Г. ТУКАЙ
Стихи
SIG эли
Сказки
и	=0
ТАТГОСИЗДАТ
РЕДАКЦИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
КАЗАНЬ * 1951

ТУКАЙ И ЕГО ВРЕМЯ
Народный поэт Габдулла Тукай занимает в истории
татарского народа, в истории его культуры исключитель-
ное место. По силе влияния на духовное развитие своего
народа, по историческому значению своей деятельности
Тукай должен быть отнесен к замечательной плеяде дея-
телей культуры народов России XIX и XX столетий, каки-
ми были: в Азербайджане — Ахундов, в Армении — Нал-
бандян, в Казахстане — Абай Кунанбаев, в Северной
Осетии — Коста Хетагуров. Подобно им, Тукай сумел
ответить на главные, существеннейшие вопросы своего
времени, от решения которых зависели будущность на-
ции, дальнейшая судьба татарской культуры.
Тукай беззаветно любил свой народ. Он хотел его
видеть свободным и счастливым. Выступая против тя-
желого гнета русского самодержавия, Тукай ясно пони-
мал, что единственным условием для духовного роста
татарского народа было сближение с русским народом.
Приобщение к передовой русской культуре и к русскому
революционному движению, всемерное укрепление исто-
рических связей с Россией — вот что он считал важней-
шей задачей. Поняв это, он отдал свой яркий талант
поэта, публициста и прозаика делу развития националь-
ного самосознания татарского народа и его участию в
общерусской революционной борьбе с самодержавием.
Со всей страстностью, присущей его натуре, Тукай бо-
ролся против буржуазных националистов, пантюркистов
и панисламистов, пытавшихся увести татарские массы
с великого исторического пути единства с Россией.
Тукай показал, что обновление татарской литературы,
отставшей от нового века и новых потребностей своего
народа, можно совершить, лишь овладев богатством рус-
ской культуры. И Тукай пошел по этому пути. Он стал
основоположником новой, реалистической, демократи-
з
ческой поэзии татарского народа. Со всей смелостью
революционера-новатора он отверг господствовавшие до
него в татарской поэзии каноны восточно-исламистской
литературы с ее религиозно-мистическим и сентиментально-
любовным романтизмом. Со всей последовательностью
поборника лучших национальных традиций Тукай обра-
щался к чистым источникам национальной литературы, к
языку народа, ко всему, что выражало его национальный
характер. Он создал новые поэтические формы, соответ-
ствовавшие новому содержанию исторической жизни та-
тарского народа в эпоху подготовки великой русской ре-
волюции. Все это еще при жизни сделало Тукая самым
популярным и любимым поэтом широких слоев татар-
ских трудящихся масс. Переводы его стихов на русский
язык, начатые задолго до революции по инициативе вели-
кого собирателя литературных сил всех народов России —
Алексея Максимовича Горького, сделали имя Тукая
широко известным. Поэты Казахстана, Узбекистана,
Киргизии, Туркмении, Башкирии по достоинству оценили
его. Седой Джамбул, как рассказывают его близкие,
мечтал побывать в Казани, на родине Тукая, чтобы по-
клониться праху любимого поэта. О Тукае был наслышан
и народный поэт Дагестана Сулейман Стальский.
После Великой Октябрьской социалистической рево-
люции имя поэта засверкало еще ярче. Тукай стал под-
линно народным поэтом, понятным и близким советским
людям. В годы Великой Отечественной войны томики
стихов Тукая можно было увидеть в полевых сумках
бойцов. Его произведения перепечатывались во фронто-
вых газетах. Они духовно вооружали бойцов в борьбе с
фашисткими варварами.
Тукай и ныне остается любимейшим классиком татар-
ского народа.
1
Великий Ленин учил, что в каждой современной на-
ции есть две нации; в каждой национальной культуре
есть две национальные культуры. «Есть великорусская
культура Пуришкевичей, Гучковых и Струве,— говорил
Ленин,— но есть также великорусская культура, харак-
теризуемая именами Чернышевского и Плеханова» Ч
1 В. И. Ленин, Сочинения. Изд. 4-е, том 20, стр. 16.
4
Две противостоящие культуры были и в прежней та-
тарской национальной культуре. Татарская культура име-
ла своих просветителей и демократов, но существовала
также и культура татарских Пуришкевичей. Неудивитель-
но, что татарская демократическая культура тянулась к
культуре Чернышевского и Плеханова, а татарские Пу-
ришкевичи (которых было не так уж мало в среде му-
сульманского духовенства, мурз и татарского купечества)
легко находили общий язык с русскими Пуришкевичами.
Только не упуская из виду этой особенности, можно пра-
вильно разобраться в сложных процессах развития наци-
ональной татарской культуры и сближения ее с русской
культурой. Это сближение началось еще до появления
Тукая на общественной литературной арене и широко
развернулось в годы расцвета его творческой деятель-
ности.
Известно, что самодержавие пыталось силами пра-
вославных миссионеров насильственно христианизиро-
вать татарское население и таким образом «приобщить»
его к своей «культуре». Известно также, что напуганное
насильственной христианизацией и фанатизированное му-
сульманским духовенством татарское крестьянство от-
вергло православных миссионеров и ту культуру, кото-
рую они с собой несли. Но значит ли это (как пытались
представить дело некоторые недальновидные историки,
а вернее всего — буржуазно-националистические фаль-
сификаторы истории), что татарский народ противился
восприятию русской культуры? Здесь сразу надо поста-
вить вопрос: о какой культуре идет речь? Самодержавие,
прибегая к насилию, действительно старалось насаждать
«культуру». Но это была культура Пуришкевичей. Имен-
но ее отвергли татарские трудящиеся массы. Однако
достаточно было чуть приоткрыть двери, ведущие к по-
знанию подлинной передовой русской культуры, как право-
славные миссионеры убедились в обратном — в огромной
тяге татарских крестьян к русскому слову, к русской ли-
тературе. И тогда ревнители культуры Пуришкевичей за-
били тревогу. Об этом свидетельствуют исторические
факты. В последней половине XIX столетия православ-
ные миссионеры перешли от насильственной христианиза-
ции, не давшей ожидаемых результатов, к так называе-
мому «просвещению инородцев». Но появление русских
школ для татарского населения дало совершенно неожи-
5
данные политические результаты. И тогда глава миссио-
неров Н. И. Ильминский, почуяв, что русское просвеще-
ние становится огромной силой, революционизирующей
национальное сознание татарских масс, написал донос
обер-прокурору синода К. П. Победоносцеву. В этом до-
носе он настаивал на том, «что в школах грамотности
главным и господствующим предметом должно быть ре-
лигиозное православно-христианское воспитание, а все
мирские и светские знания должны быть на втором пла-
не и на них можно только тратить свободные досуги
от религиозных предметов. Во всяком случае, даже для
церковно-приходской двухлетней школы русскую орфо-
графию и грамматику я считал бы совершенно излишни-
ми, а для наших инородческих школ (прямо скажу)
вредными и убийственными» *. (Подчеркнуто мной—А. Ф.)
Татарское духовенство, несмотря на его кажущуюся
непримиримость с православием, фактически было заод-
но с миссионерами, подавляя всякую искру национально-
политического самосознания татарского народа. По
существу оно было агентурой царизма среди татар. Это
подтверждается хотя бы тем фактом, что всероссийский
глава татарского духовенства — муфтий — назначался
самим царем, получал от казны большое жалованье, а
его ахунды (старшие муллы), действовавшие на местах,
награждались царскими орденами наряду с православ-
ными миссионерами и полицейскими чиновниками.
Еще более открыто выступали в роли прислужников
самодержавия и православия татарские дворяне (мур-
зы).
Среди таких мурз царское правительство обычно под-
бирало угодного ему муфтия — религиозного законо-
дателя татар.
Убежденным сторонником самодержавия было и та-
тарское купечество. Оно умело хорошо использовать
крестьянские волнения в своих корыстных целях, предъ-
являя правительству петиции о предоставлении татар-
ским купцам всяческих торговых и промышленных льгот.
Таким образом, господствовавшие эксплоататорские
классы в татарской нации не только не чуждались куль-
туры, насаждаемой самодержавием, но являлись на деле
1 Письма Н. И. Ильминского к обер-прокурору святейшего си-
нода К. П. Победоносцеву. Казань, 1898, стр. 172.
6
ее открытыми или скрытыми проводниками. Они были
злейшими врагами подлинной русской культуры, пред-
ставители которой, в противовес самодержавно-миссио-
нерским «просветителям», все сильнее возвышали голос
в защиту угнетаемых царизмом «малых народностей».
Белинский, Чернышевский, Добролюбов, борясь про-
тив крепостнического строя в России, одновременно бо-
ролись и за уничтожение национального неравенства.
«Настоящий патриотизм, — писал Добролюбов, — как
частное проявление любви к человечеству, не уживается
с неприязнью к отдельным народностям».
Крупнейший представитель русской исторической
науки Афанасий Щапов, двенадцать лет проведший на
каторге, писал в статье «Гражданская грусть»:
«...Инородцы Востока коснеют в первобытном состоя-
нии без всякой культуры. Пора сознать, что мы обязаны
ввести их в общеевропейскую семью, дать просвещение и
свободные права, как своим восточным братьям».
Герцен клеймил с горечью и гневом царское прави-
тельство за гнусные методы христианизации татар, мари
и удмуртов.
Один из виднейших русских писателей — В. Г. Коро-
ленко выступил на защиту оклеветанных царским пра-
вительством в «Мултанском деле» удмуртов и добился
оправдания обвиняемых. Известна плодотворная просве-
тительская деятельность среди народностей Поволжья
Ильи Николаевича Ульянова (отца В. И. Ленина).
Несомненно, что все это не могло не оказать благо-
творного влияния на пробуждение духовного самосозна-
ния татарского народа.
Уже в шестидесятых и семидесятых годах прошлого
века татарская культура делает первые, хотя и робкие,
шаги по пути следования русской культуры. Появляются
просветители и политические деятели типа К. Насыри и
X. Фаизханова...
Общекапиталистическое развитие России создало и в
Татарии условия для развития производительных сил и
культуры. Возникла молодая татарская буржуазия, раз-
витию которой мешали пережитки косной восточной ста-
рины в общественной жизни, в коммерции, в быту. И тог-
да в среде этой буржуазии зародилось новое течение —
«джадидизм», ратующее за светские науки, за новый бур-
жуазный уклад в жизни. Но это течение, противостоящее
7
«кадимистам» \ то есть поборникам старого, консерва-
тивного порядка в обучении, в общественной и семейной
жизни, было на деле лишь одной из форм реакционной
идеологии буржуазного национализма, наиболее приспо-
собленной к новым условиям эпохи империализма.
В татарском народе стали вырастать революционные
силы, которые в скором будущем возглавили национально-
освободительную борьбу татар и ввели ее в русло
общерусской революционной борьбы. В эту историческую
эпоху в татарской литературе впервые зазвучал молодой
и сильный голос Тукая.
2.
Габдулла Тукаев (Тукай) родился 26 апреля 1886 го-
да в семье муллы деревни Кушлауч, Менгерской во-
лости, Казанского уезда.
В Менгерской волости проживали, главным образом,
бывшие государственные крестьяне, земли которых со
всех сторон были зажаты «боярскими землями», как та-
тары называли помещичьи земли. Реформы шестидеся-
тых годов ударили не только по помещичьим крестьянам,
но и по государственным. В несколько раз увеличились
подати. В 1885 году они превышали в Казанской губернии
«стоимость чистого дохода озимых и яровых хлебов на
54,4 % »1 2. Поданным статистики в деревне Кушлауч каж-
дый третий крестьянин был безлошадным. Страшная ни-
щета и непосильные тяготы определяли настроение той
крестьянской среды, в которой рос Габдулла Тукай.
Оставшись в раннем детстве без родителей, малень-
кий Габдулла переходил из рук в руки. Многодетная
семья его дедушки, страдавшая от пореформенного ра-
зорения и голода, тяготилась мальчиком. Когда Габдулла
тяжело заболел, домашние ждали его смерти, чтобы из-
бавиться от лишнего рта. Но мальчик выздоровел. Тогда
его отправили с ямщиком в Казань, чтобы отдать там
кому-нибудь на воспитание. Габдуллу усыновил бедный
кустарь. Но через два года тяжело заболевшие прием-
ные родители Тукая отправили его обратно к деду.
1 Джадид — арабское слово, означает «новое», кадим — «ста-
рое».
2 Сборник «Революция 1905—1907 гг. в национальных райо-
нах России». Госпопитиздат, 1949, стр. 660.
8
«Можно себе представить, как меня встретила эта
семья, полагавшая, что уже избавилась от меня навсег-
да, — писал Тукай в автобиографической книге «Что я
помню о себе».— Дедушка тотчас же начинает искать
человека, которому можно было бы меня «сплавить».
Этим человеком оказался крестьянин Сагди из соседней
деревни Кырлай».
Здесь Габдулла начал учиться в деревенской школе,
где в течение нескольких лет мальчики с трудом по-
стигали грамоту по средневековому буквослагательному
методу. В Кырлае Габдулла впервые близко знакомится
с тяжелой жизнью народа. Мальчик видел вокруг себя
беспросветную нужду крестьян, обремененных непосиль-
ными податями. Сосед семьи, приютившей мальчика, бед-
няк Гайнулла продавал свой хлеб «на корню» только
ради того, чтобы избавиться от унизительных розог за
неплатеж податей. На вопрос, как он будет жить без
хлеба и земли, Гайнулла отвечал: «Чтоб не ложиться
под розги, я бы продал и небо над моим наделом!»
Прислушиваясь к этим разговорам, Габдулла начинал
понимать горе и радость крестьян. Их заунывные песни
западали в душу ребенка и врезывались в его память.
Но не прошло и двух лет, как его увезли в Уральск
к тетке, бывшей замужем за торговцем. Здесь мальчик
попадает в совершенно иную среду. Глава семьи, торговец
«красным товаром», надувал крестьян-казахов, сплавляя
им гнилой ситец. Габдуллу чдсто попрекали куском хле-
ба, ругали его «бездомным» и «нищим». Самолюбивый и
гордый мальчик не выдержал унижений и попреков и
ушел в медресе, где ему приходилось соединять учебу с
работой водовоза и сторожа. Но, как говорится, не было
бы счастья, да несчастье помогло. Габдулле посчастли-
вилось попасть в русский класс при медресе. Здесь он
впервые прочел стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасо-
ва... Они открыли юноше чудесный мир, о котором он до
сих пор имел самые превратные понятия, основанные на
знаниях, полученных в медресе. «Наука», изучаемая в
этой школе, внушала веру в судьбу. Она учила поклоне-
нию богу, пророку, царю и сильным мира сего, готовила
из татарских детей покорных, безвольных рабов. Русские
же книги говорили о другом. Произведения Пушкина,
Некрасова, Кольцова, Ушинского, с которыми познако-
мился тогда впервые Тукай, утверждали право человека
9
на достойную свободную жизнь, призывали к сострада-
нию к обездоленным, звали не к примирению со злом, а
к борьбе с ним!
Габдулла с малолетства любил стихи. Его мать и де-
душка сами писали стихи, и мальчик знал их. Он любил
слушать народные песни и сам хорошо пел. Его исполне-
ние нравилось учителям в медресе. Они, — вспоминал
поэт, — «не забывали меня приглашать по четвергам на
пирушку, для которой покупали фунт подсолнухов, пол-
фунта орехов. Я, сидя, за самоваром, исполнял песни,
которые они заказывали мне. Уже в медресе я слыл пев-
цом. Любовь с малолетства к проникновенным песням
заставила меня полюбить свой родной язык» *.
Габдулла рано начал пробовать писать стихи на род-
ном языке. Но вначале они давались ему с трудом. Из-
под его пера выходили искусственные, холодные строки,
написанные средневековыми арабскими размерами, в сти-
ле слащавой турецкой поэзии, канонизированной препода-
вателями медресе. Он сам видел, что в его стихах нет
той правдивости чувств, той свежести мыслей, той просто-
ты формы, которыми очаровывала его русская поэзия.
Поэтом в подлинном смысле этого слова сделала Ту-
кая первая русская революция 1905 года. Она произо-
шла, когда Габдулле было уже девятнадцать лет. Рево-
люция дала настоящее содержание его поэзии, и тогда
он нашел и форму — ту простую, реалистическую форму,
какой отличалась так восхищавшая его русская поэзия.
В Уральске в те годы рабочих-татар было мало, за-
няты они были преимущественно в мелких мастерских и
в местной татарской типографии. В этой типографии и
начал, покинув медресе, работать корректором и экспе-
дитором Тукай.
В типографии он тесно сдружился с русскими набор-
щиками. Они научили Тукая своему мастерству, и он
некоторое время даже работал наборщиком русской га-
зеты «Уралец». Общение с русскими рабочими типогра-
фии помогло Тукаю усовершенствовать свое знание рус-
ского языка. Это облегчило ему знакомство с русской
социал-демократической литературой, с первыми револю-
ционными брошюрами—«Царь Голод», «Пауки и мухи»,
«О 9-м января» и другими. Одну из них, «Царь Голод»,
он даже перевел на татарский язык.
1 Г. Тукай. Собрание сочинений. Том II, Татгосиздат, стр. 231.
10
Тукаю, вышедшему из народа, на себе испытавшему
все «прелести» подневольного крестьянского бытия, не
пришлось стоять перед революцией, подобно сказочно-
му витязю на развилке дорог, не знающему, на какую из
них сворачивать. Семена социал-демократических идей
нашли в Тукае благодатную почву. На проклятые во-
просы, глубоко волновавшие его народ, Тукай нашел
ответ в первых же социал-демократических листовках,
прочитанных им. И он с головой ушел в революционно-
пропагандистскую работу.
Под влиянием Тукая началось издание в Уральске
татарских газет и журналов революционного содержа-
ния: газеты «Фикер» («Мысль»), литературно-обществен-
ного журнала «Альгасрульджадид» («Новый век») и са-
тирического журнала «Уклар» («Стрелы»). Тукай печа-
тал в газете и журналах политические статьи, остро и
смело реагируя на текущие события.
В журнале «Альгасрульджадид» он опубликовал
статью, озаглавленную «Война и Государственная дума»,
где охарактеризовал русско-японскую войну как конфликт
между двумя капиталистическими державами, который
несет для рабочих и крестьян бедствия и разорение. «Ду-
ма,— писал в этой статье Тукай,— является сборищем
дворян и купцов, и ей невыгодно защищать интересы
трудящихся».
В другой статье Г. Тукай зло бичевал «Союз мусуль-
ман», разоблачая его как организацию эксплоататоров и
угнетателей народа. Высмеивая программу этого союза,
где на все лады склоняется слово «мусульмане», Тукай
звал татар к участию в общей борьбе против капитализма.
При всем размахе своей публицистической деятель-
ности, Тукай чувствовал, что в статьях он не может вы-
сказать всего, чем он был полон в эти бурные
дни всенародного подъема. Его влекло к стихам, к та-
ким стихам, которые выражали бы новые революционные
чувства и мысли татарского народа.
Тукай дебютировал тогда в литературе стихотворе-
нием «Сон мужика», являющимся вольным переводом
известного стихотворения А. Кольцова «Что ты спишь,
мужичок?»
Выбор этого произведения не случаен. Тукай исполь-
зовал стихотворение русского поэта как призыв к татар-
скому народу, зажатому в тисках беспросветной нужды и
11
бескультурья, к народу, которому под благодатными лу-
чами русской революции открылась возможность воспря-
нуть, стряхнуть с себя вековую спячку. «Сон мужика»
Тукая — это первое произведение в татарской поэзии,
написанное на чисто народном национальном языке.
С этого времени начинается систематическая творче-
ская деятельность поэта. В 1906 году он выступил со сти-
хотворением «Паразитам», в котором с большим рево-
люционным темпераментом говорил о великом долге поэ-
та идти с народом, с революцией против эксплоататор-
ских классов:
Молчи, Тукай! Молчи, Тукай! Смотри, имеется острог.
Тебя повесят! Замолчи! Запри писанье на замок!
Нет! Все же буду я писать! Нет! Мне веревка не страшна.
Молчать не в силах я, и мне душа бессмертная дана.
Готов за правду душу я, как лепту малую, внести.
С социалистами — и я, идти мне с ними по пути.
Так писал Тукай, подразумевая под словом «социа-
листы» социал-демократов.
Вслед за этим одно за другим появляются его стихи
большого политического накала: «Слово друзьям», «О сво-
боде», «Государственной думе» и другие. Стихами этого
периода Тукай положил начало политической теме, кото-
рой до него не было в татарской поэзии.
Творческая деятельность поэта была связана с его об-
щественной деятельностью. Он готовил рабочих типогра-
фии к выступлению с требованием увеличить зарплату.
Тогда либерал-издатель решил разделаться с Тукаем и
уволил его из типографии. Тукай в то время был уже
широко известен среди татар как талантливый поэт. Ка-
занские газеты приглашали его к себе на работу. Звал
его и издатель оренбургской либеральной газеты «Вакыт»
(«Время»)—миллионер-золотопромышленник 3. Рамеев.
Рамеев предполагал использовать Тукая как рекламу для
своей газеты. Он хотел привязать на золотую цепь неза-
висимое, бунтующее перо поэта-обличителя.
Тукай недолго размышлял, куда ему пойти. Он сло-
жил в маленькую корзинку весь свой скудный багаж,
захватил свое единственное сокровище — истрепанный
томик стихов Пушкина — и поехал в Казань, куда его
звала прогрессивная и революционная молодежь.
12
3
Что представляла собой Казань в то время? Казань
уже тогда была большим культурным центром. Казан-
ский университет, названный после Октября именем ве-
ликого Ленина, сыграл огромную роль в формировании
татарской передовой культуры. В Казани жили и рабо-
тали такие корифеи русской науки и литературы, как
Лобачевский, Бутлеров, Зинин, Лесгафт, гениальный рус-
ский писатель Лев Толстой, формировался, как писатель,
великий Горький.
Казань была одним из очагов первых марксистских
кружков, местом работы Федосеева, которого Владимир
Ильич высоко ценил как одного из первых марксистов-
революционеров. Наконец, в Казани на заре своей юности
выступил как революционер Владимир Ильич Ленин.
Революция 1905 года дала мощный толчок широкому
движению татарской молодежи к знаниям. Стремясь вы-
рваться из того духовного застоя, на который ее обрекло
господство феодализма и религиозного фанатизма в та-
тарской школе, эта молодежь, по составу своему, глав-
ным образом, мелкобуржуазная, устремилась в высшие
учебные заведения, в русские школы. Все громче разда-
вались голоса о равноправии женщин. Появились первые
татарские поэтессы, писательницы, актрисы. В этот же
период был создан и татарский театр.
Но старое не легко уступало место росткам новой
жизни. «Кадимисты», то есть муллы, ишаны, торговцы,
боролись за сохранение религиозного обучения в медре-
се, выступали против распространения русского языка и
наук, против раскрепощения женщин, против театра и
вообще против всего нового, что отстаивала прогрессив-
ная молодежь. Черносотенная группа «кадимистов» всег-
да пользовалась поддержкой власти, а после третьеиюнь-
ского переворота 1907 года, когда, разогнав II Государ-
ственную думу, царское правительство усилило реакцию
и стало громить политические и экономические организа-
ции пролетариата, эта группа стала еще наглее в своих
нападках на молодежь.
«Кадимисты» имели свой журнал «Дин ва магишат»
(«Религия и жизнь»), издававшийся в Оренбурге. Кроме
того, всецело на их стороне была казанская газета «Бая-
нульхак». Своеобразным клубом «кадимистов» в Казани
13
был Сенной базар. Члены этого «клуба» вмешивались в
дела городского управления, школ, театров и других уч-
реждений. Сеннобазарцы устраивали хулиганские напа-
дения на прогрессивную молодежь, на писателей, на
артистов, музыкантов.
Но в Казани в то время уже росли и крепли револю-
ционные силы татарского народа. В Казани существова-
ла социал-демократическая организация. Вначале боль-
шевистское ядро было еще слабо, но с приездом Я. М.
Свердлова работа большевиков усиливается и главное
внимание комитета сосредотачивается на Алафузовских
заводах. Здесь выковывалось основное ядро татарского
пролетариата.
Работу среди татарских рабочих вел большевик
Хусаин Ямашев.
Ямашев был первым интеллигентным татарином, став-
шим социал-демократом ленинского направления, безза-
ветно преданным большевизму, сумевшим, по выраже-
нию Тукая, «сберечь чистоту» в самых сложных усло-
виях развития прогрессивно-демократического движения
среди татар.
X. Ямашеву принадлежит инициатива организации в
1907 году первой большевистской газеты на татарском
языке «Урал» (в г. Оренбурге). Этот большевисткий .ор-
ган стал центром, вокруг которого группировались пер-
вые журналисты и писатели социал-демократического
толка. Влияние этого ямашевского кружка на демокра-
тическую и мелкобуржуазную прогрессивную молодежь
было очень сильно. Оно сказалось и на Галиаскаре Ка-
мале, впоследствии классике татарской драматургии.
Из ямашевского кружка вышел и первый татарский
писатель-марксист Гафур Кулахмедов, пьеса которого
«Молодая жизнь» была первой и удачной попыткой
отобразить революционных татарских рабочих. Под влия-
нием демократических идей, пропагандируемых Ямаше-
вым, написал свои первые революционные стихи и Мад-
жит Гафури.
В стихотворениях «В дни свободы», «Песня радости»,
«Богач», «Перемена», «Прогресс» и других произведениях
этой поры Маджит Гафури выступал не только с про-
славлением национально-освободительного движения, но и
с прямым призывом к активному участию в борьбе против
татарской и башкирской национальной буржуазии.
14
Гафури возвещал:
Настанет светлый день, возмездие придет,
И не спасет купца неправедный доход!
Не будет властвовать жестоко над людьми
Мир денег, золота, богатства и господ!
Но этот день придет не сам по себе — его надо завое-
вать, и Гафури зовет народ к революционному действию:
Татарин, спишь? Эй, не проспи всю жизнь!
Довольно грезить! Встань, народ, проснись!..
Пришла возможность, время настает
Идти вперед тебе, родной народ!
Но сам иди! Сам действуй! Ведь к прогрессу
Нас под руки никто не поведет.
Всем тем, что было прогрессивно-демократического и
революционно-устойчивого в татарском национальном
движении в годы подъема и спада революции 1906 года,
оно обязано деятельности Казанского комитета РСДРП
во главе с Я. М. Свердловым и его непосредственным
помощником по работе среди татар X. Ямашевым.
Вся мусульманская реакция с бешеной злобой боро-
лась против Ямашева и против революционно-демократи-
ческой молодежи, находящейся под влиянием ямашев-
ского кружка. Реакционеры пускали в ход все средства,
начиная с травли ямашевцев в печатных органах и кон-
чая прямой помощью охранке в поимке большевиков и
их сторонников.
«Союз мусульман», организованный на съезде мусуль-
манских помещиков, капиталистов и духовенства в 1905
году, также боролся в первую очередь против ямашев-
цев и против демократически настроенной молодежи. Он
ратовал за классовый мир среди татар, против разделе-
ния их на капиталистов и рабочих. В его программе ут-
верждалось, что «Самой целесообразной формой Россий-
ского государственного строя является основанная на
законе и парламенте монархия...» и что «частная собст-
венность неприкосновенна» и т. п.
Эту программу защищали и примыкающие к «Союзу
мусульман» буржуазные публицисты и писатели вроде
Ю. Акчури, Ф. Карими, Р. Фахретдинова, Г. Баруди,
Р. Ибрагимова, М. Бигиева. Все они, вместе с такими
выразителями татарского декаданса, как поэты Дард-
15
менд (3. Рамеев) — известный миллионер-золотопро-
мышленник и Сагид Рамеев, впавший в мистицизм, соста-
вили лагерь буржуазного национализма в татарской лите-
ратуре. Этому лагерю противостояли подлинные представи-
тели татарской революционно-демократической культу-
ры— виднейшие писатели того времени: Г. Тукай, М. Га-
фури, Г. Кулахметов, Г. Камал, а затем Ш. Камал.
Такова была идейная обстановка, которую застал в
Казани Тукай.
По приезде в Казань Тукай выбрал для своей посто-
янной деятельности издававшуюся на средства студентов
еженедельную газету «Альислах» («Реформа»). Рамки
маленькой газеты не позволяли развернуться дарованию
поэта во всю его силу. И тогда Тукай, не прерывая свое-
го сотрудничества в газете, организует совместно с дра-
матургом Галиаскаром Камалом сатирический журнал
«Яшен» («Молния»).
Стрелы сатирической «Молнии» Тукая, Камала и дру-
гих прогрессивных татарских писателей того времени ра-
зили старый мир с его изуверством и гнилью. Особенно
доставалось Сенному базару и его обитателям. Этот
«штаб» кадимистов стал объектом самой жестокой сати-
ры не только в журнале «Яшен», но и в стихах, коме-
диях и рассказах Тукая, Г. Камала, М. Гафури, Г. Ку-
лахметова и других.
Самыми популярными сатирическими произведения-
ми Тукая в этот период (1908 год) были «Кадимист» и
«Сенной базар, или новый Кисек-баш». Они написаны
в форме пародий на старые религиозные стихи.
Сатирическая поэма «Новый Кисек-баш» изображала
татарское феодально-буржуазное общество того времени
в виде базара, где:
Скупают, продают, снуют и здесь и там,
Тот норовит надуть, а тот обманут сам...
В этой поэме Тукай представил Сенной базар в кон-
кретных образах живых «героев» феодально-буржуазной
общественности того времени. Здесь и главный вдохно-
витель «кадимистов» торговец Мухамметзян Хафиз, и
глава татарского масонства Тайнан Ваяси, и депутат Го-
сударственной думы Садри Максуди, и другие. Особенно
важно подчеркнуть, что в этой поэме поэт разоблачает
16
не только «кадимистов», но и «джадидистов», ставших
рупором буржуазных националистов. Поэт подчеркивает,
что лидер буржуазных националистов С. Максуди не
только ничем не отличается от «кадимистов», но даже
связан с ними:
Пускай пойдет почтенный Максуди
В меджлис, чтоб помогли нам думские вожди,
Мы в думу выбрали его, и потому
Задачу разрешать приходится ему!
Так взывают сеннобазарцы к Максуди. Все это лиш-
ний раз свидетельствует о большой политической прони-
цательности поэта, сумевшего разглядеть истинное лицо
буржуазных националистов.
Как только началась усиливаться столыпинская реак-
ция, в Казани стали закрываться газеты, журналы, биб-
лиотеки. Была запрещена также газета «Урал», а ее ре-
дактор X. Ямашев ушел в подполье.
«Период контрреволюции в России принес не только
«гром и молнию», но и разочарование в движении, не-
верие в общие силы, — писал И. В. Сталин. — Верили в
«светлое будущее», — и люди боролись вместе, незави-
симо от национальности: общие вопросы прежде всего!
Закралось в душу сомнение, — и люди начали расхо-
диться по национальным квартирам: пусть каждый рас-
считывает только на себя! «Национальная проблема»
прежде всего!»1.
Такую картину в период реакции можно было наблю-
дать и в Казани. Вчерашние горе-революционеры, ругав-
шие и «национализм» и «религию», сегодня стали
каяться, обвинять друг друга в тысячах грехов против
«нации» и «религии». Каждый ренегат считал своей обя-
занностью кричать о жертвах «во имя нации».
В эти годы (1909—1910) Тукай знакомится с Яма-
шевым, под несомненным идейным влиянием которого
находился уже долгое время. Личное знакомство с
Хусаином Ямашевым наполнило поэта новыми силами и
помогло ему ближе и глубже познать идеологию боль-
шевизма. Однако знакомство с Ямашевым оказалось
весьма кратковременным. Ямашев вскоре умер. Эта вне-
запная смерть потрясла поэта. Он хорошо понимал,
1 И. В, Сталин. Сочинения, т. 2, стр 290.
17
какого верного сына, какого выдающегося политического
деятеля лишился татарский народ.
Ни о ком так задушевно, так искренне и с такой
болью не писал Тукай, как о Хусаине Ямашеве:
В себе, как море, сочетал он
Большую силу с красотой,
Звездой высокою сверкал он,
Недостижимою звездой.
Любого вспомни ты святого,
Любого вспомни мудреца —
Не сыщешь светлого такого,
Неповторимого лица!..
Не льнул он к сильным и богатым,
Дружил с бесправным бедняком,
Людей своим лучистым взглядом
Одаривал он, как цветком...
Насмешкой, как стрела разящей,
Он злобу черную клеймил,
Он путь прямой и настоящий
Народу своему открыл...
4
В годы реакции поэт многое понял заново, многое
вновь переоценил. Он понял, что не кучке буржуазной
молодежи можно доверить борьбу за освобождение на-
рода, что тут нужны люди иного склада — стойкие, прин-
ципиальные, бескорыстные, люди типа Ямашева и его
Друзей.
Вся дальнейшая общественная и творческая деятель-
ность поэта свидетельствует, что он остался до конца
своей жизни верен высоким демократическим принципам.
Он не только сам никогда не сделал ни одной уступки
реакции, но он не прощал и своим друзьям, если они
хоть в чем-нибудь отступали от своих демократических
принципов.
Особенно яростно нападал Тукай на националистов
и пантюркистов всех мастей, значительную часть которых
составляли ученики (шакирды) старых и джадидских
медресе. Со всей силой своей гневной сатиры Тукай
обрушился на этих шакирдов, сорвав с них маску сто-
ронников прогресса и радетелей свободы. В образе
шакирда Тукай показал джадидского бездельника, зло-
вредного невежду и фанатика-националиста. Он метко
прозвал шакирдов этого типа «национальными юроди-
выми».
18
В новогоднем отчете сатирического журнала «Ялт-
Юлт» Тукай осмеивает одного из одержимых
«национальным психозом».
«В прошлом году учитель Ахмак Шерик Сафсата
Сатаров помешался на слове «татарский».
Этот господин почти ежедневно стал печатать различ-
ный мусор под названием «Татарский народ», «Татар-
ская девушка», «Татарская шапочка», «Татарские баш-
мачки», «Татарская простокваша», «Татарские рожки» и
заполнил ими книжные магазины. Таких людей обычно
помещают в желтый дом, но тут есть одна сторона дела:
если помещать этого национального юродивого,, который
каждую вещь обязательно называет татарской, то необ-
ходимо его поместить именно в «Татарский сумасшедший
дом». А такого дома у нас, к сожалению, нет. Что же
поделаешь? На воле ходит...»
Своими стихами, эпиграммами, пародиями и песнями
поэт наносит разящие удары националистам. Самым
значительным стихотворением, направленным против
националистов, было стихотворение «Миллятчи» («На-
ционалист»), где поэт писал:
Не раз болтун шакирд в любви к народу клялся,
Мечтая лишь о том, чтоб свой живот набить.
И если б, мой народ, ты на ноги поднялся,
Шакирд тебя пинком старался б вновь свалить
От тунеядцев ты, народ, не жди спасенья,
Героя должен ты в вожди себе найти!..
Ни муфтий, считавшийся главой мусульманского ду-
ховного управления, ни Гаспринский — председатель
«Союза мусульман», ни Садри Максуди — член Госу-
дарственной думы (в 1918 году он стал во главе татар-
ского буржуазно-национального «парламента») не избе-
жали сатирического жала стихов Тукая.
Тукая с полным правом можно назвать зачинателем
татарской сатиры. В этой области он показал себя
непревзойденным мастером, умевшим метким словом
осмеять и политически уничтожить идейного противника.
Он был основателем трех сатирических журналов —
«Уклар» (В Уральске), «Яшен» и «Ялт-Юлт» (в Казани).
В острых фельетонах и эпиграммах Тукая доставалось
не только татарским реакционерами буржуазным нацио-
налистам, но и великодержавным черносотенцам и ли-
19
бералам: Столыпину, Пуришкевичу, Меньшикову (со-
труднику «Нового времени», прославившемуся травлей
нерусских народностей), Гучкову, Милюкову и иже с
ними. В ряде сатирических басен поэт разоблачил импе-
риалистических хищников, в частности английских, грабя-
щих малые народы и провоцирующих военные столкнове-
ния в целях передела мира. Народ прозвал поэта «Туры
Тукай», что значит «Прямой Тукай». Этот эпитет упо-
требляется в народе лишь тогда, когда говорится о чело-
веке кристально честном, идейно непримиримом.
Тукай закалился и окреп как поэт и общественный
деятель в беспощадной борьбе против «Союза мусуль-
ман», против его главарей — Гаспринского, Максуди и
других, против буржуазного национализма и прочей
реакционной нечисти. В этой борьбе он показал высо-
кую революционную принципиальность, унаследованную
им от его социал-демократических друзей.
Тукай был горячим патриотом своей родины. В годы
реакции, когда буржуазные националисты пытались под
флагом пантюркизма, панисламизма увести татарский на-
род с его исторического пути государственной и куль-
турной общности с Россией, Тукай остается непоколеби-
мым. Он неоднократно писал о том, что отрыв от рус-
ского народа, с которым татар соединяли коренные жиз-
ненные интересы и единство цели в революционной
борьбе против самодержавия, будет гибельным для та-
тарского народа.
