$ ъ

Ю.А. Борисёнок
Михаил Бакунин
«польская интрига»:
1840-е годы
Москва
РОССПЭН
2001

ББК 63.3(2)6-8Бакунин
Б 82
Издание осуществлено при поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ)
проект № 00-01-16090
5 32 Борисёнок Ю.А. Михаил Бакунин и «польская
интрига»: 1840-е годы. — М.: «Российская
политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001. -—
304 с, ил.
ISBN 5-8243-0208-1
В книге впервые в отечественной историографии
подробно рассматривается комплекс взаимоотношений
известного русского радикала МЛ.Бакунина и польских деятелей
накануне и в период европейских революций 1848—1849 гг.
Анализ мировоззренческих установок и реконструкция
практических контактов Бакунина и поляков позволяет
уточнить традиционные представления о характере и
результативности их деятельности в 1840-е гг. На основе
обширного источникового материала автор пытается
опровергнуть тезис о «малозначительности» польских сюжетов в
биографии Бакунина.
Книга адресована ученым гуманитарных
специальностей, преподавателям, аспирантам и студентам-историкам.
ББК 63.3(2)6-8Бакунин
© ЮАБорисёнок, 2001.
© «Российская политическая энциклопедия»
ISBN 5-8243-0208-1 (РОССПЭН), 2001.

Светлой памяти
Натальи Михайловны Пирумовой
Введение: «Жил на свете анархист...»
Изучение русско-польских революционных контактов
XIX века, несомненно, принадлежит к числу наиболее
разработанных направлений в отечественной исторической поло-
нистике. Однако и здесь имеется немало вопросов, разработка
которых в силу различных причин — от чисто
источниковедческих до чисто идеологических — до сих пор находится на
сравнительно низкой ступени по сравнению с общим уровнем
исторических знаний в данной области. Одной из таких
проблем являются взаимоотношения Михаила Бакунина и
польского национально-освободительного движения в 40—70-е гг.
XIX века.
Неверно полагать, что обращение к деятельности
Бакунина и польских радикалов «устарело». Безусловно, крен в
сторону выискивания малейших проблесков «революционности»
в общественной жизни России и Польши должен быть
преодолен. Как отметил В.К.Волков, в 1990-е гг. в отечественной
славистике происходит «смена исследовательской
парадигмы»1. Но это отнюдь не означает, что тема радикализма
утратила свою актуальность. Скорее наоборот, в условиях
многообразия подходов, разноголосицы мнений и введения в
научный оборот новых источников действительное место
«конспираторов» и «разрушителей» в общественной жизни может
быть определено точнее. Это всецело касается сложной и не
всегда почитаемой исследователями личности Бакунина.
Объектом исследования в монографии является первый
этап развития польских контактов Бакунина, который
включает в себя период его первой эмиграции — от выезда за
границу в середине 1840 г. до ареста в мае 1849 г. саксонскими
властями в связи с его участием в Дрезденском восстании.
Главным направлением исследования является изучение взаимо-
3

отношений Бакунина с левым, демократическим крылом
польского общественного движения, представленным
различными организациями в эмиграции и внутри разделенной
Польши, среди которых наибольший интерес представляет
Польское Демократическое общество (ПДО, 1832—1862 гг.).
В книге анализируются и сопоставляются идейные истоки,
программные положения, политические взгляды Бакунина и
польских деятелей 40-х гг. XIX века. Особое внимание при
этом обращается на влияние, которое оказали программные
установки на практическое сотрудничество русского и польских
радикалов в период европейских революций 1848—1849 годов.
Конкретное, уточненное представление о том немалом
вкладе, который внес Бакунин как один из первых
отечественных политических эмигрантов в дело русско-польского
сотрудничества, необходимо для продвижения вперед и
придания современного звучания разработке всего блока проблем,
связанных с историей общественных движений в Европе
XIX века. Особо стоит указать на настоятельную
необходимость преодолеть сложившиеся (и оставшиеся практически в
неизменном виде в эпоху значительных историографических
подвижек 1990-х гг.) стереотипы восприятия деятельности
Бакунина, заключающиеся в абсолютизации некоторых
сторон его общественной деятельности в последние годы жизни.
Если ранее акцент делался на обстоятельствах борьбы
«великого бунтаря» со сторонниками К.Маркса в I Интернационале,
то ныне его привычно изображают в образе забубённого
анархиста и «предшественника большевизма». Такое нарочитое
упрощение неизменно вело к игнорированию конкретно-
исторического подхода к различным этапам жизни и
деятельности Бакунина и замене его стандартным набором
идеологических клише. Реальный облик Бакунина подменяется мало
похожей на него фигурой, одержимой маниакальными
страстями и воскрешающей в памяти «анархиста» из иронических
виршей Саши Черного:
Жил на свете анархист,
Красил бороду и щеки,
Ездил к немке в Териоки
И при этом был садист.
4

На этом фоне вполне оправданна попытка провести
«тщательное расследование» бакунинских идейных построений и
практической работы на одном конкретно очерченном этапе
его биографии. Это, на наш взгляд, будет способствовать
формированию более объективного и исторически достоверного
взгляда на сложную и противоречивую личность Бакунина.
Хронологические рамки книги ограничены 1840-ми
годами. В этот период Бакунин в результате длительного
противоречивого процесса превратился в политического эмигранта,
одного из самых известных в Европе революционеров,
выдвинувшего оригинальную идейную программу и приложившего
немало сил к практическому воплощению принятых им
установок. Для польского общественного движения как в
эмиграции, так и внутри страны это был достаточно трудный период
напряженных теоретических исканий и практических
действий, ориентированных на восстановление независимого
государства. В эти годы контакты между русскими радикалами и
представителями польского освободительного движения
развиваются в фазах становления и зарождения, вплоть до
практического воплощения идеи русско-польского революционного
сотрудничества в ходе саксонской революции в мае 1849 года.
Задача исследования состоит в том, чтобы с максимально
возможной степенью достоверности определить роль и
значение деятельности Бакунина в изучаемый период на основе
анализа и сопоставления основных положений их идейно-
теоретического багажа 40-х гг. XIX века. Необходимо
тщательно проанализировать содержание радикальной тактики
Бакунина и его польских соратников, учитывая
эффективность реализации их тактических установок в конкретных
условиях европейских революций 1848—1849 годов.
Немаловажно также выявить черты преемственности в программе и
тактике Бакунина по польскому вопросу в 1840-х и начале
1860-х гг., которые явились важным фактором в процессе
формирования последовательно анархистских убеждений,
характерных для него в последние годы жизни. Наконец, стоит
попытаться объективно оценить ход, результаты и уровень
практических контактов Бакунина с представителями
различных польских организаций и групп как в эмиграции, так и на
территории всех трех частей разделенной Польши. В работе
5

сделана попытка доказательно опровергнуть сложившееся в ряде
работ отечественных и польских историков мнение о
«бесперспективности» дальнейшего изучения проблемы. Более того, эти
страницы русско-польских общественных связей середины
XIX столетия можно с полным правом назвать малоизвестными.
***
Бакунин не обделен вниманием историков. Существуют
десятки книг о его жизненном пути. Основное внимание
исследователей привлекает деятельность революционера в эпоху
его окончательного перехода на анархистские позиции.
Стереотипное восприятие Бакунина в качестве «анархиста»
логически приводит к неверному истолкованию его программы и
тактики периода первой эмиграции. Причины этого явления в
определенной степени выявляются при анализе этапов и
темпов развития отечественного бакуниноведения.
Для современной Бакунину официальной пропаганды
характерно складывание устойчивого стереотипа «демона-
разрушителя», для которого нет ничего святого. Такой
априорный абсолютный негативизм, не подкрепленный сколько-
нибудь продуманными аргументами, четко прослеживается на
протяжении всего периода изучения личности Бакунина,
своеобразно преломляясь в работах 1930—1980-х гг., а в
последнее десятилетие — ив рьяных нападках на Бакунина
приверженцев' «русской идеи». Доходило до курьезов. Газета
«Голос» 12 мая 1868 г. окрестила Бакунина едва ли не
«польским выходцем», подчеркнув, что у того даже «стиль
мышления совершенно польский»2. О каких-либо серьезных
попытках исследования даже отдельных сторон деятельности
Бакунина речь не шла.
После опубликования «Вестником Европы» в 1880 г.
воспоминаний П.В.Анненкова, посвященных 1840-м гг., имя
Бакунина стало "изредка появляться на страницах подцензурной
печати, впрочем, каких-либо особенных отклонений в сторону
от официальной линии в публикациях о нем не наблюдалось.
Несколько позднее, скорее всего как реакция на западные
публикации, стали появляться более развернутые
повествования о его жизни. Характерным образцом литературы подобно-
6

го толка является биографический очерк В.Ш. (скорее всего
это В.И.Шенрок) «Михаил Александрович Бакунин»,
помещенный в декабрьской книжке «Русской старины» за 1896 год.
Польские контакты Бакунина подверглись здесь
своеобразному истолкованию: «...В польской... пропаганде он обрел нечто,
похожее на специальность и призвание... но устроить
открытых сношений между русскою колониею в Париже и
польскою эмиграцией) не удавалось, и, как искусно и часто
Бакунин их не сводил вместе и не направлял их деятельности,
между обеими сторонами сказывалась фальшь... Характернее
всего то, что Бакунин, заигрывая с польской эмиграцией, на
самом деле далеко не испытывал влечения к польской
пропаганде... но интересовался ею потому, что получил
возможность поместить куда-нибудь свои жизненные цели и
пристроиться к деятельности»3.
О польском движении у автора были лишь крайне
приблизительные понятия: «В Париже заседал центральный
революционный комитет... Поляки, руководимые Мерославским и
Чарторыским, подготовляли восстание 1863 года».
Заканчивает же В.Ш. свое повествование тем, что «Бакунин скончался,
добровольно уморив себя голодом». Любопытно, что автор,
полностью принимая официальную судебную версию о
Бакунине как авторе нечаевского «Катехизиса революционера»,
тем не менее начисто отвергает любые предположения о
результативности миссии А.Ф.Орлова, посланного Николаем I
для «увещевания и вразумления» узника Петропавловской
крепости4. Так начинала твориться легенда о «несгибаемом
революционере», до основания разрушенная позднее
публикацией «Исповеди». В целом начальный период
историографии бакунизма (до 1905 г.) не привел к созданию сколько-
нибудь значительных работ о его деятельности, тем более в
польской среде.
В результате перемен 1905 г. стали выходить сочинения
Бакунина. Были извлечены из-под спуда и зарубежные
публикации о нем. В 1905—1917 гг. наблюдается заметное
оживление издательской деятельности, которая сопровождается
усиленным поиском источников. Крупные работы в эти годы
практически не появлялись, зато нередки были выступления
периодической печати, особенно частые в 1914 г. и приуро-
7

ченные к столетию Бакунина5. Проблема его польских
контактов поднимается в большинстве публикаций лишь
эпизодически. Примером может служить работа В.М.Андерсона, где
бакунинские связи с поляками изображены как «увлечение
польщизною», которое все-таки «не мешало Бакунину зорко
стоять на страже интересов Белоруссии, Литвы и Украины, на
которые так зарились поляки»6.
Достаточно трезвым взглядом выделяется работа известного
деятеля польского социалистического движения Л.Кульчицкого,
переведенная с польского и изданная в Петербурге.
Кульчицкий верно подметил ключевые моменты программы русского
радикала: «Бакунин был прежде всего человеком дела,
действия... Он не был слепым сторонником поляков, напротив, он
знал их сильные и слабые стороны, обладал сильно развитым
умом, который побуждал его помогать полякам не только во
имя справедливости, но и во имя правильно понятых
интересов русского народа»7. В то же время брошюра Кульчицкого
имеет ярко выраженный публицистический характер и никак
не претендует на серьезное исследование бакунинских
контактов с поляками. Во всех публикациях, посвященных
Бакунину, эта линия прослеживается лишь эпизодически8;
единственной работой специально по этой теме оставалось
переизданное в 1906 г. в Казани сочинение известного деятеля
украинского движения М.П.Драгоманова «Герцен, Бакунин,
Чернышевский и польский вопрос»9. Драгоманов не сумел
подняться выше уровня современных ему национально-
политических страстей, практически полностью перенеся свои
пристрастия на оценку польских контактов Бакунина; вполне
понятно, что с позиций «целесообразности» их для
украинского движения контакты русского революционера с
«польской шляхтой» получили крайне негативную оценку.
Весьма характерно, что в украинской публицистике
существовала и иная, гораздо более взвешенная оценка
деятельности Бакунина периода его первой эмиграции, воплощенная в
наследии И.Я.Франко. Еще в 1893 г. Франко, посвятив статью
известному украинскому общественному деятелю и участнику
Славянского съезда в Праге И.Борисикевичу, привел
свидетельства последнего о его теплых отношениях с Бакуниным в
чешской столице10. В 1912 г. Франко опубликовал специаль-
8

ную статью о бакунинских «Основах новой славянской
политики» (оригинал этого источника находился в то время у
писателя). Классик украинской литературы подробно описал
внешний вид и содержание этого документа. Несмотря на
спорность некоторых оценок Франко (особенно касающихся
фактической стороны дела), нельзя не заметить, что он не
только высоко оценивает выдвинутую Бакуниным программу,
но и прямо связывает некоторые ее положения с интересами
украинского народа в XX в. (в частности, федеративные
проекты Бакунина). Франко критиковал Драгоманова за его
заявление о том, что «славянская программа Бакунина уступает не
только Костомарову (Кирилло-Мефодиевское общество,
1846—1847 гг.), но и проекту Либельта, предложенному
пражскому съезду»11.
Статья Франко стала одним из рубежей, знаменовавших
собой наступление нового периода, отмеченного обостренным
интересом к жизни и деятельности Бакунина. Значительный
прогресс в исследованиях намечается уже в работах
Ю.М.Стеклова начала 1910-х гг., в значительной степени
подготовивших его четырехтомную биографию Бакунина. Еще
более показателен пример А.А.Корнилова, выпустившего в
1915 г. капитальное исследование о раннем Бакунине, где
добросовестно приведены важнейшие документы,
представлявшие «польскую линию» его деятельности в 30-е годы.12
Октябрь 1917 г. знаменовал начало интенсивных
исследований, посвященных «революционному прошлому».
«Доперестроечная» схема советской историографии бакунизма
включала в себя три последовательных этапа: 1) 1917—1935 гг.;
2) 1936 — конец 50-х гг.; 3) 60-е — 80-е годы. Разграничение
первого и второго этапов не вызывает сомнений; границы же
второго и третьего периодов в исследовании проблемы
достаточно условны: после ряда робких попыток дело изучения
наследия «великого бунтаря» очень скоро вернулось по сути к
прежнему состоянию. Более того, есть все основания
расширить верхний предел первого периода хотя бы до 1913—
1914 гг., когда уже практически оформились точки зрения
исследователей, чьи работы образуют «золотой фонд»
советского бакуниноведения. Резкий всплеск интереса к
наследию Бакунина был явлением европейского и даже
9

мирового (вспомним молодого Мао) порядка; в значительной
степени этот процесс развивался автономно от политических
реалий, связанных с последствиями установления нового
строя в России.
1910-е — первая половина 1930-х гг. выдвинули ряд
интересных исследователей, среди которых наибольшим
признанием пользовались два непримиримых противника —
Ю.М.Стеклов и В.П.Полонский. Первый из них сумел
наиболее полно отразить в своих трудах 1920 — 1930-х гг. многие
проблемы, связанные как с анархическим (дежурной фразой
позднейшей советской историографии стало утверждение об
«идеализации» им бакунинского анархизма в качестве
идейного предшественника большевизма), так и с революционно-
демократическим периодом деятельности Бакунина.
Написанная Стекловым четырехтомная биография Бакунина, а также
имеющие серьезное научное значение комментарии к
намечавшемуся 12-томнику Собрания сочинений и писем были
фундаментальным вкладом в марксистскую историографию
русского революционного движения. Автор осветил проблему
контактов Бакунина с польским освободительным движением
на достаточно высоком научном уровне, в целом верно
представляя себе место «польского элемента» в общей системе
действий революционера в 1840-е годы.
Стеклов проявил достаточное для своего времени
знакомство с историей польского освободительного движения (он
был знаком с трудами Б.Лимановского и ряда других
тогдашних польских исследователей). Он пытался разобраться в
структуре тогдашних польских общественных группировок и
течений (эта работа была проделана им во многом
поверхностно, к польской историографии межвоенного периода Стек-
лов проявил значительно меньше внимания). Огромный
фактический материал, накопленный им, позволил ему
развернуто изложить ряд существенных Сторон польских контактов
Бакунина. Но выдержанное в соответствии с канонами
тогдашней политизированной историографии пренебрежение к
«польским дворянчикам» породило у Стеклова повышенную
доверчивость к тем местам «Исповеди», где Бакунин
«искренне» клянется в том, что поляки ему не доверяли.
Неудивительно, что участие Бакунина в Дрезденском восстании в мае
1849 г. предстает в его книге явлением, слабо связанным с
10

прежней деятельностью «отставного прапорщика» в польской
среде; «польское направление» в повествовании Стеклова
чересчур декларативно.
Непоследователен этот исследователь и в оценке
мировоззрения Бакунина 1840-х годов. Понятие «революционный
панславизм» и его трактовка Стекловым несостоятельны и
приходят в открытое противоречие с его собственными
выводами о «наиболее передовом в то время» характере
национальной программы Бакунина13. На тогдашнем уровне
развития исторической науки спорить со Стекловым «по польскому
вопросу» было некому: его оппоненты имели гораздо менее
аргументированную точку зрения. И в настоящее время из
работ, появившихся у нас, именно сочинения Стеклова
представляют из себя наиболее обширный свод фактов и мнений
относительно польских связей Бакунина 1840-х годов.
Научный соперник Стеклова Вяч.Полонский успел
опубликовать только первый том своего труда, где затрагивается и
рассматриваемый в нашей работе период. Вклад Полонского в
разработку истории бакунизма в целом не подлежит
сомнению, но в польской линии своего повествования он
ориентировался слабо, результатом чего являлись многочисленные
ошибки при издании под его редакцией материалов для
биографии Бакунина. Полонский ограничился в своей работе
сдержанным повторением общеизвестных фактов
«Исповеди», зачастую сбиваясь на откровенный пересказ. Неутомимая
деятельность этого историка по поиску бакунинских
материалов в зарубежных архивах не включала в себя польские
хранилища.
Работы многочисленных исследователей различных баку-
ниноведческих проблем (Б.Горева, А.Петрищева, Б.Пушкина,
М.Дынника, Е.Мороховца, Б.Гиммельфарба и др.) не
содержат каких-либо принципиально новых оценок и тем более
фактов, относящихся к польским контактам Бакунина, по
сравнению с книгами Стеклова и Полонского14. Куда более
серьезный характер имеет исследование А.А.Корнилова
«Годы странствий Михаила Бакунина», основанное на материалах
Прямухинского архива, как и предыдущая его работа. Это по
сути добротно сделанная публикация источников, скупо
соединенная тщательно выверенными рассуждениями историка.
11

Оценка польских контактов Бакунина здесь достаточно
реалистична, основана исключительно на фактах, а не на
умозрительных заключениях. В частности, Корнилов подчеркивал
тщательную подготовку Бакунина к своим польским делам15.
В целом период до 1935 г. стал наиболее плодотворным в
историографии бакунизма, но проблема отношений
революционера с поляками и в 1840-е гг. в частности оставалась мало
разработанной. Впрочем, и многие другие стороны
деятельности Бакунина рассматривались не менее поверхностно; в то же
время безраздельно господствовала практика восторженных
эпитетов (способных в мгновение ока перерасти в гул
единодушного негодования). Доминировала точка зрения
М.Н.Покровского: «Назвать Бакунина великим революционером как-то
не решаются, а между тем это был один из величайших в
Европе XIX столетия и, безусловно, самый крупный в России в
доленинский период»16. При этом механизм бакунинского
«величия» оставался в стороне от разысканий как историков,
именовавших себя марксистами, так и достаточно активно
проявлявших себя в первое послеоктябрьское десятилетие
анархистски настроенных авторов. Ни А.А.Боровой, ни
Н.Отверженный, ни А.Карелин не придавали серьезного
значения польским и славянским связям Бакунина17.
Несколько особняком стоят работы неутомимого
исследователя Б.КНиколаевского. Его статьи 1920-х — начала 1930-х годов
в советской периодике с точки зрения методологических
приемов вполне вписываются в существовавшую в те годы
историографическую традицию. Его публикации 1936 г. и 1944 г. в
Голландии и США основаны на тщательном исследовании
материалов из архивов Берлина, Дрездена, Парижа, Цюриха,
Вены. Стоит добавить, что до своей высылки из СССР в
1922 г. Николаевский достаточно подробно изучил
бакунинские документы в отечественных хранилищах, т.е. мы имеем
дело с уникальной фигурой среди бакуниноведов —
Николаевский сумел ознакомиться с наследием Бакунина
практически во всех главных пунктах его европейских похождений
1840-х годов. Неудивительно, что именно он явился автором
первой и единственной на сегодняшний день русскоязычной
статьи о польских контактах Бакунина в 40-е гг. XIX века. Эта
публикация, осуществленная «Новым журналом» в Нью-
12

Йорке, в советской и польской историографии не
использовалась совершенно.
Автор с сожалением отмечает, что «в русской
исторической литературе послереволюционной эпохи, которая была
эпохой напряженной работы над изучением истории
революционных движений как в России, так и во всем мире, для
изучения истории движения польского сделано бесконечно мало, —
даже меньше, чем делалось в дореволюционные годы. Что же
касается вопроса о характере взаимных влияний, то этот
вопрос... вообще не поставлен русскою историческою
литературой». Причину такого неприглядного положения автор видит
в «политике правительства, которое в современной России
"организует" и "планирует" работу историков. Советское
правительство не хотело, чтобы в России изучали прошлое
борьбы польского народа за свою свободу; рассказы из этой
борьбы неизбежно должны были будить в русской читательской
аудитории симпатии к польскому народу и его многолетней
борьбе за свою свободу»18.
При всей политической заостренности некоторых
положений Николаевского его характеристика степени
изученности проблем польского освободительного движения в
тогдашней русскоязычной историографии верна. Однако и работа
самого Николаевского немногое прибавляет в плане ломки
сложившихся стереотипов. Публицистичность изложения
заставляет автора допустить значительные связки
доказательств, в том числе и тех, что предположительно могли быть
основаны на материалах погибших документов из варшавских
архивов. При характеристике польских контактов Бакунина
Николаевский уделил основное внимание проблемам
взаимовлияния идейных концепций Лелевеля и Бакунина. Многие
основные положения работы изложены чересчур
прямолинейно (в особенности вопрос о роли общинного владения
землей): ощущается определенная зависимость от
существовавшей к тому времени исторической литературы.
Наряду с этим значительную ценность представляют
сообщения Николаевского о знакомстве Бакунина и Ст.Ворцеля
и о посещении Бакуниным осенью 1848 г. станции Мыслови-
це (Николаевский пишет об этом как о реальном факте). В то
же время ощущается, что возможности автора были гораздо
13

выше, но его сковывают каноны популярного изложения.
Трудно согласиться и с выводом о том, что Бакунин «был
самым крайним среди всех, кто стремился занять места на краю.
Но в построении этих концепций на него огромное влияние
оказала политическая мысль революционной польской
эмиграции»19. Такая декларативная постановка вопроса лишний
раз подчеркивает то обстоятельство, что сам Николаевский
был знаком с польскими сюжетами довольно приблизительно.
Стоит упомянуть и работы рано скончавшегося
эмигрантского историка Б.А.Евреинова, проследившего подробности
деятельности Бакунина на Славянском съезде и содержания
его в австрийских тюрьмах20. Польские контакты
представляют собой второстепенную канву повествования; многие
сюжеты этих работ дублированы у В.Чейхана и Й.Пфицнера.
Таким образом, и историография русского зарубежья, несмотря
на определенные усилия, не смогла обеспечить приемлемый
уровень разработки проблемы.
Второй период советской историографии бакунизма (1936 —
конец 50-х гг.) характеризуется практически полным
отсутствием серьезных работ о Бакунине. Все проблемы его
биографии неизменно рассматривались сквозь призму сталинской
оценки народничества «как злейшего врага марксизма и всего
дела пролетариата»21. Крупномасштабное наступление на
остатки народничества, начатое выступлением А.А.Жданова на
заседании бюро Ленинградского обкома ВКП(б) 25 февраля
1935 г., повлекло за собой ликвидацию Общества бывших
политкаторжан и ссыльно-поселенцев и прекращение издания в
его издательстве двенадцатитомных сочинений Бакунина под
редакцией Стеклова. Жданов особо подчеркнул мысль
Сталина о том, что «если мы на народовольцах будем воспитывать
наших людей, то воспитаем террористов»22.
Террористический режим вскоре безжалостно
расправился с последними попытками уклониться от «единомыслия»;
неудивительно, что жертвами репрессий стали многие
историки, занимавшиеся в предшествующие годы бакунинской
тематикой, в том числе и Ю.М.Стеклов. На смену
оживленному творческому процессу пришли «единственно
правильные» и «марксистски выверенные» оценки, проявляющие
удивительную живучесть и в наши дни. В исторической науке
14

безраздельно господствовала концепция, грубовато
сколоченная верным подручным Сталина Ем.Ярославским на базе
поверхностного восприятия им работ предшествующего
десятилетия. Исторический подход, опора на источники, поиск
новых материалов — все это было заменено махровым
догматизмом. Классический пример тому — книга Ярославского
«Анархизм в России», где автор утверждал, что «Бакунин был
буржуазным националистом, шовинистом в период
революций 1848 г., а антисемитом... он оставался всю свою жизнь»23.
Положение не изменилось и после погрома
«космополитов» и «низкопоклонников», свидетельство тому — опус
В.Г.Березиной (1952 г.), где подобные оценки
распространялись и на отношения Бакунина и Белинского в 30-х годах24.
Можно говорить о практически полном прекращении
исследований о Бакунине; тема о его польских контактах была
крамольной вдвойне. Она обойдена совершенным молчанием как
в поверхностной работе Г.Г.Фруменкова, сумевшего в 1953 г.
иссследовать русско-польские революционные связи за более
чем 40 лет — с 20-х по 60-е гг. XIX в., так и в обобщающем
труде по истории Польши, не говоря уже о специальных
работах по польской истории25.
Такое отношение к Бакунину, а тем более к его польским
связям преодолевалось в отечественной историографии
довольно медленно. К середине 1960-х гг. усилиями М.В.Нечкиной и
ее единомышленников была разработана довольно удобная
схема, объявлявшая Бакунина «идеологом революционного
народничества» и оставлявшая в силе весь набор обвинений в
его адрес как «анархиста» и «злейшего врага марксизма». Третий
период советского бакунишведения (1960 — конец 1980-х гг.)
был генетически связан с предыдущим и был отмечен
проявлениями жесткого идеологического прессинга. Основной упор
был сделан на изучение последнего 15-летия жизни Бакунина,
его деятельность периода первой эмиграции практически не
привлекала внимания. Не появилось и специальных
исследований (даже на уровне статей) о польских контактах Бакунина
в 1840-е годы.
Но на фоне общей массы «разоблачительных» сочинений
весьма плодотворным оказалось обращение к бакунинской
проблематике выдающихся русских историков Н.МПирумовой
15

(1923—1997 гг.) и В.А.Дьякова (1919—1995 гг.). Наиболее
целостно биография Бакунина представлена в трех книгах
Пирумовой (последняя из них, вышедшая в 1990 г., была
подготовлена к печати еще в эпоху «разрешенных мыслей»)26. В
них приводится взвешенная оценка радикально-
демократической деятельности Бакунина 1840-х гг., «чуждой
всякому панславизму». Отношение революционера к
польскому движению во всех этих работах представлено весьма
сжато, на основе источников, имеющих традиционный
характер, что вполне приемлемо в рамках популярных работ 1966 и
1970 годов. При исследовании социальной доктрины
Бакунина Пирумова также лишь наметила «польский след» в
формировании его идейно-теоретических представлений 1840-х годов27.
В целом концепция Пирумовой оказала благотворное
влияние на преодоление наслоений предшествующего
периода советской историографии бакунизма: были сделаны
попытки отойти от закоснелых схем и навязываемых сверху
построений. Реакция последовала незамедлительно: в конце 1972 г. в
«Коммунисте» появилась разгромная рецензия А.Ф.Смирнова,
квалифицировавшая труды Пирумовой как «идеологическую
ошибку»28. В результате ее работа над темой была на какое-то
время прервана; отдельные оценки ее новейшей работы
1990 г. весьма осторожны и взвешены — расчет делался на
соответствующую ситуацию.
С начала 1970-х гг. усиливается негативистское
направление в оценке деятельности Бакунина. Классическим приемом
стал искусственный перенос его воззрений 1860—1870-х гг.
на его идейную программу периода первой эмиграции без
учета реальной ситуации того времени. Этот взгляд характерен, в
частности, для двух книг М.И.Михайлова (1916—2000 гг.), во
многом повторяющих друг друга29. Для характеристики
уровня разработки этим автором польских сюжетов достаточно
указать на то, что общеизвестные факты из истории польского
общественного движения он черпал главным образом из
немецкой историографии, а его знакомство с польской
исторической наукой ограничилось переведенными в ГДР работами
Г.Яблоньского и Ц.Бобиньской. Тем не менее выводы этого
автора весьма категоричны, показателем чего является
утверждение о том, что «в идейной платформе Чернышевского,
Добролюбова, Белинского нет следов бакунинского анархизма»30.
16

Такой подход восходит к мнению В.Я.Богучарского и
Р.В.Иванова-Разумника, считавших Бакунина «анархистом»
уже в 1840-х годах31. Таким образом, на новом витке развития
нашей исторической науки в ход были пущены, казалось бы,
давно отвергнутые стереотипы. Многое роднит работу
Михайлова с последней книгой С.Н.Канева, подвергшейся
справедливой критике в заметке А.К.Исаева и Д.И.Олейникова32.
Канев также активно поддерживает версию о бакунинском
«анархизме» периода первого пребывания за границей, щедро
заимствуя фактический материал из работ П.И.Моисеева33.
Польские корни революционной программы Бакунина здесь
не прослеживаются совсем, как и в похожем по стилю
изложения труде И.Б.Зильбермана34. В этих условиях не
приходилось говорить об изменениях к лучшему в деле расширения
проблематики исследований о Бакунине. Внешне научная
разработка проблем бакунизма велась активно: писались
диссертации, появлялись труды философов, экономистов,
правоведов, политологов, не говоря уже о научных коммунистах35.
Однако к серьезным попыткам продвинуть исследование
дальше можно отнести, пожалуй, лишь труды Моисеева и
обстоятельное предисловие В.Ф.Пустарнакова к
подготовленному им сборнику философских сочинений и писем
Бакунина36. Если у Пустарнакова польская проблематика заявлена
более чем схематично, то Моисеев довольно подробно
рассматривает роль польских гегельянцев в формировании
убеждений Бакунина в начале 1840-х годов. К положительным
сторонам его работ следует отнести и знакомство с некоторой
частью польской литературы предмета (впрочем, часть польских
книг воспринималась им весьма своеобразно: «Польские
товарищи гордятся тем, что им удается понять некоторые
философские аспекты противоречивой природы Бакунина... При
всей отрадности этого факта стоит заметить, что историки
социалистических стран, в частности, Х.Темкинова, не всегда
проявляют должную осторожность в выборе источников)?1
(курсив мой. — Ю.Б.). Досталось от Моисеева и
сверхосторожному Зильберману за то, что тот посмел цитировать
«злопыхательскую книжку Шайберта и "специалиста" Карра»38.
Тем временем советская историческая наука усилиями
И.С.Миллера, В.А.Дьякова, С.М>Фалькович, Л.А.Обушенковой и
17

многих других накопила большой опыт исследования русско-
польских революционных связей XIX века. Но деятельность
Бакунина в 1840-х гг. XIX в. не стала объектом их внимания.
В большинстве работ содержится лишь скупая констатация
давно известных фактов, основанная на трудах 1920-х годов.
К примеру, в коллективной монографии «Очерки
революционных связей народов России и Польши (1815—1917)»
приводится характеристика деятельности Бакунина, почерпнутая
в основном из «Исповеди» и у Стеклова со всеми
вытекающими оттуда последствиями, выразившимися в оценке
«панславизма» Бакунина и подчеркнутом доверии к бакунинскому
«покаянию»39. Историки-слависты до конца 1980-х гг. не
высказали возражений против классической схемы «ревдемокра-
тоцентризма», в соответствии с которой Бакунин не был
допущен в когорту классиков этого направления общественной
мысли. Такая линия ярко проявилась в выступлении Фалько-
вич на львовском симпозиуме по проблемам революционного
демократизма в 1985 году40. Несмотря на известный прогресс
в деле разработки проблем участия Бакунина в
освободительной борьбе поляков в начале 1860-х гг. (статьи Е.Л.Рудницкой,
И.С.Миллера и М.Куна в 96 томе «Литературного наследства»),
период 1840-х гг. остается для подавляющего большинства
отечественных исследователей белым пятном.
Стоит выделить основанные на богатом архивном
материале работы В.А.Дьякова, еще в 1970-е гг. затронувшего
практически неисследованный вопрос о существовании связей
между Бакуниным и варшавскими конспираторами 1848 года.
В своих последних работах историк сумел объективно
проанализировать позицию Бакунина в 1848—1849 гг. в связи с
известными трудами Энгельса об «исторических» и
«неисторических» народах и о «демократическом панславизме»41.
Давно утрачен интерес к серьезному исследованию
проблем бакуниноведения и в среде русского зарубежья,
примером чего служит сочинение Н.И.Ульянова (эмигрант второй
волны) «Замолчанный Маркс» (1969 г.), где мы имеем дело по
сути с прямым возвратом к оценке русской печати 60-х гг.
XIX в. о «предательстве» Бакунина42.
Немногим лучше и ситуация в польской исторической
науке. Труды польских историков, изданные до 1918 г. и в
18

межвоенный период, почти не затрагивают деятельность
Бакунина в среде поляков (работы лично знавшего Бакунина
А.Гиллера, Л.Гадона, В.Фельдмана). Большинство
исследователей, обращавшихся к проблемам эмиграции и ее левого
крыла, пытаются обойти вопрос о взаимоотношениях
«русского бунтовщика» с польскими деятелями. Такой подход
отличает и работы известного историка общественного деятеля
Б.Лимановского, который лишь мимоходом касается данной
темы: в биографической работе о Ворцеле он обошел
молчанием отношения Бакунина с ним43.
Наряду с «фигурами умолчания» проявляется и внешне
парадоксальная тенденция опираться на авторитет русских и
советских авторов, когда дело касается сюжетов, связанных с
польскими контактами Бакунина. Так, в работе В.Т.Вислоцкого,
вполне солидной и богато документированной, утверждается,
что «новейшие исследования Стеклова и Полонского, а также
известная "Исповедь" Бакунина свидетельствуют, что он не
сыграл приписываемой ему решающей роли и выдвинулся
только во время революции 12 июня»44. По нашему мнению,
Вислоцкому, специально занимавшемуся работой
Славянского съезда с документами в руках, просто незачем было
ссылаться на труды дилетантов в этой области Стеклова и тем
более Полонского.
Ни Х.Лучакувна, ни А.Минковская, ни А.Левак, ни
Х.Венцковская, занимавшиеся в 1920—1930-е гг. проблемами
истории польского общественного движения, не взяли на себя
труд использовать хотя бы некоторую часть немалого источ-
никового комплекса, отражавшего следы отношений
Бакунина и поляков в 1830-е годы. Характерны сетования Яна Куха-
жевского (1879—1952 гг.), автора единственной
обстоятельной работы, в значительной степени посвященной Бакунину, о
нехватке источников по причине недоступности российских
архивов. II и III тома его исследования «От белого до красного
царизма» (само название было опальным: В.Сливовская в
1971 г. цитировала эту книгу по названию использованного
ею тома) практически полностью посвящены Бакунину. По
стилю и способу аргументации этот труд примыкает к
работам Стеклова и Полонского; выводы делаются зачастую
прямо противоположные. Публицистичность и морализаторство
19

по поводу «Исповеди» скрывают явные огрехи в источнико-
вой базе работы. Очень ценным является тезис Кухажевского
об отсутствии прямых обвинений Бакунина в «шпионстве» в
пользу России на страницах польской прессы 1840-х гг. самых
различных направлений (чего нельзя сказать о всей работе).
Перемены в польском обществе 1990-х гг. вновь сделали
работу Кухажевского востребованной; удивительно лишь, что
переиздание увидело свет не в начале десятилетия, а лишь
начиная с 1998 г. (издание продолжается)45.
К этому периоду историографии примыкает и статья,
опубликованная в Лондоне в 1949 г. эмигрантом В.Вайнтраубом.
Он обращается к проблеме взаимовлияния Бакунина и
Мицкевича. Наиболее сильной стороной его исследования
является беспощадная критика существующих трудов о польских
связях Бакунина 1840-х гг., сама же характеристика
отношений Бакунина и Мицкевича содержит немало спорных
положений46. К сожалению, работа Вайнтрауба была последней в
польской историографии проблемы, где ощущается глубокое
знакомство автора с сочинениями не только польских, но и
русских авторов.
Польская историография второй половины 1940-х —
конца 1980-х гг. дала немало характерных образцов «чисто
советского» подхода к проблеме, который успешно сочетался с
существовавшими ранее традициями «второстепенной линии» и
ориентации на русских и советских авторов. Линия развития
польской историографии проблемы почти точно повторяет
советскую модель с той разницей, что в 1962 г. появилась
единственная доселе в мировой науке работа, посвященная
польским контактам Бакунина в период революций 1848—
1849 гг. и январского восстания 1863 г., принадлежавшая перу
лодзинского историка А.Лесьневского. Он привлек
многочисленные источники польского происхождения и
систематизировал накопленные ранее знания47. На том уровне развития
науки попытка Лесьневского была в целом удачной и в известной
степени заполнила имевшийся в историографии пробел.
Автору удалось до некоторой степени объективно
подойти к оценке практической деятельности Бакунина в среде
поляков, известной ему по привлеченным источникам (никаких
принципиальных находок автор здесь не совершил). Однако
20

при характеристике бакунинского идеологического наследия
Лесьневский некритически отнесся к терминологии, широко
распространенной в западной историографии: итогом таких
упражнений стало приписывание Бакунину идей
«славянофильства», которое тесно уживается в концепции автора с
пресловутым «панславизмом». В ряде случаев он проявил
поверхностное отношение к давно известным источникам,
поверив утверждениям Н.М.Мендельсона, поместившего в 1935 г.
в «Звеньях» известные письма Бакунина М.Лемпицкому и
посчитавшего адресатов их неустановленными; это доказывает
ограниченное знакомство Лесьневского даже с Собранием
сочинений и писем Бакунина под редакцией Стеклова48.
Такого рода просчеты еще более типичны для работы
М.Вежховского, представляющей собой главу его
диссертации, защищенной на кафедре истории СССР периода
капитализма исторического факультета МГУ в 1958 г. и
посвященной оценке русско-польских отношений в русской
публицистике 30—40-х гг. XIX века. Повествуя об отношениях
Бакунина с польской эмиграцией, автор механически
воспроизводит информацию Стеклова и Полонского в сочетании с
данными «Исповеди», откуда следуют выводы о «духовной
незрелости», «частой рмене ориентации» и «наивном доверии
первый раз встреченным людям», якобы присущих Бакунину,
который ко всему этому еще «не был глубоким теоретиком»49.
Крайне удивительно, что подобное сочинение было
использовано в качестве одной из главных опор при
аргументации отношения к Бакунину в книге В.Сливовской50. Выход ее
работы практически совпал с началом «охоты на ведьм» в
советской историографии. Ее декларативные заявления,
практически никак не подкрепленные материалами источников,
внесли прочный вклад в «разоблачительную» традицию,
представленную именами Дюкло, Ярославского, Михайлова и
проч. Исследовательница писала об «эклектизме взглядов»
Бакунина, в которых «нетрудно найти элементы прудонизма и
казарменного коммунизма Вейтлинга». В польских контактах
Бакунина, по мнению Сливовской, сквозит какая-то
обреченность: он «не умел и не хотел считаться с реальными
возможностями, оценивать ситуацию трезво; неустанно тратил силы
на попытки, а когда терпел очередное поражение, не отчаи-
21

вался этим вконец, а приступал к новому действию, также с
самого начала обреченному на неуспех»51. Неудивителен и
общий вывод Сливовской и ее соавтора (мужа) о
бесперспективности дальнейшей разработки проблемы бакунинских
контактов с поляками в 1840-х гг., сделанный в их статье для
юбилейного парижского сборника52.
Куда более реалистично оценивали программу Бакунина
польские философы и прежде всего Х.Темкинова,
выпустившая книгу «Бакунин и антиномии свободы» и статью о
взаимовлиянии платформ Бакунина и Э.Дембовского53. Ее работы,
при ярко выраженной философской окраске, основаны на
глубоком знании источников, что добавляет к характеристике
бакунинских контактов с поляками ряд ценных деталей. Темки-
нова выработала взвешенную оценку деятельности Бакунина в
1840-е гг. и роли поляков в его жизни, но избавиться от
избитых штампованных фраз о его «панславизме» и
«национализме» до конца не смогла.
В польской историографии 1960—1980-х гг. нашли
отражение и отдельные проблемы отношений Бакунина с
поляками. Наиболее плодотворно изучались его контакты с Лелеве-
лем (С.Кеневич, Б.Цыглер, В.Бортновский, Г.Курписова;
советский исследователь наследия Лелевеля Б.С.Попков не
ставил задачу специально отобразить эти сюжеты; его оценки во
многом вторичны)54. Последняя (и наиболее капитальная)
работа была проделана А.Ф.Грабским в рамках его труда об
отношениях Лелевеля и немецкой демократии в 1840-х годах.
Автору удалось привлечь обширный фактический материал,
позволяющий приоткрыть завесу над рядом событий,
связанных с пребыванием Бакунина в Брюсселе в конце 1847 —
начале 1848 г. (организация совместного митинга с поляками,
планы посетить Лондон и т.д.), но ряд положений книги
выглядит спорно: это в первую очередь касается
апологетической линии в отношении Маркса, что автоматически бросает
тень на «врага научного коммунизма» Бакунина. Но главное в
другом. То, что удалось Грабскому при анализе основной
линии работы — доказательство абсурдности мнений, подобных
оценке Николаевского, считавшего, что встречи Лелевеля с
Марксом «никакой роли в жизни Лелевеля не играли», — не
до конца было разработано им на тех страницах, где речь идет
о Бакунине55.
22

Среди других проблем, относящихся к теме, достаточно
полно изучены и подробности участия Бакунина и поляков в
восстании 1849 г. в Дрездене, нашедшие отражение в статье
Ю.Вильома56. Основываясь на польских и немецких
источниках, он детально исследовал деятельность польских
революционеров в Дрездене, реалистически оценивая их
сотрудничество с Бакуниным. Некоторые ценные дополнения содержатся
в недавней публикации Я.Войтасика57. Значительно хуже
исследованы контакты Бакунина с поляками в Париже (1844—
1847 гг., весна 1848 г.) и в период пребывания его во
Вроцлаве, Берлине и Лейпциге в 1848 году.
Невелик и вклад, внесенный в разработку темы
историками других стран. Первые серьезные результаты были
получены в работах М.Неттлау, хотя в целом проблема польских
контактов находилась на периферии его внимания. Более того,
его концепция польской и славянской деятельности Бакунина
противоречива и абстрактна. В письме Вяч.Полонскому от 24
февраля 1924 г. он подчеркивает «славянский национализм»
Бакунина, принимая на веру его антинемецкие выпады в
«Исповеди» и исходя из идеалистического подхода к «славянской
нации», которая у Неттлау выглядит чем-то целым,
пересекаясь с известной позицией Ф.Энгельса58.
Известный своей упорной работой в европейских архивах
Й.Пфицнер также остался во власти искаженных
представлений о программе Бакунина 40-х годов. Для него осталось
загадкой, как мог «убежденный панславист» Бакунин
сотрудничать с немецкими организациями в Чехии (в то же время
польские контакты Бакунина изображены в книге достаточно
конкретно; автор не рассматривал идеологическую сторону
русско-польских связей)59. У остальных историков 1920—
1930-х гг. (Е.Извольской, Э.-Э.Каминского, не говоря уже об
авторах специальных работ) интерес к польскому направлению
деятельности Бакунина практически отсутствует. Примером служит
двухтомник Ф.Валентина о революции в Германии в 1848—
1849 гг., где Бакунин упоминается лишь несколько раз, а
основным источником служат доносы в III Отделение поляка
Я.Бзовского60.
В работах Э.Х.Карра, Б.-П.Эпнера, А.Камю, Р.Хейра,
Э.Пызюра, П.Шайберта и других западных исследователей
23

польские контакты Бакунина и вся его национальная
программа трактуются как проявление «славянофильства»,
«национализма» и «мессианизма»61. Эти сочинения — достаточно
разнящиеся по уровню и отличающиеся подчас
нестандартным подходом к бакунинскому наследию анархического
периода — отличает схематичный и поверхностный подход к
бакунинскому наследию 1840-х годов. Даже такой серьезный
исследователь, как А.Валицкий, не смог отойти от
стереотипной оценки взглядов Бакунина этого периода как
«славянофильских» и «панславистских»62. На этом фоне в лучшую
сторону выделяются исследования А.Ленинга о роли тайных
обществ в бакунинской тактике, статьи Л.Д.Ортона о роли
славянской федерации в построениях Бакунина 1840-х гг., книга
Р.Б.Солтмана о социально-политической мысли Бакунина,
монография Р.Бертье об отношении Бакунина к германскому
вопросу, а также издания, приуроченные к 100-летней
годовщине его смерти в Северной Америке, Италии, Франции63.
Особо отметим труды американского исследователя
Р.С.Уортмана, высказавшего немало нестандартных оценок
относительно «сценария власти» Николая I64.
Одним из историков, наиболее приблизившихся к
рассмотрению нашей темы на основе соединения разнообразных
комплексов источников, является венгерский исследователь
М.Кун, в разноязычных работах которого рассыпано немало
подробностей о польских контактах Бакунина. Отношение
автора к этой стороне деятельности революционера достаточно
взвешенное, даже привычный ярлык «панславизма» не совсем
устраивал Куна. То, что не в состоянии была сделать
советская и польская историография, успешно разрабатывал
венгерский ученый65.
Казалось бы, крушение идеологических барьеров,
сопровождавшее общественные перемены в России и Восточной
Европе в 1990-е гг., должно было привести к появлению «ба-
куниноведческих» исследований принципиально нового
уровня, свободных от «партийных пристрастий» и вводящих в
оборот новые источники. Однако все ограничилось всплеском
общественного интереса к личности Бакунина в эпоху
«поздней перестройки» в связи с началом остро критического
пересмотра марксистского учения. Стоит особо отметить сборник
24

1990 г. «Памяти М.А.Бакунина», яркие журнальные
публикации Н.М.Пирумовой, ряд работ ее учеников и
единомышленников и в частности историко-правовое исследование
С.Ф.Ударцева об анархизме66. На перестроечной волне
появилась и насыщенная неизвестными архивными источниками
монография В.А.Должикова о сибирском периоде жизни
Бакунина. Впрочем, вводя в оборот новые документы, автор
часто не в состоянии удовлетворительно проанализировать их
информацию. Непоследователен Должиков и в оценке такого
важнейшего источника, как «Исповедь» Бакунина. На таком
фоне его малокорректная критика трудов Н.М.Пирумовой
представляется совершенно излишней и неубедительной67.
В 1994 г. наконец увидел свет подготовленный под
редакцией В.А.Дьякова, С.Кеневича и В.Сливовской том серии
«Польское освободительное движение и российско-польские
общественно-культурные связи в XIX веке», посвященный
варшавской «Организации 1848 г.»68. Помимо
опубликования значительного массива архивных документов о
деятельности связанных с Бакуниным конспираторов из Царства
Польского, в книге помещен ряд исследовательских работ,
из которых особо выделяются статьи Г.В.Макаровой и
А.Новака69. Историк из Кракова Новак высоко оценил
репутацию Бакунина в польских кругах накануне европейских
революций 1848—1849 гг., подчеркнул влияние его речей и
воззваний, однако практическую сторону контактов русского
радикала с поляками практически обошел, ограничившись
упоминанием малодостоверных известий о совместной
работе Бакунина и известного эмиссара Л.Зверковского-Ленуара.
Новак особо подчеркивает оформившийся в конце 1848 г.
ошибочный подход Централизации ПДО к проектам
славянской федерации, близкий к воззрениям Энгельса об
«исторических» и «неисторических» народах. При этом польский
историк, на наш взгляд, упрощает ситуацию, не учитывая
конспиративных контактов между Бакуниным и видными
деятелями ПДО, в частности В.Хельтманом, и оперируя
терминами «панславизм» и «славянофильство». Такая точка
зрения сохранилась и в монографиях А.Новака, увидевших
свет в 1994—1999 гг., а историк из Торуни Л.Кук умудрился
ни разу не упомянуть имени Бакунина в своей работе о
славянской ориентации политической мысли Великой эмигра-
25

ции накануне Крымской войны (специалисты 1920—1930-х гг.
такого себе позволить не могли)70.
В целом в польской историографии 1990-х гг. наметился
вполне естественный отказ от приоритетного изучения
«революционных связей» (на фоне этого заметно снизилась
интенсивность разработки проблем польской общественной мысли
XIX в.71); восстания XIX в. все чаще оцениваются с позиций,
характерных для науки межвоенного периода и упомянутого
труда Я.Кухажевского. Бакунин и его связи с поляками опять
попадают в разряд «малоперспективных тем» и «досадных
исключений». С конца 1990-х гг. прослеживается очевидный
отход от «революционной» тематики и в отечественной
славистике; правда, исследование пока коснулось лишь отдельных
сюжетов повседневного взаимодействия поляков и русских в
рамках Российской империи72. На таком, по сути,
публицистическом уровне осмысления проблемы говорить о
«парадоксах имперской политики» по меньшей мере рискованно.
Задача серьезного теоретического анализа политики
Российской империи в Царстве Польском, равно как и введения в
научный оборот источниковых комплексов «нереволюционной»
направленности все еще остается актуальной.
В последние годы в отечественной историографии
наметилась тенденция демонизации Бакунина. В который раз
«великого бунтаря» пытаются связать с нечаевским
«Катехизисом революционера» (хотя М.Конфино и Н.М.Пирумова еще в
1960—1970-е гг. убедительно доказали непричастность Бакунина
к составлению этого документа). По мнению Е.Л.Рудницкой, «не-
чаевско-бакунинские агитационные кампании» стали
«своеобразной "лабораторией", в которой выращивались зародыши
тоталитарной идеологии и политики»73. Подобный подход
доведен до абсурда в статье публициста М.М.Молоствова,
обнаружившего в «Исповеди» Бакунина «диалог Петропавловской
крепости и Зимнего дворца, оба участника которого
представляются и как Пиночет, и как Рюрик». В соответствии с
логикой автора «связанные одной цепью» Николай I и Бакунин
объявляются идейными предшественниками фашизма,
сталинизма и колхозного строя74.
Сохраняются и стандартные для советской эпохи
представления о Бакунине, лишь слегка измененные на фоне стре-
26

мительного обесценивания идеологических ценностей
традиционного марксизма. В.А.Твардовская и Б.С.Итенберг как и
прежде убеждены в том, что «хотя Маркс был моложе
Бакунина на четыре года, он в своем умственном развитии, в
опыте политической борьбы значительно превосходил своего
русского знакомого». Известные исследователи уверены в том,
что взгляды Бакунина не стоит принимать «за разумную
альтернативу революции, подготовленной и проведенной
пролетарской партией». Но в то же время, по их мнению, «стоит все
же заново задуматься над некоторыми прогнозами Бакунина —
горький опыт нашей истории призывает к этому»75.
В западной историографии 1990-х гг. интерес к личности
Бакунина также невелик. Это касается, в частности и
серьезной работы Б.Наардена о контактах европейских социалистов
и революционной России в период с 1848 по 1923 год76. По
отношению к бакунинской программе 1840-х гг. по-прежнему
в ходу старые ярлыки «панславизма» и «славянофильства»
(немецкий исследователь М.Шульце-Вессель употребляет эти
термины, зачем-то ссылаясь на нашу статью 1991 г., где
подчеркивается прямо противоположное77).
Таким образом, несмотря на долголетнюю историю
разработки, тема контактов польского общественного движения
1840-х гг. с Бакуниным разработана неравномерно: имеются
существенные пробелы в исследованиях, преобладает
стереотипное восприятие давно известных источников и прежде
всего «Исповеди»; практически не делаются попытки соединения
достижений историографии бакунизма с огромным
фактическим материалом, которым располагает польская
историческая наука. Все это подчеркивает необходимость детально
исследовать идеологические и практические аспекты отношений
Бакунина с поляками в 1840-е гг., что предполагает
критическое отношение к устаревшим концепциям, все еще широко
распространенным в литературе, и максимальное
использование доступных источников.
***
Деятельность Бакунина в польской среде в 40-х гг. XIX в.
нашла отражение в значительном количестве дошедших до
нас документов и материалов. Успешное исследование темы
27

возможно лишь при соединении двух обширных источнико-
вых баз — накопленных в процессе разработки проблем баку-
ниноведения и польского общественного движения 1830—
1840-х годов. В историографии типичным является перекос в
сторону предпочтительной ориентации на те или иные источ-
никовые массивы; при таком подходе многие существенные
связи и элементы неизбежно оказываются на периферии
исследовательского внимания, что способствует удивительной
живучести многих историографических стереотипов 1920—
1930-х гг. и даже конца прошлого века.
Исследователь, обращающийся к проблемам связей
Бакунина с польским общественным движением, неизбежно
сталкивается с немалыми трудностями. Это практически в
одинаковой степени относится как к источникам польского
происхождения, так и к собственно бакунинским материалам. Стоит
полностью согласиться с мнением Н.М.Пирумовой: «Круг
источников, необходимых для настоящего исследования,
ограничен отсутствием в нашей стране архива Бакунина»78.
Приведенное замечание полностью распространяется и на
материалы европейских архивов, содержащие польские источники.
Впрочем, значительная часть документов, имеющих
прямое отношение к теме, безвозвратно утрачена. Это в первую
очередь относится к важнейшим архивам польской эмиграции
прошлого века — Батиньольским и Рапперсвильским
собраниям, которые были перемещены в Польшу по окончании
Первой мировой войны. Исследователи межвоенного периода
активно пользовались лишь незначительной частью этих
материалов. Проблемы политического характера, равно как и
отсутствие серьезного интереса к теме не позволили им
исследовать уникальные документы, скрупулезно фиксировавшие
самые различные стороны деятельности ведущих
эмигрантских группировок и прежде всего ПДО. Сделанные усилиями
А.Левака и Х.Венцковской описания документов,
хранившихся в Рапперсвильских и Батиньольских собраниях,
свидетельствуют о наличии там немалого числа документов, имевших
отношение к деятельности Бакунина.
Кроме писем самого Бакунина, в этих хранилищах были
сосредоточены богатейшие массивы источников,
иллюстрировавших деятельность многих поляков, контактировавших с
28

ним в 1840-е гг. — В.Хельтмана, С.Ворцеля, И.Лелевеля,
В.Зверковского, В.Дараша, В.Мазуркевича, А.Глушневича и
других79. К сожалению, поверхностным было и знакомство с
материалами варшавских архивов серьезного историка-
бакуниноведа Б.И.Николаевского. При содействии А.Левака
он работал с рапперсвильскими документами в 1930 г. В
1944 г. Николаевский с сожалением писал, что «вести,
которые идут из Варшавы, внушают сильную тревогу за судьбу
Рапперсвильского собрания, в своем роде единственного в
мире и только в небольшой части изученного. Библиотека
этого собрания, несомненно, погибла, а в ней были сотни
уникумов не только из польской, но и из французской, немецкой
и других революционных литератур. Что случилось с рукопи-
ЯП
сями, пока неизвестно...»
Рукописные собрания Батиньоля и Рапперсвиля были в
подавляющей части уничтожены в период немецкой
оккупации. Имеются значительные потери и среди документов, не
пострадавших в результате фашистской агрессии. Особенно
досадна утрата корреспонденции одного из ближайших
соратников Бакунина по революционной борьбе Владислава
Дзвонковского (1817—1884 гг.) в 1840—1858 годах.
М.Романкувна в 1957 г. изложила две возможные версии
судьбы архива Дзвонковского : 1) после смерти
Дзвонковского его переписка (в том числе ее часть, касавшаяся его
отношений с известной писательницей Нарцизой Жмиховской)
была уничтожена его вдовой; 2) по мнению А.Вылежиньской,
эти письма попали к Б.Выслоуху, а впоследствии к хорошей
знакомой последнего Х.Цейсингерувне, которая в 1914 г. была
арестована в Варшаве; возможно, что после ухода русских
войск эти материалы могли сохраняться во дворце «Под
бляхой». С тех пор не обнаружено никаких следов материалов
Дзвонковского81. Существует определенная вероятность
присутствия каких-либо материалов о Дзвонковском в
Станиславе (Ивано-Франковск), где он провел последние годы жизни.
Впрочем, огромные информационные массивы были
безвозвратно утрачены еще в 1840-е годы. В условиях
конспиративной работы приписка «Жгите письма!», столь характерная
для переписки Бакунина, строго соблюдалась многими его
польскими знакомыми. Нет оснований исключать из их числа
29

и Дзвонковского. В итоге существенные линии деятельности
Бакунина и многих ведущих деятелей польского
общественного движения 40-х гг. XIX в. и особенно периода революций
1848—1849 гг. намечены лишь схематично. При этом
вероятность существенного пополнения наших знаний о существе
исследуемых проблем в результате обнаружения новых
значительных комплексов документов невелика.
Среди существующих источниковых комплексов
важнейшее место занимает наследие самого Бакунина, которое
вплоть до сего дня находится в самом хаотическом состоянии:
все имеющиеся собрания его сочинений не полны или не
закончены. 22 сентября 1876 г. АЛрну, Э.Беллерио и К.Кафиеро
получили от вдовы Бакунина Антонии Ксаверьевны оставшийся
после его смерти архив и передали его известному анархисту
Дж.Гильому, который и явился инициатором выпуска первого
собрания сочинений Бакунина, первый том которого появился
в 1895 году82. Наиболее интенсивный поиск бакунинских
сочинений проводился в 1890—1930-х гг. и был связан с
именами таких исследователей, как МНетглау, М.П.Драгоманов,
ААКорнилов, Ю.МСтеклов, В.П.Полонский, Б.И.Николаевский,
ЙЛфицнер, В.Чейхан. Австрийский анархист Неттлау проделал
огромную работу по исследованию источниковой базы
бакунизма, что воплотилось в его трехтомной биографии Бакунина
(1896—1899 гг.), содержащей десятки документов, а также в
издании бакунинских документов во Франции, Германии,
Испании, Аргентине83. Итогом работы Драгоманова стал
появившийся после его смерти том «Писем М.А.Бакунина к
А.И.Герцену и Н.П.Огареву», изобилующий
многочисленными публикаторскими неточностями. Корнилов предпринял
значительные усилия по исследованию семейного архива
Бакуниных, хранящегося ныне в Пушкинском доме. Прямухин-
ские документы легли в основу двух его книг,
представляющих собой по сути публикацию материалов архива, снабжен-
ную комментариями .
После 1917 г. были предприняты значительные усилия по
поиску и публикации бакунинских документов. 4 августа 1920 г.
В.И.Ленин наложил следующую резолюцию на просьбу
старого соратника Бакунина М.П.Сажина издать полное собрание
сочинений «великого бунтаря»: «Я за разрешение. Прошу от-
30

зыва ВЧК и НКПрос». Предполагалось издать 15 томов
объемом 25 п.л. каждый и тиражом 30000 экземпляров85. Из-за
трудностей экономического порядка это издание не было
осуществлено, но в 1920-е гг. поиск и издание произведений
Бакунина были возведены в ранг государственной политики
Советской власти. В первые послереволюционные годы
активно действовало и анархическое издательство «Голос
труда», предпринявшее в 1919—1922 гг. издание пятитомника
Избранных сочинений Бакунина, практически целиком
посвященных периоду его второй эмиграции и отражавших
прежде всего его анархическую доктрину86.
Стеклов проделал огромную работу при подготовке
задуманного им двенадцатитомника Собрания сочинений и писем
Бакунина. В 1934—1935 гг. усилиями Общества
политкаторжан и ссыльно-поселенцев вышли первые четыре тома,
охватывающие 1828—1861 гг., после чего издание было
прекращено под давлением НКВД87. В результате интереснейший
материал, подготовленный Стекловым для последующих
томов (они были практически готовы к печати), пропал
бесследно; есть основания предполагать, что какие-то следы архива
Стеклова все-таки остались в архиве бывшего КГБ СССР и в
конце концов станут доступны. Впрочем, трудно
предположить, что эти материалы не постигла судьба ценнейшего
источника — литографированной биографии Бакунина,
написанной Неттлау и разошедшейся по миру тиражом всего 50
экз. (из них 3 оказались в СССР): новые обитатели квартиры
Стеклова в гостинице «Метрополь» в 1941 г. жарили яичницу,
предавая огню толстые листы этого редчайшего издания.
Публикация под редакцией Стеклова была сделана на
высоком научном уровне и вобрала в себя все известное к тому
времени наследие Бакунина периода 1840-х гг. (за
исключением нескольких документов, напечатанных в 1936 г.
Николаевским в Лейдене). III и IV тома этого издания охватывают
материалы 1840—1861 годов.
Значительно больше ошибок содержат «Материалы для
биографии Михаила Александровича Бакунина по делам
III Отделения и б. морского министерства», увидевшие свет в
1923—1933 годы»88. Изданный уже по смерти публикатора
второй том «Материалов...» не выходит за рамки появившихся
31

к тому времени работ Й.Пфицнера и В.Чейхана, которые
параллельно Полонскому произвели в конце 1920-х гг.
разыскания в архивах Чехословакии, Германии и Австрии89.
Николаевский подробно исследовал сотрудничество Бакунина в
«Дрезденер цайтунг» и установил, что он был автором серии
статей «Русские дела» и ряда других материалов,
напечатанных в этой газете. Будучи полномочным представителем
руководимого Д.Б.Рязановым Института Маркса — Энгельса —
Ленина, Николаевский подробно изучил многие европейские
хранилища, содержащие бакунинские документы.
Одновременно он уделил немалое внимание мемуарным
свидетельствам и малоизвестным работам конца XIX — начала XX в.,
касающимся деятельности Бакунина в 1840-е годы. К
сожалению, его поиски в основном базировались на немецком
материале; попытки обращения его к польским сюжетам
логического развития не получили90.
В богато документированных работах В.Чейхана, В.Т.Вис-
лоцкого, В.Жачека, З.Тобольки помещено немалое число
материалов, касающихся деятельности Бакунина на Славянском
Съезде в Праге в июне 1848 года. Характерно, что протоколы
польско-русинской секции съезда, помещенные в книге Вис-
лоцкого, вышедшей во Львове в 1928 г., практически не
использовались в качестве источника предыдущими
исследователями темы91. В работах Й.Пфицнера опубликовано
значительное число документов, в том числе хранившийся в Рап-
персвиле рапорт В.Хельтмана Централизации ПДО от 30
июня 1850 г., содержащий интересные подробности об участии
Бакунина и польских деятелей в Дрезденском восстании в мае
1849 года92.
С тех пор публикация источников, касающихся
деятельности Бакунина в 1840-х гг., практически приостановилась. В
1936—1986 гг. в СССР не выходило отдельных изданий
произведений Бакунина. На Западе дело, начатое Гильомом и
Неттлау, было продолжено Лейденским институтом
социальных исследований. Австрийский историк передал все свои
материалы в Голландию, где с 1961 г. под руководством
А.Ленинга выходил «Архив Бакунина». Ленинг и его коллеги
не планировали выпуск полного собрания сочинений
Бакунина; это издание содержит материал, целиком посвященный его
32

деятельности в 1860—1870-е гг., который лишь косвенно
проецируется на его предшествующую деятельность93. В
последние годы существования СССР появилось два сборника
бакунинских сочинений, которые призваны были хоть как-то
заполнить пятидесятилетний пробел в издании его трудов. В
подготовленных к печати В.Ф.Пустарнаковым книгах упор
был сделан на философские сочинения Бакунина последних
лет жизни94.
Из стран Восточной Европы его произведения были
изданы в 1960—1980-х гг. в Венгрии, Югославии и Польше (под
редакцией Х.Темкиновой). Все эти издания не содержат
никаких новых документов. В мире осталось не так много
историков, ведущих активный поиск бакунинских документов.
Приятное исключение составил венгерский исследователь М.Кун,
работы которого во многом основаны на привлечении
неизвестного архивного материала. В 1978 г. им и И.Фодором
было напечатано в Париже неизвестное письмо Бакунина к
Жорж Санд, относящееся к 1848 году95.
Бакунинские произведения 1840-х гг. в большинстве
своем невелики по объему и имеют форму газетных статей,
брошюр, речей и воззваний. Особое место в его творческом
наследии занимает написанная в июле—августе 1851 г. в
Петропавловской крепости «Исповедь» Николаю 1. Она
представляет собой источник, довольно подробно освещающий основные
стороны жизни Бакунина времени его первой эмиграции и
особенно событий периода европейских революций 1848—
1849 годов. «Исповедь» сразу же стала известна в придворных
кругах, где весьма метко была схвачена подлинная сущность
«покаяния»: Бакунин, судя по письму Н.А.Елагина его брату
Александру, «из самых трудных обстоятельств выпутывается
где насмешками над немцами, где чистосердечным
раскаянием, где восторженными похвалами»96. Председатель
Государственного совета А.И.Чернышев писал А.Ф.Орлову: «Чтение
ее («Исповеди». — Ю.Б.) произвело на меня чрезвычайно
тягостное впечатление. Я нашел полное сходство между
"Исповедью" и показаниями Пестеля печальной памяти,
написанными в 1825 году — то же самодовольное перечисление
всех воззрений, враждебных всякому общественному порядку,
то же тщеславное описание самых преступных и вместе с тем
2 Ю.А. Борисёнок
33

самых нелепых планов и проектов, но ни тени серьезного
возврата к принципам верноподданного — скажу более,
христианина и русского человека»97.
«Исповедь» представляет из себя документ, вполне
укладывающийся в стиль поведения радикала из дворян; это
обращение Бакунина к «первому дворянину империи», который
полностью распоряжался судьбой пойманного с помощью
Саксонии и Австрии «политического преступника». М.И.Мяхайлов
резонно ставил в один ряд с «Исповедью» наряду с упомянутыми
показаниями Пестеля обращения ПЯ.Чаадаева к А.Ф.Орлову и
А.И.Герцена к Л.В.Дубельту98.
Содержание «Исповеди» было известно близким
Бакунину людям (Герцену, М.П.Сажину), а сам факт ее написания
после издания Драгомановым «Переписки...» ни для кого
секретом не являлся. Характерно, что некто Н.Геккер в газете
«Одесские новости» от 18 мая 1914 г. утверждал, «что по
настоянию Николая I Бакунин написал ему письмо вроде
докладной записки, в чем впоследствии очень каялся»99.
Извлеченный из архива в 1917 г. Л.К.Ильинским и напечатанный в
1921 г. под редакцией Полонского, документ на время стал
объектом горячих дискуссий, содержание которых главным
образом касалось моральной стороны дела100. Самое
удивительное, что ни во времена взлета бакуниноведения в 1920-х
— первой половине 1930-х гг., ни позднее практически никто
из исследователей (в том числе и западных) не обращался к
фактической стороне «признаний» Бакунина, сопоставив их
со всем комплексом накопленных источников. Более того,
доминировала тенденция некритического использования
«Исповеди» в качестве основного и даже единственного источника
при характеристике тех или иных сторон биографии Бакунина
в 1840-е годы.
В интерпретации «Исповеди» выявилось два основных
направления; оба они трактуют этот сложнейший документ в
разной степени искаженно. Первую линию условно можно
назвать политизированной и догматически-марксистской.
Классический пример тому — последняя публикация «Исповеди»
на русском языке (1975 г.), осуществленная в приложении к
книге известного деятеля Французской компартии Ж.Дюкло.
Его работу отличает нарочитое игнорирование малейших
34

проблесков исторического подхода к изучаемым явлениям.
Вместо этого в соответствующей главе содержится резко
отрицательная оценка «Исповеди», не подкрепленная
материалами источников. «Духовный мазохизм», «он назвал
множество имен» — так аттестует «Исповедь» Дюкло. Примерно на
том же уровне находятся и аргументы его советских
единомышленников; для примера назовем сочинения И.Б.Зильбермана,
С.Н.Канева и А.И.Володина101. Вторая тенденция отличается
самостоятельностью выводов и ориентирована на преодоление
морализаторского уклона в трактовке «Исповеди». Обратимся
к последней работе, которую отличает подобный подход.
В книге Н.МПирумовой «Социальная доктрина М.А.Бакунина»
сделана попытка доказать, что «сложность документа прежде
всего в его двуплановости». «Вымысел и правда» — в этих
словах Бакунина, пожалуй, и есть ключ к пониманию смысла
«Исповеди». Правда здесь явно превалирует. Правдив в целом
рассказ о «действиях» самого «кающегося грешника».
«Обличительные» места в бакунинском «покаянии», по мнению
исследователя, «скорее напоминают публицистическую статью,
предназначенную для бесцензурной печати... Вымысел
представлен в основном двумя линиями: антинемецкой (или
вообще антиеврейской) и панславистской. За подобные места
действительно можно упрекнуть Бакунина, хотя тут же следует
отдать должное его проницательности. Критика
развращенности и безверия на Западе импонировала Николаю»102.
Нам представляется, что такой подход немногое
добавляет к преодолению устоявшихся стереотипов восприятия
«Исповеди». Действительно, едва ли можно спорить, насколько
искренни места о «благородных увриерах» и революции во
Франции, о положении в России, о ее внутренней и внешней
политике. Более того, заслуживают всяческого одобрения
усилия автора по борьбе с морализаторами: «Приняв условно
форму покаяния, Бакунин спас свою честь революционера
другим бесспорным способом: он никого не
скомпрометировал»103. В то же время и в этой новейшей работе не
прилагаются усилия отойти от декларативности заявленных двух
линий — правды и вымысла — в сторону фактического
исследования проблемы.
Нам представляется, что Бакунин конкретно представлял
себе задачи своей «Исповеди» в условиях, когда III Отделе-
2*
35

нию были известны многочисленные достоверные
подробности его европейских похождений, а также материалы
саксонского и австрийского следствий. На этом основании Бакунин
искусно сконструировал систему фактов и доказательств,
которые поданы в приемлемом для императора духе, что
проявляется в подчеркнуто антинемецком содержании «Исповеди».
При этом Бакунин находит способ для меткого обличения
существующего строя, бросая резкие обвинения режиму
Николая I в документе, прямо адресованном самодержцу. Все это
искусно вправлено в покаянную форму с неизбежными для
нее заведомой ложью, трудноуловимой полуправдой и
многочисленными умолчаниями.
Указанные особенности решающим образом отразились
на тех страницах «Исповеди», где «кающийся грешник»
повествует о своих связях с поляками и их общественным
движением. Эти данные требуют тщательной проверки и являются
далеко не полными: в соответствии с избранной линией
повествования Бакунин раскрывает царю лишь хорошо известные
тому имена и факты, в результате чего Николай, А.Ф.Орлов,
И.Ф.Паскевич и их подчиненные не узнали ничего нового о
связях «отставного прапорщика» с польскими деятелями.
«Ведь на духу никто не открывает грехи других, только свои...
нигде не был я предателем... и в Ваших собственных глазах,
государь, я хочу быть лучше преступником, заслуживающим
жесточайшей казни, чем подлецом»104. Обращение к польским
сюжетам «Исповеди» позволяет утверждать, что бакунинское
«покаяние» оказывается причудливо переплетенной смесью
«правды и вымысла» (см. гл. II и III); ввиду этого некорректно
подходить к этому документу «вообще», руководствуясь
заезженными исходными посылками из арсенала науки 1920-х —
1930-х годов.
«Исповедь» принадлежит к достаточно обширной группе
источников судебно-следственного характера; достоверность
многих ее положений может быть выявлена в сравнении с
другими документами такого же происхождения —
материалами следствий, проводившихся саксонской и австрийской
следственными комиссиями в 1849—1850 годах. Их
публикация осуществлена Полонским, Пфицнером, Чейханом;
некоторые коррективы внесены в итоге поисков историков быв-
36

шей ГДР и М.И.Михайлова105. В целом эти материалы служат
существенным дополнением к «Исповеди», хотя расхождений
в данных немного (Бакунин рассчитывал на то, что III
Отделению хорошо известны его предыдущие показания). Судя по
всему, Николай I вполне удовлетворился материалами
следствий и «Исповеди», в результате чего новых допросов
Бакунина не последовало (угасла и польская линия проводимого
разбирательства).
Чрезвычайно близко к этим документам стоит
«Защитительная записка» Бакунина его адвокату Ф.Отто 1-му, так им и
не использованная в материалах саксонского и австрийского
следствий.
Все эти документы содержат ценные данные, касающиеся
деятельности Бакунина в польской среде, причем именно тех
ее сторон, которые всплыли в ходе следствий. Тактика
Бакунина при этом предполагала строжайшее соблюдение двух
условий: 1) никоим образом не компрометировать людей,
знакомых ему по совместной революционной деятельности;
2) обращать всякое следствие в средство пропаганды
революционных взглядов106. Достоверность и полнота сообщаемых
им фактов в судебных документах достаточно относительны.
Для раскрытия сущности радикальной программы
Бакунина 1840-х гг. определяющее значение имеет его
публицистика. Его статья «Реакция в Германии» (напечатана в октябре
1842 г. в «Немецких ежегодниках» Арнольда Руге),
выступления во французских газетах «Реформа» (январь 1845 и март
1848 гг.) и «Конституционнель» (март 1846 г.), в «Дрезденер
цайтунг» (конец 1848 — начало 1849 гг.) обозначили
существенные этапы его мировоззрения. Мастерство Бакунина-
оратора проявилось в его известных речах на польских
митингах 29 ноября 1847 г. и 14 февраля 1848 г. (содержание
последней известно только по «Исповеди», хотя ее полный текст
планировалось напечатать в «Дойче Брюсселе цайтунг»)107. В
них Бакунин впервые выразил во всей полноте сущность
своей революционно-демократической программы,
неотъемлемой частью которой являлась идея практического
сотрудничества радикалов России и Польши.
Для изучения отношений, соединявших Бакунина и
польских деятелей, важно его эпистолярное наследие. Письма
37

представляют собой источник с повышенной степенью
достоверности (по сравнению с документами судебно-следственного
характера), что позволяет существенно дополнить общую
картину деятельности Бакунина в 1840-е годы. С другой стороны,
свойственная ему склонность к «дипломатничанью» требует
достаточно осторожного подхода к оценке адекватности
отраженных в них событий, что особенно касается посланий,
адресованных лицам, не допущенным в ближайший круг его
единомышленников и друзей. Среди его адресатов — А. Руге, А. и
М.Рейхели, Г. и Э.Гервеги, Л.Фохт, Жорж Санд, П.В.Анненков.
Во второй половине 1840-х гг. Бакунин придает гораздо
меньшее значение переписке с прямухинским семейством,
которая малоинформативна в части повествований о
подробностях его европейских похождений.
Особенное значение имеют письма Бакунина его польским
корреспондентам — Л.Ходзько и особенно М.Лемпицкому и
В.Дзвонковскому. Последние два письма практически
совершенно проигнорированы в существующей историографии;
между тем именно они являются основой для того, чтобы
значительно расширить традиционные представления о характере
польских контактов Бакунина. Некоторая часть переписки
Бакунина была в составе Рапперсвильских и Батиньольских
собраний и погибла в ходе Второй мировой войны. Особую
ценность представляли письма Бакунина В.Хельтману,
упомянутые Х.Лучакувной в ее работе 1935 года108. Сохранились в
бумагах Бакунина и некоторые письма сотрудничавших с ним
поляков (Л.Лукашевича, Т.Магдзинского, Ю.Анджейковича,
масона и депутата прусского ландтага И.Скужевского); по
всей вероятности, сохранность этих писем Бакунина
свидетельствует об их относительной малоценности, а часто и об
отходе переписывавшихся с ним деятелей от конспиративной
работы. Но и они в значительной степени позволяют
определить тот отклик, который находили масштабные планы
Бакунина в польской среде.
Таким образом, переписка Бакунина составляет комплекс
источников, обладающих относительно высокой
достоверностью и существенно дополняющих информацию других
материалов.
Мемуары людей, так или иначе соприкасавшихся с
Бакуниным, также составляют важную категорию источников. Но
38

в применении к польским его контактам мемуаристика в
большинстве случаев не обеспечивает приемлемой
достоверности сведений. Это относится подчас даже к свидетельствам
людей, тесно с ним общавшихся, и тем более применимо к
воспоминаниям лиц, поверхностно с ним знакомых (яркий
пример тому — воспоминания композитора Рихарда Вагнера,
соратника Бакунина по восстанию в Дрездене). Мемуары
Герцена, который на протяжении большей части жизни был
дружен с Бакуниным, также не могут быть источником вполне
достоверных сведений о нем. Это замечание в значительной
степени справедливо именно для 1840-х гг., когда
практическая революционная деятельность Бакунина была лишь
поверхностно известна «подпевавшему Марсельезу» Герцену,
что и отразилось на соответствующих главах «Былого и дум»,
посвященных Бакунину109. Труды Герцена, как и
мемуаристика в целом, заслуживают самого тщательного к себе
отношения, хотя и не могут быть основой сколько-нибудь
определенных выводов, не подкрепленных материалами других
источников.
Это равным образом относится и к мемуарам польских
деятелей. Мемуарные свидетельства поляков о Бакунине не
так многочисленны. Это связано с различными
обстоятельствами и особенно с политической позицией автора в момент
написания своих воспоминаний, которая почти всегда
существенно отличается от взглядов этого же человека в 1840-е
годы. К примеру, приводимые Пфицнером автобиографические
заметки Хельтмана (1868 г.) содержат существенные
искажения истинной картины Дрезденского восстания и участия в
нем представителей ПДО. Есть и примеры иного рода.
Известный памятник польской мемуаристики — воспоминания
варшавского архиепископа З.Щ.Фелиньского (1822—1895 гг.) —
позволяют в сочетании с материалами других категорий
источников прояснить существенные подробности практической
деятельности Бакунина по созданию тайных структур для
подготовки будущего всеобщего восстания на польских землях.
Весьма любопытно, что ни один из польских исследователей не
использовал в своих работах, затрагивающих данную проблему,
эти мемуары, выдержавшие не одно издание еще до 1918 года110.
Важнейшим источником являются материалы, связанные
с историей польского общественного движения 30—40-х гг.
39

XIX в.; при этом основное внимание уделено данным,
касающимся всего спектра левых и центристских течений в
польском движении. Это материалы, относящиеся к деятельности
ПДО, которое представляло собой одну из ведущих
группировок польской эмиграции. Для характеристики программных
установок той части эмиграции, которая поддерживала
контакт с Бакуниным и разделяла часто близкие ему
политические взгляды, привлечена прежде всего публицистика ПДО.
Основные издания источников, связанных с
Демократическим обществом, были предприняты в начале 1950-х —
середине 1960-х гг. в рамках систематизации идейного наследия
польского освободительного движения с марксистских
позиций. Сюда относятся V том «Весны народов» (издание
приурочено к 100-летию революций 1848—1849 гг. и содержит
комплекс наиболее характерных источников по истории
польского освободительного движения 30—40-х гг. XIX в.);
сборник документов «ПДО. Документы и сочинения», где
представлены характерные образцы идеологической деятельности
организации; издание «Прогрессивной эмигрантской
публицистики», незначительно дополнившее вышеназванные
публикации. К этим изданиям примыкает и вышедший в 50-е гг.
трехтомник «Избранных произведений прогрессивных
польских мыслителей», вместивший в себя наиболее характерные
документы из идейного наследия польских авторов,
удостоенных, с точки зрения публикаторов, чести называться
«прогрессивными». Названные публикации содержат только
важнейшие документы, относящиеся к деятельности ПДО и
некоторых других эмигрантских организаций, и позволяют
составить представление об их программе и тактикет.
Стоит выделить издание сочинений виднейшего деятеля
ПДО и близкого соратника Бакунина по Дрезденскому
восстанию Хельтмана (1796—1874 гг.), чьи произведения с
достаточной полнотой представлены в составленном самим
автором в 60-х гг. XIX в. сборнике «Польская демократия в
эмиграции» (переиздан в 1965 г. совместно с трудами другого
известного идеолога Демократического общества Я.Н.Яновского)112. Для
характеристики идейной картины польского
освободительного движения широко привлечены публицистические
сочинения И.Лелевеля, С.Ворцеля и других деятелей Объединения
40

польской эмиграции (1837—1846 гг.), наследие отколовшейся
от ПДО в 1835 г. радикальной группировки «Люд польски»,
произведения виднейших польских мыслителей того времени
К.Либельта, Э.Дембовского, Х.Каменьского, Р.Бервиньского и
других113, что позволяет точнее соотнести идейные
построения Бакунина с различными концепциями, имевшими
хождение в польской общественной мысли того времени.
Значительной информативностью обладают материалы
польской прессы. Прежде всего это публикации центрального
органа ПДО «Демократа польски», издававшегося в 1837—
1849 гг. в Париже, а после поражения революции — в Лондоне.
В период расцвета ПДО «Демократа» выходил еженедельно,
отражая на своих страницах официальную точку зрения
Централизации. Статьи, рецензии, комментарии представляли
интересы Демократического общества в ожесточенной полемике с
Объединением польской эмиграции (ОПЭ), «Отелем Лямбер» и
другими эмигрантскими группировками. Наряду с
центральным органом ПДО опреляющее значение для характеристики
идейных процессов внутри польского движения имеют
публикации краковского «Пшегленда» (редактор Л.Зенкович) и
«Дзенника Станиславовского», где определяющую роль играли
В.Хельтман и Я.К.Подолецкий. Обе газеты появились в
сентябре 1848 г. и выходили недолго: наступившая вскоре волна
реакции поглотила малейшие попытки «вольного выражения
мыслей», особенно исходившие от старых эмигрантов.
К исследованию привлечены и материалы ряда органов
печати, выходивших в различных частях разделенной
Польши. Публикации изданий самого различного толка
(радикальные «Тыгодник литерацки» и «Дзенник домовы» из Познани и
их оппонент «Пшегленд познански», возникшие на гребне
революционной волны 1848—1849 гг. львовские «Рада народо-
ва», «Постемп», «Газета народова», официоз «Тыгодник пе-
терсбурски») позволяют проследить различные точки зрения
на многие важнейшие проблемы: идею панславизма,
отношение к России и возможность возникновения в ней серьезного
сопротивления режиму, перспективы и цели европейского
революционного процесса.
Деятельность Бакунина в большинстве изданий отражена
лишь в виде перепечатанных из европейской (главным обра-
41

