- -яс7



Оноре де Бальзак

Чарлз Диккенс
Джованни Верга
Луиджи Капуана
Фердинанд фон Заар

Брет Гарт
Вилье де Лиль-Адан
Альфонс Доде

Поль Арен
Ги де Мопассан
Анатоль Франс
Джон Голсуорси
Ярослав Гашек
Бранислав Нушич
Грация Деледда
Сомерсет Моэм
Карел Чапек
Наказание Прометея / Сост. Г. И. Кряжев-
Н21 ских.— Л.: Лениздат, 1988.— 576 с., ил.

18ВП 5-289-90202-2

Антиклерикальная литература интересна и в познаватель-
ном и в эстетическом отношении. Среди ее произведений есть
подлинные шедевры. В них иногда в юмористической, иногда
в гротескной форме ставятся фундаментальные вопросы челове-
ческого бытия, вопросы общечеловеческого значения, которые
и сегодня не могут не волновать нас.

Сборник рассчитан на широкий круг читателей

„ 4703000000—079

№171(03) —88

213—88

86

Составитель

Г. И КРЯЖЕВСКИХ

Художник

Б. Г. СМИРНОВ

18 В Ы 5-289-00202-2

© Лениздат, 1988
ПРЕДИСЛОВИЕ

Прометей - одно из наиболее высоких созданий человеческого духа,
фантазии людей, осознающих свою противопоставленность грозным
силам природы, таинственным и могущественным богам, и открываю-
щих в себе возможность познавать эти силы и сопротивляться им.
Рожденный греческой мифологией, Прометей-провидец стал героем не
одного народа. но многих

Были боги, прославившиеся своей силой или красотой, умом или
хитростью; между ними как хорошо известно, происходили столкнове-
ния н ссоры, разного рода истории, отличавшиеся от обычных, чело-
веческих разве что только поистине божественным размахом и губи-
тельными для окружающих последствиями. Сложными были и отноше-
ния между ними и людьми, еще не знавшими ни наук, ни искусств. По
древней легенде. Прометей, исполненный жалости и любви к своим
созданиям бросил вызов могучим богам, спустился на землю и, нару-
шив запрет, дал людям огонь, открыл для них искусства и науки.
О многом поведал в своих «Метаморфозах» замечательный римский
поэт Овидий, но легенда о Прометее — носителе огня — сложилась за-
долго до него. Еще в V веке, до н. э. в трагедии великого Эсхила
«Прикованный Поометей» запечатлен подвиг, за который по приказу
Зевса Прометей был жестоко наказан: его навечно приковали к скале.
Каждый день прилетал орел и выклевывал ему печень, за ночь выра-
ставшую вновь

Огромная тираноборческая сила, заложенная в мифе, привлекала
к нему поэтов, художников, музыкантов на протяжении многих веков.
«Отцы церкви» средневековые богословы, пытаясь «приручить» Про-
метея, приняли его, но как некий прообраз искупителя человечества,
распятого Христа. Эта его трансформация не удержалась в сознании
человечества. Образ древнегреческого героя-богоборца воскресили
в литературе немецкие романтики, среди них Гете. Почти одно-
временно с немцами — великие поэты Англии Байрон и Шепли.

В музыке героическая тема Прометея нашла отражение в твор-
честве Бетховена, в симфонических поэмах Листа и Скрябина.

«Самый благородный святой и мученик философского календаря»,
как назвал его Карл Маркс, Прометей стал символом пытливого,
бунтарского человеческого духа, его постоянного движения к свету,
к истине.

Церковь, религия с их застывшими до-мами — против свободной
мысли, против самой жизни. Так можно было бы назвать затянув-
шийся на века процесс, который составляет содержание многих про-
изведений художественной литературы всех времен и народов. Лишь не-
большая часть их вошла в предлагаемый читателям сборник «Нака-
зание Прометея».

Книга открывается небольшим романом французского писателя-
реалиста П. Мериме «Хроника времен Карла IX». Оставив в стороне
увлекательные приключения героев романа, обратим внимание на одну
лишь сторону этого произведения. Действие «Хроники» происходит
в последнюю треть XVI века — время ожесточенной гражданской
войны между французами-католиками и французами-протестантами
В 1572 году в Париже в течение одной ночи, вошедшей в историю под
названием Варфоломеевской, католики уничтожили тысячи своих про-
тивников-гугенотов. Те и другие были добрыми христианами, а призыв
к кровавой резне прозвучал с колокольни одной из парижских церк-
вей. Как уже не раз бывало в истории, произошло все это ад гпаргет
де! й1°г'ат — ради вящей славы божьей.

Почему, однако, в романе, написанном в 1829 году, автор вернул-
ся именно к этой, далекой от него эпохе? Такой вопрос мы могли бы
задать и немецкому писателю Г. Манну, обратившемуся в своих рома-
нах о короле Генрихе IV к тому же времени, и писателю-французу
Р. Роллану, автору веселой и вместе с тем исполненной внутреннего
драматизма книги о бургундском столяре-краснодеревце, резчике по
дереву Кола Брюньоне. Едва ли не главной темой названных здесь
произведений является пагубность нетерпимости и фанатизма вообще.,
в частности католической церкви, которой эти свойства были присущи
на протяжении всей ее истории.

Средневековому королю кроткому Людовику IX, прозванному
Святым, приписывался мудрый совет: «Никогда не спорьте с еретиком
а лучше разбейте ему голову». Не забудем, что и инквизиция с ее кост-
рами была созданием ревностных испанских католиков. В жестокой и
страшной новелле «Пытка надеждой» Вилье де Лиль-Адан напомнил
читателям о бесчеловечной изобретательности инквизиторов.

Обращение П. Мериме и Г. Манна к религиозным войнам прош-
лого связано в первую очередь с тем, что в современной им действите-
льности они видели нечто подобное тому, что происходило несколько
столетий назад. В двадцатых годах прошлого века, когда Мериме ра-
ботал над своим романом, вместе с ничего не забывшими и ничему
не научившимися Бурбонами во Францию вернулось реакционное ду-
ховенство, один из организаторов развернувшегося в стране белого
террора против всех проявлений вольнолюбивой, прогрессивной мысли.
Свой роман «Зрелые годы Генриха IV» Г. Манн писал во время быстро-
го распространения фашизма в Германии. Обращение к прошлому
помогало понять современность. Эти произведения, как и «Кола Брюнь-
он» Роллана, были романами-предостережениями, призывавшими к
защите человеческой мысли от фанатизма церковников и реакцион-
ных политиков.

Церковь, призванная заботиться о душах людских, отвращая
их от соблазнов и искушений быстротекущей земной жизни, активно
вмешивалась в современную ей политическую жизнь, поддерживая и
охраняя существующие режимы угнетения и подавления личности.
Против этого и выступила прогрессивная литература, передовая
философская мысль. Антиклерикальным духом был пронизан почти
весь XVIII век, век Просвещения, век Вольтера и Дидро.

В традициях французских философов-просветителей воспитывался
и Мериме. Антиклерикальная тема звучит в таких его новеллах,
как «Арсена Гийо» или «Аббат Обен», обличающих лицемерие и хан-
жество лиц духовного звания и просто богатых святош, скрывающих
жестокость и равнодушие к другим людям под маской благочес-
тия и набожности.

Легко меняя сутану на военный мундир, крест на ружье или саблю,
служители церкви принимали прямое участие в военных действиях, уби-
вали сами и благословляли на убийство других.

Есть в романе А. Ьарбюса «Огонь» поразительный эпизод, основ-
ной мотив которого использовали позже и другие писатели. Летчик
пролетает над линией фронта, разделяющей войска французской и не-
мецкой армий; с удивлением он видит, как и на той и на другой сто-
роне происходит какая-то церемония С обеих сторон звучали молитвы
и слышались два сливавшихся возгласа: «С нами бог!» Перед летчиком
встает «чудовищная загадка»: как же бог позволяет людям думать,
что он с ними со всеми? Чего он смотрит? Почему он допускает, чтобы
они все в один голос кричали, как болваны, как сумасшедшие:
«С нами бог!», кричали и убивали друг друга ради чуждых интересов.

В новелле А. Доде «Кабесилья» священник-роялист «со вз> лядом
фанатика» спокойно расстреливает взятого в плен беззащитного под-
ростка-республиканца. Приговоренная к смертной казни бродячая тан-
цовщица в новелле Д. Голсуорси «8а1+а рго поЫз» исполняет свой
последний танец перед послушниками женского монастыря. За ней
«пришли во время мессы А немного погодя раздались выстрелы»; все,
на что оказалась способна настоятельница монастыря,— бесполезная
молитва за упокой души, «танцующей перед своим создателем.. ».

Для нас, людей XX века, за этими созданными писателями прошло-
го картинами встают и другие, более близкие нам по времени,— испан-
ские священники, воевавшие в отрядах поднявшего фашистский мятеж
генерала Франко, или пошедшая в услужение к нацистам часть духо-
венства ряда европейских стран в годы второй мировой войны. Все
это тоже нашло отражение в литературе — у писателей Испании и
Италии, Югославии и Чехословакии.
Именно католическая церковь охотно взяла на вооружение лозунг
«Цель оправдывает средства» лицемерно добавляя при этом: если
цель эта угодна богу. Девица Элизабет Руссе, прозванная Пышкой,
в новелле Мопассана должна уступить домогательствам прусского
офицера ради своих «ближних» — эгоистичных, лицемерных и жадных
буржуа. Принести эту жертву уговаривает ее и монахиня, для которой
«в жертвоприношении Авраама не было ничего противоестественного,
ибо она сама, не задумываясь, убила бы отца и мать, получив указание
свыше; никакой проступок, по ее мнению, не мог прогневить господа,
если он совершен с похвальным намерением».

Слепое, фанатическое подчинение воле «всевышнего», направленное
даже, казалось бы. на самые благие цели, способно лишить человека
сострадания, жалости, сочувствия другим людям, превратить его в
бездушное и злое орудие. Огнем и мечом приобщали язычников к хри-
стианству тысячи добровольцев-миссионеров, разъехавшихся по всему
миру. Среди них были, конечно, и люди, искренне верившие в святость
своего дела, исполненные самых благородных и возвышенных наме-
рений, но и они в конечном счете шли против человеческой природы,
против самой жизни

Психологически точно и тонко сделана великолепная траги-
ческая новелла С. Моэма «Дождь»; мастерски написаны характеры
супружеской пары английских миссионеров Дэвидсонов. Дэвидсон на-
делен умом, железной волей, в выполнении долга не знает ни колеба-
ний, ни страха. Мы можем только догадываться по некоторым словам
супругов, сколько несчастий принесли они жителям далеких тихо-
океанских островов в своем апостольском рвении. Неизбежным стано-
вится и страшный финал новеллы: религиозный фанатик губит, извра-
щает все, к чему прикасается. Искусственно подавляемая природа же-
стоко мстит человеку

Над тем, к чему приводят направленные против самых естественных
потребностей человеческой жизни церковные запреты, например один
из наиболее бесчеловечных и противоестественных — обет безбрачия
для католических священников, задумывался и известный французский
писатель-католик Ф. Мориак, в романах которого отчетливо звучит
антиклерикальная тема.

Подобные запреты приносят массу страданий многим честным
и преданным служителям церкви. Об этом — рассказ австрийского
писателя Ф. Заара «Иннокентий». Его герой — умный, любознательный,
глубоко порядочный молодой человек из бедной крестьянской семьи,
принявший духовный сан. Прекрасное чувство любви, зарождающееся
в нем и встречающее ответное чувство, заранее обречено на гибель.
У постели больной матери утомленная девушка, задремав, прислони-
лась к сидящему около нее священнику; «в полном смятении чувств»
тот «наклонился и дрожащими губами коснулся мягких душистых во-
лос спящей девушки», но счастье для него невозможно Остается
одно — покаянно твердить: грешен, грешен.

Христианская религия готовит человека к некой «подлинной» жиз-
ни, жизни за гробом На земле человек ведет лишь временное грешное
существование, которое он должен полностью подчинить мысли об
этой иной жизни, все принести ей в жертву. Если сегодня церковь
и не проповедует подобные идеи в столь обнаженной и прямой фор-
ме, то веками она видела в них радикальное средство решения самых
сложных социальных проблем: горе и страдания здесь, на земле, будут
сторицей вознаграждены на том свете Отсюда и нашедшее яркое вы-
ражение в писаниях «отцов церкви» стремление умалить, принизить че-
ловека, лишить его чувства достоинства, веры в свои силы.

Трагическую сцену создал в драме «Аксель» Вилье де Лиль-Адан:
чтобы сломить гордую душу молодой девушки Сары де Моперс, заста-
вить ее принять монашеский обет, а затем овладеть ее имуществом,
священнослужитель читает ей тексты из писаний святого Бернара
(подлинные тексты!): «Вспомни, человек, чем был ты до рождения
твоего и чем будешь до кончины... Не что иное человек, как зло-
вонное семя., пища червей. Знание, премудрость, разум без господа
Христа — подобно облакам - развеиваются. После человека — червь,
после червя — смрад и мерзость». На все увещевания церковника
девушка отвечает одним словом: «Нет!»

Так что же такое человек? По-разному отвечали на этот вопрос
философы, писатели, художники. В новелле Голсуорси «В зените могу-
щества» на упреки ангела, ведущего запись деяний людских, человек
признает многие совершенные им грехи и преступления, но утверждает
свое право на свободную мысль, на борьбу, на движение вперед: «Ан-
гел! Все человеческое нам дороже суда небесного!» И далее: «Наши
предки из непролазных трясин, из непроходимых джунглей страхов и
суеверий пробились к убежищу веры, веры в свое собственное сердце.
Ты же там, наверху, только записывал их прегрешения!» Человек всю
жизнь ведет сражение против насилия над его свободным духом, про-
тив суеверий и предрассудков ради права на достойную человека
жизнь здесь, на земле.

Ради славы своей церковь возводила, великолепные храмы; к
небу возносили шпили стройные готические церкви, богатством и
красотой убранства поражали соборы Возрождения. Не раз средневе-
ковые монастыри становились едва ли не единственными убежищами,
хранилищами культуры от варварства. И все же не является пара-
доксом одно важное историческое обстоятельство: в принципе церковь
всегда была против искусства, против художественного воспроизведе-
ния жизни простых людей. Веками в некоторых религиях сохранялся
запрет на изображение человеческого тела, христианская церковь дол-
го и упорно сопротивлялась созданию картин и скульптурных изобра-
жений на иные, нежели библейские, сюжеты. Именно она повинна
в уничтожении многих бесценных памятников культуры — библиотек,
музеев, светских зданий различного назначения. И не только искусства,
но и самих творцов.

Многих писателей привлекала трагическая фигура мрачного фло-
рентийского монаха XV века Савонаролы. Савонарола вызывал двой-
ственное к себе отношение: со всем неистовством фанатика он вступил
в борьбу с бездушным и развращенным миром богатой Флоренции,
граждане которой погрязли в грехах. Однако Савонарола выступил и
против искусства, в котором видел сообщника разврата. Искренняя
вера монаха, непоколебимое чувство долга, взятого им на себя, прида-
вали ему особый ореол мученика за страдающее и несчастное челове-
чество. Именно таким написал Савонаролу в посвященной ему драме
Р. Роллан, где среди действующих лиц присутствуют и великий худож-
ник Возрождения Боттичелли со своей возлюбленной Симонеттой.

Иначе трактовали этот образ другие писатели и поэты, но всегда
в их произведениях была мысль о драматических отношениях между
церковью и искусством.

Своего Савонаролу под именем некого Иеронимуса создал Т. Манн
в новелле «СИадшз <1е1», действие которой происходит в нашем веке.
Уже лицо Иеронимуса напомнило рассказчику мрачную келью во Фло-
ренции; из нее «некогда раздался грозный, всесокрушающий клич,
призывающий к борьбе против жизни и ее торжества». Иеронимус тре-
бует, чтобы владелец художественного магазина сжег все, что у него
находится, ибо «перед взором господа все это — прах смердящий».

Нечто похожее происходит и в новелле К. Чапека «Иконобор-
чество». Настоятель монастыря святого Симеона Никифор, не при-
нимая творчества другого художника, готов пожертвовать его про-
изведениями: «Если кто-то хочет избавить человечество от скверных
изображений, не стоит обращать внимание, если он немного переусерд-
ствует».

Защищая искусство от мрачного аскетизма христианства, писатели
не без иронии противопоставляли ему «свободомыслие» язычества
дохристианских верований. Есть эта мысль и в философском романе
А. Франса «Таис» и в некоторых его новеллах вроде «Леты Ацилии».
Жене знатного римлянина Лете Ацилии не дано иметь ребенка, ко-
торого ей так хотелось бы. Раскаявшаяся грешница, ученица Христа
Мария Магдалина, единоверцев которой как-то однажды пожалела бо-
гатая римлянка, обещает ей помощь иудейского бога. И вот у женщи-
ны должен родиться ребенок, но она не хочет принять веру сурового и
требовательного бога Марии; если у меня будет девочка, говорит Лета
Ацилия, «я научу ее любить наших глиняных богинь с пальчик вели-
чиной, и она без страха будет в них играть. Вот какие божки нужны
матерям и детям» К подобному ироническому выводу, но по другому
поводу, приходит и герой одной из забавных новелл Нушича: «Неско-
лько богов никогда не могут быть так опасны, как один-единствен-
ный».

Здесь мы не станем рассматривать исторические корни антиклери-
кальной литературы, которые уходят глубоко в средневековье — к на-
родным (устным) и литературным (книжным) жанрам, распростра-
ненным по всем странам Западной Европы. Однако существенно то,
что именно народная сатирическая стихия наложила отпечаток на всю
последующую литературу вплоть до нашего времени. Используя в борь-
бе с церковью, с религиозными предрассудками различные средства
и художественные приемы — сатиру, юмор, иронию, пародию и т. д.,
писатели опирались на старые народные традиции, на опыт таких блес-
тящих мастеров литературы Возрождения, как автор «Декамерона»
Боккаччо и другие итальянские новеллисты, французы — Маргарита
Наваррская с ее «Гептамероном» и Ф. Рабле, немецкие и голланд-
ские гуманисты.

Читатели без труда обнаружат многие общие приемы и мотивы
в произведениях писателей разных стран; вместе с тем не следует забы-
вать и исторически сложившиеся особенности каждой национальной
литературы

Так, для Франции с ее сильными просветительскими антикле-
рикальными традициями характерны уживающиеся друг с другом
едкая сатира и тонкая ирония, грубоватый галльский юмор и изыскан-
ная «ученая» проза. Французы не боятся и весьма рискованных
сцен, особенно в таких сюжетах, где сам господь бог или его служи-
тели вмешиваются в отношения между мужчиной и женщиной. Вот,
например, в новелле А. Франса «Хорошо усвоенный урок», умело истол-
ковав поучения почтенного монаха, предостерегавшего ее от ужасных
последствий греха адюльтера, добродетельная горожанка Виоланта,
«красивая собой и хорошо сложенная», принимает у себя одного бли-
стательного и благородного кавалера, который давно тщетно домогался
ее благосклонности. «Добрый брат Жан Тюрлюр,— говорит она,—
дал мне хороший урок. Он научил меня ценить быстротекущие часы».

А. Франс превосходно использует стиль ренессансной новеллы,
умело пародирует жития святых, и из-под его пера выходит умеща-
ющийся на одной страничке рассказик «Резеда господина кюре». В нем
неизвестно откуда взявшаяся курица разрыла землю под кустами резе-
ды, запах которой заглушал «небесный аромат» и наносил ущерб свя-
тости бедного священника. Чтобы у читателя не осталось особых сомне-
ний относительно происхождения курицы, автор поясняет: на самом де-
ле это, конечно же, был добрый ангел, уничтоживший препятствие
на пути священника к совершенству.

Ради подтверждения самых невероятных выдумок, забавных до-
мыслов и небылиц Франс частенько иронически ссылается на подлинные
(а иногда им же самим выдуманные) цитаты из книг «священного пи-
сания» и трудов богословов. В его руках ирония становится мощным
оружием против религиозного догматизма и косности.

Нечто подобное делал и автор «Человеческой комедии» Бальзак
в столь неожиданных для его писательской манеры блестящих «Озор-
ных рассказах», словно пришедших к нам прямо из какого-нибудь
сборника новелл эпохи Возрождения.

В итальянской литературе, во всяком случае в представленных
здесь рассказах, нет франсовской изысканности, «•его изящества.
Л. Верга и Л. Капуана близки к простой народной, преимущественно
крестьянской, жизни. Вера их персонажей — простодушное и темное
чувство. У крестьян издавна установились особые отношения с богом и
его служителями. Бог выступает то в роли стража, наблюдающего за
порядком на земле, за нравственностью своих подопечных (впрочем,
частенько смотря сквозь пальцы на их мелкие прегрешения по любов-
ной части), то в роли помощника, которому поручают разные ответст-
венные дела и которого за нерадивость или невнимательность могут без
всякого стеснения отчитать. Дон Микеле в новелле Капуаны молит
об исцелении его заболевшей ослицы. Молитвы не помогают, и ожесто-
чившийся крестьянин всячески поносит Христа.

Бога можно и обмануть, если взяться за это дело с умом. У авст-
рийского писателя Л. Анценгрубера крестьянин Якоб перехитрил бога,
чуть-чуть изменив несколько слов в молитве «Отче наш»: вместо «а из-
бави нас от лукавого» он твердит «а исцели мою хворую корову». И
ведь помогло! Корова выздоровела. Правда, следует учитывать, что и
в итальянской, и в славянской литературах описываются «подлинные»
случаи, когда, напротив, бог через своих слуг и помощников на
земле обманывал христиан, не выполнял обещания, но против этого-то
как раз и предостерегают нас рассказчики подобных случаев.

В антиклерикальных новеллах английских писателей тоже нет
того блеска и изящества, которые присущи «легкомысленным» фран-
цузам. В протестантской Англии священник занимает иное место, чем
в католических странах, по-иному складываются и его отношения с при-
хожанами,— например в очерке Ч. Диккенса «Наш приход». В центре
повествования у Д. Голсуорси («Манна») —убогая жизнь сельского
священника, обвиненного в краже хлеба; слепая вера жалкого в своей
тупой непримиримости пастора, беспомощно путающегося в ответах
на вопросы об основах его веры,— в новелле «Христианин». По су-
ществу, бесчеловечным и безнравственным оказывается в устах пастора
утверждение о том, что только страдание ведет к спасению души.
В его рассуждениях нет той неотразимой человеческой логики, кото-
рой обладает маленькая трех-летняя «почемучка» Бесси в крохот-
ном рассказе Марка Твена Если бог посылает нам испытания, чтобы
ввести нас на стезю добродетели и сделать нас лучше, значит, это бог
«послал тиф Биллу Норрису71» — спрашивает малышка у своей матери.
Да, отвечает та, «чтобы наставить его на путь истинный, чтобы оде-
лать его хорошим мальчиком». «Но он же умер от гифа,— замечает
ребенок,— он не может стать хорошим мальчиком».

В произведениях антиклерикальной литературы разных народов
и в рашые моменты их истории есть ряд устойчивых образов и моти-
вов Традиционной мишенью сатиры французских фаблио или немец-
ких шванков была монашеская жизнь, сами монахи с их корыстолю-
бием. чревоугодием, жадностью и ленью. Запоминающиеся фигуры
монахов, вошедшие в мировую литературу, создавали английский
поэт XIV века Чосер, итальянские новеллисты, ученые-гуманисты Гер-
мании и Голландии. С обезьянами, которые «всюду гадят и все пор-
тят». сравнивал монахов Рабле. Образы эти. иногда лишь несколько
трансформируясь, перекочевали в более поздние литературы — XIX—
XX веков, в том числе и в славянские, в которых разоблачение духо-
венства, показной святости становится постоянной темой.

Блестящий мастер пародии Я Гашек создал новеллы «Камень жиз-
ни». «Как черти ограбили монастырь святого Фомы» и ряд других.
Гашек виртуозно переосмысляет «священные» тексты, легенды, мифы
Не забыл он духовенство и на страницах его всемирно известных сати-
рических «Похождений бравого солдата Швейка».

Правдивым рассказом умершего полицейского писаря о том, что
с ним произошло, Б Нушич напомнил еще об одном устойчивом мо-
тиве мировой литературы, пришедшем к нам еще из античности. Вопрос
о том, что ожидает человека после смерти, давно вставал перед
человечеством, приобретая то подлинно трагический, то глубоко фило-
софский, то чисто научный, то... юмористический характер. Мы уже
знаем о том, что, если верить церковникам, райские врата распахи-
ваются в первую очередь перед теми, кто был голоден, нищ и наг в зем-
ной жизни, кто успел вовремя раскаяться или получить индульгенцию,
предоставляющую право на поселение в раю. Есть, разумеется, и дру-
гие, не всегда честные, способы завоевать райское блаженство. В
старинном фаблио «О крестьянине, который тяжбой приобрел рай»
говорится о том, как некий крестьянин, перечислив святому Петру и
другим апостолам совершенные ими когда-то прегрешения, устыдил
их и добился принятия в рай.

Б. Нушич рассказывает, как мелкий чиновник после смерти от-
правляется на небо, как по дороге он получает массу полезных сведе-
ний от архангела Михаила и чудотворца Тихона и как, наконец, попа-
дает в приемную святого Петра. Преодолев многочисленные бюро-
кратические препоны, наш герой все же уговаривает святого Петра
пропустить его в рай, описывать который мы не будем, так как до-
статочно хорошо знаем о нем из разных источников — от Данте до
Марка Твена. Для героя Нушича пребывание в раю оказалось не-
долгим: его попытка взбунтовать местный народ и установить свои
порядки закончилась неудачей и его выставили за ворота. Иначе
сложилась райская жизнь твеновского капитана Стромфилдй, который
успел не только хорошо понакомиться с жизнью и бытом праведников
на небе, но и удержать за собой место в раю.

Мастером юмористического переосмысления древних мифов и ле-
генд, «священного писания» был К. Чапек. Но его юмор неотделим от
серьезной мысли, в нем всегда содержится поучение, возвращающее
читателя к современности. Такова и его новелла «Наказание Проме-
тея», в которой легендарные события спущены с олимпийских высот на
землю. Прометею предъявлено обвинение в том, что похищенный им
огонь он подарил простым людям и посягнул на священную собствен-
ность богов. Сенат, воплощающий у Чапека силы реакции, пригова-
ривает Прометея к жестокому наказанию. Новелла — напоминание
о том, что борьба с этими силами должна продолжаться всегда и
везде.

Обширная антиклерикальная литература интересна во многих
отношениях — и в познавательном, и в эстетическом. Среди ее произве-
дений есть подлинные шедевры. В них иногда в шутливой, юмористи-
ческой, иногда в гротескной форме ставятся фундаментальные вопросы
человеческого бытия, вопросы общечеловеческого значения, которые не
могут не волновать нас сегодня.

На рубеже XIX—XX веков, в первой половине нашего столетия
борьба между научным знанием и верой приобрела особенно острый
и актуальный характер. Не случайно именно тогда появились и такие
связанные с ней большие произведения, как романы «Лурд» и «Рим»
Э. Золя, «Жан Баруа» Р. Мартен дю Гара, позже — философские
романы немецких, английских, итальянских писателей, писателей Поль-
ши, Югославии, Чехословакии и других стран.

Будем надеяться, что предлагаемый вниманию читателей сбор-
ник заставит их не только посмеяться над отживающими предрассуд-
ками и суевериями, но и задуматься над серьезными вопросами, которые
сейчас ставит перед нами жизнь.

В. Балахонов
Прослер
Мериме

ХРОНИКА
ЦАРСТВОВАНИЯ
КАРЛА IX

ПРЕДИСЛОВИЕ

За последнее время я
прочитал довольно много
мемуаров и памфлетов, от-
носящихся к концу XVI ве-
ка. Мне захотелось сделать
экстракт прочитанного, и я
его сделал.

Ь истории я люблю толь-
ко анекдоты, а из анекдотов
предпочитаю такие, в кото-
рых, как мне подсказывает
воображение, я нахожу
правдивую картину нравов
и характеров данной эпохи.
Страсть к анекдотам нельзя
назвать особенно благород-
ной, но, к стыду- своему,
должен признаться, что я с
удовольствием отдал бы Фу-
кидида за подлинные мемуа-
ры Аспазии или Периклова
раба, ибо только мемуары,
представляющие собой не-
принужденную беседу авто-
ра с читателем, способны
дать изображение человека,
а меня это главным образом
занимает и интересует. Не
по Мезре, а по Монлюку,
Брантому, д’Обинье, Тава-
ну, Лану и др. составляем
мы себе представленйе о французе XVI века. Слог этих
авторов не менее характерен, чем самый их рассказ.

У Этуаля сказано мимоходом:

«Девица Шатонеф, одна из милашек короля до его
отъезда в Польшу, увлеклась флорентинцем Антинотти,
начальником галер в Марселе, выскочила за него замуж,
а потом, обнаружив, что он впал в блуд, взяла да соб-
ственными руками его и убила».

При помощи этого анекдота и множества других — а
у Брантома их полно,— я мысленно воссоздаю характер,
и передо мной оживает придворная дама времен Ген-
риха III.

Мне представляется любопытным сравнить тогдашние
нравы с нашими и обратить внимание на то обстоятель-
ство, что сильные чувства выродились, зато жизнь стала
спокойнее и, пожалуй, счастливее. Остается решить во-
прос: лучше ли мы наших предков, а это не так легко,
ибо взгляды на одни и те же поступки с течением време-
ни резко изменились.

Так, например, в 1500 году убийство и отравление не
внушали такого ужаса, как в наши дни. Дворянин преда-
тельски убивал своего недруга, ходатайствовал о помило-
вании и, испросив его, снова появлялся в обществе, при-
чем никто и не думал от него отворачиваться. В иных
случаях, если убийство совершалось из чувства правой
мести, то об убийце говорили, как говорят теперь о поря-
дочном человеке, убившем на дуэли подлеца, который на-
нес ему кровное оскорбление.

Вог почему я убежден, что к поступкам людей, жив-
ших в XVI веке, нельзя подходить с меркой XIX. Что в
государстве с развитой цивилизацией считается преступ-
лением, то в государстве менее цивилизованном сходит
всего лишь за проявление отваги, а во времена варвар-
ские, может быть, даже рассматривалось как похвальный
поступок. Суждение об одном и том же деянии надлежит,
понятно, выносить еще и в зависимости от того, в какой
стране оно совершилось, ибо между двумя народами
такое же точно различие, как между двумя столе-
тиями1.

Мехмет-Али, у которого мамелюкские беи оспаривали
власть над Египтом, в один прекрасный день приглашает

1 Цифрами отмечены авторские примечания, помещенные на с. 207.
к себе во дворец на праздник их главных военачальни-
ков. Не успели они войти, как ворота за ними захлопыва-
ются. Спрятанные на верхних террасах албанцы расстре-
ливают их, и отныне Мехмет-Али царит в Египте едино-
властно.

Что же из этого? Мы ведем с Мехметом-Али перегово-
ры, более того: он пользуется у европейцев уважением,
во всех газетах о нем пишут как о великом человеке, его
называют благодетелем Египта. А между тем что может
быть ужаснее совершенного с заранее обдуманным наме-
рением убийства беззащитных людей? Но все дело в том,
что подобного рода ловушки узаконены местными обыча-
ями и объясняются невозможностью выйти из положения
иначе. Ну как тут не вспомнить изречение Фигаро: Ма,
рег Эю, ГиШйа!*

Если бы в распоряжении одного министра, которого
я здесь называть не стану, находились албанцы, готовые
по его приказу кого угодно расстрелять, и если бы во
время одного из званых обедов он отправил на тот свет
наиболее видных представителей оппозиции, то фактиче-
ски его деяние ничем бы не отличалось от деяния
египетского паши, а вот с точки зрения нравственной оно
в сто раз более преступно. Убивать — это уже не в наших
нравах. Но тот же самый министр уволил многих либе-
ральных избирателей, мелких правительственных чи-
новников, запугал других, и выборы прошли, как ему хо-
телось. Если бы Мехмет-Али был министром во Франции,
он бы дальше этого не пошел, а французский министр,
очутись он в Египте, непременно начал бы расстреливать,
оттого что увольнения не произвели бы на умы мамелю-
ков должного действия

Варфоломеевская ночь была даже для того времени
огромным преступлением, но, повторяю, резня в XVI ве-
ке — совсем не такое страшное преступление, как резня в
XIX. Считаем нужным прибавить, что участие в ней, пря-
мое или косвенное, приняла большая часть нации; она
ополчилась на гугенотов, потому что смотрела на них как
на чужестранцев, как на врагов.

Варфоломеевская ночь представляла собой своего
рода национальное движение, напоминающее восстание

Черт с ним, наплевать, зато польза! (Итал.)
испанцев 1809 года, и-парижане, истребляя еретиков, бы-
ли твердо уверены, что они'действуют по воле неба.

Я — рассказчик, и я не обязан последовательно изла-
гать ход исторических событий 1572 года. Но уж раз я
заговорил о Варфоломеевской ночи, то не могу не поде-
литься мыслями, которые пришли мне в голову, когда я
читал эту кровавую страницу нашей истории.

Верно ли были поняты причины резни? Была ли
она подготовлена заранее или же явилась следствием ре-
шения внезапного, быть может — делом случая?

На все эти вопросы ни один историк не дал мне удов-
летворительного ответа.

В качестве доказательства историки приводят город-
ские слухи и воображаемые разговоры, которые очень
мало значат, когда речь идет о решении столь важной ис-
торической проблемы.

Иные утверждают, что Карл IX — это воплощение
двуличия, другие рисуют его человеком угрюмым, взбал-
мошным и вспыльчивым. Если он задолго до 24 августа
грозил протестантам,— значит, он исподволь готовил их
избиение; если он обласкал их,— значит, он двули-
чен.

В доказательство того, как легко подхватываются са-
мые неправдоподобные слухи, я хочу рассказать только
одну историю, которую вы можете найти везде.

Будто бы уже приблизительно за год до Варфоломе-
евской ночи был составлен план резни. Вот в чем он за-
ключался: в Пре-о-Клер должны были построить дере-
вянную башню; туда решено было поместить герцога Ги-
за с дворянами и солдатами-католиками, а адмирал с
протестантами должен был разыграть атаку — якобы для
того, чтобы король поглядел, как происходит осада. Во
время этого своеобразного турнира по данному знаку ка-
толикам надлежало зарядить свое оружие и перебить вра-
гов, прежде чем они успеют изготовиться к обороне. Что-
бы разукрасить эту историю, рассказывают еще, будто
фаворит Карла IX Линьероль из-за собственной неосто-
рожности разоблачил заговор,— когда король словесно
изничтожал протестантских вельмож, он ему сказал: «Го-
сударь! Потерпите немного. У нас есть крепость, и она
отомстит за нас всем еретикам». Прошу, однако, заме-
тить, что никто еще не видел ни одной доски от этой кре-
пости. Король велел казнить болтуна. План этот будто
бы составил канцлер Бираг, а вместе с тем ему приписы-
вают фразу, свидетельствующую о совершенно иных на-
мерениях: дабы избавить короля от его недругов, ему,
Бирагу, нужно, мол, всего несколько поваров. Последнее
средство было гораздо более доступным, тогда как план с
башней в силу своей необычности представляется почти
неосуществимым. В самом деле: неужто у протестантов
не возбудили бы подозрений приготовления к военной иг-
ре, в которой два стана, еще недавно — враждебных,
столкнулись бы лицом к лицу? Да и потом, кто хочет рас-
правиться с гугенотами, тот вряд ли станет собирать их
всех в одном месте и вооружать. Ясно, что если бы заго-
ворщики ставили своей задачей истребление всех протес-
тантов, то насколько же целесообразнее было бы пере-
бить их, безоружных, поодиночке!

По моему глубокому убеждению, резня была непред-
намеренной, и мне непонятно, что заставляет придержи-
ваться противоположного мнения авторов, которые,
однако, сходятся на том, что Екатерина — женщина
очень злая, но что это один из самых глубоких политиче-
ских умов XVI века.

Оставим пока в стороне нравственные принципы и
рассмотрим этот мнимый план только с точки зрения его
выгодности. Так вот, я стою на том, что план этот был
невыгоден двору; к тому же осуществлен он был в вы-
сшей степени бестолково, из чего приходится сделать вы-
вод, что составляли его люди весьма недалекие.

Рассмотрим, выиграла бы или проиграла королевская
власть от такого плана и в ее ли интересах было согла-
ситься на то, чтобы он был приведен в исполнение.

Франция делилась тогда на три крупные партии: на
партию протестантов, которую после смерти принца Кон-
де возглавил адмирал, на королевскую партию, слабей-
шую из трех, и на партию Гизов — тогдашних ультрароя-
листов.

Ясно, что король, у которого было ровно столько же
оснований опасаться Гизов, сколько и протестантов, дол-
жен был постараться укрепить свою власть, сталкивая
между собой эти два враждебных лагеря. Раздавить один
из них — значило отдать себя на милость другому.

Система балансирования была уже тогда достаточно
известна и применялась на деле. Еще Людовик XI гово-
рил: «Разделяй и властвуй».
Теперь посмотрим, бЬ>л ли Карл IX набожен. Ревност-
ное благочестие могло толкнуть его на неосторожный
шаг, но нет: все говорит о том, что если он и не был
вольнодумцем, то, с другой стороны, не был и фанатиком.
Да и руководившая им мать, не задумываясь, принесла
бы в жертву свои религиозные убеждения, если только
они у нее были, ради своего властолюбия3.

Предположим, однако, что сам Карл, или его мать,
или, если хотите, его правительство решили, вопреки всем
правилам политики, истребить протестантов во Франции.
Когда бы они такое решение приняли, то уж, конечно,
взвесив все способы, остановились бы на наиболее
верном. Тогда первое, что пришло бы им на ум как наи-
более надежное средство, это одновременное избиение ре-
форматов во всех городах королевства, дабы реформаты,
подвергшись нападению численно превосходящих сил
противника4, нигде не могли оказать сопротивление. Для
того чтобы с ними покончить, потребовался бы всего
один день. Именно так замыслил истребить евреев
Ассуэр.

Между тем мы знаем из истории, что первый указ ко-
роля об избиении протестантов помечен 28 августа, то
есть он был издан четыре дня спустя после Варфоломеев-
ской ночи, когда весть об этой страшной бойне давно уже
опередила королевских гонцов и должна была всколых-
нуть протестантов.

Особенно важно было захватить крепости протестан-
тов. Пока крепости оставались в их руках, королевская
власть не могла чувствовать себя в безопасности. Следо-
вательно, если бы католический заговор действительно
существовал, то ясно, что католикам надлежало принять
две наиболее срочные меры: 24 августа захватить Ла-Ро-
шель и держать целую армию на юге Франции с целью
помешать объединению реформатов5.

Ни того, ни другого сделано не было

Я не могу допустить, чтобы люди, замыслившие чре-
ватое столь важными последствиями преступление, так
неумело его совершили. В самом деле, принятые меры
оказались настолько слабыми, что спустя несколько ме-
сяцев после Варфоломеевской ночи война разгорелась
с новой силой, и вся слава в этой войне досталась,
конечно, реформатам, и они извлекли из нее новые вы-
годы.
Далее: за два дня до Варфоломеевской ночи произош-
ло убийство Колиньи,— не отметает ли оно окончательно
предположение о заговоре? К чему убивать главаря до
всеобщего избиения? Не значило ли это вспугнуть гугено-
тов и заставить их быть начеку?

Я знаю, что некоторые авторы приписывают убийство
адмирала только одному герцогу Гизу. Однако, не говоря
о том, что общественное мнение обвинило в этом преступ-
лении короля” и что убийца получил от короля награду, я
бы извлек и|з этого факта еще один аргумент против
предположения о наличии заговора. В самом деле, если
бы заговор существовал, герцог Гиз непременно принял
бы в нем участие, а в таком случае почему бы не отло-
жить кровную месть на два дня, чтобы уж отомстить на-
верняка? Неужели только ради того, чтобы ускорить на
два дня гибель своего врага, надо было ставить на карту
успех всего предприятия?

Итак, по моему мнению, все указывает на то, что это
великое избиение не явилось следствием заговора короля
против части своего народа. Варфоломеевская ночь пред-
ставляется мне непредвиденным, стихийным народным
восстанием.

Попытаюсь в меру моих скромных сил разгадать эту
загадку.

Колиньи трижды вел переговоры со своим государем
на равных правах — уже это одно могло возбудить к не-
му ненависть. Когда умерла Жанна д’Альбре, оба юных
принца — и король Наваррский, и принц Конде — были
еще слишком молоды, никто бы за ними не пошел, а по-
тому Колиньи был действительно единственным вождем
партии реформатов. После смерти Колиньи оба принца
оказались как бы пленниками во враждебном лагере,
участь их теперь всецело зависела от короля. Значит,
только смерть Колиньи, только его одного, была нужна
для укрепления власти Карла IX, который, вероятно, по-
мнил слова герцога Альбы: «Голова одного лосося стоит
больше, чем десять тысяч лягушек».

Но если бы король одним ударом мог избавиться и от
адмирала, и от герцога Гиза, то он стал бы неограничен-
ным властелином.

Вот что ему следовало предпринять: прежде всего он
должен был возложить убийство адмирала на герцога
Гиза или, во всяком случае,, свалить на него это убий-
ство, а затем объявить, что он готов выдать его головой
гугенотам, и начать против него преследование как про-
тив убийцы. Мы не можем ручаться, был герцог Гиз со-
участником Морвеля или не был, но что он с великою по-
спешностью покинул Париж и что реформаты, которым
король для вида покровительствовал, угрожали принцам
Лотарингского дома,— это мы знаем наверное.

Парижский люд был тогда до ужаса фанатичен. Го-
рожане создали нечто вроде национальной гвардии, ко-
торая представляла собой настоящее войско и готова бы-
ла взяться за оружие, едва лишь заслышит набат. На-
сколько парижане любили герцога Гиза — ив память от-
ца, и за его личные заслуги,— настолько гугеноты, дваж-
ды их осаждавшие, были им ненавистны. В ту пору, ког-
да одна из сестер короля была выдана замуж за принца,
исповедовавшего гугенотскую веру, гугеноты пользова-
лись при дворе некоторым расположением, но от этого
они стали еще заносчивее и еще ненавистнее своим вра-
гам. Словом, для того чтобы фанатики бросились резать
своих впавших в ересь соотечественников, нужно было
кому-нибудь стать во главе их и крикнуть: «Бей!», только
и всего.

Опальный герцог, которому угрожали и король и про-
тестанты, вынужден был искать поддержки в народе. Он
собирает начальников городского ополчения, сообщает
им, что существует заговор еретиков, требует перебить
заговорщиков, пока они еще не начали действовать, и
только после этого решено было учинить резню. Стро-
гость тайны, в которую был облечен заговор, а также тот
факт, что, хотя в заговор было втянуто множество людей,
никто этой тайны не выдал, объясняется весьма просто:
после возникновения замысла и до его осуществления
прошло всего лишь несколько часов. Если бы дело обсто-
яло иначе, это было бы нечто из ряда вон выходящее,
ибо в Париже любой секрет распространяется мгно-
венно7.

Теперь трудно определить, какое участие принял в
резне король; если он ее и не одобрил, то уж, вне всякого
сомнения, допустил. Спустя два дня, в течение которых
совершались убийства и насилия, он от всего отрекся и
попытался остановить бойню8. Но ярости народной дай
только волю — небольшим количеством крови ее тогда
уже не утолить. Ей понадобилось шестьдесят с лишним
тысяч жертв. Монарх вынужден был плыть по течению.
Он отменил указ о помиловании и вскоре издал другой,
вследствие которого волна убийств прокатилась по всей
Франции.

Вот каков мой взгляд на Варфоломеевскую ночь, но,
изложив его, я повторяю слова лорда Байрона:

1 опП зау, зиррозе Низ зиррозШоп.

О. Лиап, сагКо I, з1. ЬХХХУ*.

* Я говорю одно: предположим. Дон Жуан, песнь 1, строфа
ЕХХХУ (англ.)
Глава первая	'	ТЬе Ыаск Ьапд сате оуег

ТЬе А1рз апсИйеи зпоху,

РЕЙТАРЫ	ХК-'ИЬ ВоигЬоп гке гоуег

ТЬеу развес! 1Ье Ьгоад Ро
Боге! Вугоп. ТЬе с! е ! о г-
тед ! г а и з ! о г т е <1 *

Когда едешь в Париж, то неподалеку от Этампа
еще и сейчас виднеется большое квадратное здание со
стрельчатыми окнами, украшенное грубыми изваяниями.
Над входом — ниша; прежде там стояла каменная ма-
донна, но во время революции она разделила участь
многих святых мужского и женского пола: ее торжест-
венно разбил председатель ларсийского революционного
клуба. Впоследствии ее заменили другой статуей девы
Марии,— правда, из гипса, но благодаря шелковым ло-
скуткам и стекляшкам она выглядит даже нарядно и об-
лагораживает находящийся в самом здании кабачок
Клода Жиро.

Более двухсот лет тому назад, а именно — в 1572
году, это здание тоже служило приютом для жажду-
щих, но тогда у него был совсем другой вид. Надписи
на его стенах говорили о превратностях гражданской
войны. Тут можно было прочесть: Да здравствует
принц!9, а рядом: Да здравствует герцог Гиз! Смерть гу-
генотам! Поодаль какой-то солдат нарисовал углем висе-
лицу и повешенного, а во избежание недоразумений под-
писал внизу: Гаспар де Шатильон. Вскоре, однако, в том
краю взяли верх, по-видимому, протестанты, так как имя
их предводителя кто-то зачеркнул и написал: Герцог Гиз.
Другие надписи полустерты и прочтению поддаются с
трудом, а еще труднее передать их смысл в выраже-
ниях пристойных, однако из них явствует, что о коро-
ле и его матери отзывались в ту пору столь же не-
почтительно, как и о главарях обоих станов. Но осо-
бенно, должно быть, пострадала от разбушевавшихся
гражданских и религиозных страстей несчастная мадон-

*Черная шайка

Во главе с разбойником Бурбоном,
Перевалив снежные Альпы,
Перешла через По. .

Лорд Байрон. Преображенный урод (англ.).
на Следы и;, ш, повредивших статую местах н двадпа
(и < видеи-ды твовали о той ярое ги, с какой (уюноты
разр. шали «я яччесиие кумиры*, так они называли
подобные изображения. Набожный католик, проходя
’.-их-о счагуи. и-. чувг'ва блаюювения снимал шляпу, а
всадник ирот<-< гант почитал своим долгом выстрелить
иарк<-бу сы, и если попадал, то испытывал такое же
ючио .довлс-творсиие, как будто он сокрушил апока-
лип'ическос о зверя или же искоренил идолопоклон-
ство.

Нес кольио месяцев тому назад между двумя враж
довавшими вероисповеданиями был заключен .мир, но
|яп-.ы произносились при о т ом не от чистою сердца.
Озлобление в обоих лагерях не ослабевало. Все напоми-
нало о том, что военных- действия прекратились совсем
недавно, вес- предсказывало, что мир не может быть
1'рсжНЫМ

1 едтинипа Золотой мн была набита солдатами. Вы
иыимр и особая форма одежды обличали в них немецких
конников, так называемых рейтаров'1’, которые явля-
лись предлашть свои уснут и протестантам чаше всего
именно тогда, когда протестанты бывали в состоянии
шгдрю вознаградить их. Ловкие наездники и меткие
стрелки, рейтары представляли собой грозную силу в
бою, но они стяжали себе еше и другую славу — не-
умолимых победителей, грабивших все подряд, и вот
зта слава была ими, пожалуй, в большей мере заслу-
жена.

Отряд, разместившийся в гостинице и состоявший
из пятидесяти конников, выступил накануне из Пари-
жа, чтобы нести в Орлеане гарнизонную службу. Одни
чистили привязанных к стене лошадей, другие разво-
дили оюнь, поворачивали вертела — словом, готовили се-
бе еду. Несчастный хозяин гостиницы мял шапку в ру-
ках и со слезами смотрел на беспорядок в кухне. Его
птичник был уничтожен, погреб разграблен; солдаты не
давали себе труда откупоривать бутылки, а прямо отби-
вали у них горлышки. К умножению всех бедствий, хо-
зяин отлично знал, что от людей, которые обходятся с
ним как с неприятелем, возмещения убытков он не дож-
дется, хотя против нарушителей воинской дисциплины
король издал свирепые указы. В то жестокое время —
все равно, мирное или военное,— вооруженное войско
всегда находилось на иждивении местных жителей, и это
установление никто не решался оспаривать.

За дубовым столом, потемневшим от жира и копоти,
сидел рейтарский капитан. Это был высокий тучный че-
ловек лет пятидесяти, с орлиным носом, багровым ли-
цом, редкими седеющими волосами, не закрывавшими
широкого рубца, начинавшегося от левого уха и пропа-
давшего в густых усах. Панцирь и каску он снял; его
камзол из венгерской кожи почернел, оттого что об
него постоянно терлось оружие, а в некоторых местах
был тщательно зачинен. Сабля и пистолеты лежали на
скамейке,— в случае чего капитан легко мог до них до-
тянуться, а на себе он оставил широкий кинжал:
с этим оружием человек благоразумный расставался тог-
да, только ложась в постель.

Слева от него сидел молодой человек, румяный, вы-
сокий и довольно стройный. Его камзол был вышит, да
и весь его костюм отличался несколько большей изы-
сканностью, нежели костюм соседа. Между тем он
был всего только штандарт-юнкером, а сосед — капи-
таном.

С ним разделяли компанию сидевшие за тем же сто-
ликом две молодые женщины, обе — лет двадцати
с небольшим. Их одежда, явно с чужого плеча, кото-
рую они, по-видимому, взяли в добычу, представляла
собой странную смесь роскоши и нищеты. На одной
был лиф из камки, шитый золотом, которое давным-
давно потускнело, и простая холщовая юбка; на дру-
гой — лилового бархата платье и мужская, серого вой-
лока, шляпа с петушиным пером. Обе были миловидны.
Их смелые взгляды и вольные речи указывали на то,
что они привыкли жить среди солдат. Они выехали из
Германии, не ставя перед собой определенных целей.
Женщина в бархатном платье была цыганка — она га-
дала на картах и играла на мандолине. Другая имела
кое-какие познания в хирургии и, по всем призна-
кам, пользовалась особым расположением штандарт-
юнкера.

Перед каждым из сидевших за столиком стояла
большая бутылка и стакан, и в ожидании ужина все
четверо болтали и потягивали винцо.

Голод, однако, брал свое, и собеседники вяло под-
держивали разговор, но в это время у ворот гостиницы
остановился молодой человек высокого роста, довольно
нарядно одетый, верхом на добром соловом коне. Со
скамьи встал рейтар-трубач и, приблизившись к незна-
комцу, взял его коня под уздцы. Незнакомец, приняв
это за проявление учтивости, хотел было поблагодарить
трубача, но очень скоро понял, что заблуждался, так
как трубач разжал коню зубы и с видом знатока ос-
мотрел их, затем отошел на несколько шагов и, прове-
дя глазами по ногам и по крупу благородного живот-
ного, в знак удовлетворения закивал головой.

— Знатный у вас конь, каспадин! — сказал он на
ломаном языке и добавил несколько слов по-немецки,
вызвавших взрыв хохота у его товарищей, в кругу ко-
торых он поспешил снова усесться.

Бесцеремонный этот осмотр не понравился путнику.
Однако он ограничился тем, что бросил на трубача пре-
зрительный взгляд, а потом без посторонней помощи
слез с коня.

Хозяин, как раз в эту минуту вышедший во двор,
почтительно взял у него из рук поводья и сказал ему
на ухо, так, чтобы рейтары не могли услышать:

— Милости просим, молодой барин! Но только не в
добрый час вы к нам прибыли: эти безобразники, чтоб
им святой Христофор шею свернул,— не очень приятная
компания для таких добрых христиан, как мы с вами.

Молодой человек насмешливо улыбнулся.

— Это что же, протестантская конница? — спро-
сил он.

— Еще того чище — рейтары,— пояснил трактир-
щик.— Приехали час тому назад, а уже, чтоб им ни
дна, ни покрышки, половину вещей успели у меня пере-
ломать. Такие же лихие разбойники, как их атаман,
чертов адмирал Шатильон.

— У вас борода седая, а до чего же вы неосторож-
ны!— заметил молодой человек.— А ну как вы напали
на протестанта? Ведь за такие речи он вас по головке
не погладит!

Произнося эти слова, молодой человек похлопывал
хлыстом по своим сапогам из белой кожи.

— Как?.. Что такое?.. Вы — гугенот?.. То есть про-
тестант?..— в полном изумлении воскликнул трак-
тирщик.

Он отступил на шаг и с головы до ног оглядел но-
воприбывшего,— он словно хотел отыскать в его одеж-
де какой-нибудь признак, по' которому можно было бы
определить, какую веру тот исповедует. Одежда и
открытое, улыбающееся лицо молодого человека
несколько успокоили трактирщика, и он заговорил
еще тише:

— Протестант в зеленом бархатном камзоле! Гуге-
нот в испанских брыжах! Нет, это вздор! Меня, моло-
дой барин, не обманешь: еретики так нарядно не оде-
ваются. Пресвятая дева! Камзол из самолучшего'барха-
та — это будет слишком жирно для таких голодранцев,
как они!

В ту же минуту со свистом разрезал воздух хлыст
и ударил бедного трактирщика по щеке — так его собе-
седник выразил свой символ веры

— Нахальный болтун! Я тебя выучу держать язык
на привязи! А ну, веди моего коня в стойло! Да смот-
ри, чтобы у коня всего было вдоволь!

Трактирщик, понурив голову, повел коня в некое по-
добие сарая, шепотом посылая проклятья и немецким
и французским еретикам. И если бы молодой человек
не пошел за ним поглядеть, как он будет обращаться
с конем, бедное животное, вне всякого сомнения, было
бы не накормлено на том основании, что конь еретика
тоже еретик.

Незнакомец вошел в кухню и, изящным движением
приподняв широкополую шляпу с изжелта-черным пе-
ром, поздоровался. Капитан ответил ему на поклон, а
затем оба некоторое время молча рассматривали друг
друга.

— Капитан! — заговорил юный незнакомец.— Я
дворянин, протестант, я рад, что встретил моих едино-
верцев. Если вы ничего не имеете против, давайте вместе
отужинаем.

Богагое одеяние незнакомца, а также его изыскан-
ная манера выражаться произвели на капитана благо-
приятное впечатление, и он сказал, что почтет это за
честь. Молодая цыганка Мила, о которой мы уже упо-
минали, поспешила подвинуться. Будучи от природы
услужливой, она даже уступила незнакомцу свой ста-
кан, а капитан немедленно наполнил его.

— Меня зовут Дитрихом Горнштейном,— чокаясь
с молодым человеком, сообщил капитан.— Вы, уж вер-
но, слыхали о капитане Дитрихе Горнштейне? Это я
водил Бедовых ребят в бой под Дре, а затем под Арне-
ле-Дюк.

Незнакомец сообразил, что у него не прямо спра-
шивают, как его зовут.

— К сожалению, капитан, я не могу похвастаться
таким славным именем, как ваше, — отвечал он.— Я го-
ворю только о себе, потому что имя моего отца во вре-
мя гражданской войны стало широко известно. Меня
зовут Бернаром де Мержи.

— Мне ли не знать это имя! — воскликнул Дит-
рих Горнштейн и налил себе полный стакан.— Я, гос-
подин Бернар де Мержи, знал вашего батюшку. Мы с
ним познакомились еще в первую гражданскую войну,
мы были закадычными друзьями. За его здоровье, гос-
подин Бернар!

Дитрих Горнштейн поднял стакан и сказал своему
отряду несколько слов по-немецки. Как скоро он под-
нес стакан ко рту, все конники подбросили в воздух
шапки и что-то при этом прокричали. Хозяин, вообра-
зив, что это знак к избиению, упал на колени. Самого
Бернара несколько удивили необыкновенные эти поче-
сти. Со всем тем он почел своим долгом в ответ на это
изъявление немецкой вежливости выпить за здоровье
капитана.

Бутылки еще до его прихода подверглись ожесточен-
ной атаке, а потому на новый тост вина не хватило.

— Вставай, ханжа! — обратившись к хозяину, кото-
рый все еще стоял на коленях, приказал капитан.—
Вставай и сходи за вином! Ты что, не видишь, что в
бутылках пусто?

Штандарт-юнкер для пущей убедительности запу-
стил в него бутылкой. Хозяин побежал в погреб.

— Он изрядный наглец,— заметил де Мержи,— од-
нако ж если б вы в него попали, то ему бы не поздо-
ровилось!

— Наплевать! — с громким хохотом отозвался
штандарт-юнкер.

— Голова паписта крепче бутылки,— вмешалась
Мила.— Но зато в ней уж совсем пусто.

Штандарт-юнкер захохотал еще громче и заразил
всех остальных, даже Мержи, хотя его заставила улыб-
нуться не столько язвительная шутка цыганки, сколько
ее премилый ротик.

Принесли вина, затем подали ужин, и после некото-
рого молчания капитан заговорил снова, но уже с пол-
ным ртом:

— Как мне не знать господина де Мержи! Когда
начался первый поход принца, он был уже в чине пол-
ковника и служил в пехоте. Во время первой осады
Орлеана мы с ним два месяца стояли на одной кварти-
ре. А как он сейчас себя чувствует?

— Слава богу, для его преклонного возраста не-
дурно! Он много рассказывал мне о рейтарах и об их
лихих наскоках во время сражений под Дре.

— Я знал и его старшего сына... вашего брата, ка-
питана Жоржа... то есть знал до того, как ок...

Мержи приметно смутился.

— Это был отчаянный храбрец,— продолжал ка-
питан,— но, черт его дери, больно горячая голова! Мне
было так обидно за вашего батюшку! Я думаю, отступ-
ничество сына его очень огорчило.

Мержи покраснел до корней волос. Он что-то проле-
петал в оправдание своему брату, однако легко можно
было заметить, что в глубине души он строже судит
своего брата, нежели рейтарский капитан.

— Я вижу, вам этот разговор неприятен,— молвил
Дитрих Горнштейн.— Ну что ж, поговорим о другом.
Это потеря для протестантов и ценное приобретение
для короля,— как слышно, он у короля в большом
почете.

— Ведь вы только что из Парижа,— постарался
переменить разговор Мержи.— Адмирал уже там? Вы
его, конечно, видели? Ну, как он теперь?

— Когда мы выступали, он вместе с двором возвра-
тился из Блуа. Чувствует он себя превосходно, свеж и
бодр. Такой молодчина, как он, еще двадцать граждан-
ских войн выдержит и не охнет! Его величество так
к нему благоволит, что все папошки готовы лопнуть с до-
сады.

— Он это заслужил! Король перед ним в неоплат-
ном долгу.

— Послушайте: я вчера был в Лувре и видел, как
король пожимал адмиралу руку на лестнице. Гиз плел-
ся сзади с видом побитой собаки. Знаете, что мне в
эту минуту почудилось? Будто какой-то человек показы-
вает на ярмарке льва: заставляет протягивать лапу, как
делают собачки. Но хоть вожак и храбрится и не по-
дает виду, а все-таки ни на секунду не забывает, что у
этой лапы, которою он держит, страшные когти. Да,
да, не сойти мне с этого места, если король тогда не
почувствовал адмиральские когти.

— У адмирала длинная рука, — вставил штандарт-
юнкер. (В протестантском войске это выражение вошло
в поговорку.)

— Для своих лет он мужчина хоть куда,— замети-
ла Мила.

— Если б мне пришлось выбирать между ним и мо-
лодым папистом, я бы взяла себе в любовники адмира-
ла,— подхватила подружка штандарт-юнкера Трудхен.

— Это оплот нашей веры,— сказал Мержи: ему то-
же захотелось принять участие в славословии.

— Вот только насчет дисциплины он уж чересчур
строг,— покачав головой, сказал капитан.

Штандарт-юнкер многозначительно подмигнул, и его
толстую физиономию исказила гримаса, которая долж-
на была изобразить улыбку.

— Этого я от вас не ожидал, капитан,— молвил
Мержи,— старому солдату не к лицу упрекать адмира-
ла в том, что он требует от своего войска неуклонного
соблюдения дисциплины.

— Да, конечно, дисциплина нужна. Но ведь и то
сказать: доля солдата нелегкая, так если ему в кои-то
веки представится случай весело провести время, то за-
прещать ему веселиться не следует. А впрочем, у каж-
дого человека свои недостатки, и хотя адмирал меня
повесил, я предлагаю выпить за его здоровье.

— Адмирал вас повесил? — переспросил Мержи.—
Однако выглядите вы молодцом и на повешенного ни-
мало не похожи.

— Да, шорт восми, он меня повесил. Но я на него
зла не держу. Выпьем за его здоровье!

Мержи хотел было продолжать расспросы, но капи-
тан, наполнив стаканы, снял шляпу и велел своим
конникам троекратно прокричать «ура». Когда же ста-
каны были осушены и воцарилась тишина, Мержи сно-
ва обратился к рейтару:

— Так за что же вас повесили, капитан?
— За чепуху. В Сентонже был сначала разграблен,
а потом случайно сгорел паршивый монастырь.

— Да, но все монахи оттуда не вышли,— ввернул
штандарт-юнкер и залился хохотом — так ему понрави-
лась собственная острота.

— Велика важность! Раньше ли, позже ли — все
равно этой сволочи не избежать огня! Со всем тем, вы
не поверите, господин де Мержи,— адмирал рассердил-
ся на меня не на шутку. Он велел меня схватить, а
главный профос нимало не медля исполнил его приказа-
ние. Вся свита адмирала, дворяне, вельможи, сам Лану,
а Лану, как известно, солдатам поблажки не дает, не-
даром его прозвали Долбану,— все полководцы просили
адмирала помиловать меня, а он — ни за что. Вот до
чего, волк его заешь, обозлился! Всю зубочистку изже-
вал от бешенства, а вы же знаете поговорку: «Избави
нас, боже, от четок Монморанси и от зубочистки адми-
рала!» Говорит: «Мародерку,— прости, господи, мое
согрешение,— надо уничтожить, пока она еще девочка,
а если она при нашем попустительстве превратится в
важную даму, то она всех нас уничтожит». Тут как из-
под земли вырастает священник с Евангелием под мыш-
кой, и нас с ним ведут к дубу... Дуб я как сейчас ви-
жу: один сук торчит, словно нарочно для этого вырос.
На шею мне накидывают петлю. Всякий раз, как пред-
ставлю ее себе, в горле становится сухо, точно это не
горло, а трут...

— Здесь есть чем его промочить,— сказала Мила
и налила рассказчику полный стакан.

Капитан опорожнил его единым духом и продолжал:

— Я уже смотрел на себя, как на желудь, и вдруг
меня осенило. «Ваше, говорю, высокопревосходительст-
во! Неужто вам не жаль повесить человека, который
командовал под Дре Бедовыми ребятами?» Гляжу: вы-
нул зубочистку, берется за другую. «Отлично,— думаю
себе,— это добрый знак!» Подозвал он одного из вое-
начальников, по имени Кормье, и что-то прошептал ему
на ухо. А потом говорит профосу: «Ну-ка, вздерни
его!» — и зашагал прочь. Меня вздернули по всем пра-
вилам, но славный Кормье выхватил шпагу и разрубил
веревку, а я, красный как рак, грянулся оземь.

— Поздравляю вас,— сказал Мержи,— вы дешево
отделались.
Он пристально смотрел на капитана и, казалось,
испытывал некоторое смущение оттого, что находится в
обществе человека, который вполне заслужил виселицу,
но в то страшное время преступления совершались на
каждом шагу, и за них нельзя было судить так же
строго, как судили бы мы за них теперь. Жестокости
одного лагеря до известной степени оправдывали ответ-
ные меры, ненависть на религиозной почве почти со-
вершенно заглушала чувство национального единства.
Притом, откровенно говоря, Мила с ним украдкой за-
игрывала, а она ему все больше и больше нравилась,
да тут еще винные пары, которые на его юные мозги
оказывали более сильное действие, нежели на чугунные
головы рейтаров,— все это заставляло его относиться
сейчас к своим собутыльникам в высшей степени снисхо-
дительно.

— Я недели полторы прятала капитана в крытой
повозке, а выпускала только по ночам,— сказала Мила.

— А я приносила ему попить-поесть,— добавила
Трудхен.— Он может это подтвердить.

— Адмирал сделал вид, что распалился гневом на
Кормье, но это они оба разыгрывали комедию. Я потом
долго шел за войском и не смел показываться на глаза
адмиралу. Наконец во время осады Лоньяка он на-
ткнулся на меня в окопе и говорит: «Друг мой Дитрих!
Раз уж тебя не повесили, так пусть расстреляют!»
И тут он показал на пролом в крепостной стене. Я по-
нял, что он хочет сказать, и смело пошел брать Лоньяк
приступом, а на другой день подхожу, к нему на глав-
ной улице, в руке у меня простреленная шляпа. «Ваше,
говорю, высокопревосходительство! Меня расстреляли
так же точно, как и повесили». Адмирал усмехнулся и
протянул мне кошелек. «Вот тебе, говорит, на новую
шляпу!» С тех пор мы с ним друзья... Да уж, в
Лоньяке мы пограбили так пограбили! Вспомнишь —
слюнки текут.

— Какие красивые шелковые платья нам доста-
лись! — воскликнула Мила.

— Сколько хорошего белья!—воскликнула Труд-
хен.

— Какого жару мы дали монашкам из большого мо-
настыря! — вмешался штандарт-юнкер.— Двести кон-
ных аркебузиров — на постое у сотни монашек!..
— Более двадцати' монашек отреклись от папизма —
до того пришлись им по' вкусу гугеноты,— сказала
Мила.

— Любо-дорого было смотреть на моих аргуле-
тов’11 — воскликнул капитан.— Они в церковном обла-
чении коней поить водили. Наши кони ели овес на пре-
столах, а мы пили славное церковное вино из сереб-
ряных чаш!

Он повернул голову и хотел было потребовать еще
вина, но увидел, что трактирщик с выражением не-
передаваемого ужаса сложил руки и поднял глаза
к небу.

— Болван!—пожав плечами, проговорил храбрый
Дитрих Горнштейн.— Только круглые дураки могут ве-
рить россказням католических попов. Послушайте, гос-
подин де Мержи, в бою под Монконтуром я выстрелом
из пистолета уложил на месте дворянина из свиты гер-
цога Анжуйского. Стащил я с него камзол, и что же
бы вы думали, я нашел у него на брюхе? Большой ло-
скут шелка, на котором были вытканы имена святых.
Он надеялся, что это убережет его от пули. Черта лы-
сого! Я ему доказал, что нет такой ладанки, через ко-
торую не прошла бы протестантская пуля.

— Да, ладанки,— подхватил штандарт-юнкер.—
А у меня на родине продают куски пергамента, пре-
дохраняющие от свинца и от железа.

— Я предпочитаю на совесть сработанную кирасу
из лучшей стали, вроде тех, какие выделывает в Ни-
дерландах Якоб Леско,— заметил Мержи.

— А все-таки я стою на том, что человек может
сделаться неуязвимым,— снова заговорил капитан.—
Я собственными глазами видел в Дре дворянина,—
пуля попала ему прямо в грудь. Но он знал рецепт
чудодейственной мази и перед боем ею натерся, а еще
на нем был буйволовой кожи нагрудник, так на теле у
него даже кровоподтека, как после ушиба, и того не
осталось.

— А вы не находите, что одного этого нагрудника
оказалось достаточно, чтобы защитить дворянина от
пули?

— Ох, французы, французы, какие же вы все мало-
веры! А если я вам скажу, что при мне один силез-
ский латник положил руку на стол и кто ни полоснет
ее ножом — хоть бы один порез? Вы улыбаетесь? Вы
думаете, что это басни? Спросите у Милы, вот у этой
девушки. Она родом из того края, где колдуны — обыч-
ное явление, все равно что здесь монахи. Она может
вам рассказать много страшных историй. Бывало, длин-
ным осенним вечером сидим мы у костра, под открытым
небом, а она рассказывает нам про всякие приключения,
так у нас у всех волосы дыбом.

— Я бы с удовольствием послушал,— сказал Мер-
жи.— Прелестная Мила! Сделайте одолжение, расска-
жите!

— Правда, Мила,— подхватил капитан,— нам надо
это допить, а ты пока что-нибудь расскажи.

- Коли так, слушайте со вниманием,— проговорила
Мила.— А вы, молодой барин, вы ничему не верите, ну
и не верьте, только рассказывать не мешайте.

— Почему вы обо мне такого мнения? — вполголо-
са обратился к ней Мержи.— По чести, я уверен, что
вы меня приворожили: я в вас влюблен без памяти.

Мержи потянулся губами к ее щеке, но Мила мяг-
ким движением отстранила его, и окинув беглым взгля-
дом комнату, чтобы удостовериться, все ли ее слушают,
начала с вопроса:

— Капитан! Вы, конечно, бывали в Гамельне?

— Ни разу не был.

— А вы, юнкер?

— Тоже не был.

— Как? Неужели никто из вас не был в Гамельне?

— Я прожил там целый год,— подойдя к столу,
объявил один из конников.

- Стало быть, Фриц, ты видел Гамельнский собор?

— Сколько раз!

— И раскрашенные окна видел?

— Ну еще бы!

— А что на окнах нарисовано?

— На окнах-то? На левом окне, сколько я помню,
нарисован высокий черный человек; он играет на
флейте, а за ним бегут ребятишки.

— Верно. Так вот я вам сейчас расскажу историю
про черного человека и про детей.

Много лет тому назад жители Гамельна страдали от
великого множества крыс — крысы шли с севера таки-
ми несметными полчищами, что земля казалась черной;
возчики не отваживались переезжать дорогу, по кото-
рой двигались эти твари. Они все пожирали в мгнове-
ние ока. Съесть в амбаре целый мешок зерна было для
них так же просто, как для меня выпить стакан этого
доброго вина.

Мила выпила, вытерла рот и продолжала:

— Мышеловки, крысоловки, капканы, отрава —
ничто на них не действовало. Из Бремена тысячу сто
кошек прислали на барже, но и это не помогло. Тысячу
крыс истребят — появляются новые десять тысяч еще
прожорливей первых. Словом сказать, если б от этого
бича не пришло избавление, во всем Гамельне не оста-
лось бы ни зернышка, и жители перемерли бы с голоду.

Но вот однажды — это было в пятницу — к бурго-
мистру приходит высокий мужчина, загорелый, сухопа-
рый, пучеглазый, большеротый, в красном камзоле, в
остроконечной шляпе, в широченных штанах с лентами,
в серых чулках, в башмаках с огненного цвета бантика-
ми. Сбоку у него висела кожаная сумочка. Он как жи-
вой стоит у меня перед глазами.

Все невольно обратили взоры к стене, с которой не
сводила глаз Мила.

— Так вы его видели? — спросил Мержи.

— Я сама — нет, его видела моя бабушка. Она так
ясно представляла себе наружность этого человека, что
могла бы написать его портрет.

— Что же он сказал бургомистру?

— Он предложил за сто дукатов избавить город от
этой напасти. Бургомистр и горожане, понятно, без
всяких разговоров ударили с ним по рукам. Тогда не-
знакомец вышел на базарную площадь, стал спиной к
собору,— прошу вас это запомнить,— достал из сумки
бронзовую флейту и заиграл какую-то странную мело-
дию — ни один немецкий флейтист никогда ее не играл.
Едва заслышав эту мелодию, из всех амбаров, из всех
норок, со стропил, из-под черепиц к нему сбежались
сотни, тысячи крыс и мышей. Незнакомец, не переста-
вая играть, направился к Везеру, снял на берегу штаны
и вошел в воду, а за ним попрыгали гамельнские кры-
сы и, разумеется, утонули. В городе еще оставалась
только одна крыса,— сейчас я вам объясню, почему.
Колдун,— а ведь это был, конечно, колдун,— спросил
отставшую крысу, которая еще не вошла в воду:
«А почему еще не пришла седая крыса Клаус?» —
«У нее, сударь, от старости -капы отнялись», — отвечала
крыса. «Ну так сходи за ней!» — приказал ей колдун.
Крысе пришлось тащиться обратно в город, вернулась же
она со старой жирной седой крысой, и до того эта
крыса была стара, до того стара, что уже не могла
двигаться. Крыса помоложе потянула старую за хвост,
обе вошли в Везер и, как все их товарки, утонули. Так
город был очищен от крыс. Но когда незнакомец явил-
ся в ратушу за вознаграждением, бургомистр и горожа-
не, приняв в соображение, что крыс им теперь не-
чего бояться, а что за этого человека заступиться некому
и его можно поприжать, не постеснялись предложить
ему вместо обещанных ста дукатов всего только десять.
Незнакомец возмутился — его послали ко всем чертям.
Тогда он пригрозил, что если они не сдержат данного
слова, то это им обойдется дороже. Горожане ответи-
ли на угрозу дружным хохотом, вытолкали его из рату-
ши, вдобавок обозвали крысиных дел мастером, кличку
эту подхватили ребятишки и гнались за ним по улицам
до Новых ворот. В следующую пятницу ровно в пол-
день незнакомец снова появился на базарной площади,
но на этот раз в шляпе пурпурного цвета, лихо залом-
ленной набекрень. Он вынул из сумки флейту, непохо-
жую на ту, с которой он был в прошлый раз, и стоило
ему заиграть, как все мальчики от шести до пятнадца-
ти лет пошли следом за незнакомцем и вместе с ним
вышли из города.

— А что же обитатели Гамельна, так и позволили
их увести? — один и тот же вопрос задали одновремен-
но капитан и Мержи.

— Они шли за ними до самого Коппенберга — в
этой горе была тогда пещера, потом ее завалили. Флей-
тист вошел в пещеру, дети — за ним. Первое время
звуки флейты слышались явственно, затем все глуше,
глуше, наконец все стихло. Дети исчезли, и с той поры
о них ничего не известно.

Цыганка обвела глазами слушателей,— ей хотелось
угадать по выражению лиц, какое впечатление произвел
ее рассказ.

Первым заговорил рейтар, побывавший в Гамельне:
— Это самая настоящая быль,— когда в Гамельне
заходит речь о каком-нибудь необыкновенном событии,
жители говорят такх «Это случилось через двадцать
или там через десять лет после того, как пропали на-
ши дети... Фон Фалькенштейн разграбил наш город
через шестьдесят лет после того, как пропали наши
дети».

— Но вот что любопытно,— снова заговорила Ми-
ла,— в это же время далеко от Гамельна, в Трансиль-
вании, появились какие-то дети: они хорошо говорили
по-немецки, только не могли объяснить, откуда они при-
шли. Все они женились на местных уроженках и научи-
ли родному языку своих детей,— вот почему в Трансиль-
вании до сих пор говорят по-немецки.

— Так это и есть те гамельнские дети, которых
перенес туда черт? — улыбаясь, спросил Мержи.

— Клянусь богом, что все это правда! — восклик-
нул капитан.— Я бывал в Трансильвании и хорошо
знаю, что там говорят по-немецки, а кругом только и
слышишь какую-то чертову тарабарщину.

Объяснение капитана отличалось не меньшей досто-
верностью, нежели все прочие.

- Желаете, погадаю? — обратилась Мила к Мержи.

— Сделайте одолжение,— ответил тот и, обняв ле-
вой рукой цыганку за талию, протянул ей правую.

Мила молча разглядывала ее минут пять и время
от времени задумчиво покачивала головой.

— Ну так как же, прелестное дитя: женщина, кото-
рую я люблю, будет моей любовницей?

Мила щелкнула его по ладони.

— И счастье и несчастье,— заговорила она.— От
синих глаз всякое бывает: и дурное и хорошее. Хуже
всего, что ты свою кровь прольешь.

Капитан и юнкер, видимо, одинаково пораженные
зловещим концом предсказания, не проронили ни звука.

Трактирщик, стоя в отдалении, истово крестился.

— Я поверю, что ты настоящая колдунья, только
если ты угадаешь, что я сейчас сделаю,— молвил
Мержи.

— Поцелуешь меня,— шепнула Мила.

— Да она и впрямь колдунья! — воскликнул Мер-
жи и поцеловал ее.

Затем он продолжал вполголоса беседовать с хоро-
шенькой гадалкой,— видно было, что их взаимная
склонность растет с каждым мгновением.
Трудхен взяла что-то вроде мандолины, у которой
почти все струны были целы, и начала наигрывать не-
мецкий марш. Потом, заметив, что ее обступили конни-
ки, спела на своем родном языке солдатскую песню,
рейтары во все горло подхватывали припев. Глядя на
нее, и капитан затянул так, что стекла зазвенели, ста-
рую гугенотскую песню, напев которой был не менее
дик, чем ее содержание:

Принц Конде убит,
Вечным сном он спит.
Но врагам на страх
Адмирал —в боях.
С ним Ларошфуко
Гонит далеко,
Гонит вон папошек
Всех до одного.

Рейтаров разобрал хмель, каждый пел теперь свое.
Пол был усыпан осколками и объедками. Стены кухни
дрожали от ругани, хохота и вакхических песен. Вскоре,
однако ж, сон при поддержке паров орлеанских вин
одолел большинство участников вакханалии. Солдаты
разлеглись на лавках; юнкер поставил у дверей двух
часовых и, шатаясь, побрел к своей кровати; сохранив-
ший чувство равновесия капитан, не давая крена ни в
ту, ни в другую сторону, поднялся по лестнице в ком-
нату хозяина, которую он выбрал себе как лучшую в
гостинице.

А Мержи и цыганка? Еще до того, как капитан за-
пел, они оба исчезли.

Глава вторая

УТРО
ПОСЛЕ
ПОПОЙКИ

Носильщик

Сию минуту давайте деньги, вот что!

Мольер. Смешные жеманницы

Мержи проснулся уже белым днем, и в голове у
него все еще путались обрывки воспоминаний о вчераш-
нем вечере. Платье его было разбросано по всей комна-
те, на полу стоял раскрытый чемодан. Мержи присел
на кровати; он смотрел на весь этот беспорядок и
словно для того, чтобы собрать мысли, потирал лоб.
Лицо его выражало усталость и в то же время изумле-
ние и беспокойство.	>

За дверью на каменной лестнице послышались тя-
желые шаги, и в комнату, даже не потрудившись по-
стучать, вошел трактирщик, еще более хмурый, чем
вчера, но глаза его смотрели уже не испуганно, а нагло.

Он окинул взглядом комнату и, словно придя в
ужас от всего этого кавардака, перекрестился.

— Ах, ах! — воскликнул он.— Молодой барин! Вы
еще в постели. Пора вставать, нам с вами нужно свести
счеты.

Мержи устрашающе зевнул и выставил одну ногу.

— Почему здесь такой беспорядок? Почему открыт
мой чемодан? — заговорил он еще более недовольным
тоном, чем хозяин.

— Почему, почему! — передразнил хозяин.— А я
откуда знаю? Очень мне нужен ваш чемодан. Вы в мо-
ем доме еще больше беспорядка наделали. Но, кля-
нусь моим покровителем — святым Евстафием, вы мне
за это заплатите.

Пока трактирщик произносил эти слова, Мержи на-
тягивал свои короткие ярко-красные штаны, и из не-
застегнутого кармана у него выпал кошелек. Должно
быть, кошелек стукнулся об пол не так, как ожидал
Мержи, потому что он с обеспокоенным видом поспе-
шил поднять его и раскрыть.

— Меня обокрали! — повернувшись лицом к трак-
тирщику, крикнул он.

Вместо двадцати золотых экю в кошельке остава-
лось всего-навсего два.

Дядюшка Эсташ пожал плечами и презрительно ус-
мехнулся.

— Меня обокрали!—торопливо завязывая пояс,
повторил Мержи.— В кошельке было двадцать золотых
экю, и я хочу получить их обратно: деньги у меня вы-
тащили в вашем доме.

— Клянусь бородой, я очень этому рад! — нахально
объявил трактирщик.— Было б вам не путаться с ведь-
мами да с воровками. Впрочем,— понизив голос, доба-
вил он,— рыбак рыбака видит издалека. Всех, по ком
плачет виселица — еретиков, колдунов, жуликов,— во-
дой не разольешь.

— Что ты сказал, подлец? — вскричал Мержи, тем
сильнее разъяряясь, что в глубине души чувствовал
справедливость упреков трактирщика. Как всякий ви-
новатый человек, он хватал за вихор представлявшийся
ему удобный случай поругаться.

— А вот что,— возвышая голос и подбочениваясь,
отвечал трактирщик. - Вы у меня в доме все как есть
переломали, и я требую, чтобы вы мне уплатили все до
последнего су.

Я заплачу только за себя — и ни ливра больше.
Где капитан Корн.. Горнштейн?

- У меня выпито,— еще громче завопил дядюшка
Эсташ,— больше двухсот бутылок доброго старого ви-
на, и я с вас за них взыщу!

Мержи был уже одет.

— Где капитан?! — громовым голосом крикнул он.

— Два часа назад выехал. И пусть бы он убирался
к черту со всеми гугенотами, пока мы их не сожгли!

Вместо ответа Мержи закатил ему увесистую оп-
леуху.

От неожиданности и от силы удара трактирщик на
два шага отступил. Из кармана его штанов торчала кос-
тяная ручка большого ножа, и он уже за нее схватил-
ся. Не справься трактирщик с первым порывом ярости,
беда была бы неотвратима. Благоразумие, однако, пере-
силило злобу, и от его взора не укрылось, что Мержи
потянулся к длинной шпаге, висевшей над изголовьем.
Это сразу же заставило трактирщика отказаться от
неравного боя, и он затопал вниз по лестнице, крича
во всю мочь:

— Разбой! Поджог!

Поле битвы осталось за Мержи, но в том, что побе-
да принесет ему плоды, он был далеко не уверен, а по-
тому, застегнув пояс, засунув за него пистолеты, запе-
рев и подхватив чемодан, он принял решение идти к
ближайшему судье. Он уже отворил дверь и занес ногу
на первую ступеньку, как вдруг глазам его внезапно
представилось вражеское войско.

Впереди со старой алебардой в руке поднимался
трактирщик, за ним — трое поварят, вооруженных вер-
телами и палками, а в арьергарде находился сосед с
аркебузой. Ни та, ни другая сторона не рассчитывала
на столь скорую встречу. Каких-нибудь пять-шесть сту-
пенек разделяли противников.
Мержи бросил чемодан и выхватил пистолет. Это
враждебное действие показало дядюшке Эсташу и его
сподвижникам! насколько несовершенен их боевой поря-
док. Подобно персам под Саламином, они не сочли
нужным занять такую позицию, которая позволила бы
им воспользоваться всеми преимуществами своего чис-
ленного превосходства. Если бы единственный во всем
их войске человек, снабженный огнестрельным оружием,
попробовал его применить, он неминуемо ранил бы
стоявших впереди однополчан, а между тем гугенот,
держа под прицелом всю лестницу, сверху донизу, ка-
залось, мог одним пистолетным выстрелом уложить их
всех на месте. Чуть слышное щелканье курка, взведен-
ного гугенотом, напугало их так, словно выстрел уже
грянул. Вражеская колонна невольно сделала поворот
«кругом» и, ища более обширного и более выгодного
поля битвы, устремилась в кухню. В суматохе, неиз-
бежной при беспорядочном отступлении, хозяин спот-
кнулся о свою же собственную алебарду и полетел. Бу-
дучи противником великодушным, Мержи счел небла-
городным прибегать к оружию и ограничился тем, что
швырнул в беглецов чемодан; чемодан обрушился на
них, точно обломок скалы, и, от ступеньки к ступеньке
все ускоряя свое падение, довершил разгром вражеского
войска. Лестница очистилась от неприятеля, а в виде
трофея осталась сломанная алебарда.

Мержи сбежал по лестнице в кухню,— там уже враг
построился в одну шеренгу. Аркебузир держал оружие
наготове и раздувал зажженный фитиль. Хозяин, па-
дая, разбил себе нос, и теперь он, весь в крови, как
раненый Менелай за рядами греков, стоял позади ше-
ренги. Махаона или Подалирия заменяла ему жена:
волосы у нее растрепались, чепец развязался, грязной
салфеткой она вытирала мужу лицо.

Мержи действовал решительно. Он пошел прямо на
владельца аркебузы и приставил ему к груди дуло пи-
столета.

— Брось фитиль, а не то я тебя пристрелю! —
крикнул он.

Фитиль упал на пол, и Мержи, наступив сапогом на
кончик горящего жгута, загасил его. В ту же минуту
союзники, все как один, сложили оружие

— Что касается вас,— обратившись к хозяину, ска-
зал Мержи,--то легкое наказание, которому я вас под-
вергнул, надеюсь, научит вас учтивее обходиться с по-
стояльцами. Стоит мне захотеть — и здешний судья
снимет вашу вывеску. Но я не злопамятен. Ну так
сколько же с меня?

Дядюшка Эсташ, заметив, что Мержи, разговаривая
с ним, спустил курок своего грозного пистолета и даже
засунул пистолет за пояс, набрался храбрости и, выти-
раясь, сердито забормотал:

— Переколотить посуду, ударить человека, разбить
доброму христианину нос... поднять дикий грохот...
Я уж и не знаю, чем можно вознаградить за все это
порядочного человека.

— Ладно, ладно,— усмехнувшись, молвил Мержи.—
За ваш разбитый нос я вам заплачу столько, сколько
он, по-моему, стоит. За переколоченную посуду требуй-
те с рейтаров — это дело их рук. Остается узнать,
сколько с меня причитается за вчерашний ужин.

Хозяин посмотрел сперва на жену, потом на пова-
рят, потом на соседа — он как бы обращался к ним и
за советом и за помощью.

— Рейтары, рейтары!..— сказал он.— Не так-то
просто с них получить. Капитан дал мне три ливра, а
юнкер дал мне пинка

Мержи вынул один из оставшихся у него золотых.

— Ну, расстанемся друзьями,— сказал он и бросил
монету дядюшке Эсташу, но трактирщик из презрения
не протянул за ней руку, и монета упала на пол.

— Одно экю! — воскликнул он.— Одно экю за сот-
ню разбитых бутылок, одно экю за разоренный дом,
одно экю за побои!

— Одно экю, за все про все одно экю! — не менее
жалобно вторила его супруга.— У нас останавливаются
господа католики, ну, иной раз и пошумят, да хоть
расплачиваются-то по совести.

Будь Мержи при деньгах, он, разумеется, поддержал
бы репутацию своих единомышленников как людей
щедрых.

— Очень может быть,— сухо возразил он,— но гос-
под католиков не обворовывали. Как хотите,— добавил
он,— берите экю, а то и вовсе ничего не получите.

И тут он сделал такое движение, словно собирался
нагнуться за монетой.
Хозяйка мигом подобрала ее.

— Ну-ка, выведите моего коня! А ты брось свой
вертел и вынеси чемодан.

— Вашего коня, сударь? — скорчив рожу, переспро-
сил один из слуг дядюшки Эсташа.

Как ни был расстроен трактирщик, а все же при
этих словах он поднял голову, и в глазах его вспыхнул
злорадный огонек.

— Я сам сейчас выведу, государь мой, я сам сейчас
выведу вашего доброго коня.

Все еще держа салфетку у носа, хозяин вышел во
двор. Мержи последовал за ним.

Каково же было его удивление, когда вместо пре-
красного солового коня, на котором он сюда приехал,
ему подвели старую пегую клячонку с облысевшими ко-
ленами, да еще и с широким рубцом на морде! А вме-
сто седла из лучшего фламандского бархата он увидел
кожаное, обитое железом, обыкновенное солдатское
седло.

— Это еще что такое? Где мой конь?

— А уж об этом, ваша милость, спросите у проте-
стантов, у рейтаров,— с притворным смирением отвечал
хозяин.— Его увели эти знатные иностранцы. Лошад-
ки то похожи,— они, верно, и дали маху.

— Хорош конь! — молвил один из поварят.— Боль-
ше двадцати лет ему нипочем не дашь.

— Сейчас видно боевого коня,— заметил другой.—
Глядите, какой у него на лбу шрам от сабельного
удара!

— И какой красивой масти' Черной с белым! Ни
дать ни взять — протестантский пастор!

Мержи вошел в конюшню — там было пусто.

— Кто позволил увести моего коня? — закричал он
в исступлении.

— Да как же, сударь, не позволить? — вмешался
слуга, ведавший конюшней.— Вашего коня увел трубач
и сказал, что вы с ним поменялись.

Мержи задыхался от бешенства; он не знал, на ком
сорвать зло.

— Я разыщу капитана,— проворчал он,— а уж ка-
питан не даст спуску тому негодяю, который меня
обокрал.

— Конечно, конечно! Правильно сделаете, ваша
милость,— одобрил хозяин.— У капитана — как бишь
его? — на лице написано, что он человек благород-
ный.

Но Мержи в глубине души сознавал, что его об-
воровали если не по прямому приказу капитана, то уж,
во всяком случае, с его соизволения.

— А заодно спросите денежки у той барышни,—
ввернул хозяин,— она укладывала свои вещи, когда
еще чуть брезжило, и, верно, по ошибке прихватила
ваши монеты.

— Прикажете приторочить чемодан вашей милости
к седлу вашей милости? — издевательски-почтительно
спросил конюх.

Мержи понял, что эта сволочь перестанет над ним
потешаться не прежде, чем он отсюда уедет. А потому,
как только чемодан был приторочен, он вскочил в
скверное седло, но лошадь, почуяв нового хозяина, про-
явила коварство: она вздумала проверить его познания
в искусстве верховой езды. Однако она скоро удосто-
верилась, что имеет дело с опытным наездником, сейчас
меньше, чем когда-либо, расположенным терпеть ее ша-
лости. Несколько раз подряд взбрыкнув, за что всад-
ник наградил ее по заслугам, изо всех сил всадив в нее
острые шпоры, она рассудила за благо смириться и по-
бежала крупной рысью. Однако часть своих сил она
израсходовала в борьбе с седоком, и ее постигла та же
участь, какая неизменно постигает в подобных обстоя-
тельствах всех кляч на свете: она, как говорится, сва-
лилась с ног. Наш герой тотчас же вскочил; ушибся он
слегка, но был сильно раздосадован насмешками, кото-
рыми его не замедлили осыпать. Он было вознамерил-
ся отомстить за это мощными ударами сабли плашмя,
однако, по зрелом размышлении, решил сделать вид,
будто не слышит долетавших к нему издали оскорбле-
ний, и снова двинулся, но уже не так быстро, по доро-
ге в Орлеан, а за ним на известном расстоянии бежа-
ли мальчишки, и те, что постарше, пели песню про
Жана П...унка12, а малыши орали истошными голо-
сами

— Бей гугенота! Бей гугенота! На костер его!

Уныло протрусив с полмили, Мержи умозаключил,
что рейтаров он нынче едва ли догонит и что его конь,
вне всякого сомнения, продан, а если даже и не про-
дан, то вряд ли эти господа соблаговолят его вернуть.
Постепенно он свыкался с >тем, что конь потерян для
него безвозвратно. А как скоро он в этой мысли утвер-
дился, то, сделав дальнейший вывод, что по Орлеан-
ской дороге ему ехать незачем, свернул на Парижскую,
но не на большую, а на проселочную: проезжать мимо
злополучной гостиницы, свидетельницы его несчастий,
ему не хотелось. Мержи сызмала привык видеть во
всем хорошую сторону, и теперь ему тоже стало казать-
ся, что он еще счастливо отделался: ведь его могли
обобрать до нитки, могли даже убить, а ему все-таки
оставили один золотой, почти все пожитки, оставили
коня, правда, убогого, однако способного передвигать
ноги. Сказать по совести, воспоминание о хорошенькой
Миле не раз вызывало у него улыбку. Когда же он,
проведя несколько часов в пути, позавтракал, то уже
с умилением думал о том, как деликатно поступила эта
честная девушка, вытащившая у него из кошелька, в
котором лежало двадцать экю, всего лишь восемна-
дцать. Труднее было ему примириться с потерей превос-
ходного солового коня, однако он не мог не признать,
что закоренелый грабитель на месте трубача увел бы у
него коня без всякой замены.

В Париж Мержи прибыл вечером, незадолго до
закрытия городских ворот, и остановился в гостинице
на улице Сен-Жак.

Глага третья
ПРИДВОРНАЯ
МОЛОДЕЖЬ

1 а с Ы т о

...Ше плз 15 хуоп.

Р о 51Ь и т и 8

ТИе 8{опе’8 1со Ьагд (о соте Ьу.

Л а с Ь 1 т о

Мо1 а хд/ИИ.

Уоиг 1а<1у Ьет§ 80 вазу.

ЗЬакезреаге. СутЬеИпе*

ААержи полагал, что в Париже важные особы замол-
вят за него словечко адмиралу Колиньи и что ему удастся
вступить в ряды войска, которому, как говорили, нредсто-

* Я к и м о

...вот перстень мой.
яло сражаться во Фландрии под знаменами этого велико-
го полководца. Он тешил себя надеждой, что друзья его
отца, которым он вез письма, помогут ему и представят
его и ко двору Карла, и адмиралу, а у Колиньи было то-
же нечто похожее на двор. Мержи знал, что его брат —
человек довольно влиятельный, но стоило ли его разыски-
вать — в этом он был далеко не уверен. Своим отречени-
ем Жорж Мержи почти окончательно отрезал себя от
семьи, он стал для нее чужим человеком. То был не еди-
ничный случай семейного разлада на почве религиозных
взглядов. Отец Жоржа уже давно воспретил произносить
при нем имя отступника, и в суровости своей он опирался
на слова Евангелия: Если правый глаз твой соблазняет
тебя, вырви его. Хотя юный Бернар подобной непреклон-
ностью не отличался, тем не менее вероотступничество
брата представлялось ему позорным пятном на семейной
чести, что, естественно, повлекло за собой охлаждение
братских чувств.

Прежде чем решить, как он будет вести себя с бра-
том, прежде чем вручить рекомендательные письма, надо
было подумать о том, как пополнить пустой кошелек, и с
этим намерением Мержи, выйдя из гостиницы, направил-
ся к мосту Сен-Мишель, в лавочку ювелира,— тот задо-
лжал его семейству известную сумму, а у Мержи была
доверенность на ее получение.

При входе на мост он столкнулся с щегольски одеты-
ми молодыми людьми,— молодые люди держались за
руки и загораживали почти весь и без того узкий проход
между двумя рядами бесчисленных лавчонок и мастер-
ских, закрывавших вид на реку. За господами шли лакеи,
каждый из которых нес длинную обоюдоострую шпагу в
ножнах, именуемую дуэлью, и кинжал с такой широкой
чашкой, которая в случае чего могла заменить щит. По
всей вероятности, молодые люди решили, что им тяжело
нести это оружие, а быть может, им хотелось показать,
как богато одеты у них лакеи.

Постум

Трудненько вам добраться до него.

Я к и м о

Супруга ваша труд мне облегчила.

Шекспир. Цимбелин (англ.).
Молодые люди, должно полагать, были сегодя в ду-
хе,— по крайней мере, они все время хохотали. Если ми-
мо них проходила хорошо одетая дама, они кланялись ей
с почтительной дерзостью. Иным из этих вертопрахов до-
ставляло удовольствие грубо толкать именитых граждан
в черных плащах, и те шарахались от них, шепотом по-
сылая проклятия нахальным придворным. Только один из
всей компании шел, понурив голову, и, видимо, не прини-
мал участия в общих развлечениях.

— Черт бы тебя взял, Жорж! — хлопнув товарища по
плечу, воскликнул один из его спутников.— Что ты такой
скучный? За четверть часа рта не раскрыл. Или ты дал
обет молчания?

При имени «Жорж» Мержи вздрогнул, но что ответил
человек, которого так назвали»— этого он не разобрал.

— Ставлю сто пистолей,— продолжал первый,— что
он влюблен в какую-нибудь недотрогу. Бедняжка! Мне
жаль тебя. Наскочить на неподатливую парижанку — это
уж особое невезенье.

— Сходи к колдуну Рудбеку,— посоветовал другой,—
он тебе даст приворотного зелья.

— Не врезался ли часом наш друг капитан в монаш-
ку? — высказал предположение третий.— Эти черти гуге-
ноты, и обращенные и необращенные, житья не дают
Христовым невестам.

Голос, который Мержи мгновенно узнал, с грустью от-
ветил:

— Стал бы я вешать голову из-за любовных похож-
дений! Нет, дело не в этом,— понизив голос, добавил
он.— Я попросил де Понса передать письмо моему отцу,
де Понс вернулся и сказал, что отец по-прежнему слы-
шать обо мне не хочет.

— Твой отец старого закала,Й- вмешался еще один
молодой человек.— Он из тех гугенотов, которые собира-
лись захватить Амбуаз.

При этих словах капитан Жорж случайно обернулся и
заметил Бернара. Он вскрикнул от изумления и бросился
к нему с распростертыми объятиями. Бернар не задумы-
ваясь протянул ему руки и прижал его к своей груди.
Будь встреча не столь неожиданной, он, пожалуй, попро-
бовал бы напустить на себя холодность, но именно благо-
даря ее нечаянности природа вступила в свои права. Они
встретились, как друзья после долгой разлуки.
Отдав дань объятиям и первым расспросам, капитан
Жорж обернулся к тем из своих приятелей, которые оста-
новились посмотреть на эту сцену.

Господа! — сказал он.— Видите, какая неожи-
данная встреча? Уж вы меня простите, я принужден
вас покинуть, мне хочется побеседовать с братом: ведь
мы с ним лет семь не видались.

Ну нет, нелегкая тебя побери, лучше и не думай.
Обед заказан, и ты должен с нами отобедать.

Молодой человек говорил это, а сам держал Жоржа
за плащ.

— Бевиль прав,— молвил другой,— мы тебя не
отпустим.

Да что ты дурака валяешь? — продолжал Бе-
виль.— Твой брат тоже с нами отобедает. Вместо одного
доброго собутыльника у нас будет два, только и всего.

— Извините, пожалуйста,— заговорил Бернар,— но
у меня сегодня много дел. Мне нужно передать письма...

— Завтра передадите.

— Нет, я непременно должен доставить их сегодня...
А потом, — улыбаясь слегка сконфуженной улыбкой,
добавил Бернар,— по правде говоря, я без денег, мне
нужно еще их достать...

— Вот так отговорка! — воскликнули все вдруг.—
Вместо того, чтобы пообедать с истинными христианами,
идти занимать у евреев? Мы этого не допустим.

— Глядите, дружище,— хвастливо тряхнув длинным
шелковым кошельком, привязанным к поясу, сказал Бе-
виль.— Возьмите меня к себе в казначеи. Последние две
недели мне лихо везло в кости.

— Идем, идем! Чего мы тут стоим? Идем обедать к
Мавру! — закричали другие.

Капитан обратился к своему брату, все еще пребы-
вавшему в нерешимости:

— Да успеешь ты передать письма! А деньги у меня
есть. Идем с нами. Посмотришь, как живут в Париже.

Бернар согласился. Брат познакомил его по очереди
со своими приятелями:

— Барон де Водрейль, шевалье де Ренеи, виконт де
Бевиль и т. д.

Они наговорили своему новому знакомому уйму при-
ятных слов, и Бернару пришлось со всеми по очереди це-
ловаться. Последним сжал его в объятиях Бевиль.
— Эге-ге! — воскликнул он.— Прах меня побери! Да
от вас, приятель, попахивает еретиком. Ставлю золотую
цепь против одной пистоли, что вы протестант.

— Вы правы, милостивый государь, я протестант, но
только не такой, каким бы следовало быть.

— Я гугенота из тысячи узнаю! Шут их возьми, этих
господ протестантов! Какой важный вид они на себя на-
пускают, когда речь заходит об их вере!

— Мне кажется, о таких вещах шутя говорить
нельзя.

- Господин де Мержи прав,— сказал барон де Во-
дрейль.— А вот вы, Бевиль, когда-нибудь поплатитесь за
неуместные шутки над предметами священными.

— Вы только посмотрите на этого святого,— сказал
Бернару Бевиль.— По части распутства всех нас за пояс
заткнет, а туда же суется читать наставления!

— Я таков, каков есть,— возразил Водрейль.— Да,
я распутник — я не в силах победить свою плоть, но то,
что достойно уважения, я уважаю.

— А я глубоко уважаю... мою мать,— это единствен-
ная порядочная женщина, которую я знал. Да и потом,
милый мой, что католики, что гугеноты, что паписты, что
евреи, что турки — мне все равно. Меня занимают их
распри не больше, чем сломанная шпора.

— Безбожник! — проворчал Водрейль и, прикрываясь
носовым платком, перекрестил себе рот.

— Надобно тебе знать, Бернар,— заговорил капитан
Жорж,— что среди нас таких спорщиков, как ученейший
Теобальд Вольфстейниус, ты не найдешь. Мы богослов-
ским беседам большого значения не придаем,— слава бо-
гу, у нас есть куда девать время.

ЩишА я думаю, что тебе было бы полезно прислушать-
ся к поучениям просвещенного и достойного пастыря, ко-
торого ты только что назвал,— не без горечи возразил
Бернар.

— Полно, братец! Потом мы еще с тобой, пожалуй, к
этому вернемся. Я знаю, какого ты мнения обо мне... Ну,
все равно... Сейчас не время для таких разговоров...
Я полагаю о себе как о человеке порядочном, и ты в том
рано или поздно уверишься... А пока довольно об этом,
давай веселиться.

Словно для того, чтобы отогнать от себя тягостную
мысль, он провел рукой по лбу.
— Милый мой брат! — тихо сказал Бернар и пожал
ему руку. Жорж ответил Бернару тем же, а потом оба
прибавили шагу и нагнали товарищей.

Из Лувра выходило множество нарядно одетых гос-
под капитан и его друзья почти со всеми здоровались, а
с некоторыми даже целовались. Тут же они представляли
им младшего Мержи, и таким образом Бернар в одну ми-
нуту перезнакомился с целой тьмой знаменитостей. При
этом он узнавал их прозвища (тогда прозвище давалось
каждому заметному человеку), а заодно и некрасивые ис-
тории, которые про них рассказывались.

— Видите этого бледного, желтого советника? -
говорили ему.— Это мессир Ре(ги8 де ПшЬиз*, по-фран-
цузски Пьер Сегье: что бы он ни затеял, он за все горячо
берется и всякий раз добивается своего. Вот маленький
капитан Жох, иначе говоря, Торе де Монморанси. Вот
Бутылочный архиепископ,— этот, пока не пообедает,
сидит на своем муле более или менее прямо. Вот один из
ваших героев, отважный граф де Ларошфуко, по прозва-
нию Капустоненавистник: во время последней войны он
принял сослепу за отряд ландскнехтов злополучные капу-
стные грядки и велел по ним палить.

Меньше чем за четверть часа Бернар узнал имена лю-
бовников почти всех придворных дам, а также число дуэ-
лей, происшедших из-за их красоты. Он понял, что репу-
тация дамы тем прочнее, чем больше из-за нее погибло
людей. Так, например, у г-жи де Куртавель, присяжный
возлюбленный которой убил двух соперников, было
гораздо более громкое имя, нежели у бедной графини де
Померанд, из-за которой произошла только одна пустяч-
ная дуэль, окончившаяся легким ранением.

Внимание Бернара обратила на себя стройностью
своего стана женщина, ехавшая в сопровождении двух
лакеев на белом муле, которого вел под уздцы конюший.
Ее платье, сшитое по последней моде, под тяжестью от-
делки оттягивалось вниз. Вероятно, она была красива.
Известно, что дамы тогда выходили на улицу непременно
в масках. Маска, скрывавшая лицо этой дамы, была чер-
ная, бархатная. Благодаря прорезям для глаз было вид-
но или, скорее, угадывалось, что у нее ослепительной бе-
лизны кожа и синие глаза.

Петр, цели достигающий (лат.).
Завидев молодых людей, она приказала конюшему
ехать медленнее. Бернару даже показалось, что она, уви-
дев незнакомое лицо, пристально на него посмотрела.
При ее приближении перья всех шляп касались земли, а
она грациозно наклоняла голову в ответ на беспрерывные
приветствия выстроившихся шпалерами поклонников.
Когда же она удалялась, легкий порыв ветра приподнял
край ее длинного атласного платья, и из-под платья блес-
нули зарницей туфелька из белого бархата и полоска ро-
зового шелкового чулка.

— Кто эта дама, которой все кланяются? — с любо-
пытством спросил Бернар.

— Уже влюбился! — воскликнул Бевиль.— Впрочем,
тут нет ничего удивительного: гугеноты и паписты — все
влюблены в графиню Диану де Тюржи.

— Это одна из придворных красавиц,— прибавил
Жорж,— одна из самых опасных Цирцей для молодых
кавалеров. Но только, черт возьми, взять эту крепость не
так-то просто.-

— Сколько же из-за нее было дуэлей? — спросил со
смехом Бернар.

- О, она их считает десятками! — отвечал барон де
Водрейль.— Но это что! Как-то раз она сама решилась
драться: послала картель по всей форме одной придвор-
ной даме, которая перебила ей дорогу!

— Басни! — воскликнул Бернар.

— Это уже не первый случай,— заметил Жорж,- -
Она послала госпоже Сент-Фуа картель, написанный по
всем правилам, хорошим слогом,— она вызывала ее на
смертный бой, на шпагах или на кинжалах, в одних со-
рочках, как это водится у записных'3 дуэлистов.

— Я бы ничего не имел против быть секундантом од-
ной из этих дам, чтобы посмотреть, какие они в одних со-
рочках,— объявил шевалье де Ренеи.

— И дуэль состоялась? — спросил Бернар.

— Нет,— отвечал Жорж,— их помирили.

— Он же их и помирил,— сказал Водрейль,— он был
тогда любовником Сент-Фуа.

— Ну уж не ври! Таким же, как ты,— возразил явно
скромничавший Жорж.

— Тюржи — одного поля ягода с Водрейлем,—
сказал Бевиль.— У нее получается мешанина из религии
и нынешних нравов; она собирается драться на дуэли,—
а это, сколько мне известно, смертный грех,— и вместе с
тем ежедневно выстаивает по две мессы.

— Оставь ты меня с мессой в покое! — вскричал Во-
дрейль.

— Ну, к мессе-то она ходит, чтобы показать себя без
маски,— заметил Ренеи.

— По-моему, большинство женщин только за тем и
ходит к мессе,— обрадовавшись случаю посмеяться над
чужой религией, ввернул Бернар.

— А равно и в протестантские молельни,— подхватил
Бевиль.— Там по окончании проповеди тушат свет, и тог-
да происходят такие вещи!.. Ей-ей, мне смерть хочется
стать лютеранином.

— И вы верите этим вракам? — презрительно спро-
сил Бернар.

— Еще бы не верить! Мы все знаем маленького Фе-
рана,— так он ходил в Орлеане в протестантскую мо-
лельню на свидание с женой нотариуса, а уж это такая
бабочка — ммм! У меня от одних его рассказов слюнки
текли. Кроме молельни, ему негде было с ней встречать-
ся. По счастью, один из его приятелей, гугенот, сообщил
ему пароль. Его пускали в молельню, и вы легко можете
себе представить, что в темноте наш общий друг даром
времени не терял.

— Этого не могло быть,— сухо сказал Бернар.

— Не могло? А, собственно говоря, почему?

— Потому что ни один протестант не падет так низко,
чтобы провести паписта в молельню.

Этот его ответ вызвал дружный смех.

— Ха-ха! — воскликнул барон де Водрейль.— Вы
думаете, что, если уж гугенот, значит, он не может быть
ни вором, ни предателем, ни посредником в сердечных де-
лах?

— Он с луны свалился! — вскричал Ренеи.

— Довелись до меня,— молвил Бевиль,— если б мне
нужно было передать писульку какой-нибудь гугенотке, я
бы обратился к их попу.

— Это потому, конечно, что вы привыкли давать по-
добные поручения вашим священникам,— отрезал Бер-
нар.

— Нашим священникам? — побагровев от злости,
переспросил Водрейль.
— Прекратите этот скучный спор,— заметив, что
каждый выпад приобретает остроту обидную, оборвал
спорщиков Жорж.— Не будем больше говорить о хан-
жах, какой бы они ни были масти. Я предлагаю — кто
скажет: «гугенот», или «папист», или «протестант», или
«католик», тот пускай платит штраф

— Я согласен! — воскликнул Бевиль.— Пусть-ка он
угостит нас прекрасным кагором в том трактире, куда мы
идем обедать.

Наступило молчание.

— После того как беднягу Лануа убили под Орлеа-
ном, у Тюржи явных любовников не было,— желая от-
влечь друзей от богословских тем, сказал Жорж.

— Кто осмелится утверждать, что у парижанки мо-
жет не быть любовника? — вскричал Бевиль.— Ведь
Коменж то от нее ни на шаг!

- То-то я гляжу, карапуз Наварет от нее отступил-
ся,— сказал Водрейль.— Он убоялся грозного соперника.

— А разве Коменж ревнив? — спросил капитан.

— Ревнив, как тигр,— отвечал Бевиль.— Он готов
убить всякого, кто посмеет влюбиться в прелестную гра-
финю. Так вот, чтобы не остаться без любовника, придет-
ся ей остановиться на Коменже.

— Кто же этот опасный человек? — спросил Бернар.
Незаметно для себя, он с живым любопытством стал от-
носиться ко всему, что так или иначе касалось графини
де Тюржи.

— Это один из самых славных наших записных,— от-
вечал Ренеи.— Так как вы из провинции, то я вам сейчас
объясню значение этого словца. Записной дуэлист — это
человек безукоризненно светский, человек, который де-
рется, если кто-нибудь заденет его плащом, если в четы-
рех шагах от него плюнут и по всякому другому столь же
важному поводу.

— Как-то раз Коменж привел одного человека на
Пое-о-Клер14,— заговорил Водрейль.— Оба снимают
камзолы, выхватывают шпаги. Коменж спрашивает:
«Ведь ты Берни из Оверни?» А тот говорит: «Ничуть не
бывало. Зовут меня Вилькье, я из Нормандии». А Ко-
менж ему: «Вот тебе раз! Стало быть, я обознался. Но
уж коли я тебя вызвал, все равно нужно драться». И он
его за милую душу прикончил.

Тут все стали приводить примеры ловкости и задири-
стости Коменжа. Тема оказалась неисчерпаемой, и разго-
вору им хватило на все продолжение пути до трактира
Мавр, стоявшего за чертой города, в глубине сада, по-
близости от того места, где с 1564 года строился дворец
Тюильри. В трактире собрались дворяне, друзья и хоро-
шие знакомые Жоржа, и за стол села большая компания.

Бернар, оказавшийся рядом с бароном де Водрейлем,
заметил, что барон, садясь за стол, перекрестился и с за-
крытыми глазами прошептал какую-то особенную мо-
литву

-	Ьапз Эео, рах гМ», за1и1ет деГипсБз, е! Ьеа1а
сшсега \чг§1п1з Мапае риае рог1ауегип! ае1егт Ра1-
пз РПшт! *.

-	Вы знаете латынь, господин барон?— спросил
Бернар.

— Вы слышали, как я молился?

— Слышал, но, смею вас уверить, решительно ничего
не понял.

— Откровенно говоря, я латыни не знаю и даже не
знаю толком, о чем в этой молитве говорится. Меня нау-
чила ей моя тетка, которой эта молитва всегда помогала,
и на себе я уже не раз испытал благотворное ее действие.

— Мне думается, это латынь католическая, нам, гуге-
нотам, она непонятна.

— Штраф! Штраф! — закричали Бевиль и капитан
Жорж.

Бернар не противился, и стол уставили новым строем
бутылок, не замедливших привести всю компанию в от-
личное расположение духа.

Голоса собеседников становились все громче, Бернар
этим воспользовался и, не обращая внимания на то, что
происходило вокруг, заговорил с братом.

К концу второй смены блюд их а раг!е** был нарушен
перебранкой между двумя гостями.

— Это ложь! — кричал шевалье де Ренеи.

— Ложь? — переспросил Водрейль, и его лицо, и без
того бледное, стало совсем как у мертвеца.

— Я не знаю более добродетельной, более целомуд-
ренной женщины,— продолжал шевалье.

* Хвала господу, мир живущим, спасение души усопшим, блаженно
чрево приснодевы Марии, носившее сына предвечного отца! (Лат.)

** Разговор между собой (лат.).
Водрейль ехидно усмехнулся и пожал плечами. Сей-
час все взоры были обращены на участников этой сцены;
каждый, соблюдая молчаливый нейтралитет, как будто
ждал, чем кончится размолвка.

— Что такое, господа? Почему вы так шумите? —
спросил капитан, готовый, как всегда, пресечь малейшее
поползновение нарушить мир.

— Да вот наш друг шевалье уверяет, будто его лю-
бовница Силери — целомудренная женщина,— хладно-
кровно начал объяснять Бевиль,— а наш друг Водрейль
уверяет, что нет и что он за ней кое-что знает.

Последовавший за этим взрыв хохота подлил масла в
огонь, и Ренеи, бешено сверкая глазами, взглянул на Во-
дрейля и Бьвиля.

— Я могу показать ее письма,— сказал Водрейль.

— Только попробуй!— крикнул шевалье.

— Ну что ж,— сказал Водрейль и злобно усмехнул-
ся.— Я сейчас прочту этим господам одно из ее писем.
Уж верно, они знают ее почерк не хуже меня — ведь я
вовсе не претендую на то, что я единственный, кто имеет
счастье получать от нее записки и пользоваться ее благо-
волением. Вот записка, которую она мне прислала не да-
лее как сегодня.

Он сделал вид, будто нащупывает в кармане письмо.

— Заткни свою лживую глотку!

Стол был широк, и рука барона не могла дотянуться
до шевалье, сидевшего как раз напротив него.

- Я тебе сейчас докажу, что лжешь ты, и ты этим
доказательством подавишься! — крикнул он и швырнул
ему в голову бутылку

Ренеи увернулся и, второпях опрокинув стул, бросил-
ся к стене за шпагой.

Все вскочили: одни — чтобы разнять повздоривших,
другие — чтобы отойти в сторонку.

— Перестаньте! Вы с ума сошли! — крикнул Жорж и
стал перед бароном, который был к нему ближе всех.—
Подобает ли друзьям драться из-за какой-то несчастной
бабенки?

- Запустить бутылкой в голову — это все равно что
дать пощечину,— рассудительно заметил Бевиль.— А ну,
дружок шевалье, шпагу наголо!

— Не мешайте! Не мешайте! Освободите место! — за-
кричали почти все гости.
— Эй, Жано, затвори двери! - лениво проговорил
привыкший к подобным сценам хозяин Мавра.— Чего до-
брого, явится дозор, а от него и господам помеха, и чести
моего заведения урон.

И вы будете драться в таверне, как пьяные ланд-
скнехты? — стараясь оттянуть время, продолжал
Жорж.— Оттожите хоть на завтра.

На завтра так на завтра,— сказал Ренеи и совсем
уж было собрался вложить шпагу в ножны.

— Наш маленький шевалье трусит,— сказал Во-
дрейль.

Тут Ренеи, растолкав всех, кто стоял у него на дороге,
кинулся на своего обидчика. Оба дрались яростно. Но
Водрейль успел тщательно завернуть левую руку
в салфетку и теперь ловко этим пользовался, когда ему
нужно было парировать рубящие удары, а Ренеи не поза-
ботился о том, чтобы принять эту предосторожность, и
при первых же выпадах был ранен в левую руку. Дрался
он, однако ж, храбро и наконец крикнул лакею, чтобы
тот подал ему кинжал. Бевиль, остановив лакея, сказал,
что раз у Водрейля нет кинжала, то и противник не дол-
жен к нему прибегать. Друзья шевалье возразили, прои-
зошел крупный разговор, и дуэль, без сомнения, превра-
тилась бы в потасовку, если бы Водрейль не положил
этому конец: он опасно ранил противника в грудь, и тот
упал. Тогда Водрейль проворно наступил на шпагу Рен-
си, чтобы тот не мог поднять ее, и уже занес над ним
свою шпагу, намереваясь добить раненого. Правила дуэ-
ли допускали подобное зверство.

— Убивать безоружного противника! — воскликнул
Жорж и выхватил у Водрейля шпагу.

Рана, которую Водрейль нанес шевалье, была не
смертельна, но крови он потерял много. Ему натуго пере-
вязали рану салфетками, и во время перевязки он, смеясь
неестественным смехом, бормотал, что поединок еще не
кончен.

Немного погодя явились лекарь и монах; некоторое
время они препирались из-за раненого. Хирург все же
одолел; он приказал доставить больного на берег Сены, а
оттуда довез шевалье в лодке до его дома.

Лакеи уносили перепачканные в крови салфетки, за-
мывали кровавые пятна на полу, а другие тем временем
ставили новые бутылки, на стол. Водрейль тщательно вы-
тер шпагу, вложил ее в ножны, перекрестился, а за-
тем, как ни в чем не бывало, достал из кармана письмо.
Попросив друзей не шуметь, он прочел первую строку, и
ее покрыл громовой хохот собравшихся:

«Мой дорогой! Этот несносный шевалье, который мне
надоел...»

— Уйдем отсюда! — с отвращением сказал брату
Бернар.

Капитан вышел следом за ним. Все внимательно слу-
шали чтение письма, так что их исчезновения никто не
заметил.

Г пава четвертая
ОБРАЩЕННЫЙ

Дон Жуан

Неужели ты за чистую монету
принимаешь то, что я сейчас гово-
рил, и думаешь, будто мои уста
были в согласии с сердцем?

Мольер. Каменный гость.

Капитан Жорж возвратился в город вместе с братом
и привел его к себе. По дороге они и двух слов не сказа-
ли друг другу: они только что явились свидетелями сце-
ны, которая произвела на них тяжелое впечатление, и им
обоим не хотелось сейчас говорить.

Ссора и последовавшая за ней дуэль не по правилам
были для того времени явлением обычным. Обидчивая
чувствительность дворянства приводила всюду во Фран-
ции к роковым последствиям: при Генрихе III и Генри-
хе IV дуэльное бешенство отправляло на тот свет больше
дворян, нежели десятилетняя гражданская война.

Убранство помещения, где жил капитан, носило отпе-
чаток тонкого вкуса. Внимание привыкшего к более
скромной обстановке Бернара прежде всего привлекли
шелковые с разводами занавески и пестрые ковры. Бер-
нар вошел в кабинет, который его брат называл своей
молельней,— слово «будуар» тогда еще не было придума-
но. Дубовая скамеечка с красивой резьбой, мадонна кис-
ти итальянского художника, чаша со святой водой и с
большой веткой букса — все как будто подтверждало,
что эта комната предназначена для благочестивых це-
лей; в то же время обитый черной каймой диван, вене-
цианское зеркало, женский портрет, оружие и музыкаль-
ные инструменты свидетельствовали о более или менее
светских привычках хозяина.

Бернар бросил пренебрежительный взгляд на чашу и
ветку букса — на это печальное напоминание об отступ-
ничестве брата. Низенький лакей принес варенье, конфе-
ты и белое вино — чай и кофе тогда еще не были в ходу:
вино заменяло нашим неприхотливым предкам изыскан-
ные напитки.

Бернар, держа в руке стакан, перебегал глазами с ма-
донны на чашу, с чаши на скамеечку. Затем он глубоко
вздохнул и, взглянув на брата, небрежно раскинувшегося
на диване, сказал:

— А ведь ты настоящий папист! Что бы сказала сей-
час наша матушка'

Эти слова, видимо, задели капитана за живое. Он
сдвинул густые свои брови и сделал рукой такое движе-
ние, словно просил Бернара не затрагивать этого предме-
та, но брат был неумолим:

— Неужели ты и сердцем отрекся от веры, которую
исповедует наша семья, как отрекся устами?

— От веры, которую исповедует наша семья?.. Но
ведь я-то ее никогда не исповедовал!.. Чтобы я... чтобы я
поверил той лжи, которой учат ваши гнусавые проповед-
ники?.. Чтобы я...

Ну, конечно, куда приятнее верить в чистилище, в
таинство исповеди, в непогрешимость папы! Куда лучше
преклонять колена перед пыльными сандалиями капуци-
на! Скоро ты каждый раз, садясь обедать, будешь читать
молитву барона де Водрейля!

— Послушай, Бернар: я ненавижу всякие споры, а
тем более споры о религии, но рано или поздно мне все
равно пришлось бы с тобой объясниться, и коль скоро мы
об этом заговорили, так уж давай выскажем друг другу
все. Я буду с тобой откровенен.

— Значит, ты не веришь дурацким выдумкам
папистов?

Капитан пожал плечами и, спустив ногу на пол, звяк-
нул одною из своих широких шпор.

— Паписты! Гугеноты! И тут и там суеверие. Я не
умею верить в то, что моему разуму представляется неле-
постью. Наши литании, ваши псалмы — одна бессмысли-
ца стоит другой. Вот только,— с улыбкой прибавил он,—
в наших церквах бывает иногда хорошая музыка, а у
вас. — заткни уши, беги вон. '

— Нечего сказать, существенное преимущество твоей
веры! Есть из-за чего в нее переходить!

— Не называй эту веру моей, я не верю ни во что.
С тех пор как я научился мыслить самостоятельно, с тех
пор как мой разум идет своей дорогой...

— Но...

— Не надо мне никаких проповедей. Я знаю заранее,
что ты мне будешь говорить. У меня тоже были свои
надежды, свои страхи. Ты думаешь, я не делал огромных
усилий, чтобы сохранить отрадные суеверия моего дет-
ства? Я перечел всех наших богословов — я искал у них
разрешения обуревавших меня сомнений, но сомнения
мои после этого только усилились. Словом, я не мог, я не
могу больше верить. Вера — это драгоценный дар, и мне
в нем отказано, но я ни за что на свете не стал бы ли-
шать его других.

— Мне жаль тебя.

— Ну что ж, по-своему ты прав... Когда я был про-
тестантом, я не верил проповедям; когда же я стал като-
ликом, я не уверовал в мессу. Да и потом, разве ужасов
гражданской войны, черт бы ее побрал, не достаточно
для того, чтобы искоренить самую крепкую веру?

— Эти ужасы — дело людских рук, их творили люди,
извратившие слово божие.

— Ты повторяешь чужие слова, и, представь себе,
они меня не убеждают. Я не понимаю вашего бога, я не
могу его понять... А если бы я в него верил, то, как гово-
рит наш друг Жодель, постольку поскольку.

— Раз ты к обеим религиям равнодушен, зачем же ты
отрекся от одной из них и этим так огорчил и родных и
друзей?

— Я чуть не двадцать писем послал отцу, я хотел
объяснить ему мои побуждения и оправдаться перед ним,
но он бросал их в печку не читая, он обходился со
мной, как с великим преступником.

— Мы с матушкой не одобряли крайней его сурово-
сти. Если б не его приказания

— В первый раз слышу. Ну, уж теперь поздно. Меня
вот что толкнуло на этот необдуманный шаг,— вторично
я бы его, конечно, не совершил...

— То-то же! Я был уверен, что ты раскаиваешься.
— Раскаиваюсь? Нет. Я же ничего плохого не сделал.
Когда ты еще учил в школе латынь и греческий, я уже
надел латы, повязал белый шарф15 и пошел на нашу пер-
вую гражданскую войну. Ваш принц-карапузик, из-за ко-
торого вы допустили столько ошибок, ваш принц Конде
уделял вам только то время, которое у него оставалось от
любовных похождений. Меня любила одна дама — принц
попросил меня уступить ее ему. Я не согласился, он сде-
лался моим ярым врагом. Он задался целью во что бы то
ни стало сжить меня со свету.

Красавчик-карапузик принц
С милашками лизаться любит.

И он еще смел указывать на меня фанатически веру-
ющим католикам как на олицетворение распутства
и неверия! У меня была только одна любовница, и я
не изменял ей. Что касается неверия... так ведь я же
никого не соблазнял! Зачем тогда объявлять мне войну?

— Никогда бы я не поверил, что принц способен на
такую низость.

— Он умер, и вы сделали из него героя. Так всегда
бывает на свете. Он был человек не без достоинств,
умер смертью храбрых, я ему все простил. Но при жиз-
ни он был могуществен, и если такой бедный дворянин,
как я, осмеливался ему перечить, он уже смотрел на не-
го как на преступника.

Капитан прошелся по комнате, а затем продолжал,
волнуясь все более и более:

— На меня сейчас же накинулись все пасторы, все
ханжи, какие только были в войске. Я так же мало об-
ращал внимания на их лай, как и на их проповеди. Один
из приближенных принца, чтобы подольститься к нему,
при всех наших полководцах обозвал меня потаскуном.
Я ему дал пощечину, а потом убил на дуэли. В нашем
войске ежедневно бывало до десяти дуэлей, и воена-
чальники смотрели на это сквозь пальцы. Мне же дуэль
с рук не сошла,— принц решил расправиться со мной в
назидание всему войску. По просьбе высоких особ, в том
числе — к чести его надо сказать — по просьбе адмира-
ла меня помиловали. Однако ненависть ко мне принца
не была утолена. В сражении под Жизнейлем я коман-
довал отрядом конных пистолетчиков. Я первым бро-
сался в бой, мои латы погнулись в двух местах от арке-
бузных выстрелов, мою левую руку пронзило копье —
все это доказывало, что я себя не берег. Под моим на-
чалом было не более двадцати человек, а против нас был
брошен целый батальон королевских швейцарцев. Принц
Конде приказывает мне идти в атаку... я прошу у него два
отряда рейтаров... а он... он называет меня трусом!

Бернар встал и взял брата за руку. Капитан, гневно
сверкая глазами, снова заходил из угла в угол.

— Он назвал меня трусом при всей этой знати в зо-
лоченых доспехах,— продолжал Жорж,— а несколько
месяцев спустя под Жарнаком знать взяла да и бросила
принца, и он был убит. После того как он меня оскор-
бил, я решил, что мне остается одно: пасть в бою. Я дал
себе клятву, что если я по счастливой случайности уце-
лею, то никогда больше не обнажу шпаги в защиту та-
кого несправедливого человека, как принц, и ударил на
швейцарцев. Меня тяжело ранили, вышибли из седла,
и тут бы мне и конец, но мне спас жизнь дворянин, со-
стоявший на службе у герцога Анжуйского,— этот ша-
лый Бевиль, с которым мы сегодня вместе обедали, и
представил меня герцогу. Со мною обошлись милостиво.
Я жаждал мести. Меня обласкали и, уговаривая посту-
пить на службу к моему благодетелю, герцогу Анжуй-
скому, привели следующий стих:

Отпе зо1ит ГогН ра(па ез1, и< р!зс1Ьиз аециог*.

Меня возмущало то, что протестанты призывают
иноземцев напасть на нашу родину... Впрочем, я тебе
сейчас открою единственную причину, заставившую ме-
ня перейти в иную веру. Мне хотелось отомстить, и я
стал католиком в надежде встретиться с принцем Кон-
де на поле сражения и убить его. Но мой долг уплатил
за меня один негодяй... Это было до того отвратитель-
но, что я забыл про свою ненависть к принцу... Его,
окровавленного, отдали на поругание солдатам. Я вы-
рвал у них его тело и прикрыл своим плащом. Но я
уже к этому времени связал свою судьбу с католиками.
Я командовал у них эскадроном, я уже не мог уйти от
них. Но я рад, что мне удалось, по-видимому, оказать не-
которые услуги моим бывшим единоверцам: я, сколько
мог, старался смягчить жестокости религиозной войны

Храброму, как для рыбы — море, любая земля — родина (лат.).
и имел счастье спасти жизнь кое-кому из моих прежних
друзей.

— Оливье де Басвиль всюду говорит, что он обязан
тебе жизнью.

- Ну так вот: стало быть, я католик, - более спо-
койным тоном заговорил Жорж.— Религия как религия.
С католическими святошами ладить легко. Посмотри на
эту красивую мадонну. Это портрет итальянской курти-
занки. Ханжи приходят в восторг от моей набожности
и крестятся на мнимую богоматерь. С ними куда легче
сторговаться, нежели с нашими пасторами,— это уж ты
мне поверь. Я живу, как хочу, и лишь время от време-
ни делаю весьма незначительные уступки черни. От ме-
ня требуется, чтобы я ходил в церковь? Я и хожу кое-
когда, чтобы посмотреть на хорошеньких женщин. Надо
иметь духовника? Ну уж это дудки! У меня есть слав-
ный францисканец, бывший конный аркебузир, и он за
одно экю не только выдаст мне свидетельство об отпу-
щении грехов, но еще и передаст от меня любовные
записки своим очаровательным духовным дочерям. Черт
побери! Да здравствует месса!

Бернар не мог удержаться от улыбки.

— На, держи, вот мой молитвенник,— сказал капи-
тан и бросил Бернару книгу в красивом переплете и в
бархатном футляре с серебряными застежками.— Этот
часослов стоит ваших молитвенников.

Бернар прочитал на корешке: Придворный часослов.

— Прекрасный переплет! — с презрительным видом
сказал он и вернул книгу.

Капитан раскрыл ее и, улыбаясь, снова протянул
Бернару. Тот прочел на первой странице: Повесть о пре-
ужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэ-
ля, сочиненная магистром Алькофрибасом, извлекате-
лем квинтэссенции.

— Вот это книга так книга! — со смехом воскликнул
капитан.— Я отдам за нее все богословские трактаты из
женевской библиотеки.

— Автор этой книги был, говорят, человеком очень
знающим, однако знания не пошли ему на пользу.

Жорж пожал плечами.

— Ты сначала прочти, Бернар, а потом будешь
судить.

Бернар взял книгу и, немного помолчав, сказал:
— Обидеться ты 'был, конечно, вправе, но мне до-
садно, что чувство обиды заставило тебя совершить по-
ступок, в котором ты рано или поздно раскаешься.

Капитан опустил голову и, уставив глаза в ковер,
казалось, внимательно рассматривал рисунок.

— Сделанного не воротишь,— подавив вздох, прого-
ворил он.— А может, я все-таки когда-нибудь вновь
обращусь в протестантскую веру,— уже более веселым
тоном добавил он.— Ну, довольно! Обещай не говорить
со мной больше о таких скучных вещах.

— Я надеюсь, что ты сам к этому придешь без моих
советов и уговоров.

— Возможно. А теперь поговорим о тебе. Что ты
намерен делать при дворе?

— У меня есть рекомендательные письма к адмира-
лу, я думаю, что он возьмет меня к себе на службу, и я
проделаю с ним поход в Нидерланды.

— Затея никчемная. Если дворянин храбр и если
у него есть шпага, то ему незачем так, здорово живешь,
идти к кому-то в услужение. Вступай лучше доброволь-
цем в королевскую гвардию, если хочешь — в мой лег-
коконный отряд. Ты будешь участвовать в походе, как
и все мы, под знаменем адмирала, но, по крайней мере,
не будешь ничьим лакеем.

— У меня нет ни малейшего желания вступать в ко-
ролевскую гвардию,— это противно моей душе. Служить
солдатом в твоем отряде я был бы рад, но отец хочет,
чтобы первый свой поход я проделал под непосредствен-
ным начальством адмирала.

Узнаю вас, господа гугеноты! Проповедуете еди-
нение, а сами держите камень за пазухой.

— То есть как?

— А так: король до сих пор в ваших глазах тиран,
Ахав, как называют его ваши пасторы. Да нет, он даже
и не король — он узурпатор, после смерти Людовика
Тринадцатого16 король во Франции — Гаспар Первый.

— Плоская шутка!

— В конце концов, будешь ли ты на службе у стари-
ка Гаспара или у герцога Гиза — это безразлично. Ша-
тильон — великий полководец, он научит тебя воевать.

— Его уважают даже враги.

— А все-таки ему повредила история с пистолетным
выстрелом.
-	Он же доказал свою невиновность. Да и вся
жизнь Шатильона опровергает слухи о том, что он был
соучастником подлого убийцы Польтро.

— А ты знаешь латинское изречение: ЕесН сш
рго(иП?* Если б не этот пистолетный выстрел, Орлеан
был бы взят.

— В католической армии одним человеком стало
меньше, только и всего.

-	Да, но каким человеком! Разве ты не слыхал двух
дрянных стишков, которые, однако, стоят ваших псал-
мов?

Пока гизары не переведутся,
Мере во Франции всегда найдутся ''

— Детские угрозы, не более того. Если бы я сей-
час стал перечислять все преступления гизаров, ох и
длинная вышла бы ектенья! Будь я королем, то для вос-
становления во Франции мира я бы велел посадить всех
Гизов и Шатильонов в добротный кожаный мешок, на-
крепко завязать его и зашить, а затем с железным гру-
зом в сто тысяч фунтов, чтобы ни один не убежал, бро-
сить в воду. И еще кое-кого я бы с удовольствием по-
бросал в мешок.

— Хорошо, что ты не французский король.

Затем разговор принял более веселый оборот. О по-
литике больше уже не говорили, равно как и о богосло-
вии, братья теперь рассказывали друг другу о всяких
мелких происшествиях, случившихся с ними после того,
как они расстались Бернар в припадке откровенности
поведал брату свое приключение в гостинице Золотой
лев. Жорж смеялся от души и подшучивал над братом
и по поводу пропажи восемнадцати экю и по поводу
пропажи знатного солового коня.

В ближайшей церкви заблаговестили.

— Пойдем, черт возьми, послушаем проповедь! —
вскричал капитан. Я убежден, что тебя это позабавит.

— Покорно благодарю, но я еще пока не намерен
обращаться в другую веру.

— Пойдем, милый, пойдем, сегодня должен пропо-
ведовать брат Любен. Этот францисканец до того смеш-
но толкует о религии, что люди валят на его проповеди

Совершил тот, кому это было на руку? (Лат.).
толпами. Да и потом} нынче весь двор будет у святого
Иакова,— стоит посмотреть.4

— А графиня де Тюржи там будет? И без маски?

— Ну еще бы, как же ей не быть! Если ты жела-
ешь вступить в ряды ее вздыхателей, то не забудь,
когда будешь уходить, стать у двери и подать ей святой
воды. Вот еще один премилый обряд католической ре-
лигии. Боже мой! Сколько я, предлагая святой воды,
пожал прелестных ручек, сколько передал любовных
записок!

— Святая вода вызывает во мне такое неодолимое
отвращение, что я, кажется, ни за что на свете одного
пальца бы в нее не окунул.

Капитан расхохотался. Затем оба надели плащи
и отправились в церковь св. Иакова, где уже собралось
многолюдное и приятное общество.

Глава пятая

ПРОПОВЕДЬ

Горластый, мастак отбарабанить -
часы, отжарить мессу и отвалять
вечерню,— одним словом, самый
настоящий монах из всех, какими
монашество когда-либо монашест-
веннейше омонашивалось.

Рабле

Когда капитан Жорж и его брат шли по церкви в
поисках более удобного, поближе- к проповеднику, ме-
ста, их слух поражен был долетавшими из ризницы
взрывами хохота. Войдя туда, они увидели толстяка
с веселым и румяным лицом, в одежде францисканского
монаха. Он оживленно беседовал с кучкой нарядно оде-
тых молодых людей.

— Ну, ну, дети мои, шевелите мозгами! — говорил
он.— Дамам невтерпеж. Скорей дайте мне тему!

— Расскажите о том, как дамы водят за нос своих
мужей,— сказал молодой человек, которого Жорж сей
же час узнал по голосу,— то был Бевиль.

— Что и говорить, мой мальчик, мысль богатая,
да что мне остается прибавить к тому, что уже сказал
в своей проповеди понтуазский проповедник? Он воск-
ликнул: «Сейчас я наброшу свою камилавку на голову
той из вас, которая особенно много наставила мужу ро-
гов!» После этого женщины, все до одной, словно защи-
щаясь от удара, прикрыли головы рукой или же наки-
нули покрывало.

— Отец Любен! — обратился к нему еще один моло-
дой человек.— Я пришел только ради вас. Расскажите
нам сегодня что-нибудь поигривей. Поговорите о лю-
бовном грехе: он теперь особенно распространен.

— Распространен! Да, господа, среди вас он распро-
странен,— ведь вам всего двадцать пять лет,— а мне
стукнуло пятьдесят. В моем возрасте о любви не гово-
рят. Я уж позабыл, какой такой этот грех.

— Не скромничайте, отец Любен. Вы и теперь не
хуже, чем прежде, можете об этом рассуждать. Кто-кто,
а уж мы-то вас знаем!

— Поговорите-ка о любострастии,— предложил Бе-
виль.— Все дамы сойдутся на том, что вы в этой области
знаток.

Францисканец в ответ на эту шутку хитро подмиг-
нул, и в его прищуре лучились гордость и удовольствие,
которое он испытывал оттого, что ему приписывают по-
рок, присущий людям молодым.

— Нет, об этом мне нет смысла говорить в пропо-
веди, а то придворные красавицы увидят, что я слиш-
ком по этой части строг, и перестанут ходить ко мне
исповедоваться. А, по совести, если б я и стал обличать
этот грех, то лишь для того, чтобы доказать, что люди
обрекают себя на вечную муку... ради чего?.. Ради ми-
нутного удовольствия.

— Как же быть?.. А, вот и капитан! Ну-ка, Жорж,
придумай нам тему для проповеди! Отец Любен обещал
сказать проповедь, какую мы ему присоветуем.

— Какую угодно,— сказал монах,— но только ду-
майте скорей, черт бы вас подрал! Мне давно пора быть
на кафедре

— Ах, чума вас возьми, отец Любен! Вы ругаетесь
не хуже короля! — вскричал капитан.

— Бьюсь об заклад, что в проповедь он не вставит
ни единого ругательства,— сказал Бевиль.

— А почему бы и не ругнуться, коли припадет охо-
та? — расхрабрился отец Любен.

— Ставлю десять пистолей, что у вас не хватит
смелости.

— Десять пистолей? По рукам!
— Бевиль! Я вхожу к тебе в половинную долю,—
объявил капитан.

— Нет, нет,— возразил Бевиль,— я хочу один слу-
пить деньги с честного отца. А если он чертыхнется, то
я, клянусь честью, десяти пистолей не пожалею. Ругань
в устах проповедника стоит десяти пистолей.

— Я вам наперед говорю, что я уже выиграл,— мол-
вил отец Любен.— Я начну проповедь с крепкой ругани.
Что, господа дворяне? Вы воображаете, что, если у вас
на боку рапира, а на шляпе перо, стало быть, вы одни
умеете ругаться? Ну нет, это мы еще посмотрим!

Он вышел из ризницы и мгновение спустя уже очу-
тился на кафедре. Среди собравшихся тотчас воцари-
лась благоговейная тишина.

Проповедник пробежал глазами по толпе, теснив-
шейся возле кафедры,— он явно искал того, с кем толь-
ко что поспорил. Когда же он увидел Бевиля, стоявшего,
прислонясь к колонне, прямо против него, то сдвинул
брови, упер одну руку в бок и гневно заговорил:

— Возлюбленные братья мои! Чтоб вас растак
и разэтак...

Изумленный и негодующий шепот прервал пропо-
ведника или, вернее, заполнил паузу, которую тот сде-
лал нарочно.

— ...не мучили бесы в преисподней,— вдруг елейно
загнусил францисканец,— вам ниспослана помощь:
это — сила, смерть и кровь господа нашего. Мы спасе-
ны и избавлены от ада.

На сей раз его остановил дружный хохот. Бевиль
достал из-за пояса кошелек и в знак проигрыша изо
всех сил, чтобы видел проповедник, тряхнул им.

— И вот вы, братья мои, уже возликовали, не так
ли? — с невозмутимым видом продолжал отец Любен.—
Мы спасены и избавлены от ада. «Какие прекрасные
слова! — думаете вы.— Теперь нам остается только сло-
жить ручки и веселиться. Этого гадкого адского пламе-
ни нам бояться нечего. Правда, есть еще огнь чистили-
ща, ну да это все равно что ожог от свечки, его можно
залечить мазью из десятка месс. А коли так — давай
жрать, пить, путаться с девками!»

О закоренелые грешники! Вот вы как рассчитали!
Ну а я, брат Любен, говорю вам: считали вы, считали,
да и просчитались!
Стало быть, вы воображаете, господа еретики, гуге-
нотствующие гугеноты, вы воображаете, что спаситель
наш изволил взойти на крест ради вашего спасения?
Нашли какого дурака! Нет уж, держите карман шире!
Стал бы он из-за такой сволочи проливать свою святую
кровь! Это все равно что, извините за выражение,
метать бисер перед свиньями. А спаситель наш, как
раз наоборот, метал свиней перед бисером: ведь бисер-
то находится в море, а спаситель наш ввергнул в море
две тысячи свиней. Е1 еззе 1гпре1и аЫП 1о<пз §гех ргае-
серз 1п таге’'. Счастливого пути, господа свиньи! Вот
бы всем еретикам последовать за вами!

Тут оратор закашлялся, обнял взором слушателей и
насладился впечатлением, какое произвело на верующих
его красноречие. А засим продолжал:

— Итак, господа гугеноты, обращайтесь в нашу ве-
ру, да не мешкайте, а иначе... а иначе вам пропадать!
Вы не спасены и не избавлены от ада. Стало быть, по-
кажите вашим молельням пятки, и да здравствует
месса!

А вы, возлюбленные мои братья католики, вы уж
потираете руки и облизываете пальчики при мысли о
преддверии рая? Положа руку на сердце, скажу вам,
братья мои: от королевского двора, где вам живется,
как в раю, до рая дальше (даже если идти прямиком),
чем от ворот Сен-Лазар до ворот Сен-Дени.

Вас спасли и избавили от ада сила, смерть и кровь
господа... Да, в том смысле, что вы очищены от перво-
родного греха, с этим я согласен. Но смотрите, как бы
вас снова не сцапал сатана! Предостерегаю вас: СйсиИ
циагепз циет беуоге!* **.

О возлюбленные братья мои! Сатана — фехтоваль-
щик искусный, он и Жану Большому, и Жану Малень-
кому, и Англичанину — всем нос утрет. Истинно гово-
рю вам: оч силен в нападении.

Как скоро мы сменим детские наши платьица на
штаны, то есть как скоро мы приходим в тот возраст,
когда можно впасть в смертный грех, его превосходи-
тельство сатана уже зовет нас на Пре-о-Клер жизни.
Оружие, которое мы берем с собою туда,— это священ-

* И вот внезапно все стадо бросилось в море (лат.).

** Бродит вокруг и ищет кого бы сожрать (лат.).

ные таинства, а он приносит целый арсенал, то есть на-
ши грехи, каковые служат ему и оружием и доспехами.

Я вижу, как он выходит на место дуэли: на животе
у него Чревоугодие - вот его панцирь; шпоры заменяет
ему Леность; у пояса — Любострастие, это опасная шпа-
га; Зависть — его кинжал; на голове он носит Гордыню,
как латник — шлем; в кармане у него — Скупость, так
что он всегда может воспользоваться ею в случае надоб-
ности; что же касается Гнева купно с поношениями и
тем, что гнев обыкновенно порождает, он держит все
это во рту, из чего вы можете заключить, что он воору-
жен до зубов.

Когда господь бог подает знак к началу, сатана
не обращается к вам, как учтивые дуэлянты: «Милости-
вый государь! Вы уже стали в позицию?» Нет, он бро-
сается на христианина с налету, без всякого предупреж-
дения. Христианин же, заметив, что его сейчас ударят
в живот Чревоугодием, парирует удар Постом.

Тут проповедник отстегнул распятие и для боль-
шей наглядности давай им фехтовать, нанося и парируя
удары,— ни дать ни взять учитель фехтования, показы-
вающий наиболее трудные приемы.

— Сатана после отхода обрушивает на вас сильный
прямой удар Гневом, а затем, прибегнув к обману при
помощи Лицемерия, наносит вам удар с кварты Горды-
ней. Христианин сперва прикрывается Терпением, а за-
тем отвечает на удар Гордыней ударом Смирения. Са-
тана, в бешенстве, колет его сперва Любострастием,
однако ж, видя, что его выпад отпарирован Умерщвле-
нием плоти, стремительно кидается на противника, дает
ему подножку с помощью Лености, ранит его кинжалом
Зависти и в то же время старается поселить в его серд-
це Скупость. Тут христианину нужно твердо стоять на
ногах и смотреть в оба. Труд предохранит его от под-
ножки Лености, от кинжала Зависти — Любовь к ближ-
нему (весьма нелегкий парад, братья мои!). А что каса-
емо поползновений Скупости, то одна лишь Благотвори-
тельность способна от них защитить.

Но, братья мои, если бы на вас напали и с терца и
с кварты и пытались то кольнуть, то рубнуть, многие
ли из вас оказались бы в силах отразить любой удар
такого врага? Я на своем веку видел немало низринутых
бойцов, и вот если боец в это мгновение не прибегнет
к Раскаянию, то он погиб. Сим последним средством
лучше пользоваться до, нежели после. Вы, придворные,
полагаете, что на то, чтобы сказать: грешен, много
времени не требуется. Увы, братья мои! Сколько несча-
стных умирающих хотят произнести: грешен, но успе-
вают они сказать: греш, тут голос у них прерывается:
фюить! — и душу унес черт — ищи теперь ветра в поле!

Брат Любен еще некоторое время упивался собст-
венным красноречием. Когда же он сошел с кафедры,
какой-то любитель изящной словесности заметил, что
его проповедь, длившаяся не более часу, заключала в
себе тридцать семь игр слов и бесчисленное количество
острот вроде тех, какие я приводил. Проповедник заслу-
жил одобрение и католиков и протестантов, и он долго
потом стоял у подножья кафедры, окруженный толпою
подобострастных слушателей, прихлынувших из всех
приделов, чтобы выразить ему свое восхищение.

Во время проповеди Бернар спрашивал несколько
раз, где графиня де Тюржи. Брат тщетно искал ее гла-
зами. То ли прелестной графини вовсе не было в церк-
ви, то ли она скрывалась от своих поклонников в каком-
нибудь темном углу.	>

- Мне бы хотелось,— сказал Бернар, выходя из
цецкви,— чтобы те, кто пришел на эту дурацкую пропо-
вець, послушали сейчас задушевные беседы кого-нибудь
из наших пасторов.

— Вот графиня де Тюржи,— сжав руку Бернара,
шепнул капитан.

Бернар оглянулся и увидел, что под темным порта-
лом мелькнула, как молния, пышно одетая дама, кото-
рую вел за руку белокурый молодой человек, тонкий,
щуплый, с женоподобным лицом, одетый небрежно —
пожалуй, даже подчеркнуто небрежно. Толпа расступа-
лась перед ними с пугливой поспешностью. Этот ее спут-
ник и был грозный Коменж.

Бернар едва успел бросить взгляд на графиню. Он
не мог потом ясно представить себе ее черты, и все же
они произвели на него сильное впечатление. А Коменж
ему страшно не понравился, хотя он и не отдавал себе
отчета — чем именно. Его возмущало, что этот хилый
человечек уже составил себе такое громкое имя.

«Если бы графине случилось полюбить кого-нибудь
в этой толпе, мерзкий Коменж непременно бы его
убил,— подумал Бернар.— Он поклялся убивать всех,
кого она полюбит».

Рука его невольно взялась за эфес шпаги, но он тут
же устыдился своего порыва.

«Мне-то что в конце концов? Как я могу ему зави-
довать, когда я, можно сказать, и не разглядел той
женщины, над которой он одержал победу?»

Тем не менее от этих мыслей ему стало тяжело на
сердце, и всю дорогу от церкви до дома капитана он
хранил молчание.

