/
Автор: Мерсье М. Серва А.-Ж.
Теги: общество и кино история киноискусства искусство кино история кино
ISBN: 5-17-019599-0
Год: 2004
Текст
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва
«Я не Анжелика»
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
2
Michele Mercier et Henry-Jean Servat
JE NE SUIS PAS ANGELIQUE
Перевод с французского Т.В. Осиповой
Серийное оформление С.Е. Власова
Печатается с разрешения издательства Denoel
Подписано в печать с готовых диапозитивов 20.08.04.
Формат 84Х1081/32. Бумага газетная. Печать высокая с ФПФ.
Усл. печ. л. 10,92. Тираж 5000 экз. Заказ 2214.
Мерсье М.
М52 Я не Анжелика / М. Мерсье, А.-Ж. Серва; Пер. с фр. Т.В. Осиповой. —
М.: ООО «Издательство АСТ»: ОАО «ЛЮКС», 2004. —
206, [2] с.: 16 л, ил.—(Мемуары).
ISBN 5-17-019599-0 (ООО «Издательство АСТ»)
ISBN 5-9660-0019-0 (ОАО «ЛЮКС»)
Мишель Мерсье.
Анжелика, обожаемая миллионами женщин всего мира... и актриса, навсегда
оставшаяся в плену одной-единственной роли.
Кто теперь помнит, что Мйшель Мерсье снималась в фильмах Трюффо,
Мельвиля и Моничелли? Что она была партнершей Марчелло Мастрояини и Жана
Габена, Шарля Азнавура и Чарлтона Хестона?
Что в юности ей прочили славу звезды «интеллектуального кино»?
Она сделала блестящую карьеру — но для всех так и осталась «неукротимой
маркизой». Однако в своих воспоминаниях, ставших во Франции национальным
бестселлером и переведенных на десятки европейских языков, Мишель Мерсье
утверждает: «Я не Анжелика».
Тогда... кто же она?
УДК 791.43(92)(44)
ББК 85.373(3)-8
© Editions Denoel, 2002
© Перевод. Т.В. Осипова, 2004
© ООО «Издательство АСТ», 2004
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
3
Дорогая маркиза моего сердца,
Мишель, подруга моя!
Я рад, что книга, написанная тобой, прольет свет на произошедшие в твоей
жизни приключения и злоключения, столь же невероятные, как те, что ты
пережила на экране в семи фильмах, где мы так страстно любили друг друга.
Одно время мы часто виделись, затем потерялись, потом наши встречи
возобновились. Иногда мое имя исчезало с экрана, и ты начинала настойчиво
искать меня, но я точно знал, что навсегда остался в твоем сердце — наши
фильмы навеки связали нас. Сценаристам, постановщикам, продюсерам, а также
зрителям нравилось наблюдать за нами, за нашей любовью. Когда в 1964 году,
сорок лет назад, мы начали съемки еще одной картины о романтических
приключениях Анжелики и Жоффрея, кумиров французской исторической
кинодрамы, мы хотели продолжить историю об этих героях. Тогда мы еще не
знали, что они свяжут нас на всю жизнь. Ты и до того, и потом не раз воплощала
на экране образы прекрасных героинь, снимаясь б фильмах великих режиссеров.
Но в истории кинематографа, для потомков, для молодого поколения, для
поклонников со всего света, ты была и остаешься легендой, хорошенькой
девушкой из Сан-се-де-Монтелу, вышедшей замуж за Пейрака и превратившейся
в вечную возлюбленную — может быть, на беду, а может быть, на счастье. В семи
фильмах я был твоим партнером и всегда оставался твоим суженым: твоим
женихом, мужем, исчезнувшим любимым, твоей поддержкой и твоим
любовником. Это было на экране, а в жизни я всегда буду твоим другом. Я
восхищаюсь тобой и люблю тебя.
Твой Жоффрей,
Робер Оссейн
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
4
Поскольку люди часто говорят об эталонах
красоты, странно, что существует очень мало
женщин, им соответствующих, и среди них уж
точно нет ни одной актрисы.
Жюльен Грин сказал это Анри-Жану Серва, когда
обедал у него на улице Вано
Мишель, любовь моя!
Странная красотка томно лежала на атласных, с кружевами, простынях. Она
красовалась на афише, которую никто не мог обойти вниманием, — огромное
вертикальное полотно висело над каналом Палава-ле-Фло. Ее грудь вздымалась
вверх, к звездам, просвечивая сквозь коротенькую прозрачную ночную рубашку,
открывающую все прелести, способные вызвать желание, но не безумство.
Ошеломленный созерцанием этого зрелища, имевшего сладковатый привкус
запрещенного плода, я попросил разрешения пойти посмотреть этот фильм. Мои
родители, благопристойные провинциальные мещане, имевшие твердые
моральные убеждения и определенную утонченность, считали кинематограф
площадным искусством и предпочитали познавательные лекции о мире и
утренние концерты классической музыки в театре. Услышав мой вопрос, они
воздели глаза к небу и безнадежно опустили руки — я не оправдывал их
ожиданий. Как могло заинтересовать меня столь шумное зрелище и столь
вульгарное произведение? Они были слишком либеральны и прогрессивны, чтобы
запретить мне что бы то ни было, но я понял, что потеряю их уважение, если буду
настаивать на своей просьбе.
Я сделал вид, будто ничего не произошло, и тем же вечером перелез через
забор. Перед кинотеатром, расположенным на пляже, я вновь увидел уже
знакомую афишу с красоткой в ночной рубашке и с распущенными волосами. В
кинотеатр я вошел тайком, пригибаясь, чтобы меня не увидела кассирша и
перекрестившись от страха, потому что фильм был запрещен детям до
шестнадцати лет. Словно в наваждении, попирая все моральные табу, я утонул в
потертом кресле из красного бархата и, глядя на потолок нежно-голубого цвета,
усеянный розовыми звездами, познал мир настоящего блаженства. Все вокруг
только усиливало мое ощущение бесконечного счастья. Киномеханик открыл
дверь и вошел в свою будку, погрузившись в полутьму, наполненную вкусом
ванильного эскимо, запахом моря и соленых брызг, шумом волн и скрипом песка.
Будто из морской пены появилась дива, прекрасная, манящая и
ускользающая одновременно. Практически обнаженная, гордая, прекрасная и
мятежная, Анжелика — маркиза ангелов попадала в невероятные истории,
познавая взлеты и падения. Я смотрел на ее влажные губы, дрожащие от
вожделения, и открывал для себя чудесный мир — с лошадьми Камарга,
тенистыми замками, смуглыми красавицами, расшитыми жилетами и другими
удивительными вещами. Во-первых, как, впрочем, и во-вторых и в-третьих, это
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
5
было эротично и очень забавно — одежда то и дело перелетала через кресла
Людовика XIV. Героиня пяти гораздо более соблазнительных фильмов, чем те,
что обычно ругают в католических журналах, она выставляла напоказ свою
бархатистую кожу, и картины с ее приключениями доставляли мне неимоверное
наслаждение. Словно появившаяся из шкатулки, эта редкая жемчужина сверкала в
королевстве света и тени, как перламутр. Мадемуазель Мишель Мерсье
воплощала на экране юную девушку, выставляя на всеобщее обозрение грацию и
красоту. Она играла саму себя и умела затронуть сердца людей. С моим сердцем
она делала что хотела. Я желал бы стать ее верным слугой, вызвать на дуэль того,
кто причинял ей боль, и сразить тех, кто заставлял ее проливать слезы. Прошло
время. Эти фильмы стали культовыми, а Мишель в наши дни превратилась в
своеобразного кумира. Можно восхищаться Джиной, Брижит, Кендис, Николь,
Эльзой, Кэрол, Миленой, Изабеллой, Беатрисой, Лиз, Натали, Кристианой, Одри и
другими, но Мишель — только боготворить, всегда, вечно. Ее святая
покровительница, некто Бернадетт Субиру, показала мне дорогу, усеянную
чудесами. Она рассказала мне о жестокости мира и о хрупкости человеческих
отношений. Она научила меня любить киноактрис, самых прекрасных и самых
невыносимых существ на этом свете.
Анри-Жан Серва
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
6
1
— Ну нет, никогда, ни в коем случае не буду играть Анжелику!
Я кричала, безжалостно рвала на себе волосы, срывала парик с тяжелыми
локонами пронзительно-светлого венецианского цвета. Я заставила переделать
его по моему вкусу, насколько могла представить себе маркиз великой эпохи
Людовика XIV. Парик отлетел в центр огромного зала. Обстановка была накалена
до предела. Именно такую Анжелику меня хотели заставить изображать на
экране, и я в один миг поняла, что ни за что на свете не стану этого делать. Я
приняла решение без тени сомнений и объявила об этом всем собравшимся,
одетым в парадные туалеты и смотревшим на меня как на помешанную. Я даже
кричала, сильно и громко. Им казалось, что я недовольна, а меня переполняла
ярость. Мой голос достиг колосников, попал в резонанс и смолк, словно эхо. Я
продолжила еще громче, еще сильнее. Я произносила слова по слогам, полностью
отдавая себе отчет в своем гневе:
— Я не буду играть Анжелику!
А потом я замолчала.
В костюме прошлой эпохи, в коричневом платье, в зеленых, плотно
облегающих трико, на какой-то момент я оказалась одна перед всей этой
публикой, которая созерцала меня, не произнося ни слова. На съемочной
площадке со мной уже поработали костюмерши и гримерши, и им пришлось
немало потрудиться. Сценарий пьесы был так же непредсказуем, как и
непоследователен: пробы проходили в ужасающем порядке. Сначала мне
пришлось играть тридцатилетнюю женщину с невероятным количеством грима на
лице, затем, совершенно без макияжа, изображать подростка, предварительно
сыграв сильно накрашенную даму-аристократку на приеме в Версальском дворце.
И так далее, до бесконечности. Нужно было постоянно менять костюм.
Потери времени и сил были невероятными. От этого я становилась словно
больная: у меня горели щеки, я была близка к обмороку. Мужчины и женщины,
сидевшие на деревянных складных стульях, поставленных в несколько рядов в
киностудии, не спускали с меня глаз в течение всей второй половины дня. Они
все время болтали, но теперь замолчали. Мне действительно это надоело. В
течение нескольких часов я видела, как они смеялись, зубоскалили, с
любопытством рассматривали меня, наблюдали за мной без снисхождения,
оценивали и судили меня без устали. Теперь я была сыта этим по горло.
С самого утра меня преследовали сплошные нелепости. Реплики, которые я
должна была произносить, казались мне странными до умопомрачения, и это
перед публикой, не устающей тараторить и бесстыдно глазеть на меня. Машина,
арендованная киностудией, приехала за мной по моему парижскому адресу на
остров Сен-Луи и отвезла на съемки в местечко Эпинэ, недалеко от столицы. Там,
в заброшенном ангаре неимоверных размеров, к стенам которого были
прислонены лестницы, а с потолка свисали немыслимые веревки и тросы — даже
говорить о них было страшно, — я провела ужаснейший день моей жизни.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
7
С самого раннего утра я должна была участвовать в кинопробах, на которые
была специально приглашена. Этим пробам было не видно конца. Хотя я
привыкла к своей профессии, но ощущала себя ребенком, которому даны
команды: идти, вставать, садиться, имитировать поступь королевы, ломаться, как
жеманная девчонка. Режиссер с черными усами, которого я никогда раньше не
видела, попросил меня изобразить во всех ситуациях все возможные чувства, не
утруждая себя даже поздороваться со мной. Итак, мне пришлось изображать
поочередно нежную девушку-подростка, потом мать семейства, подвыпившую
куртизанку, оборванную бродяжку. Я должна была исполнить свой номер, начав с
радости, потом вперемежку изображать нежность, разочарование, ревность,
удовольствие и, наконец, гнев. Последнее чувство я выразила со всей своей
откровенностью. Мне уже все надоело.
После всех проб режиссер попросил меня в качестве кульминационной
сцены показать ярость. Вот это был подарок! Я не поверила своим ушам. За один
день я изобразила все человеческие чувства. Я пережила их в моем сердце, всеми
фибрами своей души, но теперь мне все это уже надоело. Я подчинялась всем
просьбам, соглашалась на все, я не раздражалась. Но в тот момент, на исходе сил,
я продемонстрировала режиссеру, что действительно в бешенстве. Таким
образом, он получил что хотел, а я вопреки своей воле выказала истинные
чувства. Заставляя разыгрывать целую вереницу небольших сценок, он не давал
мне вздохнуть. Он попросил меня изобразить все чувства как если бы я была
девчонкой. Он обращался со мной как с самой никудышной актрисой, как с
пигалицей. Можно подумать, до этого я никогда не играла.
Однако я уже давно не была дебютанткой и могла похвастаться неплохой
карьерой за границей. В Италии меня считали звездой, если верить журналистам,
у меня уже был там и статус, и определенное положение. В то же время во
Франции меня не воспринимали всерьез, и мне приходилось изображать целую
гамму чувств, словно студентке кинематографической студии, потакающей
прихоти грубых мужчин.
— Нет, я не буду играть Анжелику! — еще раз повторила я и кинулась со
всех ног к двери павильона. На ходу я расплела свои длинные темные волосы,
чтобы освободиться от парика, который предварительно сорвала с головы.
Расшнуровав корсет, быстро сняла с себя костюм за угловой ширмой, ни слова не
говоря, вышла на мощеный двор, оставив на полу одежду простой девушки
времен Людовика XIV, и села в ожидавшую меня машину. Только теперь я
разрыдалась, потому что поняла, что упустила свой последний шанс. Мне было
невыносимо грустно. Прекрасная мечта сыграть роль, редкую для карьеры
драматической актрисы, разбилась вдребезги. Я больше не желала ничего
слушать и оставаться на съемочной плошадке. Мне не хотелось сохранять на
память остатки былой роскоши, и я отдала свой передник. Все! Занавес! Я
возвращалась к себе расстроенная и разочарованная. Но я смогу преодолеть эту
неудачу. Конечно, этот фильм снимут без меня, и, хотя роль Анжелики мне
понравилась, нельзя сказать, что это была бы лучшая роль в моей карьере.
Будучи актрисой вот уже семь лет, я успела поработать во Франции и за
границей — в Италии, в Голливуде. Мое имя появлялось на афишах, на
фронтонах кинотеатров, в титрах, я была на равных с Шарлем Азнавуром, Жан-
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
8
Полем Бельмондо и Витторио Гассманом. Все критики, начиная с грозного
Франсуа Трюффо из журнала «Арт», регулярно писали обо мне хвалебные статьи.
Я наивно полагала, что никому ничего не должна доказывать. И не считала себя
претенциозной. Будучи известной и узнаваемой актрисой, я была согласна
участвовать в кинопробах, как это было установлено в Соединенных Штатах,
чтобы убедиться, что предлагаемая роль мне подходит. Но я не готова была
участвовать в тестировании, дабы выявить, а есть ли у меня вообще талант
драматической актрисы.
Пока машина разворачивалась, чтобы вести меня обратно, я, сидя на заднем
сиденье «ситроена DS», обдумывала обстоятельства, которые заставили меня
задохнуться от гнева в сарае, превращенном в съемочную площадку. Тушь,
смешиваясь со слезами, стекала по моим щекам. Мне не хотелось больше думать
об этом провале. Тем не менее после прочтения сценария и авантюрных кинопроб
роль странным образом начала мне нравиться. Более того, история молоденькой
девушки из Сансе-де-Монтелу, казалось, была написана специально для меня. В
этом не было никакого сомнения.
У продюсера Франсиса Кона был знакомый по имени Клод Бурийо,
фармацевт и автогонщик, он любил кино и особенно киноактрис. Когда этот друг
позвонил мне в Парму и сообщил о готовящихся съемках, а также о героине,
которая походила на меня как две капли воды, я не стала терять времени на
размышления, подходит мне эта роль или нет. Я попросила дать сценарий. Он мне
очень понравился, и я решила ехать в Париж на кинопробы. Бурийо ждал меня в
аэропорту с какими-то книжками в руках. Он дал мне их почитать. Я уже была
знакома со сценарием, однако проглотила первые тома за несколько дней и
пришла к очевидному выводу: Анжелика — это я, и в этом нет сомнений. Я, и
никто другой. Какова бы ни была ситуация, в которой приходилось действовать
на протяжении всех страниц девушке со светлыми волосами, любимице сира из
Сансе, мелкого землевладельца из провинции, возлюбленной монарха, я
понимала, что поступала бы точно так же. Я узнавала себя во взбалмошной
героине этой саги, словно речь шла о моей сестре-близняшке. Ее темперамент,
энергия, сила и страсть были моими. Никакой враг не мог сломить ее. Она
выходила из всех переделок. В этом я увидела знак судьбы. Я уже пережила все,
что выпало на долю Анжелики, — почести, предательство, предложение руки и
сердца, безумную любовь. Все было ясно как день, и никаких проволочек: я
страстно желала воплотить на экране персонаж из книги с глянцевыми
страницами, превратив его в живое существо, из плоти и крови, жизнелюбивое, но
страдающее, не сделав при этом ни одного фальшивого шага или жеста. Романы,
так понравившиеся мне, были написаны Анн и Сержем Голой. Они были
наполнены необыкновенными перипетиями, историческими и забавными
приключениями, в которых любовь и изящество, эротика и садизм, неожиданные
повороты и заговоры беспрестанно переплетались. Издательство «Опера-мунди»
продало право на перевод романов в семнадцать стран, и общий тираж
произведений приближался к сорока миллионам экземпляров.
Когда продюсер Франсис Кон купил за весьма умеренную сумму право на
экранизацию трех первых книг, всем стало совершенно очевидно, что
единственной актрисой, способной воплотить образ Анжелики, могла быть лишь
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
9
самая крупная звезда того времени — Брижит Бардо, находившаяся в полном
расцвете своей красоты.
В наряде XVIII века, сидя в автомобиле, с кофтой на плечах и со сценарием
на коленях, я вспомнила о том, что уже читала его в журнале «Сине-ревю».
Конечно же, предложение сыграть Анжелику, первым делом, было сделано
мадемуазель Бардо. Но ББ, только что закончившая съемки в фильме Мишеля
Буарона «Знаменитые любовные истории», где ей пришлось ходить в баварском
платье и высоком головном уборе эпохи Средневековья, не хотела больше
сниматься в полнометражном костюмном фильме. Влюбленная в современную
жизнь, она отказалась от предложения Кона, с которым уже сотрудничала в
фильме «Отдых воина». Позже Бардо увезла книги супругов Голон в Мексику, где
ей предстояло пробыть три месяца, снимаясь в фильме «Салют, Мария!». Получив
огромное удовольствие от чтения, Брижит, возможно, сожалела о своем отказе, но
недолго — позже ей довелось сняться в нескольких фильмах, которые принесли
ей необыкновенный успех. Она была столь любезна, что во время интервью с
журналистами заявила, что та актриса, которая в конце концов была выбрана для
этой роли, показалась ей просто великолепной. Ну что ж, это было очень мило с
ее стороны и нисколько меня не удивило.
Раздосадованный отказом Брижит — ведь это замедляло начало проекта, —
Кон бросился на поиски другой актрисы с такой же горделивой походкой и
безупречной пластикой для исполнения роли маркизы ангелов. Все известные
красавицы актрисы были приглашены на пробы. Казалось, в Париже не осталось
ни одной знаменитой актрисы, которая бы не побывала на съемках в Эпинэ. Кон
пробовал на эту роль Мирей Дарк, Женевьев Град, будущую исполнительницу
роли дочери в фильме «Жандарм из Сен-Тропеза», Франс Англад, которая позже
стала дорогой Каролиной, Даньель Гобер. Все безрезультатно. Роже Вадим,
известный режиссер, приглашенный, чтобы придать большую эротику одной из
романтических сцен фильма, предложил попробовать на эту роль двух актрис, с
которыми был связан личными узами: Аннет Стройберг и Катрин Денев. Но ни
одна из этих актрис не подошла. И вновь пришлось начинать с нуля и отыскивать
редкую жемчужину. Новости о поисках актрисы на роль Анжелики дошли и до
Италии, где я много работала. Наконец на эту роль ангажировали Марину Влади,
красавицу, с кожей цвета лилии, одетую в накрахмаленные брючки, которая
неплохо дебютировала в фильме «Принцесса Клевская». Она подписала контракт
и начала участвовать в кинопробах. Кон вздохнул с облегчением. Но через
некоторое время Жан-Люк Годар приступил к съемкам фильма «Две-три вещи,
которые я знаю о ней», где говорилось о проблемах женской проституции, и
пригласил Марину, бывшую жену Робера Оссейна, на главную роль. Марина
засомневалась. Сначала она рассчитывала сниматься в двух фильмах
одновременно, но потом ей пришлось сделать выбор, и она отказалась от роли
Анжелики, дав окончательное согласие Жан-Люку Годару. Пришлось после года
работы все начинать с нуля. Об этом событии пресса подробно писала в журналах
«Сине-ревю», «Синемонд» и «Кандид». Все средства были заморожены,
назначены новые сроки, выбраны другие актеры, а на роль графа де Пейрака
приглашен Робер Оссейн. Парижские кинематографические круги охватило
полнейшее безумие, и все вертелось вокруг одного: где найти восьмое чудо света
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
10
для исполнения главной женской роли.
С того момента, как я прочла сценарий о приключениях Анжелики, я не
переставала мечтать об экранизации. После окончания моего турне по Италии я
наконец появилась в Париже, чтобы пройти пресловутые кинопробы. Ведь я
ничем не рисковала. Я только попросила выполнить мое единственное условие:
пробы должны проходить по-американски, то есть в соответствующих костюмах
и с необходимым реквизитом. С меня сняли мерки, чтобы сшить костюмы по
моей фигуре, гармонировавшие по цвету с моими волосами.
Приехав утром на студию, я облачилась во все то, что было приготовлено для
меня на съемочной площадке. Не считаясь с расходами, без всяких церемоний
гримерша и костюмерша принялись за работу, а ее было немало. Продюсер и
режиссер, едва удостоив меня взглядом, попросили не сыграть определенные
сцены, а изобразить чувства, помогая себе мимикой и жестами. Им не терпелось
начать съемки. Они спешили начать снимать — ведь в фильм уже был вложен
миллион франков. Развалившись в парусиновых креслах как на диване, зрители,
друзья Кона с женами, невестами, знакомыми и любовницами, расположились в
сарае, переделанном в съемочную площадку, и приготовились позабавиться,
будто присутствовали на передаче «Сегодня у нас в театре». Похожие на уродцев,
они таращили глаза и держались за бока, готовые покатиться со смеху.
Мне казалось, я отдана на растерзание. Я больше не поеду на машине,
которая привезла меня сюда. Когда старенький, промерзший коричневый
«ситроен DS» приехал за мной, я передумала. Завтра я уеду в Италию, где у меня
немало предложений. Там я разыщу таких режиссеров-постановщиков, как
Моничелли, Дзампа, Ризи, которые вновь предложат мне главные роли.
Размышляя о фильмах, где я снималась, и о людях, с которыми сталкивала меня
жизнь на съемочной площадке в Америке, вспоминая об иностранном монархе,
желавшем на мне жениться, я улыбнулась. Я еще не знала, каким будет завтра, но
в одном была совершенно уверена: никогда, никогда мне не придется сыграть
Анжелику — маркизу ангелов.
2
В течение нескольких недель жизнь вовсе не казалась мне раем. За мной
пытался ухаживать мой партнер по съемкам, тем самым доводя меня до
исступления. Иногда мне просто хотелось дать ему пару пощечин: он украдкой
лапал меня во время наших любовных сцен, чем просто выводил из себя. В то
время я жила в Италии, работала на «Чинечитте» и занимала обширные
апартаменты с террасами на крыше в двух шагах от Пьяцца-ди-Спания. В ноябре
1963 года я выезжала на съемки в Парму, где снимались последние эпизоды
фильма Марио Моничелли «Высокая измена» («Haute infidélité»). Позже я
планировала вернуться в Париж и начать кинопробы на роль Анжелики. Между
двумя сценами необходимо было подготовиться к будущим прослушиваниям.
Но на итальянских съемках мне приходилось каждый раз сдерживаться,
чтобы избавиться от бесконечных приставаний партнера. По роли я носила
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
11
грубую рубаху и мужские кальсоны, чем он и пользовался. Конечно, по сценарию
ему следовало быть ласковым со своей супругой, но ничто не давало ему права
тискать меня после того, как гасли прожекторы. Уго Тоньяцци, который часто
появлялся в компании Бернара Блие, был в моих глазах великолепным актером и
интересным мужчиной, но в то же время ужасным занудой. Я уже имела дело с
несносными итальянскими актерами — с одним из них я встретилась на съемках
фильма «Чудовища» («Les Monstres») Дино Ризи в сцене, показывающей
скверные нравы жителей этого полуострова. Этот эпизод прибавил мне
популярности. Я играла замужнюю женщину, пригласившую соседа по
лестничной клетке в свою супружескую спальню, чтобы забраться с ним на
брачное ложе, пока мой муж смотрел футбольный матч в гостиной. Уго
Топьяцци, близорукий, в очках с толстыми линзами, играл мужа. Витторио
Гассман был его партнером во всех сценах, кроме нашей, и я не могла оторвать
взгляда от его мощных линз.
Когда я появилась на съемочной площадке, они не отходили от меня ни на
шаг. Частично виной тому был мой итальянский агент, получивший предложение
и заключивший контракт. Именно он бросил меня в объятия того и другого.
Ходили слухи, что они были отъявленные сердцееды. Примечательно, что в
Италии актрисы нередко жаловались на своих партнеров-мужчин: у тех была
отвратительная привычка щипать и хватать за бока. На съемочной площадке
актеры, словно статисты, работали руками как хотели. Особенно им было по
нраву то, что тогда в моде были комедии с сексуальными сценами. Их героини
носили ночные рубашки или прозрачные комбинации. На киностудии
«Чинечитта» все еще ходили слухи о съемках фильма «Клеопатра», где частная
охрана была вызвана для того, чтобы следить за статистами, когда мимо них
дефилировали облаченные в прозрачные одежды служанки египетской царицы.
Во время съемок фильма «Чудовища», последовавших после «Высокой
измены», Витторио Гассман, которого я тогда еще не знала, потому что пока не
снималась с ним, ходил возле меня кругами. В первый же день съемок он
присутствовал за кадром, потом пригласил меня к себе что-нибудь выпить. Я
приняла его приглашение. На мне было платье, в котором я была на приеме в
Италии и поразила сердце иностранного монарха. Честное слово, я совершенно не
представляла, что меня ожидало. Это платье было самое шикарное и в то же
время самое строгое в моем гардеробе. Я согласилась прийти к Витторио, потому
что он произвел на меня большое впечатление. Я видела его в фильме
«Фанфарон», где он гениально исполнил свою роль. Мне было жаль, что я не и
играла с Гассманом в этой картине Дино Ризи, и я была счастлива, что теперь мне
представилась возможность встретиться с ним. Однако я подумала, что у него
также будет и Тоньяцци. Когда я пришла, Уго еще не было, а Витторио
приготовил кампари с дольками апельсина. Как только я села и начала говорить о
кино, он без всякого предупреждения буквально набросился на меня. Я
попыталась освободиться, и в потасовке он оторвал мне рукав, потом вновь
кинулся на меня. Я продолжала сопротивляться. На этот раз он разорвал подол
моего шикарного платья. Практически в лохмотьях мне удалось встать и убежать.
К несчастью, в этих обширных апартаментах мне не удалось найти выхода. Я
была в отчаянии, мне вовсе не хотелось завязывать интрижку ни с Витторио
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
12
Гассманом, ни с Тоньяцци, хотя тот и был очаровательным мужчиной, я не
забывала, что у меня есть муж, которого я люблю, несмотря ни на что. Случайно я
открыла какую-то дверь — это оказался стенной шкаф, где хранились веники и
метлы. Повинуясь лишь инстинкту самосохранения, я спряталась в нем и крепко
вцепилась руками в перегородку. Начался бессмысленный разговор, который я
вела в полнейшей темноте. Конечно же, Витторио был большим любителем
женщин, но у него было и другое качество: помимо своих актерских талантов, он
оказался очень умным человеком и быстро понял нелепость ситуации. К тому же
у меня не было никакого желания провести ночь в этой дыре. Он громко
рассмеялся и предложил заключить перемирие. Я пообещала ему, что буду вести
себя разумно. Открыв дверь, я выбралась из шкафа. Надо сказать, что теперь я
расхохоталась, увидев его стоящим прямо передо мной, растерянным и
присмиревшим. Мы прошли в гостиную, выпили кампари и обменялись
банальными новостями о кино — над нами летали ангелы. Он проводил меня до
двери, а на следующий день я увидела его на съемочной площадке «Чинечитты».
Он расцеловал меня в обе щеки, я ответила ему тем же и в течение двух дней вела
себя так, будто ничего не произошло. То, что он не обратился ко мне ни с одной
репликой, которой не было в сценарии, и казался совершенно непринужденным,
значительно облегчило мое положение.
На съемках у меня не было ни одного совместного эпизода с Гассманом,
потому что на протяжении всего этого скетча под названием «Опиум для народа»,
в котором поносилось телевидение, я резвилась в супружеской спальне с соседом
по лестничной клетке, тогда как Уго сидел, уткнувшись носом в телевизор. В
конечном счете все мы вскоре стали хорошими друзьями.
Хотя я и была на равных с итальянскими актрисами, но не переставала
работать. Здесь я чувствовала себя как дома, и мое имя было включено в каталоги
агентов — огромные списки иностранных киноактрис. Причем ни в одном из
двадцати фильмов, в которых мне пришлось сниматься, я не и играла
француженку. Скажем так: я подходила под местный тип красоты, характер моих
героинь был иногда немного томный, но в основном живой, я была
словоохотливой, совсем не чопорной и раскрепощенной. Успехов в Италии я
добилась в предыдущем году, когда приехала из Соединенных Штатов.
Фильмы, в которых я снималась в Италии до 1963 года, создали мне
определенную репутацию, но не вознесли к вершине успеха. Я жила и работала в
Париже и Голливуде, где со мной стали происходить небывалые вещи.
Возвращаясь к этому периоду, когда все для меня изменилось, скажу, что мне
было двадцать три года. Я стала довольно известной киноактрисой, хотя начинала
свою карьеру, стремясь стать звездой балета в Опере.
Необычайное стечение обстоятельств началось в начале января, в тот день,
когда я уезжала из Калифорнии, покидая Голливуд — эту Мекку киноактеров,
рассчитывая вернуться в Европу. В Голливуде я жила вместе с мужем,
французским режиссером Андре Смаггом. В начале съемок я позвонила ему и
попросила приехать как можно скорее. Я чувствовала себя одинокой и
потерянной. В конце концов он приехал месяцем позже на пароходе, не имея за
душой ни гроша. Мне пришлось оплатить его долги из гонорара, который я
получила, снимаясь в очередном фильме. Можно сказать, что я уже не была к
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
13
нему так сильно привязана, как прежде, и мне хотелось установить некоторую
дистанцию между нами, сделав, однако, попытку наладить испорченные
отношения.
Стремясь избежать того, что принято называть романтическим и
финансовым фиаско и что мопго бы привести к плачевным результатам, я
позвонила из гостиницы, расположенной на Беверли-Хиллс, где я остановилась,
итальянскому партнеру моего американского агента. Я заявила этому господину
Реджиани, что хотела бы покинуть Новый Свет и вернуться в Европу, чтобы
оградить себя от безумных и расточительных поступков моего мужа, тем более
что его психическое заболевание прогрессировало. Мне хотелось уехать и тотчас
возобновить работу, желательно за границей. Реджиани перезвонил и сообщил,
что нашел для меня контракт, но приступить к съемкам надо немедленно. Это
оказалось в Италии. Для участия в музыкальной комедии киностудия безуспешно
искала актрису, умеющую петь и танцевать, а моим партнером должен был стать
Витторио Гассман. Я приняла предложение, а это означало, что начать сниматься
в Европе нужно было через четыре дня.
Времени оставалось лишь собрать чемоданы и попрощаться с мужем —
скорее дорогим, нежели горячо любимым. И вот я уже в самолете, заходящем на
посадку в аэропорт Рима. На следующий день необходимо появиться на
съемочной площадке. Взяв такси, я доехала до гостиницы «Бари», где уже
собралась вся команда. Я проделала сорокавосьмичасовое путешествие,
практически не сомкнув глаз. Мы встретились с постановщиком Луиджи
Дзампой, который снимал «Летние безумства» («Frénésie de l'été»). Двадцать лет
назад я снималась в фильме «Виктор, Виктория», где одна женщина
переодевалась в мужчину, который выдавал себя за женщину. Идея воплотить
этот образ казалась мне соблазнительной. Я была французской певичкой,
парижской девушкой, согласившейся заменить в труппе «Каррузель», полностью
состоящей из травести, одну из актрис, уехавших на гастроли. Итак, в роли
девчушки, переодевшейся в парня, выдающего себя за девушку, мне приходилось
носить очень короткий парик в духе Жанны д’Арк, что вызывало неадекватные
чувства и безумное желание у моего партнера. Великий Витторио Гассман вновь
входил в мою жизнь благодаря этому фильму. Он изображал командующего
батальоном, который участвовал в боевых действиях в этой местности и был
безумно увлечен этой травести.
Но проблема состояла в том, что он, как и тогда, был по-прежнему в меня
влюблен. Как на экране, так и в жизни. Со дня моего приезда я не знала ни часу
покоя. Я любезно поприветствовала его, без всякой холодности, поскольку забыла
о досадном инциденте, но без особой радости, так как слишком устала. Витгорио
показался мне еще более страстным, чем когда бы то ни было. Добравшись до
«Бари», я с трудом доплелась до своей комнаты, чтобы рухнуть на кровать и
попытаться заснуть. Заблаговременно я заказала себе салат вместо обеда. Чтобы
не вставать, я оставила дверь приоткрытой, официант, уходя, прикроет ее. Я уже
начала засыпать, когда почувствовала, что кто-то тихо вошел во тьме в мою
комнату. Я собралась встать, чтобы немного перекусить, и скорее почувствовала,
нежели увидела, как на меня рухнула огромная масса. Находясь в полусонном
состоянии, я все же довольно быстро поняла, что происходит. Тайком проникнув
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
14
в мою комнату, какой-то мужчина хотел ни много ни мало, как воспользоваться
ситуацией, прижимая меня к матрасу, заставляя принять неподвижное положение
и целуя меня. Я почувствовала вкус его губ, его язык щекотал мне щеки, он
пытался найти мои губы. Внезапно узкая полоска света попала на его лицо, и я
поняла, кто был моим ночным визитером. Ну конечно же, Витторио Гассман,
использующий всю свою силу и даже не пахнущий алкоголем, продолжал таким
образом свои чрезвычайно поспешные маневры по отношению к моей персоне.
Как и прежде, он стремился, без всякой меры и осторожности, штурмовать
неподдающуюся крепость. Однако я не давала ему ни малейшего повода. Я сочла,
что он чрезвычайно нахален, а он тем временем продолжал уже начатое дело.
Определенная логика в его поведении, безусловно, присутствовала. Даже если бы
я польстилась на его безумную сексуальность, которая проявлялась всякий раз,
когда он находился рядом со мной, то я все равно предпочла бы выспаться,
нежели биться с этим верзилой, пытавшимся укусить меня за ухо. В тот момент я
думала о том, как заснуть в объятиях Морфея, но не Витторио.
Ему захотелось спортивной зарядки, и он ее получил. К тому же с
потасовкой. Хотя я и была в полусне, но все-таки защищалась, как дьяволица. Ему
это понравилось. Мы катались, словно единое существо, по стеганому одеялу от
одного конца кровати к другому. Потом свалились на ковер. Гордость не давала
мне закричать. Я отбивалась, как фурия. Удивленный таким сопротивлением со
стороны девушки, которая казалась не свирепой, а скорее хрупкой, он ослабил
хватку. Я воспользовалась этим, оттолкнула его, вскочила, выбежала в коридор и
спряталась в комнате моей служанки Пиньи, сопровождавшей меня во всех
поездках. Увидев меня, она хотела закричать и позвать на помощь. Мы услышали
шум в коридоре и поняли, что Витторио большими шагами направляется к себе в
комнату. Переждав еще какое-то время, Пинья проводила меня до двери. Она
хотела остаться со мной, но я отказалась, а после ее ухода предусмотрительно
закрыла дверь на ключ.
На следующий день я встретилась с артистами из труппы «Каррузель»,
которые должны были стать моими партнерами. Все были очень милы,
очаровательны и предупредительны. Они любезно приняли меня в свой круг и
принесли кофе. Один из них захотел погадать мне на картах. Я согласилась. Он
пообещал, что в «Бари» меня будет ждать важный телефонный звонок,
предвещающий встречу с человеком, который изменит всю мою судьбу. Я пожала
плечами и сказала, что никто, кроме моего агента, не знает о том, что я спешно
покинула Соединенные Штаты и нахожусь в Италии. Это его не смутило, меня —
тоже. Но наш разговор был внезапно прерван ассистентом, который сообщил, что
меня зовут к телефону. Я не могла в это поверить и решила, что это шутка.
Взволнованная — никто не мог бы разыскать меня в этом забытом Богом месте,
— я сняла трубку и услышала голос, который сразу не узнала, так как он звучал
издалека. То был Клод Бурийо, тот самый фармацевт, которого я встречала
раньше, когда сопровождала своего отца на конференции. Его отец был первым
помощником канонника Кира, мэра Дижона. А мой дед был первым помощником
мэра Ниццы. Это их и сблизило. Я смутно вспоминала, что он рассказывал, как
участвовал в Сопротивлении и в семнадцать лет получил награду от генерала де
Голля. Кроме того, он был автогонщиком.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
15
Как Бурийо смог разыскать меня, я поняла, когда выяснилось, что он связан с
французской контрразведкой. Во время нашего разговора я не переставала
удивляться его осведомленности. Он знал (и каким образом?), что мой брак
практически рухнул. Он обо всем имел самое полное представление. Это касалось
и меня, и других. Он даже рассказал мне о проекте «Анжелика», который начал
воплощать его друг Франсис Кон, и пригласил меня в Париж, чтобы попробовать
себя в главной роли. «Она для тебя», — категорично заявил Клод и потом не раз
повторял эту фразу, напоминая мне каждый день, что само провидение направило
еня в «Бари». Он так долго уговаривал меня по телефону, что надоел мне, но в
конце концов я сама поверила в его правоту. Энтузиазм Клода был заразителен. Я
вновь обрела сон, избавилась от притязаний Витторио Гассмана, который больше
не смотрел на меня томным взором, однако на самом деле хотел доказать самому
себе, что еще не потерял надежды.
В коротком темном парике, с походкой настоящей травести, в коротких,
прямых, облегающих и прозрачных платьях шоу-девушки, я действительно
поймала себя на том, что начинаю грезить. После многократных разговоров с
моим собеседником и прочтения сценария, который он мне передал, я уже
представляла себя с шапкой светлых волос в венецианском духе, с локонами,
спадающими на плечи, и в платье из золотой парчи. Решительно, эта Анжелика с
суровым характером очень нравилась мне. Я хотела воплотить ее образ во что бы
то ни стало. Итак, я согласилась на пробы под руководством знакомого
продюсера Клода, который вызвался все организовать. Я твердо верила в удачу.
Мне не везло в любви, но я находила счастье в работе. Даже на секунду я не могла
представить себе, что упущу этот шанс. Я даже не предполагала, что будет со
мной, если пробы окажутся неудачными. Все должно было пройти самым
чудесным образом.
3
Я посмотрела на себя в зеркало. Превращение было потрясающим. Веки в
морщинах, узкие глаза, чуть заметные ямочки, черные волосы, как будто их
обмакнули в чернила. Я стала азиаткой и не узнавала саму себя. Я походила на
девушку, благословленную небесами и только что покинувшую рисовую
плантацию.