Тукай говорил:
На русской земле — наш творческий след...
С русскими мы жизнь прошли,
Делясь языком, словарем, обычаями и моралью.
(Дословный перевод стих. «Надежды народа»)
В султанской Турции, сделавшей идеологию ислама
оружием своей политики порабощения народов, Тукай
справедливо видел страну ярма, жесточайшую, восточ-
ную деспотию, душительницу свободы. Следование исла-
му обрекло бы татарский народ на рабство, на нацио-
нальное вырождение. Только идя вместе с революционно-
демократической Россией, татарский народ мог до-
стигнуть национального освобождения и культурного
расцвета. И когда татарские и русские реакционеры
20
стали призывать и принуждать татарское население к
переселению в Турцию, Тукай выступил со своим зна-
менитым стихотворением «Не уйдем!», в котором писал:
Нам предлагают подлецы, мы слышим черный их совет:
«К султану вы должны уйти, а здесь для вас свободы
нет».
Мы не уйдем, мы не уйдем в страну ярма и вечных стонов,
Там вместо здешних десяти пятнадцать мы найдем
шпионов!..
Прочь, твари низкие, не вам, не вам смутить мечты
святые!
К единой цели мы идем, свободной мы хотим России.
Ответ наш ясный и простой запомнить просим навсегда:
«Вам лучше в Турции? Туда пожалте сами, господа!»
Отрицая султанскую Турцию с ее феодальной рели-
гиозной идеологией ислама, Тукай с той же идейной не-
примиримостью относился и к турецкой литературе. Уже
в медресе Тукай убедился, что подражание турецким об-
разцам не выведет поэта на верную дорогу большой,
народной, национальной литературы.
Тукай начал учиться у лучших русских поэтов. Рус-
ская литература была для Тукая самой идейной, передо-
вой литературой мира. Любовь к русской литературе вы-
растала из его любви к великому русскому народу.
Нам издавна другом был русский народ.
И разве конец этой дружбе придет?
Да, мы родились и растем в вышину,
Нанизаны словно на нитку одну, —
писал Тукай в стихотворении «Надежды народа», про-
возглашая идею вечной дружбы народов России.
В Петербурге, где Тукай гостил некоторое время,
кто-то из буржуазно-националистического круга стал
расхваливать при Тукае турецкую поэзию. Это возмути-
ло поэта. «Вы осмеливаетесь называть соловьями поэзии
Бюленда, Хашима в стране, где пели Пушкин и Лермон-
тов!» — сказал Тукай.
Тукай клеймил как безродных и бездомных бродяг
«деятелей», пресмыкающихся перед феодальным Восто-
ком, особенно перед султанской Турцией. Одного из та-
ких бродяг, жившего в Турции, а потом вернувшегося в
21
Россию и задумавшего издавать протурецкую газету,
поэт морально уничтожил в своем стихотворении «Вос-
хваление Мустафы»:
Слывший в Турции бродягой, голытьбою, Мустафа
Возвратился, стал заразой и бедою Мустафа!
Лизоблюд, низкопоклонник, меж чужих овца-овцой,
Он, на родину вернувшись, стал свиньею, Мустафа.
В статье «Национальные чувства» Тукай дал точную
характеристику морального и политического облика пан-
тюркистов-космополитов типа Мустафы.
«Если мы свою молодежь пошлем в Бухару, оттуда
она вернется ишаком, а если в Стамбул — вернется
полицейским и шпионом, и это уже доказано на факте
вернувшихся», — писал Тукай.
Когда пантюркисты из «Союза мусульман» стали при-
зывать татарскую интеллигенцию к тому, чтобы принять
за литературный язык волжских татар язык газеты Гас-
принского «Тарджиман», являющийся в сущности лишь
диалектом турецкого, Тукай выступил в печати с самым
решительным протестом. В статье «Отношение «Тарджи-
мана» к татарам» он писал: «К нам, татарам, «Тард-
жиман» никакого отношения не имеет».
Не случайно в творчестве поэта заняли большое
место стихи, осмеивавшие мулл и ишанов. Эти сатиры
Тукая являлись одной из разновидностей его борьбы
против идеологии панисламизма, пантюркизма, против
протурецкой пропаганды.
Татарской литературе, чтобы достигнуть националь-
ной самобытности, требовалось, прежде всего, решитель-
но порвать с феодальными традициями восточно-исла-
мистской литературы, перейти с книжного языка на язык
народный, который литераторы привелигированных
классов считали «уличным языком», и, наконец, сломив
сильную в то время тенденцию национальной ограни-
ченности, выйти на широкий путь братского сближения
с литературой великого русского народа.
Отдельные попытки произвести такой переворот в ли-
тературе делали в свое время К. Насыри, X. Фаизханов
и другие. Известна, например, отповедь К- Насыри та-
тарским буржуазным космополитам, ориентирующимся
на Турцию и Египет: «Мы люди России, и нам хватит
того, что имеется в России».
22
В период революции 1905 года начался процесс очи-
щения татарской литературы от наносного мусора восточ 
но-исламистских литератур. Для передовой татарской ин-
теллигенции, и в первую очередь для писателей, русская
литература стала основным прогрессивным источником.
Первым крупным шагом в области ознакомления ши-
роких масс с русской литературой явились переводы на
татарский язык русских классиков. Правда, и до 1905
года выходили отдельные переводы Пушкина, Лермонто-
ва, Крылова, Гоголя. Но в большинстве своем они были
малоудачными. Начиная с 1905 года основные произве-
дения русских классиков — Пушкина, Лермонтова, Тол-
стого, Тургенева, Чехова, Островского, Горького—стали
появляться в квалифицированных переводах Тукая, Ка-
мала, Рахманкулова и других.
В те годы появились и первые произведения татар-
ской национальной прозы и драматургии. И здесь рус-
ская классическая литература во многом помогла татар-
ским писателям, учившимся у нее.
Правда, не все татарские писатели того времени бра-
ли от русской литературы то, что было в ней лучшего и
самого передового. Одни из писателей тяготели к нату-
ралистическому бытописательству, другие впадали в эс-
тетство и декадентство. Но основная часть татарской ли-
тературы осталась верной реализму, свойственному
классической русской литературе. Творчество Тукая, Га-
фури, Кулахметова, Ш. Камала, Г. Камала и других
пошло именно по этому руслу, все более приближаясь к
критическому реализму.
Огромное влияние на творчество названных писателей
оказал основоположник пролетарской литературы
М. Горький. Г. Кулахметов на обложке своей пьесы «Мо-
лодая жизнь» прямо указывал, что «это произведение на-
писано в подражание известному русскому писателю
Максиму Горькому».
Герои пьесы «Несчастный юноша» Г. Камала поют
по-татарски горьковскую песню «Солнце всходит и захо-
дит».
В том, как Ш. Камал описывает жизнь рабочих в
своих повестях «Чайки» и «Воронье гнездо», также вид-
но влияние раннего Горького.
Тукай считал себя во многом обязанным Горькому.
Он относился к нему, как к своему идейному воспита-
23
телю, научившему его яростно ненавидеть реакционное
мещанство.
Как поэта, Тукая привлекали прежде всего народ-
ность, демократичность и правдивость русской реалисти-
ческой литературы. Освободительно-демократические идеи
русской литературы нашли в творчестве Тукая самую
благодарную почву.
Более всего Тукай тяготел к Н. А. Некрасову, кото-
рый привлекал его народностью и социальной заострен-
ностью своего творчества. «Печальником горя народного»
был прозван Некрасов. Это с полным правом можно
сказать и о Тукае. У обоих поэтов преобладают мотивы
сострадания к обездоленным, главным образом, к кре-
стьянской бедноте.
С обличительной силой, свойственной революционным
демократам, описывает Тукай нечеловеческие условия
труда на заводах и фабриках (стихотворения «На фаб-
рике», «Казань»).
Не только по своим идеям и темам, но и по форме
творчество Тукая во многом близко Некрасову. Юмор
его стихов часто подымается до язвительной сатиры, от-
личающей стихи Некрасова.
Тукай восхищался поэзией Пушкина и Лермонтова и,
по собственному признанию, многое брал у нее. В поэ-
зии великих русских поэтов его привлекало то, что за-
трагивало живые струны сердца татарина, что отвечало
его умонастроениям, нуждам и перекликалось с его на-
циональной спецификой.
В своих подражаниях и заимствованиях Тукай, как пра-
вило, исходил из принципа доходчивости используемого
произведения до татарского читателя. Чем больше произ-
ведение отвечало этому требованию, тем оно менее подвер-
галось изменениям и становилось почти переводом с под-
линника (например, «Три истины» Майкова, «Узник»
Пушкина и другие).
Но в большинстве случаев Тукай брал только поэ-
тическую мысль произведения, истолковывал ее по-свое-
му и перевоплощал в оригинальную форму. В этом
смысле его подражания и заимствования по своему прин-
ципу близки вольным переводам Лермонтова («Горные
вершины» и другие).
Великая русская литература была для Тукая тем об-
разцом, который он мечтал увидеть и в своей родной
24
литературе. Он говорил: «Наша нация нуждается в об-
разованных людях, нам нужны такие деятели, которые
бы интересы нации ставили выше своих интересов. Наша
нация нуждается в Пушкине, Лермонтове и Льве Тол-
стом...»
Декларируя свою приверженность к русской литера-
туре, он открыто заявлял: «С Пушкина и Лермонтова я
беру пример».
Тукай по настоящему оценил великую историческую
роль русской литературы. Обращаясь к Пушкину, Тукай
писал:
Пушкин, ты сердца пленил стихом цветущим, молодым,
Мой порыв, мои стремления с детских лет сродни
твоим.
Горы движет он, твой стих, деревья гнутся от него,
А стихи без этой силы ведь не стоят ничего!
В каждой строчке, в каждом звуке — юность, радость
разлиты.
Ты, как солнце, светел, Пушкин, и, как мир,
огромен ты!
Об отношении Тукая к русской литературе красноре-
чиво говорит также и его стихотворение в прозе «Обо-
рвалась нить священных четок», написанное в связи со
смертью великого русского писателя Льва Николаевича
Толстого. Перечисляя писателей России, составляющих
эти «священные четки», он при этом особо выделяет имя
А. М. Горького.
Повышенный интерес к русской литературе, в особен-
ности к Пушкину и Лермонтову, отнюдь не делал Тукая
их слепым подражателем, а, наоборот, утверждал его
национальную самобытность.
Сила Тукая, как национального поэта, заключалась
также и в том, что его творчество было подлинно реали-
стическим, оно всегда исходило из конкретной действи-
тельности. В его стихах место и время выражены всегда
с большой определенностью.
Казань, ты на горе стоишь светильником большим,
Как свечкам белым, нет числа всем башенкам твоим,
И шлешь ты яркие лучи по разным колеям,
И освещаешь ты пути к окрестным городам!..
Все Подказанье в огоньках на много верст окрест,
Но забываешь ты, Казань, лишь собственный уезд!
Свеча всем светит, лишь себя не озарит она, —
Как видно, для тебя, Казань, пословица верна!
25
Так с горечью обращается поэт к Казани в своем
стихотворении «Казань и Подказанье». Его огорчает бес-
просветная жизнь крестьян Казанского уезда, которые,
несмотря на территориальную близость к Казани, остают-
ся вне ее цивилизирующей сферы из-за колонизаторской
политики царской администрации и реакционной деятель-
ности казанских мулл.
В поэтическом наследстве Тукая имеется немало сти-
хов о татарской деревне. Если для декадентствующих
поэтов того времени С. Рамеева, Дердменда и других та-
тарская деревня была предметом абстрактно-идилличе-
ского созерцания, то для Тукая это была реальная дерев-
ня с ее классовым расслоением, политическим и эконо-
мическим угнетением, разорением и эксплоатацией бед-
няков. Такою она и предстает в его стихах «Дача»,
«Угнетение», «Болезнь в деревне».
Отметим также стихи Тукая, посвященные татарским
женщинам. Вопрос о положении татарской женщины сто-
ял во времена Тукая очень остро. Но и в этом вопросе
Тукай оставался на прогрессивной позиции. Он требовал
в своих стихах освобождения женщин от чапана, под
которым, согласно шариату, ее прятало реакционное ду-
ховенство, требовал уравнять ее в правах с мужчиной,
дать ей возможность получить образование.
Особо надо остановиться на народных истоках твор-
чества Тукая.
Помимо того, что он посвятил два исследовательских
очерка устному народному творчеству — «Народная ли-
тература» и «Народные напевы», им написан ряд поэм
(«Шурале», «Водяная», «Коза и баран»), стихов и песен
на основе народной поэзии. Эти произведения представ-
ляют творческую переработку бытующих в народе тем
и сюжетов. Основой поэмы «Шурале» явилась фантасти-
ческая народная повесть-сказка о сметливом деревен-
ском парне-дровосеке и о герое татарской мифологии —
хозяине леса Шурале (нечто вроде лешего). Поэт пре-
красными стихами реалистически описал природу родной
деревни Кырлай, лес, расположенный вблизи этой дерев-
ни, в котором, по народному поверью, жили некие ми-
фические существа. В этой поэме ее герой Былтыр, пред-
ставитель народа, побеждает темные силы природы.
Он является олицетворением народной мудрости.
26
Татарские народные частушки дали богатый мате-
риал Тукаю для построения его сатирических стихов. Ту-
кай был непревзойденным песенником, владеющим с эпи-
грамматичной краткостью и точностью песенной стро-
кой. Всю свою поэтическую работу Тукай строил на чет-
кости и афористичности народной устной поэзии. Обога-
щенный опытом русской литературы, Тукай принес в та-
тарскую поэзию новые формы. Вместо арабской метри-
ки он ввел силлабическое и силлаботоническое стихосло-
жение.
Тукай проявляет особую активность в области дет-
ской литературы. Будущность своего народа, судьба его
детей серьезно тревожит поэта. Он сам начинает изда-
вать книги для чтения и хрестоматии для детей. В пре-
дисловии к одной из таких книг он ссылается на пример
Л. Толстого, непосредственно занявшегося обучением
яснополянских ребят.
Тукай создал много весьма интересных детских книг,
стихов, сказок, он перевел для детей «Сказку о золотом
петушке» Пушкина. На детских книгах Тукая воспиты-
валось не одно поколение. Они с большим интересом
читаются и теперь нашей советской детворой.
В любви Тукая к детям, в заботе его о будущем поко-
лении видна благороднейшая душа большого человека,
видевшего завтрашний день своего народа.
В эти годы поэт не прерывает свою общественную
деятельность, он выступает с докладами о татарском на-
родном творчестве, организует литературные вечера,
участвует в создании и развитии татарского театра.
В предпоследний год своей жизни, уже тяжело боль-
ной, Тукай предпринимает ряд поездок в Уфу, Астра-
хань, Оренбург, Петербург.
В наследстве поэта содержится много произведений,
написанных прозой в годы реакции: автобиографический
очерк, путевые заметки под заголовком «Специальная
статья», повести, рассказы, памфлеты, фельетоны и
статьи. Он выступал также и как литературный кри-
тик. В самые мрачные годы своей жизни поэт не терял
присутствия духа. За час до смерти Тукай правил кор-
ректуры своих стихов. Это было в 4 часа 11 апреля
1913 года. А в 5 часов поэта не стало.
А. М. Горький в своем письме к писателю Сергееву -
Ценскому писал про Тукая:
27
«Мир этот не для художников, им всегда тесно и не-
ловко в нем, — тем почетней и героичней их роль. Очень
хорошо сказал один казанский татарин-поэт, умирая
от голода и чахотки:
Из железной клетки мира улетает
Улетает юная душа моя...»
Всего восемь лет продолжалась творческая деятель-
ность Тукая. Но как много успел он сделать за это вре-
мя! Могучим духом обладал этот небольшого роста, бо-
лезненный человек, подтачиваемый туберкулезом, бро-
сивший вызов черным силам реакции столыпинского без-
временья. Двадцатисемилетний, он сгорел в неравной
борьбе, показав пример того, как надо служить своему
народу и своей великой родине.
Он не дожил до великих дней Октября. Ему не при-
шлось увидеть то, о чем он так страстно мечтал. Но он
умер в год нового подъема революционного движения,
вызванного выстрелами царских палачей на реке Лене.
Габдулла Тукай пал как борец против самодержавия и
как жертва его.
Он осветил светом своей жизни и своего творчества
историю татарской литературы. Он положил начало той
литературной тропе, по которой шла татарская литера-
тура к большой дороге советской многонациональной
социалистической литературы.
Ахмед Файзи
1
СТИХОТВОРЕНИЯ

К НАРОДУ
Днем и ночью, в горе, в счастье я с тобой,
родной народ,
Я здоров твоим здоровьем, твой недуг меня
гнетет.
Ты венец всего земного, ты святая всех
святых,
Не продам за блага мира свой народ, язык
и род.
Твой слуга покорный счастлив быть
причисленным к тебе,
Стать певцом твоим покорным — высший
для меня почет.
Всей душой люблю народ я, близок мне
народный дух,
Вот мне радость: пусть «народным» мой
народ меня сочтет!
О народе я мечтаю, — в мире слаще нет
мечты,
Одержимость вдохновения в той мечте поэт
найдет!
Постоянством очарован, до скончания веков
Буду верен я народу, сын его, его оплот.
В смертный час отдам я душу, только славу
не отдам,
Ибо выбрал страшный жребий тот, кого забвенье
ждет.
Пусть умру я, но оставлю имя скромное мое,
Подвиг мой, моя работа пусть всегда зовут
вперед.
Я хочу, чтоб с уваженьем вспоминали обо
мне, —
Только в этом вижу счастье, только эта цель
влечет.
Песня высказать не в силах, как народ я свой
люблю,
Но меня он, твердо знаю, верным другом
назовет.
1
9
О
5
СЛОВО ДРУЗЬЯМ
Послушайте, друзья, вы речь мою,
И на мотив «Юсуф-Якуб»1 я вам спою.
Прорехи нации родной я все зашью.
Чернила — нить моя, перо — игла теперь.
Возьмемся за руки, друзья, вперед пойдем, —
И как живет другой народ, тогда поймем,
Чтоб мир культуры был и нам — родимый дом.
Трудна дорога, но вперед шагнем теперь,
Не будем походить на скот, чей разум спит.
Взобраться на тропу свою—нам долг велит.
Томиться жаждой у воды — позор и стыд.
Простор свободных вод шумит, как гром, теперь.
Паук-чиновник нашу кровь пил много лет,
Те годы не вернутся вновь, простыл их след!
Дней лучезарных ясен свет, прекрасен свет.
Свободы солнце греет нас лучом теперь.
У всех народов на уме теперь одно:
Шлют депутатов в Петербург — так решено.
И вот дошел до нас черед, и нам дано
Избрать посланца, — мы его пошлем теперь.
Мы зорких изберем людей — наш долг таков,
Немного царский манифест нам дать готов.
Хоть цену знаем мы ему, без лишних слов,—
Все то, что мы сумеем взять, возьмем теперь,
1 Имеется в виду древняя поэма «Юсуф и Зулейха». Размером
этой поэмы написано стихотворение «Слово друзьям».
32
Мы наших мулл не затрудним в таких делах.
Немало дел им поручил своих аллах,
Мы не оставим дел мирских у них в руках,
Джигитов просвещенных мы найдем теперь.
Свобода гордо распахнет нам дверь свою,
Мы в лучшем мире будем жить — в родном краю.
Джигиты нас туда введут, народ-семью,
И знайте — в этот рай земной войдем теперь.
О ЕДИНСТВЕ
Поглядите-ка: царь наш вдруг
Избавил народ от мук,
Испугавшись восстаний вокруг,
Волю дал до скончанья веков.
Раз теперь нам права даны,
Мы отречься от чванства должны.
Извлечем из того, что равны,
Пользу мы до скончанья веков!
Все сольемся в стремленье одном.
Мир меняется с каждым днем:
С беспробудным покончим сном —
Ночь ушла до скончанья веков.
Соплеменники, жаль мне вас —
Почему не раскроете глаз?
Возвещает грядущий час
Счастье нам до скончанья веков!
Будь единою, наша семья!
Пусть мы плотью раздельны, друзья,—
Но да будет, вражды не тая,
Дух един до скончанья веков!
Всех нас в будущем радость ждет,
Нас невежда морочит, лжет,—
Хочет яблоко, цельный плод,
Он рассечь — до скончанья веков.
34
Так забудем раздоры мы,
Свяжем дружбой сердца и умы,
Путь закроем исчадиям тьмы —
Навсегда, до скончанья веков:
Неужели же будет опять
Беспробудно татарин спать?
Стрелы в братьев своих пускать,
Точно враг, до скончанья веков?Г
Так откроем единству путь —
Чтоб друг другу в очи взглянуть,
Чтоб в одном рукаве протянуть
Две руки — до скончанья веков!
1
9
О
6
ПУШКИНУ1
Пушкин, ты сердца пленил стихом цветущим, молодым,
Мой порыв, мои стремленья с детских лет сродни твоим.
Горы движет он, твой стих, деревья гнутся от него,
А стихи без этой силы ведь не стоят ничего!
В каждой строчке, в каждом звуке — юность, радость
разлиты.
Ты, как солнце, светел, Пушкин, и, как мир, огромен ты!
Звонкий, вечно юный стих твой никому не осквернить,
Что же может лучше солнца и согреть и озарить!
С детских лет, великий Пушкин, каждый стих твой мне
знаком,
Насладился я плодами, побывав в саду твоем!
Дни за днями я по саду незабвенному бродил,
Соловья в саду завидя, пораженный, я застыл.
Мощный, светлый дух твой, Пушкин, весь в жемчужи-
нах-словах,
Что, как памятник чудесный, будет выситься в веках.
Я стихи твои и прозу, как святыню, берегу,
И тебе, моей святыне,, не молиться не смогу!
Я б хотел с тобой сравняться, — только недостанет сил:
Солнечным стихом навеки ты сердца людей пленил!
1 См. примечание в конце книги. В дальнейшем все примечания
по произведениям, кроме поясняющих отдельные слова и выраже-
ния,— также в конце книги.
САМОМУ СЕБЕ
Хочу разумным быть, чистосердечным,
Душа живет стремленьем к свету вечным.
Мне счастие татар дороже жизни,
Дождусь ли я для них хорошей жизни?
До срока думой тяжкою состарен,
Я — сам татарин, истинный татарин.
Я дал народу обещаний много.
Исполню ль их — известно только богу.
ПОЭТУ2
(Подражание Лермонтову)
Как? Поэтом ты слывешь, по слухам?
Рифму ловишь напряженным ухом?
Честь высокая — такое званье.
Но в толпе найдешь ли пониманье?
Не пленяйся званием поэта —
Не забудь предупрежденье это!
Не взлетай в заоблачные сферы —
Заклюют и засмеют без меры,
Будет каждый — недруг и приятель —
Тыкать пальцем: он поэт! писатель!
Ты пройти захочешь, незаметен, —
Встанут стены злости, горы сплетен.
МОЛОДЕЖИ, ОРГАНИЗОВАВШЕЙ
ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР
Люблю вас, все надежды с вами слиты,
Интеллигенты, юные джигиты.
Душа поэта к вам устремлена:
Таких, как вы, не знала старина.
Вы для боренья смелого созрели,—
По-моему, кто смел, достигнет цели.
Столетьями вас ожидал народ,
Мы так надеялись на ваш приход!
Добро пожаловать, любовь живая,
Святая радость, буря заревая!
Мы девять жертв несли, чтоб вы пришли —
Опорой для слабеющей земли.
Мне кажется: когда бы воскресенья
Дождался наш пророк, он, без сомненья,
От всей души, друзья, поздравил вас,
И так бы, думаю, наставил вас:
«Богатыри, живите всем на благо,
Весь мир пусть ваша поразит отвага».
А этот мир — вы знаете, каков?
В нем счастье всех заоблачных миров!
39
Запомните поэта наставленье:
Дорога ваша — нации спасенье.
Как наслажденья вечер — вечер ваш!
Хвалю весь день и вечер — вечер ваш.
О ПЕРО!
О перо, дай нам радость, а грусть прогони поскорей,
Чтобы правильный путь мы нашли при поддержке твоей.
Нас, невежд изленившихся, к доблести ты подведи,
Чтобы нации нашей позор не грозил впереди.
Подымая Европу к сиянию звезд в вышину.
Почему нашу нацию ты опустило ко дну?
Разве это записано в книге судеб на века,
Разве нации жизнь только вечной печалью горька?
Нет, пиши, проповедуя знанья спасительный свет,
Изгоняя порок и несчастья, идущие вслед.
Белым — белое назови, черным — черное ты опиши,
Четким — четкое объяви, чтобы пища была для души.
Не считайся ни с чем, только с пользою нации всей,
Не внимая проклятьям и злобным наветам людей.
О перо, да течет из тебя благодати струя.
Смотрим в четверо глаз, как щедра будет милость твоя.
Пусть во тьме не идут за годами глухие года,
О невежды мы темные, злая нас гонит нужда.
Мусульмане повсюду во мраке вздыхают давно:
«Ах, за чьи прегрешенья нам черное счастье дано?»
О перо, окажи нам великую милость свою,
Да развеется горькое горе в родимом краю!
41
ПАРАЗИТАМ
Он узколоб и толстобрюх — аристократ и паразит,
И так, обжора, жрет, что взор лишь в удивлении
глядит.
Отрыжка их — таких вельмож — землетрясением трясет.
Объевшись, харкают, плюют: ведь салом полон их живот.
Разгрузят старое, потом, все разгрузив, ложатся спать.
Вот все, чем заняты они. Вот все, что могут совершать.
Пусть мрет народ, им дела нет! Живи да пузо надувай!
Открыты глотки широко, все, что имеется,— давай!
Раз мы бездействуем, то нас брюхач раздувшийся
пожрет.
Что за вместилище! Вай-вай! Весь мир покрыл его
живот.
Кавказских, Кафских 1 гор грузней их чрево жадное,
вай-вай.
О, если бы всю глубь его ты ведал, Минебай-бабай!1 2
Прекрасно, если против них мы наступленье поведем,
Не будем мешкать и пырнем их в брюхо жадное ножом.
Проткнем, друзья, проткнем живот, ведь жалости не
знает он.
Он наше счастие пожрет, наш мир им будет поглощен.
1 Кафские горы — мифические горы татарских сказок.
2 Минебай — типичное имя бедняка; бабай — дед.
42
Скорей! Скорей! Что медлить нам! Эй! засучите рукава!
Не засучивши рукава, не отстоим свои права.
Долой, святоши! Прочь, муллы! Всех паразитов сбить
пора!
Сопротивленье их сломи! Сметай их с возгласом «ура»!
На пожирающих всех нас я поднимаюсь, как кинжал.
Из них ведь каждый в свой черед народ покорный
ограблял.
Молчи, Тукай! Молчи, Тукай! Смотри, имеется острог.
Тебя повесят! Замолчи! Запри писанье на замок!
Нет! Все же буду я писать! Нет! Мне веревка не
страшна.
Молчать не в силах я, и мне душа бессмертная дана.
Готов за правду душу я, как лепту малую, внести.
С социалистами — и я, идти мне с ними по пути!
Всего верней их путь прямой. Вступи и ты на этот путь.
Идущих смело по нему ничто не в силах обмануть.
ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ
Ни земли, ни воли, Дума,
Не успела ты добыть.
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Что состарилась ты в детстве,
Не осталась вечно жить?
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Что ж ты нас от бед и рабства
Не смогла освободить?
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Почему, прижав тиранов,
Не смогла ты их убить?
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Палачи тебя сгубили, —
Не могла ты их сгубить?
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Почему ты покорилась
Угнетателям своим?
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
44
Мужики страдают: нету
Ни земли, ни воли им...
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Обещала, улещала,
Где ж земля твоя? — Давай!
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Депутатов разогнали,
Словно мух, сказали: «Кышь!»
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Генерал тебе спесивый
Показал нахально шиш...
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Для того ли ты жила?
Что ж, друзья, начнем бороться,
И поможет правде бог! —
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Будь по-новому смела, —
Чистоту запачкать грязью
До сих пор никто не мог, —
Ах ты, Дума, Дума, Дума,
Принимайся за дела!
ПРИЗНАКИ ВЕСНЫ
Тает снег. Людям полдень весенний люб:
Может сбросить тулуп — кто имел тулуп,
Может смело гулять не знававший шуб.
Не нужны ни меха, ни дрова теперь.
Отдых — валенкам. Лыжам, саням — покой.
Трр... телеги трясутся на мостовой.
За каретою — велосипед, другой...
Ездоков не один и не два теперь.
На деревья зазябшие посмотри:
Вон у почек зеленых листки внутри.
Быть садам и лесам в янтаре зари,
Соловьев станет ждать их листва теперь.
Из-под талых семи ледяных слоев
Выйдет скоро лягушка. Меж тростников
Ты услышишь ее неотвязный зов, —
Громко будет вопить ква-ква-ква теперь.
И пойдет лягушиная тут возня,
Никому непонятная болтовня,
Будут умничать, квакать средь бела дня,—
Таковы у «ученых» слова теперь.1
День весны! Лишь подумаю я о нем —
Обжигает мне душу печаль огнем,
1 Здесь у Тукая едкая ирония по поводу «учености» шакирдов,
упражнявшихся в религиозно-схоластической логике. Эта логика
подобна лягушечьему кваканью.
46
Вспоминается прошлое — день за днем.
Ах, кружится моя голова теперь.
Льды горами по рекам плывут, плывут,
Птицы в небе высоком поют, поют.
О создатель мой, благослови наш труд.
О умершая жизнь, будь жива теперь!
ПОСВЯЩАЕТСЯ НЕ ТОЛЬКО ГАЗЕТЕ
«ФИКЕР» («МЫСЛЬ»)з
Свяжите с мыслью мысль свою и смысл придайте
строгий ей.
Корреспонденцию свою пришлите, мы дадим дорогу ей.
Мы напечатаем ее, для ваших мыслей место есть.
Газета носит имя «Мысль», собранье мыслей — в нашу
честь...
Все ваши чаянья вместит родник широкий наших дум,
И чтоб народ о них узнал, сольем потоки наших дум.
Да будет светлой ваша мысль, в ней — ваше сердце,
доблесть, ум.
Все ваши лучшие мечты — родные сестры
наших дум.
Пусть наших размышлений строй пройдет шеренгой
боевой.
Взойдет, как солнце, наша мысль над обновленною
землей.
Родится мысль, и вместе с ней у нас на лад пойдут
дела —
Ведь свойство мысли таково, да будет же она светла!
Пусть будет вечно молода, пусть не стареет никогда,
Пусть никогда ни склок, ни ссор в ней не отыщут и
следа.
Пусть нашей мысли не грозят ни разобщение, ни
вражда.
48
Должна стремиться наша мысль к единству нации
всегда
В плену томилась наша мысль — в плену мы были
вековом.
Отчаянье нам сердце жгло — в плену мы жили вековом.
Мы эти сети разорвем, пришла пора расправить грудь.
Свободной станет наша мысль, свободно сможем мы
вздохнуть.
КОМУ ВЕРИТЬ?
Кому, кому отдашь души мятежной страсть?
И если сам падешь, кому не дашь упасть?
Когда недуг сразит, кто о тебе скорбит?
И если смерть грозит, кто о тебе скорбит?
И кто от бед спасет тебя в постылый час?
Спасет и вознесет тебя в унылый час?
Скажи, кому тебя в часы страданий жаль?
Скажи, скажи, кого томит твоя печаль?
Кто друга не продаст? — как я узнать смогу?
Кто друга не предаст исконному врагу?
Кто счастьем дорожит твоим?! — живи скорбя!
И лей, как слезы, кровь, — кому жалеть тебя?!
Кто из друзей порой тебе не докучал?
В ком подлости порой нежданно не встречал?
Кто в жизни шел всегда одной тропой с тобой,
И кто делил свою судьбу с твоей судьбой?
О, тщетно не ищи, не нападешь на след!
О, не ищи того, чего на свете нет!
Послушайся меня, я все постиг теперь:
Лишь совести своей неугасимой верь»
50
ДЕВУШКАМ-ТАТАРКАМ
Я люблю стрелы ваших бровей,
На головке корону кудрей.
И глаза-изумруд, и ваш рот,
Что любовь источает, как мед.
Слаще нектара мне пламя губ, —
Иль такой похвалой вам не люб?
Я люблю, не обняв, нежный стан,
Одуряющий, будто дурман,
Грудь, как облако в небе, — она
Ваше солнце иль ваша луна?
Мрамор шеи люблю обнимать,
Рай объятий — моя благодать.
Сладко слух мой ласкает: «Джаным!» 1
Сладко слух мой ласкает, «Дустым!»1 2
Как младенческая мечта,
Ваша строгая чистота.
Как венец, головной ваш убор,
С давних пор он мой радует взор.
Если кончу земные дела,
Если в рай мне даст пропуск мулла, —
1 Джаным — душа моя.
2 Дустым — друг мой.
51
Дева встанет пред взором моим,
Но увы — не промолвит: «Джаным!>
Я вздохну, о, прости меня, бог, —
И оставлю священный порог.
Ваша грубость мне чужда всегда,
Жизнь темней, чем в колодце вода,
Жен муллы я терпеть не могу,
(Кто у правды в несчетном долгу),
Для утехи их — лжи мастериц —
Не паду я угодливо ниц.
Из невежественной головы
Знанья скудные черпали вы,
Средь телят коротая свой век,
Вы бормочете сонно «иджек» *.
Прахом облик ваш стал золотой,
Души поражены глухотой.
Ваши дети — невежды, их рук
Не касался светильник наук,
Вы не видите солнца средь мглы,
Вы, как воск, в жирных пальцах муллы.
Ложь гнетет вас, все чувства поправ,
Всех лишив человеческих прав.
Хватит! Время уже подошло
Растоптать рабства чернее зло.
Дед Сайдаш1 2, ты и зло и обман,
И невежд и обманщиков хан!
1 Иджек — старый, схоластический способ обучения грамоте.
2 Дед Сайдаш — реакционный издатель того времени, изда-
вавший литературу об ограничении прав женщин.
52
ПОЭТУ
Поэт, святыня твоя да будет тайной твоей:
В надежном сердце тая, убереги от людей,
Да не откроется им — откуда сила твоя.
Ты будь, как воздух, незрим в могуществе бытия.
Со всеми схожий во всем, ты неприметно живи.
Иль шутником, иль глупцом ты безответно слыви,
Ты не красуйся душой, пустой веди разговор.
Нескромно, нехорошо, когда безрадостен взор.
Стихов коснутся ль, — в ответ засмейся и рассмеши.
Лишь друг с тобой, лишь поэт в заветном храме души,
Храни священный тайник, а эти шумные дни,'—
Тебе что нужды до них! Поэту чужды они!
Кем хочешь быть, все равно, лишь быть собой берегись,
А если сердцу темно, ты вспомни вольную высь.
Душа ль бескрыла! — лети! Лети! Иль сила не та?
Коль птица век взаперти — ее страшит высота.
Бессмертием обойден, узнаешь тягостный стыд,
Как только золота звон созвучия заглушит.
Ты нищий, ты падишах, гордись высокой судьбой.
Тебе ль склоняться! Во прах пусть мир падет перед
тобой!
Робеть пред злыми тебе ль! Ты светлой силой велик.
Бездушных тайная цель — мутить прозрачный родник.
ОСЕНЬ
Вот и осень на двор к нам приходит сама,
В белой шубе за ней поспешает зима.
Птицы в дальний уже поднимаются путь,
Чтобы в теплых краях до весны отдохнуть.
И окрашены ярким шафраном леса,
И последняя сжата в полях полоса.
Словно бритый татарин, холмов крутизна,
Где овсянка забытого ищет зерна,
И одна только озимь выходит на свет,
Словно бархат зеленый — струящийся цвет.
Нет, уж как там ни думай, а осень скучна,
Без цветов и без трав умирает она.
На кладбище похожими стали поля,
И лежит оголенно в оврагах земля.
Умереть бы скорей на полгода и мне,
Словно масло топленое, таять во сне,
И проснуться бы только с дыханьем весны
На зеленой земле, когда травы нежны —
Чтоб, счастливый, счастливый в просторе земном
Я, как шах, ликовал бы на троне своем!
ШАКИРД ИЛИ ОДНА ВСТРЕЧА*
Бродил я по улицам в посвисте вьюг,
И в белой поземке заметил я вдруг —
Какой-то школяр на учебу идет,
Слегка отдохнет на снегу — и вперед;
Шагнет, остановится, снова шагнет,
Мороз его жжет, и метель его гнет.
Пимы-то разбиты, в лохмотьях бешмет
И все-таки в школу бредет — не одет,
И жмется в лохмотьях пальто своего,
А ветер насквозь продувает его.
Мне стало несчастного мальчика жаль,
Вскипели в душе моей гнев и печаль,
Желая хоть чем-то его ободрить,
Такими стихами я стал говорить:
— О, маленький праведник, ангел земной,
Для нации ставший надеждой одной,
Ты, рваный, своей нищеты не стыдись,
И стоптанных валенок ты не стыдись,
О ласке забудь, и о детстве забудь —
В упорном ученье твой истинный путь.