зом немецкой) печати сообщений, касающихся не более
двух—трех сюжетов его биографии (появление на
Славянском съезде в Праге, обстоятельства его ареста в Саксонии в
мае 1849 г., а также выдачи Российской империи в мае
1851 г.). Это не означает, что отношение поляков к Бакунину
было адекватно той степени внешнего равнодушия,
демонстрируемого прессой. До сих пор не удалось обнаружить ни
одного свидетельства польской печати 1840-х гг., содержащего
прямое обвинение его в деятельности в пользу официального
Петербурга. Высокий авторитет Бакунина в среде польских
революционеров поддерживался и в выступлениях польской
печати 1850—1860-х гг. («Демократа польски», «Пшеглёнд
жечи польских» (Париж, 1862 г.).
Достоверность сообщений любых органов печати,
конечно, требует проверки; в польской прессе 1840-х гг. (как в
эмиграции, так и на территории края) значительное место
занимали заимствования из европейской печати, что лишний раз
подчеркивает необходимость критического отношения к
сообщаемым из третьих рук фактам (это, впрочем, не относится
к столь частым на страницах польских газет того времени
программным статьям, отражающим воззрения тех или иных
группировок).
В целом материалы периодической печати, как и другие
опубликованные источники, использованы преимущественно
при характеристике мировоззрения польских общественных
деятелей и Бакунина. Практическая деятельность русского
конспиратора оснащена источниками польского
происхождения значительно хуже. Публицистика польских общественных
группировок в целом верно отражает идеологические основы
и позицию руководства организации (пример тому —
«Демократа польски» и Централизация ПДО). Но буквальный
подход к такого рода источнику (что часто встречалось в
польской и советской историографии) неприемлем, необходимо
исследование конкретных реалий, породивших тот или иной
документ. Очевидна также характерная для левого крыла
польской эмиграции стойкая привязанность к фразе (ее не
избежал и Бакунин), с помощью которой покрывались
очевидные противоречия программных установок.
Из публицистики ПДО следует выделить документы
программного характера (Манифест ПДО 1836 г., Акт основания
42

17 марта 1832 г., Устав и т.д.; дискуссионные документы
(обсуждение проектов Манифеста 1836 г., «Разборы политико-
социальных вопросов», обращения Централизации к секциям
ПДО и другим группировкам); статьи, исследования, обзоры,
посвященные, как правило, одной теме. Таким образом,
публицистика ПДО достаточно целостно представляет все
основные проблемы идейного развития организации; это имеет
первостепенную важность при сопоставлении программных
документов ПДО, значительную роль в появлении которых
сыграл Хельтман, с идейным наследием Бакунина.
Из публикаций последних лет наибольшее значение
приобретает подготовленное усилиями советских и польских
историков многотомное издание документов и материалов об
освободительном движении в Царстве Польском в 1832—1835 гг.
(выпуск семитомника первоначально планировался на 1978—
1985 годы). Издание это не закончено; появившиеся тома, за
исключением публикации 1994 г. об «Организации 1848 г.» (в
частности, посвященные организациям, руководимым
Г.Эренбергом и П.Сцегенным), лишь косвенно затрагивают
некоторые аспекты исследуемой темы114.
Для характеристики практической революционной
деятельности Бакунина в польской среде в работе использованы
материалы различных отечественных архивов — ГА РФ,
РГВИА, РГАДА, РГАЛИ, АВПРИ, РО ИРЛИ (Пушкинский дом),
а также архивохранилища Львова и Вильнюса.
Материалы III Отделения, хранящиеся в ГА РФ (ф. 109,
1 эксп., секретный архив), касающиеся Бакунина, были
впервые частично введены в научный оборот Полонским,
опубликовавшим их в 1923 г. в 1 томе своих «Материалов...» с
характерным замечанием: «Исследователь, который не
удовлетворится настоящим собранием и попытается самостоятельно
перелистать использованные нами архивные дела, вряд ли
найдет в них что-либо такое, что оправдает его труд и прибавит
хотя бы одно существенное обстоятельство к фактам и
событиям, не охваченным настоящей книгой»115. Это утверждение
не соответствует действительности, что показывает как
обращение к делу об «отставном прапорщике», так и к
значительному количеству других документов, заведенных в III
Отделении на Бакунина и сотрудничавших с ним польских деяте-
43

лей и по разным причинам не попавшим в «основной фонд»
его «преступлений».
Значительную ценность представляют хранившиеся там
же агентурные данные по наблюдению за различными
польскими эмигрантскими и местными группировками (при
очевидной приблизительности многих фактов и версий, подчас
добытых самым сомнительным способом). Эти документы
определенным образом проходили и через другие ведомства
царской России и прежде всего внешнеполитическое (см.
материалы о «карбонаризме» Бакунина — АВПРИ. Ф.
Канцелярия МИД). Материалы ЦГИА Литвы (документы канцелярии
Виленского, Ковенского и Гродненского генерал-губернатора
(ф. 378) и Виленского городского полицейского управления
(фб. 420)) позволяют проследить осуществление на местах
мероприятий по принятию мер к эмиссарам, будто бы
посланным Бакуниным, и рельефно подчеркивают ту тревогу,
которая царила в среде представителей местной власти при
упоминании имени Бакунина.
Достоверность полицейских материалов, основанных на
сомнительных донесениях царской дипломатии, крайне низка,
но это не означает, что они должны быть полностью
отброшены. Невнимательное отношение к имеющимся материалам
недопустимо при достаточно неблагоприятной ситуации с
источниками, касающимися деятельности Бакунина в 1840-е годы.
Это ярко доказал пример Вяч.Полонского, располагавшего
значительным материалом об этом периоде, но не сумевшего
им должным образом распорядиться (РГАЛИ, ф. 1328
/В.П.Полонский/).
Материалы, хранящиеся в Прямухинском архиве (РО
ИРЛИ, ф. 16) и в личном фонде Бакунина в ГА РФ (ф. 825;
фонд содержит часть материалов Пражского архива,
имеющих отношение к Бакунину, другая его часть хранится в
РГАСПИ (ф. 206)) и оставшиеся неопубликованными, не
добавляют практически ничего существенного к уже известным
источникам. К счастью, обнаруженные в начале 1970-х гг.
В.А.Дьяковым материалы Варшавской следственной
комиссии, рассматривавшей многочисленные дела «политических
преступников» на территории Королевства Польского
(РГВИА, ф. 1873; 16233), позволяют по-новому взглянуть на
44

характер связей Бакунина с польскими конспираторами в
1848—1849 гг., прояснить не только идейное влияние
произведений Бакунина, но и механизм его взаимодействия, в
частности, с «Организацией 1848 г.» под руководством
Х.Краевского и ее эмиссаром во Вроцлаве В.Клопфляйшем.
Детальное исследование комплекса архивных материалов по
этому вопросу в сочетании с другими источниками ведет к
более глубокому пониманию проблемы, в определенной
степени дополняя выводы В.А.Дьякова, лишь в общих чертжах
обозначившего линию связи Бакунина с варшавскими
заговорщиками.
Материалы ЦГИА Украины во Львове (ф. 146 — Галиций-
ское наместничество), содержащие многочисленные документы,
отразившие борьбу габсбургских властей с польским и
европейским общественным движением, крайне мало привлекались даже
польскими историками общественного движения 1830—1840-х
гг., не говоря уже об историках, так или иначе затрагивавших
польские контакты Бакунина. Обращение к этим документам
позволило сделать ряд важных наблюдений и выводов,
существенно дополнивших традиционные представления о многих
сторонах деятельности как сотрудничавших с Бакуниным польских
политических деятелей, так отчасти и его самого.
Важность использования архивных источников при
характеристике практической деятельности Бакунина в рядах поляков
подчеркивается и тем, что такие источники, как переписка и
мемуаристика, сообщают крайне скудные сведения по
интересующей нас проблеме. Счастливое исключение составляет лишь
изданная в начале 1950-х гг. ХВенцковской переписка Лелевеля
эмигрантского периода, позволяющая достаточно подробно
проследить основные моменты сближения русского революционера с
польским историком в ходе пребывания Бакунина в Брюсселе в
1844 и 1848 годах. Немалое значение для разработки отдельных
аспектов темы имеет эпистолярное наследие КЛибельта,
А.Мицкевича, Ю.Словацкого, З.Красиньского, Л.Люблинера и др.,
а также интереснейший материал воспоминаний Н.Жмиховской,
З.Щ.Фелиньского, Б.Морачевской, Л.Меро-славского, В.Дараша,
Я.Н.Яновского, И.Мотты, Х.Богданьского и других, позволяющие
создать впечатление о многих сторонах деятельности польского
общественного движения в эмиграции и «в крае»116.
45

Таким образом, в нашем распоряжении имеются
источники разной полноты и достоверности, позволяющие в целом
воссоздать достаточно объективную картину деятельности
Бакунина в польской среде в 40-х гг. XIX века. В значительно
большей степени это относится к проблемам идейного
влияния польской и русской общественной мысли. Практические
контакты Бакунина и польских левых нашли в источниках
значительно меньшее отражение.
***
Автор выражает признательность за внимание к его
работе коллективу кафедры истории южных и западных славян
исторического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова, и прежде
всего Г.Ф.Матвееву, Х.Х.Хайретдинову и Л.В.Гориной.
Особая благодарность Ивану Васильевичу Созину, без мудрых
советов и заинтересованной помощи которого эта книга не
могла бы появиться на свет.
1 Волков В.К. Российская историческая славистика на пороге XXI
века: смена исследовательской парадигмы // Славяноведение. 1996.
№ 6. С. 3—6.
2 Голос. 1868. 12. V.
3 В.Ш. Михаил Александрович Бакунин (биографический очерк) //
Русская старина. 1896. Декабрь. С. 599—616.
4 Там же. С. 605—606.
5 Аксельрод П.Б. К 100-летию со дня рождения Михаила Бакунина //
Наша заря. 1914. № 5. С. 79—83; Богучарский В.Я. Михаил
Александрович Бакунин (к 100-летию со дня рождения) // Вольный
университет. 1914. № 8. Апрель. С. 21—30; Брагинский МА. М.А.Бакунин.
К 100-летию со дня рождения // Северные записки. 1914. № 5;
Таганский М. Бакунин // Современник. 1914. № 10.
6 Андерсон В.М. Бакунин. СПб., 1906. С. 39.
7 Кульчицкий Л. МА. Бакунин. Его идеи и деятельность. СПб. Б.г.
С. 18—22.
8 См.: Кислицына И.Л. Отечественная историография бакунизма в
России (70-е гг. XIX в.) (Деп. в ИНИОН АН СССР № 40792). М.,
1989. С. 15.
9 Драгоманов М.П. Герцен, Бакунин, Чернышевский и польский
вопрос. Казань, 1906.
10 Народ. Льв1в i Коломия. 1892. IV. С. 63—64.
46

11 Франко I. Основи ново!' славянсько!' полггики Бакунша // ЗНТШ.
С. CIX. Льв1в, 1912. С. 155—156.
12 Корнилов А.А. Молодые годы Михаила Бакунина. М., 1915.
С. 304—308.
13 См.: Стеклов Ю.М. Михаил Александрович Бакунин, его жизнь и
деятельность. Т. 1. М.; Л., 1926. С. 248—269; Он же. Бакунин и
революция 1848 г. // Каторга и ссылка. 1933. № 6—8.
14 Горев Б.И. М.А.Бакунин, его жизнь, деятельность, учение. Ивано-
во-Вознесенск, 1922; Дынник М. От примирения с
действительностью к апологии разрушения // Летописи марксизма. 1927. IV; Зай-
дель Г. Опровержение мифа // Под знаменем марксизма. 1925. № 4;
Бродский Н. Бакунин и Рудин // Каторга и ссылка. 1926. № 5;
Петрищев А. М.А.Бакунин. Пг.; М. 1923; Пушкин Б.С. М.А.Бакунин по
отчетам III Отделения // Красный архив. 1923. №> 3. С. 173—198; Мо-
роховец Е.А. Юбилейная литература о Бакунине // Историк-
марксист. 1927. № 4; Гиммельфарб Б. Бакунин // Известия ВЦИК.
1922. 17.V.
15 Корнилов А.А. Годы странствий Михаила Бакунина. Л.; М., 1925.
С. 308.
16 Правда. 1926. 1.VII.
17 См.: Михаилу Бакунину. 1876—1926. М., 1926; Боровой А.А.,
Отверженный И.О. Миф о Бакунине. М., 1925; Карелин А. Жизнь и
деятельность Михаила Бакунина. М., 1919.
18 Николаевский Б. За вашу и нашу вольность! // Новый журнал.
1944. VII. С. 253.
19 Там же. С. 285.
20 Евреинов Б.А. М.А.Бакунин и австрийские власти в 1849—1851 гг. //
Науч. труды Рус. Нар. Университета в Праге. 1931. Т. IV. С. 118—
128; Он же. Последний этап славянской деятельности Бакунина //
Записки Рус. Свободного Университета в Праге. Т. V. 1933. С. 98—109;
Он же. Бакунин и Славянский съезд в Праге 1848 г. // Записки Рус.
Науч. института в Белграде. 1936. № 13. С. 131—160.
21 Ярославский Е.М. Разгром народничества. М., 1937. С. 80.
22 Цит по: Седов М.Г. Советская литература о теоретиках
народничества // История и историки. М., 1965. С. 257.
23 Ярославский Ем. Анархизм в России. М., 1939. С. 15.
24 Березина В.Г. Белинский и Бакунин в 1830-е гг. // УЗ ЛГУ. Сер.
филологич. 1952. Вып. 17. № 158.
25 Фруменков Г.Г. Русская революционная мысль 20—60-х гг. XIX в.
и польский вопрос. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Л., 1953;
История Польши. Т. 1. М., 1956.
47

Пирумова Н.М. Михаил Бакунин. Жизнь и деятельность. М. 1966;
Она же. Бакунин. М., 1970; Она же. Социальная доктрина
М.А.Бакунина. М., 1990.
27 Пирумова Н.М. Социальная доктрина... С. 58.
28 Смирнов А. За строгую научность, достоверность и историческую
правду // Коммунист. 1972. № 18. С. 116—118.
29 Михайлов М.И. Борьба против бакунизма в 1 Интернационале. М.,
1976; Он же. Споры о бакунизме (историография и политика) //
История социалистических учений. М., 1977. С. 87—123; Он же.
Мелкобуржуазное бунтарство в эпоху промышленного капитализма. М.,
1988.
30 Михайлов М.И. Борьба... С. 21.
31 Богучарский В.Я. Активное народничество семидесятых годов. М.,
1912. С. 21; Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной
мысли. Т. 1.Пг., 1914. С. 182.
32 Исаев А.К., Олейников Д.И. Бакунизм нуждается в более
серьезном изучении // Вопросы истории. 1989. № 2. С. 118—125.
33 См.: Канев С.Н. Революция и анархизм. М., 1987. С. 104, 108, 119,
125—128.
34 См.: Зильберман И.Б. Политическая теория анархизма
М.А.Бакунина (критический очерк). Л., 1969. С. 47—54.
35 Волков Г. Неистовый бунтарь // Коммунист. 1989. № 12. С. 83—94;
Володин А.И. Гегель и русская социалистическая мысль XIX в. М.,
1973; Губарь И.И. М.А.Бакунин и диалектика Гегеля // УЗ кафедр
общ. наук вузов Ленинграда. Л., 1973. Вып. XIV. С. 190—199;
Графский В.Г. Бакунин. М., 1985; Джангирян В.Г. Критика
англоамериканской буржуазной историографии М.А.Бакунина и
бакунизма. М., 1978; Он же. Проблемы истории анархизма в России и
зарубежная буржуазная историография // Зарубежная историография
социально-политического развития СССР. М., 1989. С. 33—48; Должи-
ков В.А. Бакунин об Алтае 50-х — 60-х гг. XIX в. // Проблемы
историографии Сибири и Алтая. Барнаул, 1988. С. 85—106; Дулов А.В.
Неизвестные статьи М.А.Бакунина в газете «Амур» // Ссылка и
каторга в Сибири (XVIII — начало XIX в.). Новосибирск, 1975. С.
161—177; Иванов В.П. О философском обосновании анархизма
Бакуниным // Историко-философский сб. М., 1969. С. 80—89; Он же.
М.А.Бакунин как социолог. Автореф. дис.... канд. философ, наук. М.,
1970; Кислицына И.Л. О причинах возникновения бакунизма в
России (Конец 60-х — 70-е гг. XIX в.). М., 1989 (Деп. в ИНИОН АН
СССР №> 40791); Она же. Отечественная историография бакунизма в
России (70-е гг. XIX в.), М., 1989 (Деп. в ИНИОН АН СССР
№ 40792); Китаев В.А. Герцен и Бакунин накануне восстания 1863 г. в
48

Польше // УЗ ГГУ им. Н.И. Лобачевского. Т. 85. Горький, 1967. С. 43—
48; Козлов В.П. Современная французская буржуазная историография о
роли М.А.Бакунина в славянском и русском революционном движении.
Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М. 1978; Колпинский Н.Ю.,
Твардовская В.А. М.А.Бакунин в русском и международном освободительном
движении // Вопросы истории. 1964. J4s> 10; Марухин В.Ф. Проблемы
бакунизма в отечественной марксистской историографии // Проблемы
истории и политики ком. партий. М., 1980. С. 253—308; Малинин В.А.,
Шинкарук И.П. Левое гегельянство. Киев, 1983; Мндоянц С.А.
Философия анархизма в России второй половины XIX — начала XX веков.
Автореф. дис. ... канд. филос. наук. М., 1987; Памяти М.А.Бакунина. М.,
1990; Полянский Ф.Я. Социализм и современный анархизм. М., 1973; Он
же. Критика экономических теорий анархизма. М., 1976; Ракутов А.И.
Критика нравственных взглядов русских анархистов (М.А.Бакунин,
П.Кропоткин). Автореф. дис. ... канд. филос. наук. М., 1975; Секирин-
ский С.С. Общественно-политические взгляды М.А.Бакунина в
освещении современной французской буржуазной историографии. М., 1983 (Деп.
в ИНИОН АН СССР); Ударцев С.Ф. Проблемы государства и революции
в политических взглядах М.А.Бакунина. Автореф. дис. ... канд. юр. наук.
Алма-Ата, 1977; Федоров М.Г. М.А.Бакунин и Н.Г.Чернышевский в
теоретическом отношении к историческому материализму и революции //
Теоретическое наследие русских революционных демократов и
современная идеологическая борьба Новосибирск, 1982. С. 3—34; Фельдман
Ф.Н. Критика К.Марксом и Ф.Энгельсом уравнительного социализма
Бакунина и современность. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1978;
Черненко СИ. Общее и специфическое в концепции самоуправления К.Маркса
и МАБакунина Днепропетровск, 1991 (Деп. в ИНИОН АН СССР).
36 См.: Пустарнаков В.Ф. Предисловие // Бакунин М.А. Избр. филос.
соч. и письма М., 1987; Моисеев П.И. Философия в эволюции
воззрений М.А.Бакунина. Иркутск, 1973 (Деп. в ИНИОН АН СССР
№ 126); Он же. Об одном полузабытом произведении М.А.Бакунина
// Вестник МГУ. Сер. филос. 1974. №> 2. С. 60—70; Он же. Критика
философии М.Бакунина и бакунизма. Иркутск, 1981; Он же.
Историко-философское источниковедение М.А.Бакунина и бакунизма.
Иркутск, 1987 (Деп. в ИНИОН АН СССР № 7731).
37 Моисеев П.И. Историко-философское источниковедение... С. 85.
38 Там же. С. 81.
39 Очерки революционных связей городов России и Польши. М.,
1976. С. 115.
40 Фалькович СМ. Национальный вопрос в русской и польской
революционно-демократической мысли (сравнительный анализ) //
Революционно-демократическое движение в странах Восточной Европы
49

второй половины XIX века и его роль в развитии интернациональных
связей (тезисы докладов и сообщений республиканского научного
симпозиума, г. Львов. ЗО.Х — 2. XI.1985). Львов. 1985. С. 90—96.
41 См.: Дьяков В.А О социальном облике и классовой сущности
польского общественного движения 30—40-х гг. XIX в. //
Центральная и Юго-Восточная Европа в новое время. М., 1974. С. 62—72; Он
же. Польские конспираторы 1830—1840-х гг. в их связях с Францией
// Славяне и запад. М., 1975; Он же. Освободительное движение в
России. 1825—1861. М., 1979; Он же. О сущности революционного
демократизма и основных этапах его истории // Революционно-
демократическое движение... С. 307; Он же. М.А.Бакунин и
Ф.Энгельс о путях исторического развития Европы в XIX веке //
Памяти М.А.Бакунина... С. 57—64; Он же. Об альтернативных путях
развития освободительных движений народов Европы в XIX веке //
Acta Universitatis Lodziensis. Folia Historica. 49. 1993. S. 199—211;
Djakow W.A. Warszawska organizacja konspiracyjna 1848 roku //
Kwartalnik historyczny (KH). 1976. №2; Idem. Polski ruch w latach
30—40-tych XIX st. // KH. 1977. № 4.
42 Ульянов Н.И. Замолчанный Маркс // Москва. 1990. № 10.
43 Limanowski В. Historya demokracji polskiej w epoce porozbiorowej.
Zurych, 1901; Idem. Stanislaw Worcell. Kr., 1910; Idem. Szermierze
wolnoSci. Kr., 1911.
44 Wislocki W.T. Kongres slowianski w roku 1848 i sprawa polska //
Rocznik Z.N. im. Ossolinskich. T. I—II. Lwow, 1928; S. 596.
45 Kucharzewski J. Od bialego caratu do czerwonego. T. II—III. Kr.,
1925, 1928; переиздание —W-wa, 1998.
46 Weintraub W. Mickiewicz and Bakunin // The Slavonic and East
European Rewiew. Vol. XXVIII. Nov. 1949.
47 LeSniewski A. Bakunin a sprawy polskie w okresie Wiosny Ludow i
powstania styczniowego 1863 roku. L6dz, 1962.
48 Ibid. S. 31.
49 Sliwowska W. W kr?gu poprzednik6w Hercena. Wr., 1971.
50 Wierzchowski M. Stosunki polsko-rosyjskie w ocenie publicystyki
rosyjskiej w latach 30—40-tych XIX wieku // Zeszyty Hi story czne UW.
T. 1. W-wa, 1960. S. 19—91.
51 Sliwowska W. Op. cit. S. 80.
52 Sliwowska W., Sliwowski R. Michel Bakounine et les polonais //
Bakounine: combats et debats. P., 1979. P. 143—153.
53 Temkinowa H. Bakunin i antynomie wolnosci. W-wa, 1965; Eadem.
Edward Dembowski i Michal Bakunin // Polskie sp6ry о Hegla. W-wa,
1966. S. 347—388.
50

54 Попков Б.С. Польский ученый и революционер Иоахим Лелевель.
М., 1974; Bortnowski W. Stanowisko Lelewela wobec rosyjskiego ruchu
rewolucyjnego. L6dz, 1962; Cygler B. Dziatalnos6 spoleczno-polityczna
Joachima Lelewela na emigracji w latach 1831—1861. Gd., 1969; Idem.
ZEP. 1837—1846. Gd., 1963; Kieniewicz S. Samotnik brukselski. W-wa,
1964; Kurpisowa G. Joachim Lelewel i rosjanie // Gdanskie zeszyty
humanistyczne. 1967. № 6.
55 Grabski A.F. Joachim Lelewel i demokracja niemiecka. Lodz, 1987.
S. 225—226.
56 Willaume J. Udzial Polakow w powstaniu drezdenskim 1849 r. // Annales
Universitatis Mariae Sklodowska-Curie. SectioF. Vol. 15. Lublin, 1963.
57 Wojtasik J. Rola Polak6w w rewolucyjnej wojnie w Bawarji i
Palatynacie 1849 r. // SMHW. T. XXXI. Wr. etc., 1989. S. 126—188. '
58 См.: РГАЛИ. Ф. 1328. On. 4. Ед. хр. 44. Л. 1—4.
59Pfitzner J. Bakuninstudien. Pr., 1932. S. 128—168.
60 Iswolsky H. La vie de Bakounine. P., 1930; Kaminsky H.-H.
Bakounine, la vie d'un revolutionnaire. P., 1938; Valentin V. Geschichte
der deutschen Revolution. Bd. II. В., 1931.
61 Камю А. Человек бунтующий. М., 1990; Carr E.H. Michael Bakunin.
N.Y., 1961; Hepner В.-Р. Bakounine et le panslavisme revolutionnaire. P.,
1950; Pyziur E. The doctrine of anarchism of Michael Bakunin.
Milwakee, 1955; Scheibert P. Von Bakunin zu Lenin. Bd. I. Leiden, 1956;
Venturi F. The roots of revolution. Chicago; L., 1953 и мн. др.
62 Валицкий А. Россия // Вопросы философии. 1990. № 12; Walicki A.
Russia, Poland and universal Regeneration. Notre Dame (Indiana); L.,
1991. P. 100—106.
63 Bakunin cent'anni dopo. Atti del congreso internazionale di studi
bakuniani. Milano, 1977; Bakounine: combats...; Berthier R. Bakounine
politique: Revolution et contrrevolution en Europe Centrale. P., 1991;
Canadian —American Slavic Studies. Special Issue: Michael Bakunin.
Winter 1976; Lehning A. Bakunin conceptions of revolutionary societies //
Essays in honour of E.H. Carr. L., 1974. P. 57—83; Idem. Michel
Bakounine et les historiens. P., 1976: Orton L.D. Bakunin's Plan for Slav
Federation and their Role // Canadian-American Slavic Studies. Spring
1974. P. 107—115; Idem. The Echo of Bakunin's Appeal to the Slavs //
Ibid. Winter 1976. P. 487—501; Saltman R.B. The Social and Political
Thought of Michael Bakunin. Westport (Conn.) L., 1983.
64 Wortman R.S. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian
Monarchy. Vol. 1. Princeton, 1995.
65 Кун М. М.А.Бакунин и венгерское национально-освободительное
движение (1847—1864) // Studia Slavica. Bp., 1973. № 1—2. С. 177—
197; Idem. Bakunin and the Southern Slavs from the 1840's to the 1860's. //
51

Hungaroslavica. Bp., 1978. P. 172—218; Idem. «Gyomas» vagy
«vallomas» // Valosag. 1982. 2; Idem. Utban az anarchismus fele: Mihail
Bakunyin polit. palyakepe dseszmei feil6dese az 1860-as evek kozepen.
Bp., 1982.
66 Пирумова Н.М. Слушая свист огня // Родина. 1989. №, 5; Она же.
Предисловие к публикации. Бакунин М.А. О Макиавелли. Развитие
государственности // Вопросы философии. 1990. № 12; Она же.
«Быть свободным и освобождать других...» // Встречи с прошлым.
Вып. 3. М., 1990; Исаев А. «Коммунистическая антиутопия»
М.Бакунина // Аргументы и факты. 1990. № 12; Олейников Д.И.
Классическое российское западничество. М., 1996; Ударцев С.Ф.
Политическая и правовая теория анархизма в России и современность.
Алматы, 1994. С. 103—176. См.: также: Борисенок Ю.А. Контакты
М.А.Бакунина с представителями польского освободительного
движения накануне революции 1848—1849 гг. // Советское
славяноведение. 1991. № 2; Он же. Безумные мысли в безумном году (Бакунин и
воззрения Энгельса на славянство в 1848—1849 гг.) // Родина. 1993.
№ 2; Он же. М.А.Бакунин и польская демократическая эмиграция //
Проблемы социально-политической истории зарубежных стран.
Сыктывкар, 1996. С. 49—56; Он же. Чертово колесо (об «Исповеди»
М.А.Бакунина) // Родина. 1997. № 12.
67 Должиков В.А. М.А.Бакунин и Сибирь. Новосибирск, 1993. С. 7—28.
68 Весна Народов в Королевстве Польском. Организация 1848 года.
Wr. etc, 1994.
69 Макарова Г.В. Идейно-политический облик «Организации 1848 г.»
в Королевстве Польском // Там же. С. 19—46; Новак А. Россия и
Весна Народов в перспективе публицистики и политической мысли
Великой Эмиграции. // Там же. С. 85—102.
70 Новак А. Указ. соч. С. 97—101; Nowak A. Mi^dzy carem a
rewolucja^. Studium politycznej wyobrazni i postaw Wielkiej Emigracji
wobec Rosji. 1831—1849. W-wa, 1994; Idem. Jak rozbic Rosyjskie
imperium? Idee polskiej polityki wschodniej (1733—1921). Kr., 1999.
S. 86—87 (1-е изд. — 1995); Idem. Polacy, Rosjanie i Biesy. Kr., 1998;
Kuk L. Orientacja slowianska Wielkiej Emigracji (do wybuchu wojny
krymskiej). Torun, 1996.
71 Одно из немногих исключений — новейшая работа С.Калембки:
Kalembka S. О nasza^ i wasza^ wolnosc. Studia z dziej6w polskiej mysli
politycznej doby romantyzmu. Olsztyn, 1997.
72 Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики: поляки в России
и русские в Польше. М., 1999.
73 Рудницкая Е.Л.<Вступительная статья> // Революционный
радикализм в России. Век девятнадцатый. М., 1997. С. 201; см. также: Буд-
52

ницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении.
М., 2000. С. 40—41.
74 Молоствов М.М. Революция и общество // Октябрь. 1993. №4.
С. 158—160, 164.
75 Твардовская В.А., Итенберг Б.С. Русские и Карл Маркс: выбор или
судьба? М., 1999. С. 64, 86. В написанной в том же ключе статье
Л.Г.Сухотиной утверждается, что революционная деятельность
Бакунина «стала в 60-е гг. фактом мирового значения». То есть период
1840-х гг., когда имя Бакунина стало известно всей Европе, для его
революционной карьеры не существенен? Сухотина Л.Г.
Т.Н.Грановский и М.А.Бакунин: у истоков «великого спора» //
Методологические и историографические проблемы исторической науки.
Томск, 1999. С. 87.
76 См.: Naarden B. Socialist Europe and revolutionary Russia. Perception
and prejudice. Cambridge, 1992. P. 41—47, 50—59, 65—78.
77 Schulze Wessel M. RuBlands Blich auf PreuBen. Die polnische Frage in
der Diplomatie und der politischen Offentlichkeit des Zarenreiches und
des Sowjetstaates. Stuttgart, 1995. S. 160, 175, 184—188.
78 Пирумова Н.М. Социальная доктрина... С. 4.
79 Lewak A. Zbiory biblioteki rapperswilskiej. T. 1. W-wa, 1935;
Wi^ckowska H. Zbi6ry batignolskie i TPN w Londynie. W-wa, 1938.
80 Николаевский Б. За вашу и нашу вольность... С. 270.
81 ZmichowskaN. Listy. Т. I. W-wa, 1957. S. 44, 47.
82 См.: Пирумова Н.М. Указ. соч. С. 5; II Risorgimento (Milano). 1977.
№ 1—2. P. 93—96.
83 См.: Nettlau M. Michael Bakunin. Eine Biografie. Bd. 1—3. L., 1896—
1898; Bakounine M. Oeuvres. Vol. I—VI. P., 1985—1913; Idem.
Gesammelte Werke. Bd.l—3. В., 1921—1924; Idem. Obras completas.
Buenos Aires, 1924—1929; Obras Miguel Bakunin. Vol. 1—6. Barcelona,
1938.
84 Корнилов А.А. Молодые годы..; Он же. Годы странствий...
85 Литературное наследство (ЛН). Т. 80. М., 1971. С. 211—212.
86 Бакунин М.А. Избр. соч. Т. I—V. Пг.; М., 1919—1922.
87 Он же. Собр. соч. и писем 1828—1876 под ред. Ю.М.Стеклова
(далее ССП). Т. I—IV. М.. 1934—1935.
88 Материалы для биографии Бакунина. Т. 1. М.; Пг., 1923; Т. II. М.;
Л., 1933; Т. III. M.; Л., 1928.
89 Cejchan V. Bakunin v Cechach. Pr., 1928; Pfitzner J. Bakuninstudien.
Pr., 1932.
53

Николаевский Б. Бакунин эпохи его первой эмиграции в
воспоминаниях немцев-современников // Каторга и ссылка. 1930. № 8—9; Он
же. Взгляды М.А.Бакунина на положение дел в России // Летописи
марксизма. 1929. IX—X; Nikolaewsky В. Bakunin in der Dresdener
Zeitung // International Rewiew for Social History. Vol. 1. Leiden, 1936.
S. 121—216.
91 Cejchan V. Op. cit.; Wislocki W.T. Op. cit. Tobolka Z. Slovansky sjezd
v Praze roku 1848. Pr., 1901; Za6ek V. Cechove a Polaci roku 1848.
C. I—II. Pr., 1947—1948; Slovansky sjezd. Sbirka dokumentu. Pr., 1958.
92 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 160—168.
93 Archives Bakounine. Vol. I—VII. Leiden, 1961—1982; Пирумо-
ваН.М., Черных В.А. Архив Бакунина. Издание Международного
института социальной истории // Освободительное движение в
России. Вып. 8. Саратов, 1978. С. 113—119.
94 Бакунин М.А. Избр. философские соч. и письма. М., 1987; Он же.
Философия. Социология. Политика. М., 1989.
95 Bakunin M. Dziela wybrane. Т. 1—2. W-wa, 1965; Fodor I., Kun M.
Bakounine et George Sand // Europe. 1978. № 587. Mars. P. 127—136.
96 Корнилов А.А. Годы странствий... С. 438.
97 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 551.
98 См.: Михайлов М.И. Мелкобуржуазное бунтарство... С. 112.
99 См.: Письма М.А.Бакунина А.И.Герцену и Н.П.Огареву. СПб.,
1906. С. 112; ЦГАЛИ. Ф. 553. Оп. 1. Д. 1302. Л. 17; Одесские
новости. 1914. 18 мая.
100 См.: Полонский Вяч. Михаил Александрович Бакунин. Жизнь,
деятельность, мышление. Т. 1. М., 1925; Фигнер В. Исповедь
М.А.Бакунина // Задруга. 1921. Декабрь; Горев Б.И. Социально-
политические взгляды Бакунина// Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. XII—
XIV; Козьмин В.П. Исповедь М.А.Бакунина // Вестник труда. 1921.
№ 9; Стеклов Ю.М. Михаил Александрович Бакунин.... Т. 1. С. 407;
Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 417 (прим. Ю.М.Стеклова).
101 См.: Дюкло Ж. Бакунин и Маркс. Тень и свет. М., 1975. С. 39—50;
Зильберман И.Б. Политическая теория анархизма М.А.Бакунина. Л.,
1969. С. 52—54; Канев С.Н. Революция и анархизм. М., 1987;
Володин А.И. Мысль на весах истории // Новый мир. 1988. № 11. С. 259.
102 Пирумова Н.М. Указ. соч. С. 71—72.
103 Там же. С. 72—73.
104 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 114.
105 См.: Михайлов М.И. Указ. соч. С. 103—134; Weber R. Die
Revolution in Sachsen 1848. Entwicklung und Analyse ihrer Triebkrufte.
В., 1970.
54

Софронова Л.Е. Критика социальных и нравственных взглядов
М.А.Бакунина. Автореф. дис ... канд. ист. наук. Л., 1979. С. 18.
107 Grabski A.F. Op. cit. S. 268—269.
108 Luczak6wna H. Wiktor Heltman 1796—1874. Poznan, 1935.
109 Герцен А.И. Михаил Бакунин // Собр. соч. В 30-ти т. М., 1954—
1966. Т. VII; Он же. Былое и думы // Там же. Т. IX—XI; Он же.
М.А.Бакунин // Там же. Т. XXI.
110 Felinski Z.S. Pami^tniki. Kr., 1986.
1,1 Wiosna Ludow. Т. V. W-wa, 1953; TDP. Dokumenty i pisma. W-wa,
1954; Post^powa publicystyka emigracyjna lat 1831—1846. Wr. etc.,
1961; Избранные произведения прогрессивных польских мыслителей
(ИПППМ). Т. I—III. M., 1956—1958.
112 Heltman W. Demokracja polska na emigracji. Lipsk, 1865; Idem.
Janowski J.N. Demokracja polska na emigracji. W-wa, 1965.
113 Lelewel J. Polska, dzieje i rzeczy jej. T. XX. Poznan, 1864; Lud
Polski. Wybor dokument6w. W-wa, 1957; Dembowski E. Pisma. T. I—V.
W-wa, 1953; Berwinski R. Ksi^gi zycia i smierci. W-wa, 1953;
Kamienski H. Postej> to zycie. Wybor pism. W-wa, 1980; Idem. Stan
sredni i powstanie. W-wa, 1982.
114 См.: Содружество польского народа в Королевстве Польском.
Г.Эренберг и «свентокшижцы». Вроцлав, 1978. С. 21—23; Весна
народов...
115 Материалы... Т. 1. С. IX—X.
1,6 Lelewel J. Listy emigracyjne. T. I—V. W-wa, 1948—1956; Libelt K.
Listy. W-wa, 1978; Mickiewicz A. Dziela wszystkie. T. XIII. W-wa,
1936; Slowacki J. Dziela. T. XIII—XIV. W-wa, 1952; Balaban M.
Korespondencja L.Lublinera z J.Lelewelem // Miesi^cznik zydowski.
1933. № 18; Krasinski Z. Listy do Delfiny Potockiej. T. III. W-wa, 1938;
Zmichowska N. Op. cit. T. I—HI; Felinski Z.S. Op. cit.; Dziennik
Bibianny Moraczewskiej. Kr., 1911; Mieroslawski L. Pamiejniki. W-wa,
1924; Janowski J.N. Pami^tniki. Wr., 1950; Motty M. Przechadzki po
mieScie. T. I—II. Wr., 1957; Bogdanski H. Pami^tniki. Kr., 1971;
Potrykowski J.A. Tulactwo polakow we Francji. Dziennik emigranta. Kr.,
1974.

Глава 1. Идейные игры радикальных
демократов: соотношение политических
взглядов Бакунина и представителей левого
крыла польского движения 1840-х годов
Вопрос, о соотношении теоретического наследия МАБакунина
и видных деятелей польского национально-освободительного
движения 40-х гг. XIX в. до сих пор крайне редко находился в
фокусе внимания исследователей (особенно в сравнении с
практическими контактами революционеров двух стран). В
результате деятельность русского эмигранта в польской среде
довольно часто представлялась случайным эпизодом его
биографии, отличавшимся ко всему прочему идейной
деградацией в сторону «панславизма», «революционного
славянофильства» и т.д., вплоть до «шовинизма». Между тем имеющиеся
источниковые комплексы позволяют с достаточной степенью
достоверности выявить основные линии соприкосновения и
расхождения во взглядах Бакунина и поляков в 1840-е годы.
Наиболее плодотворным представляется метод
сопоставительного анализа, удачное использование которого уже
привело к определенному прогрессу, к примеру, в исследовании
польско-немецкого революционного сотрудничества в 1830—
1840-е годы1. То обстоятельство, что в историографии
практически не затронуты проблемы взаимосвязи идеологий
Бакунина и ведущей организации левого крыла польской
эмиграции — ПДО, позволяет сделать попытку ликвидировать этот
пробел. Сосредоточение основных линий исследования на
проблеме сходных черт и различий в идейной платформе
Бакунина и польских демократов не исключает постоянного
обращения к наследию других видных представителей
польского движения как внутри страны, так и в эмиграции.
56

1.1. «Читая Георгия Федоровича»: исторические
условия и идейные истоки формирования
мировоззрения Бакунина и польских радикалов
Бакунин был младшим современником двух значительных
общественных потрясений — восстания декабристов и
польского восстания 1830—1831 годов. Для его знакомых поляков
периода первой эмиграции восстание, вспыхнувшее в ноябре
1830 г., также явилось важнейшим рубежом политической
биографии, в значительной степени определившим их
мировоззренческие ориентиры и личную судьбу. В конце 1830-х —
1840-е гг. на арену сопротивления поработителям Польши
выходит новое поколение поляков, многие представители
которого были близки Бакунину не только по возрасту, но и по
совокупности условий формирования их жизненных
приоритетов и идейных установок. К наиболее заметным личностям в
этой генерации можно отнести Л.Мерославского и Э.Дембовского,
Х.Краевского и В.Дзвонковского, Р.Бервиньского и Р.Рачыньского,
Х.Каменьского и М.Сломчевского.
Идейная эволюция прогрессивных настроений молодежи
России и Польши имела много общих черт. Для территории
Царства Польского (а в определенной степени и для прусской
и австрийской частей бывшего Польского государства) вполне
обоснован вывод о том, что в 30—40-е гг. XIX в. «тенденции
духовной жизни польского общества были очень близки к
тем, которые выявились в рассматриваемый период и в
России»2. Бакунина и его польских знакомых объединяло
дворянское (шляхетское) происхождение, что предполагало сходные
условия воспитания в «европейском», преимущественно во
«французском» духе, общность интересов, увлечений,
характера получаемого образования, что в немалой степени
повлияло впоследствии на характерные для них в 1840-е гг.
политические симпатии. Бакунина и контактировавших с ним
поляков с ранней молодости занимали, как правило, одни и те
же книги, философские учения, события общественной жизни
в своих странах и Западной Европе.
Особое место в развитии польской и русской
общественной мысли занимает распространение и дальнейшая
углубленная разработка основных направлений немецкой
классической философии, представленных именами И.Г.Гердера и
57

Шеллинга, И.Г.Фихте и Л.Фейербаха. Вне конкуренции в этом
ряду находится учение Гегеля («Георгия Федоровича», по
ироническому определению Белинского). Для Бакунина и
Белинского. Станкевича и Боткина, Дембовского и Каменьского,
К.Либельта и Сломчевского увлечение германскими
философами и Гегелем прежде всего стало важнейшей (и достаточно
нелегкой) школой теоретического становления. Для молодого
Бакунина, активного участника кружка Станкевича, знакомого
с трудами Гете и Канта, Гердера и Фихте, характерны глубина
и одержимость в процессе постижения сложнейшей немецкой
философской теории. Бакунинское увлечение Гегелем
периода 1837—1842 гг., отраженное в «Моих записках» (1837 г.),
предисловии к сделанному их переводу «Гимназических
речей» Гегеля (1838 г.), двух статьях о философии (1840 г.) и
венчаемое одним из самых нашумевших манифестов
младогегельянства— «Реакцией в Германии» (1842 г.), оставило
прочный след в его мировоззрении.
В историографии влияние гегельянства на взгляды
Бакунина оценивается крайне неоднозначно. До сих пор проявляет
себя характерная тенденция (влияния которой не избежал и
Ю.М.Стеклов) в общем негативно оценивать бакунинское
гегельянство, вплоть до ярлыков типа «форменная
реакционность»; зачастую проводятся неоправданные параллели с
бакунинскими воззрениями в разные периоды их становления3.
Многие из тех, кто оценивает интерес Бакунина к Гегелю в
общем положительно, едины в поверхностном, некритическом
восприятии запутанной проблемы, что выражается во
«всеобщем представлении о мнимой увлеченности Бакунина
консервативными элементами гегелевской философии»4. Крайне
редки попытки конкретного философского анализа идейной
эволюции Бакунина конца 1830-х — начала 1840-х гг.,
сводящегося к обоснованному выводу о том, что «Бакунин как
мыслитель развивается в этот период поступательно»5.
Внешнее «примирение с окружающей действительностью», которое
при поверхностном восприятии выглядит у многих
исследователей как обращение к консервативным сторонам философии
Гегеля, опровергается авторитетным мнением о том, что «к
консервативным сторонам учения Гегеля Бакунин был
настроен равнодушно»6.
58

Учитывая тот факт, что формирование германского
младогегельянства относится примерно к 1840 г., нельзя не
заметить, что уровень теоретической подготовленности Бакунина
к моменту отъезда за границу вполне соответствовал
мышлению германских критиков Гегеля слева. Неудивительно, что
за границей Бакунин попал в число виднейших
младогегельянцев, показателем чего стала его статья «Реакция в
Германии», а также то обстоятельство, что работа Энгельса
«Шеллинг и откровение» достаточно долго приписывалась перу
Жюля Элизара (псевдоним Бакунина). Определенным образом
повлияло на совершенствование знаний молодого Бакунина в
области гегельянства и наследие польских философов.
В недолгой истории распространения гегелевского учения
на польских землях можно выделить две различные формы
его восприятия: первая, умеренная, представленная трудами
крупнейших польских мыслителей того времени — А.Цеш-
ковского, Б.Трентовского и К.Либельта; вторая —
радикально-демократическая (наследие Каменьского и Дембовского)7.
В письме Герцену из Иркутска от 7 ноября 1860 г. Бакунин
достаточно иронично охарактеризовал претензии некоторых
его знакомых из числа ссыльных представить работы
польских гегельянцев непревзойденной вершиной философской
мысли: «Заговорите с поляком... о Гегеле — они запоют вам о
великом польском философе Трентовском, великом
философе-экономисте Цешковском»8. Но и это упоминание (в одном
ряду с Мицкевичем) показывает, что Бакунин был неплохо
знаком с произведениями польских философов и вполне
определенно соотносил их с трудами самого Гегеля (интересно,
что Бакунин не упоминает в данном случае фамилии Либель-
та, многие положения трудов которого непосредственно
перекликаются с произведениями Трентовского и Цешковского;
сказывались впечатления Бакунина от личных контактов с
Либельтом в период революций 1848 года). К тому же
элемент иронии и некоторого пренебрежения частенько
проскальзывает у Бакунина и по отношению к собственным
философским увлечениям молодости.
Для польского гегельянства с конца 1830-х гг. характерна
абсолютизация «действия» и активной позиции. Заметной
вехой на этом пути стала работа Цешковского «Пролегомены к
59

историософии» (1838 г.), провозгласившая настоятельную
необходимость ревизии и критики Гегеля. Цешковский одним из
первых стал проповедовать философию действия. Его книга
знаменовала собой первую, во многом несовершенную
попытку синтеза гегельянства с утопическим социализмом
(учениями Фурье и Сен-Симона)9. Выдвижение в рамках
гегелевской философии постулатов «философии будущего» и
«критического активизма» вызвало немалый интерес Герцена,
который, прочитав «Пролегомены...» Цешковского через год
после их выхода, «по всем главным вопросам» был согласен с
автором «в удивительной степени» (письмо А.Л.Витбергу
25—28.VII.1839)10. С главными мыслями Цешковского были
солидарны Огарев и Станкевич, который в письме Бакунину
от 29.IV. — 7.V.1840 проводил параллели между философией
Цешковского и Фейербаха, но в отличие от них стараясь
избежать прямой критики Гегеля11.
Трудно предположить, чтобы жадно следивший за
философской литературой Бакунин мог пройти мимо работ
Цешковского в 1839—1840 годах. Идею «философии действия»,
попутно освободив ее от мистических и компромиссных
моментов, Бакунин решительно развивает на страницах
«Немецко-французского ежегодника» Руге, где он четко определяет
необходимость активного переустройства окружающего мира,
означающего «полное уничтожение существующего
политического и социального строя»12.
Увлечение Гегелем в польской общественной мысли не
приняло, впрочем, значительных размеров. Многие из
поляков (и демократический лагерь был тут скорее правилом, чем
исключением), впоследствии общавшихся с Бакуниным,
имели об этой философской теории достаточно приблизительное
понятие. Центром польской эмиграции являлась Франция, и
не случайно именно ее развитая политическая мысль стала
основным теоретическим источником концепций польских
демократов различных оттенков13. Французская
действительность, в условиях которой в основном протекала деятельность
Польского Демократического общества, была важнейшим
фактором, определявшим идеологические воззрения левого
крыла польской эмиграции. Огромное теоретическое наследие
Великой Французской революции и последовавших за ней де-
60

сятилетий активно использовалось шляхетскими
революционерами в основных программных документах ПДО — Малом
Манифесте 1832 г. и Манифесте ПДО 1836 года. Идеи Сен-
Симона и Фурье, Ламеннэ и Луи Блана, Руссо и Вольтера
оказали несоизмеримо большее воздействие на программу и
тактику польских демократов, нежели теоретические изыскания
немецких философов.
Иная картина складывается на территории всех трех
частей разделенной Польши. Формирование идейной программы
польских деятелей здесь органически включало в себя интерес
к германской философии и к Гегелю в особенности. Как и для
молодого Бакунина, огромную роль в философском
образовании молодых поляков из русской части Польши сыграл
Берлинский университет. Интерес к идейному наследию Гегеля
активно проявился у польских студентов в Берлине еще в
конце 1820-х годов. Из бакунинских знакомых личные
контакты со знаменитым немецким философом имели К.Либельт
и А.З.Хельцель14. Серьезно и углубленно отнеслось к
проблемам немецкой философии новое поколение мыслителей,
сформировавшихся на рубеже 1830-х — 1840-х гг., и
представленное, в частности, Каменьским и Дембовским; их
печатными органами были варшавский «Пшеглёнд науковы» и
познанский «Тыгодник литерацки». Для этих людей
гегельянство также было исходной точкой и одновременно прочной
опорой в процессе интеллектуального роста15.
Бакунин, приехавший в Берлин осенью 1840 г., застал там
множество молодых поляков, искренне увлеченных Гегелем.
Нередко среди них случались ожесточенные дискуссии, в
числе участников которых выделялись граф Р.Рачыньский и
поэт Р.Бервиньский. Э.Дембовский, искренне страдая от
провинциального убожества польской общественной мысли того
времени, считал гегельянство «единственно правильной»
философией, соответствующей христианским идеалам16. Хотя
погибший в 24 года Дембовский успел обрисовать свою
оригинальную философскую систему только в общих чертах, в
идеологии его и Бакунина можно вычленить немало черт
сходства: выходцы из высших слоев общества, оба они
решительно порвали с привычной средой обитания; оба
критиковали Гегеля за консерватизм и антиперсоналистский характер
61

его философии; оба совершили переход от гегельянства к
практическому воплощению в жизнь «философии действия».
На Дембовского, в круг чтения которого входили работы
Б.Бауэра и Д.Штрауса, Прудона и П.Леру, Ж.Мишле и Руге,
значительное воздействие оказала критика консервативных
сторон гегелевских концепций, предпринятая Цешковским —
«творцом новой системы» — «философии действия»17.
Дембовский, постоянный автор и вдумчивый читатель
«Тыгодника литерацкого», не мог пройти мимо публикации в
этом издании в марте—апреле 1843 г. статьи Жюля Элизара
«Реакция в Германии»; хорошо известно также, что
значительное влияние на него оказала статья Энгельса «Шеллинг и
откровение» (1842 год)18.
Чтение бакунинской работы не прошло для Дембовского
бесследно19. Не без участия идей Бакунина он стал
рассматривать гегельянство как основу отрицания старого
общественного порядка; их объединяет сходство в интерпретации
категорий противоположности, решительные выступления против
компромиссов, полумер, эклектики. Бакунин и Дембовский
теоретически обосновывали настоятельную необходимость
радикального преобразования мира в направлении
достижения свободного и демократического его устройства20.
Разумеется, мировоззрение Бакунина и Дембовского, при
всей похожести их идейной эволюции и теоретических
построений, заключало в себе и существенные различия. Но их
неправомерно сводить к противопоставлению «социалиста»
Дембовского русскому «разрушителю», у которого «нет
ничего социалистического», как это подано Х.Темкиновой21. На
примере Дембовского ярко проявилось влияние бакунинских
идей на польских радикалов еще в первой половине 40-х гг.
XIX века. «Встречное» влияние польской идейной традиции
на Бакунина до 1844 г. выражено нечетко; первым заметным
рубежом на этом пути стало его знакомство с идеями Иоахима
Лелевеля.
Уже к началу 1840-х гг. Бакунин, будучи, по выражению
Герцена, «№ 1 среди молодежи гегельской» в России, проявил
себя искусным толкователем любимой философской системы
в различных кругах: «Бакунин принялся за Гегеля, которого
методу и логику он усвоил в совершенстве и кому не пропо-
62

ведоваЛ он ее потом?»22 Энгельс даже в конце жизни (1893 г.)
при всех принципиальных разногласиях с идеями позднего
Бакунина подчеркивал, что тот «понимал Гегеля»23.
Несомненно, что свою роль пропагандиста гегелевской философии
Бакунин успешно исполнял и в польской среде.
В свою очередь, бакунинское многонациональное
окружение немало способствовало преодолению последних
остатков его прежнего негативизма конца 1830-х гг. в отношении
передовых теорий общественной мысли Франции.
Значительный толчок подобной переоценке ценностей дало сближение
Бакунина с Герценом на рубеже 1839—1840 годов. «Мы
провели вместе год. Бакунин все более побуждал меня к
изучению Гегеля; я же пытался внести в его суровую науку
побольше революционных элементов», — подчеркивал Герцен в
«Былом и думах»24. Соединение усилий Бакунина (носителя
радикальных философских идей, читавшего не только Гегеля,
но и Фейербаха, «Галльские ежегодники» Руге) и Герцена,
сторонника идей социализма «на манер французских
мыслителей, вроде Пьера Леру», не только взаимообогащало их
обоих, но и было важным звеном становления
демократической общественной мысли в России25.
После отъезда за границу последние остатки
односторонности философского образования Бакунина были преодолены
очень быстро. Уже в 1841 г. он в письме родным восторгается
идеями «христианского социалиста» Ф.-Р.Ламеннэ26. Со
временем влияние французских мыслителей на Бакунина
значительно возрастает. Парижские знакомства 1844—1848 гг. —
Прудон и Ж.Санд, Мишле и Кинэ, Беранже и Луи Блан, Фло-
кон и Ледрю-Роллен — значительно повлияли на
радикализацию идейно-теоретических представлений Бакунина.
Мировоззрение русского эмигранта развивалось в направлении
творческой переработки идей утопического социализма
различных оттенков и соединения их с диалектическим методом
Гегеля.
Эта сторона его идейного развития была в наибольшей
степени созвучна взглядам и устремлениям ведущих
идеологов польской демократической эмиграции. Одна из
магистральных линий сходства их теоретических позиций отчетливо
проявляется в оценке прогрессивных идей французской обще-
63

ственной мысли, что ярко выразилось, к примеру, в
отношении к Великой Французской революции и творческом
приложении к своим программам ее знаменитого лозунга «Свобода,
равенство, братство!»27
Вместе с тем бакунинский интерес к утопическим и
социалистическим программам выражен значительно слабее по
сравнению со страстным увлечением гегельянством;
мышление его в основе своей самостоятельно, что предполагает
почти полную невозможность некритического восприятия
наследия даже таких видных мыслителей, как Фейербах, Маркс или
Прудон. Прочно укоренившаяся в литературе традиция
«лепить» анархиста Бакунина из обрывков идей В.Годвина,
К.Шмидта (Макса Штирнера), Прудона и проч. решительно
опровергается всем наследием Бакунина того периода28.
Заметим попутно, что у ведущих теоретиков польской
демократической эмиграции (особенно у Л.Мерославского в середине
1840-х гг.) такая зависимость присутствует, и довольно часто29.
Подобная ошибочная оценка бакунинской идеологии,
несомненно, имеет глубокие корни. Как ни парадоксально, к
этому причастен сам Бакунин, обладавший немалым
проповедническим даром30. Неудивительно, что слушатели могли
воспринимать чужие идеи, интерпретированные Бакуниным,
как соответствующие его собственным убеждениям.
Конечно, идейное развитие Бакунина не ограничивалось
критическим осмыслением достижений французской и
немецкой общественной мысли. Конкретные реалии исторической
действительности России и Польши, философские теории,
выработанные в двух странах, принадлежали к числу
важнейших истоков формирования как бакунинского
мировоззрения, так и взглядов его польских современников31. При этом
воздействие идей XVIII в. и Просвещения в частности на
польских деятелей было значительно сильнее и глубже, чем
на Бакунина, который в целом относился к идеям
Просвещения (и особенно к Ж.-Ж.Руссо) строго критически32.
Значительно лучше поддается сопоставлению
проявившаяся как у Бакунина, так и у многих контактировавших с
ним польских деятелей тяга к аналитическому прочтению
исторического прошлого двух народов. Еще в 1834 г., в период
военной службы в Белоруссии, 20-летний прапорщик Баку-
64

нин, живо интересовавшийся наряду с сочинениями Лелевеля
литовской и польской историей, изучал польский язык и читал
исторические сочинения польских авторов33. Этот интерес к
польской истории сохранился у Бакунина и в период первой
эмиграции, органически сочетаясь с пристальным вниманием
к недавнему прошлому и в особенности к движению
декабристов и польскому восстанию 1830—1831 годов.
Имея близкие родственные связи с муравьевской
фамилией, Бакунин с детства многое узнал о восстании на Сенатской
площади (уже к этому времени (середина 1830-х гг.)
относится его знакомство с трудами И.Лелевеля, историческая
концепция которого оказала на Бакунина значительное влияние,
отчетливо проявившееся много позднее, в его сочинениях
анархистского периода). Н.М.Пирумова резонно замечала, что
в условиях философских увлечений 1830-х гг., «в отличие от
Герцена и многих других его современников, пример
декабристов не стал для молодого Бакунина источником
революционности»34. Позднее осмысление значения восстания 14
декабря и идей его участников составило одно из ключевых
звеньев теоретического развития Бакунина периода его
первой эмиграции. Для его политической программы 1840-х гг.
характерно обращение к декабристским традициям, среди
которых особое предпочтение отдавалось П.И.Пестелю и его
проектам славянской федерации, а также первым попыткам
осуществления союза русских и польских радикалов35.
Польская публицистика 30—40-х гг. XIX в. вне
зависимости от направлений также переполнена обращениями к
историческому прошлому Польского государства, которые
сопровождаются самыми разнообразными аналогиями. Деятели
демократического лагеря активно отдавали дань этой традиции.
Характерны попытки придать программным положениям
ПДО широкое историческое обоснование, оправдать
выдвижение тех или иных тактических лозунгов многовековыми
устоями свободы, демократии, патриотизма36. Показательно, что
авторитет Лелевеля как историка в среде идеологов ПДО,
несмотря на долголетние политические разногласия с ним, был
прочен37. Обращения к русской истории у деятелей
Демократического общества вплоть до конца 1840-х гг. окрашены
преимущественно в негативные тона, касаясь тех или иных
3 Ю.А. Борисёнок
65

деяний царского правительства по отношению к Польше и
собственному народу38.
Оппозиция императорской власти и прежде всего события
декабря 1825 г. привлекали немалое внимание деятелей ОПЭ
(при очевидном недостатке объективной информации). Леле-
вель высоко оценивал «благородные усилия» Игельстрома,
Муравьева-Апостола, Пестеля по созданию основ русско-
польского сотрудничества в соответствии с принципами
славянской федерации: «Они заложили основы нашего согласия,
нашего союза, в соответствии с которыми мы будем
действовать совместно»39, — заявил Лелевель в присутствии
Бакунина на митинге в Брюсселе 14 февраля 1848 года.
Немалое влияние оказали традиции русской
общественной мысли на ведущих идеологов конспиративного движения
в Царстве Польском («Организация 1848 г.»). В
формировании их мировоззренческих ориентации важную роль сыграл
Московский университет и другие учебные заведения, где
молодые люди постигали не только официально-консервативный
догматизм, но и узнавали о существовании принципиально
иных, свободолюбивых течений в общественной жизни
России, детально овладевали конкретной ситуацией в
николаевской империи того времени40.
Таким образом, в формировании и эволюции
теоретических воззрений Бакунина и контактировавших с ним
представителей польского демократического лагеря имелось немало
сходных черт. Критическое переосмысление и перенос на
собственную почву достижений немецкой и французской
политической и философской мысли, а также постоянное
обращение к прошлому и опыту освободительного движения создали
фундамент для развития радикальных демократических
тенденций, характерных как для Бакунина, так и для его польских
современников в 1840-е годы. При наличии отмеченных выше
общих источников, которыми питалась идеология Бакунина и
польских левых, имелись и существенные различия,
сопряженные как с разным уровнем развития польского и русского
радикализма того времени, так и с уровнем восприятия
конкретных философских, политических и религиозных учений.
Общность источников существенно облегчила достижение
взаимопонимания при непосредственных контактах.
66

1.2. Беспорядок Российской империи, польский «nierz^d» и
разрушительная романтика: историческое прошлое
и современная ситуация в изображении
польских левых и Бакунина
У представителей различных польских группировок,
контактировавших с Бакуниным в период его первой эмиграции,
имелись различные, часто диаметрально противоположные
взгляды по программно-тактическим вопросам. Одним из
источников наибольших разногласий была оценка ситуации,
возникшей в результате поражения восстания 1830—1831 годов.
Ведущей группировкой левого крыла эмиграции было
Польское демократическое общество. В 1832—1849 гг. —
период наибольшей активности — ПДО представляло из себя
крайне неоднородную организацию, в рядах которой зачастую
объединялись носители противоположных политических
взглядов, ожесточенно спорившие как между собой, так и с
линией руководящего ядра ПДО — Централизации,
представленной в работах ведущих идеологов общества — В.Хельтмана,
Я.Н.Яновского, В.Дараша, Л.Зенковича, позднее Л.Мерославского,
С.Ворцеля, Я.К.Подолецкого. Пик теоретических изысканий
демократов пришелся на середину и конец 1830-х гг. — время
принятия и обсуждения главного программного документа
организации — Манифеста ПДО 1836 года41. В 1840-е гг.
зафиксированная тогда программа особых изменений не претерпела,
причем теоретический аспект деятельности ПДО постепенно
отодвигается на задний план. Особенно заметным становится
процесс усиления консервативных проявлений в идейно-
теоретическом багаже руководства демократов после
поражения Краковского восстания 1846 года. Именно в этот период и
произошло знакомство Бакунина с идеями и людьми ПДО.
Состав ПДО и его руководства был преимущественно
шляхетским, причем в условиях тягот эмигрантской жизни
внутри общества неуклонно росло число деклассированных
элементов, лишенных средств и источников существования42.
Неудача Ноябрьского восстания послужила поводом для
углубленного анализа событий, происшедших со времени
первого раздела Речи Посполитой в 1772 г., и особенно роли
шляхты в это трагическое для страны время.
3*
67

Ведущие идеологи ПДО подвергли строгой критике
позицию привилегированного сословия в период разделов,
восстания 1794 г., наполеоновских войн и восстания 1830—1831
годов. Главной причиной неудачи демократы признали тактику,
отвергавшую участие простого народа в процессе
возрождения державы, что привело к тому, что «Польша, не имея
поддержки в массах... не была в состоянии отразить натиск своих
завоевателей»43. По мысли Хельтмана, главной причиной
поражения Ноябрьского восстания явился непреодолимый страх
шляхты перед всеобщим восстанием народа, в результате чего
«вожди превратили движение в простую военную кампанию,
желали броситься в объятия лицемерных кабинетов и просить
помощи у самих убийц Польши... Польша еще раз была
разбита не простым давлением орд захватчиков, но и эгоизмом
привилегированных»44.
Политическими установками Централизации решительно
отвергались попытки аристократического лагеря во главе с
А.Чарторыским опереться в борьбе за восстановление
независимости Польши главным образом на помощь
Великобритании и Франции. Манифест ПДО однозначно подчеркивал
необходимость ведения борьбы собственными средствами,
находя поддержку не в высших правительственных сферах, а
непосредственно у европейских народов как «естественных
союзников» угнетенной Польши. При этом подразумевались
прежде всего народы английский, французский, венгерский,
итальянский, в меньшей степени немецкий; в публицистике
ПДО вплоть до 1849 г. практически отсутствуют серьезные
надежды на помощь русского и других славянских народов в
деле восстановления польской независимости. Преобладали, с
одной стороны, пессимистические оценки, с другой —
оторванные от жизненных реалий представления о
действительной ситуации в николаевской империи45.
Крайне резко характеризует руководство ПДО шляхту как
социальный слой, повинный во «всеобщем бессилии»46.
Позднее стандартные обвинения в адрес шляхты стали своего рода
разменной монетой в политической программе демократов,
приобретая характер абстрактных и часто повторяемых
заклинаний в условиях, когда дело реальной подготовки
восстания оставалось практически на прежнем уровне. Альтернати-
68

вой шляхетским козням, согласно убеждениям членов
Централизации, должно было служить вовлечение народа в дело
национального освобождения. Хельтман выдвинул
требование сделать труд каждого человека свободным, не позволять
жить за счет чужого труда47.
Центральной идеей руководства польских демократов в
аграрном вопросе явилась концепция предоставления
крестьянам земельной собственности безо всякого вознаграждения
помещиков, независимо от вероисповедания и
происхождения48. Хельтман в статье «Демократия и ликвидация
барщины» подчеркивал необходимость соединения
демократических начал с первоочередными потребностями сельского
населения с целью приобрести прочного союзника в лице 20-
миллионного народа. Важнейшим шагом к объединению сил
демократов и народа должно было стать всеобщее,
добровольное и безусловное предоставление крестьянству
политических прав и свобод и наделение его землей. В период
революций 1848 г. Хельтман решительно критиковал позицию
австрийских властей, избравших в апреле 1848 г. грабительский
для крестьян путь ликвидации барщины путем выкупа49.
Аграрная программа ПДО содержит в себе немало
реалистических элементов в вопросе о целях и результатах
процесса ликвидации феодальной структуры, перевода аграрного
сектора экономики на рыночные рельсы. Но о реальных
способах достижения провозглашенных ими задач идеологи
общества высказывались, как правило, вне учета конкретной
ситуации в различных польских землях. «Половинчатость»
аграрного проекта Централизации резко критиковалась с самых
различных позиций.
Крайние радикалы из «Люда польского» и прежде всего
С.Ворцель и Т.Кремповецкий решительно высказывались уже
в середине 1830-х гг. за переход к коллективному
землепользованию; их представления о коллективной собственности на
землю в немалой степени перекликались с воззрениями Дем-
бовского и Каменьского начала 1840-х годов50. Позиция
«Отеля Лямбер» и других организаций правого толка была
направлена на консервативное решение аграрной проблемы,
предполагающее первостепенный учет помещичьих интересов. Так,
«князь Адам» в своей речи 29 ноября 1844 г. высказался за ос-
69

вобождение крестьян с одновременным вознаграждением
землевладельцам51.
Программа демократов, в том виде, в котором Бакунин
впервые столкнулся с нею в середине 1840-х гг. во Франции,
не претерпела особых изменений. Многие положения
парижской речи Бакунина 29 ноября 1847 г. созвучны тогдашним
идейно-теоретическим установкам ПДО, но понимание
теории собственности, которого придерживалась Централизация,
было неприемлемо для русского радикала уже в 1840-х годах.
Возможно, что подобные воззрения польских демократов
стали одним из оснований для резкого отзыва о деятельности
ПДО, содержащегося в «Исповеди»52.
Из польских деятелей ближе всего к Бакунину в подходе к
этой проблеме стоял Лелевель, особенно важны его
многочисленные исторические параллели с общинно-федеративным
устройством раннеславянского мира53. Характерно, что и
публицистика ПДО активно обращалась к подобной
аргументации, особенно в 1846—1848 гг., после поглощения
Демократическим обществом ОПЭ. Я.К.Подолецкий считал, что идея
совместной собственности до сих пор жива в народе, так как
«крестьянин считает общественное пространство единым
целым, а себя — его совладельцем»; в его работах содержится
призыв к созданию системы «солидарного сельского
хозяйства», которое не знает наследственности, сословной иерархии,
привилегий54. Однако в его представлениях подобные
отношения собственности отнюдь не являются
«коммунистическими», так как «каждый кмет мог получать с достающегося
ему каждый год участка по своей воле и труду»55. Таким
образом, даже теоретические представления ведущих идеологов
ПДО о собственности были весьма противоречивы, не говоря
уже о практическом применении их разработок в
повседневной практике национально-освободительных восстаний.
Печальный опыт 1794 и 1830—1831 гг. был обречен повториться
в 1846—1849 годах.
Это в значительной степени объяснялось тем, что в оценке
положения в стране польская демократия в значительной
степени пользовалась старым багажом, основанным на
стереотипах. Весьма поверхностное знание реального положения
вещей в различных частях разделенной Польши, почерпнутое из
70

сведений немецкой и французской, в меньшей степени
английской прессы часто приводило к неверному выбору
тактических ходов и опрометчивым акциям, тяжело отражавшимся
на репутации ПДО. В итоге идеология общества в 1840-е гг.
была в значительной степени обращена в прошлое. Налицо
идейный застой в условиях приближения новой
революционной волны в Европе, выразившийся в навязчивом
пережевывании концепций, актуальных для середины 1830-х годов.
Стремление что-то изменить в сложившейся
идеологической модели демократов воспринималось более чем
болезненно: многие польские знакомые Бакунина были исключены из
ПДО за попытку выражения собственных мыслей, не
совпадавших с точкой зрения Централизации. Развитие идейных
концепций демократов с появлением в их рядах Л.Меро-
славского пошло по пути пропаганды идей всеобщего
«единомыслия» под флагом подготовки к новому восстанию56. В
результате монополизм небольшой группы идеологов стал
ощущаться все явственнее на фоне усиления дефицита
оригинальных творческих разработок, адекватно отображающих
современные социально-политические реалии. Духовный рост
Бакунина, его упорная работа по выработке собственного
радикально-демократического взгляда на европейскую
ситуацию выгодно выделяются в сравнении с идеологией польского
демократического лагеря. Впрочем, основной порок
политических программ не только польских, но и французских,
итальянских, немецких и проч. демократов — несовершенство
предлагаемого идеала будущего общества, абстрактность
формулировок в сочетании с резким и беспощадным
отрицанием существующего строя — явственно прослеживается и в
идейных построениях Бакунина.
Уже в статье «Реакция в Германии» он исходит из
принципа решающей роли народных масс в приближающейся
революции. Сквозь неопределенные расплывчатые определения
ясно просматривается позиция по отношению к борьбе
«угнетенного бедного класса» за свое освобождение.
Существующий порядок должен быть уничтожен. «Страсть к
разрушению есть вместе с тем страсть творческая!» — так заканчивает
Бакунин свое первое произведение, получившее европейскую
известность57. Смысл, улавливаемый в этом знаменитом ло-
71

зунге Бакунина при буквальном его восприятии, будет
активно пробивать себе дорогу в его сочинениях конца 1840-х и
начала 1860-х гг.; последовательное развитие «принципа
разрушения» станет одним из важнейших моментов трудного и
противоречивого процесса его идейной эволюции в сторону
выработки собственной оригинальной анархической концепции.
В середине 1840-х гг. Бакунин впервые публично
высказывается по вопросам внутреннего положения в России и
Польше. Его взгляды 1845—1847 гг. нашли отражение на
страницах парижских газет «Реформа» и «Конституционнель»
и наиболее развернуто изложены в выступлении на митинге в
Париже в ноябре 1847 года. Бакунин четко определил свое
место: он — революционер; именно восстание в России
против «николаевского деспотизма» составляет важнейшее
направление его деятельности. Апеллируя к декабристским
традициям, он акцентирует внимание на том, что без
освобождения польского народа из-под ига деспотических монархий
невозможно успешное развитие русского революционного
восстания. «Я — русский и люблю мою страну, вот почему подобно
очень многим другим русским горячо желаю торжества
польскому восстанию. Угнетение Польши — позор для моей
страны, свобода Польши послужит, быть может, началом нашего
освобождения»58, — писал Бакунин в начале 1846 года. При
этом задачи освободительной борьбы русского и польского
народов однозначно увязаны в его программе с
провозглашением принципов демократизма: «Я держусь того мнения, что
для несчастных и угнетенных стран, как Россия и Польша, нет
другого спасения кроме демократии»59.
Трактовка понятия «демократии» в идейно-теоретическом
наследии Бакунина и различных польских группировок 1840-х гг.
имеет ряд специфических особенностей. Сторонниками
демократических тенденций часто называли себя носители самых
разных политических взглядов. Представители ПДО
неоднократно заявляли об их монопольном, исключительном праве
продолжать «вековые традиции» польского и славянского
демократизма, противопоставленного деспотизму западного и
«азиатского» мира и «анархизму» привилегированных
сословий60. Эта позиция решительно оспаривалась оппонентами
ПДО из «Люда польского», ОПЭ, «Демократии XIX века»61.
72

Общей чертой их подхода к проблеме была крайняя
расплывчатость определений демократии и ее проявлений, в немалой
степени менявшихся при каждом повороте политического
курса, а также убежденность в «антимонархическом»
характере польской нации62.
Значительное влияние на формирование демократических
убеждений различных течений в польском общественном
движении оказала историческая концепция Лелевеля63.
Понимание демократии руководством ПДО обращено в глубокую
древность. Осенью 1848 г. Я.К.Подолецкий выделял «три
основы польского демократизма: 1) славянизм лехитов; 2)
христианское чувство; 3) первичная демократическая идея»64.
Сущность демократизма при таком подходе теснейшим
образом увязывается с традициями первоначального христианства,
прерванными и отторгнутыми католическим клиром. Однако
стандартное многословие в осуждении шляхетского
«индивидуализма» и «анархизма», громкие клятвы верности народу не
устраняют неопределенности в вопросе о социальной
направленности грядущих демократических преобразований.
Бакунинское понимание демократизма в 1840-х гг.
подразумевает прежде всего всеобщий, народный, крестьянский
характер надвигающихся преобразований. Ломка
существующих учреждений и институтов должна быть, по его мнению,
безоговорочной и окончательной, чуждой половинчатым
идеям о сохранении частной собственности и парламентаризма,
составляющим краеугольный камень политической доктрины
ПДО. Внутри польского движения это убеждение
переплетается с рядом выступлений С.Ворцеля и других лидеров «Люда
польского» (конец 1830-х гг.), а также с некоторыми
элементами концепций, выдвинутых в начале 40-х гг. П.Сцегенным,
Э.Дембовским и Х.Каменьским65.
Но радикализм разрушительных построений у молодого
Бакунина чувствуется значительно сильнее. Главной
движущей силой для ниспровержения старого строя, по Бакунину,
является крестьянство — «огромная масса» тех, «которые уже
не ждут воли от царя, и восстания которых, с каждым годом
учащающиеся, показывают, что они устали ждать»66. Перед
нами характерный для Бакунина 1840-х гг. взгляд на
революционные возможности крестьянства. С польской публицисти-
73

кой (и в особенности с эмигрантской) его роднит в целом
приблизительное, недостаточное знание конкретной
обстановки в России и Польше. Бакунин подчеркивает, что как в
России, так и на территории разделенной Польши царит
жесточайшая система необузданного произвола над крестьянским
населением, уходящая в глубь веков. В незаконченном
наброске автобиографии (1869 г.), отражающем его старые
воззрения на польскую ситуацию, подчеркивается: «Основа
польской и русской истории одна и та же: это рабство крестьян.
Поляки могут возражать сколько им угодно, но достоверно,
что их крестьяне были такими же рабами»67.
Представления польских эмигрантов о ситуации в
«деспотических империях» базировались на разных источниках,
надежность многих из которых в разной степени сомнительна.
Главная информация поступала из немецких и французских
газет, реже — из прессы остальной Европы, в том числе и
выходящей на территории России и всех трех частей
разделенной Польши. В последнем случае информация была урезана
до минимума и соответствующим образом искажена. Яркий
пример — выступления выходящего в российской столице
«Тыгодника петерсбурского», которые формировали
устойчивое впечатление об отсутствии в Польше каких-либо событий,
кроме передвижений особ императорской фамилии и светской
хроники. Западная печать вперемешку с реальными фактами
часто публиковала самые невероятные слухи. Полученную
картину могли дополнить свидетельства попавших за рубеж
соотечественников (в основе всегда субъективные; к тому же
далеко не все из них были настроены радикально), а также
информация по конспиративным каналам, также в немалой
степени субъективная и отрывочная.
Для периода середины и конца 1840-х гг. источники
получения информации у Бакунина и левого крыла польской
эмиграции во многом совпадают, как сходятся и оптимистические
линии оценки фактов подобного рода68. Характерно, что в
Манифесте ПДО 1836 г. перспективы внедрения
демократических начал в сознание крестьянства выражены в сходном
духе. Оторванность от конкретной польской обстановки,
непонимание жизни простого народа приводили к устойчивой
повторяемости программных установок о том, что идея наделе-
74

ния крестьян землей в собственность может быть «легко
реализована в народе», причем тогда «народ восстанет как один
человек»69. В 1840-е гг. подобные подходы встречаются в
работах Хельтмана и Ворцеля, Подолецкого и Мерославского70.
Позиция лидеров движения внутри страны выражена обычно
более сдержанно, но подобные настроения явственно
проявились у Х.Каменьского и В.Дзвонковского, многих членов
«Организации 1848 г.» в Царстве Польском71.
К тому же народ в восприятии идеологов ПДО, как
правило, предстает сплошной массой, в которой нет необходимости
выделять какие-либо слои или группы и соответственно
вычленять их специфические интересы и создавать на этой
основе какие-то особые тактические установки в условиях
очевидных различий в положении крестьянства в российской,
прусской и австрийской частях разделенной Польши. Впрочем,
Хельтман указывает на «непокорных людей», а также на
«целые громады, отказывающиеся нести повинности»72. Бакунин
в своих работах 1840-х гг. и в особенности в брошюре
«Русские дела» выказал несколько большую компетентность в
крестьянских проблемах собственной страны. Он указал на
необходимость не просто отмены крепостного права, но и на
растущее в народе требование права на землю. В среде
русского крестьянства он выделил три категории — удельных,
государственных и помещичьих, которые, по его мнению,
объединены «одинаково жалкой, недостойной участью» и
«единодушной готовностью к восстанию»73. Разграничение же
крестьянской массы по социальному признаку еще
отсутствует в выступлениях Бакунина 1840-х гг., так что воззрения
Хельтмана и Ворцеля о «единой нераздельной массе
крестьянства» ему в некоторой степени близки.
Сходятся они и в симпатиях к «непокорному элементу»,
который интересует Бакунина значительно больше.
«Раскольничий» и «разбойничий» потенциал расценивается им очень
высоко; именно этим людям, согласно его взглядам,
принадлежит честь выступить организатором и вдохновителем
всенародного бунта против царизма. Надежды на пересечение
интересов и взаимопроникновение русского сектантства,
которое, по Бакунину, имеет политический характер, и разбой-
ничье-бунтарской стихии, воплощением которой были Разин
75

и Пугачев, составит устойчивую линию бакунинских
убеждений, постоянно пробивающуюся в его трудах анархического
периода, а также в деятельности революционных народников в
1870-е годы74. В 1849 г. Бакунин утверждал, в частности, что
«сектанты составляли главную силу» пугачевского восстания75.
Показательно, что как у Бакунина, так и у его соратников
из демократических польских кругов теория крестьянской
общины, а тем более какие-либо практические комбинации в
расчете на преимущества общинных структур не находят
достаточного развития; в отличие от 1860—1870-х гг. этот вопрос
не поднимается самостоятельно и проходит как незаметная
составляющая концепции славянской федерации. Более того,
выступая в «Дрезденер цайтунг» со статьей «Русские дела»,
Бакунин подчеркивал прямую необходимость «нарушения
общинного уклада»: «Это был бы смертный приговор для
любого барина»76. Развернутого объяснения своей позиции
Бакунин здесь не приводит, мысль остается неоконченной и может
вызвать различные толкования, вплоть до уличения его в
сочувствии магистральной идее Централизации ПДО о
наделении крестьян землей в собственность.
Отношение лидеров польской демократии к институту
общины как к подлежащему естественному уничтожению
пережитку патриархальщины (в условиях разложения общинных
структур на польских землях, при немалых различиях в
интенсивности и глубине этого процесса) было однозначным и
особо не оговаривалось в их программе77. В воззрениях
Бакунина положительное отношение к распаду общинных связей
(и, соответственно, отрицание заключенных в них черт
косности и патриархальности) сочеталось с провозглашением
совместной, коллективной собственности на землю в будущем
обществе, сооруженном на фундаменте федерализма; при
этом контуры предстоящей стройки в 1840-е гг. были
обрисованы туманно и нечетко, отсутствует какая-либо
конкретизация особенностей процесса78.
В трудах «бакуниноведов» устойчивым штампом стало
подчеркивание влияния лелевелевской концепции «гмино-
владства» на постижение Бакуниным революционной
функции крестьянской общины; основным недостатком этого
взгляда на проблему является механическое восприятие сущ-
76

ности термина «гминовладство»79. В целом система воззрений
на крестьянство и его роль в будущих преобразованиях,
предложенная Бакуниным, отличается от взглядов левых в
польском общественном движении большей смелостью в
преодолении устоявшихся догм, поиском (пока еще на абстрактно-
теоретическом уровне) новых выходов и развязок из
конкретных ситуаций, равно как и большей утопичностью. Впрочем,
единственным критерием истинности предложенных моделей
могло стать только их практическое применение.
Дворянство, шляхта как движущая сила будущего
восстания представляют для Бакунина и ведущих идеологов
польских левых группировок особую ценность. Принадлежа к
различным течениям внутри неоднозначного и противоречивого
потока дворянской оппозиционности, они подчас выдвигали
сходные идеи относительно роли и значения в предстоящих
преобразованиях того сословия, из которого вышли сами. В то
же время собственное их положение как дворян было
неутешительным. Бакунин и немалое число польских эмигрантов
по сути принадлежали к деклассированным элементам,
лишенным постоянного источника дохода и страдавшим от
постоянных лишений. Бедность и аскетизм были уделом многих
вождей демократической эмиграции — Лелевеля, Хельтмана,
Ворцеля80.
В своих пропагандистских выступлениях Бакунин и
польские левые придерживались позиции стойкой вражды к
аристократам и их воззрениям, представлявшим собой
«пережитки средневековья»81. При этом тактика польских демократов
была в целом последовательнее и заключалась в стойком
противоборстве соперничающим правым группировкам, среди
которых на первом месте находились сторонники
А.Чарторыского. Публицистика ПДО переполнена резкими
отзывами против «антинародной», монархической,
«губительной» политики «Отеля Лямбер», слепо ориентированной
на западные державы в ходе подготовки и реализации планов
национального освобождения82. Любые попытки поисков
взаимопонимания неизбежно расценивались как
«предательство идеалов», Бакунин же со свойственной ему гибкостью и
дипломатичностью не обходил стороной салоны, используя
малейшую возможность для пропаганды своих взглядов и по-
77