Когда они пришли, ужин был уже подан. Бернар ел
неохотно и, как скоро убрали со стола, начал собирать-
ся к себе в гостиницу. Капитан согласился отпустить
Бернара с условием, что завтра он переберется к нему.

Вряд ли стоит упоминать о том, что капитан снабдил
своего брата деньгами, конем и всем прочим, а сверх
того — адресом придворного портного и единственного
торговца, у которого, всякий дворянин, желавший
нравиться дамам, мог приобрести перчатки, брыжи
«Сумбур» и башмаки на высоких каблуках со скрипом.

В гостиницу Бернара по совсем уже темным улицам
провожали два лакея его брата, вооруженные шпагами
и пистолетами: дело в том, что после восьми вечера
ходить по Парижу было тогда опаснее, нежели в наше
время по дороге между Севильей и I ранадой.

Глава шестая

ВОЖАК

.Гаску оГ МоНо1к, Ье по! во ЬоМ,
Еог В1скоп Шу таз1ег 1з Ьои^М апд зо!д.

Зйакезреаге. К1п^ К 1 с а г <1 III*

Возвратившись в скромную свою гостиницу, Бернар
де Мержи печальным взором осмотрел потертую и по-
тускневшую ее обстановку. Стоило ему мысленно срав-
нить когда-то давно выбеленные, а теперь закопченные,
потемневшие стены своей комнаты с блестящими шелко-
выми обоями помещения, откуда он только что ушел;
стоило ему вспомнить красивую мадонну и сопоставить

* Сбавь спеси, Джон Норфольк, сдержи свой язык:
Знай, куплен и предан хозяин твой Дик.

Шекспир. Король Ричард III (англ.).
ее с висевшим у него на стене облупившимся изображе-
нием святого, и в душу к нему закралась нехорошая
мысль. Роскошь, изящество, благосклонность дам, ми-
лости короля и множества других соблазнительных ве-
щей — все это Жорж приобрел ценой одного-единствен-
ного слова, которое так легко произнести: важно, чтобы
оно изошло из уст, а в душу никто заглядывать не ста-
нет. Ему тотчас пришли на память имена протестантов-
вепоотступников, окруженных почетом. А так как дьявол
всегда тут как тут, то Бернару припомнилась притча
о блудном сыне, но только заключение вывел он из нее
престранное: обращенному гугеноту возрадуются более,
чем никогда не колебавшемуся католику.

Одна и та же мысль, принимавшая разные формы и
приходившая ему в голову как бы помимо его воли,
осаждала его и в то же время вызывала у него отвраще-
ние. Он взял женевского издания Библию, ранее при-
надлежавшую его матери, и начал читать. Когда же чте-
ние несколько успокоило его, он отложил книгу. Перед
самым сном он поклялся не оставлять веры отцов своих
до конца жизни.

Несмотря на чтение и на клятву, сны его отражали
приключения минувшего дня. Ему снились шелковые
пурпурные занавески, золотая посуда, затем опрокину-
тые столы, блеск шпаг, кровь, смешавшаяся с вином.
Затем ожила нарисованная мадонна,— она вышла из
рамы и начала перед ним танцевать. Он силился запе-
чатлеть в памяти ее черты и вдруг заметил, что на ней
черная маска. А эти синие глаза, эти две полоски белой
кожи, выглядывавшие в прорези!.. Внезапно шнурки у
маски развязались, показался небесной красоты лик, но
очерк его расплывался,— это напоминало отражение
нимфы в тронутой рябью воде. Бернар невольно опу-
стил глаза, но тотчас поднял их и больше уже никого
не увидел, кроме грозного Коменжа с окровавленной
шпагой в руке

Он встал спозаранку, велел отнести свои нетяжелые
вещи к брату, отказался осматривать вместе с ним до-
стопримечательности города и пошел один во дворец
Шатильонов передать письмо от отца.

Двор был запружен слугами и лошадьми, и Мержи
еле протиснулся к обширной прихожей, где было полно
конюхов и пажей, вооруженных только шпагами и тем
не менее составлявших надежную охрану адмирала.
Привратник в черной одежде, пробежав глазами по кру-
жевному воротнику Мержи и по золотой цепи, которую
дал ему надеть Жорж, без всяких разговоров провел его
в галерею, где в это время находился адмирал. Более
сорока вельмож, дворян и евангелических священников,
приняв почтительные позы, с непокрытыми головами
стояли вокруг адмирала. Адмирал одет был чрезвычай-
но скромно, во все черное. Он был высокого роста, слег-
ка сутулился, тяготы войны прорезали на его лбу с за-
лысинами больше морщин, нежели годы. Длинная седая
борода спускалась ему на грудь. Щеки, впалые от при-
роды, казались еще более впалыми из-за раны, глубокий
след которой едва прикрывали длинные усы. В бою
под Монконтуром пистолетный выстрел пробил ему щеку
и вышиб несколько зубов. Выражение лица его было
не столько сурово, сколько печально. Про него говорили,
что после смерти отважного Дандело'8 он ни разу не
улыбнулся. Он стоял, опершись на стол, заваленный
картами и планами, среди которых возвышалась толстая
Библия ин-кварто. На картах и бумагах были разброса-
ны зубочистки, напоминавшие о его привычке, над кото-
рой часто посмеивались. За столом сидел секретарь,
углубившийся в писание писем, которые он потом пере-
давал адмиралу на подпись.

При виде великого человека, в глазах своих едино-
верцев стоявшего выше короля, ибо он объединял в
одном лице героя и святого, Мержи преисполнился бла-
гоговения и, приблизившись к нему, невольно преклонил
одно колено. Адмирал, озадаченный и возмущенный
таким необычным почитанием, сделал ему знак встать и
с некоторой досадой взял у восторженного юноши
письмо. Прежде всего он взглянул на печать.

— Это от моего старого товарища, барона де Мер-
жи,— сказал он.— А вы, молодой человек, удивительно
на него похожи,— уж верно, вы его сын.

— Господин адмирал! Если бы не преклонный воз-
раст, мой отец не преминул бы лично засвидетельство-
вать вам свое почтение.

— Господа! — прочтя письмо, обратился к окружа-
ющим Колиньи.— Позвольте вам представить сына ба-
рона де Мержи — он проехал более двухсот миль толь-
ко для того, чтобы примкнуть к нам. Как видно, для по-
хода во Фландрию у нйс не будет нужды в добровольцах.
Господа! Надеюсь, вы полюбите этого молодого челове-
ка. К его отцу вы все питаете глубочайшее уважение.

При этих словах человек двадцать бросились обни-
мать Мержи и предлагать ему свои услуги.

— Вы уже побывали на войне, друг мой Бернар? —
спросил адмирал.— Аркебузную пальбу слышали?

Мержи, покраснев, ответил, что еще не имел счастья
сражаться за веру.

— Вы должны радоваться, молодой человек, Что вам
не пришлось проливать кровь своих сограждан,— строго
сказал Колиньи.— Слава богу,— добавил он со вздо-
хом,— гражданская война кончилась, верующим стало
легче, так что вы счастливее нас: вы обнажите шпагу
только против врагов короля и отчизны.

Положив молодому человеку руку на плечо, он про-
должал:

— Вы свой род не посрамите, в этом я убежден.
Прежде всего я исполню желание вашего отца: вы буде-
те состоять в моей свите. Когда же мы столкнемся с ис-
панцами, постарайтесь захватить их знамя — вас произ-
ведут в корнеты, и вы перейдете в мой полк.

-- Клянусь,— с решительным видом воскликнул
Мержи,— что после первой же схватки я буду корнетом,
или мой отец лишится сына!

— Добро, храбрый мой мальчик! Ты говоришь, как
когда-го говорил твой отец.

Адмирал подозвал своего интенданта.

— Вот мой интендант, Самюэль. Если тебе понадо-
бятся деньги на экипировку, обратись к нему.

Интендант изогнулся в поклоне, но Мержи поблаго-
дарил и отказался.

— Мой отец и мой брат ничего для меня не жале-
ют,— объявил он.

Ваш брат?.. Капитан Жорж Мержи, тот самый,
который еще в первую войну отрекся от нашей веры?

Мержи понурил голову; губы его шевелились без-
звучно.

— Он храбрый солдат,— продолжал адмирал,— но
что такое смелость, если у человека нет страха божьего?
Молодой человек! У вас в семье есть пример, достой-
ный подражания, и есть пример, недостойный подража-
ния.	;
— Мне послужит образцом доблесть моего брата...
а не его измена.

- Ну, Бернар, приходите ко мне почаще и считайте
меня своим другом. Здесь, в Париже, легко сбиться
с пути истинного, но я надеюсь скоро отправить вас туда,
где перед вами откроется возможность покрыть себя
славой.

Мержи почтительно наклонил голову и замешался в
толпу приближенных.

— Господа!— возобновив разговор, прерванный
появлением Мержи, сказал Колиньи.— Ко мне отовсюду
приходят добрые вести. Руанские убийцы наказаны...

— А тулузские — нет,— перебил его старый пастор
с мрачным лицом фанатика.

— Вы ошибаетесь. Я только что получил об этом
известие. Кроме того, в Тулузе учреждена смешанная
комиссия'9. Его величество каждый день предъявляет
нам все новые и новые доказательства, что правосу-
дие — одно для всех.

Старый пастор недоверчиво покачал головой.

Какой-то седобородый старик в черном бархатном
одеянии воскликнул:

— Да, его правосудие для всех одно! Карл и его до-
стойная мамаша были бы рады свалить одним ударом
Шатильонов, Монморанси и Гизов!

— Выражайтесь почтительнее о короле, господин де
Бонисан,— строго заметил Колиньи.— Пора, пора за-
быть старые счеты! Нам не к лицу подавать повод для
разговоров о том, что католики ревностнее нас соблюда-
ют заповедь Христову — прощать обиды.

— Клянусь прахом моего отца, это им легче сделать,
чем нам,— пробормотал Бонисан.— Двадцать три моих
замученных родственника не так-то скоро изгладятся из
моей памяти.

Он все еще говорил горькие слова, как вдруг в гале-
рее появился дряхлый старик с отталкивающей наруж-
ностью, в сером изношенном плаще и, пробившись впе-
ред, передал Колиньи запечатанную бумагу.

— Кто вы такой? — не ломая печати, спросил Ко-
линьи.

Один из ваших друзей,— хриплым голосом отве-
тил старик и тут же вышел.

— Я видел, как этот человек утром выходил из
дворца Гизов,— сказал кто-то из дворян.
— Это колдун,— сказал другой.

— Отравитель,— сказал третий.

— Герцог Гиз подослал его отравить господина
адмирала.

— Отравить? — пожав плечами, спросил адмирал.—
Отравить через посредство письма?

— Вспомните о перчатках королевы Наварр-
ской!20 — вскричал Бонисан.

— Я не верю ни в отравленные перчатки, ни в от-
равленное письмо, но зато я верю, что герцог Гиз не
способен на низкий поступок!

Колиньи хотел было разломать печать, но тут к не-
му подбежал Бонисан и выхватил письмо.

— Не распечатывайте! — крикнул он.— Иначе вы
вдохнете смертельный яд!

Все сгрудились вокруг адмирала, а тот силился отде-
латься от Бониса'на.

— Я вижу, как от письма поднимается черный
дым! — крикнул чей-то голос.

— Бросьте его! Бросьте его! — закричали все.

— Да отстаньте вы от меня, вы с ума сошли! — от-
биваясь, твердил адмирал.

Во время этой кутерьмы бумага упала на пол.

— Самюэль, друг мой! — крикнул Бонисан.— Дока-
жите, что вы преданный слуга. Вскройте пакет и вручи-
те его вашему господину не прежде, чем вы удостовери-
тесь, что в нем нет ничего подозрительного.

Интенданту это поручение не пришлось по душе. За-
то Мержи поднял письмо, не рассуждая, и разломал
печать. В то же мгновение вокруг него образовалось сво-
бодное пространство — все расступились, словно в ожи-
дании, что посреди комнаты вот-вот взорвется мина. Но
из пакета ядовитый пар не вырвался, никто даже не
чихнул. В страшном конверте оказался лишь довольно
грязный лист бумаги, на котором было написано всего
несколько строчек.

Как скоро опасность миновала, те же самые люди,
которые первыми поспешили отойти в сторону, сейчас
опять-таки первыми поспешили выдвинуться вперед.

Что это за наглость? — высвободившись наконец
из объятий Бонисана, в запальчивости крикнул Ко-
линьи.- - Как вы смели распечатать письмо, адресован-
ное мне?
Господин адмираи! Если бы в пакете оказался
тонкий яд, вдыхание которого смертельно, то лучше, что-
бы жертвой его пал юноша вроде меня, а не вы, ибо
ваша драгоценная жизнь нужна для защиты нашей
веры.

При этих словах вокруг Мержи послышался востор-
женный шепот. Колиньи ласково пожал ему руку, мол-
ча поглядел на него добрыми глазами и сказал:

-	Раз ты отважился распечатать письмо, так уж
заодно и прочти.

Мержи начал читать:

— «Небо на западе объято кровавым заревом. Звез-
ды исчезли, в воздухе были видны пламенные мечи.
Нужно быть слепым, чтобы не видеть, что эти знаме-
ния предвозвещают. Гаспар! Препояшься мечом, надень
шпоры, а не то малое время спустя твоим мясом будут
питаться лисы».

-	Он пишет лисы вместо Гизы,— догадался Бо-
нисан.

Адмирал презрительно повел плечами. Окружающие
хранили молчание, но видно было, что все находятся
под впечатлением пророчества.

— Сколько народу в Париже занимается всякой
чепухой! — холодно сказал Колиньи.— Кто-то верно за-
метил, что в Париже тысяч десять шалопаев живут тем,
что предсказывают будущее.

— Как бы то ни было, этим предостережением пре-
небрегать не должно,— заговорил пехотный капитан.—
Герцог Гиз открыто заявил, что не уснет спокойно, по-
ка не всадит вам шпагу в живот.

— Убийце ровно ничего не стоит к вам проник-
нуть,— добавил Бонисан.— Я бы на вашем месте, преж-
де чем идти в Лувр, всегда надевал панцирь.

— Пустое, мой верный товарищ! — возразил адми-
рал.— Убийцы на таких старых солдат, как мы с вами,
не нападают. Они нас больше боятся, чем мы их.

Потом он заговорил о фландрском походе и о делах
вероисповедания. Некоторые передали ему прошения на
имя короля. Адмирал всех просителей принимал радуш-
но, для каждого находил ласковые слова. В десять часов
он велел подать шляпу и перчатки,— пора было в Лувр.
Иные простились с ним, но большинство составило его
свиту и в то же время охрану.
Глава седьмая

ВОЖАК

(Продолжение)

Завидев брата, капитан издали крикнул ему:

— Ну что, видел Гаспара Первого? Как он тебя
принял?

- Так ласково, что я никогда этого не забуду.

— Очень рад.

— Ах, Жорж! Что это за человек!

— Что за человек? Приблизительно такой же, как
все прочие: чуточку больше честолюбия и чуточку больше
терпения, нежели у моего лакея, разница только в про-
исхождении. Ему очень повезло, что он сын Шатильона.

— Значит, по-твоему, происхождение обучило его
военному искусству? Значит, благодаря происхождению
он стал первым полководцем нашего времени?

— Конечно, нет, однако его достоинства не мешали
ему быть многократно битым. Ну да ладно, оставим этот
разговор. Сегодня ты повидался с адмиралом,— очень
хорошо. Всем сестрам нужно дать по серьгам. Молодец,
что отправился на поклон прежде других к Шатильону.
А теперь... Хочешь поехать завтра на охоту? Там я
представлю тебя одному человеку, с которым тоже не ме-
шает повидаться: я разумею Карла, французского короля.

— Я буду принимать участие в королевской охоте?

— Непременно! Ты увидишь прекрасных дам и пре-
красных лошадей. Сбор в Мадридском замке, мы долж-
ны быть там рано утром. Я дам тебе моего серого в
яблоках коня; ручаюсь, что пришпоривать его не при-
дется,— он от собак не отстанет.

Слуга передал Бернару письмо, которое только что
доставил королевский паж. Бернар распечатал его, и оба
брата пришли в изумление, найдя в пакете приказ о про-
изводстве Бернара в корнеты. Приказ был составлен по
всей форме и скреплен королевской печатью.

— Вот так раз! — воскликнул Жорж.— Неожидан-
ная милость! Но ведь Карл Девятый понятия не имеет
о твоем существовании,— как же, черт побери, он по-
слал тебе приказ о производстве в корнеты?

— Мне думается, я этим обязан адмиралу,— молвил
Бернар.
И тут он рассказал брату о таинственном письме,
которое он так бесстрашно вскрыл. Капитан от души по-
смеялся над концом приключения и вволю поиздевался
над братом.

Глава восьмая

РАЗГОВОР

МЕЖДУ ЧИТАТЕЛЕМ

И АВТОРОМ

— Господин автор! Сейчас вам самое время взять-
ся за писание портретов! И каких портретов! Сейчас
вы поведете нас в Мадридский замок, в самую гущу ко-
ролевского двора. И какого двора! Сейчас вы нам пока-
жете этот франко-итальянский двор. Познакомьте нас с
несколькими яркими характерами. Чего-чего мы только
сейчас не узнаем! Как должен быть интересен день, про-
веденный среди стольких великих людей!

— Помилуйте, господин читатель, о чем вы меня
просите? Я был бы очень рад обладать такого рода та-
лантом, который позволил бы мне написать историю
Франции, тогда бы я не стал сочинять. Скажите, одна-
ко ж, почему вы хотите, чтобы я познакомил вас с ли-
цами, которые в моем романе не должны играть ника-
кой роли?

— Бот то, что вы не отвели им никакой роли,—
это с вашей стороны непростительная ошибка. Как же
так? Вы переносите меня в тысячу пятьсот семьдесят
второй год и предполагаете обойтись без портретов
стольких выдающихся людей! Полноте! Какие тут мо-
гут быть колебания? Пишите. Я диктую вам первую
фразу: Дверь в гостиную отворилась, и вошел...

— Простите, господин читатель, но в Мадридском
замке не было гостиной; гостиные...

— А, ну хорошо! Обширная зала была полна наро-
ду... и так далее. В толпе можно было заметить...

— Кого же вам хотелось бы там заметить?

— Дьявольщина! Рпто*, Карла Девятого!..

Во-первых (лат.).
— Зесипбо?* 4

— Погодите. Сперва опйшите его костюм, а потом
опишите его наружность и, наконец, нравственный его
облик. Теперь это проторенная дорога всех романистов.

— Костюм? Он был одет по-охотничьи, с большим
рогом на перевязи.

— Вы чересчур немногословны.

— Что же касается его наружности... Постойте... Ах
ты господи, да посмотрите его бюст в Ангулемском му-
зее! Он во второй зале, значится под номером  девяно-
сто восьмым.

— Но, господин автор, я провинциал. Вы хотите,
чтооы я нарочно поехал в Париж, только чтобы посмот-
реть бюст Карла Девятого?

— Ну, хорошо. Представьте себе молодого человека,
довольно статного, с головой, немного ушедшей в плечи;
он вытягивает шею и неловко выставляет вперед лоб;
нос у него великоват; губы тонкие, рот широкий, верх-
няя губа оттопыривается; лицо бледное; большие зеле-
ные глаза никогда не смотрят на человека, с которым он
разговаривает. И все же в глазах его не прочтешь:
ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ или что-нибудь в этом
роде. Нет, нет! Выражение лица у него не столько же-
стокое и свирепое, сколько глупое и беспокойное. Вы
получите о нем довольно точное представление, если во-
образите какого-нибудь молодого англичанина, который
входит в огромную гостиную, когда все уже сидят. Он
проходит мимо вереницы разряженных дам — те мол-
чат. Зацепившись за платье одной из них, толкнув
стул, на котором сидит другая, он с великим трудом
пробирается к хозяйке дома и только тут замечает, что,
выходя из кареты, подкатившей к подъезду, он нечаян-
но задел рукавом колесо и выпачкался. Я убежден, что
вам часто приходилось видеть такие испуганные лица.
Может быть, даже вы сами подолгу репетировали перед
зеркалом, пока наконец светская жизнь не выработа-
ла в вас полнейшей самоуверенности и вы уже переста-
ли бояться за свое появление в обществе.

—' Ну а Екатерина Медичи?

— Екатерина Медичи? А, черт, вот о ней-то я и по-
забыл! Думаю, что больше я ни разу не напишу ее име-

Во-вторых? (Лат.).
ни. Это толстая женщина, еще свежая и, по имеющимся
у меня сведениям, хорошо сохранившаяся для своих
лет, с большим носом и плотно сжатыми губами, как
у человека, испытывающего первые приступы морской
болезни. Глаза у нее полузакрыты; она ежеминутно
зевает; голос у нее монотонный, она совершенно одина-
ково произносит: «Как бы мне избавиться от ненавист-
ной беарнезки?» и «Мадлен! Дайте сладкого молока
моей неаполитанской собачке».

— Так! И все же вложите ей в уста какие-нибудь
значительные слова. Она только что отравила Жанну
д’Альбре,— по крайней мере, был такой слух,— долж-
но ясе это на ней как-то отразиться.

— Нисколько. Если бы отразилось, то чего бы тог-
да стоила ее пресловутая выдержка? Да и потом, мне
точно известно, что в тот день она говорила только
о погоде.

— А Генрих Четвертый? А Маргарита Наварр-
ская? Покажите нам Генриха, смелого, любезного, а
самое главное, доброго. Пусть Маргарита сует в руку
пажу любовную записку, а Генрих в это время пожима-
ет ручку какой-нибудь фрейлине Екатерины.

— Если говорить о Генрихе Четвертом, то никто бы
не угадал в этом юном ветренике героя и будущего
короля Франции. У него назад тому две недели умерла
мать, а он уже успел о ней позабыть. Ведет бесконеч-
ный разговор с доезжачим касательно следов оленя,
которого они собираются загнать. Я вас избавлю от этой
беседы — надеюсь, вы не охотник?

— А Маргарита?

— Ей нездоровилось, и она не выходила из своей
комнаты

— Нашли отговорку! А герцог Анжуйский? А
принц Конде? А герцог Гиз? А Таван, Ретц, Ларош-
фуко, Телиньи? А Торе, а Мерю и многие другие?

— Как видно, вы их знаете лучше меня. Я буду
рассказывать о своем друге Мержи.

— Пожалуй, я не найду в вашем романе того, что
мне бы хотелось найти.

— Боюсь, что не найдете
Глава девятая
ПЕРЧАТКА

Сауозе ип езсагрт де 1а дегесйа
Мало', <;ие де 1а 1хчшегда 1трог!а росо,
А 1а зепога В1апса, у атог 1осо
А доз Ыда1§оз д!зраг6 1а ПесИа.

Боре де V е § а. Е1 и а п 1 е
де допа В 1 а п с а*

Двор находился в Мадридском замке. Королева
мать, окруженная своими фрейлинами, ждала у себя в
комнате, что король, прежде чем сесть на коня, придет
к ней позавтракать. А король между тем, сопутству-
емый владетельными князьями, медленно проходил по
галерее, где собрались мужчины, которым надлежало
ехать с ним на охоту. Он рассеянно слушал придворных
и многим из них отвечал резко. Когда король проходил
мимо двух братьев, капитан преклонил колено и пред-
ставил ему нового корнета. Бернар низко поклонился и
поблагодарил его величество за незаслуженную честь.

— А, так это о вас говорил мне отец адмирал?
Вы брат капитана Жоржа?

— Да, государь.

— Вы католик или гугенот?

— Я протестант, государь.

— Я спрашиваю только из любопытства. Пусть ме-
ня черт возьмет, если я придаю хоть какое-нибудь зна-
чение тому, какую веру исповедуют преданные мне люди.

Произнеся эти памятные слова, король проследовал
к королеве.

Несколько минут спустя, как видно, для того, чтобы
мужчинам было не скучно, в галерее появился рой
женщин. Я расскажу только об одной красавице, состо-
явшей при дворе, столь обильном красавицами: я разу-
мею ту, которая будет играть большую роль в моей по-
вести, то есть графиню де Тюржи. На ней был костюм
амазонки, свободный и в то же время изящный, маски
она еще не надела. Ее черные как смоль волосы казались
еще чернее от ослепительной белизны лица, везде оди-
наково бледного. Брови дугой, почти сросшиеся, сообща-

* У сеньоры Бланки с правой руки.

А может быть, и с левой — это безразлично,—

Упала перчатка, и Амур-безумец

Двоих идальго поразил стрелой.

. Лопе де Вега. Перчатка доньи Бланки (исп.).
ли ее лицу суровое выражение, но от этого весь ее облик
ничего не терял в своем очаровании. Сначала в ее боль-
ших синих глазах можно было прочесть лишь высокоме-
рие и пренебрежение, но, едва разговор оживлялся,
зрачки у нее увеличивались и расширялись, как у кош-
ки, в них загорался огонь, и тогда даже самому завзя-
тому хлыщу трудно было не подпасть хотя бы на время
под ее обаяние.

— Графиня де Тюржи! Как она сегодня хороша! -
шептали придворные, и каждый из них пробирался впе-
ред, чтобы полюбоваться на нее.

Бернар, стоявший у графини де Тюржи на дороге,
был поражен ее красотой, и оцепенение его длилось до
тех пор, пока широкие шелковые рукава ее платья не за-
дели его камзола,— только тут он вспомнил, что надо
посторониться.

Она, быть может, не без удовольствия, заметила
волнение Бернара и соблаговолила заглянуть своими
красивыми глазами в его глаза, а он мгновенно поту-
пился, и щеки его покрылись живым румянцем. Графи-
ня улыбнулась и, проходя мимо, уронила перчатку, но
герой наш от растерянности стоял как вкопанный и не
догадывался поднять ее. Тогда белокурый молодой че-
ловек (это был не кто иной, как Коменж), стоявший по-
зади Бернара, оттолкнул его и, схватив перчатку, почти-
тельно ее поцеловал, а затем отдал г-же де Тюржи.
Графиня, не поблагодарив его, повернулась лицом к
Бернару и некоторое время смотрела на него с убийст-
венным презрением, потом, найдя глазами капитана
Жоржа, нарочно громко сказала:

— Капитан! Вы не знаете, что это за ротозей?
Сколько можно судить по его учтивости, он, наверное,
гугенот.

Дружный смех привел несчастного Бернара в край-
нее замешательство.

— Это мой брат, сударыня,— не таким громким го-
лосом ответил ей Жорж.— Он только три дня в Париже.
Клянусь честью, Лануа до того, как вы взяли на себя
труд его обтесать, был нисколько не менее неуклюж, чем
мой брат.

Графиня слегка покраснела.

— Это злая шутка — вот что я вам скажу, капитан.
Об умерших дурно не говорят. Дайте руку,— меня про-
сила с вами поговорить одна дама: она вами недо-
вольна.

Капитан почтительно взял ее руку и подвел к амбра-
зуре дальнего окна. Уходя, она еще раз оглянулась на
Бернара.

По-прежнему ослепленный появлением прелестной
графини, сгорая от желания любоваться ею и в то же
время не смея поднять на нее глаза, Бернар почувство-
вал, что кто-то осторожно хлопнул его по плечу. Он
обернулся и увидел барона де Водрейля; барон взял его
за руку и отвел в сторону, чтобы, как он выразился,
никто не помешал им поговорить с глазу на глаз.

— Дорогой друг! — сказал барон.— Вы новичок и,
по всей вероятности, не знаете, как себя здесь вести.

Мержи посмотрел на него с изумлением.

— Ваш брат занят, ему некогда давать вам советы.
Если позволите, я вам его заменю.

— Я не понимаю, что.

— Вас глубоко оскорбили. Вид у вас был озабочен-
ный, и я решил, что вы обдумываете план мести.

— Мести? Кому? — покраснев до корней волос, спро-
сил Мержи.

— Да ведь коротышка Коменж только что вас изо
всех сил толкнул! Весь двор видел, как было дело, и
ждет, что вы это так не оставите.

— В зале полно народу,— что же удивительного, ес-
ли кто-то меня нечаянно толкнул?

- Господин де Мержи! С вами я не имею чести
быть близко знаком, но с вашим братом мы большие
друзья, и он может подтвердить, что я по мере сил сле-
дую Христовой заповеди прощать обиды. У меня нет
никакого желания стравливать вас, но в то же время я
почитаю за должное обратить ваше внимание на то, что
Коменж толкнул вас не неумышленно. Он толкнул вас
потому, что хотел нанести вам оскорбление. Даже если б
он вас не толкнул, он все равно вас унизил: подняв пер-
чатку Тюржи, он отнял право, принадлежавшее вам.
Перчатка лежала у ваших ног, ег^о*, вам одному при-
надлежало право поднять ее и отдать... Да вот, посмот-
рите туда! Видите в самом конце галереи Коменжа? Он
показывает на вас пальцем и смеется над вами.

Следовательно (лат.).
Мержи обернулся и увидел Коменжа. тот со смехом
что-то рассказывал окружавшим его молодым людям, а
молодые люди слушали с явным любопытством. У Мер-
жи не было никаких доказательств, что речь идет имен-
но о нем, однако доброжелатель сделал свое дело: Мер-
жи почувствовал, как его душой овладевает ярый гнев.

— Я найду его после охоты и думаю, что сумею...—
начал он.

— Никогда не откладывайте мудрых решений. Кро-
ме того, если вы вызовете своего недруга тотчас после
того, как он причинил вам обиду, то вы гораздо меньше
прогневаете бога, чем если вы это сделаете после дол-
гих размышлений. Вы вызываете человека на дуэль в
запальчивости, тут большого греха нет, и если вы потом
деретесь, то единственно для того, чтобы не совершить
более тяжкого греха — чтобы не изменить своему слову.
Впрочем, я забыл, что вы протестант. Как бы то ни
было, немедленно уговоритесь с ним о времени и месте
встречи, а я вас сейчас сведу.

— Надеюсь, он передо мной извинится.

— Об этом вы лучше и не мечтайте, дружище. Ко-
менж еще ни разу не сказал: «Я был не прав». Впро-
чем, он человек порядочный и, разумеется, даст вам
удовлетворение.

Мержи взял себя в руки и изобразил на своем лице
равнодушие.

— Коль скоро Коменж меня оскорбил,— объявил
Мержи,— я должен потребовать от него удовлетворе-
ния, и он мне его даст в любой форме.

— Чудесно, мой милый! Мне нравится ваша храб-
рость: ведь вам должно быть известно, что Коменж —
один из лучших наших фехтовальщиков. По чести, ору-
жием этот господин владеет хорошо. Он учился в Риме
у Брамбиллы. Жан Маленький больше не решается
скрещивать с ним клинки.

Говоря это, барон пристально вглядывался в слегка
побледневшее лицо Мержи; между тем Бернар был
больше взволнован самим оскорблением, чем устрашен
его последствиями.

Я бы с удовольствием исполнил обязанности ва-
шего секунданта, но, во-первых, я завтра причащаюсь,
а во-вторых, я должен драться с де Ренеи и не имею
права обнажать шпагу против кого-либо еще21.
— Благодарю вас.'Если дело дойдет до дуэли, моим
секундантом будет мой брат.'

— Капитан — знаток в этой области. Сейчас я при-
веду к вам Коменжа, и вы с ним объяснитесь.

Мержи поклонился, а затем, отвернувшись к стене,
начал составлять в уме вызов и постарался придать сво-
ему лицу соответствующее выражение.

Вызов надо делать изящно,— это, как и многое дру-
гое, достигается упражнением. Наш герой первый раз
вступил в дело — вот почему он испытывал легкое сму-
щение, но его пугал не удар шпаги, он боялся сказать
что-нибудь такое, что уронило бы его дворянское досто-
инство. Только успел он придумать решительную и
вместе с тем вежливую фразу, как барон де Водрейль
взял его за руку, и фраза мигом вылетела у него из
головы.

Коменж, держа шляпу в руке, вызывающе-учтиво
поклонился ему и вкрадчивым тоном спросил:

— Милостивый государь! Вы хотели со мной погово-
рить?

Вся кровь бросилась Бернару в лицо. Он, не задумы-
ваясь, ответил Коменжу таким твердым тоном, какого
он даже не ожидал от себя:

— Вы наглец, и я требую от вас удовлетворения.

Водрейль одобрительно кивнул головой. Коменж
приосанился и, подбоченившись, что в те времена почи-
талось приличествующим случаю, совершенно серьезно
сказал:

— Вы, милостивый государь, истец, следственно,
право выбора оружия, коль скоро я ответчик, предо-
ставляется мне.

— Выбирайте любое.

Коменж сделал вид, что призадумался.

— Эсток22 — хорошее оружие,— сказал он,— но ра-
ны от него могут изуродовать человека, а в наши го-
ды,— с улыбкой пояснил он,— не очень приятно являть-
ся к своей возлюбленной со шрамом через все лицо.
Рапира оставляет маленькую дырочку, но этого совер-
шенно достаточно.— Тут он опять улыбнулся.— Итак,
я выбираю рапиру и кинжал.

— Превосходно,— сказал Мержи, повернулся и по-
шел.
— Одну минутку! крикнул Водрейль.— Вы забы-
ли условиться о времени и месте встречи.

- Придворные дерутся на Пре-о-Клер,— сказал
Коменж.— Но. быть может, у вас, милостивый государь,
есть другое излюбленное место?

— На Пре-о-Клер так на Пре-о-Клер.

— Что же касается часа... По некоторым причинам
я раньше восьми не встану... Понимаете? Дома я сегод-
ня не ночую и раньше девяти не смогу быть на Пре.

— Хорошо, давайте в девять.

Отведя глаза в сторону, Бернар заметил на доволь-
но близком от себя расстоянии графиню де Тюржи,—
она уже рассталась с капитаном, а тот разговорился с
другой дамой. Легко себе представить, что при виде пре-
красной виновницы этого злого дела наш герой при-
дал своему лицу важное и деланно беспечное выра-
жение.

— С некоторых пор вошло в моду драться в крас-
ных штанах,— сообщил Водрейль.— Если у вас таких
нет, я вам вечером пришлю. Кровь на них не видна,—
так гораздо опрятнее.

— По мне, это ребячество,— заметил Коменж.

Мержи принужденно улыбнулся.

— Словом, друзья мои,— сказал барон де Водрейль,
по-видимому чувствовавший себя в своей родной сти-
хии,— теперь нужно условиться только о секундантах и
персах2' для вашего поединка.

- Этот господин совсем недавно пои дворе,— заме-
тил Коменж.— Ему, наверное, трудно будет найти пер-
са. Я готов сделать ему уступку и удовольствоваться се-
кундантом.

Мержи не без труда сложил губы в улыбку.

— Это верх учтивости,— сказал барон.— Иметь де-
ло с таким сговорчивым человеком, как господин де
Коменж,— право, одно удовольствие.

— Вам понадобится рапира такой же длины, как у
меня,— продолжал Коменж,— а поэтому я вам рекомен-
дую Лорана под вывеской Золотое солнце на улице
Феронри — это лучший оружейник в городе. Скажите,
что это я вас к нему направил, и он все для вас сде-
лает.

Произнеся эти слова, он повернулся и как ни в
чем не бывало примкнул к той же кучке молодых
людей.

— Поздравляю вас, господин Бернар,— сказал Вод-
рейль.— Вы хорошо бросили вызов. Мало сказать «хо-
рошо» — отлично! Коменж не привык, чтобы с ним так
разговаривали. Его боятся пуще огня, в особенности по-
сле того, как он убил великана Канильяка. Два месяца
тому назад он убил Сен-Мишеля, но это к большой че-
сти ему не служит. Сен-Мишель не принадлежал к числу
опасных противников, а вот Канильяк убил не то пять,
не то шесть дворян и не получил при этом ни единой
царапины. Он учился в Неаполе у Борелли. Говорят,
будто Лансак перед смертью поведал ему секрет удара,
которым он и натворил потом столько бед. И то ска-
зать,— как бы говоря сам с собой, продолжал барон,—
Канильяк обокрал церковь в Осере и швырнул наземь
святые дары. Нет ничего удивительного, что бог его на-
казал.

Мержи все это было неинтересно слушать, но, боясь,
как бы Водрейль хотя бы на краткий миг не заподозрил
его в малодушии, он счел своим долгом поддержать раз-
говор.

— К счастью, я никогда не обкрадывал церквей и
не притрагивался к святым дарам,— заметил он,— зна-
чит, поединок мне не столь опасен.

— Позвольте дать вам еще один совет. Когда вы с
Кэменжем скрестите шпаги, бойтесь одной его хитрости,
стоившей жизни капитану Томазо. Коменж крикнул, что
острие его шпаги сломалось. Томазо, ожидая рубящего
удара, поднял свою шпагу над головой, а между тем
шпага у Коменжа и не думала ломаться и по самую ру-
коятку вошла в грудь Томазо, потому что Томазо, не
ожидая колющего удара, не защитил грудь... Впрочем,
вы на рапирах,— это не так опасно.

- Я буду драться не на жизнь, а на смерть.

— Да, вот еще что! Выбирайте кинжал с крепкой
чашкой--это чрезвычайно важно для парирования. Ви-
дите, у меня шрам на левой руке? Это потому, что я од-
нажды вышел на поединок без кинжала. Я повздорил с
молодым Таларом и из-за отсутствия кинжала едва не
лишился левой руки.

— А он был ранен? — с отсутствующим видом спро-
сил Мержи.
— Я его убил по обету, который я дал моему покро-
вителю, святому Маврикию. Еще не забудьте захватить
полотна и корпии, это не помешает. Ведь не всегда же
убивают наповал. Еще хорошо бы во время мессы поло-
жить шпагу на престол... Впрочем, вы протестант... Еще
одно слово. Не думайте, что отступление наносит урон
вашей чести. Напротив того, заставьте Коменжа как
можно больше двигаться. У него короткое дыхание; за-
гоняйте его, а потом, выждав удобный момент, кольните
хорошенько в грудь, и из него дух вон.

Барон продолжал бы и дальше давать не менее по-
лезные советы, если бы громкие звуки рогов не возве-
стили, что король сел на коня. Двери покоев королевы
отворились, и их величества в охотничьих костюмах на-
правились к крыльцу.

Капитан Жорж отошел от своей дамы и, подойдя
к брату, хлопнул его по плечу и с веселым видом
сказал:

— Везет тебе, повеса! Посмотрите на этого мамень-
киного сынка с кошачьими усами. Стоило ему появить-
ся — и вот уже все женщины от него без ума. Тебе из-
вестно, что прекрасная графиня четверть часа говорила
со мной о тебе? Ну так не зевай! На охоте все время
скачи рядом с ней и будь как можно любезнее. Дья-
вольщина, да что с тобой? Уж не заболел ли ты? У те-
бя такое вытянутое лицо, как у протестантского попа,
которого сейчас поведут на костер. Да ну же, черт по-
бери, развеселись!..

— У меня нет особого желания ехать на охоту, я
предпочел бы...

— Если вы не поедете на охоту, Коменж вообразит,
что вы трусите,— шепнул ему барон де Водрейль.

— Идем! — сказал Бернар и провел ладонью по го-
рячему лбу.

Он решил рассказать о своем приключении брату
после охоты. «Какой стыд! — сказал он себе.— Вдруг
госпожа де Тюржи подумала бы, что я трушу!.. Вдруг
бы ей показалось, что я отказываюсь от удовольствия
поохотиться, потому что мне не дает покоя мысль о
предстоящей дуэли!»
Глава десятая

ОХОТА

..Лке уегу Ьп1скег о{ а зкк ЬиЬ
1оп, а киеШзГ, а <1ие11181; а ^еп1-
1етап о! (Не уегу Пгз( коизе,—
о{ 1ке Нгз! апд зесопд саизе: АН!
1ке 1ттог1а1 раззадоИке рип-
I о г 1 V е г з о!

Зкакезреаге.

•К о т е о апд Л и 1 1е Г*

Во дворе замка суетилось великое множество дам и
кавалеров, нарядно одетых, верхом на знатных конях.
Звуки рогов, лай собак, громкие голоса острящих всад-
ников — все это сливалось в шум, радующий слух охот-
ника, но несносный для обычного человеческого слуха.

Бернар машинально пошел вслед за братом во двор
и случайно оказался подле прелестной графини; она,
уже в маске, сидела верхом на горячей андалусской ло-
шадке, бившей копытом о землю и в нетерпении грыз-
шей удила. Но и на этой лошади, которая поглотила бы
все внимание заурядного всадника, графиня чувствова-
ла себя совершенно спокойно, точно сидела в кресле у
себя в комнате.

Капитан под предлогом натянуть мундштук у анда-
лусской лошадки приблизился к графине.

— Вот мой брат,— сказал он амазонке вполголоса,
однако достаточно громко для того, чтобы его мог услы-
шать Бернар.— Будьте с бедным мальчиком поласковей;
он сам не свой с тех пор, как увидел вас в Лувре.

— Я уже забыла его имя,— довольно резким тоном
проговорила она.— Как его зовут?

— Бернаром. Обратите внимание, сударыня, что пе-
ревязь у него точно такого же цвета, как у вас ленты.

— Он умеет ездить верхом?

— Вы скоро сами в этом удостоверитесь.

Жорж поклонился и поспешил к придворной даме,
за которой он недавно начал ухаживать. Он слегка на-
клонился к седельной луке, взял лошадь своей дамы за
уздечку и скоро позабыл и о брате, и об его прекрасной
и гордой спутнице.

* Он настоящий губитель шелковых пуговиц, дуэлянт, дуэ-
лянт, дворянин с ног до головы, знаток первых и вторых поводов
к дуэли. Ах, бессмертное раззайо! Рип1о пуегзо!

Шекспир. Ромео и Джульетта (англ.).
— Оказывается, вы знакомы с Коменжем, господин
де Мержи? — спросила графиня.

— Кто, я, сударыня?.. Очень мало,— запинаясь,
промолвил Мержи.

— Но ведь вы только что с ним разговаривали.

— Это был первый наш разговор.

— Кажется, я догадываюсь, что вы ему сказали.

А глаза ее, смотревшие из-под маски, словно хотели
заглянуть к нему в душу.

Бернара эта беседа смущала невероятно, и он чрез-
вычайно обрадовался, когда к графине, догнав ее, обра-
тилась какая-то дама. Тем не менее сам не отдавая се-
бе ясного отчета зачем, он продолжал ехать рядом с
графиней. Быть может, он хотел позлить этим Коменжа,
следившего за ними издали.

Охотники выехали наконец из замка. Поднятый
олень скрылся в лесу. Вся охота устремилась за ним,
и тут Мержи с удивлением заметил, как ловко г-жа
де Тюржи правит лошадью и с каким бесстрашием пре-
одолевает она встречающиеся на пути препятствия. Мер-
жи ехал на берберийском коне превосходных статей и
благодаря этому не отставал от нее, но, к его великой
досаде, граф де Коменж, у которого конь был такой же
удалый, тоже ехал рядом с г-жой де Тюржи и, невзи-
рая на быстроту бешеного галопа, невзирая на увлечен-
ность охотой, то и дело обращался к амазонке, а Бернар
между тем завидовал в глубине души его легкости, бес-
печности, а главное, его способности болтать милую че-
пуху, которая, видимо, забавляла графиню и этим зли-
ла Бернара. И обоих соперников, вступивших в благо-
родное соревнование, не останавливали ни высокие изго-
роди, ни широкие рвы,— они уже раз двадцато рискова-
ли сломить себе шею.

Внезапно графиня, отделившись от охоты, свернула
с дороги, по которой направились король и его свита, на
боковую.

— Куда вы? — крикнул Коменж.— Вы собьетесь со
следа! Разве вы не слышите, что рога и лай — с той
стороны?

— Ну так и поезжайте другой дорогой. Никто вас
не неволит.

Коменж ничего не ответил и поворотил коня туда
же, куда и она. Мержи поехал вместе с ними. Когда же
они углубились в лес шагов на сто, графиня попридер-
жала лошадь. КоменЖ, ехавший справа от нее, и Мержи,
ехавший слева, последовали ее примеру.

— У вас славный боевой конь, господин де Мер-
жи,— сказал Коменж,— он даже не вспотел.

— Это берберийский конь, брат купил его у одного
испанца. Вот рубец от сабельного удара,— он был ранен
под Монконтуром.

— Вы были на войне? — обратившись к Мержи,
спросила графиня.

— Нет, сударыня.

— Значит, вы не испытали на себе, что такое огне-
стрельная рана?

— Нет, сударыня.

— А сабельный удар?

— Тоже нет.

Мержи почудилось, что она улыбнулась. Коменж на-
смешливо вздернул верхнюю губу.

— Ничто так не украшает молодого дворянина, как
глубокая рана,— заметил он.— Ведь правда, сударыня?

— В том случае, если дворянин честно ее заслужил.

— Что значит «честно заслужил»?

— Славу приносит только та рана, которую человек
получил на поле боя. А раны, полученные на дуэли,—
это совсем другое дело. Они ничего, кроме презрения, во
мне не вызывают.

— Я полагаю, что господин де Мержи, прежде чем
сесть на коня, имел с вами разговор?

— Нет,— сухо ответила графиня.

Мержи подъехал к Коменжу.

— Милостивый государь! — сказал он тихо.— Как
скоро мы присоединимся к охоте, мы с вами можем
заехать в чащу, и там я постараюсь доказать вам, что
я ничего не предпринимал для того, чтобы уклониться
от встречи с вами.

Коменж бросил на него взгляд, в котором можно
было прочесть и жалость и удовольствие.

— Ну что ж! Я не имею оснований вам не верить.
А ваше предложение я принять не могу: только му-
жичье дерется без свидетелей. Наши друзья, которых
мы в это дело втянули, не простят нам, что мы их не
подождали.

- Как вам будет угодно, милостивый государь,—
сказал Мержи и пустился догонять графиню.
Графиня ехала с опущенной головой: казалось, она
была занята своими мыслями. Все трое молча доехали
до распутья,— тут и кончалась их дорога.

— Это не рог трубит? — спросил Коменж.

По-моему, звук долетает слева, вон из того ку-
старника,— заметил Мержи.

- Да, рог, теперь мне это ясно. Могу даже сказать,
что это болонская валторна. Будь я трижды неладен,
если это не валторна моего приятеля Помпиньяна. Вы
не можете себе представить, господин де Мержи, какая
огромная разница между болонской валторной и теми
валторнами, которые выделывают наши жалкие париж-
ские ремесленники.

— Ее слышно издалека.

— А какой звук! Какая густота! Собаки, едва за-
слышав его, забывают, что пробежали добрых десять
миль. Откровенно говоря, хорошие вещи делают только
в Италии да во Фландрии. Как вам нравится мой вал-
лонский воротник? К охотничьему костюму он идет.
У меня есть воротники и брыжи «Сумбур» для балов,
но и этот совсем простой воротник — вы думаете, его
вышивали в Париже? Какое там! Мне его привезли из
Бреды. У меня есть друг во Фландрии; если хотите, он
вам пришлет такой же... Ах да! — перебил он себя и
рассмеялся.— Какой же я рассеянный! Бог ты мой! Сов-
сем из головы вон!

Графиня остановила лошадь.

— Коменж! Охота впереди! Судя по звуку рогов,
оленя уже начали травить.

— Пс-видимому, вы правы, очаровательница.

— А вы разве не хотите принять участие в трав-
ле?

— Разумеется, хочу. Иначе мы лишимся славы охот-
' ников и наездников.

— В таком случае не мешает поторопиться.

— Да, наши лошади передохнули. Покажите Же нам
пример!

— Я устала, я дальше не поеду. Со мной побудет
господин де Мержи. Поезжайте!

— Но...

— Сколько раз нужно вам повторять? Пришпорьте
коня

Коменж не трогался с места. Кровь прилила у него
к щекам. Он бросал злобные взгляды то на Бернара, то
на графиню.

— Госпоже де Тюржи хочется побыть вдвоем,—
насмешливо улыбнувшись, сказал он.

Графиня показала рукой на кустарник, откуда доле-
тали звуки рога, и кончиками пальцев сделала крайне
выразительный жест. Но Коменж, видимо, все еще не
склонен был уступать место своему сопернику.

— Что ж, придется сказать вам все начистоту. Ос-
тавьте нас, господин де Коменж, ваше присутствие мне
несносно. Ну как, теперь вы поняли?

— Отлично понял, сударыня,— отвечал он с бешен-
ством и, понизив голос, прибавил: — А что касается
вашего нового любимчика... он недолго будет вас те-
шить... Счастливо оставаться, господин де Мержи, до
свиданья!

Последние слова он произнес раздельно, а затем, дав
коню шпоры, погнал его галопом.

Лошадь графини припустилась было за ним, но гра-
финя натянула поводья и поехала шагом. Время от вре-
мени она поднимала голову и посматривала в сторону
Мержи с таким видом, словно ей хотелось заговорить с
ним, но потом снова отводила глаза, как бы стыдясь,
что не знает, с чего начать разговор.

Мержи был вынужден заговорить первым:

— Я горжусь, сударыня, тем предпочтением, какое
вы мне оказали.

— Господин Бернар! Вы умеете драться?..

— Умею, сударыня,— отвечал он с изумлением.

— Просто уметь — этого мало. Вы хорошо... вы
очень хорошо умеете драться?

— Достаточно хорошо для дворянина и, разумеет-
ся, плохо для учителя фехтования.

— У нас в стране дворяне лучше владеют оружием,
нежели те, что избрали это своим ремеслом.

— Да, правда, я слыхал, что многие дворяне тратят
в фехтовальных залах время, которое они могли бы луч-
ше провести где-нибудь в другом месте.

— Лучше?

— Ну еще бы! Не лучше ли беседовать с дамами,—
спросил он, улыбаясь,— чем обливаться потом в фех-
товальной зале?

— Скажите: вы час-то дрались на дуэли?
— Слава богу, ни разу, сударыня! А почему вы мне
задаете такие вопросы?

- Да будет вам известно, что у женщины не спра-
шивают, с какой целью она что-нибудь делает. По край-
ней мере, так принято у людей благовоспитанных.

— Обещаю придерживаться этого правила,— мол-
вил Мержи и, чуть заметно улыбнувшись, наклонился
к шее своего коня.

— В таком случае... как же вы будете вести себя
завтра?

— Завтра?

— Да, завтра. Не прикидывайтесь изумленным.

— Сударыня...

— Отвечайте, я знаю все. Отвечайте! — крикнула
она и движением, исполненным царственного величия,
вытянула в его сторону руку.

Кончик ее пальца коснулся его рукава, и от этого
прикосновения он вздрогнул.

— Буду вести себя как можно лучше,— отвечал он
наконец.

- Ответ достойный. Это ответ не труса и не за-
диры. Но вы знаете, что для начала вам уготована встре-
ча с весьма опасным противником?

— Ничего не поделаешь! Конечно, мне придется
трудно, как, впрочем, и сейчас,— с улыбкой добавил
он.— Ведь до этого я видел только крестьянок, и не ус-
пел я привыкнуть к придворной жизни, как уже очутил-
ся наедине с прекраснейшей дамой французского двора.

- Давайте говорить серьезно. Коменж лучше, чем
кто-либо из придворных, владеет оружием, а ведь у
нас — драчун на драчуне. Он король записных дуэлистов.

— Да, я слышал

— И что же, вас это не смущает?

— Повторяю: я буду вести себя как можно лучше.
С доброй шпагой, а главное, с божьей помощью бояться
нечего!.

— С божьей помощью!..— презрительно произнесла
она.— Ведь вы гугенот, господин де Мержи?

— Гугенот, сударыня,— отвечал он серьезно; так он
всегда отвечал на этот вопрос.

— Значит, поединок должен быть для вас еще
страшнее.

— Осмелюсь спросить: почему?
— Подвергать опасности свою жизнь — это еще ни-
чего, но вы подвергаете опасности нечто большее, чем
жизнь,— вашу душу.

— Вы рассуждаете, сударыня, исходя из догматов
вашего вероучения, догматы нашего вероучения более
утешительны.

— Вы играете в азартную игру. На карту брошено
спасение вашей души. В случае проигрыша,— а проиг-
рыш почти неизбежен,— вечная мука!

— Да мне и так и так худо. Умри я завтра католи-
ком, я бы умер, совершив смертный грех.

— Сравнили! Разница громадная! — воскликнула
г-жа де Тюржи, видимо уязвленная тем, что Бернар в
споре с ней приводит довод, основываясь на вероучении,
которое исповедовала она.— Наши богословы вам объяс-
нят...

— Я в этом уверен, они все объясняют, сударыня;
они берут на себя смелость толковать Писание, как им
вздумается. Например...

— Перестаньте! С гугенотом нельзя затеять минут-
ный разговор, чтобы он по любому случайному поводу
не начал отчитывать вас от Писания.

— Это потому, что мы читаем Писание, а у вас свя-
щенники — и те его не знают. Лучше давайте поговорим
о другом. Как вы думаете, олень уже затравлен?

— Я вижу, вы очень стоите за свою веру?

— Опять вы, сударыня!

— Вы считаете, что это правильная вера?

- Более того, я считаю, что это лучшая вера, самая
правильная, иначе я бы ее переменил.

— А вот ваш брат переменил же ее!

— У него были основания для того, чтобы стать ка-
толиком, а у меня свои основания для того, чтобы оста-
ваться протестантом.

— Все они упрямы и глухи к голосу разума! — с
раздражением воскликнула она.

— Завтра будет дождь,— посмотрев на небо, сказал
Мержи.

— Господин де Мержи! Мои дружеские чувства к
вашему брату, а также нависшая над вами опасность
вызывают во мне сочувствие к вам...

Мержи почтительно поклонился.

— Вы, еретики, в реликвии не верите?
Мержи улыбнулся

— Вы полагаете, что одно прикосновение к ним оск-
верняет?..— продолжала она.— Вы бы отказались но-
сить ладанку, как это принято у нас, приверженцев рим-
ско-католической церкви?

— А у нас это не принято,— нам, протестантам,
обычай этот представляется по меньшей мере бесполез-
ным.

- Послушайте. Как-то раз один из моих двоюрод-
ных братьев повесил ладанку на шею охотничьей соба-
ке, а затем, отойдя от нее на двенадцать шагов, выстре-
лил из аркебузы крупной дробью.

— И убил?

— Ни одна дробинка не попала.

— Чудо! Вот бы мне такую ладанку!

— Правда?.. И вы бы стали ее носить?

— Конечно. Коли она защитила собаку, то уж...
Впрочем, я не уверен, не хуже ли еретик собаки...
Я имею в виду собаку католика...

Госпожа де Тюржи, не слушая его, проворно расстег-
нула верхние пуговицы своего узкого лифа и сняла с
груди золотой медальон на черной ленте.

— Возьмите! — сказала она.— Вы обещали ее но-
сить. Вернете когда-нибудь потом.

— Если это будет от меня зависеть.

— Но вы будете бережно с ней обращаться?.. Не
вздумайте кощунствовать! Обращайтесь с ней как мож-
но бережнее!

— Ее дали мне вы, сударыня!

Госпожа де Тюржи протянула ему ладанку, он взял
ее и повесил на шею.

— Каголик непременно поблагодарил бы руку, от-
давшую ему этот священный талисман.

Мержи схватил руку графини и хотел было поднести
к губам.

— Нет, нет, поздно!

— А может, передумаете? Вряд ли мне еще когда-
нибудь представится такой случай.

— Снимите перчатку,— сказала она и протянула ему
руку.

Снимая перчатку, он ощутил легкое пожатие. И тут
он запечатлел пламенный поцелуй на ее прекрасной бе-
лой руке.

4 Зак. № 368
— Господин Бернар! — с волнением в голосе загово-
рила графиня,— Вы будете упорствовать до конца, ни-
что вас не тронет? Когда-нибудь вы обратитесь в нашу
веру ради меня?

— Почем я знаю! — отвечал он со смехом.— Попро-
сите получше, подольше. Одно могу сказать наверное:
уж если кто меня и обратит, так только вы.

— Скажите мне положа руку на сердце: что, если
какая-нибудь женщина... ну, которая бы сумела...

Она запнулась

— Что сумела?..

— Ну да! Если б тут была, например, замешана
любовь? Но смотрите: будьте со мной откровенны! Го-
ворите серьезно!

— Серьезно?

Он попытался снова взять ее руку.

— Да. Любовь к женщине другого вероисповеда-
ния .. любовь к ней не заставила бы вас измениться?..
Бог пользуется разными средствами.

— Вы хотите, чтобы я ответил вам откровенно и
серьезно'1

— Я этого требую.

Мержи, опустив голову, медлил с ответом. Признать-
ся сказать, он подыскивал уклончивый ответ. Г-жа де
Тюржи подавала ему надежду, а он вовсе не собирался
отвергать ее. Между тем при дворе он был всего не-
сколько часов, и его совесть — совесть провинциала —
была еще ужасно шепетильна.

— Я слышу порсканье! — крикнула вдруг графиня,
так и не дождавшись этого столь трудно рождавшегося
ответа.

Она хлестнула лошадь и пустила ее в галоп. Мержи
помчался следом за ней, но ни единого взгляда, ни еди-
ного слова он гак от нее и не добился.

К охоте они примкнули мгновенно.

Олень сперва забрался в пруд,— выгнать его оттуда
оказалось не так-то просто. Некоторые всадники спеши-
лись и, вооружившись длинными шестами, вынудили
бедное животное снова пуститься бежать. Но холодная
вода его доконала. Олень вышел из пруда, тяжело ды-
ша, высунув язык, и стал делать короткие скачки. А у
собак, наоборот, сил как будто прибавилось вдвое. Про-
бежав небольшое расстояние, олень почувствовал, что
бегством ему не спастись; он сделал последнее усилие
и, остановившись у толстого дуба, смело повернулся
мордой к собакам. Тех, что бросились на него первыми,
он поддел на рога. Одну лошадь он опрокинул вместе
со всадником. После этого люди, лошади, собаки, став
осторожнее, образовали вокруг оленя широкий круг и
уже не решались приблизиться к нему настолько, чтобы
он мог их достать своими грозными ветвистыми ро-
гами.

Король с охотничьим ножом в руке ловко соскочил
с коня и, подкравшись сзади, перерезал у оленя сухо-
жилия. Олень издал нечто вроде жалобного свиста и
тотчас же рухнул. Собаки бросились на него. Они вце-
пились ему в голову, в морду, в язык, так что он
не мог пошевелиться. Из глаз его катились крупные
слезы.

— Пусть приблизятся дамы! — крикнул король.

Дамы приблизились; почти все они сошли с коней.

— Вот тебе, парпайо! — сказал король и, вонзив
нож оленю в бок, повернул его, чтобы расширить рану.

Мощная струя крови залила королю лицо, руки,
одежду.

«Парпайо» — это была презрительная кличка каль-
винистов: так их часто называли католики.

Самое это слово произвело на некоторых неприятное
впечатление, не говоря уже о том, при каких обстоятель-
ствах оно было употреблено, меж тем как другие встре-
тили его одобрительно

— Король сейчас похож на мясника,— довольно
громко, с брезгливым выражением лица произнес зять,
адмирала, юный Телиньи.

Доброжелатели,— а при дворе таковых особенно
много,— не замедлили передать эти слова государю, и
тот их запомнил.

Насладившись приятным зрелищем, какое являли
собой собаки, пожиравшие внутренности оленя, двор
поехал обратно в Париж. Дорогой Мержи рассказал
брату, как его оскорбили и как произошел вызов на
дуэль. Советы и упреки были уже бесполезны, и капи-
тан обещал поехать завтра вместе с ним.
Глава одиннадцатая
ЗАПИСНОМ
ДУЭЛИСТ

Гог опе о1 из тиз1 у1е!д кгз Ьгеа1Ь,
Еге (гат 1Ьс ПеИ оп (ооЦ ^/е Нее.

Т Ь е б и е 1 о 1 8 I и а г 1
а п Й XV а г { о п*

И ПРЕ-О-КЛЕР

Несмотря на усталость после охоты, Мержи до-
лго не мог заснуть. Охваченный лихорадочным волнени-
ем, он метался на постели, воображение у него разыгра-
лось. Его преследовал неотвязный рой мыслей, побочных
и даже совсем не связанных с завтрашним событием.
Ему уже не раз приходило на ум, что приступ лихорад-
ки — это начало серьезного заболевания, которое спустя
несколько часов усилится и прикует его к постели. Что
тогда будет с его честью? Что станут о нем говорить,
особенно г-жа де Тюржи и Коменж? Он дорого дал бы
за то, чтобы приблизить условленный час дуэли.

К счастью, на восходе солнца Мержи почувствовал,
что кровь уже не так бурлит в его жилах, предстоящая
встреча не повергала его больше в смятение. Оделся он
спокойно; сегодняшний его туалет отличался даже неко-
торой изысканностью. Он представил себе, что на месте
дуэли появляется прелестная графиня и, заметив, что он
легко ранен, своими руками перевязывает ему рану и
уже не делает тайны из своего чувства к нему. На лувр-
ских часах пробило восемь — это вернуло Бернара к дей-
ствительности, и почти в то же мгновенье к нему вошел
его брат.

Глубокая печаль изображалась на его лице; было
видно, что он тоже плохо провел эту ночь. Тем не менее,
пожимая руку Бернару, он выдавил из себя улыбку и
попытался показать, что он в отличном расположении
духа.

— Вот рапира и кинжал с чашкой,— сказал он,—
и то и другое — от Луно, из Толедо. Проверь, не слиш-
ком ли для тебя тяжела шпага.

Он бросил на кровать длинную шпагу и кицжал.

Бернар вынул шпагу из ножен, согнул ее, осмотрел
кончик и остался доволен. После этого он обратил вни-

* Иоо один из нас испустит дух,

Прежде чем мы, пешие, убежим с поля боя.

Дуэль между Стюартом и Уортоном (англ.).
мание на кинжал; в его чашке было много дырочек, про-
деланных для того, чтобы не пускать дальше неприя-
тельскую шпагу, для того, чтобы она застряла и чтобы
ее нелегко было извлечь.

— По-моему, с таким превосходным оружием мне
нетрудно будет себя защитить,— проговорил он.

Затем Бернар показал висевшую у него на груди ла-
данку, которую ему дала г-жа де Тюржи, и, улыбаясь,
прибавил;

— А вот талисман — он защищает лучше всякой
кольчуги.

— Откуда у тебя эта игрушка?

— Угадай?

Честолюбивое желание показать брату, что он поль-
зуется успехом у женщин, заставило Бернара на мину-
ту забыть и Коменжа, и вынутую из ножен боевую шпа-
гу, лежавшую у него перед глазами.

— Ручаюсь головой, что тебе ее дала эта сумасброд-
ка графиня. Черт бы ее побрал вместе с ее медальоном!

— А ты знаешь, она дала мне этот талисман нароч-
но, чтобы я им сегодня воспользовался.

— Ненавижу я ее манеру — снимать перчатку и всем
показывать свою красивую белую руку!

— Я, конечно, в папистские реликвии не верю, боже
меня избави,— густо покраснев, сказал Бернар,— но ес-
ли мне суждено нынче погибнуть, я все же хотел бы,
чтобы она узнала, что, сраженный, я хранил на груди
этот ее залог.

— Как ты о себе возомнил! — пожав плечами, за-
метил капитан.

— Вот письмо к матери,— сказал Бернар, и голос у
него дрогнул.

Жорж молча взял его, подошел к столу, увидел ма-
ленькую Библию и, чтобы чем-нибудь себя занять, пока
брат, кончая одеваться, завязывал уйму шнурков, кото-
рые тогда носили на платье, начал было читать.

На той странице, на которой он наудачу раскрыл
Библию, он прочел слова, написанные рукой его матери:
«1-го мая 1547 года у меня родился сын Бернар. Госпо-
ди! Охрани его на всех путях твоих! Господи! Огради
его от всякого зла!»

Капитан закусил губу и бросил книгу на стол. Заме-
тив это, Бернар подумал, что брату пришла в голову
какая-нибудь богопротивная' мысль. Он со значитель-
ным видом взял Библию, снова вложил ее в вышитый
футляр и благоговейно запер в шкаф.

— Это мамина Библия,— сказал он

Капитан в это время расхаживал по комнате и ниче-
го ему не ответил.

— Не пора ли нам? — застегивая портупею, спро-
сил Бернар.

— Нет, мы еще успеем позавтракать.

Оба приблизились к столу; на столе стояли блюда с
пирогами и большой серебряный жбан с вином. За едой
они долго, делая вид, что беседа их очень занимает, об-
суждали достоинства вина и сравнивали его с другими
винами из капитанского погреба. Каждый старался за
бессодержательным разговором скрыть от собеседника
истинные свои чувства

Капитан встал первым.

— Идем,— сказал он хрипло.

С этими словами он надвинул шляпу на глаза и сбе-
жал по лестнице.

Они сели в лодку и переехали Сену. Лодочник, дога-
давшийся по их лицам, зачем они едут в Пре-о-Клер,
проявил особую предупредительность и, налегая на вес-
ла, рассказал им во всех подробностях, как в прошлом
месяце два господина, один из которых был граф де
Коменж, оказали ему честь и наняли у него лодку, что-
бы в лодке спокойно драться, не боясь, что кто-нибудь
им помешает. Г-н де Коменж пронзил своего противника
насквозь — вот только фамилии его он, лодочник, дес-
кать, к сожалению, не знает,— раненый свалился в реку,
и лодочник так его и не вытащил.

Как раз когда они приставали к берегу, немного ни-
же показалась лодка с двумя мужчинами.

— Вот и они. Побудь здесь,— сказал капитан и по-
бежал навстречу лодке с Коменжем и де Бевилем.

А, это ты! — воскликнул виконт.— Кого же Ко-
менж должен убить: тебя или твоего брата?

Произнеся эти слова, он со смехом обнял капитана.

Капитан и Коменж с важным видом раскланялись.

— Милостивый государь! — высвободившись нако-
нец из объятий Бевиля, сказал Коменжу капитан.—
Я почитаю за должное сделать усилие, дабы предотвра-
тить пагубные последствия ссоры, которая, однако, не
задела ничьей чести. Я уверен, что мой друг (тут он по-
казал на Бевиля) присоединит свои усилия к моим.

Бевиль состроил недовольную мину.

— Мой брат еще очень молод, продолжал
Жорж.— Он человек безвестный, в искусстве владения
оружием не искушенный,— вот почему он принужден
выказывать особую щепетильность. Вы, милостивый го-
сударь, напротив того, обладаете прочно устоявшейся
репутацией, ваша честь только выиграет, если вам бла-
гоугодно будет признать в присутствии господина де
Бевиля и моем, что вы нечаянно...

Коменж прервал его взрывом хохота.

— Да вы что, шутите, дорогой капитан? Неужели
вы воображаете, что я стал бы так рано покидать ложе
моей любовницы... чтобы я стал переезжать Сену толь-
ко для того, чтобы извиниться перед каким-то соп-
ляком?

— Вы забываете, милостивый государь, что вы гово-
рите о моем брате и что таким образом вы оскорбляете...

— Да хоть бы это был ваш отец, мне-то что! Меня
вся ваша семья весьма мало трогает.

— В таком случае, милостивый государь, вам волей-
неволей придется иметь дело со всей нашей семьей. А
так как я старший, то будьте любезны, начните с меня.

— Простите, господин капитан, по правилам дуэли
мне надлежит драться с тем, кто меня вызвал раньше.
Ваш брат имеет неотъемлемое, как принято выражаться
в суде, право на первоочередность. Когда я покончу с
ним, я буду в вашем распоряжении.

— Совершенно верно! — воскликнул	Бевиль.—

Иного порядка дуэли я не допущу.

Бернар, удивленный тем, что собеседование затяну-
лось, стал медленно приближаться. Подошел же он как
раз, когда его брат принялся осыпать Коменжа градом
оскорблений, вплоть до «подлеца», но Коменж на все
невозмутимо отвечал:

— После брата я займусь вами.

Бернар схватил брата за руку.

— Жорж! — сказал он.— Хорошую ты мне оказы-
ваешь услугу! Ты бы хотел, чтобы я оказал тебе такую
же? Милостивый государь! — обратился он к Комен-
жу.— Я в вашем распоряжении. Мы можем начать, когда
вам угодно.
— Сию же минуту,— объявил тст

— Ну и чудесно, мой дорогой,— сказал Бевиль и по-
жал руку Бернару.— Если только на меня не ляжет пе-
чальный долг похоронить тебя нынче здесь, ты далеко
пойдешь, мой мальчик.

Коменж снял камзол и развязал ленты на туфлях,—
этим он дал понять, что не согласится ни на какие
уступки. Таков был обычай заправских дуэлистов. Бер-
нар и Бевиль сделали то же самое. Один лишь капитан
даже не сбросил плаща.

— Что с тобой, друг мой Жорж? — спросил Бе-
виль.— Разве ты не знаешь, что тебе предстоит схва-
титься со мной врукопашную? Мы с тобой не из тех
секундантов, что стоят сложа руки в то время, как дерут-
ся их друзья, мы придерживаемся андалусских обычаев.

Капитан пожал плечами.

— Ты думаешь, я шучу? Честное слово, тебе при-
дется драться со мной. Пусть меня черт возьмет, если
ты не будешь со мной драться!

— Ты сумасшедший, да к тому же еще и дурак,—
холодно сказал капитан.

— Черт возьми! Или ты сейчас же передо мной из-
винишься, или я вынужден буду...

Он с таким видом поднял еще не вынутую из ножен
шпагу, словно собирался ударить Жоржа.

— Ты хочешь драться? — спросил капитан.— По-
жалуйста.

И он мигом стащил с себя камзол.

Коменжу стоило с особым изяществом один только
раз взмахнуть шпагой, и ножны отлетели шагов на
двадцать. Бевиль попытался сделать то же самое, одна-
ко ножны застряли у него на середине шпаги, а это счи-
талось признаком неуклюжести и дурной приметой.
Братья обнажили шпаги хотя и не столь эффектно, а
все-таки ножны отбросили — они могли им помешать.
Каждый стал против -своего недруга с обнаженной шпа-
гой в правой руке и с кинжалом в левой. Четыре клин-
ка скрестились одновременно.

Жорж тем приемом, который итальянские учителя
фехтования называли тогда Нзсю сП зрас!а ё сауаге аПа
уйа24 и который заключался в том, чтобы проти-
вопоставить слабости силу, в том, чтобы отвести ору-
жие противника и ударить по нему, сразу же выбил
шпагу из рук Бевиля и приставил острие своей шпаги к
его незащищенной груди, а затем, вместо того чтобы
проткнуть его, хладнокровно опустил шпагу.

— Тебе со мной не тягаться,— сказал он.— Прекра-
тим схватку. Но смотри: не выводи меня из себя!

Увидев шпагу Жоржа так близко от своей груди,
Бевиль побледнел. Слегка смущенный, он протянул ему
руку, после чего оба воткнули шпаги в землю, и с этой
минуты они уже были всецело поглощены наблюдением
за двумя главными действующими лицами этой сцены.

Бернар был храбр и умел держать себя в руках.
Фехтовальные приемы он знал прилично, а физически
был гораздо сильнее Коменжа, который вдобавок, види-
мо, чувствовал усталость после весело проведенной
ночи. Первое время Бернар, когда Коменж на него на-
летал, ограничивался тем, что с великой осторожностью
парировал удары и всячески старался путать его карты,
кинжалом прикрывая грудь, а в лицо противнику на-
правляя острие шпаги. Это неожиданное сопротивление
разозлило Коменжа. Он сильно побледнел. У человека
храброго бледность является признаком дикой злобы.
Он стал еше яростнее нападать. Во время одного из вы-
падов он с изумительной ловкостью подбросил шпагу
Бернара и, стремительно нанеся ему колющий удар, не-
минуемо проткнул бы его насквозь, если бы не одно об-
стоятельство, которое может показаться почти чудом и
благодаря которому удар был отведен: острие рапиры
натолкнулось на ладанку из гладкого золота и, скольз-
нув по ней, . приняло наклонное направление.
Вместо того чтобы' вонзиться в грудь, шпага проткнула
только кожу и, пройдя параллельно ребру, вышла на
расстоянии двух пальцев от первой раны. Не успел Ко-
менж извлечь свое оружие, как Бернар ударил его кин-
жалом в голову с такой силой, что сам потерял равнове-
сие и полетел. Коменж упал на него. Секунданты поду-
мали, что убиты оба.

Бернар сейчас же встал, и первым его движением
было поднять шпагу, которая выпала у него из рук при
падении. Коменж не шевелился. Бевиль приподнял его.
Лицо у Коменжа было все в крови. Отерев кровь плат-
ком, Бевиль обнаружил, что удар кинжалом пришелся в
глаз и что друг его был убит наповал, так как лезвие
дошло, вне всякого сомнения, до самого мозга.
Бернар невидящим взором смотрел на труп.

— Бернар! Ты ранен? — подбежав к нему, спро-
сил капитан.

— Ранен? — переспросил Бернар и только тут заме-
тил, что рубашка у него намокла от крови.

— Пустяки,— сказал капитан,— шпага только сколь-
знула.

Он вытер кровь своим платком, а затем, чтобы пере-
вязать рану, попросил у Бевиля его платок. Бевиль под-
держивал тело Коменжа, но тут он его уронил на траву
и поспешил дать Жоржу свой платок, а также платок,
который он нашел у Коменжа в кармане камзола.

— Фу, черт! Вот это удар! Ну и рука же у вас,
дружище! Дьявольщина! Что скажут парижские запис-
ные дуэлисты, если из провинции к нам станут приез-
жать такие хваты, как вы? Скажите, пожалуйста, сколь-
ко раз вы дрались на дуэли?

— Сегодня — увы! — первый	раз,— отвечал Бер-

нар.— Помогите же ради бога вашему другу!

- Какая тут, к черту, помощь! Вы его так угостили,
что он уже ни в чем больше не нуждается. Клинок во-
шел в мозг, удар был нанесен такой крепкой, такой уве-
ренной рукой, что... Взгляните на бровь и на щеку —
чашка кинжала вдавилась, как печать в воск.

Бернар задрожал всем телом. Крупные слезы пока-
тились по его щекам.

Бевиль поднял кинжал и принялся внимательно
осматривать выемки — в них было полно крови.

— Этому оружию младший брат Коменжа обязан по-
ставить хорошую свечку. Благодаря такому чудному кин-
жалу он сделается наследником огромного состояния.

— Пойдем... Уведи меня отсюда,— упавшим голо-
сом сказал Бернар и взял брата за руку.

— Не горюй,— молвил Жорж, помогая Бернару на-
деть камзол.— В сущности говоря, этого человека
жалеть особенно не за что.

— Бедный Коменж! — воскликнул Бевиль.— Поду-
мать только: тебя убил юнец, который дрался первый
раз в жизни, а ты дрался раз сто! Бедный Коменж!

Так он закончил надгробную свою речь.

Бросив последний взгляд на друга, Бевиль заметил
часы, висевшие у него по тогдашнему обычаю на шее.
— А, черт! — воскликнул он.— Теперь тебе уже не-
зачем знать, который час.

Он снял часы и, рассудив вслух, что брат Коменжа
и так теперь разбогатеет, а ему хочется взять что-
нибудь на память о друге, положил их к себе в карман.

Братья двинулись в обратный путь.

— Погодите! — поспешно надевая камзол, крикнул
он.— Эй, господин де Мержи! Вы забыли кинжал! Раз-
ве можно терять такую ветць?

Он вытер клинок рубашкой убитого и побежал дого-
нять юного дуэлянта.

— Успокойтесь, мой дорогой,— прыгнув в лодку,
сказал он.— Не делайте такого печального лица. Послу-
шайтесь моего совета: чтобы разогнать тоску, сегодня
же, не заходя домой, подите к любовнице и потрудитесь
на славу, так, чтобы девять месяцев спустя вы могли
подарить государству нового подданного взамен того,
которого оно из-за вас утратило. Таким образом мир
ничего не потеряет по вашей вине. А ну-ка, лодочник,
греби веселей, получишь пистоль за усердие. К нам при-
ближаются люди с алебардами. Это стражники из
Нельской башни, а мы с этими господами ничего обще-
го иметь не желаем.

Глава двенадцатая

БЕЛАЯ
МАГИЯ

Ночью мне снились дохлая рыба
и разбитые яйца, а господин Анак-
сарх мне сказал, что разбитые яйца
и дохлая рыба — это к несчастью.

Мольер.

Блистательные любовники

Вооруженные алебардами люди составляли отряд
караульных, находившийся по соседству с Пре-о-Клер
на предмет улаживания ссор, которые в большинстве
случаев разрешались на этом классическом месте дуэлей.
Ехали стражники в лодке по своему обыкновению
крайне медленно, с тем чтобы прибыть и удостоверить-
ся, что все уже кончено. И то сказать: их попытки во-
дворить мир чаще всего не встречали ни малейшего
сочувствия. А сколько раз бывало так, что ярые враги
прерывали смертный бой и дружно нападали на солдат,
которые старались их разнять! Вот почему обязанности
дозора обыкновенно огранйчивались тем, что солдаты
оказывали помощь раненым или уносили убитых. Сегод-
ня стрелкам предстояло исполнить только эту вторую
обязанность, и они сделали свое дело так, как это у них
было принято, то есть предварительно опустошив кар-
маны несчастного Коменжа и поделив между собой его
платье.

— Дорогой друг! — обратился к Бернару Бевиль.—
Даю вам благой совет: пусть вас с соблюдением стро-
жайшей тайны доставят к мэтру Амбруазу Паре: если
нужно зашить рану или вправить сломанную руку,—
тут уж он мастак. По части ереси он, правда, самому
Кальвину не уступит, но дело свое знает, и к нему обра-
щаются самые ревностные католики. Одна лишь марки-
за де Буасьер не захотела, чтобы ей спас жизнь гугенот,
и храбро предпочла умереть. Спорю на десять пистолей,
что она теперь в раю.

— Рана у тебя пустячная,— заметил Жорж,— через
три дня заживет. Но у Коменжа есть в Париже родст-
венники,— боюсь, как бы они не приняли его кончину
слишком близко к сердцу.

— Ах да! У него есть мать, и она из приличия воз-
будит против нашего друга преследование. Ну ничего!
Хлопочите через Шатильона. Король согласится помило-
вать: ведь он что воск в руках адмирала.

— Мне бы хотелось, чтобы до адмирала это про-
исшествие, если можно, не дошло,— слабым голосом
молвил Бернар.

— А, собственно, почему? Вы полагаете, что старый
бородач разозлится, когда узнает, с каким невиданным
проворством протестант отправил на тот свет католика?

Вместо ответа Бернар глубоко вздохнул.

— Коменж хорошо известен при дворе, и его
смерть не может не наделать шуму,— сказал капитан.—
Но ты исполнил долг дворянина; в том, что случилось,
нет ничего затрагивающего твою честь. Я давно не был
у старика Шатильона — теперь мне представляется слу-
чай возобновить знакомство.

— Провести несколько - часов за тюремной решет-
кой — удовольствие из средних,— снова заговорил Бе-
виль.— Я спрячу твоего брата в надежном месте —
так, что никто не догадается. Он может там жить со-
вершенно спокойно до тех пор, пока его дело не уладит-
ся. А то ведь в монастырь его как еретика вряд ли
примут.

— Я очень вам благодарен,— сказал Бернар, — но
воспользоваться вашим предложением не могу,— это
вам повредит.

— Ничуть, ничуть, дорогой мой. На то и дружба!
Я вас помещу в доме одного из моих двоюродных бра-
тьев— его сейчас нет в Париже. Дом в полном моем
распоряжении. Я пустил туда одну старушку, она за
вами приглядит. Старушка предана мне всецело, для
молодых людей такие старушки — клад. Она понимает
толк в медицине, в магии, в астрономии. Она мастерица
на все руки. Но особый дар у нее к сводничеству. Раз-
рази меня гром, если она по моей просьбе не возьмется
передать любовную записку самой королеве.

— Добро! — заключил капитан.— Мэтр Амбруаз
окажет ему первую помощь, а потом мы его незамедли-
тельно переправим в тот дом.

Разговаривая таким образом, они причалили наконец
к правому берегу. Не без труда взмостив Бернара на
коня, Жорж и Бевиль отвезли его сперва к прославлен-
ному хирургу, оттуда — в Сент-Антуанское предместье,
в уединенный дом, и расстались с ним уже вечером, уло-
жив его в мягкую постель и вверив попечению старухи.

Если человек убил другого и если это первое на его
душе убийство, то потом в течение некоторого времени
убийцу мучает, преимущественно с наступлением ночи,
яркое воспоминание о предсмертной судороге. В голове
полно мрачных мыслей» так что трудно, очень трудно
принимать участие в разговоре, даже самом простом —
он утомляет и надоедает. А между тем одиночество пу-
гает убийцу, ибо в одиночестве гнетущие мысли приоб-
ретают особую силу. Несмотря на частые посещения
брата и Бевиля, первые дни после дуэли Бернар не на-
ходил себе места от страшной тоски. По ночам он не
спал: рана воспалилась, и все тело у него горело,— это
были самые, тяжелые для Бернара часы. Только мысль,
что г-жа де Тюржи думает о нем и восхищается его
бесстрашием, несколько утешала его — утешала, но не
успокаивала.

Дом, где жил Бернар, находился в глубине запущен-
ного сада, и однажды, июльской ночью, когда Бернару
стало нестерпимо душно, он решил прогуляться и поды-

шать воздухом. Он уже накинул на плечи плащ и на-
правился к выходу, но дверь оказалась запертой снару-
жи. Он подумал, что старуха заперла его по рассеян-
ности. Спала она далеко от него, в такой час сон ее дол-
жен был быть особенно крепок, и он рассудил, что ее
все равно не дозовешься. Притом окно его было невы-
соко, земля под окном была мягкая, так как ее недавно
перекапывали. Мгновение — и он в саду. Небо заволок-
ли тучи; ни одна звездочка не высовывала кончика
своего носа; редкие порывы ветра как бы пробивались
сквозь толщу знойного воздуха. Было около двух часов
ночи, кругом царила глубокая тишина.

Мержи прогуливался, отдавшись во власть своих
мечтаний. Вдруг кто-то стукнул в калитку. В этом сла-
бом ударе молотком было что-то таинственное; тот, кто
стучал, должно быть, рассчитывал, что, едва услышав
стук, ему отворят. Кому-то в такую пору понадобилось
прийти в уединенный дом — это не могло не показаться
странным. Мержи забился в темный угол сада,— оттуда
он мог, оставаясь незамеченным, за всем наблюдать. Из
дома с потайным фонарем в руке сейчас же вышла, вне
всякого сомнения, старуха,— а кроме нее, и выйти-то
было некому,— отворила калитку, и в сад вошел кто-то
в широком черном плаще с капюшоном.

Любопытство Бернара было сильно возбуждено. Су-
дя по фигуре и отчасти по платью, это была женщина.
Старуха встретила ее низкими поклонами, а та едва кив-
нула ей головой. Зато она сунула старухе в руку нечто
такое, отчего старуха пришла в восторг. По раздавше-
муся затем чистому металлическому звуку, равно как и
по той стремительности, с какой старуха нагнулась и
стала что-то искать на земле, Мержи окончательно убе-
дился, что ей дали денег. Старуха, прикрывая фонарь,
пошла вперед, незнакомка — за ней. В глубине сада на-
ходилось нечто вроде зеленой беседки,— ее образовыва-
ли посаженные кругом липы и сплошная стена кустар-
ника между ними. В беседку вели два входа, вернее ска-
зать, две арки, посреди стоял каменный стол. Сюда-то и
вошли старуха и закутанная в плащ женщина. Мержи,
затаив дыхание, крался за ними и, дойдя до кустарника,
стал так, чтобы ему было хорошо слышно, а видно на-
столько, насколько это ему позволял слабый свет, оза-
рявший беседку.
Старуха сперва зажгла В жаровне, стоявшей на сто-
ле, нечто такое, что тотчас же вспыхнуло и осветило бе-
седку бледно-голубым светом, точно это горел спирт
с солью. Затем она то ли погасила, то ли чем-то при
крыла фонарь, и при дрожащем огне жаровни Бернару
трудно было бы рассмотреть незнакомку, даже если бы
она была без вуали и накидки. Старуху же он сразу уз-
нал и по росту и по сложению. Вот только лицо у нее
было вымазано темной краской, что придавало ей сход-
ство с медной статуей в белом чепце. На столе видне-
лись странные предметы. Мержи не мог понять, что это
такое. Разложены они были в каком-то особом порядке.
Бернару показалось, что это плоды, кости животных и
окровавленные лоскуты белья. Меж отвратительных
тряпок стояла вылепленная, по-видимому, из воска че-
ловеческая фигура высотою с фут, не более.

— Ну так как же, Камилла,— вполголоса произнес-
ла дама под вуалью,— ты говоришь, ему лучше?

Услышав этот голос, Мержи вздрогнул.

— Немного лучше, сударыня,— отвечала старуха,—
а все благодаря вашему искусству. Но только на этих
лоскутах так мало крови, что я тут особенно помочь не
могла.

— А что говорит Амбруаз Паре3

— Этот невежда? А не ьсе ли вам равно, что он
говорит? Рана глубокая, опасная, страшная, уверяю
вас, ее можно залечить, только если прибегнуть к сим-
патической магии. Но духам земли и воздуха нужно
часто приносить жертвы... а для жертв...

Дама быстро сообразила.

— Если он поправится, ты получишь вдвое больше
того, что я тебе сейчас дала,— сказала она.

— Надейтесь крепко и положитесь на меня.

— Ах, Камилла! А вдруг он умрет!

— Не бойтесь. Духи милосердны, небесные светила
нам благоприятствуют, черный баран — последнее наше
жертвоприношение — расположил в нашу пользу того.

— Яс великим трудом раздобыла для тебя одну
вещь. Я велела ее купить у одного из стрелков, которые
обчистили мертвое тело.

Дама что-то достала из-под плаша, и вслед за тем
Моржи увидел, как сверкнул клинок шпаги. Старуха
взяла шпагу и поднесла к огню.
— Слава богу! На лезвии кровь, оно заржавело.
Да, кровь у него как все равно у китайского василиска:
если она попала на сталь, так уже ее потом ничем не от-
чистишь.

Старуха продолжала рассматривать клинок. Дама
между тем обнаруживала признаки охватившего ее
чрезвычайного волнения.

— Камилла! Посмотри, как близко от рукоятки
кровь. Быть может, то был удар смертельный?

— Это кровь не из сердца. Он выздоровеет.

— Выздоровеет? .

— Да, и тут же заболеет болезнью неизлечимой.

— Какой болезнью?

— Любовью.

— Ах, Камилла, ты правду говоришь?

— А разве я когда-нибудь говорю неправду? Разве
я когда-нибудь предсказываю неверно? Разве я вам не
предсказала, что он одержит победу на поединке? Разве
я вам не возвестила, что за него будут сражаться духи?
Разве я не зарыла в том месте, где ему предстояло
драться, черную курицу и шпагу, которую освятил
священник?

— Да, правда.

— И разве вы не пронзили изображение его недру-
га в сердце, чтобы направить удар того человека, ради
которого я применила свое искусство?

— Да, Камилла, я пронзила изображение Коменжа
в сердце, но говорят, что его сразил удар в голову.

— Да, конечно, его ударили кинжалом в голову, но
раз он умер, не значит ли это, что в сердце у него свер-
нулась кровь?

Это последнее доказательство, видимо, заставило
даму сдаться. Она умолкла. Старуха, смазав клинок
шпаги елеем и бальзамом, с крайним тщанием заверну-
ла его в тряпки

— Понимаете, сударыня/ я натираю шпагу скор-
пионьим жиром, а он симпатической силой переносится
на рану молодого человека. Молодой человек испытыва-
ет такое же точно действие африканского этого бальза-
ма, как будто я лью ему прямо на рану. А если б мне
припала охота накалить острие шпаги на огне, бедному
раненому было бы так больно, словно его самого жгут
огнем.
— Смотри не вздумай!

— Как-то вечером сидела я у огня и тщательно на-
тирала бальзамом шпагу,— хотелось мне вылечить од-
ного молодого человека, которого этой шпагой два ра-
за изо всех сил ударили по голове. Натирала, натирала
да и задремала. Стук в дверь — лакей больного; гово-
рит, что его господин терпит смертную муку; когда, мол,
он уходил, тот был словно на угольях. А знаете отчего?
Шпага-то у меня, у сонной, соскользнула, и клинок ле-
жал на угольях. Я сейчас же сняла шпагу и сказала ла-
кею, что к его приходу господин будет чувствовать себя
отлично. И в самом деле: я насыпала в ледяную воду
кое-каких снадобий, скорей туда шпагу и пошла наве-
щать больного. Вхожу, а он мне говорит: «Ах, дорогая
Камилла! До чего же мне сейчас приятно! У меня такое
чувство, как будто я ванну прохладную принимаю, а
перед этим чувствовал себя как святой Лаврентий на ра-
скаленной решетке».

Старуха перевязала шпагу и с довольным видом
молвила:

— Ну, хорошо. Теперь я за него спокойна. Можете
совершить последний обряд.

Старуха бросила в огонь несколько щепоток души-
стого порошку и, беспрерывно крестясь, произнесла ка-
кие-то непонятные слова. Дама взяла дрожащей рукой
восковое изображение и, держа его над жаровней, с вол-
нением в голосе проговорила:

— Подобно тому как этот воск топится и плавится
от огня жаровни, так и сердце твое, о Бернар Мержи,
пусть топится и плавится от любви ко мне!

— Отлично. А теперь вот вам зеленая свеча,—
она была вылита в полночь по всем правилам искусства.
Затеплите ее завтра перед образом божьей матери.

— Непременно... Ты меня успокаиваешь, а все-таки
я страшно тревожусь. Вчера мне снилось, что он умер.

— А вы на каком боку спали — на правом или на
левом?

— А лежа на... на каком боку видишь вещие сны?

— Скажите сперва, на каком боку вы обыкновенно
спите. Я вижу, вы хотите прибегнуть к самообману, к
самовнушению.

Я сплю всегда на правом боку.

— Успокойтесь, ваш сон — к большой удаче.
— Дай-то бог!.. Но он приснился мне мертвенно-
бледный, окровавленный, одетый в саван.

Тут она обернулась и увидела Мержи, стоявшего
возле одного из входов в беседку. От неожиданности
она так пронзительно вскрикнула, что ее испуг передал-
ся Бернару. Старуха не то нечаянно, не то нарочно оп-
рокинула жаровню, и яркое пламя, взметнувшееся до
самых верхушек лип, на несколько мгновений ослепило
Мержи. Обе женщины юркнули в другой выход. Угля-
дев лазейку в кустарнике, Мержи, нимало не медля,
пустился за ними вдогонку, но, споткнувшись о ка-
кой-то предмет, чуть было не упал. Это оказалась та
самая шпага, коей он был обязан своим исцелением.
Чтобы спрятать шпагу и выйти на дорогу, потребова-
лось время. Когда же он выбрался на широкую, прямую
аллею и решил, что теперь-то ничто не помешает ему
нагнать беглянок, калитка захлопнулась. Обе женщины
были вне досягаемости.

Слегка уязвленный тем, что выпустил из рук столь
прекрасную добычу, Мержи ощупью добрался до своей
комнаты и повалился на кровать. Все мрачные мысли
вылетели у него из головы, все угрызения совести, если
только они у него были, все тревожные чувства, какие
могло ему внушить его положение, исчезли точно по
волшебству. Теперь он думал о том, какое счастье лю-
бить самую красивую женщину во всем Париже и быть
любимым ею, а что дама под вуалью — г-жа де Тюржи,
это для него сомнению не подлежало. Уснул он вскоре
после восхода солнца, а проснулся уже белым днем. На
подушке он нашел запечатанную записку, неизвестно
как сюда попавшую. Он распечатал ее и прочел:

«Кавалер! Честь дамы зависит от Вашей скром-
ности».

Спустя несколько минут вошла старуха и принесла
ему бульону. Сегодня у нее, против обыкновения, висели
на поясе крупные четки. Лицо она старательно вымыла,
и кожа на нем напоминала уже не медь, а закопченный
пергамент. Ступала она медленно, опустив глаза,— так
идет человек, который боится, как бы земные предметы
не отвлекли его от выспренних созерцаний.

Мержи решил, что, дабы наилучшим образом выка-
зать ту добродетель, коей требовала от него таинствен-
ная записка, ему прежде всего надлежит получить точ-
ные сведения, что именно он' должен от всех скрывать.
Он взял у старухи тарелку и, прежде чем она успела
дойти до двери, проговорил:

— А вы мне не сказали, что вас зовут Камиллой.

— Камиллой?.. Меня Мартой зовут, господин хоро-
ший... Мартой Мишлен,— делая вид, что Мержи ее
крайне удивил, молвила старуха.

Ну хорошо, Мартой так Мартой, но этим именем
вы велите себя звать людям, а с духами вы знаетесь
под именем Камиллы.

— С духами?.. Иисусе сладчайший! Что это вы та-
кое говорите?

Она осенила себя широким крестом.

— Полно, не стройте из меня дурачка! Я никому не
скажу, этот разговор останется между нами. Кто эта
дама, которая так беспокоится о моем здоровье?

— Какая дама?

— Полно, не виляйте, говорите начистоту. Даю вам
слово дворянина, я вас не выдам.

— Право же, господин хороший, я не понимаю,
о чем вы толкуете.

Мержи, видя, как она прикидывается изумленной
и прикладывает руку к сердцу, не мог удержаться от
смеха. Он вынул из кошелька, висевшего у него над
изголовьем, золотой и протянул старухе.

— Возьмите, добрая Камилла. Вы так обо мне за-
ботитесь и до того тщательно натираете скорпионьим
жиром шпаги, чтобы я поскорей поправился, что, от-
кровенно говоря, мне давно уже следовало что-нибудь
вам подарить.

— Ца что вы, господин! Ну право же, ну право же,
мне невдомек!

— Слушайте, вы, Марта, или, черт вас там знает,
Камилла, не злите меня, извольте отвечать! Кто эта
дама, для которой вы минувшей ночью так забавно
ворожили?

— Господи Иисусе! Он осерчал... Уж не начинает-
ся ли у него бред?

Мержи, выйдя из терпения, швырнул подушку пря-
мо старухе в голову. Та смиренно положила подушку
на место, подобрала упавшую на пол золотую монету,
но тут вошел капитан и избавил ее от допроса, послед-
ствий которого она опасалась.
Глава тринадцатая
КЛЕВЕТА

К1пд Непгу IV

ТНои ЬеНе Ыт,
Лои Й081 ЬеНе Ыт

ЗИакезреаге.

Клп§ Непгу IV*

В то же утро Жорж отправился к адмиралу погово-
рить о брате. В двух словах он рассказал ему, в чем
состоит дело.

Адмирал, слушая его, грыз зубочистку — то был
знак неудовольствия.

— Мне это уже известно,— сказал он.— Не пони-
маю, зачем вам понадобилось рассказывать о происше-
ствии, о котором говорит весь город

— Я докучаю вам, господин адмирал, единственно
потому, что знаю вашу неизменную благосклонность
к нашей семье, и смею надеяться, что вы будете так
добры и замолвите перед королем слово о моем брате.
Ваше влияние на его величество...

— Мое влияние, если только я действительно им
пользуюсь,— живо перебил капитана адмирал,— осно-
вывается на том, что я обращаюсь к его величеству
только с законными просьбами.

Произнеся слова «его величество», адмирал снял
шляпу.

— Обстоятельства, вынудившие моего брата злоупо-
требить вашей отзывчивостью, к несчастью, в наше вре-
мя стали явлением обычным. В прошлом году король
подписал более полутора тысяч указов о помиловании.
Милость короля нередко распространялась также и на
противника Бернара.

— Зачинщиком был ваш брат. Впрочем, может
быть,— и дай бог, чтобы это было именно так,— какой-
нибудь негодяй его натравил.

Сказавши это, адмирал взглянул на капитана в упор.

— Я кое-что предпринимал для того, чтобы пред-
отвратить роковые последствия ссоры. Но вы же знае-
те, что господин де Коменж признавал только то удов-
летворение, которое доставляет острие шпаги. Дворян-
ская честь и мнение дам

‘Король Генрих IV

Налгал ты, Перси, на него, налгал!

Шекспир. Король Генрих IV (англ.).
— Вот что вы внушаетё молодому человеку! Вам
хочется сделать из него записного дуэлиста? О, как
горевал бы его отец, если б ему сказали, что сын пре-
зрел его наставления! Боже правый! Еще и двух лет
не прошло с тех пор, как утихла гражданская война,
а они уже забыли о потоках пролитой ими крови! Им
все еще мало. Им нужно, чтобы французы каждый день
истребляли французов!

— Если б я знал, что моя просьба будет вам не-
приятна...

— Послушайте, господин де Мержи: я бы еще мог
по долгу христианина подавить в себе негодование
и простить вашему брату вызов на дуэль. Но его пове-
дение на дуэли было, как слышно...

— Что вы хотите сказать, господин адмирал?

— Что он дрался не по правилам, не так, как при-
нято у французских дворян.

— Кто смеет распространять о нем такую подлую
клевету? — воскликнул Жорж, и глаза его гневно сверк-
нули.

— Успокойтесь. Вызов вам посылать некому,—
ведь пока еще с женщинами не дерутся... Мать Комен-
жа сообщила королю подробности' которые служат не
к чести вашему брату. Они проливают свет на то, ка-
ким образом столь грозный боец так скоро пал от ру-
ки мальчишки, который еще совсем недавно в пажах
мог бы ходить.

— Горе матери — великое, священное горе. Как
она может видеть истину, когда глаза у нее еще полны
слез? Я льщу себя надеждой, господин адмирал, что
вы будете судить о моем брате не по рассказу госпожи
де Коменж

Колиньи, видимо, поколебался: язвительная насмеш-
ка уж не так резко звучала теперь в его тоне.

- Однако вы же не станете отрицать, что секун-
дант Коменжа Бевиль — ваш близкий друг.

— Я его знаю давно и даже кое-чем ему обязан.
Но ведь он был приятелем и Коменжа. Помимо всего
прочего Коменж сам выбрал его себе в секунданты.
Наконец, Бевилю служат порукой его храбрость и чест-
ность.

Адмирал скривил губы в знак глубочайшего пре-
зрения.
— Честность Бевиля! — пожав плечами, повторил
он.— Безбожник. Человек, погрязший в распутстве!

— Да, Бевиль — честный человек! — твердо вымол-
вил Жорж.— Впрочем, о чем тут говорить? Я же сам
был на поединке. Вам ли, господин адмирал, ставить
под сомнение нашу честь, вам ли обвинять нас в убий-
стве?

В тоне капитана слышалась угроза. Колиньи то ли
не понял, то ли пропустил мимо ушей намек на убийст-
во герцога Франсуа де Гиза, которое ему приписывали
ненавидевшие его католики. Во всяком случае, ни один
мускул на его лице не дрогнул.

— Господин де Мержи! — сказал он холодно и пре-
небрежительно.— Человек, отрекшийся от своей рели-
гии, не имеет права говорить о своей чести: все равно
ему никто не поверит.

Капитан сначала вспыхнул, потом смертельно по-
бледнел. Словно для того, чтобы не поддаться искуше-
нию и не ударить старика, он на два шага отступил.

— Милостивый государь! — воскликнул он.— Толь-
ко ваш возраст и ваше звание позволяют вам безнака-
занно оскорблять бедного дворянина, порочить самое
дорогое, что у него есть. Но я вас умоляю: прикажите
кому-нибудь или даже сразу нескольким вашим при-
ближенным повторить то, что вы сейчас сказали. Кля-
нусь богом, я заставлю их проглотить эти слова, и они
ими подавятся.

— Таков обычай господ записных дуэлистов. Я их
правил не придерживаюсь и выгоняю тех моих прибли-
женных, которые берут с них пример,— сказал Колиньи
и повернулся к Жоржу спиной.

Капитан с адом в душе покинул дворец Шатильонов,
вскочил на коня и, словно для того, чтобы утолить
свою ярость, погнал бедное животное бешеным галопом,
поминутно вонзая шпоры ему в бока. Он так летел, что
чуть было не передавил мирных прохожих. И Жоржу
еще повезло, что на пути ему не встретился никто из
записных дуэлистов, а то при его тогдашнем расположе-
нии духа он неминуемо ухватил бы за вихор случай
обнажить шпагу.

Только близ Венсена Жорж начал понемногу прихо-
дить в себя. Он повернул своего окровавленного, взмы-
ленного коня и двинулся по направлению к Парижу.
— Бедный ты мой друг!'— сказал он ему с горькой
усмешкой.— Свою обиду я вымещаю на тебе.

Он потрепал невинную жертву по холке и шагом
поехал по направлению к дому, где скрывался его брат.

Рассказывая Бернару о встрече с адмиралом, он опу-
стил некоторые подробности, не скрыв, однако, что
Колиньи не захотел хтопотать за него.

А несколько минут спустя в комнату ворвался Бе-
виль и бросился к Бернару на шею.

— Поздравляю вас, мой дорогой! — воскликнул
он.— Вот вам помилование. Вы его получили благодаря
заступничеству королевы.

Бернар не так был удивлен, как его брат. Он пони-
мал, что обязан этой милостью даме под вуалью, то
есть графине де Тюржи.

Глава четырнадцатая

СВИДАНИЕ

Так вот что: барыня хотела быть
здесь вскоре

И очень просит вас о кратком
разговоре.

Мольер. Тартюф

1>ернар переехал к брату. Он лично поблагодарил
королеву-мать, а потом снова появился при дворе. Вой-
дя в Лувр, он сразу заметил, что часть славы Комен-
жа перешла по наследству к нему. Люди, которых он
знал только в лицо, кланялись ему почтительно-друже-
ственно. У мужчин, разговаривавших с ним, из-под ли-
чины заискивающей учтивости проглядывала зависть.
Дамы не спускали с него глаз и заигрывали с ним: ре-
путация дуэлиста являлась в те времена наиболее вер-
ным средством тронуть их сердца. Если мужчина убил
на поединке трех-четырех Человек, то это заменяло ему
и красоту, и богатство, и ум. Коротко говоря, стоило
нашему герою появиться в Луврской галерее, и все
вокруг зашептали: «Вот младший Мержи, тот самый,
который убил Коменжа», «Как он молод!», «Как он
изящен!», «Как он хорош собой!», «Как лихо закруче-
ны у него усы!», «Не знаете, кто его возлюбленная?»

А Бернар напрасно старался отыскать в толпе синие
глаза и черные брови г-жи де Тюржи. Он потом даже
съездил к ней, но ему сказали, что вскоре после гибе-
ли Коменжа она отбыла в одно из своих поместий,
расположенное в двадцати милях от Парижа. Злые
языки говорили, что после смерти человека, который
за нею ухаживал, ей захотелось побыть одной, захоте-
лось погоревать в тишине.

Однажды утром, когда капитан в ожидании завтра-
ка, лежа на диване, читал Преужасную жизнь Панта-
грюэля, а Бернар брал у синьора Уберто Винибеллы
урок игры на гитаре, лакей доложил Бернару, что вни-
зу его дожидается опрятно одетая старуха, что вид
у нее таинственный и что ей нужно с ним поговорить.
Бернар тотчас же сошел вниз и получил из высохших
рук — не Марты и не Камиллы, а какой-то неведомой
старухи — письмо, от которого исходил сладкий запах.
Перевязано оно было золотой ниткой, а запечатано ши-
рокой, зеленого воску, печатью, на которой вместо гер-
ба изображен был Амур, приложивший палец к губам,
и по-кастильски написан девиз Са11ас125. Бернар
вскрыл письмо — в нем была только одна строчка по-
испански, он с трудом понял ее смысл: Ез1а посйе ипа
баша е?рега а V. М.26

— От кого письмо? — спросил он старуху.

— От дамы.

— Как ее зовут?

— Не знаю. Мне она сказала, что она испанка.

— Откуда же она меня знает?

Старуха пожала плечами

— Пеняйте на себя: вы себе это накликали благода-
ря своей славе и своей любезности,— сказала она на-
смешливо.— Вы мне только ответьте: придете?

— А куда прийти?

— Будьте сегодня вечером в половине девятого
у Германа Оксерского, в левом приделе.

— Значит, я с этой дамой увижусь в церкви?

— Нет. За вами придут и отведут вас к ней. Но
только молчок, и приходите один.

— Хорошо.

— Обещаете?

— Даю слово.

— Ну, прощайте. За мной не ходите.

Старуха низко поклонилась и, нимало не медля,
вышла.

— Что же от тебя нужно было этой почтенной
сводне? — спросил капитан, как скоро брат вернулся,
а учитель музыки ушел.
— Ничего,— наигранно равнодушным тоном отве-
чал Бернар, чрезвычайно внимательно рассматривая
изображение мадонны.

— Полно! У тебя не должно быть от меня секре-
тов. Может, проводить тебя на свидание, посторожить
на улице, встретить ревнивца ударами шпаги плашмя?

— Говорят тебе, ничего не нужно.

— Дело твое. Храни свою тайну. Но только я ру-
чаюсь, что тебе так же хочется рассказать, как мне
услышать.

Бернар рассеянно перебирал струны гитары.

— Кстати, Жорж, я не пойду сегодня ужинать
к Еодрейлю.

— Ах, значит, свидание сегодня вечером? Хоро-
шенькая? Ппидворная дама? Мещаночка? Торговка?

— По правде сказать, не знаю. Меня должны пред-
ставить даме... нездешней... Но кто она... понятия не
имею.

— По крайней мере, тебе известно, где ты должен
с ней встретиться?

Бернар показал записку и повторил то, что старуха
дополнительно ему сообщила.

— Почерк измененный,— сказал капитан,— не знаю,
как истолковать все эти предосторожности.

— Наверно, знатная дама, Жорж.

— Ох уж эти наши молодые люди! Подай им са-
мый ничтожный повод — и они уже возмечтали, что са-
мые родовитые дамы сейчас бросятся им на шею!

—' Понюхай, как пахнет записка.

— Это еще ничего не доказывает.

Внезапно лицо у капитана потемнело: ему пришла
на ум тревожная мысль.

— Коменжи злопамятны,— заметил он.— Может
статься, они этой запиской хотят заманить тебя в ук-
ромное место и там заставить дорого заплатить за удар
кинжалом, благодаря которому они получили наследство.

— Ну что ты!

— Да ведь не первый раз мщение избирает своим
орудием любовь. Ты читал Библию. Вспомни, как Да-
лила предала Самсона.

— Каким же я должен быть трусом, чтобы из-за
нелепой догадки отказаться от, вернее всего, очарова-
тельного свидания! Да еще с испанкой!..
— Во всяком случае, безоружным на свидание не
ходи. Хочешь взять с собой двух моих слуг?

— Еще чего! Зачем делать весь город свидетелем
моих любовных похождений?

— Нынче так водится. Сколько раз я видел, как
мой большой друг д’Арделе шел к своей любовнице
в кольчуге и с двумя пистолетами за поясом!.. А поза-
ди шагали четверо солдат из его отряда, и у каждого
в руках заряженная аркебуза. Ты еще не знаешь Пари-
жа, мой мальчик. Лишняя предосторожность не поме-
шает, поверь. А если кольчуга стесняет — ее всегда
можно снять.

— У меня нет дурного предчувствия. Родственникам
Коменжа проще было бы напасть на меня ночью на
улице, если б они таили против меня зло.

— Как бы то ни было, я отпущу тебя с условием,
что ты возьмешь пистолеты.

— Пожалуйста, могу и взять, только надо мной бу-
дут смеяться.

— И это еще не все. Нужно плотно пообедать,
съесть пару куропаток и изрядный кусок пирога с пету-
шиными гребешками, чтобы вечером поддержать честь
семейства Мержи.

Бернар ушел к себе в комнату и, по крайней мере,
четыре часа причесывался, завивался, душился и со-
ставлял в уме красивые фразы, с которыми он собирал-
ся обратиться к прелестной незнакомке.

Читатели сами, верно, догадаются, что на свидание
он не опоздал. Полчаса с лишним расхаживал он по
церкви. Уже три раза пересчитал свечи, колонны, ех-
уо!о*, и вдруг какая-то старуха, закутанная в коричне-
вый плащ, взяла его за руку и молча вывела на улицу.
Несколько раз сворачивая с одной улицы на другую
и все так же упорно храня молчание, она наконец при-
вела его в узенький и, по первому впечатлению, необи-
таемый переулок. В самом конце переулка она останови-
лась возле сводчатой низенькой дверцы и, достав из
кармана ключ, отперла ее. Она вошла первой, Мержи,
в темноте держась за ее плащ, шагнул следом за ней.
Войдя, он услышал, как за ним задвинулись тяжелые
засовы. Провожатая шепотом предупредила его, что

Приношения по обету (лат.).
перед ним лестница и что' ему надо будет подняться
на двадцать семь ступеней Лестница была узкая, сту-
пени неровные, разбитые, так что он несколько раз
чуть было не загремел. Наконец, поднявшись на два-
дцать семь ступенек и взойдя на небольшую площадку,
старуха отворила дверь, и яркий свет на мгновение
ослепил Мержи. Он вошел в комнату и подивился
изящному ее убранству,— внешний вид дома ничего по-
добного не предвещал.

Стены были обиты штофом с разводами, правда
слегка потертым, но еще вполне чистым. Посреди ком-
наты стоял стол, на котором горели две розового воску
свечи, высились груды фруктов и печений, сверкали
хрустальные стаканы и графины, по-видимому, с вина-
ми разных сортов. Два больших кресла по краям сто-
ла, должно быть, ожидали гостей. В алькове, наполови-
ну задернутом шелковым пологом, стояла накрытая
алым атласом кровать с причудливыми резными укра-
шениями. Курильницы струили сладкий аромат.

Старуха сняла капюшон, Бернар — плащ. Он сейчас
узнал в ней посланницу, приносившую ему письмо.

Матерь божья! — заметив пистолеты и шпагу,
воскликнула старуха.— Вы что же это, собрались вели-
канов рубить? Прекрасный кавалер! Здесь если и пона-
добятся удары, то, во всяком случае, не сокрушитель-
ные удары шпагой.

— Я понимаю, однако может случиться, что братья
или разгневанный муж помешают нашей беседе, и тогда
придется им застлать глаза дымом от выстрелов.

— Этого вы не бойтесь. Скажите лучше, как вам
нравится комната?

— Комната великолепная, спору нет. Но только
одному мне здесь будет скучно.

— Кто-то придет разделить с вами компанию.
Обещайте мне сначала одну вещь.

' — А именно?

— Если вы католик, протяните руку над распятием
(она вынула его из шкафа), а если гугенот, то покля-
нитесь Кальвином... Лютером... словом, всеми вашими
богами...

В чем же я должен поклясться? — перебил он
ее, смеясь
— Поклянитесь, что не станете допытываться, кто
эта дама, которая должна прийти сюда.

— Условие нелегкое.

— Смотрите. Клянитесь, а то я выведу вас на
улицу

— Хорошо, даю вам честное слово, оно стоит глу-
пейших клятв, коих вы от меня потребовали.

— Ну и ладно. Запаситесь терпением. Ешьте, пей-
те. коли хотите. Скоро вы увидите даму-испанку.

Она накинула капюшон и, выйдя, заперла дверь
двойным поворотом ключа.

Мержи бросился в кресло. Сердце у него колоти-
лось. Он испытывал почти такое же сильное и почти
такого же рода волнение, как за несколько дней до
этого на Пре-о-Клер при встрече с противником.

В,доме царила мертвая тишина. Прошло мучитель-
ных четверть часа, и в течение этого времени его вооб-
ражению являлась то Венера, сходившая с обоев и ки-
давшаяся к нему в объятия, то графиня де Тюржи
в охотничьем наряде, то принцесса крови, то шайка
убийц и, наконец,— это было самое страшное виде-
ние,— влюбленная старуха.

Все было тихо, ничто не возвещало Бернару, что
кто-то идет, и вдруг — быстрый поворот ключа в за-
мочной скважине — дверь отворилась и как будто сама
собой тут же затворилась, и вслед за тем в комнату
вошла женщина б маске.

Она была высокого роста, хорощо сложена. Платье,
узкое в талии, подчеркивало стройность ее стана. Одна-
ко ни по крохотной ножке в белой бархатной туфельке,
ни по маленькой ручке, которую, к сожалению, облега-
ла вышитая перчатка, нельзя было с точностью опреде-
лить возраст незнакомки. Лишь по каким-то неулови-
мым признакам, благодаря некоей магической силе или,
если хотите, провидению, можно было догадаться, что
ей не больше двадцати пяти лет. Наряд на ней был
дорогой, изящный и в то же время простой.

Мержи вскочил и опустился перед ней на одно
колено. Дама шагнула к нему и ласково проговорила:

— 0108 оз §иагс!е, саЬаПего. 8еа V. М. е1 Ыеп
уетдо27.

Мержи посмотрел на гее с изумлением.

— НаЫа V. М. езрапо!?28.
Мержи не только не говорил по-испански, он даже
плохо понимал этот язык.

Дама, видимо, была недовольна. Она села в кресло,
к которому подвел ее Мержи, и сделала ему знак сесть
напротив нее. Потом она заговорила по-французски, но
с акцентом, причем этот акцент то становился резким,
нарочитым, то вдруг исчезал совершенно.

— Милостивый государь! Ваша доблесть заставила
меня позабыть осторожность, свойственную нашему по-
лу. Мне захотелось посмотреть на безупречного кавале-
ра, и вот я вижу этого кавалера именно таким, каким
его изображает молва.

Мержи, вспыхнув, поклонился даме.

— Неужели вы будете так жестоки, сударыня, и не
снимете маску, которая, подобно завистливому облаку,
скрывает от меня солнечные лучи? (Эту фразу он вы-
читал в какой-то книге, переведенной с испанского.)

— Сеньор кавалер! Если я останусь довольна ва-
шей скромностью, то вы не раз увидите мое лицо, но
сегодня удовольствуйтесь беседой со мной.

— Ах, сударыня! Это очень большое удовольствие, но
оно возбуждает во мне страстное желание видеть вас!

Он стал перед ней на колени и сделал такое движе-
ние, словно хотел снять с нее маску.

— Росо а росо29, сеньор француз, вы что-то не
в меру проворны. Сядьте, а то я уйду. Если б вы зна-
ли, кто я и чем я рискнула, вызвав вас на свидание,
вы были бы удовлетворены той честью, которую я вам
оказала, явившись сюда.

— По правде говоря, голос ваш мне знаком.

— А все-таки слышите вы меня впервые. Скажите,
вы способны полюбить преданной любовью женщину,
которая полюбила бы вас?..

— Уже одно сознание, что вы тут, рядом...

— Вы никогда меня не видали, значит, любить меня
не можете. Почем вы знаете, красива я или уродлива?

— Я убежден, что вы обольстительны.

Мержи успел завладеть рукой незнакомки, незна-
комка вырвала руку и поднесла к маске, как бы соби-
раясь снять ее.

— А что, если бы вы сейчас увидели пятидесяти-
летнюю женщину, страшную уродину?

— Этого не может быть.
— В пятьдесят' лет еще влюбляются.

Она вздохнула, молодой человек вздрогнул.

— Стройность вашего стана, ваша ручка, которую
вы напрасно пытаетесь у меня отнять,— все это дока-
зывает, что вы молоды.

Эти слова он произнес скорее любезным, чем уве-
ренным тоном.

— Увы!

Бернаром начало овладевать беспокойство.

— Вам, мужчинам, любви недостаточно. Вам еще
нужна красота.

Она снова вздохнула.

— Умоляю вас, позвольте мне снять маску...

— Нет, нет!

Она быстрым движением оттолкнула его.

— Вспомните, что вы мне обещали.

После этого она заговорила приветливее:

— Мне приятно видеть вас у моих ног, а если б
я оказалась немолодой и некрасивой... по крайней ме-
ре, на ваш взгляд... быть может!»вы бы меня покинули.

— Покажите мне хотя бы вашу ручку.

Она сняла надушенную перчатку и протянула ему
белоснежную ручку.

— Узнаю эту руку! — воскликнул он.— Другой
столь же красивой руки во всем Париже не сыщешь.

— Вот как? Чья же это рука?	"

— Одной... одной графини.

— Какой графини?

— Графини де Тюржи.

— А!.. Знаю, о ком вы говорите. Да, у Тюржи
красивые руки, но этим она обязана миндальному при-
тиранью, которое для нее изготовляют. А у меня руки
мягче, и я этим горжусь.

Все это было сказано до того естественным тоном,
что в сердце Бернара, как будто бы узнавшего голос
прелестной графини, закралось сомнение, и он уже го-
тов был сознаться самому себе в своей ошибке.

«Целых две вместо одной...— подумал он.— Реши-
тельно, мне ворожат добрые феи».

Мержи поискал на красивей руке графини отпечаток
перстня, который он заметил у Тюржи, но не обнару-
жил на этих округлых, изящных пальцах ни единой
вдавлинки, ни единой, хотя бы едва заметной полоски.
— Тюржи! — со смехом‘воскликнула незнакомка.—
Итак, вы приняли меня за Тюржи? Покорно вас бла-
годарю! Слава богу, я, кажется, чуточку лучше ее.

— По чести, графиня — самая красивая женщина
из всех, каких я когда-либо видел.

— Вы что же, влюблены в нее? — живо спросила
незнакомка.

— Может быть. Но только умоляю вас, сним-цте
маску, покажите мне женщину красивее Тюржи.-

— Когда я удостоверюсь, что вы меня любите...
только тогда вы увидите мое липо.

— Полюбить вас!.. Как же, черт возьми, я могу
полюбить вас не видя?

— У меня красивая рука. Вообразите, что у меня
такое же красивое лицо.

— Теперь я знаю наверное, что вы прелестны: вы
забыли изменить голос и выдали себя. Я его узнал,
ручаюсь головой.

— И это голос Тюржи? — смеясь, спросила она
с сильным испанским акцентом.

— Ну конечно!

— Ошибаетесь, ошибаетесь, сеньор Бернардо. Меня
зовут донья Мария... донья Мария де... Потом я вам
назову свою фамилию. Я из Барселоны. Мой отец дер-
жит меня в большой строгости, но теперь он путешест-
вует, и я пользуюсь его отсутствием, чтобы развлечься
и посмотреть парижский двор. Что касается Тюржи, то
я прошу вас не говорить со мной больше о ней. Я не
могу спокойно слышать ее имя. Она хуже всех при-
дворных дам. Кстати, вам известно, как именно она ов
довела?

— Я что-то слышал.

— Ну так расскажите... Что вы слышали?..

— Будто бы она застала мужа в ту минуту, когда
он изливал свой пламень камеристке, и, схватив кин-
жал, нанесла супругу довольно сильный удар. Через
месяц бедняга скончался.

— Ее поступок вам представляется... ужасным?

— Признаться, я ее оправдываю. Говорят, она лю-
била мужа, а ревность вызывает во мне уважение.

— Вы думаете, что я — Тюржи, вот почему вы так
рассуждаете, однако я убеждена, что в глубине души
вы относитесь к ней с презрением.
В голосе ее слышались грусть и печаль, но это был
не голос Тюржи. Бернар не знал, что подумать.

-	Как же так? — сказал он.— Вы, испанка, не
уважаете чувстве ревности?

-	Не будем больше об этом говорить. Что это за
черная лента у вас на шее?

— Ладанка.

— Я считала вас протестантом.

— Да, я протестант. Но ладанку дала мне одна да-
ма, и я ношу ее в память о ней.

— Послушайте: если вы хотите мне понравиться,
то не думайте ни о каких дамах. Я хочу заменить
вам всех дам. Кто дал вам ладанку? Та же самая
Тюржи?

— Честное слово, нет.

— Лжете.

— Значит, вы госпожа де Тюржи!

— Вы себя выдали, сеньор Бернардо!

— Каким образом?

— При встрече с Тюржи я ее спрошу, как она
могла решиться на такое кощунство — вручить святыню
еретику.

Мержи терялся все более и более.

— Я хочу эту ладанку. Дайте ее мне.

— Нет. я не могу ее отдать.

— А я хочу ладанку. Вы посмеете отказать мне?

— Я обещал ее вернуть.

— А что такое обещания! Обещание, данное фаль-
шивой женщине, ни к чему не обязывает. Помимо все-
го прочего, берегитесь: почем знать, может, вы носите
опасный талисман, может, он нашептан! Говорят, Тюр-
жи — злая колдунья.

— Я в колдовство не верю.

— Ив колдунов тоже?

— Я немного верю в колдуний.— Последнее слово
он подчеркнул.

— Ну дайте же мне ладанку,— может, я тогда сбро-
шу маску.

— Как хотите, а это голос графини де Тюржи!

— В последний раз: вы дадите мне ладанку?

— Я вам ее верну, если вы снимете маску.

— Вы мне надоели с вашей Тюржи! Любите ее на
здоровье, мне-то что!
Делая вид, что сердится, незнакомка отодвинулась
от Бернара. Атлас, который натягивала ее грудь, то
поднимался, то опускался.

Несколько минут она молчала, затем, резким движе-
нием повернувшись к нему, насмешливо проговорила:

— Уа1ате Пюз! V. М. по ез саЬаНего, ез ип
топ]'е30.

Ударом кулака она опрокинула две свечи, горевшие
на столе, и половину бутылок и блюд. В комнате сра-
зу стало темно. В то же мгновение она сорвала с себя
маску. В полной темноте Мержи почувствовал, как чьи-
то жаркие уста ищут его губ и кто-то душит его
в объятиях.

Глава пятнадцатая	Ночью все кошки серы.

В ТЕМНОТЕ

На ближайшей церкви пробило четыре часа.

— Боже! Четыре часа! Я едва успею вернуться до-
мой. пока не рассвело.

-- Бессердечная' Вы меня покидаете?

— Так надо. Мы скоро увидимся.

— Увидимся! Дорогая графиня! Ведь я же вас
не видел!

— Ах, какой вы еще ребенок! Бросьте свою графи-
ню Я донья Мария. При свете вы удостоверитесь, что
я не та, за кого вы мен^ принимаете.

— Где дверь? Я сейчас позову...

— Никого не надо звать. Пустите меня, Бернардо.
Я знаю эту комнату, я сейчас найду огниво.

— Осторожней! Не наступите на битое стекло. Вы
вчера устроили разгром.

— Пустите!

— Нашли?

— Ах, это мой корсет! Матерь божья! Что же мне
делать? Я все шнурки перерезала вашим кинжалом.

— Надо попросить у старухи.

— Лежите, я сама. АДбз, циепбо Вегпагбо!*

Дверь отворилась и тут же захлопнулась. За

Прощайте, дорогой Бернардо! (Исп ).
дверью тотчас послышался веселый смех. Мержи по-
нял. что добыча от него ускользнула. Он попробовал
пуститься в погоню, но в темноте натыкался на кресла,
запутывался то в платьях, то в занавесках и так и не
нашел двери. Внезапно дверь отворилась, и кто-то во-
шел с потайным фонарем в руке. Мержи, не долго ду-
мая, сдавил вошедшую женщину в объятиях.

— Что? Попались? Теперь я вас не выпущу! — вос-
кликнул он и нежно поцеловал ее.

— Оставьте, господин де Мержи! сказал кто-то
грубым голосом. — Вы меня задушите.

Мержи узнал по голосу старуху.

— Чтоб вас черт подрал!—крикнул он, молча
оделся, забрал свое оружие, плащ и вышел из дому
с таким чувством, точно он пил отменную малагу, а за-
тем по недосмотру слуги влил в себя стакан противо-
цинготной настойки из той бутылки, которую когда-то
давно поставили в погреб и забыли.

Дома Бернар не откровенничал со своим братом. Он
только сказал, что это была, насколько он смог судить
в темноте, дивной красоты испанка, но своими подо-
зрениями относительно того, кто она такая, поделиться
не захотел.

Глава шестнадцатая
ПРИЗНАНИЕ

Амфитрион

Алкмена, я молю, послушайтесь
рассудка —

Поговорим без лишних слов.

Мольер. Амфитрион

Два дня он не получал от мнимой испанки никаких из-
вестий. На третий день братья узнали, что г-жа де Тюржи
накануне приехала в Париж и сегодня не преминет поехать
на поклон к королеве-матери. Они поспешили в Лувр и
встретились с ней в галерее — она разговаривала с окру-
жавшими ее дамами. При виде Бернара она нимало не
смутилась. Даже легкая краска не покрыла ее, как всегда,
бледных щек. Заметив его, она, как старому знакомому,
кивнула ему головой, поздоровалась, а затем нагнулась к
его уху и зашептала:
— Надеюсь, теперь ваше гугенотское упрямство слом-
лено? Чтобы вас обратить, понадобилось чудо.

— То есть?

— А разве вы не испытали на самом себе чудотвор-
ную силу святыни?

Бернар недоверчиво усмехнулся.

— Мне придали силы и ловкости воспоминание о пре-
лестной ручке, которая дала мне ладанку, и любовь, ко-
торую она во мне пробудила.

Графиня засмеялась и погрозила ему пальцем.

— Вы забываетесь, господин корнет! Разве можно со
мной так говорить?

Она сняла перчатку и поправила волосы; Бернар между
тем впился глазами в ее руку, а потом заглянул в живые,
смотревшие на него почти сердито глаза очаровательной
графини. Изумленный вид молодого человека вызвал у нее
взрыв хохота.

— Что вы смеетесь?

— А что вы на меня так удивленно смотрите?

— Извините, но последние дни я только и делаю, что
даюсь диву.

- Да что вы? Любопытно! Расскажите же нам хоть об
одном из удивительных происшествий, которые случаются
с вами на каждом шагу.

— Сейчас и в этом месте я вам рассказывать о них не
стану. А кроме того, я запомнил испанский девиз, кото-
рому меня научили назад тому три дня.

— Какой девиз?

— Он состоит из одного слова: СаПад.

— Что же эю значит?

— Как? Вы не знаете испанского языка?— глядя на
нее в упор, спросил Бернар.

Графиня, однако, выдержала испытание,— она притво-
рилась, что не постигает скрытого смысла его слов, и моло-
дой человек, глядевший ей прямо в глаза, в конце концов
под взглядом той, кому он бросал вызов, принужден был
потупить взор.

— В детстве я знала несколько слов по-испански, а те-
перь, наверно, забыла,— совершенно спокойным тоном от-
вечала она.— Поэтому, если хотите, чтобы я вас понима-
ла, говорите со мной по-французски. Ну так что же это за
девиз?

— Он советует быть молчаливым, сударыня.
— Вот бы нашим молодым придворным взять себе та-
кой девиз, но только с условием, что они станут претво-
рять его в жизнь. Однако вы человек сведущий, господин
де Мержи! У кого вы учились испанскому языку? Верно
уж. у какой-нибудь дамы?

Мержи взглянул на нее с нежной улыбкой.

— Я знаю по-испански всего лишь несколько слов,—
тихо сказал он,— в моей памяти их запечатлела любовь.

— Любовь?— насмешливо переспросила графиня.

Она говорила громко, и при слове «любовь» дамы воп-
росительно поглядели в ее сторону. Мержи был слегка
задет насмешливым ее тоном, такое обхождение с ним его
коробило; он вынул из кармана полученную накануне за-
писку на испанском языке и протянул ее графине.

— Я уверен, что вы не менее сведущи, чем я,— ска-
зал он,— уж такой-то испанский язык вам не трудно будет
понять.

Диана де Тюржи схватила записку, прочла, а может
быть, только сделала вид, что прочла, и, залившись хохо-
том, передала даме, которая была к ней ближе всех.

— Вот, госпожа де Шатовье, прочтите эту любовную
записку,— господин де Мержи недавно получил ее от своей
возлюбленной и намерен, по его словам, подарить ее мне.
Любопытней всего, что почерк мне знаком.

— В этом я не сомневаюсь,— довольно насмешливо,
однако не повышая голоса, заметил Мержи.

Госпожа де Шатовье прочла записку, засмеялась и
передала одному из кавалеров, тот передал другому, и ско-
ро во всей галерее не осталось человека, который не знал
бы, что к Мержи неравнодушна какая-то испанка.

Когда взрывы хохота стали ослабевать, графиня на-
смешливым тоном спросила Мержи, красива ли та особа,
которая написала ему записку.

— По чести, сударыня, она не уступает вам.

— Боже! Что я слышу! Вы ее, наверно, видели ночью,
я же ее отлично знаю... Ну что ж, вас можно поздра-
вить.

И она засмеялась еще громче.

— Прелесть моя!— обратилась к ней Шатовье;— Ска-
жите, как зовут эту счастливицу испанку, которой удалось
завладеть сердцем господина де Мержи?

— Я назову ее имя, но пусть сначала господин де Мер-
жи скажет при всех этих дамах, видел ли он свою возлюб-
ленную при дневном свете.
На Мержи нельзя было смотреть без улыбки: он чувст-
вовал себя крайне неловко, лицо его выражало попере-
менно то замешательство, то досаду. Он молчал.

— Ну хорошо, довольно тайн,— молвила графиня.—
Записку эту написала сеньора донья Мария Родригес.
Ее почерк я знаю не хуже, чем почерк моего отца.

— Мария Родригес!— воскликнули дамы и опять рас-
хохотались.

Марии Родригес перевалило за пятьдесят. В Мадриде
она была дуэньей. Каким ветром ее занесло во Фран-
цию и за какие заслуги Маргарита Валуа взяла ее ко дво-
ру, остается загадкой. Быть может, Маргарита держала
около себя это чудище, чтобы при сопоставлении резче
означились ее прелести,— так художники писали красави-
цу вместе с уродливым карликом. В Лувре Родригес сме-
шила всех придворных дам чванным видом и старомод-
ностью нарядов.

Мержи внутренне содрогнулся. Он видел дуэнью и сей-
час, к ужасу своему, вспомнил, что дама в маске назвала
себя доньей Марией. У него все поплыло перед глаза-
ми. Он окончательно растерялся, а смех кругом стано-
вился все неудержимее.

— Она дама скромная,— продолжала графиня де
Тюржи. - Лучшего выбора вы сделать не могли. Когда она
вставит зубы и наденет черный парик, то еще хоть куда.
Да и потом, ей, конечно, не больше шестидесяти.

— Она его приворожила!— воскликнула Шаговье.

— Так вы, значит, любитель древностей?--спросила
еще одна дама.

— Жаль мне мужчин,— вздохнув, произнесла фрейли-
на королевы.— На них часто находит блажь.

Бернар по мере сил защищался. На него сыпался град
издевательских поздравлений, он был в глупейшем поло-
жении, но тут вдруг в конце галереи показался король,
шутки и смех разом стихли. Все спешили уступить ему до-
рогу, говор сменился молчанием.

Король имел долгую беседу с адмиралом у себя в каби-
нете и теперь, непринужденно опираясь на плечо Колиньи,
провожал его. Седая борода и черное платье адмирала
составляли резкую противоположность с молодым лицом
Карла и его блиставшим отделкой нарядом. Глядя на них,
можно было подумать, что юный король с редкой для мо-
нарха проницательностью избрал своим фаворитом доб-
родетельнейшего и мудрейшего из подданных.
Пока они шли по галерее, все взоры были прикованы
к ним, и вдруг Мержи услыхал над самым своим ухом
чуть слышный шепот графини

Перестаньте дуться! Держите! Прочтете, только
когда выйдете наружу.

Он держал в руках шляпу, и в ту же минуту что-то ту-
да упало. Это был запечатанный лист бумаги, в который
был завернут твердый предмет. Мержи переложил его
в карман и через четверть часа, выйдя из Лувра, вскрыл -
там оказались ключик и записка:

«Этим ключом отворяется калитка в мой сад. Сегодня,
в десять часов вечера. Я люблю Вас Маски я уже не наде-
ну, и Вы увидите наконец донью Марию и Диану».

Король проводил адмирала до конца галереи.

— Прощайте, отец,— сказал он и пожал ему руку.—
Вам известно, что я вас люблю, а я знаю, что вы мой —
и телом и душою, со всеми потрохами.

Произнеся эти слова, король расхохотался на всю гале-
рею. Когда же, возвращаясь в кабинет, он проходил
мимо капитана Жоржа, то остановился и обронил:

- Завтра после мессы зайдите ко мне в кабинет.

Внезапно король оглянулся и с некоторым страхом по-
смотрел на дверь, в которую только что вышел Колиньи,
затем проследовал в кабинет и заперся с маршалом Рет-
цем.

Глава семнадцатая

АУДИЕНЦИЯ

М' а с Ь е 1 Ь

Оо уои Г1пс1

Уоиг раПепсе зо рпбогтппагй
1п уоиг па1иге,
ТЬа1 уои сап 1е1 йив &о?

5 11 а к е 5 р е а г е

В назначенный час капитан Жорж явился в Лувр. Как
скоро о нем доложили, придверник поднял ковровую
портьеру и ввел его в кабинет короля. Государь сидел за
маленьким столиком и, видимо, что-то писал; боясь, долж-

* М а к б е т

Иль так вы терпеливы,
Чтоб все спускать обидчику и впредь?

Шекспир (англ.).
но быть, потерять нить мыслей, которыми он был сейчас за-
нят, он сделал знак капитану подождать. Капитан шагах в
шести от стола замер в почтительной позе и от нечего де-
лать стал водить глазами по комнате и изучать во всех под-
робностях ее убранство.

Убранство было весьма несложное: оно состояло почти
исключительно из охотничьих принадлежностей, как по-
пало развешанных по стене. Между длинной аркебузой и
охотничьим рогом висела довольно хорошая картина, изоб-
ражавшая деву Марию; над картиной была прикреплена к
стене большая ветка букса. Столик, за которым писал госу-
дарь, был завален бумагами и книгами. На полу валялись
четки, молитвенничек, сетки для ловли птиц, сокольничьи
колокольчики — все было свалено в одну кучу. Тут же на
подушке спала большущая борзая собака.

Внезапно король в бешенстве швырнул перо на пол, и с
языка у него сорвалась непристойная брань. Опустив го-
лову, он несколько раз неровным шагом прошелся по ка-
бинету, потом неожиданно остановился перед капитаном и,
словно только сейчас заметив его, бросил на него испуган-
ный взгляд.

— Ах, это вы!— слегка подавшись назад, воскликнул
он.

Капитан поклонился ему до земли.

— Очень рад вас видеть. Мне нужно было с вами пого-
ворить... но...

Король запнулся.

Ловя окончание фразы, Жорж стоял с полуоткрытым
ртом и вытянутой шеей, дюймов на шесть выставив левую
ногу,— словом, если бы художник захотел изобразить
ожидание, то более удачной позы для своей натуры он, по
моему мнению, не мог бы выбрать. Король, однако, снова
свесил голову на грудь,— мысли его, казалось, витали те-
перь бесконечно далеко от того, что он хотел было выска-
зать.

Несколько минут длилось молчание. Король сел и уста-
лым жестом провел рукой по лбу.

Чертова рифма! — воскликнул он, топнув ногой,
и вслед за тем раздалось звяканье длинных шпор, которые
он носил на ботфортах.

Проснулась борзая и, решив, что хозяин ее зовет, вско-
чила, подошла к креслу, положила обе лапы ему на колени
и, подняв острую свою морду, так что она оказалась
гораздо выше головы Карла, разинула широкую пасть
и без всяких церемоний зевнула,— собаку трудно было
обучить хорошим манерам.

Король прогнал собаку,— она вздохнула и пошла на
место.

Вновь как бы случайно встретившись глазами с капита-
ном, король сказал:

— Извините, Жорж! От этой...31 рифмы меня в пот
ударило.

— Я вам мешаю, ваше величество?— низко поклонив-
шись, спросил капитан.

— Ничуть, ничуть,— отвечал король.

Он встал и в знак особого благоволения положил ка-
питану руку на плечо. При этом он улыбался, но одни-
ми губами,— его отсутствующий взгляд не принимал
в улыбке никакого участия.

— Вы еще не отдохнули после охоты?— спросил ко-
роль. Приступить прямо к делу ему было, видимо, нелов-
ко— С оленем пришлось повозиться.

— Государь! Если б давешний гон меня утомил, я был
бы недостоин командовать отрядом легкой кавалерии ва-
шего величества. Во время последних войн господин де
Гиз видел, что я не слезаю с коня, и прозвал меня «ал-
банцем».

— Да, правда, мне говорили, что ты лихой конник.
Скажи-ка, а из аркебузы ты хорошо стреляешь?

— Да, государь, недурно, хотя, конечно, до вашего ве-
личества мне далеко. Такое искусство не всем дается.

— Вот что, видишь эту длинную аркебузу? Заряди ее
двенадцатью дробинками. Не сойти мне с этого места, если
ты в шестидесяти шагах прицелишься в какого-ни-
будь безбожника и хоть одна из них пролетит мимо!

Шестьдесят шагов — расстояние большое, но не
очень. И все же с таким стрелком, как вы, ваше величе-
ство, я бы тягаться не стал.

— Ав двухстах шагах ты из этой аркебузы всадишь
в человека пулю, лишь бы пуля была соответствую-
щего калибра.

Король вложил аркебузу в руки капитана.

— Красиво отделана и, должно думать, бьет метко,—
внимательно осмотрев аркебузу и проверив спуск, заклю-
чил Жорж.

— Я вижу, мой милый, ты разбираешься в оружии.
Возьми-ка на прицел — я хочу посмотреть, как это у тебя
получается.

Капитан прицелился.

— Хорошая штука аркебуза!— медленно продолжал
Карл.— В ста шагах одним таким движением пальца мож-
но покончить с недругом,— перед меткой пулей ни кольчу-
га, ни панцирь не усвоят!

Я говорил, что Карл IX то ли по привычке, которая
появилась у него еще в детстве, то ли в силу врожденной
застенчивости почти никогда не глядел в глаза своему со-
беседнику. Но сейчас он смотрел на капитана присталь-
но, и выражение лица у него было необычное. Жорж не-
вольно опустил глаза, тогда и король почти тотчас поту-
пился. На минуту воцарилось молчание. Первым нарушил
его Жорж.

— Хорошо быть искусным стрелком, а все же шпага и
копье надежнее.

— Справедливо. Зато аркебуза...— Карл странно ус-
мехнулся и вдруг спросил:— Говорят, Жорж, адмирал те-
бя горько обидел?

— Государь...

— Мне об этом известно доподлинно. И все же я бы хо-
тел... Расскажи мне про это сам.

— Совершенная правда, государь. Я говорил с ним об
одном злополучном деле, в котором я принимал самое жи-
вое участие...

О дуэли твоего брата? Красив, негодник, и за себя
постоять умеет: проколет кого угодно. Я таких людей ува-
жаю. Коменж был хлыщ, он получил по заслугам, только и
всего. Но за что же тебя изругал чертов бородач? Хоть
убей, не могу взять в толк.

— Боюсь, что причиной тому злополучное различие
вероисповеданий, мое обращение, о котором, как мне ка-
залось, все давно забыли...

— Забыли?

— Вы, ваше величество, подали пример забвения рели-
гиозных распрей, ваше поразительное беспристрастие,
справедливость...

— Да будет тебе известно, друг мой, что адмирал ниче-
го не забывает.

— Я это заметил, государь.

Жорж снова потемнел в лице.

— Что же ты думаешь делать, Жорж?
— Кто, я, государь?

— Да. Говори без обиняков.

— Государь! Я бедный дворянин, адмирал старик,
я не могу вызвать его на дуэль. Кроме того, государь,—
поклонившись, сказал он, видимо желая учтивой фразой
загладить впечатление, которое должна была, как он по-
лагал, произвести на короля его дерзость,— если бы даже
я имел возможность бросить вызов, я бы все-таки этого не
сделал: меня бы остановил страх заслужить немилость ва-
шего величества.

— Ну что ты!— молвил король и положил правую руку
на плечо Жоржа.

— К счастью,— продолжал капитан,— разговор с ад-
миралом моей чести не затрагивает. А вот если бы кто-
нибудь из тех, что со мной на равной ноге, осмелился
усомниться в моей чести, я бы испросил у вашего величест-
ва соизволения...

— Значит, ты не намерен мстить адмиралу? А ведь
этот... наглеет не по дням, а по часам!

Жорж широко раскрыл глаза от изумления.

— И он же тебя оскорбил, черт возьми, смертельно
оскорбил, как мне передавали!— продолжал король,—
Дворянин — не лакей: есть вещи, которые нельзя простить
даже государю.

— Как же я ему отомщу? Драться со мной — это он
сочтет ниже своего достоинства.

Допустим. Но...

Король опять взял аркебузу и прицелился.

— Понимаешь?

Капитан попятился. Самый жест монарха был доста-
точно выразителен, а демоническое выражение его лица не
оставляло никаких сомнений относительно того, что этот
жест обозначал.

— Как. государь? Вы мне советуете...

Король изо всех сил стукнул об пол прикладом и,
устремив на Жоржа бешеный взгляд, крикнул:

— Советую? А, чтоб! Ничего я тебе не советую.

Капитан не знал, что ему делать. В конце концов он
поступил так, как поступили бы многие на его месте: покло-
нился и опустил глаза.

Карл мгновенно изменил тон:

— Это вовсе не значит, что если бы ты, мстя за свою
честь, вогнал в него пулю... то мне это было бы безразлич-
но. Клянусь потрохами папы', самое драгоценное, что есть
у дворянина,— это его честь, и ради того, чтобы смыть
с нее пятно, он не должен останавливаться ни перед
чем. Притом Шатильоны надменны и нахальны, как под-
ручные палача. Я же знаю: эти мерзавцы с наслажде-
нием свернули бы мне шею и сели на мое место... При
виде адмирала я иной раз готов выщипать ему бороду!

Капитан ничего не ответил на это словоизвержение,
исходившее из уст обычно молчаливого человека.

— Ну так что же ты, в душу, в кровь, собираешься де-
лать? Послушай: я бы на твоем месте подстерег его, ког-
да кончится их протестантское сборище и он будет выхо-
дить,— вот тут бы ты из окна и выстрелил ему в спину.
Тьфу, пропасть! Мой кузен Гиз был бы тебе благодарен,
ты бы этим много поспособствовал умиротворению страс-
тей в моем королевстве. Получается, что король Франции
не столько я, сколько этот безбожник, понимаешь? В кон-
це концов мне это надоело... Я говорю тебе напрямик: нуж-
но отучить этого... дырявить честь дворянина. Он тебе ды-
рявит честь, а ты ему продырявишь шкуру — долг плате-
жом красен.

- Убийство из-за угла не сшивает чести дворянина,
оно только еще сильней разрывает ее.

Этот ответ оказал на государя такое дёйствие, как если
бы в него ударила молния. Остолбеневший, он все еще дер-
жал в протянутых к капитану руках аркебузу — он точно
без слов предлагал ему воспользоваться этим орудием
мести. Король полуоткрыл рот, губы у него помертвели,
глаза, дико смотревшие на Жоржа, казалось, заворажива-
ли его и в то же время ощущали на себе силу жуткого
этого завораживания.

Наконец аркебуза выскользнула из дрожащих рук ко-
роля и с громким стуком упала на пол. Капитан бросил-
ся поднимать ее, а король сел в кресло и понурил голову.
Губы у него шенелились, брови двигались— видно было,
что в душе у него идет борьба.

— Капитан!— сказал он после долгого молчания.—
Где стоит твой легкоконный отряд?

— В Мо, государь.

— Тебе придется съездить за ним и привести его в Па-
риж. Через... через несколько дней получишь приказ. Про-
щай.

Король произнес это резко и раздраженно. Капитан
низко поклонился, а Карл, указав на дверь, дал ему по-
нять, что аудиенция окончена.

Капитан пятился к двери, отвешивая приличествующие
случаю поклоны, как вдруг король вскочил и схватил его за
руку.

Держи, по крайней мере, язык на привязи. Понял?

Жорж еще раз поклонился и прижал руку к сердцу.
Выходя из королевских покоев, он слышал, как государь
сердитым голосом позвал собаку и щелкнул арапни-
ком,— должно быть, он собирался сорвать зло на неповин-
ном животном.

Дома Жорж написал записку и велел передать ее адми-
ралу:

«Некто, не любящий Вас, но любящий свою честь, со-
ветует Вам не доверять герцогу Гизу и, пожалуй, еще одно-
му лицу, более могущественному, чем герцог. Ваша жизнь
в опасности».

На бесстрашного Колиньи это письмо не произвело
ни малейшего впечатления. Известно, что вскоре после это-
го, 22 августа 1572 года, выстрелом из аркебузы его ранил
негодяй, по имени Морвель, которого за это прозвали
убийцей на службе у короля.

Глава восемнадцатая

НОВООЬРАЩАЕМЫЙ

ТЫз р1еа81ПЕ 1о ЬезЬооГд
т а зЦап^е 1оп^ие
Ву (ета1е Прз апб еуез.

Ь. Вугоп. Л. Лиап, сагПо II*

Если любовники осмотрительны, то может пройти не-
деля, прежде чем общество догадается. По прошествии не-
дели бдительность обыкновенно притупляется, предосто-
рожности кажутся уже смешными. Взгляды, которыми об-
мениваются любовники, легко перехватить, еще легче ис-
толковать — и вот уже все известно

Связь графини и младшего Мержи тоже в конце концов
перестала быть тайной для двора Екатерины. Множество
явных доказательств могло бы открыть глаза даже слепым.
Так, например, г-жа де Тюржи обыкновенно носила лило-

* Приятно изучать чужой язык
Через посредство женских уст и глаз.
Лора Байрон. Дон Жуан, песнь II (англ.).
вне ленты, и у Бернара эфес шпаги, низ камзола и башма-
ки были украшены завязанными бантом лиловыми лента-
ми. Графиня особенно не скрывала, что она терпеть не мо-
жет бороды, а любит ловко закрученные усы. С недавнего
времени Мержи стал тщательно выбривать подбородок, а
его лихо закрученные, напомаженные и расчесанные ме-
таллической гребенкой усы образовывали нечто вроде по-
лумесяца, кончики которого поднимались гораздо выше
носа. Наконец, распустили слух, будто некий дворянин
однажды чуть свет отправился по своим делам, и когда он
проходил по улице Аси, то на его глазах калитка, веду-
щая в сад графини, отворилась, и из сада вышел человек,
которого, как тот ни завертывался в плащ, дворянин
сейчас узнал —- это был сеньор де Мержи.

Но особенно всех удивляло и служило наиболее веским
доказательством то, что юный гугенот, открыто глумив-
шийся над всеми католическими обрядами, теперь хо-
дит в церковь, участвует в процессиях, даже окунает
пальцы в святую воду, а ведь еще так недавно он считал
это чудовищным кощунством. Шепотом передавали друг
другу, что Диана возвращает богу заблудшую овечку, а
молодые дворяне протестантского вероисповедания гово-
рили, что они, пожалуй, хорошенько подумали бы, не пере-
менить ли им веру, если бы вместо капуцинов и францис-
канцев их наставляли молодые хорошенькие богомолки
вводе графини де Тюржи.

Однако обращением Бернара пока что и не пахло. Он
ходил с графиней в церковь, что правда, то правда, но,
ставши рядом, всю обедню., к вящему неудовольствию
святош, шептал ей что-то на ухо. Мало того, что он сам не
внимал богослужению, он отвлекал истинно верующих. А
ведь тогда, как известно, всякая процессия представля-
ла собой не менее любопытное увеселение, чем костюми-
рованный бал. Наконец. Мержи не испытывал более угры-
зений совести, когда окунал пальцы в святую воду, един-
ственно потому, что это давало ему право пожимать при
всех прелестную ручку, которая всякий раз вздрагивала,
ощутив прикосновение его руки. Как бы то ни было, хоть он
и держался за свою веру, все же ему приходилось
вести за нее жаркие бои, а на долю Дианы выпадал тем
более значительный успех, что для богословских диспутов
она обыкновенно выбирала такие минуты, когда Мержи
было особенно трудно в чем-либо ей отказать.
— Милый Бернар! - сказала она в один из вечеров,
обвив шею любовника длинными прядями своих черных
волос и положив ему на плечо голову.— Сегодня мы с
тобой слушали проповедь. Неужели же такие прекрас-
ные слова не запали тебе в душу? Долго ты еще бу-
дешь к ним глух?