55
А бедность пусть гордостью станет твоей,
Не стоит ни плакать, ни думать о ней;
Шли умные люди еще и до нас
Дорогой, которой идешь ты сейчас.
Ты знай: этот мир — это мир нищеты,
Неправды, насилия и темноты.
Но счастье в грядущем его озарит,
И путь тебе к этому счастью открыт.
Здесь, в этом же мире, средь рабства росли
Писатели — гордость и слава земли,
И, может быть, станешь и ты знаменит,
И слово твое на весь мир прогремит.
Беднее богатых себя не считай,
Средь жрущих голодной слюны не глотай,
Пусть черная зависть не жжет твою грудь;
Борись, стрекозой-попрыгуньей не будь,
Наука и сытость не могут дружить
А жадный лишь чреву способен служить.
О том, что ты голоден, знай про себя, —
Скупой все равно не накормит тебя;
Будь горд и не кланяйся перед скупым,
И не огорчись поученьем моим.
Ушел я. Но мне и сейчас его жаль,
Жаль сто раз, и тысячу раз его жаль;
И шел я в метель по пути своему,
Лишь доброе слово оставив ему.
1
9
О
7
ЧТО РАССКАЗЫВАЮТ ШАКИРДЫ ИЗ МЕДРЕСЕ5
В медресе 1 мы жили
Много трудных лет.
В медресе забыли,
Потеряли свет.
Были, что камни,
Мы неподвижны:
Буря подует,
Не сдвинемся, нет.
Скрыло нас от солнца
Плотное сукно,
Чтоб лучами солнца
Не зажглось окно.
Если же сиянье
К нам забиралось,
Прочь его гнали —
Да будет темно!
Ночь, — под одеяла
Залезаем, спим;
Солнце исчезало,
Превращаясь в дым.
Разве мы знали,
Думали разве:
Радости солнце
Исчезнет за ним?
1 Медресе — татарские схоластические религиозные школы;
Шакирды — учащиеся медресе.
57
Нас давила смрадом
Сгнившая судьба.
Пропитавшись ядом,
Мысль была слаба,
Чтобы с растленным
Временем биться,
Чтоб нас не клали
Живыми в гроба!
Ищем наслажденья
В запахе гнилом.
В привкусе гниенья
Сладость познаем.
Мы пожелтели,
Палками стали,
Мы — как мокрицы
В подвале сыром.
Потеряли совесть,
Позабыли стыд.
Душной жизни повесть
Облик наш таит.
Так мы порочны,
Что перед нами
Дьявол бледнеет
И нечисть бежит!
Ни воды, ни хлеба!
Где печной огонь?
Да простит нас небо, —
Всюду грязь и вонь!
Только порою
Снится нам, будто
Моемся: льется
Вода на ладонь.
Торбу из халата
Смастерим, потом
В дом идем богатый,
Нищенствуем в нем!
В каждом проулке
И подворотне,
Наглые, бродим
И, жалкие, ждем.
58
Мы — товар хороший,
Прямо напоказ:
Сломанного гроша
Не дадут за нас!
Кучи навозной,
Камня дешевле
Ценят татары
Шакирдов сейчас.
Стал к призывам чести
Каждый нем и глух,
Хуже мерзких бестий,
Хуже гнусных шлюх.
Будто в кочевьях,
С голоду каждый
Парень завшивел,
И каждый распух.
Любим мы подачки,
Любим нищий плач.
Любим серной жвачки
Бабий лач-лач-лач1.
Кем же мы стали?
Месивом рыхлым:
Мы и не тесто,
Да и не калач!
Логику учили,
А каков конец?
Каждый парень — или
Лодырь, иль глупец!
Между шакирдов
Умницы редки,
Нет и кипучих,
Открытых сердец.
В темноте погрязши,
Мы несли всегда
На закланье наши
Юные года.
1 Звукоподражание. Имеется в виду жвачка, которую жевали
татарки.
59
Головы брили,
Били баклуши
И никогда мы
Не знали труда.
А невест богатых
Встретим, но кривых,
Старых, конопатых —
Женимся на них!
И становились
В доме рабами
Тестя да тещи —
Спесивых и злых.
Если находили
Старую вдову,
В дом ее входили,
Плюя на молву!
Мы продавались,
Чтоб прокормиться,
Муки терпели
Во сне, наяву!
От людей мученье
Ведаем одно.
Злобу да гоненье
Терпим мы давно.
Гонит народ нас —
Видно, татарам
Участи нашей
Понять не дано.
Не хотим позорить
Мы татар своих.
Не хотим и спорить —
Что возьмешь ты с них?
Были бы зрячи —
Дело другое,
Но разве можно
Судить их — слепых?
Мы не станем, спрятав
Стыд, ругать народ,
60
Но тебя, хазратов 1
Завидущий род,
В грязь окунувший
Племя родное, —
Наше проклятье
Извечное ждет!
Горькая обуза!
Смотришь на него,
Видишь только пузо,
Больше ничего!
Ай, ненасытны
Эти хазраты!
Кончится скоро ль
Обжор торжество?
О реформе стали
Говорить. Речам
Не поверив, ждали
Мы чего-то... Нам
В путь бы собраться,
Медресе бросить,
Мы же шептались,
Дрожа, по углам.
А теперь простимся
С медресе. Идем!
Мы не возвратимся
В этот душный дом!
Верили долго
Нашим хазратам,
Ныне другую
Мы жизнь поведем.
Нет у нас хазрата,
Эй, друзья, вперед —
Нет к нему возрата,
Новый день зовет!
Только назад мы
Двигались прежде,
Ныне шагаем
Вперед и вперед.
1 Хазрат — духовное лицо, наставник в медресе.
61
Старое забудем.
В счастье и в беде,
Мы народу будем
Помогать в труде,
Будем делить с ним
Радость и горе,
Будем с народом
Всегда и везде!
ПРИЯТЕЛЮ, КОТОРЫЙ ПРОСИТ СОВЕТА-СТОИТ
ЛИ ЖИТЬ НА СВЕТЕ?
На свете стоит жить, лукавя за двоих,
Правдивых не ценя, спеша уйти от них,
От совести своей стремясь, как дьявол, прочь,
Чужой не сдавшись лжи, всех обманув других;
И брата позабыв, себе желая благ,
И бедного презрев, назвав его: бурлак,
И свой растя живот, построив дни свои,
Чтоб в жизни лишь к тому тебя вел каждый шаг;
И богача достать умеючи пером,
На свете стоит жить, с хвалой твердя о нем,
Скрывая истину, не ведая стыда,
Учтя, что истина не дружит с животом;
Твердя: «Религия!», не веря ничему,
Вещая: «Бог презрел носящего суму».
Твердя: «Я полон благ, почетен, домовит,
И мысли свойственны лишь моему уму».
Жить тяжко, если ты не молишься мошне,
Поклоны ей не бьешь, не предан ей вполне.
Блаженствуй, если ты самодержавье чтишь,
«Прямое» говоришь о каждой кривизне.
Забудь об истине. Любить ее — к чему?
Лги, чтобы не попасть за истину в тюрьму.
Кути! Голодных — прочь! И неодетых — прочь!
И красься, древний прах принявши за сурьму.
63
Что справедливость? Честь? Кто здесь им
будет рад?
На нужды общие к чему склонять свой
взгляд?
Пристойно ли читать молитвы и коран
В жилищах, где царят безчинства и разврат.
Живи! И совесть ты и веру продавай!
И, поступая так, все благо дней познай.
Пусть бытие твое в усладах протечет:
Плуту и лживому на этом свете — рай.
Нет! Знаю я, что ты отвергнешь мой совет.
Ты не способен лгать, двурушничать, о нет!
И, за душу свою, как заяц, трепеща,
Не станешь ты мутить своей идеи свет.
Ну, что ж! Тогда умри и вновь землею будь!
Не лучше ли клинок в свою направить грудь?
Всем честным лучший путь зачем, о шар
земной,
Не по тебе бродить, но в тьме твоей уснуть.
Да! В глубине земли клад истины зарыт.
И сердце хочет вглубь, и сердце нас томит.
Чтоб вместе с истиной быть до конца миров,
Умри, умри скорей, в земле будь с нею слит.
Прощай же, друг, меня уж виселица ждет.
Пусть тело мертвое скорее ворон жрет!
Не хочется мне жить, мне этот свет постыл.
По глупости еще не свел я с жизнью счет.
ПАРА КОНЕЙ
Заложен тарантас. Ямщик взмахнул
кнутом: «Садись!
Пошел!» Казанский гладок тракт. И кони
понеслись.
День к вечеру. Заря ушла. Под ласковой
луной
Ночной промчался ветерок меж елкой
и сосной.
И замер. Тихо все. Уснуть бы. Но немолчен
шум
Назойливых, как сон, бормочущих бессонных
дум:
Мне этот лес уже чужой. И луг —
чужой.
Весь этот мир, что расстилается вокруг, —
чужой.
Мой край лесной, мой дом родной, мой
дорогой, прощай!
Мой сад, повитый, как листвой, моей мечтой,
прощай!
Прощай, мой город-городок, приют ребячьих
лет,
В твой ласковый уют возврата нет, возврата
нет.
65
Настал разлуки час. Растет разлуки боль.
Кругом
Чужой безмолвный лес. И ночь. И я с тоской
вдвоем.
Да пара лошадей. Да эта тишь. Какая тишь!
Хоть песню б затянул ямщик. Ямщик, ты
что молчишь?
Растет разлуки боль. Стократ осиротел,
друзья,
Кто кинул дом и мчится в незнакомый мир,
как я.
Там будет Мингали и Биктемир, —
не знаю их.
Там Бикмулла, Бикмухаммед, — знать
не желаю их.
Я вас зову, друзья. Откликнитесь! Вы где?
Увы,
Как солнца луч, как счастья миг,
невозвратимы вы.
Так я стенал, разлукой уязвлен. Я слезы лил.
Я гнал тоску; но груз тоски подобен камню
был...
И вдруг: «Школяр, очнись, — раздался
крик. — Казань близка!
Проспишь Казань.» — И, как туман,
рассеялась тоска.
Как не бывало слез. Казань? Скорей в
Казань. Скорей!
Бодри своих коней, ямщик. Гони! Лети
быстрей!
Азан звучит. Уже видна, слышна Казань.
Певучая, как хороша, как ты ясна, Казань.
Приют отцов, приют наук, страстей, труда,
Казань!
66
Как ты стара, как ты мудра, как молода,
Казань!
Мой светоч, город мой, мой рай, мой светлый
сад мечты,
Я вижу тонкий стан, блеск глаз, небесные
черты...
БЕСЕДА
Когда порой с тобой сижу вдвоем,
Глядя в зрачок, как в темный водоем,
Ты речь заводишь, как дитя болтая,
О всем, что видела сегодня днем.
Когда я глаз от глаз не отвожу,
Молчу и лишь «да! да!» на все твержу,
Ты думаешь, что все я понимаю,
Поскольку я, как статуя, сижу?
Нет! Смысл рассказа темен для меня,
Не слушаю, да и не слышу я!
Обиделась бы ты, узнав про это,
Что целый час рассказывала зря.
Любовь моя! Какой глубокий вздор —
Твой бедный, повседневный разговор.
О, лучше бы ты мне «люблю» сказала.
Пускай бы это говорил твой взор!
Так ты болтаешь целый час почти,
А от тебя мне глаз не отвести,
И красота твоя в любое время
Меня вольна, как чудо, потрясти.
Не слышу ничего. Гляжу ей в рот
И ловко притворяюсь, что, мол: «Вот!
Как интересно слушать!» И мне
страшно,
Что все расскажет, встанет и уйдет.
68
По-моему, — ты ангел! Грязь земли
Не для тебя. Но и в земной пыли
Светла ты. Я с тобою рядом низок,
Твой дом на небе, от земли вдали!
Ты создана, чтобы любимой быть,
Чтоб радостно и глубоко любить.
О, как ты, нежная, могла мне сердце
Угрюмой безнадежностью пронзить?
Поверь: цены не знаешь ты себе,
Найдешь лишь горе ты в земной судьбе!
Зачем тебе нужны заботы жизни?
Они не для тебя, не по тебе!
Храню внимательный спокойный вид,
А сердце рвется, сердце к ней летит!
И пальцы рвутся ей потрогать руку!
«Нельзя!» — рассудок робкий говорит.
Но вот — конец блаженству моему.
Уходишь. Сердце падает во тьму.
Моей безвыходности не поймешь ты,
Коль даже догоню и обниму.
ЕСЛИ Б НЕ БЫЛ ТОБОЙ ПРИНЕВОЛЕН
О красавица, я б не горел, если б не был
тобой приневолен,
Слез не лил бы, когда бы к тому не был
горькой судьбой приневолен!
Я сумел бы забвенью предать эту смутную
грусть во мгновенье,
Сели б не был навеки тобой к этой грусти
глухой приневолен.
Безграничной любви океан не вскипел бы
и не помутился б,
Если б не был, как ветром, тобой гнать волну
за волной приневолен.
Я б немного утешиться мог, на луну иль
на солнце любуясь,
Если б не был красою твоей я считать их
тщетой приневолен!
Укротил бы я дикость свою, полюбил бы весь
мир беззаветно.
Если б не был тобою питать злобу к жизни
земной приневолен.
Раболепствуя, словно дервиш, я молился бы
истово богу,
Если б не был в сомнениях злых бесноваться
душой приневолен.
70
Не старался бы с горя порой я разделаться
с жизнью постылой.
Если б не был тобой вступить в бой с самим
же собой приневолен.
Не смеялся б порой, как Меджнун, если б
не был, владычица сердца,
Утешаться обманной мечтой я лукавой красой
приневолен.
Легковесные строки мои со стихами бы
сделались схожи,
Если б часто рассудок терять я бы не был
тобой приневолен!
БОГАЧУ, СПЕКУЛИРУЮЩЕМУ
ТИПОГРАФИЕЙ в
Да, выхухоль меняет вид, легко принять
за своего...
Ах, вашу милость не узнал! Свинья ты —
только и всего!
Ты типографию купил, высокий смысл я
угадал.
Куда тебе до высоты! Ты алчен — только
и всего!
Благочестив он и нашел стезю прямую...
угадал!
Ты божьей милости лишен, несчастный,
только и всего!
Издатель, честный человек и друг науки,
угадал!
Что делать, темный ты делец и грязный,
только и всего!
Он состоятелен и щедр, он все устроит...
угадал!
Ты воплощенье Каруна ’, ты скряга, только
и всего!
Такой богач — народа друг, помощник
ценный. Угадал!
Воскресший фараон, Намруд, Самири, только
и всего!
— Я нации моей огонь! — услышать можно
от него.
1 Карун — имя жадного богача-скряги, имеющее нарицательный
смысл.
72
Но ты на двух ногах живот огромный, только
и всего!
* & ф
Но подожди, настанет день, расплатишься
сполна,
Как не велик мильон, мала могила и тесна!
Ты честью нации своей прославленной играл,
Ты шкурой грубою своей отчизну попирал!
Но есть священный божий гнев, и суд
над вами есть,
Где старых грешников тела пожгут, и пламя
есть!
Там черным золотом судью в обман ты не введешь,
Там адвокатов ты, увы, за деньги не наймешь!
Да поразит тебя удар! Ты солнце оскорбил
Своей казной, своею тьмой народа свет
затмил!
Ты вздумал солнце погасить, но ты погаснешь
сам,
Священным нации огнем не торговать купцам!
Прочь, прочь, не загрязняй страниц, пошел
отсюда, пес!
Лежи на сене и бреши, хватай, что удалось.
ПРОТИВ ЗОЛОТА
Всевышний, золото с земли, ее жалея,
убери, —
То зло, что опаляет мир, сгорая, тлея, —
убери.
Ты ангелам своим слететь, чтоб уничтожить
яд, — вели,
Собравши золото земли, его забросить в ад
вели!
За человеческий позор сжечь желтых бесенят
вели!
Расплавить дьявольский металл за скорбь
и боль утрат — вели.
Мир справится с любой бедой, с самим
сживется сатаной,
Опасен нам лишь желтый лик червонца
в суете земной.
Все, что блестит — глаза слепит, сбивает
путника с пути;
Народу золото вредит, дразня, шепча: кради
и льсти.
Весь белый свет я исходил, где только в мире
не бывал,
А хуже золота, друзья, вовек напасти
не знавал.
74
Увы, повсюду человек металла раб, слуга
простой,
Как истину он разглядит? — завесой скрыта
золотой.
Святую правду, веру, честь — все люди
золотом зовут,
Оно — скрижали и коран, евангелие и талмуд!
НАС НЕУМЕСТНО ХУЛЯТ
Твердят: нет верности у нас, один обман
сплошной у нас.
На выставке двуличья честь тому, кто плут
большой у нас!
Нет уваженья к чистоте — какая клевета
на нас!
Ведь в каждом доме есть кумган1 — он
блещет чистотой у нас!
Мужей науки нет у нас, такая слышится
молва,
Но кто учился тридцать лет, стал
в Каргалах муллой у нас.
Бедны татары, говорят, — пустые это все
слова!
Пройдись по улице — стоят с протянутой рукой
у нас.
Промышленности вовсе нет, — поверь, напрасная хула:
Отлично с промыслом своим знаком ишан
святой у нас.
Юриста знающего нет, во всеоружье
ремесла, —
Ты выйди на базар, закон приобретешь любой
у нас.
1 Кумган — металлический кувшин.
76
Врачей хороших тоже нет — все измышления
врагов!
Сура корана есть — ясин1: им лечится
больной у нас.
Кто скажет: инженеров нет, пускай посмотрит
на кюфер.1 2
Ему измерят плечи, рост, — есть уголок такой
у нас.
Поэтов, скажут, нет у нас — ты слуху этому
не верь.
Найдешь таких, что превзошли «Тагира» 3
красотой у нас.
Благополучно мы живем, у нас в почете
старина, —
Пусть узкоштанный молодец клеймит своей
хулою нас.
Нам и азартная игра, хвала аллаху, не
вредна —
Затем, что «Идая Шархе»4 — надежный щит
литой у нас.
Где ваш муфтий? 5 — нам скажет враг. Молва и эта не
страшна.
Великий есть Мухамедьяр 5 с высокою душой у нас.
Есть и художники у нас, — кто станет это отрицать?
«Медину», «Мекку» 6 продают картинкою цветной у нас.
Твердят, гостиниц чистых нет, и это клевета опять —
«Булгар» с гостиницей «Сарай»7 поспорят белизной
у нас.
1 Ясин — сура (стих) из корана, читался над головой умира-
ющего.
2 Кюфер — уголок на Сенном базаре в Казани, где собирались
реакционеры и фанатики.
3 «Тагир и Зухра* — древняя поэма о несчастной любви.
4 «Идая Шархе» — схоластический религиозный учебник.
6 Муфтий — глава религиозной общины; Мухамедьяр — имя
муфтия Султанова.
6 Медина и Мекка — священные города мусульман.
7 «Булгар* и «Сарай* — гостиницы в Казани.
77
НЕ УЙДЕМ!7
Нам предлагают подлецы, мы слышим черный их совет:
«К султану вы должны уйти, а здесь для вас свободы
нет».
Мы не уйдем, мы не уйдем в страну ярма и вечных
стонов,
Там вместо здешних десяти пятнадцать мы найдем
шпионов!
И там нагайки, как у нас, для тех, кто бьется за права,
И там жандармы, как у нас, да лишь под феской голова!
Там есть казна, и у казны там есть грабители, спасибо!
Пограбить нищих мужиков там есть любители, спасибо!
Иль мы безумцы, чтоб самим идти нам в огненную пасть?
Не видим смысла — из огня да прямо в полымя попасть!
Мы не уйдем туда: уйти не могут города и реки!
Здесь пережитые века пребудут с нами, здесь навеки!
Здесь родились мы, здесь росли, вот здесь мы встретим
смертный час,
Вот с этой русскою землей сама судьба связала нас.
Прочь, твари низкие, не вам, не вам смутить мечты
святые:
К единой цели мы идем, свободной мы хотим России.
Ответ наш ясный и простой запомнить просим навсегда:
«Вам лучше в Турции? Туда пожалте сами, господа!».
78
РАЗМЫШЛЕНИЯ ТАТАРСКОГО ПОЭТА
Пою, — пусть теснота царит в моем углу!
Татарин я, и для татар пою сквозь мглу.
И буду петь я и тогда, когда в меня
Народ направит оперенную стрелу!
Не отклоняйся никуда! Вперед, поэт!
Сбивай препятствия с пути — таков завет.
Кто в руки смолоду взял острое перо,
На все сомненья должен наложить запрет.
Сегодня вражьей силе уступать нельзя,
Сегодня мы равны богатырям, друзья!
Ты горе и печаль перенесешь, поэт,
Ведь моря без волны, без бурь сыскать нельзя!
Для добрых дел — я мягкий воск. Мотай на ус!
Когда я истину хвалю, я медоуст.
Я злое дело возвеличить не могу
И чувству праведного гнева поддаюсь.
Перед злодеем бешенство меня берет,
Как будто сам я получил удар в живот.
Я возмущаюсь: «Разве можно так? Нельзя!»
Плюю и чертыхаюсь: «Тьфу, бесстыжий сброд!»
А если бьет по мне товарищ мой, собрат,
Ему я не кричу: «Бери стрелу назад!» —
Ошибся он? Ну что ж, кричать не стану я,
Хоть дружеские раны все равно болят.
79
На сердце горько, и горчит порой строка,
Подчас напоминает хлеб сырой строка.
Хочу, чтоб песня соловьем порхнула ввысь,
Но серой кошкою мурлычешь ты, строка.
Мы хвалим яркие и пестрые цвета,
Для вкуса в сладости кладется кислота,
И если кисло-сладко я подчас пишу,
Поверьте мне, друзья, что это неспроста!
И Пушкин, Лермонтов — мой лучший образец.
К вершинам этих гор взбирается певец,—
Вершину вижу я, но сдерживаю крик.
Воскликнешь: «упаду» — и тут тебе конец!
Достигнем цели: путь короче с каждым днем,
Проснутся чувства, вспыхнет пепел мой огнем.
Я не горбат, и мне могила не нужна,
Печать творца на сердце вижу я своем.
РОДНАЯ ЗЕМЛЯ
Деревня моя под Казанью, к тебе возвратился я вновь.
С тобою расставшись подростком, к тебе сохранил я
любовь.
Мечту мою долго звала ты, своими лугами маня,
Мечтою моей овладевши, теперь привлекла ты меня.
Пусть бедность меня здесь давила, пусть я сиротой вы-
растал
И тяжесть людского презрения и стыд униженья узнал.
Но вдаль, словно птицы, умчались тяжелые прежние
дни.
И, если я их вспоминаю, мне кажутся снами они.
Пусть жизнь то в холодные волны,
то в пламя кидала меня,.
Но волны в борьбе одолел я,
но я не погиб от огня.
Борясь то с огнем, то с волнами,
навек я себя закалил.
Навеки и пламя и волны родимой земли полюбил.
И все для меня здесь священно: ручьи и поля, и луга,
Дороги твои и деревья, и избы твои, и стога.
Милы мне здесь лето и осень, милы мне зима и весна,
И лапти простые, и платье из грубого полотна.
Твоих пастухов полюбил я, овец и коров, и быков,
И сказочных леших люблю я, и белок твоих, и волков.
УТЕШЕНИЕ
Жизнь, как вода, всегда плывет,
Толкает нас вперед, вперед.
И вот уж больше нет забот —
Едва, едва плывет, плывет.
В грядущем много дней еще,
Учись, народ, чтоб быть умней еще —
И вождь придет, и будет день,
Ведь ты не видел лучших дней еще.
Учись всегда, иди вперед еще.
Талантов полон наш народ еще.
Не ной, коль сбился ты с пути,
Наука правый путь найдет еще.
«Ля та ясу»1 — стремись вперед,
С надеждой путь свой проходи.
Ты видишь — туча впереди,
Она наш урожай польет еще.
Пусть старики зовут назад, —
Они лишь к кладбищу спешат.
1 «Яе отчаивайтесь* — слова из корана.
ТЕАТР
Театр — это школа народа живая.
Стремление в нашей душе пробуждая,
Он к свету прямою дорогой ведет.
Кто любит театр, тот с пути не сойдет.
Театр насмешит, позабавит игрою,
И прошлую жизнь развернет пред тобою:
Над шуткой посмейся, а горькой судьбе
Слезами придется ответить тебе.
Всю жизнь рассмотри — хороша ли, дурна ли,
Кто радость несет, кто приносит печали,
Пойми и запомни врагов и друзей
И жизнь переделай, чтоб стала светлей.
Театр разовьет в тебе лучшие силы,
И кровь, пламенея, помчится по жилам.
Равны для театра и раб и король —
Раскроет их души правдивая роль.
Прекрасен театр, как сверкающий храм,
Несущий науку и счастие нам
Но, чтобы он выполнил трудное дело,
Как яблоко, должен быть — крепким и спелым,
Как яблоко—сочный, румяный налив,
Вспоенный соком родимой земли.
1
9
О
8
ПРАЗДНИК и ПОРА ДЕТСТВА
Какой поэт о детстве не грустит?
Будь седовлас, прославлен и мастит,
Но в праздник поиграл бы с детворой,
И это, право, не такой уж стыд...
В день тарифы1, немолодой поэт,
Я вспомню вдруг заботы детских лет,
Когда, в подушку ткнувшись на заре,
Лежал я и шептал: «Когда ж рассвет?»
К рассвету я нечаянно усну
И вижу надоевшую луну,
А мамин голос вьется надо мной:
«Мой маленький! Вставай. Да ну же, ну!»
О, что сравнится с легкостью души,
Когда бежишь по улице в тиши,
И хоть еще лавчонка заперта,
Зато в кармане звякают гроши?
Подумаешь об этом светлом дне
И словно ощутишь себя на дне:
Тот возраст, как из тины пузырек,
Взошел и растворился в вышине.
Внемли мне, господи. Услышь меня.
Скости мой век до памятного дня,
Чтоб я опять по улице бежал,
Грошами порыжелыми звеня.
1 Гарафа — канун религиозного праздника.
84
поэт
Хотя с годами я и стану стар и хил,
И сгорбится мой стан, и мало будет сил —
Но, не сдаваясь, дух все будет юн во мне,
И сердце, как и встарь, гореть в своем огне.
И если песен жар дан сердцу моему,
Тогда и в старости я горы подниму.
В моей душе — весна, в ней день горит огнем!
Нет в певчем сердце зим, и снег не ляжет в нем!
Подобиться вовек не мыслю старику,
Что бродит, всем нагнав молитвами тоску.
Не лечь на печку мне, когда я буду стар,—
Из строф моих возьму для жизни нужный жар.
Когда ж за мной придет в час смертный Азраил,
Я вспомню, что еще я голос сохранил.
Спою: «Уходим мы — вы ж остаетесь тут»,
И пусть смешать мой прах с землею понесут.
ПРИЯТНЫЕ ВЕСТИ
Ливня майского две капли говорят между собой.
И вопрос, быть может шутка, капли слышится одной:
«Почему, летя, как стрелы, словно нас бросает лук,
Мы стучим в оконце это, говоря ему: тук-тук»?
И такой словам подруги капли слышится ответ:
«Тут бедняк живет, и в доме даже корки хлеба нет,
Мы, стуча, ему приносим очень радостную весть, —
Осень будет урожайной, зерен осенью не счесть».
СОВЕТ
Мой милый друг! Вот мой совет... Послушай:
От всех людей свою скрывай ты душу;
Что скрыто в ней — один на свете ведай;
Один тоске и светлой мысли следуй;
Храни в душе то, что душе — услада,
И лишних слов произносить не надо.
Себя лишь люди чтут самолюбиво.
Твой плач им — смех, сочувствие их лживо.
Как от волков, от хищников, от зверя,
Беги от них, моим советам веря.
Открыв им тайну, скрытую глубоко,
Услышишь смех да возгласы упрека.
Мчись от похвал ты пташкою: на свете
Хвалы сулят капканы лишь да сети.
Когда тебя скорбей настигнут грозы,
Что облегчит? Твои лишь только слезы.
Укромный кров найти себя принуди,
Младенцем плачь там, где не видят люди.
Когда ж тебя они приметят, — что же!
И тут совет, дружище, дам я тоже —
Скажи: «Как странно! Что-то пухнут веки,
И слезы льются, льются, словно реки».
87
ЛЮБОВЬ
Не взойти цветам и травам без дождей и рос густых,
Если нету вдохновенья, сложит ли поэт свой стих?
Кто из гениев, скажи мне, не изведал женских чар,
Байрон, Лермонтов иль Пушкин избежали разве их?
Сердце — только ломтик мяса, если, жестки и остры,
На куски его не режут ножницы страстей земных.
Блеск твоих зубов-жемчужин восхищенный стих поет,
Чем, скажи на милость, хуже он алмазов дорогих?
Пусть татарские поэты остаются позади —
Страсть, вперед гони влюбленных взмахами бичей тугих!
Быть хозяином вселенной вовсе не Согласен я —
Лучше быть любви слугою, быть рабом страстей своих!
О! как сладостно страданье, жар таимого огня,
Кто полней меня измерил глубину болей живых?
Встанем рядом, ратоборцы чистой, истинной любви,
Где Фархад с Меджнуном * нежным — там, плененный,
я меж них!
1 Герои поэм Алишера Навои «Фархад и Ширин», «Лейла и
Меджнуи».
жизнь
Терпи напасть, не никни головою —
Что ни случится с юными порою?
С кем только жизнь в злой распре не бывала?
Борясь, ты ей не уступай нимало.
Она одна, один ты перед нею.
Рази, сказав: я с нею спорить смею.
Чему б ни быть — внемли сраженья кличу.
Возьмешь с победой ценную добычу.
Пусть жизнь, как тигр, — и хищная и злая, —
Пред тигром лев стоит не убегая.
Не всякий стон — у смертного порога, —
Заблудшимся отыщется дорога.
Изнемогай, но верен будь отваге
И помощи не жди себе от скряги.
Пускай им будет подана крупица,—
Потом в хулах он не угомонится.
К вершине счастья сам поднявшись смело,
Знай: мощь твоя помочь тебе сумела.
ОБМАНУВШИЙСЯ 8
(Подражание Лермонтову)
Как прежде, пред тобой не унижаюсь я,
Расстались мы. С тобой теперь прощаюсь я.
Приказ твой для меня давно уж не коран,
И просьба для меня давно уж не султан.
Забыла ты. Но я свободы не отдам,
И не могу души вверять пустым мечтам.
Довольно! Я сгубил напрасно столько лет!
К тебе мечту стремил так страстно столько лет!
Терзаясь жаждой, я ловил твой взор всегда,
Тянулся я к тебе, далекой, как звезда.
И был весь свет чужим для сердца моего,
Весь мир мне был врагом, затмила ты его.
Кто знает,— дни, что я провел у ног твоих,
И ночи, что я сжег в тоске, в мечтах пустых,
Возможно, были бы нужней моей стране,
Не будь я так влюблен, не стань глупцом вдвойне!
Найди я душу в ней, убит бы не был я,
С почетом помнила б меня страна моя.
Зачем ты мне лгала, взор нежностью маня,
Свой облик истинный скрывая от меня?
90
Всю страсть мечты моей тебе я отдал в плен,—
Холодная душой, что ты дала взамен?
Прощай! Я разлюбил, но не ищу любви.
Теперь других в обман своей мечтой зови.
Все женщины нам лгут. Нет правды ни в одной.
Как верить, коль и ты лгала мне, ангел мой?
Прости. Я не склонюсь. Я слишком горд сейчас.
Горда и ты. Но я душою тверд сейчас.
Уже безбожно лгать я начинаю сам.
Обманывать других теперь желаю сам.
Ни перед кем слезы пролить я не хочу,
Теперь средь чуждых мне смеюсь я и шучу.
Дай руку! Больше мне не нужно ничего,
Не жажду больше я объятья твоего.
Себе врагом я стал, безумная! Мой путь —
Весь мир на битву звать, сойтись с ним грудь на грудь.
Еще одно! Я всем пожертвовал тебе —
И ты не поняла меня в моей борьбе!
НАДЕЖДА
О солнце мысли моей, разрывая тучи, взойди,
Ты совесть расшевели — пусть огнем очнется в груди.
Я заблужусь, если ты дорогу не озаришь,
Куда ни кинусь — обрыв; ты же видишь, так помоги ж!
Спаси, я в бездну сорвусь, исчезну, сойду с ума.
Куда податься, — кругом непроходимая тьма.
Сияющее мое! Бестрепетная свеча!
Мне днем темно, если ты для меня жалеешь луча.
Хоть раз блесни, чтобы жизнь была, как прежде, моей,
Чтобы в заветном саду расцвесть надежде моей.
Скорей бы кончилась ночь, распознать бы судьбу свою,
Стал камень хлебом моим и не воду — отраву пью.
Болота не было здесь, но шагну и увязну я,
Хотел я птицу поймать, схватил — а это змея.
Ни зги. Хоть выколи глаз. Я будто в мире чужом.
Коль враг придет — обниму, а друг — замахнусь ножом.
Ни совести, ни души, пока не забрезжит свет,
Я ощупью — как пойду, где найду потерянный след?
Нет, солнце разума, нет, ты скрылось не навсегда.
Нет, совесть, не сгниешь ты в томящем сне навсегда,
Не станешь вороном ты, душа, объятая тьмой,
Мой белый голубь — я здесь, и ночь пройдет, голубь
мой!
92
СТРАННАЯ ЛЮБОВЬ
Один человек в очень знойный час
Жара, говорит, искупаюсь сейчас.
Вот снял он одежду,
Ведерко поднес,
Хотел оплеснуться,
Но... мимо пронес.
Капли не вылил, не то что до дна!
Боится бедняжка: вода холодна.
То ставит ведро, то поднимет ведро —
И так и сяк примеряет хитро,
Но дрожь по телу — аж зуб на зуб,
Пока не взъярился и в сторону — хлюп!
* ❖
❖
Вот такова и моя любовь.
Сердце к любимой все тянется вновь,
Грежу красавицей наяву,
В сновидениях стоном зову,
Жить без нее, друзья, не могу,
Но только увижу, как заяц, бегу...
Встречусь случайно, зажмурю глаза,
Словно меня опалила гроза;
Стихи напишу о лучах этих бус,
А подписать этот стих боюсь...
93
Слышал я, дорогие друзья,
Отбыла будто царица моя.
Где уж там быть от нее письму!
Не знает меня, я рад и тому.
«Не знает» — сказал. А может (как знать?}
Виду не хочет лишь показать?
Сам я об этом и знать не хочу!
Стих ей под ножки стелю, как парчу.
Райским блаженством я истеку,
Если пройдет она по стиху.
КТО БЫ ЗНАЛ ТЕБЯ, РОДНАЯ
Кто бы знал тебя, родная,
Как тебя ценил бы свет,
Если б пламенное сердце
Не имел в груди поэт?
И к кому б ласкалась роза,
Если бы не соловей?
Это он приносит розе
Славу песнею своей.
Разве подлинный твой образ
В зеркале? Его там нет:
Загляни поэту в душу —
Там увидишь свой портрет.
Кто бы в мире знал про Лейлу’?
Кто б воспел ее в стихах,
Если бы Меджнун пред нею
Не склонился бы во прах?
Очарованный, согретый
Солнечною красотой —
Истинный поэт не может
Не склониться пред тобой.
1 Лейла и Меджнун — герои поэмы А. Навои «Лейла и Мед-
жнун». Эти образы воплощают пламенную, искреннюю и предан-
ную любовь.
ТВОЯ РУКА
Я счастлив, у меня в руках твоя рука.
Святую чистоту дала твоя рука.
Как рыбка светлая из солнечных лучей,
Как сердце ангела, светла твоя рука.
Отравлена душа, ее излечит яд,
Противоядие от зла — твоя рука.
Коснувшись сердца, ты не выпустишь его —
Ведь сетью мне всегда была твоя рука.
В ней радости исток, течением реки
В моря блаженства мне легла твоя рука.
Я, взяв ее, взошел до высоты небес,
Меня, как на чарлак ’, вела твоя рука.
Как тополь рая, прям твой легкий, гибкий стан,
Как лист его — легка, мила твоя рука.
Сказал я, как поэт, но ты поймешь меня.
Поэта вдохновить смогла твоя рука.
Тебя превозносить я мог бы без конца.
И лучшая тебе хвала — твоя рука.
1 Чарлак — высокое строение, верхняя часть здания.
ПАРЕНЬ И ДЕВУШКА
— Люблю я твой нос, он блестит будто ковш,
Отдай мне его — для кого бережешь?
Твой рот — это сито — натянутый круг:
Один поцелуй — и пускай я умру.
— Противный! Ну что ты болтаешь со мной!
Ступай, поищи себе ротик иной.
— Не надо, не гневайся, Гайниджамал!
Ну разве смеюсь я, подумай сама.
Ведь лучше не сыщешь на свете жены —
И сито и ковшик в хозяйстве нужны.
Возьму тебя в жены, и я с барышом:
И с ситом придешь и с блестящим ковшом.
можно ЛЮБИТЬ
Зиму можно бы любить, да у ней морозы есть,
Нет жилья у бедняков, платья нет, а слезы есть.