иска материальных ресурсов в интересах «революционного
дела». Его неприятие аристократических взглядов ничуть не
препятствовало контактам с видными представителями этого
лагеря (среди эмигрантов это А.Чарторыский, В.Замойский);
эта линия снова проявится в бакунинском поведении в начале
1860-х гг., в преддверии нового польского восстания.
Существенной линией сходства теоретических
конструкций Бакунина и польских демократов была постоянная
апелляция к негативной роли привилегированного сословия в
историческом прошлом своих народов. Особенно сильно эта
черта проявилась в польской публицистике левого толка.
Манифест ПДО осуждал шляхту, которая «правила на руинах
давнего гминовладства и поглотила в себе жизнь народа»83.
Эта идея прямо перекликается с позицией Лелевеля,
подчеркивавшего, что «...шляхтичи отобрали у народа все права,
заставили его служить себе, относились к нему
пренебрежительно, отталкивали его от себя»84. Еще более жесткой и
уничтожающей критике подвергли шляхетское сословие
идеологи «Люда польского»: «Если существовала какая-либо
связь между страной польской шляхты и страной польского
народа, то она, несомненно, имела характер встречи между
убийцей и его жертвой. Во всем мире море крови отделяет
шляхту от трудового народа»85.
Бакунин проводил мысль о том, что в Польше «рабство
крестьян явилось основой свободы 2—3 млн. дворян, пусть
даже односторонней, основанной на несправедливости»;
свобода эта «все оживляет и приносит свои плоды», — в России
же угнетение крестьянского населения стало «фундаментом
рабства дворян»86. Несмотря на всю противоречивость
исторических взглядов Бакунина, можно полагать, что в процессе
долголетнего вращения в различных польских кругах он
составил себе определенное (адекватное реальному уровню
постижения исторического процесса в то время) представление о
демократических традициях польской политической
системы87. Его позиция была одинаково чужда как выпячиванию
преимуществ направления развития средневековой Польши,
свойственному большинству польских общественных течений
1830—1840-х гг. (и в первую очередь линии Централизации
ПДО), так и присущему русской общественной мысли тоталь-
78

ному негативизму в отношении исторической судьбы
польского народа.
В то же время Бакунин подвергает куда более
беспощадной критике российское дворянство, отказываясь от каких-
либо апелляций к его «героическому прошлому» и изображая
перед лицом европейского общественного мнения все
убожество дворянского сословия в России с его темным прошлым и
еще более мрачным сегодняшним днем. На конкретных
примерах он доказал, что холопство, деморализация,
безудержный деспотизм — повседневное явление в «отравленной
рабством, доносами и страхом атмосфере» николаевского
царствования88.
Бакунинское отношение к дворянству представляется
более целостным и масштабным на фоне попыток руководства
ПДО совместить традиционную идею о «10-вековой
демократии» в Польше с радикальными программно-теоретическими
посылками сегодняшнего дня89. Путаница и двусмысленность
органически присущи деятельности ПДО уже на идейно-
теоретическом уровне, что решающим образом сказывалось
на пропаганде его взглядов в конкретной обстановке. За
громкими фразами об отходе от «анархизма» и «половинчатости»,
свойственных шляхетским освободительным течениям конца
XVIII — первых десятилетий XIX в., у идеологов демократов
скрывалось отсутствие действенных факторов изменения
функций «привилегированного сословия» в ходе подготовки и
осуществления национального освобождения. Не только для
ПДО, но и для большинства других левых течений в польском
движении характерна максимальная близость трактовки со-
словно-классовых и политических факторов в оценке
конкретных личностей и группировок (чаще всего на уровне не
выше взаимной нетерпимости и наклеивания ярлыков типа
«монархический», «шляхетский», «мистический»,
«демагогический» и т.п.).
Все это привело к значительному обесцениванию к
середине 1840-х гг. ряда ключевых программных установок ПДО,
превратившихся из реально работавших пропагандистских
лозунгов в стертые формулировки, бесполезные при живой
подготовке «революционного дела»; это более чем настороженно
встречалось практиками на местах90. В течение первого деся-
79

тилетия после восстания 1830—1831 гг. в публицистике ПДО
шляхетское сословие (равно как и «аристократия», «люд»,
«мещанство») рассматривалось недифференцированно, как
единое целое. Термин «шляхта» был окрашен, как правило,
сугубо отрицательно, для положительных оценок
использовались выражения типа «демократы», «патриоты», «выразители
национальных интересов».
На этом фоне представления Бакунина были более
конкретны. Внутри российского дворянства он выделяет слой
недовольной молодежи, включающий носителей «нового духа»,
более реальных и основательных «по сравнению со столь
богатым иллюзиями 1825 годом». Он особо подчеркивает, что
эти молодые люди «будут действовать не потому, что они —
дворяне, а несмотря на то, что они дворяне»91. По словам
Бакунина, они жадно впитывают достижения европейской
свободолюбивой мысли и «всеми силами стараются
приблизиться к народу, что чрезвычайно трудно, потому что они
отделены от него пропастью». В брошюре «Русские дела» (1849 г.)
подчеркивается, что Москва является центром недовольной
группировки, «пренебрегающей государственною службою и
старающейся слиться с народом на селе»92.
Несомненное сходство с этой стороной бакунинского
плана заключают в себе основные положения статьи
Хельтмана «Шляхта и революция» (1843 г.). Анализируя 12-летний
печальный опыт польской эмиграции, так и не приведший к
новому восстанию, автор делает новый для ПДО вывод о
необходимости ставки на шляхетскую молодежь, ждущую
своего часа с 1831 г. и лишенную многих убеждений и иллюзий,
тяготеющих над старшим поколением революционеров93. На
первый взгляд, мысль Хельтмана более практична в своей
основе, приближена к потребностям революционной работы,
чем широковещательные упования николаевского «отставного
прапорщика». Но Бакунин чутко уловил перспективные
потребности развития освободительного движения в стадии
вызревания его новой фазы. Призывы же Хельтмана оказались
временным тактическим лозунгом, за которым скрывалось
привычное для ПДО стремление скрестить приток свежих сил
с неизменной руководящей линией, воплощаемой пятеркой
членов Централизации. Тенденции ко всеобщему «единомыс-
80

лию» и «единоначалию» даже усилились с началом бурной
деятельности в его рядах Л.Мерославского — пожалуй,
самого талантливого представителя молодежи послеповстанческо-
го поколения. Изначальная заданность теоретико-тактических
построений ПДО гасила малейшие попытки привнести в
организацию свежую струю: ослушников неизменно ждало
исключение из общества.
В оценке движущих сил будущего революционного
выступления модели Бакунина и левого крыла польского
освободительного движения имели принципиальное сходство;
соответствие классическим канонам дворянской
революционности (передовое дворянство в сочетании с той или иной
степенью привлечения угнетенной крестьянской массы) здесь
практически не нарушается. Подход к проблеме со стороны
польской эмигрантской демократии по сути исчерпывается
различными вариациями этой схемы. Бакунин же в своей речи на
польском митинге в Париже (ноябрь 1847 г.) выделил среди
российских «революционных элементов» «очень
многочисленный промежуточный класс населения, состоящий из
весьма разнородных элементов, класс беспокойный и буйный,
готовый со всею страстью броситься в водоворот первого же
революционного движения»94.
Бакунин говорит здесь об активизации брожения в среде
разночинцев-интеллигентов, которым суждено было стать в
последующие десятилетия основной силой общественного
движения. Достаточно закономерно отсутствие в идейном
наследии Бакунина, поверхностно представленного некоторыми
авторами в качестве «крестьянского социалиста»95, каких-
либо следов противопоставления города деревне. Для
упомянутого выше «промежуточного класса» основной средой
обитания является город, т.е. следуя бакунинской логике,
исключаются какие-либо ограничения на участие города в будущих
общественных потрясениях. В польской общественной мысли
подобные воззрения не получили сколько-нибудь
существенного развития; идеологи ПДО исходили из неразвитости
ремесел и торговли в польских городах, а в особенности — из
пестроты их национального состава и преобладания там
немецкого и еврейского населения (что было особенно
характерно для Познанщины)96. Постоянная апелляция к тому, что
81

«город слабо влиял на общенародную жизнь», приводила
лидеров Централизации к убеждению о необходимости
максимального ограничения целенаправленных акций среди
горожан97. Шляхетские демократы с опаской воспринимали любые
попытки расширить социальную базу движения,
последовательно придерживаясь установки (неуклонно
эволюционировавшей в сторону абсолютной догматизации) о достижении
независимости Польши силами самих «поляков».
Представление же о «поляках», «нации» обычно не выходило из рамок
отживших свой век традиций шляхетской революционности,
ограничиваясь, как правило, «благородным сословием»98.
Кроме национального момента, в подходе к
революционному потенциалу города определенную роль в формировании
таких оценок играла специфически антибуржуазная струя,
присущая идеологии всех левых группировок в польском
движении 1840-х годов. Своеобразие негативизма идеологов
ПДО по отношению к буржуа состояло в отрицании
конкретного существования капиталистических отношений,
проистекавшего из слабого вовлечения польского национального
элемента в развитие торговли и промышленности. Значительно
меньшая роль принадлежала антибуржуазным традициям
западно-европейского утопического социализма, в полной мере
представленным в программе «Люда польского» и в позиции
Лелевеля периода его участия в брюссельской
Демократической ассоциации (1847—1848 гг.), руководимой Марксом".
Для польских левых характерно преобладание общих мест и
идеологических штампов в оценке буржуазии, сочетавшееся с
весьма слабой увязкой провозглашаемых взглядов с
конкретной обстановкой на польских землях.
Бакунинский подход к критике капитализма в этот период
в большей степени привязан к ситуации в Европе, что вполне
естественно в условиях тогдашнего уровня экономического и
политического развития России и Польши, а также степени
его тогдашней информированности о сущности этих
процессов100. Впрочем, гибкость тактики Бакунина на протяжении
его революционной карьеры определяла отсутствие
априорных предубеждений в отношении участия представителей
какого-либо общественного слоя, обладавшего для этого
необходимыми качествами. Напротив, тактические построения
82

всех польских общественных формирований,
контактировавших с Бакуниным как в 1840-е гг., так и в период Январского
восстания, были в значительной степени обусловлены
национальными, партийными, сословными и прочими
ограничениями101.
Представление Бакунина о революционных потенциях
западно-европейского пролетариата уже в 1840-е гг. вполне
определилось; в применении к России и Польше позиция
городских низов (которые рассматривались как единая
общественная группа) специально не выделяется в общей массе
«угнетенного бедного класса». Присущая Бакунину ориентация на
согласованное выступление городского и сельского населения
несет в себе отсутствие каких-либо преград для привлечения
угнетаемой части горожан к восстанию. Мнения польских
деятелей по этому вопросу различны — от прямого и
некритического заимствования идей утопических социалистов об
исключительной роли пролетариата в публицистике «Люда
польского» — до практически полного умолчания об этом
сюжете в повседневной пропаганде руководства ПДО102. В
итоге в программах различных течений польского движения
возникает трудноразрешимое противоречие, выражавшееся в
нестыковке объективной необходимости концентрации
практической работы по возбуждению и развитию революционных
выступлений в крупных городских центрах с теоретическими
неувязками в данном вопросе. Именно этим не в последнюю
очередь были предопределены неудачи всех крупных
практических предприятий поляков в конце 1840-х годов.
Еще одна существенная линия различия в подходе
Бакунина и польских левых выражает их отношение к степени
участия армии в готовящихся событиях. Бакунин отводил
определенную роль солдатской массе — тем же крестьянам, «в
кандалах доставляемым в свои полки, где они обречены в
течение 20 лет ...на адское существование, на ежедневные
истязания, на изнурительный непосильный труд и голодное
существование»103. В 1849 г. он подробно останавливается на этой
теме в брошюре «Русские дела», где подчеркивает значение
Польши как «высшей демократической школы для русских.
Это верно как в отношении офицеров, так и в отношении
нижних чинов»104. В рамках выступления в немецкой газете
83

Бакунин отдает дань довольно частым в его публицистике
надеждам на легкость распространения своей программы в
массах. «Ни одна армия в мире, утверждаем мы, не может быть
легче деморализована, чем русская», — считает он, приводя в
подтверждение своих слов яркую картину жестокого
принуждения, бесправия и муштры, насаждаемых в царской армии.
Бакунин преувеличил здесь готовность русского солдата к
бунту, как и симпатии его борьбе поляков за независимость.
Бакунинский расчет на активное участие в восстании как
офицерства, так и нижних чинов выгодно отличается на фоне
бытующих в публицистике ПДО представлений о военной
стороне «революционного дела»105. Информация о
действительном состоянии противостоящих полякам армий
«деспотических государств» была неполной как у польских
эмигрантов, так и у местных деятелей. К примеру, данные о
николаевских войсках поступали руководству ПДО в основном из
европейских газет, многие оценки которых совпадали с
вышеприведенной позицией Бакунина106. Несмотря на всю
серьезность отношения эмигрантов к военному обучению (создание
Батиньольской школы, военно-теоретические изыскания Ме-
рославского, Штольцмана, Ю.Высоцкого), основной упор
делался на подготовку офицерского состава (причем у
большинства обучающих основой подготовки было, как правило,
участие в восстании 1830—1831 годов). Процессу обучения
солдатской массы серьезного внимания не уделялось; оно
оставалось на уровне заявлений типа: «Народ восстанет как один
человек»107. Создается впечатление, что резкое изменение
условий по сравнению с 1820-ми гг., когда в Царстве Польском
существовала регулярная армия из поляков, не было должным
образом осмыслено.
В этом отношении характерно выдвижение к середине
1840-х гг. двух противоположных тактических платформ.
Л.Мерославский подчеркивал необходимость
исключительного приоритета действий хорошо обученной регулярной армии
и решительного искоренения «партизанщины»108. К.Б.Штольц-
ман, напротив, делал акцент на организации массовой
децентрализованной партизанской борьбы с учетом местных
условий109. Оба варианта изобиловали многочисленными
натяжками и взаимоисключающими положениями, прикрываемыми
84

патриотической риторикой. Конкретное развернутое
обоснование теоретических положений о достижении независимости
собственными силами было явно неудовлетворительным.
Обращение к проблемам участия города и солдатской
массы в предстоящем восстании позволяет заключить, что в
целом проблема движущих сил готовящейся революции
трактуется Бакуниным шире, последовательнее, чем польскими
левыми (и особенно эмигрантами из ПДО). Его радикально-
демократические воззрения на русскую и польскую ситуацию
при всей их утопичности и незавершенности знаменовали
собой значительный шаг вперед по сравнению с идеями
декабристов. Развитие и совершенствование Бакуниным своего
идейного багажа происходило на фоне застойных явлений в
идеологии левого крыла польского общественного движения,
которая к середине 1840-х гг. становится все более пассивной
и статичной. Очевидна и большая радикальность в оценке
Бакуниным сложившегося в Европе положения, из чего
проистекали значительно более смелые и масштабные практические
планы.
В представлениях Бакунина и польских левых
значительное место занимает проблема власти и государства. В их
публицистике 1840-х гг. тесно сопряжены вопросы истории
государственно-властных структур в России и Польше, их
деятельность в современной ситуации и планы организации
власти и государства в случае успешного достижения
независимости. Наиболее часто затрагивались те или иные аспекты
функционирования самодержавной государственной машины.
Главной линией характеристики романовской монархии было
провозглашение необходимости борьбы с ней и поиск
оптимальных путей сопротивления. В выступлениях ^польских
эмигрантов (без различия партийной принадлежности), у
многих познанских и галицийских деятелей (не говоря уже о
конспираторах Царства Польского) Петербург традиционно
выступал главным врагом среди трех держав — разделителей
Польши: именно на нем лежит ответственность за жестокое
подавление восстаний 1794 и 1830—1831 годов. Такая
позиция вполне естественна для эмигрантов, в большинстве своем
прошедших суровую повстанческую школу.
85

Сущность имперской политики России в трактовке
польских левых 1840-х гг. не несет в себе каких-то
нетрадиционных подходов. В публицистике ПДО, во многом
перекликавшейся с европейской прессой и воззрениями радикалов
Франции и Германии, преобладало крайне негативистское
восприятие внутренней и внешней политики николаевской империи
как «империи зла»110. Правительственный курс Австрии и
Пруссии оказывался в этом случае как бы в тени. Мало того,
задача освободительной борьбы поляков иногда сводилась к
«революционной войне» против России. Наиболее ярко такая
линия выражена в речи Л.Мерославского на берлинском суде
5 августа 1847 г., где он утверждал, что «поляки защищают
будущее Германии и Европы от нашествия Москвы»111.
Бакунин резко отозвался об этих утверждениях польского
деятеля112. Не лишены убедительности попытки объяснить
подобные высказывания одного из вождей ПДО конкретными
обстоятельствами судебного процесса113, но несомненно
широкое распространение русофобских по своей сути воззрений
среди польских демократов.
В концепции Лелевеля, Ворцеля и их единомышленников
по ОПЭ подобные перехлесты отсутствуют при неизменно
резкой оценке политики «голштейн-готторпской династии»,
управляющей Россией114. В трактовке этого вопроса
деятелями консервативного лагеря преобладали внешнеполитические
расчеты. Сторонники А.Чарторыского рассматривали
Российскую империю как конкретного противника, для успешной
борьбы с которым необходимо выбрать оптимальные приемы
и применить все средства, не противоречащие программе
«Отеля Лямбер». Ориентация на регулярные военные
действия и поддержку европейских государств здесь вполне
определенна, хотя и лишена оттенка крайней непримиримости; нет
недостатка и в путях реализации задуманных акций115.
Незнакомые с реалиями российской действительности по
крайней мере последних двух десятилетий, польские
эмигранты подчас воспринимали сущность самодержавия и
конкретного правления Николая I искаженно и упрощенно.
Публицистика ПДО и других группировок почти всегда реагировала
лишь на внешние, получившие европейскую огласку события
в России. В результате на веру принимались самые невероят-
86

ные слухи. Так, в сентябре 1839 г. «Демократа польски»,
основываясь на информации «Журналь де коммерс» из Берлина,
сообщал о возникшем в русской армии («I корпус барона
Гейсмара») крупном заговоре, действовавшем по плану,
напоминавшему проекты Н.Муравьева и Пестеля. Восставшие
якобы хотели захватить крепости Варшава, Модлин и Замос-
тье, после чего «поднять восстание всех поляков» и идти на
Петербург116. С не меньшим доверием воспринимались
разнообразные известия о преследованиях за веру в Царстве
Польском117. В итоге, несмотря на то, что царизм был для
демократической эмиграции центральным объектом борьбы, его
возможности оценивались по схеме, временами очень далекой от
реальности.
В выступлениях Бакунина того времени последовательно
проводится резко негативное отношение к методам
самодержавной политики. Правление «немецкой династии» он
аттестовал как «своеобразное сочетание монгольской жестокости
с прусским педантизмом»; оно основывается на полном
бесправии и строжайшем иерархическом формализме,
оправдывающем насилия и беззакония. Уничтожающей критике при
этом подвергалась сама личность императора всероссийского
как притеснителя Польши и деспота. Критика была не только
заочной: в «Исповеди» Бакунин предъявил Николаю
Павловичу немало жестких обвинений118. Он подчеркивал
несостоятельность утверждений о «единстве» императора и народа,
переноса ответственности за действия правительства на весь
народ119. Эту точку зрения разделял Лелевель; в публицистике
ПДО подобная расстановка акцентов встречается значительно
реже120. Куда чаще лидеры демократов определяли «русскую
нацию», «русскую идею» как нечто неотделимое от
императорской политики121.
В брошюре «Русские дела» Бакунин подробно
анализирует состояние российского чиновничества как опоры
самодержавной власти. «Грандиозная, обдуманная и научная...
организация беззакония, варварства и грабежа» основана на
беззастенчивом, открытом обкрадывании страны, совершаемом
бесчисленными чиновниками как в высших сферах, так и в
провинциальной глуши122. Страстное обличение режима
сочетается у Бакунина с привычным оптимистическим взглядом
87

на состояние русского государственного организма, который,
хотя и искусно скомпонован, но представляет из себя, по его
мнению, оплот «величайшей дезорганизации», «анархии»,
делающей невозможными любые реформы. Результатом этого
является «бесконечное озлобление народа» против
бюрократического аппарата, в конечном счете приводящее к тому, что
чиновничество становится «могучим орудием революции»123.
Это обстоятельство значительно облегчит сокрушение
самодержавных устоев, являясь одним из главных источников
бакунинской веры в то, что Россия готова к революции, стоит
лишь немного раскачать эту громадную махину.
В идеологических построениях польских левых 1840-х гг.
отсутствует специальный анализ развития бюрократии и
чиновничества; они представлены как неразрывная часть
системы порабощения (соответственно нет и упоминаний об
употреблении чиновных структур в революционных целях)124. С
другой стороны, политический идеал ПДО, предполагавший
создание парламентской республики, достаточно резко
расходится с заложенной в бакунинском творчестве идеей коренной
ломки существующих порядков и сооружения на их основе
принципиально новых структур.
В бакунинских воззрениях резкое обличение
самодержавно-крепостнических порядков своеобразно сочеталось с
нереалистическими оценками прочности существующего строя
в России и граничащих с ней монархиях. Подобный подход
был не чужд и его немецким, французским, польским
знакомым; подобные известия активно разносила европейская
печать различных направлений. Так, в оценке внешней политики
царизма Бакунина и поляков объединяло широко
применявшееся в правительственной пропаганде Англии и Франции
преувеличение как захватнических амбиций «петербургского
медведя», так и влияния николаевской политики на позицию
других государств, в особенности Пруссии и Австрии.
Последовательно осуждая «лицемерную дипломатию» как орудие
проведения в жизнь деспотизма на международной арене,
Бакунин и идеологи польских левых формирований (в
особенности ПДО) приписывали Николаю I и его окружению
несуществующие планы подготовки к европейской войне и
стремление поглотить славянские народы в результате проведения
панславистской политики125.
88

Правда, центральный орган ПДО иногда помещал и более
реалистические оценки, почерпнутые из немецкой прессы, что
не встречало возражений редакции126. Легко заметить, что
доминирующий в отношении николаевской политики
«обличительный настрой» слабо согласуется с надеждами на легкость
преодоления самодержавных устоев на землях монархий,
поработивших Польшу (Бакунин включает в эту компанию и
Османскую империю)127.
Гораздо слабее выражен негативизм по отношению к
Прусской и Австрийской монархиям. До 1848 г. Бакунин
почти не высказывался на эту тему, за исключением случаев
конкретного осуждения деспотизма на этих землях128. Для
польской эмигрантской демократии борьба против этих режимов
представляла конкретную практическую задачу, которая
почти не обговаривалась в теоретическом плане. Неизбежное
«поражение деспотизма» в результате возрождения
независимой Польши прямо не связывалось с полной ликвидацией
установленной там системы, что активно проповедовал
Бакунин129. Даже для К.Либельта, Е.Морачевского и других
лидеров познанских поляков были характерны существенные
элементы утопизма в оценке как реальных потенций прусской
монархии, так и преобладавших настроений среди немецкой
общественности в польском вопросе.
Это было существенным упущением со стороны поляков,
результаты которого выявились уже в первые месяцы
германской революции 1848 года130. Теоретические представления
левых сил в эмиграции были еще более утопичными, что
дополнялось неконкретной информацией и преувеличенными
упованиями на развитие событий в Берлине и Вене,
исходившими от немецких радикальных демократов, общавшихся с
поляками131. Выдвижение на первый план национальных
различий между «польским» и «немецким» миром не
способствовало трезвому анализу сущности и особенностей системы
правления и государственной власти в обеих державах, что в
свою очередь вело к сохранению утопических тенденций при
определении расстановки сил для будущего восстания,
которое предполагалось начать прежде всего на польских землях,
захваченных Австрией и Пруссией.
89

Для большинства польских общественных группировок
40-х гг. XIX в. было характерно выдвижение на первый план
идеи восстановления собственного суверенного
государства132. Проблемы государства и государственности занимают
подчиненное место в программе левого крыла эмиграции по
сравнению с концепцией патриотизма. Мерославский в 1848 г.
указал, что государство является лишь (вместе с «обществом»
и «нацией») одной из неразрывных составляющих понятия
«патриотизм». Абсолютизация этого или других элементов,
по его мнению, приводит к «сектантству» и
«провинциализму»; классическим примером «непатриотического»
государства является Австрия133.
Представленный в наследии ПДО в 1830-е гг. идеал
будущего строя был достаточно смутным и долгое время имел
абстрактно-республиканский характер. По мнению
Централизации, государственная власть после победы восстания
должна преодолеть деспотизм, самодержавные устремления и
прийти в соответствие с вековым демократическим идеалом
польского народа134. Хельтман упоминал о сильных
антиавторитарных тенденциях среди эмигрантов в первые годы после
восстания 1830—1831 годов135.
В конце 1830-х — 1840-х гг. в условиях процесса
усиления консерватизма программных установок ПДО трактовка
проблемы государственной власти претерпела серьезные
изменения, приобретая все более конкретный политический
смысл. Достаточно убедителен реконструированный С.Калембкой
план ПДО по устройству независимого польского
государства: парламентская республика с однопалатным сеймом,
президентом, избираемым путем всеобщих и одноступенчатых
выборов, частично сменяемым правительством и органом
конституционного контроля. Планы демократов предполагали
наличие широких гражданских прав, бесплатное обучение,
судопроизводство, всеобщую воинскую обязанность136. Леле-
вель и его единомышленники были сторонниками
республиканского строя, основанного на федеративных принципах и
религиозной толерантности137. Идеологи «Люда польского»
выдвигали проект «мирового государства», опирающегося на
принципы интернационализма и тотальности, где решающие
функции находятся в руках идеологов и пропагандистов при
90

наличии общественной собственности на средства
производства и произведенный продукт, а также общественного
воспитания детей138.
В середине 1840-х гг. в рядах ПДО получают
значительное распространение идеи о необходимости сильной
диктаторской власти в ходе восстания, наиболее ярким выразителем
которых был Мерославский. Подобные взгляды имели
определенное хождение в 1830-х гг., преимущественно в
консервативных кругах. Открытым сторонником «сильной руки» был
М.Мохнацкий, который выдвинул мысль о том, что
«дезорганизация власти — вот причина, которая погубила дело
двадцати миллионов поляков»139. Последовательное развитие
этих взглядов привело его к выводу о необходимости сильной
единоличной власти, что закончилось его переходом в 1834 г.
в лагерь Чарторыского, в котором Мохнацкий нашел «идеал
руководителя Польши».
Представлениям Мерославского отвечала единоличная
диктатура, которая, однако, «черпает право свое в
определениях демократии, а всю силу — во всеобщем признании...
Повстанческая диктатура и демократическое
законодательство, следующее за ней, взаимно и неразрывно дополняют
единое историческое целое», — писал он в 1843 году140.
Мерославский выдвинул требование жестко централизованного
государства («неделимая Речь Посполитая с единой идеей и
единой волей»), основанного на «слепом послушании» народа
правительству. В речи его на праздновании 15-й годовщины
Ноябрьского восстания в качестве образца для «нормального
состояния государства» приводилось положение, когда
«любая индивидуальность всесторонне и неустанно охвачена
механизмом государства; доверившись коллективной воле и
силе, она становится ее нераздельным атомом»141.
Даже неудачные попытки национально-освободительной
борьбы в 1846 г. не приглушили тенденций к «единомыслию»
в идеологической схеме ПДО. В июне 1847 г. «Демократа
польски» в статьях «Равенство» и «В чем заключается
гарантия сильной власти в восстании» выразил крайнее, доходящее
до абсурда толкование подобных взглядов142. Но этих
воззрений держались недолго: уже в первые месяцы европейских
революций расчеты Мерославского и его единомышленников
были полностью опрокинуты, и постановка вопроса о власти
91

постепенно откатилась к исходной неопределенности и
абстрактному республиканизму143.
Бакунин также выступил в 1840-е гг. решительным
сторонником диктаторской власти. По его мнению, диктатура не
должна иметь ничего общего с парламентаризмом,
конституционными формами и «эквилибром властей». Задачей этой
власти провозглашалось «возвышение и просвещение
народных масс», причем диктатура должна стремиться к тому,
чтобы «сделать свое существование как можно скорее ненужным,
имея в виду только свободу, возмужалость и постепенную
самостоятельность народа»144. В этом ее отличие от
монархической формы правления. Любопытно, что и Мерославский в
1843 г. особо оговаривал преходящую сущность предлагаемой
им диктатуры145. Позднее такие ограничения снимаются.
Заметно отличает позицию Бакунина от взглядов руководства
ПДО его мнение о парламентаризме, который отвергается им
для России и Польши на основании того, что парламент будет
состоять исключительно из дворян («в русский могло бы еще
войти купечество»)146.
Предполагаемое разрушение старого аппарата
принуждения отнюдь не связывается у Бакунина в эти годы с
ликвидацией государства вообще. В «Исповеди» он прямо упоминает
о «едином вольном восточном государстве», в котором
должны объединиться славянские земли. Идея славянской
федерации как у Бакунина, так и у польских сторонников этой идеи
(И.Лелевель, В.Дараш, С.Ворцель после поражения
революций 1848—1849 гг.) не имеет характера отрицания
государства, хотя устойчивая неприязнь Бакунина к парламентской
деятельности и урезанным демократическим свободам позднее
ярко проявится в его анархической доктрине. Бакунинское
понимание сущности диктаторства предполагает окружение
диктатора «единомыслящими», которые должны помогать
ему советами и «вольным содействием», и в то же время его
власть никем и ничем не ограничена147.
В данном случае бакунинские идеи находятся в русле тех
взглядов, которые бродили в революционной Европе 1840-х годов.
Вполне созвучны они и некоторым сторонам концепции Ме-
рославского (при очевидном различии целей и принципов, во
имя которых совершается революционное дело). Однако Ба-
92

кунину не свойственно сведение диктатуры ко всеобщему
единомыслию (хотя бы и под демократическим прикрытием),
которое должно сохраниться и после победы восстания.
Централизация и идейное единство допускаются им лишь на
уровне высших звеньев руководства. В бакунинской
программе 1840-х гг. отсутствуют какие-либо указания на
необходимость ограничения демократических свобод во имя торжества
идеологии какой-либо партии или течения148.
Требование диктатуры органически вписывается в
радикально-демократическую программу, представляя собой
достаточно реалистическое звено взглядов Бакунина. Заявления
же «апостола анархии» в 1870-е гг. о том, что он уже в то
время ставил под сомнение сам принцип государства149, не
находят подтверждения как в идейной программе, так и в
практической деятельности Бакунина периода первой эмиграции.
Само слово «анархия» крайне редко встречается в лексиконе
его публичных выступлений и употреблялось им без какой-
либо позитивной смысловой окраски (в польской
политической традиции этот термин встречается очень часто, заключая
в себе характеристику, как и у Бакунина, синонимичную
слову «хаос», «губительной политики» шляхты по развалу
Польского государства в XVII—XVIII вв. и ее поведения в ходе
восстаний 1794 и 1830—1831 годов)150.
Отказывая деспотическим державам в праве на
существование, Бакунин отнюдь не распространял принцип всеобщего
разрушения на весь современный ему мир. Европейские и
североамериканские демократические традиции (в особенности
модели государственного устройства Швейцарии и США)
оказали на него значительное влияние (и в 1870-е гг., будучи
анархистом, он восхищается швейцарской политической
системой)151. Для ПДО же образцом политического устройства
служила якобинская конституция III года республики, идеи
Сен-Симона, современное им местное самоуправление
Франции и США (швейцарским опытом интересовались меньше)152.
Радикальный демократизм Бакунина, таким образом, вполне
вписывался в современную ему европейскую политическую
традицию. С другой стороны, его воззрения 1840-х гг. — это
конкретный этап его идейной эволюции, когда была впервые
намечена магистральная линия развития, которая в результате
мучительных противоречий привела Бакунина к выдвижению
93

последовательно анархической программы, окончательно
оформленной только к середине 1860-х годов.
Вопрос о необходимости восстания в идеологических
конструкциях Бакунина и польских демократов имеет
глубокую связь со всей системой их взглядов на европейскую
ситуацию 1830—1840-х годов. Для деятелей ПДО требование
подготовки нового восстания в Польше было неизменным со
времени начала эмиграции (1832 г.). Принятие Манифеста
1836 г. привело к определенному смещению акцентов: центр
тяжести был перенесен на систематическую работу по
подготовке восстания в Польше силами самой Польши153. В
процессе оживленных дискуссий внутри организации
демократическая эмиграция постепенно разрабатывала конкретные
вопросы, связанные с возникновением и распространением
восстания на землях бывшего Польского государства. К середине 1840-х
гг. в рядах руководства ПДО вызревают практические планы
по организации предстоящего «возмущения».
Процесс национального освобождения должен был
начаться на территории Познанщины и Галиции, чтобы
перекинуться затем на земли Царства Польского, Литвы, Белоруссии
и Украины. Организация восстания предполагала соединение
усилий эмигрантов и местных деятелей при организационном
и политическом руководстве ПДО154. Не подвергая сомнению
определяющее значение борьбы за независимость, польские
демократы 1840-х гг. все активнее связывали проблему
освобождения Польши с необходимостью венгерского восстания;
растет интерес и к движениям чехов и южных славян (при
строгом учете верховенства польских интересов в
межславянских связях)155. В рядах ПДО, ОПЭ, «Люда польского» в
1830—1840-е гг. высказываются сходные идеи о
необходимости вооруженной борьбы за национальное освобождение.
Различия мнений касались вопросов координации сил, начала
восстания, технических методов «революционного дела»156.
В этом направлении развивал свою концепцию революции
и Бакунин, с самого начала своей деятельности убежденный в
том, что будущее восстание, зародившись на польской земле,
перекинется на территории трех монархий, поработивших
Польшу, и будет связано с освободительной борьбой русского
и других славянских народов, а также венгров, немцев, ру-
94

мын, итальянцев и других157. Эти планы Бакунина
предполагали прежде всего интернациональный характер будущего
восстания, отказ от узконациональных принципов. В то же
время бакунинский подход к обоснованию необходимости
революционного выступления имел общие черты с позицией
лидеров ПДО; еще большее сходство наблюдается с
программными положениями конспираторов Кракова и Царства
Польского. Как Бакунин, так и многие молодые поляки 1840-х
гг. были едины в своей готовности поддержать сколько-
нибудь крупное революционное дело на основе взглядов,
базирующихся на твердой убежденности в готовности своих
стран к перевороту и наличии для этого необходимых
внутренних и внешних условий. Так, следствие по делу
«Организации 1848 г.» вскрыло немало фактов пропаганды подобного
рода158.
Руководство ПДО до 1848 г. уделяло пристальное
внимание теоретической разработке основных проблем, связанных с
восстанием: его начала, организации, тактики действий,
опоры на определенные слои и т.п.159 Традиционным приемом
сочинений такого рода было искусное сглаживание узких мест
их концепции с помощью патриотической фразеологии — в
итоге такое освещение проблемы немногим отличалось от
отвергаемых Централизацией предложений по максимальному
ускорению восстания. Подход к восстанию как у Бакунина,
так и у польских радикалов носит в себе значительный
оттенок расплывчатости и ирреальности; позиции по важнейшим
вопросам должны были проясняться и корректироваться уже в
ходе самих событий. В бакунинской деятельности 1848—1849 гг.
эта способность проявилась куда ярче по сравнению с ПДО и
всеми другими польскими группировками.
В целом бакунинскую теоретическую линию по
отношению к современной ситуации в России и Польше отличали
повышенный радикализм и масштабность, которые могут
быть охарактеризованы как «разрушительная романтика». В
публицистике Бакунина и польских левых отрицание
существующих порядков проводится значительно глубже и
последовательнее, чем конструирование основ будущего
общественного строя.
95

1.3. «И вместе им не сойтись... »: национально-
конфессиональные стереотипы и границы 1772 г. как
важнейшие препятствия на пути единения радикалов
В мировоззрении Бакунина и представителей различных
польских общественных формирований особое место
занимает комплекс проблем, охватывающий разнообразные вопросы
национальных и религиозных отношений. Отличительной
чертой польского общественного движения было то, что
национальная политика неизменно находилась на одном из
ведущих мест в программно-теоретическом наследии всех без
исключения группировок. Из соответственно трактуемых
потребностей «национального духа» по традиции выводились
многие важные положения, касающиеся политических,
экономических и практически всех остальных вопросов.
Руководство ПДО всегда подчеркивало особую важность проблемы
национальности для достижения своего демократического
идеала.
В «Замечаниях Централизации» по поводу дискуссии над
проектом Манифеста ПДО (август 1836 г.) Хельтман ставит
национальность на первое место среди трех «основ польской
демократии» (наряду с религией и собственностью). Именно
«национальная идея» «зажгла в польских сердцах великие
чувства любви к отечеству, свободы и братства»160. Идея эта
недвусмысленно характеризуется Яновским как идея
шляхетская; шляхта выступает при этом в роли «хранительницы
национальных основ, несущей в себе демократические
стремления»161. Попытка соединить понятия демократии и
органически присущие шляхетскому сословию черты национализма
составляет центральный пункт политической платформы
эмигрантской демократии.
Общим местом в публицистике ПДО стало подчеркивание
«демократического» характера польской истории,
государственных учреждений, церковной институции,
привилегированных сословий и просто отдельно взятого поляка. Процесс
польского национального развития активно
противопоставляется жизни соседних народов, особенно немцев и русских, со
свойственными им чертами национального характера
(«варварство», «азиатчина», «деспотизм» и т.п.)162. В то же время
96

взгляды и практическая деятельность демократического
лагеря подвергались постоянным обвинениям в «космополитизме»
и «забвении национальных основ» со стороны группировки
Чарторыского, однозначно трактовавшей национальные
традиции польского народа в монархическом и ортодоксально-
католическом духе; ответная реакция идеологов ПДО была
адекватной163. Подобные упреки были адресованы идеологам
ПДО и со стороны «Люда польского», а также «товяньчиков»,
приобретая довольно часто похожую мистическую окраску
(при этом сторонники христианского социализма держались
куда непримиримее)164.
В общей картине польского движения трактовка
национального вопроса лидерами демократов не являлась наиболее
крайней, многие положения теории ПДО в этом вопросе несут
на себе печать безоговорочно принятой традиции,
подновленной фразеологическим путем. С особой наглядностью это
чувствуется в подходе к проблеме границ, в которые должно
быть заключено в будущем независимое Польское
государство. Манифест ПДО подчеркивал необходидмость
восстановления Польши, простирающейся «от Одры до Карпат, за
Днепр и Двину, от Балтийского до Черного моря»165. Идея
«исторических границ», пути реализации которой
практически не конкретизируются, была заявлена определенно и
недвусмысленно; демократическая традиция гневно отвергала
стоявшую куда ближе к реальности способность политиков
«Отеля Лямбер» пойти в крайнем случае на компромисс с
царизмом и другими поработителями Польши.
Демократы всячески пытались подчеркнуть «монолитное
единство» Польского государства в границах 1772 года.
Я.К.По-долецкий в № 1 «Дзенника Станиславовского» ставил
задачу восстановления «единой нераздельной Речи Посполи-
той Литовско-Русско-Польской под общим названием
Польши»166. О какой-либо автономии отдельных территорий в
составе будущей независимой державы с точки зрения
руководителей ПДО не может быть и речи. «Мир не знает Галиции,
мир знает только Польшу», — категорически заявляет Хельт-
ман в статье «Взгляд на внутреннее и внешнее положение
Галиции с политической точки зрения» (1848 год)167.
Существование литовского, белорусского, украинского
народов в пропаганде ПДО принципиально отвергается; мало
4 Ю.А. Борисёнок
97

того, его теоретическая платформа обходит вопрос о каких-то
особых условиях развития освободительной борьбы на этих
землях. Стойко держалась легенда о пропольских симпатиях и
антирусских настроениях населения восточных земель бывшей
Речи Посполитой. «Демократа польски» писал в январе 1844 г.
о том, что в период войны с Наполеоном белорусские крестьяне
«не ограничивались изгнанием панов из дворцов, но начали
нападать на малые русские части»: в качестве примера
приводится эпизод о том, как крестьяне деревни Краснополье якобы
привели как-то в главную квартиру в Полоцке 30 связанных
русских драгун и отправили их во французский плен168. На
основании своеобразно подогнанных «исторических аргументов»
крестьянству Белоруссии, Литвы и Украины вменялось в
обязанность участвовать в революционной войне с царизмом.
Непримиримость демократической эмиграции в вопросе
границ была важнейшим источником трудностей, возникших
в ходе практической реализации идеи союза русских и
польских радикалов. В концепции Централизации восточные
границы независимой Польши являлись приоритетной целью, что
было теснейшим образом связано с восприятием будущего
выступления поляков как предприятия прежде всего
антироссийского169.
Для Бакунина такая постановка проблемы границ (как,
впрочем, и постоянное подчеркивание значения этого
вопроса) была совершенно неприемлема. Его программа
демократической федерации, сформулированная в конце 1840-х гг.,
предполагала безусловное признание права каждого народа на
независимое развитие, не исключая объединения родственных
народов в рамках федеративных образований на основе
принципов свободы, полного равенства, невмешательства во
внутренние дела других членов федерации170. Земли Украины,
Литвы, «Белоруссии со Смоленском» будут иметь полное
право на автономное развитие, исключающее всякий диктат
со стороны России и Польши. Эта позиция еще четче и
последовательнее заявлена в брошюре «Народное дело» (1862 год)171.
Как в 1840-е, так и в 1860—1870-е гг. Бакунин убежден в том,
что фаницы 1772 г. безвозвратно ушли в прошлое, а линия на
их восстановление нанесла один лишь ущерб польскому делу.
Бакунин вообще не был склонен придавать большое
значение национальным проблемам, в его сочинениях отсутст-
98

вуют упования на решающую силу этого фактора в
революционных событиях. Его трактовка национального вопроса
исходит прежде всего из конкретных потребностей
конспиративной работы, главными объектами которой были Польша,
Россия и славянство в целом. Его взгляды на этот комплекс
проблем отличает своеобразное сочетание исходных посылок,
выдержанных в духе времени, с крайним революционно-
утопическим радикализмом. Бакунинская национальная
программа находится на крайнем левом фланге европейской
политической традиции середины XIX в.; ему значительно
ближе ориентиры и ценности, разделяемые радикалами Франции
и некоторой частью радикалов Германии, получившие в
одной из недавних работ неудачное определение «склонности к
высказываниям в духе крайнего космополитизма»172.
В отличие от многих течений польской и русской
общественной мысли того периода, в трудах Бакунина практически
отсутствуют отвлеченные теоретические рассуждения о
национальных проблемах, не дается каких-либо определений
либо обширных толкований понятий «нация»,
«национальный», «отечество» и т.п. Публицистика ПДО охотно и
многословно отражала подобные проблемы. Особенный же интерес
к ним проявился в 1848 году. Так, в серии статей Подолецкого
в «Дзеннике Станиславовском» под названием «Что такое
национальность?» давалось определение нации как сочетания
трех признаков: 1) социальной идеи или миссии; 2)
географического пространства, границ; и 3) количества населения173.
При этом особо указывается на отличие понятия «нация» от
родо-племенного устройства; последнее в определенной
степени механически понималось как структура низшего порядка
по сравнению с национальной моделью174.
Историческая миссия поляков состояла в том, чтобы
«сгруппировать славянские народы в мощную массу под
знаменем отечественных принципов гминовладства, победить с
помощью христианства старые центробежные тенденции,
отгородить Европу от Азии», под которой понималась прежде
всего Российская империя175. Польские демократы
решительно выступали в поддержку крупных государственных
образований: в их планах была не только единая Речь Посполитая
«от Балтики до Карпат, от Одры до Днепра и Двины», но и
слияние Испании и Португалии, Бельгии и Франции176.
4*
99

Шаткая аргументация подобного рода присутствует и в
трактовке ПДО вопроса о языках. «Демократа польски» в
сентябре 1843 г. подверг резкой критике позицию П.И.Шафарика,
который писал об общности украинской, русской и
белорусской литератур. По мнению Центрального органа демократов,
«кроме одинакового вероисповедания, какого-то сходства в
языке... и временного объединения с Россией под ярмом
самодержца между Россией и этими народами нет ничего
общего... Не может быть сомнения в том, что как со стороны духа,
так и со стороны формы они (украинский и белорусский
языки. — Ю.Б.) являются разновидностью наречий нашего
языка»177. Подолецкий решительно заявлял пятью годами позже:
«Польский язык — не диалект, а продукт диалектов, ибо им
писали мазур Кохановский, русины Ожеховский и Шимано-
вич, украинцы Гощыньский и Богдан Залеский, литвин
Мицкевич»178.
Различия в подходе ко всем аспектам национальной
проблемы четко просматриваются на примере трактовки
Бакуниным и польскими деятелями идей славянской федерации.
Концепция федерализма к концу 1840-х гг. стала важнейшей
составной частью мировосприятия Бакунина. Выдвижение
подобных взглядов во многом связано со значительным
распространением в европейской общественной мысли
федералистских идей. Среди их активных проповедников — Прудон
и Лелевель, Ледрю-Роллен и Ворцель, Маццини и Руге. В
выступлении на митинге памяти Ш.Конарского в Брюсселе
(февраль 1848 г.) Лелевель, обращаясь к Бакунину,
настоятельно подчеркивал необходимость создания «федерации, или
унии, или конфедерации, или соединенных штатов»,
представляющих из себя «искреннее братство, самую сильную
опору демократии, которая защитит славян от всякой внешней
опасности, соединит с народами румынским, немецким,
венгерским, так как эти народы имеют одного и того же врага»179.
Ворцель в неопубликованной при жизни рукописи «О
союзах» (1848 г.) останавливается на проблеме федерации,
особо оговаривая, что он стоит «за равенство, братство и
свободу» и «против космополитизма». Делая характерный для
польской общественной мысли акцент на исторических
корнях рассматриваемого явления, он подчеркивает, что федера-
100

тивный «способ соединения известен в Польше с самого
начала государства. Кажется, уже Болеслав Великий думал о
федерации славянских народов под водительством Польши»180.
С этой позиции в дальнейшей истории Речи Посполитой у
Ворцеля находится место «федеративному союзу между
Литвой, Русью (в смысле территории поселения «литвинов» и
«русинов». —Ю.Б) и Польшей»; в том же ключе рассматривается
и уния между православной и католической церквами181.
Взгляды Лелевеля и в значительной мере Ворцеля были
вполне созвучны славянской программе Бакунина,
выдвинутой на Славянском съезде в Праге в июне 1848 г. и в двух
воззваниях к славянам, опубликованных в конце 1848 — начале
1849 года. Мысли, высказанные Лелевелем еще в начале 1830-х
гг.182, стали важным фактором творческого развития
Бакуниным федеративных концепций в применении к конкретным
потребностям революционной эпохи. В соответствии со своей
радикально-демократической программой Бакунин предлагает
славянству сбросить «чужое иго» четырех монархий и
основать на руинах прежней «государственной политики»
свободный союз, «признающий независимость всех народов,
составляющих славянское племя». Власть в рамках федерации
должна принадлежать Славянскому совету, следящему за
недопущением внутренних братоубийственных войн между
славянами, распоряжающемуся вооруженными силами и
заключающему союзы с другими народами. Федерация
основывается на принципах абсолютной свободы, отмены сословий,
привилегий аристократов и дворян, отсутствия каких-либо
преимуществ одного славянского народа над другим и
славянских народов над неславянскими183.
Эти взгляды были изложены смело и нестандартно, что
повлекло за собой настороженное отношение многих
польских читателей Бакунина к самой идее федерации184. Эта
позиция сохранилась и после объединения левого крыла
эмиграции в 1846 году. Если Ворцель, ставший вскоре членом
Централизации и одним из главных идеологов ПДО, решительно
соединяет привычные для демократов представления о
«панславизме» под руководством Польши с федеративными
идеями, то многие из старых членов организации думали иначе.
Показательно в этом смысле обращенное к С.Роберу
послание Я.Н.Яновского и С.Братковского от 8 июля 1848 года.
101

Авторы подвергают уничтожающему разносу тактику
образованного в Париже в конце мая Славянского общества и идею
славянской федерации в частности. Яновский и Братковский,
«видя, что среди славянской федерации, которую имеет целью
упомянутое общество, Польша должна бы была утратить свой
независимый быт и свою самостоятельность, посчитали своим
долгом не принимать участия в этом предприятии»185. Авторы
обращения заявили о готовности поддержать «свободный
союз» (конфедерацию), основанный на принципах равенства,
которое понимается исключительно в смысле того, что «ни
одна славянская нация не может идти в сравнение с польской
национальностью».
С этих позиций Яновский и Братковский вспоминают о
традициях лозунга «За вашу и нашу свободу!», не призывая к
единению с верноподданными царя: «Боже упаси, чтобы
Польша хотела отвергнуть содействие того или иного
славянского народа в борьбе против деспотизма. Но она... имеет
право требовать от русских, чехов, иллирийцев, болгар и сербов...
восхождения к вершине ее национального и политического
устройства, разрыва с фальшивым конституционализмом и
династическими интересами»186. Подобная высокомерная и
одновременно демагогическая позиция ведущих идеологов
польской демократии в самый разгар «Весны народов» не
могла не остаться без последствий; перемены к лучшему в
тактике ПДО наступили уже после поражения европейских
революций187.
Правда, в разделе «Записок» О.Авейде, освещающем
идеологическую платформу ПДО 1840-х гг., о планах союза
равноправных славянских народов говорилось как о реальном
пункте программы, с оговоркой, что демократы «весьма мало
занимались славянским вопросом». Идеи славянской
федерации в программе ПДО в 1840-х гг. были в лучшем случае
второстепенной линией, которая едва просматривается на фоне
генеральной концепции восстановления независимой Польши
собственными силами. Программа Бакунина была шире и
масштабнее. В конце 1840-х гг. он проповедует идею
общеевропейской революции, направленной на «социальное
раскрепощение масс и освобождение угнетенных наций»188.
В соответствии с революционными принципами Бакунина
славянская федерация отнюдь не означает абстрагирования от
102

коренной проблемы общественного развития —
освобождения «угнетенного бедного класса». Славянская федерация
может основываться только на восстании всего народа,
дающем ему возможность после победы полностью покончить со
всяким угнетением. Легко распознать значительный налет
абстракции при формулировке Бакуниным его «вселенских
планов». Налицо ощутимый отрыв теоретических конструкций от
конкретной славянской действительности. Ситуация в России
и Польше обычно оценивалась им в оптимистическом ключе;
доказательства подыскивались в процессе скрупулезного
анализа европейской прессы и свидетельств очевидцев (особенно
подробно Бакунин вникал во внутреннее положение Познан-
щины и Галиции), о чем свидетельствует его «Защитительная
записка» в саксонской тюрьме189. Положение сербов, болгар и
других народов, находящихся под османским владычеством,
было лишь отдаленно известно ему в этот период (равно как и
идеологам ПДО, почти не возлагавшим надежд на
общественное движение южных славян не потому, что оно якобы
отпугивало их своим «панславистским», прорусским характером, а
в значительной степени из-за элементарного незнания
обстановки)190.
Таким образом, федеративная концепция Бакунина в
отношении славянских народов достаточно зримо выделялась
среди современных ему европейских общественных теорий. В
платформах польских общественных движений того времени
отсутствует аналог подобной позиции. Даже ближайшие
польские знакомые Бакунина были более умеренными в этом
вопросе. К примеру, профессор славистики из Вроцлава
В.Цыбульский, вполне разделявший основные положения
Бакунина о славянском единстве, не заходил так далеко даже в
своих теоретических проектах191. Федеративные воззрения
Бакунина были тем рубежом, на котором заканчивалось
взаимопонимание Бакунина и польских общественных деятелей;
именно об этом говорил Герцен на праздновании в Лондоне
22-й годовщины Ноябрьского восстания: «Если Бакунин
временами был непризнан, то потому, что боялись его
радикализма»192.
Многие исследователи бакунизма и польского
общественного движения до сих пор обыгрывают тезис о «панславист-
103

ском» характере концепции славянского единства Бакунина.
Сколько-нибудь серьезное выяснение крайне запутанного
вопроса о «панславизме» русского революционера невозможно
со старых исходных позиций, покоящихся на догматическом
восприятии работы Энгельса «Демократический панславизм»
(1849 г.). Энгельс предельно резко осудил национальную
программу Бакунина и его первое «Воззвание к славянам», в
котором, по его мнению, содержится «мечтательное
воодушевление первых месяцев революции»193. Может сложиться
впечатление, что в статье Энгельса совершенно справедливо
обличается «фантастическая романтика», «абсолютное
требование свободы, опирающейся на мнимую народную волю» и
резко диссонирующей с окружающей действительностью.
Такой критический подход к бакунинской программе 1840-х гг.
принят даже многими немарксистскими исследователями194.
Но Энгельс, бичуя «демократический панславизм»,
опирается на «интересы революции», которые, по его мнению,
предполагают, что «в ближайшей мировой войне с лица земли
исчезнут не только реакционные классы и династии, но и
целые реакционные народы. И это тоже будет
прогрессивным»195. Здесь у Энгельса под покровом «революционной
целесообразности» всплывает достаточно популярная в
германских политических и научных кругах гегелевская теория
«исторических и не исторических народов». В регионе
Центральной и Юго-Восточной Европы к первым относятся немцы,
мадьяры и (следуя логике Энгельса, временно) поляки. Все
остальные со ссылкой на авторитет Гегеля именуются
«обломками народов». Сюда-то помимо гэлов, бретонцев и
басков попадает все славянство, за вычетом поляков и русских
(последние реакционны аксиоматично, хотя и временно). Все
эти размышления Энгельса созвучны позиции многих
польских деятелей в отношении литовцев, украинцев, белорусов.
Подолецкий в статье «Что такое национальность?» (сентябрь
1848 г.) приводил в подтверждение истинности своей мысли
тех же бретонцев и басков, которым недвусмысленно
отказывал в национальном самоопределении196.
«Способные и энергичные» немцы и венгры, по Энгельсу,
являются носителями цивилизации для своих соседей
славян197. В полемическом задоре он утрачивает малейшие про-
104

блески «революционности» в подходе к национальному
вопросу: славяне контрреволюционны изначально, они «всюду...
были угнетателями всех революционных наций»198.
Между тем Маркс и Энгельс временами высоко ставили
борьбу поляков — «славянского народа, которому свобода
дороже славянства», прямо увязывая независимость Польши с
ликвидацией не только российского, но и немецкого гнета над
нею199. В период подготовки и развития европейских
революций они высоко ценили деятельность ПДО, которое, как
правило, рассматривалось ими в единстве с другими
группировками левого крыла общественного движения, составляющими
«партию, ставящую аграрную революцию условием
национального освобождения»200. В статьях Энгельса «Прения по
польскому вопросу во Франкфурте», «Познань» и других
давалась адекватная оценка последствий захвата Пруссией части
польской территории по итогам разделов201.
Менторский тон автора «Демократического панславизма»
в отношении бакунинских взглядов вряд ли уместен, как и
использование положений этой статьи в качестве опоры при
анализе идейно-теоретического наследия Бакунина в период
его первой эмиграции. Сам термин «демократический
панславизм» насквозь противоречив; к тому же он встречается у
Энгельса единственный раз202.
Возникший в 1840—1841 гг. в результате мадьяро-
словацкой полемики, термин «панславизм» в 1840-е гг. был
широко распространен в Европе, представляя собой реакцию
на явственно обозначившиеся к тому времени тенденции
славянской взаимности. В классическом толковании под
«панславизмом» понимали предполагаемую опасность, исходящую
от николаевской империи и несущую неисчислимые бедствия
всей Европе, а особенно немцам и венграм, в том числе
превращение Австрийской империи в чисто славянское
государство. Этот взгляд на возможности царизма не имел под собой
реальной почвы и использовался правящими кругами
германских государств для нагнетания антиславянских настроений203.
Славянская проблематика и термин «панславизм» как
активный инструмент при анализе вопроса занимали заметное
место в публицистике левого крыла польской эмиграции.
Выражения «панславизм» и «панславистский» употреблялись его
105

представителями в двух значениях. Приоритетным было
толкование панславизма в привычном для Европы ключе «угрозы
с Востока». Ожидаемое «нашествие московских орд»,
стремящихся к тому, чтобы «славянство возложило свои надежды
к ногам Николая», очень часто встречается на страницах
эмигрантских изданий 1830—1840-х годов204. Чаще всего
подобные точки зрения высказывались публично — на разного
рода празднованиях годовщин, митингах и т.п.205 Куда реже
идеологи ПДО высказывали мнения, в большей степени
опиравшиеся на реальность: «Братство, объединение, союз славян
не будут никогда плодом царской политики; звериная сила
никогда не создаст ничего великого и долговременного.
Братство, объединение всегда плод свободы, независимости,
коллективизма...»206 Очевидно, именно эти характеристики
отражают действительные воззрения руководства ПДО, и,
следовательно, определение якобы существующих захватнических
амбиций николаевского режима как «панславизма» было
всего лишь пропагандистским штампом.
Гипотетическое славянское единство под эгидой царизма
многие польские общественно-политические формирования
были не прочь повернуть к своей выгоде. Бесспорное
лидерство в теоретической и практической апробации единения
славян в период после восстания 1830—1831 гг. принадлежит
«Отелю Лямбер», который не только громогласно
провозглашал свои цели в отношении чехов и особенно южных славян,
но и вел среди них немалую по масштабам практическую
деятельность (М.Чайковский, Л.Быстшоновский, Л.Зверковский-
Ленуар и другие)207. Но и политическим планам ПДО не было
чуждо представление о «панславизме», предполагающем
лидерство Польши и «польской идеи» в славянском мире. В
пространных экскурсах в историю особо подчеркивалось, что
с точки зрения как исторической, так и современной ситуации
«ни одна славянская нация не может идти в сравнение с
нацией польской»208. В адресе ПДО французским выборщикам
(август 1846 г.) подчеркивалось, что славянские народы, а
Польша во главе их, «готовятся к решительной борьбе»209.
Подобные взгляды трудно назвать оригинальной
наработкой идеологии ПДО: среди важнейших источников укажем на
труды Лелевеля, а также на лекции, читанные на кафедре
славянских литератур в Париже А.Мицкевичем и его преемником
106

С.Робером. Вызывая огонь критики на «отступника» Лелевеля
и его историческую концепцию, руководители ПДО
восприняли его размышления о «славянизме лехитов»210. Подобным
образом резко негативная оценка Мицкевича, «погрязшего в
товянизме», не мешала публиковать в демократической
печати выдержки из его лекций в Коллеж де Франс, сопровождая
их благожелательными комментариями: «Ненависти между
Польшей и другими славянскими народами не было; все
славянские народы оказали Польше благосклонность и
сочувствие»211.
Достаточно противоречивые конструкции Робера
встречали у демократов неоднозначную реакцию. Полностью и почти
восторженно принимались те фрагменты его лекций, где он
повествовал о ведущей роли польского народа в среде
славянского племени: «Употребление термина панславизм Робером
полностью оправданно, так как г. Робер понимает панславизм
иначе, чем некоторые славянские ученые... Панславизм...
должен опираться на всеобщую свободу всех и на
самоопределение каждой из четырех наций» (русских, поляков, чехов и
иллирийцев. — Ю.Б.)212. Робер разделял мысль о замене
«московского панславизма» «лехическим», так как «Польша
вернее всех сохранила в обычаях и всей общественной мысли
печать старины и является во всем славянстве наиболее
славянской»213.
Не без влияния подобных взглядов публицистика ПДО
обратилась к терминологии, потребовав оставить «настоящий
панславизм» полякам, а жупел ожидаемых действий царизма
именовать «панмосквичизмом»214. Мало того, в
революционном 1848 г. малейшие попытки истолковать по-иному
славянское единение однозначно воспринималось как попытка
«растворить Польшу в славянстве» либо как «чехомания» и проч.
(только не как «панславизм»)215. Понятно, что воззрения
Бакунина в глазах польских демократов никак не подпадали ни
под одно из применявшихся ими толкований этого понятия, а
соответственно он и не именуется в польской публицистике
«панславистом» (тем более «демократическим»)216.
К ярлыку бакунинского «панславизма» не имели никакого
отношения не только эмигранты, но и деятели польского
движения на местах. При всей пестроте взглядов можно выделить
три основные точки зрения на проблему панславизма, про-
107

явившиеся на польских землях в 1840-е годы. Правый фланг
рельефнее всего представлен позицией «Пшеглёнда познан-
ского», который резко критически высказался как против
«московского панславизма», так и против «пророчеств
великих судеб славянства, соединенных с социальною идеею», в
чем уличаются Мицкевич и Цешковский. «Надежда близка, но
необоснованна», а, следовательно, необходимо воздержание
от каких-либо решительных действий: «Пока славяне не
поймут, что их избавление в идее, выпестованной Польшей, наши
обязанности в отношении их ограничатся кругом
благосклонной помощи в каждом отдельном благородном
предприятии»217. Осторожность в подходе консервативной познанской
шляхты к вопросам славянского единства во многом схожа с
платформой Централизации ПДО.
Вторая группа деятелей объединяет разнородные
элементы, симпатизирующие славянству — от В.Дзвонковского до
Е.Любомирского. Многие из них имели непосредственное
отношение к проведению Славянского съезда в Праге. Их
объединяет негативизм во взглядах на проекты поглощения
славянства царизмом. Под этим углом зрения они достаточно
критически относятся к позиции, занятой в конце 1840-х гг.
чехами, словаками и южными славянами. Среди этих людей
выделяется фигура старого знакомого Бакунина В.Цыбульского,
который, будучи хорошо знаком с В.Ганкой, Ф.Захом,
Л.Штуром и др., активно выступал за демократическое
развитие славянства218.
Третье направление представлено проповедниками идей
славянского единства под эгидой существующих
государственных образований. Число их крайне невелико, но
сторонники подобных воззрений вызывали к себе мощное критическое
отношение. В меньшей степени это относится к взглядам ав-
строславистов, среди которых был и один из организаторов
Славянского съезда В.Гжибовский, длительное время
проживавший в чешских землях и перенявший многие элементы
идейного багажа защитников планов единения славянского
племени в рамках Габсбургской монархии219. Под
интенсивный перекрестный огонь критики попадали те немногие
деятели, которые склонялись к поддержке проектов объединения
славян под патронажем России и ее династии. Это почти все-
108

гда «образцовые слуги» николаевского режима, как,
например, А.Гуровский или М.Грабовский. Последний указывал в
письме графу Струтинскому от 2 февраля 1843 г.:
«...Славянское единство не может быть осуществлено иначе,
чем под патронатом России... в качестве будущего славян я
вижу на федерацию, а одну и ту же монархию»220.
В воззрениях этой категории поляков трудно отделить
момент прагматической провокации от действительных
политических симпатий. Подобные взгляды были характерны не
только для приспособившихся к обстановке деятелей в
Царстве Польском, но и пропагандировались в прусской и
австрийской частях Польши. «Пшеглёнд познанский» возмущенно
писал о вышедшей в 1848 г. в Кракове книге «Е.И.В. Николаю 1,
Императору Всероссийскому, Королю Польскому»,
анонимный автор которой добивался, чтобы царь восстановил
Польшу в рамках своей империи и «...покрыл свое имя славой,
достойной Траяна и Карла Великого»221.
Таким образом, в сознании некоторой части польского
общества все-таки существовали представления о России как
«защитнице» и «избавительнице» славян, присущие в те годы
многим деятелям чешского, словацкого и югославянского
движения. Именно борьба с такими воззрениями составляла
одну из главных задач воззваний Бакунина к славянам. Его
намерениям в этом смысле созвучно мнение одного из
авторов «Пшеглёнда познанского», рецензировавшего книгу
Б.Трентовского: «Славянство должно быть для нас
направлением прогресса, а не заплесневевшим болотом, фактором
цивилизации, а не возвращением к дикости»222. Исходя из
конкретных соображений «революционного дела», Бакунин
опроверг известный взгляд на якобы присущее Николаю
стремление к «защите общеславянских интересов» и
«панславизму»: «Россия и славянство нужны ему только как орудия его
старой, наскозь немецкой и по германскому образцу
выработанной политики разделения и властвования...» В саксонской
тюрьме Бакунин по понятным причинам меняет тактику и
обвиняет «российское правление» в том, что оно «стремится
тихим, но верным путем завладеть всеми славянскими
поколениями в Австрии, Пруссии и Турции»223.
Как наследие Бакунина, так и его практическая
революционная деятельность не дают ни малейшего повода усомниться
109

в неприменимости к его программе и тактике в изучаемый
период термина «панславизм»224. Такие обвинения в адрес
Бакунина были в 1840-е гг. весьма немногочисленны. Кроме
выступления «Новой рейнской газеты» нечто похожее вынесла
на свои страницы венгерская газета «Радикаллап», в которой
принимал участие Ш.Петефи225. В этих случаях отчетливо
проявилось элементарное незнание позиции
противоположной стороны в сочетании с бескомпромиссной уверенностью в
истинности своих собственных взглядов226.
Многие из исследователей уличают национальную
программу Бакунина еще и в славянофильском уклоне (Карр, Эп-
нер, Лесьневский, Валицкий)227. Еще Н.А.Бердяев
подчеркивал, что «анархизм Бакунина — характерное русское влияние,
в нем силен славянофильский элемент»228. Но эти
размышления известного русского философа лишены какого-либо
реального источникового обоснования, не говоря уже о том, что
Бакунин выступает в них только как «анархист». О.Г.Мясников
усмотрел в программе Бакунина «глубокое воздействие
славянофильских тенденций»229. Отсюда недалеко и до
«революционного» вывода Альбера Камю о том, что «Бакунин был
большим русофилом, чем сам царь»230. Не был Бакунин и
русофобом, в чем его бездоказательно обвиняют Т.Наполова и
Ф.Шипунов231. Смешивать идейные убеждения радикального
демократа Бакунина (представленного при этом анархистом и
«порождением дьявола») с воззрениями славянофилов и
особенно К.С.Аксакова бессмысленно.
Трудно отрицать однако общность некоторых истоков их
мировоззрения. Вопреки П.И.Моисееву, сохранились
достоверные данные о долгих спорах Бакунина с ведущими
идеологами славянофильства (К.Аксаков, А.С.Хомяков) в конце
1830-х гг. — стороны были настроены непримиримо232.
Трудно говорить о каком-либо углубленном бакунинском интересе
к славянофилам; в условиях дефицита подобной информации
о русской жизни упоминания о них в его наследии периода
первой эмиграции нет233. Но определенные параллели во
взглядах Бакунина и славянофилов есть, источник их —
сходная реакция на некоторые аспекты общественного развития
России первой половины XIX века. В целом же взгляды
Бакунина *е могут быть охарактеризованы как славянофильские.
110

Н.И.Цимбаев абсолютно прав, заключая, что «из общего
фонда московского славянофильства» Бакунин не почерпнул
решительно ничего; «либеральные убеждения К.Аксакова
неправомерно сопоставлять с революционной программой
Бакунина»234.
Таким образом, федеративная программа Бакунина не
имеет ничего общего с «панславизмом» и
«славянофильством». Принципиальные основы его взглядов по
национальному вопросу решительно исключали проповедь национальной
исключительности, германофобские, юдофобские и
русофобские настроения, которые ему иногда приписывают, исходя из
субъективно-пристрастной трактовки некоторых его
произведений. Но Бакунин, как и все его современники, не
поднимался в осмыслении сущности национального характера выше
планок, установленных временем (а судить о его взглядах по
иным критериям просто некорректно).
Традиционна для изучаемого времени апелляция
Бакунина к «прусско-татарской», иноземной сущности романовской
монархии235. Подобный взгляд был широко распространен в
Европе; даже наиболее прогрессивные мыслители отдавали
дань этой традиции. Характеристика династии Романовых как
«голштейн-готторпских князей, занявших российский трон»,
четко прослеживается в трудах Лелевеля, чья национальная
программа была в значительной степени использована
Бакуниным236. Полностью перекликается с этой точкой зрения и
высказывание Подолецкого о Николае I как «представителе
варяжско-татарских и немецких предшественников»237.
Центральный орган ПДО на основании посылок такого рода
отказывал «Москве» в принадлежности к христианской
цивилизации: «Помимо христианского ритуала, царь до сих пор
является верным последователем Тамерлана»238. Трудно
определить, насколько серьезно Бакунин воспринимал этот очевидный
пропагандистский штамп; во всяком случае ясно, что приоритет в
использовании этой точки зрения принадлежит не ему.
Сходная картина и с подчеркиванием существенных
различий между славянами и их соседями: немцами, венграми,
евреями, нередко встречаемым в публицистике Бакунина
конца 1840-х годов239. Пристрастные и односторонние оценки с
примесью личной обиды, столь характерные для Стеклова,
111

Полонского, Горева, Ярославского, Зильбермана, не
преодолены в историографии до сих пор; тема о «немцененависти» и
«антисемитизме» Бакунина до недавнего времени
обсуждению практически не подлежала240. Резкие оценки им
отдельных личностей (Маркса, М.Гесса, Л.О.Люблинера, позднее
И.Розенталя) вряд ли могут быть экстраполированы на
тотальное отрицание исторической и современной роли целого
народа241. В то же время впечатления от военной службы в
Белоруссии в соединении с устоявшимися традициями
российского дворянства в оценке места и роли еврейского населения
оказали немалое влияние на язык и стиль Бакунина.
Мнения окружающих его поляков зачастую столь же
категоричны. Мононациональность польского общественного
движения была фактом, и положение, к примеру, Люблинера в
рядах эмигрантов было нелегким. В личных контактах
ведущие деятели польских левых, безусловно, воздерживались от
каких-либо нападок242. Люблинер подчеркивал, что Лелевель
всегда «был сторонником жительства евреев в Польше», на
что его оппонент Я.Чыньский привел мнение одного из
руководителей ПДО Я.Н.Яновского о том, что «Лелевель... был
против самоуправления евреев и не скрывал этого при
прибытии во Францию»; по словам Яновского, знаменитый историк
считал, что евреям можно предоставить избирательные права
только в третьем поколении243. Независимо от того, адекватны
ли приведенные оценки истинной позиции Лелевеля, налицо
широкое распространение в среде демократической
эмиграции взглядов, далеких от толерантности к «иноверцам».
В целом вопрос об отношении Бакунина и польских
демократов к той или иной нации исключительно сложен, что
предполагает полный отказ от переноса критериев и оценок
позднейших десятилетий на конкретное положение
европейских наций в 40-х гг. XIX века. Для многих исследователей
понимание Бакуниным национального вопроса в 1840-е и
1860-е гг. (часто берется и более поздний период)
воспринимается слитно244. Между тем в ряде произведений 1862 г.
(брошюра «Народное дело», письма Й.В.Фричу) он из
тактических соображений отходит от последовательной трактовки
некоторых своих принципов, прямо называя себя
«панславистом» и пытаясь совместить некие «панславистские» идеалы с
112

идеей Земского собора и революции245. Но от этой временной
и не оправдавшей себя ориентации, вполне вписывавшейся в
традицию политического «дипломатничанья», он скоро
отказался. И нет никаких причин совмещать более
последовательные воззрения Бакунина периода первой эмиграции с его
колебаниями начала 1860-х гг., во многом вызванными
холодным приемом его федеративной концепции в различных
кругах славянской, немецкой и венгерской общественности.
В сравнении с национальной программой левого крыла
польского общественного движения воззрения Бакунина
представляют собой более радикальную, масштабную
систему, которая, однако, грешит абстрактностью,
недоконченностью и противоречивостью. Несмотря на это, бакунинские
взгляды составляли прочную базу для совместной
революционной деятельности славянских народов. Отсутствие в идеях
Бакунина шовинистических и националистических элементов
определило интернациональный характер его революционных
акций в 1848—1849 годах.
К данному кругу вопросов примыкает и религиозная
проблема, занимающая немалое место в теоретических выкладках
различных польских революционных формирований и
Бакунина. Отношение к христианству являлось одной из наиболее
радикальных сторон мировоззрения ПДО, показателем чего
являются многочисленные обвинения в «атеизме»,
«космополитизме» со стороны противников организации. Наибольший
вклад в разработку религиозного вопроса в ПДО внес
Яновский. В его работах с особой силой подверглись критике
основные догматы католицизма, его организация и историческая
роль. Идеология ПДО отвергает религиозный фанатизм,
пропаганду исключительности католической религии.
В этом отношении со взглядами лидеров Централизации
прямо перекликается позиция Лелевеля. По их мнению,
именно костел явился одной из главных причин падения Польского
государства в конце XVIII века246. Вековое господство
иезуитов способствовало войнам и угнетению, темноте простого
народа и упадку культуры247. Особо острой критике
подвергалась политика Ватикана, его влияние на жизнь католических
стран. «Демократа польски» неоднократно нападал в 1840-е гг.
на политику папы Григория XVI, призывавшего поляков к по-
113

слушанию угнетателям Польши и встречавшегося в конце
1845 г. с Николаем I248. Отказ от догматического католицизма
не означал однако какого-либо разрыва даже самых
радикальных членов ПДО с христианской традицией.
Гуманистическая «новая религия», которую идеологи
ПДО выдвигали в качестве одной из основ своей
деятельности, предполагала по сути очищение христианства от
наиболее одиозных догматов249. «Христианизм, Европа, славянство
и цивилизация требуют Польши», — подчеркивалось в
августе 1846 г. на страницах центрального органа ПДО;
христианская цивилизация прямо отождествляется в представлениях
демократов с осуществлением демократии250.
Существенной стороной программы ПДО явилось
провозглашение в качестве основных принципов свободы совести и
религиозной веротерпимости. При этом вопрос о религии
вовсе не являлся первоочередным: его рассмотрение, по мысли
Хельтмана, можно отложить до «более счастливых времен»251.
Эта линия выделялась не всегда последовательно, со второй
половины 1840-х гг. характерен определенный уклон в
сторону возрастания роли традиционных аспектов христианского
вероучения в идеологии ПДО. Случались вещи, невозможные
для 1830-х гг.: к примеру, «Демократа польски» полностью
воспроизвел на своих страницах свидетельства монахини
М.Мечиславской о преследованиях униатов в Белоруссии,
перепечатав информацию из правого «Дзенника народового»252.
Но общая линия демократов в вопросе о религии была в
немалой степени созвучна французской политической традиции, в
которой антиклерикализм был одним из ключевых понятий.
Эта сторона идеологического наследия ПДО была
созвучна воззрениям молодого Бакунина. Его взгляды 1830—1840-х гг.
на религию достаточно противоречивы и не несут в себе того
непримиримого атеизма, который представлял собой одну из
самых сильных сторон Бакунина-анархиста. Сам он называл
себя «индифферентистом» в религиозных вопросах;
П.И.Моисеев убежден, что «в основе его позиции лежал
пантеизм, т.е. на известных условиях примирение религиозных и
"мирских" воззрений, подобное отношение к христианству не
без оснований считалось близким к позиции Фейербаха»253. До
середины 1840-х гг. бакунинское понимание религии основы-
114

валось на принципе «любви к человечеству». В письме
польскому масону графу И.Скужевскому (1848 г.) Бакунин
говорил о необходимости «нового понимания Бога»: «Вы
ошибаетесь, если думаете, что я не верю в Бога; но я совершенно
отказался от постижения его с помощью науки и теории... Я ищу
Бога в людях, в их свободе, а теперь я ищу Бога в
революции»254.
С середины 1840-х гг. его всецело занимает «религия
бунта», революционных потрясений; в аллегорической форме он
призывает брата Павла любить «религиозно, т.е. деятельно»255.
Понятно, что ни о какой целенаправленной пропаганде
Бакуниным атеизма среди своих знакомых (и поляков в
особенности) говорить не приходится: условия практической
деятельности не позволяли ему выставлять напоказ свои расхождения
с религиозными взглядами. Между тем в глазах Энгельса
Бакунин уже в 1840-х гг. выглядит законченным противником
религии и идеализма. В письме К.Кафиеро (1—3.VII.1871),
беспощадно критикуя бакунинскую программу и подчеркивая,
что «атеизм и материализм Бакунин заимствовал у нас,
немцев», Энгельс тем не менее указывает, что «Маркс и я почти
столь же (курсив мой. — Ю.Б.) старые и убежденные
атеисты и материалисты, как и Бакунин»256. Вполне вероятно, что
здесь сказалось впечатление, произведенное более старшим
по возрасту Бакуниным на молодого Энгельса во время их
встреч в Берлинском университете в начале 1840-х годов257.
Но революционно-романтический порыв Бакунина конца
1840-х гг. несет в себе и ощутимый привкус ирреального.
Исследователи бакунизма обычно не придают какого-либо
значения следующему месту из письма Бакунина П.В.Анненкову
из Брюсселя (конец 1847 г.): «Да кто же не мистик? Может ли
быть капля жизни без мистицизма? Жизнь только там, где
есть широкий, безграничный, а потому и несколько
неопределенный мистический горизонт; право, мы все почти ничего не
знаем, живем в живой сфере, окруженные чудесами, силами
жизни, и каждый шаг наш может вызвать их наружу без
нашего ведома и даже независимо от нашей воли»258. Подобное
понимание веры пронизывает все современные Бакунину
радикальные программы.
115

Как это ни парадоксально, при всем отрицательном
отношении к А.Товяньскому и его «секте», проявленному в том же
письме, определенные аспекты идеологии «товяньчиков» и в
частности их надежды на скорое избавление Польши от
чужеземного гнета, созвучны миросозерцанию Бакунина, что
позволяло ему пытаться приобщить некоторых из них к своим
революционным планам, что воспринималось
современниками, в частности Герценом, с немалым удивлением259.
Другой важной стороной религиозной концепции
Бакунина 1840-х гг. являлось стремление разрушить стереотипные
представления об особенной силе и влиянии православной
церкви в России, имевшие хождение на Западе. Отметив, что в
отличие от католицизма «греко-российская церковь является
слугой государства», он указывает, что ей «совершенно
невозможно выбраться из этого состояния бессилия, так как у
нее нет для этого ни сил, ни свободного поля действия»260. В
брошюре «Русские дела» Бакунин достаточно подробно
анализирует положение духовенства в России, проявляя
углубленный интерес к этой теме, над чем в свое время
иронизировал Герцен261. Бакунин приходит к выводу о незначительности
влияния официальных догматов православия в народе.
Отсутствие религиозного чувства в массах порождает ситуацию,
когда «фанатизм существует только в сектах и ... направлен
против государственной церкви и против царя».
Особую ставку делает Бакунин на раскольников,
духоборов и прочие секты (числом более 200), «которые все носят
политический характер и все сходятся на отрицании
существующего порядка вещей и на признании всякой власти
властью антихриста», а «некоторые являются даже
коммунистическими с общностью имущества и жен». Бакунин
решительно осуждает линию Николая I, который, хоть и «публично
притворяется самым набожным человеком в государстве,
снова начал преследовать их (сектантов. — Ю.Б) с величайшей
суровостью»262. Резко отзывается Бакунин и о гонениях на
униатов, из тактических соображений включаясь в кампанию
по поводу издевательств над монахинями-базилианками,
вызванную заявлениями известной авантюристки М.Мечиславской; в
то же время идеи ГГЯ.Чаадаева, кн. Гагарина и В.С.Печерина о
привитии католичества на русскую почву в его программе
никакого отклика не находят263.
116

Идеализация сектантства в сочетании с пропагандистской
гиперболизацией разложения официальной православной
церкви увязывается у Бакунина с перенесением его
собственных убеждений на народ, что выразилось в оптимистическом
заявлении о том, что «никакие национальные и никакие
религиозные узы не связывают народ с царем»264. Этот важный
вывод лишний раз высвечивает тот факт, что в идеологии
Бакунина национально-религиозные проблемы при всей их
важности занимают более скромное место, их решение подчинено
главной цели — радикальному переустройству общества на
принципах гуманизма, федерации и т.п. Во взглядах же
руководителей польских революционных формирований этот
комплекс задач имеет приоритетное значение, составляя ядро их
концепции национального возрождения, и трактуется в
большем соответствии с устоявшимися традициями.
Все мироощущение Бакунина носит на себе печать
христианской традиции. Об этом в 1912 г. справедливо писал
И.Я.Франко. Б.И.Коваль верно указал на чисто христианскую
природу бакунинского гуманизма: «На деле он защищал
именно христианскую идею о свободе человека, доводя ее до
полного осуществления»265.
Для программы Бакунина характерно ясное осознание
единства политических, социальных и национально-
религиозных задач. Нет оснований ограничивать эту
традицию русской общественной мысли только декабристами,
петрашевцами и «революционерами 50—60-х гг.», как это делает
С.М.Фалькович266.
* * *
Политические программы Бакунина и левых в польском
национально-освободительном движении содержали много
общих черт, которые представляли собой прочную основу для
их практического сотрудничества. Это верно как в отношении
программ Лелевеля и Ворцеля, Дембовского и Дзвонковского,
так и идеологических основ деятельности крупнейшей
польской эмигрантской организации левого толка — ПДО и
одного из его виднейших лидеров Хельтмана. Идеология в
восприятии как польских демократов, так и Бакунина не имела
самодовлеющего характера. Все теоретические конструкции несут
117

у них ярко выраженную практическую направленность,
подчинены интересам революционного дела. Сформировавшись в
период между двумя волнами европейских революций
(1830—1848 гг.), платформы польских левых и Бакунина
развивались в рамках сходных тенденций, представляя собой
разные уровни радикально-демократической идеологии.
Совершенно ясно, что бытующая и ныне в отечественной
историко-философской литературе тенденция к сведению
русского радикального демократизма 1840-х гг. к наследию
Белинского, Герцена и петрашевцев, как и представление
творчества Чернышевского как его непревзойденной вершины
нуждается в переосмыслении267. Полностью изжил себя тот
подход к Бакунину, наиболее одиозным выражением которого
было практически полное игнорирование его деятельности
при анализе революционной традиции в России268. В 1840-е гг.
Михаил Бакунин выдвинул крайне радикальную, всем своим
содержанием устремленную в будущее программу,
отличавшуюся оптимизмом и всеохватностью. Центром его воззрений
была твердая убежденность в необходимости народной
революции в Европе и в первую очередь в Польше и России.
Радикально-демократические взгляды Бакунина периода его
первой эмиграции явились важнейшим этапом в его идейной
эволюции; многие положения его анархической теории имеют
глубокие корни, восходящие к «разрушительной романтике»
40-х гг. XIX века.
1 См.: Студеникина Т.И. Польско-немецкие общественные связи
весны 1848 г. на территории Познанского княжества (Деп. в ИНИОН
АН СССР № 18002). М., 1984; Она же. Польские и немецкие
общественно-политические движения 30—40-х гг. XIX в. (соотношения и
взаимосвязи прогрессивных течений). Автореф. дис. канд. ист. наук.
М., 1986.
2 Володин А.И. Гегель и русская социалистическая мысль XIX в. М.,
1973. С. 88.
3 См.: Стеклов Ю.М., Михаил Александрович Бакунин... Т. 1. С. 50—
52; Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 449. 474—475 (приМ..
Ю.М.Стеклова); Зильберман И.Б. Указ. соч. С. 40—41; Эльсберг Я.Е.
Герцен. Жизнь и творчество. М., 1956; Нечаева B.C. В.Г.Белинский,
жизнь и творчество. 1836—1841. М, 1961. С. 125; Хайкин А.Л.,
Этика Белинского. Тамбов, 1961; Михайлов М.И. Борьба... С. 80—83: Он
118