После окончания съемок фильмов «Летние безумства» и «Высокая измена» я
распрощалась с Витторио, затем с Уго и другими артистами. В это время мой
итальянский агент попросил меня начать кинопробы в Риме, где снимался
приключенческий фильм для крупнейшей американской киностудии. Я уже
совсем собралась отказаться — так мне не терпелось поехать в Париж и
встретиться с режиссером и постановщиком фильма об Анжелике, с которыми я
уже чувствовала духовное родство. Но имя Ричарда Брукса, постановщика,
продюсера и сценариста фильма «Кошка на раскаленной крыше» («Chatte sur un
toit brulant») с Элизабет Тейлор в главной роли, а также название киностудии —
«Коламбия» заставили меня передумать. Чтобы меня загримировать,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
16
потребовалось полдня, но результат был ошеломляющим. Некоторые снимки мне
понравились. Они также понравились Бруксу — он выразил удовлетворение и
пообещал связаться со мной в ближайшее время. После всех кинопроб я наконец
уехала во Францию. Анжелика уже протягивала мне руки. Начались первые
кинопробы в Эпинэ. Но тут вновь вырвалась наружу моя неукротимая ярость, о
которой я уже рассказывала. Внезапно я освободилась от иллюзий и оказалась в
полной растерянности. Я мечтала об Анжелике, а действительность обернулась
настоящим кошмаром. Мне хотелось приобрести ее черты, вдохнуть в них жизнь.
Я настолько этого желала, что и представить себе не могла полного фиаско,
поджидавшего меня. Вернувшись из Италии, я застала там своего мужа, который
снял на острове Сен-Луи роскошные апартаменты, где некогда жил Марсель
Пруст. Возможность жить хоть и впроголодь, но в квартире автора романа «В
поисках утраченного времени» восхищала меня. В этом месте, где, казалось,
бродили элегантные и старомодные призраки, мне не удалось восстановить
прежнюю гармонию нашего супружеского союза. Андре был то молчалив, то
излишне возбужден. Он не оказал мне особой поддержки, когда я вернулась в
ярости, буквально уничтоженная первым днем кинопроб в роли Анжелики. Я
заперлась в своей комнате и рыдала от злости и отчаяния. Мне казалось, что я
сделала все возможное. Но время шло, и я постепенно приходила в себя.
Я попыталась привести мысли в порядок и приняла решение собрать
чемоданы и завтра же улететь в Рим, где меня ждали другие роли, в частности
съемки для киностудии «Коламбия». Пытаясь успокоиться, убеждая себя, что я не
могу играть Анжелику, думая об образе евразийки, я начала паковать вещи и
провела бурную ночь. Наутро я все еще собирала чемоданы, пребывая при этом в
полной растерянности. Я была печальна, но не подавлена и продолжала мечтать
об Анжелике, ничуть не виня себя в учиненном скандале, но сожалея о
потерянной роли — следствии моей импульсивности. Вторую ночь я провела так
же бурно, как и первую.
На следующий день, когда я уже собиралась ехать в аэропорт, оставляя
квартиру и покидая мужа, которого практически не видела в течение двух дней,
раздался звонок от моего итальянского агента. Он сообщил мне, что Ричард Брукс
подтвердил, что я приглашена на участие в съемках фильма «Лорд Джим» («Lord
Jim») по сценарию Джозефа Конрада, причем с такими партнерами, как Питер
О’Тул, Курт Юргенс и Джейме Мейсон. Мысль о съемках с Питером, которого я
обожала, заранее восхищала меня. Мы познакомились на съемках фильма
«Лоуренс Аравийский» («Lawrence d’Arabic»), когда я жила на Красном морс, на
яхте голливудского продюсера Сэма Шпигеля. Я согласилась.
Едва я положила трубку, как телефон зазвонил снова. То был Клод Бурийо,
который громким счастливым голосом прокричал, что меня официально
приглашают на роль Анжелики. Я заставила его повторить это два раза, три,
четыре. Сначала я подумала, что он шутит. Невозможно поверить, что киностудия
после такого скандала выбрала для этой роли меня. Я не хотела верить своим
ушам. Он еще раз это повторил — два, три раза и наконец убедил, что это правда.
Он объяснил, что моя вспышка гнева была запечатлена на камеру, потом пленку
проявили, и при просмотре специалисты киностудии были поражены моей
пронзительной искренностью, и не без причины. Я показала им, что мне не
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
17
занимать ни дерзости, ни темперамента. По словам Клода, их выбор был
единодушен. Но главное, что авторы книг, Анн и Серж Голон, которые по
контракту могут и должны высказать свое мнение по поводу выборы актрисы,
были восхищены мной и не хотели ничего менять. Именно я должна стать
Анжеликой. Я, и никто другой. Поиски были продолжительными, но привели к
прекрасному результату. У маркизы появились лицо и имя. Они сочли меня
хорошенькой, и меня это не печалило. Важнее другое: они считали, что
существует полная близость между моей личностью и характером героини. Что
касается устроенного мной скандала, то здесь не было ничего заранее
просчитанного или сфабрикованного, и они поняли, что я смогу довести эту роль
до победного конца. Какой-то карлик потом написал в одной газете, что я носила
его на груди. Пусть так. Если помимо моих личных качеств меня взяли еще и
благодаря моей груди, я не буду это оспаривать.
Я была счастлива и витала в облаках. Один звонок от продюсера Франсиса
Кона, при упоминании о котором мне хотелось положить трубку, настолько он
мне надоел за два предыдущих дня, — и я получила подтверждение, что
официально выбрана на роль святой маркизы. Он также сказал, что восхищен
моей популярностью в Италии. Наш фильм должен был стать совместным
производством Франции, Германии и Италии. А моя известность по ту сторону
Альп облегчала переговоры и соглашения. Однако было необходимо — и в этом
состояла первая сложность — начать съемки без промедления. Сроки были
определены уже давным-давно. Все действующие лица приглашены несколько
месяцев назад, и киностудия не могла больше ждать.
Кон потребовал от меня аннулировать все текущие контракты и отказаться от
будущих проектов. Он пригласил меня на встречу, чтобы составить договор,
которому суждено было связать нас на несколько месяцев, а затем и на несколько
лет. Мое сердце отчаянно забилось. Я предчувствовала, что переживаю
ответственный момент. Все обстоятельства подвели меня к нему: и постоянное
елание, и тайная интуиция. От счастья слезы выступали у меня на глазах. Я то
плакала, то смеялась, как счастливая девчонка.
Моя личная жизнь окончательно зашла в тупик. В моем сердце ничто не
находило отклика. Андре становился чужим, и я также отдалялась от него. Все
проходило мимо. Предложение Кона появилось в моей жизни как луч надежды,
как отдушина, как убежище, как пауза, а может быть, как трамплин. Но с той
минуты, когда я получила приглашение от продюсера, на которое моментально
согласилась, меня словно подхватил бешеный вихрь, уносящий далеко-далеко, и
на себя у меня не оставалось ни капли времени. На следующий день Кон
пригласил меня в свой рабочий кабинет, чтобы подписать официальный контракт.
Между тем я позвонила своему итальянскому агенту с просьбой аннулировать
проект, связанный со съемками картины «Лорд Джим», и заняться составлением
контракта для «Анжелики». Фильм Ричарда Брукса с Питером О’Тулом был снят
без меня. Главную роль Джевел, которую прочили мне, сыграла в конце концов
израильская актриса Далия Лави. Синьор Реджиани специально приехал из Рима,
чтобы быть рядом со мной, когда я буду подписывать контракт с Франсисом
Коном. Он тщательно изучил все положения и цифры. Киностудия намеревалась
снимать одновременно не один, а два фильма, чтобы сэкономить на декорациях и
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
18
гонорарах, а также воспользоваться присутствием актеров.
Был конец 1963 года. Декабрь. Стояли страшные холода. Я приехала в
рабочий кабинет Кона на улицу Тремуй, около Елисейских полей, в дубленке
Синьор Реджиани перечитал мой контракт, завизировал его, после чего я также
поставила свою подпись.
В тот же момент Кон в сопровождении пресс-атташе по кинематографу
Ришара Бальдуччи, который показался мне крайне невоспитанным, захотел
сделать несколько моих фотографий для рекламы. По ним пресса сможет узнать,
кто выбран на роль главной героини, широкой публике станет известно мое лицо,
и это послужит продвижению фильма. Я согласилась и позировала в кабинете
продюсера. Эта фотография обошла затем весь мир. Потом ее использовали в
качестве обложки первого тома сочинений супругов Голон. Я приняла позу,
встав, словно на раскрашенной суперобложке на фоне наступающей ночи. Не
было никаких особых световых эффектов. Я встала на колени на одно из кресел
эпохи Людовика XIV, плечами опираясь на спинку, которую закрыла своей
накидкой, подбитой мехом. Распущенные волосы каскадом рассыпались по моим
обнаженным плечам, я расшнуровала корсаж и до половины спины опустила
блузку. Солгу, если скажу, что было очень удобно, кроме того, мне пришлось
сжать зубы, чтобы унять дрожь, и это придало моему лицу несколько
напряженное и застывшее выражение. Эту позу и запечатлела камера, и, несмотря
ни на что, фотография всем понравилась.
Газета «Франс суар», которая двумя годами раньше пересказала историю
Анжелики на своих первых страницах в виде комиксов, опубликовала на
следующий день мой снимок со статьей под названием «Миллиард обрушился на
голову Мишель Мерсье». Ожидая начала съемок, я находилась в подвешенном
состоянии: между безумным счастьем и полным отчаянием. Действительно, я
была безмерно счастлива, что получила эту роль. Я догадывалась, зная о шумихе
вокруг поиска актрисы на главную роль и о возне, начинавшейся вокруг фильма,
что сами съемки — это совсем другое, и все это изменит мое существование.
Тогда я еще не знала, до какой степени этот фильм и образ героини перевернут
мою жизнь, вознесут ее до небывалых высот и низвергнут в ад. Все невероятное
со мной произойдет благодаря Анжелике и вместе с ней. В течение всех этих
месяцев, лет, десятилетий я принималась то любить ее, то восхищаться, то
обожать ее, то ненавидеть, избегать, душить се, сжигать на костре и вновь учиться
жить вместе с ней, как с младшей сестренкой, которая, что бы вы ни делали,
ходит за вами по пятам. Анжелика стала моим счастьем и несчастьем. И я
понемногу начала это понимать. А пока, не зная, что уготовано мне в будущем, я
купалась в блаженстве.
Но дома Андре быстро вернул меня на землю. Мой муж, первый свидетель
моей радости, тяжело переживал происходящее и завидовал. По каким-то
неизвестным мне причинам он решил покончить с карьерой постановщика,
внезапно приостановившейся после нескольких чудесных фильмов. Андре был из
тех людей, кого называют режиссерами второго плана, осуществляющими
постановки зрелищных картин. Так, он работал над многочисленными кадрами на
съемках фильмов «Викинги» и «Лоуренс Аравийский». Но мода на грандиозные
широкомасштабные киноленты Голливуда практически прошла, поскольку
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
19
дорогостоящие проекты, снятые в Европе, перестали монтировать так же легко,
как в прошлом. Пребывая в скверном настроении, он день и ночь проводил в
своей комнате, закрывшись на ключ, разучивая роли и повторяя тексты с
серебряной ложкой во рту, чтобы избавиться от легкого заикания. Тот факт, что,
согласившись на предложение режиссера Ива Чьямпи, он решил попробовать
себя в роли драматического актера, ничего не менял. Андре был интересным
мужчиной и сильно походил на Уильяма Холдена, так что ему даже предложили
стать его дублером. Но он отказался. Он мог воображать о себе что угодно,
однако ему не хватало артистического темперамента. Когда мы встречались с ним
в коридоре нашей квартиры, он ворчал и что-то бормотал, сильно вытягивая шею.
Мне он ничего не говорил, ни о чем меня не расспрашивал и никак не
поддерживал. Я испытывала неимоверную грусть от того, что не могу поделиться
своей радостью с мужчиной, живущим со мной под одной крышей, поскольку его
совершенно не интересовало, что происходит в моем сердце. Меня сильно
печалило это, особенно когда я оставалась одна, но как только меня подхватил
вихрь по имени Анжелика, я позабыла обо всех своих огорчениях.
Первым крупным этапом в работе над фильмом были пошив и примерка
сорока платьев, в которых я должна была появиться в двух первых частях.
Художник-стилист Розин Деламар сделала эскиз, а мадам Громзефф его
реализовала. Они работали день и ночь, чтобы подогнать легкие и одновременно
роскошные платья по моей фигуре. Вопреки нашим опасениям, носить их было
совсем не тяжело. Однако корсет, который сдавливал мне грудь, чтобы утончить
талию, был невыносим. Когда шилось одно из парадных бальных платьев, швея
во время одной из примерок в ателье обнаружила, что забыла пришить несколько
жемчужин. Не долго думая она разорвала свое собственное ожерелье и пришила
настоящие жемчужины. Я вспомнила об этом случае, когда снималась в этом
платье в парках Версаля, и меня переполняла гордость, что на мне настоящие
драгоценности. Кои и Бордери сообщили мне с неуместной игривостью, что у
моих ног будут самые красивые актеры Парижа — если не в моих объятиях, то по
крайней мере в полном моем распоряжении. Я знала, что моим основным
партнером станет Робер Оссейн, приглашенный уже несколько месяцев назад на
роль Жоффрея де Пейрака. Я уже немного знала его и несколько лет назад чуть
было не стала его любовницей. В то время я снималась в фильме «Симфония для
бойни» («Symphonie pour un massacre») Жака Дере на студии в Булонском лесу, а
Робер работал на соседней съемочной площадке. Уж не знаю почему, но он не
спускал с меня глаз. Я сразу же поняла его маневр, а он и не скрывал от меня
своего желания. Это происходило в начале шестидесятых, он пребывал в ореоле
славы мрачного соблазнителя и был восхитителен. Его словно окружала некая
аура, за ним тянулась целая вереница разбитых сердец. Он не обладал слащавой
внешностью молодого премьера, но его хриплый голос волновал меня. При
встрече Робер заговорил со мной — сначала о своем фильме, потом о моем. После
он взял привычку каждый раз во время паузы приходить ко мне. И случилось то,
что должно было случиться. Он пригласил меня поужинать. Я не видела в этом
ничего дурного, к тому же он был в моем вкусе, и я приняла приглашение. Меня
тронуло, что он сервировал красивый стол и приготовил вкусные блюда. Мы сели
за стол. Робер был дружелюбен, очарователен и романтичен, как дьявол. Я не
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
20
спускала с него глаз и пила шампанское. В конце десерта он встал, подошел ко
мне и страстно поцеловал. Я не сопротивлялась: это было приятно. Он
выпрямился и оставил меня одну в комнате. Я ждала его — он появился через
пять минут в роскошном халате. Я растерялась, но вернулась к реальности. Я
подумала о своем муже, которого любила. Его в данный момент не было в
Париже — он снимался за границей. Я взяла свое пальто, ушла и больше не
видела Робера. Ко мне на съемочную площадку он также не приходил. Но я знала,
что, как только подпишу контракт на роль Анжелики, наша встреча будет
неумолимо приближаться.
Робер, как известно, очень умный человек. Вспомнит ли он о том, когда
Борлери соединит нас в фильме, что несколько лет назад он приглашал к себе еще
не известную никому актрису, с которой начинал флиртовать. К тому времени у
него уже было столько романов, что он, вероятно, забыл о начале наших
отношений. Я пообещала, что напомню ему об этом, если обстоятельства будут
складываться благоприятно. Мне показалось символично, что, когда
заканчивалась моя совместная жизнь с Андре, я начала сниматься в новом
фильме, причем фильме о любви. В то же время у меня намечался новый роман.
Почти тайно, медленно, Клод Бурийо усилил свои ухаживания и больше не
отпускал меня. Мы не были близки, но он занимал все мое свободное время,
которого было совсем немного, к тому же он заботился обо мне. Я с удивлением
заметила, какой странный оборот приняла моя жизнь. Начиная съемки на студии в
Булони, я изображала на экране даму, не испытывающую недостатка в мужчинах.
Меня желали сам король Франции и атаман разбойников при Дворе чудес. В
жизни я разрывалась между мужем, который таковым уже не являлся, и
любовником, который по-настоящему им еще не стал. Я должна была бы быть
счастлива, но чувствовала себя несчастной. И чтобы усилить напряженность и
обострить все свои чувства, я мечтала о съемках в фильме, который перевернет
всю мою жизнь. Мне еще предстояло вновь встретиться с Робером Оссейном, у
которого была странная слава — он разбивал сердца всем женщинам. А я?
Неужели и мне уготована та же судьба?
4
Как казаться счастливой, когда грусть снедает душу? В начале 1964 года я
готовилась к воплощению на экране образа маркизы ангелов и должна была бы
упаться в блаженстве. Однако мрачные мысли все больше овладевали мной. Я
заставляла себя улыбаться — не хотелось, чтобы мое состояние отразилось на
людях, с которыми я работала, и на фильме.
Мой муж, которого я когда-то очень любила, теперь ничего для меня не
значил. Я медленно, но определенно от него отдалилась. Его неожиданный приезд
в Голливуд несколько месяцев назад заставил меня бежать в Италию, где я
снялась в двух фильмах, а затем направилась в Париж на кинопробы «Анжелики».
Таким образом, я вновь возвратилась к своему супругу и в свою квартиру. Мой
муж явно не соответствовал той обстановке, в которой он жил. От сводчатых
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
21
потолков и натертых паркетов, по которым ступал автор романа «В поисках
утраченного времени», веяло роскошью, спокойствием и неизъяснимым
блаженством бытия. От того, кто был и оставался моим мужем, исходил дух
усталости и непонимания. Мы жили с Андре как посторонние люди. Находясь
под одной крышей, мы не разговаривали. Его невроз прогрессировал. Он подолгу
сидел в кресле в прострации, сонный, отсутствующий, пахнущий алкоголем. Я
укладывала его в постель, убирала бутылки, вызывала врачей, умоляя его прийти
в себя. У него было все, чтобы быть счастливым. Он работал в одних из лучших в
мире фильмах и мог бы стать выдающимся постановщиком. Когда-то я страстно
любила и никогда не изменяла. Но он деградировал, злоупотребляя крепкими
напитками и пребывая в легком безумии. Видя его в таком состоянии, я
становилась больной. Несмотря на то что он делал со своей и моей жизнью, мне
хотелось все-таки полностью посвятить себя новому фильму.
Я не желала, чтобы кто-нибудь узнал о моих семейных неприятностях, и
брала себя в руки каждый раз при встрече с продюсером, режиссером, швеей,
костюмершей. Но мысль о возвращении домой вызывала у меня содрогание.
Франсис Кон всё-таки заметил, что мне не по себе. Он беспокоился о том, что на
меня могут воздействовать внешние факторы, переживал по поводу моей
неудачной личной жизни или по крайней мере делал вид, что переживает.
Выслушав меня, Кон посоветовал не принимать все это так близко к сердцу.
Казалось, он сочувствует мне, но потом я поняла, что ему на меня попросту
наплевать. Я понимала: он беспокоится о своем фильме, о бюджете, но не думала,
то все остальное оставляет его совершенно равнодушным. Я не просила его
вникать в мои дела — хотя бы протянуть руку помощи. Он же объяснял мне,
насколько важно появление этих фильмов для французского кинематографа —
это давало работу многим людям. Он клялся мне, что чрезвычайно обеспокоен,
как бы семейные проблемы не повлияли на мое моральное состояние. В
доверительном телефонном разговоре накануне первого дня съемок я сообщила
ему, что боюсь каждый день садиться за руль автомобиля, чтобы приехать на
киностудию. Сделав королевский жест, он пообещал дать машину в мое
распоряжение. Она и привезет меня завтра в Булонь-Бийянкур, где мы должны
снимать первую сцену в интерьере.
Проснувшись на рассвете, я приготовилась отправиться на студию в
роскошном экипаже. Я знала, что около десятка журналистов будут встречать
меня там по случаю «первого поворота ручки». Я волновалась за мужа, которого
оставила, как обычно, в прострации. Я волновалась по поводу текста, который, к
счастью, был не так важен для первой сцены, я волновалась перед встречей с
Робером Оссейном, в чьих объятиях я окажусь через несколько часов, и, наконец,
волновалась за саму себя, и странно было бы вести себя иначе. Смогу ли достойно
выполнить миссию, которая меня ожидает? Смогу ли я воплотить на экране
романтическую личность? Предаваясь своим раздумьям на тротуаре острова СенЛуи, я ждала машину киностудии. Мечтая, я была если не в облаках, то по
крайней мере на луне. Я размышляла о диалоге, который мне предстояло
произнести, о моей роли, о моем партнере.
Вот почему я не обратила внимания на громыхающий автомобиль начала
пятидесятых годов, достойный торговки овощами. Это было нечто вроде фургона
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
22
для перевозки скота, мчащегося на рассвете между Сеной и частными
особняками, расположенными на набережной, с корзинами, полными фруктов и
овощей. Остановившись вровень со мной, машина загудела, дверца открылась, и
какой-то голос позвал меня:
— Мишель! Мишель!
Я спустилась с небес и узнала славного парня, которого все называли Мюмю.
Он работал на киностудии. Я встречала его в кабинете у Кона, тот использовал
Мюмю в качестве шофера-доставщика. Не желая верить в очевидное, я спросила
его, что он тут делает на рассвете.
— Я приехал за вами, — ответил он без обиняков.
Я не поверила своим ушам. Мюмю сказал:
— Меня попросил продюсер. Я приехал отвезти вас в Булонский лес на
киностудию.
Я заставила его повторить. Я спорила. Неужели Кон в первый день съемок
первого фильма из серии «Анжелик» прислал этот фургончик, груженный
ранними овощами, чтобы отвезти меня на студию, где собралось около десятка
журналистов с фотоаппаратами через плечо?
— Да-да. Я нс ошибся, взяв эту машину. Во всяком случае, другой нет, —
подтвердил Мюмю.
Скованная и расстроенная, я села на пассажирское сиденье, и мы поехали по
пробуждающемуся Парижу. По дороге Мюмю объяснил мне, что в корзинах он
перевозит морковь, лук-порей, сладкий корень и кабачки для обеда всей
съемочной группы. Я подумала, что он шутит, и смеялась, хотя машина грозила
развалиться на части при каждом повороте руля.
При подъезде к киностудии, остановив бравого Мюмю, я вышла из машины,
и в этот момент на меня набросилась целая толпа журналистов и фотографов,
которые изнывали от тоски, ожидая моего прибытия. Мюмю оставил свою
развалюху у служебного входа. Я отвечала на самые разнообразные вопросы,
ловко избегая всего, что касалось моей личной жизни. Журналисты были очень
милы. Я была в бешенстве. Войдя в студию, я увидела Кона, ходящего по
павильону. Я отчитала его за машину, которую он прислал за мной. Ни капли не
смущаясь, он ответил, что другой не было. Я вежливо заметила, что в интересах
фильма, да и в моих тоже, можно было бы найти что-нибудь получше — нечто
вроде автомобилей, предназначенных для этих дам и девушек, которые уже
прогуливались по съемочной площадке на высоких каблуках, добавила я уже
саркастическим тоном. А ведь им не пришлось ехать через весь город! Кстати, я
их узнала. Это были те же особы, которые присутствовали на моих кинопробах.
Они смотрели на меня без всякой симпатии, закатив глаза. Мне они тоже совсем
не понравились, скорее, наоборот, показались отвратительными сверх всякой
меры. Для них, жен и невсст продюсеров и режиссеров, нашлись приличные
автомобили.
С легкостью, буквально ошеломившей меня, Кон заявил, что в любом случае
в контракте не предусмотрено, чтобы меня перевозил лимузин. И так будет
всегда. Точка. Я вернулась в свою гримерную. И все дни, пока шли съемки, я
приезжала на студию в этом экипаже. У меня никогда не было другой машины.
На экране я разъезжала в шикарной карете, по городу — в фургоне для перевозки
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
23
скота. Причем за все время такая ситуация не поменялась ни на йоту.
Я познакомилась со своей постоянной гримершей, и она стала моей
подругой. Раньше Маги Бернале работала с Ядвигой Фейер и Мартин Кароль,
которые еще до меня изображали на экране страстных возлюбленных. Она
сделала мне «глаза лани» — их изобрела Джина Лоллобриджида, а затем
популяризировали Брижит Бардо и другие. Тогда была мода на раскосые глаза,
подведенные к вискам с помощью длинной кисточки с черной тушью. Из-за этого
у всех нас было одинаковое выражение лица, и изменить его было трудно.
И вот я в белоснежной ночной рубашке с кружевами на съемочной площадке
в декорациях замка де Пейрака. В первых же кадрах я снималась вместе с самим
знаменитым графом, которого играл Робер. Я с удовольствием вновь встретилась
с ним. Всегда слегка мрачный, меланхоличный, однако легко приходящий в
возбуждение, он страстно обнял меня при встрече, выказав крайнюю радость, и
спросил: «Ты помнишь?» Я помнила и ничего не забыла. Ужин у него лома.
Поцелуй в губы. Его уход и появление в халате. Мое бегство из его апартаментов.
Прошло четыре года, но все до сих пор оставалось в моей памяти.
Робер улыбался и имитировал хромоту, слегка приволакивая ногу.
Прогуливаясь возле декораций, он остановился лишь для того, чтобы рассмотреть
шрам с запекшейся кровью, который по сценарию у него должен был быть на
левой щеке. В зависимости от крупного или дальнего плана гримерша каждый раз
либо увеличивала, либо уменьшала его. Итак, мы оказались с ним в постели,
чтобы снять сцену, в которой Анжелика оказывает сопротивление Жоффрею,
поскольку он вызывает у нее страх и она считает его безобразным и
омерзительным. Я думала, что Робер воспользуется некоторыми сценами, чтобы
прижать меня к себе, но эти попытки были настолько слабыми, что мне трудно
сказать, было ли это сделано с умыслом. Романтизм наших отношений померк,
поскольку мы были не одни. На съемочной площадке находилась куча рабочих,
посетителей, любопытных, и это совсем не способствовало нашему роману. В
довершение ко всему жена Бернара Бордери устроилась рядом с камерой и не
спускала с меня глаз.
Я позаботилась о том, чтобы сделать оговорку в контракте: я никогда не буду
сниматься обнаженной, и никто не увидит на экране ни моей груди, ни другой
части тела. Присутствуя на долгих переговорах между продюсером, режиссером,
директором по фотографии и оператором, я поняла, что они что-то замышляют
против моей воли. Я прервала их и сказала, что не может быть и речи о том,
чтобы снимать меня обнаженной. При необходимости я могу снять верхнюю
одежду, но не появлюсь в нижнем белье. Они пообещали строго соблюдать это
положение контракта, но дело с фургоном, в котором меня привозили, подсказало
мне, что я не должна верить Кону на слово. Даже после того, как они пообещали
не снимать меня сверху ниже кончика грудей и снизу ниже пупка, я решила
использовать стратегию, которая помешала бы им нанести мне удар в спину.
Выйдя на съемочную площадку, я попросила всех технических работников
спуститься со строительных лесов. Когда я сняла свой вышитый пеньюар, они
оторопели: на соски и пупок, вплоть до бедер, были наклеены куски красного
пластыря, которые сверкали так, что рябило в глазах. Точно так же я заклеила
интимные места, тем самым заставив оператора снимать меня таким образом,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
24
чтобы не было видно пластырь ни сверху, ни снизу. Тем самым я лишила
техников возможности продемонстрировать мое тело толпе, хотя мне нечего было
стыдиться: у меня были прекрасные грудь и бедра.
Увидев эти красные ленты, продюсер позеленел от гнева, но, несмотря на
крики, просьбы, приказы, ему не удалось настоять на своем. Большинство людей,
особенно мужчины, твердо верили в слухи, что я снималась полностью
обнаженной в том или ином фильме, и поддерживали их. Но это не так. Я не
показывала своего тела. Но правда и то, что камера всегда останавливалась на
пределе. Тело маркизы заставляло, вероятно, фантазировать толпу, поэтому
многие воображали, что видели меня голой на экране.
Если кто-то рассказывает, что видел меня без одежды, он не лжет, но таких
людей не много. Я знаю по крайней мере двоих, кто подглядывал, словно ученики
коллежа после пирушки, как Анжелика принимает ванну. Робер и мой друг Серж
Аркан, например, совсем не стеснялись во время съемок купания, когда маркиза
ныряет в бассейн замка де Пейрака, встать за прозрачный занавес. Там, приковав
взор к прозрачной ткани, присев в уголке у колонны, сделанной из картона,
спрятавшись в полутьме, эти два весельчака отводили душу. Никто их не видел, и
никто об этом не знал, но я была абсолютно уверена, что десяток рабочих делали
то же самое. Зачем сердиться сейчас? Нужно было реагировать сразу. Я же узнала
об этом через много лет, когда Робер на одном обеде рассказал мне об этом во
всех подробностях. Меня это ошеломило, но я решила, что лучше рассмеяться.
На съемочной площадке у меня не было ни секунды свободного времени.
Чтобы по максимуму использовать декорации, Бордери сразу снимал все сцены,
которые должны были в них разворачиваться. В течение одного дня я играла
Анжелику в восемнадцать лет, потом в двадцать пять, попеременно с гримом и
без грима, при полном параде и с распущенными волосами, в платье дикарки и в
придворном наряде. Вечером, приезжая домой в пустом фургоне, без овощей и
фруктов, измотанная после стольких часов беспрестанной работы, я возвращалась
к мужу, который мучил меня своей болезнью. Устав от всего, на последнем
дыхании, я решила съехать со своей квартиры. Здесь я оставила Жанну и Кали,
мою гувернантку из Эльзаса и собаку, немецкую овчарку, и поселилась в
гостинице, недалеко от острова Сен-Луи, почти без вещей, с одной только
мыслью: спать, спать и спать. И забыть на несколько ночей, что самая знаменитая
в данный момент актриса, самая желанная в течение многих лет героиня на самом
деле, несмотря на всю пышность антуража, блеск золота и игривый тон, женщина
меланхоличная и одинокая.
5
Девчонкой я не очень-то интересовалась кино и артистами. Актеры не
вызывали у меня восторга, а кино не было предметом моих метаний. Другое дело
— танцы. Танцы приводили меня в восторг и заставляли грезить. Первый фильм,
который я посмотрела, вероятно, был «Бемби» Уолта Диснея. Потом я открыла
для себя «Красные башмачки» («Les Chaussons rouges») Майкла Пауэла, затем
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
25
«Огни рампы» («Limelight») с Чарли Чаплином на большом экране в кинотеатре
«Эскюриаль» в Ницце и больше ничего не желала смотреть. Кино представлялось
мне чудной сказкой, где движение тела объясняет все без слов, где действуют феи
и волшебники. Голливуд не вызывал у меня особого восхищения. Я не
восторгалась, когда при мне упоминались имена звезд золотой эпохи
калифорнийских киностудий. Я не коллекционировала ни фотографии, ни афиши,
которые могла бы повесить в своей комнате. Моими кумирами были звезды
танца.
После окончания съемок первых фильмов в 1958 году мой французский агент
заставил меня сделать несколько фотографий, которые он собирался быстренько
разослать американским агентам. Американские продюсеры и режиссеры любили
новые лица. Юные европейские девушки были предметом поиска и казались
образцом экзотической красоты по сравнению с местными красавицами. В начале
1960 года агент одной из американских киностудий после просмотра снимков
позвонил и сообщил, что я приглашена на кинопробы продюсером киностудии
«Метро-Голдвин-Майер». Это порадовало меня, но я не прыгала от восторга и не
кричала от счастья во весь голос. Я не первая и не последняя актриса, которой
делались подобные предложения. Надо еще посмотреть, что это такое. В субботу
вечером я села в самолет и после тридцатишестичасового путешествия уже
поселилась в знаменитом «Шато-Мармоне», мрачном здании из черного камня,
мистической гостинице в Голливуде. У меня не было времени, чтобы
расслабиться, так как назавтра я была приглашена на киностудию для
переговоров и просмотра. В понедельник утром я встретилась с продюсером
Холом Уоллисом, который, узнав, что хорошенькая француженка умеет танцевать
и петь, пожелал задействовать меня в музыкальной комедии. Мне сказали, что во
многих сценах я буду сниматься в купальнике, и целый день прошел в
бесконечных примерках, подборе различных цветов и фасонов. Мне пришлось
дефилировать перед взором многочисленных мужчин, которые критически
осматривали меня с головы до ног.
Узнав, что меня собираются снимать в музыкальной комедии, я была
восхищена: мечта моей жизни обретала конкретные очертания. Уоллис сообщил,
что моим партнером будет Элвис Пресли, который наверняка влюбится в меня,
как только увидит. А фильм будет похож на те, что он уже снимал но той же
схеме. Мне показали один из них. Действие проходило на солнечном пляже с
большим количеством кокосовых орехов и ожерелий из цветов. Роль девушки
была ничем не примечательна, но это было хорошее начало, так как я пела и
танцевала. Мне вручили листочки с текстом, который надо было выучить
наизусть под руководством репетитора, заставлявшего меня повторять его с
особым акцентом в течение недели. В пятницу я должна была пройти тест.
По просьбе киностудии «Метро-Голдвин-Майер» я сыграла одну из сцен.
Хотя мой английский был не безупречен, просмотр прошел без затруднений.
Поскольку снималась музыкальная комедия, работники киностудии неожиданно
попросили меня продемонстрировать вокальные способности. Тогда я спела
песню «Жизнь в розовом цвете» без аккомпанемента, при этом не взяв ни одной
фальшивой ноты. Рабочие, находящиеся на строительных лесах и на площадке,
принялись напевать знаменитую песню Пиаф. Это взволновало меня и придало
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
26
вдохновения. Когда я закончила петь, они зааплодировали. Уоллис и его
ассистенты, кажется, были довольны. В конце проб, когда я собиралась покинуть
съемочную площадку, меня пригласили, практически в обязательном порядке, на
уик-энд в Палм-Спринг, место отдыха недалеко от Лос-Анджелеса, в компании
всех этих денежных воротил с большими сигарами. Планировались загорание,
бассейн, сиеста.
— Но где я буду спать? — наивно спросила я.
Ответ был ясный и однозначный. Я поняла, что для таких ночей мои
кинопробы были совершенно не обязательны.
В первый раз за всю свою карьеру мне приходилось сталкиваться с подобной
ситуацией. Я вежливо отклонила это предложение. Но эти господа настаивали. Я
отказалась более категорично и одна вернулась в «Шато-Мармон». В холле я
встретила молодого немецкого актера Максимилиана Шелла, который тоже
приехал из Европы попытать счастья и бродил по гостинице как неприкаянный. В
начале недели он видел меня радостной и счастливой, ближе к концу —
парализованной и измученной накануне кинопроб, по возвращении — одинокой и
растерянной. Мы оба были одиноки и решили объединиться. Он был очень
любезен со мной во время всего этого уик-энда у бассейна. Мы говорили о жизни,
о наших рухнувших надеждах, поскольку понимали, что мы, молодые актеры, в
руках продюсера всего лишь игрушки.
Но нам не хотелось просто прожигать жизнь. В понедельник утром
секретарша киностудии «Метро-Голдвин-Майер» позвонила мне и сказала, что я
могу уезжать в Париж — съемок больше не будет и я не получаю никакого
ангажемента. Из любопытства я решила выяснить обстоятельства этого отказа и
узнала, что роль, которую мне предлагали сыграть в музыкальной комедии с
Элвисом Пресли, перепала в конце концов бывшей невесте Франка Синатры,
согласившейся поехать на уик-энд в Палм-Спринг с крупными магнатами,
курящими толстые сигары. Я собрала чемоданы, расцеловала деликатного
Максимилиана Шелла, с которым, к сожалению, судьба меня больше не сводила,
и, крайне разочарованная, отправилась в Париж. А мой агент дожидался меня с
кучей предложений.
Тем не менее мои приключения в Голливуде не закончились — некоторое
время спустя мне пришлось лететь туда снова. Меня опять вызвали на кинопробы.
На этот раз речь шла об экранизации романа Колетт «Жижи», только не в ЛосАнджелесе, а в Бостоне. Несколько недель назад я находилась на фестивале в
Берлине. Моим соседом по столу оказался режиссер Элиа Казан, с которым мы
подолгу беседовали. Он оставил мне свой номер телефона в Нью-Йорке и
настоятельно просил позвонить, если я там окажусь. Путешествуя по восточной
части Соединенных Штатов, я решила заехать в Нью-Йорк по пути в Бостон,
чтобы встретиться с корреспондентом моего американского агента. С
любопытством я наблюдала, как агент выходит из себя, поскольку ему не удается
связаться со знаменитым Казаном. Мне было смешно: у меня, неизвестной
актрисы и к тому же иностранки, находящейся здесь проездом, есть телефон
великого Казана. Сначала агент мне не поверил, потом попросил дать ему этот
номер телефона, поскольку ему надо было срочно уладить одно неотложное дело.
Я отказалась, и это привело его в изумление. Однако я пообещала предупредить
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
27
Казана лично, что и сделала.
Казан был сама любезность. Он согласился поговорить с агентом, а мне
предложил посетить школу-студию актеров, одним из создателей которой был он
сам. Он повел меня туда, держа под руку. На следующий день я уезжала в Бостон,
где мне предстояло танцевать перед камерой Винсента Минелли. Мне также
нужно было сыграть сцену из комедии, исполняя при этом па-де-де. Меня
посчитали слишком юной, и я до сих пор испытываю сожаление, что не получила
эту роль. Однако меня немного утешает то, что предпочтение было отдано
восхитительной Лесли Карон, прекрасной танцовщице, снимавшейся во многих
фильмах. Итак, я уехала в Париж, но попала в столичный мир кино лишь
несколько лет спустя.
На заре шестидесятых все молодые французские киноактрисы были в поле
зрения продюсеров Голливуда, только и мечтавших открыть редкую жемчужину.
Мой парижский агент Бланш Монтель вновь послал мои фотографии
американским агентам, состоявшим с ним в переписке. Так, меня заметили на
киностудии МКА. Мной заинтересовался Давид Штейн, брат Жюля Штейна,
создатель этого артистического агентства, живший в Париже. Как и в первый раз,
фотографии понравились продюсерам из «Метро-Голдвин-Майер», и они вновь
пригласили меня в Голливуд.
Жизнь с моим мужем, Андре Смаггом, становилась невыносимой. Он
исчерпал себя в качестве постановщика зрелищных картин и решил заняться
режиссурой. Для этого он выбрал роман Жан-Поля Шаброля «Лишний человек»
(«Un homme de trop»). Писатель-сценарист уже начал работу. И Гарри Зальцман,
продюсер фильма о приключениях Джеймса Бонда, уже сотрудничавший с Андре,
дал согласие на съемки фильма. На сэкономленные деньга я частично
финансировала это мероприятие. И все шло хорошо до того дня, когда,
охваченный паникой из-за того, что придется сесть за режиссерский пульт, Андре,
приобретший дурную привычку опрокидывать с утра несколько стаканчиков
виски, вдруг все бросил и опустил руки. Он отказался довести фильм до конца и
погрузился в тревожное оцепенение. Для меня это был сокрушительный удар, так
как со дня на день я могла оказаться совершенно разоренной.
Пребывая в полном отчаянии, я приняла предложение студии «МетроГолдвин-Майер», решив временно прервать свою многообещающую карьеру в
Европе. Но на этот раз контракт со студией был подписан в Париже, до моего
отъезда в Соединенные Штаты. К тому же я усовершенствовала свой английский
и могла свободно изъясняться без переводчика. Тем не менее по приезде в
Голливуд мне тотчас прислали репетитора в гостиницу «Беверли-Уилшир»,
настоящий дворец, где я занимала комнату с террасой. Мне предстояли съемки в
фильме «Серьезное дело» («Global Affair») с десятком собак и малышейблизнецов, а также с некоторыми американскими киноактрисами. Кроме того,
меня ждала встреча еще с одним феноменом: Бобом Хоупом, ставшим в конце
своей карьеры почитателем стиля фэнтези. Ему было пятьдесят девять лет, в
начале сороковых годов он был популярен. Я почти не общалась с Ивон де Карло
и с Эльгой Андерсен, но у меня сложились прекрасные отношения с Лизлот
Пюльвер, нежной и аппетитной, как золотистая булочка. Она приехала из
Швейцарии и играла советскую женщину. Несмотря на то что у нас не было
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
28
совместных сцен, мы были и остались очень дружны.
Я играла первую главную женскую роль, и моя фамилия появлялась в титрах
сразу после Хоупа и названия фильма. Позируя для первых рекламных
фотографий — в то время у меня еще не было хорошего гардероба, — я выбрала
всего пять платьев, которые носила Сид Чейрис, величайшая танцовщица в мире,
мой идеал. Мне не пришлось ничего подправлять — настолько безупречно сидели
на мне ее платья. В этом я увидела знак Божий, свидетельство того, что удача
наконец улыбнулась мне.