Лето можно бы любить, в нем красы отрада есть,
Но лишь в каменных домах богачей прохлада есть.
Можно мир земной любить: нивы, горы хороши...
Не люблю его совсем: в нем исчадья ада есть.
ПОЯСНЕНИЕ к РИСУНКУ9
Невежества нас окружила тьма,
Здесь правит низость, нас сводя с ума.
Сорокаглавый скорпион она,
Повсюду исторгает стон она.
От пут освободиться нам невмочь,
Освободившись, крикнуть: «Горе прочь!» —
Ни в степи, ни в дубравы нет пути,
Ни влево, ни направо нет пути.
С дороги сбились, заблудились мы,
Нет края и конца у этой тьмы.
Взгляни сюда: начертан здесь капкан,
Его построил для татар ишан.
Сын человеческий, страшась, гляди:
Здесь ад, здесь смерть, сюда не подходи!
ЕЙ
Ты сказала: «Поэта я буду женой»,—
Но тебя недостоин избранник твой,
Ты мечтала: «Все песни он мне отдаст,
И одна лишь буду внимать им всласть...»
Если думала так, не горюй, не скорби,
Лучше в лавку ступай, соловья купи,
Запирай его в клетке, пусть там поет,
Пусть, тебя забавляя, в тоске умрет.
ТАТАРСКИЕ НАЦИОНАЛИСТЫ
(Миллятчи)
Знай, миллятчи тебя, народ мой, отравили,
Они тебя на стыд и гибель обрекли.
Знай, ты, поверив им, уснешь в сырой
могиле
И никогда уже не встанешь из земли.
Татарский мой народ, не верь им. Лживы
бредни,
Что счастье миллятчи несут стране родной.
Лгут миллятчи. Они за твой же грош
последний
Отходную— ясин — читают над тобой.
Без жертв и без борьбы не оживить народа,
Хоть тысячи молитв бессмысленных прочти.
Здесь нужен вождь — герой, готовый
прыгнуть в воду.
Чтоб тонущий корабль родной страны спасти ',
А трусы-миллятчи всегда всего боятся,
Хотя кричат: «Лишь нам отчизна дорога!»
Вот так же индюки надутые кичатся,
Но никнут и дрожат, завидевши врага.
Коль жизни хочешь ты, не верь их лжи
обычной.
1 Имеется в виду легенда о корабле, который был остановлен
в море морским чудовищем, потребовавшим жертвы. Нашелся
храбрец, добровольно бросившийся в пасть чудовища и этим спас-
ший корабль.
101
Шакирды, болтуны, бездельники они.
Ты жив иль мертв — для них (поверь мне)
безразлично.
Не верь шакирдам ты, шакирдов прочь гони!
Да, от тебя, народ, скрыть правды не желаю,
Я правду говорю. А кто не верит ей,
Пускай в день похорон приходит в гости
к баю —
Смотреть, как ест шакирд объедки богачей.
Не раз болтун шакирд в любви к народу
клялся.
Мечтая лишь о том, чтоб свой живот набить.
И если б, мой народ, ты на ноги поднялся —
Шакирд тебя пинком старался б вновь
свалить.
От тунеядцев ты, народ, не жди спасенья.
Героя должен ты в вожди себе найти!
Как не выходят в хадж 1
без жертвоприношения,
Как сотворить намаз2 нельзя без омовенья, —
Так без борьбы и жертв не сыщешь ты пути!
1 Хадж—паломничество в Мекку, перед которым у мусульман
обязательно жертвоприношение.
* Намаз — молитва.
ЖАЛОБА
Прав требуя себе, о них лишь и пою,
Чтоб вас к свободе звал мой голос, — я пою
О том, как я из пут рвалась на вольный свет,
Как весь мой горький век боролась, я пою.
Так было горестно жить сердцу моему,
В сетях насилия брести сквозь бедствий тьму.
Хоть я мятежницей и вором не была,
Уже лет десяти узнала я тюрьму.
Отец «жандармом» был, мать «сыщицей»
была.
Чуть у оконного садилась я стекла,
Попреки сыпались нещадно на меня,
И слезы горькие я в уголке лила.
За что, за что должна я жить в тюрьме сырой?
Я только девушка. Вины ведь нет за мной.
Какая мука мне — ни солнца не видать,
Ни погулять в лугах — и быть всегда рабой!
Касаться книг не смей — ужасней нет вреда,
И об учении молчи — не то беда,
Не говори, что мир прекрасен — «темен» он, —
И думай лишь о том, что будет так всегда.
Но так одни кроты глядят из нор своих, —
Мулла, хазрат, ахун, ишан не лучше их!
А у меня отец и мать — я их раба
И слушаться должна всех приказаний злых.
103
Бывало, я сержусь, кляну я жизнь свою.
И даже в грудь себя с ожесточеньем бью,
Как будто предо мной струится свежий ключ,
А я томлюсь жарой, не смея пить струю.
В тюрьме семнадцать лет терпела я тоску,
И стала я женой соседу-толстяку.
Конечно, выдали меня не по любви,
Так всем нам суждено бывает на веку.
Толстяк имел трех жен. Четвертой стала я,
Мы жили, ревности жестокой не тая,
Четырнадцатой быть, четвертой ли женой —
Не все ль равно? Любви и не узнала я!
Мне, Юной, тяжело соперниц трех иметь!
Все время сердцем лги, ревнуй — иначе плеть.
Изображай любовь, хоть муж твой — жирный скот,
Волнуйся, порти кровь, — ну, в пору умереть!
Как вечер, он домой едва плетется, пьян,
Воняет изо рта, измазан весь кафтан,—
А мы, как псы, бежим навстречу вчетвером,
Как будто к нам идет хаджи или ишан.
Он любит, чтобы все скучали по нему,
Юлили перед ним, — ведь он глава в дому —
И человеческих не понимает чувств,
А хочет, чтоб всегда мы кланялись ему.
Захочешь уложить — он рвется вон из рук,
Орет, кричит на нас, ругает всех вокруг,
Твою соперницу зовет к себе скорей
И вырвать от тебя свой норовит каблук.
Своею руганью разбудит всех детей.
Порядочный же муж, стыдясь жены своей,
Дурного никому примера не подаст
И, коль придет хмельной, ложится спать скорей.
Ты хочешь лаской взять — тебя ругает он,
Еды вкуснее дать — тебя толкает он,
104
Как спятивший с ума, за доброту твою
Насмешки острый нож в тебя вонзает он.
И каждая жена от страха чуть жива.
Весь дом идет вверх дном, кружится голова.
Он скажет: «Всех сожгу!» — И может сжечь, и мы
Для ярости его неистовой — дрова!
ТАЗ i°
В медресе обучался у нас шалун,
Совершивший немало проказ шалун.
Надвигал свою он шапку до ушей,
И нельзя было видеть, что там под ней.
Шапку сбили и смотрим: плешив наш Таз.
«Словно солнце взошло!» — закричал весь класс.
Было все это в пору мальчишечьих лет.
Всем двенадцать-тринадцать, а старше нет.
Вот однажды играем. Главарь наш — Таз.
Нам казалось, никто и не видит нас.
Но, увы! Это все подсмотрел казый *,
Подстеречь нашу шалость успел казый.
Строгим окриком вмиг укротил он нас,
На расправу всех потащил он нас.
На колени мы пали пред ним тогда,
Умоляя, рыдали пред ним тогда.
«О казый! Не наказывай нас, — твердим, —
Ведь зачинщиком был у нас Таз»,—
твердим.
«Эй, дежурный! Веди его к нам! — кричит, —
Я сейчас ему встрепку задам!» — кричит.
1 Казый — классный наставник.
106
Таз пришел. И в испуге мы все молчим.
Пострадать заодно мы готовы с ним.
А казый: «Ну ложись! — говорит ему, —
Вот я шкуру лозою с тебя сниму!»
Так казый говорит и, в досаде злой,
Размахнулся над Тазом своей лозой.
Раз и два опоясал. Но что за бред? —
Настоящего звука как будто нет.
«Э, тут что-то неладно... еще разок!» —
Но лозою до тела достать не мог.
«Что такое? А ну-ка, кафтан долой!»
И увидели все мы обман простой.
Хитрый Таз и казыя сумел надуть.
На картинке показано, в чем тут суть.
Наш наставник смеялся что было сил,
И мгновенно весь гнев у него остыл.
Все простил он и больше не лупил нас.
Так и спасся от розг лукавый Таз.
КАДИМИСТ11
I
По зову трактира, по воле судьбы,
Сидел я однажды тихонько в пивной,
Махнул я рукой на суетный мир:
Во рту папироса, бокал предо мной.
Тут строй молодцов, возлюбивших трактир,
Меня обступил беспокойной толпой,
Они зашумели: «Да разве так пьют?
Найми музыкантов и с ними запой!»
Я скрипку тогда заказал и гармонь,
И скрылись земные тревоги вдали:
В отдельный, закрытый для всех кабинет
Напудренных девушек к нам привели.
И мы загуляли, совсем охмелели,
Кружилися головы, лица горели.
Мы стали, наитием озарены,
Ученей ученых судить обо всем,
По косточкам перебирать наших мулл:
Кто свят, кто погряз в непотребстве своем,
Ругали во-всю джадидистов за то,
Что все они неучи, еретики,
108
Что танцы религией запрещены,
Что скверны театра мы все далеки...
Мы прямо безгрешными стали как будто, —
В нас святость вливалась в минуту по пуду!
Мы райскими птицами стали в пивной,
Аллахом возлюблены в жизни земной!
II
Я пил, сколько мог, и, не чувствуя ног,
На стуле своем задремал под шумок.
И сразу во сне навязался мне сон,
И странным во сне показался мне он.
Сейчас я открою вам тайну свою:
Я видел, что я очутился в раю.
Вокруг меня гурии встали, стройны,
И были их лица светлее луны.
Вино — за печатью, в казенной бутыли,
И официантами ангелы были,
И главное — млела восторгом душа, —
Не стоило это в раю ни гроша!
Прекрасно! В руке моей полный стакан,
Другой обнимаю я гурии стан,
Котлет из филея из бычьего — масса.
Но много на блюдах и птичьего мяса.
Вдруг райский смотритель внезапно явился,
И свет от него небывалый струился...
— О, райский привратник!— сказал я ему,—
За что меня кормят так здесь, почему?
— За то, что ты набожен, — он отвечал, —
Аллаха ты даже в пивной защищал.
109
Ill
И тут обрывается сон мой, друзья:
Проснулся и думаю: «Где ж это я?
Где люди, с которыми пил я и ел?»—
Пошарил в карманах и я обомлел...
О воры! Жулье! Да накажет вас бог,—
Уперли безжалостно мой кошелек!
Вот тут-то ко мне подошел половой,
«Зирк-зирк» — говорил его взгляд неживой:
— G вас, барин, приходится двадцать рублей.
Пора, уже поздно, платите скорей!
Сказал я, что деньги, пока я дремал,
Собака-товарищ украл и удрал.
И, сразу явившись, как из-под земли,
Тут с шашками двое ко мне подошли;
Связали мне руки они бечевой,
И треснул по шее меня половой.
Пока выходил я, пинали меня,
Плохими словами ругали меня...
И скоро в участок я был водворен —
Так сбылся на практике сладкий мой сон.
ДУХОВНАЯ ПЕСНЯ ОДНОГО ШЕЙХА»
Награда есть для добрых дел, в одно для нас слились
Красотка, кура, колбаса, и кубок, и кумыс!
И пусть джадиды нас хулят,— не знаем мы тревог,
Прославив пять даров земных, тебя мы славим, бог!
Пять славных кафов1 2 создал бог, по вкусу нам при-
шлось
Красотка, кура, колбаса, и кубок, и кумыс!
1 См. в конце примечание П-е.
2 Пять кафов — пять «к», с которых начинаются перечне'
ленные слова.
1
9
О
9
НА ФАБРИКЕ
Вот идут за днями дни,
Дни и ночи спину гни.
Ведь к машине в плен попасть,
Что в удавью прыгнуть пасть!..
В преисподней так гореть...
Плавится и брызжет медь.
Уж передохнуть пора б!
Нет, трудись, наемный раб!
Как скелет, бедняга худ;
Вызеленил кожу труд;
Нажит горб. Давно погас
Свет, лучившийся из глаз.
Ну и дым, ну и дым!
Как не задохнуться им?..
Ну и грохот же вокруг,
Разума лишишься вдруг!
Только б ноги уволочь!
Вырваться б из ада прочь!
Без оглядки би — скорей
В мир простора, в мир полей.
В мир, где стаи птиц поют,
Где к земле колосья льнут,
Где в лесу — вот, взгляни-ка, —
Вызревает земляника!..
«ДОРОГУ ЖЕНЩИНЕ!»12
«Дорогу женщине!»—вот мой призыв святой.
Я днем и ночью весь во власти думы той.
За эту истину в любом сражусь бою я.
За эту истину я жизнь отдам воюя.
Вперед, о женщина! Греми, кричи, печать!
Час наступил борьбу с тиранами начать!
Нар-роды, р-расступись! Дать женщине проход!
Честь равноправию! Вставай, заря свобод!
Сметем наплывы туч под кличкою «чадра»,
Чадру и Бухару сожрать бы псам пора!
Пусть жены, как мужья, имеют доступ к шахству!
Гряди ж, о женщина, к прогрессу правя шаг свой!
За книгу! За письмо! С мужами воедино
Расти и верховодь, святая половина!»
&
«Я тороплюсь, жена. Дай брюки мне! Понятно?
Не эти! Лучше есть... Как? И на этих пятна?!.
Я ж вывести велел! Что?! Ты забыла снова?!
Какая ж ты жена? Корова ты, корова!»
БЕЗ ЗАГЛАВИЯ
Коль хочешь, чтоб тебе в ответ звучали
Все струны сокровенные сердец,
Пусть будет полон твой напев печали,
Про беззаботный смех забудь, певец!
Темно, пустынно, мрачно жизни море,
И ты любому в душу погляди —
Глубокое, сжигающее горе
Таится в человеческой груди.
На лицах озабоченных и праздных
Улыбки. Но в сердца взгляни теперь —
Там скорбь. И тот не жил, кто жизнь как праздник
Провел, не зная горя и потерь.
Но веселится иногда несчастный,
Когда напьется. Рад своей судьбе,
И жизнь бедняге кажется прекрасной,
И выше всех он кажется себе.
КНИГА
Когда душа измучится в борьбе,
Когда я ненавистен сам себе.
Когда я места в мире не найду
И, утомись, проклятья шлю судьбе,
Когда за горем — горе у дверей
И ясный день — ненастной тьмы темней,
Когда сквозь слезы белый свет не мил,
Когда не станет сил в душе моей,—
Тогда я в книгу устремляю взгляд,
Священные страницы шелестят.
Я исцелен, я счастлив, я живу.
Я пью тебя, отрада из отрад.
И слово, мной прочтенное, тогда
Встает, как путеводная звезда,
Бесстрашно сердце, радостна душа,
И суета вседневная чужда.
И, вновь рожденный чистою мечтой,
«Спасибо»,— говорю я книге той.
И, распрямленный верою в себя,
Я вдаль гляжу с надеждою святой.
НЕДОУМЕНИЕ
(Из дневника)
Тема есть. Но я не знаю, как писать,
Как читателю всю правду рассказать.
Как начать мне? Эта тема, как замок,
Но ключей я до сих пор найти не мог.
Эта тема предо мною, как забор,
Только лестницы не вижу до сих пор.
Эта тема, словно лодка без весла:
Завертела, закружила, понесла...
Как начать мне? Как мне истину найти,
Если чувства остаются взаперти?
Трудно критиков понять мне иногда...
Так в сомнениях идут мои года.
Мысль блеснет — и верной кажется она,
А подумаешь немного — неверна!
Как же истину, скажите мне, узнать?
Как читателю всю правду рассказать?
О, когда недоумение уйдет?
Скоро ль высохнет на лбу сомненья пот?
Скоро ль выйду я из тьмы на светлый путь,
Чтоб на воле полной грудью мне вздохнуть?
ДУША
Будь печальной и тревожной, разгораясь, пой, душа.
Ты милей, когда утратишь навсегда покой, душа.
Что ни час, то нужно миру, чтоб давала ты плоды,
Но какой же плод созреет, если ствол сухой, душа?
Вдохновляй и будь в терпенье стойкой, твердой, как
скала,
О, привыкшая бороться и с самой судьбой, душа!
Сердцу чистому поэта отвечай сияньем дня,
Забывая, что была ты скрыта тьмой ночной, душа!
Высоко твое стремленье, сотни душ дороже мне!
О, трепещущая страстной, гордою мечтой, душа!
Распахни пошире крылья, время ринуться в полет.
Ты с рождения мечтала слиться с высотой, душа!
Ты от гибели спасаешь, ты надеждою живешь,
Я над пропастью услышал твердый голос твой, душа!
Ты пойми, нам нет блаженства, если жизни нет в тебе,
О, узнавшая страданья, ставшая живой, душа!
СОМНЕНИЯ
Если шорох я услышу, я уж сам не свой, — беда!
Говорю: быть может, совесть стала над душой,— беда!
Полон я недоуменья: жизнь без добрых дел идет,
И все время мне советы шепчет демон злой, — беда.
Что я видел, что я делал?— Поразмыслить — стыд берет,
Сколько раз мне приходилось путь терять прямой — беда!
Я пою, но есть ли польза для народа от меня?
Ангел шлет мне вдохновенье, или чорт со мной?— беда!
Правда, ремесло поэта мне дороже благ земных,
И за книгой книгу шлю я вновь на суд людской,—беда!
Но я чувствую, что адом мир порой мне предстает,
И пишу стихи, как будто в них мой рай, покой...— беда!
В них за каждою строкою словно расцветает сад,
С каждой буквой мне навстречу веет дух живой — беда!
Стих написан, отпечатан — и опять в печали я:
Мысли, ждавшей выраженья, дал я вид пустой...— беда!
Недоволен я собою — только напишу стихи,
Предстает в них предо мною недостатков рой,— беда!
И тогда порой надежду я готов уж потерять,
Но звезда Икбаль 1 восходит — что пред ней, живой,
беда?
Мне она осушит слезы, как любимая придет,—
И тогда уже не властна больше надо мной беда.
1 Икбаль — светлое будущее.
НАРОДНАЯ МЕЛОДИЯ
Слышу я: кто-то протяжно поет,
Льется из сердца красивая песня,
Льется, поется, как создал народ...
Боже, какая тоскливая песня!
Льется и льется певучая речь,
Сердце татарина в музыке бьется,
Все, что сумели столетья сберечь,
Льется из сердца, от сердца поется.
Сколько невзгод испытал мой народ,
Сколько он плакал глухими ночами...
За душу, за душу песня берет,
Падают, падают звуки слезами!
Слушаю музыку, заворожен...
Был в этот миг, удивительно долгий,
Мир повседневности преображен:
Будто Булгар 1 я увидел на Волге,
Пережил годы, что так далеки...
Тут не стерпел я, к певцу обратился.
«Что ты поешь?»— я спросил и смутился,
А соплеменник в ответ: «Аллюки»1 2.
1 Булгар — столица древнего Булгарского ханства.
2 Аллюки — припев народной песни, давшей свое название
мелодии.
РОДНОЙ язык
Родной язык, святой язык, отца и матери язык,—
Как ты прекрасен! Для меня огромный мир в тебе
возник.
Качая колыбель, тебя мне в песне открывала мать,
А сказки бабушки потом я научился понимать.
Родной язык, родной язык, с тобою смело шел я вдаль,
Ты радость возвышал мою, ты просветлял мою печаль.
Родной язык, с тобой вдвоем я в первый раз молил
творца:
«О боже, мать мою прости, прости меня, прости отца.»
ЛУНА И СОЛНЦЕ
На Гималаях, в колыбели золотой,
Спит солнце ясное вечернею порой,
И ветер тихий от него не отойдет,
Лелеет сон его всю ночку напролет.
А чуть проснется солнце, ветер засвистит
И о приходе утра всех оповестит.
Вот пролетает он по всем краям опять,
Твердит: «Вставайте! Солнце в небе! Хватит спать!»
Лишь только солнце покидает колыбель,
Ложится месяц, младший брат его, в постель,
И в колыбели золотой — звезда к звезде —
Созвездья дремлют, словно птенчики в гнезде.
Спит крепко месяц до заката, а потом
Вновь улыбается земле своим лучом.
По-братски солнце чередуется с луной,
И свет их дружеский сияет над землей.
Из стихотворения
«РОДНАЯ ДЕРЕВНЯ»
На горе — деревня; неподалеку —
Светлый ключ, сбегая, вьется по песку;
Помню ту деревню, помню ключ живой,
Вкус воды я помню, чистой, ледяной...
Я запомнил крепко, я не позабыл
Дни, как в резвых играх жизнь я проводил.
Как, сырую землю плугом бороздя,
Я со старшим братом по полю ходил.
Может быть, немало суждено судьбой
Претерпеть мне в мире, темен жребий мой.
Только — где бы ни был, что б ни делал я,
В памяти бессмертен будет край родной!
НЕ ВСЕ TO ЗОЛОТО, ЧТО БЛЕСТИТ
В летнем сумраке порхал он, разноцветный мотылек.
По ночным садам летал он без путей и без дорог.
Вдруг он видит — что-то блещет, словно слиток золотой,
Что-то там во тьме лучится переливчатой звездой.
Мотылька всегда безмерно красота к себе манит.
Об опасности забыв, он на манящий блеск летит.
Это был костер, забытый путником ночной порой.
Вспыхнул мотылек, мгновенно стал он пеплом и золой.
СОН ЗЕМЛИ
На поле накинут
Покров белизны,
И в сон погрузилась
Земля до весны.
Ей спать, пока птицы,
С минувшей зимой,
Не тронутся с юга
На север домой.
О, нежное время,
Красавец-апрель...
Прозрачные зори,
Певунья-капель,
И гомоном в мае
Встревоженный лес,
И грома раскаты,
И ливни с небес,
И ливням на смену
Потоки лучей,
И бодрость, и свежесть
Росистых ночей...
Все было, и словно
Исчезло во мгле,
И нынче, под снегом,
Лишь снится земле!
Но все же не вечен
Тот сон, хоть глубок...
Придет пробужденье
В положенный срок.
ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
Хорошо вам, дети, зимним вечерком,
Разместились возле печки вы рядком.
То-то радость и довольство, шопот, смех...
Ни один из вас с печалью не знаком.
Разукрасила румянцем вас жара,
Зимние куда как долги вечера;
Но чудесных столько сказок знает мать,
Что забудет и про время детвора.
Пусть снаружи дуют ветры, снег метет,
Пусть солому с крыши дома буря рвет,
Пусть пичуги — жертвы вьюги — камнем вниз!
Вас тревога, слава богу, не гнетет!..
Но припомнить не мешало б иногда,
Что не всем такое счастье, не всегда...
Ведь на свете много, дети, сирот есть,
Чей удел — одно бездомье да нужда,
Что подолгу втихомолку слезы льют:
Кто, голодным им, холодным, даст приют?..
В зимний вечер коченеет сколько их!
Те, кто хилы, даже душу отдают...
Если встретит кто страдальца меж детей,
Бедняка, к кому всех мачех жизнь лютей,
Загляни в глаза такому — вот где боль!
Приголубь его, счастливец, пожалей!
БЕДНЫЙ ЗАЯЦ
«Что кручинишься, трусливый заяц мой,
Удручен ли ты заботою какой?»
«Мал еще ты, подрастешь, поймешь тогда.
Отчего грущу и в чем моя беда?
Хорошо я жил с зайчихою моей,
И растили мы зайчат веселых с ней,
Жили радостной, счастливою семьей
И довольны были доброю судьбой.
Но однажды волк — он зол и страшен был —
Всех зайчат моих, свирепый, задавил.
А потом пришел охотник, смерть тая,
И убил мою зайчиху из ружья.
С той поры я ничего не ем, не пью,
С той поры я одиноко слезы лью».
дождь И СОЛНЦЕ
Сказало солнце: «Я светить желаю
Всегда и больше в прятки не играю».
На это дождь ему ответил гневно:
«Я буду лить на землю ежедневно!»
Сказало солнце: «Глупая стихия,
В грязь превратишь ты все места земные.
Тут слякоть, там...— из-за твоих болот —
Хлеб на полях крестьянских погниет.
Ты поливаешь землю не щадя,
И молят все, чтоб не было дождя!»
Ответил дождь: «Ты беспощадным жаром
Весь хлеб сожжешь, поля попалишь даром!»
От злобы солнце ярко запылало
И так дождю, пылая, отвечало:
«Меня в садах все птицы воспевают,
В моих лучах все фрукты созревают!»
Дождь возразил: «Но без моей воды
Не расцвели бы никогда сады.
И если поливать не стану землю,
Сады увянут и поблекнет зелень».
Спор затихал и подымался снова,
И зло критиковал один другого.
Но дождь и солнце, посрамив друг друга,
Друзьями стали и, отбросив ругань,
Договорились честно, благородно —
Всегда земле служить поочередно.
Сказало солнце: «Я погорячилось.
Придет черед, лей, дождик, сделай милость».
Дождь согласился с ним, и до сих пор
Они не нарушали договор.
ЛАСТОЧКА
Недавно ласточка, что сердцу так мила,
Там, над окном моим, гнездо себе свила.
Таскала глину в остром клювике своем,
Из глины строила себе красивый дом.
Трудилась долго, возводя свой легкий кров,
А после вывела хорошеньких птенцов.
И чуть проснется с писком птичья детвора,
Им в клюве мать приносит муху, комара.
Пусть непогода на дворе и ночь темна —
Не шевельнется в теплом гнездышке она,
Укроет голову тихонечко крылом
И сладко спит она, окутана теплом.
И что ей молния и гром, что шум людской?
Спит крепко ласточка, и дорог ей покой.
Чтоб ни случилось на земле, ей нет забот —
Она и клювиком своим не поведет.
ЕЛЬ
Листва желтеет осенью, и голы дерева,
Становится багряною зеленая трава.
На дубе и на яблоне, и на сосне видна,
Как на больных, недужная густая желтизна.
Но есть меж ними дерево,— назвать его тебе ль? —
Ни в зимний день, ни осенью не пожелтеет ель.
РЕБЕНКУ
Дитя, не бойся лешего, чертей и домовых —
Все это только выдумки, не стоит верить в них.
От стариков мы слышали о духах черных, злых —
Все это сказки только лишь, ни капли правды в них.
Дубравы я не ведаю, не ведаю села,
Где бы водились дьяволы, где ведьма бы жила!
Ты вырастешь, научишься, ты, наконец, поймешь,
Как свежим ветром знания развеять эту ложь.
РАБОТА
Дитя, работай: для труда нам светит ясный день; —
А благодатный отдых нам дает ночная тень.
Настанет утро — ты скорей садись за свой
урок,
В одни лишь праздничные дни безделье —
не порок.
У солнца ты пример бери: встает оно с зарей,
И по небу плывет, и нам сияет день-деньской,
И только никнет ввечеру и шлет лучи, дремля,
И в эту дрему вместе с ним погружена земля.
Дитя, когда пример возьмешь у солнечных лучей,
Настанет час — ты заблестишь, как солнце,
меж людей.
СТЕНАНИЯ МУЛЛЫ
О, мой создатель! Были дни, когда твой раб
в почете был.
Надев чалму, степенно шел, горд в каждом повороте
был.
Бывало, сторону мою всегда держал у нас народ,
Ах, жизнь была как рай земной, мой дом весь в
позолоте был.
Хоть черным белое зови, — никто перечить мне не
смел,
Ислама слуг боялись все, и мир тогда
добротен был.
В те времена лишь о себе одном заботился любой,
И свет спокойней, чем теперь, когда меня
клянете, был.
Теперь вот выдумали вдруг, что просвещенье нужно
нам,
Обрядам «Мухтасар» 1 учил, грех каждый на учете был.
Тот с мусульманином несхож, кто в брюки узкие
одет,
Возможно ли, чтоб так смешон он по своей охоте был?
Татар от спячки разбудив, хазратов вы
лишили сна,
Минули светлые деньки, когда наш край
в дремоте был.
1 Мухтасар — свод религиозных обрядов.
132
Святым казался всем мулла, кто б
заподозрить смел меня?
Я ж соглядатаем всегда того, как вы живете,
был.
Я отлучением стращал того, кто правду
говорил.
Не я ль опорой вашей лжи тогда, когда вы
лжете, был.
Так удавалось рыбу мне в водице мутной той
ловить.
О, где невежества года, когда я чужд
заботе был?
НЕКОТОРЫЕ НАШИ ИНТЕЛЛИГЕНТЫ
Приятно, что среди татар есть множество
интеллигентов.
Но больно, больно видеть мне убожество
интеллигентов!
Вот этот — густо покраснел, но не вдавайся ты
в обман,
Не думай: «Стыд его грызет», а говори: «Он
просто пьян».
обманутой татарской девушке
Как поздний лист желтеет кожа щек,
К столбу на перекрестке ты прижалась:
В глазах — тоска. Я в них смотреть не мог —
Волною в сердце прошумела жалость.
Подбитой птицей, брошенным щенком
Глядишь в поток — в мелькающие лица.
А горло давит слов горячий ком
И на губах проклятье шевелится.
Будь проклят он, татарский жадный бай,
У ангела готов похитить крылья,
Охотно чорту он подарит рай
И веру не уступит без усилья.
Его я вижу: пот блестит на лбу,
Он пьян и весел — кутит твой хозяин.
Доволен он — к холодному столбу
Швырнул тебя, работницу с окраин.
Вокруг тебя шумит людской поток,
И ты поэта не заметишь взора,
Но мне на сердце, словно камень, лег
Тяжелый груз твоей тоски и горя.
135
&
❖
Хотя бы мир и гнул меня, мне все ж не будет ведом
страх
Не плачу я, мой весел взор, всем слышен смех в моих
словах.
Конечно, жизнь моя мрачна, в ней нет ни солнца, ни
луны.
Но счастлив я: моей ночи созвездья в сумраке видны.
Пусть сила черная ко мне простерла злобную ладонь,
Чтоб в сердце пламенном моем затмить звезды моей
огонь!
Она горит, моя звезда, и этот пламень не задуть!
Во тьме заблудшему она хоть одному укажет путь.
Пусть пот кровавых слез течет из вражьих дьявольских
очей!
Бог даст, оставлю добрый слух я о себе на много дней.
Созвездье в сердце у меня: надежда, горе, мир земной.
И нет беды: ведь чист мой дух, как небо в звездах
и с луной.
ОТЕЦ И СЫН
Милый сын, пиши, учись ты мелом по доске водить,
Душу темную ты должен солнцем знанья озарить.
Стоил грамотный дороже трех неграмотных — вовек.
Вечно к знанию стремится настоящий человек.
1
9
1
О
ВСТУПАЮЩИМ в жизнь
Да, дети, скучно вам средь пыльных школьных стен.
Ребенком очень там порой скучал и я,
И к вольному житью стремилась мысль моя.
Но время шло. Я стал свободен. Вырос я.
Простился я с тобой, о школьная скамья!
Открылся вольный путь, и стал я размышлять:
«Вот радость! С жизнью я могу теперь играть,
Шутить, смеяться, петь — мне все теперь дано,
Я рву неволи цепь — мне все теперь дано».
И вот я вышел в жизнь. Но трудно мне идти,
И мало радости я вижу на пути.
Мой шаг нетверд, порой я принужден стоять,
Устал я, нелегко мне ноги поднимать.
Пришлось задуматься мне на пути не раз,
И что такое «жизнь», я понял лишь сейчас.
Жизнь — это вечный труд, лениться нам нельзя,
Безделием своим гордиться нам нельзя.
Дорогою добра пройти вся жизнь должна.
И пред народом долг заплатит пусть она.
Идя таким путем, я счастлив стал вполне,
Теперь других дорог уже не надо мне.
138
Но если иногда устану я брести,
И надо отдохнуть мне будет на пути,
Мне детство вспомнится и радость школьных лет,
Оставивших в душе неизгладимый след.
Скучая по «тюрьме», где был я юн и мал,
Зачем — подумаю — теперь я взрослым стал,
Зачем покинул я беспечный детства рай,
Зачем я не «Апуш» а взрослый, а «Тукай»?
1 Апуш — уменьшительное от Габдулла (имя Тукая).
ПОСЛЕ СТРАДАНИЙ
(Из Ап. Майкова)
Счастливый я человек, вся жизнь еще предо мной,
С великим шумом своим, со всей своей суетой.
И вместо былых скорбей надежда в сердце растет..
Светлеет, вздыхает жизнь, раскачиваясь, встает.
Качаясь, и солнце шлет лучи мне с краев земли ।—
Как будто город большой светлеет, шумит вдали.
О счастье, о славе я сам весть себе подаю,
Ликуя, припомнил я былую печаль мою.
Я муку свою зову от райской двери ключом,
Ступенями светлых мук мы к цели святой идем!
ГОЛОС ГОРЬКОГО ОПЫТА
Приятелю откроюсь невзначай я
И поверяю, слезы не скрывая,
Ему глубокий тайный мир страданий,
Усилий достижений и желаний.
Вот верный друг, таких друзей немного:
Понятна для него моя тревога.
Глаза глядят с участливым вниманием,
Его лицо окружено сияньем.
Вдруг незнакомый голос слышу ясно:
«Не верь, любой живущий — лжец
опасный!
Лишь внешние ты видишь очертанья
И оставляешь сущность без вниманья.
Наружностью он выражает жалость,
Но неизвестно, что в душе осталось.
Горит в лучах его лицо1 живое,
Но тех лучей сияние чужое.
Ему ты вверил все свои печали,
Ты сбросил скорби, что тебя съедали,
И сердце чистое твое раскрылось,
Как драгоценный камень, засветилось...
И друг блистает (в этом убедись ты)
Твоим лучом, твоей слезою чистой,
А сам — злодей и лицемер старинный,
В нем человечьей нет черты единой...»
Тут растерялся я и удивленно
Свои направил взоры к небосклону
И спрашиваю: «Голос, ты откуда,
Ты дьявольское или божье чудо?»
А мне в ответ: «Оставь обиды ропот,
Я называюсь: горький, старый опыт...»
ОТЧАЯНИЕ
Кинь тело бренное, душа, чтоб к богу обратиться вновь.
Угас твой пламень, тьма сошла, чтоб в мире
воцариться вновь.
Не улыбайся миру, друг, ты видишь, как порочен он,
Померкни, солнце, почерней, должно ты
закатиться вновь.
Не раскрывайте лепестков весною раннею, цветы,
Сгорите вы с моей землей — она воспламенится вновь.
Земля Фархада и Ширин та стала адом для меня,
Угасла дружба, а любовь уже не возродится вновь.
О, перестаньте, мудрецы, в потемках истину искать:
Что лучше — не родиться б вам? иль в землю
возвратиться вновь?
Проказа, порча и чума, исчезните во мгле времен.
За эти мрачные года расплатимся сторицей вновь.
Я угнетенным говорю:— Не простирайте к правде рук,
И знайте — только в судный день жизнь правдой
озарится вновь.
Затихнут пляски, смолкнет смех, заглохнет
музыка вдали,
И сердце, видя скорбь вокруг, с печалью
породнится вновь.
Перо тускнеет от пустых, неживотворных, лживых слов,
И песня тусклая моя не вспыхнет, как зарница, вновь.
1 «Фархад и Ширин» — поэма великого узбекского поэта Али-
шера Навои. Одновременно — герои поэмы.
РАСКАЯНИЕ
Хоть я о людях раньше знал прекрасно,
Что чисты платья их, а души грязны,
Но я правдивым изменил путям
И подал руку честную лжецам.
Зачем я обманулся их личиной?
Зачем я им поверил? В чем причина,
Что я, летевший в светлой высоте,
Кружусь летучей мышью в темноте?
Что нужно мне от них? О, лучше мне бы
Гореть светилом одиноким в небе.
Своим путем я шел бы, как звезда,
К земле не приближаясь никогда;
Вдали от лжи провел бы жизни годы,
Погас бы я велением природы...
Моя душа печалью пленена,
И жизнь вокруг меня тесна, темна.
Не вижу солнца я, со всех сторон
Толпою лицемеров окружен.
Творить я клялся правильное дело,
Но ты, моя святыня, потускнела.
Нет воздуха и нет сиянья дня,
Лишь духота и тьма вокруг меня.
Исход один: борись, вперед иди!
А коль в пути не хватит сил — пади!
ПОСЛЕДНИЕ КАПЛИ СЛЕЗ
Любовью тайной укрощен, весь я сгораю, как
трава.
А было время, был и я сильнее и смелее льва.
Судьба и счастье шли всегда желаниям наперекор.
И демон бы не снес того, что я сносил до этих пор.
Ты вздрагиваешь, как дитя, при каждом
восклицанье «ай!»
Довольно, сердце, перестань! — Но слезы
льются через край.
Пускай на землю упаду, любовью тайной опален:
Так хочет милая. Умру. Ее желание — закон.
РАЗБИТАЯ НАДЕЖДА 13
На глазах моих так быстро изменился предметов цвет,
Половину жизни прожил, не вернуть моих юных лет.