же. Мелкобуржуазное бунтарство... С. 116; Канев С.Н. Указ. соч.
С. 106—110.
4 См.: Полонский В.П. Бакунин Т. 1. С. 52: Walicki A. Cieszkowski a
Hercen // Polskie spory... S. 155; Temkinowa H. Bakunin... S. 57—72.
5 См.: Дынник М. Указ. соч. С. 30, 35; Моисеев П.И. Философия в
эволюции... С. 145—211; Он же. Критика... С. 112—148.
6 См.: Моисеев П.И. Философия в эволюции... С. 179.
7 См.: Baczko В. Horyzonty problemowe polskiego heglizmu // Polskie
spory... S. 19.
8 Бакунин М.А. ССП. T. IV. С 359—360.
9 См.: Baczko В. Op. cit. S. 13—25; Володин А.И. Гегель... С. 77.
И.Хжановский еще в 1918 г. отмечал, что «родство мысли Цешков-
ского с идеями Кузена, Сен-Симона, Буше, Пьера Леру, Прудона,
Конта не менее отчетливо, чем родство с идеями Гегеля, Фихте,
Шеллинга и бросается в глаза даже нефилософу» // Chrzanowski I.
Ojcze Nasz Augusta Cieczkowsiego. Kr., 1918. S. 10.
10 Герцен А.И. Собр. соч.: В 30-ти т. Т. XXII. С. 38.
11 См.: Станкевич Н.В. Переписка. М., 1914. С. 672—673; Walicki A.
Cieskowski a Hercen... S. 181—182.
12 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 145.
13 Kalembka S. Tradycje rewolucji francuskiej w publicystyce obozu
demokratycznego Wielkiej Emigracji // Zesz. naukowe Un-tu Mikolaja
Kopernika w Toruniu. Ser. Historja. Z. 24. 1967. S. 150—153.
14 Baczko B. Op. cit. S. 9; Karol Libelt. 1807—1875. Poznan. 1976.
S. 117; Grot Z. Zycie i dzialalnosc Karola Libelta. W-wa; Poznan, 1977.
S. 67.
15 См.: ZmichowskaN. Listy. T. II. S. 12. 412.
16 Х.Темкинова вполне резонно сопоставила процесс духовного
развития Бакунина и Дембовского в начале 40-х годов. См.:
Temkinowa H. Edward Dembowski... S. 349; Eadem. Bakunin... S. 75.
17 См.: Tygodnik literacki. 1843. №11. 13. III. S. 82—84.
18 См.: Temkinowa H. Edward Dembowski... S. 355; Tygodnik literacki.
1843. № 12. 20. III. S. 90—92; № 13. 27. III. S. 99—101; № 14. 3. IV.
S. 105—106; № 15. 10.IV. S. 113—114. О статье Энгельса см.: Нетт-
лау М. Жизнь и деятельность... С. 10; Михаил Александрович
Бакунин // Сер. Б-ка общественного движения. Вып. 8. СПб., 1907. С. 462;
Моисеев П.И. Философия в эволюции... С. 256.
19 А.Валицкий и Х.Темкинова вполне обоснованно усматривают
воздействие идей русского мыслителя в известных сочинениях Дембов-
119

ского «Несколько мыслей об эклектизме» и «Творчество в жизни
общества». См.: Rosyjska my£l filozoficzna i spoleczna (1825—1861).
W-wa, 1961. S. 40; Temkinowa H. Edward Dembowski... S. 357—358;
Eadem. Bakunin. S. 74—75.
20 Дембовский писал в 1843 г. в статье «Творчество в общественной
жизни»: «Исторически прогрессивным является только народный
прогресс... А с первым громом орудий французской революции на
часах истории пробил двенадцатый час для феодальных уз и
цепей... Мы хотим, чтобы народы проявили любовь к себе (или к
человечеству) посредством действия. Простой народ, жертвуя собой
для себя, достигнет абсолютного совершенства в общественной
жизни». «В других странах можно оспаривать право на революцию,
но в России это право стоит вне спора. Там, где царит
систематическая, организованная безнравственность, всякое возмущение
представляется нравственным деянием; быть свободным — это не
только право, но и высшая обязанность каждого человека», —
подчеркивал Бакунин в защитительной записке своему адвокату Ф.Отто //
ИПППМ., Т. III. С. 145; Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 33—34.
21 Temkinowa H. Edward Dembowski... S. 383.
22 Герцен А.И. Собр. соч.: В 30-ти т. Т. IX. С. 43; Т. XXII. С. 78.
23 Летописи марксизма. 1928. № 5. С. 77.
24 Герцен А.И. Указ. соч. Т. IX. С. 16.
25 См.: Там же. Т. VIII. С. 283; Корнилов А.А. Молодые годы...
С. 508—525; Моисеев П.И. Философия в эволюции... С. 80.
26 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 62.
27 См.: Там же. С. 145—148; TDP. Dokumenty i pisma. S. 85—97.
28 См.: Зильберман И.Б. Указ. соч. С. 52; Графский В.Г. Бакунин. М.,
1985. С. 18; Михайлов М.И. Мелкобуржуазное бунтарство....
С. 101—103; Канев С.Н. Указ. соч. С. 104—108. Убедительную
критику такого подхода, см.: Исаев А.К., Олейников Д.И. Указ. соч.
С. 120.
29 См.: Demokrata Polski. 1843. Т. VI. 15. IX. S. 21—22; Zychowski M.
Mieroslawski. W-wa, 1963. S. 223—229.
30 Герцен писал, что «Бакунин обладал великолепной способностью
развивать самые абстрактные понятия с ясностью, делавшей их
доступными каждому, причем они нисколько не теряли в своей
идеалистической глубине... Он всегда был готов разъяснять, повторять без
малейшего догматизма. Этот человек рожден был миссионером,
пропагандистом, священнослужащим» // Герцен А.И. Указ. соч. Т. IX.
С. 142.
120

Достаточно убедительными выглядят аргументы П.И.Моисеева,
искавшего точки соприкосновения позиции молодого Бакунина с
идеологией русских мыслителей XVIII в. — М.В.Ломоносова,
И.П.Пнина, А.Н.Радищева Польская прогрессивная мысль 30—40-х гг.
XIX в. покоилась на прочном фундаменте идей польского
Просвещения конца XVIII в. (С.Сташиц, Г.Коллонтай); наиболее частым было
обращение к авторитету Конституции 3 мая 1791 г., традициям
первых битв за независимость — восстания Т.Костюшко и
наполеоновских войн // См.: Моисеев П.И. Философия в эволюции... С. 86, 87,
423; Kalembka S. Tradycje... S. 199—205.
32 См.: Моисеев П.И. Философия в эволюции... С. 194—105.
33 «История и статистика Литвы более всего меня занимали: я сам
мог проверить истину сказаний, сообразуясь с настоящим
положением сего края», — пишет он в Прямухино. В письме С.Н.Муравьеву
он упоминает о составленных им «собственных записках касательно
Могилевской, Витебской и Минской губерний» // Бакунин М.А.
ССП. Т. 1.С. 161, 173.
34 См.: Там же. С. 3—33; Николаевский Б. За вашу и нашу вольность!
С. 274—277: Барысёнак Ю.А. Бакунш у БеларуЫ // Полымя. 1989.
№ 4. С. 221; Пирумова Н.М., Социальная доктрина... С. 21.
35 Бакунин М.А. ССП. Т. 1. С. 30—31.
36 См.: Demokrata Polski. 1841. Т. IV. 12.VII. S. 33—36; 1847. Т. X.
5.VI. S. 17—18.
37 См.: Baczko В. Poglady... S. 74; Cygler В. DziatalnoSc... S. 201.
38 См.: Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 187—188; Demokrata
Polski. 1847. T. X. 10.VII. S. 37—39.
39 Lelewel J. Polska... T. XX. S. 546.
40 См.: Djakow W. Warszawska organizacja... S. 360—361; РГВИА.
Ф. 1873. On. 1. Д. 44. 4. 2. Л., 113, 194об., 236об.
41 См.: Kalembka S. TDP w latach 1832—1846. Torun, 1966. S. 130—
192; Baczko B. Poglady... S. 86.
42 Особенно возрастала доля подобных элементов в периоды,
непосредственно примыкавшие к неудаче очередной попытки восстания
(события в Кракове 1846 г. и в Познани 1848 г.), показателем чего
служили кампании по сбору средств в пользу неимущих. См.:
Demokrata Polski. 1846. Т. IX. 10.IX. S. 67. Интересно, что Хельтман
и остальные члены Централизации выделили всего по 2 фр., что
говорит о их собственной бедности.
43 TDP. Dokumenty i pisma. S. 88.
44 Idem. S. 89.
121

45 См.: Demokrata Polski. 1846. Т. IX. 29.VIII. S. 41—42; Dziennik
Stanislawowski. 1848. № 1. 2.IX. S. 6.
46 См.: TDP. Dokumenty i pisma. S. 88.
47 См.: Heltman W., Janovvski J.N. Op. cit. S. 24.
48 См.: Ibid. S. 37; Kalembka S. Op. cit. S. 120—122.
49 См.: Dziennik Stanislawowski. 1848. № 9. 30.IX. S. 65—69; Przeglad
(Kr.). 1848. № 15. 14.XII. S. 116—118.
50 См.: Lud Polski... S. 169, 182; ИПППМ. T. II. С 716; Т. III. С. 341—344.
51 Kalembka S. Problem panstwa w polskiej mysli politycznej okresu
mi^dzypowstaniowego // Panstwo vv polskiej mysli politycznej. Wr. etc.,
1988. S. 18.
'2 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 272—279; Т. IV. С. 118.
53 См.: Lelewel J. Polska... Т. XX. S. 536—545; Skurnowicz J.S.
Romantic Nationalism and Liberalism: Joachim Lelewel and the Polish
National Idea. N.Y., 1981. P. 112, 122—129.
54 См.: Przeglad (Kr.). 1848. № 2. 14.IX. S. 11—12.
55 Ibid. S. 10.
56 См.: Demokrata Polski. 1845. T. VIII. 15.XI. S. 73; 22.XI. S. 77—78;
6.XII. S. 82; 1846. 17.1. S. 109—110; 24.1. S.I 13—114; 1847. T. X.
12.VI. S. 21;9.XII. S.186.
57 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 148. Долгое время эти слова
трактовались как пророческий «девиз всей его жизни»; сторонники
«разоблачительной» концепции до сих пор улавливают в этом
высказывании «анархический» привкус (а у неискушенной в бакунизме
Т.Наполовой эта фраза едва ли не единственный аргумент в
обличении «дьявольщины»). П.И.Моисеев оправданно увязывает эти
слова со всей системой гегельянской лексики, употребляемой тогда
Бакуниным, предостерегая от излишней абсолютизации значения
подобных выражений, не заключавших в тех обстоятельствах
никакого практического содержания, и резонно замечая, что «анархизм
как политическая доктрина возможен в определенных
исторических обстоятельствах» // Моисеев П.И. Философия.... С. 278—281.
58 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 257.
59 Там же. С. 242.
60 Demokrata Polski. 1847. Т. X. 19.VI. S. 25—27; Przeglad (Kr.). 1848.
№2. 14.IX. S. 9—12.
61 См.: Lud Polski... S. 106—113; Lelewel J. Polska... T. XX. S. 318—
364.
62 См.: Demokrata Polski. 1846. T. VIII. 17.1. S. 110—113.
122

63 См.: Skumowicz J.S. Op. cit. P. 104—105.
MCM.:Przeglad(Kr.). 1848. №3.21.IX. S. 18.
65 См.: ИПППМ. Т. II. С. 216—225; 342—356; Т. III. С. 237—239,
316—319; Lud polski... S. 184—187.
66 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 186.
67 Там же. Т. I. С. 132.
68 Бакунинский оптимизм в этой области оказался неистребим, будучи
представлен практически в неизменном виде в трудах конца 1860-х —
начала 1870-х годов. «Ничего не стоит поднять любую деревню», —
заявляет он в «Прибавлении А» к «Государственности и анархии»
(1873), ставшем программой практических действий для русских
революционных народников 70-х годов // Бакунин М.А. Философия...
С. 347.
69 См.: TDP. Dokumenty i pisma. S. 89, 92.
70 См.: Demokrata Polski. 1845. Т. VIII. 6.XII. S. 84—85; 1847. Т. Х.
9.XII.S. 179—180.
71 С.Кеневич справедливо приводит в пример «Насущные
правды...» и «Демократический катехизис» Каменьского, содержание
которых утверждало полную готовность Польши к немедленному
восстанию, не требующему особой организационной подготовки,
перекликаясь в этом с главными мыслями «Партизантки»
К.Б.Штольцмана. См.: Kieniewicz S. Powstanie poznanskie 1848 г.
Poznan, 1935. S. 46—47.
72 Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 127.
73 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 408.
74 См.: Пирумова Н.М., Социальная доктрина... С. 266; Волк С.С.
Предисловие // Революционное народничество семидесятых годов
XIX века. Т. 1.М., 1964. С. 30, 31.
75 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 408.
76 Там же.
77CM.:KalembkaS. TDP... S. 121.
78 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 416—418; Т. IV. С. 23.
79 Основным недостатком этого взгляда на проблему является
механическое восприятие сущности термина «гминовладство».
Интересно, что после Ноябрьского восстания из повседневного лексикона
польской публицистики практически исчезают понятия «гмина» и
«шинный», зато упоминания о «гминовладстве» становятся все
более частыми. Ф.Броновский привел убедительные доказательства
того, что происхождение этого термина восходит не к названию соот-
123

ветствующей институции (ж.р. в польск. яз.), а к слову мужского
рода «гмин», синонимичному понятию «люд». Трактовка «гминовлад-
ства» в публицистике эмиграции 30—40-х гг. XIX в. близка к
восприятию понятия «демократия». Какая-либо самостоятельная и
определенная установка на «идеализацию крестьянской общины» здесь
отсутствует. В контексте этого понятия общинные отношения,
безусловно, служат неотделимым элементом начальной польской
истории, когда закладывались основы «10-вековой демократии» // См.:
Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 1. С. 236; Полонский В.П. Указ. соч. Т. 1.
С. 85; Peplowski F. Slownictwo i frazeologie polskiej publicystyki okresu
Oswi^cenia i romantyzmu. W-wa, 1961. S. 153—165; Bronowski F. Idea
gminowladstwa w polskiej historiografii (geneza i formowanie si? syntezy
republikanskiej). Lodz, 1969. S. 5—6, 86—87; Lelewel J. Polska... T.
XX. S. 142, 275, 336.
80 См.: Kieniewicz S. Samotnik... S. 118; Limanowski B. Stanislaw
Worcell... S. 278; Luczak6wna H. Op. cit. S. 142, 213.
81 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 242; TDP. Dokumenty i pisma.
S. 289—293; Limanowski B. Stanislaw Worcell... S. 242
82 См.: DemokrataPolski. 1839. T. II. 3.IV. S. 102; 1844. T. VI. 6.VII. S. 181—
182; 13.VII. S. 185—187; 1847. T. IX. 6.II. S. 141—142; 13.11. S. 147.
83 TDP. Dokumenty i pisma. S. 88.
84 ИПППМ. Т.Н. С 187—188, 191.
85 В публицистике Дембовского и Каменьского шляхта оценивается
не менее определенно: Каменьский считал, что свобода шляхетского
сословия «заключалась в том, что оно могло упиваться потом и
кровью простого народа и могло учинять над ним куда худшие насилия,
чем те, которые совершаются ныне русским царем». Х.Краевский и
его товарищи по «Организации 1848 г.» также провозгласили
решительный разрыв с шляхетской традицией, приведшей Польское
государство к катастрофе. См.: Там же. С. 563, 720; Т. III. С. 156—162,
177—184; РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 1. Л. 130—132об.
86 Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 33.
87 См.: Николаевский Б. За вашу и нашу вольность! С. 265—266.
88 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 241.
89 См.: Demokrata Polski. 1846. Т. VIII. 24.1. S. 113; Heltman W.,
Janowski J.N. Op. cit. S. 112, 246—248.
90 Одно из доказательств тому — массовый выход из ПДО
представителей молодой эмиграции 1846 г. и последующих годов в
течение нескольких месяцев после их прибытия на Запад. См.: ЦГИА
Украины во Львове. Ф. 146. Оп. 5. Д. 3752. Л. 98. Польская и
124

советская историография 1940—1980-х гг., априорно
ориентированная на абсолютизацию догматически воспринимаемого
«классового подхода», как правило, ограничивалась поверхностным
анализом программы демократов. Показателем этого было наивное
принятие на веру «антишляхетских» и «антиаристократических»
высказываний, равно как и начетническое определение
«мелкобуржуазной сущности» идеологии ПДО в ее сравнении с марксистской
доктриной. В конечном счете важнейший вопрос о причинах краха
шляхетской революционности трактовался крайне упрощенно, в
особенности для рассматриваемого периода. Чтобы избежать этого,
необходимо выявить действительное соотношение между
содержанием пропагандистских лозунгов и конкретными особенностями
мировосприятия ведущих идеологов освободительного движения,
нашедшими выражение в их тактике.
91 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 242.
92 Дворянская молодежь уже в 1840-е гг. выступает в бакунинской
программе как один из главнейших «революционных элементов».
Эта тактическая установка будет убедительно развита им во многих
произведениях конца 1860-х — начала 1870-х гг., затрагивающих
проблемы русско-славянского общественного движения и
послуживших базой для массового «хождения в народ». Содержащиеся
там (и в частности в «Прибавлении А» подробное обоснование и
тактические рекомендации, касающиеся участия лучшей части
молодежи в революции, не характерны для периода первой
эмиграции, когда линии таких действий были лишь едва намечены, что
сопровождалось привычными преувеличениями и просто догадками.
93 См.: Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 131
94 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 276.
95 См.: Lesniewski A. Op. cit. S. 24; Wierzchowski M. Op. cit. S. 46.
96 См.: Barszczewska A. Miasta w koncepcji politycznej TDP w latach
30—40-tych XIX wieku. // Rocznik lodzski. 1979. S. 22—35.
97 См.: Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 142.
98 См.: Kalembka S. TDP... S. 107—108; Zalinski H. Ksztalt polityczny
Polski w ideologii TDP (1832—1846). Wr. etc, 1976. S. 23—25.
99 См.: Gromady Ludu Polskiego. W-wa, 1989. S. 7—10; Grabski A.F.
Op. cit. S. 143—162.
100 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 340; Т. IV. С. 123.
101 См.: Kalembka S. Koncepcje... S. 199—200; Skowronek J. Polacy
jako partnerzy polityczni na Balkanach w latach 30—50-tych XIX wieku.
// Wielka emigracja i sprawa polska a Europa. S. 87—89.
125

,02См.:ИПППМ. Т. II. С. 526.
103 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 276.
104 Там же. С. 402.
105 Там же. С. 240.
106 «Число русских, умеющих ценить свободу, значительно больше,
чем себе представляют в Европе. И в России существует
либеральная партия, не говоря уже о той большой части дворян, которую
беспокоит неизменная воля императора... Российское
правительство никогда не замышляло развязывать европейскую войну. Его
слабая сторона ему хорошо известна», — сообщал ЦО ПДО со
ссылкой на «Штутгартише Конституционалярбюхер». Главной
причиной слабости русской армии считалась финансовая. Акцент на
«недостаточность» противника заменял поиск конструктивных
приемов по его «деморализации», чего опасалось царское правительство
(классический случай — жестокое наказание в 1848 г. четырех
подмастерьев, нетрезвое поведение которых дало повод для
обвинений их в «польской пропаганде» против солдат). См.: РГВИА.
Ф. 1873. Оп. 1. Д. 10; Demokrata Polski. 1847. Т. X. 18.IX. S. 98.
107 TDP. Dokumenty i pisma. S. 89.
108 См.: Demokrata Polski. 1845. T. VII. 25.1. S. 97—99; 1 II. S. 109—
110; Zychowski M. Op. cit. S. 200—206.
109 См.: Stolcman K.B. Partyzantka czyli wojna dla ludow powstaja^cych
najwlasciwsza. W-wa, 1959.
1,0 См.: TDP. Dokumenty i pisma. S. 182—196, 216—221.
111 Demokrata Polski. 1847. T. X. 18.X. S. 98.
112 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С, 274.
1,3 См.: Czerwinski R. Ludwik Mieroslawski i Karol Libelt na procesie
berlinskim 1847 roku. Spor о koncepcje obrony // Roczniki historyczne.
W-wa; Poznan, 1989. R. 54. S. 187—220.
114 См.: Lelewel J. Polska... T. XX. S. 545, 568.
1.5 См.: Skowronek J. Op. cit. S. 92—93.
1.6 См.: Demokrata Polski. 1839. T. II. 19.IX. S. 200.
1.7 См.: Ibid. 1840. T. III. 21.IV. S. 57; 1845. T. VIII. 4.X. S. 51—52.
118 См.: . Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 128.
1,9 См.: Там же. ТЛИ. С. 274.
120 См.: Lelewel J. Polska... T. XX. S. 536—545.
121 «Ошибкой было бы полагать, что сейчас нет и не может быть
антагонизма между польской и русской идеей, так как этот антагонизм
существовал и существовать должен. Польская идея — это свобода,
126

независимость, братство; российская идея — царизм, насилие,
угнетение» // Demokrata Polski. 1844. Т. VII. 16.VII. S. 62.
122 Тут прослеживается полне определенное отрицание казенной
учености и в особенности попыток «научного» управления обществом.
Эта мысль будет развита в анархической доктрине Бакунина. См.:
ПирумоваН.М. Социальная доктрина... С. 152—155.
23 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 274—276, 420—426.
24 См.: Kalembka S. TDP... S. 98—130.
25 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 357—359; Т. IV. С. 67—69; TDP.
Dokumenty i pisma. S. 216—227.
26 См.: Demokrata Polski. 1844. Т. VI. 22.VI. S. 174—175.
27 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 225—227.
28 Там же. С. 148.
29 Там же. С. 282—284.
30 См.: Karol Libelt... S. 246; Grot Z. Op. cit. S. 74—77.
31 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 436—439.
32 См.: Kalembka S. Problemy... S. 9.
33 Demokrata Polski. 1843. T. V. 16.V. S. 225.
34 См.: Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 212—214.
35 «В начале эмиграции все, исключая сторонников Чарторыского,
Бема и т.п., облекали величайшим недоверием любую власть
только потому, что она была властью, и добивались ограничения ее
деятельности, И если бы в это время кто-то отважился
провозгласить такие убеждения, как мы сейчас, того, несомненно, сочли бы
прислужником деспотизма» // Ibid. S. 50; Кутявин В.В. Польская
эмиграция 1830-х гг. о причинах поражения польского восстания
1830—1831 гг. Деп. в ИНИОН АН СССР № 22422. Куйбышев,
1985. С. 27—29.
136 Trzeciakowski L. Idea panstwa w historiografii polskiej... S. 23.
137 Kalembka S. Problemy... S. 16.
138 См.: Temkinowa H. Gromady... S. 79—83; Kalembka S. Problemy...
S. 17—18; "Mochnacki M. Powstanie... T. III. S. 298.
139 Ibid. S. 299—302; Кутявин В.В. О республиканских и
монархических тенденциях в польском Патриотическом обществе в 1830—
1831 гг. // Вопросы отечественной и всеобщей истории. Куйбышев,
1975. С. 199—200.
140 Demokrata Polski. 1843. Т. V. 15.VI. S. 22.
141 Правление «единоличное или коллективное» (в последнем случае
предполагалось выделение восставшими «из среды трех, пяти или
127

семи лиц, самых выдающихся в умственном и моральном плане»).
Созданное таким образом правительство «концентрирует в себе всю
власть», назначая «всех без исключения высших и низших
чиновников», осуществляя верховное главнокомандование повстанческими
силами. Очень показательно, что «свобода печати... может быть
допустима исключительно в границах господствующей идеи, такому
же ограничению может быть подвергнута личная свобода и свобода
объединений. Ни одно объединение не может существовать без
извещения и разрешения правительства, а уже существующие
правительство имеет право распустить, если они окажутся вредными для
целей революции» // Demokrata Polski. 1845. Т. VIII. 6.XII. S. 82—83;
1846. 17.1. S. 109—110.
142 «Кто сегодня не демократ, тот не хочет быть поляком», т.е.
демократическая идеология выставлена единственно возможной линией
развития польского движения. Идеологи ПДО высказывались за
«духовное единство, без существенных исключений и отщепенства...
Все поляки должны одинаково чувствовать и думать» // Demokrata
Polski. 1847. Т. IX. 3.VI. S. 18; 12.VI. S. 21.
143 Обозначенные тенденции к единомыслию вполне заслуживают
быть причисленными к проявлениям тотальности, заидеологизиро-
ванности и отсутствия плюрализма, отмеченным С.Калембкой в
отношении программы «Люда польского» // Dziennik Stanislawowski.
1848. № 9. 30.IX. S. 71; Kalembka S. Problemy... S. 18.
144 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 153.
145 «По мере общественного прогресса всякая власть умирает и
поглощает входящие в ее состав индивидуальности... Повстанческая
диктатура не может пережить повод, который привел к ее
осуществлению». // Demokrata Polski. 1843 . Т. VI. 15.VI. S. 22—23.
146 Бакунин М.А. ССП. Т.Ш. С. 152.
147 Там же. С. 153.
148 Очевидна неправота тех «бакуниноведов», которые вслед за
В.Я.Богучарским протаскивают тезис об «анархизме» Бакунина 40-х
годов. См.: Богучарский В.Я. Активное народничество... С. 21; Зиль-
берман И.Б. Указ. соч. С. 54; Канев С.Н. Указ. соч. С. 109—110;
Мясников О.Г. Критика М.А.Бакуниным государства. Деп. в ИНИОН
АН СССР № 42697. Макеевка, 1990. С. 5, 7.
149 См.: Стеклов Ю.М., Указ. соч. Т. 1. С. 334—336; Ралли 3. Из моих
воспоминаний // Минувшие годы. 1908. № 10. С. 57.
150 См.: Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 94.
151 См.: Стеклов Ю.М., Указ. соч. Т. III. С. 180—182.
128

152 Kalembka S. Problemy... S. 14—15.
153 См.: Idem. TDP... S. 123; TDP. Dokumenty i pisma. S. 89.
154 См.: Demokrata Polski. 1847. T. X. 9.XII. S. 186; Dziennik
Stanislawowski. 1848. № 1. 2.IX. S. 4; Czerwinski Z. Op. cit. S. 190—
192.
155 Demokrata Polski. 1844. T. VII. 16.VII. S. 61—63; 1847. T. X. 3.IV.
S. 175—176; Dziennik Stanislawowski. 1848. №4. 13.IX. S. 29—31.
156 В эмиграции идея освободительного восстания отвергалась
только А.Товяньским и некоторыми его последователями. «Отель
Лямбер», в 1830-е гг. иногда склоняясь к теоретической разработке
концепции вооруженного восстания, руководимого сильной и
единой властью, традиционно ориентировался на политику Англии и
Франции. В рядах молодых конспираторов на местах была
популярна идея немедленного восстания и постоянной готовности к
нему народа. Молодая эмиграция 1846 г. активно пропагандировала
это убеждение в то время, как надежды Централизации на быстрое
и успешное развитие событий несколько потускнели. См.: Макушев В.
Андрей Товянский // Русский Вестник. 1879. X. С. 466; Кутявин В.В.
Польская эмиграция... С. 36—37; Weintraub W. Adam Mickiewicz
the Mystic Politician. // Harvard Slavic Studies. I. 1953. P. 138—141;
Dzwonkowski Wl. Na marginesie monografii о ruchu rewolucyjnym w
Kr61estwie Poiskim w latach 1835—1845 // MySl wsp61czesna. 1948.
№ 11—12. S. 109—110.
157 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 339—341.
158 См.: РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 44. Ч. 4. Л., 320—334.
159 См.: Demokrata Polski. 1843. Т. VI. 15.IX. S. 22—23; TDP.
Dokumenty i pisma. S. 320—343; Kalembka S. TDP... S. 168—169;
Zalinski H. TDP о wladzach powstanczych. W-wa, 1976.
160 Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 24.
161 Ibid. S. 542.
162 См.: Demokrata Polski. 1845. T. VII. 4.X. S. 51—52; 1847. T. IX.
24.IV. S. 185; 1847. T. X. 10.VII. S. 37—39; Dziennik Stanislawowski.
1848.№>8.27.IX. S. 58.
163 См.: Demokrata Polski. 1847. T. X. 29.V. S. 14—16; KalembkaS. TDP...
S. 180—182.
164 См.: Lud Polski... S. 70, 109—111; Gromady... S. 16
165 TDP. Dokumenty i pisma. S. 89; Dziennik Stanislawowski. 1848. № 1.
2.IX. S. 4.
166 См.: Ibid. S. 1; Demokrata Polski. 1843. T. VI. 6.IX. S. 11.
167 Dziennik Stanislawowski. 1848. № 1. 2.IX. S. 5.
5 Ю.А. Борисёнок
129

168 Demokrata Polski. 1844. Т. VI. 27.1. S. 91.
169 См.: Kalembka S. Koncepcje... S. 199—-205.
170 Бакунин М.А. ССП. T. III. С 302—303.
171 Он же. Философия... С. 93—96.
172 Студеникина Т.И. Польское и немецкое
общественно-политическое движения... С. 15.
173 Dziennik Stanistawowski. 1848. №> 7. 23. IX. S. 49.
174 «Баски, бретонцы, жмудь и литвины отличаются родом и
происхождением от испанцев, французов и поляков, но имея с ними
общую национальность и являясь испанцами, французами и поляками»
(равно как в представлениях идеологов ПДО «поляками» являлись
армяне и литовские татары) // Ibid. S. 49—50.
175 Ibid. S. 52
176 Ibid. 1848. 5.X. S. 75.
177 Demokrata Polski. 1843. T. VI. 6.IX. S. 11.
178 Dziennik Stanislawowski. 1848. № 14. 18.X. S. 106. Подобная
трактовка, впрочем, была достаточно распространена на тогдашнем
уровне развития науки. В 1846 г. С.Робер в своих лекциях в «Коллеж
де Франс» упоминал о существовании лишь четырех славянских
языков — польского, русского, чешского и иллирийского. Польский
язык «из всех славянских диалектов наиболее разработан и имеет
наибольшее влияние... Русский язык делится на два больших
диалекта — русинский и московский, третий, белорусский, приближается к
польскому. Московский, смешанный с выражениями финнов и
монголов, многое утратил в своей первородной чистоте; его значительно
превосходил иллирийский» // Demokrata Polski. 1846. Т. VIII. 16.V.
S. 177—178.
179 Lelewel J. Polska... T. XX. S. 545.
180 Worcell S. О zwiazkach // Limanowski B. Stanislaw Worcell... S. 395,397.
181 Ibid. S. 398—399.
182 Lelewel J. Polska... T. XX. S. 67—68, 136, 329—331.
183 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 302—305, 340.
184 Demokrata Polski. 1845. Т. VII. 25.1. S. 97.
185 Dziennik Stanistawowski. 1848. № 4. 13.IX. S. 29.
186 Ibid. S. 30—31.
187 Изменения в программных установках ПДО наступили сразу же
после поражения европейских революций. Немалую роль в этом
сыграло участие ведущих деятелей общества В.Дараша и
С.Ворцеля в работе лондонского ЦК Европейской демократии с
130

участием Ледрю-Роллена, Маццини, Руге. В воззвании этой
организации к полякам, напечатанном в ЦО ПДО, содержится
недвусмысленная поддержка революционного единения славян: «Вы
принесете миру великую идею федерации славянских народов... Сейчас
крестьянин осуществит то, что предчувствовал Болеслав Великий...
Повторяем: федерация славянских народов, а не панславизм.
Панславизм — это царь. Не с ним польский народ должен войти в
союз, но с мучениками московской свободы, с последователями
Пестеля, Муравьева, Бестужева и их товарищей». Польша при этом
привычно именуется «Римом Севера», очагом для славянских
племен, в привычном ключе в качестве врагов ПДО представлены
«славянофилы и космополиты»: «Первые хотят утопить Польшу в
славянстве, вторые — в человечестве». В новых условиях логично
выглядят попытки демократов объявить Бакунина своим
единомышленником. Прокатившийся по Европе слух о смерти Бакунина
в царских застенках вызвал к жизни «некролог», помещенный в ЦО
ПДО 2 ноября 1851 г., где упомянуто бакунинское «воззвание к
славянам, которое, хотя и было подготовлено без участия
Централизации, но было тем не менее развитием ее братского обращения к
ним». Подобные взгляды прочно удерживались в идеологии ПДО в
последний период ее развития — этому не в последнюю очередь
способствовало сближение руководства демократов с Герценом.
Появление Бакунина в Европе после бегства из Сибири повлекло за
собой восторженную реакцию «Пшеглёнда жечи польских». О
бакунинских «Основах новой славянской политики» там говорилось,
что «этот проект, напечатанный во Львовском "Дзеннике народо-
вом" ...отмечен уважением ко всем национальностям, которые, по
мнению автора, должны составить славянскую империю». Прежние
негативные оценки федералистских проектов были к 1860-м гг.
прочно забыты // Demokrata Polski. 1851. 29.VI. S. 102; 3.VIII.
S. 121—122; 2.IX. S. 176; Przeglad rzeczy polskich. 1862. 27.1. S. 27.
188 Авейде О. Показания и записки о польском восстании 1863 г. М,
1961. С. 215—216; Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 340.
189 См.: Там же. Т. IV. С. 52—59.
190 См.: Skowronek J. Op. cit. S. 92—95.
191 См.: Januszewski B.W. Wojciech Cybulski. Dzialalnosc" polityczna,
pedagogiczna i naukowa. Wr. etc., 1974. S. 154—167.
192 Demokrata Polski. 1853. 10.XII. S. 103.
193 «Здесь нет ни слова о существующих в действительности
препятствиях всеобщему освобождению (славянских народов. — Ю.Б.), о
столь резко различающихся ступенях цивилизации и об обусловлен-
5*
131

ных этим различных политических потребностях отдельных
народов» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 290—291.
194 См.: Carr E.H. Op. cit. P. 188—192; Hepner B.-P. Op. cit. P. 75—80;
Камю А. Человек бунтующий. М., 1990. С. 239.
195 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6. С. 186.
196 Dziennik Stanislawowski. 1848. № 7. 23.IX. S. 50
197 Это народы, «которые никогда не имели своей собственной
истории, которые лишь с момента достижения ими первой, самой низшей
ступени цивилизации уже подпали под чужеземную власть или лишь
при помощи чужеземного ярма были насильственно подняты на
первую ступень цивилизации, нежизненны и никогда не смогут обрести
какую-либо самостоятельность» // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 6.
С. 294.
198 Данное в 1957 г. объяснение такой тактики основоположников
марксизма тем, что «...в 1848—1849 годах марксистская разработка
национального вопроса находилась еще в начальной стадии, и опыт
национальных движений малых народов был еще сравнительно
невелик» было заданно компромиссным и нисколько не приближало к
объективному исследованию проблемы. Мало что прибавляет к
пониманию вопроса и сформулированное В.М.Черновым определение
«революционного шовинизма» в противовес «панславистским»
настроениям. Неубедительны и яростные атаки Н.И.Ульянова на
«пангерманистов», построенные в полном соответствии с классическими
канонами советской науки 30-х гг., только иным способом
окрашенные. Автор обвиняет Маркса в том, что «никто никогда не говорил о
России с такой проникновенной ненавистью, как Маркс». На деле
воззрения основателей марксизма в этом вопросе не выходят за
рамки германской политической традиции, которой противостояла лишь
небольшая группа деятелей (А.Руге, Г.Гервег и другие), с симпатией
относившихся к славянству и получивших у Энгельса определение
«невежественных мечтателей-немцев». Речи многих депутатов
Франкфуртского собрания типа В.Йордана отличает от концепции
«Новой рейнской газеты» только ярко выраженное неприятие
национального движения поляков; мнение большинства по вопросу о
России и славянских народах почти идентично с оценками Энгельса. В
начале 1850-х гг. и это различие исчезает; разочарование итогами
революции приводит Маркса и Энгельса к резкой переоценке
возможностей и сущности национального движения поляков // Там же.
С. XII—XIII; Чернов В.М. Марксизм и славянство. М., 1917. С. 17—
19; Ульянов Н.И. Замолчанный Маркс // Москва. 1990. № 10. С. 146.
В этой насквозь полемичной, грешащей очевидными фактическими
132

несуразностями статье есть и нестандартные размышления, которые
стоит учесть при анализе, к примеру, конфликта «Маркс —
Бакунин»: «На социальные доктрины и учения у Маркса существовал
такой же взгляд, как и на «неисторические» народы. Все они должны
исчезнуть, уступив место его, Маркса, гениальному открытию»
(с. 144).
199 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 372.
200 Было бы неверно ограничивать отношения Маркса и Энгельса к
польскому освободительному движению только подобными
заявлениями. В феврале 1852 г. в VIII гл. «Революции и
контрреволюции в Германии» Энгельс делает акцент на революционной войне
поляков против царизма, что привело бы к решению проблемы
польских западных границ в пользу Германии и отказу Польши от
претензий на Познанщину: «Тогда вопрос о размежевании между
охваченными войною нациями стал бы второстепенным по
сравнению с главным вопросом — об установлении надежной границы
против общего врага. Поляки, получив обширные территории на
востоке, сделались бы более сговорчивыми и более умеренными в
своих требованиях на западе» // Там же. С. 458, 488—493; Т. 5.
С. 367,379—381; Т. 8. С. 53.
201 Поляки и их революционные возможности оцениваются
Энгельсом с точки зрения конкретной тактики германского
общественного движения. Озабоченный тем, что «французы, итальянцы и
поляки» якобы заинтересованы в раздроблении Германии («Маццини
даже обещал чехам восстановление их государственности»), он
пишет Марксу 23 мая 1851 г. о том, что «поляки — une nation
foutue (пропащая, обреченная нация), которая нужна, как средство,
лишь до того момента, пока сама Россия не будет вовлечена в
аграрную революцию... Я уверен, что в России эта революция
осуществится полностью раньше, чем в Польше, вследствие большего
развития в ней буржуазных элементов». Таким образом,
«шляхетски-сонная Польша» (рассматриваемая как и все прочие нации
строго цельно, недифференцированно, без малейшего намека на
«классовый подход к общественным явлениям») попадает на свое
законное место в ряду славянских земель, о которых Энгельс уже
высказался публично и определенно. Вполне правомерно
предположить, что оптимизм в оценке Энгельсом перспектив аграрной
революции явился отражением давних разговоров автора с
Бакуниным, проповедовавшим ему свои убеждения языком «дипломатни-
чанья» (как раз в то время Бакунин был выдан Петербургу: образ
его был окружен мученическим ореолом). В отношении же оценок
польской ситуации Энгельс вполне самостоятелен, как и венчаю-
133

щий письмо «вывод: взять у поляков на западе все, что возможно,
занять их крепости немцами, пожирать их продукты, кормить их
обещаниями Риги и Одессы, а в случае, если бы удалось вовлечь в
движение русских, соединиться с ними и вынудить поляков на
уступки». В 1851 г. вся эта внешняя агрессивность нереальна едва ли
не в большей степени, чем столь усердно подчеркиваемая
утопичность национальной программы Бакунина, ориентированной на
революционный союз славянства, немцев, венгров и итальянцев во
имя крушения европейского деспотизма // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.
Т. 4. С. 372; Т. 27. С. 240—242.
202 Еще А.Н.Пыпин в 1878 г. указывал на «чрезвычайную
неопределенность этого термина, тенденцию вкладывать в него различное
содержание в зависимости от политических симпатий или антипатий
того или иного автора». См.: Пыпин А.Н. Панславизм в его прошлом
и настоящем (1878). СПб., 1913. С. 5.
203 Волков В.К. К вопросу о происхождении терминов
«пангерманизм» и «панславизм» // Славяно-германские культурные связи. М.,
1969. С. 69.
204 Demokrata Polski. 1843. T.VI. 15.IX. S. 16; 1846. Т. VIII. 16.V.
S. 178; Dziennik mod paryskich. 1848. № 22. 27.V. S. 174; Przeglad
poznanski. 1849. S. 90—107; Przeglad wypadk6w politycznych
(Cieszyn). 1850. № 2. 23.11. S. 16; № 3. 27.111. S. 29.
205 См.: Demokrata Polski. 1842. T. V. 2.XII. S. 18; 1847. T. IX. 27.11.
S. 155.
206 Ibid. 1847. 3.IV. S. 175.
207 См.: Skowronek J. Polacy... S. 89—92; Борисёнок Ю. Атаман Са-
дык-паша // Родина. 1998. № 5—6.
208 Demokrata Polski. 1847. Т. X. 3.VII. S. 33; Dziennik Stanislawowski.
1848. №4. 13. IX. S. 30.
209 Demokrata Polski. 1846. T. IX. 1.VIII. S. 28.
2,0 Ibid. 1846. 15.VIII. S. 33—35.
211 Ibid. 1841. T. III. 20.XII. S. 156—157.
212 Ibid. 1846. T. VIII. 16.V. S. 177—178.
213 Ibid. 1847. T. IX. 2.1. S. 113—114.
214 Ibid. 1847.3.IV. S. 176.
2.5 См.: Dziennik Stanislawowski. 1848. № 4. 13.IX. S. 29—31; № 15.
21.X. S. 113—115; № 16. 25.X. S. 121—124.
2.6 Попытка Бакунина (хоть и безрезультатная) «произвести
революцию одновременно в Чехии и Германии... положительно выделяет
Бакунина из рядов всякого рода явных и скрытых панславистов и по-
134

клонников московского перевеса» // Przeglaji rzeczy polskich. 1862.
27.1. S. 27.
2.7 «Наибольшие сторонники славянской идеи славянства не знают» //
Przeglad poznanski. 1849. S. 98, 106—107.
2.8 Cybulski W. Odczyty о poezji polskiej w pierwszej potowie
XIX wieku. Drezno, 1870. S. 21.
219 См.: Wislocki W.T. Op. cit. S. 617—618.
220 Demokrata Polski. 1844. T. VI. 29.111. S. 132.
221 Przeglad poznanski. 1848. S. 421.
222 Ibid. S. 482.
223 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 358; Т. IV. С. 24—25, 56, 82—86.
224 К его взглядам полностью применимо достаточно категоричное
определение В.К.Волкова: «Термин "панславизм" не соответствовал
существовавшим тогда в России и в славянских землях идейным и
политическим течениям, носил ярко выраженный спекулятивный
характер и был использован для борьбы с национальным движением
славянских народов». Историк в своих обобщениях вынес за скобки
некоторые вышеперечисленные направления общественной жизни
славянских народов, которые все-таки могут именоваться
«панславизмом» в классическом понимании этого слова. Другое дело, что
идея такого «панславизма» являла в то время не более чем благое
пожелание: во внешнеполитических ориентациях Российской
империи середины 1840-х гг. не было и намека на какие-либо действия по
объединению славянства, тем более той его части, что проживала на
территориях прусской и австрийской монархий // Волков В.К. Указ.
соч. С. 45—54, 69.
225 Кун М. Указ. соч. С. 182.
226 Подобный подход характерен и для большинства историков,
обращавшихся к проблеме. Исключение составляет лишь
принципиальная позиция Н.М.Пирумовой и П.И.Моисеева. См.: РГАЛИ.
Ф. 1328. Оп. 4. Д. 44. Л. Зоб. (письмо М.Неттлау В.Полонскому);
Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 1. С. 289—319; Полонский В.П. Указ.
соч. Т. 1.С. 215—235; Горев Б.И. Социально-политические взгляды...
С. XII—XIV; Пирумова Н.М. Социальная доктрина... С. 59—60;
Моисеев П.И. Философия... С. 323.
227 Carr E.H. Op. cit. P. 188—197; Hepner B.-P. Op. cit. P. 130—131;
Lesniewski A. Op. cit. S. 38—47.
228 Корни этого процесса в том, что «славянофилы не любили
государства и власти, они видели зло во всякой власти... Очень русской у
них была та идея, что складу души русского народа чужд культ вла-
135

сти и славы, который достигается их могуществом» // Бердяев Н.А.
Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 2. С. 96—97.
229 Мясников О.Г. Указ. соч. С. 8.
230 Камю А. Человек бунтующий // ИЛ. 1990. № 5. С. 237.
231 Наполова Т. Преемственность зла // НС. 1990. № 1. С. 101; Она
же. «И повторится все как встарь...» // Москва. 1990. № 7. С. 192—
195; Шипунов Ф. Великая замятия // НС. 1989. № 11. С. 78—80.
232 См.: Аксаков КС. Соч. Т. 1. М., 1915. С. 25—26; Хомяков А.С.
ПСС. Т. 1. М., 1900. С. 362; Т. 8. С. 120; Колокол. М., 1867. № 241.
15.VI.
233 В 1859 г. в письме М.Н.Каткову из Иркутска он вспоминает о
былых спорах, высказываясь целиком на стороне «западников» //
Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 364.
234 Цимбаев Н.И. Славянофильство. М., 1986. С. 120.
235 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 287, 375, 390, 420.
236 См.: Lelewel J. Polska... Т. XX. S. 67—68.
237 См.: Dziennik Stanislawowski. 1848. № 7. 23.IX. S. 52; 1848. № 8.
27.IX. S. 58; Demokrata Polski. 1847. T. X. l.V.
238 См.: Ibid. T.IV. S. 204—205; T. VI. S. 174; T. X. S. 39; Przeglad
(Kr.). 1848. № 16. 21.XII. S. 122; Przeglad wypadk6w politycznych
(Cieszyn). 1850. tt> 2. 23.11. S. 16.
239 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 263, 314, 342; Т. IV. С. 23,
117, 131.
240 См.: Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 1. С. 184, 324; Полонский В.П.
Указ. соч. Т. 1.С. 123—125.
241 См.: Wiegand К. Zum deutschen Russlandinteresse im 19.Jahrhundert.
E.M.Arndt und Varnhagen von Ense. Stuttgart, 1967. S. 79.
242 Balaban M. Op. cit. S. 38—44.
243 Przeglad rzeczy polskich. 1862. 27.1. S. 19.
244 См.: Канев С.Н. Указ. соч. С. 127; Михайлов М.И.
Мелкобуржуазное бунтарство... С. 114—116.
245 См.: Бакунин М.А. Философия... С. 97—99.
246 См.: Lelewel J. Polska... Т. XX. S. 336, 511—513.
247 См.: Demokrata Polski. 1845. Т. VIII. 20.XII. S. 93—94.
248 См.: Ibid. Т. VII. S. 6—8, 113—114; Kalembka S. TDP... S. 225.
249 См.: Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 25,171—177.
250 Demokrata Polski. 1846. T. IX. 15.VIII. S. 35; 1847. T. X. 10.VII.
S.39;
136

251 Heltman W., Janowski J.N. Op. cit. S. 25.
252 См.: Demokrata Polski. 1845. T. VIII. 4.X. S. 51—52.
253 Моисеев П.И. Философия... С. 325, 330. Оставим без
комментариев утверждение о том, что в условиях 1840-х гг. Бакунин «не вел
борьбы против религиозных догматов» (с. 323).
254 Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 196, 216, 329; Т. III. С. 369—370.
255 Там же. Т. III. С. 245.
256 Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 202.
257 Эта оценка ставит под сомнение традиционные представления о
«догматическом атеизме» либо «страстной и широкой апологетике
религии и христианской морали» у Бакунина по сравнению с
«последовательно материалистическим отрицанием божественного
призрака» у основоположников НК // История философии в СССР.
Т. 2. М., 1968. С. 287; Моисеев П.И. Философия... С. 323; Коваль Б.И.
Этика анархизма // Новая и новейшая история. 1990. № 5. С. 57.
258 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 284; В.Ш. Указ. соч. С. 605—607.
259 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 285; Герцен А.И. Указ. соч.
Т. IX. С. 146—147.
260 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 417.
261 См.: Герцен А.И. Указ. соч. Т. IX. С. 149. Впрочем, ирония по
поводу «назначения двух Филаретов митрополитами» не совсем
уместна, т.к. зиждется на непонимании этой стороны бакунинской
концепции. Строго говоря, всякое общественное преобразование в России
невозможно без всестороннего учета религиозного фактора.
262 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 405; Т. IV. С. 37—39.
263 См.: Там же. С. 257—261.
264 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 420.
265 Коваль Б.И. Указ. соч. С. 58; Франко I. Основи... С. 164.
Выдвижение на первый план общечеловеческих нравственных установок,
мощная и убедительная критика «божественного призрака» в 1860—
1870-е гг. также ведется не с позиций абстрактного атеизма, а на
основе особенностей эволюции Бакунина как русского революционера-
эмигранта, не вопреки, а строго на основе христианской (более того,
православной) модели постижения окружающего мира.
266 Фалькович СМ. Указ. соч. С. 90.
267 Там же. С. 6.
268 См.: Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная
традиция в России. М., 1986. С. 223.
137

Глава 2. «Невозвращенец» и изгнанники:
Бакунин и левое крыло Великой Эмиграции
(1840 — начало 1848 года)
Практическая деятельность Бакунина в польской среде,
направленная на совместное участие в революционных
предприятиях, составляла главный стержень его польской
ориентации как в 1840-е гг., так и позднее. Многими
исследователями принимается тезис о немалой роли польского
общественного движения в формировании Бакунина-революционера;
при этом обычно этот процесс трактуется поверхностно и
упрощенно, отсутствует серьезный анализ как фактической, так
и концептуальной стороны бакунинских контактов с
поляками1. Одним из самых распространенных штампов является
слитное восприятие польской стороны деятельности Бакунина
в течение всего периода сороковых годов (за вычетом разве
что революционных событий 1848—1849 годов).
В связи с этим попытаемся разделить бакунинские связи с
польским освободительным движением этого времени на
четыре последовательных этапа:
1) до февраля 1844 г. — период первоначальной
ориентации в польской среде;
2) март 1844 — февраль 1846 г. — период революционных
симпатий к польскому общественному движению в условиях
перехода Бакунина на положение политического эмигранта;
3) февраль 1846 — февраль 1848 г. — при&ритетная
ставка Бакунина на революционность поляков, принадлежащих к
левому крылу эмиграции;
4) март 1848 — май 1849 г. — период совместного участия
Бакунина и польских деятелей в европейских революциях.
2.1. Между полонофобией и полонофилией:
первоначальное знакомство Бакунина с поляками
Трудно что-то возразить против того, что первую
информацию о польском народе Бакунин получил в раннем детстве,
138

в рамках домашнего образования. Отец Бакунина, Александр
Михайлович, упорно и с немалым успехом занимался с
детьми различными науками, в том числе историей и географией2.
В свидетельствах, относящихся к детству и юности Бакунина,
не прослеживается какого-либо пренебрежения к полякам.
Отсутствие антипольского комплекса было отличительной
чертой российского привилегированного сословия в период
царствования Александра I; у многих дворян эта черта
проецируется и на последующие десятилетия. Семья Бакуниных
исключением не являлась — уже в ранней молодости Мишель
узнал о бурном романе А.Мицкевича со своей родственницей
Авдотьей Михайловной Бакуниной; еще более глубокий след
в его сознании оставило общение с Винцентом Будревичем, о
котором он тепло и сердечно отзывался в письмах в Прямухино3.
В.Будревич (1795—1850 гг.) учился параллельно с
Мицкевичем на математическом факультете Виленского
университета и принадлежал к обществам филоматов («участник
научных работ с 27 мая 1820 г., зачислен в действительные
члены 15 октября 1821»), а позднее филаретов и филадельфов4. В
1824 г. вместе с Мицкевичем, Молевским и Ежовским он был
выслан в Москву (вполне вероятно, что «Будрыс» был
посвящен и в отношения Мицкевича с А.Бакуниной). С 1827 г. он
поселился в тверских краях, где оставался до конца своих
дней, преподавая математику и физику. У него учились три
младших брата Бакунина, в том числе Павел. События 1845 г.,
когда Бакунин посылает в Прямухино свою статью из
парижской «Реформы» и копию приглашения К.Б.Штольцмана на
польский митинг в Лондоне, позволяют предположить, что
политическая ориентация Будревича не была тайной для
юного Мишеля; тон бакунинских писем таков, что личность
Мицкевича была традиционным предметом их бесед.
Зафиксированы контакты Бакунина и с другим поляком, волею
обстоятельств заброшенным в Тверь — полковником Шпилевским5.
Пожалуй, можно говорить об определенной
двусмысленности восприятия молодым Бакуниным поляков и их
национального движения. Обозначенной выше линии
«благосклонной толерантности» противостояла официальная николаевская
догматика, в первозданном виде культивируемая в
Михайловском артиллерийском училище, где Бакунин обучался с 1828
по 1833 гг., и многократно усиленная в условиях развития и
139

поражения Ноябрьского восстания. С этих позиций
характерен восторженный отзыв 17-летнего Бакунина о пушкинском
стихотворении «Клеветникам России», написанном под
впечатлением событий польского восстания 1830—1831 годов6. С
внешней традиционностью его воззрений на текущую
политическую ситуацию сочетаются критические нотки по
отношению к официальной оценке польских событий. Такие
настроения в значительной мере явились следствием прямухин-
ской атмосферы и конкретного влияния Будревича. В письме
своему двоюродному дяде С.Н.Муравьеву (младшему брату
Вешателя) в 1835 г. Бакунин пытается изобразить раскаяние в
том, что в Петербурге7 они оба «очень часто упрекали русских
писателей в несправедливых оценках насчет польского
характера, находили меры брата твоего Михаила Николаевича
слишком жестокими»8.
Годичная служба Бакунина в Белоруссии и Литве (Моло-
дечно, Вильно, Картуз-Березка, лето 1834 — лето 1835 гг.)
была первой в его жизни возможностью общения с
достаточно широкими слоями польского общества. Вполне вероятно,
что свои петербургские размышления, шедшие вразрез с
официальной оценкой Ноябрьского восстания, прапорщик
Бакунин доложил М.Н.Муравьеву, являвшемуся в тот период
гродненским губернатором и прославившемуся уже тогда
своей жестокостью9. Ответная реакция была резкой, отражением
чего и явилось цитированное выше письмо С.Муравьеву,
которого Бакунин пытается повернуть на истинный путь под
нажимом родственника. Похоже, что перед нами один из
первых зафиксированных случаев «притворного покаяния»
Бакунина; логичным развитием такой тактики станет позднее
знаменитая «Исповедь». Бакунин в своих письмах родным
достаточно осторожно повествует об окружавшей его шляхте,
постоянно подчеркивая плохое состояние обмундирования,
якобы мешавшее ему отвечать на частые приглашения местных
помещиков10.
В действительности муравьевские наставления не
препятствовали общению Бакунина с окрестным дворянством;
другое дело, что далее балов и светских визитов эти контакты не
заходили: лучшая часть польского дворянства находилась в
эмиграции либо в ссылке.
140

Эти события не оставили большого следа в судьбе Бакунина:
какая-либо личностная увязка его польских связей 1830-х гг.
с позднейшими контактами с деятелями Великой Эмиграции
не прослеживается. Единственный раз в письме родным он
повествует о посещении «польского семейства Бавар», не
скрывая иронии: «Мать-гренадер, две хорошенькие дочки и
сынок-дурачок»11. В то же время он акцентирует внимание на
своем посещении управляющего Картуз-Березки
«итальянского графа Мендозы» и двух немцев — старшего лесничего и
доктора.
В период армейской службы Бакунин, вопреки мнению
Герцена, усердно занимался самообразованием — наряду с
изучением разнообразных философских систем одно из
основных его занятий составлял интерес к истории и культуре
окружающей его местности12. Будучи в летних лагерях под
Вильно, Бакунин посетил не только ботанический сад,
химическую лабораторию и несколько костелов, но и известную
своими традициями Медико-хирургическую академию, где
находился один из очагов сопротивления царскому режиму
перед Ноябрьским восстанием13 (к тому времени Бакунин
наверняка обладал какой-то информацией о протекавших там
событиях). Бакунин увлеченно изучал польский язык; мнение
Стеклова о «незнании» им этого языка совершенно надуманно
и опровергается материалами бакунинской переписки, где
неоднократно встречаются фразы, написанные по-польски, хотя
и не всегда грамматически правильно14. За «незнание языка»
маститый бакуниновед принял неспособность Бакунина
перевести собственные сочинения на польский и необходимость
помощи ему в этом со стороны поляков15. Навыками чтения
по-польски Бакунин владел неплохо, приобретя их во время
военной службы. Это помогало ему в упорных занятиях
историей Речи Посполитой. Бакунин даже пробовал писать не
дошедшие до нас «записки касательно Могилевской, Витебской
и Минской губерний», подчеркивая, что «Литва по древним
событиям и теперешнему состоянию имеет более тождества с
Россией, чем с Польшей»16.
Вполне правомерно допустить, что одними из основных
пособий при постижении польской истории стали для
Бакунина книги Лелевеля, чтение которых в среде польскоязычно-
141

го населения активно пресекалось в те годы III Отделением.
Достаточно упомянуть дело преподавателя полоцкого
пиарского училища А.Михайловича, которого ведомство
Бенкендорфа обвиняло в чтении лекций по учебнику «известного
Лелевеля»17. Эти строгости, впрочем, вряд ли касались
армейского офицерства. Особой крамолы в чтении Лелевеля (как и
других польских авторов) не было: в действиях прапорщика
Бакунина во время его военной службы в Белоруссии и Литве
решительно отсутствовали какие-либо поступки,
составлявшие хоть малейший состав преступления по законам
Российской империи.
Салонные контакты, светские визиты и «...прославленные
своей прелестью виленские глазки» составляли основу его
связей с польским обществом в 1830-е годы. Но Бакунин
приобрел достаточное представление о реальном состоянии дел в
Белоруссии и Литве, положении шляхты и сельского
населения, о религиозных и национальных проблемах и прошлом
Речи Посполитой. Первое впечатление Бакунина трудно
назвать положительным, но очевидно, что созерцание
конкретных результатов политики царских властей по преодолению
последствий восстания 1830—1831 гг. стало одним из
факторов, предопределивших стойкость негативной реакции
Бакунина на государственную службу и российскую
действительность того времени вообще.
После того, как в декабре 1835 г. прапорщик 7-й легкой
батареи 3-й артиллерийской бригады Михаил Бакунин был
уволен в отставку, его, казалось бы, интересуют совсем
другие проблемы. Увлечение философией и конкретно
гегельянством неизбежно придавало оттенок второстепенности всем
остальным явлениям окружающего мира. Но Бакунину, как и
другим членам кружка Станкевича, отнюдь не было
свойственно воздержание от политических реалий. В 1867 г. в
письме издателям «Колокола» Бакунин вспоминал о
неоднократных посещениях Станкевичем и его друзьями поляков —
«политических преступников», этапируемых через Москву. С
точностью очевидца описывает Бакунин «горящие глаза»
К.Аксакова, Карташевского, поющего «полным страсти
голосом» «Есче Польска не згинела»18. Принимая во внимание
столь частые у Бакунина проекции своих теперешних воззре-
142

ний на прошлое, следует полагать, что бакунинская симпатия
этого периода к «несчастным полякам» не выходила за
пределы традиционной для кружка Станкевича точки зрения. Вряд
ли подобное общение было регулярным и тем более
результативным (не говоря уж о «революционности»).
Существовал еще один канал для контактов Бакунина и
поляков в конце 1830-х гг.: в Московском университете в то
время обучалось немалое число польских студентов. Среди
них будущие руководители варшавской «Организации
1848 г.», а также Ю.Цверцякевич, имевший прочный контакт с
Бакуниным в период восстания 1863—1864 годов19. Нет
твердых оснований говорить о каких-либо личных связях, тем
более результативных, между Бакуниным и молодыми
поляками. Скорее всего, влияние было односторонним: имя
Бакунина как одного из наиболее известных московских
проповедников гегелевской теории было известно многим из польских
студентов, что прямо подтверждается воспоминаниями
варшавского архиепископа З.Щ.Фелиньского и косвенно —
легкостью распространения бакунинских произведений среди
конспираторов Царства Польского, объединившихся в
«Организацию 1848 г.»20; говорить же о сколько-нибудь серьезном
влиянии «московских поляков» на Бакунина в конце 1830-х гг. не
приходится.
Только покинув Россию 30 июня 1840 г., Бакунин получил
возможность во второй раз непосредственно соприкоснуться с
широкими слоями польского общества. В Берлинском
университете наряду с С.Кьеркегором и Ф.Энгельсом в круг его
знакомых входят многие поляки, преимущественно из Великого
Герцогства Познанского. Среди них такие известные фигуры, как
В.Цыбульский, Р.Бервиньский, Х.Шуман, М.Сломчевский,
Р.Рачыньский и другие. Как и у Бакунина, для многих из них в
начале 1840-х гг. философские увлечения заслонили реальные
политические установки и приоритеты. Впрочем, в глазах
консерваторов увлечение философией жестко увязывалось с
более серьезными заблуждениями: Е.И.Крашевский писал в
1842 г., что «Варшава с недавних пор заражена студентами
Берлинского университета гегельянством, социализмом и
демагогией в наивысшей степени»21. Постулаты «философии
действия», направление «критического активизма» немало
143

способствовали повороту многих польских гегельянцев влево,
вплоть до радикальных воззрений. Политическая обстановка в
Пруссии со вступлением на трон в 1840 г. Фридриха-
Вильгельма IV в определенной степени благоприятствовала
деятельности различных польских группировок, в том числе и
эмигрантов из ПДО22. Многие из поляков, известных
Бакунину по Берлинскому университету, становятся вскоре видными
деятелями конспиративного движения.
Источниковые данные о контактах Бакунина с польскими
деятелями в этот период достаточно скупы. Хорошо известны
его дружеские отношения с В.Цыбульским, филологом-
славистом и философом-гегельянцем23. Только к концу 1840 г.
он возвратился в Берлин, где и произошло его знакомство с
Бакуниным. Глубокие познания Цыбульского в славянском
вопросе стали одним из факторов зарождения бакунинской
теории славянской федерации.
Надо полагать, инициатива установления контактов с
Бакуниным и другими русскими, учащимися в Берлине,
исходила от Цыбульского. В письме Я.Е.Пуркинье от 8 марта 1841 г.
он прямо подчеркивал, что в Берлине и Вроцлаве «всегда
очень много учащихся поляков и русских. Взаимность первых
ко вторым могла бы здесь быть полезно применена. Я тут
постоянно общаюсь с последними и уже достиг какого-то
сближения»24. С зимы 1841 г. Цыбульский официально вступил в
должность приват-доцента Берлинского университета, читая
курс славянских литератур.
Бакунинская поездка на учебу в Берлин (столицу
«дружественной державы») не была чем-то необычным для того
времени; нелепо изображать его появление в Пруссии как некий
внезапный «прорыв» от «николаевского деспотизма» к
«демократическому духу» Запада25. Неверно также искать какую-
либо резкую перемену в отношении Бакунина к полякам и их
движению по сравнению с концом 1830-х годов. Из России
Бакунин уехал, не будучи отягощен какими-либо
предубеждениями в отношении поляков, но и не придавая отношениям
с ними первостепенного значения. Центром притяжения бесед
Бакунина с поляками была философия Гегеля, бывшая в то
время для них целью жизни (это не значит, что общение этим
и ограничивалось; это неверно хотя бы в отношении
Цыбульского и его славянских привязанностей).
144

Стоит подчеркнуть, что польские связи Бакунина в начале
1840-х гг. специально не вычленяются, находясь в русле его
немецких контактов; более того, значительная часть поляков
как в то время, так и позднее, стала известна ему при
посредстве его немецких знакомых (А.Руге, К.А.Варнгаген фон Энзе,
Г. и Э.Гервеги, Р.Зольгер)26. Трудно точно ответить на вопрос
об обширности тогдашних связей Бакунина в среде поляков.
Обычно ограничиваются двумя—тремя именами, не вдаваясь
в подробности27.
Очень характерна фигура «революционного поэта»
Р.Бервиньского (1819—1879 гг.), изучавшего в одно время с
Бакуниным филологию и этнографию в Берлинском
университете28. В этом человеке парадоксально сочетались
романтический литератор, имевший успех в высшем обществе, и
сторонник гегельянства «в крайнем духе», последователь
Э.Дембовского, с одной стороны, и К.Либельта и Е.Морачевского
с другой. Вскоре он активно ввязывается в конспиративную
работу, будучи одним из тех, кто призывал к немедленному
революционному действию вплоть до «топора» и «моря
крови»29. Эволюция взглядов «салонного террориста»,
впоследствии контактировавшего с Бакуниным во Вроцлаве и Праге в
1848 г., в общем показательна для польских знакомых
Бакунина того периода.
Имели продолжение и завязавшиеся в начале 1840-х гг.
отношения Бакунина с семьей Шуманов; стоит особо
выделить видного общественного деятеля Великого герцогства
Познанского Панталеона, много сделавшего для раскрытия
талантов Цыбульского и Либельта. Сомнительна попытка
А.Лесьневского особо подчеркнуть только бакунинскую
связь с Хенрыком Шуманом, ошибочно причисляя его к
«берлинским студентам» периода пребывания там Бакунина:
Х.Шуман стал учиться в Берлине лишь с октября 1843 г.,
обучаясь до этого во Вроцлаве и Бонне30. Надо полагать,
Бакунин имел достаточное представление о довольно широком
слое польского общества, в центре которого стояла семья
Шуманов. То обстоятельство, что Бакунин в 1848 г. легко
вошел в контакт с наиболее видными представителями
польского движения Познанщины — Либельтом и Морачевским
в сочетании с отсутствием (с обеих сторон) свидетельств о
145

том, что их знакомство состоялось именно в 1848 г.,
позволяет предположить, что Бакунин мог не только владеть
определенной информацией о их научной и политической
деятельности (чтение философских трудов Либельта и
исторических сочинений Морачевского), но и иметь личный
контакт с этими деятелями, очень близкими как к семье
Шуманов, так и к Цыбульскому31.
Могла привлечь внимание Бакунина и деятельность «Общества
польской библиотеки», основанного еще в конце 1820-х годов. Оно
объединяло не только студентов, но и многих других поляков,
оказавшихся в данный момент в Берлине. Огромное влияние
на деятельность этой организации (основными направлениями
работы были философские диспуты и углубленное изучение
польской истории и культуры) оказывал Цыбульский.
Бакунина могли заинтересовать публичные диспуты
М.Сломчевского и графа Р.Рачыньского о гегелевской
философии. Увлеченность Сломчевского (1818—1893 гг.)
гегельянством была сродни бакунинской. Н.Жмиховская писала, что
Сломчевскому «гегелевская философия закружила голову» и
что при этом он вольнодумец и «не верит в ангелов»32. Вместе
с Бервиньским Сломчевский стал одним из наиболее
активных членов Познанского комитета по подготовке нового
восстания. Не менее яркий след вписали в историю познанских
конспирации учившиеся вместе с ними Ян Рёр и Теофил
Магдзинский; последний был одним из наиболее близких к
Бакунину поляков в 1846—1848 годы33. Таким образом,
вполне допустима версия о знакомстве Бакунина и Магдзинского
еще в начале 1840-х годов.
Радикальная трактовка гегельянства, предложенная
Бакуниным, не только выделяла его из пестрой массы российской
«учащейся молодежи», но и выдвинула на крайний левый
фланг среди многочисленных толкователей знаменитого
философа. Появившаяся в «Немецком ежегоднике» Руге статья
Бакунина (Жюля Элизара) «Реакция в Германии» привлекла
внимание поляков, особенно на территории, подвластной
Австрии и Пруссии. Свидетельство тому — крайне оперативная
перепечатка этого труда в журнале «Тыгодник литерацки» (редактор
А.Войковский) в феврале 1843 г. в переводе и с предисловием
поэта и философа Петра Дальмана (1811—1847 годы). «Тыгод-
146

ник» был в то время наиболее радикальным изданием на
территории Познанщины. С.Кеневич подчеркивал, что в
1843 г. этот журнал «начал призывать к восстанию так
отчетливо, как это позволяла прусская цензура; публикации
Либельта и Морачевского на страницах руководимого ими
«Рока» на этом фоне производили впечатление
«умеренности»34.
В «Тыгоднике» принимали деятельное участие Цыбуль-
ский, Бервиньский, Сломчевский, задавало же тон
направление Дембовского и Каменьского, близкое к идеалам
радикального демократизма с сильным привкусом утопического
социализма. Интересно, что в тот период это издание
печатало исключительно польских авторов, и на его страницах
статья Жюля Элизара была практически единственным
произведением иностранца. Что же придавало этой работе столь
принципиальное значение? П.Дальман подчеркивал, что
«статья, освещающая положение и надежды немецкого
демократизма, важна не только для немцев, но и для нас» по
той причине, что в Польше, «как и почти во всей Европе,
демократизм занимает то же самое положение, что и в
Германии»; на смену догматам христианства приходит «новая
религия свободы, равенства и братства»35. В послесловии
Дальман обрушивается на «позитивистов» и сторонников
половинчатости, которые, проникшись идеями Ж.Элизара,
должны бросить свои теории и «объединиться под знаменем
национально-прогрессивного духа, который один может
вытащить нашу нацию из глубокой пропасти. Уже и время
настало, чтобы поляки согласились на это, так как уже сейчас
ни шляхетская, ни католическая Польша не может
возродиться, и ее воскрешение зависит исключительно от
признания и осуществления прав народа»36. В итоге призывы
Бакунина к «творческому разрушению», в ином контексте
воспринимающиеся как абстрактные и нечетко оформленные,
при перенесении на польскую почву получили совершенно
конкретное звучание и прямо использовались в целях
подготовки нового восстания.
Возникает вопрос: знали ли в редакции «Тыгодника», кто
скрывается под псевдонимом Ж.Элизара? Как известно,
первый восторженный отзыв Герцена об этом произведении не
147

содержит сомнений в принадлежности его французу37.
Комментарии же Дальмана к бакунинскому тексту начисто
лишены подобных констатации; другое дело, что здесь трудно
отыскать какую-либо информацию об авторе вообще. Руге и его
окружение поддерживали тесные связи с поляками, при этом
особой тайны из бакунинского авторства не делалось: Герцен
вскоре получил о том соответствующее известие38. Можно
полагать, что информированность Дальмана, Дембовского,
Цыбульского и других ведущих сотрудников «Тыгодника» на
момент публикации была несколько лучше герценовской.
Известные до сих пор сведения о деятельности Бакунина и
Дембовского не дают оснований говорить о личном контакте
между ними. При этом наблюдается определенная
односторонность: информация Дембовского о Бакунине
представляется реально существовавшей, причем немалой по объему.
Кроме чтения упомянутой статьи, оказавшей существенное
влияние на идейную концепцию Дембовского, отметим
присущую обоим революционерам в 1844 г. ориентацию на
практическое сотрудничество с Лелевелем и его Объединением
польской эмиграции. При этом визит Дембовского в
Брюссель, состоявшийся в конце 1844 г., мог включать в себя и
впечатления Лелевеля от общения с Бакуниным39. Бакунину
же, похоже, до Краковского восстания 1846 г. было трудно
выделить Дембовского из общей массы деятелей польского
движения: расстановка сил в лагере эмигрантов была куда
более доступна для обозрения, нежели тайная подготовительная
работа на местах.
В условиях легального пребывания в Европе (1840—1843 гг.)
Бакунин переживает процесс активной демократизации своего
мировоззрения. В ходе накопления информации и
установления первоначальных, внешне мало к чему обязывавших связей
подготавливалась почва для практического осуществления
идей радикально-демократического мировоззрения, основы
которого закладывались у него в это время. Уже тогда
польское общественное движение представляло для него немалый
интерес. Это еще раз подтверждает его намерение (вероятно,
так и не реализованное) написать работу о России и Польше
в 1843 г. в Швейцарии, где он активно контактировал с
В.Вейтлингом40. Судя по всему, Бакунин тщательно обдумы-
148

вал свое решение не возвращаться в Россию («У меня
дурной вкус и я Париж предпочитаю Сибири», — пишет он
Р.Зольгеру41); при этом польское освободительное движение
и прежде всего Великая Эмиграция не могли не возбудить у
него особого интереса. Первые связи Бакунина с польской
левицей были установлены им не стихийно, а вполне
осознанно, что предполагает определенный уровень владения
обстановкой в польском лагере. Этим контактам
предшествовала черновая работа — изучение польской истории и
идейного багажа современных ему польских группировок. О
каком-либо практическом отношении к польскому вопросу
речь не шла: философский радикализм еще не воплотился у
Бакунина в 1842—1843 гг. в конкретные политические
симпатии.
В 1843 г. царское правительство стараниями посланника
в Швейцарии А.И.Струве серьезно заинтересовалось
преступными сношениями «отставного прапорщика Михаила
Бакунина» с европейскими революционерами. Всесторонне
описав его связи с немецкими и швейцарскими
утопическими коммунистами и особенно с Вейнтлингом на основе
сведений И.К.Блюнчли42, Струве особо отметил отсутствие у
Бакунина польских контактов в это время43. Действительно,
по сравнению с кругом берлинских знакомых швейцарская
колония поляков была малочисленной и особой роли в
эмиграции не играла, отсюда и такой выбор приоритетных
направлений деятельности44. Бакунин не подчинился
категорическому требованию царских властей возвратиться в Россию,
которое было изложено ему царским посланником в
Швейцарии 6 февраля 1844 г. Таким образом, он «официально»
перешел на положение политического эмигранта, о чем
принял решение еще осенью 1842 года45. Этот шаг был важным
этапом в его революционной деятельности, знаменуя собой
возможность непосредственного контакта с польской
радикальной эмиграцией.
Итак, на первом, подготовительном этапе своих связей с
польским освободительным движением, охватывающем
период до февраля 1844 г., Бакунину удалось завязать
определенные отношения с поляками в прусской части разделенной
Речи Посполитой. Никак не претендуя на «революционную на-
149

правленность», они сыграли весомую роль в дальнейших
взаимоотношениях сторон в конце 1840-х годов. При этом
связи его в среде польской эмиграции практически
отсутствуют. Этот «недостаток» Бакунин стремится компенсировать
как можно быстрее в условиях ориентации на практическое
воплощение основных постулатов его теоретического
радикализма.
2.2. В ожидании «польского бунта»:
революционные симпатии Бакунина
к польской демократической эмиграции
1844 г. сыграл ключевую роль в жизни Бакунина.
Приговоренный правящим в России режимом к лишению всех прав
состояния и заочной ссылке в Сибирь, «отставной
прапорщик» предпринимает активные попытки к установлению
прочных контактов с деятелями европейских общественных
движений, отдавая явное предпочтение левизне и
радикализму убеждений. Не принижая существенного значения его
связей в среде немцев и французов, нельзя не учесть, что поворот
к «практической революционности» был в определенной
степени увязан с польским направлением — освободительное
движение поляков, по твердому убеждению Бакунина, шло в
авангарде борьбы против деспотических монархий, привлекая
симпатии демократических кругов всей Европы.
Весной 1844 г. Бакунин оказывается в Брюсселе.
Столица Бельгии находилась на пересечении путей, связывавших
Париж с Германией и Англией. Именно в этом городе
Бакунин приобретает первый опыт результативного поиска союза
с ведущими лидерами Великой Эмиграции. Здесь он тесно
общался с виднейшим польским историком, активным
участником Ноябрьского восстания Лелевелем46. То
обстоятельство, что Бакунин пошел на первый серьезный контакт
именно с руководителем ОПЭ, организации, приверженцы
которой за некоторую склонность к компромиссам были
окрещены «сторонниками полумер», объясняется рядом
причин.
Во-первых, Лелевель и представляемая им группировка
были убежденными сторонниками идеи русско-польского
революционного союза. В 1832 г. он при содействии А.Мицкевича
150

подготовил «Воззвание к русским», содержащее призыв
закрепить декабристские традиции и объединиться в борьбе против
царизма во имя торжества вольной славянской федерации,
указывая на необходимость свержения «немецкой
династии»47. В позднейших политических выступлениях Лелевеля
эта мысль звучит так же четко и недвусмысленно48. Комплекс
неприязни ко всему русскому, перенесение ответственности за
деятельность царизма на народ были чужды Лелевелю и его
последователям49.
Во-вторых, необходимо иметь в виду ту информацию,
которую имел Бакунин о польской эмиграции и ее деятелях.
Лелевель как историк и один из руководителей восстания
1830—1831 гг. был для Бакунина очень значительной
фигурой в его представлениях о соотношении сил в эмиграции.
Имя Лелевеля могло стать известным Бакунину едва ли не с
ранних лет; публикация (по просьбе Ф.В.Булгарина) в
журнале «Северный архив» лелевелевской критической
рецензии на «Историю...» Н.М.Карамзина произвела сильное
впечатление на русскую публику; оценка польским историком
карамзинского труда по многим позициям сближалась с
позициями декабристов50.* С «крамольными» сочинениями
Лелевеля Бакунин мог столкнуться в период армейской
службы; весьма вероятно и то, что лелевелевские труды захватил
с собой в Тверскую губернию В.Будревич, приехавший туда
в 1827 г., когда они вполне свободно распространялись в
пределах Российской империи. Ориентация поляков,
встреченных Бакуниным в Берлине, была вполне благоприятной
для Лелевеля и его организации: на ОПЭ практически
рассчитывали многие из познанских и краковских
конспираторов. В их числе наряду с Дембовским и Каменьским были
также и К.Либельт с Е.Морачевским. Ф.Попрецкий
подчеркивал, что двое последних не видели особой разницы между
ПДО и ОПЭ, настаивая на их объединении; Либельт получал
из Брюсселя «пакеты писем и поручений», а после визита в
Познань в январе 1845 г. секретаря ОПЭ В.Тышки Познан-
ский комитет обещал содействие в издании на французском
языке лелевелевских воззваний к русским и другим славянам51.
Не исключено, что на решение Бакунина приехать в
Брюссель оказало какое-то влияние его общение с польской
колонией в Швейцарии: там жил брат Лелевеля Ян, подпол-
151

ковник времен восстания 1830—1831 гг.; наиболее известные
из цюрихских поляков М.Х.Накваский, В.Плятер, В.Юндзилл
пользовались значительным доверием Лелевеля52. К тому же с
перипетиями ожесточенных политических схваток среди
эмигрантов Бакунин был знаком довольно приблизительно, не
выходя за рамки поверхностного разделения эмиграции на
аристократическую и демократическую партии.
В-третьих, Бакунин рассчитывал на существенное
пополнение своих знаний об истории и современном
положении земель, входивших до 1772 г. в состав Речи Посполитой;
информация такого рода была крайне необходима для
результативных контактов с польским движением. Бакунин не
без оснований надеялся на авторитет и богатые связи
Лелевеля, которые могли стать прочной опорой для успешного
начала революционной карьеры русского эмигранта. Таким
образом, именно Лелевель и ОПЭ стали объектами первого
практического применения бакунинских взглядов на
польский вопрос.
Не до конца прояснен в историографии вопрос о датировке
первой встречи Бакунина и Лелевеля. С.Кеневич, А.Лесьневский,
Дж.С.Скурнович и другие исследователи считают, что
посещение Бакуниным Лелевеля состоялось в июне или же «летом»
1844 года53. Действительно, первое упоминание о Бакунине в
дошедшей до нас переписке Лелевеля содержится в его
письме П.Копчиньскому от 10 июня 1844 г.: «В конце будущего
месяца будешь иметь в гостях русского Бакунина из Твери.
Дам ему твой адрес для беседы»54. Из текста лелевелевского
письма следует, что автор имел четкое представление о
бакунинских планах. Хотя письмо имеет сдержанный характер,
сам факт, что оно было рекомендательным, позволяет
усомниться в поверхностности знакомства Бакунина и Лелевеля к
началу июня. В условиях середины 40-х гг. Лелевель должен
был тщательно проверить любого русского, тем более
появившегося в Брюсселе с совершенно иными целями, чем,
например, историк М.П.Погодин в 1842 г. (кстати, этот визит
русского ученого никак не отражен в лелевелевской
переписке)55. Совершенно очевидно, что контакты Бакунина и
Лелевеля завязались раньше июня 1844 г., вероятнее всего в мае
или даже в конце апреля.
152

Косвенным доказательством этого может служить
история, связанная с идеей повторного издания воззвания к
русским, написанного Лелевелем в 1832 году56. Эта инициатива
была выдвинута еще в конце 1843 г. в рамках целой серии
пропагандистских материалов, из которых Лелевелем и Вор-
целем были написаны воззвания к славянам и сербам; при
этом Лелевель рассчитывал на последующее распространение
этой литературы в России и южнославянских землях при
посредничестве Л.Зверковского (Ленуара), двоюродного брата
ближайшего соратника Лелевеля по ОПЭ В.Зверковского и
активного деятеля агентства Чарторыских на Балканах, тесно
связанного с М.Чайковским57. «Воззвание к славянам»
появилось 25 марта 1844 года. Идея же обращения к русским на
основе документа 1832 г. активно разрабатывалась несколько
позже. 28 апреля Лелевель пишет В.Зверковскому о
необходимости найти печатный текст этого обращения, который, по
его мнению, должен находиться у Л.Ходзько58. В письме тому
же адресату от 2 июня Лелевель жалуется на невозможность
издания русского текста воззвания из-за отсутствия
соответствующего шрифта. Это означает, что работа по переводу воззвания
1832 г., которую выполнял Бакунин, уже началась (окончательный
текст был послан А.Одынецкому в Лилль 15 июня)59.
Это было первое практическое действие, совершенное
Бакуниным во имя русско-польского революционного союза.
Характерно, что Бакунин не только перевел воззвание, «за
которое он (Лелевель. — Ю.Б.) был изгнан из Парижа», но и
добавил к тексту 1832 г. собственные соображения60. Эту идею
активно поддержал Лелевель. Представляя Зверковскому в
письме от 3 июля «достойного юношу» Бакунина, он
упоминает об «обширных примечаниях, касающихся того, что было
сказано на годовщинах 29 (ноября 1830 г. — Ю.Б.) о
славянах»61. Из письма Зверковскому от 29 июля следует, что идея
дополнений к воззванию принадлежала Бакунину, при этом
добавления касались российского законодательства о выезде
за границу («о паспортах») и осуждения политики
французского правительства. А.Одынецкий, приехавший к Лелевелю в
Брюссель, осудил не столько то, что бакунинский перевод «не
очень силен», сколько разницу между текстом 1832 г. и
вставками, а также планы критики французской правительственной
политики62.
153

Бакунинские дополнения были написаны по-французски
(«это их оригинал»); в письме Л.Ходзько от 13 августа Леле-
вель пишет: «Очень хороши все его добавления..., но это
полностью изменило план Одынецкого». В марте 1845 г. Леле-
вель полагал, что французский язык бакунинских вставок
стоит оставить, чтобы не увеличивать стоимости издания63. Текст
воззвания, переведенный и переработанный Бакуниным, не
сохранился. До нас не дошел ненапечатанный, исправленный
вариант лелевелевского воззвания, о котором Бакунин
сообщает в «Исповеди», что тот «сохранился в его бумагах»64.
Вполне вероятно, что в основу бакунинских изменений текста
легли его размышления и наброски более раннего периода,
когда он намеревался писать в Швейцарии работу о России и
Польше.
Результатом брюссельских встреч Бакунина и Лелевеля
было значительное развитие теоретических и практических
представлений Бакунина. Взгляды его на польский вопрос
существенно изменились, их теперь характеризует не
абстрактная симпатия, основанная на приблизительной
информации, а конкретное твердое убеждение в необходимости
осуществления союза русских и польских радикальных
демократов. С этого времени «польское дело» занимает место в его
революционных контактах и планах. В «Исповеди»
содержится указание о том, что встречи с Лелевелем были важнейшей
вехой в его биографии: «Тут в первый раз мысль моя
обратилась к России и Польше; бывши уж совершенным
демократом, я стал смотреть на них демократическим взглядом, хотя
еще не ясно и очень неопределенно»65.
Знания и идеи Лелевеля жадно впитывались молодым и
неопытным в политике Бакуниным. Соединение его прежних
убеждений с переосмысленными им в критическом духе
основными положениями лелевелевской программы стало
важным направлением формирования бакунинского радикального
демократизма66. Впрочем, уже сам факт самостоятельности
мышления русского эмигранта при составлении дополнений к
воззванию Лелевеля позволяет усомниться в присущей
некоторым авторам традиции подчеркивать «переимчивость»
Бакунина в отношении многих идей Лелевеля, в частности,
тезиса о «первичном гминовладстве», трактуемого А.Лесьневским
154

