/
Текст
Н АТАЛЬЯ ЖИЛИНА
ТВОРЧЕСТВО А.С. ПУШКИНА
В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ
АКСИОЛОГИИ
Монография
Москва
2017
Рецензенты:
И.А. Есаулов, доктор филологических наук,
профессор Литературного института им. А .М . Горького (Москва);
А.В. Моторин, доктор филологических наук,
профессор Новгородского государственного
университета им. Ярослава Мудрого,
член-корреспондент Международной академии наук
педагогического образования (Великий Новгород)
Жилина Н.П.
Ж72 Творчество А.С. Пушкина в контексте христианской аксиологии:
Монография.
—
2-е изд., испр. и доп.
—
М.: Издательство ИТРК,
2017. — 320 с.
ISBN 978-5 -88010-450-5
В монографии творчество Пушкина рассматривается как единая аксио-
логическая система, ключевыми понятиями в которой являются такие цен-
тральные христианские категории, как любовь, милосердие, нравственный
закон, совесть, грех, добро и зло, обращающие читателя к проблемам ду-
ховного плана.
Книга может быть интересна и полезна филологам, преподавателям ву-
зов, учителям русского языка и литературы в средней школе, а также широ-
кому кругу читателей, интересующихся русской классикой.
УДК 821.161.1:27
ББК 83.3(2Рос=Рус)6
© Жилина Н.П ., 2017
© Издательство ИТРК,
издание и оформление, 2017
ISBN 978-5 -88010-450-5
УДК 821.161.1:27
ББК 83.3(2Рос=Рус)6
Ж72
3
Моей дочери Татьяне
ВВЕДЕНИЕ
Обращение к творчеству Александра Сергеевича Пушкина
всегда таит в себе немалые трудности. Прежде всего в русском
национальном сознании Пушкин воспринимается как явление аб-
солютно уникальное и ни с кем другим не сопоставимое. И дело
не только в том, что в своеобразной поэтической «табели о ран-
гах» именно ему принадлежит бесспорное первенство как перво-
му поэту и прозаику, первому реалисту, наконец, родоначальнику
всей новой русской литературы. Степень известности пушкинских
произведений, как и фактов его биографии, не сравнима ни с кем
другим, а в определении его творчества как всенародного досто-
яния нет даже малой доли преувеличения. Все это само по себе
накладывает на исследователя, приступающего к анализу пушкин-
ских произведений, особую ответственность. Но есть и другая
сложность. Творческая индивидуальность Пушкина осуществляла
себя в различных, даже противоположных авторских воплоще-
ниях, что было нехарактерно и непривычно для литературы его
времени.
Множественность и широкий разброс рецепций особенно
проявился в отношении религиозного сознания великого поэта —
этот вопрос, остававшийся на протяжении нескольких десятиле-
тий непроясненным, постепенно был выведен из разряда дискус-
сионных. В XX веке представление об атеистических воззрениях
Пушкина в отечественной науке утвердилось настолько прочно,
что стало приниматься a priori — при этом, разумеется, полностью
игнорировались и тот интерес, и то внимание, которые сам поэт
проявлял к различным фактам религиозной жизни. Так, например,
в малоизвестной рецензии «Собрание сочинений Георгия Кони-
ского, архиепископа Белорусского» [Пушкин, 7, 325–343] Пушкин
4
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
раскрыл читателям прекрасный духовный облик православного
подвижника, заступника преследуемых польскими властями веру-
ющих. При этом поэт не ограничился описанием деяний еписко-
па, но включил в публикацию также и фрагменты его рукописи.
Заслуживает внимания и рецензия на «Словарь о святых» [Пуш-
кин, 7, 473–476], опубликованная, как и предыдущая, в 1836 году
в «Современнике». Наконец, важнейшим свидетельством отноше-
ния Пушкина к религии являются прямые и открытые его выска-
зывания, как, например, такое: «Величайший духовный и поли-
тический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то
священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть
история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть
история христианства» [Пушкин, 7, 143].
Определяя место и значение Пушкина для русского сознания,
один из известных наших исследователей еще в начале XX века
поставил вопрос, который и сейчас остается актуальным: «Пуш-
кина называли явлением необычайным и пророческим, — писал
он. — Про него говорили, что он унес с собою великую тайну, ко-
торую мы и разгадываем. С ним боролись, как атеисты борются
с Богом, — как будто вся судьба русской жизни зависела от того,
как отнестись к Пушкину. <...> Но если Пушкин, на самом деле,
был и необычайным, и пророческим явлением русской жизни, то
как было не принять его со стороны религиозной, как явление ре-
лигиозной жизни?» [Гиппиус: 1915, 5] Однако только кардиналь-
ные общественные перемены, происшедшие в конце минувшего
столетия в нашей стране, открыли возможности для глубокого
исследования этой проблемы.
При изучении художественного творчества в разные эпохи на
первый план выдвигались и различные аспекты в зависимости от
духовных или идеологических потребностей общества. Пробле-
ма автора, авторской позиции всегда была одной из значимых,
но при анализе текста исследователи не всегда учитывали, что
«оценка в произведении обусловлена теми ценностями и идеала-
ми, которые выражает и отстаивает писатель. Внутренний мир
произведения неизбежно ориентирован на ту или иную систему
ценностей, строится на определенной шкале авторских оценок»
[Свительский, 8]. В последние годы в отечественном литературо-
5
ВВЕДЕНИЕ
ведении утверждается и набирает силу новое научное направле-
ние, в основе которого лежит аксиологический подход к художе-
ственному произведению. Нельзя не вспомнить, что такой подход
еще со времен В.Г. Белинского является традиционным. В свое
время М.М . Бахтин, говоря об «основной задаче» исследователя,
формулировал ее так: «прежде всего определить художественное
задание и его действительный контекст, то есть тот ценностный
мир, где оно ставится и осуществляется». Ученый при этом добав-
лял, что «художественный стиль работает не словами, а момента-
ми мира, ценностями мира и жизни... и этот стиль определяет со-
бою и отношение к материалу, слову, природу которого, конечно,
нужно знать, чтобы понять это отношение» [Бахтин: 1979, 169].
Выделяя «два подхода к пониманию художественного произве-
дения», «историко-литературный и мифопоэтический», И.А. Еса-
улов предлагает и «третий подход, вытекающий из постулата суще-
ствования различных типов культур, типов ментальностей, которые
оказывают глубинное воздействие на создание и функционирова-
ние того или иного произведения искусства. <...> Однако само
выделение “третьего измерения” и его адекватное научное описа-
ние возможны лишь при определенном аксиологическом подхо-
де исследователя к предмету своего изучения: русской культуре».
Прежде всего, считает ученый, необходимо учитывать «систему
аксиологических координат, оказавшую воздействие, в частности,
на поэтику русской литературы, а возможно, и определившую эту
поэтику» [Есаулов: 1994, 379–381]. Следует признать, что аксиоло-
гия как область науки, как «философское учение и общая теория
о природе социально-эстетических ценностей жизни и культуры»
[КССП, 21] в нашем обществе не отвергалась и в XX веке, в совет-
ское время в нее включалось теоретическое осмысление идеалов,
целей, нормативных начал, ведущих тенденций бытия. Однако
действительно широко и разносторонне ценностный подход при
исследовании русской литературы заявил о себе лишь в конце ми-
нувшего столетия. Ученые наконец заметили, что история русской
литературы, как она была написана в послевоенные годы, собст-
венно, представляет собой историю общественной мысли, иллю-
стрированную художественными текстами, и от этого не может
избавить даже пристальное внимание к поэтике того или иного
6
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
писателя. Советское литературоведение основывалось на идее,
что новая литература (в отличие от древнерусской) принадлежит
внерелигиозной культуре, и только в 1990-е годы ученые всерьез
заговорили о христианской основе русской классики.
Необходимый поворот наметился в 1990-е годы и в отношении
к творчеству А.С . Пушкина. Важнейшую роль в нем сыграло воз-
вращение к пушкиноведческим трудам представителей русской
религиозной философии и духовенства, опубликованным в это
время в сборниках «Пушкин в русской философской критике»
и «А.С. Пушкин: путь к православию». Большое значение имели
также работы В.С. Непомнящего, выдающегося современного
пушкиниста, еще в советское время обратившегося к духовной
проблематике творчества Пушкина, выдвинувшего ряд принципи-
ально новых идей и сумевшего опровергнуть привычное, традици-
онное толкование многих произведений великого поэта. Уже во
второй половине 1980-х годов этот исследователь сумел разглядеть
то, что было скрыто от других: начался сдвиг, «радикальнейший
методологический сдвиг в изучении творчества Пушкина, его жиз-
ни и личности — сдвиг в сторону постижения смысла того, что он
писал и делал...» [Непомнящий: 1987, 14]. В 1999 году значитель-
ным событием не только в литературоведении, но и в отечествен-
ной культуре вообще стало появление книги В.С . Непомнящего
«Пушкин. Русская картина мира» [Непомнящий, 2001] — по жанру
сборник, по существу целостная концепция творчества Пушкина,
данного на фоне духовной истории европейского человечества.
Новые интерпретации отдельных пушкинских произведений
предложены и в работах других исследователей, применяющих
при анализе аксиологический угол зрения. Однако место Пушки-
на в отечественной культуре настолько значительно, пушкинская
проблематика столь неисчерпаема и возрастающе актуальна, что
необходимость целостного анализа художественного мира поэта
в самых различных ракурсах остается насущной задачей современ-
ного литературоведения. Удивительное явление отметила И. Су-
рат: «Со временем Пушкин как явление приобретает все больший
объем, открываясь нам в новых измерениях» [Сурат: 2000, 48]. Не-
смотря на то что осмысление пушкинского творчества продолжа-
ется уже многие десятилетия, считать эту работу близкой к завер-
7
ВВЕДЕНИЕ
шению невозможно. В представленной монографии творчество
Пушкина рассматривается как единая аксиологическая система,
ключевыми понятиями в которой являются такие центральные
христианские категории, как любовь, милосердие, нравственный
закон, совесть, грех, добро и зло, обращающие читателя к пробле-
мам духовного плана.
В связи с поставленной в центре исследования проблемой не-
обходимо хотя бы вкратце изложить основы христианской системы
ценностей, самым точным и непосредственным образом выража-
ющей сущность всей религии. Центральной в ней является идея
спасения, неразрывно связанная с Крестной Жертвой Богочелове-
ка Иисуса Христа, принесенной Им ради спасения каждого челове-
ка и всего человечества. Само же христианское учение о спасении
(сотериология) неотделимо от библейских догматов о творении
и грехопадении человека.
В библейском повествовании очень существенно указание на
то, что сотворение человека происходило особо от всего остально-
го мира, но еще более важным является другое указание: только
человек сотворен «по образу и подобию Божию». Бог сотворил
человека «из праха земного», то есть из материи. Человек есть,
таким образом, плоть от плоти земли, из которой он вылеплен
руками Божьими. Но Бог также «вдунул в лице его дыхание жизни,
и стал человек душею живою» [Быт. 2: 7]. Тело человека, пишет
известный богослов XIX века А.П . Лопухин, «как и тела всех жи-
вотных, образовано из земли; но духовная часть его есть непосред-
ственное вдуновение Творца. < ...> Образ и подобие Божие в чело-
веке поэтому состоит в духовном сыновстве его Богу, в стремлении
к умственному и нравственному совершенству, дающему ему воз-
можность господствовать над природой» [Лопухин, 6]. По словам
первосвященника Русской православной церкви патриарха Ки-
рилла, «образ Божий есть отображение Божественной природы
в человеческой личности, отражение тех ее качеств, которыми на
земле не обладает никто, кроме человека» [Кирилл, 38]. В свято-
отеческой литературе обычное толкование этой библейской фор-
мулы таково, что «образ» Божий признается вошедшим в самое
существо человека, отличая его этим от дочеловеческого живого
мира. «Подобие» же обычно толкуется как задача, которая была
8
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
поставлена человеку, — достигнуть богоподобия. «Будучи “перст-
ным”, земным, человек получает некое Божественное начало,
залог своей приобщенности к Божественному бытию. < ...> Созда-
вая человека по образу и подобию Своему, Бог творит существо,
призванное стать богом. Человек есть богочеловек по своему по-
тенциалу» [Иларион, 78]. Созданный по образу Божию, человек
предназначен к тому, чтобы как личность уподобить себя Богу: он
«сам себе задан для того, чтобы творческим усилием осуществлять
свой предвечный образ» [Булгаков: 1993, 637].
Христианская антропология признает в человеке три уровня:
первый, наиболее связанный с внешней природой уровень, —
тело; второй, пограничный — душа, или психика; третий, самый
глубокий, — дух. Первые два измерения — общие у человека и дру-
гих живых существ. Духом же обладает лишь он один среди всех
известных земных творений [Лука]. Дух образует человеческое
«Я» и те высшие свойства человека, в которых отражен «образ
и подобие Божие». Все особенности духа объединяются тем, что
он реализует себя через «Я», через личность, причем личность
не изолированную, но живущую во взаимосвязи с другими лич-
ностями. Основные положения христианской религии не исчер-
пываются только представлениями о Боге Троице — «абсолютно
совершенном Духе, не только абсолютном Разуме и Всемогущест-
ве, но и абсолютной Благости и Любви», важное место среди них
занимает и «учение об абсолютной ценности человеческой личности
как бессмертного, духовного существа», идеальное назначение
которого заключается «в бесконечном, всестороннем, духовном
совершенствовании («будьте совершенны, как совершен Отец ваш
Небесный») [Христианство, 3, 395]. Таким образом, «то, что со-
ответствует в нас образу Божию, не есть часть нашей природы,
а наша личность, которая заключает в себе природу. Другим свой-
ством духа является осознающий себя разум» [Лосский, 160].
«Материальный и органический мир не есть мир мысли. Только
человек мыслит, познавая себя и все окружающее; в нашем уме
рождается целый идеальный мир, в котором отражается все по-
знанное нами» [Верховской, 307]. «Только в человеке имеет ме-
сто самосознание, и это как раз и является основным признаком
личности в человеке. Человек, подобно всем живым существам,
9
ВВЕДЕНИЕ
борется за свое бытие, приспособляется и приспособляет к себе
среду, сознает то, что вокруг него, изобретает орудия и подчи-
няет себе силы природы. Все это может быть и в других высших
существах. Но только в человеке есть самосознание — и не в том
лишь смысле, что человек видит себя, но и в том, что он откры-
вает в себе глубину неисследимую, находит в себе целый мир», —
писал известный философ, педагог и богослов В.В . Зеньковский.
Наше самосознание, отмечал он, «не есть продукт природы, его ни-
как нельзя вывести “снизу”, в порядке генетической эволюции
психики; самосознание не рождается из недр сознания, из недр
жизни, а приходит откуда-то “сверху”, то есть от Бога. Ничто так
не свидетельствует о сверхприродности в человеке, о невыводи-
мом из природы образе Божием в человеке, как этот свет самосо-
знания» [Зеньковский: 2002, 64–66].
Еще одно важное свойство духа — свобода. Один из древних
святых отцов, прп. Никита Стифат писал: «Ино — образ Божий
и ино то, что усматривается в образе. Образ Божий — душа мы-
сленная, ум и слово — единое и нераздельное естество, а усматри-
ваемое в сем образе есть начальственность (самостоятельность),
владычественность (независимость) и самовластность (свобода)»
[Добротолюбие, 336–337]. «Только в определенной и конкретной
личности существует и живет человек, и только в ней он свободен.
Получая жизнь извне, завися в ней от внешнего, он сам и свобод-
но располагает ею, принимает или отвергает дар, волен спасти
или погубить себя. Если в жизни все связано, все “зависит“ — от
Бога, от природы, от мира, то в личности дар жизни становится
даром свободы. < ...> В своем духе, то есть в личности, человек “по-
хож” на Бога, есть Его “образ и подобие”, потому что в личности
он свободен даже от Бога» [Шмеман, 66–67]. «Бог создал человека
абсолютно свободным: по Своей любви Он не хочет принуждать
его ни к добру, ни ко злу. В свою очередь Он ждет от человека
не просто слепого повиновения, но ответной любви. Только бу-
дучи свободным, человек может уподобиться Богу через любовь
к Нему» [Иларион, 80]. «Как образ Божий, человек — существо
личностное, стоящее перед Богом. Бог обращается к нему как
к личности, и человек ему отвечает. Святой Василий Великий го-
ворит, что человек есть тварь, получившая повеление стать богом.
10
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Но это повеление, обращенное к человеческой свободе, не есть
принуждение. Как существо личностное, человек может принять
или отвергнуть волю Божию» [Лосский, 162].
Реализация духовного начала происходит и в стремлении
к творчеству. «Не случайно творчество для христианства имеет
значение космическое: в нем человек как бы продолжает боже-
ственное дело созидания» [Мень, 1, 119]. «Творец наделил чело-
века правом господствовать над землей и управлять ею для того,
чтобы тот привнес нечто свое в творение Отца Небесного. Мир,
вышедший из рук Божиих, был изначально прекрасен, и все же
Господь препоручает его человеку для творческой деятельности
и разумного усовершенствования, повелевая возделывать райский
сад» [Кирилл, 38]. Будучи «венцом творения», человек становится
и «владыкой твари»: в Библии это выражено в указании, что Бог
«привел к человеку» все живые существа и человек «нарек... име-
на» всему живому [Быт. 2: 19–20]. Поскольку имя наделено было
в сознании древних сакральными свойствами, человек получал от
Бога неограниченную власть над всей природой.
Предоставление человеку полной свободы сопровождалось
в то же время установлением закона, нарушение которого долж-
но было повлечь за собой страшные последствия, о чем он был
своевременно предупрежден. «Чтобы предоставить человеку воз-
можность засвидетельствовать свое послушание и укреплять свою
веру, Бог дал ему заповедь, которая могла служить для него испы-
танием как средством укрепления того свободного нравственного
самоопределения, в котором заключается высшее благо жизни»
[Лопухин, 8]. «Поступив вопреки прямому повелению Господа,
люди тем самым нарушили свою сыновнюю связь с Ним, вслед-
ствие чего утеряли свое царственное положение в мире. Господь
предупреждал Адама, что если он “вкусит плод от древа познания
добра и зла”, то “смертью умрет”. И действительно, разорвав с Бо-
гом связь, люди утеряли свою основу в Боге, и смерть вошла в их
природу» [Зеньковский: 2004, 192].
Этот библейский рассказ дает ключ к пониманию зла, проявляю-
щего себя в натуре человека. Развивая учение Библии, христианство
выработало понятие «первородного греха»: это понятие выражает
то изменение в самой природе человека, в силу которого действие
11
ВВЕДЕНИЕ
образа Божия в человеке постоянно ослабляется проявлениями гре-
ховности. Очевидную раздвоенность природы человека, выражен-
ную Г.Р . Державиным в поэтической формуле «Я — царь, я — раб,
я — червь, я — бог» [Державин, 32], Библия связывает с этой духов-
ной болезнью, постигшей человечество на заре его существования.
Грех прародителей изменил то высокое положение, которое Бог
дал людям в мире, — и вместо царственного владычества над землей
человек стал рабом природы, должен был подчиниться ее законам.
«Бог сотворил человека по образу Своему, то есть бессмертным, са-
мовластным и украшенным всякой добродетелью, — пишет один из
святых отцов, авва Дорофей. — Но когда он преступил заповедь, вку-
сивши плод древа, от которого Бог заповедал ему не вкушать, тогда
он был изгнан из рая [Быт. 3], отпал от естественного состояния
и впал в противоестественное, и пребывал уже в грехе: в славолю-
бии, в любви к наслаждениям века сего и в прочих страстях, и был
обладаем ими, ибо сам сделался рабом их чрез преступление. Тогда
мало-помалу начало возрастать зло и воцарилась смерть» [Добро-
толюбие, 191]. Изначально «дух должен был находить себе пищу
в Боге, жить Богом; душа должна была питаться духом; тело должно
было жить душою, — таково было первоначальное устроение бес-
смертной природы человека.
Отвратившись от Бога, дух вместо того, чтобы давать пищу душе,
начинает жить за счет души, питаясь ее сущностью (тем, что мы
обычно называем “духовными ценностями”); душа, в свою очередь,
начинает жить жизнью тела, это — происхождение страстей; и, на-
конец, тело, вынужденное искать себе пищу вовне, в бездушной ма-
терии, находит в итоге смерть» [Лосский, 167]. Как писал св. прп.
Максим Исповедник, «смерть, собственно, есть отдаление от Бога;
жало же смерти — грех, которое Адам приял в себя, стал в одно вре-
мя изгнан и от древа жизни, и от рая, и от Бога; за чем необходимо
следовала и телесная смерть. Жизнь же, собственно, есть Тот, Кто
сказал: Аз есмь... живот [Ин. 14: 6]» [Добротолюбие, 23]. «Пользуясь
данной ему свободой, человек не только изменил своему призва-
нию, но оказал ему сознательное сопротивление. Библия изобра-
жает это в виде посягательства на плоды “Древа Познания добра
и зла”, а мотивом нарушения заповеди называет желание людей
“быть как боги”. В свете ветхозаветной терминологии “познание
12
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
добра и зла” может быть истолковано как власть над миром. Но это
не та власть, которая была дана человеку Богом, а власть автоном-
ная, утверждающая свои цели и свои мерила для жизни и мысли.
Конкретно Первородный грех можно представить в виде попытки
человека повлиять на природу, используя данные ему силы в одних
лишь своекорыстных целях. Сам этот акт “первой в истории магии”
привел к внутренней переориентации человека и внес разлад во все
его существо. Роковая черта была перейдена: человек осознал, что
он свободен, что может действовать вопреки Богу. Головокружи-
тельная бездна раскрылась перед ним, и тот, кто был создан стать
борцом с Хаосом, стал его рабом. Путь к Древу Жизни был закрыт.
Законы, властвующие в природе, овладели человеком, гармония
духа и плоти была нарушена, между Небом и Землей разверзлась
пропасть... Первородный грех есть крушение духа, утвердившего
себя не в Боге, а в самом себе» [Мень, 1, 144–145].
«Церковь часто говорит о падении человека и о смерти, по-
явившейся в результате этого падения, — пишет греческий уче-
ный-богослов митрополит Иерофей (Влахос). — Телесная смерть
последовала за духовной. Душа утратила нетварную благодать Бо-
жию, ум же потерял связь с Богом и подвергся помрачению. Это
помрачение и помертвение он передал и телу. < ...> В результате
падения душа исполнилась страстей, тело же уподобилось скотам.
Человек облекся в “кожаные ризы” тления и смертности, уподо-
бившись бессловесным животным» [Иерофей, 111]. Отвечая на
вопрос «Что такое страсти?», он далее поясняет: «Слово “страсть”,
как легко видеть, происходит от глагола “страдать” и обозначает
внутреннюю болезнь. < ...> Страсть есть помрачение, уничтоже-
ние и поношение образа Божия, красоты Божией. <...> Являются
ли они (страсти. — Н. Ж .) силами, вошедшими извне в нашу душу,
которые необходимо вырвать с корнем, или же это естественные
способности души, развращенные грехом и нашим удалением от
Бога? Все библейское святоотеческое предание указывает на вто-
рое решение. < ...> Человек не был создан вместе со страстями, как
они проявляются сегодня в плотском человеке, лишенном действия
Святого Духа. < ...> Страсть подобна мраку, который не существует
сам по себе, но есть отсутствие света. <...> Страсти представляют
собой извращение душевных сил. <...> Страсти есть состояние про-
13
ВВЕДЕНИЕ
тивоестественное» [Иерофей, 248–251]. Наиболее точно переда-
ют это состояние человека слова апостола Павла из его послания
к Римлянам: «Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю...
уже не я делаю то, но живущий во мне грех <...> Доброго, которого
хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю <...> по внутреннему
человеку нахожу удовольствие в законе Божием; но в членах моих
вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делаю-
щий меня пленником закона греховного» [Римл. 7: 15–23]. «В этих
словах ап. Павла дано яркое описание того, что мы видим у людей;
в человеке, кроме образа Божьего, через который всегда струятся
лучи свыше, т.е . уму и сердцу, совести, — образовался в самой при-
роде человека второй центр его существа — начало греховности»
[Зеньковский: 2004, 193]. Святые отцы, объясняя все предание
Православной церкви, говорят, что в результате грехопадения мы
утратили подобие Божие, «но образа не погубили». Именно потому,
что этот образ не потерян, мы можем воскресить душу.
Это учение христианства дает разрешение труднейшего вопро-
са, который всегда волнует людей, — о смысле и происхождении
зла. Сущность зла, по христианскому учению, заключается лишь
в отходе от Бога, в разрыве с Ним: «...корень зла не в самой лич-
ности, а в нашей природе, в вошедшей в нашу природу греховно-
сти, — т.е. в следовании не тому, что от Бога, а тому, что рождает-
ся из противления Его воле» [Зеньковский: 2004, 39]. По словам
одного из святых отцов, блаженного Диадоха, «зла нет в естестве
и нет никого злого по естеству, ибо Бог не сотворил ничего злого.
Но когда кто с похотением сердечным вносит в себя образ зла,
тогда оно, несмотря на то, что не есть в естестве, начинает быть
в таком виде, как возжелал сего тот, кто так делает» [Добротолю-
бие, 323]. Об этом же пишет прп. Иоанн Кассиан: «...нет насто-
ящего зла, кроме одного — греха и отделения от Бога» [Добро-
толюбие, 192]. Таким образом, «зло не есть некая изначальная
сущность, совечная и равная Богу, оно есть отпадение от добра,
противление добру. В этом смысле оно вообще не может быть на-
звано “сущностью”, потому что не существует само по себе. Как
тьма или тень не являются самостоятельным бытием, но лишь
отсутствием света, так зло есть лишь отсутствие добра. < ...> Бог
не создал ничего злого: и ангелы, и люди, и материальный мир —
14
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
все это по природе является добрым и прекрасным. Но разумным
личным существам (ангелам и людям) дана свобода воли, и они
могут направить свою свободу против Бога и тем самым породить
зло. Так и случилось: светоносец-денница, изначально созданный
добрым, злоупотребил своей свободой, исказил собственное до-
брое естество и отпал от источника добра. Причиной этого па-
дения была гордость: лучший из ангелов, наделенный великими
дарованиями, захотел быть равным Богу. Он заразил своим без-
умием других ангелов, и часть светлых ангелов стала темными си-
лами» [Иларион, 64–65]. Об этом же пишет и свт. Игнатий Брян-
чанинов: «Глава и князь царства тьмы, составленного из падших
духов, — падший херувим. Он — начало, источник, полнота зла.
Взамен падших ангелов Бог сотворил новую разумную тварь — че-
ловеков — и поместил их в рай. < ...> Весьма понятно, что новая
тварь соделалась предметом зависти и ненависти... падших анге-
лов. Отверженные духи, руководимые вождем своим, покусились
обольстить новосозданных человеков, соделать их причастниками
своего падения, своими единомысленниками, заразить ядом вра-
жды своей к Богу, в чем и успели.
Человек, хотя и обольщенный и обманутый, но произвольно
отвергшийся повиновения Богу, произвольно согласившийся на
демонскую хулу против Бога, произвольно вступивший в общение
с падшими духами и в повиновение им, отпал от Бога и от лика
святых духов, к которым он принадлежал не только душой, но и ду-
ховным телом своим, причислился к лику духов падших — по душе,
а по телу — к бессловесным животным» [ПЭ, 78]. «Когда человек
заразился грехом, то душа человека как бы открылась для влияния
дьявола, и дьявол получил доступ сеять в душу человека всякое зло,
и прежде всего он получил возможность сеять в душу человека гор-
дость, греховные страстные мысли и стремления» [Пестов, 194].
«Грехопадение праотцев как вселенская трагедия вызвало измене-
ния не только в физической и духовной природе самого человека,
но и во всем мире: “Вся тварь совокупно стенает и мучится доны-
не” [Рим. 8: 22]. Сотворенный мир пострадал в результате отрыва
от Бога, ибо была утрачена та первозданная гармония, о которой
говорит Библия и воспоминания о которой хранят религиозные
сказания разных народов в повествованиях о “золотом веке” че-
15
ВВЕДЕНИЕ
ловечества. Этот разрыв не мог быть преодолен усилиями только
человеческими. Ведь “как одним человеком грех вошел в мир, и гре-
хом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что
в нем все согрешили” [Рим. 5:12]. И поэтому Бог Сам решил помочь
человечеству, протянув ему руку с тем, чтобы преодолеть пропасть,
пролегшую между нами и Ним» [Филарет, 118].
«Ко времени Христа злой мир достиг своего апогея. Обозначи-
лись два крайних полюса в положении людей. Эмблемой одного по-
ложения, до которого достиг смертный человек, был золотой трон
римского императора. Роскошное седалище, откуда человек мог
обозревать весь мир, и этот мир лежал перед ним во прахе. < ...> Эм-
блемой другого положения человека был безобразный и нелепый
обрубок дерева с поперечной перекладиной — тоже седалище, ока-
завшись на котором, человек попадал в безвыходное и унизитель-
ное положение. Этот обрубок с перекладиной говорил о том, что
мог один человек (властитель) сделать с другим человеком (рабом).
Наполнившись тьмой, человек приобрел возможность убивать себе
подобного. Но, развивая в себе эти качества, человек уже перестал
довольствоваться только убийством. Этого было ему мало — он стал
убивать своего брата с мучением. Но и этого оказалось мало. Он
стал, издеваясь, убивать брата. Но и этого все еще было мало. И вот
выдумывается нечто такое, чтобы, не убивая, поставить брата в бес-
помощное положение (чтобы своей беспомощностью он вызывал
смех у проходящих), и так, сидя на этом безобразном обрубке не-
сколько дней с бессмысленно разведенными руками, брат сам уми-
рал бы от приступов страшной боли.
Вот когда с совершенной ясностью открылось людям, кто такой
Бог. <...> Если бы Он был громовержцем, Он должен был уничто-
жить весь человеческий род за то, что тварь так злобно посмеялась
над мыслью своего Творца. Но Любящий поступил совершенно
обратно. Отец думал о нашем спасении, т.е . о том, чтобы любовь
опять соединила людей с Ним, друг с другом. И Он подал Боже-
ственный пример Своей дружбы. <...> Наш Небесный Отец отдал
Сына Своего Единородного, чтобы повиснул на безобразном древ-
ке ненависти и черной злобы. И, провисев сколько нужно, насытив
злобу своих врагов, умер. Через три дня Отец воскресил Сына и за-
печатлел в сердцах людей Свое новое дело. С этого времени в мире
16
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
людских представлений и понятий наступает полный переворот.
Точка отправлений человеческих дел перемещается соответствен-
но Христову указанию. Трон цезарей становится двусмысленным
и неустойчивым, тогда как безобразный обрубок с поперечником
делается единственной верной опорой человека. “Путь, истина
и жизнь” начинаются с креста, без которого спастись нельзя» [Пе-
стов, 86–88]. «Люди осудили Бога на смерть; Своим воскресением
Он их осуждает на бессмертие. За удары Он воздает объятиями, за
оскорбления — благословением, за смерть — бессмертием. Никогда
люди не являли себя более ненавидящими Бога, чем тогда, когда
распяли Его; и никогда Бог не показывал большей любви к людям,
чем тогда, когда воскрес» [Иустин, 142]. «Совершенная жертва не
есть только нравственный подвиг, это — полный переворот в целом
жизненном строе, основанном на самоутверждении тварного эго-
изма, и по тому самому — начало целого космического переворота.
Два мира, два противоположных жизненных строя столкнулись на
Голгофе — проповедь самоотречения и отдачи себя Богу, с одной
стороны, а с другой стороны — вызванный ею подъем всех сил зла,
всей накопившейся в мире ненависти» [Трубецкой, 51]. «Христос
пришел раскрыть имя Отца. Имя это Любовь. В любви нет подчи-
ненных, властвующих и подвластных. Только свободные могут лю-
бить друг друга» [Пестов, 86].
Изложение библейской истории свидетельствует нам, что
в христианской системе ценностей центральными и основопо-
лагающими являются оппозиции добро — зло, свет — тьма, жизнь —
смерть. Спаситель приходит в мир, чтобы связать Собой Небо
и Землю и указать отпавшему от Бога человеку путь: от зла — к до-
бру, от тьмы — к свету, от смерти — к жизни. Категории жизни
и смерти в святоотеческой литературе рассматриваются в духов-
ном плане. По определению св. Григория Паламы, «смерть соб-
ственно состоит в разлучении души от Божества и соединении
со грехом. Это, для имеющих разум, — смерть истинная и страш-
ная... <...> Убоявшийся этой смерти и сохранившийся от нее не
убоится приближения плотской смерти, имея в себе жительст-
вующую истинную жизнь, которую плотская смерть соделывает
лишь неотъемлемою» [Добротолюбие, 22]. «Но если не должна
нас страшить смерть тела, то нас должна ужасать смерть нашей
17
ВВЕДЕНИЕ
души — ее бесчувственное, оцепенелое состояние во грехе» [Пе-
стов, 200]. Преподобный Антоний Великий пишет: «Смерть для
людей, которые понимают ее, есть бессмертие, а для простецов,
не понимающих ее, есть смерть. И этой смерти не следует бо-
яться, а [бояться надобно] погибели душевной, которая есть не-
ведение Бога. Вот что ужасно для души!» [Добротолюбие, 20].
«Чтобы знать, в чем состоит спасение наше, — учит святой пра-
ведный Иоанн Кронштадтский, — надо знать наперед, в чем со-
стоит наша погибель: потому что спасение нужно только для
погибших. <...> Погибель наша совершилась через уничтожение
общения нашего с Богом и через вступление в общение с пад-
шими и отверженными духами. Спасение наше заключается
в расторжении общения с сатаной и восстановлении общения
с Богом» [ПЭ, 516]. То, что грех вошел в человеческую природу,
есть следствие изменения в ней от греха прародителей. Однако
теперь, после явления Искупителя, от каждого из нас зависит,
поддаваться или не поддаваться соблазнам. Путь человека и есть
борьба за добро, за свет, за жизнь в Боге.
Если обратиться к святым отцам, то обычное определение ими
цели христианской жизни формулируется как спасение души, пони-
мается под этим «очищение души человеческой от греха, поро-
ка, страстей и пристрастий путем молитвы, покаяния, смирения,
дел милосердия и развитие в душе христианских добродетелей»
[Пестов, 26]. Широко известно определение прп. Серафима Са-
ровского: «Истинная цель жизни нашей христианской, — говорил
он, — состоит в стяжании Духа Святаго Божия. Стяжание же, —
объясняет далее святой, — есть собирание, постепенное приобре-
тение через покаяние, молитву и другие подвиги, ради Христа
делаемые» [Житие, 420]. Человек «выходит из купели крещения
чистым от грехов, светлым, сияющим по душе, но это не значит,
что купель вместе с грехами отняла у него и тяготение к ним. Нет,
оно остается. Стремление к страстям уничтожается долгим подви-
гом, через насаждение в себе противоположных им добродетелей,
при помощи благодати Христовой. Когда Дух Святый вселится
в человека, тогда пожжет все терние и уничтожит всякое земное
пристрастие» [Варнава, 363–364]. «Только я сам, только мой че-
ловеческий дух может Спасителя мира и всех людей сделать моим
18
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Спасителем. А спасти — не значит ли это восстановить и сохра-
нить ту полную и свободную Личность, какой создан человек? Сын
Божий стал Сыном Человеческим, чтобы каждого из нас сделать
Сыном Божиим» [Шмеман, 69–70].
Одной из основных целей Богоявления стало освобождение че-
ловечества от уз первородного греха в тайне искупления. Но была
и другая цель: «организация нового, особого царства среди людей,
во главе которого встал Сам Богочеловек. Он открыл двери этого
царства для всех и всех зовет в него. А чтобы доказать, что никакой
грех не может помешать человеку войти в него, Он ввел туда пер-
вым покаявшегося разбойника. Организация этого нового царст-
ва — Царства света духовного, истины и любви — не нарушила хода
истории человечества, не сменила земных царств. Оно вне их, но,
вместе с тем, объемлет всех их, и в него могут входить все взыску-
ющие его из всех поколений: прошедших, настоящих и будущих.
Богочеловек указал и законы этого Царства, исполнение которых
обязательно для всех, кто хочет быть достойным его. Эти законы
каждый может узнать из Четвероевангелия и добровольно подчи-
нить им свою волю. Эти законы основаны на любви, милосердии,
покаянии, смирении и кротости» [Пестов, 70]. «Высшая цель нрав-
ственных заповедей Христа в том, чтобы указать своим последо-
вателям путь к установлению сыновних отношений к небесному
Отцу. < ...> Это установление сыновних отношений человека к Богу,
это выполнение высших нравственных целей называется на язы-
ке Евангелия созиданием царства Божия; учение о царстве Божи-
ем и составляло главнейший предмет проповеди Иисуса Христа»
[Смирнов: 2007, 355]. «Царство Божие — вот основное содержание
Евангелия. <...> Сущность Царствия Божия раскрывается в Еван-
гелии как новая жизнь, основанная на любви к Богу и ближнему,
на прощении грехов, милосердии, чистоте, единстве, искании во
всем совершенства» [Шмеман, 55].
Понятия Царство Божие, Царство Христово и Царство Небесное
по существу тождественны с понятием вечной жизни. «Сущность
вечной жизни, а отсюда и цель ее состоит в нравственном совер-
шенстве. < ...> Таким образом, все дело спасения представляется
в следующем виде: человек здесь, на земле, трудится, работает
над собой, созидает в себе Царство Божие и чрез это теперь же
ВВЕДЕНИЕ
начинает мало-помалу делаться причастником вечной жизни, на-
сколько он имеет сил и способности для этого причастия. < ...>
Нравственное обновление человека, таким образом, существен-
но связано с вечным спасением» [Пестов, 116]. «Евангельское
царство Божие не есть что-нибудь внешнее по отношению к ка-
ждой отдельной личности, не есть что-нибудь отдельное от вну-
тренних тайников человеческой души. О нем нельзя сказать, что
оно там или здесь; оно внутри человека [Лк. 17:21], в его внутрен-
них переживаниях, в его душевной настроенности, при которой
человек сознает свою сыновнюю близость к Богу. Царство Божие
есть правда, мир и радость о Святом Духе [Римл. 14:17]. Поэтому
царство Божие есть факт не только будущего, но и настоящего —
настоящего для тех, кто стал в сыновние отношения Богу. < ...>
Христос созидал Свое царство — царство не от мира сего — в глу-
бине души каждого своего последователя. <...> Иисус Христос
в своем нравственном учении призывает своих последователей
не к исполнению той или другой отдельной заповеди, а к выра-
ботке в себе общего морального настроения, при котором чело-
век может жить единственно только законом любви и высшей
Христовой правды. Самая сущность христианства состоит в люб-
ви» [Смирнов: 2007, 355–356].
Бог устроил нас таким образом, писал в своей книге «Слово пас-
тыря» в то время митрополит, а ныне патриарх Русской православ-
ной церкви Кирилл, что наше «развитие определяется исполнением
норм особого закона, который Творец вложил в человеческую природу.
Этим законом является нравственный закон. Богоустановленный
нравственный закон регулирует внутреннюю жизнь человека. < ...>
Религия — это связь человека с Богом. Через религию человек вхо-
дит в соработничество, в сотрудничество с Творцом, опирается на
Божественную помощь в раскрытии норм нравственного закона,
в созидании счастливой жизни. Поэтому цель нашего бытия — быть
с Богом, уподобиться Богу, жить в согласии с Божественным нравствен-
ным законом и благодаря этому обрести гармонию духовного и матери-
ального начал, душевное равновесие, покой, радость, мир и благополучие.
Эта полнота жизни на языке Церкви именуется спасением. Обрести та-
кую полноту — значит не только найти ее в нынешней временной жизни,
но и через бессмертие души перенести ее в вечность» [Кирилл, 39–41].
20
Глава 1
КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ
В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
§ 1. Тема духовного плена в сюжете поэмы
«Кавказский пленник»
В «южных поэмах», обозначивших новый этап не только в пуш-
кинском творчестве, но и в развитии всей русской литературы, была
особенным образом поставлена проблема личности, важнейшая
для романтической художественной системы, где внутренний мир
человека утверждается как центральный объект искусства. Открыв-
ший собою ряд романтических поэм, «Кавказский пленник» был
одобрительно встречен большинством критиков и имел большой
успех у читателей, воспринявших поэму как «подражание» Байрону.
Влияние английского поэта, ставшего с конца 1810-х годов «власти-
телем дум» как западноевропейских, так и русских читателей, на
творчество Пушкина этого периода общеизвестно. По собственно-
му признанию поэта, «Пленник» «отзывается чтением Байрона», от
которого он в эту пору «с ума сходил» [Пушкин, 7, 170]. Не только
многие современники Пушкина, но и исследователи более позднего
времени считали, что «“Кавказский пленник” — в полном смысле
слова байроническая поэма... что не только характер героя в ней —
байроновский, но и построение поэмы, и отдельные мотивы в ней,
и самая трактовка темы и стиля связаны с примером Байрона» [Гу-
ковский: 1965, 323]. Так сложилось устойчивое мнение, что именно
поэмы Байрона, прежде всего «Паломничество Чайльд-Гарольда»
и «Корсар», оказали наибольшее влияние на Пушкина, а первая из
них послужила непосредственным «образцом» «Кавказского плен-
ника». Однако в научной литературе высказывались и противопо-
ложные мнения. Показательно, например, утверждение Е.Н . Ку -
21
§ 1. ТЕМА ДУХОВНОГО ПЛЕНА В СЮЖЕТЕ ПОЭМЫ «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»
преяновой, считавшей, что уже в первой из романтических поэм,
«Кавказском пленнике», Пушкин создает характер героя «столько
же байронический, как и антибайронический» [Купреянова, 251].
Как показал в своем фундаментальном труде В.М . Жирмунский, по-
этика «южных поэм» во многом действительно восходит к Байрону.
Но, по мнению ученого, в снижении и «развенчании» возвеличен-
ного и идеализированного Байроном романтического героя-инди-
видуалиста обнаружилось и отчетливо проявилось существенное
и принципиальное противостояние Пушкина всей художественной
системе английского поэта [Жирмунский, 199]. Прояснение этого
непростого вопроса возможно лишь при детальном сопоставлении
художественных систем обоих поэтов, при этом главным объектом
внимания должна стать, прежде всего, авторская позиция, нераз-
рывно связанная со всей аксиологической системой в целом.
Общая для обеих поэм исходная ситуация — молодой человек,
вступающий в жизнь, — находит свое продолжение и в предысто-
рии пушкинского героя, вызывающей у читателя прямые ассоци-
ации с началом событий в поэме Байрона: и в том и в другом слу-
чае герой покидает родину. Основные черты байроновского героя
раскрываются уже в экспозиции:
Жил в Альбионе юноша. Свой век
Он посвящал лишь развлеченьям праздным,
В безумной жажде радостей и нег
Распутством не гнушаясь безобразным,
Душою предан низменным соблазнам,
Но чужд равно и чести и стыду,
Он в мире возлюбил многообразном,
Увы! Лишь кратких связей череду
Да собутыльников веселую орду [Байрон, 2, 139].
В этой открывающей поэму авторской характеристике, как
видим, внимание сосредоточивается прежде всего на полном от-
чуждении главного героя, имеющем в своей основе открытое пре-
зрение к общественным нормам и моральным запретам. Важно
отметить, что такая бунтарская направленность в контексте бай-
роновского художественного мира является верным признаком
22
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
и бесспорным свидетельством исключительности человека. Во
всяком случае, у исследователей никогда не возникало сомнений
в том, что ярко выраженное мятежное начало байроновского ге-
роя было всегда обеспечено безусловной авторской поддержкой.
Причины отъезда героя из родных мест объясняются автором
однозначно: это скука, возникшая в результате пресыщения пороч-
ной жизнью и полностью отравившая его существование:
Но вдруг, в расцвете жизненного мая,
Заговорило пресыщенье в нем,
Болезнь ума и сердца роковая,
И показалось мерзким все кругом:
Тюрьмою — родина, могилой — отчий дом.
Он совести не знал укоров строгих
И слепо шел дорогою страстей.
Любил одну — прельщал любовью многих... [Байрон, 2, 140]
Сугубо плотский характер и низменная направленность увле-
чений Чайльд-Гарольда еще ярче оттеняют совершенно иную по
своему строю душевную устремленность пушкинского героя, в пре-
дыстории которого запечатлена эволюция юной души, успевшей
испытать не только разочарование, но и настоящее упоение жиз-
нью. Образ родины, возникающий в его воспоминаниях, но дан-
ный одновременно и через авторское восприятие, сложен и про-
тиворечив, но в любом случае невозможно утверждать, что он
дается только в негативном плане, в черных тонах:
В Россию дальный путь ведет,
В страну, где пламенную младость
Он гордо начал без забот,
Где первую познал он радость,
Где много милого любил,
Где обнял грозное страданье,
Где бурной жизнью погубил
Надежду, радость и желанье,
И лучших дней воспоминанье
В увядшем сердце заключил [Пушкин, 4, 109].
23
§ 1. ТЕМА ДУХОВНОГО ПЛЕНА В СЮЖЕТЕ ПОЭМЫ «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»
Таким образом, душевное состояние героев в начале событий
весьма различно: пресыщение Чайльд-Гарольда является прямым
следствием несдержанности в плотских утехах — разочарование
Пленника вызвано крушением того идеала, поиски которого опре-
деляли его вступление в свет:
Людей и свет изведал он
И знал неверной жизни цену.
В сердцах друзей нашед измену,
В мечтах любви безумный сон,
Наскуча жертвой быть привычной
Давно презренной суеты,
И неприязни двуязычной,
И простодушной клеветы,
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы [Пушкин, 4, 109].
Категория свободы, которая в романтическом мировосприятии
осознается как абсолютная ценность, в этой поэме является цент-
ральной и представлена в различных типологических вариантах.
Прежде всего это вольность горцев, максимально близких к при-
роде людей, не знающих ограничений цивилизации и не скован-
ных ими. Жизнь черкесов, подчиненную своим особым этическим
принципам, во многом определяет хищное начало, и автором они
не раз названы «хищниками». Вопреки идеям руссоизма, в пуш-
кинской поэме их особый «мир» показан как заключающий в себе
амбивалентные черты: так, пространственно ограничивающие его
горы предстают в поэме не только как «черкесской вольности ог-
рада», но и как «гнездо разбойничьих племен» [Пушкин, 4, 108].
Прямая противоположность — свобода иной национально-
культурной общности, она представлена в эпилоге и также име-
ет двусторонний характер: проявляя себя в пределах устойчивых
ценностей и древних традиций, в рамках государственности и па-
триотизма, устанавливая спокойствие на Кавказе, она в то же вре-
мя несет гибель черкесской вольности:
24
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
И воспою тот славный час,
Когда, почуя бой кровавый,
На негодующий Кавказ
Подъялся наш орел двуглавый.
<...>
И смолкнул ярый крик войны:
Всё русскому мечу подвластно.
Кавказа гордые сыны,
Сражались, гибли вы ужасно;
Но не спасла вас ваша кровь,
Ни очарованные брони,
Ни горы, ни лихие кони,
Ни дикой вольности любовь!
<...>
К ущельям, где гнездились вы,
Подъедет путник без боязни,
И возвестят о вашей казни
Преданья темные молвы [Пушкин, 4, 130–131].
Но в центре внимания автора прежде всего — проблема лич-
ностной свободы, антонимически заявленная в самом названии
поэмы и непосредственно связанная с главным героем, с его меч-
тами и устремлениями:
Свобода! Он одной тебя
Еще искал в пустынном мире.
<...>
С волненьем песни он внимал,
Одушевленные тобою,
И с верой, пламенной мольбою
Твой гордый идол обнимал [Пушкин, 4, 109–110].
Этот образ свободы, представленный как бы одновременно
с двух различных позиций (по точному замечанию Ю. Манна,
переживание Пленником свободы «освещено явно со стороны,
с точки зрения повествователя» [Манн, 36]), также оказывается
амбивалентным: в противоположность герою, в сознании кото-
рого понятие свободы, безусловно, является сакральным («Прости,
священная свобода!» [Пушкин, 4, 108]), в авторском восприятии
подвергается сомнению, если не совершенно опровергается, сама
25
§ 1. ТЕМА ДУХОВНОГО ПЛЕНА В СЮЖЕТЕ ПОЭМЫ «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»
истинность и непреложность этой сакральности («призрак свобо-
ды», «гордый идол»). Такая коннотативно-оценочная противополож-
ность восприятий героя и автора оказывается заложенной в самой
семантике слова, что получает отражение в его толковании: со-
гласно словарю Даля, «свобода — своя воля, простор, возможность
действовать по-своему; отсутствие стеснения, неволи, рабства, под-
чинения чужой воле. Свобода понятие сравнительное: она может
относиться до простора частного, к известному делу относящемуся,
или к разным степеням этого простора, и, наконец, к полному, не-
обузданному произволу или самовольству» [Даль, 4, 151].
Центральная сюжетная оппозиция свобода — плен (где свобода вы-
ступает как адекват жизни, а плен — смерти) дополняется в поэме
другой, частного характера: родной предел — край далекий:
Отступник света, друг природы,
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы [Пушкин, 4, 109].
В противоположность «родному пределу», ставшему для героя
пространством измены, лжи и суеты, «край далекий» изначально
представляется ему идеальным воплощением абсолютной свободы
как в ее внешних, так и внутренних проявлениях. Рабство, насти-
гающее его здесь, парадоксальным образом открывает перед ним
неожиданные возможности для обретения истинной свободы.
Мир, в «родном пределе» открывшийся ему только одной сторо-
ной и обнаруживший лишь свое несовершенство, теперь предста-
ет перед ним сложным, многогранным и удивительно притягатель-
ным. При первой же встрече пленного с черкешенкой исчезают
прежние трагические ощущения, а физическая жажда, утоленная
кумысом из рук «девы молодой», заменяется жаждой жизни:
Но голос нежный говорит:
Живи! И пленник оживает.
<...>
Потом на камень вновь склонился
Отягощенною главой;
Но все к черкешенке младой
Угасший взор его стремился... [Пушкин, 4, 111]
26
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Это не только изобразительная, но потрясающей точности пси-
хологическая деталь.
Далеко не только с этнографической целью включает Пушкин
и описание жизни и быта горцев. Именно через них передаются
те внутренние изменения, которые произошли в душе Пленника:
во время пребывания в неволе в нем пробуждается интерес к жиз-
ни, причем к чужой и, казалось бы, чуждой ему жизни:
Но европейца все вниманье
Народ сей чудный привлекал.
Меж горцев пленник наблюдал
Их веру, нравы, воспитанье,
Любил их жизни простоту,
Гостеприимство, жажду брани,
Движений вольных быстроту,
И легкость ног, и силу длани.
Смотрел по целым он часам,
Как иногда черкес проворный,
Широкой степью, по горам,
В косматой шапке, в бурке черной,
К луке склонясь, на стремена
Ногою стройной опираясь,
Летал по воле скакуна,
К войне заране приучаясь.
Он любовался красотой
Одежды бранной и простой [Пушкин, 4, 114].
Именно здесь оказывается возможным и настоящее слияние героя
с природой, которая открывается ему во всем своем великолепии:
В час ранней, утренней прохлады,
Вперял он любопытный взор
На отдаленные громады
Седых, румяных, синих гор.
Великолепные картины! [Пушкин, 4, 113]
Так становится понятно, что причины отчуждения Пленника
имели двусторонний характер и заключались не столько в несовер-
шенстве мира, сколько в самом герое, воспринимавшем его лишь
27
§ 1. ТЕМА ДУХОВНОГО ПЛЕНА В СЮЖЕТЕ ПОЭМЫ «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»
в определенном ракурсе. В связи с этим представляется совершенно
справедливым и обоснованным замечание Ю. Манна: «...край, кото-
рый он оставил, кажется ему теперь, пленнику, “рабу”, желанным.
Не новая ли это эманация “веселого призрака свободы”, чья привле-
кательность сохранена (до поры до времени) дальностью расстоя-
ния и теми препятствиями, которые надо преодолеть?» [Манн, 45].
Описанная в предыстории эволюция мировосприятия пушкинско-
го героя (от восторженности — к разочарованию) стала следствием
как внешнего воздействия, так и внутренних процессов, показан-
ных автором настолько отчетливо, что невозможно не понять: это
было бегством не только от мира, но и от себя самого. Пленник
покидает родной край в поисках свободы как последнего прибежи-
ща, в состоянии полной душевной опустошенности — «страстями
чувства истребя, охолодев к мечтам и к лире» [Пушкин, 4, 109].
В современном языковом сознании слово страсть воспринима-
ется прежде всего в одном, совершенно определенном плане — как
многократно усиленное чувство. Именно такое толкование дается
и в современном Словаре русского языка: «сильное чувство, с тру-
дом управляемое рассудком», а также частный вариант: «сильная
любовь с преобладанием чувственного влечения» [СРЯ, 4, 282]. (В
этом же смысле оно употребляется и в высказывании современ-
ного исследователя о «нормальных, естественных человеческих
страстях», существующих «не в цивилизованном обществе, к кото-
рому принадлежит охладевший Пленник, а в близком к природе
“первобытном” мире, в котором выросла, например, черкешенка,
совершающая подвиг высокого благородства» [Фридман, 145].)
Однако в церковнославянском языке это слово употреблялось
в других значениях: «1) сильное желание чего-либо запрещенно-
го; 2) страдание, мучение» [ПЦС, 671] — в противоположность
чувству, толковавшемуся как «понятие, познание, благоразумие,
мудрость; способность, чувствование; высшая способность в че-
ловеке, сообщающаяся с божеством, дух» [ПЦС, 827].
Это толкование находится в полном соответствии с тем пред-
ставлением, которое изложено в учении святых отцов. По автори-
тетному мнению подвизавшегося в XIX веке толкователя святооте-
ческих писаний святителя Игнатия (Брянчанинова), «страсти, или
греховные недуги души и тела, свойственны нашему падшему есте-
28
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
ству. Страсти противоестественны непорочному естеству нашему,
каким оно было создано; противоестественны страсти и естеству
обновленному; они естественны падшей природе. < ...> Страсти —
иначе грех, в обширном значении этого слова. Апостол, когда гово-
рит о грехе, живущем в человеке [Рим. 7:14; 17:20], разумеет под словом
“грех” заразу злом всего естества человеческого, разумеет страсти»
[ПЭ, 525–526]. Об этом же писал и один из известных русских бо-
гословов в начале XX века: «Страсть понимается у святых аскетов,
как порочное, греховное состояние, пленившее в послушание себе
волю человека» [Соколов, 15]. Необходимо отметить, что и в сло-
варе Даля зафиксировано это же принципиальное отличие чувства
от страсти: «Чувствовать — ощущать... слышать, осязать, познавать
телесными, плотскими способностями, средствами; познавать нрав-
ственно, внутренно, понимать, сознавать духовно, отзываясь на это
впечатлениями. Чувство — состояние того, кто чувствует что-либо;
способность, возможность воспринимать сознательно деятель-
ность внешнего мира; чувство духовное, нравственное, зачатки
души человеческой, тайник, совесть; сознание души, побудка серд-
ца» [Даль, 4, 611]. В то же время «страсть — страданье, муки, маета,
мученье, телесная боль, душевная скорбь, тоска; душевный порыв
к чему, нравственная жажда, жаданье, алчба, безотчетное влеченье,
необузданное, неразумное хотенье» [Даль, 4, 336].
Переосмысление слова страсть (как и многих других) прои-
зошло во второй половине XVIII века, в ходе общественно-идео-
логических процессов, проиcшедших в России. «В семантическом
аспекте, — отмечает исследователь истории русского литератур-
ного языка А.М . Камчатнов, — многие славянские слова изменяли
свое значение, становясь средствами выражения новых понятий;
старые значения, связанные с церковнославянским узусом, если
не совсем утрачивались, то уходили в тень, становились архаи-
ческими, тогда как актуальным становилось для них выражение
новых смыслов, принесенных новой идеологией, что, в свою
очередь, сказывалось и на стилистической окраске слова» [Кам-
чатнов, 371–372]. В данном случае появлению нового смыслового
значения и кардинальному изменению коннотации — с негатив-
ной на положительную — в огромной мере способствовало распро-
странение просветительского мировоззрения (воспринимающего
29
§ 1. ТЕМА ДУХОВНОГО ПЛЕНА В СЮЖЕТЕ ПОЭМЫ «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»
именно приверженность страстям как истинную жизнь души), под
влиянием которого оказались многие русские писатели. Именно
в таком, уже переосмысленном значении слово страсть употребля-
ется в целом ряде художественных произведений того времени,
и прежде всего в ставшем чрезвычайно популярным в России жан-
ре романа, — в нем центральная сюжетная линия, всегда имеющая
любовный характер, раскрывается именно через страсти, кото-
рые и становятся главным объектом авторского внимания.
Пушкин, казалось бы продолжающий в первой из своих роман-
тических «южных поэм» эту литературную традицию, совершает
новый, неожиданный, можно даже сказать парадоксальный, по-
ворот. Изображая страсти смертоносными, гибельными для души
(«...бурной жизнью погубил // Надежду, радость и желанье...» [Пуш-
кин, 4, 109]), противопоставляя их чувствам («страстями чувства ис-
требя»), поэт возвращает читателя к первоначальной семантике это-
го понятия, укорененной в христианской антропологии, где чувство
воспринимается как естественная, прирожденная способность чело-
века, данная ему от природы, а страсть — как следствие искажения
естественной человеческой натуры первородным грехом.
Эту антитезу (страсть — чувство) подкрепляет в поэме целый
ряд метафорических образов, призванных выразить эволюцию
героя, пройденный им душевный путь от «пламенной младо-
сти» — к «бесчувственной душе» и «увядшему сердцу». В признании
черкешенке, характеризуя свое состояние как «души печальный
хлад», герой сам называет причину: «Я вяну жертвою страстей»
[Пушкин, 4, 120]. (Нужно отметить, что метафора увядания заклю-
чает в себе семантику смерти: увядать — по Далю — 1) о растении:
«усыхать, умирать», о человеке — «хилеть, дряхлеть, слабеть, уга-
сать»; 2) «иссушать, обессилить, истощая, губить» [Даль, 4, 464].)
И как следствие утраты героем прежних ценностей появляется
образ «пустынного мира». Так возникает в поэме проблема соот-
ношения внешней и внутренней свободы, поставленная и рассмотрен-
ная в определенном ракурсе: как проблема внешнего и внутренне-
го пленения человека.
По Пушкину, именно страсти становятся главным препятстви-
ем на пути к внутренней свободе человека: будучи пленницей стра-
стей, душа не может обрести истинного освобождения. При этом
30
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
нельзя не учитывать, что в христианском сознании непреодоли-
мое влечение к абсолютной свободе также является страстью, только
иного, не совсем привычного для нашего современного сознания
свойства. Такой подход, совершенно не совпадающий с просве-
тительскими идеями и даже противоречащий им, в то же время
полностью соответствует христианским антропологическим пред-
ставлениям. Рассматривая просветительскую концепцию свободы,
Ю.М . Лотман отмечает: «Этика героического самоотречения, про-
тивопоставлявшая гражданина поэту, героя — любовнику и Сво-
боду — Счастью, была свойственна широкому кругу свободолюб-
цев — от Робеспьера до Шиллера. Однако были и другие этические
представления. Просвещение XVIII в. в борьбе с христианским
аскетизмом создало иную концепцию Свободы. Свобода не про-
тивопоставлялась Счастью, а совпадала с ним. Истинно свобод-
ный человек — это человек кипящих страстей, раскрепощенных
внутренних сил, имеющий дерзость желать и добиваться желан-
ного, поэт и любовник. Свобода — это жизнь, не умещающаяся ни
в какие рамки, бьющая через край, а самоограничение — разновид-
ность духовного рабства. Свободное общество не может быть по-
строено на основе аскетизма, самоотречения отдельной личности.
Напротив, именно оно обеспечит личности неслыханную полноту
и расцвет» [Лотман: 1995а, 50].
Романтическое сознание, наследуя и развивая идеи просве-
тительства, напрямую связывает понятие личностной свободы
с возможностью открытого, никакими внешними рамками не
ограниченного переживания и проявления страсти. Как извест-
но, в наиболее яркой и полной форме это нашло свое отражение
в творчестве Байрона, прежде всего в типологически сходных
образах главных героев его поэм, ведущих свое начало от «Чайльд-
Гарольда». Немаловажно при этом, что Байрон, по мнению неко-
торых авторитетных ученых, «олицетворяет не одно из течений
в романтизме, как обычно трактуют его, а романтизм как таковой,
в полном своем и развернутом виде» [Берковский: 1971, 17].
Основные принципы байроновской аксиологической системы,
ярко проявившиеся в поэме «Паломничество Чайльд-Гарольда»,
были отмечены уже в прижизненной Пушкину критике. Характерно
высказывание одного из известных и весьма авторитетных критиков
31
§ 1. ТЕМА ДУХОВНОГО ПЛЕНА В СЮЖЕТЕ ПОЭМЫ «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»
того времени, К.А . Полевого. Байрон, писал он, «положил на ноты
песню своего времени. Мотивом сей песни были прощальные звуки
разочарованного мира, исчерпавшего, как казалось ему, все средства
жизни. Байрон был последним отголоском философии осьмнадца-
того века, истребившей своею страшною ирониею все верования
в добро, которое неизменно цветет в мире. Ошибка байроновского
направления состоит именно в том, что он видел, по следам мнимых
философов, одну сторону предметов, одно злое, черное направление
человечества, вышедшее из границ, как скоро благотворное дейст-
вие религии перестало смягчать его. Рожденный быть необъятным
гением, Байрон обстоятельствами жизни своей был приготовлен
к выражению того страшного взгляда, той неумолимой иронии, ра-
зочаровывающей мир, которую Пушкин изобразил в превосходном
своем стихотворении “Демон”» [Полевой, 179–180].
В мировосприятии Чайльд-Гарольда, в его самосознании и по-
ведении в полной мере отражаются те моральные принципы
и этические установки, которые были введены в жизнь мировоз-
зрением просветителей. По их представлениям, личность, обладая
при своем появлении на свет лишь прекрасными задатками и не
имея греховной «наследственности», не только освобождалась от
какой-либо ответственности и за грехи предыдущих поколений,
и за свое собственное нравственное состояние, но и наделялась
бесспорным правом суда над окружающим миром. Наиболее ярко
это проявляется в возникшем позднее образе Каина, героя одно-
именной мистерии Байрона. Весь художественный строй пушкин-
ской поэмы, ее событийная организация и сюжетная структура
обнаруживают полемическую направленность против этих идей,
утверждавших себя в сознании современников поэта.
Хотя характер пушкинского героя не разработан в поэме
сколько-нибудь подробно, а лишь слегка очерчен, от читателя не
остаются скрытыми глубинные психологические причины того
состояния, в котором герой пребывает к моменту начала собы-
тий. Разочарование и бунтарское неприятие всего окружающего
возникают у Пленника в результате крушения того идеального
образа мира, который сложился в его сознании при вступле-
нии в жизнь, в чем тоже в немалой степени проявляется влия-
ние просветительских воззрений. Представление о человеке,
32
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
прекрасном по своему природному естеству, которое подверга-
ется искажению лишь в процессе воздействия на него уродли-
вых социальных условий, становится причиной последующего
разочарования в окружающем — обычном мире, не выдержива-
ющем сравнения с идеалом. Но в этом же кроется и причина за-
блуждения человека относительно собственной души, которая
представляется наделенной изначально лишь самыми высокими
и прекрасными свойствами. В противоположность христианским
принципам, просветительская идеология направляла личность
на поиски идеала в пределах земного мира, а такие традицион-
ные ценности, как любовь, дружба, творчество, привычные для ре-
лигиозного сознания и воспринимаемые им в сугубо духовном
плане, переориентировались просветителями в земное русло
и уже в этом трансформированном виде наделялись сакральны-
ми свойствами. Таким образом, именно просветительский идеал
человека и мира, сквозь призму которого воспринимается Плен-
ником все окружающее, становится главной и основной причи-
ной его последующего разочарования.
Основной конфликт романтической поэмы обычно определялся
учеными как отчуждение героя от мира и противоборство с ним.
Поскольку у Байрона «поэт как бы отождествляет себя со своим
героем путем эмоционального участия в его поступках и пережива-
ниях» [Жирмунский, 29], в его поэмах на протяжении всех собы-
тий сохраняется единая призма восприятия, единая точка зрения —
«изнутри» воспринимающего сознания. Очень точно это выражено
Г.А. Гуковским: «У Байрона весь “внешний” материал дан как лири-
ческий, как выражение души автора, отраженной в душе героя...
У Байрона... весь мир погружен в душе, мятущейся и отвергающей
этот мир, теснящийся в ней. Отсюда — полное единство байронов-
ской поэмы» [Гуковский: 1965, 324]. Герой Байрона, полностью ос-
вобожденный от ответственности за состояние своей души, возне-
сен над миром на недосягаемую высоту и противопоставлен всему
окружающему. Бунт героя против всего мироздания и его Творца,
в своей сущности поддержанный автором, становится основой кон-
фликта в его поэмах.
Как убедительно показано в работе В.Н . Аношкиной, русский
романтизм имеет принципиальные отличия от западноевро-
33
§ 1. ТЕМА ДУХОВНОГО ПЛЕНА В СЮЖЕТЕ ПОЭМЫ «КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»
пейского [Аношкина, 38–55], и в первую очередь это относится
к творчеству Пушкина. Подобно Байрону, русский поэт показы-
вает, как ощутивший свою исключительность человек, опираясь
на представление о собственной непогрешимости, присваивает
себе права судьи над всем окружающим миром. Однако значи-
тельная дистанция между автором и героем, которая проявляет-
ся в самом начале пушкинской поэмы, создает эффект объектив-
ности повествования и позволяет читателю воспринимать героя
как бы одновременно с двух позиций: изнутри и извне — через
критическую призму авторского сознания. Отсюда — иная ор-
ганизация всей художественной структуры в пушкинской поэ-
ме, где аксиологические системы координат автора и героя не
только не совпадают, но оказываются противоположными. В то
время как герой предпринимает попытку достичь максимальной
свободы, вне каких-либо моральных запретов, позиция автора
имеет в своей основе традиционные принципы христианского
мировосприятия. Как верно замечено одним из исследователей,
хотя «поэтика “южных” поэм... во многом восходит к Байрону»,
«однако проблематика пушкинской поэмы далеко не байронов-
ская. Существенное отличие состоит в том, что пушкинский ге-
рой, отвергающий, как и байроновский, официальную мораль,
сам подлежит моральному суду. ...Пушкин сосредоточивает уси-
лия не столько на протесте личности, сколько на внутренних мо-
тивах поведения. <...> Пушкин... тоже ищет разгадку романтиче-
ской разочарованности героев, но в их душе, а не в объективной
действительности» [Коровин, 211–212].
Утвердившаяся в советское время мысль о центральной в сю-
жете поэмы антитезе природы и цивилизации, воплощением
которых являются черкешенка и Пленник, в аксиологическом
контексте обнаруживает свою несостоятельность. В свое время
Г.А . Гуковский обратил внимание на то, что «черкешенка — обще-
романтическая героиня (идеал любви), слабо связанная в своем
поведении и психике с характером и бытом ее народа: она ведет
себя, скорее, как условно-романтическая дикарка или как руссоист-
ская героиня культа свободы чувства, чем как восточная женщина»
[Гуковский: 1965, 324]. В ходе событий становится очевидным,
что разные, казалось бы, по своей этнической принадлежности
34
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
и уровню развития, представляющие различные «цивилизацион-
ные модели» центральные персонажи обнаруживают сходство
в главном: мировоззренчески они принадлежат к одной аксиоло-
гической системе — той, где наивысшей ценностью безусловно
признается любовная страсть. Примечательно, что в финале со-
бытий они как будто «меняются местами» и ее разочарованность
еще ярче оттеняет оживление его души.
Таким образом, конфликт в пушкинской поэме не исчерпыва-
ется только внешним уровнем, главной становится его внутренняя
составляющая. Новые ценности, избранные героем взамен преж-
них и определяющие его жизнь, в конечном итоге не выдержива-
ют испытания. Романтический идеал исключительной личности,
в поисках абсолютной свободы вознесшейся над миром и противо-
поставившей себя ему, в художественном мире пушкинской поэ-
мы показывается как несостоятельный и полностью отвергается.
Основная суть конфликта, таким образом, состоит в противопо-
ставлении двух аксиологических систем, а центральная концепция
пушкинской поэмы может быть воспринята и прочитана не только
как антируссоистская, но и в целом как антипросветительская. От-
ход Пушкина от просветительского мировоззрения подтверждается
и биографическими сведениями. Описывая состояние поэта в пору
его пребывания в Одессе во время южной ссылки, после разгрома
кишиневской группы «Союза благоденствия», ареста В.Ф. Раевско-
го и отстранения Орлова от командования полком, Ю.М. Лотман
замечает: «Измена и предательство становятся теперь постоян-
ным предметом размышлений Пушкина. < ...> Просветительская
идея врожденной доброты и разумности человека подвергалась со-
мнению в целом» [Лотман: 1995а, 86]. Однако глубокое несогласие
с просветительскими идеями, как видим, обнаруживается гораздо
ранее, уже в пору написания «Кавказского пленника».
Конец событий в поэме связан с образом реки, которую преодо-
левает герой, возвращающийся из плена. Этот образ появляется
в самом начале поэмы, в «Черкесской песне», которая исследова-
телями обычно воспринималась как не очень удачный вставной
фрагмент условно-этнографического плана. Характерно, напри-
мер, высказывание Д.Д . Благого: «Пушкин, почти с самого начала
своей литературной деятельности живо интересовавшийся народ-
35
§ 2. ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В ПОЭМЕ «БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ»
ным творчеством... вводил в качестве атрибута романтического
“местного колорита” национальные песни: “Черкесская песня”
в “Кавказском пленнике”; “Татарская песня” в “Бахчисарайском
фонтане”. Но обе эти песни и очень отдаленно связаны с фабулой
данных поэм, и очень далеки от подлинного национального фоль-
клора: носят (в особенности “Черкесская песня” в “Кавказском
пленнике”) условно-литературный, “романсный” характер» [Бла-
гой: 1979, 99]. Однако именно в «Черкесской песне» возникает за-
ключающий в себе особую семантику образ реки-границы, разделя-
ющей свое и чужое пространства. Как известно, в мифопоэтических
представлениях река является границей, отделяющей мир живых
от мира мертвых [Мифы, 2, 374]. Однако в пушкинской поэме два
противоположных пространства не имеют определенной и одноз-
начной маркировки: каждый берег таит в себе и ту и другую воз-
можность. То, что вначале представлялось Пленнику несомненной
свободой (= жизнью), обернулось пленом (= смертью). Неожидан-
но для него самого впоследствии оказалось, что эта безусловная,
с его точки зрения, «смерть» таит в себе глубинную возможность
возрождения к истинной жизни.
Рабство как состояние физической неволи заканчивается для ге-
роя с момента возвращения домой:
Взошла заря. Тропой далекой
Освобожденный пленник шел... [Пушкин, 4, 128]
Но тем более трудной остается проблема духовного плена, найти
Путь из которого — не только для пушкинского героя, но и для
каждого человека — значит обрести Истину и Жизнь.
§ 2. Христианские мотивы в поэме
«Братья разбойники»
Замысел поэмы «Братья разбойники», работа над которой ве-
лась в период южной ссылки, в 1821–1822 годах, не был реали-
зован в полной мере, а основной ее текст, по признанию самого
поэта сожженный им, не дошел до читателя. Сохранившийся от-
рывок был напечатан Пушкиным в 1825 году в «Полярной звезде»,
а в 1827-м издан отдельной книжкой [Пушкин, 4, 555] — это об-
36
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
стоятельство дает основания полагать, что сам автор считал его
цельным, вполне законченным произведением. В.Г. Белинский на-
звал поэму «престранным явлением», увидел в ней «не более, как
ученический опыт» и не уделил ей отдельного внимания, лишь вы-
разив удивление: «...как произведение, современное “Цыганам”,
эта поэма — неразгаданная вещь» [Белинский, 6, 321–322]. После-
дующая критика XIX века также осталась к поэме равнодушной,
посчитав с легкой руки П.В. Анненкова (принимавшего на веру
все замечания Пушкина), что это рассказ, «основанный на истин-
ном происшествии, случившемся в Екатеринославле в 1820 году»
[Анненков, 123].
Тема разбойничества, как заметил В.М . Жирмунский, именно
Пушкиным введенная «в поэзию высокого стиля и, в частности,
в русскую байроническую поэму» [Жирмунский, 284], имеет две
ассоциативные параллели: евангельский сюжет о раскаявшемся
и нераскаявшемся разбойниках и пьесу Шиллера «Разбойники»,
к этому времени хорошо известную в России. В художественном
образе, открывающем пушкинскую поэму, использован фольклор-
ный по происхождению прием, получивший название психологи-
ческого параллелизма. Суть его заключается в создании прямой
или обратной «параллельной формулы», где «картинка природы
протягивает свои аналогии к картинке человеческой жизни» [Ве-
селовский, 122]. Принцип поэтического, или психологического,
параллелизма в композиционной организации народных лири-
ческих песен был открыт и подробно описан А.Н . Веселовским,
который обратил внимание на употребление Пушкиным отрица-
тельного параллелизма в поэме «Полтава» [Веселовский, 143]. По-
добный же случай мы видим и здесь:
Не стая воронов слеталась
На груды тлеющих костей,
За Волгой, ночью, вкруг огней
Удалых шайка собиралась [Пушкин, 4, 167].
Излишне подчеркивать, что выбор природного образа для
сопоставления с человеком является семантически небезраз-
личным: именно он определяет коннотативную направленность
37
§ 2. ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В ПОЭМЕ «БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ»
всей символической фигуры, и в данном случае это особенно
отчетливо видно. Дело в том, что ворон в славянских народных
представлениях — нечистая (дьявольская, проклятая) и злове-
щая птица, связанная с миром мертвых. «Хтоническая природа
этих птиц проявляется в их связи с подземным миром — с мерт-
выми, душами грешников и преисподней» [СД, 1, 434]. «Народ-
ные представления отчетливо выявляют дьявольскую природу
птиц семейства вороновых. Так, ворона считают черным отто-
го, что он создан дьяволом. < ...> Черт может принимать облик
черного ворона. < ...> Души злых людей представляют в виде
черных воронов» [СМ, 116]. Так уже в самом начале поэмы,
в первых ее стихах возникает аксиологическая установка, опре-
деляющая дальнейшее восприятие всего изображаемого.
Поэма имеет двухчастную композицию: исповедь главного ге-
роя, занимающая основной объем в общем сюжетно-композици-
онном пространстве, предваряется вступительной частью, где
рассказ ведется от лица повествователя, который дает «собира-
тельный портрет» — не столько разбойников, сколько разбойни-
чества как явления. В описании разбойничьей шайки прежде все-
го бросается в глаза, что, составленная из людей самых разных
народностей и вероисповеданий, она выглядит как модель целой
страны (или даже всего человечества):
Какая смесь одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний!
<...>
Меж ними зрится и беглец
С брегов таинственного Дона,
И в черных локонах еврей,
И дикие сыны степей,
Калмык, башкирец безобразный,
И рыжий финн, и с ленью праздной
Везде кочующий цыган! [Пушкин, 4, 167]
Стремление к свободе без каких-либо внешних ограничений,
привлекшее сюда таких разных людей («Здесь цель одна для всех
сердец — // Живут без власти, без закона»), оборачивается другой
38
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
стороной: этической вседозволенностью, полным отрицанием ка-
ких-либо моральных принципов. Повествователь отмечает самое
главное, что связывает их всех:
Опасность, кровь, разврат, обман —
Суть узы страшного семейства [Пушкин, 4, 167].
В традиционных взаимоотношениях между людьми нормаль-
ной и естественной психологической основой должны служить
любовь, доверие и взаимопонимание; здесь же ситуация обрат-
ная, чем и определяется «формула» повествователя — «страшное
семейство». Отвергнув юридические законы, участники шайки
выпадают и из системы нравственных ценностей, что выража-
ется в нарушении важнейших библейских заповедей: не убий,
не укради, не пожелай того, что принадлежит ближнему твоему
[Исх. 20: 13, 15, 17]. Десять заповедей ветхозаветного пророка
Моисея, составляющие основной этический закон человечества
и обычно включаемые в так называемые общечеловеческие нор-
мы поведения, называют также «естественным нравственным
законом», считая его присущим самой природе человека, универ-
сальной основой нравственной жизни. Необходимо подчеркнуть,
что теме разбоя в Библии уделяется особое внимание: так, в са-
мом начале Притч Соломоновых содержится своеобразное пре-
достережение, обращенное к юноше, вступающему в жизнь: «Сын
мой! если будут склонять тебя грешники, не соглашайся; если будут
говорить: иди с нами, сделаем засаду для убийства, подстережем
непорочного без вины, живых проглотим их, как преисподняя,
и — целых, как нисходящих в могилу; наберем всякого драгоцен-
ного имущества, наполним домы наши добычею; жребий твой ты
будешь бросать вместе с нами, склад один будет у всех нас, — сын
мой! не ходи в путь с ними, удержи ногу твою от стези их, потому
что ноги их бегут ко злу и спешат на пролитие крови. В глазах всех
птиц напрасно расставляется сеть, а делают засаду для их крови
и подстерегают их души. Таковы пути всякого, кто алчет чужого
добра: оно отнимает жизнь у завладевшего им» [Притч. 1:10–19].
Мотивы, которые могли бы послужить оправданием или хотя
бы объяснением действий разбойников, не указываются, и в созна-
39
§ 2. ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В ПОЭМЕ «БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ»
нии читателя остается лишь изображение того, на что способны
члены «страшного семейства»: объектом их нападений становятся
самые слабые, беспомощные и беззащитные:
Тот их, кто с каменной душой
Прошел все степени злодейства;
Кто режет хладною рукой
Вдовицу с бедной сиротой,
Кому смешно детей стенанье,
Кто не прощает, не щадит,
Кого убийство веселит,
Как юношу любви свиданье [Пушкин, 4, 167].
В этом обобщенном «психологическом портрете» важнейшую
роль играет метафора каменной души, непосредственно связанная
с христианской антропологией, где раскрывается ее глубинное
значение. Когда человек совершенно отходит от духовной жизни
и тем самым отдаляется от Бога, углубляется пленение его души
страстями, в сердце — главном «органе» души — иссякает любовь,
результатом чего становится ожесточение и окамененное нечувст-
вие, или паралич духа. Вот как это объясняется в книге современ-
ного греческого ученого-богослова, рассмотревшего медицинскую
проблему с религиозных позиций: «По библейско-святоотеческо-
му преданию известно, что сердце человека, если оно прекращает
отвечать воле Божией и начинает исполнять желания диавола, за-
болевает и мертвеет. <...> Болезнью сердца является ожесточение
и окаменение» [Иерофей, 172–173].
Важнейший и главный принцип взаимоотношений человека
с миром, лежащий в основе разбойничества как явления, напря-
мую соотносится с тем представлением о личности, которое ха-
рактерно для романтического мировоззрения. Личность здесь
«присваивает себе права судьи и исполнителя правосудия, она сама
при этом решает, что справедливо и что несправедливо, и сама
формулирует кодекс возмездия. Искусство романтизма не случай-
но выдвигает образ благородного разбойника, мстителя-одиночки
(“Жан Сбогар” Ш. Нодье, “Корсар” Байрона, “Аммалат-бек” Бес-
тужева-Марлинского, “Девица Скюдери” Гофмана)» [Тураев, 239].
40
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Шиллеровский герой, благородный Карл Моор, ставший атама-
ном разбойников для защиты обездоленных, в ходе событий пьесы
постепенно приходит к пониманию того, что его высокая цель не
может быть достигнута; главным же препятствием к ее осуществ-
лению, как становится понятно из всего хода событий, являются
особенности человеческой натуры, изуродованной низменными
страстями. Среди разбойников Шиллера можно выделить различ-
ные психологические типы — от высокодуховных до самых низких.
Пушкин же не оставляет читателю никаких сомнений в вопросе
о нравственной природе своих персонажей — именно с этим было
связано замечание Белинского: «Его разбойники очень похожи на
Шиллеровых удальцов третьего разряда из шайки Карла Мора»
[Белинский, 6, 322]. В пушкинской поэме читатель ясно видит,
что не социальный протест лежит в основе поведения «удалых»,
не стремление восстановить справедливость и покарать общест-
венное зло, а совершенно иные причины, среди которых и анома-
лия чисто психического свойства — у тех, «кого убийство веселит».
Так происходит разрушение традиционного образа благородного
разбойника, привычного в произведениях мировой литературы
и фольклора.
В той прямолинейности и одноплановости, с которой рисуется
собирательный портрет пушкинских персонажей, проявляется со
всей определенностью нравственно-этическая позиция повество-
вателя, в сознании которого абсолютно безусловна четкая граница
между стороной добра и стороной зла. Вся «деятельность» разбой-
ников однозначно определяется повествователем как злодейство,
а сами они — как преступники:
И сны зловещие летают
Над их преступной головой [Пушкин, 4, 168].
Такая характеристика разбойников как «особого племени», дан-
ная в одном — негативном — изобразительном ключе, проецируясь
на вторую часть поэмы, высвечивает прежде всего «низкое» нача-
ло и в главных героях поэмы. В черновых набросках к сохранив-
шемуся плану причина ухода братьев в разбойничью шайку выгля-
дит традиционно — это «алчная страсть»:
41
§ 2. ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В ПОЭМЕ «БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ»
Нас было два брата — мы вместе росли
И жалкую младость в нужде провели...
Но алчная страсть овладела душой,
И вместе мы вышли на первый разбой
[Пушкин, 4, 511].
Окончательный вариант поэмы представляет читателю анали-
тически беспощадную исповедь старшего брата, в которой вскры-
ваются глубинные причины, — главной из них становится зависть
к людям, награжденным лучшей долей, и желание хотя бы и це-
ною преступления изменить свою судьбу:
Уже мы знали нужды глас,
Сносили горькое презренье,
И рано волновало нас
Жестокой зависти мученье [Пушкин, 4,168].