Если я взгляну на небо заходящей жизни моей,
Вместо робкого сиянья полнолунный увижу свет.
Прежней пламенной и чистой, безрассудной
прежней любви
Ты не можешь высечь искры, хоть пером ты скрипишь,
поэт!
Саз 1 мой грустный, саз священный, почему ты
так мало пел?
Я погас, а ты разбился — кто наш общий
разыщет след?
Из железной клетки мира улетает моя душа,
Улетает, хоть веселой появилась на божий свет.
И поет она, усевшись на деревьях
родных лесов, —
Все посохли, все увяли, и живого меж ними нет.
Пусть холодной, пусть жестокой, никогда
подруги не зналг
Ни одна еще улыбка не дарила мне свой привет.
1 Саз — музыкальный инструмент. У Тукая в поэтическом зна-
чении слова — «лира».
145
Чуждый миру, чуждый людям, для чего я
тобой рожден,
Мать, скончавшаяся в муках, из могилы мне
дай ответ!
С той поры, как подарила ты последний мне
поцелуй,
Я, твой сын, гоним любовью, и на каждой двери —
запрет.
Камень над твоей могилой мягче всех сердец
и теплей.
Самой горькой, самой сладкой я слезой
орошу твой цвет!
НЕВЕДОМАЯ ДУША
Питаю к людям ненависть порой,
Родится скорбь из ненависти той.
Подспудно в сердце горестном созрев,
Отравой в душу проникает гнев.
Изведав боль, обиды не тая,
Отрава точит сердце, как змея.
Отчаянье, сомненья — там и тут
На клочья душу немощную рвут.
В безверье, в гневе я вперед гляжу.
«Все кончилось, все кончилось», — твержу.
Твержу: «Любовь из мыслей изгони —
Ей на земле нет места искони!»
Тут выступает разум трезвый мой,
Веля поверить истине прямой:
«На мир земной взглянуть попробуй вновь —
Ведь не совсем погасла там любовь!
Есть утешенье в этом мире зла,
Оттуда святость не совсем ушла:
Весь этот мир — есть колыбель святых,
Но этот мир — есть и могила их!»
147
Не верит сердце разуму: оно
Все так же дикой ярости полно.
Но в пору ту, когда любви не жду,
Когда предчувствую во всем беду,
Неведомая, знаю, есть душа,
Она живет, лишь истиной дыша.
В часы бесед нет слов ее теплей,
Раскрыт пред ней тайник души моей,—
Страданий груз теряет вдруг она,
Как бы рукой Исы 1 исцелена.
Слова неведомой — росистый куст,
Зефир — дыханье благосклонных уст.
Случайно ли коснусь ее одежд, —
Вскипает сердце радостью надежд,
Как будто ангел, в таинстве святом,
Его коснулся ласковым крылом.
Рекою слезы проливаю я,
Сомнений путы разрываю я.
И с сердца прочь — проклятая печаль,
И в сердце вновь — любовь и благодать.
1 Иса — Иисус; он почитался мусульманами как исцелитель.
ГРУСТЬ
Грязью, ложью, суетою мир наш
внутренний богат.
Вот все дело наших будней: или подлость,
иль разврат.
Поражаемся, когда мы на дешевый блеск
глядим.
За копейку ум и душу каждый был
продать бы рад.
Дух грязнится наш, а совесть почитается за бред.
Почему ж для тела — баня, а для духа бани нет?
ГДЕ? КТО?
Кто, говорите вы, всех наших бед причина?
Где обысков, когда донес сосед, — причина?
Кто мракобесия для нас запряг арбу?
Кого нам проклинать, кляня свою судьбу?
Проклятый человек, кто он, скажите мне? —
В одной из деревень — карга, ишан в чалме.
ОДА
Лишь вышло солнце — мир лучистый засверкал.
Так Гизатуллина* лишь вышла — счастлив зал.
Двоим от бога дан единый блеск лучей:
Ему играть средь туч, играть на сцене — ей.
1 Имеется в виду первая артистка татарского театра Гизатулли-
на-Волжская.
СИБГАТУЛЛИН 14
Этот джигит свой стан, как свечу, несет.
Нация, слышишь? Тебя он зовет вперед.
Вечно заботится он о твоей судьбе,
Нация! Песнь изрыгает он о тебе.
Трудится он для тебя и день и ночь,
Бегает, мучится — бегать стало невмочь.
Где же ты, нация, преданней сына найдешь?
Всем толстосумам он продается за грош.
Где бы он ни был, — о нации трескотня.
Вот он кричит: «Нет редактора лучше меня».
Нация, что же ты теперь не идешь вперед?
Слышишь, как он в кабаках о тебе орет.
молния
Молнией и громом не пугай меня!
Не боюсь я больше твоего огня.
Я купил бесстрашье дорогой ценой:
Долго лил я слезы в темноте ночной.
Из стихотворения
«ПОСТИЖЕНИЕ ПРАВДЫ>
Нет, не в объятьях неустанных я узнавал
тебя, любовь,
И не в румянце щек зардевших, и не в устах,
слиянных вновь!
Я чувства не ценил земного, его любовью я
не звал,
Но думал о любви высокой и счастья чистого
желал!
Я не ласкал со страстью грубой прекрасных
дочерей земли,
И знал я: светлой, благодатной любовь арабы
нарекли!
Я земно кланялся любимой, ее смущенный
красотой,
А встретясь сызнова с любимой, вновь
окрылялся я мечтой!
Любовь величием сияла и божеством моим
была,
Она стихи мне навевала, лишь к ней неслась
моя хвала!
Свечой горящей я истаял, цветком спаленным
я увял,
И ветер лепестковым роем мой жар душевный
разметал!
* < *
Так ныне утро мне сверкнуло, ушла навеки
темнота,
154
От заблуждений дней минувших теперь душа
моя чиста!
И жизнь раскрылась предо мною, широкий
путь необозрим,
Прощаюсь с ложною мечтою и суеверием
моим!
Я славлю зоркость, славлю разум, — да
победят они всегда!
Я мудрость мысли прославляю, встречаю
новый век труда!
HOC
В годы дальние, глухие, говорят, давным-
давно,
Парень жил с лицом огромным и широким,
как гумно.
А промеж его багровых, вислых и дебелых
щек
Нос, торчавший будто свекла, был величествен
и строг.
И на все, что было ниже, он презрительно
глядел, —
Ног особенно упорно признавать он не хотел —
Дескать, им дано судьбою издавна в грязи
тонуть...
Но в дождливый день пустился обладатель
носа в путь,
Оступился — и длиннющий нос, что жить
привык гордясь,
В лужу плюхнулся с размаха, врезался
в густую грязь.
ВОСХОД СОЛНЦА С ЗАПАДА >5
Мудрые книги вещают: коль с запада солнце
взойдет, —
Кончится время земное, исчезнут и свет и
тепло.
Солнце науки и мудрости с запада ныне
взошло,
Время тебе подниматься, родного Востока
народ!
ДАЧА
Если вздумал бай богатый оскорбить простой
народ.
Он на рысака не сядет, подавайте пароход!
Отвернется от голодных бедняков на берегу
И к своей богатой даче ходу, ходу поддает.
Если солнце над невежей засмеется в небесах,
Бай затмит сиянье, скажет: «Жарко»,—
зонтик развернет.
Франт, одет по-европейски, шкуру с земляков
содрал,
И богатство под рукою, экипаж на полный
ход!
Он к тебе заглянет в гости! Бедность, голод
на селе,
Но с лачугой нищей рядом дача словно рай
цветет...
Мой народ, семья родная! Видя это торжество,
Не один угрюмо скажет: «Эх!» — и закрывает
рот.
МУЛЛЫ
Вот люди, что толпятся за жирным пирогом,
К наживе лишь стремятся, жить не хотят трудом,
И сердце их погасло, и жиром мозг покрыт,
Не прогнанный молитвой — на каждом чорт сидит!
БАСНЯ 16
Как-то встретились на ловле старый тигр и
старый лев
И решили жить в согласье, позабыв вражду
и гнев.
В это время на пороге показался старый кот.
Лев и тигр вскричали вместе: «Вот и новый
друг идет!»
Лев и тигр его ласкают: «Кот, вступи и ты
в союз!»
Кот согласен и, мурлыча, шевелит свой
длинный ус.
Стали звери жить в союзе, только так:
из разных мест
Каждый сам добычу тащит, каждый сам ее
и ест.
Если лев увидит лошадь, — разрывает
на куски.
А союзник-кот — в сторонке, лишь глаза, как
угольки.
Если тигр осла увидит — сам сожрать его
спешит.
А союзник-кот — в сторонке, лишь слюна из
рта бежит.
Где коту тягаться с ними, хоть глаза
и велики!...
Кот-бедняга горько плачет от обиды и тоски.
160
И его уж голод мучит, хоть ложись
да помирай.
А союзники смеются: «Как союз?
Не правда ль, рай!..»
Горько плачет кот-союзник: «Где добычу мне
достать?
Я, великая держава, разве должен голодать?»
ТРУДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Прошел тропой рожденья я, но лучше б
не дышал,
Я б горькой чаши бытия вовек не осушал!
Но неизменной чередой дни завершают круг,
Вслед за листвою золотой ложится снег вокруг!
А где ж последний переход? Я не дождусь никак!
Меня на отдых он зовет, я ускоряю шаг!
О солнце, больше не гори, как алые цветы,
О вечер, савана зари не посылай мне ты!
Коль я убить себя решусь, тогда мне кары ждать,
Зову болезнь, не дозовусь, не в силах захворать!
ОСЕННИЕ ВЕТРЫ 17
Осень. Ночь. Уснуть нет силы. За стеною
ветер плачет;
То не ветер: люд голодный в страхе смерти
лютой плачет.
«Мой любимый сын, рабочий, не имеет корки
хлеба», —
Это мать-земля родная, к нам заботливая,
плачет.
Если здесь кокетке старой ставят зубы золотые,
Там «кусочек хлеба» молит молодая дева,
плачет.
Вот мужей погибель видя — им ломоть был
нужен хлеба —
И желая брать их душу, Азраил в печали
плачет.
Если бедняки страдают, что за праздник, что
за радость,
Если Измаил с Аврамом у себя в гробницах
плачут.
Если здесь такбиры 1 сытых веселы
и сладкозвучны,
Тамошний такбир услышав, всякий горестно
заплачет.
1 Такбир — молитва.
163
Осень. Ночь. Глухая темень. За стеною ветер
плачет.
Ветер — весть: народ голодный в страхе
смерти лютой плачет.
к***
Когда на жизненном пути вдруг, ошибившись,
упадешь,
Когда на чистый лист души наложат пятна
грязь и ложь,
Когда «беспутным», «подлецом» ты, горемыка,
прослывешь,
Когда, отверженный людьми, свой одинокий
путь начнешь, —
Знай, что средь каменных сердец поддержку
ты во мне найдешь.
Не засмеюсь и не скажу: «Он на злосчастного
похож».
Я разделю твою печаль, все горе, каждый
вздох беды,
Увидев счастья черноту, не проявлю к тебе
вражды.
А люди, знай, не подают тому, кто падает,
руки,
Они веревку не швырнут тому, кто тонет
средь реки.
Но люди не казнят того, кто втайне грешное
творит,
Молва не тронет, если грех умело будет шит
и крыт.
165
Так кто же грешным людям дал кнут
наказания, скажи?
Никто, никто! Бог справедлив, бог-судия
не терпит лжи.
Пусть двое нас, ты о любви людей
не вздумай умолять, —
Что толку в чувстве, коль оно способно
быстро остывать?!
Забудь тоску, замкнись в себе и помни:
наслажденья нет,
Коль скромность не пощажена, коль совесть
вам кладет запрет.
Но чтоб утешить, дать совет, решил я это
написать.
Ведь только я твой друг теперь, меня ли
можно упрекать?
ГНЕТ
Кто тебе, о бедный смертный, веру в бога
навязал?
Кто ярлык «я мусульманин» на дорогу
навязал?
И, творя намаз, валяться заставлял тебя
в пыли,
И в мечети бить поклоны чинно, строго
заставлял?
Кто незрячему смиренью и бездумью научил,
Кто оружие незнанья в руки слабые вложил?
Ты «свидетельствуешь» 1 миру, а чего свидетель ты?
Что ты знаешь, что ты видел? Век
в невежестве ты жил!
О бедняк, вздохнуть свободно нам мешает
эта ложь,
От молений постоянных толку нету
ни на грош.
Твой иман — одно насилье, тяжек суеверья гнет.
Что ты знаешь? Может, завтра ты, брат,
с голоду умрешь.
1 Молитвы мусульман начинаются словом «свидетельствую».
Все стихотворение — сильный протест Тукая против религии.
ОТВЕТ *•
Пушкин — море, море — Лермонтов! В небе
вечности сверкай,
Негасимое созвездие: Пушкин,
Лермонтов, Тукай.
С берега язык ты вытянул, а достать волну
невмочь,
Не старайся, не дотянешься — уходи, собака,
прочь!
Но, уйдя, запомни накрепко, что твой недруг
смелый рек:
Будешь ты на то созвездие тщетно тявкать
целый век.
МАЛЬЧИК с дудочкой
Склонившись над столом, сидит поэт
И пишет, позабыв про целый свет.
Порой почешет голову пером,
Как бы ища строке своей ответ.
Не устает писать его рука.
Вслед за строкой является строка.
Но дудочки пронзительная трель
Доносится к нему издалека.
Нельзя понять: мяукает ли кот,
Иль это визг немазанных ворот,
Иль на дороге старая арба
Скрипучими колесами поет...
Нежданная нагрянула беда!
Все громче под окном дудит дуда.
Поэт кричит: «Мальчишка, уходи!
Какой шайтан занес тебя сюда?»
Мальчишка с дудкой скрылся за углом.
Поэт опять склонился над столом.
Как славно заниматься в тишине
Словесным тонким, хрупким ремеслом!
Но только начинает он писать,
Все та же дудка слышится опять.
И, наконец, поэт, махнув рукой,
Швыряет на пол смятую тетрадь.
169
А дудка верещит ему назло.
Она буравит душу, как сверло.
Поэт не спорит с лютою судьбой
И говорит в тоске: «Не повезло!..»
Но и поэт находчив иногда.
Мальчишку он зовет: «Иди сюда!
Хочу спросить я, милый мальчуган
Не продается ли твоя дуда?»
1
9
1
2
СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ХУСАИНА19
В себе, как море, сочетал он
Большую силу с красотой.
Звездой высокою сверкал он,
Недостижимою звездой.
Любого вспомни ты святого,
Любого вспомни мудреца —
Не сыщешь светлого такого,
Неповторимого лица.
Не льнул он к сильным и богатым,
Дружил с бесправным бедняком,
Людей своим лучистым взглядом
Одаривал он, как цветком 1
Сумел он, чести не пятная,
По топям жизненным пройти.
И даже враг не мог — я знаю —
На нем хоть пятнышко найти.
Насмешкой, как стрела, разящей
Он злобу черную клеймил.
Он путь прямой и настоящий
Народу своему открыл.
Как солнце, светлый и прекрасный,
Боролся он с враждебной мглой,
Как солнце, что улыбкой ясной
С полей сгоняет мрак ночной.
О нем не думали мещане —
Ведь он впустую не болтал,
И в цирках на соревнованье i 2
i У Тукая здесь непереводимое татарское выражение: <с его
ресниц падали цветы».
2 Татарские мещане в те годы очень увлекались цирковой борь-
бой, восторженно реагируя на победы борцов-мусульман. См. поэму
Тукая «Сенной базар или Новый Кисек-баш».
171
Атлетов он не побеждал.
Но мы его не оценили,
Пока он не уснул навек.
Как горько знать, что спит в могиле
Большой и мудрый человек.
ТАТАРСКАЯ МОЛОДЕЖЬ
Говорю среди татар: молодежь, настал твой
час!
Ты — наука, ты — прогресс, ты — насилья
смелый враг.
Признак ясного ума — жаркий блеск
пытливых глаз!
Я приветствую друзей и предсказываю так:
Будет не один из вас в море жизни водолаз,
Тучи темные уйдут, хлынет благотворный
дождь,
8емлю оживит добро, в юном сердце
зародясь,
И шумящая вода горы освежит не раз.
Гром свободы прогремит, потрясая мир,
для вас,
И святой кинжал борьбы загорится, как
алмаз!
Край родной, зачем надел ты без камешка
кольцо?
Молодость — твой бриллиант, жизни
золотой запас!
СЕЛЬСКОЕ МЕДРЕСЕ
Медресе... тяжелый камень на плечах
односельчан.
Развращенный круг мюридов и ишанов
балаган.
Жвачка пресная, тупая, ежедневно,
без конца...
Гибнут жизни молодые, сохнут честные сердца.
Околесицу бормочут: «кяптерку»
и «каптырку».
Чорт не разберет, что значит: «сентерсу»
и «саттырсу»...
Зиму целую бормочут, как верблюды,
в полусне.
Одубеют, очумеют и умолкнут по весне!
И коран на видном месте, неизменный
афтияк,1
Ранец книгами наполнен, не поднимешь
натощак.
Неопрятными руками их страницы шевеля,
Словно мыши проточили середину и поля.
Вот — хальфа1 2 подушек гору подложил
и важно сел.
Феску набекрень напялил, только вымыть
не сумел.
Посмотрел я и подумал: «Вот кто грязный
сатана!» —
С ног меня чуть-чуть не сбила смрада едкая
волна.
1 Афтияк — избранные отрывки из корана.
2 Хальфа — учитель, наставник (духовное лицо) в медресе.
РЕЛИГИЯ
Ты, религия, — гнилая, обветшалая стена.
Пальцем ткнуть — и распадешься и не будешь
ты видна.
То, что дерево засохнет, превосходно
знаю я,
Коль на нем грачи устроят гнезда вместо
соловья.
Почему в мечети дядя все губами шевелит?
Показать соседу хочет он молитвенный свой
вид.
Мутным оком он поводит — кто встает, кто
клонит стан,
Сам не зная изречений и не ведая коран.
Ты идешь сюда затем лишь, что ходил
родитель твой,
Но ведь так башмак твой, дядя, согласует
путь с тобой.
Отвечай, торгаш, в мечети для чего и ты
стоишь?
Хорошо ль тебе живется? Как торговля?
В чем барыш?
Как базар прошел, и много ль шкур наметил
зоркий глаз?
И Хаджи абзый, скажи мне, видит этот твой
намаз?
175
Коль увидит, то похвалит, молвит:
«Праведный Ахмет,
Благонравный и приятный. Наш большой ему
привет!»
Голос твой, пурки 1 гнусавый, для чего
нарушил тишь?
Что, коран рубя в мечети, ты коровою
сопишь?
Чует рот твой — после службы уж обед тебе
готов!
После похорон богатых много нажил пятаков?
* Пурки — ироническое название старших учеников мусульман-
ских религиозных школ.
Здесь высмеиваются Тукаем шакирды-пурки, которые участво-
вали в похоронах богатых купцов, несли тело покойника до клад-
бища и получали за это деньги.
ВОСХВАЛЕНИЕ МУСТАФЫ20.
Слывший в Турции бродягой, голытьбою Мустафа
Возвратился, стал заразой и бедою Мустафа!
Лизоблюд, низкопоклонник, меж чужих овца-овцой,
Он, на родину вернувшись, стал свиньею, Мустафа.
Дружно жившее доселе населенье городка
Разобщил и перессорил ссорой злою Мустафа,
Сделав речь в своей газете и кривою и пустой,
Всех достойных унижает, лая, воя, Мустафа.
Хоть обманно был когда-то он главою и для нас,
Как щенок, отброшен силою живою Мустафа!
Как шайтан, отринут силой огневою от небес,
Вновь под сению ютится под святою Мустафа;
И, коран лизнув, кивает головою, как телок,
Тот, что спасся от побоев быстротою, Мустафа.
А когда бродяге святость нужных денег не дала,
Он подметкою для баев стал простою, Мустафа.
О, ишак красноголовый, подражая скакуну,
В наши сани впрягся клячей он худою, Мустафа;
Думал — чин себе добудет скакуна,
давным-давно
В самом грязном, в самом гнусном стойле
стоя, Мустафа.
Чистое дитя Стамбула, обманув, привез сюда,
Опозорил и состарил молодую Мустафа.
Ей хотелось здесь работать, в школе девочек
учить,
А ее своей крутою смял рукою Мустафа.
Не бухгалтер я, не стану вычислять его
грехи,—
В преступлениях сравним лишь сам с собою
Мустафа!
ЧЕГО НЕХВАТАЕТ СЕЛЬСКОМУ
НАСЕЛЕНИЮ
Хоть казенные, но все же есть леса —
ольха, сосна.
Водка есть, коль хочешь выпить, хоть
казенная она.
Как мужик ни хвалит бога, но в долгу
до гроба он:
Щедро верой и налогом он от бога одарен.
О КРИТИКЕ
Если смочен дождями бескровный, бумажный цветок,
Он размякнет, слиняет; час смерти его недалек,
Под дождем он навеки теряет нарядный убор,
Кто на жалком цветке остановит свой пристальный взор?
Но цветок настоящий, всегда ароматный, живой,
Расцветает полней под веселой струей дождевой.
Вдохновленный поэт не страшится суровых судей,
Он работает смело, уверенный в силе своей.
Только горестно сердцу и жребий поэта тяжел,
Если судит его проходимец, невежда, осел!
ВРАГИ
Много змей кругом, на счастье злобно зарятся
они,
Извиваясь, проклиная, мне отсчитывают дни.
Мало, что охвачен гнетом дом, где жизнь
влачит поэт, —
Беспокоит их, что ясный надо мною веет свет.
Что ни враг, в пяту он жалит и не судит
выше ног:
Все во мне раздул худое, доброты ж понять
не смог.
Нет надежды, что оставит враг меня — он
в злобе тун.
Я боюсь, что и по смерти будет мой
тревожить труп!
Я любовь утратил к жизни беспросветной
и пустой.
Низкий духом лишь находит счастье в жизни
мелочной.
Но с веселым сердцем встречу и невзгоду
и недуг,
Не считаюсь с тем, что сердце задрожит
от боли вдруг.
Много знал я унижений, проклинал я бытие,
Лишь любовь к народу грела сердце
скорбное мое.
НЕ СМЕШНО
Когда в поэзии моей смеюсь я и шучу,
Большому горю, злой судьбе я горькой
шуткой мщу,
Я осудил печаль свою, над ней смеяться стал,
Страдать не в силах больше я и горевать устал!
Иль надобно, чтоб скорбь змеей сверкала
в блеске дня,
Чтоб любовались ею все, не пожалев меня?
Нет! Говорю иначе я про тяжкий путь
земной —
Хоть буду бос, а все ж скажу: кяуш ’, как
новый, мой!
1 Кяуш — мелкие кожаные калоши.
КАЗАНЬ и ПОДКАЗАНЬЕ21
Казань, ты на горе стоишь светильником
большим,
Как свечкам белым, нет числа всем башенкам твоим,
И шлешь ты яркие лучи по разным колеям,
И освещаешь ты пути к окрестным городам!
Светлы и Спасск, и Тетюши, и Мамадыш, и Чар
Мерцают жемчуга огней сквозь зелень Чебоксар!
Все Подказанье в огоньках на много верст окрест.
Но забываешь ты, Казань, лишь собственный уезд!
Свеча всем светит, лишь себя не озарит она,—
Как видно, для тебя, Казань, пословица верна!
1 Чар — б. Царевококшайск, ныне Йошкар-Ола.
Раньше входил в Казанскую губернию, ныне — столица Марий -
ской АССР.
ЛИЦЕМЕРУ
Терзаем стужей и жарой, я в муках жил.
Я все видал.
Бродил по миру сиротой, среди могил.
Я все видал.
Я радости, веселья жду. Да будет праздник
без конца!
Я с детских лет терпел нужду. Да будет
праздник без конца!
Хочу сходить с ума — вкусить все
наслажденья бытия.
Судьба обратно пусть возьмет тоску, которой
согнут я.
В мечтах о славе и труде орла паренье
я видал.
Но задохнулся вдруг и вновь с небес паденье
я видал.
Я бога зрел — сверканье крыл, его обличие
видал.
Я постоянен, полон сил, свое величие видал.
Враг, с пахлеваном не шути! Ты — лицемер,
ты мне знаком.
Поберегись — не то сшибу тебя со всем твоим
гнездом.
КАЗАНЬ и ЗАКАБАНЬЕ
I
Лишь только древняя Казань приснится,
сквозь туман
Всплывает в памяти моей и озеро Кабан.
Об этом озере поют, и город тот воспет,
Над ним парит, как ореол, старинной славы
свет.
Казань — судьбы сладчайший дар, дороже,
лучше всех,
А озеро — не Каусар, но тоже лучше всех.
И песни о его судьбе уже поют давно,
И сетью басен и легенд оно оплетено.
Однажды шест Кисек-Баша я опустил
на дно,
Спускался и блуждал по дну, — там чар
и тайн полно.
Но в заозерье не бродил еще ни разу я.
Томится ленью, смущена, томна' душа моя.
Лишь тот, кто в заозерье был, наверно,
видеть мог
Тот колдовской и полный тайн безвестный
уголок.
Колдунья в заозерье есть — она седа, стара,
И полон дом добра, мошна тяжка от серебра.
И если девушка порой заблудится, ее
Невольно тянет и влечет ведьмовское жилье.
184
Пылает ночи напролет над той избой огонь,
Пылает ало-золотой и голубой огонь.
И много сбившихся с пути красоток молодых
Входили к ведьме, и потом никто не видел
их.
Как говорят, они подряд две ночи напролет
Причесывают ведьму, трут ей спину и живот.
И грабли служат ей всегда расческой,
говорят.
И спину чешут ей всегда повозкой, говорят,
И тюбетейки заломив спесиво набекрень,
Играют гармонисты ей, пока не вспыхнет
день!
Гайфи, ты видел их, скажи, безумной ночью
той?
Мелькают пальцы их с такой волшебной
быстротой!
II
Когда ж причешут ведьму — вдруг, — о, кто б
подумать мог! —
Сажает девушек она в подполье под замок.
Потом, как будто тощих кур и соловьев худых,
Орехами до тошноты закармливает их.
Когда же понакопят жир, то в полночь,
говорят,
Она растапливает печь, и печь жарка, как ад.
Тогда за волосы схватив красавицу одной,
Лопату страшную берет другою пятерней.
«Сядь на лопату», — говорит и, глазом
не моргнув,
Сажает в печь, и печь горит, пасть адскую
сомкнув.
185
В сенях у ведьмы, говорят, висит немало
туш,—
Все мусульманки, говорят, и только нет
«Катюш».
Красавицы Гайма, Марьям — не меньше
сорока,
А рядом туши поросят, висят окорока.
И слышно хрюканье свиней, в тоске кричит
петух.
Растоптана звезда любви, и свет ее потух.
СТАРИК-БОБЫЛЬ
Будь ли стужа зимы, будь ли зной и пыль,
День деньской он в пути, тот старик-бобыль.
Богатеи — ни в ус! Иль проймет их дрожь?..
Ворота — на засов, да замка — не трожь!..
Иль бедняге словцо кто с теплом произнес?..
Знай лишь слышит: «Отстань! Прочь с дороги, пес!»
«Ты бездомен, старик! Не горюй о том:
Под землей обретешь и ты «свой дом».
С ГРУСТЬЮ ВСПОМИНАЕМЫЕ ВРЕМЕНА
Рай, своим пресытясь адом, вспоминает сатана.
Я же детства — сыт собою — вспоминаю времена.
О пора, когда ты сердцем, словно ключ струистый чист,
О пора, когда был свеж я, как в саду зеленый лист.
Беззаботен был в те дни я, радость пенилась бурля.
Изумруд струило небо, яхонтом цвела земля.
Незнаком с печалью мира, чужд еще его обид,
С нежной матерью-природой неразрывно был я слит.
Каждый куст считал я братом, ветку мнил сестрой
своей,
Голоском твоим, малютка, пел тогда мне соловей.
Как земля, что спит под паром, чуя накопленье сил.
Жадно я тянулся к свету; им хмелея, солнце пил.
К людям жалостью безмерной и любовью к ним дыша,
Тропкой, в мир ведущей с неба, мнилась мне моя душа.
Если хлеба мне случалось нищему добыть кусок,
Я тогда немел от счастья, так восторг мой был высок!..
Ну, а чтенье вечерами, в час, как, весь оцепенев,
То я жадно слушал повесть, то впивал стиха напев,
Звонкой песней очарован, весь подпав под власть ее,
Я, глаза прикрыв невольно, погружался в забытье...
188
А позднее — вдруг очнешься, слушаешь ночную тишь,
Передумаешь о стольком и о стольком погрустишь,
И на самой нежной, первой, неразлившейся заре
Плачешь над судьбой Тагира, над страданьями Зухре.
БУРАН
Было тихо. Вдруг в тумане скрылся свод небес:
Снег несется, снег кружится, вьется снег, как бес,
Беспощадно ударяет, клонит вниз лицом,
Стало черное волками, вехи — вороньем.
Через снег лучи струятся, словно тихий сон.
Месяц в страхе: то желтеет, то бледнеет он.
Путь весь день лежал спокойно мертвою змеей,
Так откуда же бурана этот страшный вой?
Иль сорвались с цепи джины из-за Кафских гор,
Иль у бога вся перина унеслась в простор,
И летят из ней снежинок легкие пушки,
И пушинки ловят джины наперегонки?
Я обижен, но смеется месяц свысока.
Как богач, он на бродягу смотрит с чердака *.
1 Чердак — у богатых татар особое помещение под крышей
для отдыха.
НЕ УН ИЖУСЬ
Лишь начни святое дело для любимого
народа,
Как тотчас же отравляют ум предметы
обихода.
Времена теперь такие, нынче дни такие, знай:
Ты по-нашему настройся, ты по-нашему
шагай.
Сих условий не приемлю в этом мире, где все
тленно,
Было б низостью, когда бы стал склоняться я
смиренно.
Я стремлюсь к тому, что вечно, и куда влечет
мечта,
Где нам дышится свободно, где нетленна
красота!
Там хотел бы быть я вечно резвым, вольным
и веселым,
Чтоб, когда погаснет солнце, солнцем я сиял
над долом.
Так, как я, там будут люди время с толком
проводить,
У меня учась искусству хорошо, разумно
жить.
ПРОСЬБА
Юным был — сверкал зарницей, сильным был —
гремел, как гром,
Отсверкал и отгремел я; в сердце нет огня моем.
Я прикованный невольник, в заточенье мысль моя,
В дни свободы звезды с неба я хватал одним рывком.
Взят из рук мой белый голубь и ехидно ворон дан,
«Где ж мой белый, где ж мой чистый?» — умолял
в слезах потом.
И теперь все, что творю я, — дело рук, в нем нет души.
Не браните, коль от песен будет веять холодком.
БОЛЬНОЙ В ДЕРЕВНЕ
Я приехал в деревню, хворать я вернулся домой,
С летом кончился труд. Отдыхают крестьяне зимой.
Засучив рукава, стал бездельничать я целый день.
Даже есть, даже спать, даже думать, друзья, стало
лень.
Взяться, что ль, за перо? О заснеженном поле
писать?
О душистых хлебах? О картофеле, что ли, писать?
Ах, картофель, картофель, нет пищи милей
для души!
Сыт бедняк и богач, и с тобой все блюда
хороши!
1
9
1
3
МОРОЗ
1
Вслед за русским рождеством стужа лютая настала,
Людям уши и носы лишаями обметала.
В лавках — холодно купцам. Продают они товар,
И танцуя, и кряхтя,— только проку в этом мало
Лисьи шубы натянув с пышными воротниками,
Средь базарной толчеи, меж сенными рундуками,
Выступают богачи, потешаясь без конца
Наготою бедняков, их забавными прыжками.
Хулиганы, чуть заря, поспешают к лавке винной,
Ибо с холоду у них ноют плечи, груди, спины.
Лишь откроется кабак, этот страждущий народ
Крепко хлопает о дно сороковочки невинной:
«Воду, что хранишь внутри, выпусти, мол, не жалея,
Нам сердца развесели, кровь согрей нам, бедным, ею.
Водка! Ты в своих руках силу страшную хранишь!
Пусть прольется в жилы к нам эта сила поскорее!»
Стужа занимает дух, и шакирды с школярами,
Пряча уши и носы, мчатся рысью площадями.
Школяров-озорников и шакирдов, их врагов,
Примирил теперь мороз, обжигающий утрами.
2
Если пустишься куда, в лоб задует из простора
Ветер злой, повалит снег, и с пути собьешься скоро.
Станет конь усталый твой, и тревогой ты объят.
Опасается душа встретить волка или вора.
194
Трижды проклят будь, злодей, ненасытный волк
нечистый,
Кол вогнать бы в пасть тебе, — чтоб не выл ты
голосисто.
Ах, остры клыки твои, словно зубья бороны,
Пусть сгниют они, как мозг в голове «магишатиста».1
Обездоленных крестьян края моего родного
Грабишь ты, не зная ввек сожаленья никакого,
Иль крестьянин создан был в жертву для тебя, злодей,
Иль запряг он для тебя своего коня худого?
3
Стужа. Озеро Кабан льдами стянуто и сжато,
Скоро бегом рысаков станет тешиться богатый.
Что ж, устраивай бега, рыскай ночью, рыскай днем —
Не обгонишь никогда хитроумца Ишмурата.
Лишь на молодых свой гнев дед-мороз сорвать не
в силах,
Черным озером «Гнилым»1 2, вдоль валунных гряд
унылых,
На коньках летит гурьба юных девушек, парней.
Слышен их веселый смех, кровь кипит, играет в жилах.
4
Одинокий, брел вчера я по улице пустынной,
Цо костей промерз, устал, — стужею свело мне спину.
С кем-нибудь подраться, что ль, чтоб моя согрелась
кровь?
Жду, томлюсь, но на пути нету ни души единой.
Вижу, наконец, идет человек, на вид здоровый,
Он и в сапоги обут, и в тулуп закутан новый,
Боком подхожу к нему — он же в сторону глядит,
Подхожу — да по щеке раз ладонью — и готово!
1 Магишатист — последователь черносотенного консервативного
журнала «Динь и магишат» («Религия и жизнь»). Тукай высту-
пает против этого журнала и его сторонников.
2 «Черное озеро» — так называлось маленькое озеро в центре
Казани. Теперь там сад и зимой — каток.
195
И почувствовал я вмиг, что мое согрелось тело,
Столько грузных тумаков так меня тогда огрело,
И покорный ваш слуга стал о бегстве помышлять,
Ибо ясно осознал, до чего доходит дело.
Отбежавши на квартал, издали как закричу я:
«Стой же, погоди, тебя я отделаю вчистую!»
Ну, а сам, боясь, что он вновь погонится за мною,
Незаметно ухожу в тьму ночную, в мглу седую.
5
Наши русские друзья праздник справили на славу,
Сколько их перемерло; но и нам вино по нраву,
Пьянство и у нас в чести: в прошлом, помнится, году
Много померло татар; пить попутал их лукавый!
В стужу, в праздник пьет народ, пьет на радостях,
в печали,
Пьет да пьет и, не забыв ни харама, ни халяля,1
О китайских он поет апельсинах день-деньской.
«Жизнь — скучна, а выпьешь — глядь, все невзгоды ми-
новали!»1 2 3
1 Религиозные понятия: харам — не разрешено исламом, халяль —
разрешено исламом.
2 В последних двух стихах Тукай перефразирует старую татар-
скую песню:
«Привозят в ящиках глухих китайский сочный плод,
Коль в юности не погулять,— то старость пригнетет».
ПОЛОЖЕНИЕ БОЛЬНОГО
День рождается — и снова труд пустой, никчемный
вижу,
По ночам, глаза смыкая, сон тяжелый, темный вижу.
Одинок я — пред собою все чужих, растленных вижу,
Только бледность щек поддельных всюду неизменно
вижу.
Нету веры в милосердье, в жалость и любовь людскую,
Словно жертва пред закланьем, кровь свою, смятенный,
вижу.
В холоде пустынной жизни сердце и душа застыли,—
Всюду, всюду в этом мире холода я стену вижу.
Словно бабочки зимою, нынче девушки мне странны —
Для чего ненужный, пестрый блеск их пред собою вижу.
По земле хожу с опаской, вязкость под ногою вижу.
Смерть, в тебе то скорбь, то радость страждущей
душою вижу.
Мысль моя струей не льется, высох весь души источник,
Там, где бил он, вижу омут, озерцо гнилое вижу,
Нет спасенья, хоть бы думал о других, себя забывши,—
Ворон рвет ислама тело, чистое, святое,— вижу,
Идола в Каабе вижу! Кто — больной я? Иль Обломов?
Пусть я сохну, но зачем же душу я пустую вижу?
197
Я бешмет души болящей, тело бренное лекарством
Заплатать стремлюсь, но утром вновь тряпье худое вижу.
Было время: утешала песня, в тишине родившись!
А теперь, на полдороге, кашляю, за грудь схватившись!
В ЧАСЫ ДОСУГА.
Я чту с чужого языка высоких мыслей перевод,
Как пять намазов — мусульман непоколебленный оплот.