Боб Хоуп был настоящей кинозвездой, он заставлял подчиняться себе (а
также плакать) всех вокруг. Он снимался в комедиях (долгое время на пару с
Бингом Кросби) с незапамятных времен, а между съемками придумывал новые
шутки. Они ни у кого уже не вызывали смеха, но каждый считал себя обязанным
прыснуть в кулачок, выслушивая их, чтобы доставить ему удовольствие. Его
истории были странными и зловещими. Несомненно, у меня много недостатков,
но в одном меня обвинить невозможно — в лицемерии. Я не понимала, почему
должна держаться за бока, сотрясаясь от хохота, выслушивая его сомнительные
шутки, совершенно не интересовавшие меня. Он пытался нас спаивать, но я
оставалась непреклонной, что его бесило. Этот претенциозный кривляка что
только не выделывал, считая себя при этом неотразимым. На самом деле он был
просто невыносим, да к тому же эгоист. Занятый самим собой, он не любил, когда
его не признавали звездой. Мне он казался ужасным, и я не стала искать
обходных путей, чтобы сказать ему об этом. Позабыв о своих достоинствах, он
сразу же сделал так, чтобы я все время оказывалась спиной к камере. Прежде чем
устроить скандал, я подождала, пока половина фильма уже была отснята, чтобы
меня нельзя было заменить. В один прекрасный день, когда я чувствовала себя в
замечательной форме, я сказала ему перед семьюдесятью работниками съемочной
площадки:
— Сегодня снимается моя сцена, и я хочу стоять лицом к камере, так что не
мешай мне!
Вся съемочная группа сразу зауважала меня, так как я первая в истории
Голливуда осмелилась противоречить этому историческому монументу. Меня не
уволили. Действие фильма разворачивалось в ООН, и я играла переводчицу
бельгийского происхождения, которая в зарослях находит корзину с младенцем.
Она передает ребенка одному одинокому функционеру Организации и в конце
концов выходит за него замуж. Все представители разных стран хотят усыновить
это дитя, находящееся, в сущности, на международной территории. В фильме я
пою ему колыбельную песню, наполовину по-английски, наполовину пофранцузски. У меня был восхитительный гардероб, словно у принцессы, я меняла
туалеты в каждой сцене, хотя играла всего лишь мелкую чиновницу. То была
магия голливудской мечты, но она имела свою оборотную сторону. Я
обнаружила, какой властью обладают профсоюзы: я не могла даже
воспользоваться расческой для волос, не вызвав инцидента.
Вспоминаю, как однажды у меня разболелся зуб мудрости и щека опухла до
такой степени, что парикмахеру пришлось наложить длинные пряли волос на эту
сторону лица, чтобы ничего не было заметно.
Я просыпалась в пять часов утра и отправлялась на студию. Вечером,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
29
уставшая после напряженной работы, я ела салат на террасе своей комнаты и
ложилась спать в одиночестве. У меня не было времени бегать по вечеринкам. Я
учила и бесконечно повторяла текст. Интрига не представляла для меня ничего
впечатляющего. Я произносила тирады на три страницы, длинные и скучные. И
хотя я неплохо говорила по-английски, но не могла полностью освоить этот язык,
проникнуть в его тонкости и акценты. Вот почему, когда мне нужно было
произнести свою реплику, я цеплялась за конец фразы, которую говорил Хоуп. Он
это заметил и, чтобы сбить меня с толку, стал менять концовки своих фраз. Это
мешало и бесило, и я стала делать то же, что и он, чтобы сбивать и нервировать
его самого. Как и я, он стал путаться. По его взгляду я видела, что он хотел бы
меня удушить. Постановщик Джек Арнольд, у которого практически не было
никакой власти, подчинялся ему во всем. Таким образом, оба висели на моей шее,
и это мне было не особенно приятно. В одном эпизоде я выливала на лысину
Хоупу кастрюлю, полную горячего тушеного мяса в соусе. Я нарочно ошибалась,
пропуская свою реплику, спотыкаясь на слове, не вставая под прожекторы, при
этом старалась не промахнуться, и каждый раз выливала ему на голову все
содержимое кастрюли. Сцена повторялась десятки раз, я ликовала, видя, как
густая липкая жидкость текла по его лицу и заливала за воротник. Делала я это с
явным удовольствием и получала удовлетворение от мести. Такой опыт мне
пригодился и в дальнейшем позволил безбоязненно противостоять любому
натиску и никогда ничего никому не спускать.
По окончании съемок Хол Уоллис (которому и на этот раз, как и в прошлый,
не удалось увезти меня на курорт в Палм-Спринг с денежными воротилами,
курящими большие сигары) предложил мне заманчивый контракт на семь лет.
Подписывая такой контракт, актер оказывался привязанным к студии. Им могли
располагать как угодно, но при этом платили, даже если он не снимался. Желая
сняться в музыкальной комедии, которую мне пообещали, я была готова
согласиться, но приезд мужа рассеял все мои мечты. Наша семейная лодка дала
течь, а он сам бежал с корабля. И хотя мое сердце было не занято, отношения с
Андре сильно тяготили меня. После неудачного выступления в качестве
постановщика он продолжал пить больше, чем обычно, выглядел раздраженным,
недоступным и все усложнял. Тем не менее я не решалась подать на развод,
поскольку, желая предоставить ему шанс, надеялась, что разлука поможет нам
сойтись вновь. Где-то в другом месте. Позже. В спокойном состоянии духа.
Однако, не стремясь остаться с ним в Голливуде, я отказалась подписать
ангажемент на семь лет, предложенный киностудией «Метро-Голдвин-Майер».
Итак, я отклонила настойчивое предложение Уоллиса. Я тотчас позвонила своему
итальянскому агенту, сообщив, что хочу вернуться в Европу и вновь работать там.
Господин Реджиани взял это на заметку' и нашел для меня фильм в Италии
«Летние безумства», где я снова встретила Витторио Гассмана, по-прежнему
пылающего ко мне страстью.
Таким образом, я покинула «Беверли-Уилшир», не увидев ничего, кроме
обрывков фильма с Бобом Хоупом. Я даже не задумывалась, какой была развязка
у этого фильма. Я и сейчас об этом не знаю, так как никогда не видела его
целиком. Мне неизвестно, заметно ли на экране мое ликование в сцене с
кастрюлей. Сегодня я желаю лишь спокойствия моему бывшему партнеру.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
30
Оставляя Андре с его проблемами и бутылками, я решила больше не терпеть
обиды, уехать, хотя мне надо было смеяться и петь. Только что я закончила
сниматься в главной роли в голливудском фильме. Были удачные эпизоды. У
меня имелись интересные предложения в Европе, связи, чтобы вернуться в
Америку. К несчастью, моя личная жизнь трещала по всем швам, и я опасалась,
как бы это не отразилось на моей карьере. Мой отъезд из легендарного места, где
я могла бы прочно обосноваться, был похож на побег в неизвестность с одной
целью — избавиться от мучившей меня печали. Поможет ли это бегство обрести
счастье, осуществить дерзкие мечты и достичь райского блаженства?
6
У меня было одинокое детство. Французский поэт Ламартин был первым
человеком в моей жизни. Моим крестным. Когда я родилась, моя мать,
романтическая и безрассудная душа, надеялась, что у нее будет мальчик. В
полном разочаровании она дала мне имя по названию одной из своих любимых
поэм, которая в то же время была колыбельной песней, модной в начале 1939
года. 1 января она назвала меня Жоселин, потом Ивонн, именем моей крестной
матери, а также Рене — женский вариант от имени моего отца. Нельзя сказать,
что мое детство было безмятежно. Моя мать беспрестанно терроризировала всех
вокруг — она была вспыльчива и создавала много шума, провоцируя скандалы
везде, где находилась. И, стоя у окна класса, я была в ужасе от мысли, что мать
появится на школьном дворе и устроит потасовку — она постоянно обещала это
сделать. Мой отец, зажиточный буржуа, был владельцем самой крупной аптеки на
Лазурном Берегу (на авеню Жан-Медсен, в Ницце). Он давно со всем смирился и,
не желая никаких неприятностей, ни на что больше не реагировал. В семьдесят
лет они наконец решили расстаться. Отец оставил магазин, где продавал лосьоны,
порошки и кремы собственного изобретения и изобретения моего деда, Рене
Мерсье. По радио была даже такая реклама: «Спасибо, Мерсье! Надо
поблагодарить Мерсье за лосьон “Мерсье”».
Мой дед приехал из города Оран, где был первым помощником мэра Ниццы.
Он ездил на белом «роллс-ройсе», покровительствовал искусству и
ремесленникам, выплачивал им дотации, организовал конкурс цветов на
карнавале, проводимом в бухте дез Анж. Часть своей фармацевтической империи
он передал сыну, которого я бесконечно любила, — чудесному человеку,
обладавшему чувством собственного достоинства.
Продав аптеку, отец сразу после развода все отдал матери. Себе он не
оставил ничего. Но для него это не имело значения, поскольку он желал лишь
одного: быть счастливым.
В детстве я больше всего любила танцевать. В школе я никогда не стояла на
одном месте, двигаясь даже на уроках, во всех направлениях и под любым
Игра слов: «спасибо» по-французски звучит как «мерси», что созвучно фамилии
Мерсье. — Здесь и далее примеч. ред.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
31
предлогом. За это меня наказывали — отсылали в угол. Там я могла танцевать,
как хотела. Видя, что я все время подпрыгиваю, учителя посоветовали родителям
записать меня в танцевальный кружок. В девять лет я встала 1 наконец к станку и
к тому же брала частные уроки у бывшей танцовщицы мадам Каролю-Дюран — я
получала первые призы за танцы и за сольфеджио. В дальнейшем я обошла все
танцевальные школы Ниццы на кончиках пальцев, буквально подхваченная
музыкой. Это было тяжело. Я мучилась. Однажды некий преподаватель танцев
сломал метлу о мою поясницу, потому что я держалась недостаточно прямо. Но я
научилась никогда не жаловаться и не плакать. Разбитые в кровь пальцы и другие
тяготы я сносила молча, подчиняясь дисциплине в зеркальном зале. Как-то
вечером меня срочно госпитализировали из-за приступа аппендицита, удаленного
без промедления. Вернувшись домой, я целую неделю должна была оставаться в
постели. Это было невозможно, поскольку я не могла участвовать во
вступительном конкурсе в Оперный театр. Через три дня после операции я встала
и побежала на конкурс. Шов саднил ужасно. В экзаменационном зале никто не
ждал моего появления. И если девочки-участницы были со мной достаточно
любезны, то их матери — вне себя от ярости. Их лица, замкнутые и враждебные,
внушали мне ужас. У меня даже возникло подозрение, что одна из них насыпала
мелких гвоздей в мои носки, а другая похитила партитуру Шопена для
небольшого спектакля, подготовленного для полиции и пожарных к Новому году.
Это могло все испортить.
Поскольку моего имени не было в официальном списке, пришлось долго
болтаться за кулисами и выступать последней, мучаясь при этом от сильной боли.
Едва начав танец, я сбилась с такта, однако находилась в такой прострации, что
даже не испугалась. Мне удалось встать на пуанты, попасть в такт и как ни в чем
не бывало продолжить выступление. Мне казалось, что при каждом движении я
могу взлететь или перенестись в другой мир, где боли не существовало вовсе. Не
знаю, заметили ли члены жюри мою ошибку. Но я выиграла вступительный
конкурс, получила почетное первое место и почетное балетное звание
«мышонок». В конце выступления я потеряла сознание, и учителя привезли меня
в больницу, к удивлению моих родителей, ошеломленных тем, что их дочь без
сознания и в костюме балерины, тогда как они оставили меня в постели, одетую в
ночную рубашку. Первыми, кто пришел меня навестить, были фантастический
певец Жорж Юльмер и его жена Бетти, королева ночи в клубе «Брюммель’с» в
Каннах. Они жили над аптекой Мерсье и обожали меня. Бетти и сегодня одна из
моих близких подруг в Каннах, я вновь с ней встретилась. Мой шов разошелся, и
из него обильно текла кровь. В конце концов все зажило, но на теле остался след,
ясно видный в фильме «Неукротимая Анжелика».
Я заставляла немало поволноваться своих родителей, так как была очень
упряма. Победив во вступительном конкурсе в Оперный театр, я очень быстро
перешла из статуса «мышонка» в статус «танцовщицы в балете», посвящая себя
лишь искусству, дисциплине, умению дышать, и это постоянно приводило меня в
восторг. Я была хорошей танцовщицей, а хотела стать лучшей.
С родителями и младшей сестренкой Шанталь я жила на холмах в Ницце.
Другая моя сестра, Мишель, умерла в детстве. В тринадцать лет я принесла домой
свою первую ведомость о зарплате. В четырнадцать, будучи ростом 166
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
32
сантиметровая оказалась в группе юных танцовщиц в последнем ряду — туда
определил меня хореограф, увидев во мне соперницу своей подружке, которая
была старше меня. Нас должен был посмотреть кинорежиссер Рауль Андре,
снимавший фильм «У меня было семь девушек» («J’avais sept filles») с участием
самого Мориса Шевалье на киностудии «Викторин». Ему нужна была девушка,
которая сказала бы два слова перед началом отрывка из балета в Оперном театре.
Он поговорил с каждой из нас, причем не обратил особого внимания на подружку
хореографа, которую тот прямо толкал в его объятия. Рауль Андре попросил
выйти вперед меня, я произнесла несколько слов и, кажется, понравилась, так как
меня выбрали и представили Морису Шевалье. Мой дед рассказывал, что был с
ним немного знаком, потому что посылал ему несметное количество
«магического снадобья для певцов», которое вернуло бы голос и безголосому. Я
передала ему привет от деда. Лицо Мориса Шевалье озарилось. Он спросил, как
поживает знаменитый Рене Мерсье, которому он неоднократно был обязан тем,
что не потерял голос. Великий шансонье взял меня под руку и немного поговорил
со мной. Потом я снималась в сцене, гае нужно было сказать одну реплику:
«Спасибо, Мария!» Мои маленькие соперницы поджимали губы от зависти.
Хореограф начал ненавидеть меня еще больше и как мог усложнил мою жизнь в
балете.
Вопреки своей воле я стала «маленькой танцовщицей балета», и Марио
Брюн, ведущий рубрику спектаклей в газете «Нис матен», представил меня
Ролану Пети, который работал над новым балетом, расчитывая показать его в
Париже. Тогда же я выдержала экзамен перед ним и маркизом де Кюева, у
которого тоже была своя труппа. Оба приняли мою кандидатуру, и я была в ужасе
от того, что мне придется колесить с маркизом по всему свету, поэтому предпочла
работать с Роланом Пети. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, он пригласил
меня присоединиться к его труппе, и мы с матерью уехали жить в Париж. У нас
была однокомнатная квартира на Монмартре, недалеко от площади Клиши, что
позволяло мне репетировать в танцевальных классах студии «Уокер» в двух
шагах от моего дома.
Господин Пети был велик и тверд как сталь. Он научил меня по крайней мере
одному: быть очень требовательной к себе и рассчитывать только на себя. Его
меценат, миллиардер Поль-Луи Вейе, заметил молоденькую дебютантку во время
репетиции. Вейс, которого все звали «командор», пригласил меня сопровождать
его на ежегодный увеселительный вечер, посвященный вручению ордена
Почетного легиона в Парижской опере, и на ужин в ресторане «У Максима». В
восторге от балета, я смотрела спектакль в ложе моего любезного спутника рядом
с Чарли Чаплином, Артуром Рубинштейном, Марселем и Жаклин Паньоль,
Марселем и Жюльетт Ашар. Последние решили, что я новая пассия их друга, что,
конечно же, было не так. Я не верила ни своим ушам, ни своим глазам. Я была
чиста, как снег с вершины Монблана, и подавлена тем, что казалась любовницей
столь старого месье. Неожиданно я выпрямилась, как мачта, и держалась так в
течение всего спектакля.
За столом, чувствуя себя крайне стесненно, я оказалась рядом с Чарли
Чаплином, решившим, что я хочу сделать ему комплимент, сказав, что после
фильма „«Красные башмачки», виденного мной раз двадцать, моим любимым
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
33
был фильм «Огни рампы», на который я ходила двенадцать раз. Он очень мило
посоветовал мне выучить английский язык и уехать затем в Соединенные Штаты,
если я хотела играть в музыкальных комедиях. Я ответила, что страстно желаю
лишь одного: стать великой танцовщицей. Чаплин заметил, что молодость его
привлекает и я кажусь ему очень юной. Я замолчала, так как меня мучила мысль,
что я похожа на девушку, ублажающую старых мужчин. Он добавил, что его жена
слишком молода для него и это его беспокоит. Тогда я поняла, что для любви
возраста не существует и можно любить кого хочешь и как хочешь. Я благодарна
Чаплину за то, что он научил Меня быть терпимой ко всем проявлениям любви. Я
ответила, что возраст не имеет, для меня ровно никакого значения. Это значит,
что его жена не была слишком молода для него, а я, какой бы молодой ни была, да
безумия люблю старое как мир искусство — танец. Он улыбнулся и, кажется, мне
поверил.
Однажды вечером Ролан Петр объявил нам, что спектакль, который мы
репетировали в течение нескольких недель, не состоится. Его жена Зизи Жанмер
беременна и не сможет довести работу до конца. Таким образом, я оказалась
свободной от всяких обязательств в Париже. От одной знакомой я узнала, что две
бывшие танцовщицы Парижской оперы покинули знаменитую сцену, чтобы
создать свою собственную труппу под названием «Балеты Эйфелевой башни».
Пьер Лакотт и Жозетт Клавье организовали мне просмотр и ангажировали для
участия в спектакле, представляемом «Театром Елисейских полей» на авеню
Монтеня, вблизи отеля «Плаза-атене», перед которым я простаивала часами, не
подозревая, что позже он станет моей второй резиденцией в Париже. А пока я
поедала сандвичи.
Репетиции, а затем и спектакли проходили чудесно, особенно «Парижский
мальчуган», поставленный на музыку Шарля Азнавура, но средств не хватало, и
пришлось прекратить спектакли. Я была чрезвычайно разочарована и растеряна,
даже хотела, следуя совету Чарли Чаплина, эмигрировать в Соединенные Штаты.
Меня волновало лишь одно: я недостаточно работала, на репетициях мне не
удавалось добиться безупречного движения рук. «Плечо и рука должны всегда
составлять одну линию», — беспрестанно повторяла я, целый день бродя в
полном отчаянии по Парижу.
Однажды, когда мы гуляли вместе с матерью, я решила зайти в небольшой
магазин и купить себе юбку с кружевами. Внезапно, когда я шла к кассе, чтобы
оплатить покупку, моя мать набросилась па меня, словно фурия, и надавала
пощечин. Первый раз в жизни, в семнадцать лет, я возмутилась. Я не выносила ее
манер и решила оставить ее. Я не совершила больше ни одного разумного
поступка в Париже. Я не вернулась к родителям в Ниццу, так как это означало
капитуляцию, а уехала в Лондон и осталась там, потому что в этом городе жила и
работала Марго Фонтейн, звезда классического танца. Мне удалось снять комнату
около Гайд-парка. Хозяйка днем и ночью холила в бигуди и напоминала мне
ведьму Карабосс. Я брала уроки во всех танцевальных студиях города, а также
там, где репетировала моя звезда, и преподавала танцы молоденьким девушкам,
чтобы заработать немного денег. Случайно я встретила в Англии французскую
труппу, с которой была знакома, и тотчас присоединилась к ней.
За три часа до начала представления в посольстве Франции директор труппы,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
34
довольно интересный мужчина, пригласил меня выпить стаканчик вина вместе со
своими артистами, звездами балета и хореографами. Он налил мне шампанского.
Выходя из комнаты, он столкнулся с двумя звездами, все трое были полуодеты.
Они касались друг друга руками, приглашая к этому и меня. Не надо было
обладать большим умом, чтобы понять, как дальше будет развиваться ситуация.
Мне стало противно, и это чувство не оставляет меня до сих пор. К тому же в ту
пору я была еще достаточно наивна. Я быстро ушла, не дожидаясь, когда меня
начнут оскорблять, а на репетиции мое имя будет смешано с грязью, поскольку
якобы я не могу выполнить движения современной хореографии. Оскорбленная в
своих лучших чувствах, я попросту сбежала из этой труппы.
По возвращении домой я решила умереть, настолько жизнь казалась мне
невыносимой. Мне хотелось броситься в пруд Гайд-парка, и я была в двух шагах
от того, чтобы прыгнуть в холодную воду, как заметила темные тени,
двигающиеся в темной чаще. Меня охватил страх, и я помчалась со всех ног к
даме в бигуди, думая о том, что я, невинная, хотя и страдающая девушка, чуть не
подверглась насилию прямо на земле. Придя в себя на свежем воздухе, который
заставил меня задрожать от холода, я внезапно обрела ясность рассудка. Приведя
в порядок свои сумбурные мысли, я вернулась к себе на квартиру в отчаянии, но
все-таки с новыми силами. Частично из-за детского инфантилизма я решила
бросить практически все дела в Лондоне, с тем чтобы заявить во всеуслышание,
что мой приезд на Лазурный Берег был лишь временным. Так я рассчитывала
спасти свое лицо, чтобы мои родители, и друзья не считали меня полной
пустышкой, видя, что я возвращаюсь домой с тяжелым сердцем и утраченными
иллюзиями. В этот момент я поняла, что танец останется моей сокровенной и
тайной мечтой. Но я также поняла, что уже ничто не сможет меня напугать.
За время моих успехов и неудач в балете я научилась не давать себя в обиду.
В семнадцать лет у меня уже была определенная идея. В отрочестве мне
пришлось не раз переживать различные удары судьбы. Но сейчас я была гораздо
сильнее, чем можно было предположить, глядя на хрупкую девушку с темными
волосами, живущую вдали от своего лома. В дальнейшем именно в этой силе я
черпала энергию и ярость, которые помогали мне жить и выживать. И прежде
всего сохранить свою душу.
7
Я бродила как неприкаянная вдоль бухты дез Анж. Я мечтала дотянуться до
облаков, встав на кончики пальцев, но чувствовала себя совершенно разбитой.
Никому еще я не осмеливалась признаться, что моя мечта стать знаменитой
танцовщицей завела меня далеко и высоко, но вряд ли я смогу следовать по этому
пути. В течение этих дней я почти ничего не ела. Мои родители были в шоке от
того, в каком жалком состоянии пребывала их старшая дочь. Я превратилась в
скелетообразное существо, если не сказать хуже, а мое душевное состояние было
на нуле. Мой отец, любитель бесконечных пеших походов, брал меня с собой на
прогулки по городу и вдоль побережья. Целыми днями мне было нечего делать,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
35
кроме как предаваться мрачным мыслям, смутно предчувствуя, что моя жизнь
принимает дурной оборот. Я бродила с отцом, который уводил меня далекодалеко.
Однажды ему позвонили из Ниццы с киностудии «Викторин». Несколько
дней назад театральные реквизиторы взяли в аренду в аптеке Мерсье
кислородную подушку для съемок фильма режиссера Андре Кайатта. Им
потребовался фармацевт, чтобы научить правильному обращению с ней. Для отца
это была возможность попрактиковаться в своей любимой профессии, а также
внести разнообразие в мою жизнь. Конечно, он пошел туда пешком: и взял меня с
собой. Так я сопровождала его до студии «Викторин» — десять километров
пешком в хорошем темпе.
Пока отец разбирался с реквизиторами, объясняя им сложное устройство и
действие кислородной подушки, я ждала его в саду, на скамейку разминая ноги,
сложив губы бантиком и мысленно пребывая за тысячи миль от Ниццы.
Несколько раз мимо меня прошли с отсутствующим мрачным видом двое
мужчин. Один курил трубку, другой был в каскетке, и оба оживленно говорили о
«субретке» и «съемках послезавтра». Я слушала их, ни о чем не задумываясь. Но
они в конце концов меня заметили и каждый раз, проходя мимо моей скамейки,
разглядывали меня с головы до ног с некоторой настойчивостью и без всякого
стеснения, а затем заговорили обо мне, отмечая все детали моей внешности. И
чем дольше они прогуливались, тем большей испытывала чувство неловкости.
Что во мне нашли эти два старика, что они так пялятся на меня? Мне было
семнадцать лет, и после моих лондонских приключений все взрослые нагоняли на
меня тоску.
Я собиралась встать и спросить, чем я им так понравилась и не хотят ли они
получить в подарок мою фотографию, когда один из них — тот, что курил трубку,
— заговорил со мной. Не могу сказать, что я была с ним любезна. Находясь под
впечатлением от недавних приключений, я отступила на два шага назад и
приготовилась раздавать оплеухи. Пребывая в напряжении, я услышала, как он
спросил, не снималась ли я в кино. Желая только, чтобы от меня отстали, я
ответила, что интересуюсь только классическими танцами и так будет всегда.
Тогда он поинтересовался (старый классический трюк), не хочу ли я сниматься в
кино. В свою очередь, я спросила, хорошо ли он понял мой ответ. Танцы, меня
интересуют только танцы. На это незнакомец заметил, что эти занятия можно
совмещать. В это время из павильона, разобравшись с кислородной подушкой,
появился папа Мерсье. Он нахмурился, увидев двух мужчин, крутившихся вокруг
его дочери, и попросил их представиться, а также назвать род занятий. Господин с
трубкой оказался Дени де Ла Пательером, кинематографистом. Он представил
нам своего спутника в клетчатой каскетке — Мишеля Одияра, сценариста и
автора диалогов. Папа Мерсье, никогда не интересовавшийся кино, ничего не
слышал об этих людях, которых принял за подозрительных типов. Сбитая с толку,
я услышала, как мужчина с трубкой спрашивает моего отца, не будет ли он
против, если меня пригласят сниматься в его фильме. Отец задал массу вопросов.
Он хотел знать точно: о чем будет этот фильм. Дени и Мишель объяснили, что
через два дня должны начаться съемки, они так и не нашли подходящую актрису,
а я идеально подхожу на эту роль.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
36
— Роль потаскушки? — поинтересовался мой отец, уверенный в
положительном ответе.
— Нет, ничего подобного, — возразил человек с трубкой. — Роль
простоватой девчонки.
Отец заставил его повторить это дважды. Он не верил своим ушам.
Довольный собой, киношник повторил свой ответ. Это действительно, была роль
простой девчонки. Они ловили фазана, и вот он сам пришел к ним в руки. Все
точно. Они так и сказали это при мне, очень довольные собой. Совершенно
очевидно, это была не шутка, и я могла бы разозлиться. Однако произошло все
наоборот, весь этот бред словно вывел меня из оцепенения. Я будто всплыла на
поверхность жизни из глубокой прострации, и это предложение показалось мне
настолько грандиозным и удачным, что я начала улыбаться. А как можно было
отреагировать иначе? В конце концов апломб этих дедусь меня удивил и внезапно
придал силы.
Предложение казалось таким нелепым, что мы с отцом в бессознательном
состоянии выслушивали рассказ о фильме, который будет сниматься на
киностудии «Викторин». Наши новые знакомые были в полном отчаянии,
поскольку им не удавалось найти девушку на роль простоватой горничной. И
вдруг, словно манна небесная, именно такое создание попадает им прямо в руки.
Небеса, видно, были с ними заодно. Мой отец потребовал рассказать ему о
некоторых деталях. Они рассказали ему о детективной интриге фильма,
экранизации романа черной серии Джеймса Хедли Чейза, об исполнителях,
которые уже прибыли на Лазурный Берег. В фильме были заняты такие звезды
французского кино, как Мишель Морган, Даниэль Желен, Бернар Блие и
немецкий актер Петер Ван Эйк.
Мой отец всполошился. Как это — его красавица дочь будет играть
прислугу, причем полную идиотку. Но они уже погрузились в свой фильм по уши
и, захваченные интригой, даже не понимали, что им говорят. Наконец и мы
вставили свое слово. Я вновь повторила свою тираду относительно классического
танца и моего желания заниматься только им. Сценарист в клетчатой каскетке
принялся объяснять, что речь не идет о каких-то замысловатых репликах. В
результате заинтересованные этим предложением, которое упало на нас как снег
на голову, мы согласились. В конце концов, отчего не попробовать? Чем я
рисковала? Мне было нечего делать, кроме как погружаться в свою скуку. Я
ничего не теряла. Однако существовало одно «но» и немалое. Нужно было
убедить продюсера, некоего Жан-Поля Жильбера, что юная девушка с лунной
походкой, случайно встреченная в садах «Викторин», и есть та жемчужина,
которую студия до сих пор безнадежно пыталась отыскать. Для кинематографиста
и сценариста эго не вызывало ни тени сомнения. Именно я, и никто другой,
должна стать маленькой горничной в фильме «Поворот ручки» («Retour de
manivelle»).
Самолюбивый и хмурый продюсер сам решил отыскать актрису на эту роль.
Чтобы не обидеть его, была выработана целая стратегия. Мы договорились, что
просмотр, имеющий целью склонить его в мою пользу, будет проходить в доме
моих родителей. Задуманный трюк заключался в том, чтобы организовать
аперитив, в доме, на котором будут присутствовать Лa Пательер, Одияр и
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
37
Жильбер. Два дня спустя все трое появились у нас в назначенное время. Я
открыла им дверь в рабочей блузе и принялась изображать прислугу: устраивала
их в гостиной, подавала бокалы, наливала напитки. Я постоянно дефилировала
между креслами, делая вид, что очень занята приемом гостей, а потом исчезла в
соседней комнате и стала прислушиваться к разговорам, оставив дверь
приоткрытой. Как только дверь за мной закрылась, продюсер принялся
спрашивать, кто я такая и откуда аптекарь меня выкопал. Я остолбенела от
удивления, услышав целую кучу историй, которые обо мне рассказывали, причем
ни одна из них не была правдой. Жильбер воскликнул, что я как раз та девушка,
которую необходимо взять на роль субретки в его фильме. Отец позвал меня в
гостиную, и все рассмеялись. Я тут же получила ангажемент от продюсера,
который так никогда и не узнал, что стал жертвой невинной шутки. Через пять
дней я оказалась перед камерой. Ла Пательер внушал мне доверие, и я слушала
его с раскрытым ртом. Он попросил, чтобы я была без косметики — просто
привела себя в порядок. Итак, я подвела глаза, что вызывало у меня отвращение, и
накрасила ресницы, что было не лучше. Вообще в моей внешности мне больше
всего нравились волосы. По роли я приезжаю с чемоданом в руках и с пиджаком,
перекинутым через плечо, к воротам одного имения, где меня встречает Мишель
Морган — горничная, которую прислало агентство по найму. Мишель Морган
играет мошенницу, замыслившую скверную махинацию, чтобы получить
пожизненную страховку. Она бросает меня, наивную и невинную девушку, в
объятия своего любовника для осуществления коварного плана.
Со мной Мишель Морган была приветлива, и я ей за это очень благодарна,
как и Даниэлю Желену и Бернару Блие, которые были терпеливы и милосердны к
дебютантке, не имевшей ни малейшего опыта. Я часто сбивалась и забывала, где
должна находиться в той или иной сцене. Но возможно, каждый вспоминал о
своем дебюте и не выказывал ни малейшего признака не-терпения, если
приходилось дублировать сцену вместе со мной. Иногда они позволяли себе
рассмеяться, но это никогда не было обидно. Блие в роли комиссара полиции,
ведущего допросы, пугал меня своим суровым видом. Желен, конечно же, хотел
меня соблазнить — такова была его роль. Чудесный актер и блестящий ухажер, за
которым всегда увивались девушки, он заключил пари, что уложит меня в
постель. Три раза он провожал меня вечером на машине, три раза пытался
поцеловать меня на сиденье автомобиля, но я не сдавалась. Я считала его
очаровательным и талантливым актером, но в нем было слишком много мужской
грубой силы. К тому же он был большим бабником и гораздо старше меня.
Вообразите, мне было семнадцать лет, ему — двадцать восемь. Мне казалось, что
наше сближение невозможно. Десять лет спустя, когда я встретила его в фильме
«Черное солнце» («Soleil noir»), мы вспоминали о том, как он за мной ухаживал, и
смеялись до упаду. Мне хотелось большой любви, а не случайной связи, которая
закончилась бы вместе с фильмом. В течение двух месяцев, пока продолжались
съемки, мне было не по себе. Я даже чувствовала себя подавленной. Когда был
организован просмотр основных эпизодов, я не пошла туда. Мне этого не
хотелось.
Созерцание своей боли лишило бы меня сил закончить съемки. Мне было
страшно. Я никогда не видела себя на экране.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
38
Продюсера лишь забавляла моя неловкость. Единственное, что его не
устраивало, — это мое имя. Он находил его слишком претенциозным и хотел,
чтобы я его изменила. Поскольку я была несовершеннолетней, он обсудил этот
вопрос с моим отцом при подписании контракта: попросил дать мне другое имя
— Жоселин казалось ему слишком убогим, особенно на афише. Итак, не
посоветовавшись со мной, не спрося моего мнения, однажды меня поставили
перед фактом, что отныне мое имя Мишель, с одним «л». В честь Мишель
Морган, моей крестной матери в кино, звезда полнометражного фильма, который
мы снимали. Это имя носила также моя младшая безвременно ушедшая сестра.
Услышав об этом, мать воскликнула: «Это прекрасно, так мы всегда будем
помнить о нашей младшей доченьке!»
И тут же, как только об этом было объявлено, все начали звать меня Мишель.
В полном оцепенении я заметила, что существую лишь для того, чтобы
напоминать всем о покойной сестре. Я была никто. Это стало для меня шоком.
Лишь спустя долгое время я привыкла к своему новому имени. Но сегодня уже
никто в мире, кроме Робера Бестонсо, одного из танцовщиков Оперного театра в
Ницце, не зовет меня Жоселин.
После окончания съемок я осталась в Ницце, приободренная и
вдохновленная первым опытом. Я жила в своем маленьком мирке и все еще
мечтала о танце. Я начала сниматься в кино, однако по-прежнему жила у
родителей. Фильм «Поворот ручки» еще не вышел на экраны, однако газеты уже
напечатали немало репортажей о его съемках. Никто не видел фильма, но все
говорили о юной жительнице Ниццы, которую отыскала киностудия «Викторин».
Постановщик фильма «Дьявольские души» («Diaboliques») Анри-Жорж Клузо
пригласил меня к себе и предложил сняться в его следующем фильме «Шпионы»
(«Les Espions»). Он обсуждал это с моим отцом, но тот не спешил дать свое
согласие, пока первый фильм, в котором я снималась, не появится на афишах. Он
хотел прежде знать, будет ли его дочь иметь успех у публики.
Скандальная репутация Клузо, о котором ходили слухи, будто он раздает
пощечины своим актерам, пугала его. Он отклонил это предложение, но принял
другое, от режиссера, так же позвонившего нам домой. Леониду Моги была
нужна молоденькая девушка из Ниццы на роль чистого и наивного создания в
фильме «Дайте мне шанс!» («Donnez-moi mа chance!»), где говорилось о судьбе
нескольких девушек, проникших в безжалостный мир кино. Прослушивание
состоялось в Париже, и я поехала туда с матерью. Моги принимал нас у себя, в
домашней обстановке, вместе с очаровательной женой и дочкой Катей, тоже
очень миленькой. Я подписала с ним контракт на три тысячи франков за роль
некой Николь, провинциальной девушки, приезжающей в столицу и мечтающей
играть в кино. Первые кадры фильма посвящены мне. Я бегом пересекаю улицу,
направляясь к газетному киоску, чтобы купить «Синемонд». Крупный план. Я на
верху блаженства открываю журнал, на обложке которого большое красивое фото
Брижит Бардо. По иронии судьбы, в тот момент, когда я снималась в фильме
Моги, на киностудии в Эпинэ Брижит работала на соседней съемочной площадке
над фильмом «Парижанка» («Une Parisienne») Мишеля Буарона вместе с Анри
Видалем и Шарлем Буайе. Она была, как всегда, узнаваема и любима, приветлива,
забавна и очаровательна. В фильме, роль в котором я выиграла по конкурсу,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
39
организованному одним из киножурналов, я делала пробы для нескольких
киностудий, причем для одной из них я даже снялась в одежде девицы легкого
поведения, играя роль служащей, выдающей стулья напрокат. Эти фотографии
обошли многие журналы, иногда в них даже не указывалось, что это я в роли. Я
была главным действующим лицом, меня окружали пожилые жандармы и
симпатичные коллеги, такие как Надин Талье, которая по роли была моей
подругой. Она не скрывала, что хочет пробиться в первые ряды, и выглядела
очень забавной. В Париже я продолжала брать уроки танцев, чтобы оставаться в
форме. Я нашла агента по имени Симура, который сообщил, что Робер Ламурё
хочет пригласить меня участвовать в спектакле «Та самая брюнетка» («La Brune
que voila») и что он уцепился за эту идею мертвой хваткой. И тогда я заметила,
что моя жизнь принимала странный оборот. Я хотела танцевать классические
танцы, но у меня не было ангажемента. Я действительно не хотела сниматься в
кино, но предложения так и сыпались на меня дождем. Я совершенно не
собиралась играть в театре, но появилось заманчивое предложение от серьезного
актера и автора, который к тому же был в моде (и которому, по словам моего
агента, я нравилась). Я как безумная мечтала о великой и чудесной любви, но ни
один мужчина не вызывал у меня желания. В восемнадцать лет, имея за спиной
два фильма, я по-прежнему оставалась девственницей. Я мечтала очутиться на
седьмом небе, но не встретила никого, кто бы мне понравился и подставил
короткую лестницу.
8
«Та самая брюнетка» — это была я. Брюнетка, которую он хотел, — это тоже
была я. Я согласилась играть с Робером Ламурё в пьесе, которую он сам написал,
по которой создал сценарий и которую он собирался поставить в театре
«Варьете». Ламурё увидел меня в кино, я ему понравилась, и он меня пригласил к
себе.
Чтобы не провалиться во время своего дебюта на сцене, я стала брать уроки
дикции и научилась правильно произносить звуки и управлять своим голосом. Во
время репетиций мой партнер неистовствовал как безумный, что меня очень
веселило. Он водил меня в роскошный ресторан «У Максима», угощал икрой и
рассказывал забавные истории. Прежде чем играть пьесу на Больших бульварах,
мы обкатали ее в Бельгии, куда приехали поездом. Накануне моего возвращения
во Францию моя мать, желавшая увидеться со мной в Париже, где должны были
начаться спектакли, прислала телеграмму, в которой сообщала, что завтра
прибудет в нашу квартиру, но у нее нет ключей. Чтобы не опоздать, я хотела
тотчас же вернуться. А Ламурё, смешной и очаровательный, ухаживающий за
мной стремительно и с улыбкой на губах, предложил ехать на его длинной
американской машине. Я согласилась. Уже в полночь, после спектакля, мы
отправились в путь, хотя погода была отвратительная: началась настоящая буря,
снег усиливался, и ветер дул со скоростью более сотни километров в час. Мы коекак продвигались вперед между двумя битыми стенами, как вдруг нас занесло, и
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
40
мы оказались зажатыми между двумя сугробами посреди ледяной пустыни в
какой-то сельской местности. В панике я открыла окно автомобиля, пытаясь хоть
что-нибудь разглядеть, и увидела лишь пламя, вырывающееся из-под машины.
Ламурё тем временем вышел и, направившись вперед, упал в тридцати метрах,
сбитый налетевшим зимним ветром. Мне ничего не было видно. Он вновь
появился — я увидела его смутный силуэт. Он на четвереньках полз к машине,
утопая в сугробах. Приблизившись к автомобилю, Робер обошел его, увидел
языки пламени, которые достигли двигателя под капотом, и добрался до моей
двери, блокированной сугробом. Он предпринял очень смелую попытку вытащить
меня оттуда через окно, которое я не смогла закрыть, поскольку ручка заледенела.
Он был большой, сильный, и ему удалось меня освободить, но в спешке я забыла
на сиденье свою сумочку и туфли. Он понес меня, босую, на руках. Едва сделав
несколько шагов, мы услышали взрыв. Машина поднялась в воздух и обрушилась
на обледенелую землю. Мы с моим спасителем прибыли на ферму, где не
оказалось телефона. Выпив кофе с молоком, мы свернулись комочками и заснули
в креслах, не особенно заботясь о завтрашнем дне. И в этом была наша ошибка.