— Ах ты, моя дорогая! Если уж твой сладкий го-
лос и твоя богословская аргументация, столь мощным
подкреплением которой служат твои влюбленные взгля-
ды, ничего не могли со мной поделать, то чего же ты
ждешь, милая Диана, от гнусавого капуцина?

— Противный! Я задушу тебя!

Покрепче обмотав вокруг шеи Бернара одну из
своих прядей, она притянула его к себе.

— Знаешь, как я развлекался во время проповеди?
Пересчитывал жемчужины у тебя в волосах. Кстати,
что ж ты их рассыпала по всей комнате?

— Так я и знала! Ты не слушал проповеди. И это
каждый раз! Ну что ж,— продолжала она, и в голосе
ее зазвучала грустная нотка,— я люблю тебя боль-
ше, чем ты меня, это ясно. Если б ты меня лю-
бил по-настоящему, ты бы уж давно перешел в мою веру.

— Диана! Ну к чему эти нескончаемые споры?
Пусть спорят сорбоннские богословы и наши пасторы,—
неужели нет более веселого времяпрепровождения?

— Перестань... Ах, если б мне удалось тебя спасти,
как бы я была счастлива! Знаешь, Бернардо: ради тво-
его спасения я согласилась бы пробыть в чистилище
вдвое дольше того, что мне предназначено.

Он улыбнулся и крепко обнял Диану, но она с вы-
ражением непередаваемой грусти оттолкнула его.

— А вот ты, Бернар, не принес бы такой жертвы
ради меня. Тебя не пугает мысль, какой опасности под-
вергается моя душа, когда я отдаюсь тебе...

И тут из ее прекрасных глаз покатились слезы.

— Родная моя! Разве ты не знаешь, что любовь
оправдывает многое и что...

— Да, я все это хорошо знаю. Но если б я сумела
спасти твою душу, мне отпустились бы все мои грехи.
Все те, которые мы с тобой совершили вместе, все те,
которые мы с тобой, возможно, еще совершим... все бы-
ло бы нам отпущено. Этого мало, наши грехи послужи-
ли бы к нашему спасению!
Говоря это, она крепко-крепко обнимала его, и в
той восторженной страстности, какой дышали ее слова,
в этом странном способе проповедовать было, если при-
нять во внимание обстоятельства, при которых пропо-
ведь произносилась, что-то до того смешное, что Мержи
еле сдерживался, чтобы не прыснуть.

— Подождем еще с обращением, Диана. Когда мы
с тобой состаримся... когда нам будет уже не до лю-
бовных утех ...

— Что мне с тобой делать, противный? Зачем у те-
бя на губах демоническая усмешка? Разве я стану це-
ловать такие губы?

— Вот я уже и не улыбаюсь.

— Хорошо, хорошо, только не сердись. Послушай,
циепбо Ветагбо*: ты прочитал ту книгу, что я тебе
дала?

— Да, еще вчера.

— Понравилась она тебе? Вот умная книга! Неве-
рующие,— и те, прочитав ее, прикусят язычки.

— Твоя книга, Диана,— сплошная ложь и нелепица.
Это самое глупое из всех папистских творений. Ты так
уверенно о ней рассуждаешь, а между тем даю голову
на отсечение, что ты в нее даже не заглянула.

— Да, я еще не успела ее прочесть,— слегка покрас-
нев, призналась Диана,— но я убеждена, что в ней
много глубоких и верных мыслей. Гугеноты недаром
бранят ее на все корки.

— Хочешь, я тебе просто так, от нечего делать, со
Священным писанием в руках докажу...

— Даже и не думай, Бернар! Упаси бог! Я не ере-
тичка, я Священного писания не читаю. Я тебе не дам
подрывать мою веру. Ты только время зря потеряешь.
Вы, гугеноты, такие начетчики, прямо ужас! На дис-
путах вы нам своей ученостью пыль в глаза пускаете,
а мы, бедные католики, ни Аристотеля, ни Библии не
читали и не знаем, что вам ответить.

— А все потому, что вы, католики, желаете верить
не рассуждая, не давая себе труда подумать, разумно
это или нет. Мы действуем иначе: прежде чем что-
либо защищать, а главное, прежде чем что-либо пропо-
ведовать, мы изучаем.

* Милый Бернардо (исп.).
— Ах, если б я была так же красноречива, как
францисканец Жирон!

— Твой Жирон дурак и пустобрех. Кричать он здо-
ров, а все-таки назад тому шесть лет во время от-
крытого словопрения наш пастор Удар посадил его
в лужу.

— Это ложь! Ложь, которую распространяют ере-
тики!

— Как? .Разве ты не знаешь, что во время спора,
на виду у всех, капли пота со лба досточтимого отца
капали прямо на Иоанна Златоуста, который был у не-
го в руках? Еще по сему случаю один шутник сочинил
стишки...

шЗ Молчи, молчи! Не отравляй мне слух богопро-
тивной ересью! Бернар, милый мой Бернар, заклинаю
тебя: о'трекись ты от прислужников сатаны,— они тебя
обманывают, они тебя тащат в ад! Умоляю тебя: спаси
свою душу, вернись в лоно нашей церкви!

Но уговоры не действовали на любовника Дианы:
вместо ответа он недоверчиво усмехнулся.

— Если ты меня любишь,— наконец воскликнула
она,— то откажись ради меня, ради любви ко мне от
своего вредного образа мыслей!

— Милая Диана! Мне легче отказаться ради тебя
от жизни, чем от того, что разум мой признает за
истину. Как ты думаешь: может любовь принудить ме-
ня разувериться в том, что дважды два — четыре?

— Бессердечный!..

В распоряжении у Бернара было самое верное сред-
ство прекратить подобного рода пререкания, и он им
воспользовался.

— Ах, милый Бернардо! — томным голосом прого-
ворила графиня, когда Мержи с восходом солнца волей-
неволей собрался восвояси.— Ради тебя я погублю свою
душу и не спасу твоей, так что мне и эта отрадная
мысль не послужит утешением.

— Полно, мой ангел! Отец Жирон в лучшем виде
даст нам с тобой отпущение ш агБси!о тогНз*.

За секунчу до смерчи (лат.).
Глава девятнадцатая

ФРАНЦИСКАНЕЦ

МопасИиз 1п с1аиз1го
Моп уа!е! оуа био;
8е<1 циапдо ез! ех1га,
Вепе уа!е1 1п§1гИа*

На другой день после бракосочетания Маргариты
с королем Наваррским капитан Жорж по распоряже-
нию министра двора выехал из Парижа к своему лег-
коконному отряду, стоявшему в Мо. Так как Бернар
был уверен, что Жорж возвратится еще до конца
празднеств, то при расставании с ним он не особенно
грустил и легко покорился своей участи — несколько
дней пожить одному. Г-жа де Тюржи отнимала у Бер-
нара так много времени, что несколько минут одиноче-
ства его не пугали. По ночам он отсутствовал, а днем
спал.

В пятницу, 22 августа 1572 года, адмирала ранил
выстрелом из аркебузы один негодяй, по имени Мор-
вель. Народная молва приписала это гнусное злодейст-
во герцогу Гизу, поэтому герцог на другой же день,
по всей вероятности, чтобы не слышать жалоб и угроз
из лагеря реформатов, оставил Париж. Король сперва
как будто вознамерился применить к нему строжайшие
меры, но затем не воспрепятствовал его возвращению в
Париж, возвращение же его ознаменовалось чудовищ-
ной резней — она была произведена ночью 24 августа.

Молодые дворяне-протестанты посетили адмирала,
а затем, вскочив на добрых коней, рассыпались по ули-
цам— они искали встречи с герцогом Гизом или с его
друзьями, чтобы затеять с ними ссору.

Однако поначалу все обошлось благополучно. То ли
народ не решился выступить, увидев, что дворян много,
то ли он приберегал силы для будущего, во всяком
случае, он с наружным спокойствием слушал их крики:
«Смерть убийцам адмирала! Долой гизаров!» — и хра-
нил молчание.

Навстречу отряду протестантов неожиданно выеха-
ло из-за угла человек шесть молодых дворян-католиков,

* В обители за монаха

Не дашь и пары яиц,

А только он выйдет за ее стены —

И за него уже можно дать целых три десятка (средневек
лат.).
среди них были приближенные Гиза. Тут-то бы и завя-
заться жаркой схватке, однако схватки не произошло.
Католики, может быть, из благоразумия, может быть
потому, что они действовали согласно полученным ука-
заниям, ничего не ответили на оскорбительные выкрики
протестантов; более того, ехавший впереди отряда като-
ликов молодой человек приятной наружности прибли-
зился к Мержи и, вежливо поздоровавшись, заговорил
с ним непринужденным тоном старого приятеля:

— Здравствуйте, господин де Мержи! Вы, конечно,
видели господина де Шатильона? Ну как он себя чув-
ствует? Убийца схвачен?

Оба отряда остановились. Мержи, узнав барона де
Водрейля, в свою очередь поклонился ему и ответил
на его вопросы. Кое-кто из католиков вступил в разго-
вор другими протестантами, но говорили они недолго
и до пререканий дело не дошло. Католики уступили до-
рогу протестантам, и оба отряда разъехались в разные
стороны.

Мержи отстал от своих товарищей: его задержал ба-
рон де Водрейль. Оглядев его седло, Водрейль сказал
на прощание:

— Смотрите! Если не ошибаюсь, у вашего куцего
подпруга ослабела. Будьте осторожны!

Мержи спешился и подтянул подпругу. Только
успел он сесть в седло, как сзади послышался топот ле-
тящего крупной рысью коня, Мержи обернулся — пря-
мо на него ехал незнакомый молодой человек, которого
он сегодня первый раз видел, когда проезжал мимо от-
ряда католиков.

— Видит бог, как бы я был рад поговорить один на
один с кем-нибудь из тех, кто орал сейчас: «Долой гиза-
ров!» — приблизившись, воскликнул молодой человек.

— Вам долго искать его не придется,— сказал Мер-
жи.— Чем могу служить?

— А, так вы из числа этих мерзавцев?

Мержи без дальних размышлений вытащил из но-
жен шпагу и плашмя ударил ею приспешника Гизов по
лицу. Тот мигом выхватил седельный пистолет и в
упор выстрелил в Мержи. К счастью, загорелся только
запал. Возлюбленный Дианы со страшной силой хватил
своего недруга шпагой по голове, и тот, обливаясь
кровью, полетел с коня. Народ, до последней минуты
являвшийся безучастным свидетелем, мгновенно принял
сторону раненого. На молодого гугенота посыпались
камни и палочные удары,— тогда он, видя, что ему од-
ному с толпой не справиться, рассудил за благо дать
коню шпоры и умчаться галопом. Но когда он слишком
круто повернул за угол, конь его упал, увлек за собою
всадника и хотя не зашиб его, однако помешал ему тут
же вскочить, так что разъяренная толпа успела окру-
жить гугенота. Мержи прислонился к стене и некоторое
время успешно отбивался от тех, кого могла достать его
шпага. Но вот кто-то со всего размаху ударил по шпаге
палкой и сломал лезвие. Бернара сбили с ног и, навер-
но, разорвали бы на части, когда бы некий францис-
канец, пробившись к нему, не прикрыл его своим телом.

— Что вы делаете, дети мои? — крикнул он.— Ос-
тавьте его, он ни в чем не виноват.

— Он гугенот! — завопила остервенелая толпа.

— Что же из этого? Дайте ему срок — он покается.
Руки, державшие Мержи, тотчас отпустили его. Мер-
жи встал, поднял сломанную свою шпагу и приготовил-
ся в случае нового натиска дорого продать свою жизнь.

— Пощадите этого человека,— продолжал монах.—
Потерпите: еще немного, и гугеноты пойдут слушать
мессу.

— «Потерпите, потерпите!» — с досадой повторило
несколько голосов.— Это мы слыхали! А пока что гуге-
ноты каждое воскресенье собираются и смущают истин-
ных христиан своим пением.

— А вы слыхали пословицу: повадился кувшин по
воду ходить, там ему и голову сломить? — весело спро-
сил монах.— Пусть еще немного поверещат - скоро по
милости Августовской божьей матери вы услышите, как
они запоют мессу по-латыни. А юного этого нечестивца
отдайте в мое распоряжение: я из него сделаю настоя-
щего христианина. Ступайте! Захотелось мясца, смотри-
те не пережарьте его!

Толпа расходилась, ропща, но никто больше Берна-
ра не трогал. Ему даже вернули коня.

Впервые, отец мой, сутана не вызывает во мне
неприязни,— сказал Мержи.— Я вам крайне признате-
лен. Не откажите принять от меня этот кошелек.

— Если вы жертвуете его на бедных, молодой чело-
век, то я его возьму. Да будет вам известно, что я к
вам чувствую расположение. Я знаком с вашим братом
и вам желаю добра. Переходите в нашу веру сегодня же.
Следуйте за мной — я все мигом устрою.

— Ну уж от этого вы меня увольте, отец мой.
У меня нет ни малейшего желания менять веру. А отку-
да вы меня знаете? Как вас зовут?

— Меня зовут брат Любен, и я... Плутишка! Я ча-
сто вижу, как вы похаживаете возле одного дома... Мол-
чу, молчу!.. Скажите, господин де Мержи: теперь
вы допускаете, что монах способен делать людям
добро?

— Я всем буду рассказывать о вашем великодушии,
отец Любен.

— Сменять протестантское сборище на мессу не хо-
тите?

— Еще раз говорю: нет. И в церковь буду ходить
только ради ваших проповедей.

— Как видно, вы человек со вкусом.

— Ик тому же ваш большой поклонник.

— Мне, мочи нет, досадно, что вы такой закорене-
лый еретик. Ну, я свое дело сделал — я вас предостерег.
А там уж смотрите сами. Я умываю руки. Прощайте,
мой мальчик.

— Прощайте, отец мой.

Мержи сел на коня и, слегка потрепанный, но весь-
ма довольный тем, что дешево отделался, поехал домой.

Глева двадцатая
ЛЕГКОКОННЫЙ
ОТРЯД

,1 а Г {1 е г

Не атоп§з1 из

ТИа1 зрагез Ыз ГаЩег, ЬгоЩег,
ог Ыз {пеп<1
1з йатпей.

О1игау. УегНсе ргезегуей*

Вечером 24 августа легкоконный отряд вступал в
Париж через Сент-Антуанские ворота. Конники, судя по
их запыленным сапогам и платью, совершили большой

* Д ж а ф а р

Тот из нас,
Кто пощадит отца, брата или друга,
Да будет проклят!

Огуэй. Спасенная Венеция (англ.).
переход. Последние отблески заходящего солнца освеща
ли загорелые лица солдат. На этих лицах ши (лась га
безотчетная тревога, какую обыкнощ иио испытывают
люди перед событием еще неведомым, но, как говорит
им сердце, мрачным. Отряд шагом направился к обшнр
ному пустырю, тянувшемуся око ю бывшего Турнелш
ского дворца. 5десь капитан приказа । остановиться, за
тем отрядил в разведку десять человек под командой
корнета, самолично расставил при въезде в ближайшие
улицы караулы и, словно в виду неприятеля, приказал
им зажечь фитили. Приняв эти чрезвычайные меры пре-
досторожности, он вернулся и остановил свою лошадь
перед фронтом отряда.

— Сержант! — крикнул он; тон у него сейчас был
более строгий и властный, чем всегда.

Старый конник с расшитой перевязью и в шляпе с
золотым галуном почтительно приблизился к своему
командиру.

— У всех ли наших конников есть фитили?

— У всех, господин капитан.

— Пороховницы полны? Пуль достаточно?

— Достаточно, господин капитан.

— Отлично.

Капитан шагом поехал перед фронтом малочисленно-
го своего отряда. Сержант следовал за ним на расстоя-
нии, которое могла бы занять лошадь. Он заметил, что
капитан не в духе, и долго не решался подъехать к не-
му. Наконец осмелел.

- Господин капитан! Разрешите конникам задать
лошадям корму! Ведь лошади с утра ничего не ели.

— Нельзя.

— Ну хоть горсточку овса? Мы бы это мигом!

— Не сметь разнуздывать ни одну лошадь!

— А ведь если... как я слышал... лошадям ночью
предстоит потрудиться... то, может быть, все-таки...

Офицер сделал нетерпеливый жест.

— Займите свое место в строю,— сухо сказал он и
поехал дальше.

Сержант вернулся в строй.

— Ну что, сержант, стало быть, правда? Что же
будет? Что такое? Что сказал капитан?

Ветераны забросали сержанта вопросами — на эту
вольность по отношению к своему начальнику им давали
право боевые заслуги и то, что они с давних пор вме
сте тянули солдатскую лямку.

Жарко будет нынче, - сказал сержант тоном че
ловека, который знает больше, да только не хочет ра<
сказывать.

— А что? А что?

- Разнуздывать не велено ни на один миг... пото
му... кто его знает? Каждую минуту можем попало
биться.

Стало быть, драка? — спросил трубач. А с кем,
хотел бы я знать?

— С кем? —чтобы дать себе время обдумать ответ,
переспросил сержант.— Дурацкий вопрос! С кем же
еще, черт бы тебя побрал, как не с врагами короля?

— С врагами-то с врагами, да кто они, эти враги?
упорно продолжал допытываться трубач.

— Он не знает, кто такие враги короля!

Сержант соболезнующе пожал плечами.

— Враг короля — испанец, но он бы так, тишком, не
подобрался, его бы заметили,— высказал предположе-
ние один из конников.

- Нет, это что-то не то,— вмешался другой.- Ма-
ло ли у короля врагов кроме испанцев?

— Бертран прав,— заключил сержант,— я знаю, ко-
го он имеет в вицу.

— Кого же?

— Гугенотов,— отвечал Бертран.— Не надо быть
колдуном, чтобы догадаться. Всем известно, что гугено-
ты заимствовали свою веру у немцев, а немцы — наши
враги, что-что, а это уж я знаю наверное: мне в них не
раз приходилось стрелять, особливо под Сен-Канте-
ном — они там дрались как черти.

— Так-то оно так, снова заговорил трубач,- но
ведь мир-то заключили, и, если память мне не изменя-
ет, шум из-за того был изрядный.

— Нет, они нам не враги,— подтвердил молодой
конник, одетый лучше других.— Мы ведь собираемся
воевать с Фландрией, и легкоконными войсками будет
командовать граф Ларошфуко, а кто не знает, что Ла-
рошфуко — протестант! Провалиться мне на этом ме-
сте, если он не протестант с головы до ног! У него и
шпоры-то кондейские и шляпа гугенотская.

— Чума его возьми! — воскликнул сержант.— Ты,
Мерлен, этого не знаешь, ты' тогда еще в нашем полку
не служил. Во время той засады, когда мы все чуть
было не сложили головы в Пуату, под Ла-Робре, нами
командовал Ларошфуко. У него всегда за пазухой нож.

— И он же говорил, что отряд рейтаров лучше, чем
легкоконный эскадрон,— вставил Бертран.— Я это знаю
так же верно, как то, что эта лошадь пегая. Мне расска-
зывал паж королевы.

Слушатели выразили негодование, однако это чув-
ство скоро уступило место желанию узнать, с чем свя-
заны воинские приготовления, против кого направлены
те чрезвычайные меры предосторожности, которые при-
нимались у них на виду

— Сержант, а сержант! — заговорил трубач.—
Правда, вчера было покушение на короля?

— Бьюсь об заклад, это все орудуют... еретики.

— Когда мы завтракали в Андреевском кресте, хо-
зяин передавал за верное, что они собираются упразд-
нить мессу.

— Тогда все дни будут у нас скоромные,— фило-
софически заметил Мерлен.— Вместо котелка бобов ку-
сочек солонинки — это еще беда невелика!

— Да, но если гугеноты возьмут верх, то первым де-
лом они перебьют, как все равно посуду, легкоконные
отряды и заменят их этими псами — немецкими рейта-
рами.

— Ну, коли так, я бы им ребра пощупал. Тут поне-
воле станешь правоверным католиком, убей меня бог!
Бертран! Ты служил у протестантов,— скажи: правда,
что адмирал платил конникам всего лишь по восьми су?

— Да, и ни одного денье больше. У, старый сквалы-
га! Потому-то я после первого похода от него и удрал.

— А капитан-то нынче не в духе,— заметил тру-
бач.— Малый он хороший, с солдатами поговорить лю-
бит, а тут за всю дорогу звука не проронил.

— Вести недобрые,— ввернул сержант.

— Какие вести?

Уж верно, что-нибудь насчет гугенотов.

— Опять гражданская война начнется,— сказал
Бертрач.

— Тем лучше для нас,— подхватил Мерлен: он во
всем видел хорошую сторону,— Знай себе круши, села
жги, гугеноток щекочи!
— Они, поди, затевают то же, что когда-то в Ам-
буазе, — сказал сержант.— Потому-то нас и вызвали.
Ну, мы порядок быстро наведем.

В это время из разведки вернулся корнет, прибли-
зился к капитану и стал тихо ему докладывать, а его
солдаты присоединились к товарищам.

— Клянусь бородой, ничего не понимаю, что тво-
рится в Париже! — заговорил один из тех, кто ходил в
разведку.— На улицах мы ни одной кошки не встрети-
ли, зато в Бастилии полно солдат. На дворе швейцар-
ские пики торчат — чисто колосья в поле!

— Их там не больше пятисот,— возразил другой.

— Гугеноты покушались на короля, вот это я знаю
наверное,— продолжал первый,— и во время свалки ве-
ликий герцог Гиз собственноручно ранил адмирала.

— Так ему, разбойнику, и надо! — вскричал сер-
жант.

— Дело до того дошло,— продолжал конник,— что
швейцарцы на своем чертовом тарабарском языке гово-
рили: мол, слишком долго во Франции терпят ерети-
ков.

— И то правда, за последнее время они что-то уж
очень стали нос задирать,— сказал Мерлен.

— Уж так важничают, уж так спесивятся — можно
подумать, что это они нас побили под Жарнаком и Мон-
контуром.

— Они бы рады съесть мясо, а нам оставить
кость,— молвил трубач.

— Добрым католикам давно пора их проучить.

— Довелись до меня,— сказал сержант,— прикажет
мне король: «Перебей эту сволочь»,— да пусть меня раз-
жалуют, если я заставлю повторить этот приказ!

— Бель Роз! А ну-ка, расскажи, что делал в городе
корнет,— обратился к нему Мерлен.

— Он говорил с одним швейцарцем, похоже, с ихним
офицером, но только я не расслышал, о чем. Тот ему
сообщал что-то, знать^любопытное, потому корнет все
только: «Ах, боже мой, боже мой!»

— Гляньте: к нам конники летят во весь мах. Уж
верно, с приказом!

— Кажется двое.

Капитан и корнет поехали к ним навстречу. Двое
всадников быстро двигались по направлению к легкокон-
ному отряду. Один из них,' нарядно одетый, в шляпе,
украшенной перьями, с зеленой перевязью, ехал на бое-
вом коне. Спутник его, толстый, приземистый, корена-
стый, в черном одеянии, держал в руках большое дере-
вянное распятие.

— Будет драка, это уж как пить дать,— сказал сер-
жант.— Вон и священник — его послали исповедовать
раненых.

— Не больно-то весело драться на голодное брю-
хо,— проговорил Мерлен.

Двое всадников попридержали коней и, вплотную
подъехав к капитану, остановились.

— Целую руки господину де Мержи,— заговорил
человек с зеленой перевязью.— Узнаете своего покорно-
го слугу Тома де Морвеля?

До капитана еще не успела дойти весть о новом зло-
деянии Морвеля; он знал его только как убийцу слав-
ного де Муи. Вот почему он очень сухо ответил Мор-
велю:

— Я никакого господина де Морвеля не знаю. По-
лагаю, что вы явились объявить нам наконец, зачем мы
здесь.

— Милостивый государь! Дело идет о спасении доб-
рого нашего государя и нашей святой веры: им грозит
опасность.

— Какая такая опасность? — презрительно спросил
Жорж.

— Гугеноты злоумышляли на жизнь его величества.
Однако преступный их заговор был, слава богу, вовре-
мя раскрыт; ночью все истинные христиане должны
объединиться и перерезать их сонных.

— Так муж силы Гедеон истребил мадианитян,—
вставил человек в черном одеянии.

Что такое? — содрогнувшись от ужаса, восклик-
нул Мержи.

Горожане вооружены,— продолжал Морвель,—
в город стянуты французская гвардия и три тысячи
швейцарцев. Наши силы исчисляются примерно в шесть-
десят тысяч человек. В одиннадцать часов будет подан
сигнал — и пойдет потеха.

- Подлый душегуб! Это все мерзкая ложь! Ко-
роль не дает распоряжений об убийствах, в крайнем
случае он за них платит.
Однако Жорж тут же вспомнил о разговоре, кото-
рый несколько дней том\ назад вел с ним король.

— Потише, господин капитан! Если бы служба ко-
ролю не поглощала все мои помыслы, я сумел бы отве-
тить на ваши оскорбления. Слушайте меня внимательно:
я прибыл к вам от его величества с требованием, чтобы
вы и ваш отряд следовали за мной. Нам вверены Сент-
Антуанская улица и прилегающий к ней квартал. Я при-
вез вам точный список лиц, которых нам надлежит от-
править на тот свет. Его преподобие отец Мальбуш об-
ратится к вашим солдатам с наставлением и раздаст
им белые кресты — такие кресты будут у всех католи-
ков, а то в темноте можно принять своего за еретика.

— Я ни за что не приму участия в избиении спящих
людей.

— Вы католик? Вы признаете Карла Девятого сво-
им королем? Вам известна подпись маршала Ретца, по-
виноваться которому — ваш долг?

С этими словами Морвель достал из-за пояса бума-
гу и передал капитану. Мержи подозвал одного из сво-
их конников, тот зажег о фитиль аркебузы пучок соло-
мы и посветил капитану, и капитан прочел составленный
по всей форме указ, именем короля обязывавший капи-
тана де Мержи оказать поддержку городскому ополче-
нию и поступить в распоряжение г-на де Морвеля для
несения службы, коей суть вышеназванный г-н де Мор-
вель ему изъяснит. К указу был приложен перечень
имен под заглавием: Список еретиков, подлежащих
умерщвлению в Сент-Антуанском квартале. Легкоконни-
ки не знали, что это за указ, они только видели при
свете факела, который держал один из них, как глубоко
он взволновал их начальника.

— Мои конники никогда не станут заниматься ре-
меслом убийц,— сказал Жорж и швырнул указ прямо в
лицо Морвелю.

— При чем же тут убийство? — хладнокровно заме-
тил священник.— Речь идет о справедливом возмездии
еретикам

— Орлы! — возвысив голос, крикнул Морвель лег-
коконникам.— Гугеноты хотят умертвить короля и пере-
бить католиков. Их надо опередить. Ночью, пока они
спят, мы их всех порешим. Их дома король отдает вам
на разграбление!
Хищная радость звучала в крике, прокатившемся в
ответ по рядам:

— Да здравствует король! Смерть гугенотам!

— Смирно! — громовым голосом крикнул капи-
тан.— Здесь я командую, и больше никто... Друзья!
Этот негодяй лжет. Но если даже и есть такой указ ко-
роля, все равно мои легкоконники не станут убивать
беззащитных людей.

Солдаты молчали.

— Да здравствует король! Смерть гугенотам! —
крикнули Морпель и его спутник.

Конники повторили за ними:

— Да здравствует король! Смерть гугенотам!

— Ну так как же, капитан? Повинуетесь? — спро-
сил Морвель.

— Я больше не капитан! — воскликнул Жорж и сор-
вал с себя знаки отличия: перевязь и полумесяц.

— Задержите изменника! — обнажив шпагу, крик-
нул Морвель.— Убейте мятежника — он отказывается
повиноваться королю!

Но ни один солдат не поднял руку на своего началь-
ника... Жорж выбил шпагу из рук Морвеля, но убивать
его не стал, он лишь ударил его эфесом по лицу, и при
этом с такой силой, что тот полетел с коня.

— Прощайте, трусы! — сказал конникам Жорж.—
Я думал, вы солдаты, а вы, как я посмотрю, убийцы, а не
солдаты.

, Затем он обратился к корнету:

— Альфонс! Если вы хотите, чтоб вас произвели в ка-
питаны, то вот вам удобный случай: станьте предводителем
этой шайки.

С этими словами он дал шпоры коню и галопом понес-
ся в город Корнет двинулся было за ним, однако немно-
го погодя придержал коня, пустил его шагом, а потом и
вовсе остановился, поворотил коня и присоединился к от-
ряду, очевидно решив, что хотя капитан дал ему совет в
запальчивости, однако последовать ему стоит

Все еще оглушенный ударом, Морвиль, чертыхаясь,
влез на коня. Монах, подняв распятие, призвал солдат не
оставить в живых ни одного гугенота и утопить ересь
в крови.

Упреки капитана внесли некоторое смятение в умы со-
лдат, но как скоро он избавил их от своего присутствия
и перед ними открылась перспектива вволю пограбить, они
взмахнули саблями и поклялись исполнить все, что Мор-
вель им бы ни приказал.

Глава д« эдцать первая

ПОСЛЕДНЕЕ

УСИЛИЕ

8оо1Нзауег

Веи'аге ГНе Мез оГ МагсИ1

ЗИакезреаге
йПиз Саезаг*

В тот же вечер Бернар в обычное время вышел на
улицу и закутавшись в плащ под цвет стены его дома и
нахлобучив шляпу, отправился, соблюдая надлежащую
осторожность, к графине. Сделав несколько шагов, он по-
встречался с хирургом Амбруазом Паре, который лечил
его, когда он был ранен. Нетрудно было догадаться, что
Паре идет из дворца Шатильонов, и Мержи, назвав себя,
спросил, что с адмиралом.

— Ему лучше,— ответил хирург.— Рана не смертель-
ная, адмирал — здоровяк. С божьей помощью поправит-
ся. Я ему прописал питье,— надеюсь, оно ему пойдет на
пользу, ночь он проспит спокойно.

Какой-то простолюдин, проходя мимо, услышал, что
они говорят об адмирале. Отойдя с таким расчетом, что-
бы его наглая выходка прошла безнаказанно, он крик-
нул:

— Ваш чертов адмирал скоро станцует сарабанду на
виселице!

И пустился бежать со всех ног.

— Гадина! — сказал Мержи.— Меня зло берет, что
нашему великому адмиралу приходится жить в городе,
где у него столько врагов.

— К счастью, его дом хорошо охраняется,— заметил
хирург.— Когда я уходил, на лестнице было полно солдат
и они зажигали фитили. Эх, господин де Мержи! Не лю-
бят нас местные жители... Однако уж поздно, мне надо в
Лувр.

Они попрощались, Мержи продолжал свой путь, и ро-

•Прорицатель

Остерегись И а Марта!

Шекспир. Юлий Цезарь (англ.)
зовые мечтания очень скоро' заставили его позабыть ад-
мирала и ненависть католиков. Со всем тем он не мог не
заметить чрезвычайного оживления на улицах Парижа,
обыкновенно пустевших с наступлением ночи. То ему по-
падались крючники с ношей на плечах, и у каждого из
них ноша эта была такой странной формы, что Мержи в
темноте склонен был принять ее за связку пик; то отряд
солдат, шагавший молча, с ружьями «на плечо», с за-
жженными фитилями. Распахивались окна, на мгновение
появлялись люди со свечами и тотчас прятались.

— Эй, милый человек! — крикнул Мержи одному из
крючников.— Куда это вы несете так поздно оружие?

— В Лувр, господин, на ночное увеселение.

— Приятель! — обратился Мержи к сержанту —
начальнику дозора.— Куда это вы шагаете под ружьем?

В Лувр, господин, на ночное увеселение.

— Эй, паж! Разве вы не при короле? Куда же идете
вы и ваши товарищи и куда вы ведете коней в походной
сбруе?

— В Лувр, господин, на ночное увеселение.

«На ночное увеселение! — заговорил сам с собой
Мержи.— Все, как видно, посвящены в тайну — все, кро-
ме меня. А впрочем, мое дело сторона. Государь волен
развлекаться и без моего участия, меня не очень-то тянет
смотреть на его увеселения».

Пройдя немного дальше, он обратил внимание на пло-
хо одетого человека — тот останавливался перед некото-
рыми домами и мелом чертил на дверях кресты.

— Зачем вы, милый человек, помечаете дома? Вы что,
квартирьер, что ли?

Незнакомец как сквозь землю провалился.

На углу той улицы, где жила графиня, Мержи едва не
столкнулся нос к носу с шедшим в противоположном на-
правлении человеком, завернувшимся, как и он, в широ-
кий плащ. Хотя было темно и хотя оба явно старались
проскочить незамеченными, они сейчас узнали друг
друга.

— А, господин де Бевиль, добрый вечер! — сказал
Мержи и протянул ему руку.

Бевиль, чтобы подать правую руку, сделал странное
движение под плащом: переложил из правой руки в ле-
вую какой-то довольно тяжелый предмет. Плащ его слег-
ка распахнулся.
— Привет доблестному бойцу, баловню красавиц! —
воскликнул Бевиль.— Бьюсь об заклад, что мой благо-
родный друг идет на свидание.

— А вы?.. Ох и злы же на вас, как видно, мужья: ес-
ли не ошибаюсь, вы в кольчуге, а то, что вы держите под
плащом, дьявольски похоже на пистолеты.

— Нужно быть осторожным, господин Бернар,
очень осторожным! — сказал Бевиль.

С этими словами он запахнул плащ так, чтобы не вид-
но было оружия.

— Я весьма сожалею, что не имею возможности пред-
ложить вам сейчас свои услуги и шпагу, чтобы охранять
улицу и стоять на часах у дверей дома вашей возлюблен-
ной. Сегодня никак не могу, но в другой раз, пожалуйста,
располагайте мною.

— Сегодня я не могу взять вас с собой, господин де
Мержи.

Произнеся эту самую обыкновенную фразу, Бевиль,
однако, странно усмехнулся

— Ну, желаю вам удачи. Прощайте!

— Я вам тоже желаю удачи!

Последнее сказанное на прощание слово Бевиль за-
метно подчеркнул.

Они расстались, но, сделав несколько шагов, Мержи
услыхал, что Бевиль его зовет. Он обернулся и увидел,
что тот идет к нему.

— Ваш брат в Париже?

— Нет. Но я жду его со дня на день... Скажите, по-
жалуйста, вы принимаете участие в ночном увеселении?

— В увеселении'3

— Да. Всюду говорят, что ночью во дворце будет
увеселение.

Бевиль пробормотал что-то невнятное.

— Ну, еще раз прощайте,— сказал Мержи.— Я спе-
шу... Понимаете?

— Погодите, погодите! Еще одно слово! Как истин-
ный друг, я не могу не дать вам совета.

— Какого совета?

— Сейчас к ней не ходите. Завтра вы будете меня
благодарить, поверьте.

— Это и есть ваш совет? Я что-то не возьму в толк.
К кому это к ней?

— Ну, ну, не притворяйтесь! Если вы человек бла-
горазумный, сей же час переправьтесь на тот берег Сены.

— Это что, шутка?

— Какая там шутка! Я говорю совершенно серьезно.
Повторяю: переправьтесь через Сену. Если вас будет уж
очень искушать дьявол, пойдите по направлению к яко-
бинскому монастырю на улице Святого Иакова. Через
два дома от святых отцов стоит довольно ветхий домиш-
ко, над дверью висит большое деревянное распятие. Вы-
веска странная, ну да это неважно. Постучите — вам от-
ворит приветливая старушка и из уважения ко мне при-
мет с честью. Перенесите ваш любовный пыл на тот бе-
рег. У мамаши Брюлар премилые, услужливые племянни-
цы... Вы меня поняли?

— Вы очень любезны. Душевно вам признателен.

— Нет, право, послушайтесь меня! Честное слово
дворянина, там вам будет хорошо!

— Покорно благодарю, в другой раз я воспользуюсь
вашим советом. А сегодня меня ждут,— сказал Мержи и
сделал шаг вперед.

— Переправьтесь через Сену, милый друг, это мое по-
следнее слово. Если с вами случится несчастье из-за того,
что вы меня не послушались,— пеняйте на себя.

Бернара поразил необычайно серьезный тон Бевиля.
И на этот раз уже не Бевиль остановил его, а он Бевиля:

— Черт возьми, да что же это такое? Растолкуйте
мне, господин де Бевиль, перестаньте говорить загадка-
ми.

— Дорогой друг! В сущности, я не имею права выра-
жаться яснее, и все же я вам скажу: переправьтесь за
реку до глубокой ночи. К теперь прощайте.

— Но...

Бевиль был уже далеко. Мержи побежал было за ним,
но, устыдясь, что попусту теряет драгоценное время, по-
шел своей дорогой и наконец приблизился к заветной ка-
литке. В ожидании, пока совсем не скроются из виду про-
хожие, он стал прогуливаться возле ограды. Он боялся
привлечь внимание прохожих тем, что кто-то в такое по-
зднее время входит в сад. Ночь выдалась чудная, от ду-
новения ветерка было не так душно, луна то выплывала,
то пряталась за легкие белые облачка. Это была ночь
для любви.

И вдруг улица как вымерла. Мержи мигом отворил
калитку и бесшумно затворил. Сердце у него стучало, но
сейчас он думал только о блаженстве, которое ожидало
его у Дианы,— мрачные мысли, возникшие у него под
влиянием странных речей Бевиля, мгновенно рассеялись.

Он подошел к дому на цыпочках. Одно окно было по-
лурастворено, сквозь красную занавеску пробивался свет
лампы. То был условный знак. В мгновение ока Мержи
очутился у своей любовницы в молельне.

Диана полулежала на низком диване, обитом синим
шелком. Ее длинные черные волосы рассыпались по по-
душке. Глаза у нее были закрыты,— казалось, она борет-
ся с собой, чтобы не открыть их. Единственная в комнате
серебряная лампа, подвешенная к потолку, ярко осве-
щала бледное лицо и алые губы Дианы де Тюржи. Она
не спала, но всякий при взгляде на нее невольно подумал
бы, что она видит тяжелый сон. Но вот заскрипели сапо-
ги Бернара, ступавшего по ковру,— Диана тотчас ото-
рвала от подушки голове, открыла глаза, губы у нее за-
шевелились, она вся вздрогнула и с трудом удержала
вопль ужаса.

— Я тебя испугал, мой ангел? — спросил Мержи,
опустившись перед ней на колени и наклонившись над
подушкой, на которую прекрасная графиня вновь откину-
лась головой.

— Наконец-то! Слава тебе, господи!

— Разве я опоздал? Полночь еще не скоро.

— Ах, да разве я о том?.. Бернар! Никто не видел,
как ты вошел?

— Ни одна душа... Но что с тобой, моя радость? По-
чему ты не даешь мне своих прелестных губок?

— Ах, Бернар, если б ты знал!.. Умоляю: не мучь ме-
ня... Я страдаю невыносимо: у меня жестокая мигрень...
голова как в огне...

— Бедняжка!

— Сядь поближе, но только, пожалуйста, не проси у
меня сегодня ласк... Я совсем больна.

Она уткнулась лицом в подушку, и в тот же миг у нее
вырвался жалобный стон. Потом она вдруг приподнялась
на локте, откинула густые волосы, падавшие ей на лицо,
схватила руку Мержи и приложила к своему виску. Бер-
нар почувствовал, как сильно бьется у нее жилка.

— Приятно, что у тебя холодная рука,— молвила
она.

— Милая Диана! Как бы я -был рад, если б голова

6 Зак. 368
болела не у тебя, а у меня! — сказал Мержи и поцеловал
ее в пылающий лоб.

— Ну да... А я была бы рада... Прикрой мне пальца-
ми веки, так будет легче... Ах, если бы выплакаться,—
может, боль и утихла бы, да вот беда: плакать я не могу.

Графиня умолкла; в тишине долго слышалось лишь ее
прерывистое, стесненное дыхание. Мержи, стоя на коле-
нях подле дивана, ласково гладил и время от времени це-
ловал опущенные веки прелестной женщины. Левой ру-
кой он опирался на подушку; пальцы его возлюбленной
порою судорожно сжимали его пальцы. Дыхание Дианы,
нежное и вместе с тем жаркое, возбуждающе щекотало
ему губы

— Родная моя! — сказал он наконец.— По-моему, ты
страдаешь еще от чего-то больше, чем от головной боли.
Какая у тебя кручина?.. И почему бы тебе не поведать ее
мне? Любить — это значит делить пополам не только ра-
дости, но и горести.

Графиня, не открывая глаз, покачала головой. Она
разомкнула губы, но членораздельного звука так и не
издала; это усилие ее, видимо, утомило, и она снова уро-
нила голову к Бернару на плечо. Вслед за тем часы про-
били половину двенадцатого. Диана вздрогнула и, трепе-
ща, приподнялась на постели.

Нет, право, ты меня пугаешь, моя ненаглядная!

-- Ничего... пока еще ничего...— глухим голосом
проговорила она.— Как ужасен бой часов! Каждый удар
словно раскаленное железо забивает мне в голову.

Диана подставила Бернару лоб, и он не нашел лучше-
го лекарства и лучшего ответа, как поцеловать его. Нео-
жиданно она вытянула руки, положила их на плечи свое-
му возлюбленному и, по-прежнему полулежа, впилась в
него горящими глазами, которые, казалось, готовы были
его пронзить.

Бернар! — молвила она.— Когда же ты перейдешь
в нашу веру?

Ангелочек! Не будем сегодня об этом говорить.
У тебя голова сильней разболится.

— У меня болит голова от твоего упрямства... но тебя
это не трогает. А между тем время не ждет, и если бы да-
же я сейчас умирала, все равно до последнего моего
вздоха я продолжала бы увещевать тебя...

Мержи попытался заградить ей уста поцелуем. Это
довольно веский довод, он служит ответом на все вопро-
сы, с какими возлюбленная может обратиться к своему
любовнику. Диана обыкновенно шла Бернару навстречу,
но тут она решительно, почти с негодованием оттолкнула
его.

— Послушайте, господин де Мержи! Я каждый день
при мысли о вас и о вашем заблуждении плачу кровавы-
ми слезами. Вы знаете, как я вас люблю! Вообразите же
наконец, что я должна испытывать от одного сознания,
что человек, который мне дороже жизни, может в любую
минуту погубить и тело свое, и душу.

— Диана! Мы же условились больше об этом не гово-
рить!

— Нет, несчастный, об этом нужно говорить! Кто зна-
ет, может, у тебя и часа не остается на покаяние!

Необычный ее тон и странные намеки невольно приве-
ли на память Бернару загадочные предостережения Беви-
ля. Им овладело непонятное ему самому беспокойство, но
он тут же сумел себя перебороть, а то, что так усилился
проповеднический пыл Дианы, он объяснил ее богобояз-
ненностью.

— Что ты хочешь сказать, моя прелесть? Ты опаса-
ешься, что нарочно для того, чтобы убить гугенота, сей-
час на меня упадет потолок, как прошлую ночь на нас
свалился полог? Мы с тобой счастливо отделались —
пыль на нас посыпалась, только и всего.

— Твое упрямство хоть кого приведет в отчаяние!..
Послушай: я видела во сне, что твои враги убивают те-
бя... Я не успела привести своего духовника, и ты, окро-
вавленный, растерзанный, отошел в мир иной.

— Мои враги? По-моему, у меня их нет.

— Безумец! Кто ненавидит вашу ересь, тот вам и
враг! Против вас вся Франция! Да, до тех пор, пока ты
сам — враг господень и враг церкви, все французы обя-
заны быть твоими врагами.

— Оставим этот разговор, моя повелительница. А что
касается снов, то пусть тебе их разгадает старуха Камил-
ла — я в этом ничего не смыслю. Поговорим о чем-ни-
будь другом... Ты, кажется, была сегодня во дворце. Вот
откуда, я уверен, взялась эта головная боль, которая те-
бя так мучает, а меня бесит!

— Да, я недавно оттуда, Бернар. Я видела королеву
и ушла от нее... с твердым намерением сделать последнее
усилие для того, чтобы ты переменил веру... Это необхо-
димо, это совершенно необходимо!..

- Вот что, моя прелесть,— перебил ее Мержи,— коль
скоро, несмотря на недомогание, у тебя хватает сил про-
поведовать с таким жаром, то мы могли бы, с твоего по-
зволения, гораздо лучше провести время.

Она ответила на эту шутку полупрезрительным, по-
лугневным взглядом.

— Заблудший! — как бы говоря сама с собой, тихо
сказала она.— Почему я должна с ним церемониться?

А затем, уже громким голосом, продолжала:

— Я вижу ясно: ты меня не любишь. Для тебя что
твоя лошадь, что я — разницы никакой. Лишь бы я до-
ставляла тебе удовольствие, а до моих терзаний тебе де-
ла нет!.. А я ради тебя, только ради тебя согласилась
терпеть угрызения совести, такие, что рядом с ними все
пытки, которые способна изобрести человеческая зло-
ба,— ничто. Одно слово из твоих уст вернуло бы моей ду-
ше мир. Но ты этого слова никогда не произнесешь. Ты
не пожертвуешь ради меня ни одним из своих предрас-
судков.

— Дорогая Диана! Что ты на меня напала? Будь же
справедлива, не давай себя ослеплять религиозному фа-
натизму. Ответь мне: где ты найдешь раба более покор-
ного, чем я, у которого бы разум и воля всецело подчиня-
лись тебе? Повторяю: умереть за тебя я готов, но уве-
ровать в то, во что я не верю, я не в состоянии.

Слушая Бернара, она пожимала плечами и смотре-
ла на него почти ненавидящим взглядом.

— Я не могу ради теоя сменить свои темно-русые во-
лосы на белокурые,— продолжал он.— Я не могу в угоду
тебе изменить свое телосложение. Моя вера — это, доро-
гая Диана, одна из частей моего тела, и оторвать ее от
тела можно только вместе с жизнью. Пусть меня хоть
двадцать лет поучают, я никогда не поверю, что кусок
пресного хлеба...

— 'Замолчи! Не богохульствуй! — властным тоном
прервала его Диана.— Все мои старания оказались
тщетными. У всех у вас, кто только ни заражен ядом
ереси, медные лбы, вы слепы и глухи к истине, вы боитесь
видеть и слышать. Но пришло время, когда вы больше
ничего уже не увидите и не услышите... Есть только одно
средство уничтожить язву, разъедающую церковь, и его
к вам применят!

Она в волнении прошлась по комнате, а потом загово-
рила снова:

— Не пройдет и часа, как у дракона ереси будут от-
сечены все семь голов. Мечи наточены, верные наготове.
Нечестивые исчезнут с лица земли.

Она показала пальцем на часы в углу комнаты.

Смотри: тебе осталось четверть часа на покаяние.
Как скоро стрелка дойдет вон до той точки, участь твоя
будет решена.

Не успела она договорить, как послышался глухой
шум, напоминавший гул толпы, суетящейся на большом
пожаре, и этот гул, сначала неясный, стремительно на-
растал. Несколько минут спустя можно было уже разли-
чить колокольный звон и ружейные залпы.

— Какие ужасы ты мне сулишь! — воскликнул
Мержи.

Графиня кинулась к окну и распахнула его.

Теперь ни стекла, ни занавески уже не сдерживали
шума, и он стал более явственным. Можно было уловить
и крики боли, и ликующий рев. Насколько хватал глаз,
над городом медленно поднимался к небу багровый дым.
Все это и впрямь было похоже на огромный пожар, но
комнату мгновенно наполнил запах смолы, который мог
исходить только от множества зажженных факелов.
Еслед за тем вспышка от залпа на мгновение осветила
стекла соседнего дома.

— Избиение началось! — в ужасе схватившись за го-
лову, воскликнула графиня.

— Какое избиение? О чем ты говоришь?

— Ночью перережут всех гугенотов. Так повелел ко-
роль. Все католики взялись за оружие, ни один еретик не
избегнет своей участи. Церковь и Франция спасены, а
вот ты погибнешь, если не отречешься от своей ложной
веры!

На всем теле у Мержи выступил холодный пот. Он
растерянно посмотрел на Диану — лицо ее выражало
ужас и вместе с тем ликование. Яростный вой, который
лез ему в уши и которым полнился весь город, достаточ-
но ясно доказывал, что страшная весть, которую ему со-
общила Диана,— это не выдумка. Некоторое время гра-
финя стояла неподвижно и, не произнося ни слова, при-
стально смотрела на него. Пальцем она показывала на
окно,— видимо, она хотела подействовать на его вообра-
жение, чтобы он по этому зареву и по людоедским выкри-
кам представил себе, что там, на улицах, льется кровь.
Постепенно выражение ее лица смягчилось. Злобная ра-
дость исчезла, ужас остался. Наконец она упала на коле-
ни и умоляюще заговорила:

— Бернар! Заклинаю тебя: не губи себя, обратись в
нашу веру! Не губи и своей жизни, и моей: ведь я завишу
от тебя.

Мержи, дико глянув на нее, стал от нее пятиться, а
она, простирая к нему руки, поползла за ним на коленях.
Ни слова ей не ответив, он кинулся к креслу, стоявшему
в глубине молельни, и схватил свою шпагу, которую он
там оставил.

— Несчастный! Что ты хочешь делать? — подбежав
к нему, воскликнула графиня.

— Защищаться! Я им не баран, чтобы меня резать.

— Сумасшедший! Да тебя тысячи шпаг не спасут!
Королевская гвардия, швейцарцы, мещане, простой
народ — все принимают участие в избиении, нет ни одно-
го гугенота, к груди которого не было бы сейчас пристав-
лено десять кинжалов. У тебя есть только одно средство
спастись от гибели — стань католиком.

Мержи был отважен, однако, представив себе, какими
грозными опасностями чревата для него эта ночь, он на
мгновение почувствовал, что в сердце к нему заползает
животный страх. И тут с быстротою молнии мозг его прон-
зила мысль о спасении ценою отречения от веры отцов.

— Ручаюсь, что если ты станешь католиком, тебе бу-
дет дарована жизнь,— сложив руки, молила Диана.

«Если отрекусь, то потом всю жизнь буду себя прези-
рать»,— подумал Мержи.

При одной этой мысли к нему вернулась твердость ду-
ха, которую еще усилило чувство стыда за минутную
слабость. Он нахлобучил шляпу, застегнул портупею и,
обмотав вокруг левой руки плащ так, чтобы он заменял
ему щит, с решительным видом направился к выходу

— Куда ты, несчастный?

— На улицу. Я не хочу, чтобы меня зарезали в вашем
доме, у вас на глазах,— это будет вам неприятно.

Глубокое презрение, которое слышалось в его голосе,
подействовало на графиню удручающе. Она стала у него
на дороге. Он оттолкнул ее, и оттолкнул грубо. Тогда она
ухватилась за полу его камзола и на коленях потащилась
за ним.

— Пустите меня! крикнул он. - Вы что же, хотите
выдать меня убийцам? Возлюбленная гугенота принесет
его кровь в жертву богу и тем искупит свои грехи.

— Не ходи, Бернар, умоляю тебя! У меня только
одно желание — чтобы ты спасся. Живи на радость мне,
мой золотой! Не губи себя — ради нашей любви!.. Произ-
неси только одно слово,— клянусь тебе, ты будешь спа-
сен.

— Чтобы я принял веру убийц и грабителей? Святые
мученики, страй^ющие за Евангелие! Я иду к вам!

Мержи рванхлся, и графиня ничком повалилась на
пол. Он уже отворял дверь, как вдруг Диана с быстротою
молодой тигрицы вскочила, кинулась к нему и крепче
сильного мужчины обхватила его руками.

— Бернар! — вне себя, со слезами на глазах,
крикнула она.— Таким я люблю тебя еще больше, чем
если бы ты стал католиком!

Она увлекла его к дивану и, упав вместе с ним, по-
крыла его лицо поцелуями и омочила слезами.

— Побудь тут, единственная любовь моя, побудь со
мной, храбрый мой Бернар,— твердила она, сжимая его в
объятиях и обвиваясь вокруг него, как змея вокруг жер-
твы.— Они не станут искать тебя здесь, в моих объятиях.
Чтобы добраться до твоей груди, им придется сначала
убить меня. Прости меня, мой любимый! Я не могла
предупредить тебя, что твоя жизнь в опасности. Я была
связана страшной клятвой. Но я тебя спасу или погибну
вместе с тобой.

Тут раздался сильный стук во входную дверь. Графи-
ня пронзительно вскрикнула, а Мержи вырвался из ее
объятий, вокруг его левой руки по-прежнему был обмо-
тан плащ, и в эту минуту он ощутил в себе такую силу и
такую решимость, что, если бы перед ним выросла сотня
убийц, он не колеблясь ринулся бы на них очертя голову.

Почти во всех парижских домах во входных дверях
были проделаны маленькие квадратные, забранные
мелкой железной решеткой отверстия, для того чтобы
обитатели могли сперва убедиться, стоит отворить или
нет. Многие предусмотрительные люди, которые если бы
и сдались, так только после правильной осады, не чувство-
вали себя в безопасности Даже за тяжелой дубовой
дверью с железными планками, прибитыми толстыми
гвоздями. Вот почему по обеим сторонам двери устраива-
лись узкие бойницы, откуда было очень удобно, остава-
ясь невидимым, палить по осаждающим.

Старый конюший графини, поверенный ее тайн, рас-
смотрев в глазок, кто стучит, и учинив строгий допрос,
доложил своей госпоже, что капитан Жорж де Мержи
настоятельно просит впустить его. У всех отлегло от сер-
дца. Дверь была отворена.

Глата двадцать вторая	Пускайте кровь! Пускайте кровь!

ДВАДЦАТЬ	Приказ маршала Тавана

ЧЕТВЕРТОЕ

АВГУСТА

Бросив свой отряд, Жорж поспешил домой в надеж-
де застать там брата, но тот, сказав слугам, что уходит
на всю ночь, уже исчез. Жорж, живо смекнув, что брат у
графини, побежал туда. Но избиение уже началось. Дав-
ка, толпы убийц, цепи, протянутые через улицы,— все это
на каждом шагу преграждало ему путь. Жоржу при-
шлось идти мимо Лувра — здесь особенно свирепствовал
фанатизм. В этом квартале жило много протестантов, вот
почему он был наводнен католиками и гвардейцами, и
они истребляли протестантов огнем и мечом. По энерги-
ческому выражению одного из тогдашних писателей32,
«кровь со всех сторон стекалась к реке». Нельзя было пе-
рейти улицу без риска, что на вас в любую минуту не
свалится труп, выброшенный из окна.

Дьявольская дальновидность убийц сказалась в том,
что они почти все лодки, которых всегда здесь было мно-
го, переправили на тот берег; таким образом, многим из
тех, что метались по набережной Сены в надежде сесть в
лодку и спастись от врагов, оставалось либо утопиться,
либо подставить головы под алебарды гонявшихся за ни-
ми солдат. Рассказывают, что в одном из дворцовых окон
был виден Карл IX: вооруженный длинной аркебузой, он
«стрелял по дичи», то есть по несчастным беглецам33.

Капитан, забрызганный кровью, переступая через
трупы, на каждом шагу рискуя тем, что кто-нибудь из ду-
шегубов по ошибке прикончит и его, шел дальше. Он
обратил внимание, что у солдат и вооруженных горожан
белые повязки на рукавах и белые кресты на шляпах.
Он мог бы нацепить на себя эти отличительные знаки, но
ему внушали отвращение и сами убийцы, и те приметы,
по которым они узнавали друг друга.

На берегу реки, недалеко от Шатле, кто-то его оклик-
нул. Он обернулся и увидел человека, вооруженного до
зубов, но, по-видимому, не применявшего оружия, хотя
на шляпе у него был белый крест, и с самым независи-
мым видом вертевшего в руках клочок бумаги. Это был
Зевиль. Он безучастно смотрел на то, как с Мельничного
моста бросают в Сену и мертвых и живых.

— За коим чертом тебя сюда принесло, Жорж? Чудо,
что ли, какое совершилось, по наитию свыше ты выказы-
ваешь такую ревность о вере? Ведь ты, как я вижу, охо-
тишься на гугенотов?

— А ты почему очутился среди этих мерзавцев?

— Кто, я? Дьявольщина, я наблюдаю! Прелюбопыт-
ное зрелище! Да, ты еще не знаешь, каков я мастак. По-
мнишь старика Мишеля Корнабона, ростовщика-гугено-
та, который еще так лихо меня обчистил?

— Негодяй! Ты его убил?

— Я? Убил? Фу! Я в дела вероисповедания не вмеши-
ваюсь. Какое там убил — я спрятал его у себя в подвале,
а он мне за это дал расписку, что получил с меня долг
сполна. Таким образом, я сделал доброе дело и тотчас
получил награду. Правда, чтобы скорей добиться от него
расписки, я дважды приставлял к его виску пистолет, но
уж, нелегкая меня возьми, выстрелить ни за что бы не
выстрелил... Смотри, смотри! У женщины юбка зацепи-
лась за бревно. Сейчас упадет... Нет, не упала! Ах ты
черт! Занятно! Надо подойти поближе.

Жорж за ним не пошел.

«А ведь это один из наиболее достойных уважения
дворян во всем городе!» — стукнув себя кулаком по голо-
ве, подумал он.

Он двинулся по улице Сен-Жос, безлюдной и тем-
ной — должно быть, никто из реформатов на ней не
жил. Вокруг, однако, было шумно, и шум этот был здесь
хорошо слышен. Внезапно багровые огни факелов осве-
тили белые стены. Раздались пронзительные крики, и
вслед за тем Жорж увидел нагую, растрепанную жен-
щину, державшую на руках ребенка. Она бежала с неве-
роятной быстротой. За ней гнались двое мужчин и, точно
охотники, преследующие хищного зверя, один другого
подстегивали дикими криками. Женщина только хотела
было свернуть в переулок, но тут один из преследовате-
лей выстрелил в нее из аркебузы. Заряд попал ей в спи-
ну, и она упала навзничь. Однако она сейчас же встала,
сделала шаг по направлению к Жоржу и, напрягая по-
следние усилия, протянула ему младенца,— она словно
поручала свое дитя его великодушию. Затем, не произне-
ся ни слова, скончалась.

— Еще одна сука еретичка околела! — крикнул
стрелявший из аркебузы.— Я не успокоюсь до тех пор,
пока не ухлопаю десяток.

— Подлец! — вскричал капитан и в упор выстрелил
в него из пистолета.

Злодей стукнулся головой об стену. Глаза у него
страшно выкатились из орбит, пятки заскользили по зем-
ле, и он, точно лишенная упора доска, покатился и упал
бездыханный.

— Что? Убивать католиков? — крикнул его товарищ,
у которого в одной руке был факел, а в другой окровав-
ленная шпага.— Вы кто такой? Свят, свят, свят, да вы из
королевских легкоконников! Вот тебе на! Вы дали маху,
господин офицер.

Капитан выхватил из-за пояса второй пистолет и
взвел курок. Головорез отлично понял, что означает дви-
жение, которое сделал Жорж, а также слабый звук щел-
кнувшего курка. Он бросил факел и пустился бежать без
оглядки. Жорж пожалел для него пули. Он нагнулся, до-
тронувшись рукой до женщины, распростертой на земле,
и удостоверился, что она мертва. Ее ранило навылет. Ре-
бенок, обняв ее шею ручонками, кричал и плакал Он был
залит кровью, но каким-то чудом не ранен. Он уцепился
за мать — капитан не без труда оттащил его и завернул
в свой плащ. Убедившись после этой стычки, что лишняя
предосторожность не помешает, капитан поднял шляпу
убитого, сорвал с нее белый крест и прикрепил к своей.
Благодаря этому он уже без всяких приключений добрал-
ся до дома графини.

Братья кинулись друг другу на шею и потом долго
еще сидели, крепко обнявшись, не в силах вымолвить ни
слова. Наконец капитан вкратце рассказал, что творится
в городе. Бернар проклинал короля, Гизов, попов, поры-
вался выйти и помочь единоверцам, если они попытаются
оказать сопротивление врагам. Графиня со слезами удер-
живала его, а ребенок кричал и звал мать.

Однако нельзя же было кричать, вздыхать и плакать
до бесконечности — наконец заговорили о том, как быть
дальше. Конюший графини сказал, что он найдет женщи-
ну, которая позаботится о ребенке. Бернару нечего было
и думать выходить на улицу. Да и где он мог бы укрыть-
ся? Кто бы ему поручился, что резня не идет сейчас по
всей Франции? Мосты, по которым реформаты могли бы
перебраться в Сен-Жерменское предместье, откуда им
легче было бы бежать в южные провинции, с давних пор
сочувствовавшие протестантству, охраняли многочислен-
ные отряды гвардейцев. Взывать к милосердию государя,
когда он, разгоряченный бойней, требовал новых жертв,
представлялось бесполезным, более того: неблагора-
зумным. Графиня славилась своей набожностью, поэтому
трудно было предположить, чтобы злодеи стали произво-
дить у нее тщательный обыск, а слугам своим Диана
доверяла вполне. Таким образом, ее дом казался наибо-
лее надежным убежищем для Бернара. Было решено, что
пока она спрячет его у себя, а там будет видно.

С наступлением дня избиение не прекратилось — на-
против, оно стало еще более ожесточенным и упорядочен-
ным. Не было такого католика, который из страха быть
заподозренным в ереси не нацепил бы на шляпу белого
креста, не вооружился бы или не бежал доносить на гуге-
нотов, которых еще не успели прикончить. Король запер-
ся во дворце, и к нему не допускали никого, кроме пред-
водителей головорезов, чернь, мечтавшая пограбить,
примкнула к городскому ополчению и к солдатам, а в
церквах священники призывали верующих никому не
давать пощады.

— Отрубим у гидры все головы, раз навсегда поло-
жим конец гражданским войнам,— говорили они.

А чтобы доказать людям, жаждавшим крови и зна-
мений, что само небо благословляет их ненависть и, дабы
воодушевить их, явило дивное чудо, они вопили:

— Идите на Кладбище убиенных младенцев и по-
смотрите на боярышник: он опять зацвел, его полили
кровью еретиков, и это сразу его оживило и омолодило.
К кладбищу потянулись торжественные многолюдные
процессии,— это вооруженные головорезы ходили покло-
ниться священному кустарнику, а возвращались они с
кладбища, готовые с вящим усердием разыскивать и
умерщвлять тех, кого столь явно осуждало само небо.
У всех на устах было изречение Екатерины. Его повторя-
ли, вырезая детей и женщин: СЬе р!е1а 1ог зег сгибе1е, сЬе
сгибеИа 1ог вег р1е!ово — теперь человечен тот, кто жес-
ток, жесток тот, кто человечен

Удивительное дело: почти все протестанты побывали
на войне, участвовали в упорных боях, и им нередко уда-
валось уравновесить превосходство сил противника своей
храбростью, а во время этой бойни только два протестан-
та хоть и слабо, но все же сопротивлялись убийцам, при-
чем из них двоих воевал прежде только один. Быть мо-
жет, привычка воевать в строю, придерживаясь боевого
порядка, мешала развернуться каждому из них в отдель-
ности, мешала превратить свой дом в крепость. И вот ма-
терые вояки, словно жертвы, предназначенные на закла-
ние, подставляли горло негодяям, которые еще вчера тре-
петали перед ними. Они понимали мужество как смире-
ние и предпочитали ореол страдальца ореолу героя.

Когда жажда крови была до некоторой степени утоле-
на, наиболее милосердные из головорезов предложили
своим жертвам купить себе жизнь ценой отречения от ве-
ры. Лишь очень немногие кальвинисты воспользовались
этим предложением и согласились откупиться от смерти и
от мучений ложью,— быть может, простительной. Над го-
ловами женщин и детей были занесены мечи, а они чита-
ли свой символ веры и безропотно гибли.

Через два дня король попытался унять резню, но если
дать волю низким страстям толпы, то ее уже не уймешь.
Кинжалы продолжали наносить удары, а потом уже и
сам король, которого обвинили в потворстве нечестивцам,
вынужден был взять свой призыв к милосердию обратно
и даже превзошел себя в своей злобе, каковая, впрочем,
являлась одной из главных черт его характера.

Первые дни после Варфоломеевской ночи Бернара
часто навещал в укрытии его брат и всякий раз приводил
новые подробности тех страшных сцен, коих свидетелем
ему суждено было стать.

— Когда же наконец я покину этот край убийц и ли-
ходеев? — воскликнул Жорж,— Я предпочел бы жить
среди зверей, чем среди французов.
— Поедем со мной в Ла-Рошель,— говорил Бер-
нар.— Авось там еще не взяли верх головорезы. Давай
вместе умрем! Если ты станешь на защиту этого послед-
него оплота нашей веры, то твое отступничество будет за-
быто.

— А как же яэ — спрашивала Диана.

— Поедем лучше в Германию, а не то так в Ан-
глию,— возражал Жорж.— Там, по крайней мере, и нас
не зарежут, и мы никого не будем резать.

Их замыслы не осуществились. Жоржа посадили в
тюрьму за то, что он отказался повиноваться королю, а
графиня, дрожавшая от страха, что ее возлюбленного на-
кроют, думала только о том, как бы помочь ему бежать
из Парижа.

Глава двадцать третья

ДВА МОНАХА

Капюшон ему надели,
И готов монах.

Народная песня

В кабачке, расположенном на берегу Луары, немного
ниже Орлеана, ближе к Божанси, молодой монах сидел
за столиком и, полуопустив широкий капюшон своей ко-
ричневой сутаны, с примерным усердием читал молитвен-
ник, хотя уголок для чтения он выбрал довольно темный.
Бусинки его четок, висевших у пояса, были крупнее голу-
биного яйца; множество образков, державшихся на том
же веревочном поясе, бренчало при малейшем его движе-
нии. Когда он поднимал голову и смотрел на дверь, был
виден его красивый рот и закрученные в виде турец-
кого лука молодецкие усы, которые могли бы сделать
честь любому армейскому капитану. Руки у него были
белые-белые, ногти длинные, аккуратно подстрижен-
ные,— все это наводило на мысль, что молодой чернец
устава своего ордена строго не придерживается и никог-
да и в руки-то не брал ни заступа, ни грабель.

К нему подошла дородная крестьянка с налитыми ще-
ками,— она исполняла здесь не только обязанности слу-
жанки, но и стряпухи; помимо всего прочего, она была
хозяйкой этого заведения,— и, довольно неуклюже
присев перед ним в реверансе, спросила:
— Что же это вы, отец 'мой, на обед себе ничего не
закажете? Ведь уж полдень-то миновал.

— Долго еще не будет барки из Ьожанси?

— Кто ее знает! Вода убыла — особенно не разго-
нишься. Да барке еще и не время. Я бы на вашем месте
пообедала у нас.

— Хорошо, я пообедаю. Только нет ли у вас отдельной
комнаты? Здесь не очень приятно пахнет.

— Уж больно вы привередливы, отец мой. А я так ниче-
го не чую

— Не свиней ли палят возле вашего трактира?

— Свиней? Ой, насмешили! Свиней! Да, почти что.
Свиньи они, свиньи — про них верно кто-то сказал, что
жили они по-свински. Вот только есть этих свиней нельзя.
Это,— прошу меня извинить, отец мой, гугеноты, их сжи-
гают на берегу, шагах в ста отсюда, вот почему здесь и
пахнет паленым.

— Гугеноты?

— Ну да, гугеноты. Вам-то что? Еще аппетит из-за них
портить? А комнатку, где бы вам пообедать, я найду, толь-
ко уж не побрезгайте. Нет, теперь гугеноты не так скверно
пахнут. Вот если б их не сжигать, вонь от них была бы -
затыкай нос. Нынче утром их во какая куча на песке лежа-
ла, высотой... как бы сказать? Высотой с этот камин.

— И вы ходили смотреть на трупы?

— А, это вы потому спрашиваете, что они голые! Но
ведь они мертвые, ваше преподобие,— тут ничего такого
нет. Все равно что я бы на дохлых лягушек глядела. Ви
дать, вчера в Орлеане потрудились на славу,— Луара на-
несла к нам невесть сколько этой самой еретической рыбы.
Река-то мелеет, так их, что ни день, на песке находят. Вче-
ра пошел работник с мельницы посмотреть сети,— линьки
не попались ли, ан там мертвая женщина: ее в живот але-
бардой ткнули. Глядите: вошла сюда, а вышла аж вот там,
между лопаток. Он-то, конечно, предпочел бы вместо нее
здорового карпа... Ваше преподобие! Что это с вами! Ни-
как, вам дурно? Хотите, я вам до обеда стаканчик божан-
сийского вина принесу? Сразу дурнота пройдет.

— Благодарю вас.

— Так что же вы желаете на обед?

— Что у вас есть, то и давайте... Мне безразлично.

— А все-таки? Скажу не хвалясь: у меня в кладовой
стены ломятся.
Ну. (ажврьге цыпленка. И нс меш.зйге мне чигв1ь
мопитвенник.

Цыпленка! Цыпленка' Ай ай ай, наше преподобие,
нечего сказать, отличились! Кому у, одно шилом ро! <а
гкет паутина, юлько не вам Слало бы I ь, вам папа ра •,
решил по пятникам есп, цынляН

Ах, какой жт я рассеянный'.. Верно, верно, ведь <*е
годня пятница! //о пя/ницо.и мш нои пищи не принимай.
Приготовьте мне яичницу Спасибо, что вовремя предупре
дили, а то долго ли до греха?

Все они хороши, юлубчики! ворчала себе пол нос
кабатчица. Нт напомни, гак они вам в постный день цып-
ленка уберут. А найдут у бедной женщины кусочек са-
ла в супе, такой крик подымут помилуй бот!

Отведя душу, кабатчица принялась готовить яичницу,
а монах снова углубился в чтение.

— Ауе Мапа*, сестра моя! сказал еще один монах.
Он вошел в кабачок, как раз когда тетушка Мартари-
та придерживая сковородку, собиралась перевернуть вну-
шительных размеров яичницу.

Это был красивый седобородый старик, высокий, креп-
кий, плотный, краснолицый. Однако первое, что привлека-
ло к нему внимание, это огромный пластырь, закрывав-
ший один глаз и половину теки. По-французски он
изъяснялся хоть и свободно, но с легким акцентом.

Стоило ему показаться в дверях, как молодой монах
еще ниже опустил свой капютылн, чтобы совсем не было
видно лица. Однако тетушку Маргариту особенно порази-
ло другое: день был жаркий, и того ради старый монах
капюшон свой откинул, но едва он увидел собрата по орде-
ну, так сейчас же его опустил.

— Как раз к обеду, отец мой! молвила кабатчица.
Ждать вам не придется и есть с кем разделить компанию.

Тут она обратилась к молодому монаху:

— Ваше преподобие! Вы, верно уж, ничего не имеете
против отобедать с его преподобием? Его сюда привлек за-
пах яичницы. Маслица-то я не пожалела!

— Боюсь, как бы не стеснить почтенного посетителя,—
пролепетал молодой инок.

— Я бедный эльзасский монах...— низко опустив голо-
ву, пробормотал старик.— Плохо говорю пс французски...

Радуйся, Мария (лат.)

Боюсь, что мое общество не доставит удовольствия со-
брату.

— Будет вам церемонии-то разводить!— вмешалась
тетушка Маргарита.— У монахов, да еще одного ордена,
все должно быть общее: и постель и стол.

С этими словами она взяла скамейку и поставила ее у
стола, как раз напротив молодого монаха. Старик сел бо-
ком — он чувствовал себя явно неловко. Можно было до-
гадаться, что голод борется в нем с нежеланием остаться
один на один со своим собратом.

Тетушка Маргарита принесла яичницу.

— Ну. отцы мои, скорей читайте молитву перед обедом,
а потом скажете, хороша ли моя яичница.

Напоминание насчет молитвы повергло обоих монахов
в еще пущее замешательство.

Младший сказал старшему:

— Читайте вы. Вы старше меня, вам эта честь и подо-
бает.

- - Нет, что вы! Вы пришли раньше меня — вы и чи-
тайте.

— Нет, уж лучше вы.

— Увольте.

— Не могу.

— Что мне с ними делать? Ведь так яичница просты-
нет!— всполошилась тетушка Маргарита.— Свет еще не
видел таких церемонных францисканцев. Ну, пусть стар-
ший прочтет предобеденную, а младший — благодарст-
венную...

— Я умею читать молитву перед обедом только на
своем родном языке,— объявил старший монах.

Молодой, казалось, удивился и искоса поглядел на
своего сотрапезника. Между тем старик, молитвенно сло-
жив руки, забормотал себе в капюшон какие-то непонят-
ные слова. Потом сел на свое место и, даром времени не
теряя, мигом уплел три четверти яичницы и осушил бутыл-
ку вина. Его товарищ, уткнув нос в тарелку, открывал рот
только перед тем, как что-нибудь в него положить. Покон-
чив с яичницей, он встал, сложил руки и, запинаясь, про-
бубнил скороговоркой несколько латинских слов, послед-
ними из которых были: Е1 Ьеа1а У1зсега уш^щз Мапае*.
Тетушка Маргарита только эти слова и разобрала.

И благословенно чрево девы Марии (лат.).
— Прости, господи, мое п'регрешение, уж больно не-
суразную благодарственную молитву вы прочитали, отец
мой! Наш священник, помнится, не так ее читает.

— Так читают в нашей обители,— возразил молодой
францисканец.

— Когда барка придет?— спросил другой.

- Потерпите еще немного — должна скоро прийти,—
отвечала тетушка Маргарита.

Молодому иноку этот разговор, видимо, не понравил-
ся,— сделать же какое-либо замечание по этому поводу он
не решился и, взяв молитвенник, весь ушел в чтение.

Эльзасец между тем, повернувшись спиной к товарищу,
перебирал четки и беззвучно шевелил губами.

«Сроду не видала я таких чудных, таких несловоохот-
ливых монахов»,— подумала тетушка Маргарита и села за
прялку.

С четверть часа тишину нарушало лишь жужжание
прялки, как вдруг в кабачок вошли четверо вооруженных
людей пренеприятной наружности. При виде монахов они
только чуть дотронулись до своих шляп. Один из них, по-
здоровавшись с Маргаритой и назвав ее попросту «Мар-
го», потребовал прежде всего вина и обед чтобы живо был
на столе, а то, мол, у него глотка мохом поросла — дав-
ненько челюстями не двигал.

- Вина, вина!— заворчала тетушка Маргарита.—
Спросить вина всякий сумеет, господин Буа-Дофен. А пла-
тить вы за него будете? Жером Кредит, было бы вам изве-
стно, на том свете. А вы должны мне за вино, за обеды да за
ужины шесть экю с лишком,— это так же верно, как то, что
я честная женщина.

— И то и другое справедливо,— со смехом подтвердил
Буа-Дофен.— Стало быть, я должен вам, дорогая Марго,
всего-навсего два экю, и больше ни денье. (Он выразился
сильнее.)

- Иисусе, Мария! Разве так можно?..

— Ну, ну, хрычовочка, не вопи! Шесть экю так шесть
экю. Я тебе их уплачу, Марготон, вместе с тем, что мы здесь
истратим сегодня. Карман у меня нынче не пустой, хотя,
сказать по правде, ремесло наше убыточное. Не понимаю,
куда эти прохвосты деньги девают.

— Наверно, проглатывают, как все равно немцы,— за-
метил один из его товарищей.

— Чума их возьми!— вскричал Буа-Дофен,— Надо бы
это разнюхать. Добрые пистоли в костяке у еретика —
это вкусная начинка, не собакам же ее выбрасывать.

— Как она нынче утром визжала, пасторская-то доч-
ка!— напомнил третий.

— А толстяк пастор!— подхватил четвертый.— Что
смеху-то с ним было! Из-за своей толщины никак не мог
в воду погрузиться.

— Стало быть, вы нынче утром хорошо поработали?—
спросила Маргарита; она только что вернулась с бутылка-
ми из погреба.

— Еще как!— отвечал Буа-Дофен.— Побросали
в огонь и в воду больше десятка человек — мужчин, жен-
щин, малых ребят. Да вот горе, Марго; у них гроша за ду-
шой не оказалось. Только у одной женщины кое-какая
рухлядишка нашлась, а так вся эта дичь четырех собачьих
подков не стоила. Да, отец мой,— обращаясь к молодому
монаху, продолжал он, «мы нынче утром убивали ваших
врагов — еретическую нечисть и заслужили отпущение
грехов.

Монах бросил на него беглый взгляд и снова принялся
за чтение. Однако было заметно, что молитвенник дрожит
в его левой руке, а правую он с видом человека, сдержи-
вающего волнение, сжимал в кулак.

— Кстати об отпущениях,— обратившись к своим то-
варищам, сказал Буа-Дофен.— Знаете что: я бы не прочь
был получить отпущение для того, чтобы поесть нынче ско-
ромного. Я видел в курятнике у тетушки Маргариты таких
цыплят — пальчики оближешь!

— Ну так давайте их съедим, черт побери!— вскричал
один из злодеев.— Не погубим же мы из-за этого душу.
Сходим завтра на исповедь, только и всего.

— Ребята!— заговорил другой.— Знаете, что мне на
ум пришло? Попросим у этих жирных клобучников разре-
шения поесть скоромного.

— У них кишка тонка давать такие разрешения!

— А, мать честная!— вскричал Буа-Дофен.— Я знаю
средство получше,— сейчас вам скажу на ухо.

Четверо негодяев придвинулись друг к другу вплотную,
и Буа-Дофен шепотом принялся излагать им свой план, ка-
ковой был встречен взрывами хохота. Только у одного раз-
бойника шевельнулась совесть.

— Недоброе ты затеял, Буа-Дофен,— накличешь ты на
нас беду Я не согласен
— Молчи, Гильемен! Подумаешь, большой грех —
дать кому-нибудь понюхать лезвие кинжала!

— Только не духовной особе!..

Говорили они вполголоса, и монахи делали заметные
усилия, чтобы по отдельным долетавшим до них словам
разгадать их замысел.

- Какая же разница?— громко возразил Буа-До-
фен.— Да и потом, ведь это же он совершит грех, а не я.

— Верно, верно! Буа-Дофен прав!— вскричали двое.

Буа-Дофен встал и, нимало не медля, вышел из комна-
ты. Минуту спустя закудахтали куры, и вскоре разбойник
появился снова, держа в каждой руке по зарезанной ку-
рице.

— Ах, проклятый!— закричала тетушка Маргарита.—
Курочек моих зарезал, да еще в пятницу! Что ты с ними бу-
дешь делать, разбойник?

— Потише, тетушка Маргарита, вы меня совсем оглу-
шили. Вам известно, что со мной шутки плохи. Готовьте
вертела, все остальное я беру на себя.

Тут он подошел к эльзасскому монаху.

— Эй, отец!— сказал он.— Видите этих двух птиц?
Ну так вот, сделайте милость — окрестите их.

Монах от изумления подался назад, другой монах за-
крыл молитвенник, а тетушка Маргарита разразилась
бранью.

— Окрестить?— переспросил монах.

— Да, отец. Я буду крестным отцом, а вот эта самая
Марго — крестной матерью. Имена своим крестницам я
хочу дать такие: вот эта будет Форель, а эта — Мак-
рель. Имена красивые.

— Окрестить кур?— вскричал монах и залился хохо-
том

— А чтоб вас, отец! Ну да, окрестить! Скорей за дело!

— Ах ты, срамник!— возопила Маргарита.— Ты ду-
маешь, я тебе позволю такие шутки вытворять у меня в до-
ме? Крестить птиц! Да ты что, на жидовский шабаш
явился?	>

— Уберите от меня эту горластую,— сказал своим то-
варищам Буа-Дофен.— А вы, отец, сумеете прочитать имя
оружейника, который сделал мой клинок?

Он поднес кинжал к самому носу старого монаха.

Тут молодой монах вскочил, но, должно быть, благора-
зумно решив набраться терпения, сейчас же сел на место.
— Как я буду, сын мой, крестить живность?

— Да это проще простого, черт побери! Так же точно,
как вы крестите нас, рождающихся от женщин. Покропи-
те им слегка головки и скажите: «Нарекаю тебя Форе-
лией, а тебя Макрелией». Только скажите это на своем та-
рабарском языке. Итак, милейший, принесите стакан во-
ды, а вы — шляпы долой, чтобы все было честь честью.
Ну, господи благослови!

Ко всеобщему изумлению, старый францисканец схо-
дил за водой, покропил курам головы и невнятной скорого-
воркой прочитал что-то вроде молитвы. Кончалась она сло-
вами: «Нарекаю тебя Форелией, а тебя Макрелией». Потом
сел на свое место и, как ни в чем не бывало, пре-
спокойно начал перебирать четки

Тетушка Маргарита онемела от удивления. Буа-Дофен
ликовал.

— Слышь, Марго,— сказал он и бросил ей кур,— при-
готовь нам форель и макрель — это будет превкусное пост-
ное блюдо.

Маргарита, несмотря на крестины, продолжала стоять
на том, что это пиша не христианская. Только после того
как разбойники пригрозили ей короткой расправой, осме-
лилась она посадить на вертел новонареченных рыб.

А Буа-Дофен и его товарищи бражничали, пили за здо-
ровье друг друга, драли глотку.

— Эй, вы!— заорал Буа-Дофен и, требуя тишины,
грохнул кулаком по столу.— Предлагаю выпить за здо-
ровье его святейшества папы и за гибель всех гугенотов.
Клобучники и тетка Марго должны выпить с нами.

Три его товарища шумно выразили одобрение.

Буа-Дофен, слегка пошатываясь, встал,— он был уже
сильно на взводе,— и налил стакан вина молодому мо-
наху.

— Ну-с, ваше преподобие,— сказал он,— за нашего
здоровейшего святца... Ох, я оговорился!.. За здоровье
нашего святейшего отца и за гибель...

— Я после трапезы не пью,— холодно заметил моло-
дой монах

— Нет, вы, прах вас побери, выпьете, а не то будь я не-
ладен, если вы не дадите отчета, почему вы не желаете
пить!

Сказавши это, он поставил бутылку на стол и поднес
стакан ко рту молодого монаха, а тот, сохраняя совершен-
ное наружное спокойствие, снова склонился над молитвен-
ником. На книгу пролилось вино. Тогда монах вскочил,
схватил стакан, но, вместо того, чтобы выпить, выплеснул
его содержимое в лицо Буа-Дофену. Все покатились со
смеху. Монах, прислонившись к стене и скрестив руки, не
сводил глаз с негодяя.

— Знаете что, милый мой монашек: шутка ваша мне не
нравится. Если б вы не были клобучником, я бы вас, вот
как бог свят, научил соблюдать приличия.

С этими словами Буа-Дофен протянул руку к лицу мо-
лодого человека и кончиками пальцев дотронулся до его
усов.

Монах побагровел. Одной рукой он взял обнаглевше-
го разбойника за шиворот, а другой схватил бутылку и с
такой яростью трахнул ею Буа-Дофена по голове, что тот,
обливаясь смешавшейся с вином кровью, замертво пова-
лился на пол.

— Молодчина, приятель!— одобрил старый монах.—
Для долгополого это здорово!

— Буа-Дофен убит!— вскричали все три разбойника,
видя, что их товарищ не шевелится.— Ах ты, мерзавец! Ну,
мы тебе сейчас покажем!

Они вынули из ножен шпаги, однако молодой монах,
выказав необычайное проворство, засучил длинные рукава
сутаны, схватил шпагу Буа-Дофена и с самым решитель-
ным видом изготовился к битве. Тем временем его собрат
вытащил из-под своей сутаны кинжал, клинок которого
был не менее восемнадцати дюймов длиною, и, приняв
столь же воинственный вид, стал рядом с ним.

— Ах вы, сволочь этакая!— гаркнул он.— Вот мы вас
сейчас научим, как надо себя вести, как нужно драться!

Раз, раз — и все три негодяя, кто — раненый, кто —
обезоруженный, попрыгали в окно.

— Иисусе, Мария!— воскликнула тетушка Маргари-
та.— Какие же вы храбрые воины, отцы мои! Вы поддер-
живаете честь своего ордена. Но только вот что: в моем за-
ведении мертвое тело, теперь обо мне дурная слава пойдет.

— Да, умер он, как бы не так!— возразил старый мо-
нах.— Глядите, копошится. Ну, я его сейчас пособорую.

С этими словами он подошел к раненому, схватил его за
волосы и, приставив ему к горлу свой острый кинжал,
совсем было собрался отхватить ему голову, но тетушка
Маргарита и молодой монах его удержали.
— Боже милостивый! Что вы делаете? — вскричала
Маргарита.— Разве можно убивать человека? Да еще та-
кого, которого все считают за доброго католика, хотя на
поверку-то он оказался совсем не таким.

— Я полагаю, что срочные дела призывают в Божан-
си не только меня, но и вас,— сказал молодой монах свое-
му собрату.— Вот как раз и барка. Скорей!

— Ваша правда. Иду, иду.

Старик вытер кинжал и опять упрятал его под сутану.
Расплатившись с хозяйкой, два храбрых монаха зашага-
ли к Луаре, поручив Буа-Дофена заботам тетушки Марга-
риты, и та первым делом обшарила его карманы, уплати-
ла себе его долг, затем вынула у него из головы уйму оскол-
ков и сделала ему перевязку по всем правилам, которым
следуют в подобных случаях лекарки.

— Если не ошибаюсь, я вас где-то видел,— загово-
рил молодой человек со старым францисканцем.

— Пусть меня черт возьмет, коли ваше лицо мне незна-
комо! Но только...

— Когда мы с вами встретились впервые, вы были,
сколько я помню, одеты по-другому.

— Да ведь и вы?

— Вы — капитан...

— Дитрих Горнштейн, ваш покорный слуга. А вы тот
самый молодой дворянин, с которым я обедал близ Этампа.

— Он самый

— Ваша фамилия Мержи?

— Да, но теперь я зовусь иначе. Я брат Амвросий.

— А я брат Антоний из Эльзаса.

— Так, так. И куда же вы?

— В Ла-Рошель, если удастся.

— Я тоже...

— Очень рад вас видеть... Вот только, черт возьми, вы
меня здорово подвели с молитвой перед обедом. Я же ни
единого слова не знаю. А вас я сперва принял за само-
го что ни на есть заправского монаха.

— А я вас.

— Вы откуда бежали?

— Из Парижа. А вы?

— Из Орлеана. Целую неделю скрывался. Бедняги
рейтары... юнкер... все в Луаре.

— А Мила?

— Перешла в католичество.
— А как мой конь, капитйн?

— Ах, ваш конь! Его у вас свел негодяй трубач, и я на-
казал его розгами... Но я же не знал, где вы находи-
тесь, так что отдать вам коня я никак не мог... Но я его бе-
рег до приятного свидания с вами. Ну, а теперь он, понят-
но, достался какому-нибудь мерзавцу паписту.

— Тсс! О таких вещах вслух не говорят. Ну, капитан,
давайте вместе горе горевать, будем помогать друг другу,
как помогли только что.

— С удовольствием. Пока у Дитриха Горнштейна ос-
танется хоть капля крови в жилах, он будет играть в но-
жички бок о бок с вами.

Они от чистого сердца пожали друг другу руку.

— А скажите, что за чепуху они пороли насчет кур,
Форелий, Макрелий? Глупый народ эти паписты, нужно от-
дать им справедливость.

— Тише, говорят вам! А вот и барка.

Разговаривая таким образом, они вышли на берег и се-
ли в барку. До Божанси они добрались без особых бес-
покойств, если не считать того, что навстречу им плыли по
Луаре трупы их единоверцев.

Лодочник обратил внимание, что почти все плывут ли-
цом кверху.

— Они взывают к небу о мщении,— тихо сказал рей-
тарскому капитану Мержи.

Дитрих молча пожал ему руку.

Глава двадцать четвертая 81п1 Норе ап<1 аиПег а!1 шЬо сап?
ОСАД А	Мооге. Ри<1(хе(ат11у*

ЛА-РОШЕЛИ

Подавляющее большинство жителей Ла-Рошели пе-
решло в реформатскую веру, и Ла-Рошель играла тогда
роль столицы южных провинций и служила протестант-
ству наиболее стойким оплотом. Широкая торговля с
Англией и Испанией вызвала приток в Ла-Рошель зна-
чительных ценностей и внесла тот независимый дух, ко-
торый таким притоком обыкновенно порождается и под-

* Кто способен все претерпеть и не утратить надежды?

Мур. Семейство Фейдж (англ.).
держивается. Мещане, рыбаки, моряки, многие из кото-
рых представляли собой корсаров, рано привыкших к
опасностям исполненной приключений жизни,— все они
отличались энергией, заменявшей им дисциплину и во-
енный опыт. Вот почему весть о резне, имевшей место
24 августа, ларошельцы приняли не с тупою покорно-
стью, которая овладела большею частью протестантов и
отняла у них веру в победу,— напротив, они прониклись
той действенной и грозной решимостью, которую в иных
случаях придает людям отчаяние. Они единодушно объ-
явили, что согласны терпеть все, но что они даже в
крайних обстоятельствах не откроют ворот врагу, кото-
рый недавно обнаружил себя во всем своем вероломст-
ве и жестокости. Пасторы пламенными речами укрепляли
дух ларошельцев, и ларошельцы все, как один, включая
женщин, стариков и детей, дружно восстанавливали ста-
рые укрепления и возводили новые. Делались запасы
продовольствия и оружия, снаряжались барки и суда.
Коротко говоря, население, не теряя ни минуты, созда-
вало и приводило в готовность многообразные сред-
ства обороны. К ларошельцам присоединились уцелев-
шие дворяне и своим описанием варфоломеевских
зверств вселяли мужество в сердца наиболее робкие.
Для людей, спасшихся от гибели, которая казалась не-
избежной, война и ее превратности — это все равно что
легкий ветерок для моряков, которых только что трепала
буря. Мержи и его спутник увеличили собой число бег-
лецов, вступавших в ряды защитников Ла-Рошели.

Парижский двор, напуганный этими приготовления-
ми, жалел, что не предотвратил их. В Ла-Рошель с
предложением начать мирные переговоры выехал мар-
шал Бирон. У короля были некоторые основания наде-
яться, что этот выбор будет приятен ларошельцам. Ма-
ло того что маршал не принимал участия в Варфоломе-
евском побоище,— он спас жизнь многим видным про-
тестантам и даже направил пушки вверенного ему арсе-
нала против убийц, служивших в королевской армии. Он
просил только о том, чтобы его впустили в город в ка-
честве королевского наместника, и со своей стороны обе-
щал охранять особые права и вольности, коими пользо-
вались жители, а также предоставить им свободу веро-
исповедания. Но как можно было поверить обещаниям
Карла IX после истребления шестидесяти тысяч проте-
стантов? Да и уже во время переговоров шло избиение
протестантов в Бордо, солдаты Бирона грабили окрест-
ности Ла-Рошели, а королевский флот задерживал тор-
говые суда и блокировал порт

Ларошельцы отказались впустить Бирона и объяви-
ли, что не станут заключать с королем никаких догово-
ров до тех пор, пока им вертят Гизы,— то ли они в са-
мом деле были уверены, что Гизы единственные винов-
ники всех зол, то ли этот вымысел понадобился, им, да-
бы успокоить совесть тех протестантов, которые счита-
ли, что верность королю должна стоять выше интересов
религии. Договориться оказалось невозможным. Тогда
король направил другого посредника — на сен раз его
выбор пал на Лану. Лану, по прозванию Железная Ру-
ка,— он потерял в бою руку, и ему сделали искусствен-
ную,— был ярым кальвинистом; в последнюю граждан-
скую войну он выказал необыкновенную храбрость и не-
дюжинные способности.

Это был самый искусный и самый верный помощник
своего друга — адмирала. В Варфоломеевскую ночь он
находился в Нидерландах,— там он руководил распы-
ленными отрядами фламандцев, восставших против ис-
панского владычества. Счастье ему изменило, и он вы-
нужден был сдаться герцогу Альбе — тот обошелся с
ним довольно милостиво. После того как потоки проли-
той крови вызвали у Карла IX нечто похожее на угры-
зения совести, король вытребовал Лану и, сверх ожи-
дания, принял его необычайно любезно. Этот ни в чем
не знавший меры правитель вдруг ни с того ни с сего
обласкал протестанта, а незадолго перед этим вырезал
сто тысяч его единоверцев. Казалось, сама судьба хра-
нила Лану: еще во время третьей гражданской войны
он дважды попадал в плен — сначала под Жарнаком,
потом под Монконтуром, и оба раза его отпустил без
всякого выкупа брат короля34, хотя некоторые воена-
чальники доказывали, что этого человека выпускать
опасно, а подкупить невозможно, и требовали его казни.
Теперь Карл подумал, что Лану вспомнит о его велико-
душии, и поручил ему привести ларошельцев к повино-
вению. Лану согласился, но с условием, что король не
станет добиваться от него ничего такого, что не могло
бы послужить ему к чести. Вместе с Лану выехал италь-
янский священник, которому было велено за ним при-
сматривать.
Недоверие, которое гугеноты выказали к Лану на
первых порах, оскорбило его. В Ла-Рошель его не пу-
стили — встреча была назначена в небольшом подгород-
нем селе. Представители Ла-Рошели явились к нему в
Тадон. Все это были его братья по оружию, но никто
из них не пожелал обменяться с ним дружеским руко-
пожатием,— все сделали вид, что не узнают его,— ему
пришлось назвать себя, и только после этого он загово-
рил о предложениях короля. Вот какова была суть его
речи:

— Обещаниям короля следует верить. Гражданская
война — худшее из всех зол.

Мэр Ла-Рошели, горько усмехнувшись, сказал:

— Мы видим перед собой человека, только похоже-
го на Лану,— настоящий Лану никогда бы не предло-
жил своим братьям покориться убийцам. Лану любил
покойного адмирала, и, вместо того чтобы вести перего-
воры со злодеями, он поспешил бы отомстить за него.
Нет, вы не Лану!

Эти упреки ранили несчастного посла в самое серд-
це; напомнив о заслугах, которые он оказал кальвиниз-
му, Лану потряс своей искалеченной рукой и заявил, что
он все такой же убежденный реформат. Недоверие ла-
рошельцев постепенно рассеялось. Перед Лану раскры-
лись городские ворота. Ларошельцы показали ему свои
запасы и даже стали его уговаривать возглавить их обо-
рону. Для старого солдата это было предложение в выс-
шей степени заманчивое. Ведь он принес присягу Кар-
лу с таким условием, которое давало ему право посту-
пать по совести. Лану надеялся, что если он станет во
главе ларошельцев, то ему легче будет склонить их к ми-
ру; он рассчитывал, что ему удастся остаться верным и
присяге, и той религии, которую он исповедовал. Но он
ошибался.

Королевское войско осадило Ла-Рошель. Лану руко-
водил всеми вылазками, укладывал немало католиков, а
вернувшись в город, убеждал жителей заключить мир.
Чего же он этим достиг? Католики кричали, что он на-
рушил слово, данное королю, а протестанты обвиняли
его в измене.

Лану все опостылело: он двадцать раз в день смот-
рел опасности прямо в глаза — он искал смерти.
Глава двадцать пятая '	Фенест

ЛАНУ	Этот человек пяткой

не сморкается, ей-ей!

Д’ О б и н ь е,
Барон Фенест

Осажденные только что сделали удачную вылазку
против апрошей католического войска. Засыпали не-
сколько траншей, опрокинули туры, перебили около
сотни солдат. Отряд, на долю которого выпал этот ус-
пех, возвращался в город через Тадонские ворота. Впе-
реди шел капитан Дитрих с аркебузирами,— по тому,
какие разгоряченные были у них у всех лица, как тяже-
ло они дышали, как настойчиво просили пить, видно
было, что они себя не берегли. За аркебузирами шла
плотная толпа горожан, среди них — женщины, долж-
но быть принимавшие участие в стычке. Вслед за горо-
жанами двигались пленные, числом около сорока, почти
все раненые,— две шеренги солдат еле сдерживали гнев
народа, собравшегося посмотреть, как они будут идти.
Арьергард составляло человек двадцать всадников. Сза-
ди всех ехал Лапу, у которого Мержи был адъютантом.
В кирасе у Лану виднелась вмятина от пули, его конь
был в двух местах ранен. В левой руке он еще держал
разряженный пистолет, а конем правил с помощью
прицепленного к поводьям крюка, торчавшего из его
правого наруча.

— Пропустите пленных, друзья! — ежеминутно кри-
чал он.— Добрые ларошельцы! Будьте человечны! Они
ранены, они беззащитны, они больше нам не враги.

Чернь, однако, отвечала ему яростным воем:

— Вздернуть папистов! На виселицу их! Да здрав-
ствует Лану!

Мержи и всадники, чтобы лучше действовали призы-
вы их предводителя к милосердию, весьма кстати угоща-
ли то того, то другого древками пик. Наконец пленных
отвели в городскую тюрьму и приставили к ним усилен-
ную охрану,— здесь им уже можно было не бояться на-
родной расправы. Отряд рассеялся. Лану, которого
сопровождало теперь всего лишь несколько дворян, спе-
шился у ратуши как раз в ту минуту, когда оттуда вы-
ходили мэр, пастор в преклонных летах по имени Лап-
лас и кое-кто из горожан.
— Итак, доблестный Лану, - протягивая ему руку,
заговорил мэр,— вы сейчас доказали убийцам, что пос-
ле смерти господина адмирала еще остались на свете
храбрецы.

Все кончилось довольно благополучно,— скром-
но ответил Лану.— У нас всего только пять убитых да
несколько человек раненых.

— Так как вылазкой руководили вы, господин Ла-
ну. мы с самого начала не сомневались в успехе,— ска-
зал мэр.

— Э! Что мог бы сделать Лану без божьей помо-
щи? — колко заметил старый пастор.— За нас сегодня
сражался всемогущий господь. Он услышал наши мо-
литвы.

— Господь дарует победы, он же их и отнимает,—
за успехи на войне должно благодарить только его,—
хладнокровно проговорил Лану и сейчас же обратился
к мэру: — Ну так как же, господин мэр? Совет обсудил
новые предложения его величества?

— Обсудил,— отвечал мэр.— Мы только что отпра-
вили герольда обратно к принцу и просили передать,
чтобы он больше не беспокоился и новых условий нам
не предъявлял. Впредь мы будем отвечать на них ружей-
ными залпами, и ничем больше.

— Вам бы следовало повесить герольда,— снова
заговорил пастор.— В Писании ясно сказано: «И из
среды твоей вышли некие злые, восхотевшие возмутить
обитателей их города... Но ты не преминешь предать их
смерти; твоя рука первой ляжет на них, а за нею рука
всего народа».

Лану вздохнул и молча поднял глаза к небу.

— Он предлагает нам сдаться, а? — продолжал
мэр.— Сдаться, когда стены наши держатся крепко, ког-
да враг не решается приблизиться к ним, а мы каждый
день наносим ему удары в его же окопах! Уверяю вас,
господин Лану: если бы в Ла-Рошели не стало больше
воинов, одни только женщины отразили бы натиск па-
рижских живодеров.

— Милостивый государь! Если даже более сильно-
му надлежит говорить о своем противнике с осторожно-
стью, то уж более слабому...

— А кто вам сказал, что мы слабее? — прервал его
Лаплас.— С нами бог. Гедеон с тремястами израильтян
оказался сильнее всего мадианитянского войска.

— Вам, господин мэр, лучше, чем кому бы то ни бы-
ло, известно, как нам не хватает боевых припасов. По-
роху мало, я вынужден был воспретить аркебузирам
стрелять издали.

— Нам пришлет его из Англии Монтгомери,— воз-
разил мэр.

— Огонь с небеси падет на папистов,— сказал па-
стор.

— Хлеб с каждым днем дорожает, господин мэр.

— Мы ожидаем английский флот с минуты на ми-
нуту, и тогда в городе опять всего будет много.

— Если понадобится, господь пошлет манну с не-
бес! — запальчиво выкрикнул Лаплас.

— Вы надеетесь на помощь извне,— продолжал Ла-
ну,— но ведь если южный ветер продержится несколь-
ко дней, флот не сумеет войти в нашу гавань. А кроме
того, флот могут и захватить.

— Ветер будет северный! Я тебе это предсказываю,
маловер! — провозгласил пастор.— Вместе с правой ру-
кой ты утратил стойкость.

Лану, должно быть, твердо решил не отвечать пасто-
ру. По-прежнему обращаясь к мэру и только к мэру,
он продолжал:

— Противнику потерять десять человек не так
страшно, как нам одного. Я боюсь вот чего: если като-
лики усилят натиск, то как бы нам не пришлось принять
условия потяжелее тех, которые вы теперь с таким през-
рением отвергаете. Я надеюсь, что король удовольству-
ется тем, что город признает его власть, и не потребует
от нас невозможного, а потому, мне кажется, наш
долг — отворить ему ворота: как-никак, ведь он наш
властитель, а не кто-нибудь еще.

— У нас один властитель — Христос! Только без-
божники способны назвать своим властителем свирепо-
го Ахава — Карла, пьющего кровь пророков...

Несокрушимое спокойствие Лану выводило пастора
из себя.

— Я хорошо помню,— сказал мэр,— слова господи-
на адмирала, которые я от него услышал, когда он по-
следний раз был в нашем городе проездом: «Король обе-
щал мне обходиться одинаково со всеми своими поддан-
ными, что с католиками, что с протестантами». А через
полгода король велел сбить адмирала. Если мы отворим
ворота. \ нас повторится Варфоломеевская ночь.

Короля ввели в заблуждение Ги<ы. Он раскаива-
ется, ему хотелось бы как-нибудь искупить кровопроли-
тие. Если же вы с прежним упорством будете отвергать
мирные переговоры, то в конце концов вы этим озлоби-
те католиков, королевство обрушит на вас всю свою
мощь, и единственный оплот реформатской веры будет
снесен с лица земли. Нет, милостивый государь, поверь-
те мне: мир и только мир!

— Трус! — крикнул пастор.— Ты жаждешь мира,
потому что боишься за свою шкуру.

— Господин Лаплас!..— остановил его мэр.

— Коротко говоря.— невозмутимо продолжал Ла-
ну,— мое последнее слово таково: если король согласит-
ся не ставить в Ла-Рошели гарнизона и не запрещать
наши протестантские собрания, то нам надлежит отдать
ему ключи города и присягнуть на верность.

— Изменник' — вскричал Лаплас.— Ты подкуплен
тиранами!

— Бог знает, что вы говорите, господин Лаплас! —
снова возмутился мэр.

Лану чуть заметно улыбнулся презрительной улыб-
кой.

— Видите, господин мэр, в какое странное время
мы живем: военные говорят о мире, а духовные лица
проповедуют войну... Уважаемый господин пастор! —
неожиданно обратился он к Лаплас^'.— Пора обедать.
Ваша супруга, по всей вероятности, ждет вас.

•Эти последние слова взбесили пастора. Он не нашел-
ся, что сказать, а так как пощечина избавляет от не-
обходимости ответить что-нибудь разумное, то он уда-
рил старого полководца по щеке.

— Господи, твоя воля! Что вы делаете? — крикнул
мэр.— Ударить самого отважного воина во всей Ла-Ро-
шели!

Присутствовавший при этом Мержи вознамерился
так огреть Лапласа, чтобы тот долго это помнил, одна-
ко Лану удержал его.

Когда ладонь старого безумца дотронулась до его
заросшей седой бородой щеки, то на одно, быстрое, как
мысль, мгновение глаза Лану сверкнули гневно и него-
дующе. Но затем его лицо'вновь приняло бесстрастное
выражение. Можно было подумать, что пастор ударил
мраморный бюст римского сенатора или что полководца
случайно задел какой-нибудь неодушевленный пред-
мет.

— Отведите старика к жене,— сказал он одному из
горожан, оттащивших от него престарелого пастора.—
Велите ей поухаживать за ним: сегодня он явно не в
себе... Господин мэр, прошу вас: наберите мне из жите-
лей города пятьсот добровольцев,— я хочу произвести
вылазку завтра на рассвете, когда солдаты совсем зако-
ченеют после ночи в окопах, словно медведи, если их
поднять во время оттепели. Я замечал, что люди, кото-
рые спали под кровом, утром стоят дороже тех, что про-
вели ночь под открытым небом... Господин де Мержи!
Если вы не очень проголодались, давайте сходим на
Евангельский бастион. Мне хочется посмотреть, подви-
нулись ли за это время работы противника.

Тут он поклонился мэру и, опершись на плечо моло-
дого человека, отправился на бастион.

Перед самым их приходом выстрелила неприятель-
ская пушка, и двух ларошельцев смертельно ранило.
Камни были забрызганы кровью. Один из этих несчаст-
ных умолял товарищей прикончить его. Лану, облоко-
тившись на парапет, некоторое время молча наблюдал
за осаждающими, потом обратился к Мержи.

-	Всякая война ужасна, а уж гражданская!..—
воскликнул он.—Этим ядром была заряжена француз-
ская пушка. Навел пушку, поджег запал опять-таки
француз, и двух французов этим ядром убило. Но ли-
шить жизни человека, находясь от него на расстоянии
полумили,— это еще ничего, господин де Мержи, а вот
когда приходится вонзать шпагу в тело человека, кото-
рый на вашем родном языке молит вас пощадить его!..
А ведь мы с вами не далее как нынче утром именно
этим и занимались.

— Если б вы видели резню двадцать четвертого ав-
густа, если бы вы переправлялись через Сену, когда она
была багровой и несла больше трупов, нежели льдин во
время ледохода, вы бы не очень жалели тех людей, с ко-
торыми мы сражаемся. Для меня всякий папист — кро-
вопийца...

-	Не клевещите на свою родину. В осаждающем
нас войске чудовищ не так уж много. Солдаты — это
французские крестьяне, которые бросили плуг ради
жалованья, а дворяне и военачальники дерутся потому,
что присягали королю на верность. Может быть, они
поступают, как должно, а вот мы... мы бунтовщики.

— Почему же бунтовщики? Наше дело правое, мы
сражаемся за веру, за свою жизнь.

— Сколько я могу судить, сомнения вам почти не-
ведомы. Счастливый вы человек, господин де Мержи,—
сказал старый воин и тяжело вздохнул.

— А, чтоб ему пусто было! — проворчал солдат,
только что выстреливший из аркебузы.— Этот черт не
иначе как заколдован. Третий день выцеливаю, а по-
пасть не могу

— Это ты про кого? — спросил Мержи.

А вон про того молодца в белом камзоле, с крас-
ной перевязью и красным пером на шляпе. Каждый
день прохаживается перед самым нашим носом, как буд-
то дразнит. Это один из тех придворных золотошпаж-
ников, что наехали сюда с принцем.

— Жаль, далеко,— заметил Мержи,— ну, все рав-
но, дайте сюда аркебузу.

Один из солдат дал ему свою аркебузу Мержи, по-
ложив для упора конец дула на парапет, стал прицели-
ваться.

— Ну а если это кто-нибудь из ваших друзей? —
спросил Лану.— Охота была брать на себя обязанности
аркебузира!

Мержи хотел уже спустить курок, но эти слова его
остановили.

— Среди католиков у меня только один друг. Но я
твердо уверен, что он в осаде участия не принимает.

— Ну а если это ваш брат, прибывший в свите
принца...

Выстрел раздался, но рука у Мержи дрогнула,—
пыль поднялась довольно далеко от гуляки. У Мержи
и в мыслях не было, чтобы его брат находился в рядах
католического войска, однако он был доволен, что про-
махнулся. Человек, в которого он стрелял, все так же
медленно расхаживал взад и вперед и наконец скрылся
за одной из куч свежевыкопанной земли, возвышавших-
ся вокруг всего города.
Глава двадцать шестая
ВЫЛАЗКА

Н а т 1 е 1

Веад, Гог а диса!
8еа(1!

ЗИакезреаге*

Мелкий, холодный дождь зарядил на всю ночь и пе-
рестал, только когда побелевший восток предвозвестил
зарю. По земле стлался такой плотный туман, что сол-
нечным лучам трудно было его прорезать, и как ни пы-
тался разогнать его ветер, то тут, то там оставляя в нем
как бы широкие прогалы, а все же серые его клочья
срастались вновь,— так волны, разрезанные кораблем,
снова низвергаются и затопляют проведенную борозду.
Из густой мглы выглядывали, точно из воды во время
разлива, верхушки деревьев

В городе неверный утренний свет, сливавшийся с ог-
нями факелов, озарял довольно многочисленный отряд
солдат и добровольцев, собравшихся на той улице, что
вела к Евангельскому бастиону. Продрогнув от холо-
да и сырости, всегда пробирающих до костей на зимней
утренней заре, они переминались с ноги на ногу и топ-
тались на месте. Они ругательски ругали того, кто спо-
заранку заставил их взяться за оружие, но как они ни
бранились, все же в каждом их слове звучали бодрость
и уверенность, какою бывают проникнуты солдаты, ко-
торыми командует заслуживший их уважение полково-
дец. Они говорили между собой полушутя, полусерь-
езно:

— Ох уж эта окаянная Железная Рука, Полунощ-
ник проклятый! Позавтракать не сядет, пока этих де-
тоубийц не разбудит. Лихорадка ему в бок!

— Чертов сын! Разве он когда даст поспать?

— Клянусь бородой покойного адмирала: если сию
секунду не затрещат выстрелы, я засну как все равно в
постели!

— Ура! Водку несут! Сейчас у нас тепло разольется
по жилам, а иначе в этом чертовом тумане мы бы на-
верняка схватили насморк

Солдатам стали разливать водку, а в это время под

* Г а м л ет

Ставлю золотой — мертва!

Шекспир (англ.).
навесом лавки Лану принялся излагать военачальникам,
слушавшим его затаив дыхание, план предстоящей вы-
лазки. Забил барабан; все разошлись по местам; пастор,
благословив солдат, воззвал к их доблести и пообещал
вечную жизнь тем, кому не суждено, возвратившись в
город, получить воздаяние и заслужить благодарность
своих сограждан.

Пастор был краток; Лану, однако, нашел, что настав-
ление затянулось. Теперь это был уже не тот человек,
который накануне дорожил каждой каплей французской
крови. Сейчас это был воин, которому не терпится
взглянуть на схватку. Как скоро пастор кончил поучать
и солдаты ответили ему: Атеп*, Лану заговорил
твердо и сурово:

— Друзья! Пастор хорошо сказал: поручим себя гос-
поду богу и божьей матери Сокрушительнице. Первого,
кто выстрелит наугад, я убью, если только сам уцелею.

— Сейчас вы заговорили по-иному,— шепнул ему
Мержи.

— Вы знаете латынь? — резко спросил Лану.

— Знаю.

— Ну так вспомните мудрое изречение: А^е циос!

Он махнул рукой, выстрелила пушка, и весь отряд,
шагая по-военному, направился за город. Одновременно
из разных ворот вышли небольшими группами солдаты
и начали тревожить противника в разных пунктах его
расположения с тою целью, чтобы католики, вообразив,
что на них нападают со всех сторон, не решились, из
боязни оголить любой из своих участков, послать под-
крепление туда, где им предполагалось нанести главный
удар.

Евангельский бастион, против которого были направ-
лены усилия подкопщиков католического войска, особен-
но страдал от батареи из пяти пушек, занимавшей гор-
ку, на которой стояла мельница, пострадавшая во вре-
мя осады. От города батарея была защищена рвом и
бруствером, а за рвом было еще выставлено сторожевое
охранение. Но, как и предвидел протестантский воена-
чальник, отсыревшие аркебузы часовых отказали. На-

* Аминь (лат.).

** Делай свое дело (лат.)
падавшие, хорошо снаряженные, подготовившиеся к ата-
ке, были в гораздо более выгодном положении, чем лю-
ди, захваченные врасплох, не успевшие отдохнуть после
бессонной ночи, промокшие и замерзшие.

Передовые вырезаны. Случайные выстрелы будят
батарею, уже когда протестанты, овладев бруствером,
взбираются на гору. Кое-кто из католиков пытается ока-
зать сопротивление, но закоченевшие руки плохо держат
оружие, почти все аркебузы дают осечку, а у протестан-
тов ни один выстрел зря не пропадает. Всем уже ясно,
кто победит; протестанты, захватив батарею, испускают
кровожадный крик:

— Пощады никому! Помните двадцать четвертое
августа!

На вышке мельницы находилось человек пятьдесят
солдат вместе с их начальником. Начальник, в ночном
колпаке и в подштанниках, держа в одной руке подушку,
а в другой — шпагу, отворил дверь, чтобы узнать, что
это за шум. Далекий от мысли о вражеской вылазке, он
вообразил, что это ссорятся его солдаты. Он был жесто-
ко наказан за свое заблуждение: удар алебарды свалил
его на землю, он плавал в луже собственной крови.
Солдаты успели завалить дверь, ведшую на вышку, и
некоторое время они удачно защищались, стреляя из
окон. Но подле мельницы высились кучи соломы и сена
и груды хвороста для туров. Протестанты все это по-
дожгли, огонь мгновенно охватил мельницу и стал под-
бираться к вышке. Скоро оттуда донеслись умоляющие
голоса. Крыша была объята пламенем и грозила обва-
литься на головы несчастных. Дверь загорелась, заграж-
дения, которые они тут устроили, мешали им выйти. Те,
что прыгали в окна, падали в огонь или прямо на ост-
рия пик. Тут произошел ужасный случай. Какой-то
знаменщик в полном вооружении тоже решился выско-
чить в узкое оконце. Его кираса, как того требовал до-
вольно распространенный в описываемое время обычай,
оканчивалась чем-то вроде железной юбки , прикрывав-
шей бедра и живот и расширявшейся в виде воронки,
чтобы юбка не мешала ходьбе. Для этой части воору-
жения окно оказалось слишком узким, а знаменщик с
перепугу сунулся туда очертя голову, и почти все его
тело оказалось снаружи, застряло — и ни туда, ни сю-
да, как в тисках. А пламя все ближе, ближе, вооруже-
ние накаляется, и он сам жарится на медленном огне,
будто в печке или же в знаменитом медном быке, кото-
рый был изобретен Фаларнсом. Несчастный дико кри-
чал и махал руками, тщетно зовя на помощь. Атаковав-
шие на мгновение притихли, потом дружно, точно по уго-
вору, чтобы заглушить вопли горевшего человека, про-
орали боевой клич. Человек исчез в вихре огня и дыма,
только его раскалившаяся докрасна, дымившаяся каска
мелькнула среди рухнувших обломков вышки.

Во время боя тяжелые или же грустные впечатления
стираются быстро: в солдатах силен инстинкт самосох-
ранения, и они скоро забывают о чужих несчастьях. Од-
ни ларошельцы преследовали беглецов, другие заклепы-
вали пушки, разбивали колеса и сбрасывали в ров ту-
ры и трупы артиллеристов.

Мержи одним из первых спустился в ров и поднялся
на вал; остановившись передохнуть, он нацарапал на
орудии имя Дианы, затем вместе с другими принялся
разрушать земляные работы противника.

Солдат взял за голову католического военачальника,
не подававшего признаков жизни, другой схватил его за
ноги, и оба принялись мерно раскачивать его с тем, что-
бы швырнуть в ров. Неожиданно мнимый мертвец от-
крыл глаза и, узнав Мержи, воскликнул:

— Господин де Мержи! Пощадите! Я сдаюсь, спа-
сите меня! Неужели вы не узнаете вашего друга Бевиля?

Лицо у несчастного было залито кровью, и Бернару
трудно было узнать в умирающем молодого придворно-
го, которого он помнил жизнерадостным и веселым. Он
велел бережно опустить Бевиля на траву, своими руками
перевязал рану, а затем, положив поперек коня, при-
казал, соблюдая осторожность, отвезти его в город.

Пока он прощался с Бевилем и помогал свести коня
с горки,, на которой была расположена батарея, между
городом и мельницей показалась ехавшая на рысях груп-
па всадников. Судя по всему, это был отряд католиче-
ского войска, намеревавшегося отрезать протестантам
отступление. Мержи побежал предупредить Лану.

— Доверьте мне ну хотя бы сорок аркебузиров,—
сказал он,— я схоронюсь с ними вон за той изгородью,
всадники поедут мимо, и если они на всем скаку не
поворотят коней, прикажите меня повесить.

— Добро, мой мальчик! Когда-нибудь из тебя вый-
дет изрядный полководец. Эй, вы! Идите за этим дво-
рянином и исполняйте все его приказания.

Бернар живо расставил аркебузиров за изгородью,
приказал опуститься на одно колено, взять аркебузы на
изготовку и строго воспретил стрелять без команды.

Всадники быстро приближались. Уже явственно
слышно было, как чвакают по грязи конские копыта.

— Их начальник — тот самый пострел с красным
пером на шляпе, в которого мы вчера не попали. Зато
попадем сегодня.

Аркебузир, стоявший справа от Мержи, кивнул го-
ловой как бы в знак того, что берет это на себя. Всад-
ники были уже не более чем в двадцати шагах, их на-
чальник повернулся к отряду, очевидно, для того, чтобы
отдать приказ, но в эту самую минуту Мержи неожи-
данно вскочил и крикнул:

— Пли!

Начальник с красным пером на шляпе обернулся,
и Бернар узнал Жоржа. Он потянулся к аркебузе сто-
явшего рядом солдата, чтобы отвести дуло, но, прежде
чем он до нее дотронулся, заряд успел вылететь. Напу-
ганные внезапным выстрелом, всадники бросились врас-
сыпную. Капитан Жорж, сраженный пулями, упал.

Глава двадцать седьмая	Ра!Ьег

ЛАЗАРЕТ	^Ьу аге уои зо оЬзНпа!е?

Р 1 е г г е

\УИу уои 8о !гоиЫезоте,
!Иа! а роог тугекй
Сап’! (Не т реасе,
Ви! уои, Ике гауепз,
мЛП Ье сгоакт^ гсипй Ыт?

СИ у/ а у. V е п 1 с е ргезегуед*

Старинный монастырь, упраздненный городским со-
ветом Ла-Рошели, во время осады был превращен в

•Монах

Почему вы такой упрямый?

Пьер

А почему вы такие назойливые, почему вы не даете несчастному
Умереть спокойно

И каркаете вокруг него, как воронье?

Отуэй. Спасенная Венеция (англ.).
лазарет для раненых. Из церкви были вынесены скамьи,
престол и все украшения, пол застелили соломой и се-
ном,— сюда клали простых солдат. Для офицеров и
дворян была отведена трапезная. Она представляла со-
бой обширное, обитое старым дубом помещение с широ-
кими стрельчатыми окнами, благодаря которым в тра-
пезной было много света, а свет был нужен для бес-
прерывных хирургических операций.

Сюда внесли и капитана Жоржа и положили на
матрац, красный от его крови и от крови таких же
несчастных, как он, лежавших до него в этом месте
скорби. Подушку ему заменяла охапка соломы. С него
только что сняли кирасу, на нем разорвали камзол и
рубашку. Он был гол до пояса, но на правой руке еще
оставались наруч и стальная перчатка. Солдат пытал-
ся остановить кровь, струившуюся у него из ран: его
ранило в живот, чуть ниже кирасы, и легко ранило в
левую руку. Бернар не способен был оказать брату ма-
ло-мальски существенную помощь — так он горевал. Он
то, рыдая, падал перед ним на колени, то с воплями
отчаяния катался по полу и все упрекал себя в том,
что убил нежно любимого брата и самого близкого сво-
его друга. Капитан, однако, не терял присутствия духа
и старался успокоить Бернара.

Совсем близко от его матраца лежал бедняга Бе-
виль,— состояние у него было тоже тяжелое. Но черты
его не выражали безучастной покорности, которая была
написана на лице капитана. По временам он глухо сто-
нал и оглядывался на Жоржа,— он словно просил, что-
бы тот поделился с ним своею стойкостью и мужеством.

В помещение лазарета, держа зеленую сумку, в ко-
торой, наводя страх на бедных раненых, что-то брякало,
вошел человек лет сорока, сухопарый, костлявый, лы-
сый, с морщинистым лицом, и направился к капитану
Жоржу. Это был довольно искусный для своего време-
ни хирург Бризар, ученик и друг знаменитого Амбруа-
за Паре. Он, видимо, только что сделал кому-то опера-
цию,— рукава у него были засучены до локтей, широ-
кий фартук замаран кровью.

— Что вам нужно? Кто вы такой? — спросил
Жорж.

— Я, милостивый государь, хирург. Если имя мэтра
Бризара вам ничего не говорит, стало быть, вы человек
малоосведомленный. Ну-с, позаимствуйте, как говорит-
ся, у овцы храбрости. В огнестрельных-то ранах я, сла-
ва тебе господи, знаю толк. Я хотел бы, чтобы у меня
было столько мешков с золотом, сколько пуль я извлек
у людей, которые сейчас здоровехоньки и мне того же
желают.

— Вот что, доктор, скажите мне правду: рана,
сколько я понимаю, смертельна?

Хирург прежде всего осмотрел левую руку.

— Ерунда! — сказал он и стал зондировать другую
рану.

Немного спустя капитан уже корчился от боли и в
конце концов правой рукой оттолкнул руку доктора.

— Ну вас к черту, проклятый лекарь! Не лезьте
дальше! Я вижу по вашему лицу, что моя песенка
спета.

— Видите ли, милостивый государь, я очень боюсь,
что пуля задела сперва надчревную область, потом по-
шла выше и застряла в спинном хребте, именуемом на-
ми по-гречески рахис. У вас отнялись и похолодели но-
ги — вот что меня в этом убеждает. Патогномонические
признаки почти никогда не обманывают, а в таких
случаях...

— Стреляли в упор, пуля в спинном хребте! Какого
же черта еще нужно, доктор, чтобы отправить беднягу
ад раДез?* Ну так и перестаньте меня мучить, дайте
умереть спокойно.

— Нет, он будет жить, он будет жить! — уставив
на хирурга мутный взгляд, крикнул Бернар и стиснул
ему руку.

— Да, будет — еще час, может быть, два,— хлад-
нокровно заметил Бризар,— он крепыш.

Бернар снова упал на колени и, схватив руку Жор-
жа, оросил слезами стальную перчатку.

— Два часа? — спросил Жорж.— Ну вот и отлич-
но. Я боялся дольше промучиться.

— Нет, я этому не верю! — рыдая, воскликнул Бер-
нар.— Жорж! Ты не умрешь! Не может брат погиб-
нуть от руки брага

— Будет тебе! Успокойся! И не тряси меня. Во мне
отзывается каждое твое движение. Пока я еще не

К праотцам (лат.).
очень страдаю, лишь бы так было и дальше, как ска-
зал Дзанни, падая с колокольни.

Бернар сел возле матраца, уронил голову на колени
и закрыл руками лицо. Глядя на его неподвижную фи-
гуру, можно было подумать, что он дремлет. Временами
по всему его телу пробегала дрожь, словно его лихора-
дило, а из груди вырывались какие-то нечеловеческие
стоны.

Хирург кое-как перевязал рану, только чтобы унять
кровь, и теперь с самым невозмутимым видом вытирал
зонд.

— Советую подготовиться,— сказал он.— Если хо-
тите пастора, то пасторов здесь предостаточно. Если же
вы предпочитаете католического священника, то один-
то уж, во всяком случае, найдется. Я только что видел
пленного монаха. Там отходит папистский военачаль-
ник, а он его исповедует.

— Дайте мне пить! — попросил капитан.

— Ни за что! Тогда вы умрете часом раньше.

— Час жизни не стоит стакана вина. Ну, прощайте,
доктор! Вы нужны другим.

— Кого же вам прислать: пастора или монаха?

— Ни того, ни другого.

— То есть как?

— Оставьте меня в покое.

Хирург пожал плечами и подошел к Бевилю.

— Отличная рана, клянусь бородой!—воскликнул
он.— Эти черти добровольцы бьют метко.

— Ведь правда, я выздоровлю? — сдавленным голо-
сом спросил раненый.

— Вздохните,— проговорил Бризар

Послышалось что-то вроде слабого свиста: это воз-
дух выходил из груди Бевиля и через рану и через
рот. В то же мгновение из раны забила кровавая пена.

Хирург, словно подражая странному этому звуку,
свистнул, как попало наложил повязку, молча собрал
инструменты и направился к выходу. Бевиль горящи-
ми, как факелы, глазами следил за каждым его движе-
нием.

— Ну как, доктор? — дрожащим голосом спро-
сил он.

— Собирайтесь в дорогу,— холодно ответил хирург
и удалился.
- Я не хочу умирать! Ведь я еще так молод! —
воскликнул несчастный Бевиль и откинулся головой на
охапку соломы, которая заменяла ему подушку.

Жорж просил пить, но из боязни ускорить его кон-
чину никто не хотел дать ему стакан воды. Хорошо че-
ловеколюбие, если оно способно только длить страда-
ния! В это время пришли навестить раненых Лану, ка-
питан Дитрих и другие военачальники. Лану и. Дитрих
остановились у матраца Жоржа. Лану, опираясь на ру-
коять шпаги, смотрел то на одного брата, то на друго-
го, и в глазах его отражалось сильное волнение, вы-
званное печальным этим зрелищем.

Внимание Жоржа привлекла фляга, висевшая на
боку у немецкого капитана.

— Капитан! — молвил он.— Вы старый солдат?..

— Да, я старый солдат. От порохового дыма боро-
да седеет быстрее, чем от возраста. Я капитан Дитрих
Горнштейн.

— Взгляните на мою рану; как бы вы поступили на
моем месте?

Капитан Дитрих оглядел его с видом человека, при-
выкшего смотреть на раны и судить об их тяжести.

— Я бы очистил свою совесть и, если бы нашлась
бутылка рейнвейна, попросил, чтобы мне налили полный
стакан,— отвечал он.

— Ну, вот видите, я прошу у этих олухов глоток
скверного ларошельского вина, а они не дают.

Дитрих отстегнул свою весьма внушительных раз-
меров флягу и протянул раненому.

— Что вы делаете, капитан? — вскричал один из
аркебузиров.— Лекарь сказал, что если ок чего-нибудь
выпьет, то сию же минуту умрет.

— Ну и что ж из этого? По крайности, получит перед
смертью маленькое удовольствие... Держите, мой милый!
Жалею, что не могу предложить вам вина получше.

— Вы хороший человек, капитан Дитрих,— выпив,
сказал Жорж и протянул флягу своему соседу.— А ты,
бедный Бевиль, хочешь последовать моему примеру?

Но Бевиль молча покачал головой.

— Ай-ай! Этого еще не хватало! — забеспокоился
Жорж.— И умереть спокойно не дадут.

Он увидел, что к нему направляется пастор с Биб-
лией под мышкой.
— Сын мой! — начал пастор.— Вы теперь...

— Довольно, довольно! Я знаю наперед все, что вы
намереваетесь мне сказать. Напрасный труд. Я католик.

— Католик? — воскликнул Бевиль.— Значит, ты
уже не атеист?

— Но ведь вы были воспитаны в лоне реформат-
ской религии,— возразил пастор,— и в эту торжествен-
ную и страшную минуту, когда вы собираетесь пред-
стать перед верховным судией человеческих дел и по-
мышлений...

— Я католик. Оставьте меня в покое, черт бы вас
подрал!

— Но...

— Капитан Дитрих! Сжальтесь надо мной! Вы мне
уже оказали важную услугу, теперь я прошу вас еще
об одной. Прикажите ему прекратить увещания и иере-
миады. Я хочу умереть спокойно.

— Отойдите,— сказал пастору капитан.— Вы же ви-
дите, что он не расположен вас слушать.

Лану подал знак монаху — тот сейчас же подошел.

— Вот ваш священник,— сказал Лану капитану
Жоржу,— мы свободу совести не стесняем.

— И монаха и пастора — обоих к чертям!—объ-
явил раненый.

Монах и пастор стояли по обе стороны матраца,—
они словно приготовились вступить друг с другом в
борьбу за умирающего.

— Этот дворянин — католик,— сказал монах.

— Но родился он протестантом,— возразил пас-
тор,— значит, он мой.

— Но он перешел в католичество.

— Но умереть он желает в лоне той веры, которую
исповедовали его родители.

— Кайтесь, сын мой.

— Прочтите символ веры, сын мой.

— Ведь вы же хотите умереть правоверным католи-
ком. не так ли?

— Прогоните этого слугу антихриста! — чувствуя
поддержку большинства присутствующих, возопил
пастор.

При этих словах какой-то солдат из ревностных гу-
генотов схватил монаха за пояс и оттащил его.

— Вон отсюда, выстриженная макушка! — заорал
он.— По тебе плачет виселица! В Ла-Рошели давно уже
не служат месс.

— Стойте! — сказал Лану.— Если этот дворянин
желает исповедаться, пусть исповедуется,— даю слово,
никто ему не помешает.

— Благодарю вас, господин Лану...— слабым голо-
сом произнес умирающий.

- Будьте свидетелями: он желает исповедаться,—
снова заговорил монах.

— Не желаю, идите к черту!

— Он возвращается в лоно веры своих предков! —
вскричал пастор.

— Нет, разрази вас гром, не возвращаюсь! Уйдите
от меня оба! Значит, я уже умер, если вороны дерутся
из-за моего трупа. Я не хочу ни месс, ни псалмов.

— Он богохульствует! — закричали в один голос
служители враждующих культов

— Во что-нибудь верить надо,— невозмутимо спо-
койным тоном проговорил капитан Дитрих.

— По-моему... по-моему, вы добрый человек, избавь-
те же меня от этих гарпий... Прочь от меня, прочь,
пусть я издохну, как собака!

— Ну так издыхай, как собака! — сказал пастор и,
разгневанный, направился к двери.

В ту же минуту к постели Бевиля, перекрестившись,
подошел монах.

Лану и Бернар остановили пастора.

— Сделайте последнюю попытку,— сказал Бер-
нар.— Пожалейте его, пожалейте меня!

— Милостивый государь! — обратился к умирающе-
му Лану.— Поверьте старому солдату: наставления че-
ловека, посвятившего всю свою жизнь богу, обладают
способностью облегчить воину его последние минуты.
Не слушайтесь голоса греховной суетности, не губите
свою душу из пустой рисовки.

— Милостивый государь! — заговорил Жорж.—
Я давно начал думать о смерти. Чтобы быть к ней го-
товым, я ни в чьих наставлениях не нуждаюсь. Я нико-
гда не любил рисоваться, а сейчас и подавно. Но слу-
шать их вздор? Нет, пошли они к чертовой матери!

Пастор пожал плечами. Лану вздохнул. Оба опустили
головы и медленным шагом двинулись к выходу.

— Приятель! — обратился к Жоржу Дитрих.— Раз
вы говорите такие слова, стало быть, вам, наверно, чер-
товски больно?

— Да, капитан, мне чертовски больно.

— В таком случае надеюсь, что ваши речи не про-
гневают бога, а то ведь это здорово смахивает на бого-
хульство. Впрочем, когда в теле человека сидит заряд,
то уж тут, прах меня побери, не грех и ругнуться — от
этого становится легче.

Жорж улыбнулся и еще раз отпил из фляги.

— За ваше здоровье, капитан! Лучшей сиделки, чем
вы, для раненого солдата не найдешь.

Сказавши это, он протянул ему руку. Капитан Дит-
рих не без волнения пожал ее.

— ТеДе!!*— еле слышно пробормотал он.— Если
б мой брат Генниг был католиком и я влепил бы ему
в брюхо заряд... Так вот что означало предсказание
Милы!

— Жорж, товарищ мой! — жалобным голосом заго-
ворил Бевиль.— Скажи мне что-нибудь! Мы сейчас ум-
рем, это так страшно! Ты мне когда-то говорил, что
бога нет, сейчас ты тоже так думаешь?

— Конечно! Мужайся! Еще несколько минут — и
наши страдания кончатся.

— А монах толкует мне о вечном огне... о бесах...
еще о чем-то... Но меня это не очень утешает.

— Враки!

— А что, если это правда’

— Капитан! Оставляю вам в наследство кирасу и
шпагу. Жаль, что не могу лучше отблагодарить вас за
то славное вино, которым вы по своей доброте меня
угостили.

— Жорж, друг мой! — снова заговорил Бевиль.—
Ес пи б все, о чем он толкует, оказалось правдой, это
было бы ужасно!.. Вечность!..

— Трус!

— Да, трус... Легко сказать! Будешь тут трусом,
когда тебе сулят вечную муку.

— Ну так исповедуйся.

— Скажи, пожалуйста, ты уверен, что ада не суще-
ствует’

— Отстань!

Черт побери! (Нем ).
— Нет, ты ответь: ты совершенно в этом уверен?
Лай мне слово, что ада нет.

— Я ни в чем не уверен. Если черт есть, то мы
сейчас убедимся, так ли уж он черен.

— А ты и в этом не уверен?

— Говорят тебе, исповедуйся.

— Ты же будешь смеяться надо мной.

Жорж невольно улыбнулся, потом заговорил уже
серьезно:

— Я бы на твоем месте исповедался — так спокой-
нее. Тебя исповедали, соборовали, и теперь тебе уже
нечего бояться.

— Ну что ж, я как ты. Исповедуйся ты сперва.

— Не буду.

— Э, нет!.. Ты как хочешь, а я умру правоверным
католиком... Хорошо, отец мой, я сейчас прочту
СопШёог*, только вы мне подсказывайте, а то я под-
забыл.

Пока он исповедовался, капитан Жорж еще раз
хлебнул из фляжки, затем положил голову на жесткую
свою подушку и закрыл глаза. С четверть часа он ле-
жал спокойно. Потом вдруг стиснул зубы, но все же не
мог удержать долгий болезненный стон и вздрогнул
всем телом. Бернар, решив, что Жорж отходит, громко
вскрикнул и приподнял ему голову. Капитан тотчас от-
крыл глаза.

— Опять? — спросил он и легонько оттолкнул Бер-
нара.— Полно, Бернар, успокойся!

— Жорж! Жорж! Ты гибнешь от моей руки!

— Ничего не поделаешь! Я не первый француз, ко-
торого убил брат... Полагаю, что и не последний. Но
виноват во всем я... Принц вызволил меня из тюрьмы
и взял с собой, и я тут же дал себе слово не обнажать
шпаги... Но когда я узнал, что бедняга бевиль в опас-
ности... когда до меня донеслись залпы, я решил подъ-
ехать поближе

Капитан опять закрыл глаза, но тут же открыл их
и сказал Бернару:

— Госпожа де Тюржи просила передать, что она
любит тебя по-прежнему.

Он ласково улыбнулся.

Каюсь (лат.).
Это были последние его слова. Через четверть часа
он умер — видимо, не очень страдая. Несколько минут
спустя на руках монаха скончался Бевиль, и монах по-
том уверял, что он явственно слышал в небе ликующие
голоса ангелов, принимавших в свои объятия душу рас-
каявшегося грешника, меж тем как в преисподней тор-
жествующе завывали бесы, унося душу капитана
Жоржа.

Во всех историях Франции рассказывается о том,
как Лану, которому опостылела гражданская война и
которого замучила совесть, потому что он воевал со
своим королем, в конце концов покинул Ла-Рошель, как
королевское войско вынуждено было снять осаду и как
в четвертый раз был заключен мир, вскоре после чего
Карл IX умер.

Утешился ли Бернар? Появился ли новый возлюб-
ленный у Дианы? Это я предоставляю решить читате-
лям,— таким образом каждый из них получит возмож-
ность закончить роман, как ему больше нравится.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

1	Нельзя ли установить такой взгляд и на отдельных лиц? Не
ужели ворующий сын вора несет одинаковую ответственность с
человеком воспитанным, который стал злостным банкротом?

2	Это поедисловие было написано в 1829 году.

3	Как доказательство крайнего двуличия Карла IX приводили
одну его фразу, которая, на мой взгляд, представляет собой все-
го лишь грубую выходку человека, вполне равнодушного к рели-
гии. Папа чинил препятствия браку сестры Карла IX, Маргариты
Валуа, с Генрихом IV, в то время протестантом. «Если святейший
владыка не даст согласия,— сказал король,— я возьму сестрицу
Марготон под руку и обвенчаю ее в протестантской церкви».

4	Население Франции тогда равнялось приблизительно два-
дцати миллионам человек. Полагают, что во время второй граждан-
ской войны число протестантов не превышало полутора миллионов,
по у них было больше денег, солдат и полководцев.

5	Во время второй гражданской войны протестанты в один день
внезапно захватили больше половины французских крепостей. Ка-
толики имели теперь возможность сделать то же самое.

6	Морвеля прозвали убийцей на службе у короля. См.
Брантом.	' .

7	Слова Наполеона.

8	Он приписывал убийство Колиньи и всю эту резню герцогу
Гизу и принцам Лотарингского дома.

9	Принц Конде.

10	Искаженное немецкое слово КеНег — всадник.

11	Разведчики, легкая кавалерия.
12	Комический персонаж старинной народной песни.

13	Так тогда называли профессиональных дуэлистов.

14	Тогдашнее постоянное место дуэли, Пре-о-Клер тянулся
против Лувра, между Малой Августинской и Паромной улицами.

15	Это бил цвет реформатов.

16	Принца Людовика Конде, убитого под Жарнаком, католики
обвиняли в притязаниях на королевский престол. Адмирала Коли-
ньи называли Гаспаром.

17	Польтро де Мере убил великого Франсуа, герцога Гиза, во
воемя осады Орлеана, когда город находился в отчаянном положе-
нии. Колиньи довольно неудачно пытался отвести от себя обвине-
ние в том, что убийство было совершено по его приказанию или, во
всяком случае, при его попустительстве.

18	Его брата.

19	Согласно мирному договору, заключенному после третьей
гражданской войны, при некоторых судебных палатах были учреж-
дены комиссии; половина тех, кто входил в эти комиссии, испове-
довала кальвинистскую веру. Б обязанности комиссии входило раз-
бирать дела, возникавшие между католиками и протестантами.

20	«Она умерла, пишет д’Обинье (Всеобщая история, т. II,
гл. II),— от яда, который через надушенные перчатки проник к ней
в мозг, а изготовил яд флорентинец мессир Рене, которого после
этого все возненавидели, даже враги государыни».

21	У записных дуэлистов существовало правило не затевать но-
вой ссоры впредь до окончания прежней.

22	Длинная обоюдоострая шпага.

23	Свидетели часто не ограничивались ролью простых свиде-
телей — они дрались между собой. Тогда говорили: секундировать,
тьерсировать кого-нибудь.

24	Ударить по шпаге, чтобы отвести опасный для жизни удар.
Все фехтовальные термины заимствовались тогда из итальянско-
го языка.

25	Молчите.

26	Сегодня вечером вас будет ждать одна дама.

27	Да хранит вас господь. Милости просим.

28	Вы говорите по-испански?

29	Не все сразу.

30	Прости, гоподи, мое согрешение! Вы монах, а не кавалер.

31	Читателю предоставляется самому вставить эпитет. Карл IX
любил выражения сильные, но зато не очень изящные.

32	Д’Обинье, Всемирная история.

33	Д’Обинье, Всемирная история.

34	Герцог Анжуйский, впоследствии Генрих III.

3’	’ Подобного рода доспех выставлен в Артиллерийском музее.
По превосходному рубенсовскому наброску, на котором изображен
турнир, можно понять, как в таких железных юбках люди, одна-
ко, садились на коней Седла были снабжены чем-то вроде табуре-
точек, которые входили под юбки и приподнимали всадников на-
столько, что их колени оказывались почти на одном уровне с го-
ловой коня. Что же касается человека, сгоревшего в своих латах,
то об этом см. Всемирную историю д’Обинье.
АРСЕНА
ГИЙО

5е Капа ка) РЬо!Ьо8 АроПбп
Ез1Ыоп еоп! о1е8О81п
еп1 8кНа1ё81 ро1ё81п.

Нот. II, XXII, 360*.

Глава первая

В церкви св. Роха отошла последняя обедня, и сто-
рож совершал свой обход, запирая опустевшие часовни.
Он уже собирался задвинуть решетку одного из этих
аристократических святилищ, где некоторым богомолкам
за особую плату разрешается молиться отдельно от про-
чих верующих, как вдруг заметил, что там стоит на коле-
нях какая-то женщина, склонив голову на спинку стула
и, по-видимому, погруженная в молитву. «Это госпожа де
Пьен»,— сказал он про себя, останавливаясь у входа в
часовню. Г-жа де Пьен была сторожу хорошо известна.
В те времена для светской женщины, молодой, богатой,
красивой, приносящей церкви благословенный хлеб,
жертвующей покровы на престолы, раздающей щедрую
милостыню через посредство своего священника, состав-
ляло известную заслугу быть благочестивой, если она не
была замужем за правительственным чиновником, не
состояла при супруге дофина и ничего не могла выгадать
от посещения церквей, кроме разве спасения души. Тако-
ва была г-жа де Пьен.

Сторожу хотелось обедать, ибо такие люди, как он,
обедают в час, но он не посмел нарушить благочестивые
размышления столь уважаемой в приходе св. Роха особы.
Поэтому он удалился, стуча по плитам стоптанными баш-
маками, не без надежды на то, что, обойдя церковь, он
найдет часовню пустой.

Он был уже по ту сторону хора, когда в храм вошла
молодая женщина и стала расхаживать вдоль одного из
боковых нефов, с любопытством озираясь по сторонам.
Запрестольные образа, часовни, кропильницы — все эти
предметы казались ей, по-видимому, такими же странны-
ми, как вам, сударыня, могли бы казаться странными
михраб или надписи каирской мечети. Ей было лет двад-
цать пять, но к ней надо было внимательно присмотреть-

* Парис и Феб-стреловержец.

Сколь ни могучего, в Скейских воротах тебя ниспровергнут (греч.)
ся, чтобы не дать ей больше. Хоть и очень яркие, ее чер-
ные глаза ввалились и были окаймлены синевой, ее мато-
во-белый цвет лица, ее бескровные губы говорили о стра-
дании, а в то же время что-то дерзкое и веселое в ее
взгляде шло вразрез с этой болезненной внешностью.
В ее одежде вы бы заметили причудливую смесь небреж-
ности и изысканности. Ее розовая шляпа, украшенная ис-
кусственными цветами, скорее подходила бы к легкому
вечернему туалету. Изощренный глаз светской женщины
сразу заметил бы, что ее длинная кашемировая шаль уже
была в употреблении, прежде чем попасть к теперешней
ее обладательнице. Из-под шали виднелось поношенное
платье из дешевого ситца по франку за локоть. Наконец,
только мужчина сумел бы оценить ее ножки в простых
чулках и прюнелевых ботинках, по-видимому давно уже
страдающих от суровости мостовой. Вы помните, судары-
ня, что асфальт тогда еще не был изобретен.

Эта женщина, общественное положение которой вы,
должно быть, угадали, подошла к часовне, где все еще
находилась г-жа де Пьен; она некоторое время глядела
на нее с беспокойным и смущенным видом и, когда уви-
дала, что та встает и собирается уходить, заговорила с
ней.

— Не могли ли бы вы мне указать, сударыня,— спро-
сила она ее тихим голосом и с застенчивой улыбкой,— не
могли ли бы вы мне указать, к кому мне обратиться, что-
бы поставить свечу?

Эта речь была столь необычна для слуха г-жи де
Пьен, что та не сразу поняла и должна была переспро-
сить.

— Да, я бы хотела поставить свечу святому Роху, но
я не знаю, кому заплатить.

Г-жа де Пьен обладала слишком просвещенным бла-
гочестием, чтобы разделять эти простонародные суеве-
рия. Но все же она их уважала, ибо во всяком поклоне-
нии, как бы оно ни было грубо, есть что-то трогательное.
В уверенности, что речь идет о каком-нибудь обете или о
чем-нибудь подобном, и будучи слишком добросердечной
для того, чтобы на основании костюма молодой женщины
в розовой шляпе строить те заключения, к которым вы,
быть может, не побоялись бы прийти, она указала ей на
приближающегося сторожа. Незнакомка поблагодарила
и поспешила навстречу этому человеку, который, по-ви-
димому, понял ее с полуслова. Беря свой молитвенник и
оправляя вуаль, г-жа де Пьен успела заметить, как
незнакомка достала из кармана маленький кошелек, вы-
нула из кучки мелочи одинокую монету в пять франков и
вручила ее сторожу, давая ему шепотом пространные на-
ставления, которые он выслушивал с улыбкой.

Обе они вышли из церкви одновременно, но незнаком-
ка шла очень быстро, и г-жа де Пьен скоро потеряла ее
из виду, хотя держалась того же направления. На углу
той улицы, где она жила, она снова ее встретила. Под
своей поношенной шалью незнакомка прятала четырех-
фунтовый хлеб, купленный в соседней лавочке. Увидев
г-жу де Пьен, она опустила голову, невольно улыбнулась
и ускорила шаг. Ее улыбка говорила: «Что же делать?
Я бедна. Смейтесь надо мной. Я сама знаю, что не ходят
за хлебом в розовой шляпке и кашемировой шали». Это
соединение ложного стыда, покорности и добродушия не
ускользнуло от внимания г-жи де Пьен. Она не без грус-
ти подумала о том, в каком положении должна находить-
ся эта девушка. «Ее благочестие,— подумала она,— по-
хвальнее моего. Экю, который она заплатила, несомненно
гораздо большая жертва, чем тот излишек, который я
уделяю бедным, не подвергая самое себя никаким лише-
ниям». Потом она вспомнила о двух лептах вдовицы, бо-
лее угодных богу, нежели пышные приношения богачей.
«Я делаю слишком мало добра,— сказала она себе.—
Я не делаю всего того, что могла бы делать». Мысленно
обращаясь к себе с такими упреками, которых она от-
нюдь не заслуживала, она вернулась домой. Свеча, четы-
рехфунтовый хлеб и в особенности пожертвование един-
ственной пятифранковой монеты запечатлели в памяти
г-жи де Пьен черты этой молодой женщины, которую она
почитала образцом благочестия.

С тех пор она довольно часто встречала ее на улице
неподалеку от церкви, но на богослужениях ни разу.
Проходя мимо г-жи де Пьен, незнакомка всякий раз
опускала голову и тихо улыбалась. Г-же де Пьен нрави-
лась эта смиренная улыбка. Она была бы рада найти
случай чем-нибудь помочь бедной девушке, которая спер-
ва внушила ей участие, а теперь возбуждала в ней жа-
лость: она заметила, что ее розовая шляпка теряет све-
жесть, а кашемировой шали больше нет. Она, должно
быть, вернулась к старьевщице. Было очевидно, что
св. Рох не возместил сторицей сделанного ему приноше-
ния.

Однажды при г-же де Пьен к св. Роху внесли гроб,
за которым шел довольно плохо одетый человек без кре-
па на шляпе, по-видимому какой-то привратник. Уже
больше месяца она не встречала женщины, которая ста-
вила свечку, и ей пришло в голову, что это ее хоронят.
Ничего невозможного в этом не было, потому что она бы-
ла так бледна и худа в последний раз, когда г-жа де
Пьен ее видела. Г-жа де Пьен обратилась к церковному
сторожу, и тот расспросил человека, шедшего за гробом.
Человек ответил, что он служит консьержем в доме на
улице Людовика Великого; что у них умерла жилица, не-
кая г-жа Гийо, у которой не было ни родных, ни друзей,
только дочь, и что исключительно по доброте душевной
он, консьерж, хоронит женщину совершенно для него по-
стороннюю. Г-жа де Пьен тотчас же представила себе,
что ее незнакомка умерла в нужде и маленькая беспо-
мощная девочка осталась одна; она решила послать за
сведениями священника, который всегда помогал ей в ее
благотворительных делах.