Слова Толстого! Повторять я их всегда в душе готов,
Блаженный насыщать досуг премудростью толстовских
слов.
«Гайнель-Гилем есть те слова, — вы скажите,—
скрывать зачем?»
Отвечу я: «Чего же нет у нас тогда в Гайнель-Гилем?»1
1 Гайнель-Гилем — свод мусульманских преданий. В данном
случае ирония над теми, кто слепо следует этим преданиям и ве-
рит в ннх.
СЛАВА
Пиши, но помни об одном: не увлекайся славой ты,
Одежды прочной не сыскав,— очутишься в дырявой ты
Не говори: коль славы нет, как отзовется голос мой?
Пойми: откроешь в мир окно душою чистой, правой ты.
ПРО ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ
Про черный день я сил своих, увы, сберечь не мог.
Ведь белым я б ни одного из дней наречь не мог.
Врагов я встретил на пути поболе, чем собак.
Ведь в сделку с сильными меня никто вовлечь не мог.
Итог: мир грязен, как и был; и я замызган весь.
Мстить рвался я, но отомстить, сломав свой меч, не мог.
ОТРЫВОК
Если Пушкин и Лермонтов — солнце, — их свет
Отразит, как луна, благодарный поэт.
Преступленье — уродовать Пушкина стих,
Наш «альхям»1 излагать в выраженьях других.
Псы облаяли саз,— утешитель он мой.
Переимчив Жуковский,— учитель он мой!
1 Альхям — начальна» глава корана. Тукай, называя поэзию
Пушкина «альхямом» (основой основ), считает, что в ней ничего
нельзя изменить, ни единой строки.
II
ПОЭМЫ И СКАЗКИ

МАЛЕНЬКИЙ РАССКАЗ В СТИХАХ
Жил да был Сафый — смиренный человек.
Был он тихим, молчаливым весь свой век.
Жил он бедно в старом домике своем,
Торговал на рынке шкурками, тряпьем.
Никогда он не ругался, не шумел,
Даже громко обижаться не умел.
Посвятил Сафый аллаху весь свой век,
Был Сафый религиозный человек.
Дни за днями, год за годом — жизнь текла,
Неплохой, казалось, ж.:знь его была.
Только в доме у него была жена,
Фатимою называлася она.
Вот о ней и поведу я свой рассказ,
Расскажу вам о делах ее сейчас.
Описать ее? Была она резва,
Как весенняя шумливая листва,
И лицом своим, и станом недурна,
И любила платья модные она,
И любила кулаком о стол стучать
И на мужа малодушного кричать...
Дни за днями, год за годом — время шло,
Вот к чему, друзья, все это привело:
205
Стал бедняк Сафый — женою, а жена —
Стала мужем, честолюбия полна.
По соседям проносилася молва:
«Фатима на шее мужа — голова!»
Разве мало на земле Сафыев есть?
Много есть у нас Сафыев — и не счесть!
И жена молола мужа, как крупу,
Но Сафый не обижался на судьбу.
Он стоял пред ней, как кляча. А жена?
Перед ним, как гордый конь, была она.
Целый день она кричала на него:
«Как? Зачем? И почему? И для чего?»
«Эй, Сафый, подай скорее самовар!»
«Эй, Сафый, сходи скорее на базар!»
«Ну-ка комнату получше подмети!»
«Ну-ка в лампе замени скорей фитиль!»
Фатима Сафыю не дает вздохнуть,
Даже глазом не дает ему моргнуть.
Не проходит дня без ругани, грызни.
Слово каждое ее — укус змеи.
Густо сыпятся напасти, как пшено,
Вот из тысячи я выберу одно:
Фатима сказала мужу: «Эй, дурак,
Что, не видишь? Устарел уж мой калфак,1
Поредели ожерелья, жемчуга..
Я ведь — знаешь сам — не старая карга,
Чтоб старье на голове своей носить!
Ты калфак обязан новый мне купить.
1 Калфак — головной убор татарки.
206
Вот сноха Мусы — не знать бы ей добра —
В новой кофте нынче вышла со двора.
Если б кофту вот такую мне надеть,
Разве б стали на сноху тогда глядеть?
Покупай же мне наряды, дуралей.
На жену свою ты денег не жалей!..»
И стоит Сафый и слушает в тоске.
Скажет слово — вмиг получит по щеке.
Склонит голову Сафый, как битый пес,
На базар пойдет, не вытирая слез.
И последние копейки — рад не рад —
Израсходует на новенький наряд...
Я тебя, читатель, верно, утомил.
Но ведь надо, чтобы облик ясен был,
Облик той, о ком веду я свой рассказ...
Много числилось за нею и проказ.
Началося так. Пришла однажды к ней
Ненавистница-старуха, бич мужей,
Ведьма с темной, непроглядною душой,
Прозываемая бабою-ягой.
Эта женщина с пути сводила всех
В омут похоти, измен, дурных утех.
Вот пришла с мешком, уселась и сидит,
А в мешке у ней злой умысел лежит.
Говорит она: «Мне, детка, жаль тебя,
Ведь живешь ты, свою молодость губя.
Долго думала я о твоей судьбе,
Вот решила, наконец, придти к тебе.
Ты еще ведь молода и хороша.
Все томятся по тебе, моя душа;
207
Ведь по молодости, по красе твоей
Изнывает, верно, множество парней.
Можно ль старому быть верною женой?
Брось любить его! Лежи к нему спиной!
Не губи себя! Чем жить со стариком,
Лучше жить с могилой черною вдвоем,
Потому что в сотни раз милей земля
Мужа старого, красавица моя!
Так чего же от него ты не уйдешь?
Ты, красивая, красивого найдешь.
Старичонка твой не стоит и гроша,
А краса твоя — ведь золото, душа!..
А не хочешь уходить, так можно так:
Темной ночью, лишь уснет он, твой дурак,
Я джигита-удальца тебе найду,
Я красавца молодого приведу.
У него в объятьях —1 рай. Его глаза,
Точно звезды. Сам он строен, как лоза.
В страстных ласках, словно пламень, он горит.
Что ни слово — чистым золотом звенит...*
Закружилась у красотки голова.
Прямо в сердце ей запали те слова.
Состоит ведь Фатима из жадных губ,
Из очей, которым каждый, всякий люб.
Не ее смутит развязный поцелуй...
Эй, Сафый! Об участи своей горюй,
Плачь, бедняга, потому что с той поры
Каждой ночью для забав и для игры
Пробираться молодые стали к ней!
Фатима встречала с ласкою парней.
208
То один ее целует, то другой...
Уходили только с утренней зарей.
Развлекалась иногда на стороне
И по сходной продавалася цене.
Ведь глаза ее к себе манили всех,
Обещая много сладостных утех...
Фагилятен, фагилятен, фагилят!1
О проделках Фатимы все говорят...
Дни и ночи, дни и ночи напролет
Греховодница игру свою ведет,
А про мужа стала вовсе забывать.
Стала «бабою» Сафыя называть.
Он же видел все, и знал, и замечал,
Но слепым он притворялся — и молчал.
Он любил ее и был готов простить:
Все равно с вороны черный цвет не смыть
Фатима для мужа — молока белей
И воды речной прозрачней и светлей.
Он в жену свою до крайности влюблен,
Ничего не хочет видеть, слышать он.
Заступается за честь своей жены,
Не находит в ней ни капельки вины.
А меж тем уже немало глаз чужих
Видели ее в объятиях других...
Фагилятен, фагилятен, фагилят!
Дни и годы, дни и годы все летят.
Фатима в уютной комнате своей
Все ласкает, нежит молодых парней.
1 Традиционный рефрен в татарской поэзии.
209
Но Сафый мирится с горькою судьбой,
Разводиться он не думает с женой.
Если кто о ней плохое говорит,
Он смеется — хоть душа его горит.
Развестись с женой? Но он ведь не один:
Есть еще у них детишки — дочь и сын.
Если он их мать прогонит со двора —
У него осиротеет детвора.
Как же может он расстаться с ней, с женой,
С милой спутницей своею дорогой?
Так он думает, и плачет, и грустит,
Но, как прежде, ничего но говорит.
«Был бы умным он, — соседи говорят,—
Каждый день бы не глотал огонь и яд.
О такой жалеть? Любить ее? К чему?
Кто с блудницей стал бы жить в одном дому?
За детей Сафый боится за двоих —
Что бояться? Пусть двенадцать будет их:
Лучше быть на свете круглым сиротой,
Чем всю жизнь стыдиться матери такой!..»
Долго все кругом шептались меж собой
И ругали бедняка наперебой.
И пришли к нему соседи, наконец:
«Разведися с потаскухою, глупец!
Ведь она, Сафый, позорит честный дом.
Будешь ты из-за блудницы под судом!..»
И пришлось ему тогда жене сказать:
«Фатима, мне дольше нечего скрывать.
Не могу я больше жить с такой женой,
Жить иди с своею бабою-ягой.
210
Пусть тебя счастливой сделает яга,
Кормит, холит, покупает жемчуга!..»
Фатима! Упала в грязь твоя звезда,
Дом родимый ты покинешь навсегда.
Не спасли тебя лукавство и обман,
И лиса ведь попадается в капкан...
И ушла она с подушкою в руке
И с лепешками в изношенном мешке...
Фагилятен, фагилятен, фагилят!
Ей соседи вслед насмешливо глядят.
Фатима, ты докатилась до беды.
Ты осталась без семьи и без еды.
Ходишь тощая, как высохшая кость,
Всех садов, лесов и улиц вольный гость.
Под сосной она проводит свой досуг,
Небо — крышей служит ей, постелью — луг...
Что рассказывать мне дальше про нее?
Как в стихах мне описать ее житье?
И уж хочет видеть мужа и детей,
И тот дом, где провела так много дней.
Стала каяться она в своей вине,
Ибо горько быть снохою сатане.
В дождь и в стужу, через снег, разливы луж
Ходит, плачет: «Лес — мой дом, а леший — муж».
Ходит-бродит по лесам и по садам,
Может быть, она встречалася и вам?..
Вот, читатели, и мой рассказ готов.
Может, много написал я лишних слов.
211
Факты разные, подробности любя...
Фатима, поверь, жалею я тебя!
Я не знаю жизнь грядущую твою,
Но узнаю — опишу ее. Даю
Слово честного поэта и певца:
Доводить люблю я дело до конца!
1906 г.
ШУ РАЛЕ 22
I
Есть аул вблизи Казани, по названию Курлай.
Даже куры в том Курлае петь умеют... Дивный край!
Хоть я родом не оттуда, но любовь к нему хранил,
На земле его работал — сеял, жал и боронил.
Он слывет большим аулом? Нет, напротив, невелик,
А река, народа гордость,— просто маленький родник.
Сторона эта лесная вечно в памяти жива.
Бархатистым одеялом растилается трава.
Там ни холода, ни зноя никогда не знал народ:
В свой черед подует ветер, в свой черед и дождь пойдет
От малины, земляники все в лесу пестрым-пестро,
Набираешь в миг единый ягод полное ведро!
Часто на траве лежал я и глядел на небеса.
Грозной ратью мне казались беспредельные леса.
Точно воины, стояли сосны, липы и дубы,
Под сосной — щавель и мята, под березою — грибы.
Сколько синих, желтых, красных там цветов переплелось,
И от них благоуханье в сладком воздухе лилось.
Улетали, прилетали и садились мотыльки,
Будто с ними в спор вступали и мирились лепестки.
213
Птичий щебет, звонкий лепет раздавались в тишине,
И пронзительным весельем наполняли душу мне.
Здесь и музыка, и танцы, и певцы, и циркачи,
Здесь бульвары, и театры, и борцы, и скрипачи!
Этот лес благоуханный шире моря, выше туч,
Словно войско Чингисхана, многошумен и могуч.
И вставала предо мною слава дедовских имен,
И жестокость, и насилье, и усобица племен.
II
Летний лес изобразил я,— не воспел еще мой стих
Нашу осень, нашу зиму, и красавиц молодых,
И веселье наших празднеств, и весенний сабан-туй ’...
О мой стих, воспоминаньем ты мне душу не волнуй!
Но постой, я замечтался... вот бумага на столе...
Я ведь рассказать собрался о проделках шурале!
Я сейчас начну, читатель, на меня ты не пеняй:
Всякий разум я теряю, только вспомню я Курлай!
III
Разумеется, что в этом удивительном лесу
Встретишь волка, и медведя, и коварную лису.
Здесь охотникам нередко видеть белок привелось,
То промчится серый заяц, то мелькнет рогатый лось.
Много здесь тропинок тайных и сокровищ, говорят.
Много здесь зверей ужасных и чудовищ, говорят.
Много сказок и поверий ходит по родной земле
И о джинах, и о пери 1 2, и о страшных шурале.
Правда ль это? Бесконечен, словно небо, древний лес,
И не меньше, чем на небе, может быть в лесу чудес.
1 Сабан-туй — национальный татарский праздник.
2 Джины и пери — духи (арабск.)
214
IV
Об одном из них начну я повесть краткую свою,
И — таков уж мой обычай — я стихами запою.
Как-то в ночь, когда, сияя, в облаках луна скользит,
Из аула за дровами в лес отправился джигит.
На арбе доехал быстро, сразу взялся за топор,
Тук да тук, деревья рубит, а кругом — дремучий бор.
Как бывает часто летом, ночь была свежа, влажна;
Оттого, что птицы спали, нарастала тишина.
Дровосек работой занят, знай, стучит себе, стучит,
На мгновение забылся очарованный джигит!
Чу! Какой-то крик ужасный раздается вдалеке,
И топор остановился в замахнувшейся руке.
И застыл от изумленья наш проворный дровосек.
Смотрит — и глазам не верит! Кто же это — человек?
Джин, разбойник или призрак этот скрюченный урод?
До чего он безобразен, поневоле страх берет!
Нос изогнут наподобье рыболовного крючка,
Руки, ноги — точно сучья, устрашат и смельчака!
Злобно вспыхивают очи, в черных впадинах горят.
Даже днем, не то что ночью, испугает этот взгляд!
Он похож на человека, очень тонкий и нагой,
Узкий лоб украшен рогом в палец наш величиной.
У него же в поларшина пальцы на руках кривых,
Десять пальцев безобразных, острых, длинных и прямых!
V
И, в глаза уроду глядя, что зажглись, как два огня,
Дровосек спросил отважно: «Что ты хочешь от меня?»
«Молодой джигит, не бойся, не влечет меня разбой,
Но хотя я не разбойник,— я не праведник святой.
215
Почему, тебя завидев, я издал веселый крик?—
Потому, что я щекоткой убивать людей привык!
Каждый палец приспособлен, чтобы злее щекотать,
Убиваю человека, заставляя хохотать!
Ну-ка, пальцами своими, братец мой, пошевели,
Поиграй со мной в щекотку и меня развесели!»
«Хорошо, я поиграю,— дровосек ему в ответ.—
Только при одном условье... ты согласен или нет?»
«Говори же, человечек, будь, пожалуйста, смелей,
Все условия приму я, но давай играть скорей!»
«Если так — меня послушай, как решишь — мне все
равно.
Видишь толстое, большое и тяжелое бревно?
Дух лесной! Овца лесная! Поработаем вдвоем,
На арбу с тобою вместе мы бревно перенесем.
Щель большую ты заметишь на другом конце бревна,
Там держи бревно покрепче, сила вся твоя нужна!»
На указанное место покосился шурале
И, джигиту не переча, согласился шурале.
Пальцы длинные, прямые положил он в пасть бревна.
Мудрецы! Простая хитрость дровосека вам видна?
Клин, заранее заткнутый, выбивает топором,
Выбивая, выполняет ловкий замысел тайком.
Шурале не шолохнется, не пошевелит рукой,
Он стоит, не понимая умной выдумки людской.
Вот и вылетел со свистом толстый клин, исчез во мгле...
Прищемились и остались в щели пальцы шурале!
Шурале обман увидел, шурале вопит, орет,
Он зовет на помощь братьев, он зовет лесной народ.
216
С покаянною мольбою он джигиту говорит:
«Сжалься, сжалься надо мною, отпусти меня джигит!
Ни тебя, джигит, ни сына не обижу я вовек,
Весь твой род не буду трогать никогда, о человек!
Никому не дам в обиду, хочешь, клятву принесу?
Всем скажу: «Я — друг джигита, пусть гуляет он в лесу!
Пальцам больно! Дай мне волю, дай пожить мне на
земле.
Что тебе, джигит, за прибыль от мучений шурале?»
Плачет, мечется бедняга, ноет, воет, сам не свой,
Дровосек его не слышит, собирается домой.
«Неужели крик страдальца эту душу не смягчит?
Кто ты, кто ты, бессердечный? Как зовут тебя, джигит?
Завтра, если я до встречи с нашей братьей доживу,
На вопрос: «Кто твой обидчик?»— чье я имя назову?»
«Так и быть, скажу я, братец, это имя не забудь:
Прозван я «Вгодуминувшем»... А теперь—пора мне в
путь»
Шурале кричит и воет, хочет силу показать,
Хочет вырваться из плена, дровосека наказать.
«Я умру! Лесные духи, помогите мне скорей,
Прищемил Вгодуминувшем, погубил меня злодей!»
А на утро прибежали шурале со всех сторон.
«Что с тобою? Ты рехнулся? Чем ты, дурень, огорчен? —
Успокойся, помолчи-ка, нам от крика невтерпеж.
Прищемлен в году минувшем, что ты в нынешнем
ревешь?»
1907 г.
СЕННОЙ БАЗАР ИЛИ НОВЫЙ КИСЕК-БАШ23
I
Со слова Карахмет мы в этот раз начнем,—
О славном мы борце сейчас рассказ начнем.
Пред нами конный цирк. Базарный балаган.
Купцом Никитиным он нам в забаву дан.
Прославленных красот в Казани много есть,
Но зрелища не знал никто такого здесь.
Аллаха мы зовем — владыка и закон,
Никитин в цирке том — владыка и закон.
Татарин-пахлеван — прославленный борец.
Он силой славится, собою — молодец.
Он так же знаменит в народе, как Салсал,
Хитер, как сам Заркум или Саид-Баттал.
О нем один рассказ на ум приходит мне.
О, если бы я мог с ним справиться вполне!
Пусть удивляются и шкурник, и мясник,
Торговец мелочной, скорняк и зеленщик!
Однажды заглянул я на Сенной базар1 —
Для вдохновения богатый там товар.
1 В дореволюционной Казани существовал Сенной базар —
обычное место сборища заядлых фанатиков-реакционеров.
218
Базар уже с утра кишмя-кишеть привык.
Куда ни поглядишь — торговля, шум и крик.
Скупают, продают, снуют и здесь и там,
Тот норовит надуть, а тот обманут сам.
Всю площадь бойкую торговля заняла,
И что ни человек — у каждого дела.
Вдруг шум и толкотня, и ринулся народ,
Не зная сам зачем, в густой водоворот.
Что там произошло? Бегут и млад и стар.
Не драка ль началась? Не вспыхнул ли пожар?
Подхваченный волной, бегу и я вослед
К Московской улице и вижу — что за бред!
Там камень катится по старой мостовой,
Не камень — голова, под общий свист и вой.
Так быстро катится, что только не зевай,
И даже перегнать старается трамвай.
Толпятся зрители, все побросав дела,
И смотрят, как она запнулась у угла.
И, видя голову, что горько слезы льет,
В отчаянье завыл испуганный народ.
Чья это голова? Откуда? Вот вопрос.
Быть может, то шахид, чьи очи полны слез?
Нет туловища, ног и рук, истерзан лик.
Она отрезана, но не молчит язык.
Седая борода. Лицо лучи струит,
И каждый слезы лить уже готов навзрыд.
Рыдает голова, катается в пыли,
И — продавец свечей — рыдает с ней Гали.
При виде головы у всех одни слова:
Что это за бедняк? Чья это голова?
219
На голову взглянув, все плачут и кричат.
И тюбетейки льют слезу, покинув склад.
И шкуры на стенах, и разное тряпье
Вздыхают: «Ах, бедняк! Кто отрубил ее?»
Вопят крупчаткою набитые мешки,
Девчонки, нищенки, старухи, старики.
И как им не рыдать! Ведь мусульманин, свой.
Давно известный всем, лежит на мостовой.
Рыдает Кисек-баш, давясь слезой своей,
И молят старики: «Рассказывай скорей!»
И тотчас голова, отрубленная с плеч,
Пред плачущей толпой так начинает речь:
«Сейчас все расскажу, лишь дайте мне вздохнуть.
Хаджа — я, и сто раз ходил в священный путь.
Везде скитался я. Знаком мне и Хиджас,
И Мекка, и Джидда, где был я много раз.
Я в гласных состоял и знал, что значит свет,
Я в думе городской сидел десяток лет.
Брал прямо из Москвы товаров караван
И девять гривен клал с рубля к себе в карман.
Знал наизусть коран, аллаха чтил закон,
И на своем веку имел пятнадцать жен,
Чуть вечер наступал, шел в «теткины ряды»
А утром брался вновь за честные труды.
Жена есть у меня, сын — радость старых дней.
О, золото мое! О, свет моих очей!
Они мне в старости вернейшие друзья,
И с ними обо всем советовался я.
1 Место публичных домов в старой Казани.
220
Их отнял злобный див и не вернет назад,
Мне помощь оказать велит вам шариат.
Их див унес с собой в нору, где нету дна,
Я в горести своей давно не знаю сна.
И если вам сейчас чужда моя беда,
Вас буду упрекать до страшного суда».
2
И старики тогда собрались на совет:
«Что делать нам теперь? От слез ведь толку нет».
Кто говорит: «Пусть шах нам даст своих солдат,
И будет из ружья расстрелян супостат!»
А кто: «Пускай пойдет почтенный Максуди
В меджлис, чтоб помогли нам думские вожди.
Мы в думу выбрали его, и потому
Задачу разрешить приходится ему».
Все говорят: «Ишана с плетью позовем,
Лишь он и справится с подобным
колдовством».
Тут выступил старик с седою бородой:
«Послушайте меня. Вот вам совет простой.
Кто может нам помочь? Один лишь Карахмет!
Такого силача еще на свете нет.
Он скрутит дива вмиг, спаситель верный наш.
И будет выручен несчастный Кисек-баш!»
«Прекрасно! — старики ответили ему, —
Дивимся мы, бабай, подобному уму.
Столь правильный совет одобрит сам аллах».
И закричал сосед, волнуясь второпях:
«Эй. Минлебай, беги! Пусть Карахмет придет!»
И тотчас Минлебай пустился от ворот.
221
Мгновенья не прошло, как гостем на совет
Сам прибыл пахлеван, всем нужный
Карахмет.
Он голову хотел скорей поднять с земли,
Чтоб убедиться все, как он силен, могли.
Но как ни бился он, чтобы ее поднять,
Не сдвинулась она хотя бы и на пядь.
Всем этим удивлен батыр безмерно был.
Пыхтел он, пот ронял и выбился из сил.
А голова ему: «Иль ты с ума сошел?
Я только голова, но я ведь так тяжел,
Пускай хоть сто таких, как ты, меня возьмет,
Медведев пусть придет, Заикин пусть придет, —
Вы сдвинуть на вершок не сможете меня,
Хотя б пыхтели здесь до окончанья дня.
То тяжелейшая из всех людских голов,
И фанатизма в ней до тысячи пудов.
Амбаров сто в мозгу трухи строптивой есть,
И тысячи пудов паров от пива есть.
Вагонов десять в ней невежества найдешь,
На тысячу платформ не уместишь всю ложь.
«Пристрастья к старине» в ней на десять
клетей,
А «нетерпимостью» хоть целый склад набей!»
3
«Святая голова! — все люди говорят, —
Но на плечах она не будет», —говорят
И стали все жалеть беднягу оттого,
Что из такой беды не выручить его.
222
Поднялись волосы у силача торчком,
Глаза его горят от бешенства огнем.
«Клянусь, — он возгласил, — на свете мне не жить,
Но дива я в бою сумею сокрушить!
И в цирк Никитина я не пойду, пока
Злодею не отмстит за все моя рука.
Без этого ни в чем не будет мне удач,
И что Заикин мне, и что тогда Пугач?
Я дива сокрушу, иль сам паду во прах,
Победу одержать поможет мне аллах!»
И весь народ ему: «Иди, о Карахмет,
Жену несчастного спаси от горьких бед!»
«Иду, — он отвечал, — свидетель небо мне,
А если не найду, то проклят я вдвойне».
И после клятвы той у головы глаза
Сверкнули, и зажглась в них искоркой слеза:
«Спасибо, богатырь, ценю любовь твою,
Я тяжкую тебе задачу задаю.
Свободой поступясь, ты цирк покинул свой.
Благословение мое всегда с тобой!
Почтенные купцы, пошлем ему привет.
Помолимся, чтоб был удачлив Карахмет!»
И много рук тогда взлетело к небесам
В моленье от души вослед его словам.
«Отважный, пусть тебе поможет сам аллах!
Удачу, пусть тебе пошлет на всех путях!»
Упали руки вдруг, как будто невзначай.
Увидела толпа, что подошел трамвай.
Немедленно в вагон уселся Карахмет
И «с пересадкою» купил себе билет.
223
Вот двинулся вагон: как ветер, он идет!
Вослед, и голова — заметил он — идет.
Увидев голову, что скачет вдоль домов,
Пустились в громкий лай собаки мясников.
Всей сворою летят, и хвост у них трубой,
Но где ж угнаться им за этой головой!
Резвее скакуна она теперь пошла,
Летит — как с тетивы надежная стрела.
Стуча и дребезжа, торопится вагон,
Мальчишки камни шлют, смеясь, ему вдогон.
Вот книжный магазин с хозяином в дверях,
Вот и редакция газеты «Альислах».
Час целый, день, три дня уже летит вагон,
Завод «Крестовников» пройти спешит вагон.
Семь дней и семь ночей бежит во весь опор,
Пока не уперся на пустыре в забор.
Прервал свой бег трамвай, с рельс не сойдя едва,
Но дальше катится прыжками голова.
Готовый поспешать за головой вослед,
«Что дальше делать нам?» — сказал ей
Карахмет.
Она ответила: «Слезай, иди ко мне!
Нам нужные места вот в этой стороне.
Пойдем же поскорей пешком через бурьян.
Теперь недалеко. Вот озеро Кабан.
Глубокая нора там вырыта на дне,
И в ней укрылся див, столь ненавистный мне».
4
Коль к слову так пришлось, открою я для вас
Все тайны озера, нам нужного сейчас.
224
Большие чудеса погружены туда:
Деревни медные, златые города,
Мраморнорогие олени бродят там,
Шестисотглавых змей немало ходит там.
Русалка злобная, с лицом нельзя черней,
Таскает каждый год на дно к себе детей.
Казанский хан, когда пришлось ему бежать,
В то озеро велел свою казну ссыпать.
Ссыпали золото сюда и серебро,
Чтоб не пришлось другим заполучить добро.
С тех пор и золота, и серебра в воде
Несметное число, незримое нигде.
Но будет озеро, конечно, высыхать
(Об этом мудрецы всем могут рассказать),
Дно обнажит свое, и тут сбегутся все
Шакирды жадные соседних медресе.
Богатство соберут, где каждый что нашел,
И станут богатеть без знаний и без школ.
Так и идут года. И у озерных вод
Шакирды счастья ждут — уже который год...
5
Итак, продлим рассказ. Еще им долго ждать!
О Кисек-баше речь у нас пойдет опять.
Вкруг пояса канат у Карахмета есть,
Три тысячи аршин в канате этом есть.
С веревкой дело он наладил в тот же миг,
Ее узлом стянул у головы язык.
И, взяв другой конец, в Кабан вниз головой
Прыгнул, чтобы найти колодец под водой.
225
Он опускается ни день, ни два, ни три —
С полночи до утра, с заката до зари.
Он опускается, твердя одно: «Аллах!» —
А там на берегу ждет Кисек-баш в слезах.
И было десять дней ему тонуть дано,
Пока своей ногой он не нащупал дно.
Усталый Карахмет, почти лишенный сил,
Стоял, остолбенев, как ошалелый был.
И вот, открыв глаза, увидел, наконец,
Что перед ним стоит таинственный дворец.
Такой невиданный по красоте чертог
Касимовский Ибрай построить бы не мог.
Прибита у ворот доска аршина в два,
И четко на доске читаются слова:
«Здесь — истинный союз достойных
мусульман,
Которых просветил премудростью Тайнан».
Ворота высадил силач плечом своим,
Перешагнул во двор, лежащий перед ним.
И тотчас женщину узрел в окне дворца,
Способную привлечь своей красой сердца
Светился лик ее, как солнце, и она
Вся благочестием была озарена.
Творит намаз она, дыханием своим
До неба вознося благоуханный дым.
И, видя плач ее, тут понял странник наш,
Что та пред ним, кого утратил Кисек-баш.
В другую комнату он перешел, а там
Такое зрелище — что просто стыд и срам.
226
С полтысячи в цепях томится мусульман
И стонет от огня неизлечимых ран.
«Аллах, воззри на нас с своих вершин! —
кричат, —
Спаси и заступись, Бахаутдин!» — кричат.
А сами прыгают, беснуются в слезах,
И дьявольский огонь горит у них в глазах.
Едва увидели они богатыря,
Как ринулись к нему, о горе говоря:
«Спаси нас, Карахмет, спаси от злых невзгод,
Пусть от твоей руки ужасный див падет.
В неслыханной тоске проводим мы свой век,
Дня нет, чтобы пяти не взял он человек.
Нас много было здесь, но не прошел и год,
Как насчитать с трудом нельзя и пятисот».
В соседней комнате,, порог переступив,
Увидел Карахмет — лежит проклятый див.
Как купол, гладкая большая голова
Покрыта фескою, держащейся едва.
Свисают у его презрительного рта
Усы — подобие крысиного хвоста.
На свете пальцев нет и толще и жирней,
Немало грешников успел сгубить злодей.
Ну, разумеется, не струсил Карахмет.
«Вставай! — кричит он, — див, вершитель
многих бед!»
Над ухом у него кричит все об одном,
А тот себе лежит, объятый крепким сном.
И все же от толчков проснулся. Бросил
взгляд.
Глаза его во тьме, как уголья, горят.
227
Совсем очухался, глядит по сторонам,
И дышит речь огнем со злобой пополам:
«Без позволения ты смел войти сюда
И мой нарушить сон без всякого стыда?
Не знаешь разве ты, что здесь владыка я?
Есть у меня народ — и я ему судья.
Так как же ты посмел довериться судьбе?
Иль, может, наконец, постыла жизнь тебе?»
Не стоит говорить, как спор был разрешен,
Кто победил из них и кто был побежден,
Кто меткой палицей был вбит по горло
в грязь,
И кто торжествовал, зло над врагом смеясь.
Читатель, принимай добротный мой товар.
А коль не веришь мне, вернемся на базар.
6
С утра уже базар кишит и там и тут:
Торгуются, шумят, скупают, продают.
И хоть обычный торг по-старому кипит,
Все ж у толпы сейчас какой-то грустный вид,
Унынье и печаль во взорах мусульман.
Но кто же напустил на них тоски туман?
Совсем не без причин базар печален наш:
Уж месяц, как пропал бесследно Кисек-баш.
У каждой лавочки втроем иль вчетвером
В смятении друзья беседуют о нем.
Куда девался он, что делает бедняк?
Он одолел врага иль торжествует враг?
228
И весь базарный люд в унынье погружен.
Вдруг приближается по улице вагон.
Но что случилось с ним, кто толком
разберет?
Как черепаха, он так медленно ползет.
Прошло уж три часа, как он заметен стал,
А все еще вдали, почти как точка, мал.
7
Стояла тишина. Казалось, мир уснул, —
И вдруг на площади распространился гул.
Всех оглушающий в раскатах гром гремит,
Как будто треснула земля кругом — гремит,
Как будто львы рычат в лесу ночном — гремит.
Как дикие ослы за вожаком — гремит.
Слепящий налетел буран, вздымая вой,
И все лицо земли покрыто темнотой.
В крутящейся пыли круг солнца темным стал,
И пали в ужасе на землю стар и мал.
Никто не ведает, какая ждет беда,
Уж не пришел ли день последнего суда?
Иль пала на землю звезда с большим хвостом,
И повелел весь мир бог истребить огнем?
Или ударил час всем грешникам сгореть?
Или обрушилась вдруг ханская мечеть?
Иль милосердия погашена свеча?
Иль лопнул с грохотом живот у богача?
Торговые ряды дрожат, почуяв страх:
Прощенья своего уже не шлет аллах.
В корзинах ичеги и сапоги стучат,
Уже рассыпался весь тюбетейный ряд.
229
Друг друга не поймет и брата брат бранит,
И каждый в ужасе молитву говорит.
Какая же беда упала на Казань?
Зачем над ней аллах подъемлет в гневе длань?
8
И вот, когда базар был страхом обуян,
Вдруг солнце брызнуло, рассеялся туман.
Тут все увидели: знакомый стал вагон,
И что-то за собой в пыли волочит он.
Возможно ль? Сон иль явь? Глубокий след прорыв.
Украшен фескою, в пыли и в путах, див
Орет, беснуется, взор гневом распаля, —
От крика адского дрожмя-дрожит земля!
Лицо его в крови, он в ярый входит раж,-
А вслед за ним бежит, ругаясь, Кисек-баш.
Все видят, что тугой зажат петлею див,
И что задерживал вагон собою див,
Что небо затенял сплошною тьмою див,
Что этим страхом был прямой виною див.
И стало на душе светлее у людей,
Сияет Кисек-баш улыбкою своей.
А тут и пахлеван покинул свой вагон.
Как лев, осанкой горд, сошел с подножки он.
Когда Сенной базар увидел молодца,
Восторгом тотчас все исполнились сердца.
Кричат, бегут за ним толпою: ассалям!
Сильнейшему борцу, герою — ассалям!
В объятиях у всех — отбою прямо нет! —
Счастливый Кисек-баш и славный Карахмет.
И мальчик вслед за ним явился пред толпой,
Всех поражающий своею красотой.
230
За ним и женщина, в чапан наряжена.
Сердца кожевников уже зажгла она.
Один хаджи в тот миг навстречу ей шагнул
И слово дерзкое ей на ухо шепнул.
Но Кисек-баш ему, угрозы не тая,
Сердито крикнул: «Прочь! Она — жена моя!»
«Я этого не знал...» — с трудом скрывая страх,
Растерянный хаджи пролепетал в слезах.
Тут камчалы-ишан1 молитву стал шептать,
Чтоб человеком стать мог Кисек-баш опять.
И вот, покорная божественным словам,
Немедля голова вновь приросла к плечам.
Чудесное у всех свершилось на глазах.
Да будет сотни раз благословен аллах!
А див пропал из глаз таинственным путем,
За новой Слободой летучим став огнем.
Почтенный Кисек-баш, счастливый муж, отец,
Дожив до наших дней, известный стал купец.
А Карахмет за то, что в вере стоек был,
Себе достойную награду получил,
Часы из золота поднесены ему,
Цепочки только нет — не знаю почему.
И все одобрили такой бесценный дар,
И счастлив с этих пор стал весь Сенной базар.
1908 г.
1 Камчалы-ишан — ишан с плетью.
водяная
(Рассказ деревенского мальчика)
I
Случился жаркий день,— один я на реке:
Ныряю, плаваю, шныряю в тростнике.
Ну, накупался всласть, смыл с кожи пот и зной —
Пожалуй, думаю, пора уж и домой.
Нырнул в последний раз, на берег выхожу,—
Рубаху на плечи, а сам вокруг гляжу.
Тут сразу на меня напал какой-то страх,
И не пойму, с чего... вдруг вижу: на мостках
Старуха страшная — распущена коса,
И гребень золотой так и резнул в глаза.
Я поскорей в кусты, присел — и не дышу,
Сижу, дрожу, гляжу, за водяной слежу.
Как заплела косу — бултых, и с глаз долой,
Остался на мостках лишь гребень золотой.
От сердца отлегло, я подошел к мосткам —
Где столько храбрости взялось, не знаю сам.
Глаз не могу отвесть от гребня водяной,
Схватил его скорей и со всех ног домой.
Деревня далеко,— что если оглянусь?
И любопытно мне, и до смерти боюсь.
Осмелился, скосил через плечо глаза...—
Бежит старуха вскачь за мною, как коза.
Кричит: «Воришка, стой! Верни мне гребень мой.
Верни! Зачем украл мой гребень золотой?»
На крыльях ласточки лечу через луга —
Проклятая бежит, не отстает карга.
Вот и околица — с полсотни лишь шагов
232
Собаки залились, бегут со всех дворов.
«Ав-ав! гав-гав! — ко мне на выручку спешат.
Старуха струсила — и кинулась назад.
«Ага, летела ты, как муха,— я ей вслед:
Все ж гребень стал моим, старуха!» — я ей вслед.
До дома добежал, вбегаю сам не свой.
«Ой, мама, дай воды! — Вот гребень золотой!»
Я сильно напугал своим рассказом мать,
И гребень подарил, чтоб косы ей чесать.
II
Но вот настала ночь, и улеглись мы спать.
Ворочаюсь, не сплю, томлюсь. Уснула мать.
Под одеялом мне и душно, и темно.
Вдруг кто-то: стук-стук-стук! — стучится к нам в окно.