Обуглившийся каркас автомобиля, брошенный владельцами, был найден, и
новость о нашем исчезновении в непогоду, то есть о нашей гибели,
распространилась по радио по всей Франции. После успеха фильма «Папа, мама,
служанка и я» Ламурё стал очень популярным комедийным актером. В конце
концов нам удалось предупредить жандармов, за нами приехали, переправили на
ближайшую станцию, и мы добрались до Северного вокзала в Париже во второй
половине дня. На платформе нас ждали жена Ламурё, его дети, мать, куча
журналистов и любопытных. «Та самая брюнетка нашлась», — пестрели
заголовки завтрашних газет, это сделало рекламу спектаклю и вдохновило Ламурё
на новые идеи. Все уже нас поженили, и я считалась его любовницей. Он был
приятным и умным мужчиной, надеюсь, таким и остался. Но с ним мне хотелось
только улыбаться, смеяться и играть на сцене. Я обожала его как комедийного
актера, смешливого и изобретательного. Он же думал иначе. У него были все
причины привязаться ко мне. Я же не могу упрекать его за то, что он находил
меня очаровательной и приглашал каждый вечер на танцы в ресторан «У
Максима». Я нравилась Ламурё. Он тоже мне нравился, очень нравился, но мысль
о чудесной любви никогда не покидала меня. Я думаю, он это понял. Я
возвратилась с небес на землю, когда через несколько дней после премьеры в
Париже Робер организовал небольшой прием в своей артистической гримерной.
После спектакля, едва я появилась, он объявил, ни на кого не глядя:
«Представляю вам мою будущую супругу!» Я была неприятно поражена — он
просто забыл посоветоваться со мной! Я восхищалась своим партнером, но не до
такой степени, чтобы выходить за него замуж. Сказав ему «нет», я, разгневанная,
удалилась. Отвергнутый, он стал придумывать всякие уловки во время спектакля:
то убирал со сцены кресло, на котором я должна была сидеть, то телефон, по
которому мне следовало звонить. Он заставил меня сесть прямо на ковер и
произнести импровизированный монолог. Однажды, незадолго до конца
спектакля, он не дал мне договорить последнюю реплику и поцеловал в губы. Я
не могла прийти в себя и укусила его. Он застонал и крикнул, указывая на
декорации, изображавшие кухню, что я должна сварить себе яйцо. Я ответила ему
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
41
в тон, что речь шла не о яйце, а об омлете, который я приготовлю тотчас, но не
здесь, а в своей театральной уборной, и покинула сцену, оставив Ламурё в полной
растерянности. За кулисами продюсеры умоляли меня вернуться и докончить
диалог. Я упрямо сопротивлялась, но потом все же вернулась и договорила
последние, реплики. Это произвело неплохой эффект. Сначала он был в
бешенстве и кричал на меня, потом остыл и, отказавшись от мысли о женитьбе,
снова стал приятным партнером. Больше у нас не было никаких проблем, и мы
закончили представления в идиллической эйфории. И когда два года спустя он
экранизировал свою пьесу, то предложил мне сыграть в ней ту же роль. Я была в
восторге — ведь в нашей театральной труппе только мне предложили продлить
ангажемент на экране. Одна актриса написала в своих мемуарах, что меня
пригласили потому, что я переспала с постановщиком. Она была не права.
Мне было девятнадцать лет, а я все еще не знала мужчины, и мои помыслы
были чисты. Мне хотелось ласки, но ласки без любви меня не интересовали. У
меня тогда было два друга, оба актеры, карьера которых развивалась очень поразному. Жак Тожа, родом из Ниццы, стал королем Людовиком XIV в сериале
«Анжелика», а затем, с 1979 по 1984 год, работал администратором в театре
«Комеди Франсез». А Мишель Ламуан, герой фильмов «плаща и шпаги»,
снимавшийся на итальянской киностудии «Чинечитта» в семидесятых годах,
также стал режиссером и снял несколько незначительных фильмов почти
порнографического содержания. Они оба были милы, великодушны и пре красны,
я их обожала. Мы вместе проводили время, и однажды они пригласили меня на
коктейль после генеральной репетиции в театре. Там я испытала настоящее
потрясение. Пригвожденная к своему месту, я словно почувствовала шок и удар
молнии, увидев темноволосого молодого человека. Впоследствии он рассказал
мне, что почувствовал то же самое по отношению ко мне. Мы посмотрели друг на
друга и замерли. У него были темные глаза, проницательный и лихорадочный
взгляд, поразивший меня. Во всем его существе чувствовалась какая-то
отстраненность. Он был красивый, загадочный, нежный и мечтательный, к тому
же поэт и пианист. Он посвящал мне стихи и сочинял к ним музыку. Актер
Джианни Эспозито был моей первой любовью, я хотела и могла бы жить с ним до
конца своих дней, не окажись он таким сумасшедшим.
Мы сразу же стали жить вместе. У него была комната под крышей. Крыша
прохудилась, и капли дождя стекали в тазик, стоявший посреди единственной
комнаты, в углу которой находилось старое пианино. Вечером, когда он привел
меня к себе, мне показалось, что он сожалел, обнаружив, что я все еще
девственница. Он был очень нежен, и в течение трех месяцев у нас была чудесная
любовь. Потом он сказал, что мне нужно кое-что понять в порядке мироздания и в
беспорядке земного существования.
Тогда я была готова следовать за ним куда угодно и тоже стать почти
сумасшедшей. Джианни в действительности был очаровательным человеком и
мечтателем, но у него были заскоки. Например, для начала он попросил меня
сжечь в камине мою кружевную ночную рубашку, в которой я была в нашу
первую ночь, а затем и всех плюшевых зверей, оставшихся от моего детства. Он
говорил, что все это ненужные воспоминания, которые заполоняют мои шкафы и
мою память, нарушая мою связь с реальным временем. По его мнению, стоило
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
42
уничтожить все эти пережитки прошлого, чтобы освободить свой дух. Он
продолжал совершать странные поступки, будя меня до рассвета, чтобы вместе
восхищаться восходом солнца. Джианни открывал ставни и окна, надевал костюм,
и мы стояли с ним в течение нескольких часов, застыв в полном молчании,
ожидая, когда придет время восхода солнца. Мне же больше хотелось оставаться
в постели, лениться под одеялом и заниматься любовью. Но что касается этого
вопроса, то наши интимные отношения, которые так хорошо начались, теперь
также приняли странный оборот. Джианни заявил, что не хочет больше меня
трогать и что отныне глубокий мистицизм будет сопровождать нашу совместную
жизнь. Он принес книги Ганди, который тотчас должен был с нами
воссоединиться в нашем доме, проникнув во все потаенные уголки нашей души.
Таким образом, наши плотские желания превратились в интеллектуальные
дебаты. Теперь нас объединяла только духовная пища. Я связала свою жизнь с
человеком, который говорил мне только о молитвах и о вере. Со временем наши
предрассветные пятичасовые сидения в ожидании солнца начали мне надоедать, я
не желала больше в них участвовать. Джианни казался мне чокнутым, и я не
хотела той же участи. Кроме того, я предпочитала ласки воздержанию.
Не выдержав больше, я попросила своего агента найти для меня фильм, в
котором я могла бы сниматься за границей, чтобы уехать подальше от Парижа,
вздохнуть полной грудью и обрести простые радости бытия. Был конец октября.
Я сообщила Джианни о своем отъезде накануне, добавив, что до 1 января 1959
года я даю ему срок изменить свою жизнь, приехать ко мне в Вечный город и
начать более нормальную жизнь, после чего отправилась в Италию, где
впоследствии снялась во многочисленных фильмах и куда возвращалась из
путешествий.
В первый раз я приехала на полуостров, чтобы работать. Моему агенту
удалось добиться для меня второй женской роли в фильме «плаща и шпаги»
режиссера-космополита Серджио Гриеко «Ночи Лукреции Борджиа» («Les Nuits
de Lucr&ce Borgia»). Тогда было модно снимать на киностудии «Чинечитта»
исторические фильмы совместного производства. Сюжеты были самыми
различными: от Античности до Великой французской революции, в том числе об
эпохе Возрождения, с актерами из всех европейских стран, причем каждый
говорил на своем языке, и в финале всех дублировали на итальянском. Я приехала
в Рим, ожидая встретить на вокзале моего агента. Увидев более молодого
мужчину с цветами в руках, смутно соответствовавшего описанию, данному мне
агентом, я кинулась к нему и поздоровалась, но, увы, ошиблась. Поклонившись,
господин сказал, что его зовут Чарли Фаусет, он ответственный за связи с
общественностью, со светскими кругами итальянской аристократии и
выдающимися людьми всего мира. Он оставил мне свою визитную карточку, а я
сказала, что остановлюсь в гостиницс «Эксельсьор», где он может при желании
меня найти. Чуть позже я уже была на съемочной площадке киностудии
«Чинечитта». Неотразимая Белинда Ли была здесь звездой первой величины. С
длинными распущенными волосами, в светлой тунике, облегающей ее
классические формы, с огромными миндалевидными зелеными глазами, она была
столь же восхитительна, как и мила в обращении. Она воплощала образ Лукреции
Борджиа, которая в ее исполнении была не злой, а крайне обворожительной. Она
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
43
жила с принцем Орсини, которого обожала и который также души в ней не чаял.
Попирая условности, светского общества, местной знати, своей семьи и
своего окружения и даже не прислушиваясь к мнению самого папы римского,
которому он приходился родственником, принц, ничего не скрывая, вечером
пришел искать невесту на киностудию. И они уехали вместе под вспышки камер
папарацци и в облаке скандала.
Фильму требовалась какая-то актриса, которой по роли ничего особенного не
нужно было делать — лишь изображать молодую девушку, которую целовал Жак
Серна в сцене под лестницей башни. Я составила протекцию своей сестре
Шанталь, и ее пригласили приехать из Ниццы. Однако, узнав, что актрисам
приходится вставать очень рано, она бросила свою роль и вернулась к родителям.
Я была вынуждена возместить убытки. Мне досталась роль девушкиаристократки, которую Цезарь Борджиа попытался изнасиловать. Входя в эту
роль, артист Франко Фабрицци, который играл брата Лукреции, попытался
поцеловать меня против моей воли. Он настолько действовал мне на нервы, что я
изо всех сил укусила его за язык. Он вскрикнул, но это научило его не играть
бурные романтические сцены столь приближенно к жизни. Несколько лет спустя
я встретила его на съемках фильма «Прекрасный Рим» («Roma bene»), однако на
этот раз он оставил меня в покое и 6ыл почти любезен.
Когда я приехала в Рим, то не очень хорошо говорила по-итальянски, но по
прошествии нескольких недель дела пошли лучше. На съемочной площадке
продюсер фильма, миллиардер Нат Ваксбергер, почти| каждый день встречался со
своей женой, актрисой Иветт Лебон, бывшей партнершей Джозефины Бейкер и
Тино Росси. Из любви к мужу Иветт отказалась от карьеры киноактрисы. Я
восхищалась ее поступком и безуспешно ждала новостей от моего дорогого
Джианни, но не получала ничего. Иветт была живой, улыбающейся,
очаровательной женщиной. Я завидовала ее счастью. Лишенная малейшего
чувства зависти к женщинам, я стала ее подругой. На какое-то время я потеряла ее
из виду, потом мы снова встретились в Каннах, когда у меня умер муж. Теперь мы
с ней соседи. Папарацци, которые бегали за Белиндой как сумасшедшие, также
снимали и меня, и мои снимки появлялись почти каждый день в римских газетах.
Однажды в гостинице «Эксельсьор» я получила послание от Чарли Фаусета, с
которым познакомилась на платформе по прибытии в Рим. Он сообщал, что видел
мои фотографии и восхищался мной, и не только он, — меня заметили важные
люди. Почему бы мне не составить ему компанию на вечере, организованном в
гостинице «Эксельсьор», где к тому же я остановилась? Я приняла его
предложение и выбрала белое платье с полукруглой вуалью от кутюрье Луи Феро.
Это была красивая модель, которая божественно шла мне. По большой лестнице я
прошла через анфиладу комнат, где должен был состояться прием. Уже собрались
сотни приглашенных. Чарли ждал меня в холле, возле колоннады. Он галантно
предложил мне руку, и мы направились в гостиную для почетных гостей, ступая
по мраморному полу, поверх которого лежали персидские ковры. В конце
гостиной возвышался буфет необъятных размеров, у него стоял невысокий
мужчина в костюме, обвешанный медалями, лентами, брандебурами. Чарли, сжав
мне руку, буквально подтащил меня к нему, и все почтительно разошлись перед
нами. Так я оказалась перед этим мужчиной с хорошей выправкой, одетым в
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
44
военный мундир. Через секунду меня охватила паника: я узнала в нем его
императорское величество шаха Ирана. Журналы каждый день писали о его
пребывании в Риме, упоминая при этом, что он холост. Я поняла стратегию
Чарли: он привел меня сюда совсем не случайно. Шах внимательно рассматривал
меня, не отводя глаз, он раздевал меня взглядом. Я стушевалась. Он двинулся ко
мне — я ответила глубоким реверансом.
9
Несколько слуг в париках взбирались по тропинкам парка. Две кареты,
запряженные четырьмя белыми лошадьми, пересекали вдалеке, за фонтанами,
огромное имение. Его величество прогуливался по роще с тросточкой в руках. На
голове у него была шляпа с пером, а за ним следовали все его приближенные.
Дамы из свиты шли сзади, в нескольких шагах. Подолы их платьев пачкались в
пыли большой аллеи. Вдруг монарх заметил меня и направился навстречу. Я
сделала вид, что нахожусь в страшном волнении: бессмысленно озиралась,
поворачивая голову то вправо, то влево, разглаживала складки на своем длинном
платье из серого шелка, на котором переливались серебряные блики. Я была на
верху блаженства, по крайней мере мне следовало это продемонстрировать. Мой
будущий муж взял меня за кончики пальцев, и очень целомудренно, как
причащающиеся в конце Святой недели, мы застыли в ожидании под палящим
солнцем, одурманенные жарой. Я вспотела, и мой воздыхатель тоже.
В тот день не было ни ветерка. В Версале царила абсолютная тишина, не
было слышно ничего, кроме скрипа шагов по гравию. Монарх встал напротив
меня. У него были небольшие темно-каштановые усы. Когда он заметил меня,
взор его затуманился, а на губах появилась улыбка. Он не отрывал от меня
взгляда. Я сделала безупречный реверанс. Рука моя находилась в руке человека,
за которого мне вскоре предстояло выйти замуж и которого я так любила. Я стала
ждать. Услышав крик, я вскочила, бросилась на шею Людовику XIV и, смеясь,
поцеловала его. Король тоже рассмеялся. Одно мгновение мы оставались в
объятиях друг друга, забавляясь тем, что нам пришлось пережить этот
исторический момент с таким ликованием. Постановщик приостановил съемки
сцены моего официального представления королю Франции, которого я уже
встречала, когда он хотел ухватить меня за бока в Лувре несколько месяцев назад.
Эпизод был отснят. Теперь нужно было поменять ракурс и план. Объявили
паузу. Монарх снял с головы шляпу с пером, затем парик с завитыми локонами.
Жак находился в том же состоянии, что и я. Ему было невыносимо жарко. Я взяла
его за руку, и мы направились к парусиновой палатке, расположенной
поблизости. Мы расположились в ее тени. Я обожала Жака Тожа, «королясолнце» на экране и одного из моих лучших друзей в жизни. Он мне нравился
гораздо больше, чем артист, исполняющий роль ухаживающего за мной рыцаря.
Клод Жиро также участвовал в съемках фильмов об Анжелике — он играл
Филиппа де Плессис-Бельера, моего второго мужа. Это был превосходный актер,
но фильм, в котором мы играли, ему не нравился. Воспитанник театра «Комеди
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
45
Франсез», он снисходительно отнесся к сценарию, считая его ниже того уровня,
что ему приходилось играть в Доме Мольера. В каждой сиене он казался
удрученным, забывая, что надо делать, и задерживая съемки. Жак, который в
дальнейшем стал администратором «Комеди Франсез», забавлялся, как
мальчишка, и совсем не возмущался. Он нравился мне складом ума, своими
высказываниями, шармом, и к тому же у нас были общие воспоминания.
Съемки двух фильмов из сериала «Анжелика» начались весной 1964 года.
Они проходили энергично, но сумбурно. Я падала с ног от усталости. Вставала на
рассвете, ехала на грузовичке, перевозившем овощи и фрукты, по нескольку раз
на дню меняла костюмы и репертуар. В галереях Версаля, в кулуарах и салонах я
изображала то Анжелику, графиню де Пейрак, то маркизу де Плессис-Бельер. То
и дело приходилось подвергаться домогательствам в королевском дворце,
насилию просто на скамье, убегать от погони в подземелье, скрываться в темных
лабиринтах и, наконец, присутствовать на празднествах в Зеркальном зале в садах
королевского замка. Я перебегала от гримерного столика Маги к парикмахерам,
которые делали мне разнообразные прически, в зависимости от эпизода,
снимающегося на площадке, у меня было слишком мало времени для отдыха. Со
дня приезда на студию в Булонском лесу Робер Оссейн держался со мной очень
любезно. Наша совместная работа проходила восхитительно: мы никогда не
ссорились. Конечно, и у него были недостатки, но, внимательный и открытый, он
умел бьггь великодушным и величественным. Он забавлял меня своей
ненавистью к микробам, боязнью заболеть и пристрастием к лекарствам. Помню,
однажды шутники из нашей съемочной группы не нашли ничего лучшего, чем
заставить его поверить в то, что судя по всем проводимым медицинским
анализам, которые у нас брали, когда мы снимались на Кот-д’Ор, он подхватил
вирусное заболевание. Робер был в ужасе, а потом находился в совершенно
подавленном состоянии. Когда же шутники, видя его настроение, решили ему
признаться, что это был розыгрыш, он не захотел ничего знать, не поверил им и в
тот же день поехал в Швейцарию на обследования, результаты которых изучил
самым тщательным образом. Робер не водил машину и не ездил верхом. Однако
умел держаться в седле, когда съемки велись крупным планом. Если надо было
переходить на галоп, приспустив поводья, например, в эпизоде, где мы скачем
вместе в поисках каменной статуи, вытащенной из земли, он садился на
деревянную лошадь, установленную на задней съемочной площадке, которую
приводил в движение грузовик. Так мы и передвигались по окрестностям Дижона.
Сцена моего представления королю Франции в Версале напомнила мне первую
встречу с иранским шахом, раздевавшим меня взглядом пять лет назад в столице
Италии. Последствия этой встречи были довольно значительными. И я еще раз
подумала о том, что многочисленные совпадения связывали мою личную жизнь С
судьбой моей героини. У нас было много общего: события в жизни одной
неизменно влияли на судьбу другой, изменяя ее.
Через пять лет после встречи в Риме с повелителем из «Тысячи и одной
ночи» у меня чуть было не начался роман с его потомком, персидским шахом. В
конце концов, я уже и сама не понимала, что со мной происходит. Все, что
Имеется в виду театр «Комеди Франсез».
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
46
случалось со мной в жизни, дублировалось на экране, образуя замкнутый круг.
Реальная и нереальная жизни переплетались.
Мне было трудно ухватиться за концы, переходя от мира сновидений к миру
действительному, который, казалось мне, отзывался эхом на любое событие на
экране. Думая об объятиях восточного монарха, перед которым я склонялась в
безупречном реверансе в большом зале гостиницы «Эксельсьор» в 1959 году, я
видела себя с Сами Фреем. Темный, мрачного цвета, с позолотой, тюрбан на
голове, кинжал за поясом, яркая, разноцветная туника, бархатный взгляд. Он был
превосходным артистом и партнером. Иногда он до десяти раз мог репетировать
одну и ту же сцену, каждый раз внося в нее что-то новое.
Мне также очень нравился Жан-Луи Трентиньян. С первого же появления на
экране с Брижит Бардо он показался мне симпатичным парнем, хотя парикмахер
сериала выбрал ему такой несуразный парик, что он походил на монаха из
известной рекламы. Трентиньян был робок и трогателен. В фильме у него был
очень красивый текст (монолог начинался словами: «Я — ветер...»), который
вносил элементы поэзии в динамично развивающийся сюжет.
Джулиано Джемма играл крестьянина Николя, ставшего бандитом
Каламбреденом. Костюмер позаботился о том, чтобы в каждой сиене были видны
впечатляющие бицепсы культуриста: раздирал намокшие рубашки и одевал
Джулиано в жилеты без пуговиц. Джемма был родом из Италии, где ему
приходилось сниматься в античных фильмах, изображая мифологических героев,
а в вестернах — ковбоев американского Запада, перенесенных в испанские
пампасы. Бывший сапер-пожарный из Рима, Джулиано оказался самым
симпатичным и притягательным.
Мне доставляло удовольствие подавать реплики Мишелю Галабрю,
держащему в руках огромный канделябр и грозящему обрушить его мне на
голову, и Жану Паредесу, чья смешная физиономия, проглядывающая, сквозь
шляпу с пучком красных перьев, заставляла меня смеяться. То же самое я могу
сказать о Ноэле Рокевере, с которым уже снималась в своем втором фильме, и о
Жане Рошфоре, удивительно утонченном и восхитительном. С ними мне хотелось
бы общаться и после съемок, но мой рабочий график был таков, что мне
совершенно не удавалось делать то, что я хотела. Как только я заканчивала
произносить последнюю реплику, нужно было уже готовиться к следующей
сцене, не мешкая переодеваться и надевать сапоги. Действительно, мы все
одновременно снимались в двух фильмах. Мне предстояло в первый раз за всю
карьеру присутствовать на генеральном просмотре, что необыкновенно
беспокоило меня. Мне казалось, что все мы были достаточно хороши в чудесном
освещении и с прекрасным фотографом Анри Персеном. В то время изображение
было четкое, с тщательно выбранным ракурсом, словно начищенное до блеска. В
этих классических кадрах, столь отличающихся от тех, что появились в период
модернистского течения «Новая волна», я вместе со всеми чувствовала себя
хорошо, тем более что с начала и до конца съемок «Анжелики» нами никто не
руководил. Каждый актер осуществлял свой номер без подстраховки, на свой
риск и страх, повинуясь моменту и своему инстинкту. Каждый делал то, что
Здесь и далее автор не всегда точен в указании дат.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
47
считал нужным и справедливым, выбирая себе мизансцену, интонацию в
соответствии с ситуацией.
С Робером Оссейном мы выстраивали наш дуэт на страсти, бросаясь в
объятия друг друга. У нас не было никаких комплексов, да это и не было нужно
— даже беглый взгляд во время просмотра убедил меня в том, насколько
правильно я сделала, что наклеила кусочки пластыря на кончики грудей и
треугольник на интимные места. Эго был запрет для камеры.
Некоторые реплики в диалоге казались мне удачными, другие — слишком
претенциозными. Подгоняя лошадей, переодевшись в извозчика, я произносила в
третьем эпизоде такую реплику: «Я уезжаю к любимому человеку в Сен-Тропез,
где генерал де Бордери разместил свои укрепления!» Мне казалась эта фраза
глупой, и я отказывалась ее произносить, потому что не хотела, чтобы люди
подняли меня на смех. Также я заменила в репликах «километры» на «лье» и в
тексте сценария по поводу каждой нелепой фразы писала: «Эго бред!», поскольку
знала, что, несмотря на блестящие диалоги таких великолепных актеров, как
Даниэль Буланже, Паскаль Жарден и Ален Деко, продюсер, не смущаясь,
просматривал их тексты и вносил в них изменения по своему усмотрению. Кроме
того, он присвоил себе десять процентов от сборов на правах автора — это
означало, что его первоначальный гонорар был в семь раз выше моего, что не
мешало ему быть крайне прижимистым со мной и ни во что меня не ставить. Он
заявил, что я ни в чем не нуждаюсь, а потому практически ничем меня не
обеспечивал.
После того как съемки в интерьере закончились, как раз в самую жару,
киностудия переехала в Бургундию, в аббатство Фонтенэ. Когда пришлось
снимать сцену в карьере, где Пейрак добывал золото и превращал его в слитки,
температура достигла по крайней мере пятидесяти градусов. В первый же день я
упала в обморок. На мне был корсет, затянутый так туго, что трудно было
дышать. Это, возможно, помогло бы мне сыграть обиженную девушку, но мешало
изображать освободившуюся женщину. На второй день я потеряла сознание в
повозке, превращенной в настоящую шведскую баню. Из-за того, что холодный
воздух все время чередовался с горячим, я подхватила хронический бронхит, и
мне пришлось слечь в постель. Я все время стучала зубами от холода, меня
беспрестанно бросало в дрожь, но, несмотря на это, я вернулась на съемочную
площадку. Трудно поверить, но у меня даже не было своей кабинки, и часто
приходилось быстро переодеваться в тени деревьев, если сцена снималась на
природе. Кон, опять же из соображений экономии, ничего не хотел знать и
отказывался выполнять мои просьбы, которые я считала вполне законными. (Мне
надоело показывать свою грудь соловьям, божьим коровкам и другим животным,
прятавшимся за густым лесом.) И я решила сказаться больной до тех пор, пока он
не выполнит хотя бы одну мою просьбу. С тех пор между мной и продюсером
началась упорная и впечатляющая борьба за артистическую гримерную, в
которой он мне упорно отказывал. У каждого был свой парламентарий, и каждый
настаивал на своем. «Нет гримерной!» — провозглашал он. «Нет работы!» — в
тон ему отвечала я. Я ничего не делала, чтобы выздороветь, не принимала
лекарства и продолжала болеть. Дни шли, а мое самочувствие не улучшалось.
Настроение Кона также было не самым хорошим, поскольку я не появлялась в
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
48
карьере, а он терял время и деньги. Когда он пришел ко мне, я заявила, что не
собираюсь отступать, даже если всю жизнь мне придется пролежать в постели с
бронхитом. В конце концов он махнул рукой и удовлетворил мою просьбу. Я
получила артистическую, где не было сквозняков, быстро выздоровела и
появилась на съемочной площадке.
После съемок в Булонском лесу, где я защищала своих детей от воров Двора
чудес, мне, двадцатитрехлетней, пришлось играть восемнадцатилетнюю
Анжелику, воспитанницу бургундского монастыря, показывающую язык старшей
настоятельнице и ни в чем не уступающую своей сестре, которую играла Эчика
Шуро. Она тоже работала в Голливуде. Я сожалела, что не познакомилась с ней
раньше. Мы снимали в провинции сцену посещения королем замка Жоффрея.
Увидев моего друга Жака Тожа, я снова церемонно поприветствовала его, что
развеселило меня и напомнило о событиях в Риме зимой 1959 года. По сценарию
здесь Анжелика впервые встречалась с Людовиком XIV, поскольку сцены,
отснятые ранее в Версале, в действительности происходили позже. Нужно было
изворачиваться, чтобы ничего не напугать в этой головоломке, что в конце концов
совсем сбило меня с толку. С холодной головой, хотя температура продолжала
повышаться, я приседала в безукоризненных реверансах, не думая о том,
насколько тяжело мне будет подняться.
10
Персидский шах остановил свой тяжелый взгляд на моих обнаженных
плечах. Раздевая меня глазами, он протянул мне руку, чтобы помочь подняться из
глубокого реверанса, который я сделала, увидев его и застыв в неподвижности.
Чарли Фаусет, только что вышедший на пенсию, представил меня монарху,
который, казалось, не был удивлен нашей встрече. Я поднялась и встала напротив
его величества, который был чуть ниже меня ростом. Несколько минут мы
говорили по-французски. Я рассказала ему, что в настоящее время снимаюсь в
Риме. Это было в начале 1958 года. Фильм назывался «Ночи Лукреции Борджиа».
Он спросил, не скучно ли мне в этом огромном и прекрасном городе, где все
побуждало к прогулкам и романтике. Я тут же представила себе, как он приходит
на свидание в высоких сапогах, похожих на огромные сабо. Он понял, что я была
одна, а может, я казалась ему девушкой, покинутой женихом (впрочем, ему
совсем не обязательно было это знать). Во всяком случае, отсутствие у меня
спутника не ускользнуло от шаха Ирана и его окружения. На фотографиях в
газетах меня всегда снимали одну, без мужского сопровождения, да никакого
сопровождения и не было.
Тем не менее это было начало эпохи виа Венета, когда на террасах кафе,
расположенных на центральных извилистых улочках итальянской столицы, рука
об руку сидели актрисы и актеры со всего мира. Голливудские звезды и
европейские знаменитости общались в приподнятой атмосфере, наслаждаясь
«дольче вита» и прячась от фотографов. Легко завязывались знакомства, всем
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
49
«Какая же ты хорошенькая! Если у тебя есть
талант, ты далеко пойдешь», - говорит мне
Морис Шевалье. Тогда мне было четырнадцать
лет, и я только окончила съемки в фильме «У
меня было семь девушек» в Оперном театре
Ниццы.
Мне шестнадцать лет. Я недавно приехала в Париж и присутствую на первом большом
приеме в ресторане «У Максима». Мой сосед по столу — Чарли Чаплин.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
50
Я в фильме «Дайте мне шанс» Леонида Моги. Здесь я впервые исполняю главную роль
с Надин Талье, будущей баронессой Ротшильд.
Лондон. Я позирую в паузах между съемками
фильма «Ночные пираты» Джона Гиллинга.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
51
На
съемочной
площадке
«Любите ли вы Брамса?»
Литвака.
фильма
Анатоля
Одно из моих редких посещений иорданской земли. С Робертом Болтом и Дэвидом
Лином на съемках «Лоуренса Аравийского».
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
52
Во время съемок «Тысячи и одной ночи» Анри Левена и Марко Брава.
«Остров потерявшихся девушек» Доменико
Паолеллы, съемки на Адриатическом
побережье.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
53
Я вновь встречаюсь с Жан-Полем Бельмондо в фильме «Фершо-старший» Жан-Пьера
Мельвиля.
Неисправимый Витторио Гассман
«Летних безумствах» Луиджи Дзампы.
в
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
54
В пьесе Франко Индовины «Любовь в каменном веке» я
изобретаю «древнейшую профессию в мире».
Играю респектабельную шлюшку в
фильме
«Пупа»
Джузеппе
Орландини. Один из моих любимых
итальянских фильмов.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
55
Уго Тоньяцци, исполняющий роль моего мужа в фильме «Опиум для народа», в одной
из сцен фильма Дино Ризи «Чудовища».
Великий соблазнитель в жизни и на экране Марчелло Мастроянни в фильме «Казанова
70».
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
Первое рекламное фото для «Анжелики». Студия Франсиса Кона.
Первый дубль «Анжелики
ангелов» Бернара Бордери.
— маркизы
56
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
57
Под палящим солнцем Альмерии я и Робер
Оссейн, руководящий постановкой фильма
«Веревка и пистолет».
Возвращение
к
костюмным
фильмам
«Любовники
леди
Гамильтон» Кристиана Жака.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
14 ноября 1969 года Серж Гинзбург сочиняет для меня песню за 24 часа.
58
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
59
Одна из редких фотографий во время съемок «Анжелики», когда появляется
незабвенный Бернар Бордери.
Какой другой актер, кроме Робера Оссейна, мог бы так блестяще воплотить образ
Жофрея де Пейрака? «Анжелика — маркиза ангелов» Бернара Бордери.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
60
Кто бы мог вообразить, что наш дуэт станет легендарным? «Непокорная Анжелика»
Бернара Бордели.
Пауза во время съемок фильма «Гром
небесный» Дени де Ла Пательера.
«Иди сюда, доченька, садись ко мне на
колени», — говорит мне Жан Габен.
Рядом с нами Паскаль Жарден.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
В том же фильме: я покидаю город, чтобы вкусить радости сельской жизни.
Орсон Уэллес пришел навестить меня во время съемок фильма «Гром небесный».
61
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
Кристиан-Жак объясняет нам с Робером, сцена на съемках фильма «Вторая истина».
В фильме «Черное солнце» Дени де Ла
Пательер
показывает
киноманам
известный фрагмент из картины «И Бог
создал женщину».
62
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
В великолепном платье от Пако Рабанны. Я
«девушка, которая делает чик-ти-чик» в
фильме Мишеля Одияра.
С Чарльзом Бронсоном и Тони Кертисом в фильме «Драчуны» Питера Коллинсона.
63
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
64
Невозмутимый Чарлтон Хестон в фильме Кена Аннакина по книге Джека Лондона «Зов
предков».
1975 год. Первый фестиваль американских фильмов во Франции. Я показываю Довиль
Мелани Гриффит и ее жениху Дону Джонсону.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
65
хотелось романтических приключений, хотя бы на один вечер. У каждого была
своя подруга или даже несколько. И только я, наивная, все еще мечтала о великой
любви, о женихе, которого буду любить вечно. Я ждала от него известий, надеясь
на скорую встречу.
— Мне хотелось бы лучше узнать вас, поговорить с вами в более
подходящей обстановке. Приглашаю вас на ужин. Мы снова увидимся с вами,
мадемуазель! — бросил мне шах, прежде чем в сопровождении своих адъютантов
присоединиться к другим гостям. И действительно, едва его величество
отвернулся, Чарли Фаусет наклонился ко мне и прошептал, чтобы я срочно
отменила завтрашний ужин. Я никогда не мучилась из-за пустяков, особенно с
мужчинами, но, потолкавшись в гостинице «Эксельсьор», поднялась по большой
лестнице с красным ковром к себе в комнату. Кажется, я поняла, о чем шла речь.
Лежа в постели и проглядывая иллюстрированные журналы, Я перечитывала
статьи, в которых шла речь о делах султана тысячи и одной ночи во время его
пребывания в Риме. Во всех статьях только и говорилось, что о разводе с ее
величеством императрицей Сорайа и о желании монарха как можно быстрее
отыскать новую супругу. Склонность Мохаммеда Реза Пехлеви к худым
брюнеткам с пышными волосами была общеизвестна.
Теперь, вспоминая эту историю, я понимаю, что была похожа на женщину,
которую шах любил, но о которой был вынужден расстаться вопреки своей воле,
гак как она не могла родить ему ребенка, что было необходимо для продолжения
императорской династии. Римские журналисты утверждали, что у шаха лишь
одна мысль в голове: вновь найти себе жену — уже третью, — поскольку он
легально развелся с сестрой короля Египта.
При чтении этих статей легкая улыбка играла у меня на губах. Я еще попрежнему была влюблена в Джианни Эспозито, оставшегося в Париже. Я
предъявила ему ультиматум, потребовав полностью изменить свой образ жизни и
не будить меня в пять часов утра, чтобы любоваться восходом солнца, просила,
но не умоляла, приехать ко мне в Италию до 1 января 1959 года. Эта дата
приближалась медленно, но неминуемо. Однако с момента моего отъезда он не
давал о себе знать, и я почти не верила в примирение, ловя себя на том, что
начинаю даже бояться, как бы он не приехал. Но тем не менее я по-настоящему
любила его и отказывалась ставить крест на наших отношениях, на мечтах о
счастье с ним. Мне его не хватало как морально, так и физически. Джианни был
моим первым любовником, и я испытывала невыразимую печаль из-за его
отсутствия и молчания. Поскольку я не могла любить сразу двух мужчин, то не
смотрела на других, хотя предложений хватало, и я могла бы выбрать себе любого
возлюбленного. На съемочных площадках «Чинечитты» или на террасах виа
Венета мои воздыхатели, прекрасные, как боги — темноволосые, загорелые,
бледнолицые, смуглые, — обхаживали меня со всех сторон, и каждый из них
хотел только одного: увезти меня поскорее на своей спортивной машине, чтобы
целоваться прямо на улице и заниматься любовью на песке ближайшего пляжа.
Но этого не хотела я. Мне нравились нежность и ласки, но еще нужна была
любовь. У меня был лишь один любовник, и единственный. Все остальные, даже
модные римские плейбои — от Стефена Бойда до Уолтера Чьяри — были мне
тогда совершенно безразличны.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
66
Не в состоянии забыть моего дорогого Джианни, я жила в каком-то плотном
тумане, и ничто не приносило мне радости. Однако шах Ирана дал мне понять,
что он-то как раз готов вкусить радость жизни с завтрашнего утра. Чарли Фаусет
подтвердил, что я приглашена на ужин в компании с монархом в тот же вечер.
Ужин проходил в роскошном дворце с большим количеством архитектурных
украшений на виа Аппиа Антика. Когда я прибыла, по-прежнему в
сопровождении Чарли, родственники монарха, ожидавшие в почетной гостиной,
оглядели меня с головы до ног. Я ни на минуту не сомневалась, что мне предстоит
выдержать экзамен, тем не менее постаралась держаться с достоинством: не
ставила локти на стол и не говорила с полным ртом. На столе стояли огромные
банки с икрой, позолоченные канделябры, серебряные приборы, сверкавшие, как
хромированные части автомобиля с откидным верхом. На окнах висели тяжелые
бархатные занавеси. Повсюду были расставлены скульптуры античных богинь.
Агенты безопасности бдительно наблюдали за происходящим. По окончании
ужина шах, который не стесняясь рассматривал меня, встал и торжественно
предложил следовать за ним. При выходе из зала он предложил мне руку. Мы
вышли в сопровождении женщин из его семьи и свиты в соседнюю комнату.
Небольшой домашний оркестр, ловко замаскированный за занавесями, тут же
заиграл мелодию искрометного вальса. Шах поклонился мне, что заставило меня
улыбнуться. Он подхватил меня, и мы понеслись в вихре танца грациозно, но
осторожно. Он тут же понял, что я умею хорошо танцевать, так что ему не
придется вальсировать с мешком картошки. Он танцевал вальс немного постаринному, торжественно, но элегантно. При нашем приближении к свите,
благоразумно усевшейся вдоль стены на диване Людовика XV, я увидела, что
дамы не спускают с нас глаз и даже удивленно улыбаются. Туг стало понятно, что
одно испытание я прошла.
В этот вечер на мне было голубое муслиновое платье от Карвена,
открывавшее колени. Кружась, я чувствовала, что ткань вздымается вверх и
оголяет ноги больше, чем положено. Во время танца шах очень любезно
разговаривал со мной и казался чрезвычайно очаровательным, а я думала только о
моем Джианни. Мне был нужен только он, и я отдала бы все вальсы мира со
всеми шахами за две минуты тридцать пять секунд счастья в комнате прислуги,
под крышей, с протекающим потолком. Размышляя об этом, я пришла к выводу,
что жизнь — скверная штука. Как было бы все просто, лишись я чувств и уладив
объятия шаха! Но я не могла себя изменить, оставаясь, как всегда, верной своей
привязанности и своим принципам.
Несмотря на настойчивое пожатие императорской руки, я не повисла на
плече своего партнера, а продолжала танцевать, как принцесса. Мне казалось, что
я прямо держу спину и выгляжу достойно. Я представляла себя в роли Сиси,
открывающей бал в Шенбрунне с Францем-Йозефом, императором АвстроВенгрии, чьи приключения на экране меня завораживали. Я могла бы при
желании улыбнуться иракскому шаху, но в мои планы не входило изменять моему
возлюбленному.
Еще около часа мы провели вместе, разговаривая, пробуя вино, танцуя, пока
Чарли не пришел за мной, чтобы проводить до гостиницы «Эксельсьор». При
прощании я сделала реверанс, как того требовала традиция. И конечно, утром он
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
67
позвонил мне снова в гостиницу, чтобы вновь пригласить на ужин с его
величеством по случаю приемов, устраиваемых перед Рождеством. Я согласилась.
До сих пор у меня не было никаких вестей от Джианни, и я до безумия хотела его
видеть, слышать, чувствовать. Однако звонить ему в Париж я не желала, считая,
что ясно сказала, каковы мои условия. Теперь его черед действовать.
Я все еще снималась в фильме с Белиндой Ли. В Риме у меня не было друга,
и вместо того чтобы проводить одинокие вечера в гостинице, я встречалась с
приятными людьми.
Чарли четко объяснил мне, что на новом приеме я не буду одна с шахом —
придут и другие гости. Мы направились к дворцу. Все те же люди уже были там.
Мы сели за тот же стол, опять стали есть ложками икру. Снова танцевали вальс.
После первого тура вальса император завел меня в небольшой кабинет и показал
мне мою фотографию, которая, по его словам, нравилась ему больше всего. Речь
шла о фотографии, называемой «словно роза». На этом снимке у меня был
романтический и сдержанный вид, изящный и утонченный: очень строгое платье,
прическа на прямой пробор и небольшая диадема в волосах. Шах сказал, что
когда увидел эту фотографию в журнале, то попросил меня разыскать. Я тут же
поняла, что встреча с Чарли Фаусетом по приезде в Рим была не случайной и что
все было подстроено. И, словно желая убедить меня в правильности догадки, шах
сообщил, что знает обо мне все. Выпрямившись, он стоял передо мной и выглядел
гораздо ниже ростом. Мне еще не исполнилось двадцати лет, и казалось, что шах,
бывший на двадцать лет старше меня, с седыми висками, был стар, слишком стар
для меня, несмотря на свое положение в обществе и отличные манеры. Я
прекрасно поняла, к чему он клонит. Если бы Джианни не занимал столько места
в моем сердце, я, возможно, могла дать очаровательному монарху шанс, поощряя
его ухаживания, но тогда я и подумать не могла об этом.