Через день, когда она выезжала из дому, ее карету на
минуту задержала перегородившая улицу тележка.
Рассеянно глядя в окно, она заметила возле тумбы ту са-
мую молодую девушку, которою считала умершей. Она
сразу узнала ее, хотя та еще больше побледнела и поху-
дела и была одета в траур, но бедно, без перчаток, без
шляпы. Выражение лица у нее было странное. Вместо
обычной улыбки на лице застыла судорога; ее большие
черные глаза смотрели дико; она обращала их к г-же де
Пьен, но не узнавала ее, потому что ничего не видела.
Весь ее облик выражал не скорбо, а яростную реши-
мость. Тележка отъехала в сторону, лошади пошли круп-
ной рысью, а карета г-жи де Пьен быстро удалилась, но
образ молодой девушки и отчаянное выражение ее лица
преследовали г-жу де Пьен еще долгое время.

Возвращаясь, она увидела на своей улице большую
толпу. Все привратницы стояли у дверей и что-то расска-
зывали соседкам, слушавшим, казалось, с живым интере-
сом. Особенно много толпилось людей перед одним до-
мом, поблизости от того, в котором жила г-жа де Пьен.
Все глаза были обращены к открытому окну в четвертом
этаже; в каждой группе одна или две руки указывали на
него собравшимся; потом руки вдруг опускались к земле,
и все следили взглядом за этим движением Случилось,
по-видимому, какое-то необычайное происшествие.

Войдя в переднюю, г-жа де Пьен увидела, что все ее
слуги встревожены. Каждый спешил ей навстречу, чтобы
первым сообщить ей о необычайном происшествии,
взволновавшем всю улицу. Но прежде чем она успела
что-либо спросить, ее горничная воскликнула:

— Ах, сударыня!.. Если бы вы знали!..

И, с несказанной поспешностью распахивая двери,
проникла со своей госпожой в «святая святых», я хочу
сказать, в будуар, недоступный для прочих домочадцев.

— Ах, сударыня,— говорила мадмуазель Жозефина,
снимая с г-жи де Пьен шаль,— я просто в себя не могу
прийти! Никогда в жизни я ничего ужаснее не видела,—
правда, я не видела, хотя я сразу же прибежала... Но
все-таки...

— Да что же случилось? Говорите скорее.

— А то, сударыня, что рядом с нами несчастная бед-
ная девушка выбросилась из окна каких-нибудь три ми-
нуты тому назад; если бы вы вернулись минутой раньше,
вы бы сами слышали, как она хлопнулась.

— Ах, боже мой! И несчастная убилась?..

— Это было ужасно. Батист на войне бывал, а и то
говорит, что никогда не видал ничего подобного. С чет-
вертого этажа, сударыня!

— Она умерла на месте?

— Ах, сударыня, она еще шевелилась, говорила да-
же. «Пусть меня прикончат!» — так она говорила. Но у
нее все кости превратились в кашу. Вы сами можете по-
судить, как она должна была разбиться.

— Но этой несчастной... оказали помощь? Послали за
доктором, за священником?..

— Что касается священника... вам это, конечно, вид-
нее... Но если бы я была священником... Быть настолько
безнравственным созданием, чтобы убить самое себя!..
И потом, она нехорошего поведения... Оно и видно... Она,
говорят, когда-то служила в балете... Все эти барышни
плохо кончают... Стала это она на подоконник, завязала
юбки розовой лентой — и... хлоп!

— Это та бедная девушка в трауре! — воскликнула
г-жа де Пьен, обращаясь к самой себе.

— Да, сударыня; у нее умерла мать дня три или че-
тыре тому назад. Ну, она, должно быть, и потеряла голо-
ву... Вдобавок, может быть, и кавалер ее бросил... Да
квартирный срок подошел... Денег нет, работать они не
умеют... Сумасбродные головы! Долго ли до греха?..

Мадмуазель Жозефина продолжала еще некоторое
время в том же духе, но г-жа де Пьен не отвечала. Она
грустно размышляла об услышанном. Вдруг она спроси-
ла мадмуазель Жозефину:

— А есть ли у той несчастной девушки все, что ей
сейчас необходимо?.. Белье... тюфяки?. Нужно немедлен-
но узнать.

— Я схожу от вашего имени, если вам угодно,— вос-
кликнула горничная, в восторге от того, что увидит близ-
ко женщину, которая хотела покончить с собой; потом,
подумав, добавила- — Только не знаю, хватит ли у меня
сил смотреть на это, на женщину, упавшую с четвертого
этажа... Когда Батисту пускали кровь, мне сделалось
дурно. Я не могла.

— Ну так пошлите Батиста! — воскликнула г-жа де
Пьен.— Но чтобы мне сейчас же сказали, в каком поло-
жении эта бедняжка.

По счастью, как раз, когда она отдавала распоряже-
ние, вошел ее врач, доктор К. Он всегда обедал у нее по
вторникам, перед итальянской оперой.

— Бегите скорее, доктор! — крикнула она, не дав ему
времени положить трость и снять теплое пальто.— Батист
вас проводит в соседний дом. Там несчастная девушка
только что выбросилась из окна, и ей надо помочь.

— Из окна? — сказал врач.— Если окно было высо-
ко, то мне, вероятно, нечего делать.

Доктору больше хотелось обедать, чем производить
операцию; но г-жа де Пьен настаивала, и, получив обе-
щание, что с обедом подождут, он согласился последо-
вать за Батистом.

Немного погодя Батист вернулся один. Он требовал
белья, подушек и тому подобное. Кроме того, он сообщил
мнение доктора:

- Это пустяки. Она поправится, если только не умрет
от... я не помню, от чего это, он говорил, она может уме-
реть, но только это кончается на «ос».

— Тетанос! — воскликнула г-жа де Пьен.

— Вот именно, сударыня; но, во всяком случае, очень
хорошо, что господин доктор сходил туда, потому что там
уже оказался один докторишка без практики, тот самый,
который лечил маленькую Бертелло от кори, и та умерла
после третьего визита.

Через час вернулся доктор; пудра с него пооблетела, а
его чудесное батистовое жабо измялось.

- Этим самоубийцам,— сказал он,— положительно
везет. На днях ко мне в больницу привозят женщину, ко-
торая выстрелила себе в рот из пистолета. Скверный спо-
соб!.. Она сломала себе три зуба и продырявила левую
щеку... Немного подурнеет, вот и всё. Эта вот бросается
с четвертого этажа. Иной порядочный человек нечаянно
упадет со второго и раскроит себе череп. А эта девица
сломала себе ногу... Сломаны два ребра, много ушибов, и
больше ничего. Как раз в нужном месте оказался навес,
который смягчил удар. У меня это уже третий подобный
случай с тех пор, как я вернулся в Париж. Она удари-
лась оземь ногами. Большая берцовая и малая берцовая
отлично срастаются... Хуже то, что корочка у этого тюрбо
совершенно ссохлась... Я боюсь за жаркое, к тому же мы
пропустим первый акт Отелло.

— А сказала вам эта несчастная, что ее толкнуло
на...

— О, я этих историй никогда не слушаю! Я их спра-
шиваю- ели вы перед этим? — и так далее и так далее,
потому что это важно для лечения... Разумеется, когда
кончаешь с собой, то всегда имеется какая-нибудь неос-
новательная причина. Вас бросил любовник, вас выселя-
ет хозяин; кидаешься из окна, чтобы ему насолить. Не
успеваешь долететь, как уже раскаиваешься.

— Она, бедняжка, наверно, раскаивается?

— Ну, еще бы! Она плакала и голосила так, что я
чуть не оглох... А Батист — замечательный фельдшер; он
куда лучше справляется, чем какой-то подлекарь, ко-
торый там был и чесал затылок, не зная, с чего начать...
Всего обиднее для нее то, что, если бы она убилась,
она бы избавилась от перспективы умереть от чахотки,
потому что у нее чахотка, это я ей гарантирую. Я ее не
выслушивал, но Гашез* меня никогда не обманывает.
Так торопиться, когда стоит только чуточку подождать!

— Вы завтра ее навестите, доктор, не правда ли?
— Придется, раз вы этого хотите. Я ей уже пообе-

Лицо, выражение лица (лат.).
щал, что вы ей поможете. Проще всего было бы отпра-
вить ее в больницу... Там ее бесплатно снабдят аппара-
том для сращивания ноги... Но при слове «больница» она
начинает кричать, чтобы ее прикончили; все кумушки ей
подпевают. А между тем, если нет ни гроша...

— Я возьму на себя расходы, доктор... Знаете, слово
«больница» меня тоже невольно пугает, как этих куму-
шек, о которых вы говорите. К тому же везти ее в боль-
ницу сейчас, когда она в таком ужасном состоянии, это
значило бы ее убить.

— Предрассудок! Чистейший предрассудок светского
общества. Лучше, чем в больнице, нигде не может быть.
Когда я заболею не на шутку, то меня свезут в больницу.
Оттуда я и пересяду в ладью Харона, а тело свое подарю
ученикам... лет через тридцать или сорок, разумеется.
Серьезно, сударыня, подумайте сами: заслуживает ли
ваша протеже такого внимания с вашей стороны? По-мо-
ему, это какая-нибудь балетная танцовщица... Нужно
иметь балетные ноги, чтобы так удачно прыгнуть, как
она...

— Но я ее видела в церкви... и потом, доктор... вы
знаете мою слабость; я создаю себе целую повесть по ли-
цу человека, по его взгляду... Смейтесь, сколько вам
угодно, я редко ошибаюсь. Эта бедная девушка недавно
молилась за свою больную мать. Ее мать умерла... И она
потеряла голову... Отчаяние, нужда толкнули ее на этот
ужасный поступок.

— Как вам угодно. Да, действительно у нее на темени
имеется выпуклость, указывающая на экзальтацию. Все,
что вы говорите, вполне правдоподобно. Я вспомнил, что
над ее складной кроватью висит буксовая веточка. Это
свидетельствует о благочестии, не так ли?

— Складная кровать? Ах, боже мой! Бедная девуш-
ка!.. Но, доктор, у вас опять ваша нехорошая улыбка!
Я говорю не о том, благочестива она или нет. А я чув-
ствую себя обязанной помочь этой девушке потому, что я
виновата перед ней...

— Виновата?.. Понимаю. Вам, может быть, следовало
устлать улицу матрацами, чтобы она не ушиблась?

Да, виновата. Я видела, в каком она положении,
мне следовало послать ей пособие; но бедный отец Дю-
биньон был нездоров, и...

— У вас, должно быть, очень неспокойная совесть,
если вы считаете, что недостаточно давать, как вы это де-
лаете, всем, кто у вас просит. По-вашему, надо еще разы-
скивать самой застенчивых бедняков. Но не будем боль-
ше говорить о сломанных ногах или, вернее, скажем еще
два только слова. Если вы берете под свое высокое по-
кровительство мою новую пациентку, велите ей дать кро-
вать получше, сиделку на завтра — на сегодня довольно
будет кумушек,— бульон, лекарства и так далее. И еще
было бы неплохо, если бы вы к ней прислали кого-нибудь
из ваших аббатов, человека с головой, чтобы он ее отчи-
тал и подправил ей психику, как я ей подправил ногу.
Это особа нервная; могут быть осложнения... Вы были
бы... конечно, да, вы были бы самой лучшей наставницей,
но у вас найдется лучшее применение для ваших пропо-
ведей... Я кончил. Половина девятого. Ради бога, начните
ваши оперные сборы. Батист принесет мне кофе и Жур-
наль де Деба. Я сегодня носился целый день и даже не
знаю, что делается на свете.

Прошло несколько дней, и больная чувствовала себя
немного лучше. Доктор жаловался только, что ее душев-
ное возбуждение не утихает.

— Я не очень-то полагаюсь на всех этих ваших абба-
тов,— говорил он г-же де Пьен.— Если вам не слишком
противно зрелище человеческого несчастья, а я знаю, что
вы достаточно мужественны для этого, вы бы лучше
успокоили это бедное дитя, чем любой священник
от святого Роха, и лучше даже, чем доза латукового
сока.

Г-жа де Пьен охотно согласилась и сказала, что
готова идти вместе с ним хоть сейчас. Они отправились к
больной вдвоем.

В комнате, где стояли три соломенных стула и неболь-
шой стол, она лежала на хорошей кровати, присланной
г-жой де Пьен. Тонкие простыни, мягкие матрацы, не-
сколько больших подушек говорили о сострадательной
заботливости, виновника которой вам нетрудно угадать.
Молодая девушка, страшно бледная, с горящими глаза-
ми, лежала с откинутой рукой, и эта часть руки, виднев-
шаяся из-под кофты, синяя от кровоподтеков, позволяла
догадываться, в каком состоянии все тело. Увидев г-жу
де Пьен, она подняла голову и сказала с тихой и грус-
тной улыбкой:

— Я так и знала, что это вы пожалели меня. Мне
сказали, как вас зовут, и я-была уверена, что это та да-
ма, которую я встречала около церкви святого Роха.

Я, кажется, уже говорил вам, что г-жа де Пьен утвер-
ждала, будто обладает даром узнавать людей по их лицу.
Она была в восторге, что у ее призреваемой оказался та-
кой же талант, и это открытие еще больше расположило
ее в пользу девушки.

— У вас здесь очень неуютно, бедное мое дитя! —
сказала она, обводя взглядом убогую обстановку.— По-
чему вам не прислали занавесей?.. Просите у Батиста лю-
бую мелочь, какая вам потребуется.

— Вы очень добры... В чем я нуждаюсь? Ни в чем...
Все кончено... Немного лучше, немного хуже — не все ли
равно?

И, отвернув лицо, она заплакала.

— Вы очень страдаете, бедное мое дитя? — спросила
г-жа де Пьен, садясь возле кровати.

— Нет, не очень... Но только у меня все время в ушах
свистит этот ветер, когда я падала, и потом этот звук...
трах! — когда я упала на мостовую.

— Тогда вы были безумны, мой дорогой друг; вы рас-
каиваетесь теперь, не правда ли?

— Да... но когда несчастен, тогда сам не знаешь, что
делаешь.

— Я так жалею, что не знала раньше, в каком вы по-
ложении. Но, дитя мое, ни при каких обстоятельствах в
жизни нельзя предаваться отчаянию.

— Вам легко говорить,— сказал доктор, который, си-
дя у столика, писал рецепт.— Вы не знаете, что значит по-
терять красивого молодого человека с усами. Но только,
черт возьми, чтобы его догнать, незачем прыгать в окно.

— Перестаньте, доктор:— сказала г-жа де Пьен.— У
бедной крошки, наверно, были другие основания, чтобы...

— Ах, я сама не знаю, что со мной было!— воскликну-
ла больная.— Сто причин зараз. Во-первых, мама умер-
ла, это на меня так подействовало! Потом я чувствовала
себя одинокой... никому до меня не было дела!.. Наконец,
человек, о котором я думала больше всех на свете... По-
думайте, забыть даже мое имя! Да, меня зовут Арсена
Гийо — Г, И, Й, О; а он мне пишет: Гио!

— Я же говорил: измена!— воскликнул доктор.—
Всегда одно и то же. Полноте, красавица, забудьте его.
Человек, у которого нет памяти, не стоит того, чтобы о нем
вспоминали.— Он посмотрел на часы.— Четыре часа?—
сказал он, вставая.— Я опаздываю на консилиум. Суда-
рыня! Я приношу тысячу извинений, но я должен вас поки-
нуть; я даже не успею проводить вас домой. До свидания,
дитя мое; успокойтесь, все будет в порядке. Вы будете так
же хорошо танцевать этой ногой, как и той. А вы, госпожа
сиделка, сходите в аптеку с этим рецептом и делайте все,
как вчера.

Доктор и сиделка вышли; г-жа де Пьен осталась с боль-
ной вдвоем, немного встревоженная тем, что в повести, ко-
торую она совсем иначе построила в своем воображении,
оказывалась любовь.

— Так, значит, вас обманули, несчастное дитя!—за-
говорила она после короткого молчания.

— Меня? Нет. Разве обманывают таких, как я?.. Толь-
ко я ему надоела... Он прав: я не то, что ему надо. Он всег-
да был добр и великодушен. Я ему написала, в каком я
положении и не помирится ли он со мной... И он мне отве-
тил... такое, что мне было очень больно... Давеча, придя
домой, я уронила зеркало, которое он мне подарил, вене-
цианское зеркало, как он его называл. Зеркало разби-
лось... Я подумала: это конец... Это значит, что все конче-
но... У меня ничего больше не оставалось от него. Золо-
тые вещи я заложила... А потом я подумала, что, если я
себя убью, ему будет больно, и я отомщу... Окно было от-
крыто, и я бросилась.

Но подумайте, несчастная,— ведь повод был на-
столько же легкомыслен, насколько самое действие пре-
ступно.

— Может быть; но что же делать? В горе не рассуж-
даешь. Хорошо счастливым людям говорить: будьте бла-
горазумны.

— Я знаю: горе — плохой советчик. И все же даже сре-
ди самых тяжких испытаний есть вещи, которых нельзя
забывать. Я вас видела в церкви за богоугодным делом не
так давно. Вы имеете счастие верить. Вера, моя дорогая,
должна была вас удержать в ту минуту, когда ьы готовы
были впасть в отчаяние. Вашу жизнь вы получили от бога.
Она не вам принадлежит... Но мне не следует бранить вас
сейчас, бедная девочка. Вы раскаиваетесь, вы страдаете,
бог сжалится над вами.

Арсена склонила голову, и ее веки увлажнились сле-
зами.
— Ах, сударыня,— сказалд она с глубоким вздохом,—
вы считаете меня лучше, чем я на самом деле... Вы думаете,
что я набожна... а я совсем не так уж набожна... меня
не учили, и если я ставила в церкви свечу... так это я просто
не знала, что и делать.

— И что же, моя милая, это была хорошая мысль.
В несчастье всегда нужно обращаться к богу.

— Мне сказали... что если я поставлю свечу святому
Роху... но нет, я не могу вам этого рассказать. Такая дама,
как вы, разве знает, на что можно пойти, когда нет ни
гроша?

— Прежде всего у бога надо просить мужества.

— Словом, я не хочу делать вид, будто я лучше, чем я
есть, и я бы вас обкрадывала, пользуясь помощью, кото-
рую вы мне оказываете, не зная меня... Я несчастная де-
вушка... но на свете всякий живет, как может... Так вот, я
поставила свечу, потому что мать говорила, что если поста-
вить свечу святому Роху, то непременно на неделе найдешь
мужчину, с которым будешь жить... Но я подурнела, я по-
хожа на мумию. . никому я больше не нужна... Остается
только умереть. Это уже наполовину сделано1

Все это было сказано скороговоркой, голосом, преры-
вающимся от всхлипываний, и с каким-то неистовством,
которое г-жу де Пьен не столько отталкивало, сколько
пугало. Она невольно отодвинула стул от постели больной.
Быть может, она даже ушла бы совсем, если бы чувство че-
ловечности, более сильное, чем отвращение к этой падшей
женщине, не помешало ей оставить ее одну в таком от-
чаянии. Наступило молчание; затем г-жа де Пьен, опустив
глаза, тихо прошептала:

— Ваша мать! Несчастная! Как вы можете так гово-
рить?

— О, моя мать была такая же, как все матери... как все
наши матери... Она кормила свою мать... я тоже ее корми-
ла... Хорошо, что у меня нет ребенка. Я вижу, что пугаю
вас. Это вполне понятно... Вы получили хорошее воспи-
тание, вы никогда не страдали. Когда богат, легко быть
честным. Я тоже была бы честной, если бы у меня к тому
была возможность. У меня было много любовников... но
только одного человека я любила Он меня бросил. Будь
я богата, мы бы поженились, мы бы основали честную
семью... Вот я говорю с вами так, совершенно откровен-
но, хоть и знаю, что вы обо мне думаете, и вы правы... Но
вы единственная порядочная женщина, с которой я когда-
либо в жизни говорила, и вы кажетесь мне такой доброй,
такой доброй... что я только что говорила про себя: даже
когда она узнает, какая я, она меня пожалеет. Я скоро
умру, я прошу вас об одном... Когда я умру, закажите по
мне обедню в той церкви, где я вас видела в первый раз.
Просто молитву, больше ничего, и я вас благодарю от всей
души...

— Нет, вы не умрете!— воскликнула г-жа де Пьен в
сильном волнении.— Бог смилуется над вами, бедная
грешница. Вы раскаетесь в своих прегрешениях, и он вас
простит. Я буду молиться за вас, если мои молитвы могут
что-нибудь значить для вашего спасения. Те, кто вас вос-
питал, виновнее вас. Только будьте мужественны и надей-
тесь. А главное, постарайтесь быть спокойнее, бедное мое
дитя. Надо, чтобы выздоровело тело; душа тоже больна,
но я ручаюсь за ее исцеление.

Говоря это, она встала.

— Вот,— сказала она, вертя в руках бумажку, где ле-
жало несколько золотых,— если вам что-нибудь понадо-
бится...

И она хотела сунуть свой подарок под подушку.

— Нет!— порывисто воскликнула Арсена, отталкивая
бумажку.— Мне от вас ничего не надо, кроме того, что вы
мне обещали,- Прощайте. Мы больше не увидимся. От-
правьте меня в больницу, чтобы я могла умереть, нико-
го не стесняя. Вы все равно не могли бы сделать из меня
ничего путного. Такая важная дама, как вы, помолится
обо мне; я довольна. Прощайте.

И, повернувшись, насколько ей позволял приковывав-
ший ее к постели аппарат, она спрятала голову в подуш-
ку, чтобы ничего не видеть.

— Послушайте, Арсена,— сказала серьезным голосом
г-жа де Пьен.— Я решила вам помочь. Я хочу сделать из
вас честную женщину. Ваше раскаяние служит мне пору-
кой. Я буду часто бывать у вас, я буду о вас заботиться.
Настанет время, вы опять будете себя уважать, и этим вы
будете обязаны мне.

И, взяв ее руку, она тихенько пожала ее.

— Вы до меня дотронулись!— воскликнула несчастная
девушка.— Вы пожали мне руку!

И прежде чем г-жа де Пьен успела отдернуть руку, она
ее схватила, покрывая поцелуями и слезами.
— Успокойтесь, успокойтесь, моя дорогая,— говорила
г-жа де Пьен.— Не говорите мне больше ничего. Теперь
мне известно все, и я знаю вас лучше, чем вы сами себя
знаете. Я буду лечить вашу головку. Вы будете меня слу-
шаться, я этого требую, совершенно так же, как вы слу-
шаетесь другого вашего доктора. Я вам пришлю моего
знакомого священника, вы его послушаете. Я поищу для
вас хороших книг, вы будете читать. Мы будем иногда бе-
седовать. Когда вы совсем поправитесь, мы подумаем о ва
шем будущем.

Вернулась сиделка с аптечной склянкой. Арсена все
еще плакала. Г-жа де Пьен еще раз пожала ей руку, поло-
жила сверток с золотыми на столик и вышла из комнаты,
пожалуй еще более расположенная в пользу своей духов-
ной дочери, чем до того, как она услышала ее странную
исповедь.

Почему это, сударыня, всегда любят беспутных? Начи-
ная от блудного сына и кончая вашей собачкой Диаманом,
которая всех кусает и несноснее которой я не встречал жи-
вотного: чем меньше кто заслуживает симпатии, тем легче
он ее снискивает. Тщеславие, сударыня! Это чувство не что
иное, как тщеславие! Мы радуемся преодоленной труд-
ности! Отец блудного сына победил дьявола и отнял у него
добычу, вы, с помощью пирожных, восторжествовали над
дурными задатками Диамана. Г-жа де Пьен гордилась
тем, что победила порочность куртизанки и своим красно-
речием разрушила преграды, воздвигнутые двадцатью
годами обольщения вокруг бедной одинокой души. А по-
том, быть может,— надо ли об этом говорить?— к гордос-
ти от этой победы, к удовольствию от доброго дела при-
мешивалось чувство любопытства, которое подчас испы-
тывает добродетельная женщина, знакомясь с женщиной
иной породы. Когда в гостиную входит певица, я замечал,
как странно на нее смотрят. Всего внимательнее ее раз-
глядывают не мужчины. Ведь вы сами, сударыня, послед-
ний раз в Театре комедии рассматривали в бинокль сидев-
шую в ложе актрису из «Варьете», на которую вам указа-
ли. «Как это можно быть персиянином!» Сколь часто за-
дают себе подобные вопросы!

Итак, сударыня, г-жа де Пьен много думала о мадмуа-
зель Арсене Гийо и говорила себе: «Я ее спасу».

Она направила к ней священника, и тот увещевал ее
покаяться. Покаяние было нетрудным делом для бедной
Арсены, которая, кроме немногих часов великой радости,
видела в жизни одни лишь невзгоды. Скажите несчастно-
му: вы сами виноваты — он будет с вами вполне согласен;
и если в то же время вы смягчите упрек, даря ему некото-
рое утешение, он вас благословит и обещает вам на буду-
щее время все что угодно. Какой-то грек сказал, или, вер-
нее, Амио сказал за него, такие слова:

В оковы ввергнутый свободный человек
Начальной доблести теряет половину.

В презренной прозе это сводится к афоризму, что в
несчастье мы становимся тихими и кроткими, как ягнята.
Священник говорил г-же де Пьен, что мадмуазель Гийо
весьма невежественна, но что душа у нее неплохая, и он
твердо надеется на ее спасение. И действительно, Арсена
слушала его с вниманием и почтительностью. Она читала
или просила ей читать выбранные для нее книги, повинуясь
г-же де Пьен с той же точностью, с какой она исполняла
предписания врача. Но что окончательно покорило сердце
доброго священника и в чем ее покровительница усмотре-
ла явный признак нравственного выздоровления, так это
то, как Арсена Гийо распорядилась частью переданных
ей денег. Она попросила, чтобы у святого Роха от-
служили торжественную мессу за упокой души Памелы
Гийо, ее покойной матери. Бесспорно, ничья душа столь не
нуждалась в молитвах церкви.

Глава вторая

Однажды утром, когда г-жа де Пьен одевалась, в
дверь святилища осторожно постучал слуга и передал мад-
муазель Жозефине карточку, врученную ему каким-то мо-
лодым человеком.

— Макс в Париже!— воскликнула г-жа де Пьен, бро-
сив взгляд на карточку.— Идите скорее, попросите гос-
подина де Салиньи подождать меня в гостиной.

Немного погодя в гостиной послышались смех и заглу-
шенные вскрикивания, и мадмуазель Жозефина вернулась
вся красная, в съехавшем на ухо чепчике.

— В чем дело?— спросила г-жа де Пьен.

— Да ничего, сударыня; просто это господин де Са-
личьи говорил, что я растолстела.
И действительно, полнота мадмуазель Жозефины мог-
ла удивить г-на де Салиньи, путешествовавшего два с лиш-
ним года. Когда-то он принадлежал к числу любимцев
мадмуазель Жозефины и почитателей ее хозяйки. Прихо-
дясь племянником одной близкой приятельнице г-жи де
Пьен, он прежде постоянно бывал у нее вместе со своей
теткой. Впрочем, это был едва ли не единственный добро-
порядочный дом, где его можно было встретить. Макс де
Салиньи слыл довольно беспутным малым, игроком, буя-
ном, кутилой, «а впрочем, был прекрасный человек». Он
приводил в отчаяние свою тетку, г-жу Обре, которая, одна-
ко же, его обожала. Она неоднократно убеждала его изме-
нить образ жизни, но всякий раз дурные привычки брали
верх над ее мудрыми советами. Макс был года на два стар-
ше г-жи де Пьен; они знали друг друга с детства, и, когда
она не была еще замужем, он как будто взирал на нее с
большой нежностью. «Милая моя,— говаривала г-жа Об-
ре,— если бы вы захотели, я уверена, вы бы укротили
этот характер». Г-жа де Пьен — тогда ее звали Элизой
де Гискар,— быть может, нашла бы в себе мужество взять-
ся за это, потому что Макс был так весел, так забавен, так
мил в деревне, так неутомим на балах, что из него, без
сомнения 'вышел бы хороший муж, но родители Элизы
смотрели на дело осторожнее. Сама г-жа Обре не очень-то
ручалась за племянника; стало известно, что у него есть
долги и любовницы; а тут еще случилась громкая дуэль, не
безвинным поводом которой была одна актриса из «Жим-
наз». Брак, о котором г-жа Обре никогда особенно серьез-
но и не думала, был признан невозможным. Тогда поя-
вился г-н де Пьен, степенный и положительный, притом
богатый и хорошего рода. Я мало что могу вам о нем ска-
зать, кроме того, что он пользовался репутацией поря-
дочного человека и что он ее заслуживал. Говорил он не-
много, но если открывал рот, то произносил какую-нибудь
великую и неоспоримую истину. В вопросах сомнительных
он подражал «благоразумному молчанию Конрара». Если
он и не придавал особой прелести обществу, в котором он
находился, то нигде не был неуместен. Ему всюду были ра-
ды из-за его жены, но когда он отсутствовал, находясь у
себя в имении, что имело место девять месяцев в году, и, в
частности, в ту пору, к которой относится начало моего
рассказа,— никто этого не замечал. И его жена не больше,
чем другие.
Г-жа де Пьен, закончив свой туалет в каких-нибудь
пять минут, вышла из комнаты немного взволнованная,
потому что приезд Макса де Салиньи напоминал ей о не-
давней смерти той, кого она всех больше любила; то было,
г.о-видимому, единственное воспоминание, которое в ней
возникло, и воспоминание это было настолько живо, что
пресекло все те забавные предположения, которые особа
менее серьезная начала бы строить по поводу съехавшего
на сторону чепчика мадмуазель Жозефины. По пути в гос-
тиную она была немного удивлена, слыша, как красивый
бас весело распевает, аккомпанируя себе на рояле, неапо-
литанскую баркаролу:

АдсНо, Тегева,
Тегеза, айсНо!
А1 гаю гИогпо
Т1 зрозего*.

Она отворила дверь и прервала певца, протягивая ему
Руку:

— Мой дорогой господин Макс, как я рада вас видеть!

Макс стремительно встал и пожал ей руку, глядя на нее
растерянно и не зная, что сказать.

- Я очень жалела, - продолжала г-жа де Пьен,—
что не могла приехать в Рим, когда ваша дорогая тетя
заболела. Я не знаю, как вы за ней ухаживали, и очень вам
благодарна за последнюю память о ней, которую вы мне
прислали.

Лицо Макса, обычно веселое, чтобы не сказать смею-
щееся, приняло вдруг печальное выражение.

— Она мне часто говорила о вас,— сказал он,— и до
последней минуты Вы получили ее кольцо, я вижу; а кни-
гу, которую она еще утром читала...

— Да, Макс, благодарю вас. Посылая этот печальный
подарок, вы сообщили мне, что уезжаете из Рима, но не
дали вашего адреса; я не знала, куда вам писать. Бед-
ный друг! Умереть так далеко от родины! К счастью, вы
сразу же к ней приехали... Вы лучше, чем хотите казаться,
Макс... я вас знаю.

— Тетя говорила мне, когда была больна: «Когда меня
не будет на свете, некому будет тебя бранить, кроме гос-

*Прощай, Тереза!

Тереза, прощай*
Когда я вернусь,
Я женюсь на тебе (итал.).

8 Зак. 368
пожи де Пьен. (И он невольно улыбнулся.) Постарайся,
чтобы она не слишком часто тебя бранила». Вот видите:
вы плохо исполняете ваши обязанности.

— Я надеюсь, что теперь у меня будет синекура. Я
слышала, вы переменились, остепенились, стали совсем
серьезным человеком.

— И это действительно так; я обещал бедной тете стать
хорошим, и...

— Вы сдержите слово, я уверена!

— Постараюсь. В путешествии это легче, чем в Пари-
же; однако... знаете, я здесь всего лишь несколько часов и
уже устоял против искушений. Идя к вам, я встретил одно-
го моего старинного приятеля, который звал меня обедать
с разными сорванцами,— и я отказался.

— Вы хорошо сделали.

— Да, но сознаться ли вам? Я надеялся, что меня при-
гласите вы.

— Как жаль! Я обедаю не дома. Но завтра...

— В таком случае я за себя не ручаюсь. Вам придет-
ся нести ответственность за мой сегодняшний обед.

— Послушайте, Макс: главное — это хорошо начать.
Не ходите на этот холостой обед. Я обедаю у госпожи Дар-
сене; приходите к ней вечером, и мы побеседуем.

— Да, но только госпожа Дарсене ужасно скучная;
она начнет меня расспрашивать. Мне не удастся даже по-
говорить с вами, я скажу что-нибудь неподобающее; а по-
том, у нее имеется взрослая костлявая дочь, которая, мо-
жет быть, еще не замужем...

— Это прелестная девушка... а что касается неподо-
бающих разговоров, то не подобает говорить о ней так,
как вы.

— Я виноват, не спорю, но... я ведь только сегодня
приехал, не покажется ли, что я очень поспешил прийти?

— Ну делайте как знаете, но только вот что, Макс...
Как друг вашей тетки, я имею право быть с вами откро-
венной: избегайте ваших прежних знакомств. Время не-
вольно порвало много связей, которые вам только вредили;
не завязывайте их вновь: я буду спокойна за вас, пока вы
не дадите себя увлечь. В ваши годы... в наши годы надо
быть рассудительным. Но оставим советы и поучения, а вы
лучше расскажите мне, что вы делали за все то время, что
мы не виделись. Я знаю, что вы были в Германии, потом
в Италии, только и всего. Вы писали мне два раза, не боль-
ше, припомните. Два письма за два года, вы сами
чувствуете, что из них я ровно ничего не могла о вас
узнать...

— Боже мой, я страшно виноват... но я так... надо соз-
наться, так ленив!.. Я двадцать раз принимался писать
вам, но что интересного мог я вам рассказать?.. Я ведь не
умею писать писем... Если бы я вам писал всякий раз, ког-
да я о вас думал, в Италии не хватило бы бумаги.

— Ну так что же вы делали? Чем вы были заняты? Я
уже знаю, что не писанием писем.

— Занят?.. Вы же знаете, что я никогда ничем не за-
нимаюсь, к сожалению. Я смотрел, бродил. Подумывал о
живописи, но зрелище стольких прекрасных картин совер-
шенно исцелило меня от моей несчастной страсти. Да...
затем старик Нибби чуть было не сделал из меня археоло-
га. В самом деле, он убедил меня заняться раскопками...
Нашли сломанную трубку и кучу битых черепков... Затем
в Неаполе я брал уроки пения, но лучше петь не стал...
Я .

— Я недолюбливаю вашу музыку, хотя у вас красивый
голос и вы хорошо поете. Она вас знакомит с людьми, с ко-
торыми вы и без того слишком склонны водить компанию.

— Я вас понимаю, но в Неаполе, когда я там был,
бояться было нечего. Примадонна весила полтораста ки-
лограммов, а у второй певицы рот был как печь, а нос как
башня Ливанская. Словом, два года прошло, я сам не знаю
как. Я ничего не делал, ничему не научился, но незаметно
прожил два года.

— Мне бы хотелось, чтобы вы были чем-нибудь заня-
ты; мне бы хотелось, чтобы у вас появился серьезный ин-
терес к чему-нибудь полезному. Праздность вас погу-
бит.

— Говоря откровенно, я потому доволен своими пу-
тешествиями, что, ничего не делая, я в то же время не был
и совершенно празден. Когда видишь много красивого, то
не скучаешь; а когда я скучаю, я готов делать глупости.
Право же, я порядком остепенился и даже забыл некото-
рые легкие способы тратить деньги. Бедная тетя уплатила
мои долги, и больше я долгов не делал и делать не хочу. У
меня есть на что жить холостяком; а так как я не соби-
раюсь казаться богаче, чем я на самом деле, то я перестану
чудить. Вы улыбаетесь? Или вы не верите моему обраще-
нию? Вам нужны доказательства? Вот вам яркий пример.
Фамен, тот приятель, что звал меня обедать, предлагал мне
сегодня купить у него лошадь. Пять тысяч франков... Ве-
ликолепное животное! В первую минуту мне захотелось
купить, потом я подумал, что я не настолько богат, чтобы
платить пять тысяч за причуду, и буду ходить пеш-
ком.

— Это чудесно, Макс; но знаете ли вы, что вам нужно
сделать, чтобы беспрепятственно идти дальше по этому
верному пути? Вам нужно жениться.

— Ах, жениться?.. Почему бы и нет?.. Но кому я ну-
жен? А мне, хоть я и не имею права быть разборчивым,
мне нужна женщина... О нет, мне уже ни одна не подошла
бы...

Г-жа де Пьен покраснела, а он продолжал, не замечая
этого:

— Женщина, которой бы я понравился... Да знаете ли
вы, что этого было бы почти достаточно для того, чтобы
она мне не понравилась?

— Почему это? Что за вздор?

— Ведь говорит же где-то Отелло,— это, кажется, ког-
да он оправдывает себя в том, что подозревает Дездемону:
«У этой женщины, должно быть, странный ум и извращен-
ный вкус, если она выбрала меня, такого черного!» Не могу
разве и я сказать: у женщины, которой я могу нравиться,
ум навыворот?

— Вы были достаточно беспутны, Макс, и поэтому вам
не к чему делать вид, будто вы хуже, чем вы есть. Не гово-
рите о себе так, потому что вам могут поверить на слово.
Что касается меня, то я уверена, что если когда-нибудь...
да, если вы полюбите женщину, которую вы будете ува-
жать... то вы ей покажетесь...

Г-жа де Пьен не знала, как кончить, а Макс, глядев-
ший на нее пристально и с крайним любопытством, во-
все и не старался помочь ей найти конец неудачно начато-
му периоду.

— Вы хотите сказать,— произнес он наконец,— что
если бы я действительно влюбился, меня бы полюбили,
потому что тогда я бы этого стоил?

— Да, тогда вы были бы достойны того, чтобы вас тоже
любили.

— Если достаточно любить, чтобы быть любимым!.. То,
что вы говорите, не очень-то верно, сударыня... Да что!
Найдите мне смелую женщину, и я женюсь. Если она не
очень уж некрасива, сам я не настолько еще стар, чтобы
не мог увлечься... За дальнейшее отвечаете вы.

— Откуда вы сейчас? — перебила его г-жа де Пьен
серьезным тоном,

Макс рассказал о своих путешествиях весьма лако-
нично, но все-таки при этом было видно, что он не после-
довал примеру туристов, о которых греки говорят: «Че-
моданом уехал, чемоданом приехал»*. Его краткие заме-
чания изобличали острый ум, не довольствующийся гото-
выми мнениями, образование большее, чем он то хотел по-
казать. Он вскоре откланялся, заметив, что г-жа де Пьен
смотрит на часы, и обещал, не .без заминки, быть вече-
ром у г-жи Дарсене.

Однако он не пришел, и г-жа де Пьен была этим не
совсем довольна. Зато он явился к ней на следующее утро
просить прощения, оправдываясь тем, что устал с дороги и
должен был остаться дома; но он не смотрел в глаза и гово-
рил таким неуверенным голосом, что, и не обладая уме-
нием г-жи де Пьен читать по лицам, нетрудно было разоб-
лачить притворство. Когда он с трудом кончил, она молча
погрозила ему пальцем.

— Вы мне не верите?— спросил он.

— Нет. К счастью, вы еще не научились лгать. Вы не
были вчера у госпожи Дарсене не потому, что отдыхали.
Вас не было дома.

— Ну да,— отвечал Макс, силясь улыбнуться,— вы
правы. Я обедал в «Роше-де-Канкаль» с этими шалопая-
ми, потом поехал пить чай к Фамену, меня не хотели отпус-
кать, а потом я играл.

— И конечно, проиграли?

— Нет. выиграл.

— Тем хуже. Я предпочла бы, чтобы вы проиграли. В
особенности если бы это могло навсегда отучить вас от
столь же глупой, сколь и отвратительной привычки.

Она наклонилась к своему рукоделию и принялась ра-
ботать с немного деланным старанием.

— Много было народу у госпожи Дарсене?— робко
спросил Макс.

— Нет, мало.

— Какие-нибудь барышни на выданье?..

— Нет

Ваи1о ЬерЫЬазе, Ьаи1о е^урыеп. (Примеч. авт.)
— Я все-таки рассчитываю на вас. Вы помните, что вы
мне обещали?

— Мы еще успеем об этом подумать.

В голосе г-жи де Пьен была какая-то несвойственная
ей сухость и неестественность. Помолчав, Макс продол-
жал весьма смиренно:

— Вы недовольны мной? Что бы вам выругать меня как
следует, как делала тетя, а потом простить? Послушайте,
хотите, я дам вам слово никогда больше не играть?

. — Когда дают обещание, надо чувствовать в себе силу
его исполнить.

— Обещание, данное вам, я исполню; я верю, что у ме-
ня хватит силы и мужества.

— Хорошо, Макс, я принимаю,— сказала она, подавая
ему руку.

— Я выиграл тысячу сто франков,— продолжал он.—
Хотите взять их для ваших бедных? Для столь дурно добы-
тых денег нельзя придумать лучшего применения.

Она ответила не сразу.

— Почему бы и нет?— сказала она сама себе вслух.—
Ну вот, Макс, вы будете помнить этот урок. Я вас записы-
ваю своим должником на тысячу сто франков.

— Тетя говорила, что лучший способ не иметь дол-
гов — это всегда платить наличными.

С этими словами он вынул бумажник, чтобы достать
деньги. В полуоткрытом бумажнике г-жа де Пьен мель-
ком заметила женский портрет. Макс увидел, что она смот-
рит, покраснел и поспешил захлопнуть бумажник и
вручить деньги.

- Мне бы хотелось взглянуть на этот бумажник... если
можно,-- сказала она с лукавой улыбкой.

Макс пришел в совершенное замешательство: он что-то
невнятно пробормотал и постарался отвлечь внимание
г-жи де Пьен.

Первой ее мыслью было, что в бумажнике хранится
портрет какой-нибудь красавицы итальянки; но явное сму-
щение Макса и общий колорит миниатюры — это все, что
она успела разглядеть,— вскоре зародили в ней другое по-
дозрение. Когда-то она подарила г-же Обре свой порт-
рет, и ей пришло в голову, что Макс в качестве прямого
наследника счел себя вправе его присвоить. Ей это показа-
лось верхом неприличия. Сперва, однако, она не подала
виду, но, когда г-н де Салиньи собрался идти:
— Кстати,— обратилась она к нему,— у вашей тети
был мой портрет, мне бы хотелось его разыскать.

— Я не знаю... какой портрет?.. В каком он был ро-
де?— спросил Макс неуверенным голосом.

На этот раз г-жа де Пьен решила не замечать, что он
лжет.

— Поищите его,— сказала она насколько могла ес-
тественнее.— Вы мне доставите удовольствие.

Если не считать портрета, она была довольна по-
корностью Макса и надеялась спасти еще одну заблудшую
овцу.

На следующий день Макс нашел портрет и принес его
ей с довольно равнодушным видом. Он сказал, что портрет
этот никогда не отличался особенным сходством и что ху-
дожник придал ей совершенно неестественную напряжен-
ность позы и строгость выражения. С этого дня его визиты
стали короче, и он сидел у г-жи де Пьен с хмурым лицом,
чего прежде она никогда у него не- замечала. Она при-
писывала это настроение тем усилиям, которые ему прихо-
дилось делать над собой поначалу, чтобы исполнить обе-
щанное и бороться с дурными наклонностями.

Недели через две после приезда г-на де Салиньи г-жа
де Пьен отправилась по своему обыкновению навестить
свою призреваемую, Арсену Гийо, которой она за это время
не забыла, так же как, надеюсь, и вы, сударыня. Расспро-
сив ее о здоровье и о том, что ей велит делать доктор, и
видя, что больная удручена еще больше прежнего, она
взялась почитать ей, чтобы та не утомлялась разговором.
Бедной девушке было бы, разумеется, приятнее разговари-
вать, чем слушать то, что ей собирались читать, потому
что, как вы сами догадываетесь, книга была весьма серьез-
ная, а Арсена никогда ничего не читала, кроме романов
для кухарок. Книга, которую взяла г-жа де Пьен, была
книгой душеспасительной; я не стану вам ее называть,
во-первых, чтобы не обижать ее автора, во-вторых, чтобы
вы не обвинили меня в намерении опорочить все такого
рода сочинения. Достаточно сказать, что книга принадле-
жала перу молодого человека девятнадцати лет и имела
своей прямой задачей обращение закоренелых грешниц,
что Арсена была очень слаба и что накануне ночью она не
могла сомкнуть глаз. На третьей странице случилось то,
что случилось бы и при чтении всякой другой книги,
серьезной или несерьезной; случилось то, что было неиз-
бежно: а именно мадмуазель Гийо закрыла глаза и зас-
нула. Г-жа де Пьен заметила это и порадовалась оказан-
ному ею успокоительному действию. Сперва она пони-
зила голос, чтобы не разбудить больную, вдруг замолчав,
потом положила книгу и тихонько встала, чтобы выйти на
цыпочках, но сиделка, когда являлась г-жа де Пьен, имела
обыкновение уходить к привратнице, ибо посещения г-жи
де Пьен несколько напоминали посещения духовника.
Г-жа де Пьен хотела дождаться возвращения сиделки, а
так как не было на свете человека, который бы так не-
навидел праздность, как она, то она решила чем-нибудь
занять то время, которое ей предстояло провести возле
спящей. В небольшой каморке позади алькова стоял стол,
на котором были чернильница и бумага; она села и приня-
лась писать письмо. Пока она искала в ящике облатку,
чтобы запечатать письмо, кто-то вдруг вошел в комнату
и разбудил больную.

— Боже мой! Что я вижу?— воскликнула Арсена та-
ким неузнаваемым голосом, что г-жа де Пьен даже вздрог-
нула.

— Ну и новости! Что это такое? Кидаться в окно, как
дурочка! Видали вы когда-нибудь такую сумасбродку?

Не знаю, точно ли я передаю самые слова; во всяком
случае, таков был смысл того, что говорил вошедший, в
котором г-жа де Пьен сразу же узнала по голосу Макса
де Салиньи. Последовали восклицания, заглушенные воз-
гласы Арсены, потом довольно звонкий поцелуй. Затем
Макс продолжал:

— Бедная Арсена, в каком ты виде! Ты знаешь, я бы
тебя ни за что не разыскал, если бы Жюли не сказала мне
твоего последнего адреса. Но видано ли такое сумасшест-
вие!

— Ах, Салиньи, Салиньи! Как я счастлива! Как я рас-
каиваюсь в том, что я сделала! Теперь я перестану тебе
нравиться. Я тебе не нужна буду больше...

— Глупая ты какая,— говорил Макс,— отчего было не
написать мне, что тебе нужно денег? Отчего было не
попросить у майора? А что твой русский? Или он уехал,
этот твой казак?

Узнав голос Макса, г-жа де Пьен была в первую ми-
нуту удивлена едва ли не больше, чем сама Арсена. От
удивления она не сразу к ним вышла, потом начала раз-
мышлять, показываться ей или нет, а когда размышляешь,
прислушиваясь, трудно бывает скоро решиться. Таким
образом ей пришлось услышать приведенный мною нази-
дательный диалог; но тут она поняла, что, оставаясь в ка-
морке, она еще и больше того может услышать. Она ре-
шилась и вошла в комнату с тем спокойным и величавым
видом, который редко покидает добродетельных людей и
который они, если требуется, принимают намеренно.

Макс,— сказала она,— вы мучите эту бедную де-
вушку; уйдите. Вы зайдете ко мне через час, и мы погово-
рим.

Макс побледнел, как мертвец, увидав г-жу де Пьен в та-
ком месте, где он никогда бы не думал ее встретить; его
первым движением было повиноваться, и он шагнул к
двери.

— Ты уходишь!.. Не уходи!— воскликнула Арсена,
отчаянным усилием приподнимаясь на постели.

— Дитя мое,— сказала г-жа де Пьен, беря ее за ру-
ку,— будьте благоразумны. Послушайте меня. Вспомните,
что вы мне обещали!

Затем она бросила Максу спокойный, но повелитель-
ный взгляд, и тот сейчас же удалился. Арсена снова упа-
ла на кровать; увидав, что он уходит, она лишилась
чувств.

Г-жа де Пьен и сиделка, вернувшаяся вскоре вслед за
тем, стали ей помогать с тем искусством, которое в подоб-
ного рода случаях проявляют женщины. Мало-помалу
Арсена пришла в себя. Сначала она обвела взглядом всю
комнату, словно ища того, кого в ней только что видела;
потом подняла свои большие черные глаза на г-жу де
Пьен и, пристально смотря на нее, спросила:

— Это ваш муж?

— Нет,— отвечала г-жа де Пьен, слегка краснея, но
все же мягким голосом.— Господин де Салиньи мой род-
ственник.

Она сочла возможным позволить себе эту маленькую
ложь, чтобы объяснить свою власть над ним.

— Так, значит, это вас он любит!— воскликнула Арсе-
на и продолжала смотреть на нее горящими, как факелы,
глазами.

Он!.. Молния озарила лицо г-жи де Пьен. Ее щеки
вспыхнули на миг ярким румянцем, и голос замер на
губах; но к ней быстро вернулось прежнее спокойст-
вие.
- Вы заблуждаетесь, бедное дитя мое,— сказала она
серьезным голосом.— Господин де Салиньи понял, что он
не должен был напоминать вам о прошлом, которое, к
счастью, изгладилось из вашей памяти. Вы забыли...

Забыла! воскликнула Арсена с мучительной
улыбкой, на которую больно было смотреть.

Да, Арсена, вы отвергли все ваши безумства тех
лет, которым уже нет возврата. Подумайте, мое бедное
дитя, ведь этой преступной связи вы обязаны всеми ваши-
ми несчастьями. Подумайте...

— Он вас не любит?— перебила ее Арсена, не слу-
шая.— Он вас не любит — и понимает один ваш взгляд!
Я видела ваши глаза и его глаза. Я не ошибаюсь...
Да что ж... это понятно! Вы красивая, молодая, блестя-
щая... я калека, изуродованная... умирающая...

Она не договорила: ее голос заглушили рыдания, гром-
кие, мучительные; сиделка закричала, что побежит за док-
тором, потому что, по ее словам, господин доктор ничего
так не боится, как этих конвульсий, и, если они не прекра-
тятся, бедняжка кончится.

Мало-помалу подъем сил, вызванный у Арсены самой
живостью ее страдания, сменился тупым изнеможением,
которое г-жа де Пьен приняла за спокойствие. Она про-
должала свои увещевания; но Арсена, лежа без движения,
не слушала красноречивых уговоров предпочесть божест-
венную любовь любви земной, глаза ее были сухи, зубы
судорожно сжаты. В то время как ее покровительница
говорила ей о небе и о будущем, она думала о настоящем.
Неожиданный приезд Макса пробудил в ней на миг безум-
ные надежды, но взгляд г-жи де Пьен еще того быстрее их
рассеял. Побыв мгновение в счастливом сне, Арсена вер-
нулась к печальной действительности, ставшей во сто раз
ужаснее после минутного забвения.

Ваш доктор вам расскажет, сударыня, что потерпевшие
кораблекрушение, настигнутые дремотой среди мучений
голода, видят во сне, будто они сидят за столом и
вкусно едят. Они просыпаются еще более голодными и
жалеют, что спали. Арсена испытывала муку, сравнимую с
мукой этих людей. Когда-то она любила Макса так, как
могла любить она. С ним ей всегда хотелось пойти в
театр, с ним ей бывало весело за городом, о нем она по-
стоянно рассказывала подругам. Когда Макс уехал, она
очень плакала, но все же приняла ухаживания одного
русского, и Макс был очень рад, что тот стал его преем-
ником, потому что считал его человеком порядочным, то
есть щедрым. Пока она могла вести рассеянную жизнь
таких женщин, как она, ее любовь к Максу была только
приятным воспоминанием, заставлявшим ее иногда взды-
хать. Она думала о ней, как думают о забавах детства, но
когда Арсена осталась без любовников, увидела себя поки-
нутой, ощутила весь гнет нищеты и позора, тогда ее лю-
бовь к Максу как бы очистилась, потому что это было
единственное воспоминание, не вызывавшее в ней ни сожа-
лений, ни раскаяния. Оно даже возвышало ее в собствен-
ных глазах, и чем она себя чувствовала приниженнее,
тем более она в своем воображении возвеличивала
Макса. «Я была его милой, он меня любил»,— говорила
она себе с какой-то гордостью, когда ее охватывало от-
вращение при мысли о своей продажной жизни. В Мин-
турнских болотах Марий укреплял свое мужество, гово-
ря себе: «Я победил кимвров!» У девушки, живущей на
содержании,— увы, ее больше никто не содержал,— что-
бы бороться со стыдом и отчаянием, было только это
воспоминание: «Макс меня любил... Он все еще меня лю-
бит!» Один миг она могла это думать, но теперь у нее
отняли даже ее воспоминания — единственное, что у нее
оставалось в жизни.

В то время как Арсена предавалась своим печальным
думам, г-жа де Пьен с жаром доказывала ей необходи-
мость навсегда отказаться от того, что она называла ее
преступными заблуждениями. Глубокая убежденность де-
лает человека почти бесчувственным; и подобно тому, как
хирург прикладывает к язве раскаленное железо, не об-
ращая внимания на крики больного, так г-жа де Пьен про-
должала свое дело с безжалостной твердостью. Она го-
ворила, что счастливая пора, в которой бедная Арсена
искала убежища, словно прячась от себя самой, была пре-
ступным и постыдным временем, которое она теперь по
справедливости искупает. Все эти обманчивые мечты она
должна возненавидеть и изгнать из сердца; тот, в ком она
видит заступника и чуть ли не ангела-хранителя, должен
стать в ее глазах лишь вредоносным сообщником, оболь-
стителем, которого она должна забыть навеки.

При слове «обольститель»^ смехотворности которого
г-жа де Пьен не сознавала, Арсена едва не улыбнулась
сквозь слезы, но ее почтенная покровительница этого не
заметила. Она невозмутимо продолжала свое поучение и
закончила его словами, от которых бедная девушка еще
сильнее разрыдалась, а именно: «Вы его больше никогда не
увидите».

Приход доктора и полное изнеможение больной на-
помнили г-же де Пьен, что она достаточно потрудилась.
Она пожала руку Арсены и сказала ей, уходя:

— Мужайтесь, дитя мое, и бог вас не оставит.

Один долг она исполнила, на ней лежал еще.другой,
труднейший. Ее ждал еще один виновный, чью душу ей
надлежало привести к раскаянию; и, несмотря на уверен-
ность, которую она почерпала в своем благочестивом рве-
нии, несмотря на свою власть над Максом, в которой она
уже имела случай убедиться, несмотря, наконец, на то, что
в глубине души она все еще была хорошего мнения об
этом беспутном человеке, она испытывала странное волне-
ние, думая о предстоящем единоборстве. Прежде чем
приступить к этому ужасному состязанию, ей хотелось
собраться с силами, и она зашла в церковь, чтобы попро-
сить у бога новых озарений для защиты правого дела.

Когда она вернулась домой, ей сказали, что г-н де
Салиньи в гостиной и ждет ее довольно давно. Она заста-
ла его бледным, возбужденным, полным беспокойства.
Они сели, Макс не смел открыть рта; и г-жа де Пьен, тоже
взволнованная, сама, в сущности, не зная чем, некоторое
время молчала и глядела на него лишь украдкой. Нако-
нец она начала.

— Макс,— сказал она,— я не буду вам делать упре-
ков...

Он довольно надменно поднял голову. Их взгляды
встретились, и он тотчас же опустил глаза.

— Ваше доброе сердце,— продолжала она,— говорит
вам больше, чем могла бы сказать я. Провидение хотело
преподать вам урок; я надеюсь, я убеждена... что он не
пропадет даром.

— Сударыня,— прервал ее Макс,— я, собственно, не
знаю, что произошло. Эта несчастная девушка выброси-
лась из окна, так мне сказали; но я не имею самомнения...
я хочу сказать — прискорбия... думать, чтобы причиной
этого безумного поступка могли послужить наши прежние
отношения.

— Лучше скажите, Макс, что, совершая зло, вы не
предвидели его последствий. Когда вы эту девушку тол-
кнули на распутство, вы не думали, что в один пре-
красный день она покусится на свою жизнь.

— Сударыня! - воскликнул Макс не без живости.—
Разрешите вам сказать, что я отнюдь не совращал Арсену
Гийо. Когда я с ней познакомился, она была вполне сов-
ращена. Она была моей любовницей, я этого не отрицаю.
Я даже сознаюсь, я ее любил... как можно любить такую
женщину... Мне кажется, что ко мне она была привязана
больше, чем к другим... Но уже давно между нами пре-
кратились какие бы то ни было отношения, и она, по-ви-
димому, не очень об этом жалела. Когда она мне писала
последний раз, я ей послал денег; но она не умеет их бе-
речь... Ей было стыдно попросить у меня еще, потому что
у нее есть своя гордость... Нужда заставила ее решить-
ся на это ужасное дело... Мне это очень тяжело... Но,
повторяю вам, мне не в чем себя упрекнуть.

Г-жа де Пьен потрогала какую-то лежавшую на столе
работу, потом продолжала:

— Конечно, в мнении света вы не виноваты, на вас не
лежит ответственность, но существует не только светская
мораль, и мне бы хотелось, чтобы именно ее правилами вы
руководствовались... Сейчас, может быть, вы не в состоя-
нии меня понять. Оставим это. То, о чем я сейчас хочу
просить вас,— это одно обещание, в котором, я уверена, вы
мне не откажете. Эта несчастная девушка готова рас-
каяться. Она с уважением внимает советам одного поч-
тенного священника, который по доброте своей навещает
ее. Мы вполне можем быть спокойны за нее. Вы, вы больше
не должны ее видеть, потому что ее сердце все еще ко-
леблется между добром и злом, а у вас, к сожалению, нет
ни желания, ни, вероятно, возможности быть ей полезным.
Видясь с ней, вы можете причинить ей великий вред...
Поэтому я вас прошу дать мне слово не бывать у нее
больше.

Видно было, что Макс удивлен

— Вы мне не откажете в этом, Макс; если бы ваша тетя
была жива, она попросила бы вас о том же. Вообразите,
что это она с вами говорит.

— Боже правый, чего вы от меня требуете? Какой я
могу причинить вред этой бедной девушке? Напротив, раз-
ве не обязан я, который встречал ее во времена ее бе-
зумств, не оставлять ее одну теперь, когда она больна, и
больна очень опасно, если правда то, что мне говорили?
— Такова, конечно, светская мораль, но это не моя
мораль. Чем тяжелее ее болезнь, тем необходимее, чтобы
вы перестали ее видеть.

— Но примите в расчет, что раз она в таком состоянии,
то и самая преувеличенная стыдливость не могла бы...
Знаете, если бы у меня была больная собака и я бы знал,
что видеть меня ей приятно, я считал бы, что поступаю
дурно, оставляя ее околевать одну. Не может быть, чтобы
вы не были того же мнения, вы, такая добрая и сострада-
тельная. Подумайте об этом; с моей стороны это было бы
поистине жестоко.

— Сейчас я вас просила обещать мне это только ради
вашей доброй тети... ради вашей дружбы ко мне... теперь
я вас прошу ради самой этой несчастной девушки... Если
вы ее действительно любите...

— Ах, умоляю вас, не сближайте же таких понятий,
которых сравнивать нельзя! Поверьте, мне крайне больно
противиться вам в чем бы то ни было, но, право же, меня
обязывает к этому честь... Вам это слово не нравится?
Забудьте его. Но только позвольте и мне в свою очередь
умолять вас, из сострадания к этой несчастной... а также
немного и из сострадания ко мне... Если я был виноват... ес-
ли я отчасти несу ответственность за ее беспорядочную
жизнь... я должен теперь о ней позаботиться. Покинуть ее
было бы чудовищно. Я бы себе этого никогда не простил!
Нет, я не могу ее оставить. Вы этого не станете требовать...

— Позаботиться о ней есть кому. Но ответьте мне,
Макс: вы ее любите?

— Люблю... люблю... Нет... я ее не люблю. Это слово
сюда не подходит... Любил ли я ее? Увы, нет. С ней я ста-
рался отвлечься от более серьезного чувства, с которым
мне приходилось бороться... Вам это кажется смешно, не-
понятно... Ваша чистая душа отказывается допустить, что-
бы можно было прибегать к такому средству... Так знай-
те, это еще не самый дурной поступок в моей жизни. Ес-
ли бы мы, мужчины, не могли иной раз давать другое на-
правление нашим страстям... быть может, теперь... быть
может, я и сам выбросился бы из окна... Но я не знаю, что я
говорю, и вы меня не поймете... я и себя-то плохо понимаю.

— Я вас спросила, любите ли вы ее,— продолжала
г-жа де Пьен, опустив глаза и слегка неуверенным голо-
сом,— потому что, если бы вы... хорошо относились к ней, у
вас должно было бы хватить мужества причинить ей не-
которую б<?ль, чтобы вслед за тем сделать ей великое бла-
го. Конечно, разлуку с вами ей будет трудно перенести, но
было бы гораздо хуже, если бы она сошла сейчас с того
пути, на который почти чудесным образом ступила. Для ее
спасения, Макс, она должна совершенно забыть о той поре,
которую ваше присутствие напоминало бы ей. слишком
живо.

Макс молча покачал головой. Он не был верующим,
и слово «спасение», имевшее такую власть над г-жой де
Пьен, говорило гораздо меньше его душе. Но об этом с ней
не приходилось спорить. Он всегда старался не обнаружи-
вать перед ней своих сомнений и промолчал и на этот раз,
однако нетрудно было заметить, что он не убежден.

— Я буду с вами говорить на общепринятом языке,—
продолжала г-жа де Пьен,— раз вы, к сожалению, ни-
какого другого не понимаете, ведь речь идет у нас об ариф-
метической задаче. Видясь с вами, она ничего не выиграет
и много потеряет; так вот, выбирайте.

— Сударыня,— произнес Макс с волнением в голосе,—
надеюсь, вы больше не сомневаетесь, что по отношению к
Арсене у меня нет никакого иного чувства, кроме впол-
не понятного участия. Так в чем же может быть опас-
ность? Ни в чем. Или вы мне не доверяете? Или вам ка-
жется, что я хочу мешать тем добрым советам, которые
вы ей даете? Ах, боже мой, я, который ненавижу всяческие
печальные зрелища, в ужасе их сторонюсь,— неужели вы
думаете, что, домогаясь встречи с умирающей, я питаю ка-
кие-то преступные намерения? Повторяю вам, для меня это
вопрос долга, возле нее я ищу искупления, кары, если
угодно...

При этих словах г-жа де Пьен подняла голову и устре-
мила на него восторженный взгляд, придавший ее лицу
чудесное выражение:

— Искупления, говорите вы, кары?.. В таком случае —
да! Сами того не зная, Макс, вы повинуетесь, быть мо-
жет, внушению свыше, и вы правы, споря со мною... Да, я
согласна. Ступайте к этой девушке, и пусть она станет
орудием вашего спасения, как вы чуть было не стали ору-
дием ее гибели.

Вероятно, Макс понимал хуже, чем вы, сударыня, что
значит «внушение свыше». Столь внезапная перемена ре-
шения его удивила, и он не знал, чем ее объяснить, не знал,
благодарить ли ему г-жу де Пьен за то, что она в конце
концов уступила; но в эту минуту для него всего важнее
было угадать, убедило ли его упорство ту, неудовольствия
которой он боялся больше всего, или же оно просто надое-
ло ей.

— Но только, Макс,— снова заговорила г-жа де
Пьен,— я должна вас просить, или, вернее, я от вас тре-
бую...

Она остановилась, а Макс наклонил голову в знак того,
что заранее подчиняется всему.

— Я требую,— продолжала она,— чтобы вы бывали у
нее не иначе, как со мной.

Он казался удивленным, но поспешил заявить, что он
это исполнит.

— Я не вполне на вас полагаюсь,— сказала она с
улыбкой.— Мне все еще страшно, как бы вы не испортили
моей работы, я же хочу довести ее до успешного конца.
Л под моим надзором вы станете, наоборот, полезным по-
мощником, и, я надеюсь, ваше послушание будет воз-
награждено.

С этими словами она подала ему руку. Было решено,
что Макс будет у Арсены Гийо на следующий день и что
г-жа де Пьен придет туда заблаговременно, чтобы подго-
товить ее к этому посещению.

Вам ясен ее план. Вначале она думала, что Макс бу-
дет полон раскаяния, и она без труда извлечет из приме-
ра Арсены тему красноречивой проповеди против его дур-
ных страстей; но он вопреки ее ожиданиям слагал с себя
всякую ответственность. Приходилось менять вступление,
а перелицовывать в решительный миг разученную роль —
предприятие почти столь же опасное, как перестраивать
войска посреди неожиданной атаки. Придумать наспех но-
вый маневр г-же де Пьен не удалось. Вместо того чтобы
прочесть Максу наставление, она начала с ним обсуждать
вопрос приличия. Вдруг ей пришла в голову новая мысль.
«Раскаяние сообщницы его тронет,— подумала она.—
Христианская кончина женщины, которую он любил (а, к
сожалению, она не могла не видеть, что кончина эта близ-
ка), наверное, окажет на него решающее действие». На-
дежда на это и побудила ее вдруг позволить Максу ви-
деться с Арсеной. Для нее это представляло еще то
преимущество, что задуманная проповедь, таким образом,
откладывалась, потому что, как я вам, кажется, уже гово-
рил, несмотря на все свое желание спасти человека, о
заблуждениях которого она скорбела, она невольно стра-
шилась вступить с ним в столь важный спор.

Она очень полагалась на правоту своего дела; но она
все еще не была уверена в успехе, а потерпеть неудачу —
значило отчаяться в спасении Макса, значило заставить
себя изменить свое мнение о нем. Дьявол, быть может, для
того, чтобы ей не показалась подозрительной ее живая
привязанность к другу детства, дьявол позаботился о том,
чтобы оправдать эту привязанность христианским упова-
нием. Искуситель не гнушается никаким оружием, и по-
добного рода уловки — для него дело привычное, вот по-
чему португальцы так изящно говорят: Ое Ьоаз ш1еп,
без ез(а о шГегпо сйею (благими намерениями вымощен
ад). По-французски говорится, что он вымощен женскими
языками, и это сводится к тому же, ибо женщины, на мой
взгляд, всегда желают добра.

Вы мне велите продолжать. Итак, на следующий день
г-жа де Пьен отправилась к своей призреваемой и нашла
ее очень слабой, очень подавленной, но зато более спо-
койной и более покорной, нежели она ожидала. Она заго-
ворила с ней о де Салиньи, но с большей осторож-
ностью, чем накануне. Право же, Арсена должна совер-
шенно отказаться от него и вспоминать о нем только для
того, чтобы сокрушаться об их совместном ослеплении.
Кроме того, она должна — и это входит в ее раскаяние,—
она должна показать самому Максу, что она раскаивается,
явить ему пример, начав новую жизнь, и обеспечить и ему
душевный мир, который сама она вкушает. К этим вполне
христианским увещеваниям г-жа де Пьен сочла полез-
ным присоединить и некоторые мирские доводы: так, на-
пример, что Арсена, если она действительно любит г-на
де Салиньи, должна прежде всего желать ему добра и что,
меняя свое поведение, она заслужит уважение человека,
который до сих пор не мог ее действительно уважать.

Все, что в этой речи было строгого и печального, сразу
рассеялось, как только г-жа де Пьен под конец объявила
ей, что она увидит Макса и что он сейчас будет здесь. При
виде горячего румянца, вдруг залившего ее щеки, давно
побелевшие от страданий, при виде необычайного блеска,
которым загорелись ее глаза, г-жа де Пьен готова была
раскаяться, что согласилась на это свидание; но было уже
поздно менять решение. Остававшиеся до прихода Макса
немногие минуты она употребила на благочестивые и на-
стоятельные увещания, но они, были выслушаны с явным
невниманием, так как Арсена была всецело занята тем, что
приводила в порядок свои волосы и прилаживала смяв-
шуюся на чепчике ленту.

Наконец явился г-н де Салиньи, напрягая все мускулы
лица, чтобы придать ему веселый и непринужденный вид.
Он спросил ее о здоровье голосом, который он старался
сделать естественным, но который и от простуды не мог бы
так звучать. Точно так же и Арсене было не по себе; она
запиналась, не могла ничего сказать, но взяла руку г-жи де
Пьен и поднесла ее к губам, как бы благодаря. Все, что
говорилось в течение четверти часа, было то же самое, что
говорится всюду, когда люди чувствуют себя неловко. Од-
на г-жа де Пьен хранила необычайное спокойствие, или,
вернее, будучи лучше подготовлена, она лучше владела со-
бой. Сплошь и рядом она отвечала за Арсену, и та нахо-
дила, что ее толмач довольно плохо передает ее мысли.

Беседа замирала; г-жа де Пьен заметила, что больная
часто кашляет, напомнила ей, что доктор запретил ей гово-
рить, и, обращаясь к Максу, сказала, что лучше бы он по-
читал немного вслух, чем утомлять Арсену расспросами.
Макс поспешил взять книгу и отошел к окну, потому что
в комнате было довольно темно. Он начал читать, мало что
понимая. Арсена понимала едва ли больше, но казалось,
что она слушает с живым интересом. Г-жа де Пьен заня-
лась какой-то работой, которую принесла с собой, сиделка
щипала себя, чтобы не уснуть. Глаза г-жи де Пьен беспрес-
танно переходили от постели к окну; сам стоглазый Аргус
не бывал так зорок. Спустя несколько минут она накло-
нилась к уху Арсены.

— Как он хорошо читает!— сказала она ей шепотом.

Арсена бросила на нее взгляд, странно противоречив-
ший улыбке ее губ.

— О да!— ответила она.

Потом опустила глаза, и на ее ресницах по временам
появлялась крупная слеза и скользила по щеке, но она это-
го не замечала. Макс ни разу не обернулся. Когда он про-
чел несколько страниц, г-жа де Пьен сказала Арсене:

— Мы дадим вам отдохнуть, дитя мое. Я боюсь, что мы
вас немного утомили. Мы скоро опять вас навестим.

Она встала, и, словно ее тень, встал и Макс. Арсена по-
прощалась с ним, почти не глядя на него.

— Я довольна вами, Макс,— сказала г-жа де Пьен,
когда он проводил ее до дому, а ею еще больше. Эта бед-
ная девушка полна смирения. Она подает вам пример.

— Страдать и молчать — разве этому так уж трудно
научиться?

— Чему прежде всего необходимо научиться — это за-
крывать сердце ййя дурных помыслов.

Макс распрощался с ней и быстро удалился.

Придя к Арсене на следующий день, г-жа де Пьен уви-
дела, что та рассматривает букет редких цветов, лежавший
на столике возле ее кровати.

— Мне их прислал господин де Салиньи,— сказала
она.— Он велел справиться о моем здоровье. Сам он не
приходил.

— Какие красивые цветы!— немного сухо произнесла
г-жа де Пьен.

— Я прежде очень любила цветы,— сказала, вздохнув,
больная,— и он меня баловал... Господин де Салиньи меня
баловал, даря мне все самые красивые, какие только нахо-
дил... Но теперь они мне ни к чему... Они слишком сильно
пахнут... Вы бы взяли этот букет; он не рассердится, если я
вам его отдам

— Нет, моя дорогая; вам приятно смотреть на эти цве-
ты,— отвечала г-жа де Пьен уже более мягко, потому что
ее тронул глубоко печальный голос бедной Арсены.— Я
возьму те, которые пахнут; оставьте себе камелии.

— Нет. Я терпеть не могу камелий... Они напоминают
мне единственную ссору, которая у нас вышла... когда я
была с ним

- Перестаньте думать об этих безумствах, дорогое мое
дитя.

— Как-то раз,— продолжала Арсена, внимательно
глядя на г-жу де Пьен,— как-то раз я увидела у него в ком-
нате красивую камелию в стакане с водой. Я хотела взять,
но он не позволил. Он даже не дал мне дотронуться. Я за-
упрямилась, наговорила ему глупостей. Он взял ее, запер
в шкаф и положил ключ в карман. Я взбесилась и даже
разбила ему фарфоровую вазу, которую он очень любил.
Ничего не помогло. Я поняла, что ему ее дала порядочная
женщина. Я так и не узнала, откуда у него эта камелия.

Говоря это, Арсена не сводила с г-жи де Пьен присталь-
ного и почти злого взгляда, и та невольно потупила глаза.
Наступило довольно долгое молчание, нарушаемое только
сдавленным дыханием больной. Г-жа де Пьен смутно
вспомнила один случай с камелией. Однажды за обедом у
г-жи Обре Макс ей сказал, что его тетушка поздравила его
сегодня с именинами, и попросил ее тоже подарить ему бу-
кет. Она, смеясь, вынула из волос камелию и дала ему. Но
как такой ничтожный случай мог сохраниться у нее в памя-
ти? Г-жа де Пьен не могла себе этого объяснить. Это ее
почти пугало. Не успело рассеяться ее как бы смущение пе-
ред самой собой, как вошел Макс, и она почувствовала,
что краснеет.

— Спасибо за цветы,— сказала Арсена,— но мне от
них нехорошо... Они не пропадут; я их подарила госпоже
де Пьен. Не заставляйте меня говорить, мне запрещено.
Не почитаете ли вы что-нибудь?

Макс сел и стал читать. На этот раз, кажется, никто не
слушал: каждый, в том числе и чтец, следил за ходом соб-
ственных мыслей.

Вставая, чтобы уходить, г-жа де Пьен оставила букет
на столе, но Арсена указала ей на ее забывчивость, и она
принуждена была его взять, недовольная тем, что почему-
то не согласилась сразу же принять этот пустяк. «Что в
этом может быть дурного?»— думала она. Но дурно было
уже то, что она задавала себе этот простой вопрос.

Макс, хоть его об этом и не просили, зашел к ней.

Они сели и, не глядя друг на друга, так долго молчали,
что им стало неловко.

- Я очень жалею эту бедную девушку,— сказала на-
конец г-жа де Пьен.— Надежды, по-видимому, больше нет.

— Вы видели доктора?— спросил Макс.— Что он гово-
рит?

Г-жа де Пьен покачала головой.

— Ей немного дней осталось жить на свете. Сегодня ут-
ром ее причастили.

— На нее больно было глядеть,— сказал Макс, подхо-
дя к окну, вероятно, чтобы скрыть волнение.

— Конечно, тяжело умирать в ее годы,— медленно
продолжала г-жа де Пьен.— Но если бы она жила доль-
ше,— почем знать, не было ли бы это для нее несчастьем?..
Спасая ее от отчаянной смерти, провидение хотело дать ей
время раскаяться... Это великая милость, всю цену которой
она теперь сама сознает. Аббат Дюбиньон очень доволен
ею, ее не надо так уж жалеть, Макс!

— Не знаю, нужно ли жалеть тех, кто умирает моло-
дым...— ответил он немного резко.— Я сам хотел бы уме-
реть молодым, но мне больно видеть, как она страдает.

— Телесные страдания часто бывают полезны для ду-
ши,.,

Макс ничего не ответил и сел в дальнем конце комна-
ты, в темном углу, полускрытом тяжелыми портьерами.
Г-жа де Пьен работала или делала вид, что работает, ус-
тремив глаза на вышивание; но она ощущала взгляд Мак-
са, словно бременящую ее тяжесть. Ей казалось, что этот
взгляд, которого она пыталась избежать, скользил по ее
рукам, по ее плечам, по ее лбу. Ей чудилось, что он оста-
новился на ее ноге, и она поспешно спрятала ее под платье
Быть может, есть доля истины в том, что говорят о магне-
тическом флюиде, сударыня.

— Вы знакомы с адмиралом де Риньи?— спросил
вдруг Макс.

— Да, немного.

— Я, может быть, попрошу вас об одной услуге... о ре-
комендательном письме к нему...

— Цля кого это?

— В последние дни я строил разные проекты,— про-
должал он с деланной веселостью.— Я стараюсь обратить-
ся к вере и хотел бы совершить какой-нибудь истинно хрис-
тианский поступок, но не знаю, как за это взяться...

Г-жа де Пьен бросила на него строгий взгляд.

— Вот на чем я остановился,— продолжал он.— Я
очень жалею, что не обучался строю, но это можно навер-
стать. Пока же я не так уж плохо владею ружьем... и, как я
имел честь вам сказать, чувствую необыкновенное жела-
ние отправиться в Грецию и постараться убить там какого-
нибудь турка во славу креста.

— В Грецию!— воскликнула г-жа де Пьен, роняя клу-
бок.

— В Грецию. Тут я ничего не делаю, мне скучно, я ни на
что не гожусь, не приношу никакой пользы, нет никого на
свете, кому бы я мог понадобиться. Почему бы мне не от-
правиться пожинать лавры и. сложить голову за правое де-
ло? К тому же я не вижу для себя другого способа достиг-
нуть славы или увековечить свое имя, а этого я очень хочу.
Представьте себе, какая будет честь для меня, когда в га-
зете прочтут: «Нам сообщают из Триполицы, что господин
Макс де Салиньи, молодой филэллин, подававший самые
блестящие надежды»,— ведь можно же это сказать в газе-
те,—«подававший самые блестящие надежды, пал жерт-
вой своей пламенной преданности святому делу веры и сво-
боды. Свирепый Куршид-паша до такой степени забыл
приличия, что велел отрубить ему голову...» Она у меня как
раз не в порядке, по мнению всех, не правда ли?

И он засмеялся деланным смехом.

— Вы это серьезно говорите, Макс? Вы хотите ехать
в Грецию?

— Совершенно серьезно; но только я постараюсь, что-
бы мой некролог появился как можно позже.

— Что бы вы стали делать в Греции? Солдат у греков
достаточно... Вы были бы отличным солдатом, я уверена,
но...

— Великолепным гренадером, пяти с половиной фу-
тов! — воскликнул он, вставая с места.— Греки были бы
чересчур разборчивы, если бы отказались от такого ново-
бранца. Кроме шуток,— продолжал он, опускаясь в крес-
ло,— кажется, это лучшее, что я могу придумать. В Пари-
же я не могу оставаться (он произнес это с какой-то поры-
вистостью): здесь я несчастен, здесь я наделал бы тысячу
глупостей... У меня нет сил сопротивляться... Но мы еще
поговорим об этом; я не сейчас еще еду... но я уеду... О да,
так надо; я дал себе честное слово. Вы знаете, я уже третий
день учусь по-гречески. «Зои му, сас агапо». Не правда ли,
какой замечательно красивый язык?

Г-жа де Пьен читала лорда Байрона и вспомнила эту
греческую фразу, рефрен одного из его мелких стихотворе-
ний. Перевод, как вам известно, дан в примечании, а имен-
но: «Жизнь моя, я вас люблю.— Это тамошний любезный
способ выражаться». Г-жа де Пьен сердилась на свою хо-
рошую память; она не стала спрашивать, что значат эти
греческие слова, и только боялась, как бы по лицу не было
заметно, что она поняла. Макс подошел к роялю, и его
пальцы, как бы случайно упав на клавиши, подобрали не-
сколько печальных аккордов. Вдруг он взялся за шляпу и,
обернувшись к г-же де Пьен, спросил ее, собирается ли она
быть вечером у г-жи Дарсене.

— Возможно, что буду,— ответила она неуверенно.

Он пожал ей руку и тотчас же ушел, оставив ее во влас-
ти смятения, какого она никогда еще не испытывала.

Все ее мысли были смутны и сменялись с такой быст-
ротой, что ни на одной из них она не успевала остановить-
ся. Это напоминало вереницу картин, которые появляются
и исчезают в окне вагона, мчащегося по железной дороге.
Но подобно тому как среди самого стремительного бега, ну
различая подробностей, глаз все же схватывает общий ха-
рактер проносящейся местности, так и посреди хаоса осаж-
давших ее мыслей г-жа де Пьен испытывала чувство стра-
ха, и ей казалось, будто она скользит по крутому склону
среди ужасных пропастей. В том, что Макс ее любит, для
нее не могло быть сомнения. Эта любовь (она говорила: эта
привязанность) возникла уже давно, но до сих пор она ни-
сколько не тревожила г-жу де Пьен. Между такой ве-
рующей женщиной, как она, и таким вольнодумцем, как
Макс, возвышалась неодолимая преграда, за которой
прежде она считала себя в безопасности. Хоть ей было и
приятно и лестно сознавать, что она внушает серьезное
чувство такому легкомысленному человеку, каким, по ее
мнению, был Макс, она никогда не думала, что эта привя-
занность может когда-нибудь нарушить ее покой. Теперь
же, когда повеса исправился, она начинала его бояться.
Его обращение, которое она приписывала себе, грозило
стать для нее и для него причиной горя и мучений. Време-
нами она старалась убедить себя, что опасности, которые
ей чудятся, ни на чем, собственно говоря, не основаны. Это
внезапное решение уехать, новая манера держать себя, ко-
торую она замечала в г-не де Салиньи, могли в конце кон-
цов объясняться его все еще не угасшей любовью к Арсене
Гийо; но странное дело: такая мысль казалась ей нестер-
пимее всякой другой, и она испытывала почти что облегче-
ние, доказывая себе ее неправдоподобие.

Г-жа де Пьен провела весь вечер, создавая себе призра-
ки, разрушая их, воссоздавая снова. Она решила не ехать к
г-же Дарсене и для большей верности отпустила кучера и
собралась лечь рано; но, приняв это мужественное реше-
ние и видя, что отменить его уже нельзя, она тотчас же
изобразила его себе как недостойную слабость и раская-
лась в нем. Больше всего она боялась, как бы Макс не до-
гадался, чем оно вызвано; а так как она не могла скрыть
от самой себя истинной причины, по которой она остава-
лась дома, то кончила тем, что осудила себя, потому что
самое ее беспокойство относительно г-на де Салиньи каза-
лось ей преступлением. Она долго молилась, но от этого ей
не стало легче. Не знаю, в котором часу ей наконец уда-
лось уснуть; во всяком случае, когда она проснулась, ее
мысли были так же смутны, как и накануне, и она была
так же далека от какого бы то ни было решения.
За завтраком — ибо, сударыня, мы завтракаем всегда,
в особенности если мы накануне плохо пообедали,— она
прочла в газете, что какой-то паша разгромил какой-то
город в Румелии. Женщины и дети были перебиты, не-
сколько филэллинов пали с оружием в руках или были не-
медленно замучены ужасными пытками. Эта газетная за-
метка не способствовала тому, чтобы г-жа де Пьен нашла
привлекательным задуманное Максом путешествие в Гре-
цию. Пока она грустно думала о прочитанном, ей подали
от него письмо. Накануне вечером он очень скучал у г-жи
Дерсене; обеспокоенный тем, что г-жи де Пьен там не было,
он писал ей, чтобы узнать о ее здоровье и спросить, в кото-
ром часу ему следует явиться к Арсене Гийо. У г-жи де
Пьен не хватило духу писать ответ, она велела сказать,
что будет в обычное время. Потом ей пришло в голову, не
сходить ли ей сейчас же, чтобы не встречаться там с Мак-
сом; но, подумав, она решила, что это было бы ребяческой
и постыдной ложью, хуже даже, чем ее вчерашнее малоду-
шие. Поэтому она вооружилась мужеством, горячо помо-
лилась и, когда настало время, вышла из дому и твердым
шагом поднялась в комнату Арсены.

Глава третья

Она нашла бедную девушку в самом жалком состоя-
нии. Было ясно, что недалек ее последний час и за день бо-
лезнь страшно шагнула вперед. Ее дыхание превратилось в
мучительный хрип, и г-же де Пьен сказали, что утром она
несколько раз бредила и что доктор не думает, чтобы она
могла дотянуть до завтра. Арсена все-таки узнала свою
покровительницу и поблагодарила ее за то, что она
пришла.

— Вам уже не надо будет взбираться по нашей лестни-
це,— сказала сна ей угасшим голосом.

Каждое слово стоило ей, по-видимому, тягостного на-
пряжения и истощало остатки ее сил. Чтобы расслышать,
что она говорит, приходилось наклоняться к ее посте-
ли. Г-жа де Пьен взяла ее за руку, и та оказалась уже хо-
лодной и словно неживой.

Вскоре пришел Макс и молча подошел к постели уми-
рающей. Она слегка кивнула ему головой и, видя, что он
принес какую-то книгу в футляре, тихо прошептала:
— Вы сегодня не читайте.

Г-жа де Пьен бросила взгляд на то, что Арсена приня-
ла за книгу; это была карта Греции в переплете, которую
он купил по дороге.

Аббат Дюбиньон, с утра находившийся возле Арсены,
видя, с какой быстротой тают силы болящей, решил упо-
требить с пользой для ее души немногие оставшиеся мгно-
вения. Он отстранил Макса и г-жу де Пьен и, склонясь
над ложем страданий, обратился к несчастной девушке с
торжественными и утешающими словами, которые религия
приурочивает к таким мгновениям. Г-жа де Пьен молилась
на коленях в углу, а Макс, стоя у окна, казалось, обратился
в изваяние.

— Вы прощаете всем, кто вас обидел, дочь моя?—
сказал священник взволнованным голосом.

— Да!.. Пусть они будут счастливы!— отвечала уми-
рающая, делая усилие, чтобы ее было слышно.

— Положитесь же на милосердие божие, дочь моя!—
произнес аббат.— Раскаяние отверзает небесные врата.

Еще несколько минут аббат продолжал свои увещания,
потом умолк, не зная, не труп ли уже перед ним. Г-жа де
Пьен тихо встала с колен, и все некоторое время стояли
не шевелясь, тревожно всматриваясь в посиневшее лицо
Арсены. Ее глаза были закрыты. Все затаили дыхание,
словно боялись смутить ужасный сон, быть может уже ох-
вативший ее, и в комнате отчетливо раздавалось слабое
тиканье часов, лежавших на ночном столике.

— Кончилась бедная барышня!— сказала наконец си-
делка, поднося к губам Арсены свою табакерку.— Види-
те, стекло не затуманилось. Она умерла!

— Бедняжка!— воскликнул Макс, очнувшись от оце-
пенения, в которое он, казалось, был погружен.— Какую
радость знала она в жизни?

Вдруг, словно воскреснув при звуке его голоса, Арсена
открыла глаза.

— Я любила!— глухо прошептала она.

Она шевелила пальцами и словно хотела протянуть ру-
ки. Макс и г-жа де Пьен подошли, и каждый взял ее за
одну руку.

— Я любила,— повторила она с грустной улыбкой.

То были последние ее слова. Макс и г-жа де Пьен
долго не выпускали ее ледяных рук, не смея поднять
глаз...
Глава четвертая

Итак, сударыня, вы мне говорите, что мой рассказ
окончен, и не желаете слушать дальше. Я полагал, что вам
захочется узнать, уехал ли г-н де Салиньи в Грецию или
нет; было ли... но уже поздно, и с вас довольно. Как угод-
но. Но по крайней мере воздержитесь от опрометчивых
суждений; я утверждаю, что не сказал ничего такого, что
давало бы вам на них право. А главное, не сомневай-
тесь в правдивости моего рассказа. Вы сомневаетесь?
Сходите на Пер-Лашез: в двадцати шагах по левую руку
от могилы генерала Фуа вы увидите совсем простую ка-
менную плиту, всегда окруженную свежими цветами. На
камне вы можете прочесть имя моей героини, вырезанное
крупными буквами: Арсена Гийо, а наклонившись над
этой могилой, вы различите, если только дождь не распо-
рядился уже по-своему, строчку карандашом, выведенную
очень тонким почерком:

Бедная Арсена! Она молится за нас.
Оноре де Бэльзак

НАСТОЙЧИ1,ОСТЬ
ЛЮБВИ

О начале тринадцатого
века по рождестве нашего
божественного спасителя,
или около того, в городе
Париже произошла любов-
ная история, которой немало
дивились все горожане,
равно как и королевский
двор. Что касается лиц ду-
ховного звания, которые
сохранили нам память об
этом приключении, то из
последующего вы узнаете,
какое участие приняли они
в оном деле.

Героем нашей истории
был уроженец города Тура.
Простолюдины называли его
попросту туренцем, ибо ро-
дился он в нашей пре-
светлой Турени, настоящее
же его имя было Ансо.
На старости лет добрый
наш туренец воротился в
свой родной край и стал
мэром города Сен-Мартен,
если верить летописям го-
рода и аббатства, то в Па-
риже был он славным масте-
ром золотобитного дела.
Итак, в ранней молодости
Ансо благодаря великой
своей иестности, трудолю-
бию и иным качествам
сделался гражданином го-
рода Парижа и, подданным
короля, покровительство коего он купил, как то часто
водилось в те времена. Рядом с церковью Сен-Ле, на
улице Сен-Дени, был у него свой дом, который он постро-
ил беспошлинно, и туда приходили в его мастерскую мно-
гие горожане, привлеченные его прекрасными изделиями.
Хотя мастер и был туренец и сил его хватило бы на дво-
их, поведением он отличался примерным. Жил он как ис-
тинный святой, несмотря на все соблазны большого горо-
да, и даже в цветущую пору молодости ни разу не пере-
ступил порога парижских вертепов. Многие скажут, что
это, мол, превышает понимание человеческое, которое
господь бог даровал нам, дабы могли мы воспринять ве-
ру, поддерживаемую таинствами святой религии; посему
является необходимым разобраться получше в причи-
нах целомудрия нашего ювелира. И прежде всего прими-
те во внимание, что пришел он в Париж пешком, по сви-
детельству старожилов, был беднее Иова и в отличие от
прочих туренцев, которые, возгоревшись, тут же гаснут,
обладал железным характером и в настойчивости не ус-
тупал монаху, решившему отомстить недругу. Будучи
подмастерьем, трудился он с превеликим усердием, став
мастером, трудолюбие свое умножил, всюду перенимать
старался новые приемы ремесла своего, сам придумывал
способы поискуснее и на пути исканий набрел на мно-
гие открытия. Еженощно запоздалые прохожие, ночной
дозор или же бездомные бродяги видели в окне его мас-
терской тихое сияние лампы и самого неутомимого мас-
тера, который стучал своим молотком, точил, подпиливал,
резал, гнул, вытачивал, долбил, со своим подмастерьем,
держа двери мастерской на запоре, а слух отверстым.
Нужда породила труд, труд породил высокое знание,
знание породило богатство. Слушайте же вы, о дети
Каина, вы, пожиратели червонцев, зря жизнь прожигаю-
щие! Если даже и случалось нашему мастеру заго-
раться смутными желаниями, кои нет-нет да и начнут
терзать бедного одинокого человека, когда дьявола уже
трудно отогнать крестным знамением,— туренец с сугу-
бым усердием стучал своим молоточком по металлу и,
укрощая мыслью духов соблазна, принимался творить
прелестные, изящные, тончайшие выточенные фигурки
из золота и серебра, тем самым успокаивая бурлившую
в жилах кровь. Прибавьте к этому, что туренец был че-
ловек простой и самых бесхитростных понятий. Во-пер-
вых, он боялся бога, потом воров, еще больше вельмож,
но пуще всего опасался всяческих передряг и беспокойств.
Хоть имел он две руки, но более одного дела зараз
никогда не делал. Говорил он скромно, как невеста перед
венцом. И хотя духовные пастыри, военные люди и про-
чие видные особы отнюдь не считали его человеком уче-
ным, он превосходно знал свой родной язык, любил и
умел поговорить. Со временем парижане научили его ид-
ти своей дорогой и не бегать по чужим делам, по одежке
протягивать ножкн, самому не должать и соседу взаймы
не давать, держать ухо востро, не позволять очки себе
втирать, не болтать о том, что делаешь, слово свое
всегда держать крепко, зря даже воды не выливать,
не быть беспамятным, будто муха, никому не доверять
ни своих забот, ни своего кошелька, по сторонам не зе-
вать, а изделия свои продавать дороже, чем самому обхо-
дится. Сии правила житейской мудрости помогли ему
набраться опыта столько, сколько необходимо, чтобы
честно торговать себе на пользу. Что он и делал, никого
не обижая. Видя, как живет мэтр Ансо, многие говори-
ли: «Хотел бы я быть на его месте, черт возьми! Даже
если б для того пришлось мне целый век месить париж-
скую грязь». Иной вот этак не прочь стать королем
Франции! А ты вот сначала имей такие руки, как у того
золотобита были — крепкие, жилистые, волосатые и с
такой могучей хваткой, что когда он сжимал кулаки,
то самый сильный подмастерье не мог бы и клещами их
разжать. Ясно, что если такой молодец захочет что
удержать, то уж оного не выпустит. Зубами своими
туренец железо мог разжевать, желудок его мог то желе-
зо принять, пропустить, кишечник — переварить и вы-
бросить из себя, ничего в пути не повредив. На пле-
чи туренцу можно было бы взвалить земной шар, как то
случилось с тем вельможей языческого мира, коему эта
забота была некогда поручена, и лишь Иисус Христос
своим появлением вовремя его от сей службы избавил.
Правду сказать, туренец был из тех людей, которые соз-
даны как бы одним ударом, из одного куска вытесаны,
а такие всегда превосходят тех, за которых принимаются
по нескольку раз. Этих приходится подправлять, и нику-
да они не годны со своими заплатками. Одним словом,
мэтр Ансо был мужчина крепкого закала, сущий лев, а
из-под бровей его смотрели такие глаза, что от взгляда
их могло бы и золото расплавиться, если пламени не
хватит в горн&г но взор его был подернут некой прозрач-
ной влагой по воле того, кто всему знает меру, и она
охлаждала великий пыл туренца, а иначе он испепелил
бы все кругом. Ну скажите, чем плох был наш туре-
нец?

Ознакомившись с добродетелями золотобита, иной
спросит, почему же наш мастер остался одиноким,
как улитка, когда природные свойства его могли быть
оценены всякими и всякой. Но знают ли упрямые кри-
тики, что есть в мире любовь? Нет, наверняка не знают...
Влюбленному положено куда-то идти, откуда-то возвра-
щаться, слушать, подстерегать, молчать, говорить, то
съежиться, то развернуться, то расти, то сократиться
и совсем невидимому стать, угождать, музицировать, ка-
яться, таскаться к черту на рога, лезть из кожи вон,
птичье молоко добывать, в ступе воду толочь, вздыхать
при луне, ласкать ее кошечку и собачку, дружить с ее
друзьями, осведомляться о коликах и ревматизмах ее те-
тушки и заверять старуху: «У вас отменный вид, да вы
нас всех переживете!» А там пронюхать, что нравится
родне, не наступать никому на ноги, не бить посуды, до-
ставать луну с неба, переливать из пустого в порожнее,
молоть вздор, лезть в огонь и в воду и, восхищаясь наря-
дами своей возлюбленной, восклицать: «Чудо как краси-
во!» или: «Ах, мадам, как вы прекрасны в сем наряде,
честное слово!» И повторять это на тысячи ладов. Само-
му напомадиться и расфрантиться, как придворному ка-
валеру. Шутить метко и остро, со смехом претерпевать
все страдания, причиняемые дьяволом. Душить в себе свой
гнев, обуздывать свой нрав, следовать за божьим пер-
стом и чертовым хвостом. Одаривать мать, одаривать
кузину, одаривать служанку, ходить с утра до ночи с
самой умильной миной, а ведь известно, что особам жен-
ского пола угодить трудно,— вильнут хвостом и про-
щай — даже не объяснят, чем вы их прогневили. А в
конце концов человек, влюбившись в самое кроткое соз-
дание, сотворенное всевышним под хорошую руку, может
и красноречием ее поразить, и прыгать вкруг нее бло-
хой, и вертеться волчком, и музыкой ее услаждать, не
хуже чем царь Давид, через тысячу адских мук пройти,
построить в ее честь целую сотню всяких чертовых ко-
лонн коринфийского лада, и все-таки, если не угодит ей
в чем-то самом сокровенном,— а ведь она и сама толком
не знает, чего ей надо, зато с возлюбленного требует,
чтобы он это знал,— она убежит от него, как от про-
казы. Она в своем праве — ничего тут не поделаешь.
Иные мхжчины при таких обстоятельствах мрачнеют,
злобствуют, с ума сходят, так что и представить нельзя.
А некоторые даже лишают себя жизни из-за юбки. Этим
мужчина и отличается от животного, ибо никогда живот-
ное не спятит от несчастной любви. Вот вам неопровер-
жимое доказательство того, что у скотов нет души. Итак,
влюбленный должен быть и на все руки мастер: он и фо-
кусник, и вояка, и шарлатан, и балагур, вельможа, шут,
король, бездельник, монах, простак, кутила, лгун, хва-
стунТТдоносчик, пустомеля, вертопрах, волокита, мот, глу-
пец, юродивый; от таких дел отказался Иисус, и, подра-
жая ему, пренебрегают любовью люди благоразумные.
Предаваясь этому занятию, уважающие себя мужчины
прежде всего вынуждены тратить: время, жизнь, кровь,
заветные слова, не считая сердца, души, мозга, до коего
бабы жадны превыше меры. И когда они болтают меж
собой без умолку, то говорят друг другу: «Если муж-
чина не отдал мне всего, что имеет, значит, он мне ни-
чего не дал». А бывают и такие гримасницы, что нахму-
рят бровки и еще недовольны, что ее возлюбленный ради
нее расшибся в лепешку: «Что за пустяки, плохо стара-
ется!» А все потому, что женщины ненасытны, тиранки и
самодурки, все им мало... Закон этот был, есть и будет в
силе в городе Париже, где младенцам женского пола
при крещении перепадает куда больше соли, нежели
в- каком-либо другом месте земного шара. Потому они в
Париже и лукавы от самого рождения.

А мэтр Ансо у своей плавильной печи плавил сереб-
ро, чеканил золото, но никак не мог достаточно возго-
реться сердцем, чтобы засверкали в нем фантастические
узоры любви, не мог он разукрасить ее, отразиться в ней
и разыграться в затейливых выдумках, ибо нигде не на-
ходил себе живой модели! Само собой разумеется, что в
Париже девственницы не падают ни с того ни с сего в
объятия мужчин, равно как не сыплются нам с неба жа-
реные куропатки. Пусть даже мужчины будут королев-
скими золотобитами, а наш туренец, как уже ранее было
сказано, сверх того имел и другое преимущество —
целомудрие. Однако мэтр Ансо не мог не видеть всех
прелестей, коими столь щедро одарила природа иных вы-
сокородных дам и буржуазок, покупавших у него драго-
ценности. И часто, наслушавшись веселой болтовни поку-
пательниц, кои улещали его, заигрывали с ним, желая
добиться какой-нибудь уступки, шел он домой мечта-
тельный, как поэт, тоскующий, подобно кукушке без гнез-
да! И говорил про себя: «Пора мне обзавестись женой,
она станет подметать жилье, готовить обед, следить за
бельем, штопать, станет распевать веселые песенки, будет
мучить меня, заставляя исполнять ее прихоти, скажет
мне, как все они говорят своим мужьям, когда им при-
глянулась какая-нибудь безделушка: «Глянь, миленький
мой, на эту вещицу — разве не прелесть?!» И всякий со-
сед сразу будет узнавать мою жену и думать про меня:
«Вот счастливец!» Затем — все в мыслях — он устраивал
свадьбу, ласкал и лелеял свою женушку, рядил ее в
роскошные платья, дарил ей золотую цепь, любил ее
всю, с головы до ног, предоставляя ее усмотрению все
хозяйство, за исключением личных своих сбережений.
Поместит он ее в свою спальню наверху. Там хорошие,
застекленные рамы, на полу циновки, стены обиты шпа-
лерами; в комнате он поставит великолепный шкаф и
кровать необъятной ширины, с витыми колонками и шел-
ковым пологом лимонного цвета, купит прекрасные зер-
кала. И к дверям своего дома наш ювелир подходил,
имея уже десяток ребят от воображаемой жены. Но жена
и дети исчезали от постукивания молотка, и Ансо, сам
того не замечая, превращал создания своей тоскующей
мысли в причудливые рисунки, а любовные мечты вопло-
щал в диковинные безделки, весьма одобряемые покупа-
телями, которые и не подозревали, сколько жен и детей
таится в его творениях. И чем больше наш мастер прояв-
лял свой талант, тем глубже замыкался в себе. Не сжаль-
ся тогда над ним господь бог, он покинул бы сей мир, так
и не изведав любви, но познал бы ее в мире ином, где
любовь, не зная тлена, сияет вечно, как тому учит досто-
почтенный Платон — человек высоких качеств, но, не
будучи христианином, заблуждавшийся. Увы, предварять
свое повествование различными рассуждениями — зна-
чит допускать излишние отступления и ненужные толко-
вания, каковыми маловеры принуждают нас укрывать
свою сказку, как кутают младенца в пеленки, тогда
как младенцам куда больше пристало бегать нагишом.
Да поставит сатана любителям болтовни три клистира
своими раскаленными вилами. А теперь приступим к рас-
сказу без обиняков.

Итак, вот что случилось с мэтром Ансо на сорок пер-
вом году его жизни. В один прекрасный день, прогу-
ливаясь по левому берегу Сены, он, погрузившись в раз-
мышления о браке, не заметил, как добрел до поля,
впоследствии получившего наименование Причетникова
поля и входившего во владения аббатства Сен-Жермен, а
не в университетские владения. Идя своей дорогой, туре-
нец оказался посреди лужка, где ему повстречалась бед-
но одетая девушка, которая, приняв Ансо по виду за
знатного горожанина, поклонилась ему, промолвив:
«Спаси вас господь, монсеньор!» И в девичьем ее го-
лоске прозвучала столь приветливая доброта, что ювелир
восхитился сей небесной мелодией, и зародилась в нем
любовь к этой девушке, чему все способствовало в ту
пору, особенно же мысль о браке, не дававшая ему
покоя. Но, раздумывая таким образом, он все же про-
шел мимо девушки, не смея повернуть обратно, ибо
был робок, как стыдливая девственница, готовая скорее
повеситься на своем поясе, чем развязать его, удоволь-
ствия своего ради. И вот когда мэтр Ансо оказался
на расстоянии выстрела от девицы, он справедливо рас-
судил, что человек, принятый еще десять лет тому назад
в цех золотых дел мастеров, ставший зажиточным горо-
жанином Парижа и прошедший добрую половину жиз-
ненного пути, имеет право заглянуть женщине в лицо,
тем паче если воображение его не на шутку разыгралось.
Итак, он круто повернул, пошел навстречу девушке и
осмелился взглянуть на нее... Она тянула за обрывок ве-
ревки тощую свою коровенку, а та щипала траву у са-
мого края придорожной канавы.

— А, милочка,— спросил он,— вы, наверно, очень
бедны, раз руки ваши не знают отдыха в воскресный
день. Разве вы не боитесь попасть в тюрьму?

— Господин мой,— отвечала девушка, опустив гла-
за,— мне нечего бояться, потому что я принадлежу аб-
батству. Милостивый аббат разрешает нам выгонять ко-
рову после вечерни.

— Корова, видно, вам дороже спасения души?

— Вы правы, господин мой, корова эта — единствен-
ная наша поилица и кормилица.

— Дивлюсь, дитя мее, видя вас в такой нищете! В
этих лохмотьях... в изношенном тряпье, среди поля, бо-
сая даже в воскресенье, меж тем как вы обладаете
большими сокровищами, чем можно их узреть, обойдя все
владения аббатства. Наверно, горожане преследуют вас
и досаждают вам своей любовью?

— Ничуть, господин мой. Ведь я принадлежу аббат-
ству,— повторила девушка и показала ювелиру обруч
на левой руке; подобный обруч одевается скоту, пасу-
щемуся в поле, только у девушки был он без колоколь-
чика.

Красавица взглянула на мастера, и глаза ее выра-
жали такое отчаяние, что он остановился, потрясенный.
Известно, что сильная сердечная скорбь передается от
сердца к сердцу через глаза.

— А что это? — спросил он, решив все узнать от нее
самой, и тронул обруч. Хотя на том обруче было изобра-
жение герба аббатства, притом довольно выпуклое, у
ювелира не было желания рассматривать его.

— Господин мой, я дочь крепостного раба, а потому
всякий, кто женился бы на мне, даже горожанин Па-
рижа,— тоже станет рабом. Все равно он будет принад-
лежать аббатству душой и телом. Если бы человек тот
сочетался со мною, не женясь, то и тут дети счита-
лись бы за аббатством. Вот почему я оставлена всеми,
брошена, как скотина в поле. Но особенно мне обидно,
что, по желанию приора аббатства, и в тот час, когда ему
заблагорассудится, меня сведут с таким же крепостным
человеком, как и я. И будь я даже не столь безобразна,
как сейчас, и полюби меня кто-нибудь всей душой, все
равно, увидев на мне вот этот обруч, он убежит прочь,
как от черной чумы.

И сказав так, девушка потянула за веревку свою ко-
рову.

— Сколько вам лет? — спросил ювелир.

— Не знаю, господин мой, но у нашего владельца,
монсеньора приора, есть запись.

Столь жестокая доля растрогала нашего мастера, то-
же немало вкусившего от горького хлеба нищеты. Он
шел рядышком с девицей, и так дошли они в глубоком
молчанье до ручья. Ювелир любовался прекрасным че-
лом девушки, ее крепкими руками, величавой осанкой,
смотрел на ее запыленные ноги, будто изваянные для
статуи девы Марии. Тонкие, .нежные ее черты восхища-
ли его,— ему казалось, что перед ним живой портрет
святой Женевьевы, покровительницы Парижа и крестьян-
ских девушек. Заметьте себе, что наш девственник,
чистый сердцем и помыслами, угадывал прелести бело-
снежной груди, которые девица прятала с очарователь-
ной стыдливостью под грубым платком, и они возбужда-
ли его жажду, как в жаркий день соблазняет школь-
ника наливное яблочко

И то сказать, все, что доступно было его взорам,
свидетельствовало, что девица эта — чистое сокровище,
как и все, впрочем, чем владеют монахи. И чем строже
был запрет касаться сего цветка, тем сильнее Ансо то-
мился любовью, и сердце его стучало так сильно, что
он слышал его биение.

— У вас отличная корова,— промолвил он.

— Не угодно ли молочка? — ответила крестьянка.—
Нынче май жаркий выдался, а до города далеко.

И впрямь небо было синее, без единого облачка, и
дышало жаром, как плавильная печь. Все кругом сверка-
ло молодостью — листва, воздух, девушки, юноши. Все
пылало, зеленело, благоухало. Простодушное приглаше-
ние, сделанное без всякого расчета, ибо никаким золо-
том не оплатить несказанное очарование доброго слова
и скромного взгляда, обращенного на него девицей, рас-
трогало мастера, он пожелал видеть эту рабу королевой
и весь Париж у ног ее.

— О нет, милочка, я не хочу молока, я жажду вас и
хотел бы иметь разрешение вас выкупить.

— Это невозможно. Видно, до самой смерти я буду
принадлежать аббатству. Вот уже много лет мы живем
здесь, и деды жили, и внуки здесь будут жить. Подобно
несчастным моим предкам, мне суждено жить рабой на
земле аббатства, тоже и детям моим, ибо сам монсеньор
приор заботится о том, чтоб у нас, крепостных, было по-
томство.

— Как! — воскликнул туренец.— Неужели не нашел-
ся молодец, который посмел бы ради ваших чудесных
глаз купить вам свободу, как я купил себе свободу у
короля?

— Воля стоит слишком дорого, и потому те, кому
я приглянусь, уходят так же быстро, как и появля-
ются.
- И вы не подумали бежать отсюда с возлюбленным,
умчавшись с ним на добром скакуне?

— О мессир, если меня поймают, то уж наверняка по-
весят, а мой милый, будь он даже дворянин, потерял
бы все свои поместья, не считая прочего. Не стою я та-
ких жертв, ведь у аббатства длинные руки, и убежать
отсюда никакой прыти не хватит. Вот так я и живу в пол-
ном послушании господу, знать, такая уж моя судьба.

— А что делает ваш отец?

— Он работает на винограднике аббатства.

— А мать?

— Стирает.

— А как вас зовут?

— У меня нет имени, дорогой мой господин. Отца
моего крестили Этьеном, мою мать зовут Этьенна, а
я Тьенетта, к вашим услугам.

— Милочка моя,— воскликнул мэтр Ансо.— Никогда
в жизни ни одна женщина не нравилась мне так, как
вы нравитесь мне, и я верю, что велики сокровища ва-
шего сердца. И по той причине, что вы предстали предо
мной в тот самый миг, когда я твердо решил избрать себе
подругу жизни, я вижу в том указание небес. Ежели я
вам не противен, то прошу считать меня вашим истинным
другом.

Тут девушка вновь опустила глаза. Слова свои ту-
ренец произнес столь убежденным голосом, столь проник-
новенно, что Тьенетта залилась слезами.

— Нет, господин,— отвечала она, Зя стану причиной
тысячи ваших огорчений и виновницей вашего несчастья.
Для бедной подневольной служанки достаточно несколь-
ких ласковых слов.

— О, вы еще не знаете, дитя мое, с кем вы имеете
дело!

Туренец перекрестился и, сложив руки, сказал:

— Даю обет святому Элуа, покровителю всех ювели-
ров, отлить две ниши из чистого серебра и самой тонкой
работы и разукрасить их со всем доступным мне искус-
ством. Одну нишу я предназначаю пресвятой госпоже на-
шей богородице, в знак благодарности за освобождение
моей бесценной супруги, другую нишу — вышеназванному
моему покровителю, когда я добьюсь успеха в старании
моем освободить Тьенетту, крепостную девицу, здесь
стоящую, ради чего я испрашиваю его святого заступни-
чества. Кроме того, клянусь  спасением души моей на-
стойчиво, не теряя духа, добиваться успеха в оном деле,
на которое я не пожалею ничего и не успокоюсь до самой
своей смерти. Я знаю, бог меня услышит... А вы, ми-
лая? — сказал он, повернувшись к девушке.

— Господин, помогите, у меня корова убежала! —
воскликнула Тьенетта, обливаясь горючими слезами и
падая к ногам своего друга.— Я буду любить вас по
гроб жизни, но откажитесь от вашего обета.

— Пойдем ловить корову,— ответил мэтр Ансо, под-
нимая девушку с колен, но еще не смея ее поцеловать,
хотя она была к тому расположена.

— Меня за это прибьют,— промолвила она.

И вот золотых дел мастер пустился вдогонку за про-
клятой коровой, которую нимало не трогали любовные
излияния. Но вскоре туренец схватил норовистую ско-
тину за рога и крепко держал ее. Еще немного, и он под-
бросил бы ее на воздух, как соломинку.

— Прощайте, милая. Коли пойдете в город, заходите
ко мне,— мой дом рядом с церковью святого Ле. Зовусь я
мэтр Ансо, я золотых дел мастер нашего милостивейшего
короля Франции, подобно святому Элуа, нашему покро-
вителю. Обещайте мне в будущее воскресенье быть
на этом поле; я не премину прийти сюда, меня не оста-
новят ни гроза, ни ливень.

— Добрый мой повелитель! Я перелезу через изгородь,
если понадобится. В благодарность я хотела бы стать
вашей без всяких помех для вас и не причинять вам ни-
какого ущерба, даже отдав за это блаженство в будущей
жизни. А до того часа я буду молиться за вас господу
от всей души.

И она осталась стоять на месте неподвижно, подобно
каменному столбу, глядя вслед мастеру, который уда-
лялся медленным шагом, оглядываясь время от времени,
дабы еще раз увидеть красавицу. И когда он был уже
далеко и, наконец, исчез из глаз, она все еще стояла
там и оставалась в поле до самой тьмы, погруженная в
размышления, сама не зная, не приснилось ли ей все
это, не понимая, что с нею произошло. Вернулась она
домой глубокой ночью и была побита за то, что поздно
пришла, но не почувствовала побоев. Добряк Ансо лишил-
ся сна и аппетита. Даже закрыл мастерскую, так он
влюбился в Тьенетту, думал только о ней, всюду видел
только ее, и всем на свете стала она для него. Наутро он
отправился в аббатство, не без трепета готовясь к беседе
с монсеньором приором. Но по дороге он порешил дей-
ствовать более осмотрительно и просить сначала покрови-
тельства у кого-нибудь из приближенных короля, а потому
вернулся обратно в Париж, где тогда находился двор.
Зная, как уважаем всеми Ансо, видный мастер цеха юве-
лиров, и как он любим всеми за свои изящные изделия и
за учтивое свое обращение, начальник королевского дво-
ра обещал влюбленному свое покровительство. Незадол-
го перед тем Ансо сработал по его просьбе золотую коро-
бочку для сластей, украшенную драгоценными камня-
ми,— чудо ювелирного искусства. Коробочку этот вель-
можа преподнес в подарок одной придворной даме. Те-
перь он велел оседлать для мэтра Ансо иноходца, а для
себя своего коня, и они тут же отправились в аббатство.
Придворный добился аудиенции у монсеньора приора
Гюгона де Сенектера, коему уже было девяносто три
года. Войдя в залу вместе с ювелиром, в глубоком волне-
нии ожидавшим решения своей участи, придворный по-
просил приора Гюгона доставить ему приятность, заранее
дав обещание исполнить его несложную просьбу. На что
аббат, покачав головой, ответил, что сие было бы посяга-
тельством на его верность церковному уставу.

— Выслушайте меня, святой отец,— промолвил
вельможа,— наш придворный ювелир воспылал великой
любовью к крепостной девице, принадлежащей вашему
аббатству, и я ходатайствую перед вами об отпущении
на волю оной девицы; со своей стороны я обещаю пойти
навстречу любому вашему желанию.

— Кто такая? — спросил аббат мастера.

— Ее зовут Тьенетта,— робко ответил ювелир.

— Вэт оно что! — сказал старик Гюгон улыбаясь.—
Значит, хороша наша приманка, ежели такая рыба
клюнула. Но это дело серьезное, и я один его решить
не могу.

— Я знаю, отец мой, что означают ваши слова,—
ответил придворный, нахмурив брови.

— Мой славный кавалер,— промолвил приор,— знаете
ли вы, что стоит эта девица?

Он приказал своему писцу привести Тьенетту и велел
одеть ее понаряднее, дабы она предстала перед гостями во
всей красе.
— Ваша любовь в опасности,— обратился вельможа
к ювелиру, отведя его в сторону.— Откажитесь от своей
прихоти, ведь вы всюду, даже при дворе, можете встретить
женщин благородного происхождения, красивых и моло-
дых, каковые охотно пойдут за вас. И ежели уж на то по-
шло, сам король поможет вам приобрести дворянское по-
местье, и со временем ваш род будет причислен к знати.
Разве не хватит у вас золота, чтобы стать основателем но-
вой благородной фамилии?

— Не могу,— ответил Ансо,— я дал обещание.

— Тогда добивайтесь выкупа вашей красавицы. Я
знаю монахов, ради денег они на все пойдут.

— Монсеньор,— сказал мастер, вновь приблизившись
к приору.— Вы облечены великими полномочиями пред-
ставлять на земле милосердие господне, каковое распрос-
траняется на всех несчастных и заключает в себе беско-
нечное сокровище сострадания к горестям нашим. Я буду
поминать вас в своих молитвах денно и нощно и никогда
не забуду, что получил свое счастье по щедрости вашей,
если вы согласитесь осчастливить меня, отдав мне в закон-
ные супруги названную девицу, и не числить детей, рож-
денных от сего брака, подневольными вашими крепостны-
ми. Зато я смастерю для вас дароносицу, столь богато ра-
зукрашенную золотом, драгоценными камнями, изображе-
ниями крылатых ангелов, что подобной не найдется во
всем христианском мире. Ни с чем не сравнимая, она бу-
дет радовать взоры ваши и так прославит ваш алтарь, что
верующие толпами станут стекаться в аббатство из города,
и даже знатные чужеземцы поспешат приехать, дабы уз-
реть дароносицу во всем ее великолепии.

— Сын мой,— ответил приор,— вы, я вижу, потеряли
рассудок! Если вы решили взять эту девицу в законные
супруги, ваше имущество, равно как и вы сами, поступит в
собственность капитула аббатства.

— Да, монсеньор, я потерял рассудок от любви к этой
бедной девице. И я даже более тронут ее нищетой и хрис-
тианским ее сердцем, нежели ее телесными совершенства-
ми. Но я тем паче поражен,— добавил он со слезами на
глазах,— вашим жестокосердием и решаюсь сказать вам
об этом, хоть и знаю, что судьба моя в ваших руках.
Да, монсеньор, мне известен закон. Итак, ежели мое добро
должно перейти в ваше владение, если я стану крепос-
тным, если потеряю и дом мой и права горожанина, я все
же сохраню достояние, добытое трудом и учением, а нахо-
дится оно здесь,— сказал он, коснувшись своего лба.—
Здесь, где никто, кроме бога и меня самого, надо мной не
властен. И все ваше аббатство не в силах оплатить буду-
щие творения, что таятся в моем уме. Вам будет принадле-
жать все - - мое тело, моя жена, мои дети, но ничто и ни-
кто не даст вам право на мое достояние, даже пытки, ибо
я крепче самого крепкого железа, и, чем сильнее страда-
ние, тем я терпеливее.

Произнеся эти слова, мэтр Ансо, взбешенный спокой-
ствием приора, который, видимо, решил забрать в пользу
аббатства дублоны просителя, хватил кулаком по дубовой
кафедре, и она разлетелась в щепки, будто от удара моло-
та.

— Вот, монсеньор, какого вы приобретаете слугу, ка-
кой мастер, творец несравненных произведений, станет ва-
шим подъяремным волом.

— Сын мой,— ответил приор,— вы нехорошо поступи-
ли, разбив мою кафедру и легкомысленно осудив мою ду-
шу. Девица принадлежит аббатству, а не мне. Я лишь вер-
ный слуга, стоящий на страже прав и обычаев нашего
славного монастыря. Прежде чем я разрешу, чтобы из ло-
на сей жены рождались свободные дети, я обязан полу-
чить соизволение господа бога и аббатства. А с тех пор
как стоит здесь монастырь, как находятся здесь монахи и
крепостные, 16 ез1* с незапамятных времен, не было еще
случая, чтоб горожанин стал крепостным аббатства, со-
четавшись браком с крепостной крестьянкой. Итак, над-
лежит руководствоваться законом, подчиняться ему,
опираться на него, дабы не ослабела его сила и не был
бы он попран, ибо от сего проистекут тысячи бедствий;
это важнее государству и аббатству, нежели все ваши
дароносицы, сколь бы прекрасны они ни были, ибо у нас
хватит казны для покупки драгоценностей, и никакие со-
кровища не в силах изменить наши обычаи и законы.
Я взываю к господину дворцовому начальнику, который
является свидетелем бесконечных трудов короля нашего,
ежедневно борющегося за нерушимость своих повеле-
ний.

— Это сказано, чтоб заткнуть мне рот,— промолвил
придворный.

То есть (лат.).
Мастер, который был весьма не силен в законах,
пригорюнился. Тут вошла Тьенетта, сверкая, как сереб-
ряное блюдо, начисто протертое рачительной хозяйкой:
волосы ей убрали красиво, надели на нее белое шерстя-
ное платье с голубым поясом, изящные туфельки, белые
чулки — словом, была она царственно прекрасна и столь
благородна в обращении, что наш мастер совсем обомлел
от восторга, и даже придворный признался, что никогда
не видел такой совершенной красоты. Потом, рассудив,
что бедняге Ансо ее лицезрение грозит всяческими опас-
ностями, он поспешил увезти мастера в город и всю доро-
гу уговаривал хорошенько подумать о своем деле, ибо
приор совсем не расположен отпустить такую приманку
для ловли богатых горожан и вельмож из парижского
садка. Так оно и случилось, капитул сообщил злосчастно-
му влюбленному, что ежели он женится на Тьенетте, то
должен будет отдать все свое состояние и свой дом в по-
льзу аббатства и признать крепостным себя и будущих
своих детей от сего брака. Но в виде особой милости при-
ор оставлял Ансо его жилище при условии описи всего
добра и уплаты ежегодной подати по особому обязатель-
ству. Кроме того, ежегодно в течение недели мастер до-
лжен был проживать в общей каморе, примыкающей
к монастырским владениям, дабы подтвердить свое раб-
ское состояние. Мастер, коему каждый встречный и попе-
речный твердил об упрямстве монахов, понял, что слово
аббата непреклонно, и пришел в отчаяние. То он решал
подпалить аббатство с четырех концов, то задумывал
завлечь приора в какое-нибудь уединенное место и там
мучить его до тех пор, пока приор не подпишет вольную
Тьенетте,— словом, тысячи фантазий возникали у него
и тут же улетучивались. Но после многих колебаний он
решил похитить девицу и бежать с ней в безопасное мес-
то, где бы никто не мог его достать, и тогда принялся он
за приготовления к побегу, рассуждая, что ежели он
уедет за пределы королевства, то его друзья или же сам
король лучше сумеют справиться с монахами. Не знал
мэтр Ансо своего противника! Но в скорости изведал он,
каков этот приор. Как-то раз, придя на поле, он не встре-
тил там Тьенетты и узнал, что ее держат в аббатстве под
стражей, что для ее освобождения пришлось бы повести
осаду монастыря. Тогда мэтр Ансо разразился жалоба-
ми, пенями и гневом. Горожане и жены их заговорили о
сем происшествии, и по всему городу пошел такой шум,
что сам король призвал старого приора и вопросил свято-
го отца, почему он не желает прислушаться к голосу ве-
ликой любви королевского золотых дел мастера и не сле-
дует в делах своих христианскому милосердию.

— Только по той причине, государь, — ответил аб-
бат,— что все законы связаны меж собой, как звенья
единой кольчуги, и ежели одно звено выпадет, рушится
все. Если б оную девицу взяли у нас против нашей воли,
не соблюдая обычая, то вскоре, пожалуй, подданные ва-
ши снимут с вашей головы корону и поднимут по всей
стране великие мятежи, дабы уничтожить лесные, дорож-
ные и прочие пошлины, обременяющие народ.

Король прикусил язык. Все ожидали с нетерпением,
чем же кончится эта история. И столь велико было общее
любопытство, что многие дворяне бились об заклад, что
туренец отречется от своей любви, а дамы настаивали на
противоположном. Ансо слезно жаловался королеве, что
монахи лишили его счастья видеть возлюбленную; ее ве-
личество нашла, что это жестоко и возмутительно, и на
основании ее обращения к монсеньору туренец получил
разрешение ежедневно посещать приемную аббатства,
куда приходила и Тьенетта, но всегда в сопровождении
старого монаха. И всякий раз она появлялась в роскош-
ном наряде, как знатная дама. Влюбленным позволяли
лишь видеться и говорить друг с другом, они не могли
даже украдкой обменяться поцелуем, меж тем любовь
их все возрастала. Однажды Тьенетта сказала своему
другу:

— Дорогой господин мой, я решила подарить вам
мою жизнь, дабы избавить вас от неволи. И вот каким
образом. Разузнав обо всем, я нашла способ, как искус-
нее обойти законы аббатства и дать вам счастье, которое
вы ожидаете от обладания мной. Судья церковного суда
сообщил мне, что, поскольку вы не крепостной по рожде-
нию, а станете крепостным путем брака, ваше рабство
может прекратиться вместе с причиной, приведшей вас к
рабству. Посему, если вы меня любите больше всего на
свете, как вы говорите, пожертвуйте вашим состоянием,
чтобы купить наше счастье, и женитесь на мне. А когда
вы насладитесь мной, сколь пожелаете, я, не дожидаясь
потомства, сама наложу на себя руки, и вы станете вновь
свободны. Таково ваше законное право, и на вашей сто-
роне будет сам король, который, говорят, к вам весьма
расположен. И, без всякого сомнения, бог простит меня,
ибо я приму смерть ради того, чтобы освободить моего
повелителя и супруга.

— Моя дорогая Тьенетта! — воскликнул Ансо.— Ни
слова более, я стану крепостным, и ты будешь жить, и
счастье мое продлится до конца дней моих. Никакие цепи
не будут для меня слишком тяжелы, если ты будешь ря-
дом со мной. Если не останется у меня ни единого соб-
ственного денье, что мне до того? Ведь есть у меня со-
кровище — твое сердце, и есть у меня единственное бла-
женство — твоя несравненная прелесть. Я вверяю себя
покровительству святого Элуа, в надежде, что он смилу-
ется над нами в нашей беде и оградит нас от всяких зол.
Итак, я. сейчас направляюсь к стряпчему и поручу ему
составление нужных бумаг и договоров. По крайней ме-
ре, бесценный цветок моей жизни, ты будешь прилично
одета, будешь жить в хорошем доме, и служить тебе бу-
дут всю твою жизнь, как королеве, ибо господин приор
оставляет в нашу пользу часть моих доходов.

Тьенетта, и плача и смеясь, оборонялась от своего
счастья и желала умереть, дабы не доводить до неволи
свободного человека, но мэтр Ансо шептал ей нежные ре-
чи, грозил последовать за любимой в могилу, и Тьенетта
дала согласие на брак, решив, что всегда успеет убить
себя, изведав сначала радости любви. Когда в городе
разнесся слух о закрепощении туренца, расставшегося
ради милой со своим состоянием и свободой, каждому за-
хотелось посмотреть на него. Придворные дамы отбирали
себе драгоценности без счета, лишь бы подольше побесе-
довать с мастером; в его мастерскую слетались целые
стайки красивых женщин, как бы желая вознаградить
его за долгие годы, когда он лишен был их общества. Но
если иные могли сравняться с Тьенеттой красотою, ни од-
на из них не обладала ее сердцем. Наконец, видя, что
близится час рабства и любви, Ансо расплавил все свое
золото и отлил из него корону, каковую украсил всеми
имевшимися у него жемчугами и бриллиантами и, тай-
но явившись во дворец, передал ее королеве со сло-
вами:

— Ваше величество, я не знаю, кому доверить свое
богатство,— вот оно. Завтра все, что найдут в моем доме,
станет добычей проклятых монахов, не пожалевших ме-
ня. Соблаговолите принять сей золотой венец. Это слабая
благодарность за радость лицезрения моей возлюблен-
ной, испытанную по вашей милости, ибо никакие деньги
не стоят единого ее взгляда. Я не знаю, что меня ждет,
но ежели мои дети станут когда-нибудь свободны, я по-
ручаю их вашему королевскому великодушию.

— Хорошо сказано, добрый человек,— ответил ко-
роль.— Рано или поздно помощь моя понадобится аббат-
ству, и тогда, поверь, я вспомню о тебе.

Несметная толпа собралась в аббатство на свадьбу
Тьенетты, которой королева подарила подвенечный
наряд, а король дал дозволение носить ежедневно золо-
тые кольца в ушах. Когда прекрасная чета направилась
из аббатства к церкви Сен-Ле и к дому Ансо, ставшего
теперь рабом, люди в окнах зажигали факелы, чтобы
лучше видеть новобрачных. По обе стороны улицы шпа-
лерами стояла толпа, словно при въезде короля в город.
Бедный муж выковал себе серебряный обруч и надел его
на левую руку в знак своей принадлежности аббатству
Сен-Жермен. И что же! Народ кричал сему новому рабу:
«Слава, слава!» — будто новоявленному королю, и мэтр
Ансо еле успевал раскланиваться, счастливый, влюблен-
ный и весьма обрадованный похвалами, которые каждый
воздавал красоте и скромности Тьенетты. Добрый туре-
нец увидел, что ворота его жилища украшены зелеными
ветвями и венками из васильков. Со всего квартала со-
брались именитые горожане, дабы чествовать его музы-
кой, все возглашали: «Вы всегда останетесь благородным
человеком, наперекор аббатству». Можете быть уверены,
что в этот день супруги показали себя достойными друг
друга в самозабвенном поединке. Муж многократно одер-
живал победу, и его любимая отвечала ему в сражении,
как оно и подобает здоровой крестьянской девице...
И прожили они в веселии целый месяц, подобно голуб-
кам, которые с первых дней вьют себе гнездо, сбирая
соломинку за соломинкой. Тьенетта рада была прекрас-
ному своему жилищу и заказчикам, каковые стекались во
множестве и уходили, обвороженные ею. По истечении
медового месяца как-то раз прибыл к ним весьма торжес-
твенно их владелец и господин мудрый старый приор Гю-
гон и, войдя в дом, принадлежащий уже не мастеру Ансо,
а капитулу, изрек следующее:
— Чада мои, отныне вы, свободны, с вас сняты все до-
лги и повинности. И я хочу сказать вам, что с первого же
мига был я поражен великой любовью, соединившей ва-
ши сердца. А затем, как только были признаны права аб-
батства, решил я про себя доставить вам полное счастье,
после того как испытаю вашу веру в божий промысел.
Раскрепощение это ничего не будет вам стоить.

И, сказав так, он слегка похлопал супругов по щеке,
они же упали на колени, плача от радости, что и неуди-
вительно.

Туренец сообщил своим соседям о благословении
и милостях доброго приора Гюгона, и люди со всего
квартала высыпали на улицу. Затем мэтр Ансо с великим
почетом проводил приора, ведя под уздцы его кобылу до
самой заставы Бюсси. Во время этого шествия ювелир,
захвативший с собой мешок с деньгами, разбрасывал мо-
неты беднякам и калекам, восклицая: «Милость, милость
божья! Да хранит бог приора, да здравствует монсеньор
Гюгон!»

По возвращении домой Ансо угостил своих друзей. Он
заново сыграл свадьбу, и пировали на ней целую неделю.
Можно себе представить, что капитул, уже разинувший
было пасть, дабы проглотить выгодную добычу, сурово
укорял аббата за его милосердие. Год спустя, когда ста-
ричок Гюгон как-то занедужил, его духовник объявил
ему, что сие есть небесная кара за то, что он предал свя-
щенные права капитула и бога.

— Если я не ошибся в том человеке,— ответил аб-
бат,— он не забудет своего обещания.

И впрямь, в тот день, случайно совпавший с годовщи-
ной свадьбы мэтра Ансо, явился монах доложить, что
ювелир просит своего благодетеля принять его. Мэтр Ан-
со вошел в зал, где находился приор, и вынул два чудес-
ных ларца такой искусной выделки, что и поныне она не
превзойдена ни единым мастером во всем христианском
мире. На обоих ларцах была надпись: «От человека,
давшего обет настойчивости в любви». Два эти ларца на-
ходятся, как всякому известно, на главном алтаре аббат-
ства, и все признают их бесценными сокровищами. Доба-
вим, что ювелир пожертвовал на них все, чем распола-
гал, но эти прекрасные творения не только не опустошили
его кошелька, а наполнили его до краев, ибо еще больше
увеличили его славу и доходы — настолько, что он мог
купить себе дворянское звание, обширное поместье и по-
ложил начало фамилии Ансо, каковая была весьма почи-
таема в Турени.

Повествование это учит нас неизменно обращаться к
святым и к богу в жизненных затруднениях и настойчиво
добиваться того, что является добром. Неоспоримо, что
истинная любовь надо всем торжествует, — изречение
старое, но автор позволил себе привести его, потому что
оно ему весьма по душе.
Чэрлз
Диккенс

ОЧЕРКИ
БОЗА

НАШ ПРИХОД

Глава II

МЛАДШИЙ СВЯЩЕННИК.
СТАРАЯ ЛЕДИ.

ОТСТАВНОЙ КАПИТАН

Предыдущую главу мы
начали с описания нашего
приходского надзирателя,
потому что нам хорошо из-
вестно, какая это важная
и почетная должность.
Во второй главе вы прежде
всего познакомитесь с лицом
духовного звания Наш
младший священник, чело-
век совсем еще молодой,
наделен столь располагаю-
щей внешностью и столь
обходителен, что через ме-
сяц после его приезда к нам
одна половина наших юных
прихожанок ударилась в на-
божность с сильным оттен-
ком меланхолии, другая же
предалась любовной тоске.
Воскресная служба у нас в
церкви никогда еще не соби-
рала такого множества де-
виц, а щекастые ангелочки с
надгробья мистера Томсона
в боковом приделе никогда
еще не видывали, чтобы на
земле проявляли такое бла-
гочестие. Младший священник приехал к нам в два-
дцатипятилетием возрасте и сразу же покорил всех
нас. Он причесывался на прямой пробор, так что лоб
его выступал из-под волос полукругом, наподобие нор-
манской арки, носил кольцо с бриллиантом чистейшей
воды на безымянном пальце левой руки (коей то и дело
трогал левую щеку во время чтения молитв) и говорил
густым загробным басом с чрезвычайно торжественными
интонациями. Не было числа визитам к нему преду-
смотрительных мамаш, не счесть приглашений, которыми
его одолевали и которые, надо сказать, он охотно при-
нимал. Младший священник произвел сильное впечатле-
ние на свою паству, обращаясь к ней с кафедры, но,
когда он стал появляться в частных домах, симпатии к
нему возросли в десятикратном размере. Скамьи в не-
посредственной близости к кафедре и аналою расхваты-
вали в один миг, крайние места вдоль среднего прохода
брались с бою, в первый ряд на хорах нельзя было про-
тиснуться ни за какие деньги, и дошло даже до того, что
трех сестер Браун, владелиц весьма незавидной фа-
мильной скамьи позади церковных старост, обнаружили
однажды в воскресенье на бесплатных местах у боко-
вой двери, где они засели, подкарауливая младшего свя-
щенника на его пути в ризницу. Вскоре он стал читать
проповеди, повинуясь порывам вдохновения, и тут даже
солидные отцы семейств заразились всеобщей любовью
к нему. Однажды холодной зимней ночью он покинул
постель только ради того, чтобы окрестить в лохани мла-
денца прачки, и паства просто не знала, как выразить
ему свою благодарность. Церковные старосты и те рас-
щедрились, и по их настоянию приход полностью опла-
тил нечто вроде караульной будки на колесах, которую
младший священник заказал себе для выездов на погре-
бения в дождливую погоду. Одна бедная женщина, раз-
решившаяся от бремени четырьмя близнецами, получила
от него три пинты каши и четыре фунта чая,— при-
хожане снова умилились. Он предложил начать под-
писку в ее пользу — роженица была обеспечена на всю
жизнь. На собрании под лозунгом «Долой рабство!»,
созванном в ресторации «Коза и Ботфорты», он говорил
час двадцать пять минут — восторг прихожан достиг
своего предела. Было решено преподнести ему какой-
нибудь ценный подарок в знак благодарности за его не-
оплатные услуги приходу. Подписной лист заполнили в
мгновение ока, причем на сей раз наши прихожане не
стали соперничать друг с другом, как бы увильнуть от
взноса, а старались вырваться на первое место. Заказа-
ли великолепную серебряную чернильницу и выгравиро-
вали на ней приличествующую случаю надпись; млад-
шего священника пригласили на завтрак все в ту же
«Козу и Ботфорты», где бывший церковный староста
мистер Габбинс вручил ему дар прихода и в складной
речи выразил чувства всех прихожан. Чернильница была
принята с такими изъявлениями благодарности, что при-
сутствующие не могли удержаться от слез — слуги и те
размякли.

Казалось бы, что к этому времени популярность
младшего священника достигла высшей точки. Ничуть не
бывало. Он начал кашлять; четыре приступа между ли-
танией и чтением апостола и пять во время вечерней
службы. У младшего священника чахотка! Какое печаль-
ное и вместе с тем интересное открытие! Юные прихо-
жанки и раньше были само сочувствие, сама заботли-
вость, а теперь их рвение просто не знало удержу. Та-
кой душечка, такой ангел — и вдруг чахотка! Этого нель-
зя перенести. Анонимные подношения в виде банок с
черносмородиновым вареньем и леденцов от кашля, а
также эластичные жилеты, фуфайки, шерстяные чулки
и прочие предметы зимней экипировки в таком изобилии
посыпались на младшего священника, будто он соби-
рался в экспедицию на Северный полюс; изустные бюл-
летени о состоянии его здоровья передавались по прихо-
ду несколько раз на дню. Младший священник был в
зените своей славы.

Приблизительно в это время в умонастроении при-
хожан произошла некоторая перемена. Почтенный, тихий
и вечно сонный старичок, двенадцать лет служивший в
нашей часовне, скончался в одно прекрасное утро,
никого не предупредив о своих намерениях. Это обстоя-
тельство оттеснило интерес к младшему священнику на
задний план, а приезд нового священнослужителя заста-
вил прихожан и вовсе забыть о нем. Новый пастырь был
худой и бледный, большие черные глаза горели огнем на
его изможденном лице, черные волосы висели длинными
прядями; одевался он до последней степени неряшливо,
изяществом манер похвалиться не мог и в проповедях
высказывал крайне смелые суждения; короче говоря,
это была полная противоположность младшему священ-
нику. Наши прихожанки толпами повалили в часовню
сначала потому, что-^. нового пастыря такой необычай-
ный вид, затем потому, что у него такое выразительное
лицо, затем потому, что он так хорошо читает проповеди,
и, наконец, потому, что воля ваша, а в нем есть что-то
не поддающееся описанию. О младшем священнике ни-
чего дурного не скажешь, но, воля ваша, а нельзя же
отрицать, что он... он... словом, к нему уже привыкли, а
тот, другой, всем в новинку. Изменчивость обществен-
ного мнения давно вошла в пословицу — прихожане
один за другим перекочевали в часовню. Младший
священник мог сколько угодно заходиться от кашля —
это ничему не помогало. Он дышал через силу — это
равным образом ни в ком не пробуждало сочувствия. В
нашей приходской церкви снова можно спокойно занять
любое место, а часовню собираются расширять, так как
по воскресеньям молящиеся задыхаются в ней от тес-
ноты.

Наибольшей известностью и наибольшим почетом
среди жителей нашего прихода пользуется одна старая
леди, поселившаяся здесь задолго до того, как имена
многих из нас занесли при крещении в церковную книгу.
Приход наш находится в городском предместье, а старая
леди живет в одном из тех хорошеньких домиков, что
стоят в самом лучшем его переулке. Домик этот ее соб-
ственный, и все в нем, за исключением самой хозяйки,
чуть постаревшей за последние десять лет, остается та-
ким же, как было при жизни старого джентльмена -
его хозяина. Маленькая гостиная, где старая леди обыч-
но проводит дни, являет собой образец нерушимого
покоя и порядка; ковер там покрыт суровой холстиной,
рамы зеркал и портретов аккуратно обтянуты желтой
кисеей; стол освобождается от чехла лишь в тех случаях,
когда его раздвижные доски натирают скипидаром и
воском, каковая операция проводится через день ров-
но в половине десятого утра; разные безделушки и суве-
ниры занимают раз и навсегда отведенные им местечки.
Большая часть этих безделушек — подарки девочек с той
же улицы, но двое старинных часов (которые показывают
разное время, причем одни на четверть часа отстают,
а вторые на четверть часа спешат), маленькая литогра-
фия — принцесса Шарлотта и принц Леопольд* в коро-
левской ложе театра Друри-Лейн — и еще два-три суве-
нира уже многие годы украшают эту гостиную. Старая
леди сидит здесь целыми днями и быстро вяжет что-то,
глядя на свое вязанье сквозь очки. Летом кресло ее
передвигают поближе к окну, и стоит ей только увидеть,
что вы поднимаетесь по ступенькам крыльца, как она
бежит открывать вам дверь, не дожидаясь вашего
стука (разумеется, если вас любят в этом доме),.и, так
как вы утомились после прогулки по жаре, вам прежде
всего дадут выпить два стаканчика хереса, и лишь тогда
позволят приступить к беседе. И в вечерние часы она
встретит вас приветливо, но вид ее покажется вам более
серьезным, а на столе вы увидите открытую Библию, из
которой Сара, такая же любительница раз и навсегда
заведенных порядков, как ее хозяйка, ежедневно прочи-
тывает вслух две-три главы.

Гостей старая леди почти не принимает, если не счи-
тать вышеупомянутых девочек, а им каждой назначен
определенный день для визита, и малышки ждут не до-
ждутся своей очереди, считая эти приглашения к чаю ве-
личайшим удовольствием в жизни. Сама старая леди
редко куда ходит дальше, чем через дом справа и слева,
а когда ее приглашают туда на чаепитие, Сара бежит
вперед и громко стучит в дверь, чтобы ее хозяйка, боже
упаси, не простудилась, дожидаясь, пока ей откроют.
Старая леди чрезвычайно щепетильна в вопросах эти-
кета — на каждое приглашение следует ответный прием,
и, когда она просит пожаловать к себе мистера и миссис
таких-то и супружескую чету такую-то, обе они с Сарой
наводят блеск на спиртовку и чайник, перемывают празд-
ничный чайный сервиз, сметают пыль с доски для игры
в «Папессу Иоанну»* ** и торжественно принимают гостей
в самой парадной комнате. Родных у старой леди раз-
два и обчелся, они разбросаны по всей Англии и редко
видятся с ней. О сыне, который служит в Индии, она от-
зывается как о прекрасном молодом человеке с завидной
внешностью — в профиль вылитый покойный отец, вон
его портрет над буфетом... и тут же добавляет, грустно

‘Принцесса Шарлотта и принц Леопольд — дочь
английского короля Георга IV и ее муж, принц Саксен-Кобургский.

** Доска для игры в «П апессу Иоанну» — особо раз-
меченная доска для популярной в Англии карточной игры.
покачивая головой, что ей много пришлось перестрадать
из-за сына, и был такой случай, когда он чуть не раз-
бил ее материнское сердце, но оно, с помощью божьей,
преодолело тяжкое испытание, и теперь лучше об этом не
вспоминать. На попечении старой леди много бедняков, и
по субботам, когда она возвращается с рынка, в перед-
ней у нее, как на дворцовом приеме, толпятся старики и
старушки, ожидающие своего еженедельного вспомоще-
ствования. Ее имя всегда возглавляет подписные листы
на благотворительные цели, и ее взносы в пользу «Об-
щества по распределению угля и супа в зимние месяцы»
всегда самые щедрые. Она пожертвовала двадцать фунтов
стерлингов на орган для нашей приходской церкви и, услы-
шав в первую же воскресную службу, как органист ак-
компанирует детскому хору, так расчувствовалась, что
старушке, хранящей ключи от скамей, пришлось под
руку вывести ее на свежий воздух. Появление ее в церк-
ви по воскресным дням всякий раз вызывает легкий
шум на боковых скамьях, так как бедняки, сидящие там,
встают, и кто отвешивает поклон, кто приседает, а тем
временем хранительница ключей ведет старую леди на
ее постоянное место, сама делает почтительный реверанс
и уходит, прикрыв за собой дверцу. Точно такая же цере-
мония повторяется и после конца службы. В сопровож-
дении семьи, которая живет через дом от нее, старая ле-
ди покидает церковь и, для начала спросив самого юно-
го своего спутника, откуда священник взял текст для
проповеди, всю дорогу обсуждает ее.

Так проходит эта скромная жизнь, в которую вносят
разнообразие только ежегодные поездки в какое-нибудь
тихое местечко у моря. Вот уже много лет ничто не
нарушает ее мирного течения, и не далек тот день, когда
она подойдет к концу. Старая леди ждет своего послед-
него часа спокойно, бестрепетно. Надежды не обманут
ее, ибо страшиться ей нечего.

Теперь мы познакомим вас с фигурой, весьма при-
мечательной в нашем приходе, хоть и нисколько не похо-
жей на старую леди. Это обитатель соседнего с ней
дома — морской офицер в отставке, чье беззастенчивое
и даже дерзкое поведение иной раз вносит заметное рас-
стройство в ее хозяйственные дела. Начать с того, что
отставной капитан имеет привычку курить сигары в сади-
ке перед домом, и, когда после курения его вдруг одоле-
вает жажда —а это бывает'довольно часто,— он дотя-
гивается тростью до молотка на двери своей соседки
и требует, чтобы ему подали через ограду стакан эля.
Вдобавок к этой бесцеремонной повадке он считает
себя мастером на все руки или, пользуясь его же слова-
ми, «настоящим Робинзоном Крузо», и больше всего на
свете любит производить разные опыты во владениях
старой леди. Так, однажды утром он поднялся чуть
свет и высадил на клумбы перед ее домом распустив-
шиеся ноготки, а она, выглянув утром в окно, приняла
их с перепугу за какую-то странную сыпь, высыпавшую
за ночь у нее в саду. В другой раз этот мастер на все
руки разобрал часы с недельным заводом, стоявшие у
старой леди на лестничной площадке, заявив, будто бы
они нуждаются в чистке, и собрал их снова, но сборка
была произведена таким удивительным, ранее никому не
известным способом, что с тех пор часовая стрелка
никак не хочет отставать от минутной. Увлекшись ни с
того ни с сего разведением шелковичных червей, он по
нескольку раз на дню посещал старую леди и показывал
ей своих питомцев, причем каждое такое посещение
кончалось тем, что два-три червяка уползали у него из
коробочки. Вследствие этого однажды утром на лестнице
был обнаружен весьма дородный червяк, который подни-
мался по ступенькам, видимо решив проведать своих
друзей, так как при дальнейшем обследовании выясни-
лось, что его сородичи устроились на жительство по
всему дому. Старая леди, доведенная шелковичными
червями до полного отчаяния, уехала к морю, и, пока
она отсутствовала, предприимчивый сосед ухитрился сте-
реть начисто ее имя с дверной дощечки, задавшись целью
придать ей блеск с помощью азотной кислоты.

Но все это пустяки по сравнению с теми бесчинства-
ми, которые старый капитан позволяет себе на общест-
венном поприще. Он не пропускает ни одного собрания
прихожан, спорит с представителями власти, мечет громы
и молнии на церковных старост, обвиняя их в расточи-
тельстве, грозит судом письмоводителю, заставляет сбор-
щика налогов обивать пороги своего дома и, когда тот
окончательно падает духом, посылает ему деньги через
третье лицо; придирается к каждой воскресной пропове-
ди, говорит, что органист играет так, будто у него ни
стыда, ни совести, клянется — хоть на пари! — что сам
он споет псалмы лучше всех детей, вместе взятых, как
мальчиков, так и девочек, — словом, ведет себя самым
вызывающим и непозволительным образом. Но этого
мало: питая глубокое уважение к старой леди, он хочет
видеть в ней единомышленницу и, то и дело появляясь
у нее в гостиной с газетой в руках, часами разглаголь-
ствует о политике. Впрочем, несмотря на все это, капитан
человек добрый, отзывчивый, и, хотя старая леди ча-
стенько огорчается по его милости, в основном между
ними царит полное душевное согласие, и, когда у нее
отляжет от сердца после очередной его выходки, она так
же незлобливо подсмеивается над ним, как и прочие
наши прихожане.
Джованни
Верга

МИСТЕРИЯ

Всякий раз, как дя-
дюшка Джованни принимал-
ся рассказывать эту исто-
рию, на его лице, похожем
на лицо полицейского сы-
щика, выступали слезы, чего,
казалось бы, никак нельзя
было от него ожидать.

Театр разбивали на не-
большой церковной площади
и украшали миртом, ду-
бовыми и Густолиственными
оливковыми ветвями: никто
ничего не жалел для святой
мистерии.

Дядюшке Меммо, уви-
девшему, как церковный
сторож ломает и рубит то-
пором целые ветки на его
участке, показалось, что
удары отдаются в его соб-
ственной груди; он закричал
издали:

— Вы не христианин,
что ли, кум Калоджеро?
Или на вас креста нет, что
вы гак безжалостно рубите
эту рощу?