Не хочется вставать, прислушиваюсь я,
А в сердце холодок вползает, как змея.
Спросонок мать кричит:
«Кто там стучится к нам?
Кого нечистый дух гоняет по ночам?»
«Я — водяная. Где мой гребень золотой?
Украл его твой сын, мальчишка озорной».
Под одеялом я свернулся еж-ежом.
На лунный луч в окне гляжу одним глазком.
Старуха под окном. С волос течет вода.
Сердито так стучит. Ну, думаю, беда.
Мать гребень золотой дрожащею рукой
Схватила и в окно швырнула водяной.
Исчезла в тот же миг чертовка за окном.
Но до зари уснуть мы не могли потом.
Ох, и бранила же меня за гребень мать.
Закаялся с тех пор я вещь чужую брать.
1908 г.
СКАЗКА О КОЗЕ И БАРАНЕ
Жила-была семья в давнишние года.
И мужа, и жену замучила нужда.
Паслись баран с козой у бедных тех людей,
Коза была худа, баран — еще худей.
Сказал однажды муж: «Послушай-ка, жена.
На сено с каждым днем теперь растет цена.
Давай прогоним прочь барана и козу,
И на базар тогда я сено отвезу».
Жена — ему в ответ: «И вправду, муженек,
Не вижу я, какой от них в хозяйстве прок!
В обузу нам баран и в тягость нам коза, —
Пускай пойдут они, куда глядят глаза».
Барану и козе как поступить сейчас?
Исполнить надо им хозяина приказ.
И, взяв с собой суму, пустились оба в путь
В надежде, что ночлег отыщут где-нибудь.
Пошли. Идут, идут дорогой полевой.
Навстречу — ни души, ни мертвой, ни живой.
Идут, не ведая: далеко ли идти?
Вдруг волчью голову находят на пути.
Но боязно козе поднять ужасный груз.
Робеет и баран: ведь он известный трус!
Стоят они, дрожат, раскрыта их сума...
Коза твердит: «Возьми!» Баран: «Возьми сама!»
234
Коза: «Ты, дядюшка, поднимешь без труда!»
Баран: «А ты смелей гораздо, борода!»
Застряли на пути, ни взад и ни вперед,
Находку в руки взять — обоих страх берет.
Стояли б до ночи, вздыхая тяжело,
Но спутникам на ум решение пришло:
Схватили за уши ту голову вдвоем,
Упрятали в суму, пошли своим путем.
Пошли своим путем, в тревоге и тоске,
И вдруг заметили костер невдалеке.
Баран сказал козе: «У этого костра
Спокойно мы поспим до самого утра.
Пойдем! Боясь огня, к нам волки не придут,
Не догадаются, что близко наш приют».
Пришелся по душе козе такой совет,
Ответила она: «Согласна я, сосед».
Вот подошли к огню, увидели очаг...
Но почему же свет померк у них в очах?
Сидели волки вкруг веселого огня,
Варили кашу все, молчание храня.
В смятении коза, оторопел баран,
И каждый задрожал, испугом обуян,
Но говорят волкам: «Привет вам, господа’» —
Как будто робости в них не было следа.
Волков обрадовал нежданный их приход:
«Отменным кушаньем наполнится живот!
Мы всласть насытимся трапезою мясной:
Приправим кашу мы бараном и козой!»
Тут крикнула коза: «Вниманье, господа!
У нас имеется обильная еда!
Что ты стоишь, баран? Живее, ротозей,
Нам волчью голову достань-ка поскорей!»
Волками овладел смертельный страх, едва
Предстала мертвая пред ними голова!
Застыли, выпучив багровые глаза,—
Стучит копытами сердитая коза,
235
Стучит, шумит, кричит: «Ме-ме! Ме-ме! Ме-ме!
Четырнадцать голов лежат у нас в суме!
Ах, до чего, баран, ты глуп и бестолков:
Тащи-ка самую большую из голов!»
В чем замысел козы — баран смекнул тотчас
И хитрой спутницы исполнил он приказ,
И ту же голову он притащил опять,
И волки начали тогда дрожмя-дрожать.
Испуганным волкам теперь не до еды.
У них одна печаль: как выйти из беды?
У них теперь одна-единственная цель,
Забота лишь одна: как убежать отсель?
Тут самый старший волк, их опытный вожак,
Отодвигается и говорит им так:
«Недостает воды. Найду ручей в лесу,
И мигом обернусь, и воду принесу.
Чтоб каша не была невкусной и сухой».
Ушел он. Волки ждут. Проходит час, другой,
Ждут волки вожака, насторожили слух, —
Но след его простыл и затерялся дух!
Противен ужин им, не нужен им очаг,
Сомненья больше нет: сбежал, сбежал вожак!
Поднялся волк второй: «Я по воду пойду, —
Сказал он, — и его найду и приведу».
Понятно, что и он решил улепетнуть,
И показал другим к спасенью верный путь.
А волки ждут и ждут. Но из лесу с водой
Не возвращаются ни первый, ни второй.
Покинул их вожак, вожак нарушил долг!
Поднялся третий волк, за ним — четвертый волк,
И побежали прочь от страшного врага, —
Остались лишь баран с козой у очага.
И оба, поварам оказывая честь,
Придвинулись к огню и стали кашу есть,
236
Потом, довольные, у теплого костра,
Заснули сладким сном до самого утра.
Но вот уже рассвет прогнал ночную тьму,
И волчья голова упрятана в суму.
Друзья пустились в путь с тяжелою сумой...
Что вам еще сказать? Рассказ окончен мой.
1909 г.
ТРИ ИСТИНЫ 24
(по Майкову)
Жил один богач когда-то, в старину.
Много ел он и раздался в ширину.
Он по улице своей гулять привык.
Вот услышал он однажды: «Чик-чирик!»
Чик-чирик все громогласней, все смелей!
Не робея, закружился воробей.
Сел, чирикая, на шапку богача:
Настоящая, видать, каракульча!
А богач стоит, дивится: «Каково!
Маленький—а не боится никого!»
Как лопата, широка его рука,—
Воробей попался в лапу толстяка.
Тут оставил воробей свой чик-чирик,
Перешел на человеческий язык;
Хорошо владел он,— издавна знаком,—
Сима, Хама и Яфета языком.
Обращается с мольбою воробей:
«Если хочешь стать богаче, веселей,
Отпусти меня, дай волю мне, птенцу,
Ибо выгоды нельзя терять купцу.
238
Если ты меня отпустишь, — услужу:
Я три истины за то тебе скажу».
Отвечал купец: «Послушать я готов.
Если польза будет мне от этих слов,
Отпущу тебя на волю. Говори!»
Воробей сказал: «Вот истины, все три:
Не горюй о том, что было и прошло,
Не вернешь, как не вздыхай ты тяжело.
Ты за то., что не под силу, не берись,
Ты посильною задачею займись.
Слову всякому не очень доверяй,
Самого себя опорой избирай».
Рассердился наш богач, сказал в ответ:
«Воробей, от этих слов мне пользы нет,
Это стертые и лживые слова,
А купцу к чему фальшивые слова?»
Тут воробушек вздохнул, и, трепеща,
Он воскликнул на ладони богача:
«Не горюй о том, что было и прошло»,—
Эту истину понять не тяжело:
Если деньги потеряешь ты, богач,
Не горюй о них, не пьянствуй и не плачь.
«Ты за то, что не под силу не берись»,—
С этой истиной без спору согласись:
За рублем гоняясь, жадным ты не будь,
Без рубля тебя оставит дальний путь.
«Слову всякому не очень доверяй,
Самого себя опорой избирай» —
Это значит: никому не верь ни в чем,
Всякий сам себя считает мудрецом,
239
Видит он: журавль по небу чертит круг,
И синицу выпускает он из рук...
«Эти истины я слышал много раз,
Но свободен ты, лети, исчезни с глаз!»
Так сказал богач, и, важен и спесив,
Руки за спину степенно заложив,
Он по улице направился своей.
От него отстать не хочет воробей!
То над жирными ушами пролетит,
То пред самыми глазами пролетит,
То прямехонько, то косо пролетит,
То, смелея, мимо носа пролетит!
Тут вскричал богач: «Зачем ты мне дерзишь!
Так меня за доброту благодаришь?»
Воробей промолвил: «Дело знатоков —
Оскорблять тебе подобных дураков!
Для чего искать примера далеко?
Сам подумай, убедишься в том легко.
Если б разумом ты не был так убог,
То сегодня ты бы стал богат, как бог!
Рот разинув, басню слушал ты мою.
Я вниманием польщен, не утаю.
Только, слушая, как воробей поет,
Не подумал ты: «Вспорю ему живот!»
Ты б сокровище вселенной увидал,
Ты бы жемчуг драгоценный увидал.
Не солгу,— он больше крупного яйца,
Нет ему во всей вселенной близнеца.
Ты бы всех своим богатством затмевал,
Но по глупости ты счастье прозевал!»
240
Тут глаза у бая злобой налились,
Стал он кошкою, когда ей крикнут «брысь!».
Задыхается, шипит от гнева он,
То бежит направо, то налево он,
По коленям жирным бьет себя купец,
Убивается: «Ох, дурень я, глупец!»
Все ж на хитрости пускается толстяк,
Ибо слышал: кто не хитрый, тот дурак.
Чтобы птицу вновь поймать, он прячет вздох,.
Рассыпает он никчемных слов горох:
«Как мне жаль тебя, бедняжка воробей!
Ты воистину бродяжка, воробей!
Нет ни крова, ни постели у тебя,
Жизнь цыгана, в самом деле, у тебя!
Летом, если правду молвить, полбеды.
А зимой, когда в густом снегу сады?
Или осенью, когда, того и жди,
Зарядят все эти мелкие дожди?
То ли дело мой обильный, теплый дом,—
Все, что надобно душе, найдешь ты в нем!
Печка жаркая натоплена с утра,
Восхитишься ты: «Здесь летняя пора!»
А какое у меня припасено
Для тебя, дружок, несчетное зерно!
Что летать тебе без толку, пырр да пырр,
У меня, вот, что ни день — веселый пир!»
Но каков — теперь мы знаем — воробей, —
Издевается над баем воробей:
241
«Недоносок ты, урод, молокосос!
Брюхо выросло, а разум не дорос!
В красноречье — мыслишь — всех ты превзошел,
А выходит — настоящий ты осел!
«Не горюй о том, что было и прошло», —
Этой истины значение светло,
Но не понял ты, горюешь ты, богач, —
Бесконечен будет горький этот плач.
«Ты за то, что не под силу, не берись»,—
Эти мудрые слова тебе дались?
Нет, не понял ты, не хочешь ты понять,
Что не в силах ты, глупец, меня поймать.
Заведется меж людей простак дурной,
Он зовется «воробьиной головой».
Но, пожалуй, воробьи умнее вас:
В этом ясно убедился ты сейчас.
Воробьиная не ты ли голова?
Я сказал тебе: «Ничтожны все слова,
Ты не очень доверяй словам чужим...»
Что ж побасенкам поверил ты моим?
Все три истины ты испытал теперь.
Все три истины ты на себе проверь.
Поразмысли, недотепа, говори:
Как могу я жемчуга хранить внутри?
Да притом еще в яйцо величиной?
Разве ты не полоумный, не дурной?
У тебя в руках я бился, у глупца,—
Целиком я меньше малого яйца!..»
242
Осмеяла наша птица богача.
Он плюется, он бранится сгоряча.
Но, подумав, порешил он не болтать,
Чтоб в глазах людей посмешищем не стать.
Свой позор держал он втайне двадцать лет,
Но, подвыпив, разболтал он свой секрет,
У хмельного тайну выведал сосед,
У соседа позаимствовал поэт.
1912 г.

ВОСПОМИНАНИЯ

Основной причиной написания этих «Воспоминаний»
было то, что ряд издателей обратился ко мне с просьбой
дать им мою автобиографию.
Взял я перо, чтобы изложить вкратце свою авто-
биографию, начиная с дня рождения моего и кончая
сегодняшним днем, но нивесть как случилось — впал
я в многословие.
Жизнь моя (читатели и сами убедятся в том) прошла
довольно нехорошо, довольно мрачно, но вместе с тем
и интересно, поэтому, начавши писать, я не удержался,
чтобы не написать все то, что помню о себе.
Я решил, что мои воспоминания удобнее выпустить
в двух частях: первую — о событиях, которые произошли
со мной до самого приезда в Уральск, и вторую — о том,
что я пережил вплоть до настоящего момента, когда
пишу эти строки L
Г. Тукаев
29 сентября 1909 года
1 «Воспоминания» Г. Тукая публикуются на русском языке
впервые. Продолжения своей автобиографии (т. е. второй части)
Г. Тукай не написал.
ЧТО я ПОМНЮ О СЕБЕ
I
Мой отец, Мухамед Тариф — сын муллы Мухамед
Галима из деревни Кушлавыч, в 14—15-летнем воз-
расте поступил в Кышкарское медресе и, пробыв там
ровно столько, сколько нужно было для учебы, еще при
жизни своего престарелого родителя вернулся в нашу
деревню Кушлавыч, где и стал муллой.
Став муллой, он тут же женился, но прожил со своей
супругой лишь несколько лет. Супруга его скончалась,
и осталось у него двое детей: сын и дочь.
После этого отец женился вторично: на сей раз взял
себе в жены дочь Зиннатулла хазрата из деревни Училе
по имени Мамдуда (мою мать).
Прожили они с моей матерью полтора года, после
чего родился их первый ребенок — я.
Не прошло и 5 месяцев со дня моего появления на
свет, как мой отец, недолго проболев, скончался...
Со своей овдовевшей матерью прожил я немного,
после чего она отдала меня на впеменное воспитание
одной бедной старушке по имени Шарифа из нашей же
деревни, а сама вышла замуж за имама 1 из селения
Сасна.
К этому времени ни одного моего родственника в
деревне не было, родители же моего отца (дедушка и
бабушка) умерли давно, а в избушке старухи Шарифы
я был лишним, обузой, поэтому она меня, вполне понят-
но, не воспитывала; где там воспитание — она не прояв-
1 Имам—то же самое, что и мулла. (Примечание переводчика
В последующем все примечания также переводчика.)
248
ляла по отношению ко мне даже ласку, столь необходи-
мую для любого малого ребенка.
Не знаю, как я жил у этой старушки. Полагаю, что
тогда мне было не более двух, двух с половиной лет.
Женщины, перед глазами которых прошло мое детство,
рассказывают мне сейчас, что воспитательница моя
очень плохо относилась ко мне.
Говорят, в зимние ночи выходил я на двор босой,
в одной рубахе, а через некоторое время возвращался
обратно, чтобы войти в избу. Известно, что зимой не
только для ребенка, но и для людей взрослых составляет
большой труд открывать дверь деревенской избы, поэто-
му, естественно, я сам не мог сделать этого и ждал в
сенях, пока подошвы ног моих не примерзали ко льду.
Старуха же по своей «доброте» думала: «Не умрет
обуза!» — ис бранью впускала меня домой, когда ей
заблагорассудится.
Старухи этой теперь нет в живых.
Надо полагать, за то время, пока я находился у этой
старухи, моя мать прочно обосновалась у того муллы,
потому что, как рассказывают, однажды она прислала
за мной подводу. На этой подводе, как говорят, меня
повезли в Сасну.
Впрочем, об этом я и сам смогу поведать. То ли в те
самые мгновения, когда садился на подводу, стал я
кое-что понимать, несмотря на то, что был ребенком,
то ли совершенно по иной причине, мне сейчас и самому
кажется, будто я помню все: и что я ехал в Сасну, и что
я ощущал себя в широком, счастливом мире, и, кажется,
всю дорогу перед моими глазами сверкали какие-то
лучи.
Мне известно, что в Сасну я тогда доехал. Каким
образом я доехал, кто меня встречал — этого не могу
сказать. Но до сих пор помню, как полузабытый сон,
что отчим меня ласкал, а за чаем намазал для меня
сотовый мед на белый калач; помню, хотя и смутно, о
своих тогдашних восторгах.
Но, как рассказывают, счастье мое длилось недолго.
Прожив с этим муллой год, а может быть и меньше,
моя мать умерла от болезни, не знаю какой.
То, что я пишу, это только редкие минуты, да и то
лишь самые яркие, врезавшиеся в память ребенка. Об
остальном мне говорили люди. Я и сейчас помню, как
249
выносили тело моей покойной матери, а я — босой, с
непокрытой головой, вылез из-под ворот и долго бежал
за процессией, захлебываясь слезами:
— Верните мне мою маму! Отдайте мне мою маму!
Со смертью матери я остался сиротой, стал лишним
в доме саснинского муллы, поэтому он меня отправил
в Училе, к отцу моей матери — дедушке.
Моя бабушка по матери умерла давно, задолго до
замужества мамы, и дедушка женился на одной вдове,
у которой от какого-то муллы осталось шестеро детей.
Деревня Училе 1 (как это видно и по названию) была
очень маленькой и бедной деревней, к тому же в те годы
в тех краях был голод. Надо ли говорить, что и сам дед
жил очень плохо.
И меня, сиротинушку, отдали в эту семью, и без
того очень бедную и со стольким количеством едоков.
Среди шести голубков моей названной бабушки я
один выделялся как галчонок, поэтому не было у меня
утешителя, когда плакал, не ласкали, когда хотелось
понежиться, не жалели, когда был голоден или одоле-
вала меня жажда. Только и знали, что толкали да били.
Семья эта, надо полагать, была до такой степени
бедной, что помню, как дедушка, бывало, ходил по
соседним богатым деревням, собирая подаяние.
Так шли дни: здесь я, как говорят, болел и оспой,
перенес еще какие-то недуги, очень ослаб. Все члены
этой семьи (кроме девушки-подростка Саджиды) от-
носились к моим болезням безразлично. «Хоть бы умер,
что ли, — одним ртом меньше». До сих пор я помню, как
сестра Саджида тайком от бабушки утешала и лас-
кала меня, а стоило, бывало, появиться бабушке, она
принимала другое выражение лица, словно нет у нее
никакого дела до меня.
Сестра Саджида запомнилась мне как некая
добрая фея. И если задумаюсь я теперь о ней, она
предстает перед моими глазами в образе белого, чисто-
го ангела.
Что бы то там ни было, я оказался лишним в этой
семье. Как-то раз, надо думать по совету бабушки, де-
душка отправил меня с попутным ямщиком в Казань.
Доехав до места (наша деревня всего в 60 верстах от
1 Училе — буквально: три дома.
250
Казани), ямщик пошел на Сенной базар и ходил там,
предлагая: «Кто возьмет мальчика на воспитание?»
Кто-то вышел из толпы, взял меня и увел домой,
имея намерение использовать меня в качестве бессроч-
ного мальчика на побегушках.
Жизнь свою я теперь представляю очень смутно,
будто вижу ее сквозь полусомкнутые веки.
Я знаю, что однажды отчего-то заболели мои глаза,
и привели меня к какой-то знахарке. Та пыталась поло-
жить мне в глаза кусочек сахара, а я не давался, бил-
ся, напрасно стараясь помешать ей.
Позвольте мне вкратце описать положение моих
новых родителей.
Жили они в Новотатарской слободе. Отца звали
Мухаметвали, а мать — Газизой.
Отец торговал на толкучем рынке или был коже-
венником, не могу сказать точно, а мать безустали шила
на богачей каляпуши I
Мать сама носила каляпуши на Сенной базар,
иногда по делу ходила к богачам. Порой, случалось,
она и меня брала с собой. С любопытством я рассмат-
ривал красивую обстановку байского дома: бьющие,
как церковные колокола, часы, большие, от самого пола
до потолка, зеркала и громадные, с сундук величиной,
органы. Казалось мне, что богачи живут в раю. Однажды,
когда мы были в байском доме, я долго глядел на
павлина, который ходил по двору, распустив свой бле-
стящий на солнце хвост с драгоценными перьями.
Родители мои были трудолюбивы. Здесь мне не
пришлось голодать.
Изредка мы с матерью бывали на Ташаякском база-
ре, с завистью я смотрел то на горы игрушек, то на
счастливую детвору, кружащуюся на деревянных конях
карусели. Я бы тоже оседлал одного коня, но нет денег.
Спросить у матери не смею, а сама она не догадается.
И, завидуя чужому счастью, я возвращался домой.
Не забыть мне и летние дни, когда я с мальчишками
бегал по зеленому лугу между двумя слободами, пере-
гоняясь с летящим гусиным пухом. Усталые, мы шли
к башне Сююмбеки и отдыхали возле нее на зеленой
травке.
1 Каляпуш — род тюбетейки.
251
Года два или больше прожил я у этих родителей.
Вдруг они оба одновременно заболели и, надо думать,
чувствуя близкую смерть, решили: «С кем останется
этот ребенок, если мы умрем? Хоть бы в родную дерев-
ню его отправить!» Они разыскали ямщика, что привез
меня тогда в Казань, и тот отвез меня снова в деревню
Училе.
Можно себе представить, как приняли меня: ведь там
думали, что навечно избавились от меня. Дедушка и
бабушка окончательно потеряли надежду отправить меня
в город, поэтому они договорились сбыть с рук лиш-
него члена семьи где-нибудь в соседней деревне. Стоило
кому-нибудь приехать в Училе, как они говорили ему,
что могут отдать на воспитание мальчика-сироту.
И действительно, через некоторое время забрал меня
к себе некий Сагди из деревни Курлай, что нахо-
дится от нас всего лишь в семи верстах: у него не
было ни одного сына.
С этого момента я считаю себя вправе начать авто-
биографию от первого лица, и, наконец-то, буду иметь
возможность писать не «как говорят, ходил» а просто
«ходил», не «надо полагать, сделал то-то и то-то», а
просто «сделал то-то и то-то».
II
Я вышел из дома дедушки и сел в телегу дяди Саг-
ди. Дедушка и бабушка (видно, лишь ради соблюдения
приличия перед дядей Сагди) вышли провожать меня.
Кроме них, вокруг телеги крутились еще босоногие маль-
чишки, которым любопытным показался мой отъезд.
Телега тронулась, я сидел рядом с дядей Сагди. В
дороге он говорил мне:
— Вот скоро приедем в Курлай, там, верно, ждет те-
бя мать. У нас много катыка, молока и хлеба, вдоволь
будешь кушать их.
А когда осталось две-три версты, он стал утешать
меня, суля счастье в своем доме. А я переживал в
душе особую радость — ведь давно уж мне не приходи-
лось испытывать столько ласки.
Стояла красивая летцяя пора. Отрадно мне было
смотреть на зеленые травы и леса, а солнце ласкало
своими нежаркими лучами.
252
Вот и Курлай. Дом дяди Сагди, оказалось, стоял
недалеко от околицы. Проехав немного, мы останови-
лись возле низкой избенки с соломенной крышей. Моя
новая мать, как о том предупреждал дядя Сагди, вышла
нас встречать. Она открыла ворота. Улыбаясь, сняла
меня с телеги и повела в дом.
Отец распряг лошадь, кончил свои дела и тоже за-
шел домой.
— Жена, иди, принеси мальчику катык и хлеба! —
сказал он с порога.
Она сейчас же сбегала в погреб за катыком и дала
мне половину огромного ломтя хлеба. Со дня приезда из
Казани я не ел как следует, поэтому катык с хлебом
уничтожил с большим аппетитом.
Когда я наелся, то, спросив разрешения у матери,
вышел на улицу. Боясь заблудиться, я поминутно огля-
дывался. Вдруг меня со всех сторон обступили нивесть
откуда взявшиеся деревенские мальчишки.
С изумлением смотрели они на меня, и, видно, было
чему изумляться: бегая целыми днями из одного конца
деревни в другой, они впервые встретили меня. А тут
еще на мне была полосатая ситцевая рубашка, кото-
рую я привез из Казани, и каляпуш из разноцветного
бархата — подарок матери перед моим отъездом в
Училе.
Долго разглядывали меня курлайские мальчишки,
потом разошлись. Я, не успев с ними сдружиться, по-
шел домой.
Дома я увидел двух взрослых девушек, которых
раньше не видел. Одна из них была здоровой, красно-
щекой, голубоглазой; вторая — хромая, с клюшкой под-
мышкой.
— Вот это твои сестры, эта — Саджида, эта — Сабира,
поздоровайся с ними! — сказала мне мать. Я, подойдя
несмело, протянул им руку.
Это были дочери дяди Сагди, хромую звали Сад-
жида. Таким образом, я начал здесь жить. Познакомил-
ся и с деревенскими мальчишками.
Здесь было много и катыка, и молока, и хлеба — об
этом рассказывал еще в дороге дядя Сагди.
Через месяц, или больше, началась страда. Отец,
мать и обе мои сестры уходили жать. Я не ходил. Вместе
253
с приятелями бегал я по деревне или валялся на лу-
гах. Когда днем, во время игр, я чувствовал, что про-
голодался, то бежал домой, пробирался в избу через
боковое окно и уплетал ломоть хлеба и картофель, ос-
тавленные мамой для меня. После обеда дверь запира-
лась, но, зная, что я прибегу покушать, боковое окошко
оставляли открытым.
В страду весь народ уходил в поле, в деревне оста-
вались только неработоспособные старики. Пользуясь
этим, мы не хуже коз истребляли зеленый лук в огоро-
дах. Если заметит нас какая-нибудь старуха, мы момен-
тально убегали, перепрыгнув через плетень. А бедная
старуха только бранилась да сжимала зубы — больше
ничего она не могла сделать.
Если вспотеем во время игр, то бежим в ручеек за
нашим током. Там мы купались часами, ловили рубаш-
ками и штанами мелких рыбок. Веселая пора!
Однажды вечером вернулся я домой после таких
забав и увидел, что все сидят хмурые и невеселые. Не
успел я и подумать: от чего бы это? — как сестра Сабира
вскочила на саке1, забегала, начала метаться из угла
в угол. Глаза ее были страшные. Мне сказали, что она
«тронулась».
В ту ночь дома никто не спал. Один я, не в силах
больше бороться со сном, вышел во двор и заснул там
в телеге. Утром, едва забрезжил рассвет, меня разбудил
чей-то голос:
— Сестра твоя Сабира скончалась, а ты спишь, вста-
вай, вставай!
Я раскрыл глаза: около меня стояла мать. Конечно,
новость эта и для меня была необычной; как ни сладок
сон, я вскочил.
Сабиру похоронили в тот же день. Не прошло и
двух-трех дней, как я услышал, что мать говорила
отцу:
— Вот, не зря сказано: «Корми дитя-сиротку -
нос и рот будут в крови, корми теленка-сиротку — рот и
нос будут в масле! Вот. наверное, беда отчего стряс
лась».
Потом эти же слова мать говорила и мне, стоило толь-
ко не послушаться ее или не так выполнить ее поручение.
1 Саке — нары, заменявшие н стол, и стулья, и кровать
254
С отцом мы были очень дружны. Никогда он не ру-
гал меня.
Однажды, когда износилась моя одежда, которую
я привез из Казани, отец решил дать мне голубую хол-
щевую рубашку и бешмет своего сына, умершего за год
до моего приезда.
Мать отчаянно сопротивлялась.
— Я никому не могу отдавать одежду сына, я храню
ее как память!
— Ну, довольно тебе бабье упрямство показывать,
что ж, он голым должен ходить, раз не твое дитя? —
сказал отец и почти насильно одел меня.
Ш
Кончилась жатва, наступила осень. Когда убрали
поля, принялись копать картофель.
Во время уборки картофеля мне не пришлось бегать
и играть, как это было в страду: мне велели складывать
в мешки вырытую картошку. Я хорошо все это делал.
Ходил я босиком, несмотря на то, что стояли осен-
ние холода. Когда ноги зябли, я их зарывал в землю.
Как-то раз сидел я в огороде, зарыв ноги в землю.
Хромая Саджида, копавшая картофель, сразмаху всади-
ла в мою ногу острую лопату. Я вскрикнул, вскочил с
места и, отбежав прочь, заплакал. Рана оказалась глу-
бокой. Засыпал я ее землей и опять приступил к работе.
Но теперь, как ни мерзли ноги, я не решался зарывать их.
Спросят: «Зачем это я написал?»
Как зачем? Взял да написал, потому что нога тогда,
очень болела, и сейчас еще имеется рубец.
Но вот кончилась работа и на огороде.
Однажды вечером родители сказали, что завтра ут-
ром меня поведут учиться к абыстай *.
Заря только занималась, не взошло еще и солнце, а
мы встали, попили чаю. Когда убрали посуду, мать за
руку повела меня в дом, в пяти-шести шагах от нас.
Зашли. Абыстай, будущая моя учительница, сидела о
прутиком в руке. Вокруг нее было множество девочек —
моих ровесниц, встречались и постарше. Среди девочек,
словно горошинки в пшенице, виднелись и мальчишки
1 Абыстай — жена муллы.
255
Мать вручила абыстай два каравая хлеба, копейку
или две денег, и все мы долго читали молитву.
Когда ушла мать, я начал громко, нисколько не
стесняясь девочек, читать: «алеп-пи, ти-си, джом-кый»1.
Через несколько дней после такой зубрежки дали мне
«Иман шарт» 1 2.
Кажется, мне на всю зиму хватило изучения иджека3
и суры4 этого «Иман шарта». В эту зиму я крутился
все вокруг этого короткого «Иман шарта».
Но однажды, когда абыстай не было дома, я услы-
шал, как некоторые шаловливые девочки говорили:
— Калиматен таибатен 5, наша мать богатая женщи-
на, вся грудь в серебре, весь нос в...
Как раз я заканчивал «Иман шарт», и слова эти
явились как бы приложением к нему. Каждое неслыхан-
ное слово и каждая невиданная вещь хорошо запоми-
нается, поэтому, естественно, я запомнил эти слова и
повторял их перед мальчиками, менее грамотными, чем
я, и любил их смешить.
IV
Прошла первая моя курлайская зима. Наступила
весна, начал таять снег. Вскоре поля стали чернеть, ос-
вобождаясь от снега.
И вот сабан-туй. В этот день меня разбудили очень
рано и дали маленький мешочек, чуть больше кисета.
С этим мешочком я пошел по деревне.
Сельчане и без того просыпаются очень рано, но се-
годня, в честь сабан-туя, встали еще раньше. Повсюду
видны были радостные лица и слышались ласковые
слова.
В какой бы я дом не заходил, везде, зная, что я
осиротевший сын муллы, давали мне сверх положенных
для каждого мальчика конфет и двух пряников еще одно
крашеное яйцо. Поэтому мой мешочек очень быстро
.наполнился крашеными яйцами, и я воротился домой.
1 Названия букв в арабском алфавите.
2 Арабский букварь.
3 Иджек — изучение по слогам.
4 Сура — чтение сплошного текста, заучивание напамять.
5 Слова из «Иман шарта», на которые учащиеся сочиняли
пародию.
256
А остальные мальчики ходили еще и после меня. Мои
родители удивились и обрадовались тому, что мой
мешочек наполнился так скоро.
Завтракал я в тот день или нет — не помню. Отдал
мешочек матери, а сам, схватив несколько яиц, выбежал
на улицу.
Солнце уже поднялось, вся деревня купалась в его
лучах. Парни и девушки, щегольски надев белые чулки
и особенно тщательно завязав оборки лаптей, высыпали
на улицу.
Старшина сабан-туя с флагом — лоскутком тряпицы,
насаженным на древко, — обходил дома, собирая платки,
ситец 1. Мы, босоногие мальчишки, бегали за ним, не
отставая ни на шаг.
Когда закончился сбор платков и разного тряпья,
весь народ — и женщины, и дети — вышли на луга.
Начались борьба, скачки. Тут же с возов продавали оре-
хи, семечки и белые с красным пояском пряники.
И, конечно, самым лучшим подарком, какой мог
предложить парень девушке, считался белый с красным
пояском пряник, потому Tito о нем есть даже деревен-
ская песня:
На луга прилетел беркут,
Пугает гусей,
Белый пряник с красным пояском
Нравится очень девушкам.
И скачки были, и мальчики бегали, и платки разда-
рили, таким образом, сабан-туй кончился.
Теперь я не могу вспомнить — сколько длился этот
сабан-туй: может быть, 3—4 дня, но мне казалось —
только один день, и я его описал.
Но вот еще что надо сказать: это лето я не мог про-
вести как прошлогоднее — в играх: перед самой весной
родился у дяди Сагди сын, и, пока мать была на рабо-
те, я смотрел за ним.
После рождения Садри (ребенка назвали Садрет-
дином) отец продолжал любить меня попрежнему, но
мать вовсе перестала разговаривать со мной, за исключе-
нием тех случаев, когда она приказывала сделать что-
1 По обычаю, старшина обходил дома, собирая вещи для по-
дарков-призов.
257
нибудь. Старалась обидеть меня даже та хромая девуш-
ка: лаская Садри, она язвительно приговаривала:
— Свой собственный братишка! Родной братишка!
Так я лишился той маленькой крупицы любви, кото-
рая выпала было на мою долю.
Вот опять пришла страда. В прошлом году я носился
по улицам, когда взрослые уходили на работу, а теперь
взяли в поле и меня. На моем попечении находился
Садри, которого я должен был возить в коляске. Лето
прошло у меня в работе — настоящей муке для детей,
так любящих игры и забавы.
V
Осень. Как обычно, я помогал копать картофель, и
после этого отдали меня в медресе, а не к абыстай, у
которой мальчики учились вместе с девочками.
В медресе я очень скоро изучил иджек и суру «Хэф-
тияка» \ после чего принялся за «Бадэвам» и «Кисек-
баш» 1 2. Уроки я усваивал быстро, и, чтобы не сидел я без
дела, стали давать мне отстающих детей. Один из них —
байский сын—иногда приглашал меня к себе домой.
Я у них пил чай и ел бэлиш 3 с начинкой из полбы.
Я хорошо учился и выполнял кое-какие домашние ра-
боты. Так, в мои обязанности входило: утром открывать
трубу—для этого надо было лезть на чердак; закрывал
ее тоже я; вязать снопы соломы, которой топили печь;
гнать корову в стадо, встречать ее и т. д.
Иногда летом мы с отцом ездили на Атнинский 4 ба-
зар. Пока отец ходил по своим делам, я караулил ло-
шадь.
Деревенский мулла Фатхерахман хазрат, то ли он
был однокашником моего отца по медресе, то ли еще по
какой-нибудь неизвестной мне причине, еженедельно да
вал мне по пяти копеек. На эти деньги я покупал на
базаре калач и всю дорогу, когда ехали обратно, лако-
1 «Хэфтияк» — сборник, составленный из наиболее коротких
суры корана.
2 «Бадэвам», «Кисек-баш» — религиозные мусульманские учеб-
ники.
з Бэлиш — пирог,
4 Атня — большая деревня, ныне райцентр ТАССР.
285
милея им. Обычно я сидел позади отца. Порой он обора-
чивался ко мне и говорил:
— Оставил бы калач и матери!
— Ладно, — отвечал я и старался поменьше откусы-
вать. Но не помню: оставалось ли что-нибудь от кала-
ча, пока мы доезжали до дома?
В Курлае я стал помнить себя, поэтому я так долго
остановился на нем. Сейчас в двух словах опишу еще
несколько фактов, связанных с Курлаем, и перейду к
другому.
Саджида долго болела чахоткой. Если надо было ей
сходить в баню или еще куда-нибудь, отец брал ее на
спину. Наконец, она умерла. И отца схватила какая-то
болезнь. Однажды он только что вернулся из соседней
деревни и распряг лошадь, как вдруг отнялась у него одна
нога. Разное говорили люди о его болезни: «Поразил
лошадиный бес», «Звезда стрельнула» и т. д. Отец не
бросил работу, только он стал прихрамывать на эту ногу.
В один из осенних дней, после полудня, когда отец
с матерью были на току, а я читал у окна «Рисаляй га-
зиза» ’, к нашему дому подъехала лошадь. Возница за-
шел к нам и спросил:
— Где твои родители?
Я ответил. Он велел позвать их. Я побежал на ток и
сказал:
— К нам кто-то приехал. Спрашивает вас.
Вскоре мои родители пришли домой, поздоровались
с гостем, приготовили чай. Несмотря на присутствие
гостя, пригласили на чаепитие и меня. Даже больше —
передо мной положили кусок сахара, что было явлением
весьма необычайным.
Отец спросил гостя:
— С чем пожаловали?
— Приехал вот за этим мальчиком,— ответил тот.
Отец удивился его словам и стал расспрашивать, за-
чем да почему... Тогда гость рассказал:
— Я из Кушлавыча. Мальчик этот — сын имама на-
шей деревни. Несколько лет тому назад мы потеряли его
и были в неведении относительно его судьбы. Вот сейчас
нашли. Он оказался у вас. В Уральске живет его дядя,
женатый на родной его тете по отцу. И вот этот самый
1 «Рисаляи газиза» — поэма, написанная в начале XIX в.
259
дядя прослышал, что племянник очутился в простой
семье и возгорелся намерением выписать его к себе. Нынче
я был в Уральске, получил его повеление разыскать
этого мальчика. Вот сейчас я его увезу с собой.
Родители сильно расстроились от такого известия.
