смерти и верой, что смерть неумолимо владычествует над всем
живущим в мире. Нахрапистый и дерзкий, он стал бы дикта-
тором, если бы Корнилову удалось ввести в Петроград дивизию
генерала Крымова. Для такой роли у него хватает и често-
любия, и дара повелевать людьми. Да, можно думать, если бы
Савинков, Корнилов и Керенский сумели вовремя проникнуться
взаимным доверием, то Октябрю труднее было бы сменить
февраль».
Говорили — Ивлев сам слышал это от одного из юнкеров Ни-
15
колаевского кавалерийского училища, — что свой последний
террористический акт Савинков совершил совсем недавно —
в сентябре.
Он присутствовал во время тяжелого и бурного объяснения
Керенского с генералом Крымовым. Генерал, возмущенный из-
меной главы Временного правительства Корнилову, вгорячах со
всего размаху врезал сокрушающую по силе пощечину Керен-
скому. Керенский, спасаясь от второй пощечины, юркнул под
письменный стол.
Крымов, стремясь достичь физиономии премьера, наклонил-
ся, а в эту минуту сзади с револьвером в руках бесшумно
подкрался Савинков. Раздался* выстрел, и Крымов, предательски
пораженный в спину, упал ничком на пол. Савинков еще раз
выстрелил ему в затылок. В кабинет Керенского вбежали юнке-
ра Николаевского кавалерийского училища, которые несли кара-
ул.
Савинков, ничего не говоря, быстро вышел из комнаты,
а Керенский, уже выбравшись из-под стола и пряча ладонью
распухшую щеку, невнятно лепетал: «Господа юнкера, господа...
вот видите, какая неожиданность... Генерал только что покончил
с собой...»
И это утверждение Керенского мгновенно было узаконено
соответствующим медицинским свидетельством и вошло в исто-
рию.
Юнкерам, вбежавшим в комнату на выстрелы и видевшим
огнестрельные раны в спине и затылке Крымова, если бы они
и стали распространять свои впечатления о «самоубийстве» кор-
ниловского генерала Крымова, в ту пору никто не поверил бы,
как не верят и теперь, когда один из них рассказывает о пос-
леднем террористическом акте Бориса Савинкова. А если бы
и поверили, то вряд ли Корнилов стал бы судить и казнить
знаменитого террориста, поскольку он обязуется вести борьбу с
большевиками не на жизнь, а на смерть.
В вестибюль быстро прошел высокий, худой князь Львов,
мельком взглянув на Ивлева. Неделю назад он приехал, прося
у Каледина убежища, бил себя кулаками в грудь: «Это я сделал
революцию и убил царя и всех... всё я! Меня ослепила вера в
мудрость русского народа. Поэтому я поначалу прекраснодушно
принимал стихию революции за подъем народного творчества.
Я сделал роковую ошибку — отдал в руки Керенского судьбу
России и тем самым обрек на гибель великие возможности фев-
ральской революции. При Керенском правительство было, но
власти не было. Было бездействие власти. Оно фактически
поощряло анархию».
Ивлев переступил с ноги на ногу и подумал: «Все теперь
клянут себя за «прекраснодушие» и бегут на Дон, надеясь из
осадков прошлого попасть в новый посев. Веялка времени
относит их дальше и дальше...»
16
Вдруг в парадные двери стремительно прошмыгнул неболь-
шого роста небритый солдат в грязной, измятой шинели, в
продранной солдатской шапке, насунутой на самые глаза.
Ивлев бросился вслед за ним:
— Стой, служивый! Куда?
— В штаб! — твердо ответил солдат и решительно двинулся
в глубь вестибюля.
Ивлев бесцеремонно схватил солдата за плечо:
— И все-таки я тебя не пущу!
Солдат обернулся и задорно сверкнул глазами:
— И все-таки я генерал Марков и в штаб пройду!
Да, это был он. Тот самый отчаянный Марков, под коман-
дованием которого пришлось Ивлеву служить в тринадцатом
стрелковом полку Железной бригады. Но как заросло медной
щетиной моложавое, худое, нервное лицо с резкими чертами!
Как глубоко ушли под лоб темные глаза! По-видимому, дорога
из Быхова выдалась ему не из легких.
— Ну, слава богу! — изумленно и обрадованно воскликнул
Ивлев.— Мы-то потеряли надежду дождаться вас, ваше превос-
ходительство!
— А я, расставшись с генералом Романовским, задержался
в Ростове у родственников,— объявил Марков, узнав Ивлева.—
Рад видеть однополчанина. А где генерал Алексеев?
— Подниметесь на второй этаж. Он там, в девятнадцатом
номере.
Неожиданное появление Маркова глубоко взволновало Ив-
лева.
Еще будучи полковником, этот генерал командовал тринад-
цатым стрелковым полком. Во время боев с австро-венграми
его можно было встретить на самых передовых участках фронта
и в какое угодно время.
Однажды под вечер он появился возле окопов, занятых
ротой Ивлева. Околица небольшого польского села впереди была
в руках австрийцев. Из-за сильного ружейного огня нельзя было
поднять головы. Марков шел по полю с двумя ординарцами.
— Извольте, господин полковник, спуститься в окоп! —
закричал Ивлев. — Здесь ходить нельзя!
— Почему нельзя?
— Подстрелят, ваше высокоблагородие!
Марков спокойно поднес к глазам бинокль. Несколько пуль
пропело над его головой. Оба ординарца, не выдержав огня, про-
ворно спустились в окоп, а Марков, не двигаясь с места, вни-
мательно разглядывал позиции противника.
— Ей-ей, всадят в него зараз всю обойму! — беспокоились
солдаты.
«Да, убьют, непременно убьют!» — решил Ивлев и приказал
роте открыть ответный огонь.
А Марков, опустив бинокль, стал у тонкой кудрявой бе-
17
резки и закурил. И, точно испытывая судьбу, не отошел от
березки, покуда не докурил папиросы.
Когда же наконец он скрылся в ближайшем блиндаже,
Ивлев облегченно вздохнул:
— И как только бог его миловал?!
— Так это же полковник Марков! — снисходительно бросил
один из прапорщиков-ординарцев, как бы изумляясь незнанию
Ивлева.
При этих воспоминаниях грустные раздумья, недавно вла-
девшие Ивлевым, сменились радостной уверенностью, что если
такие генералы, как Марков, возглавят Добровольческую армию,
то многие офицеры потянутся в ее ряды... Храбрые полководцы
обращают армию в огненный горн, где Выковываются крепкие,
как сталь и алмаз, солдаты.
Утреннее солнце выбралось из-за разлохмаченных белых
облаков. В лучах его ярко засияли золотые кресты войскового
собора. Ветер как будто утих, потеплел. В перспективе посвет-
левшей улицы, вдруг ставшей шире и просторней, показалась
сотня донских казаков на отличных рыже-гнедых конях.
Впереди сотни, на сером в яблоках коне, гарцующем на ходу,
ехал двадцатисемилетний есаул Василий Чернецов, ставший в
последние дни самым популярным офицером в Новочеркасске.
Его слова «Я люблю красивую жизнь и строю ее по-краси-
вому» сделались девизом многих новочеркасских гимназистов
и реалистов, вступивших в отряд донских добровольцев.
На улицу вышел начальник караула с разводящим офицером
и, сняв Ивлева с поста часового, объявил:
— Поручик, вы освобождены от несения караульной служ-
бы. Приказом командующего зачислены в его адъютанты!
* * *
В общежитии на Барковой улице, в доме № 26, где жил
поручик Ивлев, некоторые офицеры мало что знали о генерале
Маркове. Видя, что они не разделяют восторга по поводу его
прибытия, Ивлев рассказал им об этом человеке.
— Кстати, если бы не Марков,— подчеркнул Ивлев,—
то я, наверное, окончил бы Академию Генерального штаба...
— А когда вы успели побывать в этой академии? — заин-
тересовался рябой усатый капитан Дюрасов.
— Летом шестнадцатого года я был туда направлен прямо
с фронта, — ответил Ивлев,— а осенью того же года Марков,
уже будучи начальником штаба Кавказской армии, был вызван
в эту академию для чтения лекций по общей тактике.
Ивлев закурил, потом откинул со лба непокорную прядь
светло-соломенных волос и припомнил:
— Марков читал лекции вовсе не так, как профессора ака-
демии. Будучи боевым генералом, он строил лекции на фактах и
18
примерах идущей мировой войны. Особенно много и живо рас-
сказывал об операциях под Творильней, Перемышлем, Луцком...
Эти операции выполнялись его Железной бригадой...
— Так, значит, Марков закадычный друг Антона Ивановича
Деникина,— сразу же сообразил бледноликий, задумчивый по-
ручик Виктор Долинский.
— Да, Деникин был командиром -Железной бригады и жил
с Марковым душа в душу. Даже представил его как начальника
штаба к Георгиевскому кресту и золотому оружию.
— Но почему Марков помешал вам окончить академию? —
спросил Долинский.
— Ав георгиевский день на празднике в академии Мар-
ков по требованию молодежи произнес речь, в которой были,
насколько я помню, примерно такие слова: «Знаете, господа,
хотя я здесь призван уверять вас, что ваше счастье за пись-
менным столом, в военной науке, но, честно говоря, я не могу,
это выше моих сил. Нет, ваше счастье в геройском подвиге,
в военной доблести, ваше счастье в седле, на спине прекрасной
боевой лошади! Идите туда, на фронт! Там, среди рева орудий
и свиста пуль, ловите свое счастье!.. Нет выше блага, как
пожертвовать собственной жизнью, отстаивая отечество. Я,
например, настоятельно прошу начальство академии освободить
меня от профессорства и отправить на фронт!» Речь, конечно,
была принята молодежью с восторгом,— продолжал Ивлев.—
А начальство, убедившись, что Маркова не удержать в академии,
вскоре отпустило его. И он сразу же получил пост начальника
штаба Западного фронта, а затем, с переходом Деникина на
Юго-Восточный фронт,— тоже пост начальника штаба...
Долинский весело глянул на Ивлева:
— Значит, и вы тогда последовали примеру Маркова?
— Не я один, очень многие офицеры.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В канун встречи Нового, 1918 года атаман Каледин послал
Ивлева с запиской на квартиру Корнилова.
Темнело по-зимнему быстро. Косо, по ветру, летел
снег, и под ногами курилась поземка. На окраине города на
улицах фонари не зажигались.
Было пасмурно и безлюдно.
Желая поскорей возвратиться в общежитие на Барковую
улицу, чтобы встретить Новый год в обществе Долинского —
тоже адъютанта Корнилова, Ивлев торопился.
В полутораэтажном доме войскового старшины Дударева
на Ермаковском проспекте, где Корнилов с женой, дочерью
Натальей и семилетним сыном Юрием снимал двухкомнат-
ную квартиру, все ставни были уже закрыты.
Ивлев поднялся на узкое крылечко, стряхнул с фуражки
19
снег, негромко постучался. Почти тотчас же из сеней откликну-
лась Таисия Владимировна, жена Корнилова.
— A-а, поручик! — приветливо воскликнула она, распах-
нув двери в маленькую прихожую, едва освещенную крошечной
керосиновой коптилкой.— А я только что наготовила новогодних
пельменей. Раздевайтесь. Проходите.
Звякнув шпорами и сняв фуражку, Ивлев поцеловал тонкую
руку низкорослой, грузной Таисии Владимировны, еще пахну-
щую тестом и мукой.
— Простите, а могу я знать, где Разак-бек хан Хаджиев?
— Он пошел проводить Наталию Лавровну с Юрочкой
на новогоднюю елку в Мариинский институт...
Таисия Владимировна пригласила Ивлева пройти в ком-
нату.
Там за круглым столом, покрытым клеенкой, сидели Корни-
лов, Алексеев, полковник Неженцев и Марков, уже одетый в
офицерскую тужурку с генеральскими погонами.
Ивлев начал было по всем правилам приветствовать гене-
ралов, но Корнилов запросто перебил:
— Добрый вечер, поручик! Что у вас?
Ивлев передал записку атамана.
Развернув лист глянцевой бумаги, еще с царским орлом,
просвечивающим сквозь нее, Корнилов сказал:
— Каледин приглашает на встречу Нового года. Пойдемте,
господа!
— Я не прочь! — отозвался Марков.— После долгого пребы-
вания вне нашей среды я буду теперь как бы вновь рождаться
на свет.
— Я пойду домой спать.— Алексеев старчески закашлялся и
старательно протер носовым платком очки.
— Тогда и я не пойду,— решил Корнилов, взглянув на
Таисию Владимировну, торжественно вносившую блюдо пельме-
ней.— Садитесь, поручик!
— Спасибо! Я сыт...
— Нет, садитесь,— приказал Корнилов. — У нас пельмени
особые, традиционные... Вы знаете, я сын каракалинского каза-
ка из Западной Сибири.
— Кстати, господа,— подхватила Таисия Владимировна,
улыбаясь светло-голубыми поблекшими глазами,— имейте в ви-
ду: в одном из пельменей — гривенник. Кому попадется он в
канун Нового года, тому предстоящий год непременно принесет
счастье.
Ивлев сел за стол между полковником Неженцевым и Таи-
сией Владимировной.
— Я, господа, не суеверен,— весело проговорил Корнилов.—
Но помню: один усть-каменогорский казак, приятель моего отца,
ел у нас под Новый год пельмени тоже с запрятанной монетой.
Она попалась ему, и он в том же году нашел золотой самородок
20
с кулак величиной, а потом обнаружил золотой песок. Разбо-
гател баснословно.
— Ну, нам не богатеть, а с большевиками в восемнадцатом
году покончить надо, — сказал Алексеев, нанизав на вилку два
пельменя.
— Итак, значит, загадали на гривенник! — засмеялся Мар-
ков.— Если он хоть кому-нибудь попадется из нашей компании,
мы удачно разделаемся с совдепией.
«Кому-нибудь непременно достанется,— подумал Ивлев,—
но лучше — если бы Корнилову».
По-видимому, никто не придавал серьезного значения гада-
нию, и все ели пельмени весело, поминутно перебрасываясь
шутками.
— Как хорошо было встречать Новый год в доброе старое
время,— проговорила Таисия Владимировна.— Сколько было
уверенности, что он будет таким же ровным, благополучным,
как и прошедший. А сейчас даже жутко думать о завтрашнем
Дне.
— Да, пожалуй, любой нынешний денек вмещает в себе в
сто крат больше опасностей, чем иное прежнее десятилетие,—
согласился Алексеев и, увидев, что на блюде не осталось пельме-
ней, положил вилку. Вскоре и другие, очистив свои тарелки,
вопрошающе воззрились на Таисию Владимировну: где же обе-
щанный гривенник?
Она в недоумении пожала плечами.
— Это вам, Сергей Леонидович, попался,— полушутя обра-
тился к Маркову Корнилов.— Вы же очень везучий человек.
— И все-таки, Лавр Георгиевич, его у меня нет.
— Неужели кто-нибудь с маху проглотил счастливую мо-
нетку? — Неженцев снял с носа пенсне и засмеялся.
— В самом деле, куда же он делся? — обеспокоилась
Таисия Владимировна и, поднявшись из-за стола, пошла на
кухню.
А через минуту, вернувшись, обескураженно положила на
стол гривенник.
— Представьте, господа, такой конфуз: монета выпала. Ве-
роятно, я недостаточно крепко залепила ее.
Все молча опустили головы и затихли: всеми вдруг овладело
предчувствие чего-то недоброго.
— Ну что же, господа, приуныли? — заметила Таисия Вла-
димировна и стала уверять, будто всякие гадания под Новый
год никогда не сбывались.
— Да, господа,— живо подхватил Марков,— для нас,
военачальников, допускать существование каких-то независи-
мых от нас сил — все равно что предаваться трусости. Мы
должны руководствоваться при любых обстоятельствах лишь
голосом разума.
На улице гуще, чем вечером, валил снег. Ветер гнул топо-
21
ля и гудел в телеграфных проводах. Сильно курилась по-
земка. Идти против ветра, глубоко увязая ногами в зыбучих
сугробах, было тяжело.
Ивлев поднял воротник и, пряча лицо от ветра, поглубже
засунул руки в карманы шинели.
«Суеверие всегда источник страха, а почва для произраста-
ния суеверия — это слепая вера в чудо»,— думал он, стараясь
настроить себя на боевой лад. Однако неизвестность будущего
никогда не рисовалась столь зловеще, как сейчас.
Ивлев прибавил шагу. Смогут ли Алексеев и Корнилов
собрать достаточно сил, чтобы отстоять хотя бы Дон и Кубань?
Приток добровольцев почти прекратился. Связь с Киевом пре-
рвалась. Никаких денежных средств из Москвы не поступает.
Все ближайшие узловые станции в руках красногвардейцев.
Атаман Каледин нервничает, деньги из Донского банка отпуска-
ют скупо. Офицеры-добровольцы даже в чинах полковников
и подполковников из-за отсутствия солдат вынуждены сами
выполнять обязанности рядовых чинов. Нет, что ни говорили бы,
а восемнадцатый год может действительно оказаться роковым.
Поручик сгорбился и даже внутренне как-то съежился.
Особенно испортилось настроение, когда в общежитии не оказа-
лось никого из офицеров. Ивлев, не снимая шинели, прошел
в конец полутемного коридора и стал у окна, за которым не было
видно ни зги...
* * *
В ту самую пору, когда в Новочеркасске, на полутемной
Ермаковской улице, в небольшом доме старшины Дударева при
тусклом свете керосиновой лампы Алексеев, Корнилов и Нежен-
цев по-заговорщицки вполголоса обсуждали свои планы, в Пет-
рограде, на Выборгской стороне, на Симбирской улице, в здании
бывшего Михайловского училища, в колоссальном актовом зале,
ярко освещенном громадой хрустальных люстр, Владимир Иль-
ич Ленин, уверенно чеканя слова, говорил:
— Товарищи! Вот уже полчаса, как мы живехМ в новом
году! Наверное, это будет очень трудный и очень суровый
год. Мы это можем предвидеть по бешеным нападкам на нас
со стороны контрреволюции как внутренней, так и внешней.
Но мы твердо убеждены, что ни господам Калединым, готовя-
щимся подавить молодую Советскую Республику силой оружия,
ни господам рябушинским, стремящимся мешать нам сабота-
жем, не удастся осуществить свою «священную» миссию.
Будущее за нами! Мы победим... Ни тени сомнения в этом!..
Темные, чуть прищуренные глаза Владимира Ильича, каза-
лось, вглядывались в даль новой эры, видели ту силу, которая
росла, силу масс, гигантский запас энергии революционных
сердец...
22
...Алексеев, находясь в Новочеркасске на Дону, далеко от
центра России, за долгий месяц с трудом зазвал в доброволь-
ческую организацию всего лишь несколько сот юнкеров и офи-
церов. А в один лишь предновогодний вечер в Михайловское
училище пришло в три раза больше питерских рабочих и сол-
дат-красноармейцев, чем за месяц — юнкеров и офицеров в сто-
лицу Дона. Помимо Петрограда с трехмиллионным насе-
лением в красном строю уже пребывали и Москва, и Киев, и
Харьков, Нижний Новгород, Саратов, Царицын, Екатерин-
бург, Томск, Иркутск — словом, все большие и малые губерн-
ские и уездные города Центральной России, Украины, Сибири,
Урала, Поволжья, Дальнего Востока. Всюду реяли красные зна-
мена и власть перешла в руки Советов. Только в Новочер-
касске да Екатеринодаре на Кубани копошились маленькими
отрядами алексеевские и корниловские офицеры.
В ведении Смольного оказались не только все города, но и
их промышленные предприятия, все железные дороги с десятка-
ми тысяч классных пассажирских и товарных, грузовых
вагонов, паровозами, все речные пароходства с паровыми су-
дами и баржами, оба военно-морских флота — Балтийский и
Черноморский, с их дредноутами, крейсерами, миноносцами,
броненосцами и подводными лодками. А у атамана Каледина на
Дону оставалось всего лишь пять паровозов с сотней изношен-
ных вагонов, ни одного бронепоезда.
Владимир Ильич не мог не знать этого. Уверенно гово-
рил о неисчислимых возможностях Совета Народных Комис-
саров.
Когда он окончил речь, группа молодых рабочих схватила
его на руки и под восторженные выкрики начала вместе с
ним качать и Крупскую, сидевшую на стуле.
Оркестр духовой музыки грянул «Марсельезу», и выборжцы
громко и дружно запели.
Владимир Ильич тоже пел, стоя среди членов Выборг-
ского районного комитета партии, районного Совета и коман-
диров красногвардейских отрядов, уезжавших на фронт для
ликвидации калединщины.
Рабочие, молодые женщины, девушки, матросы-балтийцы,
солдаты-фронтовики пели звонкими, сильными голосами. В их
пении слышалось столько удали, воодушевления, силы, реши-
мости, что казалось — они сейчас все готовы идти в бураны,
метели, вихри враждебные, крушить любые преграды.
А после люди толпились у буфетных стоек и столов, пили
морковный чай без сахара (вина и в помине не было), и все
равно всеми владело веселье, все были пьяны торжеством
силы, общим подъемом, радостью единения с вождем, пришед-
шим вместе с ними встречать Новый год.
День 31 декабря с утра и до самого вечера, как и все
предшествующие дни после свержения Временного правитель-
23
ства, был у Ленина плотно заполнен делами, встречами с
ответственными работниками наркоматов. За минувший день
немало пришлось рассмотреть важных вопросов и принять серь-
езных решений.
Шел уже второй час ночи. Предстояло еще ехать с Выборг-
ской стороны по улицам, не расчищенным от снега (почти
трое суток без перерыва дул ледяной ветер при морозе в
тридцать градусов).
Однако Владимир Ильич говорил Крупской и стоявшему воз-
ле нее своему бывшему ученику по партийной школе Лон-
жюмо, ныне секретарю Выборгского райкома Ивану Денисовичу
Чугурину, что еще никогда так хорошо не встречал ни одного
года в жизни...
Оркестр заиграл вальс. Посреди зала, там, где прежде танце-
вали юнкера и офицеры с воспитанницами Института благо-
родных девиц, теперь закружились молодые работницы выборг-
ских фабрик с матросами, солдатами и рабочие с женами.
В Петрограде было голодно, холодно, а здесь искрилось
неподдельное веселье.
К Владимиру Ильичу подбежала разрумянившаяся от танца
темноглазая, тонкая девушка и простосердечно предложила:
— Владимир Ильич, пойдемте танцевать!
Из-за шума вокруг, громовых раскатов музыки Ленин не
сразу расслышал девушку. И только после того, как она, смутив-
шись, повторила приглашение, он удивленно округлил глаза и
улыбнулся:
— С удовольствием бы, но, к сожалению, не умею вальси-
ровать. За меня с вами потанцует Чугурин, товарищ молодой
и танцористый.— Владимир Ильич взял девушку за тонкую
кисть длинной руки и подвел к секретарю райкома: — Иван
Денисович, выручите меня, потанцуйте с этой славной девушкой.
Глядя, как ловко подхватил девушку и закружился в паре
с ней рослый, плечистый Чугурин, Владимир Ильич довольно
улыбнулся.
«Нет ничего удивительного или необычного, когда пляшут
и поют итальянцы или испанцы под теплым и светлым небом,
под развесистыми ветвями пальм и платанов, на берегу южного
лазурного моря,— думал он.— Удивительно, когда веселится
народ под ледяным северным небом, в стране, скованной
стужей. Или вот сейчас в Питере, в котором ни вина, ни пива,
ни даже пшеничного хлеба. Ничто не может истребить в рус-
ском народе его жизнерадостную натуру. Поди, сейчас и в Шу-
шенском идет пляс...»
Во втором часу ночи Владимир Ильич простился с устрои-
телями новогодней встречи и покинул Михайловское училище.
По питерским улицам еще вольготней разгуливал ледяной
ветер, редкие фонари раскачивались. Всюду на мостовой беле-
ли косые, высокие сугробы. От шофера требовалось немало
24
искусства и ловкости, чтобы вести автомобиль между снежных
бугров, по сплошь обледенелым торцам мостовой.
Ветер прорезывался сквозь щели внутрь автомобиля, обжи-
гая лица стужей. Надежда Константиновна на холодном ко-
жаном сиденье зябко вздрагивала и прижималась к плечу
Владимира Ильича.
— Очень хорошо, очень славно,, что мы встретили Новый
год среди выборгских рабочих и красногвардейцев!
— Да,— подтвердил Ленин.— Да, очень хорошо!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Уже в первые дни восемнадцатого года Добровольческая
армия спешно перебазировалась вместе с алексеевской канцеля-
рией из Новочеркасска в Ростов, откуда было сподручней
руководить добровольческими батальонами, державшими фрон-
ты у Батайска, Таганрога и под Хопром.
Бои шли на станциях Неклиновка, Рженое и за Матвеев
Курган. Отряды красных наседали со всех сторон. Георгиевский
полк под командованием полковника Неженцева, брошенный
под Таганрог, едва сдерживал эшелоны солдат, рвущихся к Рос-
тову.
Нужны были пополнения. Отдел записи в Добровольческую
армию почти ежедневно расклеивал в Ростове на стенах
домов, заборах, в окнах магазинов сотни белых листков,
горячо призывавших всех офицеров вступать в ряды армии. Но
какая-то неведомая рука с поразительной настойчивостью сры-
вала эти листки. Торопливо и кое-как изодранные, они клочь-
ями жалко и беспомощно свисали, развеваясь на ветру, а полос-
ки бумаги трепетно и тщетно взывали к прохожим.
По данным канцелярии Алексеева, в Ростове было не менее
десяти тысяч офицеров, но только единицы записывались в доб-
ровольцы.
Корнилов хотел ехать в Ростов 14 января специальным
поездом, и в этот поезд уже погрузились со всем имуществом
штабные чины. Однако за час до отправления кто-то из сотруд-
ников контрразведки через начальника штаба генерала Луком-
ского убедил Корнилова выехать лошадьми под эскортом полков-
ника Глазенапа и текинцев.
Ивлев и другие офицеры штаба поехали поездом.
Верстах в двадцати от Новочеркасска вагон первого клас-
са, который предназначался для Корнилова, на ходу загорел-
ся. Видимо, кто-то из железнодорожных рабочих, связанных с
большевистским подпольем, подсыпал песку в буксы. Пришлось
остановить состав среди заснеженного поля, офицерам выйти из
поезда и тушить огонь.
Поезд потом шел страшно медленно.
Ивлев все время сидел у окна, из-за стекла которого остро
тянуло холодом степного заснеженного простора.
25
Вагон не отапливался, но оттого, что в нем находилось
довольно много офицеров, было душно и сизо от табачного дыма.
Ивлев то и дело протирал вспотевшее стекло ладонью,
напряженно вглядывался в мглистые поля, глубоко изрезан-
ные оврагами, крутыми косогорами и глинистыми откосами.
Кудлатые султаны темнобархатного дыма, смешиваясь с
белыми клубами пара, неслись вдоль вагонов, пряча за собой
телеграфные столбы, облепленные с одной стороны снегом, про-
вода, белую поверхность реки, скованной льдом.
Ивлев почти ни на минуту не забывал, что сейчас этот
состав из желтых и зеленых классных вагонов — наверное,
единственный поезд в России, в котором, пользуясь купе и
полками, ехали русские офицеры с погонами на плечах, Георги-
евскими крестами на френчах, с кокардами на фуражках.
И может быть, потому поезд представлялся каким-то особенно
маленьким и навевал на его временных обитателей невеселые
раздумья.
В самом деле, почти все офицеры, ехавшие в вагоне, замкну-
лись, угрюмо молчали и неимоверно много курили. Ивлев
тоже не выпускал папиросы изо рта.
«Мало нас, мало! — думал он.— Но если устремим силы
в одну точку, не поддадимся малодушию, то, быть может,
сделаем много. Отчизна ждет от нас великого подвига, и под-
виг этот должен быть свершен».
Подъезжая к Ростову, вспомнил он, как месяц назад, девято-
го декабря, первый сводный отряд добровольцев выехал из Ново-
черкасска и, высадившись из холодных вагонов товарного
поезда, двинулся отсюда на Ростов. Отряд, состоявший всего из
ста офицеров и юнкеров, тут же ринулся к Балабановской
роще, и почти у самого города завязался бой с красногвар-
дейцами.
Это был первый бой. Он не принес победы...
Ивлев прижался лбом к холодному оконному стеклу, стара-
ясь разглядеть знакомую местность.
«Пройдет время,— думал он,— и все участники первой
вооруженной схватки под Ростовом рассеются по земле, и потом
ни один историк не восстановит сколько-нибудь достоверно, как
происходила первая битва за Ростов, как на юге России разго-
ралась великая русская междоусобица».
Ивлев тяжело вздохнул. В памяти его ожили эпизоды второго
боя за Ростов, разыгравшегося несколько позже, двенадцатого
декабря, на пустырях и в оврагах между станицей Алексан-
дровской и Нахичеванью.
В ту пору снег еще не выпал, и степь за Нахичеванским
оврагом, по которой передвигались жиденькой цепью, была
изжелта-серой. И здесь, где железнодорожные пути круто изо-
гнулись, уходя в выемку высокого глинистого бугра, телеграф-
ные столбы стояли с оборванными проводами. Вдали, точно так
26
же, как сейчас, уныло и тускло желтел песчаный берег Дона,
а за рекой темнели пашни. Из-за поворота реки, скрытый от
глаз офицеров, стрелял тяжелыми снарядами большевистский
пароход «Колхида».
Запомнились бесконечная лента серых глухих заборов на-
хичеванских складов, пакгаузов, кирпичных заводов, мертвые
фабричные трубы и далекие купола церкви.
Огромный овраг отделял офицеров от красногвардейцев.
Густо летели пули, на склонах оврага рвались снаряды, посы-
лаемые «Колхидой». Впервые тогда Ивлев с особым чувством
тоски прислушивался к свисту большевистских пуль из русских
винтовок, и, вероятно, оттого он показался каким-то особым, во-
все непохожим на свист немецких и австрийских пуль.
Офицеры и юнкера шли по коричневым навозным кучам
и мерзлым кочкам, шли с поднятыми головами, равняясь и уско-
ряя шаг. Будто не понимая, что пули русских так же смертель-
ны, как и германцев...
За окном вагона мелькнула железнодорожная будка.
Ивлев, чтобы лучше разглядеть ее, даже приподнялся. Ведь
в этой сторожке пришлось провести двое суток, спать три ночи,
разговаривать с полковником Красновым, руководившим насту-
пательными операциями.
Какой пронизывающий ветер дул в те дни: студеный и жест-
кий, он насквозь продувал шинель и жутко гудел в задержива-
ющих снег щитах, из которых на путях был сделан завал.
Еще два дня шла перестрелка, часто очень беспорядочная
и безрезультатная, пока наконец из Новочеркасска не подошли
еще юнкера и не началось общее наступление на Ростов...
Потом быстро прошли через Нахичевань и ворвались в го-
род. Ивлеву, однако, тогда не пришлось увидеть Ростова:
полковник Краснов отослал его с донесением в Новочеркасск.
Ивлев сел на место. Поезд остановился перед закрывшим-
ся семафором. Почему-то Ростов упорно и долго не принимал.
И только в сумерках состав классных вагонов с корниловскими
офицерами медленно подошел к людному перрону ростовского
вокзала.
Ростов Ивлев называл старшим братом Екатеринодара. Пос-
ледний раз он был в этом городе перед самой войной, летом
четырнадцатого года. Тогда Ростов с его Большой Садовой
улицей, похожей на широкий, просторный проспект, был чрез-
вычайно наряден и оживлен.
Но с тех пор сколько утекло воды! И в жизни Ростова почти
все изменилось.
Одним из первых выскочил Ивлев из вагона и пошел через
вокзал в город.
Несмотря на снег и мороз, на Садовой, в шумной, пестрой
толпе, мелькало немало стройных, разрумянившихся от холода
девушек в хорошеньких меховых шубках, шапочках из серого
27
и черного каракуля. С ними под руку шли хорошо одетые моло-
дые люди, по статной, вышколенной выправке которых нетрудно
было угадать бывших офицеров.
Был еще ранний час сумерек, но входы во все кинематографы
заливал яркий свет электричества. Демонстрировались фильмы,
инсценированные по романсам: «Гайда, тройка», «Ямщик, не
гони лошадей», «Молчи, грусть, молчи!», «Ты сидишь у ками-
на», с участием Веры Холодной, Ивана Мозжухина, Наталии
Лисенко, Полонского, Веры Каралли, Зои Баранцевич, Влади-
мира Максимова, Клары Милич, Олега Фрелиха и Худолеева...
Значит, большой южный город живет так, будто на свете не
существует ни анархиствующих эшелонов, ни большевиков,
ни красногвардейских отрядов... Ивлеву стало веселее.
Очевидно, уверенность жителей Ростова на чем-то да зиждется.
Может быть, город гарантирован от каких-либо случайностей,
хорошо защищен... И возможно, он, Ивлев, завтра же втянется в
поток этой нарядной, беззаботной ростовской жизни, пойдет с
кем-нибудь в кинематограф смотреть картины с участием из-
вестных русских королей и королев экрана.
Да зачем завтра! Он и сегодня может повидаться с Ольгой
Дмитриевной Гайченко, которую любил целомудреннейшей пер-
вой любовью. Когда-то в Екатеринодаре, в ту прекрасную
юношескую пору, он хотел видеть Олечку каждый день, бредил
ею и готов был в доказательство своих чувств, подражая Во-
лоде из «Первой любви» Тургенева, прыгнуть с самого
высокого забора в тенистом Котляревском переулке, в конце
которого жила Олечка в белом домике, стоявшем в глубине
зеленого двора.
Тогда Гайченко без всякой жалости отвергла его, выйдя за-
муж за тридцатипятилетнего инженера. А года два назад сооб-
щила письмом на фронт, что разошлась с мужем и поселилась
в Ростове.
Черт возьми, почему он тогда не ответил ей?!
Ведь в памяти сердца он носил самые дорогие, самые
лучшие воспоминания о всем том, что было в пору неиспорчен-
ной юности.
До сих пор Олечка знала его только как мальчика, наивного,
простосердечного, писавшего и дарившего ей пейзажи с видами
Екатеринодара. Правда, потом, уже будучи замужем, она слы-
шала о нем как о студенте Академии художеств, написавшем
большую картину, которую приобрел Коваленко — основатель
городской екатеринодарской галереи.
Теперь же он предстанет перед ней как офицер, адъютант
главнокомандующего, двадцатишестилетний, возмужалый, и,
быть может, она сейчас осознает, как была не права в прошлом,
и ринется к нему со всем пылом порывистого женского сердца.
Ивлев завернул в парикмахерскую, побрился, слегка при-
пудрил выбритые щеки, тут же, у зеркала, сменил полевые
28
погоны на новенькие, парадные. Вообще в Ростове, решил он,
следует носить погоны с нарочито подчеркнутым достоинством.
Ольга Дмитриевна Гайченко жила недалеко от центра, на
Пушкинской улице. Прежде чем идти туда, Ивлев забежал на
Никольскую, где в доме под номером 120 находился отдел
записи в Добровольческую армию, и там получил от квартир-
мейстера направление в одну из центральных гостиниц на
Большой Садовой.
Обрадовавшись тому, что в Ростове он будет жить не в обще-
житии, а в отдельном номере гостиницы, Ивлев в самом от-
личном настроении отправился на Пушкинскую.
Воображение рисовало необыкновенно радостную встречу с
Ольгой Дмитриевной. Да, они встретятся, как старые друзья,
вспомнят все юношеское, екатеринодарское, и, быть может, и в
Ольге пробудится любовь — вечный источник юности, в котором
обновляется сердце.
Шагая по тихой сумеречной улице, Ивлев мечтательно бор-
мотал: «Ольга Дмитриевна!.. Оля... Олечка! Любовь...» Если
сейчас любовь возродится, она поможет им открыть немало
благородного, даже великого друг в друге...
* * *
Гайченко была дома, но с первой же минуты все пошло вовсе
не так, как воображал и хотел Ивлев.
Перед ним стояла не девятнадцатилетняя девушка, которую
он знал прежде, а почти тридцатилетняя дама с усталым
и поблекшим лицом.
— Алексей! Алеша! — Она как-то испуганно всплеснула
руками и попятилась в глубь комнаты, полуосвещенной лампой
под голубым абажуром.
Ивлев думал назвать ее Олечкой, но, увидев в Ольге Дмит-
риевне нечто, лишь отдаленно напоминающее прежнюю Олечку
Гайченко, почтительно произнес:
— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна!
Он не посмел ни обнять, ни поцеловать ее, а лишь наклонил-
ся, взял протянутую ему руку и слегка прикоснулся губами
к кисти.
Ольга Дмитриевна, словно увидев себя глазами Ивлева, за-
суетилась и смущенно сказала:
— Снимай и вешай шинель сюда. Видишь, в какой ма-
ленькой квартире живу. Работаю кассиршей в пароходной
конторе...
Раздевшись, Ивлев сел напротив Ольги Дмитриевны, при-
стально посмотрел ей в лицо, мягко освещенное голубоватым
светом настольной лампы.
Ольга Дмитриевна выглядела не старше своих двадцати
семи лет, но в лице ее, отмеченном какой-то едва приметной
29
блеклостью, было то трогательное, жалкое, что всегда мы нахо-
дим в близких людях после долгой разлуки.
— Значит, вступил в Добровольческую армию? — Она неве-
село взглянула на блестящие погоны.— Веришь, что горстка
офицеров и юнкеров может что-то сделать?
— Эта горстка будет вершить великие дела! — воскликнул
Ивлев и тут же вдруг почувствовал: у него отпала всякая охота
говорить о возможностях армии и перспективах борьбы.
Ольга Дмитриевна раздумчиво молвила:
— Не будь войны, ты, наверное, был бы автором уже не
одного большого полотна.
— Да, пятый год воюю,— в тон ей проговорил Ивлев.
— Неужели нельзя вернуться в Екатеринодар, заняться
живописью?
— Значит, бросить Россию в беде? — возразил Ивлев.—
А что человечески прекрасней, чище святой борьбы за родину?
— Вся Россия против вас,— сказала Ольга Дмитриевна.—
В ноябре в Ростове целых семь дней красногвардейцы и рабо-
чие отбивали атаки казаков Каледина. Вокзал несколько раз
переходил из рук в руки. И сейчас весь рабочий люд ждет при-
хода большевиков. И ждут не только рабочие, но и дворники,
и мелкие кустари, и прачки, и приказчики. Большевистские
листовки не редкость даже на центральных улицах.
— Теперь, если Корнилов в Ростове, большевикам здесь не
бывать...
— А знаешь,— сказала Ольга Дмитриевна,— уже вторую
неделю почтамт не принимает ни заказных писем, ни телеграмм
в Екатеринодар. Мы на маленьком острове, который тает от
красного огня. Такое у меня впечатление.
— Ничего. На Батайский фронт выехал генерал Марков.
Значит, почтовую связь с Екатеринодаром скоро снова приоб-
ретем. А там у нас сколотилась немалая группа доброволь-
цев из кубанцев. Корнилов еще из Новочеркасска послал туда
для связи Эрдели...
— Из-под Батайска всего больше привозят раненых...—
сказала Ольга Дмитриевна.— И в больницах санитарки-боль-
шевички не хотят ходить за ними.
Разговор подавлял Ивлева.
— Я целый день сидел в поезде. Пойдемте пройдемся
по городу,— предложил он.
А потом, покуда Ольга Дмитриевна одевалась в соседней
комнате, он разглядывал ее фотографии. Здесь, на карточках,
чуть пожелтевших от времени, она была той Олечкой, которую
он знал восемь лет назад. Чем-то безвозвратно милым, ека-
теринодарским веяло от старых фотографий, стоявших в полу-
круглых ореховых рамочках. И Ивлевым снова овладела грусть
о прошлом.
Выйдя на улицу и надеясь, что прогулка возродит хотя бы
30
толику прежнего, он взял Гайченко под руку. Кстати, на улице,
в синем сумраке вечера, она вдруг стала выглядеть моложе.
— А помните, как вы позволяли целовать себя только через
платочек? — спросил Ивлев.— Почему были так строги со мной?
— Разве забыл? — улыбнулась Ольга Дмитриевна.— Од-
нажды вечером мы стояли под зонтиком в Котляревском
переулке и очень мило целовались...
— Без платочка? — удивился Ивлев и смутился: как же
так, он не запомнил этого?
— Да, без платочка,— подтвердила Ольга Дмитриевна.—
Неужели запамятовал?
Ивлев сдвинул брови. В голове пронеслось немало эпизо-
дов, связанных с Котляревским переулком. Вспомнился даже
большой узорчатый абажур, который он, Ивлев, разбил, уронив
лампу на квартире у Олечки под Новый, 1910 год. А вот дожд-
ливого вечера в памяти не находилось. Странно!
— Ну? — нетерпеливо спросила Ольга Дмитриевна.
Чтобы не обидеть ее, он коротко кивнул головой.
— Вот если бы вы в ту пору хотя бы раз сказали мне «люб-
лю», наверное, не было бы счастливей меня никого на свете.
— Ты, Алеша, недостаточно этого хотел.
— Ну что вы! — запротестовал Ивлев.— Вы были все-таки
очень хладнокровной девицей.
Шли некоторое время в молчании.
— И неправда! — воскликнула Ольга Дмитриевна и доба-
вила:— Вообще молодые люди требуют от девиц иной раз досто-
инств, которых сами не имеют.
— А можно у вас сегодня распить бутылку вина? — Ивлев
остановился у двери винного магазина.
— Пожалуйста! Но я не пью, — предупредила Ольга Дмит-
риевна.
— Ничего, немного выпьете.
Носатый, толстый, холено-розовый грузин важно восседал
за стойкой.
— Никакой выбор нет, но для тебя, любезный поручик,
достану пару бутылок настоящий цимлянский. Только скажи,
пожалуйста, какой деньги платить будешь? Если керенки, тогда
ничего не спрашивай, кроме кахетинский. И то последний
день торгую. Доставки из Грузии нет.
— Дайте две бутылки цимлянского и бутылку кахетинского.
Заплачу катерниками.— Ивлев полез за бумажником.
— О-о, катеринки — карош, карош! Тогда, господин пору-
чик, возьми, пожалуйста, и фунт капказская бринза...
* * *
Ольга Дмитриевна аккуратно, тонкими ломтиками нарезала
брынзу, поставила на тарелки с золотыми каемками бокалы на
тонких высоких ножках.
31
Ивлев наполнил бокалы.
— Выпьем за тех, кто знал первую любовь!
Ольга Дмитриевна чуть пригубила вино и отодвинала бокал
на середину стола.
— У меня от вина сердцебиение.
— У кого была первая любовь, у того была юность! —
не унимался Ивлев, снова наполнив свой бокал кахетинским.
Обыкновенно от вина он становился красноречив, энерги-
чен, но сейчас, чем больше пил, тем подавленнее делалось его
настроение, будто не вином, а свинцом наливал себя.
«Это, вероятно, потому, что все время говорил о граждан-
ской войне»,— подумал он и вдруг полушутя промолвил:
— Когда вино мешают с любовью, язык любви становится
поистине чудесным...
— Господи! — вздохнула Ольга Дмитриевна.— И ты все еще
не утратил жизнерадостности и можешь говорить о любви.
А я с ужасом могу думать лишь о том кошмарном завтра,
которое грядет. Вот все знакомые ростовские офицеры упорно
скрывают, что они офицеры. И совсем не видят никакого буду-
щего у Добровольческой армии.
Ивлев, выпив бутылку кахетинского, принялся за цимлян-
ское.
— Ты, наверное, у меня заночуешь? Изрядно выпил, и уже
полночь.— Ольга Дмитриевна взглянула на стенные часы и под-
нялась из-за стола.— Я уступлю тебе мою кровать.
— Спасибо! — Ивлев оживился и решительным жестом стя-
нул с себя гимнастерку. К счастью, сорочка на нем была свежая,
что теперь не так часто случалось из-за недостатка мыла.
Ивлев лег первым, а Ольга Дмитриевна, уйдя в другую
комнату и не гася света, еще долго щелкала счетами, потом
накручивала волосы на папильотки.
Лежа в постели, Ивлев опьянел и, едва в соседней комнате
погас свет, решил, что не будет ничего дурного, если он
пойдет и сядет у ног Ольги Дмитриевны.
— Не пугайтесь, я хочу лишь поговорить по-дружески.
— Что ты, что ты надумал? — забеспокоилась Ольга Дмит-
риевна, когда он вдруг сунул руку под одеяло и начал гладить ее
ноги.— Я от всего этого так далека...
Я пьян давно. Мне все — равно.
Вот счастие мое — на тройке
В сребристый дым унесено...—
начал читать стихи Ивлев и запнулся...
— Ты даже и Блока не забыл,— удивилась Ольга Дмитри-
евна.— А во мне все в комок сжалось. — Она отодвинулась
к стене.— Жизнь стала такой трудной, я совершенно беспо-
мощна.
Ивлев смущенно подумал: «Как же это я не вижу, что здесь
не до флирта и баловства. Олечка прибита жизнью».
32
— Простите меня, Олечка! — сказал он и поспешно вытащил
руку из-под одеяла.— Вино отуманило голову...
— Да, ты выпил много,— согласилась Ольга Дмитриевна и
как-то по-матерински озабоченно сказала:— Иди, Леша, спать.
Сейчас трудно возрождать минувшее... Да и мне завтра рано
на службу, хотя того жалованья, что получаю, теперь хватает
лишь на один базар. Почти все свои тряпки спустила.
Ивлев чувствовал, как от стыда у него горит лицо, и,
желая поскорее оставить Олю в покое, поспешно поднялся и
вышел из комнаты.
Закинув руки за голову, он лежал и все сильней казнил
себя за то, что не разглядел сразу, как страшно измучена
жизнью Ольга Дмитриевна. Аромат ее юности не вернешь.
А вообще-то и в девятнадцать лет была она рассудительной
девицей. Неспроста лишь через платочек разрешала целоваться.
А поцелуи под зонтиком в дождливый вечер, конечно, выдумала.
Не было их! «Да, может быть, и я был для нее нелепой выдумкой.
А сейчас, в смутную годину,— и я, и вино, и стихи — еще
большая несуразность. В самом деле, какая любовь в пору
сплошных невзгод? Нет, я слишком много выпил... Это факт!»
Ворочаясь с боку на бок, он долго не мог сомкнуть глаз.
А когда в окне за кружевной занавеской смутно забрезжил рас-
свет, поднялся и сел за стол.
Короткий сон нисколько не освежил. Во рту держался непри-
ятный вкус от вина и никотина.
Терпеливо дожидался Ивлев, когда Ольга Дмитриевна прос-
нется, чтобы проститься с ней, и уже навсегда. И лишь только
она раскрыла глаза и сказала: «Доброе утро!» — он тотчас же
вытащил пробку из бутылки с недопитым цимлянским.
Она молча и понимающе скорбным взглядом следила, как
Ивлев наливал и пил. Когда же он выцедил вино до последней
капли, заметила:
— Однако ты пьешь ожесточенно.
— А что же делать? — смутился он.— Быть может, «ничто-
жество меня за гробом ожидает». Так, кажется, говорил Пуш-
кин. Вы, Ольга Дмитриевна, должны понимать, что теперь зна-
чит быть офицером русской армии.
— Я тебе — «ты», а ты мне — «вы». Что это? Решил, что мы
больше не друзья?
Ивлев наклонился и слегка коснулся губами ее лба, над
которым торчали папильотки.
— Прощайте! Мне пора идти...
— Теперь уж, вероятно, не найдешь времени зайти? — по-
няла Ольга Дмитриевна.
Ивлев промолчал. А когда надел шинель и фуражку, ска-
зал:
— В лихую годину я к вам приходил, но вы, пожалуйста,
не поминайте меня лихом. Все мы теперь сами не свои. Ведь
2 Зак. № 708
33
даже булавочные уколы, повторяясь, приносят смерть. А на нас
обрушились убийственные глыбы небывалого извержения. Мы
все в пепле и развалинах. Во мне многое убито. И сердце мое —
крашеный мертвец. Я это понял у вас...
На улице под ногами по-утреннему звонко скрипел снег.
Острый морозец обжигал лицо. На Большой Садовой, еще сов-
сем безлюдной, встретился патруль юнкеров. Молодые люди,
по-видимому, всю ночь проходили по городу и теперь едва волок-
ли ноги. Однако, поравнявшись с Ивлевым, они молодцевато
вытянулись и откозыряли ему. Ивлев отдал честь и оглянулся.
Молодежи приходится нести полицейскую службу. Это отнимает
немало сил у армии. А обыватели могли бы через домовые ко-
митеты и сами организовать охрану. До чего ж инертна буржуа-
зия!
С раздражением поглядел Ивлев на окна особняков, закры-
тые решетчатыми жалюзи.
«Спят, нежатся на пуховых перинах ростовские богачи,
словно то, что будет завтра, вовсе ничем не грозит. И не от
их ли узкого и слепого эгоизма, бесстыдства, жадного стяжа-
тельства все полетело кувырком. Да и политическая деятель-
ность интеллигенции стала сплошной трагедией. А сейчас,
когда разразилось землетрясение, буржуазия играет лишь
страдательную роль. Защищать себя собственными руками она
не может. И вот мальчики-юнкера кладут за нее головы.
А между тем буржуазия уже дала свое злосчастное имя всей
коалиции погибающих классов... Пожалуй, об этом свидетель-
ствуют события семнадцатого года; буржуазия русская не могла
стать активной силой в государственном строительстве. Этому
мешало ее общественное воспитание, низкий уровень миросозер-
цания...»
Ивлев свернул на широкий Таганрогский проспект и, при-
бавив шагу, вновь вернулся мыслями к Ольге Дмитриевне:
«Нет, ежели первая любовь минула, уж никогда и никакими
силами не воротишь ее. Остудился юнцы пыл. А тут одна, другая
война. Остается лишь одно — безоглядно воевать. Просветы во
мраке нынешнего бытия невозможны».
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
После того как юнкера дали на ростовском вокзале залп
по рабочим-демонстрантам, убив нескольких человек, рабочие
города поглядывали на всех корниловцев с ненавистью. Слово
«юнкера» в их устах приобрело самое презрительное значение.
Во время похорон убитых, когда за гробами в красном кумаче
пошла многотысячная толпа, атмосфера ненависти накалилась
до такой степени, что казалось — вот-вот начнется всеобщее
избиение и юнкеров, и офицеров.
Да, жизнь в Ростове была вовсе не такой безмятежной, ка-
34
кой она рисовалась Ивлеву в первый день его приезда. Почти
каждую ночь на окраинах Ростова и в Нахичевани какие-то
неизвестные вступали в открытые перестрелки с юнкерами, а
листовки подпольщиков-большевиков то и дело появлялись на
стенах домов и заборах. Дел у корниловских офицеров, и в осо-
бенности у адъютантов, было по горло; нередко Ивлев оставался
в доме Парамонова, в штабе, до глубокой ночи. Приток добро-
вольцев по прибытии в Ростов Алексеева и Корнилова в первые
дни несколько увеличился, но главным образом за счет ростов-
ских студентов. А как только полковник Кутепов, не выдер-
жав натиска красных отрядов, сдал Таганрог, запись в добро-
вольцы почти прекратилась. Ивлев не однажды замечал, как
нервничал Корнилов, спрашивая у генерала Лукомского, идет
ли пополнение. Стараясь успокоить командующего, начальник
штаба неизменно отвечал:
— Записи есть!
— А воинов нет! — с горькой усмешкой замечал Корнилов,
заглядывая в списки добровольцев.— И травля «юнкерей» про-
должается. Скоро не с кем будет держать Ростов. Убыль в ба-
тальонах баснословная. У полковника Неженцева осталось сто
двадцать человек. А я должен не только держать Ростов, но
и заменять городского полицмейстера. Стоит лишь одну ночь
не дать потрулей, как в городе начнется разбой.
Вскоре атаман Каледин вызвал Корнилова к прямому про-
воду.
— Лавр Георгиевич, — сказал он каким-то глубоко надлом-
ленным голосом,— Лавр Георгиевич, примите все меры, чтобы
удержать Ростов.
Коричневое скуластое лицо Корнилова полиловело.
— Когда же деньги? Сколько-нибудь переведите их в мое
распоряжение... Не можете перевести?..— Корнилов с трудом
преодолел спазму в горле и тихо договорил в трубку: —
Не можете! Тогда я сниму свои части и уйду из Ростова...
Он бросил трубку на рычажки аппарата и быстро прошел
в свой кабинет — самую отдаленную комнату дома Парамонова.
И как был в темном штатском костюме, с бортами пиджака,
исколотыми булавкой, в невысоких простой кожи сапогах, так
и лег на походную кровать, положив браунинг на стул, где
лежали спички и огарок стеариновой свечи.
* * *
Подле Корнилова безотлучно находился хан Хаджиев. Каж-
дый день свой он начинал молитвой, прося аллаха сохранить
Уллу-бояра. Так именовали текинцы командующего.
В последних числах января в Ростов приехал матрос эсер
Федор Баткин. В период февральской революции он широко
прославился своими красочными, очень эмоциональными реча-
2*
35
ми, его называли севастопольским Керенским. Корнилов тотчас
же принял его.
— Здравствуйте, Баткин! — Генерал внимательно оглядел с
ног до головы статного матроса в черном бушлате, застегнутом
на все пуговицы, и сказал: — Надеюсь, вы своим необыкновен-
ным даром слова поможете мне собирать антибольшевистские
силы.
Вертя в руках круглую матросскую бескозырку с потрепан-
ными лентами, Баткин тихо ответил:
— Не знаю, Лавр Георгиевич, придусь ли я вам ко двору,
но твердо убежден — кроме вас, сейчас никто не спасет Рос-
сию. Вы единственная наша надежда.
Хмурое лицо Корнилова потеплело, и он, пригласив матро-
са сесть у стола, принялся выспрашивать, как ему удалось
пробраться из Петрограда на Дон. Выслушав его рассказ,
генерал приказал Хаджиеву:
— Хан, отведите для Федора Исаевича Баткина комнату и
охраняйте его так же, как меня... Он сослужит нам добрую служ-
бу.
Вечерами, когда в штабе утихала работа, приходил журна-
лист-писатель Алексей Суворин (Порошин). Сидя с ним, Кор-
нилов пил чай и просил хана Хаджиева читать стихи поэтов
Хивы. Хан читал хорошо. Корнилов от удовольствия крутил
ус рукой, на безымянном пальце которой блестели два зо-
лотых кольца: обручальное и кольцо с китайским иерогли-
фом.
Однажды, настроившись на лирический лад, генерал при-
нялся живо вспоминать, как молодым офицером служил на гра-
нице Персии и как успешно изучал иранский язык.
— Если память не изменила мне, я прочту несколько стихо-
творений персидских поэтов. Хан, когда буду ошибаться, по-
жалуйста, поправляйте меня.
Но поправлять не пришлось: генерал прочел стихи без еди-
ной ошибки, показав себя отличным знатоком прекрасного
языка фарси и тонким ценителем восточной поэзии.
— Алексей Алексеевич,— вдруг обратился Корнилов к Суво-
рину,— а как вы находите такие изречения мудрого Фирдоуси,
как: «Смерть — это вино! Чаша, которую оно наливает,—
жизнь! Наливающий его — судьба. Нет ни одного существа,
которое не испило бы это вино»?— И тут же, сузив раскосые
черные глаза, генерал быстро воскликнул: — Мы свернули бы
горы, если бы сейчас каждый наш офицер проникся сознанием,
что «смерть — это вино!». Я, например, стараюсь этого никогда
не забывать. И Борис Викторович Савинков, по-моему, эту
мысль неизменно носит в сердце. Потому он вчера вновь без
всякого колебания отправился в Москву на организацию терро-
ристических актов и заговоров. И я убежден: он там будет
действовать не без успеха.
36
Выходя в город, Корнилов кроме хана Хаджиева всякий
раз прихватывал с собой и Ивлева.
Шли обычно вниз но Пушкинской улице, спускались на Та-
ганрогский проспект и непременно заходили в гостиницу
«Палас-отель» к генералу Богаевскому, жившему в просторном
двухкомнатном номере.
Богаевский, в прошлом свитский генерал, теперь занимал
пост командующего войсками ростовского района, но так как,
кроме трех неполных сотен донских казаков, войск в его распо-
ряжении не было, то Корнилов нередко спрашивал:
— Ну почему Дон не может дать вам хотя бы три-четыре
надежных полка? Выставил же он во время войны целых
шестьдесят полков.
Смуглоликий, с улыбчатыми карими глазами, генерал Бога-
евский смущенно опускал голову и отвечал:
— Отряд Абрамова едва держится в девятнадцати верстах
от Новочеркасска, на Персиановке, и даже его не может Кале-
дин ничем усилить. Таким образом, Новочеркасск, что назы-
вается, висит на волоске.
Из номера Богаевского Корнилов говорил по прямому прово-
ду с Калединым и почти после каждого нового разговора с ним
становился надолго мрачным и задумчивым.
Иногда вместе с Богаевским Корнилов шел в его штаб,
разместившийся в пяти комнатах дома Асмолова, владельца
большой табачной фабрики. Начальник штаба полковник Степа-
нов, молодой человек с профилем Данте, всегда встречавший
Корнилова с искренней радостью, однажды вечером сообщил:
— Сегодня один донской офицер, приходивший ко мне,
рассказал, что сам видел, как матросы крыленковского поезда
на платформе могилевского вокзала растерзали генерала Духо-
нина и, исколов штыками, бросили его труп под колеса товарного
вагона.
Корнилов с внешним бесстрастием выслушал полковника,
а потом, сев у стола, почти шепотом, но очень взволнованно
проговорил:
— Участь Духонина может стать участью каждого из нас.
Впрочем, Духонину незачем было дожидаться прибытия Кры-
ленко в Могилев. Сидение в опустевшей Ставке было равно-
значно самоубийству...
* * *
Семья Корнилова последним пассажирским поездом, идущим
на Кавказ, уехала во Владикавказ к генералу Микстулову,
а оттуда — в станицу Чернявскую.
Тоскуя о сыне, дочери и жене, Корнилов иногда украдкой
вынимал из бумажника фотографию семьи и, хмурясь, смотрел
на нее.
37
Посредине карточки зияло квадратное отверстие. Он вырезал
его сам, покидая Быхов. Фотография могла быть уликой: он
был запечатлен там в полной генеральской форме.
Вставал Корнилов по-прежнему рано и уже в семь утра
сидел за столом. Работал много, а питался плохо. Все больше
налегал на чай и был доволен, когда к чаю у хана Хаджиева
находилось сливочное масло.
Его трудовой и почти аскетически скромный образ жизни,
любовь к персидским стихам и афоризмам Фирдоуси, умение
вникать во все детали любого серьезного дела, способность
располагать к себе журналистов и писателей (кроме братьев
Сувориных он принимал известного донского журналиста Вик-
тора Севского) — все это глубоко притягивало Ивлева к коман-
дующему, и он так же, как хан Хаджиев, готов был пожерт-
вовать за него жизнью и постоянно находиться рядом
с ним.
Всего же больше радовало Ивлева то, что не только военная
молодежь — прапорщики, юнкера,— но и студенты, гимназисты
старших классов, стоило лишь Корнилову обратиться к ним с не-
сколькими словами, тотчас же проникались верой в его дело.
Он, как никто другой из генералов, умел покорять и вести за
собой молодые сердца, порождать в них горячую убежденность
в реальной возможности огнем и мечом изменить мир к лучшему,
заражать жаждой воинской славы.
— Я люблю молодость,— говорил Корнилов,— потому что
она живет с глазами, закрытыми на смерть. Юные бойцы
чувствуют себя не смертными человечками, а бессмертными
полубогами. Будь у меня сейчас десять тысяч юнкеров, я
через две недели въехал бы в Москву.
И сам Ивлев, общаясь с Корниловым, нередко испытывал
обостренную жажду подвига, какую-то почти сладострастную
горячую мечту до последнего дыхания защищать все, соединив-
шееся с волей и сердцем Корнилова.
Двадцать девятого января поздно вечером в кабинет Кор-
нилова вбежал Долинский.
— Пришло известие,— взволнованно выпалил он,— сейчас
застрелился у себя в Новочеркасске, в атаманском дворце,
Каледин!..
Монгольское лицо Корнилова налилось меловой бледностью,
левая бровь нервно задергалась. Как бы желая слышать
подтверждение неожиданной вести о самоубийстве донского ата-
мана, Корнилов так зловеще сузил свои таинственные азиат-
ские глаза, что поручик Долинский, испугавшись их черно-
металлического блеска, попятился назад, подогнув в коленях
тонкие, стройные ноги.
Потом Корнилов медленно поднялся из-за стола и быстро
осенил себя крестом.
38
— Я знал, что Каледин так кончит... Слишком он был
переутомлен. Но, может быть, хоть его смерть взволнует,
пробудит казаков Дона...
* * *
Полковник Кутепов оставил Таганрог. Новые и новые от-
ряды красногвардейцев наседали со всех направлений.
Усилились бои под Матвеевым Курганом.
Чернецовцы оставили Лихую и теперь, сосредоточив свои
силы всего в двенадцати верстах от Новочеркасска, вели бои
за станцию Персиановку.
А в Ростове, в районе Темерника, все более ожесточенным
и более сильным нападениям подвергались юнкера со стороны
большевиков-подпольщиков.
Удерживать Ростов с каждым часом становилось труднее.
Корнилов все чаще задумывался: как отстаивать со столь
ничтожными силами такой большой город, как Ростов?
В комнату корниловских адъютантов ворвалась вся в слезах
красавица гречанка Капенаки, главный врач привокзального
госпиталя.
— У меня в лазарете нет перевязочного материала, нет
медикаментов...— начала она, захлебываясь от волнения.— Вче-
ра из-под Батайска прибыла большая группа тяжелораненых.
Мои сестры милосердия должны были рвать собственное нижнее
белье, чтобы перевязать их. Дальше так работать нет сил.
Я должна об этом сказать командующему. Пропустите к
нему!
— Доктор, доктор...— старался удержать ее Долинский.—
Сейчас Лавра Георгиевича нет. Он выехал на станцию Аксай,
пробудет до вечера в войсках. А вот на вокзале на запасных
путях стоит бывший санитарный поезд ее императорского
величества. В нем имеется значительный запас медикаментов.
Я поеду на вокзал вместе с вами и именем Корнилова изыму
кое-что для вас... Идемте...— И поручик Долинский, на ходу
надев шинель, вышел вместе с врачом из адъютантской.
Не прошло и четверти часа, как явилась другая женщина-
врач — Пархомова. Энергичная, живая, она крепко пожала ма-
ленькой смуглой рукой руку Ивлева:
— Здравствуйте!
Глядя на ее ярко разрумянившееся лицо, Ивлев заметил:
— Должно быть, на улице отменный мороз?
— Да, отличный! Но вы знаете, в ростовских лазаретах
некому ходить за ранеными!
— А неужели нельзя призвать барышень и дам в по-
мощь? — спросил Ивлев, любуясь молодостью разрумянившейся
женщины, от которой веяло ароматом морозного инея и каких-
то тонких духов.
39
— Об этом именно я и пришла спросить вас! — подхва-
тила Пархомова.— Например, сегодня в Бактериологическом
институте большой вечер ростовской интеллигенции. И как
было бы кстати, если бы кто-либо из генералов выступил там
с речью, призвал бы женскую молодежь...
— Что ж, это идея! — Ивлев поднялся из-за стола.— Но
только покуда найдем генерала, уговорим выступить, и вечер
минет. А к тому же, мне кажется, было бы лучше, если бы вы,
наш врач, сами выступили.
— Что вы, что вы, я никогда не выступала! У меня и слов
не найдется для этого.
— Были бы мысли, слова найдутся,— возразил Ивлев.—
И никаких особых речей не надо. Вы просто расскажете о поло-
жении раненых. Идемте на вечер!
— Вот так... сразу? — смутилась Пархомова.— Да на мне
нет и платья приличного. У меня под шинелью халат.
— В халате еще лучше!
— Нет, нет,— отнекивалась Пархомова.
Однако Ивлев настойчиво тянул ее:
— Такая боевая женщина — и боитесь выступить перед
сотней-другой интеллигентных людей... И не стыдно?
На улице большими хлопьями лениво валил снег, и ногам
было мягко ступать по пушистому белому настилу.
Пархомова все еще не соглашалась выступать, но уже без
сопротивления шла за Ивлевым, растерянно повторяя:
— Ну что, что я буду говорить?..
— Ничего, ничего, все скажете, что нужно. Энтузиазм дела-
ет всякое дело легким. А вы ведь энтузиастка...
И действительно, как только с разрешения устроителей
вечера Пархомова вышла на сцену институтского клуба и заго-
ворила, нужные слова у нее нашлись.
— Друзья, коллеги, братья и сестры! — говорила она.—
Сейчас, когда почти во всех городах России воцарилась анархия,
происходят бесчинства, мы здесь еще наслаждаемся всеми бла-
гами жизни...— Она на секунду умолкла, поднесла руку к высо-
кой груди и глубоко вздохнула.— Нам еще дана возможность
под звуки красивых вальсов, мазурок танцевать и петь. А пой-
демте в ростовские лазареты, заглянем в сумрачные холодные
палаты... Что делается там? Какие юноши лежат! Они просят
подать воды, сменить повязки. А у нас нет санитарок, нет
сестер... Юноши сражаются на заснеженных просторах Дона,
проливают кровь, чтобы мы могли спокойно спать, дышать
свободно...— Как бы зажигаясь от собственных слов, Пархомова
даже слегка всхлипнула.
И это вышло у нее так натурально, что Ивлев невольно поду-
мал: «А ведь она заткнет за пояс любого оратора-артиста.
Вот что значит непосредственная женская натура. Да, это не
40
Ольга Дмитриевна. Молодец! Чем больше волнуется, тем силь-
ней говорит!»
И по лицам слушателей было видно, что каждое слово
Пархомовой доходит до всех.
В самом деле, стоило ей кончить речь и сойти со сцены, как
сразу несколько девушек окружили ее, требуя записать их сани-
тарками и сестрами...
* * *
В конце вечера Пархомова пригласила Ивлева к себе и позна-
комила со своей подругой Идой Татьяничевой, девушкой с
четко очерченным египетским профилем и длинными бровями.
На столе стоял граненый графин с разведенным спиртом,
подкрашенным крепким чаем.
Двое врачей, Иванов и Сулковский, наперебой ухаживали за
Пархомовой, говорившей афоризмами о любви, ревности,
пылких чувствах:
— Ничто великое в мире не свершалось без страсти!..
Чувство — огонь, мысль — масло! Выпьем и за то, и за другое!
Возненавидеть жизнь можно, только подчиняясь апатии и лени...
— Как все это чертовски верно! — восхищался рыжеватый
лысеющий Сулковский.— Ну и память у вас, коллега... Ну-
ка, припомните хотя бы пару мудрых афоризмов о дружбе!
— Извольте: спрошенный о том, что такое друг, Зенон отве-
тил: другой я.
Ида Татьяничева в начале вечера сидела молча, но вдруг,
после одной-другой лихо выпитых стопок, ее продолговатые
египетского разреза глаза огненно засверкали.
— Господа! — вдруг звонко воскликнула она.— Давайте
выпьем за пропасть, которая разверзается у нас под ногами!..
Благодаря ей мы теперь особенно ценим каждое мгновение
настоящего!
— Браво, браво, Ида! — Сулковский захлопал в ладоши.—
Нам, медикам, постоянно имеющим дело со смертью, особенно
понятно, что истинное желание жить обнаруживается во время
самых страшных катастроф.
— Да,— подхватил баском хмурый доктор Иванов и притро-
нулся пальцами к вислым усам,— да, коллеги, во время войны
я из желания жить и спирт научился мензурками лакать.
— Кто во время междоусобия не пристанет ни к какой
стороне, тот должен быть бесчестен,— продолжала сыпать афо-
ризмами Пархомова.
— Ну, мы все здесь уже определились и гражданскую
войну развернем вширь и вглубь,— заметил Сулковский.
— У меня два брата студенты,— сказала Ида,— и я заста-
вила обоих записаться в студенческий батальон генерала
Боровского. Они оба уже в лазарете... И если бы их не ранило,
41
если бы мне не надо было ходить за ними, я уже была бы пуле-
метчицей.
Ивлев давно мечтал встретить девушку или женщину, пони-
мающую смысл происходящего так же, как он, и потому,
естественно, почувствовал симпатию к Иде. Он пошел провожать
ее и добился того, что она пригласила прийти к ней завтра
в семь вечера.
Весь следующий день, до самого вечера, в ожидании свида-
ния он напевал веселенькие мотивы из оперетт и принимался
по памяти рисовать выразительно-тонкий профиль Иды...
И вдруг все к черту! В номер вбежал запыхавшийся До-
линский:
— В шесть вечера покидаем Ростов!
Ивлев испуганно вскочил с дивана:
— Не может этого быть!
— Есть приказ: всем к шести часам собраться в штабе.
Удерживать Ростов дольше возможности нет... Он уже со всех
сторон обложен силами большевиков...
Тонконогий, ловкий и легкий в движениях Долинский по-
бежал по коридору, распахивая двери номеров, в которых жили
офицеры.
— Совсем, совсем покидаем! — объяснял он на бегу тем,
кто его не понимал.— Быстро собирайтесь!
Ивлев был ошарашен. Всего он ожидал, но только не сдачи
Ростова, который, по его мнению, можно было долго и небезус-
пешно оборонять. «Почему без боя уходим? И куда? Что за
безумие?»—недоумевал он, чувствуя, как пересыхает гор-
тань.
Он начал торопливо собираться и даже забыл об Иде.
А когда оделся, затянул пояс, часы уже показывали половину
шестого. И тут вспомнил о срывающемся свидании. «А что,
если сбегать проститься с ней?» Он застегнул шинель на все
крючки, сунул в полевую сумку свой альбом, а в карман —
браунинг.
В городе, по-видимому, никто еще не знал о приказе коман-
дующего Добровольческой армией. У входов в кинематографы
зажигались первые рекламные огни. На Большой Садовой, как
всегда, звенели трамваи. По льду городского катка носились на
коньках девушки и молодые люди. На углах кричали папирос-
ники:
— «Асмоло-ва»! «Ас-мо-ло-ва»! «Дюбек-лимонные»!
Ивлев остановился подле армянина с ящиком папирос,
кинул ему пять керенок-сороковок и напихал пачки папирос
во все карманы. В походе, на степных дорогах, в бою каждая
папироса будет на вес золота.
Ида, не ожидавшая его раньше семи, предстала перед ним
в простеньком батистовом платье и белом фартуке.
— Так рано! — удивилась она и спрятала под фартук
42
руки, испачканные мукой и тестом.— Помогала маме готовить
пирожки. Ну, коли пришли, то раздевайтесь и заходите.
— Я только на минуту. Забежал проститься... Через час,
не более, корниловцев уже не будет в Ростове.
— Как? Значит, сдаете город? — Ида тяжело опустилась на
сундук, стоявший в прихожей.— Нет, нет... Этого нельзя допус-
тить... Это же не по-рыцарски...— Глаза ее наполнились яркими
блестками слез.
— Мы, может быть, еще вернемся,— смущенно и неуверенно
проговорил Ивлев.— Но сейчас я должен проститься.
— Все это со стороны Корнилова подобно самому черному
предательству,— негодовала Ида.— Ну, ладно... Подождите.
Я оденусь. Провожу вас.
Ивлев сел на сундук.
В теплой и светлой прихожей пахло одеждой, пересыпан-
ной нафталином, пахло старинными духами. Как было бы хоро-
шо остаться здесь, в этой маленькой уютной квартире, подле
этой милой девушки... С ней было бы хорошо. Она так не похожа
на поблекшую, уставшую Олечку Гайченко...
Ида, надев белую шубку и повязав белым шерстяным плат-
ком голову, сунула под руку Ивлева небольшой сверток.
— Вот горячие пирожки на дорогу.
— Благодарю! — растроганно пробормотал Ивлев и первым
вышел на заснеженное крыльцо.
Мирные особняки на Пушкинской улице, стройная фигура
Иды, ее тонкое продолговатое лицо, узкие глаза, отражавшие
блеск розового заката, и девственная голубизна снега усугубля-
ли скорбь расставания. На прощание хотелось сказать Иде что-то
запоминающееся, но с языка срывались слова то о снеге, то о
морозе, то о кинофильмах...
Наконец Ида не выдержала:
— Все это вы, поручик, говорите не то. Мы расстанемся,
быть может, навсегда... Что сделают с нами большевики?
У меня два брата лежат в лазарете... И вас что ждет?..
Ивлев скорбно улыбнулся:
— Не будем отчаиваться. А сейчас прощайте. У дома Пара-
монова уже снят караул.
— Да храни вас бог! — едва слышно, одними губами, про-
шептала Ида и протянула руку.
* * *
Все штабные офицеры собрались в большой приемной, кото-
рая своей белой колоннадой напоминала эллинский храм.
Между полковниками и генералами, одетыми наполовину в
штатское, ходил Корнилов в полушубке с белым барашковым
воротником, из-под которого серебрились подбитые желтым ге-
неральские погоны. Это было ново. До сих пор Корнилов не на-
девал погон.
43
Невдалеке от Корнилова у одной из колонн стоял Деникин,
глубоко сунув руки в карманы черного мешковатого пальто. Его
плотная фигура, крепкое лицо с румянцем на щеках, подстри-
женная серебристая бородка, наполовину черная, наполовину
седая, выглядели совсем по-штатски.
«По внешности он скорее помещик средней руки, нежели
боевой генерал»,— подумал Ивлев и пошел к тюку, к которому
подходили штабные офицеры и брали индивидуальные пакеты.
Все его карманы были набиты асмоловскими папиросами,
и поэтому Ивлев взял всего лишь один пакетик.
Лукомский взглянул на часы и спросил что-то у Корнилова.
Тот утвердительно кивнул.
— Господа, прошу построиться! — распорядился Луком-
ский.
Как только офицеры построились и сдвоили ряды, он
коротко скомандовал:
— К выходу! Шагом арш!
Ивлев шагал в паре с Долинским и с чувством пронзитель-
ной скорби следил, как, опираясь на палочку, торопливо сходил
по ступенькам мраморной лестницы Корнилов, как едва поспе-
вали за ним Деникин, Романовский, Лукомский...
В доме Парамонова осталась только прислуга, состоявшая
из пленных австрийцев.
Солнце уже зашло, и от мороза, усилившегося в сумер-
ках, появилась в воздухе колючая серебристая мгла.
Никогда еще группа офицеров штаба не казалась Ивлеву
столь мизерно-беззащитной, как сейчас, в морозных мглистых
сумерках. Наверное, было бы достаточно появиться полувзводу
красногвардейцев, чтобы уничтожить ее. От этого впечатления
Ивлев не мог отделаться и с невольной опаской озирался по сто-
ронам.
Колонна шла медленно: ноги вязли в сухом снегу. Никто
не разговаривал. Каждый был погружен в свои думы и пере-
живания. .
А на Большой Садовой звенели трамваи, в кинематогра-
фах публика смотрела Мозжухина. Вот он на рассвете идет по
тенистой аллее какого-то богатого столичного парка в компании
молодых элегантных прожигателей жизни. Взявшись под
руки, молодые люди во фраках, цилиндрах, бальных туфлях
идут в ряд, ритмично покачиваясь из стороны в сторону.
У каждого в зубах сигара. Распростившись друг с другом,
они разбредутся по виллам и особнякам и, отоспавшись, вновь
соберутся в фешенебельном ресторане.
«Широко», расточительно жили, не ведая того, что беско-
нечно праздное аристократическое разгильдяйство, с беспутны-
ми ресторанными ночами, надрывными романсами Аполлона
Григорьева, мистическими стихами Александра Блока, кутежа-
ми Паратовых и умопомрачительными плясками цыганок,
44
обернется полным и неожиданным крахом,— думал Ивлев,—
Грянет возмездие, и побредут жалкими изгоями в бесприют-
ные задонские степи русские офицеры и генералы... А Россия
Онегиных и Ленских, Хлестаковых и Маниловых, Фамусовых
и Скалозубов, Карамазовых и Смердяковых, Карениных и Об-
лонских, Ионычей и Беликовых канет в забвение. От всей
этой России лишь горстка офицеров сохранит способность
защищать себя и жертвовать собой. И удастся ли им свершить
невозможное?..»
Вскоре в стороне вокзала возникла частая винтовочная
пальба. Очевидно, ростовские большевики, узнав об уходе
армии из города, напали на юнкеров, оставленных в арьер-
гарде.
Наконец вышли в холодное поле и по узкой тропке, про-
топтанной в снегу, гуськом потянулись к Лазаретному город-
ку. Туда же скакало несколько всадников... Один из офицеров,
сидевший на темной высокой лошади, узнал Корнилова.
— Ваше превосходительство, пожалуйста, садитесь на
моего коня!
— Нет, благодарю вас! — отказался генерал, пересекая ши-
рокую дорогу на Новочеркасск.
На повороте дороги в косом сугробе застрял автомобиль
с погасшими фарами. Едва колонна поравнялась с ним, из авто-
мобиля вышел генерал Богаевский, в длинной кавалерийской
шинели, в башлыке, с небольшим чемоданчиком.
— Разрешите, Лавр Георгиевич, присоединиться? — обра-
тился он к командующему.— Автомобиль мой безнадежно
увяз в снегу.
— Прошу, милости прошу, Африкан Петрович.— Корнилов
взял донского генерала под руку и заговорил с ним о чем-то
вполголоса.
Спустя некоторое время колонну, которая брела по засне-
женному полю, догнали извозчичьи пролетки с офицерами, толь-
ко что узнавшими об оставлении Корниловым Ростова.
— Мы до самого вечера не знали о приказе командующего! —
говорили они, не то оправдываясь, не то негодуя на неожидан-
ный уход из Ростова.
Миновав Нахичевань, часам к восьми вечера пришли
в Лазаретный городок и сделали привал, поджидая подхода
некоторых батальонов, защищавших ближайшие подступы к
Ростову.
Здесь в одном из корпусов находился студенческий баталь-
он, организатором и командиром которого был генерал Боров-
ский.
Корнилов послал к нему Ивлева с приказом немедленно вы-
ступить с батальоном.
Выслушав приказ командующего, рослый усатый генерал
нахмурился.
45
— Опасаюсь,— признался он,— что далеко не все гимназис-
ты и студенты пойдут с нами. В Ростове у них папы, мамы,
уютные особнячки, любимые девушки. Впрочем, попробую...—
И генерал, обратившись к своему помощнику, полковнику
Назимову, тоже рослому усатому человеку, распорядился: —
Велите трубить сбор!
Через несколько минут батальон выстроился двумя шерен-
гами в длинном, тускло освещенном коридоре.
Генерал Боровский в сопровождении адъютанта, капитана
Дончикова, почти юноши, медленно прошелся по фронту вы-
строившихся юнцов и остановился в центре коридора.
Опытный оратор и отличный психолог, он начал речь груст-
но-спокойным и как будто несколько бесстрастным голосом:
— Вы исполнили долг честно, когда истекавшая кровью,
наша маленькая армия сдерживала со всех сторон наступа-
ющие большевистские орды, стремившиеся раздавить последний
очаг нашей родины, утонувшей в стихии анархии. В это на-
пряженное время вы, подвергаясь лишениям и опасностям,
несли тяжелую гарнизонную службу, стоя на карауле на глухих
и дальних постах в холодные, сырые ночи. Благодаря вам
сохранялись порядок и спокойствие Ростова — базы нашей ар-
мии...
Боровский сделал паузу и, как бы внутренне вспыхнув, заго-
ворил громче и горячей:
— Да, ваш долг перед истерзанной родиной выполнен, и
теперь с сознанием этого, с совершенно чистой совестью вы
можете разойтись и скрыться на время от разъяренных и диких
людей, которые тотчас же ворвутся в Ростов, едва Корнилов
оставит его. Нам, нашей Добровольческой армии, предстоит
тяжелый крестный путь скитаний по степям и горам, ища
в чужих краях своей смерти. А вы еще молоды, ваша жизнь
впереди. Укройтесь, пока есть время, рассейтесь по городу и,
когда пройдет пьяный угар озверевших врагов, вернитесь к сво-
им семьям и продолжайте ваши занятия. Вы еще пригодитесь
отечеству. Живите и пользуйтесь жизнью...
Генерал сделал новую, на сей раз очень долгую паузу, как
бы с тем чтобы гимназисты, реалисты, кадеты и студенты
имели время вдуматься в смысл его речи. А потом, желая вне-
запно и сильно ударить по другим струнам их сердец, он вдруг
проговорил голосом, упавшим до скорбных нот:
— В предстоящем походе армии мы, голодные, гонимые,
израненные, измученные, не будем знать, где в заснеженной
степи склонить головы, и, быть может, никому из участников
этого беспримерного похода не суждено будет возвратиться под
родной кров.
Генерал заметил на глазах нескольких мальчишек слезы и
усилил скорбные интонации своего голоса:
— Представьте себе крестный путь маленькой армии хоть
46
на минуту и сравните его с радостными мгновениями из до-
машней жизни в кругу родных, близких вам людей, в уютных,
хорошо натопленных квартирах. А после этого решайте: стоит
ли связывать свою судьбу с горестной, но героической судьбой
мучеников — генералов и офицеров, бесповоротно решивших от-
дать жизнь за попранную родину.
На лицах неподвижно стоявших юнцов появилось выражение
явной решимости пожертвовать собой, и тогда хитрый Боров-
ский, поняв, что сейчас нужно закрепить это чувство, отчет-
ливо проговорил:
— Итак, даю вам пять минут на раздумье. И если кто не в
силах вступить на путь тяжких мытарств, дорогу кровавых
терний, тот пусть без стеснения выходит из шеренги и немед-
ленно удаляется за пределы Лазаретного городка. Я никого не
осужу. Ведь вы еще юны и можете пережить лихую годину.
А мы пойдем, чтобы в конце концов или храбро умереть, или
добыть право на свет мирной и счастливой жизни для вас и для
тех, кто пойдет с нами.
Генерал умолк. Он отлично знал, что ни один юнец теперь
не посмеет выйти из строя. И в самом деле, в шеренгах никто
не шевелился.
Ивлеву стало мучительно тягостно. Мальчишки, словно
кролики, загипнотизированные взглядом удава, полностью отре-
шились от самих себя и собственной воли.
— Ну что ж! — Генерал поглядел на часы и победно
объявил: — Итак, вы все решили идти за Лавром Георгиевичем
Корниловым, идти без всяких сомнений и смело. Спасибо,
орлята! Спасибо! Тогда пошли. Ша-гом арш!
С грустью и болью вглядываясь в задорные мальчишеские
лица, над которыми нависло нечто грозное и неотвратимое,
Ивлев пропускал мимо себя шагающую колонну. Они теперь
раз и навсегда расстались со своей беззаботной юностью,
зашагав в тревожную и мрачную неизвестность.
Так ли необходима эта жертва? Усилит ли она сколько-
нибудь армию Корнилова? Не напрасно ли Боровский и Кор-
нилов заморозят дыханием смерти молодые жизни, звонкие голо-
са, не успевшие еще стать мужскими? Самоотверженность маль-
чишек основана не на трезвом, отчетливом сознании, а на очень
наивном, почти фантастическом представлении о подвигах, славе
и на непостижимости для них образа смерти.
Замыкая собой колонну, Боровский поравнялся с Ивлевым
и не останавливаясь, бросил:
— Ну, вот видите, пошли все как один!
Ивлев никак не отозвался на слова генерала, а лишь
подумал, что на войне никто не несет личной ответственности
за все происходящее и военачальники привыкли без всяких
угрызений совести посылать на смерть сотни и тысячи чело-
веческих жизней. Вот и Боровский, несмотря на то что умен,
47
образован и хорошо сознает, кого он повел за Корниловым,
вряд ли понимает, как непростительно жертвовать теми, кто
в недалеком будущем должен был заменить старые деревья,
сваленные нынешним буреломом. Бросить этих мальчиков
на огонь, в пасть смерти — значит остаться без наследни-
ков...
Батальон Боровского, шагая по глубокому снегу за высо-
ким, рослым Назимовым, первым вышел за ворота Лазарет-
ного городка. Вслед за ним двинулся санитарный отряд,
состоявший из пяти врачей и тридцати сестер милосердия.
Врач Пархомова сидела на одной из санитарных линеек,
загруженной ящиками с марлей и медикаментами.
К часу ночи вышли на берег замерзшего Дона, с тем чтобы
по льду реки перебраться в станицу Аксай. На берегу у кос-
тров стояли и грелись юнкера. Мороз крепчал, и ветер из-за реки
дул студеный.
— Господа, кто хочет греться по способу Петра Первого? —
закричал полковник Назимов.
Тотчас же подле него образовался плотный круг. Юнке-
ра, студенты, гимназисты, кадеты начали раскачиваться, толкать
друг друга плечами и лезть в середину, к Назимову.
Близ Корнилова стояла группа преданных ему текинцев в
громадных черных и белых папахах.
Широко, ярко пылали костры, озаряя красноватыми отблес-
ками лица и черные шинели студентов, погоны на плечах
офицеров. Студенты держались лихо, молодцевато, в их толпе
то и дело раздавались шутки и смех. Чувствовалось, что они
полны молодой храбрости и отважной жажды перенести любые
испытания. Задорно-веселые глаза блестели удалью.
Глядя на юнкеров и студентов, Ивлев думал: «А пожа-
луй, прав Корнилов, что тянет за собой молодежь. Револю-
ционный титанизм юных бойцов зиждется на вере в бессмертие.
Смерть всем этим молодым людям представляется бледною,
безликою тенью на далеком горизонте жизни...»
Выскользнул из-за тучи и засверкал серебристый серп
луны.
Вдруг юнкера и студенты запели:
За Россию и свободу
Если в бой зовут,
То корниловцы и в воду,
И в огонь пойдут!..
Ивлев не впервые слышал эту песню, но только теперь,
поскольку молодые голоса вкладывали в нее немало задора,
вдруг проникся верой, что путь к спасению России есть.
И все, кто сейчас пойдет за Корниловым, поднимутся по сту-
пеням славы и героических подвигов к победе, через смерть —
к бессмертию...
48
ГЛАВА ПЯТАЯ
В станице Ольгинской к Корнилову присоединился отряд
моряков. Командовал ими Марков. Корнилов тотчас же пред-
ложил Маркову сформировать из трех офицерских батальонов
и отряда моряков офицерский полк.
Ивлев с утра до ночи носился по Ольгинской с различными
приказаниями Корнилова.
Почти в каждом казачьем дворе на постое были офицеры,
юнкера, студенты, кадеты, гимназисты... Создавалось впечатле-
ние, будто в станице расположилась армия тысяч в десять.
Кроме того, с часу на час ожидали прихода трехтысячного
отряда донцов во главе с атаманом Поповым.
Батальоны переформировались в роты, роты соединились в
полки. Кроме Первого офицерского полка были образованы:
Корниловский ударный под командованием полковника Нежен-
цева, Партизанский — из донцов — под командованием Богаев-
ского и, наконец, Чехословацкий инженерный батальон под ко-
мандованием горбатого полковника Кроля. Конницу разбили
на три части.
Лукомский велел Ивлеву подсчитать по коротким рапортич-
кам численность бойцов в полках и прочих частях. Итоги под-
счета несколько огорчили. В армии оказалось всего две тысячи
штыков и шестьсот сабель.
— А сколько у нас орудий? — спросил Лукомский.
— Всего восемь полевых трехдюймовых,— ответил полков-
ник Патронов.
— Разбейте их на четыре батареи,— приказал Корнилов,—
и пусть полковник Миончинский ведает артиллерией. А вы,
поручик,— командующий обернулся к Ивлеву,— сейчас же от-
правляйтесь к Маркову и сообщите о моем решении в отно-
шении молодежного батальона, который присоединяю к его,
Маркова, офицерскому полку.
Ивлев нашел Маркова на церковной площади, у ограды,
вдоль которой только что выстроился полк.
Быстро обойдя ряды офицеров, Марков сказал:
— Немного же вас здесь! По правде говоря, из трех-
соттысячного офицерского корпуса я ожидал увидеть больше.
Но не огорчайтесь. Я искренне убежден, что даже с такими
малыми силами свершим великие дела! Только, что бы ни слу-
чилось, не теряйте мужества. Оно удесятеряет силы и в бою со-
крушает врага. А если потеряете мужество, тогда потеря-
ете все! — Марков перевел дыхание и, лихо заломив папаху,
горячо продолжал: — Не спрашивайте меня, куда и зачем мы
пойдем. Или ничего не скажу, или скажу: идем мы к черту за
синей птицей.
В рядах офицеров раздался невеселый смешок. Марков,
приосанившись, громко проговорил:
49
— А теперь должен объявить, что приказом командующего,
славное имя которого известно всей России, я назначен коман-
диром Первого офицерского полка. Этот полк, как видите,
образовался из ваших трех батальонов и моих моряков, хорошо
известных по боям под Батайском, где они выказали немало
стойкости, находчивости, боевой сметки и храбрости.—
Марков с гордостью бросил взгляд в сторону моряков, одетых
в черные бушлаты и шинели.
Ивлев тоже взглянул в их сторону и увидел по выражению
лиц моряков, что генерал Марков пришелся им ко двору.
Кстати, и в самом генерале после месячного общения с ними
появилось нечто от ухваток и повадок лихих морских волков.
— И далее объявляю,— продолжал Марков,— командиры
батальонов переходят в положение ротных командиров, ясно —
это понижение. Но и тут вы, господа, не огорчайтесь: и я
сам с командующего фронтом фактически перешел на батальон.
Будем же смелы и настойчивы. Поставим на карту жизнь,
чтобы выиграть свободу! Плен и рабство — безвременная мо-
гила!
Марков умолк, и тогда Ивлев, откозырнув, сообщил, что
полку придан студенческий батальон генерала Боровского.
— Ага! Вот кстати! — удовлетворенно произнес Марков и,
приложив руки рупором ко рту, торжественно прокричал: —
Вот только сейчас адъютант генерала Корнилова поручик Ивлев
принес сообщение, что в наш полк вливается батальон
студентов города Ростова. Ну что ж, скажем спасибо! —
Марков горячо пожал руку Ивлеву.
В отличном настроении Ивлев вернулся в станичное правле-
ние, где разместился штаб командующего. Но тут же, на крыль-
це, Долинский огорчил его сообщением об отказе походного
атамана Попова присоединиться со своим отрядом к Корнилову.
— Что же теперь будем делать? — растерянно спросил Ив-
лев.
— А вот вечером соберется военный совет и решит.
* * *
Как только стемнело, в просторном кабинете станичного
атамана над длинным письменным столом зажгли большую ви-
сячую лампу.
Генералы, собравшиеся на совет, расселись на стульях
вдоль стен и тихо, невесело о чем-то переговаривались.
Алексеев и Корнилов поместились за письменным столом.
Ивлев, чтобы никого постороннего не впустить, стал у
дверей.
Корнилов поднялся:
— Господа, наши переговоры с походным атаманом Поповым
оказались бесплодными. Теперь нужно решить: куда нам ид-
50
ти?— Генерал сделал паузу.— Я предлагаю идти через калмыц-
кие степи в Астрахань. Переход в зимних условиях труден.
Следовательно, мы должны до апреля прозимовать где-то у гра-
ниц Ставропольского края, в станицах, далеких от железно-
дорожных линий, а значит, и от большевистских эшелонов.
А с наступлением весны двинуться, как говорят, по зеленой
травке к астраханским казакам... Итак, господа, по поводу мо-
его предложения прошу высказаться с полной откровен-
ностью.
Все, немало подавленные сообщением об атамане Попове,
тягостно молчали. Наконец Алексеев поднял седую голову,
блеснул очками:
— Позвольте слово?
Корнилов утвердительно кивнул.
— Под лежачий камень вода не течет! — Алексеев укориз-
ненно засверкал серебряной оправой очков.— К тому же мы мно-
гое безвозвратно провороним, зазимовав у границ того или дру-
гого края. Бездействие, подобно ржавчине, разъест армию и ее
волю. В войне нельзя ждать неожиданных подарков от судьбы.
Чтобы заполучить их, нужно энергично и решительно действо-
вать всеми силами. Да и что мы найдем далеко в захолустье
Астраханского края? На Кубани, в Екатеринодаре еще держится
довольно боеспособный отряд добровольцев. Не пойти к ним —
значит обречь и на одиночество и напрасную гибель в неравной
борьбе. Екатеринодар — последнее наше пристанище и очаг. Без
него наш отряд обратится в бродячий табор без роду и племени.
Нет, господа,— Алексеев повысил голос,— бегство в калмыцкие
степи равнозначно бегству от нашего святого и великого
дела. В суровую зиму в пустынных Сальских степях, в редких
и бедных калмыцких улусах три тысячи не найдут ни теплого
крова, ни достаточного пропитания.— Алексеев внимательно
сквозь очки оглядел собрание сощурившимися близорукими
глазами.— Слишком поспешно покинув Ростов, мы не взяли
почти никакого провианта, и в нашем обозе всего шестьсот
снарядов. Их хватит лишь на один мало-мальски серьезный
бой. А дальше что? Моя касса пуста. Золотой фонд Дона,
хранившийся в Ростовском банке, почему-то оставлен нами боль-
шевикам. Ко дню выхода из Ростова не отремонтирован ни
один бронеавтомобиль, а в Новочеркасске брошено пять бро-
нированных аэропланов «Вуазен». В Ростове несколько тысяч
отличных ломовых лошадей, а мы не рискнули реквизировать
ни одной сотни. Теперь лишь один поход на Кубань, богатую
людьми и продовольствием, может восполнить все наши упу-
щения. Убежден, вольнолюбивое кубанское казачество умножит
наши ряды. Кубанцы ждут нас, и наш первейший долг —
пройти к ним. В единении сил — наше спасение. Выбрав
благую цель, мы должны к ней идти прямо! Я — за кубанский
поход!
51
Речь Алексеева произвела впечатление. Генерал Бога-
евский живо встал и, подкручивая черные усы, сказал:
— Уподобиться лежащему камню, конечно, гибельно! Я без-
оговорочно — за поход на Кубань! Если же Лавр Георги-
евич не согласен идти на Екатеринодар, то полк из донцов
ия — как донской казак — пойдем на соединение с отрядом
походного атамана Попова. Это не угроза, не ультиматум! Нет!
Это жизненная необходимость.— Богаевский сел и надел пенсне.
Подстриженная ежиком голова Корнилова низко склони-
лась, лицо потемнело.
— Лавр Георгиевич, — обратился к нему командир ударного
Корниловского полка Неженцев,— стоило ли огород городить,
если мы вдруг сейчас пойдем в далекий и ничего не обещающий
Астраханский край? Офицеры с Украины, из Центральной
России еще находят пути прийти к нам, но как они проберутся
в Астрахань? А будет в руках Екатеринодар — будет и Ново-
российск. Значит, будут и корабли от союзников. Нет, только
Кубань компенсирует нам все потери!
Речь Неженцева, пожалуй, решила все. Тотчас же высту-
пил Марков.
— Я,— сказал он хрипловатым голосом,— по своему харак-
теру и природе готов драться без роздыха. Нас немного, но
каждый из нас стоит десяти. Значит, тысяча офицеров-корни-
ловцев равнозначна десяти тысячам красных солдат. Следо-
вательно, мы всегда будем побеждать и в результате кубанского
похода крепко обоснуемся в Екатеринодаре, чтобы оттуда на-
чать другой поход — на Москву.
Корнилов поднялся и хлопнул ладонью по столу:
— Решено: поедем на Екатеринодар! На страдном пути вста-
нет немало препятствий, и, может быть, даже роковых для всего
нашего дела. При отсутствии тыла и резерва мы везде будем
иметь фронт. Первое поражение будет последним. Значит, каж-
дый из нас должен проникнуться мыслью: победить или умереть!
Со всех сторон нас будут обступать враждебные силы. Только
впереди, из бездны ночи, будет маячным фонарем мерцать
Екатеринодар. И мы должны во что бы то ни стало пробиться
к нему. Иначе конец всему. Итак, завтра в шесть часов утра
в поход. Пусть же господь бог благословит нас на беспример-
ный ратный подвиг!
* * *
В Ольгинской Ивлев с двумя ростовскими студентами стоял
на квартире казака-фронтовика.
Один из студентов, Анатолий Петров, узколицый, длинно-
волосый, в очках с толстыми стеклами, склонный к философ-
ствованию, сидя у тусклого, колеблющегося каганца, говорил:
— Обыкновенно революции свершаются теми, кому нечего
52
терять. Не понимаю, как могла сделать февральскую революцию
наша буржуазия?
— Таких людей, которым терять нечего, в природе не су-
ществует,— заметил студент Леонид Любимов, юноша нервный,
порывистый и не любивший ничего принимать на веру.
— Вряд ли целесообразно менять то, что есть, на то,
что будет,— продолжал разглагольствовать Петров.
Ивлев не выдержал и поднялся с лавки:
— Корниловцы должны драться за новое.
— За какое новое? — спросил Петров.
— За то новое, что сохраняет уважение к почтенным се-
динам старого.
— Я пошел сражаться с большевиками не потому, что
люблю старое, — сказал Петров.— А потому, что даже самая
свирепая революция, как это утверждает Анатоль Франс, в ко-
нечном счете завершает себя тем, что на место старых чинов-
ников ставит новых.
— Ну, это еще можно оспаривать,— холодно и спокойно за-
метил Любимов.
— Ты, Леня, прежде почитай роман «Боги жаждут», а потом
опровергай,— посоветовал Петров.
Ивлев, обращаясь к Любимому, сказал:
— Идеалом корниловцев должно быть Учредительное собра-
ние с представителями от народа, то есть от всех слоев насе-
ления.
— Я не верю, чтобы какой-нибудь парламент или высокое
собрание смогло управлять государством. Любой страной всегда
управляет кто-нибудь один.
— Значит, по-твоему, и во Франции, и в Англии — во главе
монархи?
— Да, представьте себе, что президент Франции или премь-
ер-министр Великобритании — монархи на определенный срок.
— Немного же, мой друг, ты смыслишь в политических
устройствах названных стран,— усмехнулся Любимов.
— А знаете, что Юлия Цезаря убили за то, что он помимо
желания форума захотел стать царем? — спросил Ивлев.
— Чем же обернулось это убийство для заговорщиков?
Надеюсь, не забыли? Смертью всех! — запальчиво проговорил
Петров.— Значит, монарх и после смерти иной раз простирает
свою власть в будущее на целые десятилетия.
— Господа, а уж десятый час вечера...— спохватился
Любимов, взглянув на часы.— Ужинать будем?
— Попросим хозяйку продать десяток яиц и крынку моло-
ка,— предложил Ивлев.
— Цросили,— сказал Любимов,— она говорит, раз нет царя
и Керенского, то нет и грошей действительных.
— Кто же обучил ее так думать? — удивился Ивлев.—
Придется поговорить с ее супругом.
53
На кухне у керосиновой лампы сидел широкоплечий тем-
нолицый казак, стриженный под гребенку, и чинил сапог.
— Добрый вечер,— обратился к нему Ивлев.— Завтра рано
поутру выступаем...
— С богом! — буркнул казак, вбивая сапожным молотком
деревянные шпильки в толстую подошву.
«Не из приветливых». Ивлев покосился на казака и попро-
сил продать что-нибудь на ужин.
— С этим делом обращайтесь к жинке.
— Она отказывается от наших денег.
— И то верно делает. Гроши стали сомнительны. Лучше
продукцию менять на вещички...
— Но у нас лишних вещичек нет.
— Ладно, прикажу, шоб она без всяких грошей собрала
вам на стол.
— Спасибо, служивый,— поблагодарил Ивлев. И, помедлив,
спросил: — А большевики вас не пугают?
— У себя в станице мы им безобразничать не дозволим! —
Казак с сердцем стукнул по подметке.— У нас у каждого с
фронту оружие.
— Его нетрудно отобрать.
— Нет, такому не бывать. Донской казак без ружья и шаш-
ки жить не станет,— уверенно проговорил хозяин.
— А вы, покуда не поздно, присоединялись бы к нам!
— Резону нету. Вы люди образованные, а мы темные.
Нам не до политики. Наше дело землю ковырять и волам
хвосты крутить.
— Смотрите, чтоб большевики не урезали ваши казачьи
наделы,— недовольно бросил Ивлев.
— Этому не бывать! — Казак поднялся со стульца и, видимо
желая прекратить ненужный ему разговор, сказал: — Сейчас
хозяйка подаст вам ужин на чистую половину.
«Да-а, если они все так рассуждают, как этот, то нам нече-
го рассчитывать на донских казаков»,— решил Ивлев.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
На рассвете по сигналу трубачей, проскакавших по улицам
станицы, корниловцы поспешно выходили из домов, строились,
седлали коней.
Все ординарцы и адъютанты Корнилова получили лошадей.
Ивлев тоже — высокого, темно-гнедого мерина.
Было сумрачно, холодно, с востока дул студеный ветер,
неся сизую поземку.
Армия начала выходить из Ольгинской в направлении ста-
ницы Хомутовской.
На высоком крыльце станичного правления появился Корни-
лов в сопровождении полковника Патронова. Двое текинцев
54
тотчас же подвели высокого буланого коня. Взяв белые по-
водья в коричневую сухонькую руку и сунув ногу в стремя,
командующий легко вскочил в желтое офицерское седло.
Офицеры поскакали за ним. Это были все те, кто два дня
назад выходил из дома Парамонова пешком. Теперь, верхом на
свежих кавалерийских конях, они выглядели так картинно,
что Ивлев, приосанившись, почувствовал прилив боевой реши-
мости.
На самой околице станицы на углу стояла молодая баба в
белом вязаном платке и дубленом красно-коричневом тулупе,
державшая на плечах расписное коромысло с пустыми оцин-
кованными ведрами. Глядя на проходившие войска, она про-
пустила почти все части и только перед самым носом корни-
ловской группы вдруг ни с того ни с сего метнулась с одной
стороны широкой улицы на другую. Один из текинцев едва не
сбил ее конем, а поручик Долинский с досадой плюнул:
— А чтоб ее, дуру, черт слопал! С пустыми ведрами пере-
бежала...
— Виктор Иванович, неужели верите в бабские приметы? —
спросил с усмешкой Ивлев.
— Нет, не верю, однако вот пустые ведра всегда смущают
меня.— Долинский покраснел и умолк.
Появился трехцветный флаг впереди конного эскорта, ска-
кавшего за Корниловым.
Примерно в версте от покинутой станицы догнали шедшую
в арьергарде пехоту под командованием генерала Боровского
и два орудия, которые тащили разномастные кони.
Тянулись подводы, загруженные ящиками со снарядами
и патронами, санитарные линейки с сестрами милосердия и
врачами. На подводах и верхом вдоль обоза ехало немало
молодых женщин, одетых в мужское платье. Верхом на лошадях,
с винтовками за плечами, скакали девушки-прапорщицы.
Обоз растянулся по дороге версты на две.
Среди обозных повозок в полуколяске сидел Алексеев, ку-
таясь в дубленый тулуп, наброшенный поверх бекеши. Вслед за
полуколяской в линейке ехала энергичная и деятельная мадам
Щетинина с личным врачом Алексеева. В простой казачьей арбе
трясся кнйзь Львов, депутат Государственной думы.
«Итак, поход начался,— размышлял Ивлев.— Два бывших
Верховных главнокомандующих и один командующий фронтом,
крупные общественные деятели, журналисты — сыновья изда-
теля «Нового времени», прославленные русские генералы,
профессора и студенты Донского политехнического института,
опытные боевые офицеры... Но увенчается ли он успехом? Най-
дет ли место в истории или бесславно канет в Лету?»
В белой дали заснеженной степи показался большой
табун диких лошадей, и Долинский сказал:
— Вот прихватить бы это богатство с собой!
55
Тотчас же несколько юнкеров, приняв желание корнилов-
ского адъютанта за приказ, хлестнули нагайками своих коней,
пригнулись и поскакали в степь к мирно пасущемуся табуну.
— Пущай поймают ветра в поле, — весело ухмыльнулся в
сивые усы пожилой донской казак, отлично знавший повадки и
прыть диких степных скакунов.
В самом деле, стоило юнкерам лишь приблизиться к ним,
как весь табун молниеносно метнулся в сторону, только его
и видели...
* * *
Первый день похода авангард вел Богаевский.
Деникин, кашляя от простуды, ехал в коляске бородатого
генерала Эльснера. За ним следовала подвода с Федором
Баткиным. Боясь, чтобы монархически настроенные офицеры не
пристрелили «севастопольского Керенского», пропагандиро-
вавшего эсеровские идеи, Корнилов и здесь дал ему в охрану
своих текинцев.
Каждый новый день Корнилов начинал с осмотра обоза.
Сидя на статном, могучем буланом коне, он зорким взглядом
буквально прощупывал каждую телегу и все лишнее приказы-
вал без жалости выбрасывать. И главное, не давал ни одному
молодому укрываться в обозе. Каждого гнал в строй. Это у него
называлось «чистить обоз».
За Корниловым, объезжающим войска, всегда следовал в пол-
ном составе весь его личный конвой под командованием
ротмистра Арона. Конвой с трехцветным флагом, развевающим-
ся на высоком древке, был чрезвычайно живописен. Ближе
всего к Корнилову скакали шесть джигитов-туркменов в высо-
ких косматых папахах, цветных халатах и с кривыми ятага-
нами. За ними следовали пятеро лихих кавказцев в бурках и чер-
ных шапках. Замыкал конвой киргиз в волчьей высокой па-
пахе, рядом с ним держался широкоплечий, коренастый вес-
товой командующего — усатый и румяный Фока Дронов. И на-
конец — адъютанты, ординарцы и группа штабных офицеров
во главе с начальником штаба генералом Романовским.
Верстах в десяти от станицы Хомутовской Корнилов по-
слал Ивлева с короткой запиской к Богаевскому.
Богаевский шел пешком. Отдавая ему записку, Ивлев
спрыгнул с коня. Вдруг рядом раздался сильный конский топот
и девичий смех. Обочь дороги, вдоль пешей колонны бой-
цов, галопом на рыжем поджаром коне скакала юная сестра
милосердия, а за ней рысил на коротконогой лошаденке
пехотный офицер с армянской физиономией. Ловко сидя в
высоком казачьем седле, девушка обернулась к кавалеру,
отставшему от нее, и, что-то весело крича, помахала ему черной
косынкой.
56
— Это еще что за скачки? — Богаевский преградил дорогу
пехотному офицеру.
Тот немедленно спрыгнул на землю, вытянулся в струнку
перед разгневанным генералом.
— Как не стыдно! — начал распекать его Богаевский.—
Офицеры и полковники, даже раненые и больные, идут в пешем
строю. А вы на коне и скачете за девчонкой на виду у всех.
Такая скачка более чем неуместна!
— Простите, ваше превосходительство, простите! — сконфу-
женно лепетал офицер, жалко мигая глазами-маслинами.
А юная амазонка как ни в чем не бывало, весело улыба-
ясь, подъехала к Богаевскому и живо, с подкупающе милой
непринужденностью представилась:
— Я — Вавочка Гаврилова! Мой папа — ваш товарищ по
полку. Не сердитесь на нас, ваше превосходительство: мне
нужно было лошадь проездить.
Видя в смугловатом личике и серых глазах девушки дет-
ское простодушие, Богаевский вдруг сам заулыбался и махнул
рукой:
— Ладно. Можете скакать дальше.
Но Вавочка уже соскочила с лошади и отдала поводья
в руки полковника с перебинтованной головой:
— Возьмите моего коня. А мне,— она обратилась к гене-
ралу,— ваше превосходительство, разрешите идти пешком в ва-
шей колонне.
И пошла рядом с Богаевским, с трудом вытаскивая из грязи
большие солдатские сапоги, свободно болтавшиеся на ее ма-
леньких ногах в черных чулках.
«Боже, — с тоской подумал Ивлев,— каких детей тащим за
собой в неизвестность. Ведь эта Вавочка ровесница Инне...»
* * *
Мог ли он знать, что в это самое время его сестра Инна
пригласила свою подругу Глашу Первоцвет посмотреть его
работы?..
Несмотря на то что мастерская художника была обширна,
для всех работ места не хватало. Многие картины, этюды, на-
броски лежали высокой грудой на полу или стояли у стены.
Впрочем, Инна почти все вещи рассортировала по темам:
кубанские пейзажи, типы кубанских казаков, портреты писате-
лей и поэтов, эскизы к большому полотну «Бурсаковские
скачки». И теперь она не без гордости оглядывала мастерскую:
— Жаль, что и гостиную не превратила в выставочную
залу!
— А я жалею: почему лишь одна могу смотреть все это
богатство? — сказала Глаша.
— А тот один, кто умеет ценить, иной раз стоит целой
толпы, — бросила Инна.
57
Глаша, как бы прицеливаясь, с чего начать осмотр, вышла
на середину комнаты.
— Алеша работал одержимо,— объясняла Инна.— Теперь
порой даже не верится, что все эти работы его кисти и каран-
даша.
— Но еще Микеланджело утверждал, что живопись ревнива
и требует, чтобы человек принадлежал ей всецело,— заметила
Глаша, подходя то к одному, то к другому пейзажу. И, видя,
что на многих холстах изображены виды кубанской степи, не-
оглядные поля пшеницы, тихие реки в зарослях густого
высокого камыша, хутора, казачьи курени, сказала: — Твой
брат, по-видимому, готовился всерьез стать певцом родного
края?..
— А что легче — искусство поэта или искусство живопис-
ца?— внезапно задала вопрос Инна и тут же сама себе отве-
тила:— То, что поэт может в один присест выразить, к при-
меру, четырехстишьем, художник зачастую лишь с величайши-
ми затратами сил набрасывает в течение недели, месяца, а
иногда и многих лет...
— Зато сколько радости доставляет победа, когда что-то
удается!
— Алексей очень любил наш Екатеринодар. Посмотри, как
он написал уголок Екатерининского сквера. Или эту аллею
Ростовского бульвара. Видишь, в конце ее — памятник-обелиск
в честь двухсотлетия Кубанского казачьего войска. Тут же, в
перспективе, Красная улица. А вот она в сумерках. Правда,
хороша?
— А то, кажется, ваша Штабная?
— Ну конечно! Вот же спуск к Кубани и монастырское
подворье.
Глаша любила живопись. Но так же, как и ее отец, профес-
сиональный революционер-большевик, была убеждена, что толь-
ко те полотна значительны, которые объясняют жизнь во
всей полноте, подчеркивают самое характерное, самое сущест-
венное в чертах того или другого времени. И сейчас в каждом
творении Ивлева прежде всего искала она мысль, большую
идею. По ее мнению, те произведения живописи нужны людям,
которые выражают суровый приговор врагам жизни, звучат
призывно, указывают на прекрасные подвиги...
Все это было известно Инне, и поэтому, показывая работы
брата и страстно желая, чтобы они пришлись подруге по душе,
она говорила ей:
— Алексей преимущественно пейзажист и портретист. Пря-
мой «тенденциозности» в его вещах не сыщешь. Ты обрати
внимание на другое: как широка и раздольна в его изображении
Кубань!..
— А эта высокая круча над Кубанью, кажется, этюд к кар-
тине «Бурсаковские скачки»? — спросила Глаша, рассматри-
58
вая полотно, где на фоне предвечернего ярко-оранжевого
небосклона и разлохмаченных зловеще багровых туч летит с
высокого крутояра в реку поджарая фигура казачьего атамана
Бурсака, пригнувшегося к шее вороного коня.— На месте
Алексея я не стала бы писать «Бурсаковские скачки».
— Почему?
— Да ведь этой большой картиной он, по сути дела, вос-
певает самоубийство. А всякое самоистребление, пусть даже и
эффектное, бессмысленно!
— Неправда! — воскликнула Инна с явной обидой за бра-
та.— Очень умные люди не без основания доказывали, что
жизнью каждого человека движет рука судьбы. Генерал Бурсак
бросается в Кубань по ее предначертанию...
— Да ты наивная фаталистка! — Глаша усмехнулась.— Не
судьба, а собственная натура и жизненные обстоятельства опре-
деляют внутренние побуждения. И потому в самой трудной
и безнадежной борьбе не исключен победный конец.
— Есть на свете несчастнорожденные, и победы никогда не
выпадают на их долю, — стояла на своем Инна.
Глаша подошла к портрету Александра Блока.
Светловолосый, курчавый поэт глядел из окна своего
кабинета на низко нависшие темные облака, серые трубы,
мачты кораблей, озаренные красноватым светом заката, на белую
церковь какого-то монастыря, позолоченные кресты которой
сверкали в лучах вечернего солнца.
Глаша вспомнила:
Надо мной небосвод уже низок,
Черный сон тяготеет в груди.
Мой конец предначертанный близок,
И война, и пожар — впереди...
— А знаешь, что такое блоковская поэзия? — Инна подошла
и обняла Глашу за плечи.— Это лирический дневник. Пони-
маешь, дневник всей его жизни!
— Это, пожалуй, верно,— согласилась Глаша. И после неко-
торого раздумья добавила: — Твой брат очень талантлив. В его
работах много света, слепящих бликов, лучистого солнца.
Видно, его учителя — французы-импрессионисты. Правда?
— Конечно, правда.
— Вот почему он и писал покуда вещи, очень уж далекие
от больших сегодняшних тем,— заключила Глаша.
— А «Бурсаковские скачки»? — вспыхнула Инна.— Неу-
жели не видишь там огромной трагедии?! Генерал во всем
расцвете сил, боевой, отважный, по сути дела, завязал глаза
не коню, а себе... А сколько экспрессии в разлохмаченных обла-
ках, в огненных отблесках заката, в стремительных волнах
реки, в летящем коне, в самой фигуре генерала! Нет, дай
бог, чтобы Алексей завершил это и написал еще не одно подоб-
ное полотно...
59
Глаша хмурила брови. По ее твердому убеждению, Ивлев еще
далек от таких, например, произведений, как «Бурлаки» и «Не
ждали» Репина или «Всюду жизнь» Ярошенко. Однако, судя
по силе его рисунка, яркости кисти, зоркости его глаза,
ему они были бы по плечу... Он еще молод, еще обходит главные
темы жизни, но когда-то должен же прийти к ним. Его любовь
к свету, родному краю, к ярким краскам, к Блоку — никак
не помешает работе над полотнами значительными, может
быть — даже историческими! Пусть он человек лирического
склада, по натуре поэт, такой обаятельный в своей любви
к прекрасному... Не может же он, думающий, видно —
глубоко впечатлительный художник, не отозваться на то, что
творится в его стране...
— Но когда же он вернется домой? — спросила Глаша.
— Не знаю.— Лицо Инны омрачилось.— Ни писем, ни теле-
грамм от него. Как в воду канул. Так боюсь за него! Он ведь
поручик. А теперь с офицерами у солдат разговор короткий...
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Зимним полднем вошли в большую донскую станицу Хому-
товскую. Густой иней сверкал на ветвях деревьев и кустах.
От него белели ресницы лошадей, поседели шапки казаков,
вышедших ’на улицу, по которой двигались колонны офицеров
и юнкеров.
А в поле, на межах, иней причудливо украсил барьяны
и будяки, превратив их в какие-то фантастические сереб-
ристые растения.
Юнкера запели, отбивая шаг в ритм песни:
Смело мы в бой пойдем
За Русь святую
И, как один, прольем
Кровь молодую...
Хорошо одетые почтенные казаки, отцы семейств, окружен-
ные сыновьями, крепко скроенными молодцами, недавно вер-
нувшимися с фронта, глядя на поющих юнкеров, бросали едкие
остроты:
— Шпингалеты-вояки! Ишо глотки дерут, что те петухи,
у которых гребни не отросли.
— А вон за ними шкандеряют пешедралом полковники.
Цела рота одних старших чинов. А где ж их солдаты? Кубыть
все разбежались...
Богаевский не выдержал, подошел к одной семейной группе.
— Ну что, станичники,— резко бросил он,— не хотите
нам помогать, тогда готовьте пироги и хлеб-соль большевикам
и немцам. Скоро будут к вам дорогие гости.
— На всех хватит, ваше превосходительство,— задорно
60
ответил бородатый казак, и вся его семья дружно расхохо-
талась.
Одетая в черную черкеску баронесса Бодэ остановила своего
вороного аргамака и закричала:
— Хорошо смеется тот, кто смеется последним! А вы совсем
напрасно полагаете, что ваш нейтралитет гарантирует вам
беспечное житье. Большевики возьмут вас в шоры!
Ивлев спросил у старика с длинной белой бородой:
— А что, дедушка, ты за кого: за нас или за большевиков?
Старик лукаво улыбнулся в бороду:
— Что же ты, милый, меня спрашиваешь? Кто из вас
победит, за того и буду!
Корнилов велел найти станичного атамана и приказал
созвать казачий сбор.
Забухал колокол. Вскоре к церковной ограде потянулись
станичники.
Серое низкое небо хмурилось. Мороз усиливался. Толпа
вокруг белой каменной церкви стояла неподвижно.
— Станичники! Большевики разложили русскую армию, от-
крыли немцам фронт,— начал Корнилов, поднявшись на па-
перть.— Отдав Россию на растерзание каторжникам, они способ-
ствуют анархии.— Его голос задрожал от напряжения.— Уго-
ловники-бандиты убивают сейчас офицеров и казаков, верных
сынов России, грабят честных людей. Произвол и беззаконие —
вот что несет совдепия! Прошлое и будущее нашей отчизны
будет перечеркнуто большевиками. А коммунизм, который они
сулят, отнимет у вас право на землю и волю,. превратит вас
в рабов.
Слушая речь, Ивлев старался видеть Корнилова глазами
простых казаков, и, может быть, поэтому фигура генерала,
стоявшая на высокой паперти, казалась ему игрушечно ма-
ленькой.
— Генерал Каледин,— говорил Корнилов,— намеревался
послать карательные экспедиции в станицы Дона, которые по-
шли за большевиками, и я предложил ему помощь своей
армии...
«К чему врать? — поежился Ивлев.— Казаков-фронтовиков
вряд ли испугаешь карательными экспедициями».
— Донские казаки всегда были доблестными сынами и за-
щитниками отечества,— продолжал Корнилов.— Так неужто
теперь, когда распоясалась уголовщина, когда идет издева-
тельство над всем святым, что глубоко чтили наши отцы и
деды, вы будете отсиживаться по теплым хатам, на лежанках?
Нет, славные донцы, седлайте боевых коней, берите шашки и
ружья, идемте в бой за Русь святую! Соединив силы, мы
водворим законный порядок, и ваши сыновьи заслуги навеки
останутся в памяти великого народа. Будущее наше станет
светло! Правда на землю и волю неприкосновенна! Итак,
61
дорогие донцы, записывайтесь добровольцами в ряды героичес-
ких ратников, спасающих родину!
Несмотря на то что Корнилов говорил горячо, гневно,
казаки оставались убийственно равнодушными. Из толпы
станичников не раздалось ни одного одобрительного возгласа.
Пожалуй, лучше бы он не выступал... Пусть бы от его имени
держал речь какой-нибудь рослый полковник, ну хотя бы
Патронов... Ивлев сгорбился, сунул руки в карманы ши-
нели.
Корнилов умолк. Казаки стояли безмолвно.
На ступеньки паперти торопливо поднялся станичный ата-
ман.
— Ну что, станичники, раздумываете? — лукаво спрашивал
он, расправив шелковистую черную бороду, видимо, отпущен-
ную, чтобы придать моложавому лицу должную атаманскую
величавость.— Али не поняли ничего? Ну, ежли имеются добро-
вольцы, то подходите к писарю, он мигом запишет! За энтим
дело не станет...
Казаки не двигались с места.
* * *
В последующие дни почти непрерывно дули сильные восточ-
ные ветры. Студеные и жесткие, они в степи крепко схватывали
морозцем грунтовые дороги и заставляли прибавлять шагу. Ар-
мия довольно быстро прошла ряд больших хуторов, станицы
Кагальницкую и Мечетинскую.
В станицах стояло сравнительное затишье, земля на солнце
оттаивала, и липкая грязь тянулась за сапогами.
Казаки, казачки, ребятишки, выстроившись на подсохших
досках тротуаров или свесившись через плетни и заборы, изум-
ленно разглядывали проходивших колоннами гимназистов в
форменных серых шинелях, студентов — в черных, генералов
в полушубках и штатских пальто, офицеров, которые, подобно
рядовым солдатам, с винтовками за плечами, шли повзводно,
господ в фетровых шляпах, енотовых шубах, ехавших в простых
телегах.
Невиданная, странная в своей разношерстности маленькая
армия, обремененная длинным обозом, не производила
на казаков и казачек сколько-нибудь внушительного впечатле-
ния. Девушки и женщины, сопровождавшие ее, придавали ей
явно беженский характер. И казаки-фронтовики с нескры-
ваемой снисходительностью пропускали ее через свою станицу,
даже отказывались от каких-либо денег за постой.
А Корнилов почти в каждой станице собирал сходки, обра-
щался к казакам с призывами, выпускал на трибуну «златоуста»
Федора Баткина и, видя, что на земле войска Донского к армии
не прибавляется ни одного воина, возмущался:
62
— Мы считали донцов верной опорой отечества, а они
совсем не внемлют моим обращениям. Недаром Каледин застре-
лился. Понял, что его казаки за ним не пойдут. Впрочем, не
будем унывать! Жизнь — это такая штука, в которой неудачи
учат лучше, чем удачи.
Уже в первые дни похода Ивлев узнал многое о тех, кто шел
за Корниловым. Сколько людей, столько характеров! И в каждом
есть нечто такое, что при любых обстоятельствах остается
и неизменно обнаруживает себя. Скажем, грек капитан Посполи-
таки. В любой станице он непременно добывал вино, а подвыпив,
разглагольствовал:
— Мы вряд ли победим. Нас удавят. Но я стрелок высшей
категории. На всех стрельбищах первые призы были моими. И
теперь решил, чтобы подороже продать жизнь, стрелять русских
солдат, как куропаток. Захотел привилегий — получай пилюлю
из горячего свинца.— Прищурив левый глаз, Посполитаки вы-
тягивал вперед руку и, как бы нажимая на курок, сгибал ука-
зательный палец.— Укокаю не одного сермяжного. А тогда уж
плевать. По крайней мере, сто или двести мужланов не вос-
пользуются ничем из моего состояния. У моего отца в Екатерино-
даре несколько особняков и почти в каждой станице хлеб-
ная ссыпка. Посполитаки — известные богачи. В честь нас да-
же одна из екатеринодарских улиц именуется Посполитакин-
ской.
— Убийство ради убийства — это просто бесчеловечно! —
с тоской заметил Ивлев.
— Ху-дож-ник,— презрительно протянул Посполитаки,—
член Государственной думы Шульгин говорил мне: если бы
в Петрограде вовремя построчили пулеметами по рабочим тол-
пам, никакого переворота бы не произошло. Но либеральные
интеллигентики, засевшие в министерских креслах Временного
правительства, боялись пролить кровь, верили в магию слов
Керенского. Из-за их слюнтяйской мягкотелости теперь и гонят
нас, как зайцев. И ныне надо убить не десять, не двадцать
человек, а миллион, чтобы рассеять эти дикие орды больше-
виков. Да-с, надо стрелять и стрелять. А пока есть досуг,
художник, возьми карандаш и запечатлей в своем альбоме
мою физиономию. Кстати, она у меня для тебя находка:
нос для семерых рос, а одному достался... Видишь? Словом, ти-
пичное лицо грека-богача Посполитаки. Видишь? — Посполита-
ки ухватил пальцами конец мефистофельского носа и притянул
его к толстым вишневым губам.
Да, это была примечательная физиономия, и Ивлев в конце
концов набросал ее в альбоме, написав под наброском: «Мсти-
тель за капиталы!»
Такие типы, как Посполитаки, огорчали и даже пугали
его. «Они могут опорочить все наше движение,— думал Ив-
лев.— А оно должно быть доподлинно белым, ничем не запят-
63
нанным. Мы должны быть благородны, гуманны, храбры, но
не мстительны».
Все эти мысли Ивлев старался внушить гимназистам, реалис-
там, кадетам, полагая, что, если этих мальчиков, старающихся
не посрамить себя в тяжелом походе, не развратят посполитаки,
с ними можно будет творить будущее.
Разговаривая с юнцами, он обычно не выпускал из рук аль-
бома, в котором зарисовывал их лица.
Блондинистый широкоплечий юноша — гимназист седьмого
класса Коля Малинин после целодневного шагания по степным
дорогам, выпив добрую половину глечика парного молока, сидел
на дубовой лавке и с увлечением вспоминал, какие победы
одерживал над сверстниками во французской борьбе:
— Я брал его «передним поясом», мигом отрывал от
земли и вместе с ним валился,— рассказывал он, задорно
блестя серыми глазами.— Сейчас я любого красногвардейца
в рукопашной схватке осилю.
— Ну, это только тогда, когда он будет соблюдать правила
французской борьбы,— заметил Ивлев...
— А вы взгляните, какие бицепсы у Малинина! — живо
вступился за друга кадет Вася Державин.— Коля, покажи!
Малинин согнул в локте руку и дал Ивлеву пощупать на-
прягшиеся мускулы.
— Да, твердые,— согласился Ивлев, однако тут же не преми-
нул сказать:— Имейте в виду, мускулы крестьянских и рабочих
парней выносливее наших.
— Ну, положим! — разом запротестовали оба юнца.— На-
стоящая сила образуется от культуры. Вспомните римских
воинов. Почему они постоянно одерживали победы?..
* * *
Перед станицей Лежанкой, обороняемой красногвардейцами,
завязался бой.
Как бы не замечая сильного огня, офицерский полк во главе
с Марковым стремительно шел прямо по большому шляху во
весь рост. А между тем все отчаянней и поспешней строчили
красногвардейские пулеметы.
Марков в лихо заломленной папахе бежал впереди офицер-
ской колонны, помахивая нагайкой:
— Вперед, друзья, вперед!
И первым бросился вброд через реку Егорлык, лед кото-
рой разошелся во время последней трехдневной оттепели.
Поднимая над собой винтовки, офицеры шли по пояс в ледя-
ной воде и, выбегая на берег, с криком «ура» устремлялись
вперед на красногвардейцев, лежавших в окопах, вырытых
вдоль станичных дворов.
Вслед с гиком и свистом понесся конный дивизион полков-
64
ника Глазенапа. Заблестели лезвия шашек над головами ска-
чущих всадников.
Корнилов стоял на высокой насыпи железнодорожного по-
лотна у переезда, через который уже тянулись подводы обоза.
Наблюдая за боем, генерал то и дело подносил полевой
бинокль к чуть раскосым глазам.
Слева на горизонте появились клубы сизо-лилового дыма.
— Бронепоезд! — сказал хан Хаджиев.
Корнилов повернул голову и, не отрывая глаз от бинокля,
отдал приказ подпустить бронепоезд на расстояние пушеч-
ного выстрела и дать по нему залп из трехдюймовых ору-
дий.
Бронепоезд, открывший огонь по обозу, не выдержал
прицельной стрельбы и укатил.
Несколько красногвардейцев, побросав винтовки, подняли
руки.
Юнкера окружили сдавшихся.
— Вы куда их? — спросил полковник Глазенап, остановив
своего серого в яблоках орловца.
Худенький, бледный прапорщик сверкнул голубыми глазами
навыкате:
— В плен!
— Какой там плен!.. Война на истребление! Ведите на
выгон, к кладбищу!..
Ивлев побледнел. Расстреливать пленных — это превосходит
мстительную жестокость Посполитаки! Пленные всегда должны
рассчитывать на милость победителей. Слух о расстрелах
пленных сразу удесятерит силу сопротивления. Никто не станет
сдаваться...
Повернув коня, Ивлев поскакал к Корнилову, чтобы со-
общить о распоряжении Глазенапа.
На улицах под заборами, пробитыми пулями, валялись
трупы молодых и пожилых солдат. Среди них темнели черные
и светло-серые, офицерские, шинели.
У железнодорожной будки Корнилова не оказалось. А в са-
мой будке сидело трое незнакомых офицеров. Один из них, в чер-
ной кавказской папахе, на вопрос, где командующий, махнул
рукой в сторону станицы:
— Туда поскакал.
На въезде в станицу Ивлев нагнал поручика Долинского.
— Виктор Иванович, вы знаете, что наши начали расстре-
ливать пленных?
— А сейчас ничего не понять, кто убит в бою, кто расстре-
лян. На моих глазах чехи расстреляли австрийцев, тоже сдав-
шихся вместе с красногвардейцами...
— Слухи об истреблении пленных разнесутся по всему
краю! — твердил взволнованно Ивлев.
В одной из 'станичных улиц, у здания школы раздался
3 Зак. № 708
65
выстрел. Это Посполитаки в упор выстрелил в рослого уса-
того красногвардейца, поднявшего руки вверх.
Корнилов со штабом разместился в небольшом кирпичном
доме богатого лавочника.
Сбросив полушубок и шапку, генерал ходил по светлой
комнате, обставленной венскими стульями, пузатыми комодами
и деревянными кроватями, на которых почти до самого
потолка горой лежали пуховые подушки.
В комнату входили генералы, полковники, ординарцы и,
торжествуя по поводу победы, докладывали об успешно завер-
шенных операциях.
— Спасибо, господа! Спасибо,— благодарил командую-
щий.— Вот и отлично! Вот и хорошо!
Улучив минуту, Ивлев живо подошел к Корнилову.
— Ваше превосходительство, вы слышите ружейные зал-
пы?
— Да. А что?
— Это наши расстреливают большую партию сдавшихся
красногвардейцев.
— Как расстреливают? Кто распорядился? — Корнилов
обернулся к офицерам и генералам, толпившимся в комнате.—
Я спрашиваю: кто приказал расстреливать пленных?
Все молчали.
Черно-металлические глаза командующего сузились, взгляд
их гневно засверкал.
— Прекратить эту глупость! Без военно-полевого суда не
сметь расстреливать ни единого человека!
* * *
Бой, удачно проведенный в Лежанке, воодушевил. Ивлеву
стало ясно: победа под Лежанкой подняла не только дух бой-
цов, но и престиж Корнилова. В самом деле, теперь многие
офицеры, прежде сомневавшиеся в благополучном исходе по-
хода на Кубань, твердили:
— Нет, с Корниловым пройдем! А в Екатеринодаре наши
ряды утроятся.
Поздно вечером в квартиру командующего пришел Алексеев
с адъютантом полковником-венгром Шапроном.
— Я мало верю, что генерал Лукомский, выехав из Ольги-
нской, доберется в Екатеринодар. Он плохо знаком с Кубанью.
А войсковой атаман Филимонов может решить, что мы сгинули
бесследно.— Алексеев снял шапку, сел за стол рядом с Корни-
ловым.— Необходимо как можно скорее уведомить Екатерино-
дар,— продолжал он.
— Хорошо. Пошлем туда еще одного офицера, — сразу же
решил Корнилов.— Пусть сообщит кубанскому атаману о наших
победах под Егорлыком и попросит, чтобы кубанцы дожида-
лись нас в районе Кореновской.
66
— Следует откомандировать офицера, хорошо знающего Ку-
бань,— посоветовал Алексеев.
— Поручик Ивлев, вы, кажется, уроженец Екатеринода-
ра? — Командующий обернулся к Ивлеву.— Как вы себя чув-
ствуете?
— Ваше высокопревосходительство, я готов выполнить лю-
бое ваше поручение,— ответил Ивлев и вытянул руки по швам.
— Отлично! Тогда сегодня же ночью отправляйтесь. Я на-
пишу несколько строк атаману Филимонову.— Корнилов при-
двинулся к столу.— Через десять — двенадцать дней мы долж-
ны с ним соединиться в районе станицы Кореновской.
— Передайте генералу Эрдели низкий поклон,— сказал
Алексеев.— Проинформируйте его самым обстоятельным обра-
зом о наших делах.
Склонив голову немного вправо, Корнилов быстро писал и
говорил:
— Поручик, до первой железнодорожной станции пробирай-
тесь верхом на лошади. А там как-нибудь забирайтесь в крас-
ногвардейский эшелон. Доедете до Тихорецкой или Тимашев-
ской — узнаете, где кубанские добровольцы, и перебегайте
к ним. Документы на имя рядового солдата или матроса вам
выдадут в контрразведке. Думаю, нет надобности учить вас,
как вести себя среди большевиков. Вы же удачно изображали
черноморского моряка, пробираясь из Могилева в Новочер-
касск. Письмо готово. Заделайте его в каблук сапога... Итак,
всего доброго!
— Да, с богом, поручик! — Алексеев подошел и протянул
РУку.
...Всю ночь и весь день, пока у лошади были силы, Ивлев
заставлял ее идти рысью. Во избежание всяких неожиданностей,
он далеко стороной объезжал большие хутора и станицы.
Днем, несмотря на густую облачность, погода была сносной,
а к вечеру с запада повеяло зимней стужей, понесло мокрым
снегом и сразу потемнело. Конь, выбиваясь из сил, то и дело
спотыкался.
По приблизительному подсчету до станции Кущевской оста-
валось не более семи-восьми верст. Ивлев спешился у забро-
шенного куреня, пустил коня к стогу ячменной соломы, зази-
мовавшему в степи. Потом, желая во что бы то ни стало к ночи
добраться до станицы, повел коня в поводу, всячески подбад-
ривая:
— Скоро Кущевская. Там, брат, отдохнешь у моей тетки,
большой лошадницы! Заживешь штатской жизнью...
Мокрый, подбившийся конь, низко опустив голову, устало
шлепал копытами и как-то безнадежно позвякивал пустыми
стременами.
3*
67
Уже давно должны были показаться впереди станичные
огни, но, как ни напрягал зрения Ивлев, они не появлялись.
Прошел еще час. Падающий снег в порывах ветра спле-
тался в длинные белые космы, делая нелюдимую степь все
более безрадостной.
Хлеб, прихваченный на дорогу, кончился. В кармане оста-
вался лишь небольшой кусок сала, завернутый в носовой
платок. Чтобы сколько-нибудь унять голод, Ивлев разворачивал
платочек и на ходу грыз сало. Только бы добраться до Кущев-
ской! Там родная сестра отца Мария Сергеевна, женщина раз-
битная, вдовая, не побоится приютить. Кстати, соседи привыкли
к разнообразным людям, постоянно останавливающимся у нее.
После смерти мужа тетка лихо торговала донскими рысаками,
за которыми сама ездила в калмыцкие степи. Значит, и
сейчас, пожалуй, соседям будет не в диковину видеть на ее
дворе моряка и коня. Под теткиным кровом Ивлев хорошо ото-
спится, наберется новых сил для дороги.
«Почему ж не видно станицы? Или она в глубокой низине,
или так густо валит снег?» — недоумевал Ивлев, упрямо шагая
против ветра.
Чавкая ногами по мокрому снегу и грязи, конь с трудом
поднимался по крутому косогору. Вдруг дорога потерялась, и
Ивлев забрался в какие-то низкорослые, искривленные колючие
кустарники... Недоставало еще заблудиться... И без этого
силы на исходе!
А он и в самом деле заплутал в чащобе кустарника. Оста-
новился. Шинель и бушлат, которые вчера получил в обмен на
офицерскую одежду у одного марковского моряка, промокли от
снега. Ветер пронизывал насквозь. От напряжения, холода,
голода началась дрожь в ногах. Присесть бы на минуту! Но по-
том вряд ли поднимешься...
В какую же сторону идти? Вздрагивающей рукой извлек
из кармана компас, поглядел на стрелку и зашагал прямо на
запад. Снег летел гуще, встречный ветер усиливался. Закрывая
руками лицо, Ивлев поворачивался к лошади. Бессловесная
тварь покорно разделяла с ним горькую участь и глядела на
него скорбными, сочувствующими глазами.
Почему и она должна в злой беде мыкаться вместе с гони-
мым отовсюду?.. Понимает ли, что весь ужас и бессилие не в том,
что они сейчас затерялись в студеной метельной степи, где
белесая бегущая мгла слепит глаза, а в том, что, если они
здесь упадут, все расчеты Корнилова и Алексеева пойдут
насмарку, кубанские добровольцы и измученные корниловцы
не удержат Екатеринодар и, проделав страдный путь, придут
к воротам уже занятой врагами крепости. И тогда конец всему!..
— Пойдем, пойдем, нам во что бы то ни стало надо добрать-
ся!— Ивлев положил ладонь на храп лошади. Как же нежны и
мягки ее теплые, морщинистые губы, как бесконечно кротки
68
и печальны глаза!.. Этому доброму четвероногому существу
с незлобивым, мирным сердцем возить бы тележку с молоком
для детей, а оно, поди, уже четвертый год под офицерскими
седлами ходит. Вон, сколько седины в его гриве, какие ссадины
на холке...— Ну, пошагали, милый!
Ивлев от тоски сжал зубы и потянул коня за повод.
Отчаянно захотелось светлой, теплой комнаты с легкой ме-
белью, свечами, книгами на этажерке и письменном столе,
мольбертом у большого полукруглого окна, палитрой на широ-
ком подоконнике. Слышать из соседней гостиной голоса отца,
матери, Инны... И так все это, вместе с Екатеринодаром,
родным домом на тихой Штабной улице, недостижимо, и так
где-то далеко, что никак нельзя поверить тому, что когда-
нибудь можно будет попасть туда, в светлый и милый мир.
Ивлев сильней потянул коня за собой. От ветра, свистев-
шего в придорожных ивах, конь отворачивал голову, прижи-
мал к голове уши, стремена взлетали и позвякивали.
Да где же эта станица? Куда она запропастилась? Ивлев
опять остановился, и уставший, мокрый конь тоже остановил-
ся, уныло сгорбился, и седло на его спине как-то неуклюже
сползло на ребра.
«Нет, негоже стоять!» — спохватился Ивлев и вновь при-
нялся с трудом переставлять ноги, будто налившиеся свин-
цом. Уже ощущал Ивлев, как усталость отягчает даже веки.
А надо шагать и шагать! Лучше надорваться, чем остано-
виться...
Вдруг впереди совершенно отчетливо обозначился свет.
Не мираж ли это? Ивлев тряхнул головой, и снова сквозь
космы снега еще замерцали обнадеживающие огни станичных
хат и домов.
Зажав в одной руке мокрые, раскисшие ремни уздечки, в
другой — браунинг, Ивлев направился к крайнему дому с
тремя светившимися окнами.
От всепоглощающего переутомления он уж плохо ориенти-
ровался во времени и поэтому не понял, долго ли колотил под-
кованными сапогами в дощатый забор. Когда же из ворот по-
казалась казачья темная борода, Ивлев каким-то не своим и
почему-то виноватым голосом спросил:
— А вы случайно не знаете ли, где здесь живет Мария
Сергеевна Ивлева?
— А вы кто ж ей приходитесь?— заинтересовался ка-
зак.
— Хороший знакомый.
— Хороший знакомец? — с некоторой иронией протянул
казак.— А чего ж не знаете, где вона? Чего не попытали о ней
в центре станицы?
— А я только что добрался до Кущевки,— откровенно
сознался Ивлев.— Ну скажите: где ее дом?
69
— Казать це на ночь глядючи як-то не зовсим способно,—
молвил казак.
— Разве что случилось? — встревожился Ивлев.
— Невже ж ничого не чуяли?
— Нет, не чуял,— уже с раздражением проговорил Ив-
лев.— Мне нужно продать ей коня.
— Мудрена штука — коня продать вашей-то знакомой.
Отшибаевала она свое, царство ей небесное!
— Как это — царство небесное? — вскрикнул Ивлев.
— Та вже билыие мисяца, як цю самую Марию Сергеевну
с двумя нашими станичницами в таку самую пору вечера
якись неизвестны злодеи прикончили. Прямо-таки зверски
топором порубили. В другое время, может, и найшли б убив-
цев, а зараз в станице ни атамана, ни пристава, ни полиции...
Ивлев стоял будто оглушенный. Куда идти? Шагать прямо
на станцию, коня бросить... А там красногвардейцы приста-
нут: откуда да куда, почему весь до нитки промок, в грязи?
Ведь красногвардейцы знают о продвижении корниловцев на
Кубань и потому настроены опасливо. И все-таки надо идти,
чтобы не свалиться среди ночи на темной улице враждебной
станицы.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
На парадном крыльце звенели один за другим нетерпеливые
звонки. Глаша поспешила туда и распахнула двери. На крыльце
стояла запыхавшаяся Инна Ивлева в короткой каракулевой
шубке, слегка запорошенной инеем.
— Слава аллаху, ты дома! Я бежала как угорелая.
— Ты всегда так бегаешь,— заметила Глаша, пропуская
Инну в прихожую.
— Но столько событий!..— начала рассказывать Инна.—
Маша Разумовская и Алла Синицына записались в доброволь-
ческий отряд старшины Галаева. И, представляешь, будут в од-
ной роте со знаменитой Татьяной Бархаш! Я говорю: «Девочки,
вы с ума сошли?!» А они: «Мы пришли за тобой. Идем с нами!»
Я им: «Хорошо, но только позвольте за Глашей забежать».—
«Беги. Мы тебя будем ждать в гостинице «Лондон». Там штаб
первого Кубанского добровольческого батальона». Вот я и при-
бежала за тобой. Одевайся! Где твое пальто? — Инна оглядела
вешалку и потянулась рукой к легкому серому пальто Глаши.—
Почти все наши записались к Галаеву.
— Кто наши?
— Прошлогодние выпускницы Первой женской гимназии.
Катя Рукавишникова, Миля Морецкая, Паша Дымова. Кто —
санитарками, кто — бойцами. Маша Разумовская уже в белой
косынке с красным крестиком... Ее, как дочь врача-хирурга, пря-
мо зачислили в отрядные сестры милосердия! Она-то знакома с
70
перевязками и прочими медицинскими процедурами. Пред-
ставляешь, как Машке к лицу белый платочек!.. А у Алки на
поясе револьвер, настоящий кольт... Она выкрала его у своего от-
ца! Я попросила выстрелить из кольта в мою пуховую подушку.
Думала, пуля застрянет в пуху. Ничего подобного! Прошла
насквозь! — Инна рассмеялась.— Проиграла коробку конфет.
А где ее взять? Даже сахар давно исчез.
Глаша не перебивала: знала, что в первые минуты подругу
прервать трудно.
— Надо идти защищать город,— быстро продолжала Ин-
на.— Посмотри на Татьяну Бархаш! Сам войсковой атаман
Филимонов на заседании рады ставил ее в пример всем екатери-
нодарским девушкам. Назвал нашей кубанской Жанной д’Арк.
В газете портрет ее. Пять минут назад на Красной я ее видела.
Белая папаха, черкеска из тонкого серого сукна, мягкие сапо-
ги с низкими каблуками... Шла в окружении поручиков. Просто
неотразимых! А у нее брови черные, лицо бледное. Очень хо-
роша! — Инна поднесла к ярким, четко очерченным губам паль-
цы и, целуя их кончики, звонко чмокнула...— Еще новость!..
Вчера в мужских и женских гимназиях, в коммерческом и реаль-
ном училищах города выступали члены рады. Призывали стар-
шеклассников в отряд Галаева. Сейчас мальчишки уже с винтов-
ками шагали по Красной. Фронт, говорят, под Энемом. Этот
полустанок всего в трех-четырех верстах от железнодорожного
моста через Кубань. Значит, мы будем одновременно и на фрон-
те, и дома. Пошли!
— Я тебя выслушала, а теперь снимай шубу и идем к моему
отцу,— сказала Глаша, взяв из рук Инны и повесив на место
свое пальто.
— Некогда! Нас ждут подруги! — пыталась протестовать
Инна, однако по давнишней привычке во всем подчиняться Гла-
ше покорно повесила шубку на оленьи рога и пошла вслед за
подругой в комнату Леонида Ивановича.
— A-а, Инночка! Щебетунья! — радостно приветствовал
Леонид Иванович подругу дочери.
— Папа, послушай, какие новости принесла Инна,— сказа-
ла Глаша и в минуту повторила все рассказанное ей.
— Да-а! — раздумчиво протянул Леонид Иванович.— До-
жили, значит, кубанские правители до худых времен. Казаки и
офицеры не пошли защищать их, так они адресовались к детво-
ре. Да, да! К мальчишкам-гимназистам.
— С большевиками и мальчишки справятся! — бросила
Инна.
— Ой ли? — усмехнулся Леонид Иванович.— Большевики.
Знаете ли вы, что это? Знаете ли, что большевики — это значи-
тельная сила, хорошо организованная партия. Она уже прошла
немалый боевой путь. У нее есть вожди, есть опыт борьбы. Есть
хорошо продуманная программа. И это она установила власть
71
Советов во всех городах России. И у нас на Кубани Советы уже
в Армавире, Майкопе, Ейске, Новороссийске.
— Значит, наш Екатеринодар — героический город, если не
отдается в руки большевиков! — заявила Инна.
— Город самый обыкновенный, только Кубанское прави-
тельство необыкновенно контрреволюционно!
— Большевики отнимут у нас все! Убьют интеллигенцию.
Войдут в город — начнется сплошной погром...
— Поешь, Инна, с чужого голоса, — заметила Глаша.
— Все равно — лучше будет, если мы большевиков не пус-
тим.
— Не пустить их нельзя,— сказал Леонид Иванович.— Без
Кубани и России Екатеринодар не сможет долго жить этаким
удельным княжеством...
Инна недовольно сдвинула круто изогнутые темные брови.
— Ты ни разу почему-то не подумала: где и с кем твой брат
Алексей? — вдруг сказала Глаша.— Может статься, что он дав-
но с большевиками и идет на Екатеринодар!
— Он, как человек интеллигентный, не может быть с больше-
виками.
— Юнкер Яковлев очень интеллигентный человек, но возг-
лавляет большой отряд красных,— вставил Леонид Иванович.—
А почему бы поручику Ивлеву не быть во главе какого-нибудь
другого революционного отряда?
— Нет, нет,— не сдавалась Инна.— А что я скажу Синицы-
ной и Разумовской?
— Скажи, что затея Кубанской рады и Филимонова совер-
шенно безнадежна,— посоветовала Глаша.
— Но я обещала и тебя завербовать в отряд Галаева!
— Обещанного три года ждут.
— Ты все шутишь, а они с этого дня сочтут нас за жалких
трусих!..
— Храбрость достойна славы, когда она проявляется умест-
но,— сказал Леонид Иванович.— Хорошо сражаться за великие
цели. А какой смысл подставлять свою грудь под пули за то, что,
по сути дела, перестало уже существовать, за умершее? Нет,
Инна, ставьте на карту жизнь за то, что имеет будущее!
— А разве у большевиков имеется что-либо прекрасное? Мой
папа говорит, что большевики только способствуют анархии.
— Сергей Сергеевич в архитектуре большой специалист и
умный творец, но в вопросах революции страшно далек от исти-
ны. Он не представляет, какую силу таят в себе большевики, че-
го они хотят.
— Так, значит, вы против того, чтобы я записалась в отряд
галаевцев? — вдруг смутилась Инна.
— Инночка, я вас люблю так же, как Глашу,— ответил Лео-
нид Иванович,— и мне будет убийственно горько увидеть вас в
рядах обреченных.
72
— Но что же делать? Что?..
— Подождать прихода большевиков,— сказала Глаша.
— Сколько же ждать?
— Не больше недели.
— Ох, боюсь я их, боюсь.
— Пусть большевиков боятся враги революции, а тебе-то
чего бояться?
* * *
...Инна привычно сидела за роялем. Играла «Времена года»
Чайковского.
Глаша, взяв томик Пушкина, уютно примостилась с ногами
в углу широкого турецкого дивана, неподалеку от рояля.
Уже не впервые Глаша с Инной так коротали предвечернее
время, которое в доме Ивлевых называли «часом волка и соба-
ки».
Сегодня студеные сизые сумерки от жестокого мороза быстро
синели. И может быть, оттого сейчас в гостиной, с ее жарко на-
топленной печью, каждую минуту делалось уютней и милей...
Инна по памяти играла многое из Чайковского, потом Глаша
наизусть читала Пушкина. РЗсли раздавалась «Осенняя песнь»,
то тут же следовали стихи из написанных в болдинскую осень;
звучала зимняя мелодия, и Глаша декламировала:
Мороз и солнце, день чудесный...
Вдруг Сергей Сергеевич Ивлев в собольей шапке, в шубе —
очевидно, прямо с улицы — вошел в гостиную.
— Вы ничего не слышите? Недалеко от города бухают пуш-
ки.
— Ну-у! — Глаша вскочила с дивана.
— Говорят, идет бой под Энемом.
Инна оборвала игру. Тотчас же сквозь внезапно воцарив-
шуюся тишину явственно проступили удары, похожие на раска-
ты отдаленного грома. В зимней раме окна вздрагивало и ныло
стекло.
— Пойдем на крыльцо! — Инна поднялась из-за рояля.
— Оденьтесь,— сказал Сергей Сергеевич.— На улице мороз.
Не слушаясь его, девушки выбежали из комнаты.
На крыльце канонада различалась куда отчетливей. Впервые
в жизни слышала ее Глаша. И говорило ей это о многом: прежде
всего о новой, небывалой эре, наступившей в России, о граждан-
ской войне и революции, о том, о чем мечтали целые поколения
русских революционеров, чего всю жизнь добивались ее отец и
мать. Вот победные волны с далеких берегов Невы прихлынули
к берегам Кубани! Если бы не погибла мать, как она радовалась
бы этой канонаде... Может статься, что революционные войска,
матросы, новороссийские рабочие уже нынешней ночью сметут
отряды Галаева и войдут в город...
73
— Как сильно бьют пушки! — Глаша взволнованно обняла
за плечи Инну.— Мне эта канонада кажется значительней вся-
кой музыки!
Инна молчала. Плечи ее дрожали. Глаша тоже притихла.
Нет, ни Чайковский, ни Лист, ни Бетховен не создали ниче-
го равного этой канонаде! В ее громовых ударах, в отдаленных
раскатах — нечто совсем особенное.
Глаша схватила Инну за локоть:
— Побежим на берег Кубани!..
* * *
Хрустя ботинками по мерзлому снегу и тесно прижимаясь
друг к другу, Глаша и Инна, обогнув дровяные склады, прибе-
жали к реке и остановились.
Еще не замерзшая Кубань масляно чернела мутными вода-
ми.
Бой шел в юго-западной стороне, верстах в четырех-пяти от
города. Короткие вспышки выстрелов, напряженные и быстрые,
освещали белесыми зарницами мглистое небо. Холодный ночной
сумрак вздрагивал от орудийных выстрелов... Инна кутала плечи
серой шалью.
— Придут большевики и отнимут у нас все.
— Нет,— ответила подруге Глаша.— С большевиками при-
дет новая жизнь. Вот об этом говорят эти громы...
* * *
Следующим утром, часов в одиннадцать, к Глаше снова при-
бежала Инна и разом выпалила:
— Большевики под Энемом разбиты. Надо бежать в войско-
вую больницу. Туда привезли убитых. Убит командир батальона
войсковой старшина Галаев. Убита и Татьяна Бархаш. В начале
боя она была ранена в руку, но не оставила своего пулемета.
Пойдем посмотрим.
Глаша, хмурясь, отказала.
— Но там и наши! — взволнованно продолжала Инна.—
Встретила Катю Ровную всю в слезах: брат ее Володя, ученик
шестого класса коммерческого училища, привезен в больничный
морг. Там Катя нашла и Милю Морецкую. И моего знакомого
прапорщика Ваню Моисеенко. Завтра будут всех хоронить.
— На похороны я пойду, а в морг — нет! — ответила Глаша.
* * *
На другой день, 26 января, Глаша и Инна пошли в белый
войсковой собор на отпевание убитых гимназистов.
Морозный ветер перехватывал дыхание, слепил круживши-
74
мися в воздухе миллионами мелких хлопьев снега и сверкающи-
ми крестиками инея.
Несмотря на то что собор был переполнен людьми, верхние
окна промерзли, и стекла в них холодно играли разноцветными
огоньками ледяного хрусталя.
В прозрачном сумраке сотни свечей, тонких и толстых, пы-
лали уныло и тревожно.
Свежий запах стужи проникал внутрь громадного храма.
— Ох, господи, сколько перебили молодежи! — вздыхала
плотно сбитая баба в новеньком романовском полушубке.—
Страсть-то какая!
На полу рядами стояли белые длинные гробы.
— Ох, божья матушка! — продолжала охать баба.— И все-
то мерзлые.
У Глаши при виде синеватых, темных от ожогов лиц, закры-
тых кисеей, пробежал по голове нервный холодок, и она робко
остановилась.
Люди, старые и молодые, военные и штатские, точно при-
давленные непоправимостью свершившегося, покорно стояли
в соборе.
Инна в поисках гроба Мили Морецкой протиснулась впе-
ред.
Лики святых, грозные и отчужденные от мирской суеты, на
огромном иконостасе, снизу освещенном желтоватым пламенем
свечей, как будто приобрели выражение беспредельной скорби.
Погибла Морецкая! А за что? Правда, Миля из дворян, но
семья ее настолько обеднела, что девушка обходилась одним
лишь форменным гимназическим платьем и самодельными вя-
заными шапочками.
Тонкая, стройная, откинув назад голову в каштановых воло-
сах, отливавших золотой рыжинкой, с блестящими фиалковы-
ми глазами, бегала она по коридорам, залам и классам гимна-
зии... Словно по ветру развевались ее вьющиеся волосы... А как
ладно сидели — то одна, то совсем другая — эти ее вязаные ша-
почки на задорной головке!
И вдруг она здесь, в каком-то некрашеном неподвижном
гробу.
Инна протиснулась сквозь толпу к тому длинному белому,
что теперь означало бывшую гимназическую подругу, огляну-
лась на Глашу: здесь, мол, Миля!
Да, теперь там было то, что прежде звалось Милей. И, пожа-
луй, если бы четыре дня назад не удалось отговорить Инну от
вступления в отряд Галаева, то могло бы статься, что и она
оказалась бы здесь.
Как же непоправимо все, что быстро свершается!
Миля Морецкая всего лишь неделю назад встретилась с Ин-
ной на Красной. Как никогда оживленная, с пылающими от ру-
мянца щеками, она весело говорила, что только сейчас отказала в
75
руке молодому греку Накарциди, сыну екатеринодарского бо-
гача.
— Я,— блестя глазами, говорила Миля,— поеду в Харьков
держать экзамен в университет на медицинский факультет.
А этот пиндос (она имела в виду неудачливого жениха) хотел,
чтобы я украсила его гостиную и нарожала ему наследников.
Но вот вместо Харьковского университета — пуля под Эне-
мом!
Стоя рядом с Инной, о своем думала Глаша. Какая же это
бессмысленная авантюра — защищать город от большевиков,
уже установивших власть Советов по всей России! Утопающие
хватаются за соломинку. А молодая жизнь погибла, ничего не
отвратив, ничем не укрепив атамана Филимонова. Все равно
Екатеринодар как последний бастион контрреволюции уже ды-
шит на ладан. Не нынче завтра над атаманским дворцом водру-
зится красное знамя.
Еще позавчера вечером, слушая канонаду, Глаша всей душой
страстно жаждала, чтобы галаевцы были уничтожены, а сейчас
не в силах была отделаться от невольного скорбного чувства,
думая о Морецкой. Жаль ей было и других. Бессмысленные, на-
прасные жертвы...
Меж гробами ходил священник, торопливо бормоча осип-
шим голосом слова молитв, которых не понимала и не старалась
понять Глаша. Кадило в руке белобородого священника, взле-
тая, звякало медью крышек и цепочек. Все сильней к запаху вос-
ка примешивался запах ладана, обычно сопутствующий смерти
и похоронам.
Серый дымок еловых углей, пахнущий лучиной, медленно
расползался в воздухе над белыми неуклюжими гробами из но-
вого теса.
За священником медленно, важно шествовал громадный куд-
латый, со всклокоченными усами и бородой, протодьякон и то и
дело могуче рявкал октавой:
— Со святыми упоко-ой!
Казалось, он радовался за молодых людей, безвременно ото-
шедших в лоно вечного покоя.
Большой хор певчих в праздничных кафтанах, по окончании
панихиды спустившись с балкона, двинулся за факельщиками в
белых ливреях, провожая протяжным пением гробы, которые
начали вереницей выносить из собора и ставить на траурные
катафалки, украшенные лентами и зажженными фонарями, пе-
ревитыми флером.
На всех покойников не хватало нарядных катафалков, запря-
женных рослыми вороными лошадьми в белых длинных попо-
нах, с султанами из перьев между ушами. К паперти начали
подкатывать извозчичьи двухрессорные линейки и ломовые
дроги.
Глаша вышла из собора и, дожидаясь Инну, стояла в стороне
76
от толпы, машинально считая гробы. Наконец, когда вынесли
семьдесят второй гроб, она увидела Инну, Машу Разумовскую,
Аллу Синицыну и знакомых молодых прапорщиков, помогав-
ших им нести длинный сосновый ящик с Милей Морецкой.
Глаша подошла к подругам. Вместе поставили гроб Морец-
кой.на очередную повозку.
Низкорослый мужик в высокой шапке, в валенках, подши-
тых кожей, сердито дернул вожжами воронежского битюга с
густой гривой, слегка запорошенной снегом.
Впереди уже двигалось множество линеек, дрог. Вместе с
катафалками они составляли внушительное зрелище, никогда
не виданное в Екатеринодаре.
На Красной останавливались трамваи. Пешеходы стеной вы-
страивались по обеим сторонам улицы.
Шествие за гробами павших в бою под Энемом гимназистов и
гимназисток было мрачным. Бессмысленность жертв усугубляла
эту мрачность.
Мать Мили Морецкой, бедно одетая, простоволосая, судорож-
но цеплялась руками за гроб. Едва поспевая за дрогами, она спо-
тыкалась, всхлипывала, задыхалась. Никто не пытался ее ни
удержать, ни утешить. Всем было ясно: эта худенькая женщина
теперь навеки осталась одна-одинещенька на всем белом свете.
Вдоль длинной кладбищенской аллеи по обеим сторонам до-
рожки зияли узкими щелями могильные ямы, а возле лежал
тяжелый чернозем, прослоенный снегом. У каждой могилы в ры-
даниях бились матери убитых.
Когда Милю поднесли к могиле, Глаша заглянула в гроб.
Пышные каштановые волосы, бойкие локоны еще вились над
смуглым выпуклым лбом, но уже приобрели неживой, линялый
вид. Особенно же поразили Глашу полузакрытые глаза. В них не
осталось и следа от прежнего блеска и задора. Померкшие, не-
подвижные, они были так холодны, что тонкий остистый иней,
осев на изогнутых волосиках черных ресниц, не таял и сверкал
первозданной белизной. Обтянутая шелком белой блузки высо-
кая девичья грудь, приподнятая последним вздохом, точно за-
каменела.
Прощаясь с Милей, Глаша взяла ее руку и, ощутив ледяную
тяжесть этой руки, испуганно выпустила ее из пальцев. И мерт-
вая рука с каменным стуком упала на дно гроба.
Прапорщики поднесли крышку. Предвечернее солнце выгля-
нуло из-за облаков и вдруг желтым прощальным лучом еще раз
раззолотило каштановые волосы с рыжеватым отливом. И они
еще на одно, уже последнее мгновение ожили, чтобы тут же наве-
ки скрыться под гробовой крышкой.
Рядом, у соседних могил, рыдали матери. От их исступлен-
ных воплей кладбищенские галки всполошенно взлетали, сби-
вая крыльями с тополей снежную пыль.
Наконец гроб с Милей опустили и начали забрасывать зем-
77
лей. Глаша, кусая от тоски губы, пошла в глубь кладбища, в лес
крестов, памятников, часовен и оград. Шла она по неистоптан-
ному бархатистому снегу, оставляя в нем глубокие следы.
Холодный круг солнца, выглядывая из-за быстро несущихся
облаков, ослеплял скорбным и острым блеском.
Долго, долго ходила Глаша, а когда морозный воздух стал
резок и ледяное небо зазеленело в просветах, вся с головы до ног
обсыпанная снегом, вернулась в аллею.
Там уже не было ни души.
Дубовые и сосновые кресты торчали над длинными высокими
земляными буграми. И казались они живыми распятиями, все
видящими и все осуждающими. Стоят, глубоко врытые в моги-
лы, и слушают, как по-зимнему холодно, бесприютно гудит в
тополях, осинах и акациях вьюжный ветер.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ивлев потом не раз изумлялся: как это ему удалось добраться
из Кущевской до Тимашевской?
Никаких поездов по расписанию не ходило, а красногвар-
дейские эшелоны с главной магистрали редко сворачивали на
Черноморскую линию. И только когда в Ростове или Тихо-
рецкой накапливалась огромная масса людей, железнодорожни-
ки наспех формировали составы из вагонов, которые тут же с
бою брались фронтовиками-солдатами, матросами, беженцами.
Вот такой состав из теплушек, товарных вагонов, перепол-
ненный людьми, Ивлев и нашел на станции Кущевской.
Толпа осаждала поезд. После отчаянных потасовок, ругани
Ивлеву кое-как удалось втиснуться в темный нетопленый ва-
гон и усесться на пол среди солдат, дымивших вонючей махор-
кой.
Измученный, утомленный, он, едва пригревшись, уснул.
Сколько проспал, сутки или двое, этого он не знал. На каж-
дой, и большой, и малой, станции попутчики менялись, и, если
кто-то из них пытался разбудить его, он лишь поднимался до
сидячего положения, бессмысленно озирался по сторонам и
вновь валился на пол. И спал, спал, спал.
А если кто-нибудь понастырней теребил его за уши и за пле-
чи, то курносый сердобольный солдат, сидевший подле, махал
рукой:
— Да не тронь его! Пущай бедолага флотский отоспится.
Он не иначе как до своего флоту в Новороссийск правится.
Глубокий, почти летаргический, сон спас Ивлева от дотош-
ных расспросов и, может быть, от смерти.
Часа в три поезд прибыл в Тимашевскую. Курносый солдат
так крепко наступил подкованным ботинком Ивлеву на руку, что
тот вскрикнул.
78
— Тебе куда, браток? — виновато спросил солдат, запихи-
вая в вещевой мешок ватную куртку и сапоги.
— Мне далече,— осипшим голосом ответил Ивлев.
— А я вже дома — Тимашевская! Хочешь, забери сухари.
Теперича они мне ни к чему. Скоро баба буде блинами потче-
вать.— Солдат высыпал в полу шинели Ивлева сухари и, вски-
нув мешок на плечи, мигом выскользнул из вагона.
— Тимашевская! — взволнованно повторил Ивлев. Оконча-
тельно проснувшись, он решил, что здесь надо покинуть
поезд. Ведь где-то рядом должен быть фронт.— Пойду водицы
испить,— сказал он вслух и, грызя сухари, выпрыгнул из вагона.
В предрассветный час на путях было безлюдно. Ивлев напра-
вился в сторону семафора. Верстах в двадцати — станица Медве-
довская, занятая кубанскими добровольцами. Дорога до этой ста-
ницы хорошо известна. Не раз в лето четырнадцатого года он
вместе с приятелем-художником Иваном Шемякиным ездил из
Медведовской в Тимашевскую и велосипедом, и лошадьми... Как
же он тогда был беззаботен!
Стиснув зубы и пригнувшись, крадучись, пошел он от стан-
ции под ветвями акаций, с которых беззвучно сыпался иней.
Вскоре позади остались стрелки, светившиеся мирными зеле-
ными и малиновыми огоньками, темная будка стрелочника. Спе-
реди рубиновым глазом пристально глядел в темноту семафор.
Бледный осколок месяца полз над мертвенно-темными по-
лями.
Проселочной дороги не было. Пришлось идти по пашне. Под
ногами путались будылья прошлогодней картошки.
Станица Тимашевская тонула в мглистой тьме. Нигде не
светилось ни одно окно, только дворовые псы тревожно лаяли.
Ивлев хотел было идти полями, но, убедившись, что за сема-
фором ни души, вернулся к железнодорожному полотну, под-
нялся на насыпь и зашагал по шпалам.
Телеграфные провода уныло, однообразно гудели, вызывая
тоскливые раздумья.
Родные кубанские степи! Целую вечность был он в разлуке
с ними! Но всюду — на границах Польши, Галиции, на всех
фронтах, потом в Могилеве, Новочеркасске и Ростове — с тос-
кою думал о них. А они сейчас будто чужие, даже враждебные,
шагай по ним и не забывай, что из-за каждого куста или пригор-
ка могут выскочить люди с винтовками.
Да, родная степь стала подобна минированному полю...
А давно ли было время, когда по ней можно было идти с пес-
нями и в каждом курене найти привет, приют и радушие. Все
изменилось. И уже не верится, что было время, когда поэт Алек-
сандр Блок и писатель Леонид Андреев, чьи портреты он писал,
принимали его у себя. Какие интересные разговоры велись о
литературе, живописи!.. Все это теперь как будто превратилось
в далекий сон. А может быть, и в самом деле ничего не было?
79
И нет на свете ни Петрограда, ни большой дачи Леонида Андре-
ева на Черной Речке, в Финляндии, ни самого писателя, ни
Александра Блока, есть лишь товарные вагоны, набитые солдат-
ней, да за воротом гимнастерки ядреные вши, от которых неиз-
вестно когда избавишься? Бог знает, какие мытарства предстоят
впереди?
По тому, как тусклы были рельсы, как тронула их ржавчина,
видно было, что здесь уже давно не ходили поезда. Гражданская
война оборвала жизнь дороги. А какие комфортабельные эксп-
рессы «Москва — Новороссийск» некогда проносились по этим
рельсам! Составляли их из блестящих синих, желтых, зеленых
классных вагонов. На площадке первого вагона, как правило,
красовался франтоватый обер-кондуктор в белом парусиновом
сюртуке с серебряными галунами, в молодцевато сидящей ша-
почке.
Сколько счастливых людей мчалось в экспрессе! От встречно-
го ветерка трепыхалась, извивалась, шелестела шелком оран-
жевая шторка в окне. Диван, обтянутый крепким полосатым
полотном, слегка пружинил. И хорошо было, держа на коленях
дорожный альбом, касаться плечом женского плеча, коричнево-
го от загара, еще пахнущего южным солнцем и соленой морской
водой.
Что теперь делают лукавые, задорные дамы, в легких, бес-
печных разговорах с которыми неприметно проходило время в
дороге? Куда разметали их события? Вспоминают ли они курор-
ты Черноморского побережья с жаркими пляжами, кипариса-
ми, белыми зонтиками и молодого художника-попутчика? Или
они тоже вышиблены из родных гнезд и жалкими птахами ме-
чутся в дыму пожарища?
Как тогда была оживлена дорога! Теперь она мертва.
Даже обходчики не осматривают ее: зачем, когда нет никаких
поездов?!
На рассвете месяц побледнел и как-то быстро растаял в сине-
ве западного небосклона. Орион со своими звездами стал больше
и ярче. Заметно холодало и яснело. Очищаясь от облаков, небо
зеленело, расширялось.
Верстах в пяти от Медведовской Ивлев зашел в сторожку
обходчика напиться. Чернобородый, широкоплечий, красный
после сна сторож подал жестяную кружку с водой. Ивлев кинул
ему папиросу, другую сунул себе в мокрые губы.
— Кто у вас там, на станции, кадеты или наши?
— Какие наши? — Сторож махнул рукой.— Все ще кадеты...
«Кадеты!» — мгновенно воспрянул духом Ивлев, прикури-
вая от зажигалки, поднесенной сторожем.
— А как медведовские казаки настроены?
— Нияк! Порешили держать нейтралитет... Ни за большеви-
ков, ни за юнкеров...
— Что ж они так?
80
— Кажуть, шо навоевались вдосталь. Многие твердят: «На-
ша хата с краю, мы ничего не знаем». Тильки иногородние, кото-
рые победнее, навродь меня пролетарии, те с большим нетерпе-
нием поджидают большевиков. Уж беспременно счеты сведут с
некоторыми куркулями. Мабуть, вже кому-то снятся кислицы.
Сторож глубоко затянулся и закашлялся.
— Непривычен курить легкий табак,— объяснил он, погля-
дев на мундштук асмоловской папиросы.
— Ладно! — Ивлев с трудом поднялся на ноги, разбитые
долгой ходьбой.— Спасибо, большевик, за добрую информацию.
Пошел я на станцию.
— Гляди, там юнкеря пришпилятся. Они не дюже вашего
брата, флотского, прывитають.
— Ко мне не пришпилятся,— объявил Ивлев и, уже не скры-
вая радости, добавил: — Я их сразу в большевики произведу!
* * *
С юношеских лет Медведовская была известна Ивлеву как
одна из самых больших, богатых кубанских станиц. В ней по
проекту его отца на Прицепиловке (так называлась заречная
часть станицы) была выстроена высокая каменная церковь.
И сейчас, как только показалась стройная белая колокольня,
Ивлев сдернул с головы бескозырку и приветственно помахал
церкви, как чему-то родному, отцовскому, очень живо связан-
ному с воспоминаниями о безвозвратных днях далекого детства.
Вид знакомой церквушки, как бы соединенный с обликом
отца, живо воскресил в памяти мирные, благословенно безмя-
тежные предвоенные годы, когда вся семья Ивлевых выезжала
на лето в Медведовскую — пожить размеренной станичной
жизнью.
Можно ли забыть жаркие летние дни, лодку «Титаник»,
зеркальную ширь реки Кочеты, развесистые тополя, склонив-
шие ветви к самой воде, зелено-желтые стены густого камыша,
где хорошо удилась рыба?
Или приезды гостей из Екатеринодара, катание на лодках
темными вечерами! Как тогда хватали за сердце грустные
украинские и русские песни, дружный и вкрадчивый звон ги-
тар... В непроглядной тьме южного вечера не было видно ни лю-
дей, ни лодок, мерцали, причудливо передвигаясь по реке, одни
лишь ярко-зеленые, красные, синие, желтые, розовые огоньки
гофрированных китайских бумажных фонариков...
Женские, мужские голоса казались тоже разноцветными!
Подзадориваемые бренчаньем гитар, они с каждым мгновением
становились громче и возбужденней. Все это — и огни на реке,
и голоса поющих — укрепляло любовь к ярким краскам, цве-
там, всему тому радужно-живописному, что и по сей час живет
в душе и кажется сном веселых лет.
81
Да, было хорошо, быть может, незаслуженно и даже непро-
стительно, и все же очень хорошо. И уже по одному этому нельзя
допустить, чтобы восторжествовали безумие, разрушение, нена-
висть, смерть. Надо все сделать, чтобы вновь по Черноморской
линии помчались сверкающие курьерские поезда, чтобы Рос-
сия избавилась от смуты и смрада, интеллигенция отрастила
опаленные крылья и бережно пестовала новых Репиных и Серо-
вых, архитекторы строили дворцы и храмы и можно было, отда-
ваясь грустным раздумьям, слушать, как с высокой колокольни
прицепиловской церкви наплывает медленный, умиротворяю-
щий вечерний благовест, а из распахнутых в сад окон несутся
резвые и тревожные разбеги шубертовских аккордов и кукушка
за рекой обещает долгие годы счастливой жизни.
Ивлев подошел к маленькой, будто в землю вросшей, молча-
ливой станции, носившей странное название Ведмидивка. У пус-
тынного перрона неподвижно стоял поезд из двух открытых
платформ и одного наглухо закрытого товарного вагона. На пе-
редней платформе у ручного французского пулемета, укреплен-
ного на высокой треноге, вытянулся тоненький юнкер с короткой
офицерской шашкой, и был он хрупок и легок, как нарядный
мотылек, которого вот-вот вместе с его игрушечным пулеметом
сильным порывом ветра снесет с платформы.
«Мальчик, совсем мальчик! — подумал Ивлев.— Неужели у
екатеринодарских добровольцев нет ни орудий, ни настоящих
станковых пулеметов, ни опытных офицеров? Для того чтобы
здесь, в двадцати верстах от Тимашевской, переполненной сол-
датскими эшелонами, держать фронт, надо по меньшей мере
иметь бронепоезд и не менее полка хорошо вооруженной пехо-
ты. Как же всюду у нас тонко!..»
Завидя приближающегося матроса, юнкер взялся за рукоять
пулемета-кольта.
— Ваше благородие, господин юнкер! — закричал Ивлев,
поднеся руку к бескозырке.— Разрешите обратиться...
— Пожалуйста! — важно пробасил в ответ юнкер и по-маль-
чишески приосанился.
— Скажите, бога ради: кого я должен просить здесь, на
станции, чтобы меня поскорей доставили в Екатеринодар к вой-
сковому атаману. Я — поручик, фамилия моя — Ивлев. Маски-
ровка под матроса вам, конечно, понятна.
— Идите, господин поручик, в комнату дежурного по стан-
ции,— сказал юнкер.— Там командир нашего отряда юнкер
Олсуфьев. Расскажите ему все, и мы, наверное, домчим вас
этим же поездом.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Ивлев первым выпрыгнул на платформу Черноморского вок-
зала, за ним — юнкер Николай Олсуфьев.
Февральский день выдался хмурым. Однако Ивлеву было не-
82
выразимо радостно ступать живым и невредимым по родной
екатеринодарской земле. Не каждому офицеру судьба дарует
такое!
Олсуфьев, заправляя на ходу под козырек фуражки свой
чуб, сказал:
— Пошли скорей! Вот, кстати, и трамвай. На нем как раз
докатим до атаманского дворца.
Действительно, у вокзала остановился маленький синий ва-
гон, такой милый, как само детство. Ничего в облике трамвая и
его окраске не изменилось, будто и не было никакой войны и дол-
гих лет разлуки с Екатеринодаром.
Вагон был пуст. Ивлев рывком рванул дверь и поднялся на
переднюю площадку, на которой стоял у мотора, держа медную
ручку, седоусый пожилой вагоновожатый. Очевидно приняв Ив-
лева за матроса-большевика, схваченного юнкерами, он сочув-
ственно поглядел ему в лицо. Имитируя ухватки и манеры ма-
терого флотского, Ивлев лихо бросил:
— Кати, браток, до самого Екатерининского сквера!
Вагоновожатый тотчас же крутнул медную ручку мотора.
Дребезжа и подпрыгивая на стыках рельс, трамвай понесся
по безлюдному городскому выгону мимо знакомых с детства,
наглухо закрытых казенных амбаров.
— Екатеринодарские добровольцы удивительно беспечны,—
сказал с укором Ивлев Олсуфьеву, севшему рядом на скамью.—
Со стороны Тимашевской могут в любой момент нагрянуть
красногвардейцы. А на Черноморском вокзале, кроме двух ка-
зачьих офицеров, никого.
— Да,— согласился Олсуфьев,— если на Тихорецком и Кав-
казском направлениях у нас имеются кое-какие войска, то
здесь, по сути дела, нет ничего, если не считать нашего юнкер-
ского поезда. Атаман Филимонов слишком надеется на казаков
станиц Медведовской, Мышастовской и Новотитаровской. Мол,
они не пропустят большевиков.
У скотобойни трамвай на минуту остановился, и Олсуфьев
крикнул:
— Езжай, езжай! Мы в атаманский дворец!
Ростовский бульвар и широкая улица, разделенная им, пока-
зались пустынными. Ивлев сказал:
— В Ростове было веселей.
Трамвай замедлил ход. Через улицу к городскому кладбищу
направлялись траурные дроги. Две согбенные старухи в черных
салопах плелись за белобородым дедом, лежавшим в коричне-
вом гробу.
Олсуфьев сказал:
— Говорят, покойника встретить — это к счастью.
Ивлев отвернулся от окна, чтобы не видеть желтой, как тык-
ва, головы, прыгающей в гробу.
По Красной улице туда и сюда сновали трамваи. За их
83
стеклами мелькали оживленные лица милых екатеринодарских
девушек. Среди них могла оказаться Инна и ее гимназические
подруги Миля Морецкая, Маша Разумовская, Глаша Первоцвет.
Впрочем, вряд ли он узнает их. За четыре года войны они, поди,
из девочек-подростков с наивными косичками превратились в
настоящих барышень.
— А Красная все-таки живет, даже винные магазины откры-
ты,— заметил Ивлев.
— Пьем, как перед чумой,— подхватил Олсуфьев.— Осо-
бенно прославился кутежами новоиспеченный полковник Пок-
ровский со своим штабом. Кубанская рада на днях присвоила
ему этот чин за разгром новороссийского отряда красных под
Энемом. До этого он был всего-навсего штабс-кабитаном. Пожа-
луй, только в период гражданских войн возможны такие молни-
еносные производства.
Ивлев плохо слушал юнкера: его занимала Красная. Всегда
людная, шумная, она и сейчас была оживленной. Он не раз
писал эту улицу и теперь глядел на нее глазами человека, кото-
рый мог никогда больше не увидеть ее.
Каждый магазин, каждый особняк на Красной напоминали о
детстве, о юности, а так как в прошлом все было мило и дорого,—
не сиди рядом Олсуфьев, Ивлев, наверное, встал бы и начал кла-
няться и всем знакомым зданиям, и большим голубым шарам в
окнах аптеки, и богарсуковскому магазину, где в детские, гимна-
зические годы покупались форменные гимнастерки, шинели, и
Зимнему театру Черачева, на фасаде которого лепными буквами
были означены имена великих писателей и композиторов, и гро-
мадному дому Зингера, блиставшему зеленым кафельным кир-
пичом, и белому войсковому собору, в котором крестили его и
нарекли именем Алексей, и в особенности соборной площади, на
одной стороне которой огромное здание 1-й Екатеринодарской
мужской гимназии, памятной по невозвратным юношеским го-
дам.
В центре города все было родным, все было связано с лучшей
порой жизни. Здесь отец как архитектор немало потрудился.
Почти все здания и особняки центра — произведения его рук.
А вот и Штабная улица. Там, в конце ее, перед спуском к Ку-
бани, родительский дом с полукруглыми окнами, небольшой
кирпичной мансардой, напоминающей сказочный терем, с при-
ветливой полуоткрытой верандой, с двумя белыми изящными
колоннами-столбами, с фасадом, карниз которого украшен белой
кружевной гипсовой лепкой.
Когда трамвай пересекал Штабную, Ивлев невольно прив-
стал. Как до сих пор была далека эта родная улица, но как часто в
страдные дни войны вспоминал о ней! Какой недостижимой ка-
залась она! И вдруг вот она! Тихая, мирная, милая улица!
— Садитесь,— сказал Олсуфьев,— наша остановка еще не
скоро.
84
Но Ивлев так и не сел, покуда не доехали до Екатеринин-
ского сквера, тоже дорогого по многим впечатлениям юности.
Взбудораженный самыми разнородными чувствами, вышел
Ивлев из трамвая у сквера и прежде всего увидел монументаль-
ную фигуру Екатерины Второй среди могучих, чубатых каза-
ков-запорожцев. Все они стояли на круглом массивном поста-
менте из черного и коричневого мрамора, держа в руках кремне-
вые ружья, пищали, кривые турецкие сабли, мечи и кинжалы.
Памятник, поставленный там, где некогда был заложен пер-
вый камень города Екатеринодара, казалось, говорил Ивлеву,
что столица войска Кубанского должна во что бы то ни стало
выстоять и с почестями встретить Алексеева и Корнилова.
В приемной атаманского дворца оказалось немало выхолен-
ных молодых казачьих офицеров, с позолоченными газырями, с
серебряными кинжалами на кавказских поясах.
Юнкеру Олсуфьеву довольно долго и обстоятельно пришлось
объяснять атаманским адъютантам, что Ивлев прибыл в Екате-
ринодар как посланец Корнилова и атаман должен немедленно
принять его.
Наконец распахнулись резные дубовые двери атаманского
кабинета.
Филимонов, с серебристо-белыми усами и бородкой, с таки-
ми же серебристыми седыми волосами, стоявшими ежиком, оде-
тый в щегольскую черную черкеску с полковничьими погонами
и с офицерским Георгием, прикрепленным ниже высокого воро-
та белой сорочки, благоухающий тонкими духами, сидел за пись-
менным столом у телефонного аппарата.
— Здравствуйте,— сказал он, опуская телефонную трубку
на рычажки.— У вас есть письмо от генералов Корнилова и
Алексеева?
Потом чуть ли не с гримасой нескрываемой брезгливости
атаман взял кончиками холеных пальцев записку и развернул
ее, порыжевшую от влаги, проникшей в каблук.
— Х-м, х-м...— Филимонов иронически поджал пунцовые
губы, одним взглядом пробежал написанное Корниловым.—
Ну-у и логика! Сами оставили Ростов, а нам предписывают
стоять насмерть. И к тому же хотят, чтобы мы встретили Добро-
вольческую армию в районе Кореновской...
— Да, именно там!
— А почему генералы не согласовали свои планы с Кубан-
ским правительством? Ведь они идут на земли войска Кубан-
ского.
— Из-за отсутствия почтовой, телеграфной и телефонной
связи с Екатеринодаром,— ответил Ивлев.
— А знают ли Алексеев и Корнилов,— спросил атаман,—
что наши отряды оставили Кореновскую и теперь фронт в стани-
це Динской, почти под самым Екатеринодаром?
«Как же это так? Что же будет, когда Корнилов подойдет к
85
занятой большевиками Кореновской?» Ивлев с невыразимым
укором уставился в барски холеное лицо атамана.
— Кстати, вступив в нашу область, Корнилов должен будет
беспрекословно подчиняться всем требованиям Кубанской рады.
Она здесь хозяйка.
— Господи, и вы, ваше высокоблагородие, в такую годину
печетесь об этом! — изумился Ивлев.— Надо сделать все, чтобы
кубанские части и наша армия соединились в районе Коренов-
ской. Иначе поход Корнилова на Кубань не получит должного
эффекта.
Филимонов небрежно бросил корниловскую записку на стол
и, окинув Ивлева высокомерным взглядом, очень холодно и раз-
дельно проговорил:
— Ваша почетная миссия, господин поручик, окончена. Со-
держание записки генерала от инфантерии Корнилова и его
просьбу ко мне я доведу до сведения полковника Покровского
и председательства господина Быча.— Дав понять, что аудиен-
ция окончена, атаман коротким блестящим ногтем большого
пальца нажал на кнопку электрического звонка, вделанную в
крышку дубового письменного стола, и, когда в дверях появился
дежурный адъютант, молодой казачий офицер, спросил: — Ко
мне есть еще кто?
Ивлев поклонился и вышел из кабинета.
Пробираясь в Екатеринодар, он представлял себе, как обра-
дует руководителей Кубани сообщение о походе Корнилова. Как
горячо атаман пожмет ему руку и немедля выступит на вне-
очередном заседании правительства... И вдруг — это нелепое
опасение, что Алексеев и Корнилов — как авторитетные воена-
чальники — подчинят себе кубанских добровольцев. Какая че-
пуха! Просто не верится, чтобы в столь грозную годину могли
найтись люди, трясущиеся за свое начальствующее положение!
Над всеми нависла неотвратимая угроза. Вся Россия валится
в пропасть. Как же можно перед лицом всего этого не думать о
полном и безоговорочном единении сил? Витать в эмпиреях? Не
думать о том, что речь идет о жизни и смерти?
Переполненный горечью, Ивлев вышел в светлую, простор-
ную приемную, где расхаживали или сидели парадно одетые
атаманские адъютанты.
Вдруг из их группы выскочил молодой, чернобровый, с ма-
ленькими темными усами хорунжий. Взглянув на Ивлева, он
изумленно всплеснул руками:
— Алексей! Ты ли?
— Однойко! Коля! — в свою очередь изумился Ивлев, узнав
гимназического приятеля-одноклассника.
Да, это был он. Все такой же восторженный, порывистый,
всегда глубоко обожавший Ивлева. Он обнял Алексея за плечи
и, обернувшись к адъютантам, закричал:
— Это же Ивлев! Мой самый закадычный друг! Художник,
86
наш кубанский Левитан! Вот черт! Так это, значит, ты притопал
к нам этаким фертом в матросском бушлате! — Однойко снова с
неподдельным восторгом обнял Ивлева.— Значит, говоришь: ге-
нералы Корнилов и Алексеев идут и по пути лупят совдепы?
Это, друзья, великолепно! А мы тут уж начали пятки смазы-
вать. Черт побери! Значит, Екатеринодар надо держать. Скоро
подойдет подмога!..
Не выпуская из рук Ивлева, Однойко говорил:
— Идем, сейчас же идем в редакцию газеты «Вольная Ку-
бань»! Там дашь подробную информацию о боях под Егорлыком.
Это будет сенсация радужного порядка! Все считали, что корни-
ловцы сгинули, а они идут. Несколько строк об этом — эликсир
высшего сорта. Они вольют в наши жилы живительные надеж-
ды... Пошли, пошли!..— Однойко решительно и быстро повлек за
собой Ивлева.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
...Ивлев толкнул железную калитку и, войдя во двор, оста-
новился: так вдруг сильно-сильно заколотилось сердце.
«Живы ли? Все ли дома? Время-то какое! Никто не гаранти-
рован теперь от ужасов разбоя. Вот только что в редакции рас-
сказали, что какие-то неизвестные ранним вечером взобрались
по веревке на балкон второго этажа и зверски убили генерала
Пржевальского, жившего в соседнем кирпичном доме — на углу
Штабной и Посполитакинской».
Кружевные светлые занавески, как всегда, висели в полу-
круглых окнах. Прежний, с детских лет знакомый вид дома с
белыми столбами-колоннами, украшавшими открытую веранду,
с лепными гипсовыми орнаментами, обрамляющими карнизы
крыши, вызвал в памяти картины той мирной жизни, которой
здесь когда-то жили, и Ивлев твердо зашагал по прямой цент-
ральной дорожке к парадному крыльцу.
Вздрагивающей от волнения рукой он нажал на черную пу-
говку электрического звонка и тотчас же увидел за толстым бем-
ским стеклом двери незнакомую молодую полногрудую женщи-
ну в ярко-малиновой кофте. Это была, очевидно, новая горнич-
ная, и Ивлев приветливо закивал ей головой:
— Я — Алексей, сын Ивлевых! Откройте...
— Проходите, пожалуйста! — Горничная распахнула двери.
Из полуосвещенного коридора в лицо ударило самоварным
чадом, и этот чад испугал Ивлева: никогда в родном доме этого
не было.
— Где папа? — спросил он.
— Вот, пожалуйста! — Горничная отворила дверь в гости-
ную, и Ивлев увидел отца сидящим в кресле-качалке с разверну-
той в руках газетой.
— Папа!
87
Отец мгновенно отбросил в сторону газету и вскочил с кресла:
— Алеша!
Они, будто ослепленные радостью встречи, изумленно вгля-
дывались друг в друга. Потом Сергей Сергеевич, заключив сына
в объятия, неистово ликующим голосом закричал:
— Ле-на-а, Инна-а-а! Скорей сюда!..
Елена Николаевна и Инна вбежали в гостиную и повисли на
Ивлеве.
— Алеша! Алексей...
Ивлев торопливо целовал мать и сестру в губы, в лоб, в
щеки.
Наконец Инна обратила внимание на матросскую бескозыр-
ку и бушлат, восторженно всплеснула руками:
— Матрос! Моряк! И, наверное, как все матросы, большевик?
Весь пропах солдатской махоркой.
— Ну-ка, милая Ефросинья Никифоровна, все, что есть в
печи, на стол мечи! — обратился к горничной Сергей Сергее-
вич.— А я разорю свой винный погребок! Там у меня еще рис-
линг из удельного ведомства князя Голицына.
— Раздевайся, Леша, — сказала Елена Николаевна, смахнув
слезы радости со своих больших темных глаз.
— Нет, мама,— Ивлев осторожно отстранил ее от себя,—
позволь все с себя сбросить где-нибудь в сарае. И бушлат, и тель-
няшка кишмя кишат солдатской вошью.
Через полчаса, вымывшийся в ванной, переодевшийся в чис-
тое белье, надев бархатную блузу, Ивлев сидел за столом, устав-
ленным домашними пирогами, пирожками и высокими бутылка-
ми рислинга.
— Мне, право, все еще с трудом верится, что я дома, с вами,
и вы все живы-здоровы,— говорил он.— В России все пере-
вернуто, разворошено... Екатеринодар — единственный город в
стране, который еще в наших руках. Если мы не отстоим его,
конец всему. Здесь должны собраться все наши силы... Выпьем
за Екатеринодар!
После второго бокала Ивлев начал с пятого на десятое рас-
сказывать о своих злоключениях. Рассказывал, не очень забо-
тясь о хронологии событий...
— А где же лошадь? — спросила Инна.
— Завел во двор, по-видимому, весьма зажиточного кущев-
ского казака, расседлал и пустил к стогу сена. А сам потащился
на станцию. Жутко было оставаться в станице. Мог попасть в
руки большевиков.
— Так ты, значит, не большевик? — несколько разочаро-
ванно протянула Инна.— А я-то отстала от гимназических под-
руг...
— Ну и хорошо,— перебила ее Елена Николаевна,— а то,
может быть, была бы там, где Миля Морецкая... Какие страшные
были похороны...
88
— Это же происходило и в Новочеркасске, и в Ростове,—
мрачно бросил Алексей.— Но ничего. Придет в Екатеринодар
Корнилов, и к нам потянутся офицеры, казаки. Завтра в газете
появится мой материал о победном шествии корниловцев. Ре-
дактор обещал набрать жирным шрифтом.
— А я, Алексей,— сказал Сергей Сергеевич,— мало верю в
успех борьбы с большевизмом.
— Погоди, папа! — горячо возразил Алексей, возбужденный
вином.— Екатеринодар с приходом Корнилова станет центром
возрождения России. Если Петроград породил красный октябрь,
то Екатеринодар станет колыбелью белого марта. Первый месяц
кубанской весны положит начало конца большевизма.
— Твоими бы устами да мед пить,— вздохнул Сергей Серге-
евич.— А только члены Кубанской рады, люди как будто образо-
ванные и речистые, на станичных сходках неизменно терпят
фиаско: возвращаются в Екатеринодар без казачьих пополнений.
И теперь вынуждены посылать на убой гимназистов...
— Однако не будем отчаиваться,— сказал Алексей.— Судь-
бу этой войны определит сильный, разумный вождь, а он у нас
есть. И даже генерал Марков видит в нем человека, способного
стать великим. Ах, кабы только Лавр Георгиевич вовремя выд-
винул лозунги, зажигающие русские сердца!..
— Боюсь, время и обстоятельства не позволят сделаться
Корнилову великим,— тихо, раздумчиво сказал Сергей Сергее-
вич.
— Нет,— запротестовал Алексей,— нет, мы с ним пробьемся
сквозь огонь и воду. Он военачальник непреклонной воли. Он не
отступится от священной миссии спасения отчизны, и мы вслед
за ним устремим к этой высокой цели все силы души...
Елена Николаевна не дослушала горячей тирады сына и, по-
няв, что он снова и скоро уйдет из дома, с нескрываемым огор-
чением протянула:
— А я-то полагала, что ты, Леша, наконец станешь за моль-
берт... Сколько же времени можно не расставаться с револьве-
ром?
— Когда говорят пушки, музы молчат,— заметил Сергей
Сергеевич, и лицо его потускнело. В больших серых глазах
появился тот же скорбный блеск, что и у Елены Никола-
евны.
Елена Николаевна поднесла платок к глазам.
— Сколько же времени можно воевать? Одних вшей мил-
лион притащил!.. Пришлось всю твою одежду кинуть в печь.
Для этого ли академию кончал? Ты же художник и офицером
никогда не собирался быть.
— Да, мама! Я не кадровый офицер. И вовсе не прожженный
вояка,— подтвердил Алексей.— Но Россия в несчастии.
— Ладно, друзья! — вдруг воскликнул Сергей Сергеевич.—
Давайте не хныкать. Предлагаю по случаю возвращения Алексея
89
закатить завтра или послезавтра добрую пирушку с танцами,
ужином!
— Браво! Браво! Я за это! — Инна захлопала в ладоши.—
Ты, Леша, пригласи Колю Однойко, Ваню Шемякина. Он здесь.
Пишет какую-то грандиозную картину и никому не показывает.
Пригласи и того юнкера, который тебя довез. А я — Машу Разу-
мовскую, Аллу Синицыну и Глашу Первоцвет. Правда, Глаша
сейчас почти совсем большевичка. Даже была с отцом в ссылке.
Но в Екатеринодаре нет более красивой девушки, чем Глаша
Первоцвет!
— Да, — согласился Сергей Сергеевич. — Она изумительно
хороша. Вся какая-то солнечная, легкая, праздничная. Прямо
так и веет от нее душевным и телесным здоровьем. И бесконеч-
ной жизненностью. И главное — умница. Начитанна. Придет —
увидишь... Вообще повеселимся на славу, а там — что бог даст.
Слышишь, Лена? — обратился он к Елене Николаевне.— Я ду-
маю, ты не против пирушки? Уж сколько времени у нас в доме
не было веселья.
— Я с удовольствием помузицирую.— Елена Николаевна по-
веселела.— Только бы собрались все! Теперь не знаешь, что бу-
дет завтра.
Алексей почувствовал усталость и прилег на диван. Сергей
Сергеевич присел у его ног.
— Отпразднуем твой приезд, а там смотри. Ты хоть немного
поработал бы. Все твои фронтовые альбомы с набросками хра-
ним как зеницу ока... Художник должен иметь определенные
симпатии и антипатии к разным категориям жизненных явле-
ний, чтобы в произведениях выражать дух истории.
Ивлев сунул руку под голову.
— Мне сейчас отвратительно все, что сопряжено с войной.
И знаешь, что хочется писать всего больше?.. Это после четырех
лет нечеловеческой бойни? Пейзажи. То скромное, сокровенное,
что таится в русской природе и, в частности, в нашей кубанской,
не показной, но полной особой прелести. Истосковался я по все-
му мирному...— Он приподнялся, опершись на локоть.— Что
может быть лучше, чем иметь дар проникновенно, с любовью
передавать самые неуловимые впечатления от природы, родных
мест, с детства тебе милых и дорогих. Прежде жалели Исаака
Левитана, находя его жизнь трагической. А я многое отдал бы,
чтобы сейчас пожить хотя бы немного его жизнью. И что такое
левитановские припадки хандры, тоски в сравнении с горечью
нашего сегодня? Мы — пасынки истории. Чудовищное бедствие
свалилось на нас. Теперь, чтобы отстоять хоть немного места под
солнцем, мы должны судорожно сражаться. До лирики ли
тут? — Алексей безнадежно махнул рукой и снова лег.
— А твой друг Шемякин пишет,— сказал Сергей Сергеевич.
— А для кого пишет? — Алексей вскинул голову.— Для тех,
кто растаскивает музеи, сжигает библиотеки... Когда я ехал из
90
Москвы, то собственными глазами видел, как полыхала турге-
невская усадьба. Ее жгли в Спасском-Лутовинове те самые ми-
лые Хорь и Калиныч, за которых великий русский писатель так
гуманно ратовал. Сейчас для нашего невежественного мужика
что генерал Корнилов, что Тургенев — один черт: барин. Ставь
и того и другого к стенке! Круши все ихнее... Говорят, есть идей-
ные коммунисты. Но если они и есть,, то их всегда жалкая горст-
ка. А разбушевавшейся стихии — необозримый океан! Где же
этой горстке справиться с хаосом... Только интеллигенция —
единственная сила, способная сделать что-то реальное. И поэто-
му она обязана среди хаоса сохранить чувство незыблемого рав-
новесия. Каждый из нас должен помнить, что трус имеет под
собой лишь столько почвы, сколько занимает его ступня. Если
вся русская интеллигенция не объединится под единым знаме-
нем, Россия вместе с ее именем будет начисто перечеркнута.
Только при условии полного единения мы на своих плечах вы-
несем великую миссию спасения России...— Алексея точно
прорвало. Он уже не мог сдерживаться. Все, что накопилось в
нем — и тоска, и острая горечь, и страх перед грядущим,— все
разом рвалось теперь наружу... Порою он задыхался, споты-
кался на словах, которых недоставало, хватался за грудь и
умолкал. А потом снова говорил — пылко и безудержно.
— Алексей,— перебил его Сергей Сергеевич,— нельзя же
так неистовствовать. Пожалей сердце! Возьми, пожалуйста, ста-
кан рислинга...
Дрожащей рукой Алексей схватил стакан. Залпом выпил.
И только тогда в нем будто оборвалось что-то: он сразу сник,
обессилел и устало закрыл глаза.
* * *
Странное дело: если прошлой ночью, валяясь на грязном
полу заплеванного темного вагона, он спал без сновидений, то
теперь, на широком диване, укрытый мягким одеялом, вздраги-
вал и метался. Он видел коричневый гроб у Ростовского буль-
вара и почему-то не старика в нем, а императрицу Екатерину,
снятую с пьедестала памятника, одетую в гимнастерку Лавра
Георгиевича Корнилова, но без погон. Порою и лицо ее станови-
лось по-корниловски калмыковатым.
Ивлев силился избавиться от нелепого видения. И никак не
мог ни встать, ни раскрыть глаза. Только глубокой ночью прос-
нулся от блеска ущербного месяца, который из-под оконной за-
навески глядел прямо в лицо. Осколок месяца был таким же
холодным и далеким, каким вчера в эту пору он торчал в небе
меж станциями Тимашевской и Медведовской.
Стало жутко. Алексей быстро поднялся, набросил на плечи
халат и, осторожно ступая на носки, пошел в мастерскую. Там,
не зажигая света, остановился посредине комнаты. Давно, давно
91
не видел он своих работ! Сколько времени не дышал запахом
масляных красок!.. А вдруг это — и этюды на стенах, и кружев-
ные занавески на окнах родительского дома — только мираж:
сейчас есть, а через мгновение исчезнет?.. Неспроста месяц блес-
тит по-вчерашнему холодно. В мире ничего не изменилось к
лучшему, и он, Алексей Ивлев, может опять оказаться в степи,
шагающим по шпалам в неизвестность.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Отца своего Глаша любила за строгую взыскательность и к
себе, и к другим; она любила его за нетерпимость ко всякой фаль-
ши и за энергию, с которой он занимался делами екатеринодар-
ской подпольной большевистской организации. Правда, из-за
здоровья, чрезвычайно пошатнувшегося в последние годы, он
теперь не возглавлял подпольщиков, и они всячески оберегали
его от контрразведчиков Покровского. С давней поры так пове-
лось, что братья Полуяны, отец и сын Седины, Паша Руднякова
постоянно советовались с ним как со старшим товарищем, вете-
раном русского революционного подполья.
Леонид Иванович был горячо привержен к родному краю, к
Екатеринодару, в котором родился в семье народного учителя,
рос до поступления в кадетский корпус.
Окончив московское Александровское юнкерское училище,
он служил в полку и готовился к поступлению в Академию Ге-
нерального штаба. Получив же чин поручика, Леонид Иванович
неожиданно для всех сослуживцев по полку уволился, занялся
математикой и, благодаря исключительной работоспособности,
довольно скоро стал приват-доцентом математических наук.
Тогда-то он и вступил в подпольную революционную организа-
цию и попал в ссылку, в Шушенское, почти одновременно с
Владимиром Ильичем Ульяновым.
После возвращения из Сибири Леонид Иванович обосновался
в Петербурге и там встретился с курсисткой Высших медицин-
ских курсов Марией Николаевной Кухаренко, дочерью кубан-
ского войскового старшины, будущей своей женой и матерью
Глаши.
Руководство Петроградской организации РСДРП вскоре об-
ратило внимание на большие организаторские способности мо-
лодого математика-революционера и как уроженца Кубани на-
правило его в Екатеринодар.
Хорошо освоившись с деятельностью профессионального
революционера, Леонид Иванович сколотил вокруг себя боевую
группу революционно настроенных студентов, учителей и ра-
бочих. Вместе с Полуянами и Седиными создал подпольную ти-
пографию, писал и печатал очень выразительные листовки и
распространял их в Новороссийске, Армавире, Майкопе, Туапсе.
92
К этому моменту Мария Николаевна окончила Высшие меди-
цинские курсы и вернулась в Екатеринодар.
Брюнетка кавказского типа, по-видимому унаследовавшая
черты своей бабушки-кабардинки, на которой был женат дед
Кухаренко, боевой офицер Кавказской армии, Мария Николаев-
на даже среди екатеринодарских девушек и женщин, вообще
отличавшихся красотой, слыла первой красавицей. За ней воло-
чился целый хвост казачьих офицеров и врачей, но еще в Петер-
бурге она всем сердцем полюбила молодого математика Леонида
Ивановича Первоцвета.
Вскоре она, первая в Екатеринодаре женщина-врач, стала
женой и боевой соратницей профессионального революционера.
Будучи по своей казачье-кабардинской натуре чрезвычайно
темпераментной, Мария Николаевна отдавала делу все силы.
Леониду Ивановичу, умевшему мастерски конспирироваться,
действовать осмотрительно, постоянно приходилось сдерживать
слишком порывистую подругу. Благодаря ему она не порвала с
врачебной деятельностью.
Вплоть до четырнадцатого года и мобилизации в армию Ма-
рия Николаевна находилась вместе с мужем и вела революцион-
ную работу. Продолжала она эту работу и на фронте, среди
санитаров и раненых солдат. Она организовала один из первых
нелегальных солдатских комитетов. Вскоре она была арестована
и осуждена на двадцать лет каторги.
По дороге в Читу, на станции Зима, в арестантском вагоне
Мария Николаевна уговорила каторжников связать солдат и
жандармов, конвоировавших их. Во время схватки она была
смертельно ранена в грудь. Там же, на глухой станции, не полу-
чив должной медицинской помощи, скончалась. Произошло это
в середине шестнадцатого года. Леонид Иванович в это время
уже был выслан на Дальний Восток, за Благовещенск, в отда-
ленное от железных дорог село.
Человек исключительной выдержки, прежде способный пе-
реносить любые невзгоды и удары судьбы, Леонид Иванович,
получив весть о трагической гибели жены, глубоко затосковал.
В его письмах дочери стали все чаще проскальзывать нотки
уныния, раньше вовсе не свойственные ему. Тогда Глаша, ро-
весница века, ей было тогда шестнадцать, собралась и без денег
и без спроса и ведома бабушки, у которой в ту пору жила, отпра-
вилась в неведомые края, чтобы поддержать одинокого отца.
И вот однажды, в самую лютую январскую стужу, как раз в
тот час, когда Леонид Иванович совсем пал духом, она, в лег-
ком, почти летнем пальто, пригодном только для южных ека-
теринодарских зим, худенькая, продрогшая, с белыми от инея
ресницами, вдруг предстала перед отцом, изумив его своим
сходством с покойной Марией Николаевной...
Прежде длинные и пустые крестовоздвиженские вечера об-
рели содержание и смысл. Леонид Иванович засел с Глашей за
93
гимназические учебники, которые она, к счастью, прихватила
с собой из Екатеринодара, заставил ее полюбить алгебру, триго-
нометрию и даже начальный курс высшей математики.
Ни он, ни Мария Николаевна как будто ничего специально
не делали, чтобы из дочери вырастить революционерку. Но в
семье Первоцветов, видно, сам воздух был по-особому насыщен.
Дыша им, Глаша неприметно для родителей определенно фор-
мировалась в убежденную марксистку.
Она с жадным интересом прислушивалась к разговорам отца
и матери, их товарищей по партийной работе, остро переживала
удачи и неудачи большевистского подполья, стремилась вник-
нуть в суть дискуссий и споров, нередко происходивших при
ней.
В раннем возрасте Глаша уяснила, что и отец и мать живут
двойной жизнью: одна похожа на жизнь всех людей, но этой
внешне обыкновенной жизнью они стараются укрыть другую,
полную напряжения и рискованных дел.
И эта вторая жизнь была главной, включала много героиче-
ского, как понимала Глаша, родственного тому, что приходилось
читать в книгах о Радищеве, декабристах, Чернышевском и
Лаврове, героях «Народной воли».
О выдающихся русских революционерах Глаша с колыбели
слышала многое, они были для нее людьми высшего порядка,
достойными глубокого уважения и преклонения. Ей всегда хо-
телось знать о них все, особенно о современниках. И в далеком
амурском селе Глаша каждый день дотошно выспрашивала отца
о Ленине, с которым он встречался в Шушенском, о Бубнове и
Красине, Кржижановском и Баумане, о других деятелях рево-
люционного подполья.
Эти задушевные беседы, ознакомление под руководством отца
с «Коммунистическим манифестом» и еще несколькими марк-
систскими произведениями, которые Леониду Ивановичу уда-
лось сохранить или достать, окончательно сформировали миро-
воззрение девушки. Жить жизнью своих родителей, их товари-
щей по партии, не страшась никаких невзгод и опасностей,—
такую дорогу она теперь видела перед собой.
После февральской революции, как только возникла возмож-
ность покинуть захолустную и убогую Крестовоздвиженскую,
Леонид Иванович с дочерью вернулись в Екатеринодар. Здесь
Глаша снова была принята в женскую гимназию и вместе с
Инной Ивлевой и другими своими одноклассницами получила в
июне семнадцатого года аттестат зрелости.
* * *
О Паше Рудняковой, известной екатеринодарской револю-
ционерке, Глаша слышала немало, и когда сегодня рано поутру
Паша совершенно неожиданно оказалась у Леонида Ивановича,
94
то, желая увидеть ее, Глаша мигом вскочила с постели, надела
платье и пришла в кабинет отца.
Зябко кутаясь в мягкий белый шерстяной платок, Руднякова
тотчас же повернула в сторону вошедшей Глаши бледное и
нервное лицо.
— Батюшки, да ваша дочь — чистая Мария! — изумилась
она, оглядев Глашу с ног до головы, поднялась и протянула де-
вушке смуглую, небольшую, цепкую руку.— Верю, ты будешь
такой же, как мать.
Руднякова села и продолжила свой рассказ о причинах
поражения новороссийского красногвардейского отряда под
Энемом.
Зная, что Паша была одним из организаторов этого отряда,
Глаша слушала жадно.
— Глеб Седин уже в самый последний час предложил отпра-
вить парламентеров к Галаеву и Покровскому. Мол, мы непре-
менно завладеем городом, а следовательно, всякое кровопроли-
тие бессмысленно. Лучше сдайте город на весьма приемлемых
и даже почетных условиях. Зачем подставлять под обух необ-
стрелянных мальчиков-гимназистов? — Руднякова плотнее за-
куталась в платок, помолчала и, видимо припомнив подробности,
снова заговорила: — На станции Георгие-Афипской в комнате
дежурного на скорую руку обговорили это предложение. Глеб
Седин сам вызвался возглавить парламентеров. Я чуяла, что
это затея интеллигентская, начала возражать. Но тут юнкер
Яковлев — очень решительный молодой человек и тоже еще не
разуверившийся в «благородстве» контрреволюции, стал горячо
уверять, что атаман Филимонов если и не примет наших условий
капитуляции, то, боясь близкого возмездия, обойдется с парла-
ментариями с должной деликатностью... Седин ушел с одним
товарищем, а мы стали терпеливо дожидаться результатов пере-
говоров. Противник же не сидел сложа руки и обошел нас с
флангов. Седин не возвратился.
— Нужно немедленно навести справки, где он! Какая судьба
постигла его?
— Из достоверных источников уже известно: Покровский
расстрелял Глеба и его товарища, а трупы пустил вниз по тече-
нию Кубани.
Леонид Иванович покачал головой:
— Как же бессмысленно потеряли товарищей!
— Но, если вы помните, — продолжала Паша,— я сама име-
ла встречу с атаманом Филимоновым как делегатка от больше-
виков, и он не посмел меня даже арестовать.
— Вы забыли, при каких обстоятельствах происходил ваш
разговор с атаманом. Леонид Иванович поднялся из-за стола и
взволнованно заходил по комнате.
Выясняя причины поражения новороссийского отряда, он
задавал вопрос за вопросом.
95
Отвечая на них, Рудникова сказала:
— Мы направили на берег реки Афине прикрывать наш
правый фланг две сотни казаков-пластунов станицы Георгие-
Афипской. Это была роковая ошибка. Казаки, когда отряд Пок-
ровского обошел нас, не захотели воевать со «своими». В знак
этого воткнули штыки в землю. Казаков Покровского они про-
пустили к нам в тыл через железнодорожный мост. Мы и наш
штаб на станции были застигнуты врасплох. Красногвардейцы
спали в вагонах. Раздались первые выстрелы. Командир нашего
отряда юнкер Яковлев выскочил из станционного здания. К нему
тотчас же подбежал казак в черной буръе. «Кто таков?» —
«Юнкер Яковлев!» — «Вот ты мне и нужен!» Раздался револь-
верный выстрел, и Яковлев свалился с раздробленной головой.
Убил его войсковой старшина Шайтор. Теперь это известно
всему Екатеринодару...
— А прапорщик Серадзе где был убит? — спросил Леонид
Иванович.
— Тоже на станции Георгие-Афипской. Его ударил штыком
в грудь корнет Муссатов. Серадзе успел выстрелить из нагана в
лицо корнету. Серадзе, раненого, галаевцы привезли в Екатери-
нодар. Так мы лишились обоих командиров. Отряд остался без
руководства. Началась паника. И это среди ночи, в темноте.