Мотив зависти в европейской литературе традиционно возво-
дится к известной библейской притче о Каине и Авеле. Старший
сын Адама и Евы, первый человек, родившийся на земле, позави-
довав своему брату и не в силах вынести его превосходства, по-
лученного от Бога, становится и первым убийцей [Быт. 4: 1–22].
Именно через этот мотив в поэме Пушкина разбойничество как
явление психологически соотносится со страшным грехом брато-
убийства, запечатленным в Библии. Так тема греха и нравственно-
го закона, возникающая уже в самом начале поэмы, находит свое
воплощение и во второй ее части.
Важнейшую смысловую нагрузку в этом плане имеет образ леса.
Обращая внимание на двузначность этого образа, Ю. Манн пишет:
«То “лес” соотносится с “волею”, “воздухом полей” и противостоит
“душным стенам” тюрьмы, “цепям” — то оказывается в одном ряду
с “опасным промыслом”, “ночью”, “убийством”, “пляской мертвецов”
и противостоит “мирным пашням”. То лес — убежище от погони, то —
источник кошмарных видений. То страстная мечта “алчущего” воли,
то — мучительное видение больной совести. “Лес” двузначен, как
двузначна “разбойничья вольность”» [Манн, 61]. Учитывая уже ска-
занное ученым, необходимо все же обратить внимание на еще одну
42
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
немаловажную деталь: в мифопоэтических представлениях древних,
«лес — одно из основных местопребываний сил, враждебных чело-
веку... через лес проходит путь в мир мертвых» [Мифы, 2, 49]. Не
случайно в сознании младшего брата лес связан с соблазном, а в его
болезненных грезах образ «дремучего леса» противопоставлен «мир-
ным пашням». В тюрьме, во время болезни, думая, что брат покинул
его, он высказывает упреки и жалобы:
Не он ли сам от мирных пашен
Меня в дремучий лес сманил
И ночью там, могущ и страшен,
Убийству первый научил? [Пушкин, 4, 170]
Мотив соблазна, увлечения чистой, неопытной души и склоне-
ния ее ко греху имеет свое соответствие в Евангелии, запечатлен-
ный в известных словах Христа: «А кто соблазнит одного из малых
сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему
мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.
Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе
тому человеку, через которого соблазн приходит» [Мф. 18: 6–7].
В художественной системе поэмы лес противопоставлен тюрь-
ме как воля — неволе, но если обычно «тема тюрьмы входит в био-
графию романтического героя... всегда в связи с мотивом побега
или жаждой его» [Лотман: 1995а, 65], то в данном случае образ
тюрьмы оказывается напрямую связанным еще и с мотивом раска-
яния. Один из исследователей, сопоставляя эту пушкинскую поэму
с «Шильонским узником» Жуковского, замечает: «...это тоже была
поэма о гибельности несвободы, вновь ключевым образом стано-
вилась темница, вновь гибель брата, не перенесшего ужаса нево-
ли, падала тяжелым ударом на душу исповедующегося героя. Жу-
ковский задал связь двух важных мотивов: “тюрьма” и “исповедь”.
Пушкин связь эту в “Братьях разбойниках” закрепил» [Немзер, 9].
Самое мучительное воспоминание из разбойничьей жизни,
возникающее в болезненном бреду младшего брата, — убийство
старика. В символико-метафорическом плане этот образ может
быть интерпретирован как воплощение отца, утерянного бра-
тьями-сиротами в раннем детстве. В таком случае становится
понятно, почему это преступление более других отягощает душу
43
§ 2. ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В ПОЭМЕ «БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ»
юноши, — речь идет о грехе отцеубийства. Больное воображение
снова и снова воспроизводит образ старика, «давно зарезанного»
братьями. Обращаясь к старшему брату с просьбой его пощадить,
юноша объясняет: «Не мучь его... авось мольбами // Смягчит за
нас он Божий1 гнев!..» [Пушкин, 4, 171]. Так обнаруживает себя
мотив совести, напрямую связанный с темой греха.
В научной литературе уже высказывалось мнение, что «пробле-
матика поэмы определена двумя мотивами — стремлением разбой-
ников к свободе в самом общем смысле слова и забвением совести,
т.е. нравственной испорченностью». Продолжая свои размышления,
исследователь пишет: «Свобода и своеволие в их связях с человечно-
стью — вот драматический узел поэмы» [Коровин, 223]. Принимая
эту мысль, невозможно, однако, не учитывать, что и свобода, и своево-
лие воплощаются в поэме не безотносительно к их этическому содер-
жанию, не в качестве абстрактных величин, а именно и прежде всего
как категории христианской философии. Согласно словарю Даля, где
это понятие определяется в точном соответствии с христианскими
представлениями, «совесть — нравственное сознание, нравственное
чутье или чувство в человеке; внутреннее сознание добра и зла; тай-
ник души, в котором отзывается одобрение или осуждение каждого
поступка; способность распознавать качество поступка, чувство, по-
буждающее к истине и добру, отвращающее ото лжи и зла; невольная
любовь к добру и к истине; прирожденная правда, в различной степе-
ни развития». В качестве одного из примеров Даль приводит посло-
вицу «Добрая совесть — глаз Божий (глас Божий)» [Даль, 4, 256–257].
«Докучной совести мученья» [Пушкин, 4, 170], овладевшие юношей
в тюрьме во время болезни, становятся проявлением высшего нрав-
ственного закона, в свое время отвергнутого им. Однако понятие со-
вести обладает реальным содержанием в сознании не только млад-
шего, но и старшего брата: вспоминая, как решили они переменить
свою долю, он замечает: «Забыли робость и печали, // А совесть
отогнали прочь» [Пушкин, 4, 168].
Рассматривая мировоззренческие особенности античных, ветхо-
заветных и христианских представлений о нравственности, совре-
1 Здесь и далее написание строчной и прописной букв в словах с религиозной
семантикой сверено по изданию: Пушкин А.С . Сочинения: [в 7 т.] / под ред. и
с объяснит. прим. П .О. Морозова. — СПб.: Тип. А .С . Суворина, 1887.
44
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
менный ученый-психолог указывает в своем исследовании на то, что
«во всех феноменологических описаниях совесть рассматривается
как внутреннее нравственное ядро личности» [Веселова, 146]. Но
только «в христианских религиозных концепциях совести онтоло-
гический вопрос решен однозначно. В совести человеку непосредст-
венно дан Божественный нравственный закон, это закон всеобщий».
И только здесь «дается указание на то, какое влияние грех оказывает
на ум и совесть. Он оскверняет их, уродует, извращает совесть, делает
ее злой, лукавой» [Веселова, 143]. Определенно и точно указывается
на это и в святоотеческой литературе: «Когда Бог сотворил человека,
то Он всеял в него нечто Божественное, как бы некоторый помысл,
имеющий в себе, подобно искре, и свет, и теплоту; помысл, который
просвещает ум и показывает ему, что доброе и что злое, — сие называ-
ется совестью, а она есть естественный закон», — писал св. авва Доро-
фей [Добротолюбие, 196]. Таким образом, христианская философия
исходит из того, что человеку непосредственно дан Божественный
нравственный закон, который и призвана контролировать совесть.
Отсюда ее метафорические названия — «законодатель», «судья»,
«мздовоздаятель». Осознание преступности своих поступков и есть
то действие, которое производит в сердце человека совесть, пробуж-
дающая в душе страх не столько юридического наказания, сколько
Божьего гнева. Об этом же пишет и В.С . Непомнящий: «Величайшим
открытием христианства как учения о свободе человека было откры-
тие феномена совести. Ранее это свойство, присущее человеку, не
было осмыслено: то жгучее чувство, что терзает нас в определенных
случаях, древние греки понимали как боязнь позора и тщеславия;
Сократ первым сказал, что в человеке есть некий дух, подсказыва-
ющий ему, что дóлжно и что не дóлжно. Христианство осмыслило
со-весть как безотчетное, но общее всем людям со-знание, со-ведение
о существовании Высшей Правды, как проявление знания человека
о его богосыновстве, как память о его грехопадении — память, предо-
стерегающую каждого человека от повторения и укоряющую за него.
Говоря иначе, совесть была осмыслена как принадлежность человече-
ской свободы, орудие никем и ничем извне не принуждаемого выбора»
[Непомнящий: 2001, 2, 32].
Первоначальное отчуждение главных героев от мира, вы-
званное как социальными, так и психологическими причинами,
не было абсолютным — окончательный разлад в душе старше-
45
§ 2. ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В ПОЭМЕ «БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ»
го брата наступает после смерти младшего, внешне проявляясь
в полном равнодушии к прежним радостям: «Пиры, веселые ноч-
леги // И наши буйные набеги — // Могила брата все взяла»
[Пушкин, 4, 173]. Потеря любимого существа, единственного
в мире родного человека не только лишает главного героя той
жизнерадостности, которая была присуща ему ранее («Влачусь
угрюмый, одинокий» [Пушкин, 4, 173]), но и ставит перед ним
проблему смысла жизни, поднимая его сознание на иной уровень
мировосприятия, осмысления действительности. Именно теперь,
уже в признании героя, вновь появляется метафора окаменения:
«Окаменел мой дух жестокий, // И в сердце жалость умерла»
[Пушкин, 4, 174]. Но нравственный закон продолжает жить в его
сердце, воплощенный в представлении о грехе: «...грешную молит-
ву // Над братней ямой совершил...» [Пушкин, 4, 173].
Рассматривая гибель младшего брата как центральное событие
поэмы, М. Каган приходит к заключению: «Все дано в поэме так,
будто покаяние требуется от нас, — покаяние за отсутствие братст-
ва как основы исторической жизни» [Каган, 109]. Этому верному
по своей сути выводу предшествует другая мысль, с которой труд-
но согласиться: «Погибший — уже не разбойник, а жертва. С него
снимается обвинение: так снимается обвинение со всей стихии раз-
бойничества, и требуется раскрыть причины того, что ее питает»
[Каган, 108]. Излишне доказывать, что к героям Пушкина неприме-
нимо представление о тотальной социальной детерминированно-
сти, это свободные и внутренне сильные личности, совершающие
свободный выбор и поэтому в полной мере несущие за него ответ-
ственность. Причастность младшего брата греху убийства (главным
свидетельством чего становится его больная совесть) заставляет
рассматривать его не только как жертву, но и как преступника.
Анализируя понятие границы между внутренним и внешним —
в мировосприятии человека — пространством, Ю.М. Лотман пишет:
«Если внутренний мир воспроизводит космос, то по ту сторону его
границы располагается хаос, антимир, внеструктурное иконическое
пространство, обитаемое чудовищами, инфернальными силами или
людьми, которые с ними связаны. За чертой поселения должны
жить в деревне — колдун, мельник и (иногда) кузнец, в средневеко-
вом городе — палач. “Нормальное” пространство имеет не только
географические, но и временные границы. За его чертой находится
46
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
ночное время. < ...> В антипространстве живет разбойник: его дом —
лес (антидом), его солнце — луна (“воровское солнышко”, по русской
поговорке), он говорит на анти-языке, осуществляет анти-поведение
(громко свистит, непристойно ругается), он спит, когда люди работа-
ют, и грабит, когда люди спят, и т. д .» [Лотман: 1996б, 189]. Границей
между пространством и антипространством, миром и антимиром,
космосом и хаосом является в сознании человека нравственный закон,
по библейским представлениям заложенный в него в момент созда-
ния и реализуемый в душе через совесть.
Авторская позиция, отчетливо проявляющаяся в изображении
разбойничества, становится доказательством того, что Пушкина
интересуют, прежде всего, не социальные причины этого явле-
ния (они лежат на поверхности), а нравственно-психологические.
Весь художественный строй поэмы, все ее сюжетное развитие под-
водят к определенному итогу: разбойничество (даже как противо-
действие человека социальному злу и несправедливости) обрекает
его на отступление от нравственного закона и в конечном итоге
приводит к духовной гибели.
В черновом варианте поэма имела другой финал, не включен-
ный автором в окончательную редакцию. После окончания своей
трудной и печальной исповеди
Умолк и буйной головою
Разбойник в горести поник,
И слез горючею рекою
Свирепый оросился лик.
Смеясь, товарищи сказали:
«Ты плачешь! полно, брось печали,
Зачем о мертвых вспоминать?
Мы живы: станем пировать,
Ну, потчевай сосед соседа!»
И кружка вновь пошла кругом;
На миг утихшая беседа
Вновь оживляется вином;
У всякого своя есть повесть,
Всяк хвалит меткий свой кистень,
Шум, крик. В их сердце дремлет совесть:
Она проснется в черный день [Пушкин, 4, 512].
47
§ 2. ХРИСТИАНСКИЕ МОТИВЫ В ПОЭМЕ «БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ»
В этом варианте финала (исключенном Пушкиным, видимо,
по причине излишней дидактичности) еще отчетливее проявля-
ется идейно-нравственная направленность всего произведения.
Общий контекст поэмы дает ясное представление о том, что
«черный день» для человека — это время, когда ему суждено бу-
дет предстать перед Высшим Судией для ответа за все содеянное.
Судьба пушкинских героев является ярким свидетельством того,
как, в поисках внешней свободы отвергнув нравственный закон
и став пленником своих страстей, человек ввергает себя в раб-
ство греху, а «пространство воли» в реальности оказывается для
него прибежищем духовной смерти. Невозможно не увидеть, что
в этом поэма Пушкина предвосхищает проблематику романов До-
стоевского, являясь в то же время ярким свидетельством того, что
«своеобразная христианизация сознания Пушкина, которая выра-
жается в понимании совести как небесного голоса в человеке» [Та-
расов: 2006, 14], происходит уже в это время.
Символика смерти (воплощенная в образах ворона, леса, камен-
ной души) имеет самое непосредственное отношение к явлению
разбойничества, которое предстает в поэме как грех братоубийст-
ва. Слово брат имеет в русском языке не только значение прямо-
го, кровного родства («каждый из сыновей одних родителей, друг
другу»), но и другой, общечеловеческий смысл — «ближний, все
мы друг другу» [Даль, 1, 124]. Рассматривая под этим углом зрения
заглавие произведения, можно обнаружить в нем новые, скрытые
ранее смысловые грани. Если первый семантический уровень
заглавия ограничивается непосредственно сюжетно-фабульным
ядром произведения, обращая внимание читателя прежде всего
к его главным героям — кровным братьям, ставшим разбойника-
ми, к их жизни, их судьбе, то на следующем семантическом уровне
происходит расширение диапазона до масштабов всего человече-
ства. Именно на этом уровне заглавие приобретает оксюморонное
звучание (братья — родные люди, разбойники — враги), в котором
обнаруживается «колебание» смыслов: изначально будучи друг
другу братьями, люди превращаются в «разбойников», становят-
ся врагами.
Своеобразное воплощение в заглавии находит и центральная
оппозиция жизнь — смерть. Понятие братства, как тождественное
48
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
жизни и неразрывно связанное с нравственным законом, проти-
вопоставлено в поэме разбойничеству, несущему забвение нравст-
венного закона и равнозначному безусловной духовной гибели.
Так создается в поэме образ человечества, зараженного всеобщим
смертельным недугом, исцеление от которого возможно лишь при
одном условии: отказе от рабства греха и возвращении к высшему
нравственному закону — закону любви, заповеданному Спасителем.
§ 3. Проблема идеала в поэме
«Бахчисарайский фонтан»
Идейная структура этой пушкинской поэмы привлекала к себе
пристальное внимание еще со времен В.Г. Белинского — великий
критик считал, что творческой задачей Пушкина здесь было изо-
бражение внутреннего мира главного героя и что центральная
«мысль поэмы — перерождение (если не просветление) дикой
души через высокое чувство любви» [Белинский, 6, 318]. В свою
очередь, В.М. Жирмунским сюжетная основа поэмы была опре-
делена как «роман любви и ревности между Гиреем, Марией и За-
ремой» [Жирмунский, 43]. Развивая дальше эту формулировку,
Ю. Манн высказал мысль о том, что в поэме «до конца и во всех
переливах был разыгран конфликт роковой романтической стра-
сти» [Манн, 75], а любовный треугольник выполнял при этом
важную функцию в объективизации романтического конфлик-
та: процессом отчуждения от мира, по мнению этого ученого,
захвачен здесь не один лишь центральный герой, но и женские
персонажи. Именно этим обстоятельством объяснялась та мало-
значительная роль Гирея, которая вызывала удивление еще у со-
временников Пушкина.
Другая точка зрения принадлежит А. Слонимскому, который
писал: «Смысл “Бахчисарайского фонтана” совсем не в Гирее,
а в синтезе двух женских образов, двух типов любви, между кото-
рыми колебался Пушкин: это противоречие между идеалом Ма-
донны, которая “выше мира и страстей”, и вакхическим идеалом
чисто “земной”, не знающей компромиссов языческой страсти»
[Слонимский, 234]. В последней интерпретации обращает на себя
внимание важнейший момент: центральные героини, противосто-
49
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
яние которых образует событийный уровень поэмы, рассматрива-
ются прежде всего как носительницы полярно противоположных
мировоззрений, в равной мере близких автору. Поддержанный
в дальнейшем и другими авторитетными учеными1, этот тезис,
однако, не был конкретизирован и по-настоящему обоснован де-
тальным анализом.
В отличие от других «южных поэм», где на первом плане был
образ разочарованного и одинокого героя-индивидуалиста, в цен-
тре «Бахчисарайского фонтана» оказываются женские персонажи,
две главные героини, контрастность которых проявляется как во
внешности и натурах, так и в сходстве и различии их судеб. Ком-
позиционный план поэмы таков, что «знакомство» с героинями
происходит еще до их непосредственного появления: экспозиция
Марии дается самим автором, рассказывающим ее предысторию,
о Зареме же читатель узнает из «татарской песни», исполняемой
невольницами:
1
Дарует небо человеку
Замену слез и частых бед:
Блажен факир, узревший Мекку
На старости печальных лет.
2
Блажен, кто славный брег Дуная
Своею смертью освятит:
К нему навстречу дева рая
С улыбкой страстной полетит.
3
Но тот блаженней, о Зарема,
Кто, мир и негу возлюбя,
Как розу, в тишине гарема
Лелеет, милая, тебя [Пушкин, 4, 181].
1 «...Центральная мысль поэмы заключена все-таки в противопоставлении двух
женских образов, одинаково привлекавших Пушкина», — считает В.И . Коровин
[Коровин, 225].
50
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Как считал В.М . Жирмунский, народные песни в поэмах Пуш-
кина были призваны не только выполнить роль «определенного
эмоционального ключа к эпическому произведению», но и слу-
жить «этнографической иллюстрацией, характерным элементом
экзотической обстановки» [Жирмунский, 91–92]. Его мнение раз-
делял и Г.А. Гуковский [Гуковский: 1965, 286–287]. Однако, вглядев-
шись пристальнее, можно обнаружить в этом вставном фрагменте
признаки более глубокого проникновения поэта в систему чужой
культуры.
Состоящая из трех строф, песня имеет очень четкую компо-
зицию. Центральным в ней является мотив блаженства, выполня-
ющий основную, сюжетообразующую роль. (Следует отметить,
что в словаре Даля блаженство определяется как «счастие, благо-
получие, благоденствие, высшая степень духовного наслаждения»
[Даль, 1, 95].) Намечая параллель с христианством (см. заповеди
блаженства, данные в Нагорной проповеди [Мф. 5: 8]), этот мо-
тив одновременно выделяет и подчеркивает принципиальное
различие в центральной для обеих религиозных систем идее за-
гробной жизни души. Как локусы наивысшего блаженства выделя-
ются в первых двух строфах песни пространство земное (Мекка)
и небесное (рай), с каждым из которых связан свой, центральный
для этой строфы «персонаж»: факир («мусульманский святоша,
давший обет нищенства» [Даль, 4, 531]) — в первой, и воин, отда-
ющий свою жизнь за святыни ислама, — во второй. В третьей, за-
ключительной строфе подводится своеобразный итог: аскетизму
и воинским подвигам противопоставляется счастливец, наслажда-
ющийся любовью Заремы. Любовная страсть признается, таким
образом, высшей степенью блаженства, истинным воплощением
рая на земле.
Образ рая в песне заслуживает особого внимания. Рай как
в христианских, так и в мусульманских представлениях — место
вечного блаженства, обещанное праведникам в будущей жизни.
Однако «Новый Завет (в отличие от Корана) не дает чувствен-
ных и наглядных образов рая» [Мифы, 2, 364]. В христианстве
рай (Царство Божие) «есть не столько место, сколько состояние
души» [Иларион, 274], достижение которого возможно лишь при
постоянном исполнении нравственного закона. К этой небесной
51
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
обители праведников существует для человека лишь один путь —
непрерывного совершенствования себя, а следовательно, блажен-
ство может быть достигнуто лишь в результате нескончаемого ду-
ховного труда. «Царство Божие, Царство небесное изображается
Евангелием... как Царство внутреннее, духовно-нравственное, для
вступления в которое требуются и условия чисто нравственные —
покаяние и вера» [Христианство, 3, 182]. В противоположность
этому представлению, целью всей земной жизни мусульманина яв-
ляется возможность заслужить блаженство в раю, понимаемое как
состояние непрерывного физического, телесного наслаждения,
дарованное Всевышним за земные заслуги человека. Так, картина
рая в исламе включает в себя как один из центральных «мотив
плотских утех праведников с прекрасными девами-гуриями, к утру
восстанавливающими девственность» [Мифы, 2, 186]. Глубинная
соотнесенность двух образов рая опосредованно вводит читателя
в сложное взаимодействие противоположных мировоззренческих
систем, обозначающееся еще до появления второй героини. Так
намечается аксиологическое пространство поэмы, своеобразным
«ключом» к которому становится «татарская песня».
Воплощением земного рая является для грузинки Заремы
наполненное «беспрерывным упоеньем» взаимной любви про-
странство гарема. В художественном мире поэмы топос гарема не
только не отграничен от окружающего, но слит с ним. Ханский
гарем — Бахчисарай — Таврида образуют однородное в аксиологиче-
ском плане пространство, где любовная страсть, «нега» признает-
ся наивысшей ценностью, — именно так характеризует его автор:
Как милы темные красы
Ночей роскошного Востока!
Как сладко льются их часы
Для обожателей Пророка!
Какая нега в их домах,
В очаровательных садах,
В тиши гаремов безопасных,
Где под влиянием луны
Все полно тайн и тишины
И вдохновений сладострастных! [Пушкин, 4, 186]
52
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Попав когда-то в этот мир пленницей, Зарема совершенно сво-
бодно, без какого-либо принуждения приняла его правила и обы-
чаи, принципы и законы, его систему ценностей. Сделав его сво-
им, грузинка завоевала этот мир и стала в нем повелительницей
и владычицей. Именно поэтому образ «безмятежной тишины»,
возникающий в ее воспоминаниях, характеризует не только про-
странство гарема, но и ее собственное восприятие того счастливо-
го будущего, которого она, по ее собственному признанию, когда-
то ожидала «послушным сердцем»:
Я в безмятежной тишине
В тени гарема расцветала
И первых опытов любви
Послушным сердцем ожидала [Пушкин, 4, 188].
Свойственная Зареме безграничная внутренняя свобода резко от-
личает ее от других обитательниц гарема, о которых автором сказано:
...ж ены робкие Гирея
Ни думать, ни желать не смея,
Цветут в унылой тишине [Пушкин, 4, 178].
Крещенная в младенчестве, но забывшая, как сама признается,
«для Алкорана между невольницами хана» «веру прежних дней»
[Пушкин, 4, 190], Зарема остается, в сущности, вне обеих религий,
отвергая своими поступками основополагающий как в христианстве,
так и в исламе принцип безраздельной покорности воле Творца: ведь
ислам в буквальном переводе с арабского — предание себя (Богу),
покорность [ФЭС, 228]. По существу, истинной «религией» для нее
становится любовная страсть. Такое мировосприятие наделено не-
сомненными чертами язычества, системы, в которой главной целью
жизни человека становится наслаждение, культ плоти. Владеющее
языческим сознанием идолопоклонство, неминуемо наступающее
при отсутствии духовного идеала, в прямом своем значении прояв-
ляется в поклонении изображениям богов, а в переносном — самым
различным идеям, кумирам и целям в жизни. «Идолом» для челове-
ка может стать и любая страсть — телесная, душевная или духовная
53
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
[Осипов, 272]. Важнейшей особенностью языческого сознания явля-
ется также стремление к безграничной власти, к подчинению всего
окружающего собственной воле — с использованием для этого как
физической силы, так и возможностей магии. Таким образом, по са-
мым своим существенным характеристикам язычество является пол-
ной противоположностью христианству.
Душа Заремы объята жаждой безраздельного обладания люби-
мым человеком, который при этом осознается не свободной лич-
ностью, не полноправным субъектом, а лишь объектом страсти. Об -
ращаясь к Марии, она просит: «Оставь Гирея мне: он мой». И далее
снова: «Отдай мне прежнего Гирея... Он мой» [Пушкин, 4, 189–190].
Сакрализация любовного чувства ведет к аксиологической пере-
ориентации в сознании героини: воспринимая «измену» Гирея как
преступление, Зарема вершит свой суд, готовая на убийство во имя
самой «высокой» для нее цели — возвращения любимого. Так про-
является в героине качество, характерное вообще для романтиче-
ской натуры и постоянно акцентируемое писателями-романтиками:
«Личность присваивает себе права судьи и исполнителя правосудия,
она сама при этом решает, что справедливо и что несправедливо,
и сама формулирует кодекс возмездия» [Тураев, 239]. Невозможно
не заметить, что психология любовной страсти в ее крайнем прояв-
лении изображена здесь Пушкиным с предельной точностью. Заре-
ма не осознает в себе духовного начала как определяющего, отсюда
и ее представление о собственном предназначении. Признаваясь
Марии: «Я для страсти рождена» [Пушкин, 4, 189], она, по существу,
произносит формулу собственной личности.
Страсть, владеющая душой Заремы, чужеродна натуре Марии,
в портрете которой акцентируется иное, контрастное начало —
«тихий нрав», не являющийся, однако, врожденным качеством ее
натуры, что видно из ее портрета: «движенья стройные, живые»
[Пушкин, 4, 182] показывают читателю природную активность,
динамичность героини. Эпитет «тихий» употреблен здесь, скорее
всего, в том значении, которое представлено в словаре Даля: «Ти-
хий — смирный, скромный, кроткий» [Даль, 4, 407]. Эти же каче-
ства отметил в героине и Белинский, определив ее как «существо
кроткое, скромное, детски благочестивое» [Белинский, 6, 317].
Чистота и безгрешность, целомудрие Марии, небесное начало ее
души передаются в авторской характеристике словосочетанием
54
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
«невинная дева» [Пушкин, 4, 190]. Невинный, по Далю, — «непо-
рочный, чистый, пречистый, не знающий [ни] греха, ни зла, не
могущий и помышлять о них» [Даль, 2, 505]. В описании герои-
ни с самого начала настойчиво акцентируется неземное начало,
присущее ей. Даже бытовая, казалось бы, деталь ее повседневного
досуга в родном доме, изображенном как идиллическое простран-
ство, — названная волшебной арфа наполняется символическим
смыслом. Символизируя «некий заоблачный мир, высоту и силу
чувств, хвалу Богу, небесное царство, благость, молитву, лестницу
в небо», арфа (гусли) «в иудейско-христианской традиции была
инструментом, с помощью которого возносилась хвала Господу...
и непременным атрибутом царя Давида» [Копалинский, 9].
Кульминационная в поэме ситуация встречи центральных геро-
инь отчетливо выявляет их тяготение к противоположным аксиоло-
гическим полюсам. Пребывание в комнате Марии открывает Зареме
существование каких-то недоступных ей до этого ценностей: иной
гармонии, иной любви — той, которой «крест символ священный»:
Вошла, взирает с изумленьем...
И тайный страх в нее проник.
Лампады свет уединенный,
Кивот, печально озаренный,
Пречистой Девы кроткий лик
И крест, любви символ священный [Пушкин, 4, 187].
В свою очередь, Марии мир любовной страсти, неведомый ра-
нее («Она любви еще не знала...» [Пушкин, 4, 183]), открывается
через переживания Заремы:
Невинной деве непонятен
Язык мучительных страстей,
Но голос их ей смутно внятен,
Он странен, он ужасен ей [Пушкин, 4, 190].
Восприятием Марии слову страсть возвращается его первона-
чальный смысл: «страданье, муки, маета, мученье, телесная боль,
душевная скорбь, тоска; душевный порыв к чему, нравственная
жажда, жаданье, алчба, безотчетное влеченье, необузданное, не-
55
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
разумное хотенье» [Даль, 4, 336]. Жизнь предстает перед ней
теперь как переплетение страстей, как состояние постоянной
борьбы, где сегодняшнему победителю завтра уготована участь
побежденного. Пример Заремы показывает ей, что вовлеченный
в эту игру страстей человек, безумствуя, становится игрушкой
в руках слепых и темных сил, Рока, определяющего в каждый
конкретный момент его судьбу. Если принципом жизни Заремы
является непрестанное участие в борьбе не только с людьми, но
и с высшими силами, то Марии истина видится в полном отказе
от этой борьбы во имя совершенно других, несравнимо более
высоких для нее ценностей.
Основной доминантой психологической характеристики Марии
является отмеченное автором уникальное качество ее внутреннего
мира — «тишина души» [Пушкин, 4, 183]. В словаре Даля одно из зна-
чений слова тишина — «мир, покой, согласие и лад» [Даль, 4, 407] —
толкуется в соответствии с христианским восприятием, где состо-
яние тишины, противоположное мятежу, бунту, есть показатель
гармонии1. Именно это качество проецируется на все, что окружает
Марию. Особая, одухотворенная атмосфера ее комнаты (где тишина
характеризует не только физическое состояние, как тишина гарема
или ночного Бахчисарая) чужеродна всему остальному пространству,
где царит стремление к неге и наслаждениям, и противостоит ему:
Гарема в дальнем отделенье
Позволено ей жить одной:
И, мнится, в том уединенье
Сокрылся некто неземной.
Там день и ночь горит лампада
Пред ликом Девы Пресвятой...
<...>
И между тем, как все вокруг
В безумной неге утопает,
Святыню строгую скрывает
Спасенный чудом уголок [Пушкин, 4, 184].
1 Не случайно в православных молитвах Христос назван «Начальником тиши-
ны», а к ангелу-хранителю верующие обращаются с просьбой: «Устави сердце мое
от настоящаго мятежа... и настави мя чудно к тишине животней».
56
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Ситуация узничества, чрезвычайно распространенная в роман-
тической литературе и включающая в себя традиционную оппо-
зицию плен — свобода, разворачивается здесь парадоксально-про-
тивоположным образом: «отдаленная темница», будучи локусом
плена, при возможности вечного в ней уединения становится
в сознании пленницы пространством свободы. Уединенная и от-
граниченная от общего пространства гарема комната Марии,
«спасенный чудом уголок», не просто наполнена церковными ре-
ликвиями, но показана как место присутствия Святого Духа. По
слову автора,
Там упованье в тишине
С смиренной верой обитает... [Пушкин, 4, 184]
Упование на Бога, полное и безраздельное, безоговорочное вру-
чение себя Ему и есть высшая степень смирения, доступная чело-
веку и существующая как наиболее полная и совершенная форма
выражения его любви к Творцу и веры в Него. Высокая, небесная
сущность души Марии имеет в своем основании религиозное чув-
ство, настолько глубокое, что даже самая трагическая ситуация не
вызывает в ней смятения и бунта, а только лишь желание предать
себя и свою судьбу воле Божией.
В христианском сознании антитезой страстям, с момента ро-
ждения владеющим душой человека и влекущим его ко греху, яв-
ляется бесстрастие — высокое состояние души, очищенной от стра-
стей, отказавшейся от ложных ценностей мира сего. Земная жизнь
человека — это, в идеале, путь его духовного совершенствования,
приводящий в конечном итоге к спасению души и обретению веч-
ного блаженства. Бесстрастие, свойственное ангельски-чистой
душе Марии, является не плодом долгих усилий или упорных тру-
дов, как у святых отцов, а по особой милости даровано ей свыше.
Именно о таких, имеющих младенческую чистоту сердца, сказано
в Нагорной проповеди: «Блаженны чистые сердцем» [Мф. 5: 8].
«Тишина души» Марии абсолютно противоположна всему окружа-
ющему ее здесь, подчиненному бурным страстям миру, как духов-
ное — телесному, небесное — земному, христианское — языческому.
Именно после встречи с Заремой возникает в сознании Марии
57
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
образ «пустыни мира»: земной мир, где утрачено все самое доро-
гое, может быть и обещающий в будущем житейские радости, но
«пустой» в духовном смысле, лишен для Марии какой бы то ни
было привлекательности:
О Боже! если бы Гирей
В ее темнице отдаленной
Забыл несчастную навек
Или кончиной ускоренной
Унылы дни ее пресек, —
С какою б радостью Мария
Оставила печальный свет!
Мгновенья жизни дорогие
Давно прошли, давно их нет!
Что делать ей в пустыне мира?
Уж ей пора, Марию ждут
И в небеса, на лоно мира, —
Родной улыбкою зовут [Пушкин, 4, 190–191].
«Тишина души» Марии, в наиболее точной форме выража-
ющая красоту и гармонию ее внутреннего мира, созвучна тому
небесному покою, к которому она устремлена всем своим суще-
ством. В рамках романтического двоемирия здесь возникает пря-
мая и четкая оппозиция двух миров, воплощающая христианский
идеал: «пустыне мира» земного противопоставляются небеса, «на
лоно мира» — то есть покоя — которых устремлена душа Марии.
Каждая из героинь делает свой, вполне осознанный выбор:
одна полностью погружена в земное, другая устремлена к небесно-
му. В то время как высшее счастье воплощено для Заремы в телес-
ной, плотской, страстной любви, истинным счастьем для Марии
является блаженство обитания в «близкой, лучшей стороне» —
мире инобытия. Легко и радостно готова она перейти в будущую
жизнь, воспринимая смерть как новое рождение, как переход в не-
бесный, горний мир. Ангельский образ, проступающий в спящей
Марии, возникает в инобытии как ее новая сущность:
Она давно-желанный свет,
Как новый ангел, озарила [Пушкин, 4, 191].
58
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Не чья-то человеческая воля, а небесный «зов» в конечном
счете определяет судьбу Марии. В свете этого обретает особый
смысл уклончивость автора, оставляющего до конца не прояснен-
ной причину смерти героини:
Но что же в гроб ее свело?
Тоска ль неволи безнадежной,
Болезнь, или другое зло?..
Кто знает? Нет Марии нежной!.. [Пушкин, 4, 191]
Объяснение такому сюжетному «ходу» при безграничном ав-
торском всеведении в рамках художественного мира поэмы ис-
следователи находили в традиционной вообще для романтиков,
и в особенности для байронической поэмы, склонности к недоска-
занности и загадочности. Однако можно увидеть и иное: в проци-
тированной выше строфе автор очерчивает и намечает возможно-
сти и пути свершения Высшей воли.
Образ «строгой святыни» Марииного уголка, ставший свое-
образным аксиологическим центром всего произведения, не толь-
ко противоположен всему окружающему пространству — от него
протягивается параллель, выводящая за пределы художественного
мира поэмы, к более широкому обобщению:
И между тем, как все вокруг
В безумной неге утопает,
Святыню строгую скрывает
Спасенный чудом уголок.
Так сердце, жертва заблуждений,
Среди порочных упоений
Хранит один святой залог,
Одно божественное чувство... [Пушкин, 4, 184–185]
«Эти, как бы другим шрифтом написанные строки — впервые
в поэме звучащий прямой голос автора. За ними следует огромная
пауза, поддержанная композиционно, рифмически и графически»
[Новикова: 1999, 212]. Сравнение с человеческим сердцем, пере-
брасывая мостик во внетекстовую реальность, обозначает выход
в христианскую догматику и антропологию. Антитеза ложных
59
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
и истинных ценностей, определяющая собой все библейское пове-
ствование, таким образом, оказывается и в художественном мире
поэмы выведенной на первый план.
Особенности аксиологической системы, воплощенной в «Бах-
чисарайском фонтане», становятся еще более отчетливыми при
сопоставлении с поэмами Байрона. В научной литературе отмеча-
лось сюжетное и типологическое сходство героинь этих двух по-
этов. «Противопоставление Марии и Заремы в “Бахчисарайском
фонтане”, — писал В.М. Жирмунский, — повторяет отношение
Гюльнары и Медоры в “Корсаре”: внешнему облику соответствует
внутренняя характеристика — кроткая и нежная христианка по-
ставлена рядом с необузданной и страстной восточной женщиной,
из-за любви способной на преступление» [Жирмунский, 164]. Де-
тальный анализ, однако, показывает, что христианская принад-
лежность байроновской Медоры (как, впрочем, и мусульманская
Гюльнары) весьма условна, существует, так сказать, «по умолча-
нию» и связана лишь с отнесенностью ее к европейской циви-
лизации. На протяжении всей поэмы невозможно обнаружить
каких-либо признаков, свидетельствующих о религиозности этой
героини: ни присутствия в ее комнате церковных реликвий; ни
обращений ее к Богу ни молитв, своеобразной заменой которых
становится песня о безграничной любви героини к Конраду. Кро-
тость же Медоры является врожденным качеством ее натуры, а не
следствием глубокого религиозного чувства. Лишь одна сцена как
будто свидетельствует об обращении Медоры к высшим силам, од-
нако и здесь трудно говорить о проявлении ее именно христиан-
ского мировосприятия:
«Ушел!» — и к сердцу руки поднесла,
Потом их к небу кротко подняла... [Байрон, 3, 100]
Постоянно акцентирующийся в поэме Байрона один и тот же
мотив — безраздельного царствования в сердце героини любимого
человека — находит свое завершение в финале, когда она умира-
ет, не в силах пережить предполагаемую гибель возлюбленного.
Таким образом, совершенно различные, полностью противопо-
ложные внешне, обе байроновские героини существуют в одной
60
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
аксиологической системе — той, где высшей ценностью признает-
ся любовная страсть.
Исследователям пушкинской поэмы всегда казалась очевидной
мысль о том, что именно Мария является воплощением автор-
ского идеала, хотя эстетически героини совершенно равноправ-
ны, что нашло свое отражение и в системе повествования. Так,
В.М . Жирмунским отмечены различные ситуации, когда автор
становится всецело на точку зрения то одной, то другой героини:
в сцене ночного посещения он «переживает вместе с Заремой ее
сомнения и страхи», а «в рассказе о душевном состоянии Марии
после разговора с Заремой вместо объективного описания со сто-
роны поэт, наполовину отождествляя себя с героиней, как бы со-
чувственно оплакивает ее судьбу» [Жирмунский, 102]. Сочувствие,
которое автор выражает на протяжении событий как одной, так
и другой героине, проявляется и в эпилоге, в описании поэтиче-
ского видения таинственной девы:
Чью тень, о други, видел я?
Скажите мне: чей образ нежный
Тогда преследовал меня
Неотразимый, неизбежный?
Марии ль чистая душа
Являлась мне, или Зарема
Носилась, ревностью дыша,
Средь опустелого гарема? [Пушкин, 4, 194]
Принадлежа по своему мировосприятию к противоположным
системам, в личностном плане героини равновелики; и если За-
рема заключает в себе идеал романтической личности с ее пре-
дельным индивидуализмом и абсолютной свободой от каких бы то
ни было нравственных устоев, правил и норм, то Мария в полной
мере воплощает христианский идеал. Аксиологический анализ по-
казывает, что основу конфликта в поэме образует мировоззренче-
ское противостояние героинь, где важнейшей является проблема
свободы личности. Если свобода Заремы ограничена возможно-
стями проявления личности в пределах собственной натуры, то
свобода Марии определяется доступной ей высочайшей степенью
61
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
смирения, которая позволяет личности обрести полную внутрен-
нюю независимость от всей земной конкретики окружающего ее
мира.
Событийное поле поэмы, начинающееся изображением Гирея
(«Гирей сидел, потупя взор...» [Пушкин, 4, 177]), и заканчивается
возвращением к нему — это знаменитое описание крымского хана
сам Пушкин находил впоследствии мелодраматическим и ирони-
зировал над ним [Пушкин, 7, 170].
Он снова в бурях боевых
Несется мрачный, кровожадный:
Но в сердце хана чувств иных
Таится пламень безотрадный.
Он часто в сечах роковых
Подъемлет саблю, и с размаха
Недвижим остается вдруг,
Глядит с безумием вокруг,
Бледнеет, будто полный страха,
И что-то шепчет, и порой
Горючи слезы льет рекой [Пушкин, 4, 191].
Романтический процесс отчуждения героя, охватывающий вре-
менной промежуток между начальной и событийно-финальной сце-
нами, имеет в своем основании не просто безответную любовь, со
смертью любимой теряющую последнюю надежду. Внешние симпто-
мы душевного аффекта, запечатленные в портрете Гирея, призваны
выразить внутренний переворот, совершившийся в нем. Открыв-
шийся Гирею через Марию неведомый ему прежде, недосягаемо вы-
сокий — духовный — уровень человеческого существования напрямую
связан для него с христианством. Этим и объясняется появление не
совсем обычного символа (как будто содержащего в себе одновре-
менно знаки двух религий), где «осененная», то есть находящаяся «в
сени» креста, «магометанская луна» выглядит поверженной:
И в память горестной Марии
Воздвигнул мраморный фонтан,
В углу дворца уединенный.
Над ним крестом осенена
62
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Магометанская луна
(Символ, конечно, дерзновенный,
Незнанья жалкая вина) [Пушкин, 4, 192].
Крымскому хану не может быть известно, что крест такой фор-
мы, использовавшийся еще в эпоху раннего христианства периода
катакомб, называется якорным крестом, и нижняя часть этого зна-
ка, имеющая сходство с полумесяцем, в действительности обозна-
чает собой поперечную часть якоря [ЭС, 260].
Журчит во мраморе вода
И каплет хладными слезами,
Не умолкая никогда.
Так плачет мать во дни печали
О сыне, падшем на войне [Пушкин, 4, 192].
Неожиданное сравнение выводит чувство Гирея из сферы чи-
стой эротики, снова обращая читателя к иному уровню осмыс-
ления событий, описанных в поэме. В то же время событийно-
финальные описания эксплицируют и важнейшие особенности
авторской аксиологической системы: становится понятно, что
сакрализованная романтическим мировоззрением грандиозная
и всепобеждающая стихия любовной страсти в авторском созна-
нии ни в коей мере не может быть сопоставима с высшими духов-
ными ценностями горнего мира.
В эпилоге, со сменой событийно-фабульного хронотопа, бахчи-
сарайский дворец возникает уже в момент реального посещения
его поэтом, в совершенно другую эпоху, отделенную от описанных
событий огромной исторической дистанцией:
Я посетил Бахчисарая
В забвенье дремлющий дворец.
Среди безмолвных переходов
Бродил я там, где, бич народов,
Татарин буйный пировал
И после ужасов набега
В роскошной лени утопал [Пушкин, 4, 193].
63
§ 3. ПРОБЛЕМА ИДЕАЛА В ПОЭМЕ «БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН»
«В забвенье дремлющий дворец», только воображением поэта
восстановленный в деталях, давно утраченных в реальности, пред-
стает теперь перед читателем как свидетельство краткости и пре-
ходящести всего земного:
Еще поныне дышит нега
В пустых покоях и садах;
Играют волны, рдеют розы,
И вьются виноградны лозы,
И злато блещет на стенах.
Я видел ветхие решетки,
За коими, в своей весне,
Янтарны разбирая четки,
Вздыхали жены в тишине [Пушкин, 4, 193].
Композиционно примыкающий к описанию дворца образ
«ханского кладбища», его надгробных столбов, гласящих «завет
судьбы», возникает как напоминание об ином измерении земных
событий человеческой жизни и истории, как знак Вечности, вве-
дением которой изменяется угол зрения на все описанное в поэме:
Я видел ханское кладбище,
Владык последнее жилище.
Сии надгробные столбы,
Венчанны мраморной чалмою,
Казалось мне, завет судьбы
Гласили внятною молвою [Пушкин, 4, 193].
Риторические вопросы «Где скрылись ханы? Где гарем?», воз-
никающие затем в элегически окрашенных раздумьях автора и на-
прямую выводящие читателя к проблемам смысла жизни, бытия
человеческого, акцентируют эту религиозно-философскую на-
правленность авторских размышлений, неожиданно сменяющую-
ся резким сдвигом в другую плоскость:
Где скрылись ханы? Где гарем?
Кругом все тихо, все уныло,
Все изменилось... но не тем
В то время сердце полно было... [Пушкин, 4, 193]
64
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Теперь уже сам автор, оказавшийся в силовом поле любов-
ного чувства и испытывающий его сильнейшее воздействие,
предпринимает безуспешные попытки выйти из-под власти
этого «безумства». Однако в финальной строфе поэмы вновь
происходит смена хронотопа, и читатель вместе с автором пе-
реносится в воображаемую реальность будущего посещения
Тавриды:
Поклонник муз, поклонник мира,
Забыв и славу и любовь,
О, скоро вас увижу вновь,
Брега веселые Салгира!
Приду на склон приморских гор,
Воспоминаний тайных полный,
И вновь таврические волны
Обрадуют мой жадный взор [Пушкин, 4, 194].
Возможность существования вдали от суеты и страстей («Забыв
и славу и любовь»), на лоне прекрасной южной природы, в состо-
янии душевного покоя и творческого вдохновения, напоминая
о горацианском идеале, возникает как вариант — уже для самого
поэта — устроения земной жизни и достижения внутренней гармо-
нии. Но в заключительных стихах лирическое «я» поэта, особен-
но отчетливо проявляющее себя в эпилоге, исчезает, заменяясь
обобщением — путник:
Волшебный край, очей отрада!
Все живо там: холмы, леса,
Янтарь и яхонт винограда,
Долин приютная краса,
И струй и тополей прохлада;
Все чувство путника манит,
Когда, в час утра безмятежный,
В горах, дорогою прибрежной,
Привычный конь его бежит,
И зеленеющая влага
Пред ним и блещет и шумит
Вокруг утесов Аю-дага... [Пушкин, 4, 194–195]
65
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
Образ путника, переводя финальное описание в метафориче-
ский план, вновь обращает читателя к онтологическому уровню
восприятия, где исчезает конкретика времени, заменяясь точкой
отсчета Вечности.
§ 4. Свобода как аксиологическая категория
в поэме «Цыганы»
В поэме «Цыганы» (1824), начатой Пушкиным на юге, закон-
ченной уже в Михайловском и завершающей цикл «южных поэм»,
получили продолжение многие идеи, заключенные в прежних про-
изведениях, и нашли свое углубление и развитие основные про-
блемы, поставленные ранее. Как отмечали многие исследователи,
наиболее тесные связи на всех уровнях художественной системы
обнаруживаются прежде всего с «Кавказским пленником». Уже
критикам XIX века представлялось несомненным, что, вопреки
заглавию, именно образ главного героя, молодого человека, разо-
чарованного в ценностях современного ему общества и поднявше-
го бунт против него, является идейным средоточием поэмы1. Эта
мысль была поддержана и многими советскими учеными, в чьих
трудах она была развита и дополнена. «“Цыганы”, подобно “Кав-
казскому пленнику”, — поэма идеологическая, — писал Томашев-
ский. — И здесь дан конфликт двух культур, и здесь центральным
образом является “скиталец”, отрекшийся от европейской культу-
ры, но, по существу, с этой культурой связанный. <...> Байрониче-
ский руссоизм нашел в этой поэме наиболее полное и углубленное
выражение» [Томашевский: 1990, 218].
Центральной в этой поэме, как и прежде, является проблема
свободы, важнейшая в романтическом мировоззрении. В отличие
от трех предыдущих поэм, здесь, однако, отсутствует мотив внеш-
ней несвободы, ситуация плена: Алеко по своей воле оставляет
город и пристает к цыганскому табору, где не встречает никакого
препятствия своим желаниям и действиям. У цыган он не пленник
и не чужой, он принят как свой и как равный. Главный герой, та-
1 См. высказывания П.А. Вяземского, С.П . Шевырева, И.В. Киреевского,
В.Г. Белинского, П.В . Анненкова.
66
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
ким образом, оказывается полностью свободным в своем выборе,
и центр тяжести конфликта в значительной степени переносится
в глубь человеческой души.
Уже в самом начале поэмы возникает тема внеположного го-
родской цивилизации природного существования, давая о себе
знать как открытое противопоставление двух «миров». Двумя опи-
саниями цыганского табора — вечерним и утренним — создается
образ почти идиллического существования с определяющим его
мотивом воли. В авторском размышлении, подытоживающем вто-
рое описание, возникает важнейшая в сюжете поэмы оппозиция
жизнь — смерть: дикая, но вольная природная жизнь цыган противо-
поставляется неволе «мертвых нег», добровольному «рабству» ци-
вилизации, причастным которому оказывается не только герой,
но и сам автор: по его словам, в цыганском быте
Все скудно, дико, все нестройно;
Но все так живо-непокойно,
Так чуждо мертвых наших нег,
Так чуждо этой жизни праздной,
Как песнь рабов однообразной [Пушкин, 4, 210].
В то же время изображение Алеко, возникающее сразу по-
сле этого сравнения и сопровождающееся включением в пове-
ствовательную ткань его «точки зрения», резко диссонирует
с высказыванием автора, а прием композиционной стыковки
подчеркивает четкое разграничение авторского сознания и со-
знания героя:
Уныло юноша глядел
На опустелую равнину
И грусти тайную причину
Истолковать себе не смел.
С ним черноокая Земфира,
Теперь он вольный житель мира,
И солнце весело над ним
Полуденной красою блещет;
Что ж сердце юноши трепещет?
Какой заботой он томим? [Пушкин, 4, 211]
67
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
Мотив «заботы» продолжается затем и в стилизованной под на-
родную песне о «птичке Божией», резко отличающейся от осталь-
ного повествования иным (хореическим, а не ямбическим) раз-
мером:
Птичка Божия не знает
Ни заботы, ни труда,
Хлопотливо не свивает
Долговечного гнезда,
В долгу ночь на ветке дремлет;
Солнце красное взойдет,
Птичка гласу Бога внемлет,
Встрепенется и поет.
За весной, красой природы,
Лето знойное пройдет —
И туман и непогоды
Осень поздняя несет:
Людям скучно, людям горе;
Птичка в дальные страны,
В теплый край, за сине море
Улетает до весны [Пушкин, 4, 211].
По поводу этого пушкинского образа интересно высказывание
Марины Цветаевой с ее нарочитым удивлением: «Так что же она
тогда делает? И кто же тогда вьет гнездо? И есть ли вообще такие
птички, кроме кукушки?.. Эти стихи явно написаны про бабочку»
[Цветаева, 2, 346]. Очевидная несопоставимость «птички Божией»
с любой существующей в объективной реальности птицей, жизнь
которой сопряжена как раз с бесконечными трудами и заботами,
дает основания предполагать, что в песне читателю открывается
своеобразная картина рая — уникального пространства обитания
«птички Божией». Прямое же сопоставление ее с человеком, не
имеющим возможности беззаботного существования и вынужден-
ным подчиняться неблагоприятным для него обстоятельствам
(«Людям скучно, людям горе»), может быть воспринято как отсыл-
ка к известному библейскому сюжету об изгнании первых людей
из рая. «Птичка гласу Бога внемлет», — говорится в песне, и это
звучит как напоминание о гордыне первых людей, которые захо-
68
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
тели сами стать «как боги», после чего им было назначено Отцом
Небесным «в поте лица... есть хлеб» [Быт. 3: 19]. Так приемом «от
противного» дает о себе знать в этой песне мотив грехопадения.
В образе «птички Божией» можно увидеть также и евангельскую
реминисценцию: «песня эта внятно отзывается евангельской при-
тче о птицах небесных» [Новикова: 1995, 263], которые, как ска-
зано Спасителем, «не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы», но
«Отец... Небесный питает их» [Мф. 6: 26].
Оппозиция птичка Божия — человек, содержащаяся в сюжете
песни, реализует свою многозначность и в другом, частном сопо-
ставлении — с главным героем поэмы. Появление Алеко в таборе
вначале как будто мотивируется внешними обстоятельствами («Его
преследует закон» [Пушкин, 4, 208], — объясняет Земфира отцу),
и лишь затем становится понятно, что он оставил родной город
по другим причинам, гораздо более глубокого свойства. Описание
событий, представленных в предыстории героя в обобщенно-мета-
форическом виде, содержит и характеристику психологического
состояния, что дает возможность понять, насколько глубоким было
расхождение героя с окружавшим его «цивилизованным» миром:
Подобно птичке беззаботной
И он, изгнанник перелетный,
Гнезда надежного не знал
И ни к чему не привыкал.
Ему везде была дорога,
Везде была ночлега сень;
Проснувшись поутру, свой день
Он отдавал на волю Бога,
И жизни не могла тревога
Смутить его сердечну лень.
Его порой волшебной славы
Манила дальная звезда,
Нежданно роскошь и забавы
К нему являлись иногда;
Над одинокой головою
И гром нередко грохотал;
Но он беспечно под грозою
И в вёдро ясное дремал [Пушкин, 4, 212].
69
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
Такая внешняя безмятежность и полная отрешенность героя
от всего окружающего (хотя и противоречащая сказанному ра-
нее — «Его преследует закон») может выглядеть как проявление
высшей мудрости: кажется, что никакие соблазны мира не спо-
собны воздействовать на него. Можно представить, что Алеко,
действительно существующий «подобно птичке беззаботной»,
строит свою жизнь в точном соответствии с заветом Спасителя.
Однако в словах Христа ясно различима граница между «миром
горним» и «миром дольним» и содержится призыв к людям не
уделять чрезмерного внимания земному устроению в ущерб за-
боте о высших ценностях: «Ищите же прежде Царствие Божия
и правды Его, и это все приложится вам» [Мф. 6: 33]. Возмож-
ность же обретения Царства Небесного заключается в нрав-
ственном обустройстве собственной души — «Царствие Божие
внутрь вас есть» [Лк. 17: 21]. Так в опосредованном виде дает
о себе знать в поэме проблема нравственного закона, неприме-
нимого к природным существам, но совершенно неотъемлемого
от человеческой жизни. Можно сказать, что глас Божий, упоми-
наемый в песне («Птичка гласу Бога внемлет»), и состоит для
человека в напоминании о высшем — нравственном — законе и
о следовании по нравственному пути.
Одинокий, отвергающий весь мир Алеко, тем не менее, не
испытывает от своей отчужденности и обособленности никаких
страданий, а сознание своей исключительности рождает в нем
стремление к полной независимости, не ограниченной только со-
циальным уровнем, но вырастающей до космических масштабов.
По слову автора, он
... жил, не признавая власти
Судьбы коварной и слепой... [Пушкин, 4, 212]
Повествование в предыстории героя организовано так, что
позиция автора и позиция героя близки к совпадению, почти
неразличимы — до следующих стихов, в которых происходит
резкий сдвиг в плоскость авторского сознания, обнаружива-
ющего себя перед читателем эмоционально-оценочной откры-
тостью:
70
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
. ..Но, Боже, как играли страсти
Его послушною душой! [Пушкин, 4, 212]
Если первая часть этого сложного предложения отражает само-
ощущение героя (не имеющего навыков самоанализа), то во вто-
рой воплощаются представления автора, обладающего глубоким
знанием и тонким пониманием человеческой души. Именно это
и дает ему возможность предсказания:
С каким волнением кипели
В его измученной груди!
Давно ль, надолго ль усмирели?
Они проснутся: погоди [Пушкин, 4, 212].
Совмещение в одном синтаксическом целом двух различных
точек зрения — автора и героя — еще яснее выявляет и резче обо-
значает несходство их идеологических позиций: для героя абсо-
лютной ценностью является именно внешняя свобода, возможность
отчуждения от всего окружающего — автор видит первопричину
всего происходящего с человеком в состоянии его внутреннего
мира.
В научной литературе уже высказывалась мысль о том, что
даже в «исключительных, едва ли не идеальных условиях Алеко
не дано насладиться счастьем, узнать вкус подлинной свободы.
И прежде всего потому, что он не в силах побороть бушующие
в “его измученной груди” страсти» [Гуревич: 1974, 75]. Главной
причиной такого внутреннего «порабощения» исследователи
вслед за В.Г. Белинским нередко считали «воспитавший его об-
щественный уклад, который проявляется в злобных страстях»
[Коровин, 235]. При этом не учитывалось, что понятие страсти
как таковое принадлежит совершенно определенной системе ми-
ровоззрения, а именно — христианству, так же как представление
о «коварной и слепой» Судьбе — язычеству. Основополагающему
в языческом сознании понятию Судьбы противостоит в христи-
анстве образ единого Бога, с которым неразрывно связано пред-
ставление о нравственном законе, воплощенном в душе человека
в виде совести. Если в языческих системах главным препятствием
71
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
для обретения человеком свободы признается Судьба, то в христи-
анстве — страсти, в рабство к которым с момента рождения по-
падает поврежденная первородным грехом человеческая натура.
Именно страсти производят в душе человека обратное нравствен-
ному закону действие, вытесняя совесть. Таким образом, резкий
интонационный сдвиг и изменение точки зрения в пушкинском
повествовании выявляют и обозначают принадлежность героя
и автора к противоположным аксиологическим системам — язы-
ческой и христианской. В то же время здесь возникает важнейшая
в сюжете поэмы параллель судьба — страсти, неразрывно связанная
с проблемой внешней и внутренней свободы.
Исследуя древнейшие мифопоэтические представления о свободе,
присущие различным народам индоевропейской языковой группы,
М.М . Маковский отмечает: «В языческом сознании свобода пони-
малась как божественная стихия... как творящее божество, с кото-
рым человек не может бороться» [Маковский, 290]. Таким обра-
зом, человек, которому удалось бы завоевать полную и абсолютную
свободу, получил бы исключительные права над всем окружающим,
обретая тем самым божественный статус. В сознании пушкинского
героя достижение абсолютной свободы связано с полным избавле-
нием от власти высшей космической силы, которая в его сознании
имеет облик Судьбы. С глубокой древности мифология различных
народов включала Судьбу как «представление о непостижимой силе,
действием которой обусловлены как отдельные события, так и вся
жизнь человека» [Мифы, 2, 472]. В древнем языческом сознании
Судьба мыслилась в виде общемировой вселенской космической
силы, под властью которой находились даже боги. Мир, управля-
емый Судьбой, представал как некое упорядоченное единство, где
человек был лишь малой частицей. Важно отметить, что Судьба, по
представлениям древних, имела непосредственную связь с душой
человека и оказывала сильнейшее воздействие на его внутренний
мир [Мифы, 2, 471–474]. В славянских языках семантика слова Судь-
ба определяется значением суда, что находит свое выражение в ее
персонификациях. «Судьба понимается как приговор некоего суда,
совершаемого либо высшим божеством, либо его посланцами-за-
местителями — персонифицированными духами судьбы». Такими
существами являются Суд («в славянской мифологии существо,
72
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
управляющее судьбой»), а также Суденицы («у славян мифические
существа женского пола, определяющие судьбу человека при его
рождении»), или Доля (в славянской мифологии воплощение сча-
стья, удачи, даруемых людям божеством; первоначально само слово
«бог» имело значение «доля» [СМ, 370]).
В воспоминаниях Алеко, вызванных вопросом Земфиры («Ска-
жи, мой друг: ты не жалеешь // О том, что бросил навсегда?»
[Пушкин, 4, 213]), возникает собирательный образ города как во-
площения всего дурного, низменного и порочного:
О чем жалеть? Когда б ты знала,
Когда бы ты воображала
Неволю душных городов!
Там люди в кучах за оградой,
Не дышат утренней прохладой,
Ни вешним запахом лугов;
Любви стыдятся, мысли гонят,
Торгуют волею своей,
Главы пред идолами клонят
И просят денег да цепей.
Что бросил я? Измен волненье,
Предрассуждений приговор,
Толпы безумное гоненье
Или блистательный позор [Пушкин, 4, 213].
Из этого монолога ясно видно, что пушкинский герой, не при-
знавая никакого суда над собой, вершит суд над оставленным им
миром и, ощущая себя на недосягаемой высоте, с презрением от-
вергает его несовершенство. Обвиняя людей города в том, что
они «главы пред идолами клонят», пушкинский герой не осознает,
что идолом для человека может стать любая страсть, в том числе
и непреодолимое влечение к абсолютной свободе.
В монологе Алеко кроме других негативных картин возникает
образ толпы («Толпы безумное гоненье»), напоминая об одной из
важнейших в романтизме оппозиций гений — толпа и позволяя тем
самым реконструировать второй ее член — гениальную личность,
окруженную этой «толпой» и ей противостоящую, в данном слу-
чае — самого Алеко. В .Г. Белинский в связи с этим отмечал: «...все
73
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
его мысли и чувства и действия вытекали, во-первых, из сознания
своего превосходства над толпою... во-вторых, из чудовищного
эгоизма, который горд самим собою, как добродетелью» [Белин-
ский, 6, 331]. Ощущая себя гением, стоящим над толпой и непод-
властным высшим силам, Алеко не подозревает, что понятие «ге-
ний» имеет самое непосредственное отношение к проявлению
Судьбы. Как указывают ученые, «первоначально представления
о Судьбе не отчленяются от восходящих к тотемизму и культу пред-
ков представлений о добрых и злых духах — спутниках человека,
рождающихся и живущих вместе с ним. В числе таких персони-
фикаций греческие демоны... римские гении» как воплощения
«некой жизненной силы, определяющей характер человека и его
Судьбу». Само слово гений согласуется с понятием «рождение»
(genius от gigno — рождать). Таким образом, первоначальные боже-
ства Судьбы реконструируются как божества рождения, дающие
человеку его жизненную участь, место (часть, долю) в рамках со-
циального коллектива, нарекающие, судящие его [Мифы, 2, 471].
В славянской мифологии с культом предков был непосредствен-
но связан домашний дух (домовой) — демонологический персонаж,
под покровительством которого находилась вся семья [СМ, 169].
«Бездомный» Алеко, давно покинувший родные места, остается
под властью такого домашнего духа — об этом свидетельствует ноч-
ной разговор между Земфирой и ее отцом:
Все тихо; ночь; луной украшен
Лазурный юга небосклон,
Старик Земфирой пробужден.
«О мой отец, Алеко страшен:
Послушай, сквозь тяжелый сон
И стонет, и рыдает он».
Старик
Не тронь его, храни молчанье.
Слыхал я русское преданье:
Теперь полунощной порой
У спящего теснит дыханье
Домашний дух; перед зарей
Уходит он [Пушкин, 4, 221].
74
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Становится понятно, что постоянно стремящийся к абсолют-
ной свободе, отвергающий любые внешние ограничения, пушкин-
ский герой в то же время не властен над своей собственной ду-
шой, не в силах противостоять поработившим ее потусторонним
силам. «Рвущийся из “оков просвещенья”, из “неволи городов”,
пламенный и решительный вольнолюбец, бросивший вызов судь-
бе, Алеко оказывается игралищем страстей, их послушным рабом
и мучеником», — справедливо замечает по этому поводу Д.Д . Бла-
гой [Благой: 1967, 322]. Показывая духовный путь своего героя,
Пушкин вскрывает общую психологическую закономерность: пы-
таясь во всем утвердить свою волю, отвергнув нравственный закон,
человек тем самым отдает свою душу во власть темным стихиям
и становится игрушкой страстей. Так выявляется центральная в сю-
жете поэмы оппозиция страсти — нравственный закон.
Описанная выше закономерность имеет, однако, самое непо-
средственное отношение и к противоположной в мировоззренче-
ском плане стороне — к пушкинским цыганам. Отвечая на горькое
признание Алеко, что Земфира его разлюбила, старый цыган объ-
ясняет это законами природы — не земного даже, а космического
масштаба, ставя тем самым знак полного равенства между челове-
ком и всей окружающей его природой:
Взгляни: под отдаленным сводом
Гуляет вольная луна;
На всю природу мимоходом
Равно сиянье льет она.
Заглянет в облако любое,
Его так пышно озарит,
И вот — уж перешла в другое,
И то недолго посетит.
Кто место в небе ей укажет,
Примолвя: там остановись!
Кто сердцу юной девы скажет:
Люби одно, не изменись? [Пушкин, 4, 224]
По мнению современного исследователя, «воля цыган лишь
кажется безграничной и нерегулируемой. На самом деле про-
стор человеческого чувства имеет в ней естественный и притом
75
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
для всех равно обязательный предел — законы природы. < ...>
Изменчивость и постоянство в мире цыган — проявления одной
и той же жизненной стихии “воли”, имеющей свою собствен-
ную, ненасильственную меру» [Тамарченко, 98]. Пушкинские
цыганы, действительно, еще не вышли из природного состо-
яния, именно поэтому их страсти проявляются прежде всего
на телесном уровне, имеют плотский характер. Только полным
отсутствием каких-либо этических представлений можно объяс-
нить то обстоятельство, что любовные свидания Земфиры и мо-
лодого цыгана происходят на кладбище и Алеко застает их «над
обесславленной могилой» [Пушкин, 4, 230]. Такая «дикость»
пушкинских цыган — состояние не только дохристианское, но,
можно сказать, даже дорелигиозное. Смирение цыган и сама их
«доброта» («Мы робки и добры душою», — говорит старый цы-
ган [Пушкин, 4, 234]) — также чисто природного свойства. Труд-
но сказать, что, разлюбив Алеко, Земфира проявляет к нему
доброту. Скорее наоборот, она мучает его, демонстративно вы-
ражая свои чувства:
Старик на вешнем солнце греет
Уж остывающую кровь;
У люльки дочь поет любовь.
Алеко внемлет и бледнеет.
Земфира
Старый муж, грозный муж,
Режь меня, жги меня:
Я тверда, не боюсь
Ни ножа, ни огня.
Ненавижу тебя,
Презираю тебя;
Я другого люблю,
Умираю любя.
Алеко
Молчи. Мне пенье надоело,
Я диких песен не люблю.
76
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Земфира
Не любишь? Мне какое дело!
Я песню для себя пою.
<...>
Алеко
Молчи, Земфира, я доволен...
Земфира
Так понял песню ты мою?
Алеко
Земфира!
Земфира
Ты сердиться волен,
Я песню про тебя пою [Пушкин, 4, 218–219].
В устах Земфиры звучит та же песня, которую когда-то пела ее
мать, Мариула, покинувшая ради своей новой любви мужа и ма-
ленькую дочь. «Песня эта проникнута не только упоеньем любви.
Она звучит как злая насмешка над постылым мужем, полна нена-
висти и презрения к нему», — справедливо отмечает исследователь
[Гуревич: 1974, 78]. Не случайно в речи цыган само слово свобо-
да всегда заменяется волей. «Какова цыганская воля (“не свобода,
а воля”)?» — задается вопросом С.Г. Бочаров. И дает точную форму-
лировку: «Безбрежная, полная воля, где каждый не ограничен ни-
кем и не может другого ничем ограничить. Не только образ жиз-
ни цыганов, но и сами человеческие отношения имеют “кочевой”,
принципиально незакрепленный характер» [Бочаров: 1974, 13].
В свое время В.Г. Белинский, возлагавший на Алеко всю вину за
совершившуюся трагедию, писал о пушкинских цыганах: «Несча-
стие принесено к ним сыном цивилизации, а не родилось между
ними и через них же» [Белинский, 6, 334]. Развивая впоследствии
эту мысль, П.В . Анненков замечал: «Поэт весьма ловко противопо-
ставил этот образ существа, не отыскавшего истока чувству гордо-
сти и тщеславия, быту простого, дикого племени, которого он, по
грубости сердца, еще и недостоин» [Анненков, 136]. Такой односто-
ронний подход был поддержан и некоторыми учеными в советское
77
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
время. Особенно показательным в этом смысле является следующее
утверждение: «В “Цыганах” последовательно поэтизируется добро,
противопоставленное злу... Отчасти идеализируя “первобытную”
среду, Пушкин считает ее хранительницей добра» [Фридман, 150].
(При этом, размышляя далее, исследователь приходит к несколь-
ко иному, но вполне обоснованному выводу: «Рисуя “первобытную”
среду, Пушкин в самом важном пункте выступает в качестве анти-
руссоиста: он показывает, что эта среда отнюдь не гармонична...
напротив, у Руссо она изображалась как мир идеальной гармонии
и душевного покоя» [Фридман, 152].) Среди тех, кто считал пуш-
кинских цыган носителями народной мудрости, был и такой авто-
ритетный ученый, как Г. А. Гуковский. В поэме «Цыганы», писал он,
«ниспровергнуто понятие свободы как абсолютной свободы лично-
сти... индивидуализм осужден в самом сюжете поэмы, и осужден го-
лосом народной мудрости» [Гуковский: 1965, 329].
Один из первых критиков поэмы, И.В. Киреевский, как бы пре-
дупреждая мысли будущих исследователей, писал: «Подумаешь, ав-
тор хотел представить золотой век, где люди справедливы, не зная
законов; где страсти никогда не выходят из границ должного; где
все свободно, но ничто не нарушает общей гармонии и внутрен-
нее совершенство есть следствие не трудной образованности, но
счастливой неиспорченности совершенства природного». Однако,
считал критик, описание цыган в целом в конце концов приводит
к мысли о том, что «вместо золотого века они представляют про-
сто полудикий народ, не связанный законами» [Киреевский, 78–
79]. Ту же идею высказывал С.П . Шевырев, обративший внимание
на «характер цыганов... не ведающих законов и, след[овательно],
ни добра, ни преступления» [Шевырев, 35].
Убедительно оспаривал «мысль о том, что, рисуя свободное
цыганское общество, Пушкин дает (хотя и несколько идеализиро-
ванное) изображение народа» С. Бонди [Бонди: 1978б, 50]. Горячо
возражая тем, кто видел в цыганах воплощение авторского идеа-
ла, ученый ставил вопрос: «...какие у нас основания считать, что
любовь Земфиры (и Мариулы), не создающая никаких духовных
связей между любящими, не налагающая на них никаких мораль-
ных обязательств... была для Пушкина идеалом свободной любви,
а Земфира — идеалом свободно любящей женщины?» И давал свой
78
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
ответ: «Абсолютная “свобода” в любви, говорит Пушкин своими
“Цыганами”, несовместима с подлинно человеческими отношения-
ми, она отвергает всякие взаимные обязанности между любящи-
ми, всякие связи между ними — духовные, моральные, интеллек-
туальные, кроме физических» [Бонди: 1978б, 61–62].
Невозможно не принять этих утверждений ученого. Действи-
тельно, «естественная», природная жизнь в изображении Пуш-
кина утрачивает идиллические черты, а ее носители лишаются
ореола идеальности. Трудно не увидеть, что в жизни цыган тор-
жествует принцип полного своеволия, которое в их сознании может
быть ограничено лишь судьбой. В то же время нельзя не учитывать
в их изображении и другого аспекта. Приближаясь по своей мо-
дели поведения к «детям природы», пушкинские цыганы не могут
жить по законам цивилизованного мира — но и не враждебны ему.
Сама их бездомность вызвана тем, что целый мир является для них
домом. В этом смысле знаковой становится такая деталь цыганско-
го быта, как очаг: сакрализованный центр дома, в дохристианские
времена выполнявший роль алтаря [Афанасьев, 66], он расклады-
вается ими не просто в открытом пространстве, как это обычно
делают путники, застигнутые ночью в степи, но «Между колеса-
ми телег, // Полузавешанных коврами» [Пушкин, 4, 207]. Это
огороженное природное пространство приобретает черты дома,
становясь своеобразной его имитацией. Таким образом, граница
между домом и топосом вне дома, между своим и чужим пространст-
вом имеет здесь временный характер: в любой момент она легко
уничтожается, и оба пространства совмещаются, сливаясь в одно.
Принимая этот мир таким, каков он есть, пушкинские цыганы
не навязывают никому ни своих представлений, ни образа жиз-
ни. Не будучи готовы судить, а тем более осуждать и подвергать
наказанию окружающих («Мы не терзаем, не казним...» [Пуш-
кин, 4, 234]), они и свое поведение не соизмеряют с каким-либо
«законом» — «Мы дики, нет у нас законов...» [Пушкин, 4, 234].
Живя по своей воле, они в то же время не ограничивают и чужую.
Душевной робости цыган, по словам автора, «смиренной воль-
ности детей» [Пушкин, 4, 235] противопоставлена неизмеримая,
чудовищная гордость Алеко, определенная старым цыганом как
доминанта его личности («Оставь нас, гордый человек» [Пуш-
79
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
кин, 4, 233], — говорит он Алеко в финале). Не вызывает сомне-
ний правота исследователя, который еще в начале XX века так
характеризовал пушкинского героя: «Одинокая, гордая личность,
говорящая да лишь тому, что оправдывается ее могучей волей,
ставящая себя в центр мироздания и на весь мир глядящая лишь
с точки зрения своего “я”, нигде не приобретет покоя, она обре-
чена на вечное скитание с печатью каинского проклятия на своем
гордом челе» [Долинин, 40].
Любовный треугольник (Алеко — Земфира — молодой цыган),
вскрывающий полную противоположность различных мировос-
приятий, обозначает лишь внешние очертания тех непримири-
мых глубинных противоречий, которые в действительности суще-
ствуют между Алеко и всем окружающим его миром. В контексте
других пушкинских произведений такие противоречия получили
точную характеристику современного исследователя: «Проник-
новенным художническим взором Пушкин видел, что, казалось
бы, безграничные возможности свободного выбора ограничены
в своих предельных выражениях неуемным и зачастую неосозна-
ваемым желанием человека первенствовать среди людей и сопер-
ничать с Богом, что приводит его к вполне определенному концу.
Гордость, направляющая это желание, берет начало в таинствен-
ных глубинах человеческой воли и заставляет людей выделять
себя в обосабливающемся самоутверждении, что необходимо тре-
бует последовательного умаления всего окружающего...» [Тара-
сов: 1997, 8] Как становится понятно в ходе сюжетного развития,
в сознании Алеко сложилась и существует особая этическая систе-
ма, в иерархическом строении которой его воля, распространяясь,
подчиняет себе абсолютно все. «Ты для себя лишь хочешь воли...»
[Пушкин, 4, 234], — точно формулирует старый цыган этот прин-
цип жизни, ярким примером которого является ситуация с разлю-
бившей героя Земфирой. Реплика Алеко в разговоре со старым
цыганом («Нет, я не споря // От прав моих не откажусь // Или
хоть мщеньем наслажусь» [Пушкин, 4, 227]) становится своеобраз-
ным предсказанием дальнейшего хода событий. Картина мщения
врагу, рисующаяся в его воображении, поражает своей кровожад-
ной свирепостью, несовместимой с принципами какой-либо рели-
гиозной системы:
80
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
...к огда б над бездной моря
Нашел я спящего врага,
Клянусь, и тут моя нога
Не пощадила бы злодея;
Я в волны моря, не бледнея,
И беззащитного б толкнул;
Внезапный ужас пробужденья
Свирепым смехом упрекнул,
И долго мне его паденья
Смешон и сладок был бы гул [Пушкин, 4, 227].
Г.П . Макогоненко считал, что «Пушкин сознательно заставля-
ет Алеко повторять слова Гяура (героя одноименной поэмы Бай-
рона. — Н . Ж .), который, рассказывая о любимой им черкешен-
ке, убитой за измену мужем, признавался: «Я так же бы убил, как
он, // Будь я изменой оскоблен» [Купреянова, Макогоненко, 212].
А. Гуревич заметил здесь скрытую полемику с другой поэмой Бай-
рона, «Корсар»: ее главный герой Конрад «готов отказаться от по-
бега из плена (хотя наутро его ждет казнь!) только потому, что ему
при этом придется умертвить своего злейшего врага, пашу Сеида,
но умертвить спящим! И вот поступок, немыслимый для Конрада,
кажется Алеко естественным и “нормальным”. Отсюда — смелый,
почти парадоксальный вывод: истинная свобода не по плечу ро-
мантическому герою. В этом главная причина его развенчания
и деромантизации» [Гуревич: 1974, 77]. Думается, однако, что во-
прос о свободе здесь напрямую связан с проблемой нравственности.
В противоположность Байрону, герой которого, даже отвергнув
какие бы то ни было этические нормы, способен, по мнению ан-
глийского поэта, сохранить душевное благородство, Пушкин убе-
дительно показывает, что в действительности такая возможность
психологически исключена. «Права», которых требует для себя
Алеко, — это права стоящей над всеми, исключительной личности,
не признающей над собой не только человеческого, но и высшего
суда. Очень точно высказался в свое время по этому поводу В.Г. Бе-
линский: «Алеко является в поэме Пушкина как бы для того толь-
ко, чтоб представить нам страшный, поразительный урок нравст-
венности» [Белинский, 6, 332].
81
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
Воля цыган, ограниченная их смирением и покорностью судь-
бе, не подходит Алеко, жаждущему безграничной, беспредельной
свободы. Воспитанный в лоне цивилизации и культуры, но отверг-
ший этические принципы, герой оказывается, в сущности, «по ту
сторону добра и зла». Если детям природы, цыганам, в их до-рели-
гиозном состоянии, еще неведом нравственный закон и само по-
нятие греха, то Алеко, сын европейской — то есть христианской —
цивилизации, уже не хочет его признавать. Бездомные, кочующие
по всему миру, пушкинские цыганы являются его естественной,
органической частью — бездомный Алеко, по слову Достоевского,
«несчастный скиталец в родной земле» [Достоевский, 26, 136],
в своем непримиримом конфликте с миром, внеположен ему,
и если для цыган дом везде, то для Алеко — нигде. «Алеко, — спра-
ведливо считает В.С . Непомнящий, — был первым пушкинским
трагедийным героем — героем, главная трагедия которого внутри
него самого, в душе, где живут и борются жажда свободы и склон-
ность к тирании. Это была первая поэма о том, что мироздание
слышит героя-“монологиста”, но не слушается его, более того —
отвечает ему, и чаще всего совсем не так, как ему хочется» [Не-
помнящий: 2001, 1, 316].
Эпилог выводит читателя из событийного плана, поднимая
на иной, более высокий уровень — художественно-философско-
го обобщения. Конец поэмы прямо перекликается с ее началом,
с изображенной в ней «идиллией», напоминая о руссоистско-бай-
ронической идее превосходства «естественного» общества над ци-
вилизованным. Но если в начале повествования на первый план
выступала тема вольности цыган, то теперь внимание автора при-
ковано к проблеме счастья:
Но счастья нет и между вами,
Природы бедные сыны!
И под издранными шатрами
Живут мучительные сны,
И ваши сени кочевые
В пустынях не спаслись от бед,
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты нет [Пушкин, 4, 235–236].
82
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Как своеобразный поэтический итог всему ранее изображенно-
му дается здесь авторское определение цыган — «природы бедные
сыны». В словаре Даля приведено несколько значений слова природа:
1. Естество, все вещественное, вселенная, все мирозданье, все
зримое, подлежащее пяти чувствам; но более наш мир, земля со
всем созданным на ней; противополагается Создателю.
2. Все земное, плотское, телесное, гнетущее, вещественное;
противоположн. Духовность.
3. Все природные или естественные произведенья на земле...
в первобытном виде своем. Противоположн. искусство, дело рук че-
ловеческих.
4. Врожденные свойства, прирожденные качества, естествен-
ное состоянье, стремленье или наклонности [Даль, 3, 439].
Из всех перечисленных в наибольшей степени соответствуют
данному контексту второе и третье значения, в которых актуали-
зируется семантика естественности, прирожденности, а также те-
лесности. Необходимо заметить, что у Даля в один ряд с такими
качествами, как земное, плотское, телесное, вещественное, ставится
и гнетущее. В этом же стихе («Природы бедные сыны») привлека-
ет к себе внимание контекстуально странный, даже, казалось бы,
не совсем уместный эпитет — бедные. Слово это функционировало
в русском языке в двух основных значениях: 1) убогий, неимущий,
скудный, недостаточный, нуждающийся; о человеке — небогатый;
2) несчастный, бедный счастием, долей, достойный сожаления,
возбуждающий сострадание [Даль, 1, 152]. В пушкинском употре-
блении, видимо, оба значения совмещаются, приводя к своеобраз-
ному «семантическому колебанию». В то же время метафориче-
ский план, отчетливо проявляющийся в приведенном выше стихе,
способствует новому смысловому наполнению — так сугубо земное,
плотское, «вещественное» начало, определяющее самую сущность
цыган, их жизнь, их душевную организацию, получает в авторском
сознании вполне определенную оценку. Духовная скудость, никак не
совместимая с тем богатством, которое было изначально заложе-
но в человеке Создателем, восполняется в «сынах природы» свое-
волием, ограниченным лишь властью судьбы, покорно и смиренно
принимаемой ими. Но в таком смирении не может быть счастья,
потому что нет истинной свободы.
83
§ 4. СВОБОДА КАК АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ В ПОЭМЕ «ЦЫГАНЫ»
Обращаясь к попытке соединения «сына цивилизации» с «деть-
ми природы», можно отчетливо увидеть главную причину неудачи:
в стремлении к свободе один принцип своеволия здесь сталкивает-
ся с другим. Несмотря на огромные мировоззренческие различия
«конфликтующих сторон», их объединяет и безусловное сходст-
во: в каждой из них по-своему обнаруживает себя определенная
форма безрелигиозного сознания. Богатый личностный потенци-
ал интеллектуального героя разрушается под влиянием страстей,
из-под власти которых он не может выйти. С другой стороны,
и предельная психологическая элементарность, первобытная при-
митивность душевной организации, какую мы видим у цыган, не
может принести избавления: личность «естественного» человека
оказывается также подверженной страстям, овладевающим ею.
И с одной, и с другой стороны — «повсюду страсти роковые»...