Шах хлопнул в ладони, и четыре слуги вошли в кабинет. У каждого было по
шкатулке с драгоценностями. Еще утром, когда мы репетировали сцену из фильма
«Ночи Лукреции Борджиа», Франко Фабрицци, игравший Цезаря Борджиа в
фильме, так же хлопнул в ладоши, и слуга в одежде пажа внес на площадку
коробку и достал оттуда бриллиантовое ожерелье, настолько грубо сработанное,
что его можно было принять за настоящее. И вечером того же дня другой монарх,
у которого не могло быть подделки, приказал принести шкатулки, вынул
бриллиантовое ожерелье, настолько прекрасное, что оно казалось фальшивым, и
надел мне его на шею. Потом из второй шкатулки он вынул браслет и застегнул
его на моем запястье. Из третьей шкатулки появились серьги, которые он вдел
мне в уши. И наконец, в последней было кольцо, оказавшееся у меня на пальце. Я
сделала несколько шагов по комнате и очутилась перед зеркалом, где увидела
свое отражение. Я как завороженная смотрела на молодую женщину и не узнавала
ее. Она прогибалась под тяжестью драгоценностей и сверкала тысячью огней, как
витрина ювелирного магазина на Вандомской площади. Блики за жженных свечей
и горящие лампы дополняли сияние, мне даже пришлось прикрыть глаза от этого
великолепия. В течение нескольких секунд я не двигалась, стараясь до дна испить
сладость момента, при этом я с трудом держалась на ногах под тяжестью
драгоценностей. Почти шепотом я спросила, не во сне ли я, и угадала, что за моей
спиной раздался ропот возмущения. Мой вопрос всех явно шокировал. Тихий
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
68
ангел пролетел. Потом, повернувшись к монарху, я принялась все снимать. Он
удивленно посмотрел на меня, спросив, что я делаю. Я ответила, что снимаю
драгоценности, которые он мне одолжил. Я их уже примерила. Они великолепны.
— Это не одолжение, — ответил шах, уточнив, что это подарок и что я могу
их оставить себе.
Услышав такой ответ, я покачнулась и, чтобы не упасть на роскошный ковер,
оперлась о письменный стол. Мне казалось, что я в бреду. Наконец я спросила:
— Зачем?
Он подошел и шепнул мне на ухо:
— Потому что вы этого заслуживаете. Вы изысканная девушка и можете
претендовать на трон.
Я смутилась еще больше и стала говорить, что не могу принять такие
подарки, поскольку не хочу подавать никакой надежды тому, кто мне их
преподнес.
— Вы всегда отвергаете подарки? — спросил шах.
— Такого рода подарки — всегда ваше величество! — ответила я.
Шах явно был в недоумении. Он настаивал, но я отказалась от его даров. Мне
удалось все с себя снять и положить в шкатулки.
— Так вы ничего не хотите от меня? — спросил он умоляющим тоном и так
настойчиво, что я в конце концов вняла его просьбе и сказала, что была бы
счастлива и сочла бы за честь получить от него сувенир при условии, что он не
будет дорогим.
Монарх хлопнул в ладоши. Появились слуги и принесли чай с мятой. После
того как чай был выпит, я попросила у императора разрешения удалиться. Он
согласился, изобразив некое подобие улыбки. Он, конечно, не надеялся, что я
уступлю его ухаживаниям этой же ночью. Но я дала ясно понять, что ему не на
что рассчитывать и в дальнейшем. Я хотела любить только моего Джианни, и
никого другого.
В течение последующих недель каждый вечер в своем номере в гостинице
«Эксельсьор» я находила новые подарки. Огромные букеты цветов сделали его
похожим на настоящую оранжерею, однако три небольшие шкатулки со
скромными драгоценностями не превратили ее в ювелирный магазин. Недели
шли, а Джианни не подавал о себе вестей. Съемки фильма и интермедия с шахом
немного развеяли мое отчаяние. Каждый день я наблюдала великолепную
Белинду Ли, счастливую со своим принцем. Каждый вечер я видела своих подругактрис, итальянок и других девушек, получающих удовольствие от общения с
замечательными молодыми людьми, которые сопровождали их повсюду. Я
совсем не была уродиной, но чувствовала себя очень одинокой, ожидая своего
возлюбленного, не пожелавшего ко мне приехать. Я не решалась окончательно
забыть его и решила, что еще подумаю, как поступить, если юн не позвонит мне в
указанный срок до 1 января.
Я отклонила еще два приглашения шаха, и он больше мне не звонил,
очевидно, обидевшись. Мне же не хотелось становиться ни его любовницей, ни
его женой.
Приближалась моя двадцатая весна, а надежда на романтическое счастье все
отдалялась. Я была несчастна, мое сердце переполняла нежность, а душа была
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
69
полна смятением. Лишь бедный Чарли Фаусет, не сумевший выполнить
возложенную на него миссию и потому попавший в немилость, постоянно звонил
мне. Он предложил мне пойти на праздничный вечер.
Утром 31 декабря Чарли позвонил мне и сообщил о сенсационной
вечеринке, которую организовывал Ефрем Цимбалист. Он был продюсером
фильма «Бен Гур» («Ben Нur»), который компания «Метро-Голдвин- Майер»
снимала в настоящий момент на киностудии «Чинечитта». Совершенно очевидно,
что на вечере будут Уильям Уайлер, режиссер, Чарлтон Хестон, звезда,
исполнитель главной роли, и, конечно, вся съемочная группа. Я приняла его
предложение. В тот день я пораньше ушла со съемочной площадки, поднялась к
себе в номер, чтобы принять ванну и отдохнуть, а затем начать собираться на
вечеринку. Но прежде я — в который раз — заскочила к портье, чтобы проверить,
нет ли какого-нибудь послания от Джианни, и чуть было не разрыдалась, узнав,
что для меня из Парижа ничего нет — ни телеграммы, ни даже маленького
букетика цветов! И это накануне Нового года и моего дня рождения.
Расстроенная до слез, соблазненная и покинутая, я села в лимузин, присланный за
мной Чарли, чтобы ехать на вечеринку. Чарлтон Хестон, с которым мне пришлось
пережить двенадцать лет довольно прохладных отношений, ждал гостей,
приглашенных компанией «Метро-Голдвин-Майср», у парадной двери. Я
почувствовала, как слезы навернулись мне на глаза.
— Будет много народу, — предупредил меня Чарли, — из Рима и других
городов. Все сливки общества.
Мне было совершенно все равно, хотелось растянуться во весь рост на
заднем сиденье и тихо умереть, и только из инстинкта самосохранения я этого не
сделала. Я постаралась взять себя в руки, вспомнить, что я молода, красива и что
через несколько часов мне исполнится двадцать лет. В конце концов, к черту
Джианни. Все это не так важно. Но потом я вновь начинала плакать горючими
слезами в роскошном автомобиле, заказанном самой известной в мире
кинокомпанией. Прислонившись к стеклу лимузина, я наблюдала за жителями
Рима, которые спешили куда-то с множеством пакетов в руках. Витрины
центральных магазинов сверкали многочисленными огнями, в то время как я
погружалась в абсолютную темноту. Машина затормозила на вершине одного из
холмов Вечного города, а я проваливалась в глубокую пропасть, уже не надеясь,
что в моей жизни что-то изменится. В отчаянии я готова была пойти на все,
только бы хоть что-нибудь произошло.
11
В течение дня я умирала от скуки, размышляя, удастся ли мне когда-нибудь
вырваться из этой удушливой атмосферы. Мечтая о ваннах со льдом и об
освежающих напитках, я целыми днями лежала на пляже за яхтами. Мне
совершенно нечего было делать, и мой взгляд блуждал в направлении суши и
песков пустыни, простиравшихся на противоположном берегу. В раздельном
купальнике, со стаканом оранжада в руке, я забралась на палубу, села в шезлонг и
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
70
стала ждать, когда наступит вечер, стемнеет и появится хотя бы небольшая
прохлада. Время от времени, продолжая лежать в шезлонге, я видела, как вдали,
за холмами, вздымались клубы пыли и тонны песка. Услышав взрывы, которые
сотрясали все вокруг, я поняла, что это были съемки фильма о войне. Как ни
странно это покажется, я проводила преддверие своего медового месяца одна, под
палящим солнцем, на корме огромной яхты, бросившей якорь в заливе Акаба, на
границе территориальных вод Иордании.
Я сопровождала своего жениха, который работал по контракту и не желал со
мной расставаться. Позже я узнала, что ему пришлось вынести настоящую
баталию, чтобы вывезти меня на Ближний Восток. Он поставил условие: либо я
еду с ним, либо он разрывает контракт. Мы начали свое путешествие с Израиля, а
затем перебрались в Иорданию, где проходили съемки фильма, в котором
снимался мой возлюбленный. Путешествуя по святым местам, в тот момент,
когда мы Покидали храм Гроба Господня в Иерусалиме, мне вручили без всякой
просьбы свидетельство о том что я являюсь праведной христианкой. Я тогда
верила в Бога. Я и сейчас в него верю, это подкрепляет мой дух. Мы купались в
водах Мертвого моря, гае плавали в полном блаженстве. Целиком захваченные
романтическими чувствами, мы, уезжая в арабские страны, забыли лишь об
одном: в шестидесятые годы в Израильском государстве была объявлена война и
никто не мог проникнуть на территорию Иордании с израильской визой в
паспорте. Таможенники остановили нас на границе. Зная, что путешествие будет
нелегким, руководители «Коламбии», снимавшей фильм, начали переговоры с
правительством короля Хусейна задолго до появления съемочной группы. Нам
пришлось ждать несколько дней, чтобы получить разрешение на въезд в
Иорданию и попасть в пустыню, где уже был возведен палаточный городок для
актеров и технического персонала. К сожалению, законы мусульманских стран не
одобряют присутствие женщины в мужском обществе. Я не могла и не хотела
жить в палатке среди верблюдов.
Сэм Шпигель, продюсер фильма, должен был присутствовать на съемках, но,
будучи евреем, не имел права находиться на иорданской территории. Тогда он
решил приплыть на корабле, чтобы оставаться там без проблем. Он проник в воды
Персидского залива на борту своего корабля «Маган», небольшого шикарного
судна, оснащенного большой трубой, как у трансатлантического парохода, — Сэм
страдал манией величия. В действительности он ни разу не высадился та берег,
Все время, пока шли съемки, наблюдая в бинокль, звоня по телефону и отправляя
телеграммы с борта судна, оставаясь на связи с Голливудом и со всем миром. Я
наблюдала за съемками фильма «Лоуренс Аравийский», который в дальнейшем
станет одним из самых известных в мире, лежа в шезлонге на нижней палубе и
каждый вечер ожидая появления моего любимого, возвращавшегося на шлюпке
вместе с Питером О’Тулом, Омаром Шарифом, Энтони Куином и Дэвидом
Лином. Они работали над сценами, снимавшимися в пустыне. Я обожала своего
жениха. Мы были знакомы почти год — я встретила его на вечеринке в
новогоднюю ночь в Риме, когда, покинутая Джианни Эспозито, так и не
приехавшим в Италию, чтобы разыскать меня, пребывала в самом мрачном
настроении.
Я приехала одна, и меня представили Чарлтону Хестону и Уильяму Уайлеру,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
71
потом я пошла бродить как неприкаянная по всей вилле, пока не встретилась
взглядом с юношей, как две капли воды похожим на Уильяма Холдена. Он не стал
говорить мне пошлостей, был внимателен и нежен в течение всей ночи. Он сумел
заполнить пустоту в моем сердце и заставил думать о себе. В полночь мы очень
мило поцеловались, при расставании я сказала ему, что живу в гостинице
«Эксельсьор». Наутро он позвонил мне, а во второй половине дня мы
встретились, бродили по улицам и обедали в итальянском кафе. Его звали Андре
Смагг, он работал на крупнейших американских студиях, снимающих фильмы в
Европе. Я была очарована его забавными рассказами и манерой себя вести. Он
мне понравился, и в начале 1959 года я стала его любовницей. Наш роман был
сплошной идиллией. Тот январь, проведенный в Риме, казался мне
восхитительным.
После окончания работы Андре вернулся в Париж. Я с ним встретилась
после съемок фильма «Ночи Лукреции Борджиа». Мы стали жить вместе, сняв
дом в городе Пуасси на острове Минё. С момента нашего знакомства нам не
хотелось расставаться ни на минуту. Вот почему, когда Сэм Шпигель предложил
Андре участвовать в фильме «Лоуренс Аравийский», он согласился лишь при
условии, что я буду его сопровождать. Поэтому я бездельничала на яхте одного из
самых богатых продюсеров Голливуда в компании звезд мировой величины. Днем
мне абсолютно нечего было делать. Тогда я не знала, что окажусь в подобной
ситуации через шесть лет, но на этот раз в кино — во время съемок «Неукротимой
Анжелики», когда мне придется провести несколько недель на роскошном
корабле, принадлежавшем королю Франции: я буду играть женщину,
отправившуюся на поиски своего возлюбленного в Северную Африку. Но затем
мне пришлось побывать на корме галеры, ничего не делая, разве что собирая
виноград в хрустальную чашу.
Неужели моя жизнь соткана из бесконечных повторений? Мне не один раз
приходилось играть на экране то, что я переживала в реальной жизни и наоборот.
Я не могла ни искупаться из-за акул, ни сойти на берег из-за местных нравов. На
борту я читала, спала. Разговаривала со Шпигелем, который неизвестно откуда
привозил кучу хорошеньких девчушек в коротких юбочках. Поскольку он их то и
дело менял, было невозможно завязать с ними какие-либо отношения, поговорить
по душам. Они лишь проходили мимо, надув губки. Жена Дэвида Лина, индианка
по происхождению, прожила на корабле всего около десяти дней. Зная, что
Шпигель — большой любитель женщин, я не слишком активно искала его
общества, опасаясь, что однажды он потребует от меня личной аудиенции, хотя,
как режиссер, хотя, как режиссер, он 6ыл несомненно талантлив и амбициозен.
Итак, я ходила по всем коридорам и палубам корабля, ожидая конца дня.
Наконец наступал вечер, и в непринужденной обстановке, словно во время
шикарного круиза а-ля Онассис, все звезды, участвующие в съемках эпизодов в
пустыне, устраивались в столовой и поглощали икру, крупную, как чечевица,
которую нам подносил Йам, чернокожий мажордом в белых перчатках. К этой
группе присоединялся сценарист Роберт Болт. Он не закончил писать сценарий,
хотя съемки уже начались, и дописывал его на ходу. Он был неистощим: сотни
раз вносил в текст поправки по чьей-либо просьбе и разговаривал, ни к кому не
обращаясь. Дэвид Лин поднимался из-за стола каждые пять минут, чтобы
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
72
написать что-то на листке бумаги, потом возвращался на свое место. Питер О’Тул
был нем как рыба. Позже, когда мы познакомились ближе, он рассказал, что в тот
момент был всецело поглощен своей ролью, даже больше, чем сам ожидал, и не
мог прийти в себя после исполнения роли мифического полковника Лоуренса.
Сэм Шпигель, когда появлялись проблемы, по нескольку раз в день звонил
королю Иордании Хусейну. Последний, потеряв всякое терпение, перестал
снимать трубку. В тот день, когда ужасная песчаная буря снесла палаточный
городок и унесла нескольких мужчин, я видела, как Шпигель нанял шлюпку и
приехал на место происшествия. Я никогда не подозревала, что Сэм такой
храбрый, и с удивлением наблюдала, как он пробирается сквозь строй
вооруженных солдат и враждебно настроенных бедуинов, чтобы вести контроль
за спасательными работами.
Самым упоительным во время этого вынужденного пребывания на корабле
было молчаливое наблюдение за торнадо — тоннами песка, вздымавшимися от
взрывов, производившихся за дюнами. Съемки фильма велись далеко от корабля.
Во время ужина мы со Шпигелем в восторге слушали рассказ актеров и режиссера
об отснятых сценах. Нам казалось, мы видели их своими глазами. Их надо было
себе представить. Пораженная, я смотрела и слушала, понимая, что присутствую
на съемках чудесного фильма.
Вернувшись во Францию через восемь недель, проведенных на борту
корабля «Маган», я согласилась выйти замуж за моего жениха, о чем подробнее
расскажу позднее. Мы с радостью вновь оказались в Париже. Я ненадолго
покинула Аравийский полуостров, с тем чтобы опять туда вернуться и полностью
ощутить все его прелести, которые открыла для себя лишь частично, находясь в
территориальных водах Иордании.
Меня пригласили поехать в Тунис, чтобы прожить там «Тысячу и одну
ночь», фильм совместного американского, итальянского и французского
производства Генри Левина и Марио Бава, собравших актеров всех
национальностей. Здесь же находились Дональд О'Коннор («Песня под дождем»
— «Chantons sous la pluie»), Раймон Бюссьер, выглядевший как парижский
уличный мальчишка, а также красивый блондин с голубыми глазами по имени
Марио Жиротти, который в будущем сделает карьеру под именем Теренса Хилла.
Роль отца моей героини играл Фолько Люлли, грузный пожилой актер, — я часто
видела его в подобных ролях в наших совместных с Италией фильмах. С титулом
принцессы кинематографа и санями с парусом из муслина к я получила
возможность наблюдать настоящее землетрясение, разрушившее картонные
замки, и носить алмаз, вдетый в пупок. Кроме того, я была обречена терпеть
мучительные фотосъемки и подчиняться постановщику, заставлявшему нас
сниматься под палящим солнцем, под которым растекался весь мой грим.
Мы уехали, чтобы продолжить съемки на киностудии «Чинечитта».
Поскольку все сроки прошли, мне пришлось подписывать контракт, который уже
был в действии. В течение нескольких дней я пережила настоящий кошмар,
завершая свой предыдущий контракт в Италии и начиная новый во Франции. В
тот день, когда я заканчивала съемки в фильме, поставленном на античный сюжет
в Риме, ночью начинались другие съемки — фильма «Симфония для бойни»
(«Symphonie pour un massacre»). По нескольку часов в день я проводила в
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
73
самолете, меняя парики в туалете и ловя удивленные взгляды пассажиров. Они
видели меня шатенкой из фантастического фильма при входе и брюнеткой из
полицейского триллера в постановке Жака Дерэ при выходе. Итальянцы, с
которыми меня связывало приятное и плодотворное сотрудничество,
предпочитали видеть меня брюнеткой. Поэтому во всех своих фильмах, за
исключением одной короткой пьесы, я снималась с цветом волос,
соответствующим их вкусу.
В начале моей работы на «Чинечитте» я снималась лишь в картинах, которые
сегодня называют «проходными», — более качественные фильмы пришли со
второй волной. Но, снимаясь во всех этих фильмах, я постепенно набиралась
опыта и многое поняла. В эпоху расцвета деятельности «Чинечитты» я говорила
свои реплики по-французски, а мои партнеры отвечали мне на своих языках.
Съемочные площадки походили на настоящее вавилонское столпотворение, где
актеры произносили диалоги, не понимая друг друга. Если создавалась
французская версия фильма, я старалась дублировать саму себя, чтобы зрители
слышали мой голос. Сегодня, если мне вдруг случается услышать себя с кассеты
дублированного фильма, мне кажется иногда, что мой голос слишком
пронзительный. Но это не очень меня волнует, так как я горжусь тем, что была
одной из первых драматических актрис Франции, которая стала сниматься на
итальянских киностудиях. Я открыла целую эпоху. Это было в конце пятидесятых
годов, когда зародилась мода на производство совместных исторических фильмов
в Европе и ни одна французская актриса еще не участвовала в этом процессе. Я
дала согласие на съемки не из творческого интереса или выгоды — мне хотелось
убежать от непомерной тоски, от судьбы, которая толкала меня на бегство.
Я горжусь тем, что никогда не спала с продюсером, никогда не была
любовницей крупного финансового воротилы, который помог бы мне получить ту
или иную роль. Почти все мои итальянские подружки всегда имели за спиной
кого-то, кто мог им посоветовать, продвинуть их или защитить. Огромное
количество актрис работают лишь благодаря мужу или жениху, хотя это ни капли
не преуменьшает их таланта и красоты. У меня достаточно гордости, чтобы не
спать с нужным человеком, хотя в мое время такие отношения были
общепринятым явлением. Я спала лишь с теми мужчинами, которых любила, или
с теми, кто вызывал у меня истинное желание. В Италии благодаря частым
съемкам я стала почти звездой, милой брюнеткой, но мечтала о настоящей роли,
которая пока еще не появлялась.
12
Газеты сообщили о моем возвращении на Лазурный Берег под заголовком
«Дочь фармацевта — ангел в бухте дез Анж». А «ангелы» уже были на подходе.
Постановщик австрийского происхождения Геза фон Радвани пригласил
меня в 1958 году сыграть роль настоящей зануды в фильме «Мадемуазель Анж»,
Игра слов: «бухта дез Анж» переводится как «бухта Ангелов».
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
74
съемки которого проходили в Ницце, на киностудии «Викторин». Итак, я
возвращалась домой уже как звезда. У меня была роль принцессы Аугусты ди
Таминго, ветреной и капризной девицы, помолвленной с Анри де Видалем,
пилотом регулярных рейсов. Это был единственный случай, когда я сыграла
вздорную женщину, — обычно мне доставались роли влюбленных или
несчастных жертв мужских безумств.
Настоящей звездой была Роми Шнайдер, которая по каким-то таинственным
причинам очень не любила меня, хотя я никому не мешала и ни на кого не
бросала тень. Быть может, у нее тогда была полоса романтических неудач, но на
съемочной площадке она многим осложняла жизнь. Помню, она никогда не
здоровалась, никогда не прощалась и ни с кем не поддерживала дружеских
отношений. Мне было жаль, так как я восхищалась ею в фильме «Сиси». И
очевидно, я совершила ошибку, сказав ей об этом, чем вызвала у нее раздражение.
Когда Роми болела, я принесла ей цветы и лекарства, однако она опять была в
нервозном состоянии и попросила меня уйти. Как бы то ни было, фильм, в
котором она изображена настоящим ангелом, спустившимся с небес, был
пустышкой. Она была не сахар, и я была не подарок. Позже мы стали более
терпимыми — и она, и я. Тогда она была помолвлена с Аленом Делоном, и он
часто приходил повидать ее.
В нашем фильме также снимался Жан-Поль Бельмондо, собиравшийся,
первый раз в жизни стать отцом. Его повсюду сопровождала жена, Элоди
ожидавшая ребенка. Фильм, снятый гораздо раньше, чем картина «На последнем
дыхании», вышел позднее и использовал популярность Жан-Поля, у которого,
впрочем, там была совершенно незначительная и даже нелепая роль.
С другой стороны, я знаю, что мне очень симпатизировал Франсуа Трюффо.
В журнале «Кайе дю синема» он опубликовал статью о фильме «Поворот ручки»,
где были лишь хвалебные слова в мой адрес, хотя этот дебют я не считала удачей.
Но возможно, я ошибалась. «Если однажды я стану режиссером, то приглашу
сниматься эту девушку» — вот в точности что он сказал и сдержал свое
обещание. Немного позже, работая над фильмом «Стреляйте в пианиста» («Tirez
sur le pianiste»), он позвонил моему агенту Полет Дори и передал, что приглашает
меня на съемки и даже не нуждается в предварительной встрече. Я говорила с ним
лишь накануне первого дня съемок и ни разу не побывала у него на студии.
Франсуа сказал, что я буду играть девицу легкого поведения, живущую в такой
же комнате, как Шарль Азнавур.
Как только я приехала в дом, где мы должны были сниматься (Трюффо не
хотел работать на киностудии), я была представлена Алис Саприч, которая играла
консьержку. Поскольку мне самой надо было заниматься своим гардеробом, я
привезла два сильно облегающих платья и черное нижнее белье с кружевами.
Меня тотчас загримировали и увели в крошечную комнатку, где находился Рауль
Кутар, директор по фотографии, с камерой на плече. В комнате была одна
кровать, на которой уже наготове лежал Шарль Азнавур с обнаженным торсом.
Мы пожали друг другу руки.
— Ложитесь в постель рядом с ним! — сказал мне Трюффо, который сначала
обращался ко мне на вы, потом перешел на ты.
Я легла, устроившись на подушке рядом с Азнавуром. Едва я успела ему
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
75
рассказать, что несколько лет назад танцевала под музыку, которую он сочинил к
балету «Парижский мальчуган», как Трюффо уже попросил нас начать играть
первую сцену.
Я вспоминаю об Азнавуре как об очень приятном человеке. Он тогда сильно
волновался, а я — еще больше. Ситуация была сюрреалистическая. Не
пообщавшись, мы стали сразу произносить свои реплики. Нас засняли на
фотоаппарат и кинокамеру. Потом я зашла за перегородку в углу комнаты.
— Начинай петь! — крикнул мне Трюффо.
И Я стала напевать то, что он вчера просил меня разучить, то есть припев
песни «Телевидение — это сплошная выдумка!». Одновременно я раскачивалась
в такт под музыку, сочиненную Бобби Лапуэнтом, в то время как Шарль,
обескураженный, прятался под простынями, натягивая их до подбородка. Прежде
чем пойти с ним спать, я сняла лаковые туфельки и прошлась по комнате в
домашних тапочках. Я рассказывала ему о черных брючках, которые купила за
четыреста франков, чтобы пойти с Джоном Вьяном на фильм «Торпеды на
Аляске».
— Покажись! Покажись! — кричал мне Трюффо, а я краснела как рак при
мысли, что должна обнажить грудь. И все-таки я согласилась делать то, что он
задумал. Кларисса, которую я играла, любила расхаживать по комнате с голой
грудью. Верхнюю часть туалета мне нужно было снять за перегородкой, выйти и
проскользнуть в постель. Я согласилась сделать это лишь потому, что меня
попросил об этом сам Трюффо. Я видела его фильм «Четыреста ударов» и знала,
что у него не было репутации вуайера. По его приказу я сняла лифчик и сыграла
свой номер с голой грудью, причем меня снимали до пояса. Нас было немного в
этой комнатушке. Трюффо, Азнавур и Кутар не сводили с меня взгляда, и все
прошло замечательно.
Вновь встретиться с Трюффо мне довелось гораздо позднее в ЛосАнджелесе. Однажды он пришел ко мне на ужин вместе с Жаклин Биссет. В то
время я снимала квартиру на Беверли-Хиллс. Робер Альтман, также
присутствовавший на этой вечеринке за круглым столом у бассейна, говорил не
умолкая. Трюффо делал вид, что не понимает его, и притворялся глухим. Он
боялся упасть в воду и оказаться беспомощным в этой глубокой водной бездне —
это была его фобия, потому он попросил внести стол в комнату. Потом я видела
его еще раз на вечере в Париже, где нам немного удалось поговорить наедине. Он
послал мне очень милое письмо о том, что нужно вернуть упущенное время и что
вместе мы еще создадим немало прекрасных картин, гораздо лучше тех, которые
нас уже связывали. Он также считал, да я и сама ему об этом говорила с
осторожностью и уважением, что картина «Стреляйте в пианиста» не стала
выдающейся, поскольку интрига оказалась слегка затянутой, а звук был довольно
низкого качества.
Андре Смагг решительно ничего не делал, чтобы помочь мне в работе, —
такова была наша договоренность. Мне не хотелось, чтобы кто-то говорил, будто
ангажементами я обязана своему жениху, но иногда это просто выводило меня из
равновесия. Работая во многих крупнейших американских кинокомпаниях,
снимающих фильмы в Европе, Андре приглашал к себе домой иностранных
режиссеров, сценаристов, актеров, находящихся в Париже проездом. Хозяйничая
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
76
на кухне и обслуживая таких гостей, как Уильям Уайлер, Билли Уайлдер, Мартин
Ритт, Сидни Пуатье и Энтони Перкинс, я слышала, как они обсуждали, какая из
актрис, стройная брюнетка, могла бы сыграть в их фильме. Я делала
заинтересованный вид, крутилась вокруг стола, покачивала бедрами как
ненормальная, чтобы привлечь их внимание и указать им на очевидное, но ничего
не помогало — они не обращали на меня никакого внимания.
Мне удалось получить малюсенькую роль в фильме «Любите ли вы Брамса?»
(«Aimez-vous Brams?») только потому, что я отправилась искать своего жениха на
киностудию, желая увидеть великую Ингрид Бергман, ставшую звездой.
Продюсер предложил мне сыграть любовницу Ива Монтана в сцене танца в
ресторане «У Максима». Итак, я на несколько секунд появляюсь в фильме, танцуя
в объятиях Монтана, а рядом танцует Ингрид Бергман с Энтони Перкинсом. Юл
Бриннер, близкий друг режиссера Анатоля Литвака, проделал то же самое, и ему
заплатили не больше, чем мне.
Андре много работал. По окончании съемок он сделал мне предложение. Мы
жили вместе уже два года, я безумно любила его и потому согласилась. Мы
поженились в Сен-Поль-де-Ванс и в тот же вечер отправились в Берлин, где
Андре пришлось сразу же включиться в работу. Из-за этого я провела свою
первую брачную ночь в полном одиночестве. Снимая у Бранденбургских ворот
фильм «Один, два, три» («One, two, three») с Билли Уайлдером, Джеймсом Кани и
моей будущей подружкой Лизотт Пюльвср, мой муж должен был затем
произвести замеры в близлежащей местности. Под покровом ночи он со своим
ассистентом проник сквозь «железный занавес» и оказался в Восточной
Германии, гае их обоих задержала полиция Восточного Берлина под предлогом,
что они осуществляли в ночное время подозрительные действия, сильно похожие
на шпионаж. Он провел ночь в полицейском участке и вернулся в гостиницу лишь
к завтраку. Но я была счастлива следовать за ним, куда бы он ни ехал, соглашаясь
даже принести в жертву мою артистическую карьеру на время этого
романтического путешествия. Я не очень беспокоилась по этому поводу, так как
знала от своего агента, что предложений хватало.
По возвращении в Париж Жан-Пьер Мельвиль, известный кинорежиссер,
воспевающий в кино всех известных бандитов, захотел встретиться со мной и
пригласил на улицу Женнер, в свой кабинет, находившийся над киностудией. Он
получил разрешение на экранизацию одного из романов Жоржа Сименона
«Фершо-старший» и, зная, что я замечательно поднимаю ноги — в хорошем
смысле, — после, короткой беседы предложил мне небольшую роль Лу,
бесстыдной танцовщицы в жалком кабаре в Новом Орлеане. Я согласилась. Все
эпизоды снимались в помещении. На мне были бикини, вышитые жемчугом, на
голове — прическа с перьями. Мельвиль умел создать вокруг себя удивительную
обстановку: одновременно раскованную и строгую. Он умел показать себя
главным в отношениях с артистами, что не всегда удавалось Трюффо.
С невообразимым удовольствием я вновь встретила Жан-Поля Бельмондо,
прекрасного, сердечного и очень веселого партнера. В первый же день съемок мне
нужно было лечь с ним в постель. И если кто-то думает, что есть особый шарм в
том, чтобы оказаться на рассвете в постели с незнакомым мужчиной, будь он
даже забавный и сексуальный, то смею заверить, это не так. Еще не проснувшись
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
77
окончательно, не умывшись, вы должны изображать всепоглощающую страсть.
Это уж слишком. Даже в жизни я не испытываю в это время непреодолимую тягу
к ласкам, что уж говорить о съемочной площадке, освещенной прожекторами, к
тому же если рядом месье, которому вы очень симпатизируете, но который не
является вашим женихом.
Представьте себе мое состояние: я поцеловала Жан-Поля и легла рядом с
ним. Пока измеряли расстояние от нас до осветительных приборов, появился
Филипп де Брока, необычайно взволнованный. Филипп снял брюки, закинул их за
занавес и в одних трусах влез в постель между нами. Я была поражена, но потом
мы все дружно рассмеялись.
Вечером последнего дня съемок, после небольшого прощального угощения,
приготовленного мной для всей съемочной группы, я села за руль «альфа-ромео»
и отправилась домой, в Пуасси. Едва я приехала, как раздался телефонный
звонок: мне сообщили, что месье Мельвиль забыл отснять один эпизод и мне
срочно надо вернуться назад на студию, что я и сделала. Вновь сев за руль, я
помчалась на полной скорости, но на повороте машину занесло, я нажала на
тормоз, сделала три резких разворота и врезалась в электрический столб, который
разломился пополам. Я ударилась спиной, все тело было в синяках. Я позвонила
на студию, и за мной выехала машина, чтобы отснять пресловутый недостающий
эпизод. К несчастью для меня, в этом эпизоде я должна была тащить Жан-Поля
Бельмондо на своей спине: мне надо было подняться по деревянной лестнице и
донести его до своей комнаты. Изображая мертвецки пьяного, Жан-Поль ничем не
мог мне помочь. Бедняга измучился от мысли, что ему приходится налегать всем
своим весом на мои больные и затекшие плечи. Это было все, что угодно, только
не увеселительная вечеринка. Я молила Бога, чтобы эту сцену не пришлось
повторять несколько раз. Ее сняли по частям, и мне удалось с ней справиться,
дойти до конца лестницы и втащить на нее моего партнера.
Дома муж начал сердиться и осложнять мне жизнь. В один прекрасный день
он объявил, что едет на съемки в Малайзию вместе с Уильямом Холденом и
Капусин, но не желает брать меня с собой. Я попыталась уговорить его, но он был
непреклонен. Итак, он оставил меня одну, и я чувствовала себя немного подавленной. К тому же я уже довольно долго была без работы, не получала никаких
новых предложений в течение трех месяцев, а мои финансы неизменно таяли. Я
позвонила своему агенту и попросила найти мне работу подальше от Парижа. Как
и в случае с картиной «Ночи Лукреции Борджиа», Полет Дори нашла для меня
два фильма про пиратов на киностудии «Чинечитта». И я вновь отправилась в
Италию.
Итальянский кинорежиссер Доменико Паолелла действительно снимал
одновременно два фильма — «Морской разбойник» («Le Boucanier desiles») и
«Остров потерявшихся девушек» («L’Ile des filles perdues»). Декорации были
практически те же самые, старая отреставрированная галера служила
одновременно для двух фильмов. Чтобы сэкономить средства, мы снимались по
ускоренному варианту, быстро переодеваясь. Одна из моих партнерш по фильму
спала с постановщиком и заставляла ночью переписывать для себя новые
реплики, которые произносила на следующее утро, к всеобщему удивлению.
Иногда это приводило к небольшой путанице. Некоторые актеры были заняты
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
78
одновременно в двух картинах. В конце концов я перестала понимать, в каком
фильме снимаюсь, так как у меня не было никаких ориентиров: аксессуары и
костюмы использовались в обоих фильмах. Была лишь одна разница, и
немаловажная, — мой партнер. В «Морском разбойнике» я снималась вместе с
Ричардом Харрисоном, который недавно женился на дочери одного из
европейских патронов компании «Уорнер», а потому считал себя неотразимым. В
фильме «Остров потерявшихся девушек» я работала вместе с Ги Медисоном,
американским актером, ловко фехтовавшим рапирой, игравшим ковбоев. Он
перешел на киностудию «Чинечитта» для работы в фильмах «плаща и шпаги».
Меня в этом фильме звали Мартин, я играла дочь аристократки, которую из мести
отправили в исправительное учреждение. Ги Медисон был спортивный,
стройный, белокурый, симпатичный юноша. Я погибала в Риме в вечном
ожидании писем или телефонных звонков от мужа, находящегося в Малайзии. В
каждом из этих двух фильмов я играла несчастную девушку, постоянно
преследуемую пиратами, страдающую от бурь и непогоды, которую прекрасный
рыцарь спасал от мерзких людей и вытаскивал из западни. Произошел перенос в
реальную жизнь, и я привязалась к храброму рыцарю, наделенному всеми
добродетелями, которого окружал ореол подвигов и от которого приятно пахло
теплым песком. После нескольких настойчивых просьб он стал моим любовником
и заставил меня забыть о несчастьях, о том, что меня покинул собственный муж.
Когда я, не найдя ничего лучшего, впоследствии откровенно призналась мужу в
этой мимолетной связи, которая спасла меня от депрессии, он залепил мне пару
крепких пощечин. Все это совсем не способствовало укреплению нашей
совместной жизни. Она трещала по всем швам, уходила под воду, раскачиваясь во
все стороны на Адриатическом море, как небольшое судно из моих фильмов. Стоя
под водой, которую выливали мне на лицо, изображая бурю, я старалась не
потонуть.
13
На водоеме киностудии «Чинечитта», показанном крупным планом и
похожем на неподвижное и неглубокое озеро, над которым вились какие-то белые
птицы, во все стороны раскачивалось трехмачтовое судно, словно бешено
стучащее сердце, очень напоминающее мое. Искусственные волны разбивались о
его борта и угрожающе клонили из стороны в сторону. Я снималась
одновременно в четвертом и пятом фильмах об Анжелике. Из экономии и
желания выиграть время продюсер Франсис Кон решил отснять два фильма сразу,
как он сделал с двумя первыми картинами. Техники запустили винтовые
установки, которые образовывали пенистые валы на поверхности искусственного
озера. Несколько лет назад на этом месте проходили морские баталии для
фильмов «Бен Гур» и «Клеопатра» с использованием плотов, трирем и
декораций. Чарлтон Хестон и мой муж, присутствовавшие на съемках, рассказали
Военное судно с тремя ярусами весел у древних римлян.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
79
мне, что искусственный водоем был сделан компанией «Метро-Голдвин-Майер»
специально для фильма «Бен Гур».
Находясь на палубе судна, где бушевали потоки воды, заливающие люки и
проникающие в трюм, я старалась не качаться, держалась прямо, прижимая ноги к
полу, опасаясь упасть. Но качка была столь сильной, что при каждой волне я
могла разбить лицо. Искусственно создаваемые порывы ветра беспрестанно
обрушивались на меня, сметая все на своем пути, но не уносили меня. С яростью
я вцепилась в судно, причем сама не подозревала, что во мне столько энергии. Я
глотала волу, сильно нахлебалась, но не хотела тонуть. В этот момент моя жизнь
словно превратилась в мелодраму, где каждое мгновение напряжение то доходит
до кульминации, то опускается до нуля. Граница между вымышленной и реальной
жизнью исчезла как по страшному волшебству. Я в жизни пережила то, что
проделала на экране. Меня охватило отчаяние. Я была уверена лишь в одном: я —
Анжелика, преодолеваю те же трудности, что и она. Нахожусь на борту ужасного
судна, прохожу через горы и отбиваюсь от всякого рода пиратов. Действительно,
я не играла мадемуазель из Сансе-де-Монтелу, графиню де Пейрак, маркизу
Плессис-Бельер, я была ею, а она была мной, даже если мне было не по себе. На
самом деле все было сделано для того, чтобы не играть в сериале, где я не хотела
больше сниматься. Три года кассового успеха и три года поразительной любви
публики были также тремя голами депрессивной работы, и мне хотелось бросить
все и заняться чем-то другим.
Премьера первого фильма прошла в кабаре «Мулен Руж», и я помню, что
Робер тоже присутствовал там в сопровождении матери и Мари-Франс Пизье, а
Коко Шанель аплодировала изо всех сил. Критик из газеты «Монд» назвал меня
неотразимой, другие газеты также дали положительные отклики, в отличие от
того, что некоторое время спустя написал один слабоумный журналист, грубиян и
ленивец, который не нашел ничего лучшего, как в течение ряда лет повторять
одну и ту же ядовитую критическую речь то в одной телепередаче, то в другой.
Со временем я к этому почти привыкла, и мне даже удавалось не обращать на это
внимания, но позже мое поведение изменилось: я не желала больше мириться с
такой несправедливостью — настолько она была всепоглощающей. Потом я опять
изменила к этому свое отношение. В настоящее время мне на это наплевать.
Прежде всего, Франсис Кон после трех фильмов успел мне изрядно надоесть.