Трудно было понять, где свои, где чужие. Палили друг в дру-
га...
— Так, так. Теперь мне все ясно,— сокрушенно заключил
Леонид Иванович. И спросил:— А вам известно, что вчера один
головорез из компании Покровского ворвался в палату войсковой
больницы и двумя выстрелами из револьвера добил на больнич-
ной койке Серадзе?..
Руднякова молча опустила голову.
Леонид Иванович подошел к висевшей на стене небольшой
карте Кубанской области, ткнул в нее пальцем:
— Вот отсюда, со стороны Тахтамукая, Галаев нанес удар
по новороссийскому отряду. А могли бы и мы вдребезги разбить
галаевцев...
— Однако же и кубанские добровольцы понесли немалые
потери, — заметила Руднякова.— Убит сам Галаев, убита Бар-
хаш. А она-то была отъявленной корниловкой и отличной пуле-
метчицей. Сюда прикатила из Петрограда. Там была в женском
батальоне Бочкаревой на защите Зимнего. Недаром похоронили
ее вместе с Галаевым в Екатерининском соборе. Убит и поручик
Марочной, начальник пулеметной команды. Так что победа им
досталась нелегкой ценой.
— Все это так,— согласился Первоцвет.— Но сюда с Дона
идет Корнилов. Его имя авторитетно в кругах контрреволюции.
И действительно, он не чета Покровскому и Филимонову. И если
этот генерал придет в Екатеринодар и соединится с кубанцами,
то может образоваться довольно значительная армия...
96
Раздался звонок в парадном. Руднякова сунула руку в кар-
ман вязаной кофточки, где лежал браунинг.
— Глаша, поди, пожалуйста, узнай, кто звонит,— сказал
Леонид Иванович.— А мы пока пройдем в пристройку. Оттуда
есть выход в соседний двор,— объяснил он Рудняковой.
Глаша не торопясь направилась в прихожую.
На крыльце оказалась Инна Ивледа. Глаша еще не отворила
двери, как услышала от подруги, что приехал Алексей и у Ивле-
вых завтра будет пирушка.
Улыбаясь, Глаша впустила Инну в прихожую и снова запер-
ла двери на французский замок и тяжелый железный крюк.
Затем, проводив подругу в свою комнату, сбегала в пристройку
и сообщила отцу, кто и зачем пришел.
* * *
...Ивлев, позавтракав, вышел на улицу, залитую ярким
солнцем.
Итак, он опять в Екатеринодаре! В городе детских и юно-
шеских лет, здесь, где почти каждый дом и улица связаны с не-
возвратимыми радостями, огорчениями и ошеломляющими
откровениями нежной поры жизни.
Как бы желая прошагать по дням исчезнувшей юности, Ив-
лев, прежде чем пойти к Шемякину, направился к центру города.
Он шел и думал: «Как поверить, что долгих четыре года здесь
не был, а Екатеринодар, его прямые улицы, дома, скверы были
на месте. Ведь в их облике ничего не изменилось. Они все те же,
довоенные, дореволюционные. И они всегда были моими и во
мне».
На Соборной площади он словно увидел себя прежним гим-
назистом с большим ранцем из лосиной шкуры, в городском
саду — питомцем Академии художеств, приехавшим на летние
каникулы домой и гуляющим с этюдником по тенистым липовым
аллеям, а в Екатерининском сквере — пятилетним ребенком,
который с каким-то трогательно-наивным благоговением уста-
вился на казака-конвойца...
Сколько в том мальчике, впечатлительном и вдумчивом, было
простосердечия и затаенного интереса к окружающему миру!
Ничего особенного как будто бы и не было в казаке-конвойце,
шагавшем по узкой цементной дорожке вокруг стрельчатой ли-
той чугунной ограды. А вот на всю жизнь врезался в память и
сейчас перед мысленным взором зримо идет казак, ставя ноги в
остроносых сапогах носками врозь, держа шашку у плеча, по-
блескивая набором червленого серебра кавказского пояса на
узкой талии и рядами газырей, украшающих грудь парадной
черной черкески...
Теперь уже нет почетного караула у памятника, а Ивлев все
видит смуглого казака, и его темную шапку с красным верхом,
4 Зак. № 708
97
и алые погоны с белыми лычками, а вместе с казаком и себя, и
Сергея Сергеевича, и Елену Николаевну, сидящих на скамье в
золотистый предвечерний час того далекого летнего дня, когда
он, пятилетний ребенок, так загляделся на казака...
В горбатом тихом Котляревском переулке Ивлев вспомнил,
какой румяной, черноглазой была восемнадцатилетняя Олечка
Гайченко, вспомнил ее подругу Талочку Байтекову, жившую в
угловом доме из красного кирпича. Вспомнились литературно-
музыкальные вечера, на которых умная, изящная подруга Олеч-
ки приобщала гимназистов, собиравшихся в ее доме, к поэзии
Николая Гумилева, Владислава Ходасевича и мучительной
музыке Брамса, к страстности первых танго, входивших тогда
в моду вместе с «поэзами» Игоря Северянина, увенчанного ти-
тулом «короля поэтов».
А какую уйму полузабытых впечатлений прошлого воскре-
сила улица Красная, всегда оживленная и людная. В ее прямиз-
не, звонких трелях трамвайных звонков, торопливом, но разме-
ренном цоканье конских подков зазвучало все прежнее, хотя
сейчас на каждом шагу встречались юнкера с винтовками, ка-
заки, скачущие к атаманскому дворцу, орали уличные газет-
чики о кубанских добровольцах, отбивающих атаки большевиков
под Кореновской... Ивлев шел по Красной, ни на минуту не
забывая, что сейчас к Екатеринодару устремлены три тысячи
душ, шагающих за Корниловым...
Чувствуя себя их представителем, Ивлев обостренно думал:
сколько же придется им расстрелять винтовочных патронов, вы-
пустить снарядов, сколько прошагать, прежде чем увидеть сизые
купола Екатерининского собора! Скольким из них так и не до-
шагать до заветной цели?
Наконец вышел Ивлев на почти безлюдную Медведовскую
улицу и направился к солидному особняку Шемякина, чтобы
посмотреть, в самом ли деле друг, коллега по искусству, пишет,
как утверждает Инна, большую батальную картину в духе Паоло
Учелло или Тинторетто?
В классе Академии художеств Иван Шемякин сидел впереди
и рисовал не так, как все, а с какой-то особой одержимостью,
пристально и цепко ощупывая глазами натуру. Профессора ви-
дели в Шемякине явление незаурядное. Он имел немалые успехи
в живописи.
Родители Ивана были людьми состоятельными, имели обув-
ной магазин на Красной. Они посылали ему порядочное денеж-
ное содержание. Работая, он вел прямо-таки аскетический об-
раз жизни. Однако приходил момент, и он, не любивший ника-
кой «золотой середины», срывался и пускался во все тяжкие.
В эти дни он безудержно бражничал, бродя по злачным местам,
влюблялся в актерок и танцовщиц кордебалета, в кафешантан-
ных певичек. Щедро сорил деньгами и, лишь прокутив все,
вплоть до жилетки, возвращался к мольберту.
98
Наконец написал он «Гибель «Варяга», изобразив на фоне
бурного, мрачного моря пылающий, израненный, но не сдающий-
ся врагам гордый русский четырехтрубный крейсер. Это полот-
но привлекло внимание даже Ильи Ефимовича Репина. Великий
художник пожаловал в его мастерскую, долго просидел у «Варя-
га» и, уходя, просил больше не трогать написанное.
Однажды в Стрельне, загородном ресторане, появился хор
испанских цыган, а в нем — гибкая в талии и бойкая в пляске
цыганка Зара. Она пела и плясала не лучше других цыганок, но
Шемякину сквозь винные пары казалась ярче всякой Кармен...
Он начал одаривать Зару дорогими вещами, уверял, что сам
Александр Блок воспел ее...
Как-то после очередного кутежа, сумбурных изъяснений в
любви, восторженных поцелуев, бешеной скачки на тройке он
загорелся желанием запечатлеть Зару хотя бы эскизно, когда
она под звуки мандолин, гитар и бубнов, украшенных разно-
цветными лентами, с кастаньетами в смуглых руках вихрем
кружится на высоких подмостках среди цыган в красных, голу-
бых, зеленых, желтых рубахах.
К несчастью, в мастерской в ту минуту не оказалось свобод-
ного холста, и художник, чтобы не упустить вдохновения, схва-
тил краски, кисти, палитру и в горячечном состоянии начал
писать Зару прямо на картине «Гибель «Варяга».
Работа, начавшаяся на рассвете, продолжалась весь день и
окончилась, лишь когда за окнами в небе угасла пылающая
лента заката.
Поздними сумерками Ивлев совсем случайно заглянул в
мастерскую приятеля и ахнул, увидев на месте «Варяга» пля-
шущую Зару.
— Что наделал, изверг?! — Он с кулаками бросился на
Друга...
Но Шемякин, нисколько не смутившись, свободной от палит-
ры сильной своей рукой усадил Ивлева на табурет и стал уве-
рять:
— Зара во сто крат значительней «Варяга»!.. Все то, что
возникает в человеческой жизни из груди женщины, имеет всего
больше смысла! От груди ее — все начала!..
— Нет! — кричал Ивлев.— Только кретины с сознанием,
отуманенным алкоголем, могут учинять подобные безрассудства!
Ты уничтожил жизнь произведения, которая не кончилась бы в
пределах нашего века!
— Моя Зара, моя испанка, так же бессмертна, как рафаэ-
левская Мадонна! Она подобна симфонии Моцарта!
— Подлинный художник должен быть прежде всего мысли-
телем, а ты перечеркнул рассудок.
— Нет, я должен прежде всего чувствовать прекрасное и
воспеть его!
— Художники, не способные быть историками, поэтами, фи-
4*
99
лософами, никогда не создавали ничего сколько-нибудь долго-
вечного.
— А что будет долговечнее Зары?! Она излучает в дьяволь-
ском танце свет немеркнущей красы!
— Послушай, Иван, ты не только безрассуден, но и тщесла-
вен, а тщеславие умерщвляет в художнике чувство взыскатель-
ности.
— Но, увековечив Зару, я достиг вершины, с которой многое
открывается внутреннему взору...
— Твои страсти гибельны. Они топят тебя, как корабль с
пробитым днищем.
— Нет, это ты теперь послушай, как воспел мою Зару Блок!
Слушай...— Шемякин выпрямился и, устремив лихорадочно
блестевшие, воспалившиеся от бессонной ночи глаза на свою
цыганку, написанную очень хаотически, принялся осипшим го-
лосом самозабвенно читать строки, не имевшие к Заре никакого
отношения:
И в бедро уперлася рукою,
И каблук застучал по мосткам,
Разноцветные ленты рукою
Буйно хлынули к белым чулкам...
Но, средь танца волшебств и наитий,
Высоко занесенной рукой
Разрывала незримые нити
Между редкой толпой и собой,
Чтоб неведомый северу танец,
Крик «Handa» и язык кастаньет
Понял только влюбленный испанец
Или видевший бога поэт.
...Война надолго разлучила Ивлева с Шемякиным. Были
они на разных фронтах. В шестнадцатом году, после тяжелого
ранения в правое плечо, Шемякин демобилизовался, поселился
в родном Екатеринодаре, в доме овдовевшей матери.
Вспоминая теперь странности друга, его запои и кутежи,
Ивлев подумал: «А вдруг этот сумасбродный и чертовски рабо-
тоспособный Иван, несмотря ни на что, в самом деле накатал
нечто необычное?.. Гении иной раз мало чем разнятся от умо-
помраченных. А настоящий художник даже и в камере смерт-
ника остается прежде всего художником...»
* * *
Не раз приходилось прежде спорить с Шемякиным об искус-
стве, о новых течениях, об импрессионистах... И сейчас, пройдя
в кабинет друга, где Шемякин, видимо пользуясь солнечным
днем, работал над новым этюдом, глянув на полотно, натянутое
на подрамник, Ивлев заметил:
— Ты, Ваня, сидишь в богоспасаемом Екатеринодаре, в ста-
100
ром купеческом доме, за привычным мольбертом и по старому,
дедовскому обычаю безбожно идеализируешь русского солда-
та.— Он недоброжелательно покосился на коренастую, широко-
плечую фигуру фронтовика в серой потрепанной шинели, в
шапке, на которой алела красная лента.
— Милый мой, не принимай меня за наивного затворника.—
Шемякин обнял гостя левой рукой, поправив черную повязку,
на которой бессильно, как плеть, лежала правая, перебитая в
плече.— Война настолько потрясла меня — полных два года
отсидел в окопах Западного фронта,— что, вернувшись домой,
больше года не мог взяться за кисть. И не потому, что лишился
возможности работать правой рукой, с этим недостатком скоро
справился, научившись писать левой. Нет, меня потрясла бес-
смысленность мировой бойни. Все усилия мастеров культуры,
великих писателей-гуманистов, художников, философов стали
казаться тщетными потугами в общем варварском движении
человечества. Я решил навсегда забросить краски, карандаши.
Но год назад познакомился с настоящим человеком, старым ре-
волюционером Леонидом Ивановичем Первоцветом и благодаря
ему поверил в великое будущее России, обновленной революци-
ей. Душа моя воспрянула. Я снова стал живописцем.
— Но России-то нет. И Октябрьский переворот нужно...
проклинать!
— Постой, Ивлев,— остановил его Шемякин.— В свое вре-
мя ты хотел коренного революционного переворота в России и
вдруг, когда он свершился, почему-то предаешь его анафеме.
— Этот переворот — гибель культуры, искусства и даже тех,
кто сколько-нибудь ценил наши творения, музыку, любил оте-
чество, русскую природу.
— Ты не монархист, не контрреволюционер, не капиталист
и вдруг примкнул к Корнилову, которого даже Керенский име-
новал махровым контрреволюционным генералом. Не понимаю,
на кой черт тебе это!.. Ты русский живописец, художник
прогрессивного толка, гуманист, и ты, право, ничего не потеря-
ешь, если установится советская власть.
— Я не вижу той силы, которая могла бы сделать советскую
власть реальной, способной воссоздать порядок, положить конец
анархизму, беззаконию, дикому разгулу. По городам, станицам,
селам шастают разбойные шайки. Не пройдет и года, и народ
одичает, бросит сеять, пахать. От наших картин, библиотек, му-
зеев не останется и следа. Интеллигенция будет истреблена...
— Подожди, пожалуйста,— перебил Шемякин.— А разве
горстка офицеров и юнкеров, сплотившаяся вокруг Корнилова,
справится с разбушевавшейся массой?
— Развалился фронт, распалась армия,— продолжал Ив-
лев, не слушая.— Миллионы солдат с пушками, пулеметами,
бронепоездами предаются разгулу бесшабашной вольницы. Все
летит в тартарары...
101
— Ты забываешь о большевиках,— заметил Шемякин.
— Большевики, точно соломинки в огненном водовороте, го-
рят. Им не обуздать стихии.
— Э, да ты не только политический слепец, но и отчаянный
пессимист! — воскликнул Шемякин.
— Я проехал всю Россию, от Могилева до Новочеркасска.
Солдатня никому не подчиняется, а большевистские комиссары
лишь в том случае остаются комиссарами, если во всем потакают
бандитствующим элементам...
— Эх, дружище,— вздохнул Шемякин, — ты слишком не-
дооцениваешь энергии большевиков. Это вовсе не какие-то со-
ломинки или горстка политических фанатиков, а большая силь-
ная партия, четко видящая свою цель. Она — единственная
сила, которая в состоянии осуществить все то, о чем мечтаешь
ты: и государственность, и высокий порядок в стране, и, прежде
всего, дисциплину в солдатских массах.
— Нет, большевики — не сила, а фикция,— стоял на своем
Ивлев.— А значит, кто бы я ни был — гуманист ли, патриот ли,
но, ежели мне дорога Россия, я должен примкнуть к тем, кто
имеет силу спасти ее!
— Но если Корнилов и Алексеев создадут могучую армию,
то они потянут к старому режиму и, быть может, к цариз-
му...
— Нет, за Корниловым пошла молодежь — юнкера, студен-
ты, молодые офицеры, даже гимназисты старших классов. И эта
молодая русская интеллигенция будет руководствоваться свя-
тыми принципами свободы, гуманизма, справедливости, де-
мократии. Нет, белое движение до конца будет белым. Мы нико-
му не позволим обратить движение в реакционно-монархиче-
скую карательную экспедицию...
— А не чрезмерно ли ты идеализируешь эту молодежь? —
спросил Шемякин.— К сожалению, ты и прежде не отличался
чувством реализма, часто возводил в ранг «гениев» разных
ультрадекадентствующих писателей и художников... Помнишь,
как одно время обожествлял Бальмонта, Зинаиду Гиппиус и да-
же Федора Сологуба. Думается, и теперь ты впал в излишнюю
идеализацию той молодежи, которая, подобно тебе, не видит
истинного лица Корнилова.
Ивлев на минуту задумался. Ему вспомнились расстрелы
пленных красногвардейцев в Лежанке... Ведь они могут снова
и снова повторяться. В рядах корниловцев остаются и Посполи-
таки, и Глазенапы...
— Да,— продолжал Шемякин,— я бы на твоем месте, с
твоим страстнопатриотическим сердцем, скорее бы поехал из
Могилева не в Новочеркасск, а в Питер...
— Помогать большевикам разрушать Россию?
— Не разрушать, а восстанавливать, — раздельно произнес
Шемякин.
102
— В таком случае идеалист ты, а не я! — Ивлев безнадежно
махнул рукой.
Шемякин поднялся из-за стола, положил руку на плечо Ив-
лева:
— По-моему, живешь ты в каком-то тумане. В тебе исчез
философ. Ты стал корниловцем. Ты никогда не был врагом рус-
ского народа и русского солдата. И вдруг стал приверженцем
меча и террора. Но я верю: в душе ты тот же славный, милый,
гуманный Ивлев, которого я знал до войны. То, что присуще
корниловцам, вряд ли вошло в твою плоть и кровь. Хочу верить:
ты весьма скоро и глубоко почувствуешь разницу между своими
убеждениями и устремлениями корниловцев. Сядь, успокойся,
а потом я покажу тебе то, что еще никому не показывал... Да,
покажу полотно, над которым много последние месяцы работал,
не давая себе минуты роздыха.
Ивлев осторожно освободил плечо из-под руки Шемякина и
сел на табурет у мольберта, спиной к этюду.
— Я хочу, — снова заговорил он,— чтобы твои картины,
когда вообще станет возможным что-либо писать, были прекрас-
ны, как полотна Левитана, вызывали любовь к русской природе,
восхищение русским солнечным мартом, русской золотой
осенью. Я ненавижу то, что поднимает секиру над основами
прекрасного, разрушает фундамент будущей светлой жизни...
— Сам себе противоречишь,— мгновенно возразил Шемя-
кин,— хочешь видеть жизнь прекрасной, а стал на путь борьбы
против прекрасного.
— Это твой-то солдат, что ли, является разумным строите-
лем новой, прекрасной действительности? — Ивлев, иронически
улыбаясь, кивнул на этюд.
— Да, он! — твердо ответил Шемякин.
— Вот точно такой же, как твой, рябой мордастый солдат на
станции Курск ворвался в вагон проверять едущих в поезде,—
с гневом вспомнил Ивлев.— Грохнул прикладом об пол и
заорал: «Кто тут будя кадет-золотопогонник? Вылазь сейчас,
сучий глаз, а то потом пощады не будя!..» Степенный воронеж-
ский мужик с почтенной бородой спокойным вразумительным
голосом откликнулся с верхней полки: «Тут люди все нашен-
ской породы, от земли-матушки. Ты, служивый, поди лучше по-
шарь в вагоне первого класса. Там скорей, может, из-под дивана
вытащишь какого-нибудь недорезанного офицерика-золотопо-
гонника. Вот там и стучи прикладом».—«Прикуси язык, хрыч
бородатый, а то счас штыком тебя пощекочу! Ишь бороду какую
отрастил, на весь свой иконостас, живоглот деревенский!»
И рябой солдат сквозь зубы послал в бороду мужика струю
слюны: ц-цы... Я полагаю, вся сущность русского лихолетья
выразилась в этом оголтелом, распоясавшемся рябом солдате,
безнаказанно плюющем в русские почтенные бороды. Цвикнул
языком, и полетела ядовитая слюна взбесившегося Ваньки
103
Каина. И так он сможет заплевать не только почтенные бороды,
но и всю Россию, если не обуздать его... Ну, знай: у нас найдутся
силы обуздать Ваньку Каина, могущего искромсать штыком
Россию.
— Ладно, ладно,— примиряюще проговорил Шемякин.—
Один солдат — еще не вся Россия. Да и нами же он не обучен
вежливости. Скажи лучше, в каком жанре стал бы писать те-
перь, если бы вернулся к искусству?
— Зачем спрашивать? Отлично знаешь: я самый завзятый
и непоколебимый импрессионист! — сказал Ивлев.— Считаю
импрессионизм высшим взлетом искусства живописи. Что мо-
жет сравниться с «Олимпией» Эдуарда Мане? В этом произведе-
нии поражает вовсе не только упрощенность форм, а сильный,
ясный колорит, тоже как будто упрощенный, а на самом деле
глубоко звучный. Вообще в картинах Мане столько нового, еще
не виданного!
— Ты вечно славословишь, говоря о Мане! — улыбнулся
Шемякин.— Будто кроме и нет на свете талантов.
— Неправда! — воскликнул Ивлев.— Я очень чту многих
импрессионистов! Вот, например, Клод Моне. Могу ли я забыть
его белую скатерть с посудой в зеленом саду, с яркими солнеч-
ными бликами и голубыми тенями?! А сцены на бульваре!
Сколько в них солнца, воздуха, света! Как ярко выделяются
фигуры людей на фоне деревьев — темными сюртуками, лу-
чистыми цилиндрами, светлыми дамскими платьями, с голубы-
ми и зелеными рефлексами! Вся картина сделана серебристо-
голубыми, светло-зелеными мерцающими мазками. Нет, прав
был у нас в «Мире искусства» Сергей Павлович Дягилев, зоря
нас осваивать особую технику французских мастеров-импресси-
онистов. И те, кто пошли за Дягилевым и Бенуа, уже вписаны в
историю русской живописи начала двадцатого века.
— У твоих «мирискусственников» нет народного понима-
ния красоты, любви к яркому цвету, звучным сочетаниям кра-
сок!
— Опять неправда! — закричал Ивлев.— Мы, художники
из «Мира искусства», сильные колористы! Наш Рерих выше
всех Архиповых, Виноградовых, Жуковских из вашего «Союза
русских художников».
— А я всегда преклонялся и буду преклоняться перед ре-
ализмом Сурикова, Репина, Крамского, реализмом, который не
позволит изображать русского солдата в виде буйствующего
Ваньки Каина! Крамской — вот мой идеал! Крамской — муче-
ник русского искусства!
— Мученик?.. Какой же он мученик?!
— А разве работа его «Спаситель перед Пилатом» не муче-
нический подвиг? — спокойно спросил Шемякин.
— Работа художника над созданием того или другого по-
лотна, даже если это будет и «Спаситель перед Пилатом», вовсе
104
не мука. Это труд! Пусть тяжелый, напряженный, но все-такй
труд. И при этом очень естественный, натуральный и часто
вдохновенный. Труд! Я не вижу в этом труде ничего особо муче-
нического и тем более трагического. Ты, право, напрасно назвал
Крамского мучеником. Жил-то он в девятнадцатом веке и в Рос-
сии, в пору наивысшего расцвета русского искусства, когда уже
не было ни суровой средневековой церкви с ее подозрительным
контролем, ни рабского преклонения перед ее всесильными и
коварными кардиналами, ни кровавой инквизиции. Вот другое
дело — автор известной картины «Причащение святого Иерони-
ма»,—его можно назвать мучеником...
— А почему же Крамской не закончил своего грандиозного
полотна?
— Только потому, что задал себе непосильную задачу. Пре-
вышающую его природные возможности. Муки шли от дьяволь-
ского самолюбия и глубокого ума Крамского! Именно в силу
глубокого ума он не мог, несмотря на крайнюю самовлюблен-
ность, не видеть своего горестного бессилия перед слишком ши-
роко задуманным полотном. Об одном приходится сожалеть: у
него не было столько же истинного творческого таланта, сколько
ума и самолюбия. Будь они даны ему в равной мере, он закончил
бы своего «Спасителя» без всяких страданий и сомнений.
— Иногда ты, Ивлев, логичен, и тогда интересно слушать
тебя.— Шемякин по-дружески хлопнул Ивлева здоровой рукой
по плечу.— И все-таки не переманишь меня в свою веру и к
импрессионистам!
— А я и не думаю переманивать. Я хочу лишь, чтобы ты
стал полевитанистее! Никто не станет восторгаться полотном,
возвышающим хамство.— Ивлев только покосился на этюд Ше-
мякина.— Живи в природе! Слушай ее звуки, улавливай все
запахи, чувствуй движение соков земли и старайся как худож-
ник запечатлеть со всей силой твоих возможностей мудрую
сложность жизни! Только тогда приоткрываются всеобъемлю-
щие законы природы! Законы ее неизъяснимых красок и мно-
гообразие изумительных форм. Искусство должно украшать
жизнь, облагораживать ее. Я за шум березовых кудрей! Я за
блеск жаркого дня и яркую игру солнца на веселой листве!
— Ну ладно, мой друг! Пойдем в мастерскую, и там кое на
что взглянешь. Правда, не все еще закончено...— Шемякин
схватил руку Ивлева и повлек его за собой.
Войдя в просторную комнату, еще залитую ярким предзакат-
ным солнцем, Ивлев увидел впереди на стене что-то громадное,
красочное, размашистое...
— Отсюда, вот отсюда смотри! — Шемякин потянул его к
себе.
Ивлев застыл на месте и глядел долго, жадно, переживая
событие всей душой. Шемякин стоял рядом, не произнося ни
слова. Касаясь его крутого, упругого плеча, Ивлев полно воспри-
105
нимал то, что творилось в душе автора нового полотна. В это свое
произведение художник вложил столько сил! И прежде всего
для того, чтобы оно перед первым его зрителем сейчас загово-
рило всеми красками, образами и произвело то впечатление,
которое входит в сердце и вызывает целую череду обгоняющих
друг друга мыслей, чувств...
До сей минуты Ивлев был убежден, что в России минуло
время для создания новых художественных ценностей. В годи-
ну, когда все растаптывается, нет резона тратить силы на твор-
чество... И вдруг в мастерской Шемякина он неожиданно для
себя почувствовал, что с каждым новым мгновением все более
проникается особым, давно не изведанным волнением, приоб-
щаясь к тому, что воспроизведено на огромном полотне.
Крепкая, густая, захватывающая живопись давала полное и
могучее представление о победном, безудержном порыве, вопло-
тившемся в дружный, решительный штурм Зимнего дворца
октябрьской ночью.
В суровых огненных лицах солдат, матросов, питерских
рабочих-красногвардейцев, разметавших на своем пути баррика-
ды из штабелей бревен и дров, а теперь ринувшихся потоком
через парадные двери, по мраморным лестницам вверх, все было
разно — и в то же время все эти похожие друг на друга лица
выражали единую волю и цель, единый порыв.
Полотно еще не было закончено. Но в нем уже не замечалось
никаких лишних, иллюзорных подробностей, случайных дета-
лей.
Чем больше смотрел на него Ивлев, тем живее, значи-
тельней становилась картина народного революционного по-
рыва.
Вступивший в борьбу с большевизмом, который и породил
штурм Зимнего, Ивлев всем сердцем противился мыслям, ощу-
щениям, возбуждаемым картиной... Хотелось броситься туда, на
окровавленные ступени мраморной лестницы, к юнкерам и
девушкам из «батальона смерти», беспомощно скучившимся
на верхней площадке. Некоторые из них еще стреляют, разма-
хивают прикладами, но не остановить им вулканически мощную
лавину, ощетинившуюся штыками! Она сокрушит последних за-
щитников, сметет их. И самое ужасное: эта красная лавина не
только возьмет Зимний дворец, она доберется и до Екатерино-
дара, такого далекого от революционного Петрограда. И нет та-
ких стойких офицеров, которые смогут отстоять атаманский
дворец. Перед силой целеустремленно штурмующей лавины жа-
лок юнкер Олсуфьев, одиноко охраняющий станцию Медведов-
скую, жалки и корниловцы, где-то шагающие сейчас по просе-
лочным дорогам кубанских степей, жалок и ничтожно мал и он,
Алексей Ивлев...
Какой-то озноб, даже дрожь, от подбородка равномерно на-
чал распространяться по шее, груди, острой жутью прокрался
106
к сердцу и заставил Алексея отступить в глубь комнаты.
— Ну что, как?— торжествующе спросил Шемякин.
— Жутко мне! — признался Ивлев.
Шемякин понял: он создал то, что хотел создать.
В самом дальнем углу мастерской, среди разного хлама
стояла низенькая скамейка. Ивлев сел на нее.
За четыре года войны, даже на минированном поле, среди
колючей проволоки, перед жестоким лицом вездесущей смерти,
он ни разу не испытывал так жгуче чувство собственной малости,
как сейчас, перед полотном «Штурм Зимнего».
Подошел Шемякин, положил руку ему на плечо. Ивлев
опустил голову. «Неужели не найдется сил, чтобы выстоять? —
думал он.— Неужели все мы попадем в положение жалких за-
щитников Зимнего? И Екатеринодар — последняя наша лест-
ничная площадка, на которой будем смяты, пронзены штыками
солдат, матросов, рабочих, штурмующих дворец?»
Вечернее солнце ушло за красную крышу соседнего дома.
В мастерскую проникли свинцовые сумерки.
Наконец Ивлев поднялся со скамьи, протянул руку Шемя-
кину.
— Приходи завтра на пирушку. Попразднуем, а там что бог
даст.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Лежа на оттоманке, покрытой пестрым персидским ковром,
Ивлев глядел на Инну и, так как она вертелась у зеркала, одно-
временно видел не только ее спину, затылок, но и лицо.
Солнечные блики, лучи, прорываясь сквозь кружево полу-
раздвинутых оконных занавесок, трепетали, прыгали и живо
скользили по юному лицу, оголенным плечам, длинным рукам,
шее, светло-каштановым волосам.
Инна с утра готовилась к вечеру. Еще бы! Придут Маша
Разумовская, Алла Синицына, Глаша Первоцвет и даже юнкер
Олсуфьев.
Глаза девушки сияли, лицо отражало торжественную бе-
лизну бального платья. Она была сейчас так хороша, что напо-
минала Наташу Ростову, собирающуюся на первый бал.
До сих пор Алексей считал сестру девочкой. И вдруг в яркий
полдень внезапно увидел: уже нет Инны-гимназистки, Инны-
девочки, а есть Инна-барышня, с руками в белых перчатках по
локти, с высокой, как у светской дамы, прической, с талией,
туго схваченной корсетом, с незнакомым выражением изящест-
ва, появившимся в каждом ее женственно гибком движении и
жесте.
Она невеста, уже готовая всерьез принимать ухаживания и
предложения молодых людей, и в то же время в ней еще немало
черт девочки-гимназистки, еще совсем недавно игравшей с кук-
лами, мячами и мишками.
107
Все это было ново, мило, трогательно.
Вертясь у зеркала, Инна без умолку тараторила:
— Глаша — истовая революционерка. Она и меня чуть-чуть
не сделала большевичкой. Оказывается, она знает всех видных
революционеров. И страшно любит музыку, стихи, живопись.
С ней никогда не скучно. На вечере ухаживай только за Гла-
шей! Но боюсь — ты ей, революционерке, не придешься по
душе. Ведь ты, как теперь говорят, контрреволюционер... А мне
хочется, чтобы она с тобой подружилась. Вот если бы я была
на твоем месте, то непременно влюбила бы Глашу в себя. Она
умна, хотя и очень непосредственна. Всё говорят, что очень
напоминает свою мать. А мать ее была в свое время отчаянной
революционеркой!..
В гостиную вошел Сергей Сергеевич с развернутой в руках
газетой.
— Послушай, Алексей, как подала «Вольная Кубань» твою
информацию.
— Я готов, папа! Прочти, пожалуйста...— Упершись локтем
в подушку, он приподнялся на оттоманке.
— «Бои под Егорлыком»,— начал читать Сергей Сергее-
вич.— Это заголовок. А дальше: «От лиц, сейчас прибывших с
особым поручением в Екатеринодар, стало известно, что Добро-
вольческая армия, руководимая генералами Алексеевым и Кор-
ниловым, разгромила на реке Егорлык, в селе Лежанке, отряд
большевиков. На днях Добровольческая армия вступила на
земли войска Кубанского. Большевики не выдерживают боевого
натиска офицерских полков Неженцева, Маркова, Богаевского
и оставляют станицу за станицей. Нет сомнения, что в самые
ближайшие дни армия Корнилова, одержав ряд новых побед,
соединится с кубанскими добровольцами и начнется очищение
нашего края от разбойных свор и отрядов дезертиров, грабящих
мирное население Кубани».
Сергей Сергеевич кончил читать и облокотился на крышку
рояля.
— Думается, все это несколько приукрашено!
— Так и надо! — оживился Ивлев.— Информация должна
влить в кубанских добровольцев дозу ободряющих надежд.
— Боюсь, этой информации никто не поверит. Корнилов
Ростов-то оставил,— сказал Сергей Сергеевич.— И прежде всего
офицеры усомнятся в правдивости громкой победной реляции.
Здесь неделю назад Покровский, видимо рассчитывая на эффект
победы под Энемом, решил мобилизовать всех екатеринодар-
ских офицеров и бросить их на фронт под Кореновскую...
— Дай мне газету,— попросил Алексей.
— Так вот, слушай...— отдавая газету, продолжал Сергей
Сергеевич.
— Слушаю, слушаю, — ответил Алексей, разглядывая
«Вольную Кубань».
108
— Явились, значит, офицеры в Первое реальное училище,
примерно две с половиной тысячи. Пожаловал туда и Покров-
ский в сопровождении своих собутыльников. Без всяких яких
именем Кубанской рады и правительства он объявил всех офи-
церов мобилизованными и отправил на фронт под Тихорецкую
и Кавказскую, даже не вооружив их как следует. Полковник же
Лисевицкий, командовавший фронтом в Усть-Лабинском отде-
ле, получив пополнение, развил операции против отрядов крас-
ных на Кавказском направлении. И уже готов был овладеть
станцией Кавказской — важным железнодорожным узлом, как
вдруг получает известие, что командир добровольческих частей
полковник Камянский, предаваясь пьянкам, допустил обход
красными станицы Выселки и со своим штабом бежал в Дин-
скую. Естественно, и полковнику Лисевицкому, чтобы не полу-
чить удар с тыла, пришлось отвести свои части к исходным по-
зициям, без боя оставить ряд больших станиц. Тогда Покров-
ский, чтобы выправить положение, приказал офицерам, нахо-
дившимся в городе, явиться на общее собрание. Явилось всего
восемьсот человек. Их тут же разделили на взводы, дали им
ружья и погнали на вокзал. Но пока формировали поезд, из
восьмисот осталось и прибыло на фронт всего восемьдесят офи-
церов.
Алексей отложил газету, встал, зашагал по гостиной.
С Виктором Покровским он познакомился еще в 1915 году
в Тернополе. В Ту пору летчик Покровский был в чине поручика.
И был известен в среде летчиков как дебошир, бабник и хвастун.
Видеть его можно было чаще всего в компании начальника
штаба капитана Свистунова. И однажды Ивлеву случилось
быть свидетелем, как, куражась и безобразничая, Покровский
и Свистунов выкатили из зала ресторации на балкон рояль и,
не стесняясь гуляющей публики, выбросили инструмент на
улицу.
Об этом хулиганстве стало известно военному начальству:
Свистунов был уволен с должности начальника штаба, а Покров-
ский удален из Тернополя.
Вспомнив все это, Алексей недоуменно развел руками:
— Не понимаю, почему всем верховодит Покровский? Ведь
здесь генерал Эрдели — опытный военачальник, весьма образо-
ван. Это дальний родственник Льва Толстого. Он и должен
командовать! И вдруг — нет!
— А вот слушай, почему Покровский стал фигурой.—
Сергей Сергеевич присел на оттоманку.— Осенью семнадцатого
года в Екатеринодаре большевистские руководители Руднякова,
Полуяны, Седин вышли из подполья и начали открыто призы-
вать население к свержению Кубанского казачьего правитель-
ства и установлению Советской власти. Довольно скоро в ряде
городов Кубани они организовали Советы. И вдруг штабс-капи-
тан Покровский по собственной инициативе с отрядом офицеров
109
и казаков среди ночи ворвался в Самурские казармы, обезору-
жил караул, арестовал членов солдатского революционного ко-
митета, расстрелял их на берегу Кубани, у дровяных складов, и
от имени Кубанского правительства объявил распущенным
артиллерийский дивизион. Самая страшная угроза — со сторо-
ны дивизиона, который в любой момент по указке большевиков
мог восстать и овладеть городом,— перестала существовать.
Это сразу же сделало Покровского героем дня. Атаман и пра-
вительство тотчас же приблизили его к себе. А после энемского
боя ему был устроен триумф по типу древнеримского. Атаман
Филимонов и председатель правительства Быч с именитыми
гражданами Екатеринодара помпезно встретили «героя» на вок-
зале. И тут же, прямо у вагона, из которого вышел Покровский,
его штабс-капитанские погоны были заменены полковничьими.
— Так-таки сразу в полковники? — усомнился Алексей.
— Да, представь себе.— Сергей Сергеевич невесело ухмыль-
нулся и подкрутил усы.— От вокзала по Екатерининской улице
потянулись телеги с военной добычей, упряжки с пушками.
На высоком сооружении в одной из двуколок лежал командир
новороссийского отряда большевиков — умирающий прапор-
щик Серадзе. Следом за этой двуколкой летчик Покровский в
дубленом полушубке блистал на белом коне свежими полков-
ничьими погонами... После энемского боя новороссийское на-
правление затихло совсем, зато под нажимом армавирских боль-
шевиков фронт приблизился к узловым железнодорожным
станциям Кавказской и Тихорецкой. Стали во всем винить
неповоротливого генерала Черного и вскоре сменили его гене-
ралом Гулыгой, еще более неповоротливым и совсем малодея-
тельным. Гулыгу — Букретовым, евреем-кантонистом, полу-
чившим высшее военное образование. На Турецком фронте он
служил штабным офицером при кубанской пластунской диви-
зии. И кажется, за дело под Саракамышем был награжден
офицерским Георгиевским крестом. С войны Букретов вернулся
генералом вместе с пластунами и здесь довольно скоро пришел-
ся ко двору господина Быча. Но после захвата большевиками
Кавказской и Тихорецкой этот Букретов смалодушничал и от-
казался от командования. Его место занял еще один кубанский
генерал, чрезмерно страдавший любовью к горячительным на-
питкам. При нем связь с Новочеркасском и Ростовом оборва-
лась. Положение сделалось критическим.
Следя за выражением лица у сына, слушавшего его с инте-
ресом, Сергей Сергеевич вел рассказ не спеша, с остановками и
привлечением всевозможных характерных подробностей.
— Когда большевики, словно тучи, надвинулись со всех
сторон на Екатеринодар, в атаманский дворец вдруг прискакала
группа офицеров и, назвав себя делегацией с фронта, потребо-
вала назначить на пост командующего Покровского. Устное
заявление было подкреплено письменным ультиматумом: если
110
не будет выполнено это требование, все отряды кубанских доб-
ровольцев снимутся с фронта. Филимонов испугался, созвал
экстренное заседание. Пришли члены правительства полковник
Успенский, Сушков, помощник Быча Калабухов, председатель
рады Рябовол, начальник штаба командующего войсками Нау-
менко. Часть из них, видя в Покровском авантюриста, приня-
лась уговаривать генерала Эрдели встать во главе кубанцев. Но
Эрдели заявил, что в настоящее время нет нужды ставить на
пост командующего непременно полного генерала: операциями
по внутренним коммуникациям и небольшими отрядами по
плечу любому сколько-нибудь серьезному боевому офицеру.
Быч и Рябовол тотчас же уцепились за эту мысль и вызвали на
совещание самого Покровского, сидевшего в соседней комнате.
Теперь, только один полковник Успенский продолжал возражать
против кандидатуры Покровского, даже пригрозил уйти из пра-
вительства, если его не послушают. «Нет, нет,— вопили Быч и
Рябовол,— среди нас есть только один человек воли и действия,
и мы вверяем ему дело спасения Кубани!» — Сергей Сергеевич
горестно вздохнул: — Вот таким образом Покровский и стал
вершителем судеб. Человек жестокий, он быстро подобрал себе
соответствующее окружение. Тотчас же участились случаи
бессудного убийства «при попытке к бегству», начались избие-
ния в помещениях арестованных. Кроме того, Покровский издал
приказ номер сто шестьдесят, по которому были арестованы
самые популярные большевики Кубани — Лиманский, Каря-
кин — и подвергнута разгрому и разгону екатеринодарская
большевистская организация. И сейчас контрразведчики По-
кровского свирепствуют. А сам Покровский приобрел славу отъ-
явленного палача. Своими палаческими действиями он в конце
концов восстановил всех против Кубанского правительства. То,
что творят его подручные, иной раз неописуемо. Неделю назад на
Сенном базаре вахмистр Собаченко на глазах у тысячной толпы
отрубил руку девушке, Темноюсовой, за то, что она, когда ее
арестовали, отказалась идти под конвоем казаков. Об этом
зверстве с возмущением говорит весь город!
В комнату вошла горничная:
— Вас, Алексей Сергеевич, спрашивает какой-то прапор-
щик.
— Где он? — спросил Алексей и, узнав, что тот уже в прихо-
жей, быстро вышел из гостиной.
Через минуту он вернулся и несколько растерянно сооб-
щил:
— Покровский, право, легок на помине. Вызывает к себе.
Надо идти.
— Но скоро вечер! Гости начнут собираться...— испугалась
Инна.
— Я постараюсь не задержаться,— отозвался Алексей.
Идя в штаб, Ивлев полагал, что Виктор Покровский вспом-
111
нит о тернопольских встречах и будет разговаривать запросто,
без особых церемоний.
Ординарец-прапорщик, пучеглазый, пухлоликий юнец, не
сразу провел Ивлева в двухкомнатный номер на втором этаже
гостиницы «Лондон». Пришлось в ожидании приема ходить по
длинному коридору, устланному затоптанным ковром.
— Поручик, вас просит командующий! — наконец объявил
ординарец.
Улыбаясь, Ивлев вошел в номер. Покровский сидел за пись-
менным столом в синей черкеске с газырями и полковничьими
погонами.
— Здравия желаю, господин полковник! — сказал Ивлев,
продолжая улыбаться.
— А почему явились ко мне в штатском? — Покровский, не
поднимаясь из-за стола, исподлобья уставился на бархатную
блузу Ивлева.
— Благодарите, господин полковник, что я не в матросском
бушлате и бескозырке,— весело отвечал Ивлев, все еще надеясь,
что Покровский встанет из-за стола и по-приятельски протянет
РУку.
Но Покровский, видимо желая дать понять, что он вовсе не
намерен предаваться каким-либо тернопольским воспоминани-
ям, начал холодно выговаривать:
— Поручик, неужели нельзя было добыть хотя бы поно-
шенную офицерскую гимнастерку и пару погон? Вы, как мне
известно, живете в родительском доме, и, кажется, достаточно
состоятельном.
— Но вам, господин полковник,— Ивлев вспыхнул,— от-
лично известно, откуда и с каким поручением я прибыл!
— Мне хотелось видеть поручика, а не бархатную блузу,—
объяснил Покровский, хмурясь.
— Ну, если вы не видите во мне посланца генералов Кор-
нилова и Алексеева,— оскорбился Ивлев,— тогда разрешите с
вами проститься.
— Извините, поручик! — Покровский мигом вскочил с крес-
ла.— Я вас вызвал, чтобы особо поблагодарить за доставленные
нам чрезвычайно обнадеживающие и ободряющие сведения.
И вообще здравствуйте, поручик Ивлев. Мы-то с вами давниш-
ние знакомые.— Он вышел из-за стола и протянул руку.— Ко-
ротка же у вас память, поручик!
— Прошу прощения, но на память я не жалуюсь. Отлично
помню наши встречи в Тернополе. Да-с, помню. И могу вам на-
помнить кое-что...— Ивлев сунул руки в карманы блузы.
— Значит, мы можем говорить с вами довольно запросто!
— Нет, после того, что у нас сейчас произошло, мы не мо-
жем разговаривать запросто. Я прошу, господин полковник,
говорить со мной строго официально, то есть так, как вы начали.
— Напрасно, напрасно, поручик...— несколько смутился
112
Покровский.— Я для вас могу многое сделать... Вот, кстати,
сейчас же распоряжусь, чтобы вам на квартиру выслали гим-
настерку, бриджи, сапоги и даже, если хотите, форму казачьего
офицера.
— Благодарю вас!
— Я прочел в газете сообщения о боях под Егорлыком,—
сказал Покровский, вернувшись за стол.— Есть в этом сообще-
нии преувеличения?
— Преувеличений, по сути дела, нет,— сухо ответил Ивлев.
— Значит, генерал Корнилов хочет соединиться со мной в
районе Кореновской?
— Да. Но вы-то сдали Кореновскую.
— По-видимому, Корнилов и Алексеев все еще живут ста-
рыми иллюзиями.— Покровский притворно вздохнул.
Ивлев насторожился.
— Я не понимаю вас.
Покровский взял карандаш, придвинул к себе блокнот.
— Скажите: сколько штыков, сабель у Корнилова?
— Армия находится в боевом походе, на марше, в сил^
этого численный состав ее все время меняется,— увильнул от
прямого ответа Ивлев.
— А мне все-таки необходимо знать как командующему,
чем я буду располагать, когда корниловцы присоединятся в
кубанским силам, во главе которых я стою.
— Но почему вы, господин полковник, думаете, что генера-
лы Корнилов и Алексеев со своими боевыми силами окажутся
подчиненными вам?
— Кубанское краевое правительство и войсковой атаман
решили, что на территории Кубани всякие вооруженные силы
обязаны быть в моем ведении.
— И вы, господин полковник, полагаете, что генералы
Корнилов и Алексеев согласятся с решением Кубанского пра-
вительства?
Покровский прошел к телефонным аппаратам, стоявшим на
отдельном столике, рядом с двухспальной кроватью.
— Значит, господин поручик, не можете дать мне полных
сведений о силах Корнилова?
— Так точно, господин полковник!
— Тогда вы свободны. Можете идти.
«Видимо, для такого типа людей, как Покровский, нет ниче-
го более заманчивого на свете, чем собственное высокое поло-
жение»,— заключил Ивлев, выходя из гостиницы.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Первым пришел на вечер юнкер Олсуфьев. Потом почти
одновременно — Иван Шемякин и Однойко, в черной черкеске,
подчеркивающей гибкость его фигуры. Еще минуту спустя —
ИЗ
бывшие гимназические подруги Инны: Алла Синицына и Маша
Разумовская, в офицерских шинелях, перешитых и подогнан-
ных по девичьим фигурам лучшим екатеринодарским портным
Подгорным. Офицерские пояса, туго стягивавшие их талии,
были отяжелены английскими браунингами в кобурах.
Когда Однойко и Ивлев помогли девушкам снять шинели,
на Разумовской и Синицыной оказались темно-вишневые платья
с большими бальными декольте, широко открывавшими спереди
шею и верхнюю часть груди, а сзади — почти половину спины.
— Мне придется снова знакомиться с вами,— сказал Ив-
лев.— Я знал вас девочками, а теперь вы...
— Теперь они,— живо подхватил Сергей Сергеевич,— ге-
роини энемовского сражения... Да, героини!
Любуясь чистотой линий матовых, упругих девичьих плеч,
Ивлев пригласил Синицыну в зал, где Елена Ивановна, встречая
молодежь, зажгла большую бронзовую люстру. В сотнях ее
хрустальных призмочек, нанизанных на невидимые сереб-
ристые нити, празднично задрожали и засверкали зеленоватые,
голубоватые, фиолетовые лучи.
Блестя серебром погон, Однойко сел к роялю. Девушки
разместились на оттоманке.
— Далеко Корнилов?
— Скоро ли придет в Екатеринодар?
Ивлев с удовольствием отвечал на вопросы. Подошел юнкер
Олсуфьев и стал всячески расхваливать екатеринодарскую
учащуюся молодежь.
— Вот если бы у нас в Москве в дни октябрьских боев за
Кремль такая молодежь поддержала нас, юнкеров, мы устояли
бы против большевиков! — говорил он.
— Что же Глаши нет?— забеспокоилась Инна, то подсажи-
ваясь к подругам, то подбегая к Однойко.
Положив альбом на крышку рояля, Иван Шемякин быстро
набрасывал карандашом фигуры девушек, разговаривающих с
Ивлевым. Заглянув через его плечо, Сергей Сергеевич объявил:
— Итак, Алла и Маша уже увековечены!
Послышался короткий звонок в дверь, Инна ввела в зал
Глашу.
Шурша шелком длинного черного платья, на котором не бы-
ло никаких украшений, девушка подошла к Алексею:
— Здравствуйте! — Продолговатое лицо ее озарилось при-
ветливой улыбкой.— Наконец-то вы дома!
Как художник, Ивлев иной раз очень холодно и точно раз-
бирался в женской красоте, но, глядя на Глашу, он не сразу
понял, почему даже Маша Разумовская, девушка броской
привлекательности, вдруг будто потускнела, оказавшись рядом
с Глашей.
Темно-каштановые волнистые волосы, обрамлявшие неболь-
шую голову, четко оттеняли смуглый лоб. Густые изогнутые
114
ресницы придавали синеве ее глаз какое-то таинственное выра-
жение. Говорила Глаша грудным голосом, при этом глаза ее то
светлели, то темнели, лучась мерцающим сиянием...
Ивлев пристально глядел на прямой нос Глаши, на обаятель-
ное переменчивое ее лицо и думал: «Неужели эта прелестная
девушка — убежденная большевичка?»
— Будем танцевать? — спросила она приветливо и, как
только Елена Николаевна вошла в зал и, поздоровавшись со
всеми, сменила у рояла Однойко, протянула Ивлеву руку, обтя-
нутую тонкой шелковой тканью длинного рукава.
Для танца уже построились пары: Сергей Сергеевич — с Ма-
шей Разумовской, Инна — с Олсуфьевым, Однойко — с Аллой
Синицыной.
Ивлев не мог не улыбнуться, когда увидел, как отец, стоя
впереди всех, молодо, торжествующе оглядывал свою юную да-
му. «Старый лев! — не без гордости подумал о нем Алексей.—
И как к лицу ему фрак, как хороши на нем бальные лакирован-
ные туфли, и как красит его даже серебристая седина, слегка
тронувшая копну густых темных волос... И как трогателен
отец рядом со стройной девушкой! Как хорошо, что он в первой
паре открывает домашний бал».
Из-под пальцев Елены Николаевны, стремительно ударяв-
ших по клавишам, потекли весело-торжественные и гордые зву-
ки.
Алексей взял кончики Глашиных пальцев, слегка склонил
голову, глядя на плавную линию высокой гибкой девичьей шеи,
переходящую в нежное и крутое плечо. Он выждал четыре пер-
вых такта и начал танец задорно, с каким-то отчаянным внут-
ренним весельем, которое возникает из радостного желания
ничего не помнить из недавно прошедшего и не страшиться ни-
чего в настоящем.
«Как же великолепно преображает человека хорошая музы-
ка!» — изумился Ивлев. Рояль вернулся к первым тактам танца,
и тогда неожиданно на память пришли строки Блока:
Мой конец предназначенный близок,
И война, и пожар — впереди.
В самом деле, это случайное веселье — короткая передышка
между жестокими схватками, между войной и пожаром... Стран-
ное чувство презрения к смерти испытал вдруг Ивлев...
— Как хорошо, что я у вас на вечере! — сказала Глаша.
Это неожиданное признание заставило Ивлева крепче, как
бы в знак благодарности, сжать ее пальцы.
А девушка продолжала:
— Я очень люблю вашу семью.
«Она совсем не боится быть откровенной»,— тепло подумал
Ивлев.
115
— Мне хочется танцевать с вами и следующий танец,—
просто сказала Глаша.
Ивлев встретился с ее глазами, искрящимися синевой и ве-
сельем, и благодарно улыбнулся.
— Вы, Глаша, придаете мне силы и ловкости. Пусть бы этот
танец не кончался вообще!
Но музыка оборвалась, и, как бы платя за щедрую откровен-
ность девушки, Алексей сознался:
— Глаша, вы не представляете, каким чудом кажется мне
то, что я дома, и мы танцуем под этой праздничной люстрой, и
что на мне довоенная бархатная блуза...
— Кстати,— подхватила Глаша,— она вам к лицу. Делает
вас похожим на Блока...
— Всего лучше... походить на самого себя! — Ивлев задорно
откинул со лба прядь золотисто-соломенных волос.
— Да,— рассмеялась Глаша.— В самом деле, чем плохо быть
художником Ивлевым?
— Сегодня — да, весьма недурно. А вот что завтра? — вслух
подумал Алексей.
— А «завтра» может стать лучшим днем жизни! — прогово-
рила Глаша, глядя на непокорную прядь, снова упавшую на лоб
Ивлева.
Пронеслись первые звуки вальса. Когда-то под эту удиви-
тельно грустную, страстную и нежную мелодию танцевала и
Елена Николаевна, еще раньше — ее мать, казачка из богатой
семьи, теперь уже кружится третье поколение, а вальс все так
же волнует...
Ритмично кружились девушки, мелькали их стройные ноги
из-под платьев, все в гостиной сейчас празднично сверкало. Это
захватывало Алексея. Нечто схожее, видимо, завладело и Гла-
шей. Дышала она глубже и порывистей, голова слегка откиды-
валась назад, вьющиеся волосы все смелее касались щеки Ивле-
ва, ресницы чаще прикрывали глаза.
— Никогда я так не танцевала! — призналась она.
Ивлев ей поверил и, еще раз встретившись с синим пламе-
нем ее молодо блестевших глаз, залюбовался девушкой и
подумал: «Конечно, самое высшее в мире благо — моло-
дость...»
В паузах между танцами Глаша усаживалась на оттоманку.
Ивлев становился сбоку, немного позади нее.
— Я недавно смотрела все ваши работы...— рассказывала
Глаша.— Знаете, теперь вам надо бы взяться за большую тему!..
Наверстывать упущенное...
— Нет, Глаша, как ни грустно, того, что отняла война, уже
не вернуть.
— Но война дала вам уйму совершенно новых впечатлений,
сильных и глубоких, просто не сомневаюсь в этом!
— Да война-то ведь не окончена...
116
— Ваше участие в ней, и тем более на стороне корниловцев,
не обязательно, Алеша!
— Значит, вы мне внушаете, что я должен жить, следуя сом-
нительной мудрости: моя хата с краю, ничего не знаю?
— Вовсе я не хочу, чтобы вы жили по-обывательски. Мне
только жаль времени, которое может быть упущено. Вы ведь че-
ловек творческий...
— Глаша,— перебил Ивлев,— имеются очень основатель-
ные доводы, говорящие о том, что сейчас в России незачем и не
для кого творить.
— Ну, на эту тему мы еще поспорим. А сейчас давайте тан-
цевать! — Девушка поднялась с оттоманки.
Ивлев опять заскользил с нею по паркету, в котором отража-
лись и люстра с ее сияющими кристалликами, и фигуры танцую-
щих.
Танцы длились часов до двенадцати. Наконец Елена Нико-
лаевна поднялась из-за рояля и пригласила всех к ужину.
На длинном столе, покрытом белоснежной скатертью, пря-
мыми рядами выжидающе стояли бутылки со старым, выдержан-
ным рислингом, на овальном блюде царственно красовалась раз-
варная осетрина, украшенная белыми ломтиками сладкого лука
и весенней зеленью душистой петрушки. Рядом, под круглым
тонким стеклянным колпаком, блестела глыба черной паюсной
икры.
— У нас сегодня стол рыбный,— как бы извиняясь, сказала
Елена Николаевна.
— Рыбный стол! Что же может быть роскошней в наше вре-
мя! — воскликнул Однойко и первым потянулся к осетрине.
— Я предлагаю первый тост — за возвращение блудного
сына! — Сергей Сергеевич поднял бокал, наполненный прозрач-
но-зеленоватым вином.— И конечно, за то, чтобы молодежь еще
не раз собиралась у нас за праздничным столом!
Все, шумно отодвигая стулья, встали.
— Я выпью за то, чтобы вы больше не надевали погон пору-
чика...— шепнула Глаша на ухо Ивлеву.
— Попросим Алексея почитать Блока! — вдруг предложила
Инна.
— Просим, просим! — Разумовская и Синицына захлопали
в ладоши.
— Друзья, увольте. Я давно не читал.
— Глаша, проси Алексея почитать! — крикнула Инна.
— Да,— поддержала всех Глаша, — я тоже прошу вас! По-
читайте!
— Ну, попробую...— Ивлев поднялся и не спеша начал:
Я сегодня не помню, что было вчера,
По утрам забываю свои вечера,
В белый день забываю огни,
По ночам забываю дни.
117
Но все ночи и дни наплывают на нас
Перед смертью, в торжественный час.
И тогда — в духоте, в тесноте
Слишком больно мечтать
О былой красоте
И не мочь:
Хочешь встать —
И ночь.
Алексей сел, ни на кого не взглянув. Воцарилось молчание.
— Да,— наконец сказал Сергей Сергеевич,— эти стихи
очень близки к тому, что сейчас каждый из нас переживает.
— А ведь это стихотворение писалось Блоком в самый раз-
мирный и безмятежный год в жизни России. Под ним дата: фев-
раль, 1909 год,— напомнил Алексей.
— Почему же вдруг эти стихи так остро зазвучали в восем-
надцатом году?! — спросила, обведя взглядом сидевших за сто-
лом, Маша Разумовская.
— Сейчас, господа, лучше всего читать Пушкйна,— заявил
Шемякин.— «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»
— Браво! — Глаша захлопала в ладоши.— Браво, Иван Ва-
сильевич!
— Сдвинем же разом стаканы! — Шемякин потянулся со
своим бокалом к Глашиному.
После ужина, затянувшегося почти до двух ночи, гости нача-
ли собираться домой.
— А может быть, молодые люди, по случаю осадного положе-
ния заночуете у нас? — спросила Елена Николаевна.— Места
всем хватит.
— Нет,— сказала Разумовская,— запрещение ходить по го-
роду в ночные часы на нас, участников обороны Екатеринодара,
не распространяется.
— А я,— заявил Шемякин, беря Разумовскую под руку,—
рядом с вами пройду сквозь любой патруль.
Ивлев пошел провожать Глашу.
В глухом квартале между Бурсаковской и Борзиковской ули-
цами повстречался патруль из юнкеров. Ивлеву пришлось до-
вольно долго объяснять, кто он такой и почему в штатском.
В Котляревском переулке, остановившись у калитки своего
двора, в глубине которого темнел окнами небольшой белый до-
мик, Глаша сказала:
— Я сейчас не могу пригласить вас к себе: отец спит. Но
давайте пройдемся до цирка по Насыпной.
Шли под руку. Глаша доверчиво прижималась к Алексею.
— Юнкера не остановят нас снова? — спросила она.
— Нет,— ответил Ивлев и почувствовал, что в нем воскре-
сает тот далекий девятнадцатилетний юноша, который некогда
здесь, в этом самом Котляревском переулке, бродил с Олечкой
Гайченко.
118
Он взглянул на профиль Глаши и вспомнил: какой-то извест-
ный живописец утверждал, что у каждого художника должен
быть свой идеал женского профиля. А что, если очертания Гла-
шиного профиля совпадут с его, ивлевским, идеалом?..
— Глаша,— сказал он,— мне захотелось написать ваш порт-
рет. Не смогли бы вы прийти завтра ко мне в мастерскую?
— А во сколько прийти? — просто спросила она.
— Часов в одиннадцать.
И когда Глаша сказала: «Хорошо, приду», Ивлев благодарно
сжал ее руку и удивился вслух:
— Какое странное совпадение, Глаша! Вот в этом же переул-
ке, вот в том дворе, в белом доме за березами жила Олечка Гай-
ченко, и вдруг и вы живете в этом же Котляревском переулке!..
— А ведь о Гайченко мне известно... И я даже знаю, что
Олечка Гайченко была вашей первой любовью. Счастливой и
возвышенной любовью.
— Возвышенной, но почти безответной,— поправил Ив-
лев.— Ведь Олечка позволяла себя целовать только через кру-
жевной платочек.
— А разве нельзя было платочек невзначай приподнять?
Если бы вдруг Олечка это заметила, то вряд ли бы разгнева-
лась.— Глаша рассмеялась, а потом раздумчиво промолвила: —
А может быть, эти поцелуи сквозь платочек и были счастьем?
Понятие о счастье очень изменчиво!
— Робок я был и неловок,— признался Ивлев.
И он задумался: «А представление о счастье и вправду весь-
ма и весьма изменчиво... Вот, например: под Кущевской каза-
лось, что самое великое благо — добраться до родного Екатери-
нодара. А сейчас Екатеринодара мне уже мало... Сейчас хочется,
чтобы все екатеринодарские дни были неотделимы от Глаши...»
— Я просто убеждена,— говорила между тем Глаша,— ис-
кусство — ваше призвание. Без него и вне его вы всегда буде-
те чувствовать себя выбитым из колеи. Да, вы прежде всего ху-
дожник. А уж потом — поручик. Ваши мысли, сокровенные чув-
ства могут полно выражаться лишь в творчестве. Живопись —
ваша стихия, ваша поэзия...
— Да, я, наверно, лирик,— согласился Ивлев.
Глаша продолжала:
— России нужно ваше искусство, а не ваш револьвер. Сей-
час в России и без вас переизбыток людей с револьверами.
— Каких людей?! — запротестовал Ивлев.— Тогда вы ниче-
го не знаете! Я... я... и людей, подобных мне, как раз очень не-
много. Это всего-навсего небольшая когорта корниловцев...
— Однако корниловцы будут делать как раз противополож-
ное вашим идеалам! Я хорошо знаю вашу семью — Сергея
Сергеевича, Инну, отлично помню, на каких принципах воспи-
тывались вы. Вам и вашим работам свойственны ум, благород-
ство. Конечно, большевики не обещают богачам ландышей...
119
Но вас и Сергея Сергеевича они ничего не лишат... Вам чужда
всякая тирания... Зачем же вам становиться на ее защиту?..
Глаша говорила горячо. Потом, взглянув на ручные часы,
спохватилась:
— А уже третий час ночи!
Простившись с Глашей, Ивлев пошел по Екатерининской
улице, плохо освещенной редкими уличными фонарями.
«Глаша — милая, славная,— думал он.— Если бы не эта
злая година, мы, может быть, и нашли бы верные тропы друг к
другу...»
Со стороны вокзала Владикавказской железной дороги до-
неслась винтовочная стрельба. Когда у самого уха раз и другой
свистнули пули, Ивлев выругался:
— Э, черт! Неужели это уже большевики?! — Вытащил из
кармана браунинг и прижался спиной к кирпичному выступу
дома.
Перестрелка усилилась. Ивлев взвел курок пистолета. «Если
большевики ворвались в город, тогда прощай все! Неужели это
они?.. А как же Глаша?..»
Ивлев судорожно сжимал рукоять браунинга. Нет, он будет
драться до последнего...
Внезапно вспыхнувшая перестрелка стала постепенно глох-
нуть, удаляться в сторону Дубинки.
Ивлев облегченно вздохнул, сунул браунинг в карман.
Леонид Иванович не спал, когда пришла Глаша. Он стоял у
окна и, прислушиваясь к пальбе, потирал руки.
— Еще устроим одну-две крепкие перепалки, и Филимонов с
Покровским сами сбегут из Екатеринодара. Вот увидишь, Гла-
ша!
Он захлопнул форточку и сел за стол.
— А вчера было сообщение о победном продвижении Кор-
нилова...— напомнила Глаша.
— Филимонов не поверит этому. Кубанское правительство
трепещет от мысли, что оно вот-вот окажется в мешке. На своих
заседаниях значительная часть членов правительства в ужасе
кричит: «По всем линиям железных дорог большевики жмут —
нам уготована ловушка в Екатеринодаре!»
— Мне жалко молодого Ивлева, художника! — вырвалось у
Глаши.— Он так напуган большевиками...
Леонид Иванович понимающе взглянул на дочь:
— Он, наверное, говорит, что интеллигенция не сможет
ужиться с большевиками?
— Да, что-то в этом роде,— подтвердила Глаша.— Если бы
ты поговорил с ним!..
— Что ж, пригласи, поговорю. Вот Иван Шемякин — тоже
художник... Ох, эти мне художники — люди чувства! Как часто
120
из-за неумения мыслить они впадают в какой-то непроглядный
душевный маразм... То они, видите ли, заражаются мистициз-
мом, то — богоискательством, то вдруг разуверятся во всех исти-
нах, то видят пропасть между интеллигенцией и народом, утвер-
ждают, что революционные массы несут гибель мыслящей час-
ти России!..
Глаша долго не могла уснуть. В комнате было тепло и темно.
Заложив руки за голову, девушка припомнила этюды и картины,
которые писал Ивлев, вспоминала, как проникновенно читал он
блоковские стихи. Он, конечно, всерьез охвачен мучительной
тревогой за судьбу России и русской интеллигенции. И готов
пожертвовать всем, дабы водворить в стране порядок. Как ху-
дожник он не лишен дара наблюдательности. Следовательно, и
здравого рассудка. Что же сделать, чтобы он скорей увидел в
коммунистах разумную силу? «Ему хочется написать мой порт-
рет... Значит, он не прочь вернуться к тому, чем жил прежде?..»
Глаша закрыла глаза.
И увидела она: в городе уже нет ни Филимонова, ни Покров-
ского. В здании атаманского дворца собрались депутаты город-
ского Совета. На повестке дня — вопрос о выставке картин ху-
дожников Ивана Шемякина и Алексея Ивлева. Принимается
предложение предоставить для выставки актовый зал Первой
екатеринодарской мужской гимназии, которую некогда окончи-
ли молодые художники.
...Наступил солнечный праздничный день. Тысячи екатери-
нодарцев идут к зданию гимназии: на выставку. Ивлев волну-
ется. Оценят ли по достоинству рабочие, солдаты, коммунисты
то, что писал он кровью своего сердца?..
Много полотен Ивлева посвящено событиям недавно минув-
шей мировой войны. Толпа бывших фронтовиков внимательно
рассматривает холсты, на которых изображены здания сгорев-
ших лазаретов, школ, разбитых тяжелыми артиллерийскими
снарядами, трупы воинов, повисшие на колючей проволоке,
окопы и разрушенные блиндажи.
Собралась толпа у полотна «Дирижеры войны».
Господа сидят за круглым столом, заставленным всевозмож-
ными блюдами и бутылками вина. Толстяк во фраке зажег от
пламени свечи стодолларовый билет и дает прикурить сигару
высокому немцу с моноклем в глазу. На немце щегольской
мундир мышиного цвета и железный рыцарский крест. Остро-
лицый французский генерал, растопырив руки, хватает балери-
ну, которая кокетливо кружится на стройной ножке в блюде с
позолоченными краями. Лысый, кособрюхий толстяк с фиоле-
товым лицом, отведя в угол гостиной какого-то субъекта, украд-
кой сует ему в белый жилет чек со множеством нулей. А япон-
ский военный чин, собрав вокруг себя офицеров-самураев, тычет
пальцем в карту России. В высокое окно сквозь тюль занавески
видна широкая площадь и марширующие по булыжной мостовой
121
солдаты в тяжелых крагах и круглых железных касках...
«Ну, молодой человек,— говорит Паша Руднякова, пожимая
руку Ивлеву,— хотя вы и не коммунист, но ваши полотна на-
правлены против паразитов рода человеческого...»
Глаша взволнованно потянулась под одеялом, проснулась и,
снова засыпая, подумала: «А ведь так может быть...»
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Ивлев усадил Глашу так, чтобы солнце озаряло ее сбоку.
— Дайте гитару,— попросила Глаша.
Ивлев обрадовался:
— Девушка у окна и с гитарой. Это уже портрет-картина!
— Можно бренчать?
— Сколько угодно.
Глаша принялась настраивать гитару.
Прежде чем набросать углем контуры головы и фигуры, Ив-
лев, откинув назад упрямую прядь волос, свисавшую над его
лбом, долго вглядывался в девушку. Где, в чем прелесть и особое
обаяние ее? В глазах со своевольно изогнутыми бровями или в
задорном выражении продолговатого лица? В червонном отливе
вьющихся волос или сиянии синих глаз? А может быть, в милом,
грациозном наклоне головы, в округлости лба? Или в упругом
очертании пунцовых губ и нежно-трогательном пушке над ними?
Невозможно определить это сколько-нибудь точно. Сейчас пока
ясно одно: если природа захочет одарить красотой, то не поску-
пится и одарит всем, что есть лучшего в ее тайных неисчерпае-
мых кладовых...
Глядя на Глашу, Ивлев вспомнил вдруг «Неизвестную»
Крамского, ее юный стан, собольи гордые брови, руку, спрятан-
ную в меховую муфту, надменную головку в круглой шапочке,
царственно возвышающуюся над громадой императорской сто-
лицы со всеми дворцами и правительственными зданиями.
Неизвестная красавица, очевидно, не великая княжна, не
императрица, не миллионерша. А сколько победной силы в ее
облике! Сколько притягательной неотразимости! И кажется она
некоронованной королевой!
А Глаша? Разве в чем уступит ей, если удастся запечатлеть
девушку во всем весеннем сиянии ее юности?
Перебирая длинными пальцами струны гитары, Глаша вдруг
что-то запела. Голос ее, сильный, грудной, неожиданно словно
жгучим пламенем хлестнул по сердцу. Ивлев положил кисти,
взволнованный, сел на табуретку у мольберта.
Истинная красота не статична, она усиливает себя каждым
своим движением, музыкой голоса, блеском глаз. Она сама тво-
рит себя.
Господи, как и что сделать, чтобы всю жизнь видеть и слы-
шать Глашу?..
122
Глаша умолкла, и жизнь опять как бы сузилась. Горизонты
будущего, на минуту мелькнувшие вдали, вновь померкли.
Ивлев поднялся со скамейки, взял кисти, принялся сосредо-
точенно работать.
Часа два работа шла без перерыва. Наконец Глаша положила
гитару на широкий, залитый солнцем подоконник.
— Алексей Сергеевич,— взмолилась она, — позвольте не-
много поразмяться!
— Простите, простите,— всполошился Ивлев.— Увлекся и
забыл, что вам нужна передышка.
Глаша поднялась с кресла, подошла к мольберту.
— О! — Она всплеснула руками, взглянув на холст.— Вот
уж не полагала, что вы можете так быстро писать... Работая
такими темпами, пожалуй, дня за два-три закончите?
— Не знаю, не ручаюсь, но хотел бы,— отозвался Ивлев,
размешивая на палитре краски.
— Вы бы тоже немного передохнули...
— Нет, я нисколько не устал. И рад, что наконец оказался
за мольбертом!
— В таком случае и я готова позировать вам сколько угодно.
Только бы вы занимались любимым делом! Ну, хотите?
Глаша подошла ближе, пристально, вопрошающе посмотре-
ла в лицо. Чувствуя чистое, легкое ее дыхание, Ивлев опустил
голову, взволнованный, положил палитру и кисти на табуретку.
Глаша отошла от мольберта, принялась разглядывать полот-
на с пейзажами и этюдами, развешанные на стенах.
— Знаете... я бы на вашем месте помимо кубанских пейза-
жей, портретов Блока, Леонида Андреева уделяла все-таки ос-
новное внимание темам... ну, подобным тем, которые мы находим
у Ярошенко или Перова...
— А разве пейзажи мало говорят вашему уму и вашему серд-
цу? — Ивлев вопросительно вскинул глаза на Глашу.
— Скажите, мог бы гений Льва Толстого волновать, если бы
он описывал одну лишь природу или лица, случайно выхвачен-
ные из жизни, не касался грандиозных вопросов войны, мира,
современного ему общества, не сказал бы нам о трагедии Анны
Карениной, Катюши Масловой?
— Значит, тема, по-вашему,— главное в искусстве?
— Конечно! — подтвердила Глаша.— А все яркие краски,
совершенные композиции и самые виртуозные колориты только
тогда поражают, будоражат человеческое сердце, когда помогают
выразить значительную тему, волнующую идею. Я, например,
Перова ставлю выше всех импрессионистов с их красочными
сценами на бульваре, белыми скатертями в зеленом саду...
— Пе-ров! — полупрезрительно протянул Ивлев.— Какой
он живописец? Он почти не принимал в расчет ни красок, ни ко-
лорита. У него они были лишь придатком к удачно выбранным
темам.
123
— И все равно нельзя забыть его «Похорон в деревне», или
«Приезда институтки к своему отцу», или «Тройки». Это же ху-
дожник горячего сердца, истинный поэт скорби и печали!..
— Глаша! — воскликнул Ивлев.— Перов — это отжившая
эра в искусстве. Теперь говорят о футуристах, кубистах, появи-
лись подражатели Сезанну и Матиссу, целый поток новых на-
правлений.
— Значит, по-вашему, и Некрасов с его «Русскими женщи-
нами» — уже мертвец? — вспылила Глаша.— Нет, Перов, так
же как Некрасов, будет жить всегда. А наш Серов с его трезвым
реализмом выше всех знаменитых Сезаннов и Матиссов. Как не
согласиться с теми, кто утверждает: искусство не имеет права
эмигрировать в область «гастрономии», может быть — прият-
ной, но всегда мелкотравчатой!..
— Да,— неожиданно уступил Ивлев,— тема обладает маги-
ческой силой. Перов действительно навсегда занял в истории
русской живописи определенное место. Но... представьте себе,
Глаша, насколько его картины выиграли бы, если бы художник
исполнил их не в старомодной манере, не простоватым рисунком,
а с могучим живописным мастерством Дега или — пожа-
луйста! — Серова...
— А разве я против того, чтобы значительное содержание со-
единялось с мастерством?.. Разве я против того, чтобы вы были
таким же могучим живописцем, как Репин или — пожалуй-
ста! — Сезанн? Только пишите на темы, связанные с коренными
вопросами жизни!
— Спасибо, Глаша! — Ивлев чуть наклонил голову.— Но
лишь после того, как гражданская война завершится победой
разумных сил, можно вернуться к такой живописи.
— Неправда! — воскликнула Глаша.— И сейчас можно!
Разумные начала действуют и непременно победят. Не сомне-
вайтесь...
— Ладно, ладно,- примиряюще проговорил Ивлев.— Сади-
тесь, я еще поработаю.
Глаша взяла гитару, села у окна.
Ее лицо, ярко озаряемое солнцем, выражало некоторое удов-
летворение. Ей показалось — Ивлев недалек от ее убеждений.
Недаром он, годы не бравший в руки кисти, сейчас пишет с та-
ким увлечением.
Она выше вскинула гитару и запела:
Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он...
— Да, да, это чистая правда, грядущий день — в глубокой
мгле,— очень взволнованно повторил Ивлев. И подошел к Гла-
124
ше.— Я не знаю, что готовит мне ближайшее будущее? Но я
понял, вдруг ясно почувствовал: вы, Глаша, можете придать
всей моей жизни особое содержание...
— А я не впервые позирую вам! — вдруг перебила она.—
Жаль, вы этого не помните...
— Это было, очевидно, лет десять назад, когда вы девочкой-
подростком прибегали к Инне? — догадался Ивлев.
— Не десять, а семь лет,— уточнила Глаша.— Тогда вы бы-
ли студентом Академии художеств и, конечно, почти не приме-
чали тринадцатилетней подружки Инны. Впрочем, иной раз,
вероятно для тренировки руки, усаживали меня, Инну, Машу
Разумовскую и Аллу Синицыну в мастерской и быстро делали
наброски карандашом или углем. Все девочки были страшными
непоседами. Лишь я одна с удовольствием и терпеливо позиро-
вала вам. Уголь и карандаш в ваших руках всякий раз пора-
жали меня тем, что они двумя-тремя штрихами живо, почти
с волшебной точностью воспроизводили контуры любого лица.
Я на листах вашего альбома всегда получалась длинноногой и
длиннорукой. И все равно, если эти листы вы бросали, я уноси-
ла их домой. До сих пор они хранятся у меня вместе с моими
ученическими тетрадями и дневниками.— Глаша улыбнулась,
видя, что Ивлев слушает ее с нескрываемым интересом.— Пей-
зажи, портреты, натюрморты — все, что вы в ту пору писали,
было для меня полно прямо-таки неизъяснимой прелести...—
Она смущенно взглянула на Ивлева.
— Нет, нет,— всполошился Ивлев,— я умоляю: говорите, го-
ворите!
— А стихи Блока, которые вы читали, я выучивала наизусть.
Когда вы спорили с Шемякиным, мне ужасно хотелось всту-
питься за вас. Но, бывало, стоило вам невзначай заговорить со
мной, как я впадала в крайнюю застенчивость и на ваши вопро-
сы отвечала только глупыми «да» и «нет». Мне казалось, вы не
просто писали, а священнодействовали красками, карандашом.
Почти все дни каникул я украдкой проводила подле вас, в мас-
терской. И как грустно становилось, когда вы уезжали в Петер-
бург... Я продолжала бегать к вам в дом. Тут все напоминало вас.
И Инна с каждым днем становилась мне милее. Ой, что же это
я? — остановила себя Глаша.— Зачем же я все это выбалты-
ваю? — Она закрыла руками лицо.
— Продолжайте, Глаша, продолжайте! — взмолился Ив-
лев.— Как непростительно, что я тогда ничего не замечал! В го-
лову не приходило, что настанет день и девочка-подросток, под-
ружка моей младшей сестры, войдет сюда уже совсем другим
человеком.
— А знаете...— перебила Глаша и смущенно взглянула на
Ивлева,— во мне опять ожил прежний подросток!.. Вероятно,
потому, что я вас увидела опять в той же мастерской, за тем же
мольбертом и в той же самой бархатной блузе, милой моему дет-
125
ству. И я, глядя на вас, ловлю себя на тех же чувствах, которые
некогда владели мною.— Глаша снова умолкла и вдруг добави-
ла: — Я никогда не забуду, что здесь, в мастерской, однажды,
когда к вам пришел Шемякин, вы взяли его за плечо и поверну-
ли лицом ко мне. «Ваня,— сказали вы,— обрати внимание, ка-
кие ярко-синие глаза у этой девочки! Пиши хоть чистейшей бер-
линской лазурью». Тогда я впервые почувствовала ваш взгляд,
долгий, проницательный, взгляд художника. Трудно передать, с
какой силой забилось мое сердце. Мне показалось, что в моих
глазах вы тотчас же прочтете все. Особенно я испугалась, когда
в ваших зрачках на мгновение вспыхнуло нечто схожее с легким
изумлением. И я, чтобы вы до конца не разглядели моей тайны,
испуганно отбежала к окну.— Глаша рассмеялась.
Рассказ ее, внезапно открывший в Глаше давнего малень-
кого друга, все еще звучал в ушах Ивлева. Расцвечивал по-ново-
му, озарял не только далекое, казалось — невозвратимое, но и
сегодняшнее! Словно незаметно, будто исподволь рождалось
страстное желание сделать все, чтобы Глаша, эта прелестная
девушка, и в нынешнюю смутную пору, среди всех потрясений,
осталась его другом...
— Мне казалось,— негромко проговорил Ивлев,— что во
мне все убито и никогда не оживет. Но вчера ночью, в Котлярев-
ском переулке, на одно мгновение почудилось, будто вы возвра-
щаете меня... к весне...
Ивлев положил руки на Глашины плечи и, увидя ее лицо,
озаренное внутренним светом, порывисто прижал ее к себе.
Целуя ее, он чувствовал, что отныне нет ничего на свете дороже
Глаши и синевы ее глаз...
Вдруг в мастерскую, не постучавшись, влетела Инна... Обо-
жая брата и Глашу, давно желая видеть их полюбившими друг
друга, но совершенно неготовая к тому, что может сейчас застиг-
нуть их целующимися, она всплеснула руками... Они невольно
отпрянули друг от друга. Инна, сдержав смешок, с разбегу оста-
новилась у порога.
— Алексей,— сказала она, лукаво и снисходительно улы-
баясь,— тебя к телефону.
Звонил Однойко.
— Алексей,— сказал он,— тебе известно, что полковник Реб-
дев еще десять дней тому назад пропил Выселки? Да, буквально
пропил, в его штабном вагоне вино лилось рекой. Перепившийся
штаб бездействовал, отряд спал. В станицу ворвался отряд Соро-
кина. Штабной поезд едва укатил. Вагоны были изрешечены
очередями сорокинского пулемета. Только на разъезде Козырки
удалось собрать остатки бегущих добровольцев. Покровский
выехал к Ребдеву, но выправить положение не смог. Под нажи-
мом Сорокина продолжали сдавать станицу за станицей. Сдали
Кореновскую, Платнировскую, и сейчас в гостинице «Лондон»
я был свидетелем следующего признания Покровского одному
126
из офицеров: «Как, вы ночуете дома? Я уже неделю сплю по
разным квартирам. Нас могут захватить врасплох!..» — Однойко
сделал паузу.— Значит, если в город ворвутся большевики, то
мы с тобой командующего и не сыщем. Недаром же атаман у
дворца круглые сутки держит наготове для себя и жены коней
под седлами и экипаж с чемоданами. Надо сегодня же тебе пови-
даться с генералом Эрдели! Через него нужно действовать на
Филимонова и Покровского! Иначе Екатеринодар будет остав-
лен...
Медленно, с тяжелым сердцем Ивлев вернулся в мастерскую.
Глаша задумчиво глядела в окно, чуть раздвинув тюль занаве-
сок. Ивлев молча подошел к ней, взял за руку.
— Подождите,— вдруг сказала Глаша,— может статься, мы
окажемся далеко друг от друга уже завтра...
На солнце набежала темная тучка. В мастерской стало сум-
рачно. За окнами зашумели ветви тополей. Над верхушками де-
ревьев встревоженно закружились грачи.
* * *
После обеда вышли на улицу. Славным казался мир, сияв-
ший мартовским солнцем. Широко голубело небо над городом.
И хорошо было шагать по улице, залитой блеском мартовского
солнечного дня.
Первая любовь! Не о ней ли сейчас пел ветер, овевавший раз-
горяченное лицо запахами оттаявшей земли? Сколько невзначай
передумано о ней! И все-таки до сей поры она была почти неве-
дома. И вдруг пришла и сделала голубой мартовский мир по-
особенному светлым, по-весеннему обещающим.
Глаша спустилась с Ивлевым к Кубани, прошагала вдоль
длинных дровяных складов, мимо узких окон, заделанных же-
лезными прутьями, оставшимися от старой екатеринодарской
тюрьмы, затем — вдоль молчаливых служебных зданий речной
пристани.
Постояли над Кубанью, поглядели на трубы кожевенных
заводов, уже давно не дымившие. Наконец поднялись по улице
Гоголя и направились к центру.
И прежде Глаша ценила прелесть прогулок по немощеным
окраинным улицам. Но сегодня — в особенности: ведь рядом
шагал Ивлев, и она все время могла видеть его — рыжеватую на
солнце прядь волос, выбившуюся из-под фетровой шляпы, блеск
его серых умных глаз, чуть щурившихся от лучистого солнца...
Вышли на Красную. Прошли всего один квартал. Но по тому,
как суматошно скакали казаки к Екатерининскому скверу, как
встревоженно перебрасывались отрывистыми вопросами офице-
ры при встрече друг с другом, Глаша поняла: в городе началось
что-то не совсем обычное.
Солнце уж^ садилось, когда они пришли в городской сад и
127
по крутой тропке взобрались на садовую горку, чуть-чуть позе-
леневшую с южной стороны.
С холма открывался широкий вид на мутную Кубань, слегка
позолоченную косыми лучами заходившего солнца, на заречный
лес, еще по-зимнему голый и насквозь просвечивающийся, на
далекую городскую тюрьму, в стеклах окон которой из-за реше-
ток поблескивали отсветы.
Сад своими дощатыми павильонами с наглухо закрытыми и
заколоченными окнами, запертыми на большие замки дверьми
наводил уныние...
Ивлев и Глаша немного постояли здесь молча и сошли с хол-
ма. Сели на скамью, стоявшую у подножия.
Весенние сумерки быстро синели. От земли потянуло прелью
прошлогодней листвы. Лиловые тучки, расцвеченные последни-
ми желтыми отблесками закатного солнца, блаженно вытяну-
лись в покойно-теплом небе. Ивлев обнял Глашу.
Вдруг до слуха докатились отдаленные орудийные удары.
Алексей вздрогнул:
— Где-то идет бой!
— Ну и что ж?
— Но ведь это большевики нажимают.— Он устремил вдаль
сосредоточенно-настороженный взгляд.
Глаша тоже прислушалась к далекому громыханию и ска-
зала:
— А что, если завтра орудия загремят в самом Екатерино-
даре?
Ивлев еще крепче привлек ее к себе.
Между потемневшими тучками, высоко над садом, робко за-
мерцали первые вечерние звезды.
Глаша откинулась на спинку скамьи.
— Каким далеким казалось то время, когда я девочкой-гим-
назисткой собирала открытки киноартистов... Обожествляла
Мозжухина, Максимова... Не сводила глаз в шестом классе гим-
назии с преподавателя словесности Ковалевского. А вот стоило
сегодня поведать вам кое-что сокровенное из той поры, как едва
не почувствовала себя опять девочкой-гимназисткой...
— Я очень, очень рад, что так случилось,— прошептал Ив-
лев,— иначе для меня целый клад остался бы за семью замками.
Сейчас... О, если бы не таящийся в глубокой мгле грядущий
день, я был бы самым счастливым человеком на свете. Но этот
«грядущий день» может отнять все. И не только родной Екатери-
нодар, дом на Штабной, этот сад, эту скамью у садового холма,
но и вас, Глаша, и все то, что мне открылось в вас... А так хочется
хотя бы надышаться ароматом мартовской земли, всем тем, что
окружает. Все это как сон. И я думаю, думаю: не сон ли то, что
я сижу с вами?.. А может быть, я все еще одиноко шагаю по шпа-
лам от Тимашевской к Медведовской?..
Глаша молчала.
128
— Да что я такое говорю? — встряхнулся Ивлев.— Ведь все
это — и сад, и весенний вечер, и мирные тучки в небе, и вы, Гла-
ша,— взаправду!! И вы, только вы можете принять мое сердце
в свое! И нужно сделать все, чтобы вы стали на всю жизнь род-
ной и единственной. И я должен верить, что все сегодняшнее —
не минутный дар судьбы. Должен отогнать страх и опасения.
И во что бы то ни стало удержать вас и то огромное счастье, что
в вас... в вас одной! — Ивлев крепко прижал Глашу к своей
груди...
А Глаша? Ее ничто не пугало. Она верила: Ивлев будет с ней
и завтра, и послезавтра. Глядя на деревья, на темный холм, на
мерцающие над ними звезды, она коснулась горячей щекой щеки
Ивлева:
— Пусть бухают пушки... Их удары только прочнее сбли-
жают меня с тобою. «День грядущий» ничего не отнимет ни у те-
бя, ни у меня. Он будет нашим. Поверь, я не слабый, наивный
подросток, какой была прежде. Когда понадобится тебе, мои
силы станут твоими. Я не слепо гляжу в наш грядущий день.
И он не должен оторвать тебя от первейшего дела твоей жизни!
Глаша, нечаянно перейдя на «ты», горячими руками обвила
шею Ивлева. Он перестал слышать орудийные раскаты. Страх
перед грядущим уступил желанию ответить порывистому Гла-
шиному сердцу, и он самозабвенно стал целовать ее, как, каза-
лось, не целовал еще никого...
* * *
Домой Ивлев пришел часу в одиннадцатом, совершенно
опьяненный всем тем, что у него было с Глашей.
Хотелось скорей уйти в мастерскую, зажечь электричество и
отдаться работе над портретом.
Дверь ему открыл Однойко.
— Где запропастился? Три часа с лишним тебя дожидался.
Нам надо немедля идти к Эрдели!
— Утром пойдем.
— Поздно будет! Завтра рано поутру у атамана военный
совет...
В прихожую вбежала Инна:
— Леша, Покровский прислал тебе офицерский китель, га-
лифе, сапоги со шпорами и погоны поручика. Вот все на ве-
шалке...
— К Эрдели можешь идти в штатском. Он не придирчив,—
торопил Однойко, взяв Ивлева за локоть.— Пошли сейчас же,
покуда генерал не лег спать...— И он почти силой вытащил
Ивлева на улицу.
Эрдели, грек по происхождению, был генералом скобелевско-
го типа. Несмотря на поздний час, он сразу принял пришедших
и, узнав, с каким поручением прибыл в Екатеринодар Ивлев,
5 Зак. № 708
129
обнял его и коснулся его щеки пышными, холеными усами.
— Молодчага! Молодчага! — рокотал генерал низким бари-
тоном.— Рассказывайте: как там наши?
Тронутый его радушием, Ивлев кратко доложил суть дела и
добавил:
— По моим расчетам, генерал Корнилов сегодня дрался уже
под Кореновской. Под вечер отчетливо была слышна канонада.
Судя по звуку и слышимости орудийных ударов, она происходи-
ла не далее сорока верст от Екатеринодара.
— Да, будучи в Динской, я тоже слышал канонаду в тылу
большевиков,— вспомнил Эрдели.— И еще недоумевал: откуда
она там? А это, значит, Лавр Георгиевич действовал. Отлично! —
Генерал, довольный, расправил усы, чуть тронутые проседью.
— Но, ваше высокопревосходительство,— сказал Однойко,—
мы опасаемся, как бы завтра полковник Покровский не настоял
на выводе наших войск из Екатеринодара.
— Ну, нет! — браво проговорил генерал.— Мы теперь посто-
им за свое. Нельзя допускать и мысли, чтобы Алексеев и Корни-
лов пришли к Екатеринодару, занятому большевиками.— При
этом он даже кому-то погрозил кулаком. На безымянном пальце
сверкнуло обручальное кольцо.
— Так, значит, вы завтра на совете у атамана будете наста-
ивать на обороне города до самого прихода генерала Корнило-
ва? — спросил Ивлев.
— Ну конечно, господа! Не беспокойтесь. Я буду твердо
стоять на своем. Можете идти отдыхать.— Эрдели пожал офи-
церам руки.
* * *
Возвратился к себе Ивлев с таким чувством, будто им выиг-
рано сражение за Екатеринодар. Эрдели не просто генерал, а
полный генерал от инфантерии. И поскольку ему теперь извест-
но, что Корнилов находится в одном-двух переходах от Екатери-
нодара, он все сделает, чтобы удержать Филимонова и Покров-
ского от бегства из города!
В доме все спали. Ивлев тихо прошел в мастерскую, где все
дышало Глашей — и кресло, на котором она сидела, и гитара, и
холст, натянутый на раму. С этого холста, стоявшего на моль-
берте, уже очень живо глядели глаза Глаши. Воображение до-
рисовывало ее лицо...
Ивлев сел перед мольбертом, и ему вспомнился весь солнеч-
ный день, проведенный с Глашей. Все в этом дне, необыкновен-
но большом и светлом, звучало волнующим открытием любви.
И Ивлев, страстно желая, чтобы и последующие весенние дни
были полны Глашей, с грустью и почти молитвенно шептал:
Целый день передо мною,
Молодая, золотая,
Ярким солнцем залитая,
Шла ты яркою стезею...
130
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
39-я дивизия возвращалась с Турецкого фронта в полном
боевом составе, сохранив все свое вооружение. Двигалась она
эшелонами по железной дороге, уничтожая на своем пути
контрреволюционные заслоны войскового атамана Терской об-
ласти.
С помощью солдат этой дивизии большевики установили
Советскую власть в Моздоке, Кизляре, на Минеральных Водах,
в Пятигорске, Кисловодске и Есентуках, а затем и во всех стани-
цах Терской области.
Хорошо дисциплинированные и революционно настроенные
полки солдат-фронтовиков имели в своих рядах немало комму-
нистов, и, возможно, именно поэтому дивизия, столкнушись в
районе станций Кавказской и Тихорецкой с офицерскими отря-
дами Покровского, сразу отбросила их к станицам Динской и
Васюринской.
Появление регулярных солдатских частей на кавказском и
тихорецком направлениях глубоко обеспокоило и атамана Фи-
лимонова, и все Кубанское правительство.
Одно дело было сражаться с плохо организованными, пест-
рыми по составу отрядами Сорокина и Золотарева, другое — с
компактными полками отлично вооруженных солдат-фронтови-
ков, имеющих за плечами четырехлетний опыт войны. Уже пер-
вые схватки с ними нанесли немалый урон кубанским добро-
вольцам. Это прежде всего увидел Покровский, и мысль, что ди-
визия может повернуть и пойти на Екатеринодар, привела его
в полное смятение.
— Против этой дивизии мы не выстоим,— говорил он Фили-
монову.— Она сметет все наши отряды и с ходу войдет в город.
Нам надо немедленно уйти за Кубань.
И Филимонов, втайне от генерала Эрдели, отдал распоряже-
ние — потихоньку вывозить военное имущество за Кубань, в
аул Тахтамукай, а потом утвердил приказ Покровского о немед-
ленном оставлении города Екатеринодара.
...По Красной улице нестройной колонной быстро шагали
гимназисты, вооруженные винтовками. Впереди колонны под-
прыгивающей походкой шел высокий, узкоплечий, с побледнев-
шим лицом преподаватель словесности Елизар Львович Кова-
левский.
Глаша сразу узнала его и остановилась. В прошлом Кова-
левский был любимым преподавателем. На уроках литературы
он мастерски, как хороший актер, читал наизусть рассказы
Чехова и Бунина. Казался очень умным, очень проницательным
и настроенным романтически. С большой любовью рассказывал
о декабристах. И на тебе — тоже взял винтовку! Что же это та-
кое? Неужели и его одолел страх перед большевиками?
За колонной гимназистов с грохотом катились пароконные
5*
131
телеги, груженные ящиками с патронами, консервами, мешками
со свежевыпеченным хлебом.
Сотня офицеров, в черных бурках, шапках, с ружьями, про-
шла рысью на высоких кавалерийских конях. За ней проследо-
вала пешая колонна юнкеров.
Глаша остановилась на углу Штабной.
Почти все Красную из конца в конец заполнили военные
повозки, походные кухни, орудия, которые тащили шестерки
рослых лошадей.
«Уходят!» — поняла Глаша.
В самом деле, какие-то дамы, стоя на краю тротуара, про-
щально махали руками, платками вслед уходящим юнкерам и
офицерам, а дворники и кухарки, собравшись у ворот двухэтаж-
ного углового дома, громко судачили:
— Видно, кадеты не выдержали: поднажали на них...
— Юнкера мажут салом пятки...
— Хай катятся к чертовой бабушке!
«Да, пусть катятся! — радовалась Глаша, но тут же вспом-
нила об Ивлеве и внутренне вся сжалась: — А вдруг и он с ни-
ми?.. Нет, Ивлев должен остаться!..»
Она решительно побежала по Штабной к дому Ивлевых.
С силой толкнула железную калитку и вбежала во двор.
Алексей, по-видимому, ожидал ее: стоило ей притронуться к пу-
говке знакомого звонка, как дверь распахнулась.
— Слава богу, ты не опоздала!
На нем была военная гимнастерка с офицерскими погонами.
Глаша испуганно отпрянула назад:
— Значит, все вчерашнее — неправда?! Ты собрался уйти с
ними?..
Ивлев схватил ее за руку.
— Нет, нет, все вчерашнее — правда, но я прошу, я умоляю
войти в мое положение! Выслушай меня...— Он силой потянул
Глашу в дом.
В просторной мастерской, залитой солнцем, пахло краска-
ми, на прежнем месте стоял мольберт с незаконченным портре-
том. Все было так, как вчера, и даже палитра на табуретке свер-
кала разноцветными червями красок, недавно выдавленных из
больших морщинистых тюбиков. Но теперь все это, вплоть до
гитары, висевшей у окна, уже обрело скорбный, брошенный вид.
Сам Ивлев был бледен, как-то вытянулся, глаза его запали, лихо-
радочно блестели.
— Я должен, должен!..— бормотал он дрожащими губами.
Глаша положила руки на его плечи.
— Я сниму с тебя погоны...— тихо произнесла она.
Он отрицательно замотал головой.
— Я это сделаю для нашего будущего!
— Радость моя...— Ивлев начал торопливо целовать Глаши-
ны руки, оголившиеся меж перчатками и рукавами.
132
— Не уходи! Останься! — шептала Глаша.— Ведь ни один
волосок не упадет с твоей головы... То же говорит и мой отец...
— Вы оба — и ты, и твой отец — не представляете, просто
не представляете, что начнется здесь, как только филимоновцы
покинут город.
— И все-таки смени военную гимнастерку на мирную блу-
зу!..
— Милая, наивная! Тебе рисуется гражданская война по
книгам, а уже завтра в Екатеринодаре не ты, не твой отец, даже
не Сорокин и не красный главком Автономов будут властво-
вать, а — толпа, стихия!
— Нет, ты ошибаешься: жизнью будут управлять разумные
люди, большевики.
— Глаша, милая Глаша! — Ивлев вплотную приблизился к
ней.— Если я останусь, то завтра же, тут же, во дворе нашего
дома, меня прикончат как бывшего корниловца...
— А суд, следствие? — заикнулась Глаша.
— Никаких судов, никаких разбирательств: все будут дейст-
вовать по законам джунглей. Вообще междоусобица как крова-
вая мясорубка: никто никого не щадит. Вот в Лежанке наши
офицеры расстреливали даже сдавшихся в плен.
— Ведь ты же вчера хотел, чтобы мы никогда не разлуча-
лись. А сейчас...
— И сейчас всего больше хочу этого! — Он привлек ее к себе.
— Так зачем же уходишь?!
Лицом, горящими глазами, порывисто вздымающейся грудью
она с самоотверженной решимостью и нежностью прижалась
к нему. Руки ее лихорадочно расстегивали ворот его гимна-
стерки. Потом она ухватилась за погоны, еще секунда, и они
оказались бы оторванными. Нужно было сделать усилие, чтобы
разжать ее пальцы. Он это сделал. Она, чтобы не разрыдаться,
до крови прикусила губы и оттолкнулась от него обеими руками.
Он потянулся к ней, чтобы не дать уйти. Но она вдруг вырвалась
и, бросив короткое «Прощай!», стремительно убежала из ком-
наты...
* * *
Он слышал, как решительно простучали каблуки ее туфель
по коридору, как открылась и захлопнулась дверь. Через се-
кунду Глаша мелькнула во дворе и за прутьями железных ворот.
«Что я наделал?! Как остановить, вернуть ее?!.» Ивлев схва-
тился за ручку дивана — это чтобы не ринуться назад за Гла-
шей... Если он догонит ее, то может не уйти за Кубань, оказаться
вне борьбы!..
Она сказала: «Прощай!» — значит, навсегда. Эта мысль
точно подбросила Ивлева. Нет, лучше завтра умереть, нежели
сегодня потерять Глашу! Он должен вернуть ее! Сильным толч-
133
ком руки он распахнул окно на обе створки и выпрыгнул во двор.
— Гла-ша-а!— закричал он, выбежав за калитку.
Но на безлюдной улице никого не было.
Он помчался по Штабной в сторону Красной. Не провали-
лась же Глаша сквозь землю!.. Возможно, свернула на Посполи-
такинскую или Рашпилевскую?
Он добежал до угла Рашпилевской улицы. Мимо проскакал
на вороной взмыленной лошади казак в бурке.
Рашпилевская была пустынна. Ивлев остановился.
«А может быть, она пошла к Кубани?» Он зашагал назад.
Быстро дошел до монастырского подворья. Вдали мутно поблес-
кивала Кубань. Глаши не было. Продолжать искать ее — зна-
чит отстать от добровольческих батальонов, обмануть Однойко,
который, поди, уже давно ждет у гостиницы «Лондон».
Наконец пришла утешительная мысль, что, быть может,
корниловцы, находящиеся где-то совсем близко, завтра-после-
завтра соединятся с филимоновцами и вернут Екатеринодар.
А вместе с ним — и Глашу!..
Ивлев побежал вверх по Штабной в сторону Красной.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
До вечера было еще далеко, а город уже погрузился в нечто
серое, мглистое. Тяжелые облака заволокли небо. Они, точно
льдины, плыли с севера. Ветер вздымал с мостовых сор и пыль.
Деревья гнулись долу. Сильный, смятенно-встревоженный шум
ветра навевал жуть. Обыватели наглухо закрывали ставнями
окна, запирали калитки и ворота.
Ивлев, не заходя домой (с родителями он простился до встре-
чи с Глашей), направился в гостиницу «Лондон».
А вдруг с приходом красногвардейских отрядов Глаша и Лео-
нид Иванович станут делить весь мир на своих и не своих и он,
Ивлев, сделается для Глаши чужим?.. Эта мысль еще более обо-
стрила горечь.
Двадцать шесть лет, по сути дела, не знал он Глаши и жил
не тужа. Почему же теперь все так убийственно без нее? Или
в самом деле нет никого лучше и дороже Глаши?!..
У входа в гостиницу «Лондон» уже не стояли часовые, и
только в вестибюле Ивлев наткнулся на толстого носатого армя-
нина — владельца гостиницы.
— Значит, не совсэм ушли! — засуетился тот.— А что де-
лать бэдному Карапету: три номера завалено револьвертами...—
Двойной подбородок толстяка трясся, как студень.— Пожалуй-
ста, забэрите... не оставляйте пистолетов. Нельзя оставлять...
В вестибюль вбежал Однойко:
— Черт знает что! Я уже больше часу жду тебя. Все давно
ушли. Этак мы угодим как кур в ощип. Пошли скорей! Кони за
углом...
134
И не успел армянин охнуть, как Однойко вывел Ивлева из
вестибюля.
— Сегодня ночью кто-то кокнул сотника Терещенко у вокза-
ла,— впопыхах рассказывал Однойко.— В атаманской конюшне
осталась его кобылица. Вот я и прихватил ее для тебя. Отличная
лошадь!
Кобылица стояла привязанная к трамвайному столбу рядом
с серым конем Однойко. Она действительно оказалась отличной
лошадью гнедой масти, с густой рыжей гривой.
— Ну, помчались!— Однойко вскочил на своего коня.—
Филимонов уже давно за Кубанью.
— А мы куда?— с тоской спросил Ивлев.
— Тоже в аул Тахтамукай!
Трамваи перестали ходить. Все магазины закрылись. Пуб-
лика исчезла с Красной, и только кое-где у ворот дворники, ку-
харки чего-то с нетерпением поджидали. Глядя на Ивлева и Од-
нойко, ехавших рысью, они говорили:
— Видать, отставшие...
— Но мы будем не последними,— сказал Однойко.—
Немало офицеров еще сегодня утром пошло в отпуск, и уже дома
или в гостях они узнавали о приказе Покровского. Есть, вероят-
но, и такие, которые и по сию пору ничего не знают...
Ивлев, думая о Глаше, спросил:
— Когда же был отдан приказ об оставлении города?
— Сегодня в полдень. Поэтому для многих это полная не-
ожиданность.
— Ну а что же Эрдели?
— Филимонов не послушал его и подписал приказ. Решено
ждать Корнилова за Кубанью.
— Это же вопиющий идиотизм! — возмутился Ивлев.—
Оставить город, богатый складами провианта, арсеналом, и бе-
жать за Кубань... И это в ту пору, когда Корнилов идет сюда!
Однойко удрученно опустил голову.
— Когда мы восемнадцать дней тому назад оставляли Рос-
тов, то у нас впереди был Екатеринодар. А теперь что?— Ивлев
выругался.— Остолопы! Кретины!.. Сейчас и у кубанцев, и
у корниловцев ничего, кроме цепи Кавказских гор... Совершенно
непроходимой в зимнее время!
У Екатерининского сквера Ивлев и Однойко нагнали кавале-
рийскую колонну офицеров. Колонна, состоявшая примерно из
двухсот всадников, шла почему-то в сторону Дубинки.
— Куда вы?— спросил Однойко у штабс-капитана, замы-
кавшего колонну.
— Присоединяйтесь, господа! Мы в Туапсе. Командует нами
полковник Кузнецов.
— Значит, отряд кубанцев распадается на части,— конста-
тировал Ивлев.
— Да, дела-а,— невесело согласился Однойко.
135
И повернул на новороссийскую дорогу, огибающую город-
ской сад. Гнедая последовала за серым конем Однойко.
Городской сад сейчас, в сумерках, поражал убогостью зимней
наготы. Вчера тут пахло апрелем. В спокойном небе блаженно
лежали облака, легкие, почти прозрачные. А сегодня сильный
ветер гудел меж осин, тополей, каштанов, раскачивая стволы
и трепля голые ветки. Над садом, низко клубясь, ползли сизые
холодные облака.
У моста через Кубань происходило столпотворение. Повозки
разом по две, по три в ряд рвались вперед и на узком мосту за-
стревали. Кони, подхлестываемые возницами, становились на
дыбы. Ломались дышла, рвались постромки. Раздавалась лихая
перебранка...
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
В квартире Леонида Ивановича собрались члены екатерино-
дарского большевистского подполья.
Паша Руднякова, стоя у окна, говорила:
— Мешкать нельзя. Покровский, уходя за Кубань, выпустил
из тюрьмы уголовников, они вот-вот пойдут шастать по городу.
Я предлагаю организовать милицейские дружины.
— Товарищи, нельзя забывать о револьверах, оставленных
в гостинице «Лондон», — сказал Прокофьев.— Кто-то сейчас
должен отправиться туда...
Леонид Иванович, пожалуй, как никто здесь другой, пони-
мал, что значит установить новую власть в большом городе...
— Надо немедленно занять оставленный Филимоновым ата-
манский дворец, повесить красный флаг и приступить к органи-
зации Советской власти!— после сосредоточенного раздумья
сказал он.
— Правильно! — энергично поддержала его Руднякова.—
Но, товарищи, нас в нашей организации сейчас очень мало. Ян
Полуян в Армавире, Голиков — в Крымской, Асаульченко, Ли-
манский, Карякин и еще несколько товарищей взяты Покров-
ским в качестве заложников...
— И все равно,— перебил Леонид Иванович,— мы обязаны
организовать в городе строгий революционный порядок, не до-
пустить никаких кровавых эксцессов! Иначе за Покровским и
Филимоновым потянутся новые силы...
Слушая Леонида Ивановича, Глаша думала: «Если бы в са-
мом деле удалось сразу установить в городе настоящий порядок,
может быть, тогда и Ивлев вернулся бы...»
— Не надо забывать, — продолжал Леонид Иванович, — в го-
род войдут большие отряды революционных матросов и солдат
и вместе с ними отряды, состоящие из анархиствующих элемен-
тов, жаждущих предаться всесветному разгулу. Следовательно,
мы обязаны как можно скорей установить живой контакт с ко-
136
мандирами воинских частей, в частности — с командующим
товарищем Автономовым, который находится сейчас со штабным
поездом на станции Тихорецкой. Надо туда кого-нибудь послать.
— А кого?— спросил Прокофьев.— Мы все уже получили
неотложные задания.
— Отправьте меня!— вдруг сказала Глаша.— Я хорошо
знаю дорогу в эту станицу.
— Пешком туда среди ночи не добраться,— заметил Про-
кофьев.
— А я недурно езжу верхом,— сказала Глаша.
Леонид Иванович сдвинул брови, и высокий лоб его избороз-
дили резкие извилистые морщины:
— Одной скакать по степи через места, только что оставлен-
ные отрядами Покровского, весьма рискованно!
— И все-таки это поручение мне по силам,— настаивала
Глаша с горячностью, унаследованной от матери.
Лицо Леонида Ивановича приобрело скорбное выражение.
Потерять дочь значило для него потерять все. «Но Мария Ни-
колаевна,— подумал он,— поступила бы сейчас точно так же».
При воспоминании о покойной жене он стал еще более хмурым,
бороздки скорбных морщин на его лбу углубились.
Глаша твердила:
— Моя мама, будь она сейчас здесь, непременно поскакала
бы в Динскую!..
Прокофьев поднялся с кресла:
— Разрешите, я поеду!
— Нет, ты должен возглавить милицию, — возразил Леонид
Иванович. И достал из ящика письменного стола серый кон-
верт.— Вот письмо для Автономова.— Он протянул конверт
Глаше.— Передай лично в его руки. Необходимо, чтоб он без-
отлагательно, завтра же, со своим штабом прибыл в Екатерино-
дар.
Глаша благодарно взглянула на отца.
— Возьми мой наган,— предложила Руднякова,— может,
пригодится. И письмо спрячь подальше, ну хотя бы в шапочку.
Двери распахнулись, и в комнату вошел Яков Полуян, род-
ной брат известного на Кубани большевика, сейчас возглавив-
шего армавирских большевиков. Первой узнала пришедшего
младшая его сестра Сима. Пучеглазая, маленькая, шустрая, ра-
достно вскрикнув: «Яша!» — она мгновенно повисла у него
на шее.
До сего дня он находился под арестом вместе с другими ека-
теринодарскими подпольщиками-большевиками, взятыми ку-
банскими властями в заложники. Известно было, что еще утром
всех заложников угнали за Кубань... И вдруг он здесь!
Прокофьев, как бы не веря тому, что Яков Полуян действи-
тельно пожаловал на квартиру Первоцветов, подошел к нему и,
взяв за плечи, повернул лицом к свету лампы.
137
— Каким чудом вырвался из рук Покровского?
— А вот слушайте...— Яков, счастливо блестя глазами и го-
рячо пожимая всем руки, начал рассказывать: — Меня вывели из
подвала, что под зданием на углу Красной и Гоголевской, с пер-
вой партией заложников. Конвой был слабенький. Очутившись
на улице, я решил: была не была, шмыгнул в ворота хорошо мне
знакомого сквозного двора. Казаки открыли стрельбу, но я уже
был далеко за сараями и конюшнями постоялого двора...
— Ну, слава богу! — облегченно вздохнула Сима.— Имею
четырех братьев и ни одного из них не хочу потерять!
— Молодец, Яков!— Прокофьев хлопнул его по плечу.—
Ты еще раз доказал; что все братья Полуяны отважные ребята!
— Я вот для тебя на всякий случай отпечатала на машинке
такую бумажку, — сказала Руднякова, подойдя к Глаше.—«На-
стоящий мандат выдан Глафире Леонидовне Первоцвет в том,
что она действительно направляется Екатеринодарским город-
ским комитетом большевиков для связи с войсками, находя-
щимися под командованием товарища Автономова. Убедительно
просим оказывать нашему товарищу всяческое содействие».—
Прочитав бумажку вслух, Руднякова обернулась к Прокофь-
еву:— Пойди посади Глашу на коня и подскажи, как лучше
ехать... Ну, доброго тебе пути и счастья!— Она крепко, по-
дружески пожала Глаше руку.
* * *
Никакими словами не передать того ликования, какое овла-
дело Глашей, едва она оказалась верхом на рослом, настоящем
кавалерийском коне. Наконец обрела она право на активное
участие в деле и событиях, которые по своему существу здесь,
на Кубани, завершают то великое, что в Октябре нашло свое
историческое начало при свержении Временного правительства.
Ведь с уходом Филимонова и Покровского за Кубань и с установ-
лением в Екатеринодаре Советской власти в руках разгромлен-
ной русской контрреволюции не остается в стране ни одного
города. А значит, недалек тот час, когда Корнилов со своим
трехтысячным отрядом бесследно растает; значит, Ивлев, помы-
кавшись некоторое время с филимоновцами в черкесских аулах,
вернется...
Сильный, крепкий конь, стуча подковами по булыжной мос-
товой, шел рысью, не сбавляя шага.
Было всего только семь вечера, но потому, что на опустевших
городских улицах никто не показывался, чудилось, что уже позд-
няя ночь. В темноте над крышами и в деревьях шумел ветер. Осо-
бенно глухой, безмолвной и притаившейся в своих маленьких
домишках и хатах казалась окраина города — Дубинка. Здесь
даже и собаки не тявкали.
Зорко оглядываясь по сторонам, Глаша думала об Ивлеве,
138
о прощании с ним, о друзьях, проводивших ее сейчас, об отце —
и проникалась все более и более чувством внутренней окрылен-
ности. Теперь она уже нисколько не сомневалась в том, что её
миссия вполне удастся. Если в городе не встретился ни один
филимоновец, то и за городом их не окажется.
Миновав станицу Пашковскую, Глаша выехала в степь и су-
нула наган во внутренний карман меховой куртки.
* * *
В Пашковской, тонувшей во тьме ночи, мирно взлаивали
собаки.
Вечернее небо очистилось от облаков, в его просторной вы-
соте ярко замерцало множество звезд.
До Динской оставалось не более пяти верст.
Дорога свернула к темной железнодорожной сторожке. Ло-
шадь, поднимаясь на насыпь переезда, пошла шагом.
— Стой! Кто идет?..— вдруг раздался из-за сторожки рез-
кий, отрывистый окрик.— Ни с места! Стрелять буду!
Глаша натянула поводья. Конь послушно остановился. Тот-
час из-за железнодорожной насыпи поднялось несколько чело-
век, щелкая затворами винтовок.
— Свои, свои!— звонким девичьим голосом отозвалась Гла-
ша, разглядев, что они были без погон.
Рослые солдаты окружили ее, держа винтовки напере-
вес.
— Слазь! — Коренастый солдат схватил лошадь под уздцы.
Глаша проворно соскочила на землю.
— Откуда ты?
— Я курьер от большевиков-подпольщиков Екатерино-
дара.
— Документ есть какой? Кажи!
— Вот, пожалуйста!
— Ну-ка, Шиповник, посвети,— приказал коренастый.—
Давай твою зажигалку.
Шиповник несколько раз чиркнул колесиком зажигалки.
Маленькие искорки, летя от камешка, осветили носы, подбо-
родки красногвардейцев.
— Не зажигается, хоть лусни!— выругался Шиповник.—
Фитиль высох.
— Хватит тебе мигать. У тебя кажинный раз так,— рас-
сердился коренастый.— Выкинь свою бензинку и веди дивчину
до штабу.
— Садись, барышня, на коня!— приказал Шиповник, сунув
зажигалку в шинель.— Только езжай шагом, а то стрельну без
упреждения. Может, ты ударница из женского «батальона
смерти ».
139
* * *
На станции Динской Глашу провели в салон-вагон к на-
чальнику штаба сорокинского отряда Александру Павловичу
Невзорову.
Гололобый, рослый, плечистый, круглолицый, в черном пид-
жаке и белой сорочке, он заполнял собой почти все купе, осве-
щенное высокой стеариновой свечой, стоявшей в бутылке на
столике.
— Так вы, товарищ Первоцвет, утверждаете, что, едучи
через весь город, не встретили ни одного офицера?
— Да, Филимонов и Покровский полностью покинули
город.
— Так, так.— Невзоров явно взволнованно потер рукой вы-
бритую до зеркального блеска голову.— И все-таки вам придется
задержаться у нас, покуда разведка не привезет подтверждения.
— Мне надо немедленно к Автономову!
— Ничего, подождете. Я вас потом на паровозе отправлю...
А сейчас идите в салон.
— Но медлить нельзя!— горячо протестовала Глаша.
— Мы люди военные и не можем верить на слово никому,—
остановил ее Невзоров.
В вагоне было тепло, но Глаша сидела у окна, не снимая
пальто. Несмотря на поздний час вечера, Невзоров все время
принимал у себя в купе сотрудников штаба, ординарцев, посылал
их куда-то с приказами, и они то и дело пробегали мимо.
Часу во втором ночи Невзоров вспомнил о Глаше и велел за-
нять верхнюю полку в свободном купе.
— Утро вечера мудренее,— сказал он.
Глаша сбросила пальто и взобралась на полку.
Перебирая в памяти все события прошедшего дня, она крепко
жмурила глаза. Перед ее мысленным взором возникал Ивлев
с золотисто-соломенной прядью волос, свисавшей к темным бро-
вям. Он стоял за мольбертом, и она видела, как из-под его кисти
проступали контуры ее головы, плеч, рук...
Еще два-три сеанса, и, наверное, портрет был бы завершен.
Ведь даже в эскизе, сделанном мастерской рукой Ивлева, на
холсте ярко обозначилось нечто, лишь ей присущее: чистая сине-
ва глаз, своевольный взлет бровей, матовая смуглость лба, отте-
ненная густыми темно-каштановыми волосами...
Глаша горестно вздохнула. Ей вспомнилось, с какой уверен-
ностью Ивлев вдруг ловко «примазал» светло-желтую поли-
рованную коробку гитары, а потом обозначил золотистые нити
гитарных струн, сверкающие на солнце, длинные пальцы, пере-
биравшие эти струны, подумала: «Да, конечно, он большой ху-
дожник! И надо сделать все, чтобы он живым возвратился из-за
Кубани!»
А в штабном поезде и ночью продолжалась напряженная
140
жизнь. На улице раздавались отрывистые предостерегающие
окрики часовых, стоявших у площадок вагона. В салоне о чем-то
громко говорили.
Глаша натягивала на голову одеяло, но уснуть никак не мог-
ла. Только под утро чуть забылась. Однако очень скоро в купе
приоткрыл дверь Невзоров.
— Паровоз подан,— сообщил он.— Одевайтесь и можете ка-
тить, товарищ Первоцвет, в Тихорецкую. Но прежде зайдите
к Ивану Лукичу в салон.
Салон-вагон, куда вошла Глаша, оказался превращенным во
что-то среднее между рабочим кабинетом и спальней. Здесь были
кровать красного дерева с ажурными накидками на белых пыш-
ных подушках и покрывалом, мягкий кожаный диван. Полы
вагона устилали ярко-красные текинские ковры. На окнах жел-
тели шелковые шторы, из-за них чуть-чуть розовела ранняя
зорька, широко разгоравшаяся над степью. Вдоль стен стояли
тяжелые дубовые кресла. В простенках между окнами висели
новые черкески разных цветов, кинжал и шашка в золотой опра-
ве, белая папаха и черная шапка-кубанка. На столике с изогну-
тыми ножками, красуясь громадной разноцветной трубой, блес-
тел граммофон ручкой и диском, обтянутым никеЛевым ободоч-
ком.
Посреди вагона, за письменным столом — тоже красного
дерева — сидел плотный, коренастый, ладно скроенный смуглый
человек в серой черкеске.
Когда Невзоров представил ему Глашу, он, держа руку на
рукоятке кинжала и не поднимаясь из-за стола, исподлобья
взглянул на вошедшую и коротко назвался:
— Сорокин!
И потом, глядя на Глашу тяжелыми глазами, глухо прого-
ворил:
— Моя разведка подтвердила ваше сообщение. Филимо-
новцы ушли из Катеринодара. Это хвакт. Я сейчас прикажу от-
править вас в Тихорецкую к товарищу Автономову. Передайте
ему, что я с доблестными войсками своего фронта к восьми часам
утра уже буду в Катеринодаре. Пущай туда приезжает ко мне.
— Иван Лукич, — обратился Невзоров к Сорокину,— я при-
готовил для Алексея Исидоровича небольшую оперативную
сводку. Может, и вы подпишете ее?
— Хватит и одной твоей росписи!— Сорокин поднялся из-за
стола и, взмахнув широким рукавом черкески, протянул Глаше
руку.— Счастливого пути. До побачення в Катеринодаре!
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Штабной поезд Автономова, состоящий из синего салон-
вагона, двух желтых классных и нескольких товарных вагонов,
был принят на первый путь и остановился как раз напротив ярко
освещенного главного входа в здание вокзала.
141
На полутемном перроне толпилась группа вооруженных сол-
дат, впереди которой краснела фуражка дежурного по стан-
ции.
— Екатеринодар! — объявил политкомиссар Гуменный и,
поправив ремень от казачьей шашки, соскользнувший с правого
плеча, направился к выходу из вагона. За ним зашагал Автоно-
мов в сопровождении адъютантов Сироткина и Гриненко, дюжих
молодцов, одетых так же, как и политкомиссар, в темные чер-
кески.
Носатый, широкоплечий Макс Шнейдер тронул Глашу за ло-
коть:
— Пошли, барышня!
Только усатый буфетчик Федя остался в салоне, залитом
ослепительно белым электрическим светом.
От группы встречавших отделился и, печатая шаг, подошел
к главкому пожилой матрос в бушлате, из-под которого белела
полосатая тельняшка, туго облегавшая широкую грудь.
— Товарищи, — сказал он хрипловатым голосом,— коман-
дующий Сорокин дожидается вас в гостинице «Большая Москов-
ская».
— А ты кто таков будешь?— спросил Автономов, поздоро-
вавшись с матросом за руку.
— Комендант вокзала!
За день, проведенный в штабном поезде, Глаша успела до-
статочно приглядеться к Автономову.
По происхождению донской казак, во время войны дослужив-
шийся до чина есаула, он и в офицерском кителе, в ремнях,
с маузером в деревянной кобуре не походил на завзятого вояку
или, тем более, лихого донского казака.
Маленького роста, блондин, с жидкими мягкими, коротко
остриженными светлыми волосами, гладко зачесанными на ко-
сой пробор, он говорил ровным тоненьким тенорком, при этом
с мягкого, круглого, по-юношески безусого лица почти не схо-
дила женственная улыбка. Эта улыбка и стекла очков в золотой
оправе как бы поминутно напоминали, что Автономов — сын
педагога, учился на юридическом факультете и, не случись вой-
ны, был бы сугубо штатским человеком.
Утром, когда Глаша спросила у Гуменного, как стал Авто-
номов главкомом красных сил Кубани, словоохотливый Павел
Степанович, видимо очень любивший Автономова, не без гор-
дости ответил, что сам товарищ Антонов-Овсеенко, приметив
в хорунжем революционно настроенного молодого человека, спо-
собного честно служить делу рабочего класса, вручил ему мандат
на организацию частей Красной гвардии на Северном Кавказе.
И вот, организовав в Тихорецкой штаб и военно-революционный
комитет из рабочих и служащих железнодорожного узла, Алек-
сей Исидорович в конечном счете оправдал доверие Антонова-
Овсеенко. Возглавив красногвардейские отряды, он довольно
142
успешно повел наступательные операции на Батайск и Екате-
ринодар.
Как только Глаша вручила Автономову письмо от Екате-
ринодарского комитета партии и сказала, что его прибытие в го-
род считают там крайне необходимым, он тотчас же отдал приказ
об отправлении поезда.
Не проявляя никакой спешки, главком почти на всех попут-
ных станциях принимал людей из станиц, подробно инструкти-
ровал командиров отрядов; при этом светло-зеленые глаза его
умно, проницательно и зорко поблескивали из-за стекол очков.
Проводив из вагона посторонних, он говорил:
— Теперь подадимся дальше!
И поезд пришел в Екатеринодар, когда наступили поздние
сумерки.
— Ну, екатеринодарка, проводи нас пешком,— предложил
Автономов,— посмотрим, что делается в городе.
— А как же моя лошадь?— забеспокоилась Глаша.
— Завтра возьмете, а пока пусть постоит с нашими,—
успокоил ее Гуменный.
Небольшая свита главкома гуськом прошла через пустой вок-
зал и вышла на безлюдную привокзальную площадь, полуосве-
щенную редкой цепочкой фонарей.
Считанные часы отсутствовала Глаша в городе, но оттого,
что прошедшие сутки наполнены были событиями значитель-
ными, принесли массу сильных впечатлений, вчерашний день
казался уже далеким.
Теперь город походил на улей, в который влетел густой,
шумный, ликующий рой. Это сходство усиливалось и посвистом,
и гиком, и песнями, и музыкой шедших по его улицам красно-
гвардейских отрядов.
Большинство солдат шагало шумными ватагами по тротуа-
рам, неся винтовки кто под мышками, кто за спинами прикла-
дами вверх.
Глаша обостренно зорко приглядывалась ко всему и чувство-
вала себя даже каким-то организующим началом, от которого
будет зависеть общий строй новой жизни. Ей хотелось знать:
куда и зачем бешеным галопом проскакали конные моряки с раз-
вевающимися по ветру ленточками бескозырок, почему на пло-
щади перед цирком братьев Ефимовых расположилась рота ки-
тайцев, одетых в стеганые ватные куртки, откуда взялся баталь-
он латышей, идущий вверх по Екатерининской?
Компания подвыпивших солдат ловко выкатила из двора
пивоваренного завода Ирзы громадную, сорокаведерную, бочку,
поставила ее на попа и, выбив прикладами винтовок дно, приня-
лась черпать котелками и пить бурно пенившееся пиво.
— Что будет, когда они перепьются?— Глаша подбежала к
Автономову.— Нельзя ли прекратить разгром завода?
— Ну, пиво, куда ни шло,— сказал Гуменный,— а вот на
143
Котляревской улице — водочный завод, и некоторые красно-
гвардейцы устремляются туда,— обеспокоенно добавил он.
— Ладно,— решил Автономов,— прикажу Сорокину на-
править сюда бойцов. Пусть спустят пиво и водку в кюветы!
Приотставшую Глашу догнал долговязый Макс Шнейдер:
— Вы слышали, что он сказал? Как можно веселое зелье —
и в ямы?
— Революционный порядок должен быть превыше всего! —
не поддержала его Глаша.
— Ерунда! — отрезал Макс.— Бояться пьяной муры — это
значит не видеть в полном развороте народно-революционной
гулянки. Я, как международный коммунист из Америки, стою
за кагал в большом масштабе. Без вальпургиевых и варфоломе-
евских ночек с музычкой и чечеткой на сто колен не развернешь
революцию на всю катушку.
— Вы это всерьез? — Глаша остановилась. И, внимательно
оглядев верзилу, подумала: «И это ближайший сподвижник
Автономова?!»
— Чем веселее трам-тарарам, тем сподручнее трясти бур-
жуазию!— объяснил Макс Шнейдер и тоже оглядел Глашу с ног
до головы.— А у вас, елки-палки, фигурка нотная и глазки зано-
зистые. Хотите, я вас сделаю козырной пупочкой и сегодня же
для вашей красоты достану кое-что шикарное, пошитое по па-
рижской моде?
— Послушайте! — возмутилась Глаша.— Я сейчас же скажу
Алексею Исидоровичу, что вы не революционер, а, скорее,
одесский апаш.
«Надо об этом типе рассказать отцу!» — решила она.
Красногвардейцы, шедшие по улице, были одеты по-раз-
ному — кто в серых шинелях и шапках, кто в полушубках, кто
в длиннополых штатских пальто. Но почти все были опоясаны
крест-накрест пулеметными лентами. У многих на поясах болта-
лись ручные гранаты.
Среди красногвардейцев шныряло уже немало городских
парней в кепках, кургузых пиджаках, с револьверами, засуну-
тыми за пояса.
Все магазины были наглухо закрыты. Лица рабочих, балагу-
ривших у ворот домов, были озорно-веселы.
На углу Бурсаковской, прямо на тротуаре, за киоском лежал
труп бородатого толстяка в жилетке, расстегнувшейся на высо-
ком косом брюхе.
— Буржуй!— на ходу определил Макс Шнейдер.
— Почем знать?— не поверил Гриненко, адъютант Автоно-
мова, рослый поджарый парень, с густым вьющимся чубом,
свисавшим из-под шапки на белесые, слегка сросшиеся брови.
— А не видишь по комплекции?
— Кто ж его скосил?
— А надо бы на каждом углу положить по такой туше,—
144
ерничал Шнейдер.— Тогда екатеринодарская публичка будет
посговорчивей при изъятии ценностей.
На углу Красной, у широкой зеркальной двери гостиницы
«Большая Московская», стояло несколько солдат, увешанных
ручными гранатами. Видимо, они были предупреждены, так как
при виде Автономова тотчас же почтительно расступились.
В большом ресторанном зале гремел духовой оркестр и шло
шумное веселье. Меж раздвинутых столов, посредине зала под
хлопанье ладошей лихо носился сам Сорокин. Он плясал «Наур-
скую» , скрещивая то над головой, то перед собой, то меж ног кин-
жалы. Полы его черной черкески развевались, серебряные га-
зыри сверкали, темный чуб густых волос то взлетал, то рас-
сыпался по лбу, закрывая брови и глаза. От кинжалов, ударяе-
мых один о другой, отскакивали искры.
В такт бешеным звукам музыки Сорокин ходил на носках
остроносых легких кавказских сапог, отчаянно звеня кинжала-
ми. Но, увидя Автономова и Гуменного, оборвал пляс, с маху
воткнул кинжал в пол.
— Главкому ур-ра-а! — Он обернулся к оркестру.— Туш!
Все повскакали с мест, подняли над головами стаканы,
— Ура-а!
Оркестр грянул туш.
Глашу подхватил под руку гололобый Невзоров и усадил за
главный стол, находившийся в самом центре зала.
— Решили отпраздновать взятие Екатеринодара,— сказал
он, усевшись рядом.— Золотарев — напротив, в «Европейской
гостинице», а мы — тут. Наш Иван Лукич повздорил с ним. Зо-
лотарев, представьте себе,— нагло стал утверждать, будто он
первым вошел в город. А мы на целый час опередили золотарев-
ских хлопцев. Но Золотарев успел захватить атаманский дворец
и объявить себя начальником гарнизона города. Нам под свой
штаб пришлось занять здание на углу Рашпилевской и Штаб-
ной,, а под квартиру Сорокина — особняк Никифораки, тоже на
Штабной. Отличный особняк в восточнобухарском стиле. Обста-
новка в нем — шик-модерн! Одни ковры на стенах чего стоят!
Все персидские да текинские.
— А что представляет собой товарищ Золотарев?— поинте-
ресовалась Глаша.
— Федя Золотарев, я вам скажу, фартовый парень,— сказал
Невзоров.— Он командовал отрядом из хлопцев, собранных на
станции Кавказской. В отряд попало немало черноморских моря-
ков, лихих и отчаянных. С ними он живет душа в душу. Золо-
тарев на кавказском направлении крепко трепал полковника
Лисевицкого. Но Иван Лукич терпеть не может наглости Золо-
тарева. Хорошо, что вы с Автономовым пожаловали к нам, а не
к нему. Дайте я налью вам бокал кахетинского. Иван Лукич
так прижал содержателя ресторана, что у того нашлись и гру-
зинские вина, и балыки, и коробки с паюсной икрой. Мы, ко-
145
нечно, за все щедро расплатимся. Банк армавирский и банк
майкопский целиком достались штабу нашего отряда. Пейте,
товарищ Первоцвет! Потом вас препроводим домой в сопрово-
ждении вооруженного эскорта. Вот закусите зернистой икоркой!
Глаша немного отпила из высокого хрустального бокала и
принялась за икру. Невзоров тоже выпил и пьяно заблестел гла-
зами.
— Иван Лукич — натура удалая. Любит широко, от всего
сердца, повеселиться. И хотя по образованию всего-навсего воен-
ный фельдшер, но в нем живет драгоценный дар врожденного
народного вожака.
Глаша внимательно слушала Невзорова и, пожалуй, с трево-
гой приглядывалась к буйно-веселому обществу, в которое по-
пала.
В конце концов лица, раскрасневшиеся от вина и водки,
речи пирующих, пляска, крики стали казаться чем-то давно
знакомым и даже как будто привычным.
Она вспомнила об Ивлеве и подумала: «Ну разве сможет он
противостоять всем этим озорным, удалым русским богатырям,
от пляса которых пол ходит ходуном и люстры дрожат хрусталь-
ными подвесками?»
— Иван Лукич, — восторженно продолжал Невзоров,—
может верховодить. Бывало, на станции Тихорецкой бойцы под-
нимут бузу, замитингуют и уж готовы проткнуть штыками всех
командиров, а выйдет на перрон Иван Лукич, свистнет, гикнет,
и браточки, глядь, и присмирели, все с ним. Правда, на руку он
скор. Может вмиг изрубить... Вот к экзотическим девкам сла-
бость имеет. Однако мы недавно окрутили его с младшей сестрой
Автономова — Катюшей...
Глаше было интересно слушать откровенный рассказ подвы-
пившего Невзорова, узнать как можно больше о командирах от-
рядов, вошедших в Екатеринодар.
К столу подошел Макс Шнейдер, дрежа в обеих ручищах
по бокалу шипучего.
— Ну, цыпочка, рванем с тобой шампанеи!
— Ты что, хочешь, чтоб я кликнул сюда Ивана Лукича? —
тихо спросил Невзоров, намереваясь подняться из-за стола.
— Пардон, Александр Павлович! — Шнейдер попятился.—
Откуда я знал, что ты абонировал себе мадмазель?
— Сядь на место! — презрительно бросил Невзоров и отвер-
нулся.
— Не понимаю, — сказала Глаша,— зачем Автономов дер-
жит возле себя этого типа?
— Своеобразное чудачество.— Невзоров ухмыльнулся.—
Автономову, должно быть, нравится необычность Макса.
К Невзорову быстро подошел Гуменный:
— Александр Павлович, надо пойти в «Европейскую гости-
ницу» и договориться о делах с Золотаревым.
146
Невзоров поднялся:
— Пошли.
— Разрешите, и я с вами! — обратилась Глаша к Гумен-
ному.
— Вы, я вижу, весьма дотошный товарищ! — лукаво заметил
Гуменный.— Ладно, пойдемте...
В просторном зале ресторана «Европейской гостиницы» было
еще шумнее, чем в «Большой Московской». Здесь тдже играли
два оркестра и шел безудержный пляс. На столах, сдвинутых
вместе, торчали батареи винных бутылок. Среди веселящихся
было уже немало таких, которые едва держались на ногах.
Золотарев — высокий, стройный брюнет, обтянутый плотным
сукном малиновой черкески, с большим алым шелковым бан-
том, пышно завязанным на груди,— стоял среди ближайших
сподвижников и, размахивая руками, дирижировал:
Вниз по матушке, по Вол-ге!..
Увидя Гуменного и Невзорова, Золотарев, перекрывая шум
и гам, царившие вокруг, велел освободить для них место подле
себя. И вскоре за центральным столом образовался достаточный
простор для того, чтобы Гуменный, Невзоров и Глаша сели.
— Дюжину «Абрау-Дюрсо»! — Золотарев захлопал в ла-
доши.
— Товарищ Первоцвет, привыкайте. Толи еще будет! Народ
у нас удалой!— Невзоров, ухмыльнувшись, брезгливо отодвинул
на середину стола грязную посуду.
— Но тут уж совсем дикая пьянка! — вырвалось у Глаши.
Невзоров только улыбнулся.
— Федя, сядь! — пригласил Гуменный Золотарева.— Дело
до тебя есть.
— Сегодня главное дело — пей и веселись!
— Просьба к тебе — как начальнику гарнизона — от ко-
мандующего,— сказал Гуменный.
— А чего он сам сюда не пришел?
— Занят он, Федя!
— Мне известно, чем занят,— фыркнул Золотарев и вдруг
ударил себя в грудь.— Я первым вошел в Екатеринодар! Значит,
меня надо перво-наперво уважить визитом, а не Сорокина. Ну,
ляд с ним! Мы и сами с усами. Ты, Павлуша, приходи завтра ко
мне в атаманский дворец. Там я расположился со штабом гар-
низона.
— Ну, товарищ начальник гарнизона,— перебил Гумен-
ный,— отправь немедля надежных стрелков на водочный и пив-
ной заводы. Есть приказ выпустить в кюветы водку и спирт.
Золотарев дико округлил черные, как у цыгана, глаза.
— Это чтоб я собственными руками народное веселие, весь
наш кураж прикончил?!
— Но нельзя допустить в городе пьяной вакханалии...
147
Не слушая Гуменного, Золотарев мотал головой.
— Да разве мы этим угодим нашим революционным браточ-
кам?! Разве они позволят сничтожить варварским путем самое
что ни на есть дорогое наше достояние?..
— Товарищ Золотарев, не впадай в демагогию, а безогово-
рочно выполни приказ!— решительно потребовал Гуменный.
— И не говори!— Золотарев вскочил с места.— Пущай
лучше снимут голову, ежели я такое выполню. Да шо мы будем
сами делать в Екатеринодаре без куражу? А революционный
народ шо мне скажет? Почитай, почти всю зиму на позициях
дрогли на ветру, по грязи кубанских степей животами елозили,
окопных вшей вскармливали. Нет, пущай за все эти труды мои
бойцы хоть гульнут всласть!
— Постой, постой!— Гуменный дергал за рукав Золотарева,
впавшего в пьяно-бредовый экстаз.— Довольно выкобениваться!
— Это я выкобениваюсь?!— Золотарев дико сверкнул цыган-
скими очами и ринулся к оркестру.— Ша-а! Друзья-товарищи-
корешки!— закричал он и, выхватив из рук барабанщика его
колотилки, отчаянно застучал по медным литаврам.
Мало-помалу все в зале затихло.
— Я начальник гарнизона города Екатеринодара. — Золо-
тарев ткнул себя пальцем в грудь.— Я спрашиваю вас, мои
верные дружки, можно ли водку и вино в канализацию? Как это
русскому человеку лишиться веселящих сердце напитков? —
Он сделал паузу, победно оглядел зал и завопил:— Не-ет! Нынче
слухов нету-ти! Дураки поженились. Товарищи-корешки, отдаю
приказ: открыть в городе все питейные заведения, и пущай
бойцы пьют, сколько им душа позволит. Пущай три дня веселье
идет во всем гарнизонном масштабе! Будем пить и будем между-
народную гидру капитализма за жабры брать!..— Золотарев так
ударил в подвернувшийся барабан, что кожа на том с треском
лопнула.
— Федя-а! Федя-а! — заревели дружки Золотарева, подняли
его на руки и принялись дружно подбрасывать к лепному
потолку.
— Пойдемте отсюда! — Невзоров поднялся и взял Глашу
под руку.
Встал и Гуменный.
* * *
Красная улица в десятом часу вечера оказалась полной на-
роду. Двигались в ту и в другую сторону пешие и конные войска,
грохотали колеса пушек и телег, походных кухонь и санитар-
ных колымаг. Множество горожан толпилось на тротуарах,
а женщины ходили под руку с солдатами и моряками. Всюду
раздавались веселые вспышки девичьего смеха.
— Сходим в атаманский дворец? — предложил Гуменный.—
148
Посмотрим, что там? Как устроился Золотарев — начальник
гарнизона?
— Успеем, Павлуша! Идем еще повеселимся в нашей
компании.— Невзоров взял Гуменного за широкий рукав чер-
кески.
— Нет, схожу,— твердо решил Гуменный.— Говорят, Золо-
тарев набил подвал арестованными буржуями. Надо взглянуть
хоть на списки. Может, кто из Кубанской рады попался?
— Я с вами пойду! — заявила Глаша.
— Ну, вам туда не стоило бы. Впрочем, ежели хотите
иметь полное представление о Золотареве, то идемте.
— Да! — подтвердила Глаша и, простившись с Невзоровым,
пошла за Гуменным, к которому присоединился Гриненко.
За Екатерининским сквером ярко светились все окна атаман-
ского дворца, а в самом сквере было темно, у памятника Ека-
терине две девицы звонкими голосами вызывающе-задорно
выводили:
Все гово-рят, что ветрена быва-аю...
Что не могу надолго я лю-бить!
Так от-чего ж других я за-бы-ва-аю,
Но не могу, я не могу те-бя забыть?!
В другом конце сквера кто-то весело наяривал на гармони.
На скамье при входе в сквер Глаша разглядела прислугу
Ивлевых Ефросинью. В белом пушистом платке, съехавшем
на затылок, Ефросинья отбивалась от лапаний усатого матроса,
приговаривая, явно довольная:
— Ух и охальники вы, флотские! Спасу нету!
Списка арестованных у коменданта дворца не оказалось, и
Гуменный приказал проводить его в подвал.
Скуластый красногвардеец в серой, заломленной назад
солдатской шапке, держа над головой фонарь «летучая мышь»,
повел Гуменного, Гриненко и Глашу в подвальное помещение
по щербатым цементным ступенькам узкой сырой лестницы.
В углу первого отсека подвала едва мерцала керосиновая
коптилка, прикрепленная к кирпичной стене, выбеленной из-
вестью.
Арестованные сидели на пустых ящиках, каких-то старых
скамьях и просто на корточках.
Щуря глаза от яркого фонаря, они поднимались с мест, а
несуразные черные тени торопливо передвигались по кирпич-
ным стенам, прыгали и пугливо съеживались.
— Ну, господа капиталисты! — Комендант взмахнул фо-
нарем и, видимо для вящей убедительности, звонко цыкнул
сквозь зубы.— Жи-во стройся!
Глаша пристально всматривалась в лица арестованных.
Вот они, именитые отцы города, купцы первой гильдии,
важные чиновники — воротилы прежней жизни!
149
Под арестом они всего лишь несколько часов, а физиономии
уже осунулись, двойные подбородки обросли щетиной.
Сейчас, когда они, строясь в шеренгу, толкались, испуганно
втягивали голову в плечи и, точно желая уменьшиться в росте,
сутулились, трудно было представить их надменно восседающи-
ми в креслах городской думы, в театральных ложах и в автомо-
билях заграничных марок.
Куда вдруг делись гордая осанка, высокомерие и привычка
держаться с апломбом?
Революционеров держали годами за тюремными решетками,
но в их лицах, часто совсем белых, даже позеленевших, в глубо-
ко запавших глазах почти всегда было столько внутренней
гордости и высокого человеческого достоинства! И не они, а
жандармы и тюремщики трепетали перед ними...
А эти толстосумы, превратившись в ничтожные тени вчераш-
него дня, не сводя глаз с Гуменного, дрожат как в лихорадке.
Как жаль, что, защищая покой таких вот, погибла Миля
Морецкая! Как досадно и больно, что Ивлев, сам того не пони-
мая, будет сражаться за них же!
Не зная, кто такой Гуменный, какими полномочиями он
облечен, арестованные, перебивая друг дружку, говорили:
— Бога ради, красный комиссар, не погубите!.. Будьте ми-
лостивы, отпустите!..
— Клянусь всем святым, никакой вины не ведаю за собой!..
— Я тоже взят неизвестно за что!
— У меня дома и детишки малолетние, и жена хворает...
— Я никогда не занимался никакой политикой! Я всего-
навсего владелец паровой мельницы!..
— Пожалуйста, не все разом! — пытался урезонить их
Гуменный.— Говорите по очереди.
Но они не слушали:
— У меня ревматизм! Одна ночь в подвале погубит!..
— Я страдаю туберкулезом.^.— тянул толстяк.
— Разберитесь, за что посадили меня!..
— Ладно, ладно, разберемся,— отмахивался Гуменный от
наседавших.— Потерпите немного!
Глаша не испытывала по отношению к арестованным ниче-
го, кроме чувства гадливого презрения.
Ведь ее мать была женщиной, была матерью, но, как расска-
зывают, даже закованная в цепи, увозимая на каторгу, на ходу
поезда, мчащегося по Сибири, через безлюдную тайгу, будучи
смертельно раненной в грудь, не молила о пощаде... А эти!
Скажи: целуйте Гуменному сапоги, и они без стеснения начнут
лизать их... Как же дорога аршинникам, самоварникам собст-
венная шкура... Пусть же Золотарев даст им жару!
— А вы, Постолов, почему попали сюда? — Гуменный вдруг
остановился перед человеком в пенсне и в форменной учитель-
ской тужурке, поблескивавшей двумя рядами медных пуговиц.
150
— Я, Павел Степанович, за то, что, будучи директором
Пашковской гимназии, не удержал старшеклассников от вступ-
ления в отряды Покровского,— вразумительно ответил Посто-
лов.
— Значит, вы плохо воспитывали молодежь, — укоризненно
заметил Гуменный.
— По-видимому,— сокрушенно согласился директор гим-
назии.
— Ну, ладно, если другой вины нет, я освобожу вас как
своего бывшего педагога.
— Спасибо! Спасибо! — сказал Постолов.
— Сын мой! — обратился к Гуменному рыжебородый, куд-
латый священник.— А за что меня, представителя православной
церкви, опустили в подвал?
— А, отец Петр! — вмиг опознал Гуменный священника
Троицкой церкви Рудкевича.— А вас, должно быть, за то, что
вы слишком хорошо воспитали двух своих сыновей для «Союза
русского народа». Отличные получились черносотенцы.
— Они заблудшие овцы, и не меня за них казнить. Их
самих перст божий наказует.
— На следствии, батюшка, расскажете, где они, эти ваши
черносотенные чада,— бросил Гуменный.
— Я юрист Асеев,— представился господин в круглом ко-
телке.— И как юрист не вижу никаких оснований для содержа-
ния меня под арестом. Являясь адвокатом, я не раз защищал
на суде революционеров.
— Филимонов тоже защищал, однако это не помешало ему
стать во главе кубанской контрреволюции,— ответил Гуменный
и направился к выходу.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Косой дождь часто смешивался со снегом, который то белой
пеленой покрывал поля и косогоры, то при первом появлении
солнца быстро превращался в серую, зыбкую кашицу.
Шапки, бурки, башлыки, френчи, штаны за время коротких
дневок не успевали просыхать, и люди постоянно дрогли.
А Покровский, избегая серьезных столкновений с красногвар-
дейцами, все десять дней безо всякой нужды метался в треуголь-
нике между адыгейскими аулами Тахтамукой и Шенджий и
станицей Пензенской.
Наконец со всеми пушками, конницей, обозными повозками
двинулись к хутору Кухаренко, с трудом преодолевая непро-
лазную грязь извилистой дороги.
— Почему трехтысячный отряд Корнилова,— недоумевал
Ивлев,— выйдя из Ростова, наносил противнику удар за ударом,
а пятитысячный — Покровского, покинув Екатеринодар, только
и знает, что бегает?
151
Офицеры мрачно отмалчивались. Лишь неунывающий Од-
нойко с веселой усмешкой на простодушном лице откликнулся:
— Где ноги думают, там голова ходит!
Нередко в каком-либо ауле на постое, изнывая от тоски по
Глаше и напрасно дожидаясь каких-либо вестей о Корнилове,
Ивлев сам себя спрашивал: ради чего судьба забросила его в
это глухое, неизвестное цивилизованному миру черкесское се-
ление? Когда ж получит он право вернуться на прямые улицы
родного Екатеринодара, где не будет убийственной тоски и
неопределенности?
— Сейчас железная калитка в родной двор гораздо дороже
триумфальной арки Константина,— признавался Ивлев сидя-
щему подле него Однойко.— Я теперь так страстно хочу войти
в эту калитку, что начинаю верить: ее не только нет, но и никог-
да не будет. Она как будто истаяла в безвозвратной старой
жизни...
А о Глаше он не мог думать, не казня себя. Почему дал ей
убежать, не сказал главного?
Отряд с уходом из Екатеринодара, лишившись телефонной
и телеграфной связи с внешним миром, не получал извне
никаких достоверных сведений. Одни черкесы, по древнему
обычаю, передавая из аула в аул новости, в последние дни
твердили: «Генераль Корниль идет». Позавчера в полдень
прискакал на тощей пегой лошаденке без седла кривоносый
старик черкес и передал послание Филимонову от екатерино-
дарских комиссаров. Из его рассказа выяснилось, что это посла-
ние в аул Шенджий доставил Гуменный. Действительно, на
обратной стороне бумаги было рукой Гуменного написано и его
личное обращение к атаману: «Довольно лить братскую кровь!
Высылайте делегацию для мирных переговоров».
Атаман собрал членов правительства и прочитал вслух ко-
миссарское предложение.
Полковник Успенский, бравый русоволосый кубанский ка-
зак, сам слышавший под Екатеринодаром гул пушечной пальбы
и уже пославший группу своих офицеров установить связь с
Корниловым, поднялся со скамьи:
— Никаких мирных переговоров с большевиками не долж-
но быть! Я верю черкесам: Корнилов идет! Жаль, что Корнилов
не отвечает на позывные нашей радиостанции.
— Но топтание на месте всей нашей армии,— уклончиво
отозвался густо заросший бакенбардами и бородой Быч,— ли-
шено смысла. Оно сдвинуло стрелку весов общего настроения
духа к упадку. В наших рядах началось разложение. Установ-
лено, что даже одна из лучших частей кубанской конницы,
оставленная для заслона на екатеринодарском железнодорож-
ном мосту, покинула без позволения командования свои пози-
ции и ушла за группой полковника Кузнецова в неизвестном
направлении. Куда уж хуже!..
152
— А следовательно,— Успенский перебил склонного к
многословию Быча,— мы должны предложить Покровскому
обратный марш к нашей кубанской столице, чтобы немедля
объединиться с Корниловым для ее освобождения.
После короткой полемики правительство решило на послание
екатеринодарских комиссаров не отвечать, а Покровскому пред-
ложили двинуть войска к станице Пашковской.
Первыми вышли несколько рот пехоты. Сделав по грязным
проселочным дорогам большой круг, глухой ночью они у Паш-
ковской переправились на правый берег. К утру завязался бой.
Под нажимом большевистских частей, прибывших из Екатери-
нодара, малочисленный отряд пехотинцев вынужден был воз-
вратиться за Кубань, оставив на берегу несколько десятков
убитых офицеров и юнкеров.
* * *
Ивлев с Однойко находились в конном полку генерала Эрде-
ли. Гнедая из-за бессмысленных частых переходов сильно ото-
щала и теперь едва вытаскивала ноги из вязкой грязи.
Полк вытянулся длинной колонной. Бренча саблями и стре-
менами, офицеры ехали по три в ряд. Под копытами звучно чав-
кала грязь. Брюха коней были грязны и мокры. Колеи дороги,
блестя водой, терялись в жиже растоптанного снега. Повозки,
санитарные двуколки, орудия часто безнадежно застревали в
низинках и оврагах. Лошади, выбившись из сил, останавлива-
лись. Пехота, заправив полы шинелей за пояса, брела по сплош-
ной грязи.
Покровский умудрялся почти не показываться на глаза от-
ряду. Многие утверждали, будто в его экипажах и штабных
повозках — главным образом ящики с бутылками вина. А меш-
ки картофеля, муки, крупы, даже сахара, шинели, белье,
упряжь несколько дней назад, чтобы облегчить обоз, были по
приказу Покровского выброшены под аулом Гатлукай.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Переходя из аула в аул, из станицы в станицу, армия кубан-
ских добровольцев обычно совершала дневные переходы в
следующем порядке: впереди шли покровцы и галаевцы, а за
ними следовал небольшой отряд полковника Улагая. Это были
угрюмые казаки с серьезными, суровыми лицами, дышавшими
мрачной азиатской отвагой. Сам Сергей Улагай — черкес по
происхождению, по матери православный, высокий брюнет со
спокойно-холодным взглядом небольших карих глаз — произ-
водил впечатление нелюдимого, сурового и строгого человека.
На груди его поблескивал Георгиевский крест.
Было известно, что Улагай, будучи страстным спортсменом
153
и знатоком лошадей, принимал участие в московских и пяти-
горских скачках. И сейчас он держался на караковой кобылице
необыкновенно легко и прямо. Казаки его отряда не чаяли
в нем души и шли за ним в огонь и воду.
Однажды Покровский узнал, что Улагай всюду поносит его
за то, что Екатеринодар был оставлен,— и потребовал от Быча
и Филимонова вынести Улагаю как организатору «заговора
против командования» смертный приговор. Но улагаевцы не
дали взять своего вожака.
— Мы не выдадим его ни богу, ни черту! — закричали они,
окружив конвой, прискакавший за Улагаем.— Катитесь вы
отседа к чертовой бабушке, покуда мы вас не искромсали как
капусту!
Перепуганный конвой стремглав ускакал, и Покровский
больше не заикался об Улагае, поняв, что казаки-улагаевцы не
выдадут его ни живым, ни мертвым.
За улагаевцами шла колонна самого большого и сильного
отряда полковника Лисевицкого, с артиллерией, пулеметами
и даже походной радиостанцией. На лафетах пушек и в телегах
сидели только офицеры. Затем следовал полк черкесов. Впереди
этого полка гарцевал на великолепном «Компасе» Султан-Ги-
рей, рядом с ним на гнедой лошаденке рысил седобородый мул-
ла в шапке с зеленой повязкой, украшенной полумесяцем.
Замыкал походный порядок отряд гимназистов во главе с
полковником Куликом и его помощником капитаном Ковалев-
ским.
На подводах везли раненых по четыре — по пять человек в
каждой.
Все члены рады и правительства во главе с атаманом были
в бурках и кавказских папахах.
— Парламент на конях! — злословили офицеры.
Обоз был длинным. В собственных экипажах ехали город-
ской голова с председателем городской думы, члены Учредитель-
ного собрания, редактор газеты «Кубанский край» Рындин.
Словно в утешение краевым деятелям, впереди них конвой Паш-
ковских казаков гнал группу большевиков-заложников.
В черкесском полку раздавались звуки зурны. А юнкера
тянули «Журавля» и пели:
Белый крестик на груди,
Сам Покровский впереди...
Иногда хором запевал и «парламент на лошадях»:
Як во лузи та при берези
Червона калина...
* * *
Отяжелевшие, набухшие от сырости тучи, темнея и лиловея,
совсем низко ползли над холмистыми полями.
154
Обочь дороги сквозь снег уже пробилась и зеленела трава.
Мокрые от дождя лица угрюмо, сумрачно глядели из-под
шапок, башлыков и козырьков фуражек.
Впереди показался хутор Кухаренко, широко разбросавший-
ся на пологих буграх. Дождь усилился.
Вдруг из-за тучи что-то ослепительно сверкнуло и жгуче
просвистело в воздухе.
За первым снарядом полетели второй и третий.
Генерал Эрдели приказал офицерской сотне обойти хутор
справа.
Тотчас же в стороне, куда поскакали конники, отчетливо
застрекотал пулемет. Несколько всадников и коней, сраженные
пулями, свалились. Сотня повернула назад.
— Стой! Стой! — послышалась позади команда.
Офицеры скопились в небольшой ложбине.
Наискось по косогору потянулись цепочками юнкера, гимна-
зисты и кадеты.
Навстречу им из-за кустов порыжевшего за зиму дубняка
поднялись цепи красногвардейцев.
Часто захлопали орудия.
Генерал Эрдели, не слезая с коня, в черной бурке, серой
папахе, внимательно наблюдал за боем. Ему ясно было, что
здесь, у хутора Кухаренко, большевики решили покончить
с отрядом Покровского и собрали довольно значительные силы.
Их орудия били шрапнелью.
— Вот и доходились без дела взад и вперед, покуда не
попали в капкан,— сетовал Однойко, жадно затягиваясь дымом
махорки, которую завернул в козью ножку.
Ивлев берег в портсигаре две папиросы и сейчас, видя, как
снаряды, достигая лощины, поражают осколками и картечью
лошадей и офицеров, одну папиросу закурил.
Гимназисты, юнкера, кадеты, избегая штыковой атаки, нача-
ли отступать.
— Силы наши тают! — проронил Олсуфьев.— Отряд попал
впросак.
— Дылев! — закричал Однойко офицеру, проезжавшему
мимо ложбины на донской крупной игреневой лошади.— Ты,
как ординарец Покровского, может, скажешь, что он думает?
Рослый, широкоплечий Дылев, переведя лошадь на шаг, от-
ветил:
— Перед боем Покровский был пьян в дымину и завалился
спать в шалаше. Вместо него командует сейчас полковник
Тунненберг...
Генерал Эрдели подскакал к экипажу атамана.
— А вы знаете, господин полковник,— обратился он к Фи-
лимонову,— что Покровский в случае неудачи намерен с не-
большой группой, человек в шестнадцать, пробиться в горы?
— Я прикажу сейчас выгнать всех из обоза,— вдруг решил
155
атаман.— Все, кто способен держать оружие, пойдут в бой.
Иначе нам здесь крышка.
Вскоре действительно из обозов к хутору стали подходить
нестройные группки людей. В цепях оказались даже некоторые
члены правительства. Пропуская пехоту вперед, Эрдели прика-
зал коннице подняться в гору, под прикрытие своих батарей.
Ивлев сел на лошадь и, обогнав товарищей, одним из первых
оказался на увале. Всюду валялись убитые, корчились раненые.
Красногвардейские пули остро и пронзительно пели. Вдали
юнкера сошлись с красногвардейцами врукопашную. Над голо-
вами вздымались приклады. Обе стороны дрались отчаянно.
Ивлев чувствовал, как все напряглось в нем. Ему было понят-
но, что наступил критический момент сражения. Если сейчас
противник не будет сломлен, сила порыва иссякнет. Тогда добра
не жди. И как только впереди раздалось нестройное «ура» и
конная полусотня полковника Косинова ринулась в атаку, он
послал вперед свою Гнедую.
Конница пошла общей лавой. Офицеры остервенело хлеста-
ли коней. Ивлев тоже пустил Гнедую во весь мах. Но красно-
гвардейцы, сомкнув ряды, ощетинились штыками. От их метких
выстрелов офицеры один за другим валились с коней. Еще мину-
та, и конная атака захлебнулась бы. Но тут вдоль передней цепи
красногвардейцев вихрем проскакал на взмыленной лошади
черкес, крича:
— Корниль пришел! Корниль пришел!
Офицеры вновь дружно ринулись вперед. Их «ура» превра-
тилось в дикое и воющее «а-а-а», потом в какое-то страдаль-
ческое и жалобное и, наконец, выросло в победное — «Ура-а!».
Красногвардейцы, видя, что к противнику неожиданно по-
дошло подкрепление, дрогнули.
Ивлев вырвал из ножен шашку.
На германском фронте он ходил в атаку с пехотой, теперь
же впервые участвовал в атаке кавалерии. И им овладело что-то
безумное, неистовое. И он, как все, исступленно закричал,
и его Гнедая пронзительно заржала. Рука Ивлева судорожно
сжала рукоять шашки. Перед ним вырос веснушчатый красно-
гвардеец с ручной гранатой, высоко занесенной над головой.
Еще мгновение — и граната полетела бы в него. Но на красно-
гвардейца налетел Однойко и конем сбил его. Молоденький
казачий офицер в алом башлыке, наклонившись, ловко на скаку
разрубил острым концом шашки спину упавшего.
Красногвардейцы побежали, путаясь ногами в мокрых,
затрепанных полах длинных серых шинелей.
Офицеры нагоняли и рубили их сплеча.
У крайнего двора Гнедая с разбега уперлась грудью в высо-
кий камышовый плетень и остановилась. Под плетнем лежал
убитый.
Русоволосая голова без шапки алела от крови. А голубые
156
глаза, которые нередко встречаются у русских из северных
областей, еще живо глядели в хмурое небо, вонзавшее в землю
холодные иглы дождя.
Тяжело, порывисто дыша, Ивлев взглянул на убитого.
«А может, этого синеокого парня,— подумал он,— так же, как и
меня, ждут сестра, отец, невеста, похожая на Глашу. Никто
из них не узнает, где он погиб, кто предал его земле. А парень-то
красив, плечист, силен, не исключена возможность — и талант-
лив... А убили его свои же соотечественники... Какая же это
чудовищная война — война русских с русскими: убиваем цвет
собственной нации, ее будущее, ее коренные силы...»
* * *
Хутор, отбитый у большевиков, не мог дать приют всем
кубанским добровольцам. Чтобы разместить всех под крышами,
надо было идти в станицу Калужскую или в аул Шенджий.
Однако Покровский не решился на дальнейшее продвижение.
Ивлев пустил Гнедую к стогу сена, подле которого стояло
уже много коней, а сам поспешил забраться под навес амбара.
В самом амбаре поместились члены Кубанского правительства
во главе с Бычем.
Приблизился, ухмыляясь, Однойко.
— Алексей,— сказал он,— тебе, право, стоит посмотреть,
как в тесном закроме комфортабельно расположился на ночлег
бывший мэр города Баку, а ныне председатель краевого прави-
тельства господин Быч со своим секретарем. Вот они каковы,
превратности судьбы!
— Разъезд от Корнилова! Разъезд от Корнилова! — закри-
чало несколько голосов в переулке.
Через минуту на улице появилась конная группа корни-
ловских офицеров и донских казаков, окруженная ликующими
юнкерами-кубанцами.
Со всех сторон корниловцев, сидевших верхом на конях,
обступили люди, восторженно их приветствовавшие. Вышел из
амбара и Быч, за ним несколько членов его правительства.
Протиснувшись сквозь толпу к штаб-ротмистру Баугису, воз-
главлявшему разъезд корниловцев, они начали задавать ему
вопросы:
— Как нашли нас?
— А где сейчас генерал Корнилов?
— Из какого вы полка?
Штаб-ротмистр отвечал на глупые, неуместные сейчас воп-
росы с явным раздражением и наконец потребовал, чтобы его
провели к генералу Эрдели.
— А с вами, уважаемые господа, я не уполномочен разго-
варивать.
Последние слова задели самолюбие председателя Кубанского
157
правительства. А так как у обмундирования штаб-ротмистра
вид был отнюдь не щеголеватый, да вдобавок и говорил офицер
с акцентом, то Быч вслух выразил опасение, не подослан ли он
большевиками.
— Надо их немедленно разоружить и взять под караул.
— Это, пожалуй, самое верное! — поддержал Быча священ-
ник Калабухов, сменивший поповскую рясу на казачью черкес-
ку.— Есть ли у этого латыша, выдающего себя за штаб-рот-
мистра, нужные документы?
И наверное, дело кончилось бы разоружением и арестом при-
бывших корниловцев, если бы Ивлев и Однойко не сбегали в
дом, крытый кирпично-красной черепицей, и не сообщили гене-
ралу Эрдели о начавшемся конфликте.
— Кстати, ваше превосходительство,— сказал Ивлев, глубо-
ко возбужденный радостной вестью о близости Корнилова,—
отпустите меня вместе со штаб-ротмистром в аул Шенджий!
— Поручик, я завтра вас отправлю туда с моим письмом
к Лавру Георгиевичу.
* * *
Всю ночь непрерывно моросил мелкий холодный дождь.
Люди под навесом амбара, зарывшись в сено, дрожали. Ивлев
лежал рядом с Однойко и мечтательно говорил:
— Только бы добраться до Корнилова, а уж Покровского
я распишу как следует.
Однойко, кутаясь в казачью бурку, в тон Ивлеву подпевал:
— Да, по милости этого беспросветного кретина мы здесь,
за Кубанью, долгих две недели вслепую бездарно мыкались
взад и вперед, и в этой мышеловке большевики чуть было с
головой не накрыли нас. И Корнилову пришлось из-за нас
идти сюда и в поисках Покровского проделать немалый путь
по непролазной закубанской грязи. А не уведи Покровский
кубанских добровольцев за Кубань еще бы хотя три дня, мы
встретили бы корниловцев в Екатеринодаре. Я бы на месте
Корнилова судил Покровского военно-полевым судом и расстре-
лял перед строем.
Думая о предстоящей встрече с Корниловым и полагая,
что Корнилов, присоединив к себе отряд кубанцев, сразу пойдет
на Екатеринодар, Ивлев никак не мог уснуть. Его воображению
рисовались волнующие встречи с Глашей, с родными. И он был
уверен, что, когда вернется в Екатеринодар, Глаша встретит
его с цветами и он не расстанется с ней уже никогда...
«А какое счастье сидеть за чаем и разговаривать с близкими,
милыми и понимающими тебя родными людьми!..— мечтал
Алексей.— Война и разлука перекрасили каждую вещь в тепе-
решнем сознании. Ныне покинутый екатеринодарский мир
приобрел небывалую ценность. Вернувшись в него, я, вероятно,
158
буду часами с благодарностью смотреть на чайный сервиз, на
дрова в камине, на мольберт с портретом Глаши, на пианино.
И все это будет не комфортом, а праздником победы и радостью
возвращения к тому дорогому, прекрасному, без чего нельзя
жить по-человечески! Все это будет упоительно-прелестной
обратной дорогой души в мир всегда пленительного доброго
бытия. И во всем том бытии, за всеми его будничными и поэти-
ческими сторонами будет неизменно сиять Глаша...»
Чуть забрезжил рассвет, и у амбара появился высокий
энергичный полковник Тунненберг с начальником штаба,
рослым полковником Науменко. Первым попался им на глаза
Ивлев.
— Поручик, скажите, где генерал Эрдели? — спросил Тун-
ненберг у Ивлева, поившего Гнедую у колодца.
— А вот в том домике, господин полковник.— Ивлев кивнул
в сторону небольшого дома, красневшего мокрой черепичной
крышей.
— Поручик, пойдите разбудите и вызовите генерала к
нам! — рявкнул Науменко.
Ивлев привязал Гнедую к влажному от дождя столбу коло-
дезного журавля.
Домик состоял всего из одной комнаты и крохотной кухни,
в которых прямо на полу вповалку спали офицеры и казаки
атаманского конвоя.
Филимонов с женой поместились на единственной кровати,
а генерал Эрдели, скорчившись, лежал на узком столе, подтянув
колени чуть ли не к подбородку. Он, по-видимому, не спал.
Едва Ивлев открыл дверь, как генерал поднял голову:
— Я сейчас, только надену шинель.
Через минуту Эрдели вышел на улицу.
— Ваше превосходительство, доброе утро! — приветствовал
Тунненберг генерала.— Наша разведка установила, что боль-
шевики ночью покинули станицу Калужскую.
— Ну что ж, тогда надо немедленно занять ее и об этом уве-
домить Корнилова.
12 марта кубанский отряд без боя вошел в Калужскую, и
в тот же день Быч произвел Покровского в чин генерал-майора
за «умелую эвакуацию из Екатеринодара».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Генерал Эрдели не забыл о решении, принятом им накануне.
Он вызвал к себе Ивлева.
— Скачите, поручик, сейчас же в аул Шенджий. Там сегод-
ня предстоит встреча кубанцев с войсками Корнилова. Думаю,
вы сумеете объективно проинформировать командующего о
чем следует. Ну, с богом! А то Покровский вас опередит. В моем
письме необходимости нет.
159
Чрезвычайно польщенный доверием Эрдели и обрадованный
тем, что Корнилов уже в соседнем ауле, Ивлев мигом оседлал
Гнедую.
Небо все еще хмурилось, но дождя уже не было. Гнедая,
отдохнув за ночь, шла бойко. Ветер с западной стороны понем-
ногу разогнал тучи. По ветру слегка развевалась рыже-золо-
тистая грива лошади.
«Все-таки Корнилов пробился на соединение с кубанца-
ми!» — ликовал Ивлев, и чувство внутреннего подъема не
покидало его все десять верст пути.
Наконец показался большой аул, улицы которого были за-
полнены повозками корниловцев. Ивлев как-то весь подтянул-
ся. И его приподнятое настроение передалось даже лошади.
При виде других кавалерийских лошадей она весело, привет-
ливо заржала и пошла каким-то приплясывающим шагом.
Ивлев то и дело отдавал честь пешим и конным корнилов-
цам, встречавшимся на улице. Казалось, все встречные знако-
мые и незнакомые офицеры и юнкера радовались его возвраще-
нию. И почти каждому он кричал:
— А знаете, в кубанском отряде около пяти тысяч! Объеди-
нимся с ним — станем целой армией!
— Алексей! Алексей! — Это остановил его поручик Долин-
ский, стоявший на узеньком, кривом крылечке сакли.— Дья-
вольски рад видеть тебя живым!
Ивлев мгновенно соскочил с Гнедой.
— Веди, Виктор, меня к Лавру Георгиевичу! Я с поручением
от генерала Эрдели.
Корнилов сидел в сакле за круглым низким столом, перед
разложенной на столе потрепанной полевой картой. У окна,
опершись на подоконник, стоял Деникин. За другим столом
сидел сгорбившись и пил чай из жестяной кружки Алек-
сеев.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!
— A-а! Поручик Ивлев! — Корнилов протянул свою малень-
кую сухую руку.— Ну-ну, рассказывайте: почему кубанцы ос-
тавили Екатеринодар?
Маленькая сухонькая рука крепко и цепко пожала ладонь
Ивлева.
— Почему кубанцы оставили Екатеринодар?
Встретившись с прямым взглядом зорких монгольских глаз
Корнилова, Ивлев торопливо выдохнул:
— Будь Покровский более разумным, кубанские доброволь-
цы удержали бы Екатеринодар до вашего прихода... Сдача боль-
шого города без боя ничем не оправдана, подобна предательству.
Бессмысленно растрачена масса сил, брошено множество мате-
риальных ценностей.
Передвигая с места на место лежавший на столе браунинг,
Корнилов, сдвинув черные брови, молчал. Алексеев встал, нерв-
160
но зашагал по сакле, время от времени выдавливая из себя
многозначительное: «Та-ак-с!»
Генералы, по-видимому, уже не раз об этом слышали, дога-
дался Ивлев.
В это мгновение в саклю вбежал хан Хаджиев.
— Ваше высокопревосходительство,— обратился он к
командующему,— кубанцы выстроились на площади для встре-
чи с вами.
Все вышли из сакли. На обширной площади у мечети
выстроилась сотня казаков в черных черкесках и красных баш-
лыках и сотня горцев в черных черкесках и белых башлыках.
Один из всадников в косматой бараньей шапке, сидя на белом
коне, держал свое зеленое знамя с белым полумесяцем и звез-
дой.
Сам Покровский, в парадной синей черкеске с алым башлы-
ком за спиной, сидел на высоком вороном коне и, держа руку
под козырек, ел глазами Корнилова, шедшего впереди группы
генералов.
Солнце ярко блеснуло из-за клочковатой гряды пепельно-
дымных облаков, светло озарило площадь. Засверкала сталь
обнаженных шашек, которые держали у плеча стоявшие в строю
казаки и черкесы.
— Здорово, молодцы! — Корнилов вскинул руку к козырь-
ку фуражки.
— Здравия желаем, вашество! — гаркнули в ответ кубанцы.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
У входа в Зимний театр стояли коренастые матросы. На
поясах у них поблескивали ручные гранаты. На бескозырках
развевались по ветру длинные желто-черные ленты.
Глаша, чтобы не попасть на глаза Максу Шнейдеру, пошла
через сумрачный двор к артистическому входу и по черной
лестнице поднялась за кулисы.
На сцене еще никого не было, и Глаша, не замеченная никем,
проворно прошмыгнула в директорскую ложу, полузавешенную
бордовым бархатом.
Ряды партера почти пустовали. Только кое-где мелькали
лица мелких торговцев. А все сколько-нибудь крупные купцы и
промышленники, приглашенные в театр Максом Шнейдером,
садились в амфитеатре, забирались на второй и даже третий
ярусы балкона.
Они отлично понимали, что приглашены в театр не для
доброго разговора, и в зрительном зале царила почти гробовая
тишина.
Вдруг прозвучал горн. Бархатный занавес раздвинулся, и на
ярко освещенную сцену вышел, сверкая блестящими желтыми
крагами, Макс Шнейдер.
6 Зак. № 708
161
— Ха! — сказал он, и тотчас же, точно по команде, на под-
мостках сцены появилось шестеро матросов в широчайших брю-
ках клеш и с винтовками за плечами.
Макс вытащил из кармана галифе серебряный портсигар,
украшенный причудливыми золотыми вензелями, постучал по
крышке толстой папиросой.
— Я, Макс Шнейдер, международный революционер, при-
вез из Америки электромагнитые щупы. Этими щупами я извле-
ку золото из любого тайника. Ясно?
Прищурив левый глаз, Макс заложил руки за спину.
— В данный, текущий момент я, как чрезвычайный ко-
миссар по изъятию ценностей, облечен безграничной властью
и буду действовать со всей неумолимостью карающего красного
меча. Я ваш Марат и ревтрибунал. Ясно?
Макс широко расставил толстые ноги в крагах, теперь маузер
торчал палкой меж его колен.
«Ну и тип!» Глаша сокрушенно покачала головой.
— Засекаю время. Начинайте самообложение и пофамильно
в списке указывайте, кто сколько обязан внести дензнаков
николаевской чеканки на содержание революционных войск.
Шнейдер взглянул влево.
— Два пулемета сюда!
Из-за кулис появились пулеметчики, катившие перед собой
«максимы».
— Ни один из вас не выйдет из зрительного зала, покуда
список не будет вручен в мои руки! — объявил Шнейдер и
скрылся, оставив на сцене матросов, усевшихся за пулеметами.
Глаша тихонько выскользнула из ложи и в коридоре, у
дверей кабинета директора театра, столкнулась лицом к лицу
со Шнейдером.
— Ба-а! Канарейка, стой! Как сюда залетела? — Шнейдер
раскинул руки.— Дай-ка облапить тебя.
Глаша решительно оттолкнула Шнейдера.
— Рукам волю не давать! Потом, какая я вам канарейка?
Наконец, какое вы имели право называть себя Маратом и
карающим красным мечом?
— Люблю колючих девочек,— усмехнулся Шнейдер.— Но
расскажи своим комитетчикам, какой у Макса психологический
подход к буржуазным нервам. Ведь мне под копыта революции
по обоюдной симпатии буржуазии вылаживают миллион!
— Напрасно Автономов вас назначил комиссаром по
изъятию ценностей! Вы своими речами и поведением на сцене
компрометируете звание революционного комиссара и Совет-
скую власть.
— Ха! — оскалился Шнейдер.— Ничего в масштабных де-
лах не кумекаешь. У Макса надо учиться вашим комитетчикам.
Он все может. Он жесток, как Шейлок, как царь Соломон.
Федя Золотарев его лучший друг. А для таких девочек, как ты,
162
он — мечта и нежная греза! Ежели желаешь узнать все прелес-
ти натуральной жизни на широкую ногу, то протяни ручку
Максу. Ему в штабе главкома полное доверие. Хотели комитет-
чики не разрешить выдать мне чрезвычайные полномочия, а
Федя Золотарев и Автономов что им отрезали? Это ж надо
помнить.
Шнейдер, не выпуская папиросы, закушенной в углу
рта, упрямо преграждал дорогу.
— И все-таки вы не будете и не можете быть комиссаром! —
резко отчеканила Глаша.
— Ми-ла-я! — презрительно протянул Шнейдер.— Кто тебе
травит такую баланду? Ха! Да я врожденный комиссар! Я ж не
какой-нибудь дешевый блатняк, а Макс Шнейдер из Амери-
ки. Я ж в политике разбираюсь не хуже Льва Троцкого.
Скоро Макс займет в штабном поезде Троцкого такое же место,
как сейчас в салон-вагоне Автономова. Макс Шнейдер и Троц-
кий! Они будут фигурировать рядом на страницах мировой
прессы. Ясно?
— Я сегодня больше чем достаточно наслушалась дикого
бреда. Пропустите!
— Хорошо, пропущу! Но ежели по своей нотности ты от-
швартуешься от Макса, то потом локоточки не кусай. С Максом
ты можешь сейчас кушать любой деликатес с золотых блюд
царского сервиза и запивать старинными винами из атаманско-
го подвала. Это ж не вина, а золотые сны королевы Марго!
Ясно? Только с комиссаром Максом поймешь, в чем смак
революции.
Глаша, сдерживая себя, прикусывала губы, а Шнейдер
все еще упоенно твердил:
— Макс — персона международного класса. С ним любая
девочка будет котироваться, как валюта девяносто шестой
пробы. Под его покровительством можно с маху перекрыть
самую шикарную пупочку Бродвея. Он делает революцию
с расчетом на будущее...
Глаша решительно отстранила громоздкого Шнейдера и
стремительно зашагала к выходу.
— Ха! — кричал Макс.— Запомни, канарейка: я сейчас один
располагаюсь в особняке Никифораки на Штабной улице.
Придешь в гости — будет музычка и марафет...
Глаша шла, с бешеной досадой стуча каблуками по длинно-
му гулкому коридору... Если бы это касалось только ее лично!
Но ведь даже честные люди, подобно Сергею Сергеевичу Ивле-
ву, не говоря уже об обывателях, могут судить о коммунистах
по таким вот анархиствующим молодчикам, как Шнейдер и
Золотарев, стихийно или по злому расчету примазавшимся к
революции. Обыватели не знают и не хотят знать, что Покров-
ский с Филимоновым обескровили кубанскую большевистскую
организацию, не тронув эсеров, меньшевиков, анархистов. Гла-
6*
163
ша слышала от отца, что одних эсеров на Кубани в первые ме-
сяцы после Октябрьской революции было в несколько раз боль-
ше большевиков. Вот они-то со своими союзниками по борьбе с
большевиками правдами и неправдами лезли сейчас на ответст-
венные посты в неокрепшие органы Советской власти, брали
под свою защиту того же Золотарева или Шнейдера.
Однако, размышляла Глаша, факт остается фактом, что
уцелевшая после жестоких репрессий горстка коммунистов не
только очень быстро воссоздала Советы, их областной и город-
ской исполнительные комитеты, ревком, военкомат, множество
других учреждений, но и сразу же повела решительную борьбу
со стихийниками, узурпаторами, бандитствующими элементами,
всюду в меру возможностей устанавливая новый, революцион-
ный порядок и законность.
Волею обстоятельств коммунисты несли ответственность за
все.
Глаша с гордостью могла бы рассказать сейчас Ивлеву, как
товарищи ее отца с первых же дней после ухода филимоновцев
взяли под свою защиту культурные ценности города. Партийный
комитет сумел отстоять и сохранить даже памятник Екатерине,
который уже хотели было взорвать приспешники Золотарева.
Не были тронуты ни библиотеки, ни гимназии, ни один эскиз
не изъят и из мастерской самого Ивлева. Закончатся военные
действия против контрреволюции — и все это будет использо-
вано в интересах всего народа.
Выходит, несмотря на свою малочисленность, екатерино-
дарские большевики не позволили разгуляться Золотареву, до-
бились осуждения и расстрела его личного секретаря Тара-
бина за незаконную реквизицию у горожан и присвоение золо-
тых и серебряных вещей, мануфактуры. Это было предупреж-
дением не только Золотареву, но и Сорокину. Недаром Золота-
рев убрался со своим штабом из атаманского дворца куда-то
в другое место.
И все это в ту пору, когда в тридцати верстах от Екатерино-
дара суетилось контрреволюционное «правительство» Быча,
а вооруженные банды Покровского и Филимонова готовились
к походу на город, когда шастал по кубанским станицам Кор-
нилов с офицерами-добровольцами. Большевикам приходилось
формировать и отправлять за Кубань отряд за отрядом, созда-
вать запасы снарядов и патронов, изымая их где только мож-
но, в том числе из воинских поездов, проходивших по Влади-
кавказской железной дороге.
Выполняя поручения партийного комитета, Глаша постоян-
но общалась с его активистами, видела, что это были люди моло-
дые, трудившиеся с вдохновенной самоотверженностью. Как
все молодые, они ошибались и говорили об этом открыто, особен-
но Леониду Ивановичу, по-прежнему охотно принимавшему
каждого, кто приходил за советом.
164
Глаша гордилась тем, что была причастна к делу этих лю-
дей, молодость которых совпадала с молодостью самой револю-
ции. Наступит время, и они сбросят с пути революции всех
Шнейдеров.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Утром, едва Корнилов умылся, к нему пришел генерал Ро-
мановский, исполнявший теперь должность начальника штаба.
— Лавр Георгиевич, — сказал он,— красные собрались
ударить по нашему отряду с трех сторон. По данным разведки,
в станицу Григорьевскую прибыл первый полк тридцать девя-
той дивизии. А вчера со станции Афипской в нашу сторону
направился Варнавинский полк. Станица Новодмитриевская
занята двумя полками стрелков и значительными отрядами
местных большевиков.
— Так, так...— проговорил Корнилов и сел к столу, на кото-
ром шумел желтый медный самовар.— Значит, пойдем на Но-
водмитриевскую.
— Как? — несколько озадаченный, воскликнул Романов-
ский.— В Новодмитриевской у противника больше всего
сил...
— Эти-то силы и надо расколотить. Иначе они не дадут нам
передохнуть и переформироваться.
Корнилов разложил на столе карту, всю в красных и синих
карандашных отметинах.
— Распорядитесь направить генерала Эрдели с кубанской
конницей для нанесения удара с севера, отряд Покровского —
с юга, а сами мы главными силами форсйруем реку и ударим
в лоб.— Командующий ткнул пальцем в кружок, означавший
станицу Новодмитриевскую.
— Когда прикажете выступать? — спросил Романовский.
— Сейчас же!
— А может быть, нам лучше повернуть на Афипскую?
— От решительного столкновения с противником никогда
не надо увиливать! — заключил разговор Корнилов и налил
из самовара стакан крутого кипятку.
* * *
Утро выдалось погожим и принесло запах близкой весны,
притаившейся где-то за синеющими хребтами Кавказских гор,
и этот волнующий запах, чудилось, подбадривал корниловцев.
Как бы соразмеряя шаг с силами, они шли неторопливо.
Авангардные роты Офицерского полка шагали взвод за взводом.
Офицерские фуражки почти исчезли: их заменили в походе
разномастными шапками, папахами, добытыми в станицах.
Жалкое впечатление производили исхудавшие, ребрастые,
165
зануженные кони, до последней степени исхлестанные нагай-
ками.
Свита Корнилова шла на конях рысью, обгоняя колонны
пехоты и вереницы телег.
С полудня подуло с запада. Ивлев, как уроженец этих мест,
знал, что западный ветер может принести непогоду, и обеспоко-
енно стал поглядывать на темно-серые, местами почти лиловые
облака, начавшие быстро заволакивать небо.
Корнилов поравнялся с головной ротой Первого офицерского
полка, впереди которой на рыжем коне маячил белой папахой
Марков.
— Шире шаг! — крикнул Корнилов, чуя, что вот-вот нач-
нется дождь.— Шире шаг, орлы!
До станицы Новодмитриевской, разбросавшейся на слегка
холмистой местности, оставалось верст шесть-семь, а дождь,
сразу начавший хлестать резкими струями, промочил всех и
вскоре сменился снегом.
От снега грязь на дороге сделалась совсем вязкой, и фигуры
идущих в пеших колоннах побелели.
На подступах к станице Корнилов приказал пехоте развер-
нуться цепями, и пехотинцы, блестя штыками, пошли по сплош-
ной воде, полной ледяной крошки.
Превращаясь в длинные завихренные космы, снежные
хлопья неслись все стремительней. Люди, лошади, повозки,
густо облепленные снегом, едва двигались.
— Нет времени худшего для этих мест, чем начало и сере-
дина марта,— говорил Ивлев, двигаясь рядом с Долинским.
Вдруг с западной стороны учащенно забухали пушки, сре-
ди снежных вихрей начали рваться снаряды.
Зорко вглядываясь в метель, Корнилов то и дело посылал
вперед ординарцев. Наконец он отдал приказ выдвинуть вперед
батареи полковника Миончинского, а кавалерии Богаевского
форсировать реку у моста.
Ординарцы с приказами Корнилова скакали то в одну, то в
другую сторону, исчезая, как привидения, в белой замети.
Один из них, с белыми усами, на мохнатой лошади, вернулся
и доложил:
— Мост подорван противником. Генерал Марков ищет
брод справа от моста.
— Уже третью реку за время похода мы форсируем вброд,—
с досадой проворчал Долинский.— Первую — под Лежанкой,
вторую — под Кореновской, третью — здесь. Просто водолазами
стали.
— Где же Эрдели? Куда запропастилась его конница? —
нервничал в окружении штабистов Романовский.— И о Пок-
ровском ни слуху ни духу. Опять мы должны бросать в ру-
копашную офицеров!
Кружась и вихрясь, снег хлестал в лицо, ослеплял. Захле-
166
бываясь, лихорадочно стучали пулеметы. Падали сраженные
пулями люди и кони. Копошились запорошенные снегом ра-
неные, которых не успевали подбирать санитары и сестры
милосердия.
Внезапно снег сменился холодным дождем. Резко потянуло
студеным ветром. Промокшая шинель на Ивлеве вскоре оледе-
нела, полы перестали гнуться, рукава — тоже, уподобились
жестяным трубам. Башлык на голове Долинского торчал желез-
ным конусом.
Пешие, проходя мимо, звенели обледенелыми шинелями.
Все суконное и ватное, смерзшись, сковывало и тарахтело.
Часовая стрелка показывала пять пополудни, а уже было
так сумрачно, что даже огненные вспышки выстрелов сверкали
сквозь дождь так ярко, словно в темноте.
Дрожа от ледяной стужи, Долинский бормотал:
— Не возьмем станицу, сгинем в степи.
— Ничего,— старался ободрить его Ивлев.— Все мы теперь
в ледяных панцирях!
— Эти панцири напоминают цинковые гробы...— Долинский
постучал по своей груди рукояткой нагайки.— Не знаю, как
без посторонней помощи я слезу с коня.
«В самом деле,— подумал Ивлев,— офицеры на конях не
могут менять положения тела, а те, кто в пешем строю, могут
стоять или идти, не сгибаясь». И, как бы в подтверждение
того, что подумал Ивлев, поблизости от него с седла упал офицер,
и у него обломился рукав шинели. Стараясь подняться, офицер
барахтался, как жук, но подняться не мог.
Корнилов с адъютантом подъехал к реке, к месту перепра-
вы. Здесь выстрелы раздавались со всех сторон, очень крутила
вьюга, и людей, стоявших вдоль берега, то заметало вихрями
снега, то открывало. Дрожащих, храпящих, упирающихся ло-
шадей загоняли в мутную ледяную воду. Река в этом месте бы-
ла неглубокой, но широкой. В стороне, у полуразрушенного мос-
та, переправлялся обоз. Повозки часто уходили полностью в
воду, и кони с трудом выволакивали их на противоположный
берег. Вода кипела и пенилась. Снаряды красных, попадая в
реку, высоко вскидывали в воздух столбы воды.
Корнилов взмахнул плетью и двинулся в воду. Сидя в
седле, Ивлев старательно приподнимал колени, однако на сере-
дине реки все же набрал в голенища сапог ледяной воды.
Люди, переправившись на другой берег, с лицами, выра-
жающими только отрешенность от всего, устремлялись группа-
ми к станице.
Красные встречали густым пулеметным и винтовочным
огнем.
Вместе с офицерами и юнкерами Корнилов постепенно
углублялся в станицу и вскоре приблизился к белому кирпич-
ному дому, стоящему неподалеку от станичного правления.
167
Здесь он решил обосноваться, считая бой за станицу выигран-
ным.
Когда Ивлев разделся на кухне у казака — хозяина домц, в
котором остановился Корнилов, то и все нижнее белье у него
оказалось мокрым.
— Як кажуть, до последней нитки,— заметил седобородый
дед, сидевший на печке.— Сбрасывай, служивый, все догола
да — на пич!
Развесив мокрую одежду вокруг, Ивлев взобрался на печь.
Впервые за семнадцать дней, проведенных за Кубанью, он,
завернувшись в кожух, смог скоро уснуть.
* * *
Утром, когда в штабе собрались военачальники, Корнилов,
вспомнив вчерашний необычайно трудный переход армии из
аула Шенджий в Новодмитриевскую, сказал:
— Это был чисто суворовский переход!
— Никак нет, ваше высокопревосходительство,— отозвался
Марков.— Чисто корниловский переход!
— Именно корниловский,— подхватил Неженцев,— и на-
звать его можно ледяным походом.
— Да, это был ледяной поход! — согласился Корнилов.
И вскоре определение «ледяной поход» облетело всю армию,
обрело особый смысл, обросло ореолом легенд. Спустя некото-
рое время, по предложению Деникина, Ивлеву пришлось нари-
совать будущий значок для участников этого похода: терновый
венец и посредине меч.
— Этот значок будет самым почетным орденом нашей ар-
мии,— решил Деникин, внимательно и одобрительно разглядев
рисунок. — Он будет символизировать героизм людей, перенес-
ших крестные муки ледяного похода!
* * *
Ровно в полдень в небольшой комнате Корнилова военачаль-
ники собрались вновь — на важное совещание. Одну сторону
представляли Алексеев, Корнилов, Романовский, Эрдели, Бога-
евский, Марков, Боровский, другую — Филимонов, Рябовол,
Быч, Покровский, Гулыга, Султан-Гирей.
Лицо атамана утратило прежнюю холеность. Под глазами
его появились лиловые мешочки.
Покровский, одетый в черкеску, но почему-то на сей раз без
погон, проходя мимо Ивлева, как-то по-дружески кивнул голо-
вой и даже улыбнулся.
Ивлев сделал вид, что не заметил его кивка, и стал позади
Корнилова.
Выяснилось: вчера Покровский во время боя за Новодмитри-
168
евскую отсиживался в ближайшем ауле и не послал свои силы
для удара по станице с юга.
А Эрдели, сокрушаясь и казнясь, говорил:
— Я не мог подойти к Новодмитриевской с севера из-за
оврагов, доверху наполнившихся талой водой.
Как глава Кубанского правительства, Быч предоставил слово
Филимонову.
— Я считаю,— сказал войсковой атаман,— сегодня, когда
наши силы наконец объединились, надо прежде всего определить
взаимоотношения обеих армий и их военачальников.— Он вы-
держал паузу и, как бы ища поддержки, взглянул на Покров-
ского. Потом продолжил:— Наша армия, сформированная Ку-
банской радой, безусловно, должна сохранить автономию. Она
будет действовать наряду с Добровольческой армией, во главе
со своим командованием. Пусть она сохранит лицо, казачий дух,
форму, свойственные ей. Кубанская армия на родной земле,
в пределах области войска Кубанского, должна оставаться хо-
зяином положения.
Ивлев, слушая Филимонова, думал: «Нет, мало еще гоняли
его красные!..»
Вслед за Филимоновым речь держал Корнилов.
— Я не думаю подавлять самостоятельности Кубани в чем
бы то ни было,— отвечал он Филимонову.— Но при военных
операциях, которые последуют в ближайшем времени, должно
быть единство командования. Не секрет, что в разгар сражений
одному командованию совещаться с другими некогда. А без
согласования одновременных действий, при малейшем разно-
гласии и противоречивости в распоряжениях, обе армии могут
оказаться в катастрофическом положении. Вчерашний бой за
Новодмитриевскую — лучший свидетель того, что получается
при двух разных командованиях. То есть одна армия несет все
тяготы сражения, а другая,— Корнилов бросил выразительный
взгляд на Покровского,— топчется на месте, не зная, как всту-
пить ей в дело. Все это я говорю вовсе не затем, чтобы взять под
свое командование обе армии. Если есть у кубанцев опытный,
умелый, авторитетный генерал, который мог бы стать во главе
обеих армий, то я готов немедленно передать ему командова-
ние.— Корнилов, как всегда, говорил неторопливо, ровным, спо-
койным тоном, не делая почти никаких жестов, но его слушали
обе стороны с вниманием.— Если у кубанцев,— закончил он,—
нет генерала, который был бы в одинаковой мере авторитетным
для обеих армий, способного в этот критический момент исто-
рии вывести войска на путь решающих побед, то кубанцы
должны подчиниться тому, кто для этого найдется в Доброволь-
ческой армии.
Из-за стола поднялся Покровский. Весь покраснев от внут-
реннего напряжения, он запальчиво заявил:
— Господа, надо учесть, что Кубанское правительство и
169
рада во главе с войсковым атаманом полковником Филимоновым
много поработали над созданием своей доблестной армии и...
и...— В поисках нужного слова он запнулся, побагровел. Нако-
нец, высоко вскинув голову, выпалил: — Я думаю, воины Кубан-
ской армии останутся недовольны, когда узнают, что переданы
под командование пришельцев...
Алексеев, довольно спокойно сидевший рядом с Корниловым,
вдруг с явным негодованием взглянул сквозь очки на Покров-
ского. Полуседые брови генерала ершисто взлетели.
— Вы... не знаю, кто вы по чину... Говорят, хотя и без погон,
вы уже генерал.— Алексеев насмешливо и презрительно
прищурил глаза.— Вы вещаете от лица себялюбия, и толь-
ко!
Покровский побледнел, а Алексеев, невзначай притронув-
шись рукой к офицерскому Георгию, блестевшему на гимна-
стерке, и поправив аксельбант, продолжал:
— И мы могли бы сказать кое-что о трудах, положенных
нами на создание Добровольческой армии, уже совершившей
переход через Кубань, но теперь не место и не время этим счи-
таться.— Он окинул взглядом всех присутствующих и раздель-
но добавил: — Надо болеть о кровных интересах общего дела!
Они сейчас превыше всех наших заслуг. А что до недовольства
Кубанской армии ее переходом в состав армии Добровольческой,
то должен сказать, что она почти уже сама перешла!
— Откуда вы это взяли?— вспылил Покровский.
— Я не дед-сказочник, чтобы совещание занимать досужими
выдумками.— Алексеев хлопнул по столу фуражкой и повер-
нулся к Покровскому спиной.
Тотчас же с места вскочил тонкий, поджарый командир чер-
кесского полка и, обращаясь к Корнилову, отрапортовал:
— Я имею поручение от моего кавалерийского полка заявить
вашему высокопревосходительству, что с самого вступления ва-
шего на землю Кубанского войска мой полк горцев находится
в вашем полном распоряжении и мы готовы исполнять всякое
приказание, которое вы дадите.
Корнилов вышел из-за стола и крепко пожал руку черкес-
скому полковнику.
В этот момент стекла в окнах вздрогнули, зазвенели. Рядом
с домом, на площади, с потрясающим грохотом разорвались один
за другим три снаряда...
Покровский сел. Филимонов втянул голову в плечи, лицо его
чуть подернулось бледностью. Листочки бумаги, которые атаман
держал, предательски задрожали в пальцах.
Снаряды, падая и разрываясь все ближе и ближе, стучали
осколками по железной крыше.
К крыльцу дома, пригнувшись к луке седла, на взмыленной
лошади, прискакал черкес и вбежал в комнату:
— Большевик вступил в станицу... Идет атакой...
170
— Ох, господи! — тяжело вздохнул Быч и мелко закрес-
тился.
Филимонов, нервничая, заерзал на стуле. Покровский за-
курил папиросу.
— Откуда идет наступление?— спросил Корнилов.
Черкес что-то отрывисто-быстро ответил на своем языке.
— С юга, ваше высокопревосходительство!— перевел на
русский слова черкеса Султан-Гирей.
Корнилов подошел и стал разглядывать карту, висевшую на[
стене, меж окнами.
— Оттуда наступления не может быть,— сказал он спокой-
но.— Это местные.
Между тем где-то уже совсем недалеко, в самой станице,
ожесточенно застрочил пулемет.
Покровский подозвал своего адъютанта, хорунжего Дылева:
— Подведи сейчас же наших лошадей к крыльцу.
— Ваше высокопревосходительство, Лавр Георгиевич,—
вдруг очень взволнованно проговорил Филимонов,— местные
тоже обладают немалыми силами. Видите, как бьют из орудий.
Может быть, следовало бы ускорить темпы нашего совещания,
прийти к какому-то общему соглашению?
«Ага, пробрало!» — усмехнулся про себя Ивлев.
— Но я вас, Александр Петрович, не понимаю,— заметил
Корнилов и добродушно-лукаво улыбнулся.— Я-то прямо ска-
зал, что командование должно быть в одних руках.
Два новых снаряда разорвались на площади, и Филимонов
испуганно покосился на окно.
— Итак, господин войсковой атаман, если у вас есть генерал,
который мог бы взять все командование на себя, я готов ему
безоговорочно подчиниться.
Дом подпрыгнул от близкого разрыва.
— Спорить не о чем,— не выдержал Филимонов.— Вы,
и только вы, Лавр Георгиевич, будете авторитетом для обеих
армий.
— Что ж, в таком случае подпишем протокол о соединении
обеих армий.— Алексеев придвинул к себе папку с бумагой.—
Вот, пожалуйста, ознакомьтесь с текстом общего решения.
Филимонов взял протянутый ему лист, торопливо, бегло
прочел:
«ПРОТОКОЛ СОВЕЩАНИЯ
17 марта 1918 года, станица Новодмитриевская.
На совещании присутствовали: командующий Доброволь-
ческой армией генерал от инфантерии Корнилов, генерал от
инфантерии Алексеев, помощник командующего Добровольчес-
кой армией генерал-лейтенант Деникин, генерал от инфантерии
171
Эрдели, начальник штаба Добровольческой армии генерал-
майор Романовский, генерал-лейтенант Гулыга, войсковой ата-
ман Кубанского казачьего войска полковник Филимонов, пред-
седатель Кубанской законодательной рады Рябовол, тов. предсе-
дателя Кубанской законодательной рады Султан-Шахим-Гирей,
председатель Кубанского краевого правительства Быч, коман-
дующий войсками Кубанского края генерал-майор Покров-
ский.
Постановили:
1.	Ввиду прибытия Добровольческой армии в Кубанскую
область и осуществления ею тех же задач, которые поставлены
Кубанскому правительственному отряду, для объединения всех
сил и средств признается необходимым переход Кубанского
правительственного отряда в полное подчинение генералу Кор-
нилову, которому предоставляется право реорганизовать отряд,
как это будет необходимо.
2.	Законодательная рада, войсковое правительство и войско-
вой атаман продолжают свою деятельность, всемерно содей-
ствуя военным мероприятиям командующего армией.
3.	Командующий войсками Кубанского края с его началь-
ником штаба отзываются в распоряжение правительства для
дальнейшего формирования Кубанской армии.
Подписи:
Генерал Корнилов, генерал Алексеев, генерал Деникин,
войсковой атаман...»
Вздрагивающей рукой взяв ручку, Филимонов подписался
под текстом. Вслед за ним подписали бумагу остальные участ-
ники совещания.
Покровский первым вышел из комнаты и, столкнувшись
в полутемной прихожей с командиром черкесского полка, с раз-
дражением бросил:
— Вы, полковник, все дело испортили!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Утром Глаша зашла по делам ревкома в здание бывшего
Второго дворянского собрания к Рудняковой, избранной неделю
назад председателем исполнительного комитета Екатеринодар-
ского Совета. В кабинете, облокотившись на стол, сидел усталый
человек с серым, землистым лицом и глубоко запавшими
щеками.
— Это товарищ Фролкин,— представила его Руднякова и,
быстро пожав руку Глаше: — Вот садись и послушай о судьбе
заложников, уведенных филимоновцами за Кубань.
— Так вот...— Фролкин кашлянул и продолжил прерванный
приходом Глаши рассказ:— На вопрос заложников: «Зачем нас
172
гоняют в обозе?»— офицеры отвечали: «Это в напоминание ва-
шим товарищам. Как будут поступать они с нашими, так посту-
пим и мы с вами».— Фролкин прикрыл рукой дыру на рукаве
пиджака и вздохнул.— Ночь на двадцать восьмое февраля мы
провели в Энеме под усиленным конвоем. Утром нас погнали
дальше, вслед за обозом, к станице Пензенской. При приближе-
нии отряда Покровского все население станицы бежало. Хаты
были пусты. В Пензенской нас поместили в станичную тюрьму.
Туда же было посажено несколько местных казаков, обвинен-
ных в сочувствии большевикам. Одного из них казаки вскоре
расстреляли во дворе тюрьмы. В Пензенской простояли три дня,
потом двинулись дальше на юг. Покровский, по-видимому, хо-
тел прорваться в горы, но что-то нарушило его планы, и он от-
ступил назад, в Пензенскую. Во время отступления офицеры го-
ворили нам, что город взят генералом Корниловым и теперь они
имеют другую задачу. Вскоре мы оказались в ауле Чищи. Там
объявили, что в Екатеринодаре якобы расстреляно сто семьдесят
пять офицеров и что мы будем в отместку за них уничтожены.
Действительно, ночью восьмого марта нас вывели из амбаров и
разделили на две партии: одну — в двадцать пять человек,
другую — в пятнадцать. В меньшую попали Карякин, Лиман-
ский, Янковский, Асаульченко. Меня сунули в большую партию.
Казаки, держа оружие на изготовку, повели нас в поле, к неболь-
шой речке. Перегнали через мост, и мы очутились на пустынном
плацу.— Фролкин закашлялся.
Руднякова налила из графина и заботливо подала ему стакан
воды.
От тяжелого простудного кашля у Фролкина высоко под-
прыгивали и вздрагивали плечи. Отпив немного, он вновь при-
нялся рассказывать ровным, усталым голосом:
— Сотник скомандовал: «Стой! Караул, отходи!» Один из
наших понял, что сейчас нас начнут стрелять, бросился бежать.
Казаки открыли по нему пальбу. Кто-то еще ринулся наутек.
Сотник закричал: «Бей всех!» Раздался залп. Я схватился за
голову...
Глаша ощутила во рту горький привкус порохового дыма
и тоже тяжело облокотилась на стол. С какими же палачами
ушел Ивлев! Никаких офицеров в Екатеринодаре не казнил ни-
кто, а они там убили сразу двадцать пять коммунистов...
— Пуля пробила каблук сапога,— продолжал Фролкин,—
я упал, когда все уже лежали и стрельба окончилась, а сотник
распорядился: «Проверить штыками!» Я замер, ожидая, что вот-
вот штык вонзится в меня, но казак возле меня крикнул: «Жи-
вых нет!» Казаки шарили по карманам, с некоторых убитых
стаскивали сапоги. Наконец сотник сказал: «Ну, пошли: там еще
осталась партия!» Когда они скрылись, я поднял голову.
— Расстрел заложников! Что может быть бессмысленней
и беззаконней! — Руднякова стукнула кулаком по столу.
173
Глаша молчала, вся внутренне сжавшись. «Неужели Ивлев,
чистый, гуманный, узнав о расстреле, останется в отряде По-
кровского? Он, человек возвышенного склада души, не терпящий
никакой жестокости, должен понять, что при любых обстоя-
тельствах от заложников не зависят действия тех, кто пришел в
Екатеринодар. Если он узнает о казни двадцати пяти человек
у аула Чищи, то поймет, что ему не по пути с теми, кого он
принимает за своих единомышленников. Он пошел с ними не за-
тем, чтобы зверствовать, расстреливать, совершать противочело-
веческие, бессмысленные жестокости...»
Фролкин, окончив рассказ, сидел сгорбившись у стола,
закрыв руками лицо. Руднякова глядела на него глазами, пол-
ными слез. Безыскусный рассказ Фролкина произвел на нее
такое же впечатление, как и на Глашу.
— Я вот что решила,— наконец объявила она.— Сегодня
поручим полевому штабу разыскать под аулом Чищи и доста-
вить в Екатеринодар тела всех наших казненных товарищей.
Наш первейший долг — предать их земле со всеми революцион-
ными почестями. И пожалуй, следует взять у родных и близких
фотографии погибших и составить большую фотовитрину. А ког-
да Филимонов и Покровский предстанут перед народным три-
буналом, а это произойдет скоро, пусть они тогда не просят
пощады!
* * *
Корнилов шел вдоль забора по узкой кромке еще не растоп-
танного ногами снега и, чтобы не соскользнуть в разжиженную
грязь, придерживался одной рукой за доски забора, а другой —
опирался на палку.
Ивлев, сопровождая его, шагал позади и думал: «Будь Кор-
нилов барин-аристократ, а не сын казака-крестьянина, вряд ли
он побрел бы пешком отдавать личный визит Филимонову».
Филимонов жил далеко от площади, в белой хате под камы-
шом. Увидя командующего, атаман вышел встретить его.
Приподняв шапку, Корнилов поднялся на узкое крылечко и
протянул атаману смуглую, почти коричневую, руку.
— Решил в минуту досуга навестить вас, Александр Пет-
рович!
— Милости просим, ваше высокопревосходительство! —
Филимонов засуетился и распахнул дверь в хату.— Вот, зна-
комьтесь с моей супругой.
К Корнилову подошла небольшого роста, ладно скроенная
дама, с темными, хорошо причесанными волосами, в белой вяза-
ной кофточке, туго облегавшей высокую грудь.
— Зинаида Ивановна!
Корнилов приосанился и, стукнув каблуками порыжевших
сапог, поцеловал ее руку. И пожаловался:
174
— А я-то в разлуке с женой и детьми с января. Теперь даже
и не знаю, где они. Ведь и на Тереке большевики...
Сочувственно выслушав его, Зинаида Ивановна сказала:
— А мы с Александром Петровичем решили: если жили
вместе, то и умирать должны вместе. Вот я и пошла с ним в наш
кубанский поход.
Филимонов помог Корнилову снять бекешу, но, не находя,
куда повесить, бережно перекинул ее через спинку деревянной
кровати, занимавшей добрую половину казачьей горницы. Туда
же положил свою шинель и Ивлев.
Корнилов сел за стол.
— Никогда так не скучал по семье, особенно — по сынишке.
Ему-то, моему колмычонку, всего восемь лет. Увижу ли его еще
когда-нибудь?..
Корнилов скорбно посмотрел в окно, вдаль, на желток солнца,
медленно ускользавший за крыши соседних хат.
Человек с монгольскими глазами, уже пожилой, уставший,
он в эту минуту совсем не походил на того Корнилова, которого
до сих пор знал Ивлев. Что-то в его вдруг сгорбившейся фигуре
появилось старческое, и на висках, и в черных вислых усах от-
четливо серебрились нити седины. «Умаяла, уходила генерала
война...— с состраданием подумал Ивлев.— А ему воевать и
дальше...»
На столе появилась домотканая скатерть, потом — самовар.
Корнилов тряхнул головой и, согнав с лица тень тоски и
скорби, приободрился.
— Если бы у меня было десять тысяч войска, я бы пошел на
Москву, а не на Екатеринодар.
— По взятии Екатеринодара у вас, Лавр Георгиевич, будет
не десять, а тридцать тысяч,— пообещал Филимонов.
Корнилов придвинул к себе стакан с чаем.
— Если бы большевики в Усть-Лабинской догадались взор-
вать мост через Кубань, мы попали бы в мышеловку и вряд ли
соединились с вами.
— Без вас и нам здесь был бы конец,— сказал Филимонов.
— А в одной из кубанских станиц,— вспомнил Корнилов,—
во время ночевки едва не сгорел генерал Алексеев. Спали они
с Деникиным в хате на соломе, и она вдруг вспыхнула.
К счастью, Деникин болел бронхитом... Закашлялся и проснул-
ся. Хата уже была полна дыма. Антон Иванович вышиб ногой
окно, выскочил во двор, потом помог Алексееву выйти из огня.
Казаки вынесли ящик с казной.— Корнилов усмехнулся: —
С тех пор мы говорим, что наши деньги и в огне не горят...
— О вашем знаменитом побеге из Быхова,— сказала Зинаи-
да Ивановна,— я слышала немало самых разноречивых расска-
зов и потому по сию пору не представляю, как же на самом деле
удалось вам бежать...
Корнилов нахмурился и долгую минуту мрачно молчал.
175
— Наше заключение в Быхове было довольно своеобраз-
ным,— наконец проговорил он.— Там, в гимназии, содержались
мы под двойной охраной, которая состояла из солдат Георгиев-
ского полка и всадников Текинского полка. Первые несли внеш-
нюю охрану, вторые — внутреннюю. Вскоре до петроградского
совдепа дошли слухи, что мы в тюрьме пользуемся непомерными
поблажками. Оттуда немедленно командировали в Быхов спе-
циальную комиссию с целью изменения режима нашего содер-
жания в сторону более строгую. Мы окрестили эту комиссию
собирательным словом «гоцлибердан».
— Что же оно означает?— поинтересовалась Зинаида Ива-
новна, наполняя чайник кипятком.
— Ав совдепе был эсер Гоц и меньшевики Либер и Дан.
Из фамилий этих членов совдепа и сложилось слово «гоцлибер-
дан»,— объяснил Корнилов, и узкие глаза его лукаво и озорно
блеснули.— Комендантом быховской тюрьмы нашей был пол-
ковник Эбергардт, симпатично относившийся к нам. «Гоцлибер-
дан» заменил его грузином подполковником Искервели или
Инцкервели, но моих текинцев, к счастью, не сменил. И у нас
в заключении после отъезда комиссии осталось все, по сущест-
ву, по-прежнему. Генералы Деникин, Марков, Лукомский,
Романовский, Эльснер продолжали сидеть в общей камере
номер шесть, я занимал отдельную комнату в конце кори-
дора.
Слушая Корнилова, Ивлев вспомнил этот длинный коридор
и великана текинца Реджеба, бессменно стоявшего в дверях ком-
наты «сардара». Вспомнил и то, с какой чисто восточной подо-
зрительностью этот великан косился на всех, кто проходил
в комнату Корнилова...
— Меня друзья готовили к побегу,— продолжал Корни-
лов,— и, чтобы приучить георгиевцев к моему отсутствию, я до-
вольно часто по два-три дня не выходил из комнаты. В это время
я был занят интенсивной перепиской с Калединым, Алексеевым.
Вскоре после октябрьских событий из Ставки приехал полков-
ник Кусонский и сообщил, что в Могилев ожидается эшелон
матросов с прапорщиком Крыленко, назначенным главковерхом
от Совета Народных Комиссаров. Оставаться в Быхове дольше
было равнозначно самоубийству. Мы решили бежать. Деникин
должен был отправиться пассажирским поездом через Гомель
на Новочеркасск, Лукомский — через Москву, Рязань, Воро-
неж. Романовский и Марков с полковником Кусонским —
на паровозе, на котором он прикатил из Могилева. А я — поход-
ным порядком, с Текинским полком.