Оспаривая мнение П.А . Вяземского, который заметил, что по-
следний стих поэмы как будто «взят из какого-нибудь хора древ-
ней трагедии» и «что-то слишком греческий» [Вяземский, 78],
В.Г. Белинский писал: «Греческого в этом эпилоге нет ничего,
а осуждения он заслуживает. В нем рефлексия поэта взяла на мину-
ту верх над непосредственностью творчества, и вследствие этого
он пришелся совершенно некстати к содержанию поэмы, в явном
противоречии с ее смыслом» [Белинский, 6, 334]. Таким образом,
для критика остался скрытым глубинный смысл финальных пуш-
кинских стихов. Необходимо заметить, что в самом слове роковой
различаются два значения: «1. Предопределенный... роком, неот-
вратимый, неизбежный. 2 . Решающий, предопределяющий судьбу
кого-либо, чего-либо» [СРЯ, 3, 728]. Таким образом, словосочета-
ние страсти роковые (то есть «предопределенные судьбой» и одно-
временно «предопределяющие судьбу») показывает прямую зависи-
мость страстей и судеб, предельно обнажая причинно-следственную
связь между ними. Важно заметить, что финальные пушкинские
стихи абсолютно точно и в полной мере выражают христианско-
догматические представления о неразрывной взаимосвязи состо-
яния души человека и его будущей участи. Хотя наличие страстей
(вследствие первородного греха) в любой человеческой душе при-
знается в христианской антропологии непреложным законом, их
действие не является фатально предопределенным, поскольку
84
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
личность, обладая свободой воли и следуя нравственному закону,
в состоянии противодействовать им. В случае же отдаления от
Бога и склонения ко греху именно страсти становятся главным
фактором, предопределяющим дальнейшую судьбу человека. Со-
бытия поэмы ясно показывают, что для любой души неминуема
гибель под напором страстей, если, утверждая свою волю, человек
отвергает нравственный закон, а с ним и само понятие греха, тем
самым отдавая себя полностью во власть судьбы. Духовное начало,
полученное человеком от Творца при его создании, напрямую свя-
зано с той уникальной возможностью свободы, которая принци-
пиально отличает его от всей остальной природной твари. Будучи
высшим и неотъемлемым даром человеку от Бога, истинная свобода
не может быть осуществима в форме утверждения своей воли.
Эпилог поэмы вновь ставит перед читателем проблему устрое-
ния человеческой жизни. Возвращаясь к таким важнейшим поня-
тиям, как воля, слава, страсти, судьба, счастье, вокруг которых и шел
спор, автор выдвигает на первый план центральную для человека
Нового времени проблему обретения истинной свободы, всем ху-
дожественным строем своей поэмы убедительно показывая, что
без свободы для личности нет и не может быть счастья, а «свобода
там, где Дух Господень» [ср.: 2 Кор. 3: 17].
§ 5. Структура художественного конфликта
в поэме «Полтава»
Поэма «Полтава» (1829) вызывала интерес как в современной
Пушкину критике, так и у исследователей более позднего време-
ни прежде всего своим национально-историческим содержанием.
После высказанной В.Г. Белинским мысли о том, что «в “Полта-
ве” видны какая-то нерешительность, какое-то колебание, вслед-
ствие которых из этой поэмы вышло что-то огромное, великое,
но в то же время и нестройное, странное, неполное» [Белин-
ский, 6, 337], надолго утвердилось мнение о поэме как произведе-
нии нецельном, двойственном, с неорганичным соединением двух
главных сюжетных линий, что повлекло за собой неоправданное
совмещение различных жанровых признаков: героической эпо-
пеи и романтической поэмы. «“Полтава” осуществляет, — писал
85
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
В.М. Жирмунский, — новый для Пушкина замысел героической
поэмы... однако не в традиционных рамках героической эпопеи
классического века, а в утвердившейся под влиянием Байрона ком-
позиционной форме лирической поэмы эпохи романтизма. От-
сюда — двойственность в сюжете “Полтавы”» [Жирмунский, 200].
По мнению Г.А. Гуковского, «полного равновесия между сюжетом,
в центре которого стоит Мария и ее любовь, и сюжетом Петра,
в центре которого стоит картина Полтавского боя, Пушкин не
достиг» [Гуковский: 1957, 85]. Оспаривая это замечание, Д.Д . Бла-
гой утверждает: «“Полтавой” Пушкин создавал... дотоле отсутст-
вовавший в литературе синтетический вид исторической поэмы.
Причем сама на первый взгляд действительно странная и совер-
шенно необычная композиция “Полтавы”... перерастание узколич-
ной любовной драмы Мазепы и Марии в героическую патетику
Полтавской битвы — явно не случайна, а наоборот, соответствует
глубокому идейному смыслу произведения» [Благой: 1979, 172].
Эту мысль дополняет и развивает Ю.М . Лотман, видя новаторст-
во в характере пушкинского историзма: «Конфликт романтическо-
го эгоизма, воплощенного в поэме в образе Мазепы... и законов
истории, “России молодой”, персонифицированной в лице Петра,
безоговорочно решен в пользу последнего» [Лотман: 1995ж, 199].
В то время как главным действующим лицом в поэме является
Мазепа, центральным героем, выполняющим, по мнению исследо-
вателей, самую важную роль в замысле автора, единодушно призна-
ется Петр I, с чем невозможно не согласиться, если при рассмотре-
нии конфликта ограничиваться лишь одним его уровнем. Однако
в таком случае остается действительно необъяснимым огромный
объем центральной сюжетной линии (Мазепа — Кочубей — Мария)
и то внимание, которое уделяется в поэме образам Мазепы и Кочу-
бея. Сопоставляя «Полтаву» с поэмами Байрона, В.М. Жирмунский
отмечал: «Романический сюжет “Полтавы” развивается по обыч-
ному типу сюжетных построений “восточных поэм”: герой любит
героиню и встречает препятствие в третьем лице, отце или муже
героини: Мазепа — герой, Мария — возлюбленная, Кочубей — его
антагонист, отец героини» [Жирмунский, 200]. Таким образом, пер-
вый уровень конфликта воплощен в сюжетной линии романтического
плана и реализуется в противоборстве Кочубея и Мазепы.
86
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Выдвигая в качестве препятствия для любовников фигуру отца,
Пушкин оставляет в стороне другую, казалось бы, гораздо более
выигрышную сюжетную линию (Мазепа — Мария — влюбленный
в Марию молодой казак), намеченную, но не разработанную в по-
эме. Появившись в начале поэмы, Кочубей не отходит затем на
второй план, а продолжает оставаться в центре событий наряду
с другими главными действующими лицами — это позволяет пред-
положить, что он важен Пушкину как самостоятельная в сюжет-
ном и психологическом плане величина, а не только как вспо-
могательный персонаж. Уже начало поэмы представляет собой
описание того, как «богат и славен Кочубей», чтобы затем антите-
тически обозначить то, что для него в мире имеет самую большую
ценность, является сокровищем всей его жизни:
Но Кочубей богат и горд
Не долгогривыми конями,
Не златом, данью крымских орд,
Не родовыми хуторами.
Прекрасной дочерью своей
Гордится старый Кочубей [Пушкин, 4, 255].
Побег Марии, забывшей под влиянием Мазепы «и небо и за-
кон» [Пушкин, 4, 264], из родного дома, беззаконное соединение
ее с Мазепой превращает двух друзей и единомышленников во
врагов; наметившееся же сюжетное их противостояние неожи-
данно обнаруживает сходство в характерах и самом поведении
персонажей. Мстительность и коварство оказываются присущи-
ми Кочубею, кажется, не меньше, чем Мазепе: стремясь отплатить
врагу, он выбирает не прямую схватку с обидчиком, а предатель-
ство и донос. Тем не менее поступки Кочубея не подвергаются
осуждению, а авторские симпатии оказываются целиком на его
стороне. Кочубей по натуре не изменник и не предатель, логи-
ка его действий по-человечески понятна: им движут не ревность
или родительский эгоизм, не стремление уничтожить удачливого
счастливца, не собственнический инстинкт, а естественное же-
лание воздать врагу за свой позор. Поэтому не только самим ге-
роем, но и автором и читателями его поступки воспринимаются
87
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
как «святая месть». Немаловажно также, что его внутренний мир,
открывающийся читателю, не остается на протяжении событий
застывшим и неизменным, а в его мировосприятии происходят
огромные изменения. В душевной эволюции Кочубея можно отметить
несколько этапов.
1. Лишившись в жизни всего, что составляло важнейшую ее цен-
ность, потеряв самое главное свое сокровище, опозоренный, Кочу-
бей решается на все, чтобы врага настигло справедливое возмездие.
2. Притворяясь смирившимся с происшедшим, он отказывается
от прямого и открытого удара, избирая более изощренный спо-
соб — донос царю на врага.
3. Стремясь самочинно покарать Мазепу руками московских
палачей, Кочубей сам оказывается в темнице. Ночь перед казнью
становится переломной для героя. Внутренний монолог, передан-
ный в формах несобственно-прямой речи, обнаруживает его тре-
вогу, возмущение, его смятение и негодование:
Заутра казнь. Но без боязни
Он мыслит об ужасной казни;
О жизни не жалеет он.
Что смерть ему? Желанный сон.
Готов он лечь во гроб кровавый.
Дрема долит. Но, Боже правый!
К ногам злодея, молча, пасть
Как бессловесное созданье,
Царем быть отдану во власть
Врагу царя на поруганье.
Утратить жизнь — и с нею честь,
Друзей с собой на плаху весть,
Над гробом слышать их проклятья,
Ложась безвинным под топор,
Врага веселый встретить взор
И смерти кинуться в объятья,
Не завещая никому
Вражды к злодею своему!.. [Пушкин, 4, 278]
Не умея подавить в себе отчаяние и гнев, он в ожидании свя-
щенника мысленно обращается к Богу:
88
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Несчастный думает: вот он!
Вот на пути моем кровавом
Мой вождь под знаменем креста,
Грехов могущий разрешитель
Духовной скорби врач, служитель
За нас распятого Христа,
Его святую кровь и тело
Принесший мне, да укреплюсь,
Да приступлю ко смерти смело
И жизни вечной приобщусь! [Пушкин, 4, 278–279]
Итогом внутренней душевной работы становится покорность
перед неизбежным и то смирение, с которым Кочубей восходит
на плаху «с миром, с небом примиренный, // Могущей верой
укрепленный» [Пушкин, 4, 287]. Не только в собственном пред-
ставлении, но и в изображении автора он предстает несчастным,
безвинно принимающим страдания и жертвенную гибель, что
подчеркивается употреблением эпитета безвинный сначала в раз-
мышлениях самого героя, а затем и в авторской речи. Мотив жерт-
венности, возникающий в связи с Кочубеем, закрепляется в после-
дующем описании его сподвижника и друга Искры:
С ним Искра тихий, равнодушный,
Как агнец, жребию послушный [Пушкин, 4, 287].
Душевная эволюция Кочубея, происходящая на глазах у читате-
ля, обозначена следующим образом: от гордости — через унижение
позора, через желание мести, через гнев и возмущение — к смире-
нию и покорности воле Высшего Судии.
Образ Мазепы, на первый взгляд, создается в рамках традици-
онных представлений о романтическом герое. Он мрачен, озлоб-
лен, угрюм, одинок, им владеют страсти, единственные ценности
для него, по-видимому, — свобода и любовь, проявление которой
выглядит как вызов Небу. Однако в привычный портрет героя,
воплощающего в себе романтический эгоизм, неожиданно добав-
ляются краски совершенно иного, противоположного свойства.
Пушкин настойчиво подчеркивает, что переход гетмана в реша-
ющий момент войны на сторону шведского короля, измена России
89
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
вызваны не стремлением его к национальной и личной свободе
(составляющей, как известно, высшую ценность для романтическо-
го сознания), а мелким чувством мести царю Петру за полученное
когда-то оскорбление. Мазепой движет не столько благородное
чувство собственного достоинства, сколько мелкое самолюбие,
желание отомстить за перенесенное унижение, что хорошо видно
из его монолога, обращенного к своему сподвижнику:
Давно решилась непреложно
Моя судьба. Давно горю
Стесненной злобой. Под Азовом
Однажды я с царем суровым
Во ставке ночью пировал:
Полны вином кипели чаши,
Кипели с ними речи наши.
Я слово смелое сказал.
Смутились гости молодые...
Царь, вспыхнув, чашу уронил
И за усы мои седые
Меня с угрозой ухватил.
Тогда, смирясь в бессильном гневе,
Отмстить себе я клятву дал;
Носил ее — как мать во чреве
Младенца носит. Срок настал [Пушкин, 4, 294].
Исследователи сходятся в том, что Мазепа в пушкинской по-
эме предстает не бунтарем, борющимся за свободу своей отчиз-
ны, а банальным изменником и предателем. В его противосто-
янии Петру угадываются амбиции человека, ощущающего свою
малость и даже ничтожность перед величием другого. Отвергая
упреки в искажении исторической действительности, Пушкин
в «Опровержении на критики» писал: «Мазепа действует в моей
поэме точь-в -точь как и в истории, а речи его объясняют его исто-
рический характер. Заметили мне, что Мазепа слишком у меня
злопамятен, что малороссийский гетман не студент и за пощечи-
ну или за дерганье усов мстить не захочет. <...> Мазепа, воспитан-
ный в Европе в то время, как понятия о дворянской чести были
на высшей степени силы, — Мазепа мог помнить долго обиду мо-
90
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
сковского царя и отомстить ему при случае. В этой черте весь его
характер, скрытый, жестокий, постоянный» [Пушкин, 7, 191].
В полном противоречии с романтическими установками оказы-
вается и то, что пушкинский Мазепа корыстолюбив, рассудочен
и расчетлив. Входя в сговор с врагами Петра, гетман действует
не бескорыстно, что находит свое отражение в недвусмысленной
авторской оценке:
Во тьме ночной они как воры
Ведут свои переговоры,
Измену ценят меж собой,
Слагают цифр универсалов,
Торгуют царской головой,
Торгуют клятвами вассалов [Пушкин, 4, 267].
Так за внешним демонизмом и романтической мятежностью
Мазепы проступают мелкие притязания человека, охваченного
жаждой самоутверждения. Сама мотивировка отчуждения героя
от мира, занимающая в романтических поэмах важнейшее место,
у Пушкина опущена, снята, отнесена «за рамки» текста. Отпадение
Мазепы от Бога свершилось еще до начала описываемых событий,
и то, что причины его автором не указываются, наталкивает на
мысль, что отчуждение Мазепы от мира объясняется не разоча-
рованием его в Божьем творении, не поисками идеала, а натурой
самого героя. Как будто для того, чтобы исключить какие-либо
сомнения, уже в начале поэмы дается авторская характеристика,
содержащая своеобразную «формулу» личности гетмана:
Не многим, может быть, известно,
Что дух его неукротим,
Что рад и честно и бесчестно
Вредить он недругам своим;
Что ни единой он обиды
С тех пор как жив не забывал,
Что далеко преступны виды
Старик надменный простирал;
Что он не ведает святыни,
Что он не помнит благостыни,
91
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
Что он не любит ничего,
Что кровь готов он лить как воду,
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него [Пушкин, 4, 262].
В «Предисловии к первому изданию “Полтавы”», объясняя свой
подход к изображению украинского гетмана, Пушкин писал: «Ма-
зепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые
писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана
Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закорене-
лым в коварствах и злодеяниях, клеветником Самойловича, свое-
го благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, из-
менником Петра перед его победою, предателем Карла после его
поражения: память его, преданная церковию анафеме, не может
избегнуть и проклятия человечества.
Некто в романтической повести изобразил Мазепу старым тру-
сом, бледнеющим пред вооруженною женщиною, изобретающим
утонченные ужасы, годные во французской мелодраме, и пр. Луч-
ше было бы развить и объяснить настоящий характер гетмана, не
искажая своевольно исторического лица» [Пушкин, 4, 519].
Если в аспекте историческом пушкинский Мазепа противо-
поставлен Петру, что позволяет выделить в поэме второй уровень
конфликта, то с Кочубеем он сопоставлен как частный человек.
Противостояние этих героев выявляется не только фабульно,
но и идеологически, что акцентируется и организацией системы
образов, где каждому из центральных персонажей сопутствует
второстепенный, образуя контрастные пары: рядом с Кочубеем
находится Искра, Мазепе помогает Орлик. Противоположность
ценностных установок Кочубея и Мазепы ярко просматривается
в следующем эпизоде. В ночь перед казнью к измученному истяза-
ниями Кочубею, ожидающему священника, приходит «наперсник»
Мазепы «свирепый Орлик». Угрожая пленнику новой пыткой, он
требует признания о спрятанных кладах, поясняя:
Свершиться казнь твоя должна;
Твое имение сполна
В казну поступит войсковую —
Таков закон [Пушкин, 4, 280].
92
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Преступив нравственный закон, Орлик вслед за Мазепой требует
соблюдения закона юридического, не осознавая всей кощунственно-
сти своего заявления. В ответе Кочубея звучит горькая ирония:
И первый клад мой честь была,
Клад этот пытка отняла;
Другой был клад невозвратимый
Честь дочери моей любимой.
<...>
Но сохранил я клад последний,
Мой третий клад: святую месть.
Ее готовлюсь Богу снесть [Пушкин, 4, 280].
Диалог Орлика и Кочубея передается в различных стилистиче-
ских ключах: высокий стиль пленника еще резче оттеняется гру-
бой и нарочито сниженной речью подручного Мазепы («Старик,
оставь пустые бредни» [Пушкин, 4, 280] и т.п.) . Вопросы Орлика
отражают низменное материальное начало, доминирующее в его
натуре, а в «злом холопе», как в зеркале, отражается личность са-
мого Мазепы. Раздумывая о шведском короле Карле и своем пере-
ходе к нему, гетман признается:
Расчет и дерзкий и плохой,
И в нем не будет благодати [Пушкин, 4, 293].
Если для Орлика (неразрывно связанного в сознании читателя
с самим гетманом) понятие закон ограничивается лишь чисто юри-
дическими рамками, то Мазепа столь же узко и однопланово вос-
принимает слово благодать, из нескольких его значений выбирая
то, в котором воплощается сниженно-бытовой, сугубо житейский
смысл:
1) дары Духа Святого;
2) наитие свыше;
3) помощь, ниспосланная свыше, к исполнению воли Божьей;
4) любовь, милость; благодеяние, благотворение;
5) преимущество, польза, выгода; обилие, избыток, довольство
(курсив мой. — Н. Ж .) [Даль, 1, 92].
93
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
Само сочетание слов закон — благодать в русском сознании про-
ецируется на известное произведение митрополита Илариона
«Слово о Законе и Благодати» (XI век): употребленное в чисто
религиозном смысле, оно обозначает здесь соотношение Ветхого
Завета и Нового. Так авторская оценка скрыто проявляется на ин-
тертекстуальном уровне, формируя в читательском сознании ха-
рактеристику персонажей, для которых эти понятия существуют
лишь в определенном, сугубо низменном плане.
Душевный путь Мазепы отмечен теми же, что и у Кочубея, эта-
пами, но имеет противоположный финал: от гордости — через
унижение позора, через «бессильный гнев» и чувство «стеснен-
ной злобы», через стремление отомстить — к утверждению вер-
ховенства своих желаний, главенства своей воли, то есть к самой
непомерной гордыне, неизмеримо большей, чем в начале. Так
за первоначальным внешним сходством характеров персонажей
просматривается принципиальная полярность их этических
позиций. Противоборство Кочубея и Мазепы только по своим
внешним признакам ограничивается рамками «романического
сюжета», внутренняя же, глубинная суть их конфликта пред-
ставляется иной: это столкновение личности, привычно суще-
ствующей в рамках традиционной морали, с человеком, давно
и безоговорочно отбросившим для себя и предавшим забвению
какие-либо нравственные установки. Поэтому и внутренний мир
каждого из них по-разному предстает перед читателем: натура
Мазепы изображается застывшей и все более «отвердевающей»,
в то время как душа Кочубея способна к изменению, к духовной
эволюции.
Параллелизм психологического изображения этих героев
особенно ярко выявляется в своеобразной ситуации «испыта-
ния», в которой они оказываются в один и тот же переломный
для обоих момент — в ночь перед казнью Кочубея, ставшую не-
кой «кульминационной точкой» в душевном развитии каждого.
На сюжетном уровне это обнаруживается благодаря двойному
включению знаменитого описания украинской ночи. Когда на-
кануне казни Кочубей мучительно раздумывает о своей судьбе,
Мазепу, сидящего у ложа спящей Марии, также охватывают тя-
желые мысли:
94
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
В его душе проходят думы,
Одна другой мрачней, мрачней.
«Умрет безумный Кочубей;
Спасти нельзя его. Чем ближе
Цель гетмана, тем тверже он
Быть должен властью облечен,
Тем перед ним склоняться ниже
Должна вражда. Спасенья нет:
Доносчик и его клеврет
Умрут» [Пушкин, 4, 282].
Решая судьбу Кочубея, Мазепа обращается к доводам рассудка, как
бы стараясь убедить себя в предопределенности и суровой необходи-
мости казни бывшего друга, в объективной неизбежности его гибели.
Сами «думы» гетмана облечены в форму отчужденного и внеличност-
ного логико-рационалистического рассуждения. Безличные предло-
жения («Спасти нельзя его», «Спасенья нет»), форма 3-го лица, как
и обозначение социального статуса в мыслях о самом себе («гетман»),
создают впечатление полной эмоциональной и душевной отъединен-
ности от происходящего. Стремясь подчинить свое решение желез-
ной логике рассудка, он рассматривает ситуацию, отрешившись от
личностного участия, как холодный, объективный и безразличный
судья. В сознании Мазепы грандиозной целью его жизни — обретени-
ем высшей власти в независимой от России Украине — могут и долж-
ны быть оправданы те отступления от морально-нравственных норм,
которые неизбежны в его положении. Мазепе нетрудно убедить себя
в этом, потому что в его душе уже давно начала стираться грань между
добром и злом. Герой пушкинской поэмы предстает здесь как прямой
предшественник типа гордого человека, занимающего столь важное
место в романах Достоевского.
Важнейшей преградой для полного утверждения в душе Мазе-
пы верховенства рационального начала становится его чувство
к Марии, острой жалостью к которой вызваны его упреки самому
себе. Но более всего мучает Мазепу не вина перед доверившей-
ся ему девушкой — он недоволен своим безрассудством: чувство
к Марии — единственное, чего не может преодолеть в себе гордый
гетман, — становится помехой на его пути к власти:
95
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
Ах, вижу я: кому судьбою
Волненья жизни суждены,
Тот стой один перед грозою,
Не призывай к себе жены [Пушкин, 4, 282].
Борьба рассудка и страсти в душе героя обозначена оппозицией
ум — безумство, возникающей в его размышлениях:
Забылся я неосторожно:
Теперь плачу безумства дань... [Пушкин, 4, 282]
Именно любовь к Марии наиболее ярко обнаруживает в Мазе-
пе черты человека, не признающего никаких нравственных норм,
способного переступить через любые моральные преграды. Ситуа-
ция обольщения дочери друга осложняется тем, что гетман является
ее крестным отцом. Тяжесть греха, таким образом, многократно
увеличивается, а сам поступок знаменует нарушение не только
общественных, юридических, но и Божьих законов, являясь свое-
образной иллюстрацией к приведенным ранее словам Христа:
«А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому
лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею
и потопили его во глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо
надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого
соблазн приходит» [Мф. 18: 6–7].
Вина Мазепы усугубляется тем, что в его действиях просматри-
вается не желание бросить вызов погрязшим в суете равнодушным
людям, не бунт против «безразличного» Творца, не месть Богу за не-
совершенство мира, как это бывало с традиционными романтиче-
скими персонажами, мучительно переживавшими свое отпадение
от Всевышнего, а лишь безграничное своеволие героя. Но даже его, по
выражению автора, «змеиная совесть» [Пушкин, 4, 281] оказывает-
ся неспокойной: предчувствие Высшего Суда не покидает его этой
ночью:
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
96
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Сребристых тополей листы.
Но мрачны странные мечты
В душе Мазепы: звезды ночи,
Как обвинительные очи,
За ним насмешливо глядят.
И тополи, стеснившись в ряд,
Качая тихо головою,
Как судьи, шепчут меж собою.
И летней, теплой ночи тьма
Душна, как черная тюрьма [Пушкин, 4, 283].
Так одна и та же ночь становится временем душевного воз-
вышения, соединения с Богом — для Кочубея, и окончательного
нравственного падения, удаления от Творца — для Мазепы. После
казни Кочубея возмездие настигает Мазепу неожиданно для него
самого: нравственный закон, отвергнутый им, тем не менее про-
должает действовать в его душе, вызывая в ней тяжкие и мучитель-
ные страдания:
Один пред конною толпой
Мазепа, грозен, удалялся
От места казни. Он терзался
Какой-то страшной пустотой [Пушкин, 4, 288].
Как Божья кара обрушивается на него и весть об исчезновении
Марии, которую он любит «больше славы, больше власти» [Пуш-
кин, 4, 273]:
В груди кипучий яд нося,
В светлице гетман заперся.
Близ ложа там во мраке ночи
Сидел он, не смыкая очи,
Нездешней мукою томим [Пушкин, 4, 289].
Создавая психологические портреты своих персонажей, Пуш-
кин использует различные способы: здесь не только прямая ис-
поведь героя или его внутренний монолог, но и прием «точки
зрения» [Успенский, 9–218], позволяющий, как известно, про-
97
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
никнуть во внутренний мир героя, минуя авторскую инстанцию.
Однако характер гетмана дан нарочито однопланово, что выгля-
дит несколько странным и труднообъяснимым, учитывая психо-
логическое мастерство Пушкина той поры. В изображении Мазе-
пы настойчиво нагнетаются черные краски: бесстыдный, старец
мрачный, нечестивый, гордый злодей, губитель, злой старик,
дерзкий хищник, коршун; душа его определяется как коварная,
мятежная, ненасытная, свирепая, развратная. Таким он предста-
ет не только в восприятии Кочубея и его жены, но и в авторском
сознании. И только влюбленной в него девушке он представляется
иным. Но Мария находится в состоянии прельщения, соблазна,
что недвусмысленно подчеркивается в прямом авторском слове,
обращенном к героине:
Своими чудными очами
Тебя старик заворожил,
Своими тихими речами
В тебе он совесть усыпил;
Ты на него с благоговеньем
Возводишь ослепленный взор,
Его лелеешь с умиленьем —
Тебе приятен твой позор,
Ты им, в безумном упоенье,
Как целомудрием горда —
Ты прелесть нежную стыда
В своем утратила паденье... [Пушкин, 4, 270]
И лишь в своем безумии героиня обретает иное зрение, откры-
вающее ей истинную суть натуры ее возлюбленного:
«Я принимала за другого
Тебя, старик. Оставь меня.
Твой взор насмешлив и ужасен.
Ты безобразен. Он прекрасен:
В его глазах блестит любовь,
В его речах такая нега!
Его усы белее снега,
А на твоих засохла кровь!..» [Пушкин, 4, 302–303]
98
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Удаленный из окончательного варианта фрагмент этой речи
героини содержал также ее радостное признание, свидетельству-
ющее о том, насколько тяготил ее душу страшный грех:
«Сегодня праздник. Разрешили.
Жених — не крестный мой отец;
Отец и мать меня простили;
Идет невеста под венец...» [Пушкин, 4, 520]
Когда-то, поставленная перед выбором между отцом и возлюб-
ленным, на вопрос Мазепы: «Кого б ты в жертву принесла?» — Ма-
рия назвала его искусителем [Пушкин, 4, 276–277], как бы угадав
внутренним чутьем темное потустороннее начало его личности.
Авторские определения «змий» и «Иуда» продолжают этот ряд, ста-
вя окончательную точку в характеристике его натуры. Оценочная
одноплановость в изображении Мазепы может быть объяснима
именно его этической позицией: как человек, отвергнувший само по-
нятие греха, возведший свою свободу до высшей степени вседоз-
воленности, Мазепа противопоставлен всему народному миру, от
имени которого выступает в поэме автор. Его характеристики
даны как мнения различных субъектов, но с одной и той же пози-
ции — христианской нравственности. Гетман отвергнут общенарод-
ным целым не только как государственный преступник, он предан
забвению и проклят прежде всего как слуга Антихриста:
Гремит анафема в соборах;
Мазепы лик терзает кат [Пушкин, 4, 291].
Так обозначается третий уровень конфликта, сформированный
этической позицией Мазепы.
Портрет Петра в этом произведении, как уже указывалось ис-
следователями, создан в одической традиции и обладает героиче-
скими чертами. Тем не менее образ Петра заключает в себе и не-
которую двойственность. При первом появлении в поэме он не
выглядит как высокий герой, наделенный особыми признаками
душевного величия и превосходства над другими персонажами.
Скорее наоборот: как участник государственной политики Петр
99
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
не чужд интриг и предпринимает различные уловки, преследуя
собственные цели. Его действия после измены Мазепы, доверяя
которому Петр обрек на гибель Кочубея, изображаются в сни-
женнной стилевой тональности, близкой к бытописанию:
С брегов пустынных Енисея
Семейства Искры, Кочубея
Поспешно призваны Петром.
Он с ними слезы проливает.
Он их, лаская, осыпает
И новой честью и добром [Пушкин, 4, 291–292].
И только в следующем эпизоде, в картине Полтавской битвы
Петр предстает перед читателем во всем его величии и внутрен-
ней красоте: выступая перед угрозой национальной катастрофы
как спаситель России, он действует согласно с Высшей волей
и осенен Небесной Благодатью:
Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался звучный глас Петра:
«За дело, с Богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как Божия гроза [Пушкин, 4, 295–296].
В характеристике Петра употребляется та же пара контраст-
ных определений, что и Мазепы: прекрасен — ужасен. Но если лич-
ность Петра не может быть исчерпана какой-либо односторонней
меркой, вмещая в себя всю палитру красок в диапазоне между эти-
ми полярными эпитетами, то пушкинский Мазепа безоговорочно
«ужасен» и был «прекрасен» только в глазах очарованной им воз-
любленной. Немаловажно, что измена Мазепы российскому госу-
дарю показана на фоне народных настроений, а в своем противо-
действии Петру гетман выглядит как исполнитель народной воли.
Таким образом, оппозиция Мазепа — Петр в поэме сопровождается
параллелью Украина — Россия:
100
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Украйна глухо волновалась.
Давно в ней искра разгоралась.
Друзья кровавой старины
Народной чаяли войны,
Роптали, требуя кичливо,
Чтоб гетман узы их расторг,
И Карла ждал нетерпеливо
Их легкомысленный восторг.
Вокруг Мазепы раздавался
Мятежный крик: пора, пора! [Пушкин, 4, 260]
Но в сознании автора мятежность Украины отождествляется
с национальным своеволием и недвусмысленно осуждается:
Так, своеволием пылая,
Роптала юность удалая,
Опасных алча перемен,
Забыв отчизны давний плен,
Богдана счастливые споры,
Святые брани, договоры
И славу дедовских времен [Пушкин, 4, 261].
Таким образом, проблема своеволия в пушкинской поэме ставит-
ся и рассматривается как на индивидуально-личностном, так и на
национально-историческом материале.
Структура образа автора в поэме отличается сложностью и, как
показал Ю.М . Лотман в одной из своих работ [Лотман: 1995е, 253–
265], внутренней диалогичностью. В состав поэмы входят: эпи-
граф, посвящение, авторские комментарии и, наконец, само собы-
тийно-поэтическое поле. Голос автора в этой — важнейшей — части
поэмы звучит как голос летописца, представляющего народный
мир, а его оценки воплощают в себе высшую объективность Исти-
ны. Такая позиция автора обусловлена и эпической дистанцией,
с которой воспроизводятся события.
Первыми словами эпилога («Прошло сто лет...») вводится
новое, иное, чем во всем остальном поле поэмы, измерение —
Вечность — важнейший элемент христианской аксиологии, в си-
стеме которой и происходит «подведение итогов». Различных
101
§ 5. СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО КОНФЛИКТА В ПОЭМЕ «ПОЛТАВА»
и даже полярных по своей сути персонажей в эпилоге объеди-
няет ряд определенных признаков: сила, гордость и владеющие
ими страсти:
Прошло сто лет — и что ж осталось
От сильных, гордых сих мужей,
Столь полных волею страстей? [Пушкин, 4, 303]
Так возникает четвертый уровень конфликта: гордый, сильный,
страстный человек — и Вечность. Заявленная таким образом пробле-
ма акцентируется вопросом, поставленным в начале эпилога: «...и
что ж осталось?» Эпическая дистанция позволяет по-иному уви-
деть и оценить события:
Их поколенье миновалось —
И с ним исчез кровавый след
Усилий, бедствий и побед [Пушкин, 4, 303].
Тем не менее каждый из участников событий обретает свою
долю внимания автора, у каждого свое право на память и оценку по-
томков, а также собственное пространство. Деяния Петра измеря-
ются государственными масштабами («В гражданстве северной дер-
жавы») и монументальным величием («огромный памятник»), что
выделяет его из общего ряда персонажей («Лишь ты воздвиг...»).
Но подвиг христианской жертвенности также не может исчезнуть
из народной памяти — так появляется и упоминание о маленькой
Диканьке, где — как знак вечности — стоит «древний ряд // Дубов,
друзьями насажденных», и изображение кладбища в Киевской лав-
ре, «Где двух страдальцев прах почил: // Меж древних праведных
могил // Их мирно церковь приютила» [Пушкин, 4, 304]. Показав
могилу безвинных страдальцев Кочубея и Искры «меж древних пра-
ведных могил» под стенами церкви и отметив в специальном автор-
ском примечании факт захоронения их именно в Киевской лавре,
Пушкин вновь акцентирует внимание читателя на нравственной
проблематике, которая, в конечном итоге, является основной и цен-
тральной в поэме «Полтава». Участь гетмана («Забыт Мазепа с дав-
них пор» [Пушкин, 4, 304]), чья могила затерялась в чужом краю,
102
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
противопоставляется, с одной стороны, грандиозным свершениям
Петра, а с другой — жертвенному подвигу невинно убиенных дру-
зей. Имя гетмана-изменника предано забвению, но не исчезло из
народной памяти его творчество. Упоминание о «песнях гетмана»,
когда-то так любимых Марией, которые исполняет теперь «слепой
украинский певец», возникает как вариант иной, истинной и высо-
кой, но упущенной, не реализованной им судьбы.
Возвращение в последних строках поэмы к главным действу-
ющим лицам («Когда в селе перед народом // Он песни гетмана
бренчит, // О грешной деве мимоходом // Казачкам юным го-
ворит» [Пушкин, 4, 305]) становится своеобразным напоминани-
ем читателям о центральной — этической — проблематике, кото-
рая, несомненно, находит свое отражение и в названии поэмы,
поскольку пространство Полтавы является не только местом ве-
ликой общенациональной победы — это пространство сплетения
и противоборства страстей как общечеловеческого свойства, так
и национально-исторического масштаба.
§ 6. Аксиологические
категории в поэмах 30-х годов
(«Тазит», «Анджело», «Медный всадник»)
«Тазит»
Противоположность двух аксиологических систем, ставшая
основой конфликта во всех рассмотренных выше произведени-
ях, находит свое воплощение и в художественной структуре поэм
30-х годов. В неоконченной поэме, ныне носящей условное на-
звание «Тазит» (долгое время она печаталась под произвольным
и ошибочным заглавием «Галуб» [Бонди: 1978а, 54–62]), сюжетно
связанной «с пребыванием Пушкина на Кавказских водах в 1829 г.»
[Пушкин, 4, 566], работа над которой велась в 1829–1830 годах, но-
сителями двух противоположных жизненных позиций становятся
отец и сын. В основу поэмы, как отмечают комментаторы, был по-
ложен существовавший на Кавказе в эту эпоху «обычай “аталыче-
ства”, когда детей отдавали на воспитание до 16-летнего возраста»
[Пушкин, 4, 566] в другое селение, в чужую семью. Именно с этим
обычаем связано начало событий в пушкинской поэме: после дол-
гих лет разлуки воспитанный вдалеке юноша возвращается в род-
103
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
ной аул. Происходит это в тяжелый для семьи момент — в день
похорон его старшего брата, который был, по словам автора, «ру-
кой завистника убит» [Пушкин, 4, 313]. Возвращая старому Гасубу
повзрослевшего сына, воспитатель обнадеживает отца:
Сегодня сына одного
Ты преждевременно хоронишь
Гасуб, покорен будь судьбе.
Другого я привел тебе.
Вот он. Ты голову преклонишь
К его могучему плечу.
Свою потерю им заменишь... [Пушкин, 4, 315]
Отец, сраженный горем от потери старшего сына, живет те-
перь надеждой, что его младший сын станет «Могучим мстителем
обид» [Пушкин, 4, 315]. Таким образом, в художественной системе
этой поэмы, судя по сохранившемуся тексту и наброскам планов,
важнейшей должна была стать проблема убийства.
В образе Тазита, на первый взгляд, достаточно четко проявляют-
ся черты романтического героя: он не может прижиться в родной
семье и по прошествии времени: «Всё дикость прежнюю хранит. //
Среди родимого аула // Он как чужой» [Пушкин, 4, 315–316].
Стремясь к уединению, «он целый день // В горах один; молчит
и бродит» [Пушкин, 4, 316]. В этом плане особенно выразитель-
ным становится сравнение героя с оленем: «Так в сакле кормленый
олень // Всё в лес глядит; всё в глушь уходит» [Пушкин, 4, 316].
Любовь к дикой природе, желание слиться с ее стихийной силой
и явная способность к этому еще больше закрепляют романтиче-
ское начало в психологическом портрете героя:
Он любит — по крутым скалам
Скользить, ползти тропой кремнистой,
Внимая буре голосистой
И в бездне воющим волнам [Пушкин, 4, 316].
В изображении внутреннего мира юноши подчеркивается не-
обычность, загадочность, тайна, разгадка которой остается как
будто неподвластной даже для автора:
104
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Он иногда до поздней ночи
Сидит, печален, над горой,
Недвижно в даль уставя очи,
Опершись на руку главой.
Какие мысли в нем проходят?
Чего желает он тогда?
Из мира дольнего куда
Младые сны его уводят?..
Как знать? Незрима глубь сердец.
В мечтаньях отрок своеволен,
Как ветер в небе... [Пушкин, 4, 316]
Мировосприятие Тазита и его жизненные принципы раскры-
ваются в ситуациях трех встреч, каждая из которых становится
для героя своеобразным испытанием. Как указывал М.М . Бахтин,
мотив встречи еще с древности играл важнейшую роль в сюжетах
«не только романов разных эпох и разных типов, но и литератур-
ных произведений других жанров» [Бахтин: 1975, 247]. В пуш-
кинских текстах, как известно, именно встреча нередко является
тем центральным событием, вокруг которого организуется весь
сюжет. В этой неоконченной поэме все три встречи происходят
в горах, куда в поисках уединенного места устремляется Тазит,
оседлав своего любимого коня. Об этих встречах читателю каж-
дый раз становится известно из разговора героя с отцом, проис-
ходящего по его возвращении. Поведение юноши не может не
вызывать удивления и даже возмущения отца: увидев торговца-
армянина, безоружного и без охраны, Тазит не пользуется слу-
чаем, чтобы ограбить его, как в следующий раз не делает попыт-
ки вернуть попавшегося ему по дороге беглого отцовского раба.
Система ценностей старого Гасуба выражена в антитезе верного
и ошибочного принципов жизни, которая отчетливо проявляется
в его раздумьях о сыне:
«Нет, мыслит он, не заменит
Он никогда другого брата.
Не научился мой Тазит,
Как шашкой добывают злата.
<...>
105
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
Он только знает без трудов
Внимать волнам, глядеть на звезды,
А не в набегах отбивать
Коней с нагайскими быками
И с боя взятыми рабами
Суда в Анапе нагружать» [Пушкин, 4, 318–319].
Настоящий гнев Гасуба вызван последней ситуацией — поведе-
нием сына с кровным врагом. Вернувшийся домой Тазит на во-
прос отца: «Кого ты видел?» — признается: «Убийцу брата» [Пуш-
кин, 4, 319], делая несмелую попытку объяснить, почему он не
исполнил «долга крови»: «Убийца был // Один, изранен, безору-
жен...» [Пушкин, 4, 320]. Попытка эта остается безрезультатной:
отец прогоняет его с проклятиями. В предшествовавшем этому
событию монологе Гасуба, где он высказывает свои предположе-
ния о поведении Тазита при встрече с кровным врагом, особенно
хорошо видно, насколько сын не оправдал его ожиданий:
Ты долга крови не забыл!..
Врага ты навзничь опрокинул,
Не правда ли? ты шашку вынул,
Ты в горло сталь ему воткнул
И трижды тихо повернул,
Упился ты его стонаньем,
Его змеиным издыханьем...
Где ж голова?.. подай... нет сил... [Пушкин, 4, 320]
Старый Гасуб, традиционно и привычно воспринимающий мир
в соответствии с антитезой свой — чужой, не в состоянии понять
сына, для которого вражда не может быть главным законом жизни
и который не в состоянии совершить коварное убийство даже из
справедливой мести. Именно описание третьей встречи дает все
основания полагать, что в образе юноши Тазита Пушкин стремил-
ся изобразить человека, живущего в соответствии с христианской
системой ценностей, согласно которой любой человек должен вос-
приниматься как ближний и отношение к нему должно строиться
на сострадании и сочувствии.
Сохранившиеся фрагменты не могут дать определенного пред-
ставления о том, в какой степени на поведение Тазита повлияло
106
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
его воспитание, но ясно главное: внутреннее отдаление героя от
родных ему по крови людей вызвано не сознанием своей исклю-
чительности, не бунтарским состоянием, а его особым душевным
настроем. «Без образования, без всякого знакомства с другими
идеями или другими формами общественной жизни, но единст-
венно инстинктом своей натуры юный Тазит вышел из стихии
своего родного племени, своего родного общества. Он не пони-
мает разбоя ни как ремесла, ни как поэзии жизни; не понимает
мщения ни как долга, ни как наслаждения», — писал об этом герое
В.Г. Белинский [Белинский, 6, 465], имея в виду его ориентиро-
ванность на нормы европейской цивилизации. В противополож-
ность Гасубу, для которого безоружный торговец представляет со-
бой лишь легкую добычу, а беглый раб — ценное имущество, юный
Тазит заключает в своем сердце закон истинной человечности.
Его отчуждение от семьи, от близких объясняется не причинами
романтического характера: родовые установки, нравы и обычаи
не принимаются героем в силу того, что он живет в соответствии
с иной, противоположной системой ценностей — той, где главен-
ствует нравственный закон. В будущем, по замыслу автора, страда-
ния героя, оказавшегося изгнанником, усугублялись тем, что из-за
него отверженной от рода становилась и его любимая.
В дальнейшей судьбе Тазита, согласно пушкинскому плану, важную
роль должна была сыграть его встреча с монахом [Пушкин, 4, 566],
что является косвенным свидетельством того центрального места,
которое занимала религиозная идея в общем художественном замы-
сле произведения. Этот пункт плана может одновременно служить
и подтверждением следующего вывода: идейным центром этой пуш-
кинской поэмы должен был стать не исключительный герой с его
романтическим бунтарским настроем, а личность, по евангельскому
определению, «не от мира сего» [Ин: 18, 36], устремленная душою
к истинным ценностям и идеалам.
«Анджело»
Поэма «Анджело» (своеобразное переложение пьесы Шекспи-
ра «Мера за меру») не вызвала при своем появлении никакого ин-
тереса читателей, и, как считал Белинский, «поделом». Великий
критик был уверен, что «эта поэма недостойна таланта Пушкина»
107
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
[Белинский, 6, 470]. И хотя сам поэт не был согласен с таким мне-
нием публики, достаточно высоко оценивая свое произведение,
многие вслед за А.В. Дружининым могли бы назвать эту поэму
«вещью странною и загадочною» [Дружинин, 432]. Ни в XIX, ни
в XX веке особого интереса это произведение не вызывало, и вни-
мание исследователей было в основном сосредоточено на сравни-
тельном анализе его с прототекстом — пьесой Шекспира «Мера за
меру» (См.: [Черняев, Нусинов]). В вышедшем в 1966 году коллек-
тивном труде «Пушкин: итоги и проблемы изучения» автор главы
В.Б . Сандомирская отмечает, что замысел поэмы остается «в зна-
чительной мере “белым пятном” в исследовании идейно-творче-
ской эволюции Пушкина» [Пушкин: 1966, 398]. В появившейся
в 1973 году работе Ю.М . Лотмана [Лотман: 1995в, 237–252] была
сделана попытка устранить это «белое пятно». Выделив в сюжет-
ной организации поэмы три структурных пласта и рассмотрев
те элементы шекспировского текста, которые были Пушкиным
исключены, ученый приходит, в частности, к выводу о важных для
поэта ассоциациях с современностью, настаивая на такой мысли:
проблема «идеального монарха», умеющего проявить милость к по-
бежденным, выступала в это время для Пушкина на первый план.
Аргументируя свою гипотезу, ученый проводит параллели с «Капи-
танской дочкой», где идея милости, стоящей выше закона, по его
мнению, также является центральной. Г.П . Макогоненко, со своей
стороны, проведя всесторонний анализ поэмы, оспаривает выво-
ды Ю.М. Лотмана, делая заключение противоположного характе-
ра. Основная его мысль формулируется таким образом: «Пушкин
учит — нет абстрактного милосердия. Милость как волеизлияние
самодержца есть политический акт власти. И этот акт оказывается
проявлением не человечности, но “бесовского милосердия”» [Ма-
когоненко: 1982, 118]. Проблематика поэмы стала также объектом
изучения Г.Г. Красухина, в работе которого получили углубление
и развитие мысли Ю.М. Лотмана. Многосторонний анализ поэ-
мы дан в книге Н.В. Захарова, где ей посвящена отдельная глава
[Захаров: 2008, 209–265]. В то же время аксиологическая система
произведения исследована недостаточно — думается, этот ракурс
позволит по-иному увидеть формы проявления авторской пози-
ции, раскрыв новые интерпретационные возможности.
108
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
Несмотря на моноцентрический характер сюжета, определен-
ный заглавием поэмы, основой ее конфликта является столкнове-
ние противоположных жизненных позиций, носителями которых
оказываются два правителя: «предобрый, старый Дук», долго пра-
вивший «одним из городов Италии счастливой» [Пушкин, 4, 351]
и решивший на время оставить власть, и молодой Анджело, заняв-
ший его место и задумавший насаждением суровых законов спо-
собствовать исправлению нравов в обществе. Авторская характе-
ристика нового правителя, призванная объяснить его выбор, не
только включает в себя «точку зрения» Дука, она передает и общее
мнение, сложившееся в обществе:
...муж опытный, не новый
В искусстве властвовать, обычаем суровый,
Бледнеющий в трудах, ученье и посте,
За нравы строгие прославленный везде,
Стеснивший весь себя оградою законной,
С нахмуренным лицом и волей непреклонной [Пушкин, 4, 352].
Восстановив забытый закон о наказании за прелюбодеяние, но-
вый правитель осуждает к смертной казни беспечного молодого
патриция Клавдио, соблазнившего юную Джюльету. Проповедуя
принцип неуклонного следования закону, Анджело не желает рас-
сматривать обстоятельства, смягчающие вину осужденного, и не
принимает во внимание, что Клавдио любит Джюльету (также
любящую его) и собирался жениться на ней. Осуждая влюбленно-
го молодого человека на смерть, Анджело нарушает даже ветхо-
заветный закон справедливого возмездия: наказание оказывается
настолько несоразмерным преступлению, что сама идея правосу-
дия утрачивает свой смысл. Это очевидно окружающим, но не су-
ровому правителю, известному своей неподкупностью и высокой
нравственностью.
Однако, увидев прекрасную юную Изабелу, сестру осужденно-
го, пришедшую просить за брата, Анджело, неожиданно для са-
мого себя, оказывается во власти непреодолимой страсти к ней
и предлагает ей выкупить жизнь Клавдио ценой греха. На пер-
вый взгляд может показаться, что властитель готов совершить
109
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
такое же преступление, как и его подданный, осужденный за
это на смерть, — однако на самом деле грех Анджело несравни-
мо тяжелее. Выдвигая свое условие, он хорошо понимает, что
Изабела должна погубить себя, выкупая жизнь брата, но, влеко-
мый похотью, не желает об этом думать. При этом, несмотря на
клятвы («Клянуся честию» [Пушкин, 4, 364], — уверяет он девуш-
ку), Анджело и не собирается выполнять своего обещания: даже
если правителю удастся добиться желаемого, Клавдио все равно
ожидает казнь — и видимость следования Закону будет соблюде-
на. Совращая будущую монахиню, «невесту Христову», то есть
покушаясь на предназначенное Богу, Анджело тем самым обна-
руживает уровень своих притязаний. Суровый и непреклонный
правитель готов нарушить закон, поскольку уверен не только
в своей безнаказанности, но и в своей избранности. Строгое
выполнение закона в отношении к своим подданным является
его неукоснительным принципом: «Не я, закон казнит. Спасти
нельзя мне брата» [Пушкин, 4, 357], — объясняет он безутешной
девушке. Потому и не могут найти отклика в его душе слова Иза-
белы о высшей добродетели правителя:
Земных властителей ничто не украшает,
Как милосердие. Оно их возвышает [Пушкин, 4, 356].
Анджело чувствует себя не только судией, но и мудрым воспита-
телем своего народа, именно поэтому в ответ на ее призыв «Будь
милостив!» раздается его поучение:
... Нельзя.
Потворствовать греху есть то же преступленье,
Карая одного, спасаю многих я [Пушкин, 4, 357].
Изабела прибегает к последнему доводу:
... будь милостив. Ужель душа твоя
Совсем безвинная? спросись у ней: ужели
И мысли грешные в ней отроду не тлели?
[Пушкин, 4, 357–358]
110
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
В призыве Изабелы можно увидеть аллюзию к словам Христа,
обращенным к каждому человеку: «И что ты смотришь на сучек
в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? <...> Ли-
цемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как
вынуть сучек из глаза брата твоего» [Мф. 7:3, 5]. Здесь очевидна
также параллель с известной евангельской ситуацией, когда к Спа-
сителю привели «женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив
ее посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбоде-
янии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями:
Ты что скажешь? <...> Он... сказал им: кто из вас без греха, первый
брось на нее камень. < ...> Они же, услышавши то и будучи облича-
емы совестью, стали уходить один за другим» [Ин. 8: 3–9].
Такие доводы не могут не тронуть даже сердце Анджело:
Невольно он вздрогнул, поникнул головой
И прочь идти хотел [Пушкин, 4, 358].
Используя последнюю возможность, Изабела обращается к не-
преклонному правителю, обещая ему то, что в религиозном созна-
нии ценится превыше всего:
. ..Постой, постой!
Послушай, воротись. Великими дарами
Я задарю тебя... прими мои дары,
Они не суетны, но честны и добры,
И будешь ими ты делиться с небесами:
Я одарю тебя молитвами души... [Пушкин, 4, 358]
В диалогах Изабелы и Анджело особенно хорошо заметна про-
тивоположность их мировидения: гордый и надменный правитель
мыслит лишь земными категориями, в то время как юная послуш-
ница постоянно чувствует себя предстоящей перед Небесным Суди-
ей — и переносит это представление на других. Следует заметить,
что у Анджело не существует никаких сомнений в своей чистоте.
Его представление о собственной исключительности вызвано не
только пребыванием на вершине власти, но и твердым ощущени-
ем своего духовного совершенства и абсолютной непогрешимости.
«Он слышит только себя, он считается только с собой — таким,
111
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
каким себя ощущает, — непогрешимым и непорочным, возвысив-
шимся над другими — порочными и греховными» [Красухин, 343].
Пытаясь понять причину своего неожиданного влечения к девушке,
готовящейся стать монахиней, он размышляет:
«...или когда святого уловить
Захочет бес, тогда приманкою святою
И манит он на крюк?» [Пушкин, 4, 359]
Представляя собственную святость несомненной, Анджело
уверен в своем праве вершить суд над другими. Известный в об-
ществе как строгий аскет и законник, он позволяет себе нарушать
закон: ощущая себя стоящим на недосягаемой для всех остальных
высоте, он считает, что имеет полное право определять их судьбу.
Именно эта мысль звучит в его откровенном объяснении Изабе-
ле: «Теперь я волю дал стремлению страстей. // Подумай и сми-
рись пред волею моей» [Пушкин, 4, 364]. В сопоставлении с его
прежними словами «Так покорися воле // Судьбы своей» [Пуш-
кин, 4, 363] вывод становится очевидным: в сознании Анджело его
воля равнозначна проявлению самой Судьбы.
Будущая монахиня проявляет себя как личность с твердой нрав-
ственной опорой: она готова за брата сойти в могилу («Бог видит:
ежели одной моей могилой // Могла бы я тебя от казни иску-
пить, // Не стала б более иголки дорожить // Я жизнию моей»
[Пушкин, 4, 368], — искренне признается она), но не может для
него пожертвовать бессмертием души. При этом ей приходится
выдержать и моральное давление Клавдио: в преддверии близкой
смерти он проявляет вполне естественную слабость и, в надежде
умолить сестру, выдвигает свои доводы:
Друг ты мой! Сестра! позволь мне жить.
Уж если будет грех спасти от смерти брата,
Природа извинит [Пушкин, 4, 369].
Здесь проявляется принципиальное различие позиций брата
и сестры: воспринимая в качестве высшей силы природу, Клавдио
видит в грехе лишь небольшое отступление от ее установлений,
которое не влечет за собой ничего катастрофического, — «приро-
112
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
да извинит». Однако то, что для Клавдио является лишь легким
проступком, для Изабелы — тяжкое преступление перед Высшим
нравственным законом, в котором воплощается для нее Божест-
венная воля. Именно нравственная стойкость позволяет девушке
уклониться от предназначенной ей жестоким и бесчестным прави-
телем жалкой судьбы и не сойти с избранного пути.
В пушкинской поэме суровому Анджело противопоставлен до-
брый и мягкосердечный Дук — прежний правитель, по причине ста-
рости и, как казалось ему самому, излишней мягкости потерявший
способности настоящего государственного деятеля и собиравший-
ся отойти от власти, передав ее более молодому и более строгому
властителю. Именно благодаря мудрости Дука все разрешается бла-
гополучно: интрига раскрывается, и Анджело оказывается обличен-
ным. Необходимо отметить, что главный герой пушкинской поэмы
наделен очень сложной душевной организацией: прегрешения не
затмили в нем совести, которая дает о себе знать при виде вернув-
шегося Дука. Не желавший проявить милость к другому, Анджело,
уличенный в преступлении, и для себя не просит никакого снисхож-
дения: на вопрос Дука: «Чего достоин ты?» — он отвечает: «Казни»
[Пушкин, 4, 374]. Но торжество справедливости неожиданно нару-
шается: за Анджело вступается его жена, отвергнутая им когда-то по
ложному навету Мариана. Прося Дука о милосердии, она и Изабелу
умоляет поддержать ее. Кротость и христианское милосердие бу-
дущей монахини здесь проявляют себя в полную силу. Нисколько
не заблуждаясь в отношении нравственного состояния молодого
правителя, зная то, чего не знают о нем другие: что «демон лести»
он, что милосердие его «бесовское», что «сердце в нем черно, как
ад глубокий, // И полно мерзостью» [Пушкин, 4, 367], — она все
равно не может осудить его на смерть. И претерпевшая от Анджело
страшные обиды, униженная им
...Изабела
Душой о грешнике, как ангел, пожалела
И, пред властителем колена преклоня,
«Помилуй, государь, — сказала. — За меня
Не осуждай его.
<...>
Прости же ты его!» [Пушкин, 4, 375]
113
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
Важно отметить, что пострадавшие от жестокого и своевольно-
го правителя не держат на него зла: прощение даровано Анджело
именно по просьбе обиженных им ранее людей — своим поведени-
ем те отвергают принцип мести и утверждают христианский закон
любви. Следовать этому закону, установленному Спасителем, Иза-
бела призывала и самого Анджело, когда просила о милости к ее
согрешившему брату:
«Подумай, если тот, чья праведная сила
Прощает и целит, судил бы грешных нас
Без милосердия; скажи: что было б с нами?
Подумай — и любви услышишь в сердце глас,
И милость нежная твоими дхнет устами,
И новый человек ты будешь» [Пушкин, 4, 356] (курсив мой. — Н . Ж.).
В этом монологе будущей монахини раскрывается вся суть ре-
лигии Нового Завета, установленной Тем, Кто страшный грех,
тяготевший над всем человечеством, искупил Своими страдания-
ми. Выделенные мною курсивом слова обозначают понятия,
основополагающие для христианства, отменившего в отношени-
ях между людьми не только принцип мести, но и справедливого
возмездия и утвердившего братский закон милосердия и любви.
Известно, что на вопрос: «Сколько раз прощать брату моему, со-
грешающему против меня? до семи ли раз?» — Христос отвечает:
«Не говорю тебе: “до семи”, но до седмижды семидесяти раз»
[Мф. 18: 21–22], что в мирском сознании обозначает понятие
бесконечно.
Изменив по сравнению с прототекстом — пьесой Шекспира
«Мера за меру» — различные сюжетные ситуации, Пушкин оставил
самое главное — ее центральную идею, выраженную в заглавии и за-
имствованную из Евангелия: «Не судите, да не судимы будете; ибо
каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите,
такою и вам будут мерить» [Мф. 7: 1–2]. Эти слова ни в коем случае
нельзя понимать как «отрицание всякого земного суда и власти»,
как считал Ю.М. Лотман [Лотман: 1995в, 250], истинный их смысл
раскрывает авторитетный ученый-богослов: «Все христианские
толкователи Евангелия согласны, что этой заповедью Христос за-
114
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
прещает злословие, злоязычие, порицание, осуждение ближнего за
его действительные или воображаемые недостатки и за его поступ-
ки» [Гладков, 263]. Этот же смысл заключает в себе и обращение
к Богу в молитве, данной Иисусом ученикам и известной под име-
нем молитвы Господней: «Отче наш! ...И прости нам долги наши,
как и мы прощаем должникам нашим...» Поясняя ее, Христос при-
бавляет: «Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то
простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям
согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших»
[Мф. 6: 14–15]. Утверждение христианских основ жизни как незы-
блемых находит свое наиболее полное и яркое воплощение в фина-
ле этой пушкинской поэмы: «И Дук его простил» [Пушкин, 4, 374].
«Медный всадник»
«Медный всадник» по праву считается самой сложной поэмой
Пушкина: глубина его философского содержания производит
впечатление неисчерпаемости — именно с этим связана много-
численность интерпретаций, накопленных к настоящему време-
ни в нашем литературоведении. Научная полемика вокруг поэмы
началась еще в XIX веке и сосредоточилась, главным образом,
на толковании конфликта. Основное его содержание, как было
признано большинством ученых, заключается в столкновении го-
сударства с частной личностью. В появившейся в 1990 году книге,
посвященной этой пушкинской поэме, автор, давая краткое резю-
ме, справедливо выделил три «группы» толкователей повести. По-
следователи В.Г. Белинского (Д.С. Мережковский, Г.А. Гуковский,
Л.П . Гроссман и др.) «делают “смысловую ставку” на образ Петра I,
полагая, что Пушкин обосновал трагическое право государствен-
ной мощи... распоряжаться жизнью частного человека» [Архан-
гельский, 5]. Другая позиция, получившая впоследствии название
«гуманистической» (В.Я . Брюсов, Ю.Б. Борев, Г.П . Макогоненко,
М.П . Еремин, И.М . Тойбин и др.), сводилась к тому, что образом
Евгения Пушкин утверждает право личности на индивидуальное
счастье. Сторонники третьей концепции (С.М . Бонди, Е.А . Май-
мин и др.) настаивают на том, что в поэме две правды — Петра
и Евгения, и Пушкин, обнаруживая конфликт, показывает и всю
его трагическую неразрешимость. При всей яркости анализа и убе-
115
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
дительности выводов, представленных в работах этих авторов, за
пределами их рассмотрения остается «нечто», малообъяснимое
непосредственными событиями поэмы и требующее дополни-
тельных изысканий. Так возникает убедительная идея А.Н. Ар-
хангельского о существовании в поэме двух сюжетов: «внешнего»
и «внутреннего», где «внешний» представляет историю героя,
а «внутренний» связывает судьбу конкретного человека со стихи-
ей и обнаруживает его неспособность ей противостоять. В свою
очередь Г.Г. Красухин, говоря о двойственной природе «Медного
всадника», показывает наличие в нем двух подходов в освоении
действительности: «реалистического» и «мифологического». Та-
ким образом, А.Н. Архангельский и Г.Г. Красухин обнаружили
чрезвычайно важное качество сюжета поэмы — его двойствен-
ность. Необходимо вспомнить еще об одной концепции, намечен-
ной в работе М.Н . Эпштейна [Эпштейн, 41–64], которую можно
условно обозначить как «метафизическую». В работах последнего
времени прежние идеи в том или ином виде получают свое до-
полнение и развитие [Михайлов, 376–395; Серман, 130–142; Рон-
кин, 143–156; Меднис, 300–304]. Предлагаемый анализ направлен
на выявление еще одного уровня художественной системы этого
пушкинского произведения — аксиологического.
Данное Пушкиным жанровое определение «Медного всадника»
как повести (подкрепленное предисловием, еще больше усиливаю-
щим установку на достоверность) звучало своеобразным предупре-
ждением читателю о том, что ему предстоит узнать историю не ро-
мантического героя, а обычного человека, бедного петербургского
чиновника. Но в самом начале, во вступлении перед читателем
предстает именно исключительная личность, великий человек, кото-
рый хорошо осознает и свою исключительность, и свое величие:
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн... [Пушкин, 4, 380]
Задумав, вопреки природе, построить новую столицу на отво-
еванной у моря территории, он стремится увидеть в этом знак
предопределения — «указание» самой природы, объясняя свою
волю высшим предназначением: «Природой здесь нам суждено...»
[Пушкин, 4, 380]. Его идея как будто находит свое полное под-
116
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
тверждение в том, что столетие спустя на этом месте уже высится
великолепный город, в самом центре которого его основателю
воздвигнут памятник, одновременно ставший и эмблемой города,
и своеобразным воплощением духа — покровителя этого места.
Один из жителей этого прекрасного города — бедный чиновник,
история которого и становится событийной основой поэмы.
Имя последнего называется сразу же с его появлением — Евге-
ний. Имя царя возникает только к концу вступления, когда о нем
говорится как о давно ушедшем из жизни: «...вечный сон Петра!»
[Пушкин, 4, 383]. Великий основатель столицы и бедный рядо-
вой ее житель, разделенные не только огромной социальной ди-
станцией, но и столетним временны
a
м расстоянием, объединены
одним — пространством города. Тема города входит в поэму еще
до начала событий — с ее заглавия и жанрового обозначения: не
просто повесть, но петербургская.
Имя городу было дано царем-основателем в честь своего небес-
ного покровителя, одного из первых учеников Христа: Санкт-Пе-
тербург, то есть город святого Петра. В поэме, однако, он именуется
по-другому: Петроград, Петрополь, град Петров — в этих названиях
остается лишь семантика города Петра, особенно ярко выраженная
в словосочетании «Петра творенье». Задуманный как военная и свет-
ская столица, город вполне соответствует своему назначению: вое-
вать, торговать, веселиться и праздновать. Прекрасный лик «млад-
шей столицы», затмившей прежнюю, возникает в авторском слове,
облеченном в высокий одический стиль. Отсутствующее же в поэме
изображение прежней, древней столицы легко воспроизводится
в сознании читателя, хорошо знакомого с пушкинским романом
в стихах и, конечно, помнившего вид Москвы, открывшийся взгля-
ду въезжающей в нее героини и самого автора:
...белокаменной Москвы
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! Как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг! [Пушкин, 5, 155–156]
117
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
Стоит заметить, что в черновой рукописи этот образ был до-
полнен признанием, измененным в окончательной редакции:
В изгнанье, в горести, в разлуке,
Москва! Как я любил тебя,
Святая родина моя! [Пушкин, 5, 547]
В «портретах» двух первых городов России подчеркивается
то главное, что их определяет: Москву — купола церквей, Петер-
бург — Адмиралтейская игла и Медный всадник. И красота «юного
града» — это красота столицы, полностью погруженной в свое жи-
тейски-земное благополучие и не испытывающей никакого беспокой-
ства о своем будущем. Уверенность царя-основателя в обладании
полной властью над природой передается и следующим поколени-
ям — мотив победы великого человека над стихией открыто звучит
в авторском обращении: «Красуйся, град Петров, и стой // Неко-
лебимо...» [Пушкин, 4, 382]. Высокий пафос славословия, прони-
зывающий вступление к поэме, оказывается, однако, в открытом
противоречии с дальнейшим повествованием, ведь центральное
событие, организующее все действие поэмы, рисуется как прояв-
ление именно неусмиренной, непобежденной природной стихии.
Истинные причины наводнения, по мысли автора, понятны каж-
дому жителю: страшное бедствие воспринимается народом как
Божья кара:
...Народ
Зрит Божий гнев и казни ждет [Пушкин, 4, 387].
Сходство Невы, которая, «как зверь остервенясь, // На город
кинулась» [Пушкин, 4, 386], с апокалипсическим «зверем из безд-
ны», как и соотнесенность Медного всадника со всадниками Апо-
калипсиса, не прошло незамеченным для многих исследователей,
сделавших определенный вывод: картина наводнения в пушкин-
ской поэме ассоциативно связана с описанием природных бедст-
вий, изображенных в Откровении Иоанна Богослова (гл. 6 –11),
которое заключает книги Нового Завета и повествует о конце
мира. Вселенская катастрофа, запечатленная в Апокалипсисе, —
118
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
это прямое следствие нарушения человеком установленного Выс-
шей волей миропорядка: «Божия стихия» поражает «лежащий во
зле» мир. В Священном Писании главной причиной Божьего гнева
и наказания, обрушившегося на людей, является отступление их
от Отца Небесного: нарушение первой заповеди («Я Господь, Бог
твой <...> Да не будет у тебя других богов») и неразрывно связан-
ной с ней второй («Не делай себе кумира <...> Не поклоняйся им
и не служи им») [Исх. 20. 2–5].
По христианским представлениям, кумиротворение может про-
являться не только внешним, но и внутренним образом — в ощуще-
нии собственного величия: человек по свойству своего искажен-
ного первородным грехом естества склонен прежде всего творить
кумира из самого себя. «Самомнение и гордость, в сущности, состо-
ят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они — утон-
ченное, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонст-
во», — писал об этом святитель Игнатий (Брянчанинов) [ПЭ, 161].
Именно такое состояние души запечатлено в изображении царя
Петра, стоящего «на берегу пустынных волн» [Пушкин, 4, 380].
В свою очередь, возникновение всеобщего, народного кумира (в ма-
териально-телесном или метафизическом воплощении) является
безусловным свидетельством духовного падения народа. В таком
контексте определение кумир, трижды звучащее в поэме по адре-
су бронзовой статуи царя — «державца полумира», дополненное
и подкрепленное к тому же выражением «горделивый истукан»,
выглядит как отчетливое воплощение совершенно определенной
авторской мысли1.
Как ни парадоксально, но общей склонности к кумиротво-
рению не избежал и главный герой поэмы — бедный чиновник,
смиренный и робкий, с его непритязательной мечтой о семейном
счастье, о мирном домашнем очаге:
«Жениться? Мне? зачем же нет?
Оно и тяжело, конечно;
Но что ж, я молод и здоров,
Трудиться день и ночь готов;
1 О памятнике Фальконе как культовом объекте см.: [Илчева, 54–64].
119
§ 6. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ В ПОЭМАХ 30-Х ГОДОВ («ТАЗИТ», «АНДЖЕЛО», «МЕДНЫЙ ВСАДНИК»)
Уж кое-как себе устрою
Приют смиренный и простой
И в нем Парашу успокою.
Пройдет, быть может, год-другой —
Местечко получу, Параше
Препоручу семейство наше
И воспитание ребят...
И станем жить, и так до гроба
Рука с рукой сойдем мы оба,
И внуки нас похоронят...» [Пушкин, 4, 385–386]
Петр мыслит государственными категориями, его цель —
строительство и укрепление державы. Евгений мечтает только об
устройстве собственной семейной жизни, о маленьком личном
счастье. Но и тот и другой воспринимают свою жизнь, в ее на-
стоящем и будущем, лишь в одной плоскости, как бы вне дейст-
вия высших сил. На своем уровне каждый из них ощущает себя
«властелином судьбы», зависящей лишь от его воли. И властитель,
и подданный едины в своих ценностных ориентирах: исключи-
тельно земное созидание — вот цель и смысл жизни обоих героев,
мечты и свершения которых ограничены пространством мира сего.
И великий основатель города, и бедный его обитатель поражены
одним духовным недугом: забвением Творца.
Мечты Евгения лежат полностью в сфере житейской, и ког-
да его счастье оказывается разрушенным, жизнь теряет всякий
смысл — разум же не в силах справиться с этим. В момент ката-
строфы он понял, что именно там, где волны, «словно горы», где
«буря выла», где «носились // Обломки» — «там оне, // Вдова
и дочь, его Параша, // Его мечта...» [Пушкин, 4, 388], — и усо-
мнился в Промысле Божием:
.. .иль вся наша
И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка неба над землей? [Пушкин, 4, 388]
Эти сомнения, знаменующие отпадение, отрыв от Бога, ввер-
гают его в руки Судьбы, всегда слепой, жестокой и беспощадной
к человеку, а его возглас «Боже, Боже!», предваряющий страшную
Глава 1. КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ
догадку о судьбе Параши и ее матери, определяет этот рубеж. При
этом «новое зрение», открывшееся Евгению в состоянии безумия,
дает ему возможность понять истинную сущность статуи — как ку-
мира. Явным проявлением страшного открытия становится то
определение, которое герой теперь дает ему — «строитель чудотвор-
ный». Ведь творить чудо можно с помощью разных сил: как боже-
ственных (деяния апостолов), так и черных, дьявольских, оказы-
вающих содействие человеку, прибегающему к магии. Восприятие
слова чудотворный не в символико-метафорическом плане, а в пря-
мом его значении дает «психологический ключ» к поведению Ев-
гения — бедного маленького человека, осознавшего себя в полной
власти безличных высших сил, направленных против него. Гнев
и угрозы статуе — это бунт не столько против совершившего ошиб-
ку правителя, «того, // Чьей волей роковой // Под морем город
основался» [Пушкин, 4, 395], сколько против кумира — духовного
властителя, которому он вверил свою судьбу и который не выпол-
нил своего назначения.
Название поэмы (в котором, казалось бы, проявляется некото-
рое несоответствие событийной основе) призвано обозначить ее
семантический центр: возвышающийся в центре столицы «кумир
на бронзовом коне», «горделивый истукан», памятник человеку,
еще при жизни названному богом, напоминает о том, что для на-
рода, творящего себе кумиров, неизбежно духовное падение, ко-
торое не может не закончиться страшной катастрофой.
121
Глава 2
АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА
В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
§ 1. Онегин и Ленский: мировосприятие
героев в аксиологическом освещении
Появление в печати первой главы романа не могло не вы-
звать у читателей — современников Пушкина прямых ассоциаций
с «Кавказским пленником»: бросалось в глаза несомненное сход-
ство главных героев, их общие характерные черты, которые сам
Пушкин выделял, говоря о Пленнике: «Я в нем хотел изобразить
это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевремен-
ную старость души, которые сделались отличительными чертами
молодежи 19-го века» [Пушкин, 10, 49]. Б.В . Томашевский, кроме
того, соотносит начало работы над романом с появлением в твор-
честве Пушкина демонической темы, которая особенно ярко
воплотилась в одноименном стихотворении, и обнаруживает во
всех трех произведениях объединяющее их начало. Отмечая, что
«“Демон” написан в 1823 г., когда Пушкин уже работал над второй
главой “Е. О .”», ученый добавляет: «Но стихотворение осуществ-
ляет более ранний замысел, возникший еще в 1822 г., прежде, чем
Пушкин приступил к созданию своего романа. “Демон” и “Евгений
Онегин” знаменуют один и тот же поворот творческого пути Пуш-
кина. Смысл его — преодоление романтического идеала» [Тома-
шевский: 1956, 554].
Насколько важными для Пушкина были размышления над
этой проблематикой, свидетельствует его реакция на отзыв, на-
печатанный в «Сыне отечества» [1825. No 3 . С. 309]. Возражая
рецензенту, воспринявшему стихотворение в качестве своеобраз-
ной «литературной фотографии» и на этом основании заявив-
122
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
шему, что «демон Пушкина не есть существо воображаемое», что
«автор хотел представить развратителя, искушающего неопыт-
ную юность чувственностью и лжемудрствованием», Пушкин пи-
сал в заметке, которую он предполагал напечатать от третьего
лица: «Думаю, что критик ошибся. Многие того же мнения, иные
даже указывали на лицо, которое Пушкин будто бы хотел изобра-
зить в своем странном стихотворении. Кажется, они неправы,
по крайней мере вижу я в “Демоне” цель иную, более нравствен-
ную». И далее: «В лучшее время жизни сердце, еще не охлажден-
ное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и неж-
но. Мало-помалу вечные противоречия существенности рождают
в нем сомнения, чувство мучительное, но непродолжительное.
Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтиче-
ские предрассудки души. Недаром великий Гёте называет вечно-
го врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли
в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения, и
в сжатой картине начертал отличительные признаки и печальное
влияние оного на нравственность нашего века» [Пушкин, 7, 36–
37]. Таким образом, демонизм в сознании Пушкина был напря-
мую связан с «печальным влиянием... на нравственность». Путь
к достижению духовной свободы от власти «вечного врага чело-
вечества» лежал через его изображение и таким образом развен-
чание. Очень хорошо это уловил Жуковский, который в письме
от 1 июня 1824 года благодарил Пушкина за это стихотворение:
«Обнимаю тебя за твоего “Демона”. К черту черта! Вот пока твой
девиз!» [Жуковский, 458] Демоническая проблематика являлась,
как известно, важнейшей в литературе романтизма, ведь имен-
но падшему ангелу, носителю зла здесь обычно отводилась роль
активного героя, двигателя сюжета. В характере главного героя
пушкинского романа, сложном и противоречивом, обнаружи-
вается другая основа, что было совершенно непривычным для
читающей публики и отразилось на его восприятии, вызвав нео-
добрение многих писателей-романтиков.
Композиция первой главы романа такова, что знакомство чи-
тателя с главным героем, по слову автора «молодым повесой»,
происходит уже в момент его взрослой жизни, картина же прой-
денного пути дается ретроспективно и имеет целью показать про-
123
§ 1. ОНЕГИН И ЛЕНСКИЙ: МИРОВОСПРИЯТИЕ ГЕРОЕВ В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ
цесс его формирования (в поэме «Кавказский пленник» оставав-
шийся за пределами внимания автора). Эпиграф к первой главе
«И жить торопится, и чувствовать спешит» (из элегии Вяземского
«Первый снег») не только «отсылал к элегическому герою поэзии
конца 1810-х гг.» [Лотман: 1995з, 446], но и содержал в свернутом
виде формулу внутреннего движения героя, а первые этапы его
взросления, как вехами, были отмечены сменой воспитателей:
«Сперва Madame за ним ходила, // Затем Monsieur ее сменил»
[Пушкин, 5, 10]. Характеризуя самый важный период в станов-
лении героя — юность, автор использует распространенные ро-
мантические «клише», ориентирующие читателя на высокий план
изображения: «Когда же юности мятежной // Пришла Евгению
пора, // Пора надежд и грусти нежной...» Однако следующий да-
лее стилистический сдвиг переводит все описание на бытовой уро-
вень восприятия («...Monsieur прогнали со двора» [Пушкин, 5, 10]),
распространяющийся и на последующее повествование. Знамена-
тельно, что перечисленные ранее романтические качества в даль-
нейшем в характере героя никак не проявятся. Подобное же несо-
ответствие можно увидеть и в том, как раскрывается важнейшее
в романтическом мировосприятии понятие свободы:
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет... [Пушкин, 5, 10]
Категория свободы, понимаемой здесь всего лишь как не-
стесненность никакой житейской «опекой», воплощается в не-
ожиданно сниженном, бытовом варианте, непривычном для ро-
мантического сознания, и приобретает совершенно иное, чем
в «Кавказском пленнике» (и других южных поэмах), скорее даже
противоположное звучание. Выход в общество обрисован авто-
ром и воспринимается самим героем как своеобразный «экзамен»,
к которому необходима серьезная подготовка и который в итоге
оказывается благополучно выдержанным: «...Свет решил // Что
он умен и очень мил» [Пушкин, 5, 11].
Натура героя, его характер и внутренний мир раскрываются
автором через описание его склонностей, интересов и увлече-
124
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
ний. Лишенный поэтических способностей («Высокой страсти не
имея // Для звуков жизни не щадить...» [Пушкин, 5, 12]), Онегин
оказывается обладателем других качеств, более важных и необхо-
димых в обществе. Отметив «счастливый талант» непринужден-
ного светского поведения, автор особо выделяет ту сферу, где «он
истинный был гений». Так обозначается оппозиция: поэтическому
дару, призванию к творчеству, в авторском сознании наделенному
чертами «высокой страсти», противопоставляется «наука страсти
нежной», ставшая настоящей «творческой сферой» для пушкин-
ского героя и описанная в стилистике высокого слога, присущей
описаниям поэтического мира:
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон... [Пушкин, 5, 12]
Своеобразная «некорректность» такой оппозиции подчер-
кивается одним обстоятельством: как отмечает комментатор,
современникам Пушкина было хорошо понятно, что здесь упо-
минается «непристойная дидактическая поэма Овидия “Наука
любви” (Ars ametoria)», отсылка к которой «резко снижает ха-
рактер любовных приключений Онегина» [Лотман: 1995з, 558].
«При обрисовке Онегина как знатока “науки страсти нежной”
в нем подчеркнуто искусство притворства, умение перевопло-
щаться, артистичность: “как рано мог он лицемерить”, “казаться
мрачным”, “являться гордым”, заставить взор свой “блистать по-
слушною слезой”. Онегин показан умелым “стратегом”, тонким
психологом. Ему открыта жизнь души, логика чувства, он уме-
ет побеждать “умом и страстью”, “приятной лестью забавлять”,
“подслушать сердца первый звук”, “пугать отчаяньем готовым”
и в конце концов “Добиться тайного свиданья... // И после ей
наедине // Давать уроки в тишине!”» [Вольперт, 40–41]. В чер-
125
§ 1. ОНЕГИН И ЛЕНСКИЙ: МИРОВОСПРИЯТИЕ ГЕРОЕВ В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ
новых вариантах низменно-плотские устремления героя были по-
казаны особенно ярко и выпукло. Так, удаленная из окончатель-
ной редакции строфа XIII содержала более детальную картину
онегинского искусства соблазнения:
Как он умел вдовы смиренной
Привлечь благочестивый взор
И с нею скромный и смятенный
Начать, краснея, разговор ...
<...>
Как он умел с любою дамой
О платонизме рассуждать... [Пушкин, 5, 511]
А в строфе XIV, также замененной точками, имелись разверну-
тые сравнения, доводящие портрет Онегина почти до карикатур-
ного уровня:
Так резвый баловень служанки,
Амбара страж, усатый кот
За мышью крадется с лежанки...
<...>
Готовит когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.
<...>
Так хищный волк, томясь от глада,
Выходит из глуши лесов...
<...>
...и вдруг свирепый вор
Ягненка мчит в дремучий бор [Пушкин, 5, 512].
В соответствии с западноевропейской культурной традицией,
получившей большое распространение в конце XVIII — начале
XIX века в России, Онегин использует в своем поведении психоло-
гически утонченную любовную игру. Цель такой игры — завоевать
чужую душу, не пожертвовав своей собственной, выиграть, потра-
тив как можно меньше своих душевных сил. Установка Онегина
на такое «ролевое» поведение, его предельная сосредоточенность
на самом себе эксплицируются в дальнейшем и цитатой из поэмы
126
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
французского поэта Мальфилатра «Нарцисс на острове Венеры»
(1767), взятой Пушкиным в качестве эпиграфа к третьей главе, где
происходит знакомство главного героя с Татьяной. «Если учесть,
что в главе речь идет о двух посещениях Онегиным имения Ла-
риных, становится ясным ироническое сопоставление его в дан-
ной ситуации с Нарциссом, а Татьяны с нимфой Эхо, влюбленной
в Нарцисса» [Кедров, 124].
В целом психологический портрет Онегина в первой главе со-
здается прежде всего деталями внешнего плана, который значи-
тельно преобладает над внутренним. Так что формирование ге-
роя, становление его души остается, по существу, нераскрытым,
а этапы его жизненного пути, где доминирует внешняя событий-
ность, показаны статично, без внутреннего развития. Поскольку
описания Ленского и Татьяны даются в ином ключе, становится
понятно, что такой принцип портретирования выбран автором,
поскольку он отражает внутренний мир самого героя, в котором
при полной внешней загруженности совершенно отсутствует ра-
бота души.
День Онегина предстает перед читателем как череда удоволь-
ствий, где одно развлечение следует за другим. Светская жизнь
«буквально обрушилась на него своими соблазнами, блеском
и мишурой, своим нескончаемым празднеством» [Удодов, 132].
Прогулка, обед, театр, бал сменяют друг друга, заканчиваясь ран-
ним утром:
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра.
И завтра то же, что вчера [Пушкин, 5, 25].
Обустройство жизни по готовому образцу, в соответствии
с принципом «ритуализации быта» [Лотман: 1995з, 561] име-
ет следствием погружение в монотонный круг повседневности,
в сферу земных, сугубо плотских влечений и интересов — резуль-
татом этого становится душевная, сердечная пустота. Описание
петербургской жизни Онегина подытоживается прямым автор-
ским вопросом:
127
§ 1. ОНЕГИН И ЛЕНСКИЙ: МИРОВОСПРИЯТИЕ ГЕРОЕВ В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений? [Пушкин, 5, 25]
Отрицательный ответ мотивирован прежде всего состоянием
души героя: «Нет, рано чувства в нем остыли...» [Пушкин, 5, 26].
Так обозначается причина той психологической болезни, кото-
рой поражен Онегин (как ранее Пленник), — преждевременной
старости души. В поэме «Кавказский пленник» эта причина име-
ла лаконичное авторское объяснение (Пленник покидает родной
край в состоянии внутренней опустошенности, «страстями чувст-
ва истребя»), но не была конкретизирована; в романе всем опи-
санием петербургской жизни Онегина показывается, что охлаж-
дение души происходит, когда жизнь заполнена исключительно
удовольствиями, телесными наслаждениями и человек полностью
сосредоточивается на них. Чувства и страсти в обоих случаях ока-
зываются в тесной обратной взаимосвязи: чем выше накал страс-
тей, тем быстрее иссякают чувства и наступает увядание души. Ав-
торское объяснение, таким образом, вскрывает неистинность тех
ценностей, которым привержен герой.