как один из элементов формирования общинной теории
Бакунина67.
Бакунин указывает в «Исповеди» на важность своих бесед
со знаменитым польским историком для выработки своих
радикальных убеждений: «С Лелевелем я виделся часто,
расспрашивал много о польском движении, о их намерениях,
планах в случае победы, о их надеждах на будущее время, и
не раз споривал с ними, особенно же насчет Белоруссии и
Малороссии»68. Встреча с Лелевелем повлекла за собой
переоценку многих впечатлений периода военной службы в
сторону отказа от стереотипов дворянского мировоззрения в
отношении поляков. В своем «покаянии» он сознательно делает
акцент на разногласиях по вопросу положения белорусских и
украинских земель. Эти разногласия сводились к идеализации
Лелевелем политики Речи Посполитой и существовали вполне
определенно69, но основной темой бесед Лелевеля и Бакунина
отнюдь не являлись.
Показательно, что Бакунин ничего не сообщает в «Исповеди»
о реакции (своей и Лелевеля) на визит Николая I в Англию,
состоявшийся в разгар их контактов — 1—9 июня 1844 года70.
Неприятная для императора тема, несомненно, стала предметом
обсуждения при беседах Бакунина с Лелевелем. Сомнительным
является и подчеркиваемый в этом разделе «Исповеди»
«конфликт» между бакунинским национальным чувством и
демократической идеей (последняя, несомненно, превалировала в
его тогдашнем мировосприятии; другое дело — заточение в
Петропавловской крепости).
Приезд Бакунина в Париж в конце июля 1844 г. совпал со
сложившимися у него к этому времени устойчивыми
симпатиями к делу освобождения Польши. Столица Франции
представляла собой важнейший центр деятельности польской
эмиграции всех оттенков. Общение с Лелевелем и другими
брюссельскими поляками наложило существенный отпечаток
на интенсивность и глубину польских контактов Бакунина в
период его первого пребывания за границей. Это влияние
прослеживается в двух измерениях — практическом и
концептуальном.
Более чем за месяц до бакунинского отъезда Лелевель,
хорошо осведомленный о его планах, начал (вначале осторожно)
155

рассылать своим сторонникам рекомендательные письма. Среди
лиц, с которыми Лелевель предполагал свести Бакунина —
П.Копчиньский, В.Зверковский, Ф.Рогиньский, Ч.Пененжек.
Петр Копчиньский (1793—1855 гг.) был одним из
активнейших деятелей польского восстания 1830—1831 гг. на
Украине и одновременно талантливым ученым-химиком и
пиротехником, изобретателем зажигалки. Давний друг и
убежденный сторонник Лелевеля и ОПЭ, Копчиньский в
эмиграции поддерживал хорошие отношения с «Отелем Лямбер»71.
Правомерно предположить, что именно Копчиньский мог
стать связующим звеном между Бакуниным и кн. Адамом
Чарторыским, обеспечив их встречу в 1845 году. Факт
беседы николаевского «отставного прапорщика» и бывшего
александровского министра традиционно трактуется как
следствие бакунинской статьи в парижской «Реформе» в
январе 1845 года. Вполне вероятно, что желание
познакомиться с Чарторыским Бакунин вынашивал уже давно и, в
частности, мог высказать его Лелевелю во время бесед,
касавшихся распространения воззвания к русским через агентуру
Чарторыских на Балканах, что являлось мотивом для
обращения Лелевеля к Копчиньскому.
Через три недели Лелевель рекомендует Бакунина своему
старому соратнику и ближайшему корреспонденту Валенты
Зверковскому, игравшему наиболее заметную роль в работе
ОПЭ в Париже. Зверковский (1788—1859 гг.) также был
заметной фигурой восстания 1830—1831 гг., одним из
организаторов экспедиции Ю.Заливского, активным деятелем карбо-
нарской «Молодой Польши», а с 1837 г. — одним из
организаторов и крупнейших деятелей ОПЭ, руководителем
нелегальных структур этой организации72. Кроме лелевелевской
рекомендации, других свидетельств о контактах Бакунина и
Зверковского до сих пор не обнаружено. Бумаги Зверковского
практически не сохранились, а молчание Бакунина о
скрывавшемся до 1853 г. на Познанщине Зверковском было вполне
оправданным.
Появление Бакунина в Париже совпало с идейным и
организационным кризисом ОПЭ. Наиболее сильным в нем было
течение, стремившееся к объединению с ПДО: расхождение
целей и профаммных установок было невелико. 25 июня 1844 г., в
156

период пребывания Бакунина в Бельгии, руководящий орган
ОПЭ — Польский Национальный комитет — обратился к
Централизации ПДО с предложением об объединении, что
встретило на первых порах резко негативную реакцию73.
Эффективность практических мероприятий Объединения была
достаточно низка: неудачей завершилась и затея об издании
воззвания к русским. Лелевель на протяжении 1844 и 1845 гг.
постоянно обращался к этой теме в письмах Зверковскому и
Л.Ходзько, попутно возвращаясь к истории с выдачей
Бакунину в подарок французского издания его «Истории
Польши»; характерно, что парижские сторонники ОПЭ особой
активностью в этих делах не отличались74. В обстановке
апатии, охватившей эту группировку, на иное рассчитывать
было трудно.
Легко заметить, что на общем уровне бакунинских
контактов 1844—1845 гг. «польский элемент» был
первоначально представлен кругом рекомендованных Лелевелем лиц.
Дело даже не в том, что все эти деятели, кроме Зверковского,
не имели крупного политического веса в рядах эмигрантов.
ОПЭ, несмотря на все организационные и тактические
слабости, было серьезным политическим оппонентом ПДО и
«Отеля Лямбер». Эмиссары этой организации подчас
воспринимались в крае даже более благосклонно, чем
сторонники Централизации. Еще в 1843—1844 гг. Зверковский
выслал в Галицию Ад.Залеского и Ч.Пененжка, имевших опыт
успешной работы там в 1833—1838 годах75. Однако с конца
1844 г. все аспекты деятельности ОПЭ кардинально
меняются в сторону полнейшей апатии. Соответственно, и планы
Лелевеля по активному внедрению Бакунина в деятельность
организации (почти наверняка, и конспиративной ее части)
остались лишь на бумаге.
Бакунин, похоже, довольно скоро ощутил своеобразие
положения ОПЭ в эмиграции, не поддерживая с этой
организацией особо тесных связей. В первый период своего
пребывания в Париже он куда более интенсивно контактирует с
французскими и немецкими общественными деятелями (в т.ч. с
Марксом, Энгельсом и оклеветавшим его в 1848 г. Г.Эвербеком76),
чем с деятелями Великой Эмиграции; широкие знакомства в
среде французских радикалов, близких к парижской «Рефор-
157

ме» (Ф.Флокон, Луи Блан, А.Кремье, Э.Араго) значительно
помогли ему в будущих сношениях с Централизацией ПДО и
сторонниками генерала Ю.Дверницкого77.
Именно «Реформа» 27 января 1845 г. напечатала статью
Бакунина, явившуюся реакцией на решение царских властей о
лишении его дворянства и присуждении к каторжным
работам. Утверждение Бакунина, назвавшего себя «старым другом
польской свободы», о демократии как о единственном
средстве спасения для Польши и России привлекло внимание
различных течений польской эмиграции. В «Исповеди» делается
акцент на реакцию «Отеля Лямбер» на эту публикацию.
А.Чарторыский пригласил русского эмигранта к себе: «Я был
у него один раз и после этого никогда с ним не видался»78, —
скупо констатирует Бакунин. Многие исследователи, исходя
из априорно заданного «демократизма» политических
пристрастий Бакунина, разделяют известный взгляд о
«случайности» этого визита. Бакунин, однако, забыл упомянуть в
«покаянии» о своих контактах конца 1840-х гг. с В.Замойским, в
то время вторым лицом в иерархии «Отеля Лямбер» и
В.Калинкой, будущим секретарем «князя Адама»79. В.Вайнтрауб,
ссылаясь на свидетельство бывшего хранителя Архива Чарто-
рыских в Кракове генерала М.Кукеля, указывавшего на
наличие там неопубликованных документов на эту тему, резонно
замечал, что отношения Бакунина с группировкой Чарторы-
ских были намного значительнее80.
Наличие существенных различий во взглядах Бакунина и
аристократической группировки польской эмиграции
недвусмысленно подчеркнуто в упомянутой статье в «Реформе».
Бакунин решительно осуждал воззрения всякого рода
аристократов; позиция Лелевеля и особенно Зверковского,
известных своей острой критикой «монархических претензий» Чар-
торыских, также могла существенно повлиять на мнение
Бакунина81. Но и сами руководители ОПЭ не исключали
практического сотрудничества с разветвленной агентурой
консерваторов, в частности, на Балканах, где предполагалась
совместная деятельность с Л.Зверковским82. Бакунин, уже тогда
серьезно разрабатывавший планы практической реализации своих
масштабных теоретических выкладок, не только не отошел от
заявленной Лелевелем тенденции, но и развил ее.
158

В тактике Бакунина конца 1840-х и начала 1860-х гг.
деятельность в среде польского аристократического лагеря
занимает подчиненное, но достаточно значительное место,
привлекая его в плане связей, финансовой поддержки, оружия и
т.п.83 С другой стороны, А.Чарторыский и его соратники не
могли не заинтересоваться личностью русского эмигранта,
замышлявшего борьбу с императорским режимом (и
привычно заверявшего собеседников в многочисленности своих
сторонников в России). Естественно, что внешне встреча
Бакунина и Чарторыского имела характер единичной салонной
беседы, но Бакунин не был отвергнут, обвинен в шпионстве: к
нему стали присматриваться.
Сам факт такой беседы указывает на то, что идейное,
концептуальное влияние Лелевеля и его сторонников на Бакунина
было гораздо значительнее, чем непосредственная отдача от
завязавшихся при их посредстве знакомств среди поляков.
Бакунину была близка позиция ОПЭ, нацеленная на
объединение левого крыла эмиграции. На различные эмигрантские
течения Бакунин, как правило, смотрел глазами Лелевеля и
Зверковского. Показательно, что к моменту появления
Бакунина в Париже ярлык «лелевелиста» в глазах руководства
ПДО был еще большим криминалом (ср. парижскую речь Ме-
рославского 4 августа 1844 года)84. С ускорением разложения
ОПЭ это обстоятельство сказывалось все слабее.
О реакции ПДО на свое первое выступление во
французской газете Бакунин в «Исповеди» умолчал. Между тем статья
русского, пусть известного только гегельянцам и лелевели-
стам и к тому же непроверенного в деле, в «Реформе»,
имевшей давние связи с лидерами ПДО85, незамеченной членами
Демократического общества пройти не могла. Это
выступление стало одним из важных факторов, предваривших
контакты Бакунина с Централизацией год спустя.
Реакция сторонников Лелевеля была вполне естественной:
статья Бакунина была перепечатана в органе ОПЭ «Ожел бя-
лы», выходившем в Брюсселе под редакцией К.Залеского.
Взгляды Бакунина на польский вопрос в целом определились:
«А главное, что я — приверженец польской национальности,
столь благородной и столь несчастной, что я — открытый
враг гнусного притеснения, жертвою которого она продолжа-
159

ет оставаться до сих пор»86. Лелевель и его единомышленники
могли только приветствовать подобные воззрения.
Создается впечатление, что к своим польским контактам
этого периода Бакунин относился достаточно легко, не
придавая им особо серьезного значения. Об этом свидетельствует
история с приглашением Бакунина принять участие в митинге
в Лондоне 29 июля 1845 г. в память казненных декабристов.
Письмо с приглашением направил Бакунину видный деятель
ОПЭ, активный участник Ноябрьского восстания и карбонар-
ских организаций, где он близко контактировал с Маццини,
К.Б.Штольцман (1793—1854 годы). Он постоянно проживал в
Лондоне, составляя вместе с Ворцелем руководящее ядро
ОПЭ в Англии87. Выход в свет в 1844 г. знаменитой «Парти-
зантки» сделал имя Штольцмана известным не только в рядах
польских эмигрантов, но и в Европе.
Бакунин так изложил в «Исповеди» обстоятельства дела:
«Я благодарил за братскую симпатию, а в Лондон не поехал,
ибо не определил еще в уме своем то отношение, в котором я,
хоть и демократ, но все-таки русский, должен был стоять к
польской эмиграции, да и к западной публике вообще»88. При
этом он не счел нужным скрывать от семьи свои симпатии к
полякам и переслал копию послания Штольцмана и статью в
«Реформе» вместе с письмом родным, рассчитывая на
знакомство с этими материалами Будревича89. Благодаря этому
компрометировавшие Бакунина документы оказались в пряму-
хинском архиве и были извлечены оттуда А.А.Корниловым90.
Все это любопытно еще и потому, что в пухлом деле
III Отделения «Об отставном прапорщике Бакунине»
описание его преступных деяний за 1845—1846 гг. начисто
отсутствует (с 18 октября 1844 по 28 января 1847 г. охранку не
интересовала его судьба)91. В то же время достаточно скупое
повествование «Исповеди» наводит на мысль: Бакунин
предполагал, что III Отделению известно его авторство статьи в
«Реформе», равно как и эпистолярное наследие Штольцмана (в
связи с громким скандалом с английской почтой,
заключавшимся в перлюстрации писем политических эмигрантов,
особенно Маццини, Ворцеля и Штольцмана, для последующей
передачи их российскому посольству в Лондоне)92. Таким
образом, Бакунин все же открыл Николаю I некоторые эпизоды
160

М.А.Бакунин. 1843 г.

7жВл7й/лг, ж
~ (Я
Первое из дошедших до нас писем Бакунина.
Написано Н.Н.Муравьеву весной 1820 г.
I
Церковь в Премухино. Архитектор Н.А.Львов
Премухино. Рис. Н.С.Бакуниной

Михаил Бакунин.
Автопортрет. 1829 г.
Князь
Адам Чарторыский
Михал Чайковский
<>'"-. ; (Садык-паша),
известный
авантюрист, агент партии
Михаил Бакунин. Чарторыских
Автопортрет. 1838 г. в Турции

■/■ ■,'■*'"" '
М.А.Бакунин.
Худ. Г. Ф. Грюневальд.
1841 г.
М.А.Бакунин в последние годы жизни
Камера М.А.Бакунина в Шлиссельбургской крепости

\
I \
М.А.Бакунин.
Хг/d. Павлинов. 1926 г.
(портрет написан к 50-летию со дня смерти Бакунина)

из своих сношений с польской эмиграцией (сам о том не
подозревая и не называя в «Исповеди» имени Штольцмана).
В историографии имена Штольцмана (а тем более Вор-
целя) связываются с деятельностью Бакунина только этим
эпизодом. Стоит полагать, что приглашение 1845 г. было
следствием рекомендации Лелевеля и, возможно, Зверков-
ского (активно контактировавшего с Штольцманом в карбо-
нарских организациях в 1830-е годы)93. Нет оснований
считать, что контакты на этом и закончились. В частности,
заслуживает упоминания сообщение о бакунинских планах
совершить визит в Англию под Новый, 1848 год94. Не этим ли
объясняется привычная апелляция к «русскому чувству»
Бакунина в соответствующем месте «Исповеди», равно как и
акцент на то, что на Британские острова ему тогда попасть
не удалось? Сам факт отказа от поездки и переправки
приглашения Штольцмана можно объяснить и определенным
разочарованием Бакунина в деятельности ОПЭ,
прозябавшего в глухой апатии и не оправдавшего его надежд на
практическую революционную работу95.
Постепенно общение Бакунина с членами ОПЭ стало
ничем не выделяться из остальных его польских контактов того
времени — с Ф.Шопеном, А.Мицкевичем, А.Бернацким,
Я.Ледуховским96 и другими. Учитывая присущую Бакунину
общительность (за несколько дней своего пребывания во
Франкфурте-на-Майне он успел завязать знакомства более чем с
50-ю лицами), можно усомниться в истинности утверждений
«Исповеди», что «до весны 1846 года я не виделся более ни с
одним (поляком. — Ю.Б.), исключая Алоиза Бернацкого
(занимавшего место министра финансов во время польской
революции)»97. Конечно, большинство этих контактов имело
салонный характер, но многие из этих встреч подготовили
активизацию его деятельности в польской среде в последующий
период. Если знакомство с Шопеном было по сути следствием
его общения с Жорж Санд и действительно было чисто
салонным (в то же время Бакунин познакомился и с Ф.Листом98), то
связи с Мицкевичем и особенно Бернацким оставили
значительный след в его биографии.
Бакунину было лестно встретиться с великим польским
поэтом. Судя по тексту письма к брату Павлу от 17/29 марта
6 Ю.А. Борисёнок
161

1845 г., знакомство Бакунина с Мицкевичем состоялось в 1844
или начале 1845 г., в период, когда А.Товяньский и его
единомышленники активно интересовались Россией, так что
инициатива контактов по-видимому не была односторонней".
Обычно исследователи не выходят за рамки резких отзывов
Бакунина в «Исповеди» о мистических и мессианистских
склонностях Мицкевича и других «товяньчиков», где
«кающийся грешник» указывает, что поэт хотел обратить его в
свою веру, но не смог100. Вл.Мицкевич вспоминал, что в
1863 г. Бакунин признавался ему, что чтение нескольких
страниц из лекций его отца в Коллеж де Франс «вызывало у
него тошноту»101. При очевидном различии в идейных
платформах Бакунина и Мицкевича их объединял особый интерес
к славянским проблемам, которые могли стать главной темой
их бесед. Впечатления Мицкевича были, очевидно, более
благоприятными: в «Трибуне народов» Бакунин аттестовался как
«лидер республиканского течения под названием полоно-
русская партия»102.
С А.Бернацким, имевшим богатую повстанческую
биографию, а в эмиграции ставшим одним из основателей Ба-
тиньольской школы, Бакунина связывала прочная личная
дружба. Жалуясь А.Рейхелю из саксонской тюрьмы на
равнодушие к нему польских знакомых, Бакунин прежде всего
справляется о Бернацком. Свести их мог тот же Зверковский:
в 1820-е гг. оба были тесно связаны с Немоёвскими и их
политической линией103. Непосредственные связи Бакунина и Бер-
нацкого имели вполне легальный характер, но богатые
знакомства польского деятеля могли значительно помочь
Бакунину в ориентировке в польской среде. Одной из основных
тем бесед могла стать политэкономия: Бернацкий являлся
сторонником А.Смита. Заметно, что акцент в «Исповеди» на
описание контактов с действительно хорошо знакомыми
Бакунину личностями — Лелевелем и Бернацким — людьми
уже пожилыми и довольно далекими от практической
революционной деятельности в 1848—1849 гг., был рассчитан на
усиление впечатления о том, что Бакунин не поддерживал
серьезных связей с действительными лидерами польской
эмиграции. Даже для 1844—1845 гг. схема, представленная
Бакуниным следственным комиссиям, а затем и царю,
нуждается в серьезных дополнениях.
162

Именно к этому времени относится активизация интереса
Бакунина к карбонаризму и масонству, в чем немалая заслуга
его польских знакомых. Можно полагать, что серьезно
замешан в подобной ориентации русского эмигранта В.Зверковский,
один из создателей «Молодой Польши», близко
сотрудничавший с Маццини и его соратниками. Вопреки молчанию
Н.Россетти и других исследователей проблемы «Маццини —
Бакунин», есть немало оснований говорить о существовании
связей двух революционеров уже в 1840-е гг., посредниками
могли выступить и польские деятели — Штольцман, Ворцель,
тот же Зверковский104.
Последний, будучи масоном с 24 мая 1816 г., мог немало
способствовать приобщению Бакунина к делам и идеям
«вольных каменщиков»105. Материалы австрийской
следственной комиссии позволяют установить, что Бакунин был
масоном еще до знакомства в 1848 г. с графом Илиодором Ску-
жевским, хотя он и настаивал на приеме его Скужевским106.
Известно, что Бакунин приобщился к масонству в Париже,
став с 1845 г. членом ложи шотландского образца,
принадлежащей к «Великому Востоку» Франции107. Интересно, что с
семьей Скужевских поддерживал тесную связь Зверковский
(после смерти жены в 1850 г. он даже пытается жениться на
одной из представительниц этой фамилии); не исключена
вероятность какой-либо рекомендации для Бакунина со стороны
Зверковского по масонским каналам108.
Бакунин и Зверковский были отнюдь не одиноки в своих
масонских привязанностях: немалое число польских
эмигрантов различных политических убеждений, общавшихся с
«отставным прапорщиком» в 1840—1860-е гг. были, активными
членами лож (В.Хельтман, Л.Мерославский, Л.О.Люблинер,
В.Косцельский, В.Милович, Ю.Цверцякевич и другие)109.
После своего разрыва с масонами в 1869 г. Бакунин весьма резко
отзывался о деятельности лож, называя ее «бессильной,
невнятной... и всегда смешной»110. В 1840-е же гг. масонство
интересовало его в практическом смысле и было одним из
факторов, с помощью которых Бакунин пытался укрепить свое
положение в различных кругах, в том числе и среди поляков.
Второй этап отношений Бакунина с польским движением
характеризуется значительным повышением интенсивности
6*
163

контактов, расширением сферы его деятельности среди
поляков. Несмотря на все попытки приобщиться к польскому делу
практически, его деятельность 1844—1845 гг. не вышла за
рамки искренних, но конкретно ничем пока не подкрепленных
симпатий к польскому движению. Демократизм Бакунина в
этот период все еще вынужденно теоретичен (несмотря на
словесные заявления об отказе от «философии и метафизики»
в пользу «действительного дела»). Это состояние и отражал
тогдашний уровень его польских связей, замкнутых
преимущественно вокруг Объединения польской эмиграции, со всеми
ведущими деятелями которого Бакунин установил
положительный контакт в течение 1840-х гг. Упадок этой
организации, несмотря на немалые усилия ее лидеров — Лелевеля,
Зверковского, Ворцеля, Штольцмана, в определенной степени
повлек временное снижение интереса к польской
проблематике в конце 1844—1845 годов. Мировосприятие его становится
более гибким, полифоничным, но возможность
революционной работы (особенности которой были ведомы Бакунину
весьма приблизительно) по-прежнему связывается им с
поляками. В этом плане его особенно привлекало Польское
демократическое общество, ведущих деятелей которого он мог
знать до 1846 г. лишь понаслышке или в рамках ничего не
значащих салонных контактов.
2.3. Профессия: конспиратор. Попытки Бакунина принять
практическое участие в польском движении
(1846 — начало 1848 года)
Краковское восстание и события в Великом герцогстве
Познанском в начале 1846 г. стали переломным пунктом в
отношении Бакунина к польскому движению и к практической
революционной деятельности вообще. После брюссельских
бесед с Лелевелем Бакунин пристально следит за обстановкой
во всех трех частях бывшей Речи Посполитой, где силами
местного сопротивления готовилось новое восстание при
активном участии ведущих деятелей ПДО — Мерославского и
Хельтмана111. Планы ПДО были в целом известны
радикальным кругам парижских эмигрантов, в том числе и Бакунину.
Уже в начале 1846 г. заметно усиление его интереса к поль-
164

ским делам; более того, его стремления начинают приобретать
практические очертания, пусть и весьма смутные на первых
порах. Он ищет возможность доказать полякам, что
полностью готов делом поддержать их выступление.
Показателем таких настроений явилась статья в
парижской газете «Конституционнель» от 19 марта 1846 г. (об этом
печатном органе весьма благосклонно отзывался «Демократа
польски»)112. Бакунин подверг уничтожающей критике
русификаторскую политику царизма на примере преследования
монахинь-униаток в Белоруссии и Литве, изображая
безотрадную картину положения в этих районах: «Единоспаси-
тельное греко-православное вероисповедание, как известно,
проповедовалось там с помощью картечи и массового
избиения населения... Я сам в качестве русского офицера был
свидетелем этих кровавых обращений... — слава Богу, только
свидетелем», — утверждал Бакунин в 1850 году113.
Как в цитируемом отрывке из его записки адвокату
Ф.Отто, так и в статье 1846 г. подаваемая информация
направленно препарирована. Действительно, православное
духовенство во главе с епископом Иосифом Семашко жестоко
обрушилось на униатов, не подчинившихся решениям
Полоцкого собора, провозгласившего 12 февраля 1839 г.
объединение православной и греко-католической церквей. Сохранилось
немало документов о насильственном обращении белорусских
крестьян-униатов в православие; мало того, российский
Уголовный кодекс, вступивший в действие с 1 января 1848 г.,
устанавливал двухлетнюю ссылку и телесные наказания за
склонение православных к переходу в другую православную
веру114. Но отмеченные бесчинства были преимущественно
связаны с ревностным выполнением указа 1839 г. —
соответственно Бакунин, вышедший в отставку четырьмя годами
ранее, мог судить об этих сюжетах по большей части
понаслышке, главным образом используя сведения европейской
печати.
Это ярко проявилось в статье для «Конституционнель»,
когда Бакунин некритически воспринял на веру свидетельства
монахини М.Мечиславской, которые произвели сенсацию в
европейской прессе в сентябре — октябре 1845 года115.
Создается впечатление, что в данном случае фактическая сторона
165

событий была лишь поводом к изложению Бакуниным своих
взглядов. Он четко указал на связь между освобождением
Польши и России, всецело поддерживая надвигающееся
восстание116. Он дал ясно понять польской эмиграции и прежде
всего руководству ПДО, что те с полным основанием могут
считать его своим надежным союзником.
4 марта до Парижа дошли известия о восстании в
Кракове. Бакунин с энтузиазмом воспринял новую попытку
поляков завоевать свободу. Он искренне заявляет в «Исповеди»:
«Польское восстание... составило эпоху в моей собственной
жизни», хотя и пытается тут же оправдаться, доказывая
царю, что события 1846 г. были для него полной
неожиданностью: «Познанские замыслы, попытка в Царстве Польском,
крестьянское восстание и происшествия в Галиции меня
настолько же поразили, как и прочую публику»117. Чисто
внешне Бакунин исчерпывающе искренен: в самом деле,
предугадать ход событий в различных польских регионах он
не мог; степень его тогдашней «посвященности» в польские
дела не позволяла ему рассчитывать на участие в этих
событиях, которые к тому же имели жестко мононациональный
характер. Но и та подробность, с которой Бакунин указывает
объекты неудачных попыток поляков бороться за
независимость, говорит о многом.
Не случаен и сам порядок перечисления польских
территорий, охваченных волнениями. На первом месте закономерно
находится Познанщина: именно там наиболее активно
работали деятели ПДО во главе с Мерославским (конец 1845 —
начало 1846 года). В подготовке восстания заметную роль
играли знакомые Бакунина по Берлинскому университету — Бер-
виньский, Магдзинский, Рёр, Сломчевский, а также близко
контактировавшие с ним впоследствии К.Либельт,
В.Хельтман, В.Дзвонковский118. Характерно и упоминание
Царства Польского, где за организацию восстания
непосредственно отвечал Дзвонковский: уже тогда бакунинский
интерес к этой территории составляет центральное место в его
планах в отношении польского движения вообще.
Именно события 1846 г., пусть и завершившиеся
неудачей, послужили последним толчком для второй попытки
Бакунина перейти на позиции практической революционной
166

деятельности, направленной на разрушение «деспотических
государств» — России, Пруссии, Австрии, Турции. В этот раз
его надежды связываются с крупнейшей организацией левого
толка в польской эмиграции — ПДО. Теперь для него был
открыт путь к осуществлению идей, выраженных в письме к
брату Павлу от 17/29 марта 1845 г.: «Я, наконец, победил в
себе метафизику и философию и весь всею полнотою души
своей бросился в практический мир, мир действительного
дела, действительной жизни»119.
В тот период, когда окончательный исход событий в
различных польских землях был еще неизвестен в Париже,
Бакунин предпринимает решительный шаг. В марте 1846 г. он
направляется в Версаль для переговоров с руководством ПДО.
Чисто внешне эта акция предстает как единичный спонтанный
акт одинокого русского эмигранта. Но в это же время, 23
марта, еще до возвращения лидеров Централизации из района
событий, в резиденции ПДО появляется В.Зверковский
(постоянно живший в Версале), что послужило началом нового
этапа в переговорах об объединении ПДО и ОПЭ120. Момент для
таких переговоров был выбран не совсем удачно. Функции
руководства общества на время отсутствия его лидеров
исполнял «комитет трех» в составе В.Дараша, Э.Корабевича и
М.Стахерского; к тому же Зверковский реально
контактировал лишь с бывшим членом Централизации Т.Малиновским,
не обладавшим полномочиями для таких акций и вскоре
покинувшим ряды демократов121. Резонно предположить, что
появление в Версале Зверковского и Бакунина с его
репутацией «лелевелиста» совпало не случайно. В этих условиях к
Бакунину и его предложениям могли отнестись вполне серьезно
(и даже более благосклонно, чем к делам лидеров
разлагающегося ОПЭ).
25 марта Хельтман и Ю.Высоцкий совместно с
«комитетом трех» возобновили деятельность Централизации. Эта
пятерка и выполняла функции руководящего органа ПДО вплоть
до новых выборов, состоявшихся 12 апреля. Они были
вызваны тем, что из членов Централизации, избранных на 1846 г.,
осталось трое — Хельтман, Высоцкий и Дараш. Мерослав-
ский был арестован 12 февраля, еще до начала событий, а Ян
Алциато, назначенный представителем ПДО в Кракове, бежал
167

оттуда за несколько дней до начала восстания122. В результате
выборов была избрана Централизация в составе Ю.Высоцкого,
В.Хельтмана, В.Дараша, Л.Зенковича и В.Мазуркевича,
приступивших к своим обязанностям 3 июня 1846 года123. Бакунин
был знаком со всеми этими деятелями и поддерживал с ними
практические контакты разной степени близости.
Первоначально Бакунин явился в Версаль, настроенный
решительно и достаточно оптимистично: «Я хотел
предложить им совокупное действие на всех русских, обретавшихся
в Царстве Польском, в Литве и Подолии124, предполагая, что
они имеют в сих провинциях связи, достаточные для
деятельной и успешной пропаганды. Целью же поставил русскую
революцию и республиканскую федерацию всех славянских
земель, — основание единой и нераздельной славянской
республики, федеральной только в административном,
центральной же в политическом отношении»125. Подобные воззрения
были теоретически не так уж далеки от взглядов идеологов
ПДО (см. гл. 1) и поэтому основания для плодотворных бесед
были.
Изменение обстановки в связи с крушением планов ПДО
нанесло ощутимый ущерб бакунинским проектам
организации «революционного дела» совместно с поляками. Сорвалась
попытка организации всеобщего восстания во всех трех
частях Польши (что изложено в «Исповеди» достаточно
подробно), Демократическое общество лишилось самого активного
на тот момент руководителя — Мерославского, угодившего в
руки прусского правосудия. Контакты с эмиссарами после
подавления восстания в Кракове практически отсутствовали,
тщательно сплетенная конспиративная сеть была по существу
ликвидирована126. Практические возможности ПДО «в крае» в
это тяжелое время были не лучше, чем у деятелей ОПЭ в
период его прогрессирующей организационной немощи (конец
1844 —1845 годы.).
В итоге Бакунин очень скоро вернулся к тому, от чего
ожидал избавиться при контактах с ПДО. Он стремился к
конкретным революционным акциям, а мог получить взамен
лишь абстрактную симпатию и удивление по отношению к
излишней для Демократического общества радикальности
некоторых положений бакунинской программы. Революционная
168

работа могла быть осуществлена лишь по прошествии
определенного срока, и в этом отношении Бакунин, уже тогда
тяготевший к немедленному революционному действию и не
имевший к тому же опыта участия в революциях и
восстаниях, был, конечно, разочарован.
Но в «Исповеди» он явно сгустил краски, выдвигая на
первый план действительно существовавшие между ним и
Централизацией разногласия: «Они мне показались тесны,
ограниченны, исключительны, ничего не видели, кроме
Польши, не понимая перемен, прошедших со времени
совершенного ее покорения»127. Несомненно, что Бакунин был вправе
оценивать подобным образом некоторые черты политического
облика ПДО: сравнение с теоретическими установками Леле-
веля и ОПЭ было в данном случае не в пользу Централизации.
Но Бакунин явился в Версаль для практического
сотрудничества с ПДО; для его тактики, стиля поведения в среде поляков
в 1840-е гг. было характерно прежде всего стремление к
компромиссному решению спорных вопросов во имя будущего
революционного дела, а отнюдь не выпячивание недостатков
программы ПДО. К тому же близость платформ Бакунина и
польских демократов, их ярко выраженная практическая
направленность были очевидны для многих (в том числе и для
III Отделения)128.
Уже сам факт появления Бакунина в среде руководства
наиболее влиятельной группировки левого крыла эмиграции
весьма необычен и знаменателен. С 1846 г. ориентация на
практическую революционность выгодно отличает его от
соотечественников, имевших в эмиграции связи с поляками —
Н.И.Тургенева, И.Г.Головина, Н.И.Сазонова, позднее А.И.Герцена129.
Последние в лучшем случае принимали участие в
пропагандистских кампаниях; особую активность здесь развил
Головин, имя которого чаще остальных русских фигурирует на
страницах центрального органа ПДО130. Упоминаний же о
Бакунине до его известной парижской речи 29 ноября 1847 г. ни
в «Демократе...», ни на страницах других печатных органов
ПДО обнаружить пока не удалось. Мало того, воспоминания
тогдашних лидеров демократов хранят молчание о
предреволюционных контактах Бакунина и Централизации; как обычно,
отрывочна и фантастична в своей основе информация
III Отделения и родственных ему ведомств Австрии и Пруссии131.
169

Нам представляется, что подобное молчание не было
следствием «малозначительности» или «безрезультатности»
бакунинских визитов в Версаль. Руководство ПДО обратило
на Бакунина серьезное внимание, рассчитывая на него в
практическом плане. Показания эмиссара В.Клопфляйша,
ссылавшегося на свидетельства Л.Зенковича о некоей русской
революционной организации, установившей с 1846 г. контакт с
Централизацией ПДО, позволяют предположить, что
источником таких сведений была традиционная бакунинская
мистификация132. Трудно отказать Бакунину в стремлении к
равноправному партнерству с поляками. Такой уровень
переговоров в условиях реальной картины бакунинского
«революционного одиночества» (нельзя совсем отказывать Бакунину в
наличии письменных связей с Россией, но говорить о
контактах его с какой-либо «революционной организацией» нет
никаких оснований; желание Бакунина познакомиться с
Н.А.Спешневым, активно вращавшимся в польских кругах
Дрездена, осталось нереализованным и осуществилось лишь в
Сибири)133 был невозможен.
Бакунин скорее всего представился эмиссаром
влиятельных российских революционеров; отсюда и его обещание
«предложить им совокупное действие на всех русских»
(выделено мной. — Ю.Б.) в районах со значительной долей
польского населения. Тот факт, что Зенкович изложил эту историю
эмиссару варшавских конспираторов в 1848 г., наводит на
мысль, что поляки в значительной степени поверили
Бакунину, ожидая от него и его единомышленников практических
действий134. С другой стороны, и в период «Весны народов», и
в начале 1860-х гг. большинство контактировавших с ним
поляков (в том числе и выходцев с территории Российской
империи) не имели представления о наличии или отсутствии
«громадной массы» бакунинских соратников внутри России;
такой .уровень осведомленности полностью укладывался в
теоретические проекты ПДО на предмет всеобщего восстания
и тотальной поддержки его населением во всех трех частях
бывшей Речи Посполитой.
Известным подспорьем для контактов Бакунина и ПДО
явилось усиление внутри Демократического общества
«объединительно-поглотительных» тенденций по отношению к
170

другим группировкам левого толка. В период с апреля по
июль 1846 г. были успешно разрешены проблемы с
присоединением к ПДО таких организаций, как ОПЭ, «Демократия XIX
века» во главе с Ю.Орденгой, Т.Янушевичем, С.Пониньским и
другими, а также ряда мелких группировок135. В результате
структура ПДО стала достаточно рыхлой, хотя на первых
порах это в немалой степени компенсировалось притоком
свежих интеллектуальных сил, впоследствии много сделавших
для ПДО (Ворцель, Штольцман, Орденга и другие). Лелеве-
левское Объединение влилось в ПДО на условиях,
приемлемых для Централизации: организация распускалась, а ее
члены принимались в ПДО индивидуально. Подавляющее
большинство во главе с Лелевелем так и сделало; исключение
составили лишь правые, ведомые В.Тышкевичем и В.Тышкой.
Для Бакунина это означало, что подозрения в «лелевелиз-
ме» практически не будут учитываться при контакте с
Централизацией. Даже если абстрагироваться от бакунинских
мистификаций, несомненно, что просто отвергнуть Бакунина,
хорошо известного к тому времени в парижских кругах,
Централизация не могла.
Естественно, что в своих тюремных показаниях в
Саксонии и Австрии и особенно в «Исповеди» Бакунин всячески
стремился показать отсутствие каких-либо прочных связей в
руководстве ПДО. Польское направление деятельности
Бакунина в период, предшествовавший 29 ноября 1847 г., было
лишь поверхностно известно соответствующим службам
стран «Священного союза». Да и в ходе саксонского и
австрийского следствий вопросы о его парижских контактах
предреволюционного периода почти не поднимались136. Бакунин
мог подсунуть в «покаянии» царю лишь самую общую
картину событий, приглаженную в нужных местах. Понятно, что
его контакты с ПДО в первую очередь подверглись процедуре
смягчения.
Между тем уже сама продолжительность контактов
Бакунина с Централизацией, указанная им в «Исповеди» (начало
весны — конец лета 1846 г.) могла заставить задуматься
«проницательных читателей» его «покаяния». «Откровенное
признание» в том, что «после нескольких бесплодных
свиданий в Версале мы совсем перестали видеться, и движение мое,
171

преступное в цели, не могло иметь на этот раз никакого
преступного последствия»137, решительно опровергается фактами,
прямо или косвенно указывающими на отсутствие какого-
либо «разрыва» между ним и Централизацией.
Скорее всего, в конце лета 1846 г. прекратились тесные
регулярные контакты Бакунина с ПДО, что отнюдь не
означало прекращения всех отношений с деятелями Централизации.
На протяжении 1846—1848 гг. Бакунин сохранял хорошие
отношения с руководством ПДО. В частности, между
Бакуниным и Хельтманом велась переписка, о которой, не вдаваясь в
подробности ее содержания, упоминала Х.Лучакувна (письма
Бакунина Хельтману хранились в Рапперсвильских собраниях
и погибли в период Второй мировой войны)138. Тесный
личный контакт предопределил их совместное участие в
Дрезденском восстании в мае 1849 года.
Обращает на себя внимание появление в Париже
С.Ворцеля, который в 1847 г. был избран членом
Централизации. О тесном идейном и человеческом контакте Ворцеля и
Герцена в 1850-х гг. написано немало; контакты же Бакунина
с этим видным представителем эмиграции мельком
упомянуты только у Б.И.Николаевского, который, к сожалению, не
раскрыл никаких деталей, ограничиваясь простой
констатацией факта их знакомства139. Между тем давно известно
упоминание Бакуниным Ворцеля как своего «старого друга»,
содержащееся в незаконченном отрывке второй части «Кнуто-
Германской империи» (1871 год)140. Естественная версия о
проекции герценовских впечатлений на биографию Бакунина
не учитывает многих обстоятельств. Конечно, имя Бакунина
было хорошо известно Ворцелю со времени визита русского
эмигранта к Лелевелю в Брюссель в 1844 г.; вполне допустима
причастность Ворцеля к идее (которую обычно связывают
только с именем Штольцмана) пригласить Бакунина на
митинг в память казненных декабристов в июле 1845 г., равно
как и к планам бакунинского путешествия в Лондон после его
высылки из Франции в конце 1847 года. Воззрения
новоиспеченного члена Централизации Ворцеля (особенно по
отношению к России и славянству) были значительно ближе
Бакунину, нежели традиционная идейная платформа ПДО. Сам факт
длительного нахождения Ворцеля во французской столице в
172

сочетании с общительностью Бакунина позволяет считать
вероятность их результативного контакта весьма значительной.
Не исключено, что близкому схождению Герцена и Ворцеля
немало способствовало предшествовавшее общение польского
революционера с Бакуниным.
В 1846—1847 гг. Бакунин был достаточно осведомлен о
намерениях и планах польской эмиграции, о чем косвенно
свидетельствуют полицейские донесения141. Ни о каких
подозрениях в шпионстве в его адрес со стороны руководства
ПДО речь идти не может (эту истину впервые высказал в
1920-е гг. Я.Кухажевский в своей полемически заостренной
книге)142.
Отношения с поляками были органической частью
обширных парижских связей Бакунина, причем контакты эти (в
отличие от его версальских визитов весны и лета 1846 г.)
были многосторонними, в них принимали участие знакомые ему
французы, немцы и другие, в частности, Ф.Р.Ламеннэ,
Г.Гервег и Н.И.Тургенев, которым Бакунин обязан
знакомством со многими поляками143. Бакунин и Гервег имели давние
связи с Ксаверой Мазуркевич, сестрой Мерославского и
женой члена Централизации 1846 г., которая в 1847 г.
действовала в Познани в качестве активного агента Централизации144.
В своей переписке Бакунин упоминает о возвращении этой
дамы в Париж, о ее бракосочетании с В.Мазуркевичем и о
твердом намерении посетить ее в Версале145. Тут содержится
прямое опровержение «чистосердечного признания» Бакунина
о прекращении поездок в резиденцию руководства ПДО.
Небезынтересен остающийся в историографии без ответа
вопрос о контактах Бакунина с Л.Мерославским в 1840-е
годы. Безусловно, позднейшие непримиримые соперники
получили представление друг о друге еще тогда, причем
впечатления того времени не носили отрицательного характера, о чем
свидетельствует первая фаза их контактов в 1862 году146.
Обстоятельства биографии обоих не дают оснований говорить о
возможности тесного личного общения. Конечно, не
исключены их салонные контакты в 1844—1845 гг., равно как и
связь на расстоянии по конспиративным каналам в период
революций 1848 г.; при этом особых последствий их вероятное
общение такого рода не имело.
173

Этого нельзя сказать о деятельности Бакунина в среде
руководства ПДО в 1846—1847 годах. Она была крайне
полезной для Бакунина, хотя и не оправдала его надежд на
немедленное участие в революционном деле совместно с
поляками. Интересно, что бакунинские контакты с руководством
ПДО, в отличие от предшествующей ориентировки на
структуры, близкие к Лелевелю, сочетали в себе общение с
радикалами, накопившими громадный опыт конспиративной
работы, и с новым поколением деятелей ПДО, вовлеченных в
борьбу в последние годы. Впечатления от контактов с
лидерами ПДО благотворно повлияли на Бакунина, толкнув его к
дальнейшему общению с поляками с акцентом на
практическую революционность. Знакомство с вождями ПДО он
активно совмещал с контактами с рядовыми членами этой
организации, спектр политических предпочтений которых был
достаточно широк. Как и раньше, бакунинские связи с
«польским элементом» никоим образом не замкнуты в
рамках конкретной эмигрантской группировки. Он
поддерживает контакты разного уровня с поляками, исповедующими
самые разные политические убеждения, хотя большинство его
знакомых периода 1846 — начала 1848 г. тем или иным
образом были связаны с ПДО.
Объединение вокруг этой организации самых различных
течений повлекло за собой крайнюю пестроту ее рядов. В
ПДО находились люди, резко нападавшие на линию
Централизации, которая, в свою очередь, после кратковременного
периода объединительной эйфории вскоре интенсивно
приступила к привычным словесным баталиям с
«раскольниками» и «сторонниками полумер»147. Конфликтные ситуации
достаточно скоро воплотились в заметный отток
недовольных из общества. В их числе наряду со вновь принятыми
сторонниками распущенных в 1846 г. эмигрантских
организаций зачастую оказывались и люди, покинувшие Польшу
после неудачи Краковского восстания. Именно на этих
привычно бездомных и безденежных поляков и обратил самое
пристальное внимание Бакунин, убедившись в том, что
реальность замышляемых им с Централизацией предприятий —
дело достаточно отдаленного будущего.
174

В «Исповеди» он так повествует об этом времени: «От
конца лета 1846-го до ноября 1847-го я опять оставался в
полном бездействии... С польскими демократами я более не
виделся, а видел много молодых поляков, которые
впоследствии почти все обратились в мистицизм Мицкевича»148.
«Бездействие» Бакунина на основании немногих
сохранившихся источников представляется очень сомнительным.
Внешняя канва его повествования, как и в большинстве
сюжетов «Исповеди», соответствует действительности. Не
подлежат переоценке сведения, сообщаемые им о переходе
значительной части новоиспеченных эмигрантов в ряды «то-
вяньчиков». Характерно, что в частной переписке Бакунин
неизменно связывает это эмигрантское направление с
именем его основателя, в «покаянии» же в этих случаях
помянуто лишь имя Мицкевича; в литературе подробно описаны
существенные отличия взглядов Мицкевича от идей Трвянь-
ского, особенно после 1845 года149. Налицо обычная для
Бакунина подмена понятий. Перед царем он резко отзывается о
мистических и мессианистских склонностях Мицкевича и
его единомышленников150. Здесь Бакунин сознательно
искажает учение Товяньского, проявлявшего в эти годы
значительный интерес к России и русским. При таком подходе
Бакунин умалчивает и о направлении мысли Мицкевича в
предреволюционные годы, и о его действиях в период
революций 1848 г., хорошо известных III Отделению151.
В то же время Бакунину трудно отказать в стремлении
«обращать» своих собеседников — это составляло
отличительную черту его неуемной натуры. В.Вайнтрауб не без
оснований писал об определенном влиянии бакунинской
программы на взгляды самого Мицкевича периода «Весны
народов»152. Бакунину как в 1840-е гг., так и позднее было
свойственно пытаться сделать своими сторонниками самых разных
людей, часто совершенно противоположных ему по взглядам
и симпатиям. В среде революционной молодежи, покинувшей
Польшу после неудачных попыток зимы 1846 г., он стремился
найти опору для будущей результативной революционной
работы. Хотя большинство этих людей не оправдало
бакунинские надежды, многое указывает на то, что он не зря так ак-
175

тивно контактировал с новой генерацией внутри польского
общественного движения.
Почти все они обладали реальным опытом
конспиративной работы, что более всего привлекало Бакунина после
контактов с ОПЭ и ПДО; шансов на скорое участие в
революционных предприятиях здесь было куда больше. К тому же
молодые поляки, попавшие на Запад, не имели еще в
большинстве своем четко направленной идейной позиции. В этих
условиях Бакунин пытается сплотить вокруг себя некоторую
часть молодой эмиграции. О том, что этот процесс был
достаточно успешным, свидетельствуют два письма Бакунина
М.Лемпицкому, отправленные из Брюсселя в начале 1848
года. В научный оборот они были введены в середине 1930-х гг.
и хранятся в настоящее время в рукописном отделе
воеводской библиотеки в Быдгоще153. Особая ценность этих
документов в том, что они позволяют проследить реальные связи
Бакунина с поляками перед революциями 1848—1849 годов.
К сожалению, вплоть до настоящего времени историки не
только воспринимают эти письма изолированно от всей
совокупности польских контактов Бакунина, но и не придают им
особого значения154.
Уроженец деревни Блонники Плоцкой губернии Михал
Лемпицкий (1818—1895 гг.), с которым Бакунин был знаком
по крайней мере с 1847 г., особо примечательной роли в
эмиграции не играл155. Появившись во Франции, Лемпицкий, как и
многие молодые эмигранты, первоначально примкнул к ПДО.
Его членство в этой организации продолжалось недолго: он
был исключен из ПДО 28 августа 1847 г. по приговору
Братского суда в Бордо за то, что он не разделял основных
принципов деятельности общества156. Поводом для столь суровых
санкций стало подписание им и рядом других эмигрантов
Манифеста об образовании Национального союза в эмиграции от
31 июля 1847 года. Возникновение этого объединения,
насчитывавшего всего несколько человек, вполне вписывалось в
процесс распада непрочных структур, возникших в результате
охватившего ПДО в 1846 г. объединительного бума.
Вместе с Лемпицким за те же прегрешения ряды ПДО покинул
известный деятель польского освободительного движения
Владислав Дзвонковский. Согласно свидетельству З.Щ.Фелинъского, он
176

был руководителем вышеупомянутого Национального союза,
который активно действовал и после начала революции во
Франции в конце февраля 1848 года. В агентурном донесении
из Версаля, поступившем в распоряжение венского
президиума надворной полиции и повествующем о разногласиях в
рядах демократов (15 сентября 1847 г.), в списке исключенных
бордосским судом «раскольников» Дзвонковский и Лемпиц-
кий находились рядом157. Многие подробности их биографий
до 1847 г. пересекаются; материалы словаря М.Тыровича не
позволяют подозревать даже в отдаленных сношениях с
Бакуниным и Лемпицким никого из 12 человек, состоявших в
рядах ПДО и носивших то же имя. Все это позволяет утверждать
с достаточной степенью уверенности, что человеком,
упомянутым в письмах Лемпицкому под именем Владислава, был
именно Дзвонковский.
Дзвонковский был одним из активнейших конспираторов
сороковых годов158. До 1847 г. его симпатии были на стороне
ПДО, в ряды которого он вступил подобно другим молодым
эмигрантам 1846 года. Но в рядах Демократического
общества Дзвонковский был достаточно случайным человеком159;
однако как в эмиграции, так и в конспиративных кругах он
пользовался весомым авторитетом: А.Минковская подчеркивала,
что «заговорщики молились на Мерославского, слушали Ли-
бельта, морально подчинялись Дзвонковскому»160.
К моменту встречи с Бакуниным Дзвонковский
окончательно определился в своих отношениях с ПДО, откуда он
был исключен за инакомыслие. С этого времени его
симпатии определенно склоняются в сторону направления
генерала Дверницкого, отличавшегося большей толерантностью161.
В «Исповеди» Бакунин повествует о приходе к нему двух
молодых поляков с приглашением на митинг 29 ноября
1847 г., проходивший под председательством
Дверницкого162. Этими поляками вполне могли быть Дзвонковский и
Лемпицкий. Судя по бакунинским письмам из Брюсселя, еще
до его выезда из Франции они были наиболее близки ему из
всех окружавших его польских деятелей. Именно на них он
возлагал особые надежды в осуществлении своих
революционных планов, высказывая им свою программу без каких-
либо тактических уловок, к которым он так часто прибегал в
177

польской среде: «С другими я иногда дипломатничал,
правда, против своей воли, и, может быть, я еще часто буду
принуждаем к этому людьми, с которыми мне придется иметь
дело; но с вами двумя — никогда»163.
Для Бакунина такие люди, как Дзвонковский, были просто
находкой. Идеологические и политические разногласия в
отличие от очень многих польских знакомых Бакунина не
заслоняли у него главного — практической работы на благо
освобождения Польши. После неудач 1846 г. Дзвонковский по-
прежнему стремился к максимальному ускорению
революционных приготовлений, что противоречило планам
Централизации ПДО и соответствовало тогдашним проектам Бакунина,
тем более, что Дзвонковский и Лемпицкий имели серьезный
опыт участия в конспиративном движении в Царстве
Польском, из всех районов Польши наиболее привлекавшем
Бакунина. Последовавшие вскоре события показали, что это
бакунинское знакомство не осталось без последствий (см. гл. 3). С
апреля 1848 по 1850 г. Дзвонковский был руководителем
вроцлавской агентуры, которая ведала переброской оружия и
литературы в различные регионы Польши164.
Содержание бакунинских писем показывает, что взгляды
Бакунина в значительной степени разделялись его
адресатами. Описывая встречу с графом В.Тышкевичем, Бакунин,
подвергая решительной критике его воззрения, подчеркивал,
что «...он с некоторым недоверием... взглянул на ваше
движение и мое и спросил меня, не коммунист ли Владислав, на
что я совершенно положительно ответил ему, что нет, и
постарался разъяснить ему разницу между славянской
общиной и фаланстером»165. Вполне вероятно, что Бакунин, в
течение всей последующей жизни питавший неистребимое
пристрастие ко всякого рода тайным обществам с участием
особо доверенных лиц166, уже перед революцией 1848 г.
сделал попытку организации какого-то «движения»,
рассчитанного на «серьезное дело». Дзвонковский с его опытом
нелегальной работы в Царстве, знакомством с движениями
левого толка внутри Польши (в частности, с взглядами
П.Сцегенного), а также нечеткой, не до конца
сформировавшейся идейной позицией был подходящей кандидатурой для
178

участия в «движении», в котором главную роль должен был
играть Бакунин.
Таким образом он рассчитывал деятельно влиять на
грядущие революционные события, что создавало наряду с его
контактами с Централизацией и Лелевелем прочную основу
для практического осуществления его радикальных планов.
Обращает на себя внимание то, что одной из основ, на
которых покоилось замышляемое «движение», было обсуждение
славянских проблем и роль общины в частности. Можно
предположить, что влияние Бакунина на обоих поляков было
наиболее значительным именно по этим позициям.
Руководители «Организации 1848 г.», с которой Дзвонковский
поддерживал прочный контакт, в ходе судебного разбирательства
особо акцентировали внимание на непривычных для них
«крайних» взглядах Бакунина, что якобы препятствовало их
отношениям167.
Дальнейшая судьба бакунинского «движения»
сложилась, вероятно, вопреки оптимистическому тону его первого
письма. Второе послание, отправленное из Брюсселя,
несколько сдержаннее по тону. Логично предположить, что
возложенную на них миссию защиты чести и достоинства
Бакунина поляки исполняли плохо. Опытный конспиратор
Дзвонковский никогда не стремился внешне афишировать
свои действия (о чем говорит и то, что Бакунин отправлял
письма на адрес Лемпицкого, а Тышкевичу он повествует о
взглядах именно «Владислава»); Лемпицкий, судя по всему,
не обладал нужным авторитетом для исполнения
бакунинского поручения. К тому же, несмотря на давнее знакомство,
Дзвонковский и Лемпицкий абсолютно по-разному
относились к конспиративной работе (судя по скорому
возвращению последнего на родину, его участие в революционных
событиях 1848—1849 гг. было незначительным168).
Полностью обратить этих двух поляков в свою веру Бакунин,
похоже, не смог, но приобрел очень ценный канал для
конспиративной работы в Польше вообще и в Царстве Польском в
частности.
Приведенные факты доказывают, что Бакунин активно
использовал любую возможность для совместных революци-
179

онных акций с представителями польского общественного
движения, отдавая явное предпочтение его левому крылу и
особенно уроженцам Царства Польского. Он нисколько не
преувеличивает, когда заявляет в письме Л.Фохт от 5 августа
1847 г.: «А в остальном я живу почти только с поляками и
всецело бросился в польско-русское движение»169.
Деятельность Бакунина имела ярко выраженный практический
характер: среди его знакомых преобладают лица с
революционными связями и опытом борьбы в 1846 г., представляющие, по
его словам, «живую часть эмиграции». В «Исповеди» же он
пытается доказать, что знал только «толпу шумящую», а не
«действительных вождей движения»170.
Это утверждение было оставлено в Петербурге без
внимания; между тем из лидеров польского движения в эмиграции к
концу 1847 г. Бакунин не был лично знаком разве что с Мерослав-
ским и Товяньским (но не с их воззрениями); его связывали
отношения с А.Чарторыским и В.Замойским, А.Мицкевичем и
В.Тышкевичем, В.Хельтманом и Ю.Высоцким, В.Дарашем и
С.Ворцелем, КЛелевелем и В.Зверковским, Ю.Дверницким и
В.Дзвонковским — т.е. с лидерами всех основных группировок
польской эмиграции. К тому же характер бакунинских
знакомств (известный по объективным причинам крайне
неполно) позволяет говорить об определенной избирательности,
отличавшей Бакунина в процессе тех контактов, которые он
считал для себя главными (другое дело, что уровень
«посвященности» Бакунина в практическую деятельность
конкретных польских группировок был, естественно, далеким от его
ожиданий).
В 1846—1848 гг. Бакунин поддерживал тесные отношения
с Т.Магдзинским (1818—1889 гг.), известным ему еще по
Берлину. По плану ПДО 1845 г., разработанному Мерослав-
ским и Хельтманом, Магдзинский был назначен
руководителем восстания на Жмуди171. Хорошим подспорьем для
революционной работы Магдзинского была его военная служба в
прусской армии, где он дослужился до чина поручика. В
январе 1846 г. он выехал через Кенигсберг в Росиенский уезд, где
вскоре был выслежен царскими агентами и вынужден уехать в
Мемель, где и был арестован в начале февраля (примерно в те
180

же сроки, что и Мерославский). В ночь с 20 на 21 апреля 1846 г.
Магдзинский бежал из познанской тюрьмы, после чего
перебрался во Францию, где исполнял функции эмиссара ПДО172.
Агентурные данные австрийской полиции дают основания
причислить Магдзинского к кругу «инакомыслящих», не
разделявших в 1847 г. позицию руководства ПДО (последующая
его деятельность почти никак не связана с Демократическим
обществом173). Как показывает обнаруженное у Бакунина при
аресте письмо Магдзинского, тот поддерживал идеи
славянской федерации в трактовке Бакунина174. Бакунин тепло
отзывался о нем в письмах, подчеркивая его откровенность175.
Знакомства с Магдзинским и Дзвонковским наводят на
мысль, что Бакунин не просто имел представление об
известной всей Европе из материалов Берлинского процесса
1847 г. программе ПДО по организации всеобщего восстания
в 1846 г., но и активно пытался установить прочную связь с
людьми, причастными к исполнению этого плана176. Кроме
отмеченного в переписке знакомства с Я.Н.Садовским
(«Магдзинский откровенен и Садовский учен»), отвечавшим
за организацию восстания в Восточной Пруссии, вполне
реальны отношения Бакунина с К.Рогавским, секретарем
Национального правительства в Кракове (также исключенным
из ПДО по одному делу с Лемпицким и Дзвонковским)177.
Бакунин в данном случае, как представляется, имел дело с
людьми, связанными между собой (по крайней мере, на тот
момент) далеко не случайными узами. Он преследовал
совершенно конкретную цель: практически способствовать
делу польско-русского союза, основанного на «единстве расы,
на взаимной независимости и свободе и спаянного общей
оппозициею императорскому режиму»178.
Даже эти неполные, отрывочные данные позволяют
раскрыть картину напряженных поисков действительного
революционного дела, которые проводятся Бакуниным в
польской среде. Характер деятельности Бакунина в 1840-е гг.
позволяет предположить, что и масонство, и тем более карбо-
наризм были для Бакунина увлечениями второстепенными и
вместе с тем важными средствами для практического
осуществления своих планов179. Всплывшие в ходе следствий
сведения о связях Бакунина с графом И.Скужевским трактуются
181

обычно исключительно в одном смысле — как
доказательство бакунинского масонства180. Между тем Скужевский и его
брат Арнольд были очень известными общественными
деятелями Познанщины, депутатами прусского сейма, они
поддерживали постоянный контакт с Францией (и не только по
масонской линии)181. В период революций 1848—1849 гг. их
имение было важным узлом конспирации: там, в частности,
действовали Л.Зенкович и Л.Булевский. Все это становится еще
более интересным в сочетании с информацией Й.Пфицнера,
который называл обоих Скужевских вместе с торговцем
Штальшмидтом в числе лиц, постоянно финансировавших
хронически безденежного Бакунина182. Правомерно
предположить, что масонские контакты Бакунина и И.Скужевского
были лишь одной из линий их связей. Возможно, что
Булевский, тесно сошедшийся с Бакуниным в 1860-е гг., был
известен ему и по 1840-м: талантливый художник, Булевский
первоначально учился в Тулузе, а в 1847 г. у него открылась
первая персональная выставка в Париже183.
Даже знакомства, носящие, казалось бы, вполне светский
характер, иногда наводят на неожиданные размышления.
Учитывая общение Бакунина с В.Зверковским и
А.Бернацким184, любопытен факт его контактов с врачом
А.Глушневичем (1793—1861 гг.). В Батиньольских собраниях
хранилось письмо Бакунина Глушневичу от 1847 г., не
привлекшее до сих пор внимания исследователей185. Глушневич
учился в Виленском университете в одно время с Мицкевичем
и Будревичем, но особой активности в тайных обществах не
проявлял, примыкая в эмиграции первоначально к ПДО, а
затем к ОПЭ186. С Зверковским и Бернацким этого деятеля
объединяло ближайшее участие в делах Батиньольской военной
школы, которая могла заинтересовать николаевского
«отставного прапорщика» не только из чистого любопытства.
Характерно, что направление, избранное Глушневичем в 1847—
1848 гг., наиболее соответствовало бакунинским симпатиям в
рядах поляков: в марте 1848 г. он избирается в Комитет
польской эмиграции под руководством генерала Дверницкого, где
участвовал и Дзвонковский187.
В то же время контакты Бакунина с поляками не всегда
проходили удовлетворительно. Его деятельность встречала
объективные препятствия, зачастую оказывавшиеся трудно-
182

преодолимыми. Поляки крайне осторожно шли на контакт с
человеком, вызвавшимся представлять в единственном числе
невиданное доселе явление — русскую революцию. Уже само
появление Бакунина в кругах польской эмиграции могло
понравиться далеко не всем и автоматически стать источником
слухов. Контакты же с представителями различных
группировок, оттенков польского движения, отнюдь не связанные с
отчетливым выражением определенной симпатии одному из них
(симпатия выражалась всем полякам-эмигрантам,
разделявшим идею польско-русского революционного союза),
страстное стремление к практическому участию в польском деле —
все это создавало благоприятную почву для обвинений его в
шпионстве.
Склонный (не без воздействия Лелевеля и поляков,
известных ему по Берлину) рассматривать польское движение
цельно, чуждый тактике расстановки акцентов на
многочисленных разногласиях между эмигрантами (и наоборот, часто
на практике от них абстрагировавшийся), Бакунин не мог не
насторожить даже людей, на которых он произвел сильное
впечатление. В частности, Лемпицкий и Дзвонковский могли
несколько охладеть к нему после «инструкций», поручавших
им защиту бакунинской чести при помощи В.Велёгловского,
достаточно далекого от них по убеждениям (характерно, что
Велёгловский, один из первых польских препозитивистов,
занимал своеобразную позицию в польском движении. До
1847 г. он в целом примыкал к ПДО, после чего оказался в
разношерстном отряде «диссидентов». В революционных
событиях 1848—1849 гг. деятельного участия не принял,
зато явился автором множества публицистических работ,
отдельные мысли которых при всем их консерватизме и
воинствующе-католической направленности перекликаются с
идейной платформой Бакунина конца 1840-х годов188).
Хотя в своей тактике в отношении поляков Бакунин по
возможности старался обходиться без скандалов (это заметно
отличается от установок 1860-х гг., сформулированных
недвусмысленно и бескомпромиссно), сглаживая разногласия и
охотно «дипломатничая», это не спасало, а зачастую и
усиливало подозрения в его адрес. Слухи о бакунинском шпионстве
распространялись преимущественно в устной форме. На стра-
183

ницах польской эмигрантской печати конца 1840-х гг. пока не
удалось обнаружить ни одного печатного обвинения Бакунина
в шпионстве, что подтверждает вывод Я.Кухажевского189.
Между тем Бакунин на страницах «Исповеди» старается
всячески подчеркнуть широкое распространение среди
поляков (и особенно в рядах ПДО) известий о его деятельности в
пользу царизма190. Такая тактика «избирательных
воспоминаний» позволяла ему с легким сердцем опустить немало
подробностей об его отношениях с различными эмигрантскими
группировками. К 1847 г. Бакунин был неплохо известен в
различных эмигрантских кругах; при этом было трудно
назвать его сторонником какого-либо конкретного течения, что
уменьшало соблазн употребить его имя для дискредитации
своих политических противников. Польская эмигрантская
пресса (в отличие от германской) несколько ответственнее
относилась к своей и чужой репутации. Центральный орган
ПДО до декабря 1847 г. не упоминал о Бакунине вообще
(небезынтересно, что с момента опубликования статьи в «Кон-
ституционнель» и начала активных контактов с
Централизацией имя Бакунина практически исчезло с газетных страниц,
перекочевав в полицейские донесения)191.
Многочисленные подозрения в шпионстве, ставшие
отражением резкого повышения активности Бакунина в польской
среде в предреволюционные годы, находили выражение в
форме явного и скрытого доносительства. Польские «друзья»
французской полиции в значительной мере причастны к
появлению на свет доклада префекта парижской полиции
министру внутренних дел Франции от 6 февраля 1847 г.: «Этот
иностранец (Бакунин. — Ю.Б.) привлекает и принимает у себя
значительное количество польских эмигрантов; уверяют, что
хотя он выступает в качестве самого преданного их друга, но
вместе с тем стремится раздуть среди них разногласия...»192
Вывод делался однозначный: Бакунин — тайный агент
царизма, призванный выявить планы эмиграции и внести в нее раскол.
Налицо естественная реакция на контакты Бакунина с
молодой эмиграцией 1846 г., исходившая, как представляется, от
некоторых давних членов ПДО, далеких от руководства,
плохо информированных о русском эмигранте и лично с ним не
встречавшихся. Впрочем, не стоит переоценивать значение
184

этого слуха, а равно появившихся в газете Борнштедта «Дойче
Брюсселе цайтунг» от 25 марта 1847 г. известий о шпионстве
«литературного агента» царизма Я.Н.Толстого, которого
вполне могли спутать с казанским помещиком Г.М.Толстым,
финансировавшим Бакунина и Маркса193. Соответствующая
информация была помещена в «Демократе польском» 17
апреля194; совершенно отсутствуют данные о каких-либо
обвинениях Бакунина в связи с этими публикациями со стороны
поляков.
Похоже, что историографическая традиция, восходящая к
Стеклову и Полонскому, преувеличивает значение обвинений
в причастности к этому делу Бакунина и П.В.Анненкова
(который, как и Г.М.Толстой, снабжал Маркса (и Бакунина)
деньгами), высказанных Марксом в частном письме Энгельсу;
серьезно контактировавшие с Бакуниным поляки не имели
потребности в финансовых, да и каких-либо иных отношениях
с Г.М.Толстым; сам Маркс вскоре успокоился и как ни в чем
не бывало продолжал просить Анненкова и Г.Толстого о
денежном вспомоществовании195. Совершенно ясно, что слухи
подобного пошиба не могли привести к какому-либо разрыву
Бакунина с Централизацией ПДО и другими его польскими
знакомыми, но бакунинские недоброжелатели среди польских
эмигрантов, очевидно, взяли эту историю себе на заметку.
Речь Бакунина на митинге в парижском зале «Валентине»
в честь 17-й годовщины восстания 1830—1831 гг., стала
первым его публичным выступлением, известным всей Европе.
Бакунин, в течение почти двух лет воздерживавшийся от
публичных заявлений, эффектно и своевременно «вышел из
тени». Это позволило ему приобрести уже перед революциями
1848—1849 гг. огромную популярность, ставившую его в
один ряд с такими фигурами, как Маццини, Ледрю-Роллен,
Мерославский (и тогда, и в период революции стоит
учитывать немалый эффект психологической привлекательности,
соединивший воедино реальные, вероятные и откровенно
приписываемые Бакунину действия, что ярко отразилось как в
материалах саксонского и австрийского следствий, так и в
ряде легенд о Бакунине, «законно» распространяющихся до сих
пор в ученых трудах)196.
185

Митинг, на котором выступил Бакунин, был одним из
мероприятий, традиционно происходивших в этот день в
Париже. Как обычно, состоялись три самостоятельных собрания по
случаю этой даты: в 14 часов собрались приверженцы «Отеля
Лямбер»; ПДО организовало собственное празднование под
председательством В.Мазуркевича — среди выступавших
были В.Зверковский, М.Т.Дембиньский, полковник С.Пониньский,
Я.К.Подолецкий. Интересно, что связи всех ораторов на этом
митинге (за исключением Подолецкого) с Бакуниным
доказаны документально197.
Французы и другие иностранцы на мероприятия ПДО
такого рода не допускались. Для них традиционным было
вечернее заседание, организуемое генералом Дверницким.
Сообщение Неттлау, повторенное Стекловым, о том, что в зале в
тот день собралось 1500 чел., опровергал Кухажевский,
считавший, что вместимость зала была не более 300198. Состав
выступавших был достаточно пестрым (по Кухажевскому,
«эмигранты всех мастей»): полонофил П.Вавэн, экономист
Л.Воловский, Ф.Гжимала, стоявший у истоков лозунга «За
вашу и нашу свободу!» 25 января 1831 г., а также некто Кли-
машевский199. Бакунин откровенно высказал свои взгляды на
польско-русский революционный союз, до того известные
лишь избранным лицам. Страстная жажда революционного
разрушения деспотических устоев, острая критика
николаевской монархии обратили на Бакунина пристальное внимание
III Отделения в лице его европейских агентов, в том числе и
поляков. В самых разных общественных кругах эта речь
вызвала настоящую сенсацию. Отозвалась на нее и польская
эмигрантская пресса.
«Демократа польски» 9 декабря 1847 г., проявляя
обычную сдержанность ко всему, что происходило 29 ноября
помимо митинга ПДО, отмечал: «Вечером же генерал Дверниц-
кий устроил обычное празднование. Самой интересной речью
на нем была речь г. Бакунина, русского эмигранта. В сильных
выражениях он осудил русское правительство и разделы
Польши, а также отдал дань памяти дню 29 ноября, когда, как
он выразился, поляки боролись не только за свою свободу, но
и за свободу России»200. Несколько позже центральный орган
ПДО поместил более обширный комментарий к речи Бакуни-
186

на: «Остается только одно пожелание: чтобы речь г. Бакунина
была действительным выражением мыслей тех его
соотечественников, от имени которых он говорил, чтобы голос его был
услышан там, где мы до сих пор наблюдаем, с одной стороны,
угнетение, варварство, а с другой — рабское терпение и
глубокое молчание... пусть те новые силы, которые г. Бакунин
наблюдает в России, проявятся реально, пусть начнут
упорный неустанный бой с угнетателем, пусть подобно Польше
предстанут перед миром в апостольском одеянии
демократической веры, и тогда союз между двумя нациями имел бы
прочную и непоколебимую основу. Сейчас г. Бакунин и его
единомышленники пусть работают словом и делом над
осуществлением программы, которую они провозгласили:
Польша принимает их труды с той же радостью, с которой она
принимает все усилия угнетенных народов, даже если бы они
имели самое отдаленное отношение к ее делу»201.
Эта обширная цитата необходима, чтобы внести ясность в
запутанный усилиями некоторых историков вопрос об
отношении руководства ПДО к Бакунину в это время. А.Ф.Грабский,
в частности, убежден в том, что в приведенном комментарии
«Демократы...» содержится «упрек», «сомнения»,
«недоверие» и проч. В подтверждение приводится мнение Лелевеля,
который после встречи с Бакуниным писал 24 декабря 1847 г.
В.Зверковскому: «...Благородный Бакунин не жалуется на
Централизацию, но я знаю точно, что он не нашел там
признания и желаемого эффекта»202. Что касается
нереализованных планов Бакунина в отношении Централизации, то
«желаемого эффекта» он мог достигнуть, как известно, только в
случае скорейшего начала нового польского восстания с его
участием. Главное в отношении руководства ПДО к Бакунину
осталось: призыв русского эмигранта и его
единомышленников (что еще раз подтверждает версию о бакунинской
мистификации, прочно отложившейся в голове Зенковича203)
предпринять практические действия взамен словесной поддержки
польского дела вполне реалистичен, акцент на сотрудничество
двух народов прослеживается четко и неизменно.
Нам представляется, что примерно такой была позиция
ПДО и при беседах с Бакуниным в Версале весной и летом
1846 года. Последняя фраза в процитированном комментарии
187

явно призвана подчеркнуть впечатление о полном отсутствии
каких-либо связей между ПДО и русским эмигрантом;
сходные мотивы владели редакцией органа Централизации, когда
последний обошел молчанием факт высылки Бакунина из
Франции. На Бакунина по-прежнему возлагались
практические надежды, несмотря на полное бездействие
разрекламированной им «русской революционной организации» и
настойчивое воздействие на «диссидентов», покинувших ряды ПДО.
Отклики других органов польской печати в эмиграции
были более сдержанны. Показателен отзыв умеренно-
консервативного «Дзенника народового», который 4 декабря
1847 г. писал о том, что среди эмигрантов речь Бакунина
воспринята неоднозначно: одни ее безоговорочно поддерживают,
другие столь же категорично отвергают с точки зрения
«безусловного патриотизма», третьи относятся с недоверием и
подозрительностью, вспоминая известную историю о дарах
данайцев204. Здесь прослеживаются основные линии реакции
поляков на революционную деятельность Бакунина на всех ее
этапах.
Французские и немецкие газеты («Реформа», «Конститу-
ционнель», «Патри», «Дойче Брюсселе цайтунг» и др.)
уделили много внимания высылке Бакунина из Парижа,
безоговорочно осуждая действия французских властей, предпринятые
с подачи русского посла Н.Д.Киселева. По этому вопросу,
поднятому Вавэном, состоялись бурные дебаты в палате
депутатов205. Реакция поляков была сдержаннее: кого-то из них
мог ожидать и бакунинский вариант расставания с Парижем
(не раз опробованный многими из них), поэтому выразить
свои публичные симпатии к нему решились немногие (и
«Демократа польски» в их числе).
Бакунин остановился в Брюсселе. Его второе пребывание
в бельгийской столице (декабрь 1847 — февраль 1848 гг.)
было заключительным событием периода преимущественных
контактов с польским движением в предреволюционный
период. Здесь он возобновил многие старые знакомства,
сообщая об этом в письмах Анненкову, Гервегу и Лемпицкому, где
объективность многих оценок относительна. Лелевель как
политик расценивается им в новых условиях невысоко, особенно
деятельность его в Демократической ассоциации для объеди-
188

нения всех стран, организованной в 1847 г. при активном
участии Маркса, Энгельса, Борнштедта. А.Ф.Грабский
акцентирует внимание на том, что Бакунин не ответил взаимностью
на симпатии газеты немецких коммунистов «Дойче Брюсселе
цайтунг», перепечатавшей его речь на польском митинге и
осудившей его удаление из Франции. Более того, польский
историк считает поведение Бакунина двуличным и
двусмысленным, так как Бакунин, по данным Ф.Сарториуса, вступил в
упомянутую ассоциацию 26 декабря 1847 г., одновременно
осудив ее деятельность в крайне резких выражениях206.
Трудно отказать Бакунину в праве лично убедиться в
сущности Демократической ассоциации, членство в которой
не было жестко регламентировано и во главе которой стояли
его старые знакомые (скорее всего Бакунин посетил несколько
заседаний, чего было достаточно для известных выводов). Тем
более еще не стерлась в памяти история с подозрительностью
Маркса в отношении русской эмигрантской колонии в связи с
делом Я.Толстого. В соответствии со своими впечатлениями
Бакунин и оценил деятельность Демократической ассоциации,
считая участие Лелевеля в ней безусловно вредным.
Появившийся в Брюсселе Бакунин обнаружил в рядах
живущих там поляков «апатию и безразличие». Несмотря на
всеобщие симпатии к нему, высылка из Франции, безусловно,
нанесла ущерб его польским контактам, оторвав его от
интенсивной деятельности, о которой он тщательно пытался
умолчать в «Исповеди». Новых ярких личностей, способных
увлечь его практическими предприятиями (подобно тому, как
это было в дни его первого брюссельского визита в 1844 г.),
Бакунин здесь не встретил. «Хороший прием», оказанный
«отставному прапорщику» у генерала Яна Скшинецкого или
графа Винцента Тышкевича, значил для него не очень много.
В письме Анненкову в Париж он резко осуждает
аристократические наклонности Тышкевича, который вместе с
единомышленниками не поддался «объединительно-поглотительному»
поветрию 1846 года207. По мнению Бакунина, этот деятель
«возглавляет мертвый организм», где «мелкая ненависть и
сплетни» доведены «до высшей ступени развития». Интерес
Бакунина к людям такого рода был чисто практическим. Расчет
делался на то, что «у них сохранились какие-то полезные свя-
189

зи с краем». При этом Бакунин не без успеха пытался извлечь
из этих встреч максимальную пользу, охотно шел на
компромиссы, стараясь делать акцент на немногих казавшихся ему
положительными чертах программы консерваторов, подчас
трактуя их весьма своеобразно (в частности, он подчеркивал
«истинно польское и славянское чувство» Скшинецкого)208.
После появления Бакунина в Брюсселе представители
различных польских группировок стали предпринимать
действия по организации митинга с целью пропаганды
сотрудничества поляков и русских. 24 декабря Лелевель сообщал Звер-
ковскому о посещении его по этому вопросу Тышкевичем и
К.Залеским; 30 декабря «Дойче Брюсселе цайтунг»
информировала о подготовке публичного заседания «для демонстрации
братания поляков и русских»209.
Характерно, что с приездом Бакунина интерес Лелевеля
к Демократической ассоциации стал несколько угасать.
Очень ценно сообщение «Дойче Брюсселе цайтунг» от 2
января 1848 г. о том, что Бакунин отправился в краткосрочное
путешествие в Лондон (это единственный источник об этой
поездке, которая наверняка не предполагала всеобщей
огласки). В Лондоне с осени 1847 г. находился Ворцель, там
постоянно жили Штольцман, Л.Оборский (не говоря уже о
Маццини). В связи с этим логично будет предположить, что
Бакунин мог ездить в Лондон для встречи с деятелями
Интернационального союза народов, созданного Маццини,
членами которого состояли Ворцель и Штольцман. Эта
организация вела активную борьбу с брюссельской ассоциацией;
возможно, что в хороших отношениях с этой группировкой
кроется одна из причин резкого негативизма Бакунина к
детищу Маркса, Энгельса и Борнштедта (Ворцель, Штольцман
и Ю.Высоцкий не менее отрицательно отнеслись к
Демократической ассоциации)210. Умолчание же Бакунина об этом
событии в «откровенных» письмах Лемпицкому и Дзвонков-
скому объясняется тем, что эти поляки, с которыми Бакунин
разрабатывал преимущественно славянские аспекты
деятельности, могли с подозрением отнестись к работе
подобной «интернациональной организации».
Устройство совместного мероприятия оказалось делом
весьма сложным. «Праздник братства славянских народов»
190

неоднократно откладывался: его проведение намечалось то в
зале филармонии, то в помещении брюссельского
Наполеоновского общества. В конце концов вечер, посвященный
памяти казненных декабристов и Ш.Конарского, состоялся 14
февраля 1848 г. в зале «Импас дю Шеваль»211. В работах
Стеклова и других историков принята версия о том, что это
заседание было посвящено годовщине гибели Конарского
(казненного в Вильно 27 февраля 1839 г.); неверная
информация исходила из сообщения «Дойче Брюсселе цайтунг» от
17 февраля.
Ораторами на митинге были Лелевель, Бакунин, Ян Кор-
дашевский и Люциан Ипполит Семеньский. Газета немецких
демократов обещала выпустить тексты выступлений
отдельной брошюрой, но не осуществила задуманное. В итоге до
нас полностью дошла только речь Лелевеля; выступление
Бакунина сохранилось лишь в изложении «Исповеди». Судя
по ее тексту, речь 14 февраля явилась дальнейшим
развитием программы, заявленной в ноябрьском выступлении
Бакунина в Париже. Здесь он делает особый акцент на близость
революции, которая должна практически осуществить идею
русско-польского союза и стать началом «великой
будущности славян»: «Приготовимся, и, когда пробьет урочный час,
пусть каждый исполнит свой долг»212. Лелевель с искренней
симпатией обратился к русскому революционеру, еще раз
высказав свои идеи насчет славянской федерации и
сотрудничества с русским движением: решительно осудив «идол
панславизма», Лелевель призвал к соединению славянского
движения с «народами румынским, немецким, венгерским» в
борьбе против общего врага — деспотических монархий213.
Эта программа была полностью созвучна теоретической
модели и практическим установкам Бакунина периода революций
1848—1849 годов.
Речи Бакунина и Лелевеля были центральным событием
митинга. Еще двое выступавших — Кордашевский и
Семеньский (сюда же можно отнести и К.Залеского, несомненно,
известного Бакунину еще по 1844 г., когда тот редактировал
«Ожел бялы»), были людьми нетвердых убеждений. Особенно
это касается известного польского литератора Семеньского
(1809—1877)214. Его речь на брюссельском митинге 29 ноября
191

1847 г. во многом перекликалась с выступлением там же
В.Кал инки, близко контактировавшего с ним: будущий
секретарь Чарторыского решительно громил всяческие «заговоры,
конспирации и частичные восстания», Семеньский же не
менее одержимо изобличал «западные доктрины», ища спасения
в «истинно польских» идеалах католицизма215.
Понятно, что такие люди, как Семеньский, не могли
серьезно восприниматься Бакуниным в практическом смысле. Это
подтверждает и участие Бакунина, Семеньского и Залеского в
Славянском съезде в Праге (июнь 1848 г.), где оба поляка
выглядели весьма скромно216. При общении с поляками Бакунин
теперь не удовлетворяется даже близостью позиций и
заслугами революционного прошлого. Залеский, участвовавший в
молодости в Вильно в кружке филаретов, имевший в 1820-х
гг. контакты с декабристами, а в эмиграции — с «Молодой
Польшей», характеризуется Бакуниным корректно, но резко:
«Добр, но смешон»217. Это полностью подтверждает его
выступление на брюссельском митинге 29 ноября 1847 г. с
критикой «демократов» и «западных теорий»218.
Ян (он же Мартин) Кордашевский прибыл в Брюссель в
начале октября 1847 г., имея за плечами долголетнюю
конспиративную деятельность в Галиции. Бакунин не упоминает
о нем в переписке, но совместное выступление на митинге 14
февраля делает их личный контакт более чем вероятным.
Кордашевский также находился в процессе активной ломки
своего мировоззрения, показателем чего служит резкий отзыв
Лелевеля о его «никчемности», выразившейся в симпатиях к
Тышкевичу и его сторонникам. Не исключено, что Бакунин
мог встретиться в этот раз в Брюсселе и с Л.Л.Савашкевичем,
жившим там и в 1844 г. и принимавшим участие в деятельно-
сти Демократической ассоциации219. Но главным критерием
оценки того или иного поляка для Бакунина отныне
становится способность к конкретному революционному делу.
Приветствуя Бакунина на февральском митинге, Лелевель
подчеркивал, что на пути взаимопонимания между поляками
и русскими встречаются труднопреодолимые препятствия,
имеющие старые корни220. Именно в Брюсселе Бакунин
столкнулся с их последствиями, выразившимися в
распространившейся клевете на него. Речь вновь зашла об обвинени-
192