Ивлев внимательно слушал памятную и ему историю о том,
как сначала, 18 ноября, выехали Деникин, Лукомский, Марков
и Романовский, а 19-го, часа в два ночи, по сигналу Корнилова
в здание вошел Текинский полк и выстроился в коридоре сред-
него этажа по одну сторону. Потом под командованием прапор-
176
щика Гришина пришли шестьдесят два солдата Георгиевского
полка.
Корнилов сообщал новые и новые подробности. Так Ивлев
узнал, что Корнилов вышел из своей комнаты в полушубке,
шапке, в сопровождении неизменного своего стража Реджеба,
быстро прошел по коридору и, став посредине между шерен-
гами текинцев и георгиевцев, громко поздоровался, сначала —
с текинцами, потом — с георгиевцами, и объявил, что правитель-
ство сочло нужным немедленно освободить его из заключения
впредь до окончания следствия и назначения суда. При этом он
высоко поднял над головой подложное удостоверение с разре-
шением на выезд. Наконец сказал, что благодарит солдат за то,
что они охраняли его в течение двух месяцев, и жалует им
тысячу рублей награды, которые они должны поровну поделить.
У подъезда стояли оседланные кони и пулеметная команда. Кор-
нилову подали крепкого степного жеребца, раздалась команда
«По коням!», и полк тронулся в далекий путь — на Дон. А спу-
стя часа полтора к тюрьме подкатили на грузовике крыленков-
ские матросы.
— Так, значит...— раздумчиво молвила жена атамана.—
Почему же вы в Новочеркасск прибыли без Текинского полка?
— Сильные морозы сделали наш путь совершенно непере-
носимым,— ответил Корнилов.— Верхом невозможно было уси-
деть. Шли пешком. А тут еще началось преследование. Текинцы
стали говорить: «Куда идти, когда вся Россия большевик?» Под
Унечей полк попал под огонь бронепоезда, понес большие потери
в людях и конях. И мне пришлось одному пробираться к Кале-
дину.
— Да-а,— сокрушенно вздохнул Филимонов,— нелегкая
доля выпала вам, Лавр Георгиевич!
— И о вашем крае можно сказать словами моих текинцев:
«Куда идти, когда вся Кубань большевик?» — добавил Корни-
лов.— Ведь почти каждая кубанская станица встречала нас
в штыки и огнем. Особенно нам тяжело было под Кореновской,
Выселками и Усть-Лабинской. Да и за Кубанью на нас крепко
наседали...
* * *
Алла Синицына и Маша Разумовская стояли на высоком
крыльце новодмитриевской школьц под треугольным козырьком
которого висел белый флаг с красным крестом.
Завидев Ивлева, обе девушки, блистая снежной белизной
передников и косынок, сбежали с крыльца и преградили дорогу.
— Милые, вы выглядите так нарядно, будто и не в походе,—
поразился Ивлев, обрадованный встречей с подругами Инны
и Глаши.
177
— Алексей Сергеевич, а почему с вами нет Инны?— просто-
душно спросила Синицына.
— Я же тебе уже говорила: только из-за Глаши Первоцвет,—
резко сказала Разумовская.— Вообще не понимаю, как Инна
может дружить с большевичкой?!
— Глаша вовсе не большевичка, а очень интеллектуальная
девушка, — отпарировала Синицына.— И большевиками она
не будет очарована, хотя отец ее и революционер!
— Нет, ты плохо знаешь Глашу и ее отца,— возражала
Разумовская.— Леонид Иванович непримирим ко всему прош-
лому.
— А разве ты воюешь за прошлое?— удивилась Синицына.
Разумовская озадаченно умолкла. Тогда Ивлев, как бы вы-
ручая ее, сказал:
— Мы, конечно, не за восстановление монархии. Вот и Кор-
нилов не заговорщик-реставратор. На попытки монархистов
вовлечь его в переворот с целью возведения на престол великого
князя Дмитрия Павловича он категорически заявил, что ни на
какие авантюры с Романовыми не пойдет.
— Боюсь,— созналась Алла Синицына,— наша интеллиген-
ция, и в особенности молодежь, сбитая с толку событиями граж-
данской войны, будет так же, как Маша, ратовать за монарха...
— Не бойтесь,— сказал Ивлев.— Корнилов считает себя рес-
публиканцем и не позволит монархическим элементам всплыть
наверх.
— Я тоже верю в Корнилова,— проговорила Синицына.—
Но куда он намерен повести нас из Новодмитриевской?
— Быч, Рябовол и другие лидеры Кубанского правительства
тянут Корнилова в Ейский округ. Утверждают, будто там каза-
чество уже восстало против большевиков. Но Корнилов хочет
добыть достаточно боеприпасов и взять Екатеринодар. Вчера
Богаевский двумя короткими ударами своей кавалерийской
бригады овладел станицами Григорьевской и Смоленской. Од-
нако боеприпасов не захватил.
Ивлев взглянул на часы.
— Подождите!— Разумовская взяла Ивлева за локоть.—
Вы не знаете, что это за канонада была слышна весь вчерашний
вечер?
— В штабе ходят слухи, будто против большевиков восстал
чехословацкий корпус,— ушел от вопроса Ивлев.— Но если он
и восстал, то оттуда, с Волги и из Сибири, где он находится,
канонада не будет слышна...	'
— Как только Корнилов приведет нас в Екатеринодар,—
воскликнула Синицына,— мы запируем на три дня, три ночи
и три часа!..
178
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
На углу Екатерининской и Красной Глаша встретила Руд-
никову и остановилась с ней у входа в ресторан гостиницы
«Лондон», из-за занавешенных окон которого доносились звуки
струнного оркестра и нестройный гул голосов.
— Вы всё заняты и заняты,— пожаловалась Глаша,— а мне
надо сообщить вам кое-что о Максе Шнейдере. Вы как член
ревкома и председатель городского Совета должны положить
конец бесконтрольным действиям этого чрезвычайного комисса-
ра... Я боюсь, что одесский апаш утащит все ценности, которые
конфискует в городе.
— Ну, не может быть. Впрочем, рассказывай.— Руднякова
взяла Глашу за руку.
— Хорошо, я сейчас расскажу, что творил он в Зимнем
театре.
Но едва Глаша начала свой рассказ, как в ресторане разда-
лась трескучая револьверная пальба. Публика шарахнулась с
тротуара на мостовую. Двери ресторана широко распахнулись.
Грохоча сапогами по ступеням мраморной лестницы, оттуда
выбежал Золотарев, а вслед за ним — Сорокин.
На улице они метнулись в разные стороны, к своим коням,
и, вскочив на них, умчались: Сорокин — к Екатерининскому
скверу, Золотарев — в сторону вокзала.
Руднякова бросилась к швейцару ресторана:
— Что случилось?
Швейцар недоуменно разводил руками.
Руднякова потянула за собой Глашу:
— Пошли наверх, выясним, в чем дело!
В ресторанном зале плавали клубы дыма, пахло порохом
и спиртом. Несколько столиков были опрокинуты вверх ножка-
ми. На полу среди стекла и белых осколков разбитых тарелок
лежал человек в военном френче и желтых сапогах со шпорами.
Руднякова наклонилась над ним. «Коновалов... политко-
миссар штаба гарнизона». Она потеребила его за плечо:
— Товарищ Коновалов!
Глаша тоже склонилась над ним и увидела кровь, сочив-
шуюся сквозь карман френча.
У Рудняковой задрожал подбородок.
— Надо вызвать карету «скорой помощи». Глаша, ищи лю-
дей!
Глаша побежала в буфетную комнату и там между ящиками
с бутылками нашла спрятавшегося пухлолицего грузина-бу-
фетчика.
— Надо вызвать врачей! Где у вас телефон?
— Я сейчас, я сию минуту позвоню,— по-лакейски засуе-
тился буфетчик.
— А кто стрелял в комиссара?
179
— Я, милый товарищ, ничего не видел и ничего не знаю.
Вот спрашивайте у старшего официанта... Он был в зале. А я
тут с ящиками и вином возился.— Буфетчик протянул руку
за высокий посудный ящик и вытащил оттуда прятавшегося
за ящиком рябоватого малого.— Вот он вам расскажет. Говори,
Яблоков: что видел?
— Пойдемте, товарищ Яблоков. С вами поговорит председа-
тель городского Совета,— сказала Глаша.
— Я тоже ничего не знаю и не видел.— Яблоков с выраже-
нием нарочитой глупости замигал короткими ресницами.
— Но вы же обслуживали Золотарева и Сорокина?
— Я-с. Но товарищ Иван Лукич Сорокин и товарищ Золота-
рев одновременно стреляли. И кто попал в товарища комиссара,
я не видел.
— Ав кого они стреляли?
— Они стреляли друг в друга.
— Но почему же вдруг ранен Коновалов?
— А товарищ комиссар Коновалов становился меж ними.
Не позволял стрелять им... Он хотел примирить их...
— Врачи прибыли! — сказал буфетчик, увидя людей в бе-
лых халатах, входивших в зал ресторана.
Пожилой, несколько согбенный врач, в пенсне, чем-то отда-
ленно напоминавший Чехова, очень деловито прошел через
зал и, ни с кем не здороваясь, присел на корточки у тела Коно-
валова.
Сестра милосердия с черными бровями, оттененными белос-
нежной косынкой, опустилась рядом с врачом на колени, рас-
стегнула френч на груди Коновалова и одним умелым рывком
разорвала нижнюю сорочку, алевшую пятнами крови.
Врач внимательно осмотрел пулевое отверстие, черневшее
у левого соска, поднял на Руднякову глаза и с какой-то безна-
дежной укоризной сказал:
— Пуля прошла сквозь сердце.
Молоденькая сестра милосердия выпрямилась и, сдвинув
угольно-черные брови, уставилась на Глашу сумрачно-темными
глазами:
— Что же это происходит?..
Глаша смущенно потупилась. В самом деле, что же это
такое — убить молодого коммуниста, которого городской коми-
тет партии поставил комиссаром в штаб гарнизона! Неужели
Золотарев и Сорокин останутся безнаказанными?
Этот вопрос она задала Рудняковой. Та положила руку ей
на плечо и со вздохом сказала:
— Милая моя, голыми руками их не взять. У них оружие,
пулеметы, бронепоезда... Но главный и самый опасный враг
наш — Корнилов. Он с минуты на минуту может нагрянуть.
Вот и приходится пока терпеть таких, как эти.
— Но мы не одолеем Корнилова, если не покончим с золо-
180
таревщиной и шнейдерщиной,— настаивала Глаша.— Нельзя
терпеть тех, кто убил Коновалова...
— Ладно, пойдем в ревком,— согласилась Руднякова.—
Там я предложу, чтобы твой отец взялся за расследование.
Убийцу, если им окажется даже Сорокин, мы поставим к
стенке.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
В Новодмитриевской Добровольческая армия переформиро-
валась и, включив в себя кубанцев, двинулась на станицу
Георгие-Афипскую. Намечалось атаковать ее с трех сторон.
Опять шли через знакомые аулы, и теперь, когда армия
имела почти девять тысяч человек, на ночевках многим прихо-
дилось валяться в саклях на глиняных полах или в сараях.
Ранним утром полк Маркова сделал демонстрацию, будто
намеревается атаковать Георгие-Афипскую в лоб.
Малиновый круг взошедшего солнца блестел над зеркальной
гладью весеннего половодья, слившегося в отдалении с розова-
тым рассветным маревом.
Вода доходила до колен, и офицеры, одетые в форму разных
родов войск, пестрыми извивающимися цепочками медленно
брели по холодной воде, подоткнув полы отрепанных шинелей
за пояс.
Несмотря на темное утро, красные быстро заметили насту-
пающих марковцев и открыли с бронепоезда убийственный
огонь. Талая вода, стоявшая необозримым озером, словно
закипела от пуль, осколков, поднимавших фонтанчики. И каза-
лось, что пули поутру летели с каким-то необыкновенно нежным
и тонким посвистом.
Сидя на коне, Корнилов не отрывал от глаз бинокля.
Офицерские цепочки заколебались, остановились. Корни-
лов послал ординарцев к Маркову с приказом во что бы то ни
стало дойти до дамбы и там залечь.
Людские змейки в вихре брызг кое-как дотянулись до дамбы
и, спасаясь от ураганного огня, ложились прямо в воду.
И потом часов до двенадцати не могли подняться, покуда Бо-
гаевский своей бригадой не обошел станицу далеко слева и
полки Партизанский и Корниловский с правого фланга не
ворвались в станицу и не завязали бой на ее улицах и на стан-
ции.
Получив донесение, что бой идет в самой станице, Корнилов
решил, что победа будет одержана, и направился туда со
своим штабом прямо по воде.
Красный бронепоезд, уйдя к полустанку Энем, все еще по-
стреливал, в полосу его огня попал и Корнилов. Генерал
Романовский, ехавший рядом с Ивлевым на коне, был слегка
задет осколком, разорвавшим полу его короткого полушубка.
181
На станции, на путях между составами товарных вагонов
метались красноармейцы. Там уже хозяйничал со своими ко-
мандами полковник Миончинский. И когда Ивлев доложил
Корнилову, что в качестве трофеев захвачено семьсот снарядов
и четыре вагона винтовочных патронов, генерал, повернувшись
к Романовскому, радостно воскликнул:
— Ну, теперь я возьму Екатеринодар!..
Не успел командующий досказать последних слов, как
на церковной площади, шагах в ста от него, со страшным гро-
хотом разорвался шестидюймовый снаряд. Сильной воздушной
волной Ивлева отбросило в сторону, сорвало у него с головы
шапку.
— Это еще один снаряд с бронепоезда,— пояснил Корни-
лов.
— Однако же...
И щеки, и нос с твердой горбинкой стали у Романовского
желты как лимон.
— Пойдемте в дом священника,— предложил Корнилов и
первым поднялся на высокое крыльцо.
Но едва он перешагнул порог прихожей, как пуля, пробив
насквозь косяк двери, пролетела у самого уха командующего
и наполовину воткнулась в притолоку. Хан Хаджиев проворно
извлек ее и, перекатывая на ладони, объявил:
— Она еще горячая... Пойди мало-мало ниже, и как раз
угодила бы в сардара... Смотрите, круглая, точно из охотничьей
берданки. Очень нехорошая...
— Сохраните ее, хан! — попросил Корнилов и, увидя Мар-
кова, поднявшегося за Романовским на крыльцо, стал упрекать
его за то, что не подошел к станции Георгие-Афипской вовремя,
под покровом ночи.
— Людей было трудно поднять,— оправдывался Марков.
— А потом скольких вы потеряли среди болота, и если бы
не дамба, то, возможно, от вашей бригады ни одного человека
не осталось бы,— продолжал выговаривать Корнилов.— В бое-
вом походе всегда лучше недоспать, нежели переспать. Надеюсь,
Сергей Леонидович, вы сегодня в этом еще раз убедились...
В Георгие-Афипской простояли всего несколько часов. Едва
начало темнеть, двинулись на аул Пенахес.
Шли снова по дороге и полям, сплошь затопленным водой.
— Никто не поверит, что мы здесь сможем пройти,— твер-
дил Долинский.— Красные нас ждут по дороге от Новороссийска
или со стороны Пашковской.
В ауле простояли сутки, однако просушиться после ночного
перехода по талой воде так и не смогли. Ровно в полночь опять
вышли, рассчитывая к рассвету подойти к станице Елизаве-
тинской, находившейся всего лишь в восемнадцати верстах от
Екатеринодара.
Дорога петляла по кубанской пойме, считавшейся местными
182
жителями в дни весеннего половодья совершенно непроезжей.
Шли вслепую долгих шесть часов.
Обгоняя под утро обоз, Ивлев на одной из казачьих арб уви-
дел тучную, громоздкую фигуру Родзянко — бывшего предсе-
дателя Государственной думы. Давно ли этот сановник царской
России важно восседал в бархатных креслах с высокими резны-
ми спинками с позолотой? Давно ли председательствовал в
высшем законодательном органе империи? Давно ли сам царь
принимал его с докладами? Давно ли к каждому его слову при-
слушивались министры и дипломаты европейских государств?
Кто бы тогда поверил, что очень скоро этого вельможу будут
вот так, среди ночи, где-то далеко за Кубанью, тащить по забо-
лоченной местности, как потертую, изношенную оболочку быв-
шего государственного мужа? Никто ни за что не поверил бы.
А вот везут. Совсем поседевший, с отвислым подбородком,
отяжелевший, прежде времени постаревший человек, он безро-
потно сидит, дрогнет в тряской простой арбе, очень удобной
только для перевозки навоза.
И есть он в обозе или нет — это всем безразлично: он ничего
не прибавляет Добровольческой армии. Больше того, никого
не удивляет, что прежде такой величественный Родзянко теперь
мыкается в армейском обозе.
— Но, но, Гнедая! — тихо проговорил Ивлев.
Лошадь! Недаром называют ее благороднейшим приобре-
тением человека! Денно и нощно таская хозяина на своей спи-
не, она, кажется, и живет одними и теми же ощущениями —
холода, голода, страха, сомнений, усталости,— что и он. Подоб-
но верному и самоотверженному другу, она берет на себя все тя-
готы похода. Как свято, велико в своей преданности это четверо-
ногое бессловесное существо!
Разве можно забыть, как под хутором Кухаренко Гнедая
мчалась сквозь пулеметный и винтовочный огонь! Да, она воева-
ла и воевала со всей безоглядной храбростью, на какую только
способно бесхитростное создание.
Ивлев слегка наклонился и нежно потрепал Гнедую по
загривку.
Лошадям так же, как людям, надо ставить памятники!
Ночью конница Эрдели близ Елизаветинской захватила
единственный паром, служивший в той местности средством
переправы через Кубань.
Об этом сообщили Корнилову перед рассветом, и свита
командующего устремилась вперед.
Солнце едва поднялось, как глазам Ивлева открылась высо-
кая дамба, идущая от парома и ограждающая станицу Елизаве-
тинскую от очень сильной по весне Кубани, широко несущей
мутные стремительные воды вдоль крутого, обрывистого правого
берега.
Елизаветинская высилась белыми церквами над зеленеющи-
183
ми лугами поймы. Позолота крестов ослепительно сияла. Каза-
лось, что там, на правом берегу Кубани, в красивой Елизаве-
тинской, уже царит прекрасная южная весна. Оттуда тянуло
теплом, тишиной, запахом распускающихся листьев.
Колонна конников шла по узкой, длинной дамбе к высокому
взгорью, где раскинулась станица.
Корнилов со своей свитой въехал на паром, который тянули
руками по железному канату, протянутому от берега к бе-
регу.
Вода журчала и пенилась меж громадными лодками —
опорами плота.
Высадившись на правый берег, Корнилов вынужден был
простоять там весь день. На единственном пароме и шести
маленьких лодках, добытых у елизаветинских казаков,
к вечеру удалось переправить только половину армии. Полк
генерала Маркова и весь обоз оставались еще за Кубанью.
Под вечер в сопровождении конвоя Корнилов поехал в
станицу, обогнав на дамбе упряжку, тащившую трехдюймовое
орудие. В узкой улице стояла большая толпа казаков в парадных
черкесках, с кинжалами и шашками.
Корнилов приосанился, увидев, как пошел ему навстречу
высокий, с длинной, окладистой белой бородой казак, держа
перед собой на вышитом рушнике свежевыпеченную булку, ук-
рашенную сверху резной деревянной солонкой, полной белос-
нежной соли.
Впервые за все время похода Корнилова так встречали, и он,
принимая хлеб-соль, слез с коня и низко поклонился елизаве-
тинским казакам.
Подошло духовенство в праздничном светлом облачении,
со всем причтом, несшим в руках кресты, хоругви, фонари,
церковные знамена.
Чернобровый священник широко окропил водой из сереб-
ряной чаши свиту Корнилова.
Торжественно затрезвонили колокола, и Корнилов напра-
вился прямо в церковь, находившуюся в центре станицы.
Большая церковь, светлая, блещущая иконостасом, была
уже полна елизаветинских казаков. Запел хор, Корнилов вышел
на паперть и обратился с речью к народу, стоящему в церковном
дворе.
— Мой план — взять Екатеринодар и сломить большевизм
на Кубани. Моя армия нанесет сокрушающий удар по бандам
Сорокина, Автономова и, овладев столицей Кубани, получит
полную свободу действия в области. Я сам сын казака и пришел
к вам на помощь как казакам, способным понять, что больше-
визм не благо, а бедствие.
В этот весенний вечер на высокой паперти елизаветинской
церкви, освещенной закатным солнцем, Корнилов казался не
таким, как в начале похода на папертях донских церквей.
184
Здесь речь его звучала внушительно, и сам он выглядел чело-
веком, не сомневающимся в успехе своих намерений.
— Дорогие елизаветинцы! — подогревал он казаков.— На
вашу долю выпала радостная честь быть первыми помощниками
мне в деле разгрома екатеринодарской совдепии. Ваши дети и
внуки не забудут, что станица Елизаветинская первой на Куба-
ни была освобождена от тех, кто хотел лишить вас, казаков,
земли, исконных прав, освященных героизмом предков, с без-
заветной храбростью сражавшихся с немирными горцами...
Страшная зима с ее ледяным походом позади. Впервые светлая
весна — весна возрождения истерзанной, измученной России.
Весна, обещающая радость больших побед. Небо над Россией
очистится от туч, как оно очистилось над Елизаветинской.
Завтра наступит прекрасное праздничное утро — утро после
долгой зимней ночи...
Ивлев слушал Корнилова и оглядывался вокруг. В самом
деле, Добровольческая армия, перейдя на правый берег Кубани,
как будто перешагнула рубеж своих мытарств. Завтра корнилов-
цы войдут в Екатеринодар, и он, Ивлев, окажется дома — с ро-
дителями, Глашей и Инной...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
— Чья пуля сразила товарища Коновалова, установить мне
не удалось,— докладывал Леонид Иванович Первоцвет членам
Кубано-Черноморского ревкома.— Но я склонен думать, что
политкомиссар мешал прежде всего Золотареву. В последние
дни он настоятельно требовал, чтобы Золотарев как комендант
гарнизона неукоснительно подчинялся воле городского комитета
партии.
Золотарев вскочил:
— А разве я не подчинялся?
— Тебе покуда слова никто не предоставлял,— резко бросил
с председательского места Ян Полуян.
— Но почему я должен молчать, ежели докладчик наводит
тень на плетень?
Тяжелое скуластое лицо Полуяна потемнело.
— Золотарев, я прикажу тебе оставить зал заседаний, и мы
тебя будем судить без тебя!
— Сорокин тоже стрелял, и не меньше мово! — не унимался
Золотарев.
— Кто убил товарища Коновалова — теперь не это глав-
ное,— продолжал Леонид Иванович.— Поскольку стреляли и
Сорокин, и Золотарев, постольку оба они в ответе, и оба должны
предстать перед революционным трибуналом.
— Я не должен! — вдруг вскочил Сорокин.— Вы не можете
ставить меня на одну доску с Золотаревым!
— Вы это сами делаете,— заметила комиссар просвещения,
185
черноглазая красавица Верецкая.— Вы по собственной воле
перешли на короткую дружескую ногу с Золотаревым.
— Позвольте слово держать! — обратился Сорокин к По-
луяну.
— Придется повременить,— твердо сказал председатель-
ствующий.— Переходите, товарищ Первоцвет, к оргвыводам.
— Поскольку в городе встречаются вооруженные лица, ко-
торые не признают ни бога, ни черта, учиняют дебоши в об-
щественных местах, беспорядочную стрельбу, митингуют и без
всяких на то полномочий врываются с обысками в квартиры
горожан, Золотарев как комендант, как начальник гарнизона,
стало быть, совершенно несостоятелен и его надо от должности
отстранить,— подчеркнул Леонид Иванович.
— Я начальник гарнизона, а не полицмейстер! — выкрикнул
Золотарев.
— Полицмейстер никогда не занимался хулиганствующими
воинскими чинами,— заметил Полуян.— Продолжайте, товарищ
Первоцвет!
— Сегодня ревком получил из станицы Медведовской и
станицы Старомышастовской жалобы на некоего Лиходедова.
Он боевыми снарядами из бронепоезда обстреливал эти станицы,
хватал и убивал кого ему вздумается. Так, например, ни за что
расстрелял учителя Павленко Прохора Алексеевича...
— Я про это ничего не слыхал,— сказал Сорокин.
— И очень плохо! — Леонид Иванович сердито взглянул на
Сорокина.— Вы как командующий Северо-восточной армией
Кубано-Черноморской республики обязаны навести порядок
на железных дорогах. Иначе анархиствующие лиходедовы посе-
ют ветер, а мы пожнем бурю. Кто объяснит казакам, что анархис-
ты не олицетворяют собой Советскую власть, а действуют по
собственному произволу, вопреки интересам и указаниям Совет-
ской власти? От вас, товарищ Сорокин, проистекает многое,
вашим именем прикрывается немало темных личностей.
В зал вбежала Руднякова:
— Конница Корнилова пошла по садам в обход города!
— Товарищи, сядьте! Заседание ревкома продолжается,—
раздался требовательно-повелительный, спокойный голос По-
луяна.— Прежде всего я предлагаю создать Чрезвычайный штаб
обороны и объявить город на осадном положении. Приказам
Чрезвычайного штаба отныне должны безоговорочно подчи-
няться все воинские части, учреждения и предприятия го-
рода.
— Товарищи! — На середину зала выскочил Сорокин.—
Я сегодня же силами своей армии прикончу черносотенную
гидру Корнилова и не допущу ее до стен Екатеринодара! Я окру-
жу корниловцев в елизаветинском логове и всех кадетов поголов-
но истреблю! Не надо создавать никакого штаба обороны. Я и без
него знаю, что делать...
186
— Нет! — отрезал Полуян.— Штаб обороны будет, и ты обя-
зан будешь ему подчиняться.
— Ладно. Буду. Только снимите с меня обвинение в убийстве
комиссара Коновалова. Не я, не моя пуля сразила его...
— Нет, твоя! — закричал Золотарев.— Мой комиссар своей
грудью спас меня. Он был мой лучший друг. Я сразу зажил
с ним душа в душу. И чего б я стрелял в своего кореша, в свою
защиту?
— Федька, заткни луженую глотку, а то...— Сорокин потя-
нулся рукой к нагану, висевшему на поясе.
— Довольно пререкаться! — приказал Полуян.— Каждая
минута дорога. Я, товарищи, предлагаю в связи с осадным
положением дать возможность Ивану Лукичу доказать свою
преданность. Пусть он командует армией. А в штаб к нему
предлагаю направить в качестве члена Чрезвычайного штаба
обороны товарища Леонида Ивановича Первоцвета. Он, как
человек, имеющий военное образование, будет контролировать
работу сотрудников штаба армии Сорокина. Возражений
нет?
— Ладно,— согласился Сорокин,— пусть Первоцвет сейчас
же с моим начальником штаба товарищем Невзоровым намечает
план обороны. А меня отпустите к войскам!..
— Иван Лукич, — вразумительно заметил Полуян,— имей
в виду: незаменимых нет. Ежели будешь шибко куражиться,
у ревкома произойдет с тобой очень короткий разговор. Поезжай
к войскам немедленно, желаю удачи. А сейчас, товарищи,—
обратился он к ревкомовцам,— прошу назвать лиц, которые
должны стать членами Чрезвычайного штаба обороны...
К Леониду Ивановичу подошел Невзоров и вытащил из
полевой сумки тетрадь в коричневой коленкоровой обложке.
— Может быть, мы сейчас кое-что с вами наметим? Пойдемте
сядем в сторонке. Время не терпит.
— Согласен,— сказал Леонид Иванович, отходя к окну.—
Думаю, штаб армии следует расположить на Черноморском
вокзале, где имеются и телеграф, и телефонная связь.
— Принимается.— Невзоров сделал пометку в тетради.—
Так будет лучше.
— Два бронепоезда,— продолжал Леонид Иванович,— отря-
дите курсировать у железнодорожного моста через Кубань.
Мост должен находиться под надежной охраной. Иначе мы
лишимся возможности получить подкрепление из Новороссий-
ска, откуда вызовем отряды черноморских моряков.
Невзоров старательно записал и это.
— Еще два бронепоезда держать на линиях Кавказская и
Тихорецкая, между Пашковской и Екатеринодаром. Если
согласны и с этим, идите в штаб, отдайте распоряжения. Я скоро
приду прямо на вокзал.
По окончании заседания ревкома начальником Чрезвычайно-
187
го штаба был избран Иванов — суровый по виду пожилой ком-
мунист из фронтовиков.
Вместе с Яном Полуяном он тотчас же сел сочинять первый
приказ штаба обороны.
Приказом предусматривалось направление членов партии
на заводы и в учреждения для организации рабочих дружин.
Объявлялась мобилизация трудоспособного мужского населения
города на рытье окопов. Из городов Ейска, Армавира, Майкопа,
со станций Кавказской и Тихорецкой вызывались в Екатерино-
дар эшелоны с красноармейскими отрядами.
Большевики города встретили опасность организованно.
* * *
Не прошло и часу с момента организации штаба обороны,
а по улицам к северо-западной окраине города уже двинулись
пехотные и кавалерийские части. С грохотом, подпрыгивая на
булыжной мостовой, катились трех- и шестидюймовые орудия.
Обгоняя пеших воинов, неслись бронеавтомобили. Отряд рабо-
чих завода «Кубаноль», вооруженный винтовками, прошел по
Красной с духовым оркестром, вслед за ним мелко семенила
ногами рота китайцев. А несколько позже прошагал целый
полк рослых стрелков-латышей. Живописными ватагами спеши-
ли на фронт черноморские матросы,.
В штаб обороны то и дело являлись за указаниями руководи-
тели городских предприятий. Вот пришел и комиссар трамвай-
ного парка:
— Как быть? Трамвайщики просят оружие, хотят идти на
кадетов.
— Никого не отпускать,— распорядился Иванов,— весь ис-
правный вагонный парк должен находиться на линии. Трамваи
используем для переброски боеприпасов в районы Черноморско-
го вокзала, Чистяковской рощи, бойни и кожзаводов. А с пози-
ций будут отправлять на трамваях раненых в войсковую и
городскую больницы. Передайте трамвайщикам, что они своим
трудом должны помочь защите города. К тому же если трамвай-
ное движение не прекратится и во время боев, то это весьма
положительно скажется на психике тех, кто склонен впадать
в панику. Понятно?
Екатерининский сквер превратился в своеобразный военный
лагерь. Во всех аллеях расположились красноармейцы с винтов-
ками и пулеметами. Вокруг сквера за изгородью стояли оседлан-
ные кавалерийские лошади. У памятника Екатерине дымились
трубы походных кухонь. Неподалеку двое красноармейцев
неугомонно тренькали на балалайках «барыню». Должно быть,
целый взвод с присвистом ухарски пел:
Ба-рыня ты моя!
Сударыня ты моя!
188
На Соборной площади формировались роты из городской
молодежи. Молодые парни с Покровки и Дубинки тут же учи-
лись обращению с винтовкой и штыком.
Во втором часу дня раздались пушечные раскаты в северо-
западной стороне города.
Глаше было приказано для живой связи со штабом Сорокина
отправиться на Черноморский вокзал.
Она вышла из дома Акулова и на углу села в трамвай.
Частые орудийные удары точно пробудили и подняли все
трудовое население города. Сапожники, грузчики, печники,
столяры, булочники выбегали на улицу и тут же группирова-
лись, вооружались кто берданкой, кто револьвером, кто шаш-
кой... Стихийно объединяясь в отряды, они без всякой задержки
устремлялись в сторону канонады.
— Не допустим кадета в город!
— Пошли бить золотопогонников!
Вслед за мужьями, братьями, отцами бежали женщины и
девушки. На улицах, по которым шли отряды, у калиток, у ворот
выставляли столики, покрытые белыми вышитыми скатертями.
На столиках блестели кипящие самовары. Женщины приглаша-
ли к столам матросов и красноармейцев:
— Вот, отведайте екатеринодарского борщика с зеленым
укропом!
— Возьмите на дорожку пирожков с фасолью или вот с ка-
пустой!
И женщины были довольны, когда солдаты и матросы с шут-
ками-прибаутками брали со столиков булки, яйца, куски пирога,
пили чай, ели борщ.
Иные солдаты удивлялись:
— До чего ж вы, бабоньки, стали сердешные и добрые!
Задарма харч раздаете.
— Кушайте, пейте, родные! Только постойте за нас! Не до-
пустите казаков-головорезов и черкесов в город! — кричали
женщины.
— Не сумлевайтесь! Мы за вашу женскую щедрость постоим.
— Не выдавайте юнкерам и лютым катам-куркулям, а мы
уж и на передние позиции все доставим.
Какой-то матрос, подкручивая усы, говорил:
— Не так мы образованы, шоб вас юнкерам отдавать. За та-
ких ядреных катеринодарок да молодок мы на шматки всех
енералов размотаем!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Двадцать шестого марта в два часа дня в кабинете атамана
станицы Елизаветинской Корнилов собрал своих военачальни-
ков.
— Я решил разгромить красных в Екатеринодаре,— объявил
189
он.— А для этого конница под командованием генерала Эрдели
должна обойти город с северной стороны, прикрываясь садами,
овладеть станицей Пашковской, мобилизовать там казаков и
ударить с севера по Екатеринодару. А мы здесь за завтрашний
день окончательно отмобилизуемся.— Командующий подошел
к письменному столу, заляпанному чернильными кляксами,
взял лист бумаги.— В общих чертах план наступления на
Екатеринодар предлагаю следующий! Двадцать восьмого марта
начнется общее наступление. В нем примут участие: Корнилов-
ский полк в полном составе, Партизанский полк, конный полк
Глазенапа, отряд полковника Улагая, инженерный батальон
чехословаков, вторая инженерная рота. Генерал Марков с Офи-
церским полком остается за Кубанью для охраны обоза и
парома. Это будет наш резерв. Лазареты должны обосноваться
в станице Елизаветинской. Есть ли соображения к плану?
Поднялся Казанович, генерал с нервным тонким лицом
аристократического склада.
— Позвольте спросить вас, ваше высокопревосходительство:
не переоцениваем ли мы свои силы и возможности? Хватит ли
у нас людей, чтобы окружить и взять в плен город, столь боль-
шой и столь насыщенный большевистскими отрядами? Нередко
окружение вызывает у противника, боящегося полного уничто-
жения, бешеное сопротивление. Екатеринодарские же больше-
вики знают, что от нас пощады не будет...
Корнилов выслушал Казановича нетерпеливо и ответил:
— Слава о наших последних победах уже сейчас деморали-
зует красноармейские отряды. Я уверен, в Екатеринодаре на-
чался невообразимый кавардак. Нам следовало бы сегодня же
начать штурм, но мне хочется, чтобы наши люди немного отдох-
нули в гостеприимной Елизаветинской и со свежими силами
вышли на поле решающего сражения. Кстати, станица обяза-
лась дать пятьсот штыков. Я придам их полковнику Нежен-
Цеву.
— Рад слышать, Лавр Георгиевич,— сказал Неженцев,—
но я сегодня видел, что казачья молодежь недостаточно владеет
даже винтовкой.
— Ничего. Наши офицеры уже обучают их. Вон видите,
как гоняют по площади.— Корнилов кивнул на окно.— Итак,
залог успеха в том, что мы будем действовать весьма стреми-
тельно. Малейшая заминка может сразу привести план к краху.
Только очень стремительным натиском мы можем овладеть
городом.
Неожиданно за окнами на площади начали рваться снаряды:
видно, красные затеяли обстрел станицы.
— Это с кирпичного завода бьют,— предположил Корни-
лов.— Успели-таки подтащить туда артиллерию. Полковник
Неженцев, придется вам сейчас силами своего полка отбросить
красных оттуда.
190
Один снаряд разорвался у самого станичного правления.
Казачья сотня, обучавшаяся на площади, разбежалась по дво-
рам...
* * *
Ночью Корниловскому полку удалось потеснить красногвар-
дейцев, и они отступили от кирпичного завода к пригороду.
На другой день Ивлев полез на колокольню елизаветинской
церкви.
Стояло солнечное утро. Сквозь прозрачно-ясный воздух с
помощью цейсовского бинокля отчетливо различались далекие
купола екатеринодарских церквей и соборов, разноцветные
крыши домов и даже красная пожарная каланча на Екатеринин-
ской улице.
Озимые поля светло зеленели. Над ними то тут, то там огнен-
но разрывались снаряды.
Видно было, как Корниловский полк медленно продвигался
вперед, к предместью Екатеринодара.
Бой шел уже в девяти — двенадцати верстах к востоку от
Елизаветинской. Широко зазеленевшая степь вспухала сизыми
клубами орудийного дыма, сверкала молниями разрывов и
выстрелов, пестрела серыми точками человеческих фигурок,
торопливо перебегавших с места на место.
А вопреки этому южный ветер наполнял степной простор
ароматами весны и вокруг колокольни, будто и не было грохота
битвы, безмятежно носились острокрылые, проворные ласточки
и стрижи. Не верилось, что для многих молодых и сильных
людей, вовлеченных в сражение, это прекрасное весеннее утро
станет последним в жизни.
Ивлев взглянул на ручные часы. Стрелки показывали без
двадцати десять. Корниловский полк должен был уже подойти
к самому Екатеринодару. Но большевики, видимо, неплохо
укрепились на подступах к городу и решительно отражали
атаки.
Выкурив на колокольне папиросу, Ивлев спустился в тихий
двор, за церковную ограду.
Только к четырем часам дня, потеряв в бою значительную
часть корниловцев, Неженцев оттеснил красных за молочную
ферму Екатеринодарского сельскохозяйственного общества.
В Елизаветинскую прискакал на белой от пены и пота лоша-
ди штабс-капитан Воронков.
— Ваше высокопревосходительство,— обратился он к Кор-
нилову, стоявшему на высоком крыльце станичного правле-
ния,— полковник Неженцев просит поддержать его силами
хотя бы одного полка. Красные выбиты с позиций, отступают
массами, бегут. Мы можем сейчас с ходу ворваться в город.
Но в полку значительные потери.
191
— Хорошо,— ответил Корнилов.— Передайте полковнику
Неженцеву: Партизанский полк к вечеру сменит его...
— Но большевики могут оправиться от паники,— робко
вставил штабс-капитан.
— Штабс-капитан! — грубо оборвал его Романовский,—
Отправляйтесь исполнять приказание!
* * *
Часа в четыре дня Глаше было приказано разыскать Сороки-
на и передать, чтобы он сосредоточил силы за городской бой-
ней — для отражения атаки белой конницы, идущей со стороны
Садов.
— Ивана Лукича найдете в районе кожзаводов,— сказал
Невзоров, сидя у полевых телефонов.— Берите велосипед и
мчитесь!
Пригнувшись к рулю, Глаша изо всех сил нажимала на
педали.
Минут через пятнадцать — двадцать она была уже за Сенным
рынком.
От орудийного грохота дрожала весенняя синева ясного
неба, помигивало лучистое солнце.
Несмотря на то что Кузнечная была одной из самых простор-
ных улиц в городе, разношерстная масса людей, повозки, лошади
заполнили ее так густо, что даже бронеавтомобиль с моряками
не мог продвигаться в сторону кожзаводов и остановился на
углу Гривенской.
— Товарищи, не отступать! Стойте! Стойте! — кричали
матросы с автомобиля, махая бескозырками.
В ответ из бегущей толпы орали:
— Нас пре-да-ли!
— Нас обходят...
У бронеавтомобиля остановился новенький фаэтон. Из него
выпрыгнул курносый человек в красных галифе, в желтой
кожаной куртке, распахнутой на груди.
— Стой!.. Стой... в бога мать! Сто-ой! — неистово вопил
он, размахивая маузером.
Но молодые парни с Дубинки и Покровки, до этого не нюхав-
шие пороху, не обращали никакого внимания на комиссара.
— Стой! Стой! Я комиссар Апостолов. Буду расстреливать
паникеров на месте!..
Военные двуколки, извозчичьи линейки, трамваи со звоном
и стуком безудержно проносились мимо.
Апостолов начал стрелять в воздух и наконец, увидев, что
его выстрелы не производят должного впечатления, сунул мау-
зер в кобуру и вскочил в фаэтон.
— Гони, Рожков, на бойню, к Сорокину!
Глаша мигом подбежала к фаэтону.
192
— Товарищ .комиссар, вы точно знаете, что Иван Лукич
там?
— А вам он нужен? Тогда ставьте велосипед в экипаж.
Я вас туда вмиг доставлю.— Апостолов помог втащить велосипед
и подтолкнул под локоть знаменитого екатеринодарского лихача.
— Разлюбезный Рожков, скачи курьерским!
Держась одной рукой за малиновый кушак лихача, Апосто-
лов рассказывал Глаше:
— Мы разной контры нагнали рыть окопы, а она панику
учинила. Надо шлепать буржуев без пощады. Иван Лукич тут
на моих глазах расколол шашкой одного паникера. Мы с Соро-
киным кровные друзья. Он меня, как бывшего матроса-шмидтов-
ца, сразу же поставил на пост комиссара арсенала.
Миновав обширную площадь Сенного базара, фаэтон понесся
вокруг городского кладбища, потом вдоль Ростовского бульвара.
За скотобойней, в стороне от кладбища, в небе резко лопалась
шрапнель, оставляя в воздухе двойные клубы белого и розового
дыма. Картечь горохом сыпалась сверху на мостовую.
У трамвайной остановки «Бойня» стояли раненые, раздетые
по пояс. Молоденькие сестры милосердия в белых халатах и
косынках наспех бинтовали им окровавленную грудь, плечи,
руки.
Раненые тут же садились в открытые по-летнему вагоны
трамваев.
— Во-он, кажись, и Сорокин! — Апостолов указал рукой на
группу всадников, скакавших в сторону кирпичных корпусов
трамвайного депо.— Давай туда!
— А картечь? — было заупрямился лихач.— Вишь, долбит
по булыжнику, того и гляди лошадь зашибет.
— А это не видишь? — Апостолов поднес дуло маузера к
бороде извозчика.
* * *
Под вечер, как только Партизанский полк укрепился на
позициях близ пригорода, Корнилов решил обосноваться со
штабом тут же, в белом одноэтажном домике молочной фермы.
Ивлев несколько опередил небольшую группу конных офице-
ров, сопровождавших командующего, а на повороте дороги
остановился и оглянулся.
Он увидел группу адъютантов и ординарцев командующего,
которая почти стереоскопическим силуэтом рисовалась на
просторе золотисто-оранжевого неба.
Корнилов на высоком буланом коне, шедшем шагом, ехал
впереди. Предзакатный, прощально-желтый свет озарял его
сосредоточенное темное лицо.
Жадный к краскам, Ивлев на мгновение зажмурил глаза,
чтобы мысленно воссоздать и тем самым навсегда закрепить
7 Зак. № 708
193
в памяти живописную корниловскую свиту, рельефно выделяв-
шуюся на приволье зеленеющих полей, облитых лимонно-розо-
вым светом идущего на закат солнца.
Именно из подобных эпизодов часто складывается история,
и художник обязан вбирать их в свою кладовую, с тем чтобы
потом перенести на холст.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Впереди, справа от дороги, на невысоком пологом бугре,
среди рощицы показался белый домик. Ветви деревьев в мелких
и слабых листочках едва скрывали его.
Корнилов круто свернул к домику и, взмахнув плетью,
хотел заставить коня перескочить глубокую канаву, отделяю-
щую рощицу от дороги.
Гнедая перешагнула через ров, и тогда Ивлев увидел лежав-
шего на дне канавы дюжего, широкогрудого, в полосатой тель-
няшке матроса с лилово-багровым от крови лицом...
Некогда местность вокруг домика, с высокими кручами
правого, бугристого, берега Кубани, называемая Бурсаковскими
скачками, была хорошо знакома Ивлеву. Безмятежным летом
1913 года он, работая над картиной, изображающей летящего
с кручи в Кубань генерала Бурсака, провел здесь немало часов
с мольбертом.
Как далека была тогда эта мирная и спокойная местность
от каких-либо грозных событий! А сегодня тут произошел один
из решающих и кровопролитных боев за Екатеринодар. Вон
сколько убитых за рощицей!
У крылечка с небольшим козырьком Корнилов слез с коня
и вошел в узкий коридорчик, по ту и другую сторону которого
было по три небольших комнаты.
— Три справа будут наши,— распорядился командующий,—
а три комнаты слева пусть займут медики.
— Телефоны для вас в какую комнату поставить? — спро-
сил Долинский.
— Вот сюда! — Корнилов вошел в узкую угловую комнату.
Из двух южных ее окон был виден Екатеринодар, а из окна,
смотревшего на запад,— Кубань и неоглядные закубанские дали.
Ивлев, привязав Гнедую у дерева, вышел на высокий берег
реки. Солнце село, но вода еще отражала шафранно-розовое
закатное небо. Ивлев повернулся лицом к городу. Кресты екате-
ринодарских церквей и соборов лучились позолотой.
От этого домика сельскохозяйственной фермы верст семь
до Штабной улицы, до родного крова. Но удастся ли пройти их?
Сколько завтра таких, как он, будет убито?
Ивлев представил свое отсутствие в жизни, конец всем
мечтам, надеждам — и с тоской подумал: «А Кубань, как всегда,
194
будет широко катить мутные воды, пшеничные поля — так же
зеленеть, и даже этот маленький дом, ярко белея стенами, будет
стоять незыблемо...»
* * *
Наибольшая опасность грозила самой западной окраине
города, именуемой «кожзаводами». Туда и направился Леонид
Иванович.
В небе ослепительно сверкали шрапнельные разрывы. Впере-
ди шла жаркая винтовочная стрельба. Захлебываясь, торопливо
строчили пулеметы. Вместе с осколками летели в воздух булы-
жины мостовой.
Во дворе артиллерийской казармы сестра милосердия, разло-
жив медикаменты на столе, бинтовала раненых.
Леонид Иванович остановил лошадь подле красноармейца,
голова которого была в чалме из марли.
— У тебя большая потеря крови,— говорила сестра ране-
ному.— Тебе надо в лазарет. Иди садись на трамвай и кати!
— Ерунда! — Боец небрежно махнул рукой.— Ежели каж-
дый с пустяковым ранением станет уходить с позиций, то и
Екатеринодар некому будет защищать.
— Однако на тебе лица нет,— заметил Леонид Иванович.—
Почему не слушаешь сестру?
— Я старый солдат,— ответил раненый.— И в отряде состою
замест командира. Люди не обстреляны, и без меня им не удер-
жаться в траншее.— Он вскинул винтовку на плечо и быстро
зашагал в сторону, откуда доносилась непрерывная пальба.
Неподалеку от сестры милосердия, дожидаясь перевязки,
стояла большая группа раненых. У многих раны основательно
кровоточили, однако красноармейцы, в особенности солдаты
фронтовики Дербентского полка, разговаривали весело.
Леонид Иванович подошел к ним.
— Долго вам придется здесь стоять. Сестра-то одна, а вас
много. Садились бы в трамваи и катили в городские лазареты.
— А мы не так сильно повреждены,— сказал один из них,
блестя лихорадочно возбужденными глазами.— Нам лишь бин-
ты наложить, чтоб зря кровью землю не мочить, и опять можно
за дело приниматься.
— Однако корниловцы дружно жмут...— заметил Леонид
Иванович, прислушиваясь к усилившейся пальбе.
— Ничего, товарищ комиссар,— успокоительным и уверен-
ным тоном пробасил здоровенный рабочий, поддерживая левой
рукой правую, израненную осколками снаряда.— Пущай жмут,
мы выдержим. А вот когда мы всем гамузом навалимся, они
побегут. Загоним мы их всех в закубанские плавни. Там им всем
и каюк, и амба.
Раненые засмеялись, а небольшого росточка боец, прижимая
к виску полуоторванное пулей ухо, не упустил случая добавить:
7*
195
— Куда ему, золотопогоннику, супротив всей Расеюшки
выстоять. Вот как мы от Батарейной улицы пошли в атаку, а
батальон черноморских матросов с нами с левого фланга начал
обходить кадета, так они по выгону и побежали, даже готовый
обед бросили нам. Вон за тем пригорком их кухня походная с
полными котлами супа стояла.— Он кончиком языка аппетитно
облизал толстые губы.— Мы тут же и пообедали как следует,
а потом снова на кадета пошли, чтоб красноармейское сказать
спасибо за угощение обедом.
— Особливо прытко от нас улепетывали молодые казачки,—
поддержал его красноармеец, у которого кровоточило плечо.—
Видно, в первый раз в дело попали...
Два пожилых санитара с красными крестами на белых нару-
кавниках принесли на носилках раненного в голову матроса.
— Вот, товарищ комиссар,— обратился один из санитаров
к Леониду Ивановичу,— это настоящий герой. Не угодно ли
на него посмотреть?
Санитары бережно положили носилки на землю.
Леонид Иванович подошел к матросу. Молодое, загорелое
лицо. Из-под рыжеватых волос, спадающих на изогнутые крутой
дугой брови, возбужденно блестят глаза. Широкая грудь, туго
обтянутая тельняшкой, тяжело и часто вздымается, и ребра
отчетливо, резко выступают сквозь ткань тельняшки.
— Он из боя на себе вынес пулемет. Вон какие ожоги полу-
чил.— Санитар указал на шею матроса, покрытую, точно татуи-
ровкой, багрово-коричневыми черточками.— Это ему прожгло
кожу раскаленными стволами.
— Несите его скорей к трамваю! — распорядился Леонид
Иванович.
— Верно,— подхватил солдат, прижимавший к виску ухо,—
тут не до твоих побасенок, товарищ санитар.
Леонид Иванович, убедившись, что матрос отправлен в лаза-
рет, попрощался с обступившими его ранеными и сел на коня.
Проехав до конца улицы, он увидел бегущих по выгону
бойцов.
— Сто-о-ой, братцы! Сто-ой! — Леонид Иванович дал шпоры
коню, гикнул и понесся наперерез бегущим.— Ку-да?! Сто-ой!
Несколько человек остановилось. Леонид Иванович сильным
рывком осадил скачущего коня.
— На подмогу идет отряд рабочих «Кубаноля», а вы бе-
жите...
— Повертай, ребята! — крикнул один из остановившихся
парней, широколицый с багровым кровоподтеком под глазом.—
Повертай, братцы, подмога идет! Я этого человека знаю, он не
будет трепаться!
Увидев офицеров-корниловцев, бегущих к домикам окраин-
ной улицы, Леонид Иванович взмахнул нагайкой и прокричал:
— За мной, товарищи! Вперед!
196
Красноармейцы устремились за ним.
Корниловцы, добежав до окраины пригорода, начали разбе-
гаться по домикам и стрелять из окон. Однако огонь этот не мог
остановить красноармейцев, они врывались в дома, с ходу
вышибая двери. А если двери не поддавались прикладам, взби-
рались на крыши, стреляли оттуда.
Окраина была очищена, и Леонид Иванович распорядился:
— Вот здесь ройте траншеи и держитесь до последних
сил.— Он говорил охрипшим, но уверенным голосом.— Смотри-
те же, ребята, ежели при новом появлении корниловцев кто
дрогнет и побежит, стреляйте такого труса, пусть не сеет паники!
* * *
Когда Корниловский полк снова выдвинулся на передовые
позиции, бой под Екатеринодаром закипел с особой силой.
Орудийные удары следовали один за другим. Над светлой
зеленью весенних полей то и дело вспыхивали сизые дымки.
Корниловцы перешли в решительное наступление.
Сам генерал, дожидаясь переломного момента, не выходил
из комнаты. Иногда он поднимал голову и прислушивался к
гулу канонады.
По его расчетам, с минуты на минуту должны были приска-
кать добрые вестники от Богаевского и от Неженцева...
Время перевалило за полдень, этих вестников не было. Крас-
ные не оставляли своих позиций. Атака Корниловского полка
захлебнулась, полк залег на довольно плоском выгоне, прижатый
пулеметным огнем к земле.
Наконец позвонил полковник Глазенап:
— Ваше высокопревосходительство, прошу подмоги. Вы-
шлите хотя бы сотню сабель!
— Могу выслать десяток текинцев из личного конвоя,—
сказал Корнилов н бросил телефонную трубку.
Прошел еще долгий час. Корнилов, отчаявшись взять город
силами, имеющимися здесь, решил вызвать из Елизаветинской
Офицерский полк.
— Поручик,— приказал он Ивлеву,— скачите на переправу
и без Маркова не возвращайтесь!
Кубань, бурная от полых вод, усложняла переправу, и невоз-
можно было с помощью одного парома быстро перебросить це-
лую бригаду. Несмотря на все усилия марковцев, паром курси-
ровал медленно. К переправе были согнаны почти все лодки-
каюки елизаветинских казаков. Всадники, садясь в лодки, дер-
жали лошадей на поводу и тянули за собой в воду. Не все лоша-
ди хотели идти в холодную, бурную реку. Иные, доплыв до
середины, вдруг поворачивали назад...
Все это бесило Маркова, уже двое суток распоряжавшегося
переправой и не спавшего ни часу. Размахивая толстой калмыц-
197
кой плетью и бранясь натруженно-надорванным голосом самыми
отборными словами, он не сразу обратил внимание на подошед-
шего к нему Ивлева. Когда же тот доложил, зачем прискакал,
генерал разразился еще более виртуозной матерщиной.
— Я должен был брать Екатеринодар, а меня превратили
в паромщика! Истинно говорится, когда бог захочет покарать,
то прежде всего отнимает разум.
Он увидел группу всадников в бурках и кавказских папахах.
Это были члены рады и кубанского правительства во главе с
Бычем и Рябоволом. Они решили тоже переправиться на правый
берег и начали было занимать паром.
— Куда? Куда?! — закричал Марков, сорвавшись с места.—
Назад, сейчас же назад! Иначе перестреляю!
Всадники остановились. Рябовол отделился от них, подъехал
к Маркову:
— Вы не имеете права нас, хозяев Кубани, не пускать.
Я, как председатель Законодательной рады, выражаю реши-
тельный протест!
— А вы знаете, с кем говорите? — еще более разъярился
Марков.
— Знаю!
— С кем же?
— С генералом.
— С генералом?.. Генералов много... Но я тот, без которого
никому не взять Екатеринодара. А поэтому, покуда моя бригада
не переправится, я никого, даже самого господа бога, на паром
не пропущу. Поезжайте, господин председатель, и объявите
об этом хозяевам Кубани.
Ивлев глядел на Маркова, на башлык, которым туго была
обвязана его шея, на толстую плеть, которой он размахивал,
и с трудом узнавал в грубом, крикливом, страшно несдержанном
на слова человеке того блестящего офицера Генерального штаба,
профессора академии, поражавшего слушателей замечательны-
ми лекциями по тактике. И все-таки это был Марков, и, пожалуй,
именно сейчас, в крайнем раздражении, в гневе, всего более
выражалась его азартная, безудержная натура. Впрочем, через
минуту, когда равновесие духа восстановилось в нем, он внима-
тельно и вдумчиво принялся выспрашивать у Ивлева о ходе
штурма Екатеринодара.
А часа через два, наконец переправившись на правый берег
и широко шагая впереди своего Офицерского полка, поставлен-
ного во главе бригады, Марков серьезно и дружелюбно говорил:
— В таком решающем деле нужно действовать всеми удар-
ными силами, а не бросать их в огонь по частям! Так и передайте,
поручик, Лавру Георгиевичу. Уверен, я вчера бы с ходу взял
город. А теперь большевики оправились от паники, поняли, что
мы не всемогущи, и будут драться с нами как с обыкновенными
смертными.— Марков длинно выругался и взмахнул нагайкой.
198
Увидел Романовского.
— Черт знает что! Раздергали мой Кубанский полк, а меня
вместо инвалидной команды к обозу пришили. Пустили бы сразу
со всей бригадой...
— Не горюй, Сережа! — утешал его Романовский.— Город
от тебя не ушел.
Марков быстро зашагал пешеходной тропкой, прихотливо
вившейся но обрывистой круче.
Примерно часа через полтора Марков с разгона вклинился
в западную часть района кожзаводов, и тогда Корниловский
полк, пополненный двумя сотнями молодых елизаветинских
казаков, снова поднялся, возобновил отчаянные атаки на пози-
ции красных между Самурскими казармами и пригородом.
Красные вели убийственный огонь из-за белой кладбищен-
ской ограды и казарм. Однако офицерская цепь, возглавляемая
самим Неженцевым, просочилась на широкую Кузнечную ули-
цу, по которой двигались трамваи и нескончаемые вереницы
военных повозок.
Отряды горожан и красноармейцев бросились на корнилов-
цев со штыками. Завязались рукопашные схватки, отчаянные,
как всегда, когда дерутся русские.
Убыль в Корниловском полку была опять колоссальна, а по-
полнение из молодых казаков оказалось нестойким.
Неженцев, до сих пор безоглядно преданный Корнилову,
всегда готовый выполнить любой его приказ, отчаявшись, присел
у продырявленного пулеметной очередью забора и огрызком
карандаша на клочке бумаги написал нервными, прыгающими
буквами рапорт с категорическим требованием об отчислении
его от полка, если полк будет пополняться только необстрелян-
ными казаками...
Прочитав рапорт, принесенный на ферму раненым штабс-
капитаном Казанцевым, Корнилов встал из-за стола:
— Послать Неженцеву из моего резерва всех юнкеров киев-
ской Софийской школы!
Не прошло и четверти часа, как ему донесли, что чехословац-
кий инженерный батальон на подступах к Самурским казармам
полностью уничтожен, а командир его, полковник Кроль, тяжело
контужен.
Нетерпеливо ждал Корнилов известий от Маркова. Неужели
и он не ворвется в город? Чем тогда будут оправданы все эти
жертвы?
Ивлев был послан к Маркову с категорическим требованием
ускорить наступление.
— Пусть во что бы то ни стало овладеет артиллерийскими
складами, находящимися на окраине города, где казармы. Сна-
ряды на исходе,— добавил командующий.
Ивлев поехал по берегу Кубани, но и здесь пели пули.
Пришлось слезть с лошади.
199
Судя по беспрерывной винтовочной стрельбе, по отчаянно-
торопливому стрекотанью пулеметов, бой на конезаводах был
в самом разгаре.
Ивлев вспомнил, что здесь жила его бабушка, Прасковья
Григорьевна, владелица небольшой пекарни. Как знать, вдруг
удастся забежать к ней, узнать хоть что-то о доме, об Инне,
а может, и о Глаше...
Чем ближе к пригороду, тем чаще встречались ему раненые
в окровавленных солдатских рубахах, черкесках, офицерских
гимнастерках. А в самом пригороде на улицах, у заборов и на
мостовой лежали убитые, стонали, хрипели тяжелораненые.
Земля, камни мостовой, кусты, доски заборов алели кровью.
«В мирное время,— думал Ивлев,— люди не выносят укола
иглы, жалуются на малейшую мигрень, а в бою — с криком
«ура» бегут на штыки, под огонь артиллерии и пулеметов.
Ярость затмевает страх смерти и ужас жестоких увечий...»
Красные стреляли по пригороду. Снаряды, пробивая крыши
домов, рвались на чердаках, в воздух летели стропила, обломки
досок, кирпичи, битая черепица, листы кровельного железа.
«Значит, Марков овладел районом кожзаводов»,— понял
Ивлев и зашагал быстрее, таща за повод лошадь.
* * *
Прасковья Григорьевна сидела на кровати в полутемной
комнате, одним окном выходившей на улицу. Окно было наглухо
закрыто ставней, и только розовая лампада, напоминая о дале-
ком мирном детстве, благостно сияла в углу перед иконой,
озаряя таинственным светом тонкий лик божьей матери.
Заслышав шаги, Прасковья Григорьевна проворно поднялась
с кровати. Увидев Алексея, протянула навстречу руки:
— Алеша, родной мой!
— Ты, бабушка, почему не в подвале? — Ивлев поцеловал
ее в щеку.— Слышишь, как бьют пушки!
— Алешенька, не знаю, поверишь ли: тебя поджидаю!
Чуяло сердце — завернешь ко мне. Слава богу, не обманулось.—
Она говорила удивительно спокойно, будто ее внуку уже никуда
не надо было идти.— Снимай офицерскую сбрую, садись отды-
хай. Я сейчас борщом тебя угощу...
— Спасибо, бабушка, я лишь на минутку. Скажи, ради
бога: как там наши? Живы ли, здоровы ли? Почти два месяца,
как о вас всех ничего не слышал...
— Ждут и все сокрушаются по тебе. Инна водила меня в
твою комнату, показала портрет той девушки... как, бишь, ее
кличут?— Прасковья Григорьевна взглянула на Алексея стар-
чески мудрыми глазами.
— Глаша, Глаша Первоцвет! — обрадованно подсказал он.
— Хороша дивчина! — певуче продолжала старушка.—
200
Я и раньше видела ее у вас в доме и тогда говорила: вот была бы
славная женушка внуку... А ты даже и портрет ее не кончил, за
Кубань шмыгнул. А таких красавиц, как Глаша, много ли на
свете?
Ивлев рассмеялся:
— Ну и сваха ты, бабушка!
Прасковья Григорьевна накрыла стол белой, хорошо отутю-
женной скатертью.
— Садись, борщ горячий, только из печки. Я приготовила
его для тебя еще вчера. Помнишь, как любил бабушкин борщ
с укропом и петрушкой?.. Слишком уж много народу вышло
супротив вас, уж и не чаяла, что проберешься. Теперь-то куда же
путь держишь?
— Дело срочное, безотлагательное. На обратном пути непре-
менно забегу. Лошадь оставляю у тебя на конюшне.
— А не лучше тебе пересидеть у меня, покуда хоть малость
на улице утихнет?
— Невозможно это, бабушка.— Ивлев торопливо поцеловал
бабушкину руку и вышел на улицу.
Свирепый орудийный грохот сделался еще более оглуши-
тельным. Снаряды красных буквально засыпали район кожзаво-
дов. Однако Ивлев довольно быстро сориентировался и, перебе-
жав улицу, нашел генерала Маркова в узком тенистом дворе,
с двух сторон защищенном каменным забором, а с третьей —
кирпичным домом кожевника Бондарева.
Окруженный офицерами, генерал сидел на осиновых брев-
нах под глухой стеной дома, развернув на коленях карту.
— Пригород, можно считать, уже оттяпали. Впрочем, это
только пригород. А дальше большевики не пускают,— глухо
сказал он, выслушав Ивлева.
Ивлев вытянулся перед генералом:
— Главнокомандующий приказывает вашему превосходи-
тельству немедленно захватить артиллерийские склады, вер-
нее — казармы!
— Легко сказать — «немедленно захватить»,— так же глухо
повторил Марков.— Вокруг казарм-то глубокий ров, окопы. Од-
них пулеметов здесь у противника десятка три да за казармами,
на плацу, батарея трехдюймовых орудий.
Он сунул карту в планшетку и поднялся с бревен.
Минут через пятнадцать роты Офицерского полка, несмотря
на бешеный огонь красных, сконцентрировались и начали дво-
рами пробиваться в сторону казарм, находившихся в трех квар-
талах от дома Прасковьи Григорьевны.
Марков решил атаковать двумя колоннами одновременно.
Сам он пошел впереди правой колонны, берегом по-над Кубанью.
Ивлев следовал за ним по пятам, так же легко перемахивал через
заборы, изгороди, канавы. Он решил вернуться к Корнилову
только с известием о взятии артиллерийских казарм.
201
На широкой улице, изрытой траншеями, заполненными сол-
датами и матросами, близ последней трамвайной остановки
сразу завязался рукопашный бой.
Вскоре весь полк втянулся в этот бой. Тут и там земля взры-
валась и плескалась черноземом и булыжниками, выхвачен-
ными очередным снарядом из мостовой. С обеих сторон отчаян-
но татакали пулеметы. Там, где офицеры вплотную сходились
с матросами и солдатами, все шло в ход — и приклады, и шашки,
и револьверы, и солдатские лопатки, и даже кулаки.
Из-за казарм прихлынула новая масса защитников города.
Офицеры, став на колени, стреляли из винтовок залпами и враз-
нобой. Казармы заволокло дымом, рылью и как будто кровавым
миражем, который то и дело расцвечивался огненными вспыш-
ками орудийных выстрелов. Гранаты рвались у заборов. В воздух
взлетали комья земли и щепки от досок и бревен, битое стекло.
От выстрелов орудийные стволы подскакивали на компрес-
сорах.
...Свист и удар... Свист и удар...
— Вперед! Вперед, друзья! — кричал Марков, взмахивая на-
гайкой.
Из окна казармы строчил пулемет, а генерал бежал прямо
на это окно, держа нагайку над папахой. Ивлев следовал за ним.
Предвечернее солнце ослепительно пылало. В малиновом за-
реве его последних, низких, пыльных лучей марковцы овладели
казарменным плацем, пропитанным кровью тех и других бойцов.
Воздух и земля пахли селитрой и пороховым дымом. У людей
были мутны глаза, черны запекшиеся губы.
Надо было преследовать противника, но офицеры, овладев
казармами, изнеможенно падали на землю и, желая перевести
дыхание, прятались за углами зданий. Ивлев видел, что они
окончательно выдохлись. Это подтвердил Марков:
— Мой Офицерский полк обескровлен до последней точки.
К генералу подбежал капитан Дюрасов. В углах его рта за-
пеклась кровавая пена.
— Ваше превосходительство, разрешите доложить! На скла-
дах казарм обнаружили около тридцати тысяч патронов и всего
сотню снарядов.
— Не велики же трофеи, а скольких офицеров потеряли! —
Марков вытер папахой лицо и лоб, подозвал Ивлева: — Еще
один такой бой, и от Офицерского полка останутся лишь воспо-
минания. Так и доложите командующему.— Потом, присев на
пустой снарядный ящик, негромко добавил: — Да, драться с рус-
скими — это не то что с немцами или австрийцами, тут, что
называется, коса на камень...
Канонада не умолкала. Во тьме быстро сгустившихся суме-
рек над крышами и трубами кожзаводов ослепительно резко
вспыхивали разрывы снарядов.
Ивлев, торопясь, шагал по темной улице к Прасковье Гри-
202
горьевне и вдруг споткнулся о чьи-то ноги. На мостовой лежала
девушка. На белом фартуке, облегавшем высокую грудь, виден
был крест сестры милосердия.
«Должно быть, наша...» Он наклонился. И, к своему ужасу,
увидел веснушчатое лицо Аллы Синицыной... Вот тебе и «будем
пировать три дня, три ночи и три часа»...— вспомнились ему
слова, сказанные девушкой в Новодмитриевской. Смерть вмес-
то веселой пирушки. И Екатеринодар далеко еще не взят. Ока-
зывается, нельзя ничего слишком сладко предвкушать. Рок
встанет на пути. Но может быть, еще жива? Он наклонился
ниже и притронулся к плечу убитой. Вздрогнув, прошептал:
— Алла!.. Аллочка!
Рука нащупала на плече разорванную осколком шинель,
липкую от крови. Нет, никаких признаков дыхания... Даже когда
дотрагиваешься до раздробленной ключицы...
Ивлев поднял тело девушки на руки. Худенькая, тоненькая,
в первые минуты она казалась почти невесомой. Но стоило про-
нести ее полквартала, как в локтях остро заломило. Однако же
не бросать подругу Инны, Глаши и невесту друга среди улицы.
И он бережно, осторожно, будто живую, донес ее до дома Прас-
ковьи Григорьевны, положил на веранде.
Едва перешагнув порог комнаты, в углу которой по-преж-
нему мерцала розовая лампада, Алексей упал.
Прасковье Григорьевне пришлось стаскивать с него сапоги
и с великим трудом взваливать его на кровать. Сев в ногах, она
горестно вздохнула:
— Уходили же тебя, сердечного, до последней жилки! А тут
еще и девушку, как чайку беззащитную, подстрелили... И за
что ж такая кара нам на голову?!
Придя в себя, подкрепившись у Прасковьи Григорьевны бор-
щом, Ивлев часу в девятом поскакал на ферму.
В маленькой комнате Корнилова, освещенной семилинейной
лампой, поставленной на подоконник завешенного мешком окна,
стоял Романовский и глухо бубнящим голосом мрачно подводил
итоги двухдневного сражения:
— Конница Эрдели добилась намеченного успеха. Но ста-
ница Пашковская дала лишь две сотни казаков. Сейчас больше-
вики бросили на Пашковскую отряд Чистова и конницу Кочу-
бея. Екатеринодар окружен с трех сторон нашими силами,
с четвертой — рекой Кубанью. Полк Неженцева пробивается
в район Сенного базара. Произошли кровопролитные рукопаш-
ные схватки с отрядами черноморских матросов. Бронепоезда
красных беспрерывно ведут огонь по нашим позициям. На под-
ступах к кладбищу и Черноморскому вокзалу наши силы растя-
нулись на пять верст. Батареи противника выпускают по ним
в час пятьсот — шестьсот снарядов. От городского кладбища,
бойни и вокзала красные вытягивают свои цепи все далее и далее
в сторону Садов. Видимо, решили обойти нас с левого фланга.
203
Казаки из ближайших станиц к нам не идут, а екатеринодарские
большевики имеют пополнения почти из всех городов и станиц
Кубани. Значительные подкрепления получают от Черноморско-
го флота. То обстоятельство, что мы не взяли Екатеринодара
с ходу, дало большевикам неограниченную возможность нара-
щивать силы...
Сгорбившись, обхватив голову руками, Корнилов непод-
вижно сидел и слепо глядел на карту, развернутую перед ним
на столе.
Батареи полковника Миончинского, сберегая последние сна-
ряды, безмолвствовали. По дороге близ фермы непрерывно
тарахтели подводы, увозившие раненых с позиций в Елизаветин-
скую...
* * *
Все делегаты Второго Всекубанского съезда Советов, подобно
Леониду Ивановичу, с первого дня обороны Екатеринодара, как
только усиливался бой, покидали зал заседаний и отправлялись
на передовую линию. Кто скакал верхом в район артиллерий-
ских казарм, кто ехал трамваем к скотобойне, кто мчал в извоз-
чичьем фаэтоне...
Теперь делегатами владело стремление не только отстоять
Екатеринодар, но и полностью уничтожить корниловцев на под-
ступах.
Становясь во главе частей, они поднимали бойцов в контр-
атаки. Ожесточение в эти моменты достигало предела. В руко-
пашных схватках все было непередаваемо по своему напряже-
нию. Звякал штык о штык. Трещали выстрелы. Предсмертные
стоны перемежались с рычанием и полновесной русской ру-
ганью. Белые стены домов, возле которых дрались врукопаш-
ную, окрашивались кровью. И среди этого ада делегаты-ком-
мунисты заражали рядовых бойцов своим энтузиазмом и бод-
ростью. А ведь все они почти не спали: каждую ночь, как только
с наступлением темноты стихали схватки и прекращались атаки
корниловцев, делегаты съезда возвращались в здание второго
дворянского собрания, очередные заседания возобновлялись.
Конечно, возвращались далеко не все: корниловские пули не
щадили никого.
От делегатов президиум съезда и Чрезвычайный штаб обо-
роны города имели самую точную и полную информацию о по-
ложении дел на всех участках обороны. Штаб знал, куда надо
в первую голову направлять санитаров и сестер милосердия,
патроны и снаряды, подводы с печеным хлебом и котлами горя-
чей пищи.
Суммируя последние боевые сводки и сообщения делега-
тов, Леонид Иванович докладывал съезду от имени штаба обо-
роны общую оценку положения:
204
— Корнилов сосредоточил все силы в одном кулаке. Одна
определенная цель — взять Екатеринодар — ослепила и загип-
нотизировала его. Он не послал в ближайшие станицы, кроме
Пашковской, ни одной части для мобилизации казаков. Мы
оказались куда оперативней, подняв свои силы почти со всей
Кубани. Корнилов переоценивал ударные возможности своих
частей, не взял города с ходу, а теперь не получает пополнений
ни людьми, ни боеприпасами. Это вселяет уверенность в успехе
обороны города.
* * *
Поздно вечером в комнату Романовского, не постучавшись,
вошел Богаевский. Его лицо, обычно приветливо улыбающееся
темными глазами, поразило Ивлева необыкновенно унылым и
скорбным выражением. Алексей взял у Романовского очередную
сводку для Корнилова и, с тем чтобы узнать причину дурного
состояния командира Партизанского полка, задержался в ком-
нате начальника штаба.
Богаевский молча сел на походную койку, у стола Романов-
ского, понуро опустил коротко подстриженную «ежиком»
голову.
Романовский понимающими глазами сочувственно смотрел
на генерала.
— Сегодня,— тихо начал Богаевский,— я потерял почти
одновременно двух друзей. Возле фермы был убит мой вороной,
удивительно милое, ласковое животное. А в поле, за нашими
цепями, погибла Вавочка Гаврилова — падчерица полковника
Грекова, пришедшая с нами с Дона.— Генерал еще ниже скло-
нил голову.— Любимица моего полка убита шрапнелью вместе
со своей подругой, тоже такой же, как она, девочкой-гимназист-
кой.
Романовский мрачно молчал. Богаевский, не глядя на него,
проговорил:
— Приказал похоронить ее в ограде Елизаветинской церкви
вместе с той куклой, с которой она по-детски не расставалась
в походе. Черт знает, как тяжело!.. Никогда не прощу себе, что
не уберег Вавочку. Не понимаю, почему Корнилов, сам отец
семейства, позволил Боровскому увлечь в поход целый батальон
детворы, в том числе й Вавочку. Никогда не соглашусь, что ру-
ками толстовских Петек Ростовых можно достичь чего-то...
* * *
Для Глаши дни боев за Екатеринодар были днями особого
внутреннего подъема. С необыкновенным воодушевлением она
выполняла всевозможные горучения штаба обороны и потому
часто бывала на различных участках фронта.
205
На Черноморском вокзале в дни боев уже не раз возникали
шумные митинги, скандалы и стрельба. Сотрудников штаба в эти
моменты трясло. Политкомиссары с ног сбивались, стараясь уго-
ворить вооруженную орущую массу стихийников.
Особенно паниковали анархиствующие золотаревцы. Про-
слышав о захвате конниками генерала Эрдели станицы Паш-
ковской, они сбежались на Черноморский вокзал, требуя эвакуа-
ции на поездах.
В комнату Невзорова прибежал дежурный по вокзалу, без
картуза, с оторванным воротом тужурки, с разбитым в кровь
лицом.
— Убивают! Спасите!
Вслед за ним ворвалось несколько рассвирепевших чубатых
парней в брюках клеш.
Невзоров торопливо выдернул из кобуры наган. Сотрудники
штаба повскакали с мест. Барышня-машинистка влезла на подо-
конник, готовясь выпрыгнуть из окна второго этажа.
— Бей штабных крыс!
— Бе-ей!
Слышно было, как, грохоча по лестнице прикладами вин-
товок и сапогами, стремительно поднималась вверх целая
толпа.
— Стой! Стой! — кричал Невзоров, и рука его с револьвером
прыгала.
— Отправляй нас ... в бога мать!.. Отправляй! А то покончим
со всем штабным кодлом!— угрожали парни в клешах.
Вломилась новая группа орущих паникеров... Глаша тоже
вытащила свой наган, став рядом с Невзоровым.
— Что случилось? Что случилось?— пытался дознаться
Невзоров.
Толпа, валя столы, стулья, напирала со всех сторон.
Глаша взвела курок, хотя отлично понимала: если даже
удастся застрелить передних, остальные все равно не отсту-
пятся.
В этот момент из боковой двери в кабинет Невзорова влетел
Сорокин. За ним — трое конвойцев с ручными гранатами,
поднятыми над головами.
— Кто-о? Кто, товарищи, бузу трет? Где этот гад? — Сорокин
наклонил по-бычьи голову и решительно шел на толпу, сверкая
карими глазами. Высоко занес он кривую турецкую шашку.
Парни в клешах шарахнулись. В толпе кто-то испуганно ах-
нул:
— Со-ро-кин!.. Сам Иван Лукич! Дай дорогу...
— Дорогу, дорогу главкому!— подхватило несколько голо-
сов.
— Геть, сволочи! — звенящим голосом кричал Сорокин.—
В капусту изрублю полосатого паникующего гада!..— Шашка,
свистя, засверкала над головами.
206
Ближние пятились, невероятными усилиями подавая назад
толпу, напирающую с лестницы.
Взмахами шашки Сорокин вытеснил из кабинета всех. И сам
выскочил на лестничную площадку.
— Товарищи красноармейцы!— объявил он, глядя оттуда
в зал, заполненный людьми.— Генерал Эрдели обошел с севера
Екатеринодар, пересек две линии железной дороги — это факт!
Станица Пашковская в руках белых гадов. С тылу мы заперты.
Отступать некуда. Все пути Корнилов перерубил. Куда же от-
правлять Поезда? Разве в Новороссийск? Но оттуда идет под-
мога, идут браточки, идут эшелоны наших революционных
черноморских матросов. Шо, будем, значит, мешать им быстро
перебрасывать к нам свои силы? Преградим матросам путь
поездами с дезертирами-паникерами?
— Про-о-дал! Про-одал!— заревел кто-то осипшим голосом.
— А, вот он, гад! — Сорокин мигом бросился вниз.— Хва-
тай его! Держи! Держи провокатора!
Конвойцы кинулись в толпу, вытащили из нее какого-то
рыжебородого в подранной ватной кофте и с ружьем за спиной.
— Вот тебе, вампир! — Сорокин выстрелил прямо в рыжую
бороду из маузера.— Так, браточки, я буду кончать на месте
каждого провокатора, шкурника, дезертира, предателя!
Сорокин еще раз выстрелил в тело рыжебородого, конвуль-
сивно трепыхавшееся у его ног.
— Товарищи красноармейцы и революционные матросы!
В городе горы снарядов, сотни орудий и осадних мортир! На
путях восемь бронепоездов курсирует! С Тихорецкой и Кавказ-
ской, Ейска и Майкопа подходят новые силы! Вот-вот они ударят
по Корнилову сзади, и мы тут зараз добьем всю контрреволюцию!
За мной! На передовую! Бей юнкерей-золотопогонников!
Размахивающий шашкой Сорокин устремился к главному
выходу из вокзала, увлекая за собой толпу.
* * *
Задыхаясь, Глаша прижалась спиной к глухой кирпичной
стене и судорожно сжала рукоять нагана.
Возле закрытых лавок, лабазов, рундуков обширного Сен-
ного базара быстро накапливались матросы, по-видимому соби-
раясь встретить корниловцев штыковым ударом.
А здесь, за углом безлюдной Ярмарочной улицы, отчетливо
бь!л слышен мирный стук, которым набивал подметки на сапоги
знакомый Глаше сапожник Петрак — громадный детина, сла-
вившийся на всю Покровку как кулачный боец.
Он, как многие подобные ему богатыри, отличался большим
добродушием, и Глашу нисколько не удивило, что и сейчас, в дни
боев, он продолжал заниматься своим привычным делом, сидя
у себя в круглой будке.
207
Когда на Кузнечной улице появились корниловцы, раска-
тилось взятое ими на высоких тонах «ура», на базарной пло-
щади из-за лавки торопливо застучал матросский пулемет. Раз-
дались ружейные залпы, неистовая матерщина, и матросы друж-
но ринулись на корниловцев. Тогда дверь из сапожной будки
приоткрылась и на улицу высунулась кудлатая голова богатыря
Петрака.
— Ты что, дочка, стоить? — пророкотал его густой бас.—
Беги, а то подстрелят, как куропатку.
Ба Медведовской улице появилась новая цепь корниловцев.
Отсюда было видно, что они стремительно заходили в тыл ма-
тросскому отряду.
— Стреляй, дочка, по этим юнкерам! — снова пророкотал
Петрак.
— Нечем стрелять.— Глаша показала наган с пустым бара-
баном.
— А юнкеря счас вдарят нашим в спину! — Петрак поднялся
с низенького стульца с глубоко продавленным сиденьем, схватил
молоток.— Ну, в рукопашной и я могу кое-что означать.— И бо-
гатырь, широко расставляя ноги, побежал на базарную пло-
щадь.— Бей! Бе-ей золотопогонников!— закричал он могуче ры-
кающим голосом.
Часть матросов обернулась и, увидя позади себя цепь про-
тивника, пошла на нее со штыками наперевес. Гам, где они
сошлись с корниловцами, лязгали штыки о штыки, мелькали над
головами приклады винтовок, стоял сплошной стон и гул.
Глаша, увлеченная неожиданным порывом сапожника Пет-
рака, сама сорвалась с места и побежала мимо закрытых лаба-
зов. А Петрак, размахивая молотком, ворвался в самую гущу
горячей рукопашной схватки и с изумительным проворством,
какого в нем нельзя было предполагать, увертываясь от штыков
корниловцев, начал крушить дерущихся с матросами офицеров.
И уже через мгновение в руках его появилась винтовка.
— Бей золотопогонников! — победно взревел богатырь,
со страшной силой опуская на головы корниловцев приклад.
Когда корниловцы стали разбегаться от него во все стороны,
перед ним вырос рослый казачий офицер Дылев. Будучи тоже
прославленным силачом и кулачным бойцом у себя в станице,
Дылев замахнулся на Петрака прикладом винтовки. Два при-
клада скрестились в воздухе и с треском разлетелись в щепы.
Петрак и Дылев бросили стролы своих ружей, оглядели друг
друга оценивающими взглядами опытных кулачных бойцов
и пустили в ход пудовые кулаки. Единоборство было недолгим.
Петрак сокрушающим ударом в подбородок свалил Дылева
и трубным голосом возликовал:
— Знай наших — покровских!
Корниловцы дрогнули и, преследуемые матросами, побежали
назад по Кузнечной улице. Один из них обернулся и бросил под
208
ноги Петраку ручную гранату. Раздался короткий взрыв, и бога-
тырь сапожник с пробитой и разорванной осколками грудью мед-
ленно повалился на землю.
Глаша, бежавшая за ним, остановилась и руками закрыла
лицо.
* * *
С различными поручениями то Невзорова, то Леонида Ива-
новича Глаша бывала и в штабе обороны, и в штабном поезде
Автономова, едва ли не на всех участках фронта.
Множество лиц мелькало перед ней, как в калейдоскопе.
Спала она последние две ночи лишь урывками, облокотив-
шись на стол, заставленный полевыми телефонами. Подремлет
минуту-другую, вздрогнет от неожиданного требовательного
звонка и, схватив трубку, снова принимает телефонограмму...
Об Ивлеве она вспоминала только краешком сознания. В ды-
му и грохоте сражения его облик как бы затушевался. Лишь ост-
рая горечь от сознания того, что Алексей — в чужом стане,
время от времени разъедала ее душу.
Каждый новый день битвы за Екатеринодар убеждал в том,
что силы революционного народа неисчерпаемы. Глаша понима-
ла, что сейчас главное — не дать провокаторам и паникерам
расстраивать ряды защитников города, а отряды Корнилова вот-
вот в своей одержимости выдохнутся...
Утром 29 марта Глаша должна была разыскать Пашу Руд-
някову, которой надо было выступить на съезде. В дни обороны
города она возглавила союз солдаток, организовала женские дру-
жины и теперь находилась где-то на позициях близ кладбища,
у городской бойни.
Действительно, Глаша вскоре нашла Руднякову у каменной
кладбищенской ограды, перед которой тянулись окопы, уходив-
шие рядами за широкой городской выгон.
Расположившись здесь с одной из женских дружин, Паша
занималась эвакуацией раненых с поля боя.
Галя Шевченко и Настя Милещенко ловко накладывали по-
вязки на руки, ноги, плечи израненных бойцов. На повязки шла
не только марля, но и чистые полотенца, простыни, скатерти,
собранные по домам екатеринодарцев.
— Паша, здравствуй! — сказала Глаша и присела подле
нее на зеленый могильный холмик.
— Здравствуй, подружка! Зачем пожаловала? — спросила
Руднякова, разрезая большими портновскими ножницами на
полосы огромную полотняную простыню.
— Ревком просит вас явиться сейчас на съезд Советов и
выступить там.
— Ну чего еще придумали? Как же я оставлю свою дру-
жину? Вон опять корниловцы прут из-за Самурских казарм!
209
Несколько городских мальчуганов, нагрузив на спины ящики
с патронами, мешки с хлебом и консервами, на четвереньках
поползли на передовые позиции.
Руднякова поглядела им вслед:
— Молодцы! Целыми днями помогают! Доставляют в окопы
красноармейцам и патроны, и харч, и воду.
Глаша улыбнулась:
— Екатеринодарские Гавроши!
— Одно больно: пацаны иной раз попадают под вражеские
пули,— сказала одна из дружинниц, закладывая обойму в мага-
зин винтовки. — Убивают их, как воробушков. Давеча пуля уго-
дила прямо в лоб нашему любимцу, Петьке Платошкину. Разби-
тной мальчуган был. Даже в разведку лазил. Прошлой ночью
чуть ли не в штабе самого Корнилова побывал... Мы утром похо-
ронили его, вон, у стены кирпичной.— Она показала на холмик,
темневший меж двумя белоствольными березками.
— У меня в дружинах более двухсот женщин, и они дей-
ствуют и как санитарки, и как бойцы,— не без гордости сказала
Руднякова. — Прекрасные стрелки из них получились. С нашей
помощью здесь был полностью уничтожен батальон чешских
офицеров...
— Паша, а ведь вам надо идти! — твердо напомнила Глаша.
* * *
Все это утро шли ожесточенные атаки, но корниловцы
не улучшили свои позиции.
Генерал Эрдели под натиском красных сил сдал Пашковскую
и вернулся к Садам. Бронепоезда красных взяли его конницу
под обстрел.
Встретив Машу Разумовскую в домике на ферме, Ивлев
сказал ей:
— Алла Синицына убита. Лежит у моей бабушки. Адрес:
улица Кожевенная, дом Ивлевой Прасковьи Григорьевны...
Разумовская, как бы не поняв смысла того, что услышала,
глядела на Ивлева дико округлившимися глазами. Потом корот-
ко вскрикнула и спрятала лицо в ладонях.
Ивлеву показалось, что и он на месте ее так же точно вскрик-
нул бы...
— Алла... Аллочка, как же я-то без тебя теперь буду? Я...
я отныне не сестра милосер-дия!— Разумовская в бешенстве
сорвала с головы и бросила на землю белый платочек с алым
крестиком.— Сейчас же пойду в пулеметную команду, буду
мстить им, мстить без всякой пощады...
Разумовская вновь закрыла лицо руками, и слезы просочи-
лись меж пальцев.
А через несколько минут Маша и Однойко на санитарной
линейке поехали за убитой, чтобы похоронить ее здесь, на берегу
Кубани.
210
* * *
Тридцатого марта на ферму съехались командиры полков
и собрались в угловой комнате Корнилова.
Ивлев и Долинский стояли у двери, открытой в коридор.
Корнилов, не поднимаясь из-за столика, сказал:
Я вас, г ос пода генералы, собрал, чтобы договориться
о решающем штурме Екатеринодара.
Тотчас поднялся Романовский и, держа кипу листочков бу-
маги перед собой, начал говорить, что от мысли взять Екатерино-
дар с ходу надо немедленно отказаться, покуда не погибла вся
армия.
— Генерал Эльснер известил меня, что он выдал последние
десять тысяч патронов.— Романовский положил на стол лис-
точки.— Снаряды наши на исходе. Убыль в полках огромная.
А пополнение из молодых казаков, взятых из Елизаветинской,
огня не выдерживает, самовольно разбегается. Все люди пере-
утомлены. В елизаветинских лазаретах уже более тысячи ра-
неных. И убитых — не меньше.
Вслед за Романовским поднялся Богаевский.
— Многие роты в полках бригады погибли полностью,—
сообщил он. — При всех самых судорожных рывках мы вряд ли
овладеем Екатеринодаром. Большевики убедились в нашей
маломощности.
У Корнилова, по-видимому, была немалая надежда на Мар-
кова, на его поддержку. Но этот верный его сподвижник, никогда
прежде не отказывавшийся от самых рискованных операций, по-
ложил папаху на подоконник и, уткнувшись в нее лицом, спал.
Когда же Деникин, по просьбе Корнилова, растормошил его,
он поднял голову и, глядя на всех осоловелыми глазами, быстро
отрезал:
— Мои люди не выдержат... Они выдохлись... Я — против
штурма!
Корнилов метнул на него тоскливый взгляд.
Слово взял Деникин. Он долго говорил о том, что если даже
все до единого бойцы армии проникнутся самурайским презре-
нием к смерти, все равно не одолеть большевистские массы...
— А я,— сказал Алексеев,— за продолжение штурма! Риск
большой, но если откажемся от этой возможности, то далеко
не уйдем. Обозы раненых, усталость, разочарование доконают
армию. Красные в районе станиц Старовеличковской и Ново-
титаровской окружат нас. И тогда погибнем полностью! Кстати,
я предлагаю штурм отложить до завтра. За сутки войска немного
отдохнут. За ночь можно произвести перегруппировку.
Наконец поднялся Корнилов.
— Я назначаю решительный штурм Екатеринодара на утро.
Другого выхода нет! Мы не смеем отказаться от основной цели
нашего похода. Я скорее застрелюсь, нежели отступлюсь от зада-
211
чи взять город. Итак, штурм назначаю на утро. Я сам поведу
войска...
Все генералы и войсковой атаман Филимонов молча вышли
из комнаты.
Марков, подойдя к своим ординарцам, дожидавшимся
у крыльца домика, негромко сказал:
— Вот что, друзья: наденьте чистое белье, у кого оно есть.
Решено штурмовать Екатеринодар. Город мы не возьмем, а если
и возьмем, то погибнем.
Деникин после совещания остался вдвоем с Корниловым и,
глухо покашливая, спросил:
— Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонно настаиваете
на штурме?
— Нет другого выхода, Антон Иванович,— не поднимая
глаз, ответил Корнилов.— Если не возьмем Екатеринодар, то
мне ничего не останется, как пустить себе пулю в лоб!..
— Ваше высокопревосходительство,— встревожился Дени-
кин,— ежели генерал Корнилов покончит с собой, то никто не
выведет армии — она погибнет.
— Вы, как мой помощник, выведете! — бросил Корнилов,
взглянув Деникину в лицо.
В комнату вошел генерал Казанович. Корнилов обратился
к нему:
— Я решил штурм вести всеми силами. Один лишь ваш полк
будет в резерве. В решительную минуту я сам двину его в дело.
Мы все можем погибнуть, но отступление без снарядов и
патронов закончится тем же.
Казанович молча выслушал командующего и вышел из ком-
наты. ha крылечке дома он, худой, нервный, порывистый,
столкнувшись с Романовским, горячо сказал:
— А я еще позавчера ночью был в Екатеринодаре. По Бата-
рейной улице вышел на Кузнечную. Там перехватил подводы
со снарядами и патронами. Одна подвода оказалась со свеже-
выпеченными, еще теплыми булками. Ей мы больше всего обра-
довались. Ведь с утра во рту не было ни крошки.
— Чего же вы не продвигались дальше, к центру города? —
Романовский с раздражением поглядел на бледное, усталое,
с мешками под глазами лицо Казановича, на его узкую светлую
бородку, подстриженную клинышком.
— Я прорвался в город всего-навсего с двумя сотнями лю-
дей.— Казанович нервно поправил бинт, поддерживающий ране-
ную руку.— Нас должен был поддержать полковник Неженцев,
и мы дожидались его до полуночи. А он дальше своего холма
не пошел. Когда же ночью я послал разведку, то оказалось —
там, где по моим расчетам должны были находиться офицеры
Корниловского полка, стоял довольно значительный отряд крас-
ных. Оставаться в городе, переполненном красноармейцами,
чтобы нас утром перехлопали, как куропаток, было нельзя. По-
212
этому в полночь я приказал офицерам снять погоны и просо-
читься сквозь позиции красных. В пути, встречая большевиков,
мы называли себя первым кавказским отрядом, прибывшим бить
кадетов.
— Недурно придумано!— наконец ухмыльнулся Романов-
ский.— И вам верили?
— Разумеется! Мы — русские^ и они — русские. Нам бес-
препятственно дали выйти на передний рубеж обороны. И лишь
тут, когда мы пошли дальше, красноармейцы закричали: «Куда?
Куда вы? Там кадеты!» Наконец сообразили, кто мы, и открыли
пальбу. Но было уже поздно. Наш отряд ушел от них уже шагов
на триста. Вот только подводы с нашими трофеями они от-
секли...
Романовский развел руками:
— Прямо-таки анекдотические вещи случаются в граждан-
скую войну. Ничего подобного не могло бы произойти на гер-
манском фронте.
— Ну так от немцев мы во всем были отличны... А полковник
Неженцев меня основательно подвел, как видите, ваше превос-
ходительство.
— Ему пришлось идти на город почти по совершенно откры-
тому и плоскому, как ладонь, полю против ураганного огня. Он
сразу же потерял более тридцати процентов личного состава,—
начал оправдывать Неженцева Романовский.
— А как же мы теперь подготовимся к последнему штурму,
если на сто снарядов большевиков отвечаем одним? Чего же
достигнем без всякой артподготовки?
— Да, снаряды на исходе,— подтвердил Романовский.—
А самое худшее: началось то, что до сих пор не было свойственно
нашим офицерам: они теперь нередко самовольно уходят с по-
зиций...
* * *
Через час Корнилов в сопровождении Ивлева, хана Хаджиева
и Долинского вышел из домика и пошел по фронту, сначала на-
лево, направившись к ближайшей батарее. Поздоровавшись у пу-
шек с офицерами-артиллеристами, он зашагал к другой батарее,
тоже состоявшей из двух трехдюймовых орудий.
Луг, по которому шли, насквозь простреливался. Навстречу
выбежал высокий длинноногий полковник Кириенко.
— Обстрел сильный, ваше высокопревосходительство,—
отдав честь, сказал он.— Воздержитесь от посещения нашей
батареи!
— А сколько у вас снарядов? Куда стреляете? — спрашивал
Корнилов, все так же шагая по открытому полю.
Ивлев понимал, что командующий всего лишь испытывает
слепую судьбу. Алексей видел бессмысленность этой рекогно-
213
сцировки и от частого посвиста пуль невольно втягивал голову
в плечи... А Корнилов, несмотря на то что Кириенко настойчиво
упрашивал его не подвергаться смертельной опасности, упрямо
шагал от батареи к батарее.
Красноармейцы, заметив группу людей, двигающуюся по
выгону, усилили огонь.
На третьей батарее Корнилов задержался. В руках его по-
явился цейсовский бинокль.
— Вон по тем сараям три снаряда! По вокзалу — пять!
И когда приказ его был выполнен, а снаряды попали в
цель, он не спеша пошел к самой отдаленной, четвертой, ба-
тарее.
«Неужели не понимает: игра со смертью не имеет никакого
здравого резона? — нервничал Ивлев.— Или полагает, что его
появление на передовых позициях внесет существенные изме-
нения в общий ход дела? А вдруг он ищет смерти, почувствовав,
что не в силах с честью выйти из сражения, которое уже не
принесет победы?» — нервничая, думал Ивлев.
От последней батареи командующий направился к наблюда-
тельному пункту.
— Хан, остановите его!— не выдержал Ивлев.
Корнет Хаджиев подбежал к генералу:
— Ваше высокопревосходительство... Нельзя дальше!
— Слышу, хан! — Корнилов улыбнулся.— Но нас с вами
не заденет.
— Вы всем нужны, а красные так безбожно палят...
— Я думал, хан, вы фаталист и верите в судьбу...
Командующий артиллерией полковник Миончинский послал
с наблюдательного пункта навстречу Корнилову молодого офи-
цера.
— У нас на холме сейчас убило двух человек, ваше высоко-
превосходительство.— Офицер поднес руку к козырьку фураж-
ки, пробитой пулей.— Большевики отлично пристрелялись.
Полковник Миончинский очень беспокоится и просит вас возвра-
титься к себе в штаб.
— Ну что ж, друзья...— Корнилов обернулся к адъютан-
там:— Надо уменьшить цель. Вы ложитесь здесь, а я пойду
дальше один.
Ивлев и Долинский послушно легли, а Корнилов в сопро-
вождении хана Хаджиева поднялся на наблюдательный холм,
перепаханный осколками разорвавшихся снарядов, и там, заста-
вив лечь хана, поднес бинокль к глазам.
Пули то и дело взметали пыль у его ног. Но он как будто
и не замечал этого.
Когда же к нему подошел Миончинский, то сказал:
— Странно, у красных на позициях видно много баб. И обо-
зы. Но это не отступление.
— Ваше высокопревосходительство, против нас сражается
214
почти все население Екатеринодара. Сойдите, бога ради, с хол-
ма!— взмолился Миончинский.
— Ну почему Лавр Георгиевич не слушает никого?!— уже
откровенно негодовал Ивлев.— Право, это уже похоже на жела-
ние непременно сыскать себе преждевременную смерть.
— Он найдет или нет, а кто-то из нас — наверняка,— ото-
звался Долинский.— Вишь, как дружно и азартно жарят боль-
шевики. Головы не поднять...
Действительно, огонь сделался почти ураганным.
— Если командующий решил таким способом с честью вый-
ти из неудачно затеянной игры, к чему подвергать риску
других?
— Алексей, как ты смеешь говорить подобное? — удивился
Долинский.
— А как может рисковать собой Лавр Георгиевич? Кто за-
менит его как командующего в случае смерти?..
С нарастающим раздражением и негодованием следил те-
перь Ивлев за Корниловым, продолжавшим непреклонно шагать
по открытому полю. Умен ли он? Почему без всякой жалости
бросает, как в печь, лучшие силы? Почему, вопреки мнению
и возражениям генералов-военачальников, решил вновь атако-
вать Екатеринодар, мобилизовавший на свою оборону десятки
тысяч народу? Думает ли он о будущем? В прошлом он тоже
сделал немало роковых ошибок. Почему сам не пошел с Дикой
дивизией на Петроград, допустил ее развал, а потом без всякого
сопротивления позволил арестовать себя и ближайших сподвиж-
ников? А перед тем упустил Ригу, которую можно было успешно
оборонять от немцев. А Ростов? Зачем было оставлять его?
Корнилов сошел наконец с холма, направился к ферме.
Солнце склонялось к закату. Обстрел продолжался.
У крылечка дома стояла санитарная линейка, в которую была
запряжена пара тощих темно-гнедых лошадей. Вокруг толпи-
лись офицеры, Деникин, Романовский, юнкера, текинцы.
Когда Корнилов подошел, все расступились. На линейке
лежал труп в черной черкеске, с головой, багровевшей густо
запекшейся кровью. Корнилов, по-видимому, сразу же узнал
в убитом полковника Неженцева. Сдернул с себя папаху и оше-
ломленно покачал головой, основательно побелевшей с висков.
Неженцева называли «шпагой Корнилова», «первым корни-
ловцем»... Ведь он привел в Новочеркасск из Киева четыреста
офицеров, его полк послужил фундаментом, первым краеуголь-
ным камнем в создании армии Корнилова.
Корнилов стоял у линейки неподвижно и молча. Потом на-
клонился, быстро коснулся губами лба убитого и ушел в дом.
— Сражен любимец командующего,— сказал адъютант Не-
женцева штабс-капитан Воронков.— На нас шел батальон латы-
шей. Возле полковника был всего-навсего полувзвод бойцов. Он
крикнул: «Корниловцы не отступают! Вперед!» Пуля задела его
215
голову. Он упал. Потом вскочил на ноги, побежал с холма. Вто-
рой пулей был сражен наповал. С трудом отбили труп.
— Везите его в Елизаветинскую,— распорядился Рома-
новский.
Глядя вслед санитарной линейке, увозившей командира
Корниловского полка, Деникин раздумчиво проговорил:
— Еще один военачальник ушел из наших рядов. Говорят,
даже красногвардейцы изумлялись бестрепетной храбрости
Неженцева.
А Ивлев вспомнил Новочеркасск, новогодний вечер в квар-
тире Корнилова, в доме войскового старшины Дударева, домаш-
ние пельмени, гривенник, никому не доставшийся, и вздохнул.
Вот тебе и восемнадцатый год! Для одного из тех, кто его встре-
тил с Корниловым, он уже окончился.
— Куда же вы пропали?— Разумовская взяла Ивлева за ло-
коть.— Мы сейчас на берегу Кубани похоронили Аллу Сини-
цыну. Запомните, всего в пятидесяти шагах от этого домика...
Если всех нас убьют, то, может быть, вы расскажете родителям
Аллочки, где ее могила.
Корнилов вызвал Ивлева.
— Запишите, поручик, и немедленно отправьте в Елизаве-
тинскую еще один мой приказ.
Ивлев развернул блокнот, взял в руки карандаш, подошел
к окну.
Корнилов сел за столик, нахмурился и, прежде чем начать
диктовать, вдруг совершенно неожиданно и не к месту вспомнил:
— Убегая из немецкого плена, я в конце концов так умаялся,
что уснул на камне. Спал долго. Проснулся, вижу кругом только
туман. Густым молоком заволокло небо и землю — ни зги не вид-
но. Однако я хотел подняться и идти. Но едва поднялся, как из
тумана выплыла Наталья, дочь моя, положила на плечи руки
и силой усадила опять на камень: «Папа, поспи еще!» Я поко-
рился ей и вновь уснул. А когда проснулся, не было уже тумана.
А я сидел на краю обрыва. Сделай я шаг вперед — и ворон
не собрал бы моих костей... Вот так-то, поручик, бывает. Впро-
чем, к чему я это все?— спохватился командующий и стал
быстро диктовать:
«Ферма Кубанского
кооперативного общества,
город Екатеринодар
30 марта 1918 года
ПР И К А 3
станичному сбору станицы Елизаветинской
№ 190
В дополнение приказа моего о всеобщей мобилизации при-
казываю произвести мобилизацию возрастов от 1918 до 1893 года
216
включительно, причем всех казаков призыва 1918 — 1910 гг.
включительно свести в пешие и конные сотни и вне прочих при-
зывов распределить на три отряда для постоянной охраны
станицы.
ГЕНЕРАЛ ОТ ИНФАНТЕРИИ...»
Корнилов взял из рук Ивлева карандаш и, как всегда, четко,
очень разборчиво подписал приказ.
— Отошлите приказ сейчас же! Может быть, сотен пятнад-
цать станица наскребет для нас. И завтра же мы бросим их в
дело. Впрочем, не завтра, а послезавтра, во время генерального
штурма.
Вечер наступил с неумолкающими перекатами орудийного
грома, с отблесками разрывов на черных стеклах окон. С фермы
были видны три длинные линии, беспрерывно мигавшие огнями
винтовочных выстрелов. Это, несмотря на вечернюю темь, кра-
сноармейцы стреляли из своих окопов.
Хан Хаджиев, прежде чем зажечь свечу на столе Корнилова,
возле которой на карте лежали часы, браунинг и спички, завесил
окно старым мешком.
— Хан,— вдруг сказал Корнилов, сев у столика,— как
странно: я совсем недавно говорил с полковником Неженцевым
по телефону, а он уже убит. И увезен с позиций в Елизаве-
тинскую.
В голосе Корнилова было столько отчаяния и тоски! Глаза
неестественно округлились и поблескивали лихорадочно. Лицо
желтое и усталое. Когда Хаджиев зажег свечу, оно приняло
бронзовый оттенок, а зрачки неимоверно расширились.
— Этакий неудачник Эрдели! Куда ни пошли его, всюду не-
удача,— проговорил Корнилов вне всякой связи с предыдущим.
Хаджиев внимательно всмотрелся в лицо Корнилова, и ему
показалось, что он видит перед собой другого человека, незна-
комого, а тот командующий, которого он знал, куда-то исчез.
— Ваше высокопревосходительство,— сказал хан,— я дал
слово Таисии Владимировне, что всюду буду с вами. Сейчас же
мне хочется уйти из этого дома. У меня предчувствие, что очень
скоро снаряд ударит в него.
— Хан,— негромко произнес Корнилов,— вы сами когда-то
говорили: если человеку суждено умереть, его убьет собственная
тень. Значит, от судьбы никуда не уйти.
— Береженого бог бережет, говорит русская пословица,—
настаивал на своем Хаджиев.
Но командующий поднял трубку полевого телефона и стал
говорить с Марковым:
— Как дела, Сергей Леонидович? Что нового?.. Без пере-
мен?.. Ну, это, пожалуй, всего хуже...
Хаджиев искоса поглядел на утомленное, темное лицо коман-
дующего, и ему показалось, что он увидел на этом лице ту пред-
217
смертную пыль, о которой когда-то говорил ему Курбан-Кулы,
мудрейший из стариков Хивы...
Ивлев сидел на койке в маленькой комнатушке в три аршина
длиной и глядел в единственное окно. Вскоре пришел хан Хад-
жиев и сел рядом.
— Вести с фронта приходят одна другой хуже, — сказал
он.— Лучшие военачальники выбывают из строя. Бояр то под-
ходит к телефону, то прислушивается к пальбе и удрученно ка-
чает головой, то, обхватив голову руками, надолго склонится над
картой, то в изнеможении бросается на койку, но тут же вскаки-
вает на ноги. Словом, места себе не находит...
Ивлев с нарастающей безотчетной тревогой пристально
вглядывался в черноту мартовской ночи.
— Штурм Екатеринодара не приведет ли армию к агонии и
гибели?— продолжал хан Хаджиев.— Все, даже Марков, против
этого решающего штурма. Неужели все-таки он начнется пер-
вого апреля, после семи артиллерийских выстрелов?
— Но не взять город, отступить от него — это значит подо-
рвать авторитет Лавра Георгиевича как нашего вождя. Вера
в него будет убита,— сказал Ивлев.
А потом, вспомнив, как под вечер ходил он с ханом за Кор-
ниловым по выгону от батареи к батарее, вполголоса снова за-
говорил:
— Знаете, хан, картину Сурикова «Покорение Сибири»? На
картине среди казаков-стрельцов, сражающихся с татарами, изо-
бражен Ермак. Сегодня эту картину очень напомнил мне Корни-
лов среди артиллеристов на выгоне. Он — наш Ермак! Его воля
непреклонна. Причем это воля не момента, а железной необхо-
димости. Он как рок! Не подчиняться ей нельзя. Она должна
неминуемо привести и Корнилова и нас или к победе, или
к смерти!..
— Это верно! — согласился хан Хаджиев.— Первого апреля
мы или погибнем, или овладеем Екатеринодаром... И все-таки
что-то очень тревожно на сердце...
Где-то совсем недалеко грохнул тяжелый снаряд дально-
бойной пушки. Ивлев подошел к окну. Ночное небо то и дело
вспыхивало, воспламенялось, трепетало в огненных отсветах.
Снаряды, разрываясь над Кубанью, слепили золотыми и бледно-
голубыми сполохами.
— Однако же в больно хрупком домишке мы обосновались.
Очень это нехорошо!
Ивлев обернулся и при новой вспышке в бело-фиолетовом
зыбком свете увидел горбоносое восточное лицо хана со зловеще
черными сузившимися глазами.
— Да-а,— обеспокоенно протянул Ивлев,— спать чертовски
хочется, но и во мне появилось предчувствие чего-то недоброго.
Стало страшно за бояра... Сумеем ли мы его уберечь?..
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Дымные тучи
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В ночь на 31 марта телефонные звонки раздавались почти
непрерывно. Из операционной неслись стоны раненых. Тяжело
бухали пушки. Сотрясая землю, рвались снаряды. Однако
Ивлев, спавший в маленькой адъютантской комнатушке, утром
поднялся бодрым.
Выйдя во двор, он сразу заметил, что хорошо отдохнувшие за
ночь красные артиллеристы теперь действовали с удвоенной
энергией. Их снаряды, падая меж цепочками одиночных око-
пов, то там, то здесь высоко вскидывали комья земли.
Сегодня наряду с трехдюймовыми и шестидюймовыми ору-
диями бухали и могучие дальнобойные морские, по-видимому,
подвезенные матросами Черноморского флота из Новороссийска.
Снаряды трехдюймовок делали воронки на лугу, со свистом
плюхались в Кубань или рвались над кожзаводами в безоблачно
ясном небе, а тяжелые, из дальнобойных, неслись с протяжно
грозным ревом в сторону Елизаветинской и там, коротко ухая,
жестоко распугивали светлую утреннюю тишину, царившую
вдали от позиций.
«Дела явно осложняются»,— подумал Ивлев и, застегнув
ворот гимнастерки, подошел к дежурившему ночь поручику До-
линскому, который сидел сейчас на дубовом бревне и ловко водил
бритвой по щеке, выскребывая ее до синевы.
— А спал ли Лавр Георгиевич?
— Где уж там!— Долинский безнадежно махнул рукой.—
Всю ночь ходил по комнате. Сейчас попросил горячего чаю
с корочкой хлеба. И вообще ночь была не из завидных. Красные
дважды поднимались со стороны Самурских казарм. Пришлось
туда на подмогу бросать пулеметчиков из резерва командую-
щего.
— Четвертые сутки Лавр Георгиевич не спит,— подсчитал
Ивлев.— И как только еще выдерживает?
— Все требуют пополнений, во всех частях громадная убыль
220
в бойцах.— Долинский вытер серым носовым платком бритву и
поглядел на дорогу, по которой в простых казачьих мажарах
везли раненых.— Армия тает. Вон сколько за одну ночь сани-
тары подобрали выбывших из строя. Не знаю: с чем пойдем на
решающий штурм? А у большевиков, по самым приблизитель-
ным подсчетам, в Екатеринодаре сейчас не меньше сорока
тысяч штыков.
— Виктор,— перебил Ивлев,— ну к чему нагоняешь уны-
ние? Завтра вечером мы уже будем разгуливать по Красной.
Ведь сам Корнилов поведет нас на штурм Екатеринодара. А за
Корниловым мы, как поют наши юнкера, «и в огонь, и в воду»!
— Гении действия, как Цезари и Наполеоны, осуществляют
свои замыслы не сами, а с помощью тех сил, которые они увле-
кают за собой,— наставительно сказал Долинский.— А где наши
силы? Сколько их осталось?.. Впрочем, Алексей Сергеевич,
будем думать по-твоему. Может быть, Лавр Георгиевич своим
личным примером удесятерит наши силы... А сейчас поди пред-
ложи ему позавтракать. Текинцы привезли из Елизаветинской
жареную утку и моченых яблок.
— А ты, Виктор Иванович, взгляни на наших коней. Они вон
за теми соснами.— Ивлев кивнул в сторону рощицы.— Не по-
ранило ли их осколками гранат, разорвавшихся неподалеку?
Поправив на правом плече ремень от шашки и покрепче за-
тянув на медную пряжку офицерский пояс, Ивлев вошел в узкий
коридорчик и постучался в дверь корниловской комнаты.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!— по-
утреннему бойко приветствовал он командующего.
— Здравствуйте! — глухо отозвался Корнилов и подошел
к окну.
Лицо его осунулось, концы усов вяло обвисли, у потемневших
губ явственнее обозначились глубокие складки. Темные брови то
сдвигались, то медленно поднимались, морщиня лоб. Стало осо-
бенно отчетливо видно, насколько исхудал он за последние
дни, как побелел ежик его волос.
Желая сколько-нибудь подбодрить командующего, Ивлев,
с сердечной болью вглядываясь в его уставшие глаза, сказал:
— Если на берегах Невы взошла совдепия, то на берегах
Кубани начнется ее закат. Екатеринодар многое предрешит.
— О поручик, вы, оказывается, мастак на высокопарные вы-
ражения!— Корнилов невесело усмехнулся.— Впрочем, мне хо-
чется во что бы то ни стало вогнать осиновый кол в екатерино-
дарский большевизм. Тут он особенно упрям!
Корнилов, как всегда, говорил ровным, спокойным голосом
и прямо глядел черными утомленными глазами в лицо.
— Да, чтобы верили в меня, я прежде всего сам должен ве-
рить в себя. В каждом нелегком сражении бывает момент, когда
самые храбрые войска после страшного напряжения вдруг обна-
руживают склонность к бегству с поля брани. Этот страх —
221
результат недостатка доверия к собственному мужеству. Нужен
самый незначительный повод, самая ничтожная случайность,
чтобы вернуть это доверие. Вчера на военном совете все вое-
начальники высказались против штурма. Не понимают: штурм-
то и есть тот повод, который должен вернуть нашим бойцам до-
верие ко мне как главнокомандующему.
Корнилов порывисто повернулся и вдруг снизил голос до
шепота:
— Я веду за собой отличную молодежь. Она не должна разо-
чаровываться во мне, не должна обнаруживать склонности
к бегству с поля битвы. Иначе вокруг образуется непроницаемый
мрак... А этот мрак и без того обступил нас со всех сторон...—
Корнилов зажмурил глаза.— Я знаю: для вас, поручик, слишком
странно слышать из моих уст столь несвойственные мне призна-
ния... Но я сейчас разговариваю с вами не как с адъютантом,
офицером, поручиком, а как с художником, как человек с чело-
веком... Разговор этот, надеюсь, останется между нами. Я хочу
видеть впереди свет, а вижу мрак... Безобразная вещь — уста-
лость...— Он дрожащей рукой наполнил стакан доверху водкой
и судорожно поднес к губам. От непривычки пить поперхнулся,
схватился рукой за горло, тяжело сел и маленькими сухими
руками обхватил голову. Лицо его сделалось землисто-темным.
— Ваше высокопревосходительство, хоть водой запейте! —
ошеломленно пролепетал Ивлев.
Все еще задыхаясь и кашляя, Корнилов показал рукой на
бутылку: мол, унесите.
Ивлев схватил недопитую водку и вышел из комнаты, быстро
зашагал к рощице. В сильнейшем раздражении он ударил бу-
тылку о ствол тополя. «А что, если в самом деле впереди —
мрак?»
К дому в сопровождении казака подъехал полковник Ула-
гай, сидя на коне по-дамски, поперек седла. К нему подошли
сестры милосердия, врач и, увидя, что полковник тяжело ранен,
с помощью казака сняли его с коня и понесли в комнату, слу-
жившую операционной.
В рощицу, где в разных концах расположились текинцы,
ординарцы и офицеры, со свистом упала граната. Видимо, вся
местность вокруг домика всерьез заинтересовала красных артил-
леристов-наводчиков. Все чаще и чаще летели сюда снаряды.
А тут, как назло, в роще задымили походные кухни штабных
частей.
— Эй, кашевары! — закричал Ивлев.— А ну-ка, гасите
огонь!
— Мы загасим, но вы останетесь без завтрака, господин
адъютант,— отозвался рослый повар в белом бумажном колпаке.
— Неужели трудно отъехать на версту от фермы?— старал-
ся урезонить его Ивлев.— Или вы хотите, чтобы кухни в щепы
разнесло? Сейчас же катите подальше!
222
— А вон похлеще нашего дымят,— указал молоденький
кашевар на кирпичную пристройку перед домиком, из трубы
которой действительно повалил густой черный дым.
— Дьяволы, не понимают ни черта! — Ивлев побежал к окну
пристройки.— Не видите, какой обстрел начался?! Прекратить
немедленно!
Один из юнкеров, с неохотой подчиняясь, проворчал:
— Вот мура! И кипяточком не позволяют побаловаться.
Подошел хан Хаджиев.
— Вы знаете, господа, в семь утра, когда я сидел в адъютант-
ской, а Долинский был в комнате командующего, тут, у нас,
в двадцати шагах от крыльца, разорвался снаряд и шрапнелью
убило пятерых юнкеров, возившихся с разборкой пулемета.
— Война напоминает лотерею...— откликнулся тот же
юнкер.
Ивлев и Хаджиев отошли от пристройки. Хана, видимо, за-
дели слова юнкера.
— Значит, выйти из сражения живым — это все равно что
выиграть сто тысяч по лотерейному билету,— дополнил он их.—
Нет, не согласен! Я фаталист. Меня и Лавр Георгиевич вчера так
назвал... До сегодняшнего дня я не боялся за жизнь бояра,
а сейчас...— Он умолк, опасливо покосился в сторону города.
— Чувствую: сегодня снаряд угодит в самый дом.
— Стоит ли придавать значение предчувствиям?— спросил
Ивлев.
— Дело не в предчувствиях! — загорячился корнет. — Тот
снаряд, что убил юнкеров-пулеметчиков... Только на одну линию
поставь трубку дальше, и он разорвался бы прямо над нашим до-
мом.
— Авось они не будут стрелять по дому,— уже не с прежней
уверенностью проговорил Ивлев.— Да, кстати, чуть было не
забыл: о вас спрашивала Маша Разумовская. Пойдите к ней, она
сейчас дежурит на перевязочном пункте.
— Спасибо! — Хан Хаджиев мгновенно оживился и, ступая
на носки легких, без каблуков, сапог, быстро зашагал к домику.
Ивлев потянулся всем телом, заломил руки за голову.
«Пойти у реки посидеть, что ли?» Он надвинул фуражку на
брови и направился к скамье, врытой над самым обрывом.
Новый снаряд пролетел над фермой и разорвался рядом с
кирпичной пристройкой.
У скамьи стояли Деникин и Долинский. Кашляя от бронхита
и зябко кутаясь в пальто, Деникин вздохнул:
— Господа, вы видите: они приближают прицел все ближе.
Пойдите и скажите Лавру Георгиевичу. Может быть, он вас
послушает и переедет в другое место. Зачем в такой решающий
для жизни нашей армии час рисковать?
Долинский бросил папиросу и побежал в домик.
— Вот штабс-капитан Бетлинг мне жаловался,— начал Де-
223
никин, сев на скамью, — что от екатеринодарских красногвар-
дейцев, когда идешь в атаку, просто рябит в глазах...
В воздухе снова просвистел снаряд. В тот же миг раздался
страшный оглушающий взрыв. Из окон со звоном посыпались
стекла, повалил дым с известью и пылью. На крыльцо вылетел
Долинский, весь белый от мела, вслед за ним выбежал Хаджиев,
ощупывая себя и отмахиваясь от едко-желтого дыма.
Несколько текинцев побежали к дому с протяжным криком:
— А-а-а!
От дикого крика, мало похожего на человеческий, у Ивлева
словно все оборвалось внутри. Он тоже устремился к дому, пер-
вым вскочил в комнату командующего, полную дыма и пыли.
Прежде всего бросилось ему в глаза: пустые, без рам и стекол,
квадраты окон, рядом с южным окном зияющее отверстие, про-
битое в стене снарядом. Другое — чернело в противоположной
стене. Ивлев сразу понял: снаряд прошел чуть повыше кровати и
разорвался в комнате под столом, за которым сидел Корнилов.
Из-за густой белой пыли не видно было ничего. Командующий
где-то трудно хрипел. Ивлев наклонился и, когда белая пыль
чуть развеялась, увидел на полу синие брюки с малиновыми
лампасами, тупоносые сапоги, сивые от извести. Лицо и грудь
командующего были засыпаны обвалившейся штукатуркой. За-
пекшиеся губы, слегка окрашенные багровой кровью, мелко дер-
гались в углах. Щеки и лоб алели ссадинами, мочка левого уха,
пробитая мелким осколком, густо краснела. Капли крови,
смешавшись с пылью, свернулись в коричневые комочки.
— Лавр Георгиевич... Ваше высокопревосходительство! —
Ивлев взял за плечи и чуть приподнял Корнилова.
Командующий обессиленно хрипел. Ивлев, не слыша самого
себя, закричал:
— Доктора! Доктора!
Несколько офицеров втиснулись в маленькую комнату.
Ивлев с их помощью поднял на руки Корнилова и уложил на
поданную кем-то казацкую бурку.
У крыльца появился Богаевский и, увидя Корнилова,
распорядился:
— Несите, господа, его дальше, к Кубани!
А дежурный офицер-телефонист, сидевший в комнате Рома-
новского, уже истерически кричал в телефонную трубку:
— Все пропало! Все погибло! Убит Корнилов!..
В тоске и смятении Ивлев вместе с офицерами положил Кор-
нилова на высоком крутояре, шагах в пятидесяти от злополуч-
ного домика.
Подбежала Маша Разумовская и, упав на колени перед уби-
тым, прижалась ухом к его груди. По-видимому не слыша бие-
ния сердца, она лихорадочно дрожащими пальцами торопливо
расстегнула френч и вновь приложилась щекой к груди, обтяну-
той желтоватой бязью чистой нижней солдатской сорочки. Через
224
минуту ее место возле Корнилова занял прибежавший из опе-
рационной комнаты врач Сулковский. Он тоже, став на колени,
склонился над грудью неподвижно лежащего командующего и,
взяв его коричневую руку, безуспешно пытался нащупать пульс.
Потом положил руку Корнилова на бурку и, ничего уже не де-
лая, долго-долго вглядывался в окровавленную мочку. Наконец
с трудом, очень медленно поднялся с колен и безнадежно махнул
рукой. И тогда все офицеры и Богаевский, стоявшие вокруг уби-
того, сняли фуражки и в безмолвии низко склонили обнаженные
головы.
Голубое безоблачное небо, ослепительно сиявшая ширь Ку-
бани и даже солнце, все еще по-утреннему яркое, сделались для
Ивлева странно бесцельными.
Богаевский взглянул на ручные часы и сказал:
— Семь часов тридцать три минуты...
Красные, конечно, не знали, что их снаряд угодил в самый
мозг и сердце Добровольческой армии, но казалось — гул их
орудий с каждым мгновением становился все более победным
и сильным.
Корнилов лежал на том самом крутояре, с которого некогда
прыгнул с конем в Кубань Бурсак. В 1913 году, когда Ивлев
здесь писал «Бурсаковские скачки», никому и никогда не пове-
рил бы, если бы сказали, что вот на этом самом месте спустя пять
лет разыграется целая эпопея. В ту далекую пору вся местность,
далекая от центральных городов, казалась совершенно недосяга-
емой для каких-либо значительных событий, да еще имеющих
решающий и, быть может, даже исторический характер.
Однако же вот здесь тридцать первого марта восемнадцатого
года, на самом краю обрыва лежит Корнилов, с именем которого
связана судьба не только его армии, но и исход гражданской
войны. Или по крайней мере исход четырехдневной битвы за
Екатеринодар.
— И надо же было угодить снаряду именно в комнату Кор-
нилова...— растерянно, бессвязно бормотал легко контуженный
Долинский.— В тот момент, когда я открыл дверь, генерал
сидел перед столом лицом влево... За спиной у него была печка...
— Должно быть,— предположил Богаевский,— снаряд,
пробив стену, ударной волной вышвырнул вас, поручик, в кори-
дор, а Лавра Георгиевича подбросил и расшиб об угол печки...
«Корнилов — это основа, краеугольный камень, на котором
мы должны были возродить Россию»,— подумал Ивлев и, присев
на корточки, достал из полевой сумки альбом и карандаш.
Под открытым небом, при слепящем солнечном свете, как
никогда прежде, каждая морщина на полиловевшем лице Кор-
нилова резко обозначилась. Ясно было, что эти морщины, при-
чудливо избороздившие лоб и щеки, для сорокасемилетнего
Корнилова были преждевременны.
Делая набросок, Ивлев наклонился над убитым и вдруг в
8 Зак. № 708
225
незакрытых узких монгольских глазах увидел тот черный,
непроницаемый мрак, о котором всего каких-то полчаса назад
говорил Корнилов.
«Неужели этот мрак поглотит и всех нас, шедших за ним?»
Ивлев захлопнул альбом, встал и отошел далеко в сторону.
И тогда труп Корнилова, лежащий почти на краю высокого об-
рыва, на фоне широкого речного зеркала и безбрежного небес-
ного простора, показался каким-то неправдоподобно игрушеч-
ным.
«Значит, смерть обнаруживает всю малость и таких людей,
как Корнилов»,— подумал Ивлев, и, как бы подтверждая его
мысль, штабс-капитан Ковалевский сказал хану Хаджиеву:
— Хрупкость человека в дни войны очень обыденная вещь.
— Господа,— обратился Богаевский к офицерам, продол-
жавшим молча стоять подле убитого,— Корнилов был средото-
чием лучших и наиболее сильных качеств нашей когорты, и у его
тела мы должны принести клятву верности его заветам...
С этими словами генерал наклонился и вложил в руку Корни-
лова восковой крестик.
Вскоре вокруг Богаевского собрались генералы Романовский,
Казанович, Марков. К ним подошел Деникин.
— Такое решение, как бросить остатки армии на генераль-
ный штурм Екатеринодара, — вставил он между фразами, вы-
ражавшими скорбь,— было вызвано,, очевидно, моментом крити-
ческого душевного кризиса командующего. Штурм этот не по
силам армии, тем более сейчас, когда она обезглавлена.
— Но мы и вчера все были против штурма!— напомнил
Марков.
Подкатила телега. По знаку хана Хаджиева текинцы поло-
жили бояра на нее и сверху прикрыли буркой.
К ним подошел Романовский и полой бурки укрыл голову
убитого.
— Везите его в Елизаветинскую, — распорядился он.— По
дороге никому не говорите, кого везете.
Часа через два у фермы появился в полуколяске Алексеев
с адъютантом Шапроном и казначеем капитаном Петровым,
сидевшими на переднем сиденье.
Ивлев подбежал к Алексееву, сошедшему с коляски.
— Разрешите, ваше высокопревосходительство, проводить
вас к генералу Деникину!
Уйдя подальше от «злосчастного» рокового домика, Деникин
сидел вместе со своим другом Романовским за рощицей, на зеле-
неющем бугре. При приближении Алексеева оба генерала под-
нялись с земли и почтительно вытянулись.
Поздоровавшись, Алексеев поднес к старческим очкам бе-
лый носовой платок и проговорил:
— По дороге сюда встретил тело Лавра Георгиевича... Я со-
шел с брички и простился с ним.
226
Романовский и Деникин продолжали стоять. Алексеев спря-
тал большой клетчатый платок в карман брюк.
— Вчера в личном разговоре со мной Лавр Георгиевич ска-
зал, чтобы я в случае его гибели возглавил армию! — объявил
Деникин.
Алексеев внимательным, умным взглядом сквозь стекла
очков посмотрел на Деникина и тихо проговорил:
— Я согласен с завещанием Корнилова. Вступайте в испол-
нение обязанностей командующего армией.
— Но для этого, Михаил Васильевич, необходимо, чтобы вы
подписали соответствующий приказ,— сказал Деникин.
— Составьте его!— распорядился Алексеев.
Ивлев взял из рук Деникина лист бумаги, присел на корточки
и, положив альбом на колени, принялся писать под диктовку
генерала:
«Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии,
в 7 часов 30 минут 31 сего марта убит генерал Корнилов.
Пал смертью храбрых человек, любивший Россию больше
себя и не могший перенести ее позора.
Все дела покойного свидетельствуют, с какой непоколебимой
настойчивостью, энергией и верой в успех дела отдавался он на
служение родине.
Бегство из неприятельского плена, августовское выступле-
ние, Быхов и выход из него, вступление в ряды Доброволь-
ческой армии и славное командование ею — известны всем
нам.
Велика потеря наша, но пусть не смутятся тревогой наши
сердца и пусть не ослабнет воля к дальнейшей борьбе. Каждому
продолжать исполнение своего долга, памятуя, что все мы несем
свою лепту на алтарь отечества...
Вечная память Лавру Георгиевичу Корнилову — нашему
незабываемому вождю и лучшему гражданину родины. Мир
праху твоему.
В командование армией вступить генерал-лейтенанту Дени-
кину.
Генерал от инфантерии Алексеев».
Ивлев подал Алексееву вместе с альбомом лист бумаги с тек-
стом приказа.
— Вот, пожалуйста, — сказал, поставив подпись, Алексеев
и отдал бумагу в руки новому командующему.
Деникин обрадованно сверкнул глазами и почтительно низко
поклонился:
— Благодарю вас за доверие, ваше высокопревосходитель-
ство!
— Поручик! — сказал Алексеев, повернувшись к Ивлеву.—
Прикажите моей бричке подъехать сюда. На, земле все-таки
сыровато, и я должен ехать.
8*
227
* * *
Генерал Марков подошел к Ивлеву, стоявшему у Гнедой,
привязанной к стволу молодой шелковицы:
— Поручик, скачите на кожзаводы, в дом Бондарева! Прика-
жите от моего имени штабс-капитану Огневу, командиру пуле-
метного взвода офицерского полка, взять на себя роль арьер-
гарда!
Ивлев молча откозырнул и принялся отвязывать Гнедую.
— Пока все части не снимутся с позиций,— быстро добавил
Марков,— взвод должен стоять насмерть у артиллерийских
казарм.
Еще раз отдав честь генералу, Ивлев вскочил в седло.
В районе пригорода так же, как и раньше, отчетливо хлопали
винтовочные выстрелы, тянули свои длинные строчки пулеметы,
пули все чаще посвистывали над головой, но на сей раз Ивлев
продолжал ехать верхом, будто собственная жизнь после смерти
Корнилова утратила всякий смысл.
Он поглядывал на сизые купола Екатерининского собора,
золотые кресты, пытался представить себе, что происходит
в этот час на улицах, бульварах, площадях родного города.
Екатеринодар... Сколько на подступах к нему и на этой
западной окраине погибло молодых жизней!.. И вот надо отсту-
пать... Вот как смерть Корнилова поворачивает дело. А куда от-
ступать? Куда можно уйти с обескровленной армией, потеряв-
шей своего вождя?..
Ивлев опустил повод. Гнедая пошла шагом.
Во дворах и на улице зияли воронки от снарядов, в разных
позах и положениях лежали убитые, возле них — винтовки, пу-
леметные ленты, шашки, клочья окровавленной ваты и бинтов.
Из земли торчали человеческие пальцы, и только они почему-то
приковывали к себе внимание, а все остальное скользило мимо
сознания. В голове повторялся истерический крик офицера-
телефониста: «Все пропало! Все погибло. Убит Корнилов!»
Особняк Бондарева оказался на Кожевенной улице, в самом
центре предместья. Кирпичный фасад с белыми вазами на
крыше весь был истыкан пулями и осколками.
Пулеметный взвод штабс-капитана Огнева занимал задние
комнаты особняка. Какими-то неисповедимыми путями сюда
уже дошли слухи о гибели Корнилова, и пулеметчики-юнкера,
обступив вошедшего к ним Ивлева, взволнованно выспрашивали
подробности.
А вокруг дома и на улице с диким ревом разрывались сна-
ряды, поднимали от земли темные облака пыли и дыма. Но ни-
кто, кроме Ивлева, беспокоившегося о своей Гнедой, оставленной
во дворе, не обращал внимания на бурно разыгравшийся ураган-
ный артиллерийский обстрел. Каждый пулеметчик был глубоко
подавлен. Душу каждого заполнило смятение. О том, что Дени-
228
кин в состоянии заменить Корнилова и спасти армию от оконча-
тельного уничтожения, никто не хотел ни думать, ни говорить.
Ивлеву стало казаться, что все здесь сковывается смыкающимся
кольцом смерти. Каждый теперь знает, что все усилия тщетны
и дело проиграно безнадежно. Райская птица мечты о скорой
победе и взятии Екатеринодара для всех обернулась черным во-
роном. Со смертью Корнилова все вокруг стало темным, слепым,
бескрылым. Место горячих порывов и веры заняло ужасное
«все равно!». И действительно, даже когда Ивлев объявил штабс-
капитану Огневу приказ Маркова, равнозначный, по сути, смерт-
ному приговору пулеметному взводу, никто из юнкеров не за-
думался над истинным его смыслом.
— Ну, так вот,— повторил Ивлев,— стоять вам придется
насмерть. Другого выхода нет!
— Ладно, займем позиции в артиллерийских казармах,—
мрачно проговорил штабс-капитан Огнев, надев на тонкий гор-
батый нос пенсне.
Глядя на стекла очков и большие задумчивые глаза штабс-
капитана и представляя, как тяжела задача, возложенная на
него, Ивлев присел на подоконник.
— Угостите папиросой!— попросил Огнев.
— Пожалуйста! — Ивлев вынул из полевой сумки целую
пачку асмоловских папирос.
— Угостите всех!— Огнев кивнул в сторону юнкеров.
— Берите, господа, папиросы,— обратился Ивлев к молодым
людям.
Один из них, высокий безусый блондин, глубоко затяги-
ваясь дымом и заикаясь от волнения, предложил спеть песню
о гордом «Варяге».
Став в кружок, юнкера запели.
Ивлев загляделся на поющих. Вечером, под покровом суме-
рек, они займут позиции и уже не покинут их. Смертники!..
И чтобы запечатлеть юнкеров, он достал альбом и карандаш. Мо-
жет быть, хоть в набросках сохранится их облик?
Знакомый ростовский студент Леонид Любимов извлек из
вещевого мешка аккуратно сложенную чистую сорочку, его друг
Анатолий Петров усмехнулся:
— О, Ленечка решил стать франтом!
— И тебе советую под занавес быть в чистом белье,—
сказал Любимов, а веснушчатый широкоплечий юнкер доба-
вил:
— К такой прекрасной сорочке не хватает только шелкового
галстука. Хочешь, я раздобуду у Бондарева? Красивый галстук
непременно принесет счастье.
— Наше счастье — пальцы в рот да веселый свист! — угрюмо
отозвался Любимов, стягивая через голову до черноты заношен-
ную рубаху, заплатанную на локтях.
— Я никогда не пил, а сейчас отдал бы все потроха за стакан
229
вина,— вдруг сказал штабс-капитан и принялся перочинным
ножом вскрывать консервную банку.
«Понимает ли он, что, быть может, в последний раз собирает-
ся есть консервы?» — подумал Ивлев.
Рядом с домом грохнулся снаряд. Ивлев посмотрел в окно. Не
повредило ли осколками Гнедую? Нет, стоит, грызет кору цве-
тущего абрикосового дерева. Розовые лепестки сыплются на ее
круглый, атласно лоснящийся круп.
Ивлев сунул альбом в сумку. Что сказать на прощанье юнке-
рам? До свидания?.. Всего доброго? Нет, не то. Надо сказать
что-то другое. Ведь, может статься, больше не свидимся...
А впрочем, что значат слова?
Выходя из комнаты, Ивлев снял фуражку и низко поклонил-
ся юнкерам.
Длинный узкий двор усадьбы кожевника Бондарева, сбегая
к Кубани, весь розовел от нарядно цветущих абрикосовых де-
ревьев... Люди убивают друг друга, а мудрой всепобеждающей
природе не мешает творить свое дело даже огненный орудийный
шквал.
Со стороны кубанской набережной и от пристани красные
вели по району кожевенных заводов интенсивную стрельбу.
Пули роем носились по двору. Однако Ивлев решил увидеть
город с берега реки и, пригнув голову, быстро побежал по до-
рожке меж побеленных стволов абрикосовых деревьев и яблонь.
Дорожка привела к окопчику, вырытому рядом с довольно
глубокой траншеей, в которой сидели в качестве наблюдателей
от одной из батарей два казачьих офицера. Один из них —
хорунжий в темной помятой черкеске, со скуластым лицом,
густо заросшим черной щетиной.
— Поручик, кто прислал вас сюда?— недовольно спросил
он.
— Я хочу взглянуть на город,— откровенно ответил Ивлев.
— Нашли подходящее время! — презрительно фыркнул офи-
цер с есаульскими погонами, аккуратно пришитыми к плечам
выцветшей гимнастерки серыми суровыми нитками.
А хорунжий сердито бросил:
— Вы, поручик, не дюже выпячивайтесь из окопчика: у них
есть стрелки, которые не мажут.
«А что, если Глаша с Инной сейчас забрались в мансарду,
в ту самую, что над нашим домом, и в узкое решетчатое оконце
смотрят сюда, на этот берег?..» — Ивлев поднял руку и украдкой
от казачьих офицеров помахал в сторону Штабной улицы. Не-
многим больше версты напрямик от этого места до родного дома,
но как меняет война обычные понятия о времени и расстоянии!..
Ведь никогда еще такими недостижимо далекими не были и дом,
и Штабная улица, и Глаша с Инной, сидящие в мансарде, схожей
с башенкой. А жизнь? Как мгновенно можно с ней расстаться!
Вот был Корнилов, и нет его.
230
Ревет, визжит, грохочет смерч войны, вздрагивает земля,
сотрясается воздух, и пороховой дым застилает солнце, и волей-
неволей сердце сжимается. Хочется думать привычными поня-
тиями о настоящем и будущем. Вновь жаждешь жизни, возмож-
ности ходить по дорогим с детских лет улицам родного города,
быть дома, видеть своих близких...
«Как же неумолим бог войны!» — вздохнул Ивлев и поднялся
из окопа. Одна, другая, третья пули свистнули у самого уха...
Очевидно, красные стрелки увидели его. Чуть наклонив голову,
Алексей быстро пошел в глубь двора.
— Черт его носит! — выругался хорунжий.
Взяв Гнедую под уздцы, Ивлев торопливо зашагал через
широкую улицу, щедро залитую полдневным солнцем.
Пули летели из-за артиллерийских казарм. Одна пробила
седло, другая звонко щелкнула у копыта Гнедой и ушла между
булыжниками в землю.
И вот знакомые ворота дома, с окнами, прикрытыми зеле-
ными ставнями. Калитка была распахнута, и он свободно провел
Гнедую во двор.
Маруся, двоюродная сестра, увидев его, выскочила на ве-
ранду.
— Поставь лошадь в конюшню!
— А где бабушка?— спросил Ивлев, здороваясь с сест-
рой.
В небе над домом разорвалась граната. Маруся испуганно
юркнула за дверь и оттуда крикнула:
— Прасковья Григорьевна в пекарне!
Ивлев разнуздал Гнедую. Она встряхнула головой и сама
зашагала в конюшню.
Прасковья Григорьевна, пахнущая горячим хлебом, обсыпан-
ная мукой, не выпуская из рук деревянной лопаты, которой
доставала выпеченный хлеб, обняла Ивлева.
— Внучок мой залетный, что ж два дни носу не казал? —
Она уставилась в его лицо ласковыми, по-старчески дальнозор-
кими глазами.
Ивлев всей грудью вдохнул ржаной аромат хорошо выпечен-
ного хлеба и чмокнул старуху в щеку.
— Чует душа: не взять вам города...— Прасковья Григорьев-
на смахнула жилистой ладонью слезу, набежавшую на глаза.—
Много вашего брата полегло... Что ж ты, как бывало, не отло-
мишь от булки верхнюю корочку? Вот она какая золотистая да
розовая. Сама в рот просится...
Алексей отломил корку.
Как несказанно вкусно захрустела она в зубах! Как живо на-
помнила о милой беззаботной невозвратной поре золотого дет-
ства! Как вдруг захотелось никуда не уходить от бабушки,
уютно, домовито пахнущей мукой и хлебным теплом!
А Прасковья Григорьевна накрыла горячие, ярко подрумя-
231
ценные булки, уложенные рядком на длинной дубовой скамье,
серой скатертью и сверху накинула синее ватное одеяло.
— Каждый день выпекаю по шесть, семь буханок, и все
съедают постояльцы... Товарищи они тебе. И борщ с солониной
готовим. Благо в запасе она была. А то сидели бы на воде да хле-
бе. На постое всё гимназисты, реалисты да кадетики. Чисто
мальчики! Или солдат нету у ваших генералов, или все они на
красной стороне? — Прасковья Григорьевна села на низенькую
скамью у ног Ивлева.— Не могу в толк взять, почему кличут
вас золотопогонниками? У многих погоны только химическим
карандашом обозначены на гимнастерках. Так и чешутся руки
хорошенько простирать затасканные-то гимнастерки, чтобы и
следов не осталось от карандашных эполет.
— А знаешь, бабушка? Лавра Георгиевича уже нет...— не-
ожиданно вырвалось у Ивлева.
— Это вашего-то главного? Царство ему небесное! — Прас-
ковья Григорьевна широко, истово перекрестилась.
— Он был нам дороже отца,— дрогнувшим голосом прогово-
рил Ивлев.
— Ох ты, мой горемычный! — заохала Прасковья Григорьев-
на.— Из-за него-то и увяз ты в трясину...
— Бабушка, не причитай надо мной, как над покойником,—
запротестовал Ивлев.
— Кабы воевал супротив басурман или кайзера, я только бы
благословляла тебя. А ведь воюешь-то с русскими... А сам ты,
и я, и твой отец — кто? Супротив своих стоять — все одно что
отрываться от родной земли-матушки...
— Бабушка, не спорь со мной,— перебил ее Ивлев.
— Где уж мне с тобой спорить, образованным. Я об одном
только: как вызволить тебя, внучок ты мой родной? — Прас-
ковья Григорьевна поднялась со скамьи, положила руки на
плечи Алексея. — Твой отец еще не старик, мог бы тут тоже
побегать с винтовкой, однако сидит дома. Видно, знает, ежели
на холке не удержались, то на хвосте и подавно не усидишь.
Ивлев криво усмехнулся:
— Бабушка, глядишь ты сквозь слишком черные очки.
— Какие там очки! Лучше оставайся у меня, а я пойду
замолвить слово о тебе. Увидишь, послушают они меня, старую,
и тебя помилуют.
— Знаю, видел, как милуют они нашего брата офицера.
— Я к ихнему заглавному, к Автономову, пойду. Сказывали
тут, будто он сам из казачьих офицеров. А сейчас, покуда в
отступ уйдут, запрячу тебя в мучной ларь...
— Спрячь-ка лучше мой альбом. Потом отцу отдашь. Кстати,
я черкну несколько строк ему.
Ивлев достал альбом и на обратной стороне обложки написал:
«Дорогой папа! Я не добрался до родного порога. Шлю
низкий сыновий поклон маме и братский — Инне! Этот альбом
232
с набросками во что бы то ни стало, пожалуйста, сохрани. В нем
запечатлены многие эпизоды и герои ледяного похода. Может
быть, придет благословенное время, когда я вернусь к этим
наброскам. Дай Глаше прочесть на последней странице альбома
несколько строк, адресованных ей.
Любящий тебя Алексей.
31 марта 1918 года».
Во дворе раздались хлесткие револьверные выстрелы. Ивлев
выхватил из кобуры маузер и приоткрыл двери пекарни.
Среди двора, у белой стены дома, освещенной солнцем,
стояло четверо юнкеров, а на земле у их ног конвульсивно
вытягивались тела двух юнцов.
— Стреляются! — охнула и бросилась к юнкерам Прасковья
Григорьевна.
Действительно, один из юнкеров со всклокоченными золо-
тисто-рыжими кудрями, прежде чем Ивлев успел подскочить
к нему, спустил курок нагана, поднесенного к виску.
Прасковья Григорьевна с диким воплем схватила за руку
юнкера, заряжавшего браунинг.
— Сы-но-чек!
— Вы не смеете! — сорвавшимся голосом закричал Ивлев
юнкерам.— Стойте!
Маруся с белым как мел лицом сбежала с веранды и повисла
на юнкере.
— Вася! Василий Львович!.. Отдайте пистолет...
— Пустите! — неистово рванулся юнкер из ее рук.— Мы
дали слово друг другу...
— Трусы, слюнтяи! — не своим голосом закричал Ивлев.—
Зеленые гимназисты, мальчики воюют, а вы...
— Друзья, не слушайте демагога!
— Как вы назвали меня? — Ивлев подскочил вплотную
к юнкеру Василию и одним рывком отнял пистолет.— Да я на
месте вас...
— Стреляйте! — Юнкер разорвал рубаху и выпятил вперед
бледную, по-мальчишески узкую грудь.— Бейте в сердце!..
— Не паясничайте! — не на шутку обозлился Ивлев.—
Стыдно!.. Я знаю, что означает смерть Корнилова. Я его личный
адъютант, был одним из близких ему людей... Однако и не
подумаю стреляться. Я помню свой долг... Да и Лавр Георгиевич
завещал стоять насмерть.— Голова его пылала. Мысли путались.
«Групповое самоубийство — это уже отчаяние, не исключена
возможность, что и другие отчаялись. Кто приостановит процесс
развала? Кто вдохнет в душу новые силы, выведет отчаявшихся
духом за пределы рокового круга?» — Друзья,— продолжал
Ивлев в смятении,— друзья, послушайте меня... Генерал-лейте-
нант Деникин уже заменил командующего... Он был первым
233
помощником и сподвижником Лавра Георгиевича. К тому же
он в недалеком прошлом командовал легендарной Железной
дивизией, прославившейся в боях с немцами... Наконец, с нами
остался вождь и организатор Добровольческой армии Алексеев.
А это талантливый и опытнейший стратег. Он всю войну был
начальником штаба Ставки. И не забывайте о Сергее Леонидови-
че Маркове, храбрейшем из храбрейших...
Юнкера слушали, насупившись. Лица их казались бесчувст-
венными. Но когда по железной крыше пекарни застучали
осколки гранаты, разорвавшейся над двором, в глазах юнкеров
появилось нечто, схожее с настороженным и сосредоточенным
ожиданием. Это выражение хорошо было знакомо Ивлеву. Оно
шло от привычного солдатского страха за жизнь. Ивлев понял:
слова его подействовали. К юнкерам вернулась естественная
жажда жизни.
— Ладно,— сказал он, несколько воспрянув духом,— берите
по булке и айда в Елизаветинскую. Туда уходят наши с новым
командующим. Будем драться, как дерутся корниловцы, до
последнего!
И, как бы желая скрепить договор с молодыми людьми,
Ивлев выдал каждому по булке, крепко пожал руки и всех
проводил за калитку.
— Ну, хоть троих спасли! А что с этими делать? — Прас-
ковья Григорьевна показала на трупы застрелившихся.— Боль-
шевики-то хоронить будут поначалу своих... А солнце уже
крепко припекает... До чего же довели молодых людей!..
У самой стены дома, ярко озаренной солнцем, лежал юнкер,
и рыжие взвихренные волосы его алели от крови. Сквозь проды-
рявленную подошву сапога видна была коричневая ступня,
измазанная засохшей глиной. Отшагала она свой земной путь.
И напрасно Прасковья Григорьевна причитала:
— Совсем-то еще дитя!.. А грех-то какой взял на душу:
жизни себя лишил... То-то родители будут убиваться... Знать бы,
как кличут-то его... Хотя бы имечко, откуда, чей он? Может, наш,
екатеринодарский? Сходила бы я к его отцу-матери...
Алексей нашел в кармане убитого листок бумаги.
— Римский-Корсаков его фамилия, знаменитая...— сказал
он Прасковье Григорьевне.— Из Петрограда он.
Маруся, всхлипывая, смотрела на самоубийцу.
* * *
Солнце еще не село, но предвечернее небо пылало. Поля,
изрытые воронками и ячейками одиночных окопов, густо зеле-
нели. Со стороны города к солнцу поднималось мутное марево.
Малиновый круг предзакатного солнца, будто изнутри налив-
шись кровью, подернулся багровой дымкой. Кубань в оранжевых
отблесках катила шафранные, почти пунцовые воды.
234
Гнедую не было надобности подгонять: она шла широким
шагом, размашисто и споро.
Маленькие согнутые фигуры офицеров Корниловского полка
редкими цепочками уползали от позиций. Впереди на дороге,
удаляясь в сторону Елизаветинской, маячили верховые.
Оставленная всеми ферма теперь напоминала опустевший,
мертвый улей. В роще не было видно ни походных кухонь, ни
текинцев, ни коней. В белой стене уныло сиротствующего дома
между окон темнела дыра от снаряда.
Ивлев, минуя ферму, придержал Гнедую и снял фуражку.
Дорога почти до самой Елизаветинской не имела подъемов
и спусков, а Ивлеву неотвязно представлялось, будто повозки,
арбы, кони, люди — все скопище — безудержно сползали по
наклонной плоскости куда-то ниже, ниже, в сумрак и тьму.
Лица отступающих почернели, спины сгорбились.
В поле, где недавно каждый бугорок и пядь земли брались
с бою, еще валялись раздувшиеся тела убитых.
Ивлев обогнал роту корниловцев, медленно шагавшую за
раненым офицером, рука которого висела на марлевой повязке.
Все в колонне безмолвствовали.
У Елизаветинской по широкому выгону ехал верхом на
низкорослом коне Долинский. Увидя Ивлева, он остановился
и тихо, почти шепотом, сообщил:
— Лавра Георгиевича уже погребли в ограде елизаветинской
церкви. Но доподлинный труп командующего вон в том доме...—
Долинский указал нагайкой на казачью хату под красной чере-
пицей.— Поезжай к нему. Нам, его бывшим адъютантам, пору-
чено тайком вывезти его и Неженцева из станицы. Понятно?..
* * *
В небольшой горнице на чистой половине дома было полу-
темно: все окна плотно закрыты ставнями, взятыми на большие
болты. Несколько тоненьких восковых свечей, потрескивая и
чадя, горело у изголовья убитого, лежавшего на коротком столе,
покрытом серой домотканой скатертью. Рядом на столике в гра-
неном стакане белел пучок фиалок, а на некрашеной скамье
сидел, согнувшись, бородатый казак и глухим, бубнящим голо-
сом читал псалтырь.
Белизна женской косынки, которой была подвязана челюсть,
подчеркивала темноту коричневого лица в отблесках зыбкого,
неверного пламени свечей. При колеблющемся свете широко-
скулое, изломленное странными азиатскими чертами лицо Кор-
нилова, утратив выражение жизни, стало непроницаемо.
Недаром говорят об умершем — ушел! И Корнилов, с кото-
рым связывалось у Ивлева столько надежд, теперь был уже
далеко за кругом всего настоящего.
В комнате появился журналист Алексей Суворин-Порошин.
235
Тйхо ступая на носки, он приблизился к покойнику. Потом,
вперив взгляд в его неподвижное лицо, будто в полубреду
забормотал:
— Тобою, Лавр Корнилов, новая Россия шла от своего
прошлого к своему будущему через топи всякого растления.
Шла она доблестно к великой и благородной цепи, шла и видела
синеву нового неба... Ты пал, а павших на войне боги и люди
почитают. Ты говорил: «Смерть — это вино!» И ты испил это
вино как солдат и как вождь...
Ивлеву стало не по себе. Резко повернувшись на месте, он
поспешно вышел из полутемной комнаты.
Во дворе у дома сидел текинец Раджеб, закрыв лицо руками.
Ивлев сел на ступеньки крыльца рядом с плачущим туркменом.
На улице затарахтела и остановилась у ворот арба, в калитку
стремительно вбежал хан Хаджиев:
— Вы здесь, а вас разыскивает прехорошенькая девушка!
По знаку Хаджиева Раджеб распахнул ворота, и Ивлев уви-
дел в длинной арбе Инну сидящей на гробу, сколоченном из
плохо отесанных толстых досок.
«На погибель явилась!» — чуть было не вскрикнул Ивлев и,
желая, чтобы сестра была плодом зрительной галлюцинации,
вскочил на ноги и замахал руками, как бы отмахиваясь от
непрошеного видения. Но Инна, в белом платочке, в летнем
синем жакете, ловко выпрыгнув с арбы, простучав каблуками,
уже была перед ним.
И едва он протянул ей навстречу руки, как она с радостным
возгласом «Лешенька!» обвила его шею горячими тонкими
руками.
— Инночка! — Он горестно прижался щекой к ее щеке.—
Как же это ты?..
Она слегка отстранилась и живо блестящими глазами погля-
дела в его лицо:
— Не рад, что ли?
Боясь сказать правду, Ивлев опустил голову.
— Я не могла не прибежать! Там без тебя, без Маши, без
Аллы я была сирота, была никому не нужна.— Инна вновь
обвила шею брата рукой и, полагая, что она поступила правиль-
но, принялась весело, быстро рассказывать, как, выдавая себя
за красную сестру милосердия, прошла от Черноморского вокза-
ла по путям железной дороги до самой передовой линии, нахо-
дившейся у Садов, а потом Садами пробиралась в Елизаветин-
скую.
— А что Глаша? — перебил ее Ивлев.
— Она пошла работать в ревком, и я с ней перестала ви-
деться.
Инна притронулась к карману своего жакета, оттопырен-
ному револьвером, и сказала:
— Я прихватила отцовский браунинг с полсотней патронов.
236
Так что я, как Маша Разумовская, смогу быть не только сестрой
милосердия, но и бойцом.
— Но мы-то Екатеринодара не возьмем. Мы потеряли Корни-
лова и уходим неизвестно куда,— напомнил Ивлев.
— Ну и что же? — нисколько не смутилась Инна.— Куда
ты, туда и я! Твоя судьба — моя судьба.
— Нет, отдай браунинг мне, а сама возвращайся домой.
— Дома я уж насиделась. Достаточно! Довольно с меня!
Инна перевела дыхание и крепко стиснула руку Ивлева.
— Я бесповоротно решила идти с тобой, с корниловцами.
Надо во всем брать в образец жен декабристов и идти вместе
с мужьями и братьями,— продолжала она.
— Ты должна понять: мы будем уходить в неизвестное!
Тебе вовсе незачем отождествлять себя со мной. Да и наши
родные не перенесут потери обоих!
— Молодые люди нашего круга разлетелись. Мои гимнази-
ческие подруги — Маша и Алла — с вами. Глаша у красных.
Нет, не могу бесплодно отсчитывать оторванные листочки
попусту прожитых дней. Только сегодня я впервые по-настоя-
щему жила. А в Елизаветинской я уже видела ваших сестер
милосердия. Тоненькие, худые, на вид хрупкие, а они вынесли
крестный поход.
— Из тридцати сестер, вышедших из Ростова, осталось
двенадцать. И Алла Синицына убита на кожзаводах...
— Тем более я здесь нужна,— твердила Инна.— Один лаза-
рет тут недалеко, в школе. Пойдем, представишь меня врачам.—
Инна решительно потянула брата за руку.
Ясно: она бесповоротно решила идти с маленькой обезглав-
ленной армией, гонимой в тот непроницаемый мрак, который
видел Корнилов.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В густой темноте наступившего вечера корниловцы покидали
станицу. За все время похода Ивлев не наблюдал ничего более
лихорадочного. Казалось, никто в этот темный вечер не забывал,
как ненадежны тонкие заслоны, оставленные под Екатеринода-
ром. Вот-вот сметут их с лица земли, и огромная огненная
лавина красных нагонит и беспощадно уничтожит всех.
Во мраке раздавались крики обозных, отчаянные стоны
раненых, храпели кони, стучали колеса телег, остервенело щел-
кали кнуты. И конные, и пешие стремились как можно скорей
выйти из тесной станицы на простор полей...
В длинном коридоре школы мерцала лишь одна маленькая
коптилка без стекла. На полу в кромешной тьме классных
комнат лежали и ползали раненые. Те, что еще были в силах
кричать и двигаться, хватали руками за ноги и полы халатов
врачей и сестер:
237
— Не бросайте нас!
Старший врач Иванов, к которому Ивлев подвел Инну,
находился почти в невменяемом состоянии.
— Нам дали подвод всего на тысячу двести человек. Мы
загрузили их. А здесь остается еще более двухсот раненых...
— Но неужели нельзя добыть хотя бы десятка два арб? —
разволновалась Инна.
Бородатый офицер, высунув перебинтованную голову из
классной комнаты, умолял:
— Пристрелите, пристрелите!..
Ивлев кусал губы. На месте этого несчастного он просил бы
о том же.
Инна нетерпеливо дергала его за руку:
— Алексей, прими меры... Расскажи генералу Маркову,
что здесь творится... Это же бесчеловечно!
«А разве война была когда-нибудь человечной?» — хотел
было сказать Ивлев, но в это время поблизости разорвался
тяжелый снаряд: екатеринодарские большевики начали пресле-
дование отступающих, и пора было покидать Елизаветинскую.
* * *
Родина для воина — всемогущая мать. Она принимает его
израненного, и он поверяет ей страх и боль, надежды и мечты...
И в грозный час, в годину жестокого натиска сильного врага,
когда он не выдерживает вражеских ударов и отступает, родина
не отворачивается от него, шлет ему на подмогу свои силы,
дает хлеб и кров. Но когда в лице родины он обретает недруга,
тогда, как сломленная ветка, падает и мертвеет...
Так примерно, или, вернее, приблизительно так, думал
Ивлев, выехав из Елизаветинской в темную, глухую степь.
Ведь Русь, прежде для него по-матерински ласковая и светлая,
торовато добрая и хлебосольная, сейчас, казалось, враждебно
ощетинилась против него штыками. Ни впереди, ни позади
в густом мраке ночи не светилось ни одного дружеского огонька.
И куда бы корниловцы ни направили теперь свои стопы, всюду
их ожидали враждебность и смертельные схватки. Не только
Кубань и ее станицы и хутора, весь Дон и Задонье, но и вся
Россия от Кавказа до гранитных набережных петроградской
Невы не обещала им ни надежного крова, ни хлеба, ни помощи.
Обгоняя подводы с темными согбенными фигурами утомлен-
ных, разуверившихся во всем людей, Ивлев ехал обочь дороги,
часто по пахоте и озимым полям. Удручающее чувство изгойства
углублялось и давило, заполняя сердце безысходной тоской
и предчувствием гибели.
Марков был в авангарде отступающей армии. Ивлеву не
скоро удалось поравняться с его белой папахой, за которой в кро-
мешную тьму устремились разбитые и потрепанные колонны
добровольцев.
238
Поравнявшись с ним, Ивлев сказал:
— Ваше превосходительство, командир второго взвода пуле-
метчиков штабс-капитан Огнев обещал стоять насмерть!
— Ну что ж,— произнес со вздохом Марков,— вместе боро-
лись, вместе и умирать будем, поручик Ивлев! Здравый смысл
и трезвый расчет говорит: пробиться нельзя. Мы замкнуты
стальной сетью железных дорог. Кругом — от Екатеринодара
до Тимашевской, от Тимашевской до Крымской — катают крас-
ные бронепоезда и эшелоны красногвардейцев. У них транспорт,
телеграф, телефонная связь — словом, вся техника, а у нас
всего два десятка снарядов. Бойцы переутомлены до последней
степени. За нами в обозе более полутора тысяч одних только
раненых. И все-таки тут,— он указал на грудь,— что-то верит:
мы пробьемся!
В голосе генерала, звучавшем устало, вдруг прозвенело
нечто твердое, обнадеживающее.
— Мы должны пробиться! — повторил Марков уже своим,
по обыкновению энергичным и бодрым голосом, и глаза его,
показалось Ивлеву, в темноте сверкнули.
— А знаете, Сергей Леонидович, в Елизаветинскую из
Екатеринодара сегодня вечером прибежала к нам моя родная
сестра, ей девятнадцать лет...
— О, да это хороший знак!..— воскликнул Марков.— Юная
девушка непременно принесет нам боевое счастье... Значит,
нашего полку прибыло! — совсем весело заключил генерал.—
Как зовут-то ее?
— Инна.
— Инна. Хорошее имя. Мне говорили, что оно восходит
к глубокой древности и означает что-то связанное со стреми-
тельной водой. У меня оно всегда ассоциировалось с журчащим
ручейком!..
* * *
Рано утром, как только в штабе Сорокина стало известно,
что корниловцы бесшумно снялись с позиций и ночью ушли
из Елизаветинской в направлении немецкой колонии Гначбау,
Глаша покатила на велосипеде в район кожзаводов.
После пятидневной почти непрерывной канонады тишина,
воцарившаяся над Екатеринодаром, воспринималась как нечто
необычайно праздничное.
Несмотря на ранний утренний час, на центральных улицах
и на площади войскового собора было людно, шумно, туда и
сюда шагали отряды ликующих красноармейцев, под звуки
духовых оркестров гарцевали на конях всадники.
На балконе гостиницы Губкина стоял Золотарев и, размахи-
вая красным знаменем, кричал в толпу, собравшуюся на улице
и площади:
239
— Екатеринодарский гарнизон, руководствуясь моими рево-
люционными указаниями, одержал блестящую победу над белой
гидрой контрреволюции. Мы ее, гадину, обезглавили! С победой,
дорогой пролетариат! Ур-ра!
Красная была сплошь запружена военными повозками,
колоннами пехоты и кавалерии, толпами народа. Глаша, чтобы
скорее добраться до цели, свернула на Карасунскую улицу.
Ходили слухи, что корниловцы понесли немалые потери,
убита масса офицеров и юнкеров.
«А вдруг и Ивлев среди сраженных?!.. — Глаша сильней
нажала на педали велосипеда.— А ведь он не был матерым,
неисправимым контрреволюционером. Его лишь перепугали
бурные проявления народной вольности...»
На широчайшей занавоженной площади Сенного базара,
там, где происходили рукопашные схватки, теперь лежали толь-
ко трупы корниловцев. Свои уже были убраны.
Просторная Кузнечная улица, наполовину вымощенная
булыжником, а с правой стороны ярко зеленеющая густым
спорышом, выглядела еще совсем по-фронтовому.
На углу Гривенской стояла батарея из четырех шестидюймо-
вых орудий. Вид у артиллеристов был чрезвычайно гордый:
мол, поработали на славу. Ухлопали самого Корнилова!
В сторону кожзаводов по широкой Кузнечной шло немало
женщин, стайками бежали мальчишки. Женщины, по-видимо-
му, разыскивали среди убитых мужей, братьев, женихов, не
вернувшихся с поля брани. Кое-где уже слышались душеразди-
рающие вопли и причитания.
Артиллерийские казармы, находившиеся между пригородом
и городом, оказались в центре самых ожесточенных схваток.
Здесь, на улице и во дворах вокруг, земля, изрытая глубокими
воронками, была усыпана искривленными, зубастыми, колюче-
цепкими осколками.
В зеленой траве, побуревшей от засохшей человеческой
крови, блестели неразорвавшиеся ручные гранаты, торчали
шрапнельные стаканы, сотнями валялись расстрелянные пустые
гильзы, консервные коробки, пулеметные ленты. Белели клочки
ваты и обрывки бинтов в ярко-красных пятнах крови. Многие
убитые лежали в маленьких индивидуальных окопах, похожих
на неглубокие могилы. Заборы, ворота, ставни, домишки были
побиты картечью, пулями. Под заборами вповалку лежали уби-
тые.
В длинном рве Глаша увидела юнкеров второго пулеметного
взвода, которые держали фронт до самого рассвета и совсем
недавно вместе с командиром штабс-капитаном Огневым были
заколоты штыками красноармейцев.
Не подозревая, что несколько часов тому назад Ивлев разго-
варивал с ними, зарисовывая их в альбом, Глаша очень внима-
тельно оглядела каждого пулеметчика, а у трупа ростовского
240
студента Любимова, на котором белела чистая сорочка с накрах-
маленным воротником, даже остановилась, не понимая, почему,
несмотря на размозженное лицо, грудь и ворот сорочки сохра-
нили снежную белизну.
Группа пожилых женщин подошла к убитым, начала пинать
их ногами:
— У-у, проклятущие! У-у, кадеты!
Понимая, как дико вымещать злобу на трупах, Глаша ска-
зала:
— Стойте, гражданки! К чему такое неистовство?
Видя на груди ее алый бант, пышно завязанный, а на руле
велосипеда красный флажок, женщины смущенно останови-
лись.
— А ты, товарищ комиссарша, погляди, сколько наших они
положили!
— Вижу, но и мы их немало... Вон, посмотрите на траншею,
что на улице перед артиллерийскими казармами. Она вся полна
офицеров.
Потом, ведя рукою велосипед и шагая, Глаша среди убитых,
разбросанных на булыжной мостовой, узнавала гимназистов,
студентов, юнкеров, которых еще месяц назад встречала на
Красной. Прежде бравые, гордые, а сейчас исхудавшие, запы-
ленные, они лежали с серыми лицами, навеки сомкнув дочерна
запекшиеся губы.
«Ни чести, ни славы вам. Вот даже родители боятся прийти
подобрать вас»,— думала Глаша, страшась увидеть среди уби-
тых Ивлева.
Обойдя почти все улицы кожзаводов, она вскоре покатила
по Елизаветинской дороге к ферме. Здесь то и дело встречались
всадники с красными ленточками, вплетенными в конские гри-
вы. Где-то за Елизаветинской бухали пушки.
«Наверное, уже добивают окруженных там корниловцев!»
Глаша нажала на велосипедные педали.
Когда же осмотрела дом на молочной ферме, комнату, в кото-
рой был убит Корнилов, позиции, которые занимали корнилов-
цы, стало ясно: сражение за Екатеринодар было событием
далеко не местного характера и значения.
В этом пятидневном сражении решалась судьба не только
Екатеринодара, Кубани, красных войск Северного Кавказа,
Корнилова, Добровольческой армии, но и судьба будущего
России. Здесь старое, сконцентрировав почти весь цвет русского
офицерства, лучших и наиболее боевых генералов, делало су-
дорожные усилия, чтобы повернуть колесо истории вспять.
Здесь впервые за все время гражданской войны в бешеных крова-
вых схватках померились силами старая и новая Русь — со
всей ожесточенностью, какая была возможна. Здесь корниловцы
не жалели жизни и крови. Наконец, здесь был сражен Корнилов,
имя которого делали знаменем Добровольческой армии и всего
241
белого движения. Такого популярного и авторитетного вожака
вряд ли они теперь найдут. Значит, снаряд, угодивший в белый
домик фермы, попал в самое сердце русской контрреволюции.
И быть может, будущие историки на полных основаниях прирав-
няют удачный выстрел по домику фермы к другим значительным
выстрелам русской революции, предрешившим многое в ходе
всей гражданской войны.
По голубому простору весеннего неба неслись с юга белые
разлохмаченные облака с сияющими от солнца краями. Упругий
ветер, пахнущий теплом и влагой южных морей, многообещающе
пел в ушах, овевал лицо и, казалось, готов был превратить
Глашу в этакую быстрокрылую ласточку, способную мчаться
над зеленеющими полями и цветущими садами вместе с нарядно
белыми облаками...
В самом деле, обогнав многих пеших и конных воинов, Глаша
вскоре уже кружила по улицам Елизаветинской.
В ограде церкви подле разрытой могилы толпился народ.
— Он самый и есть! — сказал один из золотаревских вояк,
заглядывая под крышку гроба.— Вишь, во рту блестит: золотой
генеральский зуб!..
Значительная часть сорокинского отряда, преследуя остатки
корниловцев, ушла из станицы, однако в самой Елизаветин-
ской раздавались винтовочные выстрелы. Это золотаревцы
расстреливали на месте юнкеров, отставших от своих час-
тей.
Возле школы, в которой было оставлено более двухсот ране-
ных, собралось немало екатеринодарских женщин. В толпе
какие-то типы кричали:
— Чего стоим? Надо потоптать гадов!
Несколько почтенных стариков из елизаветинских казаков,
которым атаман Филимонов строго-настрого наказал уберечь
раненых от расправы, растерянно стояли у высокого школьного
крыльца.
— И этих бородатых снохачей, прихвостней кадетских, надо
зараз прикончить!
Глаша, соскочив с велосипеда, принялась решительно рас-
талкивать сгрудившуюся толпу:
— Расступитесь, расступитесь, граждане!
И удивительно: женщины, готовые было уже начать распра-
ву, довольно податливо расступались.
«А вдруг в этом брошенном лазарете Ивлев?!» — эта снова
прорезавшая сознание мысль придала Глаше решимость исклю-
чительную.
— Подержите велосипед! — попросила она седобородого
казака.
Освободившись от машины, стремительно прошмыгнула
внутрь здания. Уже в коридоре в нос шибануло гнилостным
воздухом, заставившим поднести к лицу носовой платок.
242
Раненые валялись повсюду, часто без всякой подстилки.
Было тут и немало умерших.
Слыша грозный шум у крыльца, офицеры, которые еще
были в состоянии двигаться, ползком забирались в самые отда-
ленные углы, некоторые волочили за собой перебитые ноги.
Искать Ивлева среди бредящих, стонущих, умирающих не
было времени. Шум у крыльца угрожающе нарастал. Глаша
остановилась среди кровоточащих, покалеченных, изуродован-
ных тел. «Ничего более ужасного и Данте не описал. Пока люди
стояли в строю, были с оружием, генералы считали их нужными.
А как вышли из строя, с ними поступили как с перегоревшим
шлаком...»
— Пошли, пошли давить корниловских гадов! — кричали
с улицы.
Глаша выскочила на крыльцо. Конопатый парень в медной
пожарной каске, дыша перегаром сивухи, столкнув со ступенек
лесенки двух стариков, ринулся в помещение школы.
— Стой! — звенящим от напряжения голосом крикнула
Глаша.
— А ты откель, фря, выскочила? — Парень в каске цирку-
лем расставил ноги, кривизну которых увеличивали галифе
из красного сукна.
Глаша положила руку на рукоять нагана, торчащую из
кобуры.
Вдруг перед ней выросла длинновязая фигура мужика,
крест-накрест перевитого пулеметными лентами.
— Мамзель Люлю! Хотите, я сыграю с вами в две косточки?
— Я из штаба главкома! — четко и звонко проговорила
Глаша.— Прошу разойтись!
— А энту дулю нюхала? — Парень в каске поднес к подбо-
родку Глаши ручную гранату.
Глаша вытащила из кобуры наган.
— Опусти гранату или получишь в лоб!
— Тю-у,— оскалился парень,— она шутковать вздумала...
— Воткни ей под юбку гранату,— подсказал широкогрудый
коротыш в коричневой папахе.
Парень в медной каске поднял ручную гранату над головой.
Женщины с визгом шарахнулись в стороны.
— Кидай, мерзавец! — Глаша почти вплотную подступила к
нему.
Старик, державший велосипед, ловко дернул парня за гали-
фе, и тот от неожиданного рывка сорвался с крыльца и шлепнул-
ся на ступеньки крутой лестницы.
Глаша мигом наклонилась и вырвала из его рук гра-
нату.
— Ну, держись, подлец!
Широкогрудый коротыш и за ним высокий дылда в пулемет-
ных лентах спрыгнули с крыльца.
243
Конопатый, сидя на ступеньках лестницы, испуганно зама-
хал рукой:
— Дура, с энтой штукой не балуй!..
— Сама взорвусь, но и вас подорву! — Глаша чуть отступи-
ла в глубь коридора.
Парень в каске примирительно тянул:
— Ты, сестренка, по всем статьям своя в доску и полоску.
Чего сразу не объявила. Откель ты?
Глаша, держа гранату перед собой, зорко следила за всеми
тремя золотаревцами.
Вдруг к крыльцу на полном скаку подлетел верхом на
разгоряченном коне сам Сорокин и, увидя Глашу с ручной
гранатой, принялся изо всех сил хлестать парня в пожарной
каске.
— Я вам, бандюги, пропишу! Вы запомните меня! — неис-
товствовал Сорокин.
Глаша сунула наган в кобуру, а гранату — за пояс...
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Как ни спешили уйти корниловцы от Елизаветинской, а уже
в десятом часу утра арьергарду пришлось отстреливаться от
Темрюкского полка и сорокинских всадников.
Обгоняя одна другую, обозные повозки беспорядочно неслись
по дороге и полям.
Из-за кургана показался штаб армии: Деникин в черном
пальто и в серой барашковой шапке верхом на пепельно-сером
коне, рядом с ним Романовский в черной шапке и полушубке,
позади за генералами рысили штабные офицеры и небольшой
конвой. Ни текинцев с ятаганами, ни лихих кавказских всадни-
ков, ни хана Хаджиева в конвое уже не было. Не видно было
ни могучего буланого, который,всегда галопом нес небольшую
фигуру человека с узкими китайскими глазами, ни трехцветного
национального русского знамени, гордо развевавшегося над ним.
«Как много, оказывается, значил Корнилов! — думал неот-
ступно Ивлев.— С какой любовью и верой тянулись к нему
сердца! А сейчас проехал Деникин, и ни у кого не загорелись
глаза. Никто не почувствовал прилива сил. Ни у кого не возвы-
силась душа, не возбудилось сердце к энергичной деятельности.
Или нет в Деникине той загадочной гипнотической силы, что
была присуща Корнилову? Или новый командующий лишен
магнита, способного заражать энтузиазмом и, подобно животво-
рящему дождю, придавать силы? А ведь сейчас, как никогда,
нужен полководец, вызывающий восторг, обожание и могущий
устремлять все силы к одной цели...» Ивлев с грустью погля-
дел вслед удалявшемуся штабу.
К двенадцати дня остатки армии собрались в немецкой
колонии Гначбау.
244
Немцы-колонисты встречали русское воинство неприязненно
и, главное, не хотели ничего продавать. А в каждом дворе было
много рогатого скота, крепких коней, хрюкали белые курносые
кабаны, дружно кудахтали куры, ходили утки, гуси, индейки.
За высокими ригами с островерхими крышами стояли огромные
скирды сена.
Квартирьеры отвели Маркову под штаб белый дом на площа-
ди против кирхи.
— Кольцо противника сжимается,— докладывали генералу
командиры частей.
Марков, не снимая папахи и кинув на стол нагайку, молчал.
Подошел, звякая шпорами, чернобровый, похожий на казан-
ского татарина полковник Кутепов.
— Ваше превосходительство, обязан доложить: в ротах
Корниловского полка, вверенного моему командованию, после
ухода с екатеринодарских позиций осталось всего по двадцать —
тридцать человек...
— Ну что ж? — холодно бросил Марков и с напускной бес-
печностью потянулся к бидону с молоком, поставленному на
стол ординарцем.
* * *
Увидя в распахнутую форточку, как упал офицер, сражен-
ный шрапнелью, Ивлев вскочил из-за стола.
«Да где же Инна?..»
Опасаясь за ее жизнь, он стал с каким-то неожиданно обост-
рившимся чувством тоски внимательно следить за падениями
и разрывами снарядов. И когда они взметывали пыль и комья
земли в улице, по которой растянулся обоз, он весь болезненно
передергивался. Наконец не выдержал и выбежал на улицу.
Воздух, сотрясаемый взрывами снарядов, вибрировал. Земля
под ногами вздрагивала, и вместе с ней, казалось, содрогалось
все тело.
Разыскивая Инну, Ивлев шнырял между арбами, линейками
и в переулке, заполненном повозками с ранеными, столкнулся
лицом к лицу с офицером Елизаром Львовичем Ковалевским.
Словоохотливый и образованный преподаватель словесности,
тот заговорил:
— Змеи подняли головы... И как бы, подобно лаокооновым,
они не удавили нас! Но вы, поручик Ивлев, не думайте, что я
слишком мрачно настроен. Я достал у немцев отличной немецкой
колбасы и приглашаю вас на пивоваренный завод.
— Спасибо! — Ивлев кивнул головой и побежал дальше,
к скопищу подвод, где кони, выскакивая из постромок, ломали
дышла, опрокидывали повозки.
Там увидел он Инну.
Пытаясь удержать под уздцы беснующихся от страха коней,
Инна кричала раненым:
245
— Держитесь! Не выпрыгивайте из подвод!
Ивлев бросился ей на помощь.
— Видишь, в какую кашу попала?! Пойдем, я отведу и
посажу тебя на время обстрела в какой-нибудь подвал. К тому же
ты, наверное, со вчерашнего дня и не ела ничего...
— А знаешь, за кем я ухаживала? — Инна ярко блеснула
глазами.— За сыном писателя Чирикова. Его, как и писателя,
зовут Евгением. Он студент и тяжело ранен в ногу под Афип-
ской. Очень хороший юноша. Доброволец чернецовского парти-
занского полка. Нет, я от него никуда не отойду.
За спиной раздался оглушающий треск, взлетело облако
пыли и пламени. Инна бросилась к подводе Чирикова, а Ивлев
невольно прижался спиной к дощатому забору.
* * *
Все складывалось так, будто армии Корнилова, обескровлен-
ной боями за Екатеринодар, приходил конец. Артиллерийский
обстрел усиливался. Снаряды рвались всюду и разили всех.
Люди разбегались и прятались по дворам.
Деникин, несмотря на солнечную и теплую погоду, зябко
кутался в пальто. Романовский сидел в углу комнаты, запустив
руку в ежик своих волос.
Обоз, скопившийся в степи, образовал нечто схожее с боль-
шим беспорядочным цыганским табором.
— Мы с Долинским,— сказал Ивлеву хан Хаджиев,— про-
сим Деникина разрешить похоронить Лавра Георгиевича ночью.
Из хаты вышел Деникин вместе с полковником Григорьевым.
— Господа,— обратился он к офицерам, сидевшим на зава-
линке,— поезжайте и облюбуйте место для погребения генерала
Корнилова и полковника Неженцева. Не мешкайте. Времени
у нас в обрез. Вот полковник Григорьев поедет вместе с вами.
Он получил от меня соответствующие указания. А вы, пору-
чик,— командующий обернулся к Ивлеву,— постарайтесь точно
снять план местности.
Ивлев и хан сели на коней, поехали за Григорьевым, напра-
вившимся по дороге к Гначбау. Вскоре к ним присоединился
Долинский.
— Не понимаю, почему Деникин поручил предать земле
прах бояра Григорьеву? — возмущался хан Хаджиев.— Он
отлично знает, что Корнилов терпеть не мог этого черствого,
бездушного эгоиста и карьериста.
А Долинский, озабоченно оглядывая ровную степь, твердил:
— Надо, чтобы место погребения было означено какими-то
существенными ориентирами. Поля здесь плоски, как ладонь...
Легкий ветер осторожно, без шороха, шевелил траву и бурые
стебли придорожного татарника. В степной дали там и сям чер-
нели стрелы колодезных журавлей и белели казачьи курени.
246
Древняя и вечно молодая степь, залитая предзакатным оранже-
вым светом, жила, как тысячу лет назад, при скифах и ногайцах.
После того как пройдут по ней корниловцы, похоронят убитых
командиров, отгремят орудийные выстрелы, она по-прежнему
будет так же зеленеть и лежать широко и покойно, как лежала
с доскифских времен. Воронки от снарядов и могилы сравняют-
ся, зарастут травой и татарником. И от всего, что сейчас происхо-
дит, не останется и следа.
— Как можно хоронить сейчас, среди бела дня, на виду
всей немецкой колонии? Хотя бы дождались темноты...— не
унимался Хаджиев.
Невдалеке показался деревянный могильный крест, врытый
у малопроезжей проселочной дороги с густо заросшими травой
колеями.
В одиноком кресте, потемневшем и обомшелом, было что-то
загадочное и вместе с тем в высокой степени притягательное.
У подножия его темнел осевший бугор слежавшейся земли.
Вероятно, тут был когда-то давно-давно погребен какой-то проез-
жий, убитый здесь, в степи, на глухом безлюдном проселке.
Все три бывших адъютанта Корнилова, не сговариваясь,
повернули на проселок, к кресту. И полковник Григорьев, ре-
шив, что крест и акация, росшая среди вспаханного поля, шагах
в сорока от креста, будут отличными ориентирами, приказал:
— Господа офицеры, отсчитайте шестьдесят шагов от того
дерева и ройте могилы.
Долинский откозырнул Григорьеву:
— Слушаемся, господин полковник!
Григорьев повернулся к хану Хаджиеву:
— Корнет, скачите за телегами. Но вместо возчиков-казаков
посадите своих верных текинцев. Они выроют могилы. Да, по-
путно в каком-нибудь немецком дворе реквизните борону!
Ивлев привязал лошадь к кресту, вытащил из полевой сумки
новый альбом.
— Пожалуй, всего лучше зарыть Корнилова и Неженцева
отдельно друг от друга. Ну, скажем, саженях в шестнадцати
одного от другого,— предложил Григорьев и соскочил с коня.—
Надо на всякий случай узнать и записать, на земле какого
немца-колониста будем хоронить.
Солнце все еще висело над степными просторами. В небе
появились белые перистые облака.
Вскоре вернулся хан Хаджиев с телегами и текинцами.
Гробы Корнилова и Неженцева были спрятаны под кучей рва-
ных шинелей и сена.
— Эти земли принадлежат немцам-колонистам Нойсу и
Зиммерфальду,— доложил Хаджиев и приказал текинцам рыть
могилы.
— Кому передать план местности? — спросил Ивлев, запи-
сав фамилии немцев-колонистов.
247
— Храните пока у себя,— распорядился Григорьев.
С корниловского гроба, вытаскиваемого из-под тряпья и
сена, текинцы чуть сдвинули крышку. Ивлев в образовавшуюся
щель увидел на убитом тужурку с генеральскими погонами,
академическим значком и почему-то вслух вспомнил, что Корни-
лов родился в 1870 году в семье каракалинского казака, в ма-
леньком городе Усть-Каменогорске в Западной* Сибири.
— Значит, прожил он всего сорок восемь лет,— подсчитал
Григорьев, поправляя крышку.
А Долинский тут же повторил изречение Фирдоуси, очень
нравившееся Корнилову:
— Смерть — это вино! Жизнь — чаша...— И раздумчиво
добавил: — Чаша жизни у Лавра Георгиевича оказалась сравни-
тельно небольшой.
— Но не судьба, а сам бояр влил вино в такую чашу,— заме-
тил хан Хаджиев.
— Да, это верно,— подтвердил Долинский.— Мы все не раз
просили Лавра Георгиевича покинуть домик фермы...
«А может быть,— подумал Ивлев,— для того, чтобы вождь
битой армии сам не обратился в битую карту, ему надо было
умереть?..»
— Я считаю главными виновниками преждевременной ги-
бели Корнилова Керенского и террориста Савинкова,— вдруг
объявил Григорьев.— Я помню, в Новочеркасске, в гостиной
господина Добринского, когда вошел Лавр Георгиевич, Савин-
ков стал на колени и произнес: «Лавр Георгиевич, простите
меня!» «Я вам прощаю,— сказал Корнилов,— но я не знаю,
Борис Викторович, простят ли те, кто знают меня». Ведь Савин-
ков с Керенским были заодно, когда Корнилов, поддавшись их
посулам и заверениям, направил Дикую дивизию на Петроград...
В стороне Старовеличковской чаще замигали молнии орудий-
ных ударов.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Неизвестность, гибель впереди.
Александр Блок
Обоз двигался чрезвычайно медленно.
Шла третья ночь без сна.
Подводчики, бойцы, раненые, кони — все хотели одного:
спать, спать, спать... Спали всадники, сидя на конях, засыпали
на ходу пехотинцы, и даже лошади, будучи не в силах преодолеть
мучительную дрему, закрывали на марше глаза и тяжело споты-
кались.
В иную минуту и в голове армии, в свите Маркова, брал
верх всепобеждающий сон. Все умолкали и валились на шеи
лошадей. Невероятных усилий стоило преодолевать жестокую
248
усталость. И Марков пускал в ход нагайку, поднимая людей,
валившихся с ног.
Находясь в авангарде, Марков должен был руководить пере-
ходом через железную дорогу у станицы Медведовской.
Генералу сказали, что Ивлев хорошо знает станицу и ее
окрестности. Потому Марков велел поручику не отлучаться и
спросил:
— А сейчас скажите, далеко Медведевская от полотна желез-
ной дороги? Есть на станичном выгоне какие постройки?
Ивлев, описывая месторасположение станицы, ответил, что
она в версте от железной дороги, на выгоне — кладбище, казен-
ные амбары, ссыпки грека Варварова, три паровых мельницы.
— Прекрасно! — сказал Марков.— Эти постройки и кладби-
ще послужат нам прикрытием от огня бронепоездов. А к какому
переезду приведет дорога, по которой мы двигаемся?
— Этот переезд будет всего в версте от станции.
— Ну что ж, попробуем под самым носом у красных проско-
чить,— решил Марков.— Риск — благородное дело!
Потом он то и дело посылал офицеров вперед для разведки.
— В перестрелку с красными дозорами не ввязывайтесь! —
приказывал генерал.— Иначе все дело испортите.
В середине ночи справа от дороги в темноте тусклым зерка-
лом заблестело озеро.
— Пады! — сказал Ивлев и вспомнил, как когда-то, в лето
перед войной, охотился вместе с Шемякиным на этих озерах,
богатых дикой уткой.
Какое же тогда было благословенно безмятежное и спокой-
ное время! Пожалуй, и самому острому провидцу в ту глубоко
мирную пору никто не поверил бы, что через четыре года в
России произойдет нечто такое, что приведет к этим Падам
микроармию офицеров и генералов, оставшуюся от многомил-
лионной русской армии... Да и самое близкое будущее сокрыто
от взора. К тому же оно может оказаться таким чудовищно
неожиданным, что в вероятность его никто теперь не поверит...
В полночь начали валиться с ног и выносливые кавалерий-
ские лошади. Люди же на ходу падали целыми взводами, и те-
перь не только Маркову, но и всем его ординарцам, в том числе
и Ивлеву, приходилось нещадно хлестать нагайками ложивших-
ся на дороге юнкеров и даже офицеров.
Подъехал Олсуфьев и удрученно сказал:
— Настроение у всех офицеров отчаянное. Один из них,
чувствуя себя окончательно обреченным, сочинил даже молитву
в форме стихотворения. Я первые четверостишия записал.—
Юнкер достал из кармана, нашитого на груди гимнастерки,
потрепанную записную книжку. Но начал читать, не глядя в нее:
О боже святый, всеблагий, бесконечный,
Услыши молитву мою!
249
Услыши меня, мой заступник предвечный,
Пошли мне погибель в бою!
Смертельную пулю пошли мне навстречу,
Ведь благость безмерна твоя!
Скорей меня кинь ты в кровавую сечу,
Чтоб в ней успокоился я!
На родину нашу нету дороги,
Народ наш на нас же восстал,
Для нас сколотил погребальные дроги
И грязью нас всех забросал...
— Да-а,— вырвалось из груди Ивлева,— нам и в самом
деле ничего более не осталось, как просить смерти в кровавой
сече. Не могу забыть раненых, брошенных в станице Елизаве-
тинской... Если меня ранят, то застрелюсь.
Во втором часу ночи разведка донесла: на станции Ведмидив-
ка кроме большого воинского эшелона стоит еще бронепоезд.
С вечера на станции пиликали гармоники. Солдаты праздновали
победу над Корниловым. Шел веселый пляс, со свистом, лихим
гиканьем, задорными выкриками.
Часа в три ночи новые разведчики, побывавшие у самой стан-
ции, сообщили: красноармейцы угомонились, прогнали станич-
ных девушек со станции и, видимо, полагая, что корниловцы
не пойдут на Медведевскую, не выставили никаких дозоров.
— На вокзале царят покой и сон,— доложил хорунжий
Самарский.
— Ну, если это так,— Марков мгновенно ожил и распоря-
дился: — Не будем мешкать. Вперед, друзья!
Потянуло предрассветной свежестью. Офицеры стряхнули
с себя сонливость. Каждый вдруг проникся сознанием важности
предстоящего дела. Каждый начал действовать энергично.
Марков вскачь перемахнул переезд и спешился у железно-
дорожной сторожки. Вслед за ним бесшумно перебежала полотно
железной дороги офицерская рота, и ее бойцы залегли двумя
цепями вдоль откоса в придорожной канаве.
В кирпичный домик сторожки зашли генералы Деникин
и Романовский. Станция все еще покоилась мирным сном.
Через переезд покатили повозки с пехотой.
Вдруг из железнодорожной будки выскочил хан Хаджиев:
— Сторож переезда убежал к большевикам на станцию!
— Ну, тогда красные сейчас откроют огонь! — всполошился
Марков и приказал генералу Боровскому немедленно зайти
со своей ротой в тыл станции, а конный полк кубанцев под
командованием Эрдели сосредоточить в северной части станич-
ного вагона, за ссыпками, у кургана, возвышающегося над
небольшим лиманом.
Несмотря на то что сторож убежал, станция продолжала
подозрительно безмолвствовать. Ночная тьма перед рассветом
250
еще более сгустилась. Колеса подвод, мчавшихся через переезд,
оглушительно стучали о рельсы.
— О черт! — ругался Марков.— Сколько же шума от обоза!
— Поручик,— обратился полковник Шапрон к Ивлеву,—
подскажите, пожалуйста, где здесь поблизости лучше всего
обосноваться генералу Алексееву?
— В школе. Видите, вдали на самой окраине станицы белеет
каменное здание?
— Да, что-то смутно различаю,— кивнул головой адъютант
Алексеева.
Через минуту Шапрон повез генерала в школу, и вслед за
полуколяской Алексеева покатили в своих экипажах Филимо-
нов, Рябовол, Быч и другие члены Кубанской рады.
В темной сторожке остались Деникин и Романовский.
Марков взбежал на насыпь железнодорожного переезда.
— Что тянетесь? Сейчас красные всыплют вам горячего!
Гони быстрей! — Он стал у шлагбаума и опять пустил в ход
нагайку, хлеща ею по спинам возниц, невзирая на их чины и
звания.
Видя белую папаху Маркова, возницы остервенело гнали
лошадей вскачь.
— Бронепоезд идет! — предупредил зоркий хан Хаджиев.
Действительно, со стороны станции тихо-тихо, почти не
производя шума, двигался без огней грозный, темный броне-
поезд.
Ивлев замер у столба шлагбаума как прикованный.
При слабом, почти трепетном мерцании высоких предрас-
светных звезд с каждым мгновением все более отчетливо вырисо-
вывались грозные очертания тысячетонной махины, одетой в
непробиваемые плиты. Казалось, это двигался сам бог войны,
чтобы в один миг сокрушить и превратить в щепы повозки
обоза, сторожку, куда укрылись Деникин и Романовский, истре-
бить жидкие цепочки людей, залегших вдоль полотна, смести
с лица земли маленького Маркова в нелепой для апреля папахе,
длинноногого полковника Миончинского, самолично располо-
жившегося у трехдюймовой пушки...
— Миончин£кий,— чуть не беззвучно прошептал Марков,—
первый выстрел по броневику дадите с расстояния пистолетного
выстрела!
И, тут же сорвавшись с места, выхватил из рук своего
адъютанта Родичева три гранаты и побежал по шпалам прямо
на бронепоезд.
— Стой, стой! Туды твою, растуды! — кричал он истошно
не своим голосом.— Рыдванки перевернешь!..
Машинист паровоза, услышав виртуозную матерщину, затор-
мозил и высунулся в полуоткрытую дверь. Ивлев, бежавший
вслед за мелькающей в темноте белой генеральской папахой,
в это мгновение увидел лицо машиниста в красноватых отблес-
251
нах паровозной топки и гранаты, одна за другой полетевшие
в полуосвещенную будку паровоза. Он едва успел кубарем ска-
титься с насыпи под откос, как Марков метнул и третью, но уже
под колеса паровоза.
Над головой с потрясающим грохотом раскололось небо.
В ослепительных вспышках разрывов озарились белесым светом
лица офицеров, лежащих в цепи под откосом, сверкнули штыки.
Орудия бронепоезда разом дали дружный залп. И тогда от ярких
разрывов шрапнели озарилась вся степь и стал виден весь обоз,
тянущийся к переезду, и даже лица обозных.
Пушки бронепоезда стреляли картечью, и так как Ивлев
лежал рядом с Марковым и стрелками офицерской роты внизу,
под насыпью, всего в нескольких шагах от колес бронированных
вагонов, то их огненный смерч не задевал. И однако, чуя влаж-
ный аромат апрельской земли, Ивлеву нестерпимо хотелось
зарыться в нее, и как можно глубже!
Наконец в ответ на красную картечь Миончинский выпустил
снаряд. Броня первого вагона оказалась пробитой, и красноар-
мейцы-артиллеристы были поражены. Раздались крики. После-
довали новые выстрелы Миончинского. Запылал классный вагон
в составе бронепоезда. Один за другим начали выскакивать
красные бойцы. Убийственно зататакал пулемет. При яркой
вспышке орудийного выстрела на миг отчетливо обозначились
стальные нити рельсов до самой дали, белые кресты кладбища,
фигуры офицеров, стреляющих из винтовок по красноармейцам,
мечущимся у железнодорожной насыпи и вагонов.
— Вперед, друзья! — закричал Марков.
Цепь офицеров поднялась и с криками «ура» ринулась к
бронепоезду. Красноармейцы, сгруппировавшись, отбивались
штыками и прикладами. Несколько бойцов, прорвав офицерскую
цепь, побежали к станции. В классном вагоне, объятом пламе-
нем, начали пачками рваться винтовочные патроны.
Еще не вся команда бронепоезда была перебита, еще отдель-
ные группы красноармейцев дрались на путях и под откосом,
а уже к разгромленному бронепоезду генерал Эльснер гнал
подводы из обоза. Все, кто мог, кто не был непосредственно
занят боем — возчики, штабные офицеры, штатские члены Ку-
банского правительства, женщины,— принялись разгружать ва-
гоны, вытаскивать оттуда ящики с патронами и снарядами,
мешки с сахаром, белые булки и ржаной хлеб.
Первые лучи взошедшего солнца осветили некогда грозный,
могучий, а теперь неподвижный бронепоезд, беспомощно дымив-
шийся на путях. Всего лишь двадцать шагов он не дошел до
переезда, и, не поддайся машинист обману, никто из корнилов-
цев во главе с Марковым не ушел бы от огневого смерча. И здесь,
в станице Медведовской, на полях зеленеющих озимых, навсегда
закрылась бы последняя страница «ледяного похода». Но прои-
зошло чудо! Бронепоезд разбит, и через переезд несутся вскачь
252
подводы с журналистами братьями Сувориными, Родзянко,
князем Львовым, скачут за ханом Хаджиевым текинцы, бегут
гимназисты и кадеты, везут на санитарных линейках раненых,
рысит на истощавших конях полк черкесов с зеленым флагом...
Из сторожки вышли Деникин и Романовский. Они лучше,
чем кто-либо, понимали, что благодаря Маркову армия, разуве-
рившаяся в собственных силах, потерявшая надежду увидеть
новый день, вновь воскресла.
— Сергей Леонидович! — Деникин подошел к генералу и
заключил его в объятия.— Спасибо, дорогой! — Потом, целуя
в небритую щеку, спросил: — Не задет?
— От большевиков бог миловал.— Марков поправил папаху,
съехавшую набок.— А вот свои палят как оглашенные. Один
выстрелил над самым ухом, до сих пор ничего не слышу.
— Ну ничего! — Деникин рассмеялся.— Главное, в ночь
со второго на третье апреля Марков всем дал попять, что смерть
Корнилова — это еще не конец!
— Больше этого,— весело подхватил Романовский,— Сере-
жа блестяще открыл новую страницу, открыл ее один и только
своими руками.
— В самом деле,— подтвердил генерал Боровский,— разве
это мы взяли бронепоезд? Его взял генерал Марков.
К Ивлеву, стоявшему поодаль от генералов, подошел Кова-
левский. Успев хлебнуть трофейного вина, осоловело блуждая
зелеными умными глазами, он крепко пожал Алексею руку и
восторженно проговорил:
— Художник Ивлев, обратите внимание: как феерическая
картина грозной ночи сменилась всеторжествующим светом
победы! Еще со стороны станции роем летят большевистские
пули, но вновь взошедшее для нас солнце обещает нам еще не
один день жизни... Единоборство генерала Маркова с бронепоез-
дом было коротко и стремительно. Оно подтвердило мудрое
изречение Бальтасара Грасиана: «Хорошее вдвойне хорошо,
если оно коротко!» Поздравляю с восстанием из гроба...
Ивлев стоял и думал, что ему никогда не забыть того, как
безмолвно крался на чугунных лапах могучий бронепоезд, гото-
вясь разразиться огневой мощью своих пушек и пулеметов.
Не забыть хотя бы потому, что при виде бронированного зверя
всех охватил страх, всех в равной мере, но храбрый Марков не
выказал страха и в своем единоборстве одержал верх над зверем
в стальных панцирях.
Юнкера подтащили к переезду два «максима».
— Строчите вдоль придорожного рва! — приказал Марков
и сам ловко прилег под щиток ближайшего пулемета: — Ниже,
ниже бери. Прочесывай! Вот так, вот так...— Генерал прижал
ствол «максима» ниже к поверхности земли.— Ну, еще одну
очередь! Ишь, закопошились. Пробирает. Не давайте им поды-
мать головы.
253
Быстро, точно швейные машинки, строчили оба пулемета.
— Солдаты этого Дербентского полка дюжие, обстрелянные
фронтовики и крепко ершистые. Но вот настала пора подстричь
этих красных ершей.— Покончив с лежавшими во рву красно-
армейцами, стремительный Марков вскочил на коня и в сопро-
вождении Ивлева понесся по просторному станичному выгону,
холодно сверкающему утренней росой.
У кладбища он нагнал батарею Миончинского, направляю-
щуюся к кургану.
— Одну пушку на курган! — распорядился генерал.— Если
со стороны Тимашевской появится новый красный бронепоезд,
постарайтесь подбить его.
В ту пору, когда Марков руководил боем, генерал Эльснер
гнал все подводы из обоза к разгромленному бронепоезду —
забрать снаряды и патроны из вагона, уцелевшего от огня.
Деникин закашлялся.
— Проклятый бронхит все еще не отпускает!
— Смотрите, на юге задымила труба паровоза,— указал Ро-
мановский в сторону станицы Старомышастовской.— Новый
бронепоезд прет сюда...
Не успел генерал досказать последнего слова, как бронепо-
езд сверкнул пламенем орудийного выстрела.
— Вот уже и огонь!
— Дайте залп по броневику со второй нашей батареи! —
распорядился Деникин и вновь закашлялся.
Один из штабных офицеров побежал передать приказ коман-
дующего командиру второй батареи полковнику Третьякову,
стоявшему неподалеку от переезда.
— А что же Боровский, до сей поры не взял станции?
Позовите полковника Тимановского.
Вскоре к командующему широким, мерным шагом подошел
высокий блондин в пенсне, черной папахе, заломленной на
затылок, с неизменной трубкой в зубах.
— Поднимите кубанских стрелков и ведите их от кладбища
на помощь студентам Боровского! — приказал Деникин.
Интеллигентное лицо Тимановского, посеревшее от усталос-
ти, чуть-чуть оживилось, но он молча откозырнул командую-
щему и, опираясь на палку, ровным шагом человека, знающего
себе цену, зашагал к залегшим вдоль кладбищенского забора
стрелкам.
— Сколько снарядов сняли с броневика? — спросил Рома-
новский у Эльснера.
— Триста шестьдесят.— Эльснер ладонью длинной своей
руки пригладил на подбородке побелевшую от седин бороду.
— Немного.
— Да, но у нас до этого не было ничего,— заметил Эльснер
и заспешил к ближайшей подводе, нагруженной ящиками с вин-
товочными патронами.
254
У сарая станичной скотобойни, находившейся недалеко от
кладбища, стояло человек пятьдесят ростовских студентов, при-
нимавших участие в уничтожении команды красного броне-
поезда.
Марков подъехал к ним.
— Друзья, я заметил, ночью вы не умеете стрелять. Надо
стрелять с чувством, с толком, как по дичи. Поэтому приказываю
открывать пальбу только залпами и только но приказу команди-
ров. А сейчас пошли брать станцию. Ур-ра! Корниловцы, за
мной!
— Ура-а! — дружно подхватили студенты и побежали за
скачущим на коне генералом.
В это время из-за амбаров ссыпок появились конники во
главе с полковником Ряснинским, одним из бывших быховских
узников. Сверкая саблями, развернувшись веером, конники
неслись к железнодорожным пакгаузам.
Марков, Боровский и Ивлев первыми ворвались в маленький
вокзал. По всему явствовало: солдаты Дербентского полка были
застигнуты на рассвете врасплох. В залах для пассажиров,
на паркетном полу и широких дубовых диванах, валялись
солдатские котелки, коробки недоеденных консервов, куски
хлеба со следами надкусов, окрашенных коричневым томатом.
Марков быстро шмыгнул в комнату дежурного по станции.
Там было пусто. А телеграфный аппарат «Морзе» стучал, и теле-
фон настойчиво звенел.
— Ведмидивка слушает!
Из трубки раздался густой басовитый голос:
— Вас спрашивает командир Тимашевского полка Ковалев.
Мы слышим орудийную пальбу. Не нужна ли подмога?
— Да вот сунулся к нам какой-то небольшой отряд недоре-
занных кадетов, но мы дали им здорово прикурить!..— Сильным
рывком Марков оборвал телефонный шнур и ударом ноги опро-
кинул телеграфный аппарат, со стуком выпускавший ленту.
На станционных путях пылали вагоны в длинном составе
товарняка, покинутого дербентцами. За вагонами еще шла
стрельба. Но бой угасал быстро. Только у северного переезда
настырно стрекотали два красноармейских пулемета. Выпуская
одну очередь за другой, они не позволяли корниловцам хозяй-
ничать на вокзале.
— Дьяволы, связывают но ногам,— выругался Боровский,
на плечах шинели которого — это только сейчас заметил Ив-
лев — были кое-как, на живую нитку, нашиты матерчатые пого-
ны с черными зигзагами.— Господа! — обратился он к небольшой
группе юнкеров.— Постарайтесь неприметно пробраться к огол-
телым пулеметчикам и забросать их ручными гранатами.
...Ивлев сел на широкий подоконник и закурил. Это была
первая папироса за все время боя. И он от нее испытывал осо-
бое наслаждение.
255
В стороне северного переезда раздались короткие взрывы
ручных гранат, и красные пулеметчики умолкли. Глубокая ти-
шина, наступившая после шумного, оглушающего боя, была та-
кой чуткой и полной, что Ивлев расслышал утреннее кукаре-
канье петухов в неблизкой отсюда станице.
* * *
Марков уже распоряжался на перроне.
Ивлев докурил папиросу и вышел из помещения посмотреть
на результаты боя.
Трупы русских солдат-фронтовиков в серых шапках из
искусственной мерлушки валялись на рельсах, у колес вагонов,
на платформе, под откосом. Особенно много оказалось убитых
в широком, длинном рве, зеленеющем невысокой густой травой.
Разбросав руки, они лежали на спинах, на животах, уткнувшись
лицом в землю, на боку, скорчившись и подтянув колени к под-
бородкам...
Солдаты Дербентского полка не были новичками на войне.
Четыре года на Турецком фронте научили их воевать мастерски,
и здесь, на станции Медведовской, называемой Ведмидивкой,
дрались стойко и храбро. Почти все как на подбор, крупные и
плечистые, они были исключительно хороши в рукопашных
схватках. В боях под Екатеринодаром их штыковых ударов не
выдерживали даже корниловцы. Но тут почти все дербентцы
были расстреляны марковскими пулеметами от будки, подле
которой был взорван бронепоезд.
Сквозь сукно шинелей еще сочилась из пулевых отверстий
кровь, но у некоторых солдат крепкие заскорузлые руки про-
должали судорожно сжимать стволы винтовок.
Ивлев с невольным почтением обходил тела убитых и глядел
на лица, еще не утратившие жизненной теплоты, не глазами
офицера-корниловца, а — художника, который с детства любил
русского солдата и видел в нем богатырскую силу земли рус-
ской.
К концу шестнадцатого года, по подсчетам Генерального
штаба, в русской армии было десять миллионов солдат под
ружьем. А офицеров — всего двести пятьдесят тысяч. Значит,
прикидывал Ивлев, если бы все офицеры оказались в армии
Корнилова, то и тогда каждому из них одному пришлось бы
сражаться против сорока солдат. И не против каких-либо чуже-
земных, изнеженных теплом субтропиков, склонных к комфорту,
а против стойких, привыкших ко всяким лишениям, ничем не
избалованных, суровых солдат, способных переносить и лютые
стужи северных зим, и пронизывающую сырость пинских болот,
и ненастье южных степей.
Чтобы уложить миллионы таких воинов, сколько же потребу-
ется титанических усилий! Да и какой трагедией обернется для
России уничтожение ее коренных ратников?
256
— Черт, черт! — вслух выругался Ивлев.— Выходит, я пес-
симистом становлюсь. В конце концов, не все же солдаты зара-
жены бациллой большевизма...
Вдруг перед ним оказалась молодая сестра милосердия. Ле-
жала она в белом халате навзничь на зеленеющем откосе кана-
вы, вытянув оголившуюся ногу в желтом ботинке с высоким
каблуком, на котором блестела подковка, а другую подвернув
под себя.
Ни капли крови не было видно на ней. Белое лицо с чуть
потухшим румянцем на щеках глядело немигающими голубыми
глазами в безоблачную синеву весеннего неба. Не будь вокруг
убитых, можно было подумать: красавица, радуясь утреннему
солнцу, лишь прилегла на траву. Стройная, молодая, с алым
крестиком на груди, она могла бы теперь, в час светлого утра,
легко идти по раздолью ярко зеленеющих полей и щедро ода-
ривать встречных улыбками. Каждый снимал бы перед ней
шапку, кланялся бы в пояс, и для каждого от ее улыбки простор-
нее становился бы мир.
Как естественно было вчера предавать земле Корнилова с
морщинистым утомленным лицом, с холодной отчужденностью
в раскосых черных глазах, и как противоестественно в ту же
землю класть могуче-упругое тело русской красавицы, даже в
смерти не утратившей блеска синих глаз...
«А Глаша! — подумал Ивлев и содрогнулся.— Ведь и она
могла оказаться на месте этой красной сестры милосердия».
Почти две недели он не думал о Глаше, но едва вспомнил о
ней, как увидел, какая пропасть образовалась меж ним и ею.
Вскоре на станции не осталось ни одного корниловца. По
путям забегали станционные служащие. Спасая вагоны от огня,
они принялись откатывать их от горевшего состава. А в канаве
появились казаки-станичники. По-волчьи рыща, они проворно
снимали с убитых шинели, шапки, стаскивали сапоги. Двое
старательно втискивали в мешок пишущую машинку...
Ивлев, чтобы хоть немного припугнуть мародеров, выстрелил
в воздух. И побрел по выгону в станицу.
Велико проклятие гражданской войны! Хуже нет беды, чем
воевать не с иноземцами, а с родными, часто похожими на тебя
соотечественниками. Ведь они и говорят, и думают на твоем язы-
ке. Братья по крови и обычаям! Как же тяжко убивать их, быв-
ших соратников, солдат своих!
Неподалеку от пакгауза, у керосиновых баков, на куче уголь-
ной жужельницы лежал чех в синих штанах с красными лам-
пасами, в поношенном офицерском кителе.
Ивлев покосился на его коричневое лицо, залитое потемнев-
шей кровью. Зароют этот труп где-то на станичном кладбище,
без гроба и креста, и все забудут, как и где был убит чешский
солдат, ввязавшийся в русскую междоусобицу.
На Прицепиловке — так называлась заречная часть станицы
9 Зак. № 708
257
Медведовской — во дворе школы, под санитарной линейкой, на
жакетке, разостланной на земле, спала Инна.
Не смея разбудить ее, Ивлев долго стоял у ног сестры. Бед-
няжка, она тоже почти трое суток не спала.
Но вот пушистые ресницы дрогнули, глаза раскрылись, и
юное лицо, чуть порозовевшее от сна, вспыхнуло от радости.
— Вот возьми.— Ивлев протянул сестре плитку шокола-
да.— Трофейный... Отняли у большевиков.
Глядя на шелковистые черные брови Инны, Ивлев с на-
растающей тоской вспоминал красноармейскую сестру мило-
сердия.
«В рядах одного и другого лагеря гибнут девушки,— думал
он.— У нас — Алла Синицына, у них — эта сестра-красавица.
К ним пошла Глаша, к нам — Инна. К чему все это приведет?»
— А знаешь,— беспечно сказала Инна, бросая в рот кусочки
шоколада,— моя жизнь, кажется, обрела смысл. Может быть,
именно о такой мечтали чеховские три сестры?
Ивлев взглянул на Инну и скорбно улыбнулся.
ГЛАВА ПЯТАЯ
По случаю победы, одержанной над Корниловым, исполни-
тельный комитет Кубанского областного Совета, Чрезвычайный
штаб обороны и ревком решили 3 апреля 1918 года провести в
городе первый парад революционных войск.
Весеннее утро, светлое и свежее, блистало яркой синевой
просторного неба. С севера на юг громадными белыми альбатро-
сами неслись облака. Меж ними лучистым челноком ныряло
солнце. Южный ветер, насыщенный запахами цветущих садов,
певучий и многообещающий, упруго овевал лица рабочих, слу-
жащих, колоннами шедших с красными флагами под музыку
духовых оркестров на площадь войскового собора.
У Екатерининского сквера, уже одевшего деревья в зелень
молодой листвы, перед трехэтажным домом Акулова, к десяти
часам собрались комиссары во главе с председателем исполни-
тельного комитета Яном Васильевичем Полуяном.
Когда с атаманского двора подали оседланных кавалерий-
ских коней, Глаша уселась на кобылицу Юльку и подъехала к
Елене Полуян-Верецкой — комиссару по народному просвеще-
нию. Сегодня у стройной, чернобровой Елены из-под темной
каракулевой папахи особенно ярко смуглело лицо. Глаша взяла
Верецкую за локоть и восхищенно проговорила:
— Лена, ты, право, наша первая красавица!
— Ну уж! — несколько смутилась Верецкая.— Вот ты —
дело иное. Вся-то в мать...
Глаша рассмеялась и потрепала загривок Юльки, украшен-
ный алой ленточкой. Лошадь круче изогнула могучую шею.
— Товарищ Первоцвет! — позвал Полуян.— Разреши тебя
258
как самую молодую послать на площадь. Сообщи там Сорокину:
комиссары сейчас прибудут. Пусть строит войска для парада.