В отличие от поэмы в романе отчетливо и явно показаны и при-
чины той болезни, которой поражен герой и которая определя-
ется целым рядом синонимов: тоска, сплин, хандра, скука. В этот
период существование Онегина, каким мы его видим, находится
в полном соответствии с одним из видов языческого мировоспри-
ятия, известного под названием «натуралистического». Идеал та-
кого язычества — максимум наслаждений и минимум труда [Оси-
пов, 269]. Но наслаждение, ставшее целью жизни, не может дать
человеку душевного успокоения, внутренней гармонии — в силу
изначально заложенных в нем духовных потребностей. Отсю-
да — тоска, уныние, потеря желания жить. «В экзистенциальном
смысле “скука” как психоэмоциональное состояние человека отра-
жает чувство смысловой опустошенности, переживание пустоты
мира — состояние, которое обусловлено бездуховностью, сухой
утилитарностью разволшебствленного бытия, лишенного тайн
и высокой метафизики» [Гильманов, 173].
128
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
Совершенно иное мировосприятие заявляет о себе с появле-
нием Ленского — юного поэта, которому свойственны глубокие
раздумья о смысле жизни:
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал [Пушкин, 5, 39].
Романтическое противопоставление низменно-земного и воз-
вышенно-прекрасного составляет суть мировосприятия Ленско-
го. В противоположность Онегину, в сознании которого высокие
категории любви и дружбы оказываются сведенными лишь к жи-
тейски-бытовому уровню и тем самым дискредитированными
(«Измены надоесть успели, // Друзья и дружба надоели...» [Пуш-
кин, 5, 26]), для Ленского они являются понятиями сакральными:
Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна...
<...>
Он верил, что друзья готовы
За честь его приять оковы... [Пушкин, 5, 39]
«Снисходительный Евгений», хотя и не испытывавший сам
подобного состояния, но способный к пониманию, «с улыбкой»
[Пушкин, 5, 42] слушал юного поэта:
Он охладительное слово
В устах старался удержать
И думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
И без меня пора придет;
Пускай покамест он живет
Да верит мира совершенству [Пушкин, 5, 43].
Восторженность Ленского для Онегина — лишь этап, предше-
ствующий разочарованности. С высоты своего опыта он ясно
видит, что вера юного поэта в высокие идеалы основана на дет-
ской доверчивости, проистекающей из незнания зла и жестоко-
129
§ 1. ОНЕГИН И ЛЕНСКИЙ: МИРОВОСПРИЯТИЕ ГЕРОЕВ В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ
сти жизни. Каждый из пушкинских героев ассоциативно встроен
в определенный литературный ряд, и если Онегин напрямую соот-
носится с байроновским Чайльд-Гарольдом, то Ленский помещен
в пространство Шиллера и молодого Гёте. В возвышенно-книж-
ном мировосприятии Ленского бытовая реальность преобразу-
ется, принимая черты условного литературного пространства,
в котором нет места житейской обыденности. Его «вера» имеет
в своем основании просветительский образ человека — прекрас-
ного по своим природным задаткам и качествам, имеющего целью
жизни обретение земных благ и вполне способного к построению
идеального социума — «Царства Божия» на земле. При таком ми-
ровосприятии столкновение с окружающим миром и реальными
людьми, далекими от идеала, неизбежно приводит к разочарова-
нию в них. Прямым следствием крушения этого просветитель-
ского представления о человеке (в результате несовпадения его
с действительностью) станет впоследствии бунт романтических
героев, их отчуждение от мира, разочарованность и скука. Из
этого же ряда «тотальное безверие» Онегина, который вступает
в жизнь, «томясь душевной пустотой» [Пушкин, 5, 28], без опре-
деленной системы ценностей, без высокой цели в жизни, имея
смутное представление о ее смысле. Таким образом, полярно
противоположные, казалось бы, взгляды героев на мир восходят
к одной и той же корневой основе — просветительской филосо-
фии, согласно которой главной целью жизни человека является
максимально полная реализация его природных, «естественных»
качеств, обретение земного счастья, то есть материального благо-
получия и комфорта. Духовное начало в человеческой личности
при этом совершенно не принимается во внимание.
Противоположность взглядов не мешает приятелям во время
частых встреч вести беседы философского характера:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь в свою чреду,
Все подвергалось их суду [Пушкин, 5, 43].
130
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
Однако, как замечает автор, «...чаще занимали страсти // Умы
пустынников моих» [Пушкин, 5, 43]. Из контекста видно, что сло-
во страсти понимается героями в его современном значении (как
«глубокие, сильные чувства» или «сильная любовь с преоблада-
нием чувственного влечения» [СРЯ, 4, 282]) и с положительной
коннотацией. Такое представление о страстях находится в пол-
ном соответствии с просветительским восприятием человека,
в противоположность христианской антропологии, где страсти
понимаются как проявления греховности человеческой природы.
Принимая душевное охлаждение за полное бесстрастие, «В любви
считаясь инвалидом» [Пушкин, 5, 44], Онегин полагает свою душу
свободной от страстей, то есть неспособной к сильным чувствам,
эмоциям, увлечениям. В окончательной редакции романа автор
не высказывает собственного мнения на этот счет, но в варианте
беловой рукописи текст имел несколько иной вид — в нем содер-
жался прямой авторский комментарий:
Но вырывались иногда
Из уст его такие звуки,
Такой глубокий чудный стон,
Что Ленскому казался он
Приметой незатихшей муки.
И точно: страсти были тут,
Скрывать их был напрасный труд [Пушкин, 5, 518].
Вопреки представлению Онегина, события показывают, что
любой, даже самый незначительный повод способен дать толчок
к сильнейшим эмоциональным проявлениям и неожиданным даже
для него самого поступкам. Сдержанность и отмеченная автором
«снисходительность», которые проявляет старший друг в спорах
с юным, подтверждают, казалось бы, сказанное об Онегине ранее:
«И вчуже чувство уважал» [Пушкин, 5, 42]. На этом фоне кажется
непонятной и ничем не объяснимой неожиданная резкость его от-
зыва об Ольге, адресованного влюбленному в нее юноше:
Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в -точь в Вандиковой Мадонне... [Пушкин, 5, 57]
131
§ 1. ОНЕГИН И ЛЕНСКИЙ: МИРОВОСПРИЯТИЕ ГЕРОЕВ В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ
Последнее замечание отличается парадоксальностью. По мне-
нию комментатора, Пушкин, вероятно, «не имел в виду никакой
конкретной картины Ван-Дейка. Единственное полотно такого
содержания, которое он мог видеть, — эрмитажная “Мадонна с ку-
ропатками” Ван Дейка, безусловно, не имеется в виду: ни фигура
Мадонны — зрелой женщины, ни внешность ее на этой картине
никаких ассоциаций с шестнадцатилетней Ольгой вызвать не
могли. Вероятнее всего, Пушкин назвал Ван Дейка как предста-
вителя фламандской школы, ассоциировавшегося в его сознании
с определенным типом живописи» [Лотман: 1995з, 612]. Но, как
известно, именно живописцы фламандской школы, к которым
относится и Ван Дейк, в изображении мадонн подчеркивали их
проникновенное человеческое начало, жизнь в ее земных проявле-
ниях. По-видимому, Онегину не хватает в Ольге того внутреннего
богатства личности, того духовного проявления жизни, которое он
с первого взгляда заметил в Татьяне. Онегинской репликой вскры-
вается и распространенная ошибочность суждения о «чистой ро-
мантической любви Ленского» [Гуковский: 1957, 200], которая на
самом деле вовсе не лишена плотского чувственного влечения,
а может быть, как раз на нем и основана, — не случайно обращен-
ный к Онегину рассказ юного поэта об Ольге начинается с похвал
ее телесной красоте и лишь затем говорится о душе:
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. [Пушкин, 5, 96]
Тем не менее откровенное высказывание Онегина выглядит, по
меньшей мере, бестактным. «Собственно, Онегин здесь не столько
остроумен, сколько груб, и остается лишь удивляться, как пылкий
Ленский не вызвал его тут же на дуэль», — комментирует этот выпад
Владимир Набоков [Набоков, 324]. Истинную причину такой несдер-
жанности помогает понять психологический контекст ситуации.
Возвращаясь от Лариных после первого их посещения, Оне-
гин, видимо в состоянии сильнейшего раздражения, бранит все
вокруг: «Какие глупые места!» [Пушкин, 5, 57]. Возможно, осно-
ванием для этого является досада за скучный и ненужный визит
132
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
или даже физическое состояние героя, вызванное непривычным
угощением («Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вре-
да» [Пушкин, 5, 57]). Несмотря на попытку овладеть собой, он все
же не может удержаться от раздражения и не излить свою доса-
ду. Не случайно в его коротком монологе три раза употребляется
один и тот же эпитет (неуместностью которого был в свое время
удивлен современник Пушкина М.А . Бестужев-Рюмин [Бестужев-
Рюмин, 193–196], не понявший художественной задачи автора):
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне [Пушкин, 5, 57].
Еще более противоречивым и менее понятным кажется, на
первый взгляд, поведение Онегина на именинах Татьяны. Застав
вместо обещанного Ленским тесного семейного круга «пир огром-
ный» с множеством гостей, оказавшись в центре всеобщего вни-
мания, заметив и пережив смятение Татьяны, лишь усилием воли
с трудом удержавшейся от обморока, «Надулся он и, негодуя, //
Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить» [Пуш-
кин, 5, 113]. Позднее, однако, настроение Онегина меняется. Он
смотрит на Татьяну и —
...девы томный вид,
Ее смущение, усталость
В его душе родили жалость:
Он молча поклонился ей,
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен. Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль иль из доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил:
Он сердце Тани оживил [Пушкин, 5, 114–115].
У читателя, который не вправе сомневаться в словах всеведу-
щего автора о «жалости», испытанной Онегиным к Татьяне, не
могут не вызвать недоумения совершенно различные, но как будто
133
§ 1. ОНЕГИН И ЛЕНСКИЙ: МИРОВОСПРИЯТИЕ ГЕРОЕВ В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ОСВЕЩЕНИИ
оба в равной степени верные авторские объяснения онегинского
«нежного взора»: иль он «и вправду тронут был», или «кокетст-
вуя, шалил». Исследователи, как правило, единодушны в истолко-
вании такого поведения Онегина: «в событии именин в ход идут
привычки “опасного чудака” и “соблазнителя”», — считает один
[Тамарченко, 122]. Другой дает еще более резкую характеристи-
ку: «Он — “искуситель роковой”». Такую свою сюжетную функцию
он обнаружил на Татьяниных именинах, когда в нем, в Онегине,
ожил «модный тиран» — прежний петербургский молодой чело-
век, тот, кто в «науке страсти нежной» «истинный был гений»
и теперь, почти автоматически следуя правилам этой науки, сби-
вает с толку окружающих, заставляя вспомнить давнее высказы-
вание о нем автора, которое в первой главе вместе с другими ав-
торскими характеристиками героя оставалось голословным: «Как
рано мог он лицемерить...» [Красухин, 182]. Однако авторский
комментарий обнаруживает неоднозначность психологических
мотивировок поведения Онегина, отражающих сложность его ха-
рактера. «Неясное» автору может быть непонятным и для самого
героя, у которого, вполне возможно, невольно проявился устой-
чивый навык к определенной «роли». Излишне объяснять, что
сама Татьяна, которой абсолютно чужды какие-либо «ролевые»
установки, тем сильнее смущена «Его нежданным появленьем, //
Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведе-
ньем» [Пушкин, 5, 120], что для нее существует лишь первый ва-
риант объяснения. Так упрямое желание отомстить Ленскому за
его невольный обман пересиливает, заслоняя в чутком, тонком и
в других ситуациях «снисходительном» Онегине и сочувствие к Та-
тьяне, и уважение к чужой любви.
Все эти подробности в психологическом портрете Онегина от-
четливо показывают, что далеко не всегда он в состоянии полно-
стью владеть собой, контролируя разумом свои эмоции, что его
поступки нередко могут быть вызваны внезапным изменением на-
строения, подчас неожиданным и даже непредсказуемым для него
самого. Досада и раздражение, охватившие его после первого визита
к Лариным, злость и гнев, овладевшие им на именинах Татьяны, само-
любие и тщеславие, обнаруживающие себя во многих его поступках,
тоска и уныние, постоянно владеющие им, — все эти душевные про-
134
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
явления остаются совершенно необъяснимыми с просветительских
позиций. В то же время они хорошо понятны и объяснимы с точки
зрения христианской антропологии: душой Онегина владеют страс-
ти. Как показывает Пушкин, стремление к свободе реализуется
Онегиным лишь в чисто внешнем, социальном плане — как неза-
висимость от ближайшего окружения. Но внутренняя свобода для
души, подвластной неодолимым страстям, оказывается недостижи-
мой — со всей очевидностью это проявится в ситуации дуэли.
§ 2. Дуэль как ситуация испытания
в духовной биографии главных героев
Сходство Онегина с такими героями южных поэм, как Пленник
и Алеко, общеизвестно и не раз отмечалось учеными. Особенно
ярко это проявляется в одном из эпизодов творческой истории
романа. Широко известен фрагмент поэмы «Цыганы» с высказы-
ванием автора о главном герое:
...к ак играли страсти
Его послушною душой!
С каким волнением кипели
В его измученной груди!
Давно ль, надолго ль усмирели?
Они проснутся: погоди [Пушкин, 4, 212].
Это эмоционально-открытое авторское выступление, призван-
ное показать заблуждение Алеко, представляющего свою душу сво-
бодной от страстей, первоначально в чуть измененном варианте
было адресовано Онегину:
Какие чувства не кипели
В его измученной груди?
Давно ль, надолго ль присмирели?
Проснутся — только погоди [Пушкин, 5, 518].
В данном случае можно говорить как о ситуативном, так и
о психологическом сходстве между героями: «Знаток людей,
Онегин тоже поставлен в ситуацию ошибки самопознания» [Ни-
135
§ 2. ДУЭЛЬ КАК СИТУАЦИЯ ИСПЫТАНИЯ В ДУХОВНОЙ БИОГРАФИИ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
кишов, 145]. Решив «наказать» Ленского, Онегин сознательно
провоцирует в нем ревность. Сосредоточенный на собственном
желании, он в это время не способен не только ощутить всю же-
стокость своего поступка, но и осознать, насколько влюбленный
юноша не способен шутить своими чувствами. По-настоящему
ясно Онегин понимает это только в тот момент, когда получает
вызов на дуэль. Так эмоциональной вспышкой запущен опреде-
ленный психологический механизм: «месть» Онегина неминуемо
влечет за собой ответную «месть» Ленского, буквально в один миг
изменившего свое отношение к другу, увидевшего в нем коварно-
го «развратителя», влияние которого необходимо пресечь, на по-
единке защитив свою возлюбленную:
Он мыслит: «Буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнем и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелек;
Чтобы двухутренний цветок
Увял еще полураскрытый» [Пушкин, 5, 126].
Биполярные оппозиции (спаситель — развратитель, червь — ли-
лея), возникающие в сознании Ленского, являются признаком той
условно-литературной призмы, через которую воспринимается им
реальная действительность. Стилистический сдвиг, возникающий
далее, эксплицирует авторскую иронию, выражающую отношение
к такой жизненной позиции:
Все это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я [Пушкин, 5, 126].
«Благородные» мотивы («Буду ей спаситель...»), побуждающие
Ленского к дуэли, опровергаются и дальнейшим авторским ком-
ментарием. Так, в сцене встречи с вернувшимся от Онегина секун-
дантом ревность прямо называется как истинная причина вызова,
возможно не совсем понятная самому поэту:
136
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
Теперь ревнивцу то-то праздник!
Он все боялся, чтоб проказник
Не отшутился как-нибудь,
Уловку выдумав и грудь
Отворотив от пистолета [Пушкин, 5, 124].
Пропущенная Пушкиным в окончательной редакции строфа
XV содержала, кроме того, и открытое авторское высказывание
о ревности, выдержанное в полушутливой тональности:
Да, да, ведь ревности припадка —
Болезнь, так точно как чума,
Как черный сплин, как лихорадка,
Как повреждение ума.
<...>
Мучительней нет в мире казни
Ее терзаний роковых.
Поверьте мне: кто вынес их,
Тот уж конечно без боязни
Взойдет на пламенный костер
Иль шею склонит под топор [Пушкин, 5, 537–538].
В сознании юного поэта убийство на дуэльном поединке (впол-
не соответствующее общественной морали и общепринятому
«кодексу чести») нисколько не противоречит основополагающим
нравственным принципам, нарушению важнейшей из заповедей.
Отправив Онегину вызов в порыве ревности, не задумываясь, он
ждет ответа, «кипя враждой нетерпеливой» [Пушкин, 5, 124], и не
изменится в этих чувствах до самого конца.
В отличие от Ленского, искренне верящего в свою миссию «спа-
сителя», Онегин принимает вызов в силу невозможности отказа.
В первый момент в нем срабатывает навык автоматизма — не слу-
чайно формулу нужного по этикету ответа Пушкин выделил кур-
сивом: «...без лишних слов // Сказал, что он всегда готов» [Пуш-
кин, 5, 123]. После отъезда секунданта для Онегина наступает время
размышлений. Его внутренний монолог (представленный в форме
несобственно-прямой речи) обнаруживает не только внутреннюю
глубину, но и его искренность и честность с самим собой:
137
§ 2. ДУЭЛЬ КАК СИТУАЦИЯ ИСПЫТАНИЯ В ДУХОВНОЙ БИОГРАФИИ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
...Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом [Пушкин, 5, 123].
Процесс самоанализа выявляет строгие критерии, по которым ге-
рой судит себя, но идеал «мужа с честью и с умом» [Пушкин, 5, 123],
возникший в его воображении, оказывается для него недостижимым:
«шепот, хохотня глупцов» [Пушкин, 5, 124] становятся непреодоли-
мой преградой для проявления внутренней свободы и истинной не-
зависимости героя. Еще более отчетливо эта мысль была высказана
в черновике, сохранившемся в бумагах Пушкина:
В сраженье смелым быть похвально,
Но кто не смел в наш храбрый век?
Всё дерзко бьется, лжет нахально;
Герой, будь прежде человек [Пушкин, 5, 538].
Подводя своеобразный итог размышлениям Онегина, автор,
в сущности, «ставит диагноз» не только конкретному человеку, но
и всему обществу, иронически заключая:
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир! [Пушкин, 5, 124]
138
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
Слово честь, многократно употребляющееся в романе, функцио-
нирует в русском языке в нескольких основных значениях. Совре-
менный Словарь русского языка дает следующие толкования:
«1. Совокупность высших морально-этических принципов лич-
ности.
2. Почет, уважение.
3. Высокое звание, должность, чин, почесть.
4. То, что дает право на почет, уважение.
5. О том, кем или чем гордятся, кому или чему отдают дань ува-
жения, восхищения и т.п.» [СРЯ, 4, 672].
В Словаре Даля это понятие определено несколько по-иному:
«1. Внутреннее нравственное достоинство человека, доблесть,
честность, благородство души и чистая совесть.
2. Условное, светское, житейское благородство, нередко лож-
ное, мнимое.
3. Высокое званье, сан, чин, должность.
4. Внешнее доказательство отличия; почет, почесть, почтенье,
чествованье, изъявленье уважения, признание чьего превосходства.
5. Оказывать почтенье или честь, почет, изъявлять уваженье
или отдавать должные, приличные почести» [Даль, 4, 599].
Таким образом, в толковании Даля, отражающем восприятие
современников Пушкина, понятие честь в его первом значении
неотделимо от совести, то есть проявления высшего нравственно-
го закона в самом человеке, в его душе1. В свою очередь, второе
значение этого слова у Даля имеет противоположную семантику,
и именно в этом значении оно в данном фрагменте употребляет-
ся автором — как ложная ценность, кумир современного человека
и общества в целом. Таким образом, в авторской реплике импли-
цируется кумиротворение — доминантное для общественного со-
знания эпохи мировоззренческое начало, в котором обнаружива-
ются несомненные и характерные признаки язычества.
В современном сознании основной характерной чертой язы-
ческого мировоззрения обычно считается многобожие. Этот при-
знак и выделяется в качестве главного в толковом словаре совре-
1 На это в свое время обратил внимание В.С. Непомнящий [Непомня-
щий: 2001, 1, 380].
139
§ 2. ДУЭЛЬ КАК СИТУАЦИЯ ИСПЫТАНИЯ В ДУХОВНОЙ БИОГРАФИИ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
менного русского языка: «Язычество — общее название древних
религий, характерной особенностью которых, в отличие от хри-
стианства, ислама, буддизма, иудаизма, являлось многобожие»
[СРЯ, 4, 781]. Однако нельзя не учитывать, что само многобожие
как основа видения мира возникло, по христианским представ-
лениям, вследствие своеобразной «расколотости» сознания, на-
ступившей в результате поврежденности человеческой природы
после первородного греха: «По существу своему язычество — это
наследие и продолжение грехопадения», — отмечал выдающийся
русский философ Л.А . Тихомиров [Тихомиров, 62]. Кардинальная
трансформация человеческого «естества» повлекла за собой из-
менение картины мира, исчезновение целостности восприятия.
Принципиальные изменения произошли и во взаимоотношениях
человека с Высшими силами: любовь и внутреннее согласие зем-
ного чада с его Небесным Отцом сменились враждебным проти-
востоянием потустороннему миру, для борьбы с которым стали
привлекаться и возможности магии. Главной целью человека ста-
ло теперь обретение высшей власти над всей вселенной.
Языческое начало проявляется в человеке, помимо прочего,
в беспредельном эгоцентризме, полной сосредоточенности на
себе самом, исключающей возможность выхода за пределы своего
«Я» и воплощающейся в принципе самоутверждения. Как писал,
основываясь на святоотеческом учении свт. Игнатий (Брянчани-
нов), «самомнение и гордость в сущности состоят в отвержении
Бога и в поклонении самому себе. Они — утонченное, труднопо-
нимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонство» [ПЭ, 161].
Воспринимая себя центром всего мироздания, средоточием все-
ленной, человек перестает ощущать и признавать свою подвласт-
ность Высшему суду, что проявляется в вытеснении нравственного
закона и замене его в человеческой душе своеволием, капризом,
полным подчинением своему желанию. Под воздействием стра-
стей, возникших в поврежденной человеческой натуре, ослабе-
вает и редуцируется понятие греха, укрепляется представление
о вседозволенности и стремление к утверждению своей воли. Ов-
ладевая душой, страсти вытесняют нравственный закон, а место
истинных ценностей занимают теперь ценности ложные — куми-
ры. Основанные на гордыне, завладевшей человеком после перво-
140
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
родного греха, страсти становятся внутренними качествами души,
разрушающими ее и проявляющими себя по-разному в различные
моменты жизни.
Просветительская философия, исходящая в понимании челове-
ческой души из представлений о ее идеальности, предлагает вы-
ход в борьбе с окружающей человека средой, с несовершенным
миром, христианство же настаивает на самоуглублении и борьбе
с собственным несовершенством. Согласно христианской антро-
пологии, для поврежденной первородным грехом человеческой
натуры невозможно полное и совершенное избавление от страс-
тей, но возможно приближение к идеалу (в христианской терми-
нологии — обóжение, поскольку идеалом является Христос), кото-
рое достигается лишь постоянной и очень упорной внутренней
работой, длительным нравственным трудом.
Поведение обоих пушкинских героев, трудно объяснимое с по-
зиции просветительской антропологии, основывающейся на идее
разумного начала как главенствующего в натуре человека и опре-
деляющего его поведение, очень хорошо понятно с точки зрения
христианского учения о страстях. События романа отчетливо по-
казывают, что болезненное искажение человеческой натуры про-
является в поступках как одного, так и другого героя. Находясь во
власти страстей, они не в состоянии освободиться, так как даже не
понимают, в каком глубоком духовном плену находятся. Являясь
центральным событием романа, дуэль становится для обоих геро-
ев важнейшим испытанием, которого ни один из них не выдер-
живает. Главная причина этого оказывается общей для них обоих:
в полной мере обладая внешней свободой, герои лишены свободы
внутренней.
Онегин, который, не желая того, спровоцировал дуэль с Лен-
ским, по-настоящему не верит в ее возможность. Как установил
Ю.М. Лотман, пушкинский герой грубо нарушает дуэльные пра-
вила: он появляется на месте поединка с опозданием на два часа,
привезя с собой в качестве секунданта слугу (что было прямым
оскорблением Зарецкому как секунданту Ленского). В свою оче-
редь Зарецкий, в нарушение правил, не ищет никакой возмож-
ности, чтобы примирить противников и не допустить кровавого
исхода. «Онегин и Зарецкий — оба нарушают правила дуэли. Пер-
141
§ 2. ДУЭЛЬ КАК СИТУАЦИЯ ИСПЫТАНИЯ В ДУХОВНОЙ БИОГРАФИИ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
вый, чтобы продемонстрировать свое раздраженное презрение
к истории, в которую он попал против собственной воли и в серь-
езность которой все еще не верит, а Зарецкий потому, что видит
в дуэли забавную историю, предмет сплетен и розыгрышей... По-
ведение Онегина на дуэли неопровержимо свидетельствует, что
автор хотел его сделать убийцей поневоле» [Лотман: 1995з, 535].
Знаменательно, что А.И . Герцен, соотносивший себя самого с Оне-
гиным и видевший в Ленском отрока «с печатью рока на челе»,
считал, что Онегин «любил его и, целясь в него, не хотел ранить»
[Герцен, 423]. «Не по злобе, а по небрежности погубил Ленского
Онегин», — приходит к выводу А. Слонимский [Слонимский, 324].
В центре внимания Пушкина психологический парадокс:
признавая свободу главной ценностью, всю жизнь стремясь из-
бавиться от какой-либо зависимости, презирая и отвергая обще-
принятые установки, главный герой романа «в шестой главе ЕО
изменяет себе: против собственного желания он признает диктат
норм поведения, навязываемых ему Зарецким и “общественным
мнением”, и тут же, теряя волю, становится куклой в руках без-
ликого ритуала дуэли» [Лотман: 1995з, 537]. Определяя причины
поведения Онегина, Белинский в качестве главной увидел «fatum,
заключающийся в действительности» [Белинский, 6, 396], освобо-
диться от влияния которой, по его мнению, не во власти челове-
ка. Великий критик, воспринявший пушкинского героя с позиций
просветительства, назвал его «эгоистом поневоле», объяснив, что «в
его эгоизме должно видеть то, что древние называли “fatum”» [Бе-
линский, 6, 387]. В советское время в истолкованиях поступков
Онегина также преобладали мотивировки социологического пла-
на и вина за преступление возлагалась обычно на «среду», оказав-
шую пагубное влияние на личность героя. «В дуэли Онегин опять
повинуется закону того общества, того “света“, которые его сфор-
мировали и от которых может проистечь только зло. Отрицание
культуры этого общества в романе и находит высшее проявление
в том, что эта культура толкнула Онегина на убийство», — утвер-
ждал Г.А. Гуковский. И далее: «На протяжении всей главы в Оне-
гине борется человеческое с типическим, прирожденные черты че-
ловека — с искусственными, привитыми ему чертами светского
общества» [Гуковский: 1957, 246–247]. Более точно выражающим
142
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
суть этого романного события представляется мнение, высказан-
ное С.Г. Бочаровым: «Дуэль — центральное, поворотное событие,
она стала неизбежной, но ее могло бы не быть. К ней привело
сцепление многих случайностей, которому не случайно в то же
время не могли сопротивляться герои. Автор несколько раз гово-
рит о том, как можно было бы остановить роковой ход события,
не будь его участники так внутренне одиноки и ослеплены разно-
го рода условностями — общественными, как Онегин, или даже
поэтическими, как Ленский. Герои одновременно и предопреде-
лены этими роковыми силами, и свободны... Дуэли, сделавшейся
неизбежной, могло бы не быть, и автор многократно в тексте с по-
мощью своей излюбленной формы сослагательного наклонения,
которая непрестанно работает у него в романе, намечает вокруг
рокового хода событий эти возможности иных, спасительных
поворотов, которые были в руках у героев. Вся фабула дуэли ин-
струментована сослагательными оборотами. Нам на каждом шагу
показано это “или — или события”» [Бочаров: 1990, 26–27].
Анализ ценностного уровня художественной системы романа по-
казывает, что Пушкиным проблема внешней и внутренней свободы
рассматривается через оппозицию противоположных аксиологиче-
ских систем. В том, как складываются события, приведшие к дуэли,
действительно просматривается образ некой надличностной силы,
видна рука Судьбы, явственно звучит тема Рока. В финале в пись-
ме Онегина Татьяне мотив Судьбы возникнет вновь. Среди причин
своего отъезда из деревни Онегин назовет и эту: «Еще одно нас раз-
лучило... // Несчастной жертвой Ленский пал...» [Пушкин, 5, 180–
181], как бы возлагая вину на роковые обстоятельства и тем самым
снимая ее с себя. Однако все происходящее отчетливо показывает,
что ход событий организуется «скрещеньем воль» самих участни-
ков, ставших игрушками собственных страстей. Со всей очевидно-
стью обнаруживается в пушкинском романе неумолимая логика:
власть над человеком Судьбы, высшего начала в языческой системе
мировосприятия, возникает в том случае, если он сам, отвергнув
нравственный закон, отдает свою душу во власть страстей. По хри-
стианским представлениям, в любой сложной жизненной ситуации
человек оказывается перед выбором, за который он впоследствии
и должен нести ответственность.
143
§ 2. ДУЭЛЬ КАК СИТУАЦИЯ ИСПЫТАНИЯ В ДУХОВНОЙ БИОГРАФИИ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
Будучи уголовным преступлением, дуэль в России преследова-
лась по закону: и противники, и секунданты могли подвергнуться
довольно серьезному наказанию. «Однако, судя по тексту романа,
дуэль Онегина и Ленского вообще не сделалась предметом судеб-
ного разбирательства. Это могло произойти, если приходской
священник зафиксировал смерть Ленского как последовавшую от
несчастного случая или как результат самоубийства. Строфы XL—
XLI шестой главы... позволяют предположить, что Ленский был
похоронен вне кладбищенской ограды, то есть как самоубийца»
[Лотман: 1995з, 538]. Уклонившись от юридического наказания,
Онегин не может избежать морального: его психологическое со-
стояние после дуэли вполне определенно — он испытывает силь-
нейшие муки совести. Но забвение нравственного закона приво-
дит к тому, что в его душе оказывается стертым, размытым само
понятие греха. В соответствии с представлением о роковой пред-
решенности происшедших событий он отбрасывает мысль о соб-
ственной ответственности, лишая себя, таким образом, возможно-
сти духовного покаяния, без которого не может быть настоящего
очищения души. Именно этим объясняется его внутреннее состоя-
ние во время путешествия, тот эмоциональный настрой, характер
которого так точно передает рефрен: «тоска, тоска!»
Его душа находится во власти темных сил — ярким подтвержде-
нием этому является эпизод в самом начале романа, когда вместе
с мыслями об умирающем дяде происходит призывание героем
черта: «...Вздыхать и думать про себя: // Когда же черт возьмет
тебя?» [Пушкин, 5, 9]. Рассмотренный через сюжетные паралле-
ли с байроновским «Дон Жуаном» и «Мельмотом Скитальцем»
Ч.Р . Метьюрина [Набоков, 37–38], этот оборот обнаруживает свое
знаменательное, а не междометное значение [Лотман: 1995г, 339–342].
Именно поэтому он может быть соотнесен не только с известным
фольклорным сюжетом «чертыхания как нечаянного призывания
нечистой силы», но и с широким кругом сюжетов о человеке, зало-
жившем душу черту. Неявный намек на договор с нечистой силой,
присутствующий в первой строфе романа, обретает затем отчет-
ливые черты в метафизической реальности сна Татьяны.
В формировании жизненных принципов Онегина огромное
значение имело сознание своей исключительности и безусловного
144
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
превосходства над окружающими — в таком самоощущении про-
явились важнейшие и характернейшие черты времени. С именами
Наполеона и Байрона, сопровождающими пушкинского героя, воз-
никает на страницах романа образ великого человека, имеющего
право на безграничную свободу от любых законов, человеческих
или Божьих, и в отчуждении от мира и от людей реализующего
подспудный демонический потенциал. И наконец, важнейшим по-
казателем становится то состояние уныния, в котором постоянно
находится герой и которое в православном сознании всегда явля-
ется следствием дьявольского воздействия.
Присутствуя в жизни Онегина как отвлеченные понятия, предмет
философских бесед и споров, добро и зло после дуэли обретают реаль-
ные очертания. Душа Онегина взыскует обновления, преображения,
возрождения. Но, скитаясь по земным просторам, полностью погру-
зившись в пространство дольнего мира, пораженный скептицизмом
и безверием, герой не в состоянии понять, что спасение возможно
для него только в мире горнем, в обители Истины и Любви.
§ 3. Аксиологические доминанты
в сознании Татьяны Лариной
В художественном мире пушкинского романа Татьяна Лари-
на, как давно заметили исследователи, обладает особым статусом
и особой близостью к автору, подчеркнутой тем, что именно с ней
в дальнейшем будет связан образ музы, которая поэту в это время
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках [Пушкин, 5, 167].
В пушкинском романе Петербург и деревня, по общему призна-
нию исследователей, образуют оппозицию как противоположные
друг другу пространства: Петербург как воплощение Запада, дерев-
ня — Руси. Важнейшее место в этом противопоставлении принад-
лежит образу Дома. Воплощенный в петербургской жизни Оне-
гина в искаженном, неистинном виде, в «деревенской» системе
ценностей Дом оказывается безусловным центром. Образ такого
145
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ ДОМИНАНТЫ В СОЗНАНИИ ТАТЬЯНЫ ЛАРИНОЙ
Дома появляется в романе вместе с изображением семьи Лариных.
Жизнь четы Лариных, проходящая перед читателем в предельно
сжатом, «сконцентрированном» виде, наполнена житейски-быто-
вым содержанием; и этот быт, укорененный в деревенском укладе,
имеет принципиальные отличия от петербургского быта Онегина.
Не случайно стилистика описаний здесь обладает ярко выражен-
ной двойственностью, сочетая высокое с обыденным:
И так они старели оба.
И отворились наконец
Перед супругом двери гроба,
И новый он приял венец.
Он умер в час перед обедом,
Оплаканный своим соседом,
Детьми и верною женой
Чистосердечней, чем иной [Пушкин, 5, 52].
Анализируя этот фрагмент, Лотман отмечает: «Высокая поэти-
ка XVIII в. воспринимается как штамп, за которым стоит архаиче-
ское и наивное сознание, провинциальная культура, простодушно
переживающая вчерашний день общенационального умственного
развития. Однако стих “Чистосердечней, чем иной” обнаруживает
в архаическом штампе не ложную фразу, а содержание истины»
[Лотман: 1995з, 427]. Стилистические «переключения» создают
эффект тонкой авторской иронии, объектом которой здесь может
быть не столько «простой и добрый барин» с его примитивными
интересами и ограниченным кругозором, сколько насмешливый
читатель, готовый высмеять этот образ жизни.
Деревенский уклад Лариных близок к природному существо-
ванию, а отсутствие духовных запросов восполняется сердечным
простодушием, позволяющим умудренно-спокойно принимать не
только свою судьбу, включенную в неостановимое движение вре-
мени, но и смерть — как неизбежность, завершающую жизненный
путь человека. В самой размеренности их жизни проступает при-
верженность традициям и незыблемость уклада, именуемого патри-
архальным, а значит, несущего в себе отцовское начало. По справед-
ливому замечанию Т.И . Радомской, «мир деревни заключает в себе
потенциальные возможности идеального домостроения, которые
146
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
при этом далеки от изображаемой автором реальности» [Радом-
ская, 121]. В провинциальной усадебно-деревенской жизни отчет-
ливо выражает себя народное начало, совершенно исчезнувшее
в петербургском аристократическом кругу, — правда, прежде всего
оно дает о себе знать во внешних проявлениях, где события рели-
гиозного характера находятся в одном ряду с житейски-бытовыми,
воплощаясь в так называемом обрядоверии [Православие, 599]:
Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины;
Два раза в год они говели;
Любили русские качели,
Подблюдны песни, хоровод;
В день Троицын, когда народ
Зевая слушает молебен,
Умильно на пучок зари
Они роняли слезки три;
Им квас как воздух был потребен... [Пушкин, 5, 52]
Для героини-«отроковицы» особым миром становятся рома-
ны, именно в них реализуется отличающая ее с детства глубокая
внутренняя потребность какого-то совершенно иного, высокого,
«метафизического» пространства, противоположного житей-
ски-бытовому, обычно окружающему ее. По точному замечанию
В.Н . Касаткиной, «поиск Истины — постоянное свойство пушкин-
ской музы» [Касаткина, 43], очевидно, что это свойство имеет са-
мое прямое отношение к главной героине. «Ей рано нравились ро-
маны; // Они ей заменяли всё», — замечает автор [Пушкин, 5, 49].
Это «всё» включает в себя, видимо, не только повседневные за-
нятия и обычный круг общения, но и мистические, религиозные
потребности души, столь сильно проявляющие себя в пушкинской
героине, с раннего детства погруженной в свой внутренний мир,
остающийся скрытым и непонятным для ее близких. «“Русская
душой”, хотя и не расстающаяся с французскими и английскими
романами, Татьяна — одно целое с русской природой, русской ста-
риной, прошлым своего народа» [Драгомирецкая, 161]. Но наме-
147
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ ДОМИНАНТЫ В СОЗНАНИИ ТАТЬЯНЫ ЛАРИНОЙ
тившаяся было параллель между Татьяной и ее матерью, которая
в юности тоже жила книжными мечтами, в полной мере обнару-
живает их различие: в противоположность Лариной-старшей, ув-
леченной литературными героями, но воспринимавшей их только
со слов московской кузины («Она любила Ричардсона // Не по-
тому, чтобы прочла...» [Пушкин, 5, 49]), Татьяна самостоятельно
осваивает романный мир, вникая в него внимательно и глубоко.
Изображение увлеченной чтением героини, постоянно погру-
женной в придуманный, воображаемый мир, противоположный
житейской реальности, сопровождается авторскими размышле-
ниями о романах прежних и новых, где за шутливо-иронической
интонацией угадывается серьезная мысль, связанная с проблемой
смены системы ценностей:
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен, и в романе,
И там уж торжествует он [Пушкин, 5, 60].
Представленная в авторских размышлениях оппозиция доброде-
тель — порок эксплицирует тему греха, которая в черновом варианте
звучала еще более отчетливо и явно: представляя поэзию Ленско-
го, автор противопоставлял его другим современным поэтам:
Не пел порочной он забавы,
Не пел презрительных Цирцей,
Он оскорблять гнушался нравы
Избранной лирою своей;
Поклонник истинного счастья,
Не славил сетей сладострастья,
Постыдной негою дыша,
Как тот, чья жадная душа,
Добыча вредных заблуждений,
Добыча жалкая страстей,
Преследует в тоске своей
Картины прежних наслаждений
И свету в песнях роковых
Безумно обнажает их [Пушкин, 5, 515].
148
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
В окончательной редакции было снято и прямое обращение
автора к таким поэтам с резкой оценкой их деятельности:
Несчастные, решите сами,
Какое ваше ремесло;
Пустыми звуками, словами
Вы сеете разврата зло [Пушкин, 5, 516].
Но и в окончательной редакции мысль автора выражена пре-
дельно отчетливо: новое время характеризуется ценностным сло-
мом, прежние аксиологические установки осознаются современ-
ным сознанием как устаревшие — в романе, как и в жизни. Тема
воздействия культуры на личность (появлявшаяся ранее в связи
с образом Ленского) возникает теперь в ином ракурсе: как пробле-
ма влияния иноземных культурных и этических традиций на все
русское общество, которое на протяжении XVIII века уже испы-
тало сильнейшую трансформацию традиционных национальных
устоев.
Круг чтения самой известной пушкинской героини привлекал
внимание критиков еще со времен Белинского, высказавшего мне-
ние, что «она не умела бы ни понять, ни выразить собственных
ощущений, если бы не прибегла к помощи впечатлений, остав-
ленных на ее памяти плохими и хорошими романами, без толку
и без разбора читанными ею...» [Белинский, 6, 416]. В авторском
восприятии этот круг чтения получает вполне определенную се-
мантическую окраску. Прежде всего рифма роман — обман, появив-
шаяся при первом разговоре о романах («Ей рано нравились ро-
маны; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы //
И Ричардсона, и Руссо» [Пушкин, 5, 49]), в дальнейшем возника-
ет снова. После знакомства с Онегиным, в поисках соответствий
между литературой и жизнью, Татьяна с еще большим упоением
погружается в любимые книги:
Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман! [Пушкин, 5, 59]
149
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ ДОМИНАНТЫ В СОЗНАНИИ ТАТЬЯНЫ ЛАРИНОЙ
Такое настойчивое повторение, привлекая внимание читате-
ля, создает совершенно определенный смысловой акцент. Оце-
ночный характер изображению придают и эпитеты: определение
романов как «пищи роковой» подкрепляется семантикой отравы
(«пьет обольстительный обман») и угрозы («Одна с опасной книгой
бродит» [Пушкин, 5, 59]). В увлеченности Татьяны литературны-
ми героями, как показывает автор, проявляется свойственный
вообще поврежденной человеческой природе психологический
механизм кумиротворения:
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар [Пушкин, 5, 60].
Слово кумир толкуется в Словаре Даля не только в своем пря-
мом значении — как «изображение, изваяние языческого божест-
ва; идол, истукан или болван», но и в переносном: «предмет бес-
толковой любви, слепой привязанности» [Даль, 2, 217]. В этом
определении раскрывается важнейшая черта любовной страсти —
слепая привязанность, в которой все силы души, все помыслы на-
правлены только на объект любви, и смысл жизни заключен лишь
в нем одном, а весь остальной мир как бы исчезает из поля зрения
влюбленного. Захваченный страстным любовным переживанием
человек, пребывая в состоянии непрерывного эмоционального
напряжения, не может избежать ослепления: он отдает свою душу
в жертву кумиру, идолу (образ которого создан его собственным
воображением) и, что парадоксально, получает наслаждение даже
от своего страдания. Об этом же в свое время писал М.О. Гершен-
зон: «Пушкин многократно свидетельствует: желание, страсть —
в сущности беспредметны, не направлены ни на что внешнее; дей-
ствительно, ведь желание — не что иное, как позыв, обращенный
внутрь самой души, именно мечта о том, чтобы замкнутая сила
наполнила меня. Но здесь ущербную душу подстерегает соблазн:
так как ей не дано воззвать в себе полноту своей волею, то она
устремляется на внешнее, как огонь на хворост, чтобы разгореть-
150
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
ся. Так из общего голода рождается конкретное желание или кон-
кретная страсть. Так Пушкин рисует состояние Татьяны накануне
любви. < ...> И гениальные строки в письме Татьяны говорят о том,
как общий голод души субъективно преображается в конкретную
страсть: “Ты в сновиденьях мне являлся...”» [Гершензон, 246–247].
Именно в романах в значительной мере проявляет себя важней-
шая особенность мировоззрения Нового времени — сакрализация
любви, возведение ее в ранг высших ценностей. Любовная страсть,
осмысленная западноевропейской литературной традицией
XVIII века как ни с чем не сравнимое особое душевное состояние,
высшая точка психологического развития, в творчестве романти-
ков стала изображаться уже как экстаз, как всеобъемлющее и мо-
литвенное, воспламеняющее душу чувство, которое может вознести
человека на вершину блаженства или повергнуть в пучину отчая-
ния. Романтическая любовь-страсть вбирала в себя всего человека,
захватывала в плен все его существо и направляла на любимого все
силы души, требуя ответной жертвенной самоотдачи. Европейские
романтики возвели любовь в ранг религиозного слияния двух душ,
в таинство мистического откровения. Как показывает Пушкин, не
только возрастными и психологическими причинами («Пора при-
шла...» [Пушкин, 5, 58]), но в огромной степени влиянием литера-
туры, представляющей любовь как высшую ценность жизни, подго-
товлено чувство влюбленности в душе Татьяны:
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой [Пушкин, 5, 58].
В самом слове роковой, как уже было отмечено, различаются два
значения: «1. Предопределенный... роком, неотвратимый, неиз-
бежный; 2. Решающий, предопределяющий судьбу кого-л ., чего-л.»
[СРЯ, 3, 728]. Употребленное Пушкиным словосочетание заклю-
чает в себе одновременно и тот и другой смысл: как предопреде-
ленности судьбой, так и того, что предопределяет судьбу, выражая,
таким образом, прямую зависимость личности и судьбы.
Литературные увлечения героини подкрепляются мистиче-
скими склонностями («Татьяна верила преданьям // Простона-
151
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ ДОМИНАНТЫ В СОЗНАНИИ ТАТЬЯНЫ ЛАРИНОЙ
родной старины...» [Пушкин, 5, 101]), в которых можно увидеть
проявление языческого начала: «Здесь нам открывается, — пишет
прот. В. Резников, — поразительная картина религиозной, но язы-
ческой души, для которой Бог еще не высвободился из природы,
и она, желая услышать высшую волю, жадно глядит вокруг. <...>
Оставляя без внимания окружающий бытовой мир, воображение
Татьяны устремлено в “мир иной”; оно напряженно ожидает во-
леизъявления этого невидимого мира через видимый мир приро-
ды. Татьяна ожидает ясного, определенного “слова”. Таким “сло-
вом” для нее и оказывается Онегин. И опознавательным знаком,
неопровержимо в глазах Татьяны свидетельствующим о родстве
Онегина с иным миром, стало отрицание обыденного» [Резни-
ков, 136–137]. Как в поведении вообще, так и в самом чувстве Та-
тьяны к Онегину отчетливо ощущается влияние прочитанных ею
романов, что в авторском изложении интонируется определенной
долей иронии: «...душа ждала... кого-нибудь, // И дождалась...»
[Пушкин, 5, 58]
Татьяна воспринимает Онегина так же, как Ленский воспри-
нимает Ольгу: сквозь призму литературы. По справедливому
суждению Л.С . Выготского, «любовь Татьяны везде изображена
как воображаемая любовь, везде подчеркнуто, что она любит не
Онегина, а какого-то героя романа, которого она представила на
его месте» [Выготский, 285]. «Воображаясь героиней // Своих
возлюбленных творцов» [Пушкин, 5, 59], Татьяна создает в сво-
ем сознании и образ Онегина, экстраполируя на него качества
известных ей литературных героев, — в их ряду автор выделяет
два противоположных полюса: с одной стороны, безукоризненно
добродетельный Грандисон, с другой — Ловлас, воплощение ковар-
ного, но обаятельного зла. В соответствии с этой заимствованной
в романах типологией Татьяна воспринимает и Онегина, пытаясь
установить близость «милого героя» к одному из двух полярно
противоположных типов. Автор, обычно уклоняющийся от пря-
мых характеристик, в этом случае нарушает свой принцип, высту-
пая с открытой оценкой Онегина:
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон [Пушкин, 5, 60].
152
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
В дальнейшем авторское представление о нем выражается еще
отчетливее: в прямых обращениях к героине, которую он как буд-
то стремится предостеречь, возникает образ человека, несущего
в себе гибельное начало, а через мотив соблазна явственно обнару-
живается тема греха:
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний...
<...>
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой [Пушкин, 5, 61–62].
Таким образом, в характере Онегина, формирующемся в созна-
нии читателя столкновением различных мнений и соотнесением
со многими литературными персонажами, одна из сторон выде-
ляется как доминирующая и получает достаточно четкое обозна-
чение. В то же время свойственная ему личностная неопределен-
ность не снимается: продолжая диалог с героиней, задумавшейся
над написанным письмом, автор ставит вопрос, как будто выяв-
ляя не только ее, но и свое собственное «непонимание» истинной
сути Онегина:
Письмо готово, сложено...
Татьяна! Для кого ж оно? [Пушкин, 5, 65]
Своеобразным ответом на этот вопрос становится все дальней-
шее поведение Онегина с Татьяной, отчетливо показывающее, что
основой, доминантой изображения его личности является проти-
воречивость. Прежде всего состояние Онегина после прочтения
письма оказывается прямо противоположным предыдущим автор-
ским характеристикам:
153
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ ДОМИНАНТЫ В СОЗНАНИИ ТАТЬЯНЫ ЛАРИНОЙ
Но, получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нем думы роем возмутил;
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный цвет и вид унылый;
И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он.
Быть может, чувствий пыл старинный
Им на минуту овладел;
Но обмануть он не хотел
Доверчивость души невинной [Пушкин, 5, 80].
В объяснении Онегина с Татьяной проявляется нехарактерная,
казалось бы, для него неподдельная искренность и прямота, не
исключающая, правда, элемента некоторой игры, существования
в определенной роли, тонко уловленного автором («Так пропове-
довал Евгений...» [Пушкин, 5, 83]). «Странное совмещение пред-
ставляет собой ответ Онегина на это письмо, — отмечает исследо-
ватель. — Перед нами обдуманная “проповедь”, — “урок”, который,
в отличие от прежних (дававшихся в “тишине”), не сопутствует
обману, а напротив, являет “души прямое благородство”. Но все же
это определенная роль и поза. Отсюда впоследствии двойствен-
ная оценка события Татьяной» [Тамарченко, 110]. В то же время
комментарий автора, хотя и не лишенный иронического оттенка,
обращает внимание читателя на прекрасные, высокие стороны
личности Онегина:
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство... [Пушкин, 5, 83]
Так в авторском изображении характер Онегина колеблется меж-
ду двумя полюсами, в широчайшем диапазоне от Ловласа до Гранди-
сона. В сознании Татьяны, которая, как и Ленский, воспринимает
мир с детским прямодушием и даже некоторой прямолинейностью,
154
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
невозможно совмещение таких взаимоисключающих качеств в од-
ном человеке, а ее попытки установить близость «милого героя»
к одному из двух полярно противоположных типов остаются без-
успешными. Однако, видя в любви высшую жизненную ценность,
не сомневаясь в предопределенности их встречи («То в вышнем
суждено совете... // То воля неба: я твоя...» [Пушкин, 5, 70]), она
в равной степени готова принять любой из них. Обращаясь в сво-
ем письме к Онегину, она с детской доверчивостью предлагает ему
самому разрешить мучительный для нее вопрос, признавая в нем,
таким образом, наивысшую для себя инстанцию:
Кто ты, мой ангел ли хранитель
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это все пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное... [Пушкин, 5, 71]
«В высшей природе существа Онегина Татьяна не сомневается;
а сомневается лишь в том... абсолютное добро или абсолютное зло
представляет Евгений», — считает прот. Вячеслав Резников. Но
свою волю она готова отдать Онегину, «несмотря ни на что, кем
бы он ни был, посланцем добра или зла» [Резников, 143–144]. Это
находит свое подтверждение в ее мыслях о предстоящем: «Погиб-
ну, — Таня говорит. — Но гибель от него любезна» [Пушкин, 5, 120].
Несмотря на высказанные в заключительных стихах мучающие ее
колебания, сразу же после вопроса, поставленного перед Онеги-
ным, она принимает для себя окончательное решение:
Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю... [Пушкин, 5, 71].
В самом акте «вручения судьбы» проявляется тяготение Татья-
ны одновременно к двум аксиологическим системам. С одной сто-
роны, в ее подчинении страстному чувству («Блаженство темное
155
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ ДОМИНАНТЫ В СОЗНАНИИ ТАТЬЯНЫ ЛАРИНОЙ
зовешь...», — предупреждает ее автор), в готовности отдать душу
во власть своему избраннику обнаруживаются несомненные язы-
ческие черты; с другой стороны, сам акт «вручения себя» является
ярко выраженным свидетельством традиционного национально-
религиозного начала в ее душе. Подтверждение этой мысли со-
держится в одной из работ Ю.М . Лотмана по истории культуры.
Исследуя архаические социокультурные модели, ученый выде-
ляет две, противоположные друг другу, одну из которых (с извест-
ной степенью условности) именует магической, а другую — религиоз-
ной. Принципиальным различием между ними является то, что «в
основе религиозного акта (в противоположность магическому. —
Н. Ж.) лежит не обмен, а безоговорочное вручение себя во власть.
Одна сторона отдает себя другой без того, чтобы сопровождать
этот акт какими-либо условиями, кроме того, что получающая сто-
рона признается носительницей высшей мощи». Таким образом,
«отношения этого типа имеют характер не договора, а безусловно-
го дара» [Лотман: 1981, 4]. В то время как на Западе «договорное
сознание, магическое по своей далекой основе, было окружено ав-
торитетом римской государственной традиции» [Лотман: 1981, 5]
и стало доминирующим, на Руси после принятия христианства
оно осознавалось как языческое по своей природе и было отверг-
нуто. «Построенная в “Домострое” изоморфная модель: Бог во
вселенной, царь — в государстве, отец — в семье — отражала три
степени безусловной врученности человека и копировала религи-
озную систему отношений на других уровнях» [Лотман: 1981, 8].
Религиозная модель, традиционная для национального сознания
и укорененная в нем, становится для Татьяны основой в ее отно-
шении к Онегину, который, в силу сакрализации любовного чувст-
ва, приобретает духовный статус и воспринимается ею в качестве
высшей инстанции.
Сходную мысль, выраженную Д. Дарским в неопубликованном
докладе «Пушкин и Достоевский» (1924), приводит С.Г. Бочаров
в своей работе, посвященной сопоставлению Онегина и Ставро-
гина. Отметив, что «Д. Дарский уподобил и Татьяну у Пушкина,
и Хромоножку у Достоевского евангельским мудрым девам, ожида-
ющим с зажженными светильниками небесного жениха», ученый
далее развивает эту мысль: «Это оправданное уподобление... Обе
156
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
героини переживают самый момент явления героя — как богояв-
ление — как он войдет: “Ты чуть вошел — я вмиг узнала...” . У обеих
результатом прозрения становится развенчание этого чудесного
образа» [Бочаров: 1995, 224].
Личный выбор, совершенный без благословения родителей, не
освященный таинством брака, воспринимается Татьяной, тем не
менее, как единственно верный, поскольку вызван искренним чувст-
вом. Проявляя с точки зрения православных религиозных установок
несомненное своеволие, героиня абсолютно уверена, что действует
в соответствии с Высшей — Божьей волей, так как чувство влюблен-
ности уже само по себе является для нее безусловным свидетельст-
вом высокой истинности всего происходящего в ее душе. Еще более
отчетливо это звучало в черновых вариантах: после стихов «Вся
жизнь моя была залогом // Свиданья верного с тобой» следовало:
Ты мне внушал мои моленья
И веры благодатной жар... [Пушкин, 5, 594]
Так процесс сотворения кумира переходит для пушкинской ге-
роини из литературы в жизнь.
§ 4. «Сон Татьяны»
как семантический центр романа
Проблема личности Онегина, его истинной сущности впервые
встает перед Татьяной после ее «чудного сна», с которого и начи-
нается для нее процесс прозрения. Исследователи давно замети-
ли, что сон Татьяны занимает особое положение в общей системе
пушкинского романа. «Рассказ о сне, — пишет В.М . Маркович, —
выделен уже тем, что, занимая почти полтораста стихов, надолго
прерывает ход реальных событий. Не менее существенно местопо-
ложение этого рассказа: сон Татьяны помещен почти в “геометри-
ческий центр” “Онегина” и составляет своеобразную “ось симмет-
рии” в построении романа. Создается впечатление чрезвычайной
смысловой важности расположенного таким образом фрагмента.
Сон героини сразу же назван “чудным”: это звучит как указа-
ние на его необычную природу. Позже выясняется, что “чудный”
157
§ 4. «СОН ТАТЬЯНЫ» КАК СЕМАНТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР РОМАНА
сон не разгадывается по соннику. <...> Так вырисовывается еще
один намек на то, что перед нами не просто сон в обычном смысле
слова» [Маркович: 1997б, 8]. Обилие фольклорных и мифопоэти-
ческих образов и мотивов с преобладающей в них темой гибели
лишь подчеркивает это. Собственно, тема смерти возникает еще
до описания самого сна, в эпизоде гадания Татьяны: «И вынулось
колечко ей // Под песенку старинных дней...». Автор добавляет,
что «...сулит утраты // Сей песни жалостный напев; // Милей
кошурка сердцу дев» [Пушкин, 5, 103]. Различие между этими дву-
мя народными песнями Пушкин раскрывает в своих примечаниях:
песня о кошурке предвещает свадьбу — песня, услышанная Татья-
ной, предрекает смерть [Пушкин, 5, 195].
После гадания на воске и на улице (на прохожего) Татьяна со-
бирается ворожить в бане, но в последний момент, испугавшись
(«...стало страшно вдруг Татьяне...» [Пушкин, 5, 103]), передумы-
вает, однако не отказывается от гадания «на сон». Как отмечает
комментатор романа, «указание на то, что “Татьяна поясок шел-
ковый сняла” — не простое описание раздевания девушки, готовя-
щейся ко сну, а магический акт, равнозначный снятию креста. Это
доказывается особой функцией пояса, зафиксированной в ряде эт-
нографических описаний русских поверий» [Лотман: 1995з, 653].
Гадание, то есть магическое узнавание судьбы, запрещено рели-
гиозными установками как действие, имеющее целью обретение
особой власти, доступной только Богу. В ходе этого опасного дей-
ствия гадающий вступает в общение с потусторонними силами,
что и случилось с Татьяной, душа которой оказалась беззащитной
перед властью нечистой силы.
И снится чудный сон Татьяне.
Ей снится, будто бы она
Идет по снеговой поляне,
Печальной мглой окружена;
В сугробах снежных перед нею
Шумит, клубит волной своею
Кипучий, темный и седой
Поток, не скованный зимой;
Две жердочки, склеены льдиной,
158
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
Дрожащий, гибельный мосток,
Положены через поток;
И пред шумящею пучиной,
Недоумения полна,
Остановилася она [Пушкин, 5, 104].
Первый же зрительный образ сна — снеговая поляна
—
выводит
к семантике определенной направленности. В мифологических
представлениях, «календарные единицы могут иметь этическую ин-
терпретацию» и «альтернация дня и ночи является элементарной
семантической моделью оппозиций света и тьмы, по которой стро-
ятся все календарные мифологемы», а «представление о частях дня
переносится в мифологии на год и на более длительные сакральные
циклы» (то есть утро метафорически означает расцвет, а «ночь —
гибель растительного мира») [Мифы, 2, 613–614]. Таким образом,
можно со всей определенностью сказать, что картина зимней ночной
поляны имплицитно уже содержит в себе семантику гибели, под-
крепленную и усиленную характеристикой состояния окружающего
героиню мира, — «Печальной мглой окружена».
Поток (ручей, представший перед ней «шумящею пучиной»),
через который проложен «дрожащий, гибельный мосток», — это
в мифопоэтическом плане переправа через реку — устойчивый сим-
вол как свадебной, так и похоронной поэзии. Как указывают уче-
ные, «переправа — преодоление водной преграды, символизиру-
ющей границу между миром живых и миром мертвых или между
девичеством и состоянием замужней женщины. Осмысляется как
наиболее ответственная и опасная часть пути в иной мир, связан-
ная со смертельным риском и испытаниями, результат которых не
предрешен заранее» [СМ, 304].
«Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей». В роли
неожиданного помощника выступает медведь: в то время как Татья-
на «Не видит никого, кто руку // С той стороны подал бы ей», он
«...лапу с острыми когтями // Ей протянул...» [Пушкин, 5, 104].
Не случайно здесь появляется именно медведь: Татьяна гадает на
жениха, а в мифологии восточных славян образу медведя «при-
суща брачная символика. Медведь, приснившийся девушке, сулит
ей жениха и замужество» [СД, 3, 212–213]. Но семантика образа
159
§ 4. «СОН ТАТЬЯНЫ» КАК СЕМАНТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР РОМАНА
этим не исчерпывается. В мифологическом сознании древних мед-
ведь занимает очень значительное место: он «один из основных
персонажей народной зоологии, наделяемый антропоморфными
чертами» [СМ, 211]. Представления о связи медведя с человече-
ским родом очень устойчивы: его подобие человеку толкуется как
«указание на общее их происхождение или происхождение друг
от друга» [Мифы, 2, 128]. Медведь воспринимается как «предок
людей, их старший родственник, наконец, тотем» [Мифы, 2, 129].
При этом нельзя не принимать во внимание, что медведь — амби-
валентный символ. Выступая в североевропейской традиции как
царь зверей [ЭС, 323], он одновременно «осознается как хозяин
нижнего мира. < ...> У многих народов распространено представ-
ление, что М. прежде был небесным существом, наделенным бо-
жественными качествами, но позже спущен небесным богом на
землю за ослушание» [Мифы, 2, 128–129]. На это же указывают
исследователи славянской мифологии: «Повсеместно в этиологи-
ческих легендах происхождение М. связывается с человеком... обра-
щенным Богом в зверя в наказание за провинности», в том числе
«за жажду власти, которая внушала бы людям страх и трепет. < ...>
Считается, что М. близко знается с нечистой силой» [СД, 3, 212].
«В библейской традиции М. соотносится с персидским царст-
вом, несущим смерть и разрушение. В Ветхом и Новом Заветах
рисуется образ медведя — страшного фантастического или даже
апокалиптического зверя [Дан. 7: 5; Апок. 13: 2]. Библейские тек-
сты оказали решающее влияние на последующее символическое
отождествление М. с сатаной. Однако в средневековой традиции
М. еще чаще обозначает греховную телесную природу человека»
[Мифы, 2, 128–130]. Сложная семантическая наполненность этого
образа находит свое отражение и в символической системе сна.
Перебравшись через опасный ручей, Татьяна продолжа-
ет путь: «Пошла — и что ж? медведь за ней!» [Пушкин, 5, 104].
«Пред ними лес... <...> Дороги нет; кусты, стремнины // Мете-
лью все занесены...» [Пушкин, 5, 105]. Образ леса здесь является
чрезвычайно важным: как уже указывалось, в мифопоэтических
представлениях древних, «лес — одно из основных местопребы-
ваний сил, враждебных человеку... через лес проходит путь в мир
мертвых» [Мифы, 2, 49]. Пытаясь убежать от «косматого лакея»
160
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
и слыша его за собой, Татьяна «трепетной рукой // Одежды
край поднять стыдится...» [Пушкин, 5, 105]. Эта психологическая
деталь соотносится с еще одной гранью сложного мифологиче-
ского образа медведя: воплощения в нем персонифицированной
похоти [Мифы, 2, 130].
Шалаш в лесу, куда медведь приносит упавшую в снег Татьяну, — ме-
сто пребывания нечистой силы, дьявольский мир, антидом, хозяи-
ном которого является Онегин («Так, он хозяин, это ясно...» [Пуш-
кин, 5, 107], — понимает Татьяна, заглянув в щелку двери). Намек
на инфернальное начало в Онегине содержался уже в обращенных
к Татьяне словах медведя об их «кумовстве»: «Медведь промолвил:
“Здесь мой кум. // Погрейся у него немножко!”» [Пушкин, 5, 106].
Тайные, скрытые стороны личности Онегина открываются Татьяне
в ее сне, который «есть провал в иную реальность, сверхреальность:
в мир первосущностей и первосмыслов. <...> На таком уровне сон
Татьяны есть сюжет о “поединке роковом” ...Добра и Зла внутри двух
душ, и Татьяны, и Евгения. Ибо встречаются в иномирии-“лесу” имен-
но их “освободившиеся” во время сна души» [Новикова: 1995, 291].
В своем подсознании Татьяна удивительным образом проникает
в подсознание Онегина, в его «подполье». В молодости он отдал свою
душу в полную власть страстям — теперь страсти владеют им. Особен-
но очевидным это становится в следующем эпизоде:
Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо... [Пушкин, 5, 108].
В своих примечаниях к роману Пушкин уделил особое внима-
ние этим стихам: иронический выпад в сторону современных ему
критиков, которые, по его словам, находили «в этих стихах непо-
нятную для нас неблагопристойность» [Пушкин, 5, 196], давал воз-
можность поэту акцентировать их особый смысл. На определенной
семантике этих стихов настаивал и В. Набоков в своих комментари-
ях к роману, обращенных к иноязычному читателю: «Глагол “увле-
кать”, — писал он, — ...с одержит определенный оттенок, имеющий
161
§ 4. «СОН ТАТЬЯНЫ» КАК СЕМАНТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР РОМАНА
значение соблазняющих уговоров и обольщения, что, вне всякого
сомнения, и видно из этого пассажа. “Слагает” следующей строки...
в данном контексте передает поразительную вялость, скованность
и податливость тела героини. Глагол использован здесь в смысле,
близком к глаголу “укладывать” — значение, усиливающее намерен-
ность и целенаправленность действий Онегина» [Набоков, 512].
Представляется совершенно справедливой мысль о том, что
«собственно-эротическое толкование этого эпизода и верно,
и очень важно в контексте романа. Перед нами неудавшаяся по-
пытка соблазнения... силой “темной страсти”, самодовлеющей
эротики» [Новикова: 1995, 291]. Проводя ассоциативные парал-
лели, современный исследователь приходит далее к выводу, что
«Евгений романа (подобно Евгению петербургской повести)...
тоже “обуянный силой черной”. А таков и есть “духовный статус”
фольклорного вампира. Именно в фольклорно-мифологическом
мире сна Татьяны этот смысл выступает вперед. Поэтому допу-
стимо двойное толкование цитированного выше эпизода. Онегин
“клонит голову... на плечо” Татьяны для поцелуя или для любовной
ласки. Однако “сила черная”, упырическое начало, “обуявшее” ге-
роя, изготавливается для укуса в шею. Оттого-то, когда в этот мо-
мент “вдруг Ольга входит, за нею Ленский; свет блеснул...” — упырь
“дико... очами бродит, и незваных гостей бранит”: гости помешали
ему осуществить во мраке свое намерение. Так в мифосюжете сна
Татьяны Ольга и в особенности Ленский исполняют роль замести-
тельной жертвы. Они оттягивают на себя “ужасный умысел”, из-
начально направленный на Татьяну» [Новикова: 1995, 291]. Фоль-
клорно-мифологическая трактовка эпизода представляется весьма
интересной, но, даже если оставить ее без внимания, невозможно
не увидеть всей тяжести прегрешения Онегина.
В связи с этим необходимо упомянуть, что в период работы над
пятой главой романа Пушкиным была создана также стихотвор-
ная сказка «Жених». Ее сюжет, как указывают авторы примечаний
к Собранию сочинений, «широко распространен, но, по-видимому,
для Пушкина непосредственным источником явилась одна сказка
сборника братьев Гримм. Однако Пушкин не следовал ей буквально.
Он придал сказке характерный русский народный стиль и во мно-
гом изменил отдельные подробности» [Пушкин, 4, 578]. Речь идет
162
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
о сказке «Разбойник-жених» [Бр. Гримм, 119–122], центральное со-
бытие в которой — разоблачение главного героя, в действительности
оказавшегося людоедом и посватавшегося к дочке мельника, чтобы
впоследствии съесть ее. Пушкин в своем произведении (у ученых су-
ществуют разногласия по вопросу об определении его жанра) исполь-
зует другой распространенный сюжетный ход, получивший название
«джентльмен-разбойник». «Образ “жениха” строится в пушкинской
сказке очень непросто, неоднозначно. < ...> Впервые “жених” непо-
средственно появляется перед читателем, когда, правя “лихой трой-
кой”, мчащейся прямо по людям, он “вихрем” проносится мимо На-
таши. Перед нами образ завоевателя, победителя, силой берущего
от жизни все, что ему угодно... В характеристике, которой наделяет
“жениха” сваха, угадывается тот же смысл исключительности его по-
ложения в мире, отмененность для него общих законов: “богат, умен,
ни перед кем // Не кланяется в пояс, // А как боярин между тем //
Живет не беспокоясь”» [Поволоцкая: 1998, 11].
В немецкой сказке преступление описывается с натуралистиче-
скими подробностями: «...вернулась домой разбойничья злая шай-
ка. Притащили разбойники с собой какую-то девушку; они были
пьяные и не обратили внимания на ее вопли и крики. Дали они ей
выпить три полных стакана вина: один стакан белого, другой крас-
ного, а третий стакан янтарного, и у нее от этого напитка разорва-
лось сердце. Потом сорвали они с нее красивое платье, положили
ее на стол, порубили на куски ее красивое тело и посыпали его со-
лью» [Бр. Гримм, 120]. В противоположность этому рассказ пушкин-
ской героини, оказавшейся случайной свидетельницей страшного
происшествия, предельно лаконичен и даже современникам поэта
мог быть не совсем понятен: «Злодей девицу губит, // Ей праву
руку рубит» [Пушкин, 4, 416]. (Нелишне заметить, что в немецком
источнике жертве также отрубали — но не руку, а палец, и причина
имела чисто практический характер: «Заметил один из разбойников
на мизинце убитой девушки золотое кольцо, но снять его сразу не
смог, тогда он схватил топор и отрубил ей палец» [Бр. Гримм, 120].)
Предлагаемое современным исследователем объяснение злодейст-
ва пушкинского «жениха» представляется очень точным и верным.
«“Злодей девицу губит” — формула, которую можно прочитать и как
“убивает девицу”, и как “лишает невинности”; вторая формула в сво-
163
§ 4. «СОН ТАТЬЯНЫ» КАК СЕМАНТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР РОМАНА
ем прямом значении имеет смысл бесцельного кровавого злодейст-
ва, однако если ее прочесть как перифразу “лишает невинности”,
то обнаружится ее глубокий сакральный смысл, а именно: девица
погублена для брака, то есть она не может обручиться, отдать свою
руку мужу, и именно поэтому точно указывается, что злодей отруба-
ет правую руку» [Поволоцкая: 1998, 10].
Грех «погубления», которым в «Женихе» отмечен главный ге-
рой, «светский молодой человек, веселый гуляка, может быть,
гусар, победитель, берущий от жизни то, что ему угодно, не
знающий ни веры народной, ни обычаев народных» [Поволоц-
кая: 1998, 13–14], в еще большей степени свойствен и Онегину,
каким он предстает в сне Татьяны. В пушкинской сказке преступ-
ление совершается прежде всего как телесное, физическое насилие
над беззащитной жертвой — в романном сне перед читателем от-
крывается картина соблазнения неопытной души героини, кото-
рая, как определил ранее автор, «любит не шутя // И предается
безусловно // Любви, как милое дитя» [Пушкин, 5, 66]. В связи
с этим возникает евангельская параллель: «не бойтесь убивающих
тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может
и душу и тело погубить в геенне» [Мф. 10: 28].
Совершенно искренне говоря влюбленной в него девочке о сво-
ем братском к ней отношении, являя ей «души прямое благородст-
во», Онегин при этом упускает из виду иную сторону своей души —
привычную к навыкам игрового поведения, отравленную «наукой
страсти нежной», что со всей определенностью и проявится на
Татьяниных именинах. Именно эта — оборотная — сторона и от-
крывается Татьяне в ее сне. Подчинившись страстному влечению,
Онегин не только нарушает братские основы (которые в христиан-
ском сознании являются главными основами жизни) — в противо-
положность собственным словам («Я вас люблю любовью брата...»
[Пушкин, 5, 82]), он идет на обольщение, на соблазн невинной
и чистой души, доверчиво открывшейся ему. Именно об этом ска-
зано в Евангелии: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих
в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный
жернов на шею и потопили его во глубине морской. Горе миру от
соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку,
через которого соблазн приходит» [Мф. 18: 6–7]. Так начинает от-
164
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
четливо звучать тема греха, получающая еще более яркое развитие
в следующем эпизоде сна, ставшем пророческим. Здесь этический
угол зрения, нравственная призма применена к важнейшему в ро-
мане событию — дуэли, и благородный «поединок чести» предстает
как злодейское убийство, орудием которого становится «длинный
нож», главный атрибут душегуба-разбойника. Разбойничье начало,
неожиданно проявившееся в светском денди, петербургском ари-
стократе, показывает его внутреннюю принадлежность к антимиру,
хаосу, «пространству, обитаемому чудовищами, инфернальными си-
лами или людьми, которые с ними связаны» [Лотман: 1996б, 189].
«Чудный сон», оказавшийся «вещим», а также параллель с героем
сказки «Жених» раскрывают личность Онегина с неожиданной
стороны, позволяя выявить двойственную сущность этого самого
известного пушкинского героя.
Сложность и неоднозначность душевной организации Оне-
гина, приоткрытая в «чудном сне», начинает волновать Татьяну,
но только после происшествия на именинах, трагической дуэли
и отъезда героя из деревни она по-настоящему задумывается над
загадкой его личности. Большую роль в процессе ее прозрения
сыграло, как известно, посещение онегинского дома, ставшее пе-
реломным моментом в духовной биографии пушкинской героини,
важнейшей вехой в ее судьбе. Татьяну, посещающую дом Онегина
после его отъезда из деревни, автор не случайно называет «пи-
лигримкой»: для нее это в определенном смысле пространство
сакральное (пилигрим, по Далю, — «паломник или странник, хо-
дящий по святым местам» [Даль, 3, 111]). «Вход Татьяны в дом
Онегина воспринимается как вход в его внутренний мир, в его
душу» [Слонимский, 327]. Взгляд на своего «кумира» изнутри при-
водит героиню к новому представлению о нем:
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава Богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
165
§ 4. «СОН ТАТЬЯНЫ» КАК СЕМАНТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР РОМАНА
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он? [Пушкин, 5, 150]
В характеристике Онегина отчетливо различаются две части,
разделенные между собой вопросом «Что ж он?». В первой части
содержится его прежний образ в сознании Татьяны, то, каким она
представляла его раньше; вторая часть отражает ее представление
о нем теперь. «Сам по себе герой и его “плащ”, до этого составляв-
шие неразделимо единый образ Онегина для Татьяны, теперь в ее
представлении отделяются друг от друга и сопоставляются как обра-
зец и “список”. Татьяна рассматривает как бы переводную картинку,
кальку» [Бочаров: 1974, 81]. В самом течении ее мысли отражен
процесс свержения кумира: образ «высокого» героя, представлен-
ного в двух противоположных вариантах, но в обоих случаях со-
храняющего свою исключительность, сменяется портретом, на
котором запечатлен человек, ничтожный по своей сути. Однако,
судя по авторским описаниям, Онегин не исчерпывается ни тем,
ни другим. Вернее, как это ни парадоксально, он в какой-то степени
определяется и тем, и другим, что и является причиной прямо про-
тивоположных трактовок его характера исследователями.
«Обыкновенность и ничтожность» как главные черты Онегина
подчеркивал еще один из первых критиков романа, И.В . Киреев-
ский. Выделяя в качестве доминанты образа пустоту, он предложил
этому свое объяснение, отказав пушкинскому герою в психоло-
гической определенности: «...Онегин есть существо совершенно
обыкновенное и ничтожное. <...> Сам Пушкин, кажется, чувствовал
пустоту своего героя и потому нигде не старался коротко познако-
мить с ним своих читателей» [Киреевский, 80–81]. В то же время
на безусловной «исключительности» Онегина как «высокого» героя
настаивал Белинский: утверждая, что «он был не из числа обыкно-
венных, дюжинных людей», критик даже «озлобленный ум» его рас-
сматривал как «признак высшей натуры» [Белинский, 6, 383]. Резко
166
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
возражая читателям, упрекавшим героя в безнравственности, он
писал: «Онегин совсем не изверг, не развратный человек, хотя в то
же время и не герой добродетели. К числу великих заслуг Пушкина
принадлежит и то, что он вывел из моды и чудовищ порока и героев
добродетели, рисуя вместо их просто людей» [Белинский, 6, 375].
По поведению Онегина действительно трудно определить,
к чему более склонна его натура, что доминирует в его характере.
Но происходит это, в первую очередь, не в силу его невероятной
душевной сложности, а из-за его равной открытости как светлым,
так и темным силам и абсолютно равной готовности как к Добру,
так и ко Злу. Сознание своей исключительности, являясь основой
его полного пренебрежения ко всему окружающему миру, к нрав-
ственным законам и принципам, рождает в нем стремление к бес-
предельной свободе и становится причиной его безграничного
своеволия. В конечном итоге ядро личности в сложно организо-
ванной структуре образа Онегина оказывается пустым, посколь-
ку в нем отсутствует самое главное: ценностно значимое начало1.
Именно это главное понимание о нем обретено Татьяной. Про-
должая любить, она освободила свою душу от власти любимого
человека, и теперь он оказался не волен над ней. Кумир исчез,
и исчезла власть Судьбы. Такой предстает перед героем и читате-
лем Татьяна в последней, восьмой главе романа, где завершается
история взаимоотношений главных героев.
§ 5. Идея Дома в системе ценностей
главных героев
Никакие другие ситуации пушкинского романа не вызывали,
как известно, столько споров и разноречий, как финальная. При
этом внимание исследователей обычно привлекала проблема внут-
ренних, душевных изменений, происшедших в главных героях
и напрямую связанных с их дальнейшей — внетекстовой — судьбой.
Вопрос «Что сталось с Онегиным потом?», поставленный когда-то
1 Пустота онегинской души, образовавшаяся из-за отсутствия в ней Бога, напо-
минает тот пустой дом, остающийся «незанятым, выметенным и убранным», куда
возвращается «нечистый дух», приведя с собою еще «семь других духов, злейших
себя» [Мф. 12: 43–45].
167
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
Белинским [Белинский, 6, 396], и до последнего времени оставался
предметом обсуждения. В отличие от великого критика, сформули-
ровавшего этот вопрос в качестве риторического и декларировав-
шего принципиальный отказ от ответа, многие последующие иссле-
дователи стремились «дополнить» реальный, санкционированный
самим автором текст романа каким-либо «концом». Наибольшую
популярность приобрела версия о «декабризме» Онегина и его по-
следующей ссылке в Сибирь или гибели на Кавказе. Главной осно-
вой и единственным источником для этой версии послужили воспо-
минания М.В . Юзефовича, согласно которым «Онегин должен был
или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов» [Юзе-
фович, 107]. Особенно яркое свое воплощение эта версия нашла
в известной книге Г.А . Гуковского «Пушкин и проблемы реалистиче-
ского стиля». Идея внутреннего перерождения пушкинского героя
обосновывалась влиянием на него трех факторов: дуэли с Ленским,
путешествия по России и любви к Татьяне. Рассмотрев все эти об-
стоятельства, ученый пришел к выводу, что Онегин «может выйти
на площадь четырнадцатого декабря» [Гуковский: 1957, 271], моти-
вируя такую возможность душевными изменениями, происшедши-
ми, в первую очередь, во время онегинского путешествия. В связи
с этим предположением Г.А. Гуковского в научной литературе сло-
жилась в дальнейшем вполне определенная и устойчивая концеп-
ция «полного возрождения» Онегина, поддержанная, в частности,
такими видными пушкинистами, как С.М . Бонди и Г.П . Макогонен-
ко [Бонди: 1957, 23–24; Макогоненко: 1963, 179].
Анализируя первоначальный замысел поэта, оба исследовате-
ля приходят к выводу об участии Онегина в тайном обществе как
прямом свидетельстве возрождения героя, которое происходит
после его путешествия по России. «Глава, посвященная путеше-
ствию Онегина, целиком до нас не дошла, — пишет Г.П . Макого-
ненко. — Но дошедшие строфы отчетливо рисуют обновленного
Онегина» [Макогоненко: 1963, 108]. «Странствия подготавливали
Онегина к декабризму» [Макогоненко: 1963, 110], — делает вывод
ученый. — «Особую роль в нравственном возрождении Онегина...
сыграло путешествие по России. Несомненно, эволюция обуслов-
лена прекрасной основой характера Онегина, высокими индиви-
дуальными качествами его личности. В восьмой главе Пушкиным
168
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
дан уже новый, изменившийся, прошедший через горнило испы-
таний Онегин» [Макогоненко: 1963, 121]. Стремлением к боль-
шей объективности отличалась позиция Б.С . Мейлаха, готового
«гипотетически допустить, что Онегин “пристал” к среде декаб-
ристов», но считавшего «дискуссионным и малообоснованным»
[Мейлах: 1990, 293; 292] утверждение о полном духовном и по-
литическом возрождении Онегина в восьмой главе. Обращаясь
к коллегам, ученый призывал: «Не нужно отрываться от реально-
сти пушкинского романа, подменять гипотезы конструировани-
ем “другого Онегина”, превращать его воображаемую эволюцию
в действительную» [Мейлах: 1990, 291].
Необходимо заметить, что сторонники концепции «возрожде-
ния» не учитывали, в каком душевном состоянии пребывает пуш-
кинский герой во время путешествия. А между тем в кратком очер-
ке онегинской жизни, данном в восьмой главе (строфы XII—XIII),
автор специально останавливается на психологическом состоянии
героя, оставшемся неизменным за это время:
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест.
<...>
Оставил он свое селенье.
<...>
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как все на свете, надоели [Пушкин, 5, 170–171].
«Ошибка сторонников концепции “возрождения” Онегина, за-
вышающих роль путешествия в эволюции Онегина, проистекает
оттого, что состояние Онегина определяется умозрительно, вы-
водится из объективных картин, которые даны взглядом автора
169
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
(но не героя!)» [Никишов, 237], — справедливо отмечает автор
недавно опубликованной монографии о пушкинском романе.
В единственной строфе путешествия, развернуто рисующей ду-
шевное состояние героя, он предстает предельно подавленным
и измученным все более усиливающимся за этот период чувством:
И мыслит, грустью отуманен:
Зачем я пулей в грудь не ранен?
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма — ах, Создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!.. [Пушкин, 5, 201–202]
Вне всякого сомнения, психологическое состояние Онегина
во время путешествия определяет звучащее рефреном слово «то-
ска!». Приходится, таким образом, констатировать, что Онегин
возвращается в Петербург в состоянии внутренней пустоты и пол-
ного равнодушия к жизни. В прямой авторской характеристике,
данной в строфе XXI, где описывается состояние Онегина после
первой по его возвращении встречи с Татьяной, хорошо заметна
дистанция между автором и героем, которая является своеобраз-
ным сигналом авторского отношения:
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности — любовь? [Пушкин, 5, 175]
Перечень авторских вопросов, остающихся без ответа, создает
ситуацию вариативности: читателю как бы предлагается выбор,
но при этом не исключается и возможность объединения всех пе-
речисленных вариантов. Пояснение автора о том, какой именно
Татьяной Онегин
170
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
...з анят был одной,
Не этой девочкой несмелой,
Влюбленной, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней,
Но неприступною богиней
Роскошной, царственной Невы [Пушкин, 5, 177],
дополняется библейской аллюзией, которая через мотив соблазна
вводит тему первородного греха — главной и основной причины
отпадения человека от Бога:
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу;
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай [Пушкин, 5, 177–178].