ях Бакунина в шпионстве в пользу николаевской империи.
Главной причиной этих слухов явилась речь 29 ноября 1847 года.
Наиболее вероятно, что правительство Гизо, не
удовлетворившись высылкой русского «смутьяна», решило полностью
дискредитировать его в польских кругах, выплеснув на
Бакунина весь «букет» агентурных данных, имевшихся в
распоряжении французской полиции за весь период его пребывания в
Париже, и предоставив эти сведения «некоторым знатным
полякам», в частности, А.Чарторыскому221. Клевета была
достаточно эффективной; это подтверждает весьма негативная
реакция на бакунинские контакты с поляками (не сопряженная с
прямыми обвинениями в службе царизму), которую поместил
«Ожел бялы», ставший к тому времени рупором сторонников
Тышкевича: этот деятель, вначале благоволивший Бакунину,
затем, скорее всего, изменил свои взгляды.
Вопрос об источнике клеветы достаточно запутан.
Основываясь на информации А.Рейхеля из Парижа, Бакунин
считал замешанными в эту историю И.Головина и бывшего члена
Краковского Национального правительства М.Пелчиньского,
дурно отзывавшихся о нем у Чарторыского. Пелчиньский,
судя по биографии, принадлежал к тому же кругу, что и Дзвон-
ковский, Лемпицкий, Магдзинский, Рогавский, но к Бакунину
отнесся неприязненно222. Революционная волна,
прокатившаяся по Европе, вскоре приглушила на какое-то время разговоры
о бакунинском шпионстве, не оказавшие тогда заметного
воздействия на большинство знакомых ему поляков и французов.
В то же время последующие вспышки слухов были в немалой
степени производными от этих сплетен.
Из брюссельских поляков наиболее активным в
распространении такого рода известий был Л.ОЛюблинер.
Неприязненные отношения этого близкого соратника Лелевеля к
Бакунину обычно объясняют поверхностными причинами типа
мнимого «антисемитизма» русского эмигранта; на деле же все
представляется несколько сложнее. Люблинер, лично мало
знакомый с Бакуниным, но часто наездами бывавший в
Париже, где наряду с достоверной информацией улавливал и
всякого рода слухи, на проверку которых времени у него уже не
оставалось. Достаточно тесное общение с Марксом,
Энгельсом и деятелями их круга, причастными к Демократической
7 Ю.А. Борисёнок
193

ассоциации, могло, по нашему мнению, только укрепить
антибакунинские настроения Люблинера223.
В целом второе пребывание Бакунина в Брюсселе стало
для него передышкой: более двух месяцев он вынужден был
провести в отрыве от основного центра польской
эмиграции224. Это не могло не сказаться на интенсивности и
результативности отношений Бакунина с поляками. Но главный
стержень его польских контактов — ориентация на
совместное участие в будущем восстании — остался неизменным.
Таким образом, к началу 1848 г. Бакунин накопил
определенный положительный опыт деятельности в среде поляков.
От революционных симпатий он переходит в эти годы к
установлению достаточно интенсивных контактов с виднейшими
представителями преимущественно левого крыла польской
эмиграции на основе ярко выраженного революционного
демократизма, существеннейшим компонентом которого
явилась пропаганда союза русских и польских радикалов, а также
славянской федерации. Что особенно важно, Бакунин показал
себя в эти годы как радикальный демократ, страстно
стремившийся к практической деятельности и подходивший к
своим польским контактам именно с этих позиций.
Деятельность его, постоянно натыкавшаяся на естественные
разногласия и непонимание, имела в целом результативный характер.
К моменту начала революций 1848—1849 гг. Бакунин уже не
являлся для поляков (особенно представителей левых течений
в эмиграции) чужеродным элементом, существовала
принципиальная возможность совместной конспиративной работы.
1 См.: Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 1. С. 289, 297. 317; Бакунин М.А.
ССП. Т. III. С. 487, 518 (прим. Ю.М. Стеклова); Пирумова Н.М.
Бакунин. С. 100—102; Она же. Социальная доктрина... С. 57.
2 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 169; Пирумова Н.М. Прямухино
Бакуниных // Наше наследие. 1990. № 3.
3 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. И. С. 218, 275; Т. III. С. 49, 57, 256, 274.
4 Materialy do historii Towarzystwa filomat6w. Т. III. Kr., 1921. S. 41.
5 См.: Русский архив. 1872. XI. С. 1946—1954; PSB. Т. III. Kr., 1937.
S. 100; Z filareckiego swiata. W-wa, 1924. S. 85, 142, 262, 298, 340;
Materialy... T. II. S. 93, 289—290, 343, 432.
6 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 233, 238; Mickiewicz A. Dziela
wszystkie. Т. XIII. W-wa, 1936. S. 266.
194

7 В 1831—1833 гг. (судя по времени пребывания Бакунина в училище).
8 Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 164.
9 См.: Sidorowicz-Czerniewska К. Sprawa emisarjusza Michala Wol-
lowicza. Grodno, 1934.
10 Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 152.
11 Там же. С. 158; показательно намерение Бакунина полностью
заглушить родительскую тревогу на предмет его общения с «польским
элементом»: среди своих знакомых он выбирает для описания семью,
где отсутствует взрослый мужчина.
12 «Брошенный в какой-то белорусской деревне с своим парком,
Бакунин одичал, сделался совершенно нелюдим, не исполнял службы и
целые дни лежал в тулупе на своей постели» // Герцен А.И. Указ. соч.
Т. IX. С. 43.
13 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. I. С. 179.
14 См.: Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 1. С. 342; Бакунин М.А. ССП.
Т. III. С. 285. В письме Ф.Л.Маткевичу от 4/16 июня 1862 г. Бакунин
подчеркивает: «Прочти в истории Мохнацкого, что он говорит о Sto-
sunkach spiskowych moskiewskich z Polakami — 2 изд., т. 2, с. 99,
101—102...» — 18 писем М.А.Бакунина// Былое. 1906. № 8. С. 202.
15 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 347; Материалы... Т. 2. С. 111—112.
16 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. 1. С. 161; под Белоруссией в это время
в соответствии с традициями эпохи он понимал земли Витебской и
Могилевской губ., остальная же часть современной белорусской
территории, включая места службы, определялась им как «Литва». См.:
Барысёнак Ю. Указ. соч. С. 221.
17 См.: Djakow W., Nagajew A. Partyzantka Zaliwskiego i jej poglosy.
W-wa, 1979. S. 328—329, 332, 338.
18 См.: Колокол. 1867. 15.V. № 241.
19 См.: РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 44. Ч. 2. Л. 324об., 41 боб.; ГА РФ.
Ф. 109. 1 эксп., 1839 г. Д. 179. Л. 20—23об.
20 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 2. Л. 372—376об., 419об. —
420об.
21 Цит. по: Baczko В. Horyzonty... S. 12.
22 См.: Minkowska A. Op. cit. S. 2.
23 При материальном содействии П.Шумана он в 1828 г. поступил в
Берлинский университет; после ноябрьских событий 1830 г. прервал
учебу и сражался в рядах повстанцев до мая 1831 г., когда был взят в
плен. Интересно, что Цыбульский с июня 1832 г. по начало 1833 г.
находился в Вильно и пользовался поддержкой влиятельных слоев
7*
195

тамошнего общества и в особенности кавалерийского генерала Ты-
мана. В это время Цыбульский усиленно занимается русским языком.
В июне 1833 г. он был выдан прусским властям, отсидел положенные
три месяца, после чего продолжил учебу в Берлине. Уже тогда у него
проявилась сильная тяга к изучению славистических проблем и к
установлению контактов с известными деятелями славянского
движения, в частности, с В.Ганкой и Л.Штуром. Получив в 1838 г. степень
доктора философии, Цыбульский предпринимает большое
путешествие по славянским землям, длившееся почти два года. Именно тогда
он установил прочный контакт с П.-Й.Шафариком, К.Юнгманом,
Й.Копитаром. См.: Januszewski B.W. Dzialalnosc... S. 20—48; Idem.
Wojciech Cybulski wobec powstania listopadowego // Sobotka. 1968.
№ 1. S. 39—67; Motty M. Op.cit. T. II. S. 425.
24 Ibid. S. 115.
25 См.: Полонский В.П. Указ. соч. Т. I. С. 144; Михайлов М.И.
Мелкобуржуазное бунтарство... С. 103—107.
26 См.: Неттлау М. Бакунин // Михаилу Бакунину. 1876—1926. М.,
1926. С. 69; Januszewski B.W. Dzialalnos^... S. 114.
27 См.: Le£niewski A. Op. cit. S. 16; Kucharzewski J. Op. cit. T. II.
S. 157—161.
28 См.: PSB. T. I. Kr., 1935. S. 471 (W.Knapowska).
29 См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. On. 5. Д. 3435. Л. 38.
30 Lesniewski A. Op. cit. S. 16; Januszewski B.W. DzialalnoSc... S. 135.
31 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 143; Материалы... Т. 2. С. 97;
Karol Libelt... S. 76.
32 ZmichowskaN. Op. cit. T. II. S. 12, 412.
33 См.. Ibid. S. 673; Материалы... Т. 2. С. 93—94; Бакунин М.А. ССП.
Т. III. С. 269, 289; Fajnhauz D. Op. cit. S. 132, 155.
34 Kieniewicz S. Spoleczenstwo... S. 47; Demokrata Polski. 1847. T. X.
18. XI. S. 164 (некролог П.Дальмана, скончавшегося в Познани
25 октября 1847 г.).
35 Tygodnik literacki. 1843. Т. VI. № 10. 6.Ш. S. 73.
36 Ibid. 1843. №15. 10.IV. S. 114.
37 См.: Герцен А.И. Указ. соч. Т. II. С. 224.
38 См.: Там же. С. 316.
39 См.: ZmichowskaN. Op. cit. Т. I. S. 630; Т. II. S. 435; KieniewiczS.
Spoleczenstwo... S. 45—46.
40 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 458—459. Интересно, что
австрийская полиция подозревала «члена коммунистической секты»
196

Вейтлинга в активных связях с польскими эмигрантами и опасалась
его появления в Галиции, разослав на места подробное описание его
примет. См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. Оп. 5. Д. 2984.
41 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 136.
42 Стеклов именует этого деятеля «шефом швейцарской полиции»; на
деле И.К.Блюнчли (1808—1881 гг.) занимал с 1840 г. другие
ответственные должности в кантоне Цюрих // La Grande Encyklopedia.
Vol. VII. P. 1186.
43 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1843 г. Д. 116. Ч. 1. Л. 123—126;
Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 458—460.
44 См.: Lewak A. Doz6r polski w Genewie w r. 1848 // КН. Т. XXXIII.
Lw6w, 1919; Lesniewski Cz. L'emigration polonaise en Suisse (18.32—
1850) // Pologne-Suisse. Recueil d'etudes historiques. W-wa; Lw6w,
1938. S. 95—95; Grajewski H. Komitet Emigracji Polskiej z roku 1848.
Lodz, 1960. S.51—53.
45 См.: Письмо к Н.А.Бакунину от 9 октября 1842 г. // Бакунин М.А.
ССП. Т. III. С. 120—122.
46 См.: Kieniewicz S. Samotnik... S. 90; Cygler B. DzialalnoSc... S. 200;
Kurpisowa G. Op. cit. S. 23—24, 38; Grabski A.F. Op. cit. S. 84.
47 Lelewel J. Polska... T. XX. S. 135—143.
48 Ibid. S. 329—333, 423.
49 См.: Cygler B. DzialalnoSc... S. 201.
50 См.: Попков Б.С. Указ. соч. С. 187—188; Kurpisowa G. Op. cit.
S. 27—30.
51 См.: Kami Libelt... S. 43; Zmichowska N. Op.cit. T. II. S. 435.
Любопытно, что в 1842 г. в Берлине разнесся слух о смерти Лелевеля;
реакцией на него было, в частности, выступление Цыбульского,
который с университетской кафедры произнес речь о заслугах Лелевеля
как ученого и патриота. Вполне вероятно, что эта история была
известна Бакунину. См.: Januszewski B.W. Wojciech Cybulski... S. 221—
222.
52 См.: Lelewel J. Listy emigracyjne (далее LE). T. 3. Kr., 1952. S. 185,
200; Lewak A. Doz6r... S. 45-^8.
53 См.: Kieniewicz S. Samotnik... S. 90; Lesniewski A. Op. cit. S. 16;
Skurnowicz J.S. Op. cit. S. 73—74.
54 См.: Lelewel J. LE. T. 3. S. 198.
55 См.: Ibid. T. 4. S. 306; Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П.Погодина.
СПб., 1892. Т. 5. С. 276.
56 См.: ИПППМ. Т. II. С. 230; Bortnowski Wl. Op. cit. S. 73—74.
197

57 Lelewel J. LE. T. 1. S. 411; T.3. S. 79, 82, 104, 130, 135, 140, 186;
Lewandowski W. Dzialalnogc spoleczno-polityczna Walentego J6zefa
Zwierkowskiego. // ZN Un-tu im. M.Kopernika w Toruniu. Historja.
Z. 40. 1971. S. 24.
58 Lelewel J. LE. T. 3. S. 137.
59 Ibid. S. 153,157—158.
60 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 112; Cygler В. Dzialalnosc...
S.201.
61 Lelewel J. LE. T. 3. S. 162, 168, 175.
62 Lelewel J. LE. T. 3. S. 177—178.
63 Ibid. S. 186—187,271.
64 См.: Пирумова Н.М. Социально-политическая доктрина... С. 69;
Попков Б.С. Указ. соч. С. 187—188; Бакунин М.А. ССП. Т. IV.
С. 110.
65 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 110—111.
66 См.: Николаевский Б. За вашу и нашу вольность... С. 274—277.
67 См.: Lesniewski A. Op. cit. S. 18.
68 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 111.
69 См.: Kurpisowa G. Op. cit. S. 31, 35.
70 См.: Lelewel J. LE. T. 3. S. 136, 142, 153.
71 См.: PSB. T. XIII/I. 1968. S. 247.
72 См.: Lewandowski W. Op. cit. S. 24—26, 45—57, 61—63.
73 См.: Cygler B. Zjednoczenie... S. 83—86; Lewandowski W. Op. cit.
S. 54—55.
74 См.: Lelewel J. LE. T. 3. S. 212, 227, 233.
75 См.: Lewandowski W. Op. cit. S. 54; Lelewel J. LE. T. 3. S. 158—162.
76 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 8, 18, 81; Стеклов Ю.М.
Указ. соч. Т. 1.С. 172—188.
77 См.: Luczakowna H. Op. cit. S. 182.
78 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 112; Неттлау М. Бакунин //
Михаилу Бакунину... С. 69.
79 См.: Jeneral Zamoyski. Т. Ill, V, VI. Кг., 1910—1930; Mrowczynski J.
Ks. Walerian Kalinka. Poznan, 1972.
80 См.: Weintraub W. Mickiewicz and Bakunin... P. 82.
81 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 264; Lewandowski W. Op. cit. S. 56—57.
82 См.: Lelewel J. LE. T. 3. S. 82, 130, 135, 140.
83 См.: Mickiewicz Wl. Pami^tniki. T. II. Kr., 1927. S. 348, 360.
198

84 См.: Demokrata Polski. 1844. Т. VII. 17.VIII. S. 9—11, 24; 24.VIII.
S. 13—14; 31.VIII. S. 17—18; Lewandowski W. Op. cit. S. 55.
85 Luczakowna H. Op. cit. S. 182.
86 Бакунин М.А. ССП. T. III. С 238.
87 См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. Оп. 7. Д. 2580. Л. 226—
227; Demokrata Polski. 1854. S. 127.
88 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 112; Kieniewicz S. Spoleczenstwo...
S. 47, 50.
89 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 256.
90 См.: Корнилов А.А. Годы странствий... С. 300—304.
91 В переписке Галицкого наместничества с президиумом Надворной
полиции в Вене содержится упоминание об организации польской
эмиграции некоего «тайного общества» в «якобинском духе», на
заседаниях которого присутствовали Бакунин и Николай Головин.
Среди членов этого общества называются Лелевель, Зверковский,
Одынецкий, К.Залеский, Л.Савашкевич, Я.Ледуховский, Мицкевич,
генерал Скшинецкий, Я.Н.Млодецкий, Я.Дворжецкий, Вернер.
Донос, как и многие произведения этого жанра, неконкретен и
малоинформативен. Логично предположить, что собрание упомянутых лиц
ничего реального предпринять не могло: слишком разнились их
политические убеждения. Но вероятно, что филер обладал
определенной информацией о деятельности ОПЭ и бакунинских контактах с
этой организацией. Последствий, впрочем, не было, и до Петербурга
эти данные не дошли. Впервые упомянувшие об этом архивном деле
В. и Р.Сливовские не смогли удовлетворительно объяснить его
содержание // Sliwowska W., Sliwowski R. Op. cit. S. 143—153.
92 См.: Lelewel J. LE. T. 3. S. 286—287.
93 Письма Лелевеля Ворцелю и Штольцману не сохранились, но
впечатления от визита Бакунина, несомненно, присутствовали и там.
94 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 267.
95 Скорее всего, Бакунин к этому времени ощутил непреодолимый
разрыв между идеями «Партизантки» Штольцмана, призывавшей к
немедленному революционному выступлению, и реальными
действиями. Вполне вероятно, что в ходе брюссельских бесед Бакунина и
Лелевеля в 1844 г. мог обсуждаться проект Ворцеля и Штольцмана,
планировавших начало нового восстания, основанного на
партизанской войне и действиях добровольцев, на весну 1844 года. Мнение
Вайнтрауба о том, что Бакуниным в этом случае двигали мотивы
того, что эти документы могли дойти до его «польских друзей» в
Тверской губ., не представляются убедительными. По сравнению с летом
199

1844 г. бакунинская активность в общении с поляками существенно
снижается. См.: Weintraub W. Op. cit. P. 74.
96 См.: Wi?ckowska H. Zbi6ry... S. 120; Lelewel J. LE. T. 3. S. 186;
Бакунин M.A. ССП. T. III. С 307.
97 См.: Там же. С. 297—298; Т. IV. С. 112.
98 См.: Weintraub W. Op. cit. P. 73; Fodor I, Kun M. Op. cit P. 128—130.
99 См.: Бакунин M.A. ССП. Т. III. С. 245; ЦГИА Украины во Львове.
Ф. 146. Оп. 5. Д. 2593. Л. 30, 80—87; Weintraub W. Op. cit. P. 73, 76;
LeSniewski A. Op. cit. S. 21.
100 См.: Бакунин M.A. ССП. Т. IV. С. 112—113.
101 Mickiewicz Wl. Op. cit. T. II. S. 282.
102 См.: Weintraub W. Op. cit. P. 83.
103 См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. Оп. 5. Д. 2592 (1841 г.);
Wi^ckowska H. Opozycja liberalna w Kr61estwie Kongresowym. W-wa,
1925. S. 56—59; PSB. T. I. S. 467—468; Lewandowski W. Op. cit. S. 104.
104 См.: Rossetti N. Mazzini e Bakunin. Torino, 1927; Lewandowski W.
Op. cit. S. 104; ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. On. 5. Д. 2593.
Л. 44. Неттлау и Стеклов излишне упрощали ситуацию, повествуя о
бакунинских «знакомствах» 1862 г. с Маццини, Мерославским,
В.Линтоном и даже с Л.Бланом. См.: Неттлау М. Жизнь и
деятельность... С. 28; Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. И. С. 10, 90.
105 См.: Lewandowski W. Op. cit. S. 105.
106 См.: Материалы... Т. 2. С. 101—108, 153.
107 См.: Серков А.И. История русского масонства (1845—1945). М.,
1997. С. 5—£, 52—54; Сагг Е.Н. Op. cit. P. 134.
108 См.: Lewandowski W. Op. cit. S. 104.
109 См.: Hass L. Wolnomularstwo w Europie Srodkowo-Wschodniej. W-wa,
1982. S. 320—372.
1.0 См.: Bakounine M. Oeuvres completes. Vol. V. P. 170—182;
Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. III. С. 322. Кстати, факт бакунинского
масонства загоняет в безвыходный тупик известную теорию о масоно-
сионистском заговоре: при всем негативизме отношения к
бакунинской личности даже самые крайние из обличителей русофобии не
могут обвинить его в «сионизме». См.: Шафаревич И. Русофобия //
НС. 1989. №11. С. 165.
1.1 См.: Demokrata Polski. 1847. Т. X. 24.VII. S. 45—46; 31.VII. S. 53—
56; 14.VIII. S. 58; Kieniewicz S. Spoleczenstwo... S. 51—113.
1.2 См.: Demokrata Polski. 1846. T. IX. 24.X. S. 91; эта газета одно
время субсидировалась знакомым Бакунина Г.М.Толстым. См.: SH-
wowska W. Op. cit. S. 26.
200

1.3 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 45-^6.
1.4 См.: Demokrata Polski. 1847. Т. X. 23.Х. S. 88; ГА РФ. Ф. 109.
IV отд. Д. 74. Л. 1—1об. Еще до Полоцкого собора существовало
тайное правительственное решение о ссылке лиц, сопротивлявшихся
его решениям. См.: Fajnhauz D. Op. cit. S. 29.
115 См.: Demokrata Polski. 1845. Т. VIII. 4.X. S. 51—52.
1.6 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 257—260.
1.7 Там же. Т. IV. С. 117.
118 См.: Demokrata Polski. 1847. Т. X. 31.VII. S. 50; 7.VIII. S. 54; Kie-
niewicz S. Spoleczenstwo... S. 84—86, 113.
1,9 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 245.
120 См.: Lewandowski W. Op. cit. S. 56—57; Limanowski В. Stanislaw
Worcell... S. 206
121 См.: Kalembka S. TDP... S. 222—224; Limanowski B. Op. cit. S. 207.
122 Эта история была в подробностях известна в III Отделении, где с
особым чувством фиксировали любые разногласия в рядах
демократов. См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1846 г. Д. 62. Ч. 6.
123 См.: Kalembka S. TDP... S. 225.
124 Упоминание о Подолии в данном контексте не выглядит
случайной обмолвкой. Среди знакомых Бакунину поляков было немало
выходцев из украинской и, в частности, подольской шляхты (Коп-
чиньский, Ворцель), что также могло быть одним из факторов
сближения. Не менее интересно, что якобы посланные Бакуниным
в 1848 г. в Россию «польские выходцы» С. и А.Выховские были
«уроженцами Подольской губернии» // ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп.
1848 г. Д. 2. Ч. 7. Л. 4 ел.
125 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 118.
126 См.: Fajnhauz D. Op. cit. S. 48—50; РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 57.
4.1. Л. 118—122.
127 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 118.
128 См.: Wierzchowski M. Op. cit. S. 44—76.
129 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1846 г. Д. 62. Ч. 6. Л. 17; 1848 г. Д. 2.
4. 7. Л. 13; Sliwowska W. Op. cit. S. 35, 80—85; Sliwowska W., Sli-
wowski R. Op. cit. P. 143—153.
130 См.: Demokrata Polski. 1848. T. XI. 14.X. S. 144—145; 1848. 8.XII.
5. 171—173.
131 См.: Janowski J.N. Notatki... S. 593; Darasz W. Op. cit. S. 163—165;
ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1848 г. Д. 2. Ч. 7. Л. 15—18; ЦГИА Украины
во Львове. Ф. 146. Оп. 5. Д. 2590. Л. 3, 43, 76; Д. 2592. Л. 5, 79, 93.
201

132 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 197. Такой подход к
изображению «современного состояния» дореволюционного дела
характерен для Бакунина и в 1860—1870-е гг. (события, связанные с
польским восстанием 1863—1864 гг., «Альянсом...» и т.д.). При всем
отличии бакунинской революционной этики от иезуитчины,
внедряемой С.Г.Нечаевым, нельзя не заметить того, что в этом отношении
они следовали параллельным курсом. См.: Пирумова Н.М.
Социальная доктрина... С. 178—194.
133 См.: Письма М.А.Бакунина... С. 158—159; Wierzchowski М. Ор.
cit. S. 36; Sliwowska W. Op. cit. S. 62—64.
134 См.: Demokrata Polski. 1848. T. XI. 8.1. S. 18; Grabski A.F. Op. cit.
S. 263—264.
135 См.: Demokrata Polski. 1846. T. VIII. 11.IV. S.159; 18.IV. S. 161—
163; 25.IV. S. 165—167; 2.V. S. 169—172; 10.V. S. 173—174; 16.VI.
S. 191—192; 1846. T. IX. 11.VII. S. 14—16; 18.VII. S. 18—19; Kalem-
bka S. TDP... S. 222—226.
136 См.: Материалы... Т. 2. С. 101—104, 123—128; Красный архив.
1923. № 3. С. 177—198; Пролетарская революция. 1926. № 7.
С. 203—217; Евреинов Б.А. М.А.Бакунин и австрийские власти...
С. 118—125.
137 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 118.
138 См.: Luczakowna H. Op. cit. S. 212.
139 См.: Очерки революционных связей... С. 123—127.
140 Цит. по: Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. II. С. 13.
141 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. Д. 2. Ч. 7; Д. 34; ЦГИА Украины.
Ф. 146. Оп. 5. Д. 3190. Л. 13.
142 См.: Kucharzewski J. Op. cit. T. II. S. 360.
143 См.: Sliwowska W. Op. cit. S. 62—64; Nikolaewsky B. Op. cit.
S. 146—147.
144 Feudel W. Georg Gerwegh und die polnische Freiheitskampf. // Sla-
vica Wratislawensia. T. 34. Wr., 1978. S. 96—97; Luczak6wna H. Op. cit.
S. 184.
145 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 265, 269. Вышедший в 1938 г.
II том каталога рукописных собраний Рапперсвильской библиотеки
содержал упоминание о находившихся там письмах Бакунина Ма-
зуркевичу. Таким образом, исследователи (в их числе и
Б.И.Николаевский) прошли мимо еще одной возможности
документально доказать наличие серьезных контактов между Бакуниным и
руководством ПДО в 1846—1847 гг. См.: Lewak A. Zbiory... Т. 1.
202

№852 (Korespondencja W.Mazurkiewicza — 1841—1883). S. 227—
228; T. II. S. 673; Nikolaewsky B. Op. cit. S. 123.
146 Стеклов Ю. Указ. соч. Т. II. С. 10; LeSniewski A. Op. cit. S. 103.
147 См.: Demokrata Polski. 1846. Т. IX. 29.VIII. S. 41—42; 1846. 5.XII.
S. 97; 1847. T. X. 29.V. S. 14—16; 1847. 7.VIII. S. 53.
148 Бакунин М.А. ССП. T. IV. С 119.
149 См.: Weintraub W. Op. cit. P. 75—77; Rutkowski K. Najnizszy sluga
rosyjskich carow: Andzej Towianski i Rosja // Zeszyty historyczne. T. 79.
Paryz, 1987. S. 197—212.
150 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 112—113.
151 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1843 г. Д. 50. Ч. 1; 1848 г. Д. 215.
152 См.: Weintraub W. Op. cit. P. 77—79; Krasinski Z. Op. cit. T. III.
S. 659—661; Lesniewski A. Op. cit. S. 20—22.
153 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 264 (Wojewodzka i miejska Biblioteka
Publiczna w Bydgoszczy. Rkps. 646/1 (a,b)).
154 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 484 (прим. Ю.М.Стеклова);
Мендельсон Н.М. Неизвестные письма Бакунина // Звенья. Т. V. М.,
1935. С. 233—246; Пирумова Н.М. Бакунин. С. 108—109;
Lesniewski A. Op. cit. S. 28—30.
155 В 1837 г. он окончил гимназию в Варшаве и поступил апликантом
в Мазовецкий трибунал. В 1838 г. Лемпицкий был привлечен к
следствию по делу «Содружества польского народа» под руководством
Г.Эренберга, куда был принят А.Венжиком. Итогом судебного
разбирательства была ссылка в Сибирь, но в 1841 г. «политический
преступник» был возвращен на родину. Согласно агентурным данным,
Лемпицкий не оставил конспиративной работы: в 1845 г. он был
уличен в поездке на Познанщину к Э.Мощенскому для секретного
совещания «с некоторыми беглецами из Царства Польского».
Осенью 1846 г. Лемпицкий бежал за границу, опасаясь ареста вследствие
«политических преследований». См.: РГВИА. Ф. 801. Оп. 109/86. Д.
9. Л. 3—7; Д. 77. Ч. 3. Л. 40—41; Ф. 16233. Оп. 3/29. Д. 82. Ч. 1. Л.
81—136; Содружество польского народа... С. 22;
156 Tyrowicz M. TDP. Przewodnik biobibliograficzny. W-wa, 1964.
S. 390; Emigracja polska od 1831 do 1863. Lipsk, 1865. S. 99—100.
157 См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. On. 7. Д. 2582. Л. 85.
158 Многие подробности его биографии трудно поддаются
реконструкции. Родился он 31 декабря 1817 г. в помещичьей семье,
владевшей имением Новый Двор в Сенницком уезде Варшавской губернии.
Атмосфера, царившая в семье Станислава и Людвики Дзвонковских
(двое сыновей и четыре дочери) была во многом сродни духу пряму-
203

хинской усадьбы Бакуниных. Н.Жмиховская очень тепло отзывалась
об отце Владислава как человеке большой личной культуры, знавшем
толк в литературе, живописи, музыке. В первой половине 1840-х гг. дом
Дзвонковских был важным средоточием конспиративной работы на
территории Царства Польского. После окончания пиарского училища
на Жолибоже, Владислав два года служит апликантом в варшавских
судах. В 1838 г. А.Венжик привлекает его к деятельности Союза
польского народа (таким образом, он был знаком с Лемпицким еще с
юношеских лет). Дзвонковский очутился в поле зрения варшавской
следственной комиссии, был внесен в Алфавит о тайных обществах,
но власти не нашли тогда достаточных улик для применения к нему
мер пресечения и освободили от ответственности. После ареста в
1841 г. Л.Лукашевича Дзвонковский наряду с Каменьским и Дембов-
ским становится одним из руководителей агентурной сети,
действовавшей на польской территории. Дзвонковский с начала 1840-х гг.
успешно осуществлял функции связника между местным движением
и эмиграцией, приобретя немалый опыт нелегальной переброски
оружия и запрещенной литературы. Он достаточно близко
контактировал с Дембовским; его последующие действия не дают никаких
оснований доверять его показаниям следственной комиссии в 1843 г.:
«Слышал от Адама Гросса и Эдварда Дембовского, что в Варшаве
будто бы существует заговор между ремесленниками о произведении
мятежа, но не донес о том начальству, замечая, что это одна
выдумка; что знал о намерении Дембовского составить тайное общество
для приготовления умов к бунту, но предположения этого не
одобрял». В течение семимесячного ареста власти ничего не добились от
Дзвонковского, и в октябре 1843 г. он был освобожден. При
посредничестве Ф.Венгерского Дзвонковский устанавливает вскоре тесную
связь с П.Сцегенным и его последователями. Дзвонковский развил
бурную деятельность, постоянно меняя места проживания; до его
близких не раз доходили известия о его новом аресте. Почувствовав
опасность, в декабре 1844 г. он переправляется на Познанщину.
Здесь Дзвонковский по-прежнему тесно сотрудничает с Дембовским,
а также с Либельтом, Магдзинским, А.Гуттри, В.Стефаньским,
прибывшими из эмиграции Мерославским и Хельтманом. Дзвонковский
принял самое активное участие в подготовке восстания во всех трех
частях Польши и особенно в Царстве Польском. Судебно-
следственные материалы содержат немалое число фактов о тайном
пребывании Дзвонковского в Куявском, Калишском и других уездах
Царства Польского, о посылке им эмиссаров в Варшаву и другие
города. Именно такая деятельность и привлекла внимание деятелей
готовящегося восстания. При выборах организационного центра буду-
204

щего восстания, Познанского комитета, в ноябре 1845 г. Дзвонков-
ский вместе с Либельтом, Гуттри, Ф.Весёловским и Мерославским
был избран в его состав. Он был деятельно причастен к подготовке и
осуществлению восстания в Кракове, выражением чего явилось его
включение в созданное там во время событий 1846 г. Национальное
правительство, rnQ он должен был представлять интересы Царства
Польского (Дзвонковский не присутствовал в это время в Кракове).
По данным М.Тыровича, Дзвонковский впервые побывал в Париже в
1845 г.; после поражения попыток поднять восстание в 1846 г.
Дзвонковский более чем на год обосновывается в Париже, где
поддерживает контакт с различными группировками — ПДО, ОПЭ,
сторонниками Дверницкого. Его участие в конспирациях 1840-х гг.
стало несколько проясняться только в работах польских историков
1920—1930-х гг. См.: Minkowska A. Op. cit. S. 49—50, 61; Kieniewicz S.
Spoleczenstwo... S. 46, 51. Между тем еще в работе Н.В.Берга Дзвон-
ковскому уделено достаточно места как одному из наиболее опасных
«бунтовщиков». См.: Берг Н.В. Записки о польских заговорах и
восстаниях. М., 1873. С. 67, 74—75, 79; РГВИА. Ф. 16233. Д. 82. Ч. 1. Л.
667—670. М.Тырович и В.Дзвонковский ошибочно считают датой
его рождения 1818 г. См.: Tyrowicz M. TDP... S. 157; Dzwonkow-
ski Wl. Op. cit. S. ПО; РГВИА. Ф. 1. On. 1. Д. 12126. Л. 10; Д. 16233;
On. 3/29. Д. 84. T. VI. 4. 2. Л. 351; T. IX. Л. 523; Содружество
польского народа... С. 22; Demokrata Polski. 1847. Т. X. 31.VII. S. 50;
7.VIII. S. 54; 21.VIII. S. 65; Zmichowska N. Op. cit. T. I. S. 149, 159,
507; T. II. S. 409; Tyrowicz M. Jan Tyssowski i rewolucja 1846 r. w Kra-
kowie. Kr. 1986. S. 61.
159 Итогом «активности» Дзвонковского в рядах ПДО явилось
единственное письмо, отправленное им Централизации не позже апреля
1847 г.; примерно к тому же времени относится и единичный
письменный контакт Лемпицкого с руководством демократов. Исходя из
сложности процедуры исключения из ПДО, можно полагать, что эти
документы, хранившиеся в Батиньольских собраниях, в какой-то
степени выражали несогласие с официальной линией Централизации.
См.: WieckowskaH. Zbi6ry... № 2308 (IX). S. 28, 30.
160 Minkowska A. Op. cut. S. 50.
161 В.Кнаповская характеризовала Комитет генерала Дверницкого как
«квазинейтральный». Knapowska W. La France. La Pologne et la
question polonaise en 1848 // La Pologne au Vl.Congres International de
Sciences Historiques a Oslo. W-wa, 1930. P. 147, 153.
162 Бакунин М.А. ССП. T. IV. C. 118; фамилия Дзвонковского
упомянута в перечислении корреспондентов Франко-польского комитета, в
205

бумагах которого, хранившихся в Рапперсвиле, содержался и отчет о
парижском митинге 29 ноября 1847 г. См.: Lewak A. Zbi6ry... №. 1.
№408. S. 123—125.
163 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 286.
164 См.: Dzwonkowski WI. Op. cit. S. 109—110; Tyrowicz M. TDP...
S. 157; PSB. T. VI. Wr., 1947. S. 374.
165 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 286.
166 См.: Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. III. С. 211—213; Рудницкая Е.Л.,
Дьяков В.А. Рукопись М.А.Бакунина «Международное тайное
общество освобождения человечества» (1864 г.) // Революционная
ситуация в России 1859—1861 гг. М., 1974. Т. VI. С. 298—300.
167 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 2. Л. 334об. — ЗЗбоб.; еще
более показательны письма вернувшегося из эмиграции Лемпицкого
Александру II и М.Д.Горчакову (1857, 1860 гг.), где он искренне
предлагал царской администрации отказаться «от прав своих на
Польшу» во избежание более серьезных осложнений для двух
народов. Он считал оптимальным будущим русско-польских отношений
тесный союз и единение между соседями против «засилья немцев».
Многое в «чистосердечной исповеди» Лемпицкого соответствует
бакунинским аргументам, а эволюция его воззрений в 1850-е гг. часто
пересекается с изменением бакунинской программы после его побега
из Сибири в сторону «немцененависти». См.: ГА РФ. Ф. 109. С/А.
Оп. 2. Д. 357. Л. 8об., 12об. (частично опубликован^: Родина. 1994.
№ 12); письмо Бакунина Н.С.Корсаковой-Бакуниной от 16.VI.1862 //
Былое. 1906. №8. С. 200.
168 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 287; PSB. Т. XVII. 1972. S. 244.
169 Материалы этой главы, по нашему мнению, опровергают мнение
Ю.М.Стеклова и Н.М.Пирумовой, сводящееся к тому, что
приведенная фраза представляет собой «только слова». Правда, в работе 1990 г.
Пирумова уже не столь категорично оценивала бакунинские связи с
поляками в 40-е гг. См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 447 (прим.
Ю.М.Стеклова); Пирумова Н.М. Бакунин. С. 102; Она же.
Социальная доктрина... С. 57—58.
170 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 125—126.
171 В работе Д.Файнхауза утверждается, что Магдзинский был
назначен «руководителем восстания в Литве и Белоруссии» (Fajnhauz D.
Rok 1846 па ziemiach Litwy i Bialorusi // PH. 1957. № 4. S. 688—693).
Известные нам источники не дают оснований для таких обобщений.
i72Cm.:PSB.T. XIX/I. 1974. S. 130—131; Tyrowicz M. TDP... S.401.
173 См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. Оп. 5. Д. 2582. Л. 85.
206

См.: Материалы... Т. 2. С. 94; обнаружение полицией этого письма
у Бакунина может, в частности, означать и то, что он уже знал к тому
времени о решении Магдзинского уйти от революционной работы:
уже в январе 1849 г. тот воспользовался правом получить амнистию
у прусских властей и поселился в Шамотулах. См.: PSB. Т. XIX/I.
S. 131.
175 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 269, 289.
176 См.: Demokrata Polski. 1847. Т. X. 24.VII. S. 50.
177 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 269; Tyrowicz M. Jan
Tyssowski... S. 61,78—80.
178 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 264.
179 См.: АВПРИ. Ф. Канцелярия МИД. 1848 г. Д. 182. Л. 442—443;
Кун М. Указ. соч. С. 179—180; Valentin V. Op. cit. Bd. II. S. 184, 630.
180 См.: Материалы... Т. 2. С. 101—108, 153; Carr E. H. Op. cit. P. 134;
HassL. Op. cit. S. 343.
181 Х.Граевский упоминает о тщетных попытках руководства КПЭ
добиться в начале мая 1848 г. аудиенции у Ламартина; зато там
видели «Илиодора Скужевского из Познани», который прибыл в МИД
Франции в сопровождении Вавэна. Это был не первый визит
Скужевского в столицу Франции. См.: Grajewski H. Op. cit. S. 99.
182 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 34об., 301; Pfitzner J. Op. cit.
S. 53, 140.
183 См.: PSB. Т. II. S. 138.
184 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 20. В Батиньольских собраниях
хранились и письма Бакунина Бернацкому: Wi^ckowska Н. Zbiory...
№2526. S. 120.
185 См.: Grajewski H. Op. cit. S.126; Wieckowska H. Zbiory... №2552.
S. 128—129.
186 См.: PSB. 1961. Т. 1X74. S. 550 (M.Tyrowicz).
187 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 20—21.
188 Велёгловский считал, что в ближайшей перспективе, «немного
раньше или позже, но неотвратимо мы предусматриваем ликвидацию
индивидуальной земельной собственности в пользу общин... это
единственное спасение в нынешнем положении». Интересно, что это
не мешало Велёгловскому вести весьма успешную коммерческую
деятельность в эмиграции, а затем и в Кракове. См.: Бакунин М.А.
ССП. Т. III. С. 289—291; Skarga В. Prepozitywizm polski wobec
heglizmu polskiego i Hegla // Polskie spory... S. 90; Zmichowska N. Op.
cit. T. II. S. 308, 369, 683; Przeglad Poznanski. T. VII. 1848. S. 254—
274; 1849. T. IX. S. 714—718, 845—848, 851.
207

189 См.: Kucharzewski J. Op. cit. T. II. S. 360.
190 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 125—126.
191 См.: Demokrata Polski. 1847. Т. X. 9.XII. S. 177.
192 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 487.
193 См.: Модзалевский Б.Л. Я.Н.Толстой // PC. 1899. ГХ—X; Тарле Е.В.
Соч. Т. VI. С. 563—644; Революция 1848 г. во Франции. Донесения
Я.Толстого. Л., 1926.
194 См.: Demokrata Polski, 1847. Т. IX. 17.IV. S. 185; Pfitzner J. Op. cit.
S. 26—27.
195 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 219.
196 См.: Материалы... Т. 2. С. 95—98, 116—127, 140, 156—158;
Pfitzner J. Op. cit. S. 135, 142—144.
197 См.: Demokrata Polski. 1847. Т. X. 9.XII. S. 177, 190.
198 См.: Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 1. С. 153; Очерки революционных
связей... С. 114—115; Kucharzewski J. Op. cit. T. II. S. 314—316,330.
199 См.: Lesniewski A. Op. cit. S. 25—26; Temkinowa H. Bakunin... S. 16; Sli-
wowska W. Op. cit. S. 81.
200 См.: Demokrata Polski. 1847. T. X. 9.XII. S. 190.
201 См.: Ibid. 1848. T. XI. 21.1. S. 19; Grabski A.F. Op. cit. S. 263—265;
Lelewel J. LE. T. 3. S. 417—418.
202 Михайлов М.И. Мелкобуржуазное бунтарство... С. 122.
203 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 197.
204 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 263—264.
205 Михайлов М.И. Мелкобуржуазное бунтарство... С. 122—125;
Pfitzner J. Op. cit. S. 39—40.
206 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 263—265; Sartorius F. L'Assosiation
Demokratique (1847—1848) // Socialisme. Bruxelles. 1975. № 136.
P. 362, 370.
207 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 284.
208 Там же. Demokrata Polski. 1839. Т. II. 12. И. S. 58—59; 1846. Т. VIII.
6.VI. S. 191—192. Имя Скшинецкого имело в 1830—1840-х гт.
европейскую известность. Один из членов чешско-моравского
студенческого братства, Ф.Кавалир, привлеченный к суду в 1849 г.,
имел прозвище «Скшинецкий» // Przeglaji wypadk6w politycznych.
1851.25.1. S. 4.
209 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 266—267; Lelewel J. LE. T. 3. S. 417—418.
210 См.: Demokrata Polski. 1847. T. X. 5.X. S. 118—120; Grabski A.F.
Op. cit. S. 220—226, 267; Lelewel J. LE. T. 3. S. 419.
208

211 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 267—268.
2,2 Бакунин М.А. ССП. T. IV. С 119—-120.
213 Lelewel J. Polska... T. XX. S. 536—545.
214 Вместе с Гошчыньским он активно участвовал в конспирациях
30-х — начала 40-х гг. После побега за границу в 1838 г. Семеньский
становится членом ПДО, сотрудником «Демократы...» и других издании
общества, а также познанского «Тыгодника литерацкого». С 1842 г. он в
лагере «товяньчиков», а к моменту общения с Бакуниным в Брюсселе
являлся ревностным сторонником «Отеля Лямбер»; вся «революционность» его
карьеры далеко позади: в 1848 — 1850 гг. он занял кресло редактора в
краковском «Часе» и профессорскую кафедру в Ягеллонском университете. О
склонности Семеньского к товяньчикам см.: ЦГИА Украины во Львове.
Ф. 146. Оп. 5. Д. 2593. Л. 80.
2.5 См.: Demokrata Polski. 1841. Т. IV. 30.IX. S. 93; ZmichowskaN. Op.
cit. T. I. S. 343; Tyrowicz M. TDP... S. 469.
2.6 См.: ZmichowskaN. Op. cit. T. I. S. 709.
2.7 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 287.
2.8 См.: Grabski A.F. Op. cit S. 187.
2.9 См.: Дело о розыске и помещении в крепость бежавшего из
крепости Кордашевского Мартина // ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146.
Оп. 5. Д. 32—£; Lopuszanski В. SLP. Geneza i dzieje (1835—1841). Кг.,
1975. S. 117, 143, 184; Lelewel J. LE. T. 3. S. 426; Grabski A.F. Op. cit.
S. 188. О Л.Л.Савашкевиче см.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146.
Оп. 5. Д. 1389. Л. 10; Д. 3190. Л. 16.
220 Lelewel J. Polska... T. XX. S. 546.
221 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 126.
222 См.: Orzel biaty. 1848. 16.11. S. 81—82.
223 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 288; Demokrata Polski. 1846.
Т. VIII. 11 .IV. S. 159; Tyrowicz M. TDP... S. 386; idem. Jan Tyssowski...
S. 113,138,181.
224 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 284—285; Tyrowicz M. TDP...
S. 256.

Глава 3. Хладнокровие конспираторов
или «хаос европейского возмущения»?
Практические контакты Бакунина с поляками
на фоне европейских революций 1848—1849 годов
Период с 26 февраля 1848 г. по 10 мая 1849 г. — время
участия Бакунина в революционных событиях в различных
странах Европы — занимает в его биографии достаточно
самостоятельное положение. Проблема конкретной роли
Бакунина в организации и осуществлении тех или иных
революционных предприятий традиционно привлекает
исследовательское внимание. Это в немалой степени обусловлено величиной
накопленного еще в 1849—1851 гг. судебно-следственного
материала по делам «отставного прапорщика» в Саксонии и
Австрии, а также фактом написания им «Исповеди», в центре
повествования которой события этих лет. К сожалению,
шаблонный подход к бакунинской деятельности периода «Весны
народов» приводит к тому, что многие стороны его тогдашней
революционной работы обычно остаются «в тени».
Одной из таких проблем является вопрос о деятельности
Бакунина в польской среде в 1848—1849 годах. Информация о
его польских контактах изобилует многочисленными
купюрами, что естественно в условиях строгой конспирации. В
связи с этим логичнее будет сосредоточить внимание на
фактической стороне его польских связей этого периода,
отраженной в существующих работах крайне поверхностно и неполно.
Не менее важно проследить на примере польских связей
Бакунина формирование его революционного стиля, линии
поведения в разнообразных кругах, в различной степени
причастных к организации революционных выступлений.
Общеизвестные факты бакунинской биографии тех лет будут
отражены при этом в зависимости от их «приложимости» к
польскому направлению бакунинской деятельности в 1848—1849 годах.
210

3.1. «Революционный запой»: польское направление
деятельности Бакунина в первые месяцы
«Весны народов» (февраль—май 1848 года)
Бакунин приезжает в Париж 26 февраля 1848 года. Месяц,
проведенный им в столице революционной Франции, он
называл временем «духовного пьянства». Поселившись в
казармах гвардии Коссидьера, он «втягивал в себя всеми порами
упоительную революционную атмосферу», активно
пропагандируя в «Реформе» от 13 марта идею всеевропейской
демократической республики, «не исключая и России»1. В
«Исповеди» он проникновенно повествует о французской
революции и своем участии в ней. Бакунин участвовал «решительно
во всех (выделено нами. — Ю.Б.) собраниях, сходбищах,
процессиях, прогулках, демонстрациях», проходивших при
участии польских деятелей, с которыми он восстановил отношения2.
Связи с польской колонией в Брюсселе были оборваны на
достаточно высокой ноте; главным препятствием для
дальнейшего расширения этих контактов было отсутствие в рядах
брюссельских поляков деятелей, способных к серьезной
практической работе в изменившихся условиях. Бакунин покидал
столицу Бельгии без особого сожаления — период
вынужденного изгнания закончился (впрочем, согласно воспоминаниям
З.Щ.Фелиньского, Бакунин часто посещал территорию
Франции после своей высылки, т.е. изгнание было в немалой
степени условным)3.
Несомненно, что в первый период революции Бакунин
возлагал немалые надежды на революционные силы Франции
и изменения, вызываемые событиями во Франции в Европе.
Прежние привязанности, оставленные в Брюсселе, не
оставили заметного следа в его дальнейшей биографии; даже Леле-
вель, относившийся к Бакунину с немалой теплотой, в своей
практической ориентации во многом с ним расходился.
Пример тому — празднование второй годовщины Краковского
восстания, состоявшееся в Брюсселе 19 февраля 1848 г. с
участием Лелевеля, Маркса, Энгельса и Люблинера. Бакунина на
этом торжестве не было, хотя в те дни он, без сомнения, еще
находился в бельгийской столице4. В то же время первые
практические действия Бакунина неплохо стыкуются с
теоретической платформой Лелевеля.
211

Французская революция явилась для русского эмигранта
трамплином для практической реализации своих планов: «Не
в Париже и не во Франции мое призвание, мое место на
русской границе: туда стремится теперь польская эмиграция,
готовясь на войну с Россией; там должен быть и я, чтобы
действовать в одно и то же время на русских и на поляков, для того
чтобы не дать готовящейся войне сделаться войною Европы
против России»5.
В литературе укоренилось мнение о «малодостоверности»
сообщения «литературного агента» царизма Я.Н.Толстого из
Парижа от 15/27 февраля 1848 г. об участии Н.И.Тургенева,
И.Г.Головина, Бакунина и «питавшего республиканские
симпатии» 70-летнего священника И.Г.Лаврова (в эмиграции
ставшего атеистом) в «польской демонстрации к Временному
правительству» во главе с генералом Дверницким6. Некоторое
недоумение вызывает сама «компания русских», пришедшая
поддержать поляков. В.Сливовская справедливо подчеркивала
прочную дружбу между Бакуниным и Н.Тургеневым, в то же
время неприязнь Бакунина и Головина известна достаточно
широко7. Однако исследовательница без достаточных на то
оснований аттестует информацию Толстого «полной ложью»,
а саму манифестацию — «мифической»8.
Донесение крайне напуганного революцией (и
причастностью к ее событиям некоторых русских) «литературного
агента» было более чем оперативным. Шествие поляков к
Временному правительству (очевидец событий Фелиньский
говорит об интернациональной акции похорон жертв начала
революции; впереди этой колонны шли поляки во главе с
Ю.Дверницким, а делегация ПДО шествовала отдельно),
собравшее, по сведениям «Дзенника народового», более 400
человек, состоялось 26 февраля 1848 г., в день приезда
Бакунина. Надо полагать, Толстой был немало удивлен, узрев в числе
участников этой акции Бакунина, высланного из Франции 2,5
месяца назад (это единственное упоминание о Бакунине в его
обширных агентурных донесениях). Депутация под началом
Дверницкого была принята Дюпон де Лёром, Ламартином и
Маррастом9. Кроме искренних симпатий поляков делу
революции, на рассмотрение Временного правительства был
предложен проект создания польского легиона.
212

Опасения Толстого были напрасными: эта акция, как и
многое, что происходило в первые дни революции, имела
спонтанный характер и особых практических последствий не
принесла; в начале мая руководство Комитета польской
эмиграции (КПЭ) тщетно добивалось аудиенции у того же Ламар-
тина. Участие Бакунина и других русских свелось к хождению
по улицам Парижа в компании знакомых им поляков (такие
ситуации могли часто повторяться на протяжении конца
февраля и марта 1848 года).
Появившись в Париже, Бакунин предпринял попытку
встретиться с теми польскими деятелями, с которыми он
теснее всего общался до высылки. Характерно, что одним из
организаторов упомянутого митинга был Дзвонковский;
личность Дверницкого, председательствовавшего на митинге 29
ноября 1847 г., также была хорошо известна Бакунину. Акция
26 февраля была очередным звеном легально-пропагандистской
деятельности Бакунина в польской среде, ознаменованной
выступлениями 29 ноября и 14 февраля. Интересно, что
центральный орган ПДО, скупо и неприязненно повествуя о
походе «генерала Дверницкого во главе известного числа
живущих в Париже поляков» (такая формулировка — лишнее
доказательство многочисленности собравшихся), указал на
участие в этом мероприятии и «детей из школы в Батиньоле»
(недвусмысленный интерес Бакунина к работе этой школы и
активное общение с ее руководством нам уже известны10).
Любопытно сопоставить признание Бакунина в
«Исповеди» о поселении его в казармы гвардии Коссидьера с
сообщением Х.Граевского о состоявшемся 28 февраля заседании
избранного накануне Временного Комитета польской
эмиграции в казармах муниципальной гвардии по ул. Турнон,
которые французские власти предназначили для поляков11.
Логично допустить возможность совместного проживания Бакунина
и некоторой части польской колонии в Париже, например,
постоянно нуждавшихся молодых эмигрантов 1846 года.
Тактическая линия, намеченная Бакуниным перед
высылкой и документально зафиксированная в письмах Лемпицкому
к Дзвонковскому, не претерпела изменений. Наиболее
прочный контакт Бакунин поддерживал с деятелями, создавшими в
первые дни революции КПЭ — прообраз временного прави-
213

тельства в изгнании — во главе с Дверницким. Комитет
ставил целью координацию вооруженной борьбы эмигрантов и
защиту польских интересов у «правительств». Наряду со
старыми сторонниками Дверницкого ядро этой достаточно
аморфной и толерантной в политическом отношении
организации составили «раскольники», по разным причинам
размежевавшиеся с ПДО. Реакция Централизации была адекватной:
«Речь шла о том, чтобы для разрушения Демократического
общества поставить рядом с Дверницким исключенного за
покушения против общества Томаша Малиновского и его
сообщников... [Для них] необходимо правительство, а во главе
пусть встанут Дверницкий, Гавроньский, Малиновский,
исключенный из общества, Хоффман, публицист из "3 Мая", За-
леский, исключенный из общества, Дзвонковский,
исключенный из общества»12.
Выборы руководства комитета тянулись долго.
Характерен прочный авторитет Дзвонковского в рядах эмигрантов:
лишь кандидатуры его и Дверницкого неизменно набирали
квалифицированное большинство голосов, тогда как В.Тышкевич,
Ю.Б.Островский, не говоря уже о Мицкевиче, Ю.Словацком и
К.Ружицком, неизменно проваливались13.
Вокруг КПЭ к марту 1848 г. сплотилась группировка
достаточно влиятельных деятелей, многие из которых так или
иначе соприкасались с Бакуниным. Среди них Т.Малиновский,
Х.Якубовский, К.Рогавский, Ф.Рогиньский, П.Копчиньский,
А.Глушневич, Х.Дмоховский, Л.Вертинский, Г.Х.Невенгловский,
Б.Залеский, Э.Янушкевич, Ю.Броневский, И.Р.Плужанский,
Ю.Гарныш, Н.Орда14. Вполне вероятно и то, что к комитету
примыкал и М.Лемпицкий. Х.Граевский ошибочно
идентифицировал реляции в адрес комитета, датированные началом
апреля и подписанные «Хлоп», с именем Дмоховского, бывшего
к тому времени уже сторонником ПДО (указанное
конспиративное прозвище с конца 30-х гг. принадлежало Лемпицкому)15.
Дзвонковский был широко известен и в кругах,
исповедовавших «товянизм» различных оттенков. Воспоминания
архиепископа Фелиньского, оставшиеся неиспользованными при
исследовании проблемы и в польской историографии,
позволяют говорить об активном продолжении существования в
феврале—марте 1848 г. Национального союза в эмиграции
214

под руководством Дзвонковского. Деятельными членами этой
организации, руководителем которой Фелиньский называет
Дзвонковского, были Лемпицкий, Рогавский, Анджей Фредро
и Юзеф Чарновский. Двое последних упомянуты эмиссаром
варшавской «Организации 1848 г.» как «близкие друзья
Дзвонковского», чуть ли не каждый день посещавшие
конспиративную квартиру вдовы Пех во Вроцлаве. Активно
действовал как в союзе, так и во вроилавской агентуре
Дзвонковского С.Тхожевский, товарищ Фелиньского по Московскому
университету16.
Фелиньский, приехавший из Подолии в Париж 1 января
1848 г., был хорошо знаком со Словацким, будучи одним из
немногих постоянных посетителей поэта, одолеваемого
тяжелой болезнью. В результате встречи Фелиньского со своим
старым знакомым Тхожевским Дзвонковский и его
единомышленники установили прочные связи со Словацким,
который отнесся со значительной симпатией к их позиции. В то же
самое время Словацкого посетил и Бакунин (факт их встречи
больше не подтверждает ни один источник). Русский
революционер с интересом отнесся к некоторым сторонам воззрений
Словацкого, восходящим к традициям шляхетской Польши.
Согласно Фелиньскому, «парижские отношения со многими
знаменитыми поляками дали ему (Бакунину. — Ю.Б.), как он
сам признал, больше, чем чтение книг и лекции в Сорбонне и
Коллеж де Франс».
Вопреки дежурному восклицанию Фелиньского,
сочинявшего свои мемуары через 40 лет после описываемых
событий, о том, что влияние «неблагородного» Бакунина на
поляков было «никакое», стоит признать, что сам факт знакомства
Бакунина и Словацкого стал возможен только в результате
посредничества Дзвонковского и окружавших его молодых
эмигрантов генерации 1846 года. Отношение Бакунина с
этими людьми были, как и в 1847 г., наиболее приоритетным
направлением его деятельности в польской среде17.
Разумеется, польские контакты Бакунина в дни его
«духовного пьянства» в Париже не замыкались в кругу указанных
лиц. Стоит обратить внимание и на его тогдашние отношения
с руководством ПДО, которые продолжали носить вполне
«дипломатический», нормальный характер, исключающий
215

всякие «шпионские подозрения». Другое дело, что Бакунин
мог воспринять значительную часть аргументации Дзвонков-
ского и его круга по отношению к Централизации, что и
отразилось впоследствии в соответствующих местах «Исповеди»,
посвященных теории и тактике ПДО. В то же время материал
бакунинского «покаяния» позволяет заключить, что Бакунин
был в курсе подготовки Демократического общества к новому
восстанию: еще накануне революции 1848 г. он не разделял
взгляд об исключительной направленности готовящихся
событий против николаевской монархии, резко осудив поведение
на суде Мерославского (письмо Г.Гервегу, октябрь 1847 года)18.
Итак, прежние связи вполне позволяли Бакунину детально
обсудить с поляками вопросы его участия в готовящихся
событиях. У одинокого русского эмигранта появился шанс
практически подкрепить ожидания, которые возлагал на него
«Демократа польски» в комментарии к его парижской речи
29 ноября 1847 года. Главную ставку он делает на события в
Великом герцогстве Познанском, куда направилась основная
часть польской эмиграции (вне зависимости от конкретных
группировок). В марте 1848 г. у Бакунина не было оснований
сетовать на Централизацию, хотя в «Исповеди» он спешит
подчеркнуть, что «в Париже после февральской революции не
встретил ни одного из ее членов», ибо в среде эмигрантов
всегда знал только «толпу шумящую», а не вождей.
Однако такие заверения плохо стыкуются с приведенной
тут же информацией о том, что обращение к демократическим
членам французского Временного правительства было
удовлетворено только после консультаций французов с
Централизацией (генерал Ф.Шнайде, СВорцель, В.Мазуркевич, В.Хельтман,
В.Дараш — Фелиньский, явно с подачи Дзвонковского и его
окружения, называет последнего руководителем
Централизации), которая очень благосклонно отнеслась к планам
Бакунина: с ее непосредственной санкции он раздобыл деньги
(2000 фр.) и два паспорта для проезда на Познанщину19.
«Отставной прапорщик» раздобыл немалую сумму: КПЭ получил
от Франко-польского комитета для переброски эмигрантов на
польские земли всего 3500 фр., так что квота для одного
человека колебалась от 10 до 30 фр. (при этом уже в Кёльне за
проезд по железной дороге надо было платить)20.
216

Тот факт, что Бакунин представлял лишь самого себя, не
отразился на доверии к нему со стороны поляков. Не являясь
ничьим эмиссаром, Бакунин, несомненно, координировал
свои действия со знакомыми ему поляками из числа лидеров
Национального союза, КПЗ и ПДО. Он отправился в Познань,
имея в запасе старые связи и рекомендации к деятелям
польского и немецкого движения в различных частях Польши.
Свое путешествие он совершил отнюдь не изолированно и
независимо: «Я решился отправиться в Великое герцогство По-
знанское с возвращающимися туда поляками», — заявляет
Бакунин в «Защитительной записке» своему адвокату
Ф.Отто21. Он не назвал сопровождающих его лиц ни в ходе
следствий, ни в «Исповеди», хотя III Отделение знало о самом
факте: «Он оставил Париж, сопутствуя некоторым полякам,
отправлявшимся в Познань»22.
Полицейский протокол допроса в Берлине арестанта
Леонарда Неглинского (Бакунина) от 22 апреля 1848 г.
зафиксировал, что тот выехал из Парижа 31 марта23. Отъезд Бакунина
был сопряжен с мощной эмигрантской волной,
прокатившейся в направлениии Познанщины и Галиции именно в конце
марта. 26 марта Централизация ПДО обратилась к эмигрантам
с воззванием о необходимости развернуть борьбу
непосредственно на польской территории. Подготовка к «исходу»
эмигрантов из Франции велась достаточно давно. Многие ведущие
деятели ПДО (Хельтман, Высоцкий, Зенкович) покинули
Париж еще раньше (они появились в Познани уже 30 марта);
вслед за ними на польские земли направились Дараш,
Ю.Орденга, В.Мазуркевич. Функции Централизации, как и в
1846 г., исполнял Временный комитет, центральной фигурой
которого был Ворцель (единственный член Централизации,
оставшийся в Париже)24. Вероятнее всего, именно «старый
друг» Бакунина Ворцель принял непосредственное (а
возможно, и единоличное) участие в судьбе Бакунина.
Не исключено, что вся история Бакунина с его просьбами
к французскому правительству, которое в свою очередь
запрашивало Централизацию о «доверии» к «русскому
бунтовщику», является очередной мистификацией «Исповеди».
Хронология событий могла быть переиначена так, чтобы эпизод
бакунинского отъезда из Парижа (практически не зафиксиро-
217

ванный в делах саксонского и австрийского следствий) вызвал
как можно меньше вопросов, неизбежно возникших по
случаю причастности к этому делу руководства ПДО.
«Проницательные читатели» «Исповеди» не обратили внимания на
очевидную нестыковку величины выделенной Бакунину суммы и
его уверений в отсутствии серьезных контактов как с
французским правительством, так и с Централизацией. Похоже,
что вопрос о финансировании революционной деятельности
Бакунина и ее конспиративном «прикрытии» решался не в
последний момент, а еще тогда, когда все члены Централизации
еще исполняли свои функции: акция была спланирована и
соответствующим образом продумана.
Учитывая ориентацию Бакунина в польской среде,
логичнее увязать его отъезд с отбытием из столицы Франции
колонны эмигрантов, не принадлежавших к ПДО (совместно с
французскими добровольцами), в количестве более 400
человек. При тогдашнем уровне развития транспорта отъезд мог
растянуться на 2—3 дня. Названный Бакуниным срок
выглядит правдоподобным: еще 30 марта он был в Париже, что
зафиксировало письмо Гервега, именно в этот день
рекомендовавшего Бакунина известному кенигсбергскому либералу
И.Якоби25.
Характерно, что и в этот период немецкие связи Бакунина
в немалой степени пересекаются с его польскими контактами.
Безоговорочная поддержка Централизацией воззвания Гервега
от 25 марта, призывавшего к общей борьбе против прусского
и российского деспотизма, лишний раз усиливает сомнения в
отсутствии контактов Бакунина с руководством ПДО в марте
1848 г.; доктор И.Якоби был не менее известен своими
прочными контактами с поляками26. Путешествие Бакунина через
Франкфурт было отмечено не только широкими контактами с
немецкими общественными деятелями, но и могло принести
ему новые знакомства среди поляков. Не исключено общение
Бакунина, исключительно активного в тот период, с
действовавшими во Франкфурте эмиссаром КПЭ Ю.Ретценхаймом,
посланником Познанского комитета В.Неголевским и
доктором В.Шокальским, сторонником группировки Чарторыских27.
В «Исповеди» Бакунин сожалеет о том, что его
масштабные замыслы уже в самом начале наткнулись на серьезные
218

препятствия. Берлинская полиция (в тесном контакте с III
Отделением) уже обладала определенной информацией о
личности «государственного преступника» и сознавала опасность
появления его в Познани, что могло бы бросить тень на
отношения Берлина и Петербурга. «Революционный полицай-
президент» Л.Минутоли принял меры к задержанию
Бакунина, которое последовало 21 апреля. Минутоли, до того
занимавший пост начальника познанской полиции и хорошо
ориентировавшийся в деятельности поляков, не позволил Бакунину
проехать в Познань, где 22 апреля началось восстание под
руководством Мерославского, вскоре подавленное прусскими
войсками28.
Вероятно, у Бакунина были варианты действий, заранее
обсужденные им с поляками еще в Париже. Из его показаний
при аресте следует, что он возобновил в Берлине знакомство с
Цыбульским: «От него именно я узнал, что мне выгоднее
будет проехать через Бреславль в Галицию»29. Все это выглядит
достаточно близко к реальности, особенно если учесть, что
Дзвонковский (с которым Бакунин мог в первую очередь
координировать свои действия) играл заметную роль в событиях
конца марта — апреля 1848 года. Согласно Фелиньскому, он
отправился из Парижа в обществе Дзвонковского, Ю.Словацкого,
С.Тхожевского, Ю.Чарновского, Ан.Фредро и Александра
Милевского, капитана повстанческих войск 1830—1831 гг.,
впоследствии (1836—1845 гг.) члена ПДО, исключенного из
общества за переход в ОПЭ (вполне возможен контакт этого
деятеля с Бакуниным). Всю эту компанию определенно ждала
бакунинская судьба, но опытные конспираторы успели
рассредоточиться, исчезнув из дилижанса прежде, чем прусская
полиция сумела их арестовать.
В Познани Дзвонковский и его товарищи появились
примерно 8—10 апреля (информация С.Кеневича о том, что
Дзвонковский очутился в Познани уже 3 апреля 1848 г., не
согласуется со всеми известными по этому делу фактами)30.
Дзвонковский принял непосредственное участие в подготовке
Познанского восстания. Центром его масштабной
деятельности становится именно Вроцлав, куда направляется Бакунин.
С апреля 1848 г. Дзвонковский при ближайшем участии
прибывших с ним Чарновского, Тхожевского, Фредро возглавлял
219

агентуру, ведавшую переправкой оружия и запрещенной
литературы в различные части Польши (Фелиньский, Милев-
ский и Словацкий после окончания познанских событий были
вынуждены отправиться обратно во Францию). Характерно,
что «партийные пристрастия» играли в деятельности вроцлав-
ских конспираторов строго подчиненную роль. С.Кеневич
подчеркивал, что транспортировка оружия из Парижа для
познанских повстанцев осуществлялась через агента Дверницко-
го Мирецкого, а в центре этой деятельности находились
Дзвонковский, С.Эльжановский и другие «опаснейшие
бунтовщики»31.
Отсутствие Бакунина в Познани не стоит изображать как
некую его неудачу в результате «козней прусской полиции»
(настроенной более чем либерально). Уже его встреча в
Берлине с Цыбульским значила гораздо больше, чем прочие
возобновленные знакомства. В марте 1848 г. скромный филолог
был в самом центре общественной жизни прусской части
Польши. По выходе Мерославского и его товарищей из
тюрьмы Цыбульский вошел в состав «Берлинского
революционного комитета», а затем вместе с Я.Козьмяном, А.Кочоровским и
Х.Шуманом добился от Минутоли разрешения на создание в
прусской столице польского студенческого легиона32. Кроме
вполне вероятной помощи Цыбульского в установлении
контактов с молодыми поляками в Берлине, этот польский
деятель, неплохо знавший Минутоли, мог определенным образом
способствовать и тому, что познанская полиция косвенно
подыгрывала деятельности Бакунина среди поляков (делая вид,
что контролирует ее).
Минутоли отобрал у Бакунина один из паспортов и выдал
взамен новый, на имя Леонарда Неглинского (вполне
допустимо, что такую «польскую» фамилию придумал для себя сам
Бакунин). Таким образом, в глазах непосвященных лиц
Бакунин был поляком: этот взгляд на его личность был в конце
1840-х гг. широко распространен в Европе. После речи 29
ноября 1847 г. многие французы левой ориентации (в их числе
такой известный деятель, как А.Кремьё) считали его
«польским выходцем»33. Минутоли после бесед с Бакуниным сделал
вывод о том, что «братство поляков с русскими кажется им
(полякам и Бакунину. — Ю.Б.) не только возможным, но и ве-
220

роятным, и, при обоюдной ненависти к Германии,
необходимым, потому что одинаковые интересы и желание
освободиться из-под деспотического ига воодушевляют обе нации»34.
Второе пребывание Бакунина в Берлине позволило ему
восстановить контакты со многими прежними знакомыми,
принадлежавшими к хорошо известному кругу П.Шумана.
Конкретные подробности апрельских встреч Бакунина с тем
или иным польским деятелем отсутствуют, тем более что
ситуация осложнилась участием многих известных Бакунину
поляков в Познанском восстании.
В конце апреля Бакунин отправился во Вроцлав. В те дни
туда активно съезжались представители практически всех
известных к тому времени как в крае, так и в эмиграции
польских политических группировок. Бакунин подчеркивает в
«Исповеди»: «В это время в Бреславль съехалось много
поляков из Галиции, из Кракова, из Герцогства Познанского,
наконец, эмигранты из Парижа и Лондона. Это было нечто вроде
польского конгресса»35. Присутствие Бакунина во Вроцлаве
накануне и в период проведения Вроцлавского съезда (5—8 мая
1848 г.) вполне соответствовало глубине и характеру его
предшествующего общения с поляками: установление
непосредственного контакта с представителями самых
разнообразных течений было для него на тот момент куда важнее, чем
гипотетическое участие в Познанском восстании (Бакунину
было трудно рассчитывать на руководящую роль в познан-
ских событиях, к тому же такой шаг мог повлечь за собой
яркую вспышку недоверия к малоизвестной большинству
поляков личности русского «невозвращенца»). Русский
революционер основывал свои расчеты на «возмущение» в Царстве
Польском, которое, согласно его тогдашним представлениям,
могло бы всколыхнуть и другие регионы николаевской империи.
Однако обстановка, сложившаяся к маю 1848 г. в Европе,
была неблагоприятной для бакунинских «вселенских
проектов». Неудачные попытки восстаний в Кракове и Познани,
трудности конспиративной работы в Царстве,
малоутешительные известия из Франции обрекали Бакунина на
вынужденное бездействие. Эйфория первых дней революции,
включавшая в себя и надежды на быстрое решение польского
вопроса революционным путем, постепенно улетучивалась. Раз-
221

дираемыи внутренними противоречиями Вроцлавский съезд
заставил его усомниться в возможностях поляков
объединиться ради достижения желанной независимости.
В «Исповеди» Бакунин стремится подчеркнуть, что у него
не было уверенности в возможности серьезной
революционной работы с большинством поляков, участвовавших в этом
мероприятии: «Было много шуму, сильная распря и
разноголосица провинций и партий, вследствие чего все поляки
разъехались, не положив ничего существенного. Мое положение
между ними было с самого начала тяжелое и странное»36. В
качестве «неопровержимого доказательства» существования
трудностей, якобы вставших на пути его польских связей,
Бакунин выставляет привычный рассказ об очередной вспышке
«шпионских» страстей» в его адрес. На этот раз, по его
словам, слухи распространились в среде поляков левой
ориентации, «особенно членов Демократического общества», а
источником их будто бы явился Ламартин, встречавшийся каждую
субботу у Ламеннэ с деятелями Централизации и
предостерегший «старого болтуна графа Ледуховского»37.
Бакунин здесь привычно сгущает краски, несколько
принижая значение своих вроцлавских контактов мая 1848 года.
Характерно, что слухи (и на этот раз не нашедшие отражения
в польской печати) не привели к сколько-нибудь серьезному
ухудшению отношений между Бакуниным и польскими
деятелями. Естественное подозрение со стороны большинства из
них, впервые столкнувшихся с русским революционером,
Бакунин преподнес царю как «охлаждение», близкое к разрыву.
Вероятнее всего, и французский министр иностранных дел
А.Ламартин, и старый эмигрант Я.Ледуховский, и
руководство ПДО, ведомое тогда Ворцелем, здесь ни при чем38.
Бакунин ловко отверг возможные обвинения в сотрудничестве с
французами и особенно с Демократическим обществом.
Показательно, что именно в начале мая зафиксирован контакт Ла-
мартина с известным Бакунину графом И.Скужевским (его
брат Арнольд был участником Вроцлавского съезда);
одновременно руководитель МИД Франции отказался принять
руководство КПЭ во главе с Т.Малиновским и Х.Якубовским39.
Эта информация вполне могла дойти и до Бакунина, который
в свою очередь по прошествии лет весьма своеобразно
истолковал «враждебную деятельность» Ламартина.
222

Враждебное отношение прибывших в «край» рядовых
членов ПДО к русскому революционеру можно объяснить
рядом причин. Во-первых, его тактика в польской среде
предполагала общение (на разных уровнях) с представителями всех
без исключения эмигрантских и местных группировок, что не
могло не насторожить щепетильных в этом отношении
демократов даже в условиях робких попыток «объединить
усилия», подобных Вроцлавскому съезду. Во-вторых, даже
лидеры эмигрантов (не говоря уже о «босоногих кондотьерах»,
получивших на дорогу по 15—30 фр.) встретились с далеко не
лучшим отношением со стороны местных деятелей. Вожди
Централизации (Хельтман, Высоцкий и Зенкович),
прибывшие 30 марта в Познань, встретили недоброжелательный
прием даже со стороны Мерославского, заявившего, что «для
дела нужны офицеры, а не политики»40. Между эмигрантами и
участниками движения на местах часто возникала «стена
непонимания». Возможно, в ряде случаев крайне общительный
Бакунин, обладавший к тому же значительной тактической
гибкостью, принимался в местных кругах куда лучше, чем
деятели ПДО, что влекло за собой ответную реакцию их
уязвленного самолюбия.
Тем временем царское правительство было озабочено
хлопотами принципиально иного рода: как предотвратить
«покушение на жизнь государя императора», задуманное
«государственным преступником» Бакуниным. В мае 1848 г. к
царскому послу в Париже Н.Д.Киселеву явился поляк,
назвавший себя уроженцем Галиции Эразмом Малиновским,
который донес о намерении Бакунина лишить жизни
самодержца посредством посылки нанятых им за 200 дукатов братьев
Станислава и Антона Выховских, которые должны были
проникнуть в С.-Петербург через Кенигсберг и Ригу41. До
сентября 1848 г. III Отделение предпринимало решительные
действия по поимке злоумышленников, охватившие все
приграничные губернии. В результате была собрана обширная
информация, содержащая немало подробностей чисто детективного
плана42.
Ю.М.Стеклов относился к этому факту скептически,
считая эти слухи изобретением царского правительства (с
соответствующим делом III Отделения он знаком не был)43.
223

Н.М.Пирумова, ознакомившись с содержанием этой истории,
высказала большие сомнения в существовании указанных
лиц44. Наконец, сам Бакунин решительным образом
опровергал обвинения в причастности к чему-нибудь подобному, что
соответствует действительности45. Но было бы неверно
представлять это в основе своей фантастическое дело
исключительно плодом воображения «польского друга» III Отделения,
хотя уже сам факт того, что донос на «русского шпиона»
повлек за собой кропотливую работу сыскного ведомства всех
приграничных губерний, достаточно показателен.
С. и А.Выховские действительно существовали в
эмиграции, были членами ПДО и проживали какое-то время в одном
городе, что не опровергает данных о близком родстве между
ними. Препятствие в том, что А.Выховский скончался 2
апреля 1839 г., Станислав же исчез с политической арены после 31
августа 1847 г., когда он вместе с другими поляками (в
основном молодыми эмигрантами 1846 г.) был исключен из ПДО за
«непослушание и неуважение к основам общества»46.
С.Выховский вступил в ПДО весной 1846 г., и это дает
основания полагать, что он'был в числе тех поляков, которые были
знакомы с Бакуниным в 1846—1847 гг., после неудачи
Краковского восстания, и которых он не без успеха пытался
обратить в свою веру.
Доносчики, похоже, кое-что знали о парижских контактах
Бакунина предреволюционного периода, но их информация
была крайне приблизительной («братом» Выховского могли, в
частности, назвать эмигранта Антония Чехомского, принятого
вместе с ним в ПДО 16 мая 1846 г. и исключенного 31 августа
1847 г. по одному и тому же приговору Братского суда)47.
Дальнейшая судьба С.Выховского и его «брата» неизвестна,
но нельзя отрицать возможность участия их в революционных
событиях. Подобно многим новоиспеченным эмигрантам, они
могли прибыть на территорию прусской Польши или Галиции,
что могло послужить почвой для утверждений доносчиков.
Нам представляется, что немалая часть накопленных по
этому делу агентурных данных имеет прямое отношение к
некоторым аспектам деятельности агентуры Дзвонковского и
конспиративного центра на станции Мысловице, где активно
действовала А.Лиссовская. В.Клопфляйш сообщает в своих
224

показаниях, что «...прибыв в Мысловицы, застал там... также
бежавших из Царства Польского в 1848 году двух братьев Бо-
гуцких», тесно связанных с Дзвонковским; при их
посредничестве Клопфляйш познакомился с «девицей Лиссовской»48.
Сообщения о пребывании «братьев» во Львове (июнь 1848 г.)
и о их контактах там с «эмиссаром Михаилом Белковским»,
равно как и эпизод путешествия «посланцев Бакунина» по
Восточной Пруссии в начале августа, вполне соответствуют
традиционным конспиративным маршрутам агентуры Дзвон-
ковского49.
Николай I поверил Бакунину, не усмотрев в его действиях
попытки покушения, благодаря чему указанное дело не
попало в свод преступлений «отставного прапорщика» и проходит
в архиве III Отделения под рубрикой «о эмиссарах»50. Этот
сомнительный в целом источник все же позволяет усомниться
в искренности бакунинских клятв о невозможности его
совместных действий с поляками из-за обвинений его в
«шпионстве», а также содержит косвенные намеки на причастность
Бакунина к конспиративной деятельности.
Находясь во Вроцлаве, расположенном невдалеке от
австрийской и российской границ, Бакунин имел возможность
активно контактировать с польским общественным движением
на территории австрийской и прусской частей бывшей Речи
Посполитой. Русский эмигрант активно сочетал салонные
контакты с «респектабельными» деятелями с активными
попытками нелегальной деятельности, приоритетной целью
которой для него являлялось приобщение к тайным структурам
в Царстве Польском, Литве, Белоруссии и на Украине.
Первое направление было представлено завязыванием
полезных знакомств с участниками Вроцлавского съезда.
Помимо консервативно настроенного генерала Х.Дембиньского,
стоит упомянуть лидеров галицийских поляков — князя
Е.Любомирского, Ю.Дзежковского, А.З.Хельцеля, Л.Борковского;
присутствовали там и два представителя львовской Рады На-
родовой. Наиболее обширными по традиции были связи
Бакунина с деятелями с Познанщины, представленной Ф.Бялоскурским,
Р.Бервиньским, Ю.Хословским, А.Цешковским, А.Крашевским,
Е.Морачевским, Ю.Моравским, Р.Рачыньским, К.Либельтом и
А.Скужевским51. Многие из них знали Бакунина не понаслыш-
8 Ю.А. Борисёнок
225

ке: Бервиньский и Рачыньский были знакомы с ним еще по
Берлинскому университету, тогда же, в начале 1840-х гг., он,
несомненно, много слышал о Цешковском, Либельте, Мора-
чевском. Бялоскурский и Хословский (один из ближайших
соратников Либельта) имели богатый конспиративный опыт.
Судя по уровню контактов Бакунина и Либельта,
достигнутому месяцем позже на Славянском съезде в Праге, основы
их взаимоотношений были заложены еще во Вроцлаве (к
сожалению, исторические труды, посвященные Либельту,
обходят полным молчанием факт их совместного пребывания во
Вроцлаве в мае 1848 года)52. Весьма характерны симпатии
многих участников «Вроцлавского собрания» (Либельт, Мо-
рачевский, Любомирский, Дзежковский и др.) к идеям
славянской взаимности. Либельт еще в Познани активно
проповедовал идеи солидарности всех славянских народов против
захватчиков вплоть до создания «всеславянской федерации»53.
Выражением этих настроений стало обнаруженное
В.Т.Вислоцким в бумагах Любомирского «воззвание
славянскому съезду Вроцлавского собрания», подписанное 9 мая
Либельтом, Рачыньским, В.Липским, Бервиньским, Цешков-
ским, Любомирским и М.Даровским. Этот документ, главные
идеи и окончательная редакция которого принадлежали
Либельту, решительно поддержал инициативу проведения съезда
(текст в немалой степени декларативен и высокопарен)54.
Любопытно, что в своих тюремных показаниях Бакунин
всячески открещивается от знакомства с Любомирским. Этот
деятель вместе с графом Л.Туном, Ф.Палацким, Ф.Ригером,
Л.Штуром, поляками К.Малишем, В.Гжибовским и Я.Добжаньским
(представителем Львовской Рады Народовой) подписал 1 мая
1848 г. в Праге воззвание о созыве Славянского съезда55. В
действительности и во Вроцлаве, и в Праге Любомирский,
известный проповедник идей австрославизма, мог быть в числе
наиболее частых собеседников Бакунина.
Наряду с общеславянскими проблемами Бакунина остро
интересуют вопросы, касающиеся нелегальных структур в
Царстве Польском. Бакунин определенно имел отношение к
конспиративной деятельности Дзвонковского, причем
обстоятельства этих его связей держались в строгой тайне. Среди
перечисленных Бакуниным в «Исповеди» районов Польши,
226

откуда съезжались его знакомые, нет упоминания о Царстве
Польском. М.Тырович писал, что формально оно было
представлено во Вроцлаве самим Дзвонковским и эмиссаром
В.Клопфляйшем56. Введенные в научный оборот В.А.Дьяковым
материалы варшавской следственной комиссии по делу Клоп-
фляйша представляют дело иначе. Побег его за границу при
активном содействии «истопника паровой машины»
Т.Мошинского состоялся 6/18 мая 1848 года.
Клопфляйш был послан во Вроцлав в качестве
постоянного агента варшавской «Организации 1848 г.», один из
руководителей которой Р.Свежбиньский советовал ему «отправиться
в Бреславль и потом уже переехать в Княжество Познанское,
где должен находиться Владислав Дзвонковский, под началом
его и будешь состоять». Свежбиньский вручил Клопфляйшу
письмо для Дзвонковского и адрес вдовы Пех: «От
квартирующего у ней студента Венцковского можно узнать, где
находится Либельт, а сей последний укажет местопребывание
Дзвонковского»57. По сообщению Клопфляйша, Дзвонковский
появился только в конце мая, а Либельт находился тогда уже
во Франкфурте, и упомянутый студент, по его словам,
написал Либельту письмо с просьбой встретиться с
новоприбывшим эмиссаром58. Стоит полагать, что у Клопфляйша не было
достаточных оснований утаивать дату своего появления во
Вроцлаве: состоявшийся в начале мая съезд, несомненно,
прошел без его участия.
Царство Польское там по устоявшейся традиции
представлял один Дзвонковский. Весьма вероятно, что уже весной 1848 г.
Бакунин был посвящен им в дела «Организации 1848 г.» под
руководством Х.Краевского, действовавшей в Варшаве с конца
1847 года59. Дзвонковский поддерживал эффективный контакт
с деятелями на местах и прежде всего в Царстве Польском на
всем протяжении своего пребывания во Франции; даже
малозаметное в кругах «заграничных поляков» образование
Национального союза в эмиграции, повлекшее за собой
исключение его участников из ПДО, было отмечено в Варшаве.
Дзвонковскому было на что опираться при своих переговорах
с Бакуниным (в отличие от последнего, который мог
рассчитывать только на себя). Надежды русского эмигранта на ус-
227