Пока мы снимали «Анжелику — маркизу ангелов», «Прекрасную Анжелику» и
«Анжелику и короля», мой продюсер довел меня до исступления. Каждое утро на
съемки меня доставляли в овощном фургоне. У меня постоянно был грипп с
температурой из-за сквозняков, у меня не было помощников при съемках на
натуре, мой контракт был подписан на жалкую сумму, и его положения не
выполнялись, и ко всему этому прибавилась постоянная развязность Кона, он
обходился со мной без всякого уважения. Все привело к тому, что я безмерно
устала от этого продюсера сериалов. Я обожала образ, который воплощала с
большой страстью, но все остальное было выше моих сил, и я решила
остановиться. Грубость Кона меня раздражала, а его скупость выводила из себя.
Два первых фильма стоили ему миллиард франков, а я за каждый получила
лишь сорок пять тысяч. Третий фильм обошелся в пятьсот миллионов франков и
принес прибыль в сто миллионов за первую неделю показа. Я получила в качестве
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
80
гонорара сто пятьдесят тысяч плюс обещание дополнительных процентов. Кон
набил себе полные карманы, а мне пришлось ждать двадцать лет, чтобы получить
лишь часть причитающейся мне суммы.
После картины «Анжелика и король» я решила разорвать контракт и
отказалась сниматься в четвертом фильме. Этот сериал, бесспорно, принес мне
немалую славу, но в то же время серьезно нарушил мои планы. Публика
возносила до небес мою Анжелику, а мой продюсер не удосужился даже
предоставить мне на съемочной площадке персонального кресла, на спинке
которого было бы написано мое имя. Люди моей профессии, не знавшие, каким
оскорблениям я подвергалась, сделали мне множество предложений. Большая
работа ожидала меня и в Италии, и во Франции.
Сразу после показа сериала об Анжелике продюсер Морис Жакен предложил
мне отыскать Дени де Ла Пательера, моего первого режиссера, чтобы помочь мне
сняться в фильме по роману Бернара Клавеля «Кто меня одолеет!». Паскаль
Жарден, блистательный романист, писал диалоги, а моими партнёрами оказались
Жан Габен, исполняющий роль фермсра-джентльмена, и Робер Оссейн, игравший
моего сутенера. Второй фильм с «Анжеликой» был менее популярен, а третий, в
котором я вновь находила Робера, привлек больше публики. Из этого и родился
замысел Жакена — опять соединить пару, которая завладела вниманием зрителя.
Какой-то агент, не слишком хитрый, которого я встретила на Елисейских
полях, посоветовал мне отказаться от этого фильма и не сниматься вместе с
Габеном. Во-первых, он уже весь выдохся, а во-вторых, он все одеяло будет
тянуть на себя. Конечно же, я его не послушала и в фильме «Гром небесный»
оказалась вместе с Жаном Габеном, страшно смущенная, чего не случалось ни с
одним партнером. Этот гигант кинематографа — пусть прикусят язык его
недоброжелатели — буквально парализовал меня, и в день нашей первой встречи
мне даже пришлось выпить стакан крепкого алкогольного напитка для храбрости.
А потом и еще один. Я играла Симону, девицу легкого поведения, в платье,
расшитом жемчугом, с пучком темных волос и с длинными черными ресницами.
Габен был восхитителен, он сразу же произвел на меня большое впечатление, с
первого появления на съемочной площадке у него была новая стрижка, которой
еще никто не видел — что-то вроде очень короткого «ежика». Внушительный и
молчаливый, в большом бархатном пиджаке, он смотрел на меня своими
голубыми глазами и был со мной очень тактичен. Я ни на миг не забывала о его
присутствии на съемочной площадке, даже когда он не участвовал в съемках. Он
стоял, выпрямившись, недосягаемый для камеры, и подавал мне знак, когда шел
крупный план. Никто и никогда еще не делал этого для меня. Яне только обожала
его, но и испытывала к нему огромное уважение. Когда производились натурные
съемки, он сажал меня к себе на колени и говорил всем журналистам, которые с
ним встречались: «Мерсье — самая искренняя девчушка!» Исинный приверженец
твердых моральных устоев, он бушевал, когда снимались сцены с алкогольным
опьянением. Конечно, я отвечала на его взгляд вне камеры, когда он снимался
крупным планом передо мной, но без моего присутствия в кадре. У фильма был
грандиозный успех. И тут же после этого триумфа я получила другое
предложение, которое вновь соединяло меня с Робером Оссейном, — съемки в
фильме Кристиана-Жака «Вторая истина» («La Seconde Verite»).
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
81
В то время я жила с Клодом Бурийо, с самого начала съемок «Анжелики»
занявшим первое место в моем сердце и в моей жизни. Я была вынуждена
покинуть мужа, оставив ему свою квартиру на острове Сен-Луи, — Андре стал
полностью невменяемым. Пока я снималась в двух первых фильмах «Анжелики»
(о которых Смагг говорил как о величайшей дурости, хотя ничего об этом не
знал), он с удовольствием распилил систему управления в моей машине «альфаромео», за что я поплатилась происшествием на дороге, ведущей в аэропорт Орли,
правда, прошедшим без серьезных последствий. Предупрежденная о
неисправности работником гаража, я решила не подавать жалобу на больного
человека, но решила прекратить с ним всякие отношения. Мы расстались, а Смагг
был помещен в клинику. Получив развод, я под давлением согласилась взять всю
вину на себя и отдать мужу практически все, чем владела, иначе я была бы
привязана к нему всю свою жизнь. В результате мучительного судебного
процесса, длившегося не один месяц, мой адвокат Робер Бадинтер сумел
освободить меня от сосуществования с Андре, которое было и чудесно, и ужасно.
Тем не менее по решению суда я должна была обеспечить моему бывшему мужу
пожизненную ренту, размер которой был довольно велик. Мне же было только
двадцать три года. Решение суда о разводе было провозглашено во время съемок
«Анжелики». Перед камерой я воплощала образ роковой женщины, покоряющей
мужчин и водящей их за нос, а в жизни все было наоборот — она была
безрадостной, как день без куска хлеба. Если бы я тогда рассказала об этом в
газетах, никто бы мне не поверил — все бы подумали, что я хочу заинтересовать
публику своей персоной. Я должна была символизировать роскошь, счастье,
блаженство, тогда как была сама грусть и печаль. Мне все время приходилось
держать себя в руках и создавать образ, который мне совершенно не подходил.
Речь шла о женщине в полном расцвете, ей лишь оставалось выбрать из когорты
кавалеров, от которых не было отбоя. Я не была искательницей приключений —
своих любовников я могла бы пересчитать по пальцам и все время возвращалась к
одной мысли, превратившейся чуть ли не в наваждение: я мечтала о великой
любви, хотела построить домашний очаг, воспитывать детей. Я бы отдала все за
ее осуществление.
Морально уничтоженная и оскорбленная, я, с трудом собрав осколки
разбитого сердца, стала жить с Клодом Бурийо. Внимание, которое он мне
оказывал, нисколько не уменьшилось со времени телефонного звонка, когда он
рассказал о проекте «Анжелика». Она привязала меня к нему. Во всех
обстоятельствах он демонстрировал уверенность в себе, властность и все чаще
оказывался рядом со мной, буквально взяв мою карьеру в свои руки. Нередко
Клод удивлял меня. Я видела, что он вмешивается абсолютно во все. Я знала, что
он был близок к политическим деятелям, стоящим у власти, поскольку раньше
был сторонником де Голля и имел связи с французской службой контрразведки. Я
поняла, что он хорошо осведомлен о многих вещах, В том числе и о моей жизни.
Иногда это меня сильно тревожило. Уроженец Дижона, Клод был счастлив
пригласить меня туда на работу для съемок в фильме «Вторая истина». В этом
фильме, сделанном на основе реальных фактов, я играла медсестру, которая в
конце месяца, чтобы свести концы с концами, подрабатывала в ночном клубе и
оказалась замешанной в преступлении. С тем чтобы полностью поменять
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
82
обстановку — а я решила это делать после каждой серии «Анжелики», — я
сказала режиссеру, что в фильме буду носить короткий парик (не более трех
сантиметров) из светлых волос (почти цвета платины), чтобы скрыть длинные
светло-каштановые волосы, которые я так и не решилась остричь.
Демонстрируя бурное воображение, продюсеры не нашли ничего лучшего,
как вновь свести меня с Робером Оссейном. В то время, он находился в Реймсе и
работал в народном театре — любой актер мог там получить неожиданный и
богатый опыт. Но только не Робер. Не желая докучать публике уже привычным
видом, да еще с любимой партнершей, он решил с первого до последнего кадра
носить очки в роговой оправе. И так создал себе новый образ. Теперь публика
видела нас совершенно в другом свете, отличном от стереотипа, который она
знала и любила. Везде, а особенно в Дижоне, где проходили натурные съемки, у
людей возникал один и тот же вопрос: в жизни мы любовники или нет? Люблю ли
я Робера так же безумно, как Анжелика Жоффрея? Безрезультатно я старалась
афишировать свои отношения с Клодом Бурийо, бравшим меня за руку на
публике. Робер напрасно все время был с Мари-Франс Пизье, с которой, в
частности, работал в картине «Вампир из Дюссельдорфа» («Le Vampire de
Dusseldorf»). Ничего не помогало. Вопросы продолжались, и их задают даже
сегодня. И не проходит и дня, чтобы где-нибудь в Ницце, в ресторане, или на
приеме в Москве мне бы не задали вопроса о моих сентиментальных и
сексуальных отношениях с Робером Оссейном. В молодости я поднимала взор к
небу и ничего не говорила, считая, что моя личная жизнь принадлежит только
мне, а неизвестность не может принести вред фильмам, в которых мы вместе
снимались.
Я тем более не хотела говорить на эту тему, поскольку в 1967 году все
закончилось, дело было закрыто, и я больше не желала ничего слышать об
Анжелике. Сначала Кон пытался вести переговоры и заставить меня изменить
свое мнение, но я пригрозила, что перестану принимать его у себя. Не желая
убивать курицу, несущую золотые яйца, он хотел, поскольку у него имелись права
на экранизацию, продолжить эту эпопею на экране, а заодно продолжить меня
эксплуатировать. Но я ясно дала понять Кону, что разговор окончен. Он был
вынужден согласиться и принялся за поиски актрисы, способной заменить меня.
В дело вмешались газеты, и, судя по всему, публика сожалела о наших
разногласиях и отказывалась верить, что это навсегда.
До меня дошли слухи, что Кон намеревается пригласить Урсулу Андресс,
имя которой появилось в некоторых киножурналах в связи с постановкой новых
серий «Анжелики», и о ее официальном приглашении на эту роль уже объявили.
Потом этот проект застопорился, а Урсула пропала из поля зрения. Поговаривали
о Клаудии Кардинале. Однако продюсеры из Германии и Италии во время
переговоров с Коном заявили, что не желают видеть никакой другой актрисы,
кроме меня, для воплощения образа маркизы в следующих сериях. Но это уже
была не моя проблема, во всяком случае, я хотела на это надеяться. Побег в
другие киногалактики радовал, забавлял и интересовал меня. Я решила оставить
Кона ни с чем, а вместе с ним и планы по проекту «Анжелики» и переехать в
другое место. Я нашла себе другую квартиру — на улице Ренуар в XVI округе
Парижа. В доме под номером 65, где некоторое время жила Мартин Кароль, я
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
83
сначала сняла небольшие апартаменты на первом этаже, а потом купила
огромную площадь на последнем — с террасой, обрамленной деревьями, откуда
был виден весь Париж. Я собрала чемоданы и уехала в Италию с четким планом
действий в голове: несмотря ни на что, ни при каких обстоятельствах, никогда я
больше не буду играть Анжелику. Никогда больше я не подвергнусь этой пытке.
Никогда больше не стану ездить в экипаже, словно хорошо упакованный товар.
Конечно, я сгущала краски. Я опускалась в реверансе перед королем Франции и
перед всем светом, где все плели интриги вокруг него. Певец Мишель Орсо мог
петь на все лады «Анжелика, Анжелика», но я уже не хотела этого слышать,
настолько была разочарована. Ведь теперь я могла начать новую жизнь без этой
приставучей маркизы ангелов, которую я послала ко всем чертям.
14
Никогда, никогда больше я не буду Анжеликой. Эта мысль возносила меня
на седьмое небо от счастья. Но я была счастлива еще и потому, что находилась в
объятиях самого привлекательного мужчины Италии и даже, быть может, всего
мира. Я чувствовала себя счастливой, но видела, что он грустит. Мы снимали
сцену в ресторане, и он явно был не в своей тарелке. По сценарию я должна была
дать ему пощечину, а потом обвинить в импотенции. Но, видя, в каком он
состоянии, я совсем не хотела работать. Не в его обычае было жаловаться на
судьбу, но я догадалась, в чем причина его грусти — он страдал из-за женщины. Я
отозвала его в сторону и попросила заранее меня извинить за то, что собиралась
делать, поскольку к этому меня вынуждал сценарий. Он понял, что я все знаю.
Думаю, он был мне благодарен за мое поведение, потому что улыбнулся,
рассказал о том, что его угнетало, и посоветовал мне не стесняться, когда придет
время давать пощечину, — это заставит его собраться с мыслями, заявил он. У
меня была легкая рука, но, кажется, я немного перестаралась, давая пощечины
самому прекрасному мужчине, которого я когда-либо встречала.
Его звали Марчелло Мастроянни. В картине «Казанова 70» Марио
Моничелли в постановке Карло Понти Марчелло играл командира корабля,
коллекционировавшего женщин. Я была его официальной невестой, к которой он
возвращался после каждого романтического приключения. Мы прекрасно ладили,
и он мне безумно нравился, но по иронии судьбы я должна была с ним постоянно
ссориться. Наша вторая ссора проходила в праздник, 14 июля, в День взятия
Бастилии, на фоне народной манифестации. Третья — в лодке на озере, очевидно
Булонском, а четвертая — на Лионском вокзале, где во время паузы он рассказал
мне о своей несчастной любви к Фэй Данауэй. Тогда, между двумя эпизодами, я
поняла его состояние: вместо того чтобы выглядеть радостным и веселым, как
того требовал сценарий, он тихо плакал в своем кресле, рассказывая мне, до какой
степени он несчастен. Я обняла его, из его глаз катились слезы. Он уткнулся
головой в воротник моего пальто, а я утешала его, как могла. Соблазнитель по
натуре, он был необыкновенно деликатен и бесконечно любезен. У меня остались
незабываемые впечатления от чудесных моментов, и я сожалела, что не могу
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
84
символизировать для него всех женщин в этой элегантной комедии поитальянски. Конечно, я встречалась с ним и позже, но никогда у меня не было по
отношению к Мастроянни такого искреннего обожания, как тогда, когда
пятнадцать лет спустя он приехал ко мне в Париж на ужин, чтобы приготовить
спагетти. В ивовой корзине он привез все ингредиенты для этого блюда и
устроился в моей кухне. Он сам светился от радости и распространял ее на
других. Мне казалось, что счастье не обошло его стороной, а это встречается
очень редко. Он был прекрасный актер, необыкновенно легкий в общении,
великолепно воспитанный и совсем не манерный.
Мне довелось работать еще с одним чудесным актером в фильме, который
снимал Луиджи Дзампа. Эта картина так никогда и не появилась на экранах
Франции; Мы снимали «Наши мужья» («I nostri mariti») на севере Италии, когда
разыгралась буря и аэропорт в Милане закрыли из-за непогоды. Моим партнером
оказался Жан-Клод Бриали. Я всегда мечтала, чтобы на экране он сыграл моего
возлюбленного. По контракту я могла выбирать себе партнера, и когда мне
представили список молодых французских актеров — это было совместное
производство, и я представляла итальянскую сторону, — я предпочла его всем
остальным. На съемочной площадке мы только что не стучали зубами от холода
— настолько неприятной была погода, причем как внутри, так и снаружи, так как
кондиционер плохо работал. Мы изображали супружескую пару, у которой
возникают проблемы в сексуальных отношениях. У Жан-Клода был так
называемый комплекс ангела, то есть он не мог заниматься со мной любовью.
Главным аксессуаром этой сцены была огромная постель, на которой мы должны
были находиться в нижнем белье. Поскольку мой партнер не говорил поитальянски, мы снимали эпизод по-французски, а затем дублировали его для
оригинальной версии. У Жан-Клода были черные пушистые усы. Каждый
перерыв, вместо того чтобы оставаться под стеганым одеялом, мы залезали под
простыни и, прижавшись друг к другу, вынув из-под подушки игральные карты,
начинали игру. Причем в этом не было никакой хитрости, и мы не испытывали
никакого неудобства ни от нашей игры, ни от нашего положения. Скорее всего
мы походили на двух птичек, сидящих на одной ветке, которых холод заставлял
приблизиться друг к другу в надежде получить хоть немного человеческого тепла.
Вдруг, словно ураган, на съемочной площадке появился мой официальный
муж, которого никто не ждал, поскольку все аэропорты были закрыты. Как ни
удивительно это может показаться сегодня, Бурийо удалось посадить самолет, в
котором он летел, поскольку он обладал определенными полномочиями. Лишь
позже я узнала, что у него были связи в высших эшелонах власти и что двери
Дворца Республики, особенно парадный вход, были для него всегда открыты.
Итак, он прибыл прямо на съемочную площадку, что оказалось совершенно
некстати. Увидев меня завернутую в простыню, в постели с другим мужчиной, он
не нашел ничего лучшего, как устроить сцену ревности, словно застал меня со
случайным любовником. Он пришел в ярость, к великому сожалению несчастного
Жан-Клода, который, конечно, хорошо ко мне относился, но думал о чем угодно,
только не о том, чтобы щипать меня за ягодицы под одеялом. Ситуация
становилась просто смешной. Бриали пытался шутить, что ему до такой степени
удалось взбесить ревнивого мужа. Эту историю он потом рассказывал повсюду.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
85
Бурийо не мог угомониться. Пришлось и мне вмешаться, чтобы остановить его
воинственные выходки.
Конечно, я была вынуждена вынести несколько сцен. Столь неожиданное и
несвоевременное возвращение уже наложило отпечаток на съемки одной из серий
«Анжелики». Мы с моим привлекательным партнером изображали неземную
страсть — он с обнаженным торсом и полотенцем на бедрах, я в ночной рубашке
с кружевами. Вдруг по силе, с которой он прижимал меня к себе, я поняла, что он
испытывает глубокое волнение: говоря на жаргоне кино, он оказался «в ступоре».
И это поняли все, увидев, как он замер, лежа на животе, не в состоянии
пошевелиться. Ситуация вызвала всеобщее веселье, а он был очень задет. Мне
было неловко за него, тем не менее в такой реакции не было ничего ужасного,
скорее, она была естественной, человеческой. И, стоя под лучами прожекторов,
все затаив дыхание ожидали, когда можно будет продолжать работу. Я тоже
терпеливо пережидала, но, обернувшись, увидела ботинки мужчины, которого я
любила и с которым жила. Я подняла голову и увидела его самого. Бурийо
склонился ко мне: он совсем не был рад меня видеть полуодетой рядом с
мужчиной «в ступоре». Гневный стук его удаляющихся каблуков предвещал
неминуемую сцену после моего возвращения в нашу комнату в гостинице.
В это время, находясь во власти образа Анжелики, я серьезно опасалась, что
не смогу из него выйти. Вот почему для меня был хорош любой предлог, чтобы
оказаться в другой обстановке, забыть об этой влюбленной женщине, которая
заставляла трепетать сердца людей во всей Европе. Желая менять образ в каждом
фильме, я согласилась сниматься в Гамбурге в фильме «Как я научился любить
женщин» («Comment j’ai appris a aimer les femmes») Лючиано Сальче. Этот
довольно хитрый постановщик, кажется, понял, какие проблемы у меня начали
возникать из-за «Анжелики». Он уступил моему желанию, позволив играть с этим
персонажем. Вызвав меня к концу фильма, в котором блондин Робер Хофман
(исполнявший роль рыцаря де Варда, дружка брата короля в «Анжелике»)
прогуливался с группой известных актрис, он одел меня во все белое и даже
сделал похожей на Марию Антуанетту, которая в платье с орнаментом и в парике
времен Великой эпохи моет в ванной комнате спину обнаженному герою. Я
любила комедии и всегда сожалела, что не снималась в них так часто, как
хотелось.
Я все еще находилась в Италии, и мне казалось, что я уже избавилась от
Анжелики, хотя иногда этот образ вызывал у меня сильную ностальгию. Меня
пригласили сыграть роль в фильме «Древнейшая профессия в мире» («Plus Vieux
Metier du monde»). Он состоял из нескольких скетчей о проституции, прошедшей
через все века и времена. Эльза Мартинелли, Жанна Моро, Рэкуэл Уэлч, Надья
Грей, Франс Англад, Анна Карина и Марилу Толо — эти звезды играли в
коротких историях, происходивших в различные эпохи. Моя новелла была
первой. Ее должны были снимать в декорациях при лунном свете на одном из
пляжей Сицилии. Постановщик Франко Индовина, бывший ассистент
Микеланджело Антониони, снял несколько кадров, потом передумал и установил
декорации в виде скал всех цветов радуги. На это ушло целых три дня. Мне
сделали прическу с длинными прядями лимонно-желтого цвета, спадающими до
плеч, глаза подвели голубыми и розовыми тенями. На мне был светло-зеленый
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
86
купальник-бикини в виде виноградных листьев. Я обманывала своего мужа с
продавцом безделушек. Таким о6разом, по сценарию, я изобрела проституцию,
продавая свое тело за простые стекляшки. Разряженная, словно для карнавала в
Рио, я была вынуждена ждать три дня, пока будут нарисованы декорации, прежде
чем появиться перед камерой. Из-за отсутствия работы я целыми днями играла в
карты с моим партнером Габриэлем Тинти, которого иллюстрированные
итальянские журналы называли самым красивым мужчиной в мире. По истечении
трех дней декорации наконец высохли, и мы начали было натурные съемки под
палящим солнцем, как вдруг над Сицилией разразилась гроза и смыла все наши
скалы. Разъяренный на небеса, Индовина заставил художников вернуться. Мы
вновь принялись играть в карты. Между двумя партиями я давала соску
маленькому ягненку, которого таскала за собой в каждом эпизоде. Он привязался
ко мне, спал в моем гостиничном номере, мылся в моей ванной и не отходил от
меня ни на шаг. К несчастью, или к счастью для него, он быстро подрастал. По
прошествии трех дней, необходимых для наложения второго слоя краски на
декорации, ягненок был уже достаточно взрослым и не соответствовал
первоначальным планам. Вернувшись в Рим по окончании съемок, я доверила его
моей костюмерше, и он стал талисманом для всей «Чинечитты». Пришлось снова
искать совсем маленького ягненка и продолжить историю с того момента, на
котором она прервалась. Ассистенты бросились на поиски подходящего
животного и исколесили весь остров. Это заняло много времени и не принесло
желаемых результатов. В это время солнце светило тускло, освещая
искусственные декорации, а Индовине нужно было много света, художникидекораторы реставрировали фрески, а мы продолжали играть в карты.
Через две недели после первого дня съемок все казалось готовым к тому,
чтобы съемочная группа принялась за работу. Краски, грим, купальник — все
соответствовало желанию режиссера. Индовина прекратил звонить по телефону.
В этот момент у него был страстный роман с принцессой Сорайа, бывшей
императрицей Ирана, которую прогнал мой бывший коронованный воздыхатель,
поскольку она не могла родить ему детей. Пресса всего мира говорила об их
связи, и папарацци преследовали Индовину даже в этом заброшенном уголке
Сицилии.
Ему хотелось добавить еще несколько красных тонов в декорации при
помощи кисточки, прежде чем крикнуть: «Мотор!» Энрико Мария Саперно,
итальянский актер, игравший моего мужа, устремился на побережье, побежал по
песку, вывихнул себе лодыжку и с криком рухнул на груду камней. Приговор
врачей: перелом ноги и остановка съемок минимум на две недели. И тут я увидела
нечто, что мне никогда не приходилось видеть. Продюсер разрыдался. Он
кинулся в мои объятия и заплакал горючими слезами, не в силах остановиться. Он
не мог поверить в то, что ему придется смириться с этим несчастьем, притом что
в течение более трех недель ему пришлось пережить немалые испытания. Он был
близок к нервному срыву, и его состояние настолько обеспокоило меня, что я
согласилась продлить пребывание на Сицилии, чтобы закончить фильм без
особых потерь.
Очарованная новым светло-розовым цветом своих волос, который очень мне
шел, я решила использовать его и в моем следующем фильме. Морис Жакен
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
87
подписал со мной контракт на фильм по сценарию Паскаля Жардена. Картину
собирался снимать Дени де Лa Пательер. В фильме «Черное солнце» («Le soleil
noir») рассказывалось о тяжелейшем путешествии женщины, разыскивающей
своего брата в знойной сахарской пустыне. Съемки были еще большим
кошмаром. В день нашего приезда из-за мятежа местного населения мы несколько
часов были вынуждены провести в раскаленной кабине самолета, окруженные
вооруженными солдатами, которые отказывались выпустить нас из самолета.
Когда я, шатаясь, наконец спустилась по трапу, неизвестно откуда взявшаяся
собачонка бросилась ко мне и стала тереться об мою ногу. Она была худа до
истощения. Я тут же взяла бедняжку себе, она больше не отходила от меня, но
однажды набросилась на подползавшую ко мне змею. Змея укусила ее, собачка
умерла у меня на руках, и я еще раз подумала о моем ангеле-спасителе
Немамьяхе.
Мы прибыли на место мировой скорби: песок, мелкие камни, верблюды и
больше ничего. Нам приходилось вставать в три часа утра, чтобы подготовиться к
съемкам, начинавшимся на рассвете, поскольку это место, оазис Уаргла, оказался
настоящей раскаленной печкой. Грим плавился, как снег под солнцем, гостиница
была жалкая, пища — несносная. Устаревшая электрическая проводка нашего
семейного пансиона не выдержала, и в номерах случился пожар. Пламя
распространилось на стены, перекрытия, и крыша строения рухнула. Итальянская
актриса Валентина Кортез, симпатичная женщина, крайне эмоциональная
исполнительница одной из главных ролей в фильме, попыталась проникнуть в
горящее здание и забрать свои драгоценности — она имела в виду изумруды.
Даниэлю Желену, игравшему моего брата, удалось усадить меня на
верблюда. Когда пришлось спускаться, у меня сердце ушло в пятки; я опасалась,
что вскоре, когда мы будем снимать следующий фильм, мне придется провести
немало времени на спине его сородича, болтаясь как пустой мешок.
Взамен сгоревшего номера ассистенты продюсера нашли для меня хижину
каторжника с волнистой черепицей, с ковром, кишащим тараканами, и
вентилятором, который днем и ночью производил неимоверный шум. Камеры
постоянно заклинивало, пленка портилась. Мне пришлось позвонить Раймону
Данону, продюсеру, ответственному за этот фильм, зятю Мориса Жакена,
который в это время находился на отдыхе в Сен-Тропезе, загорая в открытом
море, на борту яхты, купленной у маршала Тито. Он приехал в шортах из
портового магазина, делая вид, что не понимает, в чем дело. Я встретила его с
двумя сырыми яйцами в руках, которые разбила о капот его джипа, стоящего под
палящим солнцем. За несколько минут яйца поджарились и обуглились. Данон
сделал все, что мог, но это было бесполезно. Тем не менее он решил поскорее
перевезти нас во Францию, чтобы закончить съемки в песках у Жана Ришара в
Эрменонвиле.
Вот почему, вернувшись в Париж, где все было свежо и чисто, я восприняла
телефонный звонок от Франсиса Кона по поводу «Анжелики» как предложение
вновь посетить рай. Его итальянские и немецкие партнеры, протестовавшие
против моей замены, угрожали разорвать контракт, если Мишель Мерсье не будет
играть свою роль. Дело было не в Клаудии Кардинале — просто они не хотели
искать мне замену. Кстати, один иллюстрированный киножурнал даже
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
88
организовал сбор подписей, требуя моего возвращения. Мой отказ не сниматься
больше в роли Анжелики сам собой забылся. На смену ненависти к Анжелике
вновь пришли более человеческие и теплые чувства. Кон обещал мне золотые
горы, и, давая ему принципиальное согласие, я поверила на этот раз, что моя
жизнь будет похожа на рай. Я не сомневалась, что, после того как поклялась, что
больше не буду пить это магическое средство на радость публике, мне придется
испить всю чашу до дна, пройти через неимоверные испытания и бури, гораздо
более страшные, чем тс, что я уже познала. Действительно, я не сомневалась, что,
соглашаясь вновь играть Анжелику — существо, созданное для роскоши и
счастья, — я скачусь в самую преисподнюю.
15
Роль моей жизни ждала меня. Она протягивала мне руки. Наконец-то
Анжелика вновь возвращалась ко мне. Увы, она снова возвращалась.
Если раньше я погружалась в приключения Анжелики с головой и не видела
разницы между ролью и реальной жизнью, то теперь я наблюдала за ними
издалека, взглядом постороннего наблюдателя. Меня это даже удивляло, и, что
может показаться чудовищным, часто я смотрела на нее как на незнакомку, у
которой была своя жизнь и своя психология. Этот образ приобрел для меня такую
исключительность, что стал существовать совершенно независимо от меня.
Ситуации, которые я переживала в реальной жизни, находили точное отражение в
судьбе моей героини. Как и она, я оказалась неспособной любить нескольких
мужчин одновременно. Как и она, я чувствовала себя цельной натурой,
импульсивной, прямой, действующей скорее по зову сердца, чем по зову разума,
бескорыстной, лишенной лицемерия и крайне великодушной. Иногда, размышляя
о наших судьбах, я чувствовала головокружение: насколько некоторые события
одинаково, словно вехи, отмечали наши жизни. Эти постоянные совпадения
зародили во мне мысль, что у меня была сестра, похожая на меня, как отражение в
зеркале.
Я испытывала глубокое восхищение Авой Гарднер. Она была моей любимой
актрисой. Меня восхищали не только ее потрясающая грация, чувственность и
притягательная сила, но и ее образ — скитающейся принцессы, обиженного
существа. Нити судьбы словно ускользали у нее из-под пальцев, и ей никак не
удавалось связать их воедино. Ава была не похожа на других. Она была не хуже и
не лучше — просто она была не как все и жила по-другому. Казалось, она всегда
очень глубоко переживала все ситуации своей жизни, постоянно находя
самовыражение в малейшем действии или жесте. Мне нравилось, что она не
экономила на чувствах, не обманывала и всему отдавалась целиком. Она жила и
любила, как Анжелика.
Помню, я как-то прочитала интервью постановщика Джона Хьюстона,
вспоминавшего о своей совместной артистической деятельности с Мэрилин
Монро. Он рассказал, что во время съемок фильма «Несовпадения» («Misfits»)
она задала ему вопрос, касающийся трактовки своей роли, и он дал ей ответ:
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
89
«Играй, играй, бросай фишки, бросай их так, словно от этого зависит вся твоя
жизнь». И тут я поняла, что именно это я и не перестаю делать. Я все время играю
и бросаю фишки, не делая никаких расчетов. В моей жизни не было расчета. Мне
нравилось, что Анжелика во всем шла до конца, и, естественно, я говорила об
этом другим людям. Я наделила ее этим качеством — а ведь оно было одним из
моих недостатков. И если публика превозносила Анжелику до небес и любила
меня, то это благодаря ее чувствам, не поддающимся контролю, которые, в свою
очередь, определяли и мое поведение. Сердце Анжелики одержало верх над ее
разумом. И мое сердце тоже победило разум.
В один прекрасный день мне позвонил Кон. Я была страшно удивлена,
поскольку мы с ним сильно поссорились и я уже не верила ни единому его слову.
Он предложил мне подписать новый контракт, чтобы одновременно сниматься в
четвертом и пятом фильмах об Анжелике. Сознавая, каких усилий ему стоило
сделать мне такое предложение, я решила быть более сговорчивой и не смешивать
его с грязью, но в душе праздновала победу. Этот человек, который унижал и
эксплуатировал меня, теперь оказался у моих ног, однако я не хотела
пользоваться ситуацией. Просто я попросила у него гонорар в один миллион
франков за каждый фильм вместо сорока пяти тысяч, которые я получила за два
первых. После стольких перипетий Франсис Кон предлагал мне роль Анжелики
на серебряном подносе. Если до сих пор я снималась в двух фильмах за
ничтожные деньги, а за третий получила чуть больше, то сейчас мне назначили
настоящую цену, эквивалентную тем суммам, которые я получала как во
Франции, так и за границей за соответствующие фильмы. Я не требовала
комиссионных, так как была твердо уверена, что никогда их не получу. Тогда еще
я надеялась отстоять свой права, поскольку киностудия погасила все свои долги
за один год за счет кассовых сборов.
Менялись нравы, и менялась эпоха. В дополнительных положенияхконтракта я указала, что ни при каких условиях не буду сниматься обнаженной,
несмотря на желание постановщика и новую моду. Позже я поняла, что
действовала правильно, поскольку эти фильмы нравятся до сих пор только
потому, что в них есть лишь намек, вызывающий желание и некоторое
неудовлетворение. Я также оговорила в письменной форме, что в поездках и в
Тунисе, где будут проходить натурные съемки, я буду пользоваться своей
машиной, но за счет студии. Эта была плата за овощной фургон, в котором меня
раньше доставляли на съемки. Как ни в чем не бывало Кон спросил меня, на
какой машине я ездила. Он чуть было не упал со стула, узнав, что у меня
«Мерседес-600», и заявил, что расходы на машину разорят его. Я отказывалась
так же категорично, как когда-то он отказывался заменить овощной фургон.
К моему удивлению, в Тунисе, когда я проезжала на своей машине, все
полицейские делали стойку «смирно» и прикладывали руку к козырьку, отдавая
мне честь. Сначала я была польщена, но потом узнала, что президент Туниса
Бургиба ездит на такой же машине. Значит, они принимали мою машину за
президентскую, поскольку она была единственной во всей стране. Военные
думали, что отдают честь верховному лицу или его невесте.
Наши съемки часто посещал сын президента, особенно после того, как
наблюдал, и не без удовольствия, ставшую позже знаменитой сцену, где меня
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
90
стегают розгами. Он организовывал праздники для меня и Али Бен Айеда, моего
султана, существа чувствительного и великодушного, который осыпал меня
подарками.
Вспоминаю, что как-то ночью я захотела переодеться и станцевать танец
живота для всей съемочной группы. Без всякого труда, используя большое
количество оливкового масла, я надела массу браслетов и колец (их называли
«холсхалы») на запястья и щиколотки, чтобы исполнить номер перед моими
гостями. Но никто не мог потом их с меня снять, и пришлось их оставить на ночь
и носить днем. В конце концов позвали местного ремесленника, который просто
распилил мои украшения.
Потом мы уехали в Рим, там я сняла виллу из десяти комнат, где жила вместе
с Клодом Бурийо, а затем отдала ее киностудии «Чинечитта», где мы уже снимали
сцены для первых двух фильмов, например, мост Пон-нёв и Двор чудес.
Поскольку вилла не была готова к моему приезду, я, зная, что Роже Вадим и
Джейн Фонда находятся в Риме, позвонила им и попросила приютить меня на
несколько дней. Они снимали фильм «Барбарелла», также на «Чинечитте», и
любезно позволили мне пожить в башенке, возвышавшейся над их жилищем.
Джейн, которая не переставала задаваться вопросами о своей роли и о своей
героине, побудила меня к тому же. «Барбарелла и Анжелика — та же битва», —
нашептывала она мне на ухо, подталкивая к тому, чтобы не идти на поводу у
продюсера, настаивавшего на образе женщины, созданной лишь для удовольствия
мужчин. Джейн, которая занималась революционными преобразованиями своего
образа, рассказывала мне, что сериал про Анжелику показали американским
солдатам во Вьетнаме, и они были очень довольны. Перспектива стать утешением
для парней, призванных умереть на войне, мне совершенно не нравилась. Роже
Вадим вмешался в разговор и подтвердил, что он сделал аранжировку некоторых
сцен, в том числе романтико-эротического эпизода со статуей Венеры, которую
Робер ласкает передо мной. (В перспективе роль графини де Пейрак должна была
играть Аннет Стройберг или Катрин Денев, я уже не помню.) Он написал его,
думая о женщине, которую любил. И мне достался этот эпизод от нее. Он хотел
дать мне роль черной королевы в «Барбарелле», но мои попытки найти для этого
свободное время успехом не увенчались. Эту роль сыграла Анита Палленберг. По
ночам в доме царило крайнее возбуждение. Не в силах больше терпеть такую
обстановку, я сбежала к себе на виллу, которая наконец-то была готова.
На соседней съемочной площадке (а мы снимали «Неукротимую Анжелику»)
Франко Дзеффирелли работал над фильмом «Ромео и Джульетта». Во время
каждой паузы я подхватывала полы своей юбки и, как ребенок, бежала смотреть
на съемки этого фильма. Я восхищалась Франко, моим соседом по виа Аппиа
Антика — он въехал в мой бывший дом сразу после того, как я его покинула. Я
обожала его за интеллигентность, вкус, элегантность и завидовала актерам, с
которыми он работал, в частности красавице Оливии Хасси — в нее все были
влюблены.
Вновь вернувшись на съемочную площадку, где снималась «Анжелика —
маркиза ангелов», я пожалела о том, что съемки других фильмов, в которых я
снималась, не отличались стать тщательным подбором декораций и утонченной
манерой постановки мизансцен.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
91
Во время эпизода, когда меня продают в рабство с торгов, я с ужасом
заметила, что в восемь часов утра нахожусь совершенно одна на съемочной
площадке. Почти все артисты и обслуживающий персонал поддались панике,
увидев меня на площадке в купальнике сиреневого цвета, в прозрачном капюшоне
того же тона, ниспадающем на плечи на фоне фиолетовых декораций, — все это
привело их в смятение. Никто не хотел сниматься рядом со мной, пока на мне
была эта одежда. Оказывается, по ту сторону Альп сиреневый цвет
символизирует смерть и по старинному преданию является предвестником
несчастья. Пришлось удвоить оплату статистам, чтобы часть из них согласилась
появиться перед камерой. Одним из наиболее неприятных моментов был эпизод,
когда меня заключают в карцер, где живет множество кошек. Вначале речь шла о
настоящих животных, они должны были вертеться вокруг моих ног, не причиняя
вреда. Но потом их заменили на соломенные чучела, которых ассистенты бросали
сверху вниз мне на голову, чтобы они цеплялись за мое платье — для этого
лжекошки были снабжены рыболовными крючками. Первый крючок впился в
материю моей туники, а два других сильно поцарапали мне кожу. По окончании
съемок у меня было несколько кровоточащих ран, к большому удовольствию
постановщика, который боролся за реализм. Меня же это совершенно не
забавляло.
Мне также была отвратительна сцена, когда меня насиловали в трюме. Эта
мысль приводила меня в ужас и на несколько ночей лишила сна. Но все оказалось
гораздо хуже, чем я могла предположить. Группа статистов с бандитскими
лицами и грязными руками навалилась на меня. Хватая меня и раздирая мою
одежду, они вели себя как дикари. Один из них, у которого были наручники,
очень больно ударил меня в грудь. Из-за этой травмы я потеряла сознание, а
потом в течение двух лет у меня не проходила опухоль.
В соответствии с положением контракта я не могла загорать на солнце,
поскольку моя кожа должна была быть цвета лилии. Тем не менее я порозовела от
волнения, когда читала и перечитывала телеграмму, полученную от Анн Голон,
автора ста тысяч томов, переведенных на двадцать пять иностранных языков и
продававшихся по всему миру. Она, в частности, писала мне: «Ваше обаяние
продолжает торжествовать. Я считаю вас замечательной актрисой. У вас есть
талант, красота, зрелость». Не имея возможности контактировать со
сценаристами, которых она упрекала в изменении своего романа — кстати,
написанного совместно с мужем, — она очень переживала, но я ничем не могла
ей помочь. Я испытывала к ней заслуженное уважение до того дня, когда она
категорически запретила мне пользоваться, именем Анжелики для рекламы книги
или духов. Позже, в результате многочисленных разногласий между автором и ее
издательством, я перестала понимать, что происходит, и следить за продолжением
романов. А на фильмы и их распространение сегодня наложен запрет.
Я заканчивала сниматься в двух фильмах, заранее предчувствуя
безрадостный результат. Я обожала Анжелику, которая принесла мне известность,
но меня раздражало, что я замыкаюсь на этом персонаже, несмотря на все усилия.