Имплицитно присутствующий здесь мотив гордости намечает
прямую перекличку с эпиграфом к роману: «Исполненный тще-
славия, он сверх того обладал той особенного рода гордостью,
которая побуждает с одинаковым безразличием признаваться как
в добрых, так и в дурных поступках, — следствие чувства превос-
ходства, быть может воображаемого. Из частного письма» [Пуш-
кин, 5, 6]. Из частного письма — «это мистификация Пушкина, —
комментирует С.Г. Бочаров. — Он сам сочинил этот французский
текст в конце 1823 г. в Одессе, по окончании первой главы “Онеги-
на”. Именно к 1-й главе и был вначале поставлен эпиграфом этот
текст, при ее отдельной публикации в 1825 г. Однако в 1833 г. Пуш-
кин повысил этот текст в значении, когда в первом полном изда-
нии “Евгения Онегина” изъял его из 1-й главы и выдвинул впереди
всего романа как общий эпиграф» [Бочаров: 1995, 212]. Много-
кратно откликаясь в событиях романа, эпиграф становится свое-
образным семантическим ядром, определяющим характер героя.
Рассказ о чувствах, внезапно охвативших Онегина, предваряет-
ся лирическим отступлением, в котором на первый план выдвига-
ется антитеза весны и осени человеческой жизни:
171
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям...
<...>
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг [Пушкин, 5, 178].
Непосредственно после этих стихов следует рассказ о влюблен-
ном Онегине, названный Ю. Чумаковым «микроновеллой взрыв-
ной маниакальной страсти» [Чумаков, 242]. Такой композицион-
но-монтажный «стык» создает в сознании читателя семантический
перенос: влюбленность Онегина постигается через образ «страсти
мертвой» (возможно, именно этим и вызван авторский возглас со-
жаления «увы!»), определяя ее восприятие:
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей [Пушкин, 5, 179].
«Каким-то Дон Жуаном не к месту и не ко времени, из последних
сил пытающимся добиться желаемого, вызывающим сострадание,
но в какой-то мере и смешным вырисовывается здесь герой рома-
на, — справедливо считает В.Е . Хализев. <...> — Увлечение Онегина
172
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
Татьяной, запечатленное в начале главы и его письме, — это пережи-
вание сильное и глубокое, влюбленность страстная и всепоглоща-
ющая. Вместе с тем это чувство, дает нам ощутить автор, замешано
на дрожжах издавна присущего Евгению эгоцентризма, побуждаю-
щего его мысленно упрекать Татьяну за невнимание и холодность.
<...> Пушкинский герой, как и во времена своей петербургской мо-
лодости, исполнен воли к любовной победе и действует по опреде-
ленному плану: энергично, стремительно. <...> Что-то рассудочно-
холодное, “изначально онегинское” примешивается к его страстной
влюбленности: нежелание отстать; голова, полная упрямой думой;
зоркий, прилежный взгляд... <...> За всем этим обнаруживается ду-
ховная непросветленность сильного и искреннего чувства Онегина.
... к любви героя примешивается тщеславное стремление» [Хали-
зев: 2005а, 83–84]. Мнение многих исследователей о внутреннем
преображении Онегина, наступившем в пору влюбленности, мо-
тивируется обычно силой и глубиной чувств, охвативших его. Не
случайно и Ахматова считала, что в 8-й главе Пушкин изобразил
«влюбившегося по-настоящему Дон-Жуана», ведь «в начале рома-
на Онегин, конечно, законченный Дон-Жуан» [Ахматова, 151]. Но
в сочувственном авторском комментарии, сопровождающем опи-
сание Онегина, хорошо заметна изрядная доля иронии, которая
«вспыхивает не только вслед онегинскому письму, но и непосредст-
венно предшествует ему, заведомо бросая тень сомнения на глубо-
кость “сердечного страданья” героя» [Глушкова: 2000а, 231].
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет — и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам [Пушкин, 5, 179].
Не отвергая саму мысль о преображении Онегина под влияни-
ем зародившегося в нем чувства к Татьяне, В.Е . Хализев высказы-
вает свое предположение о том конкретном времени, когда оно
совершается. «Онегин начала главы, влюбившийся в Татьяну при
первой же петербургской встрече, далеко не равен Онегину ее по-
173
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
следних эпизодов» [Хализев: 2005а, 82], — считает ученый. — «Важ-
нейший и безусловно благой сдвиг в душе героя произошел, когда
он удалился от света. Пора уединенного пребывания в своем каби-
нете, по-видимому, и ознаменовалась поворотом в душе пушкин-
ского героя» [Хализев: 2005а, 87]. Однако описание петербургско-
го затворничества Онегина, погруженного в чтение, уносящегося
в своем воображении в прошлое, в «мечты, желания, печали»,
также не свободно от иронической интонации, в художественной
системе романа являющейся неизменным признаком сниженного
авторского отношения к герою:
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой бестолковый ученик [Пушкин, 5, 184–185].
Напрашивающаяся здесь параллель с юным Онегиным, не умев-
шим отличить «ямба от хорея», вскрывает один и тот же поверх-
ностно-шаблонный подход к поэзии: по этой логике постижение
«стихов российских механизма» и есть главное условие, чтобы
«сделаться поэтом».
В этом же ключе дается и последующее изображение героя с его
«условно-поэтическим» по своим внешним признакам поведением:
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один,
И перед ним пылал камин,
И он мурлыкал: Benedetta
Иль Idol mio и ронял
В огонь то туфлю, то журнал [Пушкин, 5, 185].
Удалившись от света, сидя в одиночестве перед пылающим ка-
мином, в «поэтическом» рассеянии («ронял // В огонь то туфлю,
то журнал»), Онегин всецело занят мыслями о Татьяне. В повест-
174
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
вовании это передается многозначительной деталью — ее образ
вызывает в его сознании определенные ассоциации: Benedetta —
благословенна и Idol mio — мой кумир [Пушкин, 5, 630]. Состояние
внутренней пустоты, постоянной тоски, ставшее плодом онегин-
ского скептицизма, еще более укрепилось в нем во время путеше-
ствия — отсюда рефрен «тоска, тоска!». Но отсутствие идеалов
губительно и непереносимо для человеческой души, которой
всегда необходимо нечто возвышенное и прекрасное. Жажда иде-
ала — это проявление внутренней потребности человека в чем-то
высшем, может быть даже недостижимом. Таким Татьяне когда-то
представлялся Онегин — теперь такой для него стала Татьяна. При
отсутствии в душе Бога в ней неминуемо появляются кумиры — так
пустота онегинской души заполняется Татьяной как божеством.
При первой их встрече в деревне чувство влюбленности
не могло еще появиться в онегинской душе: и сама душа его не
была готова, и в той Татьяне трудно было разглядеть предмет
обожествления. Теперь, увидев Татьяну «неприступною богиней»
[Пушкин, 5, 177], пушкинский герой и воспринимает себя, и стро-
ит свое поведение в соответствии именно с этой логикой — как
поклоняющийся божеству, кумиру, идолу. Особенно отчетливо это
проявляется в его письме к ней, где он фактически уже предлагает
ей «спасти» или «погубить» его:
...поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
<...>
Все решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе [Пушкин, 5, 181–182].
Многих исследователей удивляло, как требовательно в своем
письме обращается Онегин к Татьяне. Но именно по такому прин-
ципу всегда и строятся взаимоотношения человека с его кумиром,
175
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
власть которого, как это ни парадоксально, предполагает одно-
временно и обратную власть над ним, «обладание» им1. «В заклю-
чительной сцене, — считает В.Е . Хализев, — ощутимо меняются
формы поведения Евгения. < ...> Не произнесший ни слова, непо-
движный, Онегин напоминает вернувшегося блудного сына. В его
молчаливом бездействии угадывается благоговейно-просветлен-
ный и покаянно-скорбный настрой души...» [Хализев: 2005а, 90].
Сравнение Онегина с блудным сыном, однако, представляет-
ся абсолютно неправомерным. Суть в том, что сама мифологема
«блудного сына» уже заключает в себе сюжетную основу евангель-
ской притчи — подразумеваемые отцовско-сыновние отношения.
(Не случайно замена главного члена в этом словосочетании — типа
блудный жених, блудный муж и т.п. — сразу переводит высказыва-
ние на совершенно иной семантический уровень, переключая его
в однозначно бытовой план и наделяя иронической тонально-
стью — в противоположность блудной дочери.) Предельная же ме-
тафоричность евангельского текста предполагает прочтение его
в особом, религиозном ключе, и только в этом случае становится
понятен сакральный смысл притчи — возвращение заблудшего
человека к Богу Отцу через покаяние и искупление. Для христи-
анского сознания этот евангельский сюжет «изначален и опре-
деляющ. Им задан ритм не только отдельной частной жизни, но
и всей мировой истории. Все человечество, весь “многообразно-
единый” Адам — это блудный сын, отошедший после грехопадения
от Отца и возвращающийся к нему через мучения, страдания, за-
блуждения, окунувшийся в зло мира, подпавший под его власть»
[Чернов, 152]. Таким образом, главное, что отличает возвративше-
гося домой, к отцу блудного сына, — смирение. Все петербургское
поведение Онегина с Татьяной свидетельствует о противополож-
ном: в нем чувствуется даже определенное раскаяние в прошлых
ошибках («Как я ошибся, как наказан!» [Пушкин, 5, 181] — пишет
он ей), но совершенно нет смирения. Однако и раскаяние его тоже
неполно. Среди причин своего отъезда из деревни Онегин назо-
1 Исследуя различные языческие культы, Л.А . Тихомиров подтверждает вывод,
сделанный и другими учеными: жертвоприношение по форме своей «имеет целью
приобрести расположение богов, в действительности же является средством рас-
поряжаться ими» [Тихомиров, 71].
176
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
вет и эту: «Еще одно нас разлучило... // Несчастной жертвой
Ленский пал...» [Пушкин, 5, 180–181], как бы возлагая вину на
роковые обстоятельства и тем самым снимая ее с себя. Так вновь
возникает мотив судьбы, обращая читателя к проблеме внешней
и внутренней свободы человека.
Раздумья над личностью любимого человека привели в свое время
Татьяну к размышлениям о смысле жизни, «о выборе пути и цели, ос-
вященных нравственным ориентиром» [Красухин, 177]. Изменения,
происшедшие в ценностной иерархии, перестраивают и картину
мира героини — теперь одно из самых высоких мест в ней занимает
Дом. Именно этим, в первую очередь, обусловлено согласие Татья-
ны на брак, непонятное для многих исследователей. Сама идея Дома
в романе, вне всяких сомнений, изначально связана именно с семьей
Лариных: при всей их духовной ограниченности главными и опреде-
ляющими в жизни для них являются домашний уют и семейное те-
пло, объединяющее и связывающее их всех. Об этом свидетельствует
и отношение Татьяны к ее близким: ярко выраженное внутреннее
несходство («Она в семье своей родной // Казалась девочкой чу-
жой...» [Пушкин, 5, 47]) не становится преградой к ощущению родст-
ва — Татьяна испытывает несомненную душевную привязанность не
только к няне (это отмечено многими исследователями), но и к мате-
ри, и к Ольге. Особенно ярко это проявляется в эпизоде прощания
с младшей сестрой, где ее эмоциональное состояние отчетливо пере-
дается в форме несобственно-прямой речи:
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед...
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена [Пушкин, 5, 145].
Идея дома как важнейшей ценностной категории, сформиро-
ванная в сознании Татьяны патриархальным деревенским укла-
дом, прямо противоположна мировоззренческим принципам, ха-
177
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
рактерным для человека Нового времени, каким является Онегин.
Особенно явно и отчетливо это проявилось в эпизоде их первого
объяснения. В ответ на ее признание в любви он не случайно сразу
же заговорил о семейной жизни, отказом от привычной любовной
игры проявляя благородные черты своей натуры. Хорошо поняв
это, Белинский писал об Онегине: «Если его могла еще интересо-
вать поэзия страсти, то поэзия брака не только не интересовала
его, но была для него противна» [Белинский, 6, 389].
Дом и семья не представляют для Онегина никакого интереса
и даже отталкивают своей кажущейся монотонностью, поэтому
в сознании героя, в его ценностной иерархии дому отводится
очень низкое место. В его объяснении Татьяне возникает оппози-
ция дом — мир («Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить
захотел...» [Пушкин, 5, 81]), где «домашний круг» воспринимает-
ся как ограниченное, замкнутое пространство, которое лишает
человека свободы и из которого, по мысли Онегина, нет выхо-
да в большой мир. Так возникает в его сознании четкая антитеза
дом — свобода. Нельзя при этом не отметить, что Онегин никогда
не имел настоящего дома: его роскошная квартира в Петербурге
не может восприниматься иначе как псевдо-дом, ложный дом; его
дом в деревне, доставшийся в наследство от дяди, не успел стать
для него настоящим, а после отъезда из деревни он окончательно
погружается в состояние бездомья. Напрямую связанное с душев-
ной пустотой, вызванной отсутствием ценностного стержня, это
состояние спровоцировано и ситуацией «отказа от невесты». На
подобную ситуацию обратил внимание А.М. Панченко при рас-
смотрении широко известной и на протяжении долгого времени
пользовавшейся популярностью «Повести о Горе-Злочастии», со-
зданной в XVII веке анонимным автором.
Учеными давно было замечено, что сюжетная основа этой по-
вести напрямую соотносится с евангельской притчей о блудном
сыне, хотя ее событийная канва носит оригинальный характер.
Герой повести, безымянный «молодец», захотев устроить жизнь
«как ему любо», ушел из родного дома, от родителей, чтобы жить
«по своей воле». Вскоре, поддавшись соблазну, он нарушил глав-
ный родительский наказ, пропив «на кабацком дворе» нажитые
деньги. Оставшись без «драгих порт» и рубашки, молодец, одетый
178
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
в «гунку кабацкую» и обутый «в лапотки», отправился «на чюжу
страну, далну, незнаему», от стыда не решившись вернуться домой.
Несмотря на неудачное начало самостоятельной жизни, герою по-
вести удается в дальнейшем поправить свои дела: случайно попав
на пир к незнакомым людям, он ведет себя со скромностью, до-
стойной истинного христианина:
«Пришел молодец на честен пир,
крестил он лице свое белое,
поклонился чюдным образом,
бил челом он добрым людем» [Повесть о Горе, 244].
Именно поэтому его встречают уважительно, несмотря на
его затрапезный вид, и сочувствуют, узнав о причине его печа-
ли. Послушав совета добрых людей иметь «смирение ко всем»
и держаться «истинны с правдою» [Повесть о Горе, 246], моло-
дец начал жизнь заново, «умеючи». Дела его пошли в гору, он
решил жениться, «присмотрел невесту себе по обычаю» и со-
звал «честен пир», во время которого, не удержавшись, похва-
лился своим богатством перед всеми гостями. Именно с этого
момента и начались настоящие его мытарства: к нему привяза-
лось Горе-Злочастие, избавиться от которого молодцу удалось
лишь в монастыре.
В противоположность другим исследователям, А.М . Панченко
считает, что «кульминация этого произведения — не похвальба
молодца на пиру, как часто полагают, а отказ героя от невесты,
т.е. отказ от рода-племени. Горе “излукавилось”, явилось молодцу
во сне в облике архангела Гавриила. Это не наудачу выбранный
авторитет: в Евангелии он благовествует деве Марии о рождении
сына, а в повести, по принципу обратной симметрии, лжеархан-
гел заставляет молодца отречься от присмотренной девицы и тем
самым от детей, которым не суждено родиться. Отречение от
рода, — продолжает свою мысль ученый, — тождественно выбору
индивидуальной судьбы», которая с традиционной точки зрения
«есть одиночество и отщепенство» [Панченко: 1996, 186]. Отказ
героя от невесты, то есть от семьи, от дома, означает его принци-
пиальный и безусловный разрыв со всем, что является для него
179
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
род-ственным: с родом, народом, родиной1. В литературной тра-
диции одной из самых распространенных сюжетных ситуаций
(архетипом которой послужила притча о блудном сыне) является
уход героя из дома и его возвращение домой. При этом именно через
отношение героя к дому выявляется вектор направленности его
духовных поисков. Русское слово дом содержит в себе несколько
основных значений, теснейшим образом связанных между собой.
В словаре Даля они определены так: 1) строение для житья; 2)
семейство, семья, хозяева с домочадцами; 3) род, поколение
[Даль, 1, 465–466].
Уже в первом значении проявляется главная функция дома —
защитная: дом, прежде всего, означает жилище, место обитания,
защищающее и укрывающее человека (отсюда синоним кров). Од-
нако это понятие существует еще и в качестве культурной универ-
салии, которая в более широком смысле начинает перерастать
в такие понятия, как отчий дом, родина, Отечество. «Дом — в на-
родной культуре средоточие основных жизненных ценностей,
счастья, достатка, единства семьи и рода (включая не только
живых, но и предков)» [СМ, 168]. Семантика дома не исчерпы-
вается только этими значениями. Воспринимаясь прежде всего
в качестве главного материализующего начала (семьи, рода), дом
является еще и чрезвычайно емким символом: «с одной стороны,
дом строится как уменьшенная модель вселенной; с другой стороны,
с ним сравнивается и человеческое тело. Дом синонимичен Храму
и противопоставлен Дворцу ... Происходит это потому, что изна-
чально, с древнейших времен, дом мыслится как центр мира, свя-
тилище Рода» [ЭС, 159].
Справедлива мысль Т.И . Радомской о том, что значимость фено-
мена Дома в творчестве Пушкина «обусловлена и особым местом
этой категории в отечественной традиции. В частности, своеобра-
зие феномена Дома в древнерусской культуре определялось тем,
1 Знаменательно, какие доводы приводит Горе, уговаривая молодца: «Откажи
ты, молодец, невесте своей любимой — быть тебе от невесты истравлену, еще
быть тебе от тое жены удавлену, из злата и сребра бысть убитому» [Повесть
о Горе, 246]. Здесь приходит на память объяснение Печорина, который «безотчет-
но» боялся женитьбы, так как ему в детстве «одна старуха... предсказала... смерть
от злой жены» [Лермонтов, 121].
180
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
что он не был ограничен частным существованием, замкнутым
в самом себе. Постоянная память об отношении всего “времен-
ного к вечному и человеческого к божественному” (Киреевский)
определила и восприятие Дома в русской литературе. Семья, отец,
дом — эта парадигма родственно-семейных отношений восходила
к парадигме духовной — Дом Небесный, Отец Небесный — и со-
относилась с ней. Кровное, родственное, семейное освящалось
духовным, причем духовное не отменяло человеческого, но пре-
ображало его. Сама семья (дом земной) в духовной национальной
традиции, освященная таинством венчания, приобщалась к дому
небесному и являлась “малой церковью”» [Радомская, 4–5]. Таким
образом, решив не ограничивать свою жизнь «домашним кругом»
и тем самым отказавшись от дома, Онегин лишил себя всех самых
главных (не только земных, но и духовных) ценностей, а с ними —
и самого смысла жизни.
Влюбленность в Татьяну приводит к смене аксиологии в созна-
нии Онегина — в этом смысле его перерождение представляется
безусловным. Скептик, отвергавший ранее какие бы то ни было
ценности и идеалы, он признает теперь любовь как высшую цен-
ность в жизни. Именно это позволяет говорить, что в его люб-
ви проявляется не только тщеславие, но и «надежда найти в ее
ответном чувстве, в ее понимании, по существу, единственную
нравственную опору — спасение от бессмыслицы себедовлеющего
неприкаянного существования» [Недзвецкий, 29]. Но для Татьяны
восприятие любовной страсти как самой главной ценности жизни
уже в далеком прошлом, эта аксиологическая система внутренне
постигнута и отвергнута ею, и потому чувство Онегина выгля-
дит в ее глазах «обидной страстью». Сравнивая героинь Байрона
и Пушкина, проходящих через сходные ситуации испытания, зару-
бежный исследователь приходит к выводу: «Татьяна обладает тем,
чего в Юлии не было, — возможностью существования вне любви»
[Гаррард, 172].
Своеобразным воплощением противоположных аксиологиче-
ских систем становятся в финале два женских образа: на петер-
бургском балу читатель видит Татьяну рядом с «блестящей Ни-
ной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы» [Пушкин, 5, 172].
Немаловажным представляется при этом замечание автора, что
181
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
«Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла. // Хоть
ослепительна была» [Пушкин, 5, 172]. (В этом же русле можно
рассматривать и сравнение автором своей героини с Еленой Тро-
янской, красоту которой Гомер уподобил красоте бессмертных
богинь: «Но Таня (присягну) милей // Елены пакостной твоей»
[Пушкин, 5, 536]. Строфа, в которую вошел этот фрагмент, была
напечатана Пушкиным в первом издании пятой главы, но из окон-
чательного варианта им удалена.) Клеопатра, царица Древнего
Египта, прославленная своей красотой и развращенностью, «в ху-
дожественном сознании Пушкина олицетворяла романтический
идеал женщины — “беззаконной кометы”, поставившей себя и вне
условностей поведения, и вне морали» [Лотман: 1995з, 717].
Как показали исследования Л.С. Сидякова и С.Г. Бочарова,
работа Пушкина над прозаической «светской повестью» «самым
тесным образом переплеталась с окончательными решениями,
к которым должен был прийти роман в стихах». Рассмотрев про-
заические опыты Пушкина («Гости съезжались на дачу...», а также
более поздние «Роман в письмах» и «На углу маленькой площа-
ди...»), С.Г. Бочаров делает очень важный вывод: в них даны «ва-
рианты женского поведения, которые можно условно обозначить
все вместе как “не-Татьяна”. < ...> Выделяются три варианта: оба-
ятельная “беззаконная комета“, стоящая на рискованном рубеже
(Зинаида Вольская), уже несчастная жертва свободного женского
выбора (“На углу маленькой площади...”), современная Клеопат-
ра, демонический вариант, по слову Ахматовой — “анти-Татьяна”.
<...> Общее же во всех вариантах — специфическая и как бы экс-
периментальная свобода женского поведения. Свобода опасная и
с разрушительными последствиями, которые видит Пушкин». По
мысли ученого, «две заключительные главы “Евгения Онегина”
и пробные светские повести рубежа 20–30-х годов — это единая
творческая лаборатория, единый контекст. В лаборатории этой
происходило размежевание путей Татьяны и “беззаконной коме-
ты”. Итогом этого процесса и стали несколько строк, показыва-
ющих Татьяну в наглядном сопоставлении с “Клеопатрой Невы”.
Конечно, Пушкин сознательно озаботился нам напоказ усадить
свою героиню рядом с этой живой проблемой как персонифика-
цией того возможного пути, в рискованной близости к которому
182
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
сейчас Татьяна находится и от которого она так твердо откажет-
ся» [Бочаров: 1990, 31–32].
Современному читателю трудно даже представить всю степень
необычности поступка, совершенного Татьяной, ведь Пушкин по-
казывает русское общество в эпоху, когда после Петровских ре-
форм продолжала происходить коренная переоценка ценностей.
В современных трудах по истории русской культуры эти измене-
ния переданы через детали быта и образа жизни. В XVIII веке, —
пишет Лотман, — «женский быт изменялся стремительно ... < ...> ...
реформы Петра I перевернули не только государственную жизнь,
но и домашний уклад.
Первое последствие реформ для женщин — это стремление
внешне изменить облик, приблизиться к типу западноевропейской
светской женщины. Меняются одежда, прически. < ...> Изменил-
ся и весь стиль поведения. В годы петровских реформ и последу-
ющие женщина стремилась как можно меньше походить на своих
бабушек (и на крестьянок). <...> В петровский период... духовные
потребности большинства женщин удовлетворялись еще так же,
как в допетровской Руси: церковь, церковный календарь, посты,
молитвы. Разумеется, до конца XVIII столетия, до “эпохи вольте-
рьянства”, в России все были верующими. Это было нормой, и это
создавало нравственную традицию в семье. Однако и семья в на-
чале XVIII века очень быстро подвергалась такой же поверхност-
ной европеизации, как и одежда. Женщина стала считать нужным,
модным иметь любовника, без этого она как бы “отставала” от
времени. Кокетство, балы, танцы, пение — вот женские занятия.
Семья, хозяйство, воспитание детей отходили на задний план»
[Лотман: 1996а, 212–214].
Черты нового времени сказались и в отношении между мужчи-
ной и женщиной, что немедленно отразилось в литературных про-
изведениях. Среди «существенных факторов, отличающих героев
нового времени от персонажей повестей ХVII в.» А.Н . Ужанков на-
зывает «изменение в литературе отношения к любовной страсти.
Страсть перестает считаться греховной, она выступает логичным
проявлением высокого чувства, составной любви и поэтому не осу-
ждается. <...> Любовь стала смыслом жизни. Такого еще не было
в русской литературе, чтобы любовь почиталась высшим житей-
183
§ 5. ИДЕЯ ДОМА В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ
ским благом, которого добиваются влюбленные» [Ужанков, 278–
279]. По прошествии столетия новые аксиологические ориенти-
ры еще более утвердились в общественном сознании: любовная
страсть стала восприниматься как высшая ценность, в самой себе
содержащая этическое, нравственное начало, — именно поэтому
поступок Татьяны неоднократно подвергался порицанию и прямо-
му осуждению. Хорошо известно мнение Белинского, считавшего,
что Татьяна, не оценив искренней и глубокой, «пламенной стра-
сти» [Белинский, 6, 395] Онегина, в своем последнем объяснении
с ним проявила «тщеславие добродетелью» и страх за нее [Белин-
ский, 6, 421]. Этот упрек можно было услышать и от многих позд-
нейших критиков и исследователей1.
Между тем пушкинская героиня, отказывая Онегину, «защища-
ет не просто “свое доброе имя”, а первым делом честь своей любви.
И говорит “мой позор” не от лица общества, “большого света”, а по
собственному своему пониманью вещей, по объективному, в ее
представлении, смыслу того, на что провоцирует ее Онегин свои-
ми “письмами и слезами”» [Глушкова: 2000б, 113–114].
Принадлежность к противоположным аксиологическим систе-
мам заставляет главных героев пушкинского романа различным
образом воспринимать те отношения, которые могли бы теперь
сложиться между ними: то, что Онегину представляется честью,
для Татьяны с ее твердыми нравственными принципами, противо-
речащими установкам света, но укорененными в национальной на-
родной традиции, — позор. Любовь как страсть перестает теперь
занимать высшее место в ее системе ценностей. При этом «герои-
ня романа не разлюбила Онегина. Однако утверждать, что она лю-
бит его по-прежнему, было бы рискованно: ее любовь, о которой
она говорит ему, расставаясь с ним, иного качества, чем та, с ка-
кой Татьяна собиралась принять от него гибель» [Красухин, 186].
Неравнозначные пути проходят пушкинские герои в своем ду-
ховном развитии. В юности игра в страсть так увлекла Онегина,
что он растратил на нее все свои душевные силы. В финале же
энергия пламенной страсти по-настоящему захватывает его, но
возродить его души она не может. В Татьяне Пушкин показывает
1 Анализ современных рецепций см.: [Хализев: 2006, 402–414].
Глава 2. АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»
преодоление страсти во имя утверждения истинного чувства — это
любовь, которая, в противоположность онегинской, «не ищет
своего» [1 Кор. 13:5]. «В образе Татьяны, — писал в своем иссле-
довании один из русских эмигрантов, — Пушкин сумел показать
красоту человека преображенного, человека, победившего самого
себя, свое естество, человека просветленного, и “верный” и “ми-
лый” идеал поэта стал нашим общим идеалом, нашим светочем»
[Позов, 56]. В полном согласии с национальной духовной тра-
дицией, «Татьяна устрояет свой образ» соответственно «чувству
присутствия правды Божией в окружающем мире. В этом смысле
становится понятным значение ее имени — Татьяна (греч.) — ор-
ганизующая, устрояющая. В контексте романа ее участие в домостро-
ительстве есть построение, оформление своего духовного образа, очищение
его от всего ложного и случайного, устроение его» [Радомская, 136].
Онегину неведома простая истина, открытая Татьяне: главный
смысл земной человеческой жизни заключается в «домостроитель-
стве» собственной души с целью ее обóжения, то есть приближения
к идеалу, которым для православного человека всегда является
Христос. «Вольность и покой», к которым так стремился Онегин,
остались для него недостижимыми. «Покойна и вольна» в финале
Татьяна — она достигла той независимости и настоящей внутрен-
ней свободы, которых он так и не смог обрести. По точной форму-
лировке И.А. Ильина, Пушкин «обнажил печальную бесплодность
этого снобистски пустого духа, противопоставив ему идеал умно-
го, тонкого и верного женского сердца» [Ильин: 1997, 398].
Небесная покровительница героини, жившая в III веке дочь рим-
ского консула Татиана, была причислена к лику святых за свой духов-
ный подвиг: несмотря на страшные истязания, она не поклонилась
языческим кумирам и приняла мученическую гибель, не отступив-
шись от Христа. А по ее молитвам та самая статуя Аполлона, которая
была предметом поклонения ее мучителей, упала и разбилась.
В эпоху, когда в русском обществе отступление от нравствен-
ных принципов стало признаваться нормой, пушкинская Татьяна,
прошедшая через соблазны языческого мироощущения, познав-
шая и преодолевшая их, восстанавливает иерархию ценностей,
снова поднимая на вершину нравственный идеал и тем самым ут-
верждая Истину.
185
Глава 3
ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
§ 1. «Повести Белкина»: иерархия ценностей
в картине мира пушкинских персонажей
«Повести Белкина» при их появлении в печати были, как из-
вестно, холодно приняты и публикой, и критиками, не увидевши-
ми в них ни глубокого смысла, ни оригинальности: в адрес Пушки-
на прозвучали обвинения в подражании, в использовании чужих
сюжетов. Такого же рода упреки были высказаны и Белинским,
который вообще отказал им в какой-либо значительности содер-
жания: «Правда, — писал он в заметке 1835 года, — эти повести
занимательны, их нельзя читать без удовольствия; это происхо-
дит от прелестного слога, от искусства рассказывать... но они не
художественные создания, а просто сказки и побасенки; их с удо-
вольствием и даже с наслаждением прочтет семья, собравшаяся
в скучный вечер у камина; но от них не закипит кровь пылкого
юноши, не засверкают очи его огнем восторга; но они не будут тре-
вожить его сна — нет — после них можно задать лихую высыпку»
[Белинский, 1, 362]. И по прошествии времени отношение вели-
кого критика к этому пушкинскому произведению не изменилось.
В одиннадцатой статье, завершающей цикл «Сочинения Александ-
ра Пушкина» (1846), он писал: «...хотя и нельзя сказать, чтоб в них
уже вовсе не было ничего хорошего, все-таки эти повести были
недостойны ни таланта, ни имени Пушкина» [Белинский, 6, 490].
На протяжении всего XIX века эта необычайно низкая оценка,
несомненно, оказывала влияние на читательское восприятие, не-
привычное к отсутствию «всякой морализации» и «дидактическо-
го балласта» [Гиппиус: 1966, 15; 17] и не разглядевшее за мнимой
простотой удивительную сложность и внутреннюю глубину пуш-
кинского замысла.
186
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Серебряный век открыл новые возможности для интерпрета-
ции, для появления самых различных, порой полярных истол-
кований: попытки нравоучительно-дидактического прочтения
[Черняев, 233–292] сменились прямо противоположным подхо-
дом, который проявил себя в статье Б. Эйхенбаума «Болдинские
побасенки Пушкина» (1919). Ученый констатировал, что пушкин-
ские повести «остаются до сих пор загадкой, как были они во вре-
мена Белинского». Утвердившись в мысли, что «ни философии,
ни особой психологии, ни быта в этих маленьких болдинских вы-
думках нет» [Эйхенбаум, 343–344], увидев в них лишь формаль-
ный литературный эксперимент, он сосредоточился на детальном
анализе конкретных принципов поэтики. Но для этой же эпохи
характерно и стремление к философскому осмыслению повестей:
с позиции открыто заявившего о себе нового — «безрелигиозно-
го» — мировоззрения М.О. Гершензон увидел в Пушкине язычни-
ка и фаталиста, показывающего в своих героях психологическую
ущербность, не поддающуюся нравственному исцелению [Гершен-
зон, 352–368].
Возникший позднее социологический метод оказал сильней-
шее влияние на отечественную науку, установив в качестве глав-
ного принципа исследования литературного произведения анализ
социальной обусловленности характеров и конфликтов, что на
несколько десятилетий определило сугубо односторонний под-
ход к творчеству Пушкина. Это наглядно проявилось, например,
в работах таких видных отечественных ученых, как Н.Я . Берков-
ский [Берковский: 1985, 7–111] и Г.П. Макогоненко [Макогонен-
ко: 1974, 104–152], где со всей очевидностью обнаружилось, что
любая прямолинейная попытка истолкования приводит к разруше-
нию того неуловимого глубинного «мерцания» смыслов, которое
хорошо ощутимо за внешней простотой пушкинских характеров
и сюжетов.
Благодаря принципам имманентного анализа, в свое время
предложенным и блестяще продемонстрированным В.В . Вино-
градовым в его трудах [Виноградов: 1941; Виноградов: 1980], был
значительно расширен диапазон интерпретационных возможно-
стей; пристальное же внимание различных ученых к художест-
венному своеобразию повестей, к проблеме интертекстуальных
187
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
связей дало возможность вписать их в контекст развития русской
и западноевропейской литератур, установить и взаимодействие
их с литературной традицией, и отталкивание от нее1. Но загадка
повестей, связанная с их глубинным художественно-философским
смыслом, по-прежнему оставалась в числе важнейших нерешен-
ных исследовательских задач. Весомый вклад в этом плане внесла
монография Н.Н . Петруниной [Петрунина], в которой довольно
настойчиво акцентировалось внимание на этической проблемати-
ке. Тем не менее ни эта значительная по своему охвату и глубине
содержания книга, ни появившиеся в последние десятилетия тру-
ды других ученых не смогли в полной мере возместить существу-
ющий в отечественном литературоведении пробел в исследовании
аксиологического пространства пушкинских произведений. А не-
притязательные истории о незаметных людях и событиях провин-
циальной жизни всегда оставались «специфически трудными для
истолкования именно из-за их самоочевидной незамысловатости
и понятности» [Бочаров: 1974, 154].
Хотя «в “Повестях Белкина” Пушкин отказался от “исключи-
тельного”, интеллектуального героя» [Петрунина, 134], все же
в повести «Выстрел», открывающей цикл, перед читателем пред-
стает герой, весь внешний облик которого и все поступки призва-
ны свидетельствовать именно о его исключительности: он окружен
ореолом необычности, загадочности, таинственности, а в его внеш-
ности явно проступает демоническое начало. «Привычка первен-
ствовать», которая, по собственному признанию Сильвио, смолоду
была в нем «страстию», обнаруживает почти осознанное стремле-
ние личности к утверждению своей исключительности, к власти
над другими людьми — этому подчинены и все его действия, и по-
мыслы. Черты высокого романтического героя оказываются, одна-
ко, сниженными той психологической ущербностью, которая дает
о себе знать в его столкновении с графом Б. Нарушением высшей
справедливости выглядит в глазах небогатого и незнатного Силь-
вио жизненное положение графа, этого любимца судьбы, «счастлив-
ца столь блистательного» [Пушкин, 6, 92]. Чувство глубокой обиды
одолевает пушкинского героя сильнее оттого, что он ясно осознает,
1 См., например: [Бочаров: 1985; Гиппиус: 1966].
188
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
насколько незаслуженно достаются дары Фортуны его сопернику,
не приложившему для этого никакого труда. Сознательно спрово-
цировав столкновение, герой идет на конфликт, как бы вступая тем
самым в спор с самой судьбой. Для Сильвио, униженного графом,
единственной возможностью утвердить себя является ответное
унижение соперника, ставшего для него настоящим врагом. В его
сознании только наказанием «обидчика» можно достичь восста-
новления высшей справедливости. Парадокс заключается в том,
что, стремясь через достижение первенства к обретению высшей
свободы, герой закабаляет сам себя, попадая во власть идеи мще-
ния, полностью захватившей и подчинившей его себе. Отчетливо
видно, что овладевшее им состояние напоминает о переживани-
ях библейского Каина, увидевшего явную несправедливость в том
предпочтении, которое было оказано Богом его брату, и «восстав-
шего» на него [Быт. 4: 3–8]. Аксиологический ракурс исследования
дает возможность особенно ясно увидеть, что повествование об
«исключительном» герое, одержимом «гипертрофированной и не
слишком возвышенной страстью мести, продиктованной уязвлен-
ным самолюбием» [Купреянова, 290], не исчерпывается лишь, по
выражению Л. Толстого, «интересом событий». В конечном итоге
«история выстрела — история духовной эволюции и графа, и Силь-
вио, и самого рассказчика» [Петрунина, 145], которая выводит
к высшим вопросам человеческого бытия, поднимая важнейшую
для русской литературы проблему смысла человеческой жизни, ее
содержания и высшего назначения.
В открывающем цикл произведении на первый план выступает
сквозная и центральная для всех повестей тема вражды, непонима-
ния и человеческой разобщенности с основополагающим для нее
мотивом обиды. Выполняющий сюжетообразующую роль в «Выстре-
ле», не столь явно, но отчетливо проявляющийся в «Метели», этот
мотив становится важнейшим и в «эпицентре» цикла — повести
«Гробовщик». Приглашенный на серебряную свадьбу к немцу-сапож-
нику, гробовщик Адриян Прохоров (обычно угрюмый и недоволь-
ный) среди множества гостей и после хорошего угощения «до того
развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост» [Пуш-
кин, 6, 124]. Перемена настроения возникает, когда после тоста «за
здоровье тех, на которых мы работаем», гробовщику предлагают
189
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
пить «за здоровье своих мертвецов» [Пушкин, 6, 124]. Обиженный
насмешливым, как ему кажется, отношением своих коллег-мастеро-
вых, Адриян Прохоров, мучимый чувством оскорбленного самолю-
бия, решает позвать на новоселье «мертвецов православных» — вме-
сто живых «басурман», так грубо обидевших его. Слово «басурман»
толкуется в словаре Даля как «неверный, нехристианин... а иногда
всякий неправославный; всякий иноземец и иноверец, в неприяз-
ненном значении» [Даль, 1, 53]. Немцы, с которыми Адриян только
что сидел за одним столом и веселился, становятся в его сознании
«басурманами» именно по причине обиды, нанесенной ему. Логика
Адрияна не только по-человечески понятна, в ней просматривает-
ся и определенная религиозная основа: насмешки и оскорбления,
выражающие чувство превосходства над окружающими, конечно,
противоречат главным христианским принципам, основанным на
доброте и любви к ближнему. В то же время чувство обиды, гнев
и неприязнь (даже, казалось бы, обоснованные) к любому человеку,
в том числе и иноверцу, с христианской точки зрения есть также
проявления греховных страстей. А уж вхождение в контакт с ми-
ром мертвых, то есть вторжение в заповедную для живого челове-
ка область, не может восприниматься иначе, как кощунство и бунт
против установленного Богом миропорядка.
«Фантастическая идея реализуется, но новоселье с покойниками
оказывается не торжеством, а кошмаром» [Бочаров: 1985, 66]. По-
трясение от встречи с бывшими клиентами, в самом деле пришед-
шими на его зов, ужас, пережитый во сне, заставляют пушкинско-
го героя понять какие-то новые, скрытые от него доселе истины.
Занимая как бы промежуточное положение между миром живых
и миром мертвых, гробовщик Адриян Прохоров в обычной жизни
постоянно погружен в сугубо житейскую обыденность. Реальность
сна переносит его в другое пространство, заставляя вспомнить об
иных — неземных — ценностях. Период времени между тем, как «уже
отблаговестили к вечерне, когда встали из-за стола» и разошлись по
домам все присутствовавшие на торжестве у сапожника, и «как уж
к обедне отблаговестили» [Пушкин, 6, 124; 128], когда он проснулся,
становится особым для Адрияна Прохорова: это время обретения
нового мировосприятия, нового — духовного — измерения для его
души. «Память о смерти дает возможность преодоления разногласий
190
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
и конфликтов, ведет к единению и спасению» [Сазонова: 1999, 176].
После пробуждения от кошмара исчезнувшее чувство обиды заме-
щается в его душе радостью, может быть впервые с такой полнотой
испытанной им: радостью от ощущения божественной гармонии все-
ленского бытия. Так эксплицируется духовный смысл центральной
в художественной системе этой повести оппозиции жизнь — смерть.
Четвертая повесть белкинского цикла, в котором, по точному за-
мечанию Н.Н. Петруниной, «по крайней мере четыре из пяти пове-
стей... представляют собой своего рода “воспитательные романы”
в миниатюре» [Петрунина, 145], воспроизводит хорошо известную
не только в русской, но и в мировой литературе ситуацию оболь-
щения бедной девушки светским повесой. В .В . Гиппиус обозначил
главное, что отличает повесть Пушкина от традиционной схемы:
«...на Вырине, а не на Дуне сосредоточено внимание автора» [Гип-
пиус: 1966, 19], именно трагедия его судьбы становится основной
коллизией повести, что очень ярко высвечивается заглавием.
В исследовании этой повести выделяются несколько этапов: рас-
смотрев наиболее явно выраженный социальный уровень конфликта,
определив и выявив в пушкинском персонаже черты «маленького че-
ловека» (тип которого, собственно, и берет с него свое начало), ученые
обратили внимание на нравственно-психологические черты характе-
ра главного героя. Одинокий и несчастный Самсон Вырин погибает
от тоски по любимой и покинувшей его дочери, которая составляла
весь смысл его жизни. Представляется правомерным вопрос, постав-
ленный Е.Н . Купреяновой: «Не есть ли эта тоска проявление крайней
степени эгоизма родительской любви? Ведь Дуня и Минский любят
друг друга. Заверяя Вырина: “...не думай, чтоб я Дуню мог покинуть:
она будет счастлива, даю тебе честное слово”, — Минский сдержал свое
обещание». Правота исследователя несомненна: налицо «внутренний
крах, тупик» [Купреянова, 289], к которому приходит пушкинский
герой, ведь его сводят в могилу не горести и страдания дочери, а ее
«счастье». Этот психологический парадокс некоторые современные
исследователи склонны интерпретировать в духе фрейдистских идей:
так, мысль В. Шмида о смотрителе как о «ревнивце» и «завистнике»,
безуспешно противостоящем счастливому сопернику в борьбе за Дуню
[Шмид, 99], подхватил В.И. Тюпа [Дарвин М.Н ., Тюпа, 183–184]. Дума-
ется, однако, что рассмотрение ситуации сквозь призму христианской
191
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
антропологии поможет выявить скрытые, глубинные значения иного
плана и более точно прояснить их смысловое содержание.
Прежде всего в человеческой душе, вследствие первородного
греха несущей в себе следы поврежденности, всякой любви (в том
числе и родительской) обязательно сопутствует эгоизм, который
проявляется в том, что любимый человек перестает осознаваться
как свободная личность. Такая любовь неминуемо сопровождается
не только превознесением ее объекта, но и стремлением к власти
над ним, то есть элементами кумиротворения, — при этом для че-
ловека, полностью сосредоточенного на своей любви, исчезают
ценности другого, высшего порядка. Подобная ситуация (несмот-
ря на известные различия) изображена Пушкиным и в «Медном
всаднике»: для Евгения, потерявшего любимую и все надежды на
будущее счастье, жизнь теряет всякий смысл. Если отчаяние этого
героя выражается в форме бунта, то несчастный смотритель, не
способный на открытый протест, доживает свои дни в безнадеж-
ности и полном унынии, стремясь забыться от своего горя за чар-
кой. «В том-то и трагедия “бедного смотрителя”, что он... не сми-
рился с судьбой, ни на что не надеясь спился, не думая о том, что
еще может понадобиться своей “заблудшей овечке”, даже желая ей
смерти... В решении Самсона Вырина проявляется не смирение,
так как высокое смирение предполагает способность принимать
судьбу, предполагает терпение и надежду, а рабская покорность
слабого человека и глубокая обида на свою дочь» [Влащенко, 196].
Печальная история этого пушкинского героя может навести чита-
теля на размышления о главных жизненных ценностях и служить
напоминанием о словах Спасителя: «Кто любит отца или мать бо-
лее, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь
более, нежели Меня, не достоин Меня» [Мф. 10: 37]. Смысл это-
го высказывания для христианского сознания совершенно ясен:
не может принести истинного счастья беспредельная и ставшая
смыслом жизни любовь к земному человеку, поскольку цель жиз-
ни человеческой есть обретение Царства Божия, не случайно
уподобленного той «драгоценной жемчужине», ради которой
евангельский «купец» «пошел и продал все, что имел, и купил ее»
[Мф. 13: 45–46]. Помни бедный смотритель о том, что единствен-
ной настоящей драгоценностью — «жемчужиной», потеря которой
192
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
для человека означала бы разрушение самих основ бытия, — явля-
ется истина Христова, он бы не погиб, спившись с горя.
Имплицитно проявляющаяся здесь оппозиция земное — небесное
находит свое открытое воплощение в сюжетной ситуации «воз-
вращения блудной дочери». Возражая тем, кто не видит в фина-
ле повести «счастливого» конца, И.А. Есаулов пишет: «...если мы
подходим к пушкинскому тексту с внеположными христианской
традиции читательскими установками, нужно признать запозда-
лость и финальную неудачу подобного возвращения: Самсон Вырин
в своей земной жизни так и не дождался этого возвращения. Од-
нако если мы с уважением относимся к христианской традиции,
если мы помним, что для Бога нет мертвых, залогом чего явля-
ется Воскресение Христово, тогда возвращение блудной дочери
является несомненным художественным и духовным фактом. < ...>
Поэтому состоявшееся возвращение героини, которая, несмотря
на удачливую жизнь с Минским, “легла” на могиле отца и “лежала
долго” свидетельствует, как и евангельская история, о том, что она
этим возвращением, которого никак нельзя было ожидать... иску-
пает грех побега» [Есаулов: 2007б, 13–14]. Вне всякого сомнения,
именно с этим событием связан тот хотя и грустный, но светлый
настрой, который так явственно ощутим в финале этой повести.
Проблема композиционной организации всего пушкинского ци-
кла остается до сих пор по-настоящему не исследованной, несмотря
на появление отдельных работ, связанных с этим вопросом [Дар-
вин М.Н., Тюпа]. Однако смысл финального положения «Барышни-
крестьянки» не оставляет сомнений: цикл заканчивается повестью,
в которой доминирующим является настроение легкой и радостной
игры, несмотря на отчетливо проявляющиеся в ее сюжете мотивы
шекспировской «Ромео и Джульетты». Тема многолетней и непри-
миримой «вражды отцов», составляющая в трагедии Шекспира
основу конфликта, обыгрывается в повести иронически: характер-
ный для сюжетов пушкинских повестей «нечаянный случай» в кор-
не переменяет отношения двух помещиков. Неожиданное столкно-
вение в лесу превращает бывших противников в приятелей — но
«старинная и глубоко укоренившаяся» вражда совершенно прекра-
щается не только из-за «куцей кобылки», как может показаться на
первый взгляд. Невозможно не увидеть, что «антагонизм» и непри-
язнь соседей друг к другу являются в действительности предельно
193
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
поверхностными, а добожелательность и дружелюбие составляют
твердую и прочную основу их характеров. Кроме того, герои «Ба-
рышни-крестьянки» (как и остальных повестей) в ходе событий
не остаются прежними, изменяясь под воздействием испытаний,
уготованных им судьбой. Таким образом, общая для всех повестей
тема человеческой вражды получает здесь свое закономерное завер-
шение, а заключительная история цикла в большей степени, чем
другие, обнаруживает, что «умиление — неожиданный, но заданный
эффект финалов повестей Белкина» [Захаров: 2001, 17].
Вопрос о том, можно ли в действительности рассматривать
«Повести Белкина» как целое, ставился многими исследователя-
ми и был, разумеется, в первую очередь связан с обозначенным
в предисловии образом самого Ивана Петровича Белкина как
автора этих историй. В .С . Узин, одним из первых поставивший
эту проблему, писал в работе 1924 года: «Итак, одно из двух: или
предисловие — просто механический придаток к повестям, тогда
незачем доискиваться внутренней связи между личностью Белки-
на из предисловия и самими повестями; или же предисловие есть
неотъемлемое звено всего этого цикла — тогда не должно быть
ни одного элемента во всем эпическом круге, называемом “Пове-
стями Ивана Петровича Белкина”, который не влиял бы на сосед-
ние элементы и, затем, и на всю систему повестей; тогда не могло
и не должно бы быть такой повести, которая имела бы разный
от других повестей смысл, а все пять повестей должны были бы
иметь один и тот же смысл» [Узин, 6]. Рассматривая события и ге-
роев всех пяти повестей через призму христианской аксиологии,
можно со всей очевидностью утверждать: смысловое единство
пушкинской «смиренной прозе» придает не только «объединя-
ющее лицо» Ивана Петровича Белкина, в котором «совершался
“кеносис” Пушкина» [Бочаров: 1974, 144], или, как выразился Ап.
Григорьев, Пушкин «умáлил себя» [Григорьев, 91], но и общий для
всех повестей сюжетный архетип, каким является притча о блудном
сыне1, поскольку в каждой из них главным событием становится
духовная эволюция героев, в конечном итоге обретающих истину.
1 Этот же факт, но с других позиций отметил В.И . Тюпа. — См.: [Дарвин М.Н .,
Тюпа, 169–193].
Обширный анализ интерпретаций этой притчи в творчестве А.С. Пушкина
см.: [Мальчукова, 345–420].
194
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Рассмотрим подробнее сюжетное воплощение этой притчи
в повести «Метель». Эта повесть, как и другие произведения ци-
кла, значится в числе самых сложных произведений Пушкина,
и наибольшую загадку здесь представляет авторская позиция,
неоднократно являвшаяся объектом исследования. Как уже было
установлено, в художественной системе этого произведения «ос-
новной повествователь многолик и изменчив. Он попеременно
склоняется к плану сознания то одного героя, то другого» [Вино-
градов: 1941, 455], временами в его голосе обнаруживаются чер-
ты рассказчицы, девицы К.И .Т., в других случаях повествование
принимает нейтральный тон или становится совершенно объек-
тивным — так формируется нечеткий и неопределенный, неуло-
вимый в целом авторский лик. Тем не менее в общей стилистиче-
ской картине наиболее явными оказываются две интонационные
составляющие, заметные уже в самом начале повести. Первой
фразой («В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную...» [Пуш-
кин, 6, 102]), как бы выводящей читателя в объективную реаль-
ность, обнаруживается несомненная и явная принадлежность
повествователя к общему национальному целому, органической
частью которого являются и его персонажи. Изображение уезд-
ного мирка, в котором происходят события, окрашивает «экс-
прессия добродушной усмешки» [Виноградов: 1941, 554]: «...жил
в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он
славился по всей округе гостеприимством и радушием; соседи по-
минутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек
в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для
того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную,
бледную и семнадцатилетнюю девицу» [Пушкин, 6, 102]. Эта инто-
нация сменяется хотя и не обнаженной, но отчетливой и хорошо
уловимой иронией, пронизывающей весь рассказ о влюбленной
паре. Уже в экспозиции главной героини заявляет о себе сенти-
ментально-романтическая тема («стройную, бледную...»), усили-
вающаяся в дальнейшем, а весь рассказ об отношениях влюблен-
ных представляет собой схематичное изложение к тому времени
достаточно распространенного и хорошо известного читателям
сюжета о несчастных влюбленных, соединению которых мешают
причины социального характера.
195
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
Благодаря иронической интонации, возникающей в повество-
вании, восприятие событий самими персонажами и авторская их
оценка оказываются в сознании читателя разграниченными. Так,
знаками авторского отношения становятся вводные конструкции,
формирующие своеобразный интонационный «сдвиг» в общем
повествовательном строе: «Марья Гавриловна была воспитана на
французских романах и, следственно, была влюблена. < ... > Само
по себе разумеется, что молодой человек пылал равною стра-
стию...» [Пушкин, 6, 102–103]. Как отметил в свое время В.В . Ви-
ноградов, эффект иронии достигается и тем, что «внедряющиеся
в повествовательный стиль выражения самих героев, их экспрес-
сия, их фразеология, выделяясь по своему тону из общей манеры
рассказа, кажутся комическими, и их ввод в повествование пред-
ставляется иронической демонстрацией стиля героев» [Виногра-
дов: 1941, 553]: «Наши любовники были в переписке, и всякий день
видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они
клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали раз-
личные предположения. <...> Владимир Николаевич в каждом пись-
ме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколь-
ко времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно
будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием
любовников и скажут им непременно: Дети! Придите в наши объ-
ятия» [Пушкин, 6, 103]. Благодаря такому интонационному офор-
млению любовный роман молодых людей предстает перед читате-
лем в пародийно-сниженном виде, а его перипетии, изложенные
рассудительной житейски-бытовой интонацией, ощущаются как
нечто совершенно чуждое патриархальному укладу этого провин-
циального местечка. Очевидно, что ирония здесь призвана выявить
и обозначить не просто устаревшие литературные формы, ставшие
шаблонными, но и скрывающиеся за ними важнейшие ценностные
установки: объектом ее является прежде всего та сентиментально-
романтическая модель, которая лежит в основе поведения и образа
мыслей центральных персонажей.
Немаловажным является то, что романическое начало, в сфе-
ре воздействия которого оказываются молодые люди, находится
в тесной связи с мотивом чужеземного вторжения, открывающим
повесть («В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную...» [Пуш-
196
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
кин, 6, 102]) и продолжающим играть значительную роль в даль-
нейшем развитии сюжета. Трансформируясь, он переходит в иную
плоскость и предстает в экспозиции как мотив иноземного влияния:
«Марья Гавриловна была воспитана на французских романах...». Так
возникает в сюжете повести стилистически обозначенное столк-
новение двух аксиологических систем: патриархальному образу жизни
с его устойчивым укладом и национальными традициями противо-
поставляется новое, привнесенное извне мировоззрение, основой
которого является сакрализация любовного чувства, воспринимающе-
гося как наивысшая, не сопоставимая ни с чем иным ценность.
Противоположность ценностных парадигм, сопоставленных
в повести как на повествовательном, так и на сюжетном уровне,
особенно ярко обнаруживается в ситуации «запрета». В мыслях
молодых людей («если мы друг без друга дышать не можем, а воля
жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя
ли нам будет обойтись без нее?» [Пушкин, 6, 103]) отчетливо про-
сматривается логика развития романического сюжета, ирониче-
ски интонированная повествователем. Центральное место в этих
рассуждениях занимает понятие воли: отвергая родительскую
волю, ограничивающую их свободу, молодые люди решаются на
рискованные поступки ради достижения заветной цели и утвер-
ждения своей собственной воли.
В описании побега главной героини из родного дома включен-
ность автора в определенную ценностную парадигму становится
особенно ощутимой: здесь совершенно исчезает иронически-па-
родийная интонация, а доминантной для всего изображения ста-
новится тема гибели. Она воплощается в «ужасных мечтаниях»,
«безобразных, бессмысленных видениях», мучивших Машу в ночь
накануне побега, в ее чувствах, переданных в авторской речи, на-
конец, в слове «преступница», как бы соединившем авторское
восприятие с самоощущением героини: «Наступил вечер. Мысль,
что уже в последний раз провожает она день посреди своего се-
мейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне про-
щалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.
<...> Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась
слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все
было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить
197
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь... На
дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все каза-
лось ей угрозой и печальным предзнаменованием. < ... > Метель не
утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую
преступницу» [Пушкин, 6, 105]. Страдая и мучаясь еще больше от
той «нежной заботливости», которую проявляют озабоченные ее
самочувствием родители, Маша все же решается на побег, «изви-
няя свой поступок неодолимою силою страсти» [Пушкин, 6, 104].
Становится понятно, что поведение героини накануне побега
(«она укладывалась, увязывала белье и платье» [Пушкин, 6, 104])
может быть воспринято не только как проявление ее житейской
практичности, но и как показатель внутренней, психологической
несовместимости с той сентиментально-романтической моделью,
которая оказала столь сильное влияние на ее намерения.
Мотив «деспотической родительской власти», заявленный в на-
чале повести, впоследствии оказывается мнимым и полностью
снимается. Как показывают дальнейшие события, благодаря обра-
зу мыслей представителей старшего поколения конфликт «отцов
и детей», намеченный своеобразным «столкновением воль», впол-
не мог быть разрешен мирно. Поняв во время болезни дочери, что
она «была смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что,
вероятно, любовь была причиною ее болезни» [Пушкин, 6, 110],
родители Маши изменяют свое прежнее решение и дают согласие
на брак с небогатым и незнатным соседом. Немаловажная деталь:
решение принимается сообща, «миром», после совета с соседями
и подкрепляется обращением к народной мудрости: «...наконец
единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гав-
риловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не по-
рок, что жить не с богатством, а с человеком...» [Пушкин, 6, 110].
Такую готовность принять сложившиеся обстоятельства как про-
явление Высшей воли и смириться, отказавшись от воли собствен-
ной, невозможно рассматривать иначе как проявление истинной
мудрости и настоящей родительской любви. Разрушительной силе
своеволия, отторгающего личность от Дома — важнейшей жизнен-
ной сферы, обладающей безусловным ценностным содержани-
ем, — противостоит, как видим, аксиологическая система, глубоко
укорененная в национальном сознании и национальной жизни.
198
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Единодушно признавая случай главным двигателем сюжета по-
вести, исследователи расходились в ответе на важнейший вопрос:
орудием чего же в конечном итоге является случай — слепой и без-
жалостной Судьбы или благого Провидения (в полном соответст-
вии с финальным утверждением «благ Зиждителя закон» в балладе
В.А. Жуковского «Светлана», цитата из которой стала эпиграфом
к пушкинской повести)?
«Руку судьбы», организовавшую «истинную трагедию “малень-
кого человека”» — бедного армейского прапорщика Владимира
Николаевича — видит в сюжете пушкинской повести В.Г. Одино-
ков: «Социально и исторически детерминированная, судьба это-
го человека была настолько безнадежной, что, казалось, какая-то
злая и безжалостная сила прилагает невероятные усилия к тому,
чтобы погубить его. Жизнь и смерть Владимира в “Метели” обре-
тают оттенок фатальной предопределенности, какой-то роковой
неизбежности». Сопоставляя повести «Метель» и «Выстрел», ис-
следователь констатирует: «Все усилия Владимира обрести счастье
оказались тщетными, как и стремление Сильвио стать выше той
общественной ступени, на которой он оказался в связи со своим
социальным и имущественным положением. А граф Б. и Бурмин
получили благо буквально из “рук судьбы”, ибо ни тот ни другой
не приложили ни малейшего усилия для того, чтобы достичь его»
[Одиноков, 42].
Сходную точку зрения высказал в свое время и Н.Я . Берковский.
Сопоставляя пушкинскую повесть с новеллой Вашингтона Ирвинга
«Жених-призрак» (где центральной фигурой также является подстав-
ной жених), ученый в то же время отмечает их принципиальное раз-
личие: «Новелла Ирвинга — торжество индивидуума, его ума, пред-
приимчивости, ловкости. <...> У Ирвинга нет судьбы, стоящей над
индивидуумом. Личная инициатива — вот судьба. <...> В повести Пуш-
кина все делается случаем. Суть ее в том, что, вопреки традициям но-
веллы, не человек случайный, Владимир Николаевич, овладел случа-
ем, но родовитый, богатый, блистательный Бурмин, которому случай
вовсе и не нужен» [Берковский: 1985, 52–53]. Рассматривая случай
в пушкинской повести как проявление «социальной судьбы», иссле-
дователь видит в этом вопиющую несправедливость: «Разыгравшаяся
метель, стихия случая и хаоса, выбрасывает счастливый жребий Бур-
мину и безнадежно запутывает Владимира Николаевича, которому
199
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
случай только бы и дозволил добиться своего. Случай — плохой слуга,
когда его зовут и ищут, и он же — шаловливый помощник, когда пре-
восходно могут обойтись без его трудов. Бурмину не нужно было ни
метели, ни приключения в Жадрине, ни самозванства, чтобы достиг-
нуть собственного счастья» [Берковский: 1985, 53–54]. Иную трак-
товку предложил В. Шмид, увидевший судьбу в пушкинской повести
не с языческих, а скорее с атеистических позиций: «В мире Пушкина
судьба — это не слепой случай, не беспощадная предопределенность.
Судьба наказывает и награждает человека за его мысли и желания, за-
вершая лишь то, что он сам приводит в действие» [Шмид, 210]. Ана-
лиз Н.Я . Берковского позволяет обратить внимание на важнейшую
особенность: сюжетной основой новеллы как жанра является борьба
человека с обстоятельствами и подчинение их своим целям, победа
над ними, что в данном случае подчеркивается и названием, которое
выводит в центр фигуру активного и сильного героя. «Свобода для
героя новеллы — личное своеволие в борьбе с неволей обстоятельств»
[Новикова: 1998, 26]. В названии же пушкинской повести, как точно
замечено Н.Н . Петруниной, делается акцент «на протяженном во
времени событии, определяющем судьбы его участников и — глав-
ное — становление их характеров» [Петрунина, 145].
Можно сказать, что сюжет новеллы как жанрового образования
воплощает в себе то представление об истинном герое, которое ут-
вердилось в сознании европейцев еще со времен Римской империи.
Именно об этом писал С.С . Аверинцев, рассматривая константы
европейского и русского сознания как проявления двух противо-
положных типов. «Римская империя генетически восходит не к ар-
хаической патриархальности, а к режиму личной власти удачливых
полководцев» — именно этим, по мысли ученого, определяется и об-
щее восприятие судьбы, случая, удачи в отношении к человеку. Для
любого византийца самым святым на земле являлась сама империя
и императорский сан — «но саном этим должен быть облечен самый
способный и самый удачливый, а если это узурпатор, пожалуй, тем
очевиднее его способности и его удачливость. (Удачливость вождя,
военачальника, политика воспринималась не как внешнее по отно-
шению к нему самому стечение обстоятельств, а как имманентное
свойство его личности, мирская “харизма”)» [Аверинцев, 219–220].
В этом контексте хорошо видно, что само представление о путях
достижения счастья в пушкинской повести оказывается по сравнению
200
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
с новеллой иным, совершенно противоположным. В новелле счастье
героем завоевывается — у Пушкина оно может быть только даровано свы-
ше, и все попытки завладеть им, получить его собственными усилиями
заканчиваются крахом. «В основе трагического исхода борьбы Влади-
мира (“Метель”)... лежит следующий непреложный закон: тот, кто по-
лагает себя сведущим и могущим, способным действовать и творить,
должен терпеть поражение, ибо поистине он и несведущ и немощен,
и его усилия делать разумное и целесообразное прямо противополож-
ны достигнутым результатам. <...> И чем энергичнее, чем увереннее
действовал Владимир, тем больше было нравственное потрясение,
его постигшее: даром не дается бурное столкновение человеческой
воли с судьбою» [Узин, 52–53]. В соответствии с этими установками
разделяются, по мнению этого ученого, и персонажи «Повестей Бел-
кина»: «На одной стороне — Владимир и Вырин, пожелавшие ковать
свое и чужое счастье своими собственными руками, а на другой —
Бурмин и Лиза (героиня «Барышни-крестьянки». — Н. Ж .), которых
судьба неожиданно одарила своими милостями» [Узин, 54]. Таким
образом, «настоящая метель, которая поднялась на дворе в день вен-
чания Марьи Гавриловны и Владимира, оказалась, с одной стороны,
благодетельной, с другой — показала всю тщету человеческих усилий»
[Узин, 59]. При таком прочтении метель уже не воспринимается как
«стихия случая и хаоса», в ней совершенно определенно угадывается
проявление Божьего Промысла. Эту же мысль высказывает и один из
современных исследователей: «...именно утверждение Провидения,
а не слепой судьбы как двигательной силы человеческой жизни со-
ставляет... центральную тему “Метели”» [Кибальник, 128]. В художе-
ственном мире пушкинской повести, вопреки прямолинейно понятой
«справедливости», но в точном соответствии с евангельскими установ-
ками имущему прибавится, а у неимущего отнимется: «кто имеет, тому
дано будет и приумножится; а кто не имеет, у того отнимется и то, что
имеет» [Мф. 13: 12].
Колебание психологического рисунка, возникающее от смены по-
вествовательной позиции, обусловливает глубину и многозначность
в восприятии главных действующих лиц, и каждый из них предстает
перед читателем в различных, иногда даже противоположных ра-
курсах. Смешной и даже отчасти нелепый армейский прапорщик,
с таким увлечением примерявший на себя роль романического ге-
роя-любовника, воспринявший свою неудачу как полную жизненную
201
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
катастрофу и представляющий в отчаянии, что для него теперь толь-
ко «смерть остается единою надеждою» [Пушкин, 6, 111], уходит из
жизни поистине героически, скончавшись от ран, полученных в Бо-
родинском сражении. Легкомысленный повеса, способный безо вся-
ких раздумий затеять игру своей и чужой судьбой, во время великой
войны встает на защиту Отечества и возвращается домой с полу-
ченными в боях ранами и «с Георгием в петлице» [Пушкин, 6, 113].
Провинциальная барышня, несмотря на свою житейскую практич-
ность, не мыслящая своей жизни вне воображаемого мира сенти-
ментальных романов, сочетает в себе одновременно простодушие
и внутреннюю глубину, верность и душевную стойкость. Безусловно,
«события 1812 г. направляют судьбы героев и составляют тот фон, на
котором совершаются романические происшествия, ведущие их к ду-
ховной зрелости» [Петрунина, 147]. Но далеко не последняя роль
в психологической эволюции героев принадлежит и метели, став-
шей настоящим испытанием на их пути к счастью. При этом вопрос
о «счастливой» или «несчастливой» доле, выпавшей каждому, может
быть решен по-разному, в зависимости от того, как рассматривать:
с точки зрения житейского здравого смысла или с позиции христи-
анских представлений о спасении души.
Анализируя сюжет пушкинской повести, нельзя не учитывать,
что тема образования и воспитания детей в русской литерату-
ре 1810–20-х годов была одной из центральных. В первую очередь
это объяснялось новым отношением к французскому влиянию,
к идеям французского Просвещения, породившим не только фи-
лософские течения, но и педагогические системы. После Француз-
ской революции, когда пришло время осмысления происшедших
событий и их причин, в самой Франции, как отмечает исследова-
тель, «“философское” воспитание подверглось самым жестоким
нападкам. Слово “философ” стало ругательством, синонимом по-
нятий “развратник”, “безбожник”, “негодяй”». Литература теперь
«стремилась продемонстрировать положительную программу —
патриархальное и религиозное домашнее воспитание. <...> До
России волна воспитательных повестей докатилась с некоторым
опозданием и пришлась ко двору, но несколько видоизменилась.
Главным источником зла стали иностранные книги и учителя-ино-
странцы, которые развращают детей, водя их по театрам, садам
и местам светских увеселений. Иностранцам противостояли вер-
202
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
ные крепостные дядьки и няни, а также добродетельные родите-
ли, живущие в своих поместьях, вдали от столиц и сами воспиты-
вающие детей» [Китанина, 99–100]. Анализ сюжетных парадигм
показал, что в многочисленных повестях на тему воспитания, поя-
вившихся в России в первые десятилетия XIX века, реализовались
устойчивые сюжетные схемы: счастье могло быть достигнуто ге-
роями лишь при условии правильного поведения, всегда являвшегося
следствием правильного воспитания, а оно было осуществимо лишь
при полном отсутствии иностранного влияния — учителей и книг
[Китанина, 100].
В противоположность этим установкам, все центральные герои
«Метели» находятся под воздействием литературных штампов: идея
побега, которая «весьма понравилась романическому воображению
Марьи Гавриловны» [Пушкин, 6, 103], заимствована Владимиром из
любовных авантюрных романов (что акцентировано автором и не
может не быть очевидным для читателя), а в объяснении Бурмина
цитаты легко распознаются уже самой героиней. В финальной ситуа-
ции пушкинские герои «демонстрируют полное падение с точки зре-
ния нравоучительной литературы: они сознательно завлекают друг
друга, заранее зная, что брак между ними невозможен. И именно на
этом сверхнеправильном пути герои обретают неожиданное и, каза-
лось, совершенно невозможное в их положении счастье» [Китани-
на, 101]. Убедительное объяснение этой парадоксальной ситуации
дает О.Я . Поволоцкая: «Тайный пафос рассказа именно в том, чтобы
обнаружить при внешней видимой тождественности нашей героини
привычному романному штампу ее сущностное отличие от любого
европейского образа. В начале своего объяснения Бурмин просто
цитирует Руссо, причем очень важно, что этот заемный язык узнает-
ся героиней и ожидается ею. < ...> Оказалось, что язык любви евро-
пейца был призван не с тем, чтобы завоевать сердце возлюбленной
и добиться счастья, а с тем, чтобы бесповоротно и недвусмысленно
отказаться от своего счастья... Герои русской прозы, приступая к лю-
бовному признанию, понимают смысл происходящего совершенно
одинаково, каждый задумал свое объяснение как открытие своей тай-
ной несвободы для счастья и любви, и доверие их друг другу, доверие
исповеди, является единственным залогом того, что их чувство не
книжное, заемное, а подлинное, настоящее в горькой своей безна-
дежности» [Поволоцкая: 1996б, 165–166].
203
§ 1. «ПОВЕСТИ БЕЛКИНА»: ИЕРАРХИЯ ЦЕННОСТЕЙ В КАРТИНЕ МИРА ПУШКИНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ
Финальное объяснение в любви становится, таким образом, по-
следним испытанием для Марьи Гавриловны и Бурмина: каждый
из них, храня верность неведомому супругу, вплоть до развязки
убежден, что им надлежит расстаться. Выдержав это испытание,
они обретают счастье. Самосознание героев опирается на их веру
в предопределенную свыше природу брака, заключающегося «на
небесах», а само их понимание счастья имеет в своей основе хри-
стианские ценностные установки, важнейшей из которых являет-
ся смиренное приятие Божьего мира и своего места в нем. Уви-
дев зримые результаты проявленного своеволия, они не склонны
обвинять в том, что случилось, обстоятельства или окружающих
людей и не сетуют на судьбу. Воспринимая все происшедшее как
наказание свыше, никто из них теперь не делает никаких попыток
изменить сложившееся положение собственными усилиями. Так,
Марья Гавриловна, пережившая смерть отца и гибель Владимира,
поселившись с матерью в своем имении, вдалеке от столиц, покля-
лась «никогда с нею не расставаться» [Пушкин, 6, 111], а на уговоры
той «выбрать себе друга» «только качала головой и задумывалась»
[Пушкин, 6, 112]. Но особенно ярко несомненная душевная эволю-
ция видна на примере «молодого гусарского полковника» Бурмина,
о котором в финале говорится: «Он казался нрава тихого и скром-
ного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою...»
[Пушкин, 6, 114]. Показательно, что прежняя «проказа», в которой
он тогда «так мало полагал важности», воспринимается им теперь
как «преступная» [Пушкин, 6, 118]. Так возникает в повести особен-
но ярко проявляющий себя в финале мотив вины и связанного с ней
покаяния. Конец повести возвращает читателя к эпиграфу, созданно-
му Пушкиным из двух фрагментов баллады Жуковского «Светлана»,
центральные образы которых (Божий храм и черный ворон) по своей
семантике составляют своеобразную антитезу:
Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокий...
Вот, в сторонке Божий храм
Виден одинокий.
......... ......... ......... ......... ...
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
204
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит: печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы... [Пушкин, 6, 102]
Если Божий храм, «символ Дома Господа на земле», воплощает
в себе гармонию — «божественный порядок мироздания», а также
«путь восхождения к духовному просветлению» [Тресиддер, 398],
то есть, в религиозном понимании, жизнь, то ворон — в славянских
народных представлениях, нечистая (дьявольская, проклятая)
и зловещая птица, связанная с миром мертвых, — имеет самое не-
посредственное отношение к символике смерти [СД, 1, 434]. Застиг-
нутый «метелицей» и сбившийся с верной дороги путник, заблудив-
шись, рискует оказаться во враждебном пространстве и погибнуть,
о чем предвещает в стихах Жуковского «вещий стон» черной пти-
цы. Именно этого в конечном итоге смогли избежать пушкинские
герои, неразрывно связанные с национальными духовными ценно-
стями и поэтому сумевшие выдержать трудное испытание метелью.
Рассматривая художественный строй и семантику этой повести
под таким углом зрения, можно с полным основанием утверждать,
что «именно этическая проблематика составляет стержень “По-
вестей Белкина”» [Петрунина, 161]. Более того, можно заметить,
что центральным ядром повести является известная евангельская
притча в несколько измененном варианте — «о блудных детях», ко-
торые проходят трудный путь от одного аксиологического полюса
к другому — от своеволия к смирению, что и определяет глубинную
психологическую основу всего ее сюжетного развития.
§ 2. Характер конфликта
в романе «Дубровский»: этическое начало
Роман «Дубровский» обычно рассматривался исследователями
как произведение «переходное», представляющее собой в опреде-
ленном смысле «подступ» к роману в прозе, своеобразный «мостик»
между «Повестями Белкина» и «Капитанской дочкой». Высказывая
различные суждения по поводу главной темы этого романа, иссле-
205
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
дователи сходились во мнении о том, что в качестве центральной
здесь поставлена проблема русского дворянства как одного из двух
основных в России сословий, с которым так или иначе связаны
успехи и неудачи русской истории. Обычная жизнь русской провин-
ции, полагали ученые, интересует Пушкина прежде и более всего
как воплощение глубинных исторических процессов, проявлением
чего и становятся судьбы его центральных героев. Внимание Пуш-
кина в этом романе, считает Н.Н . Петрунина, было привлечено
к процессу расслоения старинного сословия, «к теме старого и но-
вого дворянства», а «столкновение главных героев приобретало
характер социального конфликта» [Петрунина, 168–169]. Тем не
менее общеизвестно, что Пушкин вел работу над этим произведе-
нием в начале 1830-х годов, когда нравственно-философская про-
блематика приобрела для него основной и важнейший смысл. Не
оспаривая определение этого романа как социального, попробуем
рассмотреть его с этико-психологической точки зрения.
Хотя в основе фабульного движения находится история семьи
Дубровских, центром романной экспозиции становится фигура
Троекурова, и это легко объяснимо чисто внешними причинами: то
положение, которое занимает он среди всех остальных помещиков,
заставляет повествователя выделить его среди окружающих: «Не-
сколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный
русский барин, Кирила Петрович Троекуров. Его богатство, знатный
род и связи давали ему большой вес в губерниях, где находилось его
имение» [Пушкин, 6, 217]. Благодаря тому, что характеристика Трое-
курова, довольно подробная и развернутая, помещена в абсолютном
начале, именно он становится не только смысловым центром, но
и своеобразной «точкой отсчета» для остальных персонажей. Само
переключение внимания повествователя на другое лицо — Андрея
Гавриловича Дубровского — также оказывается в прямой зависимо-
сти от отношения к нему Троекурова и кажется вызванным именно
этим. «Всегдашние занятия Троекурова, — замечает повествователь, —
состояли в разъездах около пространных его владений, в продол-
жительных пирах и в проказах, ежедневно притом изобретаемых
и жертвою коих бывал обыкновенно какой-нибудь новый знакомец;
хотя и старинные приятели не всегда их избегали, за исключением
одного Андрея Гавриловича Дубровского» [Пушкин, 6, 218].
206
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Троекурову уделяется в экспозиции достаточно много внима-
ния, в ярком и живописном его портрете находится место для вы-
разительных деталей, хотя автор отдает предпочтение суждениям
обобщающего типа; что касается Дубровского, то его образ пред-
стает скорее в абрисном виде: полной и всесторонней его харак-
теристики повествователь не дает, а особенности его характера
и образа жизни становятся понятными прежде всего через сопо-
ставление с Троекуровым. Знакомя читателя с каждым из этих пер-
сонажей, повествователь ненавязчиво выделяет и подчеркивает
элементы сходства между ними: «Будучи ровесниками, рожденные
в одном сословии, воспитанные одинаково, они сходствовали от-
части и в характерах, и в наклонностях. В некоторых отношениях
и судьба их была одинакова: оба женились по любви, оба скоро
овдовели, у обоих оставалось по ребенку» [Пушкин, 6, 219]. Такие
сопоставления вызывают иногда неожиданный эффект: так, обо-
рот «воспитанные одинаково» может быть воспринят как отклик на
сказанную ранее фразу «в домашнем быту Кирила Петрович вы-
казывал все пороки человека необразованного» [Пушкин, 6, 217]
и восприниматься одновременно как деталь характеристики его
приятеля. «Пылкий нрав» и несдержанность Троекурова отзыва-
ются в характере Дубровского «нетерпеливостью и решительно-
стью», а гордость и стремление к независимости присущи, как
покажут дальнейшие события, обоим в равной степени. Так совер-
шенно непохожие на первый, поверхностный взгляд персонажи
оказываются при внимательном рассмотрении почти зеркальным
отражением друг друга, воплощая в себе один и тот же психологи-
ческий тип, в основе которого — гипертрофированное самолюбие;
но образ Дубровского нередко оказывается «в тени», заслоненный
фигурой Троекурова, показанной «крупным планом».
Сама манера поведения знатного и богатого дворянина, добив-
шегося безусловных успехов на службе (чему прямым подтвержде-
нием является звание генерал-аншефа), с окружающими людьми
свидетельствует о постоянной потребности в доказательствах
своей силы, власти и значительности, то есть том самом качест-
ве личности, которое в религиозном сознании обозначается как
любоначалие. Если самолюбие Троекурова, требующее все новых
возможностей для удовлетворения, находится в прямой связи
207
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
с его богатством и высоким положением, то амбиции Дубровского
вызваны бедностью, унизительной для него, потомка старинного
дворянского рода. Взаимоотношения двух соседей также раскры-
ваются в определенном ракурсе: читателю становится известно,
что «Троекуров, надменный в сношениях с людьми самого высше-
го звания, уважал Дубровского» [Пушкин, 6, 218], но какие чувства
испытывал последний к своему богатому приятелю, остается для
читателя невыясненным. Прием сравнения, постоянно применя-
емый повествователем, выявляет и главное различие между ними:
сходство их характеров и судеб заставляет яснее увидеть скромные
достижения одного на фоне ярких жизненных успехов другого. Так
в сознании читателя закрепляется оппозиция, которая из уровня
социального невольно распространяется и на психологический: если
с богатством Троекурова неразрывно связаны его высокомерие
и чувство вседозволенности, то бедность Дубровского порождает
представление о его великодушии и благородстве. Во фразе «все
завидовали согласию, царствующему между надменным Троекуро-
вым и бедным его соседом» [Пушкин, 6, 219] некорректность этой
оппозиции видна отчетливо: характеризуя Троекурова со стороны
его душевных качеств («надменный»), повествователь ограничи-
вается аттестацией Дубровского в плане его материального поло-
жения («бедный»). В словах повествователя «нечаянный случай
все расстроил и переменил» слышится мнение окружающих, но
невозможно не понять, что случай в сюжете играет неизмеримо
более важную роль: он оказывается проявлением важнейших зако-
номерностей, обнаруживающих себя через него.
Обращая пристальное внимание на последствия ссоры двух
центральных персонажей, исследователи не останавливались на
выяснении ее действительной подоплеки, не замечая психоло-
гической основы этой ситуации. Начало ссоры положено разго-
вором, который происходит при осмотре великолепной псарни
Троекурова: «Гости почитали обязанностию восхищаться псарнею
Кирила Петровича. Один Дубровский молчал и хмурился. <...>
“Что же ты хмуришься, брат, — спросил его Кирила Петрович, —
или псарня моя тебе не нравится?” — “Нет, — отвечал он сурово, —
псарня чудная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим соба-
кам”» [Пушкин, 6, 220]. Если в вопросе хозяина слышится плохо
208
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
скрытое превосходство, то ответ гостя вызван, как прямо поясня-
ет автор, тем, что «он не мог удержаться от некоторой зависти»
[Пушкин, 6, 220–221]. Продолжение разговора становится причи-
ной для разлада: «Один из псарей обиделся. “Мы на свое житье, —
сказал он, — благодаря Бога и барина не жалуемся, а что правда, то
правда, иному и дворянину не худо бы променять усадьбу на любую
здешнюю конурку. Ему было б и сытнее и теплее”. Кирила Пет-
рович громко засмеялся при дерзком замечании своего холопа,
а гости вослед за ним захохотали, хотя и чувствовали, что шутка
псаря могла отнестися и к ним. Дубровский побледнел и не сказал
ни слова» [Пушкин, 6, 221]. Обиженный троекуровским псарем,
Дубровский, незаметно скрывшись, уезжает домой, а посланно-
му за ним слуге передает письмо для его барина. «По нынешним
понятиям об этикете, — сообщает повествователь, — письмо сие
было бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Пет-
ровича не странным слогом и расположением, но только своею
сущностью». Содержание письма было таково:
«Государь мой премилостивый,
Я до тех пор не намерен ехать в Покровское, пока не вышлете
Вы мне псаря Парамошку с повинною; а будет моя воля наказать
его или помиловать, а я терпеть шутки от Ваших холопьев не наме-
рен, да и от Вас их не стерплю, потому что я не шут, а старинный
дворянин. За сим остаюсь покорным ко услугам
Андрей Дубровский» [Пушкин, 6, 222].
Здесь возникает мотив шутовства, который обыгрывается
в словах Дубровского («...а я терпеть шутки от Ваших холопьев
не намерен, потому что я не шут, а старинный дворянин») с по-
мощью подмены первоначального значения («шут — лицо, развле-
кающее своих господ... шутками») разговорным пренебрежитель-
ным («тот, кто является общим посмешищем» [СРЯ, 4, 737]). Этот
мотив, наряду с отмеченным выше мотивом зависти, имеет самое
непосредственное отношение к теме гордости, уже заявленной
в предыдущем повествовании. (В дальнейшем мотив шутовства
развертывается в хрестоматийно известной ситуации с убийст-
вом медведя мнимым учителем-французом, под видом которого,
как известно, явился в дом Троекурова Владимир Дубровский.)