Но жена, хоть и со сле-
зами на глазах, успокаива-
ла его:

— Ведь это для мисте-
рии; не мешай ему. Господь
пошлет нам урожайный год.
Не видишь разве, что посе-
вы гибнут от засухи?
Действительно, на этой черствой, как корка, земле,
выжженной до такой степени, что у вас пересыхало в
горле от одного взгляда на нее, все пожелтело и при-
няло тот зеленоватый оттенок, какой бывает на лице
больных детей.

— Это все проделки дона Анджелино, - ворчал
муж,— он хочет запастись дровами и прикарманить по-
жертвования.

Дон Анджелино, приходской священник, целую не-
делю трудился вместе со сторожем, как простой рабочий:
рыл ямы, устанавливал столбы, развешивал красные
бумажные фонарики, а потом повесил занавес — покры-
вало недавно женившегося кума Нунцио, которое так
красиво выглядело в лесу, освещенное фонариками.

Мистерия изображала «Бегство в Египет»,* и роль
пресвятой Марии поручили куму Нанни, человеку ма-
ленького роста, который ради этого сбрил бороду. Едва
он появился, неся на руках младенца Христа (которого
изображал сын кумы Меники), и крикнул злодеям:
«Вот кровь моя!», люди начали бить себя в грудь и кри-
чать все разом:

— Смилуйся, пресвятая дева!

Но Яну и дядюшка Кола с накладными бородами из
овечьей шерсти, игравшие злодеев, не слушались и
хотели похитить младенца, чтобы отнести его Ироду. По-
истине у них были каменные сердца! Недаром Пинто, по-
вздорив с кумом Яну из-за смоковницы в саду, с тех пор
попрекал его: «Вы злодей — точь-в-точь как в мистерии
„Бегство в Египет"».

Дон Анджелино с тетрадкой в руках суфлировал из-
за занавеса куму Нунцио, потому что эти два разбой-
ника забыли даже свои роли — вот что за люди это
были!

— Напрасно, о женщина, умолять! Состраданья к
тебе не питаю! Нет, не питаю! Ваша очередь, кум Яну.

Дева Мария так долго умоляла и упрашивала зло-
деев, что в толпе заворчали:

* Согласно евангельскому преданию, иудейский царь Ирод, кото-
рому было предсказано, что вскоре в городе Вифлееме родится царь
иудейский, приказал перебить в этом городе всех младенцев мужского
пола в возрасте до года. Однако святое семейство, то есть Мария, муж
ее Иосиф и новорожденный Иисус, предупрежденное ангелом, успело
бежать в Египет.
— Кум Нунцио прикидывается простаком, потому что
представляет пресвятую деву. А то он давно бы пырнул
их обоих складным ножом, который носит в кармане.

Но как только на сцене появился святой Иосиф с
седой бородой из ваты, искавший в лесу, который едва
доходил ему до пояса, свою жену, толпа не могла боль-
ше сохранять спокойствие, потому что злодеи, мадонна,
святой Иосиф и остальные могли сцепиться друг с дру-
гом, если бы по ходу мистерии они не должны были все
бежать, не настигая, однако, друг друга. В этом и со-
стояло чудо. Если бы злодеи схватили мадонну и святого
Иосифа, то здорово отделали бы их и даже младенца
Христа, упаси боже!

У кумы Филиппы, муж которой был сослан на каторгу
за то, что мотыгой убил соседа по винограднику, воро-
вавшего у него винные ягоды, слезы текли ручьями при
виде святого Иосифа, за которым эти разбойники гна-
лись, словно за зайцем. Она вспоминала, как ее муж при-
бежал в шалаш на винограднике, запыхавшийся, пресле-
дуемый по пятам жандармами, и крикнул ей:

— Дай воды! Не могу больше!

Потом ему связали руки, как Христу, и посадили за
железную решетку, там он оставался до суда. Так и
стоял он у нее перед глазами: с беретом в руке, с воло-
сами, свалявшимися в серую копну за столько месяцев
тюрьмы, с пожелтевшим, как у всех арестантов, лицом,
слушающий судей и свидетелей. А когда его повезли за
море, туда, где он, бедняга, никогда не бывал, с котом-
кой за плечами, связанного, как луковица, с товарищами
по каторге, он обернулся, взглянул на нее в последний
раз и смотрел, пока она не скрылась из виду. Больше
о нем ничего не известно: ведь оттуда никто не возвра-
щается.

— Ты-то знаешь, где он сейчас, скорбящая матерь
божия! — бормотала женщина, ставшая вдовой при жи-
вом муже, преклонив колени и молясь за беднягу так
усердно, что казалось, она видит его там, в темной дали.
Она одна знала, как тоскливо должно быть на сердце
у мадонны в ту минуту, когда злодеи вот-вот схватят свя-
того Иосифа за плащ.

Сейчас вы увидите встречу святого патриарха
Иосифа со злодеями,— сообщил дон Анджелино, выти-
рая пот носовым платком. А мясник Триппа бил в боль-
шой барабан бум! бум! бум! возвещая, что злодеи
схватились со святым Иосифом. Кумушки громко закри-
чали, а остальные собирали камни, чтобы разбить рожи
этим мошенникам Яну и куму Кола, и кричали:

— Оставьте святого патриарха Иосифа, мошенники
вы эдакие!

И кум Нунцио тоже кричал, опасаясь, что разорвут
его покрывало. Тогда дон Анджелино, не брившийся
целую неделю, высунулся из своей норы, стараясь унять
зрителей голосом и жестами:

Оставьте их! Оставьте! Так написано в мистерии.

Хорошенькая же мистерия была написана! Поговари-
вали, что все это его выдумка. Он даже Христа распял
бы своими руками, чтобы заработать на этом три тарй за
мессу. Разве он не похоронил кума Рокко, отца пятерых
детей, без отпевания, потому что на этот раз ему нечем
было поживиться? Так-таки и похоронил прямо у церк-
ви, вечером, в темноте, так что даже не видно было, как
покойника навеки опускали в могилу. Не он ли отобрал
домишко у дядюшки Менико, объявив, что дом построен
на земле, принадлежащей церкви, и заломив за него
аренду в два тари в год, которой дядюшка Менико ни-
когда не мог уплатить? Могло ли тому прийти в голову,
когда, страшно довольный, он своими руками таскал кам-
ни для постройки дома, что однажды приходский священ-
ник заставит его продать дом из-за этих двух тари арен-
ды. Два тари в год,— велики ли деньги-то в конце кон-
цов? Вся беда в том, что их никогда не бывает в кармане
к сроку. Поэтому дон Анджелино сказал ему, пожимая
плечами:

— Что я могу поделать, брат мой? Имущество-то
ведь не мое, а церковное.

Не лучше был и дядюшка Калоджеро, церковный сто-
рож, любивший повторять: «Алтарю служишь, алтарь те-
бя и кормит». Сейчас он повис на веревке, звоня в коло-
кол во всю мочь, а Триппа бил в большой барабан.
Женщины кричали:

— Чудо! Чудо!

А потом на этом месте случилось такое, что при одном
воспоминании об этом у дядюшки Джованни последние
волосы вставали дыбом.

Ровно через год, день в день, в ночь на страстную
пятницу, Нанни и дядюшка Кола встретились на этом са-
мом месте. Ярко светила пасхальная луна, и было светло,
как в полдень на площади.

Нанни стоял, спрятавшись за колокольней, чтобы вы-
смотреть, кто же ходит к куме Венере. Он уже не раз
заставал ее растрепанной, без пояса и слышал при этом,
как хлопала садовая калитка.

— Кто у тебя был? Лучше скажи сама. Если тебе
нравится другой, я уйду, и конец. Но знай: я не позво-
лю морочить себе голову!

Она уверяла, что все это неправда, клялась душой
своего мужа и призывала в свидетели господа бога и ма-
донну, изображения которых висели у нее над изго-
ловьем; скрестив на груди руки, она целовала ту самую
юбку из голубой парусины, которую одалживала куму
Нанни для роли Марии.

— Подумай! Подумай хорошенько, прежде чем гово-
рить-то!

Он не знал, что Венера влюбилась в дядюшку Кола,
увидев его с бородой из овечьей шерсти, в роли злодея в
мистерии. «Ладно,— подумал Нанни,— придется тогда
устроить засаду, как на кролика, чтобы убедиться соб-
ственными глазами». Вдова предупредила соперника:

» Следите за кумом Нанни. Он что-то задумал, по-
тому как нехорошо смотрит на меня и шарит везде, вся-
кий раз как придет!

У Кола на руках была мать, и он не отваживался
больше ходить к куме Венере. День, другой, третий,—
пока дьявол не соблазнил его луной, пробивавшейся к
постели сквозь щели в ставнях, так что перед глазами у
него все время стояла пустынная улочка и дверь дома
вдовы на площади, напротив колокольни.

Нанни ждал в тени, один, посреди белой от лунного
света площади. В тишине каждые четверть часа слышал-
ся бой часов на Виагранде, да пробегали собаки, обню-
хивая каждый уголок и роясь в мусоре. Наконец послы-
шались шаги. Кто-то прокрался вдоль стены, остановился
у двери кумы Венеры, тихонько стукнул раз, другой, по-
том еще тише и быстрее, словно человек, сердце
у которого бьется от желания и страха, и Нанни почув-
ствовал, как эти удары отдаются в его груди.

Дверь слегка приоткрылась, потом распахнулась, чер-
нея, и тут раздался выстрел. Кум Кола упал, крича:

— Мамочка! Убили!
Не желая связываться с правосудием, все притвори-
лись, что никто ничего не слышал и не видел. Даже кума
Венера сказала, что она спала. Только мать, услышав
выстрел, почувствовала толчок в сердце и побежала в
чем была, чтобы унести Кола от двери вдовы, причитая:

— Сын мой! Сын мой!

С фонарями в руках собрались соседи, оставалась за-
крытой только дверь, возле которой несчастная мать
проклинала:

— Злодейка! Негодяйка! Это ты убила моего сы-
ночка!

Стоя на коленях возле постели раненого, стиснув
скрещенные руки, без слез и походя на безумную, она
молилась:

— Господи! Господи! Мой сын, господи!

Ах, какую дурную пасху послал ты ей, господи! И
это в страстную пятницу, когда проходит крестный ход
с барабаном и дон Анджелино увенчан терновым венцом!
В доме было так мрачно, а за дверьми стоял солнечный
день и виднелись такие тучные поля, что людям в этом
году не надо было просить у бога хорошего урожая,
поэтому они предоставили дону Анджелино одному зани-
маться самобичеванием. Даже когда церковный сторож
пошел рубить ветви под предлогом, что они нужны для
мистерии, ему пригрозили перебить ноги камнями, если
он тотчас же не уберется. Только в ее доме плакали! Сей-
час, когда все веселятся! Только в одном ее доме! Рас-
простершись перед кроватью, растрепанная, сразу по-
старевшая, она лежала, как мешок тряпья. Она не слу-
шала никого из любопытных, заполнивших комнату, не
видела ничего, кроме потускневших глаз и заострившего-
ся носа сына. К нему позвали врача, привели гадалку
куму Барбару, а бедная мать выложила три тари, чтобы
заказать мессу дону Анджелино. Врач покачал головой.

— Здесь нужна не месса дона Анджелино,— шепта-
ли кумушки,— нужна святая вата от Санцио-пустынника
или же свеча от чудотворной мадонны Вальверде.

Раненый, со святой ватой на животе и со свечой,
зажженной перед пожелтевшим лицом, по очереди смот-
рел широко открытыми затуманенными глазами то на
одного, то на другого из соседей и пытался бледными
губами улыбнуться матери, чтобы показать ей, что ему
действительно лучше от этой чудодейственной ваты, по-
ложенной на живот. Он утвердительно кивал головой,
улыбаясь грустной улыбкой умирающих, когда они
уверяют, что чувствуют себя лучше. Врач, напротив,
говорил, что он не протянет и ночи. А дон Анджелино,
чтобы поддержать свою коммерцию, повторял:

— Для чудес нужна вера. А когда веры нет, то это
все равно что мыть голову ослу. Святые мощи, святая
вата — все помогает, когда есть вера.

У бедной матери веры было столько, что она запросто
беседовала со святыми и мадонной и говорила, обра-
щаясь к зажженной свече:

— Господи, господи! Смилуйся, оставь мне сына,
господи!

Сын внимательно слушал, устремив взгляд на свечу, и
пытался улыбнуться и кивнуть в знак согласия.

Все село обезумело, копаясь в подробностях этого
события. Больше всех доставалось, конечно, тетке Вене-
ре. Ее бы осудили еще строже, если бы вспомни-
ли, что кровь, которая хлынула на площади, после того
как кум Кола взмахнул руками, пошатнулся и упал, про-
лилась как раз на том месте, где ровно год назад он иг-
рал злодея в мистерии. Тетушке Венере пришлось уехать
из села, потому что никто больше не покупал хлеба в
ее лавочке и ее прозвали «проклятой». Кум Яну довольно
долго скрывался на пустошах и у плотин, но при первых
же зимних холодах его схватили ночью у крайних домов
селения, где он поджидал мальчишку, обычно приносив-
шего ему тайком хлеб. Его судили и отправили за море,
как раньше мужа кумы Филиппы.

И зачем он только надевал юбку «проклятой», чтобы
играть святую деву!
Луиджи
Капуана

ОСЛИЦА

В этот день дон Микеле
по своему обычаю встал в
семь часов и поднял на ноги
весь дом. Он сразу стянул
с постели служанку, которая
спала в каморке около кух-
ни, без простынь, завернув-
шись в одно только одеяль-
це, потом вышел на лест-
ницу и крикнул оттуда
мальчишке, лежавшему в
хлеву на подстилке:

— Дай-ка ослице ячменя
да воду в корыте перемени.
Вчера вечером эта негодни-
ца не соизволила выпить
даже глотка; не иначе как
это твоих рук дело!

Потом, отряхивая на ка-
менном полу .свои подбитые
гвоздями деревянные баш-
маки с подковами на каблу-
ках, он вернулся в дом.

Донна Кармела, вся око-
ченевшая от холода, заспан-
ная и растрепанная, кончала
одеваться.

— Сколько тебе времени
надо, чтобы эти тряпки на
себя напялить?.. Я-то, но-
твоему, другим миром, что
ли, мазан? А тут еще эта
лентяйка! За десять часов —
и то не выспалась!

Презия — так звали слу-
жанку — потягивалась, зе-
вала; ей казалось, что она спала совсем недолго, во вся-
ком случае уж никак не десять часов. Потом она спроси-
ла, что ей прикажут делать.

— А ты сама не знаешь? Проклятая!.. Нет, вы меня
просто с ума сведете! А что же, семена в этом году к
черту, видно, выкинуть придется?

— Все уже сделали,—сказала донна Кармела.

Дон Микеле умолк. Пройдя несколько раз по комнате
и пробурчав какие-то отрывистые слова, он отодвинул
стул и повесил ключ на гвоздь. Его раздражало, что
семена в порядке и он лишился удобного предлога
на всех покричать. Он, правда, мгновенно нашел дру-
гой:

— А что, бутыль налили?

— Нет, решили, что лучше утром ее свежим вином
налить.

— А сами утром даже не пошевелились! Поспали,
слава тебе боже! А в поле, может быть, завтра пойдете,
так, что ли?

И пока донна Кармела и Презия спускались вниз,
чтобы налить бутыль из бочки дона Микеле, которую
называли так потому, что уже два года, кроме самого
хозяина, из нее никто не пил вина, дон Микеле
спустился в хлев. Мальчишка заливался там слезами:
ослица по-прежнему не притрагивалась к воде, а он знал,
что если она не станет пить, то хозяин непременно отко-
лотит его, пустив в ход и кулаки и башмаки. Как будто
это он нарочно говорил ослице: «Не пей! Гии! Гии!»

И он начинал свистеть, чтобы хоть немного ее под-
бодрить.

Но ослица только лениво нюхала воду и устало ше-
велила ушами. А стоило ей прикоснуться кончиком губ
к корыту с водой, как она внезапно вздергивала голову
вверх, фыркала, кривила морду, скалила зубы.

Дон Микеле пнул мальчишку ногой и хлестнул его
уздечкой по руке.	.

— Как это тебя угораздило ослицу, которая сорок
унций стоит, до такого состояния довести? Я не я буду,
если своими руками с тебя шкуру не сдеру!

И он принялся ласкать ослицу, щупал ей брюхо,
трепал ей гриву, гладил ее ладонью по спине.

— Что же это с тобой приключилось, милая ты моя,
что ты ничего не пьешь? Гии! Ги! Милая!
Но ослица только отдернулась назад, равнодушная
и к ласкам и к свисту хозяина.

Заметив, что из носу у нее течет какая-то жидкость,
а глаза гноятся, дон Микеле начал ругаться на чем свет
стоит и призывать одну за другой все души чистилища, и
мадонну, и святого Алоизия; теперь он не сомневался,
что это сап, а от сапа животное гибнет в какие-нибудь
четыре-пять дней.

— Ах! Это Христос на меня осерчал, он, поди, и рад,
что у меня ослица пропадает, которая сорок унций
стоит!.. И молодцы же евреи, что на кресте его распя-
ли! Был бы я там, я б уж ему гвоздочки что надо подо-
брал!

Услыхав эти кощунственные речи, прибежали донна
Кармела и Презия У первой в руках была воронка, а
вторая держала в одной руке свечку, а в другой бу-
тыль.

— Ах, пресвятая мадонна! Ах, горе-то какое! Ах, ка-
кое горе!

Донна Кармела в отчаянии ударяла себя по голове, а
в это время дон Микеле, вытянув вперед руки и расто-
пырив ноги, вытаращенными глазами глядел на привя-
занную к кормушке ослицу; она все время нюхала ячмень
и солому и поворачивала к нему голову, как будто прося
о помощи. Уши у нее, бедной, повисли, а в глазах было
написано страдание.

— Пропали мои сорок унций! — говорил дон Ми-
келе.— Будто камнем кто меня по голове стукнул.
Да, одно теперь осталось: палку брать да по миру
идти и...

— А сейчас ты зачем, как турок, богохульствуешь?

— Я лучше вас знаю, турок я или христианин. Не
видишь ты разве, что с ней такое? Бока-то, посмотри,
как ввалились!

Глаза донны Кармелы были полны слез, и она вся
дрожала. Не хватало ей еще этого несчастья! Мало
ей было всех мук, которые она испытывала в этом доме!
Господь бог совсем о ней позабыл, да и еще, видно, но-
вая беда стрясется.

Дон Микеле, услыхав, как она стучит зубами, взбе-
шенный, повернулся вдруг к ней:

— Что с тобой?
— Ничего особенного, просто, должно быть, лихорад-
ка... За ослицей-то смотри хорошенько!

Несчастная женщина не могла уже больше держаться
на ногах и, спрятав под передником руки, прислонилась
к стене. Она вся как-то по-старушечьи съежилась, а
ведь ей недавно только минуло тридцать лет. Дон Микеле
не сводил глаз с ослицы, как будто взглядом и дыханием
он мог ее вылечить; жене же он только сказал:

— Не хватает еще, чтобы и ты заболела!. Вот ве-
село тогда будет!

Но донна Кармела, давно уже привыкшая к нежно-
стям своего супруга, повторила:

— За ослицей-то хорошенько смотри!

Мальчик побежал звать слесаря Филиппо и дядюшку
Деку, который в таких делах разбирался еще лучше,
чем Филиппо, да, пожалуй, и лучше даже, чем сам
доктор. У тех ведь больные нет-нет да и умирали, а уж
если дядюшка Деку лечить возьмется, так нечего боять-
ся, что лошадь или корова ноги протянет. Однако дон
Микеле на всякий случай позвал и Филиппо, потому
что четыре глаза всегда лучше, чем два.

Консилиум продолжался довольно долго. Слесарь
Филиппо, увидав дядюшку Деку, притворился, что ни-
чего не смыслит.

— Что же, может быть, это и сап, спорить я не буду.
Не мешало бы заволоку сделать и холстинку продернуть,
а не поможет — тогда уж насчет шкуры думайте: ослица
так и так пропала.

Дон Микеле снова принялся ругать всех святых; он
не видел даже, как его жена, забившись в угол, дрожа-
ла; она вся побледнела, нос у нее заострился, как у по-
койницы, и она не могла уже вымолвить ни слова.

- О господи! Да будет на все твоя святая воля!

Так вот уже двенадцать лет бедняжка выполняла
господню волю и не видела ни одного спокойного,
счастливого дня. За все годы, которые она прожила с
мужем, у него ни разу не нашлось для нее ласкового
слова. Он не считал даже нужным купить ей башмаки,
хотя сам в свое время получил от нее больше чем восемь-
сот унций приданого. .

Весь этот день она провела на кухне, варя там вместе
с Презией пойло из отрубей. Потом они пошли в хлев
окуривать горной мятой ноздри ослице. В это время
дон Микеле, стоя около кормушки и держа ослицу за
уздечку, разговаривал с нею, как с человеком. Ослица
поднимала голову и глядела на него, как будто понимая,
о чем идет речь.

У несчастной жены дона Микеле от непрерывной бе-
готни по лестнице то на кухню, то в хлев болели руки и
ноги. К середине дня ей стала противна всякая еда.
А дон Микеле в это время преспокойно поедал яичницу
и салат из стручкового перца; ему даже не пришло в го-
лову спросить ее, голодна она или нет. Но ей кусок в гор-
ло не шел, она кожурки бобовой и то проглотить не мог-
ла, желудок ее ничего не принимал, от запаха, которым
был пропитан весь дом, ее отчаянно тошнило. А дон
Микеле — тот за едой мог рассуждать о заволоке, кото-
рую надо было сделать на груди у ослицы.

— За это по меньшей мере три лиры запросят! Но
если только святой Алоизий даст свое благословение,
то все на лад пойдет.

О том, что к жене надо пригласить доктора, он даже
не подумал. И всю эту неделю, видя, как она бродит,
похожая на выходца из могилы, среди всей суматохи,
которую болезнь ослицы наделала в доме, он много раз
повторял:

— Не вздумай еще и ты заболеть. Вот весело тогда
будет!

Ь голосе его слышалась угроза.

Она же, чтобы только больше ничем не прогневить
господа, готова была умереть на ногах и продолжала
возиться в хлеву, хотя совершенно задыхалась от нестер-
пимого запаха гноя, смешанного с резким запахом гор-
ной мяты. Ночью же, когда дон Микеле, который спал не
раздеваясь, вставал, чтобы взглянуть на несчастную
ослицу, жена шла вслед за ним полуодетая, и ей прихо-
дилось хвататься за стены, чтобы не упасть.

Утром, когда она уже не в силах была подняться, дон
Микеле принялся орать:

— Ты это все нарочно вытворяешь! Тебе приятно бу-
дет, если я нищим стану! Всю-то жизнь ты ничего де-
лать не умела, поэтому и в доме все прахом идет. Гос-
подь на небесах ослицу небось увидит, а на тебя и внима-
ния не обратит!

Молчи ты,— отвечала ему несчастная,— чтобы
господь хоть теперь твои молитвы услыхал.
Дон Микеле только пожал плечами и опять пошел к
ослице, от которой остались уже кожа да кости. Ей при-
ходил конец, а он даже двух сольдо не окупил.

Когда Презия наконец набралась смелости и сказала
ему, что вот он ослицей занялся, а синьора тем временем
умереть может, дон Микеле ответил:

— Убирайся ты ко всем чертям вместе со своей
синьорой!

Презия продолжала настаивать:

— Если будет проходить дон Антонио, я скажу ему,
чтобы он к ней наверх поднялся.

— Молчи, говорю!

И он схватился за ремень, словно собираясь ее уда-
рить.

Презия повысила голос:

— Бедная синьора, пожалуй, раньше кончится, чем
ослица. И это на вашей совести будет. Собаку, ведь
и ту так не бросают!

— Молчи, говорю!

— Господь бог за все с вас в будущей жизни спро-
сит! Поэтому вам от него и помощи нет.

— Молчи!

— И если ослица у вас подохнет, то знайте, что вы
кое-чего еще похуже заслужили. Господь справед-
лив!

В конце концов дон Микеле сделал вид, что не слы-
шит, и, взяв в одну руку ремень, другой стал почесы-
вать ослице лоб, а та опустила голову и как будто соби-
ралась поцеловать землю. А когда соседка Роза пришла
сказать ему, чтобы он поднялся наверх, потому что там
доктор, он совершенно озверел и принялся проклинать
всех ангелов, и святых, и херувимов, и мадонну...

— Негодяи вы, вот вы кто!

Соседка убежала прочь, крестясь.

— Просто чудо, как это еще дом не рухнул! — гово-
рила она.

Дон Микеле нашел наверху дона Антонио, который
уже написал на клочке бумаги какой-то рецепт.

— Но ведь она же только первый день как слегла!

Того, что жене его было совсем плохо, что надо было
немедленно причастить ее, он не понимал.

Когда явился священник со святыми дарами, дон
Микеле опустился на колени перед постелью и, положив
локти на стул, зажал голову руками.

- Детей у них нет, и все к ее родне перейдет,— гово-
рили между собой соседки, в то время как священник
мазал миром ноги больной.

Дон Микеле, который это знал, стал глубоко взды-
хать.

— Смотрите, совсем как крокодил, который сначала
придушит кого-нибудь, а потом по нем слезы льет.

Весь Минео твердил:

— Двенадцать лет он эту святую женщину истязал, а
теперь, видно, в нем наконец совесть заговорила!

Больная лежала в постели. Голова ее покоилась на
подушке. Глаза ввалились, нос почернел, дышала она с
трудом. Едва только священник с причастием ушел, она
знаком подозвала к себе мужа и еле слышным голосом
сказала ему на ухо:

— Ну, теперь ты доволен? Да хранит тебя господь.

Дон Микеле расплакался и сказал:

— Зачем ты это говоришь? Я ведь тебе всегда добра
желал. А теперь вот меня на улицу выкинут: приданое-
то ведь возвращать придется. И если еще ослица по-
дохнет, тогда мне остается только взять и повеситься.
Я об этом уже думал. Сделаю из узды петлю и привяжу к
балке на чердаке.

— Несчастный! Неужели ты на это способен!..

В словах умирающей слышался тихий упрек; она
глядела на мужа потухшими глазами, полными мило-
сердия и прощения. Заливаясь слезами, он продол-
жал:

— Да, да! Если эта беда случится, а, видно, мне уже
ее не миновать, то я повешусь!.. Нет, не может быть, что-
бы мадонна, защитница больных, не вступилась и не
сотворила чудо! Но если от беды не уйти, то, прежде чем
придут дом грабить и приданое забирать, я петлю затяну,
и пусть все тогда радуются.

— Так значит, ты, негодный, душу свою погубить
решил,— сказала жена совсем слабым голосом, с тру-
дом приподнимая руку.

В отчаянии дон Микеле хотел удариться головой
о стену. Тогда, увидав Презию, которая утирала передни-
ком слезы, вся растрепанная и грязная, больная по-
дозвала ее и сказала ей несколько слов, которые та не
разобрала и просила повторить еще раз.

Немного погодя явился нотариус и четверо свидете-
лей. Они не поверили своим ушам, когда умирающая сама
им сказала, что она оставляет все свое имущество мужу,
с тем чтобы в течение марта каждую пятницу он служил
по ней панихиду и, кроме того, еще по одной панихиде в
год, в день поминовения усопших, до самой его смерти.

Пока они писали завещание, дон Микеле, сославшись
на то, что не может выдержать эту муку, вновь пошел к
ослице; он стал ласкать ее и промывать ей ноздри
настойкой горной мяты.

— Если бы я о тебе не заботился, ты, моя бедная,
давно бы уже с голоду умерла. Бедняжка! Теперь тебе
уже хозяйка и ячменя-то не принесет!

Ослица, которой запах мяты щекотал ноздри, прини-
малась трясти головой и, казалось, отвечала ему.

В свободное от ухода за ослицей время он с сокру-
шенным видом усаживался у ног больной жены, скрестив
на груди руки и опустив голову. Больной не становилось
ни лучше, ни хуже. Дышала она тяжело.

— Всеблагая мадонна, целительница больных, будь
милосердна, сотвори чудо! Зачем ты заставляешь столь-
ко времени страдать эту святую женщину! Лучше возь-
ми ее к себе в рай!

— Ну конечно! Теперь, когда она написала завеща-
ние, лучше, чтобы ее в рай взяли.

Презия ушла на кухню. Таких его разговоров она
не могла вынести, все внутри у нее кипело, и она не была
уверена, что сможет сдержать себя и не высказать
ему все, что думает.

Доктор приходил по два раза в день, однако не давал
никакой надежды ни на выздоровление, ни на скорую
смерть.

Дядюшка Деку вел себя иначе; однажды утром он
ясно и определенно сказал, что ослица и до вечера не
дотянет и что лучше сейчас же отвести ее на свалку за
старой крепостью. Теперь она еще как-нибудь сама
дойдет, а потом двоих рабочих нанимать придется, чтобы
они ее. туда сволокли.
Дон Микеле не мог успокоиться.

- Пропали теперь сорок унций!.. Это какое-то про-
клятие над моим домом! Надо будет сверху донизу его
святой водой окропить! Подумать только, жена, которая
уже и завещание написала и святых тайн причастилась,
все еще до сих пор живет! А ослица, которая должна
была поправиться, идет теперь на свалку, на съедение
собакам! Да, действительно, должно быть, там, на небе-
сах, кто-то против меня зуб имеет!
Фердинанд
фон Заар

ИННОКЕНТИЙ

На южной окраине Пра-
ги, на скалистой круче, на-
висшей над Влтавой, воз-
вышается суровая и мрач-
ная Вышеградская цита-
дель. Трудно найти в
окрестностях большого
шумного города место более
уединенное и безлюдное, чем
эта большая старая кре-
пость,

В мирное время гарнизон
состоит лишь из малочис-
ленного военного караула,
который несет охрану в
самых необходимых
пунктах — у ворот и на кре-
постном валу. Казематы и
блокгаузы находятся в со-
вершенном запустении, а
полупустые пороховые скла-
ды и крепостные орудия
сохраняются, кажется, лишь
для того, чтобы можно было
оказать поддержку отстав-
ному артиллерийскому ун-
тер-офицеру, предоставив
ему должность смотрителя
крепости. На почтовом трак-
те, ведущем через террито-
рию крепости по гребню хол-
ма в Будвейс, люди появ-
ляются редко. Безобидные
прохожие, совершающие
прогулку в соседнюю жи-
вописную деревню Подол,
сельские жители, доставляющие продукты на праж-
ский рынок, да время от времени запыленный стран-
ствующий подмастерье,—больше, пожалуй, никого не
встретишь в крепостных воротах. Таким образом, внутри
крепости обычно царит глубокая тишина; изредка ее на-
рушает грохот колес проезжающей повозки, да постоян-
но, ранним утром, в полдень и вечером, при смене карау-
ла гремит резкая барабанная дробь.

В зимнюю пору здесь, наверху, особенно мрачно,
словно все вымерло. Над пустынной вершиной пронзи-
тельно завывает холодный ветер, и раздается крик галок
над заснеженным крепостным валом, по которому, заку-
тавшись в плащ, угрюмо шагает взад и вперед часовой.
Но когда наступает пора снеготаяния и внизу вновь,
поблескивая, катит свои голубые волны Влтава, в этом
уединенном уголке расцветает чудесная весна. Все рвы и
косогоры сплошь зарастают молодой изумрудной травой,
а вокруг глубоко осевших пушечных лафетов распу-
скаются фиалки и примулы. С каждым днем все красоч-
ней становится убранство земли, и многих амбразур
совсем не видно за кустами распустившихся диких роз,
выросших за долгие мирные годы у самой крепостной
стены. Травой и полевыми цветами зарастают даже
пирамиды пушечных ядер, любовно уложенные самим
смотрителем крепости; ветер засыпал землей все свобод-
ное пространство между ядрами, занес туда семена,
и вот теперь над смертоносными снарядами покачивают-
ся и благоухают светло-желтая резеда, темно-синий
шпорник и розовые венчики диких гвоздик. В знойном
трепещущем воздухе носятся с жужжанием пчелы и жу-
ки в блестящих доспехах; коноплянка и реполов с без-
заботным щебетом садятся на жерла грозных орудий,
а на крепостных откосах шныряют или греются на солн-
це зеленые с золотистыми искорками ящерицы.

Именно в такую пору я впервые заступил в караул
в цитадели. Наш полк прибыл в Прагу незадолго до это-
го, и я еще не ознакомился с местностью; охваченный
одновременно и любопытством и некоторым смущением,
вошел я во главе своего отряда под тенистые своды ши-
роких крытых ворот; там уже выстроились под ружьем
солдаты сменяемого караула. Командир, незнакомый
мне офицер с наружностью помещичьего сынка, отсалю-
товав по форме, подошел ко мне небрежной походкой.
— Обер-лейтенант барон Хохенблюм,— сказал он,
чуть коснувшись пальцами козырька своего кивера. Я в
свою очередь назвал себя, но он, видимо, пропустил это
мимо ушей и продолжал, сдерживая зевоту: — В этой
старой камере для хранения орудий сутки кажутся
вечностью. Трудно себе представить более скучную служ-
бу.

Я заметил, что нигде нельзя рассчитывать на развле-
чения.

— Ну, как сказать,— возразил он, подкручивая свои
тонкие белокурые усики.- Например, на Ринге в главной
караулке бывает очень весело. Сядешь с сигарой перед
дверью и разглядываешь прохожих. Среди местных
девушек попадаются премиленькие. Товарищи по полку
частенько навещают, и после смены караула обычно
удается переброситься в картишки. А здесь, наверху,
человек отрезан от всего света, как на необитаемом ост-
рове. Впрочем, тебе повезло больше, чем мне,— приба-
вил он, помолчав,— завтра воскресенье, и здесь по край-
ней мере будет людно, народ соберется к мессе.

— Месса? Здесь есть церковь? — удивился я.

— Да, конечно, примерно в километре отсюда по
направлению к Влтаве,— сказал мой собеседник, между
тем как я невольно посмотрел в глубь крепости. Но бли-
жайшее пространство было занято довольно высоким
укреплением, за которым виднелись громоотвод и остро-
конечная крыша порохового склада.

Чтобы увидеть церковь,— продолжал барон,— ты
должен пройти на редут. Для этого у тебя будет потом
достаточно свободного времени. Есть тут поблизости и
небольшое кладбище; на нем я приказал бы себя не-
медленно похоронить, если бы вынужден был находиться
тут, наверху, всегда, как здешний священник; он живет в
полном одиночестве около церкви, будто в монастыре.
Удивительный чудак! Просто смех разбирает, когда ви-
дишь, как он тут бродит вечно с книгой в руке, ноги
длинные, сутана болтается, а сам глядит куда-то вдаль и
делает вид, будто никого не замечает, кто бы мимо него
ни проходил.

— Такая уединенная тихая жизнь может иметь и
свою прелесть,— сказал я задумчиво, пока мы шли в
мрачное караульное помещение для офицеров, где мой
предшественник по дежурству ознакомил меня с обычны-
ми служебными предписаниями. Затем одернул свой чуть
помятый мундир, затянул потуже портупею и с несколько
прохладной любезностью протянул мне на прощание ру-
ку. Мы вместе покинули караульное помещение, и, пока
он, наскоро оглядев своих солдат, зашагал прочь под
веселый бой барабана, я уже прошел в крепость, где
царила напоенная солнцем тишина. Когда я взошел на
укрепление, расположенное позади порохового склада,
моим взорам открылся большой луг. Несколько на
отлете виднелась церковь; стаи белых голубей летали
вокруг медного креста, сверкавшего на церковном
куполе. Я не мог разглядеть кладбище: оно, очевидно,
скрывалось за домом священника, примыкавшим к церк-
ви; затененный раскидистыми липами, он казался не-
сколько мрачным. Прямо против этого дома, чуть поодаль,
стояло низенькое строение. Желтая окраска дверей и
оконных рам свидетельствовала, что это здание военного
ведомства, но в целом оно походило на небольшой кре-
стьянский домик. Тачки, лопаты и мотыги были присло-
нены к бочке у самой стены, а позади дома за незатей-
ливой оградой находился садик, в котором мерцали бе-
лые и розовые цветы яблони. Между этим домиком и
церковью вилась широкая тропинка. Вероятно, она выво-
дила к наружным укреплениям, которые сейчас были
окутаны золотистой дымкой, пронизанной солнечными лу-
чами.

Я спустился с возвышения и направился на луг. Ког-
да я проходил мимо маленького домика, в дверях стояла
молодая женщина. Она кормила грудью младенца и при-
глядывала за девочкой лет шести, игравшей с козочкой,
прыжки которой приводили в страх и смятение куриный
выводок, рывшийся в земле. Услышав шаги, женщина
посмотрела в мою сторону и густо покраснела. Затем
она быстро повернулась и вошла в дом, открыв моему
взору пышные белокурые волосы; небрежно заплетенные
тяжелые косы падали ей на плечи.

Меланхолическим спокойствием веяло от дома свя-
щенника, расположенного по другую сторону тропинки.
Ворота, украшенные гербом монашеского ордена, были
заперты, и это довольно большое здание могло показать-
ся необитаемым, если бы не распахнутые окна второго
этажа и цветочные горшки на подоконниках.

Обогнув церковь, которая тоже была заперта, я уви-
дел кладбище и в нем немало тенистых лужаек, обрам-
ленных можжевельником. Могильные холмики стояли
тесными рядами, но содержались в образцовом порядке
и были красиво обсажены цветами. Калитка в железной
решетке стояла полуоткрытой; я прошел под сень души-
стой прохлады и стал медленно прогуливаться между
могилами по узким, посыпанным мелким песком дорож-
кам. Одинокая бабочка порхала впереди меня над цвета-
ми; время от времени я останавливался, чтобы прочитать
надписи и имена на скромных надгробиях. Из памят-
ников, которых здесь было немного, только один привлек
мое внимание своей благородной и выразительной про-
стотой. Маленький обелиск из белого мрамора стоял чуть
в стороне под ветвистой плакучей ивой. Высеченная на
мраморе надпись латинскими буквами, с уже несколько
стершейся позолотой, гласила: «Фредерика Фридгейм,
род. 16 января 1829, ум. 30 мая 1846». Перед этой моги-
лой я стоял долго. Кто была эта девушка, столь рано
настигнутая смертью и похороненная здесь более десяти
лет тому назад? Жив ли еще ее образ в сердцах скорбя
щих родителей, а может, в душе мужчины, чьим юноше-
ским идеалом она была? Или память о ней рассеялась
как легкий аромат цветка, как звук глухой, потонув в
суете и шуме непрестанно стремящейся вперед жизни, и
только мрамор хранил ее имя?

Эти мысли и впечатления не давали мне покоя и тог-
да, когда я снова зашагал по тропинке в сторону самого
дальнего бастиона, где крепость образовала тупой угол с
берегом реки. Бастион почти весь густо зарос боярышни-
ком и терновником. Здесь было тихо и пустынно. Тут на-
ходился пришедший в ветхость блокгауз; у его серо-
бурых стен цвели высокие кусты сирени, и это было и
неожиданно и радостно. Каким-то образом здесь оказа-
лись и два одичавших фруктовых дерева. Они пустили
корни у самого бруствера и простерли сучковатые ветви
над пушкой, которая, как бы случайно забытая здесь,
незлобиво выставила свое жерло навстречу солнцу. Глу-
боко внизу блестела Влтава; она вилась мимо живо-
писных домиков Подола и разрушенных стен замка Ли-
буша и устремлялась к бурому морю домов, окутанных
клубами дыма, к древней столице богемских королей.
Там Град радовал взор сверкающими зубцами башен,
а в верховье реки виднелся густо застроенный берег и
простиравшаяся вдаль необозримая равнина, которая
исчезала в тумане у Кенигсаальских гор.

Прелесть этого уединенного места совершенно пле-
нила меня, я не допускал и мысли о том, чтобы сразу
отсюда уйти. Я оглянулся в поисках тенистого уголка,
где бы мне было удобно любоваться своеобразным очаро-
ванием этого места и открывающейся отсюда перспекти-
вой. Вблизи блокгауза ветви двух кустов сирени так
сплелись, что образовали нечто вроде беседки. Это было
то, что я искал. Вскоре я обнаружил поросшую мелкой,
но густой травой ложбинку, в которой и прилег. Я лежал
в тиши и прохладе, вдыхая аромат сирени и прислуши-
ваясь к щебетанию птицы над моей головой, когда
вдруг невдалеке позади меня раздались шаги, и вскоре
мимо прошел, не замечая меня, высокий человек в мо-
нашеском одеянии. Это был, несомненно, тот живший
рядом с церковью священник, о котором мне говорил
мой коллега. Я заметил и длинные ноги и нелепо вися-
щую на нем сутану, показавшиеся барону столь смеш-
ными; даже книга в руке соответствовала описанию.

Патер подошел к брустверу. Там он снял свою чер-
ную бархатную шапочку; трудно было судить, сделал он
это из благоговения перед природой, которой он любо-
вался, или чтобы освежить голову на бастионе под дуно-
вением ветерка, игравшим его уже седеющими волосами.

Через несколько минут он направился в сторону
блокгауза. По-видимому, он меня все еще не замечал,
хотя и шел прямо к тому месту, где я лежал. Я невольно
вспомнил замечание барона о том, что священник по-
стоянно глядит куда-то вдаль, хотя сейчас он, казалось,
всецело ушел в себя. Наконец патер меня обнаружил. Он
слегка вздрогнул, и слабый румянец показался на его
продолговатом и бледном лице. Но смущение его длилось
лишь мгновение. С безразличным видом, вовсе не глядя
на меня, он прошел мимо, отломил на ходу веточку си-
рени и покинул бастион так же тихо, как и пришел.

Меня же теперь охватило странное беспокойство, та-
кое чувство, как будто бы мое присутствие здесь
заставило священника покинуть это место. У него, оче-
видно, сложилась привычка ежедневно в это время не-
сколько часов проводить за чтением в сиреневой бе-
седке, поэтому он и направился сюда со столь беспечным
видом, погруженный в свои мысли. А я-то занял его из-
любленный уголок, приятный для него хотя бы потому,
что он был привычным. Тут мне сразу стало ясно, что
этот удобный уголок не уготовила природа, его создали
человеческие руки. Беседка явно образовалась благо-
даря тому, что кто-то подстригал ветки сирени, а ска-
мейка из дерева не могла здесь появиться без помощи
лопаты. Тотчас же я вскочил с места. Патер вряд ли
успел далеко уйти, я решил его догнать, чтобы он ви-
дел, что может спокойно возвратиться на бастион. Вскоре
я заметил его неподалеку на тропинке. Я ускорил шаги,
опасаясь, как бы он не дошел до своего дома раньше,
чем я его догоню. Оттуда ему навстречу бежала де-
вочка, радостно протягивая ручонки. Он подошел к
ней, наклонился и поцеловал в лоб. Затем он вместе с
нею направился к ее матери, которая, увидев патера,
вышла из дома. За нею следовал мужчина, вероятно
только что работавший в саду; он держал в руке мотыгу
и шел, опираясь на нее, видимо по необходимости, а не
просто ради удобства. По трем белым суконным звездо-
чкам на красном стоячем воротнике расстегнутого по-
лотняного кителя можно было угадать, что муж этой жен-
шины — смотритель крепости, хотя такому званию не
вполне соответствовала его юношеская, крепкая фигура.
Но, подойдя ближе, я заметил на его лице тянувшийся
от виска к подбородку глубокий шрам, очевидно от са-
бельного удара.

Патер дружелюбно разговаривал с этими людьми и
подал младенцу, сидевшему на руках у матери, душистую
ветку сирени, к которой ребенок жадно протягивал
ручонки. Священник не оглянулся, когда я проходил ми-
мо, смотритель же приветствовал меня по-военному, при-
ложив руку к фуражке

Я с трудом заставил себя вернуться в безотрадное
караульное помещение. Там я опустился на потрепан-
ный кожаный диван и взял в руки книгу. Однако мои
мысли были далеко от чтения. Впечатления, полученные
мною во время короткой прогулки, оставили в душе глу-
бокий след. С непреодолимой, таинственной силой при-
влекал меня к себе образ патера. Какой счастливой пред-
ставлялась мне его тихая жизнь на этом отдаленном
от всего мира клочке земли! Уединившись здесь от жи-
тейских треволнений, он мог всецело принадлежать са-
мому себе, считаясь единственно с благочестивыми обя-
занностями, налагаемыми его саном, который требовал
от него только того, только тех благ, от которых он сам
отказался бы с легкостью. А люди в маленьком домике!
Какой очаровательный контраст создавала светлая кар-
тина их семейного счастья рядом с образом священника!

В таких размышлениях быстро прошел вечер. Вскоре
сыграли вечернюю зорю, и тяжелые крепостные ворота
задвинулись с глухим стуком.

Я все же снова поднялся на укрепление. Там стоял
я, наблюдая, как загораются звезды над крепостью,
погруженной в мир и покой; по временам в темных кус-
тах, то вблизи, то в отдалении, щелкал соловей.

Наутро, еще довольно рано, через южные ворота ци-
тадели потянулись группами крестьяне в воскресной
одежде, направляясь к церкви. То и дело подходили при-
хожане и из ближайших районов города, в большинстве
пожилые мужчины и женщины в опрятной старомодной
одежде. Но в толпе виднелись и разодетые девушки, их
румяные личики сияли весельем. Из церкви уже време-
нами доносились глухие звуки органа, между тем как
пестрая оживленная толпа все еще заполняла плац, при-
давая ему необычно торжественный вид.

Желание увидеть патера во время службы побудило
и меня зайти в церковь. Когда я зашел, как раз умолкли
звуки органа, сопровождавшего пение хорала. Все при-
сутствующие повернулись к кафедре, ожидая выхода
проповедника. Я тем временем рассматривал храм, его
приятное убранство, которое своей исполненной вкуса
простотой выгодно отличалось от обычной тяжеловесной
роскоши и пышности. Когда я снова взглянул на кафед-
ру, там уже стоял патер. Наши глаза встретились, он
некоторое время смотрел на меня, и я, чуть не покраснев,
потупился. Тогда он раскрыл книгу, которую держал в
руках, и стал читать Евангелие. Я был почти разочаро-
ван, услыхав первые произнесенные им слова, он читал
по-чешски. Я совершенно забыл, что нахожусь в Праге, и
ожидал, что услышу родную немецкую речь. Но вскоре
звучание его голоса заставило меня забыть, что он гово-
рил на незнакомом языке, и, хотя слова оставались для
меня непонятными, я с живым интересом его слушал.
Когда он перешел непосредственно к проповеди, то гово-
рил спокойно, без ложного пафоса, который обычно де-
лает столь нестерпимыми выступления проповедников,
казалось, он ведет с детьми, разумную поучительную бе-
седу. Но постепенно тон его речи становился теплее. Он
обходился без всяких актерских жестов, однако голос
зазвучал с необыкновенной силой и полнотой, а когда
он, ласково глядя на свою паству, наклонился к слушате-
лям, его глубокий вибрирующий голос зазвенел грустной
жалобой. Видимо, это была волнующая речь, потому что
я заметил немало заплаканных лиц, да и у патера, когда
он умолк, в глазах блестели слезы. Я и сам был взвол-
нован, словно под впечатлением какой-то неведомой му-
зыки. После обычной короткой молитвы он сошел с ка-
федры. Снова заиграл орган, и священник в церковном
облачении вошел в алтарь, где старый седой служка уже
зажег свечи. После окончания службы прихожане толпой
покинули церковь, и вскоре в крепости воцарилась обыч-
ная глубокая тишина.

Позднее, когда, сменившись, я вновь оказался на
многолюдных улицах столицы, у меня было такое чув-
ство, словно я спустился из чистой высокой сферы в
душный, плотный земной туман, стесняющий дыхание.

Спустя некоторое время один мой приятель, офицер на-
шего полка, попросил меня заменить его на дежурстве
в Ьышеграде. Он не хотел ппопустить пирушку, на кото-
рую был приглашен, и обещал в свою очередь, если
понадобится, заменить меня. Я освободил его от такого
обязательства и дал согласие.

Я почувствовал себя как в родных знакомых местах,
когда вновь оказался в крепости. Первые душные после-
обеденные часы я оставался в караульном помещении,
потом, захватив книгу, вышел на свежий воздух. Под го-
рячими лучами июльского солнца пышная зелень на
укреплениях уже несколько поблекла, а в воздухе но-
сился пряный запах чабреца, всюду виднелись тяжелые
грозди его цветов. Незаметно для самого себя я очу-
тился на бастионе

В глубине души я надеялся встретить здесь священ-
ника, и желание познакомиться с ним, этим своеобраз-
ным человеком, оказалось сильней опасений, что мое
вторжение причинит ему беспокойство. Я даже решил
вежливо поклониться ему при встрече, что было бы впол-
не естественно и уместно, учитывая его сан; быть может
он ответит на мое приветствие несколькими любезными
словами, и, таким образом, первый шаг к знакомству был
бы сделан.

В моем сердце теплилась надежда, когда я взошел на
бастион. Я не ошибся: погруженный в чтение, он лежал
под отцветающими кустами сирени. Но тут меня охвати-
ла робость, чем-то напоминающая состояние влюблен-
ного, который, приняв решение объясниться сегодня или
никогда, старается проскользнуть мимо предмета своей
любви.

Сам того не замечая, я ступал так тихо, что патер
и не мог услышать мои шаги, а когда он все же поднял
глаза и посмотрел на меня,— как мне показалось, с
доброжелательным удивлением,— я уже пропустил под-
ходящий момент для того, чтобы с ним раскланяться.
Желая скрыть свое смущение, я подошел к брустверу и
сделал вид, что любуюсь местностью. Мне становилось
все яснее, что я ни в коем случае не должен навязывать
свое общество этому спокойному человеку, живущему в
уединении; сознавая со стыдом, что я уже совершил бес-
тактность, я снова собрался уходить. И вдруг я услышал
голос патера, он заговорил со мной на чистейшем не-
мецком языке с несколько твердым произношением.

— Господин офицер,— сказал он, поднимаясь.— Не
угодно ли вам посидеть здесь в тени? Солнце светит в
этом уголке крепости до самого заката; вам не найти
лучшего места, чтобы подольше насладиться спокойно
открывающимся отсюда видом.

— Вы так добры, преподобный отец,— отвечал я, все
еще несколько смущенный,— отказываясь ради меня
от столь удобного местечка.

— Оно всегда в моем распоряжении. И с тем боль-
шим удовольствием я уступаю мой любимый уголок че-
ловеку, который может здесь почитать и, как я уже
недавно имел случай заметить, чувствует себя хорошо в
уединении.

— Которого я вас лишил, конечно, совершенно без
умысла,— сказал я, весьма обрадованный тем, что он
меня помнит.

— Либо я вас,— возразил он, смеясь,— ведь вы тогда
сразу ушли.

— Чтобы показать вам, что я понял свою ошибку.

— Я так и подумал... и был искренне огорчен вашей
щепетильностью. Но я полагаю, нам незачем углубляться
в обсуждение вопроса, кто, собственно. из нас двоих про-
гнал другого из этой беседки. Не лучше ли восполь-
зоваться случайной виновницей нашего маленького
дружественного спора и мирно посидеть вдвоем; места
в беседке достаточно. Двое читающих, прибавил он,
взглянув на книгу в моих руках, могут легко поладить
и не помешают друг другу.

Указав на место рядом с собой, он снова уселся в
тени и взял книгу. Я поступил точно так же, но то и дело
переводил взгляд со страниц книги на моего соседа; в
чертах его лица было что-то удивительно привлекатель-
ное. Не очень высокий, но открытый и выпуклый лоб был
красивой формы. В у-гоаках несколько крупного рта,
у сжатых губ, залегли страдальческие складки, которые
странным образом противоречили ласковому и радостно-
му выражению его серо-голубых глаз. Кроме глубокой
борозды между бровей, ни одной морщины нельзя было
заметить на этом, таком располагающем лице, и поэтому
вблизи патер казался моложе, чем можно было предпо-
лагать. Вероятно, он не так уж давно перешагнул через
свое сорокалетие.

Но и в нем заговорило любопытство, потому что
наши взгляды внезапно встретились.

— Мы все же мешаем друг другу, сказал он с лег-
кой усмешкой, а ведь, в самом деле, непростительно,
что нас обоих так привлекает слово печатное и мы пре-
небрегаем живым, а им-то нам надлежит пользоваться
прежде всего.

Он закрыл свою книгу и положил ее рядом с собой.
Я прочел заглавие на обложке; это было нашумевшее в
то время произведение материалистического направ-
ления.

Он, вероятно, заметил на моем лице легкое недоуме
ние и спросил:

— Вы знаете эту книгу?

Я ответил утвердительно.

— И, как я вижу, вы удивлены, что я ее читаю,—
продолжал он. Это поистине должно казаться несколь-
ко странным. Если не предполагать, что я с яростным
возмущением инквизитора листаю такую книгу. Должен
признаться, что это не так. Напротив, я пока с большим
удовольствием знакомлюсь с этим произведением, меня
интересует всякий научный труд, хотя бы он и противо-
речил моим взглядам и убеждениям. Я всегда следовал
правилу: «Все испытай, доброго держись».

— И для этого,— сказал я, увлеченный теплотой и
вместе скромностью его речей,— для этого как нельзя
лучше подходит то счастливое уединение, которое вы
избрали для себя. Здесь вам дана возможность с возвы-
шенным спокойствием рассмотреть все, что рождается в
шуме и злобе дня и часто искажено либо окрашено поли-
тическими страстями, все подвергнуть проверке в свете
чистого познания и действительно отделить зерно от мя-
кины.

Он взглянул на меня с некоторым изумлением.

— Такая возможность мне не кажется особенно
привлекательной. Она довольно обычна для праздного
созерцания.

— Неужели вы упрекаете себя за это? — восклик-
нул я.

— Разве не должен себя упрекать каждый, чья жизнь
протекает вне творческого труда, вне целеустремленной
полезной деятельности? — спросил он спокойно.

— Но ведь такой деятельностью является выполнение
долга, налагаемого вашим саном?

— Я не больше чем хранитель храма на Вышеграде,
и моя должность обязывает меня лишь каждое воскре-
сенье служить мессу и время от времени хоронить
почивших.

— И утешать страждущих, увещевать заблудших,
спасать грешников,— добавил я.

— Я бы желал, чтобы мне это удавалось,— молвил
оч задумчиво.

— У вас нет оснований в этом сомневаться,— заме-
тил я мягко,— лишь недавно я убедился, какое глубо-
кое впечатление производит на слушателей ваша пропо-
ведь.

— Надолго ли? За пределами храма все снова улету-
чивается. И в следующее воскресенье моя паства вновь
является сюда совершенно такой же, какой неделю на-
зад. Это вполне естественно, слова не властны там, где
утешение и помощь способны дать только деятельное
любвеобильное вмешательство в жизнь каждого отдель-
ного человека. С тех пор как я стал священником, лишь
однажды мои слова послужили подлинным утеше-
нием, да и то только вследствие своеобразного
стечения обстоятельств. Впрочем,— прибавил он поспеш-
но, как бы отгоняя какое-то воспоминание,— какую силу
могут иметь пустые предупреждения, если в человече-
ской душе коренится стремление к злу. Нужно было бы
не только наставлять заблудшего на путь истины, но вы-
вести его на дорогу и сопровождать хотя бы на большей
части этого пути. Таково подлинное призвание, истинная
задача духовного пастыря. Но как он может справиться с
этой задачей в такие времена, когда религия опусти-
лась почти до уровня политического лозунга, а ее пред-
ставители в своей косной ограниченности образовали
государство в государстве? Подлинно плодотворное по-
прище открывается перед священником только вдали
от фальши цивилизации. Вот и получается, что лишь
кое-где в деревне приходский священник маленькой об-
щины еще по праву может с гордостью называть себя
духовным пастырем. Взаимоотношения между членами
общины ему совершенно ясны, ему нет нужды предва-
рительно в них разбираться, прибегая к сомнительным
способам. Он в состоянии постепенно узнать каждого
со всеми его достоинствами и недостатками. Как легко
тогда проницательному пастырю, одушевленному под-
линной любовью к людям,— другой, конечно, именно в
такой обстановке причинит вред,— как легко тогда, творя
добро, воздействуя силой примера, приносить утешение и
помощь, поучать и поощрять и таким образом не только
проповедовать слово божие, но и жить по слову божь-
ему. В этой связи я вспоминаю приходского священника в
моей родной деревне. Это был человек с энергичным,
почти суровым характером, но отнюдь не ханжа. Позна-
ния его были не очень обширными, он плохо знал писа-
ния отцов церкви, однако подчас за стаканом вина в
сельском трактире он держал перед крестьянами речи
более убедительные, чем любая проповедь с амвона. Он
редко допускал, чтобы тяжбы и имущественные споры
доводились до суда, а сам разрешал большинство конф-
ликтов разумным и благожелательным способом. Свей
участок в поле он обрабатывал собственными руками и
был всегда первым в работе; он знал, что люди неохотно
выслушивают поучения от того, кто сам бездеятелен.
Часто он неожиданно появлялся в школе, прерывал урок
учителя и задавал детям вопросы. Если он бывал доволен
результатами такого экзамена, то доставал яблоки и оре-
хи из кармана своей грубой поношенной сутаны, ода-
ривал детей и разрешал им до окончания урока пойти
играть во дворе. Там он некоторое время наблюдал за
ними и порой способствовал общему веселью тем, что
сам вмешивался в игру, внося в нее порядок и оживле-
ние. Его любили и стар и млад, он был настоящим
отцом своих прихожан, люди видели в нем не святого,
стоящего над ними, а самого лучшего и мудрого чело-
века в своей среде. Совсем иную роль играет священ-
ник в большом городе, и как он там одинок! У под-
линно образованных людей его ложное положение вызы-
вает жалость; так называемые просветители его высмеи-
вают как ханжу и беспощадно обличают все его чело-
веческие слабости и ошибки, а для большинства населе-
ния он — случайный представитель религиозного культа,
так же бездумно воспринятого, как и бездумно соблю-
даемого.

Мне казалось, что я грежу,— столь необычными и не-
ожиданными были эти слова в устах католического
священника; он говорил спокойным тоном человека, глу-
боко убежденного в своей правоте, и я в изумлении за-
молчал. Наступила пауза, мы оба любовались тем, как
прямо перед нами солнце, погруженное в море огня, мед-
ленно скрывалось за вершинами гор.

— Я думаю, нам надо уйти раньше, чем оконча-
тельно стемнеет,— сказал наконец патер.

Мы встали и пошли рядом. Когда мы приблизились к
церкви, мой взор непроизвольно обратился к белому обе-
лиску в кладбищенском сумраке. И я упомянул о том,
какое сильное впечатление на меня недавно произвел
этот памятник.

Похоже было, что какое-то воспоминание вдруг омра-
чило лицо моего спутника; когда я попросил рассказать,
что он знал об умершей, патер в глубокой задумчивости
сказал:

— Она была единственной дочерью крупного него-
цианта; ее погребение было первым после моего прибы-
тия сюда.

Тем временем мы подошли к жилищу священника.
Напротив, перед дверью своего домика, сидел смотритель
крепости между женой и ребенком, покуривая свою
вечернюю трубку.
— Я уже дома,— сказал патер.— Не угодно ли зайти
ко мне, вы будете желанным гостем.— Я поклонился в
знак благодарности, и он провел меня через пустую
прихожую на широкую темную лестницу. Наверху он от-
крыл одну из дверей, выходивших в коридор, и ввел меня
в довольно большую комнату.

— Присядьте пока здесь,— сказал он и указал на
удобный диван.— Я сейчас зажгу свет.

Пока он заправлял большую настольную лампу, я
огляделся в полумраке комнаты. Часть стен была сверху
донизу занята тесно заставленными книжными полками;
рядом стояли высокие застекленные шкафы, в которых,
видимо, хранились различные научные коллекции. На
большом столе возле окна лежали химические, физиче-
ские приборы и инструменты; второй стол был завален
бумагами и рукописями Тем не менее от всего окружаю-
щего веяло домашним уютом, и это стало особенно ощу-
тимо, когда ласковый свет лампы озарил просторную
комнату. Оконные занавески, за которыми виднелась тем-
ная зелень тропических растений, были безукоризненной
свежести; ни одной пылинки нельзя было обнаружить на
корешках книг или на загадочно поблескивающих стек-
лянных сосудах причудливой формы. У противоположной
стены я заметил большую изящную фисгармонию; над
ней висела в скромной рамке репродукция «Сикстинской
мадонны».

Патер накрыл лампу абажуром, поставил ее на стол
перед диваном и уселся рядом со мной.

— Удивительно,— сказал он,— как порой люди, жи-
вущие в совершенно различной обстановке, неожиданно
быстро находят общий язык. Разве мне когда-нибудь
могла прийти в голову мысль, что я буду принимать у
себя дома офицера?

И я, проходя мимо этих стен, никак не предпо-
лагал, что вскоре буду иметь возможность снискать
расположение человека, который, как я теперь вижу,
посвящает здесь свое время не только праздному созер-
цанию.

— Скажем: праздной деятельности, если вы уж на
меньшее не согласны,— проговорил он, смеясь.— Я для
собственного удовольствия немного занимаюсь естест-
венными науками. Вот и все.

— Как знать,— возразил я,— может быть, в вас гово-
рят более серьезные побуждения, чем вы сами сознаете.
Судя по этим тетрадям и рукописям,— я бросил взгляд
на письменный стол,— здесь уже запечатлены некоторые
результаты глубоких исследований.

— Это только выписки,— сказал он поспешно, чуть
покраснев,— заметки, существенные для меня и неинте-
ресные для других. Я не чувствую себя призванным обо-
гатить науку новыми открытиями или хотя бы увели-
чить число спорных гипотез, выдвинув еще одну. Как сле-
дует из сказанного, я просто дилетант. Я собираю для
моего гербария растения, ради которых другой и на
мгновение не станет себя утруждать; любой ученик чет-
вертого класса с презрением высмеял бы, как давно уста-
ревшую школьную премудрость, опыты, доставляющие
мне удовольствие. Когда я рассматриваю под микро-
скопом каплю воды, в течение одного дня поддержи-
вающей в стакане жизнь безобидного цветка, то пре-
исполнен такой же радостью познания, таким же востор-
гом исследователя, с каким славный муж науки изучает
мир инфузорий в Тихом океане; и если я иногда, захва-
тив с собой молоток и сумку, отправляюсь на прогулку
вдоль берега реки или в окрестные горы, меня охватывает
такое же настроение, какое, вероятно, было у Гумбольдта,
когда он оказался у реки Ориноко или всходил на Кор-
дильеры. Таким образом, уголок природы становится для
меня священным, исцеляющим прудом Вифезда, я омы-
ваю в нем душу и спасаюсь от скуки, которая в ином
случае непременно вкралась бы в мою жизнь.

— Но этого не случится и потому, что у вас есть наго-
тове и другое противоядие.

— Да,— подтвердил он,— моя фисгармония.

Мне никогда не приходилось слышать, как на ней
играют, и я сказал об этом патеру..

- Я сам недавно играю на фисгармонии,— отозвал-
ся он и, приподняв с одной стороны абажур над лампой,
направил широкий луч света на стену.— Раньше я играл
на органе. Но для этого необходимо пойти в церковь,
да и без помощника не обойдешься; в конце концов я
приобрел этот инструмент; звук и устройство фисгармо-
нии больше всего напоминают орган, а играть на ней го-
раздо легче.

Между тем я не отводил глаз от гравюры; вновь я
был пленен ее неувядаемым очарованием. Но чем дольше

я смотрел на лицо богоматери, на ее огромные, непости-
жимые глаза, казалось с удивлением взиравшие на соб-
ранные в этой комнате орудия Фауста,— тем яснее мне
становилось сходство с лицом женщины, имя которой я,
как это часто бывает, никак не мог вспомнить.

Патер поднялся, сел за фисгармонию и коснулся кла-
виш своими длинными белыми пальцами.

— Ведь правда, изумительная картина? Сколько ни
глядишь, никак не наглядишься, и оттого, верно, что ее
подлинную красоту вы словно извлекаете взором из глу-
бины на поверхность. С первого взгляда она кажется
невыразительной, оставляет человека холодным. Тому,
кто не обладает духовным оком, эта картина никогда
не доставит настоящего наслаждения. Хотелось бы мне
взглянуть на оригинал...

— Выражение лица мадонны,— ответил я задум-
чиво,— единственное в своем роде. И все же иногда встре-
чаются лица, особенно у женщин из народа, которые в
большей или меньшей степени сохраняют детски-безмя-
тежные и, я бы сказал, трогательно незавершенные
черты, столь пленяющие нас в этой картине. А вот и сей-
час у меня такое чувство, как если бы я совсем недавно
видел подобное лицо, только не знаю где.

— Я знаю,— сказал он.— Здесь, в цитадели.

Тут я сообразил.

— Правильно,— воскликнул я,— мадонна напоми-
нает мне молодую женщину, живущую напротив
вас.

— Меня радует, что вы подтвердили мое мнение, ко-
торое могло быть и чисто субъективным. Ведь по су-
ществу в чертах лица мало общего, и сходство создают
своеобразный разрез и одинаковое выражение глаз. Дока-
зательством может служить то, что смотритель крепости,
когда я его подвел в картине, сначала не находил ни ма-
лейшего сходства со своей женой и только постепенно
со мной согласился, да и то, видимо, больше из любез-
ности, чем по собственному убеждению.

Он заиграл, еще продолжая беседу. Сначала он легко
прикоснулся к клавишам, и зазвучала тихая музыка, но
затем под его пальцами звуки полились широким и мощ-
ным потоком. Видимо, он не исполнял какое-то опреде-
ленное произведение, а вдохновенно импровизировал. Он
чуть откинул голову, глаза были полуприкрыты ресни-
цами; свет, падавший от лампы, казалось, окружал сия-
нием его бледный лоб.

Я сидел, упиваясь музыкой. Душистый запах липо-
вого цвета проникал через окна в комнату и словно
сливался с плывущими в воздухе торжественными зву-
ками.

Когда патер наконец закончил игру продолжительным
полнозвучным аккордом, я дал волю своим чувствам.

— Право, вам можно позавидовать! Какую прекрас-
ную, содержательную жизнь вы ведете в вашем уедине-
нии! Признайтесь,— продолжал я, встав с места,— вы
счастливы, как только может быть счастлив человек,
душа которого обрела покой.

— Да! — Он тоже встал и взглянул на меня сияю-
щими глазами.— Я счастлив. Но не всегда мне это было
дано. Одеяние священника не прикрывает броней мою
грудь, я не защищен против власти жизни. Когда мы,
как я надеюсь, ближе узнаем друг друга (он заметил, что
я собираюсь уходить), я при случае расскажу вам кое-
что из прошлых дней, в доказательство того, что и мое с
виду безбурное существование не прошло без испытаний,
борьбы и мучений.

Он проводил меня до ворот.

— Всего доброго,— сказал он,— до свиданья!

Так завязалась между мной и патером дружба, ка-
кая иной раз возникает у мужчин разного возраста и
которая принадлежит к благороднейшим формам обще-
ния между людьми. В повседневной жизни нас разделяло
различие в общественном положении, но тем крепче нас
связывала взаимная духовная симпатия, которую мы пи-
тали друг к другу. Я еженедельно навещал патера в
его одиноком жилище, и мы проводили послеобеденные
часы в оживленной беседе, чаще всего склонившись над
его книгами, коллекциями или над столом для научных
опытов; он стремился ознакомить меня с естествозна-
нием; в этой области у него были столь же глубокие,
сколь и разнообразные познания. К вечеру мы обычно
гуляли часок на свежем воздухе, а затем принимались за
скромный ужин; его нам подавал старый церковный слу-
га, приносивший одновременно кувшин местного пива
или бутылку легкого вина из Мельника. Патер исполнял
обязанности хозяина спокойно и внимательно; почти не-
льзя было заметить, как он сам ест или пьет, он делал
это словно мимоходом и без всякого удовольствия.
Несмотря на наши дружеские отношения, мы в беседах
почти никогда не касались нашей личной жизни. О нем
мне было известно только, что он принадлежит к мона-
шескому ордену, находящемуся в городе, что в ордене
ему дано имя Иннокентий и что он сын бедных крестьян,
уже давно скончавшихся. А он, хоть и знал, что я, как
офицер, занимаюсь делом, которое ему не по душе, избе-
гал всяких расспросов по этому поводу. Он больше
не упоминал о своем намерении рассказать мне о себе.
Может быть, он забыл свое обещание, а быть может,
ждал, что я сам о нем напомню, но я этого избегал, не
желая быть навязчивым.

Время от времени я встречался у него с одаренным
и образованным юношей, в котором с первого взгляда
можно было узнать брата молодой женщины, жившей в
цитадели. Из слов юноши я узнал, что он недавно по-
лучил диплом врача и служит в городской больнице.
Можно было заметить, что он относится к Иннокентию не
только с глубоким уважением, но и признательностью.

Так прошло лето, миновала осень и наконец насту-
пила зима; снежные бури и метели не помешали мне по-
прежнему навещать дом священника в Вышеграде. Но с
пробуждением весны мир узнал печальную весть: война
с Пьемонтом. Это событие было для меня полной неожи-
данностью и подействовало тем более угнетающе, что все
это чудесное время, проведенное в обществе Иннокентия,
я и думать перестал о политике; между тем мой полк по-
лучил приказ выступить в Италию. При подобных об-
стоятельствах приказы и распоряжения следуют один за
другим, поэтому в суете и спешке разнообразной служеб-
ной деятельности я едва нашел время, чтобы лично по-
ставить в известность моего духовного друга о предстоя-
щей разлуке и провести с ним несколько часов.

Когда я со стесненным сердцем вошел в его комнату,
он держал в руках несколько подснежников, любуясь ими
с той несколько наивной радостью, какая свойственна
истинному любителю природы. Поднявшись со стула, он
все с тем же тихим торжеством протянул мне букет из
первых вестников весны. Когда же я ему рассказал о
последних событиях, он медленно опустил руку и крепко
сжал губы со страдальческим выражением.
— Слишком быстро все «это нас постигло,— молвил
он словно про себя.

Несколько минут мы молча стояли друг против друга.
Наконец он сказал:

— День так хорош. Прогуляемся в последний раз к
тому месту, где мы познакомились.

Мы вышли из дома и медленно, в раздумье, напра-
вились к бастиону. Пустынная и обнаженная лежала
перед нами земля, но некоторые рано зацветающие фрук-
товые деревья уже стояли в своем белом убранстве, в
воздухе пахло фиалками, а почва как будто трепетала от
бурлившей в ней потаенной силы. Кое-где над еще буры-
ми полями носились, заливаясь, жаворонки.

Иннокентий показал рукой поверх бруствера:

— Какой глубокий покой царит в божьем мире!
Взгляните хотя бы туда, где пара лошадей тянет плуг,
а за ними шагает трудолюбивый пахарь. А внизу,
смотрите, как покачивается на волнах челн, лодочник
сложил весла, он уверен, что, отдавшись плавному тече-
нию, быстро достигнет цели! Право же, глядя на мир,
озаренный солнцем, на безмятежных людей и животных,
можно было бы думать, что здесь рай и его светлое спо-
койствие никогда не нарушалось дикими воплями сра-
жающихся полчищ, а почва никогда не орошалась зло-
дейски пролитой кровью.

— И вот при таких обстоятельствах,— заметил я,—
мне предстоит узнать Италию! С давних пор меня охва-
тывал священный трепет при одной мысли об этой стра-
не, я всегда мечтал наслаждаться свободой и по-
коем, словно странствующий подмастерье, исходить ее
вдоль и поперек. И вместо этого теперь я, как суровый
слуга войны, спущусь с Альп, чтобы убивать и разорять.

— Как в прошлом наши предки, при Оттонах и Ген-
рихах, да и при Гогенштауфенах,— добавил он.— Про-
шло целое тысячелетие, а все еще волнами расходятся
круги, вызванные падением римского колосса, и мы в на-
шей части света по-прежнему остаемся варварами, как
бы чванливо мы не хвастали успехами нашей цивили-
зации. Однако,— продолжал он, чуть поразмыслив и
быстро взглянув на меня,— к счастью, миновала пора
вассальной зависимости, по крайней мере в прямом
смысле слова. Я знаю, что вы уже давно втайне лелеете
мысль оставить военную службу. Сделайте это теперь;
насколько мне известно, нельзя запретить офицеру уйти
в отставку, если он об этом просит.

— Да, это так,— нельзя. Но меня сочли бы трусом,
который дрожит за свою жизнь. Именно сейчас я не могу
и не должен добиваться отставки.

— Вы правы.— сказал он с легким вздохом,— это
невозможно. С некоторыми господствующими в обществе
взглядами и мнениями приходится считаться, если не хо-
чешь испортить себе всю жизнь.

Между тем солнце уже закатилось, от реки повеяло
прохладой и сыростью, мы вернулись в дом. Он зажег
лампу, мы оба молча сели на диван.

В обычный час старик принес ужин, за который мы
принялись в задумчивости, изредка перебрасываясь сло-
вами. Под конец Иннокентий наполнил стаканы и ска-
зал:

— Итак, мы должны расстаться. Из нас двоих боль-
ше теряю я. Ибо,— продолжал он, предупреждая мои
возражения,— ибо, сколь неприятными ни были бы для
вас события, в которые вы оказались втянутыми, все же
ожидающие вас необычные впечатления и перемены не-
пременно рассеют огорчения, связанные с нашей разлу-
кой. А когда вы всё преодолеете и переживете, жизнь
для вас приобретет новую ценность, перед вами откроют-
ся новые надежды. Вы еще молоды; какие приключе-
ния и какие только впечатления еще ждут вас, с какими
людьми вы еще познакомитесь и завяжете дружбу! Я же
остаюсь в моем одиночестве. Мне будет вас недоставать
каждый день, каждый час. Даже при исполнении моих
обычных обязанностей меня не будет покидать чувство,
что я словно осиротел, ведь в глубине моей души вы бы-
ли со всем этим связаны; на мою долю остается лишь
одно утешение: вспоминать.

Он поднял свой бокал, в котором вино искрилось чу-
десным блеском, как расплавленный рубин. Мы чокну-
лись, выпили, после чего он сказал:

— У меня есть кое-что на душе, о чем я еще год на-
зад обещал вам рассказать. Я хочу сделать это теперь, у
меня такое чувство, словно я обязан перед разлукой до-
полнить портрет, который вы, я знаю, дружески сохра-
ните в своей памяти.

Он подпер голову рукой и глубоко задумался.
— Как вы знаете,— начал он немного спустя,— я
происхожу из бедной крестьянской семьи. Мое детство
протекало, в общем, довольно безотрадно. Рано при-
шлось мне помогать родителям в поле, а ведь при этом
надо было прилежно посещать школу; родители решили,
что я должен получить образование. Действительно, в
дальнейшем, хотя и была большая нужда в моей помощи
по хозяйству, меня все же отправили в столицу учиться
в гимназии. Там я скоро стал предметом забав для моих
соучеников, у которых хватало жестокости насмехаться
над моими длинными ногами, над моей застенчивостью
и угловатостью, над старомодной одеждой; они сыграли
со мной немало обидных шуток. Хотя первоначально по
их вине я пережил много тяжелых часов, во всем этом
была своя хорошая сторона, так как постепенно я совер-
шенно отошел от их общества и тем самым не мог под-
даться искушению участвовать в различных проделках
этих преждевременно созревших юнцов. Я жил тогда в
Малой Стране, в бедной каморке на чердаке, где меня
приютил дальний родственник. У этого уже немолодого
человека не было ни жены, ни детей; он служил смотри-
телем в городском зоологическом музее. Мой хозяин
часто приносил домой редких животных; в его обязан-
ности входило их препарировать, чтобы сделать чучело
или положить в спирт. Я должен был ему в этом помо-
гать, и вот тогда и зародилась во мне страсть к изучению
природы, в дальнейшем пустившая столь глубокие корни
в моей душе.

В те времена из учебных программ наших гимназий
были по скудоумию исключены даже элементарные све-
дения из области естествознания, поэтому я тратил свои
скромные сбережения на покупку научных пособий, до-
ступных для моего понимания. Часто я просиживал ча-
сами в абсолютной тишине музея, от залов которого мой
родственник имел ключи; разномастные представители
мира животных, застывшие в самых различных позах,
неподвижные и все же как живые, смотрели на меня та-
ким странным пристальным взглядом, отчего меня первое
время бросало в дрожь. Однако вскоре я близко узнал
этот мир, и моя детская фантазия вдохнула жизнь и
заставила двигаться оцепеневшие фигуры.

По моему велению лев с царственной гривой и по-
лосатый королевский тигр покидали свою застекленную
темницу и величественно шествовали ио пальмовой роте.
Среди ослепительно ярких цветов удав свивал свое
огромное тело в отвратительные кольца. Обезьяны ска-
лили зубы, качаясь на ветвях, верещал на верхушке
пальмы попугай с изогнутым клювом, а колибри носи-
лись в воздухе как разноцветные искорки. Вместе с
неуклюжими рыбами-чудовищами я погружался в мор-
ские бездны и плавал среди несчетных мелькающих рыб.
следил, как надо мной скользит киль корабля и как ря-
дом в подводной тиши колонии полипов сооружают ко-
ралловые рифы. Но в блаженные каникулярные дни я
с раннего утра уходил за город, шел куда глаза глядят,
следя только за полетом бабочек и жуков; погоня за ни-
ми и была моим главным занятием. На ходу я подбирал
растения и камушки, какие только попадались мне по до-
роге. Набегавшись до устали, так что мне становилось
жарко, я отдыхал где-нибудь в тени; охотнее всего я
устраивался близ тихой заводи в сумраке тенистой
ольхи или ивы; над водной гладью шныряли стрекозы,
плясали тонконогие паучки, а по временам кое-где из
глубины выглядывала пыхтящая лягушка.

Но наступила пора юности, родители готовили меня
для духовного звания, так что я стал послушником в на-
шем ордене, в котором впоследствии, пройдя обучение
и испытательный срок, получил сан патера. Скромность,
услужливость и известная мягкость характера снискали
мне любовь и доверие моих духовных наставников; одна-
ко мое положение неожиданно пошатнулось: моя набож-
ность была поставлена под сомнение. Как всюду на свете,
и у нас в монастыре нашлись завистники и недоброже-
латели, которые при первой возможности попытались ме-
ня очернить и бросить тень подозрения на мои занятия
естественными науками. Они утверждали, что время, ко-
торое святые отцы посвящали в тенистом саду либо со-
зерцанию, либо подобающим играм и прогулкам по горо-
ду, я использую для нечестивых экспериментов, пред-
ставляющих надругательства над всеми церковными
догмами; для этой цели я будто бы устроил у себя в ком-
нате настоящую кухню дьявола и прячу в стенном
шкафу произведения всех старых и новейших атеистов.
На основании этих пересудов тогдашний настоятель,
человек боязливый и ограниченный, явился однажды в
мою комнату в сопровождении двух членов ордена, дабы
застать меня врасплох за моими занятиями, конфисковал
все к ним относящееся и, объявив мне выговор, посове-
товал направить мои способности на более полезные
дела.

Я испытал глубокое огорчение, когда унесли мои при-
боры и книги. Горькое чувство унижения охватило меня,
но я перенес все с христианским смирением, как и подо-
бает моему званию. Первые дни меня сильно угнетала
бездеятельность, на которую я был обречен. Но вскоре
я понял, что имею возможность изучать многое другое,
не входя в противоречие с взглядами моего начальства;
таким образом я обрел утешение и покой в ревностных
занятиях филологией. По-прежнему я редко выходил из
дома и отдыхал лишь время от времени, играя часок-
другой на органе в монастырской церкви. Первый тол-
чок к занятиям музыкой мне дал еще в деревне наш сель-
ский учитель, и теперь я воспользовался возможностью
совершенствоваться в этом искусстве.

Когда я сидел один в пустой церкви, а звуки струи-
лись под моими пальцами, душа моя погружалась в
глубокий покой, ее охватывало светлое блаженство и
суетный мир ничем не омрачал ее

Так прошло несколько лет в сладостном однообразии,
когда внезапно скончался настоятель монастыря. Его
преемник, человек здравомыслящий и свободный от пред-
рассудков, всегда относился ко мне с большой благоже-
лательностью и горячо защищал; однажды он пригласил
меня к себе.

«Знаете ли вы,— спросил он, как только я вошел,—
что священник нашей церкви в Вышеграде просит осво-
бодить его от этой должности ввиду его продолжительной
болезни?»

Я сказал, что уже слышал об этом.

«Не хотите ли вы занять это место? — спросил он,
испытующе глядя на меня. Вероятно, он на моем лице
прочел радость и согласие, ибо тотчас же легко похлопал
меня по плечу, заметив: — Ну что ж, ступайте с богом!
Никто не будет вам завидовать: Вышеград — слишком
пустынное и уединенное место; хотя это и дает некоторую
свободу и независимость, но я знаю, что вы не станете
ими злоупотреблять».

Вы представляете себе, с каким отрадным чувством я
поселился в доме. Здесь, наверху, я избавился от ковар-
ной, вечно шпионящей и перешептывающейся монастыр-
ской братии и мог наконец беспрепятственно возобновить
свои любимые занятия, которых мне всегда так недо-
ставало; настоятель сам без моей просьбы распорядился
вернуть мне мои книги и приборы.

После первой ночи, проведенной здесь, я рано утром
подошел к окну и увидел маленький домик, стоявший
напротив. Накануне, занятый устройством моей новой
квартиры, я его не заметил, теперь он привлек мое
внимание. Окна и двери были закрыты; казалось, в доме
все еще погружено в глубокий сон. Только у порога
копошились куры и гуси, а над кровельным коньком
неспокойно кружились голуби. Глядя на эту картину, я
почувствовал тоску по родной деревне. Мне казалось, я
вижу расположенную за околицей хижину, в которой
прошло мое детство; мне почудилось, что сейчас откроет-
ся дверь и на пороге покажется моя покойная мать. И
вот дверь открылась, но из дома вышла молодая де-
вушка. Накинув на голову белую косынку, она в перед-
нике вынесла корм для птиц и посыпала его
наземь. Не обращая внимания на быстро сбежавшихся кур
и гусей, она набрала воды в колодце и снова вернулась
в дом; вскоре в ясном утреннем воздухе над трубой под-
нялся легкий дымок. Тем временем через порог переско-
чил бойкий мальчик и стал с резвостью, свойственной
его возрасту, разгонять стайку птиц, усердно клевавших
щедро отпущенный им корм; видно было, что мальчика
чрезвычайно забавляет кудахтанье и переполох кур. Но
вдруг девушка, выглянув из двери, схватила мальчика за
руку и втянула обратно в дом

Когда у дома напротив переполошившиеся куры
мало-помалу вновь принялись клевать, в мою дверь по-
стучали. Церковный служка явился, чтобы сопровождать
меня к мессе, которой я должен был освятить принятие
прихода. Перед выходом я спросил, кто живет в доме
напротив. «Смотритель крепости,— ответил слуга,— с
женой и детьми. Старый вояка, участник войны с фран-
цузами, заслуживший своими ранениями право на спо-
койную должность».

В церкви, которая обыяно открыта только по воскре-
сеньям и праздничным дням, не было ни одного моля-
щегося. Оглядевшись, с Евангелием в руках, я увидел,
как моя соседка вошла в церковь. Она держала в руке
корзину и преклонила колена у алтаря, перед которым
я служил мессу. Прочтя краткую молитву, она перекрес-
тилась и вышла.

Когда в следующее воскресенье я впервые взошел на
церковную кафедру, то сразу, при первом же взгляде на
прихожан, заметил свою соседку среди молящихся. Она
была в закрытом доверху синем платье, которое очень
шло к ее золотистым, гладко причесанным волосам. Ря-
дом на скамейке сидела уже довольно пожилая женщи-
на, в ней легко было узнать ее мать.

Во время проповеди я постоянно чувствовал на себе
и отличал среди других взгляд девушки, направленный на
меня; я стремился его избегнуть, но, удивительно,— он
меня притягивал. Мой робкий взор неизменно возвра-
щался к ее милому лицу, но взглянуть прямо ей в
глаза я не имел мужества. Тем чаще я в последующие
дни смотрел в окно на маленький дом напротив, и вскоре
стал каждое утро подстерегать то мгновение, когда
девушка появлялась в дверях. Так постепенно ее образ
все глубже и глубже входил в мою жизнь и сросся с ней,
как милая сердцу неотъемлемая часть, как свет и воздух.
Никакие желания не пробуждались во мне; однако по-
добно тому как в ненастный бессолнечный день на сердце
смутно и тяжело, так меня охватывала тайная тревога,
если я не видел девушки в обычный час, причем тревога
покидала меня только тогда, когда ее стройная фигура
появлялась хотя бы на мгновение перед домом, у окна
или в садике. Только тогда у меня возникало такое чув-
ство, словно для меня наступил ясный день, светлое
сиянье которого наполняло меня нежащим теплом и ве-
сельем.

Однажды поздно вечером, когда я только что зажег
лампу и склонился над книгой, кто-то довольно сильно
дернул звонок у ворот. Я поднялся и подошел к окну.
В сумраке под деревьями стояла девушка. Я вздрогнул
от внезапного испуга и счастья и невольно отступил на
шаг от окна.

Между тем служка уже открыл ворота, спрашивая,
что ей надобно.

«Ради бога,— сказала она взволнованно,— моя мать
тяжело больна, не может ли преподобный отец прийти ее
причастить».

Дрожь пробежала по моему телу при звуке голоса,
который я впервые услышал. Я испытывал глубокую жа-
лость к бедному ребенку, меня обуяли лихорадочный
страх и тревога, и в то же время я готов был ликовать от
счастья. Быстро сбежал я вниз по лестнице, в сопровож-
дении уже поднимавшегося мне навстречу служки отпра-
вился в ризницу чтобы оттуда взять все необходимое.
Когда я вышел из дома, девушка опустилась на колени
у ворот. Дрожащими руками я благословил ее, сотворив
дароносицей крест над ее головой, после чего она встала
и быстро пошла впереди меня.

В бедной, но опрятной, тщательно убранной комнате,
у постели больной стоял на коленях смотритель крепости,
широкоплечий солдат с боевой медалью на груди; с дру-
гой стороны постели мальчик поднял на меня боязливо и
смущенно свои большие глаза. Я благословил присутст-
вующих и подошел к больной, которая, видимо, была без
сознания и в сильном жару. Она беспокойно металась,
что-то невнятно бормотала. Мне бросилось в глаза, что
больную чуть не насильно укрыли множеством одеял,
а это лишь усиливало изматывающий женщину лихора-
дочный жар. Я обратился к смотрителю с вопросом, ког-
да и при каких обстоятельствах началась болезнь, вос-
пользовались ли советом врача? Тогда сразу заговорила
девушка и, тихо всхлипывая, рассказала, что ее мать еще
накануне жаловалась на усталость и головную боль и
провела ночь неспокойно. Они пригласили хирурга, он
прописал потогонное средство, велел остерегаться сквоз-
няка и обещал облегчение на следующий день. Вместо
этого матери с каждым часом становится хуже, и они
совсем растерялись, не зная, как ей помочь.

По состоянию больной я определил, что у нее тифоз-
ная горячка, объяснил отцу и дочери неправильность
применяемого лечения и предложил, если они окажут мне
доверие, облегчись положение больной. Вместе с тем я
обещал на следующий день рано утром вызвать врача
из города. Я сказал, что нет необходимости причащать
больную, и просил пока рассматривать меня как врача и
выполнять все мои указания; при этих моих словах луч
радостной надежды озарил мрачное и загорелое лицо
старика и засиял в глазах девушки.

Сложив руки на груди, она смотрела на меня с до-
верчивой готовностью. Я приказал прежде всего снять
с больной тяжелые одеяла, открыть двери и окна, чтобы
в комнату проник чистый и'свежий ночной воздух. Они
сделали это молча и торопливо, однако их лица выража-
ли боязливую неуверенность. Мои указания полностью
противоречили предписаниям хирурга, а люди всегда и во
всем настолько привыкли к медленным постепенным пе-
реходам, что не в состоянии относиться с полным дове-
рием к внезапным переменам.

Я попросил мальчика наполнить таз свежей водой,
взял полотенце, погрузил его в воду и затем положил
на пылающий лоб больной, которая при этом глубоко
вздохнула, как бы возвращенная к жизни. После этого
я удалился, чтобы достать кое-что из моей домашней
аптеки.

Вернувшись обратно, я услышал слова мальчика:

«Как помогают маме холодные примочки! Глупый
хирург! Он должен был знать!»

«Видишь, Людмила,— подхватил смотритель,— как
хорошо, что я настоял, чтобы ты пригласила его пре-
подобие».

«Да, конечно,— подтвердила девушка, внимательно
глядя на меня большими карими глазами.— Но я не
могла поверить, что матушке уже так худо».

Я принес прохладный ягодный сок, смешал его с во-
дой в стакане и поднес к запекшимся губам больной.
Как только она ощутила влагу на губах, то сразу
же, еще не приходя в себя, стала пить большими глот-
ками.

Тут смотритель взглянул на часы, нерешительно
застегнул свой мундир и оглянулся в поисках сабли.
Заметив мой вопросительный взгляд, он сказал: «Ничего
не поделаешь. Пора сделать очередной обход крепости и
пороховых складов. Никогда еще это не было для меня
так тяжело».

«Ступайте спокойно, я дождусь здесь вашего возвра-
щения. К тому времени, я надеюсь, ваша жена будет
себя чувствовать значительно лучше».

Старый солдат наклонился над больной и прислушал-
ся к ее дыханию. Затем он зажег фонарь и удалился.

Действительно, больная с каждой минутой станови-
лась спокойнее. Бред прекратился; затихли нервные дви-
жения и подергивание рук; тяжелое беспамятство, види-
мо, сменилось глубоким благодетельным сном.

Я присел у изголовья и пощупал пульс больной. Люд-
мила стала на колени у самой кровати и, сложив руки
для молитвы, протянула их к иконе на стене. Мальчик
полулежал в старой качалке, свесив голову.— он спал
крепким глубоким сном ребенка. Ночной воздух тихо
лился через отворенные окна, и ветерок колебал слабое
пламя лампы; над ней, привлеченная в комнату обманчи-
вым светом, кружилась большая бабочка, описывая все
более узкие круги.

И тут мне показалось, что голова стоящей на коленях
девушки склоняется в мою сторону. Она клонилась все
ниже и ниже, постепенно расплелись пальцы, руки рас-
слабленно повисли вдоль бедер, и, прежде чем я опом-
нился, тело девушки, погруженной в сон, мягко упало ко
мне на колени.

Я содрогнулся от никогда не испытанного волнения,
ощутив на своих коленях сладостную тяжесть. Кровь
хлынула к сердцу; я почувствовал, что бледнею. Что мне
было делать? Разбудить ее? Но тогда она заметила бы,
что лежит у меня на коленях. Чувство глубокого стыда
охватило меня, и кровь снова прилила к лицу, щеки за-
пылали. Я боялся пошевелиться. Я ощущал, как грудь
молодой девушки в глубоком сне равномерно поднимает-
ся и опускается, я слышал ее вздохи, которые мешались
с тихим дыханием мальчика и быстрым прерывистым
дыханием больной. Мое сердце громко стучало; бабочка
все еще кружилась вокруг пламени; за окном стрекотали
кузнечики.

Внезапно с шипением потухла лампа. Бабочка, вле-
тев наконец в самое пламя, погасила ее. Людмила во сне
сделала слабое движение. При этом ее легкое дыханье
коснулось моей руки. Горячий трепет пронизал все мое
тело, пульс бился лихорадочно, в полном смятении чувств
я наклонился и дрожащими губами коснулся мягких
душистых волос спящей девушки. Но одновременно,
словно побуждаемый тайным страхом, я нежно ее от-
толкнул и поднялся с места.

Людмила проснулась и, обнаружив, что лежит на по-
лу в темноте, очевидно, никак не могла понять, что с ней
произошло. Дрожащим голосом я попросил ее зажечь
только что погасшую лампу. Она сделала это с растерян-
ным и пристыженным видом и прошептала, закрыв ру-
ками порозовевшее лицо; «Боже мой, я, кажется, за-
снула».
Молча я переменил у больной компресс. Мне было
приятно опустить в воду горячие руки, но этим я не мог
охладить жар, все еще бушевавший во мне.

Вскоре вернулся смотритель крепости. Я указал ему
на мирно спящую больную; скромное выражение благо-
дарности старика я прервал с краской стыда на лице и,
прощаясь, заявил, что сегодня ночью уже нечего опа-
саться. Людмила схватила лампу, чтобы меня проводить.
Я покачал головой, отдернул руку, которую она почти-
тельно взяла, чтобы поцеловать, и быстро вышел.

Была чудесная ночь. Звезды мерцали и блистали на
небосводе, все вокруг было залито матовым лунным
светом. Сам не зная как, я вдруг очутился на бастионе,
где перед бруствером мне пришлось остановить свой бес-
цельный неистовый шаг. Тяжелый аромат сирени плеснул
мне в лицо; вокруг звенели соловьиные трели.

Вдруг издалека донесся шум неясных голосов, воскли-
цаний, смеха. По сверкающей реке спускалась лодка с
веселящимися людьми; они, очевидно, до этого часа пи-
ровали в Подоле, а теперь тихой лунной ночью, покачи-
ваясь на волнах, плыли к Пражскому мосту.

Все ближе и ближе лодка, все громче веселые разго-
воры людей, я уже ясно различаю их фигуры, вижу, как
мужчины и женщины тесно сидят и стоят в маленькой
лодке.

Вдруг умолкли разговоры и смех, среди сияющей ночи
мягкий мелодичный тенор запел:

Сладкозвучной, безмятежной
Песней славлю ночь весны,
Счастье быть с подругой нежной
Средь блаженной тишины.
Нэчи тайное волненье,
Тихий шорох, легкий звон...

Слышу я сердец биенье;

Зов любви — для всех закон.

Острая боль ппонзила мне душу. Затаив дыхание,
словно зачарованный, я внимал песне:

Слышу я сердец биенье;

Зов любви — для всех закон,—
донесся снизу припев, повторенный хором.

Лодка скользила по воде как раз под самой кре-
постью, и певец запел еще громче сильным задорным
голосом:
Всех мечтателей скликаем,
Песней радость им сулим.
Звоном кубков мы лентяям
Спать спокойно не дадим.
Пусть, когда мы пьем, пируя,
Чаша станет вмиг пуста,
Пусть от жажды поцелуя
Алые горят уста.

И хор повторил:

Пусть от жажды поцелуя
Алые горят уста.

Я перегнулся далеко через бруствер, так как песня
звучала все слабее, все тише:

Тем, кто ценит наслажденье.
Каждый сладостен глоток!

Я срываю в нетерпенье

Каждый встреченный цветок!

Теперь я слышал только постепенно замиравшую ме-
лодию, еще раз вдали прозвучал хор. Потом все стихло.

Тогда меня обуяла отчаянная нестерпимая тоска, она
разрывала сердце. Мне чудилось, что мимо меня про-
неслось мое счастье, оно еще зовет меня в ночи таинст-
венными голосами, манит меня светозарной дланью. В
неудержимом порыве я протянул руки в ту сторону, куда
челн скрылся от моих взоров. Затем я бросился на влаж-
ную траву, горячие слезы потекли из моих глаз, мешаясь
с прохладной небесной росой.

Иннокентий помолчал минуту, как бы выжидая, пока
утихнет внутреннее волнение, и продолжал приглушен-
ным голосом:

— Небосклон уже окрасился в светло-желтые тона,
когда я вернулся домой. Я бросился одетый на кровать
и погрузился в короткий беспокойный сон, полный диких
видений. Когда я проснулся, все мне показалось чужим,
а дальнейшая жизнь — одним сплошным страданием.
Явился врач, и я нерешительно отправился в дом напро-
тив. Врач нашел, что состояние больной не внушает осо-
бой тревоги, и предписал кое-какие лечебные средства;
между тем я с трепетом в душе стоял в стороне, избегая
взглядов Людмилы, а она, хлопоча около матери, погля-
дывала на меня с выражением глубокой благодарности.
Я был рад, когда мог удалиться вместе с врачом. Но и
дома мне было невмоготу, я бродил по цитадели, не за-
мечая времени, то и дело садился на ограду и задумчиво
глядел по сторонам. В такой гнетущей и беспокойной
бездеятельности я провел несколько дней. Изнуритель-
ный жар, иссушающий мозг, пылал во мне, а порой в
душе жгучим пламенем загорались столь дикие, дотоле
неведомые желания, что я стал бояться самого себя.
Охваченный тайным страхом, я часто запирался на дол-
гие часы в прохладной темной церкви, чтобы в покаянной
молитве очистить душу и овладеть своими чувствами.
Но напрасно: уста, произносившие «рессау!»*, все еще
ощущали блаженный трепет прикосновения к светлым
кудрям Людмилы, и, словно призрачные голоса, меня
и здесь преследовали обольстительные звуки услышанной
мною песни. Даже в игре на органе, которая обычно
уносила меня прочь от всего земного, я не находил ни
утешения, ни покоя. Торжественно-важное, гармоничное
звучание органа никак не сочеталось с разладом, тер-
завшим мою душу; я чувствовал, что мое состояние вы-
разила бы только скрипка, с ее томно-жалобными
созвучиями, бурными переливами, резкими заключитель-
ными аккордами. Жертва душевного разлада, я сам на-
зывал себя пастырем, изменившим своему долгу, чьи
руки недостойны прикасаться к чаше со святыми дарами,
чьи оскверненные уста всуе произносят слова божьи,
священником, забывшим свой долг. Я принимал решение
никогда более не переступать порог дома крепостного
смотрителя, а ведь я должен был это делать время от
времени ради больной, если бы меня и не гнала туда
тоска по Людмиле. Потом я снова мучительно оплакивал
себя, несчастного человека, который прикован к мрачно-
му утесу, между тем как мир полон радости и блажен-
ства, и я проливал горькие слезы, думая о связывающей
меня нерасторжимой клятве. Почти целую неделю мне
не удавалось заглушить неотступную тоску; это станови-
лось невыносимым. Подобно бабочке, летавшей вокруг
пламени лампы, я описывал все более и более узкие кру-
ги вокруг маленького домика и наконец вошел в него.

Я застал больную уже в саду. Для нее под ветвистой

Грешен (лат.).
яблоней поставили старую качалку, и она в тени наслаж-
далась чудесными послеобеденными часами. Рядом с ней,
на крепко врытой в землю скамье, сидела Людмила.
Увидев меня, она поспешно вскочила, так что с ее колен
соскользнула на землю пестрая охапка полевых цветов.

Мать Людмилы сделала попытку подняться, но тут же
бессильно опустилась в кресло. Она ограничилась тем,
что протянула мне навстречу свою желтую исхудалую ру-
ку. «Как хорошо, отец,— сказала она,— что вы зашли
именно сегодня, когда я в первый раз вдыхаю свежий
воздух, дар божий».

«Я очень рад, что вижу вас уже в хорошем состоя-
нии»,— ответил я напряженным тоном, ибо я заметил,
что Людмила глядит на меня е радостным смущением.

«Мы как раз о вас говорили, не правда ли, мама,—
сказала она.— Мы уже опасались, что вы заболели.
Когда вы нас навещали последний раз, у вас был такой
болезненный вид».

Услышав это, я почувствовал, что бледнею еще боль-
ше.

«И вы, наверное, были больны,— добавила Людми-
ла.— По вас видно, что вы и сейчас нездоровы».

«Действительно,— подтвердила мать,— теперь и я
заметила, какой у вас плохой вид. Что с вами случи-
лось, отец? Скажите ради бога».

Я боялся, что упаду. Когда меня стали так испуганно
и внимательно разглядывать, я сообразил, что, вероятно,
очень скверно выгляжу; я ясно представил себе мои сбив-
шиеся волосы, свисающие на лоб, и лихорадочный блеск
в глазах. Все же я овладел собой и ответил, пытаясь
улыбнуться'

«Со мной ничего не случилось; я чувствую себя хо-
рошо».

«Нет, вправду, вправду, скажите!» — не успокаива-
лись обе женщины.

«Зачем же скрывать,— ответил я, с трудом овладевая
дрожащим голосом.— Успокойтесь, ничего нет. Просто
дни стоят невыносимо душные». Я провел рукой по лбу,
невольно выдав, как мне не по себе.

«Сядьте же, сядьте же вот здесь в тени,— воскликну-
ла девушка с мягкой настойчивостью, заставляя меня
опуститься на скамейку.— Прокоп,— позвала она маль-
чика, который, не заметив моего прихода, продолжал
бегать по саду.— Прокоп, ты разве не видишь, что при-
шел преподобный отец?» Тотчас же мальчик подбежал ко
мне. Я обрадовался, что беседа с ребенком поможет
скрыть мое душевное состояние, смятение; я погладил
его разгоряченные щеки, его светлые, коротко подстри-
женные волосы и засыпал его вопросами, на которые
он отвечал скромно и разумно.

Людмила собрала цветы с земли и хотела было сесть
рядом со мной на скамейку. Я невольно поднялся. «Как,
вы уже уходите?» — спросила она. «Да, мне нужно
уйти»,— пролепетал я, хотя мне казалось, что я привязан
к месту незримыми узами.

«О, одну минуту,— просила девушка,— пока я при-
веду букет в порядок. Вы можете его дома поставить
в стакан с водой».

В растерянности я покачал головой.

«Оставь свои цветы,— отозвалась мать.—Разве это
годится для его преподобия?»

«Вы не хотите? — грустно сказала Людмила.— Они
такие душистые».

Сердце мое было готово разорваться в груди, оттого
что я ее огорчил. «Вы меня не поняли. Я как раз очень
люблю цветы, растущие на свободе, без всякого ухода.
Я не хотел только, чтобы вы себя утруждали из-за меня».

«Утруждала? — спросила она.— Видит бог, как охот-
но я это делаю. Много ли труда связать букет». Она раз-
ложила цветы на скамье и, быстро подбирая их один к
другому, рассказывала: «Наша крепость сейчас так кра-
сива, Все вокруг пестрит цветами: полевыми нарциссами,
колокольчиками, желтофиолью и ирисами. Я собираю
их сколько могу. Ведь здесь близ дома слишком мало
места, чтобы можно было разводить цветы. Кроме яблони
и желтого ракитника у нас цветет только мой розовый
куст». Она показала на него. Действительно, этот куст с
полураспустившейся розой и многочисленными весенними
почками являлся единственным украшением сада, в ко-
тором каждый клочок земли был использован под ого-
ррд

Букет был готов, она держала его в загорелой краси-
вой руке и с разочарованным видом разглядывала.

«Какие невзрачные цветы! Рассыпанные по лугу, они
куда красивей, чем в букете. Но погодите, я еще кое-что
добавлю!» — воскликнула она и побежала к розовому
кусту. Она сорвала розу и вставила ее в середину бу-
кета; роза, обрамленная белыми лепестками нарциссов,
была очень хороша. Людмила вернулась и, улыбаясь,
вручила мне букет. «Вот,— сказала она,— это пока един-
ственная роза. Но через несколько дней распустятся
все бутоны, и тогда вы получите самые красные».

Я пробормотал несколько несвязных слов и простил-
ся; Людмила проводила меня до калитки.

За оградой я вздохнул с облегчением. Но сердце
сжалось от мучительно-сладостного чувства, мое лицо
жарко пылало. Я искал свежести, прохлады. Однако
солнце припекало голову; вокруг ни один цветок, ни одна
травинка не шевелились. Невольно, чтобы освежиться,
я поднес к лицу букет и, только вдыхая аромат, осознал,
какой подарок получил: меня охватили странное смяте-
ние и робость. Мне казалось, что тысячи глаз прикованы
ко мне и к букету в моих руках. Стебли цветов обжигали
мне пальцы, каждая цветочная чашечка дышала пламе-
нем. В смущении я оглянулся: никого не было видно,
кроме часового, который высоко на крепостном валу
мерно шагал взад и вперед, не обращая на меня внима-
ния. Я сунул букет под наплечник сутаны и поспешил
через дорогу к себе домой. Бесшумно, с отчаянно бью-
щимся сердцем я проскользнул в сени, вбежал по лестни-
це в свою комнату и запер дверь. Здесь, в прохладе, в
одиночестве, я прижимал букет к груди, к глазам, к гу-
бам. Я называл его самыми нежными ласкательными
именами, перебирал цветы дрожащими пальцами, осыпал
лепестки бесчисленными поцелуями. Но, вдруг затрепе-
тав, я осознал во всей полноте ужас своего положения;
в страхе я швырнул на стол букет, закрыл лицо руками
и со стоном опустился на стул.

Не знаю, как долго я сидел во власти противоречи-
вых чувств. Вдруг в дверь постучали. В испуге я вскочил,
набросив скатерть на букет, и отворил дверь.

Это был церковный служитель в сопровождении чело-
века, державшего в руках какие-то бумаги. «Ризничий
церкви святого Карла желает по поручению патера гово-
рить с вашим преподобием,— сказал служитель и доба-
вил:— Завтра к нам доставят покойника».

«Покойника?» — спросил я рассеянно.

«Благородного покойника,— подчеркнул церковный
служитель с некоторым удовлетворением.— Дочь бога-
того негоцианта Фридгейна. Я ее хорошо знал. Она посе-
щала нашу церковь почти каждое воскресенье. Краси-
вая, стройная барышня, блондинка. Вы должны были ее
видеть. Она сидела в первом ряду вместе со старой да-
мой, я всегда для них оставлял одни и те же места».

«Не помню»^ ^сказал я, не очень вдумываясь в свои
слова, и спросил ризничего, почему, собственно, умершую
не хоронят при церкви святого Карла, в том приходе,
к которому она принадлежала.

«На то есть особые причины,— ответил мой посети-
тель.— Весь город говорит об этом. Барышня была обру-
чена с молодым юристом, и в самом ближайшем будущем
должна была состояться их свадьба. Говорят, трудно себе
представить менее подходящую пару, чем они. Он — весе-
лый, жизнерадостный, несколько ветреный, но не более,
чем это положено молодым людям. Она, напротив, тихая,
задумчивая, почти меланхоличная. Тем не менее, видимо,
они были без памяти влюблены друг в друга. Когда
барышня была в последний раз здесь, наверху в церкви,
здесь с нею был и ее жених. После мессы ей вздумалось
пойти на кладбище. Жених сначала отговаривал, но по-
том согласился. Когда они под руку медленно прогу-
ливались между могилами и крестами, она сказала: «Как
тихо здесь, как хорошо! Я желала бы, когда я умру,
быть здесь погребенной».— «Ну нет,— возразил шутливо
жених,— к тому времени здесь не будет ни одного сво-
бодного места. Разве ты не видишь, как тесно располо-
жены могилы. Скоро они образуют один огромный холм,
покрытый цветами».

И что ж, через две недели она умерла. Ее сломила
так быстро жестокая горячка, простуда, схваченная во
время прогулки. Молодой юрист почти обезумел от горя.
Теперь решили исполнить ее волю, похоронить ее здесь
на горе».

С этими словами посетитель вручил мне бумаги и при-
бавил, что священник церкви святого Карла просил меня
сделать все необходимые распоряжения, а завтра после
обеда в час похорон прибыть в дом негоцианта. Он сам
тоже будет там, ибо покойную надо будет предваритель-
но отпевать в церкви святого Карла.

Оставшись один, я коснулся рукой лба. Я как будто
очнулся после тяжелого сна. Словно рассеялся сумрак,
окутывавший все предметы в комнате, которая уже
становилась мне чужой. Теперь же каждый стул, шкаф,
каждая книга на полке, казалось, опять дружелюбно гля-
дели на меня, а на стол у окна падал солнечный луч, как
бы напоминая о прошлых, счастливых днях.

Я внимательно перечел документы, связанные с кончи-
ной девушки, и, шагая взад и вперед по комнате, обду-
мывал все обстоятельства этого своеобразного случая. И
чем яснее мне становилось значение происшедшего, тем
мягче и свободнее я чувствовал себя, сам не зная поче-
му. Я старался припомнить умершую, пытался, основы-
ваясь на словах служки, восстановить в памяти ее облик,
но — странное дело — он каждый раз сливался с обра-
зом Людмилы. Тонкий аромат, которым повеяло в комна-
те, наконец напомнил мне о букете. Я снял с него ска-
терть, наполнил стакан водой и поставил в него цветы.
За окном стоял удушливый зной, медленно собирались
тяжелые тучи. Приятная усталость охватила меня: я ведь
провел много ночей в тревожной, изматывающей полу-
дремоте. Теперь я дал себе волю, и когда я, лежа в кро-
вати, закрыл глаза в благодетельном сне, за окном уже
слышались раскаты грома, и на землю пролился живи-
тельный дождь.

Следующий день с утра был пасмурный и оставался
таким до конца. Но я чувствовал себя замечательно
окрепшим после долгого и глубокого сна; я пошел на
кладбище и наблюдал, как церковный служка,— он здесь
работает и могильщиком,— рыл могилу для покойницы.
В назначенный час я прибыл в дом негоцианта. В обтя-
нутой черным крепом гостиной уже собралось много
людей, явившихся выразить сочувствие.

В середине зала, освещенная тихим колеблющимся
пламенем восковых свечей, лежала в открытом гробу
покойница в белом платье и с брачным венком на голове.
Молодой человек с искаженным лицом склонился над
ней, обливая слезами и покрывая поцелуями и бескров-
ное лицо, и окоченевшие руки. Когда же собрались
закрывать гроб, он отчаянно противился этому. Он от-
талкивал людей, подошедших с крышкой гроба, и крик-
нул душераздирающим голосом: «Нет! Я не позволю ее
унести, я не позволю ее опустить в холодную черную
землю!» Напрасно родственники и друзья умоляли его
взять себя в руки; напрасно пытался его увещевать сла-
щавыми речами священник из церкви святого Карла, ма-
ленький упитанный человечек; юноша не хотел ничего
слышать, и в конце концов пришлось его увести силой
от покойницы. Во время этой потрясающей сцены я стоял
в стороне, опустив голову. Вследствие ли случайного
сходства или игры моего воображения, но мне чудилось,
что я вижу Людмилу лежащей в гробу. Мне мерещились
те же тонкие черты, те же белокурые, гладко причесан-
ные волосы, тот же тонкий девичий стан; однако здесь от
всего веяло тлетворным дыханием смерти, поражала
неуместная роскошь и блеск дорогого погребального
одеяния. Я хорошо понимал страдания юноши, как если
бы они были моими собственными, и все же чувство, меня
наполнявшее, было лишь тихой светлой печалью.

Но вот мрачно и глухо прозвучали удары молотка.
Носильщики подняли гроб, и под звуки хорала покойница
была перенесена для отпевания в церковь святого Карла.
Оттуда похоронная процессия в сопровождении длинной
вереницы карет потянулась в Вышеград. Холодный ветер
гнал по небу темные, клочковатые тучи, прошумел силь-
ный дождь, чуть не погасив чадящие погребальные
факелы.

Наконец мы оказались на кладбище, и ближайшие
родственники, громко всхлипывая, подошли к могиле.
Только жених, как бы выплакав все слезы, уставился
недвижным взглядом сухих глаз в мокрую и грязную
яму. Однако, когда опустили гроб, юноша сделал такое
движение, будто хотел броситься в могилу вслед за
комьями земли, падавшими вниз с глухим стуком; пожи-
лой господин, очевидно его отец, испуганно схватил
юношу за руку. Но его уже нельзя было удержать, когда
он бросился на свежий холм, выросший над засыпанной
Ммгилой; не обращая внимания на окружающих, он пре-
дался молчаливому мучительному отчаянию. Постепенно
провожавшие стали расходиться, то и дело бросая
жалостливые взгляды на лежавшего юношу. Около него
остались только его отец и какой-то молодой человек.

«Артур,— заговорил отец,— довольно! Подумай, ка-
ково у меня на душе, каково мне быть свидетелем такого
безудержного горя. Прошу тебя, дитя мое, встань!»

Юноша не хотел слышать или не слышал.

«Правда, Артур,— обратился к нему молодой человек,
бросив при этом выразительный взгляд на старика,—
действительно, я никак не думал, что у тебя так мало
душевной силы. Ты предаешься безудержному своему го-
рю, как нервная дама. Я тебя просто не узнаю».

Артур приподнялся и кинул на него яростный взгляд:
«Это говоришь ты, Рихард, ты, мой друг? А я-то думал,
что ты единственный, кто в состоянии оценить и понять
всю тяжесть моей потери! Я хотел бы тебя видеть на
моем месте. Но, конечно,— продолжал он с диким, язви-
тельным смехом,— ведь твоя Элиза еще жива! Презираю
эгоизм и безразличие света!» И он снова бросился ничком
наземь.

Огорченный тем, что его уловка не удалась, Рихард
опустил глаза.

«Прошу вас,— обратился ко мне отец юноши,— по-
могите нам успокоить несчастного, дабы он покинул это
место, где его отчаянье получает все новую пищу».

Артур сделал движение рукой, как бы обороняясь.
«Я не нуждаюсь в пустых словах утешения. Пусть пре-
подобный отец себя не утруждает. Не обещайте мне сви-
дание на том свете. Это лишь напомнит мне, что здесь, на
земле, я все потерял, и мне остается только умереть тут
же на могиле».

«Артур, ты богохульствуешь!» — воскликнул старик и
бросил на меня взгляд, как бы прося извинить сына.

«Оставьте его,— сказал я.— Я хорошо понимаю,
сколь пустыми и неубедительными кажутся ему все речи
утешителей».

Для юноши явились совершенной неожиданностью
слова, сказанные мною от души. Он медленно встал и
долго молча меня разглядывал. «Это говорите вы,— ска-
зал он наконец,— вы, человек, который никогда не лю-
бил?»

«Почему вы так уверенно это утверждаете? — возра-
зил я.— Ведь я такой же человек, как и вы.— Однако
этими словами я внушал мужество и самому себе.—
Возьмите себя в руки. Подумайте об обязанностях, кото-
рые возлагает на вас жизнь, и вам станет легче».

«О, ни слова об этом,— возразил он поспешно,— у
меня больше нет никаких обязанностей. Да разве я был
бы в состоянии их выполнять! Энергия, которая еще не-
давно кипела в моей груди, теперь иссякла. Мне уже
больше не взлететь».

«Так вам кажется сейчас,— сказал я спокойно.—
Я убежден, что все те благородные силы, которые в вас
заложены, рано или поздно вновь воспрянут и проявят-
ся в еще большей чистоте и блеске, чем это могло быть
при жизни вашей возлюбленной».

Уверенность, звучавшая в моих речах, и для меня
самого служила источником утешения и бодрости; я про-
должал:

«Сильное страдание очищает, понуждая заглянуть в
самые тайники души. В нас созревает понимание того,
что только счастье, обретенное нами в самих себе, может
выдержать испытание временем, а все иные радости, ка-
кими бы прекрасными они ни казались, рассыплются в
прах от первого же дуновения».

Артур задумался. «В вас говорит дух самоотрече-
ния,— сказал он наконец.— Вам смолоду внушали, что
надо так думать и надо видеть оборотную сторону всех
земных радостей. Как бы в противном случае в вас наш-
лась сила для того, чтобы соблюдать данный вами
обет? — Он не заметил, что его слова заставили меня
содрогнуться. Артур продолжал: — Я же всегда был ба-
ловнем судьбы. Я радовался распустившемуся цветку, не
думая о том, что он скоро увянет, и наслаждался безраз-
дельно всеми дарами одного мгновенья, ничуть не трево-
жась о том, что следующее мгновенье их может у меня
отнять. И наконец — пусть осуждают меня угрюмые ас-
кеты,— я предвкушал час высшего блаженства, возмож-
ного на земле! О, вы не знаете, какое это счастье
прижать к сердцу свою любимую, свою невесту! Вот
здесь, где ей теперь суждено истлеть, я недавно стоял
рядом с ней! С какой нежностью она сжимала мою
руку, как безмятежно склонила головку мне на плечо,
когда произнесла эти роковые пророческие слова! Вы,
вероятно, слышали об этом?»

Я молча кивнул головой.

«Могло ли мне прийти в голову, что эти ее слова так
быстро исполнятся! — И неожиданно, оглядываясь по
сторонам, он спросил: — Откуда здесь можно взглянуть
вниз на Влтаву?»

«С бастиона. Это недалеко. Но почему вы об этом
спрашиваете?» — прибавил я, заметив, что старик и Ри-
хард испуганно переглянулись.

«Вы это узнаете, идемте!» — И так как я заколебался,
он схватил меня за руку и быстро пошел вместе со мной
вперед, остальные с трудом за нами поспевали.
На бастионе он долго молча глядел вниз, опершись
обеими руками о бруствер. «Какая сегодня мутная и
грязная река, - сказал он слабым голосом,—как будто
ей неприятно отражать серые неприветливые небеса.
Еще совсем недавно благоуханной лунной ночью там,
внизу, скользила лодка с веселыми жизнерадостными
людьми. Мой отец и мой друг были там — и я и моя
невеста».

«К чему постоянно бередить свою рану»,— вмешался
отец Артура, между тем как я слушал затаив дыха-
ние.

Артур остановил взглядом отца и продолжал: «Мы
возвращались из Подола, где до глубокой ночи прово-
дили время в шутках, играх, песнях. Все были возбужде-
ны под влиянием веселья; даже моя обычно тихая Фре-
дерика была оживлена, почти шаловлива. Когда мы ока-
зались вблизи от этого места и пред нами предстало оза-
ренное лунным светом мрачное очертание старой крепо-
сти, кто-то из нашей компании крикнул: «Надо песней
приветствовать древний Вышеград!» Это предложение
вызвало всеобщее одобрение, и все стали уговаривать
меня спеть песню. «Хорошо,— сказал я,— мы песней
расшевелим всех сонных и спящих там, за крепостными
валами». И, быстро собравшись с мыслями, я запел, по-
добрав всем известную мелодию к словам, навеянным
настроением этого часа!»

«Вы пели эту песню?» — спросил я.

«Да, я»,— подтвердил юноша, не догадываясь о под-
линной причине моего удивления.

Он продолжал:

«Теперь у меня такое чувство, словно я тогда сделал
что-то греховное. Это была воистину песня о радости
жизни. Она начиналась нежно и плавно, но затем я дал
в ней выход бившему через край восторженному настрое-
нию. Я пел как бы опьяненный будущим, всей полнотой
моего счастья. Я желал, чтобы песня прозвучала надо
всей землей, чтобы охватившее меня упоение получило
отзвук в каждой человеческой груди».

«Я слышал, как вы пели, и видел, как проплывала
ваша лодка»,— сказал я.

Артур с изумлением взглянул на меня.

«Разве ты не помнишь,— заметил Рихард,— что кто-
то из нас обратил внимание на темную фигуру, которая
показалась позади крайнего выступа крепостной стены.
Не был ли это преподобный отец?»

«Да, это был я,— ответил я и обратился непосред-
ственно к Артуру: — Может быть, для вас послужит не-
которым утешением, если я вам признаюсь, что ваша
песня причинила мне тогда большие страдания. Когда
вы там внизу плыли на лодке рядом со своей возлюб-
ленной, в кругу веселых друзей, я стоял один здесь на-
верху, совсем один, изнывая от неописуемой тоски по
воспетым вами радостям жизни, которые для меня за-
претны и навсегда останутся запретными. Если вас снова
будет терзать неистовое горе от постигшей вас утраты, то
подумайте о тех, кто вынужден с трепетным сердцем и
со словом отречения на устах пройти мимо обольститель-
ной красоты мира и прелести земных наслаждений». С
этими словами я взял юношу за руку; он безропотно и
покорно позволил себя увести. Но когда мы шли мимо
кладбища, он пожелал вновь туда зайти. «Не надо»,—
попросил отец, уже радовавшийся, что сын пришел в
себя. Он встал на пути у сына.

«Только чтобы проститься в последний раз»,— отве-
тил Артур и, мягко отстранив отца, прошел за ограду.
Мы последовали за ним. Юноша долго, опустив голову,
глядел молча на могилу, затем взял под руку своего
отца и покинул кладбище. Я проводил их до кареты,
стоявшей невдалеке. Расставаясь со мною, юноша ска-
зал: «Прощайте, я никогда не забуду ваших слов». Его
отец и друг с безмолвной признательностью пожали мне
руку.

Несколько минут я глядел вслед отъезжающему эки-
пажу, затем медленно пошел назад. Таинственная сила
привела меня вновь на кладбище. Там я остановился в
одиночестве среди могил. Как тихо было вокруг! Лишь
по временам порывистый ветер, прохладный и влажный,
шумел в листве плакучих ив и кипарисов, изредка с тон
ким звоном покачивались металлические кресты. Холод-
ное дыхание тлена и бренности витало и струилось в воз-
духе, могилы молчали, затаив непостижимую загадку
смерти. Меня охватило глубокое благотворное чувство,
сознание суетности бытия, и душа затрепетала от пред-
вкушения высокой радости.

«Да,— воскликнул я, простирая руки ввысь,— есть
две возможности преодолеть тяготы суетного мира: либо
ужас смерти, которая лишает все земное его внешнего
призрачного блеска, обнажая тлен и гниль, либо —
прекрасное, великолепное мужество отречения, которое
проповедовал Христос и явил миру на Голгофе». Все
вольней, все легче становилось у меня на душе, словно
крылья выросли за плечами. И когда, позднее, следуя
внутреннему влечению, я вел за орган, его плавно лью-
щиеся многоголосые звуки вновь вполне сочетались с
торжественной серьезностью, с глубоким покоем моей
души.

В его глазах еще светился отблеск возвышенных
чувств, испытанных им, когда он сказал:

— И вот я вновь, исполненный сознания своего
долга, зажил обычной тихой жизнью. Воспоминание о
той ночи, проведенной у постели больной, поблекли и
рассеялись, реже и слабее ощущал я биение моего серд-
ца при взгляде на девушку, чьих белокурых волос я
однажды коснулся пылающими губами.

— А она уже давно счастливая жена и мать,— ска-
зал я тихо.

— Да, я венчал ее и крестил ее детей. И вот что мне
приходит в голову: именно ужасы войны помогли мне
обрести счастье, во всяком случае, его приблизили.
Она отдала свое сердце молодому солдату. Однако,
как это часто бывает при подобных жизненных обстоя-
тельствах, нельзя было и думать о браке, так как ее
возлюбленный не мог в ближайшем времени уйти с воен-
ной службы и подыскать себе другое занятие. Тут еще
его внезапно перевели в другое место. Таким образом и
на Людмилу обрушились житейские тревоги. Видно было,
что она тихо скорбит, проводя лучшие дни своей юности
в бесплодной тоске и надеждах. Я же тем временем
старался откладывать сбережения из скудного пособия,
выплачиваемого орденом, чтобы по крайней мере через
несколько лет иметь возможность вручить этой любящей
чете некоторую сумму для первоначального обзаведения
хозяйством. Но вот наступил тысяча восемьсот сорок
восьмой год с его революционными бурями; жених Люд-
милы не только отличился на полях сражений в Италии,
но даже был представлен к награде и повышению. Так
как он получил тяжелые ранения и, как позднее выясни-
лось, уже стал негоден для действительной службы, то
его просьбу охотно удовлетворили и назначили смотри-
телем крепости в Вышеграде; к тому времени отец Люд-
милы, человек уже дряхлый, стал побаливать. Супруги
уже больше не нуждались в моей поддержке, а мои не-
большие сбережения пошли на пользу Прокопу, который
под моим руководством подготовился к научной деятель-
ности. Старики еще несколько лет прожили вместе с мо-
лодыми в покое и мире. Наконец скончался отец, а вско-
ре и мать.

— А что стало с Артуром? — спросил я.

— Вы не догадываетесь? — ответил он улыбаясь.—
Артур снова счастлив, у него превосходная супруга и
куча горячо любимых детей. Только я,— так оно и долж-
но быть,— остался одинок и буду одинок до последнего
своего дня.

Эти слова были проникнуты светлым и ясным наст-
роением, но в них слышалась и затаенная боль. Иннокен-
тий наполнил стаканы.

— За ваше счастье! — сказал он, осушая бокал. По-
том он возложил руку мне на голову, как бы благослов-
ляя, и добавил: — Храни вас господь от вражеских
пуль.

Было уже поздно, и мне надо было идти. Он проводил
меня до ворот цитадели, которые мне отпер заспанный
караульный. Мы обнялись и в последний раз пожали
друг другу руки. Я повернулся и быстро зашагал на ули-
цу, которая, извиваясь, круто спускалась с горы в город.
На одном из поворотов я замедлил шаг и оглянулся
на крепость. Там наверху, на площадке, еще стоял Ин-
нокентий и снова махнул мне рукой на прощание. Его
лицо, казалось мне, засияло внутренним светом, когда
месяц, выглянув из-за весенних легких облаков, озарил
его своими лучами.
Брет
Гарт

СЧАСТЬЕ
РЕВУЩЕГО
СТАНА

В Ревущем Стане ца-
рило смятение. Его вызвала
не драка, ибо в 1850 году
драки вовсе не представляли
собой такого уж редкост-
ного зрелища, чтобы на них
сбегался весь поселок.
Обезлюдели не только заяв-
ки и канавы — пустовала
даже «Бакалейная Татла».
Игроки покинули ее — те
самые игроки, которые, как
все мы помним, преспокойно
продолжали игру, когда
француз Пит и канак Джо
уложили друг друга наповал
у самой стойки. Весь Реву-
щий Стан собрался перед
убогой хижиной на краю
расчищенного участка. Раз-
говор велся вполголоса, и в
нем часто упоминалось жен-
ское имя Это имя — черо-
кийка Сэл — все здесь хоро-
шо знали.

Пожалуй, чем меньше о
ней рассказывать, тем луч-
ше, Сэл была дурная и,
увы, очень грешная женщи-
на, но других в Ревущем
Сл ане тогда не знали. И вот
сейчас эта единственная жен-
щина в поселке находилась
в том критическом положе-
нии, когда ей был особенно нужен женский уход. Бес-
путная, безвозвратно погрязшая в грехах, никому не
нужная, она лежала в муках, трудно переносимых,
даже если их облегчает женское сострадание, и вдвойне
тяжких, когда возле страждущей никого нет. Расплата
настигла Сэл так же, как и нашу праматерь, совсем
одну, что делало кару за первородный грех еще более
страшной. Но, может быть, в этом и заключалось частич-
ное искупление ее вины, ибо в ту минуту, когда ей осо-
бенно недоставало инстинктивной женской нежности и
заботы, она видела вокруг себя только полупрезритель-
ные лица мужчин. И все же мне думается, что кое-кого
из зрителей тронули ее страдания. Сэнди Типтон сказал:
«Плохо твое дело, Сэл'» и, глядя, как она мучается, на
минуту даже пренебрег тем обстоятельством, что в
рукаве у него были припрятаны туз и два козыря.

Случай был действительно из ряда вон выходящий.
Смерть считалась в Ревущем Стане делом самым
обыкновенным, но рождение было там в новинку. Людей
убирали из поселка решительно и бесповоротно, не
оставляя им возможности прийти обратно, а, как гово-
рится, аЬ 1П111О* там еще никто и никогда не появлялся.
Отсюда и всеобщее волнение.

— Зайди туда, Стампи,— сказал, обращаясь к одно-
му из зевак, некий почтенный обитатель поселка, из-
вестный под именем Кентукки.— Зайди, посмотри, может,
помочь нужно. Ты ведь смыслишь в этих делах.

Такой выбор был, пожалуй, обоснован. В других па-
лестинах Стампи считался главой сразу двух семейств,
и Ревущий Стан — прибежище отверженных — был обя-
зан обществом Стампи некоторой нелегальности его се-
мейного положения. Толпа одобрила эту кандидатуру, и
у Стампи хватило благоразумия подчиниться воле боль-
шинства. Дверь за скороспелым хирургом и акушером
закрылась, а Ревущий Стан расселся вокруг, закурил
трубки и стал ждать исхода событий.

Здесь собралось около ста человек. Один-двое из
них скрывались от правосудия; имелись здесь и закоре-
нелые преступники, и все они, вместе взятые, были народ
отчаянный. По внешности этих людей нельзя было до-
гадаться ни об их прошлом, ни об их характерах. У са-

* С самого начала (лат.).
мого отъявленного мошенника было рафаэлевское лицо
с копной белокурых волос. Игрок Окхэрст меланхоли-
ческим видом и отрешенностью от всего земного похо-
дил на Гамлета; самый хладнокровный и храбрый из
них был не выше пяти футов ростом, говорил
тихим голосом и держался скромно и застенчиво. Проз-
вище «головорезы» служило для них скорее почетным
званием, чем характеристикой.

Возможно^ у Ревущего Стана был недочет в таких
пустяках, как уши, пальцы на руках и ногах и тому по-
добное, но эти мелкие изъяны не отражались на его
коллективной мощи. У местного силача на правой руке
насчитывалось всего три пальца; у самого меткого стрел-
ка не хватало одного глаза.

Такова была внешность людей, расположившихся
вокруг хижины. Поселок лежал в треугольной долине
между двумя горами и рекой. Выйти из него можно было
только по крутой тропе, которая взбегала на вершину
горы прямо против хижины и теперь была озарена восхо-
дящей луной. Страждущая женщина, наверно, видела со
своей жесткой постели эту тропу — видела, как она вьет-
ся серебряной нитью и исчезает среди звезд.

Костер из сухих сосновых веток помог людям разго-
вориться. Мало-помалу к ним вернулось их обычное лег-
комыслие. Предлагались и охотно принимались пари
относительно исхода событий. Три против пяти, что Сэл
«выкарабкается» и что ребенок останется жив; заклю-
чались и дополнительные пари — относительно пола и
цвета кожи ожидаемого пришельца. В разгар оживлен-
ных споров в группе, сидевшей поближе к дверям, послы-
шалось восклицание, остальные замолчали и насторожи-
лись. Пронзительный жалобный крик, какого в Ревущем
Стане еще не слышали, заглушил стоны качающихся на
ветру сосен, торопливое журчание реки и потрескивание
костра. Сосны перестали стонать, река смолкла, костер
затих. Словно вся природа замерла и тоже насторожи-
лась.

Все как один вскочили на ноги. Кто-то предложил
взорвать бочонок с порохом, но остальные вняли голосу
благоразумия, и дело ограничилось несколькими выстре-
лами из револьверов, ибо, вследствие ли несовершен-
ства местной хирургии или каких-либо других причин,
жизнь черокийки Сэл быстро угасала. Прошел час, и она
как бы поднялась по неровной тропе к звездам и на-
всегда покинула Ревущий Стан с его грехом и позором.

Вряд ли эта весть могла сама по себе хоть сколько-
нибудь взволновать поселок, но о судьбе ребенка он
задумался. «Выживет ли он?» — спросили у Стампи. От-
вет последовал неуверенный. Единственным в поселке
существом одного пола с черокийкой Сэл, вдобавок тоже
ставшей матерью, была ослица. Кое-кто высказывал
сомнения, годится ли она, но все же решили попро-
бовать. Это было не так проблематично, как древний
опыт с Ромулом и Ремом, и, по-видимому, могло сулить
не меньший успех.

После обсуждения подробностей, занявшего еще час,
дверь открылась, и любопытствующие мужчины, выст-
роившись в очередь, гуськом стали входить в хижину.
Рядом с низкой койкой, или скамьей, на которой под
одеялом резко проступали очертания тела матери, стоял
сосновый стол. На столе был поставлен свечной ящик, и
в нем, закутанный в ярко-красную фланель, лежал новый
житель Ревущего Стана. Рядом с ящиком лежала шля-
па. Назначение ее скоро выяснилось.

— Джентльмены,— заявил Стампи, своеобразно соче-
тая в своем тоне властность и (еИ о(Нсю*) доброду-
шие,— джентльмены благоволят войти через переднюю
дверь, обогнуть стол и выйти через заднюю. Кто захочет
пожертвовать сколько-нибудь в пользу сироты, обратите
внимание на шляпу.

Первый из очереди вошел в хижину, осмотрелся по
сторонам и обнажил голову, бессознательно подав при-
мер следующим. В подобном обществе заразительны и
хорошие и дурные поступки.

По мере того как зрители гуськом входили в хижину,
слышались критические замечания, обращенные больше
к Стампи. как к распорядителю.

— Вот он какой!

— Мелковат!

— На мать только цветом кожи и похож.

— Не больше пистолета.

Дары были не менее своеобразны: серебряная та-
бакерка, дублон, револьвер флотского образца с сереб-
ряной насечкой, золотой самородок, изящно вышитый

* По должности (лат.).
дамский носовой платок (от игрока Окхэрста), булавка с
бриллиантом, бриллиантовое кольцо (последовавшее за
булавкой, причем жертвователь отметил, что он видел
булавку и выкладывает двумя бриллиантами больше),
праща. Библия (кто ее положил, осталось неизвестным),
золотая шпора, серебряная чайная ложка (к сожалению,
должен отметить, что монограмма на ней не соответство-
вала инициалам жертвователя), хирургические ножницы,
ланцет, английский банкнот достоинством в пять фунтов
и долларов на двести золотой и серебряной монеты.

Во время этой церемонии Стампи хранил такое же
бесстрастное молчание, как и тело, лежавшее слева от
него, такую же нерушимую серьезность, как и новорож-
денный. лежавший справа. Порядок этой странной про-
цессии был нарушен только раз. Когда Кентукки с любо-
пытством заглянул в свечной ящик, ребенок повернулся,
судорожно схватил его за палец и секунду не выпускал
из рук. Кентукки стоял с глуповатым и смущенным ви-
дом. Что-то вроде румянца появилось на его обветренных
щеках.

— Ах ты, чертенок проклятый! — сказал он и высво-
бодил палец таким нежным и осторожным движением,
какого от него трудно было ожидать.

Выходя из хижины, он оттопырил этот палец и не-
доуменно осмотрел его со всех сторон. Осмотр вызвал то
же замечание по адресу ребенка. Кентукки как будто
доставляло удовольствие повторять эти слова.

— Ухватил меня за палец,— сказал он Сэнди Тип-
тону.— Ах ты, чертенок проклятый!

Только в пятом часу утра Ревущий Стан отправился
на покой. В хижине, где остались бодрствовать несколько
человек, горел свет. Стампи в эту ночь не ложился. Не
спал и Кентукки. Он много пил и со вкусом рассказывал
о происшествии, неизменно заключая свой рассказ
проклятием по адресу нового обитателя Ревущего Стана.
Оно как бы предохраняло его от несправедливых обви-
нений в чувствительности, что для человека, не свободно-
го от слабостей более благородной половины рода чело-
веческого, было весьма существенно. Когда все улеглись
спать, Кентукки, задумчиво посвистывая, спустился к
реке. Потом, все еще посвистывая, поднялся по ущелью
мимо хижины. Дойдя до гигантской секвойи, он остано-
вился, повернул обратно и снова прошел мимо хижины.
На полпути к берегу он опять остановился, опять повер-
нул обратно и постучал в дверь. Ему открыл Стампи.

— Ну, как дела? — спросил Кентукки, глядя мимо
Стампи на свечной ящик.

— Все в порядке,— ответил тот.

— Ничего нового?

— Ничего.

Наступило молчание — довольно неловкое. Стампи
по прежнему придерживал дверь. Тогда Кентукки, решив
прибегнуть к помощи все того же пальца, протянул впе-
ред руку.

— Ведь ухватился за него, чертенок проклятый! —
сказал он и удалился.

На следующий день Ревущий Стан, в соответствии со
своими возможностями, устроил черокийке Сэл скромные
проводы. После того как ее тело было предано земле на
склоне горы, весь поселок собрался на обсуждение воп-
роса, что делать с ребенком. Решение усыновить его было
принято единогласно и с большим подъемом. Однако сей-
час же вслед за тем разгорелись споры относительно
способов и возможностей удовлетворить потребности
приемыша. Интересно отметить, что в прениях совершен-
но не было слышно ядовитых личных намеков и грубо-
стей, без чего раньше не обходился ни один спор в Ре-
вущем Стане. Типтон предложил отправить ребенка в по-
селок Рыжая Собака — за сорок миль,— где можно бу-
дет поручить его женским заботам. Но эту неудачную
мысль встретили единодушным и яростным возмущением.
Было ясно, что участники собрания не примут никакого
плана, который грозит им разлукой с их новым приобре-
тением.

— Не говоря уж обо всем прочем,— сказал Том Рай-
дер,— надо и о том подумать, что этот сброд в Рыжей
Собаке наверняка подменит его и потом всучит нам дру-
гого.— Неверие в порядочность соседних поселков было
так же распространено в Ревущем Стане, как и в других
местах.

Предложение допустить в поселок кормилицу тоже
встретили неодобрительно. Один из ораторов заявил, что
ни одна порядочная женщина не согласится жить в
Ревущем Стане, «а другого сорта нам не нужно — хва-
тит!». Этот намек на покойницу-мать, хоть и весьма язви-
тельный, был первым порывом благопристойности —
первым признаком морального возрождения Ревущего
Стана. Стампи не принимал участия в спорах. Может
быть, чувство деликатности не позволяло ему вмеши-
ваться в выборы своего преемника по должности. Но ког-
да к нему обратились с вопросом, он решительно заявил,
что они с Джинни — это было -млекопитающее, о котором
упоминалось выше,— как-нибудь вырастят ребенка. В
этом плане были оригинальность, независимость и ге-
роизм, пленившие поселок. Стампи остался на своем
посту. В Сакраменто послали за кое-какими покуп-
ками.

— Смотри,— сказал казначей, вручая посланцу ме-
шок с золотым песком,— брать все самое лучшее, чтобы
там с кружевом, с вышивкой, с рюшками — плевать
на расходы!

Как ни странно, ребенок благоденствовал. Возможно,
живительный горный климат возмещал ему многие лише-
ния. Природа приняла найденыша на свою могучую
грудь. В прекрасном воздухе Сьерры, воздухе, полном
бальзамических ароматов, бодрящем и укрепляющем,
как лечебный напиток, он нашел для себя пищу или, мо-
жет быть, некое вещество, которое превращало молоко
ослицы в известь и фосфор. Стампи склонялся к убежде-
нию, что все дело в фосфоре и в хорошем уходе.

— Я да ослица,— говорил он,— мы для него все
равно что отец с матерью! — И добавлял, обращаясь к
беспомощному комочку: — Смотри, брат, не вздумай по-
том отречься от нас!

Когда ребенку исполнился первый месяц, необходи-
мость дать ему какое-нибудь имя стала совершенно
очевидной. До сих пор его называли то «Малышом», то
«приемышем Стампи», то «Койотом» (намек на его голо-
совые данные); применяли и ласкательное прозвище, пу-
щенное в ход Кентукки: «Чертенок проклятый». Но все
это казалось неопределенным, недостаточно выразитель-
ным и наконец было отброшено под влиянием некоторых
обстоятельств.

Игроки и авантюристы — люди большей частью суе-
верные. В один прекрасный день Окхэрст заявил, что
младенец принес Ревущему Стану счастье. Действитель-
но, за последнее время жителям его здорово везло. Ре-
шили так и назвать ребенка, «Счастьем», а для большего
удобства присовокупили к прозвищу имя Томми. О ма-
тери его при этом никто не упомянул, отец же был неиз-
вестен.

— Так будет лучше,— сказал Окхэрст (у него был
философский склад ума).— Начнем новый кон, назо-
вем его Счастьем, и пусть себе живет да поживает.

Назначили день крестин. Читатель, имеющий уже
некоторое понятие о бесшабашной нечестивости Реву-
щего Стана, может вообразить, что должна была пред-
ставлять собой эта церемония. Церемониймейстером
избрали некоего Бостона, известного остряка, и все пред-
вкушали, что на предстоящем торжестве можно будет
здорово поразвлечься. Изобретательный юморист потра-
тил два дня на подготовку пародии на церковный обряд
и снабдил ее язвительными намеками на присутствую-
щих. Обучили хор, роль крестного отца поручили Сэнди
Типтону. Но когда процессия с флажками и музыкой
проследовала к роще и ребенка положили у бутафор-
ского алтаря, перед насторожившейся толпой вырос
Стампи.

— Не в моих обычаях портить веселье, друзья,— ска-
зал этот маленький человечек, решительно глядя прямо
перед собой,— но сдается мне, мы поступаем не по-чест-
ному. Зачем навязывать мальчишке комедию, в которой
он ничего не смыслит? А уж если здесь и крестный
отец намечается, то хотел бы я знать, у кого на это боль-
ше прав, чем у меня! — Слова Стампи были встречены
молчанием. К чести всех юмористов надо сказать, что
автор пародии первым признал справедливость этих слов,
хотя они и принесли ему разочарование.— Однако,—
быстро продолжал Стампи, чувствуя, что успех на его
стороне,— мы собрались на крестины, и крестины со-
стоятся. Согласно законам Соединенных Штатов и штата
Калифорния и с помощью божией нарекаю тебя Тома-
сом-Счастье.

В первый раз имя божие произносилось в поселке без
кощунства. Обряд крещения был настолько нелеп, что
вряд ли даже сам юморист мог придумать что-нибудь
подобное. Но, как ни странно, никто этого не замечал,
никто не смеялся. Томми окрестили с полной серьезно-
стью, точно обряд совершался под кровом церкви, он
плакал, и его утешали, как полагается.

Так началось возрождение Ревущего Стана. Пере-
мены происходили в нем почти незаметно. Прежде всего
преобразилась хижина, отведенная Томми-Счастью, или
просто Счастью, как его чаще зали. Ее тщательно вы-
чистили и побелили. Потом настлали пол, повесили за-
навески, оклеили стены обоями. Колыбель палисандрово-
го дерева, которую везли восемьдесят миль на муле, по
выражению Стампи, «забила всю остальную мебель».
Поэтому понадобилось поддерживать честь прочей
обстановки. Посетители, заходившие к Стампи справ-
ляться, «как идут дела у Счастья», относились к этим
переменам одобрительно, и конкурирующее заведение,
«Бакалейная Татла», раскачалось и в целях самозащиты
импортировало ковер и зеркала. Отражения, появляв-
шиеся в этих зеркалах, привили Ревущему Стану более
строгие понятия о чистоплотности, тем паче что Стампи
подвергал чему-то вроде карантина всех, кто домогался
чести и привилегии подержать Счастье на руках. Лише-
ние этой привилегии глубоко уязвило Кентукки, хотя оно
было вызвано соображениями весьма разумного поряд-
ка, ибо он, со свойственной широким натурам небреж-
ностью и в силу бродяжнических привычек, смотрел на
одежду как на вторую кожу, которая, точно у змеи,
должна истлеть, прежде чем человек от нее избавится.
Но влияние всех этих новшеств, хоть и неуловимое, было
так сильно, что впоследствии Кентукки каждый день появ-
лялся в чистой рубашке и с лицом, лоснящимся от омове-
ний. Не пренебрегали и моралью и другими законами
общежития. Томми, вся жизнь которого, по общему мне-
нию, протекала в непрестанных попытках отойти ко сну,
должен был наслаждаться тишиной. Крики и вопли,
вследствие коих поселок получил свое злосчастное проз-
вище, вблизи хижины запрещались. Люди говорили ше-
потом или с важностью индейцев покуривали трубки.
По молчаливому соглашению ругань была изгнана из
этих священных пределов, а такие выражения, как, на-
пример, «тут счастья днем с огнем не сыщешь» или «нет
и нет счастья, пропади оно пропадом», совсем перестали
употребляться в поселке, ибо в них теперь слышался
намек на определенную личность. Вокальная музыка не
возбранялась, поскольку ей приписывали смягчающее и
успокаивающее действие, а одна песенка, которую испол-
нял английский моряк по кличке Джек-матрос, родом из
австралийских колоний ее величества, пользовалась осо-
бенной популярностью в качестве колыбельной. Это была

мрачная, в приглушенном миноре, повесть о семидесяти-
четырехпушечном корабле «Аретуза». Каждый куплет ее
заканчивался протяжным, замирающим припевом: «На
борту-у-у Арету-у-зы». Надо было видеть это зрелище,
когда Джек держал Счастье на руках и, покачиваясь из
стороны в сторону, будто в такт движению корабля,
напевал свою матросскую песенку! То ли от мерного
покачивания Джека, то ли от длины песни — в ней было
девяносто куплетов, которые певец добросовестно дово-
дил до грустного конца,— но колыбельная всегда произ-
водила желательное действие. Вкушая эти песнопения в
мягких летних сумерках, обитатели поселка обычно ле-
жали, растянувшись во весь рост, под деревьями и поку-
ривали трубки. Неясное ощущение идиллического бла-
женства реяло над Ревущим Станом.

- Прямо как в раю,— говорил англичанин Симмонс,
задумчиво подпирая голову рукой. Это напоминало ему
Г ринвич.

В длинные летние дни Томми-Счастье уносили к
ущелью, где Ревущий Стан пополнял свои золотые за-
пасы. Там он лежал на одеяле, постланном поверх сосно-
вых веток, а внизу, в канавах, шла работа. Потом кое-
кто стал делать неловкие попытки убрать это уединен-
ное местечко цветами и душистыми травами: Томми при-
носили азалии, дикую жимолость, тигровые лилии. Жи-
телям поселка вдруг открылась красота и ценность этих
пустяков, которые они столько лет равнодушно попирали
ногами. Пластинка блестящей слюды, кусочки разно-
цветного кварца, яркий камешек со дна реки обрели пре-
лесть для прояснившихся, тверже смотревших глаз и
приберегались в подарок Счастью. Просто чудо, сколько
сокровищ давали леса и горные склоны,— сокровищ, ко-
торые были «в самый раз нашему Томми». Надо пола-
гать, что маленький Томми, окруженный игрушками, не
виданными даже в сказочной стране, не мог пожало-
ваться на свою жизнь. Вид у малыша был безмятежно-
счастливый, хотя ребяческая важность и задумчивый
взгляд его круглых серых глаз по временам тревожили
Стампи. Томми был всегда послушным и тихим, но од-
нажды с ним произошел такой случай: выбравшись
за пределы своего «корраля» — загородки из перевитых
сосновых веток, окружавших его постель,— он скатился
вниз по откосу, ткнулся головой в мягкую землю и, с не-
возмутимой серьезностью задрав ножки кверху, пробыл в
таком положении добрых пять минут. Когда его подняли,
он даже не пискнул. Я не решаюсь приводить здесь
многие другие доказательства ума Томми, ибо они осно-
вываются только на пристрастных свидетельствах его
друзей. Кроме того, часть этих рассказов не свободна
от некоторого привкуса суеверия.

- Лезу я сейчас вверх по склону,— рассказывал
как-то Кентукки, еле переводя дух от восторга,— и — вот
провалиться мне на этом месте! — сидит у него на коле-
нях сойка, и он с ней разговаривает. Болтают за милую
душу, воркуют оба, что твои херувимчики!

Как бы то ни было, но, выбирался ли Томми за ограду
из сосновых веток, лежал ли безмятежно на спине, глядя
на листву над головой,— ему пели птицы, для него цо-
кала белка, для него распускались цветы. Природа была
его нянькой и товарищем его игр. Ему она протягивала
сквозь ветви золотые солнечные стрелы — дотянись и
схвати их!—ему слала легкий ветерок, приносивший
с собой запах лавра и смолы; для него дружески и слов-
но в дремоте покачивали вершинами высокие деревья,
жужжали шмели, и засыпал он под карканье гра-
чей.