Глаша острыми носками туфель «пришпорила» Юльку.
Хорошо скакать утром на свежей, игриво-гарцующей лоша-
ди! Отчетливо звонко звякают подковы о каменные торцы. Окры-
ляет встречный ветерок. Необыкновенно светла улица, одна
сторона которой в тени, другая — блещет зеркальными стекла-
ми больших витрин, золотом букв магазинных вывесок, красно-
ватой медью трамвайных проводов, белизной стен, залитых
солнцем.
Наклонившись чуть вперед, к шее лошади, Глаша скакала
посредине мостовой: трамваи по случаю парада не ходили. Тол-
пы празднично приодевшегося народа текли по розовым кирпич-
ным тротуарам Красной.
Глаша, размахивая нагайкой, как бы со стороны, глазами
прохожих, видела себя верхом на Юльке, которая шла размерен-
ным галопом. Видела Глаша, как по ветру развевалась вьющая-
ся прядь ее темных волос, выбившихся из-под черной котиковой
шапочки, видела даже свой твердо очерченный профиль, плот-
но сжатые губы, глаза, устремленные вперед, в сияющую пер-
спективу улицы.
Обширная площадь, вся в солнечном свете, была заполнена
войсками, и прилегающие к ней улицы темнели от народа.
У белоснежного собора стояла нарядная группа всадников в
парадных черкесках. Два духовых оркестра, блестя серебром и
медью труб, поочередно исполняли марши, разные бравурные
мелодии. Среди группы всадников Сорокин выделялся белой
папахой, новой серой черкеской из дорогого тонкого сукна, алым
пышно завязанным бантом, сверкающими газырями с сереб-
ристыми цепочками.
Натянув левой рукой поводья, Глаша на всем скаку осадила
Юльку перед Сорокиным и, приставив к правому виску ладонь,
звонко отчеканила:
— Товарищ Сорокин, председатель исполнительного коми-
тета и комиссары прибудут на площадь ровно через пять минут.
Просим строить войска.
Лихо подкрутив ус, Сорокин приосанился и зычным голосом
прокричал:
— Ко-ман-ди-ры! Командиры полков, батальонов, взводов,
строй войско для парадного смотра!
Глаша, отъехав немного в сторону, внимательно вглядыва-
лась в лица бойцов, быстро строившихся прямыми шеренгами.
«Победители! — думала она.— Они разгромили корнилов-
цев. Как же можно называть их дикой ордой? Посмотрел бы
Ивлев, сколь охотно эта «орда» выстраивается в строгие ряды!
Было время, братались с немцами, митинговали, не признавали
никого! Но когда нависла угроза, они вновь стали воинами. Нет,
в России уже есть армия. И главное — она скреплена револю-
9*
259
ционными идеями. Сила ее растет, и она может действовать с
энергией могучей лавины... Напрасно корниловцы цепляются за
падающие стены, считая их своей опорой! Ах, если бы Ивлев ско-
рее понял: нет ничего хуже и безнадежней, как защищать мир
обветшавший!»
В этой радостной мысли укрепляли и обветренные загорелые
лица бойцов, и красные ленточки на штыках винтовок, шелестев-
шие и пламеневшие на ярком солнце.
Со стороны Соборной улицы, из-за угла одноэтажного зда-
ния показалась кавалькада с пламенно алеющими широкими
полотнищами знамен. Вот они — истинные хозяева Кубанской
области — народные комиссары.
Впереди восседал на вороной лошади широкоплечий, ску-
ластый, тяжелолицый Ян Полуян. Примечательно: вся семья,
все братья — Яков, Николай, Дмитрий — и сестра Сима рево-
люционеры. В семье Полуянов воспитывалась и стала настоя-
щей коммунисткой Елена Верецкая, жена Дмитрия. Как же
идет ей темная казачья папаха! К тому же она прекрасно дер-
жится на белом коне. Юная, тонкая фигура ее отмечена врожден-
ной грацией. В толпе многие спрашивают друг у дружки: «Кто
это?»
— Комиссар просвещения!
— Ишь, какая красавица!
Группа комиссаров остановилась у главного входа в собор.
Здесь же выстроились старейшие рабочие завода «Кубаноль» с
пятью большими алыми шелковыми знаменами.
Красуясь на тонконогой вороной лошади, Сорокин подъехал
к Яну Полуяну и что-то отрапортовал.
Красноармейцы по команде взяли винтовки на караул.
На углу Гимназической и Красной у громадного зеленого
здания раздалось громовое «ура». Оба оркестра, соединившись
вместе, грянули «Марсельезу».
На площади появился командующий Автономов. Небольшого
роста, в серой форменной шинели без погон, он издали походил
скорее на подростка, чем на начальствующее лицо.
Будто торопясь куда-то, быстро шагал он вдоль красноар-
мейских шеренг, встречавших его дружным «ура». Отвечая на
приветствия, он всякий раз слегка поднимал руку над голо-
вой.
Наконец, обойдя всех, командующий вышел на середину
площади, вскочил на высокого коня.
— Товарищи! — обратился Автономов к участникам пара-
да.— В напряженных боях, здесь, под Екатеринодаром, вы на-
несли удар по самой главной гидре контрреволюции — Корнило-
ву. Метким красным снарядом Корнилов убит, а вашими пулями
и острыми штыками уничтожены лучшие офицерские полки!
Ваша стойкость была гранитной, ваше мужество — беспример-
ным! Кланяюсь вам, революционные воины! Да здравствует
260
героическая Красная Армия, созданная нашим великим вождем
Лениным! Да здравствует мировая революция!
По площади прокатилось троекратное «ура».
К войскам подъехал Ян Полуян. Сняв фуражку, он сказал:
— Товарищи, Кубанский исполнительный комитет и Второй
областной съезд Советов рабочих, солдатских, крестьянских
депутатов, высоко ценя ваше мужество, отвагу и доблесть, вы-
ражают вам, стойким бойцам, горячую благодарность! — Он
говорил звучным, сильным голосом человека, привыкшего вы-
ступать перед большими собраниями.— Съезд преподносит вам,
сынам революции, Красное знамя... Нет сомнения, что вашему
героическому примеру последуют трудящиеся массы и других
стран, которые также стремятся освободиться от многовекового
рабства. Съезд еще раз выражает вам великую благодарность.—
Полуян взял из рук рабочего-делегата алое полотнище, расши-
тое золотыми буквами, и взмахнул им.— Под Красным знаме-
нем доблестные революционные войска сокрушат врага, и не
только здесь, на Кубани, но и помогут брату Тереку и Дону
противостоять той ползучей гидре, которая вторглась в наши
пределы и хочет задушить русскую революцию. Гидра эта —
немецкий кайзер Вильгельм. Мы должны вышвырнуть кайзера
со всеми его бронеавтомобилями, огнеметами, аэропланами!..—
Полуян еще раз взмахнул полотнищем и передал его в руки крас-
ноармейцу.
Оркестр снова заиграл «Марсельезу», затем грянул марш.
Парад открыли роты рабочего полка Красной гвардии. Гла-
ше казалось, что их мерная поступь как бы впечатывает в исто-
рию города знаменательность этого дня — 3 апреля 1918 года,
навсегда связывая его с концом корниловской авантюры на
Кубани.
Вслед за рабочими-красногвардейцами плотными колоннами
двинулись полки кадровой 39-й дивизии в серых длинных сол-
датских шинелях и мерлушковых шапках, занимавшие все пять
дней боев с Корниловым передовые линии окопов за кладбищем,
на выгоне, у Черноморского вокзала, у Садов, рвы у Самурских
и артиллерийских казарм, принимавшие на свою грудь отчаян-
ные удары Маркова, Неженцева, Богаевского, Эрдели. Глаша с
особым вниманием всматривалась в плотные колонны, ровно, в
ногу шагающие крепкие фигуры, загорелые лица. Это были те
же самые русские воины, которые всю мировую войну с августа
1914 года и по октябрь 1917 года без роздыха сражались с Тур-
цией, Болгарией, Австро-Венгрией, Германией и изо дня в день
в течение долгих страдных лет непрерывной бойни безропотно
несли все тяготы и муки фронтовой жизни. Это их кровные
братья, родные отцы, отстаивая Россию, несмотря на все невзго-
ды, снарядный голод, предательства в тылу, совершали чудеса
подвигов.
Прорывая грудью заграждения из колючей проволоки, они,
261
чтобы спасти Францию, лавиной ринулись на поля Галиции и
заставили германское командование перебросить с Западного
фронта на Восточный железные дивизии, шедшие на Париж.
А сколько их полегло в боях за Львов, Перемышль, Эрзерум,
Варшаву, Ригу?!
В то время когда на Западе французские и английские
войска, засев в благоустроенные траншеи с паркетными полами,
топтались на месте или, как тогда говорили, «танцевали свою
военную кадриль — километр вперед и полтора километра на-
зад» и в сводках писалось «десять раненых и пять пленных»,—
русские армии на всем тысячеверстном фронте от Балтийского
моря до Черного, обливаясь кровью, под ураганным огнем бес-
численных гаубичных батарей и пулеметов австро-германцев
ежедневно несли страшные потери. Три миллиона русских ока-
зались в братских могилах, миллионы — в лазаретах.
Оттягивая на себя отборные силы немцев, они спасли от раз-
грома не только Францию, но и Италию, ринувшись с Юго-За-
падного фронта под командованием Брусилова весной шест-
надцатого года снова в Галицию, подвергнув вторичному разгро-
му австро-венгерскую армию.
Это были прямые потомки тех закаленных русских воинов,
которые с незапамятных времен под великокняжескими стягами
бились за землю русскую с тевтонскими рыцарями, ордами та-
таро-монголов, половцами и ногайцами, под царскими хоругвя-
ми и императорскими знаменами — со шведами и поляками,
турками и персами, наполеоновскими армиями, а в 1854 —
1855 годах геройски одиннадцать месяцев защищали русскую
Трою — Севастополь.
Благодаря им Иван Грозный и Петр Первый образовали мо-
гущественную Российскую империю, раздольно, широко рас-
простершуюся на добрую половину Европы и Азии, от Белого
моря до Черного, от Дуная до Тихого океана, так что солнцу не
хватало дня обозреть все владения русских.
Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов, Потемкин,
Румянцев, Кутузов, Багратион на суше, а на морях великие
флотоводцы Ушаков, Нахимов, Корнилов вместе с русскими
витязями одерживали одну победу за другой, и слава о них гре-
мела на весь мир.
Герои Куликовской и Полтавской битв, грандиозного сраже-
ния на Бородинском поле, севастопольской обороны, герои Шип-
ки и Плевны, они удивляли народы мира беспримерной храб-
ростью, отвагой, силой.
Верные наследники своих прадедов, дедов, отцов, они и под
красным знаменем выстояли против корниловцев, обескрови-
ли и обезглавили их на берегах Кубани и под Екатеринода-
ром.
«Нет сомнения, они впишут в скрижали истории еще не одну
победу!» — думала Глаша.
262
* * *
Предвечернее солнце еще стояло высоко над крышами до-
мов. Улица Красная, переполненная гуляющими красноармей-
цами, матросами, рабочими, женщинами, шумела, пиликала
гармониками, бренчала балалайками. То в одном, то в другом
кругу под ухарские выкрики и пронзительный свист плясали
красноармейцы, покровские парни и девчата.
У двухэтажного углового здания Губкинской гостиницы обра-
зовалась громаднейшая толпа, преграждавшая путь трамваям,
извозчикам и пешеходам. Люди стремились проникнуть в ворота
гостиничного двора, но цепь красноармейцев удерживала их.
— Корнилова, Корнилова привезли! — раздавались ликую-
щие возгласы.
— Пропустите, пропустите! — требовала Глаша, ведя за со-
бой на поводу Юльку. — Я из штаба обороны!
Вслед за Глашей во двор гостиницы протиснулся армянин-
фотограф Хитаров с аппаратом.
— Ну-ка, хлопцы, расступитесь! — распоряжался Сорокин,
давая дорогу фотографу.— Пущай делает моментальные сним-
ки! Пригодятся для матушки-истории!
Покуда фотограф, накрывшись с головой черным покрыва-
лом, прицеливался стеклянным глазком аппарата к телеге,
Глаша успела разглядеть убитого, его серую чистую рубашку
из бязи, тело, по грудь прикрытое брезентом, голову, лежащую
на потертой кожаной извозчичьей подушке.
Над правой бровью лиловела вмятина от удара прикладом
винтовки. Помутневший глаз почти наполовину выкатился из
орбиты. Левая бровь была глубоко рассечена штыком до виска.
— Неужели это Корнилов? — Глаша ближе подошла, вгля-
дываясь в скуластое, коричневое лицо, негустую, местами совсем
редкую бородку, успевшую в могиле сваляться и посеребриться
сединой.
— Ну ты разве не видишь, на калмыка похож! — сказал
Сорокин.— Все говорят, шо это он.
— Иван Лукич, — перебила Глаша,— меня прислал за вами
товарищ Турецкий. Он просит вас прибыть сейчас же в штаб.
— А кто этот самый товарищ Турецкий?
— Турецкий — член Чрезвычайного штаба обороны.
— Член... Член... Мало ли там членов. Ежель я всех этих
членов слушал бы, то тут, на этой телеге, красовался бы не Кор-
нилов, а эти самые члены...
— Получены сведения, что корниловцы перешли железную
дорогу у станицы Медведовской,— сказала Глаша.— А мы тут
всё празднуем победу...
— А ежель мы сразу с последними кадетами разделаемся,
то нам потом и делать будет нечего! — Довольный своей шуткой,
Сорокин засмеялся.— Главное, тот, кто семью самого Николая
263
Второго объявил арестованной, укаючен нами. А все осталь-
ное — трын-трава.
Хитаров вынырнул из-под черного покрывала, обтер пот с но-
сатого крупного лица и взял резиновую «грушу» в руку. В тот
момент, когда он сжимал ее, у задка телеги появился белокурый
взъерошенный мальчуган и ударил кулаком по кожаной по-
душке:
— У-у, проклятущий кадет!
— Вот и хлопец попал на пленку,— заметил Сорокин.—
Вы увидите, будущие ученые-историки беспременно дознаются,
кто был этот злой на Корнилова пацан!
Через минуту, разглядывая пробную карточку, еще мокрую
от воды, Сорокин сказал:
— Жаль, шо только половина морды пацана попала в объек-
тив.
Потом, когда фотограф-моменталист раздал фотокарточки
Золотареву и Сорокину, последний приказал:
— Выкатывай телегу на улицу: пущай народ поглазеет на
гидру контрреволюции.
На улице золотаревцы сбросили с телеги и поволокли труп
к деревьям на Соборной площади. Под свист, улюлюканье толпы
они подняли и повесили его за ноги головой вниз на толстом
суку развесистой липы.
«Ну уж это вандализм! — возмутилась Глаша и, вскочив на
лошадь, галопом помчалась в штаб.— Все-таки Сорокин и Золо-
тарев мало чем разнятся один от другого! А вот Полуян почему-
то до сих пор этого не видит...»
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В большой, богатой станице Дядьковской, находившейся в
семнадцати верстах от Медведовской, Деникин решил дать от-
дых своей потрепанной и до крайности переутомленной армии.
Первые сутки все, начиная от генералов и кончая рядовыми,
спали. Только дозорные, расставленные вокруг станицы, зорко
вглядывались в степные дали.
На другое утро Марков, умывшись у колодца из ведра холод-
ной водой, говорил:
— Если бы прошлой ночью большевики напали, нам не уда-
лось бы никого поднять на ноги. Все дрыхли как мертвые.
Хозяин дома, казак Гриценко, человек саженного роста, слу-
живший до войны в царском конвое, надев парадную черкеску
с газырями из червленого серебра, почтительно пригласил ге-
нерала и его адъютантов — Родичева, бывшего заурядврача, и
Ивлева — в просторную светлую горницу к столу.
— Ваше превосходительство! — Гриценко молодцевато от-
козырнул и сказал: — По случаю великого поста мои хозяйки
264
скоромного не готовили. А коли с нами не захотите попоститься,
то я велю зарезать овечку.
Видя на блюдах подрумяненные пирожки с капустой, фа-
солью и горохом, а в круглых мисках жареных карпов, блины,
ватрушки, тарелку с сотовым медом, Марков весело отозвался:
— Ну, у такого стола я готов поститься до скончания века.
После завтрака генерал вместе с Ивлевым отправился в кир-
пичный дом к Деникину.
— А я хотел посылать за вами, Сергей Леонидович,— ска-
зал командующий, поздоровавшись с Марковым за руку.—
Нужно нам кое о чем серьезно потолковать.— И он, взяв гене-
рала под руку, повел его в соседнюю комнату, где уже сидели
Филимонов, Быч, Рябовол, Калабухов.— Слава богу,— Деникин
взглянул в окно на обширную станичную площадь,— наважде-
ние отчаяния миновало... На фронте зеленой кубанской степи и
под этим весенним солнцем Добровольческая армия снова ожи-
ла...
Непривычно было видеть на месте сухого, хмурого Корнило-
ва, всегда очень лаконичного в своих речах, плотнотелого, добро-
душно улыбающегося Деникина, любившего щегольнуть краси-
во наряженной фразой. А главное, никому еще не верилось, что
он способен во всем заменить непреклонного Корнилова.
Первым приказом Деникина на посту командующего был
приказ об отступлении. Однако при почти полном отсутствии
боевого духа у бойцов и полной утрате веры в возможность про-
биться бой под Медведевской был выигран.
«Может быть,— думал Ивлев,— и в дальнейшем новый
командующий окажется счастливее Корнилова? Нередко же слу-
чается, что и в карточной игре везет не самому решительному
игроку...»
— Наша задача — уйти как можно дальше от главных боль-
шевистских сил.— Деникин сел у стола и спокойно продол-
жил: — Нужно прежде всего увеличить суточные переходы до
пятидесяти верст, а для этого всю пехоту посадить на подводы.
Нас связывает по рукам и по ногам наш многострадальный ла-
зарет. Сейчас в лазарете около двух тысяч раненых и больных.
Есть несколько сот тяжелораненых, не способных переносить
тряскую езду. Ужас охватывает, когда врачи раскрывают у лю-
дей раны, перевязанные всяким тряпьем. Грязь, кишат насеко-
мые. Все лечебные средства иссякли. Нечем даже обмыть крово-
точащие, гниющие раны. Встает вопрос: брать ли с собой всех
раненых?— Деникин оглядел лица слушающих его.
— Если взять всех раненых,— высказался Романовский, по
своему обыкновению не глядя ни на кого,— обоз наш растянется
верст на двадцать и в конце концов большевики отсекут его.
— А вы, ваше превосходительство, — перебил Филимонов,—
подумали ли о том, какое тяжкое впечатление произведет
оставление раненых на произвол судьбы?
265
Некогда розовое, холеное лицо атамана Кубанского войска
обветрилось, усы и бородка изрядно побелели. Черная черкеска
за месяц походной жизни основательно пообтерлась, на локтях
залоснилась. Только высокий ворот белоснежной рубашки, вы-
стиранной и отутюженной руками сопровождавшей Филимонова
супруги, напоминал Ивлеву о прежней элегантности атамана.
— Господа, — заговорил председатель рады Рябовол, при-
гладив торчащий клок русых волос, — мы сами затеяли войну на
истребление. Вспомните, много ли мы оставили в живых
солдат Дербентского полка в Медведовской? Ни одного. Всех до-
били. Как же после столь жестокого побоища мы можем рас-
считывать, что большевики пощадят наших раненых, брошенных
в Дядьковской?!
— В обозе есть партия екатеринодарских большевиков, взя-
тых Покровским в качестве заложников,— напомнил Дени-
кин.— Среди них двое таких авторитетных, как Карякин и Ли-
манский. Я сегодня с ними встретился и спросил, смогут ли они
гарантировать неприкосновенность наших тяжелораненых,
если я распоряжусь освободить всех большевиков из-под стра-
жи. Они дали слово, что гарантируют.
— Большевикам верить нельзя, они безбожники и слову
своему без зазрения совести изменят! — выкрикнул с места Быч.
— А я думаю, — подал голос Марков,— большевики сейчас
чувствуют себя победителями — как же, им удалось погубить
самого Корнилова! — и воевать с нашими ранеными не станут.
Они и всех нас считают кончеными.
— Если произойдет что дурное,— заключил прения Дени-
кин,— то вся вина падет на мою голову. Господа, по моему при-
казу врачи уже составили список двухсот тяжелораненых, не-
транспортабельных. При них я оставлю двух сестер милосердия
и врача. А большевиков-заложников освобождаю из-под стражи.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Золотарев тщетно силился выпростать руки из-под одеяла,
ожесточенно скрипел зубами, задыхался, пытался кричать и му-
чительно мычал, стараясь разорвать белый саван и веревки,
опутавшие его ноги, тело и голову. А у кровати на столике на-
стойчиво звенел и звенел телефон. Надо было протянуть руку,
взять трубку. Но вместо этого Золотарев весь дергался и обли-
вался холодным потом. Наконец, судорожно вытянув ноги и
сбросив одеяло, он в тяжелом смятении раскрыл глаза и увидел
солнце, ярко светящее в окно.
«Уж, поди, за полдень!» — понял он и сел. В голове мути-
лось. Во рту было сухо. В ночной пирушке хватил лишку конья-
ка, а потом почти до утра возился с девкой.
Телефон вновь задребезжал.
— А, чтоб тебя! — выругался Золотарев и снял трубку с ры-
чажков.— Начальник гарнизона слушает!
266
— Товарищ Золотарев,— раздался густой мужской голос в
трубке. — С вами говорит секретарь городского Совета. Вам не-
обходимо сейчас же явиться на заседание исполнительного ко-
митета. Хотите, пришлем за вами автомобиль?
— Не надо,— буркнул Золотарев.— На коне прискачу.
«Чертовы комитетчики, всё заседают! — Он с сердцем бро-
сил трубку па рычажки. Он знал, что Совет и ревком с помощью
милиции и рабочих-дружинников наводят порядок в городе.—
Того и гляди, сюда, в дом Никифораки, нагрянут. А мои хлопцы
дурят... Может, пора мне сматывать удочки? А то вот присни-
лось, будто к столбу приковали, как Тарабина, перед расстре-
лом... Вот хреновина!..»
— Ванька! Санька! — закричал он.
Ординарцы не откликались. Золотарев понял, что они спят
без задних ног, и потянулся к бутылке, стоящей рядом с телефо-
ном.
Выпив из горлышка остатки, он надел красную сорочку,
черкеску, сапоги, прицепил к поясу маузер.
Ординарцы спали на кушетках в гостиной. Кругом на полу
валялись пустые бутылки.
Он попробовал поставить на ноги Ваньку Соколова, но тот
каждый раз обессиленно свешивал маленькую узколобую голо-
ву, всю в рубцах от сабельных ударов.
— Эт, гад, как нахлестался! — выругался Золотарев и в по-
исках недопитого принялся шарить на столе средь порожней
посуды.— Ну и прорвы! Все до капли выхлестали. Нечем и по-
хмелиться. Хоть бы оставили горло промочить. А девок наверня-
ка опять в «гарем» заперли.
Он пошел в дальнюю комнату с окнами, заделанными решет-
ками. Дубовая дверь была взята на засов.
Золотарев рывком отодвинул засов и распахнул дверь в
«гарем». В полутемной комнате на полу, прикрывшись текин-
ским ковром, лежало пятеро девушек. Одна из них, лет шест-
надцати, черноглазая, худенькая, в разорванной на груди белой
блузке, с кровоподтеком на лбу, с подбитым глазом, не спала, она
вскочила на ноги:
— Бандит! Насильник! Хватит измываться!
— Тише, тише!
— Я член молодежной коммунистической ячейки, а ты, бан-
дит, решил силком взять меня...
— Маруся, не шуми. Я тебе подарю сундук нарядов...
— Убивай, режь! — не унималась черноглазая Маруся.—
Мои товарищи не нынче завтра нагрянут сюда и прикончат тебя
с твоим бандитским притоном. Да я сама выдеру твои бесстыжие
зенки, ворюга, каторжник! — Девушка вплотную подскочила к
Золотареву и растопыренными пальцами потянулась к его
лицу.
Он оттолкнул ее:
267
— У, дура!
Поспешно захлопнул дверь и вернулся в гостиную.
— Олухи царя небесного! — Он начал кричать и топать но-
гами на спящих ординарцев.— Я приказывал вам брать девок-
буржуек, а вы всех без разбору... А мне отвечать за этих членов
союза молодежи...
Пнув обоих спящих носком сапога под бок, он вышел на
крыльцо, где у пулеметов сидели караульные, опоясанные пу-
леметными лентами. Их вид несколько ободрил Золотарева, но
на всякий случай он сказал им:
— Гляди, хлопцы, в оба! Чтоб никакая контра в дом не про-
никла! А сейчас подайте коня! Живо-о!
Большой зал городского Совета находился на первом этаже
здания бывшего дворянского собрания.
Шло чрезвычайное заседание исполкома, и зал был полон
народу. Едва Золотарев вошел и, звеня шпорами, зашагал по
просторному проходу между рядами стульев, как Паша Рудня-
кова, сидевшая за длинным столом на председательском месте,
поднялась.
Глаза Золотарева, по-цыгански быстрые и зоркие, обеспоко-
енно забегали по лицам коммунистов, занимавших места за сто-
лом президиума. Потом, будто учуяв что-то неладное, остано-
вился и медленно попятился к двери.
— Стой, Золотарев! — выкрикнула Руднякова, и в голосе ее
прозвучали металлические нотки, которым нельзя было не под-
чиниться.
Размашистый Золотарев под прямым властным взглядом
Рудняковой точно окаменел.
Не спуская с него глаз, Руднякова взяла со стола лист и на-
чала отчетливо, громко читать:
— «Руководствуясь революционным законом, Екатерино-
дарский городской исполнительный комитет Совета депутатов
рабочих, крестьян, солдат и казаков вынес решение о Федоре
Золотареве, бывшем члене шайки «Степные дьяволы»... За пре-
ступные деяния, дискредитирующие Советскую власть, за без-
законные насилия, пьяные оргии, убийство политического ко-
миссара Коновалова приговорить Федора Золотарева к расст-
релу...»
Золотарев хотел сорваться с места и бежать из зала, но вдруг
почувствовал себя будто привязанным к столбу.
— Товарищи красноармейцы,— обратилась Руднякова к
солдатам, сидевшим в первом ряду,— прошу разоружить пре-
ступника и привести приговор в исполнение.
Лицо Золотарева исказилось гримасой смертельного ужаса.
Рука его дрожащими пальцами заскользила по деревянной ко-
буре, стараясь вытащить за рукоять маузер.
Красноармейцы с винтовками наперевес окружили Золота-
рева. Начальник наряда одним движением оторвал маузер от
268
ремешка кавказского пояса и цепко взял приговоренного за
локоть.
— Пусти-и! Не имеешь права...— Ноги Золотарева уперлись
в пол, но, тонко и жалобно звякнув шпорами, подломились в ко-
ленях.
Красноармейцы бесцеремонно поволокли его к выходу.
А когда во дворе через минуту раздался как будто приглу-
шенный выстрел из винтовки, Руднякова сказала:
— Получил по заслугам! Перейдем к очередному вопросу...
* * *
Из станицы Дядьковскоп вышли до восхода солнца 5 апреля.
Несмотря на то что в станице было оставлено около двухсот ра-
неных, обоз едва ли укоротился.
Свежие лошади, взятые у дядьковских казаков, бежали бой-
ко. В неоглядной чаще неба клубились белые облака. Марков
посадил всех своих бойцов на линейки, время от времени подъ-
езжал к ним на своем высоком аргамаке и просил петь. И офице-
ры дружно пели любимую песню генерала: «Черные гусары» и
цыганский романс «Мы живем среди лесов».
Ивлев, слушая пение, думал: «Мы тоже как цыгане. У нас
от России ничего не осталось, даже клочка родной земли для
могил убитых».
Хан Хаджиев заболел, и текинцы везли его на подводе.
Долинский, все еще горюя о Корнилове, подъехал верхом на
коне к Ивлеву.
— Знаешь, Алексей, — сказал он,— я понял, что Корнилов
под Екатеринодаром пришел к сознанию безнадежности своего
дела. Когда ему стало ясно, что мы не в силах взять город, он,
чтобы с честью выйти из игры, решил собственной смертью ос-
вободить от себя армию. И вот почему он так неумолимо ходил
по выгону от батареи к батарее. Он жаждал смертельной пули.
За день до этого он уже сказал при мне Деникину, что тот должен
стать во главе армии после него. Он лучше, чем кто другой, знал,
что большевистский снаряд рано или поздно угодит в белый до-
мик, и поэтому преднамеренно не покидал его. Он ждал этого
снаряда...
Под вечер корниловцы пришли в тихую станицу Журавскую.
— Мы были уже в этой станице, когда шли с Дона, — вспом-
нил Марков.— Таким образом, наша армия, сделав поход по
Кубани, здесь сегодня замкнула «восьмерку». Вот, взгляните на
карту...
К нему подбежала Инна и, поцеловав в щеку, спросила:
— Скажите, Сергей Леонидович, почему вы не боитесь смер-
ти? Ваша смелость всех поражает...
— А легко быть смелым, если знаешь, что умереть легче,
чем жить в плену и рабстве.
269
— Эти слова, ваше превосходительство, станут моим деви-
зом! — обрадованно сказала Инна.— Спасибо вам, Сергей Лео-
нидович!
— Поручик Ивлев, у вас прекрасная сестра! Берегите ее.
Если бы мои слова о смерти стали девизом для всех людей гиб-
нущего класса, мы стали бы людьми с будущим.— Марков взял
и поднес к усам тонкую руку Инны.
На рассвете конница Эрдели захватила станицу Выселки и
железнодорожный разъезд.
Войска перешли железнодорожную линию Екатеринодар —
Тихорецкая и, направившись к станице Бейсугской, все утро
без единого выстрела шли параллельно рельсам по проселочной
дороге.
Бейсугская тоже была занята без боя.
— За сутки мы прошли шестьдесят верст,— подсчитал Мар-
ков.— Это, право, недурно. Но, выйдя из одного треугольника
дорог, мы попали в другой. Как-то выскочим из него? Если Авто-
номов и Сорокин не будут шляпами, то и здесь могут накрыть
нас.
После короткого отдыха в Бейсугской Деникин, чтобы от-
влечь внимание красных и беспрепятственно перебросить армию
через линию Тихорецкая — Кавказская, послал конницу демон-
стрировать движение на станицу Тифлисскую, а тем временем
вся остальная армия на подводах устремилась к станице Вла-
димирской.
В третий раз железную дорогу перешли между станциями
Малороссийской и Мирской.
Будка сторожа была связана с Тихорецкой и Кавказской
телефоном. Сторож, кривоногий, мрачный мужик, под дулом
револьвера Маркова глухим, бубнящим голосом отвечал на теле-
фонные запросы ближайших станций:
— Ни, кадетов нэ чуть!
Потом всю ночь уходили от линии Владикавказской желез-
ной дороги и к утру 8 апреля сосредоточились в Хоперских ху-
торах, еще тонущих в белесой дымке.
Броневой поезд обстрелял арьергард, но уже в ту пору,
когда армия ушла далеко от железнодорожного переезда.
— Слава богу, из самого опасного места выскочили! — ра-
довались офицеры.
День простояли на хуторах. Кормили лошадей, готовясь к
новому ночному переходу. Погода была безветренная, ясная, и
солнце припекало почти по-летнему.
Ивлев вместе с екатеринодарцами — капитаном Дюрасо-
вым, юнкером Олсуфьевым, Однойко и Ковалевским — лежали
на бурках, шинелях, разостланных на траве в тени дере-
вьев.
— В цепи под огнем меня обуревает масса желаний,— го-
ворил Дюрасов, прикрыв рябое лицо фуражкой.— Иногда безум-
270
но хочется курить, не страшишься сбегать к кому-то за папи-
росой...
— Мне в походе все время хочется спать,— признался
Олсуфьев, зевая и потягиваясь всем телом.— Вот в Дядьковской
почти двадцать четыре часа спал и все равно потом на телеге
дремал...
Однойко пожаловался, что в голове у него постоянно торчит
гвоздем, не давая покоя, мысль о возможности внезапного на-
падения большевиков...
— Самое скверное,— рассуждал Ковалевский,— что каждый
раз вступаем в бой, преодолевая нечеловеческую усталость.
Этак в конце концов истощим все ресурсы нервной системы!
— Нашим жизненным девизом,— тихо проговорил Одной-
ко,— должно быть следующее: «В борьбе закаляйся, в лишениях
крепни!»
— Вся беда в том, что нынешняя Россия для нас всюду пло-
ха! — раздумчиво молвил Дюрасов.— Везде мы должны вое-
вать...
— Вот нас пятеро разных людей, а лежим мы в тени одного
дерева,— заметил Ковалевский.— Капитан Дюрасов — монар-
хист, добрый малый Однойко — кубанский самостийник, юнкер
Олсуфьев — кадет, художник лирического склада поручик Ив-
лев — корниловец, республиканец, я — скептик и стоик. Что же
нас объединило? Вероятно, все-таки одно сознание, что нельзя
допустить, чтобы на землю русскую пала непроглядная тьма.
Знать бы только, откуда исходит эта тьма...
В синеве наступившего вечера армия покинула хутора и,
сделав за ночь двадцать три версты, на рассвете вошла в станицу
Ильинскую.
Разбуженные стуком и грохотом телег, станичные псы над-
рывно лаяли. Офицеры, юнкера, казаки быстро заполняли дворы
и дома.
— Все-таки мы драпаем быстро, — говорил Марков.— За
десять дней прошли от Екатеринодара двести двадцать верст. Те-
перь, когда мы вышли из треугольника железных дорог, надо
уговорить командующего дать людям хотя бы трехдневный от-
дых. Пусть они переведут дыхание.
День простояли спокойно в станице, а утром со стороны Ар-
хангельской начался артиллерийский обстрел. Снаряды рвались
над домами, дворами, сараями, садами.
Ивлев сидел с Инной на веранде дома, в котором квартировал
Марков. Когда один из снарядов разорвался над крышей и на
железную крышу посыпались осколки, на веранду вышел Мар-
ков. Увидев Инну, он приветливо воскликнул:
— А, и вы здесь! — Генерал подошел к ней.
Инна встала, протянула ему руку. Поцеловав руку девушки,
Марков сел.
— Гранаты благородней и предупредительней винтовочных
271
пуль,— сказал он.— Гранаты о своем приближении дают знать
свистом. По крайней мере, секунду мы получаем на размышле-
ние.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
5 апреля в газете Екатеринодарского Совета «Известия» на
первой странице Глаша прочла:
«СОЖЖЕНИЕ ТРУПА КОРНИЛОВА
3 (16) апреля в 12 часов дня отряд тов. Сорокина доставил
из станицы Елизаветинской труп героя и вдохновителя контрре-
волюции генерала Корнилова.
Часть лица и левый висок его были пробиты шрапнелью,
пальцы изранены. Одет он в серую чистую рубашку.
После сфотографирования труп Корнилова отправлен за го-
род, где был предан сожжению».
Раз и другой внимательно прочитав короткую информацию,
Глаша вспомнила все, что говорил Ивлев о Корнилове как вожде,
и перед ее мысленным взором тотчас же возник труп убитого,
висевший на дереве, камни и булыжники, летевшие в него.
Мог ли Ивлев думать, что такой бесславный конец постигнет
генерала, которого именовали Лавром да еще Георгиевичем. Ред-
костное и красивое сочетание — Лавр Георгиевич! Вероятно, оно
производило известное действие.
На той же странице газеты, где была помещена заметка о
трупе Корнилова, было напечатано объявление о смерти Марии
Каспаровны Богарсуковой, жены самого богатого екатеринодар-
ского купца-мануфактурщика, последовавшей 3 апреля.
Глаша прочла объявление, взятое в черную рамку, и поду-
мала: «Погиб Корнилов, и умерла мадам Богарсукова. Нет ли
в этой последовательности чего-то, связанного одно с другим?
В Москве в прошлом году, когда Корнилов прибыл из Могилева
на всероссийское совещание, жена миллионера Морозова упала
перед ним на колени: мол, генерал, на тебя уповаем! Ты спасешь
Россию и нас!
Теперь, когда тот, на кого уповала буржуазия, сожжен на
Свинячем хуторе, господам богарсуковым не остается ничего,
как только умирать».
Леонид Иванович последние дни плохо чувствовал себя и
почти не выходил из дому. Но сейчас, когда Глаша рассказала
ему о Корнилове, оживился.
— И все-таки,— сказал он,— сомневаюсь, что это был до-
подлинный труп генерала.
— А чей же?
— Скорей всего, какого-нибудь неизвестного калмыка, кото-
рого офицеры, с тем чтобы сбить с толку красноармейцев, с по-
честями погребли в Елизаветинской. Впрочем, это не столь важ-
но. Главное — Корнилов убит, и теперь белые вряд ли сыщут
272
себе другого вождя, такого популярного, как он. Словом, я убеж-
ден: смерть Корнилова скажется на судьбе всего контрреволю-
ционного движения самым роковым образом. Он был видной фи-
гурой.
* * *
12 апреля Деникин перевел войска в станицу Успенскую,
обеспечив их заслонами у Дмитриевской, Расшеватской и у
Новолокииского посада.
Приход в Успенскую радовал тем, что она была далеко в сто-
роне от железных дорог, и офицеры не скрывали своего на-
строения:
— Вырвались-таки из железнодорожной паутины...
В Успенской Филимонову удалось созвать большой казачий
сход. Выступивший на нем Деникин пытался уверить казаков,
что Добровольческая армия будет стоять на защите интересов
трудового казачества, трудового народа.
— Это нам завещал,— говорил он,— Лавр Георгиевич Кор-
нилов, который был выходцем из народа, сыном каракалинского
простого казака. И я не из богатых. Мой дед был крепостным
крестьянином, а отец — прапорщиком...
Марков выступал последним. Короткими отрывистыми фра-
зами он говорил о том, что кубанские казаки, имея во главе опыт-
ных, искусных военачальников, будут неизменно одерживать
победы. И закончил так:
— У большевиков нет ни дисциплины, ни порядка. Комис-
сары лишены военных знаний. У нас же и знания, и опыт, и
дисциплина. Мы не боимся смерти... Ваше казачье счастье, так
же, как мое,— в подвиге, в военной доблести. Я сам буду коман-
довать кубанцами. А я уже имею золотое оружие и уверен, что
его будет иметь каждый храбрый казак, идущий с нами!
В тихой и спокойной Успенской Деникин произвел смотр
своих сил.
Утром колонны добровольцев выстроились на обширной зе-
ленеющей церковной площади. Оркестр казаков, стоя у церков-
ной паперти, играл военные марши. Ивлев был в группе штаб-
ных офицеров и со скорбным чувством вглядывался в оборван-
ное, малочисленное добровольческое воинство. В колоннах он не
видел уже очень многих: не было полковника Неженцева и пол-
ковника Патронова, всего чехословацкого батальона, почти нико-
го не осталось из офицеров-моряков, мало, совсем мало быдо
людей в студенческих шинелях.
— Доброй половины первопоходников уже нет,— сказал До-
линский, как бы отгадав мысли Ивлева.
Резко бросалась в глаза пестрая, разномастная одежда на
офицерах и юнкерах. Заношенные шинели и фуражки, разбитые,
растоптанные, порыжевшие сапоги и ботинки... Одинаковыми
273
были, пожалуй, только лица — коричневые от загара, посуровев-
шие.
«Мало нас, мало!» — эта мысль повергала Ивлева во все
большую и большую скорбь.
Внезапно из-за церковной ограды появился верхом на воро-
ном коне полковник Барцевич, пять дней назад посланный во
главе разъезда в станицу Егорлыкскую. За ним на площадь вы-
ехала сотня незнакомых казаков на рыжих рослых конях.
— Вернулся, и, кажется, с пополнением! — обрадовался До-
линский.— Вот молодчага!
Полковник Барцевич подскакал к группе генералов и, осадив
коня, обратился к Деникину:
— Ваше превосходительство, задонские казаки поголовно
ополчились и ведут отчаянную борьбу с большевиками. Вот со
мной пришла от них сотня. Они бьют челом вам и Доброволь-
ческой армии, просят забыть старое и скорее прийти на помощь...
Деникин приосанился:
— От души благодарю вас, господин полковник, за доблест-
ную службу и добрые вести!
Поздоровавшись с донцами, он попросил их проехать вдоль
строя добровольцев.
Барцевич, несмотря на то что сделал пробег в двести верст
без отдыха туда и обратно, выглядел бодро. Вдохновенно по-
блескивая глазами, он рассказывал штабным офицерам:
— Не одни задонские казаки поднялись, восстал весь Дон.
В руках восставших Новочеркасск.
— Мы вас тоже, господин полковник, можем порадовать,—
сказал Долинский.— Сегодня утром прибыли в Успенскую пос-
ланцы из кубанских станиц, в частности — из Прочноокопской.
Они сообщили, что тайные офицерские и казачьи организации
в Лабинском, Баталпашинском отделах и в одной части Май-
копского отдела имеют достаточно оружия и готовы поднять ка-
заков.
— Нет, нам надо прежде всего идти на подмогу к донцам! —
твердил Барцевич. — Там дела развертываются широко.
После смотра Деникин пригласил атамана Филимонова, Бы-
ча и Рябовола к себе.
— Решил прежде всего помочь Дону и донцам,— объявил
он.— Пойдем в Задонье!
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Во всех трех комнатах, полных солнечного света, было люд-
но.
По рукам адъютантов ходили листки с первым воззванием
Деникина, отпечатанные в походной типографии Кубанского
правительства.
Новый командующий, обращаясь к офицерам и казакам,
274
призывал к дальнейшим самоотверженным подвигам и уже
рисовал перспективы ближайшего будущего в радужных крас-
ках.
— Сегодня на рассвете,— сказал Деникин, подойдя к Марко-
ву,— прибыла группа посланцев из Кавказского и Армавирско-
го отделов. Там кубанцы взялись за оружие и в ряде хуторов
упразднили Советы. А в Ейском отделе, в станице Новощерби-
новской и в станице Незамаевской, настоящее восстание. Идут
бои. Кубанцы образумились. В казачьей массе появилась воля
к сопротивлению большевизму. Как же при таких обстоятель-
ствах не выступить с радостным воззванием?
Марков слушал Деникина, как больной — лекаря, обещаю-
щего скорое выздоровление.
— Забрезжил свет и с севера! — продолжал воодушевленно
Деникин.— Получены сведения о серьезном движении на Дону.
Отряд походного атамана Попова, ушедший в калмыцкие степи,
не погиб. Донские казаки тоже начали подниматься... Теперь
члены Кубанского правительства настаивают на том, чтобы мы
повернули на помощь казакам Кавказского отдела или, по край-
ней мере, направили хотя бы четыре сотни казаков и четыре —
черкесов под командованием Покровского в Лабинский отдел.
Лабинцы тоже восстали.— Командующий взял Маркова под
руку: — Пойдемте, Сергей Леонидович, в комнату Романовско-
го, обдумаем и решим ряд назревших вопросов...
Все, что сейчас услышал Ивлев, ободряло его. «Может быть,
и в самом деле черная полоса неудач минула? Вот воззвание
командующего полно надежд. Он уже видит конец бедствиям.
А вообще человек так устроен, что он никогда не бывает настоль-
ко несчастливым, чтобы не мог стать вновь счастливым...» Ивлев
закурил и вышел во двор.
В глубине палисадника на низенькой скамье сидел, греясь
на солнце, Родзянко. К нему подошли Дюрасов и Ковалевский.
— Вы знаете, — сказал Дюрасов, обращаясь к Родзянко, —
офицеры негодуют на вас.
— Почему? Чем я заслужил их нерасположение?— обеспо-
коился тот, надев на седую большую голову шапку.
— Они считают,— живо объяснил Ковалевский,— что вы по-
вернули корабль России к крушению.
— Утверждать нечто подобное — это совсем не знать исто-
рии февральских событий семнадцатого года! — горячо париро-
вал Родзянко.
— Но вы же испугались безоружных толп питерских рабо-
чих,— напомнил Дюрасов.
— Не я, а князь Голицын как председатель правительства.
И он со своими министрами ушел в отставку в самый критиче-
ский момент истории.
— А кто настоял на отставке кабинета министров? — спро-
сил Ковалевский.
275
— И разве не вы, господин Родзянко, уверяли генерала
Рузского, что переворот будет совершенно бескровным, безболез-
ненным и без ненужных жертв? — добавил Дюрасов.
— В результате ваших настояний и просьб,— подхватил Ко-
валевский,— генерал-адъютант Рузский отменил приказ об от-
правке военных частей в Петроград.
— Да, надо было прекратить посылку войск, так как все
равно они не хотели действовать против народа,— подтвердил
Родзянко.
— Значит, правы наши офицеры, когда говорят, что вы по-
творствовали толпе! Да и сам я видел, как вы с высокого крыльца
Думы кричали: «Проклятие царизму!» Вы утверждали, что не-
нависть к династии дошла до крайних пределов...
Ивлев видел, как дружное нападение офицеров ошеломляю-
ще подействовало на бывшего председателя Государственной
думы. С каждой минутой Родзянко все более растерянно и неле-
по оправдывался. Причем напирал на то, что в Петрограде сти-
хийно началась настоящая революция. Был разгромлен арсенал,
рабочие Питера растащили из складов арсенала сорок тысяч
винтовок, сожгли здание Окружного суда, разгромили все поли-
цейские участки, и если бы Государственная дума разбежалась,
Петроград был бы отдан безбрежной анархии.
— Ну а зачем вы заявили генералу Рузскому, что единст-
венный выход для императора Николая Второго — это отречься
от престола? — перебил Дюрасов.
— Но и генерал Алексеев писал Рузскому: «Выбора нет, и
отречение должно состояться!»
— Вы потребовали через Алексеева, чтобы главнокомандую-
щие фронтов настояли на отречении? — спросил Ковалевский.
— Нет, не я, а сам император велел Алексееву запросить
мнение главнокомандующих,— уточнил Родзянко.— И все они
единодушно ответили, что для блага родины его величеству нуж-
но отречься. Больше того, Алексеев и Лукомский составили в
Ставке текст отречения и прислали его на станцию Дно.
— И все-таки отрекли царя не генералы, а вы — председа-
тель Государственной думы! — запальчиво заявил Дюрасов.—
Потом, когда государь отрекся второго марта в пользу брата,
вы говорили великому князю Михаилу Александровичу в его же
доме на Миллионной улице о необходимости для спасения оте-
чества не принимать царского скипетра в руки.
Родзянко, словно боясь, что офицеры начнут бить его, тороп-
ливо поднялся со скамьи.
— Вы обманули Рузского, Алексеева, напугали Михаила
Александровича, отрекли царя, и Николай Второй должен вас
проклинать! — не унимался Дюрасов.
— Нет, император не будет проклинать меня.— Родзянко
отрицательно мотнул головой.— Отдавая отречение Рузскому,
он сказал: «Единственный, кто честно и беспристрастно
276
предупреждал меня и смело говорил мне правду, был Родзянко!»
— Это он вашу искусную ложь принимал за правду до пос-
ледней минуты своего царствования! — воскликнул Дюрасов.—
Если бы вы не отрекли его прежде времени, Россия закончила
бы войну полной победой над Германией, и мы сейчас, может
быть, ходили бы по Берлину, а не по этой захолустной станице.
Наконец, позвольте спросить: кто вскормил на своей груди гаде-
ныша-провокатора Александра Федоровича Керенского? Только
благодаря вам этот фигляр и болтун выскочил на пост предсе-
дателя Временного правительства и своими действиями разло-
жил русскую армию.
— Да, никто не принес столько вреда России, как вы и ваш
Керенский.— Ковалевский ткнул пальцем в грудь Родзянко.
Широкое одутловатое лицо бывшего председателя Государст-
венной думы побелело.
— Простите, господа офицеры, но я не могу больше выслу-
шивать ваши резкости,— дрожащим голосом пролепетал Родзян-
ко.
Ивлеву стало жалко старика.
— Друзья, нельзя же так! — сказал он, обращаясь к офице-
рам.
— А разве можно, чтобы по милости таких горе-деятелей
мы обливались теперь кровью? — снова вспыхнул Дюрасов.—
И они еще под нашим крылом прячутся от того чудовищного, что
сами породили политическим интриганством, славолюбием,
властолюбием, алчностью, неумением править государством!
— Ну что об этом толковать в поздний след? — примиряюще
заметил Ивлев.— Друзья, отпустите господина Родзянко! Идите,
Михаил Владимирович, в штаб от греха.— Ивлев решительно
встал между офицерами и стариком.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг на
крыльце дома не появился Деникин.
— Ваше превосходительство! — взмолился Родзянко, дрожа
двойным отвисшим подбородком.— Мне очень тяжело жало-
ваться, но все же решил сказать вам, что ваши офицеры считают
меня главным виновником революции и всех последующих бед.
Возмущаются моим присутствием в армии. Скажите, Антон Ива-
нович, откровенно: если я в тягость, то останусь в этой станице,
а там видно будет...
Деникин укоризненно взглянул на офицеров, взявших под
козырьки, потом раздельно, чтобы они слышали, сказал:
— Успокойтесь, Михаил Владимирович. Я пресеку все эти
выпады. Вы, как опытный государственный муж, еще послужите
нам в деле восстановления государственности... А кто главный
виновник революции — это решит беспристрастный суд буду-
щего!
277
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Утром 13 апреля станичная церковь в Успенской была пол-
на офицеров, юнкеров, казаков. Перед царскими вратами, на
квадратном, по торжественному случаю, цветном ковре стоял
на коленях Деникин, позади него полукругом — генералы Рома-
новский, Эрдели, Марков, Эльснер, Боровский, Богаевский,
Казанович. Справа от группы генералов — атаман Филимонов,
Рябовол, Калабухов, Быч, полковник Науменко и другие члены
Кубанского правительства. Еще подальше — группа в штатских
костюмах. Это бывшие государственные деятели, члены Госу-
дарственной думы — князь Львов, Половцев, Новосельцев,
братья Суворины, штатский генерал Кисляков, мадам Щетини-
на, два профессора Донского политехнического института, сгор-
бившийся и поседевший Родзянко...
За всю историю своего существования церковь станицы
Успенской никогда не видела столь необычных посетителей,
и потому, вероятно, священник отец Никодим, тощий, впало-
грудый, лысый, правя панихиду по убиенном генерале Лавре
Корнилове, то и дело спотыкался на словах, и комендант штаба
Деникина, строгий пожилой офицер, отлично знавший церков-
ную службу, поправлял его и укоризненно качал головой, седой
с висков.
Яркий утренний свет лился сверху из окон купола потоками.
Клубы голубоватого дыма от кадила, которым усиленно разма-
хивал дьякон, плавали в воздухе, лениво поднимаясь к куполу.
Позолоченная резьба иконостаса слепяще лучилась. Пахло лада-
ном и еловыми шишками, воском дружно горевших свечей.
Языки свечного пламени золотыми точками отражались на
стеклах икон, на ликах святых, на меди и бронзе подсвечни-
ков.
Двери были широко распахнуты, но из-за многолюдства воз-
дух с каждой минутой становился жарче, тяжелей, и Ивлев на-
чал потихоньку пробиваться к выходу.
В одном из отдаленных углов церкви стоял Алексеев. Пря-
чась за спины успенских старух, он часто крестился и сосредо-
точенно шевелил усами.
«Вот кто поистине набожен! — подумал Ивлев.— А может
быть, и другое... Говорят, будто он теперь глубоко раскаивается
в том, что через командующих фронтами настоял на отречении
Николая Второго».
Ивлев вышел из церкви и сел на скамью у кустов сирени.
В памяти почему-то возникло живое, нежное лицо сероглазой
сестры милосердия Синицыной, пенсне на горбатом лице штабс-
капитана Огнева, желтая, в глине, пятка юнкера, застрелившего-
ся во дворе Прасковьи Григорьевны, безусые лица юнкеров пу-
леметного взвода, измятая черная черкеска на убитом Неженце-
ве, трупы офицеров на улице перед артиллерийскими казарма-
278
ми... Алексей зябко передернул плечами: каким чудом сам-то он
еще уцелел?
Народ повалил из церкви. Возле Ивлева появился Марков
и попросил папиросу. К генералу подошел Филимонов с какими-
то незнакомыми Ивлеву людьми.
— Ваше превосходительство, вот познакомьтесь с нашим
старейшим и почетнейшим кубанским казаком, господином
Щербиной,— обратился атаман к Маркову.— Это наш видный
историк и писатель.— Филимонов представил Маркову седобо-
родого старика в косматой черной папахе, в теплом, подбитом
ватой, бешмете.
— Слышал, слышал о вас! — Марков энергично пожал руку
Щербине. — Искренне дивлюсь и восхищаюсь, что вы, несмотря
на весьма преклонный возраст, мужественно делите с нами труд-
ности страдного пути. Садитесь, пожалуйста!
Щербина и Филимонов сели рядом с Марковым.
— Мы за время похода потеряли не одного Корнилова,—
продолжал разговор Марков.— Я, стоя в церкви, попытался
счесть, сколько доблестных офицеров легло костьми только
из моего офицерского полка. Оказывается, добрая полови-
на!
— Да, и мы, кубанцы, потеряли немало,— заметил Филимо-
нов.— Например, под Екатеринодаром убит полковник Раш-
пиль. Это один из представителей старейшей казачьей семьи
знаменитых Рашпилей. Недаром одна из улиц в Екатеринодаре
названа Рашпилевской. Если хотите, историк Кубани господин
Щербина может многое поведать о Рашпилях.
— Я очень скорблю о девушке-институтке седьмого клас-
са Людмиле Семеновой,— сказал Щербина.— Прелестная была
девушка. Убита в первой цепи во время перевязки раненых, в
бою под Медведовской...
— Наша маленькая армия,— сказал Марков,— могла уже
тысячу раз погибнуть. Вот даже во время отхода от Екатерино-
дара нас можно было ухлопать полностью. В особенности легко
и быстро это должно было свершиться в степях между немецкой
колонией Гначбау и станицей Старовеличковской. А потом у
Медведовской большевики также упустили великолепную воз-
можность сжечь нас огнем бронепоездов. Если бы они выстави-
ли красноармейские дозоры вокруг станции Ведмидивки, нам
никогда не удалось бы парализовать их бронепоезд...
— А вы, ваше превосходительство, не преувеличиваете? —
спросил Филимонов.
— Нисколько! — ответил Марков.— Если бы мне дали хотя
бы половину тех технических средств, бронеавтомобилей, броне-
поездов, артиллерии, которые находятся в распоряжении Авто-
номова и Сорокина, и поставили меня против Добровольческой
армии, то для полного уничтожения ее понадобилось бы не более
двадцати четырех часов.
279
— Но у нас немало отличных вояк и прославленных гене-
ралов,— робко заметил Филимонов.
— А что они могут поделать против высокой военной техни-
ки? — усмехнулся Марков.— Этого не понимают только сотен-
ные фельдшера и бывшие парикмахеры, ставшие главкомами...
— Сергей Леонидович, хоть немного берегите себя,— пере-
вел разговор Филимонов.— Стоит ли вам всюду быть впереди?
Вы как военачальник для армии представляете исключитель-
ную ценность. У бойцов пользуетесь громадным авторитетом...
Марков с обычным для него добродушием выслушал атама-
на.
— Если я пользуюсь авторитетом и доверием армии, то лишь
потому, что живу жизнью солдата и разделяю все опасности
подчиненных.
— А вы, ваше превосходительство, монархист или республи-
канец? — поинтересовался Щербина.
Марков глубоко затянулся дымом папиросы.
— Еще в Быховской тюрьме я никак не мог решить, что
лучше — монархия или республика? До революции я, честно
говоря, был страшно далек от политик и партий. Но в Быхове
наконец передо мной стал вопрос: за что же именно сражаться?
Я не был против монархии, однако, увидев, насколько она обанк-
ротилась, пришел к выводу: если ее восстановить, то все равно
она не удержится' Тут же начнутся новые курбеты. Я сказал об
этом Корнилову. Он выслушал меня и объявил: «Я республи-
канец, и если в стране у нас будет монархия, то мне в России де-
лать нечего!» — Марков улыбнулся и с присущей ему экспан-
сивностью добавил: — А вот генералы Алексеев и Лукомский,
свергнув Николая Второго, вдруг стали монархистами. И Алек-
сеев никак не может простить себе той настойчивости, с какой
он добивался от командующих фронтами ультиматума об отре-
чении от престола последнего из Романовых. Теперь он говорит,
что со свержением царя надо было повременить.
Щербина рассмеялся, а осторожный Филимонов, хмурясь,
сказал:
— Ваше превосходительство, по политическим убеждениям
и взглядам мы, кубанцы,— единомышленники вам. Республи-
канский строй нам по духу...
* * *
Председатель штаба обороны Иванов — угрюмый тощий че-
ловек, шевеля длинными прокуренными пальцами, разбирал
бумаги и глухо говорил:
— В Кавказском отделе казаки подняли сполох. Не пони-
маю, чем вызвано среди них недовольство?
— Оттуда поступило немало жалоб на председателя отдель-
ского ревкома и председателя военно-революционного трибуна-
ла Никитенко,— сказала Глаша.
280
Серое лицо Иванова передернулось, глаза потемнели. Он
торопливо набил желтым волокнистым табаком трубку, раску-
рил ее и окутался дымом.
— Я предлагаю товарищу Рубину как члену штаба выехать
и там, на месте, во всем разобраться. И если восстание началось,
то немедленно ликвидировать его. Я уже приказал начальнику
гарнизона выделить и погрузить на железнодорожные платфор-
мы три бронеавтомобиля.
Состав из одного классного вагона и трех открытых платформ
шел почти без остановок. На всех станциях, больших и малых,
на запасных путях и в тупиках стояли красноармейские эшело-
ны. Стволы орудий в брезентовых чехлах и без них были направ-
лены в сторону казачьих станиц.
Красноармейцы, матросы праздно сидели на платформах у
орудий, расхаживали и толпились на станционных перронах.
У большей части из них шинели были нараспашку, без поясов.
Немало бойцов валялось в пристанционных палисадниках под
кустами сирени на траве. Одни спали, другие сидели и шлепали
картами, играя в очко или подкидного дурака. На некоторых
станциях шло буйное веселье с распитием самогона из четверт-
ных бутылей, с пляской под гармошку, лихим посвистом и даже
пальбой из винтовок.
От котлов походных кухонь вздымался клубами пар, пахну-
щий или бараниной, или свининой.
Глядя на гульбу и пиршество, курчавый, рыжеватый Рубин
спрашивал:
— Эта праздничная жизнь и вольница у богатых кубанских
станиц не разложит ли вконец буйствующие ватаги? На что
надеется Автономов? Почему не отправляет эшелоны в дело на
Ростовский фронт, в бои с немцами под Батайском?
Глаша молчала. Конечно, эта вольница ничего доброго не
сулила. Из станичных Советов то и дело поступали жалобы в
областной ревком и в штаб обороны на самоуправство началь-
ников и командиров отдельных отрядов, которые, предъявляя
требования на самые фантастические, неимоверные контрибу-
ции, незаконно обстреливают станицы из пушек, производят
незаконные аресты членов Советов и казаков... Ревком и штаб
обороны отдавали приказы самого категорического характера,
запрещающие без их ведома производить какие-либо изъятия
имущества из станиц, но многие отряды не признавали никаких
указаний сверху.
* * *
В ясный теплый полдень поезд прибыл на станцию Кавказ-
скую.
Не мешкая ни часу, спустили бронеавтомобили с платформ.
В одном из них Глаша и Рубин покатили через станицу к одно-
281
этажному зданию бывшего станичного правления, на крыше ко-
торого развевался по ветру красный флаг.
На каменных ступеньках высокого крыльца сидели и курили
красноармейцы из голубевского карательного отряда.
Скуластый, с квадратной рябой физиономией, Голубь был у
себя в кабинете, и, как только Рубин и Глаша представились,
он начал жаловаться на казаков Кавказского отдела, па их неже-
лание безоговорочно подчиняться.
— А теперича все мужское население ушло на хутор Рома-
новский,— говорил он.— Там чистое гнездо офицерья и урядни-
ков. Надо без промедлениев разнести и спалить орудийным ог-
нем это контрреволюционное кубло. Я ж давно занес хутор Рома-
новский на черную доску. Видали, у входа в ревком стоит доска?
Рубин кивнул головой.
— А разве в этом хуторе нет иногородних и солдат-фронто-
виков? — спросила Глаша.
— Все они там пропитались подлым духом реакции,— отре-
зал Голубь и закурил.
— А что делал ваш карательный отряд в отдельных стани-
цах? — задал вопрос Рубин.
— Проводил реквизицию лошадей и. также денег.
— Сколько же вам потребовалось лошадей?
— Пятьсот.
— Для чего так много?
— А шоб все солдаты моего отряда имели по две лошади.
Оно внушительней и оперативней буде.
— Почему вы не согласовали вопроса о реквизиции с Ку-
бано-Черноморским центральным исполнительным комитетом?
Или хотя бы с ревкомом?
Глаша вытащила из полевой сумки блокнот и принялась за-
писывать ответы Голубя.
— А чего согласовывать? — Голубь пустил клуб дыма в лицо
Глаше.— Мы, чай, сами с усами. Наш Кавказский ревком был
пораньше вашего, Катеринодарского, организован.
— Много ли казаков собралось на хуторе Романовском? —
перебил Рубин.
— Кабы мало, мы бы не стали обращаться за подмогой к
вам. Примерно тысяч восемь, семь. Все взялись за оружие.
— Поедем туда! — вдруг решил Рубин.
— Не советую. Хутор со всех сторон оцеплен казаками. Они
вас захватят и сказнят. И чего ехать, чего с ними балакать?
— Необходимо прежде всего выяснить истинные причины
недовольства. И быть может, удастся успокоить их,— пояснил
Рубин.
Голубь нахмурился. На одутловатом, тяжелом лице его по-
явилась гримаса раздражения.
— Нечего с ними цацкаться. Треба применить силу. Прида-
вить гадов бронеавтомобилями.
282
* * *
Часа через три бронеавтомобили подошли к хутору, который
действительно оказался оцепленным казаками, лежащими в
окопчиках, вырытых на скорую руку по выгону, изрядно истоп-
танному хуторской скотиной.
— Стой! Стой! — закричали сторожевые казаки, сидевшие
в придорожном рву.
Рубин приоткрыл дверцу, замахал белым флажком, прикреп-
ленным к штыку винтовки.
— Не стреляйте! Не стреляйте! — кричал он.— Мы прибыли
для мирных переговоров.
На дорогу вылез пожилой бородатый казак в черном бешмете,
измазанном землей и пылью. Клацая затвором, он прицелился в
Рубина:
— Выходь из броневика!
— Ладно! — Рубин выпрыгнул из машины и прямо пошел
к казаку, продолжавшему целиться в него.— Мы по поручению
Кубано-Черноморского ревкома должны переговорить с наро-
дом.
— А на який ляд в броневиках? Спужать надумали? —
крикливо спрашивал бородач. — Так у нас на то есть фронтови-
ки, которы зараз сничтожат ваши железни утюги на колесах...
— Мы оставим машины здесь, в поле, — сказала Глаша,— и
пешком пойдем к вам в хутор. Проводите туда!
— Ну, колы так,— недоверчиво косясь на Рубина, смягчился
казак,— то я об цем доложу нашим.
— А может, разом проведешь? — спросил Рубин.
— Ни-ни, це нипочем не можно.— Бородач отрицательно
замотал головой.
— А хвалился, будто фронтовики мастера уничтожать бро-
невики,— решил поддеть самолюбие стража Рубин.
— Я не отказываюсь от своих слов,— вспыхнул казак.
— Тогда садись в броневик и поехали с нами в хутор.
— Ни, вы меня не обдурите! Я человек стреляный.
— Мы не собираемся никого одурачивать,— сказал Рубин.
Пока шел разговор, из придорожного рва поднялось еще
несколько казаков, и один из них, бравый статный парень с шаш-
кой и кинжалом, спросил:
— О чем торгуетесь?
Рубин начал было объяснять, но долговязый казак с бердан-
кой за плечом сказал:
— В хутор приказано не пускать никаких комиссаров, вот и
весь сказ.
— Ладно,— решил Рубин,— мы будем стоять здесь, а вы
зовите старшин. Мы с ними поговорим.
— У нас нет старшин. Мы — народ. И сами себе старши-
ны,— объявил бородатый казак.
283
— Маловероятно, чтобы у вас не было старших,— не по-
верил Рубин.— Но если это, допустим, так, то давайте говорить.
— Не об чем нам балакать с вами,— заявил казак с бердан-
кой.— Наш отдел буде жить отдельно от вас. Вы тильки не за-
майте нас, а мы не будьмо вас!
— Такое положение долго не может существовать,— заме-
тила Глаша.
— Да,— живо подтвердил Рубин.— А почему бы нам не
выяснить, на кого именно и за что обиделись станичники?
Неужели не знаете, что худой мир краше доброй драки?
— Вы байками не забивайте головы,— потребовал казак с
берданкой.
— Ревком послал нас выслушать вас, про ваши болячки, а
не стрелять в вас,— сказала Глаша.— Мы примем самые реши-
тельные меры против тех представителей местной власти, кото-
рые незаконно поступали или ущемляли права станичников.
Если это было так. Говорите нам все прямо.
— Да, да,— подхватил Рубин,— мы уполномочены выяснить
сейчас все...
Ясный солнечный день блистал яркой синевой безоблачного
неба. Хуторские дворы белели садами цветущих вишен и яблонь.
Ширь просторных полей густо зеленела травами и озимыми хле-
бами. Был один из прекраснейших майских дней, какие нередко
случаются на Кубани. Но в этот час, кроме Глаши, кажется,
никто не замечал ни цветущих хуторских садов, ни синевы
ясного небосвода, ни мягкой зелени полей.
Броневики, грозно остановившиеся неподалеку от хутора Ро-
мановского, встревожили восставших, и казаки целыми ватага-
ми потянулись по выгону. Вооруженные винтовками, охотничьи-
ми берданками и ружьями, ручными пулеметами и гранатами,
шашками, кинжалами, даже пиками, одни ложились в наспех
вырытые окопы, другие скакали верхом. Но, так как броневики
не стреляли, а красноармейцы махали белыми платками, вскоре
многие казаки подошли ближе.
В их коричневых от загара и обветренных лицах Глаша не
видела ничего злобного, но в голосах слышалась крайняя воз-
бужденность:
— Ишь, закрылись каратели в броню!
— Ции машины дюже схожи с черепахами...
Когда Рубин залез на башню броневика, один рябоватый
казак тотчас же заметил:
— А комиссар ебрей-то!
— Послухаем, шо вин хоче казаты!
— Товарищи казаки! — начал Рубин.— Зачем собрались ла-
герем и вооружились? Почему думаете, что Советская власть хо-
чет вам зла? Разве не видите: у нас броневики с пулеметами, но
мы не открываем огня, мы намерены с вами мирно договориться
обо всем.
284
— Мы тож против кровопролития! — крикнул какой-то бе-
лобородый старик.— Мы ж не пишлы за кадетом Корниловым,
ни за войсковым атаманом Филимоновым!
— Чем вы недовольны, станичники?
Резкий голос с запинкой выкрикнул:
— Никитенко и Голубь дюже забижают! Шо ни день, то нова
контрибуция.
— Мы требуем порядка и шоб не было карателей! — доба-
вил казак в высокой коричневой папахе.
— Порядка требуйте от местного Совета,— сказал Рубин.
— Для Никитенко и Голубя Совет ничого не означав.
— Для них закон не писан!
— Говорите не все разом!..
Но казаки продолжали кричать хором:
— Мы не против Советской власти!
— Мы встали защищать порядок!
— Казаки привыкли к порядку!
— Голубь творит бесчинства!
— Какие же именно бесчинства? — старался перекричать
казаков Рубин.
— Его кобели насилуют наших жинок и дочек!
— Рабочих лошадей отбирают...
— Его опричники хватают и расстреливают ни за што самых
почетных стариков...
К Глаше протиснулся молодой худощавый казак с лиловыми
рубцами на бледном лице:
— Може, ответите, за шо Голубь и Никитенко держут цилый
мисяц в кавказской тигулевке мого батьку?
— А может, он того заслуживает? — заметил Рубин.
Сразу же несколько голосов запротестовало:
— Никитенко безвинных судит и ставит к стенке.
— Нет от его опричнины жизни...
— В отряд Голубя собрались отпетые бандюги, бывшие коно-
крады, ворюги...
— Они сказнили десятки казаков.
— Кого же именно? — спрашивал Рубин и обернулся к
Глаше: — Я вас попрошу записать фамилии расстрелянных!
И как только Глаша взялась за карандаш, со всех сторон
начали выкрикивать:
— Запиши Петренко Ивана Харитоновича...
— Мого брата Ефима Горобченко...
— И мого — Петра Грищенко...
— Крамаренко... Крамаренко...
— Ты, товарищ коммунистка,— кричал прямо в ухо рябова-
тый казак,— запиши Куценко Василия Григорьевича! Царство
ему небесное! Его тильки вчора прикончили на станции Кавказ-
ской. Это мой тесть!
— Трофима Кондратенко!..
285
Глаша быстро записывала.
— А кто из женщин пострадал? — поинтересовался Рубин.
— Кто ж вам це скаже при всем народе! — проговорил казак
в черной рубахе, подпоясанной кавказским поясом с набором.
— Срамить своих жинок не захоче! — подтвердили другие.
— Казаки собрались с оружием, шоб не допустить рушить
наши казачьи семьи и звычаи.
Вдруг среди папах и картузов замелькали белоснежные ко-
сынки и цветные полушалки. Узнав, о чем гуторят казаки с ко-
миссарами, женщины все враз закричали. А передние, сбивая с
голов косынки и платки, разъярясь, кидались к Рубину.
— Из-за безбожников и грабителей Голубовских не удержать
во дворах ни курки, ни гуски. Они так и шастают, так и шныря-
ют по клуням и курятникам. И ще охальничают и девок портют...
— Доброму хозяину нема миста в станице.
— Каждого в трибунал тянут.
— Никитенко лишает жизни мужей и батькив.
Прижатый к броневику, Рубин тщетно пытался успокоить
казачек:
— Неужели не можете тише? Не все разом!..
Грудастая, пышнотелая казачка кричала в самое лицо комис-
сара:
— Где мой супруг? Где сничтожил его Никитенко? За что?!
Шофер, могучий, крутолобый парень, видя, что Рубину не-
сдобровать, завел мотор.
— Расступись, а то раздавлю. Дай развернуться!
Двое матросов из команды броневика на ходу втащили Ру-
бина внутрь машины и выставили наружу штыки.
— Мы отзовем Никитенко и Голубя в Екатеринодар! — кри-
чал Рубин.— Чрезвычайный штаб обороны призовет их к поряд-
ку.
Давая проход автомобилю, казаки что-то еще кричали, гроз-
но размахивали шашками и ружьями.
— Де-ла! — сокрушенно вздыхал Рубин, усевшись рядом с
Глашей.— Если немедля не убрать Голубя и Никитенко, казаки
не сложат оружия.
Глаша молчала: все виденное и слышанное окончательно
утвердило в мысли, что коммунистам на Кубани предстоит про-
делать гигантскую работу по ликвидации огромного-числа узур-
паторов, подобных Золотареву, которые озлобляют население,
позорят советские органы; нужно арестовывать и расстреливать
их без пощады.
— Я предлагаю сейчас же взять под стражу обоих,— нако-
нец сказала она.
— Нет-нет, мы должны действовать осмотрительно,— твер-
дил Рубин.— Прежде всего надо проверить все. Мало ли что кур-
кули наговорят. За их спинами действуют корниловские аген-
ты. И это они подбивают казаков на вооруженные бунты.
286
Глаша нахмурилась.
На околице станицы броневику преградил путь рыжеусый
человек в солдатской шинели нараспашку. Он стоял посредине
улицы, раскинув руки в стороны.
— Я местный коммунист Иваненко,— назвался он. — Я хо-
чу, товарищ комиссар, доложить вам: Никитенко чернит и под-
рывает престиж нашей Советской власти. Все его ухватки — в
личную пользу. Он имеет крупные суммы. У него нет ни совести,
ни чести. Он считает, что пришел момент хорошенько погреть
руки, пользуясь властью. Примите меры против таких! Иначе
вся Кубань поднимется... Всех озлобят они на Советскую власть
и коммунистов.
Броневик подкатил к широкому крыльцу ревкома, на кото-
ром сейчас больше, чем прежде, сидело бойцов из отряда Голу-
бя. У многих теперь на поясах болтались ручные гранаты.
Растолкав красноармейцев, к автомобилю проворно подбе-
жал высокий, тонкий в талии молодой человек в нарядном френ-
че и галифе. Протянул руку Рубину:
— Я — Никитенко, председатель военно-революционного
трибунала.
Глаше сразу показалось в его смуглом лице что-то плутов-
ское. Но когда Рубин сказал, что они только что из Романовско-
го, в темных глазах Никитенко мелькнуло выражение искренне-
го огорчения.
— И вас там не прихлопнули? Чего ж вы не взяли меня с
собой?
— А вы не скажете, почему казаки вдруг взбунтовались? —
спросила Глаша.
— Все скажу. У меня все нити контрреволюционного.загово-
ра в руках. Я умею брать их за ребра и выведывать всю подногот-
ную. У меня в трибунале они все рассказывают как надо. Но
поначалу поедемте ко мне. С дороги-то вам надо малость подкре-
питься.— Подвижное лицо Никитенко все время меняло свое вы-
ражение. Сейчас оно было лукаво и одновременно заискиваю-
ще.— Ну как? Принимаете приглашение?
— Да. Садитесь в наш броневик,— сказала Глаша.
— Нет, спасибо! — Никитенко отскочил в сторону.— Бен-
зинового духа мое нутро не выносит. Верхом на коне вольгот-
ней. А вы — за мной.
Через минуту он уже скакал на донском высоком аргамаке,
окруженный ватагой телохранителей в матросском обмундиро-
вании. Ленточки на их бескозырках развевались по ветру, кони
шли галопом. При этом все моряки, обнажив шашки, исступлен-
но гикали на всю улицу.
— А-ля Золотарев и золотаревцы,— проронила Глаша.
— Похоже, что так,— согласился Рубин.— Впрочем, в прош-
лом Никитенко был портным...
У себя дома Никитенко усадил всех за длинный стол и сам
287
сел среди своих сподвижников. Четыре молодых женщины в
шелковых платьях, все, как на подбор, высокогрудые, дородные,
с пышно завитыми волосами, с ярко накрашенными губами, ру-
мяные, быстро накрыли стол вышитыми скатертями, выставили
несколько четвертных бутылей с вином и граненые стаканы.
Одна из женщин, по-видимому жена Никитенко — черноокая,
широкозадая, певучим голосом приговаривала:
— Покуда закусончик соберем, вам, чтоб скучно не было,
надобно по стаканчику винца пропустить. Оно у пас лучше цер-
ковного. Аппетит здорово нагоняет.
Выйдя из горницы, она крикнула подружкам:
— Сестренки, шибче поворачивайтесь! А то мужики без нас
наберутся...
Никитенко сдвинул все стаканы вместе и ловко, разом, на-
полнил их вином.
— Имеретинское винцо прямо из Грузии к нам прикатило.—
Он прищелкнул пальцами.— Мои дружки за ним ездили. Пять-
десят тысяч керенок истратили. Молодцы! Пользительного на-
питка заготовили. Ничего не скажешь. Но теперь от самогона
воротят носы. Вкус к тонкой мальвазии приобрели. Могут по
ведру в один присест каждый выдуть. Пей, товарищ Рубин, пей,
молодая комиссарша! Я от чистой души и всего сердца угощаю.
И на дорогу вас снабжу. Мне этого куража не жалко для своих.
Велю в броневик несколько бутылей поставить. Мы тут, в Кав-
казской, побогаче живем, чем вы в Екатеринодаре.
Пока Никитенко говорил, на столе появились на блюдах за-
жаренные в русской печи гуси, начиненные яблоками, пышные
пироги с капустой и мясом, два молочных поросенка, тоже с яб-
локами, копченый окорок, украшенный бумажными цветами,
миска с солеными огурцами, миска с квашеной капустой, посы-
панной ломтиками белого сладкого лука и густо политая душис-
тым подсолнечным маслом.
— Стол, як бачите, простой, деревенский,— показал рукой
Никитенко на расставленные яства.— Никаких мудреных ресто-
ранных деликатесов. Зато обильный. Птицы тоже, можно ска-
зать, запас имеется. Так что можете заранее пояски распустить.
Мы живем не для себя, а для людей. А потому дорогим гостям
завсегда рады и любим, шоб они у нас от сытости икали. Пришло
время и пролетариату попользоваться властью. Это значит по-
жить всласть.
Жена Никитенко, усевшись рядом, подталкивала Глашу под
локоть:
— Пей, душенька! Пей, красавица! Вино-то наше в сам деле
мягкое, легкое... для нашего брата женского — дюже подходя-
щее. В подпитии и в любовь играть краше и слаще. Может, для
того оно и выдумано, шоб чувства увеличивать? Или ты к конья-
ку привыкла? Но у нас как раз запас-то его вышел. Правда,
имеется «вице-коньяк»... Могу его поставить. Он не хуже, тоже
288
шустовского изделия. Только пей. А твой чего куксится? — Она
кивнула на Рубина.— Давно с ним крутишь? Он по всем статьям
бердичевский казак. Ну да с ним не пропадешь. Он свое дело
знает, поди, ловко трясет екатеринодарских буржуйчиков...
А мой с утра до вечера во хмелю ходит. Но кажинный день в
трибунале заседает. Станичных бородачей судит за контррево-
люцию. Крепко к этому делу пристрастился. Его тут прозвали
«кавказский Робеспьер». Не выговоришь сразу... Я кажу ему:
може, хватить судить? А он мне: «Куй железо, пока горячо! Так
в «Интернационале» поется...» Портной он был не дюже стара-
тельный, а вот судья стал дотошный. «Всех,— говорит,— капи-
талистического происхождения торговцев и казаков через три-
бунал пропущу... Там у меня они распишутся в сочувствии к
Советской власти!..»
Делая вид, что всецело занята едой, Глаша то и дело тяну-
лась к моченым яблокам, капусте,— а в это время очень внима-
тельно слушала словоохотливую супругу Никитенко. Из ее слов
ясным становилось очень многое. К тому же и сам Никитенко,
выпив несколько стаканов вина и раскрасневшись от обильной
трапезы, довольно вдохновенно откровенничал:
— Живем-то в какие денечки! — Он хлопал по-приятельски
Рубина по плечу: — Ты это должен понимать. Сам-то, видать,
из Одессы прискакал на вольную Кубань. Тут есть кого взять за
жабры. Одесса — мама, Екатеринодар — папа! Так, что ли? По-
можешь мне распужать куркулей на Романовском — не прога-
даешь. Туда сбежалось много бородачей с крепкой мошной.
А супротив твоих броневиков и часу не устоят. А уж потом у ме-
ня в трибунале кой-кого выпотрошим. Я заготовил списки, все
они там у меня значатся. Давай-ка, друг, за полный успех сов-
местной операции рванем по граненому! Сегодня ночью нагря-
нем на Романовский. Ты бей с броневика — в лоб, а я с голубев-
ским отрядом — с тылу. Все как по маслу пойдет. Ты, я вижу,
настоящий одесский биндюжник. Только пей!
— Вот за меня Вася Хоботов выпьет.— Рубин отодвигал
стакан в сторону, и широкоплечий, могучий водитель броне-
автомобиля, беря в свою громадную лапу стакан, тотчас же тя-
нулся к стакану Никитенко, властно говоря:
— Пей, корешок! А к комиссару не приставай. У него печень
не в порядке... Понятно?
Никитенко послушно пил и все более раззадоривался:
— Станичные богатеи — прижимистые. Знают цену рублю.
Но у стенки жалко с душой расставаться — и раскошеливаются!
Черные глаза Никитенко пьяно-хвастливо поблескивали.
— Я имею немало заслуг перед революцией. Я ж первый на
Кубани поднялся против Филимонова. Он было прислал в отдел
полковника Ткачева, атамана станицы Усть-Лабинской, вместе
с другим полковником, шоб арестовать меня. Но казаки побоя-
лись выдать мою голову. Я же тут же вскорости обоих полков-
10 Зак. № 708
289
ников схватил и с пристрастием сказнил. Трупы далеко заховал,
родные не скоро нашли их. Я мстительный... На меня не зама-
хивайся... Руку откушу!..— Никитенко сжал челюсти так, что
желваки взбугрились под кожей, и скрипнул зубами.— У меня
пощады не проси...— Он выпил залпом еще стакан вина и тяже-
ло облокотился на стол. В углу горницы заиграл гармонист.
Под звуки гармошки тотчас пошли в пляс матросы и жен-
щины.
Заметив, как стал клевать носом Никитенко, Глаша шепнула
Хоботову:
— Вася, тащи-ка его в броневик! Надо с этой сволочью
кончать.
Хоботов тотчас же обхватил за талию Никитенко.
— Пойдем, корешок, свежим воздухом подышим... Тут что-
то угарно.— Попытался приподнять его, но тот решительно за-
мотал головой:
— Не пойду!
Хоботов силой потянул его. Никитенко схватился обеими ру-
ками за скатерть. С грохотом, звоном повалились бутылки,
стаканы, блюда, тарелки. Гармоника испуганно смолкла. Пляс
прекратился. Телохранители Никитенко как бы вмиг отрезвели
и ринулись к Хоботову:
— Ты куда его? Ты что... мать твою!
В руках заблистали браунинги. Рубин побледнел, однако
крикнул:
— Спокойно, товарищи! Шофер просто хотел по-приятель-
ски проветриться с товарищем председателем ревтрибунала.
Никитенко, придя в себя, торжествующе бормотал:
— Вот, бачите: меня нельзя трогать. Я — неприкосновенная
персона!
Хоботов, будто не замечая направленных на него пистолетов,
ругался:
— Хоть ты и неприкосновенная личность, а на кой же ляд
стянул всю посуду со стола? Не мог словами сказать? Шухер
поднял. А еще пред-се-да-тель!..
— Хоботов, ты пьян! Иди сейчас же в машину! — строго
прикрикнул Рубин.— Пропустите его!
Телохранители не двигались с места.
— Товарищ Никитенко,— обратился Рубин к хозяину до-
ма,— прикажи своим спрятать оружие.
— Ладно! — Никитенко пьяно махнул рукой.— Пущай ваш
холуй выкатывается к ядрене Фене!
— Мы тоже идем.— Глаша поднялась, взяв Рубина под ру-
ку.— Пора нам.
Гармоника снова запиликала, женщины, лихо подбоченясь,
пошли павами по кругу, за ними — их кавалеры, притоптывая
ногами.
290
* * *
ЧК разместилась в одноэтажном особняке рядом с домом
Акулова.
Председателем ЧК был утвержден Атарбеков, абхазец. Это
был черноволосый, поджарый, горбоносый, резкий и стремитель-
ный в движениях и жестах человек. Говорил он с сильным ак-
центом, с трудом находя нужные слова, но очень темпераментно.
На Глашу он произвел впечатление человека горячего и в
какой-то степени загадочного. А Паша Руднякова, глядя на него
влюбленно, с восторженной почтительностью говорила:
— Он — наша совесть!
Ровно через неделю в газете «Известия» сообщили, что
Чрезвычайная Комиссия приговорила к расстрелу прапорщиков
Гавриила Горбатова и Михаила Тавриша, солдат Миловецкого,
Вагаршака, Григорьянца и Тишкова за пользование радио, за
попытку выпустить из подвала дворца арестованных, за взрыв
снарядов на Черноморском вокзале во время боев с корнилов-
цами.
Прочтя это сообщение, Руднякова сказала:
— А мы ничего не знали об этих заговорщиках. Молодчага
Атарбеков! Хорошо разворачивается!
В апреле из номера в номер газета «Известия» печатала объ-
явления о записи в боевую дружину левых социалистов-револю-
ционеров, которая производилась в доме № 42 по Красной ули-
це, под нотариальной конторой.
Со слов Леонида Ивановича Глаша хорошо знала, что поли-
тическая программа эсеров во многом расходилась с коммунис-
тической, и недоумевала: почему в городе позволялось левым
эсерам открыто создавать вооруженные отряды?
Ей очень хотелось, чтобы жизнь как можно скорей налади-
лась, и она радовалась каждому новому мероприятию Советской
власти. Например, она была весьма довольна тем, что, по настоя-
нию Леонида Ивановича, собрание ресторанных служащих по-
становило национализировать все предприятия гостинично-
ресторанного характера и передать их в ведение этого союза.
Она надеялась, что с помощью такого союза будет положен конец
бесшабашным гулянкам и кутежам анархиствующих элемен-
тов.
Вместе с Еленой Верецкой Глаша добилась, чтобы городской
исполнительный комитет, по ходатайству комиссариата народ-
ного просвещения, освободил здания учебных заведений от
постоя в них некоторых воинских частей и все мужские и жен-
ские гимназии приступили к занятиям. Она думала: «Вот если
бы Ивлев узнал об этом, то, вероятно, понял бы многое».
Когда же в газетах появился приказ Кубано-Черноморского
ЦИКа об амнистии партизанам-корниловцам, Глаша с особым
вниманием стала следить за судами ревтрибунала, где рассмат-
10*
291
ривались дела юнкеров и офицеров, отставших от Деникина.
И ее радовало, что ревтрибунал, как правило, освобождал юнке-
ров и офицеров из-под стражи под честное слово, что они не бу-
дут больше участвовать ни в каких контрреволюционных орга-
низациях. Списки освобожденных от наказания печатались в га-
зетах, и Глаша тщательно просматривала их: вдруг в одном из
списков окажется Ивлев! Впрочем, она и Леонид Иванович,
если бы Ивлев возвратился в Екатеринодар, сделали бы все,
чтобы с его головы не пал ни один волос. Ведь такие глубокие,
честные натуры, как Ивлев, оторвавшись от контрреволюцион-
ных генералов, руководствуются не половинчатыми решениями.
И на их слово можно вполне, без всяких сомнений, положить-
ся...
Наконец появились и новые деньги. Их выпустило Екатери-
нодарское отделение Народного банка. Эти деньги назывались
бонами.
Первую заработную плату Глаша и получила бонами.
На триста рублей Глаше через магазин кооперации «Основа»
по карточке выдали пуд копченой колбасы, полпуда монпансье,
тридцать коробок спичек, тридцать банок рыбных консервов,
пять головок голландского сыра и десять пар мужских нос-
ков.
Все это оказалось как раз кстати. У Леонида Ивановича на-
чались приступы стенокардии с припадками удушья. И естест-
венно, что теперь, целыми днями лежа на диване, он не имел
возможности ходить на обед в столовую, а поэтому питал-
ся по преимуществу голландским сыром и чаем с монпан-
сье.
Во время приступов на лице у него проступал холодный пот.
Когда Глаша подходила к отцу, он, стараясь усилием воли за-
глушить мучительную, давящую боль, судорожно сжимал ку-
лаки и до крови кусал губы.
Глаша озабоченно вглядывалась в исхудалое, утомленное
лицо и, угадывая за вымученной отцовской улыбкой жестокие
страдания, смущенно спрашивала:
— Ну как тебя оставлять одного? Нет, я брошу службу! Я
должна выходить тебя...
— Ничего ты не должна... И без того достаточно заботишься
обо мне. У меня на столе и кисель, и сыр, и отличная колбаса, и
свежие французские булки, и даже приносишь мне из столовой
молоко... Мне нужен обыкновенный покой. Отлежусь и пойду
вновь действовать... Не впервые мне хворать и побеждать бо-
лезнь. А оттого, что ты служишь в ревкоме, я не теряю живой
связи с миром. Да, благодаря тебе я в курсе всех наших дел...
Ты каждый день рассказываешь мне все новости... Прекрасно
поступили, устроив в театре Черачева открытый суд над кле-
ветниками!..
292
* * *
Шестнадцатого апреля под вечер части армии начали поки-
дать Успенскую. Деникин рассчитывал, пользуясь сумерками,
скрыть истинное направление, по которому двигалась армия, и
выйти к железнодорожной линии на участке между станциями
Ея и Белая Глина, занятыми большими силами красных, чтобы
затем форсированно достичь южных станиц Донской области.
Вначале колонны двинулись на северо-восток, но едва на
поля спустилась ночь, как по приказу командующего круто
свернули влево и пошли без дороги, целиной. В темноте голов-
ные части потеряли ориентиры, и долгое время колонны брели
вслепую. В результате только под утро они подошли к переезду.
И тут, возле него, увидели три ярко светящихся паровозных
глаза, далеко озаряющих впереди себя белесую узкую полосу
насыпи и серебристые нити рельсов.
Конные и пешие остановились, начали рассыпаться, пря-
таться. Не сразу разглядели, что шел простой порожняк товар-
ных вагонов, и потому дали ему пройти беспрепятственно в сто-
рону Тихорецкой. Марков послал офицеров подорвать пути.
Спустя четверть часа в одной и другой сторонах с глухим грохо-
том взлетели огненные смерчи, выбросив в синеву предрассвет-
ного неба куски шпал, рельсов и комья земли.
Повозки по две в ряд, гремя колесами по камням настила и
о железо рельсов, уже спешили через переезд.
Марков наступал медленно. Ивлев не мог отвести глаз от вос-
тока, расцвечиваемого радугой ярких красок. Постоянная бли-
зость смерти в конце концов обострила в нем жажду жизни и осо-
бенно пристальное внимание ко всем явлениям природы. Те-
перь, как никогда, все — и земля, и травы, и деревья в цвету, и
листва, и небо в облаках, и утренние и вечерние зори — воспри-
нималось так, как будто вот-вот будет утрачено, отнято смертью,
как «вечны своды», под которыми он, Ивлев, сейчас есть, а в сле-
дующее мгновение умрет, и его, уже ничего не видящего, не чув-
ствующего, будут зарывать без гроба в поле или в лучшем слу-
чае в ограде какой-нибудь станичной церкви.
И вероятно, потому таким прелестным казался оранжевый
круг только что взошедшего солнца, таким лучистым его играю-
щий свет, таким радостным для глаз раннее весеннее утро с
дружным и певучим щебетом степных птиц.
Все-таки какое это великое счастье дожить до нового дня,
до первых утренних лучей, до рождения нового, услышать, как
разные птахи, и большие, и малые, словно по взмаху невидимой
палочки, ожили, взлетели, застрекотали, засвистели, запорхали
над светозарным степным раздольем!..
Ивлев увидел, как приободрились люди в колоннах, и вздох-
нул полной грудью.
В это время со стороны Белой Глины показался поезд, а
293
потом что-то сверкнуло короткой вспышкой, и почти тотчас же
шрапнель разорвалась над переездом.
Степь, залитая мирными лучами солнца, сразу же обрела
встревоженный, почти смятенный вид. Быстрее понеслись повоз-
ки через переезд. Заметались всадники у железнодорожной буд-
ки. Испуганно умолкли щебетавшие в небе птахи.
От большевистского поезда потянулась цепь красноармей-
цев, ощетинившаяся штыками.
К Маркову подъехал конный офицер из арьергарда.
— Ваше превосходительство, противник нажимает. Голову
нашего обоза встретил огнем из села Белая Глина.
Едучи рядом с Ивлевым верхом на сером коне, Дюрасов
сказал:
— Здорово мы вчера пробрали Родзянко!
Ивлев промолчал, тогда Дюрасов, как бы оправдываясь, бро-
сил:
— Я не был монархистом. Но когда после свержения Нико-
лая Второго на наши офицерские головы обрушилась вся сол-
датская глыба, я стал ненавидеть всех, кто был причастен к
отречению царя. Даже и Корнилова. Как все эти родзянки,
Львовы, алексеевы, Шульгины не могли понять, что в разгар вой-
ны с Германией свергать престолодержавца — это все равно что
рубить сук, на котором все держались вместе с авторитетом
власти. Убрать царя они могли бы тотчас же по окончании
войны!..
— Вы забываете, что все они, как и мы, отчаялись победить
немцев, имея в лице Николая не только царя, но и верховного
главнокомандующего,— напомнил Ивлев.
Неподалеку от дороги разорвались два снаряда. Дюрасов,
пришпорив коня, поскакал вперед.
Пройдя Горькую Балку, армия к вечеру пришла в станицу
Плоскую, проделав за сутки семидесятиверстный переход.
Почти сутки Ивлев не слезал с коня, а вечером пришлось то
и дело бегать по улицам станицы с приказами Маркова.
Прибыла новая группа донцов, и хорунжий, возглавляющий
ее, настойчиво просил Деникина скорей прийти на помощь ста-
ницам Мечетинской, Егорлыкской и Кагальницкой.
«Как быстро все меняется,— думал Ивлев.— Две недели на-
зад наша армия, уходившая от Екатеринодара, казалась никому
ненужной, а сейчас ее ждут и донцы, и кубанцы. Значит, прежде-
временное отчаяние наихудший советчик... А Корнилов ему под-
дался и вычеркнул себя из жизни...»
* * *
Девятнадцатого апреля Деникин перевел армию в Лежанку,
памятную по первому серьезному бою. На сей раз это село не
сопротивлялось. Только на другой день утром красные начали
294
обстрел со стороны станицы Лопанской. В просторе безоблачно-
го неба появились желтые ядовитые дымки разрывов.
Ивлев сидел у окна и зарисовывал профиль Глаши. Не вы-
черкнула ли она его из памяти? Догадывается ли, что жив и тос-
кует по ней?
В комнату вбежал Родичев и, проходя на чистую половину
дома, к Маркову, сказал:
— Снаряд попал в лазарет. Убита сестра милосердия и ранен
врач.
Ивлев попробовал рисовать дальше, но острая тревога прон-
зила его и заставила бросить карандаш, выбежать на улицу.
Несколько новых снарядов разорвалось над крышами бли-
жайших домов. Увидя падающие на землю ветви и сучья, Ивлев
стремглав побежал к школе.
Трупы врача и сестры милосердия уже лежали во дворе.
Обсыпанные известковой пылью, они мало чем разнились один
от другого.
Ивлев остановился у женского трупа, но тут же за санитар-
ной телегой увидел Инну, бинтующую голову казаку, сидяще-
му на земле.
Вздох облегчения вырвался из груди Ивлева, и он уже спо-
койно, неторопливыми шагами подошел к Инне и с несказанной
любовью поглядел в ее большие глаза, отражавшие густую синь
неба и зелень серебристой листвы молодых тополей, от ветра
шумевших над головой.
— Слава богу! — сказал он, увидев эти глаза.
Вскоре в школьном дворе появился и Олсуфьев. Он тоже,
обрадовавшись тому, что Инна невредима, перевел дыхание и
сообщил:
— Оказывается, Лежанка — большевистское село. В нем
спрятались три красноармейца, и это они по телефонному про-
воду, скрытому под землей, отлично корректировали стрельбу
своей артиллерии. Вот почему снаряды так близко ложились
вокруг наших штабов...
* * *
Вечером девятнадцатого апреля Деникин отправил в Егор-
лыкскую, осаждаемую большевиками, первый конный полк ге-
нерала Богаевского и вторую бригаду, чтобы ударить по красным
отрядам сразу с двух сторон, то есть со стороны Мечетинской и
Гуляй-Борисовки.
В Лежанке остался Марков с кубанским стрелковым полком
и конницей Эрдели.
Под вечер на блеклом небосводе, чуть тронутом золотыми
отблесками заходящего солнца, вновь начали рваться и сверкаю-
щими снопами рассыпаться снаряды красных. А с наступлением
темноты звездное небо то и дело полыхало зловещими краснова-
тыми отсветами.
295
На рассвете, когда едва позеленело на востоке, красноармей-
цы густыми цепями надвинулись на Лежанку. Пришлось на
фланги бросить конницу Эрдели. Красноармейцы залегли за
увалами и не подпустили к себе конницу.
С наступлением дня положение не улучшилось.
Несколько раз Марков посылал Ивлева с записками, наспех
написанными на клочках бумаги, в штаб к Романовскому, тре-
буя подкреплений.
Шли дни страстной недели. В пятницу и субботу в станичной
церкви, несмотря на пальбу, шло торжественное богослужение.
Из храма выносили плащаницу. Ивлев вспомнил, с каким
необыкновенным великолепием производился вынос ее в пору
его гимназических лет. Сколько тогда на площади у белого собо-
ра собиралось народу, городской знати! Каким значительно-
мрачным казалось богослужение! А дЬма уже пахло ванилью,
теплом только что испеченных больших сдобных куличей. Мать
вместе с прислугой и бабушкой готовила новые и новые пасхаль-
ные блюда, в большой миске красились яйца, кухарка усердно
взбалтывала густую сметану с желтками, в духовке зажарива-
лись гуси, залепленные в тесто...
Сергей Сергеевич обычно привозил в фаэтоне рогожный ме-
шок, полный бутылок сухих и десертных вин, корзину, доверху
заложенную кульками с грецкими орехами, коробками шоколад-
ных конфет и шоколадными тортами, обвязанными золотисты-
ми шнурками, ящики с мандаринами, итальянскими апельсина-
ми.
Во всех комнатах уже блистали чисто вымытые полы, от лег-
кого весеннего ветерка на окнах вздымались кружевные на-
крахмаленные занавески... Во дворе вытряхивались ковры. Зим-
нюю одежду пересыпали нафталином...
Нет, ни к одному празднику в году так не готовились, как к
пасхе!
А в первый день праздника, после заутрени, под неумолч-
ный звон всех городских церквей радостно было на улицах! За
домом, в саду, необыкновенно дружно звенели разные пичуги.
Улыбалось, играло солнце!
А днем по дворам ходили бродячие оркестры, играя ста-
ринные вальсы. И ликующий праздничный трезвон колоколов
чудесно сплетался с протяжными и немного грустными звуками
медных труб, корнетов и флейт.
Сколько во всем было яркой полноты жизни! Каким сияю-
щим казался мир! Именно так вспоминалось теперь Ивлеву.
Недалеко от убогой сельской церкви в воздухе с треском
разорвалась шрапнель, осколки и картечь посыпались на крышу
храма. Небольшая толпа женщин и старух, шедшая за плаща-
ницей, с визгом разбежалась.
Ивлев поспешно зашагал к штабу командующего. Встретив
на крыльце Долинского, сказал ему:
296
— Какой патриархальной, мирной жизнью жили наши ро-
дители! Как далеко все это было от нашего сегодня!
— Вот из-за родительской патриархальности мы теперь и
страдаем.— Долинский рассерженно бросил цигарку на зем-
лю.— В Европе ничего подобного уже не будет, потому что там
интеллигенция живет иным ритмом. Их инженеры, архитекто-
ры, врачи, педагоги давно уже перестали выращивать из своих
детей революционеров разных мастей. А наши вплоть до четыр-
надцатого года жили гоголевскими маниловыми. И когда после
отречения Николая Второго власть, как созревший плод, сва-
лилась им в руки, они не могли распорядиться ею. Вот мы и по-
лучили в качестве возмездия за маниловскую мечтательность,
за «гуманизм» прошлого века, за уродливое пристрастие к «ма-
лым делам», за слюнтяйский либерализм — гражданскую войну
во всей «красе». Нет, презираю я русских интеллигентов!.. Они
способны были воспитать и прославить только истерических
крикунов типа Керенского!
Снаряд разорвался шагах в тридцати от дома. Из какого-то
окна посыпались стекла. В коридорчик вышел Романовский и
приоткрыл дверь к Деникину.
— Антон Иванович, не перейти ли вам на время обстрела в
мой штаб? Он хоть в каменном доме...
Деникин, читая записку Маркова, в ответ только отрицатель-
но покачал головой.
— Сейчас пришло от Глазенапа сообщение,— сказал он,—
Егорлыкская свободна, наши соединились с донскими каза-
ками.
— Следовательно, нам сегодня нужно будет перебазиро-
ваться со своим штабом в Егорлыкскую,— решил Романовский.
Потом обратился к Ивлеву: — Маркову передайте: надо за-
держаться на сутки в Лежанке, а завтра пусть кружным путем
идет в Егорлыкскую... Да, кстати,— прибавил он,— пусть гене-
рал завернет на полустанок «Целина» и выбросит оттуда отряд
анархистов. А чтобы анархисты не вернулись, следует поосно-
вательней испортить путь железной дороги в нескольких местах.
— Разрешите, ваше превосходительство, идти?
— Да, идите... Но впрочем, поручик, мне пришла мысль,—
вдруг остановил Ивлева Деникин,— я в вашем альбоме видел на-
броски лица Лавра Георгиевича. Не смогли бы вы написать хотя
бы карандашом или углем небольшой портрет Корнилова?
— Могу, ваше превосходительство!
— Тогда сегодня же берем вас с собой в Егорлыкскую,—
решил командующий.
* * *
Поздно вечером, покинув Лежанку, Ивлев ехал на своей Гне-
дой рядом с Романовским и Деникиным.
Предпасхальная ночь тихо помигивала множеством круп-
297
ных и мелких звезд. Где-то далеко-далеко в темной степи, почти
на горизонте, на фоне бархатно-черного неба появилось багро-
вое полотнище пожара. Разрастаясь и ширясь, оно то стреми-
тельно вздымалось ввысь, то, кланяясь земле, медленно ниспа-
дало.
Следя за причудливой и зловещей игрой далекого зарева,
Ивлев слушал разговор Романовского с Деникиным.
— Боевое счастье вновь стало улыбаться,— говорил Романов-
ский.— Богаевский разметал отряды большевиков под Гуляй-
Борисовкой. Глазенап занял станицы Мечетинскую и Кагаль-
ницкую. Каждая из этих станиц, как сообщил Богаевский, дала
по боевому полку отличных донских рубак.
Ивлев, чтобы лучше слышать генералов, чуть подогнал Гне-
дую.
— Вот, два месяца назад, начиная поход,— продолжал Ро-
мановский,— проходили мы этой дорогой... Когда мы оказа-
лись сильнее — тогда или теперь? Я думаю — теперь. Жизнь
толкла нас в своей чертовой ступе и не истолкла. Закалились
терпение и воля. И вот эта наша сопротивляемость, которая
не поддается теперь никаким ударам...
— Что ж, Иван Павлович,— отозвался Деникин, глядя
вдаль,— как говорит внутренний голос, мы теперь одолеем!
Гнедая неожиданно споткнулась, Ивлев едва не вывалился
из седла. Однако он явственно уловил слова Романовского:
— Мне кажется, теперь выйдем на широкую дорогу. Но за-
висеть это будет от двух процессов, к сожалению, не подвласт-
ных нам: продолжающегося распада старого и сложения новых
народных сил...
Ивлев натянул поводья, уселся в седле поудобней.
— Да, теперь, — раздумчиво заключил Романовский,— на-
родные силы будут бороться, а мы, в зависимости от течения
борьбы, одолеем их или пропадем.
Прежде подобного рода рассуждений Ивлев не слышал от ге-
нералов. «Они, оказывается, верно смотрят в корень дела. Народ
многое решит. Только какими путями, какими средствами Де-
никин и Романовский будут привлекать на свою сторону, под
свое начало народные массы? Найдутся ли у них достаточно
яркие и симпатичные народу лозунги? Что будут они обещать
России? В этом, конечно, уже назрела жизненная необходи-
мость!..»
Неизвестный степной хутор тихо догорал, бросая кровавые
отблески в темную степь и в звездное небо.
* * *
В полночь подъехали к станице. На въезде в Егорлыкскую в
сумраке ночи обрисовались черные фигуры казачьей заставы.
— Стой! Кто едет?
298
Офицеры-донцы, двигавшиеся впереди, объяснили:
— Главнокомандующий со штабом.
Казаки почтительно поднесли руки к папахам и выпрями-
лись на конях.
В станице было темнее, чем в поле, хотя почти во всех домах
светились окна. Дворы были полны лошадьми, людьми. По ули-
цам сновало немало народу.
В сопровождении большой свиты штабных офицеров Дени-
кин и Романовский направились на центральную площадь, где
всеми окнами светился храм.
Шла пасхальная служба...
У ворот церковной ограды генералы спешились. За ними в
церковь через двор, полный всякого люда, проследовали адъ-
ютанты.
Сняв фуражку и войдя в храм, Деникин сказал:
— Для донцов радость светлого праздника сегодня соедини-
лась с радостью избавления от большевиков.
Толпа молящихся широко расступилась.
Как только Деникин и Романовский стали перед царскими
вратами, тотчас же вышел во всем светлом священник и громо-
гласно молодым баритоном провозгласил:
— Христос воскресе!
Тысячная толпа разом и необыкновенно воодушевленно от-
ветила:
— Воистину воскресе!
У Ивлева радостно дрогнуло сердце.
— Христос воскресе! — повторил священник.
Ивлев вместе со всеми радостно повторил:
— Воистину воскресе!
И ему показалось, будто на самом деле в мире произошло чу-
до и все русские люди во всех храмах в одно мгновение проник-
лись чувством братства и единения. Гонимая Добровольческая
армия вновь принята в великую и родную семью соотечествен-
ников. Земля русская озарилась светом взаимной любви, и ра-
достно благовестит всеми колоколами об этом чудесном воскре-
сении Егорлыкская церковь. Благовест идет по земле, и ночь
сменяется праздничным рассветом, тьма уступает место велико-
му воскресному утру.
Когда же начался крестный ход и Деникин со всеми моля-
щимися пошел вокруг церкви, все лица простых казаков и каза-
чек, озаренные дрожащим светом колеблющегося пламени све-
чей, казались Алексею необыкновенно родными и необыкновен-
но одухотворенными единым порывом и единой верой.
— Воистину воскресе!.. Воистину воскресе! — раздавалось
всюду, и в Ивлеве росла надежда и крепла вера, что отныне белое
движение неотделимо от народа...
И эту веру в последующие дни подкрепляли очередные сооб-
щения о новых и новых казачьих восстаниях против болыпеви-
299
ков и на Дону, и на Кубани, и об отпадении от красных многих
станиц. Наконец, разведка, посланная к Ростову, заметила, что
на всем северо-донецком фронте красноармейские отряды прояв-
ляли странную нервозность. Их эшелоны под давлением какой-
то силы поспешно отодвигались на юг.
Не сразу выяснилось, что этой силой были немцы и трехты-
сячный отряд полковника Дроздовского, шедший впереди не-
мецких дивизий, занявших уже Таганрог.
Когда же пришло известие, что всего несколько дней тому
назад немцы захватили Ростов, Ивлев с горячим негодованием
воскликнул:
— Проворонили Ростов! И только потому, что занимались
мелкими кустарными операциями...
— Да, ничто так не угнетает, как полководческая виртуоз-
ность, которая, отказываясь от высшего, тратит силы и энергию
на достижение ничтожного,— поддержал Алексея Родичев, лю-
бивший выражаться витиевато-красиво.
— А я совсем не понимаю, почему Дроздовский, с ходу взяв
Ростов, вдруг ушел из него? — недоуменно разводил руками
Долинский, разглядывая полевую карту на столе.
— Неужто полагаешь, что немцы не выкурили бы Дроздов-
ского из Ростова? — возразил Родичев.— Им плевать на белых и
красных. Они — сила и воцаряются на русской земле с тевтон-
ской основательностью. Если бы и мы оказались в Ростове, то и
нас немцы турнули бы оттуда! Или заставили бы служить им.
А мы-то все-таки должны сохранять и сейчас верность нашим
союзникам. Иначе в конце концов останемся без средств для
борьбы с большевиками и теми же немцами...
В комнату вошла жена хозяина дома, высокогрудая донская
казачка, и, ставя на стол горячий, пышный пирог с капустой,
только что вынутый из печи, нараспев протянула:
— Кушайте, господа офицеры, пирог. Счас и наливочки виш-
невой принесу домашнего изготовления. Кушайте вволю, не
стесняйтесь.
— Спасибо, Антонина Сидоровна! — сказал Долинский,
свернув карту.
— Спасибо вам! — Женщина поклонилась в пояс.— Кабы
не вы, большевики сничтожили бы моего Ванюшку. Это же он
поднял казаков станицы: более трех недель возглавлял войну с
отрядами красноармейцев. Ванюшка-то мой — атаман стани-
цы...
Вечером того же дня Деникин решил отправить всех ране-
ных обозом в Новочеркасск. Узнав об этом, Ивлев побежал к
Инне.
— Собирайся в Новочеркасск! Там стабилизировалась власть
Донского казачьего круга, и ты со своими ранеными будешь в
безопасности.
Черные ее брови недовольно сдвинулись. Устремив на Ивле-
300
ва лучисто-ясные, полные укора глаза, Инна твердо отрезала:
— Как можешь ты меня отправлять в Новочеркасск! Разве
я здесь не нужна?
Ивлев помрачнел.
— Война не кончилась,— продолжала Инна,— новые ра-
неные будут, и нигде они так не нуждаются в уходе, как на тряс-
ких телегах походного лазарета. Ох, Алексей, какие крестные
муки принимают покалеченные бойцы! — Плечи Инны передер-
нулись.— Еще месяц назад планета Земля представлялась мне
планетой немалых радостей. А теперь вижу совсем другое: че-
ловек хрупок, стоит повредить или застудить, скажем, седалищ-
ный нерв, и он уже не в силах ступить на ногу... А мы с поля боя
приносим людей с размозженными черепами и лицами, разор-
ванными животами, перебитыми ногами, обожженных и иссе-
ченных горячими осколками, а потом наши хирурги вынуждены
еще кромсать их без всякой милости.— Инна говорила горячо, с
тоской, какой Ивлев даже и не подозревал в сестре.
Она увидела доподлинное лицо войны и, как натура впечат-
лительная, не могла не говорить об этом без боли и протеста. Она
спрашивала: чем и когда окупятся потоки пролитой крови? Ста-
нет ли земля сколько-нибудь счастливей, если будут убиты еще
тысячи молодых жизней? Кто поручится, что Россия, умывшись
кровью, образумится и посветлеет?
* * *
Овладев рядом задонских станиц, Деникин решил предпри-
нять операции против трех станций Владикавказской железной
дороги — Крыловской, Сосыки, Новолеушковской.
Двадцать пятого апреля войска пошли через Кавалерийские
хутора и, овладев станицами Екатерининской и Незамаевской,
произвели в них мобилизацию казаков. Двадцать шестого апре-
ля днем захватили станицу Веселую и в ночь двинулись на
Сосыку.
Кубанский стрелковый полк бригады генерала Маркова шел
в авангарде.
Перед рассветом, в три часа ночи, когда люди с трудом
преодолевали мучительную, все сковывающую дремоту, разда-
лись первые орудийные удары. Офицеры цепями зашагали по
направлению к станции Сосыке, невидимой в ночном сумраке.
Три красных бронепоезда, стоявшие на станции, открыли
убийственный огонь по цепям наступающих, хорошо освещая их
яркими вспышками рвавшихся в воздухе снарядов. Застучали и
пулеметы. И вот, несмотря на мелькавшую впереди белую папа-
ху Маркова, атака захлебнулась. Наступавшие залегли. А потом,
прижатые огнем бронепоездов, до полудня не могли подняться.
Лишь в два часа дня, потеряв более двухсот человек екатерино-
дарской молодежи, Марков повел кубанских стрелков за собой
301
и отчаянными усилиями овладел наконец станцией и большой
богатой станицей Павловской. А кавалерия Эрдели — Крылов-
ской и Новолеушковской. Из трех красных бронепоездов уда-
лось подбить только один — у станции Сосыка-Ейская.
— Овчинка выделки не стоит,— сокрушался Марков.— Ведь
ради одного этого броневого утюга я потерял столько прекрасной
молодежи!..
Из товарных вагонов па станции казаки перегружали на
подводы мешки с сахаром, солдатским бельем, ящики с консер-
вами. В тупике на запасном пути обнаружили вагон со снаряда-
ми французских заводов и два — с винтовочными патронами.
Когда об этом доложили Маркову, он горько усмехнулся:
— Французы давали снаряды и патроны бить немцев, а мы
этими снарядами будем колотить русских... И большевики везли
их к Батайску, чтобы отбиваться от германских войск. Полу-
чается, что я становлюсь невольным союзником немцев.
В павловском станичном правлении офицеры обнаружили
целую гору пасхальных куличей, собранных станичниками для
красноармейцев.
Усевшись во дворе правления под акацией, Родичев состав-
лял список марковцев, погибших в бою под Сосыкой.
«...Поручик Максим Козыро, полтавец по рождению.
Прапорщик Зеленский, студент, петербуржец.
Ротмистр Виноградов, армавирец...»
Когда этот список просмотрел Марков, он не удержался:
— Теряю лучших своих бойцов!
Кубанский стрелковый полк переночевал в Павловской и,
нагрузив подводы снарядами, двинулся в Задонье.
— Операцией на Сосыку я сыграл на руку немцам,— твер-
дил Марков,— большевики готовили кулак для удара по гер-
манским войскам, захватившим Ростов, а я сорвал им эту за-
дачу. Если бы год назад мне сказали, что я стану пособником
кайзера, я тому, кто это сказал бы, плюнул в лицо... Не ве-
даю, куда мы еще скатимся из-за своей внутренней междоусо-
бицы.
* * *
Вернувшись в Егорлыкскую, Марков с Ивлевым попали на
совещание, проходившее под председательством Алексеева.
На совещании решено было послать три делегации — одну
к генералу Краснову, атаману войска Донского, для заключе-
ния договора о взаимной поддержке, другую — на Украину, в
Киев, для предварительных переговоров с гетманом Скоропад-
ским, третью — к германскому командованию, в Ростов-на-
Дону, для выяснения намерений немецких войск в отношении
кубанского края. Напутствуя последнюю делегацию, Алексеев
сказал:
302
— Нужно смело требовать, чтобы германское командование
признало суверенитет Кубани и не переходило границ Кубан-
ской власти.
В конце совещания выступил Деникин. Подводя итоги ку-
банскому походу, он объявил:
— Армия выступила из Ростова девятого февраля и закон-
чила поход через восемьдесят дней. Пройден путь расстоянием
в тысячу пятьдесят верст. Это был глубоко страдный путь. Нема-
ло смертельных схваток выдержали на этом пути. В кубанских
степях оставлены могилы четырехсот офицеров и вождя. Выве-
зено полторы тысячи раненых. Следовательно, из трех тысяч,
выступивших из Ростова, в строю осталась лишь одна тысяча.
И эта тысяча участников первого кубанского похода оказалась
костяком, который обрастает новыми мускулами...
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Леонид Иванович сидел в ревкоме и писал очередную сводку:
«Семнадцатого (30) апреля мятежные казаки, организован-
ные в отряды полковником Подгорным, обложили с трех сторон
Ейск. Ожесточенные уличные бои происходили в Ейске более
суток.
Только подавили кулацко-офицерский мятеж в Ейском отде-
ле, как на Таманском полуострове германское командование вы-
садило 58-й берлинский полк. На Тамани не оказалось достаточ-
но сил для уничтожения немецкого десанта. Белый офицер Ци-
бульский, воспользовавшись этим, организовав пять казачьих
сотен, захватил станицы Таманскую, Кордон, Запорожскую,
Фонтановскую, Старотитаровскую, Голубицкую.
Против немецкого десанта и отрядов Цибульского Автономов
направил на Таманский полуостров несколько полков: Екатери-
нодарский под командованием Демуса, 1-й Северокубанский во
главе с Рогачевым, Днепропетровский, возглавляемый Матве-
евым, и 1-й Ейский с командиром Хижняковым.
Три дня с переменным успехом шли бои за Таманскую, но
разгромить немцев и отряды Цибульского не удалось, так как
германское командование успело перебросить на Таманский
полуостров крупные резервы из Керчи с орудиями и пулеме-
тами.
В то же время чрезвычайно оживились и активизировались
повстанческие казачьи силы в некоторых станицах, в лесных и
горных районах Кубани. А грузинские меньшевики захватили
Сочи и Туапсе.
Если и дальше так будут идти дела, — писал Леонид Ивано-
вич,— то Кубано-Черноморская республика окажется в чрезвы-
чайно затруднительном положении. На Дону и Украине немцы.
Связь с Москвой с каждым днем усложняется. Телеграфная
303
связь с Царицыном то и дело обрывается. Деникин формирует
из донских казаков новые части.
Автономов как главком слаб, он не умеет должным образом
распорядиться наличными силами. Многие воинские отряды и
гарнизоны ему и штабу обороны не подчиняются, своевольни-
чают. Партизанщина и неорганизованность губят и подрывают
обороноспособность Кубано-Черноморской республики».
Зеленоватый небосвод за окнами посинел. Сгустившиеся су-
мерки вскоре сменились вечерней тьмой. На людной и шумно-
крикливой Красной улице на высоких фонарных столбах за-
мерцали электрические лампочки, кое-где еще уцелевшие от мет-
ких выстрелов озорующих парней с Покровки и Дубинки, с мар-
та месяца вооружившихся всевозможными револьверами, вплоть
до маузеров, брошенными убежавшим за Кубань Покровским.
Изредка позванивая, стуча колесами по рельсам, пробегали
трамваи, ярко освещенные внутри большими лампами, обутыми
в сахарно белые стаканы абажуров из толстого узорчатого
стекла.
Закончив сводку, Леонид Иванович заломил руки за шею,
потянулся всем телом.
* * *
Из Новочеркасска приехал полковник Беспалов с письмом от
полковника Дроздовского.
«Отряд прибыл в Ваше распоряжение,— докладывал в этом
письме Дроздовский Деникину.— Отряд утомлен непрерывным
походом... Но в случае необходимости готов к бою. Ожидаю
приказаний».
Беспалов сидел на открытой веранде дома, в котором нахо-
дился штаб Деникина, и рассказывал офицерам, как отряд Дроз-
довского сформировался на Румынском фронте в местечке Со-
кол, как энергичный организатор его полковник Дроздовский,
чтобы накопить военное имущество и боеприпасы, обезоружи-
вал солдатские части, уходившие с Южного фронта.
— А когда командование румынской армии вздумало не
дать снарядов,— припомнил Беспалов,— Дроздовский навел
орудия на Ясский дворец и тем самым заставил румын открыть
склады.
Рассказчик толстыми, заскорузлыми пальцами, коричневыми
от махорки, по-солдатски привычно свернул козью ножку и за-
курил от зажигалки, сделанной в форме орудийного снаряда.
— Седьмого марта,— продолжал он,— мы выступили в по-
ход из Дубосксар, двадцать первого апреля появились под Рос-
товом. Шли на подводах форсированным маршем, по пятьде-
сят — шестьдесят верст в сутки. Обойдя с севера Таганрог, заня-
тый немцами, мы утром двадцать первого апреля с ходу взяли
Ростов.
304
— Почему же вы не удержали его? — спросил Ивлев.—
Странно, повторилось то же, что было и с нами...
— Видите ли,— Беспалов замялся,— нам слишком легко
достался этот большой город. При занятии его мы, по сути дела,
потеряли лишь одного начальника штаба Войналовича. Его уби-
ли у вокзала. И легкость овладения Ростовом вызвала крайнее
небреженье к противнику. Офицеры разбрелись по городу. Вез-
де праздновался первый день пасхи, и наши забражничали, да-
же не выставив достаточного дозора. На другой день эшелоны
красных вплотную подошли к Ростову, открыли огонь. Отряд
наш был застигнут врасплох. Можно удивляться, как мы еще
унесли ноги. Начавшийся уличный бой, лишенный какого-либо
управления, обошелся нам дорого. Мы потеряли более ста боевых
офицеров, значительную часть богатого обоза. Бросили немало
пулеметов, орудий, снарядов. Уходили из Ростова в страшном
беспорядке. Только в селе Чалтырь Дроздовскому с трудом
удалось собрать отряд в одно целое. — Беспалов глубоко затянул-
ся махорочным дымом и чертыхнулся: — Вот она, цена беспеч-
ности, какова. Или, вернее, зазнайства!
— А каким образом попали в Новочеркасск? — поинтересо-
вался Ивлев.
— А на второй день пасхи в Чалтырь пришло известие о
занятии донцами Новочеркасска. И мы немедленно двинулись
туда. О вашей армии тогда у нас не имелось никаких сведе-
ний. Единственно, что было известно, это о полной неудаче по-
хода на Екатеринодар и гибели Корнилова под Екатеринода-
ром.— Беспалов снова поднес козью ножку к губам.— Двад-
цать пятого апреля наш отряд занял село Крым. Там, услышав
сильную канонаду, мы поняли, что под Новочеркасском разыг-
рался сильный бой. Действительно, красные крепко наседали
на донцов. Мы двинулись им в тыл. И подошли в самый крити-
ческий момент для донцов, уже готовых покинуть свои позиции.
По приказу Дроздовского артиллерия открыла ураганный огонь
по правому флангу противника. Наш броневой автомобиль вне-
запно врезался в самую гущу красной пехоты и начал расстре-
ливать ее из пулеметов. Донцы, видя свалившуюся с неба по-
мощь, воспряли духом и тоже перешли в наступление. В рядах
красноармейцев началось смятение. Донская конница верст
пятнадцать беспощадно преследовала бегущих большевиков. Мы
торжественно вошли в Новочеркасск!
— Гражданская война преподносит уйму сюрпризов...—
процедил сквозь зубы Родичев.
— Кстати, пожалуй, следует сообщить вашему командующе-
му,— решил Беспалов, погасив о подошву сапога козью нож-
ку,— что атаман Краснов уговаривает Дроздовского не идти на
соединение с вами...
Ивлев понял, что полковник явно рассчитывает на tq< чтобы
набить цену своему отряду в глазах Деникина...
305
* * *
На углу Красной и Штабной Глаша неожиданно встретила
Сергея Сергеевича Ивлева. Несмотря на жаркий день, Сергей
Сергеевич был в черном костюме, в темной фуражке с зеленой
тульей. Ворот пиджака у него был поднят и застегнут англий-
ской булавкой. С тех пор как Глаша видела его в последний раз,
он заметно похудел, но сохранил пышные усы, прежнюю осанку.
— Глашенька! — искренне обрадовался он, когда Глаша по-
здоровалась с ним.— Я уже не чаял увидеть вас.
Глаша прямо поглядела в лицо Сергея Сергеевича, тоже не
скрывая своей радости от встречи.
— Можно, я немного провожу вас по Штабной? — предло-
жила она.
— Пожалуйста, Глашенька. Будет очень приятно.
Все же что-то беспомощное поселилось в Сергее Сергеевиче.
Без привычного накрахмаленного воротника и без галстука он
походил — или старался походить? — на обедневшего чиновни-
ка. Когда Глаша спросила, кто надоумил Инну очертя голову
бежать к корниловцам, Сергей Сергеевич виновато развел рука-
ми и ответил вопросом:
— Вам с отцом не кажется, что в нашем городе теперь золо-
таревщина верховодит всем?
— Вы явно преувеличиваете, Сергей Сергеевич, — сказала
Глаша.— Ведь было объявлено, что Золотарев расстрелян. Те
же, кто его поддерживал, присмирели, видя, что Советская
власть тверда. Жаль, что молодые люди из семей некоторых
интеллигентов не помогают большевикам устанавливать револю-
ционный порядок, дают обмануть себя корниловцам...
— Видите ли, большевистски настроенная масса даже в од-
них воинских званиях наших молодых людей находит уже до-
статочно доказательств виновности перед революцией... Влияние
анархистской толпы возрастает,— угрюмо продолжал Сергей
Сергеевич. — И это пугает интеллигенцию. Толпа нелогична и,
как правило, мыслит лишь одними образами. А образное мыш-
ление — ох, как нередко! — оказывается чрезвычайно несооб-
разным. И хотя толпу составляют индивиды различного харак-
тера и темперамента, она нередко руководствуется коллективной
галлюцинацией. В доказательство последнего я приведу вам
пример из морской жизни. О нем рассказал лейтенант Жюльен
Феликс. Часовой на фрегате увидел тонущий корвет, с которым
фрегат был разъединен сильным ночным штормом. «Вон плот,
и оттуда люди подают сигналы бедствия!» — закричал часовой.
Воздух в это тихое, светлое утро после бурной ночи был прозра-
чен и чист. Весь экипаж фрегата во главе с адмиралом Дефоссе
увидел плот с людьми. Люди, призывая спасти их, протягивали
руки. Дефоссе приказал спустить и направить шлюпки на по-
мощь потерпевшим бедствие. Шлюпки поплыли, но там, где ви-
306
дели плот, нашли лишь несколько ветвей с листьями, занесен-
ных ветром и волнами с далекого берега. Значит, люди с утонув-
шего корвета оказались плодом коллективной галлюцинации...
— Пример конечно же любопытный,— улыбнулась Гла-
ша,— но болыпевиков-то он никак не может характеризовать,
не правда ли? Большевики, как материалисты, менее всего увле-
каются какими бы то ни было химерами. Ведь так? Можно ли
это отрицать, Сергей Сергеевич?
— А мне они как раз более всего напоминают экипаж фре-
гата адмирала Дефоссе. Разве будущее коммунистическое обще-
ство не предмет коллективной галлюцинации?! Или разве не хи-
мерой является идея построения социализма в России, которая
всего лишь полтора года назад избавилась от царизма?
— Да русский крестьянин уже получил землю и Советы! —
воскликнула Глаша.— Разве этого мало? Можно ли об этом за-
бывать?
— Или разве мечта о мировой революции не является химе-
рой русских большевиков? — упрямо твердил свое Сергей Сер-
геевич.— О ней кричат так, будто она в самом деле возможна.
Все ораторы-большевики начинают и заканчивают свои речи
лозунгами: «Смерть мировому капитализму! Да здравствует
пожар мировой революции!» Вообще, строя планы своих дейст-
вий, набрасывая и вычерчивая в сознании масс карты будуще-
го, большевики безотчетно принимают, простите меня, картогра-
фические обозначения за живую картину будущего... А сущ-
ность всякой карты ведь лишь условно соответствует реально
существующим вещам, не неся в себе ни малейшего сходства с
ней.
— Я многое увидела и поняла за это время. Знаю теперь,
что энергия революционной воли любую мечту превратит в
реальную действительность. Большевики — профессионалы ре-
волюции и смотрят на революцию как на дело, и массам они дают
сразу и землю, и гражданские права, и власть...
— Но горстка профессионалов революции потерялась в океа-
не, прошу извинить, разбушевавшегося анархизма и невежест-
ва. И большевики, фанатически исповедующие материализм, на
деле оказываются самыми наивными идеалистами!.. Они убеж-
дены, что их декреты имеют сверхъестественную силу... А я ви-
жу, что им управлять массами не дано... Массы управляются
своими инстинктами...
— Сергей Сергеевич! Ну вот пройдет год, не больше, и вы
увидите, что большевики никакие не идеалисты и декреты их
обуздают мелкобуржуазную стихию и положат конец всякой...
архаровщине!..
Они остановились у железной ограды ивлевского двора, и
Сергей Сергеевич стал упрашивать Глашу зайти к ним:
— По вас, Глаша, очень соскучилась Елена Николаевна.
Зайдите хотя бы на минутку!
307
— Да ведь я тоже очень хочу ее видеть!..
Елена Николаевна, прежде всегда элегантно и просто оде-
вавшаяся, теперь была в помятом бордовом платье. При виде
Глаши она сразу же расплакалась.
— Как только кончились бои, пошла в район кожевенных
заводов, исходила там все вдоль и поперек. Чуть с ума не сошла.
В каждом убитом мне мерещился Алексей...— Елена Николаев-
на всхлипнула и опустила голову.— А теперь всего больше
тоскую об Инне. Мучает предчувствие беды...
— Ну а зачем отпустили ее? — не удержалась от упрека
Глаша.
— Она, не спрашиваясь у нас, ушла... Только на другой
день,— сказал Сергей Сергеевич,— мы нашли на ее туалетном
столике записку: «Я ушла к Алексею!»
— Каждый раз, как подумаю о ней, сердце сжимает такая
смертельная тоска...— жаловалась Елена Николаевна.— Каж-
дую ночь вижу Инну во сне... Она из окна нашего дома, охва-
ченного пламенем, протягивает ко мне руки... А я, точно при-
кованная, стою у калитки и не могу сдвинуться с места...
— Можно мне на минуту зайти в мастерскую Алексея Сер-
геевича? — попросила Глаша, видя, что утешить Елену Нико-
лаевну не стоит и пытаться.
Сергей Сергеевич провел ее в мастерскую и сказал:
— Я вам сейчас принесу альбом Алексея со страницей, адре-
сованной вам, Глаша.
Когда он вышел, Глаша быстро подошла к мольберту и при-
подняла простыню.
С холста, натянутого на подрамник, глядели ее глаза, синие,
мартовские, излучающие счастье. «Удивительно верно он схва-
тил выражение глаз...» — изумилась Глаша.
Она опустила простыню. Сергей Сергеевич принес потрепан-
ный альбом:
— Вот садитесь и полистайте его.
Глаша взяла альбом и, не садясь в кресло, стоя, принялась
разглядывать каждый лист.
Карандашные наброски Ивлева запечатлели исхудавших, с
побитыми холками кавалерийских коней, офицеров с хмурыми
лицами, заросшими колючей щетиной, трупы, валяющиеся под
забором, мальчишеские физиономии юнкеров.
— Рисунки, надо сказать, невеселые,— заметил Сергей
Сергеевич. — Судя по ним, закубанский поход был не из легких.
— Да, это верно,— согласилась Глаша.— Но, пожалуйста,
храните эти рисунки! Они ведь показывают кусочки граждан-
ской войны...
На последней странице Глаша нашла свой профиль, сделан-
ный карандашом, и несколько строк, обращенных к ней.
«Может статься,— писал Алексей,— эти строки будут слова-
ми покойника, адресованными твоей жизни и отзывчивой душе.
308
Но и тогда, Глаша, помни, что я не был врагом тому, что дорого
тебе... Я ушел от тебя за Кубань ради тебя. Я не хотел и не хочу
быть врагом народа. Но народ гонит меня и подобных мне во
мрак неизвестности. Однако я несу в уголке сердца светлую на-
дежду, что все мы пройдем сквозь этот мрак, и тогда в России
вновь образуется для нашей любви место под солнцем. Я вновь
стану за привычный мольберт, и ты сядешь у распахнутого ок-
на... Есть в разлуке благо — это воспоминания. И я буду пользо-
ваться этим благом, ибо и в самые роковые минуты жизни не
перестану вспоминать о тебе, благородная, славная Глаша.
Алексей Ивлев».
Глаша вынула из альбома этот дорогой для нее лист и береж-
но спрятала его на груди.
Простившись с Сергеем Сергеевичем и Еленой Николаевной,
она ушла.
Стоял жаркий день. Знакомые дома, заборы и даже полустер-
тые кирпичи тротуара Штабной улицы напоминали обо всем,
что было связано с домом Ивлевых, с Инной и Алексеем. Вот
здесь не раз шагал Алексей, и, быть может, сейчас ее ноги сту-
пают именно по тем самым кирпичам, что таят невидимые следы
его ног. Все ему тут было знакомо, вплоть до ржавых шляпок
гвоздей, торчащих из досок заборов. К чему только не пригляды-
вался зоркий, все примечающий глаз художника?..
Глаша подошла к белому особняку дома Сокольских, нахо-
дившемуся рядом с домом Никифораки. Из окон особняка тор-
чали стволы пулеметов, а на подоконниках сидели и лущили се-
мечки парни сорокинского отряда.
— Эй, молодка, чего семенишь мимо? — окликнул Глашу
чубатый парень и наполовину высунулся из окна.— У нас до
тебя, красотка, интерес имеется. Подойди, лясы поточим...
Глаша поправила алый бант на своей блузке и перешла через
дорогу на противоположную сторону улицы.
«Ивлевы, Ивлевы... Русские интеллигенты...— размышляла
она.— Они хотят видеть плоды прежде цвета и находят листья
безвкусными... Им трудно понять, что все-таки лучше преодоле-
вать колючие шипы на дороге к новому, чем бежать за тенями
прошлого».
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Приказ из Москвы о потоплении Черноморского флота, полу-
ченный ЦИКом Кубано-Черноморской советской республики,
глубоко взволновал Леонида Ивановича. Не зная, чем он продик-
тован, и не понимая, почему флот должен самоуничтожиться как
раз в то время, когда на Батайском фронте идут тяжелые бои с
немцами, Леонид Иванович недоуменно разводил руками:
— Выполнить приказ — это значит не только подорвать
309
оборонные силы республики, но и убить всякую веру в возмож-
ность дальнейшей борьбы с германскими захватчиками.
Эту мысль он высказал и командующему Кубано-Черно-
морской армией Автономову.
— Да, товарищ Первоцвет,— согласился с ним тот,— у нас
каждая боевая единица на вес золота, и вдруг мы собственными
руками должны пустить ко дну целую эскадру. Это, право, не
лезет в голову. Срочно отправляйтесь в Москву, к товарищу Ле-
нину, и от имени нашего ЦИКа и ревкома опротестуйте убийст-
венную директиву.
— Но при нынешнем состоянии железнодорожного тран-
спорта до Москвы не добраться и за десять дней. Сами знаете,
какой хаос царит на всех путях, станциях... Да и деникинцы
всюду рыщут.
— А я выделю бронепоезд,— решил Автономов.— На нем уж
как-нибудь пробьетесь. Кстати, и мой политкомиссар Гумен-
ный покатит с вами. Мы надумали просить у Совета Народных
Комиссаров денег на содержание армии и военных специалис-
тов, нужных нам в качестве инструкторов...
* * *
Ростов был занят немцами, и потому бронепоезду пришлось
идти кружным путем — через Царицын.
По настоянию Гуменного в состав бронепоезда был включен
классный вагон.
За окнами медленно догорал малиновый закат. Влажный ве-
тер мягко дул в полуоткрытое окно^ занося в купе запах и уголь
паровозного дыма, который, вырываясь гигантскими клубами,
плыл по воздуху, закрывая телеграфные столбы и провода. У са-
мого паровоза черные клубы дыма окрашивались красноватыми
отблесками.
Леонид Иванович и Гуменный сидели у окна за столиком и
пили чай из большого жестяного чайника.
— Всего больше изумляет, что приказ подписан Лениным,—
говорил Леонид Иванович.— Ведь Черноморский флот — плаву-
чая крепость не только нашей Кубано-Черноморской республи-
ки, но и всей революционной России. Не может Ленин этого не
учитывать!
— А может, он дезинформирован...— предположил Гумен-
ный.— Опасается, что, находясь в Новороссийске, эскадра по-
падет в руки немцев. А между тем, если мы лишимся флота, нем-
цы и турки захватят все Черноморское побережье от Батуми до
Новороссийска. К тому же потопление эскадры подольет масла
в огонь вражеской агитации. Враги на всех перекрестках закри-
чат: большевикам ничто не дорого, ничто не свято!
— Об этом непременно надо сказать,— раздумчиво молвил
Леонид Иванович.— Кстати, я встречался с Лениным еще в
310
ссылке. И даже доводилось спорить с ним. Логика у него желез-
ная. Однако он никогда не считал своего мнения неопровержи-
мым...
До Царицына бронепоезд домчал их всего лишь за двенад-
цать часов, а за Царицыном, где Автономов не был известен как
главком, они стали задерживаться почти на каждой станции.
Командиры всевозможных воинских частей не желали пропус-
кать вперед себя кого бы тони было. Приходилось, чтобы продви-
гаться дальше, тратить немало энергии.
Если к концу мая на Кубани всюду установилось настоящее
лето, то за Царицыном еще только цвели сады. В Тамбовской
губернии шли дожди, а в Рязанской и под Москвой березы, липы,
кусты жимолости и сирени едва подернулись прозрачно-зеленой
робкой листвой.
Всего год Леонид Иванович не видел Москвы, но какие рази-
тельные перемены произошли за этот период в некогда очень
шумном городе!
Когда ранним летним утром поезд прибыл на Казанский вок-
зал, на улице не оказалось никаких извозчиков. Трамваи медлен-
но ползли, и люди пестрыми гроздьями висели на подножках,
лезли на крыши вагонов.
Магазины, лавки были закрыты, но почти на каждом углу,
начиная с привокзальной площади, шла «менка». Подмосков-
ные крестьяне за муку, крупу, сало забирали у москвичей костю-
мы, обувь, женские платья, мануфактуру.
— Что ж, неужто не признаёте никаких денег? — спросил
Гуменный у крестьянина, аккуратно укладывавшего в мешок
мужской костюм, только что взятый за две мерки ржаной муки.
— На кой ляд деньги,— ухмыльнулся в клочковатую черную
бороду мужик,— коль за хлебушко возьмешь все что хошь.
А хлебушка у нас, слава богу, покуда хватает.
Купив у мальчишек с рук десяток рассыпных папирос, Лео-
нид Иванович отправился на Красную площадь.
После покушения на Ленина, еще в Петрограде, Кремль
строго охранялся суровыми, неподкупными латышскими стрел-
ками.
Добиваясь пропуска, Леонид Иванович долго и настойчиво
звонил секретарю Ленина Фотиевой.
Наконец она сказала:
— Владимир Ильич очень занят, но вас он примет, поскольку
речь идет о Черноморской эскадре. Приходите ровно к восьми
вечера, пожалуйста, без опоздания.
* * *
Под вечер, получив пропуск, Леонид Иванович прошел в
Спасские ворота и направился к корпусу, в котором размеща-
лись ВЦИК и Совнарком.
311
Стояли светлые сумерки. Громадный пурпурно-алый флаг
на зеленом куполе здания трепыхался по ветру и еще ярко пла-
менел в последних лучах заходящего солнца.
Предстоящая встреча с Лениным сильно волновала, однако
от зоркого внимания Леонида Ивановича ничто не ускользало.
Он хорошо запомнил, как пристально-проницательно рассмат-
ривал пропуск сотрудник ВЧК, одетый в кожанку, как бдитель-
но несли службу часовые, стоявшие на контрольных постах, как
в самом здании, в длинном коридоре, у столиков, расставленных
вдоль стен, сосредоточенно и быстро работали у телеграфных
аппаратов молодые люди в военной форме. Такой порядок нра-
вился Леониду Ивановичу.
Совнарком, занимая лишь шесть комнат, включая в них и
кабинет Ленина, напоминал полевой штаб.
Часовой у дубовых дверей кабинета Председателя Совнар-
кома тоже строго-пытливо сверлил черными глазами Леонида
Ивановича, но, как только прочел его фамилию в пропуске, ши-
роко распахнул дверь в комнату Фотиевой.
— Здравствуйте, Леонид Иванович,— приветствовала его
она.— Очень хорошо, что пришли вовремя. Владимир Ильич го-
тов вас принять.
Ленин сидел за небольшим письменным столом, в кресле с
высокой плетеной спинкой. К его столу был перпендикулярно
приставлен простой длинный стол, возле которого стояли боль-
шие кожаные кресла. Оба окна кабинета были распахнуты, и
легкий ветерок шевелил полуприспущенные шторы. На столе
уже горела лампа под зеленым абажуром.
«Вот где вершатся судьбы революции и страны!» Леонид
Иванович с благоговением оглядел просторный кабинет с широ-
кими простенками, заставленными вместительными швед-
скими шкафами, на полках которых стояли книги, тома справоч-
ных словарей.
Со времен шушенской ссылки минуло немало лет, перед
Владимиром Ильичем прошли, особенно за последнее время,
тысячи лиц, однако он мгновенно вспомнил Леонида Ивановича.
— А, товарищ Первоцвет! — Владимир Ильич поднялся из-
за стола и протянул руку.— Я не забыл вас как первоклассного
спорщика.— И, с неподдельной приветливостью оглядывая его
и крепко пожимая руку, несколько откинулся назад и сузил гла-
за.— Да, батенька, много воды утекло со дня нашей последней
встречи в Сибири, но вы-то почти вовсе не поддались времени.
Все та же военная выправка!.. Даже волосы не поредели. Я этому
рад! Стареть нам сейчас нельзя! В перспективе, как и в данный
момент, у нас с вами тысяча дел.
Ленин предложил сесть, сел сам и положил часы на стол.
— Изложите вкратце соображения, в силу которых считаете
приказ Совнаркома о затоплении флота противоречащим инте-
ресам республики.
312
Леонид Иванович четко и быстро выложил свои доводы и
добавил:
— В телеграммах Совнаркома не обрисована политическая
обстановка, не объяснено, почему вдруг так экстренно необхо-
димо затопить эскадру. Нам многое непонятно. Если опасаемся
немцев, то после взятия Ростова они остановились, дальше не
идут. Если сунутся на Кубань через Батайск, войска Кубано-
Черноморской республики снова дадут им отпор. Со стороны
Керчи они тоже не угрожают. Даже имелись сведения, часть их
войск оттуда ушла.
— А куда ушла? — быстро спросил Владимир Ильич.
— Вот это нам в Екатеринодаре пока неизвестно,— признал-
ся Леонид Иванович.— Но для защиты Новороссийска с суши
Автономов может в любой момент, хотя бы даже сегодня, напра-
вить тысяч двадцать войск, имеющихся в его резерве. Он недавно
ездил в Новороссийск и об этом сообщил командующему эскад-
рой адмиралу Саблину. Словом, из местной обстановки не выте-
кает тяжелой необходимости топить корабли.
— Так вот, немецкое командование перебросило из Керчи
войска не куда-нибудь, а на Тамань, и они теперь уже на терри-
тории Кубани,— сообщил Владимир Ильич.
— Эскадра во главе с Саблиным и капитаном первого ранга
Тихменевым поможет защищать Новороссийск...
— Э, батенька, вы мало знаете царских адмиралов,— сказал
Ленин.— Где гарантия, что они не уведут корабли к немцам и не
распустят их боевой состав, когда германское командование
двинет с Тамани свои дивизии на Новороссийск? Да если эскад-
ра и завяжет бой с немецкой артиллерией, то, спасаясь от рас-
стрела, корабли должны будут уйти из порта. А куда они уйдут?
Ленин встал с кресла, подошел к большой карте, висящей на
стене. Его рука скользнула по извилистой линии Черноморско-
го побережья.
— Куда флот может уйти в случае захвата немцами Ново-
российска? — повторил он свой вопрос.— Военные суда Турции,
союзницы Германии, стали распространяться от Батума и Поти
до Сочи. Меньшевистское правительство Грузии встречает их
цветами и приветственными речами. В наших руках остается
лишь Туапсе. Но в этот порт не могут войти большие суда... Зна-
чит, эскадра так или иначе обречена на гибель. Корабли погиб-
нут, и вместе с ними несколько тысяч боевых русских матросов
и офицеров. У немцев в Черном море уже немало подводных ло-
док и гидропланов. Они их направят на истребление русской
эскадры.— Владимир Ильич вернулся за стол и сел в кресло.—
Германия уже предъявила Совнаркому ультиматум о переводе
всего Черноморского флота в Севастополь, занятый немецкими
силами, с тем чтобы все суда были ими интернированы. Послед-
ний срок выполнения требования назначили на шестнадцатое
июня, сейчас продолжили до девятнадцатого июня... Если не бу-
313
дет выполнен ультиматум, то Германия продолжит наступле-
ние. И, конечно, захватит не только Новороссийск, но и всю
Кубань, и оттуда так же, как с Украины, вывезет весь хлеб.
В силу этого Совнарком предписывает уничтожить боевые кораб-
ли. Кубанская партийная организация должна помочь комисса-
ру флота Авилову-Глебову и члену морской коллегии Вахраме-
еву, откомандированному в Новороссийск, выполнить это пред-
писание.
— Команды кораблей эскадры настроены против этого, Вла-
димир Ильич, — пытался использовать новый аргумент Перво-
цвет.— Выбросят за борт в море Авилова-Глебова, Вахромеева
и всех кубанских товарищей, агитирующих за потопление, но не
взорвут свои корабли. Матросы перестали есть, пить, спать, круг-
лые сутки митингуют, голосуют... С этим мы не можем не счи-
таться.— Леонид Иванович придвинул кресло к столу и горячо
продолжал: — Трудовое население города Новороссийска видит
в революционных матросах своих верных защитников. До при-
хода эскадры анархиствующие молодчики учиняли немало
безобразий в городе. Из Крыма прибыл транспорт «Евфрат» и
на нем полторы тысячи анархистов. Этот громадный отряд бук-
вально терроризировал население. Но моряки помогли устано-
вить революционный порядок в городе, разоружили анархистов,
разгрузили «Евфрат», отобрали у бандитов ценности и сдали их
органам власти. Кубано-Черноморская республика решила не
пускать немцев на Кубань и надеется, что эскадра поддержит
нас.
Все это Ленин выслушал сосредоточенно, как показалось
Леониду Ивановичу, с явным интересом и как будто даже сочув-
ственно, только правый глаз его загадочно щурился.
— Значит, руководители Кубано-Черноморской республики
приказ о потоплении эскадры расценивают как антиреволюцион-
ный и преступный? — раздельно и четко спросил Ленин, грас-
сируя больше, чем обычно.
Только теперь Первоцвет заметил, что в сощуренных глазах
Ленина сверкнули молнии.
— Вы вообразили, будто двадцатью тысячами войск Автоно-
мова отстоите Новороссийск и спасете флот. Вам наплевать, что
Германия двинет свои железные дивизии на Москву и Питер и
раздавит неокрепшую Советскую власть.— Голос Ленина зазву-
чал металлически резко. — Только близорукие, ничего дальше
собственного носа не видящие политические деятели, у которых
от успехов местного характера началось головокружение, могут
сейчас цепляться за малое, теряя все — и Советскую Россию, и
жизнь всей революции.
Леонид Иванович, стараясь скрыть свой конфуз и смуще-
ние, растерянно и необдуманно бросил:
— Надо драться с немцами всеми силами, без боя не усту-
пать им ни пяди...
314
— Вот-вот, знакомые фразы! — даже оживился Ленин.—
Мы вдоволь их наслышались во время брестских дебатов.
«Драться всеми силами». Но укажите: где эти силы? Где реаль-
ные боевые силы, способные на тысячеверстном фронте занять
позиции и защитить не только Батайск, Новороссийск, но и
Москву, Питер, Тулу, Орел, Нижний, всю Советскую Респуб-
лику?
Леонид Иванович опустил голову, чувствуя, как остро пы-
лает, чуть ли не горит его лицо. В самом деле, разве не разумнее
бросить за борт долю груза, нежели дать утонуть всему кораблю?
И Ильич вынужден втолковывать многим эту бесспорную исти-
ну!
— Для того чтобы драться, да еще всеми силами,— неумоли-
мо продолжал Ленин,— надо отмобилизоваться и укрепиться.
А для этого необходимы время и мир. Да, во что бы то ни стало
мир, пусть даже самый похабный, но мир! Ту Россию, которая
освободилась, выстрадала свою Советскую власть, мы обязаны
спасти от уничтожения — в этом сейчас главное.
Леонид Иванович глядел на брови Ленина, решительно
сдвинутые над переносицей, на подвижное лицо и сокрушался
в раздражении на самого себя: «С екатеринодарской колоколь-
ни видна лишь Кубань, все остальное оказалось вне поля зре-
ния». А отсюда, с кремлевской горы, даже ему, Первоцвету, не-
ожиданно открылись все огромные дали.
Ленин, очевидно почувствовав перемену настроения собесед-
ника, вдруг умолк, придвинул к себе папку с бумагами и заба-
рабанил пальцами по столу.
Леонид Иванович взглянул на его крупную голову, склонен-
ную набок, и с радостью отметил про себя: «А ведь Ильич со вре-
мени шушенской ссылки тоже почти не изменился. Он все такой
же плотный, движения ловки и легки, только волевое начало,
пожалуй, сейчас резче обозначается в нем».
Но вот Ленин выпрямился в кресле, пальцы сунул в проймы
жилета.
— Вы что, товарищ Первоцвет, как будто чем-то обескура-
жены? Или еще хотите спорить и что-то доказывать Председа-
телю Совнаркома? — Он заразительно засмеялся, словно перед
этим и не было разговора.
— Нет, Владимир Ильич, мой кубано-черноморский запал
оказался глубоко ошибочным, не стоящим того, чтобы его отстаи-
вать.— Леонид Иванович поднялся с кресла.— После беседы с
вами я стал видеть и отдаленные вехи. Мне стало ясно: надо
уметь выделять главное и биться за него.
— Гм-м! Вот это верно! — Глубоко сидящие, небольшие,
изумительно внимательные глаза Ленина вновь чуть-чуть сощу-
рились, и Леонид Иванович увидел, как их живой блеск придал
всему лицу Ильича особую выразительность.— Значит, приказ
Совнаркома будет выполнен?
315
— Да! — коротко подтвердил Леонид Иванович.— Сделаем
все возможное.
— Хорошо! — Ленин одобрительно кивнул.— В Екатерино-
даре вам следует опубликовать предписание Совнаркома о пере-
воде эскадры в Севастополь, как требуют немцы, а до матросов и
офицеров довести наше требование — уничтожить корабли.
Придется выдержать не одну словесную баталию. Но нам извест-
но, что немало моряков-коммунистов понимают эту вынужден-
ную необходимость. Опирайтесь на них. Вы должны помнить,
что гигантская стихия революции обязана неукоснительно и
неуклонно подчиняться партийному рулю... Когда флот само-
уничтожится, не пойдет в Севастополь, Совнарком будет иметь
основания сказать германскому командованию, что эскадра не
подчинилась ему. Выезжайте немедленно, желаю вам успеха.
Ленин вышел из-за стола и, провожая Леонида Ивановича,
успел еще спросить о делах и настроениях екатеринодарских
большевиков.
Леонид Иванович встречал на своем веку немало умных лю-
дей, способных быть глубоко внимательными, тонко и быстро
улавливать связь общего с частным, но Владимир Ильич в этом
отношении далеко превосходил всех, ибо, как никто другой, точ-
но схватывал суть даже самого сложного явления.
И сейчас, выслушав Первоцвета, сказал:
— Прежде всего очищайте руководящие органы Кубано-
Черноморской республики от эсеров, меньшевиков и других по-
литических пройдох и авантюристов.
В самом скором времени Леонид Иванович убедился, что это
пожелание Ленина било в самую точку.
* * *
Адмирал Саблин и капитан первого ранга Тихменев давно
уже намеревались найти для эскадры, которой они командова-
ли, нового хозяина.
Им было известно, что атаман Краснов укрепился под защи-
той немецких штыков в Новочеркасске и содействует в наращи-
вании сил Добровольческой армии. Чтобы связаться с атаманом,
Саблин и Тихменев втайне от комиссара флота Авилова-Глебова
отправили на Дон на вооруженной шхуне преданного им офице-
ра мичмана Полякова.
Шхуна неприметно, в предрассветный час, выскользнула из
Новороссийского порта и через Керченский пролив и Азовское
море добралась до Таганрога, занятого немцами, немедленно
пропустившими Полякова в Новочеркасск.
Краснов и ставший председателем Донского правительства
Богаевский радушно приняли посланца адмирала Саблина, вы-
слушали его доклад и предложили:
— Пусть эскадра немедля идет в Севастополь и сдается не-
316
мецкому командованию, а с ним мы договоримся. Если не все,
то хотя бы часть военных кораблей оно даст нам использовать
для борьбы с большевиками.
Боясь, что мичман Поляков не сумеет морем благополучно
возвратиться, Богаевский послал в Новороссийск еще девушку-
гимназистку, артистически умевшую разыгрывать из себя наив-
но-невинного подростка. Эта гимназистка, высаженная на шху-
не в Ахтарях, на другой же день оказалась на месте и связалась с
Тихменевым. (Саблин для отвода глаз в это время выехал в
Москву.)
Тихменев спешно отдал приказ кораблям выйти в Севасто-
поль. Однако его преступные расчеты оправдались не полно-
стью: большинство экипажей не подчинились приказу, и за Тих-
меневым 17 июня пошла меньшая часть эскадры, сданная потом
германскому командованию,— линкор «Воля», вспомогатель-
ный крейсер, шесть эсминцев и несколько сторожевых катеров.
Леонид Иванович, как ни спешил, смог добраться до Новорос-
сийска только в день, когда корабли уже покинули порт, и был
тяжко огорчен, что не смог принять участия в разоблачении
предательского замысла контрреволюционных офицеров. О
своей встрече с Лениным и его наказе он без промедления рас-
сказал руководству партийной организации Новороссийска,
Авилову-Глебову и Вахрамееву и вместе с ними успел побывать
на митингах команд.
На 18 июня было назначено затопление оставшихся кораб-
лей. Исполнение этого сурового революционного долга возлага-
лось на эсминец «Керчь», которым командовал офицер Купель.
Во второй половине дня, находясь в гавани среди обнажив-
ших головы моряков, Леонид Иванович своими глазами видел,
как после взрывов торпед, посланных с «Керчи», один за другим
шли ко дну боевые корабли. Над каждым из них реял сигнал:
«Погибаю, но не сдаюсь». Последним, после нескольких торпед-
ных залпов, скрылся в волнах рейда линкор «Свободная Рос-
сия».
Выполнив приказ, эсминец «Керчь» ушел в Туапсе и был за-
топлен там своим экипажем, пославшим с борта радиограмму:
«Всем. Всем. Погиб, уничтожив те корабли Черноморского фло-
та, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии».
Автономов, когда Первоцвет возвратился в Екатеринодар, не
пожелал с ним даже встретиться.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В екатеринодарском Зимнем театре открылся чрезвычайный
съезд Советов Кубано-Черноморской республики.
На съезд в сопровождении собственного конвоя приехал из
Тихорецкой Автономов.
На трибуне съезда один за другим сменялись ораторы. Все
317
они горячо говорили о необходимости усилить борьбу с контрре-
волюцией и анархией. Делегаты от фронта решительно настаи-
вали на том, чтобы съезд немедленно положил конец разногла-
сиям, начавшимся между главкомом Автономовым и Чрезвы-
чайным штабом обороны.
Часа через два после открытия съезда в президиуме появился
черноволосый, смуглый, горбоносый грузин в белоснежной ру-
бахе с высоким воротом, подпоясанной тонким ремешком.
Энергичный, подвижной, он, улыбаясь в черные пышные усы,
быстро и крепко пожал руки членам президиума, уселся между
председателем ЦИК республики Рубиным и председателем Сов-
наркома республики Яном Полуяном.
— Товарищи, — объявил Полуян,— из Москвы на наш съезд
приехал товарищ Серго Орджоникидзе, который является чрез-
вычайным комиссаром Юга России.
Съезд бурно приветствовал посланца Москвы.
Во второй половине дня Леонид Иванович Первоцвет полу-
чил слово как председатель Чрезвычайного штаба обороны.
Поднявшись на трибуну, он спрашивал:
— Почему на территории республики развелось так много
вооруженных отрядов, каждый со своим «главкомом», не желаю-
щим никому подчиняться? Бушко-Жук в Новороссийске, Ода-
рюк в Кавказской, Гудков в Армавире, Балахонов в Баталпа-
шинске, Чистов в районе Минеральных Вод — все эти «главко-
мы» не согласовывают своих действий даже с соседними отря-
дами! А сколько еще самозваных «командующих», именующих
себя «коммунистами-анархистами», носится по кубанским ста-
ницам — Ортяниковых, Черняковых, Лиходедовых! Кто они на
самом деле? Чаще всего авантюристы! — Леонид Иванович сде-
лал паузу и еще более горячо продолжал: — Эти отряды банди-
тов и анархистов ведут войну не с контрреволюцией, не с Дени-
киным, от которого они улепетывают без оглядки, а с магазина-
ми и продовольственными складами, мирным населением и мест-
ными Советами. А товарищ Автономов, являясь главкомом воо-
руженных сил республики, смотрит на все это сквозь пальцы и
тем самым попустительствует преступникам! Больше того, он в
последнее время не считается с постановлениями высших орга-
нов Советской власти республики, требует, чтобы штаб обороны
и ЦИК не вмешивались в военные дела, не поправляли его. Даль-
нейшее пребывание Автономова на посту главкома становится
невозможным, и штаб обороны просит утвердить постановление
об отрешении Автономова от должности.
Предложение Первоцвета было встречено одобрительными
репликами многих делегатов. Но тотчас же на трибуне появил-
ся Сорокин.
— Товарищи! — закричал он.— Автономова на должность
главкома назначил товарищ Антонов-Овсеенко — главковерх
вооруженных сил всего Юга России! А значит, снимать Автоно-
318
мова не имеет прав ни штаб обороны, ни Кубано-Черноморский
ЦИК!
Сорокин перечислил все заслуги Автономова, напомнил, что
главком создал боевой штаб красных сил на Кубани, успешно
провел наступление на войска казачьей рады, заставил Филимо-
нова и Покровского без боя сдать Екатеринодар и бежать за
Кубань.
Уловив, что настроение в зале, где было немало дружков
Сорокина, меняется, слова попросил сам Автономов.
Присутствовавшая на съезде Глаша даже удивилась, на-
сколько он, несмотря на всю серьезность предъявленных ему
обвинений, держался спокойно, уверенно, даже улыбался, про-
тирая пенсне носовым платком.
— Товарищи,— негромко заговорил Автономов,— предста-
витель штаба обороны Первоцвет обрисовал меня плохим глав
комом, бессильным навести порядок в войсках. А кто, как не я,
еще три месяца тому назад, в Кубано-Черноморском ревкоме
настаивал на централизации военной власти, на соединении
всех отрядов и частей в единую Кавказскую красную армию?
Почему ревком, ЦИК и штаб не помогли мне в этом деле? А те-
перь на бедного Макара все шишки летят. Автономову, видите
ли, не подчиняются Ортяников, Черняков, Лиходедов! А вам,
товарищи из Чрезвычайного штаба, они подчиняются? Нет, не
меня, а членов Чрезвычайного штаба надо объявить вне закона.
Они одни повинны в том, что у нас авторитет главкома не на
должной высоте.
Опытный оратор, Автономов знал, чем закончить речь: конеч-
но же призывал к единению пролетариев всех стран, к мировой
революции! И съезд проводил его с трибуны аплодисментами.
Потерявшая ориентировку Глаша ждала, что теперь скажет
товарищ из Москвы.
Вдруг на трибуну взошел Серго Орджоникидзе, зал мгно-
венно притих.
Давно научившись безошибочно угадывать, за кем может в
известные моменты пойти масса, кому отдать голоса, Серго, как
большой знаток души многолюдных собраний, понял, что в слу-
чае голосования вопрос о снятии Автономова с поста главкома
может провалиться, нашел верный выход из положения:
— Я согласен с Иваном Лукичом Сорокиным. Вопрос об
Автономове надо передать на решение центральной власти.
Пусть там объективно решат, годен ли Автономов или не годен.
Предлагаю по этому поводу дебаты закончить.
Предложение Орджоникидзе было сразу же поставлено на
голосование и принято съездом.
На другой день Глаша, идя с Леонидом Ивановичем по Крас-
ной, вновь встретилась с чрезвычайным комиссаром. На нем, как
и вчера, была снежной белизны рубаха, подпоясанная тонким
ремешком.
319
Он первым узнал Леонида Ивановича и, широко раскинув
руки, преградил дорогу:
— Дорогой мой, рад видеть тебя... А Антонов-Овсеенко не-
пременно отзовет Автономова... В этом можешь не сомневать-
ся...— Глаза Серго лучились искренним дружелюбием.— Я че-
рез два часа уезжаю, — объявил он, здороваясь с Леонидом Ива-
новичем и Глашей за руку,— поеду во Владикавказ. А сейчас
хочу пройтись по городу и пообедать. Может быть, составите
компанию? Где здесь поблизости дешевый духан?
— Какой духан? — удивилась Глаша.— Пойдемте в ресто-
ран гостиницы «Большая Московская». Там мы все столуемся.
— Нет, в ресторане не дадут настоящего кубанского борща.
— Это верно! — подтвердил Леонид Иванович.— Но я не
знаю, где теперь, в какой кухмистерской варят борщи. Разве на
Старом базаре, в баградовской обжорке...
— Там, конечно, борщ дадут,— перебила Глаша,— но
обжорка эта всегда битком набита случайной публикой.
— Ничего! — весело воскликнул Орджоникидзе. — Только
бы борщ был с помидорами и бараниной.
В облике молодого Серго было много какой-то особой само-
цветности. Яркой и привлекательной приметой его была весе-
лая улыбка из-под пышных вьющихся усов. Идя по улице, он не
переставал улыбаться, шутить и смеяться. И Глаша в тон комис-
сару острила, на шутки отвечала шутками и наконец сказала:
— А вы, товарищ комиссар, без примеси, настоящий сын
веселого грузинского народа. С вами, наверно, нигде не заску-
чаешь.
В баградовской кухмистерской людей было действительно
много, однако Серго быстро нашел свободный стол в углу полу-
темного помещения и к молодому армянину-половому обратил-
ся на армянском языке. Армянин тотчас же, словно заразив-
шись веселостью Орджоникидзе, приветливо заулыбался, про-
ворно накрыл стол чистой скатертью и уже через минуту подал
чуреки из пшеничной муки, стручковый перец, в тарелках
красный, аппетитно пахнущий борщ.
Серго, подкручивая усы, ел свежий, наваристый, горячий
как огонь борщ и ломал чурек с хрустящей корочкой.
— Екатеринодар многим напоминает Тифлис, а эта людная
харчевня — грузинский духан. Будь здесь еще кахетинское, мы
выпили бы за здоровье друг друга и процветание вашего города.
Очень солнечный город!
— В Екатеринодаре,— заметил Леонид Иванович,— много
такого, с чем надо поскорей кончать.
— Ничего, — сказал Серго,— коммунистам все по плечу.
Если уж вы здесь против Корнилова выстояли, то анархиствую-
щих молодчиков не нынче, так завтра приберете к рукам. Я в
этом не сомневаюсь.
Наконец Серго взглянул на ручные часы:
320
— Через тридцать минут я должен быть в поезде. Спасибо за
компанию и угощение!
На вокзале чрезвычайного комиссара ожидали почти все
ответственные работники Кубано-Черноморского ЦИКа во главе
с Яном Полуяном и Рубиным.
Стоя на площадке классного вагона и прощаясь, Серго живо
и весело перебрасывался замечаниями с людьми, провожавши-
ми его.
«Удивительно темпераментная и гармоничная натура»,—
думала Глаша, глядя на Орджоникидзе.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
После отступления в южные станицы Области войска Дон-
ского силы Деникина, сведенные в три бригады, оказались в
своеобразной и, несомненно, благоприятной обстановке. Крас-
ные части Автономова довольствовались тем, что вытеснили
добровольцев из пределов Кубани, и активности не проявляли.
На Дону к этому времени уже хозяйничал генерал Краснов,
ставший при поддержке германских интервентов атаманом Все-
великого войска Донского. И хотя с ним еще предстояло нала-
дить отношения, Деникин и Алексеев не без оснований рассчи-
тывали на повышение роли Добровольческой армии в борьбе с
Советской властью на всем Юге России.
Правда, надежды деникинского штаба на быстрое пополне-
ние боевого состава пока что не оправдывались. Непросто ока-
залось найти замену и офицерам, покинувшим боевые части
под предлогом истечения четырехмесячного срока доброволь-
чества. Ивлев в этом убедился сам.
Поручик сопровождал генерала Маркова, выезжавшего из
Мечетинской, где располагалась его 1-я бригада, в Новочер-
касск, чтобы вернуть в строй бежавших туда офицеров.
Несколько дней пробыли они в столице войска Донского.
Марков, не считаясь с тем, что в Новочеркасск только что прие-
хала выбравшаяся из Петрограда его жена, все свое время тра-
тил на служебные встречи. Поначалу Ивлеву казалось, что офи-
церов, особенно участников «ледяного похода», эти встречи
искренне радовали: как-никак перед ними был сам Марков,
истинный герой, «крылья Корнилова»!
А результат от всего был самый малый: охотников ехать в
задонскую степь, к деникинцам, почти не находилось. Это выво-
дило Маркова из себя.
— Как много здесь бездельников! — возмущался он, шагая
после одной из встреч по Платовскому бульвару, забитому
гуляющей публикой.— Как бараны, беспечно пасутся, не зная,
когда попадут к мяснику. Большевики покажут им кузькину
мать!
В Новороссийске оказался и хан Хаджиев со своими текин-
11 Зак. № 708
321
цами. Марков и Ивлев неожиданно встретились с ним на том же
Платовском бульваре.
— Ну, хан, что поделываешь? — сухо спросил Марков.
— Ничего, ваше превосходительство,— ответил Хаджиев с
невозмутимым спокойствием и прямо поглядел в недобро блес-
тевшие глаза генерала. — Живу здесь... Жду момента, чтобы
выехать в Хиву.
Холодно и коротко кивнув головой, Марков пошел дальше.
Заручившись поддержкой гарнизонного казачьего началь-
ства, Марков попытался даже задерживать бывших корниловцев
и под конвоем отправлять их в Мечетинскую. Но офицеры, узнав
об этом, стали уезжать из города, прятаться либо поступать на
службу в Донскую армию. Те, с кем Ивлев встречался, роптали:
— Марков прибегает к полицейским мерам, устраивает обла-
вы на нас!
Ивлев напрасно урезонивал их напоминанием о том, что это
делается во имя продолжения дела Корнилова, которому они
недавно так беззаветно служили. Он и сам задумывался: не
прошла ли пора боевого аскетизма, которым жил и объединял
своих соратников Корнилов? Может, теперь, когда гражданская
война здесь, на Юге, явно перерастала из партизанщины в фазу
широкомасштабных действий, требуется не только порыв, на-
тиск, но и политика, дипломатия?
Отсюда, из Новочеркасска, Ивлеву стало вроде бы яснее
видеться, что Деникин, пожалуй, больше подходит к текущему
моменту белого движения, чем это ему казалось месяц назад,
когда он переживал гибель Корнилова и Неженцева. «Впро-
чем,— отмахивался он от своих рефлексий,— к черту всю эту
философию! Скорее бы Марков заканчивал свою неудавшуюся
миссию, пора возвращаться в Мечетинскую, на фронт!»
* * *
Напряженные бои, частые артиллерийские обстрелы, изну-
рительные ежедневные марши — все это воспринималось как
нечто естественное, неизбежное, пока армия находилась в похо-
де. Но стоило после боев в Сосыке и Крыловской расположиться
на отдых, узнать, что открываются пути в места, где нет больше-
виков, как даже самые стойкие участники «ледяного похода»
стали жаловаться на одолевшую их усталость. Многие офицеры
вспомнили об окончании обязательного для них четырехмесяч-
ного срока пребывания в армии, заговорили о своем праве уйти
из добровольческих рядов. Вскоре открыто заявили о себе герма-
нофилы, особенно из числа тех офицеров, которые прибывали
из Киева.
— Вот атаман Краснов — умница,— твердили они.— Он
правильно понял, что, покуда наши союзники, англичане и
французы, соберутся помочь нам, Вильгельм проглотит Россию
322
вместе со всеми большевиками. Нашим генералам, не имеющим
ни фронта, ни тыла, ни снарядов, надо следовать примеру Крас-
нова, заключить союз с немцами...
Капитан Дюрасов, захваченный общим недовольством, шел
еще дальше.
— «Великая, единая и неделимая Россия» — это чистая
фантасмагория, бесплотный лозунг,— рассуждал он.— Требует-
ся что-то более понятное и значительное. Вот смотрите, многие
офицеры стали демонстративно носить царские ордена и медали,
распевать царский гимн. И с каким подъемом! Неужели Деникин
не понимает необходимости именно монархического лозунга?
— Что же,— взорвался Ивлев,— по-вашему, надо вернуть на
престол Николая Второго? Субъекта совершенно безвольного,
но идиотски упрямого? Нет уж, избавьте нас от этой реставра-
ции!
— Зачем прежнего Николая?— откровенничал Дюрасов.—
Можно и другого. Вот, например, великий князь Николай Нико-
лаевич. Кстати, он сейчас в Крыму, в Ялте, под охраной герман-
ского командования. Все силы России могут объединиться во-
круг него.
Еще труднее было Ивлеву спорить с другими офицерами.
Они, случалось, переходили к прямым оскорблениям и кричали,
что все русские интеллигенты неврастеники и вследствие ото-
рванности от реальной действительности все еще тешатся
фантазиями о народном благе. Намекали, что Деникин, окру-
женный ими, хотя и умен и образован, но излишне прямолине-
ен в своих взглядах и суждениях, не желает менять их, хотя бы
жизнь на каждом шагу огорошивала его неудачами и жестокими
разочарованиями. Понятно, что об этих настроениях офицерства
стало известно Деникину. Обеспокоенный ими, он собрал на со-
вет приближенных людей.
Первым, как всегда, высказался Алексеев.
— Немцы, — говорил он утомленным старческим голосом,—
враг жестокий и беспощадный. И мы должны смотреть на них
так же, как на большевиков. Это — враг исконный, всепожи-
рающий...
— Да, но это враг культурный! — прервал генерала пожилой
хмурый полковник.
— У немцев культура — для себя,— не глядя в зал, бубнил
Алексеев.— Политика немцев и Вильгельма захватническая. Их
цель — превратить Россию в колонию. Вы знаете, как беспощад-
но очищает немец крестьянские амбары и дворы на Украине.
Не оставляет ни хлеба, ни скота. Все забирает под метелку. Это
неминуемо приведет к голоду...
Полковник порывался что-то возразить, но Деникин жестом
осадил его.
Алексеев обтер клетчатым носовым платком морщинистый
лоб и продолжал:
И*
323
— Если бы мы сейчас имели достаточно сил, то прежде
всего должны были бы продолжать войну с немцами. Не думайте,
что немцы так могучи.— После недолгой паузы генерал стал го-
ворить о колоссальных потерях немцев в период войны, об исто-
щении духовных и материальных сил германской нации, о ма-
лых шансах на ее победу.— Я убежден,— заключил он,— в бли-
жайшее время наши союзники организуют против немцев и
большевиков восточный фронт. Мы имеем сведения о движении
чехословацкого корпуса. Повторяю: связь с немецким командо-
ванием, служба на немцев — это самое черное предательство.
Вы, как военачальники, должны доказать нашим офицерам,
что союз с немцами морально недопустим и политически не-
целесообразен. Покуда союзники не протянули нам руку по-
мощи, мы будем делать вид, что не замечаем немцев на русской
земле, но, как только помощь явится, надо бить и гнать нем-
цев.
Речь Алексеева понравилась Ивлеву, и он, как и другие,
слушал его внимательно.
Видимо желая сразу же использовать авторитетное слово
Алексеева в своих целях, из-за стола грузно-тяжело поднялся
Деникин и заговорил, не скрывая раздражения:
— Была сильная русская армия, которая умела умирать и
побеждать. Но когда каждый солдат стал решать вопросы стра-
тегии, войны и мира, монархии и республики, тогда армия разва-
лилась. Теперь у нас, по-видимому, повторяется то же самое.—
Командующий недовольным взглядом окинул собрание.— Наша
единственная задача — борьба с большевиками, освобождение от
них России. Но этим положением многие не удовлетворены,
требуют немедленного поднятия монархического флага. Для
чего? Только для того, чтобы тотчас же разделиться на лагери и
вступить в междоусобную борьбу? Чтобы круги, которые теперь
если и не помогают Добровольческой армии, то и не мешают ей,
начали активную борьбу против нас? Чтобы, к примеру, тридца-
титысячное ставропольское ополчение, с которым у нас теперь
идут переговоры и которое вовсе не желает монархии, усилило
Красную Армию? Да, наконец,— повысил голос Деникин,—
какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос
о судьбах страны без ведома всех сословий русского народа?
Хорошо, провозгласим своей целью восстановить монархию.
Тогда придется назвать и имя будущего монарха, как это торо-
пятся делать разные политические группы, ожесточенно споря
между собой... Это нереально. Армия не должна вмешиваться в
политику. Единственный выход — вера в своих руководителей.
Кто верит нам — пойдет с нами. Кто не верит — пусть оставит
армию. Что касается лично меня, то бороться за ту или другую
форму правления я не буду. Я веду борьбу только за Россию.
И, будьте уверены, в тот день, когда я почувствую ясно, что
324
биение пульса армии расходится с моим, я немедленно оставлю
свой пост!
Деникин сел. Ивлев с чувством неудовлетворения смотрел на
него. Неужели командующему не ясно, что мыслящие люди не
станут класть голову за неопределенные цели? Или у него нет
собственных четких политических идеалов и ему одинаково без-
различны и монархия, и Учредительное собрание? Но как же
тогда считать себя вождем движения? Ведь совсем неспроста
в стране разыгралась жесточайшая гражданская война. Разум-
ные люди и в армии, и в народе жаждут более совершенных
форм государственного правления, демократических учрежде-
ний. Выходит, Деникин этого не понимает?
После выступления командующего наступило молчание. На-
конец с задней скамьи раздался голос капитана Дюрасова:
— Ваше превосходительство, может быть, вы хотя бы пунк-
тирно определите будущую форму государственного правления
в нашей стране...
— Нет! Я не буду делать этого,— отрезал Деникин.—
Пусть народ сам скажет, чего он хочет.
— А может быть, все-таки монархический лозунг, ваше пре-
восходительство, будет сейчас наиболее приемлемым? — не уни-
мался капитан.
— Настроение Дона, Кубани, ставропольских казаков и кре-
стьян хорошо известно,— отвечал Деникин.— Оно, к сожале-
нию, далеко не монархическое. А про внутреннюю Россию мы
ровно ничего не знаем.
Дюрасов опустился на скамью.
К столу подошел Марков. Ивлев посмотрел на него с надеж-
дой: быть может, он скажет то, что надо сейчас сказать. Но Мар-
ков, блеснув глазами, ограничился, как на докладе, несколькими
фразами, да и то не о главном:
— От имени своей дивизии должен объявить: мы все верим
в своих вождей и безоговорочно пойдем за ними. Они лучше и
яснее нас видят общее положение, лучше знают, куда и какими
путями вести нас. Только вера в них приведет нас к победе!
Деникин долгим рукопожатием поблагодарил Маркова и, за-
крывая собрание, сказал:
— Я надеюсь, господа, вы передадите всем офицерам и бой-
цам нашу общую точку зрения на монархизм и германофиль-
ство, убедите их, что рыцарям «ледяного похода» не к лицу бес-
почвенные политические мечтания, расслабляющие волю к борь-
бе и победе.
Офицеры поднялись и молча разошлись.
Марков предложил командирам немедленно отправиться в
свои полки и провести беседы.
А вечером того же дня Ивлев слышал, как он пытался вну-
шить Деникину, что офицерская публика успокоилась и все идет
отлично.
325
В действительности это было далеко не так.
Вскоре даже офицеры-марковцы стали проситься в отпуск, а
некоторые и без всякого разрешения уходили из армии, уезжали
в Ростов, Новочеркасск, Киев.
Встревоженный этим обстоятельством, Марков собрал офи-
церов во дворе штаба.
— Нынче армия вышла из-под ударов,— заявил он,— мы
вновь сформировались и готовы к боям. Но в минувший тяже-
лый период жизни армии некоторые, не веря в успех, покинули
наши ряды и попытались спрятаться в станицах и селах. Нам
хорошо известно, какая постигла их участь. Они не спасли своих
драгоценных шкур. Если же кто и сейчас желает уйти от боевой
жизни, то пусть об этом скажет... Удерживать не стану! Воль-
ному — воля, спасенному — рай! И-и... к черту!
Марков решительно махнул плетью и, круто повернувшись
на носках, зашагал в штаб.
Офицеры стояли потупившись. Ивлеву с трудом верилось,
что это были те самые добровольцы, которые без колебания и
страха по первой команде любимого командира кидались в ле-
дяную воду под Новодмитриевской, как львы дрались под Екате-
ринодаром. Все были сконфужены и старались не глядеть друг
на друга.
Наконец Ивлев не выдержал.
— Стыдно, господа! — воскликнул он.— До чего мы докати-
лись! Такой с нами человек, как Сергей Леонидович, а мы...
— Да, господа,— живо подхватил Родичев,— находясь под
командованием генерала Маркова, гневаться на судьбу грешно.
— Корнилов называл Маркова своими крыльями! —
вспомнил Дюрасов, и его рябоватое лицо чуть посветлело и по-
молодело.— Пусть же крылья нашего покойного вождя будут
нашими крыльями!
Слова Дюрасова лучше всего в эту минуту отвечали настрое-
нию Ивлева. Как бы он хотел, чтобы и другие офицеры проник-
лись таким же чувством!
* * *
Предстоящее совещание Деникина с Красновым, которое
намечалось провести в станице Манычской, штабные острословы
заранее назвали «Тильзитом». Проводились забавные паралле-
ли, вышучивались внешние совпадения и различия в деталях
декораций, в характерах персонажей столь разных исторических
событий.
— Вот только неясно, на каком языке будут вестись пере-
говоры,— острил Долинский.— Краснов-то очень пристрастился
к немецкому, а наших тянет к англо-французскому...
Однако подготовка к совещанию шла полным ходом. Добро-
вольческую армию должны были представлять Деникин, Алек-
326
сеев, начальник штаба Романовский и атаман Филимонов, хотя
он две недели уже жил в Новочеркасске: ему надлежало выра-
жать интересы войска кубанского, отряды которого подчинялись
Деникину.
Майский день с утра был хмурым и облачным. Задолго до
приезда начальства в Манычскую нахлынуло с обеих сторон мно-
жество офицеров и чиновников. Ивлев наслушался всякого
в этой возбужденной толпе.
Какой-то полковник, по выговору украинец, недавно при-
ехавший на Дон из Киева, рассказывал о новоявленном украин-
ском гетмане Скоропадском.
— Гетман получил позволение от германского командования
на формирование украинских частей, но охотно принимает в них
и русских офицеров... А украинцы тянутся к Петлюре. Многие
русские офицеры рвутся на Дон, но немцы чинят всякие пре-
пятствия. Вся надежда на то, что генерал Краснов договорится
с немцами насчет пропуска офицеров...— Полковник говорил
медленно, словно вспоминая когда-то выученный, а теперь
забытый текст.— Весьма примечательно, что Скоропадский жи-
вет в своем гетманском дворце под двойной охраной: наруж-
ная — украинцы, а в вестибюле — немцы. Выходит, германское
командование не очень-то доверяет украинцам...
Ивлев так и не уловил, куда клонит этот украинец.
Назойливо старался привлечь к себе внимание штатский
господин в дымчатых очках, бойко вещавший об упадке Москвы,
куда недавно переехало большевистское правительство. Он
перескакивал от одного к другому: от национализации торговли
и возросшей от этого дороговизны к исчезновению в столице
романтических деревянных домов с мезонинами, якобы пущен-
ных на дрова, от развала дисциплины в красноармейских частях
к процветанию Сухаревки... Закончил же господин вздохами о
монархии.
— Народ с тоской вспоминает о порядке и законности при
царе-батюшке и жаждет возвращения самодержца на престол,—
выдавал он желаемое за действительное.— Николая Второго
большевики сейчас держат в Тобольске в заточении, долг всех
нас — вызволить его...
С неприязнью отвернулся Ивлев от этого неумного господи-
на, неведомо зачем оказавшегося в Манычской в день перегово-
ров. «Ему нет дела до того,— думал поручик,— что против царя
не только рабочие, но и крестьяне, уже распахавшие помещичьи
земли. Да и интеллигенция за год не забыла о Распутине и не-
мецких шпионах при дворе, о бездарности последнего царя...»
К полудню облака рассеялись и появилось солнце. Толпа,
стоявшая на берегу Дона, зашевелилась. Полковник Быкадоров
велел почетным казакам станицы выстроиться вдоль причала.
Сюда же спешил казачий оркестр.
Ивлев поднес бинокль к глазам. За крутым поворотом реки
327
показался небольшой белотрубый пароход, на борту которого
выделялось название «Вольный казак».
Пароход пришвартовался. Под звуки оркестра по сходням
спустился Краснов. На плечах его сияли золотом широкие по-
гоны, каких давно не видел Ивлев: генералы Добровольческой
армии в походе носили матерчатые погоны. Крепко скроенный
атаман выглядел браво.
За ним следовали Богаевский, тоже в новом кителе с золо-
тыми погонами, и генерал-квартирмейстер Донской армии Кис-
лов. Догоняя их, по сходням спешил Филимонов, к которому за
время нахождения в Новочеркасске вернулась атаманская
осанка и холеность. Светлые усы его были лихо закру-
чены.
Деникин, Алексеев и Романовский час спустя подъехали на
автомобиле прямо к дому станичного атамана, где было реше-
но проводить совещание.
В небольшом зале стало людно, тесно. За круглым столом
уселись оба атамана, Деникин, Алексеев, Романовский, Богаев-
ский и Кислов, еще несколько человек разместились на скамьях,
расставленных вдоль стен. Среди приглашенных был и Ивлев.
Деникин не забывал, что поручик продолжал делать зарисовки,
и при выгодном случае держал его при себе.
— Господа,— утомленно произнес Алексеев, тяжело, по-
старчески облокотившись на стол,— думаю, пора начать совеща-
ние. Мы просим генерала Краснова рассказать о состоянии дел
на Дону.
— Ваши превосходительства,— начал Краснов, окинув собе-
седников бодрым взглядом,— хочу открыть свой доклад словами
из народного гимна Всевеликого войска Донского: «Всколых-
нулся, взволновался православный тихий Дон», ибо Дон в самом
деле всколыхнулся. Нас глубоко радует и вдохновляет, что на
решительную борьбу с большевиками поднялся донской казак,
то есть сам народ. Вспомните, ваши превосходительства...—
атаман сделал паузу, самодовольно сверкнул своим пенсне и по-
мял пальцами бородавку, крупно выступавшую на его левой ще-
ке,— за Корниловым с Дона потянулась небольшая горстка
растерянной интеллигенции, а за нами, за казачьим кругом спа-
сения Дона, пошел могучий народ, умеющий воевать...
— Не стоит забывать, что в походе Корнилова закалилась
Добровольческая армия,— проскрипел Алексеев.— Благоволите
сообщить, Петр Николаевич, как намереваетесь воспользоваться
нынешними благоприятными возможностями.
— Покуда в стане врага царит разброд,— не сбавляя пафоса,
продолжил Краснов,— нам надо, не теряя времени, объединить
силы и немедленно двинуться на Царицын. Оттуда мы вместе
пойдем к сердцу России — Москве. На донские войска можно
положиться!
— Что даст нам этот город? — спросил Деникин, перебирая
328
пухлыми пальцами листочки бумаги, исчерканные карандашны-
ми пометками.
— Вашей доблестной армии он даст даже больше, чем нам.
Захватив с нашей помощью Царицын, вы получите хорошую,
чистую русскую базу.— Атаман явно намекал на то, что Дени-
кин и Алексеев рассчитывают сейчас на поддержку Антанты.—
Там пушечный и снарядный заводы, огромные запасы воин-
ского имущества... Перестанете зависеть от Донского правитель-
ства, которое пользуется покровительством германского коман-
дования, несимпатичного вам...
— Не думаю, чтобы, отступая, большевики оставили нам в
целости заводы и военное имущество,— прервал Краснова Де-
никин, словно не замечая его намеков.
— Тогда, Антон Иванович, оцените стратегическое значение
Царицына,— не терял менторского тона атаман.— От больше-
вистского центра будет окончательно отрезан Юг страны, наши
силы сблизятся с чехословацким корпусом, который сейчас на
Урале и в Сибири, с атаманом Дутовым. Можно создать еди-
ный фронт против Советов.
Планы Краснова стали ясны; не выражая им своей поддерж-
ки, Деникин и Алексеев, однако, не были щепетильными: они
хотели, чтобы донцы поделились с Добровольческой армией тем,
что перепадало от немцев. Надо было информировать Крас-
нова о своих намерениях.
— Мы ставили перед собой другую цель,— заявил Дени-
кин.— Добровольческая армия пойдет на Кубань.
— Если первый поход туда оказался роковым для Корнило-
ва, то второй может стать роковым для всего белого дела,—
сразу определил свое отношение к этому Краснов.
В разговор вступил Филимонов:
— Настроение кубанского казачества резко изменилось. Как
и донцы, кубанцы дружно подымаются против большевиков.
Кубань даст нам войск не меньше, чем Дон, надо только помочь
ей сбросить оковы Советов...
— Как мы можем пренебречь этим призывом кубанского
казачества, Петр Николаевич?! — подхватил Деникин.— Кроме
того, через черноморские порты мы установим связь с нашими
союзниками англичанами и французами, а они дадут нам боль-
ше, чем Царицын и все прочие волжские города. Так что считай-
те наш поход на Кубань делом решенным.
— Что же, — кисло проговорил Краснов,— порты вы полу-
чите, но упустите время. Большевики уже сейчас принимают
чрезвычайные меры по созданию сильной армии, время неразбе-
рихи в их рядах пройдет... Но что толковать об этом, раз все ре-
шено. Искренне желаю вам успеха.
— В таком случае передайте нам хотя бы пятьдесят тысяч
снарядов из тех, что получили от германцев,— бесхитростно
высказал просьбу Романовский.
329
— Ну, такого большого количества выделить вам не могу,—
снисходительно сказал Краснов.— Раз вы отказываетесь от Ца-
рицына, я должен сам взять его, а для этого потребуется немало
снарядов...
— Но ведь вы в Царицыне захватите снарядный завод,—
съехидничал Романовский.
— Ладно, дело у нас общее,— сделал широкий жест ата-
ман,— дам вам тридцать тысяч снарядов и помогу подвезти их
в Мечетинскую.
Алексеев объявил перерыв. Все поднялись с мест.
Ивлев распахнул окно во двор, где прохаживались казаки-
донцы с винтовками. Горячее солнце стояло высоко в безоблач-
но-ясном небе, и в лучах его ярко блестела зеленая листва ви-
шен.
Алексеев подошел к Краснову, стоявшему у окна, и спросил:
— Неужели вас не гнетет немецкое нашествие?
— Оно сыграло двойную роль,— ответил Краснов.— Во-пер-
вых, на территории, занятой германскими дивизиями, мы полу-
чили надежный тыл. А во-вторых, явившись сюда, немцы не-
вольно подогрели патриотизм среди донского казачества.
Алексеев внимательно выслушал атамана и сказал:
— Нет, мы не способны на такую двойную игру, даже те-
перь, в положении по-прежнему тяжелом.
— Однако вы не отказываетесь от немецких снарядов...—
усмехнулся Краснов.
Через полчаса совещание возобновилось и длилось почти до
самого вечера.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
На Екатерининской улице у кафедрального собора Глаша
встретила Шемякина.
— Сегодня в цирке редкое представление,— сказал он, креп-
ко пожав руку.— Негр Роль борется с «Красной маской», Искан-
дер с «Черной». Приглашаю в цирк.
— Спасибо. Но сегодня наконец выпал вечер, свободный от
заседаний и дежурств в штабе. Хочу погладить белье.
Улыбающееся лицо Шемякина несколько помрачнело. По-
том, идя рядом с Глашей, художник вдруг сознался, что люто
тоскует по Маше Разумовской и ему дорого все, что сколько-
нибудь напоминает о ней.
— Любила она французскую борьбу, и я ради этого зачастил
в цирк...— признался Шемякин.— У писателя Сергеева-Ценско-
го я прочел прелестную новеллу «Снег». Ее герой целует снег
лишь потому, что любимая, уехав в Италию, тоскует по русской
зиме, русскому снегу...
— Значит, вы из-за белогвардейки Разумовской уподобились
этому герою? — усмехнулась Глаша.
330
— Да, представьте, мне кажется, Маша сейчас скучает по
екатеринодарскому цирку братьев Ефимовых,— сказал худож-
ник и смутился, встретившись с насмешливым взглядом Гла-
ши.
— Вот уж не думала, что автор сурового «Штурма Зимнего»
подвержен таким сантиментам!
Шемякин отвел глаза и глухо пробормотал:
— Не все подвластно рассудку... Понимаю, что это не ко вре-
мени, а поделать ничего не могу.
— Ну, рассудок не стоит терять,— нарочито назидательно
сказала Глаша, тут же укорив себя: «Как же мы схожи с Ше-
мякиным! И у меня Ивлев не выходит из головы. И встреча-то
эта мне приятна потому, что он — друг Ивлева».
Видя, что Глаша задумалась, Шемякин повторил свое при-
глашение:
— Ну хоть одно представление посмотрите, белье от вас
никуда не убежит.
Трамваи, громыхая и звеня, останавливались на углу. Из
вагонов, уже по-летнему открытых, выходили и шли в цирк крас-
ноармейцы, матросы.
— Пойду за билетами в очередь, — сказал Шемякин.
Глаша осталась стоять у рекламного щита, изображающего
громадного атлета в красном трико и ярко-малиновой маске.
Подкатил фаэтон, запряженный парой рослых вороных ко-
ней. В нем восседал Иван Иванович Апостолов с известной в
городе девицей легкого поведения Сонькой Подгаевской, золо-
тисто-рыжие волосы которой пламенели на черном фоне кожано-
го сиденья.
— Куплю корзину цветов! — крикнул Апостолов со своего
места.
Уличные цветочницы, обгоняя друг дружку, бросились к эки-
пажу:
— Вот белые розы!
— А у меня чайные...
— Возьмите кубанские, пунцовые!
— Давай корзину! Триста рублей за корзину! — объявил
Апостолов, отмахиваясь от протянутых к нему букетов.
Две проворные бабенки, сложив цветы в одну корзину, ри-
нулись к фаэтону:
— Возьми, комиссар, вот полная корзина!
Апостолов кинул длинную, неразрезанную ленту керенок
цветочницам и, передав корзину с розами Соньке Подгаевской,
помог ей сойти с фаэтона.
Неся в одной руке сумочку из серебряных цепочек, а в дру-
гой корзину, Сонька гордо шествовала сквозь толпу, изумленно
глазевшую на нее. Семеня ногами в желтых крагах и сунув руку
в карман широчайших красных галифе, окантованных позоло-
ченными лентами, Апостолов картинно придерживал Соньку
331
за локоть. Какой-то вихрастый матросик, поглядев вслед, весело
воскликнул:
— Ой, мамаша, я пропала, меня целует кто попало!
Не успела Глаша унять чувство стыда, вызванного этой
нелепой сценой, как у цирка остановилось разом пять фаэтонов.
Из первого экипажа выскочил и ринулся к кассе Макс Шнейдер.
— Даешь пять цирковых лож для пяти проституток! — Он
растолкал публику, стоявшую за билетами.
— Почти каждый вечер здесь можно наблюдать нечто по-
добное,— сказал Шемякин, подойдя к Глаше с билетами, кото-
рые держал в руке, висевшей на черной ленте.— Не понимаю,
почему «чрезвычайные комиссары» облюбовали для демонстра-
ции своих забав именно цирк? Не потому ли, что здесь никогда
нет недостатка в зрителях? Впрочем, эти типы еще любят гонять
вскачь извозчиков по городу. «Ну-ка, от памятника к памятни-
ку — ветром! — приказывает кто-нибудь из них.— Пшел!»
И, развалясь на сиденье, тычет дулом револьвера в спину извоз-
чика. А другой орет: «На тыщу и гони карьером в Чистяковскую
рощу и обратно, в городской сад!» Кураж таких молодчиков весь-
ма вреден.
— Ладно, пошли в цирк! — сказала Глаша.
Больше года она не была в цирке. За этот срок произошло
то, что перевернуло все основы русской жизни. Все изменилось,
и в цирк пришел новый зритель — рабочие, красноармейцы,
матросы. Нигде — ни в ложах, ни в ярусах партера — не было
прежних шляпок. Но поразило, что новая публика встречала и
провожала дружными аплодисментами артистов в цилиндрах, во
фраках, смокингах, лакированных туфлях, в бальных платьях,
расшитых золотыми блестками, в розовых трико, в белых балет-
ных пачках. Хорошенькие наездницы, гарцуя на холеных конях,
как прежде, посылали воздушные поцелуи в публику. Унифор-
мисты в малиновых костюмах, украшенных зелеными галунами,
проворно убирали и расстилали ковер, устанавливали и разбира-
ли деревянные и металлические конструкции, гимнастические
снаряды, а рыжий клоун Донати, путаясь между ними, картаво
кричал в оркестр:
— Еще полпорции камаринского!
Акробаты, эквилибристы, жонглеры-эксцентрики, воздуш-
ные гимнасты так же, как и прежде, ловко проделывали свои
трюки. А их с нарочитой неловкостью имитировал все тот же
Донати, неутомимый любимец публики с оранжево-огненными
волосами, мучным лицом и красным носом картошкой. Иногда
он со всего размаха шлепался на ковер и, тут же вскочив на ноги,
грозил палкой публике.
— Удивительно консервативное учреждение цирк,— поде-
лилась своим впечатлением Глаша, — и в то же время — удиви-
тельно демократичное.
Старые марши и вальсы, хорошо знакомые артисты, повто-
332
ряющие прежние номера, клоуны, щедро награждающие друг
дружку трескучими пощечинами, запах конюшни — все это как
будто переносило в прошлое, в детство, и Глаша, увлеченная
представлением, минутами забывала о настоящем.
И только Макс Шнейдер, Апостолов и Сонька Подгаевская,
кидавшие розы на ковер под ноги то гимнастов, то иллюзиони-
стов, то китайских фокусников, напоминали о тревожных днях
восемнадцатого года.
В третьем отделении началась французская борьба. Строй-
ный гибкий атлет в красной маске схватился с черным, точно
обуглившимся, негром Ролем, и Глаша, унаследовавшая от ма-
тери страстно-азартную натуру, забыла все. И когда русский
атлет попадал на «двойные нельсоны» и «хомуты» негра, она
крепко сжимала руки в кулаки, страстно желая, чтобы соотечест-
венник скорее высвободился из железных тисков.
Шемякин, глядя на Глашу, сказал:
— Вы точно так же, как Маша, переживаете за борцов!
Когда пришла очередь бороться четвертой паре, арбитр по-
смотрел на часы и объявил:
— Ввиду военного положения в городе мы должны закон-
чить работу цирка в десять вечера. Сейчас ровно десять. Очеред-
ная пара не будет выпущена.
Публика недовольно загудела. Вдруг из ложи поднялся
Шнейдер:
— Я, как чрезвычайный комиссар, по телефону отдам ука-
зание коменданту гарнизона, чтобы цирковые билеты служили
пропуском для прохождения по улицам города. Пусть борется
назначенная пара.
Арбитр низко склонил лысеющую голову:
— Горячо признательны вам, товарищ чрезвычайный комис-
сар.
После представления, провожая Глашу по высокому тротуа-
ру Насыпной улицы в сторону Котляревского переулка, худож-
ник с горечью сказал:
— Ивлев и Маша Разумовская не возвратятся в Екатерино-
дар, покуда коммунисты не призовут к порядку таких типов, как
Шнейдер и Апостолов.
— Это верно,— согласилась Глаша.— Но начинать лучше
было бы с их высоких покровителей.
Рано поутру Глаша пришла в ревком и в коридоре встрети-
лась с Автономовым.
— Алексей Иванович, — обратилась она к нему,— прошу
зайти со мной к товарищу Полуяну.
— Зачем?
— Там объясню.— Глаша решительно взяла главкома за ло-
коть и увлекла за собой.
333
В просторной комнате, полной синеватого табачного дыма,
вокруг стола Полуяна сидело довольно много сотрудников, одна-
ко это не остановило Глашу.
— Ян Васильевич,— обратилась она, пропустив вперед Ав-
тономова,— вчера вечером я была свидетельницей невероятных
безобразий, учиняемых на глазах публики Максом Шнейде-
ром, одним из самых приближенных к товарищу главкому лиц.
Глаша обстоятельно рассказала, с чем столкнулась в цирке.
— Шнейдер, Как мне говорили, почти ежедневно демонстри-
рует то там, то здесь «широту» своей натуры,— заключила
она.— Да и мне не только его цирковые похождения приходи-
лось наблюдать.
— Я об этом слышу впервые.— Автономов хотел было закон-
чить разговор, но Полуян пригласил его присесть к столу.
— Может, вы не знаете, что он производит изъятие цен-
ностей у горожан? — допытывалась Глаша.
— Он в этом отчитывается передо мной,— продолжал отма-
хиваться от нее Автономов.
— И сколько же денег он взял у городской буржуазии? —
поинтересовался Полуян.
— Сто тысяч.
— Неверно. Я была в Зимнем театре, когда Шнейдер обло-
жил купцов на миллион,— заявила Глаша.
— Об этом миллионе я ничего не знаю.
В кабинете все разом возмущенно зашумели.
Полуян, уже не впервые слышавший об этом Шнейдере и его
дружках, твердо сказал:
— Предложим ЧК проверить все, и, если факты подтвердят-
ся, надо арестовать Шнейдера.
Автономов вскочил с места:
— Зачем торопиться с арестом? Я сам приму меры.
Полуян, однако, поднял трубку телефона:
— Соедините меня с председателем ЧК!
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Уныние, вызванное провалом совещания в станице Маныч-
ской, стало затихать после получения известия о скором прибы-
тии отряда полковника Дроздовского. В разговорах штабных
офицеров отряд именовался не иначе как «дивизия»: шутка ли,
почти три тысячи человек! Да и хотелось всем, чтобы в составе
Добровольческой армии появились наконец дивизии.
В один из последних майских дней Деникин, Алексеев и Ро-
мановский в сопровождении большого казачьего конвоя выеха-
ли за станицу Мечетинскую. Туда же в пешем строю направи-
лась офицерская рота Корниловского полка.
Широкая степь зеленела. Солнце, окутанное кучевыми обла-
ками, тускло поблескивало. Так же тускло поблескивали острые
334
железные наконечники казачьих пик, а между ними на длинном
древке развевалось двухцветное знамя.
Проехав с версту, кавалькада свернула вправо и остановилась
шагах в двадцати от дороги.
Глядя вдаль, на северо-запад, откуда должна была с минуты
на минуту появиться долгожданная колонна дроздовцев, гене-
ралы и адъютанты то и дело подносили к глазам бинокли.
Из степной дали, где все было светло, зелено, тянуло ветер-
ком. Ивлеву казалось, что ветерок, пахнущий разнотравьем,
приносил что-то большое, значительное.
Над вольготной степью низко и плавно парили острокрылые
ястребы. Один из них с каким-то вызывающим криком пронесся
над головами.
— Идут! — вдруг радостно крикнул Долинский.
— Нет, катят на подводах,— уточнил более зоркий Роди-
чев.
Действительно, далеко-далеко, почти у горизонта, где ярко
синела бирюза утреннего неба, двигалось что-то лиловое. Вскоре
выросло серое облачко пыли, и в нем затем начали отчетливо
вырисовываться силуэты подвод. В версте от встречавших их
генералов передние дроздовцы сошли с подвод и мигом выстрои-
лись в пешую колонну.
Небо от кучевых облаков очистилось, засияло. Коршуны, но-
сившиеся над степью, уплыли ввысь.
Рота офицеров Корниловского полка выстроилась вдоль до-
роги.
Печатая шаг и неся ружья на плечах, офицеры отряда Дроз-
довского не спеша приближались. Впереди колонны развевался
флаг, под ним шагал стройный узкоплечий полковник.
— Это Жебрак! — узнал кто-то знаменосца.— Храбрейший
офицер!
В колонне дроздовцев засверкал серебристыми трубами ор-
кестр и, подойдя к месту встречи, разом грянул «Марш Преобра-
женского полка».
Корниловцы взяли винтовки на караул. Генералы на конях
поднесли руки к козырькам.
Подтянутые, вышколенные, одетые в новые офицерские гим-
настерки, фуражки и полугалифе, дроздовцы резко отличались
от встречавших их корниловцев.
— Наши в сравнении с дроздовцами — дикая орда,— огор-
ченно заметил Романовский.— И стоят с большими недочетами
в равнении и выправке.
— Ничего,— отозвался Деникин,— недочеты в одежде иску-
паются боевыми качествами.
Какой-то длинноногий офицер-дроздовец, отделившись от
колонны, отбежал в сторону и прицелился фотоаппаратом в
кавалькаду Деникина.
— А у нас и фотоаппарата до сих пор не было,— снова огор-
335
чился Романовский.— Так ничто из нашего похода и не было
запечатлено!
Дроздовский особняком следовал верхом на высоком донском
коне. Ивлев хорошо запомнил, как этот поджарый, худой, немно-
го сутулый, с угловатым лицом и горбатым носом человек в пол-
ковничьих погонах, отлично пригнанных к новой гимнастерке,
одним легким движением руки в черной лайковой перчатке оса-
дил коня и, как-то строго сверкнув стеклами пенсне, отдал
рапорт Деникину:
— Ваше превосходительство, пройдя путь от Ясс до Мече-
тинской, мой отряд в составе двух с половиной тысяч офицеров,
трехсот семидесяти солдат, четырнадцати военных врачей и две-
надцати сестер милосердия прибыл в ваше распоряжение.
— Горячо благодарю вас, господин полковник, за великий
патриотический подвиг! — Деникин приложил руку к фуражке
и картинно склонил голову.— Низко кланяюсь истинным рыца-
рям русского духа и вам, их благородному военачальнику!
На околице Мечетинской собралась огромная толпа добро-
вольцев и станичников. Впереди стояла Инна с букетом пионов,
и едва Дроздовский поравнялся с толпой, как она подбежала и
вручила ему букет:
— Это вам от девушек-корниловок!
Оркестр из медных труб дружно бросал в воздух звонкие и
торжественные звуки маршей, и кони под всадниками, чуткие к
ритму, идя рысью, как бы радостно приплясывали.
За колонной кавалерии, вошедшей в станицу, пошла пехота,
потом потянулись пушки, бронеавтомобили, военные повозки,
автомобиль с радиотелеграфом.
Для торжественного обеда был заранее выбран обширный зе-
леный двор мечетинского священника с прилегающим к нему
садом, обнесенным высоким забором.
Под развесистыми ветвями яблонь и груш прямыми рядами
стояли столы, накрытые белыми скатертями, взятыми на этот
день, как и посуда, у местных казачек.
В мисках, на тарелках и блюдах подавались пироги, куры,
гуси, яйца, куски жареной свинины. От этих простых, но
умело приготовленных кушаний на столах было тесно.
Алексеев и Деникин усадили полковника Дроздовского меж-
ду собой за головным столом, украшенным букетами цветов.
— Мы здесь долгое время были одни, Михаил Гордеевич,—
говорил Алексеев, обращаясь к Дроздовскому.— Вы первыми
пришли к нам на помощь. Еще раз низко кланяюсь вам, всем
офицерам-патриотам! В этот незабываемый день вы влили в нас
новые, крепкие силы, новую, горячую кровь! Сердечное спасибо
вам!
Алексеев горячо пожал руку Дроздовскому и троекратно
расцеловался с ним.
Оркестр заиграл туш.
336
Долинский, сидевший рядом с Ивлевым, захлопал в ладоши,
добавляя к словам генерала свой комментарий:
— По сути дела, Дроздовский спас от развала Доброволь-
ческую армию.
Ивлев плеснул себе из четвертной бутыли спирта, разведен-
ного водой. Чокаясь с офицером-дроздовцем, сидевшим напро-
тив, сказал:
— За все время гражданской войны это наше первое пир-
шество!
— А мы в Молдавии пили! — Офицер лихо подкрутил ус.
— Если бы на каждом русском фронте,— продолжил Алек-
сеева Деникин,— нашлись полковники Дроздовские и хотя бы по
две-три тысячи верных офицеров, то мы уже нанесли бы сокру-
шительный удар по большевикам. Нынешний день открыл но-
вую эру Добровольческой армии, это исторический день. Честь
и слава патриотам, желающим видеть Россию великой, неде-
лимой!
Из-за стола поднялся Дроздовский:
— Мой поход по России, охваченной огнем и дымом смуты,
многие на Румынском фронте считали авантюрой. Однако мы по-
казали маловерам, как ошибались они! Наш боевой отряд соеди-
нился с Добровольческой армией. Это уже победа. Если нас
большевики не раздавили, когда мы были разобщены, то теперь,
в боевом содружестве, мы непобедимы! — Сознавая себя героем
дня, полковник старался говорить нешаблонно, с жаром.—
Господа, в феврале семнадцатого года хирургический нож, сре-
завший династию Романовых, оказался грязным. В стране на-
чалось общее заражение крови — гангрена. Оборвалось и рухну-
ло все, чему я верил, поклонялся, о чем мечтал, для чего жил,—
рухнуло почти без остатка...
У Ивлева от спирта шумела голова, но он, как и все, жадно
слушал Дроздовского. «Может быть, этот полковник станет Ма-
гометом белого движения, принесет с собой идеи, которые всем
придутся по душе, поднимут для борьбы новые силы?..» —
размышлял он.
— Разнузданные толпы заполонили Россию! — Голос Дроз-
довского поднялся до высоких нот.— У них один закон: око за
око. А я призываю: два ока за око, все зубы за зуб! Я пью за
беспощадную месть, за жестокое и поголовное истребление боль-
шевистских хамов! — Дроздовский под аплодисменты подогре-
тых спиртным добровольцев поднял граненый стакан с алым как
кровь вином.
Ивлев, мгновенно вспомнив Глашу, ее отца, Шемякина, на
этот раз не аплодировал.
— А вы берете пленных? — спросил он у офицера-дроздовца.
- Нет!
Ивлев взглянул на Дроздовского уже без всякого энтузиазма
и тогда в костистом горбоносом лице полковника увидел что-то
337
явно от коршуна-стервятника, ненасытного мстителя, не способ-
ного стать ни знаменем, ни Магометом белого движения.
* * *
Через неделю после прибытия отряда Дроздовского в Мече-
тинскую неожиданно пришло одиннадцать сотен кубанских ка-
заков. Привел их есаул Павлюченко, хитрый и отчаянный казак,
обманно воспользовавшись данным ему советскими органами по-
ручением проводить мобилизацию станичников в Красную Ар-
мию.
Пополнение позволило Деникину придать своим силам но-
вую организацию. Были сформированы три пехотные дивизии,
конная дивизия и конная бригада. Отряд Дроздовского стал на-
зываться 3-й пехотной дивизией и перешел в станицу Егорлык-
скую.
Выполнил свое обязательство и атаман Краснов. Полученные
от донцов десятки тысяч снарядов были уже развезены по поле-
вым артиллерийским складам. В случае успеха нового кубан-
ского похода Добровольческой армии Краснов обещал и дальше
помогать ей вооружением и боеприпасами.
* * *
Марков, ставший начальником 1-й пехотной дивизии, жил на
окраине станицы Мечетинской в одном доме с начальником шта-
ба армии Романовским. Давно зная друг друга, они поддержива-
ли тесные отношения.
Однажды генералы вели разговор о предстоящем походе.
— Что же мы теперь имеем? — спросил Марков.
— Сейчас, Сережа, у нас свыше десяти тысяч штыков и са-
бель, двадцать четыре орудия, три бронеавтомобиля...
— Не много же! Достаточно ли этих сил, Иван, чтобы идти
в новое большое дело?
— Принимаем в расчет то, что на Кубани у большевиков сей-
час большие нелады,— говорил Романовский.— Есть достовер-
ные данные нашей агентуры, что у красных меняется командо-
вание. Автономов давно уже требовал, чтобы гражданские власти
не вмешивались в военные дела и упразднили Чрезвычайный
штаб обороны. Кубано-Черноморский ЦИК пожаловался на
Автономова в Москву, и там решили снять его с поста глав-
кома.
— А если будет назначен более способный военный началь-
ник, чем Автономов? — выразил опасение Марков.
— Ничего, Сережа, он еще не успеет вступить в обязанности,
как мы развернем свои силы.
338
* * *
У станичной кузни стоял автоброневик, на борту его еще
белели слова: «СМЕРТЬ КАДЕТАМ И БУРЖУЯМ!» Однойко,
°РУДУЯ малярной кистью, старательно закрашивал их густой
зеленой краской.
Худощавый рябоватый Дюрасов, присев на корточки, работал
у заднего колеса гаечным ключом.
— Потрудимся малость, и броневик отлично послужит про-
тив своих прежних хозяев!
Два офицера, с чумазыми лицами, по пояс голые, колотили
молотками по раскаленному пруту, алым ужом извивавшемуся
на звонкой наковальне. Кузнечный мех из темно-коричневой
кожи, видавший виды на своем веку, по-старчески, со свистом
вздыхал, хрипел, сипел, раздувая уголь.
— Это будет наш первый броневик,— довольно говорил
Однойко.— Господа, а как мы наречем его?
— «Доброволец»! — предложил один из чумазых офицеров.
— А я предлагаю — «Генерал Корнилов»,— откликнулся
его товарищ.
Все на мгновение умолкли, размышляя, можно ли назвать
бывший большевистский автомобиль именем погибшего коман-
дующего.
— «Генерал Корнилов»... Это, пожалуй, хорошо,— как
старший решил Дюрасов.— Однойко, так и напиши на броне:
«Корнилов».
Ивлев сидел под навесом кузни и глядел на офицеров, копо-
шившихся у броневика.