пешный контакт с поляками Царства могли основываться на
обширной информации, предоставленной ему Дзвонковским.
Материалы варшавской следственной комиссии
позволяют говорить о практических последствиях отношений
Бакунина и Дзвонковского. В марте—апреле 1848 г. в Варшаве
распространялась переправленная туда по каналам
Дзвонковского речь Бакунина на польском митинге 29 ноября 1847 г.
Впервые об этом упомянул в своих показаниях от 25 июля
1848 г. канцелярист Варшавского губернского правления
В.Михаловский, арестованный за агитацию среди
ремесленников и выдавший немало связанных с ним лиц60.
Признавшись, что им двигала «вера в слияние всех славян», он
утверждал, что «...читал... речь Бакунина о соединении России с
Польшею и Монталамбера о содействии Польше и
восстановлении независимости»61. Характерно, что Михаловский дал
«начальное понятие о политике» Клопфляйшу и С.Можицкому:
«...рассказывал... о стремлении всех заговоров в Царстве
Польском, декламировал разные возмутительные стихи, пел
патриотические песни и этим воспламенял в нем, Клопфляй-
ше, ложное воображение»62.
В ходе дальнейшего разбирательства выявилось тесное
знакомство с бакунинской речью выпускников Московского
университета Л.Жечнёвского и Т.Сужицкого. Уроженец
г. Лащова Люблинской губернии Жечнёвский поступил в
университет еще в 1838 г., т.е. он мог быть в числе тех
поляков, которым была хорошо известна репутация Бакунина-
гегельянца (даже углубленный в математику и сторонившийся
в студенчестве любого общества Фелиньский был наслышан об
известности Бакунина и Герцена (он начал учебу в 1839 году).
После окончания университета Жечнёвский преподавал
историю и географию в Равском уездном училище63. В начале
1848 г. Свежбиньский посвятил его в дела организации,
снабдив его наряду с философскими сочинениями Либельта и
Трентовского, «литографиею на тонкой бумаге за подписями
Ворцеля, Дараша и других» и «копией с провокационной речи
Бакунина»: «Эту речь дал мне в копии Свежбинский весною
1848 года, для прочтения только. Чьей рукой она была писана,
не знаю... Позже уже, когда начались арестования в Варшаве,
я речь эту вместе с другими сочинениями сжег... Откуда
228

Свежбинский имел эту речь, не знаю»64. Жечнёвский весьма
осторожно отозвался о содержании бакунинского
выступления: «Он соболезнует над настоящим угнетением Польши и
заохочивает, чтобы поляки вместе с русскими подали себе
братские руки для взаимного содействия к получению
политической свободы»65.
Интересно, что вначале Жечнёвский утаил этот факт от
следствия. Более разговорчивым оказался его товарищ по
Люблинской гимназии и университету Томаш Сужицкий
(уроженец Замостья Люблинской губернии, учившийся в
Москве с 1840 по 1845 годы.). По окончании курса он служил
лекарем в имениях Замойских под Люблином66. Сужицкий
показал, что 4/16 апреля 1848 г. получил письмо от Жечнёвского,
который звал его в Варшаву, обещая «погасить путевые
издержки». 5 апреля вечером Сужицкий приехал в Варшаву:
«Через несколько часов Жечнёвский пришел ко мне и, говоря
о разных предметах, спросил меня, не читал ли я речи,
которую говорил в Париже известный русский эмигрант Бакунин.
Когда я ответил ему, что нет, он при мне вынул из комода
речь, написанную на обычной бумаге в форме четвертушки и
прочел мне ее всю... В ней либерально изображены были
исторические отношения России и Польши. Автор, разобрав
историю и общие выгоды двух враждебных между собой
родственных народов, приглашает поляков подать дружескую руку
русскому народу, забыть прежнюю ненависть и взаимные
оскорбления и соединить свои силы для распространения своих
начал между двумя народами, как главными представителями
всего славянства»67.
Сужицкий вопреки мнению своего товарища,
утверждавшего в апреле 1850 г., что они «не давали никаких по сему
предмету мнений», однозначно заявил о поддержке обоими
поляками основных мыслей Бакунина: «Мы оба одобрили
тогда ... самую цель и намерения сочинителя. Я сам объявил,
чтобы действительно навсегда окончилась эта давняя
ненависть двух столь близких по происхождению и выгодам
народов и вместе с тем столь отдаленных между собою по
политическим происшествиям. Я хвалил даже слог его и способ,
каким он убеждал и возбуждал в поляках братскую любовь с
тем, чтобы общими силами действовать для общей цели, т.е.
229

для распространения свободных начал»68. Показательно, что
Сужицкий при всем желании не мог высказать каких-либо
возражений, возникших у них против бакунинских выводов;
речь Бакунина послужила для них основой для «политических
разговоров... о мятежах в Париже, Вене и Берлине», в
результате чего они пришли к выводу, что «собственными силами
должны помогать в общем деле о свободе... и быть готовыми к
восстанию». 7 апреля Сужицкий в обществе Жечнёвского
посетил знакомых им по университету Свежбиньского и
Краевского, в итоге чего Сужицкий был принят в организацию69.
Таким образом, бакунинская речь играла немалую
пропагандистскую роль; впоследствии в Царстве Польском активно
распространялилсь и другие его произведения. Согласно
данным в 1850 г. показаниям ксендза местечка Пясечно
Варшавской губернии М.Махниковского, состоявшего в организации
с июня 1849 г. «почти в одно и то же время получил он, Мах-
никовский, от ксендза Радзинского речь Бакунина в
политическом духе и от ученика Варшавской римско-католической
академии Сужицкого книгу под названием "Польский
демократ"»70. Показательно не только одновременное
распространение бакунинских сочинений и печатного органа ПДО, но и
то, что Махниковский, воспитанник Варшавской семинарии,
был близким другом ксендза Юзефа Роханьского, который
«два раза был за границей для свидания с известным
эмиссаром, здешним беглецом Дзвонковским»71. Следует полагать,
что среди духовенства распространялось одно из бакунинских
«Воззваний к славянам».
Судя по всему, круг читателей произведений Бакунина
был значительно шире. Бесспорным выглядит знакомство с
его сочинениями руководителей организации — Краевского и
Свежбиньского. Читали Бакунина и люди, не связанные с
конспираторами. Михаловский показал, что «в отсутствие
стариков Козьминский читал их дочерям разные патриотические
стихи и возмутительную речь Бакунина»72. Показательно, что
бакунинское произведение появилось в Варшаве еще до
высылки Клопфляйша в качестве постоянного агента. В начале
марта 1848 г. Домашевский прочитал Краевскому письмо из-
за границы, где «с радостию говорилось о происшедшей
французской революции и поощрялось к действию в крае».
230

После этого в адрес организации достаточно регулярно
приходили письма «от выходца Дзвонковского из Познани и от
Высоцкого из Кракова»73.
III Отделение не отреагировало на факт распространения
бакунинских произведений в польской революционной среде.
Между тем в числе книг, переправленных в Царство Польское
усилиями агентуры Дзвонковского, были сочинения Либельта
и Трентовского, Семеньского и Велёгловского, Лелевеля и
М.Мохнацкого, Хоецкого и Мицкевича, Штольцмана и Меро-
славского. Из иностранных авторов встречается упомянутый
Михаловским Монталамбер, а также «Реформа» А.Руге и
польский перевод «Книги народов» Ламеннэ74. Таким
образом, Бакунин очутился в узком кругу «рекомендуемых
авторов», причем впечатление от знакомства с его заведомо
запрещенными публикациями было так велико, что не могло
укрыться от варшавской следственной комиссии.
Последняя отнюдь не была заинтересована придавать
этим фактам сколько-нибудь громкую огласку. Эта черта
явственно проявилась в ходе судебных разбирательств 1850-х годов.
6 апреля 1850 г. И.Ф.Паскевич докладывал императору, что в
дела организации замешаны в основном «ксендзы и
женщины»75. Дальнейшее течение следствия, окончившегося в
1853 г., ознаменовалось практически полным изъятием из
обвинительных заключений по делам Жечнёвского, Сужицкого,
Махниковского каких-либо упоминаний о чтении ими
сочинений «государственного преступника» Бакунина, сидевшего
к тому времени в Петропавловской крепости76. В этом были
прямо заинтересованы Паскевич и его окружение. «Князь
Варшавский» внимательно читал «Исповедь» и мог
догадаться, что за рамками бакунинского «покаяния» сокрыто немало
интересных подробностей о его польских контактах.
В детальном расследовании этих эпизодов не были
заинтересованы ни сам «отставной прапорщик», список деяний
которого и без того был велик, ни бюрократический аппарат,
который мог в случае «не тех» действий навлечь на себя гнев
самодержца, уже решившего судьбу «кающегося грешника».
В результате эти подробности не украсили многотомное дело
III Отделения о Бакунине, а следствие по делу Клопфляйша
вообще обошлось без какого-либо упоминания имени Бакуни-
231

на, рассматривая интереснейшие вопросы, непосредственно
затрагивавшие многие стороны его биографии периода 1848—
1849 годов. Даже факт наличия в Москве с 1843 г. некоего
«демократического общества», связанного с версальской
Централизацией, сообщаемый Клопфляйшем со слов Зенковича
(находившегося с 1852 г. в Лондоне), не повлек за собой
каких-либо действий по «отысканию злоумышленников».
В.А.Дьяков высказал предположение, что эта информация
соответствует действительности: по его мнению, с Версалем
поддерживал контакт один из кружков петрашевцев.
Одновременно историк указал на то, что Бакунин стремился
установить связь с «Организацией 1848 г.», ссылаясь на
причастность его к делу конспиративного центра в Мысловицах,
руководимого А.Лиссовской77. При таком подходе получается,
что контакты Бакунина с Мысловицами и группировкой Кра-
евского относятся только к осени 1848 г., находясь в отрыве
от всей остальной его деятельности этого периода. Версия о
петрашевцах (столь почитаемых некогда советской
исторической наукой, в отличие от «анархиста» Бакунина) не находит
сколько-нибудь убедительного источникового
подтверждения. Единственный аргумент, который можно было бы
привести в защиту этой схемы — деятельность Н.А.Спешнева в
Европе в 1840-х годах. Каких-либо данных о его пребывании
в резиденции ПДО после Краковского восстания не
существует; среди поляков он был близок с К.Э.Хоецким, достаточно
далеким от идей руководства Демократического общества.
При этом показания Клопфляйша определенно говорят,
что Бакунин стремился установить активный контакт с
Версалем сразу же после краковских событий (при этом
игнорировать Бакунина, который признавался в «Исповеди» в
интенсивном контакте с Централизацией до конца лета 1846 г.,
эмиссар из Москвы не мог). Между тем широко известно
письмо Бакунина Герцену из Сибири, где тот сожалеет о том,
что не встретился со Спешневым в 1840-х гг. в Европе78. Куда
логичнее будет связать это место показаний Клопфляйша с
именем Бакунина (см. гл. 2). Вполне вероятна возможность
непосредственного контакта эмиссара варшавских
заговорщиков с Бакуниным. Впрочем, трудно определенно утверждать,
что их первый контакт состоялся в мае 1848 г.: судя по мате-
232

риалам дела Клопфляйша, Дзвонковский и его ближайшие
сподвижники появились во Вроцлаве в конце мая или начале
июня, когда Бакунин уже находился в Праге. В то же время
Клопфляйш через Михаловского был знаком не только со
стихами и патриотическими песнями, но и с речью Бакунина
29 ноября 1847 г., и это обстоятельство делает более
вероятной их встречу во Вроцлаве именно в третьей декаде мая (не
случайно рассказ о тайном обществе в Москве включен в
повествование о его первых днях жизни во Вроцлаве)79.
Пребывание Клопфляйша во Вроцлаве тесно сопряжено с
деятельностью конспиративной агентуры Дзвонковского по
переброске оружия и литературы. Первоначально варшавские
конспираторы ориентировались еще и на Либельта: с 1844 г. с
ним (через Морачевских) поддерживала тесный контакт
Н.Жмиховская80. Их последняя встреча, на которой обсуждались
вопросы доставки оружия в Царство Польское, состоялась в
апреле 1848 г.; еще раньше туда был направлен 20-летний
С.Можицкий для встречи с Дзвонковским81. Как известно,
после апреля 1848 г. общественная позиция Либельта, по словам
З.Грота, существенно изменилась: «Без больших потрясений
заядлый конспиратор перешел на легальный путь в духе орга-
ничника Мартинковского»82.
Практически все связи с конспираторами Царства
Польского легли на плечи Дзвонковского и его соратников: в
Варшаву регулярно переправлялась нелегальная литература,
инструкции, бланки для сбора пожертвований. Частыми были и
поездки во Вроцлав эмиссаров Краевского (особенно Жми-
ховской, испытавшей тогда страстную любовь к Дзвонков-
скому; к тому же там постоянно находился ее брат Эразм,
также активно причастный к делам агентуры)83. В своих
показаниях Краевский не отрицал наличия прочных связей с
Дзвонковским как в начальный период создания организации,
так и в течение всего периода 1848—1849 годов. Ксендз
Ю.Роханьский, привлеченный в организацию позднее,
представил дело так, что контакт с Дзвонковским был ознаменован
только его личной встречей с ним на познанской границе в
конце октября 1849 г., причем между Дзвонковским и
варшавскими конспираторами якобы сразу же возникли
непреодолимые идейные разногласия84. Многословные показания Рохань-
233

ского, несомненно, имели целью отвлечь следствие от
масштабной деятельности Дзвонковского и его агентов, тесно
связанных с Варшавой.
Показания Клопфляйша позволяют установить
примерный круг «хороших знакомых» Дзвонковского по
революционной работе. Ближайшим его соратником был «собственник
деревни Невядом близ Рыбника в Верхней Силезии» Бонавен-
тура Данишевский (Жепецкий), который «был прикосновен к
делу о заговоре кс. Сцегенного, содействовал заговорам в
побеге за границу и сам бежал в 1846 году»; в имении Данишев-
ского Дзвонковский проводил значительную часть времени85.
Важнейшими конспиративными центрами были также имение
Милославов графа Северина Мелжиньского (1805—1872 гг.,
член берлинского Национального комитета в 1848 г.,
сидевший в Моабите вместе с Мерославским; Л.И.Семеньский
посвятил ему «Вечера под липой», имевшие широкое хождение
по конспиративным каналам в Царстве Польском) и Лабишин
графов Арнольда и Илиодора Скужевских86.
В деятельности агентуры Дзвонковского принимали
деятельное участие носители самых разных политических взглядов —
активные члены ПДО Л.Зенкович, Э.Жмиховский, Л.Булевский, а
также старые конспираторы В.Бреаньский, один из основателей
«Люда польского» З.Свентославский, близкие по взглядам к
Дзвонковскому Фредро, Чарновский, С.Тхожевский, поэты
К.Балинский и Т.Ленартович, В.Осташевский, а также Р.Працкий,
бр. Дмоховские, К.Бернацкий, А.Шимилович, ХДемневский, Спер-
чиньский, Савичевский, Идзиковский и другие87.
Характерно, что первоначальное отношение
Дзвонковского к руководству ПДО было негативным: по сообщению
Клопфляйша, «он, находясь в раздоре с Демократическим
обществом и Централизациею, прекратил с оными сношения»; в
то же время у вдовы Пех, где Клопфляйш жил с перерывами с 20
мая 1848 по 15 мая 1849 гг., еще раньше появился Зенкович —
член Централизации 1847 г. (никаких признаков конфликтов
между ним и Дзвонковским в материалах следствия не
содержится)88.
К деятельности варшавских конспираторов были
непосредственно причастны Ю.Высоцкий и В.Хельтман.
Последний часто останавливался у вдовы Пех в 1848—1849 гг.:
234

«Хельтман, будучи в Бреславле в январе 1849 года,
спрашивал, знаю ли я Свежбинского, чиновника из Сената в
Варшаве»89. В числе «лиц, причастных к заговорам», однажды
упомянут Клопфляйшем и М.Лемпицкий, названный почему-то
«натурализованным пруссаком» (вероятно, особой роли в
конспиративных делах тот не играл)90. Похоже, что по ходу
революционных событий идейные различия уже не вставали
так остро, как это было в Париже в 1847 г.: для Дзвонковско-
го, Данишевского, Зенковича, Хельтмана и их товарищей
главным было практическое соединение сил для организации
нового освободительного восстания на территории Польши.
Последующие события (особенно непосредственно
примыкающие к делам Дрезденского восстания) еще раз
подтвердили немалую причастность Бакунина к делам вроцлавских и
варшавских конспираторов. Следственные материалы
представляют его исключительно в виде «идейного вдохновителя»
«варшавского заговора». Идейная платформа варшавских
конспираторов, которую рельефнее всего отобразило
«Исповедание» Х.Краевского, во многом перекликается с идеями
Бакунина. Любопытно, что Бакунин, тогда уже полностью
отрекшийся от «метафизики и философии», вероятно, был одним из
тех, кто оказал немалое влияние на философское образование
молодого Краевского, поступившего в Московский
университет в 1842 году. Трудно представить, что Краевский не имел в
Москве информации о личности Бакунина и его вкладе в
русское гегельянство до отъезда за границу.
Гегельянские идеи своеобразно сочетались в
мировоззрении Краевского и других членов организации с теорией
славянской федерации: «...Все славянские племена, искони
подавленные германцами, ныне обвеяны духовением новой
идеи, воскресают из гроба, ищут в могилах предков свою
историю и язык. Посмотрим на Лузацию и Силезию, не говоря
уже о Чехии и южных племенах: все воскресает и приходит в
движение по призыву архангела... взглянем также на русских:
сколь разительная перемена произошла в них со времен
Екатерины. Во всех тех, кои озарены светом просвещения,
найдете вы живое сочувствие и братское сердце. С 1814 года
заметно в недрах России глубокое движение свободных идей,
которое время от времени обнаруживается сильнейшими вспыш-
235

ками... Все это предвещает благую будущность, скорое
восстание...»91
Эта позиция лидера варшавских заговорщиков была
весьма созвучна тогдашней платформе Бакунина. Характерно, что
труд Краевского был принципиально ориентирован на
практическое сотрудничество со славянским и русским
общественным движением, так что общение с Бакуниным отнюдь не
противоречило миссии Клопфляйша как представителя
«Организации 1848 г.» Близость идейных и человеческих позиций
Краевского и Бакунина наглядно проявилась в ссылке. В
Сибири Бакунин очень сдружился с Краевским, получив от него
самую подробную информацию о деятельности руководимой
им группировки. В 1860 г. при возвращении Краевского на
родину Бакунин рекомендовал его своим родным в Прямухи-
не с самой лучшей стороны (Краевский был достойно принят
в родовом имении Бакуниных)92.
Впрочем, практические предприятия варшавских
конспираторов в большинстве случаев не выходили за рамки
теоретических проектов (что было характерно для их деятельности
в значительно большей степени, чем для бакунинской
революционной работы этих лет). Преследования властей и
случайный подбор участников «дела» обрекли их на почти
полное бездействие в разгар европейских революций. Большего
хотел и Бакунин. Первые месяцы, проведенные им в прусской
части Польши, в местности, непосредственно приближенной к
двум другим ее частям и связанной прочными
конспиративными нитями с Познанью, Краковом, Галицией и Царством
Польским, привели русского эмигранта к неутешительным
выводам. Программные положения как Бакунина, так и
польских деятелей на местах и в эмиграции не выдержали
практической проверки. Идеализм разрушительной романтики таких
внешне привлекательных построений предшествующих лет
оказался несостоятельным при первом же столкновении с
реальной действительностью. Бакунин постепенно понял, что
ставка исключительно на польское движение, бывшая
приоритетной в его революционных планах, имеет мало
перспектив на будущее. В соответствии со своими масштабными
воззрениями он делает попытку расширить сферу своей
революционной работы, положив теперь в ее основу общеславянский
принцип.
236

3.2. Славянские иллюзии, немецкие козни и польский
конспиративный мост (лето и осень 1848 года)
Жажда наслаждения «музыкой революции» толкает
Бакунина к расширению рамок своей деятельности в среде южно-
и западнославянских народов; начало осуществлению этих
планов должно было положить его участие в работе
Славянского съезда в Праге: «Я решился ехать в Прагу, надеясь
найти там архимедовскую точку опоры для действия»93.
Пражский съезд стал вершиной легальной, известной всей Европе
деятельности Бакунина в 1848 г.; в результате этого
мероприятия за ним прочно укоренилась репутация «бунтовщика
европейского масштаба».
Судя по сообщениям европейской печати того времени
(польская пресса не составляла исключения), Бакунин уже в
преддверии съезда был одной из наиболее популярных
личностей славянского мира, участие которых предполагалось. 24
мая 1848 г. краковский «Дзенник политычны», основываясь
на материале «Одерской газеты» из Праги от 20 мая, отмечал,
что «вскоре здесь ожидают проф. Цыбульского. С ним
приедет русский изгнанник Бакунин. Скшинецкий из Брюсселя,
Мицкевич из Флоренции уже находятся в дороге»94.
Информация о Бакунине выглядит контрастом с фантастическими
известиями о направляющихся в Прагу Скшинецком и
Мицкевиче.
Конечно, широкие контакты Цыбульского со славянскими
научными и политическими кругами (В.Ганка, Ф.Палацкий,
Л.Штур, Ф.Л.Челаковский и др.) в немалой степени сделали
возможным присутствие «русского Бакунина» на Славянском
съезде. Немалую роль в обстоятельствах приглашения
Бакунина в Прагу имело и присутствие во Вроцлаве
Е.Любомирского, игравшего заметную роль в
организационной работе по созыву съезда95. Вероятнее всего, Бакунин
принял решение о поездке в Прагу еще в период «Вроцлавского
собрания», принявшего упомянутое выше воззвание к
Славянскому съезду96. Характерно, что вынужденная
переориентация бакунинской деятельности после неудачи Познанского
восстания очень схожа с эволюцией лидеров общественного
движения прусской части Польши — Либельта, Липского,
237

Морачевского, не говоря уже о долголетнем проповеднике
идей славянской взаимности Цыбульском. Правда, Бакунин, в
отличие от Либельта и его коллег, не отказывается от
конспиративных методов борьбы, которые в период его пребывания
в Праге временно отходят на второй план.
Деятельность Бакунина на Славянском съезде
представляет собой самостоятельную научную проблему, еще ждущую
своего исследователя. Здесь имеет смысл сосредоточить
внимание лишь на тех аспектах его пребывания в Праге, которые
касаются его участия в работе польско-русинской секции
съезда. Бакунин появляется в Праге в самом конце мая с
небольшим опозданием, что зафиксировано в протоколах
секции. В протоколе № 1 указывается: «Прибывшие позже
русские Бакунин и Милорадов заявили, что если для русских на
съезде нет своей секции, а их желание состоит в том, чтобы и
их нация была представлена на съезде славян, они вносят
предложение, чтобы их национальность соединить с польской
секцией, так как только через освобождение Польши русские
могут получить национальную и политическую свободу.
Вследствие этого заявления приняты в члены II секции: 26.
Бакунин Михаил; 27. Милорадов Алимпий»97.
Среди более чем 300 делегатов польско-русинская секция
была немногочисленной: сюда записалось 64 человека, из
которых 41 (63,75 %) составили выходцы из Галиции.
Нахождение в составе двух русских вполне сопоставимо с
представительством в секции Силезии и Царства Польского (по 3 чел.),
а также входящих в Российскую империю территорий
Украины и Жмуди, представленных соответственно бакунинскими
знакомыми К.Э.Хоецким и К.Залеским.
Среди польских деятелей имело место значительное
размежевание по политическому и региональному принципам.
Наиболее близка Бакунину была тактика, занятая на съезде
делегацией Познанщины, в которую входили Цыбульский,
Либельт, Бервиньский, Морачевский, Магдзинский, Я.Янишевский,
Б.Литыньский, К.Потулицкий, Л.Сыдов, Б.Лонцкий98. Как и
Бакунин, лидеры познанских поляков выступили против австро-
славистских тенденций, проявившихся у некоторых галиций-
ских деятелей, в частности В.Гжибовского, Ф.Смольки,
Е.Любомирского".
238

В своей тактике на официальных заседаниях в Праге
Бакунин остался верен традиционным приемам «дипломатнича-
нья», не акцентируя внимания на «крайних», революционных
чертах своей концепции славянской федерации. Русский
эмигрант проявил достаточную активность на съезде:
пражская «Конституционелле Блятт» сообщала (и эта информация
была широко подхвачена другими органами печати, в том
числе и польскими), что он вместе с К.Гавличеком и
М.Прицей был избран секретарем конгресса100. На 3-м
заседании польско-русинской секции, состоявшемся утром 1 июня в
здании Национального музея, Бакунина выдвинули
кандидатом в представители на заседании южнославянской секции.
Против выдвижения его кандидатуры высказался И.Борисикевич,
который мотивировал свою позицию тем, что Бакунин не
знает политической ситуации в Галиции. Это возражение было
немедленно отвергнуто на том основании, что избранный
представитель подвержен контролю всей секции и может
получить необходимую информацию от отдельных ее членов101.
Показательно, что при выборе представителей в другие
секции Цыбульский и Бакунин, избранные представителями в
югославянскую секцию соответственно 27 и 26 голосами из
32, значительно опередили своих коллег по чешской секции
В.Гжибовского (21) и Л.Лукашевича (18). Этот факт говорит о
немалой популярности Бакунина в собственной секции, еще
раз разоблачая традиционные жалобы «Исповеди» о
«недоверии» к нему со стороны поляков (стоит учесть, что
большинство из голосовавших «за» видели Бакунина воочию всего
третий день). Краткие протоколы секции не позволяют
передать в полном объеме даже официальную сторону
деятельности. Бакунина (к тому же определенную часть времени они с
Цыбульским проводили в среде южных славян и пропускали
заседания собственной секции).
На 5-м заседании 3 июня «Бакунин просил позволить ему
говорить по-французски. По всеобщему желанию говорил по-
русски». В своей речи он предложил создать в рамках секции
русско-польскую комиссию: «Так как нашей главной задачей
является просвещение славян и достижение для них свободы,
что совершенно невозможно без Польши и Москвы». Это
предложение не поддержал Либельт, посчитавший правомер-
239

ным создание только польской комиссии, а русские дела
сосредоточить в рамках славянской комиссии. В итоге была
создана именно польская комиссия, хотя Бакунин выдвинул
против этой идеи свои контраргументы102. Бакунин также
выступил против говорильни и бурных дебатов по мелким
вопросам: он призвал к сокращению дискуссий, «так как наверняка
мы сможем заседать тут недолго... давайте поспешим с
регламентом, чтобы заняться главными делами»103.
В.Т.Вислоцкий под влиянием «Исповеди» и работ Стек-
лова и Полонского (познания которых в делах Славянского
съезда надлежит признать более чем поверхностными)
комментировал это место как некое «случайное предчувствие»
Бакунина, осенившее его накануне Святодуховского
восстания в Праге (к тому же польский историк проявил крайнюю
неосведомленность в истории предыдущих контактов
Бакунина с польским и остальным славянским миром)104. Нам
представляется, что Бакунин достаточно трезво оценил обстановку
в Праге, получив за счет новых знакомств достаточно
обширную информацию (при этом не обязательна тесная
причастность Бакунина к организации восстания).
Бакунин, как и при предшествующих контактах с
поляками, очень осторожно отнесся к национальным проблемам. На
7-м заседании 4 июня он поддержал идею разделения Галиции
на западную и восточную часть (польскую и украинскую) с
последующим установлением между ними равноправных
федеративных отношений105. В конфликте, который разгорелся
на 8-м заседании секции между представителями украинцев и
поляков Восточной Галиции (И.Борисикевич, А.Заклинский,
Г.Гинилевич, с одной стороны, и их оппоненты, лидеры
львовских поляков К.Ценглевич и Я.Добжаньский — с
другой), Бакунин исполнял роль посредника вместе с
П.Й.Шафариком, Ф.Палацким, Ф.Захом, Коубеком106.
Бакунину, конечно, была близка позиция председателя
секции Либельта, который в своем выступлении 6 июня
говорил о невозможности возврата к 1772 г.; новая Польша «будет
федеральной, уважающей, но поддерживающей народы и
национальности»; однако, традиционная апелляция познанского
деятеля к тому, что «Европе неизвестна польско-русинская
национальность, а известна единственно Польша», ни тем бо-
240

лее «шовинистическое», по аттестации 3.Грота, выступление
старого товарища Либельта по восстанию 1830—1831 гг.
Ценглевича по схеме «русин=поляк» шли вразрез с
национальной программой Бакунина (см. гл. I)107.
С другой стороны, не зафиксированы никакие признаки
разногласий Бакунина с польской частью секции по этим
проблемам. Более того, первоначальное недоверие Борисикевича
и других деятелей украинского движения в Галиции
сменилось искренней симпатией. Бакунин произвел на них
огромное впечатление, с пониманием отнесся к их требованиям,
однако ничто не подтверждает мнения И.Брыка о том, что он
поддерживал «дело Украины» в пику полякам108. Отличавший
Бакунина строгий нейтрализм и крайняя щепетильность в
межславянских отношениях проявились и на этот раз.
Сохранить такое направление было очень нелегко, что показывает
обсуждение на съезде тактики по отношению к сербо-
венгерским взаимоотношениям.
Бакунин предпочел не высказываться по этому вопросу;
большинство поляков поддержали традиционную установку
на союз с революционной Венгрией, но часть делегации —
Цыбульский, Магдзинский, К.Малиш, Хоецкий. а в конце
концов и председатель секции Либельт — все они тесно
общались с Бакуниным, в той или иной степени поддерживая
его трактовку идеи славянской федерации — избрали в этом
конфликте сторону славян, а такая линия съезда, по мнению
М.Куна, означала «субъективное отрицание и политики
венгерского правительства», хотя «объективно политическая
платформа Бакунина никак не могла считаться
антимадьярской». Он «...как и Либельт и большинство присутствовавших
на съезде поляков пытался отговорить югославянских
политиков от союза с Габсбургами и австрийскими официальными
органами»109.
Но газета венгерских демократов «Радикаллап» от 29
июня 1848 г., основываясь на информации аугсбургской газеты,
охарактеризовала деятельность Бакунина в Праге как
«панславистскую»: участие в Славянском съезде несколько
отсрочило революционную работу Бакунина в венгерской среде;
дальше установки на «революционный союз с мадьярами»
дело не пошло (сообщение Герцена о контактах Бакунина с
Л.Телеки уже в 1848 г. с фактами в руках опровергал Кун)мо.
9 Ю.А. Борисёнок
241

На 10-м заседании секции 8 июня Бакунин определенно
высказался в поддержку галицийских старообрядцев, чьи
интересы представлял священник из Белой Криницы
А.Милорадов111. Эта его позиция вполне вписывалась в общее
русло нейтральной тактики, так как требование «религиозных
свобод и улучшений» для 4000 приверженцев этого
вероучения не могло серьезно затронуть интересы какой-либо из
представленных в Праге «провинций и партий».
Не случайно и широкое привлечение Бакунина к
выработке итоговых документов съезда и секции. На 9-м заседании
секции 7 июня было решено поручить разработку Манифеста
к славянам Цыбульскому, Янишевскому, Бакунину, а им в
помощь отрядить Добжаньского, Гинилевича, Бервиньского;
Бакунин в связи с этим заявил, что не стоит принимать
манифест к славянам и народам Европы из-за отсутствия на съезде
единой политической позиции, ввиду чего эти документы
утрачивают смысл. По его мнению, стоило бы ограничиться
простой декларацией основ. В итоге обсуждения на секции
было решено разработать только манифест к европейским
народам, а предложение Бакунина председательствующий Ли-
бельт счел преждевременным112.
Значительно более известна совместная работа Бакунина и
Либельта над «Манифестом к славянским народам». Отойдя
от активной конспиративной работы, Либельт и на съезде
продолжал свою умеренно-демократическую тактику,
предполагающую тяготение к объединительной тенденции,
проведению встреч и конференций различных польских
группировок113. Согласно воспоминаниям Ю.Дзежковского, еще в
предреволюционный период его славянские симпатии были
настолько хорошо известны, что он не мог рассчитывать на
особое влияние в Венгрии114. Хотя славянская федерация
понималась Либельтом, Цыбульским и другими познанскими
поляками отнюдь не в таком решительном ключе, как
Бакуниным, оснований для единства позиций было гораздо
больше, причем Бакунин, верный своей «дипломатической»
тактике, охотно шел на компромиссы, что не мешало ему публично
критиковать Либельта на заседании секции115.
В результате совместной работы Бакунина и Либельта (к
9 июня первый подготовил французский, а второй — немец-
242

кий варианты текста) «Манифест к славянским народам»,
обнародованный Ф.Палацким 12 июня, приобрел достаточно
решительный характер: председателю съезда впоследствии
пришлось открещиваться от многих положений этого
документа116.
Деятельность Бакунина в Праге, несмотря на умеренный
характер воззрений участников съезда и определенный упор
на отказ от революционных методов достижения
провозглашаемых целей, была достаточно заметной. Среди его
многочисленных знакомств в среде чехов, словаков и южных славян
выделялись те (Й.В.Фрич, К.Сабина, братья Страка, Л.Штур и
другие), что в недалеком будущем во многом определили
направленность его революционной деятельности вплоть до ее
насильственного прекращения в мае 1849 года117. Бакунин
решительно расширяет рамки своего участия в революционных
событиях: наряду с польским и немецким движением в его
планах значительное место занимали надежды на успешное
восстание славян и других народов, находящихся под властью
Габсбургов. Но и в этих условиях деятельность в среде
поляков не отходит на второй план.
Наряду с официальными мероприятиями едва ли не
большую ценность для Бакунина представляли непосредственные
контакты со съехавшимися в Прагу деятелями. Согласно
показаниям чешского общественного деятеля Ф.Ваньки, у
которого Бакунин жил с 3 по 13 июня, тот каждый день устраивал
встречи и беседы с «4—5 неизвестными»118; совершенно ясно,
что среди них было немало и поляков. Любопытно и
упоминание Вислоцкого о «частых собраниях» с участием Любо-
мирского, Либельта, А.З.Хельцеля119; уровень тогдашних
контактов Бакунина с этими деятелями позволял ему принять
участие в беседах в подобном составе.
Пражский съезд способствовал расширению
сотрудничества Бакунина прежде всего с галицийскими и в меньшей
степени познанскими поляками. Крупнейшие эмигрантские
группировки были представлены в столице Чехии слабо: здесь
выделялся «Отель Лямбер»: сам «князь Адам» внимательно
следил за работой съезда через своих агентов — С.Потоцкого,
З.Замойского и другие120. ПДО отнеслось к работе съезда
более чем настороженно и сдержанно. Среди эмигрантов выде-
9*
243

лялся известный своими давними славянскими симпатиями
Хоецкий — «Шарль-Эдмон»121. В работе съезда приняли
участие и давние брюссельские знакомые Бакунина — Залеский и
Семеньский. В частности, первый из них решительно
поддержал выступление Бакунина в защиту старообрядцев;
Семеньский же горячо проповедовал идеалы вековой «славянской
вольности»122. Уже в Брюсселе стало очевидно, что контакты
Бакунина с этими поляками не повлекут за собой никаких
реальных последствий.
К лету 1848 г. назревает отход от прежних установок на
практическую революционность и у хорошо известного
Бакунину по Парижу Магдзинского, являвшегося заместителем
командира I Легиона Речи Посполитой, который был
отправлен из Франции и задержан саксонскими войсками. Бакунин в
продолжение весны 1848 г. держал с ним прочную связь, о
чем свидетельствует обнаруженное у Бакунина письмо
Магдзинского из Дрездена от 25 мая 1848 года. После Славянского
съезда Магдзинский подобно многим полякам перешел на
позиции «органического врастания» в окружающую
действительность. Зная о перемене его позиции, Бакунин хранил это
послание вполне открыто123.
Куда большую практическую ценность представляли для
Бакунина его новые знакомства в среде галицийских поляков.
К их числу принадлежал опытнейший конспиратор Леслав
Лукашевич, который был одним из руководителей
галицийских нелегальных структур до своего ареста в июне 1841 года.
Уже в 1830-е гг. он поддерживал тесный контакт с чехами и
словаками, стараясь втянуть их в революционные
конспирации поляков и придать антигабсбургскому сопротивлению
общеславянский характер; о прочности его авторитета в
чешских и словацких кругах свидетельствует его избрание
представителем от поляков в чешскую секцию124. Освобожденный
из тюрьмы в марте 1848 г., Лукашевич сразу включился в
активную политическую борьбу во Львове и Кракове.
Характерно наличие прочных контактов между ним и КПЭ, о чем
свидетельствует обращение комитета к Лукашевичу в Краков от
24 апреля 1848 года125. Бакунин вполне мог иметь о
Лукашевиче предварительную информацию. На Славянском съезде
произошло их сближение, воплотившееся впоследствии в
244

прочный контакт. Бакунина и Лукашевича объединяла
твердая уверенность в необходимости практической
революционной работы в среде славян.
То же можно сказать и о сходстве позиций Бакунина и
еще одного опытного конспиратора Каспара Ценглевича,
который играл самую активную роль в организации
освободительной борьбы на территории Галиции в конце 30-х годов126.
Весьма вероятен и контакт Бакунина с единомышленником
Ценглевича редактором львовской «Рады Народовой» Яном
Добжаньским127. В следственных материалах по делу
Бакунина упоминается и имя львовского адвоката, члена Рады
Народовой К.Малиша, одного из активных приверженцев идеи
славянской взаимности, стоявшего у истоков созыва
пражского съезда (этот деятель выступил на 3-м заседании секции с
речью, призывающей запретить употребление на съезде
немецкого языка; настороженно относился он и к венгерскому
движению)128.
«Исповедь» и материалы судов и следствий по делу
Бакунина хранят почти полное молчание о контактах Бакунина со
Львовом и действовавшими там поляками. Между тем из
восьми членов делегации Львовской Рады Народовой,
утвержденных 25 мая (К.Э.Хоецкий, Ю.Дзедушицкий, А.Клодзинский,
Р.Кшижановский, Е.Любомирский, ЛЛукашевич, К.Малиш и
Я.Добжаньский), больше половины поддерживали с ним
хорошие отношения. Характерно, что Рада Народова по каким-
то причинам не получила приглашения в Прагу; Добжань-
ский, как руководитель львовской группы, имел инструкцию,
составленную в достаточно осторожных выражениях (Рада
«не видит необходимости, чтобы кто-то выступая на съезде от
ее имени»), призывавшую устанавливать теснейшие
отношения с поляками, прибывшими из других частей Польши, и
однозначно высказаться в поддержку согласия между мадьярами
и славянами129.
Для Бакунина успех «польской линии» на съезде
выразился прежде всего в установлении полезных связей с
Львовскими поляками, рассчитанных в перспективе на совместные
практические предприятия.
Дальнейшие события приняли неожиданный оборот: в
самом разгаре своей работы делегаты вынуждены были разъе-
245

хаться вследствие восстания, вспыхнувшего 12 мая в Праге и
организованного при участии членов Славянского съезда
Й.В.Фрича, К.Сладковского, словака Й.М.Хурбана130. Поляки
полностью открестились от подобных обвинений; Бакунин в
ходе австрийского следствия и в «Исповеди» утверждал, что
восстание было для него неожиданным, причем он «вместе с
другими уговаривал студентов отказаться от невозможного
предприятия и не давать австрийскому войску случая к легкой
победе»131. Уже это его «признание» ясно показывает, что
Бакунин знал о готовящихся событиях и поддерживал связи с
молодыми чешскими революционерами (среди которых особо
выделялся Фрич, последующие контакты которого с
Бакуниным были долголетними и плодотворными). Едва ли стоит
подвергать сомнению утверждения Бакунина о призыве
«студентов» к отказу от преждевременного выступления: сходную
позицию он занимал и в начале Дрезденского восстания (май 1849 г.),
и в преддверии польского восстания 1863—1864 годов132.
Бакунин, судя по его выступлению на 9-м заседании
секции 7 июня, достаточно трезво оценивал обстановку в Праге.
Очевидно, не желая создавать резкий контраст со своими
показаниями австрийскому следствию, он утверждал в
«Исповеди», что отправлял всего лишь службу волонтера, «ходившего
с ружьем по баррикадам»133 (о своей роли в восстаниях в
Праге и Дрездене Бакунин повествует очень подробно,
справедливо рассчитывая на то, что Николаю будет не слишком
неприятно читать об этой стороне похождений «отставного
прапорщика», имя которого наводило ужас на прусский и
австрийский дворы).
Трудно отрицать, что в числе «других» лиц,
высказавшихся вместе с Бакуниным за отмену намеченного восстания, не
было знакомых ему поляков. Однако известия о том, что
существовал некий «отдельный комитет», заседавший в Каро-
линуме, состоявший из «поляков, Бакунина и венгров» и
находившийся в центре событий, следует отнести на счет
распространенной и в ходе последующих следствий традиции
списывать на «русского бунтовщика» (а также на венгров и
поляков) собственные деяния (сам факт состава
вымышленного комитета говорит о том, что изобретатель этих слухов имел
246

представление о действительной позиции «панслависта»
Бакунина в венгерском вопросе)134.
Хорошо изучивший польское движение и знакомый
Бакунину по апрелю 1848 г. Минутоли подчеркивал в своем
докладе министру внутренних дел Пруссии Кюльветтеру: «...За
Бакуниным, который еще находится в Пруссии, иметь
бдительный надзор, как и за Бервиньским и Морачевским, сильно
причастными к мятежу в Праге»135. Однако В.Т.Вислоцкий,
основываясь на мемуарных источниках, пытался доказать, что
участвовавшие в Славянском съезде поляки были практически
не причастны к организации восстания в Праге и даже к
баррикадным боям. Причиной распространения этой «легенды»
он считал традиционную молву о «революционаризме
поляков», а также неприятие многими польскими делегатами авст-
ро-славизма и присутствие Бакунина, роль которого на
Славянском съезде польский историк считал сильно
завышенной136.
Разумеется, психологический стереотип «тотальной
революционности» как поляков, так и Бакунина играл немалую
роль в дошедшей до нас информации о ходе Святодуховского
восстания, но объяснять проблему за счет только одного этого
фактора неправильно. Начало восстания застало большинство
членов польско-русинской секции врасплох. По свидетельству
Л.Сапеги, «мы, поляки, собрались на совещание, не зная ни о
чем. К нам ворвался Бакунин, крича, что тут не время
совещаться, что мы должны бороться»137.
В итоге большинство поляков сумели добраться до своей
гостиницы, где они пребывали в ожидании развязки событий.
Консерваторы во главе с Любомирским и Хельцелем
выступили против восстания, нейтральную позицию занял и Ли-
бельт (вопреки утверждениям Любомирского, что «пражская
катастрофа» — дело рук некоторых участников съезда, в том
числе и Либельта)138.
Уже в первый день восстания, 12 июня, князь Лобковиц
издал приказ об удалении из Праги всех иностранцев,
участвовавших в съезде, до середины следующего дня; правда,
многие, в том числе Бакунин и часть его польских знакомых,
остались139. Видимо, к числу соратников Бакунина по
«совместному патрулированию» по местам боев на улицах Праги
247

следует отнести прежде всего познанских поляков, в том
числе Бервиньского и Морачевского (широко
распространившееся по разным регионам Польши известие о их пребывании на
«многих баррикадах» опровергали Сапега и Зд.Тоболька;
однако «партийная и региональная пристрастность» в данном
случае, похоже, сыграла определенную роль в искажении
реальных фактов)140. Следственная комсиссия по делу о
восстании привлекла к суду только четырех поляков, и все они не
имели никакого отношения к съезду141. Наконец, по
утверждениям Л.Дембицкого, в восстании приняли участие Хоец-
кий и граф Ксаверий Браницкий142.
Конечно, главной роли в пражском восстании ни Бакунин,
ни тем более поляки не играли: восстание было стихийным,
неподготовленным, а все усилия придать ему иное, более
революционное направление успехом не увенчались. Бакунин
активно призывал восставших к революционной диктатуре:
«Однако напоследок советовал студентам и другим
участвующим свергнуть ратушу, которая вела переговоры с князем
Виндишгрецом, и посадить на ее место военный комитет с
диктаторскою властью: моему совету хотели было
последовать, но поздно: Прага капитулировала»143. Таким образом,
Бакунин предпринял попытку практически осуществить свою
радикально-демократическую программу. И хотя
определяющего влияния на ход событий его действия оказать не могли,
тактическая линия даже в условиях стихийного и
обреченного на неудачу восстания была намечена конкретно и
основательно.
16 июня войска Виндишгреца подавили последние очаги
восстания. Первая проба сил Бакунина в практическом
революционном деле окончилась неудачей. Тем не менее
пребывание его в Праге укрепило его всеевропейскую и особенно
всеславянскую известность, дало возможность продолжить
конспиративную работу на новом уровне. Пражский съезд
был, пожалуй, тем местом, где круг его польских знакомств и
ориентации окончательно стабилизируется. Бакунин имел
немалую информацию о ситуации в различных районах Польши,
располагая возможностью действовать в польской среде не на
основе абстрактных умозаключений, а в условиях
конкретного «вживания» в те или иные аспекты «польского дела».
248

После восстания Бакунин возвратился во Вроцлав,
направившись через некоторое время в Берлин, где вел активную
работу по созданию прочной конспиративной сети в
интересах будущего восстания. Новая волна слухов о его
«шпионстве», прокатившаяся по салонам, могла произвести
впечатление только на непосвященных в его дела поляков. Следствием
его «публичной активности» в Праге стала (как
представляется, адекватная в тех условиях) реакция немецких и венгерских
деятелей и органов печати. Традиционными стали обвинения
Бакунина в «панславизме», «немцененависти» и «мадьярофобии»144.
Подобный стереотип восприятия с примесью личных
мотивов породил и самый громкий (по мнению исследователей
1920—1980-х гг.) из слухов, появившихся в «Новой Рейнской
газете» 6 июля 1848 г. в виде корреспонденции Г.Эвербека из
Парижа, утверждавшего, что Жорж Санд якобы имеет в своем
распоряжении документы, уличающие Бакунина в шпионстве
в пользу Петербурга. Бакунин, первая встреча которого с
известной писательницей состоялась 21 февраля 1843 г. в
Цюрихе, поддерживал с нею неизменные дружеские отношения
при содействии А.Руге145. Европейская известность Ж.Санд
делала слух, напечатанный в кельнской газете, весьма
результативным для восприятия бакунинского образа средним
немецким (возможно, и венгерским) обывателем. На польских
деятелей и прессу в условиях стабилизации контактов между
различными польскими группировками в ходе его пребывания
во Вроцлаве и Праге эти известия не произвели практически
никакого эффекта. Как и раньше, никто из поляков не
решился печатно предъявить Бакунину обвинение в сотрудничестве
с III Отделением.
Происхождение этого слуха не имеет ничего общего с
традиционными для «Исповеди» уверениями о причастности к
этому делу «польских демократов». С точки зрения
догматического марксизма, этот неприятный для его
основоположников факт, как правило, объяснялся с позиций некоей
«революционной целесообразности», причем источником слуха
объявлялся Эвербек. Этот деятель был весьма близок к Марксу и
Энгельсу еще в начале 1840-х гг.; в 1844—1845 гг. в Париже
он тесно общался с Бакуниным. Он поддерживал контакт с
левыми в рядах польских эмигрантов; свидетельство тому —
249

его выступления на годовщинах Ноябрьского восстания146.
Логично указать отсутствие у Эвербека каких-то особых личных
причин для того, чтобы выдумать столь невероятную историю.
Совершенно определенный повод для появления этих
известий—деятельность Бакунина в Праге, цели и принципы
которой были непоняты большинством направлений внутри
немецкого общественного движения (см. о позиции Энгельса по
этому вопросу в гл. 1). Не стоит отрицать попытки «пресечь
подобную ориентацию Бакунина» и «направить его на
истинный путь», использовав для этого традиционную форму и
придав ей основательное обоснование в виде ссылки на
европейскую знаменитость. В этой связи обратим внимание на
появление в Кельне в июне 1848 г. старого недруга Бакунина
Л.О.Люблинера, сотрудничавшего с Марксом по делам
брюссельской Демократической ассоциации147. Люблинер, до того
представлявший интересы Лелевеля во Франции, при встрече
с Марксом мог обменяться с ним впечатлениями по поводу
«панславистской» деятельности Бакунина, равно как и
предложить свой «рецепт» дискредитации «русского бунтовщика»
в глазах Европы (Люблинер, несомненно, был несколько
более осведомлен о системе парижских контактов Бакунина, чем
Маркс и его ближайшее окружение).
Бакунину стоило значительных усилий опровергнуть эту
грязную стряпню. Показательно, что русский революционер
прибег к услугам одного из своих новых польских знакомых
Владислава Косцельского (он же Сефер-паша, 1818—1895 годы).
Он принадлежал к кругу организаторов революционных
выступлений на Познанщине в 1846 и 1848 гг., будучи адьютан-
том Мерославского в апреле 1848 года. 25 июня он вместе с
рядом других представителей польских землевладельцев
подписал в Берлине акт основания Лиги Польской. Владелец
изрядного состояния, Косцельский отличался крайней
неопределенностью своей идейной позиции и частой сменой
политических ориентации, чему немало способствовала его
восприимчивость к чужим влияниям. Похоже, что Бакунин активно
обращал его в свою веру уже после Славянского съезда при
содействии деятелей круга Либельта, Липского, Шуманов. Не
последнюю роль играла и возможность финансовой
поддержки со стороны Косцельского.
250

По сообщению С.Кеневича, в июле 1848 г. Косцельский
находился в Париже, где был известен как шалопай и мот. По
просьбе Бакунина он отправился к Жорж Санд, и получил от
нее письмо, опровергающее заявление газеты Маркса. С этим
письмом Косцельский отправился в Кельн, имея поручение
Бакунина вызвать Маркса на дуэль148. До поединка дело не
дошло, Маркс сумел убедить бакунинского представителя в
своей правоте, после чего Косцельский исчерпал свои
полномочия и написал об этом Бакунину. В августе 1848 г.
конфликт был исчерпан и завершился примирением обеих
сторон. Напечатав опровержение информации Эвербека, Маркс
(при косвенном содействии Бакунина) приобрел 2000 талеров
для своего издания из фондов Лиги Польской,
предоставленных ему через Косцельского. Не случайно Маркс называл его
«одним из верных и преданнейших друзей» своей газеты149.
Глубинные последствия этого конфликта сказались позже, став одним
из элементов личной стороны масштабного противостояния
«Маркс—Бакунин» в конце 1860-х — начале 1870-х годов.
Летом же 1848 г. не могло быть и речи о сворачивании
деятельности Бакунина в рядах поляков; однако расширение
контактов в условиях, когда ему приписывалась главная роль
в недавних арестах «несчастных поляков», было сопряжено с
известными трудностями150 (другое дело, нуждался ли в то
время Бакунин в существенном расширении круга своих
польских знакомых; реализация его планов тормозилась
прежде всего поворотами политической ситуации в Европе и
конкретных регионах, в которых он планировал развернуть
свои действия).
Тем временем общественность Галиции и Познанщины
имела возможность познакомиться с системой революционно-
демократических взглядов Бакунина. Во-первых, продолжала
распространяться его речь на митинге в Париже 29 ноября
1847 года. Кроме издания ее в Париже на французском и
польском языках, отмечены факты ее опубликования на
немецком в Мангейме в начале 1848 г. (это издание было
широко распространено в Венгрии)151. Показательно и наличие в
списке подарков Славянскому съезду от польского Дозора в
Женеве целых 10 экз. (остальные печатные издания
передавались в дар в 1—2 экз.) сочинения Бакунина на французском
251

языке под названием «Польша и Россия». Скорее всего, это та
же парижская речь, хотя еще в 1843 г. в Швейцарии у
Бакунина были намерения написать работу «о Польше и России»152.
Факт издания Бакунина в Швейцарии, никак не
отраженный в историографии, может быть объяснен тесными
отношениями женевских поляков, возглавляемых участниками
Ноябрьского восстания М.Х.Накваским, А.И.Киселевским и
А.Стрыеньским, с КПЭ, который признавался ими законной
структурой польской власти в изгнании153. Любопытно, что
Комитет воздержался от какой-либо реакции на съезд в Праге,
хотя его секретарь Х.Якубовский и подготовил проект
соответствующего адреса. Причиной такой позиции была
неопределенность характера этого мероприятия, попытки России и
Австрии использовать славянское движение в своих целях и
«необходимость разумного и осторожного поведения» в
отношении мадьяро-словацких коллизий. Линия на взвешенный
подход к национальным проблемам роднит позицию комитета
с тактикой Бакунина того времени154.
Во-вторых, широкое распространение на Познанщине и
Галиции получили «Основы новой славянской политики»
Бакунина, написанные им в июне 1848 г. по горячим следам
пражских событий. Это сочинение было переведено на
польский, чешский и немецкий языки и отразилось в публикациях
№ 75 чешской «Вчелы» от 16 сентября и № 49 «Ежегодников
славянской литературы, искусства и науки», основанных в
1843 г. известным Бакунину по Славянскому съезду
лужицким деятелем Я.П.Йорданом (1818—1891 гг.) и
редактируемых в то время также знакомым Бакунину И.Е.Смоляром155.
Характерна приоритетная публикация бакунинских
произведений в познанском «Дзеннике домовом» (ред. Н.Каменьский)
15 июля и во львовском «Дзеннике народовом» (ред.
Л.Корецкий) 31 августа. Все последующие публикации
представляли собой перевод текста «Дзенника домового»
соответственно на чешский, а затем и на немецкий языки.
Познанский «Дзенник домовы» в 1848 г. резко изменил
свое направление, превратившись в ежедневную газету,
выражающую точку зрения, близкую к идеям Либельта (сам Ли-
бельт, а также Морачевский и Семеньский активно
сотрудничали с этим изданием в течение 40-х годов.)156. Первый номер
252

львовского «Дзенника народового», также выходившего
ежедневно, появился 23 мая 1848 года. Характерно, что оригинал
бакунинской статьи оказался во Львове у И.Борисикевича.
И.Я.Франко, которому эта рукопись досталась в 1880-х гг. от
доктора И.Белея, подчеркивал, что «рукопись Бакунина
расположена на листе белой канцелярской бумаги без водяного
знака... на одной стороне 57, на другой 43 строчки письма
Бакунина, 4 строчки И.Борисикевича и одна строчка польского
текста»157. Франко полагал, что Борисикевичу эта рукопись
досталась от А.Цешковского, которого классик украинской
литературы ошибочно зачислил в «делегаты познанских
поляков» на съезде.
Нам представляется, что приписка на польском языке,
свидетельствующая, что ее автор получил от таинственного
I.Cia-, позволяет предположить, что оригинал хранился у
К.Ценглевича158. Ф.И.Стеблий отметил распространение
бакунинских произведений на территории Львовщины, в
частности, находя следы влияния бакунинской программы на
брошюру В.И.Подолинского «Слово предостережения» (1848 г.),
«ставящую освобождение украинского народа в зависимость
от возрождения всей Славянщины на федеральных и
демократических началах»159. Сам факт широкой публикации
бакунинских произведений вызвал сочувственный отклик у
многих деятелей галицийского и познанского движения, наглядно
продемонстрировав, что распространяемые немецкой прессой
слухи о «шпионстве» не помешали большинству поляков с
доверием относиться к русскому революционеру.
Берлинский период жизни Бакунина отмечен дальнейшим
продолжением его знакомства с Либельтом, Цыбульским,
Морачевским, Липским, Косцельским, П. и Х.Шуманами.
Изъятый у Бакунина отрывок из дневника показывает, что
хорошо известный ему круг польского общества активно
привлекал его и в тот период, причем он деятельно стремился к
координации действий польских и немецких левых кругов160.
Большинство из названных выше познанских поляков отошли
от активной конспиративной работы, но их богатые связи
Бакунин мог использовать в надежно укрытой от лишних глаз
подпольной деятельности, масштабы которой, к сожалению,
можно очертить из-за недостатка «улик» лишь приблизитель-
253

но. После высылки из Берлина в конце сентября 1848 г. он
глубоко сожалеет о том, что такой поворот событий означал
разрыв в конспиративной сети. «Если имеешь дело с немцами,
надо запастись терпением... Все здесь было подготовлено и
очень хорошо организовано»161, — сообщал он одному из
своих польских знакомых по Славянскому съезду.
Делая ставку на общение с местными деятелями, Бакунин
не порывал связи с эмигрантами, действовавшими как в
разных регионах Польши, так и во Франции. Он был неплохо
осведомлен о планах ПДО в ходе революционных событий, о
чем свидетельствует письмо Магдзинскому из Франкфурта от
25 мая162. Бакунин прямо указывал в своих показаниях,
данных при аресте в сентябре 1848 г.: «В Берлин я приехал шесть
недель тому назад для встречи с некоторыми парижскими
знакомыми»163. Совершенно очевидно, что под «знакомыми»
понимались не только французский посланник при дворе
Фридриха-Вильгельма IV Эм.Араго и немецкие демократы, но
и польские эмигранты.
Б.И.Николаевский в своем обстоятельном исследовании
деятельности Бакунина в «Дрезденер цайтунг» подчеркивал
глубокий интерес к польскому движению редактора этой
газеты Л.Виттига, известного Бакунину с момента его первого
посещения Дрездена в октябре 1841 года. Характерны прочные
связи Виттига как с В.Липским в Берлине, так и с секретарем
КПЭ Х.Якубовским в Париже, который благодарил его за
поддержку польского движения164.
Стоит полагать, что «центристская» ориентация Бакунина
по отношению к польским группировкам, вынесенная им из
Парижа, продолжала действовать на протяжении лета и осени
1848 г., что не исключает поддержания отношений с КПЭ до
того момента, пока эта организация была еще «дееспособной»
(окончательный роспуск комитета последовал в ноябре 1848 года).
Впрочем, «партийные пристрастия» парижских лет уступали
место конкретной способности к практическим делам в
постоянно меняющихся условиях. Р.Працкий, достаточно близкий к
агентуре Дзвонковского, писал 27 июля 1848 г. из Кракова в
Париж руководству КПЭ о том, что там совсем не пользуются
уважением «товянщики, чарторыщизна и централизаторы —
всех осудили одинаково, так как они неспособны удовлетво-
254

рить потребности края»165. Существенным было то
обстоятельство, что постоянными агентами КПЭ в прусской части
бывшей Речи Посполитой были В.Цыбульский, Х.Шуман, а
также старый сторонник Лелевеля и ОПЭ А.Н.Дыбовский,
бывший член ПДО Х.Гроза и Ф.Кранас во Вроцлаве.
Последние трое вели активную конспиративную работу, держали связь
с Краковом, Львовом и действовавшими там Ю.Высоцким,
Л.Зенковичем, Л.Ульрихом, Т.Янушевичем, полковником
Ф.Бобиньским166.
Налицо прочно сплетенная конспиративная сеть, в
функционировании которой прежние политические установки
играли строго подчиненную роль. Учитывая уровень отношений
Бакунина с Цыбульским и Х.Шуманом (имевшими вполне
респектабельный официальный «имидж»), логично
предположить, что «отставной прапорщик» имел отношение к этой
деятельности. К тому же обращает на себя внимание и то, что
Бакунин в своих показаниях старается нигде не упоминать
ближайшего соратника Либельта, известного познанского
историка и общественного деятеля Е.Морачевского,
приграничное имение которого активно использовалось в
конспиративных целях, в том числе и агентурой Дзвонковского167.
Само существование Бакунина в значительной степени
зависело от его польских привязанностей. Многие поляки
снабжали его деньгами. Кроме отмеченной вероятности таких
действий со стороны Косцельского, Бакунину помогал и
Л.Лукашевич, о чем свидетельствует записка из Кракова от
14 июля 1848 года168. С Лукашевичем и его братом Бакунин
установил устойчивый контакт по нелегальным каналам;
весьма вероятно, что к их делам имел отношение и Дзвонков-
ский — упомянутого в этой записке «Владислава» можно
идентифицировать с ним: Дзвонковский поддерживал тесную
связь с Краковом и неоднократно бывал там.
Практически отсутствуют и достоверные данные о
контактах Бакунина со Львовом, где активно действовал Хельт-
ман (например, эмиссар КПЭ Х.Гроза в октябре 1848 г.
должен был заручиться его поддержкой «с целью организации
военной силы», действуя по заданию Зенковича, Янушевича и
Бобиньского)169. Не менее любопытно показание Р.Свежбиньского
о поездке эмиссара варшавской организации С.Ярмунда (сен-
255

тябрь 1848 г.): он «по поручению общества ездил в Лемберг и
виделся там с эмигрантом Дзвонковским, но по случаю
неожиданного и скорого отъезда Дзвонковского из Лемберга не
делал с ним никаких связей по обществу»170 (последнее
утверждение вызывает большие сомнения и опровергается
материалами дела Клопфляйша, убедительно доказывающими
прочные связи Дзвонковского с Варшавой на всем
протяжении 1848 года).
До нас дошли лишь отрывочные сведения о
конспиративной деятельности Бакунина, но и они говорят о немалой
интенсивности проведенной им работы. Официальные круги в
Берлине и С.-Петербурге к осени 1848 г. были крайне
встревожены деятельностью Бакунина, которая в глазах III
Отделения и прусской полиции была практически неотделима от
деятельности Мерославского. Прусский посол фон Рохов
доносил из С.-Петербурга, что «в Польше тревожно, так как
Бакунин и Мерославский пользуются, по-видимому, в Пруссии
свободою действий»171. Стараниями царского посла Мейен-
дорфа, который привлек в качестве доказательства дело о Вы-
ховских, берлинский полицай-президент Бардебелен принял
меры к высылке «государственного преступника», хотя
Бакунин проживал в Берлине с ведома двух прусских министров
(III Отделение, убедившись к тому времени в ложности
информации о цареубийстве, решило использовать ее против
Бакунина по дипломатическим каналам. После высылки
Бакунина из Берлина Выховских уже не искали). «Рассмотрение
его бумаг не указало никаких следов его связей с Россией, но
показало его очень тесные сношения как с польскою
эмиграцией), так и с республиканцами Германии»172, — сообщал
Мейендорф А.Ф.Орлову 17/29 сентября 1848 года.
Арест и высылка не доставили Бакунину особых хлопот,
но Г.Мюллер-Стрюбинг сжег при этом бакунинскую тетрадь с
адресами, причем «бумаги не было ни одной, способной меня
скомпрометировать»173, — указывал Бакунин в письме
А.Рейхелю. Обосновавшись в крохотном княжестве Ангальт-
Кэтен, со всех сторон окруженном прусской территорией, он
чувствовал себя относительно свободным, но потеря адресов
могла причинить ему даже больший ущерб, чем новая волна
слухов о «шпионстве».
256

Очень показательно намерение Бакунина посетить Мы-
словицы в прусской Силезии для связи с польскими
конспираторами. Тогда намеченную на октябрь 1848 г. поездку
осуществить не удалось. Бакунин утверждал, что встретился с
нужным ему человеком во Вроцлаве. Станция Мысловице
Варшавско-Венской ж.д. была (наряду с имениями Мелжинь-
ского, Морачевских, Скужевских, Данишевского) важнейшим
центром нелегальных связей между поляками из Познани,
Кракова, Львова и Царства Польского. Масштабы тайной
деятельности были весьма значительны, что и открылось в ходе
разбирательства по делу арестованной в середине июня 1849
г. (через месяц после Бакунина) жительницы Мысловиц
Антонины Лиссовской.
В то время этой «одинокой девице» было уже около
пятидесяти. Родившись в окрестностях Кракова в семье
«смотрителя угольного магазина», она с 1818 г. жила в Мысловицах,
занимаясь «шитьем дамских уборов» и одновременно ведя
хозяйство ксендза М.Ныги. Прусская полиция установила, что
«Лиссовская была деятельнейшим агентом революционной
пропаганды, замыслы коей направлены были особенно на
Варшаву... тут ясно видны... нити, проведенные от Бреславля
и Кракова как главных точек действия через Галицию до
Буковины и в другую сторону до Варшавы»174. В результате
обыска, устроенного 2 июля 1849 г. советником полиции Фох-
том по предписанию вроцлавского обер-президента полиции,
было найдено «множество писем, несколько революционных
книг, до 200 брошюр, одно ружье, сабля, несколько знамен и
кокард»175.
В изъятых материалах находилось немало подробностей
конспиративной работы поляков в различных частях Польши;
впрочем, сами факты были изложены с использованием
огромного числа псевдонимов, разбираться в которых прусские
власти не стали. В оперативно доставленной в С.-Петербург
информации особо отмечалась деятельность «главного
двигателя заговора» — Хельтмана, скрывавшегося, по мнению
следствия, под псевдонимом Эйзебиус (исходя из добытых
данных, этот человек был главным соратником Лиссовской по
переброске в различные части Польши оружия и запрещенной
литературы)176. Показания Т.Мошинского и В.Клопфляйша,
257

сделанные им в 1852—1854 гг., значительно прояснили
ситуацию. Клопфляйш утверждал, что Дзвонковский «в конце
мая 1848 г. завел его в немецкой гостинице (во Вроцлаве. —
Ю.Б.) к какой-то женщине за 40 лет, прибывшей из Царства
Польского, которую Дзвонковский звал Вандой, а его, Клоп-
фляйша, Эйзебиусом»177.
В результате обыска у Лиссовской были обнаружены
«копии двух писем Бакунина на французском языке»; они были
написаны в начале октября 1848 г. и адресованы снабжавшему
его деньгами вроцлавскому купцу Штальшмидту178. Эта
находка привлекла пристальное внимание саксонской
следственной комиссии, допрашивавшей Бакунина. В октябре 1848 г. он так
пояснил причины своего путешествия в Мысловице: «Я
рассчитывал встретиться там с одним знакомым польским
эмигрантом, имени которого я не назову, проживавшим тогда в
Кракове, и получить от него сведения о том, что делается в
Королевстве Польском. Но так как я встретился с названным
поляком в Бреславле, то мне уже незачем было ехать в Мы-
словец»179. Перед саксонской и австрийской следственной
комиссиями Бакунин решительно отрицал свое знакомство с
Лиссовской в любой форме; в дальнейшем эти подробности
его биографии не получили какого-либо освещения, в том
числе и в «Исповеди»180.
Между тем уже само намерение Бакунина отправиться на
границу Царства Польского свидетельствует о том, что он
пользовался значительным доверием польских конспираторов,
поддерживавших его попытки завязать отношения с
польскими территориями, подвластными России. Больше того, трудно
исключить возможность краткосрочных поездок Бакунина в
Мысловице, имение Скужевских в Лабишине (именно к
сентябрю—октябрю 1848 г. относится более тесное знакомство
Бакунина с Илиодором Скужевским; последний писал ему 9.
октября 1848 г.: «Я рад, что узнал в тебе брата, диплом твой я
скоро тебе доставлю и для ускорения дела еще сегодня
напишу в Париж»), а, вероятно, и нижнесилезского имения
Б.Данишевского, где значительную часть времени
«обретался» Дзвонковский181.
В показаниях Бакунина сделан расчет на то, что отказ от
посещения Мысловиц создаст определенное впечатление о
258

невысокой эффективности его польских контактов в конце
1848 года. В действительности же само пребывание Бакунина
во Вроцлаве, где он интенсивно вращался в польских
революционных кругах, служит весомым доказательством
значительной «посвященности» его в дела поляков. Как
представляется, круг бакунинских знакомств во Вроцлаве неизбежно
включал посещение дома вдовы Пех, где до мая 1849 г.
постоянно жили Клопфляйш и Э.Жмиховский, часто появлялись
(«иные из них задерживались по нескольку месяцев»)
Л.Зенкович и Л.Булевский, В.Хельтман, Р.Працкий,
З.Свентославский и многие другие. «Почти ежедневными
посетителями были Андрей Фредро и Осип Чарновский, близкие
друзья Дзвонковского»182.
Человек, с которым Бакунин собирался встретиться в Мы-
словицах (характерно, что он нигде не уверяет следствие, что
это была его единственная и несостоявшаяся попытка
путешествия в Мысловице), вероятнее всего Клопфляйш, известный
ему по его предыдущим визитам во Вроцлав. Визит Клоп-
фляйша в Краков очень вероятен. Варшавская следственная
комиссия с пристрастием допытывалась у него, зачем он
утаивал свое пребывание в Кракове и отношения с «вождем
разрушителей» Высоцким; Клопфляйш активно отпирался
(его связи с генералом, активно действовавшим в Турции в
период Крымской войны, не могли быть поставлены ему в
заслугу военным судом)183. С Лиссовской у Клопфляйша
установились самые тесные отношения на почве совместной
работы по переброске оружия, литературы, нелегальному переходу
границы и приему конспираторов. Их связь установилась при
активном содействии Дзвонковского и его окружения: при первой
встрече в мае 1848 г. «Данишевский посоветовал обратиться к
девице Лиссовской... На третий день я отправился в Мысловицы,
где посредством польских беглецов Богуцких познакомился с
Лиссовской, она охотно взялась за дело»184.
Судя по отрывочным данным следствия, Лиссовская
поддерживала контакты со многими ведущими лидерами
эмиграции. В частности, в июле 1848 г. она устроила встречу
Высоцкого и Н.Жмиховской, представлявшей группировку Краев-
ского, в Кракове. У нее были надежные связи в приграничных
районах, во многом благодаря знакомству с машинистами
259

Варшавско-Венской ж.д. Т.Мошинским, К.Хомичевским, а
также с раввином Бэром Майзельсом, имевшим большое
влияние на еврейское население по разные стороны границ185.
Приоритетной целью деятельности мысловицкой агентуры
была прочная связь с Царством Польским; Лиссовскую часто
навещали Жмиховская и другие «энтузиастки», посланные
Краевским и его соратниками.
Был налажен прочный конспиративный мост, о
существовании которого могли знать только самые проверенные люди.
К их числу принадлежал и Бакунин. Таким образом, даже в
условиях подавления революции в Вене и бомбардировки
Львова (1 ноября 1848 г.) перспективы практического
революционного сотрудничества Бакунина с поляками были
оптимистическими. Его польские контакты лета и осени 1848 г.
были многогранны и разноплановы. К концу 1848 г. это
направление его деятельности стабилизировалось на достаточно
высоком уровне. С одной стороны, «польское дело» уже не
рассматривалось им как главный, определяющий момент
приложения им своих сил — польские контакты органически
вписывались в систему его немецких, чешских,
южнославянских, румынских, венгерских связей. С другой стороны, в
общем комплексе общения Бакунина с поляками весьма
значительное место занимала нелегальная, конспиративная линия,
нацеленная на успешную реализацию широкомасштабных
планов по освобождению двух народов. «Блажен я, если смогу
хоть отчасти способствовать освобождению славян,
освобождению моего отечества, блажен, если смогу умереть за
свободу поляков и русских»186, — пишет он в октябре 1848 г.
И.Скужевскому.
3.3. Вместо бунта в Праге — восстание в Дрездене:
Бакунин и поляки в вихре больших
европейских заговоров
Бакунин активно стремился к созданию организационной
структуры будущего всеобщего восстания в центрально-
европейском регионе, в котором он надеялся играть далеко не
последнюю роль. Его революционная тактика предполагала
органическое сочетание формирований различного уровня,
260

причем особая роль отводилась тайным структурам.
Знакомство с Вейтлингом, деятельностью карбонарских вент и
масонских лож (значительная информация об этом могла быть
предоставлена ему польскими знакомыми, в частности, Звер-
ковским, Ворцелем, Штольцманом — лидерами созданной в
1830-х годах «Молодой Польши»187, а также польскими
масонами). Первые опыты такой деятельности воплотились в
парижских контактах с Дзвонковским и его товарищами,
логически приведших к той бурной деятельности, которую развил
Бакунин в конце 1848 — начале 1849 гг. в среде чехов,
поляков, немцев, в меньшей степени словаков, валахов, венгров и
южных славян. В его тактике можно выделить несколько
уровней, отличающихся прежде всего степенью доверия и
«посвященности» в революционное дело.
Первый, самый поверхностный уровень контактов в 1840-х гг.
занимает еще видное место и включает в себя общеизвестную,
заметную всем деятельность Бакунина (салонные контакты с
аристократами, либералами и демократами самых различных
оттенков и национальной принадлежности, вплоть до
турецкого посланника). В применении к польскому направлению
деятельности этот уровень представлен обширным
комплексом самых разнообразных связей, что предполагает
различную интерпретацию положений его радикально-
демократической программы и, в частности, появившегося в
конце 1848 г. «Воззвания к славянам», провозгласившего в
качестве главной цели освобождение славянства из-под ига
монархизма и революционный союз славян с немцами и
венграми.
Только в этой среде могли находить какую-то почву
всяческие слухи и сплетни о Бакунине, проистекавшие во многом от
того, что Бакунин во имя революционного дела контактировал на
этом уровне с представителями всех группировок польского
движения, проповедуя «нейтралитет в польских делах»188. К
концу 1848 — началу 1849 гг. в условиях, с одной стороны,
стабилизации отношений Бакунина с «нужными ему» поляками и, с
другой, резкой девальвации значения прежних группировок и
«партийных пристрастий» внутри польского движения и ощутимого
упадка революционности дилетантов эта линия контактов
прочно отходит на второй план.
261

Второй уровень образуют лица, обладавшие значительным
доверием Бакунина, состоявшие с ним в длительном общении или
регулярной переписке189, причем отношение большинства из них к
революции, как правило, не выходило за рамки словесной
поддержки или дилетантского участия, что не исключало
традиционного «дипломатничанья» (среди них Г.Гервег и А.Рейхель,
Р.Вагнер и Г.Мюллер-Стрюбинг, К.А.Варнгаген фон Энзе и
П.В.Анненков, А.И.Герцен и П.-Ж.Прудон, среди поляков —
ЛХодзько и К.Э.Хоецкий, Ю.Словацкий и З.Щ.Фелиньский,
В Липский, В.Косцельский, П. и Х.Шуманы. Сюда же можно
отнести и масонское увлечение Бакунина, бывшее важным
средством завязывания и укрепления контактов с влиятельными
слоями европейского общества190).
Наибольшим доверием, предполагающим строгую
секретность отношений, облекались люди, составлявшие самую
проверенную и испытанную группу. На последнем, третьем
уровне контактов Бакунин был вправе требовать прежде всего
реального практического дела на основе единства взглядов,
причем интересы дела решительно доминировали над
политическими, национальными и теоретическими соображениями.
Это достаточно узкий круг лиц, не остававшийся неизменным
(В.Дзвонковский, М.Лемпицкий, позднее Й.В.Фрич, братья
Страка, Ю.Аккорт, В.Хельтман, А.Кшижановский)191.
Деятельность тайных структур, развернутых Бакуниным в 1860—
1870-е гг., во многом восходит к первым попыткам создания
прочно законспирированных организаций в конце 1840-х годов.
Начиная с осени 1848 г., Бакунин еще более усиливает
ставку на особо доверенных лиц, допущенных к участию в
тайном обществе. В этих целях его основное внимание было
привлечено к Чехии. Бакунин, исходя из реальной
революционной ситуации осени 1848 г., характеризовавшейся
временным спадом революции и нарастанием волны реакции, уделил
особое внимание организации чешского восстания, которое
должно было зажечь другие славянские народы. Наряду с
братьями А. и Г.Страка, Й.В.Фричем, Э.Арнольдом, К.Сабиной и
другими чешскими деятелями в организацию Бакунина был
вовлечен и ряд поляков.
Все они не имели за собой каких-либо громких
революционных дел. Большинство из них подобно многим десяткам
262

людей, общавшихся с Бакуниным в продолжение всей его
жизни, увлеклись революцией лишь временно, очарованные
полемическим мастерством русского «бунтовщика». Среди
них были Роман Фогель, который занимался переводами с
польского на немецкий в газете Йордана и Смоляра, студент
Лейпцигской консерватории Геймбергер (Лясогурский), а
также некий Зависский (Завиша), вскоре исключенный
Бакуниным из числа лиц, собиравшихся у «папаши Вернера» в
гостинице «Золотой петух»192.
В начале 1849 г. Бакуниным был послан в Прагу уланский
капитан Ю.Аккорт для налаживания связей в чешских левых
кругах193. На допросах в саксонском и австрийском судах
Бакунин упорно отпирался от знакомства с ним, признав лишь
факт его самого незначительного участия в событиях:
«Относительно Аккорта он заявил, однако, что тот не был с ним
близок и что подсудимый узнавал про него от находящихся в
Дрездене поляков, будто он намеревается отправиться в Прагу»194.
Более известны дружеские связи Бакунина с Ю.Анджей-
ковичем. Этот помещик Виленской губернии, проживавший
за границей с 1845 г., был его хорошим знакомым еще по
Парижу. 10 октября 1846 г. в «Демократе польском» было
сообщено об очередном сборе средств для новоприбывших
эмигрантов, где упоминается и «Анджейкович из Руана»,
пожертвовавший 5 фр. Из того факта, что Хельтман и вся
Централизация выделили из своих средств для этих целей всего по два
франка, можно сделать вывод, что Анджейкович был вполне
состоятельным человеком, что в свою очередь не исключает
возможности оказания финансовой помощи Бакунину с его
стороны195. Политические взгляды его были весьма
неопределенными, не выходящими за рамки воззрений многих
поляков, которые «гласно рассуждали о долженствующем быть
скоро в России мятеже». Анджейкович оказал Бакунину
неоценимую услугу, переведя всего за несколько дней на
польский язык его «Воззвание к славянам». Он и в дальнейшем
был хорошо знаком с его политическими планами. Так как
Анджейкович не играл серьезной политической роли, Бакунин
не считал его письма компрометирующими и хранил их у себя
в сундуке. III Отделение на основании документов
бакунинского сундука завело на Анджейковича дело, пытаясь принять
263

меры к возвращению его в Россию, но тщетно: следы его в
дальнейшем просматриваются в Северной Америке196.
В судах и в «Исповеди» Бакунин опускает подробности
своих контактов этого периода с поляками, не проходящими
по делу о пражских «приготовлениях к мятежу». Несомненно,
что его интересы теперь имеют преимущественно чешскую
направленность; ход революции склонил его к мысли, что
«вся Польша была так истощена и деморализована
предыдущими поражениями, что я не верил в возможность ее
освобождения без чужой помощи»197. От поляков Бакунин ожидал
для своего нового дела «посредничества с мадьярами, участия
офицеров, а всего более денег»198. Надежды эти были
основаны на вполне определенных польских контактах: это место
«Исповеди» прямо уличает Бакунина в несерьезности
многочисленных жалоб на доверие поляков к шпионским слухам
вокруг его имени.
Бакунин к этому времени был широко известен
революционной Европе. Его «Воззвание к славянам»
распространялось во многих странах, было напечатано в «Реформе» 1
января и в «Демократе польском» 17 февраля 1849 г.;
бакунинскими мыслями живо интересовались даже молодые
католические священники в Королевстве Польском199. Позиция
Бакунина была близка концепции ПДО, изложенной в воззвании
Централизации к славянам от 29 декабря 1848 г., призывавшем
всех славян под революционные знамена Польши и
остерегавшем их от идей легализма и австрославизма200.
Для Бакунина с прекращением деятельности КПЭ были
сняты последние формальные неудобства для более тесной
координации своей деятельности с действиями ПДО.
Руководство демократов было полностью свободно от иллюзий о
«русском шпионе» Бакунине. Старые его связи в польской
среде функционировали, хотя он и уверяет царя в отказе по-
знанских поляков отвечать на его письма201. Именно в этих
условиях и завязываются серьезные практические отношения
Бакунина с представителями Демократического общества на
основе привлечения их к участию в подготовке «пражской
революции».
В марте 1849 г. Бакунин приезжает в Дрезден, где поселяется
на квартире у знакомого польского эмигранта М.Т.Дембиньского.
264

Дембиньский (1803—1873 гг.) являлся одним из первых членов
ПДО, с Бакуниным был знаком еще по Парижу, а в 1848—
1849 гг. вел активную эмиссарскую деятельность в Дрездене и
Вроцлаве. Ю.М.Стеклов справедливо указывал на
возможность их встреч во Вроцлаве в 1848 г., что происходило,
вероятно, при участии Зенковича и людей Дзвонковского (Клоп-
фляйш тем не менее не упоминает его в числе посетителей
вдовы Пех)202. Дембиньский был старым другом Хельтмана,
которого знал еще по Союзу свободных поляков,
руководимому Хельтманом в Варшаве в 1820—1821 годах203.
Весьма сомнительны заверения Бакунина в «случайности»
его «положительных контактов» с поляками в марте 1849 г.
Более вероятно наличие давних связей с польскими
деятелями, в том числе с Дембиньским, Зенковичем, Хельтманом,
Кшижановским, через агентурную сеть, руководимую Дзвон-
ковским. Хельтман прибыл в столицу Франции 9 марта, а его
спутник задержался в Дрездене, где «совершенно случайно»
встретился с Бакуниным, известным ему по Брюсселю с конца
1847 года. Александр Кшижановский (1825—1894 года),
несмотря на молодость, принадлежал к числу главных
эмиссаров ПДО в крае. По словам Бакунина, Кшижановский заявил
ему, что «ни он, ни друг его Хельтман, с которым он жил
вместе в Галиции, никогда не верили пустым слухам, везде и
всегда им противоречили, и что напротив оба желали моего
приезда в Галицию, где я мог быть им полезен, и даже собирались
писать ко мне, но не знали моего адреса»204.
Это место «Исповеди», если учесть прежние связи
Бакунина с Хельтманом, обладавшим значительным
конспиративным опытом и совместно действовавшим в 1843—1846 гг. со
многими поляками, впоследствии близко знавшими Бакунина
(Либельтом, Бервиньским, Дзвонковским), позволяет
предположить, что Бакунин был осведомлен о позиции Хельтмана и
Кшижановского задолго до марта 1849 г. и поддерживал с
ними определенные связи.
Крайне ненадежный источник — донесения «польского
друга» III Отделения Яна Бзовского посланнику в Карлсруэ
Озерову — содержит утверждения о намерении Бакунина
приехать во Львов, чтобы произвести «восстание в южных
губерниях России, а именно в Подолии и на Волыни, через по-
265