Не хочу говорить дурное о том, что принесло мне столько радости, да это было
бы и непорядочно с моей стороны. Дилетантский характер нашего предприятия,
наглость продюсеров (по контракту я запретила Кону появляться на съемочной
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
92
площадке) раздражали меня в высшей степени. Мы имели баснословные
прибыли, но никто не хотел и пальцем пошевелить. Зачем, если есть курица,
несущая золотые яйца? Зачем ломать себе голову? Казалось, все идет как по
маслу. На самом деле все было отвратительно. Сплошная халтура! А шустрый
помощник, представитель Кона на съемочной площадке, уже говорил мне о
следующей серии, где он, очевидно, хотел снимать и меня. Однако мне это уже
надоело по горло. Казалось, моя жизнь и моя карьера теперь полностью замкнутся
на Анжелике. На улицах люди говорили мне только о ней, называли ее именем, не
делая разницы между мной и моей героиней, которая отравляла мое
существование. Мой муж ничего не предпринимал, чтобы помочь разрешить эту
дилемму — быть или не быть больше Анжеликой? Он думал лишь о том, как
сделаться продюсером, контролировать мою карьеру и диктовать выбор роли.
Киностудия подталкивала меня к возобновлению работы над ролью Анжелики. Я
знала, что если на этот раз подпишу контракт, то больше не дам себя провести и
заработаю кучу денег. Но если дам согласие, то (я знала это на примере Роми
Шнайдер и Мартин Кароль) навсегда испорчу отношения с другими режиссерами.
И в мае 1968 года я решила в одиночку выйти на улицу и произвести свою
личную революцию. Я хотела жить и работать без всяких уз. Бросая новый
контракт в камин, я сжигала то, что обожала, и мечтала о том, как без угрызений
совести и сожалений брошу в афишу с Анжеликой большой камень перед
кинотеатром в Латинском квартале, где должен демонстрироваться мой
последний фильм.
16
Индейцы гнались за нами по пятам, заставляя своих диких мустангов,
украшенных-перьями, перейти на галоп. Никто не понял, откуда они появились.
Напрасно старалась я в тот момент убедить себя в том, что в вестернах на Старом
Западе все время что-то происходит. Тем не менее я не могла поверить своим
глазам и ушам: целая орда краснокожих всадников с боевой раскраской на теле,
словно сорвавшиеся с цепи варвары, устремилась с военным кличем в мои
зеленые прерии, где им совершенно нечего было делать. Перечитав свой сценарий
— а его я знала наизусть, — я прекрасно понимала, что в фильме не должно было
быть ни одного пера индейца, хотя бы даже для того, чтобы ублажить мой взгляд.
И что же собиралась делать эта банда волосатых идиотов в фильме, снимавшемся
на юге Испании? Не было и тени сомнения: здесь им абсолютно нечего делать.
Возможно, они играют в каком-то другом фильме, но не в моем.
В безлюдной пустыне Альмерия, расположенной вблизи песчаных насыпей
Маланги, я играла безутешную вдову, мечтающую лишь о мести. Моя героиня,
одетая в черные одежды, жила потерянной в безграничном пространстве песков,
хижине из круглых бревен. Она наняла одинокого бандита, чтобы расправиться с
непрошеными гостями, которые сыграли злую шутку с ее несчастным мужем.
По контракту я должна была сниматься еще в двух фильмах у продюсера
Мориса Жакена. После долгих уговоров он согласился принять проект Робера
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
93
Оссейна, который я ему предлагала. Итальянские вестерны тогда были в моде, и
Робер хотел снять один вестерн в натуральных декорациях фильма Серджио
Леоне «За. горстку долларов» («Pour unе poigniee de dollars»). В конце
шестидесятых годов европейские режиссеры ставили много фильмов на античные
сюжеты, что получалось не всегда удачно, но зато снимали более крутые
вестерны, чем сами американцы. Все назначали другу встречу на Иберийском
полуострове, где были роскошные виды, уходящие за горизонт. И немало
экзотических фильмов совместного производства снималось даже на Диком
Западе под открытым небом. Порывы резкого ветра, прорывавшиеся из пустыни,
поднимали волны песка среди заостренных верхушек кактусов и высохших
деревьев. Царила полнейшая неразбериха, и ассистенты различных съемочных
групп кричали какие-то команды, которые никто не понимал и не слышал.
И в этот момент началось это адское столпотворение. Услышав команды,
предназначенные вовсе не для них, «индейцы» из соседнего фильма вторглись в
мои девственные пампасы. Таким же образом лошади нашей киностудии были
забыты на равнине, такие же дикие, как и животные соседнего фильма.
Ассистенты этого вавилонского столпотворения кричали в мегафоны, давая
невнятные команды, но ничто не помогало. Им не удавалось остановить ни стада
мустангов, ни орды индейцев, устремившихся быстрым галопом на другую
равнину. Нужно было ждать, пока все, измученные от жажды и усталости,
вернутся в конюшню, чтобы вновь начать съемку эпизода, умоляя Пресвятую
Деву, чтобы на этот раз никто не возник неожиданно на нашем пути. Я сидела в
повозке, запряженной лошадьми, на месте возничего и не могла удержаться от
смеха при виде, этого беспорядка.
В этот момент появился красный дилижанс, изрешеченный стрелами,
который на большой скорости промчался по мощеной дороге. Я отступила назад,
резко оттянув поводья. Внутри дилижанса мелькнуло белокурое создание с
волосами, собранными в пучок. Я узнала женщину, которая мне очень
нравилась,— это была Брижит Бардо, принесенная самой судьбой. Я помахала ей
рукой, она улыбнулась.
Конечно, нужно было воспринять это как шутку — ведь жизнь актрисы в
пустыне Альмерия довольно монотонна. Маленький городок с населением, едва
достигающим восьмидесяти тысяч жителей, долгое время существовал за счет
национальной культуры и продажи оружия. Пока Андре Кайатт не приехал
снимать сюда фильм «Око за око», а Дени де Ла Пательер — «Такси до Тобрука»
(«Un taxi pour Tobrouk»). С тех пор здесь не прекращался базар. Животноводы
сдавали внаем свой скот, и пробки на дорогах стали каждодневным явлением.
Вскоре мы с Брижит стали сниматься в вестернах. Самая крупная звезда
европейского кинематографа подписала контракт на роль графини, принимающей
участие в сафари на Диком Западе в постановке Эдварда Дмитрика и с участием
Шона Коннери. Наши пресс-атташе не придумали ничего лучшего, чем
изобразить соперничество между нами. В ядовитых хрониках ББ
противопоставлялась ММ. Не проходило и дня, чтобы кто-то из моего окружения
не принес бы мне статью, где я критикую ББ и наоборот. Но Брижит не обращала
на это никакого внимания. Видя наши хорошие отношения, слухи рассеялись без
труда.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
94
Я всегда очень симпатизировала Брижит. Она была прекрасна, как богиня, и
необыкновенно мила. Часто мы с ней замечательно развлекались.
После полного дня съемок вечеру мы возвращались в гостиницу — вдвоем
мы занимали весь пятый этаж. У нас было немало пластинок, привезенных из
Франции, и мы устраивали то у меня, то у нее замечательные вечеринки, на
которых танцевали твист и медисон. Когда постояльцы нижних этажей кричали,
что мы слишком шумим, я раздавала им ушные шарики, чтобы они быстрее
заснули. Если нам хотелось есть, мы спускались в кухню, открывали
холодильники, обменивались рецептами, готовили блюда, месили тесто, брали у
друзей кастрюли и, прежде чем лечь спать, остатки пищи бережно сохраняли,
чтобы завтра отдать их животным.
В этом смысле Брижит никогда не приходилось меня уговаривать. Я уже
была к этому готова. Я не терпела, чтобы с каким-нибудь животным, с которым я
снималась в фильме, плохо обходились. Каждое утро, придя на съемочную
площадку, мы останавливались, чтобы выложить еду для бродячих собак. Я и
сейчас задаюсь вопросом: что могли подумать о двух женщинах, выходящих на
рассвете из лимузина, чтобы положить у дороги такое количество пищи, что ее
хватило бы на целый полк?
Мы обожали воскресенья, когда можно было понежиться в постели,
побродить в тени (нам было категорически запрещено загорать). Мы играли в
карты и рассказывали истории из своей жизни. Помню, как однажды агент
Брижит позвонил ей и сказал, что ее имя теперь на одной афише с Шоном
Коннери. Ей было абсолютно наплевать на это. Но когда ее постановщик жестоко
обошелся с пумой, которая участвовала в ее фильме, она пришла в бешенство.
Слова Брижит: «А вам бы понравилось получить парализующий снаряд в зад?» —
по-прежнему звучат у меня в памяти. Когда я снималась в Альмерии, мне
продолжал звонить продюсер «Анжелики», не желавший оставить меня в покое,
— он хотел снимать шестой фильм. Зная, что Робер Оссейн находился рядом, он
пытался уговорить его повлиять на меня. Что до меня, то я не желала об этом
слышать. Думаю, он обращался снова к Клаудии Кардинале и Вирни Лизи, но
ничего не добился. Я так устала от этих перипетий, что была бы счастлива, найди
он мне замену. У Робера оставалось лишь два месяца, чтобы закончить фильм.
После того как была снята сцена моей гибели (я уже второй раз умирала в кино), я
организовала прощальный вечер. Пришли Брижит, Шон, Петер Ван Эйк и Майкл
Кен, с которым мы станцевали несколько медленных танцев. Мой муж не захотел
сопровождать меня и остался в Париже. У него была масса дел, он был погружен
в многочисленные проекты и в связи с этим собирался увезти меня в
Соединенные Штаты. Но мне пока нужно было сняться в других фильмах.
Желая как можно скорее перевоплотиться в другой образ и отделаться от
Анжелики, я решила не менять цвет своих естественных волос и играть леди
Гамильтон брюнеткой. Это был фильм Кристиана-Жака «Любовники леди
Гамильтон» с Ричардом Джонсоном, мужем Ким Новак. Я играла роль
любовницы адмирала Нельсона, которого она боготворила и от которого родила
внебрачного ребенка.
Мы поехали в Венгрию. Туг меня ждало огромное разочарование: я узнала,
что переводчики и технический персонал венгерской стороны жили в другом
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
95
месте и питались гораздо хуже нас. Местные артисты и рабочие ели позже и в два
раза меньше, чем те, что приехали из других стран. Я пришла в негодование и
набросилась на чиновника, отвечавшего за это, обругав его всеми страшными
словами и заявив, что приостановлю фильм, если другие артисты будут
обслуживаться хуже нас. Официальные лица, обвешанные медалями от шеи до
пояса, засуетились и, не выдержав моего натиска, вняли моим требованиям.
Съемки продолжились в Неаполе в палаццо Казерте, который принадлежал
королям Сицилии. Мы были в паре с Надей Тиллер и разыгрывали довольно
двусмысленную сцену. В ванне, наполненной молоком, я терла обнаженную
спину немецкой звезды, игравшей роль королевы Неаполя. Нагреваясь от света
прожекторов, молоко итальянских коров сворачивалось и превращалось в
жирную массу, заполняя ванну, сделанную на старинный лад. В конце фильма мы
снимали довольно печальный эпизод, когда леди Гамильтон и ее ребенка
изгоняют из церкви во время похорон мужчины, которого она любила. Я не
сомневалась, что когда-нибудь со мной произойдет то же самое. После смерти
Адриена Жанку мне придется пережить ту же сцену: я повисну на решетке,
которая преградит мне путь к гробу любимого человека.
В этом фильме мне несколько раз приходилось сниматься обнаженной.
Сначала я купалась в пруду, а мой купальник телесного цвета создавал
потрясающую иллюзию. Мой выход после купания был менее удачен. Несмотря
на мешки соли, рассыпанные у берега, заросшего водорослями, к моим ногам
присосались пиявки. В середине фильма мне нужно было сняться обнаженной, но,
верная своему принципу, я решила, что нет никакой причины снимать одежду
перед камерой, несмотря на то что в начале семидесятых годов многие из моих
подружек обнажали грудь или ягодицы на натурных съемках. Я отказалась
раздеваться, и меня дублировала танцовщица из группы «Crazy Horse». Я
попросила разыскать девушку с такой же осанкой и с такими же красивыми
ягодицами, как у меня.
Несколькими месяцами позже, возможно, восхищаясь тем, что местная газета
назвала моим «дилижансом», турецкий президент разрешил мне пользоваться
своим личным поездом для фильма «Драчуны» («Baroudeurs») Питера
Коллинсона, поскольку он и сам положил взгляд на мои формы. Темноволосая и
загорелая, с кожей медного отлива, я в этом фильме воплощала образ ведущей
двойную игру шпионки Ататюрки, завернутой в арабские платки, курящей сигары
и стреляющей из автомата. Я разволновалась, как девчонка, когда мне пришлось
произнести свою реплику, обращаясь к Тони Кертису, и дать себя поцеловать:
ведь эти губы знавали Мэрилин Монро.
Я совсем не боялась стычек с Чарльзом Бронсоном, человеком неплохим, но
дурно воспитанным. Однажды во время съемок в пустыне я отдыхала, положив
ноги на небольшой табурет. Он, подойдя, выбил его из-под моих ног и
расположился на нем сам. Не поверив своим глазам, я прямо, громким голосом,
но вполне интеллигентно сказала, что обо всем этом думаю. Он, казалось, был
изумлен моей реакцией, что удивило меня еще больше. Тем не менее он отдал мне
табурет и извинился. Мы не стали лучшими друзьями, но этот случай он
запомнил раз и навсегда. На съемочной площадке я никогда не капризничала, и
никто не мог обвинить меня в привередливости.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
96
В 1972 году я снималась уже в другом американском боевике, для чего
отправилась в Норвегию. Стоял мороз минус тридцать градусов, и можно было
себе представить, насколько я замерзла. В жизни не было ни одного просвета. С
пятницы вечера до понедельника утра все было закрыто, и, казалось, город был
зажат в ледяных тисках. Продажа алкоголя была запрещена, а его потребление
находилось под контролем. Таким образом, каждый имел свою собственную
бутылку горячительного. В течение всего месяца я проводила выходные, не
покидая своего жилища. Я зажигала газ и принималась готовить спагетти для всей
съемочной группы, жившей в моих апартаментах. У меня был контракт на роль в
фильме по книге Джека Лондона «Зов предков». Экранизацией занимался Кен
Аннакин, постановщик фильма «Семеро сумасшедших за рулем странных
машин» («Ces merveilleux fous volants dans leurs droles de machines»), совместно с
Чарлтоном Хестоном, голливудской звездой, человеком с необыкновенной аурой,
который ранее снимался в фильме «Бен Гур», причем с моим будущим мужем. Он
также работал с Авой Гарднер, боролся против расизма и выступал за
гражданские свободы. Я считала, что когда он надевает шляпы с большими
полями, у него появляется гордая походка. К сожалению, в нашем фильме он
носил только толстые вязаные шапочки, придававшие его голове очень странную
форму.
Я играла хозяйку бара, к которой он возвращался после каждого
приключения, и была в восхищении, что мне попался такой партнер. Но потом, к
моему большому сожалению, в результате каких-то финансовых махинаций один
из продюсеров сыграл с ним злую шутку. С тех пор он не мог смотреть ни на
меня, ни на всю съемочную группу, и я ничего не могла с этим поделать — он
был как полярная льдина. Гример специально меня предупредил, чтобы я не
касалась его волос. А мне хотелось это сделать, несмотря ни на какие запреты,
хотелось вновь научить его жить, но об этом нельзя было и думать. Из всех
партнеров он был единственный, с кем я никогда не разговаривала. Мы ни разу не
пили вместе кофе, не выпивали. Он всегда оставался сам по себе, даже когда ему
приходилось целовать меня, он сжимал скулы. Во время интимных сцен наши
губы были плотно сомкнуты. Он мылся в большом деревянном баке, а я терла ему
спину мочалкой. В эти моменты его выражение лица было особенно злобным, и
он даже никогда не пытался выдавливать из себя улыбку. Я пела ему песенку на
французском языке про жаворонка, хотя фильм снимался на английском, и я была
вынуждена дублировать саму себя для французской версии. Как и в фильме
«Драчуны», я курила небольшие сигары и так и не сумела отучиться от этой
привычки, к большому сожалению моих друзей. Мне было тяжело сниматься в
нашей последней сцене. Хестон уходил, а у меня на лице было отчаяние, однако
про себя я думала: так будет лучше. На улице действительно температура была
ниже тридцати градусов, а у меня было декольте, я стучала зубами от холода, тем
более что мы переснимали эту сцену четыре раза. Аннакин, постановщик,
потребовал, чтобы я расплакалась. Я старалась, делала все возможное, но ничего
не получалось. Я не понимала, почему я не могу заплакать, и вдруг ощутила,
поднеся пальцы к ресницам, что слезы замерзли и превратились в блестящие
льдинки.
Я уехала, даже не попрощавшись с этим неотесанным медведем, но перед
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
97
отъездом добилась, чтобы собак, везших санки и поранившихся во время съемок,
не отправили на бойню.
В Париже я повстречалась с Клодом Бурийо, чрезвычайно занятым своими
новыми продюсерскими планами. Он просматривал всю мою почту, высказывал
свое мнение относительно ролей, которые мне предлагались, и уговаривал меня
вновь вложить деньги в съемку фильма. Но я уже немало потеряла на фильме
«Маседуан» («Macedoine»), переименованном затем в «Женщину-рекламу»
(«Femme-sandwich») Жака Сканделари. Под руководством своего мужа я создала
общество «Амигос филмс» и находилась в постоянном поиске сюжетов. Я хотела
купить авторские права на произведение Себастьяна Жапризо «Подонки» («Mal
partis») и заинтересовалась пьесой «Месье Вену» («Monsieur Venus») Рашильда,
попавшей в государственный сектор. Я потратила большие деньги, чтобы
написать сценарии, один из них даже на английском языке. Кристофер Франк
оказал мне в этом большую помощь.
Несколько лет спустя, будучи членом жюри Московского фестиваля, я
встретила известную деятельницу венгерского кино. Мы договорились о
совместной работе. Она приехала и обосновалась у меня в Париже, причем
приезжала несколько раз и надолго, без всяких зазрений совести пользуясь моим
гостеприимством. Мне приходилось нередко отсутствовать, чтобы навещать в
Ницце тяжелобольного отца. Считая меня простодушной, она писала сценарий
для другой актрисы. Узнав об этом, я попросила даму уехать, чем, конечно,
сильно разочаровала ее.
17
Платье металлического цвета позвякивало, словно колокола в ранний час
Пасхи. Оно шелестело, как колокольчики, звук которых доносился до киностудии
в Булонском лесу. Здесь я пыталась убить моего экранного мужа. По сценарию
киностудии «Парамаунт», распределявшей роли, я вновь встретилась с Мишелем
Одияром. Двенадцать лет спустя после нашего знакомства в саду студии
«Викторин» этот самый модный во французском кинематографе автор диалогов
стал режиссером и ставил ужасную комедию под названием «Вдова в золоте»
(«Une veuve en or»). И именно я пригласила его. У меня еще не был заполнен
контракт на четыре фильма с Морисом Жакеном, при том что он имел право
выбрать сюжет, режиссера и актеров.
Я прочла около пятнадцати страниц сценария, написанного актрисой Одетт
Жуайо. Действие происходит в начале прошлого века. Одна женщина хочет
непременно избавиться от своего мужа, чтобы унаследовать богатство его дяди,
который завещает ей все в случае, если она станет свободной. Я попросила
Мишеля переписать эту историю в духе семидесятых годов, с чем он великолепно
справился. Я носила несносные шляпы в форме зонтиков, сшитых кутюрье
Жаном Барте. Чтобы проходить в дверь, мне нужно было снимать эти громоздкие
сооружения. Мои мини-юбки были сшиты кое-как и при малейшем неверном
движении расползались по швам, оголяя ягодицы. Это приводило в восторг
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
98
технический персонал, но совсем не забавляло меня. У Барте лучше получались
большие шляпы, чем коротенькие платья.
Мы снимали эпизоды в замке Во-де-Виконт. Я загорала, вытянувшись на
надувном матрасе и покачиваясь на волнах бассейна, расположенного в парке,
или гуляла с борзыми, а иногда каталась верхом на лошади или садилась в белый
«роллс-ройс».
Одияр сообщил, что в фильме не хватает музыкальных и танцевальных сцен,
он хотел бы их добавить, для чего пригласил музыканта из киностудии в
Булонском лесу — плохо выбритого мужчину небольшого роста, со смешной
походкой и очень нелепым видом. Половину дня незнакомец смотрел, как я
репетировала танцевальный номер, который сама поставила с помощью одной
американской танцовщицы. Потом он поговорил с Мишелем Одияром, затем
пришел попрощаться со мной с сигаретой в зубах и четко произнес свое имя:
Серж Гинзбург. К всеобщему удивлению, на следующий день он вернулся с
песней. Серж принялся за работу, как только покинул нас, и принес мне песню
«Девушка, которая делает чик-ти-чик», причем сам написал к ней и слова, и
музыку. Наверное, мне стоило записать ее на студии грамзаписи, прежде чем петь
под фонограмму и танцевать пол нее. Я еще ни разу не исполняла песенок и с
ужасом думала, что мне это никогда не удастся. Я позвонила своему знакомому,
артистическому директору Люсьену Морису, ведущему программу «Эроп-1», и
рассказала, что сомневаюсь в собственных вокальных способностях. Он пообещал
сопровождать меня к Гинзбургу, с которым я должна была репетировать песню.
Когда Серж сел за пианино, я была ошеломлена: насколько его нынешний имидж
не был похож на первоначальный. Он вел себя непринужденно и выглядел
настоящим профессионалом. Мы отрепетировали и записали песню на студии
грамзаписи «Эроп-1». Позже мы стали снимать эпизод в одной из комнат моего
дома, где некая Дельфина, чей образ я воплощала, принимается исполнять
танцевальный номер моего собственного сочинения. Моя грудь была объемом 90
сантиметров, и я очень гордилась своей тончайшей талией. И сегодня Робер
Оссейн со смехом рассказывает, подкрепляя слово действием, что ему удавалось
обнять меня за талию, соединив пальцы обеих рук. Я танцевала в платье броского
металлического цвета от модного портного Пако Рабанны. Фильм вышел
удачным, и через тридцать лет студия «Юниверсал» вновь выпустила мои песни,
даже не предупредив меня об этом.
На съемках царила чудесная атмосфера. Все артисты были замечательные.
Клод Рик, чьего участия я так желала, был превосходен, но, к сожалению,
оказался претенциозным ломакой. Он ратоват за то, чтобы увеличить количество
съемочных дней, непременно желал видеть свое имя на афише, хотел иметь в
своем распоряжении «роллс-ройс», но все, что он делал на экране, было
гениальным. Другие актеры творили чудеса в комедийном амплуа. Я попросила
Одияра снять меня с каждым из них. Они поражали меня своей простотой
обращения и правдивостью. Это были Роже Карель, Сим, Жак Дюфило, Жан-Пьер
Дарра. Одияр придумал для меня забавный план, и я была в восторге, что меня
включили в окончательный монтаж. Я появлялась в костюме королевской
фаворитки в салоне, сравнимым по роскоши с Версалем, но в американских
декорациях. На мне был завитой парик, сверкающие драгоценности, шелковое
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
99
платье, в котором я играла Анжелику. Какой-то приглушенный голос окликал
меня:
— Поднимите глаза, прекрасная маркиза!
На что я отвечала:
— Ах нет, не называйте меня так!
— Почему? — спрашивали меня.
— Потому! — возмущалась я и незаметно одним глазком смотрела в камеру.
Эта сцена, написанная Одияром, очень мне нравилась. Она необыкновенно
точно отражала мои чувства к этой даме, от которой мне так и не удалось
окончательна избавиться. Анжелика жила со мной не потому, что я этого хотела, а
потому, что не могла с ней расстаться. Где бы я ни была, вчера или сегодня, люди
воспринимали меня только как Анжелику и ходили за мной по пятам. Это
приводило меня то в бешенство, то в исступление, а иногда я была к этому
полностью равнодушна. В это время мы с Анжеликой не могли ужиться мирно. Я
не могла с благоговением думать о той, что захватила и отравила всю мою жизнь.
То же самое происходило и в моих отношениях с мужем. Он приезжал ко мне
на съемки, когда у него было хорошее настроение. Он меня раздражал, меня
выводили из себя перепады в его настроении. По его совету я продолжила свою
деятельность в качестве продюсера. Мои фильмы приносили мне немалые деньги,
и я решила вложить некоторые средства в свою профессию. На свои гонорары я
не покупала ни лимузины, ни меха. Мне хотелось привлекать актеров к участию в
моих проектах и не страдать из-за бездарности сценариев. Я получила право на
экранизацию одного из романов так называемой «Черной серии», который мне
очень понравился. Это была книга Чарльза Уилльямса «Прикосновение смерти»
(«А Touch of Death»), неудачно переведенная на французский как «Le Pigeon»
(«Простофиля»), — чрезвычайно захватывающее чтение. Все хотели ее
экранизировать, я же желала снять что-то совершенно необыкновенное.
Приключенческие фильмы уже вошли в моду. Чтобы сделать полицейскую драму,
я пригласила Дерека Марлоу, специалиста по шекспировской драматургии, писать
сценарий, а Петер Медак, которому я каждый месяц выплачивала солидную
сумму, должен был стать режиссером фильма. Они готовились к съемкам в
течение всего года, сначала у меня, в Сен-Тропезе, на вилле, находящейся в бухте
де Канубье, рядом с виллой Брижит Бардо. Кстати, я всех, кто оказывался там
проездом, приглашала к себе в гости.
Чтобы довести до победного конца наш проект, нужно было, как считал мой
муж, обратиться к американским кинокомпаниям. У нас уже были контракты со
студиями «Артист ассосье» и с компанией Фрэнсиса Форда Копполы, у которого
мы арендовали павильоны. Мы планировали начать съемки в 1972 году, когда на
сцене появился Род Стайгер, исполнитель главной роли. Но все осложнилась тем,
что Медак, которому больше платили на стороне, оставил меня ни с чем, так и не
сделав ничего за целый год. Все сроки изменились, и мне пришлось платить
Стайгеру неустойку — в тот момент у него не было других контрактов, и он
отказался от многих предложений. Я решила взять управление проектом на себя
— ведь я вложила в него немалую сумму — и поехать снимать этот детектив с
Клодом в Голливуд, где нас вообще-то никто не ждал. Я была в панике. Я
боялась, что меня раздавит эта гигантская беспощадная американская
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
100
киноиндустрия. Да и сама идея была не так уж хороша. Клод, напротив,
настаивал: он считал, что меня ожидает новый взлет в карьере. Это было
полнейшее безрассудство: я совсем не собиралась заново начинать свою карьеру.
Сейчас, когда уже прошло тридцать лет, можно сказать, что моя карьера
сложилась удачно. Увлечение молоденькими девушками еще не началось. «Новая
волна» обошла меня стороной. Но тот факт, что актрисы, которые в свое время
играли в классических картинах, оказались востребованы, меня утешал.
Единственное, от чего мне хотелось избавиться, так это от наваждения Анжелики,
которая приросла ко мне кожей, даже по истечении трех лет после съемок
последнего фильма. Уехать — значит увеличить расстояние между нами.
Мне казалось, что я правильно делаю, покидая Францию, но браться за
грандиозные проекты не хотелось. Со временем я поняла, что коллекционировала
уйму несбыточных предложений, хотя над некоторыми из них мне хотелось бы
поработать. В Национальном театре Парижа я чуть было не сыграла роль
Береники с Сами Фрей в постановке Роже Планшона. В юлю меня пригласил
Анатоль Литва к на роль в детективном фильме «Дама в автомобиле, в очках и с
ружьем» по роману моего друга Себастьяна Жапризо, который часто гостил у
меня. Но в конце концов эту роль получила Саманта Эггар. Потом это была
«Фантастическая история Эдди Чепмена» Теренса Янга, где роль графини
сыграла не я, а Роми Шнайдер.
Слегка разочарованная и подавленная, временно отказавшись от всех ролей,
я отправилась в Калифорнию, где сняла замечательный дом на Беверли-Хиллс.
Пока я укладывала чемоданы, раздался телефонный звонок от Франсиса Кона. Он
вновь решил возобновить со мной отношения после долгих лет молчания, ссор и
конфликтов. Кон предложил мне взять с собой в Соединенные Штаты копии
«Анжелики—маркизы ангелов», чтобы показать их профессионалам из ЛосАнджелеса. Скрепя сердце я согласилась. Клод подбадривал меня. Но я уезжала в
Америку, чтобы узнать что-то новое и вовсе не собиралась везти туда картинки из
прошлого. В тридцать три года я не хотела играть в «Сансет бульвар» и купаться
в лучах былой славы. Но, подталкиваемая какими-то таинственными предчувствиями, я упаковала копии в свой багаж и погрузила в самолет, словно мы не
могли разлучиться.
В Америке я организовывала просмотры, показывала фильмы, в частности
двум гигантам Голливуда — Сэмюэлю Фуллеру и Кингу Видору. Они были в
восторге. Первый при каждом удобном случае просил показать ему продолжение
«Анжелики». Причем он неоднократно требовал этого в многочисленных
интервью. Второй заключал меня в объятия после каждого фильма и долго
прижимал к своей груди. Потом он прочел мне целую теорию относительно того,
что отличало меня от Брижит Бардо. По его мнению, роскошная Брижит вызывала
желание и страсть у мужчин, следовательно, все женщины ее ненавидели. Что до
меня, то я скорее вызывала у них привязанность, так как они меня не пугались.
Маркиза покоряла томные сердца. Она была примером для одних и символом для
других.
Я была счастлива, что на холмах Беверли-Хиллс меня окружало много
друзей. Справа жил знаменитый романист Гарольд Роббинс, слева — губернатор
Калифорнии, который однажды зашел ко мне попросить перца, пройдя через
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
101
лужайку в одной пижаме. Через несколько улиц жил Роберт Старк, автор
«Неподкупных», а рядом — очаровательный певец и композитор Мишель
Польнарефф, который приехал из Франции из-за налоговых проблем и теперь
боялся возвращаться из страха быть разорванным на кусочки своими же
сторожевыми псами.
Именно здесь я прошла школу и поняла, что значит быть продюсером. Я
купила роскошную машину «линкольн-континентал». При этом на мне были
джинсы, поэтому меня сфотографировали и даже написали статью во Франции,
извещая, что «маркиза лишилась своих прекрасных туалетов». Что бы я ни
делала, мне все время приходилось доставать чековую книжку и платить везде и
за всех. Мой дом никогда не был пуст. В одном из чемоданов я привезла
режиссерский сценарий своего фильма, поскольку полностью решила посвятить
себя этой профессии и на время отодвинуть свою артистическую карьеру на
второй план. Будучи продюсером, а не иностранной путешествующей актрисой, я
стала интересоваться американскими актерами. На многочисленных вечеринках я
встречала разных людей. Я увидела своего кумира Сида Черисса, потом актрису
Натали Вуд, с которой мы ходили в супермаркет, Роберта Митчама, Пола
Ньюмана, Джин Хакман, приходивших ко мне на ужин. Я же плавала в их
бассейне. Джон Гиллермин, режиссер фильма «Вздымающийся ад», согласился
режиссировать мой фильм, но посоветовал пригласить знакомого сценариста
Стирлинга Силлифанта, чтобы переработать сценарий. Я несколько раз
разговаривала с Стивом Макквином. Он приезжал ко мне на мотоцикле, давал
согласие на мой фильм, также уезжал, потом возвращался, чтобы уточнить какуюто деталь, и так без конца, пока он не заявил мне, что предпочитает снимать
фильм с Али Макгроу.
Я позвонила Уоррену Битти, который жил в «Бевсрли-Улшир», где мы
договорились о встрече. Он открыл мне дверь без одежды, с полотенцем на
бедрах. Он действительно был очень красивый парень, знал это и заставил меня
терпеть адские муки. Я сидела на диване около пяти минут, потом он вдруг
поднялся, полотенце слетело, и он разразился нервным смехом. Пока он листал
сценарий, на нем не было абсолютно« ничего. Из нас двоих именно я испытывала
ужасное смущение. Его прием неотразимого любовника, бегавшего, по слухам, за
каждой юбкой, спавшего со всеми красивыми женщинами мира, привел к тому,
что мне стало дурно. Я встала, извинилась, оставила ему сценарий и свой номер
телефона. Он сделал еще две попытки меня атаковать. Я размышляла, потому что
он мне сильно нравился, но я всегда была сумасшедшей и могла любить
одновременно нескольких мужчин. Я любила своего мужа, который, однако,
изменял мне. Но я узнала об этом только позже. И сожалею, что не поддалась
очаровательным натискам Уоррена Битти.
Я по-прежнему оставалась верна моему Клоду, хотя он слишком во все
вмешивался. Тесно связанный с французской разведкой, он постоянно вел за кемто наблюдение, а я даже не знала, что он использовал и меня. Он довольно
хорошо жил на мои деньги. Обладая манией величия, сорил деньгами направо и
налево. Я, со своей стороны, оказалась под гнетом романтической связи, которую
больше не контролировала, увлеченная кинематографом, заполнившим каждую
минуту моего существования. Тем не менее я только и мечтала о том, чтобы быть
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
102
счастливой с мужчиной моей жизни.
Мой муж отдалялся, оставляя меня одну, и действовал мне на нервы.
Вынудив меня уехать, он возвратился в Париж, где вел распутную жизнь, приводя
своих подружек в мою постель и садясь за руль голубого «феррари», который я
ему подарила. Позже я поняла, что он запланировал нашу встречу, чтобы
прибрать к рукам все мое имущество.
B это время я больше не снималась и не зарабатывала денег, но по-прежнему
пыталась поставить собственный фильм. Я вновь добилась согласия от Рода
Стайгера. На деньги, которые я заплатила за переработку сценария, Стирлинг
Силлифан купил себе новую яхту. Потом он выждал месяц, не написав ни одной
строчки, и отдал мне сценарий в первозданном виде. И все пришлось начинать
сначала. Я была на грани нервного срыва. Единственные счастливые минуты
своей жизни я проводила у Типпи Хедрен, снимавшейся в фильмах Альфреда
Хичкока «Птицы» и «Марни». Она стала моей лучшей подругой. С мужем,
Ноэлем Маршаллом, она жила на ранчо, находившемся в тридцати километрах от
Лос-Анджелеса, среди львов, титров и пантер, которые входили и выходили
оттуда, будто на мельнице посреди саванны. В восторге от диких животных, они
создали фильм «Рев» («Roar»), который потребовал семь, лет напряженной
работы и принес им славу. Мы проводили все выходные вместе среди этих
огромных диких кошек, которые больше не пугали меня, купались в бассейне,
спали или располагались за столом в гостиной. Я ко всему этому привыкла, и мне
очень нравилась дочка Типпи, Мелани Гриффит. Я любила ее, как свою
собственную дочь. Она много фотографировала меня и представила мне своего
жениха Дона Джонсона. Он заканчивал съемки в фильме «Мальчик и его собака».
Это была прекрасная картина, он пригласил меня на неофициальный просмотр, и
мне сразу захотелось показать этот фильм во Франции. Мне удалось найти
дистрибьютера и пригласить его с этой картиной на первый фестиваль
американского кино в Довиле.
Кои но телефону попросил меня вернуть копии «Анжелики», которые он мне
одолжил. Через знакомого, работавшего в «Эр Франс», я узнала, что Франсуа и
Даниэль Миттеран путешествовали по Таити и теперь возвращались во Францию
с посадкой в Лос-Анлжелесе. Мы организовали им небольшой прием в приватных
залах аэропорта, где я спросила, не могли он оказать мне услугу и отвезти бобины
с кинолентами в Париж. Франсуа Миттеран согласился, сказав, что видел эти
фильмы и они ему понравились. Его слова доставили мне радость.
Я продолжала хлопотать о своем фильме. Под предлогом забастовки
сценаристов Голливуда Силлифан отдал мне сценарий без аванса, который я ему
вручила, и побежал втихомолку писать другой вариант. То и дело в проекте
возникали новые имена, такие как режиссеры Том Гриз, Тед Пост, а также
артисты Ли Марвин, Джеймс Коберн, Джордж Сигал и Эллиот Гулд. При первом
ознакомлении каждый заявил, что сюжет интересен, но все требовали переписать
сценарий. На какой-то момент в Голливуде появилось три версии этого сценария,
но никто не мог прийти к единому варианту. Даже я сама уже перестала что-либо
понимать. Первый раз в жизни мне пришлось прибегнуть к транквилизаторам и
снотворному. Когда однажды я услышала о том, что нужно вернуться к
первоначальной интриге, то чуть было не потеряла сознание. Я потратила более
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
103
трех лет и миллионы долларов на чепуху и поняла, что «простофилей» оказалась
я сама.
Мне захотелось все бросить и вернуться в Париж на фестиваль в Довиле, где
я жаждала показать фильм Дона Джонсона. Вместе с Мелани они могли бы
пожить у меня. Покинув Голливуд, утратив все иллюзии и наделав долгов, я с
удовольствием вернулась в свой дом на улице Ренуар. Горничная Анна
рассказала, что в мое отсутствие мой муж кутил здесь направо и налево. То там,
то здесь я находила признаки того, что он попросту обманывал меня.
Семидесятые годы я начинала с песнями и танцами под звуки
металлического платья от Пако Рабанны. Теперь у меня не было ничего. Я была
не «вдовой в золоте», а скорее разведенной женщиной без денег. У меня больше
не было ни ролей, ни карьеры, ни мужа. И, как разорившейся Анжелике, мне
нужно было бороться, чтобы не оказаться побежденной. Тогда я не знала, что
худшее еще впереди.
18
Мое замужество с Клодом Бурийо продолжалось недолго. После
возвращения из Соединенных Штатов наша совместная жизнь трещала по всем
швам. Нам с трудом удалось прожить вместе в течение нескольких месяцев.
Положение усугубилось, когда я заметила, что он снимает деньги с моих счетов и
переводит в свой банк. Тогда я решила поставить точку в наших отношениях.
Побросав все вещи мужа в мешки для мусора, я дала ему час, чтобы убраться из
моей квартиры и из моей жизни. У меня на душе было отвратительное ощущение,
после которого на сердце осталось лишь разочарование. Наша связь продлилась
пятнадцать лет, мое время уходило, а в душе оставались лишь незаживающие
раны.
Я пыталась выйти из этого состояния и отвлечься, как только могла. Меня
пригласили в Женеву возглавить празднование по случаю пятидесятилетия
ювелирной компании «Ван Клиф энд Арпел». Предполагалось, что почетным
гостем будет Софи Лорен, но в последний момент она отказалась. Приняв близко
к сердцу искреннее огорчение организатора, который за два дня послал мне
приглашение на праздник, рассказав о своих трудностях, я согласилась, в глубине
души надеясь переменить обстановку. Вечер был организован безукоризненно, и
Тьери Ле Люрон, с которым мы летели в одном самолете, заставил меня
расплакаться от радости. Позже мы пошли с ним в ночное кабаре, и хозяйка
заведения представила мне нарядного молодого человека, сидевшего рядом со
мной. Он заговорил о моей жизни, которую, казалось, знал во всех деталях, а
затем пригласил меня на тур вальса, чем вызвал мое восхищение. Он рассказал
мне о своем недавнем пребывании в клинике по поводу незначительной опухоли
мозга. Его искренность поразила меня. У выхода из дискотеки его ждала машина
— голубой «роллс» с красными кожаными сиденьями. Он отвез меня в гостиницу,
и мы договорились встретиться на следующий день. Мой друг, ведущий рубрики
светской хроники Ги Монреаль, стал свидетелем этой встречи. Мы пообедали,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
104
затем я вернулась в Париж. Он позвонил мне в тот же вечер и по-прежнему был
очаровательным, соблазнительным, влюбленным.
Он приехал ко мне в Париж е цветами и драгоценностями. Так он вошел в
мою жизнь. Адриен родился в Румынии, окончил Высшую политехническую
школу в Швейцарии и занимался одновременно множеством дел. Я не
спрашивала его ни о чем, но мне нравилось погружаться в эту нарождающуюся
страсть, которая вселяла в меня уверенность. Не желая оставаться в Париже, в
моей квартире, где было слишком много тяжелых воспоминаний, он пожелал
обосноваться со мной в отеле «Плаза-атене», где по счастливому стечению
обстоятельств я всегда оказывалась в важные для меня моменты жизни. Он повез
меня в Майями, в Лос-Анджелес, где у него были апартаменты. Но жить мы стали
на его вилле в Каннах. В качестве свадебного подарка Адриен преподнес мне
роскошный «роллс-ройс» белого цвета — автомобиль, о котором я мечтала,
потому что такая же машина была у моего деда во время войны и она
ассоциировалась в моем сознании с чувством прибежища и безопасности. Я
всегда связывала ее с появлением прекрасного принца в моей жизни. Адриен был
на восемь лет моложе меня, у него было два очаровательных мальчика, которых
после кончины их матери он воспитывал один. Он мне их представил, и у нас тут
же установились прекрасные отношения. Я безумно любила его чудесных детей,
и они, как мне казалось, отвечали взаимностью. Благодаря им я прожила самые
счастливые минуты в своей жизни.