«Сколько даже в небольшой армии,— думал он,— умельцев,
золотых рук, механиков, слесарей! Как жаль, что они оторваны
от настоящего дела! Эх, война, война!» Мысли Ивлева вновь и
вновь возвращались к молоху войны, пожиравшему не только са-
мих людей, но и их творения, даже замыслы. Какое зло, что ми-
ром всегда правили Чингисханы и Тамерланы, Наполеоны и
Вильгельмы, а не Сократы и Толстые!
Наконец Ивлев тяжело поднялся со скамьи и бесцельно
побрел по широкой центральной улице Мечетинской.
Был обычный будничный день. Всюду на привязях у охапок
свежего сена стояли кавалерийские кони. На скамейках у хат
сидели кубанские и донские казаки. Жаркий воздух синел от
едкого и сладковатого дыма махорки.
На площади у церкви стояли пушки полковника Миончин-
ского. По тропке, вытоптанной ногами караульных, взад и впе-
ред ходили дежурные офицеры-артиллеристы.
Со двора во двор, из дома в дом бегали ординарцы с разными
поручениями.
Ивлев отдавал честь встречным офицерам, юнкерам и каза-
кам. Среди них было немало новых, незнакомых лиц. Вот и сей-
339
час мимо прошел статный полковник в дымчатом пенсне, чем-то
напоминавший убитого Неженцева. Потом, запыхавшись и сдви-
нув с потного лба офицерскую фуражку, быстро прошел пучегла-
зый штабс-капитан.
Вдруг перед Ивлевым точно из-под земли выросли Инна и
Олсуфьев.
— Добрый день, Леша! — Инна, высвободив руку из-под
локтя юнкера, порывисто бросилась и прильнула к Ивлеву.
Загорелое лицо, глаза, кончик вздернутого носа, вьющиеся
каштановые волосы — все у нее как будто сияло счастьем.
— Мы только что были в степи.— Инна коснулась щеки
брата горячими, пахнущими солнцем губами.— Помогали мече-
тинским казачкам косить и сгребать сено. Хорошо там!
— Вообще чего требует от людей природа? — философично
отозвался Ивлев и сам же ответил: — Простой и легкой вещи —
жить сообразно с ней, сообразно с ее радостями.
— Да, Алексей, да! — подтвердила Инна. — Чем мы ближе к
земле, к травам, тем лучше нам.
Олсуфьев, увлеченный Инной, при встречах с Ивлевым гово-
рил:
— Если бы у всех офицеров были такие сестры, как ваша,
Алексей Сергеевич, то наша армия была бы вдвое сильней.
Возле небольшого кирпичного дома с приветливыми окнами,
в котором квартировала Инна, в палисаднике, заросшем жасми-
ном и сиренью, каждый вечер звенела гитара и хор молодых го-
лосов пел:
Быстры, как волны, дни нашей жизни...
Девятнадцатилетняя Инна, казалось, сама спешила как мож-
но ярче выразить все лучшее, что было заложено в ней. С каждым
днем она становилась привлекательнее, деятельнее и сердечнее
в отношениях со всеми. Это радовало и пугало Ивлева. Ведь ар-
мия готовилась к тяжелому походу, приближались кровопро-
литные бои. А юные и порывистые, как правило, становятся
первыми жертвами боевых схваток.
* * *
В последние дни, когда раненых отправили из Мечетинской
в Новочеркасск, а новых еще было мало, Инна стала чаще появ-
ляться в штабе Маркова, и Марков при виде загоревшей, окреп-
шей от походной жизни девушки всякий раз лихо подкручивал
усы.
Однажды на улице, глядя в смуглое лицо Инны, он сказал:
— Мне так и хочется вас перевести из сестер милосердия в
строевые ряды. Хотите, я попрошу главнокомандующего произ-
вести вас в прапорщики? Тогда подле меня будут двое офицеров
Ивлевых...
340
Инна рассмеялась, блеснув ровными зубами, и, озорно выхва-
тив из кармана браунинг, выстрелила в телеграфный столб.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Сорокин быстро пробежал глазами статью «Вместо власти
Советов — власть узурпаторов», опубликованную в местной га-
зете «Известия», и ударил кулаком по столу, да так, что военный
комиссар Шемов и председатель ревкома Рябов испуганно под-
нялись с мест.
— Коня! В капусту порубаю редакторов «Известий»!
— Иван Лукич,— робко произнес Шемов,— объясни, пожа-
луйста, в чем дело?
— Порубаю в окрошку, а потом объясню!
— А может, наплевать на писак? — предложил Рябов, узнав
о причине гнева Сорокина.
— Это шо, хочешь, шоб щелкоперы-борзописцы безнаказан-
но крестили меня узурпатором, шельмовали и позорили на всю
республику? А кто Екатеринодар отстоял? Забыли? Так я гадам
напомню!
Сорокин сорвал со стены шашку.
— А может, лучше дать опровержение? Мы тож грамот-
ные...— увещевал Шемов.
Темно-русые волосы на голове Сорокина разметались, глаза
засверкали, лицо потемнело.
— Я им не Федька Золотарев. За моей спиной вся Совет-
ская власть в крае живет как у Христа за пазухой! А они, живо-
глоты, пишут, будто я имею диктаторские замашки, будто под-
меняю собою Советскую власть.
Сорокин вырвал шашку из ножен.
Рябов и Шемов отскочили в сторону.
— Заелись, подлюги комитетчики, одурели от собственной
демагогии... Трепачи, зануды штатские, стрекулисты! Хотят,
шоб мы с Автономовым были у них на побегушках. Нет, не вый-
дет! Сорокин — любимец революционных войск. И он не позво-
лит свой авторитет подрывать разной чернильной тле! Да, душа
из них вон! У меня в армии свой ревком. Ты, Рябов, председа-
тель моего ревкома; ты, Шемов, мой военный комиссар! Вы —
моя опора! И покуда война идет, вся полнота власти должна на-
ходиться в наших руках.
— Верно! Ве-ер-но! — восторженно поддакнул Рябов.— Но
только, Иван Лукич, не спеши рубить их. Давай лучше опровер-
жение диктуй. Мы заставим это опровержение экстренным вы-
пуском печатать...
— Правильно, — подхватил Шемов.— Давай опроверже-
ние. Давай покажем, шо мы тож имеем политичные головы. Ты,
Иван Лукич, выдающийся полководец, и революционная масса
должна знать твои мысли. Зови адъютанта Круглоголового, пу-
341
щай под твою диктовку пишет. А мы с Рябовым тож напишем.
Твое опровержение пропустим на первой странице газеты, а на-
ше — на второй. Сто тысяч экземпляров велим выпустить, шоб
каждый боец знал, как мы громили корниловские банды, как
Иван Лукич действовал... А сейчас прикажем нашим хлопцам
для острастки окружить редакцию и типографию.
— Я не писать, а рубить мастак! — не унимался Сорокин.
— Иван Лукич, ты свою статью можешь озаглавить «Где
узурпаторы?»! И доказать, что не мы, а комитетчики — пусто-
звоны и властолюбцы.
— Круглоголовый! — крикнул Сорокин.
В комнату вбежал горбоносый, поджарый, на кривых тонких
ногах человек, похожий на черкеса, в мягких кавказских сапо-
гах, перехваченных ремешками ниже колен.
— Давай чернила, бумагу и садись пиши под диктовку! —
распорядился Сорокин, вешая шашку на стену...
* * *
На другой день по Красной улице мальчишки звонкими,
пронзительными голосами кричали:
— Экстренный выпуск! Экстренный выпуск «Известий»!
— Читайте статью Сорокина «Где узурпаторы?»!
— Экстренный выпуск!
Горожане быстро расхватывали газету и тут же на улице чи-
тали ее.
Глаша, преградив дорогу чумазому подростку, державшему
кипу газет под мышкой, купила у него номер экстренного вы-
пуска.
Первую страницу газетного листа занимала статья, озаглав-
ленная громадными буквами: «Где узурпаторы?» Она была
подписана Сорокиным и его адъютантом Круглоголовым. На
обратной стороне под таким же кричащим заголовком красова-
лась статья, подписанная председателем военно-революционно-
го комитета Юго-Восточной армии Рябовым и военным комис-
саром Шемовым.
В статье Сорокин и Круглоголовый в резких, запальчивых
выражениях называли руководителей Екатеринодарского город-
ского комитета партии и ЦИКа властолюбцами и демагогами,
которые якобы всюду стремятся подорвать авторитет подлинных
вождей революционных войск.
Значительная часть статьи была посвящена перечислению
боевых заслуг Сорокина и его побед, одержанных над Корнило-
вым и Филимоновым.
Рябов и Шемов тоже восхваляли Сорокина и Автономова,
сетовали на то, что себялюбивые «комитетчики» не ценят их по
достоинству, не понимают, как велик и значителен авторитет
Сорокина в армии.
342
Екатеринодарские обыватели, читая газету, злорадствовали:
— Ага, большевики загрызлись между собой! Власти не по-
делили!
— Сорокин всех штатских коммунистов к ногтю прижмет,
вот увидите!
Глаша сунула газету в полевую сумку и пошла в штаб.
В кабинете председателя СНК республики Яна Полуяна со-
брались почти все члены Чрезвычайного штаба обороны.
— Как хотите судите, — говорил Рубин,— но такие дикие и
возмутительные печатные выступления в данный момент более
чем преступны!
— Согласен. Если учесть, что Добровольческая армия вновь
ожила, а немцы забрали Таманский полуостров,— поддержал
Рубина другой член штаба обороны, Турецкий,— то выступле-
ние Сорокина и его дружков льет воду только на мельницу на-
ших врагов. Называя нас властолюбцами и узурпаторами, Соро-
кин подрывает авторитет Кубанской партийной организации...
— Все это верно,— объяснял свою позицию Леонид Ивано-
вич Первоцвет,— но что прикажете делать с Сорокиным?
— Что? Арестовать! — горячился Турецкий.— Арестовать
и судить военно-революционным трибуналом!
— Арестовать Сорокина не даст Автономов, так что у нас
сейчас нет реальной возможности осуществить такую крайнюю
меру. К тому же Сорокин и в самом деле популярен в красноар-
мейской массе...
— Сорокин не лишен и полководческих способностей,— до-
бавил Ян Полуян. — Я против того, чтобы на Сорокина смотреть
как на Золотарева, хотя он чрезмерно самолюбив, горяч. Мне
кажется, он не безнадежен. Не лучше ли для дела попытаться
обломать его? Где мы сейчас возьмем военачальников? Я пред-
лагаю заняться перевоспитанием Сорокина.
— Горбатого могила исправит,— стоял на своем Турецкий.
— Эту поговорку в отношении Сорокина я не принимаю. Со-
рокин не враг революции...— убеждал товарища Полуян.— Мы
должны подобрать к нему ключи. Понимаю, что это не легко, но
подрывать авторитет Сорокина сейчас нам не выгодно. За ним
идут бойцы, в армии он сыскал себе немалую известность, на это
не надо закрывать глаза...
— Верно,— поддержал Полуяна Леонид Иванович,— надо
всерьез заняться Сорокиным. Белинский когда-то справедливо
утверждал, что во всяком человеке два рода недостатков — при-
родные и налепные. Нападать на первые бесполезно, а на на-
росты — и можно, и должно. Я вижу на Сорокине прежде всего
наросты. И какие же мы будем коммунисты, если не попробуем
срезать их?
— Да, умные люди всегда утверждали,— заключая обсужде-
ние, сказал Полуян,— что надо видеть не только то, что человек
сделал вчера, но и то, на что он способен завтра...
343
* * *
Широколицый красноармеец, стоявший на высокой паперти
войскового собора, был так ярко залит солнцем, что Глаша виде-
ла на его темно-коричневом лице каждую морщинку, а на
отвисшей нижней губе прилипший кусочек папиросной бу-
маги.
Обращаясь к собравшимся у собора рабочим, солдатам, мат-
росам, он говорил:
— Товарищи-граждане, я недавно вернулся с Ростовского
фронта. Там наши сражаются с мировой гидрой капитализма.
Кайзеровская шатия было сунулась взять Батайск, но железно-
дорожные рабочие узла и мы, революционные бойцы, показали
энтой самой шатии вот што...— Красноармеец выставил меж
указательным и средним пальцами коричневый от махорки
большой палец с широким крепким ногтем.— Вот что они полу-
чили! Казачьи банды, как шакалы, рыскают у нас по тылам. Зна-
чит, они заодно с кровавой мировой гидрой. А вы тут, граждане-
товарищи, терпите зловредную элементу, которая дышит контр-
революцией, не очищаете город от буржуев. Нам нужно, чтоб тыл
был чист как стеклышко...
Глаша видела, как сивые усы фронтовика сердито шевели-
лись и топорщились. Пусть коряво, неловко говорит он, пусть
невпопад ставит некоторые слова, переняв их у завзятых агита-
торов-говорунов, но его призывы понятны простым людям.
Глаша не сразу заметила извозчичий фаэтон, вдруг подка-
тивший к собравшемуся у войскового собора народу. В фаэтоне
сидели четыре парня в матросских бескозырках. Глаша невольно
вздрогнула, когда раздался грозный окрик:
— Ра-зой-ди-и-сь!
Это кричал один из парней в разорванной на груди грязной
тельняшке.
— Приказываем разой-тись! А то стрелять почнем!
Красноармеец умолк, вся толпа обернулась в сторону фаэто-
на.
— Мы анархисты,— объявил парень в тельняшке.— Мы за
анархию — мать свободы и полного равенства!
К орущему из фаэтона анархисту подошли два дружинника с
красными повязками на рукавах. Глаша их знала: это были
Андрей Кудинов и Григорий Буянов, оба рабочие с завода
«Саломас».
— A-а! Подлюги дружинники! — заорали анархисты.—
Мы плевали на ваши порядки!
Гололобый матрос, сидевший на зеленом сиденье, каблуком
толкнул в грудь Буянова. Кудинов схватил его за ногу и сделал
попытку стащить с фаэтона, но матрос выхватил из-за пояса ре-
вольвер. Толпа ахнула, метнулась в стороны, крепко прижала
Глашу к стене собора. Раздался выстрел, и Буянов, широко
344
взмахнув руками, упал навзничь. Глаша рывком выхватила из
кобуры наган.
— Го-о-ни! — закричали извозчику анархисты.
Приподнявшись с сиденья, извозчик изо всей силы хлестнул
кнутом но конским спинам.
Люди, теснившие Глашу со всех сторон, мешали целиться.
Пришлось выстрелить в воздух. И когда от неожиданного выст-
рела многие, точно обожженные, отпрянули от нее, она направи-
ла ствол нагана на фаэтон...
— Молодец, девка, бей, бей без промашки!
Глаша выскочила вперед и еще раз выстрелила.
Гололобый матрос-анархист высоко подскочил на заднем си-
денье.
— В одного попала! — восторженно заметил кто-то в толпе.
К Глаше подбежал красноармеец.
— Эх, жаль, нет со мной винтаря! — сокрушенно крикнул
он.— Стреляй, стреляй, дочка!
Но фаэтон круто свернул за угол и скрылся за многоэтажным
зеленым зданием.
Глаша дрожащей рукой сунула наган в кобуру и подошла к
убитому. Буянов лежал на спине, запрокинув назад курчавую
голову.
Присев на корточки, какая-то сердобольная седая женщина
прикрыла глаза дружинника.
— Ох, господи, был человек, и нет его. Сразу жизни решили.
Окаянные бандиты-хулиганы...
* * *
Сорокин лежал на кушетке, сунув руки под голову. У стола,
на котором стояли вазы с яблоками и грецкими орехами, апель-
синами и рахат-лукумом, бутылки с винами из атаманского под-
вала, сидела Сонька Подгаевская, известная среди прожженных
екатеринодарских гуляк еще под кличкой Сонька Золотая Руч-
ка. У ног ее валялось на полу шелковое японское кимоно, не-
давно реквизированное Максом Шнейдером в доме Богарсукова.
Не застегивая розовую блузку на высокой -груди и положив
гитару на оголенные колени, она лениво перебирала струны,
вполголоса подпевая себе:
Очи черные, очи жгучие,
Как люблю я вас...
— Пой с душой,— потребовал Сорокин.— Не тяни Лазаря!
— Ванечка, устала я. Давай лучше у твоих ножек прикорну,
мой котик...
— «Ко-о-тик»! — презрительно фыркнул Сорокин.— Это
мне не подходяще. Это говори ты буржуйчикам.
— Прости, Иван Лукич! — Сонька вскочила на ноги, вытя-
345
нулась в струнку и поднесла руку к виску.— Прости, мой пове-
литель! Ты, конечно, не котик, а красный полководец.
— Вольно! — Сорокин улыбнулся, залюбовался стройной
фигурой Соньки.
Она села на диван и вновь положила гитару на голые колени.
— И как это ты, Ваня, можешь без устали прожигать жизнь?
Я от твоих ласк, как подбитая птица, едва волочу крылья. А тебе
хоть бы хны.— Сонька кинула гитару на стол. — Умопомрачи-
тельно хороши денечки с тобою!
Польщенный похвалой Соньки, Сорокин, поднимаясь с ку-
шетки, сладостно потянулся всем телом.
— Значит, говоришь, силен?
— Могуч! — Сонька перепорхнула с дивана на колени Соро-
кина, обвила тонкой длинной рукой его коричневую шею, а паль-
цы, унизанные кольцами с разноцветными камнями, глубоко за-
пустила в кудрявую копну густых каштановых волос.— Я полю-
била тебя, сокол мой грозный, за революционный героизм, за
широкий размах. Ты только пристально взгляни, какая я?! —
Сонька спрыгнула на пол и, бросив руки на бедра, медленно по-
ворачивалась влево, вправо.— Ты со мной, в обрамлении моей
красоты, как наиглавнейшее лицо Кубано-Черноморской рес-
публики, должен появляться на улицах и площадях Екатерино-
дара под торжественные звуки фанфар. Народ должен любовать-
ся тобою, как президентом, и женщины тебе в открытую машину
обязаны бросать букеты цветов, красные и белые розы. Ты за-
служил всеобщее восхищение и преклонение. В честь тебя сле-
дует сочинить гимн, твоими портретами нужно украшать фасады
всех больших зданий!
Сорокин удивленно слушал Соньку и не перебивал ее. Что-
то затаенное, жившее подспудно в нем, походило на Сонькины
мечты. Наконец он не выдержал и грубо оборвал ее:
— Довольно! Где нахваталась всей этой мерехлюндии? Гово-
ри, кто был твой батька?
— Кто бы ни был, а я твоя златокудрая президентша и гово-
рю: «Да здравствует республика главкома Сорокина!» — И
Сонька снова опустилась к ногам Ивана Лукича.
Дверь чуть приоткрылась, из-за нее появилась голова адъю-
танта.
— Товарищ главком, позволь войти.
Сонька поднялась с ковра и рассерженно спросила:
— Ну чего еще?
— Первоцвет из городского комитета партии на прием к
главкому.
— А зачем? — спросил Сорокин.
— Говорит, шо ему треба безотлагательно с тобой балакать.
— Ну-ка, Сонька, кыш из горницы!
— Може, убрать посуду? — покосился адъютант на бутылки,
стоявшие на столе.
346
— Ляд с ними! — Сорокин махнул рукой,— Шо я буду пря-
таться от каждого комитетчика!
Сонька сняла со спинки кресла и нехотя поволокла за собой
длинное шелковое кимоно в соседнюю комнату.
Сорокин, не меняя позы, продолжал сидеть на кушетке. Ког-
да вошедший Леонид Иванович поздоровался, он только слегка
приподнялся.
— Однако, Иван Лукич, ты довольно беспечно проводишь
время,— укоризненно оглядел стол Леонид Иванович.
— А шо я, не заслужил отдыха? — огрызнулся Сорокин.—
Я ежели и выпью, то лишь на пользу революции. Я ж пью тро-
фейные вина. Вон налей себе стакан, профессиональный рево-
люционер... Поди, век не пробовал таких.
Леонид Иванович сел к столу и внимательно посмотрел на
этикетки бутылок.
— Да, вина отличные, французские. Но не они ли вдохнови-
ли тебя на экстренный выпуск газеты «Известия»?
— А шо, не по шерсти пришлось?
— Статья глупая! — вдруг раздельно сказал Леонид Ива-
нович.
— Глупая?! — Сорокин мигом вскочил с кушетки.— Да
как ты смеешь такое вякать? Статья шо надо! Ты не видел разве,
как читали ее взахлеб прямо на улицах?!
— Взахлеб читали враги, видя в тебе своего пособника...
— Не я, а вы помощники контре! Вы подрываете авторитет
главкома! Вы рубите сук, на котором сидите, на котором дер-
жится Советская власть на Кубани... Пусть благодарят коми-
тетчики, борзописцы, шо не посек их шашкой!
Леонид Иванович смотрел на Сорокина и думал: «Видно, в
бурные периоды истории всегда появляются такого типа вожа-
ки... Они чаще всего неумны, необразованны, но пользуются
исключительным влиянием. По-видимому, сила их в личном
обаянии, а то и в демагогии... Вот Сорокин вряд ли знает психо-
логию масс, но ему известна магия слов. В речах его нет ни глу-
бины, ни широты мысли, отсутствует логика. Но его выступле-
ния на митингах производят поразительное впечатление на не-
грамотных бойцов, будто бурным потоком захватывают. Если
этим бурным потоком не управлять, то он принесет немало раз-
рушений».
— Кто первым вошел в Екатеринодар? — Сорокин горячо, с
придыханием спрашивал: — Кто отстоял его от Корнилова? За
каким другим командиром шли бойцы во время сражения?
А сопляки, бумагомаратели объявили меня... узурпатором...
На кого замахнулись? А шо, если я обижусь да позову
за собой армию? Завтра же Деникин будет в Екатерино-
даре!
— Мы ценим в тебе вожака,— спокойно сказал Леонид Ива-
нович,— но хотим, чтобы ты не зарывался. Массы идут за тобой,
347
покуда ты идешь с большевиками. Противопоставишь себя боль-
шевикам — массы не пойдут за тобой.
— Мои бойцы пойдут за мной, куда бы ни завернул я. Я в
армии авторитет. Почему комитетчики хотят руководствовать
мною? Будто я не командир и не могу шагу сделать без коми-
тетских нянек?.. Во время войны все карты должны быть в одних
руках. Рубить кадетов надо, а не заседать в разных чрезвычай-
ных штабах, комитетах, подкомитетах...
— Ты и Автономов не можете управлять всей жизнью края,
всей Кубано-Черноморской республикой. Ты военный, и у тебя
нет времени еще заниматься строительством новой жизни,—
твердо говорил Леонид Иванович.— И если вы с Автономовым
не прекратите посягательств на Советскую власть, на партийные
органы, то действительно окажетесь в разряде узурпаторов и
вам свернут шею.
— Мне?— Сорокин изумленно сверкнул глазами.
— Да. Тебе, Сорокин!
— Кто же это посмеет сделать?
— Я! — Леонид Иванович упрямо уставился в глаза Сороки-
на.— Мои товарищи — большевики!
— Духа не хватит. Ты — интеллигент.
— У тебя превратные представления об интеллигентах. Вот
наше требование, Иван Лукич: кончай-ка гулянки да отправляй-
ся на фронт. Там ты нужен, как воздух. Краевая партийная
организация еще раз выражает тебе доверие. Я от ее лица гово-
рю: мы верим в твои военные способности и не хотим, чтобы ты
противопоставлял себя высшим властям Кубано-Черноморской
Советской республики.
Лицо Сорокина несколько посветлело.
— Так, значит, вы признаете во мне талант? — спросил
Сорокин.
— Да! Признаем. Но не забывай, что не ты один талант. Ле-
нин говорил, что великие революции в ходе своей борьбы выдви-
гают великих людей и развертывают таланты, которые раньше
казались невозможными.
— Верно, я без революции был бы всего-навсего ротным
фельдшером. Но теперь-то кем можно заменить меня?
— Руководители найдутся. Но мы не хотим, чтобы хоть один
талант из народа погиб. Вот и поезжай в Ростов — там надо
сдерживать австро-германцев.
— Честно говоря, у меня давно руки чешутся против нем-
цев,— сказал Сорокин.— Да там хватает и кадетов...
— Тогда, Иван Лукич, по рукам!
— Ну, ежели ты, товарищ Первоцвет, обещаешь, что на
фронте никто не будет заграждать дорогу моей личности, то я
завтра же двинусь туда со своими хлопцами.
— Тебе, Иван Лукич, никто ничего не «заграждает». На-
348
против, мы, коммунисты, искренне желаем, чтобы ты сделал как
можно больше в борьбе с контрреволюцией и интервентами.
— Ладно. Спасибо за доверие! Быть по-твоему!
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Вот он, ряд гробовых ступеней.
Александр Блок
Девятого июня Добровольческая армия выступила в свой вто-
рой Кубанский поход.
В центре наступающих войск была поставлена 3-я дивизия
полковника Дроздовского, на левом фланге шла конная дивизия
генерала Эрдели, на правом — 2-я пехотная дивизия генерала
Боровского. 1-я дивизия Маркова составляла в походе боевое
ядро сил Деникина.
Было раннее утро, но низкое небо над серой степью пропус-
кало свет как будто гаснущего светила — бледный, жидкий, да-
же мутный. Казалось, на утреннее солнце, скрытое на востоке
темной грядой тяжелых облаков, нашло затмение.
Марков, в потертой куртке, как всегда распахнутой, в белой
папахе, глубоко надвинутой на темные брови, ехал на молодой
караковой кобылице. Родичев, сутулясь, застегнув все пугови-
цы шинели, следовал за ним. У самого крайнего двора, на выезде
из станицы, лошадь под Марковым сильно споткнулась.
— А, чтоб ее! — испугался Родичев, веривший в дурные при-
меты.
Выйдя из станицы, дивизия и ее обоз растянулись по прямо-
му степному тракту, идущему на Торговую.
Кони, подводы, орудийные запряжки медленно ползли, под-
нимаясь с увала на увал.
Ручные часы Ивлева показывали уже седьмой час, но темно-
пепельное небо в сплошных облаках не позволяло рассеяться
предрассветному сумраку. На телеграфных проводах черными
комьями виднелись встревоженно каркавшие вороны.
«Все так мрачно, как перед походом князя Игоря в половец-
кие степи...— невольно думал Ивлев. Он не успел позавтракать
и теперь, вытащив из кармана шинели кусок серого хлеба и луко-
вицу с салом, завернутые в обрывок старой газеты, жевал эту
немудреную снедь.— Что принесет новый поход? От станиц бы-
ли посланцы, заверяли, что казаки будут встречать хлебом и
солью... Большевики угрожали переделом земельных участков и
разонравились казакам. Но станут ли казаки сражаться под зна-
менами Деникина?»
12 июня дивизия Маркова атаковала станицу Шаблиевскую.
Красные упорно сопротивлялись и только под вечер начали
оставлять станицу. Их бронепоезд, прикрывая отступление, мед-
ленно уходил и посылал снаряд за снарядом. В лучах предза-
349
катного солнца кроваво багровели белые клубы паровозного
пара и дыма.
Руководя боем, Марков одним из первых появился на желез-
нодорожном переезде, у поднятого шлагбаума. Снаряды броне-
поезда, падая, вскидывали в воздух черные комья земли. Оскол-
ки с визгом и жгучим посвистом вонзались в шпалы, в насыпь
переезда, даже в бревно шлагбаума, но Марков держался так,
будто был огражден непробиваемой броней. Он стоял неподвиж-
но и смотрел на станицу, на улицах которой все еще шла пе-
рестрелка.
Раньше Ивлев как-то мало опасался за жизнь Маркова,
верил в счастливую звезду генерала. А сейчас вдруг стал прояв-
лять крайнюю нервозность. Ну зачем Марков торчит на переез-
де? Ведь его неизменная белая папаха — слишком заметная ми-
шень...
— Ваше превосходительство,— решил вмешаться Ивлев,—
из-за будки поле боя отлично видно. Прошу вас пройти туда.
— Я и отсюда хорошо вижу.
Два снаряда, один за другим, разорвались у самого переез-
да, и капитан Дюрасов, стоявший в пяти шагах от Маркова/
взмахнул руками и упал. Один осколок начисто сорвал ему
подбородок, другой рассек голову.
— Ваше превосходительство,— взволнованно проговорил
Ивлев,— красные явно пристрелялись к нашей группе... Не
ровен час... Сойдите, бога ради, хоть с насыпи...
Марков не шевельнулся, только брови его сдвинулись над
переносицей.
Подбежал Родичев.
— Ваше превосходительство, Сергей Леонидович, — зады-
хаясь, проговорил он,— Шаблневская освобождена. Поедемте
посмотрим, каковы наши трофеи!
— Успеем! — сказал Марков и стремительно зашагал вперед
по шпалам.
Родичев отстал от генерала и начал сетовать:
— Бой кончился, броневик почти скрылся. Надо бы...
Он не договорил, как бронепоезд послал еще один снаряд,
оказавшийся роковым. Этот снаряд разорвался совсем близко.
У Маркова с головы слетела папаха, и весь затылок вдруг кро-
ваво заалел. Ноги генерала подломились резко в коленях, и Ро-
дичев едва успел подхватить его на руки.
Ивлев поднял с земли разорванную осколком генеральскую
папаху, машинально сунул ее за пояс.
— Помогите же! — отчаянно закричал Родичев, стараясь
удержать Маркова на ногах.— Дайте бинт!
Ивлев лихорадочно извлек из кармана шинели индивидуаль-
ный пакет и еле справился с трясущимися руками, чтобы разор-
вать его.
Повернув генерала вниз лицом, Ивлев и Родичев с ужасом
350
увидели, что у Маркова был не только раздроблен затылок, но и
вырвано плечо.
В бессильном отчаянии Ивлев заскрипел зубами: «Лучше
было потерпеть поражение под этой Шаблиевской, чем потерять
Маркова. И не в бою, а после боя. Какая нелепость!» Он не своим
голосом закричал:
— Санитары!
* * *
Маркова положили в ближней к железной дороге хате.
Сумерки быстро сменились темным вечером, и Ивлев при
слабом, колеблющемся свете маленькой коптилки с трудом раз-
личал генерала, лежавшего на широкой лавке. В избе, больше
чем наполовину занятой громадой русской печки, уже скопился
удушливый запах аптечных лекарств. Врачи, хлопотавшие около
тяжелораненого, ни о чем не говорили, но при каждом стоне и
вздохе его сокрушенно покачивали головой. По темному, закоп-
ченному потолку мрачной избы сонно ползали мухи.
Ивлев с Инной вышли во двор.
Небо, сплошь, густо обложенное лилово-темными облаками,
изредка освещалось далекими вспышками молний. Где-то тут,
во дворе, ухал и плакал филин. Ухал дико, зловеще.
— Неужели Сергей Леонидович безнадежен? — произнесла
Инна, вслушиваясь в звуки ночной птицы.
— Медики говорят: затронут мозг. Он может умереть, не
приходя в себя.
В лиловом сумраке на этот раз ближе сверкнула молния. При
ее ослепительном блеске филин, хлопая крыльями, медленно
пронесся над двором и грузно сел на камышовый гребень крыши.
— Как вестник смерти! — со страхом прошептала Инна.—
Вот и не верь в тринадцатое число...
При новой яркой вспышке молнии Ивлев отчетливо разгля-
дел филина, его торчком стоявшие уши и желтые слепые зрач-
ки круглых глаз.
Совсем сгустилась тьма, но к хате то и дело подходили офи-
церы и казаки, справлялись о раненом.
В полночь Марков неожиданно открыл глаза и что-то едва
слышно проговорил. Сидевший у его изголовья Родичев потом
утверждал, будто генерал сказал: «То офицеры умирали за меня,
теперь я умираю за них».
Это были его последние слова.
Вскоре в горле у него что-то забулькало, захрипело. Ивлев
увидел, как судорожно вытянулось тело генерала. Родичев, до
этого державший руку раненого, осторожно положил ее на про-
стыню и сказал:
— Пульса больше нет.
Все, кто сидел в избе, поднялись на ноги.
351
Оставаться подле умершего стало невыносимо тягостно. Ив-
лев вышел и долго молча стоял на крыльце, прислушиваясь к
кромешной тьме ночи. С неба посыпал мелкий дождь, запахло
сыростью земли.
* * *
Утром, едва сквозь пелену туманных облаков просочился
красноватый свет, тело Маркова вынесли на казачьей черной
бурке из избы и положили на санитарную линейку.
На улице, построившись двумя шеренгами, уже стоял эскорт.
— Слу-уша-й! На кра-ул! — раздалась команда, и стрелки
вскинули винтовки, а офицеры обнажили шашки.
Наступила напряженная тишина. Повернув голову, офицеры
и казаки скорбно глядели на останки своего начальника диви-
зии. Не успели начать похода — и такая потеря.
Ивлев и Родичев, которым было приказано сопровождать
Маркова в Торговую, вскочили на коней.
— Трогай! — тихо распорядился Родичев.
Возчик беззвучно чмокнул губами и шевельнул вожжами.
По пути, в селе Воронцовке, тело было уложено в гроб из
толстых еловых досок.
Перед вечером процессия прибыли в Торговую, и линейку с
гробом остановили у штаба главнокомандующего.
Почти тотчас же в окружении штабных офицеров на улицу
вышел Деникин.
Сняв фуражку и не обращаясь ни к кому, Деникин сказал:
— Сергей Леонидович Марков в активе нашей армии один
стоил целой дивизии.
После короткой литургии офицеры штаба подняли на руки и
понесли гроб в Вознесенскую церковь. Там был зачитан приказ
главнокомандующего, который заканчивался словами: «Для уве-
ковечения памяти бывшего командира 1-го Офицерского полка
части этой впредь именоваться 1-м Офицерским генерала Мар-
кова полком».
Когда уже совсем стемнело, в ограду Вознесенской церкви
прикатили два грузовика со взводом офицеров-первопоходни-
ков, соратников покойного. На каждом грузовике по бокам за
бортами стояли пулеметы.
Капитан Петров, казначей Алексеева, тут же вручил Ивлеву
пакет с деньгами.
— Здесь три тысячи рублей для вдовы убитого генерала,—
сказал он.— А вот письмо атаману войска Донского. В нем —
просьба с почестями предать земле в Новочеркасске Сергея Лео-
нидовича.
Ивлев забрался в кузов первого грузовика и сел у гроба.
Конусообразные снопы света от фар, вздрагивая и подпрыги-
вая, выхватывали из ночной тьмы то колючий кустарник, то
352
ветви терновника, то телеграфные столбы, то кочки и траву, то
серую полосу тракта, уходившего в Манычскую степь.
Долгий ночной путь от Торговой до Новочеркасска Ивлев,
трясясь в кузове, провел в каком-то странном отупении. Из го-
ловы не шла мысль, что тяжелые утраты не кончились со
смертью Маркова. Сколько их еще впереди!
Облокотившись о гроб, укрытый казачьей буркой, Ивлев
перед рассветом впал в мучительное, бредовое полузабытье.
Открыл он глаза от сильного толчка и прежде всего увидел
пшеничное поле, густо пестревшее синевой васильков, а впереди,
на взгорье,— Новочеркасск, сверкающий золотыми крестами ка-
федрального собора и стеклами окон.
Знакомый город в час восхода солнца безмятежно-мирно кра-
совался, раскинувшись на взгорье.
Шесть месяцев минуло с того зимнего дня, когда штабной
поезд Корнилова покинул Новочеркасск. Полгода — небольшой
срок, но сколько сот верст пройдено! Сколько офицеров, тогда
вышедших из Новочеркасска, теперь удобряют своими телами
степи Кубани и Задонья! А город стоит на прежнем месте.
И если всех убьют, он так же, как и сейчас, в летнее утро, будет
стоять на земле донской, лишь историкам напоминая о событиях
минувших бурных лет.
Ивлев поднялся и сел на борт грузовика.
* * *
Хоронили Маркова 16 июня.
Литургия, а потом торжественное отпевание в кафедраль-
ном соборе шли почти до полудня. Служил архиепископ Дон-
ской и Новочеркасский Митрофан в сослужении с архиеписко-
пом Аксайским Гермогеном.
В голове гроба, покрытого коричневым лаком, стоял венок от
атамана Краснова, кругом — другие венки, поменьше.
Голова Маркова, перебинтованная белоснежной марлей, по-
коилась на атласной подушке. Туловище было наполовину при-
крыто парчой. Усы и бородку убитого кто-то тщательно расче-
сал гребнем. Цветной узкой лентой был обвязан лоб.
Ивлев стоял у гроба и думал о том, что этот смуглоликий
генерал после смерти Корнилова был боевым сердцем армии. Од-
ним своим появлением на поле брани он и робких бойцов на-
страивал на храбрость, а храбрые при нем делались храбрее. Пу-
ля не брала его, как и Корнилова. В минуты смертельной опас-
ности он умел шутить и, как старый капитан из толстовского
«Набега», всегда делал то, что нужно.
Под печальный звон колокола в сопровождении хора певчих
гроб вынесли на соборную площадь, где под прямым углом вы-
строились две шеренги донских казаков в белых рубахах. Эти
белые шеренги, точно так же, как и ослепительной белизны
12 Зак. № 708
353
облака, вперегонки бегущие по голубизне просторного неба, как
шумный, встревоженный шелест глянцевитой листвы тополей,
всякий раз мгновенно темневшей и терявшей свой блеск, лишь
солнце скрывалось за облаками,— все в этот день, казалось, на-
вечно входило в память Ивлева.
Большая толпа городской публики собралась на северной
стороне площади, в тени собора.
Гроб, уже наглухо заколоченный, установили на лафете пуш-
ки и повезли мимо памятника Ермаку Тимофеевичу. Ивлев ша-
гал за гробом, чувствуя себя переполненным каким-то острым,
щемящим чувством скорби.
На городском кладбище, похожем на большой парк, в вет-
вях бурно разросшихся деревьев, равнодушные к людским скор-
бям, посвистывали щеглы и синицы, свиристели снегири, цыка-
ли клесты, где-то в дальнем углу подавала голос кукушка.
Процессия под звуки оркестра, не останавливаясь, пересекла
кладбище и вышла в поле, к длинным рядам новых белых крес-
тов, уходивших далеко в степь.
Ивлев, глядя на маленькие квадратные дощечки, прикреп-
ленные к крестам, читал: «Партизан-реалист...», «Неизвестный
доброволец...», «Сестра милосердия...»
Всего шесть месяцев идет гражданская война, а уже образо-
валось новое и немалое кладбище. Если и дальше так будут уби-
вать, то земля России сплошь заполнится такими кладбищами.
Сильный ветер уносил далеко в степь печальное песнопение.
Яркие ризы духовенства, голубые кафтаны певчих, синие пого-
ны донских казаков, белые шляпы дам, цветные зонтики, сине-
желто-красные флаги войска Донского — вся эта мозаика красок
не могла не волновать Ивлева-художника. «Если бы взяться за
кисть,— думал он,— сколько можно написать картин, говоря-
щих о драматических днях нашей жизни!»
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Лето 1918 года.
Во всех концах необъятной страны, еще полтора года назад
называвшейся Российской империей, взрывались, бурлили люд-
ские потоки. Всюду раздавалась винтовочная стрельба, строчили
пулеметы, бухали пушки. Все больше тех, кто был способен дер-
жать оружие, втягивалось в огневорот гражданской войны, в ее
неукротимую ожесточенность.
Заговорщики всех политических мастей, авантюристы раз-
ных калибров ныряли в волнах бурлящего котла России — и та-
кие «идейные», как бывший эсеровский вождь Борис Савинков,
и нахраписто-наглые, как Макс Шнейдер, и велеречивый Крас-
нов, и оголтело-жестокие «батьки», атаманы типа Дутова или
Махно, и демагоги-стихийники, как Сорокин... Каждый из них,
появляясь в той или другой местности, сколачивал шайки не-
354
истово преданных сподвижников, ищущих легкой и быстрой до1
бычи, крови, убийств.
Щедро поддерживая любую антисоветчину, свою долю по-
живы искали в бедах страны алчные чужеземцы. Англичане
и турки прибирали к рукам Закавказье, австро-германские
оккупанты тиранили и грабили Украину, Крым, японцы и аме-
риканцы лезли на русский Дальний. Восток, на Севере бесчин-
ствовали английские войска...
Все это в конечном счете направлялось к одной цели —
лишить народы России результатов победоносной Октябрьской
революции, дискредитировать, расшатать еще не окрепшую
власть Советов, вернуть к господству эксплуататорские классы.
Летом восемнадцатого года на плечи большевиков, еще не
научившихся управлять Россией, легли неимоверные военные
тяготы.
* * *
Чрезвычайный штаб обороны и Кубано-Черноморский ЦИК
добились отстранения Автономова. Бывший главком был ото-
зван в Царицын, а оттуда в Москву. На его место был поставлен
Карл Калнин.
Новый главком решил нанести немцам сильный удар с юго-
запада, овладеть Таганрогом и тем самым отрезать штаб немец-
кой армии, находившийся в оккупированном Ростове, от тыла.
В короткое время Калнин проделал немалую работу по соби-
ранию и организации разрозненных воинских отрядов и частей
в Ейске, воодушевил бойцов верой в возможность разгрома гер-
манских дивизий.
Но, не имея ни должной военной подготовки, ни опыта руко-
водства войсками, Калнин на первых же порах допустил ошибки.
Так, по его указанию, собранные в Ейске силы на тихоходных
судах, жалких рыбацких баржах были поспешно отправлены
к Таганрогу. Сделать все это скрытно не удалось, десант, едва
выйдя в Азовское море, был с воздуха замечен разведыватель-
ными аэропланами. Естественно, германское командование
сразу разгадало, куда и зачем движется армада барж, парусни-
ков и паровых судов. Покуда она пересекала море, немцы собра-
ли у Таганрога мощную артиллерию и, подпустив десантников
на близкое расстояние, открыли ураганный огонь. Части десант-
ников все же удалось высадиться, но и на суше красноармейцы
попадали под убийственный перекрестный пулеметный огонь.
Операция не удалась, обернулась большими потерями.
В результате на севере Кубани и на Ростовском фронте обра-
зовалась громадная брешь, в которую Деникин не замедлил
устремиться со всей своей десятитысячной армией. Батайск,
Сосыка, Староминская вскоре оказались в руках белых. Калнин
со штабом вынужден был из Ейска перебраться на станцию
12*
355
Тихорецкая. Но и она вскоре была окружена конными частями
противника. Среди ночи казачьи части ворвались в Тихорецкую,
даже захватили поезд главкома.
Второй Кубанский поход Добровольческой армии получил
теперь широкую и прочную оперативную базу.
Боеприпасы, тяжелое оружие стало возможным получать от
Краснова по Владикавказской железной дороге. Облегчилось
пополнение деникинских частей людским составом, лошадьми.
Мобилизации в занятых станицах давали значительные контин-
генты, а вооружать казаков не было надобности: почти все они
имели винтовки, шашки, а то и гранаты.
Красные воинские части, оставшись без общего руководства
со стороны штаба Калнина, метались между станицами. Многие
ревкомы вместе со станичными большевиками уходили на Ека-
теринодар.
* * *
В доме Акулова, где по-прежнему размещался Чрезвычай-
ный штаб обороны, было так же шумно, как на улице. Много
разного люда с раннего утра беспрерывно толкалось в коридо-
рах, шныряло по всем комнатам, с криком, руганью накидыва-
лось на членов штаба. Бесконечно звенели телефоны, городские
и полевые. Затурканные, сбитые с толку разноречивыми требо-
ваниями и сообщениями от командиров разношерстных отря-
дов, сбежавших с фронта, члены штаба и станичные ревкомовцы
беспрерывно совещались, спорили, но никак не могли составить
ни картины общего положения дел, ни твердого плана действий.
Еще вчера обстановка казалась не такой грозной. Чрезвы-
чайный штаб по предложению Яна Полуяна, которому противи-
лись Рубин и Турецкий, скоропалительно выдвинул Сорокина
на пост командующего Ростовским боевым участком. Получив
долгожданный мандат, Сорокин сразу же умчался на легковом
автомобиле в сторону Кореновской. Надрываясь от матерной ру-
гани, он останавливал по дороге и поворачивал назад отступаю-
щие конные и пешие красноармейские отряды и группы. Собрав
достаточно сил, Сорокин с ходу напал на белых, занявших
Кореновскую.
Сегодня же выяснилось, что Покровский овладел станицей
Медведовской, а конница генерала Эрдели — станицей Старо-
мышастовской, находящейся всего в тридцати верстах от
Екатеринодара.
В момент бурных дебатов насчет дальнейших действий
в штаб ворвалась шумная ватага людей в матросской форме.
— Интеллигенты, комитетчики, кошкодралы! Долго ли
будете заседать? Кто из вас приказал затопить флот?— кричали
вожаки толпы.
— Товарищи флотские, товарищи! — пытался урезонить
их Турецкий.
356
— Были мы флотские, а теперь кто мы?
Парень в непомерно широких брюках клеш взял за грудь
Турецкого:
— Говори, еврей, по какому такому приказу сделали моряч-
ков сухопутной пехтурой?
А моряк с приплюснутым носом выкрикнул:
— Кидай их в окна! Антеллцгентные шкуры погубили
нас!
Чувствуя, как от галдежа, брани, угроз мутится голова,
Глаша выбежала в коридор.
— Товарищи красноармейцы,— обратилась она к группе
солдат на лестничной площадке,— помогите утихомирить анар-
хиствующих жоржиков!
— А мы что, старорежимные фараоны?— усмехнулся вост-
роносый солдат.— Ты, барышня, поищи их в другом месте.
Под дружный гогот Глаша вернулась к себе в комнату и
начала звонить начальнику гарнизона, требуя выслать в дом
Акулова надежных красноармейцев.
Наоравшись, бузотеры сами покинули штаб, отчего комната
наполнилась тягучей тишиной.
Глядя в окно на красное, лишенное лучей солнце, Глаша
задумалась. А вдруг в самом деле, как говорил Ивлев, разбуше-
вавшаяся стихия в России все захлестнет? Неужели большевики
тщетно тратят энергию, чтобы обуздать бандитствующий эле-
мент? Казалось, чем дальше, тем безобразнее становятся вы-
ходки стихийников. Глаша особенно больно переживала их
тупые и злобные нападки на интеллигенцию. Сейчас она вспом-
нила, что Сен-Симон когда-то писал: «Если бы во Франции
уничтожили своих первых пятьдесят ученых, пятьдесят первых
артистов, пятьдесят первых фабрикантов, пятьдесят первых
земледельцев, то вся нация превратилась бы в бездушное тело,
обезглавленное и тупое, не способное ни творить, ни мыслить».
«Как далеки,— думала Глаша, — от понимания этой, в сущнос-
ти, простой истины вожаки наших доморощенных стихийни-
ков, всяческие «идейные» хулиганы! Это во многом из-за них и
без того тонкий слой русской интеллигенции сторонится больше-
виков, в тяжелое время не вместе с народом, а группируется во-
круг Деникиных и филимоновых». Глаша сердцем чувствовала,
как трудно Ленину и выпестованной им небольшой когорте пар-
тийных умов вести дело к обузданию необозримой вольницы,
волны которой плещутся и в Екатеринодаре.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
В эти летние месяцы во многих местах Донской области
шли ожесточенные бои. Но в Новочеркасске руководители Дон-
ского правительства чувствовали себя как за каменной стеной:
357
знали, что в случае угрозы столице Дона появятся немецкие
войска и отбросят большевиков.
Над атаманским дворцом трепетал сине-желто-красный флаг
Всевеликого войска Донского. В большом зале дворца на преж-
них местах висели портреты донских атаманов.
Создано было военное училище, приступила к занятиям
Донская офицерская школа. В сентябре готовились открыть
свои двери Донской, Мариинский и Смольный институты. Опять
начал давать спектакли драматический театр Бабенко. По вече-
рам войсковой хор исполнял песни. Стихотворение в прозе дон-
ского писателя Федора Крюкова «Родной край» превратилось
в официальный гимн войска Донского.
Кроме газет «Приазовский край» и «Донская речь» в Ново-
черкасске выходил литературно-художественный журнал «Дон-
ская волна» под редакцией известного ростовского журналиста
Виктора Севского.
Кубанская рада, гетман Скоропадский, Добровольческая
армия и германское командование имели в Новочеркасске по-
стоянных представителей. Здесь же находился князь Тундутов,
претендовавший на роль не то царя, не то полубога у калмыков.
В Александровском саду действовало гарнизонное собрание
с льготными обедами для офицеров. На центральных улицах
открывались новые бары, кафе и рестораны.
Ивлева мало привлекала суета донской столицы. Он верил,
что Екатеринодар на этот раз будет взят дивизиями Добро-
вольческой армии, и жаждал как можно скорее попасть на
Кубань. Но Богаевский задерживал его в Новочеркасске.
— Я готовлю для главнокомандующего обстоятельную
информацию о состоянии политических и военных дел на
Дону,— говорил он.— Вы передадите ее лично ему в руки. На
днях здесь будет сформирован эшелон из офицеров, пожелавших
принять участие во втором походе на Кубань. Вот с этим эшело-
ном и вы можете отправиться.
В кабинете Богаевского над письменным столом висел не-
большой портрет Каледина. Разговаривая с Богаевским, Ивлев
то и дело поглядывал на портрет. Генерал перехватил его взгляд:
— Это, поручик, один из последних портретов покойного
атамана. Сделан из увеличенной фотографии, которая сохрани-
лась у Марии Петровны, вдовы Каледина.
— Такое уставшее, осунувшееся лицо я видел у генерала в
канун восемнадцатого года,— объяснил свой интерес к портрету
Ивлев.— Генерал уже тогда показался мне близким к отчаянию.
Ведь его самоубийство — это и есть следствие преждевременного
отчаяния.
— Кроме отчаяния, вероятно, было еще и семейное пред-
расположение,— добавил Богаевский.— Один из братьев Кале-
дина, молодой артиллерийский офицер, застрелился, кажется,
в шестнадцатом году.
358
— Этого я не знал. Разрешите...— Ивлев шагнул ближе
к портрету, желая разглядеть роковую семейную черту в облике
Каледина.
Богаевский вынул из ящика письменного стола еще одну
фотографию:
— Взгляните на атамана уже мертвого.
Ивлев чуть склонился над столом. В глаза бросилась такая
деталь на снимке: гроб Каледина, утопая среди больших и малых
венков, стоял в войсковом соборе рядом с некрашеным, простым
гробом, в ногах и изголовье которого торчало по одному жал-
кому бальзамину в глиняных горшках. «Невольным соседом
атамана оказался, должно быть, какой-нибудь юнкер или гимна-
зист»,— подумал Ивлев и вспомнил, сколько таких юнцов прово-
жал сам атаман на новочеркасское кладбище в жуткие месяцы
прошлой зимы.
Богаевский откинулся на спинку стула.
— Краснов утверждает, что на атаманском перначе Каледи-
на догорали последние лучи той святости, которая сияла на
императорском скипетре,— с грустной усмешкой заметил он,
пряча фотографию в стол.— Как видите, наш новый атаман
любит нарядные выражения...
Ивлев не понял, с какой целью откровенничал сейчас бли-
жайший сподвижник Краснова, и рад был распрощаться с
ним.
На Платовском проспекте он неожиданно встретил знако-
мого полковника. На подвижном смуглом лице того играла
улыбка.
— Могу, поручик, порадовать. Сейчас принял телеграмму
из Тихорецкой. Добровольцами очищена от большевиков добрая
половина Кубанской области. Не нынче завтра вы поедете в
Екатеринодар прямым поездом...
— Можно считать, дела пошли в гору!— Ивлев почтительно
козырнул полковнику.
Приподнято-праздничное настроение разом охватило Ивлева.
Значит, кубанское казачество повернулось к Деникину... Со взя-
тием Екатеринодара восстановится еще одна казачья столица...
А там, смотришь, и третья — на Тереке... Казаки сольются в сто-
тысячную армию! А Корнилов считал, что даже с десятью тыся-
чами можно идти на Москву.
Ивлев свернул с проспекта на уютную улочку с особнячка-
ми, обнесенными заборами, и зашагал под тенью деревьев. Из
палисадников сладко пахло розами. Ветер, такой же горячий,
как и на солнечном проспекте, мягко шевелил листву развеси-
стых лип. «Поди, уж на Кубани арбузы, дыни... Доброволь-
цам легче будет добывать харч, нежели в первом походе». Эти
мысли перемежались с другими, несравненно более волную-
щими. «Теперь, что бы там ни случилось,— решительно
настраивал он себя,— я сделаю предложение Глаше...»
359
* * *
Через неделю эшелон с офицерами-добровольцами дей-
ствительно выехал из Новочеркасска. Пропущенный немецкими
властями через Ростов, он без задержки прибыл на станцию
Сосыка. Правда, дальше поезда не шли: впереди путь оказался
разобранным.
Говорили, что на восстановление пути нужно было не
менее двух суток. Ивлев не хотел их терять без дела в Сосыке и
отправился в станицу Павловскую, вытребовал от ее коменданта,
казачьего офицера, лошадей и тачанку. Он решил нагнать кон-
ную дивизию Эрдели, шедшую на Екатеринодар через станицы
Дядьковскую, Медведовскую, Старомышастовскую, присоеди-
ниться к Однойко, Олсуфьеву и Инне, находившимся в составе
дивизии.
Итак, Ивлев опять катит по родной кубанской земле.
Безмерный степной простор вместе с его белыми хатами-куреня-
ми, желтеющими жнивами, морем цветущих подсолнухов —
весь этот прекрасный мир казался ему теперь навсегда от-
воеванным, избавленным от анархиствующих шаек. Правда,
где-то впереди еще идут люди, одушевленные любовью к
России, чтобы и там учредить мирное бытие. Идут и одерживают
победу за победой. И потому так благословенна августовская
кубанская степь, так праздничен разноголосый птичий щебет
и так безмятежно-спокойно пасется у куреней казачий скот,
светло золотятся стога пшеничной соломы...
К вечеру Ивлев прикатил в Дядьковскую и первым делом
был поражен тем, что отпущенные когда-то Деникиным залож-
ники-большевики во главе с Лиманским сдержали слово и не
допустили никаких издевательств над оставленными здесь
ранеными-корниловцами. Рассказал ему об этом молодой
хорунжий, только что по ранению откомандированный сюда
с фронта на пост коменданта станицы. Левая рука у него была
по локоть забинтована.
Комендант любезно пригласил Ивлева отужинать с ним.
Неловко орудуя за столом одной рукой, он делился фронтовыми
новостями:
— Под Кореновской наш поход едва не захлебнулся. Сорокин
неожиданно для нашего командования собрал большие силы
и внезапно навалился на дивизии Дроздовского и Казановича,
накануне почти без выстрела овладевшие станицией. Казанович
безудержно бросал в бой офицеров, сам выезжал в цепи на
броневике. Дроздовский, видать, похитрее. Он действовал
осторожно, берег людей. Но и у него, говорили, погибла
треть состава дивизии. А Казанович потерял более половины
марковцев-первопоходников.— Хорунжий назвал фамилии
нескольких офицеров, которых он хоронил, среди них штаб-
ротмистра Дударова.
360
Услышав имена хорошо знакомых людей, Ивлев перестал
есть арбуз.
— Выходит, вопреки утверждениям новочеркасских газет,
победы на Кубани и сейчас даются дорогой ценой?
— Да,— продолжал хорунжий.— Сорокин было полностью
вышиб наших из Кореновской и погнал к станице Платни-
ровской. Там у реки Кирпили мы находились на краю гибели.
Многодневный бой изнурил нас до последней степени, поло-
жение было отчаянное. Сорокин наседал неистово. Я сам видел,
как он на вороном коне, в алой рубахе, с клинком в руке
красным дьяволом носился под пулями. Только картечью и
отбивались! Чем черт не шутит, может, этот Сорокин способный
военачальник... Тоже ведь из казаков.
— Так еще, возможно, и Екатеринодар ощетинится?
— Нет, на этот раз Добрармия обрастает силами, как ком
снега, пущенный с горы. Одна лишь Дядьковская дала четыре
сотни сабель. Да и у Сорокина потери немалые. Мы ведь
упорно огрызались.
Ивлев живо представил себе побоище, разыгравшееся в
районе Кореновской, и с тоской проговорил:
— Если бы русские воины, бросив истреблять один другого,
соединились и двинулись на немецкую армию генерала фон
Клейцера!
— Такое совершенно невозможно! — мрачно отозвался хо-
рунжий.— Русские сцепились с русскими не на жизнь, а на
смерть. В междоусобице не примиряются, а уничтожают друг
друга...
* * *
Утром следующего дня Ивлев выехал из Дядьковской на
добром караковом жеребце, которого получил под расписку от
коменданта станицы.
Звали жеребца Ваней, и эта кличка шла к его, судя по
первому знакомству, добродушно-доверчивому характеру, хотя
весь он был точно изваян из великолепных бугров мускулатуры,
выпиравших из-под тонкой эластичной кожи, зеркально лучив-
шейся на солнце.
Когда во дворе станичного правления Ваню подвели к Ивле-
ву, конь пристально-настороженно покосился на нового хозяина
блестящим агатовым глазом и всхрапнул. Но стоило нежно по-
хлопать его по крутому, упругому крупу и огладить
могуче изогнутую шею, как жеребец успокоился, дружелюбно-
доверчиво замотал головой.
Прежде чем выехать со двора, Ивлев заставил Ваню пройти
по кругу сначала широким шагом, потом рысью, перевел на сдер-
жанный галоп. Недурно разбираясь в лошадях, Ивлев убедился,
что жеребец будет не хуже Гнедой, которую он отдал Инне,
уезжая из Торговой в Новочеркасск.
361
За станицей лежала степь в желтых, лиловых и зеленых по-
лосах и пятнах, в каких обыкновенно бывает в августе, когда
пшеница, ячмень, овес скошены, в полях стоит один подсолнух
да на бахчах зреют арбузы, дыни, огромные белые тыквы.
Степь кубанская! После всего пережитого, после долгих мы-
тарств и жертв она становится во сто крат дороже!
Четыре месяца назад корниловцы в этой степи были жалкой
горсткой бегущих неудачников. А теперь они вновь здесь, но уже
шагают не изгоями, а хозяевами. И пусть на дорогах ни души,
пусть где-то, распугивая птах, еще гремят пушки — здесь, на
степной дороге к станице Медведовской, дышит мир, царствует
августовская безмятежность.
Как странно, подумал Ивлев, что за сравнительно короткий
срок станица Медведовская в третий раз оказывалась на его
пути. Предельно памятной была ночь на 3 апреля, когда Добро-
вольческая армия чудом перевалила здесь через барьер смерти.
Ивлев направил Ваню по улице, идущей к центральной
площади заречной части станицы — Прицепиловки. Белая
стройная церковь жарко сияла золотом крестов. В мирных
казачьих дворах долу гнулись ветви запыленных темно-синих
слив.
На площади Ивлев свернул к кирпичному дому под черепи-
цей. Богатый и знатный казак Гордей Степанович, в прошлом
атаман станицы, узнав Ивлева, распахнул ворота во двор:
— Добро пожаловать! Дюже славно, шо сынок Сергея Сер-
геевича не погнушался навестить старого казака...
— Ну, что нового у вас в станице?— спросил Ивлев.
— Дайте поводья, я повожу коня.— Гордей Степанович,
ловко расстегнув и опустив подпруги, взял ремни уздечек из рук
Ивлева.— Прошлой ночью к нам тихо, без единого выстрела,
вошла конная дивизия. А утром сына уже призвали. Оседлал
он коня и поихав под начало генерала Покровского,— рассказы-
вал старик, ведя по двору, в тени акаций, коня.— Сотни три
казаков пополнили дивизию Покровского. Кажут, шо не нынче
завтра Катеринодар будет взят.
Ивлев подошел к высокому колодезному журавлю и потянул
вниз длинную жердь, скользкую и гладкую. Через минуту он
жадно, с великим наслаждением пил холодную, радужно блес-
тевшую воду прямо из деревянной бадьи.
— Справный жеребец, справный! — хвалил Гордей Степа-
нович.
Вдруг во двор вбежала женщина в белой косынке, сбившейся
на затылок, и, обращаясь к Гордею Степановичу, закричала:
— Папаша, треба зараз на ворота билый флаг! Веи сосиды
вже повикидали флаги. Я счас достану из скрыни билый руш-
ник, а вы, папаша, пристройте его на калитке.
— Это зачем же?— удивился Ивлев.
— Кажут, счас в станицу войдет дика дивизия,— отвечала
362
женщина.— Чеченцы будут резать всих, у кого не будэ билого
флага.
— Что за чепуха! — успокаивал Ивлев.— Никакой чеченской
дивизии у нас в армии нет. Вы, Гордей Степанович, не слушайте
эту выдумку насчет белого флага!
— Ни-ни, лучше повисить рушник,— поддержал женщину
старый казак.— Дыму без огня не бувае!
— А вы, господин хорунжий, не бачили, шо диится у прав-
ления?— опять возбужденно заговорила казачка, натягивая ко-
сынку с затылка на темя.— Страх один. Наши прицепиловские
бабы бигли виттиля як оглашенные и меня завернули от гребли.
— Значит, беспременно надо флаг повесить, — окончательно
решил Гордей Степанович, прикрепляя белый вышитый рушник
к небольшому древку.— Оно, може, и не такий страшный чер-
тяка, як его малюют, а все ж вин поганый.
«В станице Покровский! — сообразил Ивлев.— А от него
всего можно ждать».
Напоив коня и задав ему немного овса, Гордей Степанович
велел невестке накрывать стол, подать арбуз, лапшу с курицей.
Быстро поев и поговорив с Гордеем Степановичем, Ивлев
отправился в центр станицы.
Все еще стоял безветренный, благословенно-светлый авгус-
товский день. А станица погрузилась в какую-то жутко-выжи-
дательную тишину. Наверное, такими вот пустынными и без-
молвными выглядели улицы древних русских сел, по которым
вот-вот должны были проскакать хищные татарские баскаки.
Ивлев поехал к станичному правлению.
Почти в каждом дворе у стогов сена стояли оседланные кони,
ходили казаки и офицеры с оружием. В двухэтажном доме вла-
дельца кожзавода Петлюка окна были распахнуты на улицу.
Несколько офицеров сидели в зале вокруг длинного обеденного
стола. Во всем этом не было ничего необычного, и картина обык-
новеннейшей дневки войск несколько успокоила Ивлева.
Не доезжая до красного кирпичного здания станичного на-
родного дома, Ивлев спросил встречного казачьего урядника,
где генерал Покровский.
— В доме Половинкина, ваше благородие, — ответил уряд-
ник.— Прямо поезжайте. Дом на углу, в одном квартале от
правления.
Ивлеву не хотелось встречаться с Покровским, поэтому он
завернул на обширный двор станичного правления, рассчиты-
вая встретить там знакомых офицеров.
В глубине двора толпилось довольно много станичников.
Еще издали Ивлев разглядел, как два молодых парня в черных
шапках с красным верхом поочередно хлестали плетями чело-
века со спущенными ниже колен штанами, положенного лицом
вниз на узкую скамью.
— Пятнадцать! Шестнадцать! Семнадцать! — отсчитывал
363
удары рыженький казак в алых погонах с белыми лычками.
— Кого и за что порют?— взволновался Ивлев и подъехал
к казаку в черной черкеске, наблюдавшему за экзекуцией не-
сколько поодаль от толпы.
— Гамселам-иногородним всыпаем по полсотни горячих,—
буднично ответил казак.— Це за то, шо воны требовали делить
при большевиках землю. — И, вероятно заметив, как побледнело
лицо Ивлева, с усмешкой добавил: — Ци гамселы, ваше благо-
родие, легко отделались. Другие шестеро вже на перекладине
качаются.
— По чьему распоряжению?— спросил Ивлев, поняв,
почему все население Медведовской попряталось по домам.
Казак вытянулся в струнку и бойко отчеканил:
— По приказу его превосходительства генерал-майора По-
кровского.
Рука Ивлева растерянно перебирала поводья уздечки. Что же
это?.. Выходит, Добровольческая армия — карательная, а не
освободительная армия... Она стремится мстить за все, нагоняет
жуть даже на людей, подобных Гордею Степановичу, не при-
частных к большевизму. К чему же это приведет?.. Гражданская
война в самом разгаре, и на той стороне — огромные силы.
Добровольческая армия, по сути дела, не овладела ни одним
сколько-нибудь значительным городом. Еще не окрепшая, не
оперившаяся — и вдруг учиняет экзекуции!
Он понимал, что остановить экзекуцию он не в силах, и, тро-
нув Ваню шпорами, вынесся со двора станичного правления.
На улице на высокой виселице вытянулось шесть челове-
ческих тел с неимоверно длинными шеями, туго затянутыми
веревочными петлями. Впервые в жизни Ивлев видел повешен-
ных и похолодел.
А рядом, в зеленом дворе дома Половинкина, весело гремел
духовой оркестр. Ивлев натянул поводья. Пить, пировать подле
казненных — это ли не бесчеловечно?! Неужели Покровский не
понимает, что слух о казнях, производимых под музыку, быстро
докатится до красноармейских масс?
Оркестр разместился на скамьях, расставленных вокруг
просторной веранды. Тут же за длинным столом пировали
казачьи офицеры во главе с Покровским. Судя по шуму, гаму,
громким выкрикам, хохоту, все успели изрядно выпить. Стоило
Ивлеву войти во двор, как из-за стола выскочил и подбежал
к нему рослый сотник, видать адъютант Покровского.
— Вы, поручик, к кому?
— К генералу. Доложите, что у меня неотложное дело.
— Потом, потом поговорите, сейчас он не станет слушать
вас.
— Генерал хорошо знает меня как адъютанта Корнилова.
Я — поручик Ивлев.
— Ну, тогда пойдемте, поручик, отобедаете с нами.
364
Через минуту Ивлев, привязав коня, поднялся на веранду.
Покровский увидел его и махнул рукой:
— Прошу сюда!
Ивлев подошел, отдал честь:
— Здравия желаю, ваше превосходительство!
— Видишь, Ивлев, как я праздную победный поход на
Кубань?— сказал Покровский, жестом пригласив поручика за-
нять место за столом.
— Да, ваше превосходительство.
На коричневом лице пьяного Покровского проступили круп-
ные капли пота, но серые глаза сохраняли холодный блеск.
— Напротив дома, в котором вы обедаете, вешают людей,
а во дворе станичного правления идет жестокая экзекуция...—
вполголоса начал было Ивлев, отодвинув подальше от себя гра-
неный стакан, доверху наполненный самогоном.
— А пусть знают наших!— перебил Покровский и небрежно
махнул широким рукавом черкески.
— Но этим самым вы превращаете наше движение в кара-
тельный поход, чреватый пагубными последствиями. Прикажите
немедленно прекратить вакханалию жестокости и убрать висе-
лицу.
— Это кто же дает мне такое указание?— Покровский сузил
серо-стальные глаза и зашевелил короткими рыжеватыми
усами.
— Я это прошу сделать именем наших вождей — генералов
Корнилова и Маркова,— ответил Ивлев.— Наше движение
должно исключить карательный террор. Вот даже большевики
в Дядьковской не позволили тронуть ни одного раненого.
— Так, значит, поручик Ивлев приказывает генералу По-
кровскому, начальнику дивизии, превратиться во всепрощаю-
щего ангела?— Покровский откинулся на спинку стула.—
Никак не предполагал, что в Добровольческой армии найдутся
духоборы и что они, будучи носителями всего-навсего трех
микроскопических звездочек на погонах, наберутся дерзости
наставлять на путь истины генералов. Или вы, поручик, с луны
свалились?
Ивлев поднялся со стула.
— Я знаю разницу в нашем положении,— твердо сказал
он.— Но меня, как первопоходника, как адъютанта покойного
главнокомандующего, вы не лишите права выражать самый
решительный протест против беззакония, которое учиняете
в станице Медведовской.
— Вы, поручик, очевидно, задались целью добиться, чтобы
я приказал арестовать и отдать вас под военно-полевой суд?—
угрожающе выдавил Покровский.
— Арестуйте, отдайте под суд, а я все равно буду говорить,
что вы не имеете права, будучи в рядах Добровольческой армии,
выступать в роли палача, ведь вы вешаете не большевиков, а бе-
365
лое дело. К тому же, должен доложить, я у генерала Деникина
сейчас на должности офицера по особым поручениям. Надеюсь,
вы будете говорить со мной официально, как с ответственным
чином штаба армии.
— Тогда где же вы были, ответственный чин, когда коман-
дир 3-й дивизии полковник Дроздовсций в селе Лежанке рас-
стрелял сотню красноармейцев, взятых в плен? Или в кровавой
вакханалии Дроздовского видели нечто совсем иное? Ну-ка,
Куценко, подойди сюда,— позвал Покровский одного офицера и,
когда тот вихляющей походкой подошел, потребовал: — Вспом-
ни, какую и над кем учинил расправу в Лежанке Дроздовский.
А то поручик Ивлев не в курсе дела...
— О-о, там,— пьяно-восторженно пропел Куценко,— пол-
ковник Дроздовский за гибель своего любимца Жебрака показал
классно, как надо шлепать красноармейцев, чтобы они знали
цену офицерской крови. Все заборы в селе Лежанке подпер их
трупами!
— Ясно?— Покровский обернулся к Ивлеву.— Почему пол-
ковнику Дроздовскому дозволяется сотнями расстреливать плен-
ных, а мне, генералу, нельзя вздернуть и полдюжины местных
большевиков?
— И все-таки,— обескураженно пробормотал Ивлев,— я до-
веду до сведения высшего командования о медведовских висе-
лицах.
— Доводите! — пренебрежительно фыркнул Покровский.—
А сейчас за моим столом вам, поручик, места нет. Вы портите
мне аппетит.
Оркестр заиграл польку-бабочку.
Ивлев вышел с веранды и сел на коня. «Значит, и Дроздов-
ский превращает наш поход в поход мести и террора»,— тер-
зался он.
Стекла в окнах хат и домов тускло поблескивали, и Ивлеву
чудилось, будто из-за них глядели глаза людей с укоризной:
вот, мол, рыскает по станице каратель в поисках, кого еще
схватить и потащить на виселицу.
Ивлев съежился, как от холода. Почему при столкновении
с Покровским он оказался одиноким? Где те честные офицеры,
которые должны были поддержать его? Кто, кто уберет с постов
начальников дивизий палачей-вешателей? Да и было ли белое
движение с самого начала чисто и свято? Разве при Корнилове
в той же Лежанке не расстреливали пленных? Разве тогда нака-
зали Посполитаки или Глазенапа? А сейчас накажет ли Деникин
Покровского или Дроздовского?
Ивлев выехал на окраину, к белому одноэтажному зданию
станичной школы. Вдруг из школьного дровяного сарая раз-
дался отчаянный женский вопль. Ивлев вздрогнул, остановил
Ваню. Из полуоткрытой двери сарая вышел казак, затягивая
366
шнурком голубые шаровары. Увидя Ивлева у ворот, распахну-
тых настежь, он крикнул что-то в сарай, и оттуда мгновенно вы-
скочило еще трое казаков. Все быстро убрались за сарай, в за-
пущенный фруктовый сад.
Женские вопли продолжались. Ивлев рванул Ваню под
уздцы и галопом влетел во двор.
Из сарая выбежал замешкавшийся там носатый долговязый
казак. Придерживая штаны руками, он при виде Ивлева, вихрем
налетевшего на него, заметался по двору.
Встретившись с блудливо бегающими глазами, округлив-
шимися от страха, Ивлев изо всей силы хлестнул казака нагай-
кой по коричневой от загара шее:
— Насильничал, мерзавец!
Казак взвизгнул и побежал.
Голые волосатые ноги насильника запутались в спустив-
шихся штанах, и он с разбега упал. Тогда Ивлев, вымещая
на нем все свое раздражение, резко перегнулся с седла и
принялся исступленно стегать нагайкой по голым ягоди-
цам.
— Вот тебе, вот!— приговаривал он, видя, как белая кожа
вспухает ало-фиолетовыми рубцами.
Потом, заметив четырех казаков, убегавших в сад, он рывком
выхватил из кобуры браунинг.
В пылу гнева и крайнего раздражения он, наверное, пере-
стрелял бы насильников, но они воробьями разлетелись в раз-
ные углы сада, юркнув в непролазную гущу дикой акации и
терновника.
Ваня, напоровшись грудью на сучья акации, всхрапнул и
остановился.
Когда Ивлев возвратился к сараю, в дверях стояла тон-
кая девушка в разорванной на высокой груди ситцевой
блузке, в домотканой исподней юбке, измятой и окровавлен-
ной.
Трясясь всем телом, как в лихорадке, едва держась на ногах,
она беззвучно рыдала.
Из домика сторожки вышел во двор бородатый кряжистый
мужик.
— Шо творят, изверги! — Его глаза гневно сверкали из-под
низко нависших косматых бровей.— Нас с жинкой загнали
оружием в избу, дочку испоганили.
Ивлев смущенно потупился.
— Нету на живоглотов ни суда, ни управы... Одно оста-
ется — брать ружье и стрелять их, як взбесившихся псов. А я
еще не хотив идти с большевиками... Ждал благородных господ
офицеров. А воно, бачь, яке благородство. Единственную дочку
суродовали...
367
* * *
На западе после заката солнца собрались тугие синие тучи.
В степи зловеще потемнело. На темно-лиловом небосводе вспы-
хивали блеклые зарницы загадочного характера. Возможно, это
уже на подступах к Екатеринодару началась артиллерийская
перепалка, но раскаты орудийных ударов полностью поглоща-
лись степью, погрузившейся во тьму сумерек.
В Старомышастовскую Ивлев приехал совсем в темноте. Ед-
ва разыскал там штаб Эрдели и успел сойти с коня, как, услыша
его голос, подбежала Инна и повисла у него на шее.
— Милый... милый... Завтра мы уже будем в Екатерино-
даре... Олсуфьев сделал мне предложение. Значит, придем и тут
же устроим свадьбу.
Даже в темноте лицо Инны, казалось, радостно сияло не-
обыкновенным светом. Свет этот одновременно изумлял и пугал
Ивлева. Он увел ее в дом.
В комнату вбежал Олсуфьев и уже по-родственному обнял
Алексея.
— С успехом! Завтра будем в Екатеринодаре!— торопился
он поделиться приятной новостью.
Ивлев хмурился. Инна это заметила:
— Что же, ты как будто не разделяешь нашей радости?
— А где же Эрдели? Я хочу доложить сначала ему, а потом
Деникину, что творит Покровский в соседней станице. Висели-
цами, нагайками можно погубить все...
Ивлев принялся горячо возмущаться террором Покровского,
но Инна и Олсуфьев, поглощенные своим счастьем, не понимали
его.
— Алексей Сергеевич, — наконец сказал Олсуфьев,— не вол-
нуйтесь. Лес рубят — щепки летят. Перемелется — мука будет.
Но Ивлев не успокаивался:
— Такие каратели, как Покровский, восстановят всех про-
тив нас. Главнокомандующий должен понять это и привлечь
к ответственности Покровского!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Овладев Кореновской, Сорокин сообщил в Екатеринодар:
«Банды кадетов разбиты наголову. Бегут в панике, бросая
оружие и обозы. Захвачены два бронеавтомобиля, много лоша-
дей. Нами перебиты лучшие офицерские полки. От нашего удара
Деникину не оправиться. Преследуем бегущего врага по пятам.
Республика спасена».
Эта победная реляция главкома Красной Армии Северного
Кавказа, как с июля стала именоваться должность Сорокина,
сразу же опубликованная в газете, на какой-то момент поло-
жила конец панике в городе.
368
Радуясь наступившему затишью, Глаша пошла в Летний
театр смотреть комедию Гоголя «Женитьба». Играли ее люби-
мые актеры: Мартини, Казанская, Кудрявцева, Добровольская.
Дневная жара в сумерках спала. В аллеях городского сада
появилась приятная прохлада, но, к недоумению Глаши, в зри-
тельном зале только на балконе и галерке галдели подростки да
в амфитеатре разместилась небольшая группа красноармейцев
в шинелях и с винтовками в руках.
Глаша села в третьем ряду партера. И когда после третьего
звонка поднялся занавес, ей стало казаться, будто спектакль
дается лишь для нее.
Глядя в сумрак пустого зрительного зала, актеры играли
вяло, вполголоса, и лишь темпераментный актер Кудрявцев,
исполнявший роль Ивана Кузьмича, не скрадывал голоса.
В антракте Глаша вышла во двор. У цветочной клумбы
стояли красноармейцы и о чем-то тревожно вполголоса перего-
варивались. Глаша обошла клумбу и свернула на дорожку, веду-
щую в глубь темной липовой аллеи.
У садового пригорка Глаша остановилась возле скамьи,
на которой мартовским вечером сидела с Ивлевым.
Беспокойно зашелестела листва. В лицо пахнуло чем-то
предосенним. Меж тем весенним и сегодняшним летним вече-
рами потоком бурных событий пролетела целая вечность.
И все-таки через эту пропасть тянутся живые, нервущиеся
нити.
Глаша вздохнула. Что же такое любовь? Может быть, она
выше всякой человеческой вражды? Ивлев ушел в лагерь про-
тивника, а она отдала бы многое за то, чтобы он сейчас сидел на
этой скамье рядом с ней. Теперь идут брат на брата, сын на отца,
а ее влечет к чужому человеку, шагающему по противополож-
ному берегу? Почему любовь не перечеркнута до сего часу? Или
это темный срыв души? Нет, если так назвать чувство, то это
будет ложь самой себе. Ивлева нельзя не любить. С кем бы он
ни пошел, все равно его никто, никто не перекроит на дурной
лад!
Глаша скомкала в руке платочек и зашагала обратно,
к театру.
— Да, браточки, дела заворачиваются,— говорил своим то-
варищам какой-то сутулый красноармеец.— Придется, кажись,
завтра поутру выступать на позиции.
При приближении Глаши он умолк.
Глаша вспомнила: Чрезвычайный штаб уже более трех дней
не имел никаких сведений о Сорокине, находившемся в войсках
под Кореновской. А вот красноармейцы с винтовками чем-то
явно встревожены. Неужели они знают больше, чем сотрудники
штаба?
Контролерши исчезли, оставив распахнутыми двери театра,
но публики не прибавилось, и актеры, тоже почувствовав, что
369
на город надвинулись грозные события, проборматывали слова
торопливо, скороговоркой.
Глаша кое-как досидела до окончания спектакля и поспешно
зашагала через безлюдный Екатерининский сквер в дом Аку-
лова.
* * *
В зал, где заседал Чрезвычайный штаб, опять то и дело вры-
вались начальники разных отрядов, председатели станичных
ревкомов. Одни утверждали, что Сорокин окружил и в районе
станиц Платнировской и Кореновской добивает добровольцев,
другие — будто казачьи и офицерские части уже в Новотита-
ровской, Елизаветинской и Динской.
Считая, что Екатеринодар при самых худших обстоятель-
ствах способен успешно обороняться, Иванов, теребя свою клоч-
коватую бородку, убеждал штаб и ревком в необходимости
принять самые крутые меры против дезорганизаторов и пани-
керов.
Вдруг к дому Акулова на взмыленных конях прискакали
всадники, крест-накрест перепоясанные пулеметными лентами,
в фуражках с алыми бантами.
— Где тут главкомы? Мать твою так... растак!— кричали
они.— Казаки уже в Садах!
Члены штаба вынуждены были прервать заседание.
А через четверть часа Иванов, в длиннополой шинели,
в серой солдатской шапке, с винтовкой за спиной, вошел в ком-
нату Глаши:
— Жгите бумаги: город оставляем. Наши силы разбиты под
Кореновской.
Глаша принялась выгребать из несгораемого шкафа и ки-
дать в печь папки с протоколами, оперативными сводками,
списками воинских частей. Бумаги горели нехотя, от дыма
першило в горле.
Кое-как опорожнив сейф, Глаша наконец вышла из здания.
Обозы беженцев пестрым крикливым потоком текли по
Красной улице. Между деревьями и кустами Екатерининского
сквера по ветру летели какие-то бумажки. Лица встречных
красноармейцев поражали суровостью и озабоченностью.
Глаша решила заскочить домой. Вдруг кто-то схватил ее за
локоть:
— Куда вы? Идемте к нам... Инна и Алексей не дадут вас
в обиду.
Не сразу поняв, чего хочет от нее Сергей Сергеевич, Глаша
осуждающе сдвинула брови, но он не отпускал ее:
— Вы нам как родная... Зачем вам связывать свою судьбу
с бегущими? Вы же интеллигентная девушка... — Он настойчиво
тянул ее за угол, на Штабную улицу.— Ну что у вас общего мо-
жет быть с Сорокиным и Золотаревым?
370
— Пустите меня!
— Но вся Кубань, весь Дон поднялись... Бессмысленно
класть голову под топор. Дело большевиков проиграно.
— Напрасно так думаете! — холодно отрезала Глаша.
— Ну как можно так ослепляться?— Сергей Сергеевич сму-
щенно развел руками.
— Это вы ослепляетесь, а не мы. Прощайте!
— Не забывайте, — обескураженно закричал вслед Сергей
Сергеевич,— Алексей любит вас, и наша семья всегда встретит
вас как родную!
Глаша должна была свернуть с Красной вправо и по Штабной
пройти в Котляревский переулок. Однако, понимая, что без
лошади далеко не уйти, побежала в городской Совет.
В здании горсовета не оказалось ни души, лишь разор-
ванные бумаги устилали полы коридоров. Где Паша Рудня-
кова, где отец?
Глаша вышла на Соборную площадь. Оконные стекла домов,
отражая невеселые отблески вечернего солнца, казалось, с тоск-
ливой покорностью глядели на пустынную площадь, на кото-
рой, быть может, уже завтра белые поставят виселицы. И там,
где весной проходил праздничный парад красных войск, лучис-
то звучала «Марсельеза», начнутся казни и экзекуции.
Глаша задумалась: где же добыть коня? Юлька давно сдана
Прокофьеву в милицию, и он, должно быть, ускакал на ней из
города. Куда направиться?
Неожиданно со двора военкомата выехал на светло-гнедом
коне маленький рыжий Голик во главе сотни всадников.
Глаша замахала руками:
— Стойте, стойте! Возьмите меня с собой!
— А вы можете верхом?— Голик строго сверкнул глазами
сквозь толстые стекла очков и, не дождавшись ответа, обернулся
к громоздкому широкоскулому красноармейцу: — У тебя запас-
ная лошадь. Отдай ее товарищу Первоцвет.
* * *
Леонид Иванович стоял на крыльце дома.
— Я давно дожидаюсь тебя,— сказал он подъехавшей до-
чери, взяв коня под уздцы.— Ты не слезай. Я приготовил все
для тебя.
Леонид Иванович метнулся в дом и вынес на улицу туго
набитый вещевой солдатский мешок.
— Надевай его на плечи и скачи. В мешке вязаная кофточка,
шерстяное платье, пара нижнего белья и прочая мелочь.
— А как же ты?
— Я сейчас ухожу из дому.— Леонид Иванович перекинул
через руку осеннее пальто.— Не говорю тебе «прощай». Знаю:
Москва устоит, и мы снова будем жить в этом милом, мирном
переулке.
371
— Папа,— неожиданно всхлипнула Глаша,— ты остаешься,
но теперь тебя слишком многие знают в городе.
— Ничего. У меня немалый опыт конспирации, и я знаю
родной город как свои пять пальцев.
Леонид Иванович взял дочь за щиколотку и чуть потянул
к себе.
Глаша наклонилась, сдвинула темную шляпу отца ему на
затылок, поцеловала в лоб, потом в бровь, а когда он чуть запро-
кинул лицо — в губы.
Что-то дрогнуло под усами Леонида Ивановича. Крепясь,
он тихо проговорил:
— Не забывай мать. Будь тверда...
Девушка вперила долгий взгляд в большие серые глаза отца.
По скорбному их выражению она поняла, что расстается с чело-
веком, для которого нет на свете никого дороже, чем она.
Глаша поскакала по Насыпной улице, спиной чувствуя
прощальный взгляд отцовских глаз. Не доезжая до здания цирка,
она оглянулась.
Прямой, высокий Леонид Иванович все еще стоял на углу
переулка у глухого дощатого забора и махал шляпой.
«А что, если в последний раз вижу его?» — тревогой заби-
лось сердце Глаши, и она, прежде чем свернуть на Екатери-
нинскую, еще раз остановила лошадь и тоже начала махать
рукой отцу, пока тот сам не скрылся.
Девушка нагнала военкоматскую сотню у железнодорожного
туннеля. Ее командир Голик и еще двое красноармейцев, спе-
шившись, укладывали на подводу какого-то человека с лицом,
багровым от кровоподтеков.
— Если бы мы не подоспели, вылезшие из щелей подполья
бандиты прикончили бы товарища Демуса,— сказал Голик.
— Как же он оказало! здесь один? Ведь товарищ Демус
командир Екатеринодарекого полка и должен был уходить
с полком?— не понимала Глаша.
Ответа на ее вопросы не последовало.
Уложенный на подводу между вещевыми мешками, Демус
мучительно стонал.
— Ну, поехали, поехали! — торопил Голик.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Умер вешний голос,
Погасли звезды синих глаз.
Александр Блок
Второго августа на рассвете конная колонна генерала Эрдели
вышла из Старомышастовской и рысью пошла на Новотитаров-
скую. Часов в десять утра, пройдя без боя эту последнюю перед
372
Екатеринодаром станицу, конница заняла Сады, находившиеся
всего в десяти верстах от города.
Кое-кто из офицеров, приподнимаясь на стременах, пытался
в полевые бинокли разглядеть расположенный в ложбине Екате-
ринодар.
— Дорога к столице Кубани свободна!— ликовали дени-
кинцы.
Конные полки не спеша шли вдоль невысокой железнодорож-
ной насыпи, пересекающей Сады. Ивлев ехал на своем Ване
сбоку дороги по прямой пешеходной тропке меж живой изго-
роди из колючей дикой акации.
Вдруг впереди, у переезда, там, где за Садами вновь начи-
налась степь, раздались винтовочные выстрелы. Ивлев вздрог-
нул. Где Инна и Олсуфьев? Уже давно потерял их из виду.
На марше из Старомышастовской Инна проявляла крайнее
нетерпение, все время подхлестывала Гнедую, вырываясь
вперед.
— Скоро Екатеринодар,— твердила она,— и я первой
должна увидеть его. Наши с налету возьмут город. Убеждена,
сегодня вечером будем у себя на Штабной. Мама, наверное, для
нас готовит пирог...
— Поумерь свою прыть,— уговаривал ее Ивлев.— Чрезмер-
ное нетерпение не раз приводило людей к несчастью!
— Ну, взялся пугать! — усмехнулась Инна и привстала на
стременах. Между шелковисто-черными бровями у нее появи-
лась черточка явного раздражения.
Ивлев умолк. Инна тотчас же хлестнула Гнедую нагайкой и
сломя голову понеслась дальше. Олсуфьев галопом пустился за
ней.
Перестрелка, внезапно вспыхнувшая у железнодорожного
переезда, смолкла. Конники неторопливой рысью продолжали
двигаться по дороге.
Ивлев несколько успокоился, но, подъехав к переезду, уви-
дел на пригорке Гнедую без всадника, а возле нее спешенного
Олсуфьева.
— Кажись, красный разъезд подстрелил сестру милосер-
дия,— услышал он слова какого-то казака, ехавшего позади.
У Ивлева похолодели руки. Не помня себя, он соскочил
с коня.
Олсуфьев, стоя на коленях, придерживал Инну за плечи,
а другой рукой неловко пытался обвязать ее грудь розовой мар-
лей. Рот Инны был полуоткрыт. По нижней губе извилисто
струилась живая алая ниточка.
«Инна! «Журчащий ручеек»! Неужели раз и навсегда обор-
вался твой стремительный бег?!» — не губами, а сердцем произ-
носил это Ивлев.
С пригорка хорошо были видны сизые купола Екатеринин-
ского собора, красные заводские и мельничные трубы, разно-
373
цветные крыши городских зданий. Еще минуту назад их видела
Инна. А сейчас ее глаза, искаженные выражением внезапного
ужаса, боли, недоумения, уже не видели ничего.
Длинная колонна конных казаков медленно шла по пыльной
дороге, и было нестерпимо думать, что сотни людей этой колонны
сегодня придут в город, а Инна — нет!
Ивлев опустился возле сестры и, чтобы не смотреть на ее
окровавленную грудь, зажмурил глаза.
«Не уберег, не уберег ее!..» — казнил он себя.
Олсуфьев дрожащими пальцами бессмысленно ощупывал
плечи Инны.
Пришел позванный кем-то врач Сулковский, присел на кор-
точки и взял в руки кисть Инны, тонкую, обессиленную, побе-
левшую.
— Доктор, ради всего святого, вы должны, вы можете...—
всхлипывал, как ребенок, Олсуфьев.
Склонив набок голову, тронутую с висков сединой, Сулков-
ский безуспешно искал пульс, но глазом опытного медика и без
того уже ясно видел, что здесь все кончено. Не спеша он аккурат-
но расстегнул блузку девушки и лишь мельком взглянул на кро-
вавую дырочку, зиявшую под левой грудью.
— Пуля прошила сердце...— дошли до сознания Ивлева
глухо, почти шепотом произнесенные Сулковским тяжкие
слова.
— Доктор, доктор,— взмолился Олсуфьев,— надо же хоть
перебинтовать грудь... Вот возьмите индивидуальный пакет.
Куда же вы уходите?..
Сулковский повернулся спиной к Олсуфьеву и принялся
оглаживать ладонью крутую, изогнутую шею Вани.
Гнедая, стоя на пригорке, подняла голову и протяжно,
с внутренним надрывом заржала.
Ивлев вспомнил, что 31 марта Инна бежала к ним в Елиза-
ветинскую как раз через Сады. Откуда начался круг ее участия
в этом жестоком, ненужном ей походе, там он и закончился.
Вместе с ним замкнулся и круг ее небольшой жизни...
— Что делать? Что делать?..— полубезумно продолжал
лепетать Олсуфьев.
— Я пришлю из обоза санитарную линейку,— сказал врач
и сошел с пригорка.
Солнце застряло в фиолетовом облаке и сквозь него потуск-
невшим немигающим оком взирало на Инну, лежавшую на траве
косого пригорка. Рядом с ней неподвижно сидел Ивлев, обхва-
тив голову руками. Боль с доселе не испытанной остротой сдав-
ливала, жгла его душу.
Будут рождаться и ходить по земле сотни тысяч прекрасных
девушек, синеоких, тонких, веселых, но природа никогда не по-
вторит Инну Ивлеву, стройную и порывистую. Только она была
из той же крови и плоти, что и он, Ивлев, и уже по одному этому
374
смерть ее была для него в миллион раз убийственнее смерти
Корнилова или Маркова.
* * *
После упорных и кровопролитных боев у станиц Коренов-
ской, Журавской, Выселки и хутора Малеванного Доброволь-
ческая армия широко развернулась для наступления на Екате-
ринодар. Оно велось концентрически, по радиусам железно-
дорожных линий, сходившихся у города.
Вдоль Приморской линии железной дороги наступала Ку-
банская казачья дивизия генерала Покровского, но кубанцы за-
держались, встретившись с упорным сопротивлением красно-
армейских отрядов, и, словно по иронии судьбы, ко взятию
Екатеринодара не поспели. Левее двигалась 1-я конная дивизия
генерала Эрдели, вдоль Тихорецкой линии — 1-я пехотная
дивизия генерала Казановича, еще левее, вдоль линии, идущей
от станции Кавказская,— 3-я пехотная дивизия полковника
Дроздовского, 2-я пехотная дивизия под командованием гене-
рала Боровского действовала в районе между Кавказской и Ар-
мавиром, прикрывая движение армии с востока.
Наиболее упорное сопротивление красные части оказывали
под станицей Пашковской, неоднократно переходили здесь
в контратаки.
Утром 2 августа 1-я пехотная дивизия, сломив оборону
красных у разъезда Лорис, при поддержке справа конницы Эр-
дели стала продвигаться к Екатеринодару. В первой линии на-
ступал Кубанский стрелковый полк, за его правым флангом,
во втором эшелоне,— 5-й пластунский батальон. Офицерский
генерала Маркова полк, составлявший армейский резерв, тоже
был подтянут к разъезду Лорис.
В это время в полосу наступления 1-й пехотной дивизии
прибыл Деникин. Желая лучше следить за ходом боя, он выехал
к левому флангу Кубанского стрелкового полка.
Командующий армией прибыл как раз в критический мо-
мент наступления: дивизия Дроздовского в это время под натис-
ком красных вынуждена была очистить Пашковскую и откаты-
валась дальше, уже миновав фланг кубанских стрелков.
Выслушав доклад Казановича и командира полка Тунненбер-
га, Деникин приказал Кубанскому стрелковому полку нанести
удар в тыл большевикам, теснившим 3-ю дивизию; туда же были
двинуты два эскадрона 1-го конного полка. Артиллерия открыла
продольный огонь по цепям красных.
Принятые меры оказались действенными. Полки Дроздов-
ского перешли в наступление и вновь овладели Пашковской.
Деникин усилил дивизию Казановича своим резервом — Мар-
ковским полком, чтобы развить наметившийся успех наступле-
ния на Екатеринодар.
375
Потерпев поражение под Пашковской, силы красных стали
уходить за Кубань, и части 1-й пехотной дивизии в тот же день
к восьми часам вечера заняли окраину Екатеринодара. Первым
в предместье Сады вступил пластунский батальон под командо-
ванием полковника Тимонова.
Во избежание неразберихи вступление в город всех войск
Деникин отложил до утра, но разъезды 1-й конной дивизии
ночью проникли на екатеринодарские улицы, охваченные суетой
отхода красных.
Вереницы обозов вытянулись к мостам Кубани. Телеги бе-
женцев, загруженные домашним скарбом, женщинами с детьми,
заполняли улицы и площади.
По Красной двигались группы вооруженных бойцов с веще-
выми мешками и шинелями в скатках. Из лазаретов пешком тя-
нулись легкораненые; трамваи перевозили тяжелораненых на
вокзал Владикавказской железной дороги.
В час ночи сильному артиллерийскому огню белых подверг-
лась центральная часть города и район Красной, Крепостной,
Штабной, Графской улиц.
Рано утром 3 августа части Добровольческой армии всту-
пили в Екатеринодар.
Отступая, красные взорвали железнодорожный мост на Ново-
российской линии, зажгли проложенный на мосту нефтепровод.
Понтонный мост также был сожжен. С левого берега красная
артиллерия била по городу.
Однако задержаться на новых позициях за рекой красные
части не смогли. Вскоре на левый берег деникинцы перебросили
частью на лодках, частью вплавь 1-й конный полк и батальон
Кубанского стрелкового полка под общим командованием пол-
ковника Колосовского.
* * *
Степь безмолвствовала...
Обоз, в середине которого находилась линейка с телом Инны,
задерживался на подступах к городу. Екатеринодар тонул во
тьме безветренной звездной ночи. Тяжело вздыхали уставшие
кони. Полусонные возчики кое-где переговаривались приглу-
шенными голосами.
За годы войны с Германией, за многие месяцы гражданской
войны, вспоминал Ивлев, уже немало молодых жизней скосила
смерть. Оглянешься и видишь нескончаемую череду их. Сердце
давно должно бы привыкнуть к утратам. А вот нет: горит огнем
острейшей горечи. Не сиди рядом на линейке Олсуфьев —
уткнулся бы в неподвижные ноги Инны, прикрытые до колен
шинелью, и рыдал бы.
Инна, родная Инна!
Ночь тянулась долго. Но едва над городской рощей, вблизи
376
которой стоял обоз, залучилось утреннее солнце, Ивлев опять
как будто бы увидел в полураскрытых глазах Инны, потуск-
невших и сузившихся, боль, ужас, недоумение... «Надо закрыть
глаза»,— подумал он и все-таки не двинулся с места. Пусть это
сделает кто-нибудь другой, но не он, ее брат. Закрыть глаза —
значит погасить навсегда для Инны солнечные просторы жизни.
Наконец, когда совсем ободнялось, обоз двинулся по широ-
кому, занавоженному и выжженному солнцем выгону, мимо
городского трамвайного парка и бойни.
За курганом, у беленькой часовенки, к линейке подошел
длинноногий незнакомый офицер с темным от загара лицом.
Прикуривая у Ивлева папироску, он весело сказал:
— Поздравляю со взятием Екатеринодара!
Ивлев кивнул чугунной, странно чужой головой.
Августовское утро сияло сквозь густую листву Ростовского
бульвара слепящими отблесками солнца. Будь Инна жива, как
радовало бы все это! Необыкновенно милыми казались бы
и аллеи бульвара, и старые липы, и оркестр, играющий впереди
пехотных частей, и барышни, щедро раздающие папиросы каза-
кам, идущим пешим строем. А сейчас все это лишь усугубляло
нестерпимую горечь утраты. Равнодушно смотрел Ивлев на на-
рядную, празднично настроенную публику, толпившуюся по
обеим сторонам улицы, на знакомого городского фотографа
армянина Хитарова, старавшегося запечатлеть как можно
больше сцен прихода Добровольческой армии в Екатеринодар,
на полотнища белых и трехцветных флагов, свисавших из
окон и с балконов домов богатых горожан...
Ивлев спрыгнул с линейки, сгорбился, понуро опустил го-
лову.
* * *
Страшное, непоправимое несчастье вошло в дом.
Елена Николаевна, бледная, полуобезумевшая, рвалась в го-
стиную, где на длинном столе лежал труп дочери. Ее не могли
удержать ни Прасковья Григорьевна, ни Маруся, обмывавшие
и наряжавшие убитую, ни мужчины.
— Ин-на! Ин-на-а!.. Я твоя мама!.. Ты не смеешь не слышать
меня!— голосила несчастная женщина.— Убили! Убили!
Елена Николаевна с невероятной силой отталкивала от себя
всех и только тогда останавливалась, когда к ней подходил
Алексей. Будто не веря, что сын вернулся в дом, она пристально
вглядывалась в его лицо:
— Алексей, Алеша... Мой, мой родной... Ты дома, ты с на-
ми?..
— Да, мама, да! — твердил Алексей, тихонько уводя ее
в спальню.
Там у трельяжа сидел, сгорбившись, Сергей Сергеевич.
377
Всегда хорошо владевший собой, теперь он испуганно глядел на
Елену Николаевну и беспомощно разводил руками.
Ивлев понимал: нет таких слов и дел, которыми можно
было утешить родителей, и хотел лишь одного — отвести мать
от безумия. И он нежно снова и снова обнимал ее за плечи:
— Мама, ты нужна мне, нужна всем нам...
И Елена Николаевна, поднимая на сына глаза, на мгновение
приходила в сознание и горячо шептала:
— Алеша, родной, единственный! Не покидай нас... Будь
с нами...
Она на короткое время затихала, а потом, словно пронзенная
догадкой, что в лихую годину далеко не все зависит от воли
сына, начинала кричать в пустоту:
— Не отнимайте все! Не отнимайте последнего...
* * *
Несмотря на крайнюю физическую и душевную усталость,
Ивлев, собираясь вручить письмо Богаевского, готовился со
всей решимостью доложить Деникину, что там, где проходит
Покровский, вешая людей под музыку, белое движение превра-
щается в кроваво-черное дело.
«Сейчас, после взятия Екатеринодара,— думал Ивлев,—
Деникин вошел в силу. Он в состоянии не только убрать Покров-
ского, но и твердо провозгласить, что Добровольческой армии,
ведущей борьбу за свободную от террора Россию, противно вся-
кое насилие».
На левом берегу Кубани еще стучали пулеметы, слышалась
ружейная пальба, а в штабе армии, наскоро разместившемся
в неказистом здании вокзала, уже царила обычная суета.
Какие-то новые сотрудники штаба, отдавая короткие прика-
зания, то входили, то выходили из кабинета командующего.
Ординарцы то и дело приносили телефонограммы и депеши.
Однако полковник Шапрон, будучи дежурным адъютантом,
сразу же доложил Деникину об Ивлеве, и тот вызвал его в каби-
нет.
Командующий сидел в углу комнаты за письменным столом
и, не читая, красным карандашом подписывал бумаги, которые
ему подносил Романовский. Возле стола стоял и комендант
штаба полковник Корвин-Круковский.
Держа руку под козырек, Ивлев с минуту стоял неподвижно,
дожидаясь, покуда увидят его. Наконец Деникин поднял голову
и кивнул ему.
— Значит, вы вернулись из Новочеркасска? Привезли
письмо от Африкана Петровича?
— Да, ваше превосходительство.— Ивлев звякнул шпорами
и положил на стол толстый пакет с потертыми углами.— Кроме
того, я должен доложить вам, что генерал Покровский, с кото-
378
рым пришлось встретиться позавчера, вешает без суда и след-
ствия, да еще под музыку, медведовских жителей.
— Как это под музыку?— не понял Романовский, стоявший
рядом с командующим.— Неужели он оказался таким музыкаль-
ным, что даже во время казней устраивает концерты?
— Да, ваше превосходительство,— Ивлев обернулся к Ро-
мановскому,— Покровский обедает на открытой веранде, а на
противоположной стороне улицы вешают людей...
— Ну, в этом нет ничего нового,— с веселой усмешкой
произнес Романовский, сощурив серые глаза.
Ивлев в надежде, что командующий более серьезно отне-
сется к его сообщению, продолжал свой доклад:
— Станица Медведовская буквально терроризирована. Ка-
заки Покровского хватают и насилуют девушек. Людей секут
плетьми и шомполами среди бела дня во дворе станичного прав-
ления...
Деникин, не обращая внимания на Ивлева, аккуратно и не
спеша разорвал карандашом толстый пакет и углубился в чтение
письма Богаевского. Письмо было на нескольких страницах,
и Ивлев, боясь, что Романовский или Корвин-Круковский пред-
ложат покинуть кабинет, встал на простенке между двумя боль-
шими окнами, выходившими на перрон.
Романовский подошел к телефонному аппарату, висевшему
на стене, покрутил ручку и вызвал Тихорецкую.
— Мне нужен генерал Алексеев. Пожалуйста, попросите его
к телефону.
Корвин-Круковский тоже отошел от стола и вполголоса обра-
тился к Ивлеву:
— Вы, кажется, уроженец Екатеринодара? Не посоветуете
ли, какой дом можно занять под штаб командующего? Надо,
чтобы он был достаточно вместительным и находился в центре
города.
Думая о своем деле, Ивлев еле понял, что от него ожидает
комендант, и посоветовал:
— Для этого вполне подойдет коммерческий дом Богарсуко-
ва на Гимназической улице. Он как раз в центре, напротив
войскового собора.
— А под личные квартиры генералов Алексеева и Деникина
какие дома могли бы подойти?— Полковник достал из кармана
френча записную книжку.
— Особняк Ахвердова на углу Борзиковской и Соборной
улиц, а на Екатерининской улице прекрасный особняк Ирзы,—
ответил Ивлев, глядя на огрызок карандаша, которым быстро
водил по страничке блокнота комендант штаба.
Деникин дочитал письмо и, пряча его в карман, пристально
посмотрел на Ивлева.
— Так... Что же вы хотите, поручик, сообщить о Покров-
ском?
379
— Ваше превосходительство,— прерывающимся голосом
начал Ивлев, подойдя к столу,— генерал Покровский превра-
щает белое движение в карательную экспедицию самого чер-
ного порядка...
— Антон Иванович,— возбужденно заговорил Романовский,
повесив трубку,— только что в Тихорецкой стало известно, что
некий партизан-офицер Шкуро или Шкура, я точно не расслы-
шал фамилию, с налета овладел со своей волчьей партизанской
сотней Ставрополем!
Деникин, весь просияв, встал из-за стола:
— Если это подтвердится, то, право, я готов этого офицера-
партизана произвести в генералы!
В кабинет вошел полковник Шапрон.
— Ваше превосходительство,— обратился он к Деникину,—
явился генерал Букретов. Просит принять его как представителя
тайной военной организации Екатеринодара.
Адъютант, услужливо изогнувшись, положил на стол коман-
дующего листовку с типографским текстом. Видно забыв об
Ивлеве, Деникин шутливо упрекнул Романовского:
— Что-то, Иван Павлович, ты до сих пор ничего не говорил
мне об этой екатеринодарской организации...
— Вероятно, потому, что эта организация начала проявлять
признаки жизни только в момент нашего вступления в Екате-
ринодар.
— Однако надо поощрять всех, кто организуется против
большевизма.
— Ваше превосходительство,— Шапрон ткнул указатель-
ным пальцем в листовку,— вы только обратите внимание, ка-
кими словами начинается эта прокламация!— И, опять галантно
изогнувшись, он с расстановкой прочел: — «Долгожданные хо-
зяева Кубани, казаки, и с ними часть ино-род-цев, неся с
собой справедливость и свободу, прибыли в столицу Куба-
ни» .
Деникин приподнялся из-за стола, как бы не веря тому, что
прочел адъютант, и взял листовку в руки.
— Вот оно как этот самый председатель тайной организации
окрестил нас: ино-род-цы!— Командующий сердито бросил
листовку на стол.— Экое тупоумие!
В кабинет вошел Долинский, одетый в хорошо отутюженный
белый китель с капитанскими погонами.
— Ваше превосходительство, получена телеграмма из Тихо-
рецкой от войскового атамана Филимонова. Атаман благодарит
вас за освобождение Екатеринодара, но хочет первым официаль-
но явиться в город и, как истинный хозяин, устроить вам тор-
жественную встречу.
— Ах эти мне истинные хозяева Кубани! — иронически про-
тянул Деникин.— Они, видите ли, первыми хотят войти в уже
занятый город. В таком случае, капитан, распорядитесь приго-
380
товить и подать автомобиль. Я сейчас поеду в город и, как гово-
рится, сам себе покажу столицу Кубани.
Ивлев продолжал молча стоять у стола командующего. Де-
никин тем временем вновь обратился к Романовскому:
— А когда прибудет в Екатеринодар Михаил Василье-
вич?
— Генерал Алексеев обещает быть в самом скором вре-
мени.
— Да, надо основательно осмотреть первый большой город,
отвоеванный нами,— подтвердил свое намерение командую-
щий.— Если большевики начали с Петрограда, а кончили Ека-
теринодаром, то мы, наоборот, начнем с Екатеринодара, а кончим
Петроградом.
Романовский порылся в папке и положил на стол перед Дени-
киным листок с цифрами.
— Антон Иванович, ознакомьтесь со сведениями разведыва-
тельного отделения о численности большевистских войск, отсту-
пивших на Белореченскую. Кстати, туда же ушло огромное ко-
личество беженцев и обозов. Я хочу приказать генералу Эрдели
начать преследование их сегодня же.
— Да, посылайте конницу,— согласился Деникин, углуб-
ляясь в разведсводку.
— Ваше превосходительство, автомобиль подан,— доложил
вернувшийся Долинский.
Деникин надел фуражку и в сопровождении Корвина-Кру-
ковского и Шапрона вышел на перрон, где юнкера караульной
роты взяли винтовки на караул. Ивлев некоторое время еще шел
за командующим. У выхода на привокзальную площадь к Дени-
кину приблизился рослый и усатый казачий генерал в серой
черкеске и высокой белой папахе.
— Ваше превосходительство, разрешите представиться:
генерал Букретов!
Деникин презрительно сощурившимися глазами холодно
смерил генерала с головы до ног и громко сказал:
— Вы в своем воззвании отнеслись с таким неуважением
к доблестной Добровольческой армии, что говорить мне с вами
не о чем!
Бросив руки за спину, Деникин зашагал к автомобилю.
Тяжелое красноватое лицо Букретова, как от крепкой оплеухи,
ярко заалело. Зеленоватые узкие глаза его метнули вслед Дени-
кину недобрый взгляд.
Екатерининская улица, ее мостовая, стены домов были в
оранжевых отблесках яркого солнца.
Открытый автомобиль, в который уселся командующий,
сверкнул смотровым стеклом и не спеша покатил, оставив за
собой сизый хвост вонючего керосинового дыма.
Ивлев, стоя на краю кирпичного тротуара, почувствовал
себя полностью обманутым в своих надеждах.
381
* * *
Тощая, плоскогрудая мещанка, увидя Ивлева, настойчиво
стучавшегося в запертую дверь, вышла из флигеля на крыльцо.
— Господин офицер, моих квартирантов нету со вчерашнего
Дня.
«Ушла! И может быть, безвозвратно...» Ивлев ощутил глубо-
кую внутреннюю разбитость.
Домохозяйка подошла ближе.
— Боюсь, мои квартиранты задали лататы вместе с больше-
виками. Наверное, придется вскрывать замки.
— Нет, замки не трогать. Квартира Первоцвет будет на-
ходиться под моим наблюдением.
Ивлев достал из бумажника бланк штаба Добровольческой
армии и написал на нем карандашом: «Квартира занята адъю-
тантом командующего поручиком Ивлевым».
— Наклейте бумажку на двери! — сказал он явно обрадо-
ванной хозяйке.
* * *
Уже перед вечером, когда показалась межа, отделяющая
земли станиц Старовеличковской и Медведовской от немецкой
колонии Гначбау, Ивлев сошел с коня, отдав поводья одному
из приехавших с ним на повозке казаков, и сразу же направился
к деревянному кресту, сиротливо торчавшему над низеньким
холмиком могилы неизвестного.
Заглядывать в альбом с планом местности не было надоб-
ности: здесь ничто не изменилось. Крест был отличным ориен-
тиром, и Ивлев от него зашагал по стерне пшеничного поля
к дереву.
«Раз, два, три...» — считал он, помня, что Корнилов был за-
рыт в шестидесяти шагах от дерева. Неожиданно показавшаяся
среди колючей стерни полузасыпанная яма заставила его оста-
новиться.
«За четыре месяца, конечно, гроб не мог сгнить, а земля так
осесть,— подумал поручик.— Впрочем, лучше проверить...—
Он торопливо извлек из полевой сумки альбом.— Вот стрелка,
идущая от дерева к пашне. Над стрелкой пометка: «60». Значит,
место то самое. В этом можно окончательно убедиться, если
справа, в шестнадцати саженях, обнаружится могила Нежен-
цева».
Держа альбом перед собой, Ивлев сделал вправо сорок восемь
шагов и увидел среди желтеющей стерни заросшую зеленой лю-
церной круговину.
— Идите сюда!— Он взмахнул фуражкой, зовя казаков.—
Ройте здесь! Похоже, что Неженцев на месте, а могила Корнило-
ва разрыта. Однако ройте и там.
382
Не прошло и получаса, как казаки, дружно действуя лопа-
тами, вытащили из ямы сосновый гроб, темный от чернозема.
Урядник, поддев лопатой крышку и слегка приподняв ее,
заглянул в гроб.
— Бачу, воны тутечки... На них черна черкеска.
— Ладно, прикройте крышку и несите гроб на линейку,—
распорядился Ивлев и пошел к месту захоронения Корнилова.
— Ну и далече заховали вы генерала!— Молодой казак
обтер тыльной стороной ладони взмокший от пота лоб.— Роем,
роем, а найшли тильки один обломок сосновой доски...
За дальним степным увалом скрывалось солнце. Ивлев
взглянул на часы и, намереваясь хотя бы к полночи возвратиться
в Екатеринодар, объявил:
— Господа служивые, все ясно: тела Корнилова нет. А ведь
когда погребали его, в поле, кроме нас, не было никого. Удив-
ляюсь, как могли большевики найти могилу...
— Эх, ваше благородие, господин поручик,— сказал уряд-
ник,— да вон из окон крайних домов немцев все видать было, что
вы тут робыли. Дотуда и версты не будэ. Хиба так тайно ховают?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Красные войска отступали.
1, 2 и 4-я их колонны двигались от Екатеринодара в общем
направлении на Армавир и далее на Невинномысскую. В районе
станиц Некрасовской и Петропавловской Сорокин сделал по-
пытку задержаться, уповая, как всегда, на свою эмоциональную
предприимчивость больше, чем на сколько-нибудь продуманные
меры по организации и обеспечению обороны. Разобщенные,
сбитые с толку его противоречивыми приказами, красноармей-
ские отряды не смогли сдержать здесь напор деникинцев и снова
начали отходить. Сам Сорокин со шбатом укатил из Петро-
павловской и обосновался в поезде на станции Овечка, где
восемь месяцев назад организовал свой казачий революционный
отряд.
Остальные красноармейские части, отходившие от Екатери-
нодара, сосредоточились в районе станции Белореченская. За-
няв оборону на реке Белой, они более стойко противостояли на-
тиску сил Деникина. Однако Сорокин, стягивая армию к Арма-
виру, куда уже переехали ЦИК Северо-Кавказской республики и
краевой комитет партии, 12 августа отдал распоряжение бело-
реченской группе войск перейти на новый оборонительный
рубеж по реке Лаба. Это не помогло защите Армавира, и вскоре
он был сдан. Высшие органы республики вынуждены были по-
спешно эвакуироваться в Пятигорск.
В тяжелейших условиях оказались советские части, находив-
шиеся на Таманском полуострове. Отрезанные наступлением
Деникина, они вынуждены были с боями прорываться на соеди-
383
нение с главными силами Северо-Кавказской армии по побе-
режью Черного моря, через Новороссийск и Туапсе, а затем гор-
ными дорогами к Белореченской.
В середине августа полки и отряды, отступавшие с Тамани,
были объединены в Таманскую армию. Тридцать тысяч ее
бойцов, с которыми шли десятки тысяч беженцев, сметая на
своем пути белогвардейские преграды, в начале сентября про-
рвались к станицам Дондуковской, Курганной и Лабинской
и соединились с Северо-Кавказской армией. Счет подвигам та-
манцев после тяжелейшего похода на этом не заканчивался.
По приказу Сорокина Таманская армия сразу же двинулась
на Армавир и освободила его, правда ненадолго.
* * *
Желто-млечное марево, не оседая и не рассеиваясь, непре-
рывно колыхалось над растянувшимся на версты обозом —
военными повозками, линейками, тачанками, казачьими арбами.
Задыхались люди, тяжко фыркали измотанные кони. Пожухлые
травы обочь дороги покрылись серым бархатом пыли.
Устало брели пехотинцы, черноморские моряки, латыши.
Всюду к красноармейским колоннам присоединялись новые
и новые беженцы с арбами, нагруженными узлами, перинами,
подушками. За арбами плелись коровы, телята. И уже трудно
было различить, где воинская часть, а где беженцы.
И какого только оружия не тащили за собой отступавшие:
пушки, пулеметы, даже орудия, снятые с кораблей Черномор-
ского флота. Красноармейцы шли с русскими винтовками,
австрийскими карабинами, с офицерскими револьверами на
поясах. Ничего не оставляли «кадетам», хотя и отступали
поспешно.
Какая тоска шагать сквозь удушающую пыль под жгучими
лучами беспощадного степного солнца!
Где Сорокин? Где Полуян? Где Иванов? Кто остановит и
повернет на врага человеческий поток? Или он так и будет
безудержно течь и задыхаться в непроглядном пыльном ма-
реве?
Мучительно третьи сутки не слезать с коня, но еще мучи-
тельнее тяготиться безвестностью, не знать, когда этот поход
кончится!
Терзаясь от жары, жажды и пыли, Глаша, чтобы сохранить
самообладание, мысленно твердила себе: «Будь жива мама, она
тоже непременно была бы здесь. И наверное, с гордостью разде-
лила бы судьбу этих людей... Настоящий революционер — тот,
который способен вынести в борьбе любые испытания... Ком-
мунисты должны быть во сто крат выносливее любых корнилов-
цев. Коммунисты и народ неразделимы. А народ все выне-
сет...»
384
* * *
В одной из станиц на пути к Армавиру сотня Голика нагнала
Екатеринодарский полк.
Обросшие густой колючей щетиной лица бойцов, прошедших
за двое суток более ста верст, были хмуры и гневны. И стоило
сотне появиться верхом на конях у церковной ограды, как
красноармейцы закричали:
— Вот кто продал нас!
Вокруг всадников образовалась тесная озлобленная толпа,
требуя, чтобы комиссары держали ответ.
— Сами на яких породистых конях гарцуют, а нас погнали
пешкодралом! Где харч?! Где боеприпасы?
— Пропади все!
Неистовые крики и матерщина неслись со всех сторон. Над
головами взлетали кулаки, сверкали штыки. Солдат в черной
чиновничьей фуражке, еще сохранившей на зеленой бархатной
тулье следы от содранной кокарды, вскочил на задок телеги,
где лежал Демус.
— Браточки!— Он бешено завертел голубоватыми белками
глаз.— Скидывай комиссаров с офицерских седел! Пущай от-
вечают перед честным народом, за сколько сребреников гамузом
продали нас кадетам!
Глаша видела: стоит промешкать мгновение, как озлоблен-
ные люди сбросят с коней и поднимут их на штыки. Она даже
вспомнила доходившие до нее рассказы, как отчаянно в подоб-
ных случаях врезался на коне в бушующую толпу неприятный
ей Сорокин и рубил первого попавшегося на глаза бузотера.
Не думая о последствиях, Глаша изо всех сил ударила коня
нагайкой и вскачь подлетела к солдату в чиновничьей фуражке.
— Провокатор! — Она взмахнула нагайкой.— Долой с под-
воды!
И когда тот, сбитый с ног грудью лошади, свалился с телеги,
резко повернула вздыбившегося коня в сторону толпы.
— Товарищи! — закричала она не своим голосом.— Сейчас
будет говорить ваш любимый командир товарищ Демус! Помо-
гите ему подняться на ноги!
И сама первая наклонилась и потянула за рукав гимнастерки
Демуса.
С опухшим, страшным, очугуневшим от побоев лицом коман-
дир полка медленно, с трудом поднялся и, уцепившись за локоть
Глаши, глухим, осипшим голосом тихо заговорил:
— Товарищи, боевые друзья, вот видите, как измордовала
меня белая сволочь...— Он с трудом повернул лицо в лиловых
ссадинах и багрово-синих кровоподтеках сначала в одну, потом
в другую сторону. Один вид командира заставил толпу притих-
нуть.— Кто повинен в сдаче нашего Екатеринодара? А мы сами!
А почему? А потому, что безнаказанно давали всяким дезорга-
13 Зак. № 708
385
низаторам сеять дикие слухи, устраивать дебоши. Прямо скажу,
провокаторы шныряли и между вами, а вы их покрывали и слу-
шали. Они подняли панику и всполошили вас. Когда я догонял
вас у Боброва места, вылезшие, как из щели, беляки стащили
меня с коня, и если бы не подоспела помощь, то не видать бы вам
больше Демуса... Сами видите, каков я сейчас...
Демус поперхнулся. На черных, растрескавшихся губах
его появилась кровавая пена и окрасила русые усы. Один глаз,
совсем заплывший, слезился, а другой лихорадочно блестел
сквозь узкую, косую щель в бинте.
— Неча его слушать!— выкрикнул было солдат в чиновничь-
ей фуражке.
— Заткнись, дуроглот!— цыкнул на него широкоплечий
парень в рабочей униформе завода «Кубаноль».— А то штыком
продырявлю!
Демус был уже не в силах стоять и опустился на колени.
Глаша поднесла к его губам флягу с водой.
Бойцы молча обступили телегу с командиром. Парень-
кубановец поправил на телеге сено и неуклюже помог Демусу
лечь.
* * *
Армавир, ставший на короткое время местом пребывания
руководящих партийных и советских органов Северного Кав-
каза, был переполнен войсками и беженцами.
С трудом найдя пристанище у давнего знакомого отца, пре-
подавателя местной женской гимназии, Глаша разыскала дом,
где разместился крайком партии. От председателя крайкома
Крайнего и других екатеринодарских коммунистов она узнала,
насколько тяжелыми оказались последствия деникинского на-
ступления. Белые захватили Тамань и Новороссийск, Ставро-
поль и Владикавказ, осадили Грозный, Кизляр. Волчьими
стаями рыскали в степях и горных районах всего Северного
Кавказа контрреволюционные банды чуть не дюжины неиз-
вестных полковников — Бичерахова, Серебрякова, Барагунова,
Хабаева, Уручкина, Беликова, Соколова... Все они надеялись
на помощь наступавших деникинских дивизий, сами оголтело
рвались к ним навстречу.
В последних неудачах екатеринодарцы винили прежде всего
Сорокина, явно недооценившего возможности деникинской
армии и своими победными реляциями из-под Кореновской
дезориентировавшего ЦИК и другие органы республики.
Соглашаясь с этим, Глаша со вниманием прислушивалась
и к мнениям товарищей, с которыми она не была знакома. Один
из них, большевик Подвойский, прибывший на Кавказ из Моск-
вы, не сводил причины всех бед только к Сорокину.
— Дело в том,-- говорил он,— что во многих полках и боль-
386
ших отрядах нет политических комиссаров, всюду не хватает
даже рядовых политработников. А без них, без хорошо налажен-
ной политработы не сцементировать войска, не поднять их мо-
рального духа.
За дни отступления вместе с бойцами Екатеринодарского
полка Глаша и сама убедилась в том же. С рвением молодости
она приняла поручение Подвойского вести политическую работу
в красноармейских массах.
По нескольку раз в день она выступала — в казармах и лаза-
ретах, в окопах и на дорогах, среди обозов. Глашу даже удив-
ляло, что уставшие, измотанные в походах люди проявляли та-
кой неподдельный интерес ко всему, даже к давнему прошлому.
Буйные, несдержанные, порой ослепленные злобой в других
условиях, они не шелохнувшись слушали ее рассказы о Степане
Разине, Емельяне Пугачеве, о якобинцах и их вождях Дантоне,
Робеспьере, о декабристах и народовольцах. Глаша не предпо-
лагала, конечно, что в этом сказывалось и то, что в свои речи она
вкладывала всю убежденность молодой коммунистки, всю горяч-
ность сердца. Глаза ее вспыхивали и светились рвущимся из-
нутри вдохновением, которое неизменно передавалось слушате-
лям.
* * *
Армавир Глаша покидала одной из последних. Верхом на
коне она, как и другие, на ходу отстреливалась от наседавших
казаков.
Деникин направил под Армавир свои лучшие войска и луч-
ших военачальников — дивизии Казановича, Дроздовского,
казачью конницу. Храбрость же и стойкость красных бойцов
и на этот раз не были подкреплены умелым командованием
и организованностью. Больше того, вновь проявилась гибельная
партизанщина: три пехотных и один кавалерийский полки,
составлявшие 3-ю колонну оборонявшихся советских войск,
самовольно снялись с позиций и ушли на Невинномысскую.
Сорокин пытался разоружить их, но и этого не смог сделать.
Разведка белых сразу же обнаружила отход значительной
части красных сил, и дивизия Дроздовского не замедлила на-
нести удар по Армавиру.
Власти Северо-Кавказской республики вынуждены были
покинуть землю Кубанской области.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Уже объявленное торжественное перезахоронение останков
Корнилова не состоялось. Вместо него 18 августа на месте
гибели генерала была отслужена панихида.
Ивлеву, сопровождавшему на церемонии приехавших в Ека-
13*
387
теринодар жену, сына и дочь Корнилова, вновь довелось побы-
вать возле домика молочной фермы, куда уже съехались Алек-
сеев, Романовский, члены Кубанского правительства во главе
с Филимоновым и Бычем, представитель войска Донского гене-
рал Смагин, другие высокие чины, из которых далеко не все
благоволили когда-то к вождю добровольцев.
Из речей на панихиде Ивлев узнал, что в память Корнилова
решено превратить скромный домик в музей, на землях фермы
разбить парк, соорудить здесь часовню, открыть библиотеку,
в которую собирать все будущие книги о Добровольческой
армии. Объявлялось даже о переименовании станицы Тихорец-
кой в Корниловск и о преобразовании ее в будущем в город.
Ивлеву невольно пришло в голову, что пышная панихида и
задуманное увековечение мало вязались с аскетическим образом
покойного генерала. Скорее всего, Деникин всем этим хотел
внушить населению края веру в будущее Добровольческой
армии, в крепость всего белого движения.
Когда церемония закончилась, Ивлева подозвал к себе гене-
рал Романовский.
— В штаб донесли, что труп Корнилова красные возили по
улицам города,— сказал он.— Разыщите очевидцев и составьте
подробный акт их показаний. Вот городской голова господин
Дицман,— Романовский кивнул в сторону солидного человека
в шляпе и сером костюме,— вам в этом поможет.
Докучливое здание начальника штаба убедило Ивлева, что
этим господам нет никакого дела до его личного горя, горя его
семьи. Никто из них, даже знавших Инну, не снизошел до выра-
жения поручику простого человеческого сочувствия...
Ивлеву нестерпимо захотелось хотя бы на несколько часов
оторваться от чужих ему забот, побыть в своем, настоящем мире.
* * *
Утром Ивлев вошел в мастерскую и сдернул с мольберта
простыню.
— Глаша!— Он с изумлением, даже с испугом отпрянул
назад, встретившись с глазами девушки, вызывающе и задорно
глядевшими с полотна.
Он вспомнил, что закончить портрет не успел, но глаза были
написаны так, что кажется, полнее всего заключали все то свет-
лое, чем горел в его памяти тот незабываемый весенний день.
Ивлев шагнул ближе к портрету.
— Глаша!— Он остановился перед мольбертом и еще раз
внимательно вгляделся в дорогое лицо, во всю фигуру девушки,
перебиравшей чуткими пальцами струны гитары.
Все-таки главное тогда удалось! Алексей решительно сбросил
с себя китель, порывисто раскрыл ящик с красками, палитрой
и кистями.
388
Если он любит по-настоящему, то допишет Глашу по памяти.
Не любовь ли есть самый могучий поэт, ваятель, художник?!
Мысль эта увлекала его дальше. Разве одно искусство оплодо-
творяется любовью? Вся наша внутренняя сила опирается на
любовь — и мозг, и сердце... Немощному любовь придает силу,
могучих заставляет неустанно подниматься выше и выше...
Высокое кресло, в котором в тот день сидела Глаша, стояло
на прежнем месте, у полуоткрытого окна. Долго, стараясь
припомнить со всеми подробностями Глашу, Ивлев глядел на
кресло. И к своей радости, действительно стал видеть ее так
ясно, как ему хотелось.
И тогда Ивлев уверенно и размашисто начал писать, лишь
иногда прерывая работу словно для того, чтобы лучше разгля-
деть девушку в той естественной и непринужденной позе, в кото-
рой она четыре месяца назад сидела, держа на коленях гитару.
Часов семь-восемь художник держал себя в необыкновенном
состоянии предельного напряжения, пока не отложил палитру:
теперь не одни глаза, а все в Глаше принималось его разгорячен-
ным воображением.
В комнату вошел Сергей Сергеевич и изумленно замигал
глазами:
— Когда же ты успел завершить портрет?
Истратив силы, уставший, опустошенный, Ивлев сидел у
мольберта и молча наблюдал, как отец отошел в дальний угол
мастерской и, присматриваясь к свежим, непросохшим краскам,
не переставал восхищаться:
— Алеша, да ведь она как живая!
В этом возгласе Ивлеву даже почудился конец того оцепене-
ния, в каком пребывал Сергей Сергеевич после похорон Инны.
Да и сам Алексей, кажется, почувствовал, как перестала давить
его грудь нестерпимая горечь его личной причастности к гибели
сестры.
* * *
Ивлев докладывал Деникину и сидевшему в его кабинете
Романовскому о результатах опроса многих жителей Екатерино-
дара, станицы Елизаветинской и Гначбау.
— Колонисты-немцы сказали красноармейцам Темрюкского
полка, занявшего Гначбау, будто офицеры-корниловцы зарыли
в поле сундук с кассой и какие-то драгоценности...
— Вот оно что, — заинтересовался Деникин и наклонился
над планом участка захоронения, принесенным Ивлевым.
— Красноармейцы пошли цепями по полю,— продолжал
поручик,— и вскоре набрели на могилы Корнилова и Нежен-
цева...
— Но как они могли опознать Лавра Георгиевича?
— Его признала наша сестра милосердия, остававшаяся
389
в Гначбау. Тело Лавра Георгиевича сразу же отправили в Екате-
ринодар.
— Значит, без наших не обошлось.— Деникин нахмурил-
ся.— Что было с трупом здесь, в Екатеринодаре, я уже знаю.
Мне показывали газету красных... Могу только сказать, что Лавр
Георгиевич был фатально невезучим человеком. Даже больше,
чем Духонин. Убитого Духонина офицеры все-таки выкрали
у разъяренных солдат, тайком увезли в Киев, где с почестями
погребли на кладбище у Аскольдовой могилы...
— Ваше превосходительство,— Ивлев положил па стол
фотографию,— пожалуйста, взгляните... Здесь, на углу улиц
Бурсаковской и Гимназической, во дворе гостиницы Губкина,
в гробу запечатлен Корнилов. Лежит он на телеге немца из
Гначбау Давида Фрука.
Деникин надел очки:
— Да, на телеге Лавр Георгиевич... Эта фотография кладет
конец всем сомнениям. Откуда добыли ее?
— У американского корреспондента Гана. Она была ему
подарена на станции Тихорецкой неким Чистовым. Посмотрите
на обратную сторону. Чистов удостоверил ее собственной пе-
чатью.
— В самом деле.— Деникин взял карточку в руки и про-
чел: — «На память товарищу американцу Аксею Гану от коман-
дующего Кавказской армией. Чистов 23/4 1918 г.» А в середине
круглой печати означено: «ГЛАВКОМ ЧИСТОВ». Сколько же
у красных главкомов? — Карие глаза генерала сощурились в
легкой усмешке.— Поручик, оставьте фотографию мне.— Ко-
мандующий извлек из стола туго набитый бумагами черный
портфель с двумя плоскими никелированными замками.— Вот
сюда я собираю самые любопытные документы русской смуты.
Они пригодятся для будущих историков...
Деникин защелкнул портфель на оба замка, вернул его в
ящик письменного стола.
— А когда же вы покажете нам портрет Лавра Георгиеви-
ча? — спросил он.— Его наброски вы делали еще в Мечетинской.
— Он так и остался у меня в набросках,— ответил Ивлев.—
Для работы над портретом нужны досуг, уединение.
— Это я вам предоставлю. Садитесь, пожалуйста.— Деникин
указал на кресло перед столом.— Хочу спросить, как вы думаете
написать Лавра Георгиевича? Ведь вы, как никто другой, хорошо
знали его.
Ивлев помолчал. Перед его мысленным взором возник Кор-
нилов, рассматривающий в бинокль через окно своей комнатуш-
ки пригород Екатеринодара.
— Мне особенно памятен Лавр Георгиевич в раннее утро
тридцать первого марта перед своей гибелью. Стоит он непод-
вижно и пристально смотрит в окно. В его узких глазах чернота,
мрак...
390
— А может быть, вы изобразите Лавра Георгиевича, верхом
объезжающего колонны войск? — предложил Деникин.— Поза-
ди него конвой из текинцев. Как и другим участникам «ледяного
похода», мне он особенно памятен в эти моменты инспектирова-
ния армии. Будь я художником, то непременно изобразил бы,
как по широко разлившемуся весеннему половодью вброд идет
Корниловский полк. Офицеры в фуражках разных родов войск,
в папахах, казачьих шапках. Вода по колено. Полы потрепанных
шинелей подоткнуты за пояс. Идут, понуро опустив голову.
И вдруг перед ними вырастает Корнилов. Офицеры разом подтя-
гиваются, приободряются, глубокая вера в него воодушевляет
и вливает в них силы... По душе ли вам такой сюжет?
— Видите ли, ваше превосходительство,— боясь, что его
прервут, быстро заговорил Ивлев,— последнее время некоторые
военачальники, такие, как Покровский, своими репрессиями
низводят все наше дело к карательной экспедиции. Вера иссяка-
ет. А мы теперь не выдвигаем захватывающих идей, способных
увлечь за собой и солдатские и трудовые массы...
— Ничего, поручик, не унывайте! — Генерал добродушно
улыбнулся.— Мы в ближайшее время создадим огромнейшее
учреждение, этакую грандиозную фабрику пропаганды. Ее лис-
товками, плакатами, лозунгами, воззваниями забросаем всю
Россию.— Деникин поднялся из-за стола.— Для работы в этом
учреждении привлечем политических деятелей, лучших писате-
лей, журналистов, художников, ученых, профессоров. Как назо-
вем учреждение, я еще не знаю, не в названии дело. Главное —
побить большевистскую пропаганду. Уже сейчас в Екатеринода-
ре и Ростове профессор Соколов ведет переговоры с видными
представителями русской мысли и искусства. Нет, мы в самом
ближайшем времени развернемся вовсю!
— Все это утешительно,— согласился Ивлев,— но, ваше
превосходительство, нужно выдвинуть главную идею, за кото-
рую мы сражаемся...
— Она мною уже провозглашена: за великую, неделимую,
единую Россию! Разве выше этого есть что-либо? — Деникин
дал понять, что заканчивает разговор с адъютантом.— Посмот-
рите, как поднялось казачество Дона и Кубани... В борьбе за
Россию мы вышли на большую дорогу. Первое дело теперь —
умно заниматься военными делами, побеждать оружием.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
В сентябре умер генерал Алексеев, считавшийся верховным
руководителем Добровольческой армии. А за пять дней до этого
Ивлев прочитал в газете «Вольная Кубань» о кончине в Новочер-
касске жены Корнилова.
А ведь еще и года не прошло после памятного вечера с пель-
менями и злополучным гривенником! Все, кто ел те новогодние
391
пельмени, уже отошли в другой мир: Неженцев, Корнилов,
Марков, жена Корнилова, Алексеев. Остался он, Ивлев, один.
«Не витает ли смерть над каждым из нас? Не хоронят ли мерт-
вые мертвых? — неотвязно ворошилась в голове Ивлева траги-
ческая мысль.— Почему я надеюсь, что восемнадцатый год
не будет и для меня последним?»
Гроб с телом Алексеева под протяжные звуки похоронного
марша вынесли на руках и поставили на лафет пушки Деникин,
другие генералы, атаман Филимонов. Процессия медленно дви-
нулась по Екатерининской улице.
Впереди офицеры несли пять венков — от командования
Добровольческой армии, от Кубанского войска и правительства,
от дивизий. Венок от так называемой партии «Народная свобо-
да» нес Родзянко вместе с каким-то маленьким темнобородым
господином в черных очках.
В шествии участвовал полностью Корниловский полк, рас-
квартированный в Екатеринодаре.
Толпа провожающих растянулась на несколько кварталов
и сейчас текла пестрым потоком через кирпичные триумфальные
ворота, некогда воздвигнутые на углу Котляревской улицы
в честь Александра III.
Намекая на роль, какую сыграл Алексеев в отречении от
престола последнего царя, Ивлев сказал шагавшему рядом
с ним Олсуфьеву:
— Не символично ли, что гроб нашего руководителя не
миновал царских ворот?
— Да, в этом можно усмотреть некую усмешку судьбы...—
согласился Олсуфьев.— Но я думаю о другом: Екатеринодар
оказался роковым для обоих создателей Добровольческой армии.
Со смертью Алексеева белое движение, мне кажется, стало
совсем обезглавленным. Покойный был весьма искушен и опы-
тен не только в военном деле, но и в политике. Все знают,
что последние два года войны с Германией не царь, а он,
Алексеев, по сути дела, был верховным главнокомандую-
щим...
В самом деле, соглашался про себя Ивлев со словами Ол-
суфьева, после смерти Корнилова, Маркова, а теперь Алексеева
остается лишь Деникин. Да и не в вождях только дело. Ведь все
белые газеты сплошь пестрят траурными рамками некрологов,
списками «павших смертью храбрых», извещениями о беско-
нечных панихидах и похоронах. Даже в дни, отмеченные успе-
хами и победами!..
Процессия, миновав Екатерининский собор, дошла до Крас-
ной, потом по тихой Базарной улице вновь вернулась прямо
к собору, где у главного входа на высокой паперти стоял весь
причт во главе с архиепископом.
К Ивлеву и Олсуфьеву подошел Однойко, попросил папиро-
су и жадно затянулся дымом.
392
— Сможет ли Деникин один, без Алексеева, продолжать
дело?— спросил он.
— Да, двоевластие в управлении армией закончилось,—
откликнулся Ивлев.— И может быть, к лучшему... Говорят,
Алексеев в последнее время стал склоняться к идее монархии,
а я этого боюсь.
Екатерининский собор не вместил всех желающих попасть
на торжественное отпевание. Значительная часть публики оста-
лась на площади, вокруг которой прямыми шеренгами выстрои-
лись корниловцы.
Ивлев, Однойко, Олсуфьев остановились у железной ограды,
недавно возведенной у могил Галаева и Татьяны Бархаш.
— Друзья, не будем пессимистами,— продолжил Однойко
им же начатый разговор.— В Деникине мы все-таки не можем
отрицать опытного боевого генерала. Он более везуч, чем Корни-
лов. Стоило ему возглавить армию — и наши дела заметно
пошли в гору. Да и помощники ему найдутся. Недели две
назад из Киева прибыл генерал Врангель, что теперь командует
конной дивизией. Красные терпят от него поражение за пораже-
нием. Казаки станицы Петропавловской уже выбрали его почет-
ным атаманом. Могу добавить: Врангель и на фронтах против
немцев ценился высшими военными кругами как умный кавале-
рийский военачальник; сами знаете, кавалерия сейчас наиболее
действенный род войск. Я убежден, Врангель может стать пра-
вой рукой Деникина и в какой-то мере заменить Алексеева.
Олсуфьев, слушая Однойко, заметно повеселел.
— Что ты на это скажешь, Алексей Сергеевич? — обратился
он к Ивлеву.
— Я тоже далеко не пессимист,— сказал Ивлев,— но хочу,
чтобы добровольцы несли населению России радость освобожде-
ния, чтобы наша армия не допускала произвола, не воздвигала
виселиц, не расстреливала пленных.
Однойко усмехнулся:
— Алексей, а не много ли ты хочешь?
— Нет, все это, наверное, лишь минимум...
На паперти собора снова появилось духовенство. Послыша-
лось песнопение, и в дверях показался гроб, который опять
несли на руках Деникин с генералами и атаман Филимонов.
Ивлев вместе с друзьями снова пошел за открытым гробом.
Долгая болезнь и смерть сделали свое дело. Грудь Алексеева
глубоко запала, живот вздулся, и на нем беспомощно лежали
большие старческие руки с узловатыми пальцами. Скуластое
лицо, без пенсне, с побелевшими усами, с ватой в ушах, с полило-
вевшим носом, совсем не походило на лицо старого умного кота,
освещенное светом серых проницательных глаз, каким оно
запомнилось Ивлеву.
393
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Деникин сдержал свое слово: вот уже больше месяца Ивлева
не требовали на службу, и он не выходил из мастерской.
Когда работа над портретом Корнилова подошла к концу,
Ивлев позвал к себе Шемякина.
Сюжет, предложенный Деникиным, не мог, конечно, увлечь
художника. Он изобразил Корнилова маленьким, сухоньким,
с небольшой бородкой и жесткими черными усами, изрядно
поседевшими. На портрете Корнилов уныло глядел на далекий
пригород Екатеринодара из окна угловой комнаты.
Шемякин, давно посвященный в замысел Ивлева, долго
молча смотрел на полотно.
— Что ж,— сказал наконец он,— хорошо, что ты ничего не
добавляешь и не изобретаешь. Генерал у тебя получился мрач-
ным, утомленным. Я вижу на его осунувшемся, усталом, морщи-
нистом лице тень отчаяния. Да, он чувствует, ему не взять
Екатеринодара, а может, даже начинает понимать тщетность
и всех своих затей... Главное — Корнилов у тебя не герой, каким
его подают теперь деникинские газеты.
Ивлев сидел на табуретке, вдали от мольберта.
— Нет, ты не во всем прав,— не очень уверенно произнес
он.— Я старался изобразить Корнилова как трагического героя.
Он у меня не на темном фоне, а в квадрате ярко освещенного
окна...
— Лицо Корнилова,— заметил на это Шемякин,— хотя и
хорошо освещено солнцем, но так угрюмо, так мрачно, что само
стало черным фоном для весеннего мартовского утра.
— К такому парадоксу я не стремился! — даже вспылил
Ивлев.— Я не люблю и считаю совсем неестественными лица,
написанные художниками на темном фоне. Резко выделяясь на
нем, они скорее напоминают видения, нежели живых людей,
а я искал в герое человека!
— Вероятно, твой портрет купят для задуманного музея,—
спокойно продолжал Шемякин.— Но он не послужит утвержде-
нию культа Лавра Корнилова, и я рад этому. Нет никаких осно-
ваний возводить в ранг хотя бы трагического героя того, кто
даже как военачальник, не говоря уже о политике, оказался
посредственностью, неудачником.
— Ну уж! — горячился Ивлев, вскочив с табуретки.— Ты
слишком мало знаешь Корнилова!
— А ты, Алексей, трезво огляди весь его путь. Уже в четыр-
надцатом году, в самом начале войны, он потерял свою дивизию
и попал в плен к австрийцам. Став при Керенском главнокоман-
дующим, сдал немцам Ригу. После авантюры с военным перево-
ротом позволил Керенскому арестовать себя и своих сподвиж-
ников, а потом сбежал от выручивших его текинцев. С Добро-
вольческой армией покинул Новочеркасск, оставив Каледина без
394
поддержки, сразу же бросил удобный для обороны Ростов и по-
шел брать Екатеринодар, не имевший тогда для контрреволюции
большого значения. И здесь, упорствуя при осаде города, поте-
рял лучших своих сподвижников. Так что на счет твоего героя
мало что можно отнести, кроме провалов и поражений. Не буду
напоминать, Алексей, сколько страданий принес Корнилов
народу, сколько его крови пролил. По здравому смыслу, надо
Корнилова не славословить, а проклинать, предавать анафеме,
как это делают большевики.
Шемякин догадывался, что эти его слова не пропадут впус-
тую. Он вообще считал, что неразумная связь Ивлева с белыми
рано или поздно порвется, к чему, как мог, его и подталкивал.
«В самом деле, за что окружать Корнилова ореолом славы? —
поймал себя на мысли Ивлев.— Даже у террориста Савинкова
были какие-то лозунги и программа, своя партия, а у Корнилова
ничего твердого действительно не было. Он считал себя респуб-
ликанцем, но ни разу всерьез не подумал о какой-либо стройной,
вразумительной политической декларации. Недаром же многие
офицеры-добровольцы считали Корнилова монархистом...»
— Ну что молчишь? — спросил Шемякин.
Ивлев сокрушенно махнул рукой:
— У меня разболелась голова. Пойдем пройдемся по Крас-
ной.
Выйдя на улицу, художники долго молчали, должно быть
потому, что оба созерцали прогалины необыкновенно голубого
неба, среди которых в рыхлой массе разноцветных облаков
желтым оком блестело октябрьское солнце. Облака тоже были
светло-желтыми, а чуть подальше — серыми, с желтоватыми
просветами.
— «Уж небо осенью дышало...» — нарушил тишину Шемя-
кин.
— Да, пора быть и осени! — согласился Ивлев.— Сегодня
пятое октября. Когда-то это был день войска Кубанского и его
широко праздновали.
— А его и сегодня отмечают,— сказал Шемякин.— Разве
ты не знаешь?
— Вот как! Тогда пойдем на площадь войскового собора,—
предложил Ивлев.— Посмотрим.
— Пожалуй, поздно.— Шемякин взглянул на часы.— Уже
почти одиннадцать.
— Ничего! Только надо прибавить шагу! — Ивлев взял
приятеля под руку.— Помню, в этот час кончалось молебствие
и начинался торжественный вынос войсковых регалий. Весьма
живописное зрелище было! Может, удастся снова его увидеть?
На Красной многие фасады домов и магазинов, балконы и
окна были украшены флагами.
Ивлев и Шемякин пришли на площадь как раз в ту пору,
когда атаман Филимонов в парадной черкеске в сопровождении
395
старейшего кубанского казака Щербины, атаманов и почетных
стариков казаков, вызванных из всех станиц Кубани, под
праздничный трезвон колоколов выходил из белого собора на
площадь, на которой в торжественном строю стоял кавалерий-
ский полк.
Солнце блеснуло в просвете гряды облаков, ярко залучились
позолоченные кресты собора.
Представители станиц несли полинявшие от времени полко-
вые знамена, куренные значки, булавы и насеки — знаки ата-
манского достоинства, царские грамоты.
Старики казаки, преисполненные особой важности, шли
степенно и вызывали у Ивлева невольное умиление.
— Они, право, неподражаемы в своем патриархальном вели-
чии!
— Вся эта помпезная, чуть ли не запорожских времен
патриархальщина меня теперь лишь смешит,— отозвался Ше-
мякин.— Россия сокрушает все отжившее, а торжество в Екате-
ринодаре подобно жалкой комедии, разыгрываемой провин-
циальными актерами. Твои бородатые старики с атаманскими
регалиями, газырями весьма схожи с ряжеными. Все это, брат,
безвозвратно утратило прежнюю внушительность!
— Нет,— возражал Ивлев. — Я чертовски люблю добрые
запорожские обычаи, казачьи черкески, кинжалы, кавказские
папахи. Люблю и казачий трудовой быт. Казаки-кубанцы —
извечные труженики, воины они поневоле.
— Но теперь они, понацепив на папахи белые ленточки,
воюют довольно-таки свирепо.
— А кого не втянула гражданская война в свой огневорот?
Кто теперь не взялся за винтовку?
Под звуки церемониального марша войсковой атаман с була-
вой в руках, члены рады и правительства с непокрытыми голо-
вами шли по Красной в сторону Крепостной площади. За ними
следовал конный казачий полк.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
После взятия Екатеринодара и выхода на берег Черного моря
деникинцы больше месяца не могли добиться ощутимого успеха.
На белореченском участке стойко дрались красноармейские
части под командованием Кочергина. Выход в этот район Таман-
ской армии, освобождение ею Армавира упрочили здесь оборону
красных, препятствуя движению Добровольческой армии на юг.
Несмотря на карательные экспедиции белых, на захваченной
ими территории все шире развертывалось партизанское движе-
ние.
Деникинский штаб с тревогой оценивал донесения разведки
о мерах красного командования по переформированию разоб-
щенных отрядов в регулярные части. Так, в середине сентября
396
Романовский докладывал Деникину, что партизанские отряды
и группы в районе Ставрополя были сведены красными в две
пехотные дивизии четырехполкового состава и кавалерийскую
бригаду общей численностью до тридцати тысяч бойцов. И сама
Красная Армия Северного Кавказа была переименована в 11-ю
армию, но примеру других советских армий в ней был создан
реввоенсовет. Судя по всему, Советы, укрепляя в своих войсках
регулярное начало, готовились к решительным боям на Север-
ном Кавказе.
Для штаба Добровольческой армии, однако, не было секретом
и то, что красный главком Сорокин, член партии левых эсеров,
мало считался с большевистскими властями, своевольничал,
прибегал к жестоким репрессиям в отношении тех, кого подозре-
вал в недостаточной преданности лично ему.
С этим не без оснований связывались определенные расчеты
белых. Но то, что вскоре случилось, превзошло все ожидания
деникинцев.
Наиболее активные действия советские войска вели на став-
ропольском боевом участке. Чтобы развить здесь наступление,
Сорокин предложил сомнительный план отвода частей Таман-
ской армии из Армавира в Невинномысскую. Кочергин и коман-
дующий Таманской армией Матвеев не согласились с ним. Кара
последовала немедленно: по настоянию Сорокина Кочергин был
отстранен от командования войсками белореченского участка,
а Матвеев расстрелян.
Сорокин искал повода для расправы и над руководителями
Северо-Кавказской республики.
В октябре в Пятигорске, в гостинице «Бристоль», где разме-
щались ЦИК республики и крайком партии, проходило совеща-
ние командного состава 11-й армии. Угрожающе прозвучало
на нем выступление командарма.
— Я из кожи вон лезу, шоб успешно руководить армией
и соединиться с нашими товарищами в Ставрополе,— жаловал-
ся Сорокин, исподлобья глядя в зал,— а Крайний, Рожанский,
Рубин и другие пятигорские комитетчики из ЦИКа и крайкома
то и дело шпыняют меня. Сейчас они захотели подменить меня
и мой штаб оперативным отделом реввоенсовета... Довольно
обвинять меня в узурпаторских тенденциях! Довольно ставить
на каждом шагу палки в колеса и подрывать мой авторитет
в глазах армии!.. Я не позволю свою роль свести к нулю...
Слушая Сорокина, председатель крайкома партии Крайний,
окончательно убедившийся, что дальнейшее пребывание этого
честолюбца на посту главкома может привести дело борьбы с
Деникиным к краху, написал и бросил записку председателю
Пятигорской ЧК Михаилу Власову, сидевшему на другом конце
стола. Двадцатилетний Крайний не подумал об осторожности,
и записка упала возле Ивана Черного, ближайшего сподвиж-
ника Сорокина. Тот развернул ее и прочел:
397
«Мишук! Для тебя ясно, что он говорит?.. Немало помех
приходится встречать в некоторых ответственных учреждениях.
Не много ли? Нет, на днях должен решиться вопрос: или эта
сволочь, или мы».
Черный, конечно, понял смысл записки и, вместо того чтобы
передать ее Власову, спрятал в карман. Крайний, к которому
в это время подсел Рубин, не заметил, как записка исчезла со
стола, а потом перешла в руки Сорокина.
Сойдя с трибуны и пробежав глазами записку, Сорокин
вместе с Иваном Черным покинул совещание. Через полчаса по
его приказу гостиница «Бристоль» была окружена войсками и
подручные озлобившегося командарма Маркарьянц и Гриненко
арестовали Крайнего, председателя ЦИК Рубина, уполномочен-
ного по продовольствию Дунаевского, председателя фронтовой
ЧК Рожанского.
Это случилось утром, а в два часа дня адъютанты Сорокина
Иван Черный, Гриненко и Рябов с полувзводом конвоя на
грузовой машине увезли арестованных из города и под склоном
горы Машук расстреляли их.
На другой день Сорокин выпустил листовку «К товарищам
красноармейцам и гражданам Северо-Кавказской социалисти-
ческой республики». В листовке говорилось:
«Обращаюсь к вам со следующим печальным фактом: 21 ок-
тября раскрыт заговор против Советской власти, армии и трудо-
вого народа, устроенный членами Центрального Исполнитель-
ного Комитета: Рубиным, Крайним, Рожанским, Дунаевским,
которые расстреляны мною как предатели...»
Михаилу Власову удалось скрыться, но вскоре сорокинцы
выследили его и тоже расстреляли.
28 октября в станице Невинномысской состоялся Второй
чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа. По предложе-
нию большевистской фракции съезд сместил Сорокина с долж-
ности и объявил его вне закона. Председателем ЦИК республики
был избран М. С. Акулов, а главкомом войск Северного Кавказа
назначен Иван Федорович Федько, командовавший до этого
1-й колонной.
Сам Сорокин в Невинномысскую на открытый народный суд
не явился, а с личным конвоем из Курсавки отправился в только
что освобожденный таманцами Ставрополь. 30 октября здесь он
был арестован и до суда заключен в тюрьму, где на следующий
же день его застрелил один из командиров-таманцев.
Так революция отшвырнула с дороги одного из наиболее
одиозных своих попутчиков.
* * *
О генерале Врангеле, прибывшем в Добровольческую армию
в августе, уже говорили как о восходящей звезде белого движе-
398
ния. Барон заменил на посту начальника 1-й конной дивизии
генерала Эрдели, получившего повышение.
Йо обязанности офицера для поручений штаба армии Ивлев
имел возможность познакомиться с Врангелем.
Желая облегчить положение белых частей, оборонявших
Ставрополь, Деникин торопил свои дивизии покончить с ослаб-
ленными силами красных на их левом фланге, откуда ушла
Таманская армия.
Ивлев был откомандирован к Врангелю в станицу Констан-
тиновскую с директивой во что бы то ни стало овладеть станица-
ми Бесскорбной и Урупской, форсировать реку Уруп. Барона
он застал на сборе казаков, когда тот с крыльца станичного
правления произносил призывную речь.
— Я приказываю вам вооружиться припрятанными про
черный день винтовками, оседлать боевых коней и выйти на
позиции,— услышал Ивлев слова, произносимые сипловатым
голосом.— Если вы не поможете мне разгромить большевиков,
они у вас отнимут все... Пришел час, когда всем надо выйти
в открытое поле и вступить в бой!
Пока Врангель ораторствовал, сопровождая свои призывы
резкими, повелительными жестами, Ивлев хорошо разглядел
его долговязую, но хорошо скоординированную, как у всякого
кавалериста, фигуру в черной черкеске. По привычке художника
он отметил необычно удлиненное лицо, такую же шею, плоский
затылок генерала. Все это обнаруживало в нем какую-то дисгар-
монию, рождавшую странный отпечаток легкомыслия. Но когда,
взяв в руки пакет, Врангель взглянул на поручика, в глазах
его мелькнула проницательность и хитрость.
— Ну что ж,— сказал генерал, быстро пробежав глазами
письмо,— поедемте со мной сейчас на Синюхинские хутора.
Садитесь в мой автомобиль.
На хуторах, стремительно обойдя линейцев и черкесов, рас-
положившихся на привале, Врангель отдал офицерам ряд прика-
заний, выпил чаю и затем поехал вместе с Ивлевым к переправе,
где казаки полковника Топоркова вели бой с красными арьергар-
дами.
Полковник Топорков с темным от пыли и загара лицом
наблюдал за боем, стоя на небольшом лысом кургане в окруже-
нии своих офицеров.
Два горных орудия из-за кургана поочередно постреливали
по длинному глинистому оврагу, вдоль которого извилистыми
цепями залегли красные бойцы. Две сотни казаков расположи-
лись за скирдами соломы, шагах в двухстах от батареи.
Не обращая внимания на посвист пуль, Врангель в сопро-
вождении своего адъютанта Родичева и Ивлева поднялся на
курган и, поздоровавшись с Топорковым, принялся подробно
выспрашивать об обстановке.
И вдруг все заметили лаву красной конницы, стремительно
399
вкатившуюся в овраг. Едва Ивлев успел поднести бинокль
к глазам, чтобы получше разглядеть эту лаву, как услышал
отчаянный крик:
— Наши бегут!
Действительно, казаки, повернув коней, скакали прямо на
свою батарею, а за ними, уже поднимаясь из оврага, неслась
густая колонна красных всадников.
— Беглый огонь! — закричал Топорков стоявшему тут же
артиллерийскому офицеру.— Беглый огонь по коннице против-
ника!
Ивлев опустил бинокль. Стало ясно: казаки уже не остано-
вятся и сейчас противник на их плечах ворвется на батарею.
— На задки! — крикнул Топорков и побежал с кургана
вместе с Врангелем и офицерами наперерез скачущим каза-
кам.— Стойте, стойте!
Но казаки пронеслись мимо. Поддавшись панике, артилле-
рийская прислуга тоже бросилась врассыпную.
Сбегая с кургана, Ивлев видел, как высокий, угловатый
офицер, вырвав из кармана шинели наган, выстрелил в налетев-
шего на него красного конника, крест-накрест перехваченного
пулеметной лентой. А другой красный кавалерист, с белесыми
бровями, оскалив зубы, наотмашь ударил шашкой офицера
сзади.
Ивлев побежал за Врангелем к автомобилю, но шофер,
съехав с дороги, врезался колесами в пахоту, растерялся и
выскочил из машины.
Длинноногий Врангель, пригнувшись, побежал в сторону
кукурузного поля. Справа и слева проносились на конях казаки,
врассыпную бежали артиллеристы. С побелевшим от ужаса
лицом Топорков и группа офицеров, собравшаяся вокруг него,
рубились с красными всадниками возле орудий. Ослепительно
сверкали лезвия шашек, раздавались револьверные выстрелы.
Неожиданно Ивлев увидел рядом высокую рыжую лошадь,
через голову которой на полном скаку свалился молодой казак.
Ивлев на бегу схватил лошадь под уздцы, вскочил в высокое
казачье седло и через минуту нагнал Врангеля, быстро бежав-
шего вдоль кукурузного поля.
— Ваше превосходительство, возьмите лошадь.
— Не возьму! — Врангель, не останавливаясь, отмахнулся
рукой.— Приказываю: скачите в хутор и быстрее ведите сюда
линейцев и черкесов, мой конный конвой и лошадей.
Ивлев, пришпорив коня, понесся карьером.
Кони линейцев в Синюхинских хуторах оказались под сед-
лами, и скоро к начальнику дивизии подоспела выручка. Казаки
личного конвоя усадили Врангеля на коня, и он, не мешкая ни
минуты, развернул конную бригаду и повел ее к кургану, захва-
ченному красными.
Скоро у лысого кургана снова завязался бой. Под натиском
400
превосходящих сил белых конница красных отошла за овраг,
успев утащить за собой оба орудия и автомобиль.
После боя, уже за ужином в станице Урупской, Ивлев
поинтересовался:
— Ваше превосходительство, почему вы не взяли лошадь у
меня? Неужели вы больше рассчитывали на собственные ноги?
— Да, представьте себе,— подтвердил Врангель,— и вот
почему...
По-волчьи умные глаза Врангеля задорно сверкнули, и гене-
рал поведал, что отец его одно время служил в Ростове-на-Дону,
а в летние месяцы имел обыкновение с семьей жить в небольшом
степном имении, где по праздникам устраивал представления,
актерами которых были дети и их товарищи, приезжавшие
из Ростова. Праздники непременно завершались угощением
деревенских мужиков-хохлов водкой и фейерверком.
— К одному из семейных праздников,— вспоминал Вран-
гель,— мне сшили костюм чертика из лохматой материи черного
цвета. На голове красовались рога, изо рта высовывался красный
язык, сзади торчал на проволоке длинный хвост с кисточкой на
конце. Сам восхищенный этим костюмом, я неприметно вы-
скользнул за ворота усадьбы и побежал в поле, где не наши,
а незнакомые хохлы косили пшеницу. Увидев воочию самого
«биса», хохлы пустились наутек, а я с угрожающим ревом
понесся за ними. К несчастью, хвост зацепился за куст колю-
чего терновника и оторвался. Хохлы увидели, что страшный
«бис» лишился хвоста, и с криком «Руби его косами!» дружно
бросились в контратаку. Мне не в шутку пришлось улепеты-
вать со всех ног...— Видно, припоминать юношеские приключе-
ния было генералу приятно, и он подробно описал свое избавле-
ние от погони. — В конце концов я укрылся за воротами усадь-
бы... Уже тогда я понял, что мои длинные ноги унесут меня
от кого угодно. И теперь, когда бежал от красных, был совершен-
но уверен — меня не догонят.
В последующие дни станицы Урупская и Бесскорбная
несколько раз переходили из рук в руки. Но под давлением
превосходящих сил добровольцев красные все же отступили
от реки Уруп на восток и северо-восток. Белые овладели здесь
всем важным районом — от Армавира до Невинномысской.
Деникин получил теперь возможность направить отсюда
целых три освободившихся дивизии против Таманской армии и
других советских войск в район Ставрополя.
Такими тяжелыми последствиями обернулась для войск
11-й армии авантюра Сорокина.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Конная дивизия Врангеля овладела станицей Сенгилеевской
и 29 октября оказалась на подступах к Ставрополю с западной
401
стороны. Одновременно 1-я пехотная дивизия Казановича по-
дошла к Татарке, а конная дивизия Покровского заняла гору
Холодную, перерезав пути сообщения Ставрополя с Пятигор-
ском и замкнув тем самым кольцо окружения. Казаки Покров-
ского к тому же захватили головные сооружения водопровода,
и подача воды в осажденный город прекратилась.
Однако таманцы еще две недели сопротивлялись, то и дело
предпринимая отчаянные контратаки.
Ивлев приехал в дивизию Врангеля, когда она в предместье
города завершила бой с частью красных, засевших за монастыр-
скими стенами.
Дул резкий степной ноябрьский ветер. Ивлев продрог и,
подняв воротник шинели, спрятался за выступ стены, у которой
две молоденькие сестры милосердия перевязывали раненых
казаков. Сестры напомнили ему Инну, и к холодному ознобу
добавилась ноющая сердечная боль. В нескольких шагах от
ворот расположился Врангель с группой штабных, разносивших
его приказания.
Казаки тем временем ворвались в монастырское подворье.
Оттуда через ворота навстречу вышли несколько монахинь
в черном одеянии во главе с иеромонахом. Одна монашка несла
тяжелую чашу с водой, другие — чайник с кипятком и белый
хлеб.
Иеромонах довольно спокойно шагал вдоль стены, кропя
священной водой казаков и раненых, лежащих на мерзлой
земле. Монахини предлагали кипяток, сахар и хлеб. Среди них
оказалась и мать-игуменья, белолицая, чернобровая, дородная
женщина. Когда, держа перед собой икону, она подошла к
Врангелю, плечистые и рослые монашки сбросили с себя черные
платки, и перед Врангелем предстали молодые казачьи офицеры,
видимо укрывавшиеся от красных в монастыре.
— Влагодарю вас, матушка-игуменья! — весело сказал
Врангель и поклонился.— В особенности за спасение наших
воинов.
К вечеру монастырь был очищен от красных, и Врангель
с охраной остался здесь ночевать.
Две хорошенькие монахини весь вечер просидели в келье,
которую отвели Родичеву, ставшему теперь офицером по особым
поручениям в штабе Врангеля, и Ивлеву.
Одна из монахинь, голубоглазая блондинка, выпив стакан
разведенного спирта, опьянела и села на колени Родичева.
— Долгих два года была черничкой и не знала никаких
мирских радостей,— лепетала она.— Довольно! Теперь уж не
надену этой хламиды.— Она сбросила на пол и откинула ногой
монашеское одеяние.— Я пойду с вами, белые соколы. Пойду
сестрой милосердия. Мой жених, тоже поручик, убит летом
шестнадцатого года. К черту великопостное существование!
402
Да здравствует освобожденная плоть! Ну, целуй, целуй, поручик,
девственницу!.. Все для тебя сберегла.
— Что же, если это так, то я в долгу перед тобой не оста-
нусь.— Родичев поднял ее на руки и отнес в дальний угол кельи,
где стояла узкая монашеская койка.
Другая монахиня, рыжая грудастая Марфа, хорохорилась
перед Ивлевым:
— Я буду мстить им за своего брата Дмитрия... Я тоже
пойду с вами и буду, как баронесса Бодэ, собственноручно
расстреливать комиссаров...
Она рассказала, что брат был схвачен красноармейцами
Дербентского полка как участник неудачного офицерского
восстания, поднятого братьями Ртищевыми, и не вернулся из
ставропольской тюрьмы.
Ивлев, отяжелев от спирта и чувствуя разбитость во всем
теле, молчал. Марфа положила ему на плечо руку, учащенно
задышала, но поручик решительно отодвинулся к окну.
— Простите, голубчик,— словно спохватилась монахиня
и бесшумно выскользнула из кельи.
Ивлев, чувствуя, как непреодолимо слипаются веки, лег
на свободную койку.
«Черт подери, как смешалось все: и смерть, и кровь, и лю-
бовь, и бесстыдство...— успел подумать он, засыпая.— Вот-вот
и я начну вместе со всеми дуть в одну дуду».
Наутро Ивлев пошел осматривать город.
Продолжал свирепо дуть восточный ветер. Кое-где на улицах
еще валялись трупы убитых.
Войск в городе почти не осталось: конница Врангеля, Улагая,
Покровского ушла преследовать вырвавшиеся из окружения
части Таманской армии, отходившие на Петровское, Бешпагир,
Спицевку.
Командируя Ивлева к Врангелю, Романовский приказал
ему собрать информацию о положении дел в селах и городах,
занимаемых добровольцами.
По главной улице трое казаков гнали большую группу
пленных красноармейцев. Ивлев последовал за ней и через
полчаса оказался у ворот тюрьмы.
Караульный начальник, которому Ивлев предъявил удосто-
верение, подписанное Романовским, сказал:
— Ваше благородие, я доложу о вас хорунжему Левину.
— Он, господин поручик, вчера принял тюрьму.
— А кто он? — спросил Ивлев.
— Доложите ему, что его желает видеть офицер по особым
поручениям штаба главного командования.
— Слушаюсь! — Караульный начальник задвинул дощечкой
квадратное оконце, прорезанное в дверях караулки.
Пленных уже увели за ворота тюрьмы. Ивлева обступила
403
группа женщин с узелками и корзинками. Одна из них, с глаза-
ми, полными слез, запричитала:
— Господин офицер, будьте добры, прикажите принять для
сына передачку. Его забрали ще вчера утром. Голодный он
там...
— Как фамилия вашего сына?
— Перепилицын Василий... Семнадцать годков всего ему.
Забрали-то ни за что. Он втащил в дом с улицы раненого красно-
армейца. Пожалел человека. А соседка Гитарова донесла...
— Я попрошу выпустить его,— пообещал Ивлев.
— Век вам буду благодарна, господин офицер. Вечно буду
молиться за вас.— Глаза женщины засветились сквозь слезы
надеждой.
Двери караулки распахнулись.
— Ваше благородие, проходите!
Ивлев еще никогда в жизни не видел изнутри ни одной
тюрьмы. Эта, ставропольская, сложенная из дикого серого кам-
ня, со всех сторон обнесенная каменной стеной, казалась ему
мрачно-внушительной. Ясно, что рассчитывалась она на сотни
лет, и ее камеры, казематы, одиночки с двойными решетками
в узких окнах способны были поглотить жизнь не одной тысячи
людей, обратить в ничто многие человеческие чаяния.
Осматривая острог, Ивлев невольно думал: «Я вынес «ледя-
ной поход», сидение в грязных и тесных окопах, изнурительные
переходы по непролазно грязным степным проселкам, лютые
морозы, недоедание, но вряд ли в состоянии мог бы долго
просидеть за прутьями этих квадратных решеток...»
Хорунжий Левин, узкоплечий, с гладко причесанными на
прямой пробор темными редкими волосами, сквозь пряди кото-
рых розовела плешь, производил своим темно-землистым лицом,
маленькими ушами, плотно прижатыми к черепу, отталкиваю-
щее впечатление. Сухим, будто надтреснутым, голосом он спро-
сил у Ивлева:
— Что вам угодно, господин поручик?
— Мне нужно осмотреть острог и камеры с заключенными.
— Но вы же не офицер контрразведки.
— Штабу главного командования подчинены все органы.
Вот мое удостоверение.
— М-да, это точно,— промычал хорунжий, покосившись на
протянутую ему бумажку, и пригласил следовать за ним.
В коридоре Левин приказал сопровождать их двум казакам.
Ивлев, обратив внимание на искривленные ноги Левина,
быстро шагавшего по цементным плитам длинного коридора,
подумал: «Такие поджарые, сухопарые и кривоногие люди,
как правило, не отличаются мягкосердечностью...»
Действительно, стоило одному из казаков-надзирателей
открыть двери общей камеры, как хорунжий с порога резким
голосом крикнул:
404
— Встать!
В переполненной камере пленные красноармейцы сидели
или лежали прямо на грязном цементном полу, воздух был
до предела спертым от испарений десятков немытых человечес-
ких тел.
— Ну, вы, живоглоты! — Левин замахнулся нагайкой на
стоявших вблизи заключенных.— Чего встали бараньим стадом?
Не знаете порядка? Распустились в большевистском царстве?
Жи-иво стройся в шеренги!
Ивлев еле вынес всю последующую процедуру устрашения
и с чувством стыда вышел из камеры.
— Хорунжий, неужели вы считаете издевательское отноше-
ние к пленным законным?
От этих слов, сказанных вполголоса, Левин передернул даже
не плечами, а всей своей тощей фигурой.
— А что же, господин поручик, прикажете с большевиками
разговаривать на «вы»? Довольно при Керенском цацкались
с хамьем, вот и распустились все. А как они с нами, офицерами,
расправляются?
— Я не знаю. Но если мы хотим победить, то не должны ни
в чем уподобляться палачам... А почему так перегружена ка-
мера?
— Я быстро разгружу ее! — бросил через плечо Левин.
Ивлев, не догадываясь, каким образом хорунжий разгрузит
острог, спросил:
— Кстати, освободить Василия Перепилицына вы сейчас
сможете?
— Кого?
— Семнадцатилетнего парнишку Перепилицына,— повто-
рил Ивлев.
— Перепилицын еще утром списан с довольствия,— сказал
Левин.
— А его ждет мать за воротами. Почему запрещаете пере-
дачи?
— Те, кто отправляются к «генералу Духонину», в переда-
чах не нуждаются.— Левин усмехнулся, показав черные, полу-
съеденные зубы.— В «штабе Духонина» они будут пользоваться
всеми благами рая.
Ивлева бросило в жар.
— Позвольте... вы что говорите? Выходит, по своему усмот-
рению вы казните арестованных, и даже несовершеннолетних?
Вы — самозваный палач!
— Что-о?! Как вы назвали меня? — Левин потянулся к
револьверу.
Но Ивлев схватил его за руку:
— Руки по швам! Я первопоходник и шутить не намерен,
о вас будут знать в Екатеринодаре... А пока о порядках в тюрьме
я доложу генералу Врангелю.
405
Через час Ивлев был принят Врангелем.
— Хорунжий в самом деле показался мне каким-то умствен-
ным недоноском,— согласился барон, выслушав поручика.— Но
он назначен начальником тюрьмы ставропольским губернатором
полковником Глазенапом. Вам не миновать неприятностей за
вмешательство в тюремные дела.
Ивлев стоял перед Врангелем, чувствуя себя обманутым
в самых лучших надеждах. В станице Медведовской — Покров-
ский, здесь — Левин, Глазенап и даже Врангель... Все они
обращают белую гвардию в банду черных стервятников. Что же
делать?
* * *
В Ставрополь прибыла из Екатеринодара группа передвиж-
ного театра, носившего имя генерала Корнилова. И офицеры
во главе с Врангелем были приглашены на спектакль.
Во время представления в центральную ложу с шумом
ввалилась ватага пьяных офицеров. Один из них, губастый
капитан в кавказской папахе, выставил на барьер ложи шесть
бутылок вина и осипшим голосом затянул какую-то песню.
Врангель послал к ним Ивлева:
— От моего имени прикажите офицерам отправиться на
гауптвахту.
— Господа офицеры,— сказал Ивлев, войдя в ложу,— на-
чальник первой дивизии генерал-лейтенант Врангель считает
совершенно недопустимым ваше столь непристойное поведе-
ние...
— Поручик,— фыркнул капитан,— пойдите и скажите об
этом собственной бабушке, а не личному адъютанту губернатора
и чинам его штаба!
— Генерал Врангель приказывает вам прекратить свинст-
во и немедля отправиться на гауптвахту...— продолжал Ив-
лев.
— Он назвал нас свиньями! — вскричал капитан, и пьяные
офицеры разом вскочили с кресел.
Адъютант губернатора выхватил из пожен шашку:
— Разрублю тебя надвое!..
Он вскинул шашку над головой. В это мгновение в дверях
ложи появился сам Врангель с казаками личного конвоя. Увидя
на его плечах генеральские погоны, офицеры вытянули руки
по швам.
— Арестовать! — коротко бросил Врангель.
Казаки увели офицеров, а Врангель, узнав, что все они из
свиты губернатора полковника Глазенапа, сокрушенно произ-
нес:
— Недалеко же мы уйдем с подобными губернаторами!
406
* * *
По требованию Глазенапа Ивлев был отозван в Екатеринодар.
А когда в штабе предстал перед Романовским, то получил от
него выговор:
— Я послал вас лишь для сбора объективной информации.
Вы же, превысив свои полномочия., занялись арестами чинов
губернского управления, вмешивались в тюремные дела. Это,
по меньшей мере, дерзость и донкихотство.
— Но позвольте, ваше превосходительство,— вспылил Ив-
лев,— если дать волю хорунжему Левину, то он расстреляет
всех пленных красноармейцев...
— Ну и черт с ними! — прервал Романовский, не поднимая
глаз на Ивлева, и раздраженным жестом передвинул на столе
массивную чернильницу.— Вообще зарубите себе на носу, что
вы теперь не личный адъютант Корнилова, а рядовой сотрудник
моего штаба. Можете идти!
Обескураженный Ивлев не помнил, как оказался на улице.
Удрученно опустив голову, он зашагал через площадь мимо
белого собора.
«Так, значит, пусть Покровский вешает людей под музыку,
а хорунжий Левин учиняет без суда и следствия массовые
расстрелы! Пусть на глазах у добровольцев пьют и безобразни-
чают губернаторские сатрапы! Романовскому плевать на безза-
кония. Он даже запрещает мне, Ивлеву, первопоходнику, впредь
бороться со злом!» Терзаемый этими запоздалыми открытиями,
Ивлев еще ниже склонил голову и медленно побрел в сторону
Кубани.
* * *
Над городом ползли темные осенние облака и почти непре-
рывно сеяли холодным дождем.
После объяснения с Романовским Ивлев добыл от врача
свидетельство о нездоровье и теперь почти безвыходно сидел
дома.
В лютой тоске он часами без дела валялся на диване, при-
слушиваясь к неровному шуму капель. Нередко приходила
мысль: не лучше ли отойти в сторону от всего, что называется
гражданской войной?
Поднимаясь с дивана, Ивлев ходил по мастерской, иногда
останавливался перед портретом Глаши. «Любимая, где ты?»
Близко ль ты или далече
Затерялась в вышине?
Ждать иль нет внезапной встречи
В этой звучной тишине?
И все же над всем в смятенной душе Ивлева вставал вопрос:
что же станет с Россией? В поисках ответа на него Ивлев начал
407
перелистывать книги о французской революции, но почему-то
внимание его переключалось в них на то, какую роль в револю-
ции играли женщины.
Один из французских историков утверждал, будто француз-
ские женщины поначалу с большим энтузиазмом предались
делу революции, но этот энтузиазм оказался весьма мимолетным,
вроде женской моды.
Гонкур писал, что женщины увлекались революцией так же,
как прежде Месмером. На время они были всецело поглощены
политикой, влюблялись не в учителей музыки, а в ученых и
депутатов, жертвовали спектаклями, чтобы попасть на полити-
ческое собрание. Даже торговки становились амазонками рево-
люции. По словам Гонкура, один офицер революционной армии
сетовал, что революция была бы прочнее, если бы не женщины,
и что в Вандее именно женщины подстрекали мужчин на контр-
революцию...
«Неужели Глаша так и останется амазонкой революции?» —
опять возвращался Ивлев к дорогому образу.
Не могло помочь Ивлеву обрести равновесие и душевное
состояние родителей.
Правда, Елена Николаевна постепенно возвращалась к жиз-
ненным заботам, но все еще почти ежедневно ходила на кладби-
ще, а дома безудержно плакала при любом упоминании об
Инне.
Сергей Сергеевич ходил на свою должность городского архи-
тектора скорее для моциона, наперед зная, что в городской
управе никто не дожидается его. Пойдет, посидит часок в каби-
нете подле телефона, позвонит домой, мол, сейчас вернусь.
И действительно, через некоторое время Ивлев уже видит его
в гостиной, где он, с возбужденным от вина лицом, с величест-
венно взлохмаченными волосами, произносит свой очередной
монолог об архитектуре:
— Войны сделали из архитекторов никчемных небокоптите-
лей. А архитектура — одно из высших искусств, так как архи-
тектор вводит в инертные предметы движение и гармонию.
Строить — значит одухотворять. Да, архитектура ритмично
образует материалы... Архитектор — тот же композитор, из
беспорядочного камня он воздвигает нечто поэтически скроен-
ное... Здание есть своего рода живой организм. Его окна, как
глаза, вбирают в себя свет, отражают настроение дня, утренних
и вечерних зорь. Двери здания должны быть великолепными
выходами во внешний мир и одновременно звать человеческие
души внутрь сооружения...
За эти дни Ивлев не раз слышал от отца воспоминания о
прошлом.
— У нас в Екатеринодаре был отличный архитектор Маль-
берг,— словно перед студентами в университете, а не в пустой
гостиной гремел голос Сергея Сергеевича,— в нем прекрасно
408
сочетались поэт и инженер, и оба они работали на архитектуру.
Екатерининский собор — его творение. Монументальный храм
из красного кирпича, куполами вздымаясь ввысь, как будто
взывает к небу, а мрачными подвалами — к преисподней... Как
верно схватил суть Гоголь: «Архитектура — тоже летопись
мира: она говорит тогда, когда уже молчат и песни, и предания
и когда уже ничто не говорит о погибшем пароде»!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Кубанское правительство решило созвать Чрезвычайную
краевую раду. В кругах, близких к штабу Добровольческой
армии, упорно поговаривали, что на заседании рады выступит
Деникин с программной речью, в которой четко определит свои
взаимоотношения с кубанцами, с западноевропейскими государ-
ствами, приоткроет структуру будущей российской государст-
венности. Кое-кто из офицеров даже уверял, что Деникин нако-
нец предаст гласности новый политический курс белого движе-
ния, насытив его широко демократическими лозунгами.
Открытие рады совпало по времени с ожесточенными боями
под Ставрополем, так что главнокомандующий мог приехать
с фронта лишь несколько дней спустя, когда заседания уже
начались. По случаю его прибытия было назначено торжествен-
ное заседание рады.
Разговоры о новой программе, новых лозунгах подогрели
интерес Ивлева к предстоящему выступлению Деникина.
В назначенный день делегаты всех отделов и станиц кубан-
ского казачества, другие официальные участники рады и много-
численные гости отправились в войсковой собор на торжествен-
ное молебствие, которое длилось более часа. По окончании
церковной службы все перебрались в Зимний театр, фасад
которого пылал от разноцветных флагов.
Ивлеву досталось место в дальнем ряду партера, отведенном
для офицеров штаба армии. Впереди разместилась группа гене-
ралов, а в ложах, в качестве почетных гостей,— князь Львов,
Шульгин, бывший министр иностранных дел Сазонов, Родзянко,
делегация от Всевеликого войска Донского во главе с генералом
Смагиным, представители от гетмана Украины Скоропадского,
лидер кадетской партии профессор Соколов, братья Суворины,
корреспонденты ростовских, новочеркасских, екатеринодарских
газет.
Превосходно играл казачий оркестр из ста труб. Занавес
красного бархата был раздвинут, стол в глубине сцены заставлен
громадными букетами пышных белых хризантем и залит светом
прожектора.
В амфитеатре, на ярусах балкона сидело немало дам. Многие
из них, бежав из Петербурга и Москвы, лишились своих гарде-
робов, однако и в немодных платьях, тщательно отутюженных
409
и подогнанных по фигурам, они выглядели довольно празднично.
Ивлев даже вообразить не мог, что совсем недавно под сво-
дами Зимнего театра проходили съезды Советов и красноармей-
цы, пропахшие махоркой, станичные батраки с корявыми от
мозолей руками, красные комиссары в кожаных куртках, рабо-
чие в помятых кепках произносили здесь свои речи об уничтоже-
нии «гидры контрреволюции», радовались победе над корни-
ловцами. И вот теперь «гидра» и корниловцы собрались, чтобы
разработать стратегию и тактику борьбы с большевизмом в
России. Как все изменчиво в этом мире!
Зал шумно зааплодировал, когда на сцену начали выходить
и занимать места за столом председатель правительства Быч,
атаман Филимонов, председатель рады Рябовол, его заместите-
ли — священник Калабухов, Иван Макаренко. Когда же из
литерной ложи пригласили в президиум Деникина, овация
усилилась, все встали. Деникин сел между Филимоновым и
Бычем, свет на него падал так, что по-особому ярко серебрились
седина его усов, погоны и зеркальная лысина большой круглой
головы.
Вступительную речь держал войсковой атаман Филимонов,
в пышных словах приветствовавший Добровольческую армию
и ее главнокомандующего.
Тотчас же после него по приглашению Рябовола к высокой
дубовой кафедре не спеша подошел Деникин.
— С полей Ставрополья,— начал он,— где много дней идет
кровопролитное сражение, я приехал на несколько часов, чтобы
приветствовать Кубанскую краевую раду и высказать, чем жи-
вет, во что верит и на что надеется Добровольческая армия.
Напомнив, что как раз в эти дни исполняется годовщина
армии, Деникин красочно описал подвиги и лишения доброволь-
цев в двух походах по кубанской земле.
Даже Ивлеву, участнику событий, было тяжело слушать
признания командующего о потерях в войсках. Только через
ряды Корниловского полка, в составе которого никогда не было
более пятисот бойцов, за год прошло свыше пяти тысяч чело-
век,— выходит, полк, обновляясь, погибал десять раз! Сейчас,
в боях под Ставрополем, во второй раз гибли 2-я и 3-я пехотные
дивизии, наиболее стойкие в армии.
Ивлев невольно ловил себя на мысли, что если такой ценой
достаются победы, то и противник у Добровольческой армии
достойный... Хорошо, хоть главнокомандующий не опускается
здесь до обычного третирования красных и их командиров,
иначе бы ему не свести концы с концами!
Деникин тем временем перешел к объяснению высоких
целей, во имя которых он возглавил второй поход на Кубань.
— Когда в мае мы твердо решили освободить Задонье и
Кубань, нас осуждали со всех сторон. И Донское правительство,
и киевские военные и политические круги, и московские полити-
410
ческиё центры, и лидеры кадетов, и другие общественные деяте-
ли — все настойчиво требовали нашего движения на Север или
на Царицын...— На освещенной сцене, за кафедрой Деникин
стал как будто монументальнее, и низкий, баритональный голос
его звучал уверенно.— Наше движение было не «частным пред-
приятием», а велением совести, пониманием государственной
необходимости... Командование Добровольческой армии глубоко
верило, что на Кубани нет предателей, что, когда пробьет час,
вольная Кубань пошлет своих сынов вместе с нами в глубь
России, ждущей избавления.
Выразив настойчивое пожелание, чтобы Кубанское прави-
тельство не замыкалось только в свои внутренние дела, а про-
никлось, как и Добровольческая армия, идеей спасения всей
России, Деникин довольно резко, как показалось Ивлеву, загово-
рил о том, будто на Кубани идет широкая агитация, преследую-
щая цель «посеять рознь в рядах армии, особенно между казака-
ми и добровольцами». Он обвинил в ней людей, которые «жадно
тянутся к власти, не разбирая средств» и ради этого хотят при-
вести армию в жалкое состояние, в каком она была зимой сем-
надцатого года.
— Мне хочется сказать этим господам,— повернувшись
к столу президиума, продолжал Деникин звенящим голосом,—
напрасно вы думаете, что опасность более не угрожает вашим
драгоценным жизням! Борьба с большевиками далеко еще не
окончена. Идет самый сильный, самый страшный девятый вал.
Не трогайте армию, не играйте с огнем!
«Не все, видать, гладко в отношениях командования с пра-
вителями Кубани,— комментировал про себя эту часть речи Де-
никина Ивлев.— Сепаратизм, самостийность все еще питают
казачью верхушку... Какая ограниченность!»
Ивлев разделял пафосные слова Деникина:
— России нужна сильная, могучая армия... Не должно
быть армии Добровольческой, Донской, Кубанской, Сибирской.
Должна быть единая русская армия, с единым командованием,
облеченным всеми правами и ответственным лишь перед рус-
ским народом в лице его будущей законной власти!
С сильной и единой армией Деникин связывал возможность
для России предстать полноправным участником в переговорах,
которые подведут итоги подходившей к концу мировой войны.
Недвусмысленно он давал понять, что не только вооруженные
силы страны, но и «люди государственного опыта» должны
собираться вокруг возглавляемой именно им армии. В речи не
было и намека на прежние высказывания Деникина, что сам он
готов уйти в сторону, если обстоятельства этого потребуют.
Больше всего ждал Ивлев ясного заявления о форме будуще-
го государственного строя России. Но главнокомандующий
опять ушел от ответа на этот вопрос, утверждал, что Доброволь-
ческая армия ведет борьбу за «самое бытие России», не предре-
411
шая ни формы правления, ни путей, какими русский народ
объявит свою волю на сей счет. «Уж не сохраняет ли Деникин
свободу рук лично для себя? — впервые Ивлева обожгла такая
догадка.— Не готовит ли себя в диктаторы?» Он, однако, поста-
рался заглушить в себе это предположение.
Повторяя свой лозунг о «единой и неделимой России», свое
неприязненное отношение к неким «партийным флагам», кото-
рые бы заменили трехцветное великодержавное знамя, Деникин
отдавал отчет, в какой аудитории он говорит. К концу речи он
приберег слова, призванные сгладить его противоречия с кубан-
скими самостийниками.
— С чувством внутреннего удовлетворения я могу сказать,—
объявил Деникин,— что теперь, невзирая на некоторые расхож-
дения, выяснилась возможность единения нашего с Доном,
Крымом, Тереком, Арменией, Закаспийской областью, даже с
Украиной, если она сбросит с себя немецкое иго. Единение
возможно потому, что Добровольческая армия признает необхо-
димость и теперь, и в будущем широкой автономии составных
частей русского государства и крайне бережного отношения
к вековому укладу казачьего быта.
Эти слова, воспринятые Ивлевым как общие, намеренно
неопределенные, тем не менее оживили зал. Участники рады
дружно аплодировали генералу, закончившему речь пожела-
ниями счастья Кубанскому краю.
Едва Деникин сошел с кафедры, направляясь к своей ложе,
как его перехватил вышедший из-за стола председатель рады
Рябовол:
— Ваше превосходительство, мы вас просим выслушать
постановление краевой рады.
Деникин подошел к рампе, а Рябовол, поднявшись на кафед-
ру, провозгласил, что постановлением рады главнокомандующий
Добровольческой армией генерал-лейтенант Антон Иванович
Деникин за боевые заслуги по освобождению Кубани зачисляет-
ся в коренные казаки станицы Незамаевской Ейского отдела,
как станицы, первой восставшей в восемнадцатом году против
большевиков.
Зачитав текст, Рябовол с пафосом добавил:
— Я глубоко уверен, что генерал-лейтенант Антон Иванович
Деникин будет лучшим нашим казаком и первым кубанцем,
сделает все, чтобы наша щира Кубань и ее вольные станицы
никогда уже не знали совдепии!
Деникин со своего места у рампы ответил:
— Господа! Позвольте честь, мне оказанную, отнести к
доблестной русской армии, мною предводимой. Спасибо вам,
господа члены рады и Кубанского правительства!
Ивлев заметил, что от этого слишком уж лапидарного обмена
любезностями между новоиспеченным кубанцем и наиболее
412
упорным самостийником веяло холодком принужденной офици-
альности.
Как только Деникин сел в ложу, на кафедре появился Фили-
монов. Он в форме благодарности главнокомандующему выделил
признание им «прав и преимуществ Кубани».
Потом говорили по-русски донцы, а от имени украинцев
на «державной мове» — некий барон Боржинский, толстяк
фальстафовского типа, и престарелый усатый кооператор батько
Левицкий. Председатель краевого правительства Быч ответил
им тоже по-украински. Деникину это оказалось не совсем по ду-
ше, и он скоро исчез из ложи. И тогда Быч объявил перерыв.
Выйдя в фойе, Ивлев лицом к лицу столкнулся с присяжным
поверенным, кубанским кадетом Капланом, давним знакомым
отца.
В черной черкеске, у газырей которой был прикреплен
значок корниловцев, изображающий терновый венец и меч,
держа правую руку па белой рукоятке кинжала, доморощенный
кадет стал довольно громко выражать недовольство:
— Подумайте, Алексей Сергеевич, как у генерала Деникина
все это неопределенно и уклончиво: армия не хочет «предре-
шать ни форм правления, ни способа установления их»... И ни
слова о республике, федерации и Учредительном собрании, как
и насчет земельной политики Добровольческой армии! Какая же
это, к черту, программная речь?! Она никого не может удовлет-
ворить, а большевистским агитаторам дает в руки козыри против
нас. Да и зачем было так бестактно бросать прямо в лицо кубан-
ским лидерам резкие и бездоказательные обвинения в измене
и политическом интриганстве? А Кубань-то сейчас дает все
Добровольческой армии: и бойцов, и хлеб, и коней, и оружие...
— Вы все критикуете нас? — сказал неожиданно подошед-
ший профессор Соколов.
Ивлев, впервые так близко столкнувшийся с профессором,
посетовал: «Неужели этот низкорослый, с невыразительным,
каким-то серым лицом человек стал главным идейным советчи-
ком и наставником главнокомандующего? Что могло Деникина
так расположить к нему?» Воспользовавшись препирательства-
ми кадетов, Ивлев отошел от них, как только завидел Однойко.
— Ну, сегодня Антон Иванович пронял всех! — начал во-
сторгаться Однойко.— Его слова: «Деревянный крест или жизнь
калеки были уделом многих участников корниловского похо-
да» — сразу же станут крылатыми.
— Да, речь командующего богата эмоциями,— согласился
Ивлев.— Это-то меня и удручает!
— Но позволь...— запротестовал было простодушный Одной-
ко, но Ивлев его прервал:
— Способностью говорить ярко и эффектно он прославился
еще в семнадцатом году, произнеся речь о трагическом положе-
нии русского офицерства в период керенщины...
413
-- Дело же не только в красноречии! — не унимался Одной-
ко.— Деникин — достойный и самый умный преемник Корни-
лова, это общеизвестно.
— Все это так, но, если в самом ближайшем времени настоя-
щий политический вождь не сменит Деникина, мы проиграем
все.
— Тише! — Однойко сжал локоть Ивлева.— Тут везде офи-
церы контрразведки.
— Неужели ты не понимаешь,— чуть сбавив голос, с досадой
продолжал Ивлев,— что Деникин и сегодня явил себя круглым
бедняком по части идей. Его политические часы отстали лет
на пятьдесят. В дни ожесточенных схваток гражданской смуты
нужен вождь, способный выражать коренные интересы широких
слоев населения, а не размахивать одним трехцветным знаме-
нем...
— Но сейчас все решается на фронте, где Деникин как
боевой генерал незаменим. Разве не его заслуга, что так блестя-
ще завершился второй Кубанский поход, а силы пашей армии
выросли в десять раз? — возражал Однойко.
— Я не бракую Деникина как генерала, даже как воина,
наконец, как умелого оратора, но в речах программного характе-
ра надо обращаться не к чувствам дам, а к сердцам и умам
рабочих, крестьян, казаков, интеллигенции.
Друзья продолжали дискутировать до тех пор, пока громкий
звонок не прервал оживленный шум в кулуарах.
На продолжавшемся заседании один за другим выступили
лидеры рады Калабухов, Рябовол и Макаренко. Возвращаясь к
речи Деникина, они пространно убеждали делегатов, что для
более успешной борьбы с большевизмом надо расширить права
Кубанского правительства, не соглашаться с сосредоточением
власти в одних руках главнокомандующего Добровольческой
армией.
Неожиданно для Ивлева противоположную позицию занял
Покровский.
— Здесь проявились заботы о создании коллективной влас-
ти,— говорил он.— Это основное расхождение между Доброволь-
ческой армией и радой. Скажу, что для военных немыслимо
видеть во главе себя коллегиальное правление, какие бы то ни
было комитеты, хоть что-то похожее на совдепы.— В зале под-
нялся шум. Чтобы перекрыть его, Покровскому пришлось перей-
ти на крик: — Нас может вести только один вождь, облеченный
всей полнотой власти главнокомандующего! Нужен военный
диктатор!
«Вот оно что! — содрогнулся при выкриках Покровского
Ивлев. — То, что я посчитал своим нереальным предположением,
откровенно подтверждает казачий генерал, любимец рады».
Зная, однако, солдафонскую ограниченность Покровского, Ивлев
решил сам разобраться в этом.
414
Речь Покровского возмутила большую половину зала. Поста-
вив все на Деникина, недавний штабс-капитан порывал с теми,
кто вознес его, сделал генералом.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Еще в начале осени до Екатеринодара докатились известия,
что союзные державы согласились на перемирие с Германией.
А теперь, в ноябре, газеты были полны сообщений о капитуляции
стран австро-германского блока, революционных беспорядках
в Германии, отречения Вильгельма II и переходе там власти
к социалистам во главе с Эбером.
Германскому командованию пришлось приступить к эвакуа-
ции своих войск из оккупированных районов России. В Ростов
и Таганрог вместо них уже были введены части Добровольческой
и Донской армий.
Деникин в этих условиях ожидал усиления помощи от англи-
чан и французов, давно замышлявших интервенцию на Юге
России.
В штаб поступило сообщение о прибытии в Новороссийск
эскадры союзников.
Романовский вызвал к себе Ивлева:
— Я слышал, вы недурно владеете английским и француз-
ским языками. Немедленно отправляйтесь с чинами штаба
встречать союзное командование.
Через два часа представители штаба выехали из Екатерино-
дара в Новороссийск специальным поездом.
Военный губернатор Новороссийска Кутепов, небольшого
роста, плотный, коренастый, с темной густой бородкой, узкими
татарскими глазами генерал, уже находился на пристани и
придирчиво осматривал Алексеевский полк, выстроенный двумя
шеренгами вдоль причала. Смуглое лицо его хмурилось: слиш-
ком уж поношены и потрепаны были солдатские и офицерские
шинели у алексеевцев, а другой экипировки не было.
Чуть поодаль стояла группа отцов города и именитых граж-
дан Новороссийска, не по погоде обряженных в черные ци-
линдры.
День выдался по-осеннему ветреным, и море, серое, взволно-
ванное, казалось совсем неприютным.
Лишь белые пенистые гребни волн местами расцвечивали
его.
Более пяти лет Ивлев не видел Черного моря. В последний
раз он был в Новороссийске лотом тринадцатого года. Тогда в
порту грузились свои и иностранные торговые суда, рейд огла-
шался деловыми гудками. В бухту входили белотрубые парохо-
ды, и палубы их пестрели нарядной публикой. Всюду на просто-
ре синих вод белели паруса рыбацких шхун, баркасов, турецких
фелюг. Далеко, чуть ли не у линии горизонта, означая себя
415
клубами густого черного дыма, маячили русские военные ко-
рабли.
Теперь же, после того как минувшим летом Черноморский
флот был порушен, а страны прекратили сношения с охваченной
революцией Россией, в мертвом порту кое-где у причала стояли
лишь старые, неуклюжие баржи с побитыми, потертыми боками.
Уныние обезлюдевшего порта усугублялось мрачностью забро-
шенных пакгаузов.
Мрачны были и мысли Ивлева: что могут дать обескровлен-
ной России англичане и французы, отнюдь не искренние ее
друзья? Не торопятся ли они к дележу лакомых кусков бывшей
Российской империи?
С холодного, почти лилового моря порывисто дул влажный
ветер, орошавший лица солеными брызгами. Он беспощадно
трепал полы поношенных шинелей встречавших, полотнища
трехцветных флагов, прикрепленных к телеграфным столбам.
Низкое ноябрьское солнце едва мерцало сквозь взвихренную
мглу. В его тусклом, негреющем свете мертво торчали трубы
цементных заводов и чрезвычайно убого выглядели жалкие до-
мишки Мефодиевского поселка. От едкой мелкой пыли слези-
лись глаза, трудно было глядеть на море, на мол, из-за которого
уже поднимались клубы дыма подходившей эскадры.
Первым пришвартовался к причалу большой крейсер «Кен-
тербери» под английским флагом, пришедший в сопровождении
двух миноносцев. На его сходнях появилась большая группа
офицеров.
Английскую миссию возглавлял широкоплечий, рослый гене-
рал Пуль. Следом за ним сошли пятнадцать офицеров в новень-
ких френчах, с накладными карманами, в желтых ботинках
на толстой подошве, с ярко блестевшими медными пистонами
для шнурков.
Впереди французской миссии из семи офицеров шагали
пожилой, носатый, с узкими плутоватыми глазами капитан
Фуке и подвижный черноглазый лейтенант Эрлиш. Греческая
миссия была и того меньше: три младших офицера.
Духовой оркестр поочередно исполнил, как полагается, все
три государственных гимна — английский, французский и гре-
ческий, а вместо «Боже, царя храни» — «Марш Преображен-
ского полка».
Пуль, обходя почетный караул, увидел на груди одного рядо-
вого офицерский Георгиевский крест и похожий на него англий-
ский офицерский крест.
— Не ошибка ли это? — спросил он у Кутепова с некоторой
ехидцей.
— Нет, ваше превосходительство,— был готов к ответу Куте-
пов.— Рядовой этот — капитан лейб-гвардии Преображенского
полка и награжден вашим орденом в шестнадцатом году. В по-
четном карауле — все офицеры в чине не ниже поручика.
416
Генерал Пуль изобразил на своем лице некое смущение
и стал подавать руку всем, кто стоял в строю.
Два дня союзные миссии пробыли в Новороссийске, а затем
поездом отбыли в Екатеринодар.
На вокзале их встретили помощник главнокомандующего
генерал Драгомиров, войсковой атаман Филимонов и представи-
тель Всевеликого войска Донского генерал Смагин.
Атаман пригласил союзников к себе во дворец на чай, а отту-
да на торжественный обед в Кубанское войсковое собрание. На
обеде выступили Филимонов, Драгомиров, Быч, старец Щерби-
на. Заключил приветственные речи генерал Смагин, обратив-
шийся к гостям на безукоризненном французском языке:
— Атаман Всевеликого войска Донского генерал-лейтенант
Краснов поручил мне приветствовать вас, доблестные победонос-
ные войска ваши с прибытием на землю союзного вам Российско-
го государства.— Смагин оглядел лица сидящих за столами
иностранцев и продолжил: — Вы пришли сюда — на места,
прославленные героической борьбой Добровольческой армии.
Поддерживая ее, вы не забудете и Донскую армию и поможете
ей. Она тоже стремится к общей цели восстановления порядка
в России. Принимая вас с чувством бесконечной радости и
восторга, мы говорим: «Россия больна, будьте же искусными
врачами и вылечите ее! Да будет благословен день и час вашего
прихода! В добрый час!»
Дружные призывы к помощи не были, конечно, неожидан-
ными для иноземных участников застолья. Поэтому генерал
Пуль, отвечая на приветствия, без дипломатических обиняков
заявил:
— Я послан своей страной узнать, как и в чем вам можно
помочь. С большим удовольствием, с большой охотой мы вам
окажем эту помощь.
На следующий день все екатеринодарские газеты исходили
словами, смакуя широкий жест английского эмиссара.
Еще с утра этого дня Ивлев, сопровождавший как коренной
екатеринодарец генерала Пуля в ознакомительной поездке по
городу, переводил ему восторженные пассажи журналистов о
торжественном обеде в войсковом собрании. Англичанина они,
однако, занимали мало, как и достопримечательности кубанской
столицы. Больше, пожалуй, он готов был слушать своего гида
о настроениях офицерства.
Ивлев понимал, что политика Деникина впредь будет склады-
ваться под прямым влиянием главы английской миссии, и с на-
ивностью далекого от дипломатии человека решил высказать
Пулю свои давние опасения насчет неопределенности полити-
ческого курса Добровольческой армии.
— Даже мы, офицеры штаба,— сетовал он,— не знаем, к
чему идем — к монархии или республике, к военной диктатуре
или Учредительному собранию...
14 Зак. № 708
417
Попытался он внушить собеседнику, что равнодушие к поли-
тическому просвещению офицеров, не говоря уже о солдатских
массах,— старая беда русской армии.
— Знаете ли вы, господин генерал, что многомиллионное
царское войско обслуживалось всего лишь одной примитивной
газетенкой с символическим названием «Русский инвалид»?..
Неожиданно Пуль холодно прервал излияния своего гида.
— Я приехал сюда из Мурманска,— процедил он сквозь
зубы.— Там войска Великобритании помогают генерал-лейте-
нанту Мурашевскому, командующему русскими силами на
Севере. И то, что я говорил генералу Мурашевскому, то буду
повторять и здесь. В офицерской среде не должно быть места
политике. История учит: едва в армию проникает политика,
в ее рядах начинается разложение, падает дисциплина. Полити-
ка подтачивает устои армии. Офицер, как бы высок ни был его
чин, прежде всего солдат и не вправе сам решать, что обязан
и чего не обязан делать...
— Но поймите, господин генерал,— еще артачился Ивлев,—
в России идет гражданская война. У большевиков прекрасная
пропаганда, а мы ничего не можем ей противопоставить.
— Великобритания могуча и не даст вас в обиду — вот и
вся пропаганда! — Пуль бесцеремонно отвернулся от поручика,
ставя его на место.— Мы постараемся, чтобы Деникин нашим
вооружением добил большевизм в России.
Ивлев успел наслышаться от иных сослуживцев нелестных
слов и едких острот в адрес «новых варягов», как уже окрестили
прибывших иностранцев. Но куда, спрашивается, было уйти от
суровой действительности?
В армии не хватало не только тяжелого оружия, но и винто-
вок, сабель, патронов, даже сапог, шинелей. Остроты остротами,
но каждому в штабе было ясно, что без помощи союзников не
обойтись.
Даже атаман Краснов, еще летом писавший Вильгельму о
«дружбе, спаянной кровью на общих полях сражений, воинст-
венных народов — германцев и казаков», теперь через генерала
Смагина всячески старался залучить в Новочеркасск начальни-
ков союзных миссий.
Вот только мало кто в штабе задумывался, что за Пулем, за
ловкими французскими офицерами, расторопно оценившими
крепость кубанских *вин, стояли хищники, которым вовсе не
было свойственно «союзное бескорыстие». Ботинки и френчи,
аэропланы и орудия, снаряды и патроны — а этого добра после
капитуляции Германии у стран Антанты остались горы — все
это могло быть записано только на счет русского и других
народов России, стало быть, до копейки оплачено национальным
богатством страны, потом и кровью ее сынов.
Чем больше Ивлев присматривался к гостям, тем чаще
возвращался к этим невеселым мыслям.
418
28 ноября с фронта приехал Деникин и еще утром нанёс
официальный визит генералу Пулю, обосновавшемуся в особня-
ке на Посполитакинской улице, в двух кварталах от Екатеринин-
ского сквера. Пробыв у Пуля около часа, главнокомандующий
пригласил главу английской миссии на торжественный обед
в тот же день. Приглашены были и французы с греками.
Ивлеву снова пришлось переводить на английский льстивые
слова, на этот раз исходившие от самого Деникина, о «радости
и безграничных надеждах, вызванных появлением на Кубани
союзных миссий», а с английского — скупое, как торговая рек-
лама, заверение о готовности оказать помощь белому движению.
Впрочем, обед у Деникина был оживлен сначала церемонией
вручения Пулю казачьего кинжала, а затем спичами «крупней-
ших сановников России», как их представил главнокомандую-
щий,— бывшего председателя Государственной думы Родзянко
и бывшего министра иностранных дел Сазонова. Бывшие деяте-
ли царской империи старались уверить, что с великим энтузиаз-
мом отдадут свой государственный опыт на восстановление
«единой, и неделимой России». Оба, таким образом, метили
снова получить места у кормила государственного правления.
Ивлев, переводя Пулю эти речи, невольно вспоминал, как
еще совсем недавно жалко дрожал отвислый подбородок у того
же Родзянко, когда в станице Успенской Дюрасов и Ковалевский
прямо в лицо называли его бездарным политическим интрига-
ном, виновником гражданской войны и возмущались его присут-
ствием в армии. Увы, Деникин так и не расстался с опозоривши-
ми себя николаевскими сановниками!
Обед у главнокомандующего завершал «аккредитацию» мис-
сий. Теперь Англия и Франция имели в своих руках механизм
прямого, повседневного воздействия на каждый шаг Деникина.
Чтобы придать своему режиму видимость государственности,
даже демократичности, Деникин расширил функции созданного
еще в августе «Особого совещания», поручив ему разработку
законопроектов, а также некоторые «правительственные» обя-
занности по управлению на захваченных Добровольческой
армией территориях и проведению внешней политики. Так по
указке извне составилось «правительство» режима деникинцев.
Возглавил его помощник Деникина генерал Драгомиров.
В свою очередь Деникин сразу же использовал англо-фран-
цузских представителей, чтобы в угодном ему духе разрешить
давние разногласия с правителями войска Донского. Он убеждал
Пуля, что атаман Краснов препятствует объединению вооружен-
ных сил на Юге России, следовательно, осуществлению широко-
масштабных операций против большевиков, что он скомпромети-
ровал себя пронемецкой ориентацией. Екатеринодарские газеты
в эти дни усердно поносили Краснова как немецкого ставлен-
ника.
Старания генерала Смагина, продолжавшего приглашать
14*
419
в Новочеркасск генерала Пуля и капитана Фуке, пока ни к чему
не приводили. Краснов объяснял это интригами Деникина и
решил завязать непосредственные отношения с союзниками,
минуя миссии в Екатеринодаре. В донских газетах появились
вскоре сообщения о прибытии в Новочеркасск других представи-
телей от союзников — капитанов Бонда и Ошэна.
Генералу Пулю пришлось даже объясняться с представите-
лями Деникина по этому поводу, что, мол, капитаны, так пышно
встреченные в Новочеркасске,— второстепенные фигуры, не
имеющие официальных полномочий.
Однако распри между Добровольческой и Донской армиями
не отвечали интервенционистским планам стран Антанты.
Поэтому Пуль продолжил попытки создать единое командование
обеих армий во главе с Деникиным.
* * *
Утром 30 декабря на станцию Кущевская прибыли два
специальных поезда. В одном находился атаман Краснов со
свитой, в другом — генерал Пуль. Начальника английской
миссии сопровождал Драгомиров. Кущевская находится на гра-
нице земель Дона и Кубани. Потому она и была выбрана для
переговоров.
Пуль попросил Ивлева сообщить Краснову, что он ожидает
его в своем салон-вагоне.
Строптивый атаман неожиданно отказался идти в поезд
Пуля.
— Какой нелогичный человек! — усмехнулся Пуль.— Де-
сять дней назад демонстративно выказывал почести капитанам,
а сейчас встал перед главой миссии в позу индейского петуха.
— Да, атаман спесив! — подхватил Драгомиров. — Так он
не раз показывал себя и в отношениях с главнокомандующим
Добровольческой армией.
— Интересно все же,— продолжал заинтригованный Пуль,—
чем он сейчас мотивирует свою неучтивость?
Он послал своего помощника полковника Киза к атаману.
— Генерал Пуль, должно быть, не принимает во внима-
ние,— сказал Кизу Краснов,— что я являюсь выборным главой
свободного пятимиллионного народа. Этот народ ни в чем не
нуждается.
Когда Ивлев перевел эти слова, английский полковник
выразил недоумение:
— Но генерал Смагин все время от вашего имени настойчиво
просил у нас помощи...
— Действительно так,— подтвердил атаман.— Но помощи
просил я, а не мой народ. А моему народу не нужны ни ваши
пушки, ни ружья, ни амуниция. Он имеет все, и он сам прогнал
от себя большевиков...
420
Это Ивлев перевел даже с известным удовольствием: хоть
один русский генерал да выказал кое-какую гордость перед
самонадеянным англичанином.
— Завтра Дон заключит мир с большевиками и будет жить
отлично,— продолжал Краснов.— Но нам нужно спасать Рос-
сию — вот для чего с генералом Пулем желает разговаривать
глава сильного суверенного народа, заслуживающий уважения.
Я жду генерала к себе, а после этого не замедлю с ответным визи-
том.
— Нет,— комментировал в разговоре с Драгомировым ответ
Краснова Нуль,— не Великобритания, а атаман нуждается в
помощи. Пусть он за ней и приходит.
Поезда продолжали стоять рядом. Затеянная генералами
игра раздражала Ивлева. Он вышел на площадку вагона посмот-
реть на станцию.
Звеня обледенелыми ветвями, ветер раскачивал оголенные
тополя, сметал с платформы снег, обнажая цементные плиты,
избитые подковами солдатских сапог. Станции! Даже самые
неприметные и маленькие, сколько они всего перевидели! Если
сегодня все-таки состоятся переговоры, то здесь, на этой провин-
циальной, вполне рядовой станции, может решиться судьба не
одной Донской армии.
Ивлев вспомнил, как прошлой зимой тут под видом красного
матроса залез в теплушку, как тогда был рад найти место на
грязном, заплеванном полу. Продрогший, голодный, смертельно
уставший, он в ту пору и подумать не мог, что на этой же станции
спустя десять месяцев будет стоять на площадке салон-вагона
с иголочки одетым в костюм английского образца, курить асмо-
ловские папиросы. Неисповедимы пути человеческие, как их
предугадаешь!
Было около одиннадцати часов. Декабрьский день мрачно
хмурился. Остро обоняя запах свежего снега, выпавшего ночью,
Ивлев старался разглядеть памятную ему станцию, у которой
где-то на убогом заснеженном погосте покоится родная тетка,
Мария Сергеевна, с пятнадцатилетним сыном. Кто убил их?
Этого уж никогда не узнать. Бандитская станция Кущевская,
бандитская!..
«Воюем, воюем, воюем... — Ивлев зябко передернул плеча-
ми.— Можно подумать, что только войной и можно все испра-
вить. Сотни тысяч вояк с одной и другой стороны. Люди одной
нации превратились в лютых врагов. Все машины войны в ходу.
Фронты гражданской войны в Сибири, на Волге, на Севере,
на Дону, Украине... И всюду на станциях эшелоны, пушки,
кони...»
Вдруг с площадки атаманского поезда соскочил знакомый
Ивлеву хорунжий и крикнул:
— Атаман приказал прицепить паровоз к поезду! Катим
обратно в Новочеркасск!