209
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
Самолюбие и гордость Дубровского-старшего, о которых читатель
имел уже возможность догадаться по другим ситуациям, теперь
проступают более открыто и явно. Троекуров не случайно вско-
чил «с постели босой» [Пушкин, 6, 222] после прочтения письма:
он ясно увидел в требовании своего старинного друга стремление
посягнуть на его собственную власть и возвыситься над ним. Не
желая попадать в какую-либо зависимость от влиятельного и бо-
гатого приятеля, Дубровский когда-то отказался от его покрови-
тельства: «Дубровский с расстроенным состоянием принужден
был выйти в отставку и поселиться в остальной своей деревне.
Кирила Петрович, узнав о том, предлагал ему свое покровитель-
ство, но Дубровский благодарил его и остался беден и независим»
[Пушкин, 6, 218–219]. Независимости он желает в будущем и для
собственного сына: «...Троекуров часто говаривал Дубровскому:
“Слушай, брат Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет
путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол“. Андрей
Гаврилович качал головою и отвечал обыкновенно: ”Нет, Кирила
Петрович: мой Володька не жених Марии Кириловне. Бедному
дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке, да
быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной
бабенки”» [Пушкин, 6, 219]. В этом рассуждении обнаруживается
модель взаимоотношений знатного, но обедневшего дворянина
с миром вообще: материальное неблагополучие делает его весьма
уязвимым и заставляет быть постоянно настороже в ожидании по-
кушения на собственную честь. Отстаивание человеческого досто-
инства незаметно для него самого перерастает в амбициозность,
а утверждение своей независимости достигается прежде всего це-
ной покорности другого человека, особенно с более высоким по-
ложением, ибо внутренняя несвобода чаще всего находит свое вы-
ражение в стремлении к превосходству над окружающими. Слово
«путь» применено здесь Троекуровым в значении «польза, прок,
толк, успех, выгода» [Даль, 1, 543], так же понимается оно и Дуб-
ровским-старшим; ни у одного, ни у другого конечно же не воз-
никает в памяти ассоциаций с евангельским текстом, в котором
это слово связано с именем Спасителя: «Иисус сказал ему: Я есмь
путь и истина и жизнь» [Ин. 14: 6]. Однако именно это, скрытое
значение будет в финале произведения реализовано в судьбе Вла-
210
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
димира Дубровского, который, пройдя через большие испытания,
обретет возможность истинного пути.
Письмо Дубровского расценивается Троекуровым как объявле-
ние войны бывшим старинным приятелем, который теперь превра-
щается в неприятеля. В гневном монологе Троекурова после про-
чтения письма не случайно содержится устойчивое выражение,
означающее объявление войны: «Наплачется он у меня, узнает,
каково идти на Троекурова!» [Пушкин, 6, 222] (ср.: «Иду на вы!»).
Этот микротекст (вместе с игрой слов «приятель — неприятель»)
развернется затем в целую цепь событий весьма драматического
свойства. Первоначальное намерение Троекурова «учинить на-
падение на Кистеневку... разорить ее дотла и осадить самого по-
мещика в его усадьбе» [Пушкин, 6, 224] переводит мотив войны
в план осязаемой, вещественной, облеченной в плоть реальности,
обнаруживая вовсе не переносный, а самый что ни на есть прямой
смысл этого слова. Следующая же фраза автора дает основания
для широких обобщений: «Таковые подвиги были ему не в дико-
вину» [Пушкин, 6, 224]. В мотиве войны, получающем свое даль-
нейшее развитие, обнаруживаются новые стороны: после оконча-
тельной ссоры с Троекуровым Дубровский обнаруживает в своих
владениях «покровских мужиков, спокойно ворующих у него лес.
<...> Дубровский со своим кучером поймал из них двоих и привел
их связанных к себе на двор (т.е. пленил. — Н . Ж.) . Три неприя-
тельские лошади достались тут же в добычу победителю» [Пуш-
кин, 6, 223]. Следующие же его действия, приведшие к драмати-
ческим последствиям, связаны с отступлением от правил войны.
Уже в упоминании о «покровских мужиках, спокойно ворующих»
чужой лес, мотив войны тесно переплетается с мотивом разбоя,
образуя единое смысловое поле. Возникая задолго до появления
на сцене благородного молодого разбойника Владимира Дубровско-
го, этот мотив парадоксально отзывается в изображении обеих
враждующих сторон, а также в восприятии их друг другом. Так,
в описании реакции Дубровского на действия соседских крестьян-
воров, которое дается автором-повествователем, выделяется за-
мечание, сделанное как будто голосом героя, что интонационно
и лексически ощутимо: «Дубровский был отменно сердит: прежде
сего никогда люди Троекурова, известные разбойники, не осмелива-
211
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
лись шалить в пределах его владений...» [Пушкин, 6, 223]. В свою
очередь, «разбойничье» начало неявно проступает и в названии де-
ревни Дубровского — Кистеневка. Позднее, открываясь Маше, Вла-
димир Дубровский говорит с горечью, что именно ее отец лишил
его «куска хлеба, выгнал из отеческого дома (т.е. ограбил. — Н. Ж .)
и послал грабить на больших дорогах» [Пушкин, 6, 286]. Благода-
ря варьированию и своеобразному «отражению» в скрытой игре
слов происходит усиление мотива, создающее ощущение общего
состояния русской жизни.
На своеобразном смысловом сдвиге строится и высказывание
Троекурова о его старинном приятеле в разговоре с князем Ве-
рейским: на вопрос, кому принадлежит погорелая усадьба, Кирила
Петрович «отвечал, что земля теперь его и что прежде принадле-
жала она Дубровскому.
—
Дубровскому, — повторил Верейский, — как, этому славному
разбойнику?..
—
Отцу его, — отвечал Троекуров, — да и отец-то был порядоч-
ный разбойник» [Пушкин, 6, 292].
В данном случае слово «порядочный» употребляется Троекуро-
вым в его факультативном значении («чрезвычайный, большой,
в высшей степени»), однако в его другом, главном значении («чест-
ный, не способный на низкие поступки» [СРЯ, 3, 311]) это слово
образует оксюморонное сочетание со словом «разбойник». Так об-
наруживается главенство этого мотива не только на фабульном,
но и на идейном уровне: он может быть воспринят не только как
отражение конкретной ситуации, но и в качестве характеристики
общего состояния русской жизни. Мир, в котором «разбойничье»
начало становится определяющим, в своей психологической осно-
ве имеет главный из семи смертных грехов, к которому восходят
все остальные, — непомерную человеческую гордость.
Исследователи единодушны относительно причин трагедии,
постигшей старика Дубровского: по их мнению, он стал жертвой
беззакония. Само понятие беззакония, однако, предполагает «от-
сутствие или нарушение законности» [СРЯ, 1, 72], то есть подра-
зумевает представление о жизни, основанной на общем принятии
законов и подчинении им. Такое восприятие законности было
характерно для стран Западной Европы, где уже в Средние века
212
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
юридические законы воспринимались в ряду высших ценностей,
а «право рассматривали как часть христианской морали» [Гуре-
вич: 1984, 209]. В романе Пушкина перед читателем предстает об-
щество, в котором юридические законы не только не совпадают с нрав-
ственными, но прямо противоречат им, напоминая евангельскую
ситуацию обращения Иисуса Христа к иудеям: «Горе вам, книжни-
ки и фарисеи, лицемеры». Вы «оставили важнейшее в законе: суд,
милость и веру» [Мф. 23: 23]. Именно поэтому в сцене оглашения
приговора спокойная объективность авторского тона сменяется
резким сдвигом в ироническую плоскость, одновременно поднима-
ясь на уровень обобщения: «Настала глубокая тишина, и секретарь
звонким голосом стал читать определение суда. Мы помещаем его
вполне, полагая, что всякому приятно будет увидать один из спосо-
бов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на владение коим
имеем неоспоримое право» [Пушкин, 6, 227].
Такой комментарий еще яснее дает читателю понять всю фар-
совость подобного юридического суда, основанного на полном про-
тиворечии нравственным законам. В этом контексте слова закон и со-
весть оказываются взаимоисключающими, образуя поэтический
оксюморон. Подобное оксюморонное звучание было хорошо
заметно еще в разговоре Троекурова с судебным заседателем Ша-
башкиным: на вопрос, как можно у соседа «безо всякого права от-
нять имение», документы на которое сгорели, он слышит в ответ:
«...в таком случае извольте действовать по законам. И без всякого
сомнения получите ваше полное удовольствие» [Пушкин, 6, 225].
Являясь составной частью канцелярски-бюрократического фра-
зеологического оборота, слово удовольствие иронически-горько
переосмысляется в сцене суда: «...торжествующий Троекуров...
подписал под решением суда совершенное свое удовольствие. < ...>
Очередь была за Дубровским. < ...> Секретарь повторил ему свое
приглашение подписать свое полное и совершенное удовольствие
или явное неудовольствие, если паче чаяния чувствует по совес-
ти, что дело его есть правое, и намерен в положенное законами
время просить по апелляции куда следует» [Пушкин, 6, 233–234].
Горькая ирония автора видна и в том, как парадоксально прирав-
ниваются разнополюсные понятия еще одним персонажем: «Не
я ли в удовольствие ваше, — говорит позднее Антон Пафнутьич
213
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
Спицын Троекурову, — т.е. по совести и по справедливости, по-
казал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого на то
права, а единственно по снисхождению вашему» [Пушкин, 6, 266].
Мотив совести как главной ценности мира, основанного на
христианских началах, образует в этих сценах смысловую оппо-
зицию понятию закона — именно этим объясняется тот факт, что,
отобрав у соседа имение «по закону», Кирила Петрович не испыты-
вает радости и спокойного удовлетворения: «От природы не был
он корыстолюбив, желание мести завлекло его слишком далеко,
совесть его роптала. Он знал, в каком состоянии находился его
противник, старый товарищ его молодости, и победа не радова-
ла его сердце» [Пушкин, 6, 242]. Мотив мести, получающий свое
продолжение в судьбе Владимира Дубровского, заставляет вспом-
нить о ветхозаветном Законе, снятом и преодоленном Новым За-
ветом: «А Я говорю вам, что всякий гневающийся на брата своего
напрасно подлежит суду. < ...> Итак если ты принесешь дар твой
к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой что-нибудь име-
ет против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником и пойди,
прежде помирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар
свой. Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути
с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, судья не отдал бы тебя
слуге и не не ввергли бы тебя в темницу» [Мф. 5:22–25]. И далее:
«Вы слышали, что сказано: “око за око и зуб за зуб” [Исх. 21:24].
А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую
щеку твою, обрати к нему и другую» [Мф. 5:38–39].
В патриархальном мире, какой являет собой Россия в романе
Пушкина, не отвлеченный от человека «закон», а традиции, семей-
ная, родовая и национальная почва дают надежду на конечное тор-
жество добра и справедливости. Само упование на Бога (Всеобщего
Отца), царя («отца нации») и господина («отца родного») в ситуа-
ции, когда необходима защита, а не обращение к закону и праву,
выявляет иные, чем в «цивилизованных» странах, представления
о мире и положении в нем человека. Так, в письме няни к Владими-
ру Дубровскому, кроме невнятного рассказа о беде, приключившей-
ся с его отцом, содержится и надежда: «Ты бы мог, живя в Петер-
бурге, доложить о том царю-батюшке, а он бы не дал нас в обиду»
[Пушкин, 6, 236]. Во время приезда чиновников в Кистеневку для
214
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
передачи имения Троекурову крестьяне Дубровского обращаются
к Владимиру: «Отец ты наш, — кричали они, целуя ему руки, — не
хотим другого барина, кроме тебя, прикажи, государь, с судом мы
управимся» [Пушкин, 6, 248]. А когда Владимир обещает перего-
ворить с приказными, «переговори, батюшка, — закричали ему из
толпы, — да усовести окаянных». Чуть дальше, стремясь остановить
своих крестьян от расправы, Владимир уговаривает их: «Не бой-
тесь. Государь милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы
все его дети» [Пушкин, 6, 250]. В надежде Владимира Дубровского
на милосердие государя также выражается присущее русскому со-
знанию исконно христианское представление о том, что милость
выше упрощенно понимаемой справедливости, выше права и юри-
дического закона. «В Новом Завете под термином “милость” подра-
зумевается проявление доброжелательности и сострадания к лю-
дям, которые в этом нуждаются. Бог оказывает ее потому, что всегда
верен Себе, а вовсе не потому, что люди достаточно хорошо мо-
лятся Ему» [КПБ, 194]. В патриархальном мире, основой которого
в идеале должна быть христианская любовь каждого ко всем, закон
и совесть не должны и не могут быть противопоставлены друг другу, ибо
«совесть является проявлением Божеского закона в сердце челове-
ческом, свидетельствуя о богоподобии человека и необходимости
исполнения заповедей Божиих» [ПБС, 560]. Однако этот патриар-
хальный, то есть по существу своему настроенный на семейно-родо-
вые взаимоотношения, мир в романе Пушкина пребывает в таком
измененном, уродливо трансформированном состоянии, что оказы-
вается исполненным не смирения, любви и согласия, как должно было
бы быть, а вражды и непримиримости, имеющих в своем основании
самолюбие, гордость и тщеславие.
Безумие возвращает Дубровского-старшего в мир истинных цен-
ностей: «Дубровский молчал... Вдруг он поднял голову, глаза его
засверкали, он топнул ногою. Оттолкнул секретаря с такою силою,
что тот упал, и, схватив чернильницу, пустил ею в заседателя. Все
пришли в ужас. “Как! Не почитать церковь Божию! Прочь, хамо-
во племя!” Потом, обратясь к Кирилу Петровичу: “Слыхано дело,
ваше превосходительство, — продолжал он, — псари вводят собак
в Божию церковь! собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу...”»
[Пушкин, 6, 234]. «Собака в церкви» — это метафора осквернения
215
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
Божьего храма. По православной традиции, если собака входит
в храм, святыня считается оскверненной. Это объясняется тем,
что собака является символом не только преданности и верности,
но также ритуальной нечистоты и разврата: «Если собака забегает
в христианский храм, ее избивают или убивают, а храм приходит-
ся освящать заново» [ЭС, 459].
В этом фрагменте снова проявляется характерное для Пушкина
варьирование значений одного и того же слова. В безумной речи
Дубровского слово церковь явно употребляется в значении «здание,
в котором происходит христианское богослужение» [СРЯ, 4, 644].
Однако в общем контексте это слово может быть понято и в ином
смысле, как «от Бога учрежденное общество, обнимающее христиан
всех времен и народов, состоящее во всякое данное время из лиц,
соединенных между собой верою, законом Божиим (нравственным),
священноначалием и таинствами. Она имеет единого главу Христа,
ее Основателя, составляя Его тело» [Христианство, 3, 218]. Такой
же горький и ироничный смысловой сдвиг возникает в главе IХ,
где описывается храмовый праздник в селе Покровском: «Началась
обедня, домашние певчие пели на крылосе, Кирила Петрович сам
подтягивал, молился, не смотря ни направо, ни налево, и с гордым
смирением поклонился в землю, когда дьякон громогласно упомянул
и о зиждителе храма сего» [Пушкин, 6, 264]. Используя высокий слог,
священнослужитель прославляет своего помещика, на чьи деньги, по
всей видимости, и было построено это здание; переносный же смысл
этого выражения ясен для каждого христианина: «зиждителем храма
сего», иначе говоря самой христианской религии, может мыслиться
лишь Господь. «Игра» со смыслами подкрепляется здесь чрезвычай-
но важным для характеристики Троекурова оксюморонным выраже-
нием «с гордым смирением поклонился в землю», в котором проявляет-
ся важнейшее качество его натуры — гипертрофированная гордость
и полная неспособность к истинному смирению. Самолюбивый
и гордый не меньше, чем его приятель, перед своей кончиной Дуб-
ровский-старший впадает в «совершенное детство», что в контексте
состояния безумия может быть истолковано как близость его к дости-
жению «новой простоты» [Керлот, 436]. В этом состоянии он про-
зревает истину: осквернение церкви как «тела Христова» нечистотой
и развратом становится для него очевидным.
216
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Последняя встреча двух бывших приятелей обнажает основы,
определяющие сам строй души каждого из них. Лаконично, но
выразительно передается борьба, происходящая в душе Троеку-
рова: «Наконец он велел запрячь себе беговые дрожки, оделся
потеплее (это было уже в конце сентября) и, сам правя, выехал со
двора. Вскоре завидел он домик Андрея Гавриловича, и противу-
положные чувства наполнили душу его. Удовлетворенное мщение
и властолюбие заглушали до некоторой степени чувства более бла-
городные, но последние наконец восторжествовали. Он решился
помириться с старым своим соседом, уничтожить и следы ссоры,
возвратив ему его достояние. Облегчив душу сим благим намере-
нием, Кирила Петрович пустился рысью к усадьбе своего соседа
и въехал прямо на двор» [Пушкин, 6, 242–243]. Однако попытка
примирения, предпринятая Троекуровым, приводит к обратным
результатам. Увидев в окно появление бывшего приятеля, став-
шего теперь врагом, Дубровский впадает в состояние «ужасного
смятения» [Пушкин, 6, 243] и неистового гнева, что приводит
к новому проявлению болезни, провоцируя последний приступ.
Так он и уходит из жизни — с гневом в сердце, не простив старому
товарищу его греха.
Главу с описанием смерти старого Дубровского в романе
А.С. Пушкина открывает единственный в произведении (правда,
неоконченном) эпиграф, который сопровождается указанием на
первоисточник, причем называется не только автор, но и само ци-
тируемое произведение. Это выглядит довольно необычным, если
учесть, что Пушкин далеко не всегда давал к своим эпиграфам-цита-
там такие четкие и полные указания, ограничиваясь обычно лишь
фамилией автора; цитируемое же им в данном случае стихотворение
было очень хорошо известно читателям: «На смерть князя Мещер-
ского» Г.Р . Державина. Афористично звучащий стих знаменитого
пушкинского предшественника «Где стол был яств, там гроб стоит»
[Державин, 78] не только «предуведомляет» читателя о будущих
событиях, но и иронически-печально перекликается с последней
фразой этой же главы, образуя тем самым композиционное и тема-
тическое кольцо: «...не было уж и признака жизни в сем теле, еще
не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла,
слуги окружили труп, оставленный на их попечение, вымыли его,
217
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
одели в мундир, сшитый еще в 1797 году, и положили на тот самый
стол, за которым столько лет они служили своему господину» [Пуш-
кин, 6, 244]. «Окольцовывая» эту небольшую главу одним и тем же
мотивом, Пушкин во много крат усиливает его звучание, выделяя
этот фрагмент текста в качестве важнейшего. Однако этим функция
эпиграфа не исчерпывается. Как уже не раз отмечали исследова-
тели, эпиграфы часто призваны выполнять роль сигнала, вызыва-
ющего в памяти читателя нужный контекст. Очевидно, именно на
это рассчитывал Пушкин и в данном случае.
В цитируемом стихотворении Державина мотив смерти возни-
кает вместе с темой бренности всего земного, мыслями о суетности
и ничтожности человеческого тщеславия и гордости. Державинское
определение человека «мы гордость, с бедностью совместна»
[Державин, 78] сформулировано в виде библейски-поэтической
антитезы, где непомерные притязания человека вступают в проти-
воречие с его возможностями. В этом парадоксальном по форме
определении заключается и важнейший для Державина вопрос
о смысле человеческого существования, о предназначении чело-
века, который «сегодня бог, а завтра прах» [Державин, 78].
Следует заметить, что в поэзии Державина не просто отводит-
ся большое место мотивам тленности жизни и относительности
земного существования — у него впервые в русской поэзии интерес
к вечным законам бытия (характерный и для многих других поэтов
XVIII века) переходит в трагическое осознание беспощадного тече-
ния времени и неотвратимости смерти. Державин первый в своем
творчестве выявил противоречие между человеческой личностью
с ее привязанностями, стремлениями, достижениями — и высши-
ми, надчеловеческими законами, неотвратимыми и объективны-
ми. Гармоничный и стройный в своей основе образ мироздания,
унаследованный от классицистов, в поэзии Державина осложня-
ется трагической проблемой определения места человека в нем.
Прежние представления о цельности и уравновешенности мира,
о четкой взаимосвязи всех его элементов (и человека в их числе)
вступают в противоречие с трагедией личности, увидевшей и свое
несовершенство, и свою смертность. Человек в поэзии Державина
вплотную подходит к вопросу о необходимости по-новому осознать
свою роль в системе мироздания, определить свое место в ней, по-
218
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
нять смысл своей жизни, своего прихода в мир. Именно начиная
с державинских произведений в русскую литературу проникают со-
мнения во вселенской гармонии и божественном мироустройстве.
Оказавшись одной из центральных в поэтическом мировоспри-
ятии Державина, мысль о трагизме бытия определила и совершен-
но новую интерпретацию старых и вечных тем в его творчестве.
Этим обусловлено новое отношение к смерти, новое восприятие
этого неизбежного факта в жизни человека, что связано, в свою
очередь, с изменением представлений о смерти, отношения к ней,
происшедшим в русском обществе второй половины XVIII века.
Ю.М . Лотман отмечал, что «для дедов — людей допетровской эпо-
хи — и отцов, живших в воинственное время, смерть была лишь
завершением жизни, ее естественным рубежом и неизбежным
итогом. На нее не жаловались и ею не возмущались — ее просто
принимали как неизбежность». С течением времени эти представ-
ления претерпели существенные изменения: «Конец XVIII века,
пересматривая все, пересмотрел и этот вопрос. Темой размышле-
ния сделался самый факт смерти. В чем ее смысл? Какова ее цель?
И как жить, помня о ее неизбежности?» [Лотман: 1996а, 302].
Поэзия Державина в полной мере вобрала в себя вопросы
и сомнения человека конца XVIII столетия. В ней нашло выраже-
ние новое понимание смерти, стремление постичь смысл этого
непонятного, таинственного и вместе с тем ужасающего и леденя-
щего душу явления. Страх, отчаяние, чувство безысходности при
столкновении человека со смертью, сопровождающие философ-
ские размышления Державина на эту тему, и стали трагическим
результатом пересмотра традиционных представлений о мире,
жизни и смерти в русском обществе конца XVIII века. «Для средне-
векового человека конца не было: смерть ощущалась лишь как пе-
реход от временного к вечному, от мнимого к истинному. Человек
второй половины века... с улыбкой превосходства отвернулся от
отцовских верований. Взамен он получил сомнения или отчаяние»
[Лотман: 1996а, 303]. Сомнения и отчаяние при мысли о непроч-
ности бытия, о неотвратимом приближении смерти определяют
содержание многих философских стихотворений Державина.
В державинском образе смерти уже нет места представлениям
о ней как о логическом завершении жизненного пути, неизбежном
219
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
итоге, воспринимаемом спокойно и безропотно. Человек в оде
«На смерть князя Мещерского» сталкивается с неумолимым, ужа-
сающим образом смерти и трагически осознает собственную обре-
ченность. Но придя к безрадостной истине, доказав всесильность
основного закона бытия — закона неминуемого уничтожения, поэт
высказывает в оде новое понимание жизни и смерти. Существо-
вание высшей Правды в миропонимании Державина очевидно,
и это помогает вернуть утраченное равновесие, восстановить гар-
монию мира и человека. Выявление вечных проблем человеческо-
го бытия, трагическое осознание его противоречивости, ставшее
открытием для русской поэзии, в стихотворении Державина «На
смерть князя Мещерского» завершаются отказом от трагизма
и обретением высшей Истины. Главной основой такого цельно-
го восприятия мира, дающей Державину возможность разрешить
противоречие между объективным и субъективным, уравновесить
их, является глубокая вера в Бога, ведь только в том случае, если
сознание поэта не расколото неверием, оно способно воспринять
и изобразить мир как гармонию. Эта вера в высшую божествен-
ную правду и позволяет поэту, понимающему непрочность своей
жизни и неизбежность смерти, все же преодолеть трагизм бытия,
обрести мужество и душевную стойкость жить вблизи со смертью,
сознавать себя неотъемлемой частью вечных, истинных основ ми-
роздания.
В следующей главе пушкинского романа, содержащей описание
похорон старика Дубровского, снова возникает оппозиция вечное —
преходящее: в разговоре, который ведут провожавшие покойного
в последний путь, вместе с размышлениями о будущем появляется
грозный образ врага Дубровских: «Ахти, Егоровна, — сказал дья-
чок, — ... я скорее соглашусь, кажется, лаять на владыку, чем косо
взглянуть на Кирила Петровича. Как увидишь его, страх и трепет
и клонят ниц, а спина-то сама так и гнется, так и гнется... — Суета
сует, — сказал священник, — и Кирилу Петровичу отпоют вечную
память, все как ныне и Андрею Гавриловичу, разве похороны бу-
дут побогаче да гостей созовут побольше, а Богу не все ли равно!»
[Пушкин, 6, 246].
Чуть дальше мотив вечности получает свое новое воплощение.
После похорон отца Владимир Дубровский отправляется не на
220
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
поминки, как все остальные, а в лес, стремясь успокоиться в оди-
ночестве и «движением и усталостью стараясь заглушить душев-
ную скорбь» [Пушкин, 6, 247]. Присев возле ручейка, он погру-
жается в печальные мысли и вдруг отчетливо видит жизнь в ином
измерении: «долго сидел он неподвижно на том же месте, взирая
на тихое течение ручья, уносящего несколько поблеклых листьев
и живо представлявшего ему верное подобие жизни — подобие
столь обыкновенное» [Пушкин, 6, 247]. Так неожиданно житей-
ски привычная природная реалия — обыкновенный ручеек — пре-
ображается в хорошо известный еще с глубокой древности симво-
лический образ «реки жизни», медленно и равнодушно уносящей
все земное в небытие. (Кстати, и в этом можно увидеть реминис-
ценцию из Державина, в поэзии которого этот образ встречает-
ся в самых различных вариантах: ключ, водопад, наконец, река
времен.) Размышления о суетности всех человеческих желаний
реализуются и в мотиве преходящести всего земного, образующем
антитезу мотиву вечности, важнейшему в поэзии Державина: «Но
так и мужество пройдет // И вместе к славе с ним стремленье...» .
Удивительно, что воплощенные в этих стихах образы, прочитан-
ные в аллегорическом плане (чего, разумеется, не имел в виду
сам поэт), могут быть самым непосредственным образом перене-
сены на пушкинских персонажей: ведь имя Дубровского-старше-
го — Андрей — означает «мужественный» [Петровский, 52], а Ки-
риллом («господином, владыкой» [Петровский, 164] ) «властно
движет честолюбие» [Грушко, Медведев, 194] — черта характе-
ра, определенная самим именем. В стихотворении Державина,
который в пору его создания был намного моложе пушкинских
героев, реализуется иной, исполненный высочайшей мудрости
подход к жизни:
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все пременны здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою [Державин, 79].
В заключительной строфе этого стихотворения содержится
глубочайшее философское обобщение, в котором формулируется
истинно христианское восприятие мира:
221
§ 2. ХАРАКТЕР КОНФЛИКТА В РОМАНЕ «ДУБРОВСКИЙ»: ЭТИЧЕСКОЕ НАЧАЛО
Жизнь есть небес мгновенный дар.
Устрой ее к себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар [Державин, 79].
В таком призыве к смирению как единственной возможности
уберечься от своеволия и гордыни видится истинно христианское
восприятие мира — оно не может не казаться странным и уди-
вительным человеку Нового времени, уже воспринявшему несо-
вместимые с христианскими идеалы Просвещения и гуманизма.
«Отсылая» читателя к стихотворению Державина, содержащему
поиск ответов на мучительные и трудные вопросы, Пушкин вновь
и вновь напоминает о самых значительных для русского человека
новой эпохи мировоззренческих проблемах, занимающих и его
героя.
Возвращение домой станет для Владимира Дубровского на-
чалом новой жизни — он вступит на путь бунтаря и разбойника.
Бунт не случайно кажется и ему, и его крестьянам единственной
возможностью защитить себя. Восприятие действительности рус-
ским человеком ярко проявляется в хрестоматийно известной
сцене пожара, когда кузнец отказывается помочь оставшимся в за-
пертом доме приказным, но с риском для жизни спасает кошку.
Движет им в этом случае не просто ненависть и желание мести:
государственных чиновников, приехавших «по закону» отбирать
имение у Дубровского, крестьяне называют «окаянными», а слово
это, употребляемое в просторечии как бранное, означает «прокля-
тый, отверженный церковью» или даже «нечистая сила, бес, черт»
[СРЯ, 2, 606]. Так в оппозиции человек — животное возникает пара-
докс: с точки зрения народного сознания нельзя допустить, чтобы
погибла кошка — «божия тварь», но уничтожение людей как сосуда
нечистой силы — «окаянных» — вполне может быть делом благим
и угодным Богу. Государственные же чиновники, исполняющие
юридический закон, который входит в прямое противоречие с за-
коном нравственным, с совестью, не могут восприниматься рус-
ским человеком иначе, как только воплощающими в себе темные,
бесовские силы. «Нечаянный случай», который приводит в конеч-
ном итоге к катастрофическим последствиям, лишь выявляет ту
222
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
внутреннюю дисгармонию, которая царит как внутри человека,
так и в окружающем его мире. Так внешний, открытый конфликт
социального плана осложняется внутренним, этическим конфлик-
том, который окрашивает все отношения между людьми и распро-
страняется на всю национальную жизнь.
Оппозиция гордость — смирение находит свое воплощение в сю-
жетной соотнесенности двух поколений, их мировосприятия и са-
мосознания. Фамильная вражда, казалось бы получающая свое про-
должение в представителе следующего поколения, неожиданно
завершается. Владимир признается Маше: «Все кончено. Я ему
простил. Послушайте, вы спасли его. Первый мой кровавый по-
двиг должен был совершиться над ним. ...Вы прошли мимо меня,
как небесное видение, и сердце мое смирилось. ...Я отказался от
мщения, как от безумства» [Пушкин, 6, 286]. Сама того не ведая,
Маша спасает не только жизнь отца, но и душу Владимира: его «кро-
вавый подвиг» остается несвершенным. Ветхозаветное стремление
к мести сменяется новозаветным состоянием прощения. Образ бла-
городного разбойника, на протяжении повествования утверждав-
шийся в сознании читателя, получает здесь новую параллель, свя-
занную с тем евангельским фрагментом, где рассказывается о двух
приговоренных вместе с Христом к казни разбойниках: один глу-
мился над Ним, восклицая: «если ты Христос, спаси себя и нас!
Другой же... сказал Иисусу: помяне меня, Господи, когда приидешь
в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне
же будешь со Мною в раю». [Лк. 23: 39–43].
Попав волею обстоятельств на дорогу разбоя, ведя жизнь че-
ловека, забывшего о заповедях Божиих, Владимир Дубровский
в финале событий — благодаря Маше — обретает истинный путь,
превращаясь в другого разбойника, того, который в православной
молитве ко Святому Причастию противопоставлен Иуде: «...ни
лобзания Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни
мя, Господи, во Царствии Твоем». Последнее наставление Дубров-
ского своим крестьянам — яркое свидетельство тому: «Несколько
дней после сражения он собрал всех своих сообщников, объявил
им, что намерен навсегда их оставить, советовал и им переменить
образ жизни. “Вы разбогатели под моим начальством, каждый из
вас имеет вид, с которым безопасно может пробраться в какую-
223
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
нибудь отдаленную губернию и там провести остальную жизнь
в честных трудах и в изобилии”» [Пушкин, 6, 316].
Преображение Владимира — результат его любви; позицию
Маши можно рассматривать только как отражение ее нравст-
венных принципов. Поступок героини, до последней минуты
надеющейся избежать ненавистного брака, но после венчания
с истинным смирением принимающей свою судьбу как данность,
современным сознанием может быть воспринят как неоправдан-
ное самопожертвование. Однако Пушкин, воспроизводя в этом
случае уже известную читателю по «Онегину» схему поведения
героини, «отданной другому», настойчиво напоминает читателю
о православных нравственно-этических идеалах, воспринима-
ющихся в качестве непреложно истинных как народным сознани-
ем, так и самим автором произведения. Сохранение нравственных
императивов и неуклонное следование им в катастрофическом,
постоянно изменяющемся и ненадежном мире оказывается, по
мысли великого поэта, единственной возможностью восстановить
утраченную человеком Нового времени гармонию, недостижимую
при всех иных условиях.
§ 3. Аксиологический дискурс
в повестях 1830-х годов («Кирджали»,
«Пиковая дама», «Египетские ночи»)
«Кирджали»
«Разбойничья» тема находит свое непосредственное продолже-
ние в повести «Кирджали», созданной в 1834 году. Образ челове-
ка, который «своими разбоями наводил ужас на всю Молдавию»
[Пушкин, 6, 359], видимо, настолько интересовал Пушкина, что
поэт обращался к нему несколько раз. Еще в 1821 году на юге он
начал писать стихотворение «Чиновник и поэт», центральным
событием которого должна была стать передача туркам молдав-
ского разбойника Кирджали российскими чиновниками по при-
казанию властей. Это стихотворение осталось неоконченным,
но в 1828 году было начато новое — «Кирджали», от которого со-
хранилось «необработанное черновое начало» [Пушкин, 3, 494].
Такое упорное возвращение к разработке образа одного и того
224
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
же героя не покажется странным, если вспомнить, как волнова-
ла Пушкина война против турецкого владычества, которая велась
тогда на Балканах.
Необходимо заметить, что проблема борьбы за свободу, сопря-
женной с необходимостью насилия, которая в 1830-е годы в созна-
нии Пушкина становится одной из центральных, занимала поэта
уже в годы южной ссылки. Очень ярко это отразилось в стихот-
ворении «Дочери Карагеоргия», написанном в 1820 году и посвя-
щенном сербскому борцу за свободу Георгию Черному. Основной
принцип, на котором строится это стихотворение, — антитеза.
Для изображения личности главного героя с самого начала при-
влекаются контрастные сочетания и краски: «свободы воин, //
Покрытый кровию святой», «преступник и герой, // И ужаса лю-
дей, и славы был достоин» [Пушкин, 2, 14]. Выразительные де-
тали передают сложный внутренний мир человека, поставившего
идею свободы выше других ценностей: любящий отец, «младенца
он ласкал // На пламенной груди рукой окровавленной». У доче-
ри его «игрушкой был кинжал, // Братоубийством изощренный»
[Пушкин, 2, 14]. Итоговое авторское замечание, казалось бы сни-
мающее внутреннее противоречие в психологическом портрете
главного героя («Таков был: сумрачный, ужасный до конца» [Пуш-
кин, 2, 14]), неожиданно оказывается переходом к противополож-
ному образу — его дочери:
Но ты, прекрасная, ты бурный век отца
Смиренной жизнию пред Небом искупила.
С могилы грозной к небесам
Она, как сладкий фимиам,
Как чистая любви молитва, восходила [Пушкин, 2, 14].
Антитеза отец — дочь, которая становится основной и централь-
ной в сюжетной структуре стихотворения, призвана полнее рас-
крыть авторскую позицию. Понятие искупления, неожиданно по-
являющееся в финале, само по себе предполагает представление
о грехе, который не оправдывается и не снимается благородной
целью. Финал стихотворения обнажает главную мысль автора:
пролитая даже из-за самой высокой идеи кровь нуждается в искуп-
225
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
лении. Свидетельством того, что эта проблема волновала Пушки-
на на протяжении многих лет, является другое стихотворение,
посвященное этому же герою, — «Песня о Георгии Черном», во-
шедшая в состав цикла «Песни западных славян» (1835). Ее сюжет-
ной основой стал эпизод убийства главным героем своего отца,
попытавшегося воспрепятствовать сыну начать борьбу против ту-
рок. Интересная подробность: в отличие от других произведений
этого цикла, являющихся подражаниями и переводами, текст этой
песни сочинен самим Пушкиным [Пушкин, 3, 522]1. Обратившись
вновь к личности человека, противостоящего общепринятым
нормам и законам, Пушкин избирает другой жанр. При этом из-
меняются и внутренние установки, и сам подход к герою: повесть
«Кирджали» построена на действительных фактах и в жанровом
плане смыкается с очерком, чем в значительной мере усиливается
установка на достоверность и даже на документальность, подкреп-
ленная также формой повествования от первого лица.
В изображении главного героя совершенно отсутствует влия-
ние романтической традиции, но зато с самого начала заявляет
о себе прозаическая действительность: «Кирджали был родом бул-
гар» — такова первая фраза повести. Сообщив, что «Кирджали на
турецком языке значит витязь, удалец» [Пушкин, 6, 359], рассказ-
чик переходит к конкретным деталям его характеристики: «Чтоб
дать о нем некоторое понятие, расскажу один из его подвигов». За
этим следует рассказ о том, как Кирджали со своим товарищем ог-
рабили булгарское селение: «Однажды ночью он и арнаут Михай-
лаки напали вдвоем на булгарское селение. Они зажгли его с двух
концов и стали переходить из хижины в хижину. Кирджали резал,
а Михайлаки нес добычу» [Пушкин, 6, 359]. Повествуя об убийст-
ве людей, рассказчик сохраняет абсолютную невозмутимость, как
будто речь идет об обычном, повседневном деле, — в этом не толь-
ко проявляется его собственная нейтральность, но и отражается
«точка зрения» самого героя. При всем желании в главном герое
повести невозможно увидеть черты благородного разбойника,
и сам Кирджали, промышляющий грабежом и разбоем, не озабо-
чен поисками какой-либо высокой цели в своей деятельности.
1 Подробнее об этом см.: [Медриш, 32–48].
226
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Рассказывая о том, как Кирджали с товарищами вступил в от-
ряд этеристов (последователей греческого тайного общества,
восставших против турецкого владычества), повествователь уточ-
няет: «Настоящая цель этерии была им худо известна, но война
представляла случай обогатиться на счет турков, а может быть
и молдаван, — и это казалось им очевидно» [Пушкин, 6, 359]. Од-
нако весь ход дальнейшего рассказа уводит от этой однозначной
оценки, образ Кирджали значительно усложняется: в нем обна-
руживается смелость и хладнокровие, удальство и хитрость, от-
сутствует лишь важнейшая черта высокого героя — благородство.
Описывая сражение под Скулянами, в котором Кирджали был ра-
нен, рассказчик с трудом удерживается от восхищения, передавая
самоотверженность его товарищей — того самого «сброду», поки-
нутого высокородными предводителями восстания, который, «не
имея понятия о военном искусстве» [Пушкин, 6, 360], сражался до
последнего с наступающими турками.
Психологическая сложность героя повести ярко обнаружива-
ется в сцене передачи его турецким властям: когда скованного
Кирджали вывели из тюрьмы на улицу, «вид его был горд и споко-
ен» [Пушкин, 6, 364]. Невозмутимо выслушал он свой приговор,
а затем обратился к представителю власти: по словам рассказчи-
ка, «голос его дрожал, лицо изменилось; он заплакал и повалил-
ся в ноги полицейского чиновника, загремев своими цепями»
[Пушкин, 6, 364]. После этого, встав с колен, он спокойно сел
в плетеную повозку, чтобы ехать навстречу смерти. Оказалось,
что он просил защитить его семью, жену и ребенка, от возмож-
ных преследований. Турецкий паша «присудил его быть посажену
на кол» [Пушкин, 6, 365], но смелость, хладнокровие и выдумка
помогли Кирджали освободиться из-под стражи в ночь перед каз-
нью — в этом эпизоде герой снова полностью подтверждает свое
прозвище. «Кирджали ныне разбойничает около Ясс. Недавно
писал он господарю, требуя от него пяти тысяч левов и грозясь,
в случае неисправности в платеже, зажечь Яссы и добраться до
самого господаря. Пять тысяч левов были ему доставлены. Каков
Кирджали?» [Пушкин, 3, 367] Так заканчивает рассказчик свое
повествование о герое, жизненные установки которого в корне
расходятся и с романтическими, и с христианскими принципа-
227
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
ми, оказываясь вне общепринятых представлений. Финальный
авторский вопрос «Каков Кирджали?», обращенный к читателю
в «мир за пределами... рассказа» [Бочаров: 1974, 183], обладает
несомненной многозначностью: заложенное в нем семантическое
расширение обнаруживает проблему многосложной и противоре-
чивой личности разбойника, который свой земной путь проводит
в споре с судьбой, в своеобразной «игре» с ней, видимо не задумы-
ваясь об истинном смысле и ценности человеческой жизни.
«Пиковая дама»
«Пиковая дама» при своем появлении в печати вызвала востор-
женные отклики читателей, отмеченные самим автором, но мно-
гие критики, в том числе и В.Г. Белинский, увидели в ней не более
как мастерски рассказанный анекдот [Белинский, 6, 490], и это
мнение закрепилось на последующие годы. В XX веке интерес
к этой повести значительно возрос, мнение предшествующей кри-
тики (как сформулировал его М.О. Гершензон) о том, что в «Пи-
ковой даме» «нет художественной идеи, а есть только мастерски
изложенная фабула» [Гершензон, 325], было серьезно поколебле-
но: при детальном рассмотрении в анекдотической истории обна-
ружилась и философская сложность, и психологическая глубина.
Именно с этим связан тот факт, что «Пиковая дама», по убежде-
нию пушкинистов, «подверглась изучению едва ли не более всех
прозаических произведений Пушкина» [Макогоненко: 1982, 197].
В работах советских ученых (В.В . Виноградова, Г.А . Гуковского,
Г.П. Макогоненко, Н.Н . Петруниной, А.Л. Слонимского, Д.П. Яку-
бовича и других) повесть была исследована в широком контекс-
те русской и мировой литературы, освещена ее проблематика
и стилистическая система, литературный «фон» и бытовые свя-
зи. Особое внимание было уделено изучению фантастических эле-
ментов1. Как отмечал Г.П. Макогоненко, «научное рассмотрение
данной темы шло по двум направлениям — установление близости
пушкинской фантастики к фантастике западных и русских писате-
лей, чьи произведения появлялись в 1820-е и 1830-е годы, и доказа-
1 См.: [Измайлов, 134–168; Полякова, 373–412; Муравьева: 1978, 62–69; Семи-
братова, 152–171].
228
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
тельство тезиса, что фантастика у Пушкина реально мотивирована
и лишена мистики» [Макогоненко: 1982, 199]. Последний тезис
разрабатывался особенно настойчиво и последовательно: совет-
ским пушкинистам важно было показать, что пушкинская фанта-
стика всецело подчинена художественным задачам и составляет
необходимый сюжетно-композиционный элемент произведения.
Ситуация карточной игры, положенная в основу сюжета пуш-
кинской повести, вводила в произведение тему неотвратимого
Рока, довлеющей над человеком Судьбы, Случая как проявления
сверхъестественных Высших Сил. «Игра становилась столкнове-
нием с силой мощной и иррациональной, зачастую осмысляемой
как демоническая» [Лотман: 1995д, 798]. В этом контексте выпа-
дающая игроку удача мыслилась как награда человеку активному,
стойкому и смелому, способному противостоять обстоятельствам,
а не оставаться их пассивным рабом.
Завязка «Пиковой дамы» заключает в себе парадокс психологи-
ческого свойства: не поверив в реальность рассказанной Томским
истории («Сказка!»), Германн, вопреки своей воле, оказывается
вовлеченным в ее «сюжетное пространство» и начинает мыслить
ее категориями. Идея о «трех верных картах», в первый момент
решительно им отвергнутая, непонятным и незаметным для него
самого образом овладевает его сознанием. В собственном пред-
ставлении Германн является воплощением бесстрастного и пре-
дельно рационального начала и, полагаясь на свой холодный ум
и железный расчет, он совершенно упускает из виду другую, про-
тивоположную сторону своей натуры, заключающую в себе, по
словам повествователя, «сильные страсти и огненное воображе-
ние» [Пушкин, 6, 331]. Страсть к игре («Игра занимает меня силь-
но» [Пушкин, 6, 320], — признается сам Германн), заставляющая
его просиживать ночи напролет, наблюдая за другими игроками,
обнаруживает скрытые свойства его натуры, намек на которые да-
ется в реплике повествователя: «Он был скрытен и честолюбив»
[Пушкин, 6, 331]. Среди богачей, составлявших цвет русской ари-
стократии, сын обрусевшего немца, дворянин не по рождению,
а, скорее всего, по «выслуге» (как установил М.П. Алексеев, уже
первый чин военного инженера давал права потомственного дво-
рянства [Алексеев, 123]), не может не чувствовать своей ущем-
229
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
ленности и приниженности. Получив в наследство от отца только
«маленький капитал» [Пушкин, 6, 330], он в обретении богатст-
ва видит единственное средство «упрочить свою независимость»
[Пушкин, 6, 331].
В позиции Германна, наблюдающего, как другие идут на риск
в игре с Роком, просматривается не только осторожность, но и же-
лание быть над схваткой, оставаться на недосягаемой для окру-
жающих высоте. Он готов вступить в поединок с судьбой, лишь
твердо зная, что исход игры решится самым благоприятным для
него образом. И сам выигрыш для Германна — не только средство
обогащения, но и возможность самоутверждения, способ почувст-
вовать себя человеком избранным, личностью исключительной:
в то время как другие не могут преодолеть своей зависимости от
случая, удача полностью находится в его власти, поскольку резуль-
тат известен заранее. Не случайно он видит во сне не только ис-
полнение мечты, но и самого себя в определенном образе — уве-
ренного, решительного, смело идущего к цели и достигающего
ее: «он ставил карту за картой, гнул углы решительно, выигрывал
беспрестанно, и загребал к себе золото, и клал ассигнации в кар-
ман» [Пушкин, 6, 332].
Проблема подвластности, подчиненности человека Судьбе ста-
вилась и в прежних пушкинских произведениях, герои которых
стремились обрести полную, безграничную свободу, утвердив свою
волю даже над этим верховным божеством. Так, в поэме «Полта-
ва» умный и тонкий Мазепа, осознав, что сделал неверный ход
в политической игре, поставив на Карла XII, говорит с досадой
о «воинственном бродяге»:
Как полк, вертеться он судьбу
Принудить хочет барабаном... [Пушкин, 4, 293]
Можно сказать, что тайное желание Германна созвучно и жиз-
ненному принципу Алеко из «Цыган», который «жил, не призна-
вая власти // Судьбы...» [Пушкин, 4, 212].
Принимая систему мировосприятия, где верховным божеством
является Судьба, Германн оказывается перед неизбежным выбо-
ром: подчиниться ей или бросить вызов. Его мечта — «вынудить
230
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
клад у очарованной фортуны» [Пушкин, 6, 351] — может осущест-
виться только с помощью старухи, являющейся в сознании героя
ее земным воплощением. Разработанный Германном план овладе-
ния тайной показывает его уверенность в силе своего интеллекта.
Делая ставку на мощь своего разума, полностью контролирующего
чувства и эмоции, Германн не может осознать, какие страсти бушу-
ют в его душе, от которых он не в силах избавиться. Пытаясь воз-
действовать на графиню, герой прибегает к различным приемам,
а в его монологе вдруг проявляются черты магического действа.
В.В . Виноградов обратил внимание на то, как в драматической
сцене со старой графиней «обнаруживается двойственная приро-
да стиля Германна. Вся сцена со старухой строится на перебое,
срыве торжественно-риторической патетики лаконическими раз-
говорно-вульгарными восклицаниями. Этот прием символизирует
социально-психологическое раздвоение личности самого Герман-
на» [Виноградов: 1980, 219].
Чтобы «переиграть» судьбу, разрушив зависимость от случая,
он согласен не только «сделаться любовником» восьмидесятисе-
милетней старухи [Пушкин, 6, 331], но готов вступить в сговор
с потусторонними силами — «фаустианский» мотив продажи души
звучит в просьбе Германна, обращенной к графине: «Если когда-ни-
будь, — сказал он, — сердце ваше знало чувство любви, если вы по-
мните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новоро-
жденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь
в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, мате-
ри, — всем, что ни есть святого в жизни, — не откажите мне в моей
просьбе! — откройте мне вашу тайну! — что вам в ней?.. Может быть,
она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства,
с дьявольским договором... Подумайте: вы стары; жить вам уж не-
долго, — я готов взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только
вашу тайну. Подумайте, что счастие человека находится в ваших
руках; что не только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят
вашу память и будут ее чтить, как святыню...
Старуха не отвечала ни слова. Германн встал.
—
Старая ведьма! — сказал он, стиснув зубы, — так я ж заставлю
тебя отвечать...
С этим словом он вынул из кармана пистолет. <...>
231
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла» [Пуш-
кин, 6, 340–341].
В том, какое состояние испытывает Германн после всего случив-
шегося, дает о себе знать противоречивость его натуры: «Не чув-
ствуя раскаяния, он не мог, однако, совершенно заглушить голос
совести, твердившей ему: ты убийца старухи!» [Пушкин, 6, 347].
В соответствии с усвоенной героем системой ценностей он не
видит никакого греха в содеянном — этим и объясняется полное
отсутствие раскаяния в его душе; но действие нравственного зако-
на, данного человеку свыше, происходит, как показывает автор,
независимо от его сознания и воли.
Ключ к пониманию личности Германна кроется в авторской
характеристике: «Имея мало истинной веры, он имел множество
предрассудков» [Пушкин, 6, 347]. Эта фраза со всей очевидностью
свидетельствует — у самого автора есть твердые понятия о том,
что такое истинная вера: будучи всегда сопряжена с признанием
над собой высшего нравственного закона, она неразрывно связана
с понятием греха как преступления перед Богом. Мистицизм не
чужд Германну, он верит в чудо как проявление сверхъестествен-
ных, потусторонних сил, но в его сознании это никак не связано
с категориями добра и зла. Именно «предрассудками» объясняет-
ся появление героя в церкви: веря, «что мертвая графиня могла
иметь вредное влияние на его жизнь», он решился прийти на от-
певание, чтобы «испросить у ней прощения» [Пушкин, 6, 347].
Опасаясь (как это свойственно языческому сознанию) «мести»
мертвой старухи, Германн нимало не страшится наказания Бо-
жия — в этом и проявляется самым явным образом неистинность
его веры. Заключенная в христианский контекст, эта ситуация
еще ярче обозначает полную противоположность тому, что мы-
слится как идеал и одновременно норма: «Молодой архиерей про-
изнес надгробное слово. В простых и трогательных выражениях
представил он мирное успение праведницы, которой долгие годы
были тихим, умилительным приготовлением к христианской кон-
чине. Ангел смерти обрел ее, — сказал оратор, — бодрствующую
в помышлениях благих и в ожидании жениха полунощного»
[Пушкин, 6, 348]. Евангельская параллель (пушкинский герой,
подстерегающий «яко тать в нощи» отвратительную старуху для
232
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
проведения циничного «спектакля», соотносится с ожидающим
праведницу Христом — «женихом полунощным»), многократно
усиливает авторскую иронию, внося ноту разоблачения в изобра-
жение обоих героев.
Рукописи «Пиковой дамы» оказались, как известно, утраченны-
ми, но среди немногих сохранившихся отрывков есть набросок,
получивший у исследователей название «Повести об игроке». Не-
малое место в нем занимает история «милой немочки» Шарлотты,
семья которой живет в одном дворе с главным героем. Познако-
мившись, молодые люди скоро «полюбили друг друга, как только
немцы могут еще любить в наше время», — комментирует автор
[Пушкин, 6, 727]. Как видим, герой наброска, носящий ту же фа-
милию — Германн, не только отличается практичностью и рас-
четливостью, но имеет мечтательную и сентиментальную натуру.
В противоположность этому, в окончательном варианте «Пиковой
дамы» настоящее сердечное чувство заменяется интригой, а героя
характеризует упорная сосредоточенность на одной страсти, ко-
торую многие исследователи называют «маниакальной» и опреде-
ляют как «одержимость», — объяснение этому состоянию героя
автор дает в первой фразе последней главы: «Две неподвижные
идеи не могут вместе существовать в нравственной природе так
же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то
же место» [Пушкин, 6, 351].
Страстная сосредоточенность Германна на одной идее приво-
дит к тому, что все остальное для него полностью исчезает, теря-
ет всякий смысл, — отсюда бесчувственное, окаменелое состояние,
овладевшее им в кабинете графини. Стоя в ожидании у холодной
печки, он услышал, как по лестнице прошла к себе наверх Лиза,
открывшая ему путь в дом старухи. «В сердце его отозвалось не-
что похожее на угрызение совести и снова умолкло. Он окаменел»
[Пушкин, 6, 338]. Эта «окаменелость» проявляется не только фи-
зически, но и душевно: смерть старухи, причиной которой он
стал, не ужасает Германна, но повергает в отчаяние из-за того, что
теперь оказалась безвозвратно утраченной тайна трех карт. Не
нужно забывать, что окаменение души является, по христианским
представлениям, последним этапом перед ее омертвением, то есть
неминуемой гибелью, виновником которой является сам человек.
233
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
Добиваясь контакта с потусторонним миром, Германн показал
свою готовность заложить душу, заключив договор с потусторон-
ними силами, — этим и вызвано появление лунной ночью «бе-
лой женщины», в которой он не сразу узнал умершую графиню.
«Я пришла к тебе против своей воли, — сказала она твердым го-
лосом, — но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семерка
и туз выиграют тебе сряду, — но с тем, чтобы ты в сутки более
одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после не играл.
Прощаю тебе мою смерть, с тем, чтобы ты женился на моей вос-
питаннице Лизавете Ивановне» [Пушкин, 6, 349–350]. Овладение
тайной представляется Германну полной победой над Случаем как
проявлением Рока — теперь он идет к Чекалинскому абсолютно
спокойный, собираясь играть наверняка.
Исследователи предлагали различные, и прежде всего, раз-
умеется, материалистические, объяснения тому, что Германн
«обдёрнулся» и вытащил не ту карту, которую намеревался. Как
объясняет Л.В . Чхаидзе, Германн, готовясь понтировать против
Чекалинского, распечатал новую колоду карт. А «в таких колодах
краска, естественно, была еще свежей, и карты слегка липли одна
к другой. Германн, заметив нужного ему туза, потянул его, не по-
чувствовав пальцами, что за этой картой идет другая — пиковая
дама, которую он и вытянул вместо туза» [Чхаидзе, 459]. Против
этого трудно что-либо возразить. Но какое внятное объяснение
можно дать тому, что в игре все три раза выпали карты, сообщен-
ные Германну призраком и существовавшие уже до этого в его со-
знании?
Показательны размышления Н.В. Измайлова на эту тему. Пуш-
кин, — писал ученый, — подчеркивает «вполне реальные, психоло-
гически объяснимые обстоятельства, предшествующие явлению
призрака: и то, что Германн “имел множество предрассудков”
и “верил, что мертвая графиня могла иметь вредное влияние на
его жизнь”; и видение, представившееся ему у ее гроба; и то, что
он “против обыкновения своего пил очень много, в надежде за-
глушить внутреннее волнение. Но вино еще более горячило его
воображение”... Совпадение двух карт (тройки, семерки) с его раз-
мышлениями о том, что “расчет, умеренность и трудолюбие” — вот
те “три верные карты”, которыми он “утроит, усемерит” свой ка-
234
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
питал, — все это объясняет явление мертвой старухи как простую
галлюцинацию. Но три карты ему сообщены — и все три выигры-
вают, и только его случайная, объяснимая волнением оплошность
(или, по его убеждению, — загробная месть графини, являющей-
ся ему в облике зловещей карты — пиковой дамы) разрушает его
третий выигрыш и приводит его самого к гибели. И как бы есте-
ственно и логически ни толковать троекратный выигрыш, видя
в нем возможную в азартной игре случайность, но остается тот
несомненный факт, что выигрывают именно три открытые Гер-
манну, заранее известные ему карты, а кем и как они ему открыты,
остается необъясненным и допускает оба толкования: реальное,
как совпадение случайностей (мало, впрочем, вероятное), и ир-
реальное (чтобы не сказать — мистическое), как откровение умер-
шей графини» [Измайлов, 158].
Исследователи давно обратили внимание, что в пушкинской
повести реальное и фантастическое переплетаются в изложении
событий так, что обозначить границу между ними невозможно, —
таким образом, в авторском сознании несомненным и безуслов-
ным является существование обеих сфер, взаимопроникающих
и образующих вкупе единое пространство. По точному опреде-
лению С.Г. Бочарова, «пушкинская фантастика принимается как
мистическая реальность» [Бочаров: 2007, 132]. Иррациональный
мир сметает расчеты Германна, его поединок с судьбой кончается
катастрофой — так, по мнению большинства исследователей, про-
является в повести тема возмездия, наказания за совершенное героем
преступление. В художественной структуре «Пиковой дамы» имен-
но преступление становится тем семантическим узлом, к которо-
му стягиваются все нити сюжета. Главный герой дважды нарушил
нравственный закон: на его совести смерть старой графини и об-
ман ее воспитанницы. Однако нельзя не принимать во внимание
некоторых «смягчающих обстоятельств»: так, угрожая старой гра-
фине, он в действительности не желал ее смерти и не собирался ее
убивать. В то же время «многообразие противоречивых смысловых
красок» [Виноградов: 1941, 603] в изображении его чувств к Лизе
дает основание некоторым ученым полагать несомненной искрен-
ность Германна в отношении к девушке [Есипов, 213–221]. Но в та-
ком случае возникает вопрос об истинной вине пушкинского героя.
235
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
Исследователи не раз обращали внимание на существенный
факт: в небольшом по объему тексте сравнение главного героя
с Наполеоном употребляется дважды: «У него профиль Наполеона
и душа Мефистофеля» [Пушкин, 6, 343], — говорит Томский Лизе,
танцуя с ней мазурку; спустя несколько часов она вспомнит его
слова, а затем и сама обнаружит это удивительное сходство. Од-
нако в сознании девушки возникает еще и третье определение —
«разбойник» [Пушкин, 6, 345]. Так сравнения, характеризующие
героя, образуют определенный ряд (разбойник — Наполеон — Ме-
фистофель), все члены которого принадлежат пространству свое-
образного «антимира», где не имеет силы действия нравственный
закон. Человек, отвергающий основные библейские заповеди, за-
воеватель мира, олицетворяющий в русском сознании антихри-
ста, наконец, персонаж трагедии Гёте, символизирующий дьяво-
ла, — все трое имеют общее начало, свойственное и Германну: в их
системе ценностей окружающие люди являются только средством
к достижению цели, исполняя роль фигур в их игре. Сопоставляя
главного героя с другими персонажами повести, никто из которых
«мораль... не решается отрицать», а «ее нарушения переживаются
как слабости, грехи, преступления», Л. Магазаник приходит к вы-
воду, что «аморализм» Германна «другой, это не слабость, а сила —
сила в убежденном отрицании всяких норм, необязательности
правил, отсутствии преград, пределов и ограничений. В этом дей-
ствительная новизна» героя, «новизна пугающая» [Магазаник, 49].
Мнение некоторых исследователей о том, что наказание пости-
гло героя за конкретный проступок (он забыл об условии старухи
жениться на ее воспитаннице), вызывает серьезные сомнения: во-
первых, Германн мог еще вспомнить об этом после третьего выиг-
рыша; во-вторых, его невольный обман не помешал Лизе в конеч-
ном итоге обрести свое житейское счастье. Тот факт, что именно
пиковая дама карает Германна, не должен вводить в заблуждение:
олицетворяя Возмездие, «старуха является лишь орудием, послуш-
ной картой в руках той силы, которая царит над игрой и жизнью»
[Виноградов: 1980, 202]. Но вопрос «как назвать эту силу?» [Бо-
чаров: 2007, 136] как будто бы остается непроясненным. Вслед за
Достоевским Вл. Ходасевич предположил в ней инфернальное,
демоническое начало [Достоевский, 30, 1, 192; Ходасевич, 67] —
236
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
а ведь это, казалось бы, вступает в явное противоречие с тем, что
происходит в финале.
Однако при рассмотрении с позиций христианской философии
ситуация получает внятное объяснение. Поскольку силы мрака не
имеют собственной, автономной от Творца власти над миром, то
они могут действовать лишь по произволению Божию. «По сравне-
нию с Божественным бытием активность зла иллюзорная и мнимая:
диавол не имеет никакой силы там, где Бог не позволяет ему дейст-
вовать, или, иными словами, он действует только в тех границах,
в которых ему допущено Богом. < ...> Бог абсолютно непричастен
злу, однако зло находится под Его контролем, так как именно Бог
определяет границы, в которых зло может действовать. Более того,
по неисповедимым путям Своего Промысла, в педагогических или
иных целях Бог иногда пользуется злом в качестве орудия. <...> ...Бу-
дучи всецело властен как над добром, так и над злом, Бог может ис-
пользовать зло для достижения добра или для избавления людей от
еще большего зла» [Иларион, 65–66]. Своеобразное отражение это-
го представления можно увидеть в трагедии Гёте «Фауст»: прежде
чем решиться на соблазнение Фауста, Мефистофель испрашивает
разрешение у Бога [Гёте, 165] — так, производя испытание героя,
демонические силы объективно работают на благое дело. Таким же
образом пушкинская старуха, принадлежа к силам зла, независимо
от своей воли исполняет, казалось бы, чуждую для нее роль, верша
суд и карая цинизм и безнравственность.
Крах пушкинского героя на самом деле обусловлен его непо-
мерной гордыней: после двух выигрышей он совершенно уверен
в том, что сумел подчинить себе высшие силы, овладеть ими, —
в этот момент он и испытывает на себе в полной мере их противо-
действие. Случайно в руках Германна оказалась совсем не та карта,
которую он хотел вытянуть, — здесь Случай и предстал перед нами,
по точному слову самого Пушкина, как «мощное, мгновенное ору-
дие Провидения» [Пушкин, 7, 144]. Вне всяких сомнений, Германн
наказан не за конкретную провинность, а вследствие того, что су-
ществует Высший суд, в который он так и не смог поверить.
Рассматривая «Пиковую даму» через сюжетную призму волшеб-
ной сказки, Н.Н. Петрунина очень точно определяет Германна как
«ложного героя» [Петрунина, 231]: действительно, настоящий герой
237
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
волшебной сказки, в котором воплощается светлое начало, всегда
действует в соответствии с нравственными установками — в проти-
воположность ложному герою, напрямую связанному с темными си-
лами. Видя в складывающихся обстоятельствах Промысел Божий,
настоящий сказочный герой не восстает, не бунтует против них, в то
время как ложный герой, движимый чувством зависти к своему, как
ему кажется, более удачливому брату, охвачен стремлением «переме-
нить судьбу». В связи с этим нужно отметить, что в «Пиковой даме»
вообще нет ни настоящего героя, ни героини: не только Германн, но
и Лиза принимает ложную систему ценностей — это особенно замет-
но в эпилоге, когда бывшая воспитанница предстает перед читате-
лем как замужняя дама, вполне довольная своей судьбой.
Психологический рисунок образа этой героини также отлича-
ется сложностью и неоднозначностью. Будучи, по словам автора,
«пренесчастным созданием» и «домашней мученицею» [Пуш-
кин, 6, 328], она все же не обладает истинным смирением: кротко
перенося свое унизительное положение, Лиза испытывает чувст-
во подавленной зависти к тем, кто кажется ей более удачливым.
Проявление этого можно заметить в ее характеристике, где голос
автора сливается с экспрессией чувств самой героини: «Она была
самолюбива, живо чувствовала свое положение и глядела кругом
себя, — с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, рас-
четливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внима-
ния, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холод-
ных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя
тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бед-
ной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод,
зеркальце и крашеная кровать и где сальная свеча темно горела
в медном шандале!» [Пушкин, 6, 329].
Таким образом, мотив незаслуженной удачи, выпадающей на
долю счастливчиков, любимцев Судьбы, характеризует мировос-
приятие не только Германна, но и Лизаветы Ивановны, объединяя
их между собой. Этот мотив (восходящий к библейской притче
о Каине и Авеле) возникает у Пушкина не впервые: мы видели его
не только в поэме «Братья разбойники», но и в «Медном всадни-
ке», а еще раньше — в «Повестях Белкина» («Выстрел», «Метель»,
отчасти «Станционный смотритель»). Через этот мотив обнару-
238
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
живает себя проблема счастья, занимающая центральное место
в произведениях Пушкина и воплощенная также в этой повести.
Если само представление о счастье ограничить, прежде всего,
рамками житейского благополучия, можно уверенно констатиро-
вать: героиня добилась столь желаемого ею жизненного успеха.
В ее заключительном описании «знаменательна как бы вскользь
брошенная фраза: “У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная
родственница”. На образ Лизаветы Ивановны ложится тень от ста-
рой графини. Кажется, что Лизавета Ивановна, превратившись
в “несносную причудницу”, будет вымещать на бедной родствен-
нице свои прежние унижения. Во всяком случае, такое предполо-
жение не исключено» [Виноградов: 1941, 606]. Сюжетная схема,
воплощенная в пушкинской повести, полярно противоположна
волшебносказочной: если в сказке события развиваются в направ-
лении от нарушения гармонии — через поединок героя с антагони-
стом — к восстановлению гармонии на новом витке развития, то
в «Пиковой даме» жизнь героев уже в экспозиции характеризуется
отсутствием истины, то есть настоящей гармонии. Об этом же сви-
детельствует и эпиграф к первой главе, являющий собой прямое
и открытое авторское слово:
А в ненастные дни
Собирались они
Часто;
Гнули — Бог их прости! —
От пятидесяти
На сто,
И выигрывали,
И отписывали
Мелом.
Так, в ненастные дни,
Занимались они
Делом [Пушкин, 6, 319].
Какие ценности исповедуют действующие лица «Пиковой
дамы»? Полная погруженность в житейские заботы и развлечения
не отменяет их веры в наличие сверхъестественных, потусторон-
них сил — однако не заставляет задуматься о цели собственного зем-
239
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
ного пути. Происшествие с Германном на короткое время нарушает
привычный ход этого общего бесцельного существования — затем
все возвращается в прежнее русло: «Игра пошла своим чередом»
[Пушкин, 6, 355]. Так за «анекдотом» об одном конкретном челове-
ке, «одержимом» своей страстью и потерявшем из-за этого разум,
возникает образ всего человечества, погруженного в безумие.
«Египетские ночи»
Повесть «Египетские ночи», создававшаяся в 1835–1836 годах
и оставшаяся незавершенной, включает в себя два главных сю-
жетно-тематических плана: тему художника-творца (воплощенную
в образах Чарского и импровизатора) и сюжет о Клеопатре. Ли-
ния, связанная с египетской царицей, имеет соответствия в пред-
шествовавших опытах Пушкина, как прозаических (светские
повести рубежа 20–30 -х годов, оставшиеся в отрывках), так и сти-
хотворных. Еще в октябре 1824 года в стихотворении «Клеопатра»
Пушкиным был «разработан сюжет, основанный на данных исто-
рического сочинения “О знаменитых мужах”, приписываемого Ав-
релию Виктору» [Пушкин, 2, 425]. Стихотворение имеет событий-
ную канву: на своем пиру египетская царица Клеопатра предлагает
любому из присутствующих купить ее ночь ценою своей жизни:
«Внемлите мне: могу равенство
Меж вас и мной восстановить.
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить:
Кто к торгу страстному приступит?
Свои я ночи продаю.
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?» [Пушкин, 2, 222]
Это стихотворение обычно включается в повесть «Египетские
ночи» в переработанной в 1828 году редакции. В тексте 1824 года
подчеркивается, прежде всего, гордость царицы: «И гордый взор
она обводит // Кругом поклонников своих... », у нее «гордый глас»,
она «гордо восстает» [Пушкин, 2, 223]. Являясь для своих поддан-
ных кумиром («Все, Клеопатру славя хором, // В ней признавая
240
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
свой кумир, // Шумя, текли к ее престолу...» [Пушкин, 2, 222]),
царица в таком ключе и строит свои отношения с ними: готовая
исполнить все их желания на «ложе любви» («Властителей моих
последние желанья // И дивной негою и тайнами лобзанья, //
Всей чашею любви послушно упою...» [Пушкин, 2, 223]), она за
это ожидает и требует от них той самой великой жертвы, какой
является для человека жизнь. С другой стороны, она и свой по-
ступок расценивает как неслыханную жертву, приносимую в дар
обитателям Олимпа: богине любви Афродите (названной здесь
Кипридой) и подземным богам смерти — об этом она повествует
в своем монологе:
Неслыханно тебе, Киприда, я служу,
И новый дар тебе ночей моих награда.
О боги грозные, внемлите ж, боги ада,
Подземных ужасов печальные цари!
Примите мой обет... [Пушкин, 2, 223]
Не случайно в монологе Клеопатры подчеркивается именно
«служение» Афродите — богине, имеющей «древнее хтоническое
происхождение», обладающей «космическими функциями мощ-
ной, пронизывающей весь мир любви». Она «считалась богиней
гетер, сама именовалась гетерой и блудницей», ее любовной влас-
ти были подчинены не только люди, но и боги [Мифы, 1, 132–
133]. В «историческом анекдоте» Аврелия Виктора главной чертой
египетской царицы, составляющей основу ее столь необычного
поступка, является сладострастие — в пушкинской Клеопатре на
первый план выходит сила и мощь натуры.
В редакции 1828 года психологический портрет Клеопатры
усложняется: ее холодность и презрение направлены теперь не толь-
ко на поклонников, эти качества выражают ее мировосприятие
в целом. В свою очередь, и отношение к египетской царице со
стороны подданных становится иным: это уже не столько покло-
нение кумиру, сколько любовь и обожание прекрасной женщины:
«Сердца неслись к ее престолу...» [Пушкин, 6, 387]. В 1835 году
возникает новая стихотворная редакция, написанная для прозаи-
ческой повести «Мы проводили вечер на даче...» и объединившая
241
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
в себе переработку ранее существовавших стихов с написанными
вновь фрагментами.
Работе над «Египетскими ночами» предшествовали не только
стихотворные, но и прозаические опыты Пушкина в жанре свет-
ской повести, оставшиеся в отрывках: «Гости съезжались на дачу...»
(1828), «На углу маленькой площади...» (1830–1831), «Мы прово-
дили вечер на даче...» (1835). Для последней из них была создана
новая стихотворная редакция, объединившая в себе переработку
ранее существовавших стихов с написанными вновь. Все три текста
представляют собой, по сути, фрагменты жизненной истории од-
ной и той же героини (не случайно она везде носит имя Зинаида),
запечатлевшие различные этапы ее жизни и душевного состояния.
В двух первых текстах о Клеопатре не упоминается ни слова, од-
нако «страстность, порывистость, неудовлетворенность Зинаиды
Вольской выдают в ней психологический тип, родственный герои-
не пушкинского стихотворения 1828 г.» [Петрунина, 292].
В отрывке «Гости съезжались на дачу...» (1828) перед читателем
предстает красавица «в первом цвете молодости» [Пушкин, 6, 563],
которая «осмеливается явно презирать» [Пушкин, 6, 565] общест-
венные установки. Знакомство с героиней происходит в момент
ее появления на даче среди уже собравшихся гостей. В нарушение
всех приличий, она уединяется с одним из них на балконе в тече-
ние трех часов, вызывая этим иронию мужчин и явное неудоволь-
ствие присутствующих дам. Такое поведение героини не может не
стать предметом обсуждения:
«Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и вполголоса
сказала своему соседу:
—
Это ни на что не похоже.
—
Она ужасно ветрена, — отвечал он.
—
Ветрена? этого мало. Она ведет себя непростительно. Она
может не уважать себя сколько ей угодно, но свет еще не заслужи-
вает от нее такого пренебрежения. < ...>
—
Признаюсь: я принимаю участие в судьбе этой молодой жен-
щины. В ней много хорошего и гораздо менее дурного, нежели
думают. Но страсти ее погубят.
—
Страсти! Какое громкое слово! Что такое страсти? Не во-
ображаете ли вы, что у ней пылкое сердце, романическая голова?
Просто она дурно воспитана...» [Пушкин, 6, 562].
242
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Таким образом, читателю предлагается два варианта объясне-
ния поведения героини — какой из них окажется верным, должно
определиться в ходе событий.
Краткая экспозиция не дает представления о том, как сформи-
ровались в личности героини те или иные черты, но в ее поступ-
ках видны решительность, сила и смелость характера. «Зинаида
Вольская, — сообщает автор, — лишилась матери на шестом году
от рождения. Отец ее, человек деловой и рассеянный, отдал ее
на руки француженки, нанял учителей всякого рода и после уж об
ней не заботился. Четырнадцати лет она была прекрасна и писала
любовные записки своему танцмейстеру. Отец об этом узнал, от-
казал танцмейстеру и вывез ее в свет, полагая, что воспитание ее
окончено» [Пушкин, 6, 563].
При первом появлении в обществе Зинаида произвела впечат-
ление человека «естественного», не испорченного условностями
света, что вызвало вначале снисходительное отношение окружа-
ющих: «Ее искренность, неожиданные проказы, детское легкомы-
слие производили сначала приятное впечатление, и даже свет был
благодарен той, которая поминутно прерывала важное однообра-
зие аристократического круга. Смеялись ее шалостям, повторяли
ее странные выходки» [Пушкин, 6, 564]. Воспринимая жизнь как
своеобразную игру, героиня и в замужестве видит прежде всего
возможность примерить на себя образ светской дамы: «Зинаида
горела нетерпением быть замужем, чтобы видеть у себя весь го-
род», — с некоторой долей иронии объясняет ее состояние автор
[Пушкин, 6, 563]. В стремлении к свободе от светских условностей
она готова пренебречь и принципами приличий, и соображения-
ми этикета, и мнением окружающих. Но детское начало, доминиру-
ющее в ее душе и открыто проявляющее себя в поступках, не спаса-
ет ее от ошибок, вызванных отсутствием устойчивых нравственных
ориентиров. Душа и ум молодой женщины устремлены к любви, ко-
торой она не обрела в замужестве. «Между молодыми людьми, ее
окружающими, Зинаида отличила Минского», что, по мнению авто-
ра, имело свое объяснение: «некоторое сходство в характерах и об-
стоятельствах жизни должно было их сблизить» [Пушкин, 6, 564].
Образ этого героя (в других текстах он фигурирует под име-
нами Володский и Алексей Иванович) несет в себе явные чер-
243
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
ты «онегинского» типа с его скукой, самолюбием и эгоизмом.
Минский, который «не любил света, но не презирал, ибо знал
необходимость его одобрения» [Пушкин, 6, 565], с готовностью
включился в увлекательную для него «игру»: он «подстрекал ее
ободрением и советами, сделался ее наперсником и вскоре стал
ей необходим» [Пушкин, 6, 565]. Когда Минский понял, какие
чувства испытывает к нему Зинаида, «самолюбие его было тро-
нуто» [Пушкин, 6, 566]. Не ожидая от юной и, как ему казалось,
легкомысленной красавицы проявления сильных страстей, моло-
дой человек «предвидел связь безо всяких важных последствий.
<...> Вероятно, если б он мог вообразить бури, его ожидающие, —
добавляет автор, — то отказался б от своего торжества...» [Пуш-
кин, 6, 566]. Однако, вопреки его представлениям, ход событий
оказался иным. Поверив в глубину и искренность его чувства
к ней, Зинаида оставляет мужа и, переехав из центра Петербурга
на окраину, поселяется «на углу маленькой площади». Этот сю-
жет разработан в отрывке второй повести, где героиня («бледная
дама, уж не молодая, но еще прекрасная» [Пушкин, 6, 571]) с сер-
дечной болью убеждается в охлаждении к ней своего избранника.
В третьем отрывке («Мы проводили вечер на даче...») Зинаида
Вольская — уже «вдова по разводу» [Пушкин, 6, 602], сдержан-
ная и молчаливая, но с «огненными пронзительными глазами»
[Пушкин, 6, 609]. При рассмотрении всех трех текстов в сово-
купности, как сюжетного единства хорошо заметно, какие кар-
динальные изменения происходят во внутреннем мире героини,
в состоянии ее души: живой интерес к жизни и горячее желание
познать ее важнейшие стороны сменяется после перенесенных
страстей и страданий состоянием внутренней опустошенности.
Такой предстает Зинаида Вольская в последнем отрывке, где
и появляется сюжет исторического анекдота о Клеопатре, изло-
женный главным героем.
Нужно заметить, что в изображении египетской царицы здесь
появляются и новые психологические детали, и бытовые под-
робности (описание нарядов, драгоценностей), отсутствовавшие
в прежних вариантах, — так создается картина жизни, до предела
заполненной плотскими утехами, которые, конечно, ни в коей
мере не могут утолить душевного голода:
244
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Всечасно пред ее глазами
Пиры сменяются пирами,
И кто постиг в душе своей
Все таинства ее ночей?..
Вотще! в ней сердце глухо страждет,
Оно утех безвестных жаждет —
Утомлена, пресыщена,
Больна бесчувствием она... [Пушкин, 6, 606]
Сердечная пустота и скука, в которых, прежде всего, и выражает-
ся состояние пресыщения, являются следствием погружения в сфе-
ру сугубо плотских влечений и интересов, когда жизнь оказывается
заполненной исключительно удовольствиями и человек полностью
сосредоточивается на них. Любовь, сведенная лишь к телесному на-
слаждению, неминуемо вызывает охлаждение души и в конечном
итоге приводит к полному бесчувствию. «В моей любви для вас
блаженство?» — полувопросительно-полуутвердительно произно-
сит царица и предлагает своим подданным: «Блаженство можно вам
купить...» [Пушкин, 6, 387]. Вполне естественно, что изначальное
представление о блаженстве как истинном «счастии» и «высшей сте-
пени духовного наслаждения» [Даль, 1, 95] при отсутствии духовных
ценностей связывается прежде всего с любовной страстью. Жизнь,
лишенная высокой цели, теряет свой истинный смысл: она выгля-
дит пустой игрушкой в руках высших сил — отсюда и желание само-
го человека, особенно если он, как Клеопатра, вознесен на самую
вершину власти («Покорны ей земные боги» [Пушкин, 6, 605]), «ра-
зыграть партию», где ставкой является чужая жизнь. Одновремен-
но такая «игра» предоставляет возможность обнаружить иерархию
ценностей в чужой душе: страсть или жизнь окажется для человека
в конечном итоге выше всего?
Ситуация испытания, центральная в сюжете о Клеопатре, стано-
вится предметом обсуждения собравшихся на даче, и самый убеж-
денный и заинтересованный голос в этом разговоре принадлежит
главному герою. Услышав суждение о том, что «таковой торг нынче
несбыточен, как сооружение пирамид», он горячо возражает: «От-
чего же несбыточен? Неужто между нынешними женщинами не
найдется ни одной, которая захотела бы испытать на самом деле
справедливость того, что твердят ей поминутно: что любовь ее
245
§ 3. АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ДИСКУРС В ПОВЕСТЯХ 1830-Х ГОДОВ («КИРДЖАЛИ», «ПИКОВАЯ ДАМА», «ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ»)
была бы дороже им жизни. < ...> Да и самое условие неужели так
тяжело? Разве жизнь уж такое сокровище, что ее ценою жаль и сча-
стия купить? Посудите сами: первый шалун, которого я презираю,
скажет обо мне слово, которое не может мне повредить никаким
образом, и я подставляю лоб под его пулю. <...> И я стану трусить,
когда дело идет о моем блаженстве? Что жизнь, если она отравле-
на унынием, пустыми желаниями! И что в ней, когда наслаждения
ее истощены?» [Пушкин, 6, 606–607]. Дальнейший разговор меж-
ду главным героем и Зинаидой Вольской показывает, что они оба
вполне готовы повторить и принять условия Клеопатры. Так образ
египетской царицы оказывается непосредственно соотнесенным
с внутренним обликом современной женщины, а нравы и психоло-
гия Древнего мира образуют параллель живой современности.
Переплетение сюжетного движения с импровизацией о Клео-
патре в этом отрывке более наглядно, чем в самóм тексте повести
«Египетские ночи», вся суть которой для многих читателей и крити-
ков XIX века была сосредоточена в самом «анекдоте» о египетской
царице. В полемике с ними глубокое и точное толкование фило-
софского и нравственного смысла этого пушкинского шедевра дал
Достоевский. Считая незаконченность «Египетских ночей» мнимой
и называя их «самым полным, самым законченным произведением
нашей поэзии» [Достоевский, 19, 132], он увидел в них отражение
всеобщего состояния мира в момент страшного кризиса античной
цивилизации. Клеопатра, разъяснял он, — «это представительница
того общества, под которым уже давно пошатнулись его основания.
Уже утрачена всякая вера; надежда кажется одним бесполезным об-
маном; мысль тускнеет и исчезает: божественный огонь оставил
ее; общество совратилось и в холодном отчаянии предчувствует
перед собой бездну и готово в нее обрушиться. Жизнь задыхается
без цели. В будущем нет ничего; надо требовать всего у настояще-
го, надо заполнить жизнь одним насущным. Все уходит в тело, все
бросается в телесный разврат и, чтобы пополнить недостающие
высшие духовные впечатления, раздражает свои нервы, свое тело
всем, что только способно возбудить чувствительность. Самые чудо-
вищные уклонения, самые ненормальные явления становятся мало-
помалу обыкновенными. Даже чувство самосохранения исчезает»
[Достоевский, 19, 135–136].
246
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
В своей статье Достоевский раскрывает тот образ языческого
мира, который создан в пушкинской повести и главная суть которо-
го определяется идеей самообожествления человека. Жажда плот-
ского самоуслаждения, по мысли Достоевского, приводит к страш-
ному извращению природы, из которой постепенно исчезает все
человеческое, в результате чего «в прекрасном теле» оказывается
скрытой «душа мрачно-фантастического, страшного гада» [Достоев-
ский, 19, 136]. Античный сюжет «Египетских ночей», в котором за-
печатлен канун гибели погрязшей в неправде и грехах цивилизации,
не только позволяет понять, «к каким людям приходил тогда наш
Божественный Искупитель» [Достоевский, 19, 137], но и — в сопря-
жении с картиной жизни современного общества — особенно ярко
высвечивает и обнажает те уродливые черты, которые исказили
«божественную душу» современного человека. Главные ценностные
установки языческого мира через множество столетий в прежнем,
сохраненном без изменений виде проявляются в мировосприятии
пушкинских современников: находясь в мучительном поиске счастья,
они не могут его представить иначе, как только в упоении телесными
радостями, и не видят смысла в жизни, «когда наслаждения ее исто-
щены». Как показывает Пушкин, душа современного человека, «от-
равленная унынием, пустыми желаниями», не в силах восстановить
внутреннее равновесие, не может обрести настоящую гармонию,
поскольку в стремлении к бесконечной, беспредельной свободе са-
моутверждения все больше и больше удаляется от истины.