Тогда же Адриен попросил меня бросить работу, не продолжать больше
артистическую карьеру. Я долго сомневалась. Я любила играть, любила быть
другой и получала от этого неимоверное удовлетворение. Но моя личная жизнь —
и я должна была это признать — совершенно не сложилась. Конечно, была эпоха,
когда меня все любили. Я была хорошей рекламой, и любой хотел бы показаться
на людях вместе со мной. Я была модной актрисой, но от этого мне не было ни
холодно ни жарко, ведь меня никто особенно не любил. Выбирая между
профессиональной карьерой и личной жизнью, я предпочла счастье, которое было
так близко, что его можно было легко пощупать и вкусить. Я хотела по-прежнему
наслаждаться чудесным чувством. Не знаю, воспринимала ли я его как короткую
передышку или считала, что оно дано мне навсегда, но была точно убеждена, что
переживаю минуты истинного блаженства. Без долгих раздумий я с головой
погрузилась в новую жизнь и пробыла в объятиях Адриена два с половиной года,
не замечая, как проходит время.
Мы жили счастливо и уединенно. Тем не менее меня разыскала принцесса
Монако и предложила разыграть лотерею на открытии бала международной
организации Красного Креста в ее стране. Она рассказала, что всегда восхищалась
мной, а фильм «Анжелика — маркиза ангелов» произвел на нее неизгладимое
впечатление. Прежде чем закончить телефонный разговор, она пригласила меня за
свой столик, чтобы поболтать после выступления на сцене.
Знаменитый вечер настал. Адриен заказал столик для нас и для наших
друзей. Но один из служителей отеля нечаянно пролил стакан красного вина на
мое желтое платье. Как предстать на сцене в таком виде? Без тени сомнения я, к
всеобщему удивлению, вылила на пятно бутылку шампанского. Ткань быстро
высохла, и платье стало как новое. Потом я долго беседовала с принцессой,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
105
которая помимо прочих любезностей воспроизвела наизусть целые куски из
«Анжелики».
Танцуя с Адриеном, я инстинктивно почувствовала легкое облачко
беспокойства. Невозможно было предположить, что мне больше не придется жить
в состоянии прежней безмятежности. Меня вдруг охватил беспричинный страх,
как и Анжелику, когда она говорит Жоффрею, что несчастье скоро обрушится на
них, хотя ничто еще не предвещает беды.
Я воспитывала детей, которые были мне дороги, молодой и красивый
мужчина любил меня без памяти, я прекратила сниматься в кино и не заботилась
больше о славе. Наконец-то и я обрела кусочек счастья, но теперь меня терзали
тревоги, однако моей вины тут не было.
На следующий день Адриен пожаловался на невыносимую головную боль.
Незначительная опухоль мозга, о которой он даже не думал, вдруг снова дала о
себе знать. Анализы показали, что необходимо хирургическое вмешательство,
чтобы приостановить течение болезни. Операция продолжалась в течение семи
часов, и выяснилось, что опухоль была злокачественной, удалить ее было трудно,
поэтому решили прибегнуть к химиотерапии. Все это время я была рядом с
Адриеном, спала на столике для массажа. Я не покидала его палату в течение
нескольких месяцев, мыла его, брила ему голову с наложенными швами. Потом я
перевезла его домой, и он, после консультации профессора из Нью- Йорка, решил
согласиться на химиотерапию. Лечение оказалось мучительным, дети были в
ужасе, видя отца чрезвычайно истощенным, хотя он и сохранял ясность рассудка.
Я понимала их боль и их реакцию. Операция все же стала неминуемой. Я одна
находила в себе силы навещать моего бедного любимого мужа в реанимации. Я
не могла ни есть, ни спать и только заботилась о нем. Адриен составил документ,
по которому лишь я могла ухаживать за ним и принимать любые решения,
касающиеся его здоровья. Его последние дни были муками ада. Я кормила его
при помощи зонда, проталкивая его между зубами. Официально мы не были
женаты, и я никогда ничего у него не просила для себя с того момента, как он
заболел. В ту ночь, когда его не стало, я бродила по городу и не могла найти
дорогу домой. Мне было наплевать, что я лишилась денег, драгоценностей и
белого «роллс- ройса». В голове не укладывалось, что я никогда больше не увижу
этого чудесного человека, вновь вдохнувшего в меня жизнь и любовь. А теперь я
потеряла ту любовь, которую так долго искала, она уходила от меня.
В Париж я вернулась поездом. Злые языки уже обсуждали, что я разорена и
подавлена. Я попыталась найти силы выйти из этого состояния и приняла
решение поехать в Италию, чтобы немного побыть на солнце, отдохнуть на яхте
моих друзей в Риме и на Сардинии. Я встречалась со многими людьми, которых
не замечала, но они меня узнавали. Инстинктивно я поняла, что вновь
возвращаюсь к артистической карьере, поскольку директора трех театров, словно
сговорясь, предложили мне роли в своих пьесах. Я согласилась, но не потому, что
хотела этого, а лишь для того, чтобы чем-то заполнить голову и сердце,
разрывавшиеся от тоски и печали. Итак, чтобы спастись от депрессии, я приняла
предложение театра «Мишодьер» сыграть в спектакле «Ва-банк» («Banco»)
Альфреда Савуара, конкурента Саша Гитри, который был в то время на вершине
славы. Это действительно был героический поступок, так как я играла на сцене
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
106
всего два раза, разучилась запоминать текст и поправилась на семь килограммов,
забыв о себе, пока сидела у изголовья мужа. Я стала принимать тонизирующие
препараты против астении, посадила себя на жесточайшую диету, чтобы вновь
стать такой же стройной, как раньше, и мне это удалось. Во мне боролись страх и
стремление выжить. Постановщик Робер Мануэль не делал ничего, чтобы мне
помочь. Однако мои партнеры Филипп Нико и Пьер Вернье оказались хорошими
актерами и верными товарищами. Пьеса прошла довольно неудачно. Четыре года
назад я дебютировала в театре с Жаном Лефевром и была с ним на гастролях в
течение ста дней. Мы показывали «Обманщика» («Le Bluffcur») Марка Камолетги
в постановке автора. Эту пьесу мы играли даже в Африке.
Тогда я согласилась на эту роль из весьма серьезных соображений. Это было
сразу после развода с Бурийо, и мне надо было остаться на плаву. У нас с
Лефевром, сыгравшим малюсенькую роль придворного в фильме «Анжелика и
король», было по автомобилю для прогулок по Франции. Чудесные партнеры и
друзья: Жан-Поль Солал, Дидье Пен и очаровательная талантливая Лор Сабарден,
игравшая в пьесе служанку, — были свидетелями настоящего цирка, который
каждый вечер устраивал Лефевр, что просто выводило меня из себя. Из-за этого
два или три месяца мы с ним не разговаривали. В Лилле он взобрался в ложу
мэра, уселся на его место и стал показывать свой номер на северофранцузском
диалекте. Я обезумела. Мне хотелось уйти со сцены и отхлестать его по щекам.
Подняли занавес, и оказалось, что я стою на сцене в одиночестве и с самым
глупым видом. Пройдя за кулисы, я спросила у пожарных, как сказать на их
диалекте: «Кретин, иди домой!» Получив ответ, я вернулась на сцену. Используя
паузу в его обличительной речи, я нанесла ему удар. У него перехватило дыхание,
а я праздновала свою маленькую победу. Когда Лефевр взошел на подмостки,
меня уже там не было. И эго был лишь небольшой эпизод среди прочих. Несмотря
на то что я была до смерти напугана, мне удалось довести до конца наши
гастроли.
Я никогда не опускалась до того, чтобы прямо плюнуть ему в лицо, как я это
сделала с одним известным французским кинопродюсером. Ему очень хотелось,
чтобы я участвовала в музыкальной комедии. Речь шла об известнейшей
танцовщице Айседоре Дункан, которая снималась на студии «Викторин» в Ницце.
По его просьбе я пришла к нему в гостиницу «Георг V». Он встретил меня в
полдень в банном халате, что уже показалось мне подозрительным, и вкратце
рассказал содержание фильма, после чего попытался меня обнять и поцеловать,
показав тем самым, что это была услуга за услугу. Но на меня это никогда не
действовало. Я отступила на два шага назад, плюнула ему в лицо, развернулась и
вышла.
С другой стороны, чтобы доставить удовольствие одному из моих друзей,
продюсеру Раймону Данону, я согласилась на дружеское участие в его фильме
«Джинс тоник» («Jeans Tonic»). На то время это была моя последняя роль в кино.
На самом деле я только и делала, что перемещалась по экрану справа налево и
наоборот, играя мать его дочери, Жеральдину, которую знала чуть ли не с
рождения.
Мои итальянские друзья прожужжали мне все уши об одном своем
знакомом, на которого я произвела неизгладимое впечатление во время моего
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
107
недавнего пребывания в Риме. Он совершенно по-дурацки влюбился в меня и
хотел только одного: прийти ко мне в артистическую уборную в Париже (в то
время я играла в пьесе «Ва-банк»). Мне надоело отнекиваться, и я в конце концов
согласилась, оставив свой номер телефона. Он мне позвонил и пришел ко мне на
квартиру на улице Ренуар. Принц Никола Бокомпаньи-Лудовизи, обладатель
множества нескончаемых титулов, прибыл в тот момент, когда я выходила из
ванной с мокрыми волосами. Я спустилась в свою комнату этажом ниже с
полотенцем на голове и в джинсах. На нем же было пальто старомодного кроя и
шляпа. В руках он держал зонтик и кожаный чемодан. Тогда у него были усы —
потом я заставила его сбрить их. Я объяснила, что у меня нет времени готовить
обед, но если он голоден, то может что-нибудь купить в соседней бакалее. Что он
и сделал. Он принес икры, блинов, копченой семги, и мы все это съели на моей
кухне. Он подарил мне охапку цветов и продолжал дарить букеты каждый вечер.
Тот, кого я приняла за тихопомешанного, оказался человеком
эрудированным и интеллигентным. Он сказал, что любит меня уже двадцать лет
(дело происходило в 1984) и не может жить без Анжелики. Я решила, что этот
прилипала не отстанет от меня никогда. Каждый вечер он прохаживался у дверей
моей гримерной и был красноречив и приятен. Ему нравилось то же, что и мне.
Это касалось еды, музыки. Он рассказал, что начал бракоразводный процесс со
своей женой, с которой был связан узами гражданского брака, а также поведал,
что по прямой линии является наследником двух пап. Никола умолял меня
бросить работу, перестать выступать на сцене и в тот же вечер отправиться с ним
на его родину. Ему хотелось, чтобы у нас родилась девочка. Несмотря на
прошлые злоключения, я ему поверила и, к своему удивлению, начала мечтать.
Мне было уже сорок пять лет, а я все еще верила в Санта-Клауса и в
прекрасного принца. Когда пьеса закончилась, я собрала чемоданы и последовала
за этим чудесным человеком. Принц клялся мне в вечной любви. Возможно, мне
хотелось создать настоящий, домашний очаг — то, что у меня не получилось с
Адриеном. Я приехала с ним в его роскошный дворец цвета охры и бледного
золота, стоявший посреди парка в пятьсот пятьдесят гектар в Прокойо, в двадцати
пяти километрах от Рима. Поскольку я не была официальной супругой принца,
вначале мне было довольно трудно утвердиться в качестве хозяйки дома, но
потом я стала более уверенной в себе и превратила запыленное жилище в
роскошный палаццо. Нас неоднократно посещал Бетгино Кракси, председатель
совета министров Италии. Однажды за городом произошла его тайная встреча с
Роланом Дюма, французским министром иностранных дел, в прошлом моим
адвокатом. Он хотел создать новый канал телевидения. К нам также приходил
Сильвио Берлускони. Он сказал мне, что его каналы, даже по прошествии
двадцати лет, по-прежнему собирают большую аудиторию, когда
демонстрируются фильмы о приключениях Анжелики. Однако это уже не
производило на меня ни малейшего впечатления. Я за это не получила ни одного
франка и ни одной лиры. Теперь у меня были иные заботы, мне стало неинтересно
слушать об Анжелике.
Со временем Никола стал казаться мне странным и таинственным.
Создавалось впечатление, будто он хотел изолировать меня от всего света, ему,
похоже, не нравилось, когда ко мне приходили друзья. После двух лет счастья,
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
108
как раз накануне нашей свадьбы, которая должна была справляться с большой
пышностью, он выглядел молчаливым и рассерженным, и я не понимала причины
такого поведения. Все началось с того дня, когда принц уехал в Ватикан,
предварительно испросив аудиенции. Домой он вернулся злой, как дьявол.
Перепады в настроении любимого мужчины сильно тревожили меня. Я уже не
хотела быть маркизой и не горела особым желанием стать принцессой, даже если
весь свет, посчитав нас мужем и женой, присвоил бы мне этот титул. Я не желала
никаких притворств, но чувствовала себя как в дурном фильме. Я только
попросила у судьбы право быть любимой. Без обмана. Без измен. И пусть в это
никто не вмешивается: ни политики, ни папа, ни король — ни те, ни другие. Все
вихрем проносилось мимо меня, хотя я вовсе не была безумной.
19
Мне хотелось свернуть шею Роберу Оссейну. Подвесить его за ноги, отрезать
ему уши, поджарить его на медленном огне. Он обманывал меня на каждом углу,
а я не хотела верить в это несчастье. Обманутая и побитая, я уже пребывала в
таком состоянии. Только на этот раз он не вознесется в рай, и я не отведу его к
ангелам. В действительности я не могла прийти в себя с того дня, когда узнала,
что Робер снова сыграет моего мужа. Мне пришлось себя ущипнуть, чтобы
поверить в очевидное. Робер вновь брался за роль Жоффрея де Пейрака в
театральном спектакле о маркизе ангелов, который он решил поставить во Дворце
спорта в Париже. Сначала, когда мне сказали об этом по телефону, я решила, что
это шутка. Очевидно, все это были сплетни, так как очень быстро
распространился слух чуть ли не о национальной кампании по поиску молодой
актрисы, способной воплотить на сцене этот образ. Я вернулась на тридцать лет
назад и стала зрительницей, внимательно следившей за ходом поисков. Каждый
день в газетах я находила новое лицо, дополняющее уже значительный список
кандидаток.
Время от времени я слышала, как произносились имена Беатрис Далль,
Аделин Холлидей, Эммануэль Беар, Орфели Винтер, а также Кристианы Реали —
я как-то ужинала с ней и Френсисом Хьюстером, поразившим меня
отрешенностью от всего земного, шиком и грацией. Меня то и дело посещали
совершенно противоречивые чувства. Сначала — удивление, потом — недоверие
и даже безразличие. Я казалась себе обманутой, затем меня охватила ревность,
инстинктивная и нерациональная. Я не верю ни одной актрисе, которая не
реагирует на то, что более молодая соперница встанет на ее место и сыграет ее
роль в ремейке. Я не могла об этом не думать, но мне удалось успокоиться, и я
даже стала беспокоиться за ту несчастную, которую выберут на эту роль, думая о
том, во что превратится ее карьера и ее жизнь. Быть может, это будет такая же
исковерканная судьба, как и моя, навсегда посвященная одной героине. Когда я
узнала, что на роль Анжелики выбрана Сесиль Буа, хорошенькая незнакомка, мне
стало жаль ее. Я представила, как она открывает сценарий, так же как я тридцать
лет назад, и начинает учить текст, репетируя его перед зеркалом. Я ни в чем не
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
109
упрекала ее и ни секунды не сомневалась, что у нее все очень хорошо получится.
С другой стороны, я не собиралась ничего прощать Роберу. Мало того, что он
ставил спектакль, финансировал его, но и собирался играть роль Жоффрея,
разбивая наш чудесный союз, и я на него за это злилась. Когда мы составляли
любовный дуэт, в любом уголке нашей планеты, в снегах Норвегии и в песках
Сахары — везде меня преследовали поклонники. В конце концов мне это надоело,
и я отдалилась от своего персонажа. Я смеялась над Анжеликой. Но тот простой
факт, что маркиза могла существовать теперь без меня, неожиданно подвел меня к
мысли, насколько важную роль она сыграла в моей жизни. Пока роль
предназначалась мне, я ее не хотела, теперь, когда она больше мне не
принадлежала, я вновь загорелась желанием сыграть ее. Вначале я считала, что
она превращает меня в рабыню, но сейчас она меня интриговала. В течение
многих лет Анжелика сопровождала меня повсюду, как младшая сестренка. И
сегодня, после того как я ее уже любила, покидала, вновь находила, теряла, мне
захотелось схватить ее за юбчонку, сделать своей спутницей и вместе переживать
хорошие и дурные минуты нашей жизни.
В полном ошеломлении я поняла, что Анжелика в течение ряда лет стала не
только культовым персонажем французского кино, но и явлением культурной
жизни всей Европы, превратившись в исторический памятник. Миллионы
телезрителей следили за ее приключениями, хотя знали их наизусть, записывали
их на кассеты или покупали. Число телезрителей сотый раз показываемого
фильма все еще поражало директоров различных программ и каналов. Ален
Лавиль, директор программы «Телесет жур», прежде работавший в газете «Нис
матен», систематически, перед каждой демонстрацией фильма, просил написать
статью обо мне. Другие иллюстрированные издания делали то же самое. До сих
пор я позировала фотографам, если мне было нечего делать, даже если это было
мне не особенно интересно. А теперь я обнаружила, что моя героиня, буквально
приклеившаяся ко мне, стала национальным достоянием. Поклонники
организовывали вечера, посвященные Анжелике, просматривали фильмы в
одиночестве или группами, и очень часто мои друзья просили меня прийти к ним
на десерт.
Однако долго злиться на Робера я не могла. Более того, я даже была ему
бесконечно благодарна за то, что он решился поставить этот спектакль: это
позволило мне все привести в порядок и примириться с самой собой. Благодаря
ему, сначала разъяренная и раздосадованная при мысли, что Анжелика ускользает
от меня, я наконец поняла, что она стала моей частью. И даже если я от нее
отказывалась, она оставалась во мне, помогая сохранить душевное равновесие. И
эго благодаря спектаклю, который заставил меня все осознать. Мне больше не
хотелось ни свернуть Роберу шею, ни подвесить его за ноги. Я чувствовала
умиротворение — наконец я могла жить со своей тенью, с моим двойником,
который следовал за мной из Норвегии в Сахару проездом через Москву. Именно
путешествие в Москву было самым безумным в моей жизни. Меня пригласили
участвовать в жюри кинофестиваля и принимали как иностранного гостя,
находящегося с официальным визитом. Я жила в гостинице «Украина», где все
было отделано полированным мрамором — вершиной сталинской архитектуры. В
гостинице было двадцать этажей, и обычно здесь принимали глав делегаций
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
110
коммунистических партий зарубежных стран или высоких официальных гостей.
Холл в гостинице «Украина» был по площади больше международного
аэропортам. Мне тут же выделили роскошные апартаменты, обычно
предназначавшиеся для генерального секретаря Французской компартии Жоржа
Марше. В стенах находились микрофоны, возможно, даже телекамеры. Стены
украшали портреты бородатых стариков. Холодильник, огромный, как сундук
Наполеона III, ломился от банок с икрой и бутылок с водкой.
У меня не было шофера, зато был телохранитель и чудесная переводчица
Таня. По городу я разъезжала в черном лимузине. Мы ходили то на один прием,
то на другой. Здесь я встретила певицу Сильви Вартан и ее мужа, продюсераамериканца Тонн Скотти. Они приехали покупать и продавать фильмы. Мы
вместе гуляли по рынкам, приценивались к часам, торговались и потихоньку
обменивали деньги. Ута Лемпер, работающая на «Мосфильме», показала мне
свою квартиру, окна которой были завешены крашеным холстом, а горячая вода
отключалась через каждые два месяца в целях экономии. Мы обедали в
ресторанах с тяжелыми бархатными занавесями красного цвета под наблюдением
людей с автоматами, развалившихся в креслах с позолоченными ручками. Как-то
к себе на ужин в загородную усадьбу меня пригласил один большой начальник.
Здесь ходили в резиновых сапогах, а по гостиной раз гуливали куры. Он отвел
меня в домашний кинозал, думая, что я получу удовольствие от просмотра моего
первого фильма об Анжелике. Потом он угощал меня крупной икрой, поданной в
суповых чашках. Его телохранители не покидали нас ни на минуту. Начальник
оказался веселым и симпатичным, он пригласил меня в романтическое
кругосветное путешествие на своей яхте, после чего, прочистив горло, попросил
меня выйти за него замуж. Мне пришлось прибегнуть ко всем тонкостям
дипломатии, чтобы уехать в Москву, не став его супругой.
Нам с Сильви Вартан и Софи Лорен посчастливилось спуститься в
лабиринты Кремля, где хранятся потрясающие драгоценности. Там были кресты
царей, короны цариц, митры, украшенные драгоценными камнями, броши с
бриллиантами, лежащие на больших голубоватых бархатных подушках. Мы
карабкались по запрещенному подземному лабиринту, разглядывая выставленные
драгоценности, в то время как музейные служащие, ошеломленные визитом
нашего трио в подземелье, заставили нас расписаться за каждую арендованную
вещь. Вечером Софи Лорен нацепила на себя бриллианты, куда только могла —
даже на чулки и на дужки очков, — и была похожа на рождественскую елку.
Мне было жаль, что я почти не видела настоящей России. Каждый раз,
выходя из гостиницы, я сталкивалась с большими группами поклонников,
которые спали прямо на тротуаре. Некоторые приехали издалека, на машине, на
поезде или пришли пешком. У них были цветы, завернутые в газету, которые они
вручали мне, и протягивали страницы, переснятые из французских или
итальянских журналов. Так они проявляли свое восхищение» казавшееся мне
странным. До сих пор мне не приходилось сталкиваться с таким проявлением
любви к артисту. Я была напугана тем, что многие хотели коснуться меня, но
пришлось это терпеть. Люди говорили по-французски, что фильмы о
приключениях Анжелики превратили меня в их кумира. Я догадывалась об этом,
но никогда это не проявлялось столь очевидно. Для меня такая ситуация не
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
111
создавала дополнительной славы, наоборот, я была удивлена подобным
проявлением чувств. Это одновременно поразило и испугало меня.
Я искренне сожалела, что не познакомилась раньше с миллионами моих
поклонников, рассеянных по всему свету. Они могли бы в самый критический
момент моей жизни подарить мне чуточку надежды, хотя, конечно, они больше
думали об Анжелике, чем обо мне.
В моей личной жизни не переставали происходить события, совпадавшие с
жизнью моей героини. Преследуемая добропорядочными людьми, я страдала, как
и моя маркиза, от запретов сильных мира сего, таких как итальянский продюсер
Франко Кристальди, обратившийся с циркулярным письмом к французским
продюсерам с просьбой бойкотировать меня во всех совместных фильмах,
которые они снимали со своими итальянскими партнерами. В течение семи лет он
предпринимал попытки мешать мне в работе, потому что я была в хороших
отношениях с одним из его друзей. История обросла сплетнями и превратилась в
снежный ком, а Кристальди открыто, хотя и без всяких на то оснований, выступил
против меня. Раймон Данон показал мне его письмо, где я обвиняюсь во всех
смертных грехах. Я подала жалобу в суд и добилась того, что Кристальаи на три
месяца был посажен в тюрьму за клевету.
Моя персона не нравилась папе и его приближенным так же, как Анжелика
была неугодна архиепископу Тулузскому. Моему принцу Никола в Ватикане дали
понять, что наш брак нежелателен. Это вызвало у него недомогание и нервный
срыв. Я в действительности была чужестранкой, незнатного происхождения,
актрисой, а значит, шарлатанкой, два раза разведенной, несмотря на то что мой
брак никогда не был зарегистрирован в церкви. По всем этим причинам
понтифики из Ватикана не давали благословение на мой брак с одним из
потомков святого Петра. Предупрежденный Церковью, Никола сам воздвиг
между нами стену и отдалился от меня.
На какое-то время мне захотелось уехать, укрыться в Ницце у отца. Через
несколько недель я уже была на яхте моих друзей из Милана и пересекала
Средиземное морс в поисках любви — так же как Анжелика. Мы бросили якорь в
Сардинии, у огромной виллы с частным пляжем, куда я уже приезжала некоторое
время тому назад, собираясь арендовать это место в Порто-Серво, предвкушая
радость от нашего свадебного путешествия во время летних месяцев.
Устроившись на борту яхты с биноклем и рассматривая окрестности, я увидела
моего принца, сидящего с грустным видом на террасе. Он обосновался в доме,
который я сняла для него. Высадившись на набережную, я взяла такси, чтобы
добраться до виллы, у входа которой находились два вооруженных стражника, не
очень-то любезных. Принц встретил меня очень холодно и практически выставил
меня из дома, когда я сказала, какого числа хочу забрать свои вещи из его дома в
Риме. Я вновь села на корабль и хотела даже броситься в воду, не желая поверить
тому, что произошло. Я подумала о том, что лучше всего было бы утонуть — это
принесло бы мне успокоение. Перегнувшись через борт к холодной воде, в
которой отражалось солнце, я подумала об уже знакомом эпизоде в моем
прошлом.
Когда я снималась в фильме «Прекрасный Рим» («Roma bene») с Карло
Лиццани, то чуть было не умерла от обморока в холодной воде. В фильме
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
112
рассказывалось, как группа золотой молодежи организовала праздник в море на
роскошной яхте. Все прыгали в воду, в том числе и моряки, а поскольку лестница
не была спущена, никто не мог взобраться назад. Все обломали себе ногти о
корпус яхты. Я, естественно, играла с Ирен Паппас, которая оказалась просто
обворожительной. Вечером, опасаясь остаться без машины, она уезжала со студии
с электриками в кузове грузовика. В морских сценах она снималась в
своеобразном питомнике для устриц, где были поставлены буйки, так как плохо
плавала. Что до меня, то я, не выдержав испытания холодной водой, потеряла
сознание и сразу пошла ко дну. Дублер одного из наших артистов, который
должен был следить за мной и быстро реагировать в случае непредвиденных
обстоятельств, нырнул со скалы и немедленно вытащил меня на берег. Согретая
светом сорока прожекторов и коньяком, который я выпила прямо из бутылки, я
пришла в себя прежде, чем мой симпатичный спаситель сделал искусственное
дыхание через рот. Все встало на свои места, по дороге с Сардинии на Лазурный
Берег я решила не топиться.
Я вспоминала об Анжелике, которая поднимала голову всякий раз, когда
несчастья заставляли ее отступить. Богатая и знаменитая, она потеряла все свое
состояние, потом вновь обрела и опять потеряла. Со мной произошло то же самое.
В Париже я переехала на другую квартиру, продала апартаменты на улице Ренуар
и поселилась в симпатичном доме с садом, где раньше жил Морис Шевалье. Затем
переехала в другой красивый дом, тоже с садом (без сада я не могла жить), но попрежнему в XVI округе Парижа. Платья маркизы неизменно переезжали вместе
со мной, в том числе самое красивое — белоснежное свадебное. А потом мне
надоело ждать телефонных звонков от продюсеров и режиссеров, которые не
звонили. Мне снова захотелось сниматься, но я прекратила работать много лет
назад. Теперь Анжелика действительно жила со мной, я не укрывалась за ее
фильмами. Тём более что окружающие, вероятно, желая мне добра, постоянно
напоминали мне о ней.
Так и не решившись окончательно покинуть Лазурный Берег, я захотела туда
вернуться, чтобы по крайней мере пожить на солнце у моря. Собрав чемоданы с
твердым желанием ехать на юг Франции, куда меня приглашали друзья, я решила
устроиться в Каннах в надежде начать новую жизнь и быть счастливой. Я
подчинилась обстоятельствам, но не порвала полностью со своей прошлой
жизнью. Я была слишком прямодушна с мужчинами и слишком доверяла им.
Каждый раз мне хотелось им верить, словно это было в первый раз. Я была
неспособна на корысть, лицемерие, мелочность, подлость. Моя энергия и мои
нравственные принципы составляли мою силу. Я все еще верила в удачу, мне
помогало упрямое стремление все доводить до конца, я старалась не опускать рук.
На картинке, появляющейся на экране в конце третьего фильма о приключениях
маркизы, возникает надпись, что еще ничего не окончилось. Так и я знала, что для
меня еще не все кончено и завтра — я очень на это надеялась — наступит новый
день.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
113
20
Море тихо плещется в прозрачном заливе. Когда глядишь на этот
романтический вальс, начинает кружиться голова. Лужайка еще больше
увеличивает мою террасу из белого камня, возвышающуюся над Средиземным
морем. Кажется, если идти до конца сада, минуя бассейн, в него можно просто
нырнуть. Голубой цвет воды оттеняет зелень газона. Один оттенок переходит в
другой. Я живу в спокойствии и блаженстве. Сегодняшнее состояние моей души
как нельзя лучше соответствует этому умиротворенному пейзажу. Мне хорошо.
Мне лучше. Здесь, в Каннах, где я решила найти прибежище, мне пришлось
пережить немало ураганов и бурь. Больше, чем где бы то ни было. Париж я
покинула без сожаления, а здесь поселилась по настоянию моих друзей. Сабина
Сан, белокурая героиня фильма «Королева амазонок», вдова Теренса Янга,
английского режиссера первых кинематографических приключений Джеймса
Бонда, настоятельно советовала мне переехать. Она всячески критиковала
парижский воздух — он плохо влияет на цвет лица. Прекрасно чувствуя, что со
мной происходит, воспринимая мои беды как свои, испытывая искреннее
сочувствие, она полностью погрузилась в мои проблемы.
Б течение многих лет я общалась с кем только могла. Мне казалось, что через
двери моего дома прошел весь мир, я кормила, давала приют, принимала друзей и
их знакомых. А теперь в моей записной книжке оказалось не больше десятка имен
людей, которым я звонила или которые звонили мне. Должна ли в прошлом
известная актриса вновь «оказаться в строю»? На вечеринке Сабина представила
мне некоего господина, по се словам, имевшего талант распутывать сложные
дела. Она посоветовала мне воспользоваться его услугами. Он заговорил со мной,
сказав, что счастлив познакомиться с женщиной, когда-то заставившей его
мечтать. В разговоре он показался мне довольно осторожным и
предусмотрительным. Он предложил встретиться в ближайшее время в Париже, и
действительно, через несколько дней он уже звонил в дверь моего дома на улице
Пуссена, когда судебный исполнитель, наделенный полномочиями, пришел
требовать от меня плату в 314 франков 79 сантимов, которые якобы не были
переведены на счет фирмой, больше мне не принадлежавшей. Словно
королевские сборщики налогов, пришедшие к графине де Пейрак конфисковать ее
имущество, этот судебный исполнитель в сопровождении комиссара полиции и
его помощника с наручниками (это были две женщины) взломал мою дверь,
чтобы взыскать смехотворную сумму, которая — и мои счета тому
подтверждение — была уже оплачена. Сначала я подумала, что это шутка, что-то
вроде телевизионного розыгрыша, но потом, увидев, что этот тип чувствует себя
более раскованно, чем подручные принца Конде, я подумала о ненавистном
монахе Конане Бекере. Этот отвратительный церковник все время преследовал
меня на экране. Я оказалась возвращена на тридцать лет назад и завязла в
отвратительном приключении маркизы, похищенной фанатами. Мне чуть было не
пришлось сниматься в дополнительных эпизодах.
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
114
Приключение оканчивалось самым странным образом. Сначала был проект
сделать продолжение для киноэкрана, затем для телевидения. Предполагалось,
что мы с Робером Оссейном встретимся в Квебеке тридцать лет спустя с нашими
детьми. Там нам едва удастся избежать преследований религиозных фанатов,
выжить в зимние холода и противостоять местным пуританским традициям.
Обсуждалось совместное производство с Канадой, уже были сделаны эскизы
декораций, и на этом все окончилось. Мы думали, что десятки миллионов
телезрителей были бы счастливы, если этот проект осуществится.
Зловещий исполнитель ушел, ничего не взяв, а я только чертыхалась про
себя. В это время появился, словно герой-спаситель, тот самый бравый господин,
с которым я познакомилась на вечеринке у Сабины. На этом поле битвы,
покинутом противником, он казался честным человеком, призванным защитить
незаконно обвиненную женщину. Судебный исполнитель, которого я схватила за
брюки, вырвался и оцарапал меня, словно те кошки, что находились в трюме
пиратского корабля в одном из приключений Анжелики. А этот добрый господин
залез в мою аптечку и обработал йодом мои боевые раны. Так мы стали друзьями,
лед был сломан, а доверие восстановлено. То, что мой рыцарь последнего часа
прибыл из Канады, убедило меня в том, что это знак судьбы, которая послала его
мне, дабы избавить от врагов. Я открыла перед ним все мои потайные ящики. Он
немного порисовался, а затем предложил мне участвовать в издательском бизнесе
й вновь начать делать карьеру. Я бросилась в это безумное мероприятие головой
вперед, поскольку оно появилось именно тогда, когда меня нужно было спасать
от моих демонов. Мой спаситель предложил переехать в Канны, где он жил с
женой и детьми, чтобы успешно провести наш проект. От всего этого у меня
шумело в голове.
Легко можно представить, что произошло дальше. Мы создали совместное
издательское предприятие. Он оказался мошенником и отчислял деньги с моего
счета, присваивая выручку и подделывая мою подпись на чеках. Таким образом
он похитил у меня около трех миллионов франков. Арестованный за другие
махинации, он очутился в тюрьме в городе Грасс, но до этого ему удалось
очистить наш совместный офис на улице Круазетт до последнего сантима. Мои
бухгалтерские книги также испарились. Я подала жалобу на этого человека,
обвиняя его в мошенничестве, злоупотреблении доверием, сообщении ложной
информации как в частной, так и в деловой переписке. После этого я погрузилась
в депрессию, которая продолжалась около двух лет. Но в конце концов мне
удалось из нее выбраться. Как всегда, в состоянии глубокого отчаяния я находила
союзников, в трудную минуту поддерживавших меня. Среди них назову авторов,
которые не высказывали мне никаких претензий. Это Пьер Фио, Ги Монреаль и
Филипп Колла. А еще у меня была сообщница. Как ни странно, но в минуты
полной безысходности я обращалась к моей подруге, моей сестре, моему
двойнику, моей половинке. К моей маркизе. Давным-давно многие люди, с
которыми я встречалась, говорили мне, сколько энергии я им придавала, когда
они оказывались в самом безнадежном положении. Моя героиня делала их
сильнее, заставляла действовать. А если Анжелика, упрямая и властная, помогала
тысячам людей поднять голову, почему же и я не могла воспользоваться ее
живительными ресурсами и новыми силами? Только дураки стали бы над этим
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
115
смеяться. Во всех приключениях Анжелики, будь то в романе или в кино, красной
нитью проходит одна тема, которая всегда останется актуальной: нравственные
принципы заставляют нас никогда не сдаваться, а продолжать борьбу, побеждать
сильных мира сего и самим творить свою судьбу. На собственном примере я
убедилась, что не верю больше красноречивым рассказчикам и даю отпор
наглецам. Маркиза так же покровительствовала придворным, когда стала
правительницей земель и сердец, так же, как и она, я без малейшего сожаления
наблюдала, как они уходят.
После окончательного переселения в Канны я встретила на приеме одного из
кандидатов в мэры. Немного позже друзья повели меня на пляж, где он
организовал митинг. Он мне понравился, я поверила ему. Я говорила о нем,
выступала в его защиту, распространяла листовки. Призывала голосовать за него.
Его друзья попросили меня сделать несколько выступлений в поддержку его
предвыборной кампании. Я ни о чем его не просила. Однажды он заговорил со
мной о создании в городе Музея кино, и я даже предоставила ему материалы. Но с
тех пор, как этот господин стал мэром Канн, я уже никогда ничего о нем не
слышала. Несколько раз я пыталась звонить ему, но секретарша сказала, что на
фестиваль по случаю его избрания у нее есть для меня одно место й всего на один
сеанс. В первый момент я задохнулась от возмущения, но потом просто
рассмеялась.
Конечно, ничто не совершенно, и мир полон невоспитанных людей. Двадцать
раз я поднималась по ступенькам Дворца фестивалей в Каннах в лучах славы. Но
один раз спуталась по ним (уже в новом здании) в полной темноте и самая
последняя. Пришлось — и тысячи зрителей могут подтвердить этот факт —
техникам вновь зажечь прожектора, чтобы люди узнали меня и начали
скандировать мое имя. Сейчас мне уже это абсолютно все равно. Теперь я лишь
посмеиваюсь над воспоминаниями о прошлом.
Знаю, что иногда жизнь преподносит нам невероятные сюрпризы. Наша
совместная жизнь с моим мужем Клодом Бурийо закончилась одновременно с
нашим «голливудским периодом». Его безнравственность достигла апогея, когда
он приехал в наш дом на Беверли-Хиллс со своей новой ассистенткой, которая
оказалась его очередной любовницей. В квартале, где я жила в доме со
стеклянными стенами, произошло убийство целой семьи. Я тогда была страшно
напугана. А мой муж уехал в Лос-Анджелес со своей новой подружкой и моим
банковским счетом.
Когда-то я часто встречала одного очень милого американца, который
выставлял свои рисунки и картины в галерее. Ничего не зная ни обо мне, ни о
моей известности, Стюарт влюбился в меня. Его совершенно не интересовало то,
что я была актрисой. Я провела несколько тревожных ночей, а потом не
выдержала и напрямик спросила Стюарта, не придет ли он ко мне домой. Что он и
сделал. Через несколько дней мы стали любовниками. Наш роман продолжался
несколько месяцев. Мне нужно было возвращаться в Париж, и я пообещала, что
приеду к нему и мы будем жить вместе. Возвратившись из Франции после развода
со своим вторым мужем, я встретила Адриена и отложила возвращение в
Америку. Вскоре Адриена не стало. Я осталась одна со своим горем, подумывая о
том, чтобы разыскать Стюарта. А потом в моей жизни появился принц. Поиски
Мишель Мерсье и Анри-Жан Серва: «Я не Анжелика»
116
опять пришлось отложить. Стюарт оказался настойчив и, хотя он не видел
фильмов об Анжелике, отыскал меня. Он звонил мне двадцать пять раз,
признаваясь, что безумно хочет меня видеть. Я согласилась при условии, что он
не стал «толстым и с брюшком», и попросила послать мне фотографию. Он
оказался по-прежнему представительным, худощавым и очаровательным, только
с седеющими висками. Наша встреча была похожа на чудо. Я видела, как он
покидал таможню в аэропорту Ниццы, держа в каждой руке по чемодану. Увидев
меня, он бросил их и устремился мне навстречу. Мы жили на побережье в отеле
«Сен-Жан-Кап-Ферра», где я представила Стюарта моим друзьям Доминик
Вилме, Жану Гавену, Бетти Улмер. Они всегда были со мной верные,
внимательные, очаровательные. Однажды вечером, когда мы были у меня, я
решила показать ему фильмы о похождениях Анжелики, которые сама никогда не
пересматриваю. За этим занятием прошла ночь. А Стюарт не мог не думать о том,
как сложилась бы моя жизнь, если бы я тогда вернулась жить в Соединенные
Штаты. Он уехал еще более влюбленный, чем прежде.
Исторический памятник подвергся атаке. Я над этим смеюсь до сих пор. Без
тени смущения и без стыда. Я верю не в иллюзии, а лишь в сладостное чувство,
которое после них остается. Теперь, когда меня уже использовали как товар,
обходились как с вещью, восхваляли, как идола, я стала чем-то вроде иконы.
Иногда я бываю востребована как редкая музейная ценность, это приводит меня в
восторг и не позволяет окончательно превратиться в статую. В действительности
я не многому научилась, и, как моя маркиза, бросившая все, чтобы кричать в
пустыне, я по-прежнему готова бросать фишки судьбы, словно от этого зависит
вся моя жизнь. Я и теперь во всем иду до конца. То, что меня не сломило и не
заставило опустить руки, сделало меня только сильнее.
Париж, «Плаза-атене», 12 марта 2002 года