421
— Вот как? — изумился Ивлев и поспешил сообщить об
этом Пулю.
— Объявите господину атаману,— подумав, решил Пуль,—
я согласен перейти для переговоров в его поезд, если атаман
согласится, что завтракать будет у меня.
Через пять минут Пуль и Драгомиров перешли в вагон
атамана. После короткой процедуры знакомства Пуль обратился
к Краснову:
— Согласны ли вы, господин генерал, подчинить генералу
Деникину войско Донское?
Краснов вспыхнул:
— Ни в коем случае!
— Почему?
— Я опасаюсь, что генерал Деникин погубит дело. Он не
хочет отрешиться от старого, неприемлемого в наши дни взгляда
на кубанских и донских казаков как на часть русской армии,
а не как на самостоятельные армии. К тому же он и Доброволь-
ческую армию не смог поднять. Это все еще корпус, у которого
нет ни точных штатов, ни определенного устава, ни сколько-
нибудь четкой политической программы. Добровольческая ар-
мия плохо одета, плохо дисциплинирована...
— Разве не генерал Деникин освободил от большевиков
многие донские станицы, Кубанский край, Ставропольскую и
Новороссийскую губернии?— прервал атамана Драгомиров.
— Без Кубанской армии он бы ничего не сделал,— едко
ответил Краснов.— А теперь он угнетает Кубанскую раду. То же
главнокомандующий собирается делать на всем Кавказе, в Кры-
му, на Украине. Об автономии он и слышать не хочет.
— Но вы военный человек и русский патриот,— обратился
к Краснову Пуль,— потому должны чем-то жертвовать. Без еди-
ного командования большевиков победить нельзя. Если вы не
подчинитесь Деникину, то рассчитывать на нашу помощь не
можете.
Краснов, поняв, что никакие доводы его в расчет все равно
приниматься не будут, решил маневрировать.
— Войско Донское может подчиниться, но на условиях
полной самостоятельности,— заявил он.— Оно готово признать
Деникина командующим не иначе как через атамана.
— Нет,— возразил Драгомиров,— донцы должны войти
в Добровольческую армию не как некая самостоятельная, а как
вполне подчиненная ее часть. Все назначения, все распоряжения
должны идти только через штаб Добровольческой армии, иначе
какое же это единое командование?
— Я не согласен,— поспешил с ответом Краснов.
— Я считаю предложение атамана приемлемым,— заявил
неожиданно Пуль.— Командование Донской армией вполне мо-
жет осуществляться через атамана, если сам атаман будет в под-
чинении генерала Деникина.
422
Драгомиров умолк, а Пуль обратился с вопросом к Краснову
о дальнейших планах.
— Я считаю,— сказал ободренный Краснов,— что путь к
Москве проходит через создание единого фронта с чехословака-
ми, Сибирской армией, с атаманом Дутовым. Надо отказаться
от плана Деникина, бросающего основные силы на юг, к Баку,
к границам Грузии. Сейчас необходимо движение по Волге на
соединение с чехословацким корпусом и адмиралом Колчаком.
Надо привлечь на свою сторону Украину, признав директорию
во главе с Винниченко и Петлюрой. Только соединение всех
сил принесет успех походу на Москву.
— Оказывается, и в этом мы с вами сходимся,— объявил
Пуль.— Действительно, необходимо создать единый фронт от
Черного моря до Сибири. В главном мы согласны, и я теперь
могу приехать к вам в Новочеркасск. Пойдемте же ко мне в вагон
завтракать, там договоримся о деталях.
Поезда, простоявшие весь день на станции Кущевская, в су-
мерках разошлись в разные стороны.
«Вот и сбили спесь с атамана,— думал Ивлев, глядя на уда-
ляющиеся огни маленькой станции.— Деникин отныне —
главнокомандующий всеми вооруженными силами Юга России.
Скоро же английский генерал начал всем здесь верховодить!»
Через несколько дней Ивлеву довелось вновь сопровождать
Пуля к Краснову: держа слово, английский эмиссар с сотрудни-
ками своей и французской миссий наносил официальный визит
в Новочеркасск.
К станции Станичная поезд подошел около полуночи. Не-
большой станционный дом и перрон еле освещались керосиновы-
ми фонарями. За станцией в кромешной зимней тьме тонула
большая станица Кореновская. Сколько знакомых Ивлеву офи-
церов-марковцев полегло на подступах к ней и теперь покоится
на станичном кладбище! Потом промелькнула редкими огонька-
ми станица Выселки, напомнившая об отступлении от Екатери-
нодара... Тогда стоял апрель, буйно зеленела степь, ласково веял
южный ветер. Возможно, потому, несмотря на поражение, на
душе в те дни было светлее, в ней роились надежды... Теперь же,
когда и Кубань, и Дон, Ставрополье в руках белых, силы кото-
рых подходят к ста пятидесяти тысячам, когда нашлись богатые
союзники, готовые оказать большую помощь, все внутри у Ивле-
ва пропиталось сомнениями, страхом, предчувствием, будто все
катится под откос.
Ивлев разделся и лег. Вскоре под мерное покачивание ва-
гона он задремал и проснулся в предрассветных зеленоватых
сумерках.
По ту сторону Дона, скованного льдом, сверкали огни Росто-
ва. Под вагонами загудел, загрохотал железнодорожный мост,
промелькнули разноцветные фонари стрелок, заблестели сереб-
ряные нити рельсов.
423
За Ростовом в оврагах и на косогорах лежал девственно-
чистый снег, скрывая под своим ослепительно-белым покровом
все следы прошлогодних боев.
Да и не бои почему-то вспоминались. Что теперь поделы-
вает Ольга Гайченко? Жизнь, поди, совсем забила ее... А Ида
Татьяничева? Помнит ли еще поручика Ивлева?
А вот и Новочеркасск. Все крыши домов под толстым
слоем снега, только шесть куполов кафедрального собора сияли
позолотой.
Поезд встречали атаман Краснов, деятели Донского казачь-
его круга. Среди них дородностью и вальяжностью выделялся
заместитель председателя круга Парамонов, известный ростов-
ский миллионер, ставший в последнее время, как рассказали
Ивлеву, влиятельнейшим политическим лицом в окружении
атамана.
За время пребывания Пуля в Новочеркасске Краснов вновь
попытался убедить его, что Деникин слаб на роль политического
вождя, но английский генерал так и не разделил этого мнения
о ставленнике Антанты.
* * *
Для проведения в жизнь договоренности в Кущевской Де-
никин и Краснов с ответственными чинами через неделю
съехались на станции Торговая на новое совещание. В ка-
честве некоего арбитра из Екатеринодара был прихвачен
генерал Щербачев, бывший помощник командующего Ру-
мынским фронтом. Деникин уже пользовался услугами этого
генерала, даже посылал его своим представителем в Бухарест,
в штаб-квартиру войск Антанты в Румынии и на Юге России.
Атаман же Краснов видел в Щербачеве одного из тех, кто мог бы
занять пост главнокомандующего вместо Деникина.
Щербачев, сухой невысокий человек с горбатым носом,
при своей внешней объективности, держал сторону Деникина и
довольно настойчиво нажимал на Краснова и командующего
Донской армией генерал-лейтенанта Денисова.
— Господа, надо быть выше личных симпатий и антипа-
тий,— говорил он глухим голосом.— Союзники не дадут ни
одного снаряда, ни одного патрона, если мы опять не сговоримся
о подчинении Донской армии единому командованию.
— Единое командование! — горячился Денисов.— Покажи-
те прежде донскому казаку боевые преимущества доброволь-
ческих частей, тогда он подчинится их главнокомандующему.
А пока он знает стотысячную Донскую армию, слышал о тридца-
титысячной армии кубанских казаков и только о десяти ты-
сячах добровольцев — офицеров и юнкеров. И не поймет, почему
он должен подчиняться не казачьим командирам, а доброволь-
цам. С этим нельзя не считаться. А вы, ваше превосходитель-
424
ство,— Денисов обратился прямо к Деникину, сидевшему на-
против него за круглым столом,— настолько не считаетесь с
казаками, что даже не пригласили кого-либо из кубанцев на
это чрезвычайное совещание.
— Кубанцы нам во всем безоговорочно доверяют! — задетый
за живое, буркнул Деникин.
Вслед за Денисовым сам Краснов стал сетовать на то,
что екатеринодарские газеты продолжают поносить и чернить
его.
Совещание затянулось на весь день. В сумерках, когда его
участники устали от пререканий, Краснов, как и в Кущевской,
вынужден был смириться. Потухшим от переутомления голосом
он сказал Деникину:
— Антон Иванович, я вижу, что это необходимо союзникам,
и я соглашаюсь с их требованием. То есть признаю над собой
ваше верховное командование, но при сохранности автономии
Донской армии и подчинении ее вам только через меня.
— Тогда остается закрепить это ваше согласие в доку-
менте.
Романовский положил на стол заготовленный текст приказа
о вступлении генерал-лейтенанта Деникина в должность главно-
командующего вооруженными силами Юга России.
Подписав его, Деникин протянул ручку Краснову.
Денисов вдруг встрепенулся, схватил атамана за локоть:
— Петр Николаевич, вы подписываете себе и войску смерт-
ный приговор!
Краснов, отрешенно махнув рукой, поставил на бумаге свою
подпись.
Драгомиров, Щербачев, Романовский, боявшиеся, что Крас-
нов в последнюю минуту заколеблется, облегченно вздохнули.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Екатеринодар и в самом деле становился столицей всего
Юга России.
Сюда слетались уцелевшие деятели Государственной думы,
царские министры, члены Учредительного собрания, лидеры
кадетов, разных черносотенных союзов. Все они хотели делать
«большую политику», правдами и неправдами лезли в сотрудни-
ки Особого совещания, Освага1 и других деникинских учреж-
дений.
Съезжались бывшие промышленные и торговые тузы, банки-
ры. Более практичные, чем безработные политические деятели,
они через военные миссии мало-помалу завязывали сношения
с торговыми фирмами Англии, Франции, Греции, проявлявшими
1 О с в а г (Осведомительное агентство) — орган, координировавший идео-
логически-диверсионную деятельность режима Дёникина.
425
интерес к кубанской пшенице, маслу, нефти, шерсти, коже,
рыбе, табаку. Их усилиями оживлялись местное предприни-
мательство и торговля, чуть не на каждом углу открывались
разные кабаре, благо что в Екатеринодар набежало немало ак-
теров.
Причудливыми оказались денежные отношения на внутрен-
нем рынке: наряду с пиколаевками и керенками в обращение
пускались деникинские «колокола» и донские «ермаки».
Как грибы, множились всевозможные тыловые учреждения.
В их канцеляриях оседали офицеры — сынки влиятельных
папаш, тяготившиеся фронтовой службой.
Однако общественная жизнь южной столицы, бдительно опе-
каемая контрразведкой, оставалась захолустной, незначитель-
ной.
Ивлев однажды узнал, что в Зимнем театре предстоят пуб-
личные лекции небезызвестного Пуришкевича. Ярый монархист
и черносотенец; участник убийства Распутина, он прикатил на
юг, будучи, как ходили слухи, отпущенным председателем
ЧК Петрограда Урицким. На Дону Пуришкевич лавров не
собрал и вот теперь объявился на Кубани. В афише указы-
вались темы двух его лекций: «Россия вчера и сегодня»,
«Россия завтра».
Охотников послушать столь одиозного лектора было немало,
и Ивлев с трудом достал себе билет. Зал театра заполнился,
а Пуришкевич так и не появился. Вместо него на сцену вышел
казачий патруль, и офицер объявил публике, что лекции отме-
няются ввиду их «монархического содержания».
Послышались выкрики:
— Я за свое кресло в партере заплатил тридцать рублей!
— Место в бельэтаже стоило четырнадцать рублей!
Но офицер приказал закрыть сцену, а публике разойтись.
Как позже узнал Ивлев, Пуришкевич пришелся не ко двору
городским властям именно за то, что слишком рьяно ратовал
за восстановление монархии — это не отвечало самостийному
курсу Кубанской рады.
В другой раз в кругах интеллигенции много говорили о
судебном процессе над известным екатеринодарским врачом
Мееровичем. Его обвиняли в сотрудничестве с большевиками,
поскольку летом минувшего года он принял на себя заведование
городской больницей. И хотя десятки свидетелей характеризова-
ли врача как человека долга, знающего и отзывчивого, кра-
евой суд приговорил Мееровича к трем годам тюрьмы. До откры-
того протеста против этой явной несправедливости, даже тупо-
умия, дело, конечно, не дошло.
Дома, когда Сергей Сергеевич ворчал на этот Шемякин
суд, Ивлев горько добавил:
— Что Меерович! Мой сослуживец по Западному фронту
полковник Волков с великим риском добрался наконец до Екате-
426
риподара, а его сразу же взялась проверять контрразведка —
грубо, бестактно. Не знаю еще, докажет ли он свой патрио-
тизм...
— Однако же ваша контрразведка бессильна против боль-
шевиков-подпольщиков,— с усмешкой отозвался Сергей Серге-
евич.— По утрам часто на заборах на нашей улице встречаю
листовки. А сегодня в почтовом ящике обнаружил московскую
газету «Правда» всего лишь двухнедельной давности. Грешен,
прочитал ее. И даже не без удовольствия. Там изложена речь
Ленина. Он уверяет, что Красная Армия, куда большевики
направляют лучших своих работников, в ближайшем времени
станет самой дисциплинированной... Доводы такие, что не хо-
чешь, да веришь им. Вот это политик!
— Где же эта газета?
— Я тотчас же сжег ее...
— Сожалею об этом, хотя за осторожность хвалю,—
пошутил Ивлев.
* * *
Шемякин работал у себя в мастерской, когда раздался
звонок. Положив кисти и палитру, художник вышел в прихожую
и открыл дверь.
На крыльце стоял пожилой офицер с лицом, обросшим пыш-
ной бородой, в темно-дымчатых очках, в серой папахе, залом-
ленной назад. Забинтованная правая рука офицера висела на
черной повязке.
— Здравствуйте, Иван Васильевич,— сказал звучным голо-
сом офицер, перешагнув порог.— Я к вам на постой. Узнаёте
меня?
— Голос ваш знаком,— озадаченно проговорил Шемякин,—
но, винюсь, не могу припомнить, где прежде встречался с вами.
— В таком случае, разрешите представиться: капитан
Звягинцев — первопоходник! — Вошедший широко улыбнулся
и ловко звякнул шпорами.
— Батюшки, Леонид Иванович! Приветствую вас! — ра-
достно воскликнул Шемякин, наконец признавший Первоцвета.
— Да ежели даже художник не сразу опознал меня, то это
делает мне честь как конспиратору!
— Да-а, мастерски, ма-стер-ски преобразились,— продол-
жал изумляться Шемякин.— Значит, вы в Екатеринодаре?
— Да,— подтвердил Леонид Иванович.— Вот, явилась необ-
ходимость в новом надежном убежище, и я пришел к вам.
Но мне убежища лишь для себя мало. Надо, чтобы ваш
дом стал штабом большевистского подполья — вот с какой
просьбой я обращаюсь. И это в то время, когда дела Деникина
идут в гору, когда наша 11-я армия терпит поражение, когда
в Новороссийск прибывают один за другим транспорты с
оружием для Добровольческой армии...
427
— Леонид Иванович, не пугайте меня! — взмолился Ше-
мякин.— Лучше скажите, как долго могут продолжаться эти
успехи ’белых? Сможет ли Москва противостоять объявленному
походу на нее?
Леонид Иванович сел, снял руку с повязки.
— Положение красной Москвы и Питера не из легких.
Там тяжело с хлебом, с углем, населению угрожает голод.
И все-таки ни белая армия, ни иностранная интервенция не
победят большевиков! — убежденно ответил он на тревогу ху-
дожника.— Прежде всего потому, что белое движение было и ос-
тается вне жизненных интересов русского народа.
— Значит, мне надо лишь усилить свою работу на револю-
цию! Что бы мог я сейчас делать?
— Вы начали работать на революцию с того часу, как
принялись писать «Штурм Зимнего». А теперь в подвале
вашего дома мы будем печатать листовки, и вы будете иллюстри-
ровать их своими карикатурами... Надо, чтобы листовки были
выразительны. Первая наша задача — углубить ссору Деникина
с Кубанской радой, поддержать неприязнь казаков к Добро-
вольческой армии.
— Готов в этом помочь вам,—согласился Шемякин.—
Доверие должно оплачиваться доверием.
Леонид Иванович поднялся и крепко обнял художника.
— Кое о чем мы подумали... Прошу вас прикрепить к парад-
ной двери объявление: «Художественная студия живописца
И. В. Шемякина. Занятия с трех до семи часов вечера». Мы
условились, что под видом студийцев сюда будут заходить
нужные люди из подпольщиков. В мастерской придется по-
ставить несколько мольбертов и прочее, что надо для занятий.
— Все будет к вечеру готово,— заверил Шемякин.
— Ну а как поживает Алексей Ивлев? — спросил вдруг
Леонид Иванович.
— Думаю, начинает понимать, что ему не по пути с белым
движением, с Деникиным,— отозвался Шемякин. — По крайней
мере, теперь не рвется на фронт, как и в адъютанты к генералам.
Подвизается в скромной роли переводчика... Закончил портрет
Глаши, не перестает вспоминать ее. Было бы хорошо, если бы
вы встретились и потолковали с Ивлевым.
— Нет, со встречей пока повременим... Пусть художник
поглубже разочаруется в тех, кого считал спасителями России.
Но вы, Иван Васильевич, почаще встречайтесь с Ивлевым.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
На новогодний бал в атаманский дворец съезд гостей начался
около десяти часов вечера.
В сумерках выпал снег, на улицах появились извозчичьи
428
сани, запряженные тройками лошадей с бубенцами и колоколь-
чиками.
Вход во дворец был иллюминирован, и у парадных дверей
по обе стороны стояли в черных парадных черкесках казаки-
конвойцы с шашками наголо.
Широкая мраморная лестница, ведущая в верхний зал, была
украшена зелеными растениями, найденными где-то в оранжере-
ях. Приглашенные на бал собирались в двух смежных комна-
тах, соседствующих с главным залом.
Ивлев поднимался по лестнице вместе с Однойко, Шемяки-
ным и Разумовской. Друзья вспоминали события ушедшего года.
— Слава богу, что он минул. Слишком это был тяжелый
год для Добровольческой армии,— говорила Разумовская.—
Если бы мне даже в глубокой старости предложили снова пере-
жить такой год, я решительно бы отказалась.
— Ну, это неудивительно: старость для женщины страшнее
всего,— поддел Машу Однойко, с некоторой поры подчерки-
вавший свое скептическое отношение к прекрасному полу.
— Ты, Коля, по своему обычаю, стрижешь всех женщин под
одну гребенку. Смотри, достукаешься, что ни одна девушка ни-
когда не полюбит тебя!
Ивлев, слушая болтовню Маши и Николая, думал, что и они
ожидают от нового года какого-то чуда, непременного поворота
к лучшему. С такими же надеждами встречался и прошедший
год, да только где это лучшее?
Филимонов под руку с женой вышел из высоких резных
дверей своего кабинета ровно в одиннадцать. Полились звуки
марша. Атамана сопровождала большая свита казачьих чинов,
толпа приближенных. Среди них Ивлев увидел дочь Корнилова
Наталию, рядом с ней — старшего адъютанта Деникина пол-
ковника Шапрона, венгра по происхождению, двух младших
сестер Шкуро — Любовь и Веру.
Шествуя в зал, атаман раскланивался на обе стороны,
гости потянулись за ним.
После вальса, открывшего новогодний бал, Филимонов ходил
по залу и комнатам, здоровался со многими гостями за руку,
перебрасывался шутками. Все шло чинно, должно быть, так же,
как некогда во дворцах настоящих столиц — в Кремлевском,
Смольном, Зимнем...
Чинность эта оказалась, однако, нестойкой. Как только в
половине двенадцатого прозвучало приглашение к ужину в зал
с накрытыми столами, гости начали по-провинциальному спе-
шить, непочтительно толкать друг друга в дверях, стремясь
занять места получше.
Ивлев не мог без горькой усмешки не отметить эту неожи-
данную сцену. Под впечатлением ее трагикомизма он выслушал
и новогоднюю речь атамана, особенно ту ее часть, в которой
предсказывалось будущее:
429
— Москва встретит нас радостным малиновым звоном
кремлевских колоколов. Бойцы Добровольческой армии осу-
ществят в новом, наступающем году наши высшие чаяния.
Год девятнадцатый войдет в историю России как год-герой,
полный великих и незабываемых свершений...
Как бы там ни было, тосты продолжались, бокалы звенели,
новогоднее пиршество набирало силу.
Так как Шемякин не танцевал, Маша Разумовская все
время кружилась с Ивлевым. Глядя на ее возбужденное
красивое лицо, черные брови, длинные ресницы, из-под которых
задорно и лукаво блестели карие глаза, Ивлев все больше под-
давался праздничному, новогоднему настроению. Бал в кругу
друзей в большом зале с бриллиантовым светом хрустальных
люстр после всего пережитого и в самом деле представлялся
ему чем-то похожим на редкий сон, светлый, звучный и опь-
яняющий...
Желая продолжить его очарование, Ивлев пригласил друзей
пройтись пешком по городу, зайти к нему и отдать должное
рислингу, припасенному Сергеем Сергеевичем.
Шли через Екатерининский сквер, в котором и земля, и
деревья, и скамьи были белы от снега. Лишь посреди сквера
темнели фигуры могучих запорожцев, в окружении которых
возвышалась величественная Екатерина II. А над ее головой
в черном небосводе грозно сияло созвездие Ориона.
— Удивительно все же, что большевики не тронули этот
памятник,— заговорил Однойко.
— Не такие же они варвары, чтобы все разрушать,—
осторожно отозвался Шемякин. — Скорее уж казакам сподруч-
нее было свалить этот памятник: ведь Екатерина за свои египет-
ские ночи платила фаворитам казачьими душами...
— Друзья,— перебила его Разумовская,— вы не замечаете,
что Шемякин, прожив лето с большевиками, явно набрался
коммунистического душка...— Девушка высвободила свою руку
из-под локтя Шемякина.
Ивлев, желая дать другое направление разговору, быстро
сказал:
— Знаете, Екатерина Первая в Петербурге привила себе
оспу и тем самым рассеяла страх у верноподданных перед
диковинной тогда формой лечения...
— Да, по тем временам этот шаг был подвигом,— подхва-
тил Однойко.— Я слышал, императрица утверждала, что ее
душа всегда была истинно республиканской... Но хватит об
этом! Под Новый год не хочется думать о прошлом, впрочем,
как и о тревожном будущем...
— Вот это верно,— поддержал его Шемякин. Он сожалел,
что дал повод Маше обидеться на него.
Прогулка по городу освежила, отрезвила друзей, и вся компа-
430
ния, придя в дом Ивлева, с жадным аппетитом молодости
принялась вновь есть и пить.
Сергей Сергеевич, заняв за столом привычное место тамады,
то и дело предлагал тосты за юность, которая проходит быстро,
за любовь, побеждающую смерть, за женскую красоту, во-
площенную в Маше Разумовской...
Разумовская действительно превращалась в женщину брос-
кой красоты, которая даже подчеркивалась ее обветренным
на фронте, чуть огрубевшим лицом.
Подвыпив, она весело смеялась, во время танцев крепко сжи-
мала руку Ивлева, нарочито долго смотрела ему в глаза. Зато
к Шемякину она как-то сразу переменилась, выказывала к нему
равнодушие, даже враждебность, словно только теперь угадала
меру его неприятия белого движения.
— Я хотела бы, чтобы на месте портрета Глаши Перво-
цвет висел мой портрет,— сказала она, танцуя с Ивлевым.—
Вообще не понимаю, как можно питать какую-либо симпатию к
тем, кто является виновником всех наших бедствий?
Ивлев, считая это чудачеством, не придавал никакого
значения словам Разумовской. Та, однако, продолжала свое,
нападая на Глашу.
Но вот Сергей Сергеевич погасил электричество, и тогда
все увидели, как уже светло на улице.
— Пора по домам! — Однойко поднялся из-за рояля.
Шемякин оделся первым, принес в гостиную шинель Ра-
зумовской с погонами прапорщика.
— Я не пойду с вами, — объявила она и тут же обратилась
к Сергею Сергеевичу: — Разрешите у вас на диване прикорнуть?
Когда же Шемякин вместе с Однойко ушли, она сказала:
— А теперь, Алексей Сергеевич, проводите меня, пожалуйс-
та, домой.
— Что это у вас семь пятниц на неделе? — заметил Ив-
лев.— Ведь для вас уже устроена постель на диване.
— А как вы, доброволец-первопоходник, терпите подле себя
художника, который своими полотнами славит комиссародержа-
вие? — надев шинель, зло сказала Разумовская.
— Если вы говорите о полотне «Штурм Зимнего», то мой
друг выступает здесь объективным историографом, и только,—
попробовал взять под защиту Шемякина Ивлев.
Разумовская вспыхнула:
— Я женщина, но последовал с чьнее вас, Алексей Сергеевич!
Глаша была моей подругой, одно время самой близкой, но,
если она встретится со мной, я без всякого колебания разряжу
в нее браунинг.
— Маша, это в вас говорит выпитое вино!
— Нет, не вино, а преданность нашему делу,— хорохори-
лась Разумовская. А когда вышли на улицу, она добавила: —
Знаю, что я хороша. И могу сейчас в Екатеринодаре восполь-
431
зоваться всеми благами тыловой жизни. Но я завтра же снова
отправлюсь на фронт. Я полюбила пулемет и подле него
готова умереть так, как Татьяна Бархаш. В наши дни нельзя
быть беспринципной, это приведет к душевному банкрот-
ству...
«Как ожесточаются сердца!» — с тоской подумал Ивлев, те-
перь уже серьезно взглянув на твердо очерченный профиль
Разумовской.
Солнце, еще невидимое за домами, окрашивало розовым
белые крыши, и снег под ногами на тротуарах таял, превра-
щаясь в серую жижу.
На углу Штабной и Красной им встретился капитан Ковалев-
ский.
Поздравив с наступившим Новым годом, он сообщил, что
сейчас, будучи дежурным по штабу генерал-квартирмейстера,
узнал о смерти от ран Дроздовского, последовавшей ранним
утром в клинике профессора Напалкова в Ростове.
— Вот так новогодняя новость! — обескураженно протянула
Разумовская.
Ивлев зябко передернул плечами.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Закат в крови
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В Екатеринодар прибыл Шкуро, недавно произведенный в
генералы. В одной из газет была опубликована его краткая
биография. В ней говорилось, что генерал-майор Андрей
Григорьевич Шкуро уроженец станицы Пашковской, сын ку-
банского казака-подъесаула. Родился 7 января 1887 года.
Значит, ему сейчас 32 года, подсчитал Ивлев, просмат-
ривая газету.
Окончил Шкуро Московский кадетский корпус и Николаев-
ское училище. В 1915 году, будучи сотником, Шкуро создал
партизанский отряд в 600 сабель и действовал на австрийском
фронте.
Для партизан-казаков он придумал особый значок: на черном
поле была изображена оскаленная волчья пасть.
Шкуро делал неожиданные налеты на тылы и обозы против-
ника.
В начале 1918 года был арестован большевиками в Кисло-
водске, сидел во владикавказской тюрьме. Однажды ночью,
когда тюремная администрация вызвала с вещами матроса
Шкуро, отбывавшего арест за пьяный дебош, сотник Шкуро вы-
шел вместо него.
Оказавшись по чистой случайности на свободе, Шкуро тотчас
же бежал из Владикавказа в Баталпашинский отдел, где
собрал из бывших своих партизан «волчью» сотню. Вскоре
он сделал набег на Кисловодск и увез оттуда свою жену.
Эти сведения из биографии Шкуро газета сопровождала
восторженными отзывами о боевых действиях молодого генерала
и его «волков», которые якобы наводят страх на красноар-
мейцев одним своим видом и волчьим завыванием.
Вечером, гуляя по Красной, Ивлев увидел группу верховых
казаков с волчьими хвостами на бунчуках и волчьими пас-
тями на широких рукавах черкесок.
На углу Екатерининской улицы Ивлеву встретился Однойко
434
и потащил его в Кубанское войсковое собрание. На втором
этаже в общем зале ужинали офицеры, жившие в номерах
здешней гостиницы. За столиком в углу ресторана сидел ка-
питан Ковалевский, уже слегка подвыпивший.
— Алексей Сергеевич, прошу ко мне! — пригласил он и тот-
час же потребовал кахетинского.
— Хорошо, что забрели в ресторацию.— Капитан радостно
потирал руки.— Вино без друзей вгоняет в тоску, а в ком-
пании — просветляет. Вообще когда пью один, то с грустью
думаю: «Все для меня, я ни для кого». Словом, сам себе пред-
ставляюсь исключительным эгоистом. А эгоизм подобен дереву,
на котором гниют плоды, никого не питая.
— Нередко слышишь,— перебил словоохотливого капитана
Однойко,— что эгоизм неистребим в человеческой натуре.
— К сожалению, это так лишь кажется,— оживился Кова-
левский, разливая вино по бокалам.— Но я убежден, что абсо-
лютный эгоизм встречается редко. Ведь жизнь только для себя —
глупая утопия.
— Ну, поскольку мы враги эгоизма, — сказал Однойко, как
всегда улыбаясь одними темными глазами,— то поднимем бока-
лы за дружеские руки, не боящиеся разжаться при трудных об-
стоятельствах.
— Да, за взаимную щедрость! — согласился Ковалевский.
От первого бокала, выпитого залпом, слегка зашумело в
голове, и Ивлев весело сказал:
— Жить для одного себя — это даже непредставимо! Не-
даром Людвиг Фейербах писал: «Есть лишь одно зло на свете —
эгоизм».
— А я думаю: невежество страшнее эгоизма! — заявил
Однойко.— Невежество обращает все в жестокость. Будь, напри-
мер, русский народ просвещенней, разве происходила бы такая
кровавая свистопляска, в какой мы невольные участники сей-
час?!
— Всегда ли просвещение благо? — спросил Ковалевский.
— Невежество во всех случаях — зло! — решил Однойко.—
А просвещение — лишь тогда, когда оно преподносится челове-
коненавистниками.
— Вы согласны с этим, Алексей Сергеевич? — обратился
к Ивлеву Ковалевский.
— Да,— ответил Ивлев.— Я пошел воевать с большевиками
только потому, что они превращают Россию в безотрадную
интеллектуальную пустыню.
— Значит, если бы большевики защищали права интелли-
генции, охраняли ее от посягательств невежественной толпы,
то вы не видели бы в них врагов жизни? — Ковалевский
уставился сузившимися глазами в лицо Ивлева.— Так я вас
понял?
— Именно так,— подтвердил Ивлев. — В революции меня
435
испугало и пугает жестокое истребление наиболее деятель-
ных интеллигентных элементов. Русская революция подобна
дикому урагану. Она валит не только мертвые деревья, но и
молодые, плодоносящие.
— А идеи социализации и коммунистического общежития
вас не пугают? — продолжал допытываться Ковалевский.
— Этот вопрос излишен.— Однойко по-дружески толкнул в
плечо Ковалевского.— Ты, Елизар Львович, скажи: во что боль-
ше веришь — в бога или черта? Я, например, хотел бы, чтобы
в России была не революция, а эволюция, способная вызвать
равномерное поднятие жизненных соков, нужных для яркого
цветения нации.
Ковалевский выпил еще и блеснул зеленоватыми глазами.
— Я буду драться с социалистами, даже если они будут
сверхинтеллектуалами. Потому что в моем представлении
социализм — это идеальный бюрократизм. А я не родился чи-
новником.
— Елизар Львович, а что читал ты о социализме?— спро-
сил Однойко.
— Почти ничего...
— Тогда не надо бухать в колокола, не заглянув в свят-
цы,— бросил Однойко.— Вся беда офицеров Добрармии, что они
по лености ума или, вернее, из-за дурацкого высокомерия
даже не заглядывали в труды Маркса или Плеханова. Потому,
осуждая идеи коммунизма, стреляют мимо цели. А что хуже все-
го, верховный наш главнокомандующий, претендуя быть поли-
тическим вождем, даже в своих программных речах не может
выдвинуть ни одной значительной исторической идеи. И белое
движение воодушевляется лишь эгоизмом всепоглощающей
воли одного деникинского «я».
— Э, Однойко, кажется, уже всерьез пропитался духом
кубанских самостийников,— засмеялся Ковалевский.— Неда-
ром он кубанский казак.
— А казак, по-твоему, что — не русский? — спросил Одной-
ко.— Должен сказать: самостийников в кубанском правитель-
стве Деникин выдумал. Вообще ему не командовать умами.
Привлекательную яркость белому движению может придать
человек-бог!
Три бутылки вина были скоро распиты, и Ивлев достал
бумажник, чтобы рассчитаться и уйти. Но вдруг под окнами
воинского собрания грянул оркестр духовой музыки и в зал
вихрем ворвалась шумная ватага подвыпивших офицеров.
— Шкуро! — сказал Ковалевский.
Ивлев с интересом оглянулся.
Шкуро оказался молодым курносым человеком небольшого
роста, с волнисто-русой копной волос, на которой едва держа-
лась серая шапка-кубанка, лихо сдвинутая на затылок. Прежде
436
чем сесть за столик, он быстро распахнул настежь окна и крик-
нул на улицу:
— Маэстро, кубанский гимн!
Раздались первые звуки труб, Шкуро встал в кружок офи-
церов и запел:
Ты, Кубань, ты наша родина,
Вековой наш богатырь!..
Ивлев хотел было немедленно покинуть ресторан, где офи-
цианты проворно начали сдвигать столы, но Однойко и Кова-
левский стали упрашивать:
— Алексей, подожди, посмотрим, как будет кутить Шкуро.
Кстати, он всех приглашает за свои столы.
В самом деле, Шкуро кричал:
— Прошу, прошу, господа, ко мне!
В зал ввели песенников местного гвардейского дивизиона,
и, когда все уселись за сдвинутые столы, они начали исполнять
казачьи и украинские песни. Если хор умолкал, тут же начинал
греметь оркестр, расположившийся на улице перед распахнуты-
ми настежь окнами.
— Пусть знают, как гуляет начальник легендарной сотни! —
хвастливо-вызывающе говорили офицеры-конвои цы.
Часу в двенадцатом они подбрасывали Шкуро на руках к
потолку. Тот, как только его перестали «качать», захлопал в
ладоши:
— Женщин! Женщин!
Тотчас в зале появилось десятка три расфуфыренных особ.
С улицы поднялся оркестр. Под его звуки бешено завертелись
пары. А те, кто не танцевал, бросал пустые бутылки под ноги
танцующих. Вдруг Шкуро вышел на середину зала в обнимку с
Сонькой Подгаевской, блиставшей белой, оголенной до пояса
спиной.
Оркестр заиграл Наурскую. Офицеры образовали большой
круг, захлопали в ладоши, дружно закричали:
— А-са! А-са!
Шкуро свистнул, гикнул и, лихо встряхнув копной русых
волос, пошел на носках. Сонька Подгаевская тоже выскочила
на круг и по-цыгански затрясла высокой стоячей грудью, кото-
рую с трудом удерживал шелк черного бюстгальтера.
Отплясав лезгинку, Шкуро потребовал кахетинского.
В самый разгар бесшабашного веселья в дальнем углу вспых-
нул скандал и раздался короткий револьверный выстрел.
Девица-гречанка пронзительно взвизгнула. Конвойцы рину-
лись к стрелявшему. Оркестр оборвал падекатр.
Шкуро поднялся из-за стола:
— В чем дело?
К нему мгновенно подбежал казачий офицер и отрапорто-
вал:
437
— Ваше превосходительство, наш офицер-конвоец застре-
лил офицера татарского дивизиона, первопоходника!
— Тьфу, шут гороховый! — Шкуро плюнул и быстро про-
шел к месту, где лежал сраженный насмерть.
— Убрать немедленно! Трупы следует выбрасывать скорей,
чем навоз. А этого... нашего арестовать и отправить ко мне в
штаб.
И как только конвойцы волчьего дивизиона вынесли убитого,
Шкуро распорядился:
— Капельмейстер, даешь Наурскую!
— Что же это такое? — Ивлев дрожащей рукой полез в кар-
ман за браунингом, и, если бы Однойко не схватил его за кисть
руки и не усадил на место, он непременно выстрелил бы в
Шкуро.— Он же кутила, бандит!.. Как смеет он веселиться, убив
первопоходника?
— Постой, постой, Алексей! — Однойко силой вырвал ре-
вольвер из руки Ивлева.— Ты этим выстрелом погубишь себя.
— Да, да, Алексей Сергеевич,— всполошился и Ковалев-
ский, удерживая Ивлева за руки.— Ты лучше глотни вина.
Пусть Деникин наказывает распоясавшегося гуляку... Я утром
сам доложу Романовскому обо всем случившемся.
— Нет, я должен убить его.— Ивлев рвался из рук друзей.
— Ты убьешь или не убьешь, а нас и тебя эта шатия навер-
няка изрешетит.— Ковалевский старался влить стакан кахетин-
ского в рот Ивлева.— Глотни хоть немного. Деникин завтра
же раскассирует вдрызг Шкуро...
Не привыкший много пить, Ивлев тяжело охмелел...
На рассвете казаки волчьего дивизиона подогнали к Войско-
вому собранию ночных извозчиков. Пьяные офицеры усадили в
фаэтон девиц и в сопровождении конных трубачей с гиком,
посвистом помчались по Красной.
Кто-то впереди стрелял в воздух, кто-то кидал бутылки в
магазинные витрины.
Обыватели, разбуженные выстрелами, музыкой, визгом, ис-
пуганно захлопывали форточки.
* * *
После бурно проведенной ночи Ивлев проснулся в полдень с
болью в висках и мутью в голове. Однако он отчетливо помнил,
как вместе со всеми, в конце концов одурев от вина и водки,
дико орал песни, как вскочила к нему на колени черноокая гиб-
кая гречанка и как, будучи решительно сброшенной на пол,
она изумленно округлила черные глаза:
— Ты, корниловец, не белены ли объелся, ежели так по-
ступаешь с Пупочкой Попандопуло?
— Ты такая же, как все! — пьяно пробормотал Ивлев.
438
— И вовсе не такая! Стоит мне лишь раз заглянуть прямо
в твои глаза, и ты тоже приземлишься у моих колен.
Пупочка выпрямилась и самонадеянно уставилась агатово
блестевшими глазами в глаза Ивлева.
— Вот и ты теперь из-за меня любого офицера ухлопаешь,
ежели я того захочу.
Она задорно и самоуверенно вскинула голову и пошла на
середину зала.
Ивлев неожиданно для себя ринулся за ней:
— Пупочка!
Она не спеша обернулась.
— Приглашаю на вальс,— смущенно пролепетал Ивлев.
— Значит, уже попался на крючок моих жгуче-угольных
глаз,— решила гречанка.— Ладно, я с тобой станцую танго
страсти.
Пупочка взяла Ивлева под руку и вернулась к столику, за
которым сидели Однойко и Ковалевский.
— Нужно, господа, уединиться,— по-деловому предложила
она.— Припасите полдюжины шампанского и везите меня туда,
где есть рояль. Я возьму с собой подружку Клавку Павлову...
— Поедемте ко мне. У меня на квартире рояль,— пригла-
сил Ковалевский.
Сидя в фаэтоне меж Однойко и Ивлевым, Пупочка обвивала
длинными руками шеи обоих и сильным грудным голосом
пела:
Гай-да, тройка! Снег пушистый...
Однойко восторженно целовал кисти ее рук.
— Пупочка-дьяволенок!
Кони скакали галопом. Экипажи обгоняли один другой.
Сырой предрассветный ветер остро холодил разгоряченные лица.
Ивлев, захваченный быстрой ездой, хотел, чтобы еще отчаяннее
несли кони, пронзительней визжали девицы и ветер резче хлес-
тал в лицо.
Когда на квартире Ковалевского Пупочка, сбросив платье,
вскочила на зеркальную крышку рояля и под мерные звуки тан-
го принялась изгибаться телом, Однойко, колотя пальцами по
клавишам, кричал:
— Алексей, возьми карандаш и картон. Запечатлей, пожа-
луйста, это юно-змеиное тело. Может быть, оно девственнее
тела монахини. Слишком открытое бесстыдство перестает быть
бесстыдством, ежели оно абсолютно естественно в своих жела-
ниях... и зовущих движениях. Ну, вспомни:
Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: — Лови! —
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.
439
Ивлев сидел неподвижно, глядя в черное зеркало лакиро-
ванной крышки рояля, в котором прихотливо отражалось смуг-
лое изгибающееся тело гречанки.
Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: «И этот влюблен».
Ивлев пьяно встряхнул головой. Неужели и у Блока, у луч-
шего поэта двадцатого века, было нечто подобное?
— Я недавно кутила с генералом Покровским! — объявила
Пупочка.— Он не чета вам, бедные корниловцы! Когда Виктор
пьет, в нем просыпается нечто жуткое, мстительное, звериное.
Видите, шрам, вот выше колена. Это он укусил меня.
Пупочка подняла ногу и указательным пальцем ткнула в
бедро, означенное синим кровоподтеком.
— Укус этот обошелся Виктору не дешево. Я получила от
него перстень с бриллиантиком цистой воды. Правда, ярко свер-
кает!
Закинув руки за голову, Пупочка вновь принялась изги-
баться. Утомясь, она легко спрыгнула с рояла и легла на
кушетку.
— Я страшно люблю, когда из-за меня смертельно дерутся.
Клянусь, из-за моих глаз произойдет еще не одно кровопуска-
ние.
— Знает, зна-ет цену себе этот змееныш,— восторженно
взревел Однойко.— Знает, что ее естество полно притягательно-
го нектара любви... Нет, Алексей, ты увековечь ее своей кистью.
И святая Тереза могла быть такой же великой соблазнитель-
ницей человеческих душ.
Капитан Ковалевский, сидя за столом рядом с пышнотелой,
густоволосой блондинкой Клавкой Павловой, пьяно бессвязно
бормотал:
— Ну до чего ж бесстыжа девка! Разве мужик мог бы ле-
жать голым перед тремя бабами?! А она, как гадючка, разлег-
лась. А идиот конвоец застрелил из-за нее нашего первопоход-
ника. Нет, по мне, мужчины благороднее... И мужская дружба
вернее женской любви. Выпьем же, друзья, за целомудрие
мужского взаимопонимания...
Зажав бутылку между колен и ловко вырвав пробку, Кова-
левский принялся разливать по бокам шипучее вино.
Ивлев сел у ног Пупочки.
— Кажется, Иван Бунин утверждает, что у женщины самое
страшное — это ноги...
— Ху-до-жник,— пренебрежительно тянула Пупочка.—
Какой же ты к черту художник. Ты должен воспевать наши
ножки. Женщина без красивых ножек что бабочка без крыль-
ев...
440
* * *
Об убийстве, произошедшем в Войсковом собрании, узнал
Сергей Сергеевич и возмущался:
— Ну чем Шкуро лучше конокрада Золотарева? Своими
дикими кутежами он не только разлагает офицерскую моло-
дежь, но и позорит всю Добровольческую армию. Мы клянем
большевиков, однако они расстреляли без всяких колебаний
Золотарева. А Шкуро, несмотря на убийство первопоходника,
после ночных попоек снова и снова безнаказанно носится по
Красной с трубачами, выстрелами, разбойничьим свистом. И
это под боком у Ставки. Дивизион Шкуро представляет собой не
воинскую часть, а типичную разбойную вольницу.
Ивлев мрачно молчал. Значит, чем больше под руководство
Деникина попадает вооруженных сил, тем бессмысленней
управляет он ими. Все чаще выползают на поверхность паши,
которым все дозволено. А в контрразведках придерживаются
принципа не замечать кутил с надтреснутыми мозгами. Где же
новые неженцевы и Марковы? Их место в армии заняли покров-
ские и шкуро...
Ивлев не хотел вспоминать о Пупочке, а между тем, на что
бы он ни глядел, что бы ни делал, ни думал, перед мысленным
взором его изгибалось змеино-ловкое тело гречанки, пляшущей
на черной крышке рояля.
Никакой любви он не испытывал по отношению к Пупочке,
но воспоминания о неистовых пьяных ласках ее вызывали
тоску, особенно в часы, когда в круглое окно строго блистала
полная луна, залившая молочным светом портрет Глаши, глаза
которой как будто с укором говорили: «Тот, кто не владеет
собой в достаточной мере, тот имеет все основания презирать
самого себя».
Стараясь оправдаться, Ивлев твердил: «Нельзя же до беско-
нечности уповать на встречу с Глашей, которую ничто не обеща-
ет. Может быть, Глаша давным-давно сложила свои кости в хо-
лодных песках Астраханской степи. И теперь только душа ее
витает в сумраке моего сердца».
— В конце концов,—вслух решил Ивлев,—ненормально
считать себя чудовищем только потому, что ты не устоял перед
бойкой потаскушкой.
В памяти возникло полузабытое изречение какого-то мудре-
ца: «Те, кто изобрели монаха, хотели упростить человеческое
существо, а успели только исказить его».
* * *
Еще в декабре 1918 года Кавказская армия, руководимая
Врангелем, начала решительное наступление на Одиннадцатую
Красную Армию, но только 6 января заняла город Георгиевск,
441
a 7 января корпус генерала Ляхова овладел одновременно
Ессентуками, Кисловодском, станцией Минеральные Воды и,
наконец, Пятигорском.
12 января Шкуро взял город Нальчик.
Сообщая о победах, одержанных на Северном Кавказе, ека-
теринодарские газеты умолчали, что 2 января советские войска
овладели городом Ригой в Прибалтике.
Ивлеву об этом сказал лейтенант Эрлиш.
— Победа красных на ' Западе,— заметил он,— пожалуй,
куда значительней побед на Северном Кавказе. Да,— наконец
вспомнил Эрлиш,— Германия по условиям перемирия, продик-
тованным ей Антантой, передала во французский банк триста
двадцать миллионов рублей русского золота, захваченного не-
мецкими войсками в России.
— Значит, теперь в счет этого золота вы сможете выдавать
нам вооружение? — спросил Ивлев.
— Нет, наше правительство и правительство Великобри-
тании решили взятое у немцев золото разделить поровну и
удержать в счет «обеспечения русского долга»,— сообщил
Эрлиш.
— Однако же у ваших правительств аппетиты,— обескура-
женно протянул Ивлев и с невольной ненавистью поглядел на
самодовольно-лоснящееся лицо француза.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Ивлев сидел у зеркального окна салон-вагона и зарисовывал
в альбом станции, поврежденные снарядами, брошенные орудия,
военные повозки, походные кухни, санитарные двуколки и ли-
нейки, трупы людей и лошадей, полузанесенные снегом и часто
валявшиеся под откосами по обе стороны железнодорожной
насыпи.
Все это наглядно свидетельствовало о тяжелом, мучительном
отступлении Одиннадцатой Красной Армии.
Начиная от Узловой все станционные дома, пакгаузы и дру-
гие служебные и складские помещения были набиты сыпно-
тифозными больными.
Французские и английские офицеры, которых сопровождал
Ивлев, на станциях выходили из салон-вагона и фотографиро-
вали все — и железнодорожных служащих, и оставленное
военное имущество, и казаков.
— Что делает сыпной тиф! — не то восхищался, не то ужа-
сался долговязый француз офицер Дени Франс.— Не тиф, а
гигант. Валит целые армии.
Дени Франс, расхаживая по платформе, ежился. Длинная
фигура его сгибалась в пояснице от пронизывающего северного
ветра.
442
Вспоминая бегство наполеоновской армии из Москвы в две-
надцатом году, он уверял:
— Нет более лютой зимы на всем земном шаре, чем в Рос-
сии.
Причем, сравнивая русскую революцию с французской,
Франс говорил:
— По мнению Лапужа, французская революция уничтожила
антропологическую аристократию среди дворянства и буржуа-
зии, а ваша, по-видимому, уничтожит рабочий класс и основную
массу солдат.
— Да, — невольно соглашался Ивлев,— разгром Одиннадца-
той армии красных в районе Северного Кавказа всего лишь
эпизод в необозримо громадной русской революции.
Поезд со специальным вагоном для офицеров французской
и английской военной миссий, выехавших знакомиться с ре-
зультатами победы, шел от Моздока совсем медленно.
По студеному небу низко над заснеженными полями плыли
темно-серые, местами почти черные облака. Поля имели пе-
пельно-мрачный вид. По ветру кцсо неслись хлопья, скользя по
зеркальным стеклам вагонных окон. То там, то здесь из снега
торчали обледенелые руки и ноги, белые от инея головы. Не-
смотря на сильный ветер, ледяную стужу, то и дело встречались
толпы пленных, разутых казаками. Покачиваясь от истощения,
они неловко ступали босыми ногами по снегу. Свирепый ветер
трепал полы изодранных шинелей, густо белил снегом согбен-
ные спины.
Ивлев с нарастающей в душе тоской пристально вглядывался
в землистые, зеленые, исхудавшие, опухшие лица людей.
А вдруг среди них Глаша или ее отец? Сумеет ли он вызволить
их из этой толпы?..
А Дени Франс, глядя на пленных, говорил:
— Русские с русскими обращаются с такой поразительной
беспощадностью, что с трудом верится, что они являются сооте-
чественниками.
На станции Макенской поезд едва тронулся, как вдруг его
резко затормозили. По перрону к паровозу побежали люди. Вско-
ре в голове поезда образовалась толпа. Ивлев с трудом протис-
нулся сквозь нее. Помощник машиниста и кочегар из-под перед-
них паровозных колес вытаскивали двух зарезанных красно-
армейцев, кинувшихся под поезд.
Ивлев, глядя на растерзанные колесами тела, думал, что
они покончили с собой, дойдя до предела человеческих страда-
ний.
А в ярко освещенном салоне за круглыми столами, покрыты-
ми белоснежными накрахмаленными скатертями, обедали ино-
странные офицеры.
Хорошенькие нарядные официантки в белых коротких пе-
редниках, отороченных кружевами, подавали горячий суп с
443
гренками, подрумяненные пирожки с мясом, белое сухое вино,
ноздреватый голландский сыр, черную зернистую икру.
Кивнув стриженной под бобрик головой в сторону француз-
ского стола, английский капитан Монд сказал:
— Мне, канадцу, нравится приятная манера французов быть
вечно в приподнятом настроении.
— Даже в самые безрадостные периоды,— живо отозвался
Эрлиш,— одна звучная фраза, удачное остроумное замечание
могут вмиг перестроить нас, французов, на мажорный тон. Из-
вестно, какое веселье вселила в солдат французской армии в
Египте знаменитая надпись на придорожном столбе: «Дорога
в Париж». А ведь солдаты в тот момент были измучены голодом.
А как оживлялись французские солдаты, когда говорили о гене-
рале, лишившемся ноги на Рейне: «Он все же стоит одной но-
гой во Франции». И революция была не менее ужасной, чем та,
которую мы сейчас наблюдаем в России. Однако французы о
ней вспоминают с веселостью, для которой, например, у немцев
нет специального слова. Да, да, большинство вспоминали об
эпохе революции, как о времени, когда чувствовался недоста-
ток в топливе и освещении, когда соседи поочередно собирались
друг у друга, принося вязанки хвороста, чтобы поболтать при
огне. Французу, говорит один философ, необходимо болтать
даже тогда, когда ему нечего сказать. В обществе он считает
неприличным хранить молчание хотя бы несколько минут.
Англичане рассмеялись. Эрлиш поднял бокал:
— Джентльмены, предлагаю тост за французскую дружбу.
Французы защищают своих друзей, не жалея крови.
Ивлев ел суп, хмурился. Здесь, в чистом, теплом, комфор-
табельном салоне, иностранцы наслаждаются уютом, изыскан-
ной пищей и винами, а за стенами вагона в лютой стуже коче-
неют, корчатся тысячи русских. Для одних — все блага, для
других — лишь нечеловеческие страдания.
Поезд остановился на глухом полустанке. После обеда
Ивлев вместе с Дени Франсом, выйдя из вагона, прошел до конца
заснеженной платформы. Франс заглянул в железнодорожную
будку. Внутри нее на цементном полу, плотно прижавшись
друг к дружке, лежали тифозные красноармейцы.
— Послушай,— обратился Ивлев к лежавшему у порога,—
как твоя фамилия?
Красноармеец молчал. Франс осторожно тронул его носком
желтого ботинка. С лица солдата свалилась шапка, и тогда
Ивлев увидел бессмысленно выпученные глаза на синем застыв-
шем лице.
Рядом с мертвецом лежал другой с лиловыми толстыми
губами. Франс посчитал тифозных, лежавших в будке, и
сказал:
— Так погибать безропотно могут только русские. И когда
ставят офицеры солдат к стенке, они умирают молча, понуро.
444
Я не знаю, почему так умирают? Привыкли за несколько лет к
смерти, что ли?
Вернувшись к вагону и поднявшись на площадку, Франс
тщательно вытирал остроносые ботинки жидкостью, пахнущей
карболкой.
Глубоко подавленный всем виденным, Ивлев глядел в окно
и хмурился.
Клубясь, темнели облака. Изредка в их просветах появля-
лось студеное, неправдоподобно сузившееся солнце. Степной
ветер порывисто гудел между вагонами. Где-то на востоке
неумолчно раздавались орудийные раскаты, приглушенные шу-
мом ветра.
Англичане и французы, дымя сигарами, играли в шахматы.
На следующий день утром на одной из станций Ивлев с ино-
странцами осмотрел огромный состав санитарных вагонов.
В мертвом поезде не оказалось ни одной живой души. Даже вра-
чи и сестры милосердия, помещавшиеся в классном вагоне, были
мертвы.
По приказу генерала Покровского особые отряды, собранные
из пленных, производили очистку станций от тифозных трупов.
Они брали мертвецов за руки и ноги и кидали, как дрова, на
ручные вагонетки.
«Как обесценен русский человек! — внутренне содрогался
Ивлев.— А ведь он великий пахарь, и умелец на все руки, и
отличный воин. Ах, Россия, Россия, чем кончишь ты?»
От станции Качалинской потянулись сплошной лентой бро-
шенные воинские составы, орудия легкой, тяжелой и осадной
артиллерии, броневые и грузовые автомобили, брички, фаэтоны,
двуколки, набитые разной одеждой, патронами, снарядами,
пушками, седлами, винтовками, ручными гранатами.
Неподалеку от Кизляра в одном из красных поездов взорва-
лись снаряды. По полю сильным взрывом разбросало челове-
ческие тела, без голов, рук, ног. Теперь зима старательно при-
сыпала их снегом.
Ивлев сокрушенно качал головой, думая, что русскому
народу приходится за все жестоко расплачиваться слезами,
кровью, тысячами жизней.
Поезд с иностранцами прошел до станции Самалинской,
Михайловской и Слепцовской. На этих станциях стояли броне-
поезда, захваченные у красных.
Перед Ивлевым, проехавшим по пути отступления 11-й Крас-
ной Армии, во всем великом ужасе предстали результаты не-
имоверно жестокой войны, не знающей милосердия. Вообще
поездка по местам недавних сражений утвердила в сознании,
что до окончания гражданской войны еще далеко-далеко и что
самое сложное и тяжелое — впереди, оно еще только начинается.
Резервы большевиков чрезвычайно велики, и разгром одной их
армии ничего решающего не означает. А между тем только на
445
борьбу с Одиннадцатой армией ушло более полугода. И это
тогда, когда на нее были брошены главные силы.
А в Екатеринодаре, залитом южным солнцем, на многих
зданиях белели, краснели, синели флаги. Газеты выходили со
статьями, восхвалявшими Врангеля, Шкуро, Покровского.
Открывались новые кафешантаны, бары, рестораны, в кото-
рых выступали с модными песенками Виктор Хенкин и Петро
Тарахно.
Шуточная песня Хенкина «Кинто» распевалась всеми.
Вскоре на подмостках кино и театров появился Вертинский с
романсами собственного сочинения, часто схожими со стихами
Игоря Северянина.
На Красной улице, теперь всегда необыкновенно людной,
блестя крагами, совсем по-хозяйски расхаживали офицеры ино-
странных военных миссий.
В офицерских кругах все чаще упоминалось имя Врангеля,
руководившего Кавказской армией, ликвидировавшей силы
красных на Северном Кавказе.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Под колесами скрипел снег, смешанный с песком. Отощав-
шие кони едва волокли санитарную двуколку. В задке сидела
Глаша. Рядом с ней — Петр Васильевич Букатов, молодой врач
с бледным, тонким осунувшимся лицом.
С этим тихим, задумчивым человеком Глаша познакомилась
и подружилась в городе Георгиевске, куда откомандировали ее
для борьбы с эпидемией тифа Чрезвычайный уполномоченный
Одиннадцатой армии и ЦИК Северо-Кавказской республики по
организации прифронтовой полосы.
Для того чтобы разместить в городе 12 тысяч сыпнотифозных
красноармейцев, пришлось из Георгиевска выселить в станицу
Незлобную шесть тысяч человек населения.
Эпидемия тифа безудержно косила армию. Едва успевали
рыть длинные рвы и укладывать мертвецов плечо к плечу, сверху
только слегка присыпая землей.
Грянули лютые морозы, и началось отступление.
Букатов добыл для Глаши мужское пальто на вате с высоким
каракулевым воротником, в которое она сейчас зябко куталась.
Новое отступление войск мало походило на августовское
из Екатеринодара. Тогда если оно и происходило стихийно, то
лошади и люди находили в каждом селении достаточно про-
питания. Теперь же, за пределами Терской области, в редких
поселках и заимках Астраханской степи уже не было ни хлеба,
ни сена, ни крова. Голодные кони падали, отощавшие люди
оставляли на дорогах орудия, пулеметы, походные кухни. Пере-
дохнуть под крышей и в тепле было почти невозможно. Все
446
хаты в редких хуторах до отказа забивались беженцами, а во
дворах часто некуда было приткнуть даже двуколку.
В степи почти непрерывно свирепствовали снежные бураны.
Одежда, намокнув от снега, коробилась и не успевала просыхать.
Уже не раз, выбившись из сил, Глаша валялась в тесных хатах
на земляном полу среди обовшивевших людей. Теперь шея,
поясница и в особенности ноги в валенках нестерпимо зудели.
— Заели паразиты,— жаловалась она и мечтательно добав-
ляла: — С каким удовольствием сняла бы с себя всю одежду и
утюжила докрасна накаленным утюгом.
— К сожалению, это осуществимо лишь в Астрахани,—
мрачно говорил Букатов.
С каждым новым днем бесприютнее становилась Астрахан-
ская степь, со студеными ветрами, снежными буранами, бес-
славно и бесследно поглощавшая все живое.
Стотысячная армия с непостижимой быстротой таяла. За-
метно редели полки пехоты, короче становились обозы, умень-
шались конные группы. Астраханская степь для Одиннадцатой
армии превращалась в бескрайний погост без крестов и могил.
Лошади под красными всадниками прошли уже не одну
сотню верст и сейчас в заснеженной степи от бескормицы,
в изнурительно долгих переходах истратив последние силы, одна
за другой выбывали из строя. Иная лошадь, превратившись в
скелет, обтянутый сухожилиями и кожей, напрягается из по-
следнего и вдруг, будто чем-то изнутри подрезанная, останав-
ливается. Понукает ее всадник поначалу слегка, потом хлещет
нагайкой, но лошадь, словно утратив чувствительность к боли,
стоит, даже хвостом не шевелит. Исколи шпорами ее до крови,
воткни штык в ребра, все равно не сдвинется с места. Выдох-
лась она.
Всадник, отчаявшись, спрыгивает на землю, разнуздывает
лошадь, снимает седло и уходит за своей колонной.
Куда ни глянь, кругом безбрежная, холодная, песчаная
степь, неумолимо дует студеный ветер, несется колючая снежная
поземка.
Брошенная лошадь, подогнув усталые ноги, стоит, низко
опустив отяжелевшую голову. Остановилась она в этой холодной
степи, чтобы навечно сложить здесь кости. Тянется обоз, мелкой
рысью топает еще одна группа всадников на таких же истощав-
ших конях, как она, готовых вот-вот остановиться. Вся Астра-
ханская степь, как вехами, была уставлена лошадьми, вышед-
шими из строя.
Другой сердобольный кавалерист, покидая боевого друга,
выложит перед ним из сумы последнее сено. Возьмет конь
клок его в зубы и стоит, не жуя, уныло провожая блестящими,
все понимающими глазами уходящего от него хозяина. Смотрит
долго, упорно, будто надеясь, что хозяин вернется. Ведь сколько
с ним пройдено страдных дорог. Сколько раз на себе выносил
447
его из-под огня вражеских пушек и пулеметов. Вместе делили
тяготы и муки войны, радость победы и горечь поражений.
Мокли под проливными дождями, дрогли от лютой стужи,
обливались потом в дни знойного лета! Вязли в непролазной
грязи.
Или хозяин забыл безумие и бешенство кавалерийских атак,
когда с выстрелами, гиканьем, исступленными воплями, прон-
зительным ржанием с ходу лоб в лоб сталкивались с полчи-
щами вражеской конницы, звенела сталь скрещивающихся
клинков, вздыбивались лошади, лилась конская и человеческая
кровь, падали под копыта срубленные головы...
Но вот произошел роковой безвозвратный расход сил, обесси-
лело сердце, непреодолимая усталость взяла верх над всем, ноги
будто вросли в землю. До капли истрачена жизненная энергия.
А хозяин уходит все дальше и дальше, будто и не было много-
летней службы, будто и не делил с ним тысячу невзгод...
Из груди вырвалось тихое, прощальное призывное ржание,
и ложится на холодный снег лошадь, чтобы уже больше никогда
не встать.
Снегом и песком занесет ее, и потом, когда время и черви об-
глодают кости, какой-нибудь будущей весной в благородном
конском черепе поселятся ничтожные степные твари, а может
быть, ползучий гад обратит череп в свое обиталище и будет из
пустых глазниц остро высматривать добычу.
Нередко и хозяин упавшей лошади уходил недалеко. Без
нее теряет он веру в возможность одолеть бескрайность голод-
ной пустыни, а вместе с верой и волю к жизни. Или сыпной
тиф отравит страшным ослабляющим ядом его сердце, сознание
и уложит в снег и песок...
Голод и стужа усиливали сыпнотифозную эпидемию.
Со вчерашнего дня и у Глаши начался озноб.
Заметив на ее щеках неестественно яркий румянец и стран-
ный блеск в глазах, Букатов сказал:
— Глаша, я сойду с двуколки. А вы ложитесь в нее и спите.
Вам надо отдохнуть...
— Нет, нет,— глухим голосом запротестовала она и вдруг
впервые за все время тяжких дорожных мытарств всхлипну-
ла: — А вдруг у меня сыпняк?
— Не бойтесь. Теперь уж скоро доберемся до берегов Кас-
пия,— сказал Букатов и соскочил с двуколки, взяв из рук Глаши
вожжи.
Превозмогая лихорадку и муть в голове, Глаша еще неко-
торое время крепилась, а потом, когда силы ее покинули, со
стоном свалилась на дно двуколки.
Букатов, не останавливая лошадей, на ходу сбросил с себя
шинель и прикрыл больную.
— Господи,— отчаянно прошептал он,— как же все это
ужасно!
448
Заснеженная степь с бредущими по ней тысячами людей
не кончалась. Восточный ветер становился злей.
Букатов тяжело шагал рядом с двуколкой и с невыразимой
тоской поглядывал на Глашу, вздрагивающую и трясущуюся под
пальто и шинелью.
Девушка подобной красоты где-нибудь во Франции или
Швейцарии слыла бы за первую красавицу, раскатывала бы в
изящных лимузинах. Плечи ее украшал бы голубой песец, паль-
цы — бриллианты. А в России она валяется на дне грязной
двуколки. Ее поедом едят сыпнотифозные вши... Для нее нельзя
добыть даже белого сухаря...
Впрочем, будь Глаша Первоцвет не с большевиками, то
сейчас в теплом Екатеринодаре пленяла бы деникинских пору-
чиков. Ведь сама она рассказывала о блестящем корниловском
адъютанте Ивлеве, писавшем с нее портрет.
Черт побери, по-видимому, русские — не то что францужен-
ки или англичанки. Еще сто лет тому назад женщины высшего
света бросали роскошь княжеских дворцов и бестрепетно шли
в необжитую далекую Сибирь за мужьями-декабристами, зако-
ванными в каторжные кандалы.
И потом, в скольких политических процессах фигурировали
русские женщины! Вот, например, в каком-то деле социалистов
пять русских женщин принадлежали тоже к весьма богатым,
знатным семьям. Между ними была жена блестящего полковни-
ка Гробишева, умница и красавица.
А в знаменитом процессе 1 марта на шесть обвиняемых было
две женщины, и душой заговора оказалась Софья Перовская,
дочь губернатора.
И разве не русская женщина Вера Засулич подала сигнал к
началу революционного террора в России, отважно выстрелив
в генерала Трепова.
Вероятно, подвижничество, героизм, самоотверженность в
крови русских женщин. Ведь и у Глаши Первоцвет мать была
отчаянной революционеркой.
Впервые в жизни Глаша болела тяжело и временами как бы
переносилась в удивительные пространства потустороннего ми-
ра, в самую беспредельность... И там становилась лишь точкой,
готовой совсем раствориться в бескрайности вселенной. Краем
сознания еще угадывалось, что ей, чтобы удерживаться в ящике
тряской двуколки, не исчезнуть в ледяном холоде бесконечности,
надо напрячь все силы...
Делая огромные, почти нечеловеческие усилия, она открыва-
ла глаза. В низком небе серыми удавами ползли облака, в раз-
горяченное лицо веяло ледяной стужей. Мир, населенный
сумрачными, хаотическими видениями, холодно озарялся мрач-
ным светом. Голова и лицо жарко пылали, а ноги и руки стыли
в адском холоде. Вокруг и по дороге странно-отчужденными
15 Зак. № 708
449
голосами переговаривались стучащие колеса повозок, звякали
стремена, натруженно переругивались возчики в обозе.
В мире разлохмаченных видений лишь один Букатов был
реален. Он часто наклонялся над ней и на короткое мгновение
вырывал сознание из адского пламени, в котором то все горело,
то пронзительно стыло.
Слабой вымученной улыбкой встречала Глаша милое озабо-
ченное лицо Букатова, но оно тут же терялось среди нелепо-
безобразных образов, мелькавших в клубящихся змеевидных
облаках. Вместо бледного тонкого лица Букатова появлялось
нечто бегемотообразное, тяжелое, давящее, не знающее пощады,
и Глаша вновь теряла сознание...
Иногда в двуколку заглядывали красноармейцы и гово-
рили:
— Помрет комиссарша...
Но Букатов не желал уступить Глашу без борьбы... Он раз-
жимал ей зубы, вливал в рот по нескольку капель спирта из
пузырька, чудом сохранившегося в походной аптечке. Потом,
разжевывая темные крепкие, как камень, кусочки ржаных су-
харей, кормил ее с рук.
У Каспийского моря началась оттепель.
Чуя запах оттаявшего снега, Глаша изредка глубоко вздыха-
ла, жадно вбирая в грудь живительный воздух.
По берегу образовалась непролазная грязь, подводы покати-
ли по кромке льда, покрытого сверху талой водой.
Шагая впереди лошадей, впряженных в двуколку, Букатов
то и дело в подозрительных местах прощупывал лед длинным
шестом.
Уже нередко попадались широкие полыньи.
Как-то под вечер одна лошадь ввалилась в глубокую ледя-
ную прорубь, другую Букатов удержал под уздцы.
Однако двуколка, увлекаемая провалившейся лошадью, за-
черпнула краем ящика воды. Букатов отчаянно закричал. На
помощь подбежало несколько красноармейцев, помогли выта-
щить ее из полыньи.
Два конника положили Глашу на казачью бурку и рысью
повезли в село Раздольное.
Бросив двуколку, Букатов побежал за ними.
В селе, в первой избе, куда внесли Глашу, он, не мешкая
ни минуты, стащил с нее мокрую одежду, вплоть до нижней
сорочки, и принялся обеими руками изо всех сил растирать
озябшее тоненькое девичье тело.
Только бы к тифу не прибавилось крупозное воспаление
легких!
Он старательно укутал Глашу в хозяйские овчинные тулупы
и уложил на жарко натопленную русскую печь.
Селом Раздольным кончился крестный путь через голодные
Астраханские степи.
450
Здесь Букатов срезал с головы больной волосы.
Одну вьющуюся прядь темно-каштановых волос он украд-
кой от красноармейцев, заполнивших избу, завернул в марлю
и сунул в грудной карман гимнастерки.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
С февраля 1919 года Добровольческая армия начала полу-
чать через Новороссийск английское обмундирование, боепри-
пасы, орудия, танки.
Первые двенадцать танков были доставлены в Екатеринодар,
и тотчас же английские инструкторы на полигоне у городской
рощи принялись обучать офицеров Добровольческой армии
вождению.
Для операции против Царицына была сформирована Кав-
казская армия во главе с Врангелем.
Генерал Май-Маевский был назначен командующим Добро-
вольческой армией, состоявшей из так называемых «цветных
войск» (так с некоторой поры кубанцы стали именовать диви-
зии имени Корнилова, Алексеева, Маркова, Дроздовского).
С начала марта, получив танки, английские орудия и сна-
ряды, «цветные войска» активизировались в направлении Лу-
ганск — Дебальцево.
Отлично владея русским языком, лейтенант Эрлиш чаще
всего обходился без Ивлева как переводчика. И последний,
пользуясь досугом, сидел дома, читал Блока, думал о Глаше,
о революции и наконец взялся писать юнкеров-пулеметчиков,
оставленных во главе с капитаном Огневым на кожзаводах.
«Эти молодые люди,— думал Ивлев,— встав насмерть, долж-
ны звать к самопожертвованию, родить в груди каждого горя-
чую решимость... В людей вложено чувство соревнования. Мно-
гие не могут слышать без сердечного волнения рассказы о про-
явлениях героизма. От этих рассказов воспламеняются и испы-
тывают сильную жажду в чем-то повторить героев. Значит, и
мои юнкера-марковцы, возможно, будут возвышать стремление
ко всему высокому...»
Повторяя слова Гераклита: «Павших на войне почитают
боги и люди» Ивлев в последние дни почти не отходил от моль-
берта. Пришел Шемякин. Ивлев тотчас же, чтобы друг не уви-
дел незаконченную работу, повернул полотно лицом к стенке.
Шемякин нахмурился.
— Не обижайся,— сказал Ивлев,— как только завершу
вещь, покажу ее тебе первому. Ты скажешь, удалось ли мне
возвеличить подвиг юнкеров-смертников? Это надо сейчас сде-
лать во что бы то ни стало. Момент требует героически-вдохнов-
ляющего произведения.
15*
451
— Видишь ли,— продолжал хмуриться Шемякин,— рус-
ская буржуазия полна непрошибаемого эгоизма. Ты сам говорил
и возмущался тем, что ростовские толстосумы, самые богатые
на Юге России, дали на содержание Добровольческой армии все-
го-навсего две тысячи рублей, намного меньше того, что вскоре,
в том же 1918 году, взял с пее Макс Шнейдер в свое личное поль-
зование.
— Значит, ты хочешь сказать, что нет смысла сражаться за
шкурников-жмотов? — спросил Ивлев.
— Нет, я хочу сказать больше. Мне хочется подчеркнуть,
что рабочий класс щедрее в отношении своей Красной Армии.
Да, он всегда более способен на самопожертвование, нежели
буржуа. Он все отдает гражданской войне. А богарсуковы и Та-
расовы, квасовы и посполитаки скаредны, обжорливы и даже
теперь пекутся прежде всего о наращивании капиталов. Больше
того, втягивают в свои спекулятивные махинации боевых офи-
церов, заставляя их сбывать партии военных сапог, шинелей и
прочего обмундирования...
— Каждое растение имеет своих паразитов, но большинство
растений дает плоды,— упорствовал Ивлев.— Добровольческая
армия, несмотря на червоточину, среди хаоса пролагает путь
вперед. Нашей молодежи не хватает лишь вдохновляющих
речей и веры. Вообще она хочет идти и жить с теми, кто выше
нас...
— У белого движения великих идей не было и не будет!
У него нет и великого вождя.
— Почему? — Ивлев поднялся со скамьи и подошел вплот-
ную к Шемякину.
— Величие вождя определяется величием идеи, которую он
воплощает и несет,— раздельно проговорил Шемякин.
— А разве у белых не может родиться великой идеи? Нет,
я живу сейчас в предчувствии появления выдающегося ума.
Он не может не появиться. Он необходим...
— Я согласен, что он необходим. Но контрреволюционная
партия не может выдвинуть из своей среды человека со все-
объемлющим сердцем, исполненным стремлений ко всему но-
вому. Она не способна дать вождя, который был бы не враждебен
общему благу, потянул бы за собой миллионы, стал бы вырази-
телем лучших чаяний народа.
— А у большевиков есть ли такой вождь? — спросил Ивлев.
— Тебе, человеку, политически не слепому, этого можно бы-
ло и не спрашивать. Ты сам отлично чувствуешь, что он у них
есть. Его творческий дух вбирает в себя всю свою эпоху, маг-
нетизирует массы, действует миллионами рук, воплощается во
многих лицах. И у него есть крепкие соратники-единомыш-
ленники, целая партия единомышленников, целеустремленных,
глубоко преданных своей идее, верящих в собственные силы и
будущее!
452
— Ого, это уже целый дифирамб! — воскликнул Ивлев.
— А разве ты мечтаешь не о таком многогранном вожде? —
спросил Шемякин.— Разве тебе не хочется видеть впереди себя
такого мудрого, для ума которого открыта вся земля?
Ивлев смущенно опустил голову.
* * *
13 февраля Кубанская рада постановила не позже марта
созвать в Екатеринодаре конференцию из представителей Дона,
Кубани, Терека, Дагестана, Крыма, Армении, Азербайджана.
Кубанцы решили, если Деникин своей односторонней поли-
тикой, не учитывающей интересов отдельных народов, отпугива-
ет многих, то они, создав своеобразную федерацию Юга России,
сумеют привлечь к белому движению и армян, и азербайджан-
цев, и крымских татар, и чеченцев, и ингушей, и осетинов...
— Нашим лозунгом будет «через федерацию к единой Рос-
сии»,— говорили лидеры рады.
Однако, опасаясь за свое «единоначалие», Деникин катего-
рически запретил созыв намеченной конференции.
— Он совершает одну роковую ошибку за другой! — него-
довал Ивлев.
— Но благодаря Деникину на сегодняшний день числен-
ность Добровольческой армии простирается до сорока тысяч
штыков и сабель,— заметил Однойко.— Имеется в армии около
двухсот орудий, 8 бронеавтомобилей, 7 бронепоездов и 29 само-
летов... Все эти данные я видел собственными глазами в сводке
Романовского, адресованной атаману.
— Всего этого ничтожно мало! — Ивлев безнадежно махнул
рукой.— У красных в двенадцати армиях насчитывается по
данным нашей разведки 880 тысяч бойцов. Это значит, воору-
женных сил у них больше, чем у нас, почти в двадцать раз...
Как же можно отказываться от союза с горскими и закавказски-
ми народами?
* * *
В то время как в голодных степях Астрахани катастрофи-
чески гибли остатки Одиннадцатой Красной Армии, на севере
Донской области успешно развивалось наступление советских
войск.
Атаман Краснов писал Деникину: «На Севере нас побежда-
ет не сила оружия противника, но сила его пропаганды».
В январе на Дону начались жестокие морозы, со снежными
вьюжными днями и метелями по ночам, и 30 января еще 4 полка
донских казаков перешли на сторону красных.
Утешая Краснова, Деникин говорил:
— Против большевистской пропаганды мы устроим контр-
453
пропаганду, особый отдел, целое министерство агитации и про-
паганды.
— Интересно, какие идеи предложит Деникин пропаганди-
ровать? У него же за душой ничего, кроме «Единой недели-
мой»,— иронизировал в кругу своих близких Краснов.
Сыпной тиф начал основательно пощипывать и ряды Добро-
вольческой и Донской армий. Нужна была частая смена белья,
но его не было, нужно было мыло, но интенданты не довозили
его до армии, нужны были лазареты, но их не успевали откры-
вать и оборудовать.
Сыпным тифом болели не одни рядовые казаки, офицеры,
от тифозной вши не уберегли даже командующего Кавказской
армией барона Врангеля, а на Дону — генерала от инфантерии
Иванова...
И 29 января в Новочеркасске, когда торжественно служили
панихиду по поводу годовщины со дня смерти атамана Каледи-
на, тут же рядом в кафедральном соборе шло отпевание умер-
шего в тифозной горячке старого генерала Иванова, во время
мировой войны командовавшего Юго-Западным фронтом.
Красная Армия к этому времени заняла весь Верхне-Донской
округ, вошла клином в Донецкий округ, весь Хоперский округ и
северную часть Усть-Медведицкого округа...
* * *
Побывав в Новочеркасске, генерал Пуль вскоре уехал в Лон-
дон и там, после доклада в военном министерстве, был немедлен-
но отстранен от ответственной должности начальника англий-
ской миссии при Добровольческой армии. Черчилль, военный
министр, дал понять, что Англии нужен в России более стро-
гий и более требовательный представитель, нежели Пуль. 3 фев-
раля в Екатеринодар прибыл сухой и точный бригадный генерал
Бриггс, и вслед за ним 6 февраля в Новороссийск пришло один-
надцать английских судов с грузом в 60 тысяч тонн.
Вместе с танками, орудиями, самолетами было доставлено
немало шинелей, френчей, брюк, ботинок.
Английские войска под командованием Томсона, находив-
шегося с ноября в Баку, в январе заняли Петровск.
Деникин, боясь, что Томсон захватит богатый нефтью район,
поспешил двинуть войска на город Грозный.
* * *
23 января был взят Грозный, а через шесть дней после оже-
сточенных боев — Владикавказ.
454
ГЛАВА ПЯТАЯ
Английская миссия, кроме Екатеринодара, обосновалась в
Тифлисе во главе с генералом Форестье Уоккером, которому под-
чинялись миссии: в Закаспии генерала Моллисона, в Баку гене-
рала Томсона и в Батуме генерала Коллиса.
Всеми этими миссиями управлял из Константинополя гене-
рал Мильон — главнокомандующий английскими войсками на
Востоке.
Деникин говорил: «Явственно наметились две совсем не-
схожие линии английской политики — екатеринодарская и
тифлисская, русофильская и русофобская. Несомненно, эти
линии диктовались военным министром Англии Черчиллем для
проведения двойственной политики — преграждения больше-
вистского потока, угрожающего Европе, и экономического вла-
дычества в Закавказье».
Но Деникин ошибался. У Черчилля была одна твердая и
определенная линия установления английского владычества на
Юге России.
Капитан генерального штаба Фуке, прибыв в Екатеринодар,
пожелал тотчас же сделать себе карьеру и с этой целью составил
от имени главнокомандующего вооруженными силами Юга
России рапорт с перечислением всех своих боевых заслуг как
начальника французской миссии.
В рапорте в самых выспренних выражениях говорилось, что
капитан Фуке за короткий срок пребывания в должности на-
чальника миссии тщательно ознакомился с общим военным по-
ложением, неоднократно выезжал на фронт, бесстрашно вел
себя на передовых позициях, постоянно помогал дельными
советами и указаниями командованию Добровольческой ар-
мии.
Заканчивался рапорт-дифирамб ходатайством перед генера-
лом Франше д’Эспере о производстве капитана в следующий
чин.
Деникин скрепя сердце подписал этот рапорт.
А через день, отправив рапорт генералу Франше д’Эспере,
капитан Фуке потребовал через генерала Смагина от атамана
Краснова выслать за ним специальный поезд с конвоем донских
казаков.
— Я как официальный и особо ответственный представи-
тель свободной Франции,— сказал он,— должен быть встречен
в Новочеркасске с подобающим почетом.
26 января вечером специальным поездом капитан Фуке от-
правился со своими офицерами в Новочеркасск.
Вместе с французами выехал Ивлев и английский капитан
Кользет.
455
Последний должен был осмотреть железнодорожные плат-
формы для перевозки танков, которые, по его словам, обязаны
были прибыть в новороссийский порт.
Рано утром на ростовском вокзале в поезд сел французский
консул — откормленный, толстощекий господин Гильмонэ,
имевший постоянную резиденцию в Ростове.
Капитан Фуке тотчас же уединился с ним в купе и о чем-то
долго и обстоятельно договаривался.
Атаман Краснов и на сей раз устроил довольно помпезную
встречу, хотя и не столь грандиозную, как месяц назад капи-
танам Бонду и Ошену.
После парадного обеда капитан Фуке, прихватив с собой
Ивлева, весь вечер просидел у Краснова, выспрашивая о поло-
жении дел на фронте.
— Казаки Дона уже второй год воюют,— рассказывал ата-
ман,— и сейчас, чтобы подбодрить их, надо немедленно пока-
зать им хотя бы одну дивизию союзных войск. Кстати, эта
дивизия даст понять и красным, что против них не только дон-
ские казаки, Кубань, но и вся Европа.
Развалившись в мягком кресле и закинув ногу за ногу, Фуке
слушал, не перебивая Краснова.
— Вы понимаете,— наконец сказал он,— французские сол-
даты не могут жить и воевать в тех варварских условиях, в
каких находятся ваши. Они требуют хороших теплых казарм,
жизни в благоустроенном городе и вполне обеспеченную комму-
никацию, чтобы иметь связь со своим тылом, госпиталями и
базой снабжения. Укажите мне такой город у вас на Дону, и я
велю двинуть французские войска.
Краснов молчал: условия, выдвигаемые начальником фран-
цузской миссии, были почти невыполнимы. Однако, опасаясь,
что французы вообще откажутся от какого-либо участия в войне
с большевиками, сказал:
— Хорошо. Я предоставлю в ваше распоряжение город
Луганск.
Атаман подошел к висевшей на стене карте и ткнул острием
карандаша в кружок, означавший Луганск.
— В нем ваши войска найдут отличные зимние казармы и
все прочие удобства городской жизни, вплоть до кинематографов
и ресторанов.
— Отлично! — воскликнул Фуке, даже не взглянув на кар-
ту.— Завтра по указанию, которое я отдам по телефону, будет
отправлена в Луганск бригада французской пехоты через Мари-
уполь.
— Ну, если так,— Краснов радостно засверкал стеклами
пенсне, — тогда под Луганском высвободится отряд генерала
Коновалова, и я переброшу его на север, в Хоперский округ,
где сейчас особенно напряженно.
456
Атаман тотчас же приказал подать шампанское.
— Выпьем за прекрасную Францию!
Осушив кряду два бокала игристого красного вина, Фуке
закурил сигару.
— Верьте мне, мой друг,— фамильярно-покровительствен-
ным тоном говорил он,— только свободная Франция является
вашим искренним союзником. Только она окажет несчастной
России действительную помощь.
Ивлев недоумевал, почему ничего подобного не сулил на-
чальник французской миссии Деникину? Чем это вдруг Краснов
расположил его?
Чрезвычайно развязная манера французского капитана не
могла не коробить гордого атамана, и Ивлев, чтобы меньше сму-
щать его, дважды пытался уйти, говоря:
— Петр Николаевич не нуждается в моем посредничестве:
он великолепно изъясняется на французском языке.
Но всякий раз Фуке, которому, по-видимому, доставляло
особое удовольствие именно в присутствии русского офицера
держать себя развязно по отношению к главе «суверенного
донского народа», решительно удерживал:
— Поручик, вы мне еще очень понадобитесь.
Часу в одиннадцатом, когда была распита вторая бутылка
шампанского, Фуке, наконец поднимаясь с кресла и прощаясь,
спросил у Краснова:
— Не зайдете ли вы завтра ко мне в десять утра? Мы закон-
чим наше дело. Кстати, я сообщу вам уже сведения о движении
французской бригады.
— Хорошо,— согласился Краснов, почтительно провожая
капитана за порог кабинета.
* * *
Фуке остановился в центральной гостинице, памятной Ивле-
ву по тому времени, когда в ней размещался штаб Алексеева,
приехавшего в Новочеркасск организовать Добровольческую
армию.
Часов в восемь утра Фуке попросил Ивлева зайти к нему
в номер люкс.
— Поручик,— распорядился он,— садитесь и пишите под
диктовку господина Гильмонэ на русском и французском язы-
ках в четырех экземплярах следующие условия атаману войска
Донского генералу Краснову.
«Мы обязаны всем достоянием войска Донского заплатить
все убытки французских граждан, проживающих в угольном
районе «Донец» и где бы они ни находились, происшедших
вследствие отсутствия порядка в стране, в чем бы они ни выра-
жались — в порче машин и приспособлений, в отсутствии рабо-
чей силы. Мы обязаны восполнить потерявшим работоспособ-
457
ность и также семьям убитых вследствие беспорядков и запла-
тить полностью среднюю доходность предприятий с причисле-
нием к ней пятипроцентной надбавки на все время, когда пред-
приятия эти почему-либо не работали, начиная с 1914 года, для
чего составить особую комиссию из представителей угольной
промышленности и французского консула».
— Вряд ли столь кабальное обязательство подпишет ата-
ман,— сказал Ивлев и с ненавистью поглядел в плутоватые
глаза Гильмонэ.
— Тогда мы не дадим ни одного солдата и ни одного патро-
на,— объявил Фуке.
Ровно в десять утра в гостиницу явился Краснов, и Фуке
тотчас вручил ему текст обязательства. Быстро пробежав его
глазами, атаман с изумлением воззрился на французов.
— Это все?
— Все! — без всякого смущения подтвердил Фуке и со вче-
рашней развязностью хлопнул атамана по плечу.— Без этого
вы не получите от нас ничего...
— Замолчите! — вспыхнул генерал.— Эти ваши сверхфан-
тастические условия я должен довести до сведения управляю-
щих отделов Донского правительства, я сообщу их всему
кругу. Пусть все знают, как «помогает» нам благородная Фран-
ция.
— Попутно вы можете сообщить,— небрежно бросил Фу-
ке,— и о том, что в декабре этого года генерал Деникин заклю-
чил на станции Торговой договор, по которому американские
и английские монополии могут беспошлинно продавать свои
товары на внутренних рынках Юга России. Кроме того, в качест-
ве гарантии за помощь Деникин подписал следующие условия:
первое — Америка, Англия и Франция получают концессии на
нефтяные месторождения сроком на пятьдесят лет. Второе —
после захвата власти во всей России уплатить часть царских
долгов. Третье — оплатить займы, полученные царской Россией
во время империалистической войны. Наконец, я вам могу до-
ложить, что за военные поставки только в Америку уже отправ-
лено более двухсот пятидесяти тысяч пудов кубанской пшеницы.
Еще больше хлеба отправлено в Великобританию.
— Так что же получается,— сказал Краснов, вдруг несколь-
ко стушевавшись,— члены английских и американских военных
миссцй являются ловкими бизнесменами?
— А вы, мой друг, разве этого до сих пор не знали? — усмех-
нулся Фуке.— Почему главнокомандующий не счел нужным
проинформировать главу донского народа? Вот этого я не пони-
маю. Да и, наконец, вы сами должны понимать, что бескорыст-
ная помощь в век великих коммерческих сделок немыслима.
Больше того, вы ее должным образом и не оценили бы.
— Но Франция обязана помочь нам хотя бы потому, что во
время войны корпуса русских солдат, отправленные во Фран-
458
цию, спасли Париж от кайзеровских войск! — воскликнул Крас-
нов.— Долг платежом красен.
— Но вы-то, господин Краснов, атаман не России, а всего
лишь войска Донского, которому Франция ничем не обязана,—
напомнил Фуке.— И вам не дано никаких прав говорить от име-
ни России.
Атаман точно ошпаренный выскочил из номера.
Фуке после завтрака поехал в сопровождении Смагина в
военное училище, оттуда — в Донской кадетский корпус, там
лейтенант Эрлиш, выступая перед кадетами и юнкерами, го-
ворил:
— Вы можете рассчитывать твердо на бескорыстную по-
мощь великой- Англии и свободной Франции. Мы ваши настоя-
щие союзники и самые искренние друзья. Я глубоко убежден,
что скоро благодаря нашей дружеской поддержке белая армия
водрузит на высоких башнях древнего Кремля славное трехцвет-
ное знамя великой единой неделимой России. Мы верны союз-
ническим обязательствам...
Вслед за Эрлишем выступал Смагин:
— Мы всегда шли на помощь Франции, теперь она протя-
гивает нам руку. Какая же это благодарная и благородная на-
ция! Да, в союзе с Францией мы сбросим с кремлевских башен
красный флаг, забрызганный кровью многочисленных жертв.
Мы вечно будем признательны бескорыстному и великому союз-
нику...
Ивлев, помня о неимоверных требованиях Фуке и Гильмонэ,
думал: «Наивная любовь белых генералов к французам — это
односторонняя неразделенная страсть».
29 января Фуке вернулся в Екатеринодар и дал Краснову
телеграмму о том, что он не пошлет в Луганск ни одного фран-
цузского солдата.
* * *
Тем временем на станции Минеральные Воды состоялось
совещание Деникина с военачальниками Добровольческой ар-
мии.
На совещании Врангель предложил Кавказскую армию не-
медленно перебросить под Царицын, дабы, овладев важным
стратегическим пунктом на Волге, протянуть руку Колчаку,
тогда подходившему к поволжским губерниям.
. — Соединив силы с Сибирской армией и образовав единый
фронт,— говорил он,— мы начнем движение на Москву.
— Нет,— заявил Деникин,— положение требует удержать
Донецкий бассейн, этот угольно-промышленный район важнее
Царицына. Я переброшу туда дивизии.
В середине января, когда началась переброска войск с Кав-
каза в Донецкий бассейн, в городе Пятигорске образовалось
459
правительство терского казачества во главе с войсковым ата-
маном Вдовенко и председателем Губаревым.
Главнокомандующим от Добровольческой армии в Терской
области был назначен генерал Ляхов — человек крутого, власт-
ного характера, чрезвычайно резкий в обращении с людьми.
28 февраля Колчак овладел Уфой, а через месяц уже был
в ста верстах от Симбирска и в шестидесяти верстах от Са-
мары.
Армия атамана Дутова была в восьмидесяти верстах от Ка-
зани.
«Вот если бы Деникин послушался Врангеля,— думал Ив-
лев,— мы сейчас, вероятно, имели бы возможность соединиться
с силами Колчака. Теперь же наши лучшие добровольческие
части заняты в Донбассе мелкими кустарными операциями.
Донцы выдохлись. Красные выбили их из Луганска, подошли
к станции Чертково».
1 февраля в Новочеркасске состоялось заседание Большого
войскового круга.
Круг подверг жестокой критике стратегию генералов Де-
нисова и Полякова и потребовал их отставки.
Атаман всячески защищал своих ставленников, и тогда круг
решил лишить Краснова атаманского пернача.
3 февраля в Новочеркасск должен был приехать Деникин,
и Краснов в надежде, что главнокомандующий Добровольче-
ской армией вступится за него, выехал ему навстречу.
Встреча состоялась на станции Кущевской.
— Как жаль, что меня не было на круге,— с притворным
сожалением воскликнул главнокомандующий,— я бы не допус-
тил отставки. Вы сделали немало для Дона и вложили огромный
вклад в дело борьбы с большевизмом. Благодаря вам Добро-
вольческая армия могла успешно начать и провести второй
кубанский поход. Я все это, конечно, напомнил бы кругу.
— Но, ваше превосходительство,— обрадовался Краснов,—
вы и сейчас можете все исправить. Настроение круга и войска
таково, что всякое желание ваше будет исполнено.
— Однако,— протянул Деникин,— однако, я думаю, вам
следует отдохнуть... Поезжайте, пожалуйста, Петр Николаевич,
в Крым.
Краснов понял, что он совершенно неугоден Деникину, и
укоризненно покачал головой.
— Ну, если вы находите, что мне делать больше нечего
на Дону, то разрешите отправиться на отдых в Батум, там мне
будет спокойней.
— Хорошо, поезжайте,— милостиво согласился Деникин.—
Там вы действительно сможете хорошо отдохнуть.
3 февраля Деникин выступил в Новочеркасске с речью, и
круг избрал атаманом Всевеликого войска Донского Богаевско-
го, человека, по взглядам и убеждениям близкого Деникину.
460
Богаевский, в свою очередь, выдвинул на пост командую-
щего Донской армией генерала Сидорина, родом из станицы
Есаульской, окончившего в свое время Академию Генерального
штаба, участника Степного похода.
— Вы знаете Сидорина,— сказал Богаевский.— Он был на-
чальником штаба походного атамана, и его называли донцы
«душой и умом степной борьбы». Теперь он будет душой и серд-
цем всей Донской армии. Во время войны с Германией Сидо-
рин служил в Кавказском корпусе Ирмана, он опытный вое-
начальник.
Круг зааплодировал.
Начальником штаба армии был назначен генерал Кильчев-
ский.
Таким образом, Деникин с помощью Большого войскового
круга покончил с теми, кто недавно противился подчинить
Донскую армию единому командованию.
Деникин и Колчак начали обмениваться письмами. В одном
из последних писем Колчак горько сетовал:
«Крайне тяжелое положение Дальнего Востока, фактиче-
ски оккупированного японцами, ведущими враждебную поли-
тику хищнических захватов».
И далее: «Большевизм еще не изжит в Сибири, и вспышки
его постоянно приходится подавлять.
В двадцатых числах декабря была попытка восстания в
Омске, но ее удалось подавить в несколько часов».
Деникин, прочитав письмо, сказал:
— Большевизм и у нас на Юге России не изжит. Недавно
в Екатеринодаре по указке подпольщиков-большевиков была
устроена на заводе «Кубаноль» рабочая стачка. В Ростове-на-
Дону то и дело в рабочих районах вспыхивают' перестрелки.
Хорошо вооруженные партии ростовских подпольщиков напа-
дают на наши патрули.
Романовский, выслушав главнокомандующего, сел за пись-
менный стол и сказал:
— Я не знаю, как помочь Донской армии, прежде доходив-
шей до станции Лиски, Поворино и Камышина, а теперь быстро
откатившейся к Северному Донцу и Салу. Она упала духом,
часто бросает артиллерию, обозы со снарядами и патронами.
На царицынском направлении под натиском конницы Думенко
донцы так же безостановочно отступают к Манычу. Может быть,
Антон Иванович, разрешите перебросить на царицынское на-
правление хотя бы одну дивизию кубанцев?
— Нет, ни в коем случае! Продолжайте переброску войск с
Кавказа в Донецкий район. Там генерал Май-Маевский должен
прикрыть ростовское направление и, согласно моей директиве,
ударить по советским войскам на фронте Дебальцево-Гришино.
Вскоре советские войска перешли в решительное наступ-
ление на всем пространстве между Азовским морем и Донцом.
461
Завязались жестокие сражения.
В Екатеринодаре открывались новые и новые лазареты.
Под Дебальцевым был ранен в плечо Олсуфьев, и, теперь
произведенный в подпоручики, он лежал в здании 1-го екатери-
нодарского реального училища, превращенного в госпиталь.
Ивлев пришел навестить его. В коридорах он встретил
санитаров в белых, испачканных кровью халатах, тащивших на
носилках труп, прикрытый серой простыней в желтых пятнах.
«Отвоевал свое! — подумал об умершем Ивлев.— Теперь
ему все пустота, ничто, вечность. А те, что здесь всюду лежат на
жалких соломенных матрацах, продолжают воевать с государы-
ней смертью, хватающей их державными когтями».
В помещении, сплошь заставленном койками, царило смрад-
ное удушье от разлагающихся человеческих тел.
Олсуфьев лежал у окна, затянутого марлей. Бледный, исху-
давший, обессиленный, он с трудом дышал и не выразил почти
никакой радости при виде Ивлева.
Ивлев сунул под подушку раненого кулек с мандаринами.
Олсуфьев пожал руку Ивлеву и начал жаловаться:
— Ампутированные, изрезанные день и ночь бредят, мечут-
ся в жару. Я почти не сплю.
— Воздух у вас тут — хоть топор вешай! — заметил Ивлев.
— Да,— согласился Олсуфьев.— Мне кажется, ежели бы
денька три полежал в комнате один, подышал чистым воздухом,
раны мои тотчас же зарубцевались.
— У нас в доме найдется для вас свободная комната,— ска-
зал Ивлев.— Просите врачей о выписке из лазарета.
— Спасибо! — Раненый засиял глазами.— На днях приду к
вам.
— Ну, а как дела там?— спросил Ивлев о фронте.
— В Донецком бассейне,— ответил Олсуфьев,— мы вели
«железнодорожную войну». То есть, пользуясь густой сетью
дорог Донбасса, главным образом оперировали бронепоездами.
Май-Маевский бросал нас в угрожающие направления с тем,
чтобы на другой день или даже в тот же, нанеся огневой удар по
противнику, перебросить в противоположный конец фронта.
Наши занимали станции небольшими отрядами, и некоторые
важнейшие железнодорожные узлы переходили из рук в руки
по нескольку раз.
— Значит, тратили силы на мелкие операции, — уточнил
Ивлев.
— На днях советская армия нажала как следует, и мы
сразу оставили Юзово, Долю, Волноваху и даже Мариуполь,—
сообщил Олсуфьев.— Не помогли нам и особые методы тактики
Май-Маевского. Вообще этот тучный, лысый генерал не понра-
вился мне. Говорят, что он запойный алкоголик. И правда,
нос у него сизый, как у завзятого пьяницы. И откуда взял его
Деникин?
462
— Не знаю,— ответил Ивлев.— Одно я вижу, что он не ста-
рается выдвигать сколько-нибудь умных, даровитых офицеров
и генералов на значительные посты.
Вонючий воздух лазарета все более и более удручал. Ивлев
вспотел и думал, если бы его, совсем здорового, заперли сейчас
здесь, то он без болезни и ранения, от одной лазаретной вони,
захворал бы.
Олсуфьев заметил пот, проступивший на лице Ивлева, и ска-
зал:
— Алексей Сергеевич, идите домой. Незачем вам тут сидеть
и глотать отвратительный воздух. Дня через два-три я выпишусь
и мы увидимся.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Утром 31 марта верхом на коне Ивлев отправился на ферму,
где по поводу годовщины со дня смерти Корнилова должна
была состояться торжественная панихида.
Он полагал, что при посещении памятного домика опять
испытает нечто высокое, благоговейное, граничащее с обожанием
и жгучей болью в сердце.
Помня, что снаряд, убивший Корнилова, разорвался в
7 часов 30 минут, он подгадал приехать именно к этому времени
на ферму.
Привязав коня в зеленеющей рощице к тому грабу, к ко-
торому в прошлом году привязывал Гнедую, он поспешил к бе-
лому домику, превращенному в музей.
В крохотной угловой комнате у печи стоял столик, за ко-
торым сидел Корнилов в свой смертный час, в простенке между
окнами был повешен портрет покойного, возле, упираясь в сте-
ну, полулежал массивный дубовый крест с прикрепленным к
его поперечной перекладине изваянием белого голубя.
Этот крест, герани и бальзамины в глиняных горшках, окно,
наглухо закрытое ставнями, лавровый венок, повешенный на
раму портрета, и голубь с расправленными крыльями как бы в
полусумраке комнаты остановили время, утвердив здесь нечто
навеки завершившееся.
Однако декоративная музейная обстановка не мешала видеть
все, что здесь было’утром 31 марта 1918 года.
Ивлев снял фуражку и спросил самого себя, что было бы,
если вдруг Корнилов остался жив? Привел бы он Доброволь-
ческую армию к гибели или победе?
Разглядывая портрет, которого полгода не видел, Ивлев
странно чужими глазами уставился на маленького смуглого
генерала с небольшой бородкой, жесткими черными усами и
лицом азиатского строения.
Именно таким был Корнилов год назад, всего за полчаса до
роковой минуты.
463
«А вокруг все сильней сгущается мрак. Непроницаемый
мрак». Вместе с этим признанием, прежде не свойственным
командующему, в памяти ожил усталый голос генерала, утом-
ленный взгляд его черных глаз и все то, что тогда вызвал в душе
Корнилов. Но сейчас вместо прежнего смятения сердце запол-
нял какой-то неопределенный холодок.
Неужели же изменилось отношение к некогда обожаемому
военачальнику?
Ивлев с некоторым раздражением на свою внутреннюю хо-
лодность вышел из комнаты.
На дворе было светло и людно. С подошедшего парохода,
пришвартовавшегося к высокой круче, сходило много офицеров,
нарядных дам, гимназистов и гимназисток.
Из легковой машины, подкатившей к самому крыльцу дома,
вышла дочь Корнилова с девятилетним братом Юрой, одетым
в матроску.
Отвечая на приветствие Ивлева, она улыбнулась черными
узкими глазами такого же раскосого разреза, как и у Корни-
лова.
Суровые черты ее отца-генерала нашли свое место на ее
янтарно-смуглом лице, но, смягченные юностью и женственно-
стью, только отдаленно напоминали о них.
Одна из дам, лорнируя дочь Корнилова, сказала:
— А Наталья Лавровна, несмотря на свое калмыковатое
лицо, очень мила!
Сопровождаемая мешковатым пожилым полковником-венг-
ром Шапроном и женой покойного Алексеева, Наталья, взяв
брата за руку, направилась к двум белым крестам, торчавшим
на самом краю обрыва. Один крест был водружен на месте
смерти Корнилова, другой — на могиле его жены, прах которой
недавно был доставлен сюда из Новочеркасска. Когда Наталья
с братом остановились у крестов, Ивлев подумал: «Вот все
Корниловы собрались...»
Прошлой осенью вокруг белого домика и усадьбы фермы
высадили тополя, и теперь их тоненькие ветви уже ярко зеле-
нели полураспустившимися листочками.
Наконец в открытых автомобилях прикатили Деникин, Ро-
мановский, Драгомиров, Филимонов, члены Кубанского прави-
тельства — Рябовол, Кулабухов, Макаренко. Тотчас же, словно
из-под земли, выросла большая группа священников в длинных
черных рясах и подошел хор певчих войскового собора.
Началась торжественная панихида...
Жизнь пестрит контрастами. Давно ли тело Корнилова под-
вергалось надругательствам, а сейчас даже место, где оно лежа-
ло, священно. Возле него благоговейно стоят сотни людей, почти-
тельно склонив головы. Да, в человеческом обществе все измен-
чиво. Нет незыблемых кумиров. Одни создаются, другие ниспро-
вергаются. То, что сегодня возносят, завтра вновь может быть
464
втоптано в грязь. И есть еще суд будущего. Какой вынесет при-
говор он? Кого запишет на скрижали истории?
А Кубань, что бы ни было, и через тысячу лет, изогнувшись
крутой дугой, будет здесь течь и по-сегодняшнему живо свер-
кать.
Мертвых иной раз больше чтят, чем живых. И не потому ли,
что мертвые налагают на живых незримые, но прочные обяза-
тельства? Заблуждения умерших продолжают нести в себе
живые, не замечая их свинцовой тяжести, влекущей ко дну всех
и все... И как несказанно трудно одолеть молодой поросли ока-
меневшие заветы мертвецов!
Корнилов является учителем живых! Но что завещано им?
Шемякин видит в Корнилове сплошного неудачника, кото-
рого вовсе и чтить не за что. А вдруг он прав? Год, прожитый
без Корнилова, показал, что прежний командующий, уйдя из
жизни, не оставил никаких высоких заветов. И был ли он Маго-
метом белого движения в высоком значении этого понятия?
Скорее всего — нет... Его, пожалуй, можно сравнить с тараном,
который, свершая удары, чаще всего попадал мимо цели. В нем
не оказалось того, что можно было бы выставить перед светом
как образец для руководства и подражания. Он не сумел посеять
зерен, обладающих способностью прорастать вехами, указующи-
ми новые пути. Не будучи ни творцом, ни мыслителем, он не
сказал того, что развивало бы стремление к высшим идеалам,
помогало бы искоренять низменные инстинкты, одухотворяло
святым духом красоты и благородства...
Вокруг фермы широко простерлись поля, вызывающие пе-
чальную память и в то же время неповторимо прелестные, в
молодой пшеничной поросли.
Белые крылатые облака вытягивались все выше, все выше и
как бы таяли в ярком сиянии утреннего мартовского солнца.
Окончилась панихида, умолк хор певчих.
У креста Корнилова встал Деникин и, сняв фуражку, про-
изнес следующую речь:
— Господа, тридцать первого марта восемнадцатого года
русская граната, направленная рукою русского человека, срази-
ла великого патриота. Труп его сожгли и прах развеяли по
ветру.
За что? За то ли, что в дни великих потрясений, когда не-
давние рабы склонились перед новыми владыками, он сказал
смело и гордо: уйдите, вы погубите русскую землю.
За то ли, что, не щадя жизни, с горстью войск, ему предан-
ных, он начал борьбу против стихийного безумия, охватившего
страну, и пал поверженный, но не изменил своему долгу перед
Родиной?
За то ли, что крепко и мучительно любил он народ, его пре-
давший, его распявший?
Пройдут года, и к высокому берегу Кубани потекут тысячи
465
людей поклониться праху мученика и творца идеи возрождения
России. Придут и его палачи.
И палачам он простит.
Но одним не простит никогда.
Когда верховный главнокомандующий томился в Быховской
тюрьме в ожидании Шемякина суда, один из разрушителей
русской храмины сказал: «Корнилов должен быть казнен; но
когда это случится, приду на могилу, принесу цветы и преклоню
колени перед русским патриотом!»
Проклятие им — прелюбодеям слова и мысли! Прочь их
цветы! Они оскверняют светлую могилу.
Я обращаюсь к тем, кто при жизни Корнилова и после смерти
его отдавали цветы души и сердца ему, свою судьбу и жизнь.
Средь страшных бурь и боев кровавых останемся верны
его заветам! Ему же — вечная память!
Возвращаясь с фермы верхом и перебирая в памяти корот-
кую речь Деникина, Ивлев думал: «Я не Керенский, которого
предавал анафеме главнокомандующий. Я тот, кто при жизни
Корнилова отдавал ему и душу, и жизнь. Но мне все-таки мало
того, что Корнилов был патриотом. Я хочу чтить его как вождя,
но, к сожалению, он не был таковым. И напрасны эти торжест-
венные панихиды и речи, цветы и церковные песнопения. Нель-
зя медную монету обратить в золото, как ни три ее».
Южный ветер, мягкий и влажный, веял в лицо. Солнце
сияло над ярко зеленеющими полями. Конь, широко раздувая
ноздри и екая селезенкой, шел размашистым шагом. Все вокруг
было светло, ясно, и только в душе рос темный камень, как бы
кладя конец всем прежним возвышенным представлениям о
Корнилове.
* *
Затем Ивлев брел по Красной как будто без определенной
цели, одинокий в несметной толпе, от тесноты медленно дви-
гавшейся по улице, но глаза его искали Пупочку Попандопуло.
Только бы встретилась она. Уж слишком нестерпимо нести
в себе груз свинцовой тяжести!
Он прошел несколько кварталов и вдруг увидел гречанку в
двухконном экипаже с каким-то усатым офицером, пьяно обни-
мавшим ее за плечи.
Ивлев остановился на краю тротуара. Пупочка увидела его,
сверкнула из-под кокетливо-затейливой шляпки порочно-чер-
ными глазами и даже махнула рукой, обтянутой тугой лайковой
перчаткой. Пьяный офицер крепче сжал ее, и она покорно све-
сила змеиную головку на его плечо.
— Идиот! — выругал самого себя Ивлев. — И зачем мне было
искать эту продажную девчонку?
Озлившись на себя, он круто повернул назад и быстро за-
шагал в сторону городского сада.
466
Знакомая скамья у горки стояла на прежнем месте. Ничто
вокруг здесь, в саду, не изменилось. Даже в небе, теплом и
сумрачном, лежали как будто все те же прошлогодние сирене-
вые тучки.
Ивлев вспомнил, как он сидел на скамье с Глашей, и, притро-
нувшись к спинке скамьи, почувствовал себя глубоко виноватым
перед тем, что было здесь год назад.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Апрель на Кубани шел голубыми днями. С утра и до ночи
каждый день было много света и солнца. Изредка перепадали
душистые дожди. Омытые деревья в молодой листве и цвету
сияли особым блеском юности.
Распахнув все окна мастерской настежь, Ивлев работал над
картиной «Юнкера стоят насмерть»!
Врангель, отболев тифом в Кисловодске и отдохнув в Сочи,
приехал наконец в Екатеринодар.
Вечером 14 апреля лейтенант Эрлиш попросил Ивлева про-
водить его к Врангелю, имевшему квартиру на Графской улице,
неподалеку от атаманского дворца.
На звонок выглянула из-за двери, взятой на цепочку, смазли-
вая черноокая горничная.
Узнав, что Ивлев пришел с представителем французской
миссии, она проворно доложила об этом генералу.
Одетый в черную черкеску, высокий, исхудавший Врангель
усадил Ивлева и Эрлиша за круглый стол, покрытый вязаной
скатертью, и принялся рассказывать о том, как тяжко и мучи-
тельно болел, как в тифозном бреду непрестанно командовал
кавалерийскими дивизиями, как жестоко терзали его видения
убитых в боях солдат.
— И знаете, меня больше всего угнетала одна и та же кар-
тина,— живо продолжал Врангель хрипловатым голосом.—
Вот сквозь белесую пелену тумана луна озаряет зеленоватым
светом белые хаты-мазанки, широкую улицу, лужи и в лужах
трупы людей и лошадей. Я один, без адъютантов, еду верхом.
Вдруг конь испуганно шарахается: у самых ног его, из лужи,
смотрит лицо мертвеца. Труп затянуло в грязь, и торчит одно
лицо, оскалив зубы. Я наклоняюсь и вижу, что это лицо Нико-
лая II. Я хочу объехать его, но конь храпит, вздрагивает и не
идет никуда.
Врангель умолк, темные брови его как-то нервно-болезненно
изогнулись.
— Болея, я в минуты просветления давал клятвенное обе-
щание, если бог пошлет мне выздоровление, отойти в сторону от
участия в братоубийственной войне: уж слишком много крови
на мне...
— Но сейчас, после длительного отдыха на Черноморском
467
побережье, вы, ваше превосходительство, как себя чувствуе-
те? — спросил Эрлиш.
— Слава богу, окреп и душой, и телом,— ответил Врангель.
Звеня шпорами, в комнату вошел адъютант:
— Ваше превосходительство, к вам — начальник штаба ге-
нерал Романовский и генерал-квартирмейстер Плющевский-
Плющик.
— Проси! — Врангель поднялся и быстро пошел навстречу
входившим в гостиную генералам.
Ивлев и Эрлиш поднялись с кресел.
Через минуту, как только уселись за стол, на котором стояла
высокая, с широким абажуром в розовом кружеве лампа, Ро-
мановский сказал:
— Мы, Петр Николаевич, по поручению главнокомандующе-
го пришли просить вас немедленно вступить в командование
Кавказской армией.
— Да,— подхватил Плющевский-Плющик, низко склонив
гладкий, словно вылощенный, череп, который, казалось, на-
растал поверх остатков коротких рыжеватых волос, слегка об-
рамлявших голову с висков и затылка.— Общее положение
требует, чтобы вы безотлагательно выехали в армию.
Темные брови на бледном лице Врангеля опять болезненно
изломались.
— Меня во время болезни без роздыха терзали угрызения
совести,— вновь вспомнил Врангель, но генерал-квартирмей-
стер тотчас же перебил:
— Ваше превосходительство, Петр Николаевич, вы знаете,
какое безлюдие царит у нас в Ставке среди старшего командо-
вания...
— Я рекомендую на пост командующего Кавказской армией
молодого генерала Улагая. Это честный, благородный, с большим
военным чутьем военачальник,— сказал Врангель.
— Вы забываете, Петр Николаевич,— перебил Плющев-
ский-Плющик,— Улагай имеет очень нервозный характер и до
болезненности самолюбив.
— К тому же,— добавил Романовский, сощурив сонные
миндалевидные глаза,— Улагай имеет способность легко пере-
ходить от высокого подъема духа к безграничной апатии. Я до-
статочно наблюдал его во втором кубанском походе.
— Но он всегда близко стоит к своим войскам, живет с ни-
ми одной жизнью,— стоял на своем Врангель.
— Нет,— решительно отрезал Романовский,— Антон Ива-
нович не утвердит Улагая в должности командующего армией.
Найдет его слишком молодым для такого высокого положения.
Только вы, Петр Николаевич, единственная кандидатура, ко-
торая устроит и армию, и главное командование. Мы вас про-
сим завтра же выехать в Ростов в штаб Кавказской армии.
В комнату вошла баронесса в черном строгом платье.
468
Ловкая, небольшая, энергичная, она, улыбаясь и всем по-
очередно подавая руку, бойко говорила:
— Я лишена, господа, возможности не слышать вашего
разговора, так как наша квартира состоит всего из трех смежных
комнат. Я уж лучше буду здесь открыто присутствовать, нежели
скрытно за дверными занавесками. Я должна сказать: Петр
Николаевич едва оправился. Он еще нуждается в домашнем
уходе и моем присмотре.
— Мы вам верим, Ольга Михайловна,— сказал Плющев-
ский-Плющик,— но один из донских корпусов ушел за Дон,
сдав станицу Богаевскую, которая находится всего лишь в одном
переходе от Новочеркасска. Советские войска переправились
на левый берег Маныча, угрожают Владикавказской железной
дороге, тылу и сообщениям Кавказской и Добровольческой ар-
миям. Нужен сильный, авторитетный полководец, чтобы выпра-
вить положение.
— Завтра сам главнокомандующий выедет в Тихорецкую
для непосредственного командования на царицынском направ-
лении,— сообщил Романовский.— Вы должны отпустить Петра
Николаевича.
Романовский, вопреки привычке не смотреть в лицо собе-
седника, говоря с баронессой, глядел прямо ей в глаза.
— Но ведь Петр Николаевич дал обещание устраниться от
гражданской войны,— напомнила баронесса.
— Если люди, подобные Петру Николаевичу, станут ухо-
дить с поля брани,— сказал Романовский,— тогда на кого же
рассчитывать?
— Но неужели уже завтра необходимо выехать?
— Да, всякое промедление сейчас смерти равно.
— Мадам и ваше превосходительство,— вдруг обратился к
чете Врангель Эрлиш,— я, как представитель Франции, от
имени ее и лично от себя тоже смею почтительно просить вас
выполнить великий долг как перед вашей истерзанной роди-
ной, так и перед ее верными союзниками.
— Хорошо, я завтра выеду в Ростов,— решил Врангель.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Начало мая 1919 года было резким поворотным моментом
в истории вооруженных сил Юга России. Советский фронт
дрогнул, и все белые армии от Каспийского моря до Донца и от
Донца до Черного моря двинулись в решительное наступление.
Улагай, к которому благожелательно относился Врангель,
наступал царицынским шляхом севернее Маныча, продвинув-
шись более чем на сто верст, достигнув станции Торговой на
реке Сал, и в боях у Приютного, Ремонтного, Гребневского
нанес сильный удар 10-й армии, захватив обозы и тридцать
орудий.
469
Командующий Царицынским фронтом Егоров направил на
Улагая шесть полков конницы Думенко, но она была замечена
белой авиацией и рассеяна бомбовыми ударами с воздуха.
Конная группа Врангеля переправилась через Маныч и после
ожесточенных боев, длившихся трое суток, овладела Великокня-
жеской.
Кавказская армия с 8 мая под командованием Врангеля
начала усиленное продвижение к Царицыну.
В боях с 20-го по 24 мая развернувшаяся в степях Кавказ-
ская армия, и особенно 1-й корпус, понесла тяжелые потери
как в казаках, так и в командном составе. Был тяжело ранен в
голову генерал Бабиев — тоже любимец Врангеля. И даже авиа-
глав армии полковник Ткачев, производя воздушную разведку,
получил ранение винтовочной пулей в руку и на своем одномест-
ном самолете, руля одной рукой, едва дотащился до степ-
ного железнодорожного полустанка, занятого белой конни-
цей.
В начале июня войска Кавказской армии атаковали цари-
цынские укрепления. Двухдневные кровопролитные атаки
окончились большой потерей сил и отходом частей Кавказской
армии к реке Червленой.
Врангель потребовал от Деникина подкреплений не только
войсками, но и бронепоездами, танками и авиацией.
* * *
Третью неделю в доме Ивлевых в комнате Инны жил Олсуфь-
ев, оправляясь от ранения.
Утром 30 мая он прочел в газете «Великая Россия», издавае-
мой Шульгиным в Екатеринодаре, приказ главнокомандующего
Вооруженными силами Юга России № 145:
«Безмерными подвигами Добровольческих армий, Кубан-
ских, Донских и Терских казаков, и Горских народов освобож-
ден Юг России, и русские армии неудержимо движутся вперед
к сердцу России.
С замиранием сердца весь русский народ следит за успехами
русских армий с верой, надеждой и любовью. Но наряду с боевы-
ми успехами в глубоком тылу зреет предательство на почве
личных честолюбий, не останавливающихся перед расчлене-
нием Великой Единой России.
Спасение нашей Родины заключается в единой Верховной
власти и нераздельным с нею единым Верховным Командова-
нием.
Исходя из этого глубокого убеждения, отдавая жизнь свою
на служение горячо любимой Родине и ставя прежде всего ее
счастье, я подчиняюсь адмиралу Колчаку как Верховному Пра-
вителю Русского Государства и Верховному Главнокомандую-
щему Русских армий.
470
Да благословит Господь его крестный путь и да дарует спа-
сение России.
Генерал-лейтенант Деникин».
Прочитав приказ, Олсуфьев недоуменно уставился на Ив-
лева:
— А говорили, что Деникин чуть ли не претендует на пре-
стол царя. А тут вдруг этот приказ, добровольное признание
Колчака верховным правителем России...
— Оказывается, совсем немного надобно, чтоб обмануть
нас,— усмехнулся Ивлев, стоя за мольбертом.— Идея подчине-
ния адмиралу Колчаку принадлежит вовсе не Деникину: она
продиктована Парижским совещанием, где под крепким нажи-
мом союзных правительств было решено немедленно подчинить
Деникина Колчаку.
— Откуда тебе это известно? — не поверил Олсуфьев.
— А еще три дня тому назад из Парижа приехали генерал
Щербачев, Аджемов и Вырубов и поставили этот вопрос перед
Антоном Ивановичем в категорической форме.
— Но ведь он мог бы не подчиниться. Тем более что сейчас
у Деникина больше шансов прийти в Москву первым, нежели
у Колчака, армии которого начали отступать в глубь Сибири.
— Атаман Краснов тоже мог не подчиниться Деникину, но
тогда Донская армия немедленно лишалась бы всякой помощи
со стороны союзников,— сказал Ивлев.
— Что же получается? — Олсуфьев развел руками.— Наши
командующие всего лишь послушные марионетки в руках ино-
странных миссий?
Ивлев молча кивнул и, подумав, сказал:
— Однако меня весьма радует, что главным лицом белого
движения отныне будет Колчак. Говорят, он во всех отноше-
ниях полная противоположность Деникину. По крайней мере,
стократ темпераментней. Возможно, он сделается истинным
вождем. Одного лишь не представляю, как из далекой Сибири
он будет связываться с нами, как осуществлять общее руковод-
ство? Но, во всяком случае, у меня в сердце вновь ожили светлые
надежды. Только бы Колчак оказался великим на деле, а не на
словах!
* * *
Вечером в атаманском дворце состоялся торжественный обед
в честь уезжавшего в Англию начальника английской миссии
генерала Бриггса.
На обеде присутствовали четыре атамана четырех казачьих
войск — Филимонов, Богаевский, Вдовенко и Ляхов — от астра-
ханских казаков.
Деникин на этом вечере, прощаясь с Бриггсом, прочел свой
приказ.
471
Архиепископ Гермоген, подняв в небо чару с вином, громо-
подобным басом па весь зал провозгласил:
— Державе Российской и благоверному Верховному прави-
телю ее — адмиралу Колчаку — у-ра!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Когда Глаша начала выздоравливать, в Астрахани уже
жили впроголодь. Хлебный паек выдавался ничтожный.
Букатов и Глаша перебивались воблой.
В кругах коммунистов с нарастающей тревогой говорили об
успехах адмирала Колчака, захватившего почти всю Сибирь,
Урал и быстро приближающегося к Волге.
Знакомые екатеринодарские коммунисты, встречаясь с
Глашей, сокрушались:
— Какую непростительную оплошность сделали мы, не уйдя
вовремя в Царицын. Он все еще стоит. И если даже Колчак добе-
рется до Волги и соединится с Деникиным, то и тогда мы могли
бы вместе с царицынскими войсками пробиться к Москве... А ес-
ли Колчак и Деникин овладеют поволжскими городами, то мы
в Астрахани окажемся как в мышеловке. Куда отсюда по-
дашься?
Мало-помалу опасения и тревоги возымели действие и на
Глашу, и она обеспокоилась. Вдруг в самом деле Астраханский
край окажется отрезанным от Центральной России. Долго ли
здесь на одной вобле удержишься?
31 мая Глаша получила приглашение на пленум Астрахан-
ского городского Совета и пришла туда с большим опозданием.
На трибуне стоял Киров и, видимо завершая прения, по-
юношески звучным голосом говорил:
— Опыт полуторагодичной борьбы убеждает нас, что мы
ведем борьбу действительно не на живот, а на смерть. И нельзя
забывать: если мы многому научились в ходе этой борьбы, на-
учились организовываться, то научились этому и наши против-
ники; если мы, уверенные в своем правом деле, никогда не
сдадимся на милость Колчака, то белогвардейцы тоже не будут
нам сдаваться. Борьба все разгорается.
Глаша впервые видела Кирова на трибуне. Лицо у него
было открытое, широк и просторен его лоб, из-под которого
зорко и лучисто поблескивали умные глаза.
Сначала оратор поставил вопрос: чем сильны наши против-
ники? Отвечая па него, он напомнил о возрастающей под-
держке Деникина и Колчака со стороны Англии, Америки,
Франции, о горах оружия, которое от них поступает, указал па
опасность соединения или координации действий сил обоих став-
ленников Антанты, о попытках вооружения и использования
против Советской власти русских военнопленных, находивших-
ся главным образом в Германии. Затем понятно и доказательно
472
раскрыл источники наших сил, поставленных Лениным и боль-
шевистской партией на службу революции.
Глаша с удовольствием наблюдала, как от простых и ясных
аргументов Сергея Мироновича светлели хмурые лица красно-
армейцев и матросов. А когда Киров закончил свое выступ-
ление словами: «Победа — вот наш лозунг!» — раздался гром
рукоплесканий.
Почти сразу же официальный порядок заседания нарушил-
ся. Крепкий, коренастый Киров сошел со сцены и был плотно
окружен людьми. Ему задавали вопросы о боях под Царицы-
ном и на других фронтах, о военном положении Астраханского
края.
Сунув руки за широкий ремень, туго опоясавший его гим-
настерку, Киров обернулся к тому, кто опасался за положение
своего края.
— Деникин ведет наступление на Астрахань со стороны сте-
пи. Но пройти четыреста верст по сыпучим пескам от Кизляра
не так-то легко, как бы белогвардейцы ни были хорошо вооруже-
ны и снабжены. Деникин, зная это, посылает сюда лишь пар-
тизанские отряды, чтобы отвлечь наше внимание от других,
более важных участков фронта. Серьезного военного значения
эти отряды не имеют. А из похода сюда больших сил могло бы
выйти то же, что вышло из похода нашей 11-й армии.
— Но белогвардейцы в степях вооружают и науськивают
на нас калмыков-кочевников...
— Из калмыков опасной для нас военной силы они тоже не
создадут.
— А если Деникин возьмет Царицын, перережет Волгу,
перехватит железную дорогу, соединяющую нас с Саратовом,—
выразил опасение председатель горсовета,— то мы окажемся в
самом тяжелом положении.
— А вот этого мы и не должны допустить,— разъяснял
Киров.— Мы обязаны всеми силами помогать защитникам Ца-
рицына. Я считаю необходимым в самые ближайшие дни сна-
рядить и отправить в Царицын несколько судов с бойцами и
вооружением.
Возле Кирова, отвечавшего на вопросы товарищей, Глаша
еще полнее почувствовала, как этот малознакомый ей товарищ
заряжает ее самое энергией, бодростью, убежденностью. Она
неожиданно ощутила себя избавленной от долгой болезни,
готовой к новой работе. Да, она поедет в Царицын, но не для
того, чтобы вырваться из мышеловки, какой ей до этой встречи
казалась Астрахань, а для борьбы на более важном участке
фронта!
473
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Покуда шла работа над «Юнкерами», Ивлев не чувствовал
желания показывать их в незавершенном виде. Но едва картина
получила полное завершение, то есть художник уже не мог
ничего изменить в ней, тотчас же возникло неодолимое желание
узнать, что скажет о полотне Шемякин.
Шемякин пришел ровно в полдень, когда ярко светило
солнце и картина, поставленная против южных окон, наиболее
полно освещалась.
От глаз Шемякина не ускользнуло то волнение, с каким
Ивлев дожидался его прихода. И, входя в мастерскую, он боял-
ся, что нужно будет сказать, быть может, горькую правду о
новом творении друга. Главное, пугала мысль, что Ивлев, отда-
ваясь душой и сердцем белому движению, создал нечто ура-кор-
ниловское. Ведь он все время уверял, что пишет полотно, которое
должно внушать веру в непобедимость и стойкость корнилов-
цев, показать их высокое благородство, герои картины, юнкера,
должны звать к делам возвышенным, своим подвижничеством
осуждать тех, кто подобно Покровскому и Шкуро превращает
белое дело в нечто реакционно черное и кроваво карательное.
Но уже при первом взгляде на полотно Шемякин увидел,
что в картине с названием «Юнкера стоят насмерть» есть
что-то неожиданное, вовсе несхожее с тем, что обещал написать
Ивлев. И это прежде всего заставило остановиться перед по-
лотном, туго натянутым на подрамнике, и пристально, придир-
чиво взирать на него.
Вся картина была написана нервными, рваными мазками,
соответствующими ее бурному, драматическому содержанию.
Но Шемякин, будучи поглощенным первым сильным впе-
чатлением от полотна, пока что не замечал никаких отдельных
мазков.
На первом плане была расположена небольшая группа
юнкеров, торопливо, лихорадочно стрелявших во все стороны из
винтовок, револьверов, пулеметов. Красные бойцы были где-то
за ближайшими обывательскими домами, в перспективе широ-
кой Кузнечной улицы, за дощатыми заборами, пробитыми пуля-
ми, во дворах, на подступах к артиллерийским казармам, даже в
предзакатном облачном небе, где огненно рвалась шрапнель
и вот-вот должна была погаснуть последняя желто-оранжевая
полоска.
Юнкера расстреливали последние патроны. Позади возвы-
шалась глухая казарменная стена, во многих местах выщерблен-
ная осколками и пулями. К ее кирпичам обессиленно прильнул
спиной пожилой штабс-капитан в пенсне, судорожно зажав в
руке браунинг. В квадратных стеклах его пенсне отражались
тысячи малиновых полосок, которые он видел, вероятно, на
фуражках и солдатских шапках красноармейцев. В расширив-
474
шихся полубезумных зрачках смертельная тоска, напряженное
ожидание последнего удара. Он обречен так же, как и те, кто
еще стреляет. Его лицо, бледное и заострившееся, исказилось
гримасой отчаяния.
Очень мрачный, почти зловещий свет был разлит вокруг
юнкеров, и трудно было понять, откуда он шел: то ли от узкой
ядовито-желтой меркнущей полоски в небе, то ли от огненных
вспышек рвущейся шрапнели, то ли от мальчишески тонких
фигурок, тщетно пытающихся сдержать силы красных, неот-
вратимо надвигающихся со всех сторон.
Долгим показалось время, покуда наконец Шемякин озна-
комился с картиной.
— Не понимаю, как из-под твоей кисти выскочила совсем
неожиданная вещь! — наконец воскликнул он.— И тем более
сейчас, когда широко развилось наступление армий Юга Рос-
сии, генерал Май-Маевский взял Харьков, корпус Шкуро разбил
Махно под Гуляйполем, дивизия генерала Топоркова овладела
Купянском, Кавказская армия Врангеля не нынче завтра войдет
в Царицын?
Он обернулся к Ивлеву и изумленно развел руками.
— А ты лучше прямо скажи, удалась ли вещь? — Ивлев
нетерпеливо переступил с ноги на ногу.
— Да в том и дело, что удалась! И удалась на славу! —
восторженно засверкал черными очами Шемякин.— И только
потому удалась, что художник Ивлев в этой работе совершенно
отделился от Ивлева-поручика, адъютанта Корнилова.
— Как отделился? Ты, Иван, говоришь что-то бездоказа-
тельное.
— Нет, абсолютно доказательное!
— Ну, довольно каламбурить. Говори всерьез,— потребо-
вал Ивлев.— Работая над картиной, я одновременно оставал-
ся и поручиком, и художником, то есть не раздваивался.
— Но ты сам же говорил, что картина должна внушать
героические мысли, возбуждать чувство уверенности, воодушев-
лять на высокие подвиги тех, кто борется с большевизмом...
— Да, а разве она вызывает противоположное? — обеспо-
коился Ивлев.
— Доподлинный художник любит выказать правду и, покуда
следует своему истинному призванию, не изменяет совести,
из-под его кисти выходят впечатляющие художественные
образы,— начал издалека Шемякин, но Ивлев замахал на него
руками:
— Нельзя ли покороче?
— Ну, одним словом,— сказал Шемякин,— твои юнкера
сыграли с тобой штуку, схожую с неожиданным выходом
замуж Татьяны Лариной. Помнишь, как этому обстоятельству
удивился сам Пушкин?
— Не понимаю, при чем тут Пушкин и его Татьяна?
475
— Я говорю, у героев, рожденных воображением, нередко
образуется своя судьба, не зависящая от воли художника
или писателя.
— Довольно об этом! Говори, какое впечатление произво-
дят юнкера?
— Изволь. Они, несмотря на свою одержимую пальбу по
красным, всего-навсего жалкая, осиротевшая горстка обречен-
ных людей. Миллионы, в которых они строчат из пулеметов,
неминуемо сотрут их с лица земли. Миллионы за ближайшими
и дальними домами, заборами, в перспективе широкой улицы.
Не отбиться от них ничтожной кучке героев, прижатых к глу-
хой казарменной стене. Бежать им некуда. Они на Голгофе
и уже распяты. Отчаянная пальба из винтовок и пулеметов —
предсмертные конвульсии. Это понимает их командир штабс-
капитан. Подогнув колени, он ждет последнего удара.
— Вот как! — обескураженно крякнул Ивлев и вдруг сам
увидел, что картина утверждает безнадежность и тщету борьбы.
Но не это хотел показать он! Не это! Как же, в самом деле,
родилось произведение, столь далекое от первоначального за-
мысла? Лучше уничтожить его!
Ивлев решительно шагнул вперед и принялся срывать
полотно с подрамника.
— Стой! — Шемякин схватил приятеля за плечо.
— Оно мое детище, и я вправе сделать с ним все что
угодно! — запальчиво воскликнул Ивлев.
— Нет, твое детище, родившись, стало теперь не только тво-
им, но и моим. Ты не смеешь поднимать на него руку.
— А ты же посмел уничтожить «Гибель «Варяга»,—
напомнил Ивлев.
— Мой безумный поступок навсегда останется черным и
позорным пятном на моей художнической совести... К тому же,
будь в тот день, в тот час рядом ты, я отступился бы от своей
дикой затеи... Я был в невменяемом состоянии.
— Я не хочу, чтобы существовало произведение, убивающее
веру в возможность борьбы...
— Гражданская война не вечна, и если ты не хочешь выстав-
лять на публику произведение, которое, по твоему мнению,
не внушает надежд, то разреши мне взять его. Пусть оно по-
будет у меня.
— Я не вижу смысла сохранять полотно,— упрямо твердил
Ивлев, пытаясь высвободить плечо из-под руки Шемякина.
— Послушай, Ивлев, не вижу никакой трагедии в том,
что твои идеи, воплотившись в живописные образы, заговорили
собственной речью. Поручик Ивлев хотел изнасиловать большое
дарование художника Ивлева. Но это дарование, сильное и
зоркое, не поддалось и помимо воли Ивлева-корниловца создало
обобщающее художественное творение. Строго рассчитанный
чертеж, по которому первоначально строилась картина, был
476
вытеснен правдой действительности. Да, помимо воли, вопреки
замыслу, ты выделил самое главное и сказал то, что надо
было сказать.
— Чепуха! Я сказал как раз не то, что хотел!
— Довольно, Алексей, тебе носить дурацкий колпак: ты
вошел во врата истины. Художник, живущий в тебе, оказался
настоящим провидцем.
— Ты приписываешь мне слишком высокий титул!
— Нет,— горячо продолжал Шемякин,— я не стал бы удер-
живать тебя от уничтожения «Юнкеров», если бы ты выразил
ими что-нибудь лживое, ура-корниловское. Но художник Ивлев,
будучи глубоко субъективным, создал вещь глубоко объектив-
ную. Он сказал, что антинародное дело, если за него будут
стоять насмерть даже юнкера-марковцы, все равно обречено.
Пройдут года, утихнут бури, кончится гражданская война, но
вещь, выплавленная из однородного художественного матери-
ала, будет жить как яркое свидетельство современника, кото-
рый, обозревая огромное поле битвы, сам участвуя в жестокой
схватке, запечатлел и подчеркнул самое характерное — обре-
ченность тех, кто становится на пути у революционного народа.
Твое полотно, выхваченное из самой жизни, из пламенной
действительности, вряд ли смог бы написать тот, кто не участ-
вовал в великом водовороте событий.
Ивлев кусал губы. То, что говорилось Шемякиным, нисколь-
ко не утешало. Он вложил в полотно немало сил, чтобы вос-
славить подвиг вставших насмерть. Нет, не обреченность, не
тщету, не безнадежность должны были утверждать фигуры
юнкеров. Он представлял, что, глядя на юнкеров, каждый
захочет примкнуть к ним, прийти к ним на помощь, встдть рядом
с ними. Он стремился к тому, чтобы художественное полотно
было верно, жизненно и вдохновляло на самоотверженную
борьбу.
Неужели же в нем не нашлось внутренних весов, способ-
ных в точности отвесить материал действительности в такой
мере, чтобы он подчинился художническому разуму? До сих
пор он был господином своего языка и знал законы ремесла,
а тут вдруг сказал не то, что желал сказать. Почему?
Ивлев поднял голову и пристально вперил глаза в картину.
Она в самом деле уже жила собственной жизнью, незави-
симой от него, ее автора. Сформировавшись по какой-то особой
внутренней логике, ее образы, как бы вырвавшись на простор,
двигались дальше собственными путями, издавая свое звучание.
— Так, значит, я унизил героизм, самоотверженность и
жертву! — с тоской молвил Ивлев. — Значит, я в данном случае
уподобился тому мудрецу из фетовского стихотворения, который
говорит: «Хочу и не могу». Это же позорно для настоящего
художника. Художник должен хотеть и мочь... Забирай к черту
эту дрянь, иначе изорву ее в клочья!
477
— Заберу и сохраню,— сказал Шемякин. — Сохраню хотя
бы потому, что это полотно создано не художником-истори-
ком, которому, как правило, при воссоздании того или другого
значительного исторического события упрямо мешают целые
библиотеки фальсифицированных свидетельств, тенденциозно
изложенных показаний, субъективно написанных мемуаров.
Между тобой и тем, что ты изобразил, ничего этого не было.
Тебе не надо было пробиваться к правде сквозь окаменелые
напластования легенд и преданий. Твои юнкера — твои совре-
менники, и они будут жить в назидание потомкам и тем
нациям, которым еще предстоит пережить то, что в настоя-
щий момент переживает Россия.
Шемякин подошел, взял с мольберта полотно вместе с под-
рамником.
— В заключение я, однако, должен сказать, что твои «Юн-
кера»—это большое достижение Ивлева-художника, реалиста.
Повторяю: то, что не увидел Ивлев-корниловец, узрел и пре-
красно запечатлел Ивлев-живописец. С чем и поздравляю
моего брата по искусству!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Глаша стояла на палубе, залитой горячим солнцем.
Одетая в солдатскую рубаху, в короткую юбку цвета хаки,
она сейчас походила на безусого мальчугана. Кстати, и волосы,
не успев отрасти, позволяли делать лишь мальчишескую при-
ческу.
Небольшой однотрубный пароход, шлепая плицами по воде,
медленно шел вверх по течению.
Волга была безлюдна. Редкие селения казались вымершими.
За Волгой лежали широкие степи, объятые зноем.
Безоблачный свод небес, почти бесцветный, дышал раскален-
ным солнцем и казался таким же горячим, как палуба.
Красноармейцы, ехавшие на пароходе, сидели и лежали на
корме, прячась от жгучего солнца под брезентовым тентом,
во многих местах пестревшим серыми заплатами.
Пароход вез из Астрахани оружие и патроны в Царицын.
Волга для Глаши была не только великой русской рекой, но
становым хребтом России, который сначала атаман Краснов, а
теперь Врангель, командуя Кавказской армией, хотел перело-
мить у Царицына.
Стоя у борта, Глаша припоминала из истории все сколь-
ко-нибудь значительные события, связанные с Волгой. Перед
мысленным взором возникали те далекие времена, когда по
Волге ходил на разноцветных стругах Степан Разин, а без-
людными берегами еще в более мифические дни шли орды
монголов и татар.
Здесь, где-то под Царицыном, потом обосновалась столица
478
Золотой Орды... Вдоль Волги скакали на выносливых азиат-
ских конях татарские баскаки на Русь за данью... Сколько
россиянок замучено, сколько русских юношей замордовано в та-
тарском полоне!
Не случись нашествия азиатских орд, не попади русский
народ под иго Батыево, как далеко ушагала бы Русь!
Не было бы ей равного по силе и богатству государства
в мире! Давно бы пустынные заволжские степи были бы
сплошными садами и виноградниками! Давно бы берега Во-
лги украшали великолепные города и села! И не надо бы-
ло бы сейчас русским убивать русских. Быть может, Рос-
сия давно стала бы страной самых высоких свобод и демокра-
тий.
О болезни сыпным тифом теперь Глаша вспоминала как
о нелепо-мучительном странствовании в какие-то потусторонние
пределы. И как было удивительно радостно возвращаться в
милую, хорошо знакомую земную юдоль! С каким непереда-
ваемым удовольствием в дни выздоровления она грызла сухую
вяленую воблу и ржаной хлеб, которые добывал для нее
Букатов у разных начпродов сверх скудного красноармейского
пайка, часто состоявшего лишь из десятка ржавых килек и
осьмушки остистого хлеба.
Как много сделал этот прекрасный человек и врач, чтобы
поставить ее на ноги. Единственно благодаря его самоотвер-
женности она вынесла сыпной и возвратный тифы.
А вот он сгорел в одночасье от злокачественной лихорад-
ки, приключившейся с ним месяц назад в Астрахани. Слишком
истощен был молодой человек. В гроб положили скелет, обтя-
нутый пергамейтно-сухой блеклой кожей. А было ему всего
двадцать шесть лет.
Глаше представилось худое, остроносое лицо, черные ресни-
цы, которыми были полуприкрыты глаза умершего Букатова,
и она торопливо смахнула со щек крупные, как горох, слезы.
Это были уже не первые слезы о человеке, который почти вытес-
нил из души память об Ивлеве.
После всего пережитого в гибельных песках Астраханских
степей Глаша научилась владеть собой и об Ивлеве в последнее
время вспоминала редко, он как бы отошел в прошлое. Но
сейчас, в самое неподходящее время для воспоминаний, вновь
явилась мысль о нем.
А вдруг он вместе с Врангелем наступает на Царицын и
она увидит его в офицерских цепях, идущих на красноармей-
ские окопы.
Хорошо, если б он увидел ее! А еще лучше встретиться
бы с ним лицом к лицу. Многое теперь она сумела бы сказать.
И не преминула бы поведать о таком большевике, как Сергей
Миронович Киров, с которым перед отплытием из Астрахани
почти всю ночь проговорила о революции, об интеллигенции,
479
о страшных, роковых ошибках, совершаемых молодыми людьми,
идущими за Колчаком и Деникиным.
Большевики, подобные Кирову, сумеют организовать во всех
и самых отдаленных краях Советской республики все духовные
и материальные ресурсы народа не только для того, чтобы
отстоять Россию от захвата белыми армиями и интервентами,
но и внедрить те великие социальные принципы, которые
рано или поздно должны осуществиться.
Вот уже десятый месяц обороняется Царицын, и стойкость
царицынского пролетариата — ярчайшее доказательство непобе-
димости революционного народа.
Вдруг на высоком берегу показалась группа всадников. Один
из них, поблескивая серебристыми полосками погон, что-то за-
кричал, приставив руки рупором ко рту. Остальные замахали
нагайками: мол, причаливайте, иначе откроем огонь по паро-
ходу!
Из-за прибрежного кустарника блеснул щиток станкового
пулемета.
— К ружью! — изо всей силы закричала Глаша, подбежав
к красноармейцам, находившимся на корме.
Почти одновременно хлестнули выстрелы с берега.
— Полный, полный ход! — требовал с капитанского мостика
командир судна, кряжистый одноглазый балтийский матрос.
Из трубы парохода повалил густой черный дым. Красно-
армейцы, расхватав винтовки, стоявшие в козлах, быстро
ложились на палубу и, лежа на животах, стреляли по казакам,
крутившимся на высоком берегу.
Когда же с берега затакал пулемет, Глаша, встав за ка-
питанскую рубку, тоже взяла в руки карабин.
С полчаса казаки стреляли по пароходу, а потом, потеряв
двух всадников и одного коня, отстали, и берег опустел.
* * *
На другой день пароход прибыл в Царицын. Едкий темный
дым клубился в стороне от пристани. Это горели лесные
склады.
Вся жизнь Царицына, казалось, сосредоточилась у причалов,
где грузились и разгружались десятки пароходов, буксиров
и барж. Беженцы покидали город, а новые красноармейские
части прибывали из Астрахани и Черного Яра.
Кавказская армия Врангеля, усиленная английскими тан-
ками и аэропланами, вновь наступала на Царицын, и где-то
совсем близко часто бухали пушки. Красноватое солнце, блестя
сквозь дым и пыль, уже с утра немилосердно жгло. В городе,
куда Глаша отправилась, стоял тяжелый смрад.
Всюду на улицах встречались пешие, конные красноар-
мейцы, обозы, пушки, на лазаретных линейках везли раненых.
Все лавки и магазины были закрыты.
480
Желая прежде всего увидеться с Мининым, Глаша пошла
в Царицынский исполком.
На улице у здания исполкома теперь стоял бронеавто-
мобиль, у парадных дверей — два матроса и два красноар-
мейца с винтовками. Они строго и тщательно проверяли доку-
менты и без дела в здание не пропускали никого.
Внутри исполкома царила деловая, строгая атмосфера. По
коридорам и лестницам бегали подтянутые молодые люди в воен-
ных френчах, с револьверами на поясах. Во всем чувствовалось,
что исполком превратился в боевой штаб обороны.
В кабинете Минина находились председатель Царицынского
исполкома, бывший рабочий орудийного завода Панин, и пред-
седатель губернского ревкома Литвиненко. Узнав, что Глаша
прибыла из Астрахани, они тотчас же приняли ее.
— Сейчас, когда Врангель перешел в решающее наступление
на Царицын,— сказал Литвиненко, здороваясь с Глашей за
руку,— мы рады каждому новому штыку. Спасибо, Сергей
Миронович о нас не забывает, все шлет и шлет подкрепления...
— А где же Сергей Константинович? — спросила Глаша.
— А его у нас Москва отобрала,— сказал Панин. — Сей-
час он работает у Дзержинского членом коллегии Всероссий-
ской ЧК...
А Литвиненко, заметив на лице Глаши выражение огорчения,
живо подхватил:
— Мы сами очень жалеем, что товарища Минина в данный
момент нет в Царицыне. Он как председатель штаба обороны
и член реввоенсовета 10-й армии был незаменим.
— Да,— подтвердил Панин, теребя рукой темную бород-
ку,— Минин, как никто другой, был популярен в войсках
Царицынского фронта. По сути дела, в прошлом году, осенью,
полчища Краснова под Царицыном потерпели поражение и были
далеко отброшены исключительно благодаря энергии Сергея
Константиновича Минина. Да и сейчас мы держимся и оборо-
няем город на тех позициях, которые еще в восемнадцатом
году предусмотрительно воздвиг и укрепил товарищ Минин.
— Сейчас, когда над Царицыном нависла новая смертельная
угроза,— объявил Литвиненко,— мы решили настоятельно про-
сить возвратить Минина в Царицын. Он необходим здесь как
воздух.
В кабинет без доклада стремительно вошел коренастый
человек лет тридцати, с лицом, заросшим курчавой бородой.
— Это товарищ Егоров — наш крупный военспец, недавно
прислан Москвой на оборону Царицына,— представил его
Панин.
Чуть сощурив карие глаза, лучившиеся веселой, умной
улыбкой, Егоров крепко пожал руку Глаши.
Почти точас же вслед за Егоровым вошел человек в широко-
полой черной шляпе и черном плаще.
16 Зак. № 708
481
— Добрый день!
— Хо! Хо! Сам великий инквизитор пожаловал, председа-
тель Царицынской ЧК,— приветствовал его Егоров.
— А вы, товарищ Первоцвет, снова к нам, в Царицын,—
сразу же узнал председатель ЧК Глашу и протянул ей длин-
ную цепкую руку.
— Товарищ Иванов,— обратился к нему Панин,— баржу с
арестованными разгрузил?
— А зачем? Я объявил всей контре, что переведу ее на
берег, в тюрьму, когда мы шуганем врангелевскую шатию от
Царицына верст на двести... А сейчас пусть посидят на барже...
— Но они нам жалуются на условия, — заметил Литви-
ненко.
— Условия? — вспыхнул Иванов, встряхнув всклокоченны-
ми длинными волосами.— А какие условия прикажете предоста-
вить белогвардейщине? Больных на барже не держим. Пода-
янку разрешаем. Тесновато на одной барже, добуду вторую бар-
жу, но из Царицына увезу, не оставлю ни одной гниды Вран-
гелю...
— Ладно, пойдемте, товарищи, пообедаем. Уже третий час,
пошли,— пригласил Панин.
Все спустились в цокольный этаж, в небольшую, уютно
обставленную столовую.
После голодного астраханского пайка обед у председателя
Царицынского исполкома показался Глаше царственным пир-
шеством. А между тем состоял он всего из трех блюд: борща
с говядиной, гречневой каши, сдобренной сливочным маслом,
и молочной лапши.
Глаша ела все с аппетитом, и в особенности свежий,
белый, настоящий пшеничный хлеб.
Егоров сидел рядом с ней и говорил:
— Деникинцы называют меня, как бывшего полковника
Генерального штаба, продавцом шпаги... А сами-то они кто?
Сами-то получают у англичан танки и аэропланы не за голубые
глаза. Они продают Россию по частям... Я же остался с армией
русских солдат, которые никому ничего не продают... и сра-
жаются с японцами на Дальнем Востоке, на Севере —
с англичанами, на западе — с польскими панами... Нет, не я,
а деникинцы и колчаковцы продавцы шпаги... продавцы от-
чизны...
— А вас не смущает недисциплинированность и парти-
занщина некоторых наших частей?..— поинтересовалась Глаша.
— Коммунисты, красные комиссары с этим злом почти
покончили,— сказал Егоров.— По крайней мере, здесь, на Цари-
цынском фронте, никто из командиров не жалуется на красно-
армейцев... Да вот я только что вернулся из района расположе-
ния Стальной дивизии. Сорокин в свое время часто жаловался на
жлобинцев, писал сюда, в Царицын, что они не подчиняются
482
его приказам... Но вы поглядели бы, что собою теперь представ-
ляют жлобинские «лыцари»! У многих порваны штаны и рубахи.
Видны голые ноги и животы. А на конях сидят как припаянные.
Команду исполняют лихо, дружно. За своим командиром, това-
рищем Жлобой, несутся лавиной в огонь и воду. Старшим отдают
честь...
— Царицын, однако, готовится к сдаче,— сказала Глаша.—
Я видела на пристани пароход с семьями коммунистов, массу
беженцев на баржах...
— Город будем защищать до последней возможности,—
ответил Егоров.— А эвакуация все-таки необходима, хотя бы
с тем, чтобы не было излишних жертв от вражеских бомбар-
дировок. В последние дни дальнобойные деникинские орудия
все чаще бьют по городу, да и аэропланы сбрасывают на жилые
кварталы бомбы.
— Ну а как царицынские рабочие? — спросила Глаша.
— Молодцы. Идут охотно на фронт, дерутся как львы.
Правда, мьГ обучаем их наспех... Впрочем, на позициях они
быстро усваивают все повадки старых фронтовиков. Но самое
главное — у царицынских рабочих золотые руки. Благодаря
им все семнадцать наших бронепоездов все время в действии.
Как ни повредят их в боях, а уже через два-три дня броневик
отремонтирован и — снова на линию... В конце концов у белых
составилось впечатление, что у нас несчетное количество бро-
невых поездов и автомобилей.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Корпус белых войск под командованием генерала Родзянко
в середине мая перешел в наступление в петроградском на-
правлении, разбил 7-ю советскую армию и при содействии
эстонской дивизии, занявшей город Псков, продвинулся к
Красной Горке и серьезно угрожал Гатчине и Луге.
Об этом в екатеринодарских газетах сообщалось с большим
опозданием, так как информацию о событиях на севере России
они получали через Париж, от командированных туда сотруд-
ников Освага.
Однако это не мешало подавать последние известия в самых
ликующих тонах.
7 июня в Екатеринодаре происходил съезд представителей
главного командования и казачества. В совещании участвовали
Деникин, Романовский, Драгомиров, Лукомский, атаманы ка-
зачьих войск: от Дона — Богаевский, от Кубани — Филимонов,
от Терека — Вдовенко, от астраханского казачества — Ляхов.
Присутствовали представители Донского, Терского и Кубан-
ского правительств.
Вечером в атаманском дворце состоялся парадный офици-
16*
483
альный обед. За богато сервированным столом сидело около
двухсот человек.
Во время обеда играла музыка, исполнялись войсковыми хо-
рами казачьи гимны — кубанский и донской.
На столах было немало шампанского Абрау-Дюрсо, на
блюдах краснели уже хорошо созревшие кубанские помидоры,
и вазы были полны спелой желтой черешни.
Все участники обеда были настроены чрезвычайно оптимис-
тично, утверждая, что на днях падет красный Питер, что Кол-
чак получил значительную помощь из Америки и вновь перейдет
в наступление.
Рябовол, как председатель Кубанской рады, держал речь на
украинской мове и не преминул подчеркнуть, что кубанское
казачество сыграло решающую роль в деле разгрома красных
сил на Северном Кавказе.
Деникин был не в духе, недовольно морщился, почти ни-
чего не пил. Во время речи Рябовола, которого считал прож-
женным самостийником и своим личным врагом, совсем помрач-
нел. И едва Рябовол сел, живо поднялся и совершенно неожи-
данно произнес следующую речь:
— Вчера здесь, в Екатеринодаре, царили большевики. Над
этим зданием развевалась красная тряпка, в городе творились
безобразия. Проклятое вчера...
Деникин сделал паузу и, окинув взглядом праздничный
стол, раздельно сказал:
— Сегодня здесь происходит что-то странное — слышен звон
бокалов, льется вино, поются казачьи песни, слышатся стран-
ные казачьи речи, над этим домом развевается кубанский
флаг... Странное сегодня...— Холеное лицо главнокомандующего
вдруг гневно побагровело, и он повысил голос: — Но я верю,
что завтра над этим домом будет развеваться трехцветное
национальное русское знамя, здесь будут петь русский наш
гимн, будут происходить только русские разговоры... Прекрас-
ное завтра! Будем же пить за это счастливое, радостное завтра!..
С этими словами, произнесенными при гробовом молчании
всего зала, Деникин залпом осушил высокий бокал шампан-
ского.
Речь его вызвала явное замешательство среди участников
праздничного обеда. Она не родила энтузиазма даже у самых
ближайших сподвижников Деникина. «Ура», которое раздалось
с явйым опозданием, получилось чрезвычайно жиденьким. А
Рябовол, Калабухов, Макаренко и ряд других членов Кубанского
правительства демонстративно поднялись и ушли из-за стола.
Даже Богаевский несколько смущенно сказал:
— Не рано ли Антон Иванович пошел с открытым забралом
на подавление местных правительств? Да и вряд ли стоило
на таком представительном собрании оскорблять самолюбия.
И только Романовский встал и крепко пожал руку главно-
484
командующему: мол, ничего, дела наши идут в гору, и мы
можем уже теперь не очень-то стесняться.
У Ивлева от речи Деникина остался в душе отвратительный
осадок.
«Этот дикий и запальчивый выпад главнокомандующего,—
думал он,— делает его истинно бестактным. Как можно ущем-
лять тех, кто тебя подпирает плечом? Это по меньшей мере
неблагодарно и неразумно. Или у Деникина окончательно вскру-
жилась голова от успехов? Или он думает, если кубанские
казаки пошли за Добровольческой армией, то уже их вожди,
руководители рады, ничего не значат? Можно безнаказанно
попирать их права? А между тем тот же Рябовол сейчас доста-
точно популярен, и не только в Кубанском правительстве, но
и среди широких масс станичников. Вызвать в нем, в Кала-
бухове, Макаренко недовольство — это вызвать недоброжела-
тельство и среди казаков-офицеров на фронте. Это значит
поссорить Добровольческую армию с казачеством, которому,
безусловно, симпатичны идеи самостийности, пропагандируемые
радой.
Нет, не политик, не дипломат Деникин. Он рубит сплеча
сук, на котором сидит. И без этой речи, оскорбившей кубан-
цев, было достаточно обид у лидеров рады. А теперь конфликт,
несомненно, созреет. Последняя речь явится каплей, перепол-
нившей чашу терпения! Этого не может не чувствовать лишь
совершеннейший политический слепец».
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
На Никольской улице, в здании Донского биржевого клуба,
в великолепном помещении обосновался ресторан «Орион».
13 июня здесь играл известный в Ростове румынский
оркестр под управлением Солданеско.
Несмотря на полночь, зал ресторана переполняли ростов-
ские коммерсанты и их дамы. Настроение публики было чрез-
вычайно приподнятое. Главное командование вооруженных сил
Юга России сообщило о взятии добровольческими войсками
города Белгорода.
Сидя за столиками, посетители ресторана читали газету
«Вечернее время», в которой была помещена последняя сводка
военных действий.
Молоденький чернобровый офицер Донской армии, шурша
газетным листом и обращаясь к своей даме, высокогрудой,
полной брюнетке, восторженно восклицал:
— Через неделю наверняка возьмем Курск! Корпусом доб-
ровольцев командует генерал Кутепов!..
Леонид Иванович Первоцвет приехал в Ростов вчера, чтобы
завязать сношения с большевиками-подпольщиками Дона, и по-
пал в «Орион», куда в это время закатился с двумя ростовскими
485
дамами Рябовол, принимавший участие в заседаниях Южно-
русской конференции как председатель Кубанской краевой
рады.
По-видимому, этот курносый деятель Кубани, одетый в но-
вую щегольскую черкеску, решил вдали от Екатеринодара и
семьи тряхнуть стариной и сейчас весьма усердно потчевал
коньяком и шампанским пышноволосых, пышнотелых блонди-
нок с угольно-черными бровями и подведенными глазами.
Сам же председатель рады то и дело прикладывался к водке,
закусывая салатом из свежих огурцов.
Оркестр темпераментно исполнял попурри из опереток.
В Екатеринодаре Леонид Иванович появлялся на улицах
с костылями в руках, в дымчатых очках. В Ростове, сняв очки,
бросив костыли, держался молодо, прямо, и хотя пил мало,
но весь стол заставил бутылками кахетинского, чтобы походить
на офицера-выпивоху.
В кармане френча лежал браунинг и наган, к ним по пол-
сотни патронов, под френчем, на поясе — ручная граната. Лео-
нид Иванович решил, если контрразведчики при проверке доку-
ментов усомнятся в их подлинности, будет отстреливаться до
последнего, а в случае безвыходного положения подорвет грана-
той и себя, и офицеров контрразведки.
«Для того чтобы хорошо умереть,— думал Леонид Ивано-
вич,— надо страстно желать того, чтобы жизнь не даром поте-
рять. Всякий невроз и сомнение мешают действовать стре-
мительно и без колебаний. Холодный, почти математический
расчет должен руководить подпольщиком. Конечно, невозможно
предусмотреть всего. Судьба на голову конспиратора вывалива-
ет ворох непредвиденного».
Леонид Иванович любил жизнь и, однако, внушал себе:
какой смысл прожить, скажем, девяносто или сто лет и не сде-
лать ничего значительного? Получить в удел лишь долголе-
тие — это может устраивать не борца, а только себялю-
бивого эгоиста. Тот прожил яркую жизнь, кто презирал удары
судьбы и выполнял все данные жизнью обязательства.
О том, кто хорошо распорядится днями своей жизни,
пожертвует собой ради общего дела, перешагнет через страх за
собственное «я», сохраняется добрая память в тысячах чело-
веческих сердец.
Так думать сейчас ничто не мешало — ни шум, ни музыка,
ни громкие разговоры подвыпивших соседей.
Облокотившись на стол, Леонид Иванович поглядывал сквозь
бутылки на Рябовола, сидевшего недалеко от него.
Курносый политикан, с коком светлых волос над покатым
лбом, подвыпивший, вспотевший, был по-особому возбужден.
Он что-то настойчиво доказывал блондинкам, пил рюмку за рюм-
кой, размахивал широкими рукавами черкески. Были мгнове-
ния, когда его узкие глаза слепли, становились как будто
486
незрячими. И Леониду Ивановичу вдруг однажды, в самый
разгар ресторанного вечера, в незрячем взгляде рябоволовских
глаз почудилось что-то схожее с пустыми дырами вместо
глаз в черепе смерти.
«А может быть, Рябовол вообще сегодня последний раз
в жизни пьет?» — почему-то подумалось Леониду Ивановичу,
но он тотчас же отбросил эту мысль, решив, что контрразведчи-
ки, должно быть, достаточно бдительно охраняют главу Кубан-
ской рады, к тому же никому не дано видеть тень приближа-
ющейся смерти, даже на лицах близких и знакомых.
Леонид Иванович наполнил бокал кахетинским и, вновь
кинув взгляд на Рябовола, вдруг вспомнил, что Лермонтов
в рассказе «Фаталист» утверждал, будто видел зловещий отблеск
смерти на лице офицера, которого вскоре зарубил пьяный
казак, встретившийся ему в ту ночь на улице станицы.
«С чего бы эти мысли полезли в голову? — удивился Ле-
онид Иванович.— Я-то не фаталист и не Лермонтов, которому,
с тем чтобы занять и поразить воображение читателя, надо
было украшать повествование художественным вымыслом».
Рябовол подозвал официанта, бросил на поднос несколько
деникинских «колоколов» для Солданеско.
Управляющий оркестром, черноглазый, черноусый румын,
взяв с подноса деньги, поклонился Рябоволу, очевидно знакомо-
му ему по прежним кутежам, и, повернувшись к музыкантам,
тотчас же взмахнул руками. Оркестр заиграл кубанский гимн.
Рябовол умиленно-пьяно замигал глазами.
Оркестр умолк, и на подмостках появился известный на
Юге России куплетист Петруша Тарахно.
Сунув руки в карманы широких клетчатых брюк и стуча
высокими каблуками лакированных туфель, он прошелся по
подмосткам и под аккомпанемент рояля запел новую сатири-
ческую песенку, в которой с веселым юмором говорилось, как
радостно всполошились ростовские дамы-модницы, прослышав
о прибытии в город офицеров Франции и Англии.
Каждый новый куплет публика встречала аплодисментами,
и Тарахно, отбивая чечетку, пел:
То моряк французский снится,
То изящный англичанин.
Вместе с транспортом из танков
Даже ждут в Ростов испанца.
Куплетист звонко защелкал пальцами и бойко продолжал:
Оживленье так же в клубах,
Там облизывают губы:
Ну, теперь придут омары,
Финь-шампань, клико, сигары,
Эшелон с английской горькой,
Чтоб в былом огне азарта
487
Шмендеферить вплоть до зорьки
Вновь на новенькие карты...
Тарахно кончил петь, поклонился в пояс. Рябовол, взмах-
нув широким рукавом черкески, кинул под ноги артиста
пару донских «ермаков». Блондинка с темными очами, густо
подведенными синевой, порывисто чмокнула Рябовола в щеку.
Глава Кубанской рады гордо приосанился.
«Оказывается, он не только политический интриган, но и
большой позер!» — решил Леонид Иванович.
Обе блондинки были уже на «высоком взводе», но Рябовол
снова и снова наполнял бокалы шипучим.
В третьем часу Рябовол подозвал официанта и попросил
счет.
Леонид Иванович последовал его примеру и поспешил к
выходу.
Правая рука так сжала рукоять нагана, что заныли пальцы
в суставах. Но в парадном подъезде и на улице было пусто,
безлюдно. Только два фаэтона стояли на противоположной
стороне улицы. В один из них уселся и укатил с дамами Рябо-
вол.
Леонид Иванович, вынув руку из кармана, не торопясь
зашагал в сторону Большой Садовой.
Извозчичий фаэтон с Рябоволом быстро скрылся за углом.
Мимо пронесся порожний вагон трамвая с открытой плат-
формой, загруженной старыми шпалами.
Большая Садовая, на которую вскоре вышел Леонид Ива-
нович, тоже была безлюдна. Изредка встречались запоздавшие
офицеры.
Над крышами домов высоко в небе торчал ущербленный
месяц. У магазинов с ярко освещенными витринами сидели и
дремали ночные сторожа. Леонид Иванович, прислушиваясь к
ночной тишине большого города, зашагал походкой человека
без дела по правой стороне улицы.
Вдруг он увидел, что фаэтон с Рябоволом остановился у
подъезда центральной гостиницы «Палас-отель», освещенного
двумя круглыми фонарями-шарами.
Рябовол первым сошел на тротуар, помог дамам сойти и,
взяв их под руки, скрылся за дверьми вестибюля.
Извозчичий фаэтон, подмигивая фонарями, под стук конских
подков укатил в даль пустынной улицы.
Тишина глухой полночи снова воцарилась на Большой
Садовой, но внезапно разорвалась двумя револьверными выстре-
лами. Из вестибюля гостиницы раздался пронзительный жен-
ский визг, вспугнувший непрочную немоту безлюдной улицы.
Распахнулись двери, и на улицу выбежал офицер с белым,
как бумага, лицом. Держа перед собой шашку наголо, он слепо,
не видя Леонида Ивановича, пробежал мимо. У него были такие
488
же сузившиеся незрячие глаза, как давеча в ресторане у
Рябовола. Это так поразило Леонида Ивановича, что он даже
вздрогнул. А офицер вскочил на коня, стоявшего у фонарного
столба, и, плашмя ударив шашкой по конскому крупу, гало-
пом поскакал в темный проулок.
Душераздирающий женский вопль из вестибюля привлек
внимание нескольких прохожих, и Леонид Иванович вместе
с ними ринулся в вестибюль.
Вопили дамы Рябовола, вбежав на верхнюю площадку
лестницы, а сам председатель Кубанской краевой рады распрос-
тершись валялся внизу в бордовой луже крови, растекшейся
во все стороны по разноцветным плиткам блестящего паркета.
Рыжебородый, толстоплечий швейцар гостиницы, как бы
оправдываясь, растерянно, бессвязно лепетал:
— Их благородие... неизвестный офицер, едва господин Ря-
бовол показался в вестибюле, выхватил револьвер, вон даже да-
мочки, которых они держали под ручку, не успели отскочить
в сторону. Вишь, все платья в крови...
Пробитая наискось двумя пулями голова Рябовола уткнулась
в ступеньку лестницы, а тело, вытянувшись на полу, уже не
трепыхалось.
Через полчаса Леонид Иванович сидел на квартире врача
Веры Николаевны Гончаровой, члена ростовского подпольного
коммунистического комитета, и удивленно разводил руками.
— Вы представьте себе, какие фантастические сюрпризы
иной раз выкидывает жизнь! Просто изумительно! В ресторане
«Орион» я лишь подумал, что, может быть, Рябовол в послед-
ний раз пьет, тут же высмеял себя за чрезмерность интуиции,
которая якобы годится для таких рассказов, как лермонтов-
ский «Фаталист», и вдруг на тебе: точно по мановению вол-
шебной палочки, выискался офицер и чуть ли не на моих
глазах прикончил Рябовола. Выходит, прав был Лермонтов,
утверждая, что отблески близкой смерти на лике человека от
зоркого взгляда не ускользают. Впрочем, не это основное.
Важно, что убийство Рябовола офицером Добровольческой ар-
мии сыграет нам на руку в деле раскола белого движения на
Юге России... Нужно только усиленно муссировать слухи, что
офицер, убивший Рябовола, агент деникинской контрразведки.
Да, да, об этом надо писать в наших листовках. И кубанцы
никогда не простят Деникину этой зверской расправы над главой
их правительства и рады...
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
15 июня 1919 года во всех екатеринодарских газетах по-
явилось объявление в траурной рамке:
«В 3 часа ночи 14 июня с. г. в Ростове неизвестными зло-
умышленниками убит председатель Кубанской краевой рады
489
НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ РЯБОВОЛ».
На другой день Совет рабочих профессиональных союзов
в связи со зверским убийством Рябовола постановил выразить
раде свое горячее сочувствие и объявить в день похорон все-
общую забастовку.
Краевая Кубанская рада объявила трехдневный траур, и в
Екатеринодаре на три дня были закрыты все театры, кине-
матографы и другие увеселительные места.
19 июня после торжественных похорон в газетах была опуб-
ликована последняя речь Рябовола, произнесенная 13 июня в
Ростове на конференции по созданию Южно-русского союза.
Во всех станицах и войсковых казачьих частях проходили
панихиды по Рябоволу.
Убийцу Рябовола, несмотря на все меры, принятые Дон-
ским правительством, не обнаружили.
Леонид Иванович в своих прогнозах не просчитался.
Невзирая на то что в эти дни газеты заполнялись сводками
и победными реляциями главного командования, в которых
красочно расписывались боевые действия корпуса Кутепова,
сумевшего правой колонной 10 июня внезапным налетом захва-
тить Белгород и тем самым прервать сообщение Харькова
с Курском, а 11 июня, после пятидневных боев, носивших
ожесточенный характер, ворваться в Харьков и занять его,
Калабухов, Макаренко, Быч и другие руководители Кубанской
рады, предав с известными почестями земле Рябовола, в про-
щальных речах почти без всяких обиняков говорили, что,
вероятно, Деникин с помощью тайных агентов контрразведки
покончит и с другими лидерами кубанских казаков.
На заседаниях рады, посвященных памяти Рябовола, они
настоятельно требовали продолжить самое тщательное расследо-
вание убийства и утверждали, что виновные понесут строжайшее
наказание, кто бы они ни были...
На страницах газеты «Голос кубанца» одна за другой
стали появляться статьи членов рады, в которых довольно откры-
то писалось, что убийство Рябовола нетерпимый акт, глубоко
парализующий всякую свободную мысль, всякую неприкосно-
венность избранников народа...
Кто-то неизвестный сложил скорбную песню о Рябоволе
на украинской мове.
Песня пошла по станицам. Вскоре запели ее и казаки на
фронте.
Леонид Иванович, вернувшись в Екатеринодар, писал и печа-
тал в подвале дома Шемякина листовки, в которых объяснял
казакам, почему деникинские контрразведчики убили Рябовола
как главу краевой рады.
«Он, Рябовол, был против военной и гражданской дикта-
туры главы Добровольческой армии,— говорилось в листов-
490
ках.— Он подвергал справедливой критике узурпаторские на-
клонности Деникина, не признающего никаких прав за краевой
Кубанской радой».
Листовки успешно распространялись как в городе, так и в
станицах. Они писались нарочно в стиле речей лидеров рады,
самостийно настроенных, и углубляли водораздел между Дени-
киным и радой.
* * *
В начале июня восстановили железнодорожные мосты по
линии Тихорецкая — Царицын, и Врангель начал по железной
дороге получать бесперебойно боеприпасы из Новороссийска.
Вскоре в его распоряжение поступило шесть танков, четыре
бронепоезда, несколько новых английских аэропланов. Туда
же была переброшена из Ростова, в ущерб главному направле-
нию, единственная дивизия Добровольческой армии, еще не
втянутая в боевые операции. Это была 7-я дивизия, бывшая
бригада генерала Тимановского, в конце апреля прибывшая
из Румынии без обоза и артиллерии. После долгих мытарств,
которые ей пришлось претерпеть после сдачи Одессы и бегства
в Румынию, ей дали хорошо отдохнуть, переформироваться в
дивизию, во главе которой встал генерал Бредов. Теперь офице-
ры этой дивизии, так же, как и солдаты, одетые в новенькую
английскую форму цвета хаки и металлические шлемы, выгля-
дели весьма внушительно. Дивизия была хорошо вооружена
станковыми пулеметами и пушками разных калибров.
Вместе с этой дивизией конные массы Кавказской армии,
поддерживаемые с воздуха авиацией, 16 июня по приказу
Врангеля начали новое решительное наступление на Царицын.
Танки, бронепоезда, бронеавтомобили прорвали передовые
позиции советских войск. В образовавшуюся брешь хлынула
7-я дивизия и кавалерия. Но красные бойцы, несмотря на силь-
ный огонь белой артиллерии, держались стойко, дрались отчаян-
но, то и дело переходя в рукопашные схватки. Однако на
сей раз силы были неравными.
17 июня войска группы генерала Улагая стремительным
кавалерийским броском ворвались в Царицын с юга. К этому
моменту конные корпуса генералов Покровского и Шатилова
обошли город с запада.
Начались кровавые уличные бои, длившиеся около суток.
Опасаясь полного окружения, красные войска вынуждены
были оставить многострадальный Царицын. Стоил этот успех
Врангелю немалой крови. В одном командном составе убитых
и раненых было пять начальников дивизий, два командующих
бригадами и одиннадцать командиров полков.
Умалчивая о громадных потерях Кавказской армии, ростов-
ские и екатеринодарские газеты начали с чрезвычайным усер-
491
днем расписывать значение победы, одержанной Врангелем в
Царицыне.
Одновременно с Царицыном 16 июня «волками» Шкуро
был захвачен Екатеринослав, а войска Донской армии вышли
на линию Балашов — Поворино — Лиски и вели особенно ожес-
точенные бои на воронежском и балашовском направлениях
с переменным успехом.
Конный отряд донского генерала Секретёва наконец соеди-
нился с давно восставшими казаками Верхнедонского округа.
В Екатеринодар прибыл новый глава британской миссии
генерал Хольман с письмом военного министра Черчилля, в ко-
тором обещалась всяческая поддержка Деникину путем достав-
ки военного снаряжения и специалистов-экспертов.
Встреченный на вокзале музыкой и цветами, генерал Холь-
ман, стоя на площадке классного вагона, заявил:
— Находясь здесь, я считаю себя прежде всего офицером
штаба генерала Деникина, с которым должен работать на пользу
России, как работал во время войны во Франции.
* * *
На четвертый день после взятия Царицына Деникин с глава-
ми французской миссии в штабном поезде, охраняемом броне-
поездами, отправился в город на Волге.
Ивлев запомнил мост через реку Сал, по которому штабной
поезд медленно, осторожно полз, ибо железные фермы держа-
лись на устоях из шпал, положенных крест-накрест. У моста
на зеленой поляне была сооружена виселица, на которой уже
несколько дней раскачивались три трупа коммунистов, по-
вешенных по приказу Врангеля за то, что они, работая среди
пленных красноармейцев, подожгли один из деревянных устоев
моста.
Потом промелькнула станция Челеково со зданием, разбитым
артиллерийскими снарядами, с множеством крестов, торчавших
над прямыми рядами свежих холмиков земли, убегающими
от станционного садика и полотна железной дороги далеко в
степь.
— Это все наши похоронены,— со вздохом сказал полков-
ник Шапрон, адъютант Деникина, встав рядом с Ивлевым
у распахнутого окна.— Побоище здесь было Мамаево.
В синем просторе небес плыли высокие легкие белые обла-
ка. Пенилось марево над волнистой линией далекого горизон-
та, за которым уже чувствовалась близость Волги.
Почти всюду вдоль насыпи железной дороги в кустах и тра-
вах, порыжевших от крови, валялись еще не убранные трупы
красноармейцев в защитных штанах и рубахах. Судя по поло-
жению трупов с головами, рассеченными шашками, здесь ка-
зачья конница настигла и рубила бегущих красных бойцов.
492
Особый интерес у офицеров, ехавших в штабном поезде,
вызвала станция Гнилой Аксай. Из сводок и газетных сообщений
было известно, что тут у красных были отлично подготовленные
позиции, густо оплетенные колючей проволокой.
Действительно, колючая проволока, как паутина, перекры-
вала подступы к высотам, которые были изрыты глубокими
траншеями.
— На высотах этих позиций,— сказал полковник Корвин-
Круковский,— когда-то стоял Потемкин — князь Таврический.
Один из запасных путей станции занимал английский авиа-
ционный поезд, в окнах которого мелькали бритые лица летчи-
ков в распахнутых на груди рубашках. Летчики только что
вернулись на своих аэропланах от Дубовки, где метали бомбы
в отходящие от Царицына красные части. Многие сейчас
сидели за столиками и пили виски с сельтерской водой.
На станции Абганерово Ивлев заметил огромный разорван-
ный бак для воды. Его подорвали большевики, оставляя стан-
цию.
Наконец Сарепта, которая два раза была в руках донцов.
Чистенькая, веселая станция осталась невредимой, и теперь по
ее платформе ходили барышни в белых платьях, белых туфлях,
с зонтиками в руках.
Хорошо запомнилась и станция Ельшанка — место особен-
но сильных боев и кровавых штыковых схваток. Здесь валялось
много поковерканных снарядами походных кухонь, санитарных
линеек, бричек. На пригорке торчало орудие с перебитым
стволом, разбросаны были лошади со вздутыми животами. Но
трупы людей здесь были убраны, и в поле образовалось новое
кладбище с редкими крестами над длинными, братскими моги-
лами.
Под вечер поезд прибыл на вокзал юго-восточной дороги,
который находился в предместье Царицына, называемом Дар-
Горой. Вокзал еще был пуст, но вход в него был украшен трех-
цветными флагами. Юркие армяне-буфетчики, достав уже
откуда-то цветы и белые скатерти, гремели посудой; работала
кухня.
Врангель в черной черкеске, в высокой черной кавказской
папахе, сопровождаемый небольшой группой штабных офице-
ров, встретил главнокомандующего и, докладывая о взятии
Царицына, показал телеграмму председателя Царицынского
исполкома Павина, перехваченную контрразведкой.
— Очень любопытная депеша.
Деникин взял телеграмму и прочел вслух:
«СОВЕТ ОБОРОНЫ, тов. ЛЕНИНУ
РЕВВОЕНСОВЕТ РЕСПУБЛИКИ, ВЦИК, ЦК ПАРТИИ,
ВАЦЕТИСУ, НАРКОМВНУДЕЛ ДЗЕРЖИНСКОМУ И МИ-
НИНУ.
493
(По прямому проводу)
Банды черных царских генералов пытаются нанести смер-
тельный удар красному Царицыну — оплоту нашей Республи-
ки и мировой революции.
Уже полтора года рабочие и солдаты Царицына с упорством
верных сынов революции отражают яростные удары врага.
Ни длительная осада, ни жертвы, ни голод не могли сломить
революционной стойкости пролетарского города.
Президиум Царицынского исполкома и губревкома, уверен-
ные в том, что они точно выражают волю и настроения рабочих
и красных бойцов фронта, и учитывая мощную поддержку
Волго-Каспийской флотилии в обороне нашей твердыни, счи-
тают своим долгом настойчиво просить Совет Обороны и Рево-
люционный Военный Совет Республики издать приказ по ар-
мии фронта с категорическим запрещением сдачи красного
Царицына даже в том случае, если Царицын окажется окру-
женным со всех сторон и на его долю вновь выпадут все ужасы
осадного положения.
В последний раз из последних сил ведет свой натиск бело-
гвардейская орда на гордость революционной России — крас-
ный Царицын.
Здесь должен быть задержан и разбит шквал контрреволю-
ции. Сложившаяся боевая обстановка, учет вражеских сил и
наших возможностей обороны повелительно обязывает нас
просить верховные органы Республики о немедленном проведе-
нии в жизнь указанной нами меры.
Успешности обороны Царицына значительно будет содейст-
вовать приезд в Царицын тов. Минина, пользующегося любовью,
доверием и авторитетом в рядах царицынского пролетариата
и войск.
Председатель Царицынского исполкома ПАВИН
Председатель губернского ревкома ЛИТВИНЕНКО».
Деникин дочитал депешу и, улыбаясь, сказал:
— Следует, пожалуй, этот документ сохранить для будуще-
го, в частности для историков. По крайней мере, последние
извлекут из него сведения, кто был в красном Царицыне наибо-
лее популярным большевиком. А этот товарищ Минин, которого
просят в самый критический момент возвратить в Царицын,
по данным нашей агентурной разведки, безусловно, немало
значил в деле организации защиты.
— Да, ваше превосходительство, это он, Минин, превратил
Царицын в красную крепость,— вдруг подтвердил полковник
Корвин-Круковский.— Причем он еще до свержения Времен-
ного правительства Керенского, в первых числах октября сем-
494
надцатого года уже установил в Царицыне Советскую власть.
Но одно время Минин был в моих руках...
— Каким же образом? — заинтересовался Деникин.
— Временное правительство направило меня тогда в Ца-
рицын во главе карательного отряда, и мне удалось под Сара-
товом в поезде арестовать Минина, ехавшего в Петроград в
качестве делегата на съезд большевиков.
— Что же вы не шлепнули его? — спросил Врангель.
— Видите ли,— несколько стушевался Корвин-Круков-
ский,— едва весть об аресте дошла до Царицына, как тотчас же
вспыхнула в этом городе всеобщая забастовка, на улицы вышли
колонны рабочих, солдат. Они окружили здание, в котором я
находился с горсткой юнкеров, и потребовали немедленного
освобождения Минина. Мало этого, солдатский комитет 141-го
полка объявил, что если я не подчинюсь требованиям цари-
цынских трудящихся, то они двинут полк к городской тюрьме.
— И все-таки надо было шлепнуть Минина,— сказал Вран-
гель.— Если бы вы, господин полковник, это тогда сделали,
то донцы атамана Краснова наверняка взяли бы Царицын
еще осенью восемнадцатого года...
— Виноват, ваше превосходительство,— сконфуженно опус-
тил голову Корвин-Круковский.— Виноват, но Временное пра-
вительство связывало меня по рукам и ногам. Я без его санкции
не имел права казнить этого главного царицынского большевика.
— Петр Николаевич,— Деникин взял за локоть Врангеля,—
прошу, пожалуйста, ко мне в салон-вагон.
Вечерние сумерки по-южному быстро сгустились. Дар-Гора
была мрачна и безмолвна. Ни одно окно не светилось в ее до-
мишках. Зато множество фонарей вспыхнуло в городе. Сегодня
первую ночь Царицын озарился электрическими огнями.
* * *
На другой день, 20 июня, в Царицыне по случаю прибытия
главнокомандующего решено было устроить парад и смотр войск
Кавказской армии.
С раннего утра торжественно забухали церковные колокола.
Воинские части, конные и пехотные, потянулись колоннами на
центральную площадь к кафедральному собору.
Ивлев вместе с Эрлишем отправился в автомобиле осмат-
ривать город.
Высокий мост над рекой Царица, текущей в глубоком овра-
ге, красные не взорвали. Теперь по мосту ползли к месту тор-
жества неуклюжие английские танки.
Летнее солнце нестерпимо жгло. Из-под колес автомобиля
вздымалась едкая, мелкая, сухая, белесая пыль.
Витринные стекла пустых неторгующих магазинов, кирпич-
ные стены домов, вылинявшие вывески, железные крыши белели
495
от известковой пыли. Трупы с замусоренных улиц были убра-
ны, но трупный смрад все еще крепко держался в мреющем
жарком воздухе, и даже бензиновая гарь не в силах была заглу-
шить его.
Немало домов и зданий было повреждено снарядами, крыши
зияли дырами. О том, какие яростные схватки происходили
на некоторых перекрестках, красноречиво свидетельствовали
стены, сплошь истыканные пулями и осколками снарядов.
Никакого возрождения жизни в городе не чувствовалось.
Когда-то живописный царицынский базар, где множество
лотков ломилось от красной рыбы, паюсной икры, фруктов,
зелени и белого хлеба, представлял теперь собой ряды наглухо
заколоченных лавочек, между которыми бродили худые оди-
чавшие псы.
Особенной пустынностью и молчанием поражала Волга,
оставаясь без веселых пароходов, плотов и огромных барж, не-
когда бороздивших ее вдоль и поперек.
Красные угнали все суда, и осиротелая река, не волнуемая
ни гудками, ни сиренами кораблей, ни криками команд, молча-
ливо катила свои воды.
— Если все города, сколько-нибудь значительные, будут
оказывать белой армии такое же упорное сопротивление, как
Царицын,— сказал Эрлиш,— то, право, гражданская война в
России затянется на десятилетия.
— Да, Царицын долго огрызался,— согласился Ивлев,
чихая от пыли, забивавшей и щекотавшей ноздри.
Автомобиль остановился у серого двухэтажного дома, заня-
того штабом Кавказской армии.
Когда все собрались в просторном кабинете Врангеля,
Деникин, сев за письменный стол, покрытый зеленым сукном,
вдруг объявил:
— Господа, сегодня здесь, в Царицыне, я отдаю армиям
следующую директиву.— Деникин развернул папку, услуж-
ливо положенную перед ним адъютантом Шапроном, и, подняв-
шись с кресла, окинул всех каким-то особенно торжествующим
взглядом.— «Имея конечной целью захватить сердце России —
Москву,— начал читать главнокомандующий, — я приказы-
ваю:
1.	Генералу Врангелю выйти на фронт Саратов, Ртищево,
Балашов, сменить на этих направлениях донские части и
продолжать наступление на Пензу, Рузаевку, Арзамас и да-
лее — на Нижний Новгород, Владимир, Москву.
2.	Генералу Сидорину правым крылом, до выхода войск
генерала Врангеля, продолжать прежние задачи по выходу на
фронт Камышино, Балашов. Остальным частям развивать удар
на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и
б) Н-Оскол, Елец, Кашира.
3.	Генералу Май-Маевскому наступать на Москву в направ-
496
лениях Курск, Орел, Тула. Для обеспечения с запада выдви-
нуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев и прочие пере-
правы на участке Екатеринослав — Брянск.
4.	Генералу Добровольскому выйти на Днепр от Александ-
ровска до устья, имея в дальнейшем занятие Херсона и Нико-
лаева.
5.	Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых
заданий блокировать порт Одессу».
Деникин закончил чтение директивы и хвастливо добавил:
— Да, вот как мы стали шагать. Для этой директивы мне
пришлось использовать стоверстную карту.
Слушая директиву, Ивлев внимательно следил за выраже-
нием лиц Врангеля и его начальника штаба Юзефовича.
Поразило, что они, кроме обычной почтительности, ничего
не выражали. А Врангель по прочтении директивы даже опустил
голову. Но Деникин, по-видимому чрезвычайно довольный
общим положением дела и своим «произведением», свернул
папку и, весело улыбнувшись, предложил тотчас же отпра-
виться в кафедральный собор на торжественное молебствие.
На улице стало еще жарче, чем было час назад. В собо-
ре, несмотря на то что публики собралось немного, было ду-
шно.
Деникин стоял впереди всех и, поднимая глаза на иконостас,
изредка осенял себя крестом.
По окончании обедни он в сопровождении Романовского и
целой свиты штабных офицеров вышел на соборную площадь,
где екатеринодарский фотограф Хитаров, прихваченный штаб-
ными офицерами в Царицын, торопливо нырнув головой под
черное покрывало, сфотографировал главнокомандующего,
идущего сквозь расступившуюся толпу царицынских обывате-
лей, стоящую у паперти собора.
А на площади, принимая парад войск, Деникин стоял в
одном ряду с высоким, длинноногим Врангелем. Плотнотелый,
приземистый, он в сравнении со стройным бароном казался
весьма мешковатым. Глядя на него, Ивлеву с трудом верилось,
что сейчас по директиве этого на вид степенного и плотного
человека с маловыразительным лицом, полуседыми усами долж-
ны будут двинуться к Москве целые армии, что именно по
его воле произойдут решающие схватки гражданской войны в
России и сотни тысяч людей, не жалея жизни, сложат головы на
Волге и Днепре, под Курском и Одессой, под Воронежем и
Тамбовом, на полях Украины и верховьях Дона...
В другом конце соборной площади стояли горожане в косо-
воротках, картузах, истоптанных штиблетах. Здесь не было
нарядной публики, какая обычно собиралась в Екатеринодаре
в подобных случаях. Никто не бросал под ноги офицеров и
казаков букетов цветов. И в лицах горожан чудилась какая-то
недоверчивая настороженность. Будто они не верили в долгое
497
пребывание офицеров и казаков в Царицыне, недавно покину-
том красными войсками.
Ивлев не мог избавиться от этого навязчивого впечатления,
и, может быть, поэтому Царицын, его улицы, залитые слепящим
солнцем, казались необжитыми, ненадежными, не сулящими
ничего доброго.
После парада войск, закончившегося демонстрацией танков,
Врангель пригласил главнокомандующего на обед.
Желая обозреть город, Деникин отказался от автомобиля и
со свитой штабных офицеров шагал посреди улицы, живо расска-
зывая Врангелю о событиях последних дней в РЗкатеринодаре
и на фронтах.
— Я думаю, все эти кубанские демагоги-самостийники те-
перь, ввиду наших колоссальных успехов, прикусят языки,—
говорил он.
В длинном зале, где был устроен обед, окна распахнули на-
стежь. Сквознячок гулял по залу, однако обедавшие изнывали
от жары.
Врангель провозгласил тост за здоровье главнокомандующе-
го, но почему-то ни словом не обмолвился о его директиве.
Тогда Деникин, отвечая на его речь, снова подчеркнул значение
сегодняшнего дня, сказав:
— Сегодня, 20 июня 1919 года, особый день. Сегодня мною
отдан приказ армиям идти на Москву. Дата 20 июня навсегда
войдет в анналы истории. Не далее октября месяца мы покончим
с обанкротившейся совдепией и войдем в белокаменную Моск-
ву...
Вечером главнокомандующий отправился в Харьков, а Ив-
лев остался с Эрлишем на сутки в штабе командующего Кав-
казской армии.
— Как вам понравилась директива главнокомандующе-
го? — спросил Эрлиш у Врангеля.
Генерал отодвинул чашку с чаем на середину стола и
вдруг сказал:
— Меня и моего начальника штаба Якова Давыдовича
Юзефовича она буквально ошеломила. В директиве все принци-
пы стратегии предаются забвению. Выбор главного направле-
ния, сосредоточение на этом направлении главной массы сил,
маневр — все это почему-то отсутствует. Каждому корпусу прос-
то указывается идти на Москву...
— Гражданская война имеет свои специфические особен-
ности,— заметил Эрлиш.— Я думаю, генерал Деникин учел
их, составляя директиву.
— Но он вряд ли учел, что Красная Армия лета 1919 года —
это уже не армия восемнадцатого года,— быстро отпарировал
Врангель.— Я это хорошо почувствовал в сражении за Царицын.
У меня в Кавказской армии колоссальные потери. Было гораздо
легче разгромить прошлой зимой двухсоттысячную армию
498
Сорокина на Северном Кавказе, нежели изгнать теперь армию,
защищающую Царицын. А эта армия была намного меньше
северо-кавказской. При этом в моем распоряжении были и тан-
ки, и аэропланы, и бронепоезда, и отличная артиллерия, обиль-
но снабжаемая снарядами...
* * *
По настоянию Эрлиша Врангель устроил пресс-конференцию
для группы иностранных корреспондентов, во главе которых
оказался уже знакомый Ивлеву американский журналист Ган.
— О вас как о герое Кавказа и Царицына,— обратился Ган
к генералу,— европейская и американская публика жаждет
знать все. Можно ли вам задавать вопросы на английском
языке?
Врангель утвердительно кивнул.
Первым задал вопрос корреспондент старинной лондонской
газеты «Таймс», тощий англичанин в пробковом шлеме на голо-
ве и в роговых очках с толстыми стеклами.
Он попросил генерала прежде всего рассказать о своем
происхождении, о предках и сообщить хотя бы вкратце основные
факты из боевой биографии.
Иностранные корреспонденты были вооружены фотоаппа-
ратами, и, поскольку они то и дело щелкали ими, Врангель,
явно позируя, то садился за письменный стол, заставленный
полевыми телефонами, то поднимался и подходил к картам,
висевшим на стене.
Щеголяя безукоризненным английским произношением и
держа левую руку на белой рукоятке казачьего кинжала, он
говорил, что Врангели по происхождению из шведов, что один
из сыновей известного шведского фельдмаршала Карла Густова
переселился еще в семнадцатом веке в Россию, приняв русское
подданство.
— В моих венах, пожалуй, можно найти кровь, родствен-
ную великому русскому поэту Пушкину,— не преминул ще-
гольнуть Врангель.— Одна из моих прабабок — темнокожая
дочь генерала-аншефа Петра Ганнибала, прадеда Пушкина,—
приняла православную веру. Один из моих дедов, еще будучи
молодым и служа прокурором в Семипалатинске, близко сошел-
ся с писателем Федором Михайловичем Достоевским и написал
о нем интересные воспоминания, целую книгу мемуарного
характера. А мой родной брат Николай вообще целиком посвя-
тил себя литературной деятельности. Он замыслил и начал было
большой исторический труд, затрагивающий мировые пробле-
мы. Он получил довольно основательное философское образо-
вание, изучал всемирную историю. Он не был офицером, но в
тысяча девятьсот четырнадцатом году добровольцем пошел
служить в санитарный поезд и, находясь в Варшаве, умер.
499
Лицо Врангеля на мгновение обрело скорбное выражение.
После минутного молчания он пошел за стол и сел в кресло.
— А вообще традиции нашей семьи военные,— продолжал
Врангель,— а традиции, что ни говорите, входят в кровь. Мы
насчитываем в нашем роду пять фельдмаршалов, многих бое-
вых генералов и офицеров.
— А за что вы получили офицерский Георгий? — спросил
Ган.
— Я участвовал в атаке третьего эскадрона конного полка
на германскую батарею,— ответил генерал и опять со скорбной
ноткой в голосе добавил: — Батарея была взята, но от ее убийст-
венного огня погиб цвет русской гвардии. Последним выстре-
лом из орудия, почти в упор, была убита лошадь подо мной. Воз-
душной волной меня выбросило из седла и перекинуло через
пушку.
Врангель притронулся кончиками длинных пальцев к золо-
тому Георгию, висевшему у ворота:
— Это единственный знак отличия, который я сейчас ношу.
Все остальные знаки отличия царской армии, кроме Георгиев-
ских крестов, офицерских и солдатских, в Добровольческой
армии к ношению не дозволены.
— Где ваш отец? — спросил английский корреспондент.
— Он сейчас находится в Финляндии и пишет книгу о
своей жизни.
— Господин генерал,— обратился Ган,— вот здесь, под
Царицыном, во весь рост, с винтовками на руку, одетые в белую
летнюю форму, шли матросы на офицерские пулеметы, беспо-
щадно косившие их. Они падали как снопы, но остальные
продолжали идти. Чем вы объясните такое изумительное му-
жество красных матросов?
— Мужество это коренится уже в самой природе не только
красных, а всех русских матросов. Опасность на суше в сравне-
нии с опасностями на море кажется им ничтожной,— ответил
Врангель.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
«Дорогой Алексей!
Как только наладится почтовая связь с Екатеринодаром,
это письмо перешлет тебе хозяйка той квартиры, на которой
я жила в Царицыне.
Сейчас мы оставляем Царицын, однако наше положение
вовсе не такое критическое, какое было у корниловцев при
отходе от Екатеринодара 31 марта 1918 года.
Почему я решила написать тебе?
А прежде всего потому, что уверена: Ивлев, художник-
гуманист, человек здравого смысла и чуткого сердца, теперь
уже не может не видеть, как далеко белое дело от высоких, пе-
редовых, животворных идеалов.
500
Деникин! Он не Пестель, не Рылеев, не Герцен, не Черны-
шевский. В нем нет ничего такого, чтобы он стал твоим духов-
ным вождем. Он даже и для членов Кубанской рады не идеал.
И в Наполеоны ему далеко. Адмирал Колчак именуется теперь
«верховным руководителем белой России»! А где он? Сибир-
ские армии почти вдребезги разбиты и вряд ли соберутся с
силами для новых наступлений.
Ах, Алексей, если бы ты видел, как стойко стояли советские
бойцы за Царицын, то понял бы: все золотаревски-сорокинское
отпало, как шелуха, от могуче-крепнущего тела Красной Армии,
а новые натиски Деникиных и колчаков, Юденичей и петлюр
лишь закаляют и цементируют революционные массы и их волю
к борьбе. Могу сообщить: коммунисты почти полностью ликви-
дировали прежнюю добровольческую и партизанскую систему
комплектования армии, перешли повсеместно к общеобяза-
тельной воинской повинности и регулярным нормам органи-
зации. В декабре 1918 года в Москве прошел военный конгресс,
внесший постановление о всеобщем военном обучении, которое,
по заявлению товарища Подвойского, очень скоро даст возмож-
ность иметь в рядах Красной Армии до трех миллионов бойцов.
Я здесь, в Царицыне, на днях просмотрела целую кипу бе-
лых газет и листовок Освага.
Белогвардейская агитационная канцелярия не может дотя-
нуть нитей своих идей до сердец миллионов, ибо эти идеи чуж-
ды общенародным интересам.
Я сейчас еще больше, чем прежде, верю в твое духовное
перерождение и потому снова призываю тебя сменить меч на
кисть...
Далеко не всех художников природа наделила редким, дра-
гоценным даром проникновенно видеть людей с самых живых
характерных сторон, и тот, кто носит в себе этот дар, должен
употреблять его на создание бессмертных творений.
Я не пророк, но твердо убеждена: не пройдет и года, как
контрреволюционные вооруженные силы Юга России потерпят
полный крах. Духовное малокровие белых генералов тому вер-
ная порука.
Наши последние части уходят из города. На этом вынужде-
на оборвать письмо...
Дарвин имел интимного друга в лице священника своей
деревни, что не мешало им всю жизнь быть различными во
взглядах на всё.
Я и ты в разных армиях, но мы не враги друг другу. Я тебе —
художнику — по-дружески протягиваю руку, искренне желая
спасти для России.
Поклон нашему общему другу Ивану Васильевичу Шемя-
кину!
Привет Сергею Сергеевичу, Елене Николаевне, Инне!
Сердечно преданная и верящая в тебя Глаша.
501
Царицын, 16 июня 1919 года (использую, как у вас принято,
старый стиль)».
Ивлев жадно, взволнованно читал и перечитывал письмо.
Перед его мысленным взором стояла Глаша, милая, убежден-
ная в своей правоте, благородная и целеустремленная. Она
протягивала руку, призывала задуматься над вопросом, где
его настоящее место. Она пела отходную белым армиям, как
бы не видя, что против Советов ополчились почти все государст-
ва Западного полушария. Как жаль, что нельзя написать ей.
В ответном письме сказал бы, что, вопреки всему, любит ее,
верит в возможность доброй встречи и сейчас хочет, чтобы
она была рядом с ним.
* * *
После оставления Царицына Глаша отступала с колонной
войск, уходивших степными дорогами к Балашову. Дороги эти
были похожи на песчаные проселки Астраханских степей.
Целыми днями палило знойное солнце, и красноармейцам при-
ходилось долгими часами двигаться без глотка воды. Истощен-
ные кони падали. На десятый день отступления их выбыло столь-
ко, что когда Глаша принималась считать конские трупы, ле-
жавшие обочь дороги у телеграфных столбов, то всякий раз
получались цифры с нулями.
Печальное зрелище это наводило на мысль: с чем же оста-
нется русский пахарь после гражданской войны? Лошадки-
кормилицы тысячами падают.
Вновь переживая горечь и тяготы отступления, Глаша
всячески стремилась вместе с другими коммунистами подбад-
ривать красноармейцев, содействовать сохранению военного
имущества и боеприпасов. Но нередко при появлении в степй
казачьих разъездов возникала беспорядочная пальба и броса-
лось много телег с военным добром. Потом то там, то здесь
брошенные обозы преграждали путь отступающему потоку. А па
железнодорожных станциях горели составы, раздавались глу-
хие снарядные взрывы.
Но самое худшее — это ночная паника. Иной раз она возни-
кала неожиданно, почти беспричинно. Так, например, однажды
паника началась лишь потому, что обоз остановился, наткнув-
шись на телегу, в которой уснул возчик. Если бы в это время
конница Покровского налетела, ничего не осталось бы от обоза,
растянувшегося по степи на несколько верст.
У Глаши оторвалась подошва от сапога. Она сбросила
сапоги, пошла босиком и уже к вечеру так сбила ноги, что
вынуждена была сесть в телегу к раненым.
Один из раненых солдат, пожилой, тощий, морщинистый,
облизывая языком почерневшие, запекшиеся губы, сердобольно
говорил:
502
— Ты, дочка, теперь наперед знай, что переходы следуёт
делать в добротных ботинках али сапогах. А босиком можно
ходить разве дома за гусаками по травке-муравке.
На другой день после долгой дневки этот солдат отдал
Глаше свои ботинки.
— Они теперь, кажись, ни к чему мне. Хотя я удивительно
двужильный. Я уж переболел тифами, сыпными, возвратным,
брюшняком, делали мне операцию аппендицита и вскорости
вправляли грыжу паховую, имел переломы ног, обеих лоды-
жек, а сейчас у меня туберкулез позвонка и язва двенадцати-
перстной кишки, а кроме того, язва дна желудка. И это еще
не все. Было и воспаление среднего уха, и плеврит, и много-
кратное сотрясение мозга. От этого три месяца язык плохо
ворочался. А сейчас слабая психика и шибко расстроенные
нервы. Лекаря находят у меня смещение позвоночных суставов
и сужение кровяных сосудов. На этом мои болячки не кончают-
ся. Ношу свою грыжу в паху... Три раза тонул и во время ледо-
хода был подо льдом. Полгода плохо видел, недавно пятнадцать
зубов удалил и весь в чирьях был. А в Царицыне обе ноги пу-
леметной очередью прошило. Лекпом сказал, что газовая ганг-
рена началась. Вот такой я живучий, что и передать невозможно!
А на сей раз боюсь, дуба дам. Шибко долго в телеге на солнце
трясусь, голова болит, как бы кровоизлияние в мозг не произо-
шло...
От жары животы павших коней неимоверно раздувались,
распространяя вокруг тяжелый тошнотворный смрад.
В Балашове, на который с одной стороны надвигались дон-
цы, с другой — кубанская конница, долго не задержались.
Назначенная комиссаром в стрелковую часть, Глаша погру-
зилась с бойцами в длинный товарный поезд и после пятиднев-
ного путешествия по железной дороге прибыла в Рязань.
Здесь так же, как в других городах центральных губерний,
охваченных огнем девятнадцатого года, ЧК ловила офицеров и
дезертиров. По ночам раздавались выстрелы. А когда Мамонтов
захватил Козлов и город перешел на военное положение, неред-
ко происходили и целые перестрелки. Однако близость Москвы
сказывалась во всем. В Рязань то и дело наезжали крупные
деятели партии и наркомы. Здесь Глаша вновь встретилась с
Подвойским. Собрав военачальников в городском театре, он
говорил:
— Товарищи, мы сделали уже немало, чтобы преобразовать
революционные войска в регулярную, дисциплинированную
армию, но, видимо, не все командиры и комиссары учитывают
особенности гражданской войны. И этим прежде всего объясня-
ются наши сегодняшние поражения на Юге России. В граждан-
ской войне сплошного фронта нет. Есть отдельные боевые
участки, а вернее, даже не участки, а боевые места. Это вызывает
необходимость непрерывного маневра. Каждое такое «боевое
503
место» постоянно перемещается, бродит, как блуждающая поч-
ка, ускользая от взора командующего фронтом или армией.
Бездорожье и скудость средств связи еще более затрудняют
управление, в особенности на тысячеверстных расстояниях.
Со стороны командующих армиями, дивизиями и другими боль-
шими воинскими соединениями требуется максимум сообрази-
тельности, точного расчета и смелости в операциях. По примеру
белогвардейских генералов мы должны создать свои конные
армии. Ибо совершенно ясно: конница сейчас — наиболее опе-
ративный род войск. И мы бросаем лозунг: «Красный боец —
на коня!»
Почти год Глаша не видела Подвойского. Высокий, статный,
он по-прежпему был строго подтянут, говорил энергично. Почти
никаких перемен в его облике не произошло. Только речь этого
умного, волевого, деятельного большевика стала еще более вы-
разительной.
— Армия цементируется в одно целое, главным образом,
настроением,— продолжал Подвойский.— А поэтому красным
комиссарам, политическим руководителям, командирам, ком-
мунистам следует почаще говорить с бойцами и в самые трудные
моменты всячески подбадривать, одушевлять их. Внуши воинам
веру в свои силы, убеди бойцов горячими словами в возмож-
ность победы. Когда это достигнуто, остается только повелевать,
приказывать и давать всем пример, ибо последний действует
подобно внушению, чем обычно и пользуются все выдающиеся
военачальники.
Подвойский на минуту умолк и, как бы собираясь с новыми
мыслями, прошелся вдоль рампы, поблескивая высокими го-
ленищами, в которые были вправлены синие брюки полуга-
лифе.
— Пример командира решает много,— наконец сказал
он.— Помните, как солдаты великого русского полководца
Суворова при героическом переходе через Альпы, выбившись
из сил, страшно истомленные, измученные холодом и голодом,
остановились. Казалось, они уже были не в силах сделать ни
шагу вперед. Когда об этом сказали Суворову, он тут же прика-
зал рыть могилу в заснеженных горах, чтобы самому лечь в
нее. Этот приказ тотчас стал известен солдатам и так встрево-
жил войско, так взволновал, что о собственной усталости и
голоде все они как будто забыли. Решили во что бы то ни стало
шагать вперед. Поход продолжался с какой-то одержимой це-
леустремленностью и завершился блестящей исторической по-
бедой. Таким образом, личный пример решает все!
Зал загрохотал от оваций.
На подмостки вышел Егоров.
Улыбаясь сквозь усы и темную курчавую бородку, чуть
щуря бойкие, веселые глаза, он встал за высокую трибуну.
— Мне, бывшему царскому полковнику Генерального шта-
504
ба, добровольно вступившему па службу в ряды Красной Армии
и в партию коммунистов, — сказал он,— сейчас прежде всего
хочется безраздельно отдать свой опыт военного специалиста
молодым красным командирам. Вот почему я решил выступить
с этой кафедры перед вами.
В зале раздались одобрительные хлопки.
— Я только что вернулся из Царицына,— начал расска-
зывать Егоров. — Там я наблюдал немало героического, видел
много незабываемого. Но Царицын сдан. Мы отступили и во
время отступления потеряли немало материальных ценностей.
И это произошло прежде всего потому, что в красных частях
еще нередко окружают рабским преклонением и восторгом
тех, кто в действительности являются злыми «гениями» армии.
Этими злыми «гениями» чаще всего бывают те самозваные
командиры-честолюбцы, которые, ослепляясь собственным
«авторитетом», действуют вопреки воле и распоряжениям
штабов армии и фронта. Они видят в наших командармах
предателей, паникуют, уводят с фронта свои части, бронепоез-
да, эшелоны. Коммунистам, красным комиссарам в первую го-
лову надо избавить армию от честолюбцев, самовольничающих
и не отрешившихся от партизанских повадок восемнадцатого
года.
Говорил Егоров не спеша, вдумчиво, карие глаза его не
теряли веселого блеска. Чувствовался в нем человек неиссякае-
мого жизнелюбия и здоровья.
— Я согласен с товарищем Подвойским,— сказал он,— что
вера в победу играет великую роль в боевых делах армии. Но
необходимо чувство меры и осторожность, чтобы эта вера не
подрывалась па каждом шагу, как это было в период русско-
японской войны. В Манчжурской армии почему-то смотрели
на обман как на одно из средств для подъема духа. Перед сра-
жением нередко объявляли, что отступления не будет, затем
отдавали приказ об отходе, сообщали об одержанных победах,
которые вскоре оказывались поражениями, пускали слух о
смерти Куроки и Ойяма (первый умирал три раза), о громад-
ных потерях и повальных болезнях в рядах японской армии. Но
ложь быстро обнаруживалась, и престиж командования резко
падал.
Значит, нашим политработникам особенно предусмотритель-
но нужно пользоваться сообщениями о победах, чтобы не полу-
чалось так, как в японскую кампанию.
В заключение митинга, устроенного в театре, выступил
представитель местного комиссариата просвещения — молодой
узкоплечий человек, одетый в черную учительскую тужурку.
— Мы относим к одному из нетерпимых явлений данного
момента,— сказал он,— тот вандализм, который обнаруживает-
ся со стороны наших крестьян, рабочих-пролетариев и иной
раз красноармейцев к ценнейшим творениям искусства. В огне
505
гражданской войны без всякой надобности и пользы для рево-
люции растаскиваются или даже совсем уничтожаются дра-
гоценные для всего человечества художественные произведе-
ния. Делается это вопреки воле коммунистической партии и
ее вождей. Контрреволюционеры говорят, что русские больше-
вики варвары, ничего не щадят. Что этот вандализм явление
чисто русского порядка. Но известно, что в период француз-
ской революции Конвент принимал немалые усилия, чтобы убе-
речь творения художественных умов, дать народу все, что до
той поры было лишь доступно аристократии... Для этого деятели
Конвента устраивали грандиозные публичные торжества, и,
однако, стихийно разбушевавшиеся толпы французов без вся-
кой жалости крушили предметы искусства. Это же самое мы
наблюдали и наблюдаем в некоторых местах России. Мы сейчас
стараемся приобщить пролетариат к искусству, привить ему
понятия о ценности и красоте исторических памятников, ху-
дожественных полотен, библиотек, дворцовых зданий... Луна-
чарский и другие видные деятели партии читают лекции о
литературе, о театре, о скульптуре, в Петрограде и Москве быв-
шие царские дворцы и княжеские особняки превращаются в
музеи.
Рязанский комиссариат просвещения в свою очередь занял-
ся этим, и в данном случае в городе функционирует выставка
картин известного русского живописца и графика Малявина.
Такой выставки еще никогда не знала Рязань. Комиссариат
просвещения приглашает ваши воинские части посетить ее.
Митинг закончился пением «Интернационала».
При выходе из театра Глашу нагнал Подвойский и, посадив
в легковую открытую автомашину, повез в столовую губиспол-
кома.
Он был хорошо настроен, с большим внутренним подъемом
говорил:
— Здесь, в Рязани, как и в других городах Центральной
России, не то что в Армавире или Пятигорске. На наших митин-
гах нет места горлопанам. Вообще в воинских частях комиссары
пользуются непререкаемым авторитетом. Анархиствующих ти-
пов мгновенно укрощаем. Рестораны и прочие питейные заве-
дения на замках. Пьяный красноармеец или матрос стал чрез-
вычайной редкостью. А если он где появляется, то строгий
красноармейский патруль тотчас же его уберет. Это уже немалое
достижение. Да, Красная Армия быстро начала преобразовы-
ваться.
В то время как на Юге России белые армии одерживают
новые победы, в Москве началось нечто совершенно неожидан-
ное для самого горячего и самого страдного периода граждан-
ской войны,— вспомнил Подвойский.— А именно: коммунисты
московского узла Казанской железной дороги постановили,
чтобы каждый член партии по окончании трудовой недели,
506
в субботу, проработал сверх нормы и без какого-либо вознаг-
раждения два часа. Таким образом был организован первый
субботник, который Ленин расценил как «великий почин» в
созидательной работе новой жизни.