Таким образом, все рассмотренные повести 1830-х годов (где на
первый план выходит образ современного человека), объединяет
между собой проблема истинных и ложных ценностей, важнейшая
в творчестве Пушкина и занявшая центральное место в его исто-
рическом повествовании — романе «Капитанская дочка».
§ 4. «Старинные люди»
в художественном мире «Капитанской дочки»
Интерес к последнему завершенному прозаическому произведе-
нию Пушкина, уникальному во многих отношениях как в его твор-
честве, так и в истории русской литературы, в последние годы не
только не ослабевает, но все более усиливается. Объясняется это,
247
§ 4. «СТАРИННЫЕ ЛЮДИ» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
видимо, тем, что в переломную эпоху актуальность его содержа-
ния и значение для потомков становятся все более очевидными:
в «Капитанской дочке» Пушкин дает ответы на вопросы, вставшие
перед российским обществом в XX и XXI веках. К настоящему вре-
мени накоплен уже довольно обширный и богатый пласт иссле-
дований: достаточно основательно изучены проблемы жанрового
своеобразия, сюжета и композиции, повествовательного строя;
чрезвычайно плодотворным оказался поиск влияний и заимство-
ваний; в то же время мало исследована аксиологическая система
произведения. А между тем именно данный ракурс исследования
может предоставить неожиданные возможности важнейших от-
крытий, которые таит в себе внешняя безыскусная простота этого
пушкинского произведения.
Общий эпиграф к «Капитанской дочке» — «Береги честь смо-
лоду» [Пушкин, 6, 391] — представляет собой, как известно, рус-
скую народную пословицу, взятую в ее главной, семантически удар-
ной части. Освобожденная от конкретной бытовой параллели,
она воспринимается как универсальная общезначимая формула,
в которой заключена истинная мера ценностей, не имеющая кон-
кретной исторической и социальной прикрепленности. В полном
своем виде («Береги платье снову, а честь смолоду») она будет за-
тем воспроизведена в прощальном напутствии отца сыну — так
истинность отцовской ценностной позиции найдет свое двойное
подтверждение: в авторском слове и в народной мудрости. Очень
точно сформулировал это И.А . Есаулов: «Авторитетность напутст-
венного отцовского слова подкрепляется в данном случае не толь-
ко отсылкой к народной мудрости, зафиксированной пословицей,
но и тем, что авторской волей повторяется — в расширенном ва-
рианте — известный эпиграф к повести. Соседство христианского
благословения и фольклорного текста чрезвычайно знаменатель-
но: оно манифестирует глубинную укорененность жизни героев
одновременно как в стихии народного (простонародного) космо-
са, так и в христианском этическом континууме, проявляющемся
на уровне бытового поведения» [Есаулов: 1995, 53].
Обозначив в эпиграфе центральную проблему произведения,
Пушкин тем самым ставит перед читателем вопрос о содержании
понятия честь. Представляется уместным еще раз воспроизвести
248
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
его толкование. В современном Словаре русского языка содержит-
ся несколько значений.
1. Совокупность высших морально-этических принципов лич-
ности. 2. Почет, уважение. 3. Высокое звание, должность, чин, по-
честь. 4. То, что дает право на почет, уважение. 5. О том, кем или
чем гордятся, кому или чему отдают дань уважения, восхищения
и т.п. [СРЯ, 4, 672].
Интересно отметить, что в словаре Даля это понятие опреде-
лено несколько по-иному:
1. Внутреннее нравственное достоинство человека, доблесть,
честность, благородство души и чистая совесть. 2 . Условное, свет-
ское, житейское благородство, нередко ложное, мнимое. 3 . Высо-
кое званье, сан, чин, должность. 4 . Внешнее доказательство отли-
чия; почет, почесть, почтенье, чествованье, изъявленье уважения,
признание чьего-то превосходства. 5. Оказывать почтенье или
честь, почет, изъявлять уваженье или отдавать должные, прилич-
ные почести [Даль, 4, 599].
Очень важно, что в своем первом и главном значении честь
здесь неотделима от совести, то есть проявления нравственного
закона в самом человеке. Утверждая своеобразное благородство
души, честь, таким образом, оказывается высшей ценностью, до-
роже всех благ, здоровья и самой жизни. В пушкинском романе
события организованы таким образом, что герой отправляется из
дома навстречу испытаниям своей чести.
Исследователи не раз указывали на сходство сюжетной ор-
ганизации «Капитанской дочки» с волшебной сказкой [Шклов-
ский: 1990, 343; Смирнов: 1973, 285–320]. Действительно, само
развитие событий романа, где герой отправляется из дома по по-
ручению отца, а после долгих странствий, одержав трудную побе-
ду в сложной борьбе с различными противниками, возвращается
не только изменившимся, но и с прекрасной невестой, отчетливо
напоминает те структурные элементы волшебной сказки, которые
В.Я. Пропп назвал «функциями» [Пропп, 29]. Сходство, на пер-
вый взгляд, очевидное. Стоит, однако, присмотреться вниматель-
нее — и тогда становятся видны принципиальные различия.
Сказочное начало, определенное Проппом как исходная ситуа-
ция (где «перечисляются члены семьи или будущий герой... вводит-
249
§ 4. «СТАРИННЫЕ ЛЮДИ» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
ся путем приведения его имени или упоминания его положения»
[Пропп, 23]), переходит в события, которые у Проппа обозначе-
ны функцией отправки героя. Ей предшествует неразрывно с ней
связанная функция нанесения вреда, беды или недостачи. Именно
так интерпретирует начало «Капитанской дочки» В. Шкловский:
«Живет семья Гриневых — семья благополучна, но “батюшка
у окна читал Придворный Календарь, ежегодно им получаемый”.
Он повторяет вполголоса: “Генерал-поручик!.. Он у меня в роте
был сержантом!.. Обоих российских орденов кавалер!.. А давно
ли мы...” Старику Гриневу понадобилось, чтобы сын служил: это
можно определить как “недостачу” — не хватает чинов и орденов»
[Шкловский: 1970, 219–220]. Однако если отбросить схемы и при-
смотреться внимательнее, то обнаружится, что у Пушкина герой
вынужден отправиться в путь не от недостачи «чинов и орденов»,
как считает В. Шкловский, а совсем наоборот. Вопреки сюжетной
схеме волшебной сказки, отправка героя из дома, а не отлучка, как
ошибочно считает И.П. Смирнов, неверно применяя совершенно
другую функцию1, вызвана не недостачей или бедой (и не нанесе-
нием какого-либо вреда), а причинами противоположного свой-
ства. Поведение старшего Гринева хорошо объяснимо при рас-
смотрении его с точки зрения специфически русского романного
сюжета как общественного — в противоположность западному как
семейному2. Не имея больше возможности проявить себя на обще-
ственном поприще, отставной премьер-майор Андрей Петрович
Гринев предпринимает попытку сделать это через своего сына.
Специфическая национальная черта проявляется и в этом, каза-
лось бы второстепенном, эпизоде.
Хотя по положению дел Петру Гриневу надлежит проходить
службу в столице, отец отправляет его служить в далекий глу-
хой гарнизон, объясняя это заботой о его же будущем: «Петруша
в Петербург не поедет. Чему научится он, служа в Петербурге?
Мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да по-
тянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон»
[Пушкин, 6, 397]. То, что с точки зрения узкого обывательского
1 См.: [Пропп, 30; 40].
2 См.: [Салтыков-Щедрин, 96; Лотман: 1997, 719].
250
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
сознания является нанесением вреда молодому человеку, в пред-
ставлении отца — безусловное благо. Так оппозиция вред — благо
возникает в парадоксально перевернутом виде, вводя в повество-
вание тему истинных и ложных ценностей. Непосредственно далее
эта тема эксплицируется в эпиграфе к первой главе, представля-
ющем собой цитату из комедии Я.Б . Княжнина «Хвастун»:
—
Был бы гвардии он завтра ж капитан.
—
Того не надобно; пусть в армии послужит.
—
Изрядно сказано! Пускай его потужит...
....................................................
Да кто его отец? [Пушкин, 6, 393]
Главному герою этой комедии Верхолету, хвастуну и обман-
щику, противостоят положительные герои пьесы — отец и сын,
которым удается разоблачить его плутовство и мошенничество.
В итоге Верхолет попадает в тюрьму, а достойный и благородный
Замир соединяет свою судьбу с любимой девушкой, избавленной
от посягательств легкомысленного гуляки и мота. Используя эту
цитату, Пушкин актуализирует в сознании читателя сразу несколь-
ко ассоциаций. Прежде всего само имя благородного отца из ко-
медии Княжнина — Честон — откликается идее, прозвучавшей
в эпиграфе ко всему произведению. Кроме того, события в пер-
вой главе пушкинского романа изложены таким образом, что на-
прашивается прямая параллель между главными героями обоих
произведений — молодыми людьми, проявляющими легкомыслие
и стремление к удовольствиям. Открыто и явно это звучит в вос-
поминаниях Петра Гринева: «Мысль о службе сливалась во мне
с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни.
Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было
верхом благополучия человеческого» [Пушкин, 6, 397].
В используемом Пушкиным диалоге Честона с Верхолетом
Княжнин противопоставляет «два различных мировосприятия,
две житейские установки, две принципиально противоположные
жизненные позиции. В уста Верхолета автор вкладывает общерас-
пространенное утверждение о том, что успешно складывающаяся
карьера в гвардии — верх житейского благополучия; служба же
251
§ 4. «СТАРИННЫЕ ЛЮДИ» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
в армии, по мнению этого... любителя легкой и “блестящей” жиз-
ни, — величайшее несчастье, невезение и большая неудача». Често-
ну же служба в армии представляется «необходимой для его сына
школой жизни и воинской доблести, не в пример службе в гвар-
дии, явно, на его взгляд, небезопасной и небезвредной для воспи-
тания и становления молодого русского дворянина» [Гиллельсон,
Мушина, 65–66].
В «Капитанской дочке», казалось бы, тоже намечаются две про-
тивоположные системы ценностей (отца и сына), порождающие
соответствующие оппозиции: веселая петербургская жизнь — скука
в стороне глухой и отдаленной (в сознании Петра), чтобы был
«солдат, а не шаматон» (в сознании отца). Однако наметившийся
было конфликт сразу же снимается: следуя патриархальной тради-
ции, Петр принимает отцовское решение безо всякого внутрен-
него сопротивления: «Итак, все мои надежды рушились! Вместо
веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глу-
хой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким
восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было
нечего! <...> Родители мои благословили меня» [Пушкин, 6, 398].
Благословение родителей — важная деталь, отмеченная в рас-
сказе Гринева. И .А. Есаулов справедливо считает, что «проблема
благословения является центральной проблемой поэтики “Капи-
танской дочки”» [Есаулов: 1995, 53]. Такое послушание Петра не
исключение из правил: отец наделен в его глазах высшим нравст-
венным авторитетом, что особенно ярко проявится затем в его
сне. Во время приснившегося ему неожиданного возвращения
домой Петруша беспокоится только об одном: «Первою мыслию
моею было опасение, чтоб батюшка не прогневался на меня за
невольное возвращение под кровлю родительскую и не почел бы
его умышленным ослушанием» [Пушкин, 6, 408–409]. Патриар-
хальный мир семьи оказывается единым, внутренне монолитным,
бесконфликтным: как мать, так и сын принимают решение главы
семьи без возражений и внутреннего несогласия.
Первое испытание свободой ждет Петрушу Гринева в симбир-
ском трактире, где в отсутствие Савельича, который «с утра отпра-
вился по лавкам», молодой человек со скуки «пошел бродить по
всем комнатам» и встретил в биллиардной «высокого барина, лет
252
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке
и с трубкой в зубах», оказавшегося «ротмистром гусарского полку»
[Пушкин, 6, 399]. Отказаться от приглашения бравого гусара Ива-
на Ивановича Зурина «отобедать с ним вместе чем Бог послал,
по-солдатски» было решительно невозможно, за обедом же «Зурин
пил много и потчевал» юного знакомца, «говоря, что надобно при-
выкать ко службе» [Пушкин, 6, 399]. После обеда новый знакомый
вызвался учить юного офицера играть на бильярде, уверяя, что
это «необходимо для нашего брата служивого» [Пушкин, 6, 399],
а затем предложил играть на деньги, «по одному грошу, не для вы-
игрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам,
самая скверная привычка». Во время игры «Зурин велел подать
пуншу и уговорил» Гринева попробовать, повторяя, что «к службе
надобно... привыкать; а без пуншу что и служба!» [Пушкин, 6, 400].
Первый самостоятельный день Петруша Гринев закончил, по его
собственному признанию, «так же беспутно, как и начал»: ужином
«у Аринушки», где Зурин ему «поминутно подливал, повторяя, что
надобно к службе привыкать» [Пушкин, 6, 400]. Результатом стали
проигранные 100 рублей денег и похмельное состояние наутро.
В поведении Петруши с Зуриным явно просматриваются отголос-
ки его прежних мечтаний о веселой петербургской жизни, а его
поступки вызваны не только детской доверчивостью и неискушен-
ностью, но и понятным для молодого человека самолюбивым же-
ланием выглядеть вполне взрослым и уверенным в себе.
После такого искушения свободой Гринева ждет более серьезное
нравственное испытание, и он оказывается способным его выдер-
жать: проснувшись на другой день «с головной болью, смутно при-
поминая... вчерашние происшествия», он испытывает не столько
физические, сколько душевные муки. Упреки Савельича вызывают
в нем не раздражение или досаду, а совершенно противоположную
эмоциональную реакцию: «Мне было стыдно» [Пушкин, 6, 401], —
вспоминает впоследствии герой-рассказчик. Несомненна правота
Н.Н . Петруниной, которая считает, что «у Пушкина и “падения”
Петруши, и следующее за ними отрезвление психологически до-
стоверны и отчетливо мотивированы. Гринев — неоперившийся
птенец, который не в силах противостоять искушениям, но в нем
заложен этический опыт поколений, позволяющий ему наутро
253
§ 4. «СТАРИННЫЕ ЛЮДИ» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
взглянуть на свои поступки со стороны» [Петрунина, 268]. Некото-
рые исследователи при этом считают, что эпизод в трактире можно
рассматривать и как своеобразный «сюжет инициации», в ходе ко-
торой молодой герой проходит «проверку на прочность»: «Рассказ-
чику, вспоминающему свои юные “проказы“, кажется, что он про-
вел этот день, “как мальчишка, вырвавшийся на волю”, и притом
очень глупо. Не таково мнение Зурина, устроившего юнцу испыта-
ние и посвящение в “гусарство”. С его точки зрения, “мальчишка”
вел себя безупречно. Недаром во время второй встречи он ни на
мгновение не сомневается в благородстве Гринева и, несмотря ни
на что, верит в его невиновность» [Худошина, 337].
Важная психологическая деталь: Петру не приходит в голову
винить в собственных промахах и ошибках никого, включая и Зу-
рина, воспользовавшегося столь удачно для себя его простодуш-
ной доверчивостью. Однако теперь, чтобы выйти из сложного
положения и сдержать слово чести, Петру приходится проявить
упорство и твердость в настоящей психологической битве со сво-
им крепостным «дядькой». Напустив на себя равнодушный вид,
«со всевозможной холодностью» он отдает приказание выдать
проигранные деньги, а на возражение Савельича («Воля твоя, су-
дарь, а денег я не выдам»), «взглянув на него гордо», произносит
решительную речь: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои.
Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не
умничать и делать то, что тебе приказывают» [Пушкин, 6, 402].
Выдержать сопротивление Савельича Петруше оказывается не-
легко еще и потому, что во время объяснения со старым слугой
он испытывает противоречивые чувства («Мне было жаль бедно-
го старика» [Пушкин, 6, 403]), но при этом понимает, «что если
в сию решительную минуту» он не переспорит «упрямого старика,
то уж в последствии времени трудно... будет освободиться от его
опеки» [Пушкин, 6, 402]. Процесс взросления героя, становления
его личности показан Пушкиным во всей психологической слож-
ности. Превращение «дитяти» во взрослого человека дается труд-
но, а «барское» поведение, необходимое для того, чтобы отстоять
право самому отвечать за свои поступки, оказывается мучитель-
ным для него самого: «С неспокойной совестью и с безмолвным
раскаянием выехал я из Симбирска...» [Пушкин, 6, 403].
254
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Совершая ошибки, юный Гринев в то же время способен к пря-
мой и честной их оценке: «Я не мог не признаться в душе, что
поведение мое в симбирском трактире было глупо, и чувствовал
себя виноватым перед Савельичем. Все это меня мучило» [Пуш-
кин, 6, 404]. Чувство вины заставляет молодого барина просить
прощения у своего крепостного слуги, и «чтоб утешить бедного
Савельича», он дает тому «слово впредь без его согласия не распо-
лагать ни одною копейкою» [Пушкин, 6, 405]. Известно, что этого
обещания он уже не нарушит, и именно поэтому вместо «полтины
на водку» вожатому достанется знаменитый заячий тулуп. Так уже
в самом начале самостоятельной жизни его поведение становится
подтверждением того, о чем он позже скажет Пугачеву: «Я при-
родный дворянин...» [Пушкин, 6, 476]. И на протяжении всех
дальнейших событий, как бы это ни было трудно, Петр Гринев бу-
дет сохранять верность данному им слову и нравственному закону,
который воплотился для него в понятии честь.
Описание Белогорской крепости (места главных событий пуш-
кинского романа) и ее обитателей в главе 3 «Крепость» предва-
ряется двумя эпиграфами, один из которых представляет собой
не совсем точную цитату — фрагмент реплики Простаковой — из
комедии Фонвизина «Недоросль»: «Старинные люди, мой батюш-
ка» [Пушкин, 6, 416]. Этой цитатой намечаются достаточно ясные
ассоциации Василисы Егоровны Мироновой, жены коменданта
крепости, с фонвизинской Простаковой, ставшей для русского со-
знания своеобразным символом ограниченной тиранки. Действи-
тельно, капитанша Миронова командует своим мужем и управляет
всеми делами не менее властно, чем известная героиня Фонвизи-
на, однако мотивы ее поведения совершенно иные.
Наиболее ярко черты характера этой пушкинской героини про-
являются в ее имени. «Нет сомнения: в литературном творчестве
имена суть категории познания личности, потому что в творче-
ском воображении имеют силу личностных форм», — утверждал
о. Павел Флоренский [Флоренский, 21]. И далее: «Пушкин, ис-
ключительно прозорливый к значимости звука и чувствительный
к тончайшим его оттенкам, вероятно вследствие именно такого
своего дара, называл действующих лиц своих произведений очень
проникновенно, и имена у него никогда не произвольны» [Фло-
ренский, 43]. Имена центральных героев «Капитанской дочки» на
255
§ 4. «СТАРИННЫЕ ЛЮДИ» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
первый взгляд являются очень простыми и немудреными, однако
анализ их структурной организации приводит к противополож-
ным выводам. Имея в своем составе несколько частей (личное имя
+ отчество + фамилия), имя в целом образует сложное единство,
многоуровневое и многоплановое, семантическое поле которо-
го не исчерпывается простым сложением смысловых значений
каждой из частей. Как имя в целом, так и каждый его компонент
оказываются способными вступать, помимо этого, в отношения
соответствия/несоответствия с внутренней психологической сущ-
ностью носителя, а также его поведением в конкретных ситуаци-
ях и, кроме того, его ролью в качестве действующего лица в опи-
сываемых событиях. Выполняя те же художественные функции,
что и личное имя, отчество героя не становится лишь придатком,
дополняющим уже заявленное значение: именно отчеством вы-
свечиваются наследственные, «отцовские» черты, «генетически»
передающиеся из одного поколения в другое.
В самом имени жены коменданта Белогорской крепости об-
наруживается несколько различных планов. На первый взгляд,
значение личного имени (Василиса — царица, царственная [Петров-
ский, 79]) иронически противоречит ее происхождению, внеш-
нему виду, образу жизни и всему ее поведению. Но на небольшом
пространстве Белогорской крепости она действительно занимает
самое высокое положение, управляя не только домом, но и всем
гарнизонным «хозяйством». Она «царствует», обнаруживая задат-
ки и черты по-настоящему мудрой правительницы, умеющей и на-
градить, и наказать. Поскольку все обитатели крепости воспри-
нимаются ею как члены собственной семьи, ее постоянная забота
и участие во всем вызваны не обычным женским любопытством,
не гипертрофированным властолюбием, а чувством материнской
ответственности за все происходящее. Наивное удивление, с ко-
торым воспринимает она рассказ Гринева о трехстах крепостных,
принадлежащих его родителям, и напоминает госпожу Простако-
ву, и резко разграничивает их: в пушкинской героине нет и тени
зависти к чужому богатству, нет и намека на желание завладеть им.
Приверженность долгу в этой женщине поистине героическая,
а ее преданность мужу не имеет границ: страшнее неприятельских
пуль и ядер для нее расставание с милым Иваном Кузьмичом.
256
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
В сознании пушкинской героини существует точная, ясная
и определенная система ценностей, что позволяет ей с патриар-
хальной мудростью и спокойствием принимать повороты и даже
удары судьбы. Истина представляется героине единственной
и неизменной, ее приверженность старине проявляется в непо-
нимании ложной «новой морали» и полном нежелании ее при-
нять. Именно поэтому, не вдаваясь в детали, она воспринимает
любую дуэль как «смертоубийство», а сдачу в плен неприятелю как
безусловное предательство. Так обнаруживается в бесхитростной
жене коменданта высокая народная мудрость, заявленная ее име-
нем Василиса, присущим, как известно, героине русских сказок
как раз с таким определением — Премудрая. Истинная мудрость не
может не сочетаться в ней с прекрасной душой, ведь в народном
религиозном сознании эти две категории всегда были неразде-
лимы. Так непритязательное и смешное, «низкое» и комическое
оборачиваются в героине своей противоположностью. «Нижний
полюс» [Флоренский, 67] ее имени (ориентированный на тип
Простаковой) никаким образом не проявляется и характеризует
ее именно своим отсутствием, действуя как своеобразный «минус-
прием» [ЛЭС, 221]. И если в фонвизинской Простаковой норма
искривлена до своей противоположности, то образ Василисы Его-
ровны Мироновой оказывается соотнесенным с идеалом: премудрое
и прекрасное начала соединились в ней неразрывно.
Простонародность имени героини дополнена и подкреплена
ее отчеством (Егор — народная форма имени Георгий), в котором так-
же можно различить несколько планов. Земное начало (Георгий —
земледелец [Петровский, 98]) в героине проявляется как качество
плодородия, материнское благодатное наличие обильной любви
и заботы, распространяющихся на всех окружающих. Иной, бо-
лее высокий план связан с тем, что в русском сознании имя Ге-
оргий неразрывно ассоциируется с образом Георгия Победоносца
(в русском фольклоре Егория Храброго) — воина-мученика, подвиг
которого в первую очередь связан с представлениями о мужестве
не на поле битвы, а перед лицом палача: «Во время гонения на
христиан его пытались принудить истязаниями к отречению от
веры и в конце концов отрубили ему голову» [Мифы, 1, 273–274].
Невозможно не увидеть в этих ассоциациях отражения трагиче-
257
§ 4. «СТАРИННЫЕ ЛЮДИ» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
ской гибели и высокой судьбы самой пушкинской героини, душев-
но прекрасной и удивительно мудрой Василисы Егоровны Мироновой.
Установка на одноплановое восприятие четы Мироновых, как
будто заявленная в эпиграфе, в дальнейшем опровергается: коми-
ческие персонажи обретают черты высоких героев, предпочита-
ющих гибель бесславию и бесчестью. Высокое героическое начало
остается во всех Мироновых совершенно незаметным в будничной
мирной жизни и предельно обнажается в страшных и кризисных
ситуациях, когда наступает необходимость сделать четкий и ясный
нравственный выбор. Имя, ставшее производной основой их фа-
милии, имеет два значения (Мирон: 1 — плачущий; 2 — благоухающий,
источающий благовоние [Петровский, 199]), каждое из которых
по-своему функционирует в тексте: очерчивая судьбу персонажей
(1) и выявляя их внутреннее и скрытое до определенной поры
нравственное величие (2).
Как уже говорилось, эпиграф к третьей главе представляет со-
бой не совсем точную цитату из комедии Фонвизина «Недоросль» —
«Старинные люди, мой батюшка» [Пушкин, 6, 416]. В первоисточ-
нике это фрагмент реплики Простаковой, в полном виде звучащей
так: «Старинные люди, мой отец. Не нынешний был век. Нас ниче-
му не учили» [Фонвизин, 114]. Возникающие здесь, как и в первой
главе романа, фонвизинские реминисценции не только намечают
сходство между семействами Гриневых и Мироновых, но и по-но-
вому ставят проблему «прежнего» и «нового» сознания. В комедии
Фонвизина совершенно в духе просветительских идей разрабатыва-
ется мысль о прямой и тесной взаимосвязи между образованностью
человека и его нравственным состоянием: «старинные» люди про-
тивопоставлены «новым» как необразованные, непросвещенные
и, следовательно, безнравственные. В пушкинском же контексте
происходит кардинальное переосмысление этой идеи.
В романе Пушкина столбовой дворянин Андрей Петрович Гри-
нев, не читавший других книг, кроме Придворного календаря, по
своей внутренней сути очень немногим отличается от бедного
и неродовитого капитана Миронова, которому рассказчик дает
парадоксально противоречивую с точки зрения просветитель-
ских идей характеристику: «Иван Кузмич, вышедший в офицеры
из солдатских детей, был человек необразованный и простой, но
258
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
самый честный и добрый» [Пушкин, 6, 424]. Семейства Гриневых
и Мироновых вообще имеют между собой больше сходства, чем
различий: и мировосприятие, и взаимоотношения тех и других
с окружающим миром строятся в соответствии с одними и теми
же социально-нравственными и психологическими установками.
В основе последних лежит представление о незыблемой вселен-
ской гармонии, любые отклонения от которой в земной жизни
лишь подтверждают ее общую нерушимость и конечное торжест-
во — в полном соответствии с этим организуется для них и соци-
альная картина мира. В сознании этих людей все сословия отделе-
ны и в то же время связаны между собой как различные, но равно
необходимые и как бы дополняющие друг друга части единого
целого, составляющие социальную иерархию, освященную Выс-
шей волей, — поэтому любое положение человека в общественной
системе оказывается по-своему почтенным и никак не может его
унизить. Отсюда свойственная им своеобразная душевная «безмя-
тежность», полное отсутствие чувства социальной ущербности,
психологической ущемленности и каких-либо амбиций.
Получив гневное письмо отца с отказом в благословении на
брак, Петруша в запальчивости называет своих родителей «жесто-
косердыми гордецами» [Пушкин, 6, 443], что объективному взгля-
ду не может не показаться несправедливым: в действительности
неродовитость Мироновых для старшего Гринева так же несуще-
ственна, как и их бедность. Вспомним, что когда-то он сам, выйдя
в отставку и поселившись в своей симбирской деревне, «женил-
ся на... дочери бедного тамошнего дворянина» [Пушкин, 6, 393].
Истинной причиной отцовского отказа, как может догадаться
читатель, является своевременно и тайно отправленное Швабри-
ным известие о происшедшей дуэли, из-за чего любовь Петруши
и его желание жениться кажутся Гриневу-старшему проявлением
крайнего легкомыслия. Позже, отправляя оставшуюся сиротой
Машу к своим родителям, Петр совершенно спокоен за ее судь-
бу, поскольку твердо знает, «что отец почтет за счастье и вменит
себе в обязанность принять дочь заслуженного воина, погибше-
го за отечество» [Пушкин, 6, 515]. Именно так все и происходит:
«Марья Ивановна принята была моими родителями с тем искрен-
ним радушием, которое отличало людей старого века. Они видели
благодать Божию в том, что имели случай приютить и обласкать
259
§ 4. «СТАРИННЫЕ ЛЮДИ» В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
бедную сироту» [Пушкин, 6, 532]. Как точно отмечено И.А . Есау-
ловым, в указанной ситуации явно просматривается совершенно
определенный этический подтекст: в этом поступке Гринева-стар-
шего проявляется «христианское отношение к ближнему (прямо
противоположное меркантильному прагматическому расчету на
выгодную женитьбу сына)» [Есаулов: 1995, 48].
Традиционное, народное, «простое» сознание, характеризующее
«старинных людей», свойственно в романе Пушкина не только дво-
рянским семьям Гриневых и Мироновых, но и их ближайшему окру-
жению. Таким человеком «старого века» предстает, прежде всего,
Савельич, для которого нисколько не унизительно положение бар-
ского слуги, то есть, по существу, бесправного крепостного раба.
Согласно логике патриархального религиозного сознания, любое
положение в общественной иерархии оказывается по-своему по-
чтенным и не может само по себе унизить человека. Унизитель-
ным, недостойным может быть лишь несоответствие человека его
предназначению и тому земному «месту», которое определено ему
свыше. В событиях романа можно найти множество примеров тому,
что отношения между Савельичем и его господами скрепляются по-
чти родственными чувствами и отмечены чертами своеобразной се-
мейственности. Как отмечают исследователи, «верность Савельича
семье Гриневых глубоко человечна, она носит характер долголет-
ней семейной привязанности старого дядьки, для которого Андрей
Петрович и Авдотья Васильевна — “отец” и “мать”, и власть их, дан-
ная Богом, нерушима» [Гиллельсон, Мушина, 114].
У Савельича существует и свое представление о «чести». Для
него это честь слуги, «дядьки» молодого барина, и проявляется она
на всем протяжении повествования: он винит себя за «забавы» Пет-
руши в Симбирске («...сам я кругом виноват. Как мне было остав-
лять тебя одного в трактире!» [Пушкин, 6, 404–405]); страдает, что
не смог уберечь его от ранения на дуэли со Швабриным; спасает
его от виселицы, в решающий момент бросившись в ноги Пугачеву
с просьбой: «Отпусти его... а для примера и страха ради вели пове-
сить хоть меня старика!» [Пушкин, 6, 466]. В самых рискованных
ситуациях старый слуга не оставляет своего воспитанника, всюду
следуя за ним. Его главная цель — правильное обустройство жизни
вверенного его заботам «барского дитяти», и он стремится выпол-
нить эту задачу «с честью». «Кровно преданный слуга, он по-своему
260
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
своеволен, горд и неуступчив. У него собственный строй понятий,
он может, подчиняясь господину, поступить вопреки убеждениям,
но не меняет их. Как ни ограниченны представления Савельича
о долге и чести, в них есть и последовательность, и своя человече-
ская правда. В трудную минуту он всегда оказывается рядом с Грине-
вым, органически просто пренебрегая личной опасностью. Гринев
для него не просто барин, но и взращенное им “дитя”. Зато и Пет-
руша строго корит себя за обиды, нанесенные Савельичу, испыты-
вает к нему род сыновней привязанности. Барин и слуга культурно-
психологически совершенно несходны, и это лишь подчеркивает
характер глубокой патриархальной связи, которая ощущается меж-
ду ними» [Петрунина, 269]. Интересно, что для Савельича «честь»
вполне совместима с коленопреклонением и целованием рук само-
званцу. Его поведение с Пугачевым — вид плутовства, своего рода
тактическая хитрость, которая, по его мнению, безусловно, допу-
стима с противником. Этими же качествами наделена и горничная
Маши Мироновой Палаша.
Соотнося пушкинских персонажей с действующими лицами
волшебной сказки, И.П . Смирнов определяет Савельича как амби-
валентного героя, совмещающего в себе признаки и «помощника»,
и «вредителя» [Смирнов: 1973, 308]. С таким определением трудно
согласиться, если учесть, что в пушкинском романе оппозиция вред —
благо реализуется не на конкретном прагматически-житейском, а на
этическом уровне. Единственный «вред», нанесенный любимому «ди-
тяти» его «дядькой», — рана, полученная во время дуэли со Швабри-
ным, после которой, по собственному признанию Петра, он «целый
месяц был на краю гроба» [Пушкин, 6, 441]. Но, поставив под угрозу
жизнь своего воспитанника, не уберег ли его Савельич от худшего —
от возможности самому стать убийцей, пусть даже и нечаянно?
В пушкинских «старинных людях» отсутствует главная харак-
терная черта человека Нового времени — гипертрофированное
самолюбие, поэтому и проблемы, связанные с ним, этих людей не
касаются и коснуться не могут. Их душу не затрагивают те «болез-
ни» современной личности, источником которых является само-
любие: зависть, мнительность, озлобленность, стремление к само-
утверждению, и жизнь их проходит в полном согласии с собой и
с миром. Интеллектуальная неразвитость и некоторая психологи-
ческая «элементарность» внутреннего мира является своеобраз-
261
§ 5. ПУШКИНСКИЙ ПУГАЧЕВ: ЛИЧНОСТЬ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ
ным следствием того детского начала, которое составляет в них
ядро личности. Как считал Ю. Айхенвальд, именно такие «ясные,
добрые, бесхитростные души» «особенно привлекают Пушкина»,
поскольку «служат для него оправданием его веры в благой смысл
жизни, к которой он вообще прилагает мерило не красоты, а до-
бра, — или, лучше сказать, прекрасное и доброе имеют для него
один общий корень» [Айхенвальд, 66].
Главное, что отличает «старинных людей», — глубоко укоре-
ненная нравственная основа. Никакие хитросплетения жизни не
способны поколебать в них веру в Бога, а значит, в высшую спра-
ведливость. Обыденное и духовное неразрывно и прочно соеди-
нены в их земной жизни. И свое положение, и свое поведение
они неизменно соотносят с высшим нравственным законом, не
отменяемым никакими земными потрясениями и жизненными
катастрофами. В сознании этих пушкинских героев существует
точная, ясная и определенная система ценностей, что позволяет
им с патриархальной мудростью и спокойствием принимать пово-
роты и даже удары судьбы.
Истина представляется им единственной и неизменной, а их при-
верженность старине проявляется в непонимании ложной «новой
морали» и полном нежелании ее принять. Пушкинские «старинные
люди» просты не по-простаковски — само это понятие наполняется
в «Капитанской дочке» новым смыслом: это люди прежнего време-
ни, мировосприятие и образ жизни которых определяются ясными
и незамутненными христианскими установками. А «простота» их
напоминает о той самой истине, которой обладают дети и о кото-
рой сказано в Евангелии, что Бог «утаил сие от мудрых и разумных
и открыл то младенцам» [Мф. 11: 25]. Именно без этого, по слову
Спасителя, невозможно войти в Царствие Небесное.
§ 5. Пушкинский Пугачев:
личность в системе ценностей
Среди персонажей «Капитанской дочки» мятежный и бунтую-
щий Пугачев занимает особое положение, что проявляется в целом
ряде деталей: появившись в метели как неизвестное существо («или
волк, или человек» — не может понять ямщик [Пушкин, 6, 407]), он
выглядит загадочным и страшным в сне Гринева, но еще более —
262
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
в событиях, развернувшихся наяву. В отечественном литературо-
ведении сложилась устойчивая традиция: определять художествен-
ный конфликт в «Капитанской дочке» как противоборство двух
сил, двух миров, дворянского и крестьянского, у каждого из кото-
рых «есть своя, исторически и социально обоснованная “правда”»
[Лотман: 1995б, 216]. При таком подходе пришлось бы признать,
что главным идейным противником центрального героя, молодого
офицера правительственных войск Петра Гринева, является в ро-
мане предводитель восставших крестьян Емельян Пугачев. Однако
и В.Б . Шкловский, и И.П . Смирнов, рассматривая сюжет пушкин-
ского романа сквозь призму волшебной сказки, не признают в Пу-
гачеве «вредителя», совершенно определенно закрепляя за ним
статус «волшебного помощника» (называя его «помощным разбой-
ником», Шкловский отмечает древность и живучесть мотива, свя-
занного с этим образом: «Помощный разбойник. Он же в прошлом
помощный зверь. Герой оказывает разбойнику услугу, разбойник его
потом спасает» [Шкловский: 1990, 343]). На первый взгляд, такая
трактовка кажется странной и необоснованной: «ведь именно пу-
гачевщина губит родителей Маши, грозит обоим молодым людям
гибелью, да и помощь Пугачева, помиловавшего Гринева и защитив-
шего “сироту” Машу от преследований Швабрина, в конечном счете
оборачивается для Гринева угрозой смертной казни, от которой его
избавляют героическая инициатива его невесты и прощение Екате-
рины» [Пискунова, 251]. Логика вышеназванных ученых становит-
ся понятна, если учесть, что «вредитель», в классификации Проппа,
синонимично определяется как «антагонист» и всегда является во-
площением зла. В роли сказочного «антагониста», с которым и ве-
дет борьбу главный герой, выступают такие действующие лица, как
Змей Горыныч, Кащей Бессмертный и т.п. [Пропп, 72–75]. Для того
чтобы установить, верно или ошибочно мнение о том, что в пуш-
кинском романе именно Пугачев является «антагонистом» Грине-
ва, необходимо в первую очередь рассмотреть его аксиологические
ориентиры.
События романа даются в таком ракурсе, что перед читателем
предстает система мироустройства, основанная на принципе на-
силия, противоречащем основополагающим христианским уста-
новкам и ценностям, и в проявлении жестокости личные качества
263
§ 5. ПУШКИНСКИЙ ПУГАЧЕВ: ЛИЧНОСТЬ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ
отдельного человека как бы не имеют принципиального значения.
Показательным в этом плане является эпизод с изувеченным баш-
кирцем, который был схвачен в крепости «с возмутительными ли-
стами» [Пушкин, 6, 452]. Приведенный на допрос, он производит
неизгладимое впечатление на юного Петра Гринева: «Башкирец
с трудом шагнул через порог (он был в колодке) и, сняв высокую
свою шапку, остановился у дверей. Я взглянул на него и содрог-
нулся. Никогда не забуду этого человека. Ему казалось лет за семь-
десят. У него не было ни носа, ни ушей. Голова его была выбрита;
вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого
росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали еще огнем.
“Эхе! — сказал комендант, узнав, по страшным его приметам, од-
ного из бунтовщиков, наказанных в 1741 год. — Да ты, видно, ста-
рый волк, побывал в наших капканах. Ты, знать, не впервой уже
бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка. Подойди-ка
поближе; говори, кто тебя подослал?”» [Пушкин, 6, 454–455].
Добрый и совершенно беззлобный капитан Миронов воспри-
нимает как должное страшное наказание, постигшее бунтовщика,
и готов, не задумываясь, применить к нему пытку, что не вызы-
вает никакого внутреннего протеста у присутствующих здесь же
офицеров. Объяснение этому содержится в замечании рассказ-
чика: «Пытка в старину так была укоренена в обычаях судопро-
изводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго
оставался без всякого действия. < ...> Даже и доныне случается мне
слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского
обычая. В наше же время никто не сомневался в необходимости
пытки, ни судьи, ни подсудимые. Итак, приказание коменданта ни-
кого из нас не удивило и не встревожило» [Пушкин, 6, 454]. По-
сле взятия крепости пугачевцами уже башкирец, сидя верхом на
перекладине виселицы, с веревкой в руке ожидает знака к казни
коменданта и сам становится его палачом. Не менее показатель-
ной является ситуация с самим Петрушей Гриневым, которому «гу-
бители», таща его под виселицу, повторяют: «Не бось, не бось» —
может быть и вправду, как ему показалось, желая его ободрить
[Пушкин, 6, 465–466]. И в том и в другом случае насилие вызва-
но не личной враждой, а приверженностью определенной идее,
в соответствии с которой и определяется принадлежность людей
264
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
к противоположным лагерям. Так в описании страшных событий
настоящей братоубийственной войны возникает образ мира, в ко-
тором люди поистине «не знают, что делают» [Лк. 23: 34].
Общеизвестно, что Пугачев «Капитанской дочки» значительно
отличается от того, каким он предстает в созданной на два года
раньше документальной «Истории Пугачевского бунта». На это
в свое время обратила особое внимание Марина Цветаева: «Был
Пугачев “низкий и малодушный злодей” — Пушкин дал его “высо-
ким и бесстрашным”. Был Пугачев “зверем, а не героем”, “худшим
из своих разбойников, хуже разбойника” — стал “великодушный
и бесстрашный мужичий царь”» [Цветаева, 2, 396]. Наделяя ро-
манного Пугачева несомненным благородством, великодушием
и широтой души, Пушкин не просто личностно укрупняет его,
но высвечивает в нем черты своеобразного героя-идеолога. Если
в поэме «Братья разбойники» обнаружена и выявлена этически
низкая психологическая подоплека разбойничества (см. об этом
в первой главе настоящей работы), то в «Капитанской дочке» это
явление показывается как порождение высокой идеи: несправедли-
вой государственной системе Пугачев намеревается противопо-
ставить свою — справедливую. Сама борьба за права угнетенных
ведется им под именем государя, свергнутого собственной женой,
неправедно и «нелегитимно» воцарившейся на престоле.
Всем своим поведением Пугачев строит образ идеального царя —
«отца родного» всем своим подданным, и в первую очередь несчаст-
ным и обездоленным. (Интуитивно принимая эту установку, Саве-
льич в обращении к самозванцу использует эту формулу: «государь,
отец родной» [Пушкин, 6, 505].) Отсюда и реакция Пугачева на
известие об обиженной его людьми сироте: «Глаза у Пугачева за-
сверкали. “Кто из моих людей смеет обижать сироту? — закричал
он. — Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори:
кто виноватый?”» [Пушкин, 6, 500]. В русском языке слово сирота,
кроме главного значения («тот, у кого нет отца либо матери или
нет обоих»), имеет и другое, дополнительное: «вообще беспомощ-
ный, одинокий, бесприютный, бедняк» [Даль, 4, 188]. Именно
отношением к сироте проверяется в народном сознании доброта
и совестливость человека — этот принцип определяет и идеоло-
гию «мужичьего царя», взявшего на себя защиту всех бесправных
265
§ 5. ПУШКИНСКИЙ ПУГАЧЕВ: ЛИЧНОСТЬ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ
и угнетенных. Читателю, однако, понятна парадоксальность опи-
сываемой ситуации, остающаяся в этот момент скрытой от самого
Пугачева: именно он и является настоящей причиной Машиного
сиротства. Так обнаруживает автор «несостоятельность, тщету,
внутреннюю противоречивость той роли народного царя, которую
избрал и с какой-то отчаянной веселостью играет Емельян Пугачев»
[Хализев: 2005б, 149]. Всем строем событий в романе утверждается
важнейшая мысль: благородная идея защиты слабых и обездолен-
ных в ходе ее практического воплощения может обернуться своей
противоположностью. Нельзя не увидеть в этом скрытую полеми-
ку Пушкина с просветителями (особенно в их демократическом —
руссоистском, или радищевском, — варианте), которые исходили
«из представлений о народном суверенитете и праве угнетенных
на восстание» [Лотман: 1995б, 212–216]. На примере пушкинского
Пугачева хорошо видно, что даже субъективно благородный и пре-
следующий высокую цель человек, вовлеченный в стихию разбоя,
не может избежать страшных преступлений — так предвосхищает-
ся Пушкиным проблема «крови по совести», поставленная позднее
в знаменитом романе Ф.М. Достоевского.
Еще при первой встрече, когда трудно было определить в мете-
ли движущийся предмет, высказыванием ямщика («или волк, или
человек») метафорически была намечена сложная внутренняя
сущность Пугачева, в полной мере открывшаяся Петру в резуль-
тате их дальнейших взаимоотношений: «ужасный человек, изверг,
злодей для всех, кроме одного меня» [Пушкин, 6, 307]. Эту слож-
ность своеобразно выявляют привлеченные Пушкиным зооморф-
ные образы, косвенно характеризующие Пугачева, — орел и лев.
Символика орла — в эпиграфе к главе X «Осада города», а также
в калмыцкой сказке — несет в себе амбивалентное начало (о чем
будет сказано позднее), а образ льва, возникающий в эпиграфе
к главе XI «Мятежная слобода» (цитата приписана Пушкиным
А. Сумарокову), не только обладает двойственностью, но и окра-
шен авторской иронией:
«В ту пору лев был сыт, хоть с роду он свиреп.
За чем пожаловать изволил в мой вертеп? —
Спросил он ласково» [Пушкин, 6, 495].
266
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Эпиграф к главе X «Осада города»
«Заняв луга и горы,
С вершины, как орел, бросал на град он взоры.
За станом повелел соорудить раскат
И, в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град»
[Пушкин, 6, 485]
является цитатой из эпической поэмы М.М . Хераскова «Росси-
яда», повествующей о взятии Казани войсками Ивана IV. Как
считают исследователи, «современный Пушкину читатель, знав-
ший сочинения Хераскова, конечно, помнил, что в первой стро-
ке эпиграфа автор “Капитанской дочки” пропустил слова “Меж
тем Российский царь”. Таким образом, контекст, появляющийся
в сознании читателя, намекал на “царственный” облик Пугачева,
о чем свидетельствовал также эпиграф к VI главе» [Гиллельсон,
Мушина, 141]. По наблюдению В.Б . Шкловского, «все эпиграфы,
относящиеся к Пугачеву, взяты из таких стихотворений, в кото-
рых строчкой позже или строчкой раньше упоминается слово
“российский царь”» [Шкловский: 1937, 74]. На основании этого
В.Б. Шкловский делает вывод, что образ Пугачева ассоцииро-
вался в сознании Пушкина с образом Ивана Грозного [Шклов-
ский: 1937, 113–114]. Однако параллель с Грозным выявляет
в крестьянском вожде не только высокое «царское» начало, но
и ту страшную жестокость, которой был хорошо известен этот
русский самодержец.
В своих действиях с Гриневым и Машей Мироновой Пугачев
постоянно следует принципу «милость выше справедливости»,
возвращаясь тем самым к христианским ценностям, — вопреки
той идее социальной справедливости, которую он утверждает
своим бунтом против официальной власти. Бунт Пугачева име-
ет в своем основании прежде всего стремление к максимальной
внешней свободе — воле, которая понимается им как преодоле-
ние любых границ, каких бы то ни было рамок и ограничений.
Социальная несвобода — неволя
—
для Пугачева равнозначна
смерти. Пушкин, однако, показывает парадоксальную ситуацию:
стремясь обрести высшую свободу, Пугачев становится неволь-
267
§ 5. ПУШКИНСКИЙ ПУГАЧЕВ: ЛИЧНОСТЬ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ
ником своего окружения, заложником в своем же лагере. Разру-
шение мифа о благородном разбойничьем содружестве, нача-
тое Пушкиным в поэме «Братья разбойники» и продолженное
в «Дубровском», получает свое дальнейшее развитие в «Капи-
танской дочке». Вспомним, что Владимир Дубровский, оставляя
свою разбойничью деятельность, обращается к своим сообщни-
кам с призывом «провести остальную жизнь в честных трудах и
в изобилии», все же не надеясь на такой благополучный исход:
«Но вы все мошенники и, вероятно, не захотите оставить ваше
ремесло», — говорит он, расставаясь с ними [Пушкин, 6, 316].
Истинная сущность окружающих ясна и Пугачеву. Доверяясь
«классовому противнику» Петруше Гриневу, он при этом хоро-
шо понимает, что не может полагаться на своих сподвижников:
«Ребята мои умничают. Они воры. Мне должно держать ухо во-
стро; при первой неудаче они свою шею выкупят моею голо-
вою» [Пушкин, 6, 507].
Стремление Пугачева к безграничной свободе отчетливо про-
является в двух его разговорах с Гриневым о будущем — думается,
не случайно оба раза в них звучит имя самого известного русского
самозванца Гришки Отрепьева:
«— Кто же я таков, по твоему разумению?
—
Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную
шутку.
Пугачев взглянул на меня быстро. “Так ты не веришь, сказал
он, — чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет
удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал?”»
[Пушкин, 6, 476].
Жажда упоения безграничной свободой — волей — хорошо видна
в тех словах Пугачева, где звучит имя самого известного самозван-
ца в России.
«— Доселе оружие мое было счастливо. Дай срок, то ли еще бу-
дет, как пойду на Москву.
—
А ты полагаешь идти на Москву? <...>
—
Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцарство-
вал же над Москвою» [Пушкин, 6, 507].
В научной литературе уже отмечалось, что настроение Пугачева
может быть сопоставлено с буйным разгулом Вальсингама («Пир во
268
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
время чумы») накануне гибели1: «Есть упоение в бою, // И бездны
мрачной на краю...» . Глубину этой «мрачной бездны» открывает перед
самозванцем Гринев напоминанием о том, что стало с Гришкой Отре-
пьевым: «А знаешь ты, чем он кончил? Его выбросили из окна, зареза-
ли, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выпалили!» [Пушкин, 6, 507].
Жизненная цель Пугачева — обретение максимальной свобо-
ды — раскрывается и в калмыцкой сказке об орле и вороне, став-
шей кульминацией их спора и рассказанной им «с каким-то диким
вдохновением»: «Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, во-
рон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я все-
го-на-все только тридцать три года? — Оттого, батюшка, отвечал
ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной.
Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо.
Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились
и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клю-
нул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон, чем
триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью,
а там что Бог даст!» [Пушкин, 6, 507–508].
Сложная символическая наполненность этой сказки давала
основания к самым различным ее интерпретациям. Предупреждая,
что нельзя все «сводить к извлечению морали из сказки, заявлять,
что в ней аллегорически прославляется смелая короткая жизнь»,
Г.П. Макогоненко предложил свою трактовку: «Сказка обнаружива-
ет глубину духовного обновления Пугачева», — писал он. И далее:
«Пушкин поэтизирует способность и возможность человека быть
сильнее враждебных обстоятельств. Смысл бытия — в свободе рас-
поряжаться своей жизнью». К тому же сказка, по мнению ученого,
напрямую соотносится с высказыванием о русском бунте: «Фило-
софия жизни Пугачева, сформулированная в сказке поэтически,
преодолевала драму русского бунта: он может кончиться пораже-
нием, но он не лишен смысла, ибо правда истории на стороне сво-
бодного человека, истина в свободолюбии народа, в его ненависти
к угнетателям» [Макогоненко: 1977, 59–61]. Думается, однако, что
1 На это в свое время обратили внимание авторы комментария к «Капитан-
ской дочке» [Гиллельсон, Мушина, 150], а также Г.П . Макогоненко [Макогонен-
ко: 1977, 60].
269
§ 5. ПУШКИНСКИЙ ПУГАЧЕВ: ЛИЧНОСТЬ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ
при таком предельно узком социологическом подходе чрезвычайно
обедняется семантическая глубина этой пушкинской сказки-притчи.
Противопоставление двух названных птиц — орла и ворона —
имеет корни в древней славянской мифологии, где орел восприни-
мается как «особо почитаемая, божья птица, царь птиц и владыка
небес» [СМ, 288], а ворон — как нечистая (дьявольская, проклятая)
и зловещая птица, связанная с миром мертвых [СМ, 116]. Однако,
по представлениям древних славян, орел к тому же «осуществляет
связь между верхним и нижним мирами, свободно проникая в небе-
са и спускаясь в преисподнюю. Поэтому орлу присущи амбивалент-
ные свойства: он не только пользуется почитанием, но и имеет
черты сходства с образом нечистой хищной птицы» [СД, 3, 558].
Интересно, что «в библейской метафорике орел служит воплоще-
нием божественной любви, силы и мощи, юности и бодрости духа,
но также и гордыни» (курсив мой — Н . Ж.) [Мифы, 2, 260].
В сознании Пугачева орел и ворон калмыцкой сказки соотно-
сятся между собой наподобие биполярной оппозиции: как высо-
кое и низкое, светлое и черное, свобода и неволя, жизнь и смерть.
Последняя оппозиция наглядно и ярко представлена в самой сказ-
ке: в образах «мертвечины», которую клюет ворон, и «живой кро-
ви» — пищи орла. Ответ Гринева — «Но жить убийством и разбоем
значит по мне клевать мертвечину» — оказывается для Пугачева
неожиданным, именно поэтому он посмотрел на собеседника «с
удивлением и ничего не отвечал» [Пушкин, 6, 508]. Выбирая, как
ему кажется, высоту, свободу и жизнь, «мужичий царь» не сомнева-
ется в верности своего выбора, но в речи молодого дворянина ему
открывается иной взгляд, иной угол зрения: для Пугачева в выра-
жении «напиться живой кровью» главное, ключевое слово — живой,
для Гринева же — кровь. Позиция собеседника заставляет Пугачева
по-иному посмотреть на собственную систему ценностей: то, что
считал он истинным, оказывается ложным; в том, что представля-
лось высоким и благородным, обнаруживаются низкие и страш-
ные черты. Не борьба за права бедных и слабых, а банальное
убийство и разбой, то есть нарушение извечного нравственного
закона, обнаруживает Пугачев в своей деятельности, показанной
в зеркале гриневского ответа. Для Пугачева все, кто подчиняет-
ся законам этого несправедливого общества, несвободны, иначе
270
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
говоря, «клюют мертвечину», и истинная свобода может быть
только за его пределами, за границами, то есть, по представлению
нормативного сознания, в антимире [Лотман: 1996б, 189]. Вводя
духовные ориентиры, Гринев заставляет его обратиться к вечным
ценностям, открывает ему новый — духовный — смысл понятий
жизнь и смерть. В соответствии со своей житейской философией
Пугачев мыслит себя и строит свою жизнь прежде всего в грани-
цах мира сего — Гринев же никогда не перестает чувствовать себя
перед судом Божиим, воспринимая мерилом истинной свободы
высший нравственный закон, существующий независимо от воли
и желания отдельного человека и проявляющий себя в человече-
ской душе в виде совести.
Характеризуя этическую позицию Гринева как проявление «аб-
страктного гуманизма», который «в условиях ожесточенной клас-
совой борьбы» «выглядел по меньшей мере наивным», советские
исследователи высказывали мнение, что «Пугачев мог бы без особо-
го труда опровергнуть его возражение. Но, желая показать масштаб-
ность личности Пугачева, Пушкин... как бы дает понять читателю,
что вождь восстания умел прислушиваться к суждениям, которые
шли вразрез с его собственными представлениями, что его пора-
зила человечность нравственных устоев Гринева» [Гиллельсон, Му-
шина, 151]. Последнее замечание разводит пушкинских героев на
противоположные идейные позиции: «классовый» подход Пугачева
противопоставляется «человечности» Гринева. Между тем принад-
лежность «вождя восстания» к той же самой — христианской — сис-
теме ценностей, которую исповедует Гринев, обнаруживается в на-
чале разговора, происходящего в кибитке по дороге в Белогорскую
крепость, куда они едут за Машей Мироновой — «выручать сироту»:
«Вдруг Пугачев прервал мои размышления, обратясь ко мне
с вопросом:
—
О чем, ваше благородие, изволил задуматься?
—
Как не задуматься, — отвечал я ему. — Я офицер и дворянин;
вчера еще дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной ки-
битке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.
—
Что ж? — спросил Пугачев. — Страшно тебе?
Я отвечал, что, быв однажды уже им помилован, я надеялся не
только на его пощаду, но даже и на помощь.
271
§ 5. ПУШКИНСКИЙ ПУГАЧЕВ: ЛИЧНОСТЬ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ
—
И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты видел, что
мои ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на
том, что ты шпион и что надобно тебя пытать и повесить; но я не
согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и тата-
рин не могли его услышать, — помня твой стакан вина и заячий
тулуп. Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит
обо мне ваша братья» [Пушкин, 6, 506]. Нравственные ориенти-
ры, постоянно проступающие в поведении Пугачева с Гриневым,
здесь обнаруживают себя открыто и явно. Услышав искренний
совет Гринева отстать от бунтовщиков «да прибегнуть к милосер-
дию государыни», «Пугачев горько усмехнулся. — Нет, — отвечал
он, — поздно мне каяться. Для меня не будет помилования. Буду
продолжать как начал» [Пушкин, 6, 507]. В этом отказе просить
пощады у власти выражается и сила мятежной бунтарской натуры,
и трезвое понимание всего происходящего. В то же время Пугачев
не отвергает возможности духовного покаяния, а его оценка своей
греховности («не такой еще кровопийца») выводит к той системе
ценностей, согласно которой производится отсчет. Выручив Машу
из швабринского плена, Петр обращается к самозванцу с просьбой
отпустить их «с бедною сиротою, куда... Бог путь укажет», обещая
ему то, что в религиозном сознании расценивается как самая боль-
шая и необходимая помощь человеку, который рано или поздно
должен будет предстать перед Высшим Судией: «А мы, где бы ты
ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем Бога
молить о спасении грешной твоей души...» . По реакции Пугачева
можно судить, насколько их понятия совпадают: «Казалось, суро-
вая душа Пугачева была тронута» [Пушкин, 6, 513].
Душевная широта, благородство и щедрость Пугачева проис-
ходят от отсутствия у него болезненных амбиций: для того чтобы
ощутить собственную высоту и значительность, ему не нужно уни-
жать другого человека. Пушкинский Пугачев вообще не страдает
тем, что в христианском сознании именуется любоначалием, —
стремлением подчинить себе окружающих во что бы то ни стало.
Он понимает право другого человека на внутреннюю личностную
независимость; ему присуще и свое понятие о чести: когда Гринев
в ответ на предложение «послужить верой и правдою» отвечает «я
присягал государыне императрице: тебе служить не могу» [Пуш-
кин, 6, 476], он принимает это объяснение. Даже отказ Гринева
272
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
пообещать не служить против него в будущем воспринимается им
спокойно. Не страдая болезненным самолюбием, он не стремится
и к самоутверждению любой ценой.
М. Цветаева считала, что «Пушкин в своем Пугачеве дал нам
неразрешимую загадку: злодеяния — и чистого сердца» [Цветае-
ва, 2, 394]. Неразрешимость этой загадки оказывается мнимой,
если рассмотреть натуру Пугачева через координаты христиан-
ской аксиологии. Высокая и прекрасная основа пугачевской души
(открытая только Петруше Гриневу) являет собой образ Божий,
начало начал в любом человеке, а все низкое, страшное, злое,
искажающее этот идеальный образ, есть то уродство, которое воз-
никло вследствие подчиненности человека греховным страстям.
Очень явственно это проявляется в сне Гринева, где Пугачев суще-
ствует одновременно в двух ипостасях: ласковый крестный отец
(то есть самый близкий в духовном плане человек) — и страшный
разбойник в кровавом месиве тел. «Пугачев не зверь, как могло по-
мерещиться в страшной и разрушающей стихии метели, он человек,
который впустил в свою душу стихию разрушения» [Радомская, 180].
Именно поэтому душа Пугачева существует в широчайшем диапа-
зоне двух бездн — бездны добра и бездны зла.
В сюжетном рисунке Пугачева, как убедительно показала
Т.И. Радомская, просматривается тема блудного сына [Радом-
ская, 175], заявленная в эпиграфе к главе «Вожатый», взятом, по
замечанию Пушкина, из «старинной песни»:
Сторона ль моя, сторонушка,
Сторона незнакомая!
Что не сам ли я на тебя зашел,
Что не добрый ли да меня конь завез:
Завезла меня, доброго молодца,
Прытость, бодрость молодецкая,
И хмелинушка кабацкая [Пушкин, 6, 404]
«В ее словах отразились русские традиционные образы, устой-
чивые и повторяющиеся и в фольклоре, и в древнерусской ли-
тературе (например, в “Повести о Горе-Злочастии”). Это образ
молодца, свернувшего со своего родного пути на чуждую “дорогу
и оказавшегося на стороне незнакомой” по “прытости, бодрости
273
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
молодецкой и хмелинушке кабацкой”. Такой устойчивый сюжет
восходит и к притче о блудном сыне, а она, в свою очередь, опре-
деляет развитие художественных образов Пушкина в поэзии кон-
ца 1820-х
—
начала 1830-х гг.» [Радомская, 175].
Пугачев нарушает христианские законы, но не отвергает их
и свои поступки определяет в рамках христианской системы
ценностей. Это же мировосприятие присуще и его сподвижнику,
страшному каторжнику Хлопуше, от которого в определенный
момент зависит судьба главного героя: именно он возражает Бе-
лобородову, предлагающему «запалить огоньку» и «допросить по-
рядком господина офицера»:
«— Полно, Наумыч, — сказал он ему. — Тебе бы все душить да
резать. Что ты за богатырь? Поглядеть, так в чем душа держит-
ся. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на
твоей совести?
—
Да ты что за угодник? — возразил Белобородов. — У тебя-то
откуда жалость взялась?
—
Конечно, — отвечал Хлопуша, — и я грешен, и эта рука (тут
он сжал свой костлявый кулак и, засуча рукава, открыл косматую
руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я гу-
бил супротивника, а не гостя; на вольном перепутье да в темном
лесу, не дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наго-
вором» [Пушкин, 6, 502].
Так проступают в пушкинском романе четкие контуры общей
для всех (кроме Швабрина), единой аксиологической системы,
в основе которой лежит представление о высшем нравственном за-
коне и проявлении его в человеческом сердце в виде совести.
§ 6. Духовный поединок в аксиологическом
пространстве «Капитанской дочки»
Психологический портрет одного из центральных персонажей
романа, Алексея Ивановича Швабрина, создается Пушкиным исклю-
чительно в черных тонах; при этом его сущность раскрывается перед
читателем постепенно, по мере развития событий. Прежде чем он
появится как действующее лицо, читатель вместе с Гриневым узнает
о нем из рассказа Василисы Егоровны самое главное: он из гвардии
переведен в Белогорскую крепость за «смертоубийство»: «Бог знает,
274
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с од-
ним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять;
а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях!»
[Пушкин, 6, 418]. Изображение «романтического» события «взгля-
дом простака», его «остраннение» [Шкловский: 1961, 478] и, вслед-
ствие этого, его снижение и развенчание позволяют обнаружить пол-
ное расхождение «нового» сознания (связанного, в первую очередь,
со столичной жизнью) и «старинной» традиции.
В Белогорской крепости с самого первого знакомства с нею об-
наруживаются разные несовпадения, порождающие иногда коми-
ческий эффект: «ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал»,
въезжающий в нее Гринев находит лишь «деревушку, окруженную
бревенчатым забором» [Пушкин, 6, 417], гарнизон ее составляют
«человек двадцать стареньких инвалидов» [Пушкин, 6, 420], из ко-
торых даже не все «знали, которая сторона правая, которая левая»
[Пушкин, 6, 425], а «строгим командиром», комендантом крепо-
сти оказывается старик «в колпаке и в китайчатом халате» [Пуш-
кин, 6, 420], находящийся под властью своей жены. Один только
Швабрин полностью соответствует представлениям о настоящем
бравом офицере — защитнике государства: молод, хорошо образо-
ван, говорит по-французски, остроумен, прекрасно владеет шпа-
гой. Пришедший на следующее утро на квартиру к Гриневу, он
с первых же фраз намечает четкую границу, отделяющую его от
других обитателей Белогорской крепости: извиняясь за свой не-
ожиданный визит, он дает такое объяснение: «Вчера узнал я о ва-
шем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так ов-
ладело мною, что я не вытерпел» [Пушкин, 6, 420].
По первому впечатлению новый знакомый показался Гриневу
интересным и приятным человеком: «Швабрин был очень не глуп.
Разговор его был остер и занимателен. Он с большой веселостью
описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда заве-
ла меня судьба. Я смеялся от чистого сердца...» [Пушкин, 6, 420].
Но остроумие Швабрина, показавшееся вначале Гриневу таким
привлекательным, очень скоро оборачивается злоречием, а за-
тем переходит в обдуманную клевету на семью Мироновых. Когда
становится известна причина такого поведения (некоторое время
назад Швабрин сватался к Маше и получил отказ), обнаружива-
ются скрытые прежде стороны его натуры — мстительной и ко-
275
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
варной, которые находят полное подтверждение в дальнейших
событиях. Низкие и подлые поступки Швабрина следуют один
за другим. Во время дуэли, нанеся Гриневу удар в момент, когда
тот повернулся на зов Савельича, и тяжело ранив его, Швабрин
впоследствии показывает все признаки раскаяния: придя к быв-
шему противнику, «он изъявил глубокое сожаление о том, что слу-
чилось... признался, что был кругом виноват, и просил... забыть
о прошедшем» [Пушкин, 6, 439]. Однако в скором времени у чита-
теля появляются серьезные основания заподозрить его в тайном
доносе родителям Гринева о поединке — в результате чего отец
запрещает Петру брак с Марьей Ивановной. Во время нападения
пугачевцев на крепость офицеры находятся на переднем крае —
все, кроме Швабрина, который в это время исчезает из поля зре-
ния рассказчика. Но сразу же после взятия крепости мятежниками
он оказывается среди них — «обстриженный в кружок и в казац-
ком кафтане» [Пушкин, 6, 465] — и использует свое положение,
чтобы окончательно уничтожить соперника. Низость Швабрина
достигает своего апогея после неудавшейся попытки принудить
Машу силой к брачному союзу с ним, когда он падает на колени
перед разгневанным Пугачевым. И уже находясь под следствием
за измену, он использует клеветнический донос как оружие против
Гринева. Единственный поступок, не сообразующийся с общим
поведением Швабрина, — это то, что «имя дочери белогорского
коменданта не было произнесено» им в следственной комиссии.
Мотивы этого остаются нераскрытыми и непонятными для ге-
роя-повествователя («оттого ли, что самолюбие его страдало при
мысли о той, которая отвергла его с презрением; оттого ли, что
в сердце его таилась искра того же чувства, которое и меня за-
ставляло молчать» [Пушкин, 6, 531]), но, по мнению некоторых
исследователей, «только простодушие главного героя мешает до-
гадаться, что Швабрин умалчивает на допросе о Марье Ивановне
лишь потому, что боится ее свидетельства в пользу Гринева, а не
потому, что хочет уберечь ее от неприятностей» [ЭЛГ, 473].
Структура образа Швабрина не может не вызывать некоторого
удивления. Достигнув ко времени написания «Капитанской доч-
ки» замечательной глубины и тонкости в раскрытии внутреннего
мира человека, Пушкин здесь как будто сознательно отказывает-
ся от этой возможности: характер Швабрина лишен психологи-
276
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
ческой сложности и упрощенно однопланов. В какой-то степени
это может быть объяснимо позицией героя-повествователя с его
наивным сознанием и ограниченным кругозором. (Именно «субъ-
ективностью повествователя» объясняет Г.П . Макогоненко «од-
нозначность и однокрасочность изображения Швабрина» [Мако-
гоненко: 1977, 39].) Однако нет никаких сомнений в том, что при
необходимости Пушкин сумел бы изыскать возможности для изо-
бражения сложного внутреннего мира любого персонажа, как это
происходит, к примеру, с Пугачевым. Но и в поведении Швабрина
можно увидеть некоторые странности и противоречия. В частно-
сти, трудно представить, чтобы человек, связавший свою судь-
бу с военной службой и не раз подвергавший себя смертельной
опасности как дуэлянт, был настолько охвачен страхом, что, забыв
о своем долге и присяге, мог перейти во вражеский лагерь. Само
же изображение событий заставляет предполагать, что Швабрина
толкнула на это не минутная слабость, не эмоциональный срыв,
а какие-то иные, более глубокие причины.
Сюжетный рисунок Швабрина создан таким образом, что
в его поступках, взятых в целом, отчетливо просматривается
определенная система ценностей. Высокомерие Швабрина, его
презрение к окружающим (промелькнувшее в первом же разго-
воре с Гриневым) отражают его представления о собственной
исключительности, его претензии на избранность. Не простив
Маше ее отказа, не смирившись с тем, что ему предпочли друго-
го, он весь отдается чувству мести и в стремлении удовлетворить
свои амбиции использует любые средства. Этическая позиция
Швабрина напрямую связана с его атеистическими взглядами
и материалистической аксиологией: при отсутствии представле-
ний о бессмертии души, осознавая, что бытие человека ограни-
чивается лишь его земным существованием, трудно представить
себе ценности, стоящие выше самой жизни. Переход Швабрина
к мятежникам (как, впрочем, и все предыдущие его поступки)
вызван полным отсутствием устойчивых нравственных принци-
пов и идеалов, ради которых стоило бы жертвовать собственной
жизнью.
Фамилия единственного в этом произведении Пушкина «ин-
теллектуального» героя, идейного и сюжетного антагониста
277
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
главного действующего лица, оказывается по-классицистски «го-
ворящей», являясь ярким и точным отражением его характера
и поведения. Она происходит от слова, имеющего кроме основ-
ного значения («швабра — род помела»), еще и дополнительное:
так в Костромской и Пензенской губерниях называли, по утверж-
дению В.И . Даля, дрянного, презренного, низкого человека
[Даль, 4, 625]. Однако личное имя героя составляет своеобразную
оппозицию фамилии и находится с ней в явном несоответствии
(Алексей — защитник [Петровский, 45]). Кроме прямого смыслово-
го наполнения, имя Алексей в народном сознании прочно связано
с образом одного из самых почитаемых в России святых — Алек-
сия, человека Божия, житие которого было хорошо известно
и любимо в народе. С другой стороны, семантика личного име-
ни иронически противоречит поступкам героя: он не только не
в состоянии стать чьим-либо защитником, но и не способен даже
отстоять собственную честь. Таким образом, свойства, обнаружи-
вающие себя в фамилии — «родовом имени», оказываются более
сильными, чем тот высокий потенциал, который был заложен
в его личном имени и подкреплен еще более высоким по сво-
ему значению отчеством. Прямодушной Василисе Егоровне не
составило труда в свое время быстро и точно определить «ядро»
личности Швабрина: он, по ее словам, «в Господа Бога не веру-
ет» [Пушкин, 6, 432], а от такого человека можно ожидать чего
угодно. Сложной взаимосвязью имени — характера — поступков
этого героя выявляется глубинная мысль автора об ответственно-
сти любого человека за свою судьбу. Получив имя в начале свое-
го жизненного пути, в дальнейшем человек вынужден постоянно
делать свой собственный выбор, обнаруживая тем самым тяго-
тение к высокому или низкому его полюсу: «Имя, — писал о. Павел
Флоренский, — действительно направляет жизнь личности по из-
вестному руслу и не дает потоку жизненных процессов протекать
где попало. Но в этом русле сама личность должна определить
свое нравственное содержание» [Флоренский, 66].
В лице Швабрина перед читателем предстает человек Нового
времени, в сознании которого теоцентрическая, христоцентриче-
ская картина мира заменяется не просто антропоцентрической, но
эгоцентрической (см.: [Ужанков, 85–86]). Он сам для себя высшая
278
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
ценность и мерило всего, поэтому для достижения своих целей
готов прибегнуть к любым средствам. Абсолютная свобода, стрем-
ление к которой является доминантной чертой такого секуляризо-
ванного сознания, — это свобода от незыблемого нравственного за-
кона, свобода вседозволенности: предельно гипертрофированная
личность, при отсутствии Бога ощутившая себя центром мирозда-
ния, сама для себя воплощает Высший суд. В этом главная причи-
на того, что этот герой «отвергает саму возможность раскаяться.
<...> Поэтому не просто бесчестен и погибелен путь Швабрина, но
и весь образ его у Пушкина носит отпечаток своеобразной инфер-
нальности, самоубийственного отказа от путей истины и добра»
[Катасонов, 35–36]. В противоположность романтическим героям-
бунтарям, образ Швабрина лишен ореола высоты и загадочности:
их философское «двоемирие», глубокий психологический разлад
заменяются у него проявлениями болезненного самолюбия, а от
их демонизма у него остается лишь «адская усмешка».
Показательна ошибка, допускаемая порой при характеристике
этого персонажа, которая содержится в утверждении, что Шваб-
рин «пренебрегает человеческими нормами», отсюда «“злоба”,
“бесстыдство“, клевета и предательство. И как следствие — пере-
рождение в “гнусного злодея”» [Квашина, 255]. В действительнос-
ти этот пушкинский герой пренебрегает нормами христианской
нравственности (которые, впрочем, не случайно воспринимаются
нерелигиозными людьми как общечеловеческие), и все низкие ка-
чества его характера являются прямым следствием его безбожия.
В художественном мире «Капитанской дочки» Швабрин — един-
ственный персонаж, в полной мере исповедующий принципы
своеволия и вседозволенности, и именно поэтому он является но-
сителем абсолютного зла. Образом Швабрина Пушкин деклари-
рует чрезвычайно важную мысль: ни «хорошее» происхождение,
ни образованность, ни развитый интеллект не могут сами по себе
предотвратить морального падения человека, если он отвергает
Бога (= высший нравственный закон), отказывается от совести как
стержневого качества личности и в конечном итоге ставит себя
«по ту сторону добра и зла». В этом, несомненно, проявляется
полемика Пушкина с самыми основными и важнейшими идеями
просветителей.
279
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
Роль Петра Гринева как центрального героя пушкинского ро-
мана в отечественном литературоведении нередко ставилась под
сомнение, при этом на его место выдвигалась яркая и мощная
фигура Пугачева. (В этом смысле показательно восприятие Ма-
рины Цветаевой, с детства считавшей, что настоящее название
«Капитанской дочки» — «Вожатый», потому что истинным ее ге-
роем является Пугачев: «И сейчас вся “Капитанская дочка” для
меня есть то и называется — так» [Цветаева, 2, 368].) Тем самым
совершенно игнорировались такие элементы художественной си-
стемы произведения, как эпиграф и заглавие, воплощающие в себе
суть авторского замысла. Планы и наброски 30-х годов («Роман на
Кавказских водах», «Русский Пелам»), как и сама творческая исто-
рия «Капитанской дочки», неоспоримо свидетельствуют о том,
насколько важными для Пушкина были поиски героя — молодого
дворянина, при любых обстоятельствах остающегося верным дол-
гу чести. В «Капитанской дочке» это стало содержанием эпиграфа,
ярко и отчетливо выразившего эту мысль. По точному замечанию
И.А . Есаулова, в пушкинском произведении «понятие чести ста-
новится словно бы атрибутом благодати, но не законнического
“удовлетворения”, поскольку неотделимо от христианской совести.
Эпиграф подчеркивает “сверхзаконный” шлейф значения слова
“честь”» [Есаулов: 1995, 59].
На фоне многочисленных романтических героев с их предель-
но усложненным внутренним миром весьма обычный, ничем осо-
бенно не примечательный Петруша Гринев (как и сама «капитан-
ская дочка» Маша Миронова) казался критикам малоинтересным
и не заслуживающим внимания. Именно этим, скорее всего, объ-
ясняется замечание В.Г. Белинского, отметившего «ничтожный,
бесцветный характер героя повести и его возлюбленной Марьи
Ивановны» [Белинский, 6, 490]. Представляется справедливым
возражение Е.Н . Купреяновой: «...так ли уж “бесцветен” Гринев?
<...> И почему при всей его якобы бесцветности и посредствен-
ности Гринев наделен несомненным душевным благородством,
мужеством, прямотой и чистотой чувств, в то время как перешед-
ший на сторону Пугачева бывший гвардейский офицер Швабрин
изображен негодяем, интриганом и насильником? Кроме того,
Гринев — “недоросль”, 17-летний неопытный юноша — подвергся
280
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
тяжелому испытанию грозными историческими событиями, участ-
ником которых он оказался, и с честью выдержал это испытание.
Нельзя же всерьез полагать, что верность Гринева своему дворян-
скому и воинскому долгу свидетельствует о его “посредственно-
сти”» [Купреянова, 309]. Следует при этом отметить, что изобра-
жение событий романа, данное через «призму» сознания Гринева,
нигде в произведении не оспаривается и не опровергается, что
является показателем очень небольшой дистанции между автором
и героем-повествователем. Закономерен вопрос: каковы причины
выбора именно такого героя и в чем состоит его сущность?
В произведениях Пушкина, как уже отмечалось, своеобразным
«ядром» характера персонажа нередко становится его имя. Это
имеет самое прямое отношение к главному герою «Капитанской
дочки». В личном имени, заключающем в себе потенциально боль-
шое количество производных форм, автором художественного
произведения всегда выбираются лишь несколько — они-то и обра-
зуют определяющий носителя семантический ряд; взаимодейст-
вие же этих производных форм между собой приводит к возник-
новению новых значений, выявлению скрытых смыслов. Каждая
конкретная производная форма личного имени, в свою очередь,
становится центром некоего круга, вбирающего в себя различные
оттенки значений. Так, в имени главного героя романа выделяется
ряд Петруша — Петр — Петр Андреевич.
Высокое начало в семантике имен Петр и Андрей связано с теми
их носителями, которые, по утверждению евангелистов, стали
первыми из двенадцати учеников Христа; Петр же, имевший пер-
воначально имя Симон, был наречен самим Иисусом: «Проходя же
близь моря Галилейского, Он увидел двух братьев, Симона, называ-
емого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море; ибо
они были рыболовы; и говорит им: идите за Мною, и я сделаю вас
ловцами человеков. И они тотчас, оставивши сети, последовали за
ним» [Мф. 4:18–20]. «Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня?
Симон же Петр отвечая сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живого.
Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, по-
тому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий
на небесах; и Я говорю тебе: ты — Петр (камень), и на сем камне
Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» [Мф. 16:15–18].
281
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
Главный герой произведения, выполняющий к тому же функ-
ции повествователя (что очень важно для Пушкина), своего име-
ни-отчества поначалу не оправдывает вовсе (Петр — камень [Пе-
тровский, 226], Андрей — мужественный). В начале событий герой
скорее являет собой полную противоположность своему имени.
Отданный на воспитание сначала стремянному слуге, «за трез-
вое поведение пожалованному... в дядьки», а затем французу, ко-
торый «в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии
солдатом, потом приехал в Россию», чтобы стать учителем, «не
очень понимая значение этого слова», главный герой «на двенад-
цатом году выучился... русской грамоте и мог очень здраво судить
о свойствах борзого кобеля», а на семнадцатом «жил недорослем,
гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками»
[Пушкин, 6, 394–395]. Так крепость, твердость, прочность — качест-
ва, изначально заложенные в нем личным именем Петр, как будто
полностью отсутствуют в юном Гриневе в пору его жизни в роди-
тельском доме; его собственная характеристика («Я жил недоро-
слем») вскрывает потенциально возможный низкий полюс его
личности, намечая параллель с фонвизинским Митрофанушкой.
Сопоставление имени главного героя с его изображением способ-
но здесь вызвать лишь иронический эффект.
Не получая как будто бы необходимого воспитания и нравст-
венной закалки, он выглядит инфантильным не по возрасту и вос-
принимается домашними именно как ребенок. Родители и зовут
его снисходительно-ласково — Петрушей, как бы обнаруживая тем
самым не только свое отношение, но и его собственную внутрен-
нюю сущность. Однако и в «детской» форме имени героя по воле
автора сохраняется в неизменном виде его семантическая основа
(Петр-уша) в отличие от форм Петя или Петенька. «Взрослая», ка-
ноническая форма имени появляется в тексте в первый раз лишь
в ситуации проводов: «Батюшка сказал мне: “Прощай, Петр...”»
[Пушкин, 6, 398].
События романа подвергают героя проверке на прочность,
а различные ситуации, в которые он попадает, своеобразно «ис-
пытывают» его и на соответствие имени. По дороге на место служ-
бы проявляются полярно противоположные черты его натуры:
с одной стороны, мягкость и податливость (позволившие Зури-
282
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
ну напоить его допьяна и обыграть), с другой — неуступчивость,
строптивость и упрямство (в споре с Савельичем о выплате дол-
га, с ямщиком о надвигающемся буране и, наконец, в знаменитой
ситуации с заячьим тулупчиком). Не упорствуя в своих ошибках,
быстро понимая свои промахи, герой без промедления готов при-
знать их и просить прощения, как это не раз происходит в его
взаимоотношениях с Савельичем. Однако в ситуациях, где подвер-
гаются испытанию его морально-этические принципы, твердость
и крепость обнаруживаются и проявляются в нем со всей силой.
Так, следуя отцовскому напутствию, он защищает не только свою
честь, но и честь своей избранницы, подвергаясь при этом смер-
тельной опасности. Спокойно и твердо ожидает он своей участи,
глядя на виселицу с телами других офицеров, и даже на волоске от
смерти остается непреклонным, не поддавшись на мольбы и угово-
ры Савельича «поцеловать у злодея ручку» [Пушкин, 6, 466]. И уже
в самом конце, оболганный Швабриным, он молчит, не желая по-
лучать оправдание путем привлечения к судебному процессу своей
любимой, впутывая «имя ее между гнусными наветами злодеев»
и приводя «ее самую на очную с ними ставку» [Пушкин, 6, 530].
Процесс трансформации Петруши в Петра Андреевича остается вне
поля зрения автора; читатель, следовательно, может лишь дога-
дываться о причинах, сделавших возможным такое превращение.
Имя свое главный герой унаследовал от деда (что, судя по всему,
является семейной традицией, поскольку отец его зовется Андреем
Петровичем), видимо получив вместе с именем — так сказать, «гене-
тически» — и определенные задатки.
Превращаясь из Петруши в Петра, а затем в Петра Андреевича,
герой, тем не менее, сохраняет детскую открытость и искренность
в отношении к людям — именно это и спасает его в труднейших си-
туациях «русского бунта». Детское начало в структуре образа героя
постоянно присутствует не только благодаря включению восприя-
тия и отношения к нему Савельича (который иначе как «дитятей»
его и не называет), но скрыто проявляется и в его фамилии, обра-
зованной от уменьшительно-ласкательной формы имени Григорий.
Думается, что не семантика производного имени, а как раз его фор-
ма послужила причиной тому, что Пушкин предпочел ее другим,
намеченным ранее вариантам (Башарин, Валуев, Буланин).