Такова была золотая пора Ревущего Стана. В те го-
рячие денечки счастье играло на руку его обитателям.
Заявки давали уйму золота. Поселок ревниво оберегал
свои права и подозрительно посматривал на чужаков.
Иммиграция не поощрялась, и, чтобы еще больше от-
городиться от внешного мира, обитатели Ревущего Ста-
на закрепили за собой участки по обе стороны гор, сте-
ной окружавших долину. Это обстоятельство плюс репу-
тация, которую заслужил Ревущий Стан благодаря
своему искусству обращаться с огнестрельным оружием,
сохраняли нерушимость его границ. Курьер — единст-
венное звено, соединявшее поселок с окружающим
миром,— нередко рассказывал о нем чудеса. Он говорил:

— В Ревущем провели такую улицу! Куда там Рыжей
Собаке! Вокруг домов у них насажены цветы, по стенам
плющ вьется, моются они по два раза на дню. Но чу-
жаку туда лучше носа не совать. А поклоняются они
индейскому мальчишке.

Вместе с процветанием появилась и потребность в
дальнейших усовершенствованиях. Было предложено
выстроить весной гостиницу <и пригласить на постоян-
ное жительство два-три почтенных семейства, с расчетом,
что Счастью пойдет на пользу женское общество. Столь
серьезную уступку, сделанную этими людьми, весьма
скептически взиравшими на добродетели и полезность
прекрасного пола, можно объяснить только любовью к
Томми. Кое-кто восстал против такой жертвы. Но план
этот нельзя было осуществить раньше чем через три ме-
сяца, и меньшинство покорилось в надежде, что какие-
нибхдь непредвиденные обстоятельства помешают заду-
манному. Так оно и вышло.

Зима 1851 года долго будет памятна у подножия этих
гор. На Сьерре выпал глубокий снег, и каждый горный
ручеек превратился в реку, каждая река — в озеро.
Ущелья наполнились бурными потоками, которые на
своем пути выдирали с корнем громадные деревья, разно-
ся обломки и камни по всей долине. Рыжую Собаку
заливало уже дважды, и Ревущий Стан получил предо-
стережение.

- Вода намывает золото в ущелья,— сказал Стам-
пи.— Всегда так бывало и так и будет!

И в эту ночь река Норт-Форк вдруг вышла из бере-
гов и разлилась по всему треугольнику Ревущего
Стана

В хаосе бурлящей воды, падающих деревьев, треска
ветвей и тьмы, которая словно неслась вместе с водой
и заливала прекрасную долину, трудно было отыскать
жителей разрушенного поселка. Когда наступило утро,
хижины Стампи, ближайшей к реке, на месте не оказа-
лось. Выше по ущелью нашли тело ее незадачливого
хозяина. Но гордость, надежда, радость, Счастье Реву-
щего Стана исчезло бесследно. Люди, вышедшие на его
поиски, с тяжелым сердцем брели вдоль реки, как вдруг
кто-то окликнул их. Окрик шел из спасательной лодки,
плывшей вниз по течению. Она подобрала в двух милях
отсюда мужчину и ребенка — обоих без признаков жиз-
ни. Кто-нибудь знает их? Они здешние?

Достаточно было одного взгляда, чтобы узнать Кен-
тукки, обезображенного, искалеченного, но все еще при-
жимающего к груди Счастье Ревущего Стана. Осмот-
рев эту странную пару, люди увидели, что ребенок уже
похолодел и пульс у него не бьется.

— Умер,— сказал кто-то.
Кентукки открыл глаза.

— Умер? — чуть слышно проговорил он.

— Да, друг, и ты тоже умираешь.

Улыбка промелькнула в угасающих глазах Кентукки.

— Умираю,— повторил он.— Иду следом за ним.
Скажите всем, что теперь Счастье всегда будет со мной.

И сильного человека, хватающегося за хрупкое
тело ребенка, как утопающий хватается за соломинку,
унесла призрачная река, которая вечно катит свои волны
в неведомое море.
Вилье
де Лиль-Адан

ПЫТКА
НАДЕЖДОЙ

Эдуарду Нитеру

О, голос мне, голос, чтоб крикнуть!
Эдгар По. Колодец и маятник

С дважды, едва пали
сумерки, преподобный Пед-
ро Арбузе д’Эсиила, ше-
стой приор сеговийских
доминиканцев и третий
великий инквизитор Испа-
нии, спустился под склепы
Сарагосского официала в
сопровождении фра редемп-
тора, то есть главного за-
плечного - мастера, и, пред-
шествуемый двумя сыщика-
ми святой инквизиции с фо-
нарями в руках, прошел к
отдаленной темничной келье.
Заскрежетал замок тяжелой
двери; они вошли в зловон-
ное 1п расе*, где свет, падав-
ший сверху из маленького
оконца, позволял различить
вделанные в стену кольца,
почерневшие от крови пы-
точные козлы, жаровню и
кувшин.

Повиснув у стены на
своих оковах, в железном
ошейнике, там сидел на гни-

* В мире (лат.). Здесь — «мир-
ное» убежище.
лой соломе, в лохмотьях, с 'блуждающим взглядом чело-
век уже неразличимого возраста.

Узник был не кто иной, как рабби Азер Абарба-
нель — арагонский еврей, обвиняемый в лихоимстве и
безжалостном пренебрежении к беднякам; уже более го-
да он ежедневно подвергался пыткам. Однако «ввиду
ослепления столь же твердого, как его шкура», он отка-
зывался отречься от своей веры.

Он насчитывал несколько тысяч лет своему роду и,
так как все евреи, достойные этого имени, ревнивы к
чистоте крови, гордился своими древними предками, ибо,
согласно талмуду, происходил от Отониеля и, значит,
от Ипсибое, жены этого последнего судии израиль-
ского,— обстоятельство, которое поддерживало его му-
жество во время самых жестоких и длительных муче-
ний.

И вот со слезами на глазах, сожалея, зачем эта не-
преклонная душа отказывает себе в спасении, преподоб-
ный Педро Арбуэс д’Эспила приблизился к дрожащему
раввину и произнес следующие слова:

— Сын мой, возрадуйтесь: приходит конец вашим
испытаниям в сей земной юдоли. Если, встретив в вас
такое упорство, я с сокрушением вынужден был согла-
ситься на применение строгих мер, все же мой братский
долг содействовать вашему исправлению имеет некие
пределы. Вы — строптивая смоковница, которая столько
раз отказывалась плодоносить, что засыхает по собст-
венной вине... Но бог да судит вашу душу. Может быть,
в последний миг вас просветит его бесконечная милость.
Мы должны все-таки надеяться!.. Бывали примеры...
Аминь. Усните сейчас с миром. Завтра вы примете уча-
стие в аутодафе; вам предстоит кемадеро. Такой костер
предваряет вечный огонь: он жжет, как вы знаете, изда-
ли, сын мой, и смерть приходит только часа через два
(а то и три), потому что мы стараемся мокрыми, холод-
ными пеленами прикрывать сердце и голову присужден-
ных к сожжению. Вас будет всего сорок три. Примите в
соображение, что, оказавшись в последнем ряду, вы еще
успеете воззвать к богу и ему посвятить это крещение
огнем, крещение в духе святом. Надейтесь же на божест-
венное просветление и спите.

Закончив эту речь, дон Арбуэс знаком приказал снять
оковы с несчастного и ласково поцеловал его. Дальше
пришел черед брата редемпгора, который шепотом попро-
сил еврея простить все причиненное ему ради его же спа-
сения; затем безмолвно облобызали его сквозь свои ка-
пюшоны двое сыщиков. На том церемония закончилась, и
ошеломленный узник один остался в темноте.

С пересохшим ртом, с лицом, отупевшим от мук, раб
би Азер Абарбанель сначала без особого внимания гля-
дел на запертую дверь. Запертую?.. Это слово, втайне от
него самого, пробудило одну мечту в его смятенных мыс-
лях. Ему показалось, будто на миг в щели между сте-
ной и дверью мелькнул свет фонарей. Болезненный при-
зрак надежды, порожденный измученным сознанием,
потряс все его существо. Он ползком потащился навст-
речу этому внезапному и необычному явлению. Тихонько,
с множеством предосторожностей, просунув палец в
шель, он потянул дверь на себя... и остолбенел! По
странной случайности сыщик, запиравший дверь, повер-
нул толстый ключ немного раньше, чем замок поравнял-
ся с каменным косяком! Поэтому ржавый язычок не по-
пал на место и дверь снова отошла внутрь кельи.

Раввин решился выглянуть наружу.

В белесой полутьме он различил сначала полукружие
земляных стен с дырами винтовых лестниц. Прямо перед
ним высились пять-шесть ступеней, а за ними зиял чер-
ный проем, открывающий вход в обширный коридор, где
снизу можно было разглядеть только первые арки.

Тогда, распластываясь по земле, он подполз к самому
порогу этого входа. Да, там начинался коридор, но как
неизмеримо далеко он тянулся! Он был чуть озарен сла-
бым, призрачным сиянием; ночники, кое-где подвешенные
к сводам, синели в тусклом воздухе; далеко, в глубине,
царила тьма И на всем протяжении ни одной боковой
двери! По левую сторону, в углублениях стены, отдуши-
ны, забитые решетками, пропускали сумеречный свет —
вероятно, вечерний, потому что красные полосы перере-
зали там и сям плиты пола. Какая ужасающая тишина!
А ведь там, в неясной дали, мог быть выход на свободу!
Шаткая надежда в душе еврея была живучей, ибо она
была последняя.

И поэтому он без колебаний пустился по плитам, дер-
жась той стороны, где находились отдушины, и стараясь
слиться с темной окраской бесконечной стены. Он подви-
гался медленно, полз на животе, с трудом удерживаясь
от крика, когда его пронзала боль в открывшейся ране.

Вдруг по гулкому проходу к нему донесся стук санда-
лий. Его охватила дрожь, его чуть не задушило волне-
ние, в глазах у него помутилось. Теперь-то уж все конче-
но! Скорчившись, он забился во впадину стены и стал
ждать, полумертвый от страха.

Это был спешивший куда-то сыщик. Грозный, с щип-
цами для пыток в руке, со спущенным капюшоном, он
стремительно прошел мимо и исчез. Потрясение, которое
испытал при этом раввин, отняло у него на время жиз-
ненные силы, и около часу он был не в силах даже ше-
вельнуться.

Охваченный страхом перед двойными мучениями, ко-
торым его подвергнут, если схватят, он подумал: уж не
вернуться ли ему в свое подземелье. Но таившаяся в
душе надежда все нашептывала ему дивные слова: «А
вдруг...», которые служат поддержкой в тягчайших бед-
ствиях. Произошло чудо! Незачем было сомневаться!
И он опять пополз туда, где ему мерещилась возмож-
ность побега! Изнуренный страданием и голодом, трепе-
ща от страха, он все же двигался вперед! А этот могиль-
ный коридор непостижимым образом как будто все удли-
нялся. И он полз, не останавливаясь, и все вглядывался
в темноту, туда, где должен был находиться спаситель-
ный выход.

О! Вот снова раздались звуки шагов, на этот раз мед-
ленные и тяжелые. Вдалеке, возникая из тусклого про-
странства, появились черно-белые фигуры двух инквизи-
торов в продолговатых шляпах с закатанными с боков
краями. Они говорили вполголоса, и по движениям их
рук видно было, что они обсуждают какой-то важный
вопрос.

Увидев их, рабби Азер Абарбанель закрыл глаза;
сердце его отчаянно билось, лохмотья намокли от холод-
ного смертного пота; разинув рот, он замер неподвижно,
вытянувшись вдоль стены, под мерцающим ночником, и
воззвал к богу Давида.

Поравнявшись с ним, инквизиторы остановились на
свету — вероятно, из-за какого-нибудь поворота в споре.
Один из них, слушая собеседника, задержал свой взгляд
на раввине! И под этим непонятным взглядом, в котором
было какое-то рассеянное выражение, несчастному почу-
дилось, что раскаленные клещи уже рвут его бедное тело;
так, значит, опять предстояли ему стенанья и раны! Те-
ряя сознание, не смея дышать, опустив веки, он содро-
гался от прикосновения этой рясы. Но что было и стран-
но и в то же время естественно, взор инквизитора был
явно взором человека, размышляющего над тем, что ему
ответить, человека, всецело поглощенного мыслью, кото-
рую ему только что изложили; эти глаза пристально
смотрели на еврея, не видя его!

В самом деле, прошло несколько минут, и зловещие
спорщики медленным шагом, все так же тихо беседуя,
продолжали свой путь к тому перекрестку, откуда вы-
шел узник,— его не заметили! И таково было смятение
его чувств, что сознание даже прорезала мысль: «А не
умер ли я уже, раз меня не видят?» Ужасное впечатле-
ние вывело его из этого столбняка: упершись взглядом в
стену, у самого лица он увидел перед своими глазами
злобные глаза, наблюдавшие за ним! Обезумев от на-
хлынувшего страха, он откинул назад голову, и волосы у
него встали дыбом! Но нет, нет! Ощупав камни рукою,
он убедился: это было отражение глаз инквизитора, ко-
торое задержалось в его зрачках и оказалось перенесен-
ным на два светлых пятна на стене.

Вперед! Надо было спешить к цели, сулившей ему
(быть может, лишь в его больном воображении) свободу,
спешить к этому темному пространству, от которого он
был всего лишь шагах в тридцати, не больше. Поэтому
он на коленях, на руках, на животе продолжал, как мог
скорее, свой мучительный путь и вскоре вступил в неосве-
щенную часть ужасного коридора.

Вдруг руки несчастного, лежавшие на плитах, ощути-
ли холодную струю воздуха, тянувшую из-под узкой две-
ри, в которую упирались стены прохода. О боже! Если бы
эта дверь вела наружу! Все существо жалкого беглеца
охватила горячка надежды! Он оглядел дверь сверху до-
низу, но не мог хорошо рассмотреть ее из-за сгущавшей-
ся вокруг него тьмы. Он пощупал руками — ни затвора,
ни замка. Щеколда! Он встал; щеколда уступила нажиму
пальцев, дверь бесшумно подалась вперед.

— Аллилуйя! — пробормотал раввин с глубоким
вздохом благодарения при виде открывшегося ему зре-
лища и стал во весь рост на пороге.
Дверь вела в сад, а над ним было звездное небо.
Дверь вела к весне, к свободе, к жизни! А дальше прости-
рались уже поля, тянувшиеся к сьеррам, которые синей
извилистой линией вырисовывались на горизонте,— там
было спасение! О, бежать! Он всю ночь бежал бы по ли-
монным рощам, запах которых доносился к нему. В го-
рах — он спасен. Он вдыхал свежий воздух господень,
ветер вселял в него жизнь, легкие его набирали силу’
Ликующим сердцем он слышал слова, обращенные к Ла-
зарю,—Уеш {огаз!* И, желая еще раз возблагодарить
бога, даровавшего ему такую милость, он протянул перед
собой руки и поднял глаза к небу. Восторг охватил его.

И тут ему показалось, будто тени его собственных
рук обернулись на него; ему почудилось, будто эти при-
зрачные руки обнимают, обвивают его; будто кто-то лас-
ково прижимает его к своей груди. Рядом с ним и правда
стоял высокий человек. С доверием беглец обратил к
нему взгляд — и задохнулся, теряя рассудок, с потухшим
взором, надувая щеки и в изумлении раскрыв рот, пол-
ный слюны.

О ужас! Он был в объятиях самого великого инкви-
зитора, преподобного Педро Арбуэса д’Эспилы, кото-
рый сквозь слезы, выступившие у него на глазах, смотрел
на него, как добрый пастырь, нашедший заблудшую
овцу!

Мрачный монах прижимал бедного еврея к своему
сердцу в столь жарком порыве жалости, что власяница
царапала под рясой грудь доминиканца. И пока рабби
Азер Абарбанель с закатившимися глазами хрипел от
муки в аскетических руках дона Арбуэса, смутно сообра-
жая, что все события этого рокового вечера были всего-
навсего заранее подготовленной пыткой, пыткой посред-
ством надежды, великий инквизитор с горьким упреком и
с печалью во взоре прошептал ему на ухо, обжигая сво-
им неровным от долгих постов дыханием:

— Вот как, сын мой! Вы, значит, хотели покинуть
нас... быть может, в самый канун спасения!

* Изыди вон! (Лат.).

»>><	и ।
Альфонс
Доде

ЭЛИКСИР

ЕГО

ПРЕПОДОБИЯ
ОТЦА

ГОШЕ

— Отведайте-ка вот
этого, соседушка, а потом
посмотрим, что вы скажете.

И с той же кропотливой
тщательностью, с какой
шлифовальщик отсчитывает
каждую бусину, гравесон-
ский кюре накапал мне на
дснышко золотисто-зеленой,
жгучей, искристой, чудесной
жидкости.... Все внутри меня
точно солнцем опалило.

— Это настойка отца Го-
ше, радость и благополучие
нашего Прованса,— сказал
почтенный пастырь с тор-
жествующим видом,— ее
приготовляют в монастыре
премонстрантов, в двух ми-
лях от вашей мельницы....
Не правда ли, куда лучше
всех шартрезов0.. А если бы
вы знали, до чего забавная
история этого эликсира! Вот
послушайте...

И в простоте душевной,
не видя в том ничего дурно-
го, тут же, у себя в церков-
ном домике в столовой, та-
кой светлой и мирной, е кар-
тинками, изображающими
шествие на Голгофу, с белыми занавесочками, накрахма-
ленными, как стихари, аббат рассказал мне забавную
историю, немножко вольнодумную и непочтительную, вро-
де сказок Эразма или Ассуси.

Двадцать лет тому назад премонстранты или, вернее,
белые отцы, как прозвали их у нас в Провансе, впали
в великую нужду. Если бы вы посмотрели, в какой они
тогда жили обители, у вас сжалось бы сердце.

Большая стена, башня святого Пахомия развалились.
Колонки вокруг поросшего травой монастыря дали тре-
щины, каменные святые в нишах свалились. Ни одного
целого окна, ни одной исправной двери. На монастыр-
ском дворе, в часовнях гулял ветер, словно в Камарге,
задувал свечи, сокрушал оконные переплеты, выплески-
вал воду из кропильницы. Но еще печальнее была мона-
стырская колокольня, безмолвная, как опустевшая голу-
бятня. Отцы, не имея денег на колокол, сзывали к заут-
рене трещотками из миндального дерева!..

Бедные белые отцы! Я как сейчас вижу их во время
крестного хода в праздник тела господня: вот они про-
ходят печальными рядами, в заплатанных рясах, блед-
ные, отощавшие, ибо питались они только лимонами да
арбузами, а позади всех идет настоятель, понуря голову,
совестясь показаться при свете дня с посохом, с которо-
го слезла позолота, и в белой шерстяной митре, изъеден-
ной молью. Монахини плакали, а дюжие хоругвеносцы
хихикали, указывая на бедных монахов:

— Скворцам никогда не наклеваться досыта, раз они
стаями летают.

Так или иначе, но бедные белые отцы дошли до того,
что и сами подумывали, не лучше ли им разлететься по
всему свету и каждому искать себе пропитание.

И вот однажды, когда этот важный вопрос обсуждал-
ся капитулом, настоятелю доложили, что брат Гоше про-
сит выслушать его... Сообщу вам для сведения, что этот
самый брат Гоше был в обители пастухом, то есть целы-
ми днями слонялся под монастырскими арками и гонял
двух тощих коров, которые щипали траву в щелях меж-
ду плитами. До двенадцати лет его растила сумасшед-
шая старуха из Бо по имени тетка Бегон, затем его по-
добрали монахи, и несчастный пастух так за всю жизнь
ничему и не научился, разве что пасти коров да читать
«Отче наш», да и то на провансальском наречии,
потому что соображал он туго и умом не вышел. Впро-
чем, христианин он был ревностный, хотя и мечтатель,
власяницу носил исправно и бичевал себя со всей силой
убеждения и рук...

Когда этот бесхитростный простак вошел в залу, где
заседал капитул, и поклонился собранию, отставив ногу,
все — и настоятель, и каноники, и казначей — покати-
лись со смеху. Стоило ему только появиться, и всюду его
добродушная физиономия с козлиной седеющей бородкой
и какими-то чудными глазами производила одно и то же
впечатление, поэтому брат Гоше нисколько не смутился.

— Честные отцы,— начал он добродушным тоном, пе-
ребирая четки из маслиновых косточек,— правду говорят
люди, что пустая бочка гулче всех звенит. Представьте
себе, что, ломая на все лады свою неладную голову, я,
кажется, нашел средство всех нас выручить из беды.

И вот как. Все вы знаете тетку Бегон, ту добрую жен-
щину, что кормила меня, пока я был мал. (Царство
ей небесное! Она, старая стерва, бывало, как подвыпьет,
уж очень срамные песни пела!) Так вот, честные отцы,
тетка Бегон, когда в живых была, знала толк в горных
травах не хуже, а может, и лучше, чем старый корси-
канский дрозд. Вот она и составила перед смертью за-
мечательную настойку, смешав пять или шесть лекарст-
венных трав, которые мы вместе с ней собирали на
отрогах Альп. Тому уже много лет, но думаю, что с по-
мощью святого Августина и с соизволения отца-настояте-
ля я, поразмыслив хорошенько, пожалуй, вспомню, как
составить этот чудодейственный эликсир. Тогда останет-
ся только разлить его по бутылкам и продавать подоро
же, от этого община наша помаленьку разбогатеет, как
это было с братьями траппистами и картезианцами...

Ему не дали договорить. Настоятель встал и бросился
ему на шею. Каноники жали ему руки. Казначей, растро-
ганный больше всех, почтительно облобызал обтрепан-
ный край его нарамника. Затем каждый сел на свое
место, чтобы все обсудить. И на том собрании капитул
решил поручить коров брату Тразибулу, а брату Гоше
дать возможность целиком посвятить себя изготовлению
эликсира.

Как достойному брату удалось вспомнить состав на-
стойки тетки Бегон? Ценой каких усилий? Ценой сколь-
ких бессонных ночей? Об этом история умалчивает. До-
стоверно одно: через полгода настойка белых отцов была
уже в большом ходу. Во всей Арльской округе, во всей
области не существовало ни фермы, ни сарая, где бы в
кладовой не была припрятана среди бутылок с вином и
кувшинов с оливками коричневая глиняная фляга, запе-
чатанная печатью с гербом Прованса, с изображением
монаха в молитвенном экстазе на серебряной этикетке.
Благодаря спросу на эликсир монастырь премонстрантов
быстро разбогател. Снова возвели башню святого Пахо-
мия. Настоятель приобрел новую митру, церковь укра-
силась чудесными витражами, а в одно прекрасное утро
на пасхе в стройной кружевной колокольне вдруг зазво-
нила и заблаговестила во весь голос целая компания ко-
локолов и колокольчиков.

Что касается брата Гоше, то об этом простоватом
послушнике, неотесанность которого так смешила весь
капитул, больше в обители не было и речи. Отныне все
знали только его преподобие отца Гоше, человека вели-
кого ума и большой учености; его совершенно не каса-
лись мелкие и разнообразные монастырские дела; он
весь день проводил запершись у себя на винокурне, а
тридцать монахов в это время бродили по горам, соби-
рая для него пахучие травы... Винокурня, куда ход был
заказан даже настоятелю, помещалась в старой забро-
шенной часовне, в самом конце монастырского сада.
Честные отцы в простоте душевной считали ее местом
таинственным и страшным, и когда какому-нибудь моло-
дому монашку, осмелевшему от любопытства, случалось,
цепляясь за дикий виноград, вскарабкаться до окошка
над порталом, он тут же в испуге скатывался вниз, узрев
отца Гоше с длинной, как у чародея, бородой, склонив-
шегося над горнами с ареометром в руке. А вокруг все
заставлено было розовыми фаянсовыми ретортами,
огромными перегонными кубами, стеклянными змеевика-
ми. причудливо нагроможденными и пылавшими в вол-
шебном красном отблеске витражей...

В сумерки, когда последний раз звонили к вечерней
молитве, дверь таинственной часовни тихонько приотво-
рялась, и отец Гоше шел к вечерней службе. Вы бы по-
смотрели, как его встречали в монастыре! Братья выст-
раивались стеной на его пути. Слышалось:

— Тсс!.. Он знает секрет!..
Казначей шел за ним следом и, склонив голову, что «ю
почтительно говорил ему. Обласканный отец Гоше шест-
вов.ал, утирая пот, сдвинув на затылок широкополую
треуголку, ореолом окружавшую его голову, с удовлетво-
рением поглядывая на обширные дворы, обсаженные
апельсинными деревьями, на синие крыши с новенькими
флюгерами, на упитанных монахов в новой одежде, про-
ходивших попарно между изящными резными колонками
сиявшей белизной обители.

«Всем этим они обязаны мне!» — думал отец Гоше, и
каждый раз эта мысль вызывала в нем приступы горды-
ни.

Бедняга жестоко за это поплатился. Сейчас сами уви-
дите...

Представьте себе, что как-то вечером, во время служ-
бы, он пришел в церковь в необычайном возбуждении:
он раскраснелся, еле переводил дух, капюшон у него
съехал набок, а сам он был так взволнован, что, когда
брал святую воду, намочил рукава по самые локти. Спер-
ва братия подумала, что он смущен, так как опоздал к
службе, но когда увидели» какие поклоны он отвешивает
органу и хорам, вместо того чтобы поклониться алтарю,
когда увидели, каким ураганом он пронесся по церкви,
как пять минут искал на клиросе свое место и как, сев
наконец, начал раскачиваться то направо, то налево,
улыбаясь блаженной улыбкой, по всем трем приделам
пробежал гул удивления. Уткнув нос в молитвенники,
монахи перешептывались:

— Что это с отцом Гоше!.. Что это с отцом Гоше?

Два раза настоятель в нетерпении ударил посохом
по плитам, чтобы водворить тишину... На клиросе про-
должали петь, но в возгласах не было благолепия...

Вдруг в самой середине «Ауе уегит» отец Гоше отки-
нулся на спинку скамьи и во все горло запел:

Веселый монашек Парижу знаком,
Пататен, пататон, тарабен, тарабом...

Общее смятение. Все встают. Кричат:

— Унесите его!.. Это бесноватый!

Монахи творят крестное знамение. Настоятель без
устали стучит посохом... Но отец Гоше ничего не видит,

ничего не слышит. Двум рослым монахам пришлось вы-
тащить его через дверку на клиросе, а он отбивался,
словно одержимый, и знай себе горланил: «Та-ра-ра,
тра-ра-ра».

На следующий день, чуть забрезжил свет, бедняга
уже стоял на коленях в молельне настоятеля и, обли-
ваясь слезами, каялся.

— Это все эликсир, отец настоятель, эликсир меня
попутал,— твердил он, бия себя в грудь.

Видя, как он сокрушается, как он раскаивается, доб-
рый настоятель и сам расчувствовался:

— Успокойтесь, успокойтесь, отец Гоше. Все испарит-
ся, как роса на солнце... В конце концов соблазн был не
так велик, как вы думаете. Песенка, правда, была не
того... гм, гм!.. Будем надеяться, что послушники не рас-
слышали... А теперь расскажите мне, как это с вами при-
ключилось... Вы, верно, отведали ликера? Своя рука —
владыка... Да, да, понимаю... То же, что с братом Швар-
цем, изобретателем пороха: вы пали жертвой собствен-
ного изобретения... Скажите, голубчик: обязательно са-
мому нужно пробовать этот ужасный ликер?

— К сожалению, нужно, отец настоятель... Ареомет-
ром можно определить крепость и градус, но, чтобы при-
дать напитку окончательный вкус, бархатистость, я дове-
ряю только собственному языку...

— Ну что ж... Теперь послушайте, что я вам скажу...
Когда вы по необходимости пробуете эликсир, это вам
приятно? Вы испытываете удовольствие?

— Увы, да, отец настоятель,— пробормотал несчаст-
ный монах, густо покраснев.— Последние два вечера,
когда пробую эликсир, я вдыхаю такой букет, такой
аромат!... Верно, это нечистый меня попутал... И отныне
.я твердо решил прибегать только к ареометру.. Что де-
лать, пускай ликер не будет так вкусен, пускай не будет
так густ

— Боже вас упаси! — поспешно перебил настоя-
тель.— Этак, чего доброго, покупатели- будут недоволь-
ны... Вам только нужно быть настороже, раз вы уже пре-
дупреждены... Скажите: сколько вам надобно, чтобы рас-
пробовать? Капель пятнадцать, двадцать, так? Положим,
двадцать... Бес должен быть очень лукавым, чтобы
одолеть вас при помощи двадцати капель... Впрочем, я
разрешаю вам не ходить в церковь, а то как бы опять не
вышло соблазна. Вечернюю молитву вы можете читать в
своей винокурне... А теперь, отче, ступайте с миром и,
главное, не сбейтесь со счета капель...

Увы! Хотя бедный отец Гоше и вел счет каплям...
дьявол крепко в него вцепился и не отпускал.

Странные молитвы пришлось услышать винокурне!

Днем еще куда ни шло, отец Гоше был довольно
спокоен: он подготовлял жаровни, реторты, тщательно
разбирал травы, все травы Прованса, тонкие, серые,
кружевные, насквозь пропитанные благоуханьем и солн-
цем. Но вечером, когда травы уже настаивались и жид-
кость нагревалась в больших медных чанах, начиналась
пытка.

Семнадцать... восемнадцать... девятнадцать... два-
дцать!

Капли падали из трубки в серебряный кубок. Эти
двадцать капель он проглатывал разом, почти без всяко-
го удовольствия. Зато двадцать первая не давала ему по-
коя. Ох уж эта двадцать первая капля!.. Дабы не впасть
в искушение, он становился на колени в самом дальнем
углу лаборатории и читал молитвы. Но от не остывше-
го еще ликера подымался легкий пар, насыщенный аро-
матом, окутывал его и тянул к чанам... Ликер был чуд-
ного золотисто-зеленого цвета... Склонившись над ним,
широко раздув ноздри, отец Гоше тихонько помешивал
трубкой, и в сверкающих блестках изумрудного потока
ему мерещились глаза тетки Бегон. Они смотрели на
него, смеясь и подмигивая...

— Ладно! Еще одну каплю!

И, капля за каплей, бокал несчастного монаха на-
полнялся до краев. Тогда он в изнеможении опускался
в глубокое кресло и, разомлев, прищурясь, смаковал свой
грех маленькими глоточками, повторяя про себя в сладо-
стном раскаянии:

—. Ах, я обрекаю себя на вечную муку!.. На вечную
муку!..

Но ужаснее всего то, что, выпив эту дьявольскую
настойку, на дне он находил,— уж не скажу вам, каким
чудом,— все непристойные песенки тетки Бегон: «Три ку-
мушки попировать хотели...», «Пастушка в лес пошла
одна...» и каждый раз — тот самый пресловутый при-
пев белых отцов: «Пататен, пататон, тарабен, тарабом!»
Представляете себе, какой срам, когда наутро соседи
по келье говорили ему с лукавым видом:

— Э-хе-хе, отец Гоше! Видно, вчера вечером, когда
вы спать укладывались, у вас здорово трещало в голове.

Тогда начинались слезы, отчаяние, пост, власяница и
изнурение плоти. Но ничто не помогало против того
дьявола, что вселился в эликсир, каждый вечер в тот же
час лукавый одолевал его преподобие отца Гоше.

А между тем заказы благодатным дождем падали на
аббатство. Они поступали из Нима, Экса, Авиньона,
Марселя... С каждым днем монастырь все больше и боль-
ше начинал смахивать на фабрику. Были братья упаков-
щики, братья этикетчики, одни вели переписку, другие
ведали отправкой. Правда, богослужение иногда терпело
от этого ущерб, не так ревностно звонили колокола, зато
бедный люд в нашем крае не терпел никакого ущерба,
можете быть спокойны...

И вот в одно прекрасное воскресное утро, в то время
как казначей читал при всем капитуле годовой отчет, а
почтенные монахи внимали ему с сияющими глазами и
улыбкой на устах, в зал заседаний ворвался отец Гоше,
громко крича:

— Довольно!.. Не хочу!.. Отдайте мне моих коров!

— В чем дело, отец Гоше? — спросил настоятель,
отчасти догадываясь, в чем тут дело.

— В чем дело, отец настоятель?.. Дело в том, что я
сам себе готовлю огонь вечный и вилы... Дело в том, что
я пью, пью, как сапожник...

— Так ведь я же вам велел вести счет каплям!

— Тоже сказали! Вести счет каплям! Теперь уже при-
ходится вести счет стаканам. Да, честные отцы, вот до
чего я дошел. Три фляги за вечер... Сами понимаете,
что так продолжаться не может... Повелите составлять
ликер кому вам угодно... Да падет на меня огонь не-
бесный, если я не брошу этого дела!

Теперь капитулу было уже не до смеха.

— Но, несчастный, вы пустите нас по миру! — кричал
казначей, размахивая гроссбухом.

— А по-вашему, лучше, чтобы я обрек себя на вечные
муки?
Тут поднялся настоятель.

— Отцы! — сказал он, простерши холеную, белую ру-
ку, на которой сверкал пастырский перстень.— Есть
средство все уладить... Возлюбленное чадо мое! Когда
искушает вас нечистый? По вечерам?..

— Да, отец настоятель, аккуратно каждый вечер...
И теперь, как только стемнеет, я, с вашего позволения,
обливаюсь холодным потом, как осел при виде седла.

— Ну так успокойтесь... Отныне каждую вечернюю
службу мы будем читать за ваше спасение молитву
святого Августина, дающую полное отпущение грехов...
Теперь, что бы ни случилось, вы будете под ее покровом...
Она отпускает грехи в самый момент их свершения.

— О, тогда спасибо, отец настоятель!

И без дальних слов отец Гоше легко, точно жаворо-
нок, полетел к сьоим перегонным кубам.

Действительно, с этого дня каждый раз в конце пове-
черья священнослужитель возглашал:

— Еще молимся за нашего бедного отца Гоше, душу
свою положившего за други своя.

И над белыми рясами, распростертыми во мраке при-
делов, реяла трепетная молитва, как легкий ветерок над
снегом, а в дальнем углу монастыря, за пылающими
витражами винокурни, слышался меж тем голос отца
Гоше, певшего во всю глотку-

Веселый монашек Парижу знаком,
Пататен, пататон, тарабен, тарабом,
Пляшет с монашками эн,
Тру-ту-ту-ту, у них в саду
С монашками пляшет он...

Почтенный кюре вдруг в ужасе остановился:

— Господи помилуй! Что, если меня услышат при-
хожане? •	. . *	„ ....

КАБЕСИЛЬЯ

Священник кончал мессу, когда к нему привели плен-
ных. То было в диком ущелье Аричулегийских гор. Обло-
мок скалы, из-под которого торчал огромный корявый
ствол фигового дерева, образовал некое подобие алтаря,
покрытого вместо скатерти карлистским знаменем, обши-
тым серебряной бахромой. Два выщербленных алькараза-
са заменяли сосуды для святых даров, и когда причетник
Мигель, который прислуживал во время мессы, поднимал-
ся для того, чтобы отложить в сторону Евангелие, было
слышно, как в его походной сумке звякают патроны. Кру-
гом с ружьями за плечами выстроились в молчании солда-
ты Карлоса, склонив на белый берет одно колено. Раска-
ленное солнце, пасхальное солнце Наварры, заливало
своими ослепительными лучами этот гулкий, наполненный
зноем уголок ущелья, где лишь изредка пролетавший се-
рый дрозд нарушал монотонное бормотание священника
и причетника. Немного повыше, на зубчатой вершине ска-
лы, неподвижные силуэты часовых вырисовывались на фо-
не неба.

Странное зрелище являл этот священник-военачаль-
ник, совершающий богослужение в кругу своих солдат! И
как явственно отразилось на лице кабесильи его двойст-
венное бытие! Взгляд фанатика, суровые черты лица, еще
резче оттененные смуглым цветом кожи, обветрившейся
в походе, облик аскета, но без той бледности, что свойст-
венна монастырским затворникам, маленькие, сверкающие
черные глаза, лоб с огромными вздувшимися венами, кото-
рые как будто веревками связывали его мысли, где таилось
неистребимое упрямство. Всякий раз, когда он оборачи-
вался к присутствующим, простирая руки и произнося:
«Эотшиз уоЫзсит»*, из-под его епитрахили показыва-
лась военная форма, а рукоятка пистолета и ручка ката-
лонского ножа заставляли слегка приподниматься его смя-
тый стихарь.

«Что он сделает с нами?»— в ужасе думали пленные,
и, в ожидании конца мессы, они вспоминали все злодеяния
кабесильи, о которых так много рассказывали, злодеяния,
создавшие ему особую известность в карлистской армии.

Каким-то чудом в это утро святой отец был в благодуш-
ном настроении. Месса под открытым небом, вчерашняя
военная удача, радостное ощущение пасхального дня, еще
доступное этому странному священнику,— все это накла-
дывало на его лицо отпечаток веселого благодушия. Как
только богослужение закончилось и причетник стал укла-
дывать сосуды со святыми дарами ь большой ящик, кото-
рый обыкновенно возили на спине мула в арьергарде отря-

Благословение господа на вас» (лат.).
да, священник подошел к пленным. Их было двенадцать
республиканских карабинеров, изнемогавших после целого
дня боя и после тревожной ночи, проведенной на соломе в
овчарне, куда их заперли после сражения. Пожелтевшие
от страха, истощенные голодом, жаждой и усталостью,
они жались друг к другу, как овцы на дворе бойни. Одеж-
да с приставшими к ней клочьями сена, снаряжение, пере-
крученное и сбившееся набок, пыль, покрывавшая солдат
с ног до головы,— все это усугубляло жалкий вид побеж-
денных, у которых упадок духа проявляется в физическом
изнеможении. С минуту кабесилья смотрел на них, торже-
ствующе усмехаясь. Он без всякого раздражения разгля-
дывал бледных, оборванных и униженных солдат Респуб-
лики, оказавшихся теперь среди упитанных и прекрасно
снаряженных солдат Карлоса, среди этих горцев — на-
варрцев и басков, смуглых и сухих, как сладкие
стручки.

— У1уа П1оз* *, дети мои!—добродушно промолвил
он.— Республика, видно, очень плохо кормит своих защит-
ников. Да вы тощи, как пиренейские волки, что спускают-
ся со снежных вершин к воротам освещенных домов и об-
нюхивают тухлое мясо... У нас с солдатами, которые слу-
жат правому делу, обращаются иначе. Хотите это испы-
тать, йегтапоз?** Скиньте ваши гнусные картузы и на-
деньте белые береты... Клянусь днем этой святой пасхи, что
всем, кто прокричит: «Да здравствует король!», будет со-
хранена жизнь, а вдобавок будет выдана еда наравне с ос-
тальными моими солдатами.

Не успел еще добрый пастырь закончить свою речь, как
в воздух полетели шапки, а крики: «Да здравствует король
Карлос!», «Да здравствует кабесилья!»—огласили горы.
Бедняги! Они так боялись смерти! И было так соблазни-
тельно ощущать тут, совсем рядом, запах нежного, розо-
веющего при ярком свете мяса, которое жарилось на би-
вуачном огне в укрытии скал! Вероятно, никто еще так ра-
достно не приветствовал претендента на испанский пре-
стол...

— Дать им поесть, да поскорее,— сказал, смеясь, свя-
щенник.— Когда волки так громко воют, значит, они здо-
рово проголодались.

•Хвала господу (исп.).

* Братья (исп.).
Карабинеры удалились. Лишь один из них, самый
юный, продолжал стоять перед начальником с видом гор-
дым и решительным, который так не вязался с детскими
чертами лица, с едва пробивающимся светлым пушком
на щеках. Его непомерно большая шинель морщинила на
спине и на руках, из закатанных рукавов торчали тощие
кисти рук, и все это делало мальчика еще более худым и
юным. В его узких блестящих глазах — глазах араба,
оживленных испанским огнем, отражалось лихорадочное
возбуждение. Кабесилью смутил этот неподвижный пла-
менный взгляд.

— Что тебе надо0— спросил он.

— Ничего... Я жду, чтобы вы решили мою судьбу.

— А твоя судьба — это судьба всех остальных. Я нико-
го не называл по имени. Помилованы все.

— Все остальные — изменники и трусы! Только я один
ничего не кричал.

Кабесилья вздрогнул и пристально взглянул на маль-
чика.

—Как тебя зовут?

— Тоньо Видаль.

— Откуда ты родом?

— Из Пуисерда.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— У Республики, стало быть, не хватает взрослых,
если ей приходится вербовать в армию ребят?

- Меня не завербовали, падре... Я доброволец.

— А ты знаешь, негодяй, что у меня найдется средство
заставить тебя кричать: «Да здравствует король!»

Мальчик сделал гордое движение рукой, означавшее:
«Ни за что!»

— Значит, ты предпочитаешь умереть?

— Да, это во сто раз лучше.

— Ладно... Ты умрешь.

Священник подал знак, и взвод, который должен был
привести приговор в исполнение, уже выстроился вокруг
осужденного, а тот и глазом не моргнул. При виде этого
необыкновенного мужества в душе священника шевельну-
лась жалость.

— У тебя не будет просьбы ко мне перед... Может
быть, ты хочешь есть? Или пить?
— Нет!— ответил мальчик.— Но я католик и не хотел
бы предстать перед всевышним, не исповедавшись.

Кабесилья не успел еще снять облачения священно-
служителя.

— Становись на колени!— сказал он, усаживаясь на
камне, и, когда солдаты отошли, осужденный начал тихим
голосом:

— Благослови меня, отец мой, ибо я грешен....

Но вот — посреди исповеди — у входа в ущелье раз-
дается ожесточенная стрельба.

— К оружию!— кричат часовые.

Священник вскакивает, подает команды, распреде-
ляет посты, приказывает солдатам рассыпаться в цепь.
Сам он, не успев снять епитрахиль, бросается к мушкетону
и, вдруг обернувшись, видит мальчика, все еще стоящего
на коленях.

— Эй! Ты что тут делаешь?

— Я жду отпущения грехов...

— Верно,— говорит священник.— Я совсем о тебе
и забыл...

Медленно и торжественно поднимает он руку и благо-
словляет склоненную перед ним детскую голову; затем,
поискав глазами солдат своего карательного взвода, рас-
сеявшихся в хаосе атаки, священник, прежде чем уходить,
отступает на шаг, прицеливается и в упор стреляет в маль-
чика.
Поль
Аргн

ОСЛЫ

ЗАГРОБНОГО

МИРА

----- Распроклятая моя
доля, господин кюре! Поне-
воле станешь чертыхаться,
коли одни век ничего не
делают, а другие век рабо-
тают и коли всю жизнь спи-
на саднит от вьючного сед-
ла!

— Терпи, Бенезе! Земное
существование — лишь пере-
ход к иному бытию; в загроб-
ном мире богачи будут заме-
сто ослов у бедных.

— И можно будет вы-
брать любого?

— Ну конечно!

— Раз так, я оставляю за
собой толстяка Дамаза: вы
ведь знаете его, Дамаза, ко-
торый в прошлом году за дол-
жок пустил мое имущество с
молотка. Значит, он у меня
будет заместо осла! Боже
праведный! От одной мысли у
меня уже полегчало на ду-
ше... Да полно, так ли это?
Кто сказал, что на том све-
те...

— Руманиль, славный
наш Руманиль, когда еще
был жив и составлял кален-
дари.

— Сам Руманиль ска-
зал? Ну, тогда это так же
верно, как евангельское слово. Большое вам спасибо,
господин кюре.

— Ступай, Бенезе. Мужайся!

И Бенезе, исполнившись доверия и бодрости, снова
взялся за мотыгу.

Солнце, казалось ему, сияло ярче прежнего, земля для
него стала краше. Дело было весной, и Бенезе, хотя ему
из всех окрестных угодий принадлежал только каменис-
тый участок, на который при торгах не нашлось покупате-
ля, окинул радостным взглядом ярко зеленевшие поля и
отлогие холмы, белоснежные, словно по ним разостлали
свежевымытое белье со всей округи, так густо поросли они
миндальными деревьями, сгибающимися под тяжестью
цвета.

«Вот славно!— думал он.— Только бы хорошая погода
продержалась да пчелки нас не подвели бы,— и нам хва-
тит миндалю и меду для сластей к рождественской вечере».

И он ретиво взялся за работу.

У него было живое воображение. В молодости он ходил
в пастухах, поэтому слова Руманиля, на которые сослался
кюре, сладостная надежда гонять когда-нибудь по луче-
зарным дорогам рая толстяка Дамаза, обреченного из
мучителя стать на небесах его вьючным ослом, внезапно
породила у Бенезе смелые мечты.

Он говорил себе:

«А ведь и впрямь лучше быть бедным! Толстосумы —
те сладко едят, а не понимают, что им рано или поздно при-
дется за это расплачиваться! Тем хуже для них, черта
с два! Каждому свой черед, так и надо!»

И Бенезе не на шутку радовался тому, что он сумел
остаться бедняком, тогда как остолоп Дамаз...

Лучезарные дороги рая, окаймленные ярко-зелеными
кустами, в которых там и сям, взамен цветов, сияли звез-
ды, виделись ему отчетливо, как наяву. Дамаз рысцой бе-
жал по ним, а Бенезе, оседлав Дамаза, все еще, несмотря
на отвислые уши и жесткую шерсть, походившего на
прежнего толстяка, подгонял его:

— Эй, живей, Дамаз! Беги шибче, это верное средство
спустить лишний жир! С тебя небось не пот будет лить, а
червонцы!

Недаром говорится: «Лучше быть довольным, чем бога-
тым». А иной раз довольному и богатство привалит. Вот
что случилось: Бенезе был так доволен тем, что, как его
заверил кюре, когда-нибудь Дамаз, ростовщик Дамаз ока-
жется под седлом и под ярмом у него на конюшне, что
словно другим человеком стал.

Он, всегда ворчавший, что очень уж тяжко гнуть спину
над пашней, и, в противоположность создателю, трудив-
шийся один день в неделю, стал теперь, всем на удивление,
выходить в поле чуть свет и возделывать его до захода
солнца.

Работа уже не была ему в тягость. Ведь, трудясь, он
все время думал о Дамазе. Он перестал ходить в кабачок,
где пропивал все, что не попадало к судебному исполните-
лю. Вдобавок ему еще и повезло: урожай выдался на сла-
ву, он его выгодно продал и к концу хоть и не совсем рас-
стался с нуждой, но не так уж бедствовал, как прежде; а
немного спустя ему нежданно-негаданно еще и наследство
досталось. Право слово! Он почти разбогател.

Тут у Бенезе стало неспокойно на сердце.

И подумайте только, что бывает на свете! У Бенезе все
наладилось, а у несчастного Дамаза — наоборот, все по-
шло прахом. Шелковичные черви у него погибли, масли-
ны ничего не принесли, цыгане, которых он не пустил ноче-
вать, в отместку спалили скирды на гумне, паводок снес
мельницу, и, наконец, мошенник банкир лишил его послед-
него, что у него было.

«Ах, каналья!—думал Бенезе.— Наверное, догадался
или кто-нибудь ему выболтал, что я его выбрал себе в ос-
лы, и сразу так изловчился, что ослом на том свете буду я».

Прощай, покой и счастье!

Теперь бенезе избегал встреч с Дамазом, который всег-
да, так ему чудилось, бросал на него лукавые и насмешли-
вые взгляды. Сам Бенезе уже воображал себя ослом, и, что
еще хуже,— ослом Дамаза. Он ощущал на спине вьючное
седло, на голове — уздечку, а Дамаз, толстяк Дамаз, пот-
чуя его увесистой дубинкой, мчался на нем по дорогам рая,
окаймленным —увы!— уже не ярко-зелеными кустами,
в которых сияли звезды, а огромными репьями, чьи колю-
чие, жесткие головки Бенезе с трудом разгрызал своими
ослиными челюстями, обдирая о них морду в кровь.

Наконец Бенезе невмоготу стало мучиться. Он снова
пошел к кюре. Тот в теплой рясе прогуливался по саду,
читая требник; время от времени он, заложив страницу
пальцем, любовно поглядывал на поспевавшую смородину.

— С добрым утром вас, господин кюре!
— Ах, это ты, Бенезе! Доброе утро. Ты, наверно, при-
шел по важному делу?

— Да, уж можно сказать, дело важное. Я из-за него
и пить и есть перестал. Вы знаете, как все обернулось?
Дамаз обеднел, а я разбогател.

— И ты боишься, что на том свете Дамаз возьмет тебя
в ослы себе, как ты хотел его взять? Ну что же, ты ведь сам
говорил: каждому свой черед — так и надо! Теперь ты от-
дыхаешь, спина у тебя уже не саднит. Скажи-ка, ты пред-
почел бы опять стать бедняком?

— Бедняком — нет, не так уж очень... Но мне во сне
привиделось, будто я осел, и я не могу привыкнуть к мыс-
ли, что всю вечность Дамаз или кто другой будет потчевать
меня дубинкой и репьями. Как подумаю об этих репьях,
у меня — распроклятая моя доля!— сразу кожа на языке
начинает лупиться.

Кюре расхохотался.

— Будь добрым богачом, покуда ты жив, делись с бед-
няками, и господь бог в неизреченной своей милости изба-
вит тебя от дубинки. А что до репьев, в загробном мире
все превосходно, и у самого епископа тебе не отведать та-
кого лакомого блюда, как тот репей, что растет на небесах.

С этого дня Бенезе снова обрел покой и уже не боялся
встреч с Дамазом.

Так в былые века простодушной веры хитроумная и
осторожная церковь находила целительный бальзам для
всех язв и умела посредством кое-каких искусных вы-
думок сохранять мир между бедными и богатыми. Превос-
ходный способ решения социального вопроса! Некоторые
люди мечтают применить его и сейчас. Их иллюзии
весьма почтенны. Дело за малым: где былая вера?
Ги де МОПАССАН

ПЫШКА

Несколько дней подряд
через город проходили ос
татки разбитой армии. Это
было уже не войско, а бес-
порядочные орды. Бороды,
отросшие у солдат за время
отступления, были всклоко-
чены, мундиры изорваны,
и шли они вялым шагом, без
знамен, вразброд. Измучен-
ные, подавленные, они, каза-
лось, не способны были ни
думать, ни действовать и
двигались лишь по привыч-
ке, падая от усталости,
как только останавлива-
лись. Больше всего было за-
пасных — мирных, штатских
люден, степенных рантье, из-
немогавших под тяжестью
винтовки: много солдат На-
циональной гвардии, одина-
ково легко поддающихся
панике и воодушевлению,
всегда готовых и к атаке и к
бегству; среди них кое-где
мелькали красные штаны —
это шли последние осколки
дивизии, перемолотой в сра-
жении; в одной шеренге
с пехотинцами различных
полков виднелись темные
мундиры артиллеристов, а
изредка тяжелым шагом
проходил драгун в каске,
с трудом поспевающий за
более проворной пехотой.
Проходили похожие на шайки разбойников отряды
вольных стрелков с героическими наименованиями:
«Мстители за поражение», «Граждане могилы»,
«Причастники смерти».

Командиры отрядов, бывшие суконщики или лабазни-
ки, недавние торговцы салом или мылом, случайные вои-
ны, произведенные в офицеры за деньги или пышные усы,
увешанные оружием, облаченные в мундиры с галунами,
говорили громко и самоуверенно, обсуждали планы кампа-
нии и похвалялись, что они одни еще поддерживают не-
счастную Францию; но, вместе с тем, они побаивались
своих собственных храбрых до безрассудства солдат —
висельников, мародеров и распутников.

Говорили, что пруссаки вот-вот вступят в Руан.

Национальная гвардия, которая вот уже два месяца
весьма осторожно вела разведку в окрестных лесах, иног-
да подстреливала своих же часовых и объявляла тревогу,
стоило какому-нибудь зайчонку завозиться в кустах, разо-
шлась по домам. Оружие, мундиры, все ее грозное снаря-
жение, которым она еще недавно пугала межевые столбы
больших дорог на три лье в окружности, внезапно куда-то
исчезло.

Последние французские солдаты переправились нако-
нец через Сену, следуя в Понт-Одемер через Сен-Севэр и
Бур-Ашар; а позади всех, пешком, с двумя адъютантами,
шел генерал, удрученный, бессильный что-либо предпри-
нять с такими разрозненными частями и сам растерявший-
ся в этой страшной катастрофе, которая постигла великий
народ, привыкший к победам, а теперь разбитый наголову,
несмотря на свою легендарную храбрость.

Потом над городом нависла мертвая тишина, безмолв-
ное ожидание неминуемой беды. Многие буржуа, разжи-
ревшие и утратившие всякую мужественность за своим
прилавком, со страхом ждали победителей, опасаясь, как
бы не сочли за оружие их вертела для жаркого или кухон-
ные ножи.

Жизнь в городе остановилась; лавки были закрыты,
улицы опустели. Редкие прохожие, напуганные зловещей
тишиной, жались к стенам.

Ожидание было столь мучительно, что даже вступле-
ние неприятеля, казалось, принесло бы облегчение.

На другой день после ухода французских войск, к вече-
ру, по городу промчались уланы, неведомо откуда появив-
шиеся. Потом, немного погодя, по склону Сен-Катрин спус-
тилась черная лавина; два других потока хлынули со сто-
роны Дарнетальской и Б\агийомской дорог. Авангарды
вее.х трех корпусов одновременно сошлись на площади пе-
ред ратушей, и по всем соседним улицам развернулись ба-
тальоны германской армии, гулко печатая шаг по безлюд-
ным мостовым.

Слова команды выкрикиваемые непривычными гортан-
ными голосами, поднимались к окнам молчаливых домов,
которые казались вымершими и покинутыми, а между тем
из-за прикрытых ставней испуганные глаза украдкой раз-
глядывали победителей, этих новых хозяев, получивших по
праву войны власть над городом, над имуществом, над
жизнью. Жители сидели по затемненным комнатам, объя-
тые тем ужасом, какой вызывают великие катастрофы,
грозные стихийные бедствия, перед которыми бессильны
вся мудрость и мощь человека. Ибо одно и то же чувство
охватывает нас каждый раз, когда установленный поря-
док, сознание безопасности утрачены, когда все, что охра-
нялось законами природы или законами людей, отдано во
власть бессмысленной, грубой и беспощадной силы. Земле-
трясение, от которого жители целого города гибнут под
обломками зданий, разлившаяся река, которая уносит те-
ла утонувших крестьян вместе с трупами волов и сорван-
ными стропилами крыш, или победоносная армия, которая
убивает всех, кто защищается, уводит остальных в плен,
грабит именем Меча и под грохот пушек возносит хвалу
своему богу,— это бичи человечества, отнимающие у нас
веру в извечную справедливость, в покровительство не-
бес и разум человека.

Но у каждой двери уже стучались небольшие отряды,
а потом входили в дом. За нашествием следовала оккупа-
ция. У побежденных появилась новая обязанность — вы-
казывать любезность победителям.

Прошло некоторое время, утих первый приступ страха,
и снова воцарилось спокойствие. Во многих домах прус-
ский офицер садился обедать за семейный стол. Если это
был человек благовоспитанный, то он из вежливости жалел
Францию, говорил, что ему тяжело участвовать в этой вой-
не. Ему были признательны за такие чувства; к тому же
в любой день могло понадобиться его покровительство.
Угождая ему, пожалуй, удастся уменьшить постой на не-
сколько человек. Дайк чему обижать того, от кого всецело
зависишь? Ведь это даже не храбрость, это безрассудство.
А руанские горожане уже не грешат безрассудством, как
бывало во времена героических оборон, которыми они про-
славили свой город. И наконец, каждый приводил как выс-
ший довод, подсказанный французской учтивостью: у себя
дома вполне допустимо быть вежливым с иноземным сол-
датом, лишь бы на людях не выказывать близости. На ули-
це его не узнавали, но зато дома охотно беседовали с ним,
и немец день ото дня все дольше засиживался по вечерам,
греясь у семейного камелька.

И сам город мало-помалу принимал обычный вид.
Французы еще избегали выходить из дому, зато улицы ки-
шели прусскими солдатами. Впрочем, германские гусар-
ские офицеры, вызывающе волочившие по тротуарам свои
длинные орудия смерти, по-видимому презирали простых
граждан не многим больше, чем офицеры французских
егерей, выпивавшие в тех же кофейнях год тому назад.

И все же в воздухе что-то чувствовалось, что-то неуло-
вимое и непривычное, какая-то чуждая, удушливая атмо-
сфера, тяжелый, нестерпимый запах — запах нашествия.
Он стоял в жилищах и в общественных местах, им отдава-
ли кушанья, из-за него у всех было такое ощущение, буд-
то путешествуешь по далекой-далекой стране, среди опас-
ных диких племен.

Победители требовали денег, много денег. Жители пла-
тили и платили; впрочем, они были богаты. Но чем нор-
мандский коммерсант богаче, тем сильнее страдает он от
малейшего ущерба, от перехода мельчайшей крупицы свое-
го достояния в другие руки.

Между тем за городом, в двух-трех лье вниз по тече-
нию, возле Круассе, Дьепдаля или Бьессара, лодочники и
рыбаки не раз вылавливали с речного дна вздувшиеся тру-
пы немецких солдат, убитых ударом ножа или боксерским
пинком, с проломленной камнем головой или просто сбро-
шенных в воду с моста. Речная тина скрывала эти жертвы
тайной мести, жестокой и справедливой, эти подвиги без-
вестных героев, молчаливые ночные нападения, более
опасные, чем битвы среди бела дня, и лишенные ореола
славы.

Ибо ненависть к Чужеземцу искони вооружает горсть
Бесстрашных, готовых умереть за Идею.

Но так как завоеватели, хоть и подчинившие город
своей непреклонной дисциплине, все же не совершили ни
одной из тех чудовищных жестокостей, которые, если ве-
рить молве, сопровождали их победоносное шествие, жите-
ли в конце концов осмелели, и тяга к коммерции снова ожи-
ла в сердцах местных негоциантов. Некоторые из них бы-
ли связаны крупными денежными интересами с Гавром,
где стояли французские войска, и они решили ехать су-
шей до Дьеппа, там сесть на пароход и добраться до
Гавра.

Было пушено в ход влияние знакомых немецких офице-
ров, и комендант города дал разрешение на выезд.

Итак, десять пассажиров, наняв большой дилижанс,
запряженный четверкой лошадей, и записавшись у возни-
цы, решили выехать во вторник утром, до рассвета, чтобы
избежать стечении народа

Уже несколько дней, как мороз сковал землю, а в поне-
дельник днем, около трех часов, с севера надвинулись
большие черные тучи, пошел снег и падал беспрерывно
весь вечер и всю ночь.

В половине пятого утра путешественники собрались во
дворе Нормандской гостиницы, где им надлежало сесть
в карету

Они еще не очнулись от сна и, дрожа от холода, зябко
кутались в пледы и шали. В темноте они еле различали
друг друга, а тяжелая зимняя одежда делала всех похожи-
ми на тучных кюре в длинных сутанах. Но вот двое пасса-
жиров узнали друг друга, к ним подошел третий, и завя-
зался разговор.

— Я еду с женой,— сказал один из них.

— Я тоже.

— Ия.

Первый добавил:

— В Руан мы уже не вернемся, а если пруссаки подой-
дут к Гавру, уедем я Англию..

У всех у них были одинаковые намерения, так как это
были люди одного склада.

А карету между тем все не закладывали. Фонарик ко-
нюха время от времени мелькал, показывался в темных
дверях и немедленно исчезал. Из глубины конюшни доно-
сился приглушенный соломенной подстилкой стук копыт
и мужской голос, увещевавший и бранивший лошадей. По
тихому позвякиванию бубенчиков можно было понять, что
прилаживают сбрую; позвякивание вскоре перешло в от-
четливый беспрерывный звон, отвечавший размеренным
движениям лошади; иногда он замирал, затем сразу возоб-
новлялся, и тогда слышался глухой стук подков.

Внезапно дверь затворилась. Все стихло. Озябшие пут-
ники умолкли; они стояли не двигаясь, оцепенев от хо-
лода.

Белые мелькающие хлопья непрерывной пеленой ниспа-
дали на землю; они стерли все очертания, опушили все
предметы льдистым мхом; и в великом безмолвии затихше-
го города, погребенного под покровом зимы, слышался
один лишь зыбкий, неясный, неизъяснимый шелест падаю-
щего снега — скорее ощущение звука, чем самый звук, лег-
кий шорох белых атомов, которые, казалось, заполняли все
пространство, окутывали весь мир.

Человек с фонарем снова появился, волоча на веревке
понурую, нехотя переступавшую лошадь. Он подвел ее
к дышлу, привязал постромки и долго ходил вокруг, укреп-
ляя сбрую одной рукой, так как в другой держал фонарь.
Направляясь за второй лошадью, он заметил неподвиж-
ные фигуры путешественников, белые от снега, и сказал:

— Что же вы не сядете в дилижанс? Там хоть от снега
укроетесь.

Они, вероятно, не подумали об этом и теперь гурьбой
устремились к дилижансу. Трое мужчин посадили своих
жен на заднее сиденье и вслед за ними влезли сами; по-
том остальные закутанные и расплывчатые фигуры молча
заняли последние места.

Пол дилижанса был устлан соломой, ноги тонули в ней.
Дамы, сидевшие в глубине, разожгли медные грелки с уг-
лем, которые они захватили с собой, и долго шепотом пе-
речисляли друг другу их достоинства, повторяя все то, что
каждой из них было давно известно.

Наконец, когда дилижанс, ввиду трудной дороги, был
запряжен шестеркой лошадей вместо обычной четверки,
чей-то голос снаружи спросил:

— Все сели?

Голос изнутри ответил:

— Все.

Дилижанс тронулся в путь.

Ехали очень медленно, почти шагом. Колеса вязли
в снегу; весь кузов стонал и глухо поскрипывал; лошади
скользили, храпели, от них валил пар; длиннющий кнут
возницы без устали хлопал, летал во все стороны, свиваясь
и разворачиваясь, как тоненькая змейка, и с размаху сте-
тал по крупу то одну, то другую лошадь, чтобы она бежала
веселей.

Между тем рассветало. Легкие снежинки, которые один
из пассажиров, чистокровный руанец, сравнивал с дождем
хлопка, перестали сыпаться на землю. Мутный свет проса-
чивался сквозь темные, тяжелые тучи, которые еще резче
оттеняли ослепительную белизну полей, где виднелись то
ряд высоких деревьев, подернутых инеем, то хижина под
снежной шапкой.

При свете этой унылой зари пассажиры стали с любо-
пытством разглядывать друг друга.

В самой глубине, на лучших местах, друг против дру-
га, дремали супруги Луазо, оптовые виноторговцы с улицы
Г ран-Пон.

Луазо, бывший приказчик, купил дело у своего обанк-
ротившегося хозяина и нажил состояние. Он по дешевке
продавал мелким провинциальным торговцам самое дрян-
ное вино и слыл среди друзей и знакомых отъявленным
плутом, истым нормандцем — хитрым и жизнерадостным.

Репутация мошенника столь прочно укрепилась за ним,
что как-то на вечере в префектуре г-н Турнель, сочинитель
басен и песенок, язвительный и острый ум, местная знаме-
нитость, предложил дремавшим от скуки дамам сыграть
в игру «птичка летает»*, шутка его облетела гостиные
префекта, затем проникла во все гостиные города, и целый
месяц вся округа покатывалась от хохота.

Помимо этого, Луазо славился своими смешными вы-
ходками, а также остротами, то удачными, то плоскими, и
всякий, заговорив о нем, неизменно прибавлял: «Уж этот
Луазо, он просто неподражаем!»

Он был невысокого роста и, казалось, состоял из одного
шарообразного брюшка, над которым возвышалась крас-
ная физиономия, обрамленная седеющими бачками.

Его жена, рослая, полная, своевольная женщина,, наде-
ленная резким голосом и решительным нравом, была ду-
шой порядка и счетоводства в торговом доме, тогда как
сам Луазо оживлял его своей веселой энергией.

Подле них, с явным сознанием своего достоинства и вы
сокого положения, восседал г-н Карре-Ламадон, фабри-
кант, особа значительная в хлопчатобумажной промыш-

* Игра слов: Го1веаи уо1е — птичка летает, и Ьо15еаи уо1е — Луазо
ворует.
ленности, владелец трех бумагопрядилен, офицер Почет-
ного легиона и член Генерального совета. Во все время Им-
перии он возглавлял благонамеренную оппозицию, с един-
ственной целью получить впоследствии побольше за при-
соединение к тому лагерю, с которым он боролся, по его
выражению, благородным оружием. Г-жа Карре-Ламадон,
будучи гораздо моложе своего мужа, была истинным уте-
шением для офицеров из хороших семей, назначенных в
руанский гарнизон.

Она сидела напротив мужа, маленькая, хорошенькая,
закутанная в меха, и сокрушенно разглядывала жалкую
внутренность дилижанса.

Соседи ее, граф и графиня Юбер де Бревиль, носили
одно из стариннейших и знатнейших нормандских имен.
Граф, пожилой дворянин с величественной осанкой, ста-
рался ухищрениями туалета подчеркнуть свое природное
сходство с королем Генрихом IV, от которого, согласно
лестному семейному преданию, забеременела одна из пра-
бабок, а муж ее по сему поводу получил графский титул
и губернаторство.

Граф Юбер, собрат г-на Карре-Ламадона по Генераль-
ному совету, представлял орлеанистскую партию департа-
мента. Женитьба его на дочери мелкого нантского судо-
владельца навсегда осталась загадкой. Но так как графи-
ня обладала аристократическими манерами, принимала
лучше всех и даже слыла за бывшую возлюбленную од-
ного из сыновей Луи-Филиппа, вся знать увивалась вок-
руг нее и ее салон считался первым в департаменте, един-
ственным, где сохранилась еще старинная любезность и
попасть в который было нелегко.

Состояние Бревилей, целиком вложенное в недвижи-
мость, приносило, по слухам, пятьсот тысяч ливров годо-
вого дохода.

Эти шесть особ занимали глубину кареты и олицетво-
ряли обеспеченный, уверенный в себе и могущественный
слой общества, слой людей влиятельных, верных религии и
твердым устоям.

По странной случайности все женщины разместились
на одной скамье, и рядом с графиней сидели две монахини,
перебиравшие длинные четки и шептавшие «Отче наш»
и «Богородицу». Одна из них была пожилая, с изрытым
оспою лицом, словно в нее в упор выстрелили картечью.
У другой, очень тщедушной, было красивое, болезненное
лицо и чахоточная грудь, истомленная той всепоглощаю-
щей верой, которая создает мучениц и фанатиков.

Всеобщее внимание привлекали мужчина и женщина,
сидевшие против монахинь.

Мужчина бы,-, небезызвестный Корнюде, демократ, пу-
гало всех почтенных людей. Добрых двадцать лет окунал
он свою длинную рыжую бороду в пивные кружки всех де-
мократических кофеен. Он прокутил со своими собратьями
и друзьями довольно большое состояние, доставшееся ему
от отца, бывшего кондитера, и с нетерпением ждал уста-
новления республики, чтобы получить наконец место, за-
служенное столь усердными революционными возлияния-
ми. Четвертого сентября, быть может введенный в заблуж-
дение чьей-нибудь шуткой, он почел себя назначенным на
должность префекта; но когда он вздумал вступить в ис-
полнение своих обязанностей, писари, оказавшиеся един-
ственными хозяевами префектуры, не пожелали его при-
знать и ему пришлось ретироваться. Будучи в общем доб-
рым малым, безобидным и услужливым, он с необычайным
рвением принялся за дело обороны. По его распоряжению
в полях вырыли волчьи ямы, в окрестных лесах повалили
все молодые деревца и все дороги усеяли западнями; удов-
летворенный принятыми мерами, он с приближением врага
поспешно отступил к городу. Теперь он полагал,.что гораз-
до больше пользы принесет в Гавре, где также необходимо
будет рыть траншеи, устраивать заграждения.

Женщина — из числа так называемых особ легкого по-
ведения — славилась своею необыкновенной полнотой, ко-
торая стяжала ей прозвище Пышка. Маленькая, вся круг-
ленькая, заплывшая жирком, с пухлыми пальцами, перетя-
нутыми в суставах наподобие связки сосисок, с лоснящей-
ся и натянутой кожей, с необъятной грудью, выдававшей-
ся под платьем, она все же была привлекательна и пользо-
валась успехом — до такой степени радовала взор ее све-
жесть. Лицо ее походило на румяное яблоко, на готовый
распуститься бутон пиона; глаза, великолепные, черные,
были осенены длинными густыми ресницами, от чего они
казались еще темнее, а прелестный маленький влажный
рот с мелкими блестящими зубками точно ожидал поцелуя.

Кроме того, если верить слухам, она отличалась еще
многими неоценимыми достоинствами.

Как только ее узнали, между порядочными женщинами
началось шушуканье; слова «позор», «распутная девка»
были произнесены столь внятным шепотом, что Пышка
подняла голову. Она окинула своих спутников таким вызы-
вающим и дерзким взглядом, что тотчас же наступила пол-
нейшая тишина и все потупились, исключая Луазо, кото-
рый игриво посматривал на нее.

Вскоре, однако, разговор между тремя дамами возоб-
новился: присутствие такой женщины неожиданно сблизи-
ло, почти сдружило их. Добродетельные супруги почувст-
вовали необходимость объединиться перед лицом этой бес-
стыжей, продажной твари, ибо любовь законная всегда от-
носится с презрением к своей свободной сестре.

Трое мужчин, в которых, при взгляде на Корнюде, заго-
ворили консервативные инстинкты, рассуждали о делах, и
в тоне их чувствовалось презрение к беднякам. Граф Юбер
рассказывал об уроне, причиненном ему пруссаками, о
больших убытках, понесенных от покражи скота и гибели
урожая, но в словах его сквозила спокойная уверенность
вельможи и миллионера, которого такой ущерб мог стес-
нить самое большее на год. Г-н Карре-Ламадон, ввиду
неустойчивого положения хлопчатобумажной промыш-
ленности, заблаговременно позаботился перевести в Ан-
глию шестьсот тысяч франков — запасной капиталец,
прибереженный про черный день. Что касается Луазо, то
он ухитрился продать французскому интендантству весь
запас дешевых вин, оставшийся на складе, так что госу-
дарство было должно ему огромную сумму, которую он и
надеялся получить в Гавре.

И все трое поглядывали друг на друга дружелюбно
и сочувственно. Несмотря на разницу общественного по-
ложения, они чувствовали себя собратьями по богатству,
членами всеобъемлющего франкмасонского ордена, объе-
диняющего всех имущих, всех тех, у кого в карманах зве-
нит золото.

Дилижанс двигался так медленно, что к десяти часам
утра не сделали и четырех лье. Три раза мужчинам при-
шлось на подъемах вылезать и идти в гору пешком. Пасса-
жиры начали волноваться, так как завтракать предпола-
галось в Тоте, а теперь уже не было надежды добраться
туда раньше ночи. Все выглядывали в окна, как вдруг ка-
рета застряла в сугробе, и потребовалось добрых два часа,
чтобы вызволить ее оттуда.

Голод усиливался, мутил рассудок, а на пути не попада-
лось ни единой харчевни, ни единого кабачка, ибо прибли-
жение пруссаков и отход голодных французских войск
нагнали страх на владельцев всех торговых заведений.

Мужчины отправились за съестным на фермы, виднев-
шиеся невдалеке от дороги, но не могли купить там даже
хлеба, так как недоверчивые крестьяне прятали свои при-
пасы из страха перед голодными солдатами, которые си-
лой отнимали все, что попадалось им на глаза.

Около часу пополудни Луазо заявил, что у него нестер-
пимо сосет под ложечкой. Все остальные мучились не мень-
ше его, и жестокий, все возраставший голод давно отбил
всякую охоту к разговорам.

Время от времени кто-нибудь из пассажиров начинал
зевать; его примеру почти тотчас же следовал другой, и,
соответственно своему характеру, воспитанию и общест-
венному положению, каждый поочередно открывал рот,
кто с шумом, кто беззвучно, быстро заслоняя рукою зияю-
щее отверствие, из которого валил пар.

Пышка несколько раз наклонялась, словно нащупывая
что-то на полу, под своими юбками. Но, бросив нереши-
тельный взгляд на соседей, она снова выпрямлялась. У
всех были бледные, осунувшиеся лица. Луазо заявил, что
готов уплатить за маленький окорок тысячу франков. Его
жена невольно сделала негодующее движение, но тотчас
же успокоилась. Одно упоминание о брошенных на ветер
деньгах приводило ее в трепет, и она даже не понимала
шуток на этот счет.

— В самом деле, мне что-то не по себе,— сказал
граф.— Как это я не позаботился о провизии?

Каждый мысленно упрекал себя в том же.

Однако у Корнюде нашлась целая фляжка рома; он
предложил его желающим; все холодно отказались. Один
только Луазо согласился отхлебнуть глоток и, возвращая
фляжку, поблагодарил:

— А ведь хорошо! Греет и заглушает голод.

Ром привел его в хорошее настроение, и он предло-
жил поступить, как на корабле, о котором поется в песенке:
съесть самого жирного из путешественников. От этого кос-
венного намека на Пышку все благовоспитанные пассажи-
ры поморщились. Никто не ответил г-ну Луазо; один Кор-
нюде улыбнулся. Монахини перестали бормотать молитвы
и, запрятав руки в широкие рукава, сидели, не двигаясь,
упорно не подымая глаз, и с мученическим терпением
переносили ниспосланное им испытание.
Наконец часа в три, когдц они ехали по бесконечной
равнине без единой деревушки, Пышка проворно нагну-
лась и вытащила из-под скамьи большую корзину, прикры-
тую белой салфеткой.

Сначала она вынула оттуда фаянсовую тарелочку и се-
ребряный стаканчик, потом объемистую миску, где засты-
ли в желе два цыпленка, разрезанных на куски; в корзине
виднелись еще другие лакомые припасы, завернутые в бу-
магу: пироги, фрукты, сласти и прочая снедь, запасенная
с таким расчетом, чтобы питаться три дня, не притраги-
ваясь к трактирной еде. Между свертками с провизией
выглядывали четыре бутылочных горлышка. Пышка взяла
крылышко цыпленка и деликатно принялась есть его, заку-
сывая хлебцем, носящим в Нормандии название «режанс».

Все взоры устремились на нее. Вскоре в карете распро-
странился соблазнительный запах, от которого расширя-
лись ноздри, неудержимо текли слюни и мучительно сво-
дило челюсти. Презрение дам к проститутке сменилось
яростью, они готовы были убить ее, вышвырнуть вон из ди-
лижанса прямо в снег вместе с ее стаканчиком, корзин-
кой и провизией.

Но Луазо пожирал глазами миску с цыплятами. На-
конец он заговорил:

-	Вот это умно! Мадам оказалась предусмотрительнее
нас. Есть люди, которые всегда обо всем подумают!

Она повернулась к нему:

— Не хотите ли? Нелегко поститься с самого утра.

Луазо поклонился.

— Да, по совести говоря, не откажусь. На войне как на
войне, не так ли, мадам?

И, окинув взглядом своих спутников, добавил:

— В подобные минуты весьма приятно встретиться
с обязательной особой.

Он разостлал на коленях газету, чтобы не запачкать
брюки; кончиком ножа, всегда находившегося в его кар-
мане, подцепил куриную ножку, всю подернутую желе, и,
отрывая зубами куски, принялся жевать с таким очевид-
ным удовольствием, что по всей карете пронесся тоскливый
вздох.

Тогда Пышка смиренным и кротким голосом предложи-
ла монахиням разделить с нею трапезу. Обе они тотчас сог-
ласились и, не поднимая глаз, только пробормотав слова
благодарности, принялись торопливо есть. Корнюде тоже
не отверг угощения соседки, и они вместе с монахинями
устроили нечто вроде стола из газет, развернутых на коле-
нях.

Рты неустанно открывались и закрывались, яростно
жевали, уплетали, поглощали. Луазо в своем углу трудил-
ся вовсю и шепотом уговаривал жену последовать его при-
меру. Она долго противилась, но потом, почувствовав спаз-
мы в желудке, сдалась. Тогда муж в изысканных выраже-
ниях спросил у «очаровательной спутницы», не позволит
ли она предложить маленький кусочек г-же Луазо. Пышка
ответила:

— Разумеется, прошу вас, сударь,— и, любезно улы-
баясь, протянула миску.

Когда откупорили первую бутылку бордоского, произо-
шло некоторое замешательство: имелся лишь один стакан-
чик. Его стали передавать друг другу, предварительно вы-
тирая край. Один только Корнюде, вероятно из галантнос-
ти, прикоснулся губами к тому месту, где виднелся влаж-
ный след от губ соседки.

Окруженные людьми, жадно поглощавшими еду, и вды-
хая ее запах, граф и графиня де Бревиль, как и супруги
Карре-Ламадон, испытывали ту ужасную пытку, которая
получила название «муки Тантала». Вдруг юная жена фаб-
риканта испустила такой глубокий вздох, что все оберну-
лись; она побелела, как снег за окнами дилижанса; глаза
ее закрылись, голова склонилась на грудь; она потеряла
сознание. Перепуганный муж стал взывать о помощи. Все
растерялись, но старшая из монахинь, поддерживая голо-
ву больной, поднесла к ее губам стаканчик Пышки и прину-
дила проглотить несколько капель вина. Дамочка пошеве-
лилась, открыла глаза, улыбнулась и умирающим голос-
ком проговорила, что ей уже лучше. Но, дабы обморок не
повторился, монахиня заставила ее выпить целый стакан-
чик бордоского и сказала:

— Это не иначе как от голода.

Тогда Пышка, краснея и конфузясь, залепетала, обра-
щаясь к четверым все еще постившимся спутникам:

-	Ах, боже мой, если бы я смела предложить вам...

Она умолкла, опасаясь оскорбительного отказа. Слово
взял Луазо:

— Э, право же, в таких случаях все люди — братья
и должны помогать друг другу. Ну же, сударыни, не чини-
тесь, соглашайтесь, что там толковать! Нам, может быть,
и на ночь не удастся найти пристанища. При такой езде мы
доберемся до Тота не раньше завтрашнего полдня.

Но те все еще колебались, никто не решался взять на
себя ответственность за согласие.

Наконец граф разрешил вопрос. Он повернулся к сму-
щенной толстушке и с самым величественным видом, на ка-
кой был способен, произнес:

— Мы с благодарностью принимаем ваше предложе-
ние, мадам.

Труден был лишь первый шаг. Но, перейдя Рубикон, все
перестали стесняться. Корзина вмиг была опустошена. В
ней еще нашелся паштет из печенки, паштет из жаворон-
ков, кусок копченого языка, крассанские груши, понле-
векский сыр, печенье и целая банка маринованных кор-
нишонов и луку,— Пышка, как большинство женщин, обо-
жала все острое.

Нельзя было поедать припасы этой женщины и не раз-
говаривать с нею. Мало-помалу завязалась беседа, снача-
ла несколько натянутая, но затем все более непринуж-
денная, так как Пышка держала себя превосходно. Гра-
финя де Бревиль и г-жа Карре-Ламадон, обладавшие
большим светским тактом, проявили утонченную любез-
ность. В особенности графиня выказывала милостивую
учтивость очень знатной дамы, которая не роняет своего
достоинства, к кому бы она ни снисходила. Но энергичная
г-жа Луазо, наделенная душою жандарма, оставалась
неприступной; она говорила мало, зато много ела.

Разговор шел, разумеется, о войне. Рассказывали о
жестокостях пруссаков, о храбрости французов; все эти
люди, сами спасавшиеся от врага бегством, восхваляли
мужество других. Вскоре начались рассказы о себе, и
Пышка с неподдельным волнением, с той пылкостью, ка-
кую проявляют иногда публичные женщины, когда гово-
рят о своих естественных чувствах, рассказала, почему
она уехала из Руана.

-	Сначала я думала остаться,— сказала она.— У ме-
ня был полон дом припасов, и я предпочла бы кормить
нескольких солдат, чем уезжать неведомо куда. Но когда я
увидала их, этих пруссаков, то уже не могла совладать с
собою! Все во мне так и переворачивалось от злости; я
со стыда проплакала целый день. Ох, будь я мужчиной,
я бы им показала! Я смотрела на них из окошка, на этих
толстых боровов в остроконечных касках, а служанка дер-
жала меня за руки, чтобы я не побросала им на голову вею
мою мебель. Потом они явились ко мне на постой, и я пер-
вого же схватила за горло. Задушить немца не труднее,
чем кого другого! И я бы его прикончила, если бы только
меня не оттащили за волосы. После этого мне пришлось
скрываться. А как только подвернулся случай, я уехала
II ВОТ Я ТуТ.

Все горячо похвалили ее. Она сильно поднялась во мне-
нии своих спутников, не проявивших такой отваги, и Кор-
нюде, слушая ее, улыбался одобрительной и благосклон-
ной улыбкой апостола; так священник слушает набожного
человека, произносящего хвалу богу, ибо длиннобородые
демократы имеют монополию на патриотизм, так же как
патеры имеют монополию на благочестие. Потом он заго-
ворил назидательным тоном, с пафосом, почерпнутым из
прокламаций, ежедневно расклеиваемых на стенах, и за-
кончил красноречивой тирадой, в которой беспощадно рас-
правился с «подлецом Баденге».

Но Пышка тотчас же возмутилась, ибо она была бона-
партисткой. Она побагровела как вишня и, заикаясь от
негодования, проговорила:

— Хотела бы я видеть вашего брата на его месте. Хо-
роши бы вы все были, нечего сказать! Ведь вы-то его и пре-
дали! Если бы Францией управляли озорники вроде вас,
только и оставалось бы, что бежать без оглядки!

Корнюде сохранял хладнокровие, улыбался презри-
тельно и свысока, но чувствовалось, что сейчас дело дойдет
до перебранки; тут вмешался граф и не без труда успокоил
разгневанную женщину, властно заявив, что любое иск-
реннее убеждение следует уважать. Между тем графиня и
жена фабриканта, питавшие, как и все почтенные люди,
безотчетную ненависть к республике и столь свойственное
женщинам пристрастие к придворной мишуре и деспоти-
ческим монархам, почувствовали невольную симпатию
к этой проститутке, которая держалась с таким достоин-
ством и выражала чувства, столь схожие с их собственны-
ми.

Корзина была пуста. Вдесятером ее без труда очистили
и только пожалели, что она не больших размеров. Разговор
тянулся еще некоторое время, хоть и стал менее оживлен-
ным после того, как покончили с едой.

Вечерело, темнота постепенно сгущалась; во время пи-
щеварения холод всегда особенно сильно чувствуется, и
Пышка вся дрожала, несмотря на свой жирок. Тогда г-жа
де Бревиль предложила ей свою грелку, в которую уже не-
сколько раз подкладывала угля; та тотчас же приняла
предложение, так как ноги у нее совсем закоченели. Г-жа
Карре-Ламадон и г-жа Луазо отдали свои грелки монахи-
ням.

Кучер зажег уже фонари. Они озаряли облако па-
ра, колеблющееся над потными крупами коренников, а так-
же снег по обочинам дороги, который стлался бесконеч-
ной пеленой в убегающих отблесках огней.

Внутри кареты уже ничего нельзя было различить, но
в углу, где сидели Пышка и Корнюде, вдруг произошло ка-
кое-то движение, и г-ну Луазо, который пристально вгля-
дывался в потемки, показалось, что бородач быстро ото-
двинулся, точно получив беззвучный, но чувствительный
пинок.

Впереди на дороге замелькали огоньки. Это было селе-
ние Тот. Ехали уже одиннадцать часов, а если добавить те
два часа, которые были потрачены на четыре остановки,
чтобы покормить лошадей и дать им передохнуть, выходи-
ло и все тринадцать. Дилижанс въехал в село и остановил-
ся у Торговой гостиницы.

Дверца отворилась. И вдруг все пассажиры вздрогну-
ли, услышав хорошо знакомый звук: прерывистое бряца-
ние сабли, волочившейся по земле. И тотчас резкий голос
что-то прокричал по-немецки.

Несмотря на то что дилижанс остановился, никто из
пассажиров не тронулся с места; все словно боялись, что
стоит им только выйти, как их немедленно убьют. Тогда по-
явился кучер с фонарем в руках и внезапно осветил до са-
мой глубины кареты два ряда испуганных лиц с разинуты-
ми ртами и вытаращенными от удивления и ужаса гла-
зами.

Рядом с кучером, в полосе света, стоял немецкий офи-
цер — высокий белобрысый молодой человек, чрезвычайно
тонкий, затянутый в мундир, как барышня в корсет; плос-
кая лакированная фуражка, надетая набекрень, придава-
ла ему сходство с рассыльным из английского отеля. Не-
померно большие и жесткие усы, бесконечно утончавшиеся
по обеим сторонам и завершавшиеся одним-единственным
белокурым волоском, столь тонким, что кончика его не бы-
ло видно, словно давили на края его рта, оттягивая вниз
щеки и уголки губ.
Он предложил путешественникам выйти, обратившись
к ним резким тоном на французском языке с эльзасским
выговором:

Выходите, коспота!

Первыми повиновались обе монахини — с кротостью
святых дев, привыкших к послушанию. Затем пока-залиеь
граф с графиней, за ними фабрикант и его жена, а потом
Луазо, подталкивающий свою внушительную половину.
Выйдя из дилижанса, Луазо сказал офицеру скорей из
осторожности, чем из вежливости:

— Добрый день, сударь.

Офицер с наглостью всемогущего человека взглянул на
него и ничего не ответил.

Пышка и Корнюде, хотя и сидевшие у самой дверцы,
вышли последними, приняв перед лицом врага строгий
и надменный вид. Толстуха по мере сил старалась не вы-
давать своей ненависти; демократ мрачно теребил свою
длинную рыжеватую бороду слегка дрожащей рукою. Они
пытались сохранить достоинство, понимая, что при подоб-
ных встречах каждый отчасти представляет родную стра-
ну, их обоих возмущала податливость остальных пасса-
жиров, и Пышка хотела показать, что в ней больше гордос-
ти, чем в ее спутницах, порядочных женщинах, а Корнюде,
сознавая, что обязан подавать пример, всем своим видом
выражал, что продолжает выполнять миссию сопротивле-
ния, которую он начал с перекапывания дорог.

Все вошли в просторную кухню постоялого двора, и не-
мец потребовал подписанное комендантом Руана разреше-
ние на выезд, где были перечислены имена, приметы и род
занятий всех путешественников; он долго разгляды-
вал всех по очереди, сличая их с тем, что было о них напи-
сано.

Потом он резко сказал: «Карашо»— и исчез.

Все облегченно вздохнули. Голод еще давал себя чувст-
вовать: заказали ужин. На приготовление его требова-
лось полчаса, и пока две служанки занимались стряпней,
путешественники пошли осматривать помещение. Все ком-
наты были расположены вдоль длинного коридора, кото-
рый упирался в стеклянную дверь с выразительным номе-
ром.

Когда наконец стали усаживаться за стол, появился
сам хозяин, бывший барышник, астматический толстяк,
в горле у которого постоянно что-то посвистывало, клоко-

тало и хрипело. Он унаследовал от отца фамилию Фо-
ланви.

Он спросил:

- Кто из вас мадемуазель Элизабет Руссе?

Пышка вздрогнула и обернулась:

— Это я.

— Мадемуазель, прусский офицер желает немедленно
переговорить с вами.

— Со мной?

— Да, если вы мадемуазель Элизабет Руссе.

Она смутилась, мгновение подумала и объявила напря-
мик:

— Вот еще!.. Не пойду!

Кругом поднялось волнение: все разом заговорили,
строя догадки о причине такого требования. К Пышке
подошел граф:

- Вы не правы, мадам, ибо ваш отказ может повести
к серьезным неприятностям не только для вас, но и для
всех ваших спутников. Никогда не следует противиться
людям, которые сильнее нас. Это приглашение, несомнен-
но, не представляет никакой опасности; вероятно, надо вы-
полнить какую-нибудь упущенную формальность.

Все присоединились к графу, стали упрашивать Пыш-
ку, уговаривать, увещевать и наконец убедили ее; каждый
опасался осложнений, которые мог повлечь за собой столь
безрассудный поступок.

В конце концов она сказала:

— Хорошо, но делаю я это только для вас!

Графиня пожала ей руку:

— И мы вам так благодарны!

Пышка ушла. За стол не садились, ждали ее возвраще-
ния.

Каждый сокрушался, что вместо этой несдержанной,
вспыльчивой женщины не пригласили его, и мысленно под-
готовлял всякие банальные фразы на случай, если и он бу-
дет вызван.

Но минут десять спустя Пышка вернулась, вся крас-
ная, задыхаясь, вне себя. Она бормотала:

— Ах, мерзавец! Вот мерзавец!

Все бросились к ней с расспросами, но она не отвечала
ни слова, а когда граф стал настаивать, ответила с боль-
шим достоинством:

— Нет, это вас не касается; я не могу ничего сказать.
Тогда все уселись вокруг большой суповой миски, рас-
пространявшей запах капусты. Несмотря на это тревожное
происшествие, ужин прошел весело. Сидр, который чета
Луазо, а также монахини пили из экономии, был очень хо-
рош. Остальные заказали вино; Корнюде потребовал пива.
У него была своя особенная манера откупоривать бутылку,
пенить пиво, разглядывать его, сначала наклоняя стакан,
потом подымая к лампе, чтобы лучше рассмотреть цвет.
Когда он пил, его длинная борода, принявшая с течением
времени оттенок любимого им напитка, словно трепетала
от нежности, глаза косили, чтобы не терять из виду круж-
ку, и казалось, будто он выполняет то единственное при-
звание, ради которого родился на свет. Он мысленно как
будто старался сблизить и сочетать обе великие страсти,
заполнявшие всю его жизнь: светлый эль и Революцию;
несомненно, он не мог вкушать одного, не думая о другой.

Г-н Фоланви с женою сидели в самом конце стола. Муж
пыхтел, как старый паровоз, и в груди у него так клокота-
ло, что он не мог разговаривать за едой; зато жена его не
умолкала ни на минуту. Она описала все свои впечатления
от прихода пруссаков, рассказала, что они делали, что го-
ворили; она ненавидела их, в первую очередь, потому, что
они стоили ей денег, и во вторую — потому, что у нее было
два сына в армии. Обращалась она преимущественно к
графине, так как ей лестно было разговаривать с благо-
родной дамой.

Рассказывая что-нибудь щекотливое, она понижала го-
лос, а муж время от времени прерывал ее:

— Лучше бы тебе помолчать, мадам Фоланви.

Но она, не обращая на него никакого внимания, про-
должала:

— Да, сударыня, эти люди только то и делают, что
едят картошку со свининой да свинину с картошкой. И не
верьте, пожалуйста, что они чистоплотны. Вовсе нет! Они,
извините за выражение, гадят повсюду. А посмотрели бы
вы, как они по целым часам, по целым дням проделывают
свои упражнения: соберутся все в поле — и марш вперед,
марш назад, поворот туда, поворот сюда. Лучше бы они
землю пахали у себя на родине или дороги прокладывали!
И зачем это горемычный народ кормит их, раз они только
тому и учатся, как людей убивать! Я старуха необразован-
ная, что и говорить, а когда посмотрю, как они, себя не жа-
лея, топчутся с утра до ночи, всегда думаю: «Вот есть
люди, которые делают всякие открытия, чтобы пользу при-
нести, а к чему нужны такие, что из кожи вон лезут, лишь
бы вредить?» Ну, право, не мерзость ли убивать людей,
будь они пруссаки, или англичане, или поляки, или фран-
цузы? Если мстишь кому-нибудь, кто тебя обидел,— за
это наказывают, и, значит, это плохо, а когда сыновей на-
ших убивают, как зайцев, из ружей, выходит, это хорошо:
ведь тому, кто убьет побольше, дают ордена! Нет, знаете,
никак я этого в толк не возьму.

Корнюде громко сказал:

— Война — варварство, когда нападают на мирного
соседа, но это священный долг, когда защищают родину.

Старуха опустила голову:

— Да, когда защищают — это другое дело; а все-таки
лучше бы перебить всех королей, которые затевают вой-
ну ради своей потехи.

Глаза Корнюде загорелись.

— Браво, гражданка!— воскликнул он.

Г-н Карре-Ламадон был озадачен. Хотя он и прекло-
нялся перед знаменитыми полководцами, здравый смысл
старой крестьянки заставил его призадуматься: какое бла-
госостояние принесли бы стране столько праздных сейчас
и, следовательно, убыточных рабочих рук, столько бес-
плодно расточаемых сил, если бы применить их для вели-
ких промышленных работ, на завершение которых потре-
буются столетия.

Между тем Луазо покинул свое место и, подсев к трак-
тирщику, шепотом заговорил с ним. Толстяк хохотал, каш-
лял, отхаркивался; его круглое брюшко весело подпрыги-
вало от шуток соседа, и трактирщик тут же закупил у Луа-
зо шесть бочек бордоского на весну, когда пруссаки уйдут.

Едва кончился ужин, как все почувствовали сильней-
шую усталость и отправились спать.

Луазо, успев сделать кое-какие наблюдения, уложил
в постель свою супругу, а сам принялся прикладываться к
замочной скважине то глазом, то ухом, дабы, как он выра-
зился, проникнуть в «тайны коридора».

Около часа спустя он услышал шорох, мгновенно
прильнул к замочной скважине и увидел Пышку, которая
казалась еще пышней в голубом кашемировом капоте, от-
деланном белыми кружевами. Она держала в руках под-
свечник и направлялась к многозначительному номеру
в конце коридора. Но где-то рядом приоткрылась другая
дверь, и, когда Пышка черев несколько минут прошла об-
ратно, за нею следовал Корнюде в подтяжках. Они говори-
ли шепотом, потом остановились. По-видимому, Пышка
решительно защищала доступ в свою комнату. Луазо, к со-
жалению, не разбирал слов, но под конец, когда они повы-
сили голос, ему удалось уловить несколько фраз. Корню-
де горячо настаивал. Он говорил:

— Послушайте, это глупо: ну что вам стоит?

Она ответила с явным возмущением:

— Нет, милейший, бывают случаи, когда это недопус-
тимо; а здесь это было бы просто срам.

Он, должно быть, не понял ее и спросил — почему. Тог-
да она окончательно рассердилась и еще более повысила
голос:

— Почему? Вы не понимаете, почему? Когда пруссаки
в доме, чуть ли не в соседней комнате?

Он умолк. Эта патриотическая стыдливость шлюхи, не
уступавшей его домогательствам оттого, что кругом были
враги, по-видимому, пробудила в его сердце остатки чело-
веческого достоинства, ибо он только поцеловал ее и кра-
дучись возвратился в свою комнату.

Луазо в самом игривом настроении оторвался от сква-
жины, сделал антраша, надел ночной колпак, приподнял
одеяло, под которым покоился жесткий остов его подру-
ги, и, разбудив ее поцелуем, прошептал:

— Ты меня любишь, милочка?

После этого весь дом погрузился в безмолвие. Но вско-
ре откуда-то, быть может из погреба, а быть может с черда-
ка, донесся мощный, однообразный, равномерный храп,
глухой ,и протяжный гул, словно от сотрясения парового
котла. Эго спал г-н Фоланви.

Так как решено было выехать на другой день в восемь
часов утра, к этому времени все собрались в кухне, но каре-
та, брезентовый верх которой покрылся снежной пеленой,
одиноко высилась посреди двора, без лошадей и без куче-
ра. Тщетно искали его в конюшне, на сеновале, в сарае.
Тогда все мужчины решили обследовать местность и вы-
шли за ворота. Они очутились на площади, в противопо-
ложном конце которой находилась церковь, а по сторо-
нам — два ряда низеньких домиков, где виднелись прус-
ские солдаты. Первый, которого они заметили, чистил кар-
тошку. Второй, подальше, мыл зеркало в парикмахерской.
Третий, заросший бородой до самых глаз, утешая плачу-
шего мальчугана, качал его на коленях и целовал в голов-
ку. Дородные крестьянки, у которых мужья были в «воюю-
щей армии», знаками указывали своим послушным побе-
дителям работу, которую надлежало сделать: наколоть
дров, засыпать суп, смолоть кофе; один из них даже сти-
рал белье своей хозяйки, дряхлой и немощной старухи.

Удивленный граф обратился с вопросом к причетнику,
вышедшему из дома священника. Старая церковная крыса
ответила ему:

— Эти не злые; это, говорят, не пруссаки. Они отку-
да-то подальше, не знаю только откуда; и у них у всех на
родине остались жены и дети, им-то война не в забаву! На-
верно, и там плачут по мужьям, и нужда от всего этого бу-
дет там не меньше нашей. Здесь пока что очень жаловать-
ся не приходится, потому что они дурного не делают и ра-
ботают, словно у себя дома. Что ни говори, сударь, бедня-
ки должны помогать друг другу... Войну-то ведь затевают
богачи.

Корнюде, возмущенный сердечным согласием, уста-
новившимся между победителями и побежденными, ушел,
предпочитая отсиживаться в трактире. Луазо пошутил:

— Они возмещают убыль населения.

Г-н Карре-Ламадон возразил серьезно:

— Они возмещают убытки.

Однако кучер все не объявлялся. Наконец его нашли в
деревенском кабаке, где он по-братски расположился за
столиком с денщиком прусского офицера. Граф спросил:

— Разве вам не приказывали запрячь к восьми часам?

— Приказывали, да потом приказали другое.

— А что?

— Вовсе не запрягать.

— Кто же вам дал такой приказ?

— Как кто? Прусский комендант.

— Почему?

— А я почем знаю? Спросите у него. Не велено запря-
гать, я и не запрягаю. Вот и всё.

— Он сам сказал вам это?

— Нет, сударь. Приказ мне передал от его имени трак-
тирщик.

— А когда?

— Вчера вечером, перед тем как спать ложиться.
Трое пассажиров возвратились, в большой тревоге.
Вызвали г-на Фоланви, но служанка ответила, что из-
за своей астмы хозяин никогда не встает раньше десяти.
Он даже прямо запретил будить его раньше, разве что слу-
чится пожар.

Хотели было повидаться с офицером, но это оказалось
совершенно невозможным, хоть он и жил тут же, в тракти-
ре; один только г-н Фоланви имел право говорить с ним по
гражданским делам. Тогда решили ждать. Женщины ра-
зошлись по своим комнатам и занялись всякими пустя-
ками.

Корнюде расположился в кухне у высокого очага, где
пылал яркий огонь. Он велел принести сюда столик, бутыл-
ку пива и достал из кармана свою трубку, которая поль-
зовалась среди демократов почти таким же уважением,
как он сам, словно, служа Корнюде, она служила самой
родине. То была превосходная пенковая трубка, чудесно
обкуренная, такая же черная, как зубы ее владельца, но
душистая, изогнутая, блестящая, привычная его руке
и прекрасно дополняющая его облик. Так он замер, устрем-
ляя взгляд то на пламя очага, то на пену, венчавшую пив-
ную кружку, и с удовольствием запускал после каждого
глотка худые пальцы в жидкие длинные волосы и обсасы-
вал бахрому пены с усов.

Луазо под предлогом размять ноги отправился к мест-
ным розничным торговцам с предложением своего вина.
Граф и фабрикант завели разговор о политике. Они про-
зревали будущность Франции. Один уповал на орлеанскую
ветвь, другой — на неведомого спасителя, на какого-ни-
будь героя, который объявится в минуту полной безнадеж-
ности: какой-нибудь дю Геклен или Жанна д’Арк — кто
знает? Или новый Наполеон I? Ах, если бы наследный
принц не был так юн! Слушая их, Корнюде улыбался с ви-
дом человека, которому ведомы тайны судеб. Его трубка
благоухала на всю кухню.

Когда пробило десять часов, явился г-н Фоланви. Все
бросились его расспрашивать, но он лишь раза два-три
подряд и без единого изменения повторил следующее:

— Офицер сказал мне так: «Господин Фоланви, запре-
тите завтра запрягать карету этих пассажиров. Я не хочу,
чтобы они уехали без моего особого разрешения. Поняли?
Это всё».

Тогда решено было поговорить с офицером. Граф по-
слал ему свою визитную карточку, на которой г-н Карре-
Ламадон добавил свою фамилию и все свои звания. Прус-
сак приказал ответить, что примет обоих господ после того
как позавтракает, то есть около часу.

Появились дамы, и, несмотря на общую тревогу, путе-
шественники слегка закусили. Пышка, казалось, была
больна и сильно волновалась.

Когда допивали кофе, за графом и фабрикантом явил-
ся денщик.

Луазо присоединился к ним; попробовали завербовать
и Корнюде, дабы придать посещению больше торжествен-
ности. но он гордо заявил, что не намерен вступать с нем-
цами в какие-либо сношения, и, потребовав еще бутылку
пива, снова уселся у очага.

Они втроем поднялись на второй этаж и были введены в
лучшую комнату постоялого двора, где офицер принял их,
развалясь в кресле, задрав ноги на решетку камина, поку-
ривая длинную фарфоровую трубку и кутаясь в халат ог-
ненного цвета, несомненно украденный в покинутом доме
какого-нибудь буржуа, не отличавшегося вкусом. Он не
встал, не поздоровался с ними, не взглянул на них. Он яв-
лял собой великолепный образчик наглости, свойственной
победоносному солдафону.

После непродолжительного молчания он проговорил:

— Што фи хотите?

Слово взял граф:

— Мы желали бы уехать, сударь.

— Нет

— Осмелюсь узнать причину этого отказа?

— Потому што мне не угодно.

— Позволю себе, сударь, почтительнейше заметить,
что ваш генерал дал нам разрешение на проезд до Дьеппа,
и, мне кажется, мы не совершили ничего такого, что могло
бы вызвать столь суровые меры с вашей стороны.

— Мне не угодно... это фее... мошете идти.

Они поклонились и вышли.

День прошел уныло. Каприз немца был совершенно не-
понятен, и каждый строил самые дикие предположения.
Все сидели в кухне и без конца обсуждали вопрос, выска-
зывая догадки, одну неправдоподобней другой. Быть мо-
жет, их хотят оставить в качестве заложников? Но с какой
целью? Или задержать как пленных? Или, вернее, потре-
бовать с них крупный выкуп? При этой мысли их обуял
ужас. Больше всех перепугались самые богатые: они уже
представляли себе, как им придется ради спасения жизни
высыпать целые мешки золота в руки этого грубияна в
мундире. Они изо всех сил старались выдумать какую-ни-
будь правдоподобную ложь, скрыть свое богатство, выдать
себя за бедных, очень бедных людей. Луазо снял с себя ча-
совую цепочку и спрятал в карман.

Надвигающаяся темнота усугубила тревогу. Зажгли
лампу, а так как до обеда оставалось еще два часа, г-жа
Луазо предложила сыграть в тридцать одно. Это хоть не-
много развлечет их. Предложение было принято. Даже
Корнюде, потушив из вежливости трубку, принял участие
в игре.

Граф стасовал карты, сдал, и у Пышки сразу же ока-
залось тридцать одно очко; увлечение игрой вскоре заглу-
шило опасения, тревожившие все умы. Но Корнюде заме-
тил, что чета Луазо сообща передергивает.

Когда собрались обедать, снова появился г-н Фоланви
и прохрипел:

— Прусский офицер велел спросить у мадемуазель
Элизабет Руссе, не изменила ли она своего решения?

Пышка, побледнев как полотно, застыла на месте; по-
том вся вспыхнула, но гнев душил ее, и она не могла вы-
молвить ни слова. Наконец ее взорвало:

— Скажите этой гадине, этому пакостнику, этой прус-
ской сволочи, что я ни за что не соглашусь; слышите: ни за
что, ни за что, ни за что!

Толстяк-трактирщик вышел. Тогда все окружили Пыш-
ку, осаждая ее вопросами, уговаривая поведать тайну сво-
его разговора с офицером. Сначала она отказывалась, по-
том ярость в ней взяла верх.

Чего он хочет?.. Чего он хочет? Он хочет спать со
мной!— выкрикнула она.

Никого не смутили эти слова — до такой степени все
были возмущены. Корнюде с такой силой стукнул кружкой
о стол, что она разбилась. Поднялся дружный вопль не-
годования против этого подлого солдафона, все пылали
гневом, все объединились для сопротивления, словно у
каждого из них просили частицу той жертвы, которой тре-
бовали от нее. Граф с отвращением заявил, что эти люди
ведут себя не лучше древних варваров. В особенности жен-
щины выражали Пышке горячее и ласковое сочувствие.
Монахини, выходившие из своей комнаты только к столу,
склонили головы и молчали.

Тем не менее, когда всеобщее возмущение несколько
улеглось, сели за стол, однако говорили мало: все размыш-
ляли.

Дамы рано разошлись по своим комнатам, а мужчины,
оставшись покурить, затеяли игру в экарте и пригласили
принять в ней участие г-на Фоланви, с намерением искус-
но выведать у него, какими средствами можно преодолеть
сопротивление офицера. Но трактирщик думал лишь о кар-
тах, ничего не слушал, ничего не отвечал, а только твердил:

— Давайте же играть, господа, давайте играть!

Его внимание было так поглощено игрою, что он забы-
вал даже сплевывать, от чего у него в груди раздавалось
порою протяжное гудение, словно там был целый орган.
Его свистящие легкие воспроизводили всю астматическую
гамму, начиная с торжественных басовых звуков и кончая
хриплым криком молодого петуха, впервые пробующего
петь.

Он даже отказался идти спать, когда его жена, падав-
шая от усталости, пришла за ним. И она удалилась одна,
потому что вставала всегда с восходом солнца, тогда как
муж ее был полуночник и рад был посидеть с приятелями
хоть до утра. Он крикнул ей: «Е1оставь мне гоголь-моголь
на печку»— и продолжал играть. Когда стало ясно, что ни-
чего выпытать у него не удастся, решили, что пора ложить-
ся, и все разошлись по своим комнатам.

На другой день встали опять-таки довольно рано, смут-
но надеясь на отъезд и еще сильнее желая уехать, ужа-
саясь при мысли, что придется снова провести день в этом
отвратительном трактире.

Увы, лошади стояли в конюшне, кучера не было видно.
От нечего делать все бродили по двору вокруг кареты.

Завтрак прошел невесело; чувствовалось некоторое ох-
лаждение к Пышке, ибо, как известно, утро вечера муд-
ренее, и настроение несколько изменилось. Теперь почти
все они досадовали на нее за то, что она втихомолку не
пошла к пруссаку и не приготовила своим спутникам при-
ятного сюрприза к их пробуждению. Что могло быть про-
ще? Да и кто бы об этом узнал? Для приличия она могла
сказать офицеру, что делает это из жалости к своим не-
счастным спутникам. Ведь для нее это ничего не значит.

Но никто еще не сознавался в подобных мыслях.

В середине дня, когда все истомились от скуки, граф
предложил совершить прогулку по окрестностям. Все оде-
лись потеплее, и маленькое общество тронулось в путь, за
исключением Корнюде, предпочитавшего сидеть у огонька,
да монахинь, которые проводили дни в церкви или у кюре.

Мороз, усиливавшийся день ото дня, жестоко щипал
носы и уши; ноги так коченели, что каждый шаг был мукой,
а когда вышли на край деревни, поля показались столь
ужасающе зловещими в своей беспредельной белизне,
что у всех похолодело на душе и сжалось сердце, и все по-
вернули обратно.

Четверо женщин шли впереди, трое мужчин следовали
за ними.

Луазо, прекрасно понимавший положение, вдруг спро-
сил, долго ли им придется из-за «этой потаскухи» торчать
в такой трущобе. Граф, неизменно учтивый, сказал, что
нельзя требовать от женщины столь тягостной жертвы, что
жертва эта может быть только добровольной. Г-н Карре-
Ламадон заметил, что если французы, как ожидается,
предпримут контрнаступление через Дьепп, то столкнове-
ние с пруссаками произойдет не иначе как в Тоте. Эта
мысль встревожила его собеседников.

— А что, если уйти пешком?— промолвил Луазо.

Граф пожал плечами:

— Да что вы! По такому снегу, с женами! Кроме того,
за нами тотчас же пошлют погоню, поймают через десять
минут и предоставят как пленников произволу солдат.

Это было верно. Все умолкли.

Дамы разговаривали о нарядах, но некоторая принуж-
денность, казалось, разъединяла их.

Вдруг в конце улицы показался прусский офицер. На
фоне снега, замыкавшего горизонт, вырисовывалась его
высокая фигура, напоминавшая осу в мундире; он шагал,
выворачивая колени, особенной походкой военного, кото-
рый старается не запачкать тщательно начищенных са-
пог.

Поравнявшись с дамами, он поклонился им и презри-
тельно взглянул на мужчин, у которых, впрочем, хватило
собственного достоинства не снять шляп, хоть Луазо и
потянулся было к своему картузу.

Пышка покраснела до ушей, а три замужние женщины
почувствовали глубокое унижение от того, что этот солда-
фон встретил их в обществе девицы, с которой он повел се-
бя так бесцеремонно.

Заговорили о нем, о его фигуре, о лице. Г-жа Карре-
Ламадон, знавшая многих офицеров и понимавшая в них
толк, находила, что этот вовсе не так уж плох; она даже
пожалела, что он не француз, ибо из него вышел бы кра-
сивый гусар, который, несомненно, сводил бы с ума всех
женщин.

Возвратившись с прогулки, все уже решительно не зна-
ли, чем заняться, и даже стали обмениваться колкостя-
ми по самому пустячному поводу. Молчаливый обед длил-
ся недолго, а затем все отправились спать, чтобы как-ни-
будь убить время.

Когда на другой день путешественники сошли вниз, у
всех на лицах была усталость, а на сердце злоба. Женщи-
ны еле говорили с Пышкой.

Зазвонил колокол. В церкви готовились к крестинам.
У Пышки был ребенок, который воспитывался у крестьян в
Ивето. Она видалась с ним только раз в год, и то не каж-
дый, никогда о нем не думала, но мысль о младенце, кото-
рого собираются крестить, вызвала в ее сердце внезапный
неистовый прилив нежности к собственному ребенку, и ей
неудержимо захотелось посмотреть на крестины.

Едва она ушла, все переглянулись, потом придвину-
лись поближе друг к другу, ибо чувствовали, что пора в
конце концов что-нибудь предпринять. Луазо вдруг осени-
ло: он сказал, что нужно предложить офицеру задержать
одну Пышку, а остальных отпустить.

Г-н Фоланви согласился выполнить поручение, но почти
тотчас же возвратился: немец, зная человеческую природу,
выставил его за дверь. Он намеревался держать всех до
той поры, пока его желание не будет удовлетворено.

Тогда грубая натура г-жи Луазо развернулась во всю
ширь;

- Не сидеть же нам здесь до старости! Раз эта пакост-
ница занимается таким ремеслом и проделывает это со
всеми мужчинами, какое же право она имеет отказывать
кому бы то ни было? Скажите на милость, в Руане она пу-
талась с кем попало, даже с кучерами! Да, сударыня, с
кучером префектуры! Я-то отлично знаю — он у нас вино
берет. А теперь, когда нужно вызволить нас из беды, эта
девка разыгрывает из себя недотрогу!.. По-моему, офицер
ведет себя как нельзя лучше. Быть может, он уже давно
не видел женщин и, конечно, предпочел бы кого-нибудь из
нас троих. А он все-таки довольствуется той, которая при-
надлежит всякому. Он уважает замужних женщин. Поду-
майте только, ведь он хозяин. Ему достаточно сказать:
«Я хочу»— и он при помощи солдат может силой овладеть
нами.

Обе другие женщины слегка вздрогнули. Глаза хоро-
шенькой г-жи Карре-Ламадон блестели, и она была не-
сколько бледна, словно мысленно уже видела, как офицер
хочет силой овладеть ею.

Мужчины, рассуждавшие в сторонке, подошли к да-
мам. Луазо бушевал и был готов выдать врагу «эту дрянь»,
связав ее по рукам и ногам. Но граф, потомок трех поко-
лений посланников и сам внешностью напоминавший дип-
ломата, высказался за применение искусного маневра.

— Надо ее переубедить,— сказал он.

Тогда составился заговор.

Женщины пододвинулись поближе, разговор стал об-
щим, и каждый, понизив голос, стал излагать свое мнение.
Впрочем, все было вполне прилично. Дамы в особенности
удачно находили необыкновенно деликатные слова и удач-
ные обороты для обозначения самых непристойных поня-
тий. Посторонний ничего бы даже не понял — до того ос-
мотрительно подбирались выражения. Но так как легкая
броня целомудренной стыдливости, в которую облекают-
ся светские женщины, защищает их лишь для вида, все они
безмерно наслаждались этим фривольным приключением,
чувствуя себя в своей сфере и обделывая это любовное
дельце с вожделением повара-лакомки, приготовляющего
ужин для другого.

Хорошее расположение духа возвращалось само со-
бой, настолько забавна в конце концов была вся история.
Граф иногда ронял несколько рискованные замечания, но
столь тонкие, что они только вызывали улыбку. В свою оче-
редь Луазо отпускал более соленые шутки, однако никто
ими не оскорблялся — у всех в голове крепко засела
мысль, грубо выраженная его женою: «Раз это ее ремесло,
с какой стати она вздумала выбирать, кому отказывать,
кому нет?» Миловидная г-жа Карре-Ламадон, по-видимо-
му, даже думала, что на месте Пышки она скорее отказа-
ла бы кому-нибудь другому, чем этому офицеру.

Заговорщики долго обсуждали тактику осады, словно
речь шла о взятии крепости. Каждому определили его роль,
условились, какие доводы кто будет пускать в ход, какие
именно производить маневры. Был выработан план атак,
всяческих хитрых уловок, внезапных нападений, которые
принудят эту живую крепость сдаться неприятелю.
Один лишь Корнюде по-прежнему держался в стороне и
не принимал никакого участия в заговоре.

Общее внимание было-настолько поглощено этой зате-
ей. что никто не слышал, как вошла Пышка, и когда граф
прошептал: «Шш!» - и все подняли глаза, она уже была в
комнате. Все разом умолкли и, чувствуя некоторое заме-
шательство, не знали, как заговорить с нею. Графиня, бо-
лее других искушенная в светском двуличии, спросила ее:

— Что ж, интересные были крестины?

Толстуха, еще взволнованная богослужением, подроб-
но описала все: и лица, и позы, и даже самое церковь. По-
том добавила:

— Как хорошо иногда помолиться!

До завтрака дамы ограничились только учтивой пре-
дупредительностью в обращении с ней, дабы завоевать
ее доверие и тем самым заставить последовать их со-
ветам.

Но как только сели за стол, началось наступление.
Сперва завели отвлеченный разговор о самопожертвова-
нии. Приводили примеры из древних времен — Юдифь и
Олоферн, затем ни с того ни с сего — Лукреция и Секст,
помянули Клеопатру, которая принимала на своем ложе
всех вражеских военачальников и приводила их к рабской
покорности. Была даже рассказана возникшая в вообра-
жении этих миллионеров-невежд фантастическая история
о римлянках, которые отправлялись в Капую убаюкивать в
своих объятиях Ганнибала, а вместе с ним его полковод-
цев и целые фаланги наемников. Затем припомнили всех
женщин, которые преградили путь завоевателям, сделав
свое тело полем битвы, орудием власти, и героическими
ласками покорили отвратительных или ненавистных тира-
нов и самоотверженно принесли свое целомудрие в жертву
мести.

Рассказали также, в туманных выражениях, об одной
англичанке старинного и знатного рода, привившей себе
ужасную заразную болезнь, чтобы передать ее Бонапарту,
которого чудесным образом спасла внезапная слабость в
минуту рокового свидания.

Все это излагалось в пристойных и сдержанных выра-
жениях, и лишь изредка прорывался деланный восторг,
рассчитанный на то, чтобы поощрить к соревнованию.

В конце концов можно было подумать, что единствен-
ное назначение женщины на земле — это постоянное са-
мопожертвование, непрерывное подчинение прихотям сол-
датни.

Монахини, погруженные в глубокое раздумье, каза-
лось, ничего не слышали. Пышка молчала.

Ей дали на размышление целый день. Но теперь ее уже
не называли, как раньше, «мадам»: ей говорили просто
«мадемуазель», хотя никто не знал хорошенько, почему,
собственно; вероятно, для того, чтобы свести ее на ступень-
ку ниже с той высоты, на которую она поднялась в общем
мнении, и дать ей почувствовать постыдность ее ремесла.

Как только подали суп, опять появился г-н Фоланви и
повторил вчерашнюю фразу:

— Прусский офицер спрашивает, не изменила ли маде-
муазель Элизабет Руссе своего решения.

Пышка сухо ответила-

— Нет.

Но во время обеда коалиция стала слабеть. У Луазо
вырвалось несколько неосторожных слов. Каждый из кожи
лез, стараясь выдумать новый пример, и ничего не находил,
как вдруг графиня, быть может не предумышленно, а прос-
то в смутном желании почтить религию, обратилась к стар-
шей монахине с вопросом о великих подвигах из житий
святых. Ведь многие святые совершали деяния, кото-
рые в наших глазах были бы преступны, но церковь
легко отпускает эти прегрешения, если они совершены
во славу божию или на благо ближнему. Это был могу-
чий довод: графиня поспешила воспользоваться им.
И вот — то ли в силу молчаливого уговора, тай-
ного попустительства, которое столь искусно при-
меняют духовные особы всех рангов, то ли в силу
счастливого недомыслия спасительной глупости, ста-
рая монахиня оказала коалиции огромную поддержку.
Ее считали застенчивой, она же выказала себя смелой,
речистой, резкой. Она не плутала в казуистических дебрях,
убеждения ее были словно из железа, вера — незыблема,
совесть ее не знала сомнений. Для нее в жертвоприноше-
нии Авраама не было ничего противоестественного, ибо
она сама, не задумываясь, убила бы отца и мать, получив
указание свыше; никакой проступок, по ее мнению, не мог
прогневить господа, если он совершен с похвальным наме-
рением. Графиня, желая извлечь как можно больше поль-
зы из ореола святости своей нежданной сообщницы, вызва-
ла ее на подробное назидательное истолкование нравст-
венного правила «цель оправдывает средства».

Она задавала ей вопросы:

- Итак, сестра, вы думаете, что бог приемлет все пути
и прощает прост} пок, если побуждение чисто?

— Как можно сомневаться в этом, сударыня! Нередко
поступок, сам по себе достойный осуждения, становится
похвальным благодаря намерению, которое его вдохнов-
ляет.

И они продолжали в том же духе, обсуждая волю гос-
пода, предугадывая его решения, приписывая ему вмеша-
тельство в дела, которые, право, совсем его не касаются.

Все это преподносилось замаскированно, искусно, при-
стойно. Но каждое слово святой девы в монашеском чеп-
це пробивало брешь в негодующем сопротивлении курти-
занки. Потом разговор несколько отклонился в сторону, и
монахиня заговорила о монастырях своего ордена, о своей
настоятельнице, о самой себе и о своей миловидной сосед-
ке, возлюбленной сестре из общины св. Нисефора. Их вы-
звали в Гавр, чтобы ухаживать в госпиталях за сотнями
солдат, больных оспой. Она рассказывала об этих несчаст-
ных, подробно описывала болезнь. И в то время как по при-
хоти этого пруссака их задерживают в пути, сколько умрет
французов, которых они, быть может, спасли бы! Лечить
военных было ее специальностью: она побывала в Крыму, в
Италии, в Австрии; повествуя о своих походах, она вдруг
выказала себя одною из тех лихих и воинственных мона-
хинь, которые словно для того и созданы, чтобы следовать
за войском, подбирать раненых в разгар сражения и луч-
ше любого начальника единым словом укрощать непокор-
ных вояк; это была истинная «военная сестра», и ее изуро-
дованное, изрытое бесчисленными рябинами лицо было как
бы символом разрушений, причиняемых войной.

После нее никто не проронил ни слова, дабы не портить
эффекта, который, бесспорно, должны были произвести ее
слова.

Тотчас же после обеда все поспешили разойтись по ком-
натам и появились лишь на другое утро, довольно поздно.

Завтрак прошел спокойно. Выжидали, чтобы семена,
посеянные накануне, проросли и дали плоды.

Среди дня графиня предложила совершить прогулку; и
граф, как было условлено заранее, взял Пышку под руку и
пошел с нею, немного отстав от остальных.
Он заговорил с нею фамильярным, немного пренебре-
жительным тоном, каким солидные мужчины разговари-
вают с публичными женщинами, называл ее «дитя мое»,
снисходя к ней с высоты своего общественного положения,
своей непогрешимой почтенности. Он без обиняков при-
ступил к сути дела:

— Итак, вы готовы держать нас здесь и подвергать,
как и самое себя, опасности всевозможных насилий, неиз-
бежных в случае поражения прусской армии, только бы не
оказать любезность, которую вы оказывали в своей жизни
столько раз?

Пышка ничего не ответила.

Он действовал ласкою, доводами разума, взывал к ее
чувствам. Он сумел, оставаясь графом, проявить галант-
ность, когда это было нужно, польстить, словом, пустил в
ход все свои чары. Он превозносил услугу, которую она
могла бы оказать им, говорил о том, как они были бы ей
признательны, а затем вдруг весело обратился к ней на
«ты»:

— И знаешь, дорогая, он вправе будет хвастаться, что
полакомился такой хорошенькой девушкой, каких не найти
у него на родине.

Пышка ничего не ответила и, ускорив шаг, догнала
остальных.

Возвратившись домой, она тотчас же поднялась к себе
и больше не выходила. Беспокойство достигло крайних
пределов. На что она решится? Если она будет упорство-
вать — беда!

Настал час обеда; она не показывалась. Наконец явил-
ся г-н Фоланви с известием, что мадемуазель Руссе не сов-
сем здорова и можно садиться за стол без нее. Все насто-
рожились. Граф подошел к трактирщику и шепотом спро-
сил:

— Согласилась?

- Да.

Из приличия он ничего не сказал своим попутчикам, а
только слегка кивнул им головой. Тотчас же у всех вырвал-
ся глубокий вздох облегчения, и все лица просияли. Луазо
закричал:

— Черт меня возьми! Плачу за шампанское, если тако-
вое имеется в сем заведении!— И, к великому ужасу г-жи
Луазо, выйдя на минуту из кухни, возвратился с четырьмя
бутылками в руках. Все вдруг стали необыкновенно общи-
тельны и шумливы; сердца взыграли бурным весельем
Граф, казалось, впервые заметил, что г-жа Карре-Лама-
дон очень мила; фабрикант отпускал комплименты графи-
не. Разговор за обедом шел оживленный, игривый, блистал
остроумием.

Вдруг Луазо сделал испуганное лицо и, воздев руки,
завопил:

— Тише!

Все смолкли в удивлении и даже в страхе. Тогда он
прислушался, жестом обеих рук призывая к молчанию,
поднял глаза к потолку, снова прислушался и проговорил
своим обычным голосом:

— Успокойтесь, все в порядке.

Никто не решался показать, что понял, о чем идет речь,
но улыбка мелькнула на всех лицах.

Через четверть часа он повторил ту же шутку и в тече-
ние вечера возобновлял ее несколько раз; он делал вид,
будто обращается к кому-то на верхнем этаже, и давал то-
му двусмысленные советы, которые черпал из запасов свое-
го коммивояжерского остроумия. Порою он напускал на
себя грусть и вздыхал: «Бедная девушка!» Или свирепо
цедил сквозь зубы: «Ах, подлый пруссак!» Несколько раз,
когда, казалось, никто уже не думал об этом, он начинал
вопить дрожащим голосом: «Довольно! Довольно!» -* и
добавлял, словно про себя: «Только бы нам увидеть ее жи-
вой, только бы негодяй этот не уморил ее!»

Хоть шутки его и были самого дурного тона, они забав-
ляли общество и никого не коробили, ибо праведный гнев,
подобно всему остальному, зависит от окружающей среды;
атмосфера же, постепенно создавшаяся в трактире, была
насыщена фривольными мыслями.

За десертом даже женщины стали делать сдержанные
игривые намеки. Глаза у всех разгорелись: выпито было
много. Граф, сохранявший величавость даже в тех случа-
ях, когда позволял себе вольности, сравнил их положение с
окончанием вынужденной зимовки на полюсе и когда
люди, потерпевшие кораблекрушение, вдруг с радостью
видят, что наконец им открывается путь на юг; сравнение
это имело большой успех.

Расходившийся Луазо встал с бокалом в руке:

— Пью за наше освобождение!

Все поднялись и хором подхватили его тост. Даже мо-
нахини поддались уговорам дам и согласились пригубить
пенистого вина, которого они,еще никогда не пробовали.
Они объявили, что оно похоже на шипучий лимонад, толь-
ко гораздо вкуснее.

Луазо подвел итог:

— Какая досада, что нет фортепьяно, хорошо бы кад-
риль сплясать!

Корнюде за весь вечер не проронил ни слова, не сделал
ни одного движения; он, казалось, был погружен в мрачное
раздумье и только изредка неистово дергал свою длинную
бороду, словно пытаясь еще удлинить ее. Наконец около
полуночи, когда стали расходиться, Луазо, еле держав-
шийся на ногах, неожиданно хлопнул его по животу и ска-
зал заплетающимся языком:

— Что это вы невеселы нынче? Почему вы все молчите,
гражданин?

Корнюде порывисто поднял голову и, окинув всех горя-
щим и грозным взглядом, ответил:

— Знайте все, что вы совершили подлость!

Он встал, дошел до двери, еще раз повторил: «Да, под-
лость!»— и скрылся.

Сначала всем сделалось неловко. Озадаченный Луазо
стоял, разинув рот; потом к нему вернулась обычная само-
уверенность, и он вдруг захохотал, приговаривая:

— Зелен виноград, приятель, зелен!

Так как никто не понимал, в чем дело, он поведал «тай-
ны коридора». Последовал взрыв неистового веселья. Да-
мы покатывались со смеху. Граф и г-н Карре-Ламадон хо-
хотали до слез. Им даже плохо верилось, что это правда.

— Как? Да неужели? Он хотел

— Да говорю же вам, я сам видел.

— И она отказала?..

— Потому что пруссак находился в соседней комнате.

— Быть не может!

— Клянусь вам!

Граф просто задыхался. Фабрикант держался за бока.
Луазо не унимался:

— Понятно, что сейчас ему совсем, совсем не до шуток!

И все трое снова принимались хохотать до колик, до
слез.

На этом разошлись. Однако г-жа Луазо, особа ехидная,
ложась спать, заметила мужу, что «эта злюка» Карре-
Ламадон весь вечер смеялась через силу.

— Знаешь, когда женщина бредит мундиром, ей, пра-
во, все равно, носит ли его француз или пруссак!.. Ну, не
срам ли, прости господи!

И всю ночь во мраке коридора проносились слабые
шелесты, шорохи, вздохи, легкие шаги босых ног, едва уло-
вимые скрипы. Постояльцы заснули, очевидно, очень позд-
но, ибо из-под дверей еще долго падали узкие полоски све-
та. Шампанское часто так действует, оно, говорят, трево-
жит сон.

На другое утро снег ослепительно сверкал под ярким
зимним солнцем. Дилижанс, наконец-то запряженный, до-
жидался у ворот, а стая белых голубей, розовоглазых, с
черными точками зрачков, пыжась в своем густом опере-
нии, важно разгуливала между ног шестерки лошадей и,
разбрасывая лапками дымящийся навоз, искала в нем кор-
ма,

Кучер, закутанный в овчину, покуривал на козлах
трубку, а сияющие пассажиры поспешно укладывали про-
визию на весь остаток пути.

Ждали только Пышку. Наконец она появилась.

Она казалась взволнованной, смущенной и очень робко
подошла к своим спутникам, но все, точно по уговору, от-
вернулись, будто не замечая ее. Граф с достоинством взял
жену под руку и отвел в сторону, дабы оградить ее от не-
чистого соприкосновения.

Пышка в изумлении остановилась, потом, собрав все
свое мужество, подошла к жене фабриканта и смиренно
пролепетала:

— Здравствуйте, сударыня.

Та лишь чуть заметно, надменно кивнула головой и
бросила на нее взгляд оскорбленной добродетели. Все суе-
тились, притворяясь, что очень заняты, и держались как
можно дальше от Пышки, точно в юбках своих она принес-
ла какую-то заразу. Затем все бросились к дилижансу;
она вошла последней и молча уселась на то же место, кото-
рое занимала в начале пути.

Ее, казалось, больше не замечали, не узнавали, только
г-жа Луазо, негодующе посмотрев на нее издали, сказала
мужу вполголоса:

— Какое счастье, что я сижу далеко от нее.

Тяжелая карета тронулась, и путешествие возобнови-
лось.

Сначала все молчали. Пышка не решалась поднять
глаза. Она одновременно и негодовала на всех своих сосе-
дей и чувствовала, что унизилась, уступив им, что осквер-
нена поцелуями пруссака, в объятия которого ее толкнули
эти лицемеры.

Но вскоре графиня, обратившись к г-же Карре-Лама-
дон, прервала тягостное молчание:

— Вы, кажется, знакомы с госпожою д’Этрель?

— Да, это моя приятельница.

— Какая прелестная женщина!

— Очаровательная! Поистине недюжинная натура, и к
тому же такая образованная и талантливая. Она восхити-
тельно поет и превосходно рисует.

Фабрикант беседовал с графом, и сквозь дребезжание
оконниц порою слышались слова: «Купон — вексель —
платеж на срок».

Луазо, стащивший в трактире старую колоду карт, за-
саленных от пятилетнего трения о плохо вытертые столы,
затеял с женой партию в безик.

Монахини взялись за длинные четки, свисавшие у них с
поясов, одновременно перекрестились, и вдруг губы их про-
ворно задвигались, заспешили, все ускоряя невнятный
шепот, словно состязаясь в быстроте; время от времени они
целовали образок, снова крестились, затем продолжали
свое торопливое и непрерывное бормотание.

Корнюде сидел задумавшись, не шевелясь.

После трех часов пути Луазо собрал карты и заявил:

— Пора закусить.

Тогда жена его достала перевязанный бечевкою свер-
ток и вынула оттуда кусок холодной телятины. Она акку-
ратно разрезала е> о на тонкие плотные ломтики, и они при-
нялись за еду.

— Не последовать ли и нам их примеру?— спросила
графиня.

Получив согласие, она развернула провизию, припасен-
ную на обе четы. В продолговатой фаянсовой миске, на
крышке которой изображен был заяц, указывающий, что
здесь покоится заячий паштет, лежала сочная аппетитная
колбаса: белые ручейки сала пересекали коричневую мя-
коть дичи, смешанной с другими мелко нарубленными сор-
тами мяса. На объемистом куске сыра, вынутом из газеты,
виднелось слово «Происшествия», отпечатавшееся на его
маслянистой поверхности.

Монахини достали целую колбасу, пахнущую чесноком,
а Корнюде засунул обе руки в глубокие карманы пальто и
вынул из одного четыре крутых яйца, а из другого — краю-
ху хлеба. Он облупил яйца, бросил скорлупу себе под ноги,
в солому, и стал пережевывать их, роняя на длинную боро-
ду светло-желтые крошки, казавшиеся в ней звездочками.

Пышка, проснувшаяся поздно, смущенная и растерян-
ная, не догадалась запастись едой и теперь, задыхаясь от
бешенства, смотрела на всех этих невозмутимо жующих
людей. Сперва ее охватил гнев, и она открыла было рот,
чтобы выложить им все напрямик в потоке брани, подсту-
пившей ей к горлу, но негодование душило ее, и она не мог-
ла говорить.

Никто не смотрел на нее, никто о ней не думал. Она чув-
ствовала, что тонет в презрении этих почтенных мерзавцев,
которые сперва принесли ее в жертву, а потом отшвырнули,
как грязную и ненужную тряпку. Тут ей вспомнилась ее
большая корзина, битком набитая всякой вкусной снедью,
которую они так прожорливо уничтожили, вспомнились
два цыпленка в блестящем желе, паштеты, груши, четы-
ре бутылки бордоского; ее гнев вдруг улегся, словно лоп-
нула слишком натянутая струна, и она почувствовала, что
вот-вот расплачется. Она делала неимоверные усилия, что-
бы сдержаться, глотала слезы, как плачущий ребенок, но
они выступали на глазах, поблескивали на ресницах, и
вскоре две крупные слезинки медленно покатились по ще-
кам. За ними последовали другие, более проворные; они
бежали все быстрее, стекали, словно струйки воды, соча-
щейся из утеса, и равномерно падали на крутой выступ ее
груди. Она сидела прямо, с застывшим и бледным лицом,
глядя в одну точку, от души надеясь, что на нее не обратят
внимания.

Но графиня заметила ее слезы и жестом указала на нее
мужу. Он пожал плечами, как бы говоря: «Что же поде-
лаешь, я тут ни при чем». Г-жа Луазо беззвучно, но тор-
жествующе засмеялась и прошептала:

— Она оплакивает свой позор.

Монахини, завернув в бумажку остатки колбасы, снова
принялись за молитвы.

Тогда Корнюде, переваривая съеденные яйца, протянул
длинные ноги под скамейку напротив, откинулся, скрестив
руки, усмехнулся, словно придумал удачную шутку, и стал
насвистывать «Марсельезу».

Все лица нахмурились. Народная песнь, очевидно, во-
все не нравилась его соседям. Они стали нервничать,

14 Зак. 368
злиться и чуть ли не готовы-были завыть, как собаки, за-
слышавшие шарманку. Он заметил это и уже не прекращал
свиста. Порою он даже напевал слова:

Любовь к отечеств" святая!

Дай мести властвовать душой.
Веди, свобода дорогая,
Твоих защитников на бой*.

Ехали теперь быстрее, так как снег стал более плотным;
и до самого Дьеппа, в течение долгих, унылых часов пути и
нескончаемой тряски по ухабистой дороге, в вечерних су-
мерках, а затем в глубоких потемках он с ожесточенным
упорством продолжал свой мстительный однообразный
свист, принуждая усталых и раздраженных спутников
следить за песнею от начала до конца, припоминать со-
ответствующие слова и сопровождать ими каждый такт.

А Пышка все плакала, и порою, между двумя строфа-
ми, во тьме прорывались рыдания, которых она не могла
сдержать.

КРЕСТИНЫ	Гийеме

У дверей фермы выжидательно толпились по-празд-
ничному разряженные мужчины. Майское солнце заливало
ярким светом распустившиеся яблонй, круглые кроны ко-
торых, словно гигантские душистые бело-розовые букеты,
раскинули над двором тенистый цветочный навес. С вет-
вей, как снежинки, беспрерывно сыпались крошечные ле-
пестки; они порхали, кружились и падали в густую .траву,
где сверкали огоньки одуванчиков и пятнами крови багро-
вели маки.

На куче навоза дремала толстобрюхая свинья с на-
бухшими сосцами; вокруг нее копошился целый выводок
поросят с хвостиками, закрученными, как веревочки.

Неожиданно за деревьями, отделявшими одну ферму от
другой, заблаговестил церковный колокол. Его метал-
лический голос бросал в лучезарное небо далекий слабый
призыв. Ласточки стрелою пронзали голубой простор, ог-
раниченный с двух сторон высокими, замершими в непод-
вижности буками. К тонкому и сладкому дыханию яблонь
примешивался порой запах хлева.

Перевод Г. Шенгели.
Один, из мужчин, ожидавших во дворе, повернулся к
дому и крикнул:

— Поторапливайся, Мелина! Уже звонят.

Это был рослый крестьянин лет тридцати, которого еще
не согнул и не изуродовал бесконечный труд земледельца.
Отец его, кривоногий, узлистый, как ствол дуба, старик с
шишковатыми запястьями, поддакнул:

— Ох, эти женщины! Никогда-то они не укладываются
в срок.

Два других сына прыснули со смеху, и один из них, по-
вернувшись к старшему, тому, что первым возвысил
голос, посоветовал:

— Сходи за ними, Полит, не то они полдня прокопа-
ются.

Молодой человек вошел в дом.

Стая уток, остановившаяся поблизости от крестьян,
закрякала, замахала крыльями и медленно, вперевалку,
проследовала к пруду.

Наконец в открытых дверях показалась толстая жен-
щина с двухмесячным младенцем на руках. Белые завязки
высокого чепца спускались ей на спину, контрастируя с
блестящей огненно-красной шалью; к объемистому живо-
ту она прижимала малыша, завернутого в чистые пеленки.

Потом появилась молодая мать, высокая, крепкая
женщина лет восемнадцати, не больше; свежая, улыбаю-
щаяся, она держала мужа под руку. За ней вышли обе
бабушки, морщинистые, как увядшее яблоко, и отмеченные
печатью застарелой усталости: терпеливый тяжелый
труд давным-давно искривил им спины. Одна из них, вдо-
ва, взяла под руку деда, ожидавшего у дверей, и вместе
с ним двинулась во главе процессии, сразу после повитухи,
которая несла ребенка. За ними тронулись остальные
члены семьи. Самые младшие несли кульки с карамелью.

Вдалеке по-прежнему заливался небольшой колокол,
настойчиво призывая в церковь долгожданного, еще бес-
помощного малютку. Мальчишки взбирались на откосы
межевых рвов, взрослые подходили к заборам, батрачки
опускали на землю ведра с молоком и, стоя между ними,
глазели на крестины

Повитуха, вздымая свою живую ношу и обходя лужи,
торжественно шествовала по дороге, которая пролегала
между поросших деревьями холмов. Старики вышагивали
церемонно, чуточку ковыляя,— ноги у них были больные,
одеревеневшие; у парней на уме были танцы, и они пяли-
лись на девушек, сбегавшихся полюбоваться процессией;
молодые родители выступали с серьезными лицами и важ-
ным видом — они ведь сопровождают того, кто когда-ни-
будь сменит их и продолжит род Дантю, тех самых Дантю,
которых так хорошо знают во всей округе.

Выбравшись на равнину, шествие направилось прями-
ком через поля — обходить их по дороге было бы слишком
долго.

Впереди уже виднелась церковь с островерхой коло-
коленкой, под черепичной кровлей которой, в сквозном
проеме, что-то быстро моталось взад и вперед, то выгляды
вая из этой узкой прорези, то вновь скрываясь. Это и
был колокол, что без устали звонил, призывая новорож-
денного в первый раз посетить дом господень.

За людьми увязалась собака. Она прыгала вокруг них,
и они бросали ей конфетки.

Двери церкви были распахнуты. У алтаря ожидал свя-
щенник, высокий рыжий малый, худощавый, но крепкий и
тоже из Дантю: ребенку он приходился дядей, его от-
цу — братом. Он совершил обряд и нарек племянника
Проспером-Сезаром; отведав крестильной соли, тот рас-
плакался.

После службы семейство подождало на паперти, пока
аббат снимет стихарь, и двинулось к дому. Теперь шли
быстро: все заждались обеда.

Ребятишки бежали следом, и всякий раз, когда им бро-
сали пригоршню конфет, начиналась отчаянная свалка с
рукопашной и драньем волос; собака тоже бросалась за
лакомством в общую схватку; ее оттаскивали за хвост,
уши, лапы, но она была еще упорней, чем детвора.

Повитуха, приустав, попросила шедшего рядом аб-
бата:

— Послушайте, господин кюре! Может, понесете пле-
мянника, пока я передохну? А то у меня все внутри
.свело.

Священник взял ребенка, чье белое платьице казалось
на фоне черной сутаны большим светлым пятном, и рас-
терянно поцеловал свою легкую ношу — он не знал, как ее
держать, куда пристроить. Все рассмеялись. Одна из ба-
бушек крикнула издали:

— Признавайся, аббат: жалеешь, наверно, что у тебя
такого не будет?
Священник промолчал. Он шел большими шагами и не
отрываясь смотрел на голубоглазого малыша, потому что
ему ужасно хотелось вновь расцеловать эти кругленькие
щечки. Он не вытерпел, поднял крошку повыше и прижал-
ся к нему губами.

Отец новорожденного гаркнул:

— Эй, аббат, если вздумаешь своего завести — только
шепни!

И посыпались шутки, обычные крестьянские шутки.

Едва сели за стол, грянула настоящая буря тяжело-
весного крестьянского веселья. Оба младших Дантю сами
собирались жениться; невесты тоже были тут — их при-
гласили прямо к обеду, и гости без устали прохажи-
вались насчет потомства, которое воспоследует от этих
браков.

Грубые, густосоленые остроты вгоняли хихикавших де-
вушек в краску, а мужчины — те просто помирали со сме-
ху, грохая кулаками по столу и отчаянно горланя. Отец и
дед состязались в непристойностях. Мать улыбалась, обе
старухи тоже веселились вовсю, уснащая разговор скором-
ными намеками.

Священник, привычный к мужицкому разгулу, спокой-
но сидел рядом с повитухой, трогая пальцем губки племян-
ника и стараясь его рассмешить. Ребенок, казалось, изум-
лял кюре, словно тот никогда не видел грудных детей.
Он смотрел на младенца задумчиво и пристально, мечта-
тельно и серьезно, и в нем просыпалась нежность,
незнакомая, странная, острая и чуточку печальная неж-
ность к этому крохотному, слабенькому существу, сыну
его брата.

Он ничего не слышал и не видел — только глядел на
малыша. Ему хотелось положить новорожденного к себе
на колени, потому что грудь и сердце кюре все еще были
полны сладостным чувством, которое он испытал, неся
племянника из церкви. Эта личинка человека умиляла его,
словно он прикасался к несказанной тайне, впервые пред-
ставшей перед ним сегодня, к высокой и святой тайне воп-
лощения новой души, к великой тайне рождения жизни,
пробуждения любви, продолжения рода и всего непрестан-
но идущего вперед человечества.

Повитуха, раскрасневшись, блестя глазами, налегла на
еду, но ее связывал младенец: он мешал ей придвинуться
к столу.
Аббат предложил:

— Дайте его мне. Я не хочу есть.

Он опять взял ребенка, и все вокруг разом исчезло,
как бы стерлось. Он не сводил глаз с пухленького розово-
щекого личика, и мало-помалу тепло крохотного тельца,
проникнув сквозь пеленки и суконную сутану, согрело ему
колени, преисполнило его ощущением легкой, доброй, чис-
той, чудесной ласки, от которой на глаза у него наверну-
лись слезы.

Шум за столом превратился в форменный гвалт. Ре-
бенок испугался и заплакал.

Кто-то заорал:

— Эй, аббат, дай ему грудь!

Столовую потряс взрыв хохота. Но тут мать поднялась,
взяла сына и унесла в соседнюю комнату. Через несколь-
ко минут она вернулась и объявила, что маленький спокой-
но спит в колыбели.

Пиршество шло своим чередом. Время от времени муж-
чины и женщины выходили во двор, возвращались и
опять усаживались. Мясо, овощи, сидр, вино — все прова-
ливалось в глотки; животы вспучивались, глаза горели,
мысли путались.

За кофе принялись только в сумерках. Священник дав-
но исчез, но никто не обратил на это внимания.

Наконец молодая мать решила взглянуть, не проснулся
ли ее отпрыск. Было уже совсем темно. Она вошла в спаль-
ню и двигалась ощупью, вытянув руки, чтобы не стукнуть-
ся о мебель. Вдруг она услышала странные звуки и за-
мерла: в комнате кто-то шевелился. Бледная, дрожащая,
она бросилась назад, в столовую, и сказала, что в спальне
кто-то есть. Пьяные мужчины с угрожающими криками
вскочили на ноги. Отец младенца схватил лампу и ринулся
к дверям.

У колыбели, стоя на коленях и зарывшись лицом в
подушку, на которой покоилась головка ребенка, рыдал
аббат.
Анатоль
Франс

РЕЗЕДА
ГОСПОДИНА
КЮРЕ

Жюлю Леметру

Я знавал когда-то одно-
го сельского кюре из Бока-
жа — святого человека, ко-
торый не позволял себе ни-
каких чувственных наслаж-
дений, добровольно отрекся
от всех земных благ и не
испытал на своем веку ника-
ких радостей, кроме радости
жертвы Он выращивал в
своем саду плодовые де-
ревья, овощи и лечебные
травы. Но, опасаясь красоты
даже в цветах, он не хотел
сажать ни роз, ни жасмина.
Оч позволил себе только
невинную прихоть — не-
сколько кустиков резеды, чьи
искривленные стебли, по-
крытые скромными цветами,
совсем не привлекали его
взоров, когда он читал свой
требник средн грядок с ка-
пустой под божьим небом.

Святой отец настолько не
остерегался своей резеды,
что частенько, проходя ми-
мо нее, срывал веточку и
долго нюхал ее. Растение
это не требует ухода. На мес-
те одной отрезанной ветки
вырастают четыре. Так что,
с помощью дьявола, резеда скоро заполнила почти весь
сад господина кюре. Она выбивалась уже на дорожки
и цеплялась за сутану доброго священника, непрестанно
отвлекая его своими шальными цветами в те часы, когда
ему надлежало читать молитвы. С весны и до самой осени
домик кюре благоухал резедой.

До чего же слаба и немощна человеческая плоть! Прав-
ду говорят, что все наши склонности побуждают нас к
греху. Божий человек сумел оградить свои глаза, но он не
уберег свои ноздри, и вот дьявол схватил его за нос. Наш
святой отныне вдыхал аромат резеды со сладострастием
и вожделением, то есть с теми дурными чувствами, которые
заставляют нас стремиться к низменным наслаждениям и
вводят во всевозможные соблазны. С этих пор он с мень-
шим рвением вдыхал небесные ароматы и благоухание
девы Марии, святость его потерпела урон, и он, быть мо-
жет, поддался бы слабости, а душа его понемногу стала
бы подобна одной из тех прохладных душ, которые отвер-
гает небо, если бы не помощь, ниспосланная ему в нужный
час. Некогда в Фиваиде ангел украл у отшельника
золотую чашу, которая еще привязывала святого к этому
суетному миру. Такая же милость была ниспослана и
священнику из Бокажа. Какая-то белая курица так усерд-
но разрыла землю под кустами резеды, что цветы совсем
захирели. Никто не знает, откуда явилась эта птица. Я
же склонен полагать, что ангел, похитивший в пустыне ча-
шу у отшельника, превратился в белую курицу, дабы унич-
тожить препятствие, преграждавшее доброму священнику
путь к совершенству.

ХОРОШО

УСВОЕННЫЙ

УРОК

Во времена Людовика XI в Париже жила в довольст-
ве и достатке горожанка по имени Виоланта, красивая
собой и хорошо сложенная. У нее была такая ослепитель-
ная кожа, что посещавший ее господин Жак Трибуйяр,
доктор права и прославленный космограф, не раз гово-
рил ей:
— Глядя на вас, сударыня, я считаю возможным и
даже вполне достоверным то, что сообщает нам Кукур-
битус Питер в одной схолии к Страбону, а именно: будто
бы в старину город Париж и его университет назывались
именем Лютеции, или Левцеции, или еще каким-нибудь
производным от греческого слова Левкэ, то есть «белая»,
ибо дамы, живущие там, славились своей белоснежной
грудью,— правда, все же не столь нежной, сверкающей и
белой, как ваша.

На что Виоланта отвечала:

— С меня довольно и того, чтобы грудь моя не была
безобразной, как у некоторых известных мне особ. И я ее
показываю только для того, чтобы не отставать от моды.
Поступать наперекор тому, что принято, было бы дер-
зостью.