По-видимому опасаясь, что Глаша не в полной мере поймет
значение первых субботников, Подвойский говорил:
— Дело в том, что в начале революции на заводах, фабриках
и транспорте наблюдалось стихийное бегство от труда. Было
немало таких рабочих, которые решили, что с установлением
власти пролетариата они полностью освобождаются от обязан-
ности трудиться у станков. Что отныне буржуазия трудится,
а они, пролетарии, будут лишь командовать. Вследствие бегст-
ва рабочих от станков многие фабрики, заводы остановились,
транспорт изнашивался и выходил из строя. А сейчас почин
казанцев подхватили рабочие и служащие Московско-Алек-
сандровской железной дороги. Выйдя 17 мая на субботник,
они повысили производительность труда в три раза. Идея суб-
ботников, одобренная и подхваченная Лениным, почти с мол-
ниеносной быстротой распространилась по республике... В это
замечательное движение включились Саратовская железная
дорога, мастерские Разуваевки, заводы Тулы и Сормова... Если
труд вплоть до Октября был подневольным, вынужденной
необходимостью, а потому тяжелым, безрадостным, то сейчас
на субботниках зародилось совсем новое отношение к труду...
Трудятся дружно, самоотверженно, с искренним энтузиазмом,
захватывающим и преодолевающим все невзгоды. Это нас, ком-
мунистов, не может не радовать... Произошел перелом, обещаю-
щий положить конец разрухе, расхлябанности...
В столовой губисполкома вскоре появился и Егоров. Под-
войский пригласил его за свой стол.
— Я сейчас буду всюду ратовать за немедленное создание
красной конницы,— сказал Егоров, усевшись рядом с Глашей.—
Конница теперь у белых стала главной силой. Еще Карамзин
в своей знаменитой «Истории государства Российского» писал:
«Пехота не могла с успехом действовать в степях против неприя-
телей конных».
Егоров вытащил из полевой сумки и положил на стол толстый
томик в плотной темно-зеленой обложке.
— Вот что буквально рассказывает великий историк о рус-
ской коннице.— Егоров развернул книгу и разгладил отверну-
тый уголок нужной ему страницы.— Послушайте, это очень
поучительно. «Конница составляла главную силу русских,—
раздельно начал читать Егоров.— Оружием были стрелы, лук,
секира, кистень, длинный кинжал, иногда меч, копье. Знатней-
шие имели кольчуги, латы, нагрудники, шлемы. Пушки не
считались весьма нужными в поле: вылитые итальянскими
художниками для защиты и осады городов, они стояли непод-
вижно в Кремле на лафетах. В битвах мы надеялись более на
507
силу, нежели на искусство; обыкновенно старались зайти в
тыл неприятелю, окружить его, вообще действовать издали,
не врукопашь; а когда нападали, то с ужасным стремлением,
но непродолжительным. «Они,— пишет Герберштеин,— в быст-
рых своих нападениях как бы говорят неприятелю: беги, или
мы сами побежим». И далее: «Обозов почти не было: возили
все нужное на вьючных лошадях. Каждый воин брал с со-
бой в поход несколько фунтов толокна, ветчины, соли, пер-
ца...»
Егоров закрыл и положил книгу обратно в сумку.
— Да,— подтвердил Подвойский,— Кавказская армия бе-
лых под командованием Врангеля в основном конная. Всадни-
ки ее, кубанские и терские казаки,— врожденные конники.
Да и сам Врангель кавалерийский генерал. Донская армия
тоже складывается в основном из конных полков и дивизий.
И донцы, как древнерусские конники, действуют не только
саблей, но и копьем-пикой, а кубанские казаки — кинжалами.
Вот только без обозов они не обходятся, особенно конница
Мамонтова. Награбленным добром их нагружают.
— Значит, мы свою конницу должны без обозов создавать,—
живо вставил слово Егоров и засмеялся.— Впрочем, красные
всадники грабежами заниматься не будут. Однако лучше, по-
жалуй, иметь вьючных лошадей по примеру наших славных
предков. Вьючный конь при нужде может заменить и строе-
вого.
— Это тоже идея,— подхватил Подвойский.— Да, как это
ни странно, но вот и в двадцатом веке гражданская война, с ее
специфическими сторонами, возродила и возвела на первое
место конницу.
— Это совершенно естественно, поскольку позиционной
войны нет, если исключить оборону красного Царицына,—
сказал Егоров,— где мы имели окопы полного профиля. Однако
белая конница обошла окопы и вышла в тыл силам, обороняю-
щим город...
— Я буду вас поддерживать и войду в Совет Народных
Комиссаров с настоятельным требованием создать красную ка-
валерию,— пообещал Подвойский.— Опыт противника надо
не только учитывать, но и перенимать.
Смуглое лицо Егорова, его веселые черные глаза обрадован-
но просияли.
— Ну а чем нас будут сегодня потчевать?
— А вот несут пшенный суп.
— В Царицыне мы лучше питались. В последние дни,—
вспомнил Егоров,— хотя и находились в осаде, даже астрахан-
ские первые арбузы ели. Целую баржу арбузов из Астрахани
получили...
508
* * *
На другой день Глаша с большой группой красноармейцев
отправилась на выставку картин Малявина.
Выставка была размещена в самом центре города в простор-
ном двухсветном зале здания бывшего губернского земства.
Красноармейцы были в основной массе малограмотными
солдатами-фронтовиками из крестьян, однако сосредоточенно
разглядывали малявинских крестьянок в ярких, цветистых
одеждах, платках, полушалках; они не ослеплялись потоком
бегущих радужных красок и довольно деловито перебрасыва-
лись меткими замечаниями вроде следующих:
— А веселые ж наши рязанские бабы!
— И ядреные...
— Наши курские тож верткие,— с доброй ухмылкой заме-
тил рыжебородый красноармеец.— Как пойдут плясать, от
рязанских не отстанут...
Глаша задержалась у этюда знаменитой малявинской кар-
тины «Вихрь». Необыкновенная жажда к эффектным сочета-
ниям красок и света настойчиво напоминала ей манеру письма
Ивлева.
«Малявин — член Академии художеств, ученик Репина, а
не побежал в стан белых,— думала она.— Вот если бы Ивлев
видел эту выставку и красноармейцев у картин Малявина,
то понял бы, что большевики делают все, чтобы привить вкус
к художественным творениям даже тогда, когда Мамонтов в
Козлове... Деникин объявил поход на Москву, а мы тут, в Ряза-
ни, водим бойцов в выставочные залы. Разве это не говорит
о нашей уверенности и силе?!»
Вдруг возле красноармейцев появился среднего роста, плот-
ный, коренастый человек, грудь которого блистала белоснеж-
ной накрахмаленной сорочкой, черным шелковым галстуком.
Его элегантная фигура резко контрастировала с толпой плохо
одетых пролетарских бойцов, но он уверенно шагал меж крас-
ноармейцами, громко поскрипывая лакированными ботинками,
распространяя вокруг аромат каких-то тонких дорогих духов.
И красноармейцев нисколько не возмущал ни его отлично
сшитый и выутюженный костюм, ни галстук, ни золотые запон-
ки. Больше того, они весьма почтительно расступались перед
ним, по-видимому догадываясь, что в зал вошел сам создатель
всех собранных ценностей. Глаше это понравилось, и она, по-
дойдя к Малявину, крепко пожала ему руку.
— Я вас благодарю как одного из тех, кто первым из
видных русских живописцев пришел помогать нам нести куль-
туру в гущу революционных бойцов...
Малявин несколько опешил перед синеокой юной комиссар-
шей, одетой в солдатскую гимнастерку, однако тут же живо
заговорил о том, что выставка дала ему хорошо почувствовать,
509
что простой народ не лишен эстетического чувства и о многом
судит более здраво, нежели прежние господа.
— А то случалось,— добавил он раздумчиво,— едешь из
Москвы в Рязань курьерским, а какая-нибудь бонтонистая
дамочка лорнирует рязанских баб, бредущих по пыльному
проселку, и умиленно цедит сквозь зубы: «Ах, как праздничны
малявинские пейзанки! А вот каковы они в действительности...»
Красноармейцы на моей выставке удивляют меня,— воодушев-
ленно продолжал Малявин.— Мне даже не верится, что это они
по барским усадьбам расхищают и подвергают порче разные
художественные сокровища. Откуда у них там берется такая
ненависть к картинам в золотых рамах, бюстам, даже к книжным
шкапам?..
— Видите ли,— сказала Глаша,— не предметы искусства
вызывают дикую ненависть и злобу, а все то, что напоминает
помещичье барство, привилегию дворян, прошлый уклад. Неда-
ром французская революция периода Конвента издала декрет
об уничтожении всех оставшихся королевских памятников,
гробниц и усыпальниц, которые возмущали народные чувства...
Мы же, русские большевики, принимаем чрезвычайные меры,
чтобы сохранить все, что сколько-нибудь ценно.
Видя, что Малявин с неподдельным интересом слушал ее,
Глаша вспомнила все, что вчера говорил Подвойский о суббот-
никах, и сказала:
— А вообще период вольницы в нашей революции окончил-
ся. В связи с распространением субботников по Советской
России начинается шествие труда, свободного, коллективного,
бескорыстного, которое заражает все здоровые элементы страны.
— Но ведь демократический принцип всякого труда — его
полная оплата,— заметил Малявин.— А здесь нет никакой оп-
латы.
— Труд по субботам если и не оплачивается деньгами,—
поправила Глаша,— то вознаграждается радостным сознанием
бескорыстного служения общему делу. Субботники — это реак-
ция на разруху, противодействие ей, это яркие проблески буду-
щего. Они сплачивают всех тех, кто не потерял веры в жизнь,
и закладывают первые краеугольные камни новой эры. В этом
их особенное значение. Этот трудовой порыв коммунистов и бес-
партийных, названный Лениным Великим почином, показывает,
как надо служить заре великого будущего.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Ивлеву стало известно, что в Ростове обосновались на жи-
тельство художники Лансере и Билибин, сбежавшие из Петро-
града на Юг России.
В прошлом он был с ними хорошо знаком и сейчас, выйдя из
поезда, решил разыскать их.
510
Интересно, что они делают, чем перебиваются в это трудное
для людей искусства время? Говорят, и Билибин, и Лансере
сотрудничают в Осваге. Состоят служащими его художественной
части... Надо, пожалуй, туда и пойти. Может быть, окажутся как
раз там. Оригинальные и своеобразные были живописцы.
Ивлев вышел на широкую, светлую, необыкновенно ожив-
ленную Большую Садовую. По улице, лавируя между пешехо-
дами, шныряли мальчишки с кипами газет и наперебой выкри-
кивали:
— Мамонтов в тылу у красных!
— Читайте новые сообщения о героическом рейде генерала
Мамонтова по тылам красных!
— «Приазовский край»!
— «Донская речь»!
— Покупайте новую газету Пуришкевича «Благовест»!
— Читайте «Новую Россию»! Здесь все новости!
— Вот «Вечернее время»! Вот «Вечернее время»!
— Вышла «Заря России»! Вышла «Заря России»!
— Покупайте, покупайте «Народную газету»!
— Экстренный выпуск газеты «На Москву»! Экстренный
выпуск!..
Ивлев прибавил шагу.
Ростов живет более шумно, чем Екатеринодар. Вон одних
газет сколько! И кто только не издает их? И Шульгин, и Борис
Суворин, и Пуришкевич. Да, правы те, кто сейчас называет
Ростов столицей белого Юга России. И публики здесь много!
Рекламные щиты пестрели афишами разных театров, име-
нами известных русских актеров, балерин, певцов: Найдено-
вой-Долиной, Оринчаевой-Гончаровой, Снежиной, Шагорина,
Юровской, Штенгель, Бартенева, Брянского, Вивьен, Гаммова,
Вавича.
В театре-кино «Палас» демонстрировался фильм «Умирала
цветущая роза, осыпались ее лепестки» с участием Римского
и Орлова, в синематографе «Возрождение» историческая кар-
тина «Венецианский лев» и боевой шедевр «Черные вороны»,
в Художественном кинотеатре кинодрама «И сердцем, как кук-
лой, играл, он сердце, как куклу, разбил», в большом театре
Машонкина оперетты: «Шалунья», «Веселая вдова», «Мартын
Рудокоп» при участии Вавича, Рафальского, Драгош, Соколо-
вой.
На углу Таганрогского проспекта и Садовой в громадной
витрине висела карта военных действий, и ярко-желтый шнур
показывал капризы и колебания гражданской войны.
Немало праздной публики разглядывало карту. Ивлев тоже
остановился у витрины.
Деникин рассредоточил войска на огромные пространства!
Разумно ли это? Стратегия прошлой войны не допускала раз-
броски сил, требовала соразмерной им величины фронта. А сей-
511
час на западе добровольцы уже в Полтаве, в низовьях Днепра,
в Одессе, па востоке Казанская армия овладела Камышином
и уже в 80 верстах от Саратова, Мамонтов скачет на север —
побывал в Тамбове, Козлове, Лебедяни, Ельце, Грязях, Кастор-
ной и Воронеже. Но почему-то не может нигде крепко обосно-
ваться. А вот газеты сделали его «народным героем». Май-
Маевский движется на Курск. Под его началом наиболее на-
дежные войска — марковцы, алексеевцы, дроздовцы, корнилов-
цы,.. Да, Добровольческая армия разбросалась на необозримых
пространствах... А Северный Кавказ уже истощен многими мо-
билизациями и не может сейчас пополнять армию новыми кон-
тингентами войск... Вчера в Таганроге Романовский жаловался
Деникину на то, что Кубань перестала давать пополнения.
Появились казаки, которые самовольно покидают фронт. В Дон-
ской армии стал остро ощущаться недостаток в опытных офице-
рах. Кадровых офицеров почти не осталось. Города Центральной
России дают незначительное их число... Главные органы снаб-
жения Ставки не справляются со своими задачами.
Ивлев закурил и зашагал дальше. Во многих витринах мага-
зинов аляповатые плакаты, скудоумные, лишенные всякой
остроты лубки.
«Какая пошлость! Чепуха! — морщился Ивлев.— Не плака-
ты, а дикие ярмарочные полотна паноптикумов».
Осваг разместился на Большой Садовой, 60, заняв все четыре
этажа громадного здания центральной гостиницы. Неподалеку
от парадного входа на обширном плакате были изображены
Советская Россия в виде красного извивающегося спрута и белая
Россия в виде откормленной молодицы в высоком кокошнике,
совсем не подходящем к ее круглому и румяному лицу.
Ивлев прошел мимо солдат, грузивших на дороги тяжелые
тюки с литературой, и откозырнул молодым офицерам, одетым
в щегольские френчи, присланные Ллойд Джорджем.
Пройдя через великолепный вестибюль, он поднялся на
второй этаж и на лестничной площадке лицом к лицу столкнулся
с самим главой Освага — проворным темнолицым профессором
Соколовым.
— Ба-а! Поручик Ивлев, какими судьбами? Вы ко мне? —
Соколов преградил дорогу.— Вот кстати! Я как-то совсем недав-
но думал о вас. Пойдемте в кабинет. У меня есть к вам предложе-
ние...
Он взял Ивлева под руку и ввел в просторный кабинет, пол-
ный южного солнца, воздуха и легкого запаха высокосортных
папирос.
— Садитесь, пожалуйста! — указал он на мягкое кресло,
стоявшее перед большим дубовым письменным столом.— Ну,
видите, как мы комфортабельно разместились в Ростове. Это
не то что в вашем тихом уютном Екатеринодаре. Там у нас было
всего четыре крохотных комнаты, а здесь четыре этажа. И пред-
512
ставляете, для нашего многолюдного, трудового, деятельного
учреждения и этого мало. Мы теперь не просто осведомительное
агентство, а целое министерство пропаганды. В нем есть всевоз-
можные отделы и части. Агитационный, информационный, лите-
ратурный, художественный. Может быть, вы как художник пой-
дете работать в последний отдел? Я сейчас же свяжусь по теле-
фону с Антоном Ивановичем и попрошу освободить вас от обя-
занностей переводчика при французской миссии.
— Нет, уж избавьте меня от писания лубочных плакатов
и картинок,— решительно запротестовал Ивлев.
— Но у нас в художественной части сотрудничают такие
выдающиеся мастера русской живописи, как Лансере и Били-
бин,— сказал Соколов.
— Однако те плакаты, карикатуры, которые выставлены в
витринах Освага на Садовой, лишены сколько-нибудь здоро-
вой выдумки. Вряд ли они выпущены при участии Лансере или
Билибина.
— А кто же писал их?— спросил Соколов.
— Художники, дотоле ничего не рисовавшие,— ответил
Ивлев и со злой усмешкой добавил: — Если эти плакаты окажут-
ся рядом с большевистскими из «Окон РОСТА», то мы мало вы-
играем.
— Критиковать, поносить работу Освага умеют все,— оби-
делся Соколов.— А сами принять участие в его работе считают
ниже своего достоинства.
— Я вижу, вся грандиозная осважская пропаганда не даст
никакого эффекта до той поры, покуда не будет разумно разре-
шен земельный вопрос,— сказал Ивлев.— Почему вы вместе
с главнокомандующим откладываете в долгий ящик эту проб-
лему проблем? А помещики не зевают, неотступно идут по пя-
там частей Добровольческой армии и с помощью контрразвед-
чиков отбирают у крестьян землю; надо по революционному
решать вопрос о земле.
— Значит, вы хотите легализовать земельные захваты,
произведенные крестьянами в 1918 году?
— Да, иначе нас погонят обратно!
— Но легализация земельных захватов — экономически
бессмысленна и в политическом отношении морально предосу-
дительна. К тому же она не гарантирует нам беспроигрышного
успеха хотя бы потому, что крестьяне вряд ли поверят нашей
легализации.
— Поверят, если мы будем блюсти и строго осуществлять
земельную политику в освобожденных районах.
— Нет, главнокомандующий сейчас ни за что не утвердит
легализации захватов земли, прежде всего, из-за отвращения
к революционным методам, во-вторых, из-за юридической кор-
ректности и размеренной солидности. К тому же он еще 24 марта
1919 года в своем программном письме, направленном в Особое
17 Зак. № 708
513
совещание, сказал о сохранении за собственниками прав их
на землю.
— Вон оно как! — обескураженно протянул Ивлев и нервно
забарабанил пальцами по столу.
— Так, значит, вы отказываетесь от моего предложения
перейти на работу в художественный отдел Освага?— еще раз
спросил Соколов.
Ивлев поднялся с кресла.
— Найду ли я сейчас в художественной части Лансере или
Билибина? На каком этаже размещается эта часть?
— На четвертом! — сухо бросил Соколов.
* * *
Ни Лансере, ни Билибина не оказалось в комнатах худо-
жественной части, зато Ивлев там попал в объятия шумного,
порывистого, дружелюбного художника-футуриста Голубова-
Багрянородного.
— Неужто к нам в часть захотел, под начальство барона
Рауша? Нет, ты уж, пожалуйста, продолжай воевать шпагой. Тут
у нас собралась бесталанная, серенькая, безынициативная
интеллигенция. Но сейчас она глядит гордо, говорит гордо. Мол,
бьем большевиков. Скоро в Москве будем! — Голубов-Багряно-
родный хлопнул по плечу Ивлева.— Я рад встрече, дружище!
Пошли, угощу завтраком. Здесь за нашим ковчегом, рядом, на
углу Большой Садовой и Николаевского переулка, отличный ка-
бак с названием «Яр». Хватим за встречу по бокалу цимлян-
ского. Кстати, там почти всегда имеется отменная севрюга.
Несмотря на будничный день, зал ресторана был уже полон
офицеров и праздной публики. Время от времени играл армян-
ский оркестр.
— Черт знает что творится в кафе, барах, ресторанах Росто-
ва и Екатеринодара!— возмутился Ивлев.— Кругом дым коро-
мыслом. Какой-то пир во время чумы. Пьют, кутят и малые,
и высшие чины... И это в то время, когда фронт требует предель-
ного напряжения всех сил. Ну до чего же безнравственна стала
наша публика!
— Она всегда у нас была такова,— перебил Голубов-Ба-
грянородный.— Некогда иностранцы так же, как ты, возмуща-
лись, почему в трагические дни катастрофы русского флота под
Цусимой в Петербурге и Москве театры и кафешантаны ломи-
лись от публики, ревела музыка и вина лились рекой? Тебе
кажется, что в связи с кровавыми событиями гражданской войны
вся жизнь должна перевернуться на особый военный лад? И раз-
гул в ресторанах относишь за счет безнравственности русской
публики? А я тебе скажу: разгул происходит в силу неписаных
законов компенсации. Люди стараются наверстать упущенное,
вознаградить себя за ужасы пережитого... И это стремление
514
компенсировать себя удовольствиями присуще не только рус-
ской публике, а и всем другим публикам. Во времена француз-
ской революции было точно так же. Даже в самые суровые и
грозные дни, когда на эшафотах от гильотины гибли тысячи
людей, не только увеселительные учреждения переполнялись
народом, но даже в тюрьме в Париже творилось нечто совер-
шенно неслыханное до той поры. Один из современников того
периода рассказывает. В этой тюрьме во время свиданий с за-
ключенными, пройдя первую решетку (а их было четыре), люди
попадали в пространство, окруженное со всех сторон железными
цепями. Здесь было место свиданий. Женщины главным образом
приходили в тюрьму. Их встречали особенно ласково. Мужья,
прежде холодные и суровые для жен, сейчас становились неж-
ными любовниками, а любовники удваивали свою нежность.
Все, все без какого-либо договора твердо условились не обра-
щать внимания на ранее действовавшие законы общественных
приличий. Здесь никто не откладывал излияний любви и неж-
ностей до другого, более удобного места и случая. Во время
свиданий целовались и обнимались без всяких-яких! А под по-
кровом сумерек или просторного платья смело удовлетворялись
самые горячие порывы. Когда проводили через этот круг приго-
воренных к смерти, все стремились ласками и объятиями, неж-
нейшими поцелуями и другими любовными удовольствиями
компенсировать себя за отнятое тюрьмой и приговорами трибу-
нала.
Выпив стакан вина и расстегнув ворот вышитой рубахи, Го-
лубов-Багрянородный заговорил с новым воодушевлением:
— Помнишь, как талантливо писал в сатирическом духе
Иван Николаевич Билибин? Ловко использовал сатирические
образы для сатиры! Незабываемы его карикатуры на само-
держца. А теперь что? У нас тут военная бюрократия погубила
всякое озарение духа. В результате лучшая работа Билибина:
Россия — белая молодица в кокошнике. Пошлость! И ничего бо-
лее яркого знаменитый график-художник, замечательный иллю-
стратор былин о русских богатырях не выжал из себя... А Лан-
сере?! Он совсем поблек. В Ос ваге делают плакаты мазилы,
прежде писавшие лубочные картины для Хитрова рынка. Агита-
ция хороша, когда она дерзка, молода, напориста. Вот у больше-
виков за бронепоездом идет агитпоезд. Все стены вагонов в ярких
карикатурах на буржуев, белых генералов. А у нас никакой аги-
тации сердцем. И писатели в Осваге, находясь в подчинении
полковника Житова, совсем выдохлись и сочиняют вернопод-
даннические брошюры о генералах. А здесь и Евгений Чириков,
и Илья Сургучев, и Владимир Эльснер, и Амфитеатров, и Алек-
сандр Дроздов, и Игнатий Ломакин, и старик Евгений Венский.
А что они написали и пишут? Брошюрки о белых генералах,
написанные порочным псевдонародным языком... А Чириков —
старый литературный ветеран — больше заседает в театральной
17*
515
секции и разрешает к постановке «Ревизора» Гоголя. Гораздо
лучше было, если бы не шли в Осваг, а так же жили, как Мариэт-
та Шагинян, которая, оставаясь в надменном одиночестве, пишет
рассказы о любви. Вообще русская интеллигенция пришла к Де-
никину, неся в руках разбитые скрижали со всеми своими
десятью заповедями. В большей части она выглядит как-то не-
партийно. Недаром ее презирают головорезы типа Шкуро. Надо
сейчас в угол зрения ставить шпагу красную или белую. Что-то
выбирать одно... Лишь немногие русские интеллигенты почув-
ствовали, что среди крови, в звоне и лязге братских скрещен-
ных клинков должны родиться новые мессии и из семян, брошен-
ных рукой революции, должны вырасти стебли нового, стебли
небывалой чистоты и яркости...
Подали отварную севрюгу, густо посыпанную зеленым лу-
ком, и Багрянородный вновь наполнил бокалы алым шипучим
вином.
— Выпьем, Ивлев, за тугую волю к беспощадной борьбе до
конца! Если бы этой воли было в достаточной дозе в каждом рус-
ском интеллигенте в 1917 году, мы теперь бы ходили победи-
телями по хребту поверженной Германии и никакой социалис-
тической революции не знали. Безвольного Николая Второго
сняли с престола, а сами оказались еще более безвольными.
Явились большевики и не за понюх табаку взяли из наших рук
все! Шляпы, ротозеи мы! Поделом лупят нас. Главное, на-
всегда и невозвратно потеряли право на управление Россией.
И теперь не можем из своей среды выдвинуть на руководство
белым движением ни одной значительной личности. Слюнтяй-
ство! Пакостное слюнтяйство! Леониды Андреевы и Сологубы
воспитали нас беспочвенными, малодейственными, не способ-
ными отстаивать святая святых!
Выпив второй бокал цимлянского, Багрянородный принялся
за севрюгу. Наконец, быстро разделавшись с ней, сказал:
— Кстати, сегодня суббота. А по субботам у Чирикова соби-
рается вся художественная интеллигенция. Пойдем, представлю
тебя всем. Посмотришь на прежних корифеев мысли, кисти и
резца. У Чирикова дочь Людмила — наша коллега, художница.
Очень мила и талантлива как пейзажистка. А жена — актриса
Иолшина — гостеприимнейшая хозяйка... Ну, пойдешь?
Ивлев кивнул.
* * *
Давным-давно он не имел возможности находиться в среде
близкой, понятной, симпатичной и потому, попав на очередной
субботний вечер Чирикова, поначалу сравнивал себя с той
счастливой рыбой, которая, побывав в сетях рыбарей, вдруг
вновь очутилась в родной стихии...
С радостным умилением он расписался в журнале, который
516
велся в литературно-художественном кружке Чирикова и назы-
вался «Ежевозможник «Питекантроп». А когда молодая худож-
ница — дочь писателя — попросила нарисовать что-нибудь на
память на одной из страниц журнала, Ивлев мгновенно набросал
угольным карандашом профиль Глаши Первоцвет и под наброс-
ком написал: «У каждого живописца так же, как у Данте,
должна быть своя Беатриче».
Людмила Евгеньевна, взглянув через плечо Ивлева на про-
филь Глаши, подозвала поэтессу Никитину и живо сказала:
— Вот вы, русская феминистка, как полагаете, можно ли
на земле встретить девушку с таким идеально римским профи-
лем?
Чуть сощурив светло-сиреневые глаза, Никитина полушутя-
полусерьезно воскликнула:
— Источник жизни бездонен и неистощим! Но главная
цель ваятеля и живописца творить живые тела и пополнять ими
жизнь.
Голубов-Багрянородный подвел к Ивлеву мешковатого,
сутулого, неловкого господина в потертом пиджаке.
— Знакомьтесь, Алексей, с моим другом, прозаиком-рома-
нистом Игнатием Ломакиным, полушутя прозванным у нас
в кружке графом Ломакиным за его «внушительную внешность»
и «светскую изысканность манер».
Крепко пожав руку Ивлеву, сутулый Ломакин зычным го-
лосом раскатисто пророкотал:
— Я слышал, вы близки к высшим кругам командования,
и потому сразу прошу вас вступиться за писателя Ломакина,
если его вновь начнут теребить ростовские контрразведчики.
— Да, кстати,— живо подхватил Багрянородный,— из
Крыма месяца два тому назад от красных бежал известный сто-
личный артист и режиссер Мейерхольд. Так его за этот подвиг
в городе Новороссийске контрразведка допрашивала, судила
и сейчас еще таскает. Просим тебя замолвить о Мейерхольде
перед власть имущими доброе слово.
— Вообще надо сказать,— заметил Чириков,— писатели,
артисты, художники, бегущие от Советов на Юг, являются ла-
комой дичью для охотников за черепами из контрразведочных
отделений... А большевики-подпольщики, с которыми они при-
званы бороться, у них под носом творят прямо-таки чудеса. Вот
изволите видеть: из Освага посылаем литературу в тот же Но-
вороссийск, где контрразведчики, проявляя сверхбдительность,
подозревают даже в Мейерхольде агента большевизма... И что
же? Когда тяжелые тюки, хорошо запакованные нами, вскры-
вают работники местного отделения Освага, то вместо наших
книжек находят — коммунистические брошюры...
— Господа,— объявила жена Чирикова,— сегодня мы по-
слушаем воспоминание об осаде Зимнего дворца.
— Да,— подтвердил Чириков, протерев стекла очков бело-
517
снежным носовым платком.— Автор воспоминаний — министр
времен Керенского. Он находился в Зимнем во время взятия
его большевиками. Но прежде чем занять пост министра, он
шестнадцать лет отбыл на царской каторге. От кандалов до
сих пор у него на ногах косточки обнажены.
Бывший министр Временного правительства Никитин
оказался человеком с широким умным лицом, изрезанным глу-
бокими складками у рта и губ.
Воспоминания его, написанные отличным литературным
языком, изобиловали характерными реалистическими деталя-
ми и как-то невольно ассоциировались с полотном Шемякина
«Штурм Зимнего».
«Поразительно, как же ничтожно мало оказалось защитни-
ков у Зимнего! Две-три сотни безусых юнкеров да батальон
ударниц во главе с женщиной-прапорщиком,— думал Ивлев.—
А ведь в ту пору в Петрограде было несколько тысяч офицеров
и несколько полков казаков... А большевики сумели отогнать
генерала Юденича от Питера... И адмирала Колчака гонят в
глубь Сибири, не обращая внимания на Май-Маевского, иду-
щего на Курск и Орел».
Писатель Борис Лазаревский в своей неизменной черной
куртке, с насупленным лицом слушая воспоминания, беспокой-
но вышагивал из угла в угол гостиной, то снимая, то надевая
пенсне.
Художник Иван Яковлевич Билибин сидел рядом с Ивлевым
и не торопясь зарисовывал в «Ежевозможнике «Питекантроп»
Никитина, читавшего рукопись, прежде выписав сбоку его фи-
гуры высокий черный крест.
Лансере, откинувшись на спинку кресла, курил папиросу
за папиросой. Иногда в глазах его появлялся слезный
блеск.
Багрянородный мрачно хмурился.
После чтения, когда перешли в столовую и принялись за
пироги и печенья, изготовленные руками Иолшиной, Лансере
сказал:
— Господа, мне кажется, в истории человечества дикое
варварство периодически возвращается. Оно подобно той злой
фурии, которая всякий раз скатывает вниз камень, внесенный
Сизифом на вершину горы.
— А вы не думаете о том, что в словах «демократия»,
«социализм», «равенство», «свобода» заключается магическая
притягательность? — спросил Багрянородный. — Против них
нет сил бороться убеждениями и рассудком.
— Есть ли в Осваге агитаторы с политическим образовани-
ем и сильным темпераментом? — неожиданно задал вопрос
Билибин, положив на тарелку кусок пирога с яблоками.
— Есть,— ответил Багрянородный,— но они лишены свет-
лого воодушевления...
518
— Господа, мы условились на наших субботниках не разго-
варивать о политике,— запротестовала жена Чирикова.
— Давайте философствовать на отвлеченные темы,— пред-
ложила Никитина.— Будем говорить о жизни, о смерти. Нет
ничего на свете дороже недолговечной жизни и нет ничего
неизбежней смерти.
— У меня возникла мысль открыть свое книгоиздательст-
во,— вдруг сказал Чириков и характерным волжским говор-
ком добавил: — Начнем издавать литературно-художественные
альманахи. Сейчас же в Ростове собралось немало пишущей
братии, и живописцев и журналистов. Всем надоела серая газет-
ная тарабарщина, которой они заняты в осважских органах.
Да и мы окончательно расплюемся с этим бездарнейшим учреж-
дением, которым управляет профессор Соколов со своими по-
мощниками — профессором Эрвином Давидовичем Гриммом
и полковником Энгельгардтом, бывшим владельцем скаковых
конюшен.
— Нашему альманаху придется конкурировать с журналом
«Донская волна», издающимся Виктором Севским,— заметила
жена Чирикова,— к тому же — с осважским «Орфеем».
— «Орфей» тотчас же прекратит существование, как только
мы перестанем в нем сотрудничать,— сказал Чириков.—
А «Донская волна» нам не конкурент, так как этот журнал все
более и более становится военно-политическим официозом.
Он, так же как «Пути России», заполняется от корки до корки
публицистическими статьями. Остается лишь «Лукоморье». Но
его забьем!
— А что же будем писать для альманаха? — спросил Багря-
нородный.
— Наш альманах от начала до конца должен заполняться
художественным материалом без всякой политики.— Чириков
решительно тряхнул длинными волосами.
— Значит, будем из жизни создавать что-то вроде веселой
панорамы,— усмехнулся Багрянородный.
— И все-таки это лучше, чем славословить мертворожденные
попытки воскресить останки сгинувшей монархии,— сердито
бросил Чириков.
К Ивлеву подсел Билибин.
— Мы все спорим, переживаем события, оплакиваем друг
друга и недавнее прошлое русской интеллигенции в целом,—
сказал Билибин.— А ведь художники должны доставлять ис-
тории плодотворнейшие документы. Я недавно в Новочеркасске
познакомился с донским художником-баталистом Митрофаном
Грековым. Он участвовал в качестве рядового в войне с Герма-
нией, на фронте делал массу зарисовок. Он молодчага! Несмотря
пи на что, работает во весь мах творческой души. Прошлое
лето Греков прошел по местам первого похода корниловцев
от Ростова до Екатеринодара, в результате из-под его энергичной
519
кисти явилась значительная картина «Корниловцы». Он знает,
что всякая правда в искусстве, если она выражена в глубоко-
продуманных, впечатляющих образах, прекрасна. Он понимает:
верховные события истории должны находить свое полное и
живое выражение в реалистических творениях. Вот, Алексей
Сергеевич, советую поменьше переживать и побольше творить.
Вы видели не меньше Грекова и даже сами — участник первого
и второго кубанских походов, следовательно, пишите полотна
из истории гражданской войны, старайтесь проникновенно
запечатлеть все, что характерно. Правдивые творения переживут
век, в котором они родились. Это я думал, глядя на «Корни-
ловцев» Грекова.
Рассказ Билибина о художнике Грекове взбудоражил Ив-
лева и привел к мысли, что полотно «Юнкера стоят насмерть»,
может быть, окажется в ряду как раз тех художественных до-
кументов, которые Билибин называет «плодотворными для
истории».
К концу вечера к Ивлеву подошел Чириков. Ивлев тотчас
же спросил:
— Как вы попали к нам на Юг?
— Это длинная история,— ответил писатель.— Коротко ска-
жу: после того как пал Зимний, я поехал по городам: Рыбинск,
Сормово, Нижний Новгород,— читал лекции о большевизме и
интеллигенции. Я утверждал, что большевизм безжалостно
надругается над элементарными правами человека, потопчет
все конституционные и парламентские идеалы русской пере-
довой интеллигенции. Я тогда был убежден, что интеллиген-
ция является солью земли русской и организуется для реши-
тельной борьбы. Вступал в диспуты с местными большевика-
ми... В Сормове был арестован латышами и едва спасся от
«стенки». Уехал в Крым. Из Крыма в Тамань. Из Тамани в
Новороссийск. Из Новороссийска в Екатеринодар. И ваш Екате-
ринодар в лето восемнадцатого года показался мне сумасшед-
шим домом. В Екатеринодаре я узнал о раненых корниловцах,
оставленных в Дядьковской. Там нашел сына, а когда пришли
деникинцы, то вместе с ранеными отправился в Кореновскую,
Тихорецкую, наконец, Новочеркасск... А здесь сейчас возму-
щаюсь, что у Деникина такие идейные помощники, как про-
фессор Соколов и генерал Лукомский, которые на все смотрят
сквозь призму своего прошлого. И не видят, что в России по-
вернулось колесо истории в сторону нового и приверженцам
старого нужно стремиться не к реставрации прошлого. Я счи-
таю, что настала пора привлечь к делу борьбы с большевизмом
такой русский элемент, который лишь начал появляться,
но которого власть имущие не хотят замечать и ставить вместо
себя, вместо петербургского доцента Константина Соколова,
революционного коменданта Энгельгардта, подвизающегося в
роли главного пропагандиста Освага...
520
Чириков взял Ивлева под локоть и, с тем чтобы уединиться,
отвел его в дальний угол гостиной и уселся с ним в мягких
креслах.
— Какая странная штука,— сконфуженно развел руками
Ивлев.— Я корниловец — и тоскую по девушке-большевичке.
Партийная ненависть должна убивать во мне всю тягу к ней.
— Нет, любовь иногда бывает сильней «партийной злобы» ,—
возразил Чириков и вдруг, необыкновенно оживившись, доба-
вил: — Прекрасным примером тому может служить эпизод,
некогда рассказанный историком французской революции
Минью. Эпизод весьма любопытен. Хотите, я воспроизведу
его?
Ивлев утвердительно кивнул.
— Ну так слушайте! — начал Чириков, подсев ближе.—
Были дни якобинской расправы над вандейцами. В Нанте без
устали работала гильотина. Но гильотина потребовала восьми-
часового труда. Тогда начали очищать нантские тюрьмы упро-
щенным способом: пленных повстанцев грузили на баржу, вы-
возили на реку и связанных партиями топили... Был среди
членов местного революционного трибунала бурно-пламенный
революционер по имени Лямберти — молодой красавец и отмен-
ный якобинец. Без всякой пощады он расправлялся с контрре-
волюцией. И вот однажды при обходе тюрьмы, в которой сви-
репствовала холера, Лямберти увидел в углу молодую женщину
в шелковых лохмотьях. Она была как измятый, увядающий
цветок в навозе. Лицо этой женщины поразило якобинца. Не-
смотря на кошмар обстановки, оно было гордо-прекрасно и сразу
изобличало аристократку. Когда Лямберти заговорил с ней,
она облила его гордым презрением. Это была женщина из
свиты Шоммера, бывшая придворная дама, приставшая к
вандейскому восстанию после казни короля. Она безумно лю-
била дофина. И когда несчастный мальчик был отдан на пере-
воспитание сапожнику, убежала в стан повстанцев. Мстя, она
собственноручно выкалывала глаза булавкой от шляпы пленным
республиканцам. Но Лямберти воспылал к ней. Возможность
воспользоваться ласками прекрасной аристократки смутила его,
как смущала многих, у которых этими ласками иногда поку-
пали жизнь «дамы общества». Он вывел прекрасную ненави-
дящую его женщину из тюрьмы и поселил в своем доме. Оказа-
лось, что эта дама особенная: свою жизнь ценила ниже унижения
перед политическим врагом. Лямберти вместо ласк встретил
лишь презрение. И гордая аристократка несколько дней оста-
валась мимозой. А пылкий Лямберти горел все сильней, и
чувство его начинало принимать новую форму: чистого обожа-
ния, настоящей человеческой, а не звериной любви... И гордая
раба превратилась в господина, а господин — в раба... Забыты
«проклятые шуаны», забыта гильотина, забыты «интересы
республики». Ненавистная аристократка превратилась в бо-
521
жество, перед которым склонился страшный якобинец. А был
он красавец, был молод и прекрасен...
Чириков сделал выразительную паузу, вздохнул и, вдохно-
венно поблескивая глазами из-за стекол очков, продолжал рас-
сказывать:
— «Я люблю тебя,— твердил Лямберти,— скажи же твое
имя!»
Она презрительно улыбалась и молча отрицательно качала
своей златокудрой головой.
«Я готов отдать за тебя жизнь! Убежим и пойдем навстречу
счастью».
«Если ты готов отдать за меня жизнь, то зачем же предлага-
ешь бежать?»
Она заговорила наконец, эта гордая аристократка. Иногда
она останавливала на нем долгий, грустный взгляд, и часто че-
рез стену среди ночи до Лямберти доносился ее глубокий затаен-
ный вздох.
Враги донесли на Лямберти. Однажды ночью пришли в
дом, чтобы арестовать и увести аристократку. Лямберти схва-
тил саблю и не дал любимую женщину. Разве этим он не дока-
зал, что любит ее больше жизни.
И в эту ночь свершилось чудо: непримиримые враги стали
любовниками. Наутро они были арестованы, но Лямберти вымо-
лил у верных и суровых якобинцев три дня и три ночи. В течение
этих трех суток любовники были неразлучны. И быть может,
в эти три дня и три ночи во всей Франции не было такого глубо-
кого и полного счастья, как в доме Лямберти, который уже
сторожила смерть. Оба они были преданы казни по истечении
трех суток...
Чириков окончил рассказ и, сверкая стеклами очков, улыб-
нулся.
Ивлев тоже улыбнулся.
— В вареве гражданской войны чего только не бывает!
— Да,— подтвердил Чириков, — страшное ожесточение
иной раз перемежается с самыми нежными чувствами.
Писатель умолк, задумался, потом вдруг совершенно неожи-
данно вспомнил о том, что весной восемнадцатого года он в
поисках сына Евгения, тяжело раненного под Афипской, попал
в станицу Дядьковскую.
— Там я заглянул в лазарет корниловцев — студентов и
даже гимназистов,— продолжал он.— В белых балахонах и бе-
лых перевязках, кто с перебинтованной рукой или совсем без
руки, кто без ноги или с перебитыми голенями, на клюках, как
подстреленные молодые лебеди! Скакали, ковыляли и, пред-
ставьте, не роптали на злой рок!.. Все верили в сказку воскре-
сения! А были они голы, как нищие: редко у кого были целы
подштанники и рубашка... И знаете, я тогда тоже проникся их
необыкновенным настроением... А пожил в Ростове среди бур-
522
жуазии — и потускнела вера в воскресение.— Чириков гневно
засверкал стеклами очков.— Туго набитый карман — вот роди-
на ростовских буржуев. Хамское безучастие, холодное отноше-
ние к судьбам окровавленных и изуродованных белых лебе-
дей — вот главная черта местных толстосумов, торгашей и
промышленников. А сколько бездушных, притворных вздохов
и фальшивых слез, оплакивающих родину! — Чириков поры-
висто поднялся с кресла и запальчиво воскликнул: — И эти стя-
жатели, себялюбы в конце концов разложат белую гвардию,
обратят ее в нечто преступно-безобразное. Вот посмотрите, что
творится на ростовских рынках и в магазинах! Торгуют всем,
даже значками первопоходников...
* * *
На другой день, прежде чем уехать из Ростова, Ивлев решил
повидаться с Идой Татьяничевой.
Купив в цветочном киоске на Большой Садовой букет
белых роз, он направился на улицу Пушкина.
Едва уловимая желтизна уже обозначилась в листве лип и
кленов городского центрального сквера.
Светлый сквер трепетал, струился в солнечном блеске.
«Если Ида та же, что была прежде, останусь в Ростове еще
на несколько дней»,— решил Ивлев, пересекая сквер.
Когда же мать девушки, полногрудая, полнотелая женщина
с усталыми серыми глазами, приняла от него розы и сказала, что
Ида на целую неделю уехала в станицу Урюпинскую к подруге,
Ивлев тотчас же отправился на вокзал и сел в курьерский
поезд Ростов — Новороссийск.
Ростовские впечатления убедили в том, что русская интел-
лигенция в лучших своих представителях далека от симпатий
к Деникину, живет она без руля и ветрил: с одной стороны,
боится большевиков, видя в них красных печенегов, с другой —
опасается возрождения монархизма со всеми его атрибутами.
«Она заблудилась между революцией и контрреволюцией.—
думал Ивлев, глядя в открытое окно и подставляя лицо упру-
гому, горячему степному воздуху.— Разумом ненавидя больше-
виков, она бежит от подвалов ЧК и попадает на допросы в зас-
тенки контрразведки. И здесь, оставаясь чужой белым генера-
лам, сидит между двух стульев. Нося в душе «белую мечту»,
она не находит ничего белого в белом движении. В этом ее
драма».
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Наступление Добровольческой армии шло. Оно прикрыва-
лось с запада движением группы генерала Юзефовича на
Киев, 3-го отдельного корпуса генерала Шиллинга на Одессу.
523
5-й кавалерийский корпус захватил Колотой и Бахмут,
прервав прямую связь Киева с Москвой.
17 августа войска генерала Бредова, переброшенные из-под
Царицына на Украину, форсировали Днепр и вошли в Киев
одновременно с галичанами Петлюры, наступавшими с юга.
В ночь на 10 августа белая эскадра внезапно появилась у
Сухого Лимана и, высадив десант, который соединился с восстав-
шими офицерскими организациями, при могучей поддержке
судовой артиллерии, захватил город Одессу.
Главные силы Добровольческой армии, несмотря на то что
Май-Маевский предавался в Харькове гомерическим кутежам,
успешно двигались на Москву.
7 сентября 1-й армейский корпус генерала Кутепова взял
город Курск.
30 августа войска первого корпуса овладели Орлом и начали
стремительно продвигаться к Туле.
Все екатеринодарские и ростовские газеты захлебывались
от восторга, крича о скором и неминуемом падении красной
Москвы.
В Таганроге, в конюшне Ставки, появился белый конь
арабской породы, добытый с богатого Провальского племенно-
го завода генерала Бобрикова и привезенный в Таганрог в
специальном вагоне. На этом коне Деникин уже собирался
въехать в Москву на Красную площадь под малиновый перезвон
кремлевских колоколов.
В начале октября 5-й кавалерийский корпус Юзефовича
захватил Новгород-Северский...
Осенью 1919 года военные действия вооруженных сил Юга
России приобрели азартный характер.
* * *
Деникин требовал неукоснительного выполнения «москов-
ской директивы» и слал приказ за приказом командующим
конных корпусов во что бы то ни стало двигаться вперед и
вперед, а они, потворствуя низшим инстинктам казаков, топта-
лись на месте, грабя воронежских крестьян...
В конце сентября группа войск 10-й армии под командова-
нием Клюева атаковала Царицын и только после ожесточенных,
изнурительных боев, длившихся почти десять дней, контратакой
Врангеля была отброшена на семьдесят верст к северу.
Донская армия вновь вышла к железной дороге на линию
Поворино — Царицын.
О тяжелых кровавых боях под Царицыном белые газеты
почти ничего не писали, все страницы посвящая успешному
продвижению Добровольческой армии к сердцу России. Умал-
чивали и об успехах советских войск в Сибири, добивающих
армию Колчака, и о беспрепятственном и систематическом
524
ограблении жителей центральных черноземных губерний дон-
скими и кубанскими казаками, и о том, что некоторые офицеры
в моменты, требующие особого напряжения сил, думают о
спасении личного добра, а не о спасении пушек, пулеметов,
боеприпасов.
И ни одна ростовская газета не обмолвилась ни словом о
том, что поезд Шкуро, поезд-гигант, состоявший из нескольких
составов, груженных мануфактурой, сахаром, рабочими лошадь-
ми, отнятыми у воронежских крестьян, буквально забил все
пути ростовского железнодорожного узла. И покуда эти составы
вне очереди не проследовали на Кубань, «волки» не позволили
начальнику станции отправить ни одного другого поезда.
Деникин, став «таганрогским затворником», старался не
замечать, что на огромной территории, занятой Добровольчес-
кой армией, фактически не чувствовалось его воли. Там полными
царьками стали мелкие сатрапы, начиная от губернаторов
и кончая войсковыми начальниками, комендантами и контр-
разведчиками. Каждый действовал по собственному усмотре-
нию, к тому же в полном сознании безнаказанности, ибо поня-
тие о законности почти совсем отсутствовало.
Несмотря на громадные естественные богатства районов,
захваченных Добровольческой армией, денежные знаки, вы-
пускаемые Деникиным и Донским правительством, безудержно
обесценивались.
Жалование, которое получали офицеры, не могло сколько-
нибудь реально обеспечить их семьи, и боевые офицеры если
не занимались прямым грабежом, то втягивались во всевозмож-
ные спекуляции, везя из Харькова коробки с монпансье и
мешки с сахаром сбывать втридорога на Кубани и Тереке.
Многие тысячи екатеринодарских, ростовских, новочеркас-
ских торгашей и просто обывателей щеголяли в новеньких
френчах, брюках галифе английского производства, а войска,
действовавшие на фронте, вынуждены были обмундировывать-
ся за счет населения фронтовых районов.
Награбленное имущество и ценности офицеры полушутя
называли реалдобом.
Тыловые войска из военнопленных оставались совершенно
раздетыми... Взяточничество, воровство, спекуляция глубоко
проникли во все поры военных учреждений, во все отрасли граж-
данского управления, во все круги Добровольческой армии.
За определенную мзду можно было обойти любые распоряжения
главного командования и откупиться от самого строгого суда.
Плохо снабжаемая армия питалась исключительно за счет
населения, становясь для него непосильным бременем. А огром-
ные поставки из Англии неудержимо расхищались.
Шкуро и Мамонтов не только разрешали войскам «рекви-
зировать» у крестьян все, что попадало под руку, но и всячески
поощряли к этому ближайших помощников.
525
Деникин не доверял никому, кроме Романовского и профес-
сора Соколова, опасался приближать к себе сколько-нибудь
умных людей, авторитетных в армии и политических кругах.
Романовский, не желая делить ни с кем своей исключитель-
ной близости к командующему, полностью очистил Ставку от
тех, кто мог затмить его, рассадив вокруг себя множество
бездарных ничтожеств.
На месте погибших Корнилова, Неженцева, Маркова, Алек-
сеева, Дроздовского теперь действовали во главе основных сил
армии Май-Маевский, страдающий затяжными запоями, Шку-
ро, позволяющий своим «волкам» раздевать пленных и грабить
русских крестьян, Покровский, продолжавший отмечать всюду
свой путь виселицами.
А в деникинском Талейране, профессоре Соколове, по сути
дела, не было ничего глубокого, основательного, государствен-
ного.
Называя Деникина в своем кругу «царем Антоном», Соко-
лов почти во всем одобрял военно-диктаторские замашки глав-
нокомандующего и в политических прожектах, подаваемых
на утверждение Деникина, не обнаруживал даже намеков на
создание сколько-нибудь высокой идейной белой программы,
способной зажигать сердца и привлекать симпатии широких
масс.
Деникин мечтал не позже октября въехать в Москву, но,
сидя в Таганроге, ставшем далеким от действующих армий,
не мог нажимать на все педали.
Его командование в этот период не походило на спокойную
уверенность опытного шахматиста, бесстрастно оценивающего
шансы сторон и систематически передвигающего нужные фи-
гуры. Это была скорее азартная игра и вера счастливого кар-
точного игрока, смело делающего ставку за ставкой. А главное,
он ослеплялся стремительным продвижением вперед некото-
рых добровольческих дивизий и поэтому нередко чрезмерно
благодушествовал.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Сидя за вечерним самоваром, Шемякин долго и внимательно
листал целую кипу газет, наконец, обращаясь к Леониду Ивано-
вичу, сказал:
— В связи с огромными успехами Добровольческой армии
мне все чаще приходит мысль, что русские крестьянские массы
начинают разочаровываться в большевизме. Ведь нет обещанно-
го мира, нет промышленных товаров, разруха и бесхозяйствен-
ность все более поражают все стороны жизни Советской России.
Дивизии добровольцев уже находятся в двух-трех переходах от
Тулы... Очевидно, у большевиков действительно нет здоровой
государственности и здоровых коллективных сил, способных
526
осуществлять созидательную работу в необходимых масштабах.
Например, мы здесь с вами пишем и распространяем листовки.
Погибла некогда Парижская коммуна, погибнет и Московская
коммуна.
Леонид Иванович, не перебивая, выслушал художника и
спокойно сказал:
— Не уподобляйтесь, мой друг, Шатобриану, который в
своем «Опыте о революциях» развивал пространную параллель
между революциями английской и французской, забавляясь
самыми поверхностными сопоставлениями. Нельзя сравнивать
французскую революцию с русской даже по одному тому, что
французская революция началась в мирное время, а русская
вспыхнула в разгар мировой бойни.
— Ну, если французская революция вспыхнула в мирное
время,— быстро заметил Шемякин, налив из самовара в стакан
кипятку,— то она имела возможность в полной мере исполь-
зовать неизрасходованную на четырехлетнюю войну энергию
народа. Следовательно, она была в более выгодном положении.
А как заставить русских крестьян вновь воевать после тяжелой,
изнурительной мировой бойни? Боевой запал у русского народа
исчерпан, и исчерпан не сейчас, а еще в семнадцатом году.
Примечательно, что уже в ту пору все партии, которые призыва-
ли к войне до победного конца, были решительно отвергнуты
солдатскими массами. И даже когда Керенский, уговаривая
фронтовиков, обещал свободу и землю, один солдат крикнул
ему совершенно резонно: «А на что мне твоя земля, ежели
меня сейчас убьют на фронте?! Нет, ты давай мир, а потом —
землю!» И, наверное, сейчас точно такой же солдат кричит
красным комиссарам, призывающим к борьбе с Деникиным:
«Давай замирение, а потом Советы».
— А вот вы не задавались вопросом,— вдруг спросил Леонид
Иванович, — почему из трехтысячного отряда Корнилова в
конце концов выросла почти трехсоттысячная белая армия?
— Нет,— ответил Шемякин,— но вопрос этот интересен.
Может быть, вы сами ответите на него?
— Пожалуйста,— охотно согласился Леонид Иванович.—
Контрреволюция удесятерила свои вооруженные силы на
первых порах гражданской войны потому, что первоначальное
революционное течение всегда, как все новое, неожиданное,
встречает резкий отпор со стороны значительной части населе-
ния, по мало-помалу приобретает большее и большее число
приверженцев. В России, например, можно проследить полный
переворот в воззрениях умов в течение какого-нибудь одного
или двух поколений. Что это так, вспомните, как бросал комья
грязи в казнимых на виселицах Перовскую, Желябова и других
народовольцев питерский люд. Это было при Александре III, а
уже в феврале 1917 года этот же питерский рабочий стал обо-
готворять имена Перовской и Желябова. Чтя память их, тор-
527
жественно шествовал с красными знаменами по той самой
площади, где казнили убийц Александра III. А сейчас, когда
Покровский вешает коммунистов, разве кто-нибудь из рабочих
или крестьян швыряет камнями в судорожно корчащиеся на
виселицах тела? Нет, напротив, все клянут палача Покровского.
— Все это так,— перебил Шемякин,— по белые силы рас-
тут. Это факт, и никуда от него не уйдешь.
— А красные силы разве не растут? Известно, что в марте
1918 года Корнилов считал, что достаточно иметь ему всего
десять тысяч штыков, чтобы успешно совершить поход на Моск-
ву. И в самом деле, его поход мог бы стать весьма эффектным,
насколько в ту пору мы были неорганизованны в военном
отношении. Что это было так, об этом доказательно свидетельст-
вует то положение, что кубанские коммунисты тогда были не
в состоянии догнать и добить уходивших от Екатеринодара
корниловцев... А теперь уже справились со стотысячной ар-
мией Юденича под Петроградом, с двухсоттысячной армией
адмирала Колчака в Сибири... Бегут же колчаковцы, несмотря
на то что им помогают японцы и американцы...
— Но деникинцы уже под Тулой,— напомнил Шемякин.—
Значит, лозунг «Великая, единая, неделимая Россия!» действе-
нен и притягателен...
— Да, практическое приложение этого лозунга должно было
стать громадным, если бы он не превратился в мертвую вывес-
ку,— сказал Леонид Иванович.— Лозунг этот был рассчитан
на патриотизм. Но Деникин забыл, что патриотизм в русском
обществе систематически истреблялся. Даже в царской армии
твердили: «Умирай за царя, веру и отечество!» Видите, оте-
чество всегда стояло на последнем месте. Царь скомпромети-
ровал себя Гришкой Распутиным до последней степени. Его
могут теперь желать лишь такие выжившие из ума мастодонты,
как генерал Лукомский. Невежественные русские попы подор-
вали веру. Можно удивляться, что еще в некоторой части
русского офицерства живет любовь к России. Этой любви до-
революционная школа почти не воспитывала, ибо в ее програм-
мах не было отечествоведения... Народ был решительно удален
от самоуправления. В широкой публике на политические темы
рассуждали единицы, а у высшей интеллигентной прослойки
по причине ее оппозиционной настроенности к самодержцу и
царским сатрапам понятие «патриотизм» отождествлялось чуть
ли не с черносотенщиной. Да, это понятие было монополизиро-
вано гнусными приспешниками царского дворца. В их трактовке
патриотизм опять-таки должен был выражаться в безоглядной
любви к монарху. Наконец, необозримые просторы России,
раскинувшейся на две части света, не давали ощущать близкой
опасности со стороны внешнего врага. Рассуждали, мол, ма-
тушку-Россию не пройдешь, не завоюешь. Велика и необъятна
она. И в конечном счете у русской интеллигенции не вырабо-
528
талось настоящего горячего патриотизма. И потому почти ника-
кой боли ни у кого не вызывает отторжение от России Польши,
Литвы, Курляндии и всего Прибалтийского края. Впечатление
такое, будто расчленяют не живой государственный организм,
а бездыханный труп, которому безразлично, есть или нет у
него руки, ноги, голова. И недаром даже в коренных русских об-
ластях, занятых Деникиным, налицо движение сепаратистов —
кубанских, крымских, донских. И оно все более усугубляется.
— Большевики, и малые и большие, еще уповают на пожар
мировой революции, а почему-то начавшаяся в прошлом году
германская революция остановилась на пол пути. А между тем,—
сказал Шемякин,— она началась так же, как и в России, в
войсках. И немецкие товарищи преследовали своих офицеров
и образовывали солдатские Советы... Появился у немцев и собст-
венный Корнилов в лице Гинденбурга, возглавивший контрре-
волюционную клику. И все-таки гражданская война не развер-
нулась в Германии...
— Да, в Германии, и в частности в ее войсках, поначалу
происходило почти то же, что и у нас,— подтвердил Леонид
Иванович,— больше того, там появились и большевики в лице
спартаковцев, и свой вождь в лице Либкнехта, свое июльское
восстание — декабрьские дни в Берлине. Но революция не
устояла на ногах прежде всего потому, что германская военная
реакционная клика оказалась весьма организованной, во-вторых,
Гинденбург пользовался колоссальной популярностью, нако-
нец, у немецких революционных масс во главе нет такой могу-
чей и деятельной коммунистической партии, какая имеется в
России...
— Я уже не первый раз спорю с вами, Леонид Иванович,—
сказал Шемякин,— и спорю главным образом с тем, чтобы с
помощью ваших доводов сохранить в себе веру в непобедимость
революции. На противника надо нападать с твердой уверен-
ностью, что непременно сразишь его, а без должной уверенности
сам окажешься поверженным.
— Да, уверенность придает силы,— согласился Леонид
Иванович.— А белую армию мы победим хотя бы потому, что,
чем больше одерживает она побед, тем глубже разлагается.
Вы поглядите, что делает Шкуро, прославляемый белыми га-
зетами: по всяким подходящим и неподходящим поводам устраи-
вает пышные обеды и ужины, произносит бредовые речи, берет
широкой рукой пожертвования на армию и завидно щедро поит
жертвователей. В городах, занимаемых его «волками», учиняют-
ся бесконечные гулянки, творятся небывалые дикие бесчинства.
Шкуро самостоятельно налагает контрибуции, которые идут на
покрытие самых фантастических расходов. И это делает Шкуро
на виду у всех и на глазах подчиненных. Штаб его корпуса
не лишен «экзотики». В нем есть так называемый «малый
круг», и начальники штаба — члены этого круга — именуют
529
друг дружку министрами... В Красной Армии ни одного часа
не потерпели бы на должности крупного военачальника такого
гуляку-партизана, героя «малой войны». ЧК немедля расстре-
ляла бы Шкуро, как мы в свое время здесь — Федора Золота-
рева... Мало чем от Шкуро разнится и донской «герой» Мамон-
тов. Там, где он проскакал с казаками-донцами, население уже
не станет встречать деникинцев хлебом-солью. А сколько мало-
известных мамонтовых и шкуро в белой армии и сколько
безобразий творится на территории, захваченной Деникиным...
Слушая Леонида Ивановича, Шемякин повеселел и, под-
нявшись из-за стола, воскликнул:
— Значит, можно предполагать, что не нынче, так завтра
белогвардейщина полетит кувырком с горы под откос.
— За это головой можно ручаться,— подтвердил Леонид
Иванович.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Комиссара Глафиру Первоцвет с группой санитаров из Ря-
зани командировали в военсанотдел Наркомздрава, а оттуда в
Петроград за медикаментами и перевязочным материалом, в
которых крайне нуждались прифронтовые лазареты.
Петроград лета девятнадцатого года, с его наглухо закры-
тыми магазинами, с пестревшими повсюду революционными
плакатами, поражал безлюдьем улиц и площадей, кучами му-
сора у ворот, строгостью и суровостью красноармейских патру-
лей, то и дело проверявших документы.
Вечерами над широкой Невой рдели оранжевые, медленно
угасающие зори — остатки поры белых ночей. По пустынному
Невскому лишь изредка проносились с грохотом военные гру-
зовики да легковые автомобили Смольного, оставляя за собой
сизые клочья керосинового дыма.
Глаша с мандатами и письмами к видным партийцам и
медикам Петрограда, полученными в Рязани и Москве, напо-
ристо атаковала различные учреждения. Добывая бинты, бутыл-
ки с перекисью водорода, хирургические инструменты, она,
если к тому понуждали обстоятельства или чиновничье упрямст-
во служащих, могла опереться и на внушительные телефонные
звонки из Смольного.
Так было днем. А вечерами Глаша ходила в театр.
В здании консерватории, где играла труппа бывшего Суво-
ринского театра, шла трагедия Шиллера «Дон Карлос». Заме-
чательный актер Монахов мастерски исполнял роль Филиппа,
короля испанского. Увлеченная его игрой, Глаша с большим
интересом смотрела спектакль. Она и не заметила, когда в
директорской ложе появился человек. Случайно взглянув на
него, Глаша даже удивилась, что его лицо было ей так знакомо.
530
Парочка, сидевшая справа, зашепталась, и Глаша услышала:
«Александр Блок».
Прежде чем погас свет, она успела отчетливо разглядеть
поэта, даже мысленно сравнить его с портретом, написанным
Ивлевым, которым она когда-то любовалась. Курчавая шапка
рыжеватых волос, видимо, поредела, отчего лоб стал еще выше,
складка, прорезавшая его, обозначилась резче. Кожа на лице
будто обветрена, обожжена, словно у финского рыбака. Поверх
белого свитера с высоким воротником на поэте был поношен-
ный черный пиджак.
И все-таки на небольшом возвышении консерваторской
ложи перед Глашей сидел тот же гордый Блок, похожий на
Аполлона, что был изображен и на портрете Ивлева.
Почему же при его появлении никто не зааплодировал, не
поднялся с кресла? Глаша в недоумении даже оглянулась:
разве они не знают, кто такой Александр Блок? Ей не было
ведомо, что Блок, одним из первых призвавший интеллигенцию
к совместной работе с большевиками, возложил на себя многие
практические обязанности. Как управляющий Большим дра-
матическим театром, он был частым гостем на спектаклях, и к
этому публика уже привыкла.
Зрительный зал тем временем погрузился во мрак. Бархат-
ный занавес раздвинулся, и со сцены снова темпераментно
заговорил Монахов. А Глаша теперь то и дело переводила
взгляд на директорскую ложу, где в полумраке сидел Блок,
положив длинную руку на бархатный подлокотник барьера.
Где-то в самой глубине души звучали строки его поэмы
«Двенадцать», которую Глаша восприняла со всем жаром участ-
ника увековеченного поэтом марша в новую эру. Штормовой
ветер, сопровождавший марш, напугал Ивлева, но и он когда-
нибудь поймет, что Блок лучше, глубже постиг музыку грозного
времени, чем сам Ивлев. И вообще как это хорошо, что Блок
разделил судьбу революционного Петрограда, что он сейчас
здесь!
Не боясь по молодости лет встреч с великими людьми,
Глаша решила сразу же после занавеса подойти к нему, хотя
бы для того, чтобы сказать ему простое красноармейское спа-
сибо.
Блок не услышал, как отворилась дверь и Глаша вошла в
ложу. Но свет из фойе скользнул по малиновому бархату барьера
и заставил его обернуться.
— Простите, Александр Александрович! — Глаша очень
взволнованно, на одном дыхании выпалила: — Я решила, преж-
де чем вернуться на фронт, во что бы то ни стало поблагодарить
вас за то, что вы есть в России, что вы с нами...
Блок, глядя на смущенную девушку в армейской одежде,
почувствовал, что к нему пришла не просто рядовая поклонни-
ца его поэзии, и протянул руку.
531
Когда в зале вспыхнули люстры, Глаша несмело продолжи-
ла:
— Боюсь даже сказать, что знаю вас не только по стихам.
У меня есть друг, Алексей Сергеевич Ивлев, может быть,
вы его помните...
— Художник? — Лицо Блока, скупое на мимику, будто слег-
ка озарилось.— Да, помню. В последний раз виделся с ним в
шестнадцатом году в Пинских болотах... Где же он сейчас?
— Он теперь...— Глаша запнулась, но, преодолев себя,
ответила прямо: — Он с белыми, у Деникина.
— С белыми? А тогда, па фронте, он негодовал против
распутинщины, против самодержавия, и вот...— Блок развел
руками, удивленно вскинул брови и, словно вступая в спор с
Ивлевым, убежденно произнес: — Крестьянин будет драться
до последнего против Деникина, не поверит, что белый генерал
стоит за его интересы. Вообще нельзя допустить, чтобы белые
возвратили Россию к старому!
— И Ивлев этого не хочет,— вставила Глаша.— Он и сейчас
не монархист...
— Узнаю сбитого с толку интеллигента! — подхватил
Блок.— А ведь Ивлев серьезный художник... Говорю это не по-
тому, что он писал мой портрет, который так понравился моим
близким. Кстати, вы видели этот портрет?
— Благодаря ему я сегодня вас и узнала, — ответила Гла-
ша.— Ивлев передал живой ритм вашего лица.
Глаша не заметила, как опустел зрительный зал. И только
когда начали гасить свет, спохватилась:
— Александр Александрович, извините... Вам пора домой.
— Да, к сожалению. К тому же трамваи не ходят и надо
идти пешком.— Блок взял из-под кресла сумку, в которой
лежала пайка темного хлеба и полкочана капусты, и, видя, что
Глаша собиралась последовать за ним, добавил: — Я живу у
речки Пряжки, на Офицерской улице. А там сейчас безлюдно...
— Мне это не страшно.— Глаша притронулась к кобуре
на своем поясе.— Приходилось одной бывать и не в таких
условиях. А о встрече с вами я расскажу красноармейцам и,
надеюсь, художнику Ивлеву.
Блок еще раз внимательно посмотрел на Глашу. Да, она
совсем не похожа на жеманных почитательниц, которые так
докучали ему... От нее еще пахнет порохом.
— Пожалуйста, как вас зовут и что нового на вашем Южном
фронте? — серьезно спросил он.
Когда они вышли из театра, Глаша рассказала поэту, что
наступление Кавказской армии на Саратов остановлено и что
наша 10-я армия, конница Буденного и корабли Волжской фло-
тилии понудили врангелевцев оставить Камышин и отступить
к Царицыну...
— А казаки корпуса Мамонтова,— продолжала Глаша,—
532
во время своего рейда без зазрения совести грабили мирное
население, набивали подсумки добром. В конце концов корпус,
обремененный обозом, едва унес ноги...
Выслушав Глашу, Блок сказал:
— Все это бешеная агония павшего строя. Конвульсии бе-
логвардейщины чудовищны!
— Значит, вы верите в скорую нашу победу?
— Да,— без раздумий подтвердил Блок.— Большевики
уже бьют Юденича, Колчака, дойдет очередь и до Деникина.
В красных воинах, если вы поймете мое поэтическое иносказа-
ние, я ценю решительность скифов.
Глаша с радостью слушала поэта, любовалась легкостью его
походки, скупостью жестов, стройностью фигуры. «Удивитель-
но,— думала она, — что такой человек тоже, как и все, живет
впроголодь, таскает в хозяйственной сумке капусту и весь свой
скудный паек...» Глаша спросила, не сожалеет ли он о комфорте
довоенной жизни, о своем Шахматове.
— Как это ни странно,— отвечая, Блок укоротил шаг,— но
я всю жизнь ощущал себя выброшенным из домашнего уюта,
потому о Шахматове не тужу. И голодовку переношу сравни-
тельно легко, вероятно, потому, что все же раньше накопил
некоторый запас здоровья... А главное, теперь я все время живу
в каком-то приподнятом состоянии. Сегодня днем участвовал
в разгрузке дров для театра и могу похвастать: легко, охотно
справился со своей долей. Но кое-что меня раздражает: нет
домашнего телефона, электричества, а всего больше — глупые,
бесцельные ночные дежурства, введенные домовым комите-
том!
— Будем считать эти неприятности временными,— сказала
Глаша.
— Да, но они мелки и докучливы,— сетовал поэт.— Я легче
отнесся к тому, что меня однажды трое суток держали под
арестом.
— Вас? За что же?
— Когда-то печатался в левоэсеровской газете «Знамя тру-
да»,— просто ответил Блок.— Вот за это меня и потянули к
объяснению. Но в ЧК быстро разобрались, что с газетой я имел
чисто литературные отношения, а не идейное сотрудничество,
и сразу же отпустили.
— И все же, Александр Александрович, вы, наверное, были
огорчены этим арестом? — допытывалась Глаша.
— Видите ли,— опять спокойно заговорил Блок,— многие
интеллигенты находят в революции одни лишь жестокости,
вопят об ужасах чрезвычаек и красного террора. Они не берут
в расчет, что в условиях разрухи, голода, гражданской войны
совершенно новый мир одной деликатностью не создашь.
«Как хорошо было бы, если бы все это слышал Ивлев!» —
подумала Глаша.
533
А Блок продолжал говорить о том, что нужно питать постоян-
ную ненависть к заплесневевшей косности, к уродству отжив-
шего мира.
Набежала тучка, забрызгал дождь. Блок и Глаша встали
под арку каменных ворот высокого дома. Отсюда было видно,
как дождевые струи, подобно длинным иглам, вонзались в воду
речки Пряжки, отсвечивая желтизной зари.
Блок раздумчиво молвил:
— Русская революция... Вот музыка, которую имеющий
уши художник должен слушать! С ней мир вступает в новую
эпоху.
Иглы дождя замелькали реже, спокойнее стало ребристое
зеркало Пряжки.
— В том доме на Офицерской улице во втором этаже моя
квартира! — Блок рукой показал на четырехэтажный дом и
вышел из-под арки.
— Значит, мы должны расстаться? — Глаша с нескрывае-
мым сожалением взглянула на Блока.— А после дождя все так
блестит!
— Готов продолжать прогулку.— Блок взял девушку под
руку.— Мы пройдемся моим любимым путем — по проулку, за-
тем по набережной Пряжки через мостик до самой Невы.
— Вот спасибо! — обрадовалась Глаша.
— Значит, вы, коммунистка, считаете своим другом худож-
ника Ивлева, хотя он пока что на той стороне баррикады? —
Блок заглянул ей в лицо.
— Да,— подтвердила Глаша.— Он вас очень любит и верит
вам. И если он узнает, что вы в Петрограде и помогаете больше-
викам, то быстрее отойдет от белых.
Шли вдоль Невы. Ее широкодержавное лоно отражало от-
блески разгоравшейся зари.
Глаша начала рассказывать об Астрахани, об отступлении
из Царицына, о тех больших людях революции, с какими дове-
лось встречаться.
Блок внимательно слушал.
— В бурном течении революции формируется совсем новый
человек,— по-своему оценил он слова Глаши.— И вас можно
считать одной из первых представительниц этой новой челове-
ческой формы... ВьГюны, как сама революция. И среди вождей
ее нет стариков.
Прогулка завершилась. Глаша испытывала глубокую ра-
дость, что ей выпала возможность увидеть и слушать Александ-
ра Блока.
Когда, попрощавшись, поэт ушел в свой высокий серый дом,
Глаша вновь пошла по берегу Пряжки.
Над молчаливыми громадами домов, тянущихся вдоль
набережной, реял зыбкий полусвет. Лишь в окнах, обращен-
ных к западу, еще таились остатки минувшей ночи.
534
Глаша понимала: в ее жизни произошло особое событие.
И оно укрепило ее решимость до конца бороться за Ивлева,
сделать все, чтобы вывести его на дорогу Блока.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Левая рука спорила с правой, или один Ивлев — с другим.
Причем был и третий Ивлев, который, подобно арбитру, следил
за спором обоих Ивлевых и мучительно галлюцинировал.
В горячо пылающей голове возникали видения, более яр-
кие, чем сны. И тогда при дневном свете появлялся Деникин.
— Ваше превосходительство,— говорил Ивлев.— Вы не спо-
собны справиться с выпавшей на вашу долю огромной государст-
венной задачей. Себялюбивый, надменный Романовский рев-
ниво ограждает вас от людей светлого ума. Вы почти всю силу
власти передоверили ему. И теперь вам не разобраться в
искусно плетущейся вокруг вас сети политических интриг.
— Замолчите, поручик! Вы слишком ничтожная тля, чтобы
иметь собственное суждение. Моя «московская директива», во-
преки всем кликушам, успешно осуществляется. Киев, Полтава,
Кременчуг — наши, Харьков, Белгород, Курск, Орел — тоже.
— А почему, несмотря на огромное число городов и районов,
занятых вами, дисциплина в рядах Добровольческой армии
ослабляется?
Деникин не отвечал, а Ивлев, силясь приподняться с посте-
ли, с трудом отрывал голову от жаркой сбившейся подушки.
— Почему,— тихо спрашивал он,— несмотря на внешние
стратегические успехи, престиж Добровольческой армии стре-
мительно падает?
В комнате появилась Елена Николаевна, и Деникин тотчас
же ушел сквозь нее.
— Алеша, ты опять очень громко разговаривал сам с собой!
— Нет, мама, я молчал...
— Выпей морковного сока.
— Спасибо. Он мне опротивел.— Ивлев сбросил с груди
одеяло.— В походах питался бог знает чем! Воду, случалось,
пил из занавоженных луж, и ничего дурного не было со мной.
А тут, дома, вдруг схватил брюшной тиф. Какое же проклятое
невезение!
В комнату вошел исхудавший, в одних кальсонах, подвязан-
ных чуть ниже колен, Сергей Сергеевич. Держа в руках раз-
вернутую газету, он сел у стола.
Ивлев заметался с боку на бок, закидывая руки за остри-
женную голову, кусая пересохшие губы.
— Ни пули, ни штыки не сразили, а такая пакость, как
брюшнотифозная палочка...
Сергей Сергеевич бросил газеты на стол. Глубоко ввалившие-
ся глаза его скорбно заблестели.
535
— Ты, Алексей, по молодости выкарабкаешься... А моя
песенка спета. На столике у кровати — с любимым рислингом
и виноградным соком кисели из клубники и вишен, а мне даже
и капля воды хуже острого клина. Ничего не пропускает
пищевод... Пропадаю я!
Ивлев перестал метаться, внимательно поглядел па отца.
Есть смысл страдать, когда возможно выздоровление. Но
какая жестокая бессмысленность проходить через свирепый
цикл изнуряющих мук, чтобы в конце концов неминуемо обра-
титься в ничто!
Звезды гаснут, но свет, некогда излучаемый ими, еще долго
живет в пространстве. А какой свет или даже тень останется
после нас? Проклятые войны — одна, другая — не позволили
создать ничего примечательного, ничего бессмертного. Были
Ивлевы — исчезли Ивлевы!
— И все-таки невыразимо обидно валиться в яму.— Сергей
Сергеевич горестно вздохнул.— Почему мы так бессильны и
хрупки? Почему не можем спасти ни себя, ни России? Почему
должны владеть одним голосом и не распоряжаться целым
оркестром?
Ивлев положил руки на лоб.
Невыразимо скорбно глядеть, как родное, с детских лет зна-
комое лицо час за часом иссыхает, мертвеет, как округляются
и уходят куда-то под лоб глаза, как блекнут губы, и уже совсем
больно слышать, как из уст, готовых скоро навеки сомкнуться,
выходят простые, житейские слова...
Ивлев, чтобы не видеть взора отцовских глаз, устремленных
в смерть, натянул на голову простыню, и вдруг Глаша вышла
из рамы своего портрета и живая села у ног. Вся ее фигура вы-
ражала озабоченность и внимание.
Ивлев сознавал, что Глаша — это лишь плод его воображе-
ния, и тем не менее ему захотелось притронуться хотя бы
к складкам ее юбки, едва прикрывавшей округлые колени.
Тихо, осторожно он высунул руку из-под простыни и, ожидая,
что от первого прикосновения Глаша исчезнет, слегка тронул
кончиками пальцев одну складку юбки. И о чудо! Когда явст-
венно ощутил скользкий, прохладный шелк, она повернулась
к нему:
— Ты думал, я — видение?! Нет, я вся из плоти и крови.
Я дышу и гляжу на тебя, как глядела в день, когда ты писал
меня...
— А наступление Добровольческой армии на Тулу и Москву
приостановлено,— вдруг сказал Сергей Сергеевич, развернув
газету.— Советские войска перешли в решительное контр-
наступление. Это начало конца деникинской авантюры...
— Добровольческая армия отразит атаки советских час-
тей,— возразила правая рука.— Мы еще не разбиты...
— Мамонтовщина и шкуровщина разложили белую ар-
536
мию,— сказала Глаша.— А мы, большевики, теперь уже пол-
ностью покончили со всякой золотаревщиной, прежде вредив-
шей Красной Армии...
Ивлев с тоской посмотрел на Глашу и левой рукой потянул-
ся к кисти ее руки:
— Как могла прийти ты с другой стороны?
Снова в комнату вошла Елена Николаевна, и Глаша сквозь
нее ушла в раму картины, висевшей на стене.
— Алексеев говорил,— вспомнил Сергей Сергеевич,— что
Добровольческая армия есть его последнее дело на земле. А у
меня и дел нет никаких... А не кажется ли тебе, Алексей, что
войны, междоусобицы, революции и другие обширные общест-
венные обострения рождаются в годы усиления солнечной ак-
тивности? В 1917 году были отмечены на земле сильные маг-
нитные бури. И не потому ли в тот год ветер безумия охватил
русские умы? Это обстоятельство нельзя считать простым
совпадением. Пульс человечества, скорее всего, бьется в унисон
с биением космического сердца нашей планетной системы...
* * *
Прошло еще две недели. Ивлев продолжал жить в расслаб-
ленном, полубредовом состоянии.
Как-то под вечер, уже в сумерках в комнате появился Од-
нойко.
— Ну, что на фронте? — спросил Ивлев.
— Плохо. Конная группа Буденного неожиданно ворвалась
в Воронеж,— сказал Однойко.— Шкуро, конечно, гулял и поэ-
тому почти без боя сдал город. Говорят, сам он чуть ли не в
одних подштанниках бежал из гостиницы на вокзал, в свой
штабной поезд...
— Вот если бы я тогда в Воинском собрании пристрелил
его,— вспомнил Ивлев,— может быть, теперь все было иначе...
— Двадцать четвертого октября Буденный атаковал Кастор-
ную и погнал наших на линию Конотоп — Дмитриев,— про-
должал рассказывать Однойко.— Вся Донская армия отошла
за Дон. В тылу у добровольцев ожил Махно.
— Слыша эти сообщения,— признался Ивлев,— у меня в
душе зародилось нечто вроде желания уже больше не поднимать-
ся с постели.
— Гражданская война наглых людей делает совсем наглы-
ми,— сказал Однойко.— Благодаря наглости и нахрапистости
Шкуро стал генерал-лейтенантом.
— А это все потому, что Деникин не наделен проницатель-
ностью. Он слишком подозрителен в отношении умных людей и
бесконечно доверчив в отношении разных ничтожеств. В резуль-
тате на ключевых позициях во главе основных сил Доброволь-
ческой армии оказались Шкуро, Покровский, Мамонтов. А вот
Врангеля он держит все еще на обороне Царицына...
537
— Да, на днях начальник английской миссии генерал Холь-
ман,— вспомнил Однойко,— ездил в Царицын торжественно
вручать Врангелю от английского короля ордена святых Михаи-
ла и Георгия. При этом он просил возможно торжественнее
обставить вручение орденов. Поэтому в Царицыне, на централь-
ной площади, был устроен парад войск. В воздухе кружились
аэропланы. Был произведен троекратный салют из пушек. Сам
Хольман, вручая Врангелю ордена, произнес речь на чисто рус-
ском языке. На параде присутствовала английская авиацион-
ная команда. Врангель в благодарственном слове, обращенном
к Хольману, отметил блестящую работу английских авиаторов
в рядах Кавказской армии. Вечером в честь Хольмана и англий-
ских офицеров был дан большой обед, на котором Врангель
просил начальника английской миссии принять от него в дар
старинную кавказскую шашку.
— А что, если бы Врангель сменил Деникина? — спросил
вдруг Ивлев.— Неужели дела не пошли бы на поправку? Ведь
Врангель куда образованнее и энергичней Деникина!
— Но кто имеет право сменить главнокомандующего? Долж-
ность-™ эта не выборная,— заметил Однойко.
— Да, не выборная. Но ради спасения дела почему бы не
пристрелить Деникина?
— А кто поручится, что главнокомандование после его смер-
ти перейдет к Врангелю, а не к Романовскому? — спросил Од-
нойко.— Кстати, давно ходят слухи, что в несгораемом сейфе
Ставки хранится завещание, написанное рукой Деникина, в
котором говорится, что он, Деникин, в случае смерти назначает
главнокомандующим вооруженными силами Юга России Ивана
Павловича Романовского.
— Вот как! — обескураженно крякнул Ивлев и устало зак-
рыл глаза.
* * *
Критические, переломные события в ходе гражданской вой-
ны неизменно выдвигали на первый план подлинных народных
героев — Чапаева, Блюхера, Ковтюха, Щорса, Котовского...
Огонь октябрьских сражений девятнадцатого года особенно
ярко высветил фигуру командира красной конницы Семена
Михайловича Буденного.
В кругу своих боевых товарищей Буденный и до этого был
известен как сказочно отважный и решительный вожак. В нем,
бывшем вахмистре, постоянно окруженном земляками из стани-
цы Платовской, красноармейцы видели врожденного храбреца
воина, разделявшего с ними ратные трудности. Он мог по трое
суток не слезать с коня, спать на голой земле, укрывшись бур-
кой. Ценили в Буденном и поразительную сметку, позволявшую
ему разгадывать хитроумные замыслы деникинских военачаль-
ников.
538
Но вот два наиболее известных и опытных в вождении кон-
ницы белых генерала, Мамонтов и Шкуро, в ходе успешного
наступления после захвата Воронежа решили окружить и раз-
громить корпус Буденного, чтобы окончательно расчистить
путь на Козлов, Рязань, Серпухов. Для двух конных корпусов
эта задача им представлялась вполне посильной, и генералы
за рюмкой водки уже раззадоривали друг друга перспективой
первыми прискакать на Красную площадь в Москве — раньше
самого Май-Маевского или Кутепова.
Не суждено было сбыться этим честолюбивым замыслам!
Буденный не стал ждать генералов, а неожиданно для них
ударил главными силами своего корпуса по белоказачьим кон-
ным корпусам и отбросил их, а в последующих боях, взаимо-
действуя с частями красной пехоты, добил в районе Касторного
их остатки.
Даже в белых газетах тогда замелькали сожаления, что в
деникинской армии не было генералов, даже из числа окончив-
ших академию Генерального штаба, которые бы управляли кон-
ницей так, как этот бывший вахмистр!
* * *
Болезнь — коварный палач. Казня человека, она исподволь
убивает в нем волю к сопротивлению, с тем чтобы тот в конечном
счете почувствовал себя глубоко приниженным перед ее вели-
чеством смертью.
Талант, знания, нравственные качества человека для болез-
ни ничего не значат. Она обращается с больным, как со всякой
земной тварью, без малейшего уважения.
В самых жестоких боях под Екатеринодаром и под Медведов-
ской и прежде на фронтах империалистической войны Ивлев
никогда не чувствовал себя таким жалким, как теперь, во время
брюшного тифа.
Покоренный болезнью, он, казалось, разлагался, уменьшал-
ся, распадался на кусочки, сокращался духовно и телесно.
Если бы болезнь теперь вдруг отпустила, он вряд ли сразу смог
бы найти в себе силы, чтобы вновь идти к неизвестному гори-
зонту.
Сергей Сергеевич уже больше не входил к нему в комнату.
Он вообще уже не поднимался со смертного одра. Умирал мед-
ленно, тяжело. Последнее время даже большие дозы морфия не
облегчали его страданий.
Особенно плохо ему было прошедшую ночь, а утром до слуха
Ивлева дощли приглушенные рыдания Елены Николаевны, а
несколько позже — чужие женские голоса.
— Ма-ма! Ма-ма! — закричал Ивлев, поняв, что в доме про-
изошло нечто непоправимое.
539
В комнату вошла бледная, испуганная Маруся, в черном
платье, со сбившимися на голове каштановыми волосами.
— Что с отцом? — спросил Ивлев.
— Дяде было очень плохо,— начала говорить Маруся и
запнулась.
— Я слышу из гостиной незнакомые женские голоса... Что
за возня там?
— Алеша, может быть, подать тебе чаю или молока?
— Ты не пытайся от меня ничего скрывать... Ведь он в
последние недели не мог пить даже воду...
— Алеша,— всхлипнула Маруся и беспомощно опустилась
в кресло подле кровати.
Ивлев порывисто сбросил с груди одеяло, приподнялся.
— Он зовет меня. Я должен проститься с ним...
Ивлев спустил с кровати голые ноги, собрался с силами,
встал, но, прежде чем двоюродная сестра успела поддержать его,
грохнулся плашмя на пол.
Из груди перепугавшейся Маруси раздался отчаянный вопль.
В комнату вбежала Прасковья Григорьевна и принялась
помогать Марусе укладывать на кровать Алексея.
* * *
Отец был не только отцом, но и другом единомышленником.
Возле него, как вокруг могучего дуба, ветвилась семья.
Подле отца и слабая, убитая горем мать не была одинока.
В последние два года умерло много дорогих, близких людей.
После смерти Инны в семье зияла ничем не восполнимая
брешь, и, однако, при отце ивлевский дом еще жил, еще был
полон. А теперь, с уходом Сергея Сергеевича, осиротела Елена
Николаевна, осиротел Ивлев, опустел дом...
В полдень в комнату, где лежал Ивлев, даже сквозь плотно
прикрытые двери начал проникать панихидный запах ладана,
говоривший о том, что в гостиную, где на большом обеденном
столе лежал обмытый, одетый в черный костюм и крахмальную
белую сорочку Сергей Сергеевич, пришли священнослужители,
чтобы проводить усопшего в последний путь.
Все существо Ивлева переполнялось обостренным двойствен-
ным ощущением жизни и смерти.
Он глядел в окно, на пожелтевшую листву пирамидальных
тополей, а видел Сергея Сергеевича на домашнем балу, в первой
паре с Машей Разумовской, вспоминал пронизанный тревож-
ной мутью февраль восемнадцатого года, тогдашний свой по-
вышенный душевный строй и чувствовал, что Сергей Сергеевич,
блистая лаком остроносых бальных туфель, уходил из дома
навсегда, настойчиво увлекая за собой:
— Алексей, пошли, пошли! Помнишь, как в детстве ходил
со мной? Дай я возьму тебя под руку... В период великой сму-
540
ты — вся жизнь дурной сон. Звезды угасают. Но кто знает,
быть может, угасают с тем, чтобы возродиться для новой пло-
дотворной жизни. Великая отрада в смерти — уйти из жизни
вместе со всеми своими земными идеалами. Не дай убить
их вместе с собой. Движение вперед во всякой сфере требует
своих жертв. Пошли, Алеша, пошли!
* * *
Когда хороним друзей, близких, любимых, то разве вместе
с ними не предаем земле и самих себя, свои привязанности,
радости, дружбу и счастье дружеских общений, не рвем живые
нити, связывающие нас с теми, кто делал наше бытие полным?
И не весь ли земной путь даже и самых благополучных лю-
дей состоит из неизбежных и безвозвратных утрат, неуклонно
ведущих к сиротству?
И эти люди, считающиеся счастливыми, в конце концов
остаются без тех, кого любили, кто любил их в златую пору
юности, когда дружба и любовь были высоко святы и глубоко
скреплены неподдельной горячей искренностью.
А вдруг, пережив всех близких, родных, друзей, и ты при-
дешь в глухую старость совсем один? Кто тогда поверит, что
когда-то был молод, жил искрометной жизнью, любил и был
любим, шагал в окружении целого сонма преданных и милых
сверстников и единомышленников?
* * *
Еще несколько дней изнуряюще тянулась томительно-
нудная болезнь.
Снова пришел проведать Однойко.
Как всегда немного сутулясь, он сидел у постели и расте-
рянно-уныло бубнил:
— Мы верили в подснежники на кладбищенских тропах,
а весна сменилась холодной осенью. Мы встречали тучи там,
где ждали солнца.
Потом Однойко поднял голову и сказал:
— Добровольческая армия теперь уже повсюду отступает
и настолько стала нераспорядительной, что Махно со своими
бандами начал свободно разгуливать по всем районам Екате-
ринославской губернии, грабя и сжигая наши тыловые склады,
парализуя важнейшие железнодорожные узлы. А на днях вор-
вался в Мариуполь и был всего в восьмидесяти верстах от Та-
ганрога. Только с помощью бронепоездов, вызванных с фронта,
удалось отогнать его от города, занимаемого деникинской
Ставкой. Отогнали, а он ринулся в Екатеринослав, перебил
там несколько сот офицеров, захватил орудия и снаряды.
541
Ивлев слушал друга и думал об отце. Оказывается, не зная,
что болен раком пищевода, он до последнего часа терпеливо
ждал исцеления. И даже в утро своей кончины, за несколько
минут до смерти, когда вдруг на губах его появилась струйка
крови, он поверил Елене Николаевне, сказавшей ему в утеше-
ние: «Ну вот, Сергей, теперь ты наконец начнешь поправляться.
Кровь у тебя на губах потому, что прорвался нарыв в пищево-
де». «Правда, Леночка?!» — искренне обрадовался он и, преодо-
лев смертельную слабость, приподнялся и сел.
Елена Николаевна обвила рукой его исхудавшие плечи и
отчетливо расслышала, как судорожно, из последних сил зако-
лотилось сердце больного. Потом оно словно оборвалось.
Милый, родной, доверчивый! Сколько в тебе было размаха
и таланта, жизнелюбия и большого человеческого сердца! Живя
в другую эру, быть может, оставил бы на земле не одни особня-
ки богарсуковых и никифораки. Тебе, архитектору зоркого
глаза, широкой натуры, по плечу были дворцы, подобные крем-
левским. Но, начиная с четырнадцатого года, ты жил кораблем
с опущенными парусами, поставленным в затон екатеринодар-
ского обывательского бытия, всегда убийственного для натур
огромных возможностей и неистраченной энергии. И не тоска ли
по большой творческой деятельности зародила узлы злокачест-
венного рака?..
Однойко, заметив, что Ивлев плохо слушает его, умолк.
В комнату вошла Елена Николаевна и села у ног сына.
— Коля,— обратилась она к Однойко,— я знала, что Сергею
Сергеевичу не подняться, и потому все внимание переключала
на Алешу. А сейчас, когда выходила его, то чувствую себя бес-
конечно виноватой перед умершим. Почему я не настояла на
операции?
— Не убивайтесь и не казните себя напрасно,— сочувст-
венно молвил Однойко.— Операция, как правило, не надолго
отодвигает смерть.
— Все равно, пусть Сергей Сергеевич прожил бы еще хоть
три месяца, хоть полгода...
— А вам известно, что советские войска взяли Омск —
столицу Колчака? — вдруг спросил Однойко.
— Но это все так далеко от главного,— сказала Елена Ни-
колаевна...
— Разгром колчаковской армии вызвал выступление Ллойда
Джорджа...— Однойко вытащил из кармана френча свернутую
вчетверо газету и, развернув ее, прочел: — «Я не могу,— гово-
рит Ллойд Дожродж,— решиться предложить Англии взвалить
на свои плечи такую страшную тяжесть, какой является водво-
рение порядка в стране, раскинувшейся в двух частях света,
в стране, где проникавшие внутрь ее чужеземные армии всегда
испытывали неудачи.
Я не жалею об оказанной нами помощи России, но мы не
542
можем тратить огромные средства на участие в бесконечной
гражданской войне... Большевизм не может быть побежден
оружием, и нам нужно прибегнуть к другим способам, чтобы
восстановить мир и изменить систему правления несчастной
России».
— На что ж теперь надеяться? — испуганно воскликнула
Елена Николаевна.— Отныне Добровольческая армия оставле-
на на произвол судьбы.
— Самое худшее, что речь английского премьера опубли-
кована в наших газетах,— заметил Однойко.— Она воодушевит
большевиков и убьет надежды в наших воинах.
— Алеша,— обратилась Елена Николаевна к сыну,— может
быть, тебе взять свидетельство от врачей о непригодности для
дальнейшего несения воинской службы?
— Как всё это вдруг разом...— с тоской проговорил Ивлев.—
Прекратить борьбу?.. А за что же уложено в могилы столько
молодости, добросовестной веры, горячего упоения?!
— Алеша, я пойду вскипячу чайник. Может быть, ты с Ко-
лей чаю выпьешь?
Утирая платком слезы, от которых блестели глаза, Елена
Николаевна вышла из комнаты.
— Теперь против Деникина и в рядах Добровольческой ар-
мии началось сильное оппозиционное движение,— сказал Од-
нойко.— Многие возмущаются его рутинным характером. Не-
годуют на то, что он своевременно не добился достаточной ма-
териальной поддержки со стороны Англии, не завязал крепких
уз с Францией. Ни о чем основательно не столковался с горскими
народами...
— Какая же тоска обо всем этом слушать,— признался Ив-
лев.— Хорошо бы сейчас лет на десять уснуть или очутиться
где-нибудь на краю света...
— Алексей! — вспыхнул Однойко. — Ты, как первопоход-
ник, не смеешь отчаиваться. Мы должны сделать все, чтобы
генерал Врангель, как герой Кавказа и Царицына, сместил
Деникина. Кстати, молва утверждает, что он резко разошелся
со Ставкой в понимании стратегических задач вооруженных сил
Юга России. В самом деле, он и весной и летом настаивал на
движении на восток, на соединении с Колчаком.
— Да, это верно,— вспомнил Ивлев. — Он резко критико-
вал Деникина и Романовского за директиву, которая называлась
«московской», за растягивание фронта на запад к Киеву и пре-
дупреждал об опасности форсированного марша на Москву.
— Ты, Алексей,— перебил Однойко,— близок к иностран-
ным миссиям. Там надо подсказать, что только Врангель в
состоянии выправить положение, что он должен по крайней
мере поначалу сменить Май-Маевского. Врангель популярен
в войсках и высоко оценивается представителями английской
миссии. Недаром генерал Хольман ему, а не Деникину вручил
543
ордена от своего короля... К тому же ты хорошо знаком с Вран-
гелем, и он может взять тебя в адъютанты. Став адъютантом,
ты сможешь многое подсказать генералу...
Ивлев слушал Однойко и молчал. Конечно, Врангель куда
энергичнее Деникина. Блестящий, декоративный, он и на сол-
дат производит большее впечатление. Фигура его эффектнее.
Вообще он гораздо ближе к войскам, нежели Деникин. Нет
сомнения в том, что, сменив Деникина, Врангель изменит
многое. По крайней мере, Шкуро и Мамонтов будут сменены
такими блестящими молодыми генералами, как Улагай, Ба-
биев...
— А вдруг и Врангель не оправдает наших надежд? —
сказал Однойко, придвинувшись к кровати.
— Нет, будучи полной противоположностью политически
мертвому Деникину, он начнет новый ряд дел, качественно
иной,— горячо возразил Ивлев.— Я помню, как он негодовал
на Глазенапа, на поведение глазенапского адъютанта в ставро-
польском театре. Он понимал, что грабежи, насилия, самодурст-
во военачальников не только дискредитируют армию, но и ведут
ее к разложению. Поэтому он всячески боролся против раздева-
ния пленных и даже смело ставил красноармейцев в строй.
— Тогда,— оживился Однойко,— надо все поставить на
Врангеля! Это последний наш козырь!
* * *
Каждый день под вечер Елена Николаевна носила на клад-
бище астры, георгины, хризантемы. Легкая, исхудавшая, с гла-
зами, выцветшими от слез, она возвращалась домой лишь позд-
ними сумерками.
Когда Ивлев начал вновь ходить по квартире и немного
окреп, он тоже захотел пойти на могилу отца.
— Да,— живо подхватила Елена Николаевна,— ты не хоро-
нил отца, но теперь непременно и безотлагательно иди на
кладбище и поклонись его праху. Завтра же пойдем вместе...
На городском кладбище, среди надгробий, крестов, памят-
ников поздняя осень почти все деревья оголила, свалив
полузеленую, желтую, коричневую листву ворохами на могиль-
ные холмики, дорожки, и теперь от листвы, шуршащей под
ногами, исходил густой запах влаги и тлена.
Елена Николаевна, придя к могиле Сергея Сергеевича,
наклонилась, достала веник, спрятанный под куст еще зеле-
невшей сирени у холмика Инны, смахнула с могил опавшую
листву, выбросила из кувшинов увядшие цветы, поставив на
их место свежие белые астры.
Ивлев снял фуражку, остановившись перед крестом из ви-
того железа, к которому была прикреплена цинковая пластинка
с надписью:
544
СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ ИВЛЕВ (архитектор)
(Род. в мае 1870 г.— Умер в октябре 1919 г.)
Мир праху твоему, дорогой муж и отец!
Какой широкий, щедрый, большой, размашистый человек
был отец! Сколько было им скоплено знаний, мыслей, мудрос-
ти, жизненного опыта, впечатлений. И все это теперь превра-
тилось в небольшой бугор кубанского чернозема. Здесь конец,
здесь все обратилось в прах.
Ивлев тыльной стороной ладони обтер испарину, выступив-
шую от слабости на лбу, и надел фуражку.
Елена Николаевна скорбно склонилась над могилой. Поло-
вина ивлевской семьи уже погребена.
Солнце только что село, но оттого, что с запада поднялось
и росло сизое хмурое облако, на кладбище быстро темнело.
— Пойдем домой,— предложила Елена Николаевна.— Ина-
че нас застигнет непогода.
— Иди, мама. Я немного посижу.
Ивлев опустился на скамью подле отцовской могилы.
— Напрасно задерживаешься. Видищь, как густеют сумер-
ки.— Елена Николаевна зябко запахнула на груди черный вя-
заный платок и заторопилась к выходу.
Ивлев достал папиросу из портсигара.
За время болезни разучившись курить, он теперь робко
втягивал в себя дым и тут же выдыхал его. Однако даже корот-
кие затяжки почти мгновенно одурманили. Боясь ослабеть, Ив-
лев бросил папиросу, не докурив даже до половины.
Идеал для любящего — бессмертие любимого, близкого...
Но поскольку этот идеал недостижим, то надо стремиться
хотя бы к тому, чтобы сберечь во всей силе любовь к ушедшим
за орбиту жизни, бережно сохранять их отражения в памяти
так, чтобы они не теряли своих живых очертаний.
Любовь тогда становится сильней смерти, когда она собст-
венной силой одухотворяет тени ушедших. Умерший воскреснет,
дабы жить в тебе, когда его «я» сольется с твоим в нечто единое.
Отражение дорогого лица следует носить в сердце как высшую
драгоценность. Надо на крыльях любви поднимать его выше тле-
на. Не об этом ли думал Сергей Сергеевич, когда говорил об
умерших звездах, продолжающих жить в пространстве Вселен-
ной в виде света, излученного некогда их пламенеющими те-
лами?
Ивлев внимательно поглядел на могильный холм. Все ли
кончилось здесь? Так ли смерть всевластна, как кажется?
В мире не бывает ничего изолированного, не связанного
одного с другим если не любовью, то множеством иных невиди-
мых уз. Мир есть огромное сообщество живых и мертвых.
Все есть во всем! А раз это так, то Сергей Сергеевич и Инна
не выпали из общего круга.
18 Зак. № 708
545
В самом деле, о них думают, скорбят. Их лица сохраняются
в душе. Они снятся и каждой вещью, оставленной ими, напоми-
нают о себе.
Ивлев поднялся со скамьи, подошел к могиле Инны.
Вот кого смерть скосила на ранней зорьке. Но нужно сделать
все, чтобы ее «журчащий ручеек» звучал в воспоминаниях.
* * *
Возвращался Ивлев домой, когда совсем сгустилась тьма,
началась непогода холодным дождем глухой осени. На Мед-
ведовской улице почему-то не горели фонари, и в темноте то и
дело приходилось попадать в лужи. Шинель быстро намокла,
оттягивала плечи. Отяжелевшие ноги подгибались. Разгоря-
ченную голову сжимали ледяные обручи. Дождь хлестал резче,
холодней, целые потоки воды мчались по улице.
Не имея сил идти без отдыха, Ивлев часто останавливался
у заборов и стен домов. Было ясно, если упадешь, то вряд ли
поднимешься. Путешествие на кладбище оказалось не по силам.
В конце Медведовской, спускаясь по крутому косогору, Ивлев
свалился в какую-то яму и тщетно пытался выкарабкаться на
тротуар, состоявший из затоптанных в грязь скользких кир-
пичей, положенных узенькой тропочкой.
Наконец после невероятных усилий, сделанных в крайнем
отчаянии, Ивлев выбрался из рва, дошел до булыжной мостовой.
Стало понятно: нет на свете ничего унизительней и позорней
слабости.
Дрожа от перенапряжения, весь мокрый, в грязи, он едва
взобрался по склону Штабной улицы к своему двору.
Ближайшее будущее рисовалось теперь темным, слякотным,
ветреным, похожим на этот мокрый, грязный, темный вечер
поздней осени...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
27 октября Ивлев наконец вернулся к исполнению обязан-
ностей переводчика во французской миссии и вечером того же
дня вместе с лейтенантом Эрлишем отправился на вечернее
заседание рады, происходившее в Зимнем театре.
Обычно вход в театр в таких случаях охранялся лишь двумя
казаками-конвойцами, а сегодня почему-то на улице Гоголя у
театрального подъезда был выстроен целый дивизион Таман-
ской дивизии.
Казаки этого дивизиона в черных черкесках и с саблями
наголо стояли в вестибюле по обе стороны лестницы.
Заседание рады открыл Калабухов и первое слово предоста-
вил атаману.
Филимонов встал за кафедру и сказал, что он должен огла-
546
сить приказ главнокомандующего вооруженными силами Юга
России, только что переданный по телеграфу из Таганрога.
Атаман взволнованно глухим голосом начал читать:
— «В июле текущего года между правительством Кубани
и меджлисом горских народов заключен договор, в основу ко-
торого положена измена России и передача кубанских войск
Северного Кавказа в распоряжение меджлиса, чем обрекается на
гибель Терское войско. Договор подписан Бычем, Савицким,
Калабуховым и Намитковым с одной стороны и Черномоевым,
Гайдаровым, Хадзагоровым и Бамматом — с другой. Прика-
зываю: при появлении этих лиц на территории вооруженных
сил Юга России немедленно предать их военно-полевому суду
за измену».
Зал встревоженно загудел. Круглое лицо Калабухова вытя-
нулось, побелело.
— Господа! — вскочил с места Иван Макаренко.— Быч,
Савицкий, Калабухов и Намитков избранники народа, избран-
ники и лучшие сыны кубанского казачества, лидеры нашего
правительства. В июле они нами были посланы в Париж и до
сих пор, за исключением Калабухова, ратуют там за наши дела.
Арестовывать их никто не смеет как дипломатических послан-
ников нашего суверенного народа. Калабухов, как председатель
рады, должен пользоваться всеми правами неприкосновенности.
Мы должны всеми средствами и силами ограждать его от
каких-либо посягательств. Нет, мы не выдадим нашего Кала-
бухова!..
— Правильно! Правильно! — понеслись возгласы из зала.
Вслед за Макаренко выступили:, Бескровный, Манжула,
Омельченко, Балабас, Воропинов, Феськов, Роговец, Жук, Под-
топельный и Гончаров.
Все они резко осудили приказ главнокомандующего и горя-
чо настаивали на том, чтобы рада потребовала срочной отмены
приказа.
Часу в десятом вечера за кафедрой вновь появился атаман.
— Наша парижская делегация превысила свои полномо-
чия,— сказал он.— Она не имела прав без ведома Кубанскогс
правительства и атамана заключать договор с меджлисом. Сей-
час рада должна осудить делегатов и об этом довести до сведе-
ния главнокомандующего...
Конец речи Филимонова потонул в гуле негодующих голо-
сов.
Четыре последующих дня рада продолжала заседать. Кала-
бухов приезжал и уезжал из Зимнего театра под усиленным
конвоем казаков Таманского дивизиона, преданных самостий-
ной группе.
31 октября Деникин, получив полную информацию о на-
строениях, царивших на заседаниях рады, послал в город Кисло-
водск телеграмму Врангелю следующего содержания:
18*	547
«Приказываю Вам немедленно привести в исполнение при-
казание мое — 0167229 и принять по Вашему усмотрению все
меры к прекращению преступной агитации в Екатеринодаре,
входящем в ваш армейский район».
1 ноября на утреннем заседании рады слово взял офицер
из штаба Покровского.
— Командующий тылом генерал Покровский,— объявил
офицер,— во исполнение приказа командующего Кавказской ар-
мией генерала Врангеля требует немедленно удалить в казармы
Таманский дивизион и выдать мне Калабухова. Я должен арес-
товать его и придать военно-полевому суду как изменника...
В зале произошло сильное движение.
— Нет! Нет! Калабухов наш избранник!
— Мы не выдадим его!
— Но приказ командующего Кавказской армией и распоря-
жение главнокомандующего должны быть исполнены! — бросил
офицер, уходя со сцены.
В полдень выступил с речью Калабухов. Он утверждал, что
Деникин своим приказом дискредитирует не только верхушку
рады, руководителей ее, но и войскового атамана.
— Приказ об аресте нас,— сказал Калабухов,— это новый
террористический акт! Я надеюсь, вы — хозяева Кубани —
не допустите свершить над собой и нами насилия. Я предла-
гаю избрать председателем рады нашего верного кубанца, стой-
кого, принципиального бойца за наши высокие политические
права Макаренко. Он будет так же, как наш незабываемый друг
Рябовол, героически бороться!
К вечеру того же дня Иван Макаренко был избран предсе-
дателем рады и, заняв председательское место, тотчас же обра-
тился к собранию с речью:
— Сегодня здесь утром, с подмостков этой сцены офицер,
уполномоченный Покровским, выступил с ультимативным при-
казом убрать от здания театра Таманский дивизион. Это ту
силу, которая нас охраняет от произвола. Нет! — сказал я. Мы
не уберем таманцев. Больше того, мы призовем на свою защиту
весь народ Кубани, все казачество! А сейчас, дабы могли спо-
койно заседать и работать, я приказал не только охранять
здание с улицы, но и ввести в театр и поставить за кулисы сот-
ню гайдамаков, выставить усиленный караул у всех выходов и
входов. Если же Покровский сделает попытку арестовать кого-
либо из нас, мы немедленно обратимся к населению с призы-
вом: «Отечество, вольная Кубань в опасности! Берите, кубанцы,
оружие в руки, становитесь на защиту Кубанского края, на
защиту своего родного правительства».
5 ноября Покровский вновь через офицера своего штаба
предъявил требование о выдаче Калабухова, и Филимонов пред-
ложил подчиниться этому требованию.
Тотчас же поднялся Макаренко и закричал:
548
— Вы слышите, атаман рекомендует нам подчиниться неза-
конному приказу, незаконному, а значит — преступному, уни-
жающему высокое правительство Кубани. Из этого явствует,
что войскового атамана у нас нет. Поэтому я предлагаю: передать
власть президиуму краевой рады.
— У нас есть атаман... Нужно сменить председателя! —
закричал какой-то казачий офицер с балкона.
Лейтенант Эрлиш давно отказался от посещений заседаний
рады и почти каждый день посылал Ивлева в Зимний театр с тем,
чтобы иметь из его уст полную и правдивую информацию о
происходящем в кубанском «парламенте».
Несмотря на то что вход в театр охранялся усиленным кара-
улом, президиум рады, желая придать широкую огласку собст-
венным оппозиционным настроениям и речам, приказал беспре-
пятственно пропускать на свои заседания публику, жаждущую
политических сенсаций и зрелищ. И лица обоего пола пере-
полняли места, отведенные для нее, а также представителей
печати.
Однажды после председательского звонка, открывавшего ут-
реннее заседание, к барьеру музыкального ящика подошел вы-
сокий согбенный человек в солдатской шинели, с вещевым
мешком за спиной и солдатским крестом на груди, с евангелием
в руках. Подняв его над головой, он завопил:
— С нами бог, разумейте, языцы! Деникин дракона объявил
вне закона... На Колчака мертва голова...
В зале произошло движение. Публика в амфитеатре встре-
воженно загалдела. Макаренко метнулся за кулисы.
Крикуна, приняв за юродивого, двое казаков из рядовых
членов рады, подхватив под локти, торопливо вывели из зала.
3 ноября Покровский отдал свой приказ № 1, в котором из-
вещал о включении Кубанского края в тыловой район Кавказ-
ской армии и о своем вступлении в обязанности командующего
войсками тылового района.
Деникин назначил его на новый пост специально для того,
чтобы он мог привести в исполнение приказ об аресте членов
рады.
Покровскому было известно, что в гарнизоне Екатеринодара
войска были ненадежны: технический полк, учебный батальон,
учебно-кадровая батарея были на стороне рады. Единственно
надежными частями в городе были Кубанское Софийское воен-
ное училище и ударный корниловский батальон, состоявший
из ста офицеров-первопоходников.
4 ноября Покровский в срочном порядке выделил и отпра-
вил на фронт маршевые роты из неблагонадежных.
А Кубанская рада все заседала, охраняемая довольно силь-
ным караулом из кубанцев. Она заседала не только днем, но
и по вечерам до поздней ночи. Командиру ударного корнилов-
ского батальона полковнику Подчасову Покровский приказал
549
неусыпно следить за зданием Зимнего театра и всеми действия-
ми руководящих лидеров черноморцев. И теперь Подчасов под
покровом ночи с потушенными фарами в автомобиле сопровож-
дал машины, развозившие тех по квартирам.
Сам Покровский поселился со своим штабом на Соборной
улице, в особняке Фотиади, в котором до выезда в Таганрог жил
Деникин.
Юнкера военного училища строго охраняли особняк.
3 ноября Калабухов, продолжая свой доклад, начатый 1 нояб-
ря, огласил меморандум Быча, который, находясь в Париже,
обратился с просьбой принять Кубань в Лигу Наций как само-
стоятельное государство.
— Кто и когда, господин Калабухов, уполномочивал вас
и господина Быча подавать этот меморандум?— спросил Фили-
монов.
Высокий, согбенный, с белым, без кровинки, лицом, Кала-
бухов, не снявший сана священника, однако сменивший рясу
на черкеску и опоясавшийся казацким поясом с кинжалом,
вздрогнул и, прямо стоя на трибуне, тонким, надтреснутым
голосом воскликнул:
— А разве Кубань не суверенная республика? И разве
делегация от ее правительства во главе с председателем Кубан-
ского правительства должны у кого испрашивать позволения
на какие-либо меморандумы?
— Однако же,— сказал Филимонов,— вам не кажется, что
вы в Париже слишком увлеклись политическими и диплома-
тическими «откровениями»?
Лицо Калабухова сделалось совсем меловым.
— Господа,— вдруг сказал он,— мне некоторые «друзья» в
кавычках советуют скрыться от якобы грозящей мне опасности
в связи с приказом генерала Деникина. Но ничуть не бывало.
Я останусь и буду продолжать отстаивать интересы Кубани...
Линейцы, ставленником которых был войсковой атаман Фи-
лимонов, все эти дни занимали пассивное положение. Но стоило
Ивану Макаренко предложить лишить Филимонова атаманской
булавы и поставить на голосование вопрос о передаче власти
президиуму краевой рады, линейцы активизировались и ре-
шительно потребовали прекращения травли атамана. Когда же
последовало голосование, они, выражая полное доверие Филимо-
нову, единодушно проголосовали за него.
Макаренко понял, что он зарвался, внес раскол в ряды рады,
и тогда выступил с внеочередным заявлением:
— Ввиду непонятного поведения рады, не оценившей по
достоинству моего предложения о передаче власти президиуму,
я вынужден сложить с себя полномочия председателя.
Вскоре стало известно, что Макаренко бежал из Зимнего
театра, а потом вообще из города, скрывшись в какой-то станице.
Деникин, получив от Покровского полную информацию о на-
550
строениях, царивших на заседаниях рады, послал телеграмму
в город Кисловодск генералу Врангелю.
Утром 6 ноября, с тем чтобы произвести успешно «хирурги-
ческую операцию», Покровский назначил смотр войскам Екате-
ринодарского гарнизона, и в десять утра войска были выведены
в особом, заранее определенном порядке: на правом фланге
по Красной улице от площади белого собора до театра выстро-
ился вдоль одного квартала конвой Покровского, против театра
по улице Гоголя двумя шеренгами встали юнкера и офицеры-
корниловцы с пулеметами, по Рашпилевской улице от угла
Гоголя и до угла Дмитриевской улиц — части, вызванные из
станицы Пашковской, на самой Дмитриевской — кубанцы на
конях. Таким образом, весь район Зимнего театра был обложен
со всех сторон войсками, якобы выстроившимися для смотра.
И ровно в десять часов утра на сцене появился сам Покров-
ский.
— В третий и последний раз я повторяю требование о выда-
че мне тех двадцати главарей самостийной группы, которые,
вдохновляемые Калабуховым и бежавшим демагогом Мака-
ренко, в течение десяти дней противились исполнению приказа
главнокомандующего. Если к одиннадцати часам не будет испол-
нено мое требование, тогда я начну действовать со всей реши-
мостью, присущей мне.
Покровский положил на кафедру листок и перечислил лиц,
подлежащих выдаче.
Ивлев вышел из театра купить папирос. В табачном мага-
зине за углом Красной он не задержался, однако когда вновь
вышел на улицу, то у Зимнего театра гайдамаки, окруженные
юнкерами, растерянно метались вдоль стен театрального зда-
ния.
Из-за угла вынесся верхом на сером коне Долинский. Поблес-
кивая новенькими полковничьими погонами, он осадил коня на
всем скаку посреди улицы и звонким голосом отрывисто про-
кричал:
— Именем командующего Кавказской армией генерал-лей-
тенанта Врангеля приказываю караулу рады разоружиться! При
малейшем сопротивлении будет открыт огонь.
Ивлев оглянулся. Несколько пулеметных стволов торчало из
окон ближайших домов.
Передняя шеренга юнкеров, держа винтовки наперевес,
ринулась на казаков.
— Руки вверх! — скомандовал Долинский. — Жива-а!
Казаки подняли руки, юнкера начали срывать с них шашки
и кинжалы вместе с казачьими поясами.
Разоружив гайдамаков на улице, Долинский, спрыгнув с
коня, повел юнкеров в здание театра. Рада при появлении
юнкеров в зрительном зале тотчас же подчинилась требованию
Покровского.
551
Один за другим выходили и становились в ряд Роговец,
Гончаров, Манжула, Омельченко, Воропинов, Петр Макаренко,
брат сбежавшего незадачливого председателя рады... Все в чер-
кесках, но уже без кинжалов, с опущенными головами, испу-
ганными бледными лицами.
Через минуту они были выведены из театра и отправлены
в атаманский дворец.
Калабухов уже находился там. Он еще в десять часов утра
был вызван атаманом и посажен в небольшую комнату.
Арестованные, приведенные из театра, были помещены в
большой комнате, отделенной от маленькой коридором, напро-
тив уборной.
Когда Покровский явился во дворец, Филимонов обратился
к нему:
— Виктор Леонидович! Я беру на довольствие арестованных
и на это дело буду отпускать деньги из войсковой суммы, а по-
сему позвольте получать им обеды из ресторанов. И прикажите,
пожалуйста, караульным обращаться с арестованными с долж-
ной корректностью...
— Уважаемый Александр Петрович,— раздельно прогово-
рил Покровский,— прошу вас не делать мне указаний, как обра-
щаться и как кормить арестантов.
И, повернувшись резко боком к атаману, Покровский, обра-
щаясь к офицерам, стоявшим позади него, с нескрываемой ус-
мешкой обвел пальцем вокруг шеи:
— Я их накормлю!
Вечером во дворце состоялся военно-полевой суд под пред-
седательством полковника Комянского над Калабуховым.
— Я не могу признать себя виновным,— твердил Калабу-
хов на суде.— Я действовал в соответствии с инструкцией,
данной краевой радой для парижской делегации. Если я сделал
что-либо не согласно с инструкцией, то пусть судит меня рада...
Договор с горским меджлисом был подписан мною, Бычем,
Савицким и Намитковым лишь как черновик. Он может войти
в силу лишь после рассмотрения и утверждения радой...
Ровно в полночь военно-полевой суд вынес приговор: за
измену к повешению.
До приговора Калабухов держался спокойно, с достоинством.
После приговора стал просить полковника Подчасова дать ему
увидеться с Покровским.
— Скажите, что я не желаю разговаривать со сволочью! —
ответил по телефону Покровский Подчасову. —Готовьте скорей
на Крепостной площади виселицу.
Узнав, что Покровский отказал ему в свидании, Калабухов
попросил бумагу и чернил, чтобы написать прошение о поми-
ловании Деникину.
В прошении он просил во имя старушки матери, двух доче-
рей, во имя спасенных им от расстрела па станции Кавказской
552
офицеров, которые в настоящее время в рядах Добровольческой
армии, смягчить приговор и клятвенно обещал в будущем защи-
щать идеи и интересы «великой и неделимой России».
Подчасов передал прошение Покровскому, и тот вынужден
был в час ночи поехать на телеграф и связаться по прямому
проводу с Романовским, находившимся в Таганроге.
Около трех часов из Таганрога пришла телеграмма за под-
писью Романовского.
Держа ее в руке перед собой, Подчасов вошел в комнату
Калабухова, беспокойно ходившего вокруг стола.
— Ну, что решил Деникин?— Калабухов вопрошающе уста-
вился лихорадочно блестевшими глазами в лицо вошедшего.
Подчасов тихо, вполголоса прочитал:
— «По докладу главнокомандующему на прошение Кала-
бухова о помиловании положена резолюция: в помиловании
отказать!»
Расширившиеся от ужаса глаза Калабухова остекленели.
Долгую минуту Калабухов стоял в полном оцепенении, потом,
сутулясь и горбясь, тяжело опустился на табурет у стола.
— Я же первопоходник... священник...— бессвязно лепе-
тал он.
— Может быть, вы желаете передать или завещать что-либо
родным, жене, детям?— сочувственно спрашивал Подчасов.
— Бога ради, дайте мне всего полчаса,— взмолился приго-
воренный,— я напишу письмо жене.
— Пожалуйста, пишите,— милостиво согласился Подчасов.
«Дорогая Мэри! — писал Калабухов, не видя пера, нервно
и стремительно выводившего букву за буквой.— Я должен уме-
реть: такова судьба, и от нее не убежишь. Ты же должна жить,
жить ради детей. Твой и за гробом Алексей».
Едва смертник окончил писать, в комнату в сопровождении
есаула Романенко вошел полусонный, полуодетый фотограф
Хитаров. Есаул поднял его прямо с постели и, не дав как следует
одеться, привез во дворец.
— Вам надлежит сфотографироваться,— объявил Подча-
сов.— Приготовьтесь!
И покуда Хитаров устанавливал на треножнике аппарат,
Калабухов тщательно на все пуговицы застегнул бешмет, надел
серую черкеску и выпрямился.
Направив зеркальный глазок аппарата на него, Хитаров
взял в руку резиновую грушу и привычно сказал:
— Спокойно, снимаю!
Принимая позу, Калабухов заложил руки за спину.
Ярко-ослепительно вспыхнула лента магния. Коротко щелк-
нул аппарат, раздался резкий треск. Это раскололся стакан,
в котором сгорел магний. Бледное, как платок, лицо Калабу-
хова вытянулось, исказилось судорогами и мгновенно померкло.
553
Есаул Романенко принял от Подчасова Калабухова и в со-
провождении казаков-конвойцев повез к месту казни на Кре-
постную площадь, где при свете факелов у двух столбов с пере-
кладиной был выстроен батальон корниловцев.
Утром на стенах домов, на заборах и рекламных щитах
был расклеен приказ командующего Кавказской армией гене-
рала Врангеля № 557:
«6 ноября 1919 года	г. Кисловодск
Прикрываясь именем кубанцев, горсть предателей, засев
в тылу, отреклась от матери-России.
Преступными действиями своими они грозили свести на нет
все то, за что десятки тысяч кубанцев пролили кровь. Некото-
рые из них дошли до того, что заключили преступный договор
с враждебными нам горскими народами, предавая младшего
брата Кубани — Терек. Пытаясь развалить фронт, сея рознь
в тылу и препятствуя атаману и правительству в деле снабже-
ния и пополнения армии, преступники оказывали содействие
врагам России. Как командующий Кавказской армией, я обязан
спасти армию, не допустить смуты в ее тылу.
Во исполнение моего указания командующим войсками тыла
генералом Покровским взяты под стражу и преданы военно-
полевому суду в первую голову ДВЕНАДЦАТЬ изменников:
Калабухов, Бескровный, Макаренко, Манжула, Омельченко,
Балабас, Воропинов, Феськов, Роговец, Жук, Подтопельный,
Гончаров.
Пусть помнят об этом те, кто пытался идти по их стопам!»
* * *
Утро 7 ноября выдалось ясным и солнечным.
К одиннадцати часам на перроне вокзала Владикавказской
железной дороги появился войсковой атаман в сопровождении
чинов войскового штаба в нарядных черных черкесках. Среди
них особо выделялся своим высоким ростом скуластый, с гру-
быми чертами лица походный атаман Науменко.
Вдоль перрона в качестве почетного караула были выстроены
в безукоризненную нитку сто человек от гвардейского дивизи-
она. Это были казаки, все, как на подбор, молодцеватые, под-
тянутые, прямые, в черных черкесках, ловко подогнанных к их
статным фигурам, в черных круглых шапках с красными верха-
ми, геройски сдвинутыми на затылки, с белыми башлыками
за спинами.
Позади гвардейского дивизиона поставили большой духовой
оркестр, серебристые трубы которого ослепительно сверкали на
солнце. У здания вокзала яркими разноцветными пятнами пест-
рели дамские платья, зонтики и шляпки.
Все с явным нетерпением поглядывали в голубую солнеч-
554
ную даль, откуда должен был с минуты на минуту показаться
штабной поезд командующего Кавказской армией.
Вскоре на перрон пришла баронесса Врангель с тонкими,
стройными девочками-подростками, державшими перед собой
букеты астр.
Почти тотчас вслед за их появлением вдали, за северным
семафором тонко и длинно засвистел паровоз.
— Смирно! — раздалась команда.
Трубачи духового оркестра засуетились, выравниваясь и го-
товясь заиграть, старательно откашливались.
Ивлев уже не впервые был свидетелем парадных встреч,
и, однако, какая-то сладкая, дух перехватывающая волна не-
вольно поднялась в его груди, когда штабной поезд из пяти
классных блестящих вагонов, сияя зеркальными стеклами окон,
подкатил к перрону, раздались звонкие, резко воинственные
звуки марша и на передней площадке третьего вагона показа-
лась длинная фигура Врангеля.
Поезд остановился, и Ивлев вдруг почувствовал себя оконча-
тельно оправившимся от болезни, опять здоровым и радостно
молодым.
Приняв рапорт от Покровского как командующего тылом,
Врангель в сопровождении воинского и походного атаманов,
генералов Шатилова и Покровского, легким стремительным
шагом прошелся вдоль длинной шеренги казаков-гвардейцев,
державших шашки наголо, потом — вдоль толпы многочислен-
ных делегаций.
Долговязая фигура Врангеля возвышалась над группой
штабных чинов на целую голову. Вдруг все чины штаба, окру-
жавшие его, расступились. К Врангелю подбежали его дочери.
Здороваясь с ним, они приподнимались на носки и тянулись
к губам.
Чувствуя себя главным виновником всего этого торжества,
Врангель со счастливым улыбающимся лицом расцеловал юных
баронесс и, вскинув высоко голову, встал у стены вагона.
Тотчас же раздалась команда:
— Дивизион, смирна-а! Музыканты, на линию-у!
Оставался церемониальный марш. Весь дивизион мигом
свели в тесную, сомкнутую колонну.
Приложив руку к козырьку фуражки, командир дивизиона
радостно и отчаянно прокричал:
— Шагом... арш!
Оркестр снова залил перрон медными грубо-воинственными
звуками. Казаки-гвардейцы, проходя по платформе, высоко
поднимали вверх ноги и с силой бросали их на землю.
На этом торжество встречи не окончилось.
За вокзалом Врангелю подвели вороную лошадь, гарцую-
щую белыми до колен ногами.
В сопровождении своего начальника штаба Шатилова и По-
555
-кровского, а также других чинов Врангель поехал по Ржатери-
нинской улице, по обе стороны которой шпалерами были выстав-
лены войска — бригады полковника Буряка, юнкера военных
училищ, части местного гарнизона.
Вслед за свитой Врангеля следовал оркестр, посаженный на
коней. Под звуки труб кавалерийские лошади, круто выгнув
шеи, шли частым, танцующим шагом.
Покровский пригласил командующего к себе на квартиру.
Угостившись чаем, Врангель тотчас же поехал в Зимний
театр, где его ждала рада.
Атаман и председатель правительства вышли встретить гене-
рала в вестибюль театра, и потом вся рада стоя приветствовала
и стоя слушала речь его.
— Господа,— сказал Врангель,— давно хотел поведать я о
подвигах моих орлов, но, к сожалению, не от меня зависело,
что голос армии не мог дойти до вас. Не мог дойти оттого, что
были люди, которым было это на руку. Не раз уже я хотел быть
у вас в минуту наиболее тяжелую, когда, истекая кровью, выби-
ваясь из последних сил, кубанские орлы, прикрывая грудью
родную землю, удерживали напор в десять раз сильнейшего
врага. В ту минуту мы не получали тех подкреплений, которых
ждали...
Высокий Врангель в черной черкеске с белыми газырями
вышел из-за кафедры на середину ярко освещенной сцены и,
принимая картинную позу, положил руку на белую рукоять
кинжала и выставил вперед ногу.
Говорил он не в пример Деникину темпераментно. При
этом пристально вглядывался в лица слушавших его людей.
В патетических моментах он несколько театрально взмахивал
широким рукавом черкески. Хрипловатый голос его переходил
на самые высокие ноты.
«Умеет, умеет говорить!»—думал Ивлев, следя за стреми-
тельной речью Врангеля, которая почти ежеминутно преры-
валась то возгласами восторга, то гневными выкриками в адрес
самостийников.
— Никогда здесь не устраивали Деникину подобных ова-
ций,— шепнул Ивлев на ухо лейтенанту Эрлишу.— И это лучше
всего свидетельствует, что в настоящий момент во Врангеле
все ищут замену Деникину.
Призывая к единению, Врангель сказал:
— Во время боев на фронте мы не знали, что такое черно-
морцы и линейцы. Мы знали одних сынов Кубани, и сейчас,
когда черноморцы и линейцы смешивают кровь свою на полях
сражений и делятся друг с другом последним куском,— в это
время здесь сеется рознь между черноморцами и линейцами,
будто бы все они не сыны Кубани и великой России.
Как только Врангель окончил речь и отгремело в честь его
«ура», на трибуну взбежал Филимонов.
556
— Ваше превосходительство,— сказал он вздрагивающим
от волнения голосом,— глубокоуважаемый Петр Николаевич,
от имени Кубанского края я, как глава этого края, от всей души
горячо приветствую вас, наш славный, любимый вождь Кубан-
ской армии!
Опять весь зал задрожал от громкого «ура».
Общий неудержимый восторг будоражащим холодком про-
бежал по спине Ивлева, и в радужном, почти восторженном
состоянии души он решил: «Врангель — это не Деникин! Он
действительно может стать вождем. В нем есть то, чего не имеет
Деникин. Он спасет положение, если займет место главноко-
мандующего всеми вооруженными силами Юга России».
Вечером атаман в честь Врангеля дал обед.
После обеда Врангель долго беседовал с Покровским и по-
ходным атаманом Науменко. Ивлев убедил Эрлиша подойти
и спросить у Врангеля, что он думает о неудачах на главном
направлении и можно ли сейчас приостановить наступление
советских сил?
— В настоящий момент фронт Добровольческой армии,—
ответил Врангель,— проходит через Сумы — Лебедянь — Бел-
город — Новый Оскол, вплоть до параллели Донского фронта
(Лиски). В ближайшем тылу Добровольческой армии разра-
стаются восстания. Силы повстанцев растут. Для усмирения
их требуются новые и новые силы... Я предлагал главнокоман-
дующему ради спасения положения принять следующее реше-
ние, а именно, я видел спасение в срочной переброске из
состава Кавказской армии нескольких конных дивизий в район
Купянска для того, чтобы усилить действия пятой конной
группы... Но Деникин отверг мое предложение.
— А способен ли генерал Май-Маевский в короткий срок
перестроить Добровольческую армию таким образом, чтобы
она, сдержав натиск красных сил, вновь перешла к наступа-
тельным операциям?— спросил Эрлиш.
— Май-Маевский? Нет. Он как военачальник совершенно
безнадежен,— сказал Врангель.
— Тогда военная французская миссия,— решил Эрлиш,—
будет просить главнокомандующего немедленно сменить Май-
Маевского новым лицом. Будет очень хорошо, если вы, ваше
превосходительство, согласитесь встать во главе Добровольче-
ской армии.
В кабинет вошел атаман Филимонов.
— Я, ваше превосходительство,— обратился он к Вранге-
лю,— пришел просить вас смягчить участь арестованных. Они
все искренне раскаиваются в своих выступлениях. Оппозиция
Быча, Савицкого и других лидеров черноморцев выросла не
столько на почве политической и партийной борьбы (какой там
Савицкий партийный деятель!), сколько под влиянием постоян-
но уязвляемого самолюбия во время первого кубанского похода.
557
— Но чем могло быть унижено их достоинство?— удивился
Врангель.
— Я был постоянным свидетелем бешенства их по поводу
недостаточно внимательного отношения к «избранникам наро-
да» со стороны генерала Деникина и со стороны чинов его
штаба. Они жаловались на презрительное к ним отношение
и Романовского, и Глазенапа, и чувство мести, главным обра-
зом, толкнуло Быча и его сподвижников на преступную ра-
боту...
— А генерал Покровский утверждает, будто это Калабу-
хов, Быч и другие организовали убийство председателя военно-
окружного суда Лукина, — сказал Врангель.
— За что же они могли убить его? У генерала Покровского
нет никаких оснований подозревать в убийстве лидеров черно-
морцев. Кубанские следственные органы не обнаружили лиц,
совершивших убийство.
— Вот в том и дело, Александр Петрович,— живо подхва-
тил Врангель.— Это-то обстоятельство и дает основание Покров-
скому и главнокомандующему думать, что убийство совершено
на политической почве. Известно, что Лукин, первопоходник,
приверженец Деникина, ездил в Ростов с докладом о росте
украинско-сепаратистского движения на Кубани и прибытии
на Кубань тайной петлюровской делегации.
Атаман, слушая Врангеля, болезненно морщился.
— Позднее в руки главнокомандующего попала «диспози-
ция на случай тревоги», составленная кубанским комендан-
том Екатеринодара полковником Ледовским и кубанским «воен-
ным министром» полковником Савицким. В ней указывалось
подробно занятие городских кварталов «верными правитель-
ству» кубанскими запасными частями, которым в обязанность
вменялось встречать пулеметами всякую воинскую часть,
появившуюся на улицах города. Вам эта диспозиция известна? —
Врангель уставился на Филимонова пристальным, допытываю-
щимся взглядом.
— Да, я что-то слышал о ней, но только краем уха,— сму-
щенно пробормотал Филимонов.
— А раз слышали, то должны были, как войсковой атаман,
информировать об этом главное командование. Вы же отлично
понимали, что даже случайный выход корниловского полка на
учение мог бы вызвать роковые последствия для взаимоотно-
шений Добровольческой армии с кубанцами...
— Но меня-то никак нельзя заподозрить в какой-либо кра-
моле!— обиженно воскликнул Филимонов.— Почему Антон
Иванович в последнее время стал относиться ко мне крайне
недоброжелательно?
— А после всего происшедшего трудно требовать от него
доверия к вам,— отрезал Врангель и холодно добавил: — Даль-
нейшее ваше пребывание во главе края, я считаю, отрицательно
558
отзовется на отношении генерала Деникина к Кубанской крае-
вой раде.
— Что же мне делать? Как поступить?— У Филимонова
нервно задергались светлые усы.
— Вам следует сегодня же отказаться от атаманской була-
вы,— с беспощадной раздельностью подсказал Врангель.
Филимонов, никак не ожидавший такого крутого оборота,
весь как-то увял, и усы его, обычно ярко поблескивавшие седи-
ной, потускнели.
— Ну что ж, ну что ж,— растерянно пробормотал он дрог-
нувшим голосом,— я попрошу раду освободить меня от булавы.
Врангель, делая вид, что вполне удовлетворился согласием
Филимонова об уходе с поста атамана, тотчас же отвернулся от
него.
— Поручик,— обратился он к Ивлеву, стоявшему рядом
с Эрлишем,— как ваше здоровье? Пишете вы сейчас что-нибудь?
— Я, ваше превосходительство,— обрадованно отозвался
Ивлев,— уже чувствую себя отлично. Будто и не болел брюшня-
ком. И мне хочется в дело к вам, в Кавказскую армию. Роль
переводчика среди членов французской миссии меня совсем не
устраивает, тем более что почти все они, как и лейтенант Эрлиш,
достаточно хорошо владеют русским языком.
— Яс превеликим удовольствием возьму вас к себе, если
лейтенант Эрлиш не будет возражать.
— Я, ваше превосходительство, не посмею боевого офицера
удерживать,— тотчас же сказал Эрлиш.
— Хорошо! Тогда, поручик, через неделю приезжайте ко
мне в Царицын. Дело для вас найдется.
Провожая Эрлиша на квартиру, Ивлев, будучи чрезвычайно
доволен решением Врангеля, говорил:
— Руководители французской миссии должны сделать все,
чтобы Врангель сменил не только Май-Маевского, но и Дени-
кина. Вы, господин Эрлиш, сегодня собственными глазами виде-
ли, как популярен он среди кубанцев, с каким энтузиазмом
встречалось каждое его слово, как решительно он ликвидировал
так называемое «кубанское действо». У энергичного Врангеля
есть все данные стать наконец нашим Моисеем. Он единствен-
ный из всех известных генералов способен выправить положе-
ние. Только он вдохнет новые силы в белое дело.
— Да, пожалуй, это верно,— согласился Эрлиш.— По край-
ней мере, он внешне куда импозантней, эффектней Деникина.
Вообще Деникин неповоротлив или, как говорят у вас по-рус-
ски, тяжеловесен и рыхл.
— Как боевой генерал он вовсе не плох,— поправил Ивлев.—
Но как политик действительно рыхл и неуклюж. Политика —
не его стихия. А в гражданскую войну полководец должен быть
прежде всего политиком, проницательным и глубоко темпе-
раментным. Ведь эта война — война идей.
559
— К тому же,— живо добавил Эрлиш,— когда толпа любу-
ется вождем или когда армия восхищается своим полководцем,
она любуется сама собой. В период наполеоновских войн и побед
каждый француз, в свою очередь, считал себя Наполеоном.
Большой Наполеон командовал сотнями тысяч маленьких напо-
леонов. И в этом была его сила и слава!
Когда во всех екатеринодарских газетах появилась речь
Врангеля, произнесенная в краевой Кубанской раде, и описания
его встречи на вокзале и восторженные отклики на речь, а потом
последовал приказ о назначении Врангеля на пост командую-
щего Добровольческой армией, действовавшей на главном на-
правлении, публика довольно открыто принялась утверждать,
что добровольцы наконец нашли авторитетного вождя, который
все дело повернет лицом к победе.
* * *
— Напрасно уповают на Врангеля,— с усмешкой сказал
Леонид Иванович, листая свежие газеты, принесенные Шемя-
киным с улицы.— Контрреволюция не в силах создать автори-
тетного вождя, способного за собой повести массы.
— Не понимаю, почему вы утверждаете это в столь катего-
рической форме? — поразился Шемякин.— Судя по речи, напе-
чатанной в газете, Врангель довольно красноречив и, так же
как в свое время Керенский, умеет воздействовать на чувства.
— Ну, Врангель в этом отношении Керенскому и в подметки
не годится. Кстати, на примере Керенского можно нагляднее
всего убедиться в правоте моего мнения. Вспомните, что Керен-
ский в свое время считался героем февральской революции.
Волею судеб он, бывший помощник присяжного поверенного,
стал вожаком партии трудовиков в Государственной думе, почти
мгновенно выскочил на авансцену политической жизни. Потом
стоило Николаю Второму отречься от престола, как Керенский
занял кресло министра юстиции. И чуть позже с какой-то почти
сказочной быстротой он пересаживается в кресло министра-
председателя, военного и морского министра и становится неог-
раниченным владыкой Временного правительства. На нем сосре-
доточились внимание и надежды почти всех мыслящих русских
кругов. Каждое слово расценивалось на вес золота, каждый шаг
славословился. Печать приходила в восторг, даже если он пода-
вал руку сторожу. Обладая талантом незаурядного краснобая,
умевшего и так, и эдак жонглировать словом и мыслью, он в ту
пору своими демагогическими речами, что называется, сражал
наповал буржуазную публику. Всякое его выступление с трибу-
ны встречалось с неизменным восторгом. Дамы забрасывали его
цветами. А он выступал, выступал и выступал. Пресса была
переполнена речами Керенского. В это же время, став товарищем
председателя в Совете солдатских и рабочих депутатов, он и там
сделался популярнейшей фигурой. Когда же первый председа-
тель Совета министров князь Львов оставил свой пост, его
560
кресло тут же занял Керенский. И все считали это совершенно
закономерным.
Леонид Иванович говорил с присущими ему живостью и чуть
приметной иронией. Шемякин внимательно слушал его и радо-
вался, что сумел «завести» умного, опытного большевика гово-
рить на тему, связанную с выдвижением Врангеля на ведущее
положение в белой армии.
— Потом, когда Гучков,— продолжал Леонид Иванович,—
увидел катастрофический развал дисциплины в русской армии
и во всеуслышание заявил, что лишь одно чудо может спасти
Россию, вновь все взоры устремились на везде успевающего
Керенского. И, как теперь во Врангеле, так тогда в нем общест-
венные круги находили единственное лицо, способное преобра-
зовать армию, спасти Россию. Важнейший и решающий для той
поры пост военного министра тотчас же оказался в руках Керен-
ского. Он отправляется в Могилев, в Ставку, потом выезжает
на фронт. Там бросает лозунг «Война до победного конца!»,
непрерывно произносит речи перед войсками, призывая их
показать всему миру, на какие великие подвиги способны рево-
люционные солдаты. И, представьте себе, русские воины, мате-
рые фронтовики, которые после издания декларации прав сол-
дата то и дело митинговали, вдруг поддались магии его слов
и 18 июня на Юго-Западном фронте перешли в наступление
в направлении города Львова.
В результате германские войска в Галиции понесли ряд
значительных поражений. День 18 июня стал днем наивысшего
триумфа Керенского. Все преклонялись перед «гением» нового
военного министра. Военные полки подносят ему Георгиевский
крест, газеты захлебываются, славословя «вождя» революцион-
ных масс. Публика в театрах и во всех других общественных
местах при одном упоминании имени Керенского приходит
в неистовое восхищение. Керенский становится этаким русским
Наполеоном, безраздельным диктатором и властелином. Теперь
по мановению его руки кувырком летят с командных высот
министры и самые видные и заслуженные генералы.
Леонид Иванович посмотрел на Шемякина, вставшего у окна.
На улице шел игольчатый быстрый дождь, вероятно очень хо-
лодный и с ветром, потому что прохожие зябко втягивали головы
в шею, воротили в сторону лица, пряча их за поднятые воротни-
ки пальто. Колючие оголившиеся ветви уличных акаций гнулись
и раскачивались.
— За чрезвычайно короткий период,— помолчав, живо про-
должал Леонид Иванович, — Керенский сместил с постов наибо-
лее опытных командующих фронтами и армиями — генералов
Алексеева, Брусилова, Рузского, Юденича, а Корнилова даже
упрятал в быховскую гимназию. Очевидно, этих известных гене-
ралов он очень боялся, видел в них людей, способных встать
в оппозицию по отношению к нему и Временному правительству.
561
Примечательно, что пресса единодушно одобряла его решения,
даже самого нелепого и фантастического характера. Газеты
продолжали именовать Керенского «жемчужиной революции».
Страх перед генералами, в лице которых Керенский видел
жестоких бурбонов, сторонников черной реакции, привел к то-
му, что Временное правительство, неприметно для себя и вопре-
ки всякой логике, выдвинуло на первое место авторитет солдата
и своих комиссаров. Недаром Маклаков тогда выступил с фелье-
тоном о дорогой матери в автомобиле, которым управляет сума-
сшедший. Под именем матери он разумел Россию, а в неврасте-
нике Керенском — сумасшедшего. А русская интеллигенция,
воспитанная в преклонении перед властным меньшинством кри-
тически мыслящих личностей, продолжала благоговеть перед
Керенским. И только после того, как началось отступление
русских войск в Галиции и Рига была отдана немцам, всем
стало ясно, что никакими речами премьера Временного пра-
вительства, даже если они будут расцвечены блестками самого
роскошного красноречия, развала русской армии не остано-
вить. Нечего говорить, что мы, большевики, с самого начала
видели в нем врага социалистической революции, что наглядно
и подтвердилось событиями 3-го и 5 июля.
Леонид Иванович, как бы давая передохнуть себе, сделал
минутную паузу и негромко забарабанил пальцами по столу.
Когда он говорил, Шемякин не просто с интересом слушал его,
а пристально и вдумчиво приглядывался к его энергичному,
четко очерченному, умному лицу и вновь с искренней радостью
убеждался, что видит на редкость одухотворенного человека.
Другого подобного, казалось ему, он никогда не встречал.
Преждевременная седина густых, слегка изогнутых бровей
подчеркивала юношеский блеск живых, смелых карих, почти
темных, глаз. Глаза эти то светились убийственной иронией,
то вспыхивали веселыми усмешками, лучисто распуская от
своих углов резкие морщины. Иногда между бровями у пере-
носья появлялись две вертикальные складки, и тогда взгляд
приобретал углубленно-сосредоточенное выражение. Леонид
Иванович привычным жестом левой руки приглаживал ежик
седых волос, торчавший над его высоким, чистым и благо-
родным лбом.
Горячо и стремительно развивая свои мысли, Леонид Ива-
нович нередко поднимался из-за стола и, стройный, худоща-
вый, мерил комнату большими уверенными шагами. В его
живой, увлекательной, непринужденной речи, сопровождаемой
точными, выразительными жестами, ярко ощущался человек
несокрушимой воли и энциклопедических познаний. Шемякина
удивляла железная логика Леонида Ивановича и поражало то,
что он неизменно обнаруживал себя эрудитом в вопросах исто-
рии, военного искусства, политической экономии, естественных
наук, музыки, живописи.
562
— Так померкла и закатилась фееричная звезда Керен-
ского, при котором вся Россия превратилась в сплошную гово-
рильню,— продолжал Леонид Иванович.— Этот неврастеник
от политики, пораженный особой болезнью — гамлетовщиной,
между прочим, всего ярче выражал и олицетворял собой рус-
скую интеллигенцию, оппозиционную по традициям, беспоч-
венную по причине извечной отрешенности от народной жизни,
тешившую себя мечтами о народном счастье, невластную и него-
сударственную. Делать политику в союзе с Керенским и Чхе-
идзе означало предаваться безоглядной авантюре. Мы — боль-
шевики-ленинцы — сразу это увидели. Керенскому можно было
доверить лишь пост члена окружного суда в захолустном горо-
де, а князь Львов под восторженное рукоплескание своих еди-
номышленников уступил ему место премьера правительства.
При Керенском решительно все приняли посильное участие
во всестороннем разложении армии. Чрезвычайно знамена-
тельно, что в финале, 25 октября 1917 года, Временное прави-
тельство, заседая в Зимнем, так же, как и Николай Второй, не
нашло себе защитников, хотя весь Петроград кишмя кишел
офицерами. Всего две сотни юнкеров и рота женского ударного
батальона во главе с женщиной-прапорщиком охраняли послед-
нюю цитадель буржуазных министров. Керенский бежал в авто-
мобиле в Гатчину. Оттуда при помощи Краснова пытался дви-
нуть конные казачьи полки на Питер, но казаки, встретившись
с красногвардейскими отрядами и балтийскими матросами Ды-
бенко, далеко не пошли. После коротких и незначительных
стычек они согласились на мирные переговоры. Краснову при-
шлось прятать бывшего премьера от казаков и матросов, а по-
том, переодетого в женское платье сестры милосердия, вывести
из гатчинского дворца и посадить в автомобиль. Словом, пока
интеллигенция во главе с Керенским рассуждала об «углубле-
нии революции», большевики во главе с Лениным организо-
вали питерский пролетариат для свержения власти буржуазии.
Леонид Иванович засмеялся и вновь забарабанил пальцами
по столу.
— Вообще надо прямо сказать,— снова заговорил Леонид
Иванович,— русская интеллигенция, морально неустойчивая,
корнями не связанная ни с крестьянством, ни с рабочим клас-
сом, в период керенщины, как никогда, ярко выказала свою
беспомощность, безвольность, демагогичность и неспособность
к управлению. И мы, большевики-ленинцы, поняли, что такая
хилая интеллигенция не могла принести народу и стране ничего
крепкого и полезного. Она существовала сама по себе и пыта-
лась творить жизнь по теоретическим схемам, чуждым народу.
Она не понимала, что нельзя начинать с конца, не сделав
середины и начала.
Шемякин взглянул в окно. По стеклам с прежней стреми-
тельностью катились и растекались крупные капли холодного
563
зимнего дождя. Быстро вечерело, за оголенными ветвями деревь-
ев мрачно хмурилось небо, медленно клубившееся серыми,
отяжелевшими от влаги облаками.
— Однако,— спохватился Леонид Иванович,— нам к семи
вечера надо подготовить хлесткую листовку и иллюстрировать
ее выразительной карикатурой на Врангеля. В листовке следу-
ет напомнить, что генерал Врангель — барон, имеет несколько
тысяч десятин земли в Таврической губернии. Изобразите-ка,
Иван Васильевич, Врангеля этаким черным вороном с длинным
кинжалом на поясе, в кавказской папахе, в темной черкеске.
— В листовке, пожалуй, не дурно будет намекнуть, что
известные круги Добровольческой армии и кубанцы видят во
Врангеле лицо, достойное стать главнокомандующим воору-
женными силами Юга России,— сказал Шемякин, беря со стола
карандаш и альбом.
— Да, это будет не лишним,— согласился Леонид Ивано-
вич.— Авось листовка попадет в руки Деникина. И он, возмож-
но, примет меры, чтобы подальше задвинуть Врангеля. Словом,
давайте приниматься за дело. К семи вечера зайдет к нам
товарищ, который имеет возможность сегодня же ночью отпе-
чатать листовку в типографии газеты «Вольная Кубань».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Чем дальше штабной поезд Врангеля продвигался на север,
тем мглистей становился воздух, чаще сеял ледяной дождь,
сумрачней делались серые осклизлые дали.
На станции Лихой, пути которой были забиты воинскими
эшелонами, санитарными поездами, броневиками, дождь то
и дело сменялся хлопьями мокрого густого снега, тающего на
угольно-темных железнодорожных насыпях и крышах вагонов.
Ивлев так же, как все штабные офицеры, сопровождавшие
Врангеля, выехавшего из Ростова 25 ноября на смену командую-
щему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому, хотел
верить, что дело, попав в твердые руки популярного воена-
чальника, выправится.
Правда, за последние две недели стратегическое положе-
ние резко ухудшилось. Конница Буденного на стыке Добро-
вольческой и Донской армий, оттеснив белые части, глубоко
вклинилась во фронт, угрожая тылу. В середине ноября был
оставлен Курск. 1-й корпус, поспешно отходя, сдал Белгород.
Фронт быстро приближался к Харькову. Юденич, разбитый под
Петроградом, с остатками своей армии ушел в Эстонию.
Май-Маевский еще сидел в Харькове, но как только Дени-
кин издал приказ о его смещении, со всех сторон — от граждан-
ского сыска, от случайных свидетелей, от больших и малых
чинов его штаба — посыпались доклады, письма, рассказываю-
щие о безобразной пьяной жизни генерала, страдающего не-
564
дугом запоя, о самоуправстве и разврате, происходивших вокруг
него в тылу, о распущенности войск, о том, как он всюду: и в
Белгороде, и в Курске, и в Орле — беспардонно ронял престиж
белой власти.
По требованию Врангеля Деникин сместил не только Май-
Маевского, но и генерала Ефремова, начальника штаба, и гене-
рала Бутчика, являвшегося помощником Май-Маевского по
гражданской части, и начальника санитарной части.
На их места Врангель поставил своих проверенных людей,
с которыми руководил Кавказской армией. Только на долж-
ность заместителя по гражданской части он взял нового для
себя человека — воронежского губернатора Тверского.
Командовать Кавказской армией Деникин назначил Покров-
ского, хотя у того не было ни должного опыта, ни достаточных
знаний. Но после операции, произведенной в Екатеринодаре
над кубанскими самостийниками, Покровский стал казаться
Деникину самым надежным человеком.
Впрочем, назначая Покровского на высокий пост руководи-
теля Кавказской армией, Деникин вслух сознался, что опаса-
ется, как бы он не обобрал армию как липку.
Приняв командование Добровольческой армией, Врангель
почти тотчас потребовал сменить генерала Мамонтова.
— Я не могу терпеть присутствие в Донской армии одного
из главных виновников расстройства конных корпусов донцов,—
заявил Врангель.— Я прошу на место Мамонтова назначить
генерала Улагая.
— Ладно,— согласился Деникин,— но, я боюсь, за Мамон-
това вступятся Богаевский и Сидорин.
Царицын уже ежедневно подвергался артиллерийскому
обстрелу красных с левого берега Волги.
Ивлев покинул Екатеринодар в тот день, когда рада избрала
вместо Филимонова войсковым атаманом Николая Михайлови-
ча Успенского — генерала Генерального штаба, большого добро-
желателя Деникина, а председателем рады — Скобцова.
Власть перешла к «линейной группе» казачества, и Дени-
кин этим обстоятельством, казалось, был удовлетворен.
На станции Лихой, куда поезд пришел в сумерках, Ивлеву
и полковнику Артифексову, состоявшему при Врангеле генера-
лом для поручений, пришлось потратить немало сил, чтобы
понудить железнодорожное начальство без задержки пропус-
тить поезд командующего.
Начальник станции с красными, воспалившимися от бес-
сонницы глазами, чуть не плача жаловался:
— Я не знаю, кого слушать? Теперь у нас на железной доро-
ге то же, что творилось в самые страшные месяцы восемнадца-
того года. Меня заставили загнать в тупик три санитарных
поезда. Они стоят уже неделю. Раненые мрут от голода и сып-
ной горячки. Все откосы завалены трупами. Санитары с поездов
565
сбежали. Врачи совершенно беспомощны. Половина из них
больна тифом.
Было уже совсем темно, когда поезд Врангеля, сопровожда-
емый броневиком, отправился к Лихой.
Дождь сменился снегом и сильным ветром. Ивлев стоял
в тамбуре. Каждый раз, когда ветер с яростной силой бросался
на стекла дверей, залепляя их хлопьями мокрого снега, он
невольно передергивал плечами и с ужасом представлял страда-
ния людей, отступающих в эту вьюжную ночь по грязным
разбитым грунтовым дорогам.
«Расстройство тыла увеличивается с каждым днем: фронт
армии генерала Май-Маевского ежедневно откатывается на
20—30 верст,— с тоской и тревогой думал Ивлев.— Найдет ли
Врангель такие решения, с помощью которых фронт сможет
стабилизироваться? »
Всю ночь Врангель совещался с начальником штаба гене-
ралом от кавалерии Павлом Николаевичем Шатиловым, кото-
рого по-дружески называл Павлушой. А тот, будучи очень так-
тичным и воспитанным человеком, неизменно именовал его
полностью по имени и отчеству: «Петр Николаевич».
Шатилову было немногим больше сорока лет, но он выглядел
моложаво и в противоположность Врангелю, хотя иногда и на-
девал черкеску, никогда не принимал театральных поз.
Светлый шатен, почти блондин, с правильными чертами
продолговатого лица, ан отличался необыкновенной работоспо-
собностью и был строго требователен к себе и штабным офице-
рам, и все у него шло удивительно просто и легко.
Ивлев знал Шатилова давно, помнил, что он был сыном
помощника наместника Кавказа, окончил Тифлисский кадет-
ский корпус, Николаевское кавалерийское училище и Академию
Генерального штаба, всю войну провел на фронте.
Вчера в Ростове пришла на вокзал провожать его жена,
Софья Николаевна, которая всем штабным офицерам показа-
лась весьма премилой блондинкой.
Ночью поезд останавливался почти на каждом разъезде.
Шатилов то и дело посылал Ивлева узнавать, какими поездами
забиты пути, куда они следуют, а Врангель вызывал к себе в
вагон начальников эшелонов, командиров частей. Подробно
опрашивал их, внимательно выслушивал рассказы о настрое-
ниях, царивших в войсках на фронте. Из многих показаний,
рассказов, ответов, жалоб, просьб вырисовывалась безотрад-
ная картина хаотического, беспорядочного отступления армии.
Начальник санитарной части штаба доктор Лукашевич на
многих станциях находил целые составы с ранеными и боль-
ными, которые так же, как и на станции Лихой, давно марино-
вались в тупиках.
Ординарцы расклеивали на стенах вокзалов приказ Вран-
геля, в котором говорилось, что, вступив в командование Доб-
566
ровольческой армией, он, Врангель, будет расстреливать, не-
взирая на чины и положение, лиц, замеченных в грабеже мест-
ного населения, в спекуляции, мародерстве, нарушении воин-
ской дисциплины, и не допустит никакого разгильдяйства и
ослушания.
Тут же, пытаясь навести порядок на дороге, Врангель при-
казал некоторым воинским эшелонам возвращаться на фронт.
Однако чем дальше продвигался штабной поезд, тем труднее
становилось ориентироваться в той массе воинских частей,
беженцев, которые сливались и скапливались на станциях.
Они всеми способами и средствами старались пробиться, по-
дальше укатить от грозно приближавшегося фронта. Всюду ска-
зывалась поспешность и беспорядочность эвакуации. Все хотели
скорей оказаться на теплой богоспасаемой Кубани. Было немало
и таких, которые бежали куда глаза глядят. Многочисленные
поезда были заполнены войсковыми и частными грузами, бежен-
цами из центральных губерний вперемежку с офицерами, стре-
мившимися в тыл под разными предлогами. При тщательной
проверке на руках оказывались фальшивые документы и отпус-
ка. Часто вполне здоровые люди, прекрасно одетые и вооружен-
ные, недавно проявлявшие себя храбрецами в боях, теперь при-
ходили в ужас от одной мысли, что их снова вернут в строй.
— Солдаты и казаки вышли из-под нашего повиновения.
Мы на фронте уже ничего не значим. Нам стреляют в спину.
Кубанцы говорили, что донцы не хотят воевать, донцы ут-
верждали, что кубанцы разложились и бегут с фронта.
На самом деле и тех, и других было немало в потоке бе-
гущих.
Уже двое суток в штабном поезде почти не спали.
По проводам телеграфа со всех станций командующий от-
правлял в корпуса и дивизии всевозможные запросы и указа-
ния самого категорического характера. Однако на большую
половину запросов никаких ответов не поступало. Телеграммы
не находили своих адресатов.
Поток отступающих становился гуще.
Под Харьковом уже запахло крутой русской зимой. Дул
ледяной ветер.
27 ноября на станции Змиев, куда прибыл штабной поезд,
была получена телеграмма, что штаб Май-Маевского уже оста-
вил Харьков.
Через десять минут после того, как об этом было доложено
Врангелю, с севера подошел поезд Май-Маевского с белыми от
снега крышами классных вагонов.
Врангель в сопровождении Шатилова, Артифексова, Твер-
ского, Лукашевича, Ивлева прошел в вагон Май-Маевского.
Грузный, с тяжелой кувшинообразной физиономией, Май-
Маевский как-то боком поверх стекол пенсне поглядывал на
вошедших.
567
— Вот оно, господа,— сетовал он,— какая благодарность
выпала на мою долю. Где же, спрашивается, справедливость?
Ставка не умеет ценить людей, душой и телом преданных делу.
Это Мамонтов и Шкуро прозевали Буденного. Это они прошля-
пили Воронеж, предаваясь кутежам и разгулу. Их застал Бу-
денный врасплох. А я успешно продвигался к Москве. Передо-
вые части уже были под Тулой... И вдруг все насмарку. Воронеж
в руках красных. Естественно, Добровольческая армия вынуж-
дена была отступать под прямой угрозой глубокого охвата кон-
ной массой противника правого фланга. Воронеж сдан когда?
Уже более двух месяцев. А Добровольческий корпус Кутепова
еще и сейчас ведет упорные бои, прикрывая Харьков. Нет,
нет, отчислен я незаслуженно!..
— Но вас отзывают в Ставку с зачислением в распоряжение
самого главнокомандующего. Вы будете окружены должными
почестями,— мягко заметил Врангель.
— Нет, уж спасибо за такие почести,— вспыхнул Май-Ма-
евский и сел, взволнованно подтянув руками широкие голе-
нища громадных сапог, похожих на болотные охотничьи.
— Я считаю, вы были недостаточно строги и взыскательны
по отношению к подчиненным, позволявшим себе в захваченных
районах слишком многое,— строго сказал Врангель.
— Помилуйте! — тотчас же воскликнул Май-Маевский.—
На гражданской войне для достижения цели и успеха началь-
ник должен использовать все: не только одни положительные,
но и отрицательные побуждения подчиненных. Настоящая вой-
на исключительно специфична. Если вы будете требовать от
офицеров и солдат, чтобы они были аскетами, они и воевать
не станут.
Врангель возмутился:
— Ваше превосходительство, какая же разница при этих
условиях будет между нами и, скажем, махновцами?
Карикатурно-тяжелая физиономия Май-Маевского помрач-
нела.
— Что бы ни говорили,— сказал он в упрямом и озлоблен-
ном самолюбии,— а на главном направлении под моим руко-
водством наступление на Москву не застопорилось бы, если бы
донцы и кубанцы, Шкуро и Мамонтов не бежали от Воронежа.
К тому же наша Ставка, гоняясь за пространством, в нитку
растягивала силы на запад и восток. Желая все удержать и
всюду быть сильными, мы по вине Ставки оказались всюду
слабыми и ничего не удержали.
— Мы вас просим,— обратился Шатилов к генералу Еф-
ремову,— хотя бы вкратце осветить общее положение фронта!
— Бои идут под самым Харьковом,— начал Ефремов,—
нас теснят восьмая и девятая армии советских войск... Конни-
ца Буденного преследует конные части Мамонтова и быстро
продвигается к югу, разрезая добровольческие и донские части.
568
На западе, к югу от города Белгорода, заняв широкий пятисот-
верстный фронт, растянулись части пятого кавалерийского
корпуса генерала Юзефовича и терские казаки генерала Агоева.
Город Полтаву занимает сборный отряд из запасных кавалерий-
ских и пехотных частей генерала Кальницкого. Закончилось
сосредоточение четвертого донского, второго и третьего кубан-
ских корпусов, расположенных в треугольнике между желез-
нодорожными линиями Валуйки — Купянск — Волчанск.
— Сколько же времени сможет Кутепов оборонять Харь-
ков? — спросил Врангель.
— Бои уже идут в предместьях Харькова. Мы начали эва-
куацию города,— ответил Май-Маевский.
Ивлев смотрел на толстую фигуру генерала, которая, каза-
лось, без слов с мрачной выразительностью говорила об огром-
ном количестве выпитого вина, спирта, пива ее тучным, об-
рюзгшим, пучеглазым обладателем.
В мягком сумраке, заполнявшем вагон, Ивлеву ничего не
мешало с какой-то проникновенной ясностью представлять,
как с утра до поздней ночи пил Май-Маевский в ту пору, когда
шли ожесточенные бои за Курск, Орел, Кромы. Толстый, плот-
ный, одетый в черный суконный френч, вечно отуманенный
парами алкоголя, мог ли этот лысый фальстаф с генеральскими
погонами отдавать нужные и вразумительные распоряжения?
И это раздувшееся чудовище, сердитое, тяжелое, не желавшее
понимать всего значения исторического момента, невозвратимо
проигравшее битву за Москву, теперь еще негодует на Ставку!
А можно негодовать лишь на то, что она только сейчас сменила
пропойцу-командующего на трезвого Врангеля.
Через полчаса, не задерживаясь в Змиеве, Май-Маевский
и Ефремов проследовали дальше, направляясь в Таганрог.
Вернувшись к себе в поезд, Врангель решил немедленно
паровозом отправить Артифексова в Харьков и сказал:
— Если бои идут уже в предместьях Харькова, нам туда со
штабом вовсе незачем забиваться.
— Но с оставлением харьковского узла, — заметил Шати-
лов,— телеграфная связь с войсками чрезвычайно затруднится.
— Что ж поделаешь? — Врангель развел руками.— Если
Харьков уже обречен на сдачу.
Когда в салон-вагоне зажглось электричество, Врангель
принялся диктовать Ивлеву следующий приказ:
«Для того чтобы срочно навести порядок в тылу, прика-
зываю:
1.	На узловых станциях Временное, Лиман, Лозовая и дру-
гих пунктах учредить особые комендатуры, во главе с генерала-
ми или штаб-офицерами, при коих состоят особые военно-
полевые суды.
569
2.	Все следующие на юг эшелоны должны осматриваться,
имущество их разбираться и браться на учет.
3.	Из боеспособных воинских чинов, уходящих с фронта,
немедленно формировать маршевые команды для отправки на
фронт.
4.	Уличенных в грабежах, ослушании и дезертирстве при-
казываю немедленно предавать суду и, по утверждению приго-
вора комендантом, таковой безотлагательно приводить в испол-
нение.
5.	Немедленно послать офицеров Генштаба для производст-
ва рекогносцировки позиций — узлов сопротивления, долженст-
вующих прикрыть узлы железных дорог и грунтовых дорог, и
в первую голову станций Лиман, Барвенково, Лозовая.
Генерал Врангель».
Ночью, загасив свет в вагонах, штабной поезд переехал в
Славянск. Утром оттуда Шатилову удалось по телеграфу свя-
заться с Кутеповым, Юзефовичем, Кальницким, оставившим
город Полтаву.
А Мамонтова, несмотря на самые энергичные розыски, при-
нятые Шатиловым, обнаружить не смогли ни с одного телеграф-
ного пункта, близкого к фронту.
Вокзал в Славянске был переполнен беженцами и больными,
женщинами и детьми. С утра хлестал холодный дождь. Несколь-
ко женщин, озябших, мокрых, в затрепанных пальто, окружили
на перроне Ивлева и умоляли доложить Врангелю о том бедст-
венном положении, в которое попали они, жены офицеров, бе-
жавшие из Харькова.
— Вот уже который день здесь без денег, без куска хлеба
и крова,— рассказывали женщины, трясясь от холода,— нам
не дают ни вагонов, ни пищи. Дети умирают от воспаления
легких и истощения.
— Непременно доложу обо всем командующему,— обещал
Ивлев.— Да вот он и сам идет.
Женщины бросились к генералу.
К Ивлеву подошел доктор Лукашевич и предложил вместе
с ним осмотреть санитарные теплушки, стоявшие в тупике.
В одном из первых товарных вагонов, где прямо на полу,
без всякой подстилки, лежали тяжелораненые, на небольшом
крюке, вбитом в стену вагона, в темном углу висел офи-
цер.
К карману его потрепанного френча была приколота англий-
ской булавкой серая бумажка, на которой тупым карандашом
было написано:
«Я, штабс-капитан Немце-Петровский, первопоходник, мар-
ковец, раненный снарядным осколком в ногу под Белгородом,
повесился потому, что не в силах сносить мук голода. Нас бро-
сили в санитарный вагон на съедение вшам и на смерть от тифа.
570
Будьте же вы все — Мамонтовы, Шкуро и Май-Маевские,
прокляты!»
Самоубийца висел неподвижно, беспомощно вытянув вдоль
туловища длинные руки с темными скрюченными пальцами.
Серые остекленевшие глаза, чуть выкатившиеся из орбит, были
устремлены вперед с каким-то пронзительно-строгим укором.
В темных, неимоверно расширившихся зрачках, уже не реагиро-
вавших на свет, казалось, сосредоточилась нестерпимая тоска
по тем, кто тысячами погибали, не ведая, за что и за кого.
«Вот так со мной могло произойти!» — подумал Ивлев,
вздрогнув от лязга и грохота, раздавшегося на соседних путях,
где маневровый паровоз передвигал вагоны воинских составов.
Лукашевич осторожно отцепил записку от френча удавивше-
гося офицера.
— Покажу командующему. И надо доложить ему, что здесь,
неподалеку от станции, в корпусе какого-то заброшенного за-
вода, оставлен на произвол судьбы, без всякого продовольствия,
целый лазарет.
Прислушиваясь к протяжным и коротким паровозным гуд-
кам и глядя на самоубийцу, Ивлев почувствовал, что вся его
душа заполняется темным, почти нечеловеческим раздраже-
нием.
Труден, мучителен был первый кубанский поход, названный
«ледовым походом», но теперь он представлялся Ивлеву три-
умфальным. Каждый в ту пору готов был без трепета погибнуть,
пожертвовать собой, ибо, несмотря ни на что, у небольшой горст-
ки первопоходников была вера в будущее, в правоту своего
подвига. Тогда прославленные генералы шли в ногу с рядовыми
бойцами и разделяли одни и те же невзгоды. Все были на равном
положении — Олсуфьев и Марков, Ивлев и Корнилов... А сей-
час одни в комфортабельных классных вагонах, пользуясь услу-
гами прислуги и ординарцев, не знают почти никаких неудобств,
а другие коченеют от стужи и мрут от голода. Все разобщены,
никто ни в кого не верит. Дух сломлен. И вот даже испытанные
первопоходники проклинают и предают все анафеме. Как же
можно преодолеть жуть почти полного развала и безудержного
скольжения в пропасть?..
В полдень на станции появился новый поезд, состоявший
весь из пульмановских классных вагонов, охраняемых часовы-
ми корниловского ударного полка.
В светлом, чистом салон-вагоне, комфортабельно обстав-
ленном креслами и пианино, кто-то беззаботно наигрывал ве-
селую арию из оперетки «Птички певчие». Целая компания
офицеров-корниловцев, рассевшись вокруг стола, перебрасы-
валась картами.
Врангель долго глядел на эпикурействующих щеголей и,
обращаясь к Шатилову, сказал:
— Гражданская война для подобных молодчиков обратилась
571
в праздничное времяпрепровождение. Видите, с каким комфор-
том едут. Даже мягкую мебель и музыкальный инструмент
тянут за собой...
— Да,— живо подхватил Шатилов,— по-видимому, до-
вольствие местными средствами обратило войну в грабеж и спе-
куляцию.
— Конечно,— согласился Врангель.— Во время летнего ус-
пеха по примеру Шкуро, Мамонтова каждая часть спешила за-
хватить побольше. Бралось все, отправлялось в тыл для товаро-
обмена и обращения в денежные знаки. Недаром же подвижные
запасы войск достигли гомерических размеров, и сотни офице-
ров находились в длительных «командировках» по реализации
военной добычи...
* * *
29 ноября советские войска вошли в Харьков. Вечером
в штабной поезд из Харькова вернулся Артифексов.
— Ваше превосходительство, Петр Николаевич,— доклады-
вал он,— я слышал немало о возмутительном поведении чинов
частей генерала Шкуро, но то, что они творили в Харькове,
превзошло все границы возможного. Офицеры штаба корпуса
Кутепова были свидетелями фантастических пьянок, учиняе-
мых ими безобразий, которым нет даже названия... А как
настал час боя за Харьков, ни одной сотни из корпуса Шкуро не
оказалось на позициях. И сам Шкуро сейчас в Екатеринода-
ре... Жители Харькова без ужаса не могут вспоминать о бесчин-
ствах, творимых «волками»...
— Поручик,— сказал Врангель, лицо которого все запылало
алыми пятнами гнева,— запишите и немедленно отправьте те-
леграмму на имя генерала Деникина.
Ивлев взял карандаш, развернул служебный альбом, а ко-
мандующий, нервно зашагав длинными ногами по вагону, от-
рывисто продиктовал:
«Армия разваливается от пьянства и грабежей. Взыскивать
с младших не могу, когда старшие начальники подают пример,
оставаясь безнаказанными. Прошу отстранить от командования
корпусом генерала Шкуро, вконец развратившего свои войска.
Врангель».
Когда Ивлев вышел из вагона, направившись в вокзал давать
телеграмму в Таганрог, Врангель, все еще кипя и негодуя на
Шкуро, сказал:
— Надо расстреливать и вешать на каждом телеграфном
столбе мамонтовцев и негодяев Шкуро.
— Но, Петр Николаевич,— осторожно заметил Шатилов,—
расстрелами и вообще смертными казнями сейчас злоупотреб-
572
лять нельзя. Если в мирное время они производят впечатление,
то в военное, при условии наблюдаемого нами развала, даже
массовые казни не вызовут особой реакции.
— Но что в таком случае, что предпринимать для спасения
положения?
— В данный момент необходима хотя бы незначительная
победа, пусть даже местного характера, на узком пространстве
фронта,— быстро сказал Шатилов.— В дни больших успехов
малые победы, как правило, не воодушевляют, а при полном
отсутствии успеха и небольшая победа расценивается, как ог-
ромное достижение. Поэтому следует думать, где и какими си-
лами мы можем в ближайшее время произвести сколько-нибудь
удачную операцию...
Через два дня по распоряжению Врангеля штабной поезд
из Славянска передвинулся в Юзовку.
Здесь поздно вечером в вагон к Шатилову поднялся кал-
мыцкий генерал Бузин.
Блестя черно-смородиновыми узкими глазками, слегка под-
выпивший генерал утверждал, что не все донские части «поте-
ряли сердце», что на днях на новочеркасском направлении под
Провальскими конными заводами были удачные бои и части
Буденного будто бы понесли немалый урон.
Потом, хлебнув из фляги еще немного спирта, Бузин ска-
зал:
— А здесь, в Донецком бассейне, идет не эвакуация, а само-
разгром. У всех военачальников потеряна вера в стойкость
частей, вера в себя и командование. Говорят, будто и генерал
Врангель «отдался на волю волн». Корниловцы стали подобны
преторианцам, думающим только о себе. Меня командование
направило сюда с моими верными калмыками, чтобы я карал,
шлепал на месте дезертиров, по как тут разберешься, где дезер-
тиры, если идет сплошное бегство? И налицо исключительное
по интенсивности нарушение условий морали. Я не узнаю рус-
ских офицеров.
Шатилов облокотился на столик и слушал Бузина, не пере-
бивая.
— В Ростов привезли семь тысяч тифозных солдат, офице-
ров, и никто их не выгружает. Погибает народ,— продолжал
сокрушаться Бузин. — И ползут новые поезда с ранеными, сып-
ными, убитыми. Прямо-таки не верится, что всего четыре меся-
ца тому назад я вместе с Мамонтовым носился по тылам крас-
ных. Господи, раздолье-то какое было! Третьего августа ворва-
лись в толстопятую Тамбовскую губернию. И пошло, что твой
карнавал. Днем спим, гуляем, гусей жрем, самогон хлещем, а
ночью по прохладе скачем дальше. Скошенное сено от росы
блестит и пахнет. Луна блещет такая, что вынимай деньги
и считай. В одну пачку николаевские, в другую — керенки,
в третью — наших донских «ермаков». Благодать! Мамонтов
573
во главе колонны, и усищи у него, как у Юденича, видны
за полверсты! Каждый день — новый город! Каждый день —
праздник! Донским казакам полная волюшка дана: партизань,
веселись, грабь, бери что хошь. До Козлова доскакали, а Москву
брать не стали «по стратегическим соображениям».— Бузин
громко усмехнулся.— Я говорю Мамонтову: «Есть директива
Деникина — «На Москву!». Пошли возьмем первопрестоль-
ную!» А он мне: «Эх, друг степей калмык, рад бы в рай, да
грехи не пускают. Ты взгляни на наших казаков. Обарахолились
они до высшего предела. У каждого лошадь разным добром
навьючена. И разве это добро потащит казак в Москву? Да ни
за какие шиши! Надо дать казаку отвезти свою добычу на
Дон, в родные хутора и станицы. Уж вторым рейдом пойдем
прямо на Москву». И потекли казаки на Дон. Почитай, за каж-
дым всадником покатила тяжело нагруженная телега. И чего
не тащил казак! И сундуки, и мужичьи тулупы, и бабские коф-
ты, и кровати, и граммофоны, и даже пианино. А сейчас у Ма-
монтова от августовских трофеев остался один английский буль-
дог, найденный в Тамбове, в захваченном поезде Троцкого.
С этим бульдогом генерал и поехал в тыл.
Бузин умолк, допил из фляги спирт и, прощаясь с Шатило-
вым, спросил:
— Попадалась ли вам саркастическая листовка красных:
«Вы два года шли к нам на танках, мы к вам пришли за месяц
на салазках».
Шатилов отрицательно мотнул головой, а калмыцкий гене-
рал засмеялся:
— Однако же сказано верно! Галопом отступаем. Англия
дала нам орудия, снаряды, танки, аэропланы, а у нас пропала
охота воевать.
— Да, как награбили казаки Мамонтова и Шкуро разного
добра, так и пропал для них смысл войны. А для тамбовских, ря-
занских и воронежских мужиков Мамонтов и Шкуро стали с их
казаками хуже татарина. Превратили они белую армию в гра-
бармию. Что и говорить!..
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
В ненастные хмурые сумерки в штаб ударного батальона
красных курсантов, который помещался в небольшой крестьян-
ской избе, на самой околице села Ивня, вбежал стрелок Поло-
тенцев.
— Товарищ комиссар! — обратился он к Глаше Первоцвет,
сидевшей под образами в красном углу избы.— От белых пере-
бег, кажись, латыш с пулеметом, да еще и казака привел.
— Пригласите его сюда!— распорядилась Глаша.
Два курсанта с винтовками за плечами ввели в горницу
худого, долговязого, белобрового латыша в английском френче,
574
в желтых ботинках и крагах. Из-под мышки его левой руки
торчал ручной пулемет системы «люис».
Войдя в избу, он коротко кивнул Глаше, положил на стол
пулемет и, обернувшись в полуоборот назад, крикнул:
— А кубанец где? Пусть он тоже идет сюда!
На пороге тотчас же показался молодой безусый казак в чер-
ной поношенной черкеске. Горбясь, втягивая голову в плечи,
он робко прижался спиной к дверному косяку.
Презрительно глядя на него, латыш усмехнулся:
— Ну, вояка, чего скис? Встань как следует. Я тебя в обиду
не дам.
Оробевший казак мгновенно вытянулся в струнку, и глаза
его заблестели надеждой.
Глаша с любопытством всматривалась в перебежчика и,
когда он повернулся к ней, спросила:
— Вы кто?
Латыш поднял на нее серые, очень холодные глаза и не
торопясь протянул пожелтевшую бумажку, сложенную вчет-
веро:
— Извольте прочесть!
Глаша развернула протертую по углам бумажку и быстро
прочла:
«Дано настоящее удостоверение прапорщику Ансису Яно-
вичу Угарсу в том, что он действительно является начальником
пулеметной команды стрелковой Железной дивизии.
Начальник штаба генерал-лейтенант Марков».
— Значит, вы марковец?
— Нет!— отрицательно мотнул головой Угаре.— Это удосто-
верение было выдано еще в шестнадцатом году, когда я был
на германском фронте.
— Как же в таком случае вы перешли с пулеметом с той
стороны?
— Я жил в Луганске и оттуда пробирался сюда, — глу-
хим голосом ответил Угаре.— Доехал поездом до Белгорода.
А из Белгорода зашагал навстречу вам. В двух верстах от этого
села, у сахарного завода, напоролся на казачью заставу.
— Как же прошли сквозь нее?
Угаре достал из бокового кармана френча небольшую таба-
керку из карельской березы, раскрыл ее, сунул в ноздри по
маленькой щепотке табака, чихнул и с каким-то странным
безразличием сказал:
— На заставе я отнял эту штуку,— кивнул он на пулемет,—
и еще прихватил кубанца.
В горницу начали входить сотрудники штаба, до слуха кото-
рых уже дошла молва о латыше, сумевшем якобы вырезать
целую сотню казаков и единолично завладеть трехдюймовой
пушкой.
Вскоре явился командир батальона Чумаков, с утра объез-
575
жавший окрестности села в целях ознакомления с местностью.
— В чем дело?— заинтересовался он, усевшись за стол рядом
с Глашей.
Когда же Глаша быстро и коротко объяснила, он с нескры-
ваемым любопытством принялся всматриваться в небритое,
равнодушное лицо латыша, щеки которого серебрились иглис-
той сединой.
— Не верю, чтобы один мог напасть на заставу,— сказал
Чумаков.
До того молчавший казак вдруг встрепенулся и с неожи-
данной живостью проговорил:
— Так точно! Як есть одни напали. Сидимо це мы втроем
под пулеметом. Бачимо, воны идуть. На плечах погоны поблес-
кивают. Пидышли к нам и спокойно кажуть Хфедьке (вин у нас
за старшего був): дурак, левольверту не можешь носить, хиба
она тутечке должна висеть? И туж минуту взяли воны у Хфедь-
ки левольверту и ею его по потылице. Миколай втикать, а меня
воны, значит, забрали, потому я був дюже удивившись. Як
есть одны, товарищ красный комиссар, ей-ей! — побожился ка-
зак как будто с некоторой гордостью за Угарса.
К показаниям пленного казака Угаре отнесся с полным рав-
нодушием, точно они вовсе не касались его.
Глаша и Чумаков, выслушав казачий рассказ, рассмеялись.
— Ну что ж, значит, вступаете в ряды нашего батальона?
— Да,— подтвердил Угаре.
— Товарищ Первоцвет,— сказал Чумаков,— запишите его...
ну хотя бы в четвертую роту... Вам все равно, товарищ Угаре?
— Нет,— вдруг заявил тот,— не все равно... я хотел бы так...
— То есть как «так»? Не нравится четвертая рота, тогда
направляйтесь в первую...
— Я бы, знаете, лучше так! — стоял на своем странный
латыш.— Не хочется мне в эти роты...
Чумаков недоуменно вздернул плечами.
— Ах да, понимаю: вы, очевидно, хотите в пулеметную
команду?
— Да нет же,— отрицательно замотал головой Угаре.— Я бы
так, один... один желаю воевать.
— Мы не понимаем, как это можно одному воевать,— насу-
пил недовольно косматые брови Чумаков.— Разве вам неизвест-
на истина, что один в поле не воин?
Светлые стальные глаза Угарса глядели безучастно, устало
и почти отрешенно. Судя по их выражению, ему было совер-
шенно безразлично и его нисколько не смущало недовольство
командира батальона. Не глядя ни на кого, он твердил:
— Я могу один с этим «люисом».— Тонкие красноватые
ноздри его нервно раздувались.
— Нет, мы зачислим вас в первую роту! — решил Чума-
ков и, отпустив Угарса, сказал: — Какой странный субъект!
576
Через три дня под Обоянью, верстах в двух к юго-востоку
от железнодорожной станции, под ураганным огнем белого бро-
непоезда «Офицер-1» стрелковая цепь красных курсантов за-
легла. Пулеметный и артиллерийский огонь не давал головы
поднять.
Наступил тот критический момент боя, когда наступающая
часть теряет веру в успех и обращается в бегство. И в это время
Глаша увидела, что Угаре, лежавший в стороне от цепи, поню-
хал табакерку, зарядив обе ноздри щепотками табаку, почихал
и вдруг, взяв в руки пулемет, поднялся во весь рост. Потом,
чуть согнувшись, решительно двинулся неторопливым шагом
к станционным постройкам, из-за которых постреливали дроз-
довцы.
Глаша замерла. Огонь со стороны станции усиливался. Ря-
дом с Угарсом упала граната и черным столбом земли, дыма
и пыли закрыла его долговязую фигуру. Но через мгновение
Глаша увидела Угарса вновь.
Свернув дугой левую руку для опоры пулемета, он шагал
к станции с прежней решимостью.
Чумаков, лежа рядом с Глашей и следя через цейсовский
бинокль за удалявшимся Угарсом, вдруг обеспокоился:
— Кажись, латыш-прапорщик хочет уйти от нас. Надо
открыть по нему огонь.
Но в это время Угаре открыл огонь по дроздовцам: мину-
тами было видно, как выбрасывал он на ходу пустые диски
и закладывал новые.
— Да нет же,— сказала Глаша, которая и без бинокля
отчетливо видела все.— Нет, он не уходил от нас. Он сумасшед-
ший. Его просто нужно вернуть. Разрешите приказать коман-
диру первой роты сделать это.
Но пример Угарса оказался заразительным. Слева и справа
поднимались с земли курсанты и, крича «ура», решительно
устремлялись к станции.
Дроздовцы не выдержали дружного натиска, серые фигурки
их побежали к городу.
Не прошло и четверти часа, как станция Обоянь была
взята.
Угаре привел двух пленных офицеров.
— Захватил в комнате телеграфа.
— Спасибо!— поблагодарил его Чумаков и пронзительно
поглядел в усталое лицо Угарса: — Понимаешь ли, кто явился
виновником нашей сегодняшней победы? Придется доложить
о тебе самому комдиву.
— Как хотите,— равнодушно промолвил Угаре.— Но если
проверкой установите, что приведенные офицеры-контрразвед-
чики каты, то отдадите их мне...
— Ладно.
Когда же через два дня полевая чрезвычайная комиссия
19 Зак. № 708
577
после опроса многих пленных, захваченных в городе Обояни,
пришла к выводу, что оба офицера, взятые Угарсом в комнате
телеграфа, являются матерыми контрразведчиками, от рук кото-
рых пало в городе Орле немало красноармейцев, и вынесла им
смертный приговор, серое хмурое лицо Угарса стало строго
красивым какой-то особо неумолимой красотой.
— Я вообще против смертных казней,— сказал он,— но
я дал клятву без всякой жалости истреблять тех, кто зани-
мается кровавым палачеством.
Тут же, повернувшись к приговоренным, коротко бросил:
— Пойдемте!
Через минуту за длинным сараем с дровами раздалось отры-
вистое таканье пулемета. А потом Угаре вошел в штаб, держа
«люис» под мышкой, и лицо его опять было серо, равнодушно,
лишь одни стальные глаза чуть сузились, стали сосредоточен-
нее и темней.
* * *
Угаре действительно оказался странным человеком. Во вре-
мя боя Глаша всегда видела его впереди цепей. С пулеметом
он никогда не расставался, даже спал в обнимку с ним. Жил
и воевал он «один». Один неожиданно поднимался с земли,
один наступал, идя прямо на врага и расстреливая диск за дис-
ком. Нередко один отправлялся в ночные разведки. В батальоне
он никого не сторонился, однако ни с кем из курсантов не
сходился на короткую ногу. Был обыкновенно угрюм, молчалив
и, лишь нюхая табак, громко и часто чихал.
Курсанты поначалу посмеивались над ним, считали его
не совсем нормальным, однако величайшее презрение к свисту
вражеских пуль, бесстрашное поведение на поле брани внушали
к нему все большее и большее почтение. Мало-помалу при-
выкли к его долговязой фигуре, частому чиханию, мрачной
молчаливости и стали относиться к нему даже по-дружески.
И Чумаков, скупой на похвалы, вспоминая об Угарсе, неиз-
менно говорил:
— Непонятный человек, но пулеметчик дельный.
А курсанты, когда во время вынужденного лежания в цепи
вдруг где-нибудь раздавалась, как всегда, неожиданная очередь
из пулемета «люис», с некоторым восхищением восклицали:
— Ага, пошел наш Угаре вперед!
И действительно редко ошибались. Это он, несмотря на
огонь противника, решительно поднимался и одержимо шел
вперед, часто увлекая за собой всех бойцов батальона. А во
время наступления на Белгород, где приходилось сражаться
с отборными добровольческими частями, он, засев где-нибудь
в стороне от батальона, с изумительной настойчивостью строчил
из своего «люиса».
578
Овладели Белгородом, стали продвигаться к Харькову. Угаре
к этому времени вдрызг износил английские ботинки, но однаж-
ды среди ночи пробрался в село Прохоровку, занятую офице-
рами Алексеевского полка, и вернулся оттуда в новеньких
шевровых сапогах и с отличным чемоданом крокодиловой
кожи.
Чемодан подарил военному врачу для содержания в нем
медикаментов и перевязочных средств.
С этого часа курсанты с гордостью говорили:
— О, с Угарсом можно и к самому Деникину сходить за
новыми ботинками.
И теперь, когда Угаре поднимался и один шагал впереди
цепи, строча из пулемета, курсанты, посмеиваясь, говорили:
— Пошел за ботинками!
Однажды в теплушке несколько бойцов скуки ради начали
высмеивать Угарса за непрестанное чиханье, и кто-то подсыпал
ему в табакерку молотого черного перца. Угаре долго отмалчи-
вался, а потом вдруг вынул обойму винтовочных патронов
и бросил в горящие угли печки-«буржуйки», топившейся среди
вагона.
Патроны с треском начали рваться, и пули засвистели по
теплушке.
Красноармейцы ринулись из вагона. (Хорошо, что поезд сто-
ял.) А Угаре, держа пулемет на коленях, как ни в чем не быва-
ло продолжал невозмутимо сидеть у печи.
С этого дня уж никто больше не отваживался подшучивать
над ним. Со своей табакеркой он так же, как с пулеметом, ни-
когда не расставался. И в боях, и в часы бездействия на его лице
сохранялась совершеннейшая невозмутимость, граничившая
с кажущимся холодом и равнодушием ко всему. Но стоило
полевой чрезвычайной комиссии среди пленных белогвардейцев
обнаружить вешателей-палачей, как лицо Угарса обретало
выражение неумолимой решимости и твердости.
Никому и никогда Угаре не говорил, что в Луганске «волки»
Шкуро вместе с палачами из контрразведочного отделения
зверски расстреляли его родного брата, сестру и изнасиловали
невесту. И поэтому многие недоумевали, откуда у равнодушного
Угарса не совсем обычное чувство мщения по отношению к бе-
лым катам.
Когда Глаша заговорила с ним, стараясь разгадать, что же
именно толкнуло этого человека на кровь, смерть и сделало
неумолимым при исполнении смертных приговоров, в глазах
Угарса, серо-стальных, иной раз вдруг вспыхивало нечто трога-
тельно-наивное, детское, непосредственное. Как бы смущаясь
и конфузясь перед молодой красивой девушкой-комиссаром,
он усиленно поглаживал ствол пулемета и, улыбаясь наивной
улыбкой большого ребенка, которому в руки попала запрещен-
ная игрушка, приговаривал:
19*
579
— Не люблю, знаете, винтовку или шашку. А вот эта штука
производит впечатление.
И действительно, «люис» производил впечатление. Иной раз
Угаре с помощью его многое предопределял в боевых опера-
циях батальона.
Но однажды, когда в бою на подступах к Шебекину Угаре
кинулся поднимать раненого красного курсанта и бросил пуле-
мет, осколок разорвавшейся гранаты перебил его ствол попо-
лам. Угаре сокрушенно смотрел на перебитый ствол несколько
долгих мгновений, потом, круто повернувшись, побежал в сто-
рону белых, увлекая за собой бойцов первой роты. С этого дня
жизнь Угарса превратилась в лихорадочные поиски нового
пулемета. (Все наши ручные пулеметы и все трофейные ему не
нравились.)
Теперь УгарС ночами ходил в стан врага не за новыми ботин-
ками; он делал отчаянные вылазки, чтобы добыть во что бы то
ни стало пулемет «люис». Но все было тщетным, он перетаскал
с десяток пулеметов, но все они оказывались для него непод-
ходящими. Он похудел, даже перестал чихать, поднося таба-
керку к нервно вздрагивающим ноздрям. Однако не прекращал
охоты за новым «люисом».
Наконец, уже под Харьковом, ему удалось захватить «свой»
пулемет, и с ним он одним из первых ворвался в большой город,
оставляемый дивизией генерала Кутепова...
— Ну теперь,— сказал Чумаков,— он докажет, что и один
в поле воин!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Через три дня после сдачи Харькова Шатилов от Кутепова
получил телеграмму о том, что теперь весь 1-й Доброволь-
ческий корпус состоит всего из 2600 штыков. Некоторые
полки сведены в батальоны: два марковских полка и Алексеев-
ская дивизия так же, как Особая бригада, почти полностью
уничтожены. 5-й корпус состоит всего из одной тысячи сабель,
в отряде генерала Кальницкого осталось всего 100 штыков
и 220 сабель.
От нервного переутомления у Врангеля начались приступы
лихорадки. Кутаясь в шинель, не снимая шапки, он ходил
по салон-вагону и говорил:
— Как мало мы значим, когда течение оборачивается
против нас.
2 декабря штаб генерала Драгомирова оставил Киев.
Шатилову наконец удалось связаться с Мамонтовым и зас-
тавить его стянуть свои части в район Панасовки-Таволжанки.
Однако Мамонтов, несмотря на категорические приказы Вран-
геля, бездействовал и дал красной коннице глубоко охватить
правый фланг Добровольческого корпуса, удерживающего
линию рек Можь и Гнелица.
580
5 декабря генерал Улагай наконец прибыл в штабной поезд,
стоявший уже на станции Рубежная. В тот же день Врангель в
распоряжение Улагая предоставил бронепоезд, с тем чтобы он в
Купянске сменил Мамонтова. Буденный продолжал довольно
быстро продвигаться в разрез между Добровольческой и
Донской армиями, заняв Старобельск и село Евсук. В силу
этого Улагай на бронепоезде дальше станции Кабанье не смог
продвинуться.
Мамонтов, глубоко обиженный заменой его Улагаем, сказал-
ся больным и выехал в штаб Донской армии, не дождавшись
прибытия Улагая.
Всегда ровный, выдержанный, умеющий владеть собой,
Шатилов теперь с явным раздражением сетовал:
— При нынешнем положении все наши стратагемы, всесто-
ронне обдуманные, никем не выполняются. Донские части
вконец распустились и отступают, отступают, не желая нигде
задержаться.
Шкуро, отстраненный по настоянию Врангеля от командо-
вания корпусом, через несколько недель, когда Кавказская
армия по требованию Кубанской рады была переименована
в Кубанскую, был назначен ее командующим.
Узнав об этом, Врангель сказал:
— У Деникина совсем мозги пошли набекрень!
В декабре, несмотря на все меры, принимаемые энергичным и
крутым Врангелем, несмотря на работу военно-полевых
судов, Добровольческая армия не могла сколько-нибудь прочно
задержаться ни на одном из намеченных рубежей.
В Донском бассейне днем часто шли необычные для этой
местности дожди. Ночами мороз крепко схватывал лужи и
землю, образуя на дорогах гололед, убийственный даже для
подкованных коней.
Кавалерийские начальники доносили, что все дороги спло-
шной лед, лошадь стала обузой для всадника: она на каждом
шагу скользит, падает; вспаханные же поля для передвижения
невозможны. Многие части растеряли обозы, артиллерию,
санитарные повозки. Участились случаи сдачи в плен целых
казачьих сотен. Улагай, на которого Врангель возлагал особо
большие надежды, доносил, что кавалерийская армия катастро-
фически разлагается. Несколько красных эскадронов могут
безнаказанно гнать целые дивизии. Донские части хотя и
большего состава, однако не выдерживают и самого легкого на-
жима красных.
Доктору Лукашевичу стало известно, что к 1 декабря в воен-
ных лечебных заведениях Дона и Кубани уже состояло 42 700
больных и раненых. Когда об этом доложили Врангелю, тот
сказал:
— Армии как боевой силы нет!
581
— Да, дезертирство кубанцев приняло массовый характер, -
добавил Шатилов.
11 декабря на станции Ясиноватой сошлись поезда Врангеля
и Сидорина. Командующий Донской армии со своим началь-
ником штаба генералом Кильчевским явились в салон-вагон
командующего Добровольческой армии.
Врангель, которого в это время терзал жестокий приступ
лихорадки, набросив на плечи романовский полушубок и
спрятав руки под него, сидел, согнувшись, у стола. Он долго
молча слушал Сидорина, жестоко критиковавшего стратегию и
политику Ставки. Потом вдруг выпрямился и, сбросив с плеч
полушубок, крикливо заговорил о том, что в эти трагические дни
лишь твердость, решимость и спокойствие духа сильного волей
и проницательного умом полководца могут спасти положение.
Но эти спокойствие духа и твердость не может иметь Деникин,
ибо ему не верят войска и в нем разочарованы почти все
военачальники.
— Но, к сожалению, Деникина никто не смеет сменить,—
заметил Сидорин.— А он лишен как политический руководи-
тель ясного взгляда и сильного голоса.
— Да,— живо жестикулируя, горячо сказал Врангель.—
Деморализация, разложение, внутренний паралич белой
армии — все это произошло оттого, что не было вразумитель-
ной цели движения. За Родину, за спасение государствен-
ности?.. Это слишком абстрактно, недоступно солдатскому пони-
манию. Нужен ясный стимул, нужен новый вождь!
— А что, если нам, командующим армиями, собраться в
Ростове и решить вопрос о немедленной смене Деникина? —
тихо, вкрадчивым голосом спросил Сидорин, с опаской поко-
сившись на Ивлева.
— Не беспокойтесь. Этот поручик-первопоходник давно
разочарован в Антоне Ивановиче. А я должен вам честно и
открыто сказать, что считаю наше дело проигранным. Нужно
подумать о нашем будущем.
— Я не совсем с вами согласен.
— Как же вы со мной не соглашаетесь! — горячо запротесто-
вал Врангель.— За время пребывания на посту командующего
Добровольческим корпусом для меня стало совершенно очевид-
ным, что дальнейшая борьба немыслима. На фронте находится
лишь три-четыре тысячи человек, которые самоотверженно
дерутся, а все остальное — это колоссальный тыл, развращен-
ный до последней степени. Гвардейское офицерство и то
занимается спекуляцией. Органы контрразведки давно превра-
тились в притоны прожженных проходимцев. Они лишь
способствуют спекулянтам отправлять военную добычу в тыл и
реализовать ее на рынке. Май-Маевский развратил и «цветные
войска», не организовал запасных частей для подготовки по-
полнений, допустил махровым цветом развернуться всем ты-
582
ловым безобразиям, особым центром которых был Харьков
как резиденция Май-Маевского. Почти год назад сам Деникин
в своем циркуляре от 1 января 1919 года говорил следующее.—
Врангель развернул папку с подшитыми в ней бумагами.—
«Пьянство, разбой, грабежи, беззаконные обыски и аресты про-
должаются,— отрывисто и четко читал Врангель.— Многие
офицеры не отстают от казаков и солдат.
Растление нравов принимает угрожающие размеры. Имя
Добровольческой армии, приобретенное безмерными уси-
лиями, будет забрызгано грязью.
Я не нахожу поддержки в начальниках: почти всюду по-
пустительство. Дальше этого терпеть нельзя. Самые высокие
боевые заслуги не остановят меня перед преданием суду началь-
ника, у которого безнаказанно совершаются безобразия». И этот
циркуляр Деникина остался гласом вопиющего в пустыне.—
Врангель закрыл и бросил папку на середину стола.— Если
год назад, когда Добровольческая армия еще наступала на
Москву, а не бежала, приказы главнокомандующего не испол-
нялись ни Май-Маевским, ни Шкуро, ни другими военачаль-
никами, к которым они адресовались, то теперь и меч-
тать ни о чем подобном не приходится. Все забрызгано
грязью!
— И все-таки,— не сдавался Сидорин,— я считаю, что глав-
ной причиной тяжелого, почти критического нашего положения
явилось слишком быстрое наступление, нужно было в первую
голову заняться устройством тыла, то есть основательно подго-
товить его для дальнейшего натиска. Больше того, я даже
предлагал увести зарвавшиеся войска на юг, жертвуя Харько-
вом. Но Деникин считал, что быстрое продвижение спутает
карты большевиков. Сейчас же, поскольку наши войска от-
ведены на юг, Харьков сдан, мы можем наконец заняться
именно тем, чем надо было заниматься полгода тому назад.
Тем более что основные контингенты войск сохранились. У меня
в Донской армии около сорока тысяч штыков и шашек на
фронте и в резерве тысяч двадцать. У вас, я думаю, тоже в ко-
нечном счете окажется не менее двадцати тысяч дроздовцев,
алексеевцев, марковцев, корниловцев, способных драться. Их
следует сосредоточить в Ростове и Таганроге. Нет, отчаиваться
рано. У нас еще немало народу. Полагаю, нужно немедленно
сменить руководство Освага, которое бездарно копировало боль-
шевистские способы агитации и пропаганды.
— Да, пошлость, бессодержательность, тупая ограничен-
ность были характерны для работы Освага,— подхватил Вран-
гель.— У нас была сила, но правды не было: была борьба силы
против силы, а не борьба правды против силы, а потому были
успехи, но победы не было.
— Сейчас с особой остротой ставится вопрос о целях и смыс-
ле дальнейшей борьбы,— согласился Сидорин.— И я уверен,
583
что умные люди, встав во главе Освага, докажут, что идейное
содержание войны с большевиками далеко не исчерпано.
— Пожалуй, это очень верно! — Врангель оживился, и его
волчьи глаза сверкнули оранжевыми огоньками.— Мне кажется,
если мы создадим новый идейный кодекс борьбы, во имя которо-
го можно самоотверженно идти в огонь и на смерть, то неза-
медлительно появятся и новые герои, и героический энтузиазм.
Надо во что бы то ни стало создать такой кодекс. Он воодушевит
офицеров, солдат, казаков верой в святую правду и правоту
дела. Действительно, добровольцы в массе воевали как хорошие
профессионалы, как воевал тот же Марков — больше по инерции
и безвыходности своего положения, нежели по идейным по-
буждениям. Пусто было в душах. Обо всем этом нам надо
всерьез и углубленно потолковать вкупе и влюбе с другими
крупными военачальниками. Считаю необходимым послать
во Францию, Англию, Америку умных людей, способных дока-
зать государственным деятелям этих стран, что уже сейчас
перед всем культурным миром стоит красный призрак воин-
ственного коммунизма, что в недалеком будущем, если
коммунизм крепко воцарится в России, его микробы переползут
и в другие государства.
— Итак, решено: мы соберемся в Ростове на наш съезд.—
Сидорин поднялся, протянул руку Врангелю, а потом Ивлеву,
который с жадным вниманием и волнением слушал беседу двух
генералов.
* * *
Дальнейшее отступление армии, поезда с беженцами,
станции, переполненные несчастными, голодными, замерзаю-
щими солдатами и казаками, женщинами и детьми, живо напо-
минали Ивлеву все то, что год назад довелось видеть на Северном
Кавказе, когда с иностранными офицерами он ехал от Моздока
до станции Наурской и Калиновской, где был завершен раз-
гром 11-й советской армии. Поэтому сейчас хаос отступления —
трупы умерших от сыпнотифозной горячки, часто валявшиеся
на станционных платформах, брошенные орудия и повозкй —
казался назойливо повторяющимся кошмаром.
Врангель, отчаявшись содержать натиск советских войск в
Донецком угольном бассейне, вместо того чтобы собрать части
под Ростовом, отдал приказ об отводе кадровых кубанских
дивизий в глубокий тыл. И вот целые полки кубанских казаков,
теперь уже ничем не содерживаемых, покатили за Дон, домой,
вызывая озлобление в «цветных» добровольческих и донских
полках.
Деникин не разрешил Врангелю собрать съезд командующих
армиями в Ростове, очевидно учуяв в этом нечто недоброе для
себя. Он вызвал Врангеля в Таганрог.
584
Лицо Деникина, сделавшись одутловатым, как после долгой
болезни, казалось совсем потухшим. В самом деле, Деникин
резко и приметно сдал, осунулся, и даже серебристая бородка
его потускнела.
Сдвинув на нос большие очки в серебряной оправе, которых
прежде не надевал, он неподвижно сидел за небольшим пись-
менным столом. Врангель без всякой жалости рисовал перед
ним картину полного развала фронта, а он, понуро опустив лы-
сую голову, с безнадежной подавленностью молчал.
— Добровольческая армия,— сказал в заключение Вран-
гель,— дискредитировала себя грабежами и насилиями. Здесь
все потеряно. Идти во второй раз по тем путям и под доброволь-
ческим флагом нельзя. Нужен какой-то другой флаг.
— Неужели нужен монархический флаг?— робко спро-
сил Деникин.
— Я не знаю, какой должен быть флаг,— уклонился от
прямого ответа Врангель,— но земельный вопрос должен быть
немедленно решен положительно. Черные страницы затмили
белую идею...
* * *
Под вечер Врангель, вместе с Ивлевым возвращаясь на
вокзал в собственный поезд, прислушиваясь к грустному, тя-
гучему похоронному звону, медленно плывшему над сумеречным
городом, сказал:
— Какой невзрачный городишко этот Таганрог. А между
тем в нем скончался император Александр Первый... и бесславно
завершил свой жизненный путь писатель Кукольник, пережив-
ший свою известность и успех... Вы это, конечно, поручик,
знаете...
Мороза не было. Капель летела с белых заснеженных крыш.
На привокзальной площади снег, исполосованный колесами и
полозьями саней, став из белого угольно-грязным, превратился
в жижу. Всем уже было известно, что Деникин и Романовский
час тому назад срочно покинули Таганрог. Это обстоятельство
встревожило всех служащих учреждений. На вокзале началась
паническая суета беженцев. Люди бежали с чемоданами, баула-
ми, солдатскими мешками за плечами к товарным вагонам, с
бою брали места в них. На голых верхушках пирамидальных
тополей, росших вдоль станционной платформы, грачи, обеспо-
коенные криком суетившихся людей, встревоженно гомонили
и орали с какой-то зловещей настойчивостью и неугомонностью.
Все это — и угольно-темные паровозы, и тягучий заунывный
звон таганрогских церквей, и разжиженный снег, и пронизываю-
щая сырость, и безумолчный крик галок, и паническая суета
на вокзале — говорило о катастрофе, которую никто не в силах
предотвратить. Оставалось лишь покорно дожидаться ее или
безоглядно бежать от нее.
585
* * *
Этот тревожный час таганрогских сумерек Ивлеву глубоко
запомнился еще и тем, что на перроне встретился Олсуфьев.
В первое мгновение Ивлев не узнал его, настолько он исхудал,
посерел и даже ссутулился.
— Алексей Сергеевич,— сказал он, обняв Ивлева за
плечи,— вы видите, какая разруха в тылу. И мы ее чувствовали
на фронте. Нам было стыдно смотреть в глаза солдатам. В их
глазах, обращенных к нам, мы читали мучительный вопрос,
на который у нас не было ответа. Мы ждали подкреплений.
А их не было. Мы делали тяжелые пятидесятиверстные перехо-
ды, а здесь, в тылу, высокие чины набивали себе карманы
деньгами, грызлись из-за доходных мест.— Большие, лихорадоч-
но блестевшие, глубоко ввалившиеся глаза Олсуфьева были
полны слез. Простуженный, осипший голос срывался.— Словом,
нас пустили враспыл, прощайте, Алексей Сергеевич! Я никогда
не забуду вашу сестру Инну... И теперь, когда мы все валимся
под откос, еще горше думать о ее гибели... Спрашивается, за
что она жизнь потеряла?.. За то, чтобы мы теперь наблюдали
эту катастрофу?
Поцеловав Ивлева в щеку, Олсуфьев побежал к солдатам
своей роты, грузившимся в товарные вагоны.
Когда Врангель вернулся в свой штабной поезд, в вагоне
Шатилова сидел коренастый молодой офицер с сумрачным,
обветренным, почти коричневым лицом.
Представляя его Врангелю, Шатилов сказал:
— Это посланец из далекого Омска — поручик Комаров.
Путь его к нам был очень долог. Поручику пришлось пробирать-
ся через Гурьев, Каспий, Баку, Грозный...
— Ну-ну, поручик, садитесь, пожалуйста.— Врангель ука-
зал на венский стул у стола.— Давно ли из Омска?
— Ровно месяц... Когда я уезжал оттуда, Омск уже был на-
кануне падения. Армия безудержно отступала.
— Разве что коренным образом изменилось в настроении
сибирского народа?— живо спросил Врангель.
— Сибирские крестьяне говорят: «Мы против коммунии, но
нынче пленные красноармейцы бают — коммуния начисто отме-
нена».— Комаров улыбнулся широко, непринужденно.
— А офицеры-колчаковцы что говорят?
— Они твердят: «Генерал Брусилов против нас». И этот их
вопль — начало многих переоценок.
— Да, Брусилов на службе у Московского Кремля,— под-
твердил Врангель.
— И беда, что он не один,— подхватил Шатилов, стоя у ок-
на.— С Брусиловым генералы Клембовский и Гутор, Сытин
586
и Лебедев, Кузнецов и Лукирский, Ларский и Бонч-Бруевич,
и даже такой блестящий и эрудированнейший генерал, как Зион-
чаковский. Это по их подсказкам полковник Долматский соз-
дал красную конницу...
— Но адмирал Колчак,— начал возражать Врангель,—
исключительно талантливая личность. И военачальник перво-
классно образованный. Ведь он автор серьезных научных трудов.
К тому же в период войны с Германией он первый разработал
тактику борьбы с подводными лодками. Даже английские адми-
ралы приезжали к нему учиться.
Врангель умолк, опустил голову, задумался.
— Все-таки не могу понять,— сознался он,— почему Колчак
пошел под откос? Ведь в Сибири большевистский лозунг «Вся
земля крестьянам» не имеет существенного значения, поскольку
она там вся у крестьян.
— Кроме того,— быстро добавил Шатилов,— Колчаку по-
могали не одни англичане. Ему оказывали помощь и амери-
канцы, и японцы, и французы, и итальянцы, и весь шестидесяти-
тысячный чехословацкий корпус. Однако фронт Верховного пра-
вителя, доходивший почти до Волги, вдруг катастрофически
быстро развалился. Это прямо-таки непостижимо!
— А нет ли в самой личности адмирала Колчака чего-то от
рока?— вдруг спросил Врангель.— Стоило ему возглавить Чер-
номорскую эскадру, как в Севастополе взорвалась «Императ-
рица Мария», а через год, несмотря на то что адмирала любили
матросы и офицеры всего флота, произошел невероятный кавар-
дак и Колчак перед многотысячной матросской массой эффект-
но ломает и бросает за борт золотое оружие. Непримиримый,
оскорбленный, покидает Черноморский флот, а затем и Россию,
чтобы через несколько месяцев возвратиться на американском
крейсере во Владивосток. К этому часу почти вся Сибирь очище-
на от большевиков, города Екатеринбург, Симбирск, Уральск,
Уфа — тоже. Но стоило Колчаку приехать в Омск, как один за
другим сгорают два дома, в которых он поселяется. Тут же
в Омске неожиданно вспыхивает вооруженное большевистское
восстание, которое крайними усилиями удалось ликвидировать.
Ленин объявляет колчаковский фронт наиболее опасным для
жизни Советской власти. Деникин отдает приказ о том, что от-
ныне подчиняется адмиралу Колчаку как Верховному прави-
телю. Но едва Верховный выехал из Омска и его строгий про-
филь мелькнул вблизи фронта, как могучая сибирская армия
обратилась в бегство. И он, адмирал, обладающий волей бес-
страшного и умного лоцмана, попадает в поток панически бегу-
щих, отступающих войск. Таким образом, Колчак не оправды-
вает ничьих надежд. Четкая тень от его профиля, строгого и
орлиного, вносит в грандиозное антибольшевистское сибирское
движение расщеп и зловещий отсвет обреченности. Бегут орен-
бургские и уральские казаки со своими атаманами, утекают
587
эшелоны с чехами на восток, сдают без боев город за городом кап-
пелевцы и унгерновцы. Оставлен Омск, и Верховный правитель
больше не верит в возможность борьбы под его командованием.
Не верят в него и те, кто совсем недавно видели в нем спаси-
теля России, охотно признавали в нем Верховного правителя
и считали его чуть ли не достойным русского престола.