283
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
С именем Петруша связан и «низкий», комический пласт
в структуре образа героя. В первую очередь это касается описания
его жизни в родительском доме; комично выглядит герой во время
знакомства с Зуриным; смешны его стихи, посвященные Маше; все
приготовления к дуэли со Швабриным также носят комический
характер. Да и сам герой, в сущности, не кто иной, как наивный
и доверчивый простак, через восприятие которого и изображены
события в произведении Пушкина. Именно этот прием заставля-
ет по-новому увидеть грозные исторические события, народное
восстание и его предводителя «крестьянского царя» Емельяна Пу-
гачева. Роль такого «простака» в русском народном театре всегда
играл Петрушка — веселый и неунывающий балаганный герой, спа-
сающийся из любого, казалось бы самого трудного и даже по-сво-
ему трагического, положения и всегда умеющий и готовый посме-
яться над окружающими и самим собой. Разумеется, пушкинское
произведение написано в совершенно ином ключе, тем не менее
один из уровней структуры романа, безусловно, ориентирован на
русский фольклор. Благодаря употреблению такой формы имени
центральный герой оказывается глубинно соотнесен с образом
народного Петрушки, всеобщего любимца, всегда одерживающе-
го победу над темными злыми силами. Народное начало, обнару-
живающее себя таким способом, становится тем важным компо-
нентом, который заставляет по-иному воспринимать и весь образ
в целом. В твердости Петра Андреевича Гринева обнаруживается не
упрямство гордеца, а прочность внутренней духовной основы лично-
сти, в которой детски чистое, наивное, открытое и великодуш-
ное восприятие мира сопрягается в то же время с удивительной
духовной высотой. Путь героя из родного дома через житейские
и исторические бури — это в конечном итоге путь к самому себе;
не случайно он и заканчивается обретением родного дома вновь.
В центр трагических событий гражданской войны Пушкин
помещает молодого человека, отличающегося цельностью души,
полным отсутствием психологической раздвоенности — качест-
ва, ставшего определяющим в человеке Нового времени. Это не
условный «положительный герой» классицизма, но и не мятущий-
ся романтический персонаж, душа которого подвержена разруши-
тельным страстям. Являясь молодым представителем «старинной
284
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
традиции», Петр Гринев соединяет в себе черты пушкинских «лю-
дей старого века» с их представлениями о незыблемости нравст-
венного закона и богатый личностный потенциал человека Ново-
го времени. Поэтому определение его как «наследника русского
вольтерьянского рационализма» [Лотман: 1995б, 212–215] пред-
ставляется совершенно безосновательным.
Удивительная цельность натуры пушкинского героя определя-
ется тем, что доминантным в ней является детское начало, кото-
рое остается неизменным, несмотря на любые испытания. Откры-
тость и доверчивость Петруши Гринева объясняются не только
его житейской неискушенностью в силу возраста — самой психо-
логической основой его характера является простодушие: он не
предполагает в людях тех качеств, которых нет в нем самом. Это
не раз проявляется в его взаимоотношениях со Швабриным, вся
степень низости которого так и остается до конца не понятой им.
Как и любой человек, Петр Гринев не свободен от страстей, но
никогда не становится их безвольным рабом. По качествам натуры
ему не свойственно злопамятство: обладая чистым сердцем и прямо-
той души, он легко прощает обидчика, не таит в своей душе злости
и обиды и сам готов просить прощения за свои провинности. А бу-
дучи вновь обманутым, не впадает в состояние разочарованности
и не мучается жаждой мести.
В самых сложных обстоятельствах, в ситуациях, пограничных
между жизнью и смертью (в степи во время метели, стоя под ви-
селицей в ожидании казни), он не думает о своем возможном
спасении, а предается Высшей воле и, принося Богу «искрен-
нее раскаяние во всех... прегрешениях» [Пушкин, 6, 465], молит
Его о спасении своих близких. По справедливому замечанию
И.А . Есаулова, «молитва, как и благословение, возникает в тек-
сте повести в самых кульминационных, решающих, пороговых
ситуациях» [Есаулов: 1995, 54] и связана прежде всего именно
с личностью Петра Гринева. Жизненная позиция Гринева, все
его поступки постоянно соотносятся с высшими этическими
принципами — именно этим объясняется тот парадокс, что даже
«неправильное» с точки зрения прямолинейно и узко понятой
законности поведение Петруши вознаграждается: ему даруется
помощь свыше.
285
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
В его душе никогда не стираются нравственные ориентиры, с ко-
торыми он сверяет свои поступки, поэтому людской суд не может
заменить для него суда Божьего. Испытывая мучения совести перед
крепостным слугой за свои «проказы», он в то же время не стыдится
своего заключения в тюрьму, спокойно ожидая будущего: «Совесть
моя была чиста; я суда не боялся...» [Пушкин, 6, 526]. Находясь под
следствием, в цепях, «в тесной и темной конурке, с одними голыми
стенами и с окошечком, загороженным железною решеткою», он,
однако, не теряет «ни бодрости, ни надежды» [Пушкин, 6, 528]. Без-
защитный перед людским судом, он не ищет способа оправдаться
и, зная, что на нем нет греха измены, с детским спокойствием и без-
мятежностью вручает свою судьбу Отцу Небесному: «Я прибегнул
к утешению всех скорбящих и, впервые вкусив сладость молитвы,
излиянной из чистого, но растерзанного сердца, спокойно заснул,
не заботясь о том, что со мною будет» [Пушкин, 6, 528].
Перед читателем предстает очень редкое в русской литературе
явление: герой, которому совершенно не свойственны сомнения,
душевные терзания, поиски смысла жизни, внутренний мир ко-
торого в основе своей гармоничен и характеризуется поистине
удивительным душевным покоем. Детское начало, так ярко прояв-
ляющее себя в его натуре, заставляет вспомнить о евангельском
«будьте как дети...»: «В то время ученики приступили к Иисусу
и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя,
поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не
обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное;
итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небес-
ном» [Мф. 18: 1–4]. Как отметила Н.Н. Петрунина, «с конца 20-х гг.
Пушкина все чаще привлекает герой, который не дается готовым
с первых же страниц, а движется, эволюционирует, формируется
в процессе своего участия в исторической жизни. Таковы... Дуб-
ровский и Гринев» [Петрунина, 265]. Но если судьбой Дубровско-
го поставлен вопрос о возможности совмещения высоких и благо-
родных целей с жестокостью и насилием, то всем художественным
строем «Капитанской дочки» на этот вопрос дан недвусмыслен-
ный ответ, получивший достаточную четкость и определенность
и в калмыцкой сказке, и в хорошо известной пушкинской форму-
лировке: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный
и беспощадный!» [Пушкин, 6, 524–525].
286
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Заглавие пушкинского романа, являясь семантическим ядром все-
го произведения, выводит на первый план фигуру главной героини,
которой автор дает имя, одинаково употребительное в любой со-
словной группе российского общества. Сам Пушкин, как известно,
использовал его в нескольких произведениях («Бахчисарайский фон-
тан», «Полтава», «Метель», «Дубровский»). Романы «Дубровский»
и «Капитанская дочка» связаны многочисленными нитями; излишне
доказывать, что и центральные женские образы представляют собой
инварианты одного и того же типа, разработку которого Пушкин на-
чал еще образом Татьяны в романе «Евгений Онегин».
В структуре образа главной героини «Капитанской дочки» важ-
нейшими ориентирами становятся три варианта ее имени, форми-
рующие в целом ядро ее характера. Три формы имени (Маша — Ма-
рья — Мария) проступают как три ступени образа, его смыслового
наполнения, и в каждом варианте скрывается свой круг значений,
свои смысловые грани.
Благодаря эпиграфам в образе Маши Мироновой явственно
ощутимо фольклорное начало: первым эпиграфом к главе V под
названием «Любовь» служат слова народной песни, обращенные
к молодой девушке и звучащие своеобразным предостережением:
Ах ты, девка, девка красная!
Не ходи, девка, молода замуж;
Ты спроси, девка, отца, матери,
Отца, матери, роду-племени;
Накопи, девка, ума-разума,
Ума-разума, приданова [Пушкин, 6, 436].
Во втором эпиграфе к этой же главе слышится голос самой ге-
роини, волею обстоятельств разлученной с любимым:
Буде лучше меня найдешь, позабудешь,
Если хуже меня найдешь, воспомянешь [Пушкин, 6, 436].
Голос народного хора, провожающего невесту-сироту, слышен
и в обрядовой свадебной песне, фрагмент из которой стал эпигра-
фом к главе XII, названной «Сирота»:
287
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
Как у нашей у яблонки
Ни верхушки нет, ни отросточек;
Как у нашей у княгинюшки
Ни отца нету, ни матери.
Снарядить-то ее некому,
Благословить-то ее некому [Пушкин, 6, 509].
Так изображение главной героини оказывается в своеобразном
цитатном «обрамлении» именно из произведений русского устно-
го народного творчества — без каких-либо литературных отсылок,
как это происходит с другими персонажами. Маша — простодуш-
ная девочка, не лишенная в то же время некоторой житейской
мудрости (может и медведя перехитрить, спасаясь в трудной ситу-
ации). Марья — та же, но только повзрослевшая героиня русских
народных сказок, искусная мастерица, способная, если нужно, вы-
держать любые испытания, поскольку ее определяют твердость
духа и сила характера: «трое башмаков железных износит, трое по-
сохов железных изломает, трое колпаков железных изорвет», но
найдет и спасет своего милого Финиста — Ясна сокола [НРС, 333].
Уровнем душевной чистоты «мудрая дева» Маша Миронова напо-
минает и героинь древнерусской литературы, таких как, напри-
мер, Феврония [Повесть о ПФ, 200–212], совмещающая в себе
и фольклорно-сказочный, и христианский идеалы. Пушкинская
героиня мудра не благодаря развитому интеллекту, а по свойствам
натуры, ее «ум» основан на интуиции и высочайшем нравствен-
ном благородстве. Низкий же полюс ее имени исчерпывается тем
уровнем бытового, будничного существования, в виде которого
и представлена в романе Пушкина народная жизнь. Ведь согласно
словарю В.И . Даля именно имя Марья обнаруживает способность
к переходу в разряд нарицательных, обозначая в народном язы-
ке самые различные явления и предметы [Даль, 2, 300]. Называя
свою героиню самым употребительным в России личным женским
именем, Пушкин усиливает впечатление, придавая ей столь же
распространенное отчество, имеющее в то же время чрезвычайно
высокий внутренний потенциал (Иван, каноническая форма Ио-
анн — Бог помиловал [Петровский, 144], то есть дар Бога, милость
Божия).
288
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
Третья форма имени героини (Мария), в самом тексте не упо-
требляющаяся, но, несомненно, существующая как его главный,
«канонический» вариант, имеет в христианском сознании без-
условный статус самого высокого женского имени, являясь вопло-
щением добродетели, очищенной от каких-либо низких земных
проявлений. Идеальное начало Марии скрывается в пушкинской
героине под простеньким обликом бедной и незнатной дворя-
ночки, невесты-бесприданницы, не получившей должного об-
разования и «приличного» воспитания. Так внутреннее (Мария)
и внешнее (Маша, Марья) образуют контрастные величины и со-
четаются в структуре образа как «высокое» и «низкое». Удивитель-
ная душевная ясность и цельность характера героини прячется за
кажущейся недалекостью и примитивностью, а впечатление отсут-
ствия внутренней глубины возникает именно потому, что ее душа
остается незамутненной бурными порывами и мощными сокруши-
тельными страстями. Неяркая внешне, пушкинская героиня обна-
руживает безусловное тяготение к верхнему полюсу своего име-
ни, который всегда воплощает в себе, по утверждению о. Павла
Флоренского, «чистый индивидуальный луч божественного света,
первообраз совершенства, мерцающий в святом данного имени»
[Флоренский, 67].
Связанный с пушкинской героиней сюжет чудесного спасения
имеет сказочно-мифологическую основу, где функции «спасителя»
и «погубителя» четко распределены — именно так это происходит
и в пушкинском произведении. Несомненна правота О.Я . Поволоц-
кой, увидевшей «смысл сюжетной основы “Капитанской дочки”»
«в таком построении всех перипетий чудесного спасения Маши
Мироновой, которое являет единую систему нравственных цен-
ностей, свободно утверждаемую в действии каждым героем рома-
на. < ...> За пределами единства национальной жизни помещается
только один герой — Швабрин. < ...> Остальные герои говорят на
одном языке; хотя действие романа погружено в действительность
кровавой братоубийственной войны, разделяется национальная
жизнь не самым очевидным — сословным — противостоянием: му-
жики — дворяне, — а сложнее и глубже: сформировавшимся по-
сле реформ Петра противостоянием разных систем ценностей»
[Поволоцкая: 1999а, 169]. Поединок Гринева со Швабриным про-
289
§ 6. ДУХОВНЫЙ ПОЕДИНОК В АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
исходит на духовном, этическом уровне: их жизненные позиции
антагонистически противоположны по своим ценностным ориен-
тациям — именно в этом и состоит суть центрального конфликта
пушкинского романа.
В «Капитанской дочке» перед читателем предстает «степь» —
с ее дикостью нравов, не облагороженных любовью как христи-
анским законом. Но торжество настоящей христианской любви
явлено читателю в отношении горничной девушки Палаши к сво-
ей барышне, в самоотверженном поведении попадьи, с риском для
собственной жизни спрятавшей Машу под видом своей племян-
ницы, во взаимоотношениях Петруши и Савельича. Наконец —
самое главное — в той глубинной возможности взаимопонимания
душ, которая открылась встречей беглого донского казака Емельяна
Пугачева с юным дворянином Петром Гриневым, обратившимся
к нему со словом «брат» [Пушкин, 6, 410]. Этот незначительный,
казалось бы, факт стоит в ряду тех событий, благодаря которым
рушатся любые преграды между людьми: возрастные, сословные,
классовые, идеологические. «Оставшиеся в разных станах герои,
Петр Гринев и Емельян Пугачев, нашли, тем не менее, общий
язык, почувствовали коренное духовное родство, при всей про-
тивоположности своих классовых интересов. Обстоятельства,
определившие эту “странную дружбу”, были, конечно, исключи-
тельными, но именно в них обнаружились — в повседневности
отринутые — центростремительные силы нации» [Фомичев, 265].
Круг персонажей пушкинского произведения неширок, тем бо-
лее важно, что среди небольшого количества действующих лиц,
казалось бы, неоправданно много Иванов и Ивановичей: это Иван
Кузьмич Миронов, Иван Игнатьевич, Иван Иванович Зурин, Алек-
сей Иванович Швабрин, Марья Ивановна Миронова и, кроме
того, реальное историческое лицо — Емельян Иванович Пугачев.
Сюжетная функция Иванов и Ивановичей, по-видимому, не исчер-
пывается той ролью, которую они играют в судьбе главного героя:
оказываясь на его пути, каждый из них по-своему «испытывает»
его, участвуя тем самым в формировании его характера и жизнен-
ных принципов. Более важным является, по-видимому, то общее
впечатление, та «картина мира», которая возникает благодаря
обилию персонажей с этим именем на небольшом художествен-
Глава 3. ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА
ном пространстве произведения. Каждый из них как бы являет
собой определенный вариант типа русского человека, «Ивана»,
отмечен принадлежностью к общему национальному целому и по-
своему выражает его, поскольку, как отмечает В.И . Даль, «Иван,
самое обиходное у нас имя... по всей азиатской и турецкой гра-
нице нашей от Дуная, Кубани, Урала и до Амура, означает русско-
го» [Даль, 2, 5]. Наличие такого множества Иванов и Ивановичей
во враждебных друг другу сторонах еще ярче обнажает трагизм
состояния национального мира, непримиримо разобщенного
и расколотого «русским бунтом, бессмысленным и беспощадным»
[Пушкин, 6, 525]. «Русский бунт, по Пушкину, лишен разумной
цели, потому что несет только разрушительное, а не созидатель-
ное начало. И “бессмысленный” означает неразумный и даже без-
умный, ведущий к хаосу и в никуда» [Сквозников: 1998, 123–124].
«Бессмысленность» русского бунта (направленного на воплоще-
ние, казалось бы, высокой и благородной идеи социальной спра-
ведливости) — в абсолютной невозможности восстановить через
него гармонию: как показывает Пушкин, насилие и жестокость
способны породить только зло. Вражда может быть преодолена
лишь истинной любовью.
Художественный мир «Капитанской дочки» предстает перед
читателем как основанный на началах добра, любви и милосер-
дия, проявление которых в повседневном дольнем пространстве
становится напоминанием об ином — горнем — мире. Важно заме-
тить, что сам выбор Пушкиным обычного «среднего» человека на
роль главного героя романа есть несомненное проявление христи-
анской системы ценностей, где для каждого человека, независимо
от его внешних и внутренних качеств, открыт путь приближения
к идеалу и отверсты врата Царствия Небесного.
291
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Художественные произведения, созданные Пушкиным за пол-
тора десятилетия (с начала 1820-х годов и до конца жизни поэта),
образуют в совокупности художественное целое, в котором про-
ступают четкие контуры единой аксиологической системы. В ос-
нове ее лежит представление о высшем нравственном законе и не-
разрывно с ним связанное понятие греха, в центре же оказывается
человеческая личность, все устремления которой направлены на
обретение свободы и счастья. Эти категории становятся важнейши-
ми во всех рассмотренных пушкинских поэмах независимо от ху-
дожественного метода.
Основой повествовательной системы романтического произ-
ведения является, как известно, слитность героя и автора, а глав-
ным структурообразующим фактором должно быть единство их
мировосприятия — таким образом, романтическая личность, ут-
верждающая себя как высшую ценность и свою полную автономию
от мира, оказывается на всех уровнях поддержанной автором. Уже
в «Кавказском пленнике», первой из пушкинских романтических
поэм, принципиальное изменение (сравнительно с поэмами Бай-
рона) повествовательного угла зрения, повлекшее за собой резкое
разграничение между автором и героем, привело одновременно
к утверждению принципа объективной авторской оценки, закреп-
ленного в последующих поэмах. Значительное увеличение дистан-
ции между автором и героем в пушкинских поэмах некоторые ав-
торитетные советские ученые относили на счет недостаточного
уровня мастерства молодого поэта, не увидев, что весь вообще
художественный мир Пушкина строится на иных, чем у Байро-
на, основаниях. В снижении и «развенчании» возвеличенного
292
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
и идеализированного Байроном романтического героя-индиви-
дуалиста отчетливо проявилось существенное и принципиальное
противостояние Пушкина всей художественной системе англий-
ского поэта. Это противостояние, особенно явно обнаружившее
себя в «Полтаве» (последней поэме, в которой, по мнению мно-
гих ученых, еще прослеживается романтическое начало), имеет
первопричиной глубинные и принципиальные аксиологические
расхождения двух поэтов: в то время как творческую и жизненную
позицию Байрона определяет богоборчество, Пушкин воспринима-
ет мир через христианские ценности.
Сюжеты пушкинских романтических поэм, казалось бы со-
вершенно несходные между собой, имеют одно общее свойство:
в каждой из них важнейшую роль играет ситуация смерти, причем
насильственной смерти, гибели одного из персонажей: в первой
поэме, «Кавказском пленнике», это самоубийство, в остальных —
убийство. Любовная линия, являющаяся главной в сюжетах четы-
рех из пяти поэм, позволяет предельно отчетливо показать, как
изначально заложенное в человека при его создании Творцом чис-
тое и прекрасное чувство любви превращается в безумную, ослеп-
ляющую и всепоглощающую страсть, которая, в конечном итоге,
приводит к страшному греху убийства. Убивает ли героиня себя
или соперницу, происходит ли убийство из ревности или мести,
или причиной его оказывается обида на окружающих — основани-
ем остается одно и то же: исключительная личность, душа которой
требует для себя абсолютной свободы, переступает через запрет,
существовавший на протяжении тысячелетий и сформулирован-
ный в шестой библейской заповеди — «Не убий» [Исх.]. По рели-
гиозным представлениям, покушение на жизнь (свою или чужую),
дарованную Отцом Небесным, означает посягательство на власть
Бога, восстание на самого Творца. Это становится возможным
лишь в том случае, если, отвергнув Высший суд, человек присва-
ивает себе права Высшего Судии. В полном соответствии с прин-
ципами романтической эстетики в центре своих поэм Пушкин
помещает исключительную личность, противопоставившую себя
окружающей действительности, отвергающую этические принци-
пы и моральные нормы, принятые и утвержденные обществен-
ным сознанием. Однако аксиологические системы автора и героя
293
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
в пушкинских поэмах не только не совпадают, но оказываются
противоположными: для героя, главной целью которого являет-
ся достижение абсолютной свободы, вводится этический крите-
рий оценки, не свойственный его мировосприятию. Помещенная
в систему незыблемых нравственных ценностей, личность героя-
индивидуалиста предстает перед читателем в состоянии полной
душевной дисгармонии, причиной чего оказываются владеющие
ею страсти.
Эти же принципы изображения человека характеризуют и поэ-
мы Пушкина 30-х годов, в событийной канве которых важнейшее
место также занимает убийство, а центральная сюжетная ситуа-
ция оказывается неразрывно связанной с испытанием героя, его
мировосприятия и нравственных установок. В поэмах «Тазит»
и «Анджело», где основой конфликта является открытое столкно-
вение противоположных жизненных позиций, появляются (как
это было в «Бахчисарайском фонтане») персонажи, наделенные
идеальными качествами: это юноша Тазит и будущая монахиня
Изабела, непоколебимые в своей нравственной стойкости. В то же
время внимание Пушкина по-прежнему привлекает герой, душой
которого владеют страсти. Так, в образе Анджело перед читателем
предстает человек, искренне верящий в свою непогрешимость и
в силу этого присвоивший себе исключительные права на высший
суд. Фанатически служа идее Закона, он творит из него настояще-
го кумира, идола, которому и приносит человеческие жертвы, в то
время как сам не в силах устоять перед искушением. Предпочте-
ние, отданное в финале мягкосердечию Дука перед ригоризмом
Анджело, свидетельствует о том, что в художественном мире этой
поэмы утверждается истинно христианский подход к человеку.
Тема духовного соблазна, неизбежного для человеческой лич-
ности, отдалившейся от Бога, становится центральной в поэме
«Медный всадник», где кумиротворение показано уже как болезнь
целого народа, в значительной мере утратившего представление
об истине.
Проблема свободы в ее внешнем и внутреннем выражении выхо-
дит на первый план в романе «Евгений Онегин», сюжетная осно-
ва которого заключает в себе элементы и «романа воспитания»,
и «романа испытания» [Бахтин: 1979, 188–236], причем ситуаци-
294
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
ей испытания героя вновь становится убийство. События романа
отчетливо показывают, что главным препятствием к настоящей
свободе становятся для человека не социальные рамки, не огра-
ничения «среды», а неволя «мира сего», кабала ложных ценностей.
Только полным внутренним приятием высшего нравственного зако-
на возможно для личности освобождение от духовного рабства
и обретение истинной свободы — наиболее явно это проявляет-
ся в духовной биографии Татьяны Лариной. Образ «бездомного
скитальца», начатый Пушкиным в поэмах и получивший особенно
яркое свое воплощение в Онегине, был, как известно, продолжен
русской литературой и получил наименование «лишнего челове-
ка», главной и определяющей чертой которого стала душевная
усталость, глубокий скептицизм. Всем художественным строем
своего романа Пушкин показывает, что «Недуг, которого причи-
ну // Давно бы отыскать пора...» [Пушкин, 5, 26], не случайно
свойственен именно «современному человеку» «С его безнравст-
венной душой, // Себялюбивой и сухой» [Пушкин, 5, 149]: глав-
ной причиной этого «недуга», хорошо известного в христианской
антропологии как состояние уныния, является утрата ценностей
и идеалов под влиянием темного, демонического начала. Давая
определение новому типу, Добролюбов вкладывал в него прежде
всего социальный смысл: интеллектуально и нравственно превос-
ходящий «среду» герой не мог не стать «лишним» в таком общест-
ве, которое, по мысли критика, требовало коренных, революци-
онных изменений. Однако при рассмотрении в духовном плане
это определение обнаруживает иное содержание: осознать себя
«лишним» в мире может лишь человек, ограничивший свою жизнь
только дольним, земным пространством — ведь если из жизни исче-
зает духовное начало, неземная высокая цель, то оказывается утра-
ченным и самый ее смысл. Эта идея неразрывно связана с еван-
гельской притчей о блудном сыне, сюжетное воплощение которой
можно увидеть во многих произведениях Пушкина, особенно же
ярко она проявляет себя в «Повестях Белкина» и в «Дубровском».
Тема разбойничества связывает между собой несколько раз-
личных пушкинских произведений, в которых ставится пробле-
ма борьбы за свободу и справедливость, сопряженной с необхо-
димостью насилия. Развенчивая устойчивый миф о благородном
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
разбойничьем содружестве, выявляя этически низкую психологи-
ческую подоплеку этого явления, Пушкин одновременно показы-
вает, что жестокость и насилие, проявляемые даже ради высоких
и благородных целей, способны породить только зло. Невозмож-
но не заметить, как в многолетних поисках героя Пушкин отходит
от персонажей мятежных и бунтующих с их предельно сложным
внутренним миром, ставя в центр своего повествования очень
обыкновенного, но по-детски простодушного и чистого молодо-
го человека, который в труднейших испытаниях сохраняет вер-
ность нравственным ценностям и идеалам, показывая истинное
благородство души и сердечную доброту. Образ мира, захвачен-
ного страстями и доходящего в своей одержимости до полного
безумия (созданный в произведениях 1830-х годов), призван на-
помнить читателю об истинных и ложных ценностях, о том, что и
в повседневном, обыденном — дольнем — пространстве необходимо
помнить об ином — горнем — мире. Именно такая духовная память
свойственна любимым пушкинским героиням (образующим осо-
бый типологический ряд, продолженный последующей русской
литературой), с которыми связана идея дома как важнейшей в ху-
дожественном мире ценностной категории.
Таким образом, ключевыми понятиями, в свете которых изо-
бражаются в творчестве Пушкина события и герои, являются та-
кие центральные христианские категории, как милосердие, совесть,
грех, а сюжетной основой становятся оппозиции страсти — нравст-
венный закон, свобода — своеволие, добро — зло, обращающие читателя
к проблемам духовного плана. Основная же суть художественного
конфликта оказывается единой для всех произведений и в самом
общем виде может быть сформулирована как противопоставление
двух аксиологических систем. Стержневым принципом пушкинского
художественного мира становится постоянная соотнесенность
действующих лиц с высшим нравственным законом, без следования
которому оказываются недостижимыми ни истинная свобода, ни
истинное счастье.
296
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Источники
Пушкин — Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 10 т. — М .: Изд-во АН
СССР, 1957.
Байрон — Байрон Дж. Г. Собр. соч.: в 4 т. — М .: Правда, 1981.
Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Заве-
та. — М .: Российское библейское общество, 2005.
Бр. Гримм — Братья Гримм. Сказки / пер. с нем. Г. Петникова. —
Минск: Юнацтва, 1983.
Гёте — Гёте И.В . Фауст // Гёте И.В. Стихотворения. Страдания
юного Вертера. Фауст. — М .: Олимп, 1997.
Державин — Державин Г.Р. Сочинения: стихотворения; за-
писки; письма / сост. Г. Макогоненко, В. Степанова. — Л .: Худ.
лит., 1987.
Добротолюбие — Добротолюбие избранное для мирян. — М .: Изд.
Сретенского монастыря, 2002.
Достоевский — Достоевский Ф.М . Полн. собр. соч.: в 30 т. — Л.:
Наука, 1972–1990. — Т. 19, 26, 30.
Житие — Житие преп. Серафима Саровского.
—
Б. г.: Благо-
вест, 2002.
Жуковский — Жуковский В.А. Избранное / сост., вступ. ст.
и прим. И .М . Семенко. — М .: Правда, 1986.
Лермонтов — Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени // Лер-
монтов М.Ю. Собр. соч.: в 4 т. — М.: ГИХЛ, 1958. — Т. 4.
НРС — Народные русские сказки: из сб. А.Н . Афанасьева. — М .:
Худ. лит., 1982.
Повесть о Горе — Повесть о Горе-Злочастии // Древнерусская
литература: кн. для чтения. — М .: Школа-пресс, 1993.
297
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Повесть о ПФ — Повесть о Петре и Февронии Муромских //
Древнерусская литература: кн. для чтения. — М.: Школа-пресс, 1993.
Салтыков-Щедрин — Салтыков-Щедрин М.Е. Господа ташкент-
цы // Салтыков-Щедрин М.Е . Собр. соч.: в 10 т.
—
М.: Прав-
да, 1988. — Т. 3.
Фонвизин — Фонвизин Д. Недоросль // Фонфизин Д. Сочи-
нения / сост. Н.Н . Акоповой; предисл. Г.П . Макогоненко; прим.
М.В. Иванова. — М .: Правда, 1982.
Исследования
Аверинцев — Аверинцев С.С . Византия и Русь: два типа духов-
ности. Статья первая: Наследие Священной державы // Новый
мир. — 1988. — No7.
Айхенвальд — Айхенвальд Ю. Пушкин // Айхенвальд Ю. Силуэ-
ты русских писателей. — М .: Республика, 1994.
Алексеев — Алексеев М.П. Пушкин и наука его времени // Алек-
сеев М.П. Пушкин: сравнительно-исторические исследования /
отв. ред. Г.В. Степанов, В.Н . Баскаков. — Л .: Наука, 1984.
Анненков — Анненков П.В. Материалы для биографии А.С . Пуш-
кина / вступ. ст. Г.М . Фридлендера; подгот. текста и коммент.
А.А. Карпова. — М .: Современник, 1984.
Аношкина — Аношкина В.Н . Православные основы русского ро-
мантизма // Современное прочтение русской классической лите-
ратуры ХIХ века. — М .: Пашков дом, 2007.
Архангельский — Архангельский А.Н. Стихотворная повесть
А.С. Пушкина «Медный всадник». — М .: Высшая школа, 1990.
Афанасьев — Афанасьев А.Н. Религиозно-языческое значение
избы славянина // Афанасьев А.Н . Народ-художник: Миф. Фоль-
клор. Литература. — М .: Сов. Россия, 1986. — С. 66.
Ахматова — Ахматова А.А . Соч.: в 2 т. — 2-е изд., испр. и доп. —
Т. 2: Проза. Переводы. — М .: Худ. лит., 1990.
Бахтин: 1975 — Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в ро-
мане: очерки по исторической поэтике // Бахтин М.М . Вопросы
литературы и эстетики. — М .: Худ. лит., 1975.
Бахтин: 1979 — Бахтин М.М. Роман воспитания и его значение
в истории реализма // Бахтин М.М . Эстетика словесного творче-
ства. — М .: Искусство, 1979.
298
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Белинский — Белинский В.Г. Собр. соч.: в 9 т. М .: Худ. лит., 1981.
Берковский: 1971 — Берковский Н.Я. О романтизме и его пер-
воосновах // Проблемы романтизма — 2: сб. ст.
—
М.: Искусст-
во, 1971.
Берковский: 1985 — Берковский Н.Я . О «Повестях Белкина» //
Берковский Н.Я . О русской литературе: сб. ст. — Л .: Худ. лит., 1985.
Бестужев-Рюмин — Бестужев-Рюмин М.А . Мысли и замечания
литературного наблюдателя // Пушкин в прижизненной крити-
ке: 1828–1830. — СПб.: Гос. Пушкинский театр. центр в Санкт-Пе-
тербурге, 2001.
Благой: 1979 — Благой Д.Д. Пушкин-зодчий // Благой Д.Д . От
Кантемира до наших дней: в 2 т. — М.: Худ. лит., 1979. — Т. 2.
Благой: 1967 — Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1826–
1830). — М .: Худ. лит., 1967.
Бонди: 1978а — Бонди С.М. Гасуб, а не Галуб // Бонди С.М . Чер-
новики Пушкина: статьи 1930–1970 гг. — 2-е изд. — М .: Просвеще-
ние, 1978.
Бонди: 1957 — Бонди С.М. О романе А.С . Пушкина «Евгений
Онегин»: пояснительные статьи // Пушкин А.С . Евгений Оне-
гин. — М .: Детгиз, 1957.
Бонди: 1978б — Бонди С. Рождение реализма в творчестве Пуш-
кина // Бонди С. О Пушкине: статьи и исследования. — М .: Худ.
лит., 1978.
Борев — Борев Ю. Искусство интерпретации и оценки: опыт
прочтения «Медного всадника». — М .: Сов. писатель, 1981.
Бочаров: 1990 — Бочаров С.Г. О реальном и возможном сюжете
(«Евгений Онегин») // Динамическая поэтика: от замысла к во-
площению. — М .: Наука, 1990.
Бочаров: 1985 — Бочаров С.Г. О смысле «Гробовщика» // Боча-
ров С.Г. О художественных мирах. — М .: Сов. Россия, 1985.
Бочаров: 2005 — Бочаров С. Петербургское безумие // Пуш-
кинский сборник / сост. И . Лощилов, И. Сурат. — М .: Три квадра-
та, 2005.
Бочаров: 1974 — Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина: очерки. — М .:
Наука, 1974.
Бочаров: 2007 — Бочаров С.Г. Случай или сказка? // Боча-
ров С.Г. Филологические сюжеты. — М .: Языки славянских культур,
2007.
299
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Бочаров: 1995 — Бочаров С.Г. Французский эпиграф к «Евгению
Онегину» (Онегин и Ставрогин) // Московский пушкинист —
I: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В.С . Непомнящий. — М .:
Наследие, 1995.
Булгаков: 1993 — Булгаков С.Н. Догматическое обоснование куль-
туры // Булгаков С.Н. соч.: в 2 т. — Т. 2: Избранные статьи. — М .:
Наука, 1993.
Булгаков: 1990 — Булгаков С. Жребий Пушкина // Пушкин в рус-
ской философской критике: конец XIX — первая половина XX в. —
М.: Книга, 1990.
Бурсов — Бурсов Б.И . Судьба Пушкина: роман-исследование. — Л.:
Сов. писатель, 1989.
Варнава — Варнава (Беляев), еп. Грех и его развитие в челове-
ке // Путь покаяния: беседы перед исповедью. — М .: Даниловский
благовестник, 2005.
Верховской — Верховской С. Христианство // Православие
в жизни: сб. ст. — Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2002.
Веселова — Веселова Е.К . Психологическая деонтология: миро-
воззрение и нравственность личности. — СПб.: Изд-во С. - Петерб.
ун-та, 2002.
Веселовский — Веселовский А.Н. Психологический паралле-
лизм и его формы в отражениях поэтического стиля // Ве-
селовский А.Н. Историческая поэтика.
—
М.: Высшая школа,
1989.
Виноградов: 1980 — Виноградов В.В . Стиль «Пиковой дамы» //
Виноградов В.В. О языке художественной прозы. — М .: Наука, 1980.
Виноградов: 1941 — Виноградов В.В . Стиль Пушкина.
—
М.:
ГИХЛ, 1941.
Винокур — Винокур Г.О . Собрание трудов: статьи о Пушкине. —
М.: Лабиринт, 1999.
Влащенко — Влащенко В.И. «Прекрасная... добрая... славная...»:
«Станционный смотритель» глазами школьного учителя // Мос-
ковский пушкинист — V: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В.С . Непомнящий. — М .: Наследие, 1999.
Вольперт — Вольперт Л.И. Пушкин в роли Пушкина: творческая
игра по моделям французской литературы. Пушкин и Стендаль. —
М.: Школа «Языки русской культуры», 1998.
300
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Выготский — Выготский Л.С. Психология искусства. — М .: Искус-
ство, 1968.
Вяземский — Вяземский П.А. «Цыганы». Поэма Пушкина //
Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика. — М .: Искусст-
во, 1984.
Гаррард — Гаррард Д. Сравнительный анализ героинь «Дон Жу-
ана» Байрона и «Евгения Онегина» Пушкина // Вопросы литера-
туры. — 1996. — Ноябрь-декабрь.
Гей — Гей Н.К. «Свобода», «вдохновение» и «труд» как эстетиче-
ские константы мира Пушкина // Пушкин и теоретико-литера-
турная мысль. — М .: ИМЛИ: Наследие, 1999.
Герцен — Герцен А.И. О развитии революционных идей в Рос-
сии // Герцен А.И. Собр. соч.: в 8 т. — М.: Правда, 1975. — Т. 3.
Гершензон — Гершензон М.О . Мудрость Пушкина // Гершен-
зон М.О. Ключ веры. Гольфстрем. Мудрость Пушкина. — М.: Аг-
раф, 2001.
Гиллельсон, Мушина — Гиллельсон М.И., Мушина И.Б . Повесть
А.С . Пушкина «Капитанская дочка»: комментарий: пособие для
учителя. — Л .: Просвещение, 1977.
Гильманов — Гильманов В.Х . Герменевтика «образа» И.Г. Гамана
и Просвещение. — Калининград: Изд-во КГУ, 2003.
Гиппиус: 1966 — Гиппиус В.В . Повести Белкина // Гиппи-
ус В.В. От Пушкина до Блока. — М .; Л.: Наука, 1966.
Гиппиус: 1915 — Гиппиус В. Пушкин и христианство.
—
Пг:
Б. и ., 1915.
Гладков — Гладков Б.И. Толкование Евангелия. — Репринтное из-
дание. — СПб.: Б. и ., 1913.
Глушкова: 2000а — Глушкова Т. Искушение счастьем: Националь-
но-духовный идеал в «Евгении Онегине»: Статья первая // Мос-
ковский пушкинист — VII: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В.С. Непомнящий. — М .: Наследие, 2000.
Глушкова: 2000б — Глушкова Т. Искушение счастьем: Националь-
но-духовный идеал в «Евгении Онегине»: статья вторая // Мос-
ковский пушкинист — VIII: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В.С. Непомнящий. — М .: Наследие, 2000.
Глушкова: 2001 — Глушкова Т. «Неподражательная странность»,
или Еще раз о «русской хандре» // Московский пушкинист — IX:
301
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В .С . Непомнящий. — М .:
Наследие, 2001.
Грехнев — Грехнев В.А . Эволюция Онегина как филологический
миф // Болдинские чтения. — Н . Новгород, 1994.
Григорьев — Григорьев А.А . Взгляд на русскую литературу со смер-
ти Пушкина. Статья первая // Григорьев А.А. Искусство и нрав-
ственность / вступ. ст. и коммент. Б.Ф. Егорова. — М .: Современ-
ник, 1986.
Гуковский: 1957 — Гуковский Г.А . Пушкин и проблемы реалисти-
ческого стиля. — М .: ГИХЛ, 1957.
Гуковский: 1965 — Гуковский Г.А. Пушкин и русские романтики. —
М.: Худ. лит., 1965.
Гуревич: 1974 — Гуревич А.М . От «Кавказского пленника» к «Цы-
ганам» // В мире Пушкина: сб. ст. — М .: Сов. писатель, 1974.
Гуревич: 1980 — Гуревич А.М . Романтизм в русской литературе:
пособие для учащихся. — М .: Просвещение, 1980.
Гуревич: 1984 — Гуревич А.Я . Категории средневековой культу-
ры. — 2-е изд., испр. и доп. — М .: Искусство,1984.
Дарвин, Тюпа — Дарвин М.Н., Тюпа В.И. Циклизация в творчест-
ве Пушкина: опыт изучения поэтики конвергентного сознания. —
Новосибирск: Наука, 2001.
Добролюбов: 1984а — Добролюбов Н.А. Александр Сергеевич
Пушкин // Добролюбов Н.А . Литературная критика: в 2 т.
—
Т. 1. — Л.: Худ. лит., 1984.
Добролюбов 1984б — Добролюбов Н.А . Сочинения Пушкина //
Добролюбов Н.А . Литературная критика: в 2 т. — Т. 1 . — Л .: Худ.
лит., 1984.
Долинин — Долинин А.С. «Цыганы» Пушкина // Долинин А.С.
Достоевский и другие: статьи и исследования о русской классиче-
ской литературе. — Л.: Худ. лит., 1989.
Драгомирецкая — Драгомирецкая Н.В. А.С . Пушкин. «Евгений
Онегин»: манифест диалога-полемики с романтизмом. — М.: На-
следие, 2000.
Дружинин — Дружинин А.В. Сочинения А. Островского // Дру-
жинин А.В. Прекрасное и вечное. — М.: Современник, 1988.
Дунаев — Дунаев М.М . Александр Сергеевич Пушкин (1799–
1837) // Дунаев М.М. Православие и русская литература: учеб.
302
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
пособие для студ. духовных академий и семинарий: в 6 ч. —
М.:
Христианская литература, 1996. — Ч . 1. — Гл. 4 .
Есаулов: 1994 — Есаулов И.А . Литературоведческая аксиология:
опыт обоснования понятия // Евангельский текст в русской
литературе XVIII—XX веков: цитата, реминисценция, мотив, сю-
жет, жанр: сб. науч. тр. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-
та, 1994.
Есаулов: 2007а — Есаулов И.А . Новые категории филологиче-
ского анализа для постижения русской классики // Духовный
потенциал русской классической литературы: материалы Все-
российской научной конференции. Москва, октябрь 2006. — М .:
Б. и ., 2007.
Есаулов: 1995 — Есаулов И.А. Соборное начало в поэтике Пушки-
на («Капитанская дочка») // Есаулов И.А. Категория соборности
в русской литературе. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-
та, 1995.
Есаулов: 2004 — Есаулов И.А . Пасхальность русской словесно-
сти. — М .: Кругъ, 2004.
Есаулов: 2007б — Есаулов И.А. Христианский реализм как худо-
жественный принцип русской классики // Феномен русской ду-
ховности: словесность, история, культура: материалы Междунар.
науч. конф. — Калининград, 2007.
Есипов — Есипов В. Германн, Нарумов и любовная интрига в «Пи-
ковой даме» // Московский пушкинист — IX: ежегодный сбор-
ник / сост. и науч. ред. В.С . Непомнящий. — М.: Наследие, 2001.
Жирмунский — Жирмунский В.М. Байрон и Пушкин. — Л .: На-
ука, 1978.
Захаров: 1998 — Захаров В.Н . Православные аспекты этнопоэти-
ки русской литературы // Евангельский текст в русской литерату-
ре XVIII—XX веков: цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр:
сб. науч. тр. — Вып. 2 / отв. ред. В.Н. Захаров. — Петрозаводск:
Изд-во Петрозаводск. ун-та, 1998.
Захаров: 1994 — Захаров В.Н . Русская литература и христиан-
ство // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX ве-
ков: цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр: сб. науч. тр. /
отв. ред. В .Н . Захаров. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-
та, 1994.
303
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Захаров: 2001 — Захаров В.Н . Христианский реализм в русской
литературе (постановка проблемы) // Евангельский текст в рус-
ской литературе XVIII—XX веков: цитата, реминисценция, мотив,
сюжет, жанр: сб. науч. тр. — Вып. 3 / отв. ред. В.Н . Захаров. — Пет-
розаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 2001.
Захаров: 2008 — Захаров Н.В. Шекспиризм русской классиче-
ской литературы: тезаурусный анализ. — М .: Изд-во Моск. гуманит.
ун-та, 2008.
Зеньковский: 2004 — Зеньковский В.В., протоиерей. Апологети-
ка. — М .: Лепта-Пресс, 2004.
Зеньковский: 2002 — Зеньковский В.В., протоиерей. Проблемы вос-
питания в свете христианской антропологии. — Клин: Фонд «Хри-
стианская жизнь», 2002.
Зуев — Зуев Н.Н . Татьяна и Онегин в эпилоге романа: опыт мед-
ленного чтения // Литература в школе. — 1997. — No 3 .
Иерофей — Иерофей (Влахос), митрополит. Православная психо-
терапия: святоотеческий курс врачевания души. — Свято-Троицкая
Сергиева Лавра: Б. и ., 2005.
Измайлов — Измайлов Н.В. Фантастическая повесть // Рус-
ская повесть XIX века: история и проблематика жанра / под ред.
Б.С . Мейлаха.— Л .: Наука, 1973.
Иларион — Иларион (Алфеев), епископ. Таинство веры: введение
в православное догматическое богословие. — 4-е изд. — Клин: Фонд
«Христианская жизнь», 2005.
Ильин: 1997 — Ильин И.А . Александр Пушкин как путеводная
звезда русской культуры / пер. с нем. О .В. Колтыпиной; публ.
и коммент. Ю .Т. Лисицы // Московский пушкинист — IV: ежегод-
ный сборник / сост. и науч. ред. В.С . Непомнящий. — М .: Насле-
дие, 1997.
Ильин: 1990 — Ильин И.А. Пророческое призвание Пушкина //
Пушкин в русской философской критике: конец XIX — первая по-
ловина XX в. — М .: Книга, 1990.
Иустин — Иустин (Попович), преп. Философские пропасти. — М .:
Издательский совет Русской Православной Церкви, 2004.
Илчева — Илчева Р. Метаморфозы Медного Всадника // Мос-
ковский пушкинист — VII: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В.С . Непомнящий. — М .: Наследие, 1999.
304
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Каган — Каган М. О пушкинских поэмах // В мире Пушкина:
сб. ст. — М.: Сов. писатель, 1974.
Камчатнов — Камчатнов А.М . История русского литературного
языка: XI — первая половина XIX века: учеб. пособие для студ. фи-
лол. ф-тов высш. пед. учебн. завед. — М .: Академия, 2005.
Касаткина — Касаткина В.Н . Романтическая муза Пушкина. —
М.: Изд-во МГУ, 2001.
Катасонов — Катасонов В.Н . Хождение по водам (религиоз-
но-нравственный смысл «Капитанской дочки» А.С . Пушкина). —
Пермь: Б. и ., 1998.
Квашина — Квашина Л.П. Мир и слово «Капитанской дочки» //
Московский пушкинист — III: ежегодный сборник / сост. и науч.
ред. В.С . Непомнящий. — М.: Наследие, 1996.
Кедров — Кедров К. «Евгений Онегин» в системе образов миро-
вой литературы // В мире Пушкина. — М .: Сов. писатель, 1974.
Кибальник — Кибальник С.А . Художественная философия Пуш-
кина. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1998.
Киреевский — Киреевский И.В. Нечто о характере поэзии Пуш-
кина // Пушкин в прижизненной критике: 1828–1830. — СПб.:
Государственный Пушкинский театр. центр в Санкт-Петербур-
ге, 2001.
Кирилл — Кирилл, митрополит Смоленский и Калининградский.
Слово пастыря. — М .: Издательский совет Русской Православной
Церкви, 2004.
Китанина — Китанина Т.А. Еще раз о «старой канве» (некото-
рые сюжеты «Повестей Белкина») // Пушкин и мировая культу-
ра: мат. шестой Международной конференции. Крым, 27 мая —
1 июня 2002 г. — СПб.; Симферополь, 2003.
Коровин — Коровин В.И. Романтизм в русской литературе пер-
вой половины 20-х годов XIX века. Пушкин // История романтиз-
ма в русской литературе: Возникновение и утверждение романтиз-
ма в русской литературе (1790–1825). — М .: Наука,1979.
Котельников: 1994 — Котельников В.А. Православная аске-
тика и русская литература: (На пути к Оптиной).
—
СПб.: При-
зма-15, 1994.
Котельников: 1999 — Котельников В.А . Святость, радость и твор-
чество // Христианство и русская литература. — С б. 3 . — СПб.:
Наука, 1999.
305
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Котельников: 1995а — Котельников В.А. Христианский реализм
Пушкина // Пушкинская эпоха и христианская культура: по ма-
териалам традиционных Христианских пушкинских чтений.
—
Вып. 7 / ред.- с о ст. Э.С . Лебедева. — СПб.: С. - Петерб. центр право-
славной культуры, 1995.
Котельников: 1995б — Котельников В.А . Язык Церкви и язык ли-
тературы // Русская литература. — 1995. — No 1.
Кошелев — Кошелев В.А . «“Онегина” воздушная громада...»
—
СПб.: Гуманит. агентство «Акад. проект», 1999.
Красухин — Красухин Г.Г. Доверимся Пушкину: анализ пушкин-
ской поэзии, прозы и драматургии. — М .: Флинта: Наука, 1999.
Кулешов — Кулешов В.И . А.С . Пушкин и христианство // Рус-
ская литература XIX века и христианство. — М .: Изд-во Моск. ун-
та, 1997.
Купреянова — Купреянова Е.Н. А.С. Пушкин // История русской
литературы: в 4 т. — Т. 2 . От сентиментализма к романтизму и ре-
ализму. — Л.: Наука, 1980–1983.
Купреянова, Макогоненко — Купреянова Е.Н., Макогонен-
ко Г.П. Национальное своеобразие русской литературы: очерки
и характеристики. — Л.: Наука, 1976.
Курганов — Курганов Е. Пушкин и романтизм // Пушкинский
сборник / сост. И . Лощилов, И. Сурат. — М .: Три квадрата, 2005.
Листов — Листов В.С . «Голос музы тёмной...»: К истолкованию
творчества и биографии А.С. Пушкина. — М .: Жираф, 2005.
Лопухин — Лопухин А.П. Библейская история Ветхого Завета. —
Монреаль: Б. и ., 1986.
Лосский — Лосский В.Н . Очерк мистического богословия Вос-
точной Церкви. Догматическое богословие.
—
Киев: Изд-во им.
свт. Льва, Папы Римского, 2004.
Лотман: 1981 — Лотман Ю.М. «Договор» и «вручение себя» как
архетипические модели культуры // Ученые записки Тартуского
гос. ун-та: Проблемы литературной типологии и исторической
преемственности: труды по русской и славянской филологии:
XXXII. Литературоведение. — Тарту: Б. и ., 1981.
Лотман: 1995а — Лотман Ю.М. А .С. Пушкин: биография
писателя // Лотман Ю.М . Пушкин. —
СПб.: Искусство-СПБ.,
1995.
306
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Лотман: 1995б — Лотман Ю.М . Идейная структура «Капитан-
ской дочки» А.С . Пушкина // Лотман Ю.М. Пушкин.
—
СПб.:
Искусство-СПБ., 1995. — С . 216.
Лотман: 1995в — Лотман Ю.М. Идейная структура поэмы Пуш-
кина «Анджело» // Лотман Ю.М. Пушкин.
—
СПб.: Искусство-
СПБ., 1995.
—
С. 237–252.
Лотман: 1995г — Лотман Ю.М. «Когда же черт возьмет тебя?» //
Лотман Ю.М . Пушкин. — СПб.: Искусство-СПБ., 1995.
Лотман: 1996а — Лотман Ю.М. Очерки по истории русской
культуры XVIII — начала XIX века // Из истории русской культу-
ры. — Т. 4: XVIII — начало XIX века. — М .: Школа «Языки русской
культуры», 1996.
Лотман: 1995д — Лотман Ю.М . «Пиковая дама» и тема карт
и карточной игры в русской литературе начала XIX века // Лот-
ман Ю.М . Пушкин. — СПб.: Искусство-СПБ., 1995.
Лотман: 1995е — Лотман Ю.М. Посвящение «Полтавы» (адре-
сат, текст, функция) // Лотман Ю.М . Пушкин. — СПб.: Искусство-
СПБ., 1995.
Лотман: 1995ж — Лотман Ю.М . Пушкин: очерк творчества //
Лотман Ю.М . Пушкин. — СПб.: Искусство-СПб., 1995.
Лотман: 1995з — Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений
Онегин» // Лотман Ю.М . Пушкин. — СПб.: Искусство-СПБ., 1995.
Лотман: 1996б — Лотман Ю.М . Семиосфера // Лот-
ман Ю.М . Внутри мыслящих миров. Человек — текст — семиосфе-
ра — история. — М .: Школа «Языки русской культуры», 1996.
Лотман: 1997 — Лотман Ю.М. Сюжетное пространство русского
романа XIX столетия // Лотман Ю.М . О русской литературе. —
СПБ.: Искусство-СПб., 1997.
Лука — Лука (Войно-Ясенецкий), святитель. Дух, душа и тело //
Лука (Войно-Ясенецкий), святитель. Наука и религия. Дух, душа
и тело. — Б . г.: Троицкое слово, 2001.
Магазаник — Магазаник Л. «Пиковая дама»: морфология и ме-
тафизика больших тропов // Пушкин и теоретико-литературная
мысль. — М .: ИМЛИ: Наследие, 1999.
Макогоненко: 1977 — Макогоненко Г.П . «Капитанская дочка»
А.С . Пушкина. — Л .: Худ. лит., 1977.
Макогоненко: 1974 — Макогоненко Г.П. Творчество А.С . Пушки-
на в 30-е годы (1830–1833). — Л.: Худ. лит., 1974.
307
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Макогоненко: 1982 — Макогоненко Г.П. Творчество А.С. Пушки-
на в 30-е годы (1833–1836): монография. — Л .: Худ. лит., 1982.
Макогоненко: 1963 — Макогоненко Г. Роман Пушкина «Евгений
Онегин». — М .: ГИХЛ, 1963.
Мальчукова — Мальчукова Т.Г. Античные и христианские тради-
ции в изображении человека и природы в творчестве А.С . Пушки-
на. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-та, 2007.
Манн — Манн Ю.В. Поэтика русского романтизма.
—
М.: На-
ука, 1976.
Маркович: 1997а — Маркович В.М. «Повести Белкина» и литера-
турный контекст. К проблеме: классика и беллетристика // Мар-
кович В.М . Пушкин и Лермонтов в истории русской литературы:
статьи разных лет. — СПб.: Изд-во С.- Петерб. ун-та, 1997.
Маркович: 1997б — Маркович В.М . Сон Татьяны в поэтической
структуре «Евгения Онегина» // Маркович В.М . Пушкин и Лер-
монтов в истории русской литературы: статьи разных лет. — СПб:
Изд-во С.- Петерб. ун-та, 1997.
Меднис — Меднис Н. Тема безумия в произведениях второй
болдинской осени: Поэма «Медный всадник» и повесть «Пиковая
дама» // Пушкинский сборник / сост. И . Лощилов, И. Сурат. —
М.: Три квадрата, 2005.
Медриш — Медриш Д.Н. «Песня о Георгии Черном» и фольклор-
ная традиция // Московский пушкинист — V: ежегодный сбор-
ник / сост. и науч. ред. В.С . Непомнящий. — М .: Наследие, 1999.
Мейер — Мейер П. Как сделан «Медный всадник» // Пушкин-
ский сборник / сост. И . Лощилов, И. Сурат.
—
М.: Три квадра-
та, 2005.
Мейлах: 1990 — Мейлах Б.С. «... Сквозь магический кристалл...»:
пути в мир Пушкина. — М .: Высшая школа, 1990.
Мейлах: 1984 — Мейлах Б.С . Творчество А.С. Пушкина: разви-
тие художественной системы: кн. для учителя.
—
М.: Просвеще-
ние, 1984.
Мень — Мень А.В . Истоки религии // Мень А.В. История ре-
лигии: в поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. — М.: СП «Сло-
во», 1991.
Мережковский — Мережковский Д. Пушкин // Пушкин в рус-
ской философской критике: Конец XIX — первая половина XX в. —
М.: Книга, 1990.
308
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Михайлов — Михайлов А.В . Из лекций о «Медном всаднике» //
Московский пушкинист — VII: ежегодный сборник / сост. и науч.
ред. В.С . Непомнящий. — М.: Наследие, 2000.
Моторин — Моторин А.В . Духовные направления в русской сло-
весности XIX века. — Великий Новгород: Изд-во НовГУ им. Яро-
слава Мудрого, 2012.
Муравьева: 1995 — Муравьева О.С . Образ Пушкина: исторические
метаморфозы // Легенды и мифы о Пушкине: Сб. ст. / под ред.
М.Н. Виролайнен. —
СПб.: Гуманитарное агентство «Академиче-
ский проект», 1995.
Муравьева: 1978 — Муравьева О.С. Фантастика в повести
А.С . Пушкина «Пиковая дама» // Пушкин: исследования и мате-
риалы. — Т. 8. — Л.: Наука, 1978.
Набоков — Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Алек-
сандра Пушкина / пер. с англ. под ред. А .Н. Николюкина. — М.:
НПК «Интелвак», 1999.
Недзвецкий — Недзвецкий В.А . Русский социально-универсаль-
ный роман XIX века: становление и жанровая эволюция.
—
М.:
Диалог-МГУ, 1997.
Немзер — Немзер А.С. «Столетняя чаровница» (о русской роман-
тической поэме) // Русская романтическая поэма.
—
М.: Прав-
да, 1985.
Немировский — Немировский И.В . Библейская тема в «Медном
всаднике» // Русская литература. — 1990. — No 3.
Непомнящий: 1987 — Непомнящий В.С. Поэзия и судьба: Над
страницами духовной биографии Пушкина. — М .: Сов. писатель,
1987.
Непомнящий: 2001 — Непомнящий В.С . Пушкин: избранные ра-
боты 1960-х
—
1990-х гг.: в 2 т. — М .: Жизнь и мысль, 2001.
Никишов — Никишов Ю.М . Главная книга Пушкина: учеб. посо-
бие. — Тверь: Золотая буква, 2004.
Новикова: 1998 — Новикова М.А . Жизнь как житие: Пушкин
и Чехов // Московский пушкинист — V: ежегодный сборник /
сост. и науч. ред. В .С . Непомнящий. — М .: Наследие, 1998.
Новикова: 1995 — Новикова М. Пушкинский космос: языческая
и христианская традиции в творчестве Пушкина.
—
М.: Насле-
дие, 1995.
309
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Новикова: 1999 — Новикова М.А . Студенты вчитываются в «Бах-
чисарайский фонтан» // Московский пушкинист — VI: ежегод-
ный сборник / сост. и науч. ред. В.С . Непомнящий. — М .: Насле-
дие, 1999.
Нусинов — Нусинов И.М. «Мера за меру» и «Анджело» // Нуси-
нов И.М . История литературного героя. — М .: Просвещение, 1959.
Одиноков — Одиноков В.Г. Проблемы поэтики и типологии рус-
ского романа XIX в. — Новосибирск: Наука, 1971.
Оксман — Оксман Ю.Г. Пушкин в работе над романом «Капи-
танская дочка» // Пушкин А.С. Капитанская дочка.
—
М.: На-
ука, 1964 (Сер. «Лит. памятники»).
Осипов — Осипов А.И. Путь разума в поисках истины (основное
богословие). — М .: Благо, 1999.
Панченко: 1990 — Панченко А.М. Пушкин и русское правосла-
вие // Русская литература. — 1990. — No 2.
Панченко: 1996 — Панченко А.М. Русская культура в канун Пет-
ровских реформ // Из истории русской культуры. — Т. 3: XVII —
начало XVIII века. — М .: Школа «Языки русской культуры», 1996.
Пестов — Пестов Н.Е. Основы православной веры.
—
М.:
Б. и., 1999.
Петрунина — Петрунина Н.Н. Проза Пушкина (пути эволю-
ции). — Л.: Наука, 1987.
Писарев — Писарев Д.И. Пушкин и Белинский // Писа-
рев Д.И. Соч.: в 4 т. — Т. 3: Статьи 1864–65 гг. — М.: ГИХЛ, 1956.
Пискунова — Пискунова С.И. «Капитанская дочка»: от плутовско-
го романа к семейной хронике // Московский пушкинист — XI:
ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В .С . Непомнящий. — М .:
ИМЛИ РАН, 2005.
Поволоцкая: 1996а — Поволоцкая О.Я. «Гробовщик»: коллизия
и смысл // Московский пушкинист — I: ежегодный сборник /
сост. и науч. ред. В.С. Непомнящий. — М .: Наследие, 1996.
Поволоцкая: 1998 — Поволоцкая О.Я. «Жених»: сюжет, компози-
ция, смысл // Московский пушкинист — V: ежегодный сборник /
сост. и науч. ред. В.С. Непомнящий. — М .: Наследие, 1998.
Поволоцкая: 1996б — Поволоцкая О.Я. «Метель»: коллизия
и смысл // Московский пушкинист — III: ежегодный сборник /
сост. и науч. ред. В.С. Непомнящий. — М .: Наследие, 1996.
310
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Поволоцкая: 1999 — Поволоцкая О.Я . О смысле названия «Капи-
танская дочка» // Московский пушкинист — VI: ежегодный сбор-
ник / сост. и науч. ред. В.С . Непомнящий. — М.: Наследие, 1999.
Поволоцкая: 1996в — Поволоцкая О.Я. Самосознание формы:
«Домик в Коломне» и «Повести Белкина» // Московский пушки-
нист — II: ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В .С . Непомня-
щий. — М .: Наследие, 1996.
Поволоцкая: 2006 — Поволоцкая О.Я . «Станционный смотри-
тель»: дом у дороги, или Метафизический пейзаж русской карти-
ны мира // Пушкин в XXI веке: сб. в честь В.С . Непомнящего. —
М.: Русскiй мiръ, 2006.
Позов — Позов А. Метафизика Пушкина. — М .: Наследие, 1998.
Полевой — Полевой К.А. «Полтава», поэма Александра Пушки-
на // Пушкин в прижизненной критике: 1828–1830. — СПб.: Гос.
Пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге, 2001.
Полякова — Полякова Е. Реальность и фантастика «Пиковой
дамы» // В мире Пушкина: сб. ст. — М .: Сов. писатель, 1974.
Попова — Попова И.Л. «Станционный смотритель»: притче-
вый подтекст болдинской повести А.С. Пушкина // Пушкин
в XXI веке: сб. в честь В.С. Непомнящего. — М.: Русскiй мiръ, 2006.
Пропп — Пропп В.Я . Морфология сказки. — 2-е. изд. — М .: Глав-
ная редакция восточной литературы изд-ва «Наука», 1969.
Пушкин: 1966 — Пушкин: итоги и проблемы изучения. — М .; Л.:
Наука, 1966.
Пушкин: 1990 — Пушкин в русской философской критике: ко-
нец XIX — первая половина XX в. — М .: Книга, 1990.
Пушкин: 1996 — А .С . Пушкин: путь к православию / сост. и ком-
мент. А .С . Стрижева. — М .: Отчий дом, 1996.
Радомская — Радомская Т.И . Дом и отечество в русской классиче-
ской литературе первой трети XIX в.: опыт духовного, семейного,
государственного устроения. — М .: Совпадение, 2006.
Резников — Резников В.К ., прот. Размышления на пути к вере:
ключевые проблемы бытия в творчестве А.С . Пушкина. — М .: Леп-
та-Книга, 2006.
Розанов — Розанов В. А.С. Пушкин // Пушкин в русской фило-
софской критике: конец XIX — первая половина XX вв. — М .: Кни-
га, 1990.
311
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Ронкин — Ронкин В.Е . «Медный всадник»: ассоциации и раз-
мышления // Московский пушкинист — VIII: ежегодный сбор-
ник / сост. и науч. ред. В .С. Непомнящий.
—
М.: Наследие,
2000.
Сазонова: 1999 — Сазонова С.С . «...Переступив за незнакомый по-
рог...»: заметки о «Гробовщике» // Московский пушкинист — VI:
ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В .С . Непомнящий. — М .:
Наследие, 1999.
Сазонова: 2005 — Сазонова С.С. «Нечаянный случай нас всех
изумил» (о повести «Выстрел») // Московский пушкинист — XI:
ежегодный сборник / сост. и науч. ред. В .С. Непомнящий. М.:
ИМЛИ РАН, 2005.
Свительский — Свительский В.А . Личность в мире ценностей
(аксиология русской психологической прозы 1860–70-х годов). —
Воронеж: Изд-во Воронеж. гос. ун-та, 2005.
Семенко — Семенко И.М . Эволюция Онегина (к спорам о пуш-
кинском романе) // Русская литература. — 1960. — No 2.
Семибратова — Семибратова И.В . Фантастическое в творчестве
Пушкина // «Замысел, труд, воплощение...» / под ред. В.И . Куле-
шова. — М .: Изд-во МГУ, 1977.
Серман — Серман И. История и стихия в «Медном всаднике //
Московский пушкинист — VIII: ежегодный сборник / сост. и науч.
ред. В.С . Непомнящий. — М .: Наследие, 2000.
Сидяков — Сидяков Л.С. Проза и поэзия Пушкина: соотношение
и взаимодействие. — Тарту: Изд-во Тартуского ун-та, 1975.
Сквозников: 1999 — Сквозников В. Державность миропонима-
ния Пушкина // Пушкин и теоретико-литературная мысль. — М .:
ИМЛИ: Наследие, 1999.
Сквозников: 1998 — Сквозников В.Д . Пушкин. Историческая
мысль поэта. — М .: Наследие, 1998.
Сквозников: 1965 — Сквозников В.Д . Стиль Пушкина // Теория
литературы. Основные проблемы в историческом освещении.
Стиль. Произведение. Литературное развитие. — М.: Наука,1965.
Слонимский — Слонимский А. Мастерство Пушкина. — 2 -е изд.,
испр. — М .: ГИХЛ, 1963.
Смирнов: 2007 — Смирнов А.В. Курс истории религий. — М .: Фон-
дИВ, 2007.
312
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Смирнов: 1973 — Смирнов И.П. От сказки к роману // Труды
отдела древнерусской литературы. — Т. 27. — Л.: Б. и ., 1973.
Соколов — Соколов Л. Психология греха и добродетели по уче-
нию святых подвижников древней Церкви. — М .: Храм свв. Космы
и Дамиана на Маросейке, 2002.
Соловьев — Соловьев В.С. Судьба Пушкина // Соловьев В.С. Сти-
хотворения. Эстетика. Литературная критика. — М .: Книга, 1990.
Степанов — Степанов Н.Л. Проза Пушкина.
—
М.: Изд-во АН
СССР, 1962.
Сурат: 2000 — Сурат И.З . Проблема биографии Пушкина //
Сурат И.З . Пушкин: биография и лирика. Проблемы. Разборы. За-
метки. Отклики. — М .: Наследие, 2000.
Сурат: 2005 — Сурат И. Пушкин и Паскаль // Пушкинский
сборник / сост. И . Лощилов, И. Сурат. — М .: Три квадрата, 2005.
Сурат: 2006 — Сурат И.З. Пушкин о назначении России // Пуш-
кин в XXI веке: сборник в честь В.С. Непомнящего. — М .: Русскiй
мiръ, 2006.
Сурат, Бочаров — Сурат И., Бочаров С. Пушкин: краткий очерк
жизни и творчества. — М .: Языки славянской культуры, 2002.
Тамарченко — Тамарченко Н.Д . Русский классический роман
XIX века: проблемы поэтики и типологии жанра.
—
М.: Изд-во
РГГУ, 1997.
Тарасов: 1997 — Тарасов Б.Н. «Взгляд» писателя: Некоторые
аспекты развития творческого зрения Пушкина // Литература
в школе. — 1997. — No 2–3.
Тарасов: 2006 — Тарасов Б.Н. «Всемирная отзывчивость» Пушки-
на и место «Подражаний Корану» в его творческой эволюции //
Литература в школе. — 2006. — No 1.
Тарасов: 1999а — Тарасов Б.Н. Непрочитанный Чаадаев, неуслы-
шанный Достоевский (христианская мысль и современное созна-
ние). — М .: Academia, 1999.
Тарасов: 1998 — Тарасов Б.Н . «Последнее слово» (А.С . Пушкин —
П.Я . Чаадаеву) // Новая книга. — 1998. — No 7–8 .
Тарасов: 1999б — Тарасов Б.Н . Пушкин как мыслитель // Вест-
никРГНФ. — 1999. — No1.
Тарасов: 2002 — Тарасов Б.Н. Пушкин как аналитик художествен-
ных подходов в западноевропейской литературе // Вестник Лите-
ратурного института им. А .М . Горького. — 2002. — No 2.
313
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Тарасов: 2004 — Тарасов Б.Н . Христианский контекст образа Та-
тьяны Лариной в «партитуре исполнителя» оперы «Евгений Оне-
гин» // Христианская культура: прошлое и настоящее. — М .: Изд-
во РАМ им. Гнесиных, 2004.
Тертерян — Тертерян И.А . Романтизм // История всемирной
литературы: в 9 т. — Т. 6. — М.: Наука, 1989.
Тихомиров — Тихомиров Л.А . Религиозно-философские основы
истории. — М.: ФондИВ, 2007.
Томашевский: 1990 — Томашевский Б.В . Пушкин: работы разных
лет. — М .: Книга, 1990.
Томашевский: 1956 — Томашевский Б.В. Пушкин. Кн. 1: 1813–
1824. — М .; Л.: Изд-во АН СССР, 1956.
Трофимов — Трофимов Е.А . Метафизическая поэтика Пушки-
на. — Иваново: Изд-во Ивановск. гос. ун-та,1999.
Трубецкой — Трубецкой Е.Н. Смысл жизни.
—
М.: Республи-
ка, 1994.
Тураев — Тураев С.В . Концепция личности в литературе роман-
тизма // Контекст-1977: литературно-теоретические исследова-
ния. — М .: Наука, 1978.
Удодов — Удодов Б.Т. Пушкин: художественная антропология. —
2-е изд. , перераб. и доп. — Воронеж: Изд-во Воронежск. гос. ун-
та, 1999.
Ужанков — Ужанков А.Н . О проблемах периодизации и специ-
фике развития русской литературы XI — первой трети XVIII века:
учеб. пособие. — Калининград: Б. и ., 2007.
Узин — Узин В.С. О «Повестях Белкина»: из комментариев чита-
теля. — Пб.: Аквилон, 1924.
Успенский — Успенский Б.А . Поэтика композиции // Успен-
ский Б.А. Семиотика искусства. — М .: Школа «Языки русской куль-
туры», 1995. — С . 9 –218.
Фаустов — Фаустов А.А . Герменевтика личности в творчестве
А.С. Пушкина. — Воронеж: РИЦ ЕФ ВГУ, 2003.
Федотов: 1990а — Федотов Г. О гуманизме Пушкина // Пушкин
в русской философской критике: конец XIX — первая половина
XX в. — М .: Книга, 1990.
Федотов: 1990б — Федотов Г. Певец империи и свободы // Пуш-
кин в русской философской критике: конец XIX — первая полови-
на XX в. — М.: Книга, 1990.
314
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Филарет — Филарет, митрополит Минский и Слуцкий, Патриар-
ший экзарх всея Беларуси. Богословие добрососедства. — Киев: Дух
и литера, 2002.
Флоренский — Флоренский П.А. Имена. — Харьков; М.: Фолио-
Аст, 2000.
Фомичев — Фомичев С.А . Поэзия Пушкина: творческая эволю-
ция. — Л.: Наука, 1986.
Франк — Франк С.Л . Этюды о Пушкине. — М .: Согласие, 1999.
Фридман — Фридман Н.В . О романтизме Пушкина («Цыганы»
в художественной системе южных поэм) // К истории русского
романтизма. — М .: Наука, 1973.
Хализев: 2005а — Хализев В.Е . Завершение действия «Евгения
Онегина». Постскриптум 2005 года // Хализев В.Е. Ценностные
ориентации русской классики. — М .: Гнозис, 2005.
Хализев: 2005б — Хализев В.Е . Типология персонажей и «Капи-
танская дочка» // Хализев В.Е . Ценностные ориентации русской
классики. — М .: Гнозис, 2005.
Хализев: 2006 — Хализев В.Е. Участь пушкинской Татьяны на ру-
беже XX — XXI веков // Пушкин в XXI веке: сб. в честь В.С . Не-
помнящего. — М .: Русскiй мiръ, 2006.
Ходасевич — Ходасевич В.Ф. Петербургские повести Пушкина //
Ходасевич В.Ф . Собр. соч.: в 4 т. — Т. 2. — М .: Согласие, 1996–1997.
Худошина — Худошина Э. Сто рублей, или Реестр Савельича //
Пушкинский сборник / сост. И. Лощилов, И. Сурат.
—
М.: Три
квадрата, 2005.
Цветаева — Цветаева М.И . Сочинения: в 2 т. — М .: Худ. лит., 1980.
Чайковская — Чайковская О. Кумир на бронзовом коне // Мос-
ковский пушкинист — X: ежегодный сборник / сост. и науч. ред.
В.С. Непомнящий. — М .: ИМЛИ РАН, 2002.
Чернов — Чернов А.В . Архетип «блудного сына» в русской ли-
тературе XIX века // Евангельский текст в русской литерату-
ре XVIII—XX вв.: цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр:
сб. науч. тр. — Вып 1. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводск. ун-
та, 1994.
Чернышевский — Чернышевский Н.Г. Сочинения А.С. Пушки-
на // Чернышевский Н.Г. Литературная критика: в 2 т. — Т. 1 . —
М.: Худ. лит., 1981.
315
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Черняев — Черняев Н. Критические статьи и заметки о Пушки-
не. — Харьков: Б. и ., 1900.
Чумаков — Чумаков Ю.Н . Пушкин. Тютчев: опыт имманентных
рассмотрений / науч. ред. Е.В. Капинос. — М .: Языки славянской
культуры, 2008.
Чхаидзе — Чхаидзе Л.В . О реальном значении мотива трех карт
в «Пиковой даме» // Пушкин: исследования и материалы.
—
Т. 3. — Л.: Наука, 1960.
Шевырев — Шевырев С.П . Обозрение русской словесности
за 1827-й год. [Отрывок] // Пушкин в прижизненной крити-
ке: 1828–1830.
—
СПб.: Гос. Пушкинский театральный центр
в Санкт-Петербурге, 2001.
Шестов — Шестов Л. А .С . Пушкин // Пушкин в русской фило-
софской критике: конец XIX — первая половина XX в. — М .: Кни-
га, 1990.
Шкловский: 1990 — Шкловский В.Б. В защиту социологического
метода // Шкловский В.Б . Гамбургский счет: статьи — воспомина-
ния — эссе (1914–1933). — М .: Сов. писатель, 1990.
Шкловский: 1937 — Шкловский В.Б . Заметки о прозе Пушкина. —
М.: Сов. писатель, 1937.
Шкловский: 1970 — Шкловский В.Б. Функции героев волшебной
сказки // Шкловский В.Б . Тетива: О несходстве сходного. — М .:
Сов. писатель, 1970.
Шкловский: 1961 — Шкловский В.Б . Обновление понятия //
Шкловский В.Б . Художественная проза: размышления и разбо-
ры.
—
М.: Сов писатель, 1961.
Шмеман — Шмеман А., протоиерей. О Церкви // Православие
в жизни: сб. ст. — Клин: Фонд «Христианская жизнь», 2002.
Шмид — Шмид В. Проза Пушкина в поэтическом прочтении:
«Повести Белкина». — СПб.: Изд-во С.- Петерб. ун-та, 1996.
Эйхенбаум — Эйхенбаум Б. Болдинские побасенки Пушкина //
Эйхенбаум Б. О литературе: работы разных лет. — М .: Сов. писа-
тель, 1987.
Эмерсон — Эмерсон К. Татьяна // Вестник МГУ. — Сер. 9. Фило-
логия. — 1995. — No 6.
Эпштейн — Эпштейн М.Н . Фауст и Петр на берегу моря // Эп-
штейн М.Н . Парадоксы новизны. — М .: Сов. писатель, 1988.
316
ТВОРЧЕСТВО А.С . ПУШКИНА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Юзефович — Юзефович М.В . Памяти Пушкина // Пушкин в вос-
поминаниях современников: в 2 т. — Т. 2. — М .: Худ. лит., 1974.
Юрьева — Юрьева И.Ю . Пушкин и христианство.
—
М.: Мура-
вей, 1998.
Якубович — Якубович Д.П . Литературный фон «Пиковой
дамы» // Литературный современник. — 1935. — No 1.
Якобсон — Якобсон Р. Статуя в поэтической мифологии Пушки-
на / пер. с англ В. Перцова // Якобсон Р. Работы по поэтике /
вступ. ст. Вяч. Вс. Иванова; сост. и общ. ред. М .Л. Гаспарова. — М .:
Прогресс, 1987.
Словари и справочная литература
ББС — Библейский богословский словарь / под ред. В. Михай-
ловского. — М .: Изд-во Свято-Владимирского братства, 1995.
Грушко, Медведев: 1997а — Грушко Е., Медведев Ю. Словарь
имен. — Н . Новгород: Три богатыря и Братья славяне, 1997.
Грушко, Медведев: 1997б — Грушко Е., Медведев Ю. Словарь фами-
лий. — Н . Новгород: Три богатыря и Братья славяне, 1997.
Даль — Даль В.И . Толковый словарь живого великорусского
языка: в 4 т. — М .: Гос. изд-во иностранных и национальных сло-
варей, 1955.
Керлот — Керлот Х.Э. Словарь символов. — М .: REFL-book, 1994.
КПБ — Ключевые понятия Библии в тексте Нового Завета: сло-
варь-справочник / авт.- со ст. К . Барнуэлл, П. Дэнси, Т. Поп. — СПб.:
Герменевт, 1996.
Копалинский — Копалинский В. Словарь символов / пер.
с польск. В.Н . Зорина. — Калининград: Янтарный сказ, 2002.
КССП — Краткий словарь современных понятий и терми-
нов.
—
3-е изд., дораб. и доп. / Н.Т. Бунимович, Г.Г. Жаркова,
Т.М . Корнилова [и др.]; сост., общ. ред. В.А. Макаренко. — М .: Рес-
публика, 2000.
ЛЭС — Литературный энциклопедический словарь / под общ.
ред. В.М. Кожевникова, П.А . Николаева. — М .: Советская энцикло-
педия, 1987.
Маковский — Маковский М.М. Сравнительный словарь мифо-
логической символики в индоевропейских языках: образ мира
и миры образов. — М .: ВЛАДОС, 1996.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
Мифы — Мифы народов мира: энциклопедия в 2 т. — М .: Совет-
ская энциклопедия, 1991–1992.
Петровский — Петровский Н.А . Словарь русских личных имен. —
М.: Русские словари: Астрель, 2000.
ПЦС — Полный церковно-славянский словарь (репринт.
изд. 1900 г.) / сост. прот. Г. Дьяченко. — М .: Отчий дом, 2006.
Православие — Православие: словарь-справочник.
—
М.:
Даръ, 2007.
ПБС — Православный Библейский словарь. — СПб.: Б. и ., 1997.
ПЭ — Практическая энциклопедия: основы правильной духов-
ной жизни: по творениям святителя Игнатия (Брянчанинова). —
СПб.: Сатисъ, 2003.
СД — Славянские древности: этнолингвистический словарь /
под ред. Н.И . Толстого: в 5 т.
—
М.: Международные отноше-
ния, 1995.
СМ — Славянская мифология: энциклопедический словарь. —
М.: ЭЛЛИС ЛАК, 1995.
СРЯ — Словарь русского языка: в 4 т. / АН СССР, Ин-т рус. яз.;
под ред. А .П . Евгеньевой. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Русский
язык, 1981–1984.
Тресиддер — Тресиддер Дж. Словарь символов / пер. с англ.
С. Палько. — М .: ФАИР-ПРЕСС, 1999.
ФЭС — Философский энциклопедический словарь. — 2-е изд. —
М.: Советская энциклопедия, 1989.
Христианство — Христианство: энциклопедический словарь
в 3 т. — М .: Большая Российская энциклопедия, 1995.
Шанский — Шанский Н.М., Иванов В.В ., Шанская Т.В . Краткий
этимологический словарь русского языка: пособие для учителя. —
2-е изд., испр. и доп. / под ред. С .Г. Бархударова — М .: Просвеще-
ние,1971.
ЭЛГ — Энциклопедия литературных героев: русская литература
XVII — первой половины XIX века. — М .: Олимп; АСТ, 1997.
ЭС — Энциклопедия символов, знаков, эмблем / авт.- со ст. В. Ан-
дреева [и др.] . — М .: Астрель: МИФ: АСТ, 2001.
318
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ....................................................................................................... 3
ГЛАВА 1
КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ
В ПУШКИНСКИХ ПОЭМАХ................................................................. 20
§ 1. Тема духовного плена в сюжете поэмы
«Кавказский пленник» ................................................................................ 20
§ 2. Христианские мотивы в поэме
«Братья разбойники» .................................................................................. 35
§ 3. Проблема идеала в поэме
«Бахчисарайский фонтан» ......................................................................... 48
§ 4. Свобода как аксиологическая категория
в поэме «Цыганы» ........................................................................................ 65
§ 5. Структура художественного конфликта
в поэме «Полтава»........................................................................................ 84
§ 6. Аксиологические категории в поэмах 30-х годов
(«Тазит», «Анджело», «Медный всадник») ............................................ 102
ГЛАВА 2
АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТОНИКА
В РОМАНЕ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН» ................................................... 121
§ 1. Онегин и Ленский:
мировосприятие героев в аксиологическом освещении .................... 121
§ 2. Дуэль как ситуация испытания
в духовной биографии главных героев .................................................. 134
§ 3. Аксиологические доминанты
в сознании Татьяны Лариной .................................................................. 144
§ 4. «Сон Татьяны» как семантический центр романа ........................ 156
§ 5. Идея Дома в системе ценностей главных героев.......................... 166
ГЛАВА 3
ЛИЧНОСТЬ И МИР В ПРОЗЕ ПУШКИНА ................................. 185
§ 1. «Повести Белкина»: иерархия ценностей
в картине мира пушкинских персонажей .............................................. 185
§ 2. Характер конфликта в романе «Дубровский»:
этическое начало ....................................................................................... 204
§ 3. Аксиологический дискурс в повестях 1830-х годов
(«Кирджали», «Пиковая дама», «Египетские ночи»)........................... 223
§ 4. «Старинные люди» в художественном мире
«Капитанской дочки» ................................................................................ 246
§ 5. Пушкинский Пугачев: личность в системе ценностей ................ 261
§ 6. Духовный поединок
в аксиологическом пространстве «Капитанской дочки» ................... 273
ЗАКЛЮЧЕНИЕ .......................................................................................... 291
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК .............................................. 296
Научное издание
ЖИЛИНА НАТАЛЬЯ ПАВЛОВНА
e-mail: nzhilina@rambler.ru
ТВОРЧЕСТВО А.С. ПУШКИНА
В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ АКСИОЛОГИИ
Монография
12+
На обложке воспроизведен рисунок А.С . Пушкина
«Автопортрет в монашеском клобуке с бесом», 1829 г.
Выпускающий редактор Н.Ю. Казанская
Оформление обложки С.Ю. Пеников
Компьютерная верстка А.В . Москаленко
Корректор Л.С . Куликова
Подписано в печать 28.07.2017 г.
Печать офсетная. Бумага офсетная.
Формат 60х90/16.
Печ. л. 20,0. Уч.- изд. л . 18,0.
Тираж 500 экз. Заказ No
Издательство ИТРК
127015, Москва, ул. Новодмитровская, д. 5а, стр. 2
8(495)685-16-87, 8(915) 022-10-30
info@itrk.org, edit@itrk.org, http://itrk.org