Госпожа Виоланта во цвете юности вышла замуж за
стряпчего — человека весьма желчного и ретивого до по-
боров и взысканий со своих злосчастных жертв, к тому
же тщедушного и хилого, словом, по всей видимости,
способного скорее приносить беду в чужой дом, нежели
радость в свой собственный. Своей половине он пред-
почитал мешки, набитые судебными делами и, не в пример
ей, весьма нескладные. Они были грузные, разбухшие, бес-
форменные, и стряпчий возился с ними ночи напролет. Гос-
пожа Виоланта была слишком разумна, чтобы любить
столь мало приятного мужа. Однако господин Жак Три-
буйяр утверждал, что она, подобно римлянке Лукреции,
совершенно добродетельна, стойка, крепка и непоколебима
в своей супружеской верности. Главным его доводом было
то, что даже он не мог совратить ее со стези долга. Люди
здравомыслящие пребывали на этот счет в благоразумном
сомнении, полагая, что все тайное станет явным только в
день Страшного суда. Они замечали, что эта дама чересчур
неравнодушна к драгоценностям и кружевам и на всех
сборищах и в церквах появляется в бархатных или шелко-
вых платьях с золотым шитьем и меховой оторочкой; но
они были слишком добропорядочны, чтобы решительно
утверждать, будто, внушая греховные мысли христианам,
которым она казалась столь привлекательной и наряд-
ной, она сама согрешила с кем-нибудь из них. Словом, они
готовы были разыграть репутацию госпожи Виоланты, как
монету в орла или решку, что служит к вящей славе этой
дамы. Надо сказать, что ее духовник — брат Жан Тюр-
люр — неустанно укорял ее

— Не думаете ли вы, сударыня,— говорил он ей,—
что блаженная Екатерина была бы причислена к лику
святых, если бы вела такую жизнь, какую ведете вы, об-
нажая грудь и выписывая из Генуи кружевные рукав-
чики?

Правда, это был суровый проповедник, неумолимый
к человеческим слабостям, не умевший прощать и считав-
ший, что ему все удалось, если удалось внушить страх.
Он грозил ей преисподней за то, что она умывала лицо
молоком ослицы. Словом, никто досконально не знал, при-
крыла ли она вполне заслуженными рогами лысину своего
старого мужа или нет, и мессир Филипп де Коэткис игриво
говаривал этой добродетельной женщине:

— Смотрите, он плешив и может простудиться!

Мессир Филипп де Коэткис был весьма блистательным
и благородным кавалером, красивым, как валет из кар-
точной колоды. Он встретил госпожу Виоланту однажды
вечером на балу, протанцевал с ней до глубокой ночи и
проводил домой верхом, усадив в свое седло, тогда как
стряпчий шлепал по грязи и лужам, при свете факелов,
плясавших в руках четырех пьяных лакеев. Во время бала
и этой верховой прогулки мессир Филипп де Коэткис
успел убедиться, что у госпожи Виоланты весьма округ-
лые формы, а тело на диво упругое и крепкое. За это он
тотчас же ее полюбил. И так как был прямодушен, то ска-
зал ей, что хотел бы держать ее в своих объятиях
совсем раздетой.

На что она отвечала:

— Мессир Филипп, вы не знаете, с кем говорите. Я
добродетельная женщина.

Или:

— Мессир Филипп, приходите завтра.

Он приходил на другой день. И она ему говорила:
— Зачем так спешить?

Эти проволочки возбуждали в кавалере немалую трево-
гу и досаду. Он уже готов был поверить, подобно господину
Трибуйяру, что госпожа Виоланта — настоящая Лукре-
ция, ибо все мужчины одинаково самонадеянны. Надо
сказать, что она даже не разрешала ему поцеловать
себя в губы, что, собственно, является весьма невинной
забавой и сущей безделицей.
Так обстояли дела, когда брат Жан Тюрлюр был выз-
ван в Венецию генералом своего ордена, чтобы пропове-
довать там истинную веру вновь обращенным туркам.

Перед отъездом он зашел проститься со своей духовной
дочерью и стал укорять ее суровее, чем обычно, за то,
что она погрязла в суетности. Он понуждал ее к покаянию
и уговаривал надеть власяницу — незаменимое средство
от дурных побуждений и самое верное лекарство для
особ, склонных к плотскому греху.

Она сказала ему:

— Добрый брат мой, не требуйте от меня слишком
многого.

Но он даже не слушал ее и угрожал преисподней,
если она не исправится. Под конец он сказал, что охотно
выполнит все ее поручения. Он надеялся, что она попросит
достать ей какую-нибудь ладанку, четки или лучше все-
го,— немного той святой земли с гроба господня, которую
турки привозят из Иерусалима вместе с засушенными ро-
зами и которую потом продают итальянские монахи. Но
госпожа Виоланта попросила его о другом:

— Милый брат мой, раз вы едете в Венецию, где такие
искусные шлифовальщики зеркал, я буду вам очень
признательна, если вы привезете мне самое чистое зеркало,
какое только можно там отыскать.

И брат Жан Тюрлюр пообещал ей это.

После отъезда своего духовника госпожа Виоланта
вела себя как обычно. И когда мессир Филипп говорил ей:
«Хорошо бы нам предаться любви!»—она отвечала:
«Очень уж жарко. Посмотрите на флюгер: не переменится
ли погода». И здравомыслящие люди, следившие за
ней, начинали терять надежду на то, что она когда-нибудь
наставит рога своему противному мужу. «Это просто греш-
но»,— говорили они.

Вернувшись из Италии, брат Жан Тюрлюр явился
к госпоже Виоланте и сказал, что исполнил ее поруче-
ние:

— Взгляните на себя, сударыня.

И он извлек из-под своей сутаны череп:

— Вот, сударыня, ваше зеркало. Ибо мне сказали, что
это череп красивейшей из венецианок. Она была такой,
как вы сейчас, и вы со временем будете очень на нее
похожи.

Госпожа Виоланта, подавив ужас и отвращение, отве-

тила доброму брату с достойной твердостью, что она
поняла урок и не преминет им воспользоваться.

— Я теперь всегда буду помнить, добрый брат мой,
зеркало, привезенное вами из Венеции, зеркало, в котором
я вижу себя не такой, конечно, какая я сейчас, но
такой, какой я скоро стану. Обещаю вам отныне вести себя
сообразно мыслям, которые оно мне внушает.

Брат Жан Тюрлюр не ожидал от нее столь разумных
слов. И он выразил ей свое одобрение.

- Итак, сударыня, вы сами поняли, что пора взяться
за ум. Обещайте же мне отныне вести себя соответственно
мыслям, которые этот череп внушает вам. Дайте этот обет
не только мне, но и богу.

Она спросила:

— Это необходимо?

Он уверил ее, что необходимо.

— Я так и сделаю,— сказала она.

— Вот это хорошо, сударыня, не вздумайте только
отступиться.

— Не отступлюсь.

Услышав этот обет, брат Жан Тюрлюр ушел от нее в
великой радости.

Он шел и кричал на всю улицу:

— Вот хорошо! С божьей помощью я подвел и подтолк-
нул к дверям рая женщину, которая до сих пор, правда,
не предавалась прямо прелюбодеянию, так, как говорит об
этом пророк (глава четырнадцатая, стих восемнадцатый),
но все же употребляла на соблазн людям презренную
плоть, из которой ее создал бог для того, чтобы служить и
поклоняться ему. А теперь она бросит эти повадки и ис-
правится. Хвала всевышнему, я обратил ее на путь ис-
тинный!

Едва только добрый брат спустился с лестницы, как
мессир Филипп де Коэткис поднялся по ней и тихонько
постучался в дверь госпожи Виоланты. Она встретила его
очень приветливо и провела в укромную комнатку, всю
устланную коврами и подушками, где он прежде никогда
не бывал, и он понял, что это добрый знак. Он предложил
ей леденцов, которые принес с собой в коробке:

— Сосите, сударыня, сосите. Они сахарные и; сладкие.
Но ваши уста еще слаще.

На это Виоланта возразила, что довольно странно и
попросту глупо хвалить плод, от которого еще не вкусили.
Он достойно ответил ей, поцеловав ее в губы. Она ни-
чуть не рассердилась и только сказала, что она добро-
детельная женщина. Он похвалил ее за это и посоветовал
не прятать свою честь в такое место, где до нее можно
добраться. Ибо, конечно, эту честь у нее похитят, и не-
замедлительно.

— Попробуйте,— сказала она и легонько потрепала
его по щеке своей розовой ладонью.

Но он уже овладел всем, к чему стремились его же-
лания.

Она кричала:

— Я не хочу! Фу! Фу! Мессир, вы этого не сделаете.
Мой друг, сокровище мое!.. Я умираю...

А когда она перестала вздыхать и замирать, то нежно
сказала ему:

— Мессир Филипп, не обольщайтесь, будто вы взяли
меня силой или врасплох. Если вы добились от меня того,
чего желали, так только с моего согласия, и защищалась
я ровно столько, сколько нужно, чтобы почувствовать
сладость вашей победы. Милый друг, я ваша. Если, не-
смотря на вашу красоту, которая сразу же пленила меня,
и вопреки всей прелести вашей дружбы, я до сих пор не
подарила вам то, что вы сегодня с моего соизволения
взяли сами, так это только потому, что я была глупа:
ничто не заставляло меня торопиться и, погруженная в
ленивое оцепенение, я не извлекала никакой радости из
своей молодости и красоты. Но добрый брат Жан Тюрлюр
дал мне хороший урок. Он научил меня ценить быстро-
текущие часы. Сегодня он подарил мне череп и сказал:
«Скоро и вы будете такой». Из этого я заключила, что
мы должны любить и не мешкая использовать то недолгое
время, которое нам отпущено.

Эти слова и ласки, которыми госпожа Виоланта их
сопровождала, тотчас побудили мессира Филиппа дейст-
вовать снова, как повелевали ему его доблесть и благо-
нравие, во славу и на радость своей милой, умножая из-
вестные доказательства, которые должен в таких случаях
давать всякий добрый и преданный слуга.

После чего госпожа Виоланта отпустила его. Она про-
водила его до дверей, нежно поцеловала в глаза и ска-
зала:

— Друг мой, Филипп, а ведь неплохо следовать сове-
там доброго брата Жана Тюрлюра?
ПАШТЕТ

ИЗ ЯЗЫКОВ

Сатана лежал в постели под огненным пологом. Вра-
чи и аптекари преисподней нашли, что язык у него белый,
следовательно, он страдает желудком, и прописали ему
легкую, но в то же время укрепляющую пищу.

Сатана заявил, что ему не хочется ничего, кроме одного
единственного земного блюда, а именно — паштета из
языков, который так замечательно стряпают женщины,
когда собираются вместе

Врачи согласились, что нет блюда, более подобающего
желудку владыки.

Не прошло и часа, как сатане был подан паштет. Но
блюдо это показалось ему безвкусным и пресным.

Он вызвал своего главного повара и спросил, откуда
достали этот паштет.

— Из Парижа, сир. Он совсем свежий: его пригото-
вили сегодня утром в Маре двенадцать кумушек, собрав-
шихся у постели роженицы.

— Теперь я понимаю, почему он такой несъедобный,—
сказал Князь тьмы.— Вы достали его отнюдь не у самых
искусных мастериц. Такие блюда богатые горожанки гото-
вят с особенным усердием, но им не хватает умения
и таланта. Еще меньше понимают в этом толк женщины
из простонародья. Настоящий паштет из языков можно
найти только в женском монастыре. Лишь старые мона-
хини умеют уснащать его всеми надлежащими припра-
вами — острыми пряностями ехидства, тмином злословия,
укропом напраслины, лавровым листом клеветы.

Эта притча извлечена из проповеди доброго отца Гиль-
отена Ландуля, недостойного капуцина.
Джон
Голсуорси

ХРИСТИАНИН

Как-то летом, после вто-
рого завтрака, я отправился
на прогулку со своим ста-
рым приятелем,— мы вместе
учились в колледже. Когда
давно не видишься, встреча
всегда волнует, и сейчас,
идя через парк, я исподволь
к нему приглядывался. Он
сильно переменился. Худо-
щав он был и раньше, но
теперь совсем исхудал —
просто кожа да кости. Дер-
жался так прямо, что во-
ротник его пасторского сюр-
тука упирался в затылок
длинной, узкой головы с
темными, седеющими воло-
сами, которые еще не по-
редели над лбом от тяж-
ких раздумий В гладко
выбритом его лице, очень
худом и длинном, привлека-
ли внимание только глаза:
темные ресницы и брови
подчеркивали их стальной
блеск, взгляд же был непод-
вижный, отсутствующий, со-
средоточенный бог весть на
чем. А губы его всегда
улыбались кротко, но слов-
но бы принужденно — то
был рог распятого, да, рас-
пятого!

В молчании идя рядом
с ним по выжженной солн-
нем траве, я чувствовал, что если мы заговорим, то не-
пременно разойдемся во мнениях: его прямой, узкий лоб
свидетельствовал о непримиримой натуре, будто разделен-
ной на железные клетки.

День был жарким, и мы присели передохнуть у пруда
Серпентайн. Как всегда, молодые люди в лодках рассека-
ли зеркальную его поверхность с обычной своей отчаян-
ной энергией, а гуляющие, как всегда, глазели на них,
слоняясь вокруг, и та же неизменная собака плавала,
когда не лаяла, и лаяла, когда не плавала. Мой друг си-
дел улыбаясь, вертя тонкими пальцами золотой крестик,
висящий поверх шелкового жилета.

Потом мы вдруг разговорились; и это была не обыч-
ная светская беседа об особенностях редких видов уток
или о карьере наших университетских товарищей — то, о
чем мы говорили, никогда не обсуждается в изысканном
обществе.

За завтраком наша хозяйка рассказала мне печаль-
ную историю об одном несчастливом браке, и я сгорал от
желания узнать, что думает об этом мой друг, который,
казалось, отошел куда-то далеко от меня.

— Скажи мне,— начал я,— что, по-твоему, важнее,
буква или дух христианского учения?

— Дорогой друг,— ответил он мягко,— что за во-
прос? Как можно разделять их?

— Но разве сущность веры Христовой не в том, что
дух — превыше всего, а форма — ничто? Разве не этой
мыслью проникнута вся Нагорная проповедь?

— Разумеется.

— В таком случае,— сказал я,— если учение Христа
придает первейшее значение духу, считаешь ли ты, что
христиане вправе держать других в тисках установлен-
ных норм поведения — независимо от того, что творится
в их душах?

— Да, если это делается для их блага.

— А как вы можете знать, в чем их благо?

— Нам это указано.

— «Не судите, да не судимы будете».

— О да, мы же не судим сами; мы лишь слепые ис-
полнители заповедей господних.

— Вот как! А разве общие правила поведения учиты-
вают все особенности каждой души?

Он взглянул на меня сурово, будто почуял ересь.
— Объясни точнее,— сказал он.— Я не понял.

— Хорошо, возьмем конкретный пример. Мы знаем,
Христос сказал о супругах, что они единая плоть! Но мы
знаем и то, что некоторые женщины живут брачной жиз-
нью со страшным чувством душевного отвращения — это
жены, которые поняли, что, несмотря на все их усилия, у
них нет духовной близости с мужьями. Отвечает это духу
христианского учения или нет?

— Нам предписано...— начал он.

— Возьмем определенную заповедь: «И станут двое
одной плотью». Нет ведь, кажется, ни одного более суро-
вого, незыблемого закона; но как же вы примирите его с
сущностью христианского учения? Откровенно говоря,
я хочу знать, есть ли в нем последовательность, или это
лишь собрание законов и предписаний, не составляющих
духовной философии?

— Конечно,— сказал мой собеседник терпеливым,
страдальческим голосом,— мы не смотрим на вещи с этой
точки зрения, и нам нет нужды рассуждать и сомневать-
ся.

— Но как же вы все-таки примиряете с духом христи-
анского учения такие браки, как тот, о котором я гово-
рил? Могу я узнать это или нет?

— Да, разумеется,— отвечал он,— примирение идей
через страдание. Страдания этой несчастной женщины
ведут к спасению ее души. Это — духовное величие, и в
нем оправдание закона.

— Выходит, значит,— сказал я,— что жертва или
страдание — связующая нить христианской философии?

— Страдание, которое приемлется с радостью,—
ответил он.

— А ты не думаешь,— спросил я,— что в этом есть
что-то нелепое? Скажешь ли ты, к примеру, что несча-
стливый брак более угоден богу, чем счастливый, где нет
страданий, а одна только любовь?

Он сдвинул брови.

— Хорошо!— сказал он наконец.— Я тебе отвечу.
По-моему, женщина, с готовностью умерщвляющая плоть
свою в угоду богу, стоит в его глазах выше той, что не
приносит такой жертвы в своей брачной жизни.

У меня было такое чувство, словно его пристальный
взгляд пронизывает меня, стремясь к некой невидимой
цели.
— Значит, сам ты принял бы страдание как величай-
шее благо?

— Да,— ответил он,— и смиренно старался бы так
его принимать.

— И, конечно, желал бы страданий другим?

— Боже избави!

— Но это же непоследовательно.

Он пробормотал:

— Понимаешь, я страдал.

Мы помолчали Потом я сказал:

— Ну, теперь многое стало для меня ясным.

— Вот как?

— Знаешь, немногие — даже среди людей твоей про-
фессии — страдали по-настоящему. Вот почему им не так
трудно, как тебе, требовать, чтобы страдали другие.

Он вскинул голову, будто я ударил его в подбородок.

— Это слабость моя, я знаю,— сказал он.

— Скорее, это их слабость. Но допустим, что прав ты
и не желать несчастий другим — это слабость. Тогда по-
чему бы не пойти дальше и не сказать, что люди, не ис-
пытавшие тех или иных страданий, поступают по-христи-
ански, навязывая их другим?

Он помолчал, очевидно пытаясь обдумать сказанное
мною.

— Конечно, нет,— сказал он наконец.— Это миссия
только служителей божьих.

— Значит, ты считаешь, что это не по-христиански,
когда муж такой женщины заставляет ее страдать, если,
конечно, он не служитель божий?

— Я... я...— Он запнулся.— Да, я думаю, что это...
это не по-христиански. Конечно, нет.

— Тогда такой брак, если он продолжается, делает
жену истинной христианкой, а мужа — наоборот?

— Ответить на это просто,— спокойно сказал он.—
Муж должен воздерживаться.

— Да, по твоей теории это, вероятно, будет последова-
тельно и по-христиански: пусть страдают оба. Но брак-
то, конечно, перестанет быть браком. Они больше не бу-
дут единой плотью

Он посмотрел на меня почти раздраженно, будто же-
лая сказать: «Не заставляй меня зря тратить на тебя
слова, замолчи!»

— Но, как тебе известно,— продолжал я,— гораздо
чаще муж отказывается от воздержания. Можешь ли ты
утверждать, что это по-христиански — позволять ему с
каждым днем все больше отходить от христианства из-за
его нехристианского поведения? Не лучше ли избавить
бедную женщину от страданий, пожертвовав тем духов-
ным благом, которое она могла бы обрести? Почему же
вы предпочитаете то, а не это?

— Вопросы избавления,— отвечал он,— меня не ка-
саются. Ибо сказано: «Отдайте кесарю кесарево».

Лицо его окаменело,— похоже было, что я могу ата-
ковать его вопросами, пока у меня язык не устанет, а ли-
цо его останется таким же неподвижным, как та скамья,
на которой мы сидели.

— Еще один вопрос, последний,— сказал я.— Раз
христианское учение придает значение духу, а не плоти,
и нить, связующая все воедино и делающая все последо-
вательным,— это страдание .

— Искупление страданием,— прервал он.

— Если хочешь... Короче говоря, самоистязание...
Я хочу спросить тебя — и не принимай этого на свой
счет, потому что я помню твои слова,— обычно люди не
верят тому, кто не познал на собственном опыте провоз-
глашаемых им истин. Веришь ли ты, что ваше христиан-
ское учение не теряет ценности, когда его проповедуют
те, кто никогда не страдал сам и не шел на самопожер-
твование?

Минуту-другую он молчал. Потом с тягостной медли-
тельностью произнес:

— Христос благословил своих апостолов и разослал
их по свету: те послали следующих, и так продолжается
по сей день.

— Значит, ты считаешь это ручательством за то, что
они страдали сами и, стало быть, верны душой своему
учению?

Он храбро ответил:

- Нет... Не могу сказать, что это действительно так.

— В таком случае не выходит ли, что их учение воз-
никло не от духа, что это только форма?

Он встал и, видимо глубоко скорбя о моем закосне-
лом упорстве, промолвил:

— Нам не дано это знать. Так предопределено, и мы
должны верить.

Он стоял, отвернувшись от меня, без шляпы, и я уви-
дел, как залилась краской его шея под крутым изгибом
темноволосого затылка. Чувство жалости всколыхнулось
во мне Может быть, не следовало добиваться победы в
этом споре’

Разум — логика — философия,— сказал он неожи-
данно.— Тебе не понять. Все это для меня ничто, ничто и
ничто!

В ЗЕНИТЕ

МОГУЩЕСТВА

И сказал ангел, ведущий запись деяний людских:

— Человек! Ты существуешь уже миллионы лет, и те-
перь, когда ты научился летать и голос твой без помощи
проводов слышен с одного конца земли на другом, ты мо-
жешь смело сказать, что нет ничего, что было бы тебе не
по силам. Ты добился таких триумфов архитектуры, му-
зыки, литературы, живописи и науки, каких тебе, быть
может, уже не превзойти. Ты подверг испытанию все ре-
сурсы своей планеты и все движения своей души. Ты со-
здал цивилизацию, в этом нет сомнений. Но что она со-
бой представляет?

Ты ежегодно убиваешь и пожираешь больше биллио-
нов других живых существ, чем когда-либо раньше на
протяжении всей истории человечества. Это ты делаешь
ради своего здоровья!

Ты украшаешь себя мехами и перьями, как это делали
твои отдаленнейшие предки, и варварски истребляешь
мириады живых существ, чей естественный покров вводит
тебя в искушение. Это ты делаешь во имя красоты!

Ты облекаешься в одежды, сделанные руками других
людей, чей труд настолько мизерно оплачивается, что
они лишены всего, представляющего для тебя ценность в
жизни. Это ты делаешь ради процветания коммерции!

Ты из года в год производишь орудия уничтожения,
смертоноснее и страшнее тех, какие знали мрачнейшие
века твоего существования. Это ты делаешь во имя мира!

Ты пускаешь в ход эти орудия уничтожения и с гораз-
до большей жестокостью уничтожаешь гораздо больше
людей, чем когда-либо раньше. Это ты делаешь во имя
своей чести!
Ты с каждым годом накапливаешь все более громад-
ные состояния и создаешь объединения капитала более
могущественные, чем когда-либо знал мир, эксплуатируя
труд других людей, таких обездоленных и несчастных, ка-
кими только могут быть люди в городах, громаднее,
мрачнее и беспокойнее всех когда-либо существовавших
на земле. Это ты делаешь во имя прогресса!

Ты с неслыханной доселе быстротой и совершенством
создаешь и распространяешь прессу, все более и более
умело приспособленную к самым дурным вкусам общес-
тва. Это ты делаешь во имя просвещения!

Ты придумываешь зрелища — картинные галереи,
представления, состязания,— которые давали бы полней-
ший отдых от умственного и физического напряжения.
Эго ты делаешь во имя культуры!

Ты окружаешь себя комфортом — в твоих домах, оте-
лях, поездах — таким, о каком твои предки не мечтали
даже в минуты наивысшего экстаза. Это ты делаешь,
чтобы лучше сохранить себя!

Ты ведешь научные исследования и до тонкости изу-
чил происхождение и способы лечения почти всех неду-
гов. Это ты делаешь для успокоения своих нервов!

Ты так критикуешь все под солнцем, что больше уже
не веришь ни во что. Это ты делаешь, чтобы обрести
внутреннее удовлетворение!

Всем этим ты чрезвычайно гордишься. Человек! Ты в
зените могущества!

И ответил Человек:

— О ангел, ведущий запись деяний людских! Ты су-
дишь нас теперь, когда мы в зените могущества. Выслу-
шай же наш ответ.

Когда на еще не отвердевшей поверхности нашей пла-
неты впервые появилась протоплазма, ты, неисповеди-
мый, наблюдал, как эта студенистая масса оскверняла
дыханием жизни величие первозданного хаоса, как она
развивалась, становилась рыбой, птицей, зверем, челове-
ком. Ютясь в пещерах и свайных постройках, наши пред-
ки боролись за жизнь. По снежным пустыням и непроходи-
мым лесам бродили они, бороздили неведомые моря и не
знали надежд, знали лишь страх смерти, подстерегавшей
их на каждом шагу. Ты же все время, сидя там, наверху,
только хладнокровно наблюдал это.

В течение тысячелетий, в муках, пройдя через всяче-
ское зло, преодолев все противодействия природы, наши
предки обрели сознание своей силы. Ты же, оттуда, свер-
ху, с неодобрением взирал на них!

Пройдя через невообразимые тяготы, узнав печаль
чернее ночи и горечь горше воды морской, наши предки
научились любить ближнего своего. Ты же там, наверху,
вынул перо из своего крыла!

Ощупью, еще не совсем прозрев, преследуемые и тер-
заемые звериными инстинктами, оступаясь и ошибаясь,
наши предки положили начало человеческой справедли-
вости. Ты же там, наверху, погрузил свое перо в багряное
облако!

Отчаянно борясь с неумолимой смертью, страшась
простиравшейся перед ними извечной пучины неведомого,
наши предки из непролазных трясин, из непроходимых
джунглей страхов и суеверий пробились к убежищу веры,
веры в свое собственное сердце. Ты же там, наверху,
только записывал их прегрешения!

А мы, их потомки, теперь в зените могущества — с
той силой и верой, что мы унаследовали, не зная покоя и
мечтая о совершенстве, рискуя и неистовствуя в лихорад-
ке открытий, то апатичные, то полные буйной энергии, но
всегда стремясь вперед,— делаем все, что под силу нам,
бедным смертным. Ты же оттуда, сверху, читаешь нам пе-
речень наших ошибок!

Ангел! Все человеческое нам дороже суда небесного!

МАННА

1

Зал мирового суда в Линстоу был переполнен. Чу-
деса случаются не каждый день, и не каждый день при-
ходских пасторов обвиняют в воровстве. Все те, кто
сомневается в жизнеспособности нашей древней религии,
могли бы порадоваться, видя такую заинтересованность.
Люди, которые никогда не покидали своих ферм, прошли
пешком целых три мили, чтобы присутствовать на суде.
Миссис Глойн, рыжеватая хозяйка лавки, в которой мож-
но было приобрести мыло, селедку, сыр, спички, шнурки
для ботинок, драже и другие предметы провинциальной
роскоши, сказала жене фермера Редленда:
— Ну и дела! Столько людей!

На что миссис Редленд ответила:

— Совсем как в церкви в воскресенье.

Женщин здесь, правда, было больше, чем мужчин,
потому что они благочестивее и еще потому, что за по-
следние два года большинству из них пришлось расстать-
ся с изрядным количеством масла, цыплят, уток, карто-
феля и других благ земных, которые забирал у них па-
стор. Поэтому они проявляли законный интерес к этому
делу и сидели на суде, негодуя в меру понесенных ими
убытков. Они пришли из Троувера, что в двух милях от
Линстоу, деревушки, расположенной на вершине холма,
с отлично сохранившейся колокольней, тогда как здание
церкви потеряло свой облик после образцовой реставра-
ции; некоторые пришли даже с берега Атлантики, кото-
рый лежит еще дальше, за грядой меловых холмов,
откуда другие квадратные церковные башни видны на фо-
не серого январского неба. Случай был единственный в
своем роде, и его остроту усиливало соперничество двух
церквей. Между господствующей церковью и протестант-
ской общиной в Троувере не было слишком горячей
дружбы, и, расставаясь со своими приношениями, паства
первой утешала себя тем, что в противном случае бед-
ность пастора стала бы объектом насмешек протестантов
(тоже присутствовавших в этот день на суде). Дело, ко-
нечно, не в том, что паства ставила ему в заслугу его
бедность. Это было бы глупо, тем более что, как утвер-
ждала молва, финансовые затруднения пастора были вы-
званы его верой в акции. Попытку улучшить свое пусть
скромное, но надежное положение игрой на бирже при-
хожане не сочли бы предосудительной, если бы она увен-
чалась успехом, но неудачи заставляли пастора прибе-
гать к их маслу, их картофелю, их яйцам и цыплятам.
В этом приходе, так же как и в других, никто не оспари-
вал изречения «Удача — лучший путь к преуспеянию», ни
у кого в деревне также не было неестественной склон-
ности оспаривать право каждого человека стремиться к
богатству.

Однако ничто так не раздражает, как человек, кото-
рого вы вправе о чем-то просить, но который сам начи-
нает просить что-то у вас. Вот почему длинная, худая
фигура пастора в черной одежде, такая прямая, точно
он проглотил при рождении аршин, его узкое, лишенное
растительности, бледное, изможденное лицо с рыжими
бровями и глазами, которые, казалось, то загорались, то
потухали, его рыжие с проседью волосы под позеленев-
шей от времени шляпой, его резкий, повелительный го-
лос, отрывистый, невеселый смех — все это действовало
прихожанам на нервы. Его лающие слова: «Мне нужен
фунт масла... заплачу в понедельник», «Мне нужна кар-
тошка... скоро заплачу!» — раздавались слишком часто в
ушах тех, кто до сей поры получил от пастора за свои
продукты лишь духовное возмещение По временам неко-
торые циники говорили: «Вот еще! Я сказал ему, что все
свое масло отвез на рынок» или: «У этого пастора нет
совести. От меня-то уж он цыплят не получит». И все-
таки нельзя было допустить, чтобы он и его старая мать
умерли с голоду по вине прихожан — это принесло бы
слишком много радости «той стороне». А другим спосо-
бом избавиться от своего пастора они не хотели хотя
бы потому, что на поддержание его ими уже были затра-
чены средства. И сделку, в которую оказались вовлечен-
ными и церковь и общество, скрепили деньги. Профес-
сиональное поведение пастора было безупречным, пропо-
веди — долгими и пылкими; он всегда был готов испол-
нять свои многочисленные обязанности — венчания, кре-
щения, отпевания,— и это был его единственный доход,
так как он уже задолжал прихожанам больше, чем ему
причиталось по должности. Лояльность его паствы напо-
минала лояльность членов некоего важного общества, ко-
торому угрожаем опасность

Ходили слухи, что в доме пастора царит ужасная
нужда. Благополучный вид этого красного кирпичного
здания, окруженного лавровыми кустами, никогда не
цветущими, был как бы иронией над тем, что происхо
дило внутри. Говорили, что старая мать пастора, кото-
рой было восемьдесят лет, совсем не вставала этой зимой
с постели, потому что в доме не было угля. Так она и
лежала, а ее три птички летали на свободе и пачкали
повсюду, так как ни она, ни ее сын никогда не закрывали
клетки... Единственной служанке, по-видимому, никогда
не платили. Торговцы больше не отпускали пастору то-
варов, потому что не могли получить за них деньги. Боль-
шая часть мебели была продана; пыли накопилось столь-
ко, что она заставляла чихать. .(Дальше и ехать некуда,
понимаете ли!»
С маленькой корзинкой.в руке пастор методически
собирал продукты для своего стола три раза в неделю,
обещая заплатить в понедельник и соблюдая воскресенье
как день отдохновения. Казалось, в его сознании по-
стоянно жила вера в скорое повышение курса его акций;
в то же время он считал своим священным правом полу-
чать поддержку. И было весьма трудно отказывать ему
в ней. Почтальон дважды видел его на железнодорож-
ных путях, которые проходили внизу, под самой дерев-
ней: «Стоит без шляпы, понимаете ли, как потерянный!»
Этот рассказ о пасторе, стоящем на рельсах, производил
сильное впечатление на тех добрых людей, которые лю-
бят страшные истории. Эти люди говорили: «Я совсем не
удивлюсь, если с ним что-нибудь такое стрясется не се-
годня завтра!» Другие, не столь романтически настроен-
ные, качали головами и уверяли, что, пока жива его
мать, ничего он над собой не сделает. А некоторые,
более набожные, утверждали, что он никогда не пойдет
против священного писания и не подаст такого дурного
примера.

2

В то утро зал мирового суда напоминал церковь в
день чьей-нибудь свадьбы, так как жители Троувера
пришли в парадной темной одежде и расселись согласно
своей вере: «церковь» — в правой, а «община» — в левой
части зала. Они представляли собой то большое разно-
образие типов при однообразии костюмов, которое в
далекой провинции все еще встречает наблюдатель; по-
чти у всех рты были приоткрыты, а глаза, полные напря-
женного внимания, застыли на судьях. Трое судей:
сквайр Плейделл в кресле, доктор Беккет слева от него и
почтенный Келмеди справа — впервые появились перед
большинством присутствовавших в роли представителей
закона. Любопытство вызывалось не только ходом судеб-
ной процедуры, но и видом истца, мелкого булочника
из города, откуда деревня Троувер получала все необхо-
димое. Усатое лицо этого человека и его лысая голова
привлекали всеобщее внимание до тех пор, пока не нача-
лось слушание дела и не появился сам пастор. В своем
черном пальто он прошел вперед и остановился, как буд-
то немного ошеломленный. Затем, повернув изможденное
лицо к судьям, отрывисто произнес:
— Доброе утро! Сколько народу!

Констебль, стоявший позади него, пробормотал:

— Пройдите, пожалуйста, к скамье подсудимых,
сэр.

Пастор прошел к деревянному сооружению, внутри
которого стояла скамья подсудимых.

- Совсем как кафедра проповедника,— сказал он и
засмеялся своим лающим смехом.

По залу пробежал оживленный шепоток, как будто
утрата им ореола священника вызвала симпатию к нему,
и глаза всех остановились на этой высокой, тощей фи-
гуре и рыжей с проседью голове.

Встав на свидетельское место, истец дал следующие
показания:

— Ваша честь, в прошлый вторник днем мне случи-
лось самому ехать на моей тележке через Троувер к тем
домам, что повыше оврага; я вошел в дом миссис Хани,
прачки, а тележку оставил на улице, я так всегда делаю.
Ну, я немножко поболтал с ней, а когда вышел из дому,
смотрю: этот джентльмен отходит и идет впереди. По-
смотрел я в тележку и думаю себе: «Странно! Здесь толь-
ко две булки... может, я по ошибке оставил две в доме?»
Захожу к миссис Хани и говорю: «Не оставил ли я вам
по рассеянности две штуки вместо одной?» «Нет,— гово-
рит.— Только одну... Вот она!» «Так вот,— говорю,—
когда я шел к вам, у меня их было четыре, а сейчас
только две. Странно!» «Может, вы по дороге обронили
одну?» — говорит она. «Нет,— говорю,— я посчитал их».
«Странно,— говорит она,— может, собака схватила?»
«Может,— говорю,— только единственный, кого я вижу
на дороге, так это вон его». И я указал на этого джентль-
мена. «Ой! — говорит миссис Хани,— так это же наш
пастор». «Да,— говорю,— как мне не знать его, если он
мне должен деньги вот уже восемнадцать месяцев.
Поеду-ка я вперед»,— говорю. Так вот, еду я вперед и
подъезжаю к этому джентльмену. Он поворачивает го-
лову и смотрит на меня. «Добрый день!» «Добрый день,
гэр,— говорю я.— Вы не видели булки?» Он вытаскивает
булку из кармана. «Поднял с земли,— говорит.— Видите,
грязная. Но годится для моих птичек! Ха-ха» «Ага,—
говорю,— вот оно что! Теперь понятно!» Я сохраняю спо-
койствие, а сам думаю: «Это немного легкомысленно с
зашей стороны. Вы должны мне один фунт, восемь
шиллингов и два пенса вот-уже почти два года; я больше
не надеюсь получить эти деньги, но, видно, вам этого
еще мало! Очень хорошо,— думаю,— посмотрим! И мне
наплевать, пастор вы или нет!» Я обвиняю его в том, что
он взял мой хлеб.

Булочник замолчал и стал вытирать грязным платком
лицо и огромные рыжеватые усы. Неожиданно пастор
подал голос со скамьи подсудимых: «Кусок грязного хле-
ба... покормить птиц. Ха-ха!»

На мгновенье воцарилась мертвая тишина. Затем бу-
лочник медленно произнес:

— Но это еще не все. Я заявляю, что он сам ел этот
хлеб. У меня есть два свидетеля.

Председательствующий, проведя рукой по своему су-
ровому, настороженному лицу, спросил:

Видели вы какие-нибудь следы грязи на булке?
Подумайте, раньше чем ответить!

Булочник уверенно ответил:

— Ни пылинки.

Заговорил доктор Беккет, худощавый мужчина с се-
дой бородкой и беспокойными глазами, видевшими
много мучительно-тяжелого в жизни:

— А ваша лошадь стояла на месте?

-— Она всегда стоит как вкопанная.

— Ха-ха! — послышался смех пастора.

А председатель сказал резко:

— Так. Вы свободны. Вызывается следующий свиде-
тель... Чарлз Стоддер, плотник. Пожалуйста, расскажите,
что вам известно.

Но прежде чем свидетель успел заговорить, пастор
громко выкрикнул

— Отступник!

— Тише, сэр.

Однако по всему залу прокатился воинственный ше-
пот присутствующих.

Свидетель, квадратный человек с красным лицом, се-
дыми волосами, бакенбардами и усами, с живыми тем-
ными глазами, слезившимися от волнения, заговорил бы-
стро, тихим голосом:

Во вторник днем, ваша честь, примерно часа в че-
тыре, я проходил по деревне и видел пастора у его калит-
ки с булкой в руке.

— Покажите нам, как он ее держал.
Свидетель прижал к боку свою черную шляпу тульей
наружу.

— Булка была запачканная или чистая?

Сладко улыбаясь маленькими глазками, свидетель от-
ветил:

— Я бы сказал, что чистая.

— Ложь!

Председательствующий строго произнес:

— Не перебивайте, сэр. Свидетель, а вы не разгляде-
ли другую сторону булки?

Глазки свидетеля заморгали.

— Не совсем.

— Пастор разговаривал с вами?

Свидетель улыбнулся.

— Пастор никогда не остановил бы меня. Я ведь
сборщик налогов.

Смех пастора, похожий на лай несчастной, бездомной
собаки, подавил нараставшее в зале веселье, и опять на
мгновение наступила мертвая тишина.

Тогда председательствующий спросил:

— У вас есть какие-нибудь вопросы к нему?

Пастор повернутся к свидетелю:

— Зачем вы лжете?

Свидетель прищурился и запальчиво крикнул:

— А где вы видите ложь?

— Вы сказали, что булка была чистая.

— Она и была чистая, насколько я разглядел.

— Ходили бы в церковь, тогда не стали бы лгать.

— Думаю, что скорее найду истину в другом месте.

Председательствующий постучал по столу.

— Довольно, довольно! Вы свободны! Следующий
свидетель... Эмили Бликер. Кто вы такая? Кухарка в
доме пастора? Очень хорошо. Что вам известно об этом
дел₽ с булкой?

Свидетельница, широколицая, кареглазая девушка,
тупо ответила:	.

— Ничего, сэр.

— Ха-ха!

— Тише! Вы видели булку?

— Не-ет.

— Тогда зачем же вы здесь?

— Хозяин попросил у меня тогда тарелку и нож. И
он и старая миссис ели ее за обедом. Я потом посмотре-
ла на тарелку. На ней не было ни крошки.

— Если вы так и не видели булки, то откуда вы
знаете, что они ели ее?

— Потому что больше ничего в доме не было.

Пастор пролаял:

— Совершенно верно.

Председательствующий пристально посмотрел на
него.

— У вас есть к ней вопросы?

Пастор кивнул.

— Вам платят жалованье?

— Не-ет, не платя г

— А знаете, почему?

— Не-ет!

— Очень сожалею... Но у меня нет денег, чтобы пла-
тить вам. Вот и всё.

На этом закончились показания истца и его свидете-
лей, после чего объявили перерыв, во время которого
судьи стали совещаться, а пастор, разглядывая присутст-
вующих, кивал то одному, то другому. Затем председа-
тельствующий обратился к пастору:

— А у вас, сэр, свидетели есть?

— Да. Мой звонарь. Он честный человек. Можете
ему верить.

Звонарь Сэмуэл Бевис встал на свидетельское место.
Он был похож на стареющего Вакха с вечно дрожащими
руками. Он дал следующие показания:

— Когда я проходил мимо пастора во вторник днем,
он позвал меня и говорит: «Видишь?» — и показывает
булку. «Немного грязного хлеба,— говорит,— для моих
птичек». А потом повернулся и пошел.

— Вы видели, что булка была запачкана?

— Да. Думаю, она была запачкана.

— Что значит думаю? Вам это известно?

— Да. Она была запачкана.

— С какой стороны?

— С какой стороны? Думаю, она была запачкана
снизу.

— Вы в этом уверены?

— Да. Она была запачкана снизу, это точно.

— Так. Вы свободны. Ну, сэр, не изложите ли вы нам
теперь свои соображения по данному делу?
Пастор, указав на истца и левую часть зала, отры-
висто бросил:

— Все они, эти прихожане, хотят опорочить меня.
Председатель сказал ледяным тоном:

— Оставим это. Переходите к фактам, пожалуйста.

— Извольте. Я вышел погулять... прошел мимо те-
лежки булочника... увидел в грязи булку... поднял ее...
для своих птичек.

— Каких птичек?

— Сорока и два скворца. Свободно летают, я никогда
не закрываю клетку. Они поели вволю.

— Булочник обвиняет вас в том, что вы взяли хлеб
из его тележки.

— Ложь1 Под тележкой в луже.

— Вы слышали, как ваша кухарка сказала, что вы
ели его? Это правда?

— Да. Птички не смогли съесть все... А в доме
пусто... Мы с матерью были голодны.

— Голодны?

— Денег нет. Нам туго приходится... очень! Часто
голодаем. Ха-ха!

И опять по залу пробежал непонятный ропот. Трое су-
дей уставились на ответчика. Затем почтенный Келмеди
сказал:

— Вы говорите, что нашли булку под тележкой. А
вам не пришло в голову положить ее на место? Вы могли
догадаться, что она упала. Иначе откуда ей взяться на
земле3

Взгляд пастора, метавший огонь, казалось, погас.

— С небес... Как манна.— И, обводя глазами зал, он
добавил: — Голодному... избраннику божию... манна не-
бесная! — И, откинув голову, он засмеялся. Это был
единственный звук среди гробовой тишины.

Судьи начали тихо совещаться. Пастор, глядя на них
в упор, стоял неподвижно. Люди в зале сидели, как на
театральном представлении. Затем председательствую-
щий объявил:

— Иск отклоняется.

— Благодарю вас.

Отрывисто бросив эту короткую благодарность, па-
стор покинул скамью подсудимых и прошел через сере-
дину зала, провожаемый неотступными взглядами всех
присутствующих.
3

От здания мирового суда прихожане направили свои
стопы по грязному проселку в Троувер, обсуждая ре-
зультаты. Победа «церкви» омрачалась лишь тем, что
булочник лишился своей булки, ничего не получив вза-
мен. А ведь булка стоила денег. Прихожанам церкви
было обидно чувствовать себя победителями и, однако,
быть вынужденными молчать. Они бросали мрачные
взгляды на насмешливых противников. И чем ближе они
подходили к своей деревне, тем большее раздражение
испытывали против этих людей. Тогда звонаря осенило
вдохновение. Взяв с собой трех помощников, он поспе-
шил на колокольню, и через несколько минут с нее уже
низвергался такой веселый и буйный трезвон, какого ни-
когда еще не поднимали ее колокола. Трезвон разно-
сился в неподвижном воздухе серого зимнего дня, до-
летая до самого моря.

Какой-то приезжий, выйдя из гостиницы, услышал
этот торжествующий звон и, увидев вокруг так много
людей в черном, спросил своего кучера:

— Что эго, свадьба?

— Нет, сэр, говорят, это в честь пастора, понимаете
ли, его обвинили в воровстве, но вот сейчас оправдали.

В следующий вторник изможденное лицо пастора по-
явилось в дверях лавки миссис Глойн; скрипучим, как
пила, голосом он сказал:

— Можете ли вы ссудить мне фунт масла? Скоро за-
плачу.

Что еще мог он сделать? Даже избранникам божьим
небо не всегда посылает макну.

8АЬТА

РКО

ИОВ18*

Вариация

------ Мать-игуменья, танцовщица очень печальна.
Она сидит, подперев лицо ладонями, и глядит в пустоту.

Прыгай за нас (лат.).
На нее страшно смотреть. Я пробовала уговорить ее по-
молиться, но бедняжка не умеет молиться. У нее нет ве-
ры. Она отказывается даже исповедаться. Это язычница,
совершенная язычница. Что можно сделать для нее, мать
моя, как поддержать ее в эти тяжкие часы? Я просила ее
рассказать мне свою жизнь. Она не отзывается. Она си-
дит и смотрит — смотрит в пустоту. Сердцу больно, когда
глядишь на нее. Неужели нельзя ничем хоть немного уте-
шить ее перед смертью? Умереть такой юной — полной
жизни! Умереть, не имея веры! Под расстрел — такую
молодую, такую красивую. Это ужасно!

Монахиня, маленькая, увядшая в сером облачении,
подняла руки и скрестила их на груди. Кроткие карие
глаза ее вопросительно остановились на той, что стояла
перед нею,— на восковом лице, на гладких седых воло-
сах, выбившихся из-под клобука. Прямая, тонкая, словно
бестелесная, стояла в раздумье мать-игуменья. Лазутчи-
ца, вверенная ее попечению! Танцовщица. Говорят, в жи-
лах у нее есть цыганская кровь — а может быть, маври-
танская? Она выведала секретные сведения у своего лю-
бовника — французского морского офицера — и продала
немцам, засевшим в Испании. Суд показал, что улики
бесспорны. Танцовщицу привели сюда, в монастырь:
«Подержите ее здесь до пятнадцатого. У вас ей будет
лучше, чем в тюрьме». К расстрелу — женщину! При
этой мысли кидает в дрожь. Но что поделаешь — война!
Это ведь ради Франции!

И, взглянув на маленькую немолодую монахиню,
мать-игуменья сказала:

— Посмотрим, дочь моя. Проводите меня к ней в
келью.

Они вошли неслышно. Танцовщица сидела на крова-
ти. Ни кровинки в удлиненном восточном лице, отливаю-
щем шафраном. Брови — вразлет к вискам, черные воло-
сы спадают на лоб, губы, чувственные, резко очерченные,
открывают ряд ослепительных зубов. Она сидела, обхва-
тив себя руками, как бы для того, чтобы сдержать огонь,
пылавший в гибком теле. Красноватые, как вино, глаза,
казалось, смотрели сквозь монахинь, сквозь беленые сте-
ны, вдаль — как у леопарда в клетке были у нее глаза.

Мать-игуменья заговорила:

— Что можем мы сделать для тебя, дочь моя?
Танцовщица пожала плечами.

15 Зак. № 368

— Дочь моя, ты страдаешь. Мне сказали, что ты не
умеешь молиться. Жаль.

Танцовщица улыбнулась, и ее мимолетная улыбка бы-
ла сладостной, как мед, как красивая мелодия, как дол-
гий поцелуй. Она покачала головой.

— Я не хочу смущать тебя, дочь моя. Твое страдание
будит жалость в душе. Как не понять тебя? Быть может,
тебе хотелось бы почитать книгу? Не прислать ли тебе
вина или еще чего-нибудь, чтобы ты могла немного от-
влечься?

Танцовщица сплела пальцы на затылке. Какое плав-
ное, прелестное движение — в ней все было прелестно.
На восковых щеках матери-игуменьи выступил едва за-
метный румянец.

— А не хочешь ли ты станцевать для нас, дочь моя?

Улыбка снова тронула губы танцовщицы и не исчезла
на этот раз.

— Хочу. С большим удовольствием, мадам!

— Прекрасно. Тебе принесут твои одежды. Ты стан-
цуешь нам сегодня вечером в трапезной. Если понадобит-
ся музыка, можно распорядиться, чтобы принесли пиани-
но. Сестра Матильда — искусная музыкантша.

— Музыка... Да, несколько простеньких танцев.
/Ложно мне курить, мадам?

— Разумеется, дочь моя. Тебе принесут сигареты.

Танцовщица протянула руку, и мать-игуменья ощути-
ла ее мягкое тепло в своих исхудалых руках. Завтра эта
рука будет костяной, холодной!

— Прощай же, дочь моя...

«Перед нами выступит танцовщица! Какая новость!»
Все ждали этого нетерпеливо, как чуда. Поставили пиа-
нино, достали ноты. За вечерней трапезой монахини
перешептывались. Как это необычно! Какое трагическое,
какое удивительное событие вторглось в их тихую жизнь!
Ах! Воспоминания — как веселые эльфы! Трапеза быстро
закончена, убрана посуда, вытерты столы. На длинных
скамьях у стены сидят шестьдесят серых фигур в белых
клобуках. Они ждут. Посередине — мать-игуменья, сес-
тра Матильда — у рояля.

Первой вошла немолодая маленькая монахиня, за
ней — танцовщица; она шла, покачиваясь, медленно
ступая по темному дубовому полу трапезной. Все разом
повернулись к ней — лишь мать-игуменья продолжала
сидеть неподвижно. Только-бы им не запало что-нибудь в
легкомысленные головы!

На танцовщице была пышная юбка черного шелка,
серебристые туфельки и чулки. Широкий плетеный золо-
той пояс охватывал ее талию; грудь была туго обтянута
серебристой тканью, прикрытой сверху складками черно-
го кружева. За ухом в смоляных волосах алел цветок; в
обнаженных руках танцовщица держала веер из слоно-
вой кости, губы ее были едва подкрашены, глаза чуть-
чуть подведены. Напудренное лицо походило на маску.
Опустив глаза, она остановилась посреди трапезной. Сес-
тра Матильда заиграла. Танцовщица раскрыла веер. Она
начала танцевать испанский танец, почти не двигаясь с
места, покачиваясь, играя плечами, кружась, замирая.
Только глаза ее перебегали с одного лица на другое, а на
лицах этих отражалось такое множество чувств — любо-
пытство, недоверие, застенчивость, удовольствие, ужас,
сострадание. Сестра Матильда перестала играть. Ропот
прошел по рядам монахинь, и танцовщица усмехнулась.
Сестра Матильда заиграла опять — мгновение танцов-
щица прислушивалась, как бы стараясь уловить ритм не-
знакомой мелодии; потом ноги ее задвигались, губы при-
открылись, и она вся засветилась сладостным весельем,
беззаботная, как мотылек, и заулыбались лица зритель-
ниц, и зажурчал шепот удовольствия.

Неподвижно сидела мать-игуменья, плотно сжав
тонкие губы, стиснув руки. Видения прошлого одно за
другим выглядывали из тьмы и снова прятались, словно
фигурки в старинной и замысловатой музыкальной шка-
тулке. Она вспомнила своего возлюбленного, убитого во
время франко-прусской войны, вспомнила, как посвятила
себя богу — давным-давно. Эта язычница с красным
цветком в волосах, с набеленным лицом, с подведенными
глазами разбудила в ней смутную тоску по радостным
ритмам, бившимся в ней, прежде чем они замерли, как ей
казалось, навсегда, и она принесла их в монастырь, что-
бы здесь похоронить.

Вот музыка смолкла; вот зазвучала опять. Теперь это
хабанера, этот танец тоже будит воспоминания о радост-
ных ритмах, которые она, казалось, похоронила,— о за-
претной музыке, страстной, призывной. Мать-игуменья
повернула голову вправо, потом влево. Мудро ли она по-
ступила? Здесь столько ветреных голов, столько юных
сердец! И все-таки как не скрасить последние часы бед-
ной язычницы — считанные часы! Танцуя, она счастлива.
Да, счастлива! Какая сила! И какое самозабвение! Это
страшно. Она приковала к себе взгляды всех — даже
взгляд сестры Луизы,— как удав приковывает взгляд
кролика. Мать-игуменья едва не улыбнулась. Ах, эта бед-
няжка сестра Луиза! И тут рядом с этим завороженным
и испуганным лицом она увидела лицо молоденькой сес-
тры Марии. Ах, как смотрит это дитя — и что за глаза,
что за губы! Сестра Мария такая юная, ей только-только
исполнилось двадцать лет... Ее жених убит на войне все-
го год тому назад! Сестра Мария, самая красивая в мо-
настыре! Как крепко сжала она руки у себя на коленях!
И — да, да, конечно,— на нее-то и смотрит танцовщица,
для нее извивается и кружится это гибкое тело. Для сес-
тры Марии вспыхивает и гаснет на ярких губах странная
и пленительная улыбка. Снова и снова порхала танцов-
щица вокруг сестры Марии, как порхает пчела вокруг из-
любленного цветка. И мать-игуменья думала: «Что же
это? Акт милосердия? Или уступка сатане?»

Совсем близко от монашек пронеслась танцовщица —
с сияющими глазами, с гордым лицом. Для сестры Ма-
рии — взгляд, прикосновение веером, воздушный поце-
луй!

— Сггааав, вепогав! АсПов*.

И опять, покачиваясь, она выскользнула из трапез-
ной, а за нею — старенькая сестра.

По длинному ряду монашек пролетел вздох и послы-
шалось... Неужели? Да, одинокое рыдание.

— Ступайте по кельям, дочери мои. Сестра Ма-
рия'

Молодая монахиня выступила вперед, на глазах у нее
были слезы.

— Сестра Мария, помолитесь за то, чтобы этой не-
счастной душе простились ее грехи. Да, дитя мое — это
очень печально. Идите в свою келью и помолитесь!

Как грациозна эта девочка! И в ее фигуре — такая
красота! Мать-игуменья вздохнула...

Утро — холодное, серое, легкий снежок на земле. За
танцовщицей пришли во время мессы. А немного погодя
раздались выстрелы. Дрожащими губами шептала мать-

Благодарю вас, сеньоры! Прощайте (исп.).
игуменья молитвы за упокой души, танцующей теперь пе-
ред своим создателем...

В тот вечер повсюду искали сестру Марию и нигде не
могли найти. Через два дня пришло письмо:

«Простите меня, мать моя. Я возвратилась к жизни..

Мария».

Жизнь, возникшая из смерти! Мать-игуменья долго
сидела не шевелясь. Вот к ней опять неслышно подкра-
лись призраки прошлого, а потом лицо танцовщицы с
красным цветком в волосах, с темными подкрашенными
глазами. Вот ее палец порхнул к губам, раскрывшимся в
поцелуе!
Ярослав
Гашек

КАК ЧЕРТИ

ОГРАБИЛИ
МОНАСТЫРЬ
СВЯТОГО
ФОМЫ

Т ретьего дня октября
месяца лета господня 1564
настоятель монастыря свято-
го Фомы Никазиус беспокой-
но шагал в своих санда-
лиях по монастырской гале-
рее утирая пот рукавом
рясы.

Временами он останавли-
вался и снова устремлялся
вперед, не смущаясь тем, что
монахи глазели на него из
своих келий, удивляясь, от-
чего это настоятель не кла-
няется даже образу своего
патрона, святого Никазиуса,
каковой образ необычно вол-
новал воображение, ибо был
посвящен последним мину-
там угодника, посаженного
магометанскими язычниками
на кол.

В конце концов настоя-
тель все-таки остановился
перед этим образом и вздох-
нул:

— О мой святой покро
вителъ, хотел бы я быть на
твоем месте! Аминь.— И про-
должал свое хождение.
В конце галереи он опятьюстановился, вынул из сумки
на боку письмо, писанное на пергаменте, и, в который раз
пробежав глазами строчки при свете неугасимой лам-
пады, печально поникнул головой и прошептал:

— Ох, недоброе дело> ипзепа тах1та *.

В письме, которое уже, наверное, десять раз перечи-
тывал настоятель Никазиус, сообщалось, что король Мак-
симилиан II повелел хоронить своего умершего отца Фер-
динанда I шестого октября в соборе святого Вита, на
Градчанах, но перед тем, как успокоиться в царственном
склепе, тело усопшего должно было по дороге в Прагу два
дня лежать в стенах монастыря святого Фомы.

— М18епа тах1та,— еще раз прошептал бедный на-
стоятель,— это ведь сколько коп грошей ** придется выки-
нуть! Кормить весь двор...— От этой мысли аббат чуть
не заплакал.

Настоятелю Никазиусу приходилось быть очень береж-
ливым. Монастырь был беден, доходы неважные, и всякий
раз, как случалась необходимость, аббат с болью в сердце
отпирал кованый ларец, в котором поблескивали монетки
старой чеканки. А тут такое известие! В Праге давно уже
толковали о погребении Фердинанда I, но настоятель
никак не предполагал, что это затронет его мона-
стырь.

— ТпЬи1а, расходы,— бормотал он, спускаясь по
скрипучей деревянной лестнице в кухню, где брат Пробус
резал тонкими ломтиками каравай хлеба не слишком за-
манчивого цвета — монахам к ужину.

— Слыхал ли ты, брат Пробус,— обратился настоя-
тель к кухарю,— покойный Фердинанд I два дня будет ле-
жать у нас в храме, чтобы похоронная процессия
отдохнула по пути к собору святого Вита!

Усевшись на табуретку возле окованной двери, он про-
должал:

— Придется двор кормить, пмзепа тах1та. Тяжкое
время, брат Пробус, опиз *** для бедных монахов...

Брат Пробус, не менее бережливый, чем настоятель,
так испугался, что, вопреки обычаю, отвалил от каравая
несколько толстых ломтей.

* Величайшее бедствие (лат).

** Копагрошей — шестьдесят грошей, средневековыхчешских монет.

*** Бремя (лат).
Некоторое время в темной сводчатой кухне царило мол-
чание, нарушаемое лишь вздохами аббата Никазиуса.

— Что-то сделать придется,— молвил Пробус.— Боль-
шая для нас честь — поинимать двор,

— Двор-то мы примем,— глухо отозвался настоя-
тель.— Но как? Подешевле бы...

— Экономия и еще раз экономия,— вставил кухарь.

— Я сам произнесу речь о том, что времена нынче
худые, скудные, — соображал настоятель.— Монастыр-
ские животы убогие, а расходы велики, и, мол, чем богаты,
тем и рады...

— На весь двор одной рыбы фунтов сто уйдет,— мол-
вил брат Пробус.

— Брат Пробус!— с укоризной воскликнул настоя-
тель.— Довольно и пятидесяти фунтов, а ежели будет не-
довольство, я опять скажу, что времена худые, а с 1556
года, с тех самых пор, как монастырь был вверен мне, за
восемь лет мы многое сделали для его расцвета, и это
потребовало больших денег...

Тут разбухшие от сырости ножки табурета подло-
мились, однако настоятель поднялся как ни в чем не быва-
ло и даже не прервал речи.

— Брат Пробус,— говорил он,— думаю, рыбы хватит и
двадцать пять фунтов. Да, да, купи двадцать пять.

— А пиво?— сказал кухарь.

— Пустое,— возразил настоятель,— пиво у нас свое
есть, ты его только в кувшинах подавай. Все да пребудут
в трезвости.

— А жаркое?-^осведомился Пробус.

— Три телячьих окорока хватит, да не приправляй
их слишком пряностями,— посоветовал Никазиус.— Во
всем блюди умеренность!

— А гуси жареные?— не унимался Пробус.— Этих
сколько?

— Изжарь пять гусей,— разрешил настоятель.—
О, гшзепа тах1та, 1пЬи1а... В общем, делай как знаешь.
БИет ЬаЬео*.

Настоятель поднялся по лестнице, огляделся, не под-
сматривает ли кто, и тихонько отпер ключом решетку
небольшой ниши в галерее, где стоял обитый железными

Доверяю (лат.).
полосами ларец с монетами. Аббат вынул ларец, опять
осторожно огляделся и открыл его. Бережно отсчитав мо-
неты, он сунул их в свою мошну и снова тщательно запер,
попробовал на диво выкованный замок, заперт ли, и
вернулся в кухню. На стол, источенный червями, он вы-
ложил перед братом кухарем серебряные гроши и уда-
лился.

* * *

По уходе настоятеля брат Пробус постоял, глядя на
монеты, и задвинул дверную щеколду.

— Моя кухня пряностями не бедна,— пробормотал он,
осторожно отвернув полу подрясника — серого, латаного,
который он из экономии носил на кухне. Под подрясником
у него был привязан расшитый кошелек; в него-то и ссыпал
брат Пробус несколько грошей со стола.

— Худые времена,— бормотал он.— Надо про черный
день копить, может, еще хуже станет...

Сухонькое личико брата Пробуса прояснело. Он поду-
мал: «Зачем целых двадцать пять фунтов рыбы да три
телячьих окорока — куплю два, да поплоше...»

И брат Пробус сгреб в свой кошелек еще несколько
монеток.

— А гусей то к чему пять штук?—прошептал он.—
И четырех довольно! Нарежу малыми кусками, вроде пять
и жарили.

И брат Пробус спрятал в свой кошелек новую стоп-
ку грошиков.

Потом он подошел к нише возле плиты, вынул рясу,
надел, подпоясался потертым шнурком и ссыпал со стола
остаток денег в мошну, которая болталась у него на боку
и при каждом шаге хлопала по старенькой рясе, похожей
на те, какие носят нищенствующие монахи.

Затем брат Пробус разыскал брата Мансвета, носив-
шего титул сеПагшз, сиречь келарь*.

Брат Мансвет сидел на низеньком табурете в монас-
тырском погребе, барабаня пальцами по бочке. Время от
времени он делал глоток из кружки, на которой пестрыми
красками мастерски была изображена седьмая остановка
Иисуса на крестном пути. Брат Мансвет постукивал

* Монах, ведающий припасами.
оловянной крышкой кружки, мурлыкая в такт богомоль-
ную песенку. Он встретил Пробуса словами:

— Доброе пиво, доброе, весьма.

— 1п погп1пе бопнпе*,— ответил Пробус, отхлебывая
из поднесенной кружки.— Я к тебе с новостью, брат
Мансвет.

Пробус рассказал о покойном короле Фердинанде, о
предстоящем прибытии двора и закончил такими словами:

— Бог не любит нас больше...

— Итак, все это будет отдано двору на поток и раз-
грабление,— мрачно проговорил брат келарь, указывая на
пивные бочки, освещенные чадящим пламенем восковой
свечи.

Брат Пробус сделал еще несколько глотков из кружки и
покинул монастырские пределы, отправившись покупать и
заказывать все необходимое для угощенья.

* * *

В Малом Месте пражском, под Карловым мостом,
сидел у развалившейся лачуги Мартин Сквернавец и гля-
дел на Влтаву; ее волны нагоняли одна другую и бились
о три камня перед лачугой, служившие прачкам мостками.

Мартин Сквернавец был дурной человек, достойный
своего имени. Рыбу он продавал дешево, так как добывал
ее нечестным путем.

Безлунными ночами он обворовывал садки и верши
честных рыбаков по обоим берегам реки. Брал он и мелкую
рыбу, и крупную — какая попадется, и по утрам честные
рыбаки находили свои верши перевернутыми, садки
пустыми, ограбленными.

К этому-то человеку, потерявшему правое ухо во время
одной такой экспедиции, и направил свои стопы брат
Пробус. Они хорошо знали друг друга, так как часто встре-
чались по торговым делам.

Несколько оборванных ребятишек с улюлюканьем
бежали за монахом, швыряя в него комьями земли, камня-
ми и поленьями. (В те времена юношеству не хватало
воспитания.)

Преподобный брат Пробус пошел рысью, чтоб ото-
рваться от озорников. Так он достиг берега, где и нашел
Мартина Сквернавца в настроении не совсем розо-
вом.

При виде монаха Мартин пробормотал что-то такое, что
могло означать и приветствие, и ругательство.

— Куплю двадцать пять фунтов рыбы,— без всякого
предисловия объявил Пробус.

— Нету у меня столько,— сказал Мартин.— И дешево
не продам,— добавил он.— Нынче рыбы мало стало.
Которая сверху идет, ту у Збраслава ловят, а которая
снизу — у Трон.

— Надо. У тебя нет — у честных куплю,— возразил
брат Пробус.— Нам, монахам, всякий с радостью про-
даст.

Мартин Сквернавец пробурчал что-то непочтительное
про монахов и красных чертей, затем сказал:

— Пошли!

Они вошли в развалившуюся лачугу. У каменной
стены в двух чанах, покрытых зеленоватой слизью, плес-
кались рыбы, большие и маленькие. На глаз и то тут было
более трех сотен фунтов. Отсюда можно было заключить,
что Мартин Сквернавец не прочь и прилгнуть.

— Каких тебе надо? Карпов или помельче?— спросил
он.

— Мне смешанных,— ответил Пробус.— Взвесь и
принеси вечером в монастырь.

Они пожали руки в знак состоявшейся сделки и скрепи-
ли ее чарочкой зеленого вина. Осушив чарку, брат Пробус
стал выкладывать монеты, причем не преминул спро-
сить.

— Мартин Сквернавец, а что, у хромого Шимона не
будет для меня двух телячьих окороков да четырех гусей?
Надобно их к вечеру

— Спрошу,— ответил Л^артин.

Они поднялись, вышли из ветхой лачуги и зашагали
вдоль берега. Неподалеку, там, где во Влтаву впадал
ручей, протекавший по замковому рву мимо Черной баш-
ни, в домике, слепленном из глины и досок, жил хромой
Шимон, который крал все, что попадалось или что ему
заказывали клиенты.

Теплая погода выманила Шимона из его берлоги, и он
вышел посидеть на бревне у реки. Невеселы были его
мысли: подручный его, с которым Шимон обычно совер-
шал свои деловые поездки, вчера был схвачен у Тейнки в
тот самый момент, когда уводил подсвинка из крестьянско-
го хлева, и тут же отправлен в пыточную.

Услыхав от монаха о цели посещения, хромой Шимон
помрачнел еще более и начал плакаться, что-де не знает,
как-то еще дело обернется, а вдруг подручный выдаст его,
Шимона, заплечным мастерам.

— Да мне только всего и надо, что четыре гуся да два
телячьих окорока,— наседал брат Пробус.- - Тебе ведь ни-
чего не стоит раздобыть все это к вечеру. Нынче в Прагу
множество иногородних понаехало — в два счета зате-
ряешься в толпе.

Шимон, сдаваясь, махнул рукой:

— Окорока — это что,— сказал он.— Гусей вот дос-
тать труднее.

И он, повесив голову, погрузился в раздумье.

— В монастырском саду у бенедиктинцев ограда не так
чтоб высока...— намекнул брат Пробус.

— Был я там вчера,— грустно проговорил Шимон.—
Схожу-ка я за Голодную стену, в деревню куда-нибудь,—
решил он наконец.— Вечером постучусь. Голову прозакла-
дываю, что принесу все нужное.

Преподобный брат Пробус подал руку хромому Шимо-
ну и тотчас уплатил денежки.

Умел Пробус дешево покупать.

Вечером того же дня монастырская братия была занята
приготовлением блюд из рыбы, гусятины и телятины.
Настоятель Никазиус освободил монахов от вечерней
службы.

* * *

Четвертого дня октября месяца в монастыре приятно
пахло рыбой, жареным гусем и телячьим жарким; монахи
без устали пекли и жарили угощение для придворных.

Настоятель Никазиус пробовал и то и это, не переста-
вая вздыхать, что вот, мол, какие расходы. При всем том
он бдительно следил, чтобы кухонная братия не подъедала
приготовленные яства. В тот день он на всех наложил пост,
рассчитывая сэкономить хоть пару грошей.

Брат келарь Мансвет распевал псалмы в монастыр-
ском погребе, приготовляя по распоряжению настоятеля
пиво; монахи под присмотром брата Пробуса носили гото-
вые блюда в помещение, соседнее с комнатой для бедных.
В темной комнате для бедных, свет в которую проникал
лишь из коридора через маленькое окошко, утром, когда
в монастыре суета была в самом разгаре, сидели за длин-
ным и не очень чистым столом три человека не очень
приятного вида. То были бродячие нищие. Они пришли
утром в монастырь и ждали обеда.

Все монастыри были открыты для бродячих нищих, и
нуждающийся путник имел право жить в каждом хоть три
дня подряд; однако в монастырь святого Фомы нищие
заглядывали редко. Они избегали этот монастырь, а в по-
следние годы, когда настоятелем стал Никазиус, слух
о его скряжничестве отпугивал даже самых отъявленных
бродяг.

Но сегодня явились эти трое. Они пришли издалека. По
остроносым башмакам можно было заключить, что они
немцы.

Одежда на них была потрепанная — отороченные кам-
золы, узкие штаны, а на головах не то шляпы, не то береты,
причем ясно было, что головные уборы не по ним: видно,
выпросили из милости или украли где-нибудь.

Дороги Королевства Чешского в ту пору кишели вся-
ким сбродом.

Бродяги тихо разговаривали, бросая на стол кости.
Они играли для препровождения времени уже добрых
пять часов.

Порой они переставали играть, и старший из них что-то
рассказывал, размахивая руками. Он говорил по-немецки,
на гортанном баварском наречии.

— Совсем живот подвело,— проговорил один из бро-
дяг.—Лучше бы мне на виселице болтаться, чем ждать в
этой дыре.

— Ничего,— утешали его товарищи.— Чуешь, как
вкусно пахнет? Видно, в этом монастыре славно едят,
и монахи с радостью уделят бедным путникам от щедрот
своих.

Запахи яств, проносимых в соседнее помещение, все
сильнее дразнили их голод.

Вдруг в комнату для бедных упала полоса яркого света;
вошел брат Пробус, неся обед: миску хлебной на воде по-
хлебки.

Баварцы накинулись на еду.

— Да ведь это и свиньи жрать не станут!— восклик-
нул один, отбрасывая деревянную ложку.
— Подождем ужина, - посоветовал старший.— На-
верное, ужин будет получше. Слышите запах?..

И вновь по столу застучали кости, мелькая гранями с
шестью точечками.

— Не съели,— доложил настоятелю брат Пробус.—
Дадим им это же и на ужин. Да просились переночевать:
устали, мол, от дальней дороги и ноги им не служат.

— Пусть ночуют на полу в комнате для бедных,—
решил настоятель.— А на ужин им отнеси то, что они на
обед не съели. Подай-ка мне фаршированное мясо, отве-
даю... Ах, Пробус,— с укоризной сказал он, пожевав
мяса,— много пряностей кладешь. Придворные пить захо-
тят, и много пива вольется к ним в глотки. Ох, горе, горе...

* * *

В ту ночь монастырь сторожил брат Мансвет, келарь.
В двадцать втором часу, по нынешнему счету в десятом, он
задремал. И нечего удивляться, ведь он целый день при-
готовлял пиво для приема. В двадцать третьем часу келарь
уже храпел, склонив колени на молитвенной скамеечке
перед образом Иоанна Крестителя у входа в чулан, где в
ожидании гостей стояли блюда, и в нескольких шагах от
комнаты для бедных, где спали бродячие баварцы.

Спали?.. Нет, нищая троица не могла уснуть от голода.
Баварцы лежали на соломе, которую принес им на ночь
брат Пробус, и тихо совещались.

Старший, с прыщавым лицом, поднялся с соломы и
бесшумно отворил дверь.

Месяц, ломая лучи о шпиль костела, отбрасывал
черные тени на галерею. Брат келарь храпел, склонившись
на молитвенной скамеечке. Баварец ухмыльнулся и щелк-
нул пальцами. Оба его товарища скользнули в дверь, и
все трое прокрались мимо келаря в чулан, откуда исходил
дух добрых, вкусных яств.

Брат келарь по-прежнему выводил носом рулады, к ко-
торым теперь примешивалось чавканье и довольное урча-
ние трех бродяг, хозяйничавших среди блюд, предназна-
ченных для королевских придворных.

В пять часов утра, выпустив странников из ворот и бла-
гословив их на дорогу, сонный брат келарь отправился
убирать комнату для бедных. Он вынес солому и нашел не-
тронутой миску с хлебной похлебкой. Но, подметая пол,

он обнаружил много рыбьих костей и других, которые
могли быть и гусиными.

— Как раз, станут они нашу похлебку хлебать,— ус-
мехнулся келарь, сметая сор в совок.— Нахристараднича-
ют по дороге мяса да и поедят на покое, нужна им наша
похлебка!

Солнечные часы у садовой ограды показывали восьмой
час, когда монахи отслужили утреннюю мессу.

— Брат Пробус,— сказал, спустившись в кухню, на-
стоятель Никазиус,— принеси-ка мне кусочек жареного
мяса из чулана...

Пробус повиновался.

Настоятель предвкушал, как он сейчас поест гусятины,
но кухарь не шел. Тогда он сам отправился за ним...

Немало воды из монастырского колодца пришлось
натаскать монахам, прежде чем они привели в чувство на-
стоятеля и кухаря, которых келарь Мансвет нашел распро-
стертыми на полу в чулане перед опустошенными блюдами.

— Черти все съели,— были их первые слова после того,
как они очнулись.— Черти нас ограбили...

И оба заплакали.

— Может быть, случилось бы и еще кое-что похуже,
если б я всю ночь напролет не стоял на коленях да не пел
тихонько псалмов!— заметил брат Мансвет и пошел за ка-
дилом — окуривать чулан; он усмехнулся: прекрасно он
понял, какие тут побывали черти.

Настоятеля Никазиуса, правда, несколько утешило, что
похороны Фердинанда I не будут совершены даже после
заседания земского сейма, что они отложены на неоп-
ределенное время; но он долго еще плакался о том, что чер-
ти ограбили монастырь, пожрав яства, приготовленные
для двора.

Тут и конец этой истории

ПОМИНАЛЬНАЯ

СВЕЧА

Старого старосту похоронили на деревенском клад-
бище под лиственницами; женщины и дети разошлись по
хатам, а мужики направились в корчму дядюшки Шимона.
— Шимон,— крикнул кто-то из крестьян, когда все
уселись за грубо отесанные столы.— Эй, Шимон, поднеси-
ка, согрей душу!— Утерев глаза рукавом кунтуша, он со
вздохом обратился к сидевшим:- Эх, нет больше нашего
старосты!

— Смерти все одно,— промолвил седой Станко,— что
староста, что не староста.

Да уж, смерть не выбирает,— поддакнул Земб.—
Вот так напьешься, свалишься с телеги, а она тебя попе-
рек — и все!

— Здорово тот цыган ему предсказал,— вспомнил
Сганко,— давненько это было. Пришел тогда цыган в де-
ревню, а покойник староста как раз от Шимона идет. «Что
это ты, парень, смеяться вздумал!»— говорит ему староста
и велит в каталажку упрятать. «Да всыпать ему по пер-
вое число!»— приказывает мне и покойному Хохличу.
Всыпать-то мы всыпали, а цыган и говорит: «Староста
ваш или упьется до смерти или уоьется спьяну». И вот,
поди ж ты, сколько лет прошло — едет староста из города
мертвецки пьяный, падает с телеги — и прямо под колеса.
Вот и нет его.

— Эй, Шимон, выпей с нами,— крикнул Земб,— жал-
ко, такой был староста!

— Жалко, ох как жалко,— поддержал его Шимон, вы-
пив с мужиками.— Помните, в прошлом году он двух бро-
дяг запер в пустом хлеву и три дня ни крошки им не давал?
А когда они просили его поесть, чтобы не умереть с голоду,
только смеялся «То-то, ребята, сами теперь видите, у нас в
гоцах нищим плохо подают»

На четвертый день отпустил их, дал по краюхе хлеба.
«Видал, Шимон,— говорит мне,— какого задали стрекача.
Я им покажу.. Работать надо!»

- Зато стариков нищих любил попотчевать,— про-
должил Земб.— Придет старичок за милостыней. «Ты от-
куда, сердешный?»— «Оттуда-то».—«А отец твой?»—«По-
мер, хозяин».— «Не сладко тебе приходится»,— скажет,
бывало, староста и чуть не целую неделю старика кор-
мит. ,

— Как же, помню,— сказал Шимон,— сидел как-то
староста здесь, выпивал, а старик нищий заходит. «Выпей
со мной, братец»,— пригласил его староста. Нищий
выпил и захмелел, а староста мне и приказывает: «Уло-
жи-ка его, Шимон, да поудобнее!»
— Выпьем, предложил крестьянин Михаил,— помя-
нем покойного добрым словом.

Все выпили, и тут снова заговорил седой Станко:

— А мне не забыть, как сидел староста перед своим
домом вечером, накануне злосчастной поездки в город
Я присел рядом с ним на лавочке, а он мне и говорит:
«Станко, дружище, дай руку». Подаю ему руку, а он мне:
«Слушай, брат, разве про себя наперед что узнаешь?
Вон священник из Строжи всегда одно и то же твердит: из
деревни, мол, уезжаешь, а вернешься, нет ли — дело тем-
ное. Так и пребываешь в вечном страхе, по себе, небось,
знаешь, Станко,— кто без греха? Вот я и подумал: поста-
вить бы в часовне святого Йозефа возле леса большую
свечу во искупление моих грехов. Может, как умру, скажет
мне отец небесный: «Пока свеча не догорит, будешь в чис-
тилище, а потом на небо возьму». Так все и думаю об
этом последнее время. А вчера приснилось мне, будто свя-
той Йозеф присоветовал: «Гляди только, дружище, чтоб
свеча была побольше!» Я и прикинул: вот, мол, поеду в
город, куплю большую свечу. А что как пить начну, день-
ги спущу, а свечу-то купить и позабуду? Тут он мне и го-
ворит — как сейчас его вижу, покойника: «Станко, дружи-
ще, сделай одолженье, дам я тебе денег на свечу, а как
умру — купи и поставь в часовне святого Йозефа, пусть
горит во искупление моих грехов. Грешен я, Станко, ох и
грешен!»

Седой Станко выпил, утер набежавшую во время рас-
сказа слезу и продолжал:

— Дал он мне деньги и говорит: «Вот тебе, дружище,
три гульдена. На большую свечу хватит! То-то будет го-
реть, пока я буду мучиться в чистилище! Как догорит,
знайте: староста ваш уже в царствии небесном. И потол-
ше пусть будет, больно много у меня грехов. Придется
помучиться. Держи деньги крепче да не забудь про свечу.
Когда зажжете ее в часовне и пойдете лесом, пере-
креститесь и скажите: «Дай ему, господи, вечный покой,
много он грешил, но бог милостив». Все это покойный
староста мне за день до смерти говорил, эх, кабы знал,
бедняга, что сегодня схороним его под лиственница-
ми.

Седой Станко снова вытер слезы, вытащил из-за поя-
са три золотых, положил их на стол и сказал:

— Вон как вы весело блестите! Поеду в город, куплю
свечу большую-пребольшую.' Ох, бедный наш староста,
копил ты эти золотые и думать не думал, что так скоро в
часовне святого Йозефа будет гореть свеча в упомин твоей
души.

— А что ему было копить?— буркнул Земб.— Ведь он
как? Всем известно: налоги соберет — а мы платили ис-
правно — да и пропьет все. Куда там в город деньги
возить! А если возил, так не все.

— Он сам про себя говорил,— сказал Мачех,— гре-
шен, мол, дня нет, чтобы не согрешил. Обещал мне похло-
потать, чтоб сына не забрили. «Это влетит тебе в копееч-
ку,— говорит,— зато будь покоен, я уж с начальством
договорюсь, как рекрутчина подойдет». Отдал я ему пару
гульденов, а сын, почитай, третий год в уланах служит.
Вот он какой был, бедняжка наш покойник. Денежки в
карман — и дело с концом. Что ему три гульдена оставить
на свечу!

- А то, случалось, и взаймы брал,— припомнил моло-
дой Хохлич.— Раз ко мне пришел: «Дай,— говорит,—
парень, гульден». Я дал. А потом спрашиваю как-то:
«Эй, староста, деньги-то когда вернешь?» А он мне: «Поми-
луй, да разве я тебе должен?»—«Да что ты, староста,
опомнись!»—«А чего мне тебя обманывать,— говорит,—
мы с отцом твоим в ладу жили, так что прощаю тебе,
парень, эту шутку».

Земб с вожделением посмотрел на три гульдена, ле-
жавшие на столе, и сказал:

— Бывало, и мне не нравилось, что он, бедняжка наш,
сегодня взял, а завтра вроде бы и забыл. Однажды одол-
жил я ему гульден, а как припомнил должок, он мне в
ответ: «Не помню, дружище, ей-богу, не помню, сдается,
не брал я у тебя взаймы».

— Все мы грешники на этой земле,— заметил кресть-
янин в кунтуше.— Правильно староста говорил, грешник
он был большой, но, я думаю, простить бы ему надо...

— Да вы только вспомните,— продолжал молодой Хох-
лич,— покойный староста и на налогах нас обсчитывал, и
деньги взаймы брал без отдачи. Как в хозяйстве у него
что кончалось — тоже занимал, а там ищи ветра в поле.
А теперь ему еще и свечу покупать? Да за что же, я вас
спрашиваю?

Земб снова с тоской взглянул на деньги, лежавшие
перед седым Станко, и сказал:
— За что да за что! И так всем ясно — не за что. Пра-
вильно ты, Хохлич, сказал: и на налогах обсчитывал, и
взаймы брал, и долгов не отдавал. Чего там говорить.—
Земб накрыл деньги рукой.— Так что, Станко, я считаю,
нечего для покойника за три гульдена свечу покупать.

Седой Станко вздохнул:

— Так ведь и у меня покойник — царство ему небес-
ное!— взял как-то золотой да и пропил его. Бог мило-
стив...— Станко снова вздохнул,— и грехи отпускает по
милосердию своему. Зачем же свечу покупать? Покойник
был, конечно, человек грешный, но...— он помолчал и за-
кончил: — Но деньги, хоть и после смерти, честно вернул.

Старый Станко засунул себе за пояс один из трех гуль-
денов и сказал:

— Один гульден по праву принадлежит тебе, Хохлич,
один — тебе, Земб.

Вот почему и по сей день темно в часовне святого
Позефа, покровителя покойного старосты. Не горит там
большая свеча за упокой грешной души. Темнота в
часовне сливается с лесной тишиной, нарушаемой лишь
когда молодой Хохлич, Земб или седой Станко, возвра-
щаясь из корчмы дядюшки Шимона, останавливаются
перед часовней, крестятся и шепчут:

— Ох, староста, бог милостив, и без свечи распахнет
он пред тобой врата небесные, а ты замолви там словечко
за нас, грешных...

За трех сукиных сынов

КАМЕНЬ

ЖИЗНИ

Ч то лето от рождества Христова 1460-е игумен
Штальгаузенского монастыря в Баварии возносил тайные
молитвы всевышнему и всемогущему подателю разума
о ниспослании духа святого, который помог бы ему,
игумену Леонардусу, отыскать философский камень и
эликсир жизни.

Перед ним пылал огонь, нагревавший пузатую ретор-
ту, где, шипя, варилось какое-то снадобье, а рядом стояли
тигли, которым предстояло принять в свои недра расплав-
ленное вещество, чтобы можно было выпарить твердый
осадок.

Игумен Леонардус умиленно взывал к милосердному
господу, моля его взглянуть на своего смиренного служи-
теля, который, не покидая путей благодати, не обращаясь
за советом к дьяволу и не призывая на помощь нечистую
силу, ищет философский камень и жизненный эликсир.

А из соседней трапезной доносился исступленный вопль
монахов, оглашавших строгие готические своды хоровым
чтением:

— Ра1ег повеет, цш ез! ш соеПз...*

Дружно скандируя каждый слог, они старались пере-
кричать друг друга, голодные и сердитые, так как игумен
ради их же спасения сильно ограничил их всех, кроме са-
мого себя, в пище и питье.

Открыв дубовые двери в трапезную, отец Леонардус с
просветленным лицом произнес:

— Молитесь до захода солнца!

Потом вернулся в свою алхимическую лабораторию,
преклонил колена на скамеечке перед распятием и, словно
в экстазе, стал молиться:

— Господи боже, спаситель мой, ниспошли луч света
на раба твоего, просвети его мысли, чтобы найти ему
жизненный эликсир, во спасение христианам, и философ-
ский камень. И укажи мне, господи, не грех ли будет
опустить ныне в эликсир сей пепел от сожженного
еретика, который держал у себя черного кота, ходившего
на двух ногах и сожженного нами вместе с его одержимым
бесовской силой хозяином в честь и славу твою в день рож-
дества Христова у ворот штальгаузенских. А я поступлю
по воле твоей.

Бог не послал знамения. И отец Леонардус сварил пе-
пел сожженного еретика-чародея вместе с пеплом его кота.
Потом, тихо вторя завываниям монахов, читающих в со-
седней трапезной «Отче наш», вылил содержимое реторты
в тигли, поставил их на таган и с благодатным умилением
принялся выпаривать осадок.

Снова спустился сумрак, и отец Леонардус пошел в
трапезную, предоставив огню в каменном очаге кипятить
клокочущую и шипящую массу.

В трапезной он проникновенным, отечески ласковым

‘Отче наш, иже еси на небесен .. (Лат.)
голосом сказал монахам несколько слов о божьем мило-
сердии, а затем отпустил их отдыхать, приказав им всем,
прежде чем возлечь на свои жесткие ложа, подвергнуть
грешную плоть взаимному душеспасительному бичеванию.
Наконец, преклонив колени перед неугасимой лампадой,
зажег факел и вышел во двор.

Он пошел осматривать монастырское хозяйство, этот
славный игумен-хлопотун. Навестить поросят в хлеву: как
они себя чувствуют? Вчера они выглядели очень плохо.

Отец Леонардус подозревал, что монахи, тяготясь на-
ложенным на них постом, добрались до каши из отрубей,
предназначенной свинкам, и питают ею свои грешные
утробы, гневя бога и обкрадывая бедных тварей. За по-
следнее время свинки заметно похудели. Это были уже не
прежние славные круглые бочонки, такие розовые, аппе-
титные, что отец Леонардус пел во славу их псалмы, воз-
давая хвалу создателю. Этих милых божьих созданий
было сорок — ровно столько, сколько монахов. Ясное де-
ло, если сорок монахов, богохульствуя, съедали пищу,
приготовленную для сорока свиней, как же можно было
ждать, чтобы бедняжки весело похрюкивали на дворе свя-
той обители, оживляя отголосками живой жизни и моло-
дости угрюмую монастырскую тишину?

Пламя факела озарило бедные создания красным све-
том. Узнав своего пестуна, они захрюкали так печально,
что у доброго игумена сжалось сердце...

— В каком виде, о братья, предстаете вы предо
мной? — скорбно воскликнул старец, глядя на их исхуда-
лые гела; он прослезился и вздохнул.

Потом, увидав пустые корыта, послал проклятия по ад-
ресу монахов и пошел звонить в колокол.

Когда монахи опять собрались в трапезной, он обра-
тился к ним с такой речью

— Вы бичуете бренные тела свои, а сами обкрадываете
свиней и нарушаете посты? Бог накажет вас. На колени,
негодяи!

Как бы вознесенный над толпой, с лицом, озаренным
лучами неугасимой лампады, он воскликнул:

— Покайтесь, жалкие свиньи!

И под пение монахов, затянувших «М15епсогсПа»—
«Помилуй нас!», спустился в погреб, где, скрипнув зубами,
испил чару вина

Вернувшись в трапезную, он объявил монахам, что по-
шлет их пешком в Рим, к папе Иннокентию III — просить
прощения у главы христианского мира.

Потом велел всем идти спать.

А сам пошел в темную камеру, где производил свои
опыты, и, сунув факел в очаг, стал рассматривать остав-
шееся после выпаривания вещество. Оно было тяжелое, с
металлическим блеском.

Отец Леонардус побледнел: нет, это не философский
камень: в старинной книге, принадлежавшей сожженному
чародею, сказано, что философский камень должен быть
прозрачен и невесом. А ведь землю для своих опытов он
взял с того холма возле Штальгаузена, где прежде была
каменоломня и в великую пятницу, говорят, появляется
светлое сияние.

Он упал на колени и заплакал. Устремив взор на распя-
тие и ударив себя в грудь, промолвил смиренно:

— Вижу, боже, спаситель мой, что я не достоин твоих
милостей!

Потом взял оказавшийся в тиглях зернистый порошок,
вынес его во двор и там высыпал.

После этого монахи еще несколько дней постились и ху-
дели, так как заботливый игумен, хлопоча о душевном их
спасении, следил, чтобы они не трогали каши, предназ-
наченной свиньям.

А свиньи удивительно раздобрели. Трудно даже себе
представить, чтобы можно было так быстро разъесться
после такой длительной голодовки. И чем больше худели
монахи, тем быстрее поправлялись свиньи. Это прямо бро-
салось в глаза.

И вот однажды отец Леонардус увидел, что свиньи че-
го-то ищут во дворе, что-то жуют. Подошел поближе: ока-
зывается, они подлизывают получившийся вместо фило-
софского камня и выброшенный им во двор порошок.

Он вошел в часовню и пал на колени. Ему сразу стало
ясно, что господь смилостивился над ним, и он открыл ка-
мень жизни — не жизненный эликсир и не философский
камень, а питательное средство, животворящий, бодрящий
экстракт

В тот же день он пошел с несколькими монахами на
служивший лобным местом холм возле Штальгаузена —
за землей, необходимой для добычи камня жизни.
Когда этого камня был приготовлен порядочный запас,
игумену Леонардусу стало жаль своих бедных, исхудалых
монахов. Ему захотелось, чтобы они тоже потолстели, как
свиньи; он велел добавить в предназначенную для них чер-
ную кашу истолченного в порошок камня жизни и, лако-
мясь поросенком, с радостью наблюдал, как охотно они
ее поедают.

К утру все сорок монахов померли в страшных мучени-
ях, и отеп Леонардус остался один.

Камень жизни был не что иное, как сурьма. Ее открыл в
1460 году игумен Штальгаузенского монастыря в Баварии
Леонардус, назвав его в шутку по-латыни «антимонием»
(то есть средство «против монахов»).

Сам отец Леонардус и в дальнейшем всю жизнь разво-
дил свиней, которым сурьма не только не вредит, но от ко-
торой они толстеют,— так что по желанию германского
императора ему был пожалован графский титул.
Бранислав
Нушич

ЗАКОН
БОЖИЙ

По мере изучения зако-
на божьего я все больше
и больше склонялся к безбо-
жию. Происходило это, ве-
роятно, потому, что бого-
слов, преподававший нам
христианскую науку, так не
по-христиански бил нас, что
и теперь, слушая в церкви
проповедь о христианском
милосердии, я все время
озираюсь по сторонам, ожи-
дая, что вот вот или
митрополит треснет меня по-
сохом, или дьякон кадилом.
И это еще одно доказатель-
ство того, что впечатления
раннего детства оставляют в
душе неизгладимый след.

Я, например, до сих пор
помню, как из-за семи тощих
коров меня семь раз били
такой толстой палкой, что о
тучных коровах я уже никог-
да не решался заговорить. А
тут еще Марию и Магдалину
надо было запомнить. Из за
этой последней, то есть из-за
Магдалины, пришлось мне
однажды снять штаны перед
всем классом, лечь на скамью
и выдержать двенадцать уда-
ров по голому телу. С тех пор,
если мне случалось встретить
женщину, которую звали Магдалина, я бежал от нее
без оглядки.

Но были и легкие уроки. Мне, например, очень нрави-
лись Адам и Ева, вероятно своей наивностью, а может
быть, и потому, что первородный грех вообще приятная
вещь. Но если Адам и Ева были приятные люди, то их дети
доставили мне ужасные мучения. Из-за известной фирмы
«Каин и Авель» меня били три раза. Первый раз меня
били за то, что я сказал, будто Авель убил Каина.
Во второй раз за то, что я сказал, будто Каин и Авель
были апостолами. А в третий раз я уже и не помню точно,
но, кажется, за то, что я сказал, будто Каин за тридцать
сребреников продал Авеля египетским торговцам.

На экзамене, разумеется, стоял непрерывный хохот.
Председатель комиссии то и дело хватался за живот и
вскрикивал:

— Давай, милый, давай! Давно я так не смеялся!

А экзаменатор, протоиерей, трижды замахивался на
меня кулаком, но всякий раз сдерживался, вспоминая о
торжественности момента, и только сквозь зубы поминал
моих родителей.

Разумеется, стоило мне один раз запутаться, и потом
уж все пошло шиворот-навыворот. Напрасно протоиерей
пытался спасти меня, задав самый легкий вопрос из самого
приятного для меня урока об Адаме и Еве.

— Адам и Ева,— начал я,— были первые люди... пер-
вые люди... Адам был первый мужчина, а Ева была первая
женщина. И так как они были первые люди, они жили в
раю. И они очень хорошо жили, но однажды Адам
укусил Еву, укусил Еву... и за это господь бог переломил
ему ребро...

Дальше, к великому удовольствию председателя ко-
миссии, все шло в том же духе. Я перемешал Ветхий и Но-
вый заветы с таким искусством, которому мог бы позави-
довать профессиональный шулер, манипулирующий двумя
колодами карт. Дважды протоиерей пытался остановить
меня, но всякий раз председатель комиссии подбадривал
и заставлял продолжать, обращаясь к протоиерею с таки-
ми словами:

— Не мешайте ему, прошу вас, дайте хоть посмеяться
вволю.

Я посадил двенадцать апостолов в Ноев ковчег, о Со-
доме и Гоморре сказал, что это два святых храма, в ко-
торых Христос с успехом' проповедовал свою теорию
любви к ближнему; о Христе я еще сказал, что он сорок
дней провел в утробе кита, готовясь к урокам по закону
божьему; а про десять божьих заповедей сказал, что
Иуда продал их на горе Арарат. И наконец я закон-
чил тем, что на вопрос о Пилате ответил, что Пилат —
сын Моисея, что от него пошло великое племя и что,
свершив это дело, он вымыл руки.

Впрочем, я даже сейчас не понимаю, что смешного было
в моих ответах и почему так смеялся председатель комис-
сии. Для меня, как и для большинства теперешних хрис-
тиан, наука о Христе была собранием странных и неверо-
ятных рассказов, и я не видел большого греха в том,
чтоб их перемешать. Мне кажется, что даже тот, кто смог
бы рассказать все эти притчи так, как они записаны в
книге, знал бы о христианстве не больше меня.

Положа руку на сердце, я должен признать, что наш
протоиерей рассказывал нам не только библейские притчи,
но приоткрывал перед нами и саму суть христианской
науки, и именно из-за этой самой сути все мы чуть было не
погибли. Так, например, однажды батюшка долго и прос-
транно говорил об основных заповедях христианства, а
мы очень внимательно слушали его рассказ, то есть не от-
рываясь следили за каждым движением его рук, боясь,
как бы он не двинул кого-нибудь кулаком.

Как всегда, на следующем уроке мы повторяли прой-
денное.

— Что является первой основной заповедью христи-
анства?— спрашивает батюшка первого, кто попался ему
на глаза.

Грешник поднимается с места и молчит, будто воды в
рот набрал. Еле сдерживая гнев, батюшка повторяет воп-
рос. Но ученик упорно молчит, как молчали первые хрис-
тиане перед судом тиранов-язычников.

— Так что же является первой основной заповедью
христианства, нерадивец?— гневно повторяет батюшка, и
пальцы его сжимаются в кулаки.

Грешник по-прежнему молчит.

— Милосердие!— орет батюшка и так немилосердно
бьет ученика по голове, что у того искры из глаз сыплются.

Затем богослов поворачивается к другому ученику.

— Ну а ты, скажи-ка нам, что является второй основ-
ной заповедью христианства?
Грешник чешет за ухом и, не спуская глаз с батюшки-
ной руки, пытается угадать, с какой стороны обрушится
на него вторая основная заповедь христианства.

-	Любовь к ближнему, ослиная твоя голова!— орет
батюшка, так и не дождавшись ответа, а грешник долго
еше ощупывает свой нос, выясняя, не в красный ли
цвет окрашена любовь к ближнему.

Третий ученик, разумеется, тоже отвечает молчанием
на вопрос, в чем состоит третья основная заповедь хрис-
тианства.

-	Великодушие...— орет богослов, отдирая за уши
своего лопоухого питомца.

А мы сидим ни живы ни мертвы. Нас в классе трид-
цать четыре ученика, и если бы в христианской науке
оказалось тридцать четыре основные заповеди, то всем
нам, пожалуй, пришлось бы побывать на месте первых му-
чеников-христиан, которых потехи ради язычники бросали
на арену на растерзание диким зверям.

Вот при каких обстоятельствах полюбил я многобожие,
и жаль мне было, что не остались мы в той вере.

Во-первых, чем больше богов, тем меньше основных
заповедей.

Во-вторых, несколько богов никогда не могут быть так
опасны, как один-единственный.

А в-третьих, если бы было многобожие, то в гимна-
зиях не учили бы закон божий.

ПОП-ОФИЦЕР

Вероятно, несколько дней тому назад вы читали, что
последним приказом по армии некий поп был произведен
в офицеры. Это поп Влада Джуркович из Лапова.

Не подумайте, будто я пишу об этом потому, что мне
тут что-то не по душе. Упаси боже! Наоборот, я считаю,
что многих, очень многих попов следовало бы произвести
в офицеры, а многих офицеров разжаловать в попы.

Нет, я ничуть не огорчен. Напротив, я думаю, что при-
своением этому попу офицерского звания найден единст-
венно верный способ насаждения в нашей церкви дисцип-
лины.

Только уж надо действовать последовательно. Митро-
полита, например, можно произвести в генералы, епископы
могли бы стать полковниками, а именно: епископ Мелен-
тий — полковником пехоты, епископ Никанор — полковни-
ком кавалерии, епископ Савва — артиллерии, а епископ
Сергей из Шабаца — главным интендантом.

Протоиереи, разумеется, стали бы майорами различных
родов войск. А некоего протопопа Божу из церкви при
кладбище я назначил бы майором жандармерии.

Попы превратились бы в капитанов и поручиков,
дьяконы — в подпоручиков, пономарям были бы пожало-
ваны нижние чины, а звонари стали бы горнистами.

Боже мой, вот было бы славно, если бы в церковь уда-
лось внести воинский дух. Представьте себе, например, ка-
питан поп Пера становится перед алтарем и громогласно
командует собравшимся в церкви набожным прихожанам:

— Смирно!

Затем берет кадило, кадит христианам, поглядывая на
них искоса, и начинает службу.

— Благословен господь... Эй ты, греховодник в заднем
ряду, не вертись! Не вертись, кому я говорю, не то как ша-
рахну кадилом по лбу!

Греховодник перекрестится, притихнет и, не смея ше-
лохнуться, слушает дальнейшую службу.

А поп-капитан продолжает:

— Слава тебе, господи, слава тебе... Во славу твою...
ты, ты, четвертый с краю, что рот разинул, как ворона? Вот
брякну Евангелием по голове, тогда успокоишься.

Так продолжалась бы служба божья и дальше, любо-
дорого послушать.

И мы добились бы не только дисциплины, но и многого
другого. Так, например, было бы полностью упорядочено
положение духовенства. Вы ведь знаете, что положение
духовенства и учителей — это вопросы, десятилетиями
причиняющие нам немалые заботы.

Кроме того, если бы попы стали офицерами, им можно
было бы вдвойне засчитывать и годы службы. А они очень
любят все двойное. Любят, например, двойные карманы,
двойную оплату; полюбили бы, разумеется, и удвоенную
выслугу лет.

Все это могло бы осуществиться, если бы присвоение
попу Владе офицерского звания не осталось единичным
фактом. А так, нет ничего удивительного, что поп Влада
из Лапова испугался и поспешил в Белград расспро-
сить о своем новом положении.
Не знаю, кто его надоумил обратиться ко мне за сове-
том. В конце концов я ему искренне, как близкому
человеку, высказал свое мнение и хочу передать вам наш
разговор.

Поп. Вы господин Бен-Акиба?*

Я. Да, батюшка, вы не ошиблись.

Поп. Мне сказали, что вы и мужчинам и женщинам
с готовностью даете искренние советы.

Я. Да, и притом бесплатно, батюшка. Я давно уже ввел
в свою практику давать людям бесплатные советы.

Поп. Благослови вас бог!

Я. Спасибо. А что вы, батюшка, хотите?

Поп Ах, знаете, со мной случилось такое, чего, верно,
не случалось ни с одним попом во всей Сербии.

Я. Да? А что же с вами случилось?

Поп. Согласно последнему приказу по армии я назна-
чен подпоручиком запаса.

Я. Ишь ты!... Ну, что ж, поздравляю вас.

Поп. Спасибо. Но вы не представляете себе, как меня
это переполошило.

Я. Вы, наверное, боитесь, что вас пошлют в военную
академию?

Поп. Нет, не в том дело. Прежде всего я боюсь, чтобы
это не появилось в газетах. Знаете, какие бывают жур-
налисты? Им только бы все разузнать да высмеять.

Я. Нег, зачем же. Я вам даю слово, что в газетах ничего
не появится.

Поп. Вот спасибо!

Я. Не за что.

П о п . И еще, знаете, беспокоит меня, как мое новое
звание воспримет наша матушка-церковь?

Я- Точнее, вас беспокоит, как это дело воспримет отец
митрополит?

Поп. Ну да, конечно.

Я. Не волнуйтесь. У отца митрополита есть прямой
расчет быть на дружеской ноге не только с матерью-
церковью, но и с матушкой-властью.

Поп. Так-то оно так, но люди... что скажут об этом
люди?

Я. Не беспокойтесь! Все будет очень хорошо принято.
У нас люди привыкли, что таможенники становятся мини-
страми, офицеры ведают экономикой, профессора прев-

Псевдоним Б. Нушича, которым он подписывал свои фельетоны.
ращаются в лесничих, а журналисты изготовляют сыр. У
нас в Сербии вовсе не чудо, если какой-нибудь поп станет
офицером.

Поп. Ну хорошо, только я не знаю, как мне теперь
следует одеваться?

Я. Не знаете? Это совсем плохо. Сначала наденьте на
себя офицерский мундир, а поверх него рясу.

Поп. Ой!

Я- Уверяю вас, вы обнаружите тут и практические пре-
имущества. Прежде всего попадья вас крепче полюбит.
Днем вы будете ходить по улице в рясе, а когда верне-
тесь вечером домой, снимете рясу и станете подпоручиком.
А для попадьи гораздо важнее, чтобы днем вы были свя-
щенником, а ночью офицером, чем наоборот. У нее фак-
тически будет два мужа...

Поп. Ой!

Я. Да, конечно. Когда какой ей больше по душе. Она
сможет их менять. Захочется ей мужа-попа — поп тут как
тут, захочется офицера — пожалуйста.

Поп. Разрази вас гром на этом месте, вы сущий
проказник!

Я. Большое списибо! А кроме того, двойная форма
очень поможет вам и при исполнении обязанностей по
службе. Представьте себе, что к вам на исповедь приходит
некая молодая девица. Вы ее спрашиваете, не вкусила ли
она запретного плода. А она смущается и не хочет сознать-
ся. Тогда вы приподнимете рясу, и юная особа сразу же
станет откровеннее.

П о п . А ну вас, убей вас бог, как это я стану перед мо-
лодой женщиной задирать рясу!

Я. Ах, господи, только для того, чтобы показать, что
под рясою вы подпоручик. Поверьте мне, молодые дамы
охотней и откровенней исповедуются подпоручикам, чем
священникам.

Поп. Да, это так.

Я. Ну, видите, значит, я вам все от души советую.

Поп. Что ж, большое вам спасибо. Но только в газе-
тах обо всем этом вы ничего не напишете, правда?

Я. Ах, пустяки, не беспокойтесь. Что, собственно, тут
можно написать? Это совсем неподходящий материал для
газеты.

И поп, довольный, ушел, а я теперь хочу сдержать
свое обещание. Больше не напишу об этом ни слова.
Э1УША

С0ММЕЭ1Л*

Глава первая

Трижды ударил колокол, потом зазвонили сразу все
четыре, и бабы зашептались:

- Мужчина. Прости господи его душу!

Этим мужчиной был я.

Умер я сегодня утром, около семи часов. А уже в поло-
вине восьмого вокруг меня собралось пять или шесть со-
седских старух, и у каждой в костлявой руке был пучок
базилика.

Торговец Петрович, мой долголетний кредитор, был
первым мужчиной, пришедшим выразить'свое соболезно-
вание. Но, убедившись в том, что было бы гораздо лучше,
если бы он выразил соболезнование самому себе, он бого-
боязненно покашлял и заспешил в канцелярию навести
справки о моем жалованье

К девяти часам явился столяр Мата. Я заметил, как он
усмехается, довольный тем, что пришло наконец время
строить и для меня жилище. /Мы с Матой были в ссоре из-
за жен, но что поделаешь, если кроме него во всем городе
нет другого столяра. Я хорошо видел, как он укорачивает
мерку, чтобы и в могиле мне было тесно. Бабы говорят ему:

— Прибавь, мастер! Тесно будет!

А он:

— Если гости не буянят, дом им тесен не бывает!

Потом принесли длинный стол и положили меня на не-
го. У стола одна ножка была немного короче, так они не
нашли ничего другого подложить под нее, как колоду моих
карт. Когда проносили карты, видно было, что сверху ле-
жал трефовый король. И как только я заметил его, сразу
же вспомнил бакалейщика Яничия, таможенника Стеву и
других добрых приятелей, которые потеряли в моем лице
не только хорошего друга и товарища, но и партнера.

Около десяти часов на цыпочках вошел наш новый гос-
подин начальник. Он сказал моей жене несколько про-
чувствованных слов о том, какой большой утратой для
нее является моя смерть, как искренне сожалеет он обо
мне — таком хорошем чиновнике и т. д. Затем он долго

* Божественная комедия (итал.).

16 Зак. 368
рассказывал что-то о пособии, причитающемся жене после
моей смерти: дескать, начальство сейчас в замешатель-
стве, так как казначей, старый и рассеянный человек, со-
ставил акт, будто я умер еще три года назад и уже тогда
было выдано пособие на мои похороны. Но, сказал госпо-
дин начальник, он постарается все это дело как можно
скорее уладить, поскольку в действительности я умер не
три года назад, а только сегодня. И утешал ее, говоря,
что она ни о чем не должна беспокоиться. Сказал, что
специально распустил канцелярию и дал указание всем
чиновникам присутствовать на моих похоронах. А четы-
рем практикантам приказал все время быть здесь, возле
меня.

Мне хорошо знакома эта четверка. Знаю я, с каким удо-
вольствием услышали они весть о моей смерти. В предвку-
шении поминок они поглаживают свои животы и радуются
так искренне, будто бы я только ради них и умер.

Господин начальник сообщил моей жене и о том, что он
разрешил одному практиканту произнести речь на моей мо-
гиле. Известен мне этот оратор. Не скажи о нем началь-
ник, я бы и так знал, что практикант обязательно будет
выступать с речью. Это Стева Ексич. Нашему старому на-
чальнику в День Славы* он сочинил стихи. Хорошо пом-
ню эти стихи: мы их тогда все заучивали наизусть.

Дай бог, чтобы мудро ты управлял,
И бед никаких и несчастий не знал.
О, надежда всей Сербии,
Господин начальник, наш праведный защитник!

Будь здесь теперь старый начальник, не пришлось бы
Стеве Ексичу произносить речи! Помню, три года назад
умер Ачим Пивлякович. Вот уж был почтенный человек и
примерный чиновник. Многое можно было бы о нем ска-
зать, но старый начальник не разрешил даже слова про-
молвить. Моим чиновникам, говорит, не пристало драть
глотку на кладбище!

Э, совсем другой человек был наш старый начальник.
Как сейчас вижу его. Только появится он в канцелярии,
всем ясно, что пришел начальник: первого встретившегося
ему служащего изругает последними словами, а потом кро-
ет всех по порядку. И так до полудня. Заслушаешься! Сра-

* С л а в а — семейный праздник у сербов в честь святого — покро-
вителя рода.
зу почувствуешь, что это начальник. А этот, новый, и хо-
дит-то все на цыпочках, мухи не обидит: с каждым стара-
ется обойтись по-хорошему, как будто все мы братья. Вот
даже разрешил надгробную речь сказать и жену утешает.
Что, я ему родственник, что ли?

После господина начальника приходили еще какие-то
люди, и много было сказано разных слов. Все были необы-
чайно потрясены случившимся и говорили обо мне только
хорошее. Потом они обедали в соседней комнате, а от
меня в это время какой-то мальчуган отгонял мух пучком
базилика. И за обедом обо мне было сказано много хоро-
ших слов.

После полудня зазвонили колокола. Комнату, в которой
я лежал, окурили ладаном. Запели попы, кто в лес, кто по
дрова. Потом вдруг все почему-то засуетились, зашушука-
лись. Если я правильно понял, искали лимон, чтобы дать
понюхать моей жене, но не нашли.

Окропили меня красным вином, поставили полный гра-
финчик у моего изголовья, и гроб плотно закрыли. Четыре
специально назначенных практиканта подхватили гроб на
плечи, и мы пошли.

Шли долго. Где-то отдыхали. Очевидно, в церкви, пото-
му что я слышал, как пели попы, а пономарь дрожащим
голосом вымогал у моей жены деньги. Потом снова шли.
Наконец опустили меня на землю. Топтались, топтались
около гроба — кто знает, что это было. Только вдруг слы-
шу, где-то над моей головой раздался голос Стевана Екси-
ча. И чего только этот человек не наговорил! Сколько
добрых слов я услыхал о себе — всего просто не упом-
нишь. Оказывается, я был человеком благородным, доб-
росердечным, честным, уважаемым, скромным, способ-
ным, порядочным, добрым, душевным, искренним, общи-
тельным, трудолюбивым, великодушным, остроумным,
щедрым, мудрым, человеколюбивым, осмотрительным,
сдержанным и бог знает еще каким. Слушая все это, я и
сам начал подумывать о том, каким действительно печаль-
ным событием и огромной утратой является смерть такого
человека, как я.

Между прочим, оратор особенно долго говорил о том,
что во мне был дух предприимчивости, что я был самым
ревностным членом комитета по сбору пожертвований
на памятник покойному Ачиму Пивляковичу. А уж если го-
ворить честно (мертвому человеку это, во всяком случае,
прощается), то за деньги, собранные на памятник, и мне,
конечно, довелось попить винца, но ведь этот наглец, кото-
рый сейчас лжет над моей головой, просто пропил весь
памятник дорогого покойника Ачима. Я не знаю, зачем он
сейчас снова ворошит это дело и заставляет меня, мертво-
го, ругаться. Ну хорошо. Я был членом этого комитета,
но разве я единственный человек в Сербии, который со-
стоит в каком-либо комитете по установлению памят-
ников? И разве это единственный памятник в Сербии, ко-
торый проели и пропили члены комитета? Я убежден, что
он, этот самый Стева Ексич, как только возвратится с
моих похорон, сразу же предложит создать комитет для
сбора добровольных пожертвований мне на памятник.

Долго еще говорил он над моей головой. Очень долго! А
когда закончил, я вдруг почувствовал, что меня подняли
и снова опустили. А затем услышал, как застучали комья
земли по моему гробу: бум... бум... бум... Меня закопали...
И все замерло... Покой, тишина и могильный мрак!

Но что это опять! Слышу какой-то шум и возню около
могилы. Как будто меня откапывают. Начали уже под-
нимать крышку гроба.

Что же это, господи? Не пришел ли кто-нибудь из моих
родственников, чтобы еще раз увидеть меня и поцело-
вать?.. Нет. Это могильщики забыли проститься со мной.
Поцеловали меня в лоб, сняли с пальца кольцо, выпили
вино из графинчика, что стоял в изголовье, перекрести-
лись и пожелали, чтобы земля мне была пухом!

Прежде чем снова закопать меня, они внимательно
рассмотрели кольцо и, убедившись, что оно действительно
золотое, еще раз богобоязненно перекрестились и про-
шептали:

— Пусть земля тебе будет пухом!

Глава вторая

Святой архангел Михаил извлек из меня душу и
весьма учтиво предложил ей сесть в двуколку.

Конь, запряженный в двуколку, был таким тощим, что
я уже просто отчаивался, подумывая о том, сколько му-
чений придется перенести нам на пути до неба. У него,
правда, были крылья, но они больше походили на тряпки,
развешанные для просушки.
Все-таки мы двинулись, и после обычного обмена лю-
безностями архангел предложил мне сигарету. Меня не-
обычайно поразило! что табак в ней был наш, земной.
Заметив мое удивление, архангел доверительно склонил-
ся к моему уху и сказал:

— Я, знаете, частенько бываю на земле и... закупаю.
Наш наверху, монопольный, никуда не годится.

— Монопольный?! — ужаснулся я.— Разве и у вас на
небе есть монополия?

— Конечно, есть,— печально ответил архангел.—
Раньше ее не было, но явилась на небо душа какого-то
бывшего министра финансов. Разумеется, ее отправили
в пекло. Так эта душа, чтобы вывернуться Оттуда, из
пекла, представила святому Петру проект закона о введе-
нии монополии на табак.

— Ах, вот как? — воскликнул я.

Новость эта меня так огорчила, что я уже почти ре-
шил возвратиться к себе домой. Однако архангел разъ-
яснил мне, что это невозможно.

Мы продолжили свой путь и, чтобы скоротать время,
я упросил архангела рассказать мне хотя бы в самых
общих чертах что-нибудь о небе и о положении на нем.
Архангел Михаил оказался очень словоохотливым. Он
поведал мне о многом. Рассказал он и о том, что там, в
небесах, есть вполне приличное общество. Объединены
в специальном клубе и охотно бывают вместе апостол
Онисим, мученик Памфил, Григорий Двоеслов, Алек-
сей — человек божий, мученик Терентий, многострадаль-
ный Иоанн, чудотворец Тихон и преподобный Потапий.
Архангел рекомендовал мне с ними познакомиться.

— Да,— усомнился я,— но ведь я не чудотворец, не
мученик, не преподобный и даже не двоеслов. Примут
ли они меня в свою компанию?

— Ну, тогда, может быть, вам пришлось много стра-
дать?

— О да! — воскликнул я, вспоминая о том, как там,
внизу, на земле, меня четыре раза выгоняли со службы.

Рассказывал святой Михаил и о небесных женщинах,
особенно выделил мучениц Пелагею, Гликерию, Акилину,
Февронию и попутно неодобрительно отозвался о муче-
нице Татьяне и преподобном Герасиме. В связи с этим
разговорились мы и о моей жене. Наша беседа дала
мне удобный повод укорить архангела за то, что он у

меня, такого молодого, взял душу. Уж если ему не жал-
ко меня, так пожалел бы хоть молодость моей жены.
Вспомнив о молодости моей жены, завели разговор во-
обще о вдовицах. И на земле я о них всегда охотно раз-
говаривал. Воспользовавшись случаем, я рассказал ар-
хангелу Михаилу известную историю о Юце-капитанше,
которая, похоронив мужа, днем ходила в трауре, а по но-
чам спала, разумеется, в белых ночных рубашках. Она
тогда жаловалась дьякону Илье: «Боже мой! Как смешно
все устроено! Днем хожу в трауре, а ночью сплю в белом,
как будто жалею мужа только днем. А я охотнее бы спа-
ла в трауре!» Архангел Михаил от души посмеялся над
моим рассказом, похлопал по плечу и сказал:

— Как только приедем на небо, расскажи об этом
Григорию Двоеслову.

Так, разговаривая обо всем понемногу, въехали мы
наконец в густые облака. Значит, мы уже приближа-
лись к небу. Точно так же во время путешествия на
земле, подъезжая к какому-нибудь нашему уездному го-
роду, попадаешь в густую грязь. Конь, запря-
женный в двуколку, затрусил чуть-чуть побыстрее, по-
чувствовав, что мы уже близко от дома. Еще немножко,
и показались большие ворота, украшенные так, будто
заказывали их в самой лучшей кондитерской. На воро-
тах было написано большими красными буквами: «Еп1-
гёе»*. Архангел Михаил разъяснил мне, что когда-то
эта надпись была сделана на еврейском языке, потом
ее сменила надпись на греческом, на латинском, а сей-
час — с начала этого века — на французском. Святой
доверительно высказал свое мнение, что, судя по всему,
скоро эта надпись будет написана по-русски.

— Что поделаешь,— сказал он,— времена меняются.

— Да, а вместе с ними и вывески,— ответил я в тон
ему, чтобы закончить известное латинское речение**.

Мы въехали в ворота. Архангел остановил коня:
бедняга изрядно запыхался. Я осторожно сошел с дву-
колки; какие-то сухие длинные руки схватили меня и вта-
щили в небольшую комнату. Архангел объяснил мне, что
это чудотворец Тихон, который исполняет обязанности
таможенника у небесных врат.

* Вход (фр.).

** Отгпа пиИапЩг, поз е! гтИатиг т 11Пз — все изменяют года,
и мы изменяемся с ними (лат.).
Это меня, между прочим; нисколько не удивило, так
как и у нас на земле таможенники обычно чудотворцы.

Чудотворец привлек мою душу к себе и обнюхал ее.
В ответ на мои недоумения, вопросительные взгляды ар-
хангел, смеясь, объяснил:

— Это он проверяет, не читал ли ты Пелагича* или
каких-нибудь других божьих оппозиционеров.

— Нет,— заявил я,— не читал.

— Тогда входи! — разрешил чудотворец Тихон. И
душе стало легче, словно свалилась с нее какая-то
тяжесть.

Такое чувство испытывают у нас на земле, когда
возвращаются из Земуна и удачно проходят через бел-
градскую таможню.

Глава третья

Приемная святого Петра ничем не отличается от
любой приемной на земле. По разнообразию лиц, сидя-
щих там, она напоминает приемную министра внутрен-
них дел, причем как раз в тот день, когда пало старое
и пришло новое правительство.

Я вошел, осмотрелся, и мне вдруг показалось, прости
меня, господи, что я пришел просить не доступа в рай,
а повышения по службе. Мешанина в этой приемной бы-
ла тем более занимательной, что здесь находились пред-
ставители всех вер и народностей, только говорили они
на одном языке. На небе говорят по-французски, хотя
англичане и стараются всеми силами, чтобы их язык, раз
уж он не стал мировым, стал хотя бы небесным.

И кого только нет в приемной!

Вот какая-то старая генеральша, пропахшая ладаном
и базиликом, но в молодости от нее, конечно, веяло всеми
духами мира и ароматом шампанского. Она принесла с
собой письменное подтверждение архиепископа о том, что
регулярно посещала церковь, делала пожертвования, по-
могала бедным, но, разумеется, забыла дома справку
мужа о том, что в молодости слишком ревностно выпол-
няла заповедь о любви к ближнему.

’Пелагич Васа (1838—1899) — революционный демократ и
социалист, проповедовал атеистические идеи. Умер на каторге.
Сидит тут и ростовщик Он все время что-то шепчет, и
стоит ему сложить персты для крестного знамения, как
один палец начинает дергаться, будто отсчитывает день-
ги. Так и не может никак перекреститься. Он и на небо
пришел со счетом. Два епископа были должны ему не-
которые суммы с двенадцатью процентами годовых, да
умерли, не выплатив долга. Ростовщик согласен получить
с них только долг, проценты же прощает, при условии,
если они ему выхлопочут место в раю.

Тут и поп, который кажется мне очень знакомым.
Знаю даже, что у него хороший голос. Но я готов побить-
ся об заклад, что познакомились мы не в церкви. Здесь
же и госпожа С., артистка, которая думает, что имеет
право быть в раю, потому что на сцене всегда играла ро-
ли набожных, добрых матерей и кормилиц. Разумеется,
она тщательно скрывает, что и в жизни иногда играла
эту роль. Тут еще какие-то высокопоставленные лица,
епископы, монахи, старые набожные женщины и молодые
бабенки, которые, если бы им предоставилось право выби-
рать между адом и раем, охотнее возвратились бы на
землю. Здесь тьма разных лиц — просто яблоку упасть
негде. И все это толкается, гудит, теснится, напирает.
Все с нетерпением ожидают, что будут приняты святым
Петром и попадут в рай.

Протиснулся я кое-как через все это общество и вы-
шел в первый ряд, к дверям канцелярии святого
Петра. На дверях большими буквами написано: «Св.
Петр принимает по понедельникам, средам и пятницам с
10 до 12 часов по среднеевропейскому времени».

— Сегодня вторник! И меня все равно не примут,—
подумал я,— так надо использовать время, чтобы не-
множко лучше познакомиться и подружиться с парнем,
стоящим у входа в канцелярию. Хоть это и душа, но она
такая же безобразная и надутая, как и души служащих
земного министерства.— И действительно, пришлось
трижды спросить его, и только после четвертого вопроса
он смилостивился и сам спросил меня

— Что тебе надо у святого Петра?

— Хочу попроситься в рай,— ответил я с земной
учтивостью.

— Не можем мы тебя пустить,— мрачно заявила про-
тивная холуйская душонка.— В рай пускают не всякого,
кто захочет.
— Если это так, то у меня есть и рекомендации. По-
жалуйста. Помню я наизусть и речь, произнесенную над
моей могилой. В ней обо мне сказано много хорошего...

Парень щелкнул языком и махнул рукой, как будто
хотел сказать: «Брось, это ничего не значит!» А когда
я снова попросил у него совета, что мне делать, он пока-
зал на одну из канцелярских дверей и сказал:

— Иди ты, братец мой, вон туда, в архив, и посмотри,
есть ли ты в райских списках, а больше тебе ничто не
поможет.

Пошел я в канцелярию. Там встретил седоватого че-
ловека, то есть душу, с длинными расчесанными усами
и красным носом. Как только я вошел, сразу почувство-
вал, что от той души разит чересчур земным запахом,
не похожим ни на запах ладана, ни на запах базилика.
Не успел я и поздороваться, как он заорал:

— Фамилия?

Я назвал фамилию. Он поплевал на пальцы и принял-
ся листать какую-то толстую книгу, шепча: «А, а, а... б,
б, б...» и т. д. Когда же случалось ему переворачивать
2—3 листа вместе, он вслух поминал мать или отца, но
таким нежным, небесным голосом, каким может ругаться
только райская душа. Слушать его было одно удовольст-
вие. Перелистав книгу, он поднял голову и решительно
сказал:

— В списках райских душ тебя нет. Посмотрим вто-
рую книгу, не направили ли тебя в ад.

«Только этого мне и не хватало!» — подумал я.

Он снова принялся плевать на пальцы и переворачи-
вать листы, и снова зазвучала нежная, как пение херу-
вима, ругань. Я чувствовал себя как на иголках и при-
стально смотрел на архивариуса, пока тот не закрыл
книгу и не произнес равнодушно:

— И здесь нет.

У меня отлегло от сердца.

— Но... что же теперь делать? — задумчиво спро-
сила душа-архивариус.

— Знаете что? — решил я предложить.— Посмотрим
еще раз первую книгу.

- Незачем,— ответила душа,— я все просмотрел
очень внимательно. Нет тебя нигде.

— Скажите, пожалуйста,— осмелился я вмешаться
еще раз,— а где вы брали сведения для этих списков?
— Для Сербии мы брали из окружных гарнизонов,
налоговых списков и метрических записей.

— Что вы говорите! — хлопнул я себя по лбу.— Тог-
да нет ничего удивительного в том, что меня нет в спис-
ках.

— Как так?

— Я принадлежу к числу тех счастливых граждан
моего отечества, у которых во время войны сгорели
метрические записи, у которых дядя староста, и поэтому
они не внесены в списки окружных гарнизонов. Не могут
они попасть и в налоговые списки из-за частых переме-
щений. Я и до сих пор не уплатил налога.

— Хм! — произнесла душа-архивариус и глубоко за-
думалась.

— И что же теперь будет со мной? Может быть, мне
вернуться на землю?

— Это невозможно. Будем считать тебя сверхком-
плектным.

— Сверхкомплектным? — спросил я.— Хорошо, но
куда же я пойду сверх комплекта, в рай или в ад?

— Этого я не знаю. Придется тебе пойти к самому
святому Петру, а он уж определит — куда.

Вышел я из архива. В среду, то есть в приемный день,
кое-как протиснулся вперед, и наконец меня принял свя-
той Петр.

Как я упросил святого Петра направить меня в рай,
не буду рассказывать. Пусть это останется тайной, хотя
и «клялась земля раю, что все тайны знает». Главное
то, что святой Петр принял меня в рай.

Глава четвертая

И вот я в раю. Здесь уж не достанет меня ни госпо-
дин окружной начальник, ни казначей, ни Мита-столяр.

Стоит ли вам говорить, что в раю я сразу почувство-
вал себя как дома. У нас внизу, в Сербии, государствен-
ные служащие уже привыкли к дармоедству. То же самое
и здесь. Похоже было, прости меня, господи, что меня
будто бы переместили по службе в какой-то очень хо-
роший округ, так как, ей-богу, у нас, внизу, есть округа
с молочными реками и кисельными берегами, только не
каждый умеет пользоваться этим.
Сначала я со всеми, с кем встречался, заводил зна-
комство. И, разумеется, не нашел в раю очень многих, о
которых мы внизу, на земле, думали, что они, несомнен-
но, пребывают в раю. Позднее я уже избрал для себя
круг друзей, с которыми и проводил большую часть вре-
мени. Это был Алексей — человек божий, мученики
Фалалей и Гурий и апостол Онисим. Из женщин я бли-
же всего был знаком с мученицей Февронией.

Все для меня было ново и интересно, и время прохо-
дило в приятных развлечениях. Встретимся, бывало, я,
Алексей — человек божий и мученик Гурий, прогуливаем-
ся взад-вперед, судачим понемногу о небе и апостолах.
Мученик Гурий был особенно ехидным. Алексей, напро-
тив, был очень тихим и скромным. Так, например, муче-
ник Гурий всегда злился из-за того, что женщин тоже
причисляют к лику мучеников.

— Женщины не могут быть мученицами, они могут
быть только мучительницами,— говорит Гурий, как будто
сам был женат. Обернется ко мне и спроситЯКА ты как
думаешь?

— Что касается меня,— отвечаю я, а сам думаю о
своей жене,— я думаю, что женщины могут быть муче-
ницами, а могут быть и мучительницами. Это зависит от
того, красивые они или нет.

Тихий и скромный Алексей лишь философски-значи-
тельно улыбается этим словам.

Как я уже говорил, сначала все шло хорошо и при-
ятно, и мы с удовольстзием развлекались. Но прошло
некоторое время, и мне стало скучно. Чтобы скоротать
время, я начал понемножку сплетничать, а когда и это
надоело, пришла мне на память забава, которой мы,
полицейские чиновники в Сербии, охотнее всего развле-
кались.

Чтобы я мог таким образом провести время, мне нуж-
ны были сторонники, поэтому я и обратился прежде всего
к многострадальному Иоанну. Гуляем мы однажды ве-
чером у реки, в которой течет сливовица и на берегах
растут дивные огурчики. Когда бы я сюда ни приходил, я
приносил в кулаке немного соли и всегда отлично про-
водил время. Итак, гуляем мы как-то раз с многостра-
дальным Иоанном, разговариваем о том, о сем, а я ему
возьми и скажи:

— Никак не пойму, почему мы должны терпеть, чтобы
председателем райской святой общины все время был
святой Петр. Мне кажется, что преподобный Потапий
был бы лучше на этом месте.

Многострадальный сначала удивленно посмотрел на
меня, а потом начал мотать головой.

— Разве не так? — продолжал я.— Говорю это бес-
пристрастно. Мне преподобный Потапий не шурин, да и
не дядя. Спроси его сам, он подтвердит, что мы не род-
ственники.

— Да, я знаю это.

— Ну вот. Так почему бы нам не посмотреть хоть
разок, как другой будет управлять раем. Я уважаю свя-
того Петра, как святого, но все-таки надо бы посмотреть,
как бы стал управлять другой.

— Да,- сказал Многострадальный после долгого
размышления,— это неплохая мысль.

Каждый день мы продолжали наш разговор и поти-
хоньку-полегоньку втянули в наш круг и других обитате-
лей рая. Посвятили мы в это дело прежде всего апосто-
ла Онисима, потом и других. Когда же про нашу затею
узнали многие, нам отступать было некуда, и мы начали
действовать энергичнее.

Эх, видели бы вы только Алексея — человека божь-
его! Каким он оказался хорошим агитатором. Как он ра-
зошелся! А мученик Евлампий! А мученица Феврония!
Она тоже присоединилась к нам и досаждала нашим про-
тивникам не столько агитацией, сколько сплетнями.

В противной стороне—чудотворец Тихон и Григо-
рий Двоеслов. Впрочем, чудотворец Тихон как чиновник
не особенно выделялся: он работал только по указке
сверху. Зато Григорий Двоеслов досаждал нам больше
всех. Все извращал и заводил интриги. Мне скажет одно,
апостолу Онисиму — другое, третьему — третье. Навер-
ное, поэтому его и зовут Двоесловом.

Когда мы увидели, что наша идея уже созрела на-
столько, что предприятие должно получить новые формы,
мы собрались и решили издавать газету. Назвали ее
«'Райские ведомости». Редактором избрали одного из му-
чеников — Акакия, учитывая, что и на земле редакторы
обычно мученики. Мать моя, как мы разукрасили номер!
Передовую статью написал я сам под заголовком: «Кого
только среди нас нет». А. дальше шли райские известия,
смесь, анекдоты и ответы редакции. Ах, это было бы по-
лезно почитать. Можете себе представить, каким был
этот первый номер, если полиция его сразу же запре-
тила и в тот же день вышел закон о свободе печати. За-
кон содержал всего две статьи.

Ст. первая: «Печать в раю является полностью сво-
бодной».

Ст. вторая: «Никто в раю не имеет права издавать
газет».

Когда нам таким образом подрезали крылья, мы орга-
низовали и пустили в действие ту силу, которую многие
на земле не умеют использовать, а именно — мы вместо
газет использовали женщин, то есть всех райских муче-
ниц. И многие вопросы, которые в газетах были бы, оче-
видно, высказаны осторожнее, в подобной форме стави-
лись и обсуждались очень остро.

Так энергично мы продолжили свою деятельность.

Глава пятая

В конце концов началась такая небесная сутолока
и путаница, которая может происходить только в высших
сферах. Мы так раздули это дело, что власти вынуждены
были созвать собрание.

Пришел назначенный день, и тут вам, смертным, бы-
ло бы на что посмотреть!

Армии, целые армии здесь столкнулись. К нам присое-
динились сорок младенцев, потом дружина в семьдесят
апостолов и сверх того семь отроков эфесских. Потом
мученик Парамон и его 370 мучеников. Имея столько сто-
ронников, мы полагали, что у нас большинство. Но чудо-
творец Тихон спокойно взял святцы и начал вызывать
всех святых по месяцам и дням, угрожая каждому, что
«в интересах государственной службы будет исключен
из святцев всякий, кто не будет голосовать за прави-
тельство». Сначала'нас это не так испугало. Но когда
дошло до 28 декабря, а это день 20 тысяч никомидийских
мучеников, о которых мы и забыли, а потом 29 декабря,
день 14 тысяч мучеников — невинных детей...

Э-э, это было слишком!

Увидели мы, что большинство на их стороне и что нам
уже ничто не может помочь, и решили тогда начать
скандал и беспорядок в надежде, что нам удастся сор-
вать собрание. Встаю, значит, я и объясняю, что 14 ты-
сяч мучеников (те, от 29 декабря) не имеют права при-
сутствовать на собрании, так как все они невинные дети,
то есть несовершеннолетние.

Вы можете себе представить, какого жара я поддал.
Началась такая давка и толкотня, что не приведи госпо-
ди. Поднялся крик, шум и стоны, и уже дошло до того,
что души начали хватать друг друга за горло, и бог зна-
ет, что бы произошло дальше, если бы не случилось не-
что, чего никто не ожидал.

По небу разлилось какое-то необычайное сияние.
Затрубили трубы архангелов, херувимы умильно запели
«Осанна», а сверху, из сияния, послышался святой
глас, которому все покоряется:

— Дети! Дети мои! Неужели и на небе вам тесно?

Мы опустили головы от страха и уставились в землю
(то есть не в землю —мы не могли смотреть на нее,—
а перед собой). И никто ничего не мог ответить.

— Смиритесь,— снова загремел святой глас, которо-
му ничто не может противостоять.

Мы молчим, как немые, и не двигаемся И снова раз-
дался глас:

— Нет ли среди вас кого-либо из Сербии?

Все показали пальцами на меня.

— Кем он там был?

— Писарем в полиции,— ответил я, дрожа.

— Выбросьте его из рая, чтобы вы могли спокойно
жить, как приличествует райским душам на небесах.

Не могу подробно описать, кто именно схватил меня
за плечи, кто распахнул райские врата, кто опустил мне
на спину два увесистых кулака, которым совсем не место
в раю.

Знаю только, что райские души после этого помири-
лись и расцеловались друг с другом, а я, выброшенный
из рая в интересах райского мира, лечу до сих пор в
небесном пространстве. Куда лечу, не знаю.

И что мне на этом пути не нравится, так это то, что я
никак не могу сосчитать, сколько я уже километров про-
летел, чтобы потом можно было предъявить счет за про-
гонные.
Грация
Деледда

КОГДА

ДУЕТ

ВОСТОЧНЫЙ

ВЕТЕР

По старому сардинскому
преданию тело скончав-
шихся под рождество нет-
ленно во веки веков.

Об этом и шла беседа в
доме Диддино Фрау, богато-
го крестьянина, и Пьегро
Таска, будущий его зять,
спросил:

— А на что это? К чему
нам тело, если мы умерли?

— Ну как же,— ответил
хозяин,— это милость гос-
подня Вот придет страшный
суд, а тело твое целехонь-
ко. Хорошо ведь, а?

— Кто там разберется1—
скептически сказал Пьетро

— А знаешь, зятек,—
воскликнул дядюшка Дидди-
но,— не сложить ли нам про
это песню?

Надо сказать, что дядюш-
ка Диддино славился как
поэт-импровизатор. Он был
рад любому поводу, чтобы
вызвать на состязание менее
способных певцов. Свой дар
он унаследовал от отца и
деда.

— Ой,— с кокетливой
гримаской (ведь на нее
смотрел жених) заметила Мария Франциска,— про такое
грустное петь!

— Ну, тише там! А то спать погоню!— прикрикнул
отец.

Он был человек грубый, хотя и поэт, и семью держал
в страхе. Семья почитала его и боялась. При отце Мария
Франциска не посмела бы даже сесть рядом со своим
Пьетро,— согласно местному обычаю, жених и невеста
держались на почтительном расстоянии. Приходилось
кокетничать издалека красотой и легкостью движений,
живописным нарядом алого домотканого сукна, а больше
всего — блеском голубых глаз, больших и удлиненных,
как спелый миндаль.

Был сочельник. День выдался серенький, пасмурный,
но теплый — восточный ветер нес далекое, беспокойное
тепло пустыни и влажный запах моря. Казалось, в горах,
где зеленеет холодная зимняя трава, и в долине, где
рано расцветший миндаль небрежно отряхивает снежинки
лепестков, горит огромный костер: пламени его не видно,
но жар достигает селения. Облака сгущались на верши-
нах и стлались над горами, словно дым от этого костра.
Звенели колокола. Люди, растревоженные горячим вет-
ром, ходили по улицам и думали, как бы получше
справить сочельник. Семьи дарили друг другу поросят,
осенних ягнят, говядину, сласти, сушеные фрукты. Пастухи
посылали хозяевам первое молоко, и хозяйки отдаривали
их — наполняли кувшин доверху овощами: не дай бог вер-
нуть пустым — плохо для скотины!

Пьетро Таска был пастух. Он заколол лучшего поросен-
ка, освежевал его, окрасил кровью свиную шкуру и по-
слал невесте. Невеста дала серебряный скудо женщине,
которая принесла подарок, а в корзину поставила банку
варенного в меду миндаля.

Вечером жених пришел в дом Фрау и тайком пожал
руку Марии Франциске. Она зарделась, засмеялась от
радости, но руку отняла и обнаружила в ладони золотую
монету, согретую его пожатием.

Она побежала по дому тайком показывать всем чудес-
ный подарок Пьетро.

За окном весело звенели колокола, а восточный ветер
далеко разносил металлический звон по влажному и теп-
лому вечернему воздуху.

Пьетро надел в этот вечер старинный — еще средне-
вековый — местный наряд: камзол из голубого бархата,
короткий черный плащ домотканого сукна, украшенный
искусной вышивкой и филигранными золотыми пугови-
цами, узорный кожаный пояс.

Черные волосы, смазанные оливковым маслом и тща-
тельно расчесанные, падали ему на уши. Он уже отведал
анисовой водки, черные глаза его блестели, красные губы
улыбались из зарослей черной бороды. Он был красив и
могуч, как сельское божество.

— Добрый вечер,— сказал он, садясь рядом с тестем
к очагу, где горел ствол падуба.— Дай всем господь еще
сотню сочельников справить. Как вы сегодня?

— Мы, старики, что коршуны без когтей,— отвечал
хозяин, который начал стареть и весьма о том сокру-
шался; и прочитал знаменитые стихи:

Когда человек стареет, плохо ему на свете...

Тогда и заговорили о рождественском предании.

 — Вот сходим к мессе,— сказал дядюшка Диддино,—
потом поужинаем хорошенько, а потом и споем.

— Спеть и сейчас можно.

— Нет,— возразил хозяин, ударяя палкой по камням
очага.— Матерь божья мучается родами, и нам не подо-
бает ни петь, ни есть. Добрый вечер, Маттиа Портолу! При-
саживайся да расскажи, кто еще к нам собрался. Мария
Франциска, неси вино. Поднеси-ка нашим ягняткам!

Девушка разлила вино и, поднося жениху сверкающую
рубинами чашу, опьянила его улыбкой и взглядом. Новый
гость перечислял друзей, которые собирались прийти.

Женщины хлопотали у очага, сложенного посредине
кухни. С одной его стороны расположились мужчины, с
другой — шла стряпня: жарилась на вертеле половина по-
росенка, подаренного женихом. Легкий вкусный дым на-
полнял комнату. Пришли еще двое — братья, старые хо-
лостяки (они не женились, чтобы не делить имущество),
похожие на патриархов, седые, длинноволосые, длинно
бородые. Потом пришел молодой слепой, ощупывая стены
и пол тонкой олеандровой палкой.

Один из братьев взял за талию Марию Франциску, по-
вернул ее к жениху и сказал:

— Что это вы, ягнятки? Почему сидите так далеко,
словно звезда от звезды? Возьмитесь за руки да обни-
митесь!
Жених и невеста обменялись пылким взглядом, но дя-
дюшка Диддино загремел:

— Ну ты, старый баран! Не нужны им твои советы!

— Знаю. И твои тоже. Они сами сговорятся,— ответил
старик.

— Сговорятся — выгоню парня из дому,— отрезал
хозяин.— Вон, как ос выгоняют. Мария, вина!

Девушка высвободилась из рук старика, раздосадо-
ванная и смущенная, а Пьетро сказал, улыбаясь:

— Так. Нельзя, значит, песни петь, и мясо есть, и еще
кое-что... Ну, а пить м^жно?

— Все можно делать, ибо велик господь,— тихо сказал
слепой, подсаживаясь к жениху.— Слава господу в небе-
сах и мир на земле добрым людям*.

Стали пить, и пили немало. Звенели колокола. Крики и
песни летели по ветру. Только Пьетро почти не пил. В один-
надцать все встали, чтобы не опоздать к ночной службе. В
доме осталась древняя бабка; она слышала когда-то, что
мертвые навещают родных в ночь под рождество, и каж-
дый год выполняла старинный обряд: ставила им тарелку
с едой и стакан вина. И теперь, как только все ушли, она
поставила еду и вино на ступеньках наружной лестницы,
которая вела из дворика во второй этаж. Сосед перелез
через забор, выпил вино и поужинал.

Вернувшись из церкви, молодые и старые весело сели
ужинать. На пол положили большие холщовые мешки,
поверх расстелили домотканые льняные скатерти. Домаш-
ние макароны дымились в больших мисках красной и
желтой глины, а на деревянных тарелках красовались
ломти поросятины, ловко нарезанные Пьетро и прожарен-
ные в самый раз.

Сидели тоже на полу — на циновках и на мешках.
Яркое пламя очага освещало розовым светом лица пирую-
щих — совсем как трапеза гомеровских героев. А сколько
пили!

После ужина хозяин велел женщинам удалиться. Муж-
чины сели у очага и начали состязание. Лица у них
побагровели, глаза слипались от сытости, но все же
блестели.

* Перифраза стиха из Евангелия (Лк 2,14); в русском синодальном
переводе: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках бла-
говоление».
Начал старый хозяин.

— Скажи,— запел он по-сардински*,— скажи мне,
зятек, что, по-твоему, лучше — обратиться в семь щепоток
жалкой пыли или найти свое тело нетленным в день страш-
ного суда.

Пьетро поправил берет и ответил:

— Невеселая это песня,— пел он,— вспомним о дру-
гой: споем о любви, о радости, о прекрасной Венере...
о добрых, о веселых вещах.

Всем понравился его языческий ответ, но старый певец
рассердился и спел, что, мол, противник просто не хочет
ответить, потому что не умеет слагать песни на высокие
темы.

Пьетро снова поправил берет и снова запел по-сар-
дински:

— Ну, ладно, я отвечу. Не по душе мне твоя песня, не-
веселая она, не хочу я думать о смерти, да еще в такую
ночь, но, если хочешь, скажу: какое мне дело, сгниет мой
труп или нет? Что мы после смерти? Ничто. Пусть будет
тело здоровым и сильным при жизни, чтобы трудиться и
радоваться. . вот и все!

Хозяин опять ответил ему. Пьетро защищал радости
жизни, старики поддакивали, даже слепой радостно кивал.
Хозяин представлялся сердитым, но в душе был доволен —
вот как хорошо складывает песни его будущий зять!
Даст бог, не уронит семейкой чести!

Стремясь доказать тщету плотских радостей, дядюшка
Диддино пил сам и подливал другим. Часам к трем попо-
луночи все были пьяны. Только слепой, который пил лучше
всех, и Пьетро, который выпил меньше других, сохраняли
ясность мысли.

Но Пьетро был опьянен успехом и вздрагивал от радос-
ти, вспоминая, что ему вечером обещала Мария Францис-
ка. Постепенно слабели голоса певцов. У хозяина запле-
тался язык; Пьетро притворялся, что засыпает. Наконец
все уснули, один слепой не спал и грыз набалдашник
своей палки.

Во дворике пропел петух.

Пьетро открыл глаза и взглянул на слепого.

* В Центральной и Южной Сардинии говорят не на итальянских
диалектах, а на сардинском языке — самостоятельном языке романской
группы.
«Не увидит»,— подумал он, осторожно встал и вышел
из комнаты во внутренний дворик.

Мария Франциска тихо спустилась по наружной лест-
нице и упала в его объятия

Слепой прекрасно понял, что кто-то ушел; он даже
подумал, что это, наверное, Пьетро, но не шевельнулся —
только гробормотал:

— Слава господу в небесах и мир на земле добрым
людям.

А за стенами дома луна скользила меж прозрачных
облаков, и в серебристой ночи горячий восточный ветер
нес запах моря и жар пустыни.
Сомерсет
Моэм

ДОЖДЬ

Скоро время ложиться,
а завтра, когда они проснут-
ся, уже будет видна земля.
Доктор Макфейл закурил
трубку и, опираясь на поруч-
ни, стал искать среди созвез-
дий Южный Крест. После
двух лет на фронте и раны,
которая заживала дольше,
чем следовало бы, он был рад
поселиться на год в тихой
Алии, и путешествие уже
принесло ему заметную поль
зу. Так как на следующее
утро некоторым пассажирам
предстояло сойти в Паго-
Паго, вечером на корабле
были устроены танцы, и в
ушах у доктора все еще отда-
вались резкие звуки пиано-
лы. Теперь, наконец, на палу-
бе воцарилось спокойствие.
Неподалеку он увидел свою
жену, занятую разговором с
Дэвидсонами, и неторопливо
направился к ее шезлонгу.
Когда он сел под фонарем и
снял шляпу, оказалось, что у
него огненно-рыжие волосы,
плешь на макушке и обычная
для рыжих людей краснова-
тая веснушчатая кожа. Это
был человек лет сорока, ху-
дой, узколицый, аккуратный
и немного педант. Он гово-
рил с шотландским акцентом, всегда негромко и спокойно.

Между Макфейлами и Дэвидсонами — супругами-мис-
сионерами — завязалась пароходная дружба, возникаю-
щая не из-за близости взглядов и вкусов, а благодаря
неизбежно частым встречам. Больше всего их объединяла
неприязнь, которую все четверо испытывали к пассажи-
рам, проводившим дни и ночи в курительном салоне за
покером, бриджем и вином. Миссис Макфейл немножко
гордилась тем, что они с мужем были единственными
людьми на борту, которых Дэвидсоны не сторонились,
и даже сам доктор, человек застенчивый, но отнюдь
не глупый, в глубине души чувствовал себя польщенным.
И только потому, что у него был критический склад
ума, он позволил себе поворчать, когда они в этот
вечер ушли в свою каюту.

— Миссис Дэвидсон говорила мне, что не знает, как
бы они выдержали эту поездку, если бы не мы,— сказала
миссис Макфейл, осторожно выпутывая из волос наклад-
ку.— Она сказала, что, кроме нас, им просто не с кем
было бы здесь познакомиться.

По-моему, миссионер — не такая уж важная птица,
чтобы чваниться.

Это не чванство. Я очень хорошо ее понимаю.
Дэвидсонам не подходит грубое общество курительного
салона.

— Основатель их религии не был так разборчив,—
со смешком заметил доктор.

— Сколько раз я просила тебя не шутить над
религией,— сказала его жена.— Не хотела бы я иметь твой
характер, Алек. Ты ищешь в людях только дурное.

Он искоса посмотрел на нее своими бледно-голубыми
глазами, но промолчал. Долгие годы супружеской жизни
убедили его, что ради мира в семье последнее слово сле-
дует оставлять за женой. Он кончил раздеваться раньше
ее и, забравшись на верхнюю полку, устроился почитать
перед сном.

Когда на следующее угро доктор вышел на палубу, зем-
ля была совсем близко. Он жадно смотрел на нее.
Узкая полоска серебряного пляжа сразу сменялась круты-
ми горами, вплоть до вершин покрытыми пышной рас-
тительностью. Среди зелени кокосовых пальм, спускав-
шихся почти к самой воде, виднелись травяные хижины
самоанцев и кое-где белели церквушки. Миссис Дэвидсон
вышла на палубу и остановилась рядом с доктором.
Она была одета в черное, на шее — золотая цепочка с
крестиком. Это была маленькая женщина с тщательно при-
глаженными тусклыми каштановыми волосами и выпук-
лыми голубыми глазами за стеклами пенсне. Несмотря на
длинное овечье лицо, она не казалась простоватой, а, на-
оборот, настороженной и энергичной. У нее были быстрые
птичьи движения. Самым примечательным в ней был го-
лос — высокий, металлический, лишенный всякой интона-
ции; он бил по барабанным перепонкам с неумолимым
однообразием, раздражая нервы, как безжалостное
жужжание пневматического сверла.

— Вы, наверное, чувствуете себя почти дома,— ска-
зал доктор Макфейл с обычной слабой, словно вымучен-
ной улыбкой.

— Видите ли, наши острова не похожи на эти — они
плоские. Коралловые. А эти — вулканические. Нам оста-
лось еще десять дней пути.

— В здешних краях это то же, что на родине — сосед-
ний переулок,— пошутил доктор.

— Ну. вы, разумеется, преувеличиваете, однако в Юж-
ных морях расстояния действительно кажутся другими.
В этом отношении вы совершенно правы.

Доктор Макфейл слегка вздохнул.