— Вон ведь как получается! Значит, мы зря кормили
его 3—4 года? Ведь пуд хлеба стоил тогда столько-то, а
сейчас, когда паренек подрос и может работать, должны
будем отдать тебе? Нет, мы не согласны. Если он им
родня, почему раньше не вспоминали о нем?
Изредка и мать вставляла что-нибудь вроде:
— Нет уж, у нас нет ребенка, которого можно было
бы отдавать кому попало!
Тогда гость — дядя Бадретдин стал угрожать:
— Не имеете права держать чужого ребенка! Я вот
сейчас же заявлю уряднику! Мы ищем его, ищем, а он —
у вас. Да я вас под суд отдам!
Таких угроз достаточно для деревенского люда, и
бедные мои родители сдались. Мать разревелась:
— Ну, отец, смиримся. Не суждено, видно, воспитать
чужого ребенка. Да сохранит аллах, беды с ним не обе-
решься...
Согласился и отец. Правда, напоследок попытался он
воспротивиться, но сопротивление его похоже было на
слегка волнующееся после крепкой бури море.
Напялили на меня старый мой бешмет, надели худые
войлочные калоши и посадили на подводу. Бедные мои
родители, заливаясь слезами, провожали до околицы
деревни. Мать крикнула мне на прощание:
— Смотри, не забывай нас, не забывай! Забудешь
нас — быть тебе исчадием ада! — и мы выехали из де-
ревни.
Отъезд мой решился всего-навсего за полчаса, поэто-
му я не смог попрощаться со своими приятелями и знако-
мыми.
Проехали мы немного, как настал вечер, стало тем-
неть. В деревне Училе завернули мы к моему дедушке.
Там угощали нас чаем.
В семье этой ничего не изменилось, только сестра
моя Саджида вышла замуж.
Выпив чаю, мы снова выехали, миновали какие-то
деревни: Верхний Аты, Нижний Аты, Средний Аты, и,
260
примерно, около полуночи прибыли в мою родную де-
ревню Кушлавыч.
Видно, по дороге я изрядно устал: только мы зашли
в дом дяди Бадри, сон свалил меня с ног.
Проснувшись утром, я обнаружил, что лежу в черной
избенке. Ничего похожего на мебель здесь не было, за-
метны только посуда, ложки, ковш, хомуты, шлея ит.д.
Семья дяди Бадри состояла из рослой голубоглазой,
с добрым лицом жены по имени Гайша, 14—15-летнего
сына Камалетдина, двенадцатилетней дочери Кашифы и
грудного ребенка Нагими. Позавтракав, мы пошли в но-
вый белый дом, стоящий почти напротив старого. Он
нисколько не походил на ту избенку, где ночевал я:
стены — желтые, сосновые, мебель, письменный стол —
были отменные для деревни. Когда я увидел, что ам-
бары дяди Бадри ломятся от мяса, круп, пшеницы, ржи,
я решил, что он — один из самых богатых людей этой
деревни. Камалетдин показал также и большой сад, по-
осеннему увядший, но со множеством ульев.
Не хотелось мне уходить из этого белого дома, и я
собрался ночевать здесь.
Вечером, перебирая книги, я обнаружил здесь «Фева-
кихель-джоляса» !, которую и начал читать. Последние
стихи мне очень понравились, я старался понять их, в
Курлае читал я только «Газиза»1 2 и «Собатель-гаджи-
зин»3, встретив в книге неприличные слова, я встал в
тупик и задавал вопрос: «Неужели о таких вещах можно
писать и в книгах?»
Иногда, под впечатлением той же самой «Февакихель-
джоляса» ходил я к тете Гайше, которая в черной избе
стирала белье, и вступал с ней в жаркий спор. Она ру-
гала мужчин, а я, в свою очередь, надсмехался над жен-
щинами.
Где бы я ни был, народ в отличие от мальчиков об-
ращался со мной как с сыном муллы; даже в праздники
мне нельзя было участвовать в различных играх со сво-
ими сверстниками; поэтому я и сам старался вести себя
как подобает сыну муллы и поступать сообразно с про-
1 «Февакихель-джоляса» — сборник художественных произведе-
ний и фольклора, светского содержания, составленный Каюмом
Насыри.
2 «Газиза» — то же самое, что и «Рисаляй Газиза».
3 «Собатель-гаджизин» — поэма, относящаяся к XVII веку.
261
читанными книгами. Так, однажды, зашел к нам Сит-
дик — весьма уважаемый в нашей деревне человек. Он
слышал о моем приезде в Кушлавыч и хотел поздоро-
ваться со мной. Он был нетрезвым. Подойдя ко мне, он
приветствовал меня, я не ответил. Он протянул руку, а я
не дал ему свою. Спросили, почему я так сделал. В от-
вет я отчеканил стихи из «Бадэвама»:
С пьяным не здоровайся,
Поздоровается — молчи...
Вся семья дяди Бадри удивилась этому.
Дядя Бадри уехал по своим делам в Казань, где
пробыл с месяц. Это время я не терял даром. Вместе с
Камалетдином я посещал заведение вроде медресе, имев-
шееся в нашей деревне. Частенько приходилось там и
ночевать.
Видно, хазрат был любителем «жесткого» метода
обучения и «просвещал» своих учеников побоями. Я сам
дрожал от страха, видя, как он дико избивал по не-
скольку детей ежедневно.
Даже в это короткое время меня пугала возможность
отведать палки хазрата. Тяжело было, когда меня вмес-
те с другими шакирдами гнали на утренний молебен. Я
жил одним желанием: «Эх, скорее вернулся бы дядя
Бадри, уехал бы в Уральск!»
И, наконец, дядя Бадри вернулся. Привез он мне
новую шапку, новые валенки, новый бешмет. Обнову эту
я надел с превеликой радостью, а все старое спрятал на
чердак: авось когда-нибудь приеду, посмотрю.
В Кушлавыче я прожил еще несколько дней и вы-
ехал вместе с дядей Бадри в Уральск.
На исходе суток мы достигли Казани и остановились
где-то около Сенного базара. Вдруг мы увидели, что к
нам бежит с распростертыми объятиями немолодой уже
человек. На глазах его блестели слезы, а борода почти
вся была седая. Это был Мухаметвали, у которого я жил
в Казани.
— Жив? Ведь мать-то только вчера видела тебя во
сне. Пойдем к нам, чайку попьешь, переночуешь у нас!—
заговорил он, подбежав ко мне.
Дома нас встретила мать. Соскучилась, бедная, за-
плакала.
262
Накрыли стол. Отец сбегал в харчевню, принес отту-
да пельмени. Старики подробно расспросили меня, что
я пережил за это время. Я им рассказал все, что пом-
нил.
Ничего нового у них не было. Только борода отца
поседела, да они переехали из Новотатарской слободы.
В тот день ночевал я у них. Утром, после завтрака,
мать посадила меня в лохань и вымыла. Потом она на-
дела на меня хороший каляпуш и дала кожаные брюки,
столь нужные при длительном путешествии зимой.
Провожая меня в номера, к дяде Бадри, она хотела
подарить мне на память четки и еще что-то, но я почему-
то отказался.
— Не нужно, ничего не нужно, я ведь к богатой род-
не еду!
Наш номер был не очень плохим ине очень хорошим,
а средним.
Алты-биш Сапый1, который должен был меня повезти
из Казани в Уральск, еще не прибыл. Мы с дядей Бадри
ждали его около двух недель. Наконец, Алты-биш Сапый
приехал. Остановился он в соседнем с нами номере.
Через несколько дней дядя Бадри перевел меня в его
номер, дал мне шесть двухкопеечных монет и уехал до-
мой. Я просил его остаться хотя бы еще на один день:
не хотелось мне расставаться с ним, но он сумел уте-
шить и уговорить меня. Я остался у Алты-биш Сапый и
его жены.
Все в этом человеке было удивительным — и речь его
и одежда. Например, скажет он между словом: «Я —
пожилой человек», — и я совершенно не понимал, что
означает слово «пожилой».
Алты-биш Сапый носил шубу, отороченную лисьим
мехом. Может быть, «пожилые» люди только и носят та-
кие шубы? Позже, приехав в Уральск, я узнал, что сло-
во «пожилой» означает «старый».
Двенадцать копеек, оставленных дядей Бадри, я ис-
тратил на воблу и семечки.
Через несколько дней тронулись в путь.
Посадили меня на колени жены Алты-биш Сапыя,
накрыли чем-то и не давали дышать свежим воздухом.
Выпускали на волю только тогда, когда останавливались
1 Алты-биш, Сапый -— имя.
263
в какой-нибудь деревне попить чаю или поесть. Я умо-
лял:
— Пусть пешком, но пойду на воле!
Но воли мне не давали:
— Простынешь, дядя велел везти тебя осторожно!
Дядя велел Алты-биш Сапыю купить в Казани какие-
то хорошие сани, вот их-то и прицепили к нам. Впереди
нас ехали уральцы с разнообразным товаром. Поэтому
назывались мы «обозом».
За восемнадцать суток в закрытой санной тюрьме я
перетерпел тысячи мук, и на исходе восемнадцатых су-
ток, под вечер, доехали мы до Уральска.
В Уральске остановились в доме Сапыя. Мне сказа-
ли, что после чаю пойдем к моему дяде.
Вечером, между двумя вечерними молебнами, Сапый
повел меня к дяде.
По дороге встретилась нам женщина в зеленом ча-
пане.
— Это — твоя тетя. Поздоровайся! — сказал Алты-
биш Сапый. Я поздоровался.
Оказалось, дом дяди — не более, чем в десяти саже-
нях. Вошли в ворота, поднялись по высокой лестнице,
и я очутился на втором этаже этого дома.
1909 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.	Стихотворение «Пушкину» является одним из первых и наи-
более ярких выражений любви Тукая к великому русскому поэту.
В продолжение всех лет поэтической деятельности Тукая у него
сохранилось восторженное отношение к творчеству Пушкина, кото-
рое постоянно углублялось и расширялось. «Пушкину» — первое
поэтическое воспроизведение мыслей татарского классика о вели-
ком поэте. Затем Тукай в стихотворении «Размышления татарского
поэта» (см. стр. 79) опять возвращается к оценке значения Пуш-
кина — «И Пушкин, Лермонтов — мой лучший образец». Наконец,
в стихотворении 1911 года «Ответ» (см. стр. 167) Тукай берет под
защиту поэзию Пушкина против буржуазных националистических
критиков и опять подчеркивает свою близость к русскому поэту.
В творчестве Тукая мы видим ясно выраженную «пушкинскую»
тему, и она является одним из доказательств идейной и художест-
венной близости татарского поэта к русской классической лите-
ратуре. Пушкин был любимым поэтом Тукая.
2.	«Поэту». Стихотворение, как указывает сам Тукай, написа-
но под влиянием Лермонтова. У М. Ю. Лермонтова имеется сти-
хотворение «Г. Павлову» (1831 г.), которое адресовано известному
писателю Николаю Филипповичу Павлову (1805—1864), Лермонтов
писал:
Как вас зовут? Ужель поэтом?
Поймет ли мир небесный глас?
Я вас прошу в последний раз,
Не называйтесь так пред светом.
Фигляром назовет он Вас! —
Пускай никто про Вас не скажет:
Вот стихотворец, вот поэт; —
Вас этот титул только свяжет
И будет целью всех клевет;
С ним привилегий вовсе нет.
Стихотворение Лермонтова представляет собою выражение про-
теста против «света», т. е. против дворянской знати, которая
враждебна истинному творчеству.
Тукай обращал свое стихотворение к татарским поэтам и в
том числе к Мажиту Гафури, имя которого он называет в двух
последних строках своего стихотворения, пропущенных в русском
переводе. Тукай вовсе не имел в виду посоветовать поэтам прекра-
тить творчество. Тукай лишь указывал на тяжелые условия рабо-
ты поэта в буржуазном обществе и говорил о необхо-
265
димости оберегать независимость поэта от реакционных буржуаз-
ных издателей, от всей системы гнета, которому подвергается
свободолюбивый поэт. Таков смысл стихотворения Тукая «Поэту».
Лермонтов, так же как и Пушкин, один из любимых поэтов
Тукая.
3.	«Посвящается не только газете «Фикер» («Мысль»). Сти-
хотворение появилось в первом номере газеты «Фикер» без подпи-
си, как обращение редакции. В дальнейшем стихотворение печата-
лось под вышеприведенным названием.
«Фикер» — газета левого направления, издававшаяся в Ураль-
ске на татарском языке (1905—1907). Тукай в ней принимал актив-
ное участие,
4.	«Шакирд или одна встреча». В настоящем сборнике печа-
тается в сокращенном виде. Обращает на себя внимание сходство
содержания этого стихотворения Тукая со стихотворением А. Н. Не-
красова «Школьник» (1856 г). Русский поэт рисует образ бед-
ного мальчика, идущего в школу учиться, и напутствует его обод-
ряющими словами, выражая глубокую веру в талантливость на-
рода.
...Ноги босы, грязно тело,
И едва прикрыта грудь...
Не стыдися! Что за дело?
Это многих славных путь...
Скоро сам узнаешь в школе,
Как архангельский мужик1
По своей и божьей воле
Стал разумен и велик.
Стихотворение Тукая «Шакирд или одна встреча» шире по своему
содержанию. Нет никаких данных утверждать прямое заимствова-
ние Тукаем мотивов стихотворения Некрасова, но сходство идейной
направленности обоих стихотворений говорит о том, что творчество
Тукая очень близко по своей природе к поэзии Некрасова. Ве-
ликий поэт революционной крестьянской демократии оказал боль-
шое воздействие на Тукая.
5.	«Что рассказывают шакирды из медресе» — одно из первых
больших произведений Тукая широкого реалистического плана.
Революция 1905 года вызвала брожение и среди шакирдов. Часть
шакирдов стала покидать медресе, выражая протест против реак-
ционного обучения. Покинул медресе и Габдулла Тукай.
6.	«Богачу, спекулирующему типографией». В основе этого
стихотворения лежит следующий факт: татарский купец в г. Ураль-
ске Губайдуллин Муртаза купил типографию и использовал ее в
целях наживы. Тукай в стихотворении разоблачает этого купца.
Но стихотворение имеет и широкий смысл. Тукай выступает против
использования печати в целях обогащения, требует независимости
литературы от капиталистов. Это был протест передового поэта-
демократа против меркантилизма и капиталистического хищниче-
ства, стремящегося подчинить своему влиянию литературу.
7.	«Не уйдем!» Когда татарская реакционная и националисти-
ческая буржуазия, напуганная революционными событиями 1905
1 М. В. Ломоносов.
266
года, стала вести кампанию за переезд татар в Турцию в под-
данство султана Абдульгамида, Тукай гневно ответил своим сти-
хотворением «Не уйдем!» и тем самым выразил истинные настрое-
ния татарских трудящихся жить, бороться вместе с русским наро-
дом за новую, свободную Россию. Патриотизм Тукая достигает
здесь высокого уровня. Вместе с тем, стихотворение «Не уйдем!»
полно революционного пафоса. Это сразу было замечено царской
цензурой. «Казанский временный комитет по делам печати» в кни-
ге «Стихотворения Габдуллы Тукая», отпечатанной в Казани в
1907 году, где было помещено и стихотворение «Не уйдем!», увидел
«признаки преступлений, предусмотренных уголовными законами»'.
Царские чиновники требовали привлечения Тукая к судебной ответ-
ственности.
Последняя строка стихотворения написана по-русски. В пе-
реводе сохраняется слово Тукая «пожалте», имеющее едко ирони-
ческий смысл.
8.	«Обманувшийся» (подражание Лермонтову). Имеется в виду
стихотворение Лермонтова «К...» (Я не унижусь пред тобою>
(1832 г.), представляющее один из манифестов русского поэта об
общественном значении поэзии.
Ты позабыла: я свободы
Для заблужденья не отдам;
И так пожертвовал я годы
Твоей улыбке и глазам,
И так я слишком долго видел
В тебе надежду юных дней,
И целый мир возненавидел,
Чтобы тебя любить сильней.
Как знать, быть может, те мгновенья,
Что протекли у ног твоих,
Я отнимал у вдохновенья!
А чем ты заменила их?
Быть может, мыслию небесной
И силой духа убежден,
Я дал бы миру дар чудесный,
А мне за то бессмертье он?..
Через стихотворения Лермонтова и Тукая проходит мысль, что
поэт не может быть рабом своего чувства, хотя и дающего ему
личное счастье. Призвание поэта — быть глашатаем великих истин
для людей, поэт — общественный деятель. Идея об общественном
долге поэта — одна из важных идей в поэзии Тукая. Этому посвя-
щено стихотворение «Пророк», написанное под влиянием одно-
именных стихотворений Пушкина и Лермонтова (русского пере-
вода нет). Характерно и стихотворение «Ей» (1908 г.) (См. в на-
стоящем сборнике, стр. 100).
9.	«Пояснения к рисунку». При напечатании этого стихотворения
в журнале «Уклар» («Стрелы») был дан рисунок, соответствующий
содержанию с поясняющими словами: «В тисках предрассудка, суе-
верия и невежества». Тукай был поэтом, выступавшим против неве-
жества и суеверий. Этому он посвятил ряд стихотворений.( См. в
настоящем сборнике стихотворения «Гнет», «Религия», «Ребенку».)
267
10.	«Таз» — написано на основе сказочного сюжета. Слово Таз
означает — мальчик-сорванец. Образ Таза широко распространен в
татарском народном творчестве. В сказках Таз рисуется веселым,
хитрым, находчивым. Эти черты героя, созданного народной фан-
тазией, поэтизирует Тукай.
11.	«Кадимист». Кадимисты — наиболее откровенные татарские
националисты-реакционеры, стремившиеся сохранить старый поря-
док в общественной жизни, в школе и в семейном быте. Кадимис-
ты противопоставляли себя джадидистам, сторонникам буржуазных
реформ. В стихотворениях «Кадимист», «Духовная песня одного
шейха» Тукай едко высмеивает кадимистов. Но Тукай не был и
джадидистом. Он — представитель революционно-демократического
направления в татарской общественной мысли и литературе (см.
вступительную статью к настоящему сборнику).
12.	«Дорогу женщине». Сам Тукай к этому стихотворению дал
следующее примечание: «В журнале «Сатирикон» высмеян некий
сторонник свободы женщин, который грозно ходил по комнате взад
и вперед с возгласами: «Женщины! Шагайте вперед!» и обругал
последними словами свою жену лишь за то, что она не вычистила ему
брюки. Естественно, у меня стихотворение приняло национальную
окраску».
Стихотворение Тукая «Дорогу женщине» — одно из целого ряда
его произведений, посвященных борьбе за действительное рав-
ноправие женщин. Тукай с большим сочувствием всегда рисовал
тяжелое положение женщины-татарки, угнетенной и униженной,
как социально, так и в быту. Тукай гневно выступал против реак-
ционеров, которые требовали ограничения прав женщины. (См. в
настоящем сборнике стихотворения «Девушкам-татаркам», «Обма-
нутой татарской девушке».)
13.	«Разбитая надежда». Ссылаясь на это стихотворение Тукая
и цитируя его, Горький писал Сергееву-Ценскому: «Вы жалуетесь,
что проповедники хватают за горло художников. Это ведь всегда
было. Мир этот не для художников,— им всегда было тесно и не-
ловко в нем,—тем почетней и героичней их роль. Очень хорошо
сказал один казанский татарин-поэт, умирая от голода и чахотки:
«Из железной клетки мира улетает,—
Улетает — юная душа моя».
В повторении «улетает» я слышу радость. Но лично я, разу-
меется, предпочитаю радость жить: страшно интересно это —
жить». (Сборник статей и воспоминаний о М. Горьком под редакцией
И. Груздева, М. 1928 г., стр. 406.)
14.	«Сибгатуллин». В этом стихотворении Тукай высмеивает
Камиля Тухватуллина, который был издателем и редактором газет
и журналов в Уральске («Уклар», «Фикер»). Тукай печатал свои
первые стихи в изданиях Тухватуллина, а также работал наборщи-
ком и корректором в его типографии. В типографии Тухватул-
лина Тукай сблизился с рабочими и призывал их к забастовке, за
что и был уволен хозяином — Тухватуллиным. Вместе с тем образ
Сибгатуллина — Тухватуллина имеет и общее значение. В лице
Сибгатуллина Тукай рисует буржуазного татарского националиста,
который скрывает свое лицо хищника-эксплуататора и врага на-
рода лицемерными фразами об интересах нации, народа. Тукай
268
срывает маску с Сибгатуллиных — буржуазных националистов-реакь
пионеров.
15.	«Восход солнца с Запада». Тукай в течение всей своей
деятельности неустанно ратовал за овладение татарским народом
прогрессивной русской наукой и просвещением. Об этом имеются
многочисленные его высказывания. Стихотворение «Восход солнца
с Запада» имеет тот смысл, что все так называемые «восточные»
народы должны овладевать передовой русской культурой, которая
является по отношению к «восточным» народам культурой «Запа-
да».
16.	«Басня». Написана Тукаем в связи с итало-турецкой войной
1911 года. Подразумевается: лев — Англия, тигр — Италия, кот —
Болгария.
17.	«Осенние ветры». Написано Тукаем под впечатлением го-
лода 1911 года в Поволжье. Народные страдания, свидетелем ко-
торых был Тукай, вызвали в нем острые и глубокие размышления
о причинах голода. В стихотворении Тукай ни единым словом не
говорит о неурожае, как причине голода; он видит основную при-
чину народных бедствий в том, что народ ограблен богатыми. Все
стихотворение построено на противопоставлении сытых и голодных.
Голод 1911 года для Тукая не исключительное явление, не резуль-
тат только стихийного бедствия, а обычное явление в жизни на-
рода при господстве помещиков и капиталистов. Стихотворение
«Осенние ветры» характеризует высокий уровень социального ми-
ровоззрения Тукая.
18.	«Ответ». См. примечание к стихотворению «Пушкину».
19.	«Светлой памяти Хусаина». Стихотворение посвящено ак-
тивному участнику революционного движения 1905 года, татарско-
му большевику Хусаину Ямашеву (1882—1912). Написано в связи
со смертью Ямашева в 1912 году. О личности и деятельности
Хусаина Ямашева см. во вступительной статье к настоящему
сборнику.
20.	«Восхваление Мустафы». Одно из самых сильных патрио-
тических стихотворений Тукая, направленных против татарских
пантюркистов, ориентировавшихся на реакционно-феодальный Вос-
ток, на султанскую Турцию. Образ бродяги, низкопоклонника и
лизоблюда Мустафы — собирательный для всех татарских на-
ционалистов, которые стремились оторвать татарский народ от ис-
торически сложившейся его дружбы с великим русским народом.
Тукай с позиций истинного патриота дает гневную отповедь таким
реакционерам и врагам народа, как Мустафа. (См. также стихо-
творения «Не уйдем!», «Татарские националисты».)
21.	«Казань и Подказанье». Территория близ Казани — Казан-
ский уезд составляла так называемое Подказанье. Здесь было
несколько медресе — рассадников невежества и мракобесия. Тукай
имеет в виду это обстоятельство, когда говорит, что собственный
уезд не может осветить Казань. Тукай называет Спасск, Тетюши,
Мамадыш, Чар (Царевококшайск), Чебоксары — города и села
быв. Казанской губернии. По прямому смыслу стихотворения Ту-
кая выходит, что будто бы в этих городах и селах нет того мрака
и невежества, который царит в Подказанье. Но это, очевидно,
ирония, так как Тукай превосходно знал, что и в Казанской губер-
нии в целом истинного света культуры столь же мало, как и в
Подказанье.
269
22.	«Шурале» — Одно из самых значительных произведений
Тукая. Шурале — леший, лесной дух — создание народной фанта-
зии, образ татарских народных сказок. Шурале любит смеяться,
заставляет смеяться и других, он щекочет людей и щекоткой дово-
дит их до смерти. Шурале — не зол по природе. Тукай дал в конце
поэмы следующее примечание: «Эту сказку «Шурале» я написал,
пользуясь примером поэтов А. Пушкина и М. Лермонтова, обраба-
тывавших сюжеты народных сказок, рассказываемых народными
сказителями в деревнях. Нельзя терять надежду, что, может быть,
еще из нашей среды выдвинутся талантливые художники, которые
прекрасно проиллюстрируют эти сказки, создав в изобразительном
искусстве образы леших с их горбатыми носами, рогатыми головами
и длинными пальцами, нарисуют темные леса, где они обитают. Я
думаю, не будет ничего предосудительного в том, что мы издадим
в литературной обработке все народные сказки. От этого будет
несомненная польза для литературы».
Из этого видно, как высоко ценил Тукай народное творчество,
к которому он много раз обращался, как к неиссякаемому источни-
ку художественных образов.
На сюжет сказки Тукая создан ныне татарский балет «Шура-
ле». Курлай — название деревни, где Тукай провел часть своих
детских лет. (См. в настоящем сборнике автобиографию Тукая.)
23.	«Сенной базар или новый Кисек-баш». Знаменитая сатира
Тукая написана как пародия на религиозную древне-восточную
легенду «Кисек-баш» («Отрезанная голова»), В легенде рассказы-
валось, как к пророку Магомету явилась отрезанная голова одно-
го мусульманина и пожаловалась, что злой дух (див — демон)
отнял у него жену, а его превратил в отрезанную голову и скрыл-
ся в колодце. Магомет послал одного своего сподвижника и тот,
сражаясь с демоном, убил его, а жену возвратил мусульманину.
Магомет же путем молитвы отрезанную голову превращает вновь
в нормального красивого человека. Эта легенда использовалась му-
сульманским духовенством в целях религиозно-фанатического вос-
питания. Она преподносилась, как исторический рассказ.
Тукай своей сатирой «Новый Кисек-баш» высмеивает религиоз-
ный фанатизм и веру во всякие бредни. Вместе с тем Тукай для
своей поэмы использовал факты и лица, реальные для его вре-
мени. В Казане при Тукае был такой случай. Ишан Тайнан Ваиси
организовал религиозную секту. У одного из своих последователей
этот ишан отнял жену. Тукай в образе демона в своей поэме дал
этого ишана Тайнана Ваиси.
Второе название сатиры «Сенной базар» также имеет свой
смысл. До революции в Казани был Сенной базар, являвшийся
местом сборища всех татарских реакционных мракобесов — куп-
цов, ишанов, мулл. На Сенном базаре всех татар, которые были
одеты не «по-мусульмански», объявляли «гяурами», т. е. неверными.
В Казани был цирк Никитина. Там происходили матчи
французской борьбы. Одним из борцов был татарин Карахмет.
Для сеннобазарцев был важным вопрос: кто победит «правовер-
ный мусульманин» — Карахмет или «неверный» русский — Заи-
кин. Весь этот религиозный фанатизм и мракобесие сеннобазар-
цев высмеивает Тукай.
Произведение Тукая «Сенной базар или новый Кисек-баш»
является сильнейшей сатирой поэта-демократа против татарских
270
буржуазных националистов, религиозного мракобесия — всего того,
что являлось враждебным прогрессу и просвещению. Сатира
Тукая пользовалась всегда большой популярностью в народе,
24.	«Три истины» (по Майкову). В написании этой поэмы-сказ-
ки Тукай имел в виду сказку Ап. Майкова «Три правды» (1861 г.).
Тукай почти полностью воспроизводит все то, что есть в сказке
Ап. Майкова. Однако в деталях описания внешности и поступков
купца Тукай в свою сказку привносит такие черты, которые соз-
дают более отталкивающее впечатление от всей фигуры богача.
У Майкова богач простоват, у Тукая глуп, жаден и зол. В этом
сказался демократизм поэзии Тукая, что не могло быть у Ап.
Майкова — сторонника «искусства для искусства».
ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Тукай и его время. Ахмед Файзи................... 3
L Стихотворения
1.	К народу. Перевел С. Липкая .................. 31
1905
2.	Слово друзьям. Перевел С. Олендер............. 32
3.	О единстве. Перевел П. Карабин................ 34
1906
4.	Пушкину. Перевел Д. Бродский.................. 36
5.	Самому себе. Перевела Звягинцева.............. 37
6.	Поэту (Подражание Лермонтову). Перевел С. Липкин 38
7.	Молодежи, организовавшей литературный вечер. Пере-
вел С. Липкин ..................................   39
8.	О перо! Перевел А. Ойслендер.................. 41
9.	Паразитам. Перевел К. Липскеров >•.... в ... . 42
10.	Государственной думе. Перевел П. Шубин......... 44
11.	Признаки весны. Перевела В. Звягинцева......... 46
12.	Посвящается не только газете „Фикер* („Мысль").
Перевел С. Олендер .............................  .	48
13,	Кому верить. Перевела К. Арсенева.............. 50
14.	Девушкам-татаркам. Перевел М. Голодный ...... 51
15	Поэту Перевела М. Петровых ............ 53
16.	Осень. Перевел В. Рождественский . • •......... 54
17.	Шакирд или одна встреча. Перевел П. Шубин . • . . 55
272
1907
18.	Что рассказывают шакирды из медресе. Перевел
С. Липкий..........................................   57
19.	Приятелю, который просит совета — стоит ли жить на
свете? Перевел К. Липскеров ........................  63
20.	Пара коней. Перевел П. С ко сырев................ 65
21.	Беседа. Перевел В, Державин...................... 68
22.	Если б не был тобой приневолен. Перевел Д. Бродский 70
23.	Богачу, спекулирующему типографией. Перевел В. Цве-
лев............. . .	. . •..................... 72
24.	Против золота. Перевела В. Звягинцева............ 74
25.	Нас неуместно хулят. Перевел С, Олендер...........76
26.	Не уйдем! Перевел С- Лапкин...................... 78
27.	Размышление татарского поэта. Перевел В. Цвелев . . 79
28.	Родная земля Перевел А. Минах.................... 81
29.	Утешение. Перевел В. Рождественский.............. 82
30.	Театр. Перевел Н. Марков •	. 83
1908
31.	Праздник и пора детства. Перевел И. Сельвинский . . 84
32.	Поэт. Перевел К, Липскеров....................... 85
33.	Приятные вести Перевел К. Липскеров . ........... 86
34.	Совет. Перевел К Липскеров . . . .  ............. 87
35.	Любовь Перевел Д. Бродский . . . . •............. 88
36.	Жизнь. Перевел К Липскеров .......................89
37.	Обманувшийся (Подражание Лермонтову). Перевел
В. Рождественский.......................•............ 90
38.	Надежда. Перевела М. Петровых . •................ 92
39.	Странная любовь Перевел И. Сельвинский........... 93
40.	Кто бы знал тебя, родная. Перевел А. Шпирт . . . . 95
41.	Твоя рука. Перевел В. Рождественский............. 96
42.	Парень и девушка. Перевел Н. Марков.............. 97
43.	Можно любить Перевела В. Звягинцева...............98
44.	Пояснение к рисунку. Перевела В. Звягинцева .... 99
45.	Ей. Перевел В Бугаевский ........................100
46.	Татарские националисты (миллятчи).. Перевел А. Миних 101
47.	Жалоба Перевел В Рождественский..................103
48.	Таз. Перевел В Рождественский . «... е • ... . 106
49.	Кадимист. Перевел П. Шубин.....................•	108
50.	Духовная песня одного шейха. Перевел В, Любин ... 111
273
1909
51.	На фабрике. Перевела Л, Руст...............112
52.	„Дорогу женщине!". Перевела Л Руст..........ИЗ
53.	Без заглавия. Перевел В Державин...........114
54.	Книга. Перевела М. Петровых . .............115
55.	Недоумение (из дневника) Перевел А. Шпирт . . . . 116
56.	Душа. Перевел В. Рождественский ...........117
57.	Сомнения. Перевел В. Рождественский........118
58.	Народная мелодия. Перевел С Лапкин.........119
59.	Родной язык Перевел С Липкин . ............120
60.	Луна и солнце. Перевел С. Олендер..........121
61.	Из стихотворения .Родная деревня". Перевел Д. Брод-
ский ..........................................122
62.	Не все то, золото, что блестит. Перевел А. Миних . . 123
63.	Сон земли. Перевела Л. Руст................124
64.	Зимний вечер. Перевела Л. Руст.............125
65.	Бедный заяц. Перевел В. Шепотьев...........126
66.	Дождь и солнце. Перевел П. Железнов........127
67.	Ласточка. Перевел С. Олендер...............128
68.	Ель. Перевел С. Липкин.....................129
69.	Ребенку. Перевел С. Липкин . . . . •.......130
70.	Работа. Перевел С. Липкин . . •........«...	131
71.	Стенания муллы. Перевела В. Звягинцева.....132
72.	Некоторые наши интеллигенты. Перевел С. Липкин. • 134
73.	Обманутой татарской девушке. Перевел Н. Марков . • 135
74.	Хотя бы мир и гнул меня. Перевел К. Линкеров ... —
75.	Отец и сын. Перевел С. Липкин ........... 137
1910
76.	Вступающим в жизнь. Перевел В. Рождественский. . 138
77.	После страданий (из Ап. Майкова). Перевел В. Рожде-
ственский ...................... 140
78.	Голос горького опыта. Перевел В. Цвелев ....... 141
79.	Отчаяние. Перевела К. Арсенева ........... 142
80.	Раскаяние. Перевел В. Державин . ... • ...... 143
81.	Последние капли слез. Перевел А. Тарковский .... 144
82.	Разбитая надежда. Перевел С. Липкин ........ 145
83.	Неведомая душа. Перевел Д. Бродский . . •..147
84	Грусть. Перевел В. Державин ........... 149
85.	Где? Кто? Перевел В Рождественский ........ 150
86	Ода Перевел А Гатов.........•	......... 151
87.	Сибгатуллин. Перевел В. Державин ......... 152
274
1911
88.	Молния. Перевел А. Тарковский . •................	153
89.	Из стихотворения „Постижение правды*. Перевел
В.	Любин.........................................154
90.	Нос. Перевел Д, Бродский........................•	156
91.	Восход солнца с запада. Перевела В. Звягинцева . . . 157
92.	Дача Перевел В. Цвелев............................158
93.	Муллы. Перевел В. Любин...........................159
94.	Басня. Перевел А Шпирт............................160
95.	Трудное положение Перевел В Любин.................162
96	Осенние ветры. Перевел П Родимое .................163
97	к *** Перевел Н Сидоренко.........................165
98.	Гнет. Перевела В. Звягинцева ...	167
99.	Ответ. Перевела В. Звягинцева...................•	168
100.	Мальчик с дудочкой. Перевел С. Маршак............169
1912
101.	Светлой памяти Хусаина. Перевел А Миних...........171
102	Татарская молодежь. Перевел В. Цвелев.........• . 173
103.	Сельское медресе. Перевел В Цвелев................174
104.	Религия. Перевел К- Липскеров . . •...............175
105.	Восхваление Мустафы. Перевел П. Шубин.............177
106.	Чего нехватает сельскому населению. Перевел В. Цве-
лев .................................................... 178
107.	О критике. Перевел И Сидоренко >..................... 179
108.	Враги. Перевел П. Радимов . ............................180
109.	Не смешно. Перевел В. Любин.......................181
НО. Казань и Подказанье. Перевел В Любин .	.	•	.	.	.	.	182
111.	Лицемеру. Перевел А. Гатов ............•..........183
112.	Казань и Закабанье. Перевела К, Арсенева	......	184
113.	Старик-бобыль. Перевела Л. Руст...................187
114.	С грустью вспоминаемые времена. Перевела Л. Руст	•	188
115.	Буран. Перевел П. Радимов ..............................190
116.	Не унижусь. Перевел М. Талое......................191
117.	Просьба. Перевел А. Ерикеев.......................192
118.	Больной в деревне. Перевела Т. Спендиарова	.	.	.	.	•	193
1913
119.	Мороз. Перевел Д. Бродский..............................194
120.	Положение больного. Перевел Бродский....................197
275
121.	В часы досуга. Перевела Т. Спендиарова ...... 199
122.	Слава. Перевела В. Звягинцева .............. .	. 200
123.	Про черный день. Перевела Л. Руст............... 201
124.	Отрывок. Перевел А. Гатов........................202
II. Поэмы и сказки
125.	Маленький рассказ в стихах. Перевел А. Шпирт . .	205
126.	Шурале. Перевел С. Липкин................ 213
127.	Сенной базар или новый Кисек-баш. Перевел В. Рож-
дественский. . •...............................218
128	Водяная. Перевел А. Глоба..................232
129.	Сказка о козе и баране. Перевел С. Липкин........234
130.	Три истины. (По Майкову.) Перевел С. Липкин . . . 238
Воспоминания
IV. Что я помню о себе. Перевел Б. Айтов ........ 247
Примечания................................  265
Редактор И. Пехтелев
Обложка художника Af. Виноградовой
Технический редактор Г. Струицкая
Корректор О. Тяпана
Сдано в производство 301X11-50. Подписано к печати 4IV-51. ПФ 00238. Формат 84x108’132
Учет-изд. л. 9,31. Бум лист. 4,31. Печат. лист. 14,14. Колич. знаков в 1 п. л. 34.400
Заказ № Б-655. Тираж 10105. Цена 4 руб. 85 коп.
Отпечатано в Книжной фабрике имени Камиль Якуб Управления издательств
в полиграфии при Совете Министров ТАССР. г. Казань, ул. Бауман, 19. 1951.