средство эмиссаров, имеющих пробраться туда через Сербию
и княжества Молдавии и Валахии»205. При всех
фантастических подробностях в этих сообщениях присутствовала и
реальная основа — дошедшие до Бзовского в существенно
искаженном виде сведения о польских контактах Бакунина.
Бакунин и Кшижановский были едины во взглядах на
необходимость восстания в Чехии при активной помощи
польских и немецких демократов. Бакунин посвятил эмиссара
ПДО в свои практические дела в Чехии, причем «гораздо
подробнее и интимнее, чем можно заключить из «Исповеди»206.
Непосредственным следствием этих контактов была
договоренность по трем пунктам: 1) о приезде двух эмиссаров
Централизации для участия в подготовке восстания и работы в
Центральном общеславянском комитете, который будет
создан после начала восстания; 2) о помощи Централизации в
доставке польских офицеров и установлении постоянных
отношений с венграми во главе с Телеки и Л.Кошутом; 3) о
создании в Дрездене германо-славянского комитета «для
проведения в связь богемских революционных приготовлений с
саксонскими»207.
С этой целью Кшижановский отправился в Париж, где в
марте 1849 г. был создан «Всеобщий демократический союз»,
программа которого была основана на стремлении соединить
славян и немцев в рамках тайной организации карбонарского
типа (разделение на национальные и интернациональные
секции)208. Программа союза была очень близка тогдашним
воззрениям Бакунина, включая его план восстания в Чехии,
предполагавший широкое участие в нем тайного общества,
разделенного на три абсолютно автономные части,
«подчиненные строгой иерархии и безусловной дисциплине», с
тщательным подбором участников движения, во главе которого
должен был стать ЦК из 3—5 человек209.
Бакунин с полученным от Кшижановского английским
паспортом на имя Андерсона в конце марта выехал в Прагу,
где обнаружил «полное отсутствие серьезных революционных
приготовлений»: «Большинство чешских и немецких
демократов были заражены страстью к клубам и верою в
действительность пустой болтовни»210. Тем не менее обстановка в
Праге, по мнению Бакунина, была благоприятной для рево-
266

люции. Из поляков, находившихся тогда в чешской столице,
ряд источников выделяет генерала Ю.Дверницкого, который,
по утверждению К.Сабины, сделанному через 20 лет после
описываемых событий, имел паспорт на имя домашнего
учителя Крашевского и даже читал в «Славянской липе» лекции о
польской драме211.
Этот вопрос возник и в ходе австрийского следствия по
делу Бакунина: он показал, что знал об этом по разным
источникам: от Геймбергера и от других лиц, «не бывших с Гейм-
бергером ни в какой связи»212, поручив Г.Страке выяснить
обстоятельства дела. В показании перед австрийским судом
17 апреля 1851 г. Бакунин утверждал, что никаких сведений
от Страки на этот счет он не получал. Исследователь
деятельности Дверницкого У.Венцель-Калембкова вообще не
упоминает ни о чем подобном: по ее данным, после торжественного
въезда во Львов 70-летний генерал целиком погрузился в
личные заботы, не выезжая никуда и тем более с «учено-
филологическими» лекциями213.
Скорее всего под псевдонимом Крашевского скрывался
кто-то из более молодых польских военачальников, в
частности Ю.Высоцкий, известный своей масштабной
конспиративной деятельностью, а слух о прибытии престарелого
эмигранта Дверницкого (которого к тому же мало кто в Габсбургской
империи знал в лицо) был запущен для прикрытия более
серьезных «приготовлений к мятежу». Приводимые Пфицнером
данные о деятельности Ю.Аккорта в Праге дают основание
полагать, что человек, именовавший себя Крашевским-
Дверницким, знал о готовящихся событиях: был составлен
список офицеров-поляков, готовых вступить в чешскую
армию. Особый интерес представляет заявление Аккорта
К.Сабине и Э.Арнольду о том, что оружие уже находится в
пути и для этого он должен немедленно выехать во Вроцлав,
причем «Дверницкий» знал, что оружие будет находиться
именно во Вроцлаве214. Все это говорит о причастности к делу
вроцдавской агентуры Дзвонковского, которая должна была
переправить в Прагу оружие.
В середине апреля Бакунин встретился с вернувшимися из
Парижа Хельтманом и Кшижановским. Результаты их поездки
не оправдали надежд Бакунина. Тяжелое финансовое положе-
267

ние ПДО и французских левых не позволило осуществить
отправку в Чехию польских офицеров из Познани; трудности
возникли и при контактах польских демократов с венграми
(акцентируя все внимание на «трудностях», Бакунин
сознательно опускает то обстоятельство, что в отличие от периода,
примыкающего к Славянскому съезду, у него теперь были
реальные контакты с венграми). Весной 1849 г. при содействии
Виттига он близко сошелся с офицером венгерской службы
Р.Бейером, представлявшим в Саксонии интересы Кошута и
Телеки (при этом Бакунин подключил к этому делу Хельтмана
и Кшижановского)215. Но сам факт прибытия в Дрезден
виднейшего деятеля ПДО Хельтмана и его теснейшее
сотрудничество с Бакуниным, продолжавшееся почти месяц, весьма
показательны.
Хельтман и Кшижановский (вопреки утверждениям
Бакунина в «Исповеди», что он «показывал им только верхи своих
сношений с Богемиею» и не допускал непосредственных
контактов поляков с чехами216) встретились с Г.Стракой и
Й.В.Фричем, которые независимо от Бакунина познакомили
их с чешскими делами. В отчете, сделанном Хельтманом и
Кшижановским для Централизации о своих дрезденских делах
(июнь 1850 г.), они подчеркнули сложность и непрактичность
задуманного Бакуниным плана и предложили изменить его.
Поляки утверждали, что они призвали чешских демократов
воздержаться от преждевременных и неподготовленных
действий217.
Бакунин указывал на частые, почти ежедневные встречи с
Хельтманом и Кшижановским, в ходе которых обсуждались
планы координации готовящихся революционных событий.
Для тактики Бакунина было характерно преувеличение
значения деятельности тайных организаций, в целях повышения
революционного энтузиазма своих соратников он нередко
преувеличивал «действительные обстоятельства и
приготовления». А его заявления о том, что он якобы едва терпел
«исключительно польское направление», будто бы отличавшее
Хельтмана и Кшижановского, и даже «имел твердое
намерение устранить их»218, ничего общего с истиной не имеют.
Хельтман и Кшижановский весьма осторожно относились
к всякому «вспышкопускательству» и контактам с «неофици-
268

альными лицами». Это проявилось, в частности, при их
переговорах с баденским демократом Шлюттером, который
приглашал польских офицеров для участия в готовящихся в
Западной Германии событиях. Уловив, что Шлюттер не имеет
соответствующих полномочий, представители ПДО, по их
словам, воздержались от серьезных практических действий.
Впрочем, этот визит не остался без последствий. Бакунин
заявляет в «Исповеди», что именно он свел поляков и Шлюттера
«и был таким образом косвенною причиною появления
генерала Шнайде и других поляков в Баденском герцогстве» (речь
идет о восстании в Бадене в мае 1849 г., в котором видную
роль играли Мерославский и Шнайде)219.
В этих условиях достаточно неожиданным событием для
Бакунина и поляков явилось вспыхнувшее 3 мая восстание в
Дрездене, поводом к которому явилось нежелание
саксонского короля Фридриха-Августа II подписать принятую
Франкфуртским собранием имперскую конституцию. Король бежал
из Дрездена в крепость Кенигштайн и обратился за помощью
к Пруссии. Во главе восставших находилось Временное
правительство, состоявшее из достаточно умеренных немецких
демократов С.Э.Чирнера, К.Тодта и О.Л.Гейбнера.
Дрезденское восстание было важнейшим событием нового подъема
германской революции. Бакунин и поляки были знакомы со
многими дрезденскими демократами220, но серьезное участие
в событиях приняли лишь после начала восстания.
3 мая Бакунин, Хельтман и Кшижановский, несмотря на
значительные колебания (участие в восстании было большим
препятствием для реализации их чешских планов), приняли
решение не покидать Дрезден в момент, когда планируемый
ими отъезд в сторону чешской границы мог бы вызвать
деморализацию в рядах демократов. По приглашению Чирнера
Бакунин 4 мая твердо решил принять участие в обороне города и
стал подыскивать для этой цели опытных в военном
отношении поляков. Вначале он хотел предложить командование
Хельтману, но тот предложил на эту должность полковника
С.Пониньского — активного участника варшавских событий
29 ноября 1830 г. и познанского восстания 1848 г., где он
исполнял функции начальника штаба войск Мерославского. По-
ниньский достаточно давно находился в Дрездене, регулярно
269

посещая собрания 19—20 поляков в отеле «Люксембург», где
выделялись Ю.Аккорт и К.Бжозовский221. Но Пониньский
вечером 4 мая решительно отказался ввязываться в лишенное
перспектив движение. Тогда Хельтман и Кшижановский
пригласили к участию в восстании краковского архитектора
Голембиовского, который считался специалистом по уличным
боям.
5 мая поляки и Бакунин разместились за «жестяным
экраном» в комнате Временного правительства в помещении
дрезденской ратуши. Поляки согласились принять участие в
восстании на условиях сохранения их деятельности в тайне,
предоставления им средств на отъезд из Дрездена в случае
неудачи и посредничества Бакунина в их отношениях с Временным
правительством222. Бакунину было предложено верховное
командование, но «отставной прапорщик» не особенно ценил
свои военные способности и к тому же не знал города. В этой
связи Ю.М.Стеклов указывал на образование при Временном
правительстве органа из поляков и Бакунина, который он
определял как «нечто вроде Реввоенсовета»223. Деятельность
бакунинского штаба восстания, представляющая собой яркий
пример революционного сотрудничества левых сил русского
и польского общественного движения, продолжалась до 7 мая.
Бакунин и поляки занимались выработкой плана атаки
(так и не законченного), осматривали подкрепления, часто
бывали на баррикадах, обращая особое внимание на состояние
артиллерии (Бакунин, Хельтман и многие из польских
знакомых Бакунина были по военной специальности
артиллеристами). Хельтман и Кшижановский составили «проект
распорядка на баррикадах», переведенный затем с помощью Бакунина
на немецкий язык. Но силы восставших были слишком слабы
даже в сравнении с армией саксонского короля. Когда же 6
мая подоспели обещанные Фридриху Августу II прусские
войска, в среду руководителей восстания (и прежде всего
Чирнера) закрались серьезные сомнения в целесообразности
дальнейшего сопротивления. В условиях, когда Чирнер
приступил к ликвидации бумаг Временного правительства,
поляки сразу среагировали на это как на сигнал к отъезду. Идею
подал Голембиовский; Хельтман и Кшижановский после
изучения обстановки присоединились к нему и покинули Дрезден
270

на деньги Чирнера, который, по словам Бакунина, «удалился
из малодушия»224.
Бакунин узнал об этом при обходе баррикад и принял
твердое решение сражаться до конца. Судя по «Исповеди», он
считал такое поведение поляков вполне объяснимым: «Они,
вероятно, думали, что должны сохранить себя для польского
отечества»225. Деятельность поляков в Дрездене была,
конечно, важной, но не определяющей, их интерес к событиям
оказался неглубоким, что и подтверждает их уход с поля боя
(причем объяснение, содержащееся в страсбургском отчете
Хельтмана и Кшижановского, было достаточно путаным и
сбивчивым)226. Бакунин и О.Л.Гейбнер были единственными
людьми, сохранившими до конца мужество и выдержку среди
руководителей восстания: «Я хлопотал много, давал советы,
давал приказания, составлял почти один все Провизорное
правительство...»227 После ожесточенных схваток на улицах
Бакунин и новый главнокомандующий войсками восставших
С.Борн составили план отступления.
Осуществляя его, Бакунин, Гейбнер и композитор Рихард
Вагнер 9 мая выехали из Дрездена в сторону чешской
границы. «Я все еще надеялся на богемское возмущение»228, —
подчеркивает Бакунин. Надежды эти были отнюдь не
беспочвенны: к следствию по делу о готовившемся Бакуниным
«мятеже» было привлечено несколько десятков молодых жителей
Праги, как немцев, так и чехов229. Бакунинский агент
Ю.Аккорт предпринимал в начале мая попытки добиться
приезда польских офицеров с Познанщины. 9 мая утром он
явился к Арнольду и Сабине с известием, что обещанное
повстанцам оружие уже в пути. Он также передал Сабине письмо от
известного галицийского литератора и общественного деятеля
Л.Дунина-Борковского, в значительной степени проливающее
свет на тогдашние планы Бакунина и его польских соратников.
В первой части письма Борковский подробно излагал
планы Централизации и прежде всего Дараша и Ворцеля по
организации в Европе всеобщего демократического общества во
главе с Бакуниным, Мерославским, Маццини, Кошутом, Лед-
рю-Ролленом и Руге — это не что иное, как ЦК Европейской
демократии, активно действовавший в Лондоне после
поражения революции (правда, без Мерославского и Бакунина, но
271

с участием Дараша и Ворцеля)230. Вторая часть письма
Борковского содержала практические идеи относительно
укрепления польско-чешского союза и «улучшения системы
Бакунина». Часть же, написанная шифром, «содержала имена и
координаты нескольких польских эмигрантов, которые
должны были вступить в чешскую армию» и служить там под
началом «генерала Дверницкого»23'. Борковский с начала мая
находился на севере Чехии, поддерживая тесную связь с
привлеченными к «заговору» немцами.
Все эти приготовления были проделаны вхолостую: через
несколько дней саксонское, прусское и австрийское
правительства могли торжествовать по поводу полного фиаско этих
«опасных замыслов». 10 мая Бакунин и Гейбнер были
задержаны в Хемнице: «Реакционерные граждане схватили нас
ночью в кроватях и повезли в Альтенбург для того, чтобы
передать прусскому войску»232. Практическая революционная
деятельность Бакунина закончилась неудачей. Восстание в
Дрездене и подготовительные структуры «пражского возмущения»
были подавлены, сам он был посажен в ту же крепость Ке-
нигштайн, где скрывался от революции Фридрих Август II.
Только Аккорт некоторое время еще сохранял надежду на
продолжение борьбы, отправившись к венграм после арестов
в Праге и надеясь получить у них 150 тыс. флоринов на
«революцию в Чехии и Моравии». Известный немецкий мадья-
рофил И.Людвиг аттестовал 22 мая Аккорта Кошуту как
убежденного демократа, свободно говорящего по-русски и по-
чешски и, главное, «деятельного члена союза Высоцкого»233
(здесь, похоже, и коренится ключ к загадке таинственной
личности «Дверницкого», мимо которой прошли не только
следственные комиссии, но и позднейшие исследователи).
Скрывшиеся из Дрездена Хельтман и Кшижановский
приняли затем участие в Баденском восстании, где
отличились в боях. Демократическое общество, пережив в 1845—
1849 гг. значительный подъем активности, после поражения
европейских революций впало в необратимый кризис234.
Агентура Дзвонковского во Вроцлаве просуществовала еще
некоторое время, пытаясь мобилизовать оставшиеся в крае силы и
сменив местонахождение (распоряжением прусских властей
все эмигранты, в том числе Зенкович, Булевский, Жмихов-
272

ский, Клопфляйш были до 15 мая удалены из города)235. Сам
Дзвонковский обратился в мистицизм, став после своего
возвращения во Францию в 1852 г. ревностным сторонником
учения А.Товяньского236.
Таким образом, программные установки Бакунина и
контактировавших с ним польских общественных формирований
не выдержали практической проверки — тем самым был
доказан присущий им утопизм и несоответствие сложившейся
ситуации — общая болезнь социально-политических теорий
конца 40-х гг. XIX в. (включая и авторов «Манифеста
Коммунистической партии»). Но практическое революционное
сотрудничество М.А.Бакунина с польскими деятелями,
подкрепленное совместной вооруженной борьбой на баррикадах
Праги и Дрездена, может быть оценено достаточно высоко. В
польских политических кругах различной политической
ориентации русский радикальный демократ снискал заслуженный
авторитет, который позволил ему активно продолжить борьбу
за освобождение народов России и Польши в новых условиях,
после того, как он бежал в июне 1861 г. из Сибири и снова
появился в Западной Европе полгода спустя, совершив почти
кругосветное путешествие.
1 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 294—297. Т. IV. С. 122.
2 Там же. Т. IV. С. 122.
3 Felinski Z.S. Op. cit. S. 287.
4 См.: Grabski A.F. Op. cit. S. 276.
5 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С 123—124; ГА РФ. Ф. 109, 1 эксп.
1848 г. Д. 34; 337. Ч. 1.
6 Пирумова Н.М. Бакунин... С. 101; Баум И.Д. Священник Лавров //
Каторга и ссылка. Т. 41. 1928; Sliwowska W. Op. cit. S. 84—85,137.
7 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С 288—289; Колосков Т.М. И.Г.Головин,
борец против самодержавия и крепостничества // Вестник МГУ. Сер.
История. 1963. № 6. С. 97—100.
8 Sliwowska W. Op. cit. S. 85, 162
9 См.: Dziennik Narodowy (P.). 1848. 2.III. S.1442; Felinski Z.S. Op. cit.
S. 287; Grajewski H. Op. cit. S. 11, 99; Wencei-Kalembkowa U.
Dzialalno& gen. J6zefa Dwiernickiego na emigracji w latach 1832—
' 1848. W-wa, 1978. S. 162—167.
10 См.: Demokrata Polski. 1848. T. XL 28.11. S. 41.
10 Ю.А. Борисёнок 273

11 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 13; Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 123.
12 Demokrata Polski. 1848. Т. XI. ИЛИ. S. 51—52.
13 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 12—15, 20—21, 28—29.
14 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1849 г. Д. 4. Ч. 6. Л. 10— Юоб.;
Grajewski H. Op. cit. S. 33—37, 60.
15 См.: РГВИА. Оп. 3/29. Д. 82. Ч. 1. Л. 81—82, 129.
16 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 189, 196об.
17 См.: Slowacki J. Listy do matki. // Dziela. T. XIII. S. 518—520, 555—
556; idem. Listy do krewnych, przyjaci6t, znajomych. // Ibid. T. XIV.
S. 318; Felinski Z.S. Op. cit. S. 287—289; Wyczawski H.E. Arcybiskup
Zygmunt Szcz^sny Felinski. W-wa, 1975. S. 89—95; Kostenicz Ks.
Kronika zycia i tw6rczosci Adama Mickiewicza. T. IV. W-wa, 1969.
S. 102, 116.
18 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 264; Lelewel J. LE. Т. 3. S. 417—
418; Czerwinski Z. Op. cit. S. 208—213. Характерно, что сходные
оценки деятельности Мерославского на суде высказала жена Гервега
Эмма (в девичестве Зигмунд) и Н.Жмиховская. См.: Briefe an und von
Georg Herwegh. P.; Leipzig; Munchen, 1896. S. 42—43; Feudel W. Op.
cit. S. 97.
19 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 125—126; Demokrata Polski.
1847. Т. X. 8.V. S. 1; Felinski Z.S. Op. cit. S. 283.
20 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 63—64.
21 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 26.
22 ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1843 г. Л. 116. Ч. 2. Л. 64.
23 Pfitzner J. Op. cit. S. 56.
24 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 61—68; Luczak6wna H. Op. cit. S. 188—
191; Tyrowicz M. Polski kongres... S. 41—44; Limanowski B. Stanislaw
Worcell... S. 225—238.
25 См.: Lehning A. Michel Bakounine et les autres. P., 1976.
26 См.: Grajewski H. Op. cit. S.77—78.
27 Ibid. S. 82; Studenikina T. Polen und Deutsche im GroBherzogtum
Posen im Frujahr 1848 // Jb. fur Geschichte der sozialistischen Lunder
Europas. Bd. 33. В., 1989. S. 117—142; Stowikowski J. Wladyslaw
Niegolewski. W-wa; Poznan, 1988.
28 См.: Kieniewicz S. Spoleczenstwo... S. 115—139.
29 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 299—300. Б.В.Янушевский в
своей книге о Цыбульском обошел этот факт молчанием.
30 См.: Felinski Z.S. Op. cit. S. 294—296; Kieniewicz S. Spoleczenstwo...
S. 214.
274

31 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 2. Л. 177—180об.
32 См.: Januszewski B.W. Wojciech Cybulski. S. 117—124; Grot Z. Op.
cit. S. 110.
33 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. Ш. С. 487 (прим. Ю.М.Стеклова).
34 Донесение Минутоли министру внутренних дел Кюльветтеру от
1 августа 1848 г. // ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1848 г. Д. 215. Л. 32.
35 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 131.
36 Там же.
37 См.: Там же; Luczakowna H. Op. cit. S. 188.
38 См.: Limanowski В. Stanislaw Worcell... S. 283.
39 См.: PSB. 1974. Т. XIX/3. S. 373—374; Grajewski H. Op. cit. S. 99;
Karol Libelt... S. 122.
40 См.: Luczakowna H. Op. cit. S. 188—193.
41 Скорее всего, доносчик скрыл свое настоящее имя. В 1860-х гг. в
среде польской эмиграции во Франции действительно существовал
деятель по имени Эразм Малиновский, имевший контакт с
В.Хельтманом, А.Гуттри, З.Милковским. См.: Lewak A. Zbi6ry... Т. 1.
№ 1315, 1900, 2006, 2058, 2060. Судя по всему, из-за возраста он не мог
играть в 1840-е гг. какой-либо заметной роли. Исходя из содержания
доноса, можно полагать, что этот человек был знаком е «крайней»
позицией Бакунина, не сомневаясь в его способности организовать
цареубийство. Вполне вероятно, что какое-то отношение к этому делу мог
иметь Станислав Малиновский (1812—1890 гг.), который до октября
1847 г. был директором Батиньольской школы, после чего покинул
свой пост из-за идейных разногласий с руководством ПДО (его
взгляды эволюционировали в сторону отказа от «конспирации и
радикализма»). До 1845 г. этот деятель был сторонником ОПЭ, порвав с этой
организацией как раз в период активных контактов Бакунина с ее
руководством. Учитывая значительный интерес Бакунина к деятельности
руководимой им школы, можно считать вероятным факт их
знакомства. Впрочем, трудно подозревать деятеля такого уровня в
непосредственном исполнении обязанностей доносителя (личность доносчика не
привлекла внимания Киселева и III Отделения). В то время в Париже
находился и Эрнест Малиновский (1815—1899 гг.), впоследствии
известный организатор железнодорожного строительства в Эквадоре и
Перу. Политические симпатии его были весьма неопределенными (в
1849 г. участвовал в революции в Бадене). Интересно, что он как и бр.
Выховские, был уроженцем Подолии, что не исключает наличия
между ними личной неприязни. См.: Demokrata PolskL 1845. Т. VII. 15.VII.
S. 126, 128; PSB. Т. XIX/3. S. 336—337 (S.M.Brzozowski).
ю*
275

42 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1848 г. Д. 2. Ч. 7. Дело серьезно
разбиралось в губернских жандармских управлениях. См.: ЦГИА Литвы.
Ф. 378. Оп. 139. Д. 35.
43 См.: Стеклов Ю.М., Указ. соч. Т. 1. С. 197. Бакунин М.А. ССП.
Т. IV. С. 518 (прим. Ю.М.Стеклова).
44 См.: Пирумова Н.М., Бакунин... С. 105.
45 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 308. Т. IV. С. 151.
46 См.: Tyrowicz M. TDP... S. 770.
47 См.: Ibid. S. 116.
48 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 188об„ 190об.
49 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1848 г. Д. 2. Ч. 7. Л. 4, 32, ЗЗоб.
50 При этом III Отделение по-прежнему подозревало Выховских в
покушении на царя. Подобные доносы были весьма характерны для
того времени. В частности, в 1848 г. по тому же подозрению в
С.-Петербурге разыскивались Либельт и Хельтман. См.: ГА РФ.
Ф. 109. 1 эксп. 1848 г. Д. 2. Ч. 1. Д. 585. Ч. 9; 1849 г. Д. 25. Ч. 1.
51 См.: Wisiocki W.T. Op. cit. S. 546—547; Grot Z. Op. cit. S. 122—125.
52 См.: Karol Libelt... S. 73—77; Grot Z. Op. cit. S. 123—124.
53 См.: Karol Libelt... S. 74—75.
54 См.: Wisiocki W.T. Op. cit. S. 546—547, 669—671; Grot Z. Op. cit.
S. 123.
55 См.: Бакунин перед саксонской следственной комиссией
(протоколы допросов) // Пролетарская революция. 1926. № 7. С. 168.
56 См.: Tyrowicz M. Polski kongres... S. 67.
57 РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 57. Л., 185—187.
58 См.: Там же. Л., 188об.—189.
59 А.Минковская и В.А.Дьяков посвятили истории варшавских
конспирации этого времени богато документированные исследования; в
рамках данной работы имеет смысл ограничиться лишь сюжетами,
непосредственно касающимися бакунинских интересов.
Процесс восстановления конспиративных структур, практически
ликвидированных в результате неудачных попыток 1846 г., протекал с
немалыми трудностями. Только к концу 1847 г., при деятельном
участии Э.Домашевского (умер в марте 1848 г.), Краевского,
Н.Тхожевского, Р.Свежбиньского и др. начали просматриваться
реальные очертания новой организации. Весьма показательно
следующее место из показаний Краевского: «Имея от давнего времени
знакомства между выходцами, Домашевский писал к ним, а именно
Дзвонковскому во Францию, Венгерскому и Данишевскому в Княже-
276

стве Познанском. К первому писал, дабы снесся с так называемою
молодою эмиграциею, которая в 1847 г. основала так называемое
народное общество (Национальный союз в эмиграции. — Ю.Б.\ а
также о доставлении сведений о Демократическом обществе и о
посылке новоизданных во Франции книг... ответы пришли в январе 1848
года». Интересно сопоставить с этим сообщение Фелиньского об
изъятии у него российского паспорта «в интересах революции» после
появления его в Париже в окружении Дзвонковского — он
«одолжил» документ «эмиссару, направлявшемуся в край». Эти события
относятся к началу 1848 года, так что вполне вероятно, что этот
человек и доставил в числе прочего партию запрещенных изданий, в
числе которых была и речь Бакунина 29 ноября 1847 г. // РГВИА.
Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 2. Л. 299—299об.; Felinski Z.S. Op. cit.
S. 260.
60 См.: РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 10; Д. 44. Ч. 4. Л. 362.
61 Minkowska A. Organizacja spiskowa 1848 г. w Kr61estwie Polskim //
Rozprawy historyczne TNW. T. III. Z. I. W-wa, 1923. S. 114.
62 РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 57. Л. 176об.
63 См.: Там же. Д. 44. Ч. 2. Л. 2об., 66, 164—180, 324—357.
64 Там же. Д. 44. Ч. 2. Л. 309об., 377об. — 379, 369об., 370, 372—
372об.; Ч. 3. Л. 229, 235—235об., 243об. — 244; Ч. 5. Л. 67,196об.
65 Там же. Ч. 2. Л. 376об.—377.
66 См.: Там же. Л. 4об., 415—417об.
67 Там же. Ч. 2. Л. 418, 419об.—420.
68 Там же. Л. 420—421.
69 См.: Там же. Ч. 2. Л. 421об.—425; Ч. 5. Л. 196об.
70 Там же. Ч. 1. Л. 703—703об.; Ч. 4. Л. 323—323об.
71 Там же. Ч. 4. Л. 330—331об., 337об„ 411—412; Minkowska A. Op.
cit. S. 61—62.
72 Там же. Д. 57. Л. 206. Игнатий Кузьминский был школьным
товарищем Клопфляйша, который был эмиссаром варшавских
конспираторов с лета 1848 г. (Там же. Л. 194об.).
73 См.: Там же. Ч. 2. Л. 300—302об.
74 Там же. Ч. 2. Л. 302об. «Михайловский признал, что имел от тебя
(В.Клопфляйша. — Ю.Б.) запрещенные книги; лекции Мицкевича,
Дзяды, «Слово божье», бунтовские речи Бакунина и Мерославского» //
Там же. Д. 57. Л. 97.
75 См.: Minkowska A. Op. cit. S. 86; Рапорт же следственной комиссии
от 12 мая 1850 г. свидетельствовал, что «общество посредством сво-
277

их членов имело письменные и словесные отношения с известными
польскими эмиссарами Высоцким и Дзвонковским, прусским
демократом и демагогом Карлом Либельтом и с известным бунтовщиком
Мирославским (так в тексте.— Ю.Б.)» II Ibid. S. 137.
76 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 1. Л. 695—698; Ч. 3. Л. 64,
88; Ч. 4. Л. 163—177, 195об.—196, 404—404об., 412.
77 См.: Djakow W. Organizacja spiskowa... S. 360—368; РГВИА.
Ф. 1873. On. 1. Д. 44. Ч. 1. Л. 828—865об.
78 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 357—358; РГВИА. Ф. 1873.
Оп. 1.Д. 57. Л. 197— 198об.
79 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 176об., 189; Minkowska A.
Op. cit. S.114.
80 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 102об.; Zmichowska N. Op.
cit. Т. I. S. 149,159,312.
81 См.: Karol Libelt... S. 73.
82 См.: Minkowska A. Op. cit. S. 50—51.
83 См.: РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 44. Ч. 2. Л. 196об.—207, 237—247;
Minkowska A. Op. cit. S. 49—50, 61, 138; Zmichowska N. Op. cit. T. I.
S. 174, 513, 733—736; Т. II. S. 36, 102.
84 См.: РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 44. Ч. 1. Л. 676об.—686об.; Ч. 2. Л.
299об., 302об., 304; Ч. 4. Л. 323об.—324.
85 Там же. Д. 57. Л. 189—191 об.
86 См.: Там же. Л. 12об.—14, 34об., 200, 300—301, 304.
87 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 83об.—86, 194об.;
Zmichowska N. Op. cit. Т. И. S. 103, 622, 653; Т. III. S. 395, 814.
88 РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 193об., 196об.—197.
89 См.: Там же. Л. 83, 89, 196об.; Minkowska A. Op. cit. S. 33—34.
90 ЦГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 89.
91 Там же. Д. 44. Ч. 1. Л. 140об.—141.
92 См.: Корнилова Е. М.А.Бакунин в письмах его родных и друзей //
Каторга и ссылка. 1930. № 2. С. 61—80; Zmichowska N. Op. cit. T. I.
S. 399.
93 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 132.
94 Dziennik polityczny (Kr.). 1848. № 19. 24.V.
95 См.: Wislocki W.T. Jerzy Lubomirski. 1817—1872. Lw6w, 1928.
S. 142—149.
96 См.: Grot Z. Op. cit. S. 123; Tyrowicz M. Polski kongres... S. 118—
122.
278

97 Wistocki W.T. Kongres... S. 559.
98 См.: Ibid. S. 565—567; Piotrowski B. Delegacja wielkopolska na
Zjezdzie Slowianskim w Pradze roku 1848. // Zeszyty Naukowe Un-tu im
Adama Mickiewicza. Historja. Z. 6. Poznan, 1964.
99 См.: Wistocki W.T. Kongres... S. 574.
100 См.: Slawische Rundschau. 1848. S. 46. №21. 21.VI.
101 См.: Wistocki W.T. Kongres... S. 568—570.
102 См.: Ibid. S. 570, 583—584.
103 См.: Ibid. S. 596.
104 См.: Ibid. S. 596—599.
105 См.: Ibid. S.619—622.
106 См.: Ibid. S. 601—602; Rada Narodowa (Lw.). № 36. 7.VI.1848.
S. 141; PSB. T. IV. S. 171; Брик I. Славянський з'Тзд у Праз1 1848 i
укршнська справа // ЗНТШ. Т. CXXIX. Jlbeie. 1920. С. 58—72; Со-
зансыай I. До icTopii участи галицьких Русишв у словянсыам кон-
rpeci в npasi 1848 р. // ЗНТШ. Т. LXXII. С. 112—121; Франко I.
Причиню до icropii 1848 р. // ЗНТШ. Т. LXXXVIII. С. 112—113; Стеблий Ф.И.
Указ. соч. С. 68—74.
107 См.: Wistocki W.T. Kongres... S. 615—620.
108 См.: Брик I. Указ. соч. С. 67—70; Франко I. 1.Борисикевич
(Некролог) // Народ. JlbBie i Коломия. 1892. IV. С. 63—64; Он же //
ЗНТШ. Т. 93. С. 84; Он же. Основи новоТ СлавяньскоТ полггики
Бакунина // ЗНТШ. Т. CIX. Льв1в, 1912. С. 160—161.
109 См.: Karol Libelt. S. 79; Кун М. М.А.Бакунин и венгерское
национально-освободительное движение (1847—1864) // Studia Slavica. Bp.,
1973. Nq 1—2. P. 181—183; Idem. Bakunin and the Southern Slavs from
the 1840-s to the 1860-s. // Hungaroslavica. Bp. 1978. P. 172—177.
110 См.: Кун М. Указ. соч. С. 182, 184. «Оставив Прагу, Бакунин
сделал опыт, в противность Палацкому, соединить славянских
демократов с венгерцами, искавшими независимости, и с немецкими
революционерами. Союз этот был составлен с многими поляками (курсив
мой. — Ю.Б.), на него от венгров приезжал граф Телеки».—
Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 16. С. 17. Общая линия повествования
Герцена соответствует действительности, но относится к более
позднему времени — концу 1848 — началу 1849 гг.
1,1 См.: Wistocki W.T. Kongres... S. 603; Karol Libelt... S. 75.
112 См.: Wistocki W.T. Kongres... S. 626—629, 655.
1,3 См.: Tyrowicz M. Polski kongres... S. 29, 44.
114 См.: ZaCek V. Slovansky sjezd... S. 110; Karol Libelt... S. 74—75.
279

1.5 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 654—655; Karol Libelt.. S. 74—75,77.
1.6 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 700—702, 712—713; Karol Libelt...
S. 81—83.
1.7 См.: Cejchan V. Bakunin v Cechach. S. 67—74, 113—124.
118 См.: Idem. Bakunin v Praze roku 1848 // Cesky 6asopis historicky.
T. XXXVIII. 1932. S. 3, 564—569.
1,9 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 652.
120 См.: Handelsman M. Czartoryski. T. II. S. 234—236.
121 См.: PSB. T. IV. S. 124—125.
122 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 636, 651.
123 См.: Tyrowicz M. TDP... S. 347; PSB. T. XIX/3. S. 283—284;
Материалы... Т. 2. С. 94.
124 См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. Оп. 5. Д. 1393. Л. 101,
113—114, 133; Tyrowicz M. Wizerunki spred stulecia. Kr., 1955. S. 86—
116; Idem. TDP... S. 373; Slawische Rundschau. 1848. № 21. 21.VI.
125 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 68.
126 См.: ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. Оп. 5. Д. 1389—1395.
(«Материалы по делу эмиссара Ценглевича Каспара и группы лиц,
обвиняемых в восстании против правительства на территории
западных округов»; PSB. Т. IV. S. 71; Борис В.О. «Загальна конфедерация
польского народу» в ЗахщноТ Галичиш та И програма (1837) // Вюник
Львовського ун-ту. Сер. кторична. Вип. 7. Львiв, 1971. С. 109—123;
Wislocki W.T. Kongres... S. 619—620.
127 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 598—599, 638, 648; PSB. T. V.
S. 144.
128 Wislocki W.T. Kongres... S. 538, 556, 565; Za6ek V. Slovansky
sjezd... S. 118—127.
129 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 558, 671—674.
130 Вислоцкий утверждал, что указанные деятели только «внесли
свои имена в списки участников съезда» // Op. cit. S. 659.
131 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 158.
132 См.: Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 1. С. 229—231. Т. II. С. 34—39.
133 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 158.
134 Там же. С. 480 (прим. Ю.М.Стеклова); Кун М. Указ. соч. С. 182.
135 ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1848 г. Д. 215. Л. 19.
136 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 666—667.
137 Sapieha L. Pamiettiiki. Lwow, 1912. S. 249.
138 Karol Libelt... S. 84—85.
280

139
См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 663—665.
140 См.: Sapieha L. Op. cit. S. 243—244.
141 Wislocki W.T. Kongres... S. 652—653.
142 De>icki L. Portrety i sylwetki z XIX stulecia. Kr., 1906. S. 270—271.
143 Бакунин М.А. ССП. T. IV. С 158. См.: также: Евреинов Б.А.
Бакунин и славянский съезд в 1848 г. в Праге // Записки русского
научного института в Белграде. 13 (1936). С. 131—160.
144 См.: Кун М. Указ. соч. С. 182—183.
145 Sand G. Correspondance. Vol. VIII. P., 1971. P. 272; Fodor I., Kun M.
Op. cit. P. 127—142.
146 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 104, 167; Demokrata
Polski. 1846.T. IX.9.XII. S. 149.
147 См.: PSB. 1972. Т. XVII/3. S. 616. Lewinzon L. Ludwik Ozeasz
Lubliner i jego dzialalnoSc" na emigracji // Biuletyn Zydowskiego Instytutu
Historycznego. 1957. № 23.
148 См.: PSB. T. XIV/3. 1969. S. 424—425 (S. Kienewicz); Szuman H.
Wspomnienia berlinskie i poznanskie. Kr., 1900. S. 111—112.
149См.: Чайковский М. Записки // Русская старина. 1898. Т. 95.
С. 667—675; Т. 96. С. 192, 458—459; 1900. Т. 102. С. 220—227, 738.
150 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 305.
151 Bakunin M. RuBland, wie es wirklich ist. Manheim, 1848; Кун М.
Указ. соч. С. 185.
152 См.: Wislocki W.T. Kongres... S. 677; Бакунин М.А. ССП. Т. III.
С. 174.
153 См.: Lewak A. Dozor... S. 60; Grajewski H. Op. cit. S. 60.
154 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 121—122.
155 См.: Драгоманов М.П. Предисловие // Письма А.И.Герцена...
С. LV—LVI; Jahrbiicher fur Slavische Literatur, Kunst und Wissenschaft.
1848. S. 257—260; Grabski A.F. Op. cit. S. 440—445.
156 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 504 (прим. Ю.М.Стеклова);
Dziennik Domowy. 1845. № 6. S. 50; 1847. № lln; Jahrbttcher... 1848.
№ 52. S. 272.
157 Франко I. Основи... // ЗНТШ. Т. CIX. С. 155—156, 160—161.
158 Франко I. Основи... С. 164.
159 Стеблий Ф.И. Распространение идей... С. 74.
160 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 318—320.
162 См.: Материалы... Т. 2. С. 94.
161 Там же. С. 324.
281

163 Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 323.
164 См.: Пролетарская революция. 1926. № 7. С. 171; Nikolaevsky В.
Op. cit.S. 130—135,146.
165 Grajewski H. Op. cit. S. Ill, 113. 122.
166 Ibid. S. 108—113; idem. Aleksander Napoleon Dybowski i jego
projekt konstytucji dla Polski z 1848 roku. Lodz, 1959. S. 76—78;
Januszewski B.W. Op. cit. S. 127—130.
167 См.: Dziennik Bibianny Moraczewskiej. S. 60—63; РГВИА. Ф. 1873.
On. 1. Д. 44. 4. 2. Л. 76, 130, 149об.
168 См.: Материалы... Т. 2. С. 94.
169 См.: Grajewski H. Op. cit. S. 14.
170 РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 44. Ч. 2. Л. 204об.—205.
171 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III . С. 519; Т. IV. С. 486, 491 (прим.
Ю.М.Стеклова).
172 Там же. С. 492.
173 Там же. С. 392.
174 РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 1. Л. 828об., 833, 850—850об.;
ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1849 г. Д. 4. Ч. 6. Л. 28об.
175 РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 44. Ч. 1. Л. 851об.—852.
176 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1849 г. Д. 4. Ч. 6. Л. 28об.—ЗЗоб.
177 См.: РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 194.
178 См.: Там же. Д. 44. Ч. 1. Л. 854об., 871об.—872; Бакунин М.А.
ССП. Т. III. С. 302—303.
179 Пролетарская революция. 1926. № 7. С. 204—205. Характерна
приписка «с кем?», сделанная рукой И.Ф.Паскевича, когда он
ознакомился в ноябре 1849 г. с поступившей информацией о связях
Бакунина с «названным поляком». Дальше простого любопытства
интерес князя Варшавского к более детальному прояснению «сношений
политического преступника Бакунина» с конкретными польскими
деятелями не пошел (более того, он начисто исчез по прочтении Пас-
кевичем «Исповеди»). См.: РГВИА. Ф. 1873. Д. 44. Ч. 1. Л., 857об.
Подробнее об этом см.: Борисёнок Ю. Чертово колесо // Родина.
1997. №12.
180 См.: Материалы... Т. 2. С. 166; Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 521.
181 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 535—539 (прим.
Ю.М.Стеклова); РГВИАлФ. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 189, 200, 300—301.
182 РГВИА. Ф. 1873. Оп. 1. Д. 57. Л. 83, 189, 196.
183 См.: Tyrowicz M. TDP... S. 766; Pfitzner J. Op. cit. S. 157.
282

184 ЦГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 57. Л., 190об.
185 См.: Zmichowska N. Op. cit. Т. I. S. 342; Minkowska A. Op. cit.
S. 79, 87, 138—140; Kupfer F. Ber Meisels i jego udzial w walkach
wyzwolenczych polskiego narodu. W-wa, 1953. S. 56—57; Djakow W.
Organizacja... S. 360—361; Pfitzner J. Op. cit. S. 201—202.
186 Бакунин М.А. ССП. T. III. С 369—370.
187 О связях Бакунина с поляками «в карбонарском духе» сообщал
известный агент III Отделения Я.Бзовский. См.: АВПРИ. Ф.
Канцелярия МИД. 1848. Д. 182. Л., 442—443; Valentin V. Op. cit. Bd. II.
S. 184; Kun M. Utban... P. 79—80.
188 Пролетарская революция. 1926. № 7. С. 197—198.
189 Характерно, что к контактам Бакунина с Прудоном имел
отношение и их «общий друг» Хоецкий. См.: письмо Прудона Герцену от
27 мая 1851 г. // Lehning A. Michel Bakounine... P. 185—186.
190 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. III. С. 534; Пирумова Н.М. Социальная
доктрина... С. 45—46.
191 См.: Lehning A. Bakunin's conceptions... P. 57—66.
192 См.: Материалы... Т. 2. С. 420—424; Jahrbucher... 1848. № 16.
Завита может быть идентифицирован с Альфредом Завишей,
«офицером бельгийского войска», действовавшим в 1844—1845 гг. в Торуни
вместе с С.Эльжановским и Ю.Чарновским. См.: РГВИА. Ф. 16233.
Оп. 3. Д. 2660. Л. 121об.
I9j Можно предположить, что упомянутый Аккорт имел какие-либо
родственные отношения с Цириаком Аккордом, арестованным в
1846 г. и привлеченным к варшавскому военному суду. Аккорд
(Accord) был родом из Сейн Августовской губ. 23 февраля (7 марта)
1846 г. он показал, что у него есть старший брат Осип, 23 лет,
«состоявший управляющим в имении обывателя Крашевского под
Варшавою в нескольких милях, но название деревни мне неизвестно» //
РГВИА. Ф. 16233. Оп. 3. Д. 2660. Л. 78—78об. Аккорт принимал
активное участие в Январском восстании; в 1863 г. он был арестован во
Львове за связь с русской революционной эмиграцией и, в частности,
с Бакуниным. См.: Кацнельсон Д.Б. К истории участия славян в
венгерской революции 1848—1849 гг. (по материалам львовских
архивов) // Центральная и Юго-Восточная Европа в новое время.
М., 1974. С. 178.
194 См.: Материалы... Т. 2. С. 131, 170—174, 444—454; Полонский Вяч.
Бакунин перед австрийским судом // Красный архив. 1923. № 3.
С. 183—184.
195 См.: DemokrataPolski. 1846. Т. IX. 10.Х. S. 67.
283

196 См.: ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1843 г. Д. 364; Материалы... Т. 2.
С. 25—38; Wiedcowska H. Zbiory... № 2308. S. 30; Lewak A. Zbi6ry...
Т. I. № 424 (корреспонденция польского ЦК в Нью-Йорке — 1863—
1865).
197 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 168—169.
198 Там же. С. 169.
199 См.: Demokrata Polski. 1849. S. Т. XII. 17.11. 73—74; Orton L.D. The
Echo... P. 498.
200 См.: Zychowski M. Mieroslawski... S. 360.
201 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 167.
202 См.: Там же. С. 510 (прим. Ю.М.Стеклова); РГВИА. Ф. 1873.
Оп. 1.Д. 57.
203 См.: Tyrowicz M. TDP... S. 126—127.
204 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 182.
205 ГА РФ. Ф. 109. 1 эксп. 1843 г. Д. 116. Ч. 1. Л. 78.
206 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 511 (прим. Ю.М.Стеклова).
207 Там же. С. 183.
208 См.: Willaume J. Op. cit. S. 58—59; LeSniewski A. Op. cit. S. 70.
209 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 178; письмо В.Хельтмана
Я.Н.Яновскому от 24 апреля 1867 г. Цит. по: Le£niewski A. Op. cit.
S. 70.
2.0 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 183.
2.1 Там же. С. 520 (прим. Ю.М.Стеклова); Pfitzner J. Op. cit. S. 146—
147; Willaume J. Op. cit. S. 61.
2.2 Материалы... Т. 2. С. 448.
2.3 См.: Wencel-Kalembkowa U. Op. cit. S. 236—250.
2.4 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 142, 156—158.
2.5 См.: Кун М. Указ. соч. С. 185—187.
2.6 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 188.
2.7 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 161.
2.8 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 188.
2.9 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 197.
220 См.: Nikolaevsky В. Op. cit. S. 121—199; Wojtasik J. Op. cit. S. 129.
221 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 136—141; Tyrowicz M. TDP... S. 537—538.
222 См.: Материалы... Т. 2. С. 55—56.
223 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 538 (прим. Ю.М.Стеклова).
224 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 165—167; Willaume J. Op. cit. S. 71—72.
284

225 См.: Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 203.
226 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 165—167.
227 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 203.
228 Там же. С. 205.
229 См.: Przeglad wypadkdw politycznych. 1851. 25.1. № 1. S. 3—5.
230 См.: Rzadkowska H. Dzialalnos^ Centralizacji Londynskiej TDP. Wr.
etc., 1971. S. 28—39; ЦГИА Украины во Львове. Ф. 146. On. 7.
Д. 3074.
231 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 156—157.
232 Бакунин М.А. ССП. Т. IV. С. 205.
233 См.: Pfitzner J. Op. cit. S. 156—157.
234 См.: Rzadkowska H. Op. cit. S. 16—18, 104—111.
235 См.: РГВИА. Ф. 1873. On. 1. Д. 5. Л. 83, 301.
236 См.: Там же. Д. 44. Ч. 1. Л. 676об.—686 об; ZmichowskaN. Op. cit.
Т.П. S. 106—107,118—121.

Заключение
Польско-русские общественные связи XIX в.
настоятельно нуждаются в новом, более углубленном прочтении, что
предполагает прежде всего ломку устоявшихся
идеологических, политических и национальных стереотипов. Обращение
к теоретической и практической стороне контактов М.А.Бакунина
с поляками в эмиграции и внутри страны показывает, что
сложившаяся к настоящему времени картина отношений
польских и русских радикалов является в известной степени
приблизительной и схематичной.
Анализ теоретических платформ Бакунина и ведущих
представителей польских общественных группировок
показал, что в их идейных построениях имелось много общего.
Критическое переосмысление и перенос на собственную
почву достижений немецкой и французской политической и
философской мысли создали фундамент для развития
радикально-демократических тенденций, характерных в 40-е гг. XIX в.
как для Бакунина, так и для его польских современников. При
этом неизбежно проявлялись и существенные различия,
связанные как с трудно сопоставимыми масштабами
сопротивления императорской власти в России и Царстве Польском, так
и с уровнем восприятия конкретных философских,
политических и религиозных учений. На фоне отсутствия
оригинальных теоретических разработок в идеологии ПДО в среде
польских левых все явственнее стал ощущаться монополизм
небольшой группы идеологов (В.Хельтман, Л.Мерославский,
Я.Н.Яновский, Я.К.Подолецкий). В этих условиях
стремительный духовный рост Бакунина на протяжении 1840-х гг.
привел русского эмигранта к широкой известности в Западной
Европе, в том числе и среди поляков. Некоторые из молодых
польских конспираторов на определенное время становились
единомышленниками Бакунина. Несомненно, что основной
286

порок политических программ европейских левых середины
прошлого века — несовершенство идеала будущего общества,
абстрактность формулировок в сочетании с резким и
беспощадным отрицанием существующих порядков — явственно
прослеживается и в теоретических построениях Бакунина
(однако следует как можно быстрее преодолеть привычный
взгляд на деятельность Бакунина этих лет как проявление
авантюризма, «анархизма» и «раскольничества»).
Бакунин был твердо убежден, что будущее восстание,
зародившись на польской земле, перекинется затем на земли
трех монархий, поработивших Польшу, и будет связано с
освободительной борьбой русского и других славянских
народов, а также немцев, венгров, румын, итальянцев.
Как Бакунин, так и многие поляки в 1840-е гг. готовы
были поддержать сколько-нибудь крупное революционное дело
на основе твердой убежденности в готовности своих стран к
перевороту и. наличии для этого необходимых внутренних и
внешних условий. Бакунин и поляки сходились и в том, что
позиции по важнейшим вопросам должны были проясняться и
корректироваться уже в ходе самих событий. В целом
бакунинскую теоретическую линию по отношению к современной
ситуации в России и Польше отличали повышенный
радикализм и масштабность, которые могут быть охарактеризованы
как «разрушительная романтика».
Настоятельно необходимо полностью исключить из
сочинений о теоретической платформе Бакунина
формулировки типа «славянофильства» и «революционного
панславизма». Трактовка русским радикалом национального вопроса
отталкивается прежде всего от конкретных потребностей
революционной работы, главными объектами которой были
Польша, Россия и славянство в целом. Его программа
демократической федерации, сформулированная им в период
революций 1848—1849 гг. в Европе, предполагала безусловное
признание права каждого народа на независимое развитие,
не исключая объединения родственных народов в рамках
федеративных образований на основе принципов свободы,
полного равенства, невмешательства во внутренние дела
других членов федерации. Земли Украины, Литвы,
«Белоруссии со Смоленском» будут иметь полное право на авто-
287

номное развитие, исключающее всякий диктат со стороны
России и Польши. Как в 1840-е, так и в 1860—1870-е гг.
Бакунин был убежден в том, что границы 1772 г. безвозвратно
ушли в прошлое, а линия на их восстановление нанесла лишь
ущерб польскому делу.
Принципиальные основы бакунинских взглядов по
национальному вопросу решительно исключали проповедь
национальной исключительности, германофобские, юдофобские и
русофобские настроения. Подробное рассмотрение воззрений
Ф.Энгельса на бакунинскую программу конца 1840-х гг.
позволяет полностью поддержать и дополнить точку зрения
В.А.Дьякова, заключившего, что «ныне полная
несостоятельность ... оценок, высказанных Ф.Энгельсом в 1849 г., стала
очевидной»1. В то же время стоит обратить внимание и на то,
что бакунинская национальная программа находится на
крайнем левом фланге европейской политической традиции
середины XIX века. Его взгляды на этот комплекс проблем
отличает своеобразное сочетание исходных посылок,
выдержанных в духе времени, с крайним революционно-утопическим
радикализмом.
Исследование разнообразных проблем, касающихся
практического сотрудничества Бакунина и польских левых,
позволяет внести существенные коррективы в традиционную
схему, начертанную самим Бакуниным в его знаменитой
«Исповеди». Его польские контакты второй половины 40-х гг.
XIX в. многогранны и разноплановы. Если до середины 1848 г.
«польское дело» рассматривается им как главный,
определяющий момент приложения им своих сил, то впоследствии
его польские контакты органически вписывались в систему
его немецких, чешских, румынских, южнославянских связей,
нацеленных на создание прочной организационной
структуры. В общем комплексе общения Бакунина с поляками
весьма значительное место занимала нелегальная,
конспиративная линия, имевшая целью реализацию широкомасштабных
планов по освобождению двух народов. Эти особенности
отчетливо проявились в ходе совместного участия русского и
польских радикалов в Дрезденском восстании, ставшем
одновременно высшей точкой и эпилогом польских связей
Бакунина в период его первой эмиграции.
288

Обращение к малоизвестным сторонам деятельности
М.А.Бакунина позволяет глубже осознать тот немалый след,
который этот человек оставил в истории человечества, точнее
представить себе сущность сотрудничества русских и
польских «врагов петербургской империи», прежде сознательно
искажаемого в угоду уродливой схеме «ревдемократоцен-
тризма».
В 1989 г. на конференции, посвященной 175-летию
«великого бунтаря», прозвучали вполне актуальные и для
сегодняшней обстановки слова приметного политика времен
«поздней перестройки» Н.С.Столярова (по иронии судьбы,
последнего начальника управления кадров КГБ СССР):
«Бакунизм — это не только одно из достойных внимания
направлений общественно-политической мысли прошлого. Своим
революционным творчеством, дерзновением мысли и
действия Михаил Александрович Бакунин открыл и ярко высветил
нечто очень важное для современности, а именно:
противодействие бюрократическому централизму, авторитаризму,
тотальному огосударствлению общественной жизни,
последствия которых мы испытываем, и, пожалуй, еще долго будем
испытывать на себе»2.
Эта точка зрения, на наш взгляд куда более реалистична,
нежели усилия современных критиков Бакунина.
Безоглядное отрицание бакунинского наследия привычно сочетается
с возвеличиванием Герцена и Чернышевского (сегодня они в
числе «правильных радикалов» в отличие от «чудовищ»
Бакунина и Нечаева). Каких-либо новых аргументов у
приверженцев подобных взглядов нет. Характерно опубликование
на русском языке в 1996—1997 гг. «антибакунинского»
сочинения итальянского исследователя Витторио Страды,
появившегося на языке оригинала еще в 1977 году. Либерал
Страда, большой поклонник «моралистов» Герцена и
Достоевского, попытался вопреки фактам связать воедино
«маньяков» Бакунина и Нечаева3. В 1970-е годы эта работа прошла
на Западе практически незамеченной, что неудивительно:
аргументация Страды во многом совпадала с исходными
посылками одиозной книги французского коммуниста Жака
Дюкло. Но в 1998 г. Р.А.Городницкий и Г.С.Кан усмотрели в
статье Страды «убедительный историко-философский анализ
289

исследуемой проблемы»4. На деле «убедительный анализ»
убедительно продемонстрировал, что «разоблачительный»
подход к бакунинскому наследию полностью себя исчерпал.
От абстрактных рассуждений и априорных посылок
необходимо наконец-то перейти к серьезным историческим
исследованиям.
1 Дьяков В.А. М.А.Бакунин и Ф.Энгельс о путях исторического
развития Европы в XIX веке // Памяти М.А.Бакунина... С. 62.
2 Столяров Н.С. Современные проблемы социального управления в
свете идей М.А.Бакунина// Там же. С. 36.
3 Страда В. Гуманизм и терроризм в русском революционном
движении//Революционный радикализм... С. 517—560.
4 Отечественная история. 1998. № 6. С. 188.
290

Указатель имен*
АвейдеО. —102
Аккорд Ц. — 280
Аккорт Ю. — 262, 263, 267,
268—272, 280
Аксаков К.С. — 110, 111, 142
Александр I — 139
Александр II — 206
АлциатоЯ.— 167
Андерсон В.М. — 8, 266
Анджейкович Ю. — 38, 263
Анненков П.В. — 6, 38, 115,
185, 188, 189,262
Араго 3.-158,254
Арнольд 3.-262,267,271
Арну А. — 30
Бакунин А.А. — 33
Бакунин A.M. — 139
Бакунин П.А. —115, 139, 161,
167
Бакунина А.К. — 30
Бакунина A.M. — 139
Балинский К. — 234
Бардебелен — 256
Бауэр Б. — 62
Бейер Р. — 268
Белей И. — 253
* Автор не внес в
М.А.Бакунина, поскольку
на каждой странице текста
Белинский В.Г. — 15, 16, 58,
118
Белковский М. — 225
Беллерио Э. — 30
БемЮ.—127
Бенкендорф А.Х. — 142
Беранже П.Ж. — 63
Бервиньский Р. —41, 57, 61,
143, 145—147, 166,225,
226, 238, 242, 247, 248, 265
Берг Н.В. —203
Бердяевы. А. — ПО
Березина В.Г. — 15
Бернацкий А. — 161, 162, 182,
207
Бернацкий К. — 234
Бертье Р. — 24
Бестужев М.П. — 131
Бжозовский К. — 270
Бзовский Я. — 23, 265, 266,
280
БланЛ. —61,63, 158,200
БлюнчлиИ.К. — 149, 197
Бобиньская Ц. — 16
Бобиньский Ф. — 255
Богданьский X. — 45
Богуцкие — 223,257
именной указатель фамилию
она присутствует практически
291

Богучарский В.Я. — 17, 128
Болеслав Великий— 101, 131
Борисикевич И. — 8,239—241,
253
Борковский Л. — 225, 272
Борн С. — 269
Борнштелт—185, 189, 190
Боровой А. А. — 12
Бортновский В. — 22
Боткин В.П. — 58
Браницкий К. — 248
Братковский С. — 101, 102
Бреаньский В. — 234
Броневский Ю. — 214
Броновский Ф. — 123
Брык И. — 240
Будревич В. — 139, 140, 151,
160, 182
БулгаринФ.В.— 151
Булевский Л. — 182,234,259,
272
Буше— 119
Быстшоновский Л. — 106
Бялоскурский Ф. — 224, 225
ВавэнП. — 186, 188,207
Вагнер Р. — 39, 262,271
Вайнтрауб В. — 20, 158, 175,
199
Валентин Ф. — 23
Валицкий А. — 24, ПО, 119
Ванька Ф. — 243
Варнгаген Энзе К.А. фон —
145,262
Вежховский М. — 21
ВейтлингВ. — 21, 149, 197,
259
Велегловский В. — 183, 207,
231
Венгерский Ф. — 204, 276
Венжик А. — 203, 204
Венцель—Калембкова У. —
267
Венцковская X. — 19, 28, 45
Венцковский — 227
Вернер— 199
Вертинский Л. — 214
Весёловский Ф. — 205
Вильом Ю. — 23
Виндишгрец Й. — 248
Вислоцкий В.Т. — 19, 32, 226,
240,241,247,278
Витберг А.Л. — 60
Виттиг Л. — 254, 268
Войковский А. — 146
Войтасик Я. — 23
Волков В.К. — 3, 135
Воловский Л. — 186
Володин А.И. — 35
Вольтер — 61
ВорцельС. — 13, 19,29,40,
67, 69, 73, 75, 77, 86, 92,
100, 101, 117, 130, 153, 160,
161, 163, 164, 171—173,
180, 190, 199,201,216,220,
228,261,271,272
Вылежиньская А. — 29
Выслоух Б. — 29
Высоцкий Ю. — 84, 167, 168,
180, 190,217,223,231,234,
255, 259, 267, 272, 275
Выховские — 256
Выховский А. — 201, 223,
224, 273, 274
292

Выховский С — 201,223,
224, 273, 274
Габсбурги — 241
Гавличек—Боровский К. —
239
Гавроньский — 214
Гагарин И.С. — 116
ГадонЛ.—19
Ганка В. —108, 196,237
Гарныш Ю. — 214
Гегель Г.-В.-Ф. — 58—63,
104, 119, 144
Гейбнер О.Л. —269,271,272
Геймбергер (Лясогурский) —
263, 267
Гейсмар — 87
Геккер Н. — 34
ГервегГ. —38, 131, 145, 173,
188,214,262
ГервегЭ.— 38, 145,217,272
Гердер И.Г. — 57, 58
Герцен А.И. — 8, 30, 34, 39,
59,60,62,63,65, 103,116,
118, 120, 131, 141, 147, 148,
169, 172, 173,228,232,241,
262, 289
ГессМ.—112
ГетеИ.В. —58
Гжибовский В. — 108,226,238,
239
ГжималаФ. — 186
ГизоФ.—-193
Гиллер А. — 19
Гильом Дж. — 30, 32
Гиммельфарб Б. — 11
Гинилевич Г. — 242
Глушневич А. — 29, 182, 214
Годвин В. — 64
Голембиовский — 270
Головин И.Г. —169, 193,212
Головины.—-199
Горев Б.И.—11,112
Горина Л.В. — 46
Городницкий Р.А. — 289
Горчаков М.Д. — 206
Гошчыньский С. — 100, 209
Грабовский М. — 109
Грабский А.Ф. — 22, 187, 189
Граевский X. — 207, 213, 214
Григорий XVI—ИЗ
ГрозаХ.—255
Гросс А. — 202
Грот 3.-233,241
Туровский А. — 109
Гуттри А. — 204, 205, 273
Дальман П. — 146—148, 196
Данишевский Б. — 234, 235,
258, 259, 276
Дараш В. — 29, 45, 67, 92,
167, 168, 180,216,217,228,
271,272
Даровский М. — 226
Дверницкий Ю. — 158, 177,
180, 182, 186,205,212,213,
214,218,267,272
Дворжецкий Я. — 199
Дембиньский М.Т. — 186,264,
265
Дембиньский X. — 225
Дембицкий Л. — 248
Дембовский Э. — 22, 41, 57—
59,61,62,69,73,117,119,
293

120, 124, 145, 147, 148, 151,
204,
Дзвонковская Л. — 203
Дзвонковский В. — 29, 30, 38,
57,75, 108, 117, 166, 176—
183, 190, 193,204,205,213,
215,219,220,224,227,
231—235,255,258,259,
261,262,265,267,272,273,
276
Дзвонковский С. — 203, 254
Дзедушицкий Ю. — 245
Дзежковский Ю. — 225, 226,
242
Дмоховские — 234
Дмоховский X. — 214
Добжаньский Я. — 226, 242,
245
Добролюбов Н.А. — 16
Должиков В.А. — 25
Домашевский Э. — 228, 274
Достоевский Ф.М. — 289
Драгоманов МЛ. — 8, 9, 30,
34
Дубельт Л.В. — 34
Дунин—Борковский Л. — 271
Дыбовский А.Н. — 255
Дынник М. — 11
Дьяков В.А. — 16—18, 25, 44,
45, 227, 232, 274, 288
Дюкло Ж. —21,34,35,289
Дюпон Лёрде —212
Евреинов Б. А. — 14
Ежовский — 139
Екатерина II — 233
Елагин Н.А. — 33
ЖачекВ. —32
Жданов А. А. — 14
Жечнёвский Л. — 228—231
Жмиховская Н. — 29, 45, 146,
204, 233, 259, 260, 272
Жмиховский Э. — 233,234,259,
272
Завиша А. (Зависский) — 263,
280
Заклинский А. — 240
Залеский Ад. — 157
Залеский Б. —100,212
Залеский К. —159, 190, 191,
192, 199,214,238,244
Заливский Ю. — 156
Замойские — 229
Замойский В. — 78, 158, 180
Замойский 3. — 243
ЗахФ, —108,240
Зверковский В. — 29, 153,
156—159,161—164, 167,
180, 182, 186, 187, 190, 199,
261
Зверковский—Ленуар Л. —
25, 106, 153,158
ЗенковичЛ. — 41,67, 168,
170, 182, 187,217,223,232,
234, 235, 255, 259, 265, 272
Зильберман И.Б. — 17, 35, 112
ЗольгерР. —145, 149
Иванов—Разумник Р.В. — 17
Игельстром К.Г. — 66
Идзиковский —234
Извольская Е. — 23
Ильинский Л.К. — 34
294

Исаев А.К. — 17
Итенберг Б.С. — 27
Йордан В.— 132
Йордан Я.П. — 252, 263
Кавалир Ф. — 208
Калембка С. — 90. 128
Калинка В.— 158. 192
Каменьский Н. — 252
Каменьский X. — 41, 57—59,
61,69,73,75, 123, 124, 147,
151,204
Каминский Э.Э. — 23
Камю А. —23, ПО
Кан Г.С. — 289
КаневС.Н.—17, 35
Кант И. — 58
Карамзин Н.М. — 151
Карелин А.А. — 12
Карл Великий — 109
КаррЭ.Х, —17,23, ПО
Карташевский— 142
Катков М.Н—135
Кафиеро К. — 30, 115
Кеневич С. — 22, 25, 123, 147,
152,219,251
Кинэ — 63
Киселев Н.Д.—188,223,273
Киселевский А.И. — 252
Климашевский — 186
Клодзинский А. — 245
Клопфляйш В. —45, 170, 224,
227, 230—236, 256, 258,
259, 265, 273, 275
Кнаповская В. — 205
Коваль Б.И.—117
Козьминский — 230
Козьмян Я. — 220
Коллонтай Г. — 121
КонарскийШ.—100, 191
КонтО. —119
Конфино М. — 26
Копитар Й.— 196
Копчиньский П. — 152, 156,
201,214
Корабевич Э. — 167
Кордашевский Я.(М.) — 191,
192,209
Корецкий Л. — 252
Корнилов А.А. — 9, 11, 12, 30,
159
Коссидьер — 209, 211,213
Костомаров Н.И. — 9
КостюшкоТ.— 120
Косцельский В. (Сефер-паша) —
163,250,253,262
Коубек — 240
Кохановский Я. — 100
Кочоровский А. — 220
Кошут Л. — 266, 268, 271, 272
КраевскийХ.—45, 57, 124,
227, 232, 235, 236, 259, 274
Кранас Ф. — 255
Красиньский 3. — 45
Крашевский А. — 225
Крашевский Е.И. — 143
Крашевский — 267, 280
Кремповецкий Т. — 69
КремьёА.— 158, 220
Кузен В. —119
Кузьминский И. — 275
295

Кук Л. — 25
КукельМ. — 158
Кульчицкий Л. — 8
Кун М.— 18, 24, 33, 241
Курписова Г. — 22
Кухажевский Я. — 19, 20, 26,
173, 184
Кшижановский А. — 262, 265,
272
Кшижановский Р. — 245
КьеркегорС. — 143
Кюльветтер — 247
Лавров И.Г. — 212
Ламартин А. — 207, 212, 213,
222
ЛаменнэФ.Р. —61,63, 173,
222,231
Левак А. —19,28,29
Ледрю—Роллен — 63, 100,
131, 185,271
Ледуховский Я. — 161, 199,
222
Лелевель И. — 13, 22, 29, 40,
45, 62, 65, 66, 70, 73, 77, 78,
82,86,87,90,92, 100, 101,
106, 107, 111—113,117,
141, 142, 148, 150, 158, 160,
164, 169, 171, 172, 174, 179,
180, 183, 187—193, 197,
199,211,231.250
Лелевель Я. — 151
Лемпицкий М. — 21, 38, 176,
179, 181, 183, 188, 190, 193,
203—206,213,214,215,
235, 262
Ленартович Т. — 234
Ленин В.И. — 30
Ленинг А. — 24, 32
ЛеруП. — 62,63, 119
Лесьневский А. — 20, 21, 110,
145, 152, 154
Либельт К. — 9, 41, 45, 58, 59,
61,89, 145—147, 151, 166,
177,204,205,225,226,227,
228,231,233,237—243,
247, 250, 255, 265, 274, 275
Лимановский Б. — 10, 19
Линтон В. — 200
Липский В. — 226, 237, 250,
253, 254, 262
Лиссовская А. — 224, 225,
232, 257—260
Лист Ф. — 161
Литыньский Б. — 238
Лобковиц — 247
Ломоносов М.В. — 121
ЛонцкийБ. —238
Лукашевич Л. — 38, 204, 239,
244, 245, 255
ЛучакувнаХ. — 19, 38, 172
ЛюблинерЛ.О. — 45, 112,
163, 193, 194,211,250
Любомирский Е. — 108, 225,
226, 237, 238, 247
Людвиг И. — 272
Магдзинский Т. — 38, 146,
166, 180, 181, 193,204,206,
207,238,241,244,254
Мазуркевич В. — 29, 168, 173,
186,202,216,217
Мазуркевич К. — 173
Майзельс Б. — 260
Макарова Г.В. — 25
Малиновский С. — 273
296

Малиновский Т. — 167, 214,
222
Малиновский Эразм — 223,
273
Малиновский Эрнест — 273
МалишК. —226, 241,245
Мао Цзэдун — 10
Маркс К. —4, 18,22,27,64,
82, 105, 112, 115, 133, 157.
185, 189, 190, 193,211,
249—251
МаррастШ. — 212
Мартинковский — 233
Матвеев Г.Ф. — 46
Маткевич Ф.Л. — 195
Махниковский М. — 230, 231
Маццини Дж. — 100, 131, 133,
160, 163, 185, 190,200,271
Мейендорф — 256
Мелжиньский С. — 234, 257
Мендельсон Н.М. —21
Мерославский Л. — 7, 45, 57,
64,67.71,75,81,84,86,
90—92, 159, 163. 164,
166—168, 173, 177, 180,
181, 185,200,204,205,216,
219,220,223,231,234,250,
256,269,271,286
Мечиславская М. — 114, 116,
165
Милевский А. — 219, 220
Милковский 3. — 273
Миллер И.С. —17, 18
Милович В. — 163
Милорадов А. — 238, 242
Минковская А. — 19, 177, 274
Минутоли Л. — 219, 220, 247
Мирецкий — 220
Михайлов М.И. — 16, 17, 21,
34,37
Михайлович А. — 142
Михаловский В. — 228, 231,
233,275
Мицкевич А. — 20, 45. 59,
100, 106, 107, 108, 139, 151,
162,175. 180, 182, 199,212,
231,237,275
Мицкевич Вл. — 162
МишлеЖ. —62,63
Млодецкий Я.Н. — 199
Можицкий С. — 228, 233
Моисеев П.И.—17, 110, 114,
121, 122, 135
Молевский— 139
Молоствов М.М. — 26
Монталамбер — 228, 231
Моравский Ю. — 225
Морачевская Б. — 45
Морачевские — 233, 238, 252,
257
Морачевский Е. — 89. 145—
147, 151,225,238,247,248,
250,251,255
Мороховец Е.А. — 11
Мотта И. — 45
Мохнацкий М. — 91, 195, 231
Мошинский Т. — 227, 257.
260
Мощенский Э. — 203
Муравьев М.Н. — 140
Муравьев Н.М. — 87, 131
Муравьев С.Н. —121, 140
Муравьев-Апостол СИ. — 66
Мюллер-Стрюбинг Г. — 256,
262
297

Мясников О.Г. — 110
Наарден Б. — 27
Накваский М.Х. — 152, 252
НаполоваТ. — ПО, 122
Невенгловский Г.Х. — 214
Неголевский В. — 217
Немоёвские— 162
Неттлау М. — 23, 30—32, 186,
200
Нечаев СП — 202, 289
НечкинаМВ. — 15
Николаевский Б.И. — 12—14,
22,29—32, 172,202,254
Николай I — 7, 24, 26, 33—37,
86—88,106, 109, 111,114,
116, 154, 160,225,244
Новак А. — 25
Ныга М. — 257
ОборскийЛ.—190
Обушенкова Л. А. — 17
Огарев Н.П. — 30, 60
Одынецкий А. — 153, 154, 199
Ожеховский — 100
Озеров — 265
Олейников Д.И. — 17
Орда Н. — 214
ОрденгаЮ.—171,217
ОрловА.Ф. —7, 33,34, 36,
256
Ортон Л.Д. — 24
Осташевский В. — 234
Островский Ю.Б. — 214
Отверженный Н. — 12
ОттоФ.—37, 120, 165,217
Палацкий Ф. — 226, 237, 240,
243, 277
Паскевич И.Ф. — 36, 231, 279,
280
Пелчиньский М. — 193
Пененжек Ч. — 156, 157
Пестель П.И. — 33, 34, 65, 66,
87,130
ПетефиШ. — 110
Петрищев А. — 11
Пех — 215, 227, 234, 259, 265
ПечеринВ.С— 116
Пиночет А. — 26
Пирумова Н.М. — 15, 16, 25,
26,28,35,65, 135,206,224
Плужанский И.Р. — 214
ПлятерВ. —152
Пнин И.П.—121
Погодин М.П. — 152
Подолецкий Я.К. — 41, 67, 70,
73,75,97,99, 104, 111, 186,
286
Подолинский В.И. — 253
Покровский М.Н. — 12
Полонский В.П. — 10, 11, 19,
21,23,30,32,34,36,43,44,
112, 185,238
Пониньский С. — 171, 186,
269, 270
Попков Б.С. — 22
Попрецкий Ф. — 151
Потоцкий С. — 243
Потулицкий К. — 238
Працкий Р. — 234, 254, 259
ПрицаМ. —239
Прудон П.—Ж. — 62, 63, 64,
100, 119,262,280
298

Пугачев Е.И. — 76
Пуркинье Я.Е. — 144
Пустарнаков В.Ф. — 17, 33
Пушкин Б.С. — 11
Пфицнер Й. — 14, 23, 30, 32,
39, 182,267
Пызюр Э. — 23
Пыпин А.Н. — 134
Радзинский — 228
Разин СТ. —- 75
Радищев А.Н.— 121
Рачыньский Р. — 57, 61, 143,
146,225,226
Рейхель А. —- 38, 162, 193,
256, 262
Рейхель М. — 38
РёрЯ. —146, 166
Ретценхайм Ю. —-217
Ригер Ф. — 226
РоберС—101, 107, 129
Рогавский К. — 180. 193, 214,
215
Рогиньский Ф. — 156, 214
РоберС.-—130
Розенталь И. — 112
Романкувна М. — 29
Россетти Н. — 163
Роханьский Ю. — 230, 233
Рохов, фон — 256
Руге А. —37,38,60,62,63,
100, 131, 132, 145, 146, 148,
231,249,271
Рудницкая Е.Л. — 18, 26
Ружицкий К. — 214
Руссо Ж.-Ж.— 61,64
Рюрик — 26
Рязанов Д.Б. — 32
Сабина К. — 243, 262, 267,
271
Савашкевич Л.Л. — 192, 199,
209
Савичевский — 234
Садовский Я.Н. — 181
Сажин М.П. — 30, 34
Сазонов Н.И.— 169
Санд Жорж 33, 38, 63, 161,
249,251
Сапега Л. — 247, 248
Сарториус Ф. — 189
Свежбиньский Р. — 227—229,
230, 235, 253, 274
Свентославский 3. — 234, 259
Семашко И. — 165
Семеньский Л.И. — 191, 192,
209,231,234,244,252
Сен-Симон А. — 60, 61, 93,
119
Скужевские — 257, 258
Скужевский А. — 182, 222,
225, 234
Скужевский И. — 38, 115,
163, 182,207,222,234,258,
260
Скурнович Дж.С. — 152
Скшинецкий Я. — 189, 190,
199, 208, 237
Сладковский К. — 246
Сливовская В. — 19, 21, 22,
25, 199,212
Сливовский Р. — 22, 199
299

Словацкий Ю. — 45, 214, 215,
215,219,220,262
Сломчевский М. — 57, 58,
143, 146, 147, 166
Смирнов А.Ф. — 16
Смит А. —162
Смолька Ф. — 238
Смоляр И.Е. — 252, 263
СозинИ.В. — 46
Солтман Р.Б. — 24
Сперчиньский — 234
СпешневН.А.— 170, 232
Сталин И.В.—14, 15
Станкевич Н.В. — 58, 60, 142,
143
Стахерский М. — 167
СташицС. — 121
Стеблий Ф.И. — 253
Стеклов Ю.М. — 9—11, 14,
18,19,21,30,31,58,111,
141, 185, 186, 191,196,200,
206, 223, 238, 265, 270
Стефаньский В. — 204
Столяров Н.С. — 289
Страда В. — 289
Страка А. — 243, 262
Страка Г. — 241, 262, 267, 268
Струве А.И. — 149
Струтинский — 109
Стрыеньский А. — 252
Сужицкий Т. — 228—231
Сцегенный П. — 43, 73, 178,
204, 234
СыдовЛ. —238
Тамерлан — 111
Твардовская В.А. — 27
Телеки Л. — 241, 266, 268, 277
Темкинова X. — 17, 22, 33, 62,
119
Тоболька 3. — 32, 248
Товяньский А. — 116, 129,
162, 175, 180,273
ТодтК. —269
Толстой Г.М.—185,200
Толстой Я.Н.— 185, 189,212,
213
Траян — 109
Трентовский Б. — 59, 109,
228,231
Тун Л. — 226
Тургенев Н.И. — 169, 173, 212
Тхожевский Н. — 274
Тхожевский С. — 215,219,234
Тырович М. — 177, 205, 227
ТышкаВ.-— 151, 171
Тышкевич В. — 171, 178—
180, 189, 190,192, 193,214
Ударцев С.Ф. — 25
Ульрих Л. — 255
Ульянов Н.И. —18, 132
Уортман Р.С. — 24
Файнхауз Д. — 205
Фалькович СМ. — 17, 18, 117
Фейербах Л. — 58, 60, 63, 64,
114
Фелиньский З.Щ. — 39, 45,
143,176,209,211,212,214,
215,219,220,228,262,274
Фельдман В. — 19
Фихте И.Г. — 58, 119
ФлоконФ. — 63, 158
300

Фодор И. — 33
Фогель Р. — 263
ФохтЛ. — 38, 180
Фохт — 257
Франко И.Я. — 8, 9, 117,253
Фредро Ан. — 215, 219, 234,
259
Фридрих—Август II — 269,
272
Фридрих—Вильгельм IV —
144, 254
ФричЙ.-В. —112,243,246,
262, 268
Фруменков Г.Г. — 15
Фурье Ш. —60,61
Хайретдинов Х.Х. — 46
Хейр Р. — 23
Хельтман В. — 25, 29, 32,
38—41,43,67—69,75,77,
80,90,96,97, 114, 117, 121,
163, 164, 166—168, 172,
180,204,216,217,223,234,
235, 259, 262, 265, 267—
272, 286
Хельцель А.З. — 61, 225, 243,
247
Хжановский И. — 119
Ходзько Л. — 38, 153, 154,
157,262
Хоецкий К.Э. — 231, 232, 238,
241,244,245,248,262,280
Хомичевский К. — 260
Хомяков А.С. — ПО
Хословский Ю. — 225, 226
Хоффман — 214
Хурбан Й.М. — 246
Цверцякевич Ю. — 143, 163
Цейсингерувна X. — 29
Цемневский X. — 234
Ценглевич К. — 238, 240, 245,
253, 277
Цешковский А. — 59, 60, 62,
108, 119,225,226,253
Цимбаев Н.И. — 111
Цыбульский В. — 103, 108,
111, 143—148, 195, 196,
219,220,235—238,241,
242, 253, 255, 272
Цыглер Б. — 22
Чаадаев П.Я. — 34, 116
Чайковский М. — 106, 153
Чарновский Ю. — 215, 219,
234, 259, 280
Чарторыские— 153, 158, 217
Чарторыский А. — 7, 68, 77,
78,86,91,97, 127, 156, 158,
159, 180, 192, 193
ЧейханВ. —14,30, 32,36
Челаковский Ф.Л. — 237
Чернов В.М.—132
Черный Саша — 4
Чернышев А.И. — 33
Чернышевский Н.Г. — 8, 16,
118,286,289
Чехомский А. — 224
Чирнер С.Э. — 269
ЧыньскийЯ. — 112
ШайбертП. — 17,23
ШафарикП.Й. — 100, 196,
240
Шеллинг В. — 58, 59, 62, 119
301

Шенрок В.И. — 7
Шиманович — 100
Шимилович А. — 234
Шипунов Ф. — 110
Шлюттер — 269
ШнайдеФ—216,269
Шокальский В. —217
Шопен Ф. —161
Шпилевский— 139
Штальшмидт— 182, 258
Штирнер М. (Шмидт К.) — 64
Штольцман К.Б. — 84, 123,
139, 160, 161, 163, 164, 171,
172, 190, 199,231,261
Штраус Д. — 62
Штур Л. — 108, 196, 226, 237,
243
Шульце—Вессель М. — 27
Шуман П. —195,221,250,
253, 262
Шуман X. — 143, 145,220,
250, 253, 255, 262
Шуманы— 145, 146,248
Эвербек Г. — 157,249—250,251
Эльжановский С. — 220, 280
Энгельс Ф.— 18, 23,25, 59,
62,63, 104, 105, 115, 132,
133, 143, 157, 185, 189, 190,
193,211,249,250,288
Эпнер Б.П. — 23, 110
Эренберг Г. — 43, 203
ЮнгманК.— 196
Юндзилл В. — 152
Яблоньский Г. — 16
ЯкобиИ. —217
Якубовский X. — 214,222,254
Янишевский Я. — 238, 242
Яновский Я.Н. — 40, 45, 67,
96,101,102,112, 113,286
Янушевич Т. —171,255
Янушевский Б. — В. — 272
Янушкевич Э. — 214
Ярмунд С. — 253
Ярославский Ем. — 15,21,112

Содержание
Введение: «Жил на свете анархист...» 3
Глава 1. Идейные игры радикальных демократов:
соотношение политических взглядов Бакунина и представителей
левого крыла польского движения 1840-х годов 56
1.1. «Читая Георгия Федоровича»: исторические
условия и идейные истоки формирования
мировоззрения Бакунина и польских радикалов 57
1.2. Беспорядок Российской империи, польский «nierz^d»
и разрушительная романтика: историческое прошлое и
современная ситуация в изображении польских левых
и Бакунина 67
1.3. «И вместе им не сойтись... »: национально-
конфессиональные стереотипы и границы 1772 г. как
важнейшие препятствия на пути единения
радикалов 96
Глава 2. «Невозвращенец» и изгнанники: Бакунин и левое
крыло Великой Эмиграции (1840 — начало 1848 года) 138
2.1. Между полонофобией и полонофилией:
первоначальное знакомство Бакунина с поляками 138
2.2. В ожидании «польского бунта»: революционные
симпатии Бакунина к польской демократической
эмиграции 150
2.3. Профессия: конспиратор. Попытки Бакунина
принять практическое участие в польском движении
(1846 —начало 1848 года) 164
Глава 3. Хладнокровие конспираторов или «хаос
европейского возмущения»? Практические контакты Бакунина с
поляками на фоне европейских революций 1848—1849 годов 210
3.1. «Революционный запой»: польское направление
деятельности Бакунина в первые месяцы «Весны народов»
(февраль—май 1848 года) 211
3.2. Славянские иллюзии, немецкие козни и польский
конспиративный мост (лето и осень 1848 года) 237
3.3. Вместо бунта в Праге — восстание в Дрездене:
Бакунин и поляки в вихре больших европейских
заговоров 260
Заключение 286
Указатель имен 291

Юрий Аркадьевич Борисёнок
МИХАИЛ БАКУНИН
И «ПОЛЬСКАЯ ИНТРИГА»
Художественное оформление А. Сорокин
Компьютерная верстка А. Афанасьев
ЛР № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 5.02.2001
Формат 84x108 732. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная
Усл.печ.л. 15,9. Уч.-изд.л. 20,5. Тираж 1500 экз. Заказ № 471
Издательство «Российская политическая энциклопедия»
(РОССПЭН)
129256, Москва, ул. В. Пика, д. 4, корп. 2. Тел. 181-01-71 (дирекция);
Тел/факс 181-34-57 (отдел реализации)
ГУП ИПК «Ульяновский Дом печати»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14