— Я рада, что наша миссия не на этом острове,— про-
должала она.— Говорят, здесь почти невозможно рабо-
тать. Сюда заходит много пароходов, а это развращает
жителей; и, кроме того, здесь стоят военные корабли, что
дурно влияет на туземцев. В нашем округе нам не прихо-
дится сталкиваться с подобными трудностями. Ну, разу-
меется, там живут два-три торговца, но мы следим, чтобы
они вели себя как следует, а в противном случае мы их так
допекаем, что они бывают рады уехать.

Поправив пенсне, она устремила на зеленый остров
беспощадный взгляд.

— Стоящая перед здешними миссионерами задача
почти неразрешима. Я неустанно благодарю бога, что по
крайней мере это испытание нас миновало.

Округ Дэвидсона охватывал группу островов к северу
от Самоа; их разделяли большие расстояния, и ему нередко
приходилось совершать на пироге далекие поездки. В та
ких случаях его жена оставалась управлять миссией. Док-
тор Макфейл вздрогнул, представив себе, с какой неукро-
тпмой энергией она, вероятно, это делает. Она говорила
о безнравственности туземцев с елейным негодова-
нием, но не понижая голоса. Ее понятия о нескромности
были несколько своеобразными. В самом начале их зна-
комства она сказала ему:

Представьте себе, когда мы только приехали, брач-
ные обычаи на наших островах были столь возмутительны,
что я ни в коем случае не могу вам их описать. Но я
расскажу миссис Макфейл, а она расскажет вам.

Затем он в течение двух часов смотрел, как его жена и
миссис Дэвидсон, сдвинув шезлонги, вели оживленный
разговор. Прохаживаясь мимо них, чтобы размяться, он
слышал возбужденный шепот миссис Дэвидсон, напоми-
навший отдаленный рев горного потока, и, видя по-
бледневшее лицо и полураскрытый рот жены, догадывал-
ся, что она замирает от блаженного ужаса. Вечером, когда
они ушли к себе в каюту, она, захлебываясь, передала
ему все, что услышала.

— Ну, что я вам говорила?— торжествуя, вскричала
миссис Дэвидсон на следующее утро.— Ужасно, не правда
ли? Теперь вас не удивляет, что я сама не осмелилась
рассказать вам все это? Несмотря даже на то, что вы док-
тор.

Миссис Дэвидсон пожирала его глазами. Она жаждала
убедиться, что достигла желаемого эффекта.

— Неудивительно, что вначале у нас опустились руки.
Не знаю, поверите ли вы, когда я скажу, что во всех
деревнях нельзя было отыскать ни одной порядочной де-
вушки.

Она употребила слово «девушка» в строго техническом
значении.

— Мы с мистером Дэвидсоном обсудили положение и
решили, что в первую очередь надо положить конец тан-
цам. Эти туземцы жить не могли без танцев.

— В молодости я и сам был не прочь поплясать,— ска-
зал доктор Макфейл.

— Я так и подумала вчера вечером, когда услышала,
как вы приглашали миссис Макфейл на тур вальса. Я не
вижу особого вреда в том, что муж танцует с женой,
но все же я была рада, когда она отказалась. Я считаю,
что при данных обстоятельствах нам лучше держаться
особняком.

— При каких обстоятельствах?
Миссис Дэвидсон бросила на него быстрый взгляд
сквозь пенсне, но не ответила.

— Впрочем, у белых это не совсем то,— продолжала
она,— хотя я вполне согласна с мистером Дэвидсоном,
когда он говорит, что не понимает человека, который мо-
жет спокойно стоять и смотреть, как его жену обнимает
чужой мужчина, и я лично ни разу не танцевала с тех пор,
как вышла замуж. Но туземные танцы — совсем другое
дело. Они не только сами безнравственны, они совершенно
очевидно приводят к безнравственности. Однако, благо-
дарение богу, мы с ними покончили, и вряд ли я ошибусь,
если скажу, что в нашем округе уже восемь лет, как танцев
нет и в помине.

Теперь пароход приблизился ко входу в бухту, и миссис
Макфейл тоже поднялась на палубу. Пароход круто по-
вернул и медленно вошел в гавань. Это была большая,
почти замкнутая бухта, в которой мог свободно поместить-
ся целый флот, а вокруг нее отвесно уходили ввысь зеленые
горы. У самого пролива, там, куда с моря еще достигал
бриз, виднелся окруженный садом дом губернатора. С
флагштока лениво свисал американский флаг. Они мино-
вали два-три аккуратных бунгало и теннисный корт и
причалили к застроенной складами пристани. Миссис
Дэвидсон показала Макфейлам стоявшую ярдах в трех-
стах от стенки шхуну, на которой им предстояло отпра-
виться в Алию. По пристани оживленно сновали веселые
добродушные туземцы, собравшиеся со всего острова,
кто — поглазеть, а кто — продать что-нибудь пассажи-
рам, направляющимся дальше, в Сидней; они принесли
ананасы, огромные связки бананов, циновки, ожерелья из
раковин или зубов акулы, чаши для кавы* и модели во-
енных пирог. Среди них бродили аккуратные, подтянутые
американские моряки с чисто выбритыми, веселыми лица-
ми; в стороне стояла кучка портовых служащих. Пока
выгружали багаж, Макфейлы и миссис Дэвидсон разгля-
дывали толпу. Доктор Макфейл смотрел на кожу детей и
юношей, пораженную фрамбезией — уродливыми бо-
лячками, напоминавшими застарелые язвы, и его глаза
заблестели от профессионального интереса, когда он
впервые в жизни увидел больных слоновой болезнью —

* Опьяняющий напиток; готовится из корней растения кава — раз-
новидности перца.
огромные бесформенные руки, чудовищные волочащиеся
ноги. И мужчины и женщины были в лава-лава.

— Очень неприличный костюм,— сказала миссис Дэ-
видсон.— Мистер Дэвидсон считает, что его необходимо
запретить в законодательном порядке. Как можно требо-
вать от людей нравственности, если они носят только
красную тряпку на чреслах?

— Костюм весьма подходящий для здешнего клима-
та,— отозвался доктор, вытирая пот со лба.

Теперь, когда они очутились на суше, жара, несмотря
на ранний час, стала невыносимой. Закрытый со всех сто-
рон горами, Паго-Паго задыхался.

— На наших островах,— продолжала миссис Дэвид-
сон своим пронзительным голосом,— мы практически ис-
коренили лава-лава. В них ходят только несколько стари-
ков. Все женщины носят длинные балахоны, а мужчи-
ны — штаны и рубашки. В самом начале нашего пребы-
вания там мистер Дэвидсон написал в одном из отчетов:
«Обитатели этих островов по-настоящему проникнутся
христианским духом только тогда, когда всех мальчиков
старше десяти лет заставят носить штаны».

Миссис Дэвидсон, птичьим движением повернув голо-
ву, взглянула на тяжелые серые тучи, которые, клубясь,
поднимались над входом в бухту. Упали первые капли
дождя.

— Нам лучше где-нибудь укрыться,— сказала она.

Они последовали за толпой под большой навес из гоф-
рированного железа, и начался ливень. Они простояли
так некоторое время, а затем к ним присоединился
мистер Дэвидсон. Правда, на пароходе он несколько раз
вежливо побеседовал с Макфейлами, но, не разделяя
любви своей жены к обществу, большую часть времени
проводил за чтением. Это был молчаливый, мрачный че-
ловек, и чувствовалось, что, стараясь быть любезным, он
только выполняет возложенный на себя долг христиани-
на; характер у него был замкнутый, чтобы не сказать —
угрюмый. Его внешность производила странное впечатле-
ние. Он был очень высок и тощ, с длинными, словно раз-
винченными руками и ногами, впалыми щеками и торча-
щими скулами; при такой худобе его полные чувственные
губы казались особенно удивительными. Он носил длин-
ные волосы. Его темные, глубоко посаженные глаза были
большими и печальными, а красивые руки с длинными
пальцами наводили на мысль о большой физической си-
ле. Но особенно поражало вызываемое им ощущение
скрытого и сдерживаемого огня. В нем было что-то гроз-
ное и смутно тревожное. Это был человек, с которым дру-
жеская близость невозможна.

Теперь он принес неприятную новость. На острове сви-
репствовала корь — болезнь для канаков очень серьезная
и часто смертельная,— и один из матросов шхуны, на
которой они должны были плыть дальше, тоже заболел.
Его свезли на берег и положили в карантинное отделение
госпиталя, но из Апии по телеграфу отказались принять
шхуну, пока не будет установлено, что больше никто из
команды не заразился.

— Это означает, что нам придется пробыть здесь не
меньше десяти дней.

— Но ведь меня ждут в Апии,— сказал доктор Мак-
фейл.

— Ничего не поделаешь. Если на шхуне больше никто
не заболел, ей разрешат отплыть с белыми пассажи-
рами, туземцам же всякие плавания запрещены на три
месяца.

— Здесь есть отель?— спросила миссис Макфейл.

— Нет,— с тихим смешком ответил Дэвидсон.

— Так что же нам делать?

— Я уже говорил с губернатором. На приморском шос-
се живет торговец, который сдает комнаты, и я предлагаю,
как только кончится дождь, пойти посмотреть, нельзя ли
там устроиться. Не ждите особых удобств. Нам повезет, ес-
ли мы найдем себе постели и крышу над головой.

Но дождь все не ослабевал, и в конце концов они тро-
нулись в путь, накинув плащи и взяв зонтики. Поселок
состоял из нескольких служебных зданий, двух лавочек
и кучки туземных хижин, ютившихся среди плантаций и
кокосовых пальм. Дом, о котором шла речь, находился
в пяти минутах ходьбы от пристани. Это был стандартный
дом в два этажа, с большой верандой на каждом и с кры-
шей из гофрированного железа. Его владелец, метис по фа-
милии Хорн, женатый на туземке, вечно окруженной
смуглыми детишками, торговал в лавке на нижнем эта-
же консервами и ситцем. В комнатах, которые он им по-
казал, почти не было мебели. У Макфейлов стояла толь-
ко старая расшатанная кровать под рваной москитной
сеткой, колченогий стул и умывальник. Они оглядывались
по сторонам в полном унынии. Дождь все лил и лил, не пе-
реставая.

-	Я достану только самое необходимое,— сказала
миссис Макфейл.

Когда она распаковывала чемодан, в комнату вошла
миссис Дэвидсон. Она была полна кипучей энергии. Без-
радостная обстановка совершенно на нее не подейство-
вала.

-	Я посоветовала бы вам как можно скорее взять
иголку и заняться починкой москитной сетки,— сказала
она,— иначе вы всю ночь не сомкнете глаз.

-	А здесь много москитов?— спросил доктор Мак-
фейл.

-	Сейчас как раз сезон для них. Когда вас пригласят в
Апии на вечер к губернатору, вы увидите, что всем дамам
дают наволочки, чтобы они могли спрятать в них свои...
свои нижние конечности.

-	Ах, если бы этот дождь прекратился хоть на ми-
нуту!— сказала миссис Макфейл.— При солнце мне было
бы веселее наводить здесь уют.

— Ну, если вы собираетесь ждать этого, вам придется
ждать долго. Паго-Паго — пожалуй, самое дождливое
место на всем Тихом океане. Видите ли, горы и бухта
притягивают влагу, а кроме того, сейчас вообще время
дождей.

Она взглянула поочередно на Макфейла и на его жену,
стоявших с потерянным видом в разных концах комна-
ты, и поджала губы. Она чувствовала, что ей придется
за них взяться. Такая беспомощность вызывала в ней
только раздражение, но при виде беспорядка у нее всегда
начинали чесаться руки.

— Бот что: дайте мне иголку с ниткой, и я заштопаю
вашу сетку, пока вы будете распаковывать вещи. Обед
подадут в час. Доктор, вам следовало бы сходить на при-
стань приглядеть, чтобы ваш багаж убрали в сухое поме-
щение. Вы же знаете, что такое туземцы — они способны
сложить его там, где его будет поливать дождь.

Доктор снова надел плащ и спустился по лестнице. В
дверях стоял мистер Хорн. Он разговаривал с боцманом
привезшего их парохода и пассажиркой второго класса,
которую доктор Макфейл несколько раз видел во время
плавания. Боцман, приземистый, сморщенный и необыкно-
венно грязный человечек, кивнул ему, когда он проходил
мимо.

— Скверное дело вышло с корью, а, доктор?— сказал
он.— Вы как будто уже устроились?

Доктор Макфейл подумал, что боцман слишком фа-
мильярен, но он был застенчив, да и обижаться было
не в его характере.

— Да, мы сняли комнату на втором этаже.

— Мисс Томпсон собирается плыть с вами в Апию, вот
я и привел ее сюда.

Боцман большим пальцем указал на свою спутницу.
Это была женщина лет двадцати семи, полная, с красивым,
но грубым лицом, в белом платье и большой белой шляпе.
Ее жирные икры, обтянутые белыми бумажными чул-
ками, нависали над верхом белых лакированных сапожек.
Она льстиво улыбнулась Макфейлу.

— Этот типчик хочет содрать с меня полтора дол-
лара в день за какую-то конуру,— сказала она хриплым
голосом.

— Послушай, Джо, я же тебе говорю, что она моя хо-
рошая знакомая,— сказал боцман,— и больше доллара
в день платить не может, ну и нечего тебе запрашивать
больше.

Торговец был жирный, любезный и всегда улыбался.

— Ну, если вы так ставите вопрос, мистер Суон, я
посмотрю, нельзя ли что-нибудь устроить. Я поговорю с
миссис Хорн, и если мы решим, что можно сделать скид-
ку, то сделаем.

— Со мной этот номер не пройдет,— сказала мисс
Томпсон.— Мы покончим все дело сейчас. Я плачу за эту
комнатушку доллар в день и ни шиша больше.

Доктор Макфейл улыбнулся. Его восхищала наглость,
с какой она торговалась. Сам он был из тех людей, которые
всегда платят столько, сколько с них требуют. Он пред-
почитал переплачивать, лишь бы не торговаться. Хорн
вздохнул.

— Хорошо, ради мистера Суона я согласен.

— Вот это разговор,— сказала мисс Томпсон.— Ну,
так заходите, и вспрыснем это дело. Берите мой чемодан-
чик, мистер Суон, в нем найдется неплохое виски. Захо-
дите и вы, доктор

— Благодарю вас, но мне придется отказаться,— от-
ветил он,— Я иду на пристань приглядеть за багажом.
Он вышел под дождь. Над бухтой проносились косые
полосы ливня, и противоположного берега почти не было
видно. Он встретил несколько туземцев, одетых только в
лава-лава; в руках у них были большие зонты. Они дер-
жались прямо, и их неторопливая походка была очень
красива; проходя мимо, они улыбались ему и здоровались
с ним на непонятном языке.

Он вернхлся к самому обеду; стол для них был накрыт
в гостиной торговца. Это была парадная комната, ко-
торой пользовались только в торжественных случаях,
и вид у нее был нежилой и грустный. Вдоль стен были
аккуратно расставлены стулья, обитые узорным плюшем, а
на потолке висела позолоченная люстра, завернутая от
мух в желтую папиросную бумагу. Дэвидсона не было.

— Он пошел с визитом к губернатору,— объяснила
миссис Дэвидсон,— и его, наверное, оставили там обедать.

Маленькая девочка-туземка внесла блюдо бифштексов
по-гамбургски, а через некоторое время в комнату вошел
сам хозяин, чтобы узнать, всем ли они довольны.

— Кажется, у нас появилась новая соседка, мистер
Хорн?— сказал доктор Макфейл.

— Она только сняла комнату,— ответил торговец.—
Столоваться она у меня не будет.

Он поглядел на женщин с заискивающей улыбкой.

— Я поместил ее внизу, чтобы она вам не мешала. Она
вас не побеспокоит.

— Ока приехала на нашем пароходе?— спросила
миссис Макфейл.

— Да, мэм, во втором классе. Она едет в Апию. Полу-
чила там место кассирши.

— А!

Когда торговец ушел, Макфейл сказал:

— Ей, наверно, скучно обедать одной у себя в комнате.

— Если она ехала вторым классом, то, надо полагать,
это ее вполне устраивает,— сказала миссис Дэвидсон.—
Я не совсем представляю себе, кто бы это мог быть.

— Я проходил мимо, когда боцман привел ее сюда.
Ее фамилия Томпсон.

— Не она ли вчера танцевала с боцманом?— спроси-
ла миссис Дэвидсон.

— Пожалуй,— сказала миссис Макфейл.— Я еще тог-
да подумала: кто она такая? Она показалась мне черес-
чур развязной.
— Да, ничего хорошего,-— согласилась миссис Дэвид-
сон.

Они заговорили о другом, а после обеда разошлись,
чтобы вздремнуть, так как утром встали непривычно рано.
Когда они проснулись, небо было по-прежнему затянуто
серыми тучами, но дождь перестал, и они решили пройтись
по шоссе, которое американцы провели вдоль берега
бухты.

Когда они вернулись, их встретил Дэвидсон — он тоже
только что вошел в дом.

— Нас могут задержать здесь на две недели,— недо-
вольно сказал он.— Я возражал, но губернатор говорит,
что ничего нельзя сделать.

— Мистеру Дэвидсону не терпится вернуться к своей
работе,— сказала его жена, обеспокоенно поглядев на
него.

— Мы отсутствовали целый год,— подтвердил он, ме-
ряя шагами веранду.— Миссия оставлена на миссионеров-
туземцев, и я очень боюсь, что они все запустили. Это
весьма достойные люди, я ни в чем не могу их упрекнуть:
богобоязненные, благочестивые, истинные христиане —
их христианство посрамило бы многих и многих так назы-
ваемых христиан на родине,— но до крайности без-
деятельные. Они могут проявить твердость один раз, два
раза, но быть твердыми всегда они не могут. Когда остав-
ляешь миссию на миссионера-туземца, то, каким бы на-
дежным он ни казался, через некоторое время непре-
менно начнутся злоупотребления.

Мистер Дэвидсон остановился у стола. Его высокая
сухопарая фигура и бледное лицо с огромными сверкаю-
щими глазами были очень внушительны, пламенные жесты
и звучный низкий голос дышали глубочайшей искрен-
ностью.

— Я знаю, что мне предстоит большая работа. Я стану
действовать — и действовать безотлагательно. Если дере-
во сгнило, оно будет срублено и предано огню.

А вечером, после заменявшего ужин позднего чая, пока
они сидели в чопорной гостиной — дамы с вязаньем, а док-
тор с трубкой,— миссионер рассказал им о своей работе на
островах.

— Когда мы приехали туда, они совершенно не по-
нимали, что такое грех,-— говорил он.— Они нарушали за-
поведи одну за другой, не сознавая, что творят зло.
Я бы сказал, что самой трудной задачей, стоявшей передо
мной, было привить туземцам понятие о грехе.

Макфейлы уже знали, что Дэвидсон провел пять лет на
Соломоновых островах еще до того, как познакомился со
своей будущей женой. Она была миссионером в Китае, и
они встретились в Бостоне, куда приехали во время от-
пуска на съезд миссионеров. После брака они получили
назначение на эти острова, где и трудились с тех пор на
ниве господней.

Разговаривая с мистером Дэвидсоном, доктор и его же-
на каждый раз удивлялись мужеству и упорству этого
человека. Он был не только миссионером, но и врачом, и
его помощь в любое время могла потребоваться на одном
из островов группы. В сезон дождей даже вельбот —
ненадежное средство передвижения по бушующим валам
Тихого океана, а за ним часто присылали просто пирогу,
и тогда опасность бывала очень велика. Если его звали к
больному или раненому, он никогда не колебался. Десятки
раз ему приходилось всю ночь напролет вычерпывать воду,
чтобы избежать гибели, и порою миссис Дэвидсон уже те-
ряла надежду вновь его увидеть

— Иногда я просто умоляю его не ездить,— сказала
она,— или хотя бы подождать, пока море немного утихнет,
но он ничего не слушает. Он упрям и, если уж примет
решение, его ничто не может остановить.

— Как мог бы я учить туземцев уповать на господа, ес-
ли бы сам страшился уповать на него?— вскричал Дэ-
видсон.— Но я не страшусь, не страшусь. Присылая за
мной в час беды, они знают, что я приеду, если это в
человеческих силах. И неужели вы думаете, что господь
оставит меня, когда я творю волю его? Ветер дует по его
велению, и бурные волны вздымаются по его слову.

Доктор Макфейл был робким человеком. Он так и не
сумел привыкнуть к визгу шрапнели над окопами, и, когда
он оперировал раненых на передовых позициях, по его лбу,
затуманивая очки, катился пот — так напряженно он за-
ставлял слушаться свои дрожащие руки. Он поглядел на
миссионера с легким трепетом.

— Я был бы рад, если бы мог сказать, что никогда не
боялся.

— Я был бы рад, если бы вы могли сказать, что верите
в бога,— возразил Дэвидсон.

Почему-то в этот вечер мысли миссионера то и дело

17 Зак. №368
1
возвращались к первым дням их пребывания на остро-
вах.

— Порой мы с миссис Дэвидсон смотрели друг на дру-
га, а по нашим щекам текли слезы. Мы работали без уста-
ли дни и ночи напролет, но труд наш, казалось, не приносил
никаких плодов. Я не знаю, что бы я делал без нее. Когда
у меня опускались руки, когда я был готов отчаяться, она
ободряла меня и поддерживала во мне мужество.

Миссис Дэвидсон потупила глаза на вязанье, и ее ху-
дые щеки слегка порозовели. Она не могла говорить от
избытка чувств.

— Нам не от кого было ждать помощи. Мы были одни
среди тьмы, и тысячи миль отделяли нас от людей, близких
нам по духу. Когда уныние и усталость овладевали мной,
она откладывала свою работу, брала Библию и читала мне,
и мир нисходил в мою душу, как сон на глаза младенца,
а закрыв наконец священную книгу, она говорила: «Мы
спасем их вопреки им самим». И я чувствовал, что господь
снова со мной, и отвечал: «Да, с божьей помощью я спасу
их. Я должен их спасти».

Он подошел к столу и стал перед ним, словно перед
аналоем.

— Видите ли, безнравственность была для них так при-
вычна, что невозможно было объяснить им, как дурно они
поступают. Нам приходилось учить их, что поступки, кото-
рые они считали естественными,— грех. Нам приходилось
учить их, что не только прелюбодеяние, ложь и воровст-
во — грех, но что грешно обнажать свое тело, плясать, не
посещать церкви. Я научил их, что девушке грешно пока-
зывать грудь, а мужчине грешно ходить без штанов.

— Как вам это удалось?— с некоторым удивлением
спросил доктор Макфейл.

— Я учредил штрафы. Ведь само собой разумеется,
что единственный способ заставить человека понять гре-
ховность какого-то поступка — наказать его за этот
поступок. Я штрафовал их, если они не приходили в цер-
ковь, и я штрафовал их, если они плясали. Я штрафовал
их, если одежда была неприлична. Я установил тариф, и
за каждый грех приходилось платить деньгами или рабо-
той. И в конце концов я заставил их понять.

— И они ни разу не отказались платить?

— А как бы они это сделали?— спросил миссионер.

— Надо быть большим храбрецом, чтобы осмелиться
противоречить мистеру Дэвидсону,— сказала его жена,
поджимая губы.

Доктор Макфейл тревожно поглядел на Дэвидсона. То,
что он услышал, глубоко возмутило его, но он не решался
высказать свое неодобрение вслух.

— Не забывайте, что в качестве последней меры я мог
исключить их из церковной общины.

— А они принимали это близко к сердцу?

Дэвидсон слегка улыбнулся и потер руки.

— Они не могли продавать копру. И не имели доли
в общем улове. В конечном счете это означало голодную
смерть. Да, они принимали это очень близко к сердцу.

— Расскажи ему про Фреда Олсона,— сказала миссис
Дэвидсон.

Миссионер устремил свои горящие глаза на доктора
Макфейла.

— Фред Олсон был датским торговцем и много лет про-
жил на наших островах. Для торговца он был довольно бо-
гат и не слишком-то обрадовался нашему приезду. Пони-
маете, он привык делать там все, что ему заблагорассу-
дится. Туземцам за их копру он платил, сколько хотел,
и платил товарами и водкой. Он был женат на туземке, но
открыто изменял ей. Он был пьяницей. Я дал ему возмож-
ность исправиться, но он не воспользовался ею. Он вы-
смеял меня.

Последние слова Дэвидсон произнес глубоким басом
и минуты две молчал. Наступившая тишина была полна
угрозы.

— Через два года он был разорен. Он потерял все, что
накопил за двадцать пять лет. Я сломил его, и в конце кон-
цов он был вынужден прийти ко мне, как нищий, и просить
у меня денег на проезд в Сидней.

Видели бы вы его, когда он пришел к мистеру Дэ-
видсону,— сказала жена миссионера.— Прежде это был
крепкий, бодрый мужчина, очень толстый и шумный, а те-
перь он исхудал как щепка и весь трясся. Он сразу стал
стариком.

Дэвидсон невидящим взглядом посмотрел за окно во
мглу. Снова лил дождь.

Вдруг внизу раздались какие-то звуки; Дэвидсон по-
вернулся и вопросительно поглядел на жену. Это громко и
хрипло запел граммофон, выкашливая разухабистый мо-
тив.
— Что это?— спросил миссионер.

Миссис Дэвидсон поправила на носу пенсне.

— Одна из пассажирок второго класса сняла здесь
комнату. Наверное, это у нее.

Они замолкли, прислушиваясь, и вскоре услышали
шарканье ног — внизу танцевали. Затем музыка прекрати-
лась и до них донеслись оживленные голоса и хлопанье
пробок.

— Должно быть, она устроила прощальный вечер для
своих знакомых с парохода,— сказал доктор Макфейл.—
Он, кажется, отходит в двенадцать?

Дэвидсон ничего не ответил и поглядел на часы.

— Ты готова?— спросил он жену.

Она встала и свернула вязание.

— Да, конечно,

— Но ведь сейчас рано ложиться?— заметил доктор.

— Нам еще надо заняться чтением,— объяснила мис-
сис Дэвидсон.— Где бы мы ни были, мы всегда перед сном
читаем главу из Библии, разбираем ее со всеми коммента-
риями и подробно обсуждаем. Это замечательно развивает
ум.

Супружеские пары пожелали друг другу спокойной но-
чи. Доктор и миссис Макфейл остались одни. Несколько
минут они молчали.

— Я, пожалуй, схожу за картами,— сказал наконец
доктор.

Миссис Макфейл посмотрела на него с некоторым сом-
нением. Разговор с Дэвидсонами оставил у нее неприятный
осадок, но она не решалась сказать, что, пожалуй, не стоит
садиться за карты, когда Дэвидсоны в любую минуту могут
войти в комнату. Доктор Макфейл принес свою колоду, и
его жена, почему-то чувствуя себя виноватой, стала смот-
реть, как он раскладывает пасьянс. Снизу по-прежнему
доносился шум веселья.

На следующий день немного прояснилось, и Макфей-
лы, осужденные на две недели безделья в Паго-Паго, при-
нялись устраиваться. Они сходили на пристань, чтобы до-
стать из своих чемоданов книги. Доктор сделал визит глав-
ному врачу флотского госпиталя и сопровождал его при
обходе. Они оставили свои визитные карточки у губернато-
ра. На шоссе они повстречали мисс Томпсон. Доктор снял
шляпу, а она громко и весело крикнула ему: «С добрым
утром, доктор!» Как и накануне, она была в белом платье,
и ее лакированные белые сапожки на высоких каблуках и
жирные икры, нависающие над их верхом, как-то не вяза-
лись с окружающей экзотической природой.

— Признаться, я не сказала бы, что ее костюм вполне
уместен,— заметила миссис Макфейл.— Она мне кажется
очень вульгарной.

Когда они вернулись домой, мисс Томпсон играла на
веранде с темнокожим сынишкой торговца.

-	Поговори с ней,— шепнул доктор жене.— Она здесь
совсем одна, и просто нехорошо ее игнорировать.

Миссис Макфейл была застенчива, но она привыкла
слушаться мужа.

— Если не ошибаюсь, мы соседи,— сказала она до-
вольно неуклюже.

— Просто жуть застрять в такой дыре, правда?—
ответила мисс Томпсон.— И я слыхала, что мне еще повез-
ло с этой комнатенкой. Не хотела бы я жить в туземной хи-
баре, а кое-кому приходится попробовать и этого. Не пони-
маю, почему здесь не заведут гостиницы.

Они обменялись еще несколькими словами. Мисс Томп-
сон, громкоголосая и словоохотливая, явно была склон-
на поболтать, но миссис Макфейл быстро истощила свой
небогатый ассортимент общих фраз и сказала:

— Пожалуй, нам пора домой.

Вечером, когда они собрались за чаем, Дэвидсон,
войдя, сказал:

— Я заметил, что у этой женщины внизу сидят двое
матросов. Непонятно, когда она успела с ними познако-
миться.

— Она, кажется, не очень разборчива,— отозвалась
миссис Дэвидсон.

Все они чувствовали себя усталыми после пустого, бес-
толкового дня.

— Если нам придется провести две недели таким обра-
зом, не знаю, что с нами будет,— сказал доктор Макфейл.

-	Необходимо заполнить день различными занятиями,
распределенными по строгой системе,— ответил миссио-
нер.—Я отведу определенное число часов на серьезное
чтение, определенное число часов на прогулки, какова бы
ни была погода — в дождливый сезон не приходится обра-
щать внимание на сырость,— и определенное число часов
на развлечения.

Доктор Макфейл боязливо поглядел на своего собе-
седника. Планы Дэвидсона подействовали на него угне-
тающе. Они снова ели бифштекс по-гамбургски. По-види-
мому, повар не умел готовить ничего другого. Затем внизу
заиграл граммофон. Дэвидсон нервно вздрогнул, но ничего
не сказал. Послышались мужские голоса. Гости мисс
Томпсон подхватили припев, а вскоре зазвучал и ее го-
лос — громкий и сиплый. Раздались веселые крики и смех.
Наверху все четверо старались поддержать разговор, но
невольно прислушивались к звяканью стаканов и шуму
сдвигаемых стульев. Очевидно, пришли еще гости. Мисс
Томпсон устраивала вечеринку.

— Как только они там помещаются?— неожиданно
сказала миссис Макфейл, перебивая своего мужа и мис-
сионера, обсуждавших какую-то медицинскую проблему.

Эти слова показали, о чем она думала все это время.
Дэвидсон поморщился, и стало ясно, что, хотя он говорил
о науке, его мысли работали в том же направлении. Вдруг,
прервав доктора, который довольно вяло рассказывал о
случае из своей фронтовой практики во Фландрии, он вско-
чил на ноги с громким восклицанием.

— Что случилось, Альфред?— спросила миссис Дэвид-
сон.

— Ну, конечно же! Как я сразу не понял? Она из
Иуэлеи.

— Не может быть.

— Она села на пароход в Гонолулу. Нет, это несом-
ненно. И она продолжает заниматься своим ремеслом
здесь. Здесь!

Последнее слово он произнес со страстным возмуще-
нием.

— А что такое Иуэлеи?— спросила миссис Макфейл.
Сумрачные глаза Дэвидсона обратились на нее, и его
голос задрожал от отвращения.

— Чумная язва Гонолулу. Квартал красных фонарей.
Это было позорное пятно на нашей цивилизации.

Иуэлеи находился на окраине города. Вы пробирались
в темноте боковыми улочками мимо порта, переходили
шаткий мостик, попадали на заброшенную дорогу, всю в
рытвинах и ухабах, и затем вдруг оказывались на свету.
По обеим сторонам дороги располагались стоянки для ма-
шин, виднелись табачные лавки и парикмахерские, сияли
огнями и позолотой бары, в которых гремели пианолы.
Всюду чувствовалось лихорадочное веселье и напряжен-
ное ожидание. Вы сворачивали в один из узких проулков
направо или налево — дорога делила Иуэлеи пополам —
и оказывались внутри квартала. Вдоль широких и прямых
пешеходных дорожек тянулись домики, аккуратно вы-
крашенные в зеленый цвет. Квартал был распланирован,
как дачный поселок. Эта респектабельная симметрия, чис-
тота и щеголеватость выглядели отвратительной насмеш-
кой, ибо никогда еще поиски любви не были столь систе-
матизированы и упорядочены. Несмотря на горевшие там и
сям фонари, дорожки были бы погружены во мрак, если бы
не свет, падавший на них из открытых окон зеленых до-
миков. По дорожкам прогуливались мужчины, разгляды-
вая женщин, сидевших у окон с книгой или шитьем и чаще
всего не обращавших на прохожих ни малейшего внима-
ния. Как и женщины, мужчины принадлежали ко всевоз-
можным национальностям. Среди них были американские
матросы с кораблей, стоявших в порту; военные моряки
с канонерок, пьяные и угрюмые; белые и черные солдаты
из расположенных на острове частей; японцы, ходившие по
двое и по трое; канаки; китайцы в длинных халатах и фи-
липпинцы в нелепых шляпах. Все они были молчаливы и
словно угнетены. Желание всегда печально.

— На всем Тихом океане не было более вопиющей мер-
зости,— почти кричал Дэвидсон.— Миссионеры много лет
выступали с протестами, и наконец за дело взялась мест-
ная пресса. Полиция не желала ударить палец о палец.
Вы знаете их обычную отговорку. Они заявляют, что порок
неизбежен и, следовательно, самое лучшее, когда он лока-
лизован и находится под контролем. Просто им платили.
Да, платили. Им платили хозяева баров, платили содержа-
тели притонов, платили сами женщины. В конце концов
они все-таки были вынуждены принять меры.

— Я читал об этом в газетах, которые пароход взял
в Гонолулу,— сказал доктор Макфейл.

— Иуэлеи, это скопище греха и позора, перестал су-
ществовать в день нашего прибытия туда. Все его обитате-
ли были переданы в руки властей. Не понимаю, как я сразу
не догадался, кто такая эта женщина.

— Теперь, когда вы об этом заговорили,— сказала
миссис Макфейл,— я вспоминаю, что она поднялась на
борт за несколько минут до отплытия Помню, я еще поду-
мала, что она поспела как раз вовремя.

— Как она смела явиться сюда!— негодующе вскри-
чал Дэвидсон.— Я этого не потерплю!
Он решительно направился к двери.

— Что вы собираетесь делать?— спросил Макфейл.

— А что мне остается? Я собираюсь положить этому
конец. Я не позволю превращать этот дом в... в...

Он искал слово, которое не оскорбило бы слуха дам.
Его глаза сверкали, а бледное лицо от волнения побледне-
ло еще больше.

— Судя по шуму, там не меньше четырех мужчин,—
сказал доктор.— Не кажется ли вам, что идти туда сейчас
не совсем безопасно?

Миссионер бросил на него исполненный презрения
взгляд и, не говоря ни слова, стремительно вышел из ком-
наты.

— Вы плохо знаете мистера Дэвидсона, если думаете,
что страх перед грозящей ему опасностью может помешать
ему исполнить свой долг,— сказала миссис Дэвидсон.

На ее скулах выступили красные пятна; она нервно
сжимала руки, прислушиваясь к тому, что происходит вни-
зу. Они все прислушивались. Они услышали, как он сбе-
жал по деревянным ступенькам и распахнул дверь. Пение
мгновенно смолкло, но граммофон все еще продолжал
завывать пошлый мотивчик. Они услышали голос Дэвидсо
на и затем звук падения какого-то тяжелого предмета.
Музыка оборвалась. Очевидно, он сбросил граммофон на
пол. Затем они опять услышали голос Дэвидсона —
слов они разобрать не могли,— затем голос мисс Томпсон,
громкий и визгливый, затем нестройный шум, словно не-
сколько человек кричали разом во всю глотку. Миссис Дэ-
видсон судорожно вздохнула и еще крепче стиснула руки.
Доктор Макфейл растерянно поглядывал то на нее, то на
жену. Ему не хотелось идти вниз, но он опасался, что они
ждут от него именно этого. Затем послышалась какая-то
возня. Шум стал теперь более отчетливым. Возможно, Дэ-
видсона тащили из комнаты. Хлопнула дверь. Наступила
тишина, и они услышали, что Дэвидсон поднимается по
лестнице. Он прошел к себе.

— Пожалуй, я пойду к нему,— сказала миссис Дэвид-
сон.

Она встала и вышла из комнаты.

— Если я вам понадоблюсь, кликните меня,— сказала
миссис Макфейл и, когда жена миссионера закрыла за со-
бой дверь, прибавила:— Надеюсь, с ним ничего не случи-
лось.
— И что он суется не 'в свое дело?— сказал доктор
Макфейл.

Они просидели несколько минут в молчании, и вдруг
оба вздрогнули: внизу снова вызывающе завопил граммо-
фон и хриплые голоса принялись с издевкой выкрикивать
непристойную песню.

На следующее утро миссис Дэвидсон была бледна. Она
жаловалась на головную боль и выглядела постаревшей.
Она сказала миссис Макфейл, что миссионер всю ночь не
сомкнул глаз и был страшно возбужден, а в пять часов
встал и ушел из дому. Во время вчерашнего столкнове-
ния его облили пивом, и вся его одежда была в пятнах и
дурно пахла. Но когда миссис Дэвидсон заговорила о мисс
Томпсон, в ее глазах вспыхнул мрачный огонь.

— Она горько пожалеет о том дне, когда насмеялась
над мистером Дэвидсоном,— сказала она.— У мистера
Дэвидсона чудесное сердце, и не было человека, который,
придя к нему в час нужды, ушел бы не утешенным, но он
беспощаден к греху,.и его праведный гнев бывает ужасен.

— А что он сделает?— спросила миссис Макфейл.

— Не знаю, но ни за какие сокровища мира не захоте-
ла бы я очутиться на месте этой твари.

Миссис Макфейл поежилась. В торжествующей уве-
ренности маленькой миссис Дэвидсон было что-то пугаю-
щее. Они собирались в это утро совершить прогулку
и вместе спустились по лестнице. Дверь в нижнюю комнату
была открыта, и они увидели мисс Томпсон в замызганном
халате — она что-то разогревала на жаровне.

— Доброе утро! — окликнула она их.— Как мистер Дэ-
вйдсон? Ему полегчало?

Они прошли мимо молча, подняв головы, словно не за-
мечая ее. Но когда она насмешливо захохотала, обе по-
краснели. Миссис Дэвидсон, не выдержав, обернулась.

— Не смейте заговаривать со мной,— взвизгнула
она.— Если вы посмеете меня оскорблять, вас вышвырнут
отсюда.

— Я ведь не приглашала мистера Дэвидсона навестить
меня, как по-вашему?

— Не отвечайте ей,— поспешно прошептала миссис
Макфейл.

Они заговорили только тогда, когда она уже не могла
их услышать.

— Бесстыжая дрянь!— вырвалось у миссис Дэвидсон.
Она задыхалась от ярости.

Возвращаясь с прогулки, они встретили мисс Томпсон,
которая направлялась к набережной. Она была в своем
обычном одеянии. Огромная белая шляпа с безвкусными
яркими цветами была оскорбительна. Проходя мимо, мисс
Томпсон весело окликнула их, и два американских матро-
са, стоявшие неподалеку, широко ухмыльнулись, когда да-
мы ответили ей ледяным взглядом. Едва они добрались
до дому, как снова пошел дождь.

— Надо полагать, ее наряд порядком пострадает,—
сказала миссис Дэвидсон со жгучим сарказмом.

Дэвидсон пришел, когда они уже доедали обед. Он про-
мок насквозь, но не захотел переодеваться. Он сидел в уг-
рюмом молчании, почти не прикоснувшись к еде, и не отры-
ваясь следил за косыми струями дождя. Когда миссис Дэ-
видсон рассказала ему о двух встречах с мисс Томпсон,
он ничего не ответил. Только по его еще более помрачнев-
шему лицу можно было догадаться, что он ее слышал.

— Как вы думаете, не следует ли потребовать, чтобы
мистер Хорн выселил ее?— спросила миссис Дэвидсон.—
Нельзя же допускать, чтобы она над нами издевалась.

— Но ведь ей больше некуда идти,— сказал доктор.

— Она может поселиться у какого-нибудь туземца.

— В такую погоду туземная хижина — вряд ли удоб-
ное жилье.

— Я много лет жил в туземной хижине,— сказал
миссионер.

Когда темнокожая девочка принесла жареные бана-
ны — их ежедневный десерт,— мистер Дэвидсон обратил-
ся к ней:

— Узнайте у мисс Томпсон, когда я могу к ней зайти.

Девочка робко кивнула и вышла.

— Зачем тебе нужно заходить к ней, Альфред?— спро-
сила его жена.

— Это мой долг. Я ничего не хочу предпринимать, пока
не дам ей возможность исправиться.

— Ты ее не знаешь. Она тебя оскорбит.

Пусть оскорбляет. Пусть плюет на меня. У нее есть
бессмертная душа, и я должен сделать все, что в моих си-
лах, чтобы спасти ее.

В ушах миссис Дэвидсон все еще звучал насмешли-
вый хохот проститутки.

— Она пала слишком низко.
— Слишком низко для милосердия божьего?— Его
глаза неожиданно засияли, а голос стал мягким и неж-
ным. — О нет. Пусть грешник погряз в грехе более черном,
чем сама пучина ада, но любовь господа нашего Иисуса
все же достигнет его.

Девочка вернулась с ответом.

— Мисс Томпсон приказала кланяться, и, если только
преподобный Дэвидсон придет не в рабочие часы, она бу-
дет рада видеть его в любое время

Эти слова были встречены гробовым молчанием, а
доктор поспешил подавить улыбку. Он знал, что его жене
не понравится, если он сочтет наглость мисс Томпсон за-
бавной.

До конца обеда все молчали. Потом дамы встали и взя-
ли свое вязанье (миссис Макфейл трудилась над очеред-
ным шарфом — с начала войны она связала их бесчислен-
ное множество), а доктор закурил трубку. Но Дэвидсон не
двинулся с места и только рассеянно глядел на стол. Через
некоторое время он поднялся и, не говоря ни слова, вышел
из комнаты. Они услышали его шаги на лестнице и вызы-
вающее «войдите», которым мисс Томпсон ответила на его
стук. Он оставался у нее около часа. А доктор Макфейл
смотрел в окно. Этот дождь начинал действовать ему на
нервы. Он не был похож на английский дождик, который
мягко шелестит по траве: он был беспощаден и страшен,
в нем чувствовалась злоба первобытных сил природы. Он
не лил, он рушился. Казалось, хляби небесные разверз-
лись; он стучал по железной крыше с упорной настойчи-
востью, которая сводила с ума. В нем была затаенная
ярость. Временами казалось, что еще немного — и вы нач-
нете кричать; а потом вдруг наступала страшная сла-
бость — словно все кости размягчались,— и вас охватыва-
ла безнадежная тоска.

Когда миссионер снова вошел в гостиную, Макфейл
повернул к нему голову и обе женщины подняли глаза от
рукоделия.

— Я сделал все, что мог. Я призывал ее раскаяться.
Она закоснела во зле

Он умолк, и доктор Макфейл увидел, как его глаза по-
темнели а бледное лицо стало суровым и непреклонным.

— Теперь я возьму бичи, которыми господь наш Иисус
выгнал продающих и покупающих из храма всевышнего.

Он начал ходить взад и вперед по комнате. Его рот был
крепко сжат, черные брови сдвинуты.
— Если бы она скрылась на краю света, я и там настиг
бы ее.

Вдруг он резко повернулся и вышел. Они услышали,
как он снова спустился вниз.

Что он собирается делать?— спросила миссис Мак-
фейл

- Не знаю — Миссис Дэвидсон сняла пенсне и протер-
ла стекла.— Когда он трудится во славу божию, я никогда
не задаю ему вопросов.

Она вздохнула.

— Что с вами?

— Он себя убивает. Он не знает, что значит щадить
себя.

О первых результатах деятельности миссионера доктор
Макфейл узнал от метиса-торговца, в доме которого они
жили. Он окликнул доктора, когда тот проходил мимо лав-
ки, и вышел на крыльцо поговорить с ним. На его жирном
лице была тревога

— Преподобный Дэвидсон напустился на меня за то,
что я сдал комнату мисс Томпсон,— сказал он.— Но ведь
я же не знал, кто она, когда договаривался с ней. Когда
люди хотят снять у меня комнату, я интересуюсь только
одним — есть ли у них чем платить. А она заплатила мне за
неделю вперед.

Доктор Макфейл предпочел не высказывать своего мне-
ния.

— В конце концов, это ваш дом. Мы вам очень благо-
дарны, что вы нас приютили.

Хорн посмотрел на него с некоторым сомнением. Он еще
не решил, насколько доктор Макфейл сочувствует миссио-
неру.

— Миссионеры всегда стоят друг за друга,— начал он
неуверенно.— Если они разозлятся на торговца, можно
сразу прикрывать дело.

— Он потребовал, чтобы вы ее выгнали?

— Нет. Он сказал мне, что, пока она будет вести себя
прилично, он не может этого требовать. Он сказал, что не
хочет поступать несправедливо по отношению ко мне. Я
обещал, что посетители к ней больше ходить не будут. Я ей
только что об этом объявил.

— И как же она это приняла?

— Обругала меня.
Торговец смущенно поежился. Разговор с мисс Томпсон
не доставил ему никакого удовольствия.

— Ну, я думаю, она сама куда-нибудь переедет. Вряд
ли она захочет оставаться здесь, если ей нельзя будет при-
глашать гостей.

— Переехать ей некуда, только к какому-нибудь тузем-
цу, а из них ее теперь никто не примет, раз она не в ладах
с миссионерами.

Доктор Макфейл посмотрел на непрерывно струящийся
дождь.

— Пожалуй, нет смысла дожидаться, чтобы проясни-
лось.

Вечером в гостиной Дэвидсон стал рассказывать им о
давних днях, когда он учился в колледже. Он был беден и
смог закончить курс только благодаря тому, что подраба-
тывал в каникулы. Внизу было тихо. Мисс Томпсон сидела
в своей комнатушке одна. И вдруг заиграл граммофон.
Она завела его назло, стараясь забыть о своем одиночест-
ве, но подпевать было некому, и музыка звучала тоскливо.
Это был словно зов о помощи. Дэвидсон и бровью не по-
вел. Не меняя выражения, он продолжал свой рассказ
Граммофон все играл. Мисс Томпсон ставила одну плас-
тинку за другой. Казалось, темнота и безмолвие пугали ее.
Ночь была безветренной и душной. Макфейлы легли, но
долго не могли уснуть. Они лежали рядом и с открытыми
глазами слушали злобное пение москитов над сеткой.

— Что это?— вдруг прошептала миссис Макфейл.

Из-за деревянной перегородки до них донесся голос —
голос Дэвидсона. Он звучал не затихая, монотонно и тор-
жественно. Миссионер молился вслух. Он молился о душе
мисс Томпсон.

Прошло два-три дня. Теперь, когда они встречали мисс
Томпсон на шоссе, она не приветствовала их с ирониче-
ской сердечностью и не улыбалась: словно не замечая их,
она угрюмо проходила мимо, задрав голову и хмуря подве-
денные брови. Торговец рассказал Макфейлу, что она пы-
талась найти другую комнату, но не смогла. Каждый вечер
она проигрывала все свои пластинки, но это притворное
веселье уже никого не обманывало. Бойкие мелодии зву-
чали надрывно, словно фокстрот отчаяния. Когда она заве-
ла граммофон в воскресенье, Дэвидсон послал к ней Хор-
на с просьбой немедленно прекратить музыку, посколь-
ку сегодня — день господень. Граммофон умолк, и в доме
воцарилась тишина, нарушаемая только ровным стуком
дождя по железной крыше.

— Мне кажется, она все больше нервничает,— сказал
торговец Макфейлу на следующий день. -- Она не знает,
что задумал мистер Дэвидсон, и боится.

Макфейл уже видел ее в это утро и сразу заметил, что
вся ее самоуверенность исчезла. Вид у нее был затравлен-
ный. Хорн искоса поглядел на него.

— Вы, наверно, знаете, что мистер Дэвидсон пред-
принял по этому поводу?— осторожно спросил он.

— Не имею ни малейшего представления.

Вопрос Хорна смутил доктора — ему и самому каза-
лось, что миссионер занят какой-то таинственной деятель-
ностью. Ему чудилось, что Дэвидсон упрямо и осторожно
плетет сеть вокруг этой женщины, чтобы, когда все будет
готово, внезапно затянуть веревку.

— Он велел мне передать ей,— сказал торговец,— что,
если он ей понадобится, пусть она в любое время пошлет за
ним, и он непременно придет.

— И что же она ответила?

— Ничего не ответила. Я не дождался. Я только сказал
ей то, что он велел сказать, и ушел. Я боялся, что она при-
мется плакать.

— Одиночество действует на нее угнетающе,— ска-
зал доктор.— А тут еще дождь! От этого у кого угодно ра-
зыграются нервы,— продолжал он сердито.— Что, он ни-
когда не прекращается на этом чертовом острове?

— В дождливый сезон льет почти без передышки. У нас
в год выпадает триста дюймов осадков. Все дело в форме
бухты. Можно подумать, что она притягивает дождь со
всего океана.

— Черт бы побрал эту бухту с ее формой,— сказал
доктор.

Он почесал место, укушенное москитом. Его душило
раздражение. Когда дождь кончался и выглядывало солн-
це, остров превращался в оранжерею, полную влажных,
тяжелых, удушливых испарений, и вас охватывало стран-
ное ощущение, что все кругом яростно растет. А в тузем-
цах, которых считают беззаботными и счастливыми, как
дети, благодаря их татуировке и крашеным волосам начи-
нало сквозить что-то зловещее; и, услышав за спиной шле-
панье их босых ног, вы инстинктивно оборачивались. Вы
чувствовали, что в любую минуту они могут оказаться ря-
дом и молниеноско всадить вам между лопаток длинный
нож. Как знать, какие черные мысли прячутся за их ши-
роко расставленными глазами? Они чем-то напоминали
изображения на стенах египетских храмов, и от них веяло
древним ужасом.

Миссионер приходил и снова уходил. Он был занят, но
чем — Макфейлы не знали. Хорн сказал доктору, что он
каждый день посещает губернатора, и как-то раз Дэвидсон
сам заговорил о нем:

— Он производит впечатление человека решительного,
но на поверку оказывается, что у него нет никакой твер-
дости

— Другими словами, он не желает безоговорочно под-
чиняться вашим требованиям?— шутливо сказал доктор.

Миссионер не улыбнулся

— Я требую только одного — чтобы он поступил, как
должно. Прискорбно, что есть люди, которым приходится
напоминать об этом.

— Но ведь могут быть разные мнения, что считать
должным.

— Если бы у больного началась гангрена ступни, мог-
ли бы вы равнодушно смотреть, как кто-то раздумы-
вает, ампутировать ее или нет?

— Гангрена — вещь вполне реальная.

— А грех?

* * *

Что именно сделал Дэвидсон, скоро перестало быть
тайной. Все четверо только что пообедали, дамы и доктор
собирались по обыкновению пойти прилечь, пока не спа-
дет жара,— Дэвидсон презирал эту изнеживающую при-
вычку. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворва-
лась мисс Томпсон. Она обвела всех взглядом и затем
шагнула к Дэвидсону.

— Что ты, погань, наплел на меня губернатору?

Она заикалась от бешенства. На секунду воцарилась
тишина. Затем миссионер пододвинул ей стул.

— Садитесь, пожалуйста, мисс Томпсон. Я давно на-
деялся еще раз побеседовать с вами.

— Сволочь ты поганая.

Она обрушила на него поток гнусных и оскорбитель-
ных ругательств. Дэвидсон не спускал с нее вниматель-
ного взгляда.
— Меня не трогает брань, которой вы сочли нужным
осыпать меня, мисс Томпсон,— сказал он,— но я прошу
вас не забывать, что здесь присутствуют дамы.

Теперь к ее гневу уже примешались слезы. Лицо ее
покраснело и распухло, словно ее что-то душило.

— Что случилось?— спросил доктор Макфейл.

— К.о мне заходил какой-то тип и сказал, чтобы я уби-
ралась отсюда со следующим пароходом.

Блеснули ли глаза миссионера? Его лицо оставалось
невозмутимым.

- Едва ли вы могли ожидать, что при данных обстоя-
тельствах губернатор разрешит вам остаться здесь.

— Это твоя работа,— взвизгнула она.— Нечего ви-
лять. Это твоя работа.

— Я не собираюсь вас обманывать. Я действительно
убеждал губернатора принять меры, единственно совмес-
тимые с его долгом-.

— Ну что ты ко мне привязался? Я же тебе ничего не
сделала.

— Поверьте, даже если бы вы причинили мне вред, я
не питал бы к вам ни малейшего зла.

— Да что я, хочу, что ли, оставаться в этой дыре? Я
привыкла жить в настоящих городах!

— В таком случае я не понимаю, на что вы, собствен-
но, жалуетесь.

С воплем ярости она выбежала из комнаты. Наступи-
ло короткое молчание. Потом заговорил Дэвидсон.

— Очень приятно, что губернатор все-таки решился
действовать. Он слабоволен и без конца тянул и отклады-
вал. Он говорил, что здесь она, во всяком случае, больше
двух недель не пробудет, а потом уедет в Апию, которая
находится в британских владениях и к нему отношения
не имеет.

Миссионер вскочил и зашагал по комнате.

— Просто страшно становится при мысли, как люди,
облеченные властью, стремятся уклониться от ответствен-
ности. Они рассуждают так, словно грех, творимый не
у них на глазах, перестает быть грехом. Самое существо-
вание этой женщины — позор, и что изменится, если ее
переправят на другой остров? В конце концов мне при-
шлось говорить прямо.

Дэвидсон нахмурился и выставил подбородок. Он
весь дышал неукротимой решимостью.
— Я вас не совсем понимаю,— сказал доктор.

— Наша миссия пользуется кое-каким влиянием в Ва-
шингтоне. Я указал губернатору, что жалоба на его ха-
латность вряд ли принесет ему большую пользу.

— Когда она должна уехать?— спросил доктор.

— Пароход из Сиднея в Сан-Франциско зайдет сюда в
следующий вторник. Она отплывет на нем.

До вторника оставалось пять дней. Когда на следую-
щий день Макфейл возвращался из госпиталя, куда он от
нечего делать ходил почти каждое утро, на лестнице его
остановил метис.

— Извините, доктор Макфейл. Мисс Томпсон нездоро-
ва. Вы к ней не зайдете?

— Разумеется.

Хорн проводил доктора в ее комнату. Она сидела на
стуле, безучастно сложив руки, и смотрела перед собой. На
ней было ее белое платье и большая шляпа с цветами. Мак-
фейл заметил, что ее кожа под слоем пудры кажется
желтовато-землистой, а глаза опухли.

— Мне очень жаль, что вы прихворнули,— сказал он.

— А, да я вовсе не больна. Я это просто сказала,
чтобы повидать вас. Меня отсылают на пароходе, который
идет во Фриско.

Она поглядела на него, и он заметил, что в ее глазах
внезапно появился испуг. Ее руки судорожно сжимались
и разжимались. Торговец стоял-в дверях и слушал.

— Да, я знаю,— сказал доктор.

Она глотнула.

— Ну, мне не очень-то удобно ехать сейчас во Фриско.
Виера я ходила к губернатору, но меня к нему не пустили.
Я видела секретаря, и он сказал, что я должна уехать с
этим пароходом, и никаких разговоров. Ну, я решила все-
таки добраться до губернатора и сегодня утром ждала у
его дома, пока он не вышел, и заговорила с ним. Сказать
по правде, он не очень-то хотел со мной разговаривать, но
я от него не отставала, и наконец он сказал, что позволит
мне дождаться парохода в Сидней, если преподобный
Дэвидсон будет согласен.

Она замолчала и с тревогой посмотрела на доктора
Макфейла.

— Я не вижу, чем я, собственно, могу вам помочь,—
сказал он.

- Да я подумала, может, вы согласитесь спросить его.
Господом богом клянусь, я буду вести себя тихо, если он
позволит мне остаться. Я даже никуда из дому не буду вы-
ходить, если это ему нужно. Всего-то две недели.

— Я спрошу его.

— Он не согласится,— сказал Хорн. — И не надейтесь.

— Скажите ему, что я могу получить в Сиднее рабо-
ту — то есть честную. Ведь я не многого прошу.

— Я сделаю, что смогу.

— И сразу придете сказать мне, как дела? Мне надо
знать твердо, а то я себе просто места не нахожу.

Это поручение пришлось доктору не слишком по вкусу,
и он — что, вероятно, было для него характерно — не стал
выполнять его сам. Он рассказал жене о разговоре с мисс
Томпсон и попросил ее поговорить с миссис Дэвидсон.
По его мнению, требование миссионера было неоправданно
суровым, и он считал, что не случится ничего страшного,
если мисс Томпсон разрешат остаться в Паго-Паго еще на
две недели. Но его дипломатия привела к неожиданным
результатам. Миссионер сам явился к нему.

— Миссис Дэвидсон сказала мне, что вы имели беседу
с мисс Томпсон.

Такая прямолинейность вызвала у доктора Макфейла
раздражение, как у всякого застенчивого человека, кото-
рого заставляют пойти в открытую. Он почувствовал, что
начинает сердиться, и покраснел.

— Не вижу, какая разница, если она уедет в Сидней, а
не в Сан-Франциско, и раз она обещает вести себя здесь
прилично, то, по-моему, незачем портить ей жизнь.

Миссионер устремил на него суровый взгляд.

— Почему она не хочет вернуться в Сан-Франциско?

— Я не спрашивал,— запальчиво ответил доктор.—
Я считаю, что лучше всего поменьше совать нос в чужие
дела.

Возможно, этот ответ был не слишком тактичен.

— Губернатор отдал распоряжение, чтобы ее отправи-
ли с первым же пароходом. Он только выполнил свой
долг, и я не стану вмешиваться. Ее присутствие здесь —
угроза для острова.

— Я считаю, что вы злой и жестокий человек.

Дамы с тревогой посмотрели на доктора, но они напрас-
но боялись, что вспыхнет ссора,— миссионер только мягко
улыбнулся.

— Мне очень грустно, что вы считаете меня таким,
доктор Макфейл. Поверьте, мое сердце обливается кровью
от жалости к этой несчастной, но ведь я только стараюсь
выполнить свой долг.

Доктор ничего не ответил. Он угрюмо посмотрел в окно.
Дождь утих, и на другом берегу бухты среди деревьев мож-
но было разглядеть хижины туземной деревушки.

— Я, пожалуй, воспользуюсь тем, что дождь перестал,
и пройдусь немного,— сказал он.

— Прошу вас, не сердитесь на меня за то, что я не могу
выполнить ваше желание,— сказал Дэвидсон с печальной
улыбкой.— Я вас очень уважаю, доктор, и не хотел бы,
чтобы вы думали обо мне дурно

— Ваше мнение о самом себе, наверное, столь высоко,
что мое вас не очень огорчит,— отрезал доктор.

— Сдаюсь!— засмеялся Дэвидсон.

Когда доктор Макфейл, сердясь на себя за неоправ-
данную грубость, спустился с лестницы, мисс Томпсон
поджидала его у приоткрытой двери своей комнаты.

— Ну,— сказала она,— вы с ним говорили?

— Да, но, к сожалению, он отказывается что-нибудь
сделать,— ответил доктор, смущенно отводя глаза.

И тут же, услышав рыдание, он бросил на нее быстрый
взгляд. Он увидел, что ее лицо побелело от ужаса, и ис-
пугался.

Вдруг ему в голову пришла новая мысль.

— Но пока не отчаивайтесь. Я считаю, что с вами по-
ступают безобразно, и сам пойду к губернатору.

Сейчас?

Он кивнул. Ее лицо просветлело.

— Вы меня здорово выручите. Если вы замолвите за
меня словечко, он наверняка позволит мне остаться. Я,
ей-богу, ничего такого себе не позволю, пока я тут.

Доктор Макфейл сам не понимал, почему он вдруг ре-
шил обратиться к губернатору. Он был совершенно равно-
душен к судьбе мисс Томпсон, но миссионер задел его за
живое, а раз рассердившись, он долго не мог успокоиться.
Он застал губернатора дома. Это был крупный, красивый
мужчина, бывший моряк, со щеточкой седых усов над верх-
ней губой и в белоснежном мундире.

— Я пришел к вам по поводу женщины, которая сняла
комнату в одном доме с нами,— сказал доктор.— Ее фа-
милия Томпсон.

— Я уже слышал о ней вполне достаточно, доктор
Макфейл, - ответил губернатор улыбаясь.— Я распоря-
дился, чтобы она выехала в следующий вторник, и больше
ничего сделать не могу.

— Я хотел просить вас, нельзя ли разрешить ей подо-
ждать парохода из Сан-Франциско, чтобы она могла
уехать в Сидней. Я поручусь за ее поведение.

Губернатор продолжал улыбаться, но глаза его сузи-
лись и стали серьезными.

— Я был бы очень рад оказать вам услугу, доктор, но
приказ отдан и не может быть изменен.

Доктор изложил дело со всей убедительностью, на
какую был способен, но губернатор совсем перестал
улыбаться. Он слушал угрюмо, глядя в сторону. Макфейл
увидел, что его слова не производят никакого впечатления.

— Мне очень неприятно причинять неудобства даме, но
мисс Томпсон придется уехать во вторник, и говорить боль-
ше не о чем.

— Но какая разница?

— Извините меня, доктор, но я обязан объяснять свои
решения только моему начальству.

Макфейл внимательно посмотрел на него. Он вспомнил
намек Дэвидсона на пущенную им в ход угрозу и почувст-
вовал в поведении губернатора какое-то непонятное сму-
щение.

- Черт бы побрал Дэвидсона. И что он сует нос не в
свое дело?— с жаром воскликнул он.

- Говоря между нами, доктор, я не стану утверждать,
что у меня сложилось особенно благоприятное мнение о
мистере Дэвидсоне, но не могу не признать, что он имел
полное право указать мне на опасность, которую представ-
ляет пребывание женщины, подобной мисс Томпсон, на
острове, где военнослужащие живут среди туземного
населения.

Он поднялся, и доктор Макфейл тоже был вынужден
встать.

— Прошу извинить меня. Мне надо кое-чем заняться.
Кланяйтесь, пожалуйста, миссис Макфейл.

Доктор ушел от него в полном унынии. Он знал, что
мисс Томпсон будет ждать его, и, чтобы не пришлось само-
му сообщать ей о своей неудаче, вошел в дом с черного
хода и осторожно, как преступник, прокрался по лестнице.

За ужином он чувствовал себя неловко и говорил
мало, зато миссионер был очень оживлен и общителен.
Доктору Макфейлу показалось, что взгляд Дэвидсона не-
сколько раз останавливался на нем с добродушным тор-
жеством. Неожиданно ему пришло в голову, что Дэвидсон
знает о его безрезультатном визите к губернатору. Но
откуда? В той власти, которой обладал этот человек,
было что-то зловещее. После ужина доктор увидел на
веранде Хорна и вышел к нему, сделав вид, что хочет по-
болтать с ним.

— Она спрашивает, говорили ли вы с губернатором,—
шепнул торговец.

— Да. Он отказал. Мне ужасно жаль, но я больше ни-
чего сделать не могу

— Я так и знал. Они боятся идти против миссионеров.

— О чем вы разговариваете?— весело спросил Дэвид-
сон, подходя к ним.

— Я как раз говорил, что вряд ли вам удастся выехать
в Алию раньше чем через неделю,— без запинки ответил
торговец.

Он ушел, а они вернулись в гостиную. После еды мистер
Дэвидсон посвящал один час развлечениям. Вскоре послы-
шался робкий стук в дверь.

— Войдите,— сказала миссис Дэвидсон своим пронзи-
тельным голосом.

Дверь осталась закрытой. Миссис Дэвидсон встала и
открыла ее. На пороге стояла изменившаяся до неузнава-
емости миссис Томпсон. Это была уже не нахальная девка,
которая насмехалась над ними на шоссе, а измученная
страхом женщина. Ее волосы, всегда тщательно уложен-
ные в прическу, теперь свисали космами. На ней были шле-
панцы и заношенные, измятые блузка и юбка. Она стояла
в дверях, не решаясь войти; по лицу ее струились слезы.

— Что вам надо?— резко спросила миссис Дэвидсон.

— Можно мне поговорить с мистером Дэвидсоном?—
прерывающимся голосом сказала она.

Миссионер встал и подошел к ней.

— Входите, входите, мисс Томпсон,— сказал он сер-
дечным тоном.— Чем я могу служить вам?

Она^ вошла.

- Я-.- я извиняюсь за то, что наговорила вам тогда, и
за... за все остальное. Я, наверное, была на взводе. Прошу
у вас прощения.

О, это пустяки. У меня спина крепкая и не перело-
мится от пары грубых слов.
Она сделала движение к нему, отвратительное в своей
приниженности.

— Вы меня разделали вчистую. Совсем сломали. Вы
не заставите меня вернуться во Фриско?

Его любезность мгновенно исчезла, голое стал суровым
и жестким.

— Почему вы не хотите возвращаться туда?

Она вся съежилась.

- Да ведь там у меня родня. Не хочу я, чтобы они меня
видели вот такой. Я поеду, куда вы скажете. Только
не туда.

Почему вы не хотите возвращаться в Сан-Фран-
циско?

— Я же вам сказала.

Он наклонился вперед, устремив на нее огромные свер-
кающие глаза, словно стараясь заглянуть ей в самую ду-
шу. Вдруг он резко перевел дыхание.

— Исправительный дом.

Она взвизгнула и, упав на пол, обхватила его ноги.

— Не отсылайте меня туда. Господом богом клянусь,
я стану честной Я все это брошу.

Она выкрикивала бессвязные мольбы, и слезы ручьями
катились по накрашенным щекам. Он наклонился к ней и,
приподняв ее голову, заглянул ей в глаза.

— Так, значит, исправительный дом?

— Я смылась, а то бы меня зацапали,— отрывисто
шептала она.— Если я попадусь быкам, мне припаяют три
года.

Он отпустил ее, и она, снова упав на пол, разразилась
отчаянными рыданиями. Доктор Макфейл встал.

— Это меняет дело,— сказал он.— Теперь вы не може-
те требовать, чтобы она вернулась туда. Она хочет начать
жизнь снова, не отнимайте же у нее этой последней
возможности.

— Я хочу предоставить ей ни с чем не сравнимую воз-
можность. Если она раскаивается, пусть примет свое нака-
зание.

Она не уловила истинного смысла его слов и подняла
голову. В ее опухших от слез глазах мелькнула надежда.

— Вы меня отпустите?

— Нет. Во вторник вы отплывете в Сан-Франциско.

У нее вырвался стон ужаса, перешедший в глухой,
хриплый визг, в котором не было уже ничего человеческо-
го. Она стала биться головой об пол. Доктор Макфейл ки-
нулся ее поднимать.

— Ну, ну, так нельзя. Пойдите к себе и прилягте. Я дам
вам лекарство.

Он поднял ее и кое-как отвел вниз. Он был очень зол на
миссис Дэвидсон и на свою жену за то, что они не захотели
вмешаться. Метис стоял на площадке, и с его помощью
доктору удалось уложить ее на кровать. Она стонала и
судорожно всхлипывала. Казалось, она вот-вот лишится
чувств. Доктор сделал ей укол. Злой и измученный, он
поднялся в гостиную.

— Я наконец уговорил ее лечь.

Обе женщины и Дэвидсон сидели так же, как он их ос-
тавил. Очевидно, пока его не было, они не разговаривали и
не шевелились.

— Я ждал вас,— сказал Дэвидсон странным, отсутст-
вующим голосом.— Я хочу, чтобы вы все помолились вмес-
те со мной о душе нашей заблудшей сестры.

Он взял с полки Библию и сел за обеденный стол. По-
суда после ужина еще не была убрана, и, чтобы освобо-
дить место, ему пришлось отодвинуть чайник. Сильным
голосом, звучным и глубоким, он прочел им главу, в кото-
рой говорится о том, как к Христу привели женщину,
взятую в прелюбодеянии.

— А теперь преклоните вместе со мной колени и помо-
лимся о душе возлюбленной сестры нашей Сэди Томпсон.

Он начал с жаром молиться, прося бога сжалиться над
грешницей. Миссис Макфейл и миссис Дэвидсон встали на
колени, закрыв лицо руками. Захваченный врасплох, док-
тор неуклюже и неохотно последовал их примеру. Мис-
сионер молился с яростным красноречием. Он был в ис-
ступлении, по его щекам струились слезы. А снаружи лил
дождь, лил не ослабевая, с упорной злобой, в которой было
что-то человеческое

Наконец миссионер умолк. На мгновение воцарилась
тишина, потом он сказал:

— А теперь прочтем «Отче наш»

Они прочитали эту молитву и вслед за ним поднялись с
колен. Лицо миссис Дэвидсон стало бледным и умиро-
творенным. На душе у нее, видимо, было легко и спокойно.
Но доктора и миссис Макфейл внезапно охватило смуще-
ние. Они не знали, куда девать глаза.
— Я, пожалуй, спущусь поглядеть, как она себя чувст-
вует,— сказал доктор Макфейл.

Когда он постучался к ней, дверь открыл Хорн. Мисс
Томпсон сидела в качалке и тихонько плакала.

— Почему вы встали?— воскликнул доктор.— Я же
велел вам лежать.

— Мне не лежится. Я хочу видеть мистера Дэвидсона.

— Бедняжка, зачем вам это? Вы не сможете его убе-
дить.

— Он сказал, что придет, если я за ним пошлю.

Макфейл кивнул торговцу.

— Сходите за ним.

Они молча ждали, пока Хорн поднимался наверх. Дэ-
видсон вошел.

— Извините, что я попросила вас спуститься сюда,—
сказала она, мрачно глядя на него.

— Я ожидал, что вы пошлете за мной. Я знал, что гос-
подь услышит мою молитву.

Секунду они глядели друг на друга, потом она отвела
глаза. Она смотрела в сторону все время, пока говорила.

— Я вела грешную жизнь. Я хочу покаяться.

— Хзала господу! Он внял нашим молитвам!

Он повернулся к Макфейлу и торговцу.

— Оставьте меня наедине с ней. Скажите миссис Дэ-
видсон, что наши молитвы были услышаны.

Они вышли и закрыли за собой дверь.

— Мда-а-а!— сказал торговец.

* * *

В эту ночь доктор Макфейл никак не мог заснуть; когда
миссионер прошел к себе, он поглядел на часы. Было два.
И все-таки Дэвидсон лег не сразу — через разделявшую
их деревянную перегородку доктор слышал, как он молит-
ся, пока сам наконец не уснул.

Когда они встретились на следующее утро, вид миссио-
нера удивил доктора. Дэвидсон был бледнее, чем обычно,
и выглядел утомленным, но глаза его пылали нечеловече-
ским огнем. Казалось, его переполняла безмерная радость.

— Вы не могли бы теперь же спуститься к Сэди?—
сказал он.— Боюсь, что ее тело еще не нашло исцеления,
но ее душа — ее душа преобразилась.

Доктор чувствовал себя расстроенным и опусто-
шенным.
— Вы долго пробыли у-нее вчера,— сказал он.

— Да. Ей трудно было остаться одной, без меня.
— Вы так и сияете,— сказал доктор раздраженно.
В глазах Дэвидсона засветился экстаз.

— Мне была ниспослана величайшая милость. Вчера
я был избран вернуть заблудшую душу в любящие
объятия Иисуса.

Мисс Томпсон сидела в качалке. Постель не была убра-
на. В комнате царил беспорядок. Она не позаботилась
одеться и сидела в грязном халате, кое-как зашпилив
волосы в пучок. Ее лицо распухло и оплыло от слез, хотя
она обтерла его мокрым полотенцем. Вид у нее был неряш-
ливый и неприглядный.

Когда доктор вошел, она безучастно посмотрела на
него. Она была совсем разбита и измучена.

— Где мистер Дэвидсон?— спросила она.

— Он скоро придет, если он вам нужен,— кисло отве-
тил доктор.— Я зашел узнать, как вы себя чувствуете.

— А, да ничего со мной нет. Не беспокойтесь обо мне.

— Бы что-нибудь ели?

— Хорн принес мне кофе.

Она беспокойно посмотрела на дверь.

— Вы думаете, он скоро придет? Мне не так страшно,
когда он со мной.

— Вы все-таки уезжаете во вторник?

— Да, он говорит, что я должна уехать. Пожалуйста,
скажите ему, чтобы он пришел поскорее. Вы ничем мне по-
мочь не можете. Кроме него, мне теперь никто не может
помочь.

— Очень хорошо,— сказал доктор Макфейл.

Следующие три дня миссионер почти все время прово-
дил у Сэди Томпсон. Он встречался с остальными только
за столом. Доктор Макфейл заметил, что он почти ничего
не ест.

— Он не щадит себя,— жаловалась миссис Дэвид-
сон. — Он, того и гляди, заболеет. Но он не думает
о себе.

Сама она тоже побледнела и осунулась. Она говорила
миссис Макфейл, что совсем не спит. Когда миссионер
уходил от мисс Томпсон и поднимался к себе, он молился
до полного изнеможения, но даже и после этого засыпал
лишь ненадолго. Часа через два он вставал, одевался и
шел гулять на берег. Ему снились странные сны.
— Сегодня утром он сказал мне, что видел во сне горы
Небраски, - сообщила миссис Дэвидсон.

— Любопытно,— сказал доктор Макфейл.

Он вспомнит, что видел их из окна поавда, когда ехал
по Соединенным Штатам. Они напоминали огромные кро-
товые кучи, округлые и гладкие, и круто поднимались
над плоской равниной. Доктор Макфейл вспомнил, что
они показались ему похожими на женские груди.

Лихорадочное возбуждение, снедавшее Дэвидсона, бы-
ло невыносимо даже для него самого. Но всепобеждаю-
щая радость поддерживала его силы. Он с корнем вырвал
последние следы греха, еще таившиеся в сердце бедной
женщины. Он читал с ней Библию и молился с ней.

— Это просто чудо,— сказал он как-то за ужином.--
Это истинное возрождение. Ее душа, которая была чернее
ночи, ныне чиста и бела, как первый снег. Я исполнен сми-
рения и трепета. Ее раскаяние во всем содеянном ею пре-
красно. Я не достоин коснуться края ее одежды.

— И у вас хватит духа послать ее в Сан-Франциско?—
спросил доктор.— Три года американской тюрьмы! Мне
кажется, вы могли бы избавить ее от этого.

— Как вы не понимаете! Это же необходимо. Неужели
вы думаете, что мое сердце не обливается кровью? Я люб-
лю ее так же, как мою жену и мою сестру. И все время,
которое она проведет в тюрьме, я буду испытывать те же
муки, что и она.

— А, ерунда!—досадливо перебил до«тор.

— Вы не понимаете, потому что вы слепы. Она согреши-
ла и должна пострадать. Я знаю, что ей придется вытер-
петь. Ее будут морить голодом, мучить, унижать. Я хочу,
чтобы кара, принятая ею из рук человеческих, была ее
жертвой богу. Я хочу, чтобы она приняла эту кару с ра-
достным сердцем. Ей дана возможность, которая ниспосы-
лается лишь немногим из нас. Господь неизреченно добр и
неизреченно милосерден.

Дэвидсон задыхался от волнения. Он уже не договари-
вал слов, которые страстно рвались с его губ.

— Весь день я молюсь с ней, а когда я покидаю ее, я
снова молюсь, весь отдаваясь молитве, молюсь о том, что-
бы Христос даровал ей эту великую милость. Я хочу вло-
жить в ее сердце столь пылкое желание претерпеть свою
кару, чтобы, даже если бы я предложил ей не ехать, она
сама настояла бы на этом. Я хочу, чтобы она почувствова-
ла в муках тюремного заключения смиренный дар, который
она слагает к ногам благословенного Искупителя, отдав-
шего за нее жизнь.

Дни тянулись медленно. Все обитатели дома, думавшие
только о несчастной, терзающейся женщине в нижней ком-
нате, жили в состоянии неестественного напряжения. Она
была словно жертва, которую готовят для мрачного ритуа-
ла какой-то кровавой языческой религии. Ужас совершен-
но парализовал ее. Она ни на минуту не отпускала от себя
Дэвидсона; только в его присутствии к ней возвращалось
мужество, и она в рабском страхе цеплялась за него. Она
много плакала, читала Библию и молилась. Порой, дойдя
до полного изнеможения, она впадала в апатию. В такие
минуты тюрьма действительно казалась ей спасением — по
крайней мере это была конкретная реальность, которая по-
ложила бы конец ее пытке. Ее смутный страх становился
все более мучительным. Отрекшись от греха, она перестала
заботиться о своей внешности и теперь бродила по комнате
в пестром халате, неумытая и растрепанная В течение че-
тырех дней она не снимала ночной рубашки, не надевала
чулок. Вся комната была замусорена. А дождь все лил и
лил с жестокой настойчивостью. Казалось, небеса должны
были уже истощить все запасы воды, но он по-прежнему
падал, прямой и тяжелый, и с доводящей до исступления
монотонностью барабанил по крыше. Все стало влажным и
липким. Стены и лежавшие на полу башмаки покрыла
плесень. Бессонными ночами сердито ныли москиты.

Если бы дождь перестал хоть на день, еще можно
было бы терпеть,— сказал доктор.

Все как избавления ждали вторника, когда должен был
прийти пароход из Сиднея. Напряжение становилось невы-
носимым. Жалость и негодование были вытеснены из души
доктора Макфейла единственным желанием — поскорее
отделаться от несчастной. Приходится принимать неиз-
бежное. Он чувствовал, что, когда этот пароход наконец
отчалит, ему станет легче дышать. На борт ее должен
доставить чиновник канцелярии губернатора. Он зашел
вечером в понедельник и попросил мисс Томпсон собрать-
ся к одиннадцати часам следующего утра. У нее был
Дэвидсон.

— Я присмотрю, чтобы все было готово. Я сам намерен
проводить ее.

Мисс Томпсон молчала.
Когда доктор Макфейл задул свечу и осторожно за-
брался под москитную сетку, он испустил вздох облегче-
ния.

— Ну, слава богу, все кончилось. Завтра в это время ее
здесь уже не будет.

— Миссис Дэвидсон тоже будет рада. Она говорит, что
он совсем замучил себя,— сказала миссис Макфейл.—
Она изменилась до неузнаваемости.

— Кто?

— Сэди. Я бы не поверила, что это возможно. Неволь-
но проникаешься смирением.

Доктор Макфейл не ответил и вскоре уснул. Он был
очень утомлен и спал крепче обычного.

Его разбудило чье-то прикосновение. Он испуганно
вскочил и увидел рядом с кроватью Хорна. Торговец
приложил палец к губам и поманил его за собой. Обычно
он носил парусиновый костюм, но на этот раз был бос и
одет только в лава-лава, как туземец. От этого он неожи-
данно стал похож на дикаря, и доктор, выбираясь из
постели, заметил, что все его тело покрыто татуировкой.
Хорн вышел на веранду. Доктор Макфейл слез с кровати и
последовал за ним.

— Не шумите,— шепнул торговец.— Вы очень нужны.
Накиньте на себя что-нибудь и наденьте башмаки.

Доктор подумал, что случилось что-то с мисс Томпсон.

— В чем дело? Захватить инструменты?

— Скорее, ради бога скорее.

Доктор Макфейл прокрался в спальню, надел поверх
пчжамы плащ и сунул ноги в туфли на резиновой подошве.
Он вернулся к торговцу, и они на цыпочках спустились по
лестнице. Наружная дверь была открыта, перед ней стояли
несколько туземцев.

— В чем дело?— повторил доктор.

— Пойдемте,— сказал Хорн.

Он вышел, и доктор последовал за ним. Туземцы кучкой
шли позади. Они пересекли шоссе и вышли к пляжу. Ярдах
в двадцати пяти доктор заметил группу туземцев, толпив-
шихся вокруг чего-то, лежавшего у самой воды. Они уско-
рили шаг; туземцы расступились перед доктором. Торговец
тащил его вперед. Затем он увидел труп, лежавший
наполовину в воде, наполовину на песке,— труп Дэвидсо-
на. Доктор Макфейл нагнулся — он был не из тех, кто
теряется в трудную минуту,— и перевернул его. Горло
было перерезано от уха до уха, а правая рука все еще сжи-
мала роковую бритву.

— Он совсем остыл,— сказал доктор.— Он умер уже
довольно давно.

— Один из них только что заметил его — по дороге на
работу,— пришел и сказал мне. Как вы думаете, он сам это
сделал?

— Да. Надо послать за полицией

Хорн сказал что-то на местном наречии, и двое юношей
пустились бежать со всех ног.

— Его нельзя трогать до прихода полиции,— добавил
доктор.

— Я не позволю отнести его в мой дом. Я не хочу,
чтобы он лежал в моем доме.

— Вы сделаете то, что вам скажут,— резко ответил
доктор.— Но я полагаю, его отправят в морг.

Они стояли и ждали. Торговец достал из складок своей
лава-лава две папиросы и протянул одну доктору. Они
курили и глядели на труп. Доктор не мог понять, что
произошло.

— Как, по-вашему, почему это он?— спросил Хорн.

Доктор пожал плечами. Вскоре подошли с носилками
туземные полицейские под командой белого матроса, а за
ними два морских офицера и флотский врач. Они при-
нялись деловито распоряжаться.

— Надо бы поставить в известность его жену,— сказал
один из офицеров.

— Раз вы пришли, я пойду домой и оденусь. Я поза-
бочусь, чтобы ей сообщили. По-моему, ей не стоит на него
смотреть, пока его не приведут в порядок.

— Пожалуй, да,— сказал флотский врач.

Когда доктор Макфейл поднялся к себе, его жена кон-
чала одеваться.

— Миссис Дэвидсон страшно беспокоится о муже,—
сказала она, едва увидев его.— Он не ложился всю ночь.
Она слышала, как он ушел от мисс Томпсон в два часа, но
он вышел из дому. Если он столько времени гулял, то,
конечно, будет смертельно измучен.

Доктор Макфейл рассказал ей о несчастье и попросил
осторожно подготовить миссис Дэвидсон.

— Но почему он это сделал?— спросила она в ужасе.

— Не знаю.

— Я не могу. Не могу.
— Надо.

Она испуганно посмотрела на него и вышла. Он слы-
шал. как она вошла в комнату миссис Дэвидсон. Подождав
минуту, чтобы собраться с силами, он начал бриться и оде-
ваться. Потом сел на кровать и стал ждать жену. Наконец
она вернулась.

— Она хочет видеть его.

— Его отнесли в морг. Нам пожалуй, следует прово-
дить ее. Как она это приняла?

По-моему, ее словно оглушило. Она не плакала. Но
она дрожит как осиновый лист.

— Нужно пойти немедленно.

Когда они постучались, миссис Дэвидсон сразу вышла
к ним. Она была очень бледна, но не плакала. В ее спокой-
ствии доктору почудилось что-то неестественное. Не обме-
нявшись ни единым словом, они молча пошли по шоссе.
Когда они приблизились к моргу, миссис Дэвидсон загово-
рила

— Я хотела бы побыть с ним одна.

Они отступили в сторону. Туземец открыл перед ней
дверь и закрыл ее, когда она вошла. Они сели и стали
ждать. Подошли несколько белых и шепотом заговорили с
ними. Доктор снова рассказал о трагедии все, что знал.
Наконец дверь тихо отворилась, и миссис Дэвидсон вышла.

— Теперь можно идти,— сказала она.

Ее голос был ровен и строг. Доктор Макфейл не понял
выражения ее глаз. Ее бледное лицо было сурово. Они шли
медленно, не нарушая молчания, и наконец приблизились к
повороту, за которым находился дом Хорна. Миссис Дэ-
видсон ахнула, и все трое остановились как вкопанные. Их
слух поразили немыслимые звуки. Граммофон, который
столько времени молчал, хрипло и громко играл разухабис-
тую песенку.

— Что это?— испуганно вскричала миссис Макфейл.

— Идемте,— сказала миссис Дэвидсон.

Они поднялись на крыльцо и вошли в переднюю. Мисс
Томпсон стояла в дверях своей комнаты, болтая с матро-
сом. В ней произошла внезапная перемена. Это уже не
была насмерть перепуганная женщина последних дней.
Она облачилась в свой прежний наряд: на ней было белое
платье, над лакированными сапожками нависали обтяну-
тые бумажными чулками икры, волосы были уложены в
прическу, и она надела свою огромную шляпу с яркими
цветами. Ее щеки были нарумянены, губы ярко накра-
шены, брови черны, как ночь. Она стояла выпрямившись.
Перед ними была прежняя наглая девка. Увидев их, она
громко, насмешливо захохотала, а затем, когда миссис
Дэвидсон невольно остановилась, набрала слюны и сплю-
нула Миссис Дэвидсон попятилась, и на ее щеках запыла-
ли два красных пятна. Потом, закрыв лицо руками, она
бросилась вверх по лестнице. Доктор Макфейл был воз-
мущен. Оттолкнув мисс Томпсон, он вбежал в ее комнату.

— Какого черта вы себе позволяете?— закричал он.—
Остановите эту штуку.

Он подошел к граммофону и сбросил пластинку.

— А ну, лекарь, не распускай рук. Что тебе понадоби-
лось в моей комнате?

— То есть как?— закричал он.— То есть как?

Она подбоченилась. В ее глазах было неописуемое
презрение, а в ответе — безграничная ненависть:

— Эх вы, мужчины! Поганые свиньи. Все вы одинако-
вы. Свиньи! Свиньи!

Доктор Макфейл ахнул. Он понял.
Карел
Чапек

НАКАЗАНИЕ

ПРОМЕТЕЯ

Покашливая н кряхтя
после длинного, скучного су
дебного разбирате шства, се-
наторы собрались на чрезвы-
чайное совещание, происхо-
дившее в тени священных
олив.

— Итак, господа,— зев-
нул председатель сената Ги-
помегей,— до чего затяну
лось это проклятое разби-
рательство! Я думаю, что мне
даже не следует делать резю
ме но чтобы не было фор-
мальных придирок... Итак,
обвиняемый Прометей, здеш-
ний житель, привлеченный к
судебной ответственности за
то, что нашел огонь и тем
самым как бы... гм, гм... на-
рушил существующий поря-
док, признался в том, что он,
во-первых, действительно на-
шел огонь, затем в том, что
он может, как только ему
заблагорассудится, с по-
мощью так называемого вы-
секания вызвать этот огонь,
в-третьих, в том, что он не
скрыл соответствующим об-
разом тайну этой предосу-
дительной находки и даже не
оповестил о ней надлежащие
власти, а самовольно выдал
ее, или, другими словами,
передал в пользование простым людям, как явствует из
показаний допрошенных нами свидетелей... Я полагаю,
что этого вполне достаточно и мы можем немедленно
проголосовать и вынести решение о виновности и о наказа-
нии Прометея.

— Простите, господин председатель,— возразил засе-
датель Апометей,— я считаю, что, принимая во внимание
серьезность этого чрезвычайного заседания, было бы, мо-
жет быть, удобнее вынести приговор только после об-
стоятельного и, так сказать, всестороннего обсуждения.

— Как вам угодно, господа,— торжественно прого-
ворил Гипометей.— Хотя дело ясное, но, если кто-либо
из вас желает добавить еще что-нибудь, пожалуйста.

— Я позволил бы себе напомнить,— отозвался при-
сяжный Аметей и основательно откашлялся,— что, по
моему мнению, во всем этом деле следует особенно
подчеркнуть одну сторону. Я имею в виду религиозную
сторону вопроса, господа. Будьте добры определить, что
такое этот огонь? Что такое эта высеченная искра? По
признанию самого Прометея, это не что иное, как молния,
а молния, как всем известно, есть проявление силы бога-
громовержца. Будьте добры объяснить мне, господа, как
добрался какой-то Прометей до божественного огня? По
какому праву он овладел им? Где он взял его вообще? Про-
метей хочет уверить нас, что он просто изобрел его, но
это ерунда: если бы это было так легко, то почему не изоб-
рел огня, например, кто-нибудь из нас? Я убежден, госпо-
да, что Прометей просто-напросто украл этот огонь у
наших богов. Нас не собьют с толку его запирательство
и увертки Я бы квалифицировал это преступление как са-
мую обыкновенную кражу, с одной стороны, и как злостное
надругательство и святотатство — с другой. Поэтому я за
то, чтобы наказать его самым суровым образом за безбож-
ную дерзость и тем самым защитить священную соб-
ственность наших национальных богов. Вот все, что я
хотел сказать,— закончил Аметей и громко высморкался
в подол своей хламиды.

— Хорошо сказано,— согласился Гипометей.— Кому
еще угодно выступать?

— Прошу прощения,— сказал Апометей,— но я не мо-
гу согласиться с выводами уважаемого коллеги. Я видел,
как упомянутый Прометей разжигал огонь, и скажу вам
откровенно, господа,— между нами, конечно,— в этом нет
ничего трудного. Открыть огонь сумел бы каждый лентяй,
бездельник и козий пастух; мы не сделали это лишь
потому, что у таких серьезных людей, как мы, разумеется,
нет ни времени, ни желания развлекаться какими-то
камешками, высекающими огонь. Я уверяю коллегу Аме-
тея, что это самые обыкновенные естественные силы, во-
зиться с которыми недостойно мыслящего человека, а те.м
паче бога. По-моему, огонь - явление слишком ничтож-
ное, чтобы как-нибудь задеть наши святыни. Однако я дол-
жен обратить внимание коллег на другую сторону вопро-
са. А именно, огонь — по-видимому, стихия очень опасная
и даже вредная. Вы слышали показания свидетелей,
говоривших, что, испытывая мальчишеское открытие Про-
метея, они получили тяжкие ожоги, а в некоторых слу-
чаях пострадало даже и имущество. Господа, если по вине
Прометея использование огня получит распространение, а
этому, к сожалению, помешать уже нельзя, никто из нас
не может быть уверен в своей жизни и даже в целости свое-
го имущества, а это, господа, может означать конец всей
цивилизации. Достаточно малейшей неосторожности —
и что остановит эту непокорную стихию? Прометей, гос-
пода, с легкомыслием, достойным наказания, вызвал к
жизни это опасное явление. Я бы обвинил его в прес-
туплении, которое влечет за собой ряд тяжелых увечий
и угрожает общественной безопасности. Ввиду этого я
предлагаю лишить Прометея свободы пожизненно, присо-
вокупив к этому строгий режим и кандалы. Я кончил, гос-
подин председатель.

— Вы совершенно правы, коллега,— засопел Гипоме-
тей.— Спрашивается, господа, на что нам вообще нужен
какой-то огонь? Разве наши предки пользовались огнем?
Предложить что-либо подобное — значит высказать не-
уважение к установленному веками порядку, это... гм...
значит заниматься подрывной деятельностью. Не хватало
нам еще игры с огнем! Примите также во внимание, госпо-
да, к чему это поведет: люди возле огня слишком
изнежатся, они предпочтут лежать на боку, вместо того
чтобы... ну, вместо того чтобы воевать и тому подобное.
От этого произойдет смягчение, упадок нравов и — гм...
вообще беспорядок и тому подобное. Короче говоря, не-
обходимо предпринять что-то против таких нездоровых
явлений, господа. Время серьезное и вообще. Вот о чем я
хотел напомнить.

— Совершенно правильно,— воскликнул Антиметей. —
Все мы, конечно, согласны с нашим господином пред-
седателем, что огонь Прометея может вызвать не пре-
дусмотренные никем последствия. Господа, не будем скры-
вать от себя,— огонь дело огромной важности. Какие
новые возможности открываются перед тем, кто владеет
огнем! Только один пример: он может сжечь урожай не-
приятеля, спалить его оливковые рощи и так далее. Огонь,
господа, дает нам, людям, новую силу и новое оружие:
с помощью огня мы будем почти равны богам,— про-
шептал Антиметей и вдруг громко крикнул:— Обвиняю
Прометея в том, что он доверил эту божественную и не-
одолимую стихию пастухам, рабам и всем, кто к нему при-
ходил; что он не отдал ее в руки избранных, которые
берегли бы ее как государственное сокровище и владели
бы им! Обвиняю Прометея в том, что он разгласил тайну
открытия огня, которая должна была принадлежать пра-
вителям страны! Обвиняю Прометея,— кричал возмущен-
но Антиметей,— в том, что он научил пользоваться
огнем чужестранцев; что он не утаил его от наших врагов!
Прометей украл у нас огонь, потому что дал его всем!
Обвиняю Прометея в государственной измене! Обвиняю
его в преступлении против общественного порядка!— Ан-
тиметей кричал так, что закашлялся.— Предлагаю пока-
рать его смертью,— произнес он наконец.

— Итак, господа,— проговорил Гипометей,— кто еще
хочет взять слово? В таком случае согласно мнению
суда обвиняемый Прометей признан виновным, во-пер-
вых, в злостном надругательстве и святотатстве, во-
вторых, в причинении людям тяжких физических увечий
и в повреждении чужого имущества, а также в нарушении
общественной безопасности, в-третьих — в государствен-
ной измене. Господа, предлагаю приговорить его к по-
жизненному лишению свободы, со строгим режимом и кан-
далами, либо покарать его смертью. Гм...

— Либо то и другое вместе,— мечтательно произнес
Аметей,— чтобы удовлетворить обе точки зрения.

— Как? Оба наказания вместе?—спросил председа-
тель.

— Я именно об этом думаю,— проворчал Аметей.—
Можно сделать хотя бы так... приковать Прометея пожиз-
ненно к скале и... пусть коршуны клюют его безбожную
печень. Понятно, господа?
— Вполне возможно,—-удовлетворенно проговорил
Гипометей.— Господа, это была бы единственная в своем
роде кара... гм... за преступное деяние, не так ли? Нет ли у
кого-нибудь возражений? Итак, решено.

— А за что, отец, вы присудили этого Прометея к
смерти?—спросил Гипометея за ужином его сын Эпиме-
тей.

— Не твоего ума дело,— проворчал Гипометей, обгла-
дывая баранью ножку.— Эта жареная ножка куда вкуснее
сырой. Так вот, значит, на что годится огонь! Мы же счи-
тались с общественными интересами, понимаешь? Куда
бы это привело, если бы всякий проходимец осмелился
безнаказанно открывать что-нибудь новое и великое! Не
так ли? Но этому мясу все же чего-то не хватает...
Ага, понял!— воскликнул он радостно.— Жареную ножку
нужно бы посолить и натереть чесноком! Вот в чем дело!
Это тоже открытие, мой мальчик! Прометей бы до этого
не додумался.

МАРФА
И МАРИЯ

В продолжение пути их, пришел
Он в одно селение; здесь женщина,
именем Марфа, приняла Его в дом
свой;

У ней была сестра, именем Мария,
которая села у ног Иисуса и слу-
шала слово Его.

Марфа же заботилась о большом
угощении, и подошедши сказала:
Господи! или Тебе нужды нет, что
сестра моя одну меня оставила
служить? скажи ей, чтобы помогла
мне.

Иисус же сказал ей в ответ: Мар-
фа! Марфа! ты заботишься и суе-
тишься о многом,

А одно только нужно. Мария же
избрала благую часть, которая не
отнимется у нее.

(Евангелие от Луки, 10, 38—42)

И в тот же вечер вошла Марфа к соседке своей Та-
мар, жене Якуба Грюнфельда, которая лежала после ро-
дов; и, видя, что огонь в очаге угасает, подложила по-
леньев и присела к очагу, чтобы раздуть огонь. И когда
взвилось живое пламя, смотрела Марфа в огонь и молча-
ла.

И тогда сказала госпожа Тамар:

— Хороший вы человек, Марфочка. Так вы обо всех
хлопочете — я даже не знаю, чем отплатить вам.

Но Марфа ничего не ответила и не отвела глаз от огня.
Тут спросила госпожа Тамар сказав:

— Правда ли, Марфочка, что нынче был у вас рабби из
Назарета?

И ответила Марфа:

— Был.

И сложила госпожа Тамар руки и молвила:

— То-то вам радость, Марфа; я знаю, к нам бы Он не
пришел, но вы этого заслуживаете, вы ведь такая хоро-
шая хозяйка...

Тогда склонилась Марфа к огню, проворно помешала
дрова и сказала:

- Знаете, госпожа Тамар, лучше бы этого не было.
Разве могло мне прийти в голову, что именно сегодня,
накануне праздника... Ладно, думаю, сначала постираю.
Сами знаете, сколько за нашей Марией стирки! Так вот,
бросаю я грязное белье в кучу, и вдруг: «Добрый день,
девушки!» Стоит Он на пороге! Я как закричу: «Мария,
Мария, пойди сюда!»— чтобы она помогла мне поскорей
убрать грязное белье, а Марка примчалась растрепанная
и, как увидела Его, закричала, будто умалишенная:
«Учитель, Учитель, вы пришли к нам?» И — бац, она уже
на коленях перед Ним, рыдает и руки Ему целует... Мне так
было стыдно за нее, госпожа Тамар! Что мог подумать
Учитель, такая сумасшедшая истеричка, а тут еще везде
грязное тряпье валяется... Я еле выговорила: «Садитесь,
Учитель»,— и давай белье собирать; а Мария дергает Его
за руку и всхлипывает: «Учитель, говорите же, скажите
нам что-нибудь, раббони...» Подумайте только, госпожа
Тамар, она называет Его «раббони»! И везде был беспоря-
док, сами знаете, как во время стирки, даже пол не подме-
тен... Что Он только о нас подумал!

— Ну, Марфочка, ничего,— утешала ее госпожа Та-
мар.— Мужчины и не заметят небольшого беспорядка. Я
их знаю.

— Пусть так,— возразила Марфа с жестким огоньком
в глазах.— Но порядок должен быть. Понимаете, госпожа
Грюнфельд, вот когда Учитель обедал у того мытаря,
так Мария ухитрилась омыть' Ему ноги слезами и вытереть
собственными волосами. Скажу вам, госпожа Тамар,—
я бы не решилась сделать нечто подобное, но очень хотела
бы, чтобы у Него под ногами был хоть чистый пол. Вот
это — да. И расстелить перед Ним наш красный коврик,
знаете, тот, из Дамаска. А не грязное белье. Умывать Ему
ноги слезами да волосами утирать — это Марка умеет,
а вот причесаться, когда Он пришел, или пол подтереть —
нет ее! Ей бы только бухнуться Ему в ноги да глаза вот
такие сделать — мол, говори, раббони!

— И Он говорил?— нетерпеливо спросила госпожа
Тамар.

— Говорил,— медленно произнесла Марфа.— Улы-
бался и говорил — для Марии. Я-то, сами понимаете, боль-
ше думала о том, как бы поскорее убрать белье да подать
Ему хоть козьего молока с куском хлеба... Вид у Него утом-
ленный,— наверное, устал с дороги; у меня так и вертелось
на языке: я, мол, вам подушки принесу, Учитель, отдохни-
те немного, вздремните, мы будем тихие, как мышки, даже
дышать перестанем... Но понимаете, госпожа Тамар, кому
захочется перебивать Его речи! И вот я ходила на цыпоч-
ках, чтобы Мария догадалась быть потише, да куда там!
«Говорите еще, Учитель, прошу, прошу вас, еще что-
нибудь!» А он, добрый такой, все улыбался и гово-
рил...

— Ах, как бы я хотела слышать, что Он говорил! —
вздохнула госпожа Тамар.

— Я тоже,— сухо ответила Марфа.— Но кто-то ведь
должен был остудить молоко, чтобы подать Ему холодное.
И должен же был кто-то достать немного меду на хлеб.
Потом забежать к Эфраиму,— я ведь обещала Эфраимихе
доглядеть за ее детишками, когда она уйдет на базар...
Да, госпожа Тамар, старая дева вроде меня тоже может
кое для чего пригодиться. Господи, хотя бы наш брат Ла-
зарь был дома! А он как увидел утром, что я собираюсь
стирать, так и говорит: «Ладно, девушки, я исчезаю;
только ты, Марфа, не пропусти, если мимо пройдет этот
продавец кореньев из Ливана, купи мне грудного чаю».
Ведь наш Лазарь все грудью хворает, госпожа Тамар,
и ему все хуже да хуже. И вот я подумала — хорошо бы
Лазарь вернулся, пока Учитель здесь! Я верю, госпожа
Тамар, он исцелил бы нашего Лазаря; и как услышу шаги
у дома, так и выбегаю на порог, кричу каждому: «Господин
Ашер, господин Леви, господин Иссахар, скажите Лазарю,
если встретите, пусть сейчас же идет домой!» Да еще надо
было смотреть, не покажется ли продавец кореньев, пря-
мо не знала, за что раньше приняться...

— Это мне известно,— произнесла госпожа Грюн-
фельд.— Семья доставляет много хлопот.

— Что хлопоты,— молвила Марфа. Но знаете, гос-
пожа Грюнфельд, каждому ведь хочется послушать слово
Божие. Я всего лишь глупая женщина, ну, вроде прислу-
ги... И я себе думаю: должен же кто-то все это делать,
должен же кто-то стряпать, и чинить тряпки, и мыть полы,
и раз уж у нашей Марки не такой характер... Она уже
не так прекрасна, как раньше, госпожа Тамар; но была
она такая красавица, что... я просто не могла не служить
ей, понимаете? А все почему-то думают, что я злая... но вы-
то знаете, госпожа Грюнфельд, злая и несчастная женщи-
на не может хорошо готовить, а я ведь неплохая повари-
ха; что ж, раз Мария красивая — пусть Марфа вкусно
стряпает, разве я не права? Но, госпожа Тамар, вы, верно,
и это знаете: иной раз на минутку, на одну только минут-
ку сложишь руки на коленях, и тогда странные такие мыс-
ли приходят в голову: а вдруг кто-нибудь тебе что-нибудь
скажет или посмотрит на тебя так... так, словно бы говоря:
«Доченька, это ты ведь любовь свою нам отдаешь и всю
себя нам жертвуешь, телом своим полы трешь, и всю эту
чистоту чистотой души своей сохраняешь; и входим мы в
твой дом, словно дом этот — ты сама, Марфа, и ты по-свое-
му много любила...»

— О, это так,— сказала госпожа Грюнфельд.— И
если бы у вас было шестеро детей, Марфочка, как вот у
меня, тогда вы поняли бы это еще лучше.

Тогда сказала Марфа:

— Госпожа Грюнфельд, когда к нам так неожиданно
пришел Он, Учитель из Назарета, я прямо ужаснулась:
вдруг... вдруг он пришел, чтобы сказать прекрасные слова,
которые я ждала так долго,— и надо же... попал в такой
беспорядок! Сердце у меня так и подскочило, в горле ко-
мок,— говорить не могу, только думаю: «Это пройдет, я
просто глупая женщина, намочу пока белье, и забегу к
Эфраиму, и пошлю за нашим Лазарем, и прогоню кур со
двора, чтобы они Ему не мешали...» И потом, когда
все уже было в порядке, вдруг во мне появилась чудесная
уверенность: теперь я готова слушать слово Божие. И я
тихо, тихонько вошла в комнату, где Он сидел и говорил.
Мария сидела у Его ног, глаз с Него не спускала...—
Марфа сухо засмеялась.— И я подумала, какой был бы
вид у меня, если бы я так пялила на него глаза! Тут, госпо-
жа Грюнфельд, посмотрел Он на меня так ясно и привет-
ливо, словно хотел что-то сказать. И я вдруг увидела:
боже, какой Он худой! Знаете, Он нигде не ест как следу-
ет, даже до хлеба с медом почти не притронулся... И
мне пришло в голову: голубей! Я приготовлю Ему голу-
бей! Пошлю за ними Марку на базар, а Он пока немножко
отдохнет... «Мария, говорю, пойди-ка на минутку в кухню».
А Мария — ни гугу, словно слепая и глухая!

— Она, верно, не хотела оставлять гостя одного,—
успокаивающе заметила госпожа Тамар.

— Лучше бы она подумала о том, чем Его накор-
мить,— жестко проговорила Марфа.— На то мы и женщи-
ны, разве нет? И когда я увидела, что Марка ни с места,
только смотрит, как зачарованная, тогда... не знаю, госпо-
жа Тамар, как это получилось, только я не могла сдер-
жаться. «Господи, говорю, неужели Тебе все равно, что се-
стра моя одну меня оставила прислуживать? Скажи ей,
чтобы помогла мне на кухне!» Так и вырвалось у меня...

— Ну, и Он сказал ей?—спросила госпожа Грюн-
фельд.

Из горящих глаз Марфы брызнули слезы.

— «Марфа, Марфа, ты заботишься и суетишься о мно-
гом- а одно только нужно; Мария же избрала благую
часть, которая не отнимется у нее». Что-то в этом роде
сказал Он мне. госпожа Тамар.

С минуту было тихо.

— И это все, что Он тебе сказал?— спросила госпожа
Тамар.

— Все, по-моему,— ответила Марфа, порывисто выти-
рая слезы.— Потом я пошла купить голубей — чистые
разбойники эти купцы на базаре, госпожа Грюнфельд! —
изжарила их, и для вас сварила похлебку из голубиных
потрохов...

— Да, знаю,— вставила госпожа Тамар.— Вы очень
хорошая, Марфа.

Нет,— упрямо возразила та.— Чтоб вы знали, впер-
вые я не прожарила голубей как следует, они были жест-
кие; но все у меня валилось из рук. Ведь я безгранично
верю в Него, госпожа Тамар!
— Я тоже,— благоговейно ответила госпожа Тамар.--
А что еще Он говорил, Марфочка? Чго Он говорил Марии?
О чем учил?

— Не знаю, - ответила .Марфа.—Я спросила Ма-
рию да ведь знаете, какая она сумасбродная. «Я уже
не помню,— говорит,— ей-богу, не могу тебе передать ни
одного слова, но это было удивительно прекрасно, Мар-
фа, и я безмерно счастлива...»

— Что ж, это стоит того, — согласилась госпожа
Тамар.

Тут Марфа высморкалась, чтобы скрыть слезы, и
сказала:

— Дайте, госпожа Грюнфельд, я перепеленаю
вашего бутуза...

ЛАЗАРЬ

И до Вифании дошел слух, что галилеянин схвачен и
брошел б темницу.

Услышав об этом, Марфа всплеснула руками, и из глаз
ее брызнули слезы.

— Видите,— сказала она,— я говорила! Зачем Он по-
шел в Иерусалим, зачем не остался здесь! Здесь бы никто
не узнал о Нем... Он мог бы спокойно плотничать... устроил
бы мастерскую у нас во дворике...

Лазарь был бледен, и глаза его лихорадочно блестели.

— Это глупые речи, Марфа,— сказал он.— Он должен
был идти в Иерусалим. Должен был восстать против этих...
этих фарисеев и мытарей, должен был сказать им в глаза,
что и как... Вы, женщины, не понимаете этого.

— Я понимаю,— тихо и страстно проговорила Ма-
рия. — Ия знаю, что случится. Случится чудо. Он двинет
пальцем — и стены откроются... и все узнают Его, падут
перед Ним на колени и будут кричать: «Чудо!»

— Как бы не так,— глухо ответила Марфа.— Он ни-
когда не умел заботиться о себе. Ничего Он для себя не сде-
лает, ничем себе не станет помогать. Разве что,— добави-
ла она, широко раскрыв глаза,— разве что другие Ему
помогут. Быть может, Он ждет, что Ему придут на по-
мощь... все те, кто слышал Его... все, которым Он помогал...
что они препояшут чресла мечами и прибегут...
— Конечно!— заявил Лазарь.— Вы не бойтесь, де-
вушки, ведь за Ним — вся Иудея! Не хватает еще, чтобы...
хотел бы я посмотреть... Марфа, собери вещи в дорогу.
Пойду в Иерусалим.

Мария поднялась.

— Я тоже иду с тобой. Хочу видеть, как раскроются
стены темницы и Он явится в небесном сиянии. Марфа,
это будет великолепно!

Марфа хотела что-то сказать, но промолчала.

— Идите, дети,— проговорила она.— Кто-то должен
остаться стеречь дом... и кормить кур и коз... Сейчас я
приготовлю вам одежды и хлебцы на дорогу. Я так рада,
что вы там будете.

Когда она вернулась, раскрасневшись от кухонного
жара, Лазарь был иссиня-бледен и встревожен.

— Мне нездоровится, Марфочка,— буркнул он.— Как
на улице?

— Очень тепло,— ответила Марфа.— Хорошо вам
будет идти.

— Тепло, тепло,— возразил Лазарь.— Но там, на хол-
мах Иерусалима, всегда дует холодный ветер.

— Я приготовила тебе теплый плащ,— сказала
Марфа.

— Теплый плащ...— недовольно пробормотал Ла-
зарь.— Вспотеешь в нем, потом обдует холодом, и готово!
Ну-ка, пощупай, нет ли у меня жара? Не хотелось бы мне
заболеть в дороге... На Марию надежда плохая... А какой
Ему будет от меня толк, если я, например, заболею?

— У тебя нет жара,— успокаивала его Марфа, думая
про себя: «Боже, какой стал Лазарь странный с тех пор...
с тех пор, как воскрес из мертвых!»

Тогда меня тоже продуло, когда... когда я так силь-
но занемог,- - озабоченно произнес Лазарь; он не любил
упоминать о своей смерти.— Знаешь, Марфочка, с той по-
ры мне все что-то не по себе. Путешествие, волнение,—
нет, это не для меня. Но я, конечно, пойду, как только меня
перестанет знобить.

— Я знаю, что пойдешь,— с тяжелым сердцем сказала
Марфа.— Кто-то должен прийти Ему на помощь; ты ведь
помнишь — Он тебя... исцелил,— нерешительно добавила
она, ибо и ей казалось неделикатным говорить о воскреше-
нии из мертвых.— Знаешь, Лазарь, когда вы Его освобо-
дите, ты сможешь попросить, чтоб Он помог тебе — если
станет нехорошо...

Это верно,- вздохнул Лазарь.— Но что, если я ту-
да не дойду? Что, если мы придем слишком поздно? Надо
взвесить все возможности. И вдруг в Иерусалиме что-ни-
будь произойдет? Марфа, ты не знаешь римских воинов.
О, боже, если бы я был здоров!

— Но ты здоров, Лазарь,— с усилием произнесла
Марфа.— Ты должен быть здоров, если Он тебя исце-
лил!

— Здоров,— с горечью протянул Лазарь,— Мне-то
лучше знать, здоров я или нет. Скажу только, что с тех пор
мне и минуты не было легко... Нет, нет, я Ему страшно бла-
годарен за то, что Он меня... поставил на ноги, не думай,
Марфа. Но кто однажды познал это, как я, тот... тот...—
Лазарь содрогнулся и закрыл лицо.— Прошу тебя,
Марфа, оставь меня теперь; я соберусь с силами... только
минутку... это, конечно, пройдет.

Марфа тихонько села во дворе: она смотрела в прост-
ранство сухими неподвижными глазами; руки ее были сло-
жены, но она не молилась. Подошли черные курицы, по-
глядывая на нее одним глазом; но Марфа, против ожида-
ния, не бросила им зерен, и они ушли подремать в полу-
денной тени.

На порог с трудом выбрался Лазарь, смертельно блед-
ный, стуча зубами.

— Я... я не могу сейчас, Марфа,— запинаясь, выго-
ворил он.— Мне так хотелось бы пойти... может быть, завт-
ра...

У Марфы сжалось сердце.

— Иди, иди, ляг, Лазарь,— с трудом вымолвила она.—
Ты... ты не можешь никуда идти!

— Я бы пошел,— трясясь в ознобе, сказал Лазарь,—
но если ты так думаешь, Марфочка... Может быть, завтра...
Ты ведь не оставишь меня одного? Что я тут буду делать
один!

Марфа поднялась.

— Иди, ложись,— проговорила она своим обычным
грубым голосом.— Я останусь с тобой.

В это время во двор вышла Мария, готовая отправить-
ся ь путь.

— Ну, Лазарь, пойд₽м?
— Лазарю нельзя никуда,— сухо ответила Марфа.—
Ему нездоровится.

— Тогда я пойду одна,— с глубоким вздохом молвила
Мария.— Увидеть чудо.

Из глаз Лазаря медленно текли слезы.

— Мне очень хочется пойти с ней, Марфа, но я так
боюсь... еще раз умереть!

ИКОНОБОРЧЕСТВО

К Никифору, настоятелю монастыря св. Симеона,
явился некий Прокопий, известный ученый, знаток и стра-
стный коллекционер византийского искусства. Он был явно
взволнован и, ожидая настоятеля, нетерпеливо шагал по
монастырскому коридору со стрельчатыми сводами. «Кра-
сивые у них тут колонны,— подумалось ему^— видимо,
пятого века. Никифор может нам помочь. Он пользуется
влиянием при дворе и сам некогда был художником. И не-
плохим живописцем. Помню — он составлял узоры выши-
вок для императрицы и писал для нее иконы... Вот по-
чему, когда руки его скрутила подагра и он не мог больше
работать кистью, его сделали аббатом. Но, говорят, его
слово все еще имеет вес при дворе. Иисусе Христе, какая
чудесная капитель! Да, Никифор поможет. Счастье, что мы
вспомнили о нем!»

— Добро пожаловать, Прокопий,— раздался за его
спиной мягкий голос.

Прокопий порывисто обернулся. Позади него стоял
высохший, ласковый старичок; кисти его рук утопали в
длинных рукавах.

— Недурная капитель, не правда ли?— сказал он.—
Старинная работа — из Наксоса, сударь.

Прокопий поднес к губам рукав аббата.

— Я пришел к вам, отче...— взволнованно начал он, но
настоятель перебил его:

— Пойдемте, погреемся на солнышке, милый мой. Теп-
ло полезно для моей болезни. Какой день, боже, как свет-
ло! Так что же привело вас ко мне?— спросил он, ког-
да оба уселись на каменную скамью в монастырском са-
дике, полном жужжания пчел и аромата шалфея, тимьяна
и мяты.
— Отче,— начал Прокопий, — я обращаюсь к вам как
к единственному человеку, способному предотвратить
тяжкий и непоправимый удар по культуре. Я знаю, вы
поймете меня. Вы — художник, отче. Каким живописцем
вы были, пока вам не было суждено принять на свои пле-
чи высокое бремя духовной должности! Да простит мне
бог, но иной раз я жалею, что вы не склоняетесь больше
над деревянными дощечками, на которых некогда ваша
волшебная кисть создавала прекраснейшие из византий-
ских икон.

Отец Никифор вместо ответа поддернул длинные ру-
кава рясы и подставил солнцу свои жалкие узловатые
ручки, искривленные подагрой наподобие когтистых лап
попугая.

— Полноте,— ответил он кротко.— Что вы говорите,
мой милый!

— Это правда, Никифор,— молвил Прокопий (пресвя-
тая богородица, какие страшные руки!).— Вашим иконам
ныне цены нет. Недавно один еврей запрашивал за ваш
образок две тысячи драхм, а когда ему их не дали, сказал,
что подождет — через десять лет получит за образок в три
раза больше.

Отец Никифор скромно откашлялся и покраснел от
безграничной радости.

— Ах, что вы,— залепетал он.— Оставьте, стоит ли
еще говорить о моих скромных способностях? Пожалуй-
ста, не надо; ведь у вас есть теперь всеобщие любимцы,
как этот... Аргиропулос, Мальвазий, Пападианос, Мегало-
кастрос и мало ли еще кто, например, как бишь его, ну ко-
торый делает мозаики...

— Вы имеете в виду Папанастасия?— спросил Про-
копий.

— Вот-вот,— проворчал Никифор.— Говорят, его
оцень ценят. Ну, не знаю; я бы лично рассматривал мозаи-
ку скорее как работу каменщика, чем настоящего худож-
ника. Говорят, этот ваш... как его...

— Папачасгасий?

— Да, Папанастасий. Говорят, он родом с Крита. В
мое время люди иначе смотрели на критскую школу. Это
не настоящее, говорили. Слишком жесткие линии, а
краски!.. Так вы сказали, этого критянина высоко ценят?
Гм, странно.
— Я ничего такого не сказал,— возразил Прокопий,—
но вы видели его последние мозаики?

Отец Никифор отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, мой милый. Зачем мне на них смотреть!
Линии как проволока, и эта кричащая позолота! Вы об-
ратили внимание, что на его последней мозаике архан-
гел Гавриил стоит так косо, словно вот-вот упадет? Да
ведь ваш критянин не может изобразить даже фигуру,
стоящую прямо!

— Видите ли, он сделал это умышленно,— нереши-
тельно возразил Прокопий.— Из соображений компози-
ции...

— Большое вам спасибо,— воскликнул аббат и серди-
то нахмурился.— Из соображений композиции! Стало
быть, из соображений композиции разрешается скверный
рисунок, так? И сам император ходил любоваться, да еще
говорил — интересно, очень интересно!— Отец Никифор
справился с волнением.— Рисунок, прежде всего — рису-
нок: в этом все искусство.

— Вот слова подлинного мастера!— поспешно поль-
стил Прокопий.— В моей коллекции есть ваше «Возне-
сение», и скажу вам, отче, я не отдал бы его ни за какого
Никаона.

Никаон был хороший живописец,— решительно
произнес Никифор.— Классическая школа, сударь. Боже,
какие прекрасные пропорции! Но мое «Вознесение»—
слабая икона, Прокопий. Эти неподвижные фигуры,
этот Иисус с крыльями, как у аиста... А ведь Христос
должен возноситься без крыльев! И это называется ис-
кусство!— Отец Никифор от волнения высморкался в ру-
кав.— Что ж поделаешь, тогда я еще не владел рисун-
ком. Я не умел передать ни глубины, ни движения...

Прокопий изумленно взглянул на искривленные паль-
цы аббата.

— Отче, вы еше пишете?

Отец Никифор покачал головой.

— Что вы, нет, нет. Так только, порой кое-что про-
бую для собственного удовольствия.

— Фигуры?— вырвалось у Прокопия.

— Фигуры. Сын мой, нет ничего прекраснее челове-
ческих фигур. Стоящие фигуры, которые, кажется, вот-
вот пойдут... А за нимифон, куда, я бы сказал, они
могут уйти. Это трудно, мой милый. Что об этом знает
какой-нибудь ваш... ну, как его... какой-нибудь критский
каменщик со своими уродливыми чучелами!

— Как бы мне хотелось увидеть ваши новые картины,
Никифор,— заметил Прокопий.

Отец Никифор махнул рукой.

— К чему? Ведь у вас есть ваш Папанастасий! Превос-
ходный художник, как вы говорите. Соображения компо-
зиции, видите ли! Ну, если его мозаичные чучела — искус-
ство, тогда уж я и не знаю, что такое живопись.
Впрочем, вы знаток, Прокопий; и вероятно, правы, что
Папанастасий — гений.

— Этого я не говорил,— запротестовал Прокопий.—
Никифор, я пришел сюда не за тем, чтобы спорить с вами
об искусстве, а чтобы спасти его, пока не поздно!

— Спасти — от Папанастасия?— живо осведомился
Никифор.

— Нет — от императора. Вы ведь об этом знаете. Его
величество император Константин Копроним под давлени-
ем определенных церковных кругов собирается запре-
тить писание икон. Под тем предлогом, что это-де идоло-
поклонство или что-то в этом роде. Какая глупость, Ни-
кифор!

Аббат прикрыл глаза увядшими веками.

— Я слышал об этом, Прокопий,— пробормотал он.—
Но это еще не наверное. Нет, ничего еще не решено.

— Именно потому я и пришел к вам, отче,— горячо
заговорил Прокопий.— Ведь всем известно, что для им-
ператора это только политический вопрос. Ему нет никако-
го дела до идолопоклонства, просто он хочет, чтоб его
оставили в покое. Но уличная чернь, подстрекаемая
грязными фанатиками, кричит «долой идолов», и наш бла-
городный монарх думает, что удобнее всего уступить этому
оборванному сброду. Известно вам, что уже замазали
фрески в часовне Святейшей Любви!

— Слыхал я и об этом,— вздохнул аббат с закрытыми
глазами.— Какой грех, матерь божия! Такие редчайшие
фрески, подлинный Стефанид! Помните ли вы фигуру свя-
той Софии, слева от благословляющего Иисуса? Про-
копий, то была прекраснейшая из стоящих фигур, какую
я когда-нибудь видел. Ах, Стефанид — это был художник,
что и говорить!

Прокопий склонился к аббату и настойчиво зашеп-
тал:
— Никифор, в законе Моисеевом написано: «Не сотво-
ри себе кумира и никакого изображения того, что на небе
вверху, и что на земле внизу, и 'что в водах ниже земли».
Никифор, правы ли те, кто проповедует, будто богом запре-
щено писать картины и ваять скульптуры?

Отец Никифор покачал головой, не открывая глаз.

— Прокопий,— помолчав, сказал он со вздохом,—
искусство столь же свято, как и богослужение, ибо оно...
прославляет творение господа... и учит любить его.— Он
начертал в воздухе знак креста своей обезображенной
рукой.— Разве не был художником сам творец? Разве не
вылепил он фигуру человека из глины земной? Разве не
одарил он каждый предмет очертаниями и красками? И
какой еще художник, Прокопий! Никогда, никогда не ис-
черпаем мы возможность учиться у него... Впрочем, закон
Моисея относится ко временам варварства, когда люди
еще не умели хорошо рисовать.

Прокопий глубоко вздохнул.

— Я знал, отче, что вы так скажете,— почтительно
произнес он.— Как священнослужитель и как художник,
Никифор, вы не допустите гибели искусства!

Аббат открыл глаза.

— Я? Что я могу сделать, Прокопий? Ныне плохие
времена; цивилизованный мир впадает в варварство, яв-
ляются люди с Крита и еще бог весть откуда... Это ужасно,
милый мой; но чем можем мы предотвратить это?

— Никифор, если вы поговорите с императором...

— Нет, нет,— перебил настоятель.— С императором я
не смогу говорить об этом. Он не имеет никакого отноше-
ния к искусству, Прокопий. Я слышал, будто недавно он
хвалил мозаики этого вашего... как его...

— Папанастасия, отче.

— Да. Того самого, который создает уродливые без-
жизненные фигуры. Император понятия не имеет о том, что
такое искусство. А что касается Мальвазия, то он, по-мое-
му, столь же скверный живописец. Еще бы — равеннская
школа. И все же ему поручили мозаики в придворной часо-
вне! Ах, нет, при дворе ничего не добьешься, Прокопий. Не
могу же я отправиться во дворец с просьбой, чтобы ка-
кому-то Аргиропулосу или этому — как его зовут, этого
критянина, Папанастасий?— разрешили и дальше портить
стены!
— Не в этом дело, отче.— терпеливо заговорил Проко-
пий. - Но подумайте сами: если победу одержат иконобор-
цы, искусство будет уничтожено! И ваши иконы сожгут,
Никифор'

Аббат махнул своей маленькой ручкой.

— Все они слабые, Прокопий,— невнятно произнес
он.— Тогда я еще не умел рисовать. А рисовать фигуры,
знаете ли, не так-то просто научиться!

Прокопий протянул дрожащий палец к античному
изваянию юного Вакха, наполовину скрытому цветущим
кустом шиповника.

И эта статуэтка будет разбита,— молвил он.

- Какой грех, какой грех,— прошептал Никифор,
скорбно прикрывая глаза.— Мы называли эту скульптуру
святым Иоанном Крестителем, но это — подлинный, со-
вершенный Вакх. Часами, часами я любуюсь им. Это как
молитва, Прокопий.

— Вот видите, Никифор. Неужели этому божествен-
ному совершенству суждено погибнуть навеки? Неужели
какой-нибудь вшивый, орущий фанатик вдребезги ра-
зобьет ее молотком?

Аббат молчал, сложив руки.

— Вы можете спасти само искусство, Никифор,—
наседал Прокопий.— Ваша святая жизнь, ваша мудрость
снискали вам безграничное уважение в церкви; двор почи-
тает вас необычайно; вы будете членом Великого Синода,
который призван решить, все ли скульптуры являются ору-
дием идолопоклонства. Отче, судьбы искусства в ваших
руках!

— Вы переоцениваете мое влияние, Прокопий,— вздох-
нул аббат.— Эти фанатики сильны, и за ними стоит
чернь...— Никифор помолчал.— Так вы говорите, будто
уничтожат все картины и изваяния?

- Да.

— И мозаики тоже уничтожат?

— Да. Их собьют с потолков, а камушки выбросят на
свалку.

— Что вы говорите,— с интересом произнес Ники-
фор,—значит, собьют и кособокого архангела Гавриила,
созданного этим... ну...

— Вероятно, да.

— Чудесно,— захихикал аббат.— Ведь это ужасно
скверная картина, милый мой. Я еще не видел столь
невообразимых чучел; и это 'называется — «соображения
композиции»! Скажу вам, Прокопий: скверный рисунок —
грех и святотатство; он противен господу богу. И этому
должны поклоняться люди? Нет, нет! Действительно, по-
клонение скверным картинам — не что иное, как идо-
лопоклонство. Я не удивляюсь, что люди возмущаются
этим. Они совершенно правы. Критская школа — ересь; и
такой Папанастасий — худший еретик, нежели любой
арианин. Стало быть, говорите вы,— радостно залепетал
старик,— они собьют со стен эту мазню? Вы принесли мне
добрую весть, сын мой. Я рад, что вы пришли.— Никифор
с трудом поднялся в знак того, что аудиенция окончена.—
Хорошая погода, не правда ли?

Прокопий встал, явно удрученный.

— Никифор,— вырвалось у него,— но и другие кар-
тины уничтожат! Слышите, все произведения искусства
сожгут и разобьют1

— Ай-ай-ай,— успокоительно проговорил аббат.—
Жаль, очень жаль. Но если кто-то хочет избавить чело-
вечество от скверных изображений, не стоит обращать вни-
мания, если он немного переусердствует Главное, больше
не придется поклоняться уродливым чучелам, какие де-
лает ваш... этот...

— Папанастасий.

— Да, да, он самый. Отвратительная критская школа,
Прокопий! Я рад, что вы напомнили мне о Синоде. Буду
там, Прокопий, буду, даже если бы меня пришлось нести
туда на руках. Я бы до гроба не простил себе, если бы не
присутствовал при сем. Главное, пусть собьют архангела
Гавриила,— засмеялся Никифор, и личико его еще больше
сморщилось.— Ну, господь с вами, сын мой.— И он поднял
для благословения изуродованную руку.

— Господь с вами, Никифор,— безнадежно вздохнул
Прокопий.

Аббат Никифор уходил, задумчиво покачивая голо-
вой.

— Скверная критская школа,— бормотал он.— Давно
пора пресечь их деятельность. Ах, боже, какая ересь...
этот Папанастасий... и Пападианос... У них не картины,
а идолы, проклятые идолы...— выкрикивал Никифор, взма-
хивая больными руками. — Да, да... идолы...
ОФИР

На площади Св. Марка вряд ли кто оглянулся, когда
стражники вели старика к дожу. Старик был оборван и
грязен, и можно было подумать, что это какой-нибудь пор-
товый воришка.

- Этот человек,— доложил робела учсе^егеМе*, оста-
новившись перед троном дожа,— заявляет, что зовут его
Джованни Фиальо и что он купец из Лиссабона; он ут-
верждает, будто был владельцем судна и его со всем экипа-
жем и грузом захватили в плен алжирские пираты; далее
он показывает, что ему удалось бежать с галеры и что он
может оказать большую услугу Венецианской республи-
ке, а какую именно — он может сообщить лишь самому
его милости дожу.

Старый дож пристально разглядывал взлохмаченного
старика своими птичьими глазками.

— Итак,— молвил он наконец,— ты говоришь, что
работал на галере?

Схваченный вместо ответа обнажил грязные щико-
лотки; они опухли от оков.

— А на спине,— добавил он,— сплошные шрамы, ва-
ша милость. Если желаете, я покажу вам...

— Нет, нет,— поспешно отказался дож.— Не надо.
Что хотел ты поведать нам?

Оборванный старик поднял голову.

— Дайте мне судно, ваша милость,— ясным голосом
ппоговорил он,— и я приведу его в Офир, страну золота.

— В Офир...— пробормотал дож.— Ты нашел Офир?

— Нашел,— ответил старик,— пробыл там девять ме-
сяцев. ибо нужно было чинить корабль.

Дож переглянулся со своим ученым советником, епис-
копом Порденонским.

— Где же находится Офир?— спросил он старого
купца.

— В трех месяцах пути отсюда,— ответил тот.— Надо
обогнуть Африку, а затем плыть на полночь.

Епископ Порденонский настороженно подался вперед.
— Разве Офир на берегу моря?

— Нет. Офир лежит в девяти днях пути от мор-

Заместитель старосты (итал.).


ского побережья и простирается вокруг великого озера,
синего, как сапфир.

Епископ Порденонский слегка кивнул.

— Но как же вы попали в глубь страны? — спросил
дож.— Говорят, Офир отделяют от моря непроходимые
горы и пустыни.

— Да,— сказал корабельщик Фиальо,— в Офир нет
путей. Пустыня кишит львами, а горы — хрустальные и
гладкие, как муранское стекто.

— И все же ты преодолел их?— воскликнул дож.

— Да. Когда мы чинили корабль, сильно потрепанный
бурями, на берег пришли люди в белых одеждах, окай-
мленных пурпурными полосами, и обратились к нам с при-
ветом.

— Чернокожие5— спросил епископ.

— Нет, .монсеньер. Белые, как англичане, а волосы их
длинные, посыпанные золотой пудрой. Они очень красивы.

— А что, они были вооружены?

— У них были золотые копья. Они велели нам взять все
железные предметы и обменять их в Офире на золото.
Ибо в Офире нет железа. И они следили, чтобы мы
взяли все железо: якоря, цепи, оружие, даже гвозди,
которыми был сбит наш корабль.

— И что же дальше?—спросил дож.

— На берегу нас ждало стадо крылатых мулов, числом
около шестидесяти. Их крылья похожи на лебединые.
Называют их пегасами.

- Пегас...— задумчиво проговорил ученый епископ.—
Об этом до нас дошли сведения еще от древних греков.
Похоже, что греки действительно знали Офир.

— В Офире и в самом деле говорят по-гречески,—
заявил старый купец.— Я знаю немного греческий язык,
потому что в каждом порту есть какой-нибудь вор с Крита
или из Смирны.

— Это интересные вести,— пробормотал епископ.— А
что, жители Офира — христиане?

— Да простит мне бог,— ответил Фиальо,— но они
настоящие язычники, монсеньер. Почитают некоего Апол-
лона, или как там его называют.

Епископ Порденонский покачал головой.

— Что же, это согласуется. Вероятно, они — потомки
греков, которых занесло туда морской бурей после завое-
вания Трои. Что же дальше?
— Дальше? заговорил Джованни Фиальо. Даль-
ше — погрузили мы наше железо на этих крылатых ослов.
Троим из нас - мне, некоему Чико ю Кадикса и Маноло
Перейра из Коимбре — дали крылатых коней и вот, пред-
водительствуемые офирскими воинами, мы полетели прямо
на восток. Дорога длилась девять дней. Каждую ночь мы
спускались на землю, чтобы пегасы могли попастись и на-
питься. Они питаются только асфоделиями и нарциссами.

— Видно, что греческого происхождения,- - проворчал
епископ.

— На девятый день мы увидели озеро, синее, как
сапфир,— продолжал старый купец.— Мы спешились на
его берегу. В озере водятся серебряные рыбы с рубиновыми
глазами. А песок вокруг этого озера, ваша милость,
состоит из одних жемчужин, крупных, как галька. Маноло
пал наземь и начал загребать жемчуг полными горстями;
и тут один из наших провожатых сказал, что это — отлич-
ный песок, из него в Офире жгут известь.

Дож широко раскрыл глаза.

— Известь из жемчуга! Поразительно.

— Потом нас повели в королевский дворец. Он весь
был из алебастра, только крыша золотая, и она сияла,,
как солнце. Там нас приняла офирская королева, сидящая
на хрустальном троне.

— Разве в Офире царствует женщина?— удивился
епископ.

— Да, монсеньер. Женщина ослепительной красоты,
подобная некоей богине.

— Видимо, одна из амазонок,— задумчиво произнес
епископ.

— А как другие женщины?— с любопытством спросил
дож.— Понимаешь, я говорю о женщинах вообще — есть
там красивые?

Корабельщик всплеснул руками.

— Ах, ваша милость, таких красивых не было даже
в Лиссабоне во времена моей юности!

Дож замахал рукой

— Не болтай чепухи! Говорят, в Лиссабоне женщины
черные, как кошки. Вот в Венеции, старик, в Венеции
каких-нибудь тридцать лет назад — о, какие здесь были
женщины! Прямо с полотен Тициана! Так что же офирские
женщины? Рассказывай...

— Я уже стар, ваша милость,— сказал Фиальо.— Зато
Маноло мог бы вам порассказать кое о чем, если бы его
не убили мусульмане, захватившие нас у Балеар.

— А он многое мог бы рассказать?— с интересом
спросил дож.

— Матерь божия,— воскликнул купец.— Вы бы даже
не поверили, ваша милость. Скажу лишь, что за две
недели нашего пребывания в Офире Маноло исхудал так,
что его можно было вытряхнуть из собственных штанов.

— А что королева?

— На королеве был железный пояс и железные брасле-
ты. «Говорят, у тебя есть железо,— сказала она мне.—
Арабские купцы иногда продают нам железо».

— Арабские купцы!— вскричал дож, ударив кулаком
по подлокотнику трона.— Вот видите, эти бездельники
выхватывают из-под носа все наши рынки! Мы не потерпим
этого, дело касается высших интересов Венецианской рес-
публики! Железо в Офир должны доставлять только мы,
и точка! Я дам тебе три корабля, Джованни, три корабля,
наполненных железом.

Епископ поднял руку.

— Что же было дальше Джованни?

— Королева предложила мне за железо золото того же
веса.

— И ты, конечно, принял, разбойник!

— Нет, монсеньер. Я сказал, что продаю железо не на
вес, а по объему

— Правильно,— вставил епископ.— Золото тяжелее.

— Особенно офирское, монсеньер. Оно в три раза
тяжелее обычного и цвет имеет красный, как пламя.
Тогда королева приказала выковать из золота такой же
якорь, такие же гвозди, такие же цепи и такие же мечи,
как наши, железные. Поэтому нам и пришлось подождать
там неделю-другую.

- Зачем же им железо?— удивился дож.

— Оно у них величайшая редкость, ваша милость,—
ответил купец.— Из него делают украшения и деньги. Же-
лезные гвозди они прячут в шкатулках, как сокровище.
Они утверждают, будто железо красивее золота.

Дож прикрыл глаза веками, похожими на веки индюка.

— Странно,— проворчал он.— Это чрезвычайно
странно, Джованни. Что же было потом?

— Потом все это золото погрузили на крылатых мулов
и отправили нас тем же путем на побережье. Там мы
снова сколотили наше судно золотыми гвоздями, повесили
золотой якорь на золотую цепь. Порванные снасти и
паруса мы заменили шелковыми и с попутным ветром
отплыли домой.

— А жемчуг?— спросил дож.— Жемчуга вы с собой не
взяли?

— Не взяли,— ответил Фиальо.— Прошу прощенья —
ведь жемчужин там было, как песчинок. Лишь несколько
зерен застряло в наших туфлях, да их отобрали алжир-
ские язычники, напавшие на нас у Балеарских островов.

— Этот рассказ,— пробормотал дож,— кажется весь-
ма правдоподобным.

Епископ слегка кивнул.

— А что животный мир,— вдруг спохватился он.—
Есть там, в Офире, например, кентавры?

— О них я не слыхал, монсеньер,— учтиво ответил
корабельщик.— Зато там есть фламинго.

Епископ фыркнул.

— Ты, наверное, ошибся. Фламинго ведь водятся в
Египте,— известно, что у них только одна нога.

— Еще у них есть дикие ослы,— продолжал Фиальо, —
ослы с черными и белыми полосами, как тигры.

Епископ подозрительно взглянул на старика.

— Послушай, не думаешь ли ты смеяться над нами?
Кто когда видел полосатых ослов? Одно мне непонятно,
Джованни. Ты утверждаешь, будто через офирские горы
вы летели на крылатых мулах?

— Да, монсеньер.

— Гм, вот как. Но, как гласят арабские источники,
в офирских горах живет птица Нох, у которой, как
известно, железный клюв, железные когти и бронзовое
оперенье. О ней ты ничего не слышал?

— Нет, монсеньер,— с запинкой ответил корабельщик.
Епископ Порденонский презрительно качнул головой.
— Через эти горы, купец, нельзя перелететь, в этом
ты пас не убедишь; ведь доказано, что там живет птица
Нох. И это технически невозможно — птица Нох склевала
бы твоих пегасов, как ласточка мух. Нет, милый мой,
нас не проведешь! А скажи мне, мошенник, какие деревья
там растут?

— Как какие деревья?— с трудом выговорил несчаст-
ный купец.— Известно какие, пальмы, монсеньер.

— Ну теперь ясно, что ты лжешь!— торжествующе
молвил епископ.— Согласно свидетельству Бубона из Бис-
кры, большого авторитета в этих вопросах, в Офире растут
гранатовые деревья, у которых вместо зерен — карбунку-
лы. Ты, приятель, выдумал преглупую историю!

Джованни Фиальо пал на колени.

— Вот как бог надо мною, монсеньер, разве мог я,
необразованный купец, выдумать Офир?

— Да что ты мне толкуешь,— оборвал купца ученый
епископ,— я-то лучше тебя знаю — на свете есть Офир,
страна золота; но что касается тебя, то ты лгун и мошен-
ник. Твой рассказ противоречит надежным источникам и,
следовательно, лжив. Ваша милость, этот человек обман-
щик.

— Еще один,— вздохнул старый дож, озабоченно мор-
гая глазами.— Просто ужас, сколько теперь развелось
этих авантюристов. Уведите его!

Робез1а У1се§егеп1е поднял вопросительный взгляд.

— Как обычно, как обычно,— зевнул дож.— Пусть по-
сидит, пока не почернеет, а там продайте его на галеры.
Жаль, что он оказался обманщиком,— пробормотал он
еще.— В том, что он наговорил, было некое ядро... Он,
верно, слыхал это от арабов

СМЕРТЬ

АРХИМЕДА

Дело происходило не совсем так, как пишут в учебни-
ках. Да, действительно правда, что Архимед был убит при
взятии Сиракуз римлянами, но неправда, что к нему вор-
вался римский солдат и хотел захватить его в плен и что
Архимед, поглощенный черчением геометрических фигур,
раздраженно крикнул ему: «Не смей трогать мои круги!»

Прежде всего Архимеда никак нельзя было назвать
рассеянным профессором, который даже не подозревает,
что делается вокруг него: наоборот, по характеру он был
прирожденным бойцом и изобретал военные машины для
обороны Сиракуз. А кроме того, проникший в его дом рим-
ский воин вовсе не был пьяным мародером: это был хорошо
вышколенный и весьма честолюбивый центурион Люций,
состоявший при штабе и отлично знавший, с кем он имеет
дело. Он вовсе не собирался увести Архимеда в плен;
Люций остановился в дверях, отдал по-воински честь и
громко произнес:

— Приветствую тебя, Архимед!

Архимед оторвался от вощеной дощечки, на которой он
что то чертил, и спросил:

— Что такое?

— Послушай, Архимед,— сказал в ответ Люций.— Мы
знаем, что без твоих машин Сиракузы не могли бы продер-
жаться даже месяц. А мы возились с ними целых два
года. Уверяю тебя, что мы, солдаты, прекрасно это пони-
маем. Машины замечательные. Могу тебя только поздра-
вить.

Архимед небрежно отмахнулся.

— Оставь, пожалуйста, не стоит говорить об этом.
Обыкновенные метательные приспособления, игрушки и
больше ничего. Серьезного научного значения они не
имеют.

— Но зато имеют военное значение,— возразил Лю-
ций.— Вот что, Архимед, я пришел, чтобы предложить тебе
работать с нами.

— С кем это, с нами?

— С римлянами. Ты ведь должен понимать, что Кар-
фаген приходит в упадок. С какой стати ты будешь ему
помогать? Увидишь теперь, какую мы начнем игру с Кар-
фагеном. Вообще вы, сиракузяне, с самого начала должны
были присоединиться к нам.

— Это почему?— проворчал Архимед.— Случайно по
происхождению мы греки. Зачем же нам присоединяться к
римлянам5

— Потому что вы живете на острове Сицилия, а
Сицилия нам нужна.

— Зачем?

— Затем, что мы хотим овладеть Средиземным морем.

— А-а!..— задумчиво протянул Архимед и взглянул на
свою дощечку.— А для чего это вам?

— Кто владеет Средиземным морем, тот владеет всем
миром. Кажется, ясно.

— А вы обязательно должны владеть всем миром?

— Да. Призвание Рима — быть владыкой мира. И он
будет владыкой, можешь мне верить.

— Не спорю,— сказал Архимед и стер что-то на воще-
ной дощечке.— Но я бы вам не советовал, Люций. Пони-

маешь ли, быть владыкой мира — слишком хлопотно.
Жалко трудов, которые придется на это положить.

— Неважно. Зато мы будем великой империей.

— Великой империей!— ворчливо повторил Архи-
мед.— Нарисую я малый круг или большой — все равно
это будет только круг, и у него всегда есть граница; жить
без границ вы все равно не сможете. Или ты думаешь, что
большой круг совершеннее малого? И что ты более великий
геометр, если начертишь большой круг?

— Вы, греки, всегда играете словами,— ответил Лю-
ций.— А мы доказываем свою правоту иначе.

— Чем же?

— Делом. Например: мы завоевали ваши Сиракузы;
следовательно, Сиракузы принадлежат нам. Разве это не
ясное доказательство?

— Ясное,— сказал Архимед и слегка почесал голову
заостренной металлической палочкой, которой он чертил
на дощечке.— Да, вы завоевали Сиракузы. Только это уже
не те Сиракузы, какие были до сих пор. Тех больше
не будет. Это был великий и славный город; теперь ему
уже великим не быть. Никогда. Конец Сиракузам!

— Зато великим будет Рим. Он должен быть сильнее
всех на земле.

— Зачем?

— Чтобы отстоять себя. Чем мы сильнее, тем боль-
ше у нас врагов. Поэтому мы должны быть сильнее
всех.

— Что касается силы,— пробормотал Архимед,— то,
видишь ли, Люций, я немного смыслю в физике и скажу
тебе кое-что: сила связывает.

— Что это значит?

— Вот, видишь ли, есть такой закон. Действующая
сила связывает себя. И чем сильнее вы будете, тем
больше вам на это потребуется сил, и в конце концов
наступит момент...

— Ну, что ты хотел сказать?

— Да нет, ничего. Я не пророк, я только физик. Сила
связывает. Больше я ничего не знаю.

— Слушай, Архимед, почему бы тебе все-таки не рабо-
тать с нами? Ты даже не представляешь себе, какие огром-
ные возможности открылись бы перед тобой в Риме.
Ты изготовлял бы самые могучие военные машины на
свете...
— Прости меня, Люций.'Я уже не молод, а мне хоте-
лось бы разработать кое-какие из своих замыслов. Как
видишь, я и сейчас сижу за чертежом.

— Но неужели, Архимед, тебя не прельщает возмож-
ность завоевать вместе с нами мировое господство?.. Ну,
что же ты замолчал?

— Прости,— сказал Архимед, склонившись над своей
дощечкой.— Что ты сказал?

— Я сказал, что такой человек, как ты, мог бы участво-
вать в завоевании мирового господства.

— Гм, мировое господство...— задумчиво произнес
Архимед.— Ты не сердись, но у меня здесь дело поваж-
нее. Нечто более прочное. Такое, что действительно пере-
живет нас с тобой.

— Что это?

— Осторожно, не сотри моих кругов. Это способы вы-
числения площади любого сектора круга...

Несколько позже было официально объявлено, что
известный ученый Архимед погиб в результате несчастного
случая.


СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие............................................. 3

Проспер Мериме

Хроника царствования Карла IX Перевод Н. Любимова....... 13

Арсена Гийо. Перевод М. Лозинского .	209

Оноре де Бальзак
Настойчивость любви. Перевод Н. Соколовой..............251

Чарлз Диккенс

Очерки Боза. Раздел «Наш приход». Глава II. Младший священ-
ник. Старая леди. Отставной капитан. Перевод Н. Волжиной .... 272

Джованни Верга

Мистерия. Перевод И Троховой...........................280

Луиджи Капуана

Ослица. Перевод А. Шадрина ............... ............287

Фердинанд фок Заар
Иннокентий. Перевод Е. Гнедина.........................296

Брет Гарт

Счастье Ревущего Стана. Перевод И. Волжиной............341

Вилье де Лиль-Адан
Пытка надеждой. Перевод Е. Лопыревой.................  355

Альфонс Доде

Эликсир его преподобия отца Гоше. Перевод И. Татариновой .... 361

Кабесильи. Перевод Р. Томашевской........."............370

Поль Арен
Ослы загробного мира. Перевод А. Кулишер...............375

Ги де Мопассан

Пышка. Перевод Е Гунста.................................	379

Крестины. Перевод Ю. Корнеева..........................418

Ана|О.-1ь Франс

Резеда господина кюре. Перевод Т. Хмельницкой......... 423

Хорошо усвоенный урок. Перевод Т. Хмельницкой..........424

Паштет из языков. Перевод Т. Хмельницкой...............431

Джок Голсуорси

Христианин. Перевод А. Ильф............................432

В зените могущества. Перевод О. Атлас..................437

Манна. Перевод Г. Журавлева............................439

8аР.а рго поЫз. Перевод М Кан	........... 448
Ярослав Гашек	‘

Как черти ограбили монастырь святого Фомы. Перевод Н. Аро-

севой..................................................455

Поминальная свеча. Перевод Н. Зимяниной................465

Камень жизни. Перевод Д. Горбова.................. . 469

Бранислав Нушич

Закон божий (глава из «Автобиографии»). Перевод В. Токарева . . 474

Поп-офицер. Перевод М Рыжовой..................... .....	477

Омпа соштесНа. Перевод П. Дмитриева и Г. Сафронова . .	481

Грация Деледда

Когда дует восточный ветер. Перевод Н. Трауберга.......496

Сомерсе • Моэм

Дождь. Перевод И. Гуровой ....................... 502

Карел Чапек

Наказание Прометея. Перевод М. Зельдович...............545

Марфа и Мария. Перевод И. Аросевой.....................550

Лазарь. Перевод Н. Аросевой............................555

Иконоборчество. Перевод Н. Аросевой....................558

Офир. Перевод Н. Аросевой ............	565

Смерть Архимеда. Перевод А. Гуровича...................570

Составитель

Галина Ивановна Кряжетских

НАКАЗАНИЕ

ПРОМЕТЕЯ

Заведующий редакцией А. В. Коротнян

Редактор Т. Н. Зенюк

Младший редактор И. Г. Мельничнова

Художник Б. Г. Смирнов

Художественный редактор И. В. Зарубина

Технический редактор Л. П. Никитина

Корректор В. В. Безымянская

ИБ № 4591

Сдано в набор 03.12.87. Подписано к печати 26.04.88. Фоомат 84X108 1/зз-
Бумага офсетная. Гарн. литерат. Печать офсетная. Усл. печ. л. 30,24.
Усл. кр.-отт. 30,66. Уч.-изд. л 32,50. Тираж 200 000 экз. Заказ № 368. Цена 3 руб.
Лениздат, 191023, Ленинград, Фонтанка 59. Типография им. Володарского
Лениздата, 191023, Ленинград, Фонтанка, 57.