Врангель вскочил с кресла и заходил по салону.
— Все кончено для Колчака. Ему остается списать себя со
штабного поезда подобно тому, как он сделал это в молодости,
будучи лейтенантом. Если вы помните, тогда, во время экспе-
диции по Северу, по его требованию самого категорического
характера он был списан с корабля в устье Енисея. Он взял
мешок с продуктами, винтовку и на простой шлюпке совершил
беспримерный рейс до Красноярска. Теперь же Колчак, пожа-
луй, должен повторить этот рейс, но в обратном направлении:
с верховья великой сибирской реки к ее низовью — и у льдов
Северного Ледовитого океана найти себе пристанище у бедных
чукчей.
Врангель оборвал свою импровизацию и взволнованно сел.
Потом, глядя в окно, тихо, раздумчиво, как бы обращаясь к
самому себе, проговорил:
— Каждому из нас никогда не следует забывать, что в армии
всегда найдутся солдаты и офицеры, которые при малейшей не-
удаче бросают оружие и бегут. Примеров такого бегства военная
история знает немало. И когда армия превращается в бегущее
стадо, тогда и Наполеон становится ничем, ибо он притягателен
и велик, пока руководит наступающими, идущими вперед
силами...
— О чехах я должен сказать следующее,— сказал колча-
ковский офицер.— Они были воинственны в волжских городах,
когда их пятидесятитысячный корпус на своем пути встречал
разрозненные красноармейские отряды, застигнутые врасплох.
Но стоило большевикам организоваться и двинуть серьезные
силы на Казань, занятую чешскими легионерами, как они по-
бежали. В чешском корпусе началась деморализация. В волж-
ских городах они разграбили громаднейшие склады с казенным
военным имуществом, созданные Россией во время мировой
войны. Да и другим имуществом они не брезговали. Каждый
чешский легионер обзавелся вагоном, полным добра. Идти снова
на фронт, в бой с большевиками — это означало расстаться
с богатыми трофеями. Не только рядовые легионеры, но и офи-
церы превратились в хапуг. На великом сибирском железно-
дорожном пути они захватили более двадцати тысяч вагонов
и почти все паровозы для своих эшелонов с русским добром.
Я был свидетелем, как один чешский полковник по фамилии
Швец, тщетно старавшийся сохранить полк от разложения и
деморализации, безуспешно посылал легионеров занять позиции
для защиты Челябинска. Уговаривая солдат, он произнес горя-
588
чую речь. Потом грозил полку всякими карами. В конце концов,
убедившись в своем бессилии что-либо изменить в настроении
легионеров, пошел в штабной вагон и пустил себе пулю в лоб.
В Челябинске вместе с ним торжественно хоронили последние
надежды на то, что чешский корпус окажет где-либо на фронте
должную помощь Сибирской армии адмирала Колчака.
— Неужели адмирал не мог высадить их из поездов? — воз-
мутился Шатилов.
— Мог бы, но этого не позволяли начальники союзных мис-
сий. В частности, французский генерал Жанэн,— ответил офи-
цер.— Будучи старшим среди начальников миссии, он в первую
голову ублажал чехов и всячески потворствовал их тунеядским
наклонностям. Вообще все эти высокопоставленные начальники
союзных миссий, прибывая в Сибирь «спасать бедную разорен-
ную Россию», быстро настраивались на чешский лад. Все они
завели себе собственные поезда, составленные из лучших клас-
сных вагонов, с кухнями, ванными, пианино, коврами, электри-
чеством. Особенно роскошны были поезда Жанэна, английского
генерала Нокса и чешского Павлу. Роскошь этих поездов была
просто умопомрачительна, она была бы недопустима даже в их
богатых странах. И там вряд ли ее разрешили бы. Все это, ко-
нечно, возмущало не только трудовое население Сибири, но и
нас, русских офицеров, вынужденных отправляться на фронт на
открытых платформах или на крестьянских телегах. Все это
сыграло на руку большевикам.
Теперь и Врангель, и Шатилов, не перебивая, слушали рас-
сказ офицера из Сибири, и тот, уже не стесняясь в выражениях,
довольно красочно живописал всевозможные безобразия, учиня-
емые легионерами и офицерами чехословацкого корпуса. По его
словам, весь корпус превратился в сброд отъявленных торгашей,
охваченных вакханалией спекуляции, торговых сделок, пьянок,
разврата, обжорства, безделья, бандитизма, грабежей.
— Недаром в Сибири всюду поется популярная частушка:
Друг с другом русские воюют,
Чехи сахаром торгуют...
Офицер пропел последние слова частушки и добавил:
— На стенах и заборах мелом и углем сибиряки пишут:
«Бей чехов! Спасай Россию!» А толпы чешских легионеров
заполняют базары, главные улицы сибирских городов, перроны
вокзалов. Ни у кого из них я не видел военной выправки. Разъев-
шись на сибирских хлебах, они отпустили волосы и со вскло-
коченными, непричесанными головами ходят вразвалку. И в то
время, когда мы, русские офицеры, в старом, поношенном, даже
латаном тряпье, они — в новеньких и щеголевато сшитых шине-
лях и мундирах из русского сукна, в шевровых сапогах и наших
фуражках, но без погон и кокард. Вооружены они тоже нашими
русскими винтовками, пулеметами, пушками. Лето и осень
589
девятнадцатого года железнодорожная магистраль великого
сибирского пути охранялась чехами. Охранную службу они
взялись нести только потому, что им нужно отправлять поезда
с накраденным добром во Владивосток и Харбин. Однако, как
только они стали нести караульную службу, на дороге усили-
лась порча путей и мостов. У населения Сибири удвоилась не-
нависть к дармоедам. Значительная часть легионеров больна
секретными болезнями и беспощадно заражает наших женщин
и девушек.
Рассказ сибирского офицера явно удручал Врангеля и Шати-
лова.
— Черт знает что! — наконец не выдержал Врангель.— Мы
не хозяева положения в своей стране! А вот большевики держат
свои интернациональные подразделения, в частности дивизии
латышских стрелков, в образцовом порядке. И главное, в боевом
отношении они не хуже русских красноармейских частей.
— У меня составилось такое впечатление,— подхватил Ша-
тилов,— что союзники совсем не стремились к укреплению Рос-
сии. Они желали продолжения русской анархии и энергично
поддерживали процесс разграбления России.
— И раздробления ее,— добавил Врангель.— Да это и сам
Ллойд Джордж совсем недавно на одном из заседаний палаты
общин подтвердил, обмолвившись фразой, ставшей теперь кры-
латой в Англии: «Сильная Россия для Великобритании не под-
ходит». Поэтому англичане всячески содействовали отделению
Прибалтийских республик от России, французы — Польши,
и те же англичане все сделали, чтобы меньшевистское прави-
тельство Грузии было независимо от вооруженных сил Юга
России.
— А на Севере, — еще добавил Шатилов,— англичанам была
выгодна деятельность правительства Чайковского, которое пре-
следовало не общегосударственные цели, а узко партийные.
— Позвольте, ваше превосходительство, спросить,— обра-
тился Ивлев к Врангелю, — для чего же они все-таки помогали
нам вооружением?
— В наших белых армиях они видели щит, удерживающий
русский большевизм от распространения на Индию, Персию,
Афганистан, Венгрию, Германию. К тому же им хорошо извест-
но, что гражданская война не укрепляет, а обессиливает внут-
реннюю экономику страны, увеличивает разруху... Я не досказал
о весьма своеобразной помощи англичан на Севере,— напомнил
Врангель.— Они отправили в Архангельск офицеров-специа-
листов, которые только по званию числились офицерами, а на
самом деле были представителями промышленных фирм и зна-
токами разных отраслей торговли и экономики. С помощью
этих «офицеров» они вывозили из Архангельска запасы пеньки,
смолы, строевого леса, даже успели вывезти весь знаменитый
холмогорский скот. И Чайковский, который запродал массивы
590
лесных богатств Севера, получил от англичан на свое имя
в швейцарские банки несколько тысяч фунтов стерлингов...
— А сейчас, когда мы всего больше нуждаемся в материаль-
ной и моральной помощи, Ллойд Джордж во всеуслышание
объявил, что большевиков не одолеть путем войны,— вспомнил
Шатилов и добавил: — Это же нож в спину. И обо всем этом мы
можем говорить лишь в узком кругу и только полушепотом:
стоило тому же генералу Краснову возмутиться против кабаль-
ных требований Эрлиша — и его лишили атаманского пернача и
предложили удалиться за пределы Юга России. Все его заслуги
по созданию Донской армии преданы забвению...
— Адмирал Колчак,— снова заговорил сибирский офицер,—
приехав на фронт, к нам в дивизию, посмотрел на солдат и офи-
церов и сказал: «Вы подумайте, как войска одеты! Вернее, как
они раздеты, эти герои. И никакого ропота. В шестом корпусе
мне был выставлен караул босиком, без сапог».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Краснела сквозь обледенелые ветви ясеня вечерняя заря.
Махорочный дым сизым войлоком заполнял небольшую шахтер-
скую хату. На столе кипел большой медный самовар, окрашен-
ный алыми отблесками холодной зари. Стоя у стола, Глаша раз-
ливала по кружкам кипяток.
Со двора вошел высокий, подтянутый, строгий Чумаков и,
отдирая от седеющих усов ледяные сосульки, попросил кружку
чая.
— А у меня заяц,— сказала Глаша и торжественно показала
на зверька, лежавшего на единственной в хате деревянной
кровати, покрытой серым одеялом в заплатах.— Вишь, как
замерз, бедненький.
— Заяц?— удивился Чумаков, принимая из рук Глаши жес-
тяную кружку с кипятком.— Откуда он взялся?
— А сегодня утром, когда наступали на этот поселок, он,
глупенький, тоже наступал, и курсанты поймали его...
К зайцу подошел армянин Ашот Балаян и потянулся рукой
к длинным стоячим ушам.
— Ай, да не трогайте вы его! — сказала Глаша.
— Зарэзать и зажарэть!— предложил Ашот.— Очень кароше
жаркое бывает. А она его в постэль. Пфа!
— Пожалуйста, пожалуйста,— обиделась Глаша,— это мой
заяц, а не ваш.
— Твой-мой, все равно жарэть надо,— решил Ашот,—
шкура на шубу тэбе. И тогда мерзнуть в степи не будэшь.
— Очень нужно. Я к холоду привыкла,— отпарировала
Глаша.— Слава аллаху, прошлую зиму Астраханские степи
прошла.
591
— И ничего, кроме ревматизма, не получила,— добродушно
съязвил Миша Славин.
— У всякого порядочного комиссара должен быть ревма-
тизм,— живо отозвалась Глаша.
— Ох-хо-хо!— притворно жалобно застонал курсант-артил-
лерист, лежавший в темном углу на полу.— Хотя бы до утра
здесь остаться... Ветрище на ночь разыгрывается черт-те какой!
— Не хочу до утра, — запротестовала Глаша.— Хочу к своим
на батарею. Артиллеристы из-за обоза сегодня остались без
обеда.
— А зайца рэзать не хочэт,— снова напомнил Ашот.
Заря вечерняя угасла. В хате стало темно. Глаша начала
различать красневшую решетку самовара. От сильных порывов
восточного ветра крыша гудела и хата вздрагивала. В протяжных
завываниях порою чудился дальний колокольный набат.
Глаша присела на кровать подле зайца.
Чумаков, поглядывая на серый квадрат окна, в сумрачный
ветреный мрак, сказал:
— Двигаться надо, нечего разговаривать. К утру должны
добраться. Белым нельзя давать передышки. А то, чего доброго,
они вновь оправятся, начнут огрызаться. Впрочем, под Ново-
черкасском и Ростовом должны произойти решающие схватки.
Там донцы и добровольцы сосредоточивают силы.
— А я думаю, они от своего драпанья опомнятся лишь на
той стороне Дона, сдав Ростов,— сказала Глаша, поглаживая
узкий лоб зайца.
— Почему в гражданской войне все так переменчиво? —
раздумчиво протянул Славин. — То мы, казалось, в Сибири без-
удержно драпали от адмирала Колчака, потом он от нас, а здесь
наши отступали от Деникина почти до самой Тулы, а теперь —
деникинцы бегут. Вот в империалистическую таких разительных
отступлений и наступлений вроде не было. Бывало, целыми
месяцами ни одна, ни другая сторона не двигалась с обжитых
позиций.
— Война войне рознь. То была в основном позиционная
война, а теперь она как будто вся складывается из кавалерий-
ских рейдов то Мамонтова, то Буденного,— сказал Чумаков.—
В войне с немцами кавалерия не играла почти никакой роли,
а теперь почти все решает она.
— Да, шашка и конь стали главными орудиями,— согла-
сился Славин.
В хату вошел начальник обоза.
— Товарищ комбат,— обратился он к Чумакову,— запря-
гать?
— Запрягайте, — распорядился тот.
— Эх, попадем дроздовцам в зубы,— пробормотал лежащий
на полу курсант, которому не хотелось вставать с пригретого
места.— Неужто нельзя хотя бы до рассвета обождать?
592
— Товарищи,— неожиданно объявила упавшим голосом
Глаша,— у меня заяц умер!
— Це-це-це! — укоризненно зацокал Балаян.— Гаварил
тебэ: давай зарэжу. Жаркое пропало. Всэгда мэня слушай.
— Это вы испугали его, он и умер от страха,— сказала
Глаша, сняв с мертвого зайца платок, и обвязала им плечи.
Через минуту все вышли во двор и погрузились в холодную,
ветреную заметь.
В первые мгновения Глаша ничего не видела. Ледяной ветер
ослеплял и пронизывал до костей. У кого-то из курсантов сор-
вало с головы буденовку.
— Тппррр... стой ты, дьявол! — кричал ездовой на дрожащих
и фыркающих коней.
Глаша, наткнувшись в темноте на круп лошади, останови-
лась, потом нащупала рукой шину переднего колеса и, под-
прыгнув, уселась на повозку. Наконец, закутавшись в бурку, она
начала различать вокруг себя черные фигуры людей и силуэты
лошадей. Где-то на соседнем доме оторвавшийся кусок кровель-
ного железа отчаянно захлопал о крышу.
— Нырнем в яр, там и заночуем, вишь, ни зги не видать,—
сказал ездовой, трогая с места.
— Гляди не завези нас к дроздовцам,— предупредил его
Миша Славин, вскочив в задок крестьянской телеги.
— Они теперь сплять. Рази офицеры станут в буран ходить
по степу,— проворчал недовольный ездовой.— Ни в жисть... Это
одни мы можем. Угомону на нас нету-те...
Запрыгали по твердым мерзлым кочкам колеса, покатились
по улице телега за телегой.
Глаша не приметила, как выехали из темного поселка и очу-
тились в открытой степи, где еще свирепее разгуливал дикий
ветер. Под его напористыми порывами большая казачья бурка
казалась дырявой, а шинель — тонкой. Сперва Глаша ежилась,
подтыкала под себя бурку, пошевеливала пальцами в ботинках,
глубоко прятала руки в рукава. Потом, вся точно пронизанная
ледяными копьями, замерла, собравшись в комок, чтобы не
упустить последнего тепла, которое собралось и сосредоточи-
лось где-то под самым сердцем. Губы одеревенели, колени за-
стыли.
Обоз с грохотом и стуком катился по овражистой донецкой
степи, Глаша старалась не замечать времени... Она вся была
поглощена одним инстинктивным стремлением удержать в себе
остатки жизненного тепла, без которого жизнь невозможна.
А ветер, не уменьшая ярости, дул и дул, как бы задавшись
целью до конца все остудить.
Какие же крестные муки принимают сотни тысяч людей,
втянувшись в небывалую войну. Сколько в эту бесприютную
ночь терзается и дрогнет на пронизывающем ветру человеческих
душ! А где Ивлев? Может быть, и он в этой степи трясется на
593
такой же, как она, крестьянской телеге. Как должно быть ему
и жутко, и сиротливо! Ведь он находится в стане обреченных.
В стане тех, кого Россия изгоняет без всякой пощады за свои
пределы. Вот если бы можно было вырвать его оттуда! Ведь он
не черносотенец, не монархист, не каратель, не контрреволюцио-
нер. Он прежде всего жертва собственной впечатлительности.
Он, как многие другие писатели, художники, невольно связал
себя с теми, кто хочет повернуть колесо истории вспять. Он
не увидел силы за большевиками и поверил в тех, кто идейно
опустошен и не создаст ничего плодотворного. А как бы стало
прекрасно, ежели бы он оказался в рядах железной когорты
выдающихся преобразователей, которые в короткий срок спо-
собны поднять уровень людского океана выше, чем другие успе-
ют поднять его в столетие.
Долгой, мучительной была ледяная ночь... К рассвету ярост-
ный ветер стал еще резче. Темное звездное небо сделалось
серо-пепельным. На юго-востоке обозначился тонкий скользя-
щий серпок ущербленной луны, похожей на кусочек льда.
В предрассветном сумраке вдали за косогором показалось какое-
то большое селение. Спустя некоторое время его прямые широ-
кие улицы и даже отдельные избы начали различаться с утрен-
ней четкостью и определенностью. В ближайшей хате мерцал
огонь керосиновой лампы.
Вдруг обоз остановился. Верхом на высоком крутозадом коне
подскакал к телеге Чумаков:
— Живы, не замерзли?
— Живы,— отозвалась Глаша странно-звонким голосом.—
Но ни ногой, ни рукой не шевельнуть.
— Потерпите немного, войдем в село, обогреемся. Послал
двух верховых курсантов осмотреть селение. А то, может, оно
занято дроздовцами.
— Едемте,— жалобно пищит Миша Славин. — Совсем
окоченели.
Медленно бледнело, расширялось, светлело пепельно-серое
небо. Чистый воздух остро обжигал лицо.
Прошлое полчаса, а разведчики не возвращались. Не напоро-
лись ли на вражескую заставу?
— Хоть бы выстрел дали, черти драповые! — ругался Чума-
ков и наконец, потеряв терпение, отдал команду: — Трогай!
Приготовь ружья!
Снова застучали по железной земле. Замерзшей рукой Глаша
попыталась было вытащить наган из кобуры и не смогла:
пальцы не сгибались.
На околице селения снова остановились. Здесь ветер не так
вольно разгуливал, как в степи. И воздух казался теплее. Во дво-
рах уже в третий раз пели петухи.
За воротами крайней избы показалась старуха. Чумаков
спросил у нее:
594
— Кто у вас в селении: белые или красные?
— А кто их разберет,— ответила она.— Давеча были казаки,
а нынче ночью вроде красные пришли. Не знаю, родимые. Ни-
чего не знаю. Поросенок у меня пропал, поросенка взяли, и
не знаю, кто взял.
В перспективе длинной широкой улицы показались скачу-
щие во весь мах курсанты-разведчики и издали весело закрича-
ли:
— Наши, наши в селе!
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
20 декабря на станции Нахичевань в Ростове, где стоял по-
езд Ставки, в салон-вагоне Деникина собрались на совещание
Врангель, Романовский, Сидорин, Кельчевский, Топорков и
другие генералы.
Романовский, простуженный и угрюмый, поминутно кашляя
и чихая, коротко доложил обстановку. Тотчас же Деникин тя-
жело поднялся из-за стола и, подойдя к карте, висевшей на
задней стене вагона, сказал:
— Я решил упразднить Особое совещание и заменить его
правительством при главнокомандующем. Это первое. Второе:
Добровольческую армию свести в отдельный Добровольческий
корпус. Во главе его ставлю старого добровольца генерала
Кутепова. Пусть он железной рукой наведет в корпусе порядок.
Генералу Врангелю, которого освобождаю от командования
Добровольческой армией, поручаю устроить сполох на Кубани
и Тереке и посадить на коней двадцать тысяч кубанцев и тер-
цев. Все тыловые учреждения подлежат немедленному пере-
формированию и передаче корпусу Кутепова. Общее командова-
ние войсками на новочеркасской и ростовской позициях вручаю
командующему Донской армией Сидорину, который ввиду объе-
динения фронта будет в оперативном отношении подчинен
Кутепову. Генерал Сидорин должен срочно развернуть войска,
Ростов прикрыть добровольцами, Новочеркасск — донцами.
В центре на уступе,— Деникин ткнул пальцем в карту,— вот
здесь, поставить конный корпус генерала Топоркова и конный
корпус Мамонтова, который по настоянию донского атамана и
Донского круга возвращен на свое место. Да, генерал Улагай
заболел и отправлен в Екатеринодар.
Всякое давление политических партий будет решительно
отметаться. Всякое противодействие — справа и слева —
караться. Постараюсь привлечь к русской государственности За-
кавказье...
* * *
Ивлев пошел прогуляться по Ростову. На Таганрогском про-
спекте творилось нечто невообразимое. Во всю ширь его четырь-
мя потоками шли повозки, санитарные двуколки, тачанки.
595
Между ними ехали верховые казаки, донские и кубанские, а по
тротуарам, шлепая растоптанными ботинками по разжиженному
снегу, шагали пехотинцы толпами. Все тянулись к мостам через
Дон. На подводах было немало женщин с домашним скарбом и
детьми. Калмыки за своими черными лакированными кибитками
гнали коров красной калмыцкой породы, табуны степных
коней.
Тяжелой серой мглой над городом повисло зимнее небо, затя-
нутое сплошным сукном облаков.
У вокзала пылали военные склады. Клубы курчавого густого
дыма низко распластались над крышами домов.
По всему чувствовалось: в Ростове начались обычные судо-
роги власти, предшествующие сдаче города.
По Большой Садовой к вокзалу мчались фаэтоны, линейки,
дроги, нагруженные чемоданами, детьми, дамами. На углах офи-
церские патрули задерживали дезертиров, проверяли доку-
менты у подозрительных и тащили солдат в комендатуру.
Где-то на окраинах, в рабочих районах, раздавалась винто-
вочная стрельба.
«Город агонирует!» — понял Ивлев, направляясь к зданию
гостиницы, занимаемой Освагом.
Несколько подвод стояло у главного входа. Солдаты торопли-
во нагружали их кипами каких-то бумаг, брошюр, пишущими
машинками.
Сотрудники Освага в длиннополых пальто, с винтовками,
болтавшимися за спинами, бестолково толкались у парадного
подъезда.
Ивлев вошел в вестибюль, уже захламленный брошенными
бумагами, папками, разорванными плакатами.
— Ба-а! Дружище! Какими судьбами? — вдруг услышал
Ивлев позади себя знакомый голос Голубева-Багрянородного.—
Видите, разбегаемся, точно крысы с тонущего корабля. Со вче-
рашнего дня эвакуация приняла характер бегства.— Басисто-
голосый художник обеими руками цепко облапил его и, дыша
перегаром сивухи, рокотал: — У нас тут, в Ростове, с начала
октября было введено обязательное военное обучение
всех служащих Освага и других правительственных учрежде-
ний. Нас обучали владеть винтовкой, штыком и даже пулеметом.
А 26 ноября, в Георгиевский праздник, был даже устроен парад
ростовской обороны. По Большой Садовой шло чиновничье войс-
ко в потрепанных пальто и стоптанных штиблетах. Сам генерал
Лукомский производил смотр сил и, кажется, выразил полное
удовлетворение. Наши газеты трубили, будто противник выдох-
ся,— продолжал Багрянородный,— и что наступает, собственно,
только небольшая группа Буденного, лошади которой измотаны
до последней степени. Красная пехота еще далеко, под Харько-
вом, и подтянуть ее в короткий срок невозможно. Ростов не сда-
дут. Он, мол, укрепляется, а мы в качестве народного ополчения
596
все как один выйдем на защиту города. Но лишь дело поверну-
лось острым концом, как тотчас же ростовская буржуазия оказа-
лась «на ходу». Подсчитала, уложила валюту в чемоданы и умо-
тала в Екатеринодар и Новороссийск.— Багрянородный усмех-
нулся и со злым сарказмом продолжал: — А «доблестные» опол-
ченцы сейчас с боем втискиваются в последние пассажирские по-
езда, примащиваются к беженским эшелонам или всеми правда-
ми и неправдами раздобывают места в привилегированных соста-
вах разных военных учреждений. За особое счастье считается по-
пасть в теплушку. Дело в том, что в ней можно просидеть и день,
и два, греясь у печки, покуда для беженского состава найдется
паровоз. Я уже проводил и Чирикова, и Билибина,и Лансере.
А сам пошагаю с этими подводами. В Батайске стоит наш второй
агитационный поезд имени генерала Каледина. И там сяду...
Багрянородный бросил на тротуар недокурепную погасшую
папиросу.
— Если хочешь, Ивлев, я на прощание могу остаканить
тебя спиртом. Может статься, что больше не свидимся. Все
пошло кувырком! Я говорил и говорю, если бы остался жив
Корнилов, все было бы по-другому. Он понимал, что всякая
война глубоко интенсивно разрушает условия морали, разлагает
нравы, а гражданская война — в особенности. Если можно уби-
вать соотечественников, то, значит, все дозволено! Корнилов,
конечно, чистил бы Добровольческую армию, как во время перво-
го похода чистил обоз. Держал бы твердой рукой в жестких
шорах...
— А я убежден,— перебил Ивлев,— твердой руки и Корни-
лова сейчас было бы мало. Теперь для противодействия сти-
хийной силе всех внешних обстоятельств потребовалась бы
не одна, а десятки тысяч корниловских рук. А Корнилов уже
под Екатеринодаром почувствовал лед и мрак в душе и утратил
ту гипнотическую силу, которая увлекала и бросала на смерть
без рассуждений. Я помню, даже неукротимый Марков на по-
следнем военном совете при Корнилове сказал: «Город мы не
возьмем, а все погибнем». Когда Корнилов это услышал, то
уселся в угловой комнате, чтобы дождаться неминуемого
снаряда. Он отлично видел, что дом на ферме уже взят в вилку
красными артиллеристами.
Наконец собираясь расстаться с Багрянородным, Ивлев ска-
зал:
— А сейчас я имел возможность в течение нескольких
недель быть при Врангеле и убедиться, что этот генерал, наде-
ленный не в меньшей мере, чем Корнилов, волей и внутренним
порывом, был совершенно бессилен противодействовать дви-
жению вспять.
— Ну ладно, пойдем пить спирт,— мрачно буркнул Багряно-
родный.
— Спасибо. Спирт я не пью.
597
Ивлев распрощался с художником и пошел к Иде Татьяни-
чевой.
Впустив его в знакомую прихожую, по-прежнему пахнущую
старинными духами, нафталином и как будто горячими пирож-
ками, которыми девятого февраля восемнадцатого года он здесь
угощался, Ида испуганно отпрянула назад.
— Боже,— воскликнула девушка,— вы опять пришли в по-
следний час перед сдачей Ростова! Как два года назад. Почему?..
Впрочем, все равно. Теперь это уж и не так важно, как было тог-
да. Нынче я смотрю на многое по-другому. Я, право, нр чаяла вас
больше видеть. А в свое время молила всевышнего о вас... А вы
как в воду канули...
Ивлев снял шинель и стоял, глядя на девушку несколько
недоуменно и тоже почти испуганно.
— На сей раз вы тоже пришли сказать лишь одно, что
уходите, — вдруг засмеялась Ида.— Но теперь вы уходите
навсегда... Хотя вас сейчас в тысячу раз больше, чем было в ту
пору, когда вы уходили из Ростова впервые. Сейчас вы слабее,
чем были. Ну что ж! Таков рок!
Ида взяла Ивлева под руку:
— Пожалуйте, проходите в гостиную. Я познакомлю вас с
двумя петроградками. Они бежали к нам в прошлом году. Валя!
Катя! — закричала Ида.— К нам пришел неотразимый
поручик...
На крик Татьяничевой в прихожую вбежали две черноокие
брюнеточки, очень похожие одна на другую.
— Скажите, возьмут Ростов красные или отстоите его?
— Неужели нам бежать?
— Мы уже отчаялись узнать правду.
Усадив Ивлева на кушетку, девушки наперебой спрашивали
его о том, как далеко Буденный, почему до сих пор Врангель не
дал решительного боя красным.
Ивлев, болезненно переживавший события, старался, однако,
всячески ободрить петроградских беженок, говорил, что оборона
Новочеркасска и Ростова в надежных руках Сидорина и Кутепо-
ва и они здесь устроят красным «Бородинское сражение».
— А я не верю вам,— вдруг сказала Ида, закурив папи-
росу.— Ваши генералы похожи на рудокопов в угольных шах-
тах, где освещено лишь то, что непосредственно нависло над
головой. Вообще все вы панурговы овцы, слепо бросающиеся
в ямы.
— Позвольте,— попытался возражать Ивлев,— у нас есть
Врангель, и, если он заменит Деникина, все круто изменится.
— Все, кто не хочет видеть близкого конца, уповают на
Врангеля, — усмехнулась Ида.— Это пристрастие к Цезарям и
Наполеонам выдвигает на первое место Врангеля. А Цезари и
Наполеоны лишь тогда обретают притягательную силу, когда в
них узнают самих себя тысячи рядовых соотечественников.
598
— Ида, ты нас убиваешь! Пощади! — взмолилась Валя.—
Поручик, она уговаривает нас не бежать из Ростова, от боль-
шевиков.
— Да, я говорю, спирт можно с таким же успехом пить не
только с деникинскими офицерами, но и с красными комис-
сарами.
— Как тебе не стыдно! — сказала Катя.— Что о нас по-
думает Алексей Сергеевич?
— Красота для женщины есть верное средство для того,
чтобы занять свое место в любом обществе. Вы обе достаточно
красивы и молоды, чтобы нравиться красным комиссарам.
— Мы дочери генерала, расстрелянного чекистами,— сказа-
ла Валя и по-детски надула пухлые губы, чуть тронутые розовой
помадой.
— Да,— подхватила Катя.— Мы лучше в Париже будем
официантками, нежели здесь ублажать убийц нашего отца. Мы
никогда не поступимся своей гордостью.
— Ладно, — вдруг сказала Татьяничева.— Вы можете бе-
жать хоть в Африку, а я останусь здесь. То, что в Ростове учиня-
ли мамонтовские молодчики, «волки» Шкуро и разные рыцари
кошелька и шпаги, было гораздо хуже того, что творили в восем-
надцатом году уголовники, разбежавшиеся из тюрем. По край-
ней мере, комиссары расстреливали тех, кто выходил из рамок
дозволенного, а белые генералы сами подавали пример бесша-
башного поведения своим подчиненным. Марковцы таскали меня
на лукулловые пиршества, учиняемые Май-Маевским в ресто-
ране на Большой Садовой. Однажды генерал — эта тучная пья-
ная свинья — потребовал, чтобы я голая плясала перед ним на
столе. И офицер-марковец, влюбленный в меня, в угоду генералу
пытался сорвать с моих плеч платье. Я плюнула ему в лицо...
— Та-ак! — подавленно крякнул Ивлев.
— Да, так,— подтвердила Ида, зло сверкнув черными оча-
ми.— А офицеры контрразведки! Какие выхоленные, упитан-
ные, с розовыми ногтями на белых, не знавших никакого труда
пальцах. Они, право, скорее походили на сутенеров или шулеров
высокой марки. А как надменно, недоступно держались. На
руках носили драгоценные кольца, даже браслеты. Курили из
золотых портсигаров. Не знали счета деньгам! И вместо того
чтобы решительно бороться с дезертирами и мародерами,
пресекать спекуляцию военным обмундированием, чистить
тыловые учреждения от паразитирующих элементов, наводить
порядок в разложившихся частях, они праздно шлифовали тро-
туары Большой Садовой да охотились за взятками от крупных
дельцов, вагонами сбывавших продукты и медикаменты, пред-
назначенные для фронта и лазаретов. В то время как ЧК без
всякой пощады расправлялась с бандитствующими архаровцами
и авторитет чекистов рос, у нас офицеры контрразведки сни-
скали со стороны боевого офицерства самое презрительное отно-
599
шение к себе. Да и как могли уважать этих себялюбивых раз-
вратных господ из карательных органов те, кто честно сражался
с большевиками. Если ЧК помогала дисциплинировать Совет-
скую Армию, то контрразведчики прежде всего способствовали
разложению Добровольческой армии. Это они сеяли недоволь-
ство среди населения тыловых районов, помогая помещикам
собирать имущество, в свое время растащенное из усадеб. Тут
уж эти новоявленные жандармы усердствовали сверх всякой
меры. Шкурники, отъявленные монархисты, дезертиры
в офицерских и полковничьих погонах, грабители воинских
касс прежде всего находили в лице контрразведчиков
первых себе покровителей и вместе с ними предавались безу-
держной вакханалии наживы и карьеризма, диким оргиям и раз-
гулу. Немало было контрразведчиков в Ростове, Новочеркасске,
Новороссийске, Екатеринодаре, Таганроге, Харькове, а англи-
чане вынуждены были самолично развозить обмундирование в
воинские части, чтобы оно не было раскрадено и распродано по
дороге. Вы обратите внимание, если Чрезвычайную Комиссию
возглавил один из наиболее идейных и близких соратников
Ленина Дзержинский, которого большевики по праву назы-
вают безупречнейшим рыцарем революции, то у Деникина во
всей Добровольческой армии не нашлось ни одного генерала с
именем, который согласился бы стать во главе белой контр-
разведки.
— Вот это верно. И как это обстоятельство до сей поры
сколько-нибудь серьезно не озаботило ни Деникина, ни Ро-
мановского?— удивился Ивлев, а Ида еще более разгорячи-
лась.
— Не раз близкие мне офицеры-фронтовики,— продолжала
она горячо,— говорили, что Добровольческая армия состоит из
«князей», «княжат» и прочей сволочи. Князья — генералы,
с которыми Деникин бежал из Быхова, княжата — участники
«ледяного похода». В самом деле, Романовский, Лукомский,
Эрдели у Деникина были первые скрипки. Участникам «ле-
дяного похода», пусть даже и самым в ту пору посредственным
по боевому поведению, неизменно предоставлялись всевозмож-
ные привилегии и тепленькие места в штабах. Им любое прес-
тупление прощалось. Недаром же Деникин начал с того, что в
него не верила армия, и кончил тем же недоверием. Ваша, пору-
чик Ивлев, великая, единая, неделимая Россия так же похожа на
великую, единую, неделимую Россию Деникина и Соколова, как
Швеция — на Занзибар. В Добровольческой армии волею судеб
оказались в одном ряду вешатель Покровский и гуманнейший
художник Ивлев, простейший Деникин и подлейший Соколов,
гвардейская махновщина и мечтательно-наивная интеллиген-
ция, «волки» Шкуро и глупо-романтические юнцы из гимназий.
А в результате ничего цельного, ничего единого. И те, кто пошли
сюда как на высшее служение, попали в положение пасынков.
600
Их оставили без шинелей, без сапог, в то время как офицеры
контрразведки щеголяли в новых отличнейших английских
френчах и ботинках. А эти петроградские девчонки и по сей час
готовы с контрразведчиками стаканами лакать спирт!
— Ну, Ида, это уже превосходит все!— Обе девушки вско-
чили с кушетки.
— А не вы кричали, обезумев от спирта: «Давайте сгорим
в огне вакханалии!»?.. Вам кажется, что нельзя устоять в вели-
ком крушении... Врете, устоять можно!
— Вы, поручик, не слушайте ее! — взмолились сестры,—
Она клевещет на себя и на нас.
— Впрочем,— горячо продолжала Татьяничева,— я сама
прежде не могла без благоговейного чувства думать о юнкерах,
о поручиках, шедших за Корниловым. Мне в ту пору они каза-
лись рыцарями высокого долга и чести. Я видела в них цвет на-
ции. Я молилась о трехтысячном отряде, уходившем в степи
Кубани. Плакала о той дивной молодежи, которая без страха
с боями шла в неизвестность. Радостно и восторженно изумля-
лась героизму бескорыстных юнцов. Впрочем, они, конечно,
были вовсе не похожи на нынешних горе-вояк, тысячами бегу-
щих через Ростов от вахмистра Буденного. Вы говорите: двух-
летний труд Деникина был трудом паука. Вместо медовых сот
он выткал гнилую паутину, которая рвется всюду. Никому этой
паутины не обратить в стальные пружины. А вы-то сами что
делаете? Вы куда бежите?..
Ивлев, не ожидавший от Иды такой горячей тирады, втянул
голову в плечи и с невыразимой тоской глядел себе под ноги.
Она права: в белой армии развился безграничный эгоизм,
родственный безоглядному шкурничеству. Каждый стал забо-
титься лишь о себе.
— Теперь,— вспомнила Ида,— говорят о бронепоездах,
которые якобы будут двинуты по Екатерининской и Юго-Вос-
точной железным дорогам, об английских танках, которые якобы
выкатят навстречу коннице Буденного. Чепуха! Этими лживыми
версиями утешают ростовских обывателей. А полки за полками
уходят за Дон. Одной десятой ушедших туда достаточно было бы,
чтобы наголову разбить Буденного. Нет, белая армия — это
армия без позвонка и головы.
Сколько бы еще говорила Татьяничева, неизвестно, но вот
с парадного раздались один, другой звонки, и через минуту гос-
тиную заполнила целая ватага молодых офицеров Донской
армии. Сбросив шинели, полушубки прямо на пол в углу ком-
наты, каждый из них выставлял на стол бутылки со спиртом,
вином, выкладывал куски сала, окороков, завернутые в бумагу.
Усатый есаул, увидев на Ивлеве черные погоны с белыми
кантами, почтительно звякнул шпорами:
— Приветствую офицера-марковца! Простите нас за шумное
вторжение, но решили, что называется, под занавес учинить
601
пирушку на паритетных началах. Все кабаки в Ростове закрыты.
Надеюсь, вы не откажетесь разделить с нами трапезу. Нам,
донцам, и вам, добровольцам, одна дорога — к Черному морю.
Ивлев поглядел на ручные часы. Шел уже девятый час
вечера. Остаться с донскими офицерами значило отстать от
поезда Врангеля. Нет, еще рано складывать крылья. Может
быть, Врангель еще станет во главе всего дела. Ведь недаром же
он согласился отправиться на Кубань поднимать сполох...
Ивлев встал с кушетки и сказал:
— Благодарю вас, господин есаул, за любезное приглашение,
но к десяти часам вечера я должен быть на вокзале.
* * *
Когда он вышел на улицу, хлопья талого снега валили сплош-
ной стеной. Редкие фонари, горевшие на Большой Садовой, как-
то уныло-жалко и тревожно помигивали.
Ивлев поднял воротник шинели, сунул руку в карман и за-
жал в ладони холодный браунинг.
Снова он покидает Ростов. Кто знает, быть может, на сей раз
безвозвратно. Снова впереди тьма, мглистая тьма, и когда ее
прорежут маячные огни, зарницы предрассветные?
У здания гостиницы, прежде занимаемой Освагом, ходили,
как тени, уличные проститутки. Одна из них в вымокшей шляпке
с жалкими цветами, приколотыми к груди, преградив дорогу,
простуженно-осипшим, пропитым голосом спросила:
— Ну что, корниловец, не весел? Угости папиросой...
А взяв папиросу и закурив, не то насмешливо, не то сочув-
ственно сказала:
— Неужто на улице развлечения ищешь? Хочешь, сведу
в злачное место, где спиртиком можно побаловаться. А то тут,
на снегу, вся внутренность отсырела. Ну, что молчишь, али
«ермаков» или «колоколов» нету-те?
— Извини меня, милочка, — в тон проститутке проговорил
Ивлев,— но я не ходок по злачным местам.
— Ну и невезучая я! — пожаловалась девица и отверну-
лась.
Ивлев зашагал быстро по улице.
Эх, яблочко, вода кольцами,
Будем рыбу кормить добровольцами!..
Это кто-то весело и задорно запел в темном переулке. У Ив-
лева тоскливо сжалось сердце. Раз уже в центре Ростова поют
так, то можно считать, что город сдан. Надежд отстоять его —
нет!
602
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Утром Ивлев снова увидел Екатеринодар, но теперь родной
город уже ничем не радовал. Улицы, знакомые дома стояли
на прежнем месте, а жил Екатеринодар совсем не так, как два
месяца тому назад.
Вокзал был переполнен беженцами, солдатами и казаками.
Все железнодорожные пути, сплошь заставленные составами
воинских и беженских поездов, были загрязнены соломой, кон-
ским навозом, калом, мочой. Косые сугробы снега, запорошен-
ные угольной пылью, мрачно чернели. По широкой привокзаль-
ной площади, пустынной и тоже страшно замусоренной, гулял
какой-то свирепо-шальной ветер. На улицах встречались люди
с посиневшими от стужи лицами. Трамваи были редкими и едва
передвигались, подолгу простаивая на каждом углу. Цирк Ефи-
мовых, не прекращавший работы даже в лето 1918 года, закрыл-
ся ввиду сыпнотифозной эпидемии. Кинематографы по распоря-
жению войскового атамана были заняты лазаретами. Все лавки
и магазины, кроме хлебных, прекратили торговлю. Фруктовые
киоски на углах наглухо заколочены.
Родной дом, прежде всегда по-родственному приветливый,
добрый, полный притягательного семейного тепла и милого
уюта, теперь угрюмо, осиротело глядел печальными окнами на
нерасчищенную дорожку.
В снегу видны были лишь редкие следы от материнских бо-
тиков, тоже совсем осиротелые, идущие от крыльца к железной
калитке, распахнутой настежь.
Все это: и дом, и крыльцо в снегу, и одинокие материнские
следы на дорожке, и даже пирамидальные тополя с обледене-
лыми ветвями и голыми сучьями, раскачиваемые студеным
ветром, снежная пыль, летящая с белой крыши,— казалось уже
заброшенным и обесцененным той неизбежностью, которая
неумолимо грядет.
Исхудавшая, совсем седая Елена Николаевна, одетая в ста-
рую вязаную кофту, кутая зябко плечи теплой шалью, быстро
провела Ивлева по опустевшим, холодным комнатам в ма-
ленькую девичью комнатушку, прежде занимаемую прислугой.
— У меня нет средств отапливать весь дом,— как бы оправ-
дываясь, говорила она.— Вот и живу в этой крохотной комнате,
да и вообще много ли надо одной? И тут тяжелые сердечные
приступы одолели. Спасибо, хоть Маруся иногда навещает.
После приступов по три-четыре дня не могу подняться.
Чувствуя перед матерью глубокую вину, Ивлев молчал. И что
мог сказать он в утешение? Под ногами не осталось и пяди
надежной почвы.
— Екатеринодар до отказа забит бегущими от красных людь-
ми. Деньги вовсе ничего не стоят,— рассказывала Елена Нико-
лаевна.— Я, кажется, не позволяю себе ничего лишнего. Поку-
603
паю фунт хлеба, бутылку молока на день, раз в неделю варю
бульон из курицы, и все равно денег, присылаемых тобой,
не хватает. Снесла на толкучку персидские ковры... А самое
тяжелое — одиночество. После смерти Сергея Сергеевича
не приходит никто из прежних знакомых. Да и сама не хожу
ни к кому. В каждой семье кто-нибудь убит, сыпной тиф косит
всех. А зима, как на беду, выпала с лютыми холодами и вет-
рами. Многие екатеринодарцы уезжают в Новороссийск. Хо-
рошо, у кого золото, бриллианты. Им и за границей будет сытно.
А что ты там будешь делать?
Елена Николаевна горестно вздохнула и села за стол.
— Я недавно собрала все, что у нас есть ценного. Оказалось,
всего два обручальных колечка, мои сережки да испорченные
дамские часы с золотыми крышками. Вот все! Возьми. Я зашила
в мешочек. Можешь надеть его на шею вместо нательного крес-
та. Я-то останусь. С больным сердцем далеко не уедешь.
На глазах у Елены Николаевны заблестели слезы.
— Нет, мама,— удрученно молвил Ивлев,—я тебя не остав-
лю. Уедем вместе. А впрочем, я думаю, до полного разгрома
не дойдет. Сейчас Врангель должен сменить Деникина. Гене-
ралы Сидорин, Кильчевский, Топорков, Улагай, Кутепов затея-
ли заговор против Деникина. Прошлую ночь в поезде при моем
участии разработали план «дворцового переворота». Только,
мама, об этом ни гугу. Все произойдет в ближайшие дни. Остает-
ся лишь договориться с терским атаманом Вдовенко и генералом
Эрдели.
— Но неужели Врангель в состоянии изменить все?— спро-
сила Елена Николаевна, ставя на стол перед Ивлевым тарелку
с хлебом и тарелку с двумя картофелинами, сваренными в мун-
дире.
— Людей у нас под ружьем достаточно. Десятки тысяч,—
сказал Ивлев.— Только вернуть бы им дух и веру. И Врангель
вернет! В нем нет ничего рутинного. Обладая должной поли-
тической эрудицией, он обещает новую белую программу.
В гражданской войне побеждают те, кто выдвигает сильные
идеалы. Врангель на нашем корабле поднимет новые мачты
и паруса. Начнется возрождение... А денег я раздобуду,—
наконец вспомнил Ивлев о бедственном положении матери.—
Продам несколько полотен Эрлишу. У него большой интерес
к кубанским пейзажам и денег куры не клюют. Эта изрядная
бестия успешно занимается крупными торговыми махинациями.
Так что, мама, тужить пока рано. Послезавтра, 23 декабря, я вы-
еду с Врангелем в Пятигорск к войсковому атаману терского
казачества Вдовенко.
604
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
В Ростове, во дворе особняка Парамонова, среди белых сол-
дат, попавших в плен, Глаша опознала Ковалевского.
В потрепанной английской шинели без погон, в измятой фу-
ражке, он сидел на бревне, опустив голову. Глаша остановилась
возле него:
— Елизар Львович!
Он вздрогнул и поднял бледное, осунувшееся лицо, густо
заросшее рыжеватой щетиной.
— Пойдемте в штаб.
В одной из отдаленных комнат особняка, некогда служившей
Корнилову спальней, оставшись с глазу на глаз с Ковалевским,
Глаша спросила:
— Вы, очевидно, выдаете себя за рядового солдата? И встре-
ча со мной вас не радует.
Заросшее лицо Ковалевского болезненно искривилось, одна-
ко он довольно внятно проговорил:
— Я не первый и не последний русский офицер, который по-
пал в руки красных. Но если мы побеждены, то жизнь не стоит
того, чтобы из-за нее замирало сердце. Можете идти и заявить,
что я штабс-капитан!
— Значит, вы разуверились во всем?— Глаша прямо погля-
дела в темные глаза бывшего учителя гимназии.
Ковалевский вновь опустил голову.
— А мне казалось, вашему сердцу всегда будут дороги ре-
волюционные демократы Чернышевский, Добролюбов, Писарев,
о которых некогда довольно проникновенно рассказывали нам,
гимназисткам,— вспомнила Глаша.
— А почему вы решили, что теперь они не дороги мне? —
встрепенулся Ковалевский.
— Вы же связали себя со станом монархического отребья...
— Я взялся за оружие, чтобы спасти от большевистского
истребления именно революционно-демократическую русскую
интеллигенцию, воспитанную на лучших идеалах Белинского
и, Чернышевского.
Ковалевский выпрямился, застегнул на все крючки шинель.
— А не кажется ли вам, что общество меняется, вырастает
и разрывает старые, изношенные пеленки? — быстро спросила
Глаша.— И оно должно уничтожить на своем пути обломки, за-
гораживающие дорогу новому?
— Не найдется ли у вас какого-нибудь курева?— вдруг
спросил Ковалевский.
— Подождите, попробую раздобыть,— сказала Глаша и
через минуту принесла пригоршню махорки и клочок газеты.
Грязными, давно не мытыми, трясущимися пальцами Кова-
левский неловко свернул неуклюжую цигарку. Однако после
второй-третьей глубокой затяжки позеленел.
605
— Проклятие! — задохнулся и закашлялся он. — Красно-
армейская махорка не по мне.
— Простите, Елизар Львович, но высокосортных папирос
у наших бойцов нет.— Глаша усмехнулась.— А может быть,
вы голодны и потому вам дурно?
— Да, со вчерашнего дня во рту ни росинки,— вдруг со-
знался Ковалевский и жалко улыбнулся.
Глаша тотчас же отправилась за котелком красноармей-
ского супа.
К голодному, измученному Ковалевскому она испытывала
двойное чувство — жалость и раздражение. Почему он, прежде
горячо любивший передовых людей русской литературы, вну-
шавший своим питомцам по гимназии симпатии ко всему рево-
люционному, теперь повторяет бредовые осважские вымыслы
о большевиках? Или он не знает, что даже Блок прекрасно ужил-
ся с диктатурой пролетариата. И сотни высших царских офице-
ров, в том числе офицеров Генерального штаба во главе с Бруси-
ловым, служат в Красной Армищ в ее штабах...
Красноармейский суп, заправленный свиным салом и пше-
ном, Ковалевский ел торопливо, жадно, обжигаясь, чмокая
губами.
— А знаете,— сказала Глаша,— многие офицеры, попавшие
к нам в плен, еще могут встать в ряды Красной Армии.
— Я не князь Курбский и не Мазепа.— Ковалевский
отрицательно мотнул головой.— Роль перебежчика меня не
прельщает. К тому же, если большевики окончательно одолеют,
жизни для меня не будет.
Быстро опорожнив и поставив котелок на подоконник,
Ковалевский заговорил более твердо:
— Еще поэт Гейне писал, что при господстве коммунизма
нельзя будет воспевать ни роз, ни любви... Предметом поэзии
станет лишь демократическая картошка... А я, кстати сказать,
ее так же плохо перевариваю, как и махорку. В казарме ком-
мунизма всех будут кормить картошкой и, по утверждению
Гейне, великан будет получать такую же порцию картошки или
черной чечевицы, какой довольствуется карлик. «Нет, благодарю
покорно,— говорил Гейне.— Мы все братья, но я большой брат,
а вы маленькие братья, и мне полагается более значительная
порция».
— Так, значит, вы, Елизар Львович, мыслите коммунизм
как общество, где все будет построено на принципах кухон-
ного равенства?— Глаша расхохоталась.
— Так себе представлял коммунизм и великий Гейне.
— Но позвольте заметить, что так превратно и примитивно
коммунизм рисовался поэту лишь до встречи с Карлом Марк-
сом,— заметила Глаша.— Маркс доказал Гейне, что кухонное
равенство вовсе не обязательно для членов коммунистического
общества. Напротив, распределение жизненных благ будет про-
606
исходить по принципу «работай по способности, получай по
потребности». А следовательно, высокосортные папиросы вы
будете курить и при коммунизме.
— Но коммунисты будут смотреть на живых людей, как ме-
ханики на машины. А я вовсе не машина. Я живой организм,
склонный и к разочарованиям, и к пессимизму, и воспеванию
роз, и мышлению на свой лад. К тому же захочу передвигаться
по собственному вкусу и наклонностям...
— Ага!— воскликнула Глаша.— Боитесь, что в высокоорга-
низованном коллективе вас, крайнего индивидуалиста, скуют по
рукам и ногам. А на самом деле именно тогда вашим индиви-
дуальным наклонностям будет дан идеальный простор, вы полу-
чите полную возможность воспевать любовь и розы...
— Нет, не верю в это! — стоял на своем Ковалевский.—
К тому же, прежде чем вы создадите коммунистическое общест-
во, я должен буду жить под прессом военного коммунизма,
а он раздавит, обескровит вольнолюбивую русскую интеллиген-
цию, а значит, все знания, все высшие способности нации...
— Старая русская интеллигенция не может жить подобно
волу, покорно шагающему по одной борозде с плугом,— заме-
тила Глаша.— Ей надо следовать за человечеством, которое,
подобно птице, меняет оперение, стремясь подняться к высшим
звездам. А вы и схожие с вами интеллигенты, Елизар Льво-
вич, хотите до бесконечности ехать в старом дилижансе, в кото-
ром уже нельзя делать длительных путешествий. Мы, коммунис-
ты, пересадим русскую интеллигенцию в новый, переобору-
дованный экипаж с электрическим двигателем...
— Глаша — разрешите называть вас так, как в гимназии,—
вы очень образно выражаетесь, но забываете при этом, что
никогда нельзя утверждать, родится ли жизнеспособный ребе-
нок. Вы мечтаете о создании идеального общества, а что, если
получится бесполый гермафродит, страшно далекий от ваших
мечтаний? Ведь как часто у хороших родителей рождаются
уродливые дети...
— Какое же будущее принесут осважские политиканы и де-
никинцы?— спросила Глаша.— Те идеи, которые они пытаются
выдать в свет, похожи на плохо наряженных уличных девиц
с подведенными глазами. Неужели вы верите им? А потом, ви-
деть свое «я» центром и целью всего мироздания — это, по
меньшей мере, не понять его истинного назначения. Такое слиш-
ком драгоценное «я» становится сверхбесценным.
Глаша спорила с Ковалевским, все время думая об Ивлеве.
Хотелось узнать, встречался ли он в Екатеринодаре Ковалев-
скому? Наконец, отчаявшись найти подходящий предлог, чтобы
заговорить об Ивлеве, просто сказала:
— Знаете, все, что сейчас говорите вы, в свое время утвер-
ждал екатеринодарский художник Ивлев.
— Ивлев?! Алексей?— Ковалевский даже подскочил на
607
месте.— Это же мой большой приятель! Отличный живописец...
— Он и мой друг,— сказала Глаша.
— Вот как!— Лицо Ковалевского радостно просияло.—
В самом деле?.. Впрочем, впрочем...— Ковалевский сощурил
глаза и почти восторженно всплеснул руками.— Ну конечно же!
Это ваш портрет я видел в его мастерской... Какая это беспо-
добная вещь! Как я мог забыть о нем? Портрет — настоящий
шедевр живописи! И кажется, если память не изменяет, Ивлев
написал его без вас, но памяти... Ах, Ивлев!..
— А где он сейчас? — спросила Глаша.
— Полагаю, в Екатеринодаре.
— Но, очевидно, теперь он подполковник или полковник?
— Какое там пол-ко-вник! Всего-навсего поручик! Ну, безус-
ловно, мог бы давно стать и полковником. Он был адъютантом
Корнилова. Это кое-что означает! Но Ивлев слишком честный,
гуманный, и если бы белая армия состояла вся из офицеров,
подобных ему, то, даю голову на отсечение, не я, а вы, Глаша
Первоцвет, были бы в плену у нас. Я называю Ивлева Дон Кихо-
том белой гвардии. И потому он и в чинах нисколько не повы-
сился...
Ковалевский сел и подробно поведал, как едва не застрелил
Ивлев генерала Шкуро в Воинском собрании, как горячо сце-
пился с Покровским в станице Медведовской, как арестовал, на
свой страх и риск, в ставропольской тюрьме садиста, палача
хорунжего Левина...
— Так неужели же после всего этого Ивлев еще у белых? —
взволновалась Глаша.— Он же враг шкурничества, спекуляции,
эгоизма, бандитизма, карьеризма, монархизма, жестокости...
Неужели еще и за границу потечет вместе с остатками дени-
кинцев?
— Конечно! ЧК не пощадит его — бывшего корниловского
адъютанта...
— А вдруг пощадит?! Он — Живописец с большой буквы
и не палач...— Глаша поднялась и быстро зашагала по ком-
нате.— Надо все предпринять, чтобы он не бежал за границу.
Его таланту место в новой России. Но кто, кто удержит его?..
Глаша вдруг остановилась против Ковалевского и, будто осе-
ненная новой идеей, живо спросила:
— А что, если вас, Елизар Львович, отпустить в Екатерино-
дар под честное слово?
— Как отпустить?— не понял Ковалевский, но глаза его
засветились робкой и радостной надеждой.
— Очень просто: вы дадите слово непременно увидеться
с Ивлевым и передать ему мое письмо. А я напишу большое
и убедительное письмо. К тому же и вы кое-что тогда сможете
рассказать о нас... обо мне...
— Вы это всерьез или решили напоследок пошутить над быв-
шим вашим учителем?— Ковалевский ближе шагнул к Глаше.—
608
Если да, то это очень жестокая и нелепая шутка. Но если всерьез
надумали отпустить, то я, пожалуй, дам слово не только обяза-
тельно встретиться с Ивлевым, отдать ему письмо любого содер-
жания, но и со своей стороны сказать, что ему коммунисты
гарантируют как художнику полную неприкосновенность...
— Больше того,— радостно подхватила Глаша,— они вручат
ему охранную грамоту за подписью наркома просвещения. Такие
грамоты у нас имеют многие деятели искусства...
— И значит, ЧК не посмеет арестовать его без ведома нарко-
ма просвещения?— спросил Ковалевский.
Глаша утвердительно кивнула.
— Ну а теперь я пойду договорюсь о вас с командармом Ле-
вандовским.— И она решительно вышла из комнаты.
Это был как раз тот час, когда молодой командарм отдыхал.
Худой, высокий, в синей гимнастерке, он сидел у окна и читал
на французском языке труд Хомини.
— Товарищ командарм,— обратилась к нему Глаша.—
Мне нужно, чтобы вы приказали отпустить из плена моего быв-
шего учителя гимназии Елизара Львовича Ковалевского. Кстати,
он пообещал больше не воевать с нами.
Левандовский положил книгу на подоконник, встал с кресла,
спросил, в каком чине Ковалевский, узнав, что тот штабс-
капитан, нахмурил темные брови.
— Почему не хочет служить у нас?
— Он, видите ли, — ответила Глаша,— покуда что имеет пре-
вратное представление о нас, большевиках. Но поможет удер-
жать от бегства в эмиграцию моего друга — художника Ивлева.
— Ивлева?— переспросил командарм.— Он что, еще молод,
малоизвестен?.. Я, например, ни одной картины его не знаю...
— Да, Ивлев молод. Ему примерно столько же лет, сколько
вам, товарищ командарм,— сказала Глаша.— Но он истинно
талантлив. И я верю: если ему удастся порвать с белогвардей-
щиной, то он не обманет моих надежд. Правда, Ивлев уже давно
блуждает в стане деникинцев, но далеко не закоснел в своих
ошибках... Об этом свидетельствует и штабс-капитан Ковалев-
ский.
Неразговорчивый командарм не перебивая выслушал Глашу
и сказал:
— Да, выправить можно даже кривые дубы. Я видел в юнос-
ти, как на лесопилке теплом расправляли кривые бревна...
Левандовский сунул руку за борт синей гимнастерки, подо-
шел к окну.
«На кого он похож?» — спросила себя Глаша, невольно за-
любовавшись высоким, статным командармом, и вдруг, когда
Левандовский встал в профиль, решила, что — на князя Андрея
Болконского.
— Вытаскивать русских интеллигентов из болота белогвар-
дейщины следует чаще,— раздумчиво сказал командарм, глядя
20 Зак. № 708
609
в окно.— Чем больше вытащим, тем скорее окончится междо-
усобица. Я, например, когда в восемнадцатом году в Пензе фор-
мировал Первую армию, то вызвал к себе в штаб на вокзал всех
бывших офицеров и предложил им служить в Красной Армии.
Большинство после некоторых колебаний пошло к нам, и они как
офицеры вполне оправдали себя. Больше того, в Пензе, как
известно, после моей вербовки не произошло ни одного контр-
революционного мятежа. А художников, писателей, композито-
ров — людей интеллигентных, можно вербовать еще смелее.
Они-то скоро поймут, что пролетариат уже сейчас хочет быть
грамотным, обладать достаточно широким кругозором, отличать-
ся определенной нравственной стойкостью, иначе говоря —
быть достаточно интеллигентным, чтобы стать мозгом страны.
Художники, писатели, учителя, инженеры, профессора обязаны
почувствовать здоровые устремления пролетариата и помочь ему
дорасти до высокого умственного и нравственного развития...
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Утром, когда Ивлев пришел в штабной поезд, в салон-вагоне
нашел Шатилова, Улагая и походного кубанского атамана Нау-
менко.
— Вот кстати подошли,— сказал Врангель, ответив кивком
на приветствие Ивлева.— Рядом с нашим поездом — поезд
Шкуро. Пойдите и от имени Шатилова пригласите Шкуро в наш
поезд. Или лучше будет, если скажете, что его желает видеть
генерал Шатилов. А ты, Павлуша, как только Шкуро попросит
к себе,— Врангель обернулся к Шатилову,— пойди и подготовь
его к встрече со мной. Скажи, что я был неверного мнения о нем
как о военачальнике и потому-де, мол, недооценивал. Но сейчас,
имея полную информацию, изменил свой взгляд. Хочу с ним
познакомиться ближе и ввиду тяжелой ситуации на фронте и об-
щей опасности объединить силы для спасения дела. Шкуро тще-
славен, самолюбив, и, я полагаю, нетрудно будет столковаться
с ним. Тем более что в нашем деле я пообещаю отвести ему
видную роль.
Ивлев нашел Шкуро сидящим в салоне. Вагон курносого,
рыжеватого генерала был обставлен креслами красного дерева,
пол устилал красный текинский ковер, на окнах висели шелко-
вые шторы оранжевого цвета. Шкуро сидел за круглым поли-
рованным столиком, заставленным полевыми телефонами.
Как только Ивлев доложил о Шатилове, Шкуро тотчас же
приказал просить его.
Врангель продолжал беседовать с Науменко и Улагаем, по-
куда Шатилов не возвратился в вагон, ведя за собой Шкуро, на-
рядившегося в новую черкеску черного сукна.
После обычных приветствий, Врангель усадил гостя рядом
с собой.
610
— Вы, Андрей Григорьевич, безусловно, один из прослав-
ленных наших героев,— начал он.— Такого мнения все здесь
присутствующие... И я хочу извиниться за прошлое...
— О, я не злопамятен,— живо отозвался Шкуро и приоса-
нился.
— Петр Николаевич, — вдруг поднялся Улагай,— у меня,
кажется, высокая температура. Голова пылает. Я не могу больше
превозмогать себя. Разрешите удалиться. Боюсь, у меня разыг-
рывается тиф. От всей души и сердца желаю вам успеха в нашем
деле!..
— Идите, голубчик, идите, постарайтесь преодолеть бо-
лезнь.— Врангель подошел и по-отцовски поцеловал своего лю-
бимца в лоб.— Да-а, голова у вас как огонь. Но не отчаивайтесь,
если это даже и тиф... Вызывайте к себе профессора Юрьевича,
лечившего меня. Это опытный лекарь.
Вслед за Улагаем почти тотчас же собрался и ушел бравый
атаман Науменко.
— Вы какое вино предпочитаете?— спросил Врангель, соби-
раясь продолжить беседу со Шкуро.
— Я из всех легких напитков предпочитаю коньяк и водку,—
попытался сострить Шкуро и рассмеялся.
— Ну что ж, прикажем подать и того, и другого,— снисходи-
тельно улыбнулся Врангель.— А пока расскажите, каково на-
строение кубанского казачества? Любят ли они нашего главно-
командующего? Популярен ли он среди станичников? Что го-
ворят о нем?
— Видите ли,— уклончиво начал Шкуро, — со мной, как
с генералом, они не очень-то откровенничают. Но, могу вас
уверить, удар по кубанским демагогам затронул казачество
лишь косвенно. О Калабухове, которого вздернул Виктор По-
кровский, они редко вспоминают. А Иван Макаренко, которого
надо было первого повесить, избежав ареста, сейчас, после
нескольких недель скитания по хуторам и плавням, получил из
Ставки через третьих лиц гарантию безопасности и вернулся
в Екатеринодар. Я как раз был у начальника военного управ-
ления, когда он к нему явился и поведал о том, что много пере-
жил, передумал и решил навсегда отойти от всякой политики.
И обещание сдерживает. Нигде не показывается.
Буфетчик штабного поезда выставил перед Шкуро графин-
чик с водкой и бутылку коньяку, а Врангелю в бокал налил
рислинга.
— Итак, Андрей Григорьевич, — сказал Врангель, подняв
бокал с вином,— за ваше здоровье. Я, к сожалению, ничего
не могу пить, кроме сухого вина.
— Вот потому-то и поносили меня за мои выпивки,—
усмехнулся Шкуро и лихо опрокинул рюмку коньяку в
рот.
— Ну, вы уж слишком! Сверх всякой меры! Ваши кутежи
20*
611
намозолили всем глаза,— начал было выговаривать Врангель,
но Шкуро тотчас же перебил его:
— Сам знаю, что виноват. Грешный человек. Люблю погу-
лять! — Он наполнил себе вновь рюмку коньяком и с напускным
простодушием продолжал: — Каждому из нас палка нужна.
Треснули бы меня по голове, я бы и гулять бросил, а то гляжу —
сам командующий армией, наш Май, гуляет. Ну а нам, людям
маленьким, и сам бог велел.
— Да, Антон Иванович слишком снисходительно смотрел на
все ваши вольности,— подтвердил Врангель.— Даже старался
не замечать их. Как сейчас не понимает всей серьезности поло-
жения и тем самым ведет нас к полному разгрому. А между тем
возможности борьбы далеко не исчерпаны. Посмотрите, сколько
сил стеклось на Кубань! Их бы переформировать, воодушевить
именем и словом вождя. Настоящий авторитет, истинный вождь
должен найтись среди нас. Не оскудела же земля русская.
Шкуро отодвинул рюмку, наполненную коньяком, на сере-
дину стола и сразу как будто протрезвел.
— Послезавтра рождество,— вдруг вспомнил Врангель.—
Жена предлагает поехать на два-три дня в Кисловодск на нашу
дачу и немного отдохнуть.
Шкуро вновь придвинул к себе коньяк.
— Что ж, поедемте вместе. Моя жена и сестры сейчас, кста-
ти, в Кисловодске. Я приглашаю вас и вас, Павел Николаевич,
с вашими супругами встретить сочельник у меня.
— Благодарю,— сказал Врангель,— мы с Павлушей захва-
тим жен и непременно будем у вас. Вы когда отправляетесь?
— Завтра утром.
— Ну и мы завтра.
— Тогда, может быть, соединим свои поезда?— предложил
Шкуро.
— Мы не против.
Врангель встал и протянул руку Шкуро:
— Итак, до завтра!
* * *
Ивлев пошел провожать Врангеля в город на квартиру.
— Петр Николаевич,— спросил Ивлев,— есть ли смысл по-
свящать Шкуро в наши намерения? Мне кажется, этому «герою»
живется весело, вольготно исключительно из-за мягкотелости
Деникина. И Шкуро отлично понимает, что при другом главно-
командующем вряд ли возможны были бы его гулянки. Кстати,
он сам об этом сегодня сказал. Будьте с ним, бога ради, осто-
рожней. Среди сподвижников Шкуро есть два брата Карташевы.
Они являются тайными осведомителями Деникина. Один из них
на днях в Ростове предлагал полковнику Артифексову стать
на службу осведомителя... Артифексов вам об этом докладывал.
612
— Да,— подтвердил Врангель, широко шагая по заснежен-
ной улице.
— Право, чрезвычайно рискованно привлекать Шкуро
к делу.
— Но если я не сумею привлечь его на нашу сторону, он —
этот отчаянный головорез и авантюрист — может оказаться
на стороне, действующей против нас.
— Но ведь он может немедленно донести.
— Спасибо, поручик, за предупреждение,— на ходу бросил
Врангель и, прощаясь у крыльца квартиры, протянул Ивлеву
РУку.
Ивлев пошел по Графской в свою сторону. Сильный восточ-
ный ветер, свирепо дующий в спину, вздымал облака снежной
пыли. Старые липы, развесистые грабы, акации, клены, по зим-
нему голые, гнулись и раскачивались. Весь Екатерининский
сквер, безлюдный, засеянный снежными хлопьями, мрачно
и гулко гудел. В небе, затянутом белесыми облаками, несу-
щимися по ветру на запад, нельзя было разглядеть ни лучика, ни
отблеска солнечного. Что-то зловещее чудилось в сумеречном,
ветреном, ледяном дне.
Ивлев, гонимый ветром, поглядывал на памятник Екате-
рины Второй, облепленный с одной стороны липким снегом,
и думал: «В ее время нашелся граф Орлов, силач и красавец, ко-
торый избавил Россию от великого несчастья иметь на русском
престоле умственного недоноска Петра Третьего. Почему же
сейчас Врангель не может избавить нас от неповоротливого
Деникина?»
* * *
Вечером 23 декабря поезда Врангеля и Шкуро, соединив-
шись в один состав, двинулись на Кавказскую.
Имя Шкуро приводило в трепет начальников станций и же-
лезнодорожных служащих, поэтому поезд шел без единой оста-
новки до самой Кавказской. А на этой большой узловой стан-
ции, покуда менялась паровозная бригада, набиралась вода в оба
паровоза, Ивлев вышел вместе с женами Врангеля и Шатилова
прогуляться по перрону.
Обе дамы, узнав, что он художник, просили разрешить им
по возвращении в Екатеринодар посетить его мастерскую.
— Но я за долгий период двух войн почти ничего не писал,—
уверял Ивлев.— А все, что было написано до четырнадцатого
года, теперь, право, выглядит анахронизмом.
— Ну покажете нам альбомы военных лет. Меня, напри-
мер,— сказала Софья Николаевна Шатилова, взяв Ивлева под
руку,— очень интересует все, что было связано с легендарным
«ледяным походом». В ту пору у первопоходников, в особен-
ности, когда они уходили уже без Корнилова от Екатеринодара,
613
не оставалось ничего, даже клочка земли для могил своих
героев.
— А тем не менее у них оставалась непреклонная воля
к борьбе,— заметил Ивлев.— У одной тысячи воинов тогда было
больше энтузиазма, нежели сейчас у ста тысяч.
— Да, они не вложили меча в ножны,— поддержала баро-
несса Врангель.— Люди знали, что могут потерять жизнь,
и всегда были готовы к этому. Они в подвиге видели свой долг.
— Именно поэтому я и хочу видеть первопоходников в аль-
бомах живописца, а потом и на полотнах,— сказала Софья
Николаевна.— Энтузиасты гражданской войны.
— Человеку вообще необходим энтузиазм — этот гений
толпы! — подхватила Врангель.— Он придает воинам энергию и
мужество. Причем в каждом искреннем энтузиасте всегда можно
обнаружить избыток энергии.
Когда Ивлев распрощался с дамами и вернулся в салон-
вагон, Врангель беседовал со Шкуро.
— Самое великое можно с виду превратить в ничтожество,
но почти никогда ничтожное не превращается в великое,—
говорил Врангель.— Точно так же, как из бездарности и тупицы
никогда не получится прозорливого полководца, стратега и тем
более — политика. Присутствие Романовского на посту началь-
ника штаба Ставки даже преступно. Деникин не замечает, что
Романовский — злобный, завистливый честолюбец и во главу
всего ставит свое «я». Деникин — мягок, образован, но он плоть
от плоти штабной генерал, рутинный, привыкший к спокойной
тыловой работе. Много в нем, однако, и бесталанности. А бес-
таланность на все накладывает печать могилы. Разве вы
не замечаете, что вся общественность и армия в лице ее старших
представителей окончательно изуверились в Деникине и ненави-
дят Романовского. Вспомните, как некогда звучали имена Кор-
нилова, Алексеева, Маркова... И по сию пору офицер, юнкер,
попадающий в полки имени прославленных генералов, как
правило, становится отличным бойцом.
Шкуро, подперев кулаком тяжелый подбородок скуластого,
почти квадратного лица, слушал Врангеля с необыкновенной
почтительностью.
Врангель продолжал настойчиво доказывать, что если в бли-
жайшие три — семь дней в Ставке не произойдет коренных изме-
нений, то будут потеряны не только Ростов, но и все надежды
на дальнейшую борьбу.
— Необходимо, чтобы Деникин безотлагательно сдал коман-
дование другому лицу!— наконец сказал Врангель и вдруг по-
низил голос до шепота:— Я скажу вам по секрету, что к этому
выводу пришел не я один: этого же мнения командующий Дон-
ской армией Сидорин и его начальник штаба Кильчевский,
кубанский войсковой атаман и донской атаман Богаевский,
кубанские генералы Покровский, Улагай, Науменко, видные
614
члены рады и Донского круга. Со многими из них я переговорил,
и все они вполне разделяют общую точку зрения, что Деникину
следует предъявить ультимативное требование немедленно
уйти с поста главнокомандующего. Теперь остановка лишь за
вами, Андрей Григорьевич, и терским атаманом Герасимом
Андреевичем Вдовенко. Как только вы с ним дадите согласие,
мы немедленно соберемся в Екатеринодаре и объявим свое
решение. В случае отказа Деникина подчиниться общей воле
мы ради спасения великого дела не остановимся ни перед чем.
История оправдает нас.
— Я-то не знал ничего,— протянул Шкуро, избегая прямого
взгляда Врангеля.— Мне и в голову не приходило, что такое
возможно.
— Дело это не только возможно, оно решено,— сказал Вран-
гель.— И если вы вступите в союз с нами, мы вам отведем в этом
деле немалую роль.
— Я, Петр Николаевич, не политик, я — рубака! Мне что
прикажут старшие, то я и делаю. Вы уж лучше об этом толкуйте
с атаманами и председателями правительства. Я даже и не По-
кровский, у которого яд и палач всегда наготове. Он, Виктор,
мастак на форс-мажоры.
— Значит, вы хотите остаться в стороне? Так я вас понял?
— Нет, почему же? Я просто сейчас не могу сразу собраться
с мыслями. Вы так неожиданно, как снег на голову... Да мы
завтра вечером встретимся у меня на даче и потолкуем. Вы
к тому времени переговорите с Герасимом Андреевичем. А сей-
час дайте мне помозговать. Утро вечера мудренее. Ну, словом,
за мной дело не станет. Лишь бы Вдовенко согласился...
Шкуро проворно собрался и, пожелав Врангелю доброй
ночи, удалился в свой вагон.
— Видали, как юлил этот прохвост,— сказал Шатилов.—
Пожалуй, и впрямь не стоило посвящать его в наши замыслы.
Врангель, очевидно поняв, что сделал непростительную
оплошность, связавшись со Шкуро, с нескрываемой досадой
сказал:
— Нет у меня никакого опыта играть в заговорщики. При-
вык идти с открытым забралом... Ну, не будем спешить разочаро-
вываться. Я думаю, Шкуро не посмеет все-таки перебежать нам
дорожку. Он должен видеть в нас силу и бояться за свое будущее.
В нем немало карьеризма. Вспомните, как выпрашивал он себе
чин генерал-лейтенанта у Май-Маевского.
* * *
Вагон трясся, мотался из стороны в сторону, ухал, гремел,
скрипел, стучал колесами, звякал сцеплениями.
Ивлев сел у столика и, загасив свет, глядел из окна купе
в мутно-сумеречную снежную даль. Изредка мимо проплывали
615
какие-то маленькие станции с ярко освещенными окнами теле-
графа, с одинокими фонарями, скупо льющими желтый свет
керосиновых ламп на смутно белеющие от снега платформы
со стрелками, сонно мерцающими в ночной тьме малиновыми
и зелеными огоньками.
Низко склонившись и обхватив руками отяжелевшую голову,
Ивлев, когда дрема смеживала глаза, вдруг чувствовал себя
куда-то проваливающимся и падающим. Внутренний трепет
заполнял невольно все существо, и Ивлев открывал глаза от ужа-
са, будто вместе с вагоном и поездом, несущимся сквозь ледяную
ночь, валится в тартарары и Врангель, и Шатилов, и он сам
со всеми своими помыслами, тоской, надеждами...
* * *
Ранним утром, подъезжая к Пятигорску и поглядывая на
громаду Машука, Врангель говорил:
— Не могу без содрогания думать об участи генералов
Рузского и Радко-Дмитриева, которых здесь изрубили. Если бы
большевики пощадили их, то они так же, как мы, стали бы
ведущими фигурами белой армии. В начале восемнадцатого
года в Ялте я был помилован крымскими коммунистами. Не уга-
дали они во мне одного из самых энергичных деятелей антикрас-
ного движения.
Склоны Машука и Бештау розовели снегом, озаренным
лучами низкого утреннего солнца. Крыши пятигорских домов
и зданий, нахлобучив на себя пышные шапки снега, тоже розо-
вели. И сизый дым, прямо вздымаясь из труб в чисто-прозрачное
небо, слегка окрашивался розовым. Все деревья в это морозное
утро, светлое и звонкое, сверкали яркими блестками инея.
Как только поезд остановился у перрона вокзала, в салон-ва-
гон пожаловали два редактора пятигорских газет, и один из них,
в енотовой шубе, в высокой черной каракулевой шапке, в золо-
том пенсне, обращаясь к Врангелю, сказал:
— Ваше превосходительство, сейчас наступил такой крити-
ческий час, когда мы все нуждаемся в ободряющем слове
авторитетного военного лица...
Врангель сунул руку за кавказский пояс, которым в талии
была туго стянута его черкеска, и начал диктовать редакторам:
— Под Ростовом и Новочеркасском мы сейчас имеем безус-
ловное превосходство над противником в технике и в силах
конных войск...
Между тем Шкуро не мешкал. Отцепив свои вагоны от поез-
да Врангеля и оседлав коня, он галопом понесся к терскому
атаману, чтобы рассказать о «генеральной революции», затевае-
мой Врангелем.
Вдовенко внимательно выслушал Шкуро и, поняв, что он
боится Врангеля и сделает все, чтобы предупредить Деникина
о предстоящем движении против него, тотчас же вызвал к себе
616
председателя Терского круга Губарева, человека ему послушно-
го и крайне осторожного.
Шкуро, повидавшись с Вдовенко, тут же отправился на
станцию и укатил в Кисловодск.
* * *
Терский атаман принял Врангеля любезно, но нарочно повел
беседу с ним в присутствии Губарева.
— У донцов и кубанцев,— объявил Врангель,— возникла
мысль о коренной реорганизации власти на Юге России. Власть
эта мыслится как власть общеказачья. Между тем Деникин
из-за своего рутинерства не соглашается на создание этой влас-
ти. Ему всегда недоставало широты взглядов и смелости госу-
дарственного человека.
Вдовенко, приглаживая длинные, свисающие вниз запорож-
ские усы, упорно отмалчивался.
— А генерал Деникин не уведет Добровольческую армию
за собой? — спросил Губарев.
— Нет, этого не случится, Петр Дементьевич, — стал уверять
Врангель.— Мы не допустим увода армии. К тому же армия
недовольна Деникиным и Романовским.
— Значит, судя по вашим словам, кубанцы уже согласились
признать вас своим вождем, согласие у донцов обеспечено? —
продолжал допытываться Губарев.
— Это вам, Петр Дементьевич, подтвердит мой начштаба,—
явно нервничая, сказал Врангель и, обращаясь к Шатилову,
добавил: — Не правда ли, Павлуша?
Шатилов утвердительно кивнул.
Наконец Вдовенко, от внимания которого не ускользнуло
чрезмерное волнение Врангеля, пытавшегося склонить его на
свою сторону и, очевидно, знавшего, что на Кубани и Дону
далеко не все верят в возможность смещения Деникина, сказал:
— Я думаю, что в такой тяжелый момент, который сейчас
наступил для армии, смена главнокомандующего революцион-
ным путем может послужить усилению развала. Крайне сожа-
лею, что войсковые атаманы и командование Донской армии
не думают об этом.
— Герасим Андреевич, — взмолился Врангель,— нет, вы во
имя спасения общего дела должны примкнуть к нам! Медлить
со сменой Деникина нельзя ни часу. Дело стоит лишь потому,
что мы не заручились вашим согласием. Не правда ли, Пав-
луша?
— Да, остановка только за вами,— подтвердил Шатилов.
— Нет, терцы на это не пойдут! — вдруг отрезал Вдовенко
и, давая понять, что на эту тему он больше не намерен разгова-
ривать, поднялся из-за стола.
— Может быть, Петр Николаевич и Павел Николаевич,
вы у меня отобедаете?
617
— Спасибо, Герасим Андреевич,— обиженно протянул
Врангель,— нас в Кисловодске ждет к себе генерал Шкуро.
Мы дали обещание встретить сочельник у него на вилле. Кстати,
там дожидается нас и генерал Эрдели.
Едва Врангель, Шатилов и Ивлев оставили атамана, он
тотчас же позвонил начальнику Пятигорской станции, чтобы
тот немедленно подготовил экстренный поезд для отправки в
Батайск.
— Покуда не опередил нас Шкуро,— сказал Вдовенко,—
вы, Петр Дементьевич, мчитесь этим поездом к главнокомандую-
щему и подробно сообщите ему весь наш разговор с бароном.
Собирайтесь. А я сейчас напишу короткое письмо генералу Ро-
мановскому... Пусть он примет соответствующие контрмеры.
* * *
Шкуро, встречая Врангеля в Кисловодске, выстроил на перро-
не в качестве почетного караула сотню своих «волков» и оркестр.
Как только поезд остановился и Врангель с Шатиловым
появились на площадке вагона, раздались вызывающие, резкие
звуки дореволюционного марша «Под двуглавым орлом».
Шкуро, окруженный свитой своих офицеров, мгновенно
выступил вперед и, держа руку под козырек, отрывисто
начал рапортовать:
— Ваше превосходительство, гарнизон города Кисловодска
и войска вверенной мне «волчьей дивизии»...
Сестры Шкуро тоже были на перроне. Завидя на площадке
салон-вагона жен приехавших генералов, они подбежали к ним
и преподнесли громадные букеты белоснежных хризантем.
А за вокзалом всех дожидались великолепные тройки лоша-
дей, запряженных в ковровые сани.
Дача Шкуро была недалеко от вокзала, и поэтому, чтобы
хорошо прокатить гостей, он велел ехать кружным путем.
Сначала тройки бешено скакали главной улицей города,
потом — широкой аллеей парка, и когда показалась вилла с
огромными, ярко сияющими окнами, то помчались по дороге,
теснимой с обеих сторон высокими темными елями, ветви кото-
рых были отягчены снегом.
Так как был восьмой час вечера, то сразу же начался обед.
И обед этот, оказавшись поистине царским, проходил под звуки
пленительных, вкрадчиво-лукавых и немного грустных старин-
ных русских вальсов, которые исполняли музыканты, устроив-
шиеся со своими трубами на большой застекленной веранде
богатой дачи, недавно приобретенной Шкуро за пятьсот тысяч
николаевскими деньгами. В памяти Ивлева, пившего и коньяк,
и водку, и шампанское, остались тосты, которыми взаимно
очень любезно обменивались Шкуро и Врангель,— остались
прежде всего потому, что ни тот, ни другой при этом даже словом
не обмолвился о том, что занимало их. Когда явился Эрдели,
618
Врангель тотчас уединился с ним в соседней комнате и долго
не возвращался к обеденному столу.
Сестры Шкуро, Катя и Вера, между которыми сидел Ивлев,
довольно усердно потчевали его всевозможными яствами, в осо-
бенности мандаринами, грушами и душистыми дынями-зимов-
ками. Вообще они оказались довольно задорными и веселыми.
Под конец обеда все перешли на шампанское, залили им
всю скатерть. Густой веселый туман обволок сознание Ивлева,
и он, увлекаемый то Катей, то Верой, выбегал в соседнюю про-
сторную залу, на стенах которой горели бра, и напропалую кру-
жился в танцах.
Потом, как во сне, припоминал он глубокую полночь, когда
Шкуро проводил Врангеля, Эрдели, Шатилова с их супругами
и, оставшись в кругу своих, пустился в пляс под звуки «Наур-
ской», после стрелял с балкона в звездное небо, а Вера, доверчи-
во прижимаясь к нему оголенным плечом, говорила:
— Брат, право, с сумасшедчиной в голове. Он не может весе-
литься без шума и выстрелов. Когда он ухаживал за своей
будущей женой, будучи еще юнкером Николаевского училища,
он нередко являлся среди ночи к окнам ее дома с оркестром
духовой музыки и закатывал на улице целые концерты. Таким
он и остался.
В середине ночи откуда-то были привезены на дачу цыгане
с гитарами, бубнами. Под их песни и пляски почти до трех ночи
шла пьяная неразбериха.
Ивлев смутно помнил, как шел он через темный парк на
вокзал и как белые от снега и темные от зелени ели то нежно
склонялись над ним, то высоко вскидывались в небо.
Серебристая ущербленная луна, охваченная радужно-туман-
ным кольцом, как бы скользя по звездному, обледенелому от
мороза небу, блестела то слева, то справа...
Ивлев останавливался и с невыразимой скорбью глядел
на высокую луну, понимая, что все безудержно валится в про-
пасть, что затея Врангеля обречена на провал, что в эту морозную
рождественскую ночь донцы сдали Новочеркасск.
— Да, уже нет того огня, который бы спаял Донскую, Кубан-
скую и Добровольческую армии, зажег бы в умах одну мысль,
породил доподлинный энтузиазм.
Все остальное уплыло из памяти.
Проснулся Ивлев в купе вагона, когда поезд уже мчался
в Батайск, куда телеграммой Романовского был вызван Вран-
гель.
Голова от вчерашнего была тяжелой, и жутким казался стре-
мительный бег поезда. Грохот вагона не обещал ничего отрад-
ного.
В Батайск прибыли поздно вечером, там тотчас стало извест-
но, что конница Буденного почти полностью уничтожила тер-
скую пластунскую бригаду, поставленную в центре доброволь-
619
цев, и опрокинула конницу генерала Топоркова, который бросил
фронт и спешно ушел на левый берег Дона.
Утром 26 декабря Деникин принял Врангеля и дал понять,
что ему все известно.
Уяснив, что Шкуро и Вдовенко проинформировали Деники-
на, Врангель вскипел:
— Ваше превосходительство, Шкуро, Науменко и Вдовенко
предатели. Они уверяли, что я сохранил популярность на Куба-
ни, а теперь говорят, что мое имя стало одиозно среди казачества
и мне нельзя встать во главе казачьей конницы. Считаю поэтому
дальнейшее свое участие в ее формировании невозможным.
— Да, вы потеряли свой престиж на Кубани,— подтвердил
Деникин.— Вам следует немедленно оставить пределы Кубан-
ского края. Поезжайте в Новороссийск. Займитесь пока укрепле-
нием новороссийского района. Благодарю вас за верную службу.
Прощайте!
26 декабря Добровольческий корпус вел ожесточенный бой
за Ростов, но советские войска из Новочеркасска вышли ему
в тыл.
Дроздовцы и корниловцы начали отступать. Одновременно с
ними в Ростов входили красные конные и пехотные части. Доб-
ровольцам пришлось с боем пробиваться на левый берег Дона.
Кавказская армия оставила Царицын и сосредоточилась за
рекой Сал.
29 декабря Врангель со всей семьей прибыл в Новороссийск.
На вокзале он был встречен генералом Корвин-Круковским,
суверенно управлявшим Новороссийском.
Три дня Ивлев прожил в городе, который насквозь продувал
злой, леденящий норд-ост.
Сыпной тиф и здесь свирепствовал. Из прибывающих в Ново-
российск поездов не успевали разгружать больных и раненых.
Под пакгаузами, на перроне, вокруг вокзала, прямо на насыпи,
между вагонами из-под брезентов и рогож торчали окоченевшие
руки, ноги, лица мертвецов.
Кругом города, в горах, действовали «зеленые».
Вслед за Врангелем со своим поездом прибыл генерал Луком-
ский и в качестве главноначальствующего обосновался на Ворон-
цовской улице.
В большом доме министерства внутренних дел на Дмитриев-
ской улице стоял настоящий табор ведомственных беженцев.
Ивлев заглянул в зал эмиграционного бюро, полный разношерст-
ной публики.
Получая визы на выезд, здесь, в одной толпе, оказались
богач граф Шереметьев в роскошной дохе и Суворин в потрепан-
ном летнем пальтишке, маленький рыженький Лэндлорд и
громоздкий, хотя и сильно исхудавший Родзянко, степенный
и обходительный ректор Петроградского университета профес-
сор Гримм и суетливый попик в черной рясе, спасающийся от
620
своей паствы, холеные молодые люди, избежавшие всяких моби-
лизаций, и безногие, безрукие офицеры в измятых английских
шинелях, уже порванных в локтях, худенький и нервный гене-
рал от инфантерии Шкинский, корректный и умный профессор
Мигунов и маленький, горбатенький генерал Стахович, жалкие,
истощавшие чиновники в старых, вылинявших фуражках с ко-
кардами и знаменитый архимиллионер Венгеров в бобровой
шапке, известная общественная деятельница Москвы графиня
Бобринская и обовшивевшие, опустившиеся институтки харь-
ковского и донского институтов, высокая, статная, похожая на
скитскую послушницу Маргарита Дурново, имя которой фигури-
ровало в связи с последними днями жизни царской фамилии,
либеральный журналист Яблоновский и курский черносотенный
губернатор, барыни в великолепных мехах и оборванные гряз-
ные полковники с заросшими, небритыми лицами, иконописный
и деликатный Римский-Корсаков и нахальный, ловкий финан-
сист Чэмберс, породистый князь Васильчиков с серьгой в ухе
и моноклем и известный куплетист Хенкин, бывшие губернато-
ры без копейки денег в кармане и ростовские торговые тузы
с чемоданами, набитыми иностранной валютой, больные, покале-
ченные прапорщики с костылями и деревяшками вместо ног
и безукоризненно одетые во все английское офицеры, удачно
примазавшиеся к заграничным миссиям...
Все эти люди, молодые и старые, знаменитые и никому не
известные, олицетворявшие собой разгромленную старую Рос-
сию, толкались в длинных очередях к разным столам.
Продовольствия в городе было достаточно, но денежных
знаков в обращении было несметное множество. Цены росли
неудержимо. Обед в ресторане уже стоил триста рублей. По-
бриться в парикмахерской — сто рублей.
За хлебом у пекарен по утрам выстраивались длинные очере-
ди, которые часто расходились ни с чем: подкатывали военные
повозки и весь только что испеченный хлеб забирали для воин-
ских частей.
Особенно худо дело обстояло с жильем. Все квартиры были
до отказа забиты беженцами. Несмотря на холода, люди ютились
на чердаках и в сараях.
Корвин-Круковский по тайному указанию Деникина оставил
Врангеля не у дел и вскоре намекнул барону, что ему вообще
следует покинуть пределы Юга России.
Хмурым зимним полднем Врангель, собрав в вагон-салон
офицеров штаба и поблагодарив их за верную службу, покинул
поезд.
Вместе с ним покинули поезд и сели в автомобиль его жена,
две дочери и горничная.
— Я первым же английским пароходом, — объявил Вран-
гель,— уеду. Отныне мы становимся людьми, потерявшими
отечество.
621
«Хуже, хуже, — подумал Ивлев.— Мы полные и окончатель-
ные изгои. Для отечества мы стали инородным телом».
Ударили лютые морозы. Задул ледяной норд-ост, вытрясший
мелкий снег из охвостьев разлохмаченных туч, а потом налетел
ураган. Срывались суда с якорей, поднимались в воздух будки
с часовыми, перекидывались через новороссийский мол громады
бурно вспенившейся воды, которые, свирепо кидаясь на прис-
тань, разбивались вдребезги о прибрежные скалы и камни.
Соленые брызги морской воды мгновенно замерзали в воздухе
и, несясь по ветру, засыпали ледяной крошкой крыши городских
зданий и домов даже на центральных улицах.
Новые составы с сыпнотифозными забили все ближайшие
и дальние пути, и под вой норд-оста бредящие солдаты и офице-
ры либо умирали от жажды и голода, либо замерзали от холода,
пробиравшегося сквозь дощатые стены товарных вагонов.
Вместе с норд-остом в городе, переполненном беженцами,
разыгралась и эпидемия тифа. Заболел и умер Пуришкевич,
в декабре читавший в Новороссийске свои монархические лек-
ции.
Ивлев, идя по Серебряковской улице, мельком видел похо-
ронную процессию, шедшую за гробом, в котором лежала оболоч-
ка некогда очень желчного и красноречивого лысого демона бес-
тактности, прославившегося на весь мир участием в убийстве
Распутина.
Не было ни оркестра, ни венков. За жалким катафалком
с наглухо заколоченным гробом шагали попы, надевшие траур-
ные ризы поверх меховых шуб, да небольшая группа дроздовцев,
корниловцев, марковцев. Позади всех, мелко семеня ногами,
шел князь Евгений Трубецкой в оборванной медвежьей шубе
с длинными рукавами, волочившимися по булыжной мостовой,
обледенелой и скользкой. Он сам был уже болен тифом и потому
глядел вперед мутными, ничего не видящими глазами...
Посмотрев вслед уходящим, Ивлев понял, что все они у
последней черты, и подумал: «Может быть, вся трехлетняя
история белого движения будущим трезвым умам историков
покажется сплошным похоронным движением, начавшимся в
Новочеркасске с похорон гимназистов и кончившимся похорона-
ми Пуришкевича в Новороссийске. Все время мы хоронили
своих вождей, бойцов, свое дело. Хоронили свое прошлое, на-
стоящее и будущее. Мертвые — мертвых. Напрасно горячие го-
ловы сравнивали белое движение с Вандеей. Ничего похожего!
Вандея — это когда тысячи крестьян вооружаются вилами
и рогатками, лезут на пушки и штыки солдат, защищающих
революцию. А в России, наоборот, на «вандейские» пушки и тан-
ки кидались оборванные и безоружные революционные мужики.
В список умерших надо было отнести идею восстановления ста-
рого. Вообще ни одному русскому офицеру не стоило откли-
каться на призыв Алексеева. Большевики справились бы
622
с анархиствующим смерчем. Самое чудовищное заключается
в том, что русские дисциплинированные офицеры, встав под
белое знамя для борьбы с невежественной стихией, создали
у себя в Добровольческой армии военный анархизм. А больше-
вики, вопреки всем прогнозам и предсказаниям, разделались
и со стихийными, и с «белыми» анархистами».
Простившись с Врангелем, он распростился со всеми
своими наивно-аркадскими мыслями, связанными с этим вое-
начальником. Стало ясно: нет такого руля, которым можно было
бы повернуть разбитый корабль на новый курс. Надо или бежать
с Врангелем за границу, или, закрыв глаза и сложив руки, покор-
но тонуть.
Не оставалось никакого смысла служить Деникину. И Ивлев
из бывшего штабного поезда Врангеля перекочевал в почтовый,
идущий в Екатеринодар.
«Вот и конец белой эпопее, — думал он,— завершился девят-
надцатый год».
* * *
Почтовый поезд, в который Ивлев перебрался из бывшего
врангелевского, пропуская воинские эшелоны, подолгу задер-
живался на станциях. Офицеры, ехавшие в одном вагоне с Ив-
левым, говорили, что всего три дня назад у станции Северская
потерпел крушение такой же поезд. «Зеленые» разобрали путь
и обстреляли состав. Дерзкие вылазки «зеленых», точнее,
«красно-зеленых», как называли себя партизаны, возглавляемые
большевиками, в последнее время стали частыми и в других
местах.
Пожилой, с бельмом в глазу войсковой старшина, подсев-
ший в Крымской, связывал активизацию «красно-зеленых»
с общим положением в станицах.
— В Екатеринодаре призывают к продолжению борьбы
с большевиками, для чего хотят сформировать новое правитель-
ство,— бубнил он густым, простуженным голосом.— А в стани-
цах вопрос о борьбе с большевиками, пожалуй, уже решен —
не пойдут казаки за нами, за любым нашим правительством!
Войсковой старшина прокашлялся и продолжал:
— Мыкался я понапрасну по станицам, зачитывая на станич-
ных сборах о мобилизации постановление рады. Был похож на
никому не нужного Дон Кихота...
Ивлев слушал войскового старшину и, глядя на офицеров,
думал: «Все мы тени-призраки. Все отвержены. И донкихотство
наше действительно народу не нужно. Не будет новых кубанских
полков и кубанского похода. Разочаровались в нас казаки. И по-
делом. Уж больно мы символичны. Русская интеллигенция в
стане белых оказалась настроенной мистически и сентименталь-
но, не способной ни на какое государственное строительство.
623
И пожалуй, основное зло не в идейном пигмействе Корнилова,
Алексеева, Деникина, а в том, что старое, отжившее, цепляясь
всеми когтями за прошлое, лишено было возможности создать
что-либо новое, животворное. Нет сомнений, белое движение не-
минуемо потерпело бы крах, если бы даже возглавил его гений,
подобный Марку Аврелию. Вливая молодое вино в старые мехи,
он тоже не достиг бы ничего доброго. Непростительно, что я
этой истины не уяснил вовремя. Слишком долго уповал на то, что
появится кто-то, способный настроить всех на возвышенный лад.
Вот и оказался в преисподней белого хаоса...»
— Когда стремительно покатились от Тулы и Воронежа,—
разглагольствовал войсковой старшина,— не было людей, кото-
рые останавливали бы бегущих, приводили в порядок уходя-
щие в тыл части, не было даже попыток к прекращению общего
бегства: все разбегались по домам, кроме тех, у кого дома оста-
лись во власти большевиков. Почти все кубанские казаки уже
у себя на завалинках хат сидят...
Более пяти часов поезд шел до Екатеринодара. Только в по-
ловине двенадцатого ночи, за полчаса до наступления нового,
тысяча девятьсот двадцатого года, Ивлев вышел на перрон ека-
теринодарского вокзала. Несмотря на полночь, трамваи еще хо-
дили, и он доехал до Красной.
Без четверти двенадцать Ивлев подошел к родному дому.
Во всех окнах царила кромешная тьма. Отсутствие Инны, Сер-
гея Сергеевича придавало темному дому невыразимо скорбный
вид.
«Да, вместе с ними отсюда ушла жизнь»,— подумал Ивлев
и с тоскливым предчувствием какой-то новой беды, нависшей
над ним, поднялся на крыльцо.
Он поначалу тихо, а потом громко и настойчиво стучал и
звонил, но почему-то никто не откликался ни на стук, ни на
долгие и частые звонки.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Что случилось? Или у мамы тяжелый сердечный приступ?
Ивлев торопливо обежал вокруг дома и стал осторожно, чтобы
не перепугать Елену Николаевну, стучаться с черного хода.
Здесь дверь была заперта лишь на один крючок, который
еще в юности, поддевая перочинным ножом, Ивлев умел извле-
кать из петли.
Где-то за забором в соседнем дворе протяжно завыла со-
бака. Сделалось жутко. Ивлев приналег плечом на дверь. Потом
в щель, образовавшуюся между косяком и дверью, просунул ко-
нец шашки. Крючок слетел с петли. Дверь распахнулась. Из
кухни в лицо повеяло теплом недавно протопленной печи, и не-
доброе предчувствие сменилось надеждой: мама жива, но, мо-
жет быть, ушла куда-нибудь на встречу Нового года или поехала
к Прасковье Григорьевне и Марусе на кожзаводы.
624
Он быстро прошел через кухню и, войдя в прихожую, нащу-
пал слева на стене выключатель.
При неярком свете лампочки, вспыхнувшей под гофрирован-
ным куполом оранжевого абажура, Ивлев заглянул в полуоткры-
тую дверь темной комнатушки, где мирно и ровно тикали хо-
дики.
— Мама!— еще не видя ее, позвал он негромким, чуть дрог-
нувшим голосом.
Пугаясь странного безмолвия, которое царило в сумрачном
углу комнаты, принялся шарить по столику, приткнутому
к стене. Настольной лампы на месте не оказалось, но, уже при-
выкнув к сумраку, Ивлев явственно стал различать седую голову
матери с прямым, тонким носом, остро торчавшим над непод-
вижным лицом.
Ступая на носки, он подошел к кровати и, боясь испугать
мать, слегка притронулся к ее плечу:
— Мама!
Настольная лампа стояла на стуле, у изголовья кровати.
Яркий свет ослепительно озарил комнату, и в глаза прежде
всего бросилась высохшая, узловатая, с полусогнувшимися паль-
цами рука матери, выпавшая из-под одеяла.
Преодолевая какой-то странный, почти ребяческий страх
и понимая, что так обессиленно и неподвижно может лежать
только рука умершей, Ивлев взял руку за кисть и спрятал под
одеяло, отороченное белым пододеяльником.
Стук маятника, казавшийся мирным и тихим, теперь бук-
вально оглушал. Полагая, что он мешает слышать дыхание
матери, Ивлев потянулся к ходикам, висевшим в простенке
между окнами, и тут только увидел, что минутная и часовая
стрелки, соединившись вместе, стояли на цифре двенадцать.
Ивлев ткнул пальцем в ходики, остановил маятник. Тишина,
внезапно вошедшая в комнату, оказалась какой-то напряженно
звенящей, мертво-железной, неумолимо утверждающей конец
всему самому родному и дорогому.
Ивлев опустил руки. Глаза его не могли не видеть тонкого,
чуть загорбившегося носа матери, ее седых волос, лица, по-
вернутого к нему, темных губ, искривленных горьким недоуме-
нием. Сквозь сухую кожу материнского лба, ставшего необыкно-
венно высоким, проступили бугры черепа, каких прежде не бы-
вало. Лоб теперь походил на лоб мудреца, а не женщины.
Сколько же горечи накопилось в нем?
Не веря, что мать умерла, Ивлев схватил с туалетного сто-
лика зеркало и поднес к материнскому подбородку. Стекло не
покрылось туманной влагой. Ивлев сам погляделся в него и уви-
дел побледневшее, страшно осунувшееся лицо с неимоверно рас-
ширившимися темными зрачками.
В висках что-то остро стучало.
Ивлев положил зеркало на столик и, слушая ночную тишину,
625
обступившую темный дом со всех сторон, низко склонил голову.
Как примириться с сознанием, что исчезло, умерло, пало
дерево, под сенью которого рос, обретал мускулы, кровь, плоть,
характер? Кто заменит ту, которая даже к возведенному на
эшафот, презираемому всеми протянула бы руку, пришла бы на
помощь, приняла бы на свою грудь удары, нацеленные в твое
сердце? Ее всегда волновал и радовал, пугал и вдохновлял каж-
дый твой шаг на земле, твои взлеты и падения, горечи и ра-
дости, и она, когда все валится, все уходит из-под ног, была бы
последним убежищем и защитой, ибо ее любовь выше всех зако-
нов и предписаний времени. Все у матери было для тебя. И она
тысячу раз умерла бы, чтобы ты жил светло, не ведая обид, не-
удач, недугов. А ты — здоров, молод, силен и ничего, ничего не
предпринимаешь, чтобы поднять, поставить ее на ноги. А ведь
она — это ты в прошлом. В ней ты зародился и набрался жиз-
ненных соков. Почему же теперь ты, никому не нужный, обма-
нутый и во всем просчитавшийся, стоишь, опустив руки? Даже
не плачешь. Будто не понимаешь, что ушло существо, всего
больше любившее тебя, что никто не заменит ее. А она в этом
пустом темном доме, коротая долгие зимние ночи в полном оди-
ночестве, думала только о себе, даже ставен не закрывала. На-
деялась — придет утро и придешь ты. Напряженно и напрасно
ждала. Ты не спешил к ней. И в час, когда к ней подходила
смерть, ты, сидя в поезде, куря папиросу за папиросой, думал
о себе, о своем положении, но не о той, которая тебя ждала. Она
умерла в заброшенном доме в одиночестве. Однако в неподвиж-
ных чертах ее лица сохранилось величие, вся целеустремлен-
ность самоотверженной, неугасимой материнской любви к тебе...
Ты не можешь не видеть этого! Но чем ты оплатишь горести,
принятые ее сердцем? Чем искупишь бесконечную вину перед
ней?
Ивлев с трудом поднял голову. Все в голове как будто ока-
менело. Все обратилось в сухое ожесточение. Но вот что-то жгу-
чее, острое, неудержимое подступило к горлу. Ноги подогнулись,
и он тяжело грохнулся на колени, уткнулся лицом в подушку,
на которой покоилась седая материнская голова, и беззвучно
разрыдался...
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Как не бросить все на свете,
Не отчаяться во всем,
Если в гости ходит ветер,
Только дикий черный ветер,
Сотрясающий мой дом...
А. Блок
Январь 1920 года.
На Кубани иногда случается, что стены домов, крыши, де-
ревья, заборы, колокольни церквей, кресты и купола, стекла
626
в окнах после заката солнца, уже в сумерках, продолжают со-
хранять пылающий, красноватый, интенсивный цвет. Солнца
давно нет, и западный небосвод уже почти полностью померк,
а предметы, отражая последние, почти неприметные отблески
быстро темнеющего неба, все еще живут так, будто настоящее
солнце озаряет их прощальными розовыми лучами. И это стран-
но печальное зрелище нередко продолжается долго, даже тогда,
когда луна поднимается и ее мертвенно-призрачный неопреде-
ленный свет воцаряется над землей.
Похоронив мать, Ивлев остался совершенно одиноким в сво-
ем родном доме, как будто забытом всеми. Ни Шемякину, ни Од-
нойко он не давал о себе знать. Он чувствовал себя потухающей
лампадой и не хотел, чтобы в нее кто-нибудь подливал живи-
тельного масла. С холодным равнодушием он листал газеты, сле-
дил за оперативными сводками, делая это лишь по инерции
и потому, что прощальный свет угасшего солнца еще отражался
в потемках его души, готовящейся утонуть в черноте ночи.
Он перестал бриться, целыми днями в измятом костюме ва-
лялся на диване или бесцельно бродил по опустевшему дому,
натыкаясь на туфли, галоши, костюмы Сергея Сергеевича, Ин-
ны, Елены Николаевны. Все эти вещи как бы с немым укором
ему говорили: «Теперь ты один, неприкаянный. А если бы не
связался с Корниловым и Деникиным, не участвовал в «ледяном
походе», не уходил с отрядами Покровского и Филимонова за
Кубань, не отступал с остатками корниловцев в Задонье, не был
адъютантом Маркова, не выполнял ответственных поручений
Романовского и Врангеля, то дом был бы еще полон жизни,
не погибла бы Инна, не ушла бы Глаша из Екатеринодара,
не умерла бы в одиночестве мать и даже Сергея Сергеевича, мо-
жет, не скосил бы страшный недуг».
Тягостны и сиротливы были дни, еще тягостнее часы, когда
за квадратными окнами тянулись зимние ночи. В ночные часы,
страдая от бессонницы, Ивлев невольно припоминал тернистые
пути последних лет и, куда ни устремлял взор памяти, всюду
видел людей, корчившихся от ранений и сыпнотифозной
горячки.
Он мало ел, мало пил, зато много курил. За папиросами и
хлебом выходил на базар не в офицерской шинели, а в потре-
панном отцовском костюме, поношенном пальто и старомодной
фетровой шляпе. Офицерам комендантского патруля, проверяв-
шим документы, он предъявлял удостоверение о том, что являет-
ся переводчиком при военной французской миссии.
Полагая, что его нет в Екатеринодаре, никто не приходил,
не звонил ему. И как было тут не одичать? Не опуститься? И во-
обще как было дальше жить? Для чего, для кого? Казалось, не
осталось никакой привязанности к жизни...
В доме была библиотека из нескольких тысяч книг. Она зани-
мала довольно большую комнату. Ивлев однажды зашел сюда.
627
И прежде всего обратился к шкафам, плотно заставленным то-
мами сочинений русских и мировых классиков. Все они давно
были прочитаны, и в тоскливые дни, казавшиеся последними
днями жизни, перечитывать Льва Толстого, Бальзака, Шекспи-
ра, Тургенева, Гоголя не хотелось. Ивлев искал непрочитанного
и распахнул дверцы соседнего шкафа, доверху забитого трудами
философов, начиная от Аристотеля и кончая Шопенгауэром. Он
переставлял хорошо знакомые книги и удивлялся тому, что
в юности успел прочесть такую уйму книг.
Ивлев ни с чем отошел от книжных полок с философами и на-
правился к шкафам, стоявшим у противоположной стены, где
хранилась целая бездна русской и западноевропейской бел-
летристики.
В поисках значительного, умного, талантливого он настой-
чиво листал одну книгу за другой, поражаясь, как ничтожно
мало на свете Пушкиных, Лермонтовых, Достоевских, Буниных,
Флоберов.
Если среди миллиардов умерших людей была лишь неболь-
шая горстка великих умов, если в искусстве и философии не ско-
пилось обилия гениев, то откуда ему взяться среди государ-
ственных мужей и политиков! Следовательно, чрезвычайно наив-
но уповать на встречу с ними в России, превратившейся в бур-
лящее горнило огня и крови.
Гений в политике осуществляет свое высшее предназначение
не только решительными действиями, как Петр Первый или На-
полеон, но и тем, что, вбирая в себя миллионы желаний и мне-
ний, творчески распоряжается этим колоссальным хором. Рабо-
тая над собранием идей и чувств своей эпохи, гений создает
новые кодексы для настоящего и будущего. Его великая душа
знает, куда вести род людской. И потому даже тень великого
человека ярче живой посредственности. Она и из-за могильного
бугра зовет и увлекает. А что, если таким гением и всевластным
дирижером русских сердец стал Ленин?
Ивлев медленно отошел от книжного шкафа и, глубоко по-
раженный этой мыслью и тем, что она подкрепляется всеми
основными событиями революции и гражданской войны, оста-
новился у окна. Он чувствовал себя человеком, беспощадно обво-
ровавшим самого себя.
Когда в лето девятнадцатого года Мамонтов скакал по тылам
красных, то почти все газеты белого Юга захлебывались от вос-
торга, расхваливая его кавалерийский рейд. Даже «Таймс» отвел
ему передовую статью как герою рейда, якобы беспримерному
по дерзости и стремительности. Мамонтов мгновенно стал наибо-
лее популярным из белогвардейских генералов. Бойкие журна-
листы, сведущие в военной истории, сравнивали рейд Мамон-
това с лихими набегами Мюрата и не скупились на хвалебные
эпитеты.
Ростовские, новочеркасские, екатеринодарские и таганрог-
628
ские газеты утверждали, ссылаясь на «верные источники», будто
в Москве на Курском и Казанском вокзалах у перронов стоят
под парами паровозы со специальными поездами Совнаркома
и ЧК. Мол, у большевиков нет никакой гарантии, что Мамонтов
неожиданно не окажется на Красной площади у стен Кремля.
Ведь он уже в Козлове, а его передовые разъезды вокруг Рязани.
Ровно три недели Мамонтовский рейд не сходил со страниц белой
прессы.
Когда же сейчас в Екатеринодаре от сыпного тифа умер
Мамонтов, имя которого давно было предано забвению, то из всех
газет, некогда безмерно восславлявших его, лишь «Вольная
Кубань» посвятила ему всего шесть коротких газетных строк.
Ивлев прочел их и подумал: «Вот и вышел из игры трехне-
дельный герой девятнадцатого года. Без всякой помпы отпра-
вили его на екатеринодарский погост. Там ему и место. Вообще
всего лучше, если бы никогда и не было никакого Мамонтова.
Никто так не напакостил белому делу, как этот наиболее типич-
ный представитель белогвардейской хлестаковщины».
А Екатеринодар кишмя кишел дезертирами. Офицеры-дезер-
тиры тоже, как Ивлев, рядились в штатские пальто, кепи,
шляпы. Их также называли «зелеными».
Заразившись сыпным тифом, умер войсковой атаман Успен-
ский. После него Кубанская рада избрала атаманом врага Дени-
кина генерала Букретова, недавно состоявшего под следствием
по обвинению в злоупотреблениях.
Председателем рады стал Тимошенко, председателем прави-
тельства — некий Иванес. Все они были лидерами черномор-
цев. С возвращением самостийной группы к власти процесс раз-
ложения края и кубанских войск пошел быстрыми темпами.
Началось массовое бегство кубанских казаков с фронта.
В январе в кубанской столице сосредоточились все корифеи
казачьего политического мира. Непрестанно заседали Верхов-
ный круг во главе с Богаевским, обе Кубанские рады и Донской
круг.
Верховный казачий круг, который приступил к «установле-
нию независимого союзного государства», объявил себя «верхов-
ной властью по делам, общим для Дона, Кубани и Терека».
Деникин в штабном поезде сидел в Тихорецкой.
Его ближайшими помощниками, сотрудниками и советчи-
ками по-прежнему оставались Романовский, генерал-квартир-
мейстер Плющевский-Плющик, докладчик по оперативной части
полковник Колтышев и бывший адъютант Алексеева генерал
Шапрон. С ними главнокомандующий работал и в их кругу
переживал все неудачи.
12 января Деникин созвал в Тихорецкую на совещание ата-
манов, председателей правительств и командующих армиями:
Сидорина, Кутепова, Покровского и Шкуро — и выяснил кар-
тину положения и настроения фронта.
629
А через четыре дня, 16 января утром, поезд Ставки прибыл
в Екатеринодар, и Деникин по приглашению Тимошенко вы-
ступил со своей последней большой речью, которую назвали
«лебединой песней», на торжественном заседании Верховного
казачьего круга.
Теперь, дожив до последнего акта трагедии, он, что назы-
вается, под занавес обещал дать автономию окраинам и казачьим
войскам, широкое самоуправление губерниям и областям, соз-
дать правительство, ведающее общегосударственными делами,
выбросить лозунг «Земля — крестьянам и трудовому каза-
честву!», наконец, широко обеспечить профессиональные инте-
ресы рабочих...
Однако в заключительной части речи он не преминул повто-
рить, что вопрос о форме правления будущей России остается
для него второстепенным, что он считает одинаково возможным
служить России при монархии и республике.
Председатель круга Тимошенко в ответной речи сказал:
— Два года длится упорная, ожесточенная борьба во имя
обесчещенной Родины, борьба, в которой рука об руку сражают-
ся казаки и добровольцы. Мы уже далеко продвинулись в этой
борьбе и были около Москвы. И что же?
Наши войска, предводимые блестящей плеядой полководцев,
окружающих главнокомандующего, вахмистры Буденный и Ду-
менко отбросили к исходным позициям. Великую идею освобож-
дения России, этот драгоценный сосуд, можно принести в Моск-
ву только с народом и только через народ. Мы ценим талант
главнокомандующего и его соратников, но в гражданской войне
кроме таланта стратегического и учета обстановки военной
нужно учесть и сторону политическую. Гражданская война —
не племенная борьба, это борьба за формы правления. И поэтому
воссоздать Россию мы можем лишь такой политикой, такими
лозунгами, которые близки и понятны народу. Мы привет-
ствуем заявление главнокомандующего о том, что земля должна
принадлежать трудовому народу и казачеству, но мы думаем, что
этот лозунг надо было написать на нашем знамени еще в самом
начале борьбы. Мы приветствуем лозунг, провозглашенный
сегодня главнокомандующим об Учредительном собрании, но
мы думаем, что этот лозунг нужно было провозгласить еще в са-
мом начале борьбы, при выходе из Екатеринодара. Диктатурой
России не победить. Я должен сказать, что Кубань одна из
первых создала ядро, с которым Добармия пошла на север. Мне
тяжело об этом говорить, но я должен сказать, что всего два
месяца назад на Кубани произведена тяжелая операция изъятия
ее политических вождей. Кубань много понесла жертв и много
еще понесет, но Кубань не мыслит себе диктатуры, не мыслит
такого положения, когда народ безмолвствует. И с диктатурой,
то есть властью насилия, Кубань не примирится. И расценивать
нынешнее народное движение по-старому, как смуту, клеймить
630
его предательством и изменой, как прежде,— это крупная ошиб-
ка. Мы пойдем сражаться, но не как рабы, а как свободные
граждане, которые не подчиняются никакой диктатуре, как бы
велик диктатор ни был...
Ивлев, прочитав речи Деникина и Тимошенко, скомкал и
бросил газету на пол.
Как умны вдруг стали! Да только ум, который является зад-
ним числом,— это уже не ум!
* * *
В родном доме Ивлев чувствовал себя перелетной птицей, на
минуту присевшей у дорогого очага, милого и трогательного
своим прошлым, скорбного и пустого своим настоящим.
Он решил уже не вмешиваться в борьбу, но чувствовал, что
ураганом гражданской войны вот-вот снова будет оторван от род-
ного гнезда.
Куда занесут его новые события, он представлял смутно.
Тридцатого января Ивлеву стало известно, что 1-я Конная
армия Буденного перебрасывается вверх по Манычу на тихо-
рецкое направление. 10-я советская армия пошла вверх по реке
Большому Егорлыку в тыл Торговой.
Ивлев взглянул на карту и понял: красное командование,
вероятно, намерено нанести главный удар от Великокняжеской
на Тихорецкую силами десятой и 1-й Конной армий. Это,
очевидно, поняли и в Ставке, ибо генерал Сидорин выделил
большую группу конницы генералу Павлову, в 12 тысяч сабель.
Совместно с 1-м корпусом Павлов должен был ударить во фланг
коннице Буденного.
Третьего февраля Павлов, опрокинув на нижнем течении
Маныча корпус Думенко и отбросив его за реку, двинулся на
Торговую, уже оставленную кубанцами.
Все эти дни по Дону и Нижнему Манычу, на всем фронте,
шли бои.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Седьмого февраля начальник контрразведочного отделения
полковник Посполитаки совершенно неожиданно вызвал к себе
Ивлева.
— Мы два года не встречались с вами,— начал он весьма
дружелюбно.— Садитесь, Алексей Сергеевич, пожалуйста. Да,
сколько воды за это время утекло! Сколько событий минуло!
А вы, что, конечно, очень странно, почему-то застряли на чине
поручика. Ваш коллега, бывший адъютант Корнилова Долин-
ский, давно в полковниках, а Шапрон — генерал.
— Лучше оставаться в поручиках, нежели слыть генералом
Шкуро,— равнодушно бросил Ивлев.
631
— Значит, вы так и не избавились от интеллигентского
либерализма,— решил Посполитаки, продолжая любезно улы-
баться.
— Думайте что хотите,— безразлично ответил Ивлев.—
Однако либерализм во всех случаях лучше бандитизма. Будь
Шкуро, Мамонтов, Покровский, Глазенап либеральней, мы, быть
может, уже расхаживали бы по Московскому Кремлю...
— Но коммунисты не очень-то жалуют либеральных интел-
лигентов. Поди, в той же Москве все подвалы чрезвычаек полны
ими.
— А вы почему большевиков ставите в пример?— несколько
оживился Ивлев.— Или они очень вам импонируют?
— Видите ли, поручик, в последнее время большевики до-
вольно ловко обращают известных русских либералов в орудие
своей пропаганды. Я, как начальник контрразведочного отде-
ления, имею возможность читать совдепские газеты. На стра-
ницах одной из них большевистский нарком просвещения Луна-
чарский весьма похвально отозвался о знаменитом поэте Алек-
сандре Блоке, который якобы воспел октябрьский переворот
в новой поэме, названной «Двенадцать»... Вы улавливаете на-
мерение большевиков использовать в целях борьбы с нами даже
поэтические творения? Этим самым они хотят обратить в свою
веру русских интеллигентов, в том числе поэтов, художников.
Ивлеву, нисколько не боявшемуся начальника контр-
разведки, стало нестерпимо скучно, и он, откровенно зевая,
сказал:
— Господин полковник, вести разговоры на отвлеченные
темы интересно, но, право, не нынче. Говорите прямо: зачем
вызвали меня?
— А я-то и начал прямо с дела,— обиделся Посполитаки
и сказал: — Мне стало известно, что одно ваше творение
пришлось на руку и по вкусу главе большевистского подполья
города Екатеринодара.
— Ну, знаете, — неожиданно для себя вспылил Ивлев,—
это ваша выдумка! У меня нет картины, которая могла понра-
виться красным.
— Вы это утверждаете в категорической форме? Тогда, зна-
чит,— решил Посполитаки,— автором полотна «Юнкера стоят
насмерть» является художник Шемякин. Я и сам не верил, как
это мог написать столь пессимистическое произведение доблест-
ный адъютант генералов Маркова и Корнилова...
— Скажите, пожалуйста, господин полковник, а более серь-
езные претензии ко мне, как автору этой картины, у вас
есть?
— A-а, так, значит, все-таки вы написали «Юнкеров»! —
Посполитаки откинулся на высокую спинку кресла.— Так это,
значит, вы решили наглядно показать, что, как бы отчаянно ни
дралась горстка юнкеров, она бесповоротно обречена...
632
— Ну и что из этого?— опять с прежним безразличием
спросил Ивлев.
— А то, что ваше полотно не только радует коммунистов,
но даже воодушевляет их! — пояснил Посполитаки.— Вы своей
картиной льете воду на их мельницу. А раз так, то ваших «Юн-
керов» надо немедленно сжечь.
— Но, но...— Ивлев метнул на Посполитаки взгляд, полный
холодного презрения.— Не много ли вы, господин полковник,
берете на себя, решившись судить об идейном содержании и на-
правленности художественных творений живописцев?
— Идет битва не на жизнь, а на смерть, а вы, поручик,
словно не понимая этого, отдали своих «Юнкеров» прямо в оси-
ное гнездо!— горячо начал выговаривать Посполитаки.— И не-
даром они там нашли себе место рядом со «Штурмом Зимнего».
— Я отдал полотно на хранение своему другу, живописцу
Шемякину, а не в осиное гнездо, как вы изволите выражаться,—
заметил Ивлев.
— А вам известно, что дом Шемякина, вашего друга, стал
штаб-квартирой екатеринодарских подпольщиков? — спросил
Посполитаки.— Там большевистские диверсанты свили осиное
гнездо и вдохновлялись вашим творением.
— Подпольщики — ваша выдумка, фикция! — бросил Ивлев.
— Выдумка?!— Посполитаки вскочил с кресла, и его смугло-
оливковое лицо полиловело.— Да как вы смеете оскорблять
контрразведочный орган Добровольческой армии? Как смеете
не верить нам?
— Я на слово никому не верю,— сказал Ивлев.— Мне
нужны доказательства самого конкретного характера.
— Ваш друг Шемякин изрядная бестия! — продолжал кри-
чать Посполитаки.— Не думайте, что нам легко было раскусить
этот фокус с вывеской «Художественная студии живописца
Шемякина», которая для маскировки красовалась на парадной
двери его дома. А как пышно размалевал он на громадном холсте
революционный порыв матросни, солдатни и прочего питерского
сброда... берущего Зимний! Кстати, у нас зафиксированы те
оценки, которые давал «Штурму Зимнего» и вашим «Юнкерам»
глава подполья, матерый диверсант Первоцвет, которого скры-
вал у себя ваш Шемякин...
При упоминании фамилии отца Глаши Ивлев невольно
вздрогнул, и Посполитаки это, по-видимому, заметил.
— Ага! — воскликнул он.— Вам фамилия эта небезраз-
лична.
— Ну, это черт знает что!— выругался Ивлев и, не желая
больше выслушивать нареканий со стороны Посполитаки, под-
нялся на ноги и очень раздельно сказал: — Значит, вы арестова-
ли вместе с Шемякиным и мое полотно. Но ставлю вас в извест-
ность, что оно хорошо известно лейтенанту Эрлишу, замести-
телю начальника французской военной миссии.
633
— А вы какое теперь имеете отношение к господину Эр-
лишу?— спросил Посполитаки.
— Лейтенант Эрлиш большой знаток живописи и мой меце-
нат,— быстро без запинки ответил Ивлев.
— Ну и что же из этого следует?
Греческое лицо Посполитаки изобразило явное непонима-
ние.
— Лейтенант Эрлиш не позволит вам сжечь ни моих «Юнке-
ров», ни «Штурма Зимнего». И то и другое полотно он возьмет
под защиту и поможет мне увезти за границу.
— Шемякинское творение мы ему не отдадим,— сказал
Посполитаки.— Да и о ваших «Юнкерах» еще поговорим.
Первоцвет в кругу подпольщиков сказал: «Я готов простить
художнику Ивлеву его службу в белой армии за одно это произ-
ведение» .
«Неужели Посполитаки говорит правду?» — почему-то обра-
дованно подумал Ивлев, но тут же, чтобы отбить атаку контр-
разведчика, решительно отрезал:
— Мне совсем наплевать на то, что говорит Первоцвет
о моей картине. Но вы сейчас же распорядитесь выдать ее мне
на руки. В противном случае вы будете иметь дело с француз-
ской миссией.
— Послушайте,— вдруг очень мягко проговорил Посполи-
таки, не сводя черных, как маслины, глаз с лица Ивлева.—
А почему бы вам, первопоходнику, корниловцу, большому живо-
писцу, не создать другого, вдохновляющего, зовущего на борьбу
полотна? Тот велик, кто вселяет веру в победу. Да, я вот, кстати,
только сейчас получил радостное известие: Добровольческий
корпус нанес поражение 8-й советской армии и стремительной
атакой овладел Ростовом и Нахичеванью. Так же удачно нача-
лось наступление донского корпуса генерала Гусельщикова. На
путях к Новочеркасску он захватил станицу Аксайскую. Группа
генерала Старикова дошла почти до станицы Богаевской. Так что
полоса наших неудач минула. Армия наша воскресает...
— Благодарю за добрые сообщения,— сухо сказал Ивлев.—
Но разговор о живописи с вами разрешите не возобновлять.
— Ладно. — Посполитаки недовольно кивнул.— Но имейте
в виду, поручик, у меня о вас составилось резко отри-
цательное мнение. Как бы оно не имело известных послед-
ствий... К нам прислушиваются в Ставке... А вы, кажется, в по-
следнее время слишком близки были к свите Врангеля...
— Я ожидаю вашего распоряжения о «Юнкерах»,— перебил
Ивлев.— И второе, не вздумайте применять никаких фокусов
пыточного характера к художнику Шемякину. Он обладатель
огромного таланта и будет взят на поруки значительными
лицами.
— Шемякина я не отдам на поруки никому,— вспылил
Посполитаки.— И, несмотря на его дарование, он понесет долж-
634
ную кару. Крушение почтового поезда под Северской — это
дело рук Первоцвета.
— Но я убежден, что Шемякин не знал, кто именно прожи-
вал у него на квартире, — не сдавался Ивлев.
— Можете идти! — с раздражением бросил Посполитаки.—
«Юнкеров» я велю сейчас выдать вам на руки. А о Шемякине,
если вы не хотите навлечь на себя значительных подозрений,
советую не хлопотать. Только из-за него Первоцвет ускользнул
из наших рук.
* * *
«Значит, Шемякин был связан с отцом Глаши,— думал Ив-
лев, направляясь домой, после того как ему тут же, в контр-
разведке, отдали его картину.— Посполитаки может его рас-
стрелять и уничтожить «Штурм Зимнего». Ведь он еще в быт-
ность Корнилова, в Лежанке, после боя занимался палачеством.
Что можно предпринять? Как вырвать Шемякина из рук контр-
разведки? Кто, в самом деле, может взять его на поруки? В край-
нем случае надо хотя бы спасти «Штурм Зимнего». Хорошо,
что хоть отец Глаши ускользнул... И неужели в самом деле моих
«Юнкеров» он оценил высоко? Хорошо бы сейчас встретиться
с ним. Может, вместе что-нибудь придумали бы».
Впервые за столько дней после смерти матери Ивлев по-
настоящему взволновался. Впрочем, он нисколько не беспокоил-
ся о себе, не придавал никакого значения угрозе, высказанной
Посполитаки в его адрес. Но о положении Шемякина, запря-
танного в подвал контрразведки, не мог не тревожиться.
Домой идти и сидеть в одиночестве он сейчас не хотел и по-
тому завернул вдруг в кинематограф «Мон плезир», где демон-
стрировался фильм «Отец Сергий», а по окончании сеанса вы-
ступал Вертинский...
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Глаша в меховой шапочке, в шубке, сунув руки в муфту, шла
по Большой Садовой улице.
В этот холодный, морозный ветреный февральский день от
быстрой ходьбы и студеного ветра она чувствовала, как ярко
разрумянилась, как к лицу ей черная шапочка, короткая шубка.
Недаром встречные офицеры, даже самые торопящиеся и озабо-
ченные, оглядывались на нее...
Муфту отяжелял наган, большой палец лежал на курке.
Быть всегда готовым к схватке и смерти! Таков должен быть
девиз бойца, находящегося в стане противника.
И, однако, как хорошо ощущать себя юной, здоровой, твердо
идущей по земле! Опасность, пожалуй, лишь удваивает цену
каждой минуты жизни...
635
По заданию командарма Тухачевского и Северокавказского
краевого комитета РКП (б) Глаша была оставлена в Ростове,
захваченном Добровольческим корпусом Кутепова.
Находясь в Красной Армии, Глаша за два года гражданской
войны настолько привыкла отождествлять белых офицеров с са-
мыми лютыми врагами русского народа, что теперь в Ростове
даже несколько удивлялась, что у них русские физиономии и на
английских френчах и шинелях русские погоны. Если бы из уст
офицеров раздавалась иностранная речь, то и это не казалось бы
странным.
Будучи совершенно уверенной в том, что добровольцам долго
не удержаться в Ростове, она, проходя по улице, несколько свы-
сока поглядывала на марковцев, корниловцев, алексеевцев, дроз-
довцев. Их лица, отмеченные печатью глубокой усталости, над-
лома и обреченности, казались какими-то малокровными в срав-
нении с лицами красных командиров и комиссаров, уверенными,
дышащими здоровьем, внутренней крепостью.
Особенно же в нее вселяло чувство превосходства над белыми
офицерами только что полученное сообщение, что форсирован-
ный марш конной группы генерала Павлова на Торговую погу-
бил эту группу. Сама природа постаралась парализовать белую
конницу. В донских степях разыгрались невероятной силы снеж-
ные бураны с жестокими морозами. А левый берег реки Маныч,
по которому пошел генерал Павлов, с редкими хуторами и зимов-
ками, будучи не в состоянии дать крова и корма большой массе
людей и лошадей, превратился для белых конников в то, чем
была Астраханская степь в восемнадцатом году для отступаю-
щих красных бойцов.
Потеряв без боя большую половину состава, конница Пав-
лова к 5 февраля, изнуренная и голодная, обмороженная и угне-
тенная духом, после неудачной попытки захватить Торговую,
ушла со своими жалкими остатками в район станицы Егорлыц-
кой в село Лежанку.
Главные силы конницы Буденного теперь беспрепятственно
сосредоточивались в селе Лопанке, с тем чтобы, двигаясь вдоль
железной дороги Царицын — Тихорецкая, выйти в глубокий тыл
белых и захватить важный в стратегическом отношении
железнодорожный тихорецкий узел.
Товарищи из Северокавказского комитета партии, оставляя
Глашу в Ростове, советовали ей выдавать себя за жену офицера
и для этого нарядили ее соответствующим образом, снабдив
настоящим паспортом. Причем в этом паспорте, по ее просьбе,
она была названа Глафирой Леонидовной Ивлевой, ибо она
решила при проверке документов именовать себя женой
поручика Ивлева, бывшего адъютанта Корнилова и Мар-
кова.
Эту мысль одобрили опытные конспираторы и поместили
Глашу на квартире врача Гончаровой Веры Николаевны, у кото-
636
рой прошлым летом, в момент убийства Рябовола, находил себе
пристанище Леонид Иванович.
Идя по Большой Садовой, Глаша думала об Ивлеве, которому
отправила с Ковалевским письмо.
Если он и не в Екатеринодаре, не дома, то Ковалевский обе-
щал разыскать его через штабы. Авось Ивлев, разочарованный
в белых генералах, отойдет от борьбы. Вообще как жаль, что он
в восемнадцатом году не сумел провести границы между пере-
довыми революционерами и анархиствующими элементами.
Не увидел в коммунистах людей большой организующей воли.
Сама Глаша в ту пору если и чувствовала порой себя очень малой
частицей, то Леонид Иванович всякий раз укреплял ее в соз-
нании необходимости при всех ситуациях оставаться стойкой, не
поддаваться силе впечатлений. Благодаря этому, пройдя через
самые острые испытания, Глаша теперь ощущала себя полно-
ценной частью мощного и многогранного организма, который
сложился в революционной России из многих тысяч коммунис-
тов.
Боевые успехи Добровольческого корпуса Кутепова в районе
Ростова мало смущали Глашу. Она смотрела на них как на по-
следние конвульсивные судороги смертельно раненного зверя...
Большая Садовая имела обшарпанный и опустелый вид. Вы-
битые стекла в магазинных витринах, клочья театральных афиш
и плакатов, конский навоз на тротуарах и мостовой, стены домов,
пробитые пулями,— все это говорило о безвозвратности того, что
здесь было при белой власти. А офицеры, быстро пробегавшие по
улице, казалось, и сами мало верили в то, что им удастся
сколько-нибудь надолго задержаться в Ростове.
Укатившая на Кубань и в Новороссийск буржуазия не воз-
вращалась в Ростов. Обыватели, редко появлявшиеся на улице,
имели глубоко растерянный и пришибленный вид. Рабочий люд
почти совсем не встречался в центральной части города. Базары
были закрыты. И даже мальчишки, торговавшие с рук рассып-
ными папиросами, исчезли с людных перекрестков. С наступле-
нием сумерек в городе воцарялась угрожающая, жуткая тишина.
На углу Таганрогского проспекта Глаша увидела армянина-
фотографа, снимавшего группу казаков в волчьих папахах
и с волчьими пастями, нашитыми желтыми нитками на рукавах
шинелей и полушубков. Все они, кто стоя, кто сидя на корточках,
кто став на одно колено, целились из винтовок, карабинов, маузе-
ров, наганов в перепуганного фотографа, суетившегося у своего
аппарата, поставленного на треножник.
Глаша, взглянув на скуластые, обветренные, коричневые фи-
зиономии бандитов Шкуро, сходство которым придавали черты
тупости и дикого озверения, поняла: целая пропасть между Ив-
левым, человеком гуманнейших устремлений, высоких проявле-
ний человеческого духа, и ими, ринувшимися за наживой в раз-
бой. Да, непроходимая пропасть между художником, который
637
пошел за Корниловым как на высшее служение, который под-
чинил все строгим началам высокой морали, благородного аске-
тизма и, пожалуй, романтической самоотверженности, и этими
отъявленными головорезами и катами, не признающими ничего,
кроме грубой силы, законченными бандитами, бездумно помчав-
шимися за Шкуро ради безнаказанных грабежей, пьяного бесша-
башного гульбища, беспощадной братоубийственной резни
и волчьего мародерства.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Окончилась демонстрация фильма, и почти тотчас же перед
белым полотном экрана, ярко озаренным конусообразным све-
том, появилась фигура в костюме Пьеро.
Офицеры, заполнявшие ряды партера, неистово захлопали
в ладоши.
Вертинский-Пьеро начал посылать воздушные поцелуи в ру-
коплещущий зал.
Плоскогрудая дама с полуседыми волосами, уложенными
в высокую прическу, решительно ударила по клавишам рояля.
Шум рукоплесканий оборвался.
Вертинский взмахнул широкими рукавами кофты и простер
вперед руки. Раздались первые звуки романса:
Ваши пальцы пахнут ладаном,
И в ресницах спит печаль...
Вертинский не пел, а лишь под аккомпанемент рояля мед-
ленно и негромко выговаривал слова. Вытянув руки и вырази-
тельно шевеля длинными, гибкими пальцами, как бы настойчиво
и тонко ткал сеть глубокой скорби, нити которой незримо тяну-
лись в громаду зала, тонущего в полумраке.
Он пел романс за романсом из того своего репертуара, кото-
рый сложился еще задолго до революции, и тем самым пере-
носил в безвозвратную пору давно минувшего, невольно воскре-
шая в памяти грустно милую безмятежность предвоенных лет.
Слова романсов, безукоризненно произносимые устами Пьеро,
вдруг становились как бы слезами о том, что было и уже никогда
не будет. Вся прошлая жизнь, будто собранная в некий кристалл,
теперь звучала в мелодиях и каждой фразе.
Потом Вертинский-Пьеро с величайшей грустью запел о том,
как вместе с какой-то женщиной на похоронах «целовал маль-
чиков в посиневшие губы», как забрасывали «ямки могил
грязью», с неотвратимым упреком твердил:
И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже смертные подвиги — это только ступени
В необъятную пропасть...
Ивлеву вдруг стало так нестерпимо больно, что он, удерживая
638
слезы, закрыл глаза. Он опять вспомнил юнкеров, обреченно
паливших в тех, кто был их сильнее...
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожащей рукой...
Пропев последние слова, Вертинский раскинул в стороны
длинные руки и, как крест, неподвижно стоял перед незримой
могилой...
Наконец в зале вспыхнул свет. Наваждение сумеречно-
похоронных песнопений рассеялось. Публика в каком-то отчаян-
ном исступлении зааплодировала. Молодые офицеры-корни-
ловцы ринулись к подмосткам и под шум, грохот неистовых
рукоплесканий подняли на руки Вертинского. Держа, как нечто
необыкновенно хрупкое и драгоценное, буквально на одних
кончиках пальцев, они бережно понесли его через зал... Куда?
Вероятно, в ближайший кабак, чтобы там вместе с Пьеро, став-
шим певцом их обреченности, утопить жуткое сознание неиз-
бежного краха в спирте и бесшабашном разгуле...
Ивлев пришел домой внутренне совсем раздавленным, в мас-
терской аккуратно развесил на стене полотно «Юнкера стоят
насмерть» и, достав из кладовой четвертную бутыль терпкого,
выдержанного рислинга, припасенного Сергеем Сергеевичем
«про черный день», тяжело опустился за стол.
Белое движение обратилось в гигантскую мистификацию.
Оно много обещало и мало содержало. Все рухнуло, даже основа
и почва. Под ногами ничего. Может быть, все в жизни, как в боль-
шом, так и малом, сплошной обман. Счастье постоянно нахо-
дится или в безвозвратном прошлом, или недостижимом буду-
щем. Сейчас же, когда будущее безнадежно черно, все устремле-
ния бесплодны. А прежние утраты, борьба, жертвы ничем не оку-
пимы. Как же при всем этом тянуть нить жизни? Ведь она
в конце концов заставит нести кару за всех тех, кто обратил
армию в сброд тифозных больных и духовных калек, опусто-
шенных, обанкротившихся, разуверившихся во всем, утратив-
ших способность сражаться...
Тупо, остервенело он пил вино стакан за стаканом и безот-
рывно смотрел на тонкие, сиротливые в своей обреченности
фигуры юнкеров.
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожащей рукой...
Вино в бутыли быстро убывало, но вместо забвения росло
угрюмое озлобление.
Пришла ночь.
Ивлев не зажигал электричества, сидел в кромешной тьме
с помутившейся головой.
Наконец выпив последний стакан рислинга, достал из карма-
на и положил возле порожней бутыли браунинг.
639
Хотелось сразу же поднести дуло револьвера к виску,
нажать на гашетку, но в ту минуту, когда рука легла на брау-
нинг, пришла мысль о Шемякине... Кто же выручит его? Кто
спасет «Штурм Зимнего»?
Посполитаки, если не принять чрезвычайных мер, уничтожит
и картину, и художника. Ни русский талант, ни русский человек
беспощадному изуверу не дороги. А Шемякин, что бы ни было,
явление громадное! И почем знать, быть может, при большеви-
ках, поскольку он стал коммунистом, ему найдется место под
солнцем. Ведь Леонид Иванович жив.
Ивлев отодвинул браунинг от бутыли, и вдруг безразличие
к жизни, неодолимо тянувшее покончить разом со всем, смени-
лось состоянием, близким к необоримому опьянению. Все тело
налилось свинцовой тяжестью. Захотелось спать. Ивлев оперся
локтями на стол, голова свесилась долу, наполнилась нестрой-
ными ошеломляющими звуками. Глаза слиплись, и он внезапно
провалился в эластичную, мягкую, спасительную тишину...
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Рано утром он пробудился от какого-то настойчивого и быст-
рого стука в парадные двери. Но не сразу удалось разогнуть
спину, онемевшую в пояснице от того неудобного положения,
в котором уснул, сидя у стола. Однако упорно продолжавшийся
стук заставил выпрямиться и встать.
За дверьми парадного оказался Ковалевский.
— Ну и спишь, чертушка! — выругался он, сутулясь и гор-
бясь.— Хоть из пушки стреляй. Полчаса стучался. А сам едва на
ногах держусь. Я прямо с вокзала. Целую неделю добирался
из Ростова. Дьявольски простыл, а то, может, и того хуже —
схватил сыпняк. Всего меня корежит.
В самом деле, Ковалевский весь трясся, и лицо его, болез-
ненно отекшее и осунувшееся, было землисто-зеленым.
— Ну так заходи, передохнешь у меня! — Ивлев взял боль-
ного за локоть.
— Нет, нет,— уперся Ковалевский.— Если зайду в дом, то
уже не выйду. Надо скорей и во что бы то ни стало добраться до
квартиры матери. Одна она сумеет выходить меня... Вот, тебе
привез, бери...
Ковалевский трясущейся рукой из-за полы страшно потре-
панной шинели вытащил и протянул серый, со сломанными
углами, склеенный из грубой оберточной бумаги конверт. На нем
синими чернилами было написано:
«Гор. Екатеринодар,
ул. Штабная, дом № 17/1,
Ивлеву Алексею Сергеевичу».
Ивлев мгновенно узнал тонкий, стремительный почерк
Глаши и прижал конверт к груди.
640
— Непременно постарайся сегодня же ответить ей,— сказал
Ковалевский.— Она человек великого сердца. Это благодаря ей
я отпущен. Передай мой поклон. Я пошел. Прощай...
— Разреши проводить тебя.— Ивлев было двинулся за Кова-
левским, но тот самым решительным жестом отмахнулся от него.
— Не надо. Сам добреду быстрей. До дома матери осталось
всего полквартала. Иди читать письмо. И одно скажу напосле-
док! Послушайся Глашу, не убегай, дождись ее прихода!
Едва Ковалевский скрылся за калиткой, как Ивлев дрожа-
щими от волнения пальцами вскрыл конверт и, захлопнув двери
на французский замок, жадно набросился на дорогие, милые
строки из прямых крупных букв Глаши.
«Дорогой Алексей!»
Это простое дружеское обращение он дважды кряду перечи-
тал, еще находясь в полутемной прихожей. А потом, войдя
в светлую мастерскую, — в третий раз и в порыве радости
прижал письмо к губам.
«Людям разных лагерей трудно обменяться письмами. Но
сделать это необходимо. Это я поняла из разговора с Ковалев-
ским.
Летом прошлого года я была в Петрограде и там увидела, что
русская интеллигенция в своей наиболее здравомыслящей части
уже с коммунистами.
Недавно одна из буржуазных газет спросила Александра
Блока:
«Может ли интеллигенция работать с большевиками?»
«Может и обязана, — ответил великий поэт.— Декреты боль-
шевиков — это символы интеллигенции».
Больше того, в январе 1918 года, когда генералы Алексеев
и Корнилов в Новочеркасске организовали Добровольческую
армию, Блок в статье «Интеллигенция и революция» призывал
русскую интеллигенцию «всем телом, всем сердцем, всем созна-
нием слушать Революцию».
Уверена, если бы решительный призыв поэта дошел до тебя
в ту пору, ты вряд ли стал бы участником «ледяного похода».
В Петрограде я подошла к Блоку и говорила о тебе. Он назвал
тебя талантливым живописцем и, когда узнал, что ты с корнилов-
цами, сказал буквально следующее:
«Желаю вам, Глаша, вернуть к нам Ивлева, у которого
просто-напросто не хватило перспективы, необходимой для
того, чтобы хорошо увидеть и оценить все содеянное больше-
виками». И далее: «Мы, поэты, должны найти и слышать душу
революции. Она прекрасна!» И я после встречи с Блоком решила
приложить все силы, чтобы ты перестал быть прихлебателем
буржуазной своры и присоединился к тому миру, в котором
живет и творит Александр Блок.
Если даже Блок нашел настоящее свое место в революции,
21 Зак. № 708
641
то ты, безусловно, тоже найдешь. Из высказываний Блока, из
всего того, что я видела в Петрограде, Рязани, на выставке
картин живописца Малявина, из бесед с Кировым, Мининым,
Подвойским и Тухачевским, мне стало ясно, что ты как худож-
ник должен и сможешь участвовать в организации и выращи-
вании сил революции.
На днях в Ростове я нашла в здании, которое занимал Осваг,
подшивки белых газет со статьями кадета профессора Соколова.
Из них явствует: идеолог кадетской партии, ставший главным
советчиком Деникина, пороха не выдумает, а из всех реакцион-
ных нелепостей будет выбирать и предлагать наиболее нелепые.
Тебя, Алексей, перепугала кажущаяся стихийность револю-
ции и революционных масс, но в ходе гражданской войны ком-
мунисты очистили Красную Армию от золотаревщины, сорокип-
щины, анархиствующих башибузуков, а вот белая «гвардия»
с катастрофической быстротой разложилась, и офицеры ее
во главе с мамонтовыми, шкуро, покровскими, проявляя себя
в худших инстинктах, обратились в торгашей, спекулянтов,
карателей, в лучшем случае — в нравственных импотентов.
Ты лишь по инерции можешь еще пребывать среди них.
Алексей, не раздражайся, что я пишу о вещах, тебе извест-
ных. Не думай, что ты представляешься мне человеком, не видя-
щим ничего. Елизар Львович мне поведал о многом, о всех твоих
схватках с карателями и мстителями... Я просто считаю не лиш-
ним еще раз напомнить о том, что нет смысла торчать на белом
корабле, хотя в команде его ты в свое время занимал не послед-
нее место. Этот корабль безнадежно оброс гнилью и все разъе-
дающей ржавчиной. Да, да, повторяю, бессмысленно подпирать
стены, которые утратили опоры, с грохотом погребают все
честное, доблестное, что было на корабле.
А впрочем, было ли оно?
Ты должен помнить, как я умоляла тебя не уходить с фили-
моновцами на Кубань. Почти два года минуло с той поры. Но я
вновь готова, несмотря ни на пропасть разлуки, ни на огромный
водораздел, лежащий между нами, просить тебя, художника,
не отрываться от родной почвы, не бросать край отцовский.
Ну зачем тебе быть беглецом, влачить тоскливую и бесплод-
ную жизнь среди народов, тебе чуждых?
Только в России, оставшись с русскими и среди русских,
ты создашь полотна в память о мертвых и во славу жизни.
А там, на чужбине, ты станешь мертвецом среди жизни,
к которой вряд ли ты, русский живописец, будешь по-настоя-
щему душой и сердцем причастен.
Приспосабливаться к англичанам или французам, к их вку-
сам, интересам не позволит тебе твоя гордая русская душа!
Да и что там писать и для кого?
Все русское для европейцев чуждо и не дорого.
Нет, я верю, ты не оскудел ни в таланте, ни в интеллекте,
642
ни в сердце, а потому, сейчас или позже, неминуемо по-бло-
ковски узришь в декретах коммунистов «символы интеллиген-
ции».
Ковалевский сказал, что ты без меня дописал мой портрет,
и мне этот факт внушил мысль, что ты по-дантовски способен
хранить в памяти лучшее, что было у нас с тобой. Много было
горечи почти безнадежной разлуки, и все-таки я протяну тебе
руку с тем, чтобы ты, оторвавшись от остатков белогвардейщины,
как человек и художник обрел среди соотечественников свое
место.
Если ты этого желаешь, если ты окончательно развенчал тех,
за кем шел, то напиши мне по адресу: гор. Ростов, Большая
Садовая, 21, Гончаровой Вере Николаевне. Она передаст письмо
мне. Пиши немедля.
Я написала немало, но почти ничего не сказала о своих
чувствах к тебе. Пусть это не смущает. Я в этом письме адресу-
юсь не к сердцу, а к твоему разуму. И, пожалуй, было бы слиш-
ком самонадеянно утверждать, что мы не растратили того, что
испытывали в мартовский вечер в городском саду, у садовой
горки, на скамье...
С тех пор минуло почти два года, да и каких года! Един-
ственных в истории России, огненно вихревых, полных сокру-
шающих событий, перевернувших почти все! Однако отважи-
ваюсь сказать: если в самом деле неспроста, не для упражнения
руки ты писал меня в дни нашей долгой разлуки, если так же,
как я, не забыл нашего мартовского вечера, мы вновь вернем его.
Но если в твоем сердце выветрилась Глаша, любившая тебя
первой любовью, то и в этом случае я как коммунистка считаю
долгом протянуть руку тебе как русскому живописцу, дабы ты
не стал мертвецом среди живых, не влачил гнусное и бесплодное
существование среди изгнанников. В этом поддержат меня мои
товарищи-коммунисты, с которыми приду в Екатеринодар.
Итак, до скорой встречи! Верю, она должна состояться!
Глаша
7 февраля 1920 года
Город Ростов-на-Дону,
Датирую по новому календарю, к которому и тебе надо приу-
чаться».
— Да, да! Должна состояться!.. Должна! — воскликнул Ив-
лев, дочитав письмо и ощутив радостную теплоту внутри себя.
Не зная, как и с кем можно будет отправить ответное письмо
в Ростов, тут же схватил альбом, карандаш и начал лихорадочно
и размашисто писать:
«Дорогая, славная Глаша! Мой свет земли!
Черная волна отчаяния меня совсем было захлестнула...
21
643
Я чувствовал себя обреченным среди обреченных... Вчера вече-
ром уже положил перед собой на стол браунинг... И вдруг твое
письмо! Меня при чтении охватывали то слезы, то надежда, то
вера, то жгучее позднее сожаление... Я еще болен душой, болен
сердцем, дрожу от холода... в голове жар, огонь, лихорадка...
Но письмо твое заставило взглянуть на мир глазами узника,
которого подвели к дверям, распахнутым в жизнь...
Глаша! Одна из самых светлых и радостных мыслей — это
мысль о том, что ты во всем выше меня! Вот моя жизнь, возьми
ее! Я буду ждать и буду молить судьбу, чтобы ты поскорей появи-
лась в Екатеринодаре... Я не знаю, успеет ли мое письмо прийти
в Ростов до той поры, покуда этот город в руках добровольцев?
Но постараюсь отправить его сегодня и, конечно, не почтой...
Глаша, я люблю тебя, а теперь в особенности. И вижу: лишь
рядом с тобой смогу жить. Без тебя я уже не сделаю ни одного
шага! Жду тебя!
Бесповоротно твой Алексей».
Не перечитывая написанного, Ивлев быстро склеил конверт
и вложил в него письмо.
Радостный подъем сил, какого давно не было, овладел Ивле-
вым. Письмо Глаши возвратило его к жизни.
Теперь надо было во что бы то ни стало отправить письмо
в Ростов. Ивлев решил обратиться за помощью к доброму малому
Однойко и позвонил.
— Так ты дома, в Екатеринодаре?! — изумился тот.—
А я полагал, что ты укатил с Врангелем в Турцию...
— Послушай, Коля! — закричал в телефонную трубку Ив-
лев.— Глаша Первоцвет в Ростове! Помоги изыскать способ
переслать ей письмо. Нужно, чтобы она получила его сегодня
или завтра. Покуда наши не оставили Ростов.
— Глаша? Первоцвет?— еще более изумился Однойко.—
Что же делает она в Ростове? Вот чудеса!.. Мы-то считали ее...
— Узнай, пожалуйста,— перебил друга Ивлев,— не едет ли
кто из офицеров в Ростов? Я буду ждать твоего звонка... Пони-
маешь, моя жизнь зависит от того, как скоро получит она
письмо...
— Ну, не преувеличивай! — засмеялся Однойко.— Впрочем,
я на твоем месте говорил бы то же... Но, слава аллаху, избавлен
от безумных увлечений.
— Коля,— взмолился Ивлев,— не теряй время, звони по
штабам. Иначе я сам помчусь в Ростов. А это в моем положении,
когда я вне службы, и при нынешней ситуации может окончить-
ся для меня плачевно... Понимаешь, могут счесть твоего покор-
ного слугу за...
— Ладно, не болтай лишнего по телефону,— быстро оборвал
Ивлева Однойко.— Я постараюсь сейчас связаться со знако-
мыми авиаторами. Может быть, кто-нибудь, на твое счастье, по-
644
летит в Ростов по заданию атамана или штаба Кубанской
армии...
— Вот это идея! Значит, я жду твоего звонка.
Ивлев повесил трубку на рычажок и, надев френч, протер
носовым платком запылившиеся погоны, потом, ощупав густую
щетину, решил побриться.
Едва он успел намылить и очистить левую щеку, как раз-
дался телефонный звонок.
Ивлев поднес трубку. Говорил Однойко:
— На твое счастье, через час в Ростов с письмом Покров-
ского летит мой закадычный приятель — полковник Ткачев. По-
езжай немедленно к Чистяковской роще, на аэродром. Ткачев
возьмет у тебя письмо к Глаше. Это лучший кубанский авиатор,
в прошлом авиаглав русской армии. Да ты должен знать его.
Ивлев кое-как, на скорую руку, соскреб щетину с правой
щеки и побежал к трамваю на Красную.
Через час, возвращаясь с аэродрома, где полковник пообещал
сегодня же доставить письмо по указанному адресу, Ивлев на-
думал немедля обратиться к лейтенанту Эрлишу с просьбой выз-
волить Шемякина из подвала контрразведки. И, не заезжая до-
мой, отправился на Графскую улицу, где в большом двухэтаж-
ном доме, наполовину занятом военно-политическим отделом
Добровольческой армии, имел просторную квартиру Эрлиш.
Ивлев застал его в обществе Соньки Подгаевской. Эта злато-
кудрая куртизанка, переходя из рук в руки, наконец оказалась
у главы французской миссии.
Опытная во всех отношениях, отлично знавшая цену своей
яркой красоте, изобретательная мастерица любовных радостей,
она сумела пленить и бывшего парижского адвоката, жившего
в Екатеринодаре на широкую ногу.
Когда Ивлев рассказал о Шемякине, о «Штурме Зимнего»
и стал упрашивать взять художника на поруки, Эрлиш состроил
кислую физиономию.
— Мон ами, поручик,— тянул он,— мне неудобно вмеши-
ваться в дела контрразведки. Я нахожусь в некотором роде на
положении дипломатического представителя... Будь еще ваш
друг французским подданным, тогда уж куда ни шло...
— Но я не останусь у вас в долгу... Я подарю вам любую
картину, — твердил Ивлев.— Что захотите, то и возьмете...
Эрлиш морщился. Вдруг Сонька Подгаевская спросила:
— А вы смогли бы написать за неделю мой портрет?
- Да!
— Ну тогда я вызволю вашего друга! — решила она.—
Идиот Посполитаки давно влюблен в меня... Мне лишь только
стоит позвонить ему.
— Нет, уж лучше я позвоню,— всполошился Эрлиш, оче-
видно ревновавший Соньку к начальнику контрразведочного
отделения.— Зачем тебе перед ним обязываться? Пусть поручик
645
Ивлев напишет тебя а-ля натюрель, и я сам договорюсь с Поспо-
литаки обо всем.
Эрлиш обернулся к Ивлеву и, улыбаясь, любезно сказал
по-французски:
— Я хочу увезти портрет Софи в Париж. У нее необыкновен-
ное тело. Пишите ее здесь, на фоне этого роскошного армянского
ковра. Можете сегодня же приступать к работе...
* * *
Наступили мартовские дни, полные весеннего блеска.
Ивлев часами писал Соньку Подгаевскую.
Обнаженная, она лежала на медвежьих шкурах, одну ногу
согнув в колене, другую, словно в сладостной истоме, вытянув
во всю длину. Руки, заломленные за голову, по локти утопали
в червонной пышности рыжих волос.
Лейтенант Эрлиш безотлучно находился подле Соньки.
— Кто-то сказал, что без покрова нет красоты,— говорил
он, сидя у ее ног.— А вот, оказывается, есть! Тело Софи, ничем
не покрытое, погружает нас в зачарованную бездну. У нас в Па-
риже,— патетически продолжал лейтенант,— немало красоток,
но и там я не видел такой сияющей, гордой, покоряющей кра-
соты! Именно покоряющей красоты тела... Скажите, художник,
в силах ли творческая фантазия выдумать более правильные,
безукоризненные линии ног, рук? Вы посмотрите,— он притро-
нулся пальцем к бедру Подгаевской,— как чиста, изумительна
эта линия, идущая от бедра к колену, и эти, что опускаются,
может быть, еще упоительнее к икрам и ступням с высоким
подъемом.
В самом деле, Сонька была хороша. Особенно в часы, когда
в южные окна широко лился яркий солнечный свет, ослепи-
тельно золотя ее рыжие волосы, придавая телу розоватый отте-
нок. В эти часы тонко алели соски ее грушевидных грудей. Слег-
ка обведенные тушью глаза сияли золотыми точечками. Хоро-
шенькая черная родинка у рта делала вызывающе задорными
чуть влажные полураскрытые губы.
Желая скорее увидеть друга на свободе, Ивлев писал энер-
гично, к счастью, Сонька позировала с большой охотой и весьма
терпеливо.
На шестой день работа в основном была закончена.
Стоя у мольберта, Ивлев стремительными мазками дораба-
тывал фон. А когда лейтенант Эрлиш куда-то на минуту отлу-
чился, Сонька Подгаевская мгновенно вскочила со своего ложа.
Долго молча, жадно глядела она на полотно. Наконец сказала:
— Здорово получилось, художник! Теперь сама вижу, что
красоты не утратила. А мне тридцать! К тому же прошла и Рим,
и Крым, и медные трубы. Впрочем, не задарма. Заработала брил-
лиантики и кулоны с дорогими камушками. Поднакопила дол-
646
ларов и франков. Значит, могу махнуть и за границу. Эрлиш
на днях оформит на меня визу. Художник, ты, кажется, вполне
владеешь французским и английским языками? А я ни в зуб но-
гой. Хочешь, за границей сделаю тебя моим благородным чичис-
беем?
Голая Сонька вдруг прижалась упругим бедром к плечу Ив-
лева, присевшего на скамейку перед мольбертом. Ноздри ее рас-
ширились, затрепетали, и она тихо, вкрадчиво спросила:
— Ну, хочешь?..
Ивлев, втянув голову в плечи, упрямо и решительно отмал-
чивался.
Сонька положила руку на его плечо:
— Неужели, глядя на мое тело, рожденное для любви и жи-
вущее любовью, не воспылал ко мне?
Крепко зажав в пальцах кисти, Ивлев упрямо молчал.
— Или думаешь: Сорокин, Шкуро, Эрлиш взяли всё у меня?
Нет! Сам видишь — нет! Скорее я выпотрошила их!
Сонька, как сильный зверь кошачьей породы, любуясь собой,
на шаг отошла от мольберта.
— Мое тело от Любовей только лишь отшлифовалось. Так,
по крайней мере, оно выглядит на твоем полотне.
Темные брови куртизанки сдвинулись, длинные глаза сузи-
лись.
— Хочу спросить: не заключается ли вся радость, вся цель
жизни каждого мужчины, чтобы владеть женщиной, подобной
мне? Не из-за нас ли учиняются междоусобицы? Каждый, кто
к власти приходит, тот у моих колен. Сорокин, Апостолов,
Шкуро и даже холодно-надменный английский глава миссии
Бриггс, а теперь — Эрлиш...— Сонька вдохновенно сверкнула
очами.— Не ради ли обладания королевами красоты, русские
и нерусские, образованные и необразованные, вы рветесь к дик-
татуре?
Подгаевская вновь приблизилась к Ивлеву.
— Пойми свое счастье, художник. Я себя предлагаю тебе,
а не Покровскому и Посполитаки... Сегодня Эрлиш возьмет
твоего друга на поруки. Я сейчас же велю позвонить Посполи-
таки... Ступай домой и жди приятеля. А за твою работу прикажу
прислать тебе на дом ящик французского шампанского. Ну
помни: через неделю выеду в Новороссийск, и ты туда не мешкая
приезжай... Виза для тебя будет...
В соседней комнате раздались торопливые шаги Эрлиша.
Сонька ловко отскочила в сторону и легла на медвежьи шкуры...
* * *
В десятом часу вечера Иван Шемякин пришел к Ивлеву
и притащил свернутый в трубу холст «Штурма Зимнего».
— Не знаю, кому обязан неожиданным освобождением.—
647
Он обнял Ивлева.— Ни черта не понимаю! Посполитаки, все
время обещавший меня расстрелять, почему-то сегодня вдруг
распорядился отпустить домой и, больше того, отдал мне нена-
вистный ему «Штурм Зимнего». «Иди,— сказал он,— и на глаза
не попадайся». Чудеса! Или это потому, что вчера добровольцы
оставили Ростов?..
— А где отец Глаши Первоцвет? — спросил Ивлев.
— Он ушел в горы организовывать из «зеленых» красные
отряды.
Ивлев закурил, стал у окна.
— Думаю, тебе нетрудно будет снова связаться с екатерино-
дарскими подпольщиками,— сказал он. — Я на твоем месте,
Иван, кое с кем из них договорился бы о налете на подвал контр-
разведки... Не позже как через неделю в Екатеринодаре начнутся
последние судороги власти. Могу сообщить: конная группа гене-
рала Павлова, атаковавшая конницу Буденного у Горькой Бал-
ки, потерпела полный разгром... Добровольческий корпус снова
начал отступать. Советские войска уже в полупереходе от Тихо-
рецкой... Поезд Деникина перешел на Екатеринодарский вок-
зал... Не нынче, так завтра отбудет в Новороссийск. В момент
неизбежной неразберихи и хаоса возможны любые налеты и ди-
версии.
Шемякин с некоторым недоумением глядел на Ивлева. На-,
конец поняв, что Ивлев говорит всерьез, вплотную подошел
к нему.
— А ты советуешь дело! Пожалуй, кое-что надо намотать на
ус. Да, я сегодня ночью уйду в подполье. Может, и впрямь мое
знание расположения подвала и двора контрразведки приго-
дится...
— Передай Леониду Ивановичу,— сказал Ивлев,— Глаша
жива. На днях от нее получил письмо.
— Вот как! — радостно воскликнул Шемякин.— Ну, это
новость!
— А тебе в самом деле лучше скрыться. Полковник Поспо-
литаки, едва французская миссия отбудет в Новороссийск,
снова схватит тебя и уж живым не выпустит.
— При чем тут французская миссия?— спросил Шемякин.
— После как-нибудь расскажу. А сейчас давай ухлопаем
бутылку шампанского, тоже полученную от главы французской
миссии,— предложил Ивлев.
— Ну а ты что решил?— спросил Шемякин.
— Мне сегодня одна гетера высшего полета предложила в ка-
тегорической форме укатить вместе с ней за границу в качестве
ее чичисбея,— усмехнулся Ивлев и, вытащив из ящика бутылку,
выстрелил в потолок пробкой.
— Значит, ты остаешься,— вдруг понял Шемякин и поднял
стакан с шипящим и пенящимся вином.
— Я люблю Глашу, — ответил Ивлев.— И люблю, кажется,
648
той странной любовью, которая в отдалении от любимой не гас-
нет, а все сильней разгорается. А такая любовь, утверждают
арабские поэты, кончается не иначе как со смертью. Я поста-
раюсь свидеться с Глашей.
— Ну-у,— с искренним восторгом протянул Шемякин и по-
рывисто здоровой рукой обхватил Ивлева за плечи.— Пью за
великое озарение души! За святость нерасторжимой дружбы.
Угадываю, ты вызволил меня. Спасибо!
Выпив бокал шампанского и влюбленно глядя на Ивлева,
Шемякин сказал:
— Ты, Алексей, человек благородного склада и высшего
дарования. Беда лишь в том, что ты свои помыслы и устремления
приписывал чуть ли не всем офицерам Добровольческой армии
и мерил и судил их на собственный аршин. Ты, конечно, просчи-
тался, полагая, что они будут мыслить и действовать в соответ-
ствии с твоими идеалами. Между тем они в основной своей массе,
будучи вовсе не одаренными твоими умственными и нравствен-
ными началами, учиняли нечто глубоко противное твоему
сердцу.
— И все-таки не стриги всех русских офицеров под одну
гребенку,— запротестовал Ивлев.— Русские офицеры как
воины не знают себе равных. А учиняли они безобразия потому,
что идеологи белого движения завели их в тупик. Белое движе-
ние шло по ложному пути и потому оказалось морально и исто-
рически обреченным. Русским же офицерам со времен декабрис-
тов не чужды были революционные настроения. А белые гене-
ралы в период гражданской войны превращали их в карателей.
Лишенные высоких идейных устоев и политической проница-
тельности, белые главари укрепили в сознании офицеров чув-
ство безнаказанности за произвол. Гангренозный процесс разло-
жения в организме белой армии был результатом той вольницы,
какая дана была офицерам.
— Алексей, тебе было дано больше видеть, чем другим.
Однако ты с трудом освобождаешься от химер, иллюзий и идеа-
лизаций, закрывавших твои глаза на истинную сущность проис-
ходящего,— заметил Шемякин.
— Зато я имел условия и время, чтобы со всех сторон рас-
смотреть и обдумать многие явления и через это уяснить во всей
глубине коренные причины поражения контрбольшевистского
движения.
Ивлев вновь наполнил шипучим вином бокалы.
— Чтобы составить полное представление обо всем том, что
произошло и происходит, пришлось сопоставить все звенья, свя-
зующие события первостепенной важности.
— Но неужели,— быстро спросил Шемякин,— ты и теперь,
когда перед тобой предстала картина в частностях и в совокуп-
ности, не уяснил самого главного? А именно: гражданская война
и революция в России — целесообразны не только для нашей
649
отчизны, но и для миллионов трудящихся всех стран. В этом ее
мировое значение.
Ивлев залпом выпил из своего бокала шампанское.
— Я покуда о мировом значении Октябрьской революции
не думаю,— сказал он,— я думаю о судьбе мне подобных интел-
лигентов и вижу: если идешь и ищешь чего-то на ложном пути,
то в конце концов не находишь ничего, кроме разочарования.
Мне преподан поучительный урок. И, вероятно, он будет в высо-
кой степени поучителен для значительной прослойки интелли-
генции и Западного полушария. Мои химеры разлетелись пра-
хом... Я радикально исцелился от них. Каково мое будущее —
не знаю. Зато мое прошедшее замкнулось, и замкнулось не
затем, чтобы когда-либо вновь воскреснуть. Теперь мне ясно,
что русская интеллигенция, на которую я возлагал непомерные
надежды, была глубоко чужда реальной действительности,
жила абстрактными понятиями и формулами, вычитанными из
книг, не имела никакого определенного представления о том,
как управлять государством, притом таким колоссальным, как
Россия. Идеализм отравил русскую интеллигенцию и лишил
делового, рационального, творческого пафоса. В ней было мало
практицизма. Вместо того чтобы учить крестьянство интенсив-
ным методам земледелия, рабочих — высокой организации
труда, она тех и других побуждала к бунтарству, звала «к топо-
РУ»-
— Да, к сожалению, русская интеллигенция с букетами
цветов декадентской поэзии шла с проповедью социализма в
массы,— согласился Шемякин.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Уже третий день, стремясь скоротать время, отделяющее
от предстоящей встречи с Глашей, Ивлев с утра уходил из дому
и до вечера бродил с этюдником по окрестностям Екатеринодара,
по знакомым с юных лет полям, рощам, садам.
Он старался спрятаться от настоящего ради будущего.
А свое будущее он мечтал вручить в руки Глаши.
Когда удавалось забраться в наиболее отдаленные и безлюд-
ные места, он прислушивался к предвесеннему ветру. Этот
ветер, раздольно разгуливавший в полях, казалось, ускорял
полет времени, и Ивлев благословлял и жаждал его.
Уединение в эти дни было необходимо, естественно, и он
почти инстинктивно избирал его, чувствуя, что дальнейшее
общение с теми, кто доживал последние дни в России, может
оказаться гибельным.
Пейзаж Кубани! Он неизменно связывался с воспомина-
ниями недавнего и далекого прошлого, часто с историей и гроз-
ными событиями, уже ставшими легендой.
Лик земли родной! Один лишь лик матери может сравниться
650
с тобой. Все черты твои дороги! Всё, о чем они напоминают, живо
будят чувства!
Родной пейзаж!
Художник, не лишенный внутреннего зрения, должен видеть
в тебе следы истории, облитые кровью, и воспроизвести их так,
чтобы они волновали русское сердце.
Нельзя забывать того, что было.
Февраль кончался, но еще кое-где в перелесках белели
клочки зернистого снега... Голубые фиалки, по утрам покрытые
кристалликами инея, ломались в руках. Голодные синицы и
клесты свирепо теребили репейники. Из ручьев, извилисто
бегущих по колеям проселочных дорог, образовывались целые
озера.
Под ногами хрустели последние льдинки... Ночные морозы
слегка схватывали землю, а солнце днем быстро все разжижало,
и тогда липкая черноземная грязь вязко и неотрывно тянулась
за сапогами.
Поля, тропки в полях, низинки, заросшие кустами колючего
терновника, едва позеленевшие бугры, за которые некогда отча-
янно дрались, теперь как будто были заброшены и забыты.
И лишь один Ивлев живо видел тех, кто здесь стрелял, кричал,
падал, истекая кровью.
Находя ячейки одиночных окопов, некогда тянувшихся по
широкому выгону прихотливыми цепочками, он вспоминал
трехдюймовые орудия полковника Миончинского, стоявшие
в версте от фермы, грозные красные бронепоезда, непрерывно
курсировавшие между Садами и Черноморским вокзалом и
посылавшие сюда снаряд за снарядом.
Он останавливался, глядел на белые стены Самурских ка-
зарм, на изгороди из красного кирпича вокруг городского клад-
бища и казарменных корпусов и опять живо видел три ряда
красноармейских окопов, по вечерам мигавших огнями винто-
вочных выстрелов, и казачьи арбы с ранеными, тянувшиеся
по дороге к Елизаветинской, и Маркова, бегущего по бере-
гу Кубани впереди Офицерского полка, и Корнилова, шага-
ющего в сопровождении хана Хаджиева от батареи к бата-
рее...
Нашел Ивлев и то место на дороге, где лежала сраженная
осколком снаряда в грудь милая девочка, любимица офицеров
Партизанского полка Вавочка Гаврилова. Ходил и на курган
Неженцева, где полегли офицеры корниловского полка и был
скошен пулеметной очередью известный екатеринодарский
полковник Рашпиль.
Ходил Ивлев и мучил себя видениями прошлого, искал и
находил неприметные следы.того, что здесь отгорело, отстреля-
ло, отгрохотало... И потом, присаживаясь на раскладной стуль-
чик, делал этюды, старательно запечатлевая на кусках холста
то вид Екатеринодара, то белый домик Корнилова, то курган
651
Неженцева, то красневшее кирпичом здание Черноморского
вокзала.
Все это — каждый уголок, каждое место — было чем-то
дорого для него, имело особый смысл, хранило невидимый
отпечаток исторического разгрома корниловцев под Екатерино-
даром.
Человек по-настоящему глубоко и проникновенно начинает
любить землю, солнце, весну, каждое дерево и каждую травинку,
когда, тяжело переболев, перестрадав и многое переоценив,
вновь хочет жить, и жить в той чудесной гармонии, без которой
не могут быть сердце и разум.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Глаша раз и другой очень внимательно перечитала письмо,
доставленное в Ростов летчиком-полковником, и села у окна.
Искреннее, полное откровенных признаний, оно волновало.
За стремительными строками, написанными нервным острым
почерком, она увидела Ивлева, ищущего в ней свое спасение.
Он уже доходил до грани отчаяния, и если бы Ковалевский не
доставил письма, то он бы погрузился во мрак. Слишком чудо-
вищным, безнадежным и мрачным представлялся художнику
мир!
Глаша оперлась локтями на подоконник и задумалась. Что
теперь предпринять?
По улице, грязной, сумеречной, с грохотом катились военные
повозки. Шли солдаты в потрепанных английских шинелях.
Скоро наступит весенняя распутица. Немощеные грунтовые
дороги Кубани утонут в непролазной грязи. Даже конница не
в состоянии будет делать в день более пятнадцати — двадцати
верст. Значит, и при полном успехе наступательных операций
ранее марта Екатеринодар не освободится.
Глаша встала, заходила по комнате из угла в угол.
Вечером на квартиру Гончаровой пришел член бюро ростов-
ского большевистского подполья.
— Завтра наши будут в Ростове,— сказал он, усевшись
у самовара.— Вы слышите, недалеко от Балабановской рощи
идет перестрелка.
— Товарищ Никифоров,— обратилась Глаша к нему,—
нельзя ли вместе с белыми уйти из Ростова?.. Я жажду поскорей
попасть в родной Екатеринодар... Там у меня...
— Нет, с Екатеринодаром надо повременить,— сказал Ники-
форов и сквозь тонкие стекла очков пристально посмотрел на
Глашу.— Вообще этот город теперь никуда от нас не уйдет.
— Но,— возразила Глаша,— не исключена возможность,
что Деникин начнет по реке Кубань организовывать оборону.
Почему бы нам не разведать, где и какие части расположатся?
652
Форсировать по весне широко разливающуюся Кубань вслепую
будет нелегко.
— Это верно,— Никифоров кивнул кудлатой головой,— но
есть ли смысл рисковать?
Рябоватое лицо его сделалось угрюмо-замкнутым.
— Мы с вами здесь, в Ростове, провернули немало рискован-
ных дел. Вы вполне заслужили право на отдых... А в Екатерино-
дар сейчас добираться будет дьявольски трудно. Придется на
телеги в обозах примащиваться, а то и собственными ногами
месить кубанскую грязь.
— Мне к этому не привыкать,— стояла на своем Глаша.—
А к работе в тылу врага я лишь разохотилась.
— Товарищ Никифоров, такова была и мать Глаши, моя
подруга,— вдруг вспомнила Гончарова.— Ей тоже все было
нипочем. Так и рвалась в дело!.. Уж лучше не удерживайте
Глашу. В Екатеринодаре ее отец...
— Хорошо,— наконец согласился Никифоров.— Но предва-
рительно дайте мне сегодня кое с кем из наших поговорить.
* * *
На другой день, едва забрезжил рассвет и где-то на подступах
к Ростову забухали пушки, Глаша, получив от Никифорова
разрешение на уход из города, взяла солдатский мешок и
пошла через Дон.
Несмотря на ранний час, обозы тянулись по мосту за реку.
Над степью вдали мрачно хмурилось серое небо, изредка сыпав-
шее колючей порошей.
В зиму 1918 года Глаша отступала со своими в Астраханские
степи, в лето 1919 года — от Царицына к Балашову, а теперь
вот, с белыми,— от Ростова на Кубань.
Быть в рядах отступающих нелегко. Поезда с беженцами
безнадежно застревали на станциях, их обгоняли штабные соста-
вы, эшелоны с особыми частями Добровольческого корпуса.
Более трех недель Глаша провела в пути с беженским обозом
и в полном объеме увидела, что означает упадок духа армии.
Два года назад в бесприютных Астраханских степях люди
мерзли, падали от голода и тифозной вши, конница Покровского
преследовала их по пятам, и все равно красноармейцы мужест-
венно преодолевали стужу, пески, с тем чтобы в далекой Астра-
хани набраться сил и дать сокрушающий отпор противнику.
А сейчас от Ростова на Кубань нередко уходили вовсе не
разгромленные части, хорошо вооруженные и обмундированные,
но ни кубанцы, ни донцы, ни добровольцы даже не думали о
продолжении борьбы.
В станице Кущевской на одной квартире с беженками из
Ростова оказался худой, тонколицый поручик по имени Нил
Абрамович. Весь вечер, сидя за общим столом и набивая желтым
волокнистым табаком гильзы, он говорил:
653
— Сейчас каждого офицера гложет опасение не попасть на
пароход. Страх за собственную шкуру стал превыше всего.
Краснов и Деникин подняли против красных сотни тысяч, но не
смогли в белую армию вдохнуть сколько-нибудь здорового нача-
ла. Генералы, конечно, первыми укатят за границу. А мы —
рядовые офицеры, брошенные на произвол судьбы, будем рас-
хлебывать кашу. Красные с нас спросят за все генеральские
делишки. А большинство офицеров менее всего повинны
в том, что творили Мамонтов и Шкуро.
За Кущевской на станциях Сосыка и Крыловская стояло
немало отличных бронепоездов, на открытых платформах —
новенькие орудия, бронеавтомобили.
По дороге на Староминскую шли дивизии кавалерии донских
казаков. У многих конников за седлами болтались ручные
пулеметы. Отступала немалая армия, но сейчас она была подоб-
на бесформенной, разложившейся массе, которую никто из бе-
лых генералов уже не мог преобразить на сколько-нибудь боевой
лад.
Лили жестокие дожди. Глаша промокала до нитки, дрогла
на холодном февральском ветру, но, претерпевая тяжкие, изну-
ряющие невзгоды конно-пешего передвижения, крепилась.
В станице Тимошевской офицер инженерных войск, брюнет,
красавец с полковничьими погонами, столкнувшись с ней, восхи-
щенно округлил глаза и остановился.
— Простите меня,— сказал он, преградив ей дорогу.— Но
если вы пробираетесь в Новороссийск с обозом, я смогу вам
предоставить место в бронеавтомобиле... Мы туда докатим за
сутки... А с обозом вам еще мыкаться не менее двух недель...
— Я очень тронута вашим любезным предложением,— живо
ответила Глаша.— Но меня в Екатеринодаре ждет муж. Я с ним
уж как-нибудь доберусь до Новороссийска.
— А что вы с вашим мужем будете делать за границей? —
усмехнулся полковник.— Я, например, инженер с крупным
именем. Меня знают во Франции на пушечных заводах.
— А мой муж известный художник,— быстро отпарировала
Глаша.
— Русские живописцы на чужой почве быстро увядают.
— Я то же самое думаю, господин полковник, а поэтому
постараюсь уговорить мужа остаться в России,— вдруг вызы-
вающе выпалила Глаша и задорно сверкнула глазами.
— Ну, тогда я — пас и ретируюсь! — Полковник галантно
расшаркался перед Глашей и зашагал через площадь к своему
бронеавтомобилю.
Многие беженки и офицеры, заболевая сыпняком, умирали
на подводах, не желая остаться в маленьких станичных больни-
цах, до отказа забитых больными...
Особенно бедствовали семьи донских казаков, чаще всего
они в попутных кубанских станицах не могли получить ни крова,
654
ни корма для себя и своих отощавших коней и коров. Нередко,
ночуя в оголенных полях под открытым небом, они болели и
умирали без всякой помощи со стороны. Скот и лошади падали...
Глаша пробовала и не могла допытаться, кто напугал «крас-
ными дьяволами» стариков, старух, женщин. Почему вдруг они
потянулись целыми семьями за отступающими частями Донской
армии?
Иногда, улучив удобный момент, она подходила к старикам
казакам и говорила:
— Офицеры вас не пустят на пароходы с вашими телегами,
коровами и лошадьми.
— Ну тогда большевик нам сделает секир башку,— твердили
старики.
— Возвращайтесь лучше в родные хутора и станицы.
Но старики в ответ отрицательно мотали головами.
— Нет, нам надо идти за своими до конца. Куда наши сы-
ны — туда и мы.
Ранним ясным утром, когда чистое, погожее солнце, подняв-
шись над Чистяковской рощей, посылало лучи червленого золо-
та сквозь ветви сосен, Глаша увидела родной город и соскочила
с подводы.
На подступах к Екатеринодару не было видно окопов, не было
и траншей...
Воинские части проходили город: улицы были забиты теле-
гами беженцев, конницей, калмыцкими кибитками, санитар-
ными двуколками.
Все это неодолимо тянулось к мостам.
Ясно было: Деникин не будет обороняться на берегах Куба-
ни, не будет драться за Екатеринодар. Имейся сейчас не два,
а двадцать, тридцать мостов через реку, в городе давно не оста-
лось бы ни одной боевой части. Только малая пропускная спо-
собность двух мостов затормаживала поток отступающих.
Все это Глаша тотчас же сообразила, однако решила прежде
пойти к художнику Шемякину, который, как было сказано
Гончаровой, скрывал у себя Леонида Ивановича.
Простившись с двумя дамами-беженками, ехавшими с ней
в одной телеге, она бросила под скамью в аллее Ростовского
бульвара солдатский мешок и направилась через площадь Сен-
ного базара на Медведовскую улицу.
В родной город она пришла одна, без Красной Армии, и все
равно по знакомым улицам шагала как победительница, полная
внутреннего ликования. Ведь белогвардейцы уже не сумеют
отстоять Екатеринодара. Они бегут.
Вот и дом Шемякина. Крутая лесенка к парадным дверям.
Всё как прежде. Только бы художник был дома.
Глаша решительно дернула ручку подвесного звонка.
Вскоре в сенях звякнула цепочка, приоткрылась дверь. На
улицу выглянула мать Шемякина.
655
— Ай! — узнала она Глашу и испуганно отпрянула в глубь
сеней.— Да как же это ты вдруг так?.. Белые еще в городе...
— Здравствуйте, Александра Петровна,— весело проговори-
ла Глаша и перешагнула порог двери.— Дома Иван Васильевич?
— Тише! — поднесла палец ко рту Александра Петровна.—
Тише, родная. Нас услышит господин Черноухин... Этот черт
однорукий, наверное, специально вселен к нам контрразведкой.
— Чепуха! — Глаша пренебрежительно махнула рукой.—
Теперь контрразведке не до нас...
— Ох, напрасно думаешь так,— не успокоилась Александра
Петровна.— Нет ночи, чтобы они не наведывались ко мне. Все
допытываются, где Ваня.
— Он мне тоже нужен,— сказала Глаша.— Где он сейчас?
— Не знаю, милая. Скрылся, как только вырвался из рук
Посполитаки... И хорошо сделал... Давно бы его снова взяли.
А ты сейчас попадешь к ним как кур в ощип. Однорукий непре-
менно доглядит тебя. Черноухин интересуется всеми, кто ко мне
заходит. И как выпроводить тебя, чтоб он не заметил?..
— Не беспокойтесь. Я сейчас уйду. Скажите, я беженка,
просилась на квартиру. До скорой встречи, Александра Петров-
на. Через неделю наши будут в Екатеринодаре...
Глаша вышла на улицу. По мостовой катили подводы с бе-
женцами. Она пошла рядом с ними.
Пройдя квартал, нагнулась и, делая вид, что шнурует ботин-
ки, оглянулась: не увязался ли Черноухин? Нет. Позади шли
солдаты с усталыми серыми лицами.
Глаша выпрямилась, круто свернула за угол, пошла по
Екатерининской улице.
«Контрразведчики, как правило, первыми убегают из остав-
ляемых городов. Поди, и екатеринодарские давно в Новороссий-
ске»,— думала она.
На старом базаре, точно так же, как и на Сенном, лавки и
ларьки были закрыты.
До дома Ивлевых оставался один квартал. Глаша прибавила
шагу и почувствовала, как растет в ней волнение. С трудом
переведя дыхание, она вошла во двор, такой памятный по много-
летней дружбе с Инной.
Как мил, приветлив дом с белыми колоннами на полуверанде
и как хорошо, что в его облике ничего не изменилось и даже на
окнах прежние светлые занавески.
Глаша почти бегом устремилась по цементной дорожке к
уютному знакомому крылечку, быстро ткнула пальцем в белую
пуговку электрического звонка. Когда в глубине коридора про-
звенел звонок, она увидела на противоположной стороне улицы
худого, согбенного, однорукого человека в котиковой шапке,
глядевшего на нее.
«Черноухин!» — поняла Глаша и сунула руку в муфту,
в которой лежал наган.
656
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Да, ночные пути роковые,
Развели нас и вновь свели...
А. Блок
Когда Ивлев раскрыл двери и увидел перед собой Глашу,
то так же, как и мать Шемякина, отпрянул назад.
Всего пять минут прошло, как Однойко сообщил по телефону,
что советские войска находятся еще в шестидесяти верстах от
Екатеринодара, что командующий Донской армией Сидорин
назначил вместо Павлова командовать конницей генерала Секре-
това и части донского корпуса в районе Кореновской должны
ударить по Буденному, что Добровольческий корпус сдерживает
противника у станиц Тимошевской и Медведовской...
И вдруг на крыльце Глаша! Словно не веря тому, что взаправ-
ду видит перед собой ее сине-сиреневые глаза, смугло-юное
лицо, строго-ясный росчерк своевольно изогнутых черных бро-
вей, он схватил ее за руку:
- Ты?!
Она улыбнулась. Ивлев радостно сжал ее кисть и потянул
в глубь прихожей. А потом, словно боясь, что она упорхнет,
стремительно захлопнул дверь на французский замок.
— Глаша! Какое же это чудо! — Он порывисто, неистово
прижал ее к себе.— И все-таки это ты... ты... Глаша!
— За мной, кажется, увязался контрразведчик,— сумела
сказать она, но, увлекая ее за собой по коридору в светлую
мастерскую, он, казалось, ничего не слышал.
Сколько мечтал о ней! Сколько ждал! И вдруг она рядом,
и от нее веет ароматом утреннего воздуха, прядь темно-каштано-
вых волос выбивается из-под шапочки.
— Глаша! — повторял он.— Глаша!
Он задыхался, вглядываясь в нее. За что это ясное мартов-
ское утро так одарило его?.. В восторге он обхватил обеими
руками ее плечи.
Ее взгляд остановился на собственном портрете, висевшем
на самом видном месте в мастерской, потом она заметила шемя-
кинское полотно и «Юнкеров» Ивлева.
— Ну дай же хоть муфту положить...
— Да, да, раздевайся,— всполошился он и нетерпеливо
начал стягивать шубку с ее плеч.— О контрразведчиках не
думай. Мой дом вне подозрений.
Глаша положила муфту на диван. И, сев подле нее, вопроси-
тельно прислушалась к тишине дома.
— Ни-ко-го уж нет?
Не желая омрачать первую минуту встречи, Ивлев промол-
чал.
657
— Мы сейчас позавтракаем... Есть консервы и даже шампан-
ское.
Ивлев торопливо извлек из ящика вино. Когда же Глаша
начала помогать накрывать стол, стоявший в гостиной на преж-
нем месте, расставлять тарелки, бокалы, он, прислушиваясь к
шороху ее юбки, дробному стуку высоких каблуков, звукам
голоса и дыханию, понял: отныне дом Ивлевых вновь воскресает.
Значит, даже один человек, если он любим и дорог, способен
восполнить утраты.
За завтраком он слегка опьянел, но не от шампанского, а от
будоражаще-радостного сознания, что Глаша рядом.
— Мне даже страшно, что я сегодня так неимоверно счаст-
лив! — произнес он.— Я гляжу на тебя и думаю, что моя жизнь
в тебе. А по городу, по всем улицам тянутся повозки с несчаст-
ными беженцами. И когда вспоминаю о них, мое счастье кажет-
ся неправомерным. Нельзя быть таким счастливым! Кругом
столько бедствий. Гражданская война косит людей хуже черной
оспы...
— Гражданская война не черная оспа, она удаляет лишь
часть тела, пораженного раковой опухолью, — сказала Глаша.—
Не бойся быть счастливым... Право на счастье тобой выстрада-
но...
— И все-таки гражданская война — не благо! Она стоит
слишком большой крови!
В парадную дверь кто-то сильно постучал.
Глаша схватила в руки муфту.
— Это он!
Она вытащила наган.
— Встань за шкаф,— приказал Ивлев и, положив в карман
френча свой браунинг, не спеша вышел из комнаты.
На крыльце стоял прапорщик с двумя казаками, державши-
ми винтовки на изготовку. Ивлев широко распахнул парадные
двери.
— В чем дело, господин прапорщик? Почему так нетерпели-
во грохочете?
У прапорщика под левым карманом английского френча
поблескивал значок первопоходника. Увидев такой же значок на
груди Ивлева, он почтительно поднес руку к козырьку фура-
жки.
— Простите, господин поручик! Я, право, не знал, что вы
проживаете здесь... Однако дело чрезвычайное... Скажите, пожа-
луйста, кроме вас кто еще квартирует в этом особняке?
— Сейчас ни души! — ответил Ивлев и прямо поглядел
в серые, блестящие глаза молоденького офицера.
— Странно! — несколько озадаченно протянул прапорщик.
— Что странно? — сухо спросил Ивлев и выпрямился, делая
вид, что оскорблен недоверием.
— М-м,— смущенно замялся прапорщик. — Я не смею вам
658
не верить... Но осведомитель контрразведочного отделения
утверждает, будто... будто... Впрочем...
Прапорщик оглянулся на казаков.
Но это были довольно простодушные станичные парубки,
по-видимому совсем недавно мобилизованные. Впрочем, винтов-
ки держали они ловко, по всем правилам.
— Я разрешаю вам осмотреть квартиру, весь мой дом,— ска-
зал Ивлев, а сам крепко сжал рукоять браунинга.
Если прапорщик войдет в прихожую, он выстрелит ему в
затылок, а казаки?.. Может быть, одного из них успеет уло-
жить...
— Ну, что стоите как олухи царя небесного?— вдруг закри-
чал на казаков прапорщик.— Ружья к ноге! Смирно! Отдать
честь офицеру-первопоходнику!
Казаки с грохотом приставили винтовки к ноге и вытяну-
лись.
Ивлев, поняв, что прапорщик не войдет в дом, вынул руку
из кармана френча и небрежно махнул казакам.
— Извините, господин поручик,— проговорил прапорщик.—
Мы считаем, что обыск у вас излишен, и пойдем лучше пошарим
по соседним домам.
— Пожалуйста! — бросил Ивлев и вернулся в дом.
— Право, хорошо, что прапорщик оказался первопоходни-
ком.
Глаша вышла из-за шкафа, обняла его.
— Радость моя!
Потом они снова сидели за столом и говорили о революции,
о гражданской войне, о Шемякине, о причинах разгрома белых,
о Ленине, Блоке, о Леониде Ивановиче, вспоминали Инну, Сер-
гея Сергеевича, Елену Николаевну.
Глаша рассказала об Астрахани, о Букатове, о Кирове, о
своей встрече в Рязани с художником Малявиным, о том, как
нашла среди пленных Ковалевского, как добралась до Екатери-
нодара.
Утром содрогающийся мир напомнил им о себе звонком
Однойко.
— Алексей, сегодня атаман Букретов со всеми домочадцами
покидает Екатеринодар. Самое позорное — он бросил Кубан-
скую армию, отступающую на Туапсе... А донцы не оказывают
Буденному должного сопротивления. Сегодня ночью правый
фланг Донской армии после неудачного боя под Кореновской
откатился к Пластунской. Так что красные теперь всего в трид-
цати верстах... Собирайся, пора в Новороссийск... Я буду дожи-
даться тебя в атаманском дворце с лошадьми.
— Коля, меня не ожидай,— сказал Ивлев, — Я на сей раз
никуда бежать не буду. Это мое окончательное решение. Желаю
тебе счастья!
659
Глаша стояла рядом.
— Я слышала все,— сказала она. — Значит, нашим остается
сделать один переход, чтобы прийти в Екатеринодар.
* * *
В этот светозарный весенний день в палисаднике на солнеч-
ном припеке расцвело юное, с розовато-коричневатыми ветвями
абрикосовое деревце, некогда посаженное перед окнами Инной.
Глаша и Ивлев, распахнув настежь окна, долго любовались
цветами, которые отчетливо рисовались на бледно-синем небе.
Деревце, доверчивое и по-девичьи тонкое, верило, что зима
уже миновала и что настала пора надевать подвенечный наряд.
— Пойдем к реке! — предложила Глаша.
— Сейчас лучше на улице не показываться,— сказал Ив-
лев.— Мало ли на кого можем наткнуться.
— Мы лишь походим у Кубани,— настаивала Глаша.— Там
ведь безлюдно.
— Ну хорошо,— наконец уступил Ивлев.
Река, очистившаяся ото льда, стремительно несла глинисто-
коричневые воды.
Ивлев и Глаша шли по дамбе к железнодорожному мосту.
Влажный ветер дул с юга и гнул долу прибрежные ветлы
и призрачно зеленевшие кусты ивняка. Это был ветер весны.
Он нес в ярко-синий простор неба сиреневые облака. Пятна
легких теней и широкие полосы света пестрили реку и закубан-
ские дали. Горы Кавказского хребта, проступавшие на юге, были
окутаны голубой дымкой.
— Когда я сказал Однойко «прощай»,— вспомнил Ивлев,—
я будто оборвал последнюю нить, связывавшую меня с прошлым,
со всем, что ищет спасения нынче в Новороссийске. Откровенно
признаться, от новизны собственного положения мне даже
жутко...
— Милый,— сказала Глаша и крепко сжала его руку.— Эта
новизна весенняя...
Примерно в полуверсте от железнодорожного моста через
Кубань они остановились. Площадка перед мостом, забитая
повозками, экипажами и линейками, гудела и шумела встрево-
женным табором.
И кого только не было в этом громадном скопище людей?!
Кубанцы в бараньих шапках, разноцветных башлыках, в овчин-
ных тулупах и теплых черкесках, бурках и английских шинелях,
марковцы с черными погонами, корниловцы — с малиновыми,
донцы с красными лампасами на синих штанах, донские и
кубанские казачки с детьми, стариками, старухами... На подво-
дах сидели и лежали тифозные и раненые офицеры и солдаты
с землистыми, исхудалыми лицами. Белели перебинтованные
головы, руки, ноги. Здесь же толклись штатские чиновники
660
и дамы в измятых шляпках. Устремляясь к мосту, все суети-
лось, орало, кричало...
Воинские части прорывались к мосту с гиком, напролом,
разбрасывая и ломая повозки, хлеща направо и налево нагай-
ками.
— Тут смешалась Европа и Азия. Какая отчаянная сумя-
тица!
Вдруг сотня «волков» на полном скаку врезалась в табор
беженцев. Рослый, в косматой бурке командир сотни, привстав
на стременах, вырвал из ножен шашку и закричал:
— Сабли наголо! За мной, руби эту сволочь!
Над головами засверкали лезвия шашек.
Перепуганные казачки и калмычки, бросая телеги, хватая
детей на руки, побежали прочь, некоторые с высокой кручи
падали в реку.
Ивлев судорожно, до боли сжал руку Глаши, подбородок
его задрожал.
— Ну пойдем, пойдем отсюда,— обеспокоилась Глаша.—
Я тоже не могу больше смотреть на этот ужас...
Она с силой повлекла за собой Ивлева.
Южный ветер по-прежнему веял теплым ароматом нагрев-
шейся земли и победно нес на широких крыльях раннюю весну,
сияющую ярким солнцем и белизной облаков.
Ивлев оглянулся. Еще было далеко до вечера, но в глазах
художника солнце побагровело и облака вдруг заалели, образо-
вав дрожащий, зыбкий, пунцово-кровавый пожар заката.
В лихорадочных отблесках, в огненно-извилистых отсветах на-
чало утопать скопище людей, и повозок, и лошадей вместе со
всадниками. Все это, отражаясь в бегущих водах Кубани, стало
уменьшаться, удаляться и поглощаться багровой зыбко-мерк-
нущей далью.
Глаша вновь решительно повлекла за собой Ивлева, но
перед его взором еще долго стоял воображаемый закатный
пожар, и он понял: это кровавый исход белого движения.
* * *
Вечером огня в доме не зажигали.
Ивлев лежал на диване, курил, переживал увиденное. Перед
его мысленным взором все еще металось, орало, копошилось
скопище беженцев у железнодорожного моста.
Когда же совсем стемнело и в небе засеребрились дрожащие
звезды, он поднялся и подошел к окну. Глаша, встав рядом,
распахнула обе створки. Из палисадника в комнату потянуло
теплом и сыростью вечернего воздуха.
— Знаешь, Глаша,— вдруг сказал Ивлев,— все, что мы се-
годня наблюдали, просится на полотно... Я не могу не писать
этот закат в крови... Он будет концом «ледяного похода».
661
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
После того как красные войска взяли Тихорецкую, Деникин
отбыл в Новороссийск, а в Екатеринодар, на Черноморский
вокзал, перекочевал со своим штабом из Тимашевской коман-
дующий Донской армией Сидорин. Своим приказом от 1 марта
старого стиля он объявил город на осадном положении. Еще
один курьез гражданской войны: столицу Кубани намеревались
отстаивать растрепанные донские корпуса, в то время как
Кубанская армия, еще сохранявшая организованность и способ-
ность к сопротивлению, была оттеснена и изолирована красными
далеко на востоке, в районе Армавира и Ставрополя.
Организацию обороны генерал Сидорин возложил на инспек-
тора артиллерии своей армии генерала Майделя. Но ничего
из генеральской затеи не получилось.
Майделю даже не удалось заставить конные части донцов
спешиться и занять позиции в Садах и Пашковской, чтобы
прикрыть город с наиболее уязвимой северо-восточной стороны.
Тут курсировали только бронепоезда.
А паника катастрофически нарастала, войска и беженцы
безудержно рвались за Кубань, на Новороссийскую дорогу.
Генералы приняли решение навести деревянный мост около
железнодорожного, но время было упущено, и потому у перепра-
вы продолжалось вавилонское столпотворение.
Сам Сидорин с начальником штаба Кильчевским поспешили
на бронепоезде укатить на станцию Георгие-Афипская.
Тем временем красные заняли станции Новотитаровскую и
Динскую, и разъезды их передовых частей стали появляться
у Пашковской и Садов.
Утром 4 марта деревянный мост был кое-как достроен, и за
Кубань устремились два потока.
Но в это время в район, прилегающий к мостам, проникли
красные партизаны, приведенные Первоцветом и Шемякиным.
Расположившись в ближайших домах, они открыли из окон
стрельбу по белоказакам. Огонь со стороны города усилил
панику на переправах — казаки бросали повозки, даже оружие
и сломя голову бежали куда попало. Майделю пришлось снять
с фронта бронепоезд «Генерал Корнилов», чтобы подавить пуш-
ками дерзкую вылазку партизан.
В полдень Ивлев с Глашей вышли из дому и смешались
с группами любопытных.
Теплый воздух веял в лицо. Сизые облака плыли в голубой
выси весеннего неба, и тени от них скользили по крышам, мосто-
вым, стенам, заборам. Со стороны Пашковской явственно доно-
сились звуки перестрелки, разрывов снарядов, на которые
нервозной суетой реагировали конные и пешие колонны
белоказаков и затесавшиеся между ними повозки бежен-
цев.
662
— Чувствую, красные конники вот-вот нагрянут,— сказала
Глаша.
— Тогда вернемся домой,— забеспокоился Ивлев.— Опасно
оставаться на улице, когда конница берет город.
Ивлев сейчас дышал одной Глашей. В его жизни лишь она
имела смысл. Теперь, видя, как переполняет ее уверенность
в близком торжестве, он невольно сравнивал ее с Инной, жаж-
давшей первой прискакать в родной город в далекий августов-
ский день восемнадцатого года, когда они со стороны Садов
приближались к Екатеринодару с частями генерала Эрдели.
— Глаша,— встревожился он, вспомнив гибель сестры,—
нам, право, незачем ходить по городу.
— Дойдем лишь до угла Гимназической, взглянем на Собор-
ную площадь и вернемся,— пообещала она, взяв Алексея за
локоть.
Красную улицу заполонили телеги, санитарные линейки,
тачанки, экипажи, походные кухни, казачьи арбы, всадники,
пешие беженцы и солдаты.
На углу Штабной в непролазном скопище обозных повозок
застрял высокий, усатый генерал. Стоя в тачанке, он размахивал
нагайкой, кричал, матерился, но никто не слушался, и офицеры
его свиты бессильно разводили руками. Образовалась пробка.
Все вопили, неистовствовали, кони под всадниками вздыблива-
лись, телеги ломались и опрокидывались. Ездовые пускали
в ход приклады винтовок, всадники шашки.
То в одном, то в другом районе города раздавались выстрелы,
которые часто переходили в сплошную беспорядочную пальбу.
Стреляли многие неизвестно почему и не зная куда.
Подвалы водочного завода и винные склады, по-видимому,
грабили воинские части. Ивлев и Глаша всюду видели казаков
на конях с целыми бутылями спирта и вина. Пьяные, шатаясь
по улицам, своим безобразным видом, истошными воплями,
сумасшедшей пальбой из винтовок и револьверов усугубляли
общую панику. Какие-то подозрительные типы вкупе с обывате-
лями и женщинами с Покровки и Дубинки тащили из учрежде-
ний стулья и столы, из лазаретов — койки, тумбочки, белье и
ящики с медикаментами.
В людском водовороте металась девушка-прапорщик, похо-
жая на Машу Разумовскую, и истерически вопила:
— Я первопоходница! Мне нельзя оставаться. Бога ради,
пропустите!..
Раненный в ноги полковник в черной папахе приподнялся
с телеги и поднес к седому виску дуло нагана. Раздался короткий
выстрел.
Молодая донская казачка с ребенком на руках попала под
колеса калмыцкой кибитки и отчаянно взывала:
— Ратуйте, ратуйте, люди добрые!
Бронепоезда в стороне городского сада вновь открыли ору-
663
дийную пальбу. Догадавшись о близости красных, люди броса-
ли подводы и бежали в сторону Кубани, напрямик через
дворы.
Страх и тревога нарастали, однако Глаша, не внимая прось-
бам Ивлева, решительно влекла его вперед.
На обширной площади у белого собора был затор из обозных
повозок и калмыцких кибиток, которым никак не удавалось
выехать в улицы, переполненные такими же подводами и кибит-
ками. Ивлев решительно остановил Глашу:
— Пошли восвояси. Не ровен час, попадем в какую-нибудь
неприятную историю.
Глаша согласилась, и они зашагали назад.
Рыжая кобылица, выскочив из-за железной ограды реального
училища, преградила дорогу. Верхом на ней сидел Посполитаки.
Горбоносое, оливково-темное лицо его было искажено бешеной
злобой. Откинувшись назад, так что мундштук разрывал губы
лошади, он крикнул:
— Ты, Ивлев, уже перекрасился?!
В руке его блеснул небольшой револьвер, и, прежде чем
Ивлев успел что-либо сообразить, Глаша ринулась на выст-
рел.
Рыжая кобылица, шарахнувшись, поднялась на дыбы.
Глаша схватилась руками за грудь, пошатнулась. Одной
рукой подхватив ее, Ивлев вырвал из кармана пальто браунинг и,
не целясь, нажал на курок. Выстрела будто и не последовало,
но Посполитаки, выпустив из рук поводья, неловко сполз с
седла и нырнул головой под колеса телеги, тянувшейся за
обозом.
Глаша уже не могла стоять и висела в руках. Он же вгляды-
вался в ее лицо и бормотал что-то в отчаянье.
К ним подбежал веснушчатый гимназист:
— Дядя, что вы стоите? Несите ее к доктору! Вот за угол,
на улицу Гоголя...
Ивлев стремительно зашагал вслед за ним с раненой на ру-
ках, потом побежал, задыхаясь.
Наконец добрались до большого кирпичного дома, у парад-
ного крыльца которого стояла санитарная линейка с чемода-
нами.
— Вот сам доктор! — Гимназист показал на высокого суро-
вого человека, сходившего по ступенькам крутого крыльца с
саквояжем.
— Господин доктор...— окликнул Ивлев.
— Что такое? — Серые холодные глаза Платонова, блеснув
из-под папахи, выразили крайнее раздражение.— Убита?..
Ранена?.. Все равно не могу задерживаться. Красные у во-
рот...
— Доктор, вы знали архитектора Ивлева? Я его сын. Это
моя жена...
664
— Господи, вы адъютант Корнилова! — всполошился Плато-
нов.— Вам тоже надо бежать... Куда она ранена?
Он слегка отвернул полу пальто, мокрую от крови.
— Ее жизнь — моя жизнь,— лепетал Ивлев.— Спасите!..
— Но вот-вот буденовцы...
— Доктор, ни один волос не падет с вашей головы! Это дочь
главы большевистского подполья Екатеринодара... Она и сама
красный комиссар!..
— Это нечто явно бредовое,— рассердился Платонов. — Как
может корниловский адъютант оказаться мужем большевички?
Вы лжете!
— Доктор, не лгу. Помогите! — повторял Ивлев.
— Черт знает что! — озадаченно бормотал Платонов.
— Доктор, доктор!
— Ладно! — Платонов махнул рукой.— Несите в дом, в ка-
бинет, на операционный стол... Я позову хирургическую
сестру...
Присутствовать на операции ему не позволили, и теперь,
прислушиваясь к каждому звуку, Ивлев стоял возле белых
дубовых дверей.
Смерть! Она уже вырвала из жизни Инну, Сергея Сергеевича,
Елену Николаевну. Теперь замахнулась своей косой на послед-
него близкого человека.
Из-за дубовой двери послышался грубый нетерпеливый
окрик Платонова, требовавшего что-то от своей помощницы.
Если Глаша не встанет с хирургического стола, то лучшим
выходом из тупика будет пуля в лоб. Ивлев сунул руку в карман,
судорожно сжал браунинг.
Где-то уже совсем близко ухнул раскатистый орудийный
удар. В окнах тонко зазвенели стекла.
— Господи! — шептал Ивлев.— Господи, помоги же!
Он теперь готов был молиться за спасение Глаши.
Неожиданно распахнулась дверь, в прихожую вышел Плато-
нов в белом халате, кое-где алевшем пятнами крови. Крупное
носатое лицо врача поблескивало бисером пота...
Ивлев шагнул навстречу, но, увидев перед собой серо-сталь-
ные строгие глаза, похолодел.
Платонов разжал кулак. На широкой ладони поблескивала
пуля.
— Извлек, пожалуйста...— сказал он.— А теперь прощайте.
Меня ждет линейка...
— Как же Глаша? — наконец обрел дар речи Ивлев.
— С ней остается хирургическая сестра.
Ивлев ринулся в кабинет, отстранил пожилую женщину
в белом халате, кутавшую серым одеялом ноги Глаши. Потом,
стараясь уловить в бледном, почти меловом лице хотя бы малей-
ший признак жизни, низко склонился над ней.
За окнами ослепительно сверкнуло. Дом вздрогнул. И тогда
665
черные ресницы снежной маски ее лица чуть-чуть вздрог-
нули.
— Глаша,— робко позвал он, опускаясь перед ней на колени.
Снова вблизи грохнул снаряд. Звонко ударили в кирпичный
дом осколки.
— Тебе плохо, Глаша? — испугался Ивлев, заметив, как
страдальчески искривились ее губы.
— Нет, ни-че-го! — едва слышно отозвалась она.
Ивлев склонился ниже, и она повторила:
— Ни-че-го, милый, все хорошо.
На улице галопом уже скакал первый эскадрон красных
всадников. За окном промелькнули островерхие буденовки с
ярко-малиновыми пятиконечными звездами и стальные клинки,
вознесенные над головами.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие.................... 3
Часть первая. ЛЕДЯНОЙ ПОХОД ...	9
Часть в т о р а я. ДЫМНЫЕ ТУЧИ . . .	219
Часть третья. ЗАКАТ В КРОВИ ...	433
Георгий Георгиевич Степанов
ЗАКАТ В КРОВИ
Редактор И. А. Николенко
Художественный редактор Е. Ф. Капустин
Технические редакторы
Н. В. Сидорова и Н. Г. Тимченко
Корректоры
И. Е. Данилина и О. В. Селиванова
И Б № 7001
Сдано в набор 10.10.88. Подписано к печати 05.04.89.
А 05452. Формат 60Х 9O’/i6- Бумага кн.-журн. Обыкновен-
ная гарнитура. Офсетная печать. Усл. печ. л. 42,00. Уч.-изд.
л. 44,20. Тираж 100000 экз. Заказ № 708. Цена 3 руб.
Ордена Дружбы народов издательство «Советский писа-
тель», 121069, Москва, ул. Воровского, 11
Тульская типография Союзполиграфпрома при Государ-
ственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии
и книжной торговли, 300600, г. Тула, проспект Ленина, 109
Scan, DJVU: Tiger, 2017
Степанов Г. Г.
С 79 Закат в крови: Роман.—М.: Советский писатель,
1989,- 672 с.
ISBN 5 -265 -00639 -7
Роман возвращает нас в годы гражданской войны. В центре повествования — судьба
белогвардейского офицера, совершающего мучительный путь познания в мире, расколотом
революцией. Корнилов, Деникин, Врангель — вот те этапы агонии белого движения, участни-
ком которого был поручик Ивлев, решившийся в конце концов остаться в России, с тем
чтобы отдать себя суду народа, против которого он сражался.
4702010201-165
С--------------- 131—89	ББК 84 Р7
083(02)-89
ВЫХОДЯТ ИЗ ПЕЧАТИ
СЛАВИЧ С.
Дождливое лето
Повесть, рассказы.— М.: Советский писатель,
1989 (III кв.).—17 л.—5—265—00637—0; 1 р. 30 к.,
30 000 экз.
Станислав Славич — писатель, посвятивший жизнь
и творческую судьбу родному Крыму. Герои его новой по-
вести «Дождливое лето» — археологи, историки, ведущие
изыскания на южном берегу полуострова. Их находки
и споры — повод рассказать об истории Крыма от антич-
ности до современности, прикоснуться к страницам боевых
подвигов и трагедий крымских партизан и Керченско-
Феодосийского десанта, задуматься об охране природы
и памятников.
ХОТИМСКИИ Б.
Поляне
Роман-легенда.— М.: Советский писатель,
1989 (II кв.).—15 л.—5—265—00650—8; 1 р. 20 к.,
100 000 экз.
Роман-легенда Бориса Хотимского «Поляне» посвящен
жизни, трудам и войнам славянских племен, заселявших
Поднепровье в VI веке нашей эры. Герои произведения —
полулегендарный Полянский князь Кий, его братья Хорив
и Шек, сестра Лыбедь, дружинники и смерды — наши
далекие предки. Художественный вымысел, основанный на
знании исторической эпохи, помог автору открыть «окно
в прошлое», рассказать об основании города Киева, отца
всех